# Мэй Питер cборник 1

Питер Мэй

Мэй Питер

Мэй Питер cборник 1

Origin: http://samlib.ru/a/aristah_w_s/k1.shtml

Создан: 12/09/2023, изменен: 12/09/2023, 11735k

Роман: Детектив, Приключения

____________________________________________________________

Мэй П. Дорога гробов 641k

Мэй П. Критик 636k

Мэй П. Стоп-кадры 587k

Мэй П. Необыкновенные люди 711k

Мэй П. Ответный удар 582k

Мэй П. Черный свет синий 616k

Мэй П. Беглец 672k

Мэй П. Бегущий 777k

Мэй П. Человек Льюиса 616k

Питер Мэй

Дорога гробов

Для пчел

‘Ученые... публикующие работы о неоникотиноидах или долгосрочном воздействии ГМО-культур, вызывают жалобы корпораций... и обнаруживают, что их карьера находится под угрозой.’

Джефф Рач, исполнительный директор PEER (Государственные служащие за экологическую ответственность)

Глава первая

Первое, что я осознаю, это вкус соли. Он наполняет мой рот. Агрессивный. Всепроникающий. Он доминирует во мне, подавляя все остальные чувства. Пока меня не пробирает холод. Подхватывает меня и укачивает в своих объятиях. Держит меня так крепко, что, кажется, я не могу пошевелиться. За исключением дрожи. Неистовая, неконтролируемая дрожь. И где-то в глубине души я знаю, что это хорошо. Мое тело пытается вырабатывать тепло. Если бы я не дрожал, я был бы мертв.

Кажется, проходит вечность, прежде чем я могу открыть глаза, а затем меня ослепляет свет. Жгучая боль в голове, зрачки быстро сужаются, чтобы сфокусировать незнакомый мир. Я лежу лицом вниз, мокрый песок у меня на губах, в ноздрях. Яростно моргаю, смывая слезы с глаз. И тогда это все, что я могу видеть. Песок, простирающийся до размытого горизонта. Сильно ребристый. Платиново-бледный. Почти выбеленный.

И теперь я ощущаю ветер. Он теребит мою одежду, рассылая мириады песчинок в вуали из тонкой, как шепот, марли по пляжу потоками и завихрениями, похожими на воду.

Кажется, что я почти ничего не чувствую в своем теле, когда я заставляю себя встать на колени, мышцы движимы памятью больше, чем волей. И почти сразу мой желудок выплескивает свое содержимое на песок. Море, заполнившее ее, горькое и обжигающее во рту и горле, когда оно покидает меня. Моя голова свисает между плеч, опирающихся на дрожащие руки, и я вижу ярко-оранжевый спасательный жилет, который, должно быть, спас меня.

И тогда я впервые слышу море сквозь шум ветра, отличая его от грохота в моей голове, от ужасного шума в ушах, который заглушает почти все остальное.

Небеса знают, как, но я поднялся и стою сейчас на ватных ногах, в джинсах, кроссовках и свитере под спасательным жилетом, отяжелевшем от моря, утягивающем меня вниз. Мои легкие дрожат, когда я пытаюсь контролировать свое дыхание, и я вижу далекие холмы, которые окружают меня, за пляжем и дюнами, пурпурные и коричневые, серые скалы, прорывающиеся сквозь слой тонкой торфяной почвы, которая прилипает к их склонам.

Позади меня море отступает, мелкое, глубокого зеленовато-синего цвета, через еще больше акров песка к далеким, темным очертаниям гор, которые вздымаются в израненное и задумчивое небо. Небо, разбитое осколками солнечного света, которые ослепляют океан и покрывают холмы пятнами. Проблески синего цвета матросского костюма кажутся поразительными и нереальными.

Я понятия не имею, где это находится. И впервые с тех пор, как ко мне вернулось сознание, я осознаю, с внезапным, острым и болезненным уколом тревоги, что не имею ни малейшего представления о том, кто я такой.

Это затаившее дыхание осознание вытесняет все остальное. Холод, вкус соли, кислота, все еще поднимающаяся из моего желудка. Как я могу не знать, кто я? Временное замешательство, конечно? Но чем дольше я стою здесь, с ветром, свистящим у меня в ушах, дрожа почти бесконтрольно, чувствуя боль, холод и оцепенение, я понимаю, что единственное чувство, которое ко мне не вернулось, - это мое самоощущение. Как будто я вселяюсь в тело незнакомца, в чьи неизведанные воды меня выбросило в слепом невежестве.

И вместе с этим приходит что-то темное. Не воспоминание, но сознание чего-то настолько ужасного, что у меня нет желания вспоминать это, даже если бы я мог. Что-то затемненное... что? Страх? Чувство вины? Я заставляю себя переориентироваться.

Вдали, слева от меня, я вижу коттедж, почти у кромки воды. Ручей, коричневый от торфа, стекает с возвышающихся за ним холмов, прокладывая извилистую тропинку по гладкому песку. Надгробия возвышаются на ухоженном зеленом склоне, беспорядочно разбросанные за ограждением из колючей проволоки и высокой каменной стеной. Призраки веков наблюдают из тишины вечности, как я, пошатываясь, бреду по песку, ноги почти по щиколотку погружаются в его мягкость. Далеко справа от меня, на дальнем берегу, рядом с фургоном, прямо над пляжем, я вижу фигуру, вырисовывающуюся в силуэте, солнечный свет льется с холмов за ним. Слишком далеко, чтобы различить пол, размер или форму. Руки поднимаются к бледному лицу, локти подняты по обе стороны, и я понимаю, что он или она поднесли бинокль к любопытным глазам и наблюдают за мной. На мгновение я испытываю искушение позвать на помощь, но знаю, что, даже будь у меня силы, мой голос был бы унесен ветром.

Поэтому вместо этого я сосредотачиваюсь на тропинке, которая, как я вижу, извивается среди дюн к темной ленте одноколейной дороги с металлическим покрытием, которая цепляется за контур ближнего берега, змеясь за мысом.

Требуется огромное усилие воли, чтобы пробраться через песок и колючую пляжную траву, которая окружает дюны, и, шатаясь, подняться по узкой тропинке, которая ведет между ними к дороге. На мгновение укрывшись от постоянного пронизывающего ветра, я поднимаю голову и вижу женщину, идущую по дороге ко мне.

Она пожилая. Серо-стальные волосы волнами откидываются назад с костлявого лица, кожа туго натянута и блестит на смелых чертах. На ней парка с опущенным капюшоном и черные брюки, которые собираются поверх розовых кроссовок. Крошечная тявкающая собачка танцует у ее ног, маленькие ножки изо всех сил стараются не отставать, чтобы соответствовать ее более длинным шагам.

Когда она видит меня, она внезапно останавливается, и я вижу шок на ее лице. И я паникую, почти сразу же охваченный страхом перед тем, что лежит за черной завесой забытых событий. Когда она приближается, теперь торопливая, обеспокоенная, я задаюсь вопросом, что я могу ей сказать, когда я понятия не имею, кто я и где я, или как я сюда попал. Но она спасает меня от необходимости подбирать слова.

‘Боже мой, мистер Маклин, что, черт возьми, с вами случилось?’

Так вот кто я. Маклин. Она знает меня. Меня охватывает мгновенное чувство облегчения. Но ничего не возвращается. И я впервые слышу свой собственный голос, тонкий и хриплый, почти неслышимый даже для самого себя. ‘Со мной произошел несчастный случай с лодкой’. Не успевают эти слова слететь с моих губ, как я начинаю задаваться вопросом, есть ли у меня вообще лодка. Но она не выказывает удивления.

Она берет меня за руку, чтобы вести по дороге. ‘Ради всего святого, чувак, ты поймаешь свою смерть. Я провожу тебя до коттеджа’. Ее тявкающая собачонка чуть не сбивает меня с ног, бегает у меня между ног, прыгает на мои ноги. Она кричит на нее, а она не обращает на нее ни малейшего внимания. Я слышу, как она говорит, слова срываются с ее губ, но я потерял концентрацию, и она, возможно, говорит по-русски, насколько я понимаю.

Мы проезжаем ворота на кладбище, и с этого слегка возвышенного места мне открывается вид на пляж, куда меня выбросил прилив. Это поистине огромные, извилистые, неглубокие бирюзовые пальцы, лежащие между серебристыми берегами, которые изгибаются к холмам, образующим волнистый силуэт на юге. Небо теперь более изломанное, свет резкий и ясный, облака нарисованы на голубом фоне захватывающими дух мазками белого, серого и оловянного. Они быстро движутся на ветру, отбрасывая стремительные тени на песок внизу.

За кладбищем мы останавливаемся на полосе асфальта, которая спускается между покосившимися столбами ограды, через решетку для скота к одноэтажному коттеджу, который гордо возвышается среди дюн, глядя на пески. На фигурной и полированной деревянной панели, закрепленной между столбами забора, черными буквами выжжено: "Dune Cottage".

‘Ты хочешь, чтобы я вошла с тобой?’ Я слышу, как она говорит.

‘Нет, я в порядке, большое вам спасибо’. Но я знаю, что я далеко не в порядке. Холод настолько глубоко внутри меня, что я понимаю, если я перестану дрожать, я могу погрузиться в сон, от которого, возможно, никогда не проснусь. И я, пошатываясь, бреду по тропинке, осознавая, что она наблюдает за мной, пока я иду. Я не оглядываюсь. За трубчатыми воротами фермы дорожка ведет к какому-то сельскохозяйственному сараю, а в конце подъездной дорожки напротив двери коттеджа, которая встроена в его двускатный торец, стоит садовый сарай на бетонном основании.

Белый хайлендский пони, щиплющий жидкую траву за забором, поднимает голову и тоже с любопытством наблюдает, как я роюсь в мокрых карманах в поисках ключей. Если это мой коттедж, то наверняка у меня должны быть ключи от него? Но я не могу найти ни одного, и пробуем ручку. Дверь не заперта, и когда она открывается, меня чуть не сбивает с ног шоколадный лабрадор, взволнованно лающий и фыркающий, с широко раскрытыми глазами и улыбкой, положив лапы мне на грудь, хлещущий языком по лицу.

А потом он уходит. Через ворота и мчится прочь по дюнам. Я зову его вслед. ‘Бран! Бран!’ Я слышу свой собственный голос, как будто он принадлежит кому-то другому, и с внезапным уколом надежды понимаю, что знаю кличку своей собаки. Возможно, память обо всем остальном находится всего в нескольких шагах от меня.

Бран игнорирует мои звонки и через несколько мгновений пропадает из виду. Интересно, сколько часов меня не было, и как долго он был заперт в доме. Я оглядываюсь назад, на асфальтированную площадку для поворота за домом, и мне приходит в голову, что там нет машины, что кажется странным в этом отдаленнейшем из мест.

Волна тошноты накрывает меня, и я снова вспоминаю, что мне нужно быстро поднять температуру тела, чтобы как можно быстрее снять эту одежду.

Я натыкаюсь на то, что кажется подсобным помещением. Под окном и рабочей поверхностью находятся стиральная машина и сушилка, за корпусом тихо гудит котел центрального отопления. Деревянная скамейка придвинута к стене слева от меня под рядом пальто и курток. Под скамейкой лежат прогулочные ботинки и резиновые сапоги, а на полу засохшая грязь. Я сбрасываю обувь и срываю спасательный жилет, прежде чем неуверенно пробираюсь на кухню, опираясь о дверной косяк, когда толкаю открытую дверь.

Это самое странное чувство - войти в дом, который, как ты знаешь, твой собственный, и все же не найти в нем ни одной знакомой вещи. Слева от меня ряд столешниц и кухонных шкафчиков. Раковина и варочная панель. Микроволновая печь и электрическая духовка. Напротив, под окном, из которого открывается панорамный вид на пляж, стоит кухонный стол. На нем разбросаны газеты и старая почта. Ноутбук открыт, но спит. Среди этих вещей, несомненно, я найду подсказки относительно того, кто я такой. Но есть более неотложные дела.

Я наполняю чайник и включаю его, затем прохожу через арку в гостиную. Французские окна выходят на деревянную террасу со столом и стульями. Вид захватывает дух. Окно-иллюминатор на дальней стене выходит на кладбище. В углу - дровяная печь. Два двухместных кожаных дивана располагаются вокруг стеклянного журнального столика. Дверь ведет в холл, который проходит по всей длине коттеджа, вдоль его позвоночника. Справа другая дверь открывается в большую спальню. Кровать не заправлена, и, когда я, спотыкаясь, вхожу в комнату, я вижу одежду, сваленную в кучу на стуле. Полагаю, моя. Еще одна дверь ведет в смежную душевую, и я знаю, что должна сделать.

Дрожащими пальцами мне удается снять с себя мокрую одежду, оставляя ее лежать на полу, куда она и упала. И на подгибающихся ногах я тащу себя в душевую.

Вода нагревается очень быстро, и когда я ступаю под нее, я почти падаю в обморок от тепла, которое она разливает каскадом по моему телу. Руки вытянуты, ладони прижаты к плитке, я поддерживаю себя и закрываю глаза, чувствуя слабость, и просто стою там, а вода льется мне на голову, пока я не чувствую, как ее тепло очень медленно начинает просачиваться в мою душу.

Я понятия не имею, как долго я там нахожусь, но с теплом и прекращением дрожи возвращается то самое черное облако дурных предчувствий, которое почти окутало меня на пляже. Ощущение чего-то невыразимого, недоступного воспоминаниям. И вместе с этим полное, удручающее осознание того, что я все еще не понимаю, кто я такой. Или, что приводит в замешательство, даже то, как я выгляжу.

Я выхожу из душа, чтобы быстро растереться большим мягким банным полотенцем. Зеркало над раковиной запотело, и поэтому я кажусь просто розовым пятном, когда наклоняюсь, чтобы заглянуть в него. Я надеваю махровый халат, который висит на двери, и пробираюсь обратно в спальню. В доме жарко, душно. Теплый пол под моими ногами. И когда то же самое тепло наполняет мое тело, я чувствую все его боли. Мышцы рук, ног и туловища одеревенели и болят. На кухне я ищу кофе и нахожу баночку растворимого. Я насыпаю его ложкой в кружку и наливаю кипяченой воды из чайника. Я вижу баночку сахара, но понятия не имею, кладу ли я его в кофе. Я отпиваю дымящуюся черную жидкость, почти обжигающую губы, и думаю, что нет. Вкус и так прекрасный.

Почти с чувством трепета я несу его обратно в спальню и кладу на комод, чтобы снять халат и встать перед зеркалом в полный рост на дверце шкафа, чтобы посмотреть на посеребренное отражение незнакомца, смотрящего на меня в ответ.

Я даже не могу начать описывать, насколько это диссоциирует - смотреть на себя, не узнавая. Как будто твое место где-то за пределами этого чужеродного тела, в котором ты обитаешь. Как будто вы просто позаимствовали это, или оно позаимствовало вас, и ни то, ни другое не принадлежит другому.

Ничто в моем теле не знакомо. Мои волосы темные, и хотя не длинные, довольно вьющиеся, они мокрыми прядями падают на лоб. Этот мужчина, оценивающий меня своими льдисто-голубыми глазами, кажется довольно красивым, если я вообще могу быть объективной. Слегка высокие скулы и подбородок с ямочкой. Мои губы бледные, но довольно полные. Я пытаюсь улыбнуться, но в моей гримасе нет ни капли юмора. Она обнажает хорошие, крепкие, белые зубы, и я задаюсь вопросом, не отбеливала ли я их. Сделало бы это меня тщеславным? Откуда-то совершенно неожиданно приходит воспоминание о одном моем знакомом, который пил кофе через соломинку, чтобы не обесцветить ослепительно белые зубы, ставшие пористыми из-за отбеливателя. Или, возможно, это не кто-то, кого я знаю, просто что-то, о чем я где-то прочитал или видел в фильме.

Я кажусь худым и подтянутым, только с намеком на брюшко, формирующееся вокруг моей талии. Мой пенис вялый и очень маленький — сморщенный, я надеюсь, только от холода. И я ловлю себя на том, что улыбаюсь, на этот раз по-настоящему. Значит, я тщеславен. Или, возможно, просто неуверен в своей мужественности. Как странно не знать себя, ловить себя на том, что ты догадываешься, кто ты такой. Не ваше имя или то, как вы выглядите, а сущность вас. Я умный или глупый? У меня вспыльчивый характер? Меня легко заставить ревновать? Я милосердный или эгоистичный? Как я могу не знать этих вещей?

А что касается возраста... Ради Бога, сколько мне лет? Как трудно сказать. Я вижу начало седины на висках, тонкие гусиные лапки вокруг глаз. Тебе за тридцать? Сорок?

Я замечаю шрам на моем левом предплечье. Не недавний, но довольно заметный. Какая-то старая травма. Какой-то несчастный случай. У меня на линии роста волос ссадина, кровь медленно просачивается сквозь черные волосы. И я также вижу на своих кистях и предплечьях несколько маленьких красных выпуклых комочков с крошечными струпьями в центре. Какие-то укусы? Но они, кажется, не причиняют боли или зуда.

От размышлений о себе меня отрывает звук лая за дверью. Бран возвращается со своей прогулки среди дюн. Я надеваю халат и иду впускать его. Он прыгает вокруг меня от возбуждения, прижимается к моим ногам и тычется мордой в мои руки, ища в них утешения. И я понимаю, что он, должно быть, голоден. В багажном отделении есть жестяная миска, которую я наполняю водой, и пока он жадно лакает, я ищу собачий корм и, наконец, нахожу его в шкафчике под раковиной. Полный пакет мелких самородков цвета охры и еще одна миска. Знакомый звук перекладываемой в миску еды приводит на кухню жадно сопящего Брана, и я отступаю и смотрю, как он поглощает ее.

Моя собака, по крайней мере, знает меня. Мой запах, звук моего голоса, выражение моего лица. Но как долго? Он выглядит как молодой пес. Два года или меньше. Итак, он недолго был со мной. Даже если бы он мог говорить, много ли он мог бы рассказать мне обо мне, моей истории, моей жизни до того, как он вошел в нее?

Я снова оглядываюсь вокруг. Вот где я живу. На дальней стене кухни висит карта того, что, как я узнаю, является Внешними Гебридскими островами Шотландии. Откуда я это знаю, я понятия не имею. Это то, где я нахожусь? Где-то на этом измученном штормами архипелаге на крайней северо-западной окраине Европы?

Среди беспорядка бумаг на столе я беру разорванный конверт. Вытаскиваю сложенный листок. Счет за коммунальные услуги. Электричество. Я разворачиваю его и вижу, что оно адресовано Нилу Маклину, Дюнный коттедж, Лускентайр, остров Харрис. И я сразу узнаю свое полное имя и где я живу.

Я сажусь за ноутбук и провожу пальцами по трекпаду, чтобы пробудить его ото сна. Главный экран пуст, если не считать значка жесткого диска. С док-станции я открываю почтовую программу. Она пуста. Ничего даже в ее корзине. Папка с документами тоже не показывает ничего, кроме мерцающей пустоты, как и мусорное ведро на скамье подсудимых. Если это действительно мой компьютер, то, похоже, я не оставил в нем никаких следов от себя. И что-то в жестком белом свете, которым он светит в мои глаза, почти причиняет боль. Я закрываю крышку и решаю посмотреть еще раз позже.

Мое внимание привлекают книги, которые стоят на полках в книжном шкафу под картой. Я напряженно встаю и подхожу взглянуть. Там есть справочники. Оксфордский словарь английского языка, тезаурус, большая энциклопедия. Словарь цитат. Затем ряды дешевых книг в мягкой обложке, криминальные романы, вегетарианская кухня, рецепты из северного Китая. Потрепанные, пожелтевшие страницы. Но какой-то инстинкт подсказывает мне, что они не мои. На книжном шкафу стопка книг в твердом переплете кажется более новой. История Гебридских островов. Фотокнига под названием просто Гебриды . Здесь есть несколько туристических карт и листовок, а также потрепанный буклет с интригующим названием Тайна островов Фланнан . Я поднимаю глаза на карту на стене и провожу ими по неровной береговой линии Внешних Гебридских островов. Требуется мгновение, чтобы найти их, но вот они. Острова Фланнан. В восемнадцати, может быть, двадцати милях к западу от Льюиса и Харриса, значительно севернее Сент-Килды. Крошечная группа островов в огромном океане.

Я снова опускаю глаза на буклет в моих руках и открываю его, чтобы найти введение.

Острова Фланнан, иногда известные как Семь Охотников, представляют собой небольшую группу островов, расположенных примерно в тридцати двух километрах к западу от острова Льюис. Получив свое название в честь ирландского проповедника 7-го века святого Фланнана, они были необитаемы с тех пор, как в 1971 году был автоматизирован маяк на Эйлин М òр, самом большом из островов, и являются местом действия давней тайны, которая произошла в декабре 1900 года, когда все три смотрителя маяка исчезли без следа.

Я еще раз смотрю на карту. Острова кажутся крошечными, такими затерянными и одинокими в этом безбрежном океане, и я не могу даже представить, каково это - жить там, проводя недели или месяцы подряд только в компании своих коллег-смотрителей маяка. Я протягиваю руку, чтобы коснуться их дрожащими кончиками пальцев, как будто бумага может соприкасаться с кожей. Но никаких откровений. Я снова опускаю руку, и мои глаза блуждают по юго-западному побережью Харриса, чтобы найти Лускентайр и желтый цвет пляжа, который они называют Тр àиг Лосгаинтер. За ней пролив Тарансей и сам остров Тарансей, горы которого я увидел поднимающимися из океана позади меня, когда впервые, пошатываясь, поднялся на ноги на пляже.

Как меня прибило туда? То, что на мне был спасательный жилет, наводило на мысль, что я был на лодке. Где я был? Что случилось с лодкой? Был ли я один? Так много вопросов переполняют мое замешательство, что я отворачиваюсь, боль наполняет мою голову.

Бран сидит в арке, наблюдая за мной, и когда я ловлю его взгляд, он с надеждой поднимает голову. Но меня отвлекает бутылка виски, которую я вижу на столешнице, несколько дюймов золота улавливают свет из окна, придавая ей внутреннее сияние. В шкафчике наверху я нахожу стакан и наливаю на три хороших пальца. Не раздумывая и не колеблясь, я добавляю немного воды из-под крана. Вот так мне нравится моя uisge beatha . Совершенно бессознательно я открываю для себя разные мелочи. Даже то, что я знаю, как виски по-гэльски называется.

Вкус изумительный, теплый и дымный, с легкой сладостью. Я смотрю на этикетку. Каол Ила. Островной виски. Бледный и с торфянистым привкусом. Я несу свой стакан и бутылку в гостиную, ставлю бутылку на кофейный столик и, подойдя к французскому окну, смотрю на пески и свет, который скользит по ним между тенями быстро бегущих облаков. Вспышка на противоположном берегу привлекает мое внимание. Мимолетный отблеск света на стекле. Я оглядываю комнату позади меня. Каким-то образом ранее я заметил бинокль, стоящий на каминной полке. Я беру их, ставлю свой стакан рядом с бутылкой и подношу к глазам двойные линзы. Мне требуется мгновение, но затем появляется он. Наблюдатель на дальнем берегу, которого я видел с пляжа. Теперь я вижу в свой собственный бинокль мужчину. Я вижу его довольно отчетливо. У него длинные волосы, развевающиеся на ветру, и клочковатая, всклокоченная борода на худом, злобном лице. И он наблюдает, как я наблюдаю за ним.

Меня все еще немного трясет, и поэтому трудно держать бинокль ровно и держать мужчину в фокусе. Но я вижу, как он опускает бинокль и поворачивается, чтобы забраться в фургон позади себя. Я вижу спутниковую тарелку, прикрепленную к торцу автомобиля, и что-то похожее на небольшую радиомачту. Поворачивая налево, я нахожу потрепанный "Лендровер" с брезентовой крышей. Оба находятся на возвышенности, открытой местности, которая, как я знаю, называется махаир, это область плодородных лугов вокруг прибрежных окраин островов, где весной в изобилии цветут дикие цветы и ягнята пасутся, принося на тарелку почти сладкое, готовое к засолке мясо.

Я возвращаю бинокль на место над плитой, поднимаю стакан и опускаюсь на диван, с которого открывается вид на пляж. Интересно, который час. Трудно сказать, утро сейчас или день, и я впервые осознаю, что на мне нет часов. И все же, судя по полоске бледной кожи вокруг моего левого запястья, на загорелой от солнца или ветра руке, ясно, что это моя привычка так поступать.

Солнечные лучи теперь льются через окно, и я чувствую их тепло на своих ступнях. Я медленно потягиваю из своего бокала, пока Бран забирается на диван рядом со мной, устраиваясь поудобнее и кладя голову мне на колени. Я рассеянно провожу пальцами по его голове, лениво поглаживая шею, чтобы успокоить нас обоих, и я не помню, чтобы я даже допила свой виски.

Глава вторая

Я понятия не имею, как долго я спал. Сознание возвращается из темного сна без сновидений, принося с собой физическую боль все еще травмированного тела и воспоминание о том, что я ничего не помню. О себе, или о том, что случилось со мной за несколько часов до того, как меня выбросило на берег в Лос-Анджелесе.

Но я тоже поражен. Сердце колотится, когда я осознаю, что солнце скользнуло за холмы и опустилось где-то на западе, разбрызгивая розовые сумерки, как пыль, в умирающий день. Что-то разбудило меня. Звук. Бран поднял голову ото сна, принюхиваясь к воздуху, но не кажется встревоженным.

Голос из багажного отделения зовет меня по имени. ‘Нил?’ Женский голос. И она не одна. Я тоже слышу мужской голос, когда они закрывают за собой наружную дверь. Я мгновенно вскакиваю на ноги, мой пустой стакан из-под виски катится по полу. Бран поднимается и вопросительно смотрит на меня.

Еще до того, как мои посетители успевают открыть дверь на кухню, я выхожу в коридор и поворачиваю к спальне. ‘Нил, ты дома?’ Сейчас они на кухне, и я роюсь в одежде на стуле в спальне, чтобы найти пару джинсов, прыгая с одной ноги на другую, пока натягиваю их, падаю обратно на кровать, чтобы стянуть пояс на бедрах и застегнуть их.

‘Сейчас буду с тобой’. Я натягиваю футболку через голову. Нет времени искать носки или обувь. Я мельком вижу себя в зеркале, когда спешу из спальни, лицо бледное под моим загаром, волосы в беспорядке завиваются.

Они стоят в гостиной, когда я прохожу. Люди, очевидно, которые меня знают. И все же я не замечаю в себе ни проблеска фамильярности ни в одном из них.

Они оба моложе меня. Под тридцать, возможно, чуть за тридцать. Его светлые волосы коротко подстрижены по бокам, на макушке оставлены более длинными и зачесаны назад с узкого лба. Он хорош собой, мужчина, заботящийся о своем имидже, с плотно подстриженной бородой, которая длиннее дизайнерской щетины, украшающей худощавое лицо с миндалевидными зелеными глазами. Я уверен, что на нем толстовка с дизайнерской надписью и безупречные джинсы поверх безупречно белых кроссовок Adidas, которые выглядят так, словно их только что достали из коробки. Засунув руки в карманы куртки, он немного сутулится, но по его плечам и узким бедрам можно сказать, что он хорошо сложен. Он улыбается мне широкой, открытой, заразительной улыбкой и кивает через холл в сторону спальни. ‘Господи, у тебя там женщина? Надеюсь, мы ничего не потревожили’. Его акцент сильно отличается от моего. Он из Северной Англии, но утонченный. Средний класс. Я думаю, это скорее государственная школа, чем средняя.

‘Извини’. Я смущенно провожу рукой по волосам. ‘Я заснула’. По сравнению с этим мой собственный голос звучит довольно грубо. Шотландский, но не островной. Возможно, Центральный пояс.

Она смеется. ‘Что ж, это мило. Приглашает нас выпить, а потом сваливает спать пораньше’. Ее акцент похож на его, но шире. Мягкий голос с легкой дрожью. Почти хрипловатый. Соблазнительный. Она на шесть дюймов ниже его, но все еще довольно высокая. Лет пяти шести, возможно, или семи. Короткие, мальчишеские, каштановые волосы обрамляют почти эльфийское лицо. Глубокие карие глаза подчеркнуты красновато-коричневыми тенями для век. Широкие губы с красной полоской. Она стройная, в поношенной кожаной куртке-бомбере, наброшенной на квадратные плечи поверх белой футболки и модных мешковатых джинсов. "Когда мы не увидели машину у входа, мы подумали, что, возможно, тебя здесь нет’.

Итак, у меня есть машина, но я понятия не имею, где она. И меня внезапно охватывает желание рассказать им все. А это почти ничего. Только то, что меня выбросило на берег и я понятия не имею, кто я такой. Эти люди знают меня. Они могли бы рассказать мне так много. Но я боюсь придать форму тому черному облаку тревоги, которое нависло надо мной. О событиях за пределами памяти. Из моего сознания просто стерлись вещи, которые, боюсь, я никогда даже не захочу признавать. И все, что я говорю, это: ‘Я забыл’.

‘Это именно то, что сказала Салли. “Держу пари, он забыл”." И он очень хорошо имитирует ее акцент."

‘Так где же машина?’ Спрашивает Салли.

И я ловлю себя на том, что паникую. ‘Прикалываюсь’.

‘О, черт". Она наклоняется, чтобы взъерошить голову Брана, и он утыкается лицом в ее ладонь. ‘Что случилось? Вот так ты порезался головой?’

Моя рука инстинктивно тянется к линии роста волос, где кровь, которую я видел ранее, теперь засохла и превратилась в коросту. Но я не хочу идти дальше по этому пути. ‘О, это было не так уж и много. Я верну машину завтра’.

Он спрашивает: ‘Как ты добралась домой?’

Мои мысли лихорадочно соображают. Ты не можешь просто солгать один раз, и я очень быстро понимаю, что я плохой лжец. ‘Гараж подвез меня обратно’.

Салли говорит: ‘Всю дорогу от Тарберта? Господи, как это было мило с их стороны. Тебе следовало позвонить. Джон приехал бы и забрал тебя’.

Джон расстегивает свою толстовку и позволяет себе откинуться на спинку другого дивана, расставив ноги и положив руку поверх подушек. ‘Более того, где тот напиток, который ты нам обещал?’ И я серьезно благодарен за смену темы.

Салли снимает куртку и бросает ее на спинку дивана, прежде чем опуститься рядом с Джоном, который обнимает ее за плечи. Мне ясно, что они не только постоянные гости, которым непринужденно в моем доме, но и пара, которой комфортно друг с другом. ‘Да ладно, Нил, мы здесь умираем от жажды’.

‘Конечно", - говорю я, радуясь возможности сбежать на кухню. ‘Что бы ты хотел?’

‘Как обычно", - кричит она в трубку.

Я чувствую, как снова поднимается паника. Я должен знать, что они пьют. Как я могу объяснить, что я не знаю? Я снова обыскиваю шкафы, на этот раз в поисках выпивки, но не могу найти даже банки пива. Затем я открываю холодильник, и в дверце стоит бутылка водки, на две трети полная. Каким-то образом я просто знаю, что водка - не мой напиток. Я просматриваю полки в поисках тоника. Ничего. ‘ Кажется, у меня закончился тоник, ’ отвечаю я, надеясь, что все правильно понял.

Я слышу ее вздох. ‘Мужчины! Неужели я должна все делать сама?’

И она проскальзывает через арку на кухню, ее глаза горят и полны озорства. Она заговорщически прикладывает палец к губам и, прежде чем я успеваю отреагировать, обнимает меня за шею, притягивая к себе, открывает рот, находит мой и просовывает свой язык между моими губами и зубами. Что-то в ее запахе и прикосновениях возбуждающе знакомое, и, несмотря на этот первый момент шока, я обнаруживаю, что реагирую. Руки скользят по ее спине и притягивают ее к себе, прижимаясь к ней. А потом мы отрываемся друг от друга, и у меня одновременно перехватывает дыхание и я поражен. Она громко спрашивает: ‘Ты проверил кладовую?’

Я оглядываюсь по сторонам. Я не имею ни малейшего представления, где находится кладовая. ‘Нет’.

Она тянет меня за руку в багажное отделение. ‘Давай посмотрим’. Я виновато оглядываюсь через плечо, чтобы убедиться, что Джон нас не видит. Каким-то образом я был втянут в заговор обмана, который, должно быть, был мне знаком только вчера и, без сомнения, задолго до этого. Но сейчас, в моем незнании этого, я нахожу ее внезапную близость волнующей, почти опьяняющей.

Слева от стиральной машины она открывает шкаф от пола до потолка, чтобы увидеть полки, заставленные банками и упаковками с едой, бутылками и приправами. Она наклоняется к нижней полке и достает упаковку из шести банок тоника в пластиковой обертке. ‘Честно, Нил, ты бы забыл о своей голове, если бы она не была прикручена’. Она улыбается и тянется, чтобы легко поцеловать меня в губы, затем спешит обратно на кухню. ‘Я это починю. Проходи, налей себе виски и составь компанию Джону’.

Я прохожу, чтобы забрать свой стакан, который закатился под кофейный столик, и ставлю его рядом с бутылкой. Я действительно не хочу еще пить. Мне нужно, чтобы голова была ясной.

Джон ухмыляется. ‘ Я вижу, ты занимался этим до того, как мы приехали сюда. Поэтому ты спал?’

Я заставляю себя улыбнуться. ‘Нет. У меня только что был один. И это было давно’. Я встаю, подхожу к французским окнам и киваю в сторону дальнего берега. ‘Мужчина вон в том фургоне наблюдал за мной в бинокль’.

Джон презрительно выдыхает сквозь поджатые губы. ‘Буфорд? Он странный, этот. Очевидно, жители Сейлебоста обратились в совет, чтобы попытаться добиться его выселения. Но это обычный выпас скота или что-то в этом роде, и он отстаивает права путешественников. Салли входит, протягивает ему стакан и садится рядом. ‘Он, должно быть, сумасшедший, паркует здесь свой фургон. Он разметил ее по всему периметру, чтобы ее не унесло ветром. Должно быть, это все равно что жить в чертовой аэродинамической трубе. Он поднимает свой бокал. ‘Ура’.

Салли чокается с ним бокалами и приподнимает бровь, глядя на меня. "Не присоединишься к нам?’

Теперь Джон ухмыляется. ‘Думаю, с него уже хватит". Затем: "Полагаю, вчера ты не добрался до Фланнанов. Это была настоящая вонь. Местные говорят, что начинается равноденствие.’

Я не могу представить, почему мне могло захотеться отправиться на острова Фланнан, но, кажется, безопаснее согласиться с тем, что я этого не делал. ‘Нет, у меня так и не получилось’.

‘Я так и думал’.

Салли делает глоток водки с тоником, и я слышу, как звякает лед в ее стакане, и замечаю, что в нем есть ломтик лимона. Она действительно знает толк в моей кухне.

Джон спрашивает: "Итак, как продвигается книга?’

Каждое произнесенное предложение похоже на ловушку, расставленную, чтобы поймать меня. ‘Книга?’ Я невинно хмурюсь, или, по крайней мере, надеюсь, что хмурюсь.

Салли упрекает его. ‘Тебе следовало бы знать лучше, чем задавать писателю подобный вопрос’.

Джон смеется и говорит: ‘Что, вдохновение исчезло, как те смотрители маяка, о которых ты пишешь? В прошлый раз, когда мы разговаривали, ты сказал, что почти закончил’.

Я стараюсь избегать дальнейших ловушек. ‘Я рассчитываю закончить это где-то в этом месяце’. И внезапно я понимаю, что даже не знаю, какой сейчас месяц. Я оглядываю комнату и вижу календарь Джоломо, висящий на стене. Ярко раскрашенная картина с изображением коттеджей, стоящих над выступом скал, и лодок, стоящих на якоре в штормовом заливе. Под ней на тридцати квадратах изображен сентябрь.

Салли избегает встречаться со мной взглядом. ‘ Полагаю, это означает, что ты скоро уезжаешь.

Я киваю, наполовину изображая сожаление. ‘Полагаю, так и есть’.

Кажется, что прошла вечность, прежде чем они ушли. Мы сидим и разговариваем. Или, по крайней мере, Джон говорит, а я слушаю, изо всех сил стараясь не ввязываться в разговор, из которого я не могу выбраться. Трудно сосредоточиться. Несмотря на ранний сон, я вымотан. Мое тело чувствует себя разбитым. И я осознаю, что Салли наблюдает за мной. Молчаливая, оценивающая, как будто она может читать мои мысли, или отсутствие таковых.

Хотя он, кажется, ничего не замечает, Салли, должно быть, чувствует мое нетерпение избавиться от них, потому что именно она, наконец, встает и говорит, что им следует уйти. ‘Нил устал", - говорит она ему. ‘Мы можем сделать это в другой раз’.

Джон осушает свой стакан и поднимается на ноги. ‘Может быть, тот удар в твоей машине был немного больше, чем ты показываешь, а?’

Я просто улыбаюсь и провожаю их через дом к двери. ‘ Извините, что я такая плохая компания, ’ говорю я и с порога оглядываюсь в поисках их машины. Но никакой машины не видно.

Салли легонько целует меня в щеку, а Джон пожимает мне руку. ‘Выспись как следует ночью", - говорит он. ‘Завтра тебе станет лучше’. Очевидно, не осталось незамеченным, что я не в себе. Я почти улыбаюсь про себя. Как я могу быть, когда понятия не имею, кто я?

Я стою на ступеньке, ветер треплет мои волосы, и смотрю, как они подходят к дороге и поворачивают налево. Над ними, на дальней стороне однопутной дороги, стоит дом с видом на мой и пляж за ним. Впервые я бросаю взгляд на внешний вид моего собственного дома. Традиционный дизайн, но ему не может быть больше года или двух. Хорошо изолированный, с двойным остеклением, теплый и удобный внутри, обеспечивающий защиту современной техники от элементов этой суровой окружающей среды. Как я здесь оказался? Всегда ли я жил сам по себе?

На мгновение я отвлекаюсь на Брана, мчащегося среди дюн, лающего и гоняющегося за кроликами, а когда я оглядываюсь, то вижу Джона и Салли, поднимающихся по подъездной дорожке к дому на вершине холма. Я понимаю, что они соседи. Салли оборачивается и машет рукой, прежде чем они заходят внутрь. В доме есть двухэтажное стеклянное крыльцо в виде двускатного торца, пристроенное с передней стороны. Я могу только представить, насколько впечатляющими должны быть виды изнутри, хотя, учитывая, что Джон и Салли - соседи и друзья, я, должно быть, видел их достаточно часто.

Вдоль дороги, которая изгибается вверх по холму под хмурым небом и меркнущим светом, выстроилась всего горстка домов. Восходящий горизонт, не прерываемый ни единым деревом и очерченный стенами из сухого камня. Далеко на западе, за пляжем и морем, которое, кажется, светится каким-то внутренним светом, на фоне заходящего солнца возвышаются горы Тарансай, небо за ними проясняется от освежающего юго-западного ветра.

Я кричу Брану, и он мчится обратно.

Оказавшись внутри, я слышу, как он лакает воду из своей миски в кладовке, когда я иду на кухню и включаю свет.

Итак, я пишу книгу.

Я подхожу к книжной полке, беру брошюру о тайне островов Фланнан и сажусь, чтобы открыть ее. В нем я прочитал, что самый большой из семи островов, Эйлин М òр, что по-гэльски означает "Большой остров", возвышается на 288 футов над уровнем моря и был выбран в конце девятнадцатого века в качестве места для установки маяка, который будет безопасно направлять проходящие суда вокруг мыса гнева и далее к заливу Пентленд-Ферт. Площадь острова составляет менее 39 акров, а высота построенного там маяка составляет 74 фута. Впервые он был зажжен 7 декабря 1899 года и дважды вспыхнул на высоте. Впервые зажженная 7 декабря 1899 года, она дважды осветила лучом при свечах расстояние в 24 морских милях от моря.

Почти ровно год спустя, 15 декабря 1900 года, капитан парохода "Арктор", направлявшегося в Лейт на восточном побережье Шотландии, сообщил по радио, что свет погас. Но кто бы ни принял это сообщение в штаб-квартире пароходства Cosmopolitan Line, он не сообщил об этом в Управление Северного маяка, и только 26 числа того же месяца спасатели, задержанные из-за плохой погоды, наконец высадились на остров и обнаружили, что спасатели Джеймс Дукат, Томас Маршалл и Дональд Макартур бесследно исчезли.

Читая, я обнаруживаю, что погружаюсь в тайну. Полностью напечатано красочное стихотворение Уилфрида Уилсона Гибсона, написанное об этом событии двадцать лет спустя. В нем он представляет, что за спасателями при приземлении наблюдали три огромные птицы, которые слетели со скалы, испуганные их появлением, чтобы нырнуть в море. И когда мужчины вошли на маяк, запах извести и смолы, который встретил их, был таким же "знакомым, как наше ежедневное дыхание", но теперь пахло смертью. На столе они нашли нетронутую еду из мяса, сыра и хлеба, а на полу - перевернутый стул. На мужских койках никто не спал, и нигде на острове от них не осталось и следа.

Этой причудливой версии событий в брошюре, которую я читаю, противоречат выдержки из фактического отчета помощника смотрителя Джозефа Мура, который был первым человеком, вошедшим на маяк после прибытия спасательного судна Hesperus . Не упоминая о еде на столе или перевернутом стуле, он написал:

Я поднялся наверх и, подойдя к въездным воротам, обнаружил, что они закрыты. Я направился к входной двери, ведущей на кухню и кладовую, обнаружил, что она тоже закрыта, как и дверь внутри нее, но сама кухонная дверь была открыта. Войдя на кухню, я посмотрел на камин и увидел, что огонь не разжигали несколько дней. Затем я поочередно зашел в комнаты и обнаружил, что кровати пусты в том виде, в каком они оставили их ранним утром. Я не стал тратить время на дальнейшие поиски, поскольку слишком хорошо знал, что произошло что-то серьезное. Я выскочил наружу и направился к лестничной площадке. Когда я добрался туда, я сообщил мистеру Маккормаку, что это место пустынно. Он с несколькими мужчинами поднялся во второй раз, чтобы убедиться, но, к сожалению, первое впечатление было слишком верным. Мистер Маккормак и я проследовали в световой зал, где все было в надлежащем порядке. Лампу почистили. Фонтан наполнился. Жалюзи на окнах.

На острове, кажется, есть две пристани. Одна на восточной стороне и одна на западной. В то время как на восточной стороне все было нормально, на западной площадке исчез ящик с веревками и снастями, перила были прогнуты, каменный блок весом 20 центнеров сдвинут с места, а спасательный круг сорван с креплений — все это на высоте 110 футов над уровнем моря. Внизу на камнях были разбросаны веревки, и единственный вывод, к которому смогли прийти следователи, заключался в том, что странная волна разбилась о скалы и унесла мужчин.

Согласно моей брошюре, единственным несоответствием в этой теории был тот факт, что в правилах говорилось, что один из смотрителей всегда должен оставаться на территории маяка. И хотя ботинки и непромокаемые куртки двух хранителей исчезли, непромокаемое пальто, которое носил третий, Дональд Макартур, все еще висело на крючке в холле. Так что, если он и нарушил правила и вообще вышел на улицу, то сделал это без пиджака. Никто не мог объяснить почему.

Я закрываю брошюру и провожу рукой по лицу, впервые ощущая щетину, покрывающую мои щеки и подбородок. Интересно, сколько времени прошло с тех пор, как я в последний раз брился? Но я больше сосредоточен на тайне исчезающих хранителей и задаюсь вопросом, что я написал о них. Полагаю, довольно много, поскольку, по-видимому, я близок к завершению.

Я пересаживаюсь, чтобы сесть перед своим ноутбуком, и пробуждаю его от сна, чтобы, как и раньше, меня приветствовал почти пустой экран. На этот раз я просматриваю его более тщательно. Я открываю свой браузер, чтобы просмотреть его историю. Но ее нет. Он был настроен на приватный просмотр. Папки с файлами cookie и загрузкой пусты. Взгляд в верхнюю часть экрана говорит мне, что я подключен к Интернету. И даже когда я смотрю, я осознаю, насколько хорошо знаком с этим ноутбуком и его программным обеспечением. Компьютеры - это не какая-то чуждая мне технология. Я разбираюсь во всем. Я проверяю Последние сообщения и обнаруживаю, что там тоже пусто, если не считать почтовой программы и браузера, которые я открывал только в эти последние часы. И я понимаю, что, должно быть, заметал следы. Для чего бы я ни использовал свой компьютер, я не хотел, чтобы кто-то еще знал. Все это очень расстраивает, когда я пытаюсь узнать то, чего я явно приложил немало усилий, чтобы никто другой не узнал.

Я разочарованно выдыхаю сквозь зубы и уже собираюсь отключиться, когда замечаю папку, невинно расположенную между загрузками и музыкой . Она помечена просто, Фланнанс . Я дважды щелкаю, и она открывается, чтобы показать длинный список файлов. Глава первая, глава вторая ... дохожу до двадцатой главы . Снова дважды щелкаю, на этот раз на Первой главе , которая запускает программу текстового редактора my Pages. Открывается документ. Там есть верхние и нижние колонтитулы и заголовок главы, но ни единого слова текста. Я смотрю на него, пораженный его пустотой, прежде чем открыть Глава вторая . Точно то же самое. С нарастающим чувством дезориентации я открываю каждый отдельный документ и нахожу каждый из них пустым.

Теперь я откидываюсь назад и смотрю на свой пустой экран, чувствуя себя все более и более сбитым с толку. Что бы я ни сказал Джону и Салли или кому-либо еще, я не пишу книгу о тайне островов Фланнан. Я мошенник.

Я чувствую, как внутри меня нарастает чувство разочарования, бурлящее, как расплавленная лава, чтобы извергнуться взрывом гнева. Мой стул падает на пол, когда я внезапно встаю, совсем как в стихотворении Уилфрида Уилсона Гибсона. В этом доме должно быть что-то, что откроет мне больше о том, кто я такой. Должна быть! В конце концов, я здесь живу. Я не призрак. Я должен оставлять следы.

И следующие полчаса я провожу, роясь в каждом ящике и каждом шкафу, в исступлении вытаскивая из них всякую всячину, в поисках чего угодно, я не знаю чего. Я достаю каждую книгу с полок книжного шкафа, встряхивая каждую по очереди за корешок, на случай, если среди их страниц что-то спрятано. К тому времени, как я направляюсь в спальню, пол усеян мусором, остатками моего отчаяния.

Но я останавливаюсь в дверях, мое внимание привлекает карта, лежащая на кофейном столике рядом с бутылкой виски. Карта артиллерийской разведки, аккуратно сложенная в блестящих потрескавшихся обложках. Я подхожу к столу и поднимаю его. Карта South Harris Explorer. Она изрядно помята и порвана на некоторых сгибах. Она большая и громоздкая, когда я открываю ее, чтобы увидеть мириады контурных линий, которые очерчивают очертания этой нижней половины острова Харрис. Пейзаж, изрытый бесчисленными озерами, рваные клочки воды, отражающие штормовое небо. Красным цветом обозначена главная дорога А859, такая, какая она есть, с второстепенными дорогами, выделенными прерывистыми черными линиями и желтым цветом. Лосгайнтир, где меня выбросило на берег всего несколько часов назад, представляет собой огромный желтый треугольник. Я нахожу кладбище и свой дом рядом с ним. Затем мой взгляд привлекает толстая линия ярко-оранжевого цвета, прослеживающая часть ломаной линии от южной оконечности пляжа, которая ведет почти прямо вверх и через холмы к скоплению озер на восточном побережье. Это линия, которую я, должно быть, сам нарисовал на карте маркером. Но не так давно. Она совсем выцвела, и я задаюсь вопросом, как долго я, должно быть, был здесь, чтобы чернила потеряли свой цвет.

Держа его под светом и прищурившись, чтобы прочесть мелкий шрифт, я вижу, что дорожка, по которой идет мой фломастер, называется Беалах Эò рабхат . Гэльский. Но я понятия не имею, что это значит. Я не могу представить, почему я мог пометить этот трек оранжевым, но, по крайней мере, это дает мне возможность поискать где-нибудь еще. Отправная точка завтра. Потому что я ничего не могу с этим поделать сейчас, в темноте.

Я кладу карту, все еще открытую, на стол и иду в спальню, чтобы продолжить поиски. Здесь нет ничего, кроме чистой одежды и белья. Свободная спальня в другом конце коридора используется, похоже, как гардеробная. Там есть еще одежда. Чемодан на шкафу, но он пуст. Только когда я поворачиваюсь, чтобы выйти обратно, я вижу сумку, висящую на крючке с обратной стороны двери. Холщовый ранец. Я хватаю его и сажусь на кровать, чтобы открыть. Наконец, кое-что личное. Мои пальцы дрожат, когда я расстегиваю застежки и роюсь внутри, чтобы найти чистый блокнот и бумажник. К моему сильному разочарованию, граничащему почти с гневом, я нахожу в кошельке только деньги. Банкноты и несколько монет. Ни кредитных или визитных карточек, ни семейных фотографий. Ничего. Я швыряю чертову штуковину в стену и опускаю лицо на руки, пальцы скручиваются в хрупкие когти, царапающие мою кожу. И мой голос разрывает тишину дома, когда я поднимаю голову к небесам. ‘Ради Бога! Кто я, черт возьми, такой?’

Конечно, никто не отвечает, и я остаюсь сидеть здесь в отчаянной тишине, опустошенный. Возможно, я все-таки призрак. Возможно, я умер где-то там, в море. По словам Джона, вчерашний день был паршивым. И я отменил свою поездку на острова Фланнан. По крайней мере, я так сказал. Но что, если бы я ушел? Как я туда попал и какова была цель моего визита? Конечно, не для того, чтобы изучить книгу. Но что-то произошло. Я знаю это, я чувствую это. Что-то ужасное. Может быть, я утонул. Может быть, это просто мое тело выбросило на берег на пляже. И это был только мой дух, который поднялся с песка, чтобы преследовать это место. Возможно, именно поэтому я не могу найти никаких следов себя.

Я сжимаю кулаки и впиваюсь ногтями в ладони и по боли, которую чувствую, понимаю, что я не призрак. Я поднимаю глаза, когда Бран скачет по коридору, чтобы остановиться в дверях и посмотреть на меня. ‘Скажи мне, Бран’, - говорю я ему. "Скажи мне, кто я. Что я здесь делаю?’ И он склоняет голову набок, приподняв уши. Он знает, что я обращаюсь к нему, и, возможно, он улавливает вопрос в моем голосе. Но у него нет ответов для меня.

Эмоционально и физически истощенная, я с трудом поднимаюсь, и он следует за мной в спальню. У меня даже нет сил пройти и выключить свет на кухне. Вместо этого я сбрасываю джинсы и футболку и плюхаюсь на кровать. Если бы я могла, я бы заплакала. Но в моих глазах нет слез, только сухое ощущение жжения. У меня пересохло во рту. Я должен выпить воды. Я должен поесть. Но я слишком устал. Я ложусь на спину, отраженный свет льется из холла в темноту спальни, и закрываю глаза, лишь смутно осознавая, что Бран запрыгивает на кровать и сворачивается калачиком у моих ног.

Глава третья

Я просыпаюсь во второй раз от шума, которого я не слышу, но который каким-то образом передается из моего подсознания, чтобы заставить меня по спирали вынырнуть из глубочайшего сна и вырваться на поверхность сознания, кровь пульсирует у меня в голове. Я моргаю в темноте, зрачки сужаются, чтобы сфокусироваться на свете, который косым прямоугольником падает на пол и дальнюю стену зала. И я вижу, как сквозь него проходит тень.

‘Кто там?’ Я знаю, что это мой голос, но он кажется бессвязным. Я чувствую, что мне должно быть страшно, и все же я не боюсь. Я слышу, как Бран издает странный горловой звук, и поворачиваюсь, чтобы увидеть, как он поднимает голову в темноту, яростно принюхиваясь. Но его не потревожили, чтобы он встал с кровати.

Силуэт выходит в холл из гостиной, и я сразу понимаю, что это Салли.

‘Иисус!’ Я не уверен, почему я говорю шепотом. ‘Ты напугал меня до чертиков’.

‘Почему? Ты думал, я не приду?’

‘Я не знал, что ждал тебя’.

‘Идиот!’ Я слышу улыбку в ее голосе и перекатываюсь на бок, когда она начинает раздеваться, одежда падает на пол, пока я не вижу плавный изгиб ее бедер и темные круги ареол вокруг твердых сосков.

‘ А как насчет Джона? - спросил я.

‘А что насчет него? Ты не ожидал, что он присоединится к нам, не так ли?’ И она, ухмыляясь, скользит в кровать рядом со мной.

‘Разве он не поинтересуется, где ты?’

‘Он все еще принимает это лекарство. Вырубает его. Он не выйдет на поверхность еще восемь часов’. Я понимаю, что должен знать, от чего это лекарство, поэтому не спрашиваю.

Я не знаю, тревожиться мне или возбуждаться. Близость ее обнаженного тела к моему немедленно возбуждает. Аромат ее духов, тепло, исходящее от гладкой кожи, которая внезапно скользит по моей. Бедро на бедре, когда она двигается между моих ног, вкрадываясь своим телом поверх моего. Твердые груди прижимаются к моей груди, ее дыхание мне в лицо. Я чувствую прохладные ладони на каждой щеке, когда она держит мою голову и приближает свои губы к моим. Я могу только представить, что мы делали это много раз раньше, но для меня это как в первый раз, и такое чувство, что она зажгла огонь внутри меня. Это бушует и обжигает и разжигает неутолимое желание просто поглотить ее.

Я хватаю ее за руки и внезапно переворачиваю на спину и слышу ее тихий вздох удивления. Почти подсознательно я осознаю, как Бран спрыгивает с кровати и раздраженно удаляется по коридору. Мой рот снова находит ее, и наш голод друг по другу безграничен. Она извивается подо мной, когда я провожу ртом по каждой частичке ее тела. Груди, соски, живот и мягкий пушок на ее лобке. Вдыхать ее опьяняюще. Я чувствую, что теряю контроль, движимый, одержимый и желающий обладать ею.

Но она дает отпор, равная битва за обладание, и мы вступаем в войну нашими ртами и руками, все разумные мысли приносятся в жертву на алтарь физического желания, что в конечном итоге приводит нас к безумному, захватывающему дух заключению, которое оставляет нас задыхающимися и блестящими от пота, уставившимися на тени на потолке широко раскрытыми глазами, ожидающими возвращения какого-то подобия здравомыслия.

Наконец она говорит, как будто только сейчас переводя дыхание: ‘Это было потрясающе’.

Я киваю, не находя слов. Затем я понимаю, что она не может меня видеть, и говорю: ‘Это было’.

Она приподнимается, чтобы опереться на локоть и вглядеться в мое лицо в полумраке, слегка проводя пальцами по моей груди. ‘Лучше, чем в первый раз. Лучше, чем в последний. Что на тебя нашло, Нил? Ты кажешься... Я не знаю, другим.’

Дюжина ответов проносится у меня в голове, каждый легкомысленный или уклончивый, и все они не соответствуют истине. Я чувствую, как нервы, как бабочки, порхают в моем животе. Настал момент поделиться, потому что я уверен, что больше не смогу держать это в себе. И все же я все еще боюсь говорить о том, что я даже не могу вспомнить. В конце концов, все, что я говорю, это: ‘Я есть’.

Я поворачиваю голову и вижу, что она наполовину хмурится, наполовину улыбается. ‘ Это ты? В каком смысле?’

Я делаю глубокий, трепетный вдох. ‘Говорят, что все, чем является любой из нас, - это совокупность наших воспоминаний. Именно они делают нас теми, кто мы есть. Уберите их, и все, с чем вы останетесь, - это пустота. Как компьютер без программного обеспечения.’

Кажется, она на мгновение задумывается об этом. ‘Я пытаюсь представить, на что это могло бы быть похоже", - говорит она. ‘Странно. Я полагаю, воспоминания - это просто опыт. Мы учимся на своем опыте. Так что без них... - смеется она. ‘ Мы бы снова были как дети.

‘Нет, если бы все, что ты забрал, было воспоминаниями о себе. Кто ты, что ты такое. Все, чему ты научился в жизни, осталось. Из уравнения вычеркнули только тебя’. Полагаю, я пытаюсь найти способ объяснить это самому себе. Но это нелегко, и я не уверен, что я хоть сколько-нибудь близок к этому, но теперь ее полуулыбка исчезла, и осталось только хмурое выражение.

‘О чем ты говоришь, Нил?’

Я вздыхаю. Пути назад нет. ‘Салли, единственная причина, по которой я знаю, что я Нил Маклин, это потому, что я увидел это имя в счете за коммунальные услуги. Единственная причина, по которой я знаю, что тебя зовут Салли, это потому, что так тебя назвал Джон.’

Она смеется. ‘Это должно быть смешно?’ Затем: "Я не знаю, почему я смеюсь, потому что это не так’. И эта мысль прогоняет ее смех и улыбку. ‘Нил, ты меня пугаешь’.

‘Я просто рассказываю тебе, как это бывает, Салли. Восемь часов назад, может быть, десять, я не знаю, как долго это было, я обнаружил, что меня выбросило на берег вон там. Я промокла насквозь, замерзла на морозе и осталась жива только потому, что на мне был спасательный жилет. Я не знаю, где я была и как я туда попала.’ Я сажусь, подтягивая колени к груди, обхватываю лицо руками и дышу в них. Затем я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее с напряжением, которое, как я вижу, отражается в ее тревоге. ‘Я не помнил, кем я был или что произошло. И до сих пор не помню’.

Хмурое выражение ужаса отбрасывает глубокие тени на ее лицо. ‘Как это возможно?’

‘Я не знаю, но это так. Я - пустота, которая остается, когда ты забираешь воспоминания. Я не могу вспомнить не только свою жизнь, всю свою историю, это то, кто я есть. Какой я. На что я способен. Я колеблюсь, слишком напуганный, чтобы облечь мысль в слова. ‘Я чувствую, как будто я что-то сделал ...’ Я ищу подходящее слово. ‘Ужасно. Я не знаю. Шокирует. Каждый раз, когда я пытаюсь вытеснить воспоминания из своего подсознания, я обнаруживаю, что теряюсь в каком-то черном тумане страха. За ним, я знаю, есть ясность. Но я просто не могу до нее добраться. И теперь я не уверен, что хочу этого.’

Наступает долгое молчание. ‘Ты действительно странно вел себя сегодня днем’.

Я киваю.

‘Ты ведь не завела свою машину, не так ли?’

‘Нет’.

- Так где же это? - спросил я.

‘Я не знаю’.

Ей требуется несколько мгновений, чтобы переварить это. ‘Должно быть, ты все-таки поехала к Фланнанам’.

Я пожимаю плечами. ‘Я не знаю, зачем мне это’.

‘Ты все время ходишь туда, Нил. Проводи исследования для своей книги’.

‘Я не пишу чертову книгу!’ Мой повышенный голос пугает ее. ‘Что ты имеешь в виду?’

‘Это вы с Джоном сказали мне это. Что я пишу книгу. О тайне островов Фланнан’.

‘Только потому, что это то, что вы нам сказали’.

Я качаю головой. ‘ После того, как ты ушла, я проверил свой компьютер. Я нашел двадцать шаблонов глав, и ни в одной из них не было ни единого слова. Если это действительно то, что я тебе сказал, Салли, то я лгал. Я не пишу никакой книги.’

‘Тогда что ты здесь делал все это время?’

‘Ты скажи мне, потому что у меня нет ни малейшей идеи’. Мое разочарование выплескивается наружу, и я слышу, как мой голос становится все громче. Я заставляю себя успокоиться. ‘Прости. Это не твоя вина. Это просто... ну, ты, должно быть, знаешь обо мне гораздо больше, чем я сам.’

Ее голос тих, и я чувствую, что она ушла в себя. ‘Что ты хочешь знать?’ Теперь в ее тоне не хватает теплоты. ‘В конце концов, я могу рассказать вам только то, что вы рассказали нам’.

‘Что ж, давайте начнем с этого’.

Она откатывается, чтобы выскользнуть из кровати и начать одеваться. Интимности между нами давно нет. Когда она заканчивает, она садится на край кровати спиной ко мне, и я не могу видеть ее лица, когда она говорит. ‘Вы были на острове около восемнадцати месяцев. Взял это место в бессрочную долгосрочную аренду. Вы сказали, что-то вроде творческого отпуска после академической карьеры в Эдинбурге. Время’ которое ты использовал для написания своей книги об исчезновении людей с маяка. Она полуоборачивает голову в мою сторону. ‘По крайней мере, ты так сказал’. Затем: "Ты всегда был немного загадочным в себе. Чем именно ты зарабатывал на жизнь. Был ли ты женат или нет. Ты не носишь кольца, но я мог видеть по более светлой полоске кожи на твоем безымянном пальце, которая была у тебя до недавнего времени.’

‘Тебе не показалось странным, что я никогда не рассказывал тебе больше о себе?’

Я вижу, как она пожимает плечами. ‘В данных обстоятельствах, я полагаю, я действительно не хотела знать. Я чувствовала твое нежелание и никогда не давила на тебя. Иногда люди могут знать друг о друге слишком много. Уберите тайну, и вы избавитесь от волнения.’

‘ А как насчет тебя и Джона? - спросил я.

Мы с Джоном женаты восемь лет. Мы приехали в Харрис чуть меньше года назад из Манчестера. Тоже своего рода творческий отпуск. Единственной нашей целью была попытка залатать разваливающийся брак’. В тонком смешке, срывающемся с ее губ, нет веселья.

Я нарушаю последовавшее молчание. ‘ Тогда я должен чувствовать себя виноватым?’

- По поводу чего? - спросил я.

‘Мы’.

‘Нет’. Ее голос ровный, без эмоций. ‘Нам с Джоном очень быстро стало очевидно, что брак не подлежит восстановлению. Вначале все было так напряженно. Но говорят, что свет, который горит вдвое ярче, горит вдвое дольше.’ Она делает паузу. ‘И мы все сгорели’. Затем вздох. ‘Но мы взяли в аренду на год, так что решили потерпеть’. Она снова полуоборачивается. ‘Потом я встретила тебя’. Она полностью разворачивается, чтобы встретиться со мной взглядом. ‘И это то, что спасло мой рассудок’.

Я вглядываюсь в ее лицо и нахожу в нем напряженность. В линии ее рта, в темноте ее глаз. ‘И Джон понятия не имеет?’

На этот раз она философски пожимает плечами. ‘Я так не думаю. Но, кто знает? Если и так, он не подает виду. И, в любом случае, он часто возвращается в Манчестер, чтобы уладить дела, как он говорит. Может быть, он с кем-то там встречается. Ее улыбка бледная. ‘По крайней мере, это облегчает нам задачу’. Пауза. ‘Или делал’.

Взгляд, которым она одаривает меня, настолько пронзительный и агрессивный, что я почти не могу выдержать ее взгляда.

Она говорит: "Я даже представить не могу, каково это - не знать, кто ты. У тебя должно быть что-то в доме. Личные вещи. Вещи, которые, по крайней мере, позволили бы вам начать заполнять пробелы.’

Я качаю головой. ‘Вот что странно. Там ничего нет. Ни фотографий, ни паспорта, ни чековых книжек. Даже никаких кредитных карточек’.

‘Ну, тогда как ты живешь?’

Мой вздох рожден крайним раздражением. ‘Я не знаю. У меня есть деньги в кошельке. Но помимо этого ...’

Она хмурится еще сильнее. ‘Это нереально, Нил, ты знаешь это? Ты не мог это выдумать’.

‘Я знаю. Я знаю’. Затем я вспоминаю о карте. ‘Единственное, что я нашел ...’ И я проскальзываю мимо нее и встаю с кровати, чтобы пройти в гостиную. Я слышу ее прямо у себя за спиной и беру с кофейного столика карту Ordnance Survey Explorer. ‘Это’. Она смотрит на нее через мое плечо. ‘Это просто карта’.

Я провожу пальцем по линии оранжевого фломастера. ‘Но я нарисовал на ней вот это. Следуя какой-то тропинке, которая поднимается в холмы’.

Она присматривается внимательнее. ‘О, да. Беалах Э ò рабхат .’ И почему-то я знаю, что она совершенно неправильно произносит гэльский. ‘Дорога гробов. Прошлой весной мы с Джоном прошли всю трассу пешком.’

Я смотрю на нее, полный непонимания. ‘Дорога гробов?’

‘По-видимому, еще не так давно люди на восточном побережье Харриса перевозили своих мертвых через холмы, чтобы похоронить их здесь, на западной стороне’.

‘Почему?’

‘Почва на восточной стороне настолько тонкая, что вы не можете копать достаточно глубоко, чтобы сделать могилу. Поэтому они обычно перевозили гробы через то, что они называли Беалах Э ò рабхат, чтобы похоронить тела в махаире на западном побережье ’. Она улыбается. ‘Хотя я не уверен, что они действительно использовали гробы. Деревья на этом острове можно пересчитать по пальцам одной руки, так что вокруг было бы не так уж много леса. Может быть, у них была только одна, которую они использовали снова и снова для перевозки тел и просто хоронили их в саване или во что-то еще.’

‘С чего бы мне выделять дорогу гробов оранжевым?’

Ее улыбка бледна и не совсем сочувственна. "Это ты мне скажи, Нил’. Она снова поворачивается к карте. ‘Но она обрывается примерно на трети пути вверх, так что, возможно, там что-то есть".

‘Например, что?’

‘Откуда мне знать? Весной мы с Джоном ничего не видели. Ну, я имею в виду, кроме валунов, озер и кучи пирамид. Я где-то читал, что иногда, когда погода была действительно плохой, носильщики гробов останавливались на дороге и сбрасывали тела в озеро или хоронили их где только могли найти, и просто отмечали место пирамидой из камней.’

Я бросаю карту обратно на стол и тяжело опускаюсь на диван. ‘Есть только один способ выяснить. Я пройдусь по дороге гробов завтра’.

Она смотрит на меня сверху вниз, и впервые с тех пор, как я признался в потере памяти, я вижу, как смягчается выражение ее лица. ‘Это довольно долгий путь, чтобы добраться только до того места, где начинается дорога гробов, Нил. Прямо вокруг устья залива и через дамбу Сейлбост. Как ты доберешься туда без машины?’

‘Я пойду пешком’.

Она поджимает губы. ‘Я могла бы тебя подвезти. И пройтись с тобой по дороге гробов’.

‘Что бы сказал Джон?’

‘Я скажу ему, что еду в Тарберт, и заберу тебя с дальней стороны кладбища. От нашего дома так далеко ничего не видно’.

И меня переполняет чувство благодарности.

Глава четвертая

Когда я просыпаюсь, идет дождь. Проливной дождь, налетевший на переднем крае сильного юго-западного ветра. Я вижу, как он прорезает пляж почти горизонтально. Облако низкое, почти черное в своей наибольшей плотности. Когда я стою у французских окон, глядя через пролив в сторону Тарансея, я вижу, как дождь падает с него темными полосами, которые сменяются пятнами серо-голубого света и случайными вспышками водянистого солнечного света, которые вспыхивают короткими пятнами полированного серебра на поверхности моря.

Я спал сном мертвеца, не потревоженный снами, хорошими или плохими. Величайшим кошмаром было проснуться и встретить рассвет нового дня с воспоминаниями, которые простираются не дальше вчерашнего дня. Я чувствую себя опустошенным, опустошенным, лишенным оптимизма и поглощенным депрессией. Единственный свет в моей тьме - это Салли.

Я помню, каково было заниматься с ней любовью прошлой ночью. Вся тайна и волнение секса с незнакомцем. Как нами обоими двигало какое-то неконтролируемое внутреннее побуждение. А затем мое откровение о потере памяти привело к отдалению между нами и охлаждению нашего тепла. Я чувствовал, как она ускользает, единственная существенная вещь, за которую я должен был держаться. А затем ее предложение пройти со мной по дороге гробов, как спасательный круг. Я больше не был один.

Пока Бран доедает еду в своей миске, я натягиваю поверх джинсов непромокаемые леггинсы и засовываю ноги в поношенные прогулочные ботинки. Моя зеленая непромокаемая куртка на флисовой подкладке теплая. Я застегиваю молнию и беру с полки походную палку, прежде чем открыть дверь, чтобы встретить дождь.

Бран выбегает передо мной, бежит к пляжу, пока не видит, что я повернула в другую сторону, затем бросается за мной. В окне дома, который стоит на другой стороне дороги, я замечаю женщину, которую встретил вчера на дороге. Ту, у которой тявкающая маленькая собачка. Она машет, и я машу в ответ, прежде чем повернуть на восток и немного наклониться под дождем, который льет со стороны пляжа, обжигая мою щеку.

Однопутная дорога петляет между покосившимися столбами ограды, мимо кладбища и группы домов по другую сторону дороги, амбара с покатой ржаво-красной крышей. Впереди, вдоль подъема, горстка одиноких деревьев, которые могут быть шотландскими соснами, вырисовываются силуэтами на фоне светящегося серого неба. Деревья, чьи ветви были ободраны и превращены ветром в странные горизонтальные скелеты, которые тянутся на восток, как старые телевизионные антенны, ищущие сигнал.

За кладбищем дорога изгибается и спускается вниз, туда, где между двумя белыми столбами ворот с красными верхушками находится решетка для скота. За ней мощеная дорожка спускается к коттеджу на пляже, который я видел вчера. Я сворачиваю туда, чтобы постоять и подождать, повернувшись спиной к дождю, подальше от дома Джона и Салли, и Бран смотрит на меня так, как будто я сумасшедшая.

Проходит почти пять минут, прежде чем появляется машина Салли. "Вольво универсал". Она останавливается рядом со мной, и, когда я забираюсь внутрь, она выпрыгивает и обегает вокруг, чтобы поднять заднюю дверь. Бран вмешивается без приглашения. Очевидно, мы делали это раньше.

Машина быстро набирает скорость, и она включает вентилятор на полную мощность, разгоняясь вверх по склону, мимо корявых, низкорослых кустарников, упрямо цепляющихся за песчаную почву. Еще больше деревьев-скелетов подчеркивают унылый сентябрьский пейзаж, вереск позднего сезона вносит единственный колорит в каменно-серые холмы. Я осознаю, что Салли смотрит на меня.

‘Я полагаю, ты не проснулся внезапно, вспомнив все?’

Мой смех лишен юмора. ‘Я бы хотел’. И мне приходит в голову, что сейчас меня формируют только воспоминания, которые я создаю, и создали со вчерашнего дня. Кто я есть, или, скорее, кем я был, потерян. Новый я выковывается из момента, и я задаюсь вопросом, насколько этот новый я отличается от старого.

Мы едем в тишине по дороге, которая изгибается и извивается, огибая контуры суши, и почти на каждом повороте открывается вид на пляж, огромный и доминирующий. Даже в это самое пасмурное утро вода необыкновенно голубая, каким-то образом излучая свой собственный свет. Затем, когда мы следуем вдоль береговой линии, вокруг нас поднимаются холмы, летняя зелень травы уже бледнеет и становится зимне-коричневой.

Это долгий путь до устья залива, и я рад, что не шел по нему один под таким дождем. Мы не встречаем других транспортных средств, и в конце дороги мы выезжаем на главную автомагистраль A859, которая поворачивает на север в сторону Тарберта и на юг в Левербург. Слева от нас, залитое дождем здание автобусной остановки из плексигласа, приютило одинокую несчастную душу, ожидающую автобуса в город, рядом с которым установлена телефонная будка, возможно, для того, чтобы пассажиры могли позвонить кому-нибудь, чтобы их забрали, когда автобус высадит их. На холме к северу мы видим вереницы грузовиков и дорожных катков, укладывающих ленту густого черного гудрона на новую, более широкую отрезок дороги. Мы поворачиваем на юг, и дорога здесь все еще однопутная, с проезжими местами. Через полмили мы проезжаем идущий в противоположном направлении автобус, который поднимет настроение одинокому пассажиру, ожидающему у поворота на Лускентайре. Затем длинный прямой участок дамбы, который стрелой пересекает неспокойное море, пока не сворачивает направо, а слева от нас на север простирается огромное пространство соленого болота, поразительно зеленого цвета, пронизанного извивающимися лентами неподвижной воды, отражающими серое небо.

В конце дамбы, у указателя Seilebost, мы поворачиваем налево на покрытую металлом дорожку, мимо крошечной скатной крыши над кругом из камней, эрзац-колодца с грубо вырезанной деревянной табличкой, изображающей туриста и легенду Фрита Ратхада "Дорожка Харриса". Напротив вывеска проекта строительства сельской канализации, финансируемого Европейским союзом, и я задаюсь вопросом, как бы люди выживали в таком месте, как это, без европейских денег, которые никогда бы не поступили из Вестминстера.

Трасса вьется мимо группы коттеджей, постепенно поднимаясь в предгорья, внизу на равнине простирается солончаковое болото, и по мере того, как мы поднимаемся над ним, становятся очевидны масштабы Тр àиг Лосгайнтир позади нас. Мы бросаем машину там, где асфальт уступает место камню, траве и рекам воды, текущим по следам, оставленным сельскохозяйственными машинами. Затем мы подходим к деревянным воротам, где у нас есть выбор: продолжать движение на север или повернуть на восток. Мы выбираем последнее, следуя за Браном, который поворачивает, не задумываясь. Знакомый маршрут. Он перепрыгивает через перелаз, и мы следуем за ним по дорожке, направляясь в промокшую пустыню травы и вереска, которая пролегает между бесплодными скалистыми холмами, возвышающимися со всех сторон.

Дождь не прекращался. Здесь, на холмах, мы более беззащитны, ветер проносится между вершинами, спеша на восток, тот же ветер, который, должно быть, бросал дождь в лица всем этим носильщикам гробов на протяжении веков.

Я впервые замечаю, что, хотя парка Салли сохраняет ее тело сухим, на ней нет леггинсов, а ее джинсы уже промокли насквозь. Туристка в хорошую погоду. Я оделся инстинктивно, надев те непромокаемые вещи, которые нашел в багажном отделении. Испытал себя в защите от непогоды. И уверенность Брана в том, куда мы направляемся, говорит мне, что мы проходили этот путь много раз раньше.

Смотреть вперед обескураживает, потому что трасса бесконечно поднимается вдаль, и поэтому мы оба сосредотачиваемся на своих ногах, избегая выбоин и валунов, на которых могут подвернуться лодыжки. И когда время от времени мы поднимаем глаза, наши сердца замирают, потому что кажется, что мы вообще не прошли никакого расстояния. Пока мы не оглянемся назад и не будем вознаграждены самым захватывающим видом на пляж далеко-далеко внизу, сияющий серебром и бирюзой.

‘Смотри!’ Голос Салли заставляет меня повернуть голову, и я вижу, куда она указывает, на небольшую группу пирамид, собранных на склоне холма. Я вижу их еще больше впереди нас. Каждая из них отмечает место, где кто-то был похоронен с миром у их ног. Вид, за который можно умереть.

Под нами, справа от нас, в ложбинке собирается лох, отражающий небо, его поверхность колышется от ветра, и я проверяю свою карту, сложенную в прозрачный пластиковый пакет на молнии. Осталось совсем немного, прежде чем моя оранжевая линия подойдет к концу. Мы обходим три больших валуна, натянутых поперек трассы, чтобы помешать автомобилям проехать дальше, и тропинка начинает подниматься еще круче.

Холмы теперь поднимаются почти отвесно с обеих сторон, к вершинам, теряющимся в облаках, трасса, извиваясь, уходит во мрак, все еще поднимаясь к тому, что может быть, а может и не быть ее вершиной. До сих пор было много искусственных вершин.

‘Должно быть, мы почти на месте", - говорит Салли. Она запыхалась, ее лицо порозовело от напряжения и пронизывающего дождя. Она отводит взгляд вправо от нас. ‘Похоже, когда-то здесь добывали камень’. Поверхность утеса изломана, изрезана швами и неровностями, под ней в хаосе лежат валуны, некоторые из них размером с дом и наклонены под странными углами.

Но я качаю головой. ‘Взрывы прошлого ледникового периода, Салли. Вода замерзает и расширяется в расщелинах, пока скала не раскалывается от давления’. Я ловлю себя на том, что ухмыляюсь. ‘Природа - это динамит". И мне интересно, откуда я это знаю.

Салли улыбается мне в ответ. ‘Что, ты теперь геолог?’

Я пожимаю плечами. ‘Кто, черт возьми, знает? Может быть, так и есть’.

Я поворачиваю обратно на трассу и останавливаюсь. Два валуна, размером примерно с обувные коробки, но почти овальной формы, лежат друг на друге в равновесии. Они необычной формы, и я не могу понять, как природа могла прийти к такому ненадежному расположению.

‘Что это?’ Салли следит за моим взглядом, но не видит ничего необычного.

‘Кто-то расположил эти камни вот так’.

Она хмурится. ‘Откуда ты знаешь?’

Я качаю головой. Это трудно объяснить. ‘Это просто выглядит неестественно. Но я думаю, что большинство людей прошли бы мимо, не заметив’.

‘Я бы и второго взгляда на них не обратила’. Салли бросает на меня любопытный взгляд. ‘Значит, кто-то их туда положил?’

‘Да, я так думаю’.

Пауза. - Ты? - спросил я.

‘Это возможно’. Я снова вытаскиваю карту, стирая капли дождя с пластика ледяными пальцами. ‘Это было бы примерно в том месте’.

‘Где Бран?’ В голосе Салли слышится намек на тревогу. Я поднимаю глаза и нигде его не вижу.

‘Бран!’ Я кричу во весь голос. И я слышу его лай, прежде чем вижу его. Затем он появляется на склоне справа от нас, выходя из-за одного из тех огромных валунов, отложившихся на холме, которые были частью добычи от взрыва льда тысячи лет назад. Огромная каменная плита, расколотая по одному из швов. ‘Сюда, мальчик!’ Но он стоит на своем, лает на меня, как на идиота, и мне приходит в голову, что он ожидает, что я последую за ним, как будто мы всегда выбираем этот путь. Я поворачиваюсь к Салли. ‘Давай’.

Я помогаю ей идти по земле, которая поднимается и опускается у нас под ногами, торфяное болото засасывает наши ботинки, пропитывая их коричневой жижей. Я использую свою палку для равновесия, слегка приподнимаясь, когда мы достигаем первого из валунов, и смотрю, как Бран поворачивает и сбегает вниз, в ложбину, окруженную скальными обломками, похожими на гигантские надгробия, беспорядочно расположенные вокруг ровной площадки с примятой травой под утесом, полностью защищенной от ветра. И когда мы достигаем вершины подъема, чтобы посмотреть вниз, мы останавливаемся как вкопанные.

‘Иисус Христос", - слышу я, как говорит Салли, слова срываются с ее губ, когда она их произносит. Под нами, полностью скрытая от посторонних глаз и настолько защищенная от непогоды, насколько это вообще возможно в этой жестокой среде, находится большая коллекция пчелиных ульев. Квадратные, похожие на ящики ульи, высотой в два и три уровня, некоторые выкрашены в оранжевый цвет, другие просто выветрены, из серебристого дерева. Похоже, что они были расположены произвольно, подняты с земли на деревянных поддонах, привязаны веревкой и сверху нагружены небольшими валунами. Я быстро подсчитываю. Их восемнадцать, и я не уверен, что когда-либо в своей жизни видел что-то столь неожиданно неуместное.

Нам требуется всего несколько минут, чтобы спуститься в лощину, и мы бродим среди ульев, как воины, бредущие среди мертвых в битве, которая велась задолго до нашего прибытия.

‘Я не понимаю", - говорит Салли. ‘Кто положил их сюда? Это был ты?’

Я чувствую, как на меня нисходит странное спокойствие, и я останавливаюсь у одного из ульев. ‘Они называют это Национальным’, - говорю я. ‘Ну, модифицированный национальный, потому что он был изменен по сравнению с оригинальным ульем Лангстрот, с сотами, установленными на подвесных рамах. Практически универсальный в Британии’. И с опытом, который, кажется, исходит скорее из расовой памяти, чем из сознательных воспоминаний, я поднимаю камни с крыши и развязываю улей, снимая саму крышу, чтобы показать то, что, как я знаю, называется коронной доской. Но это не обычная корончатая доска. Прозрачный пластик позволяет нам заглядывать в улей.

Я осознаю, что Салли рядом со мной, когда мы смотрим на вскрытую упаковку белого сахара, лежащую поверх одиннадцати сотовых рамок, которые свисают с откидных полок по обе стороны. Пчелы собрались вместе здесь, справа, между двумя или тремя рамками, переползая друг через друга. Маленькие, коричневатые, со слабыми полосками. ‘Что они делают?’ - спрашивает она.

‘Сбиваются в кучу, чтобы согреться. Apis mellifera . Медоносные пчелы. Это их выводковая камера. Здесь может быть до шестидесяти тысяч пчел’. Я понятия не имею, откуда все это берется. ‘Для сбора меда наверху должна быть еще одна камера, супер, с маточником-эксклюзионом, чтобы она не откладывала в нее яйца. Но это конец сезона. Мед будет собран.’

‘Для чего нужен сахар?’

‘Чтобы кормить пчел всю зиму, поскольку мы украли большую часть меда, которым они обычно питаются’. Я заменяю крышу, тщательно обвязывая ее, затем добавляю вес камней. ‘В вереске все еще есть пыльца, но они не отважатся выйти на улицу в такой день, как этот. Единственный реальный корм здесь - сам вереск. Но весной махаир покроется полевыми цветами. Пчелы не смогут улететь слишком далеко, и это будет настоящий праздник пыльцы и нектара.’

Я отступаю назад и обнаруживаю, что она смотрит на меня. Любопытство и замешательство, и в ее глазах больше, чем намек на недоверие. ‘Ты помнишь все это", - говорит она. ‘И все же ты не помнишь, кто ты. Или меня’.

Я пожимаю плечами. Я не могу этого объяснить.

‘Это твои, не так ли? Эти ульи’.

‘Я предполагаю, что они должны быть’.

‘Но ты никогда не рассказывал мне о них. За все то время, что мы провели вместе, за все те интимные моменты, тебе ни разу не пришло в голову сказать, что ты держал пчел. Ты не хотел, чтобы я знал, не так ли?’ В этом больше, чем намек на обвинение.

Я позволяю своим глазам блуждать по ульям, а затем поднимаю их на валуны, которые стоят вокруг этой крошечной поляны, подобно множеству безмолвных свидетелей. "Мне кажется, я не хотел, чтобы кто-нибудь знал. Они полностью скрыты здесь. Бог знает, сколько пешеходов проходит по дороге гробов в летние месяцы, но ни один из них не имел ни малейшего представления о том, что за этими скалами есть ульи.’

‘Но почему?’ Я вижу сомнение в ее глазах. Подозрение. Хотя я ничего не могу сказать, чтобы развеять это.

Я почти кричу на нее: ‘Я не знаю!’ И она делает полшага назад. Бран лает, удивляясь, почему я повысила голос.

Когда мы спускаемся обратно с холма, дождь прекратился, но ветер усилился и дует прямо нам в лица. Наверное, я видел это много раз, но вид отсюда просто великолепный. Такое чувство, что мы находимся среди облаков и смотрим вниз на мир. Облачные образования, надвигающиеся с Атлантики, разорваны ветром, солнечный свет пробивается сквозь них лучами чистого золота на черном фоне, пересекая прибывающий поток воды и серебро песка, как прожекторы на сцене. Собственная театральная постановка природы, ослепительная и величественная.

Мы с Салли не разговаривали почти пятнадцать минут. Что бы ни происходило у нее в голове, она придерживается своего мнения, в то время как я испытываю необоснованное чувство вины. В конце концов, я больше не могу этого выносить. ‘ Прости, ’ говорю я, не глядя на нее.

‘Зачем?’ Ее голос холодный.

‘Все. Кричу на тебя. Не рассказываю тебе о пчелах’. И мое разочарование снова выплескивается на поверхность. ‘Господи! Какого черта мне было бы так скрывать содержание пчел?’

‘Ты мне скажи’.

‘Я бы хотел, чтобы я мог’.

Спускаться легче, чем подниматься, но молчание между нами все еще тяжелое.

Я бросаю на нее взгляд. ‘ Ты сказала, что я регулярно ездил на острова Фланнан.’

Она бросает на меня взгляд. ‘Да’.

‘Кто-нибудь отвез меня, или у меня есть лодка?’

‘У тебя есть лодка’.

- Куда? - спросил я.

‘Вы пришвартуете его в гавани в Роделе’.

- И где это находится? - спросил я.

Она снова смотрит на меня, чтобы понять, серьезно ли я, затем она почти смеется. Но смех быстро проходит, а вместе с ним и улыбка. ‘Это прямо на южной оконечности Харриса. За Левербургом. Она выходит через пролив на Северный Уист.’

‘Не могли бы вы отвезти меня туда?’

- Когда? - спросиля.

‘Сейчас’.

Проходит много времени, прежде чем она отвечает. ‘Честно говоря, Нил, я не уверена, почему я должна тебе еще доверять. Ты лгал мне, скрывал от меня кое-что’.

Ничего из этого я не могу отрицать. ‘Но у меня, должно быть, были свои причины’.

‘Очевидно’.

Я делаю глубокий вдох. ‘За все те часы, что мы провели вместе, ты, должно быть, получил некоторое представление о том, какой я мужчина. Доверял мне, испытывал ко мне чувства’.

‘ Да, любила. И до сих пор люблю. ’ Она останавливается, вынуждая меня тоже остановиться, и я поворачиваюсь к ней лицом. ‘ Но я никогда по-настоящему не знала тебя, Нил. Как я и говорила тебе прошлой ночью. Я просто не спрашивал. А ты не рассказывал.’

‘Тогда воспользуйся презумпцией невиновности, Салли. Пожалуйста. Я не уверен, что смогу справиться с этим сам’.

Она долго смотрит на меня, прежде чем вздохнуть с глубоким смирением. ‘Иди сюда’. И она раскрывает руки, чтобы обхватить меня за талию и притянуть к себе. Крепко обнимая меня, она повернула голову и прижалась к моему плечу. Я закрываю глаза и чувствую, как ветер свистит вокруг нас, треплет нашу одежду и волосы. ‘Конечно, я отвезу тебя в Родель’.

Я не уверен, как долго мы так стоим, просто обнимая друг друга, когда я слышу лай Брана где-то на трассе под нами. Мы расходимся, и я вижу его в сотне или более ярдов от нас, лающим на человека, прислонившегося к воротам у подножия холма. Он поднес к глазам бинокль и наблюдает за нами. И, когда он опускает их, я вижу, даже с такого расстояния, что это тот человек, который вчера наблюдал за мной с дальнего берега. Буфорд, как сказал Джон, его зовут. Одинокий путешественник со своим караваном, остановившимся на мачай-ре.

‘Какого черта ему нужно?’ Спрашивает Салли. ‘Ты думаешь, он следил за нами?’

‘Я не знаю. Во всяком случае, не до ульев. Почему бы нам не спросить его?’

Но пока мы смотрим, он засовывает бинокль в глубокие карманы своих непромокаемых плащей и поворачивается, чтобы поспешить прочь к дороге, длинные пряди волос развеваются на ветру позади него.

‘Пошли’. Я беру Салли за руку, и мы увеличиваем скорость нашего спуска. Но поверхность трудная, скользкая от грязи и залитая дождевой водой, стекающей с холмов, и к тому времени, как мы подъезжаем к воротам, Буфорд достигает полукруга асфальта, где его "Лендровер" припаркован рядом с "Вольво" Салли. Он дает задний ход своему автомобилю и ускоряется вниз по трассе. Когда, наконец, мы добираемся до машины, Буфорд поворачивает на север, к А859, и набирает скорость на повороте дамбы.

Глава пятая

Однопутная дорога из Левербурга прорезает холмы над южным побережьем, прежде чем свернуть в крошечное поселение Родел, где на вершине над гаванью возвышается церковь Святого Климента шестнадцатого века, выходящая окнами на залив Саунд. Церковь покрыта строительными лесами, платформы установлены на разных уровнях для облегчения реставрационных работ. Мы проезжаем мимо высокой каменной стены и ворот, чтобы свернуть на узкую петлю дороги, которая круто спускается к гавани внизу.

Сама гавань крошечная, она построена на окружающих ее мысах, которые почти сходятся. Через промежуток между ними видны горы Северного Уиста, мрачно мерцающие за проясняющимся небом. Ветер немного стих, и вспышки голубого цвета нарушают монотонные серо-серебристые волны, которые лежат низко над морем.

Здесь есть восемь или десять лодок, пришвартованных в защитных рукавах из камня и бетона, которые отражают более крупные, охватывающие рукава, предоставленные природой. Пара рыбацких лодок и полдюжины моторных лодок разных размеров. И три маленькие парусные шлюпки. В самом дальнем конце, отражаясь в спокойной глубокой воде, стоят сгрудившиеся серые здания отеля Rodel. И припаркованный у входа синий "Форд Мондео".

‘Это твоя машина", - говорит Салли. Она останавливает "Вольво" на траве, и мы обходим ее. Дверь не заперта, ключ в замке зажигания, на брелоке висят еще два ключа, которые, как я полагаю, должны быть ключами от моего дома. Я протягиваю руку, чтобы взять их, и маленький диск из полированного дерева, в который продета связка ключей, кажется странно, успокаивающе знакомым. В остальном в машине пусто, если не считать затхлого запаха мокрой собаки. Я наклоняюсь, чтобы открыть бардачок, но нахожу только пару дорожных карт, одну с Гебридских островов, другую с Шотландии. Я выпрямляюсь и обхожу багажник, чтобы открыть его. Там есть комплект непромокаемых плащей и пара заляпанных грязью веллингтоновых ботинок. Я захлопываю его и смотрю на лодки, которые покачиваются на легкой зыби.

‘Которая из них моя?’

Салли следит за моим взглядом. Она озадаченно пожимает плечами. ‘Этого здесь нет’. И почему-то я не удивлен. Но все же я спрашиваю: ‘Ты уверен?’

‘Так и должно быть. Я достаточно часто катался с тобой по ней. Возможно, ты скрывал от меня свою склонность к пчелам, но твоя страсть к лодкам не была секретом’.

Голос, донесенный ветром и зовущий меня по имени, пугает нас, и мы оборачиваемся, чтобы увидеть мужчину в джинсах, резиновых сапогах и вязаном джемпере Eriskay, взбирающегося с одной из моторных лодок на дальний причал. Он засовывает руки в карманы и обходит нас, чтобы поприветствовать, с широкой улыбкой на обветренном лице. Из-за выпадения волос он кажется старше своих лет, потому что, когда он подходит к нам, я вижу, что у него молодое лицо. Он протягивает большую мозолистую руку, и мы обмениваемся рукопожатием. "Я начал беспокоиться, когда ты так и не привез Dry White обратно, а твоя машина все еще стояла там. Он бросает взгляд на Салли и кивает в знак согласия. ‘Миссис Харрисон’. Она кивает в ответ, и "Совпадение", которым она отвечает, явно предназначено для меня. Я сразу узнаю это гэльское имя Кеннета, но, кроме этого, в нем нет ничего знакомого.

‘Когда я с ней встречался, Коиннич?’ И как только я спрашиваю, я понимаю, какой это глупый вопрос.

Он хмурится. ‘Что ты имеешь в виду?’

Салли быстро говорит: "Он имеет в виду, во сколько. Мы пытались выяснить, сколько времени ему потребовалось, чтобы добраться до Фланнанов’. Коиннич задумчиво втягивает воздух губами. ‘Точно сказать не могу. Начало дня. Но вам, должно быть, потребовалось немало времени, чтобы добраться туда. Погода уже ухудшалась. Однако вы, должно быть, добрались туда до шторма’. Я быстро киваю. ‘Да’.

‘Что ты делал, провел там ночь?’

‘Это верно’. Я почти благодарен ему за то, что он подсказал мне ответы.

‘Так где она сейчас?’

Я осознаю, что отвечаю пустым взглядом, и чувствую, как поднимается паника. "Белое драй", - поясняет он для меня.

И Салли снова вмешивается. ‘Он отвез ее в Уиг. Мы собираемся исследовать несколько пещер вдоль побережья, если погода улучшится. Я только что привез его забрать машину.’

Я смотрю на нее, поражаясь тому, как легко она может лгать, в то время как я становлюсь косноязычным и совершенно неубедительным. Однако, почему-то Коиннич кажется менее впечатленным, и он бросает на нас странный взгляд, голубые кельтские глаза перебегают с одного на другого.

Мы возвращаем обе машины на дорогу и паркуем одну за другой за церковными воротами, где табличка гласит: Fàilte Gu, Tùr Chiliamainn . Добро пожаловать в церковь Святого Климента. Ранее, когда мы въезжали в Родель, Салли рассказала мне, что однажды мы занимались любовью в тауэре, в то время как группе туристов читали лекцию об истории церкви в нефе внизу. ‘Это было безумием", - сказала она, смеясь. ‘Но риск быть пойманной сделал это... Я не знаю, захватывающим’. И теперь я задаюсь вопросом, возможно, повторное посещение сцены нашего безумия пробудит воспоминания.

Солнце отражается на мокрой каменной дорожке, когда мы идем по ней через кладбище к двери. Внутри совершенно пусто, местами из-за сырости позеленел древний люизийский гнейс. Крестообразный дизайн, в каждом из трансептов есть крошечные часовни и три обнесенные стенами гробницы. Мы поднимаемся по узким каменным ступеням, ведущим в камеру на вершине башни, которая находится в западном конце нефа, и протискиваемся в крошечную комнату, освещенную только узкой щелью, из которой лучники, возможно, когда-то выпускали стрелы, отражая атаки.

Я наклоняюсь и выглядываю из ее освинцованного окна через Пролив в сторону Уистов. Ветер почти совсем стих, и, кажется, нет разделительной линии между морем и небом. ‘Как мы вообще могли заниматься здесь любовью?’ Говорю я. ‘Помимо нехватки места, любой производимый нами шум эхом разнесся бы по всему зданию’.

Она смеется, и когда я поворачиваюсь и выпрямляюсь, ее лицо оказывается очень близко к моему, и я ощущаю жар ее тела. ‘На самом деле, мы были довольно шумными. Но там, внизу, было шумнее’. Я чувствую ее дыхание на своих губах, прежде чем она целует меня. Мягкий поцелуй, полный нежности. Она отступает всего на несколько дюймов, и я едва могу удерживать ее в фокусе. Ее голос шепотом разносится по этой каменной комнате. "Что-нибудь возвращается к тебе?’

Я задумчиво поджимаю губы. ‘ Пока нет. Может быть, нам стоит попытаться немного усерднее.’

На этот раз нежность в поцелуе сменяется чем-то более диким, и я чувствую, как все мое тело наполняется желанием. Когда мы снова прерываемся, ее дыхание учащается. ‘Это так странно", - шепчет она. ‘Все в тебе знакомо, и все же это как быть с незнакомцем’. Она снова целует меня, и я чувствую, как ее рука опускается, чтобы сомкнуться вокруг моего возбуждения. Я делаю полшага назад, и она прижимает меня к стене. Поверхность твердая, холодная и шероховатая. ‘По-прежнему ничего?’

‘Нет. продолжай’.

И мы занимаемся любовью во второй раз на моей памяти. Странный, животный акт, каким-то образом неподвластный нашему контролю. Неловко и больно в этом замкнутом пространстве, каждый из нас разделся ровно настолько, чтобы сделать союз возможным. Но необычайно интенсивный, заставляющий нас снова задыхаться и потеть. Я покрываю ее лицо и шею мелкими поцелуями, а она держится за меня так, как будто может никогда не отпустить.

Когда, наконец, она переводит дыхание, она говорит: ‘А теперь?’

Я снова качаю головой. ‘Ничего. Но если сначала...’

Ее смех эхом разносится по этой крошечной комнате, и что-то в его распутном характере вызывает во мне сильные чувства. Пока это не стихает, и ее улыбка не гаснет, и при свете из окна я вижу напряженность в ее глазах. Она проводит рукой по моему лицу, обводя все его контуры, и я закрываю глаза. ‘Был ли я влюблен в тебя?’ Я спрашиваю ее.

Когда она не отвечает, я открываю глаза и вижу, что она смотрит на меня, теперь в ее взгляде насмешка. ‘Это странный способ спрашивать меня в прошедшем времени. Как будто тебя больше нет.’

‘Я знаю, что я чувствую сейчас, Салли. Но я уже не тот, кем был два дня назад. Я хочу знать, что он чувствовал’.

В ее улыбке лишь намек на грусть. ‘Он сказал мне, что любит меня, Нил. Но, похоже, он рассказал мне много такого, что не соответствует действительности’.

Чувство вины захлестывает меня. Как я мог солгать ей? О написании книги. О пчелах, даже если только умолчал. ‘А как насчет тебя? Ты любил меня?’

Я вижу, как она проглатывает свои эмоции. ‘Я сделал’.

‘ А теперь? - спросил я.

Она улыбается. ‘Похоже, это процесс открытия’.

Глава шестая

В третий раз за два дня что-то внешнее будит меня. Я дезориентирован. Уже темно, но не поздно. Старомодные часы со светящимися стрелками на прикроватном столике говорят мне, что уже десять минут первого. Затем я вспоминаю, как лег на кровать после того, как Салли высадила меня в коттедже где-то после обеда, и понимаю, что, должно быть, проспал весь день и весь вечер.

Мы поели в ресторане Anchorage на пирсе в Левербурге. Суп, затем пирог с заварным кремом, салат и пару бокалов белого вина. Салли сказала мне, что мы часто там ужинали, и персонал приветствовал нас приветливыми улыбками. Но я совсем не помнила это место.

Теперь я в полной боевой готовности. Потому что Бран спрыгнул с кровати с опасным низким рычанием в горле. Через несколько секунд я полностью просыпаюсь и жалею, что не оставила свет в доме включенным. Но было уже светло, когда я засыпал. Я тянусь к прикроватной лампе и опрокидываю ее, ругаясь себе под нос, когда слышу, как разбивается лампочка.

Бран лает. Он все еще в комнате, но теперь стоит в открытом дверном проеме. Не то чтобы я мог его видеть. Темнота настолько плотная, что почти физическая. Ни лунного, ни звездного света, ни уличных фонарей, ни какого-либо света из близлежащих домов, просачивающегося в окна.

‘Салли?’ Я зову, больше с надеждой, чем ожидая. Бран бы так не отреагировал, если бы это была она. Я вознаграждена тишиной, нарушаемой только продолжающимся рычанием Брана, и я спускаю ноги с кровати, чтобы встать и ощупью добраться до стены. К моему ужасу, мы остаемся в темноте, даже после того, как я выключаю свет.

Теперь моя тревога превращается в страх. В доме есть кто-то, кого Бран не узнает, и нет электричества. Я нащупываю дверной косяк и вваливаюсь в холл. Я знаю, что дверь в гостиную открыта. Я шугаю Брана и стою очень тихо, напрягаясь, чтобы уловить хоть какой-нибудь звук. Но Бран не может долго сдерживаться и снова лает. Я пользуюсь шумом, чтобы проскользнуть в гостиную. Снаружи разрыв в облаках позволяет неожиданному лунному свету омыть серебром пляж, и в отраженном свете я вижу, как тень внезапно отделяется от темноты, заполняя мое зрение, вспышка на мгновение освещает длину лезвия, что сигнализирует о смертоносных намерениях. Я инстинктивно поворачиваюсь боком, чтобы сделать себя меньшей мишенью, тянусь к рукоятке ножа, чтобы остановить его опускающуюся дугу, и переношу весь свой вес за плечо, когда толкаю его в грудь нападающего.

Он меньше, легче меня, и я чувствую, как мне в лицо обдает его дыхание, кислое от застоявшегося сигаретного дыма, когда он, пошатываясь, отступает назад. Я отчаянно цепляюсь за его запястье, пока он пытается высвободить его, а затем снова толкаю, заставляя нас обоих растянуться на диване, стоящем спиной к кухне. Я приземляюсь сверху, выбивая весь воздух из его легких, и мы падаем на пол, его нож соскальзывает по половицам.

Но когда мы переворачиваемся, моя голова ударяется о то, что должно быть углом кофейного столика, и внутри нее взрываются свет и боль. На несколько долгих мгновений я становлюсь инвалидом, все мои силы иссякают, конечности становятся слабыми и бесполезными. Я слышу, как Бран яростно лает в темноте, и осознаю, что нападавший ползет по полу за своим ножом. И я ничего не могу с этим поделать.

Поворачивая голову, я вижу его силуэт, поднимающийся на колени. Луна продолжает разбрызгивать прерывистое освещение по пляжу за французскими окнами, и его лицо погружено в темноту. Нет, в момент абсурдной ясности мне приходит в голову, что я узнал бы это, даже если бы мог видеть. И вместе с этой ясностью приходит осознание того, что я не смогу помешать ему вонзать в меня свой нож столько раз, сколько ему захочется. Это один из тех моментов, когда ваша собственная смертность становится, возможно, впервые в вашей жизни, чем-то большим, чем то, что нужно запереть и иметь дело с этим в отдаленном будущем. Это здесь и сейчас, и смерть всего в нескольких шагах.

Я делаю последнюю попытку перекатиться и встать на колени, и обнаруживаю, что меня сбивает с ног фигура, которая, кажется, состоит только из тьмы. Но это тьма, одновременно плотная и человеческая, и она бросается на человека с ножом. Бран лает не переставая, и мое замешательство переполнено шумом его лая и грохотом двух мужчин, сцепившихся в физической борьбе. Слившихся в единое целое, пока я пытаюсь осмыслить происходящее.

Мой нападавший и его сообщник падают вместе на кофейный столик, который разлетается под ними вдребезги. Я чувствую, как летящее стекло порезало мне щеку, и один из них вскакивает на ноги и убегает. Через кухню и наружу, в багажное отделение. Второй мужчина поднимается медленнее, запыхавшийся, и я слышу, как он задыхается, прежде чем броситься в погоню. Бран следует за ними, лая всю дорогу до двери, и я некоторое время лежу, тяжело дыша, позволяя голове проясниться, прежде чем пытаюсь встать. Я, пошатываясь, бреду на кухню, опираясь на все, до чего могу дотянуться, прежде чем, спотыкаясь, вхожу в багажное отделение и выхожу через открытую дверь на ступеньки.

Холодный воздух - это физическое насилие, но он приводит меня в чувство настолько, что я выхожу на подъездную дорожку, откуда вижу тень человека, убегающего по дороге в направлении кладбища. Только один, и я не знаю, первый это мужчина или второй. Я оборачиваюсь, осматривая горизонт, а затем пляж, в поисках каких-либо признаков другого. Но когда облака над головой закрывают луну усиливающимся бризом, ночь снова окутывает землю покровом тьмы, которая душит землю.

В коттедже напротив загорается свет. Пожилая леди с тявкающей собачкой пробудилась ото сна. Я поворачиваюсь и кричу Брану, чтобы он заткнулся, и он прекращает свой лай. И за шумом ветра я слышу отдаленное тявканье собаки старой леди, приглушенное дверями и окнами.

Я провожу Брана обратно в дом и захлопываю дверь, поворачивая замок, чтобы запереть ее изнутри, и ощупью пробираюсь вдоль стены подсобного помещения туда, где, как я знаю, блок предохранителей установлен в углублении над бойлером. Пластиковая крышка откинута, и я нащупываю главный выключатель. Когда я включаю его, света нет, но я слышу гудение бойлера, когда он возвращается к жизни. Два шага к двери, и я нахожу выключатель, затем стою, моргая от внезапного болезненного яркого электрического света.

Мне требуется некоторое время, чтобы смириться с тем фактом, что я все еще жив, и что, кроме беспорядка в другой комнате и раны в моей голове, ничего не изменилось. За исключением того, что это произошло. Потому что кто-то только что пытался убить меня. Какой-то неизвестный человек вошел в мой дом глубокой ночью и попытался всадить нож мне между ребер. Только по милости Божьей и вмешательству второго злоумышленника моя жизнь была спасена.

Ничто, абсолютно ничто с тех пор, как я оказался выброшенным на берег в полубессознательном состоянии на трассе Лосгаинтер, не имело смысла. Моя потеря памяти. Моя неспособность найти ни единого ключа к разгадке моей личности, кроме моего имени, даже в моем собственном доме. Мой роман с Салли. Книга о тайне островов Фланнан, которую я не пишу. Ульи на дороге гробов. Моя пропавшая лодка. Теперь кто-то пытается убить меня. И кто-то другой вмешивается, чтобы спасти меня. Вес всего этого почти сокрушителен.

Бран все еще взволнован и возбудим, танцует вокруг меня, сопит и фыркает, все еще на грани лая. Но я удерживаю его ногой в комнате для обуви, пока закрываю за ним дверь. Он не понимает, но по всему полу гостиной разбито стекло, и я знаю, что должна убрать это, прежде чем впущу его обратно. Он обиженно лает на меня через дверь, когда я беру метлу и лопату из кухонного шкафа и начинаю подметать. У меня уходит почти пятнадцать минут на то, чтобы осмотреть каждое отражающее пятнышко стекла, а затем пропылесосить пол на всякий случай.

Я поправляю маленький столик, который был перевернут, заменяю лампу, которая стояла на нем, благодарный за то, что лампочка осталась целой. Затем перейдите в спальню, чтобы собрать осколки разбитой лампочки с прикроватной тумбочки и пройтись пылесосом по ковру, чтобы собрать все осколки, которые я мог пропустить.

Сам процесс уборки после нападения позволил мне успокоиться. Мое сердце снова бьется почти нормально, и сосредоточенность на поиске каждой стеклянной полки заставила меня перестать слишком много думать об этом. Я не хочу думать об этом. Я не хочу думать ни о чем. Я хочу вернуться в позавчерашний день и быть тем, кем я был тогда. С любыми секретами, которые у меня могли быть. По крайней мере, я бы знал, какими они были.

Наконец я пропускаю Брана обратно, и он бегает по дому, обнюхивая каждый угол. Странные, угрожающие запахи. Он все еще в полной боевой готовности, даже если я оставила это позади. Ну, не совсем позади меня. Это больше похоже на то, что я скатился к отрицанию.

И в этот момент я замечаю, как лезвие ножа моего нападавшего блеснуло там, где оно лежит, почти скрытое под корпусом телевизора. Я опускаюсь на колени и наклоняюсь, чтобы выудить его и с чувством благоговения подержать в руке. Это охотничий нож с девятидюймовым лезвием, острым как бритва по изогнутому краю и зазубренным с другой стороны. Его черная рукоятка имеет захваты для пальцев. Мои внутренности превращаются в воду, когда я представляю, как бы я себя чувствовал, если бы это холодное, смертоносное лезвие рассекло мою плоть, вены и органы. И я несу его с собой через спальню, чтобы положить под подушку, прежде чем забраться обратно в постель, Бран подпрыгивает, чтобы растянуться во всю длину для удобства. Если кто-нибудь снова придет за мной, на этот раз я буду готов.

День второй, AML. После потери памяти. Утро встречает меня засохшей кровью на подушке и струпом, образовавшимся над моим правым виском, где я ударился о кофейный столик во время вчерашней борьбы. У меня раскалывается голова, которая, возможно, вызвана как недосыпанием, так и моей травмой. По моим подсчетам, за последние двадцать четыре часа я проспал целых пятнадцать. Полагаю, мне, должно быть, это было необходимо, но это не улучшило ни моего физического, ни психического самочувствия.

Сейчас чуть больше шести, а Бран уже встал, терпеливо сидит в багажном отделении, ожидая, когда я открою дверь и выпущу его. Я подчиняюсь, и он убегает прочь через дюны, за которым наблюдает горный пони, который обычно пасется среди прибрежной травы. Я раскладываю еду и воду для него и оставляю дверь открытой до его возвращения, затем ставлю чайник кипятиться и разливаю кофе ложкой по кружкам.

Пока я жду, я прохожу в гостиную. Единственным свидетельством борьбы не на жизнь, а на смерть, которая произошла здесь прошлой ночью в полночь, являются искореженные остатки кофейного столика. Я поднимаю его и несу в комнату для гостей, а когда возвращаюсь, гостиная кажется больше, почему-то пустой. Я подхожу к французским окнам и смотрю на пляж, наблюдая, как солнечный свет гоняет тени по бирюзовому и серебряному цвету, прежде чем они наперегонки бегут по пурпурно-серым холмам за ним. Мое внимание привлекает фургон Буфорда, и я понимаю, что это потому, что его "Лендровер" исчез. И мне интересно, где он может быть в это время утра. Что он делает весь день, каждый день? И чем я его заинтересовал?

Чайник закипает, и я готовлю кофе, добавляя молоко, чтобы остудить его настолько, чтобы можно было пить, затем сажусь за стол с видом на раскинувшийся передо мной пляж. Я закрываю глаза, позволяя теплому кофе снова разлиться по моему горлу, и пытаюсь сосредоточиться на том, что мне нужно сделать сейчас. Что мне делать дальше? Я не могу продолжать жить в этом вакууме невежества. У меня нет ни цели, ни причины вставать утром без прошлого или какого-либо будущего. Каким-то образом я должен разобраться во всем этом, выяснить, кто я такой и что я здесь делаю.

Я наклоняю голову, чтобы взглянуть на карту на стене. Если то, что я рассказал Джону и Салли об академической карьере в Эдинбурге, правда, почему я провел последние полтора года на острове Харрис, притворяясь, что пишу книгу? Мой взгляд останавливается на скоплении точек на карте, которые обозначают острова Фланнан. Салли говорит, что я регулярно посещаю острова. Но если я не пишу эту книгу, тогда почему? Должно быть, у меня была причина. Я ни за что на свете не могу придумать ничего, что связывало бы Семерых Охотников с восемнадцатью ульями, спрятанными на дороге гробов. Но эти острова кажутся таким же хорошим местом для начала поиска ответов, как и любое другое.

Я слышу, как возвращается Бран, скребущий когтями по ламинированному полу, и его жаждущее лаканье воды перед тем, как загремит еда, когда он утыкается лицом в свою миску. Я обхожу стол, сажусь перед ноутбуком и открываю свой браузер, ища изображения островов Фланнан. В интернете, кажется, полно, в основном любительских фотографий, сделанных туристами, и не особенно полезных. Я трачу почти десять минут на то, чтобы просмотреть их, прежде чем натыкаюсь на сайт Королевской комиссии по древним и историческим памятникам Шотландии и подробную карту острова-маяка Эйлин Мòр.

По форме немного напоминающая черепаху, лежащую на спине, она открывает неровную береговую линию с возвышающимися вокруг нее скалами. Отмечены обе пристани, восточная и западная, на южной стороне острова, а также расположение кранов, которые, должно быть, использовались для подъема тяжелых снастей и припасов на берег. От каждой из них ведут тропинки, которые сходятся почти в центре острова, прежде чем направиться к самому маяку. Справа от дорожки отмечена вертолетная площадка, что наводит меня на мысль, что сервисных инженеров нужно доставлять на остров и обратно на вертолете. Я удивлен, увидев "Часовню", отмеченную на карте, прямо под маяком, и мне интересно, кто, должно быть, жил здесь когда-то достаточно долго, чтобы построить место поклонения.

Бран проходит мимо, садится рядом с моим стулом и смотрит на меня снизу вверх, затем толкает мой локоть своей мордой в поисках моей руки. Я рассеянно глажу его по голове и гладлю за ушами. Моя лодка уплыла, Бог знает куда. И мне интересно, как я оттуда выберусь.

Глава седьмая

Гавань в Роделе пустынна, когда я выезжаю из церкви и паркуюсь перед отелем. Там стоит пара других машин, но вокруг ни души. Я понятия не имею, где живет Коиннич, и бреду по набережной к лодке, из которой я видел, как он вылезал вчера. Это моторная лодка Sea Ray 250 Sundancer с двигателем 454 Magnum Alpha One. Кажется, я знаю о ней каждую мелочь, хотя и не уверен, откуда. Это изящный автомобиль, белый с фиолетовой отделкой и пластиковым капотом, который может быть установлен для укрытия водителя в плохую погоду. Хотя я знаю, что она не продержалась бы долго при ветрах, с которыми она столкнется у этих берегов. Это лодка с хорошей погодой.

Я отворачиваюсь, когда слышу, что меня зовут, и поворачиваюсь назад, чтобы увидеть, как Коиннич выходит снизу, поднимается на пару ступенек слева от водительского сиденья и выпрямляется, упираясь ладонями в поясницу. ‘Ты сегодня одна?’ - спрашивает он.

‘Да’.

‘Так что же привело тебя обратно в Родел, когда твоя лодка стоит в Уиге?’ И что-то в том, как он это говорит, заставляет меня думать, что вчера он не поверил ни единому слову из рассказа Салли.

‘Я хотел спросить, не могу ли я позаимствовать твой’.

Он смеется, и его веселье кажется достаточно искренним. ‘Я занимаюсь бизнесом не ради твоего здоровья, Нил. Но я возьму тебе напрокат машину. Куда ты идешь?’

‘Острова Фланнан’.

Он хмурится и смотрит на небо. ‘Ну ... сейчас достаточно ясно, хорошо, но прогнозируют шквалы, надвигающиеся с юго-запада. Возможно, вас не высадят’.

‘Я рискну’.

‘Ты не будешь рисковать с моей лодкой, парень. Если волна будет слишком большой, даже не пытайся. Тебе лучше взять надувную лодку с собой’.

Я киваю.

Он бросает на меня странный взгляд. ‘Какого черта ты вообще находишь, чем там заниматься во время этих поездок?’

Интересно, спрашивал ли он меня об этом раньше, и что бы я мог ответить, если бы спрашивал. Все, что я говорю, это: ‘Мне нравится одиночество’.

‘ А как насчет твоей книги? - спросил я.

Итак, я сказал ему и эту ложь. ‘Что насчет этого?’

‘Ну, вы, должно быть, уже собрали достаточно материала для этого, не так ли?’

‘Она почти закончена, Коиннич. Мне просто нужно еще несколько фотографий’.

Он приподнимает бровь. ‘Не лучший день для этого сегодня’. Затем пожимает плечами. ‘Но это твое дело, не мое. Приезжай в отель, мы оформим документы, и ты сможешь отправиться в путь до того, как поступят неприятности.’

Я вижу острова и маяк издалека, и, оглядываясь назад, я вижу темный силуэт Внешних Гебридских островов, протянувшихся вдоль восточного горизонта. До сих пор море было добрым ко мне, со средней зыбью и слабыми ветрами. Я изучил карты Coinneach, и хотя я не помню, чтобы когда-либо видел их, они кажутся мне успокаивающе знакомыми.

Во всей этой воде вокруг меня есть ощущение возвращения домой. Я полностью спокоен с этим. И это вселяет в меня чувство уверенности.

Приближаясь с юго-запада, я сбрасываю скорость и медленно курсирую между Гилтайр-Биг и более крупным Эйлин-Тай. Обогнув мыс, я направляюсь на запад и вижу необычные двойные арки, которые поднимаются из моря между двумя горными хребтами Мхаг, Бхеаг и Мхор. Нагромождения естественных черных скал, вылепленных природой и покрытых белыми шапками олуш, воздух над ними полон кружащих морских птиц, кайр и лохов, чьи жалобные крики наполняют воздух.

Последнюю милю или около того дельфины следовали за мной, описывая поверхность воды игривыми дугами, снова и снова кружа вокруг лодки. Но теперь они ушли, и впереди простирается сам Эйлин М òр, лежащий обманчиво низко в воде. С высокой точки на ее западной стороне она спускается к плоской центральной площади, прежде чем снова подняться к небольшой вершине на востоке. Маяк расположен на центральном пике, который является самой высокой точкой острова, возвышаясь, кажется, из ниоткуда. Но даже когда я приближаюсь к нему, иллюзия того, что остров лежит низко, рассеивается. Отвесные скалы поднимаются из зыби, камни уложены слоями, один на другой, и пронизаны пластами розового гнейса.

Поскольку волна надвигается с юго-запада, я направляюсь к более защищенной восточной пристани, становясь на якорь как можно ближе к берегу, насколько осмеливаюсь. Я опускаю надувную лодку, которую привязал к корме лодки, осторожно забираюсь в нее и дергаю за шнур стартера, чтобы запустить подвесной мотор.

Я подъезжаю на волне к причалу и сразу вижу, что он годами не обслуживался, размытый и разбитый временем и постоянным нападением океана. Бетонные ступени, инкрустированные ракушками, уходят в темно-зеленую воду, белеющую вокруг них во время прилива. Я медленно подталкиваю надувную лодку к ним, прежде чем повернуться боком и выключить мотор, затем прыгаю с веревкой в руке на нижние ступеньки, надеясь, что мои ноги найдут опору. С трудом я тащу тендер на десять футов вверх к разрушенному бетонному пирсу и закрепляю его за ржавое железное кольцо, вделанное в скалу.

В ста пятидесяти футах или больше надо мной находится платформа, где когда-то стоял кран, поднимавший грузы с бесчисленных судов снабжения сквозь ветер и брызги, чтобы погрузить их на верхнюю платформу, откуда тросовый трамвай доставил бы их остаток пути до самого маяка.

Ступени, на которые я приземлился, круто взбираются вверх по склону утеса, прежде чем вернуться, продолжая подниматься, к бетонному блоку посадки, куда кран будет доставлять поступающие материалы. На берегу моря находятся ржавые обрубки того, что, должно быть, когда-то было перилами безопасности, давно сорванные разрушительной силой и яростью Атлантики. Это адский подъем, тупики забились в трещины и расселины, олуши и кайры кружат рядом с моей головой, словно предупреждая меня держаться подальше, и, приближаясь к вершине, я чувствую, как усиливается ветер. Оглядываясь назад на воду, которую я только что преодолел, пенящуюся кольцами вокруг шести других вершин суши, составляющих Семь Охотников, я вижу, как поднимается океан, и понимаю, что не могу оставаться здесь слишком долго.

Я поворачиваюсь и обнаруживаю, что за мной наблюдает группа морских птиц, сидящих на скале, настороженно съежившись в капюшонах. Большие птицы. Их трое, как призраки людей с потерянного маяка, которых представили в стихотворении Уилфрида Уилсона Гибсона.

Мы видели трех странных, черных, уродливых птиц—

По моему мнению, слишком большая,

Для кайры или махорки—

Как моряки, сидящие смело и прямо

На рифе во время прилива:

Но, когда мы приблизились, они исчезли из виду,

Без звука или всплеска белого.

Напуганный, я приседаю, чтобы поднять камень и швырнуть им в них. С распростертыми огромными крыльями, медленно машущими против ветра, они испуганно поднимаются в воздух, уносясь за утес и скрываясь из виду. Я не могу объяснить почему, но их присутствие создает в моем сознании дурное предчувствие, и я быстро поворачиваюсь, чтобы совершить последнее восхождение к маяку.

Трамвайные пути все еще видны на бетонной дорожке, но рельсов давно нет, а сорняки и трава пробиваются сквозь трещины. От подъема у меня перехватывает дыхание. Справа от меня я вижу вертолетную площадку, которая была отмечена на карте исторических памятников, и часовню, такую, какая она есть. На самом деле это немного больше, чем грубой каменной кладки. Строительные леса, возведенные вдоль южной стороны комплекса, поддерживают тридцать шесть солнечных панелей, отвечая на вопрос, который возник у меня в голове о том, как питался маяк, если он был беспилотным. Здания свежевыкрашены в белый цвет, с дверями и окнами, отделанными охрой. Светлый зал на вершине башни представляет собой впечатляющее сооружение из стали, со стеклянными призмами и конической черной крышей. Все это окружено высокой каменной стеной, зацементированной и увенчанной бетонными перекрытиями.

Тропинка ведет через столбы ворот, где, должно быть, когда-то висели какие-то ворота, но их давно нет. Выветрившаяся, выкрашенная в натуральный цвет решетка закрывает зеленую дверь. Обе заперты. По обе стороны от дорожки, внутри стен, земля покрыта тонким слоем торфяной почвы и щебня. Понятия не имею, что подсказывает мне память, но без колебаний я наклоняюсь, чтобы поднять большой плоский камень, вделанный в торф, и обнаруживаю два ключа на кольце в прозрачном пластиковом пакете. Я смотрю на них несколько долгих секунд, задаваясь вопросом, как я узнал, что они там, или даже не я ли положил их под камень. Осторожно я вынимаю ключи и кладу камень на место, затем сравниваю ключи в своей руке с замками на решетке и двери. С первого раза у меня все получается правильно, я открываю обе двери и со странным чувством волнения толкаю дверь в темноту.

Сейчас я иду по стопам Джозефа Мура, который был первым человеком с "Гесперуса", обнаружившим, что маяк пуст, а смотрители ушли. Должно быть, я делал это раньше, возможно, много раз, но этот раз кажется первым, и меня почему-то тяготит ощущение истории.

Я включаю свет на стене справа от меня. Дверь на кухню открыта, точно так же, как и тогда, когда вошел Мур. То, что когда-то было спальнями, сейчас в основном пустует, дневной свет проникает через незакрытые ставнями окна. В конце коридора все еще есть стол и стулья в комнате, где, должно быть, когда-то проводили время сменявшие друг друга хранители и где Гибсон вызвал в воображении образ недоеденного блюда и перевернутого сиденья. Здесь пахнет не известкой и смолой, просто холодом и сыростью и чем-то слегка неприятным, похожим на отдаленный запах смерти.

Вернувшись в холл, я вижу ряд крючков для одежды, на которых, должно быть, когда-то висели непромокаемые куртки, включая куртки несчастного Дональда Макартура, который по какой-то необъяснимой причине покинул убежище маяка без них. И я могу вспомнить, почти слово в слово, отчет суперинтенданта об условиях внутри маяка, когда прибыла спасательная команда, почти через одиннадцать дней после того, как капитан "Архтора" сообщил о появлении света 15 декабря 1900 года.

Лампу починили, заправили масляные фонтанчики и фляги, почистили линзы и оборудование, что доказывало, что работа 15-го числа была завершена. Кастрюли и сковородки были вымыты, а кухня прибрана, что свидетельствовало о том, что человек, исполнявший обязанности повара, выполнил свою работу, что доказывает, что мужчины исчезли в тот день, когда капитан Холман проходил мимо островов Фланнан на пароходе "АРКТОР" в полночь 15-го и не мог заметить свет.

Во всем этом были отголоски Марии Селесты. Что на самом деле случилось с теми мужчинами? Могли ли они действительно быть унесены какой-то странной волной во время шторма? Волна, которая, должно быть, разбилась о скалы высотой почти 150 футов, достигнув почти того места, где в скале была установлена установка крана.

Я поднимаюсь по лестнице, которая спиралью поднимается вверх по внутренней части башни, ведущей в круглую комнату, обшитую деревянными панелями. Над моей головой находится решетка, в которую вмонтирован светильник, обеспечивающий пол для обслуживания и уборки. Я преодолеваю последние несколько ступенек железной лестницы, которая ведет меня в саму светлую комнату. И какое это необыкновенное пространство. Стеклянные призмы, действующие как линзы, обеспечивают неограниченный обзор островов Фланнан и океана за ними на 360 градусов. Стекло запотело, покрылось коркой соли, переносимой ветром, и искрится, как иней. Я слышу рев стихии снаружи и вижу белые вершины, поднимающиеся до самого горизонта. Сквозь решетку у меня под ногами я вижу комнату внизу. Сама лампа в два раза выше меня, сферическая, со стеклянными ребрами снаружи для отражения света и вращающаяся при помощи сложного электрического механизма, вмонтированного в пол. Стоять здесь, в темноте, с включенным фонарем, было бы ослепительно.

Я остаюсь там на некоторое время, глядя на мир, чувствуя себя неустроенным, неуверенным. Зачем я приходил сюда все это время? Где я брал ключи? И я понимаю, что у меня не только нет воспоминаний, предшествующих позавчерашнему дню, я до сих пор понятия не имею, каким человеком я был. Салли сказала, что любит меня, но она также сказала, что я изменился. Действительно ли? Я так много скрывал от нее, что тот я, которого, как она думала, она знала, вовсе не был настоящим мной, просто плодом моего собственного изобретения. Лжец. Обманщик.

С большим чувством неудовлетворенности я покидаю маяк, наконец, запирая его за собой и кладя ключи на место под камнем. Я ничего не узнал, и меньше всего о себе. Первые капли дождя хлещут мне в лицо на грани внезапного шквала, и, когда я спешу от ворот, я вижу дождь, несущийся с юго-запада, его длинный тянущийся рукав, более темный, чем даже облако, из которого он падает. Я начинаю спускаться по крутой бетонной дорожке, но понимаю, что никогда не доберусь до лодки до того, как хлынет дождь. И возвращаться слишком поздно. Вместо этого я бросаюсь к разрушенной часовне, которая находится всего в нескольких минутах ходьбы по траве. Ее крыша из камня и дерна местами обвалилась, но все еще обеспечивает некоторую степень укрытия. Я наклоняюсь под перекладиной открытой двери, поворачиваюсь, чтобы выглянуть наружу, и вижу, как остров исчезает под дождем, который стелется по нему, как туман.

Затем я возвращаюсь в часовню и спотыкаюсь обо что-то под ногами, удерживаясь вытянутой рукой на холодной, влажной стене. Света очень мало, и моим глазам требуется несколько мгновений, чтобы привыкнуть.

Сначала мне трудно поверить в то, что я вижу. Мужчина лежит, распластавшись на полу, ноги вытянуты и вывернуты под невозможным углом. Его голова наполовину повернута, и я вижу, где она была расколота, бледно-серое мозговое вещество, застывшее в засохшей крови, которая собралась вокруг нее.

Я чувствую, как к горлу подступает кислота от шока и отвращения. Я проглатываю ее обратно и ловлю себя на том, что задыхаюсь. Мои ноги превратились подо мной в желе и с трудом выдерживают мой вес. После нескольких долгих секунд я приседаю, упираясь кончиками пальцев в пол, чтобы не упасть, и заставляю себя посмотреть ему в лицо. Он пожилой мужчина, седые волосы редеют. Середина, возможно, конец пятидесятых. Тучный. На нем куртка с капюшоном, джинсы и что-то похожее на относительно новые походные ботинки. Если он мне и знаком, то я его не помню. Но ясно, что он не был убит недавно. Конечно, не сегодня и, вероятно, не вчера. И поскольку я не вижу и не чувствую запаха разложения, он наверняка не мог быть мертв больше нескольких дней.

Трещина в защите моего разума открывается, впуская немыслимое. Три дня назад я был здесь. На этом острове. На следующий день меня выбросило на берег на пляже в Лускентайре, все воспоминания затерялись в облаке черного ужаса, я знал, что произошло нечто ужасное.

Я смотрю на этого человека, лежащего на полу передо мной, его голова размозжена, и я задаю себе вопрос, который теснился в моем потоке сознания. Это я убил его?

Я закрываю глаза, сжимаю кулаки, при мысли об этом у меня сводит живот. Но эта мысль никуда не денется, она растет внутри меня, как раковая опухоль. Не поэтому ли я заблокировал все воспоминания о прошлом? Я встаю слишком быстро, кровь приливает к голове, и, пошатываясь, бреду к двери, опираясь на камень, когда высовываюсь на ветер и дождь, чтобы меня вырвало кислотой и кофе.

Меня трясет, слезы наворачиваются на глаза от обжигающей кислоты. Такое чувство, как будто земля разверзлась у меня под ногами, и я беспомощно падаю в вечность, или в ад, или и в то, и в другое. Недалеко отсюда, на востоке, я слышу рычание моря, когда оно бросается в глубокую расщелину в скалах почти на 200 футов ниже. И я поражен, увидев группу людей в ярких водонепроницаемых костюмах, пробивающихся по бетонной дорожке к маяку, сгибаясь под ветром и дождем. Туристы, я понимаю. Группа почти наверняка вылетела на надувном ребре Seatrek из Uig и приземлилась внизу как раз перед тем, как налетел шквал.

Теперь шок от мысли, что я мог убить этого человека, сочетается со страхом быть пойманным. Ослепленный паникой и лишенный всякого рассудка, я выбегаю на склон как раз в тот момент, когда дождь проходит и кратковременный разрыв в облаках разбрызгивает солнечный свет по острову, как волшебную пыль. Туристы почти достигли маяка надо мной, и я не оглядываюсь, чтобы проверить, заметили ли меня. Вместо этого, запертая в своем коконе отрицания, я соскальзываю по мокрому бетону и сбегаю по ступенькам с почти безрассудным пренебрежением к собственной безопасности.

Подо мной красно-черный Delta Super X RIB Seatrek вздымается и опускается на волнах, пришвартованный в нескольких футах от причала. Я вижу мужчину, ожидающего на борту возвращения туристов. Он зовет меня, когда я подхожу к подножию лестницы, как будто знает меня, его голос возвышается над шумом ветра и моря. Но я игнорирую его, тащу свою нежную спину вниз по ступенькам и опрометчиво прыгаю на нее, чуть не опрокидывая ее в процессе. Я даже не смотрю в его сторону, когда он зовет снова, вместо этого дергаю за шнур стартера, почти обезумев от желания убраться из этого места. Она оживает на третьем рывке, и я выжимаю газ, разворачиваясь против набегающих волн, чтобы помчаться через залив туда, где меня ждет Coinneach's Sundancer.

Я чуть не падаю за борт, пересаживаясь с одного судна на другое, но благополучно перебираюсь на корму, прежде чем затащить надувную лодку на борт и привязать ее. Я завожу мотор и резко разгоняюсь, направляясь на юго-восток. Я оглядываюсь назад только один раз, когда огибаю восточную оконечность Эйлин Тай, и вижу вдалеке фигуру человека, который звал меня, все еще стоящего в своей лодке и смотрящего мне вслед.

Глава восьмая

Сейчас мной овладело чувство срочности. Мне отчаянно нужно знать, кто я такой и что такого я сделал. И с тех пор, как я вернулся в коттедж, я разбирал его на части, не задумываясь о том, что может сказать владелец. Мне все равно.

Я снял матрасы со всех кроватей. Снял с них простыни и одеяла. Я опустошил все шкафы. Кастрюли и сковородки разбросаны по полу, кухонный стол завален посудой.

Я уже осмотрел машину, проверяя под сиденьями, в поисках потайных карманов. Я разорвал ковер и достал запасное колесо из багажника. И я встревожен, осознав, что у меня нет ни журнала регистрации этого автомобиля, ни, по-видимому, лицензии на его вождение.

Подушки с дивана свалены в кучу посреди пола гостиной. Я расстегнула их кожаные чехлы в поисках чего-нибудь, что могло быть спрятано внутри.

И сейчас я сижу за кухонным столом, почти в слезах. Описать мое настроение как отчаяние было бы полной противоположностью гиперболе. Я чувствую себя безнадежной, беспомощной и напуганной, внутри меня нарастает разочарование, готовое взорваться гневом или насилием, или и тем, и другим. Сейчас я ловлю себя на том, что жалею, что не утонул после того, что случилось на Эйлин М & #242;р в ночь, когда я потерял свою лодку. Я хватаюсь за волосы обеими руками, запрокидываю голову назад и кричу в потолок.

Бран, который повсюду следовал за мной, возбужденный и сбитый с толку, теперь лает. Он, должно быть, удивляется, почему у этого сумасшедшего, который бесчинствовал по дому, тот же запах, что и у его хозяина. И слезы досады, которые собирались в моих глазах, наконец, проливаются, обжигая мои щеки, когда они текут по моему лицу.

Я вытираю их ладонями и заставляю себя перестать учащенно дышать и пытаюсь мыслить ясно. Это нелегко. В доме просто нет ничего, что могло бы сказать мне, кто я, кроме имени. Когда деньги в моем кошельке заканчиваются, я понятия не имею, как я буду покупать еду или бензин для машины. Если меня остановит полиция за рулем, я не смогу предъявить им права или документы на право собственности, и тогда у меня будет всего пять дней, чтобы признаться в потере памяти или сбежать.

Я не смею даже думать о человеке в разрушенной часовне на Эйлин М òр. Потому что, чем больше я думаю о нем, тем больше убеждаюсь, что это я его убил. Желание просто бежать почти непреодолимо. Но куда бы я побежал и как бы я это профинансировал?

Я не знаю, как долго я сижу за столом, прежде чем встаю и бреду в зал, смутно думая о том, что, возможно, мне следует начать приводить себя в порядок. День прошел как в тумане, и свет за окном меркнет. Снова установилась плохая погода, и дождь барабанит в окна, стекая по стеклу, как слезы.

Бран толкает мою руку своей головой, и я понимаю, что только что стоял здесь, в коридоре, инертный, мой мозг и все мои мыслительные процессы приостановлены, неспособный точно вспомнить, почему я прошел через это. И тогда я впервые замечаю люк в потолке за пределами гостевой комнаты. Я не знаю, почему я не заметил его раньше, потому что теперь мне кажется, что я всегда знал, что он там есть.

Интересно, как я до нее доберусь, потому что я не могу припомнить, чтобы где-нибудь в доме видела стремянки. Затем я вспоминаю садовый сарай, который был бы очевидным местом для их хранения. Я выбегаю под горизонтальный дождь, который улавливает последний дневной свет и расчерчивает наступающую темноту. Я промокаю за считанные секунды. Но сарай надежно заперт на висячий замок, и я знаю, что среди тех, что я извлек из машины, не было ключа от него.

Вернувшись в дом, я снова проверяю кухонный шкаф, на случай, если я каким-то образом пропустила пару стремянок. Но, конечно, там их нет. Только метлы и лопаты и чистящие средства на полке над ними. Я почти закрываю дверь, когда вижу это. Шест длиной около двух метров с неглубоким S-образным крюком на конце висит с обратной стороны двери, и я сразу понимаю, для чего он нужен.

Выйдя из комнаты для гостей, я поднимаю взгляд и вижу металлическую петлю кремового цвета, вделанную в люк. Я поднимаю шест, вставляю в него крюк и опускаю его вниз. Сначала он сопротивляется натяжению удерживающей его пружины, пока, наконец, не зафиксируется на месте и не откроются нижние перекладины складной лестницы. Теперь я вставляю шест в лестницу и опускаю его до пола.

Бран отпрыгивает с пути шеста, когда я позволяю ему упасть, и я быстро взбираюсь на крышу. Там темно, и я тянусь к ней, шарю, пока не нахожу выключатель, который наполняет чердак светом от единственной голой лампочки. Если не считать слоев изоляции между стропилами, там совершенно пусто. За исключением единственного черного портфеля, который стоит прямо в пределах досягаемости.

Мои пальцы дрожат, когда они сжимаются вокруг ручки, и я тяну ее на себя, прежде чем быстро спуститься обратно в холл. Мне хочется бросить портфель на пол и открыть его прямо там и тогда. Но я заставляю себя сохранять спокойствие и несу его на кухню, где сажусь и ставлю на стол перед собой. И теперь я почти боюсь открывать его. Возможно, лучше жить в неведении, чем столкнуться с неприятной правдой.

Наконец я кладу его ровно, расстегиваю застежки и поднимаю крышку. Я не уверен, чего я мог ожидать, но вряд ли я мог быть более поражен. Портфель набит пачками банкнот по £50. Всего двенадцать пачек, с местом, оставленным другими, которые явно были украдены. Потрачены, без сомнения. В тишине дома, звенящей у меня в ушах, и с ощущением пульсации крови в голове, я поднимаю одну из пачек и отсчитываю двадцать банкнот. £по 1000 за пачку. £ всего 12 000, и для начала в кейсе вполне могло быть еще восемь пачек.

По крайней мере, теперь я знаю, как я финансировал свою жизнь здесь. Наличными. Но чьи деньги и почему? Это украденные деньги или какой-то платеж? Один ответ просто вызывает больше вопросов. Я очень долго сижу, не веря своим глазам, уставившись на ноты, в конце которых слышу свой собственный голос. ‘Иисус!’ Это клятва, произносимая шепотом, как будто я почти боюсь произнести ее вслух.

Затем я замечаю откидное отделение в крышке. Если бы оно было пустым, оно было бы заподлицо. Но это не так. Я открываю его и достаю синюю папку. Я отодвигаю портфель в сторону и кладу папку перед собой, чтобы открыть ее. У меня очень сухо во рту, язык почти прилипает к небу, но мне даже в голову не приходит выпить.

Внутри папки, скрепленной скрепкой, находится пачка плохо скопированных листов бумаги формата А4. Я говорю "плохо скопированных", потому что это копии газетных вырезок, которые почти нечитабельны. Слишком много чернил сделало буквы и слова текста толстыми и пушистыми, а сопроводительные фотографии такими темными, что они почти черные.

Я вытаскиваю скрепку и начинаю перебирать их, осознавая, что мое дыхание такое частое и поверхностное, что у меня начинает кружиться голова. Я останавливаюсь, делаю глубокий вдох и рассматриваю листы, которые держу в руках. Все это вырезки из статей, взятых из газет и журналов, датированных 2009 годом. И все они обо мне.

‘Тридцатипятилетний яхтсмен-чемпион, Нил Маклин’. ‘Тридцатишестилетний тренер команды, Нил Маклин’. ‘Нил Маклин (37), успешный тренер шотландской молодежи...’

Будучи в молодости сам по себе чемпионом, я, кажется, сейчас тренирую молодежные группы и отдельных участников гонок в одиночку, организуемых Королевской ассоциацией яхтинга Шотландии. Один из них на побережье Клайда. Еще один в Ферт-оф-Форт. Уик-энд гонок на озере Лох-Ломонд. Тренер команды-победителя на Неделе яхтинга Уэст-Хайленд 2012. Главный тренер сборной Шотландии, отправленный в Веймут для участия в молодежных национальных играх в 2013 году. В том же году возглавил летнюю программу Академии RYA Scotland для юниоров.

На фотографиях в основном молодые мужчины и женщины, которые выигрывали соревнования, но есть одна фотография всей молодежной сборной Шотландии. Размазанные черным улыбающиеся лица со мной в центре. Мои черты лица, как и у всех остальных, практически неотличимы, но мои вьющиеся черные волосы, тогда еще более длинные, узнаваемы безошибочно.

Я просматриваю каждую статью в поисках личных подробностей. Но их нет. Только мой возраст. И я читаю о том, что становлюсь старше почти с каждой статьей. По моим подсчетам, мне сейчас должно быть тридцать восемь или тридцать девять. Никаких упоминаний о семье, или профессии, или родном городе. Ни одно из этих сообщений не является профессиональным. Парусный спорт - мое хобби. Хотя теперь я знаю больше о том, как я провожу свое свободное время, я больше ничего не знаю о себе.

Я переворачиваю последний лист и останавливаюсь как вкопанный. Это не газетная статья. Это выписка о рождении, на которой стоит рельефная печать Главного регистрационного управления Шотландии, выданная почти ровно два года назад. Нил Дэвид Маклин, сын Мэри и Лесли, родился в 1978 году в Королевской больнице Эдинбурга. Не просто какое-то свидетельство о рождении. Мое свидетельство о рождении. Я сижу и смотрю на него, держа в трясущихся руках. Каким-то образом странное подтверждение того, что я действительно существую. И там, написанный на другой стороне рукой, в которой я узнаю свою, указан адрес дома в Хейнберн-парке, Эдинбург.

Воссоединение с тем, кто я есть, кажется, совсем рядом. Я подтягиваю ноутбук к себе и загружаю браузер, чтобы ввести телефонную книгу BT в Google. Ссылка ведет меня на домашнюю страницу телефонного справочника British Telecom. Я ввожу свою фамилию и адрес на обратной стороне выписки о рождении, затем нажимаю "Вернуть". Далее следует мое полное имя, номер телефона и адрес, включая почтовый индекс. Я почти боюсь дышать, чтобы все это не развеялось, как дым на ветру. Но пока я сижу, уставившись на экран, он остается там, выжигая себя на моей сетчатке.

Теперь я точно знаю, кто я и где я живу.

Я нашла пустую дорожную сумку на дне шкафа, и она стоит на кровати рядом с одеждой, которую я раскладываю для поездки. Нижнее белье, носки, запасная пара джинсов, пара рубашек. Я понятия не имею, сколько вещей нужно упаковать и как долго меня не будет. Потому что это путешествие в неизвестность, без заранее определенного пункта назначения и обратного билета. По крайней мере, пока.

Я слышу, как открывается дверь на кухню, и замираю, внимательно прислушиваясь. Но я едва слышу что-либо за пульсацией крови в моей голове. Бран, который растянулся на кровати, встревоженный и подавленный моими сборами, на мгновение поднимает голову, затем снова опускает ее, чтобы снова впасть в раздражение. Но я не собираюсь рисковать. Я нащупываю под подушкой охотничий нож, оставленный нападавшим прошлой ночью, и осторожно выхожу в коридор.

‘Нил?’ Голос Салли пронзительный, в нем слышится нечто большее, чем просто намек на тревогу.

Я вхожу в гостиную и вижу ее в рамке под аркой, ведущей на кухню. Она выглядит бледной, потрясенной, и ее взгляд опускается на нож, который я держу в руке.

‘Ради бога, Нил, что происходит?’

Облегчение, которое пронизывает меня, почти сводит с ума. Я кладу нож на стол рядом с лампой и делаю три быстрых шага к ней, чтобы заключить ее в свои объятия и удержать. Я чувствую ее удивление и первоначальное сопротивление, прежде чем ее руки обхватывают меня и ложатся на плечи. Ее голова откидывается назад, чтобы посмотреть на меня. Я вижу замешательство и страх в ее глазах.

‘Что, черт возьми, случилось?’

Я нежно целую ее и закрываю свои глаза, чтобы прижаться своим лбом к ее лбу. - Я скучал по тебе сегодня, ’ говорю я. ‘ Я действительно скучал по тебе.

‘Мне пришлось поехать в Сторноуэй с Джоном’. Она целует меня. ‘Прости’. Затем она отступает назад, держа меня за обе руки, и серьезно смотрит на меня. ‘Кто все это сделал?’ И движением головы она указывает на беспорядок, который нас окружает.

‘Я сделал’.

Ее изумление неподдельно. ‘Почему?’

‘Я искал себя’.

Замешательство затуманивает ее глаза, прежде чем они устремляются к столу. ‘А нож?’

Я веду ее к одному из диванов, заменяя подушки, и усаживаю нас обоих. Мы поворачиваемся вполоборота друг к другу, все еще держась за руки, и я рассказываю ей все. О нападавшем на меня прошлой ночью и вмешательстве третьей стороны, которое почти наверняка спасло мне жизнь. Я вижу, как ее глаза расширяются от ужаса и неверия.

Я рассказываю ей о своей бесплодной поездке в Эйлин М òр, но опускаю сообщение об обнаружении тела в часовне. Я боюсь даже выразить это словами. Затем мои лихорадочные поиски по дому в поисках чего-нибудь, чего угодно, что дало бы ключ к разгадке меня настоящего.

Я встаю, провожу ее на кухню и открываю портфель, чтобы достать пачки наличных. Ее глаза похожи на блюдца. Она поднимает один, как будто, только прикоснувшись к нему, она поверит, что он действительно существует. ‘Нил, это страшно’.

Я киваю. ‘ И это еще не все. Я показываю ей вырезки и свидетельство о рождении, а также подтверждение моего адреса в телефонной книге BT. Нил Дэвид Маклин, из Хейнберн-парка, Эдинбург. ‘Я собираюсь туда завтра’.

В ее глазах появляются озабоченные морщинки. ‘Это хорошая идея? Возможно, ты обнаружишь, что у тебя есть жена и семья’.

‘Я должен знать, Салли’.

Она, кажется, смирилась с этим. ‘Ты полетишь?’

‘У меня нет кредитной карты или удостоверения личности с фотографией. Но я проверил Интернет. Я могу заплатить наличными за переправу на пароме из Тарберта в Скай завтра и поехать туда’.

‘ Без лицензии или судового журнала?

‘Шансы на то, что меня остановят, ничтожно малы, Салли, если только я не попаду в аварию’.

Она обнимает меня, и я слышу ее голос, очень тихий, когда она прижимается головой к моей груди. ‘Я боюсь, что потеряю тебя’.

‘Не говори глупостей", - говорю я, но в моих словах мало убежденности.

Она смотрит на меня. ‘Кто бы ты ни был — кто бы ты ни был на самом деле — ты, возможно, не захочешь быть со мной, как только узнаешь. Как только вспомнишь’.

‘Конечно, я так и сделаю’.

Но она просто улыбается, грустной, задумчивой улыбкой. ‘Тебе следует обратиться в полицию, Нил’.

Я отступаю назад, удивленный. ‘Почему?’

‘Почему? Потому что кто-то пытался убить тебя, вот почему. И поскольку у них ничего не получилось, есть большая вероятность, что они попытаются снова’.

‘Я не могу’.

‘Почему бы и нет?’

‘Потому что мне пришлось бы сказать им, что я потерял память. Что я лгал о том, почему я здесь. Что у меня есть двенадцать тысяч наличными, спрятанных в портфеле на чердаке, и я не знаю, откуда они взялись. Мне еще так много нужно знать, Салли. Я не могу пойти в полицию’. Я колеблюсь и понимаю, что есть кое-что еще, с чем мне нужно разобраться. Но, тем не менее, я могу обратиться к этому лишь косвенно. ‘Кроме того, есть вероятность, что они довольно скоро придут за мной’.

Она поражена, глаза широко раскрыты от удивления. ‘Почему?’

‘Потому что, когда я был сегодня на маяке, я нашел тело мужчины в старой разрушенной часовне. Кто-то убил его, Салли. Размозжил ему голову. ’ Я сглатываю, мое горло пересохло и распухло. ‘И я думаю, что это мог быть я.’

Глава девятая

Карен лежала на кровати в наушниках и включила громкость своего iPhone на максимум. И все же, каким-то образом, она могла их слышать. Или, возможно, чувствовать, а не слышать их. Современные дома с шипованными стенами и композитными деревянными полами почти не оставляли простора для воображения. И она знала множество таких домов, переезжая, как они, из дома в дом, когда была маленькой, всегда вслед за карьерой своего отца. Лондон, Лестер, Эдинбург. Так много домов за такую короткую жизнь.

Она закрыла глаза и попыталась подавить болезненное чувство, которое камнем лежало у нее в животе с тех пор, как ее мать сообщила эту новость.

Карен изменилась за два года, прошедшие после смерти ее отца. Из гормонального, но почти болезненно заурядного подростка превратилась в гормональную, бунтующую маленькую сучку. Изменение, сознательным архитектором которого она была. Короткие волосы, выбритые по бокам и слегка выкрашенные в зеленый цвет сверху, но все еще черные сзади. Шпильки в носу и бровях, кольца в губе, которые они заставляли ее брать в школу. Фотографии One Direction на стене были сняты, чтобы заменить их плакатами Мэрилина Мэнсона, которые она нашла в магазине готики.

Первая татуировка вызвала грандиозный скандал с повторными толчками, который продолжался несколько дней. Но ее мать ничего не могла с этим поделать. Fait accompli . Татуировки были на всю жизнь, а эта была такой маленькой. Изящная маленькая бабочка чуть выше ее левой лодыжки. Другие, которые последовали, сделали ее незначительной. Крылатый череп у нее на груди, чуть ниже шеи. Сложная и красочная змея, обвившаяся вокруг ее левой руки от плеча до запястья. Орел с крыльями, распростертыми на спине и плечах. И еще пара, о которых она даже не рассказала своей матери.

Одетые скромно, они все могли быть скрыты. Но указание на это никак не смягчало ярость ее матери с каждым добавлением. И после каждого наказания она просто выходила и брала другое. Они не могли навсегда запереть ее в комнате.

Ее мать потребовала рассказать, где она взяла деньги. Но Карен только пожимала плечами, приводя ее в еще большее бешенство. Как она могла сказать ей, что татуировщик был другом, отвечающим взаимностью? Друг постарше, со склонностью к девочкам-подросткам.

За двадцать четыре коротких месяца она превратилась из папиной маленькой девочки в мамин кошмар. Обдуманное решение. Оставить позади хрупкого, сломленного ребенка, полного сожалений, и стать... она не знала, что. Кто угодно, но не та, кем она была на самом деле.

Наконец, она больше не могла этого выносить и спрыгнула с кровати, выдергивая наушники и подходя к ноутбуку на комоде. Она прокрутила список недавно загруженных альбомов. Anathema, Motionless in White, Dark Princess и множество других, чья музыка ей действительно не нравилась. Культура, в основном, дореволюционная. Громкая, неистовая, неистовая музыка, которую ее мать ненавидела даже больше, чем Карен. Она выбрала альбом группы We Are The Fallen под названием Tear The World Down , нажала на воспроизведение и увеличила громкость своей звуковой системы. Классический металл, кричащие тексты о печали, боли и слезах в песне под названием "Похороните меня заживо". Идеальное сопровождение к нежелательным звукам секса.

Прошло меньше пяти минут, прежде чем ее мать ворвалась в комнату, набрасывая на себя черный шелковый халат, чтобы прикрыть ее наготу. Она покраснела не только от гнева, зрачки расширились, ее светлые волосы со светлыми прядями спутались в беспорядке. ‘Ты можешь сделать этот чертов шум потише?’

Карен вызывающе стояла на своем. ‘Забавно. Я как раз собирался попросить тебя сделать то же самое’.

Ее мать нахмурилась и покачала головой. ‘О чем ты говоришь?’ И она прошествовала через комнату к компьютеру и схватила мышь, чтобы нажать паузу . Внезапная тишина казалась даже громче музыки.

‘Ты и Болди бой, трахаетесь по другую сторону стены моей спальни. Ты думаешь, я хочу слушать это всю ночь?’

‘Не смей использовать со мной такие выражения!’

‘О. О. Значит, ты не трахаешься? Ты занимаешься любовью, не так ли? Ну, по-моему, это не очень похоже на любовь. Скорее на войну. Весь этот грохот и крики. Она глубоко вздохнула, выплескивая весь свой гнев из глубины души. ‘Мне не нужно это дерьмо всю ночь, каждую ночь’.

Возможно, именно чувство вины помешало ее матери сразу же наброситься на нее. Но именно безжалостность, которую культивировала Карен, побудила ее воспользоваться своим преимуществом.

Потому что это то, чем это должно быть, не так ли? Теперь, когда он переезжает. Спать в кровати моего отца, сидеть в его кресле, трахать его жену. Указывать мне, что делать. Ее рот скривился от гнева, когда она почти выплюнула обвинение в адрес своей матери. ‘Ты не очень долго ждала, не так ли?’

‘Господи, Карен, прошло два чертовых года! Что, по-твоему, я собиралась делать? Провести остаток жизни в трауре? Одеваться в черное и жить как монахиня?" Ради бога, мне даже нет сорока.’

‘А как насчет меня?

‘А как же ты?’ Слова сорвались с губ ее матери в гневе. ‘Тебе всего семнадцать! У тебя вся жизнь впереди, и все, что ты хочешь сделать, это романтизировать какое-то воображаемое прошлое, которого даже никогда не существовало. Ты ничего не делал, только ссорился со своим отцом.’

‘Я любила своего отца!’ Слова, выкрикнутые с вызовом, сорвались с ее губ прежде, чем она смогла остановить их, и она сразу же смутилась.

Но ее мать только покачала головой. ‘Ну, у тебя был забавный способ показать это. Он мертв, Карен. Ушел. Смирись с этим!’

Она захлопнула за собой дверь, и Карен услышала ее сердитые шаги по всему коридору. Затем тихий гул голосов за соседней дверью. Но возобновления вражды не последовало.

Ее стол находился у окна, примерно в середине ряда, и она смотрела на деревья, бледно-серые здания и акры стекла. Пригородный ад. Зеленые насаждения и бункеры поля для гольфа тихо дымились за высокой живой изгородью. Она слышала, что говорила миссис Форрест, но та не слушала. Все, что отличало Карен от остальных, было скрыто от глаз. За исключением прически и нескольких заколок для лица. Белая блузка, школьный блейзер и галстук делали ее похожей на подчиненную. Почти. Зеленый лик всегда привлекал к ней внимание.

Ее имя было названо в третий или четвертый раз, что, наконец, привлекло ее внимание к передней части класса.

Миссис Форрест была потрясающей женщиной. Она преподавала английский и математику и в значительной степени принадлежала к старой школе. Она принадлежала к поколению, чьи собственные учителя владели бы таузом. И Карен не сомневалась, что, будь это приемлемо сегодня, миссис Форрест с удовольствием сама вынесла бы это необычное наказание.

‘Ты меня слушаешь, Карен?’

‘Да, миссис Форрест’.

‘Тогда что я сказал?’

‘Не имею ни малейшего представления’.

‘Значит, ты не слушал’.

‘Я был. Ты просто был недостаточно интересен, чтобы запечатлеться в моем сознании’. Коэффициент интеллекта Карен, вероятно, был на двадцать пунктов или больше выше, чем у большинства ее учителей. Это никогда не вызывало у них симпатии к ней и почти неизменно создавало ощущение их неполноценности, что делало их опасными.

Учительница вздохнула. ‘Ты же понимаешь, что ты единственная девочка в классе, которая не справилась со своим заданием’.

Карен чувствовала, что одноклассники поворачивают головы в ее сторону. Никто из них не осмелился бы перечить миссис Форрест, с таузом или без. Она была выдающейся личностью. ‘Какое бы это было задание?’

Молчание миссис Форрест напугало бы почти любую другую девушку в комнате, но Карен было все равно. Она даже не знала, зачем ей понадобилось возвращаться на шестой год. За исключением того, что она понятия не имела, что еще делать. Она могла бы подать заявление в университет в конце прошлого учебного года, и ее принял бы любой из них, о чем она удосужилась бы попросить. Но еще три или четыре года обучения были неаппетитной перспективой. Депрессия, ведущая к апатии, ведущей к еще большей депрессии, ее нисходящая спираль вялости привела ее совсем недавно к размышлениям о том, является ли самоубийство генетически наследуемым. ‘Задание, которое выполнила каждая вторая девочка в этом классе. Очевидно, у них не было проблем с пониманием того, что от них требовалось’.

‘Тогда ты, должно быть, изложил это словами из одного слога’.

Миссис Форрест поджала тонкие губы. ‘Я думаю, юная леди, пришло время назначить вам встречу со школьным психологом. Ты можешь остаться после школы сегодня днем, и мы организуем сеанс.’

‘Я занят после школы’.

‘О, это ты? Что именно делаешь?’

‘Откровенно говоря, миссис Форрест, это не ваше гребаное дело’.

Все дружно вздохнули, и миссис Форрест заметно побледнела. ‘Убирайся из моего класса", - вот и все, что она сказала.

Карен собрала свои книги и блокнот и сунула их в сумку. ‘ С удовольствием. Она встала и молча вышла, позволив двери захлопнуться за ней.

Джилли нашла ее сидящей и курящей за спортзалом после урока. Она была единственной девушкой, которую Карен когда-либо встречала за все годы учебы в школе, с которой, как она чувствовала, могла разговаривать на равных. Но их отношения были капризными и конкурентными, и, несмотря на всю их близость, между ними всегда было определенное недоверие. Джилли была некрасивой девушкой, с прямыми, мышино-каштановыми волосами и чересчур широкими бедрами, которые, как говорила Карен, когда она была грубой, делали ее идеально подходящей для вынашивания ребенка. Карен поклялась, что у нее никогда не будет детей. Какая пустая трата ума, сказала бы она, тратить свою жизнь на воспитание детей для какого-то дерьмового мужа, который считал тебя немногим лучше прославленной няньки и домработницы.

Джилли села рядом с ней и сама закурила сигарету. Это была ее единственная уступка бунту. Она не пошла по пути Карен с пирсингом на лице и татуировками. Она была уверена, что поступит в университет, где, вероятно, получит степень магистра или доктора, а затем проведет остаток своей жизни, воспитывая детей. Она сказала: ‘Ты по уши в дерьме, девочка’.

‘ Да? Чья?’

‘ Для начала, к миссис Форрест.

‘Да, ну, она довольно полна этим’.

‘ После твоего ухода она направилась прямо в кабинет директора. Оставила нас на добрых пятнадцать минут одних. Она ухмыльнулась. ‘ Там был переполох. Если бы ты баллотировался на выборах представителя студенчества, тебя бы пропустили.’

‘Это может быть немного затруднительно после того, как меня исключат’.

‘Они тебя не исключат!’

Карен пожала плечами. ‘Жаль. Тогда, наверное, мне придется уволиться’.

Джилли бросила на нее скептический взгляд. ‘И что делать?’

Карен слегка наклонила голову, но ничего не сказала. ‘Что на тебя нашло, в любом случае? Ты сегодня ведешь себя как настоящая заноза’.

Карен затянулась сигаретой и уставилась в землю.

Прошло много времени, прежде чем она сказала: ‘Этот лысый бам переезжает к моей маме’.

‘Что, тот парень, с которым она встречалась?’

‘Да, ее босс на работе’.

Джилли пожала плечами. ‘ И что?’

‘Итак, он думает, что просто войдет и возьмет верх над тем, на чем остановился мой отец. Что ж, ему нужно подумать еще об одном ’.

‘Могло быть и хуже, она могла бы выйти за него замуж’.

‘Она не может. Пройдет еще пять лет, прежде чем она сможет подать заявление о предполагаемой смерти. Как будто это и так чертовски неубедительно. Пустая лодка и предсмертная записка. По крайней мере, это означает, что она не будет менять свое имя и пытаться изменить мое тоже ’. Она щелчком отбросила сигарету на асфальт и смотрела, как от нее вылетают искры, когда она падает на землю. ‘Думаю, мне, наверное, пора съезжать’.

Джилли была застигнута врасплох. ‘Съехала? Куда бы ты пошла? Как бы ты жила?’

‘Я что-нибудь придумаю. Но я не останусь там, чтобы позволить ему командовать мной и шпионить за мной в душе’.

‘Это то, чем он занимается?’

‘Насколько я знаю, нет. По крайней мере, пока. Но он, вероятно, узнает’.

Она ухмыльнулась и встала. ‘Я ухожу отсюда’.

Она поехала на автобусе в город, затем доехала до аэропорта и обратно на трамвае. Аэропорт был каким-то символом побега. Но это была всего лишь мечта. Непрактичная фантазия.

Трамвай был забавным, и она все еще была новичком в нем. Поездки в обе стороны и обратно вели ее через западные пригороды, которые она не знала, а затем через центр города. Приоритет для трамвая и непревзойденный вид на сады и замок через панорамные окна. И независимо от того, насколько было оживленно, никто не заговорил бы с вами. Люди путешествовали в своих маленьких пузырях, слушая музыку или читая книги, или просто уставившись в пространство, как Карен.

Она сняла галстук, открыв верх блузки, чтобы немного показать свою татуировку, накрасила губы темно-фиолетовой помадой и восстановила кольца в губах. Она была полна решимости быть настолько вызывающе уродливой, насколько это возможно, пялясь на любого, у кого хватало безрассудства взглянуть на нее.

Но сегодня она не привлекала ничьего внимания. И, вопреки всему внешнему виду, она истекала кровью внутри, где папина маленькая девочка пряталась от мира, поддаваясь чувству вины и горя.

Для нее все еще оставалось загадкой, почему она доставляла ему столько хлопот. Движимая каким-то внутренним дьяволом, который заставлял ее говорить и делать то, чего она на самом деле не имела в виду. Просто быть трудной или упрямой, причинять боль со злым умыслом заранее. Она чувствовала себя почти одержимой, доведенной до жестокости, и всегда после этого испытывала сожаление, в котором никогда не могла признаться.

Ее мать души не чаяла в ней, когда она была маленькой, единственным ребенком, единственной дочерью. Но она всегда искала одобрения своего отца, с которым хотела проводить время. И в те ранние годы у него было бесконечное терпение и безграничное время, или так казалось. Он часами играл с ней в игры — "спрячь конфетку", "змеи и лестницы", "шашечки" — и читал ей каждый вечер. Глупые, детские сказки, но они пробудили в ней аппетит к чтению. Только сейчас она поняла, насколько отчаянно скучным все это, должно быть, было для него. Но он никогда не скупился на свое время. Он научил ее плавать во время отпуска во Франции, кататься на велосипеде в саду за домом, бежал рядом с ней, держась за седло. ‘Не отпускай, папочка, не отпускай", - кричала она, не подозревая, что он давным-давно отпустил.

Она посмотрела из окна трамвая на крыши вокзала Уэверли и, переключив фокус, увидела свое отражение в окне. При воспоминании об этом на ее лице появилась невольная улыбка. И слезы внезапно навернулись ей на глаза.

С двенадцати или тринадцати лет она необъяснимо злилась на него. Не совсем по ее вине, потому что работа отнимала у него все больше и больше времени, оставляя все меньше и меньше его для нее. И она безжалостно наказывала его за это своими капризами, угрюмыми взглядами и внезапными вспышками гнева. Даже когда он старался изо всех сил, чтобы уделить ей время, покататься на яхте или прогуляться по Пентлендским холмам, она находила предлоги, чтобы не ехать. Причиняла себе боль, просто чтобы причинить ему боль.

И потом, в самый последний раз, когда она видела его. Он собирался прийти и посмотреть, как она участвует в школьных дебатах. Предложение состояло в том, что ГМО - это будущее продуктов питания и единственный способ накормить мир. Она знала, что это была одна из любимых лошадок ее отца. Он всегда был непримиримым противником идеи генетически модифицированных культур, и поэтому она затронула эту тему и была основным оратором против этого предложения. Он отказался в последний момент. Проблема на работе, и ему пришлось с этим разбираться. Он сказал, что отвезет ее в школу, но не мог остаться.

То, что он даже не собирался слушать, как она говорит, после всех усилий, которые она приложила, чтобы доставить ему удовольствие, казалось последней, непростительной каплей. Она взорвалась на него, обвинив в безнадежном эгоизме, в том, что он не заботится ни о ком и ни о чем в мире, кроме самого себя. И меньше всего о ней. Как обычно, он оставался спокойным и терпеливым и пытался объяснить. Но это только еще больше взбесило ее, и она закричала ему в лицо: ‘Я ненавижу тебя, я ненавижу тебя, я ненавижу тебя!’ И выбежала из комнаты в слезах.

Она больше никогда его не видела. В те выходные они нашли его лодку в заливе Ферт-оф-Форт. Пустую. Все спасательные жилеты все еще на борту. И затем записка, которую ее мать обнаружила той ночью, оставленная на подушке, под одеялом, так что она не видела ее, пока не легла спать.

Долгое время Карен была полностью подавлена чувством вины. Это была ее вина. Каким-то образом он был вынужден покончить с собой из-за нее. То, как она себя вела, то, что она сказала. И она всем сердцем желала, чтобы она могла просто вернуться и все исправить. Сказать ему, что она никогда не имела в виду ничего из того, что сказала, что она действительно любила его. Но не было никакого способа сделать это, никакого способа отменить то, что она сказала. И, в конце концов, ее единственным способом справиться с этим было вырастить твердую внешнюю оболочку, которая никогда не позволила бы чему-либо снова причинить ей боль.

Она заметила женщину средних лет, сидящую напротив и пристально смотрящую на нее, и снова поймала свое отражение в окне, на ее лице, испачканном черной тушью и блестящем от слез.

Была середина дня, когда она вернулась в дом. Ее матери не будет дома еще почти три часа, она, без сомнения, вернется с Дереком, поскольку, похоже, он уже переехал.

Карен ни за что в жизни не смогла бы понять, что такого привлекательного находила в нем ее мать. Его голова была совершенно лысой на макушке, гладкой и неестественно блестящей. Но у него были темные волосы кольцом по бокам и сзади, немного седеющие у ушей. И он носил их слишком длинными, как будто это могло восполнить их отсутствие в других местах. Возможно, все было бы не так плохо, если бы он просто побрился наголо. В наши дни мужчины так поступают, когда лысеют. И это выглядело намного лучше.

Она предположила, что он был довольно хорошо сложен, но старомоден в своих темных костюмах, которые он обычно носил, — агенты по недвижимости, казалось, всегда были на связи, — или в аккуратно отглаженных спортивных штанах и толстовке, которые он надевал на пробежку по выходным. Он был неизменно мил с Карен, улыбчив и подобострастен, очевидно, полагая, что это может расположить его к ней. Она ненавидела его.

Она бросила сумку в своей спальне и переоделась в футболку и черные джинсы, затем прошла в спальню своей матери. В течение нескольких месяцев после смерти отца она часто заходила сюда. Одежда ее отца осталась висеть в шкафу, и она пахла им. Его запах. Она зарывалась лицом в один из его пиджаков и просто вдыхала его запах. И это душило ее каждый раз. Потому что каким-то образом казалось, что он все еще был там. Как он мог уйти, когда она чувствовала его запах? Тот успокаивающий, знакомый запах, с которым она выросла. Был ли это лосьон после бритья, или какой-нибудь другой аромат, или просто натуральные масла, которые выделяет тело, это был запах, который всегда возвращал ее в детство, вызывал в воображении те счастливые дни, когда она любила его безоговорочно.

Его одежды давно не было. Ее мать сняла их все однажды, когда она была в школе, и отнесла в благотворительный магазин. Карен была в отчаянии, когда, вернувшись домой, обнаружила, что его половина гардероба пуста. Эти костюмы, пиджаки и брюки на вешалках, сложенные стопками джемперы и футболки, ящик, полный носков, были ее последней связью с ним. Каким-то образом в глубине души она, возможно, даже верила, что однажды он вернется, чтобы снова надеть их все. Но даже это было отнято у нее с их удалением.

Теперь, когда она открыла шкаф, там висела одежда Дерека, словно он был незваным гостем в их жизнях. И все, что она почувствовала, был сильный, острый запах лосьона после бритья, который он слишком обильно наносил на свое блестящее, выбритое лицо.

Она захлопнула дверь и прошла в гардеробную рядом со спальней. Маленькая берлога ее матери. Карен знала, что ее мать хранила здесь старый фотоальбом в одном из ящиков комода. Действительно, анахронизм в наш цифровой век. Цветные отпечатки с негатива пленки. Ее дед по отцовской линии был фотографом-портретистом и свадебным фотографом, и ее отец унаследовал все его фотоаппараты и продолжал пользоваться ими почти до своей смерти, хотя обрабатывать пленку становилось все труднее и труднее. Лишь очень поздно он поддался цифровым технологиям, соблазнившись подарком в виде Sony Cybershot от матери Карен, которой надоело, что ее просят делать фотографии, которые она не может сразу увидеть и опубликовать в Facebook, как все остальные.

Съемка на пленку привела к тому, что было сделано меньше фотографий, что сделало их более ценными, и было приятно иметь альбом, чтобы сидеть и листать его. Фотографии, к которым можно прикоснуться, почти как к самим людям, прямая связь с более счастливым прошлым.

Карен села на пол, прислонившись спиной к старому креслу, подтянула ноги и открыла альбом на коленях. Она улыбнулась пошатывающейся двухлетней девочке с поднятыми ручками, которую держал за руки ее папа, поощряя ее ходить самостоятельно. Фотография, сделанная кем-то из них троих, с Карен посередине. Тогда ей было около пяти, и ее мать и отец уже казались устаревшими. В то время его волосы были длиннее и падали темными локонами на лоб. А ее мать была стройной, до того как набрала вес, с волосами, собранными сзади в конский хвост, открывающий маленькое симпатичное личико.

Была сделана фотография Карен и ее отца, когда ей было около одиннадцати. Тогда она была довольно высокой, после периода быстрого роста, который сделал ее неуклюжей и длинноногой. Она застенчиво улыбалась в камеру. Ее отец обнимал ее за плечи и с обожанием улыбался ей сверху вниз.

Она почувствовала, как снова навертываются слезы, и прикусила губу, чтобы они не пролились. Яростно моргая, она закрыла альбом и сунула его обратно в ящик. Все последние фотографии были цифровыми и, как она знала, хранились в файлах на ноутбуке ее матери.

Ноутбук стоял открытым на маленьком комоде, где ее мать проводила время, публикуя и комментируя видео и фотографии, размещенные ее скучными друзьями на Facebook. Бесконечная череда бессмысленных викторин, о детях и садах, смайликах и слащавых афоризмах. Расскажите, стоят ли животные того, чтобы за них бороться.

Карен села перед ним и постучала по трекпаду, чтобы вывести его из спящего режима. Рабочий стол представлял собой беспорядочное нагромождение значков и папок, файлов и фотографий, файлов в формате jpeg и PDF. Она щелкнула по значку "Фотографии" на док-станции, и программа, в которой хранились все фотографии ее матери, открылась, заполнив весь экран. На боковой панели перечислены события с фотографиями за несколько лет. Карен наугад просмотрела их, но не смогла найти ни одного снимка своего отца и подумала, не выбросила ли их ее мать. Самые последние были с ней и Дереком. Барбекю в саду за домом, пикник в Пентлендсе. Пьяные лица на вечеринке, пялящиеся на селфи, сделанное на смартфон ее матери.

Карен раздраженно вздохнула и выключила программу. Она собиралась снова перевести компьютер в спящий режим, когда ее внимание привлекла папка среди всех предметов на рабочем столе. На нем была простая надпись " Дерек" . Она не решалась открыть его. Это было бы похоже на шпионаж, и она знала, как разозлилась бы, если бы подумала, что ее мать копается в файлах на ее ноутбуке. Но любопытство пересилило сдержанность, и она дважды щелкнула. Папка открылась в отдельном окне, чтобы показать длинный список файлов, отслеживающих переписку по электронной почте между Дереком и ее матерью почти пятилетней давности.

Карен не совсем понимала, почему она была разочарована. Десятки писем с работы, которые неизбежно окажутся скучными. Дома на продажу. Расписания. Объявления. Встречи с клиентами. Вложения фотографий. Она подтолкнула стрелку курсора к красной Закрытой точке, затем, повинуясь внезапному импульсу, дважды щелкнула, чтобы открыть файл наугад. Оно было датировано немногим менее трех лет назад, и, когда Карен прочитала его с растущим недоверием, у нее похолодела кровь.

Она чувствовала себя так, словно у нее была лихорадка. Ее лицо было горячим и красным, а горло горело. Она могла слышать, как Дерек отступает от конфликта в холле и на цыпочках спускается вниз. Ее мать покраснела и защищалась.

‘Вы не имели права рыться в моей личной переписке!’

‘Нет, я этого не делал. Но я сделал. И даже не в этом дело. Ты и этот лысый ублюдок изменяли моему отцу задолго до того, как он умер’.

"Мы не жульничали!’

‘Ладно, тогда трахайся за его спиной’.

‘Прекрати это!’

‘Нет’. Карен вспыхнула от обиды и праведного негодования. ‘Что ты сделала, убрала его, чтобы вы могли быть вместе?’

Раздражение вырвалось сквозь зубы ее матери. Но она сдержала свой голос. ‘Не будь смешной’.

‘Что в этом смешного? Я все равно никогда не верил, что он покончил с собой. Зачем ему это?’

‘Послушай...’ Ее мать изо всех сил старалась сохранять спокойствие. ‘Да, у нас с Дереком был роман’.

‘ Ты имеешь в виду, трахаться. Наверное, над столом в том заднем офисе агентства недвижимости.’

На мгновение ее мать не знала, что сказать, и покраснела до корней волос. И Карен поняла, что именно этим они и занимались. Но ее мать быстро пришла в себя, заговорив спокойным, размеренным тоном. ‘Мой брак с твоим отцом давно распался во всем, кроме названия. Работа всегда была его любовницей, той, к которой он бежал, когда ему нужно было сбежать от меня. ’ Она многозначительно посмотрела на Карен. ‘ От нас. А потом это стало больше, чем любовницей, больше, чем бегством. Как будто он был женат на этой чертовой работе. Она завладела его жизнью. Его никогда здесь не было. Ну, ты это знаешь . Она сделала паузу, учащенно дыша, и Карен не могла придумать, что сказать, чтобы заполнить тишину. ‘Итак, да, Дерек и я стали любовниками. Но обмана не было. Я рассказала твоему отцу. Я не святая, но и не грешница. Я попросила его о разводе. Однажды, когда ты перестанешь быть ребенком и повзрослеешь, возможно, ты поймешь, каково это, когда партнер пренебрегает тобой.’

Уязвленная детской насмешкой, Карен выстрелила в ответ. ‘Что, ты имеешь в виду то, что я чувствую прямо сейчас?’ Который не промахнулся, и она настояла на своем. ‘Что, если это твое дело - просить у него развода, из-за которого он покончил с собой?’

Ее мать стояла, уперев руки в бедра, подняв глаза к небесам. ‘Минуту назад вы обвиняли нас в его убийстве’.

‘Ну, может быть, ты и сделал". Теперь ее глаза тоже горели. "Папа никогда бы не упал за борт. И даже если бы он это сделал, на нем был бы спасательный жилет. Так как же получилось, что он все еще был в лодке?’

‘Потому что он покончил с собой, глупая девчонка! Ты забыла, что он оставил записку?’

‘О, да. Знаменитая записка. Та, которую ты всегда отказывался показывать мне. Откуда я вообще знаю, что она существует?’

Мать Карен сердито ткнула в нее пальцем. ‘Не смей, блядь, двигаться’. И Карен была потрясена, услышав, как она ругается. Она вихрем понеслась прочь по коридору, и Карен слышала, как она хлопает в своей берлоге, задвигая ящики и дверцы. Когда она вернулась, у нее было учащенное дыхание, и она сунула дочери сложенный лист бумаги. ‘Это не оригинал. Он все еще у полиции. Но это копия, которую они сделали для меня.’

Карен стояла и смотрела на нее, ее сердце колотилось где-то в горле, и она даже не хотела к ней прикасаться.

‘Давай, возьми это. Ты уже большая девочка. По крайней мере, ты продолжаешь мне это говорить. Пора посмотреть правде в глаза. После шестнадцати лет брака это все, о чем он мог подумать, чтобы уйти. Ничего обо мне. Ни слова извинения. Или сожаления. Ничего. Она снова сунула его Карен. ‘Давай, возьми это. Это всегда касалось только тебя’.

Карен дрожала, когда взяла сложенный листок из протянутой руки матери. Она очень медленно развернула его и увидела знакомые каракули своего отца. Почему-то она ожидала, что там будет что-то еще. Но все, что там говорилось, было: Скажи Карен, что я люблю ее, даже если я никогда не смогу быть таким отцом, каким она хотела меня видеть .

Глава десятая

Рваные облака грубо нарисованы по небу, как эскиз при подготовке к картине. Они грубо отражаются в тихих осенних водах залива Ферт-оф-Форт на западе. К востоку, за подвесными тросами автомобильного моста, тройные горбы железнодорожного моста выкрашены в ржаво-красный цвет. Краска, которая теперь держится гораздо дольше, лишает людей работы.

Я вижу паруса случайных яхт, направляющихся к Северному морю, и где-то за низменным пятном южного берега город Эдинбург, уютно устроившийся под креслом Артура.

Я устал. Это была долгая поездка с острова Скай после ранней паромной переправы из Тарберта. С остановками я провел в дороге почти восемь часов.

Движение уже приближается к часу пик, и я рад, что направляюсь в Эдинбург, а не из него. Пока я не въезжаю в сам город, и все это со скрежетом останавливается. На Хеймаркете я чувствую запах солодовых бочек пивоварен. Их всепроникающий запах, как от несвежего пива в пабе в полночь, витает в воздухе и наполняет чувства странно ускользающими воспоминаниями, которые остаются невыносимо недоступными. Как ни странно, улицы города мне знакомы. Мне не нужны карты или GPS, чтобы добраться до отеля King James в верхней части Лейт-Уок, где Салли забронировала мне номер на две ночи, используя свою кредитную карту. Но я заплачу наличными.

Теперь я рад, что догадался зарезервировать парковочное место на крошечной автостоянке под отелем. Двигаясь по городу, я подвергался бы гораздо большему риску быть остановленным полицией, чем на открытой дороге. Хотя это не уменьшило мою паранойю в какой-либо значительной степени по дороге вниз.

Девушка за стойкой регистрации высокая и гибкая. И трудная. ‘Извините, сэр, ’ говорит она, ‘ мне нужна ваша кредитная карточка’.

"У меня его нет’.

‘Номер был забронирован с помощью карты’.

‘Карточка друга. Я не уполномочен ею пользоваться. Я заплачу наличными’.

Она бросает взгляд на экран своего компьютера. ‘Ну, леди разрешила использовать его для оплаты номера. Мы добавим к этому любые другие расходы’.

‘Нет’. Я разочарованно качаю головой. ‘Я хочу заплатить наличными’.

‘Извините, нам нужна кредитная карта для покрытия любых дополнительных расходов, которые у вас могут возникнуть. Питание, обслуживание номеров, бар ...’

‘Я дам тебе задаток. Наличными’.

Она вздыхает, как будто это со мной все сложно. И я удивляюсь, как это может быть так сложно заплатить за что-то настоящими деньгами. ‘Я позову менеджера’. Моя очередь вздыхать.

Менеджер, который выглядит не старше пятнадцати лет, настаивает на списании платы за номер и парковку с кредитной карты, поскольку эти суммы были предварительно авторизованы владельцем карты, и в конце концов принимает залог наличными в размере 1000 & # 163; евро для покрытия дополнительной платы за номер, хотя он отказывается разрешить мне оплачивать питание или напитки в номер. Мне придется возместить расходы Салли, когда я вернусь.

Когда я оставляю свою сумку в своей комнате, меня так и подмывает запрыгнуть в такси и отправиться прямиком по адресу, указанному на обратной стороне свидетельства о рождении. Но уже слишком поздно, и я устал, и даже если я плохо сплю, я знаю, что было бы лучше начать все с чистого листа утром.

Итак, я выпиваю пару порций виски в коктейль-баре, стараясь не думать о том, зачем я здесь, и ем салат в ресторане, прежде чем удалиться в свою комнату, чтобы поваляться на кровати и посмотреть телевизор, пока, наконец, где-то перед рассветом не проваливаюсь в сон.

Таксист смотрит на меня так, как будто я сумасшедший. Это черное наемное такси, и я уже проскользнула на заднее сиденье и пристегнула ремень безопасности, когда говорю ему, что хочу оставить его у себя на день. Он качает головой. ‘Я этим не занимаюсь. Не стоило бы тратить на это время’.

‘Ну, что могло бы оправдать ваше время?’ Странно, что наличие всех этих денег делает меня безрассудным.

Он смеется. ‘Забудь об этом, приятель, я тебе не по карману. Я отвезу тебя туда, куда ты захочешь’.

Я достаю бумажник и отсчитываю пачку банкнот, которые проталкиваю через щель под стеклянным разделителем. ‘ Пятьсот фунтов. И, возможно, это даже не на весь день.

Водитель смотрит на банкноты, и я вижу, как он задумчиво проводит языком по губам. Он берет сверток без комментариев. ‘Куда мы едем?’

‘ Хейнберн-парк. Это к северу от...

Он обрывает меня. ‘ Я знаю, где это. ’ И он отъезжает от входа в отель, вливаясь в утренний поток машин.

Пасмурное утро скрывает красоту этого города из серого камня. Он кажется плоским и безжизненным. Единственный цвет - на тротуарах, где подняты разноцветные зонтики для защиты от мелкого дождя, падающего подобно туману. Зелень садов на Принсес-стрит выглядит уставшей в конце сезона, и мрачная пелена нависает над столицей, как будто в ожидании зимы, которая не за горами.

Я смотрю, как город скользит мимо залитого дождем окна, когда мы направляемся на юг по мостам на Николсон-стрит, и я полагаю, что это мой город. Место, где я живу. Все это кажется мне достаточно знакомым, но я понятия не имею, вырос ли я здесь или вернулся сюда позже. В чем заключается моя работа, мое призвание, моя профессия? Я сказал Салли и Джону, что я академик. Если это правда, то в чем заключается мой предмет, моя область знаний? Являюсь ли я учителем, лектором, исследователем? Я закрываю глаза и перестаю пытаться вспомнить. Если что-то из этого вернется ко мне, мне нужно позволить этому случиться естественным образом. Попытки форсировать это только вызывают у меня головную боль.

Я начинаю теряться, когда мы поворачиваем на запад в Ньюингтоне. Улицы стали незнакомыми. Покрытые листвой пригородные улицы фешенебельного Морнингсайда, где величественные особняки незаметно прячутся в зрелых садах за деревьями и изгородями, которые стали непроницаемыми из-за того, что листья начинают опадать ближе к осени.

Дорога туда занимает чуть меньше получаса, проезжая, наконец, через деловой пригород Оксгангс, прежде чем свернуть в лабиринт отдельно стоящих вилл и бунгало, который называется Хейнберн-парк, откуда открывается вид за объездную дорогу на зеленую возвышенность Пентленд-Хиллз. Сегодня они почти потерялись в тумане.

Я следил за номерами и заметил дом справа от нас, когда мы проезжали мимо него. ‘Какой номер, приятель?’ - спрашивает водитель.

‘Вот она’, - говорю я ему. ‘Доезжай до конца дороги и поверни, затем остановись примерно через три дома’. Я вижу, как его глаза метаются в мою сторону в зеркале, но он делает, как я прошу.

Когда мы съезжаем на обочину и он глушит мотор, он говорит: ‘Что теперь?’

‘Мы ждем’.

Я чувствую беспокойство водителя, но игнорирую его и сижу, глядя в окно на мой дом. Это современная отдельная вилла с собственной подъездной дорожкой и чем-то вроде гаража на две машины. Высокие деревянные ворота ведут в сад за домом, и я вижу деревья за ними.

Белый Nissan X-Trail припаркован на подъездной дорожке рядом с короткой лестницей, ведущей на переднее крыльцо. На окнах гостиной сетчатые занавески, поэтому заглянуть внутрь невозможно. Все, что я хочу сделать, это подойти и постучать в парадную дверь, но что-то заставляет меня колебаться. Возможно, мне нужен какой-то намек на знакомство, какое-то воспоминание, каким бы далеким оно ни было, как подтверждение того, что я действительно здесь живу. Что я действительно Нил Маклин.

Водитель открыл окно, курит и читает "Scottish Sun". Окна сзади начинают запотевать, и я опускаю одно со стороны тротуара, чтобы лучше видеть дом. По-прежнему ничего не вспоминается. Такое ощущение, что я никогда нигде не был. И все же, зачем еще мне иметь выписку о рождении Нила Дэвида Маклина с этим адресом, написанным на обратной стороне?

Пока я смотрю, открывается входная дверь, и я напрягаюсь, когда выходит женщина. Я напрягаюсь, чтобы посмотреть на нее сквозь мелкую морось, когда она спускается по ступенькам и забирается в "Ниссан". Я почти разочарован ее заурядностью. Русые волосы с прядями, не слишком высокая. Женщина средних лет. Возможно, около сорока, склоняется к полноте. На ней джинсы и свитер под легким летним плащом с распахнутыми клапанами и сандалии на высоком каблуке. С ее левого плеча свисает черная сумка на коротком ремешке. Она бросает его в машину впереди себя, когда садится, затем начинает пятиться на улицу.

Я стучу в окно водителя. ‘Нам нужно следовать за ней’.

Он поднимает глаза, рассматривая X-Trail, затем снова переводит взгляд на меня. ‘Надеюсь, это кошерно, приятель, и ты не какой-нибудь чертов извращенец. Потому что я не хочу участвовать в преследовании женщины, которая тебе приглянулась.’

‘Она моя жена", - решительно говорю я ему, и неприятная улыбка расползается по его лицу.

‘О, я понимаю. Она была плохой девочкой, не так ли?’

‘Просто следуйте за машиной, пожалуйста’.

Его губы скривились от раздражения, и на мгновение мне кажется, что он собирается сказать мне, чтобы я вылезал из его такси. Но если это и было так, он передумывает и поворачивается, чтобы завести мотор и уехать в погоню за белым Nissan. Ясно, что я ему не нравлюсь или этот найм, но он взял деньги, и я счастлив, что, по крайней мере, он не пытается вовлечь меня в бессмысленную светскую беседу.

Она подъезжает к большому торговому центру на Кэмерон-Толл и садится в тележку для покупок в "Сейнсбери". Мы паркуемся в двух рядах позади нее на парковке и ждем.

На заднем сиденье кабины жарко и душно, и я частично опускаю стекло и откидываю голову назад, закрывая глаза. Я не уверен, воспоминание это или сон, или, возможно, смесь того и другого, но я вижу женщину в синем, которая кажется мне очень знакомой. Если я глубоко вдохну, я почувствую ее аромат, и это переносит меня назад во времени, в детство. Пачули. Я знаю, без слов, что она моя мать. На пальцах у нее много колец, длинные темные волосы удерживаются на месте заплетенными в косу прядями спереди, завязанными сзади. На ней расклешенные джинсы поверх коричневых кожаных ботинок, и она носит свободный топ с завязками. Ребенок ее возраста, попавший в искривление времени из эпохи ее юности, когда мир все еще был полон надежд. Она склоняется надо мной, целует меня в лоб, улыбается. А прямо за ней мужчина произносит ее имя. Но почему-то я не совсем понимаю, что именно.

‘Что ты хочешь, чтобы я теперь сделал?’

Я вздрагиваю от голоса водителя, раздраженная тем, что прерывание помешало мне услышать имя моей матери. Это было так близко, так мучительно, просто вне досягаемости. Я моргаю и вижу женщину, за которой мы следили, загружающую пакеты с покупками на заднее сиденье своего "Ниссана". ‘Просто держись у нее на хвосте’.

Мы следуем за ней по лабиринту улиц, пока, наконец, она не заезжает на парковку перед рядом одноэтажных пригородных магазинов. Мой водитель притормаживает на противоположной стороне улицы, и дизельный двигатель такси шумно работает на холостых оборотах, когда женщина заходит в парикмахерскую под названием Coif'n'Cut . Через окно мы видим, как ее приветствует человек, похожий на владельца. По поцелую в каждую щеку, смех, а затем раздают пальто и сумку, прежде чем ее уводят прочь, за пределы нашего поля зрения.

‘Зная женщин, она могла бы пробыть там какое-то время’, - говорит водитель. ‘И я не могу сидеть здесь припаркованным’.

В итоге мы паркуемся на пятнадцатиминутной стоянке в сотне ярдов вверх по дороге, и я вхожу в такси и выхожу из него, питая его в течение следующих полутора часов. Мое разочарование растет с каждой минутой, и я чувствую, как нетерпение моего водителя не отстает от него.

Когда, в конце концов, она выходит из парикмахерской, я не вижу никакой разницы в ее прическе.

‘Хах", - ворчит водитель, глядя в зеркало. ‘Либо она выскользнула через заднее сиденье, чтобы назначить какое-то тайное свидание, либо ей заплатили чертову кучу денег за все это’.

Ее следующая остановка - в Costa Coffee, но, к счастью, через несколько минут она выходит снова, потягивает большую чашку навынос и садится обратно в свой Nissan. Затем мы следуем за ней до дома и паркуемся дальше по улице, чтобы посмотреть, как она заносит покупки в дом и закрывает дверь.

С меня уже хватит. Пришло время противостоять ей. Я собираюсь выйти из такси, когда вижу группу школьниц, приближающихся со стороны Оксгангс-роуд. Их трое. И какой-то инстинкт заставляет меня остановиться и посмотреть. Они в школьной форме. Подростки пятого или шестого курса, размахивая сумками и не торопясь, пробираются к нам, оживленно беседуя под двумя зонтиками. На подъезде к моему дому они ненадолго останавливаются, затем одна из них отделяется от остальных и бежит по дорожке, чтобы открыть входную дверь своим ключом. Она слишком далеко, чтобы хорошо видеть из-за дождя, и ее заслоняет зонтик. Я бы сказал, ей шестнадцать или семнадцать лет. Довольно высокая девушка, но разглядеть ее черты невозможно.

‘Твой ребенок?’ - спрашивает водитель.

Я киваю. ‘Да’. И осознание того, что у меня есть дочь, вызывает у меня странное чувство. Я смотрю на время и вижу, что уже почти час. Она, должно быть, пришла домой из школы на ланч и, вероятно, уйдет снова примерно через полчаса. Я решаю подождать, чтобы получше рассмотреть ее.

‘Значит, мы снова ждем?’

‘Да’.

Водитель экстравагантно вздыхает, затем наклоняется влево, чтобы достать сумку, из которой достает фляжку и пакет с бутербродами. И я понимаю, насколько я сам голоден. Вчера я съел очень мало, а сегодня утром не завтракал. Поэтому я снова откидываю голову на спинку сиденья и закрываю глаза.

Почти сразу же я вижу себя бегущим рядом с детским велосипедом. Маленькая девочка сжимает ручки на руле побелевшими костяшками пальцев, покачиваясь, когда ее короткие ножки полностью вытягиваются, чтобы повернуть педали. ‘Не отпускай, папочка, не отпускай", - кричит она, и я понимаю, что вообще не держу велосипед. Я снова открываю глаза, яростно моргая. Карен. Я не знаю, откуда оно взялось, но это имя у меня на устах. Я произношу его вслух. ‘Карен’. И вижу, что водитель снова смотрит на меня в зеркало заднего вида.

‘Так зовут твоего ребенка?’

Я киваю.

‘Тогда быстро поешь. Это она уже закончила’.

И я понимаю, что водитель тоже доел свой упакованный ланч, и что я, должно быть, заснул. Я мгновенно просыпаюсь и, вглядываясь сквозь ветровое стекло, ставшее почти непрозрачным из-за мелких капель дождя, вижу, как моя дочь бежит по подъездной дорожке навстречу своим друзьям, они снова втроем делят два зонтика и жмутся друг к другу под ними.

‘ И что теперь? - спросил я.

‘Следуйте за ними’.

Водитель поворачивается и свирепо смотрит на меня через стекло. ‘Ни за что на свете я не поеду за группой девочек-подростков в своем такси’.

‘Ради Бога, это моя дочь’.

‘ У меня есть только твои слова. ’ Он делает паузу. ‘ И в любом случае, они бы нас увидели. Большое черное гребаное такси ползет за ними. ’Я не знаю, что сказать, и он оценивающе смотрит на меня. ‘Вот что я тебе скажу. Я отвезу тебя в школу раньше них. Должно быть, Фиррхилл Хай, в этом водосборном бассейне. И вы можете наблюдать, как она входит.’

Мы приезжаем туда на целых десять минут раньше них, и я предполагаю, что они, должно быть, ждали, чтобы сесть на автобус, идущий по Оксгангс-роуд. Ученики проходят через ворота группами по двое, по трое и по четверо. Дождь усилился, и никто не задерживается на улице или детской площадке. Когда я вижу их, они сразу узнаваемы. Три девушки, съежившиеся под двумя зонтиками, спешат вниз с главной дороги, и я снова разочарован, что не вижу ее лица.

Мы сидим весь день у дома в Хейнберн-парке, дождь барабанит по крыше кабины. Я чувствую, что водитель становится все более беспокойным. И единственная причина, по которой я могу сдержать свое нетерпение, заключается в том, что я решил подождать, пока моя дочь вернется из школы, когда я выйду из такси, чтобы поприветствовать ее на улице. Это более пассивно, чем идти по подъездной дорожке и стучать в парадную дверь, чтобы противостоять моей жене. И я задаюсь вопросом, являюсь ли я по натуре трусом, или увиливающим, или просто тем, кто инстинктивно уклоняется от возможности конфронтации. Знает ли она вообще, где я был последние полтора года и почему? В каком состоянии были наши отношения, когда я ушел? Мы все еще женаты? По мере того, как часы тикают, я начинаю все больше нервничать.

К тому времени, как я вижу трех девушек, спешащих по улице к нам, то, что начиналось как легкая морось, превратилось в проливной дождь. Дождь льет, как прутья лестницы, говорила моя мать. И у меня перехватывает дыхание. Еще одно воспоминание. Но она появляется, как одинокий всадник, из затуманенных глубин моего разума, и ускользает в незначительность.

Я переориентируюсь. Водосточные канавы переполнены, и я почти ничего не вижу из окон. На мне непромокаемая куртка, но у меня нет ни шляпы, ни зонтика. Как только я выйду из такси, я промокну насквозь. Они почти догнали нас, и я распахиваю дверцу и выхожу на тротуар, почти врезаясь в них. Одна из девушек издает тихий испуганный вскрик, и все три лица поворачиваются ко мне из-под зонтиков. Мимолетно я ловлю взгляд Карен и вижу лицо, полное безразличия, без следа узнавания.

Девушки спешат дальше, оставляя меня стоять под дождем, мои волосы мокрыми прядями упали на лоб, и меня наполняет ужасная, пустая боль, которая приходит с осознанием того, что девушка, которую я считал своей дочерью, не знала меня. Посмотрел мне прямо в глаза и снова отвернулся. Пренебрежительно. Какой-то глупый парень, который столкнулся с ними на тротуаре. Конечно, не ее отец.

Я смотрю, как они идут по дороге, один из них отделяется от остальных и подбегает к двери дома, за которым я наблюдал весь день, прежде чем исчезнуть внутри. Я открываю дверцу такси, снова брошенная на произвол судьбы в море полного замешательства, и вижу, как водитель наклоняется ко мне.

‘Эта девчонка не знала, что ты фейри Адам. Ты издеваешься, приятель. Ты можешь сам найти дорогу обратно в отель. Закрой гребаную дверь!’

В состоянии полушока я делаю, как он говорит, и слышу, как он заводит мотор и яростно набирает обороты. Я смотрю, как он отъезжает вверх по улице, оставляя меня стоять на обочине. Возможно, это только мое воображение, но мне кажется, что дождь усилился. Я чувствую, как он выбивает дробь у меня на голове, пропитывает джинсы, омывает ботинки. Я провожу рукой по голове, убирая волосы с глаз. Из-за дождя, стекающего по моему лицу, было бы трудно сказать, плачу я или нет. И если бы я заплакал, то это были бы слезы чистого разочарования. Возможно, вместе с возвращением страха. Ибо скала уверенности, на которой я строил свои надежды, оказалась песком самообмана. Если бы я был Нилом Маклином, жителем этого пригорода Эдинбурга, отцом Карен, то, несомненно, эта девушка узнала бы меня? Но если не ее отец, кем еще я мог быть? Сейчас я чувствую себя таким же сбитым с толку и дезориентированным, как в те первые минуты на пляже в Лускентайре, когда я открыл глаза и понял, что понятия не имею, кто я такой.

Странный, необъяснимый гнев охватывает меня. Зачем мне все эти газетные вырезки о Ниле Маклине? Его свидетельство о рождении с этим адресом, написанным на обороте. Это непостижимо. По крайней мере, каким-то образом я должен придать этому какой-то смысл.

Я поворачиваюсь и быстро иду под дождем, сворачивая на подъездную дорожку к дому, где припаркован белый "Ниссан". Дом Нила Маклина. Где живут жена и дочь Нила Маклина. У входной двери я быстро стучу три раза подряд, и мое нетерпение таково, что я едва выжидаю несколько секунд, прежде чем постучать снова. Затем я замечаю дверной звонок и нажимаю на него.

Когда дверь открывается, женщина со светлыми прядями в волосах выглядит испуганной, и по ее глазам мне сразу становится ясно, что она меня не знает. Ее дочь маячит в полумраке холла позади нее с полотенцем в руках. Она тоже безучастно смотрит на меня.

‘Чем я могу вам помочь?’ - спрашивает женщина.

Я понятия не имею, что сказать, и выпаливаю: "Ты что, меня не узнаешь?’

‘Нет, не хочу. Чего ты хочешь?’

Звонит ее дочь: "Он стоял на улице, когда я вернулась’.

Мать говорит мне: "Я думаю, тебе лучше уйти’. Я не знаю, что заставляет меня говорить это, потому что теперь я знаю, что это неправда. И я чувствую себя утопающим, хватающимся за обломки, которые я просто утащу за собой на дно. ‘Вы должны знать меня. Я Нил Маклин. Мы женаты’.

Ее глаза широко открываются от страха, вся краска мгновенно отходит от ее лица, и она захлопывает передо мной дверь. С другой стороны я слышу, как она кричит: ‘Если вы немедленно не уйдете, я вызову полицию!’

В отеле есть бар под названием The Boston Bean Company. Понятия не имею почему, и мне кажется, что это абсурдное название для бара. Но сегодня вечером она предлагает убежище и побег человеку без имени, без прошлого, без будущего. Я заново знакомлюсь со своим единственным другом, Каол Ила. Другом, который дарит тепло и спасение. И, в конечном счете, забвение. Друг, которому все равно, кто я, хороший или плохой, потерянный или найденный. Друг, который останется со мной до конца и, в конечном счете, ускорит мой уход.

Здесь было тихо, когда я впервые приехал, мои волосы все еще влажные, холод пробирает до костей. Но толпа уже прибыла. Молодые люди. Шумно. Пьют, разговаривают, смеются. И, прежде всего, уверены в том, кто они есть. Они делают из меня остров. Одинокий, тихий остров замешательства в их море уверенности. Я сижу на табурете у стойки, наблюдая, как приходят и уходят мои бокалы. Их бледно-янтарная вереница испаряется у меня на глазах. И есть один припев, который снова и снова звучит в моей голове, как ушной червь. Если я не Нил Маклин, то кто, во имя всего Святого, я такой?

Глава одиннадцатая

Меня соблазняет собачья шерсть. Не только потому, что я чувствую себя мертвецом этим серым сентябрьским эдинбургским утром, но и потому, что я хотел бы вновь обрести тот уровень забвения, которого достиг прошлой ночью. Реальный мир сегодня кажется еще более суровым и менее снисходительным.

Всего в нескольких минутах ходьбы от отеля находится начало Лейт-стрит и поворот на Принсес-стрит. Конная статуя Веллингтона установлена на постаменте у подножия лестницы, ведущей в здание Генеральной регистратуры, и смотрит на Северный мост.

По какой-то причине я знаком с историей этого здания. Построенная в восемнадцатом веке на средства, конфискованные у разгромленных якобитских поместий, она пустовала почти десять лет, став известной как самая великолепная голубятня в Европе. Оно также служило убежищем для воров и карманников, прежде чем возобновились работы над его интерьером, превратив его в то, чем оно является сегодня — одно из старейших архивных зданий, построенных по индивидуальному заказу и все еще находящихся в постоянном использовании в любой точке мира. Только в наши дни ее называют Центром Шотландцев.

На стойке регистрации в главном вестибюле я покупаю за пятнадцать фунтов пропуск на дневной досмотр, и меня провожают по великолепному круглому, увенчанному стеклом зданию Adam Dome, где на полках, повторяющих контуры помещения и величественно поднимающихся к золотому куполу высоко вверху, хранятся древние записи сасинов. Столы с компьютерами установлены через равные промежутки вдоль стен, но это не то место, где я буду проводить свои поиски.

Ассистент ведет меня через холл, мимо лестницы Рейда, которая ведет в историческую и юридическую поисковые комнаты на втором этаже, и в саму комнату Рейда, где компьютеры расположены перед синими стульями сомкнутыми рядами на столах, установленных по обе стороны комнаты. Мужчина и женщина сидят за столиком в центре, и женщина поднимает глаза и улыбается, когда я подхожу, и просит показать мой пропуск.

‘Вы раньше пользовались компьютером в поисковом центре?’ - спрашивает она.

Если и была, то я ничего об этом не помню и качаю головой. Она ведет меня к столу, и я сажусь перед компьютером, чувствуя себя ребенком в его первый день в школе. Она придвигает стул рядом со мной, чтобы загрузить компьютер и авторизовать меня.

‘Итак, что именно ты ищешь?’

‘Что-нибудь вообще о Ниле Дэвиде Маклине’. Я роюсь в своей наплечной сумке и достаю выписку из роддома.

‘Ах, вы, должно быть, подключились к ScotlandsPeople онлайн, чтобы получить это?’

‘Нет’. Я соображаю так быстро, как позволяет мое похмелье.

‘Это дал мне друг. Я обещал поискать его, пока буду здесь, в Эдинбурге’.

Она прикасается к выписке. ‘ И это твой друг? Нил Маклин?’

‘Нет. Это его родственник. Он просто хотел, чтобы я узнала о Ниле как можно больше’.

‘Ну, у вас есть его свидетельство о рождении, так что это хорошее начало. Он женат?’

‘Я думаю, что да’.

‘Тогда давай посмотрим’. Она перегибается через меня, чтобы постучать по клавиатуре. Полагаю, это то, чем я должен заниматься сам, но она, кажется, рада помочь, возможно, ей скучно сидеть бесконечные часы за своим столом в библиотечной тишине этой комнаты. ‘Да, вот и мы, это похоже на него. Женился на Луизе Элис Манро пятого февраля 1998 года. Женился молодым. Ему всего двадцать лет’.

Я прищуриваюсь на экран и вижу, что Луиза Элис Манро на два года старше Нила, что необычно. И она, должно быть, забеременела очень быстро после их свадьбы. Или, возможно, преждевременная беременность была причиной их вступления в брак в столь юном возрасте в первую очередь. ‘Есть ли какой-либо способ установить, были ли у них дети?’

‘Это может занять некоторое время’.

И я думаю, что в этом нет смысла. Я знаю, что у них есть дочь. ‘Тогда давай пропустим это’.

‘Ты хочешь вернуться тем же путем? Родители, бабушка с дедушкой’.

Я качаю головой. ‘Нет’.

И она хмурится. ‘ Я действительно не понимаю, ’ она бросает взгляд на мой пропуск, - мистер Смит. Что именно, по-вашему, вы можете здесь найти?’

Я в полной растерянности. Я действительно понятия не имею.

‘Я так понимаю, он все еще жив?’

- Кто? - спросил я.

‘Нил Дэвид Маклин’.

‘Да, я так думаю’.

‘Ну, если ты только так считаешь, может быть, нам сначала стоит это проверить’.

И когда она снова наклоняется ко мне, я чувствую запах ее духов — чего—то цветочно-сладкого - и тепло ее тела. Она запускает другой поиск и нажимает клавишу возврата, чтобы вызвать результат. Она выпрямляется на своем сиденье, одергивая куртку там, где она задралась на груди.

‘Что ж", - говорит она и бросает на меня странный взгляд. ‘Ваш друг мог бы проинструктировать вас немного лучше, мистер Смит. Нил Дэвид Маклин мертв уже более двух лет’.

И я смотрю на мигающий курсор на экране. Подтянутый мужчина, моряк, привыкший к жизни на свежем воздухе, Нил Маклин умер в возрасте под тридцать от сердечного приступа. Стоит ли удивляться, что его жена посмотрела на меня так, как будто увидела привидение?

Глава двенадцатая

На этот раз Карен ехала в аэропорт не на трамвае, а на такси. Которая пошла гораздо более прямым маршрутом, направляясь на запад по шоссе A8, мимо Корсторфайна и старого придорожного дома Мэйбери в стиле ар-деко на кольцевой развязке, недавно покрашенного, где сейчас находится казино Мэйбери. Но аэропорт не был ее пунктом назначения.

Она необъяснимо нервничала. Не потому, что она прогуляла школу или украла деньги у своей матери, чтобы заплатить за такси, а потому, что она отправлялась в путешествие открытий, чтобы противостоять демонам, которых она так усердно пыталась держать в узде последние два года.

Чувство вины было самым заметным из них. Ползучее, разрушительное чувство вины, которое разъедало, подобно множеству термитов, самые основы ее личности. Настолько, что она почувствовала себя обязанной изобрести новую себя, приукрасить старую, притвориться кем-то совершенно другим, подняв два пальца к небу, как будто ей было наплевать.

Последние слова ее отца развеяли весь этот самообман.

Скажи Карен, что я люблю ее, даже если я никогда не смог бы быть таким отцом, каким она хотела меня видеть .

Кем она хотела, чтобы он был? Она понятия не имела, и, оглядываясь назад, она поняла, что это она изменилась, а не он. Он был всем, каким она хотела его видеть, когда была моложе. Она обожала его, сделала бы для него все. Она знала, что он сделал бы для нее все, что угодно.

Как, должно быть, ему было больно и разочаровано, когда обожавшая его дочь превратилась в угрюмого, обиженного подростка, которым она стала?

Конечно, тогда она понятия не имела об отчуждении, существовавшем между ее родителями. Она была слишком поглощена собой для этого. Но опять же, оглядываясь назад, она могла видеть все признаки. Вспоминая споры шепотом в спальне, молчание за обеденным столом. Как все чаще он задерживался на работе и поздно возвращался домой. И хотя ее мать утверждала прошлой ночью, что он использовал свою работу как средство сбежать от нее, Карен теперь задавалась вопросом. Возможно, именно разочарование в дочери удерживало его вдали от дома, и именно это вбило клин между ним и мамой Карен.

Еще больше чувства вины.

Скажи Карен, что я люблю ее.

Написанные слова прошли сквозь нее, как нож. Холодные, твердые, с острыми краями. И они не встретили особого сопротивления. Сказанные матерью слова эхом отдавались в ее голове несколько часов спустя. Это всегда было только о тебе . Что она имела в виду? Ревновала ли она к отношениям между Карен и ее отцом? Или она винила Карен в том, что ее отец покончил с собой? Карен могла бы спросить, если бы не боялась ответа. Хотя с тех пор она не разговаривала со своей матерью. И, судя по тому, что она чувствовала сейчас, никогда больше не будет.

Несколько часов после того, как она прочитала записку, она плакала в своей комнате до физической боли. Затем последовало снятие всех слоев притворства, которые она окружила собой после смерти отца. В ванной она отрезала более длинные зеленые волосы на макушке, а затем покрасила их в черный цвет, как и остальные. Один за другим пирсинг и кольца для губ были удалены, оставив крошечные отверстия на бледной обнаженной коже. Она терла лицо, пока на нем не осталось ни малейшего следа косметики, затем стояла, уставившись на себя в зеркало, ища правду в голубых глазах. Задаваясь вопросом не о том, кем это она стала, а о том, кем она была. И что она сделала.

Сейчас, когда она сидела в такси, она могла видеть то же самое отражение, смотрящее на нее со стеклянного экрана. Она едва узнавала себя. Бледное, невзрачное лицо под копной коротко подстриженных черных волос с несколькими выбившимися локонами, зачесанными назад на макушке. Под глазами у нее были тени от недосыпа, а отечность все еще оставалась после всех этих слез. Она была одета, для нее, очень консервативно. Джинсы, белые теннисные туфли, простая белая футболка под темной курткой с длинными рукавами. Татуировки не было видно. С коротких ногтей, которые она всегда имела склонность грызть, сняли фиолетовый лак, и она посмотрела на свои руки и подумала, какие они маленькие и уродливые. Затем вспомнила, как татуировщик смеялся, говоря ей, что мужчинам нравятся женщины с маленькими руками, потому что так их мужественность кажется больше. Она сгорела от стыда при воспоминании о вещах, которые она совершила во имя восстания.

Ее такси проехало по подземному переходу на кольцевой развязке Гогар и, проехав полмили дальше, повернуло налево, к перекрестку поменьше, прежде чем снова повернуть налево и направиться на юг. Это была зеленая открытая местность, пересеченная горами Гогар и обрамленная рядами темных деревьев. Дорога взбиралась на возвышенность, и она увидела поле для гольфа Gogarburn справа от них, прежде чем изгиб асфальта широким кругом повел их вниз, к обширному комплексу из стали и черного стекла, заполнявшему ложбину. Она была построена на двух уровнях и находилась в окружении зрелых деревьев, которые почти скрывали ее от постороннего взгляда. Огромная автостоянка, заполненная почти до отказа, располагалась на ухоженных лужайках. Ее такси свернуло на поворотный круг в вестибюле, который вел к вращающимся стеклянным дверям у входа в главное здание, и Карен увидела длинный мраморный постамент, установленный в траве. На ней были выгравированы слова Институт научных исследований имени Геддеса . Именно здесь ее отец работал два года до своей смерти, и она ни разу не ступала туда ногой.

Крупный охранник в форме, стоявший у двери, отказался впустить ее. ‘Тебе нужен пропуск, любимая’. Но он не смотрел на нее так, как будто она была его ‘любовью’.

‘Я здесь, чтобы повидать своего крестного’.

Он скептически поднял бровь. ‘И кто бы это мог быть?’

‘Профессор Крис Коннор’.

Он колебался.

‘Мой отец тоже здесь работал’.

‘ Раньше? Где он сейчас?’

‘Он мертв’.

Это слегка вывело его из равновесия, и она увидела первую трещину в его неумолимом лоске. - Как тебя зовут? - спросил я.

‘Карен Флеминг’.

‘ А твой отец? - спросил я.

‘Том’.

Он ткнул в нее пальцем. ‘Подожди здесь’. И он проскользнул внутрь и пересек вестибюль к стойке регистрации. За ним, Карен могла видеть сквозь стекло, длинный атриум поднимался к скатной стеклянной крыше, которая проливала свет на то, что выглядело как торговая улица, которую вы могли бы найти в торговом центре. Здесь были кофейни, рестораны, пекарня, магазин одежды, супермаркет и даже книжный магазин. А вестибюль был запружен людьми, переходящими из магазина в магазин или поднимающимися на эскалаторах вверх и вниз к галерее, идущей по обе стороны первого этажа. Другие стояли группами, разговаривая и потягивая жидкий латте из стаканчиков Starbucks.

Охранник вернулся, чтобы помахать ей рукой через вращающуюся дверь и проводить к столу. Молодая женщина в наушниках с микрофоном улыбнулась ей. ‘Профессор Коннор спустится через минуту. Мне нужно будет оформить для вас пропуск. ’ Она протянула Карен бланк через стойку, чтобы та заполнила его своим именем, адресом, номером телефона, датой, временем и причиной визита. Когда это было сделано, она оторвала второй лист с копиями для подшивки и сложила верхний лист, чтобы он поместился в пластиковую подставку для посетителей, которую она дала Карен, чтобы та прикрепила ее к куртке. ‘Просто сядь вон там’.

Карен пересекла улицу и неловко уселась в одно из нескольких кожаных кресел, сгруппированных вокруг нескольких кофейных столиков, столешницы которых были покрыты пятнами и кольцами.

Голоса, переходящие в праздную болтовню и смех, эхом разносились по всему атриуму, и Карен задумалась, где же это люди здесь работают. И чем они занимались. Она всегда имела лишь смутное представление о том, чем зарабатывал на жизнь ее отец. Ученый-исследователь, нанятый университетом, - это все, что она когда-либо знала. Его областью была неврология, хотя она понятия не имела, что именно это было.

В центре вестибюля на мраморном постаменте был установлен черный бюст впечатляющего вида молодого человека с густой шевелюрой и окладистой бородой, установленный на высоте головы. Она увидела имя сэра Патрика Геддеса, а под ним даты его рождения и смерти. 1854-1932 .

‘Привет, К-Карен’. Его голос ворвался в ее задумчивость. Она подняла глаза и была так же шокирована внешностью своего крестного, как и он, казалось, ее. Он был, пожалуй, немного старше ее отца и всегда отличался склонностью к полноте. Но с тех пор, как она видела его в последний раз, он сбросил больше веса, чем было ему полезно, и выглядел изможденным и изможденным, его некогда пышная копна песочного цвета волос теперь поредела и зачесана назад, чтобы замаскировать прогрессирующее облысение.

Она встала и неловко поцеловала его в обе щеки. Его карие глаза, водянистые и налитые кровью, метались туда-сюда и, казалось, не хотели встречаться с ней взглядом напрямую. Он кивнул в сторону бюста Патрика Геддеса, чтобы отвлечь их обоих от беспокойства.

‘Удивительный парень", - сказал он. ‘Ботаник, социолог. И, вероятно, один из первых в мире защитников окружающей среды. Некоторое время преподавал зоологию прямо здесь, в Эдинбурге. Затем основал Бомбейский университет. ’ Он выдавил улыбку. ‘ Или Мумбайский, как они его сейчас называют. Планировал также Еврейский университет в Иерусалиме и основал Колледж Коссе в Монпелье во Франции. #232;ge des Écossais. Как будто этого было недостаточно, он был в значительной степени известен во всем мире как отец городского планирования. Неплохо для парня из Абердиншира. И все это достигнуто за семьдесят восемь коротких лет.’

Семьдесят восьмой показался Карен очень старым. ‘Значит, это было бы две жизни моего отца’.

Коннору снова стало неловко, и он огляделся по сторонам, как будто искал, кто мог наблюдать за ними. Хотя, насколько могла судить Карен, никто не обращал на них ни малейшего внимания. ‘Ч-что ты здесь делаешь, Карен?’

‘Я пришел повидать своего крестного’.

Коннор мгновенно принял виноватый вид, и Карен заметила, что он постоянно крутит обручальное кольцо вокруг безымянного пальца левой руки, явно не осознавая этого. ‘Прости, Карен. Я должен был оставаться на связи. Я... Я знаю, что твой отец хотел бы, чтобы я. Это просто... ’ Он поискал какое-нибудь оправдание. ‘Знаешь, дома было не так уж хорошо’. Но он ничего не объяснил. ‘Т- тебе действительно не следовало сюда приезжать. Было бы лучше, если бы ты позвонила’. Он взял ее за руку, сжав слишком сильно, и она была уверена, что от его пальцев останутся синяки. ‘Вам лучше подняться в офис’.

Когда они поднимались на эскалаторе на галерею первого этажа, Карен посмотрела вниз, на вестибюль. ‘Что это за место? Похоже на торговый центр’.

Коннор улыбнулся. ‘Мы исследовательский институт при университете’.

‘Что вы исследуете? Покупательские привычки сотрудников?’

Он покачал головой, и впервые его улыбка вышла совершенно естественной. ‘Ты говоришь как твой отец’. И по какой-то причине от этой мысли у нее на глазах выступили слезы. Она моргнула и отвела взгляд, чтобы избежать смущения. ‘Здесь работают пять тысяч сотрудников и студентов, Карен, и мы находимся далеко от города. Я думаю, Эрго вырвал листок из бухгалтерской книги Королевского банка Шотландии. Их штаб-квартира находится вон там, за холмом, и у них очень похожее расположение. Это место похоже на маленький городок. Люди делают все, но на самом деле живут здесь. Ходят по магазинам, едят, работают, общаются. Это сужает наше внимание и заставляет его концентрироваться на работе.’

Карен заметила, что его заикание, казалось, исчезло. ‘Что, следовательно?’

Теперь они дошли до галереи, и он повел ее вдоль нее, мимо офисов и конференц-залов со стеклянными стенами и открытыми дверями. ‘Это швейцарская агрохимическая компания. Вероятно, больше, чем Monsanto и Syngenta вместе взятые. Они получили название от сокращенной формы греческого слова ergostasio , означающего растение . Но, конечно, само Ergo также означает "следовательно ’ . Он повернулся, чтобы улыбнуться ей. ‘Я думаю, следовательно, я существую. Я думаю’. Когда она не ответила на улыбку, его улыбка исчезла. ‘В любом случае, Ergo - главный благотворитель института. Они финансируют девяносто процентов наших исследований’.

‘Которую они затем используют в коммерческих целях?’

Коннор бросил на нее взгляд, возможно, удивленный ее проницательностью. ‘Ну, да. Но это прекрасный ресурс как для университета, так и для профессоров и студентов’. Он обвел взглядом галерею, которая тянулась вдоль атриума. ‘Это все просто офисы и конференц-залы для персонала и администрации. Лабораторные помещения и лекционные залы расположены в отдаленных зданиях’.

В конце галереи они повернули направо в длинный коридор, затем налево в небольшой офис с двумя сдвинутыми вместе столами под окном, выходящим за деревья в сторону аэропорта. Карен могла видеть, как садятся и взлетают самолеты, но тройное остекление и искусственная изоляция окутывали их тишиной. Коннор осторожно закрыл за ними дверь и задернул жалюзи на стеклянной стене, чтобы отгородить их от коридора за ней. ‘Ч-что ты хочешь, Карен?’ Неуверенность вернулась в его голос с возвращением разговора к личным вопросам.

‘Я хочу знать о своем отце’.

Его волнение усилилось. ‘Н-ну, почему? Твоя мама могла бы рассказать тебе о нем гораздо больше, чем я’.

‘Я сейчас не разговариваю со своей мамой. И, в любом случае, я не уверен, что она действительно так много знала о нем. Ты знал его с тех пор, как вы вместе учились. Ты был его шафером. И мой крестный, ради всего святого.’

Он смотрел в пол, его руки неловко свисали по бокам. ‘ Прости. Я... У меня это довольно паршиво получалось. ’

‘Ну, может быть, теперь ты сможешь загладить свою вину’. Она увидела, как он вздрогнул, как будто она ударила его ножом. ‘Я хочу знать, каким он был. Действительно таким. Над чем он работал. ’ Она сделала паузу. ‘ Почему он покончил с собой.

Ее крестный отвернулся, чтобы переложить бумаги на своем столе. Она увидела, как он покачал головой. ‘Жаль, что ты не позвонила мне домой’.

‘Почему?’

Н-потому что здесь не место говорить о подобных вещах.’

Она разочарованно вздохнула. ‘Я нигде не смогла найти ни твоего номера, ни адреса. Я подумала, что это единственный способ связаться с тобой. Как будто, знаете, вы не очень-то облегчили задачу.’

‘Мне жаль’, - снова сказал он.’

Она, наконец, потеряла терпение. ‘Прекрати извиняться, Крис! Просто поговори со мной’. И она подумала, как странно называть его Крисом. Когда она была ребенком, он поощрял ее называть его ‘Ириска’, это было прозвище, данное ему ее отцом. Сейчас оно даже отдаленно не подходит.

Но если ‘Крис’ показалось ему неуместным, он этого не показал. Он перегнулся через стол и слегка дрожащими пальцами достал визитную карточку из прозрачного пластикового держателя. Он взял ручку и написал номер на обратной стороне, затем повернулся и протянул ей, по-прежнему избегая ее взгляда. ‘Позвони мне домой вечером. П-мы договоримся о времени и месте встречи.’

Глава тринадцатая

Детектив-сержант Джордж Ганн прочно устроился в бледно-голубом кресле, напоминающем самолет, по правому борту 42-футового самолета MV Lochlann, прокладывающего себе путь сквозь средне-серую зыбь этим сентябрьским днем середины сентября. Он надеялся, что, опираясь вытянутыми руками о сиденье впереди, отводя глаза от окна и уходящего за горизонт, он переживет поездку, не испытывая, как обычно, проклятия морской болезни. Но прошло всего пятнадцать минут, а он уже начал чувствовать себя мертвецом.

Мюррей сидел впереди, направляя лодку к темному профилю Семи Охотников, нанизанных на далекий горизонт, как множество бусин причудливой формы. Он совершал это путешествие бесчисленное количество раз, и Ганн позавидовал его легкости на воде. На ней он чувствовал себя как дома, так и на суше.

К его досаде, профессор Ангус Уилсон, казалось, действительно наслаждался происходящим. Ганн взглянул через каюту на патологоанатома и возмутился тому, что этот человек почти неизменно заставлял его чувствовать себя рядовым новичком. Кто знает, сколько вскрытий провел врач, сколько жертв убийств он препарировал. Сколько изуродованных тел он искалечил своим ножом, выясняя причину смерти, обнаруживая скрытые травмы. В то время как Ганн, прослуживший большую часть своей карьеры в полицейском участке на Черч-стрит в Сторновее, лишь изредка подвергался насильственной смерти во всей ее кровавой пестроте и отвратительном зловонии. И так и не смог к этому привыкнуть. Ему больше нравилось думать о себе как о студенте, изучающем человеческую природу, чем человеческую физиологию.

То, что профессор вообще был на острове, было чистой случайностью. Грязная, подозрительная смерть, которая, как и ожидал Ганн, оказалась самоубийством. Мужчина, который по какой-то необъяснимой причине бросился со скал в Нессе. Патологоанатом должен был успеть на вечерний рейс обратно в Эдинбург. И после звонка от Мюррея Ганн только что поймал его, когда он выписывался из своего отеля.

Ни один из двух офицеров в форме, которых они привезли с собой из Сторноуэя, казалось, не был огорчен неспособностью Ганна удержать содержимое своего желудка на месте, и они удивленно посмотрели на него, когда он внезапно выскочил из каюты, чтобы перегнуться через корму лодки и броситься в кильватерную волну.

На его лице совсем не было румянца, когда он отважился медленно вернуться на свое место. В последние годы он стал более склонен к полноте, и спасательный жилет, туго застегнутый на его шерстяном джемпере, означал, что ему приходилось втискиваться в него. Он провел рукой по темным волосам, которые густо росли из-под вдовьей косички на лбу, теперь седеющей на висках, и заметил, что профессор Уилсон смотрит на него через проход.

‘Я не удивлен, что вы чувствуете тошноту, детектив-сержант, учитывая едкость лосьона после бритья, которым вы, кажется, так щедро поливаете свое лоснящееся лицо. Я поражен, что тебе вообще нужно бриться. Я видел больше волос на заднице шлюхи.’

Ганн услышал сдавленный смех полицейских где-то позади себя.

‘Честно, чувак. Тебя тошнит в комнате для вскрытия, тошнит в машине, тошнит на корабле... Можно подумать, что к твоему возрасту ты мог бы справиться с капризами своего желудка.’

Ганн воздержался от комментариев, поскольку почувствовал, как поднимается вторая волна тошноты. Вместо этого он уставился на профессора, отвлекая свои мысли от желудка, сосредоточив свою ненависть на этом вульгарном, задиристом патологоанатоме, который, казалось, никогда не уставал дразнить его. Все в нем раздражало Ганна. От его самодовольной улыбки до спутанных рыжих усов, жестких, как проволока, и тонкого седеющего пуха, обрамляющего лысую блестящую голову, усыпанную крупными коричневыми веснушками. Худой, как хлыст, и высокий, с длинными костлявыми пальцами, он возвышался над Ганном, заставляя его чувствовать себя маленьким во всех смыслах.

‘Примерно в сорока минутах езды отсюда", - крикнул им в ответ Мюррей, и Ганн мысленно застонал.

Когда, наконец, они прибыли в Эйлин Мòр, в воздухе моросил дождь, а с юго-запада поднялся ветер. Пристань на восточной стороне была относительно защищена от набегающей зыби за счет L àmh a’Sgeire Mhor, и Мюррей поставил "Лохланн" на якорь в бухте и переместился на корму, чтобы спустить надувной тендер в поднимающуюся и опускающуюся темно-зеленую воду. Сосредоточенность Ганна на том, чтобы не упасть в море, когда он переходил от одного к другому, отвлекла его от тошноты. Когда все они были на борту, и Мюррей запустил подвесной мотор мощностью пятнадцать лошадиных сил, Ганн вцепился в борта так, что костяшки пальцев побелели от напряжения.

Надувная лодка быстро скользнула по поверхности залива, посылая брызги им в лица, затем Мюррей сбросил скорость, чтобы повернуть лодку боком и мягко подтолкнуть ее к ступенькам. Один из констеблей выпрыгнул с веревкой, чтобы привязать ее к ржавой перекладине, вделанной в стену, и один за другим они перепрыгнули с лодки на пристань, приурочив каждый прыжок к самой высокой точке волны. Профессор Уилсон постарался, чтобы это выглядело легко, и Ганну показалось, что пожилой человек обладает проворством горного козла. В разительный контраст с самим Ганном, который чуть не упал, и был спасен от этого только твердой рукой профессора, который схватил его за руку. Ганн высвободил ее. ‘Я в порядке", - коротко сказал он.

Под аккомпанемент кричащих морских птиц, кружащих над головой, пятеро мужчин совершили долгий, продуваемый всеми ветрами подъем по ступенькам, вернулись к месту установки крана, затем по рельсам старого трамвая до перекрестка, откуда единственная бетонная дорожка вела к самому маяку.

К тому времени, как они поравнялись со старой разрушенной часовней, Ганну пришлось остановиться, наклонившись вперед и уперев ладони в бедра, просто чтобы перевести дыхание. Он почувствовал, как ветер треплет его одежду и наполняет рот, когда он вдыхал кислород.

Уилсон покачал головой. То, что осталось от его волос, стояло почти дыбом на ветру. ‘Разве в наши дни вам не требуется поддерживать определенный уровень физической подготовки в полиции, детектив-сержант?" Чувак, ты не годишься для того, чтобы загнать ленивца на дерево!’

Ганн выпрямился, пытаясь хоть немного вернуть себе достоинство, но был уверен, что его лицо станет багровым, и он избегал смотреть на униформистов, которые, как он знал, наслаждались бы этим ритуальным унижением их старшего офицера.

Перед отплытием из Уига на лодке Ганн побеседовал с туристами, которые нашли труп. И теперь он повернулся к Мюррею. ‘Вы не были с группой, которая обнаружила тело, когда они пошли осмотреть часовню?’

Мюррей торжественно покачал головой. ‘Нет, я обычно остаюсь с тендером. Только когда они пришли и сказали мне, что нашли, я пошел посмотреть сам. Я не собирался призывать вас, ребята, к какой-то погоне за несбыточным.’

‘Значит, на самом деле туда вошли только вы и еще один человек?’

‘Да, это верно. Первый парень попятился назад, прежде чем остальные смогли последовать за ним, и его вырвало прямо на траву.’ Мюррей кивнул в сторону обесцвеченного участка земли возле входа в часовню. Большая часть рвоты впиталась, но следы завтрака мужчины все еще были видны.

Ганн почувствовал, как у него скрутило живот. Он махнул полицейским в сторону старых каменных развалин. ‘Вам лучше заняться своими делами, ребята’.

И пока двое констеблей вбивали металлические колья, которые они привезли с собой на лодке, связывая их развевающейся криминальной лентой, чтобы оцепить территорию перед входом, Ганн и профессор натянули латексные перчатки и пластиковые бахилы, готовясь собственными глазами осмотреть тело.

Ганн знал, что ему это не понравится, и глубоко вздохнул. Он собрался с духом, бросив взгляд на океан, где солнечный свет играл в блестящих серебряных пятнах, пробивающихся сквозь разорванные облака, и задался вопросом, что, черт возьми, кто-то мог здесь делать, чтобы его вообще убили.

Он последовал за профессором Уилсоном под лентой к узкому входу в часовню. В полумраке чувствовался запах сырости и чего-то еще. Чего-то неприятного, немного похожего на тухлые яйца. Свет падал мазками через разбитую крышу, и мертвый мужчина лежал, скрюченный под неестественным углом, его голова была повернута набок в луже давно засохшей крови и бледно-серого вещества.

Профессор Уилсон присел на корточки, а Ганн присел рядом с ним. Здесь было очень мало места, и они находились в непосредственной близости не только друг к другу, но и к самому телу. Ганн стиснул зубы, полный решимости сохранять контроль над своим желудком, и наблюдал, как патологоанатом начал тщательно обыскивать карманы мертвеца. Сначала его темно-синий анорак, который был расстегнут. Наружные карманы были пусты, если не считать обертки от конфет, а из внутреннего кармана он извлек только ручку и маленький блокнот на спирали , страницы которого были совершенно чистыми. В карманах его брюк обнаружился ключ от машины на защелке. Очень осторожно патологоанатом наполовину перевернул тело на бок и пальцами, похожими на щипцы, извлек бумажник из заднего кармана.

Поддерживая труп свободной рукой, он позволил ему мягко упасть на прежнее место, затем открыл бумажник. Он удивленно поднял брови и повернулся лицом к Ганну. ‘Только наличные. Ни кредитных карточек, ни водительских прав, — он просунул два пальца в отверстие сразу за пустыми прорезями для карточек и вытащил их пустыми, — ни чего-либо еще, по-видимому, что могло бы его идентифицировать. ’ Он протянул Ганну бумажник, затем обратил свое внимание на само тело, вытащив фонарик из кармана куртки, чтобы осветить восковые черты мертвеца. Дряблое лицо, изборожденное морщинами с годами, жир, скопившийся на щеках и в складках плоти под челюстью. Волосы, редкие и седеющие. Сейчас невозможно сказать, какого цвета она могла быть когда-то. Патологоанатом скорчил гримасу. ‘Очень ненаучно, но, по моим предположениям, ему было за пятьдесят. Показатели будут лучше, как только я положу его на стол.’

Помимо воли Ганн спросил: "Вы можете сказать, как долго он был мертв?’

Профессор бросил испепеляющий взгляд в его сторону, затем повернулся обратно к телу, поднял руку и согнул ее в локте, прежде чем поднять и опустить в плечевом суставе. Он провел пальцами по челюсти мужчины, которая была довольно вялой, позволяя ему открывать и закрывать рот без сопротивления. Губы казались слегка припухшими. Ганн наблюдал, как он расстегнул брючный ремень, ширинку и задрал джемпер, а под ним футболку, обнажив живот.

‘Зеленоватый оттенок живота", - сказал патологоанатом. ‘И слегка раздутый, вероятно, из-за газов. Хотя жир там все равно есть, и печень вполне может быть раздута. Помоги мне перевернуть его.’

Ганн протянул ему обе руки, чтобы перевернуть мужчину на бок и удерживать его там, в то время как Уилсон стянул брюки до ягодиц, обнажив красно-фиолетовое пятно там, где они лежали на земле. Он глубоко надавил большим пальцем на пятно, затем удалил его. Цвет не изменился. ‘Хммм’, - сказал он. ‘Трупная кровь хорошо выражена. И зафиксирована. Не могу бланшировать его большим пальцем.’

Ганн знал, что лучше не спрашивать.

Затем патологоанатом положил ладонь на спину мужчины и осторожно подвигал ею взад-вперед. ‘Также небольшое смещение кожи. Хорошо, давайте положим его туда, где он был’. И когда тело снова лежало так, как они его нашли, профессор Уилсон склонился над головой, чтобы осмотреть рану лучом своего фонарика. ‘Я бы сказал, что его ударили несколько раз, прежде чем был проломлен череп. Рваные раны и ушибы. Что-то шероховатое, похожее на камень."И почти непроизвольно они оба оглядели ограниченное пространство старых развалин в поисках того, что могло быть орудием убийства, луч фонарика профессора перебрал несколько возможных кандидатов. ‘Нам нужно пройтись по этому месту расческой с тонкими зубьями’. Затем он вернул фонарик к лицу жертвы и по очереди оттянул веки, чтобы направить луч прямо в глаза. ‘Роговицы довольно непрозрачны’. Он выключил фонарик. ‘Давайте выбираться отсюда’.

Ганн был только рад возможности выбраться наружу и выпрямиться, чтобы подышать холодным свежим воздухом. Профессор Уилсон последовал за ним. Мюррей и два констебля стояли футах в двадцати или больше от них на дорожке, наблюдая за ними. Теперь ветер усиливал дождь, хотя, как ни странно, было ярче, чем раньше, огромные океанские просторы вокруг покрытых пеной островов Фланнан отражали ослепительный солнечный свет из огромных прорех в низких, пузырящихся дождевых облаках.

Профессор понизил голос, повернувшись спиной к зрителям, и обратился непосредственно к Ганну. ‘Итак, Мюррей сказал, что два дня назад этого парня Маклина видели убегающим из часовни?’

‘Это верно’.

‘И тогда никому не пришло в голову заглянуть внутрь?’

‘Очевидно, дождь загнал их обратно на лодку’.

‘Что ж, я могу сказать вам вот что, сержант Ганн, если его убил Маклин, то он не делал этого два дня назад’. Что-то вроде улыбки промелькнуло на его губах. ‘Отвечая на ваш предыдущий вопрос, я не могу точно сказать вам, как долго этот человек мертв, но это точно больше двух дней. И, по моим предположениям, я бы сказал, по крайней мере, четыре. Но на данном этапе это все, что могло бы быть. Предположение. Он поднял голову, как будто нюхая воздух. ‘Скажите мне, ’ сказал он, ‘ не было найдено никакой лодки, не так ли?’

‘Нет, не было, сэр’.

‘Так как же он сюда попал?’

Ганн пожал плечами. Для него это была более привычная территория. ‘Кто знает? Возможно, ее вывел сам убийца’.

‘Возможно’. Патологоанатом задумчиво почесал подбородок. ‘Забавный поступок, однако, вам не кажется? Привести сюда человека только для того, чтобы убить его, а затем оставить его в часовне, где его рано или поздно найдут. Я имею в виду, если бы вы были человеком с наклонностями к убийству, детектив-сержант, хотя я ни на минуту не предполагаю, что это так, разве вы не столкнули бы тело со скалы? Пусть его заберет море? Скорее всего, его никогда бы не нашли.’

Ганн кивнул и посмотрел на ряды темных солнечных панелей вдоль фасада выкрашенного в белый цвет маяка. Он, конечно, знал историю об исчезнувших смотрителях маяка. Море забрало их. Или, по крайней мере, такова была теория. И ему пришло в голову, что убийца этого человека либо хотел, чтобы его жертва была найдена, либо то, что здесь произошло, было незапланированным, и что убийца просто сбежал в слепой панике.

Он услышал, что патологоанатом снова заговорил. ‘ Нам лучше позвонить в береговую охрану и отправить тело вертолетом обратно в Сторноуэй. Я бы хотел, чтобы этот парень попал на стол как можно скорее.’

Ганн надел свою зеленку и маску для лица, прежде чем войти в комнату для вскрытия, но ничто не могло подготовить его к этому запаху. Запах гниения и выворачивающая наизнанку вонь, выделяемая кишечником во время вскрытия. По его ограниченному опыту, патологоанатомы, казалось, никогда этого не замечали.

Снаружи быстро смеркалось, а Ганн был голоден и стремился поскорее попасть домой к своему чаю. Потребовалось значительное усилие воли, чтобы заставить себя присутствовать на этом вскрытии, которое, как он знал, лишит его аппетита, и он откладывал это так долго, как мог. В отличие от профессора, который уже выразил свое восхищение тем, что проведет еще одну ночь в "Ройял" за счет шотландского правительства и снова поужинает в "Индиан" на Черч-стрит, где подают карри ярко окрашенного цвета. Должно быть, размышлял Ганн, он человек, наделенный железным телосложением.

Большая часть вскрытия была завершена. Вскрытый труп лежал на столе, жидкость, выпущенная ножом патологоанатома, стекала в ведро под ним. Органы были взвешены и разложены по полочкам. А поврежденный мозг, извлеченный из проломленного черепа, теперь был подвешен в фиксаторе.

Одежда жертвы была разложена на отдельном столе вместе с камнем, который они нашли рядом с часовней. Зазубренный кусок гнейса, примерно в два раза больше кулака, который человек мог бы обхватить пальцами. На нем все еще были следы крови, волос и тканей, но они не смогли получить никаких отпечатков пальцев.

‘Кажется, он оказал немалое сопротивление", - сказал профессор Уилсон. ‘Предплечья покрыты синяками и ссадинами там, где он поднял их, чтобы защититься от нападения. Затем его убийца добил его первым ударом по голове, и этот, а может быть, и второй, мог бы свалить его на колени, если бы он был на ногах. Там значительные кровоподтеки.’ Он ударился обоими коленями. ‘Ему нанесли четыре удара по левой стороне черепа, любого из которых могло быть достаточно, чтобы вывести его из строя. Но его убийца все равно продолжал идти. Последний удар был тем, что убило его и нанесло наибольший ущерб. Вы получите все измерения и кровавые подробности в моем отчете.’

‘Не могу дождаться", - сухо сказал Ганн, вызвав взгляд патологоанатома. ‘Значит, вы подтверждаете для меня, что он был убит?’

‘ В этом, детектив-сержант, никогда не было сомнений. Профессор сделал паузу. - Вы уже нашли его машину? - спросил я.

‘Нет, мы этого не делали’.

‘ Удостоверение личности?

Ганн покачал головой. ‘Снимок, сделанный полицейским фотографом, будет опубликован в прессе сегодня вечером. Посмотрим, к чему это приведет’.

Профессор крякнул и поднял правую руку мертвеца. ‘ На его руках тоже были синяки и ссадины. Скорее всего, бедняга сам получил несколько ударов. Его пальцы покрыты грязью и, возможно, маслом, а ногти короткие и грязные, поэтому невозможно сказать, есть ли под ними кровь или кожа нападавшего. Я взял соскобы у них у всех, и лаборатория со временем покажет, удалось ли им обнаружить ДНК его убийцы. Он слегка провел латексированной ладонью по тыльной стороне руки, которую держал. "Странная вещь, однако, и я знаю об этом только потому, что моя жена раньше держала пчел. У него несколько укусов пчел на тыльной стороне ладоней’.

Ганн подошел ближе, чтобы взглянуть.

‘Видишь? Эти маленькие красные комочки с крошечными струпьями в центре. Похоже, его тоже ужалили совсем недавно’.

Глава четырнадцатая

Ганну понравилась поездка в Харрис. Юго-западные ветры за ночь разогнали по островам огромные рваные сгустки черных дождевых облаков, и в лучах раннего утреннего солнца все выглядело блестящим и новым, как будто только что покрашенным.

Когда он ехал из Льюиса в Харрис, даже Клишем, вершина которого обычно была затянута облаками, четко выделялась на фоне глубокой синевы осеннего неба, отбрасывая свою тень на запад, на реку Абхайн-Лангадейл, которая впадала на север в само озеро Лох-Лангабхат, являющееся продолжением протяженной долины рифт, пересекавшей центр острова с севера на юг.

На длинном спуске к Тарберту, южная половина острова Харрис, как он знал, простиралась во мраке за холмами, но только когда он преодолел подъем за самим городом, после поворота к Епископальной церкви, он увидел ее раскинувшейся перед ним, мерцающей в это поразительно светлое утро.

Отлив закончился, и пески Лускентайра засверкали серебром, почти заполнив поле зрения Ганна. От них у него никогда не переставало захватывать дух. Окруженная холмами на юге, горами Норт-Харрис и пиками Тарансей на западе, за всей этой мерцающей бирюзой, он задавался вопросом, может ли быть более красивое место на земле.

Но он очень быстро прочно утвердился в реальности, когда его машина подпрыгивала и грохотала на асфальте, который прокладывали для новой дороги, а затем несколько минут подряд останавливалась на сменяющих друг друга светофорах, регулируя двустороннее движение во время дорожных работ.

Наконец, скользя по новой гладкой неокрашенной ленте черного асфальта, уложенного всего неделю назад, он добрался до поворота на сам Лускентайр и провел следующие пять минут, избегая кювета, поскольку его взгляд то и дело останавливался за однопутной дорогой на проблесках рая за дюнами. Он часто говорил со своей женой о покупке маленького коттеджа здесь, когда, наконец, выйдет на пенсию. Но до этого оставалось еще несколько лет.

Он заметил знак "Дюнный коттедж" на обочине дороги сразу за кладбищем, а затем увидел полицейскую машину, припаркованную за самим домом. Он свернул на перегон для скота и припарковался рядом с ним, выйдя на свежий, порывистый ветерок, который дул с пляжа, и застегивая молнию на своем стеганом черном анораке. Сержант в форме из полицейского участка в Тарберте выбрался из машины, которая была слишком мала для его шести футов шести дюймов, и выпрямился, чтобы пожать Ганну руку. Они хорошо знали друг друга, сержант был одного возраста и прослужил большую часть своего времени на островах. Он коротко кивнул, и "Джордж" было всем, что он сказал.

Ганн высвободил свою руку из хватки другого мужчины. ‘Донни’. Он огляделся. Здесь было немного. Горстка домов, поднимающихся на холм позади коттеджа, вдоль дороги к дальнему пляжу. Какое-то сельскохозяйственное сооружение. Садовый сарай. И могилы поколений Херэчей . Он почувствовал, как ветер взъерошил его тщательно уложенные гелем волосы. - Давно здесь? - спросил я.

‘Прибыл чуть раньше тебя, Джордж’.

Ганн кивнул в сторону коттеджа. - Он дома? - спросил я.

‘Не похоже на это’.

Они обошли гейбл-энд и постучали в дверь. Когда по прошествии целой минуты ответа не последовало, Донни последовал за Ганном к передней части дома, которая выходила окнами на дюны и пляж. Пара гебридских пони, один белый, другой серый, стояли, опустив головы, и щипали траву на пляже. Двое полицейских поднялись по ступенькам на выветренную площадку, где стояли круглый деревянный стол и два стула, любуясь видом. Ганн прикрыл глаза ладонью и заглянул сквозь стекло французских окон в гостиную Нила Маклина. Смотреть особо было не на что. Два дивана и стол с лампой на нем. Дровяная печь в углу. В дальнем конце комнаты арочный проход вел обратно на кухню.

Когда он отвернулся, чтобы посмотреть на пляж, он увидел отраженный свет, несколько раз вспыхнувший на дальнем берегу, и, прикрыв глаза от солнца, увидел фигуру, стоящую перед фургоном, подняв бинокль и направив его в их сторону. ‘Кто это, черт возьми?’ - спросил он.

Донни проследил за его взглядом. ‘О, это Буфорд. Англичанин. Утверждает, что он путешественник. Местные жители неоднократно просили нас сместить его, но мы ничего не можем сделать.’ Он приподнял кепку, чтобы почесать затылок. ‘Мы получили несколько жалоб от людей на то, что он шпионил за ними в свой бинокль, но когда мы спрашиваем его об этом, он просто говорит, что наблюдает за птицами". Он надел кепку. ‘Похоже, тоже знает свое дело. На Северном Харрисе, по-видимому, самая высокая концентрация гнездящихся беркутов в Европе. Так он сказал мне, когда я пришел поговорить с ним. Я прожил здесь всю свою жизнь и не знал этого.’

‘Могу я вам помочь?’ Резкий голос заставил их обоих обернуться и увидеть маленькую пожилую леди, стоящую в конце дома. На ней были вязаные леггинсы и розовые кроссовки, а поверх зеленого кардигана - стеганый утеплитель для тела. Ее посеребренные волосы были туго зачесаны назад и собраны в пучок.

Ганн подошел поприветствовать ее, протянув руку для пожатия. ‘ Детектив-сержант Джордж Ганн, из Сторноуэя, мэм. ’ Он полуобернулся к Донни. ‘И сержант Донни Моррисон из Тарберта. Мы искали мистера Маклина’.

‘Его здесь нет", - сказала она, все еще с подозрением глядя на них. Ганн спросил: ‘А вы ...?’

‘Флора Макдональд. Я живу через дорогу, а мистер Маклин снимает у меня этот дом. Вы говорите по-гэльски, мистер Ганн?’

‘Боюсь, что это не так’.

Он явно понизился в ее оценке. ‘ Жаль. Хотя у тебя определенно есть блаз . Она посмотрела на Донни. ‘ Мистер Моррисон?’

К ужасу Ганна, Донни ответил на гэльском, и у них состоялся короткий обмен репликами, который был теплее, чем у нее с Ганном. Затем Донни повернулся к нему. ‘Она была бы счастлива приготовить нам чашечку чая у себя дома и ответить на любые вопросы, которые мы могли бы задать’.

Ганн холодно улыбнулся. ‘Спасибо, мэм". И удивился, почему она не могла сказать ему это по-английски.

Трудно было сказать, был ли дом миссис Макдональд старым, перестроенным или его построили недавно. Ганн подозревал первое. Было очень тепло, а двойное остекление защищало их как от ветра, так и от его звуков. Несмотря на современную изоляцию и отделку, это было все равно что вернуться на полвека назад, когда полицейские вошли внутрь, а маленькая тявкающая собачка миссис Макдональд бегала у них между ног и кусала за лодыжки. Обои в цветочек контрастировали с ковром с рисунком в виде роз. Сама мебель, казалось, была совершенно из другой эпохи. Мягкие, потертые диван и кресла с вышитыми антимакияжами на спинках и подлокотниках и подушками, придающими ощущение, что они пытаются тебя проглотить. Мебель из темного дерева отполирована до блеска. Комод, стол, старый книжный шкаф, заставленный фарфоровыми тарелками. Традиционный камин, выложенный плиткой, с тлеющим в очаге торфом, который наполнял комнату вечным запахом островов.

Ганн опустился на диван и задался вопросом, как он вообще собирается с этого выбираться. Донни, заподозрив, что может возникнуть проблема, остался стоять. ‘ Молоко, сахар? ’ спросила пожилая леди, проходя на кухню.

‘ И то, и другое, ’ крикнул Ганн ей вслед.

‘Не для меня", - сказал Донни.

Она крикнула им в ответ: ‘Этот дом построен на месте первоначального фермерского дома, вы знаете. Не блэкхаус. Вы увидите его остатки за домом. Сама ферма тянется прямо до берега, и мой сын построил на ней коттедж в дюне для сдачи в аренду. Чтобы поддержать меня в старости.’

‘ И она у тебя есть? - Спросил Ганн.

Миссис Макдональд появилась в дверях кухни, за ее спиной шипел чайник. ‘О, сынок, это было замечательное вложение средств. Я получаю за нее тысячу в неделю в сезон.’

‘ Но у мистера Маклина она в долгосрочной аренде?

‘Да, он был. Был здесь ... Сейчас, дай-ка подумать...’ Ее невидящий взгляд метался по комнате, пока она производила подсчеты. ‘Около восемнадцати месяцев. Прибыл ранней весной прошлого года. Мы также назначили ему хорошую цену, потому что в зимние месяцы она обычно пустовала, и это значительно облегчало ее администрирование.’

‘Но ты сказал, что его сейчас здесь нет’.

‘Нет, его там нет’. И когда она не вызвалась сказать им, где он, Ганн вздохнул и спросил. ‘О, он уехал на материк, мистер Ганн’.

‘ И все же ты ожидаешь, что он вернется?

‘Ну, он не говорил, что не будет. Хотя срок его аренды истекает примерно через четыре недели’. Ее отвлек свист из кухни. ‘Теперь это чайник’. И она снова исчезла в нем.

Ганн слегка повысил голос. - У вас есть его адрес? - спросил я.

‘Нет, не знаю’. Ее голос донесся из-за открытой двери. ‘Забавно, мы никогда не общались с ним напрямую. Заказ был сделан через агентство и оплачен авансом банковским переводом. Он просто появился однажды и переехал ко мне.’

‘И какой он из себя?’ Ганн взглянул на Донни, который начал бродить по гостиной, рассматривая украшения на полках, время от времени беря одно из них, чтобы рассмотреть. Он не обращал ни малейшего внимания на разговор.

‘О, довольно приятный молодой человек, мистер Ганн. Держится особняком, имейте в виду. За исключением, конечно,...’ Она замолчала, и Ганн терпеливо ждал, пока она закончит. Но она этого не сделала. Затем она появилась, неся из кухни поднос, уставленный чайником, чашками и блюдцами, молочником и сахарницей. Все из тончайшего фарфора. Она положила его на блестящую поверхность кофейного столика.

‘ За исключением чего, миссис Макдональд?

Она начала наливать. ‘ На самом деле мне не следовало бы сплетничать, мистер Ганн. Хотя Ганн мог сказать, что именно это она и собиралась сделать. Она понизила голос до заговорщического. ‘Его отношения с ней на дороге’.

Донни сделал паузу, держа в руке фарфоровую статуэтку, интерес, наконец, пробудился.

‘Она вдоль дороги, будучи ...?’ - подсказал ей Ганн.

‘Миссис Харрисон’. Она встала и вздернула подбородок. ‘Бесстыдница, она такая. В его доме и за его пределами, — поправилась она, — в моем доме — в любое время дня и ночи. И к тому же прямо под носом у ее мужа.

Ганн приподнял бровь. ‘Значит, у нее с мистером Маклином роман?’

‘Я действительно не могу сказать, мистер Ганн. Но любой, кто наблюдал за происходящим через дорогу, имел бы право делать свои собственные выводы’. Она протянула Ганну чашку с блюдцем. ‘Налей себе молока с сахаром’. Затем она повернулась, чтобы передать чашку Донни, который быстро поставил фигурку на место и схватил блюдце обеими руками.

Ганн изо всех сил пытался вырваться из объятий дивана, чтобы присесть на его краешек и выпить чаю с молоком и сахаром. ‘ И ее зовут...?

Салли. И ее муж Джон. Они живут в большом доме на вершине холма. Тот, со стеклянным фасадом. Приезжие тоже. Но только такие арендаторы, как мистер Маклин.’

Помешивая чай, Ганн спросил: ‘Вы не замечали ничего странного в поведении мистера Маклина в последнее время, миссис Макдональд?’

Она нахмурилась. ‘ Странная в каком смысле?

‘Ну, что-нибудь необычное’.

‘В мистере Маклине нет ничего заурядного, детектив-инспектор’. И Ганн заметил, что она повысила его. ‘Говорит, что он здесь, чтобы написать книгу, хотя я никогда не видел никаких доказательств этого, и он, кажется, не тратит много времени на написание’.

‘ Книга о чем? - спросил я.

‘Исчезновение тех бедных людей с маяка на островах Фланнан’. Хотя их исчезновение произошло более ста лет назад, она говорила так, как будто знала их лично. ‘Судя по всему, он довольно часто ездил туда и обратно на острова’.

Ганн и Донни обменялись взглядами. ‘Значит, у него есть лодка?’ Сказал Ганн.

‘Ну, должно быть, так и есть’. Она сделала паузу, чтобы подумать об этом. ‘Да, так и есть. Потому что я встретила его на дороге на днях, и он сказал, что с ним произошел несчастный случай’.

‘ Что за авария? - спросил я.

‘Он не сказал. Но он был в каком-то состоянии, мистер Ганн. Промокший до нитки и одетый в один из вон тех ярко-оранжевых спасательных жилетов. Он вернулся с пляжа, дрожа так сильно, что едва мог говорить. Из его головы тоже текла кровь.’

‘Когда это было?’

‘О, дай мне подумать... Дней пять назад это было бы так. Казалось, он меня почти не знает’.

‘Я не думаю, что вы знаете, где он держит эту лодку?’

‘Я действительно не могу сказать, мистер Ганн. Чай не слишком крепкий для вас, не так ли?’

‘Нет, нет, все в порядке, спасибо’. Ганн отпил глоток. ‘Ты можешь рассказать мне о нем что-нибудь еще? Как он проводит свои дни, когда не пишет?" Я полагаю, что здесь не так уж много дел.’

‘Ну, он ни разу не был в церкви, я могу вам это сказать. Безбожный народ, они приехали с материка’. Она поднесла чашку к губам, затем снова опустила ее, так и не отпив. ‘Он отправляется на долгие прогулки со своим Лабрадором шоколадного цвета. Часто на пляж, хотя довольно часто направляется по дороге гробов’.

Ганн слышал о дороге гробов и знал, что в наши дни это пеший маршрут для любителей горных прогулок. ‘Что там наверху?’

Она пожала плечами. ‘Ничего. Камни и вереск, несколько небольших озер и пирамид. Хотя прошло много времени с тех пор, как я сама ходила по дороге гробов’.

‘Я полагаю, он, должно быть, взял свою собаку с собой на материк?’

‘Нет, я видел, как миссис Харрисон прогуливалась по ней, так что он, должно быть, оставил ее у них’.

Это навело Ганна на мысль, что он намеревался вернуться. ‘Вы можете рассказать мне о нем что-нибудь еще? У него бывают посетители?’

‘Насколько я знаю, не видела’. Она подула на чай, затем сделала глоток. ‘Но он все лето мотается туда-сюда на почту в Тарберте с маленькими посылками’.

‘ Какого рода посылки? - спросил я.

‘Ну, они не большие, но, знаете, довольно громоздкие. Он использует вон те конверты с подкладкой’.

‘Как часто?’

Я бы сказал, каждую неделю или около того. Я сам не всегда вижу, как он уходит, но у меня есть подруга на почте, Мэри Маклеод, которая говорит мне, что он там постоянно. У него есть один из этих почтовых ящиков, вы знаете? Я не могу представить почему; там отличная почтовая доставка на дом. Мэри говорит, что он постоянно бывает дома, с мая по сентябрь, но зимой почти никогда. Она задумчиво отхлебнула чаю. ‘Также никогда не поднимается по дороге гробов в зимние месяцы, или, во всяком случае, очень редко. Не то чтобы я его виню. Там, наверху, он очень подвержен воздействию погоды.’

Ганн осторожно поставил чашку с блюдцем обратно на поднос и с трудом встал. Он порылся в карманах, чтобы достать фотографию мертвого мужчины, сделанную в морге предыдущей ночью. Он протянул ей фотографию, чтобы она посмотрела. ‘ Вы знаете этого человека, миссис Макдональд? Он когда-нибудь бывал гостем в коттедже "Дюна’?

Она нахмурилась. ‘Он не очень хорошо выглядит’. Затем покачала головой. ‘Нет, я никогда его раньше не видела. И у меня хорошая память на лица’.

Ганн сунул его обратно в карман и протянул ей визитную карточку с загнутым козырьком. ‘Я был бы признателен, миссис Макдональд, если бы вы могли позвонить мне, когда вернется мистер Маклин’.

Она взяла карточку и внимательно изучила ее. ‘Когда-то я знала ганна. Она была из Южного Уиста’. Она колебалась, слегка поджав губы. ‘Католичка’. Хотя она и не спрашивала, вопрос читался в глазах, которые она обратила к Ганну.

‘Шотландская церковь", - сказал он. И она кивнула, явно удовлетворенная.

‘Так в чем же тогда все это дело?’ Она переводила взгляд с одного на другого. "Он сделал что-то, чего не должен был?’

Ганн почесал щеку и мимолетно вспомнил высказывания профессора Уилсона по поводу роста его лица. ‘Нет, нет, ничего подобного, миссис Макдональд. Обычные вещи’. Он заколебался. ‘Я полагаю, вы не будете возражать, если мы немного осмотрим его дом?’

Она скрестила руки на груди, слишком хорошо понимая, что он только что отшил ее. ‘Ну, вы ошибаетесь, мистер Ганн. Может быть, это и мой дом, но поскольку он принадлежит мистеру Маклину на длительный срок, фактически он принадлежит ему. Вам придется получить его разрешение, если вы хотите войти в него.’

Они стояли на дороге снаружи, а вокруг них свистел ветер. Донни низко надвинул кепку на лоб, чтобы ее не сдуло ветром, но Ганн отказался от неравной борьбы за то, чтобы сохранить прическу на месте, и оживленно говорил по мобильному телефону, а завитки черных волос развевались вокруг его головы, как щупальца морского анемона. Закончив разговор, он повесил трубку и задумчиво сунул телефон в карман. ‘Я попросил их получить ордер на обыск у шерифа, но это может занять некоторое время. Тебе лучше вернуться в Тарберт, Донни, и я позвоню тебе, когда мы получим добро на продолжение.’

Он смотрел, как бело-голубой автомобиль Донни проезжает мимо кладбища по однопутной дороге в сторону главной дороги, прежде чем повернуть и подняться на холм к дому со стеклянным фасадом. На подъездной дорожке был припаркован "Вольво универсал", и он подошел к двери веранды, которая поднималась двойным шагом на второй этаж, как двухэтажный зимний сад. Он позвонил в колокольчик и повернулся, чтобы полюбоваться видом. Горстка маленьких облаков пронеслась над акрами синевы, гоняясь за своими тенями по пескам внизу. На дальнем мачере он мог видеть начальную школу Сейлебост и задавался вопросом, как, должно быть, было вырасти и ходить в школу в таком месте. Хотя он предполагал, что поколения детей, вероятно, принимали это как должное, и только с опытом, рожденным жизнью и возрастом, они пришли бы к пониманию того, насколько привилегированными они были.

Он обернулся, когда дверь открылась, и обнаружил, что смотрит на привлекательную молодую женщину с короткими темными волосами. Она склонила голову набок, в ее глазах читалось недоумение, и улыбнулась. ‘Здравствуйте. Чем я могу вам помочь?’

‘Детектив-сержант Джордж Ганн’, - сказал он. ‘Из Сторноуэя. Могу я попросить у вас несколько слов’.

‘Конечно’. Она широко распахнула дверь. ‘ Входите, входите. - Он последовал за ней через холл, залитый светом из оранжереи, в гостиную с большим панорамным окном, выходящим на залив. Молодой человек сидел и курил в кресле у камина, и он встал, гася сигарету, когда они вошли. Он бросил вопросительный взгляд на свою жену, которая пожала плечами и сказала: ‘Детектив-сержант Ганн хотел бы поговорить с нами’.

Молодой человек, казалось, был поражен. ‘Полиция? О чем вы вообще могли бы хотеть с нами поговорить?’

Шоколадный лабрадор, который растянулся перед камином, поднялся на ноги и, посапывая, подошел к ногам Ганна. Ганн рассеянно потрепал его по голове. ‘На самом деле я искал Нила Маклина, но, как я слышал, он уехал на материк’.

‘Да", - сказала молодая женщина. ‘Мы присматриваем за Браном, пока его нет’.

‘А вы Салли и Джон Харрисоны, это верно?’

‘Да", - сказал Джон. ‘Есть проблема? С Нилом все в порядке?’

‘Насколько я знаю, сэр. Мы просто наводим кое-какие рутинные справки’.

‘О чем?’ Салли, как показалось Ганну, немного побледнела.

‘Мы нашли тело на Эйлин М òр, что на островах Фланнан, миссис Харрисон. И, как я понимаю, мистер Маклин был частым гостем там’.

Джон сказал: ‘Да, был. Он пишет книгу’. Затем: ‘Тело? Чье тело?’

Ганн достал фотографию мертвого мужчины и показал им. ‘Вы его знаете?’ Он внимательно наблюдал, как они оба внимательно осмотрелись, но покачали головами, и он не увидел никаких признаков узнавания в их глазах.

‘Кто он?’ Спросил Джон.

‘Мы пока не знаем, сэр. Но мистера Маклина видели неподалеку от того места, где было найдено тело, пару дней назад, и мы просто хотели бы расспросить его обо всем, что он мог видеть. Он давал вам какие-нибудь предположения, когда он может вернуться?’

Пара обменялась взглядами, и она пожала плечами. ‘Нет", - сказала она. ‘Он этого не делал. На самом деле мы не настолько близки. Просто соседи, которые иногда выпивают вместе’.

Ганн взглянул на Брана и потрепал собаку по шее. ‘Однако достаточно близко, чтобы он мог оставить свою собаку на твое попечение’.

Джон сказал: "Он знает, как мы любим Отруби. И это совсем не проблема, на самом деле’.

Ганн избегал прямого зрительного контакта с Салли. ‘Итак, что вы знаете о мистере Маклине?’

‘На самом деле, совсем немного", - сказал Джон. ‘Мы здесь всего год. Нил приехал примерно за шесть месяцев до нас’. Он неловко улыбнулся. ‘Мы, пришельцы, склонны держаться вместе’.

‘Он в каком-то творческом отпуске", - сказала Салли. ‘Чтобы написать свою книгу’.

‘Творческий отпуск из-за чего?’

Они оба пожали плечами, и ответил Джон. ‘Он не сказал. Он довольно скрытный парень, и ты инстинктивно знаешь, когда не следует спрашивать’.

‘Но вы знаете, что он ездил туда и обратно на острова Фланнан?’

‘Да, конечно’.

‘На его собственной лодке?’

‘Ну, владеет ли он ею, или он только что зафрахтовал, я действительно не могу сказать. Но да, у него есть машина.’ Джон снова взглянул на Салли.

‘И где он его хранил?’ Спросил Ганн.

‘ Родель, ’ сказала Салли.

Ганн колебался, понимая, что это поставит его в неловкое положение. ‘Вы не возражаете, мистер Харрисон, если я перекинусь парой слов с глазу на глаз с вашей женой?’

Джон и Салли удивленно посмотрели друг на друга. Он спросил: "Ради всего святого, для чего?’

Ганн неловко улыбнулся. ‘Ну, если бы я сказал, тогда мне не нужно было бы говорить с ней наедине, не так ли?’

Джон занял оборонительную позицию. ‘Нет ничего такого, чего ты не мог бы сказать моей жене при мне’.

Ганн взглянул на Салли, безмолвно взывая о помощи, но ничего не последовало. Она сказала: ‘Я совершенно счастлива ответить на все, что вы могли бы спросить в присутствии моего мужа’.

У Ганна пересохло во рту, когда он повернулся к Салли. ‘ Меня заставили поверить, миссис Харрисон, что у вас с мистером Маклином какие-то... отношения.

Джон нахмурился, предвосхищая любой ответ от своей жены. ‘Чушь собачья! Кто тебе это сказал?’

‘Ты разговаривал с той любопытной старой коровой дальше по дороге, не так ли?’ Сказала Салли, ее лицо покраснело, и Ганн не мог сказать, было ли это от гнева или смущения. ‘Занавески колышутся каждый раз, когда мы входим в дом и выходим из него’.

Ганн сказал: "Я думал, вы не были постоянными посетителями’.

‘Мы не собираемся", - сказал Джон. ‘Но я мотаюсь туда-сюда на материк по делам, и я знаю, что Салли иногда заходит выпить с Нилом. Это естественно. Но местные жители любят придавать вещам свою собственную извращенную конструкцию.’

Ганн задавался вопросом, было ли это правдой, или он мог бы получить другой ответ, если бы смог поговорить с Салли наедине. Но сейчас, казалось, не было смысла продолжать в том же духе. ‘Что ж, извините, что побеспокоил вас", - сказал он. И он пошарил по карманам, нейлон его анорака громко зашуршал, когда он искал другую визитную карточку. Когда он, наконец, нашел один, он протянул его Салли. ‘Я был бы признателен, если бы вы дали мне знать, если что-нибудь услышите от него, или попросили его позвонить мне самому, когда он вернется’.

Она взяла его, избегая его взгляда. ‘Конечно’.

У двери он обернулся и сказал: ‘Кстати, что именно ты здесь делаешь?’

‘Мы сами в своего рода творческом отпуске’, - сказал Джон. ‘Через год’.

‘А каким бизнесом ты занимаешься там, на материке?’

‘Бетон’. Джон выдавил улыбку. ‘Я в нем по горло. Приходится время от времени возвращаться в Манчестер, чтобы убедиться, что миксер все еще крутится’.

Ганн кивнул. ‘Что ж, спасибо за вашу помощь’.

Выйдя на улицу, он засунул руки поглубже в карманы своей куртки и, сгорбившись от ветра, зашагал обратно по дороге. То, что они оба лгали о ее отношениях с Нилом, казалось вполне возможным, хотя, просто ли они отрицали перелом в своих собственных отношениях или был какой-то более зловещий мотив, он не мог судить. Какова бы ни была правда, он не слишком заботился ни об одной из них.

Он посмотрел на часы. Оставалось еще много времени, чтобы добраться до почтового отделения в Тарберте, но сначала он хотел быстро поболтать с путешественником, который обосновался на дальнем мачере и любил наблюдать за людьми в бинокль.

За покрытой металлом дорогой тропинка, которая вела вниз к рогатому полуострову на дальней стороне залива, была немногим больше, чем двумя засыпанными песком следами шин. Ганн тащил свою машину по кочкам и провалам и задавался вопросом, удастся ли ему когда-нибудь вернуться обратно.

Здесь она была безнадежно открыта для всех наступающих погодных условий.

Не то место, подумал он, которое можно было бы выбрать для стоянки автофургона. Конечно, не на постоянной основе. И когда он прибыл, он сразу увидел, как Буфорд закрепил ее, привязав со всех сторон к металлическим кольям, глубоко вбитым в песчаную почву. С подветренной стороны передвижного дома стояла радиомачта, также прикрепленная к вантам, и небольшой генератор. Большая спутниковая тарелка была надежно привинчена к юго-восточному углу. Ганн задумался, что же это за "путешественник", который смотрит спутниковое телевидение и нуждается в высокотехнологичной радиосвязи.

Старый, потрепанный "Лендровер" с брезентовой крышей был припаркован в нескольких ярдах от него. Ганн открыл дверцу своей машины и вышел навстречу ветру, который дул со стороны пролива Тарансей, и подумал, насколько более открытой она могла бы быть здесь, если бы самого острова там не было. Он пересек улицу первым, подойдя к "Лендроверу", и на мгновение положил руку на капот двигателя. Было холодно, как камень. Затем он повернулся, чтобы посмотреть на фургон. Она знавала лучшие дни, покрытая шрамами и вмятинами на протяжении бог знает скольких миль. Ближняя шина выглядела почти спущенной. От фургона к надежно закрепленному столбу тянулась бельевая веревка, а также несколько предметов серого цвета нижнее белье, натянутое на ветру на зажимах, которые его удерживали. Под дверью, выполняя роль ступеньки, стоял деревянный ящик, выбеленный солью и прикрепленный к земле. Ганн наклонился над ней и решительно постучал в саму дверь. Он подождал почти полминуты, прежде чем постучать снова. Ответа по-прежнему не было. Он попытался поднять ручку, но дверь была заперта. Необычно для этих мест. Тем не менее, этот человек был приезжим и не должен был знать, что здесь никто никогда не запирал свои двери. Для этого не было причин. Однако все инстинкты Ганна подсказывали ему, что человек по имени Буфорд не ушел куда-нибудь и не заперся за ним. Поскольку его "Лендровер" стоял там, и никаких признаков человека на дороге, у Ганна возникло сильное подозрение, что Буфорд на самом деле был дома, запер дверь изнутри и просто игнорировал стук Ганна.

Он поджал губы и повысил голос, перекрикивая шум ветра. ‘ Мистер Бьюфорд. Это полиция; откройте, пожалуйста. Но это был всего лишь ветер, который откликнулся, не умолкая в своем вечно скорбном крике. Ганн постоял несколько мгновений, лелея свое разочарование, прежде чем вернуться к своей машине, сделать широкий круг, а затем, подпрыгивая, вернуться по тропинке к дороге.

Почтовое отделение Харриса в Тарберте размещалось в кирпичном бунгало с серой черепичной крышей, которое стояло под анонимно построенной Свободной пресвитерианской церковью Шотландии. Почти напротив был дом с ржаво-желтыми воротами, на каждом столбе которых красовались неуместно орнаментированные барашки. Почтовое отделение находилось на полпути к вершине холма над городом, и за беспорядочно припаркованными машинами и красными почтовыми фургонами Ганн мог видеть ярко-желтые ограждения автомобильного паромного терминала внизу.

Он миновал ряд черных контейнеров, выстроенных вдоль внешней стены, и нырнул в темное помещение, местами освещенное тусклым солнечным светом, падавшим через окна захламленного маленького офиса.

Мэри Маклауд была моложе своей подруги из Лускентайра, но всего на несколько лет. ‘Сейчас я просто работаю неполный рабочий день", - радостно сообщила она Ганну, когда он показал ей свое служебное удостоверение. ‘Но мне больше нечем занять свое время, поэтому я провожу большую его часть здесь. Я проработала на почте почти тридцать лет, с тех пор как умер мой муж и дети разъехались, чтобы жить самостоятельно. Но ее лицо омрачилось, когда Ганн спросил ее о Ниле Маклине. ‘О, я не уверена, что имею право разглашать конфиденциальные данные о клиентах, мистер Ганн", - сказала она.

Ганн приподнял одну бровь. ‘Похоже, это не помешало вам передать их Флоре Макдональд в Лускентайр, миссис Маклауд’.

Она покраснела до корней своих серебристых волос. ‘Я уверена, что не сказала ей ничего такого, чего не должна была’.

‘Тогда ты тоже не откажешься рассказать мне’.

Она застенчиво огляделась, чувствуя на себе взгляды клиентов и персонала. ‘Вам лучше пройти’. И она провела его в маленький отдельный кабинет, стены которого были увешаны плакатами и листовками. ‘ Что именно ты хочешь знать? - спросил я.

‘Миссис Макдональд сказала мне, что мистер Маклин имеет привычку регулярно отправлять отсюда посылки’.

Пожилая леди кивнула. ‘ Да. По крайней мере, раз в неделю. Иногда дважды.’

‘Но только летом?’

‘Ну, я не могу точно сказать, когда он начинается и останавливается. Он здесь всего два сезона. Но я могу сказать вам, что мы почти не видели его всю прошлую зиму’.

‘ И когда он был здесь в последний раз?

Она подумала об этом. ‘Я бы сказал, около двух недель назад’.

‘И как он отправляет эти посылки? Заказной почтой или...?’

‘Специальная доставка’.

‘ Значит, у вас есть запись адреса, по которому он их отправляет?

‘Ну, я полагаю, это будет в компьютере. Но я не имел бы права разглашать вам эту информацию, если бы у вас не было какого-то официального разрешения’.

‘Ну, я могу достать это, если сочту нужным, миссис Маклеод. Но, возможно, вы могли бы просто вспомнить. То есть навскидку. Поскольку он так часто заходил’.

Она нервно посмотрела в сторону двери. ‘Мы обрабатываем здесь так много почты, мистер Ганн, я действительно не могу сказать’.

Но он оставил это в покое, и ей стало не по себе.

‘Это было где-то в Эдинбурге, я это помню. Какая-то лаборатория. Но где именно, я действительно не помню’.

Ганн кивнул. ‘Миссис Макдональд сказала мне, что у него здесь есть почтовый ящик’.

‘О, неужели она?’ И что-то в тоне миссис Маклауд подсказало ему, что она поговорит со своей старой подругой из Лускентайра.

‘ Значит, вся его почта доставляется сюда?’

‘Нет, нет. Большая часть отправляется в коттедж "Дюна" с почтальоном. Почта, которая приходит на его почтовый ящик, обычно тоже со специальной доставкой. Из лаборатории, куда он отправляет свои посылки. Хотя он не всегда понимает это сразу.’

‘Есть ли что-нибудь, что ждет его, чтобы забрать прямо сейчас?’

Она бросила на него взгляд. ‘Нет, ее там нет, мистер Ганн. И даже если бы она была, мне понадобилось бы разрешение, чтобы вы ее увидели’. Затем она немного смягчилась. ‘Он ничего не ел дней десять или около того’.

Ганн полез во внутренний карман своей куртки и достал фотографию мужчины, чье тело они нашли на Эйлин М òр. ‘Вы когда-нибудь видели здесь этого джентльмена?’

Она подняла очки для чтения, которые висели на цепочке у нее на шее, и надела их, чтобы, прищурившись, внимательно рассмотреть его. Но она покачала головой. ‘Нет, мистер Ганн, он мне совсем не кажется знакомым’.

Яркое раннее солнце, которое сопровождало Ганна во время его поездки из Сторноуэя, теперь было прерывистым, поскольку с юго-запада поднимались кучевые облака, принесенные усиливающимся ветром и отбрасывавшие на южную половину острова больше тени, чем солнечного света.

Случайные капли дождя падали на его ветровое стекло, когда он ехал через Норттон и мимо генеалогического центра Силлама в Левербург. Но это ни к чему не привело, и стало ярче, когда он достиг южного побережья и направился через холмы по длинной прямой дороге в Родель.

Прошло много времени с тех пор, как Ганн был здесь в последний раз. Однажды он привез свою жену на выходные из Сторноуэя, и они ели самые вкусные морепродукты в отеле Rodel. Но он предполагал, что теперь это будет всего лишь вопросом недель, прежде чем отель закроется на сезон, и маленькая гавань под ним была совершенно пустынна. Несмотря на отсутствие людей, там было много лодок. Рыбацкие лодки и моторные катера, пара парусных лодок и горстка гребных лодок, знававших лучшие дни, выстроились бок о бок, игриво подталкивая друг друга на набегающей волне, натягивая канаты и поскрипывая на ветру. Гораздо больше лодок, чем Ганн помнил из своего предыдущего визита.

Он уже собирался подойти к отелю, когда с дальней стороны гавани раздался голос. ‘Могу я вам чем-нибудь помочь?" Ганн обернулся и увидел мужчину, идущего к нему по набережной, и мог только предположить, что он сошел с одной из лодок, потому что минуту назад там никого не было. На нем были тяжелые ботинки, желтые непромокаемые кроссовки и джемпер Eriskay с замысловатым рисунком. Его обветренное лицо было молодым, но редеющие волосы старили его.

Ганн показал ему свое удостоверение. ‘Все зависит от обстоятельств’, - сказал он. ‘Вы...?’

‘Коиннич Макрей’. Он протянул руку для рукопожатия Ганну и чуть не раздавил ее. ‘Я занимаюсь чартерными перевозками лодок из здешней гавани’.

‘Аааа", - сказал Ганн. ‘Не думал, что здесь было так много лодок, когда я был здесь в прошлый раз’.

‘Это мой первый год в Роделе", - сказал Макрей. ‘Раньше я базировался в Левербурге, но Родел больше привлекает туристов’. Он повернулся и обвел взглядом гавань. ‘Не намного красивее, чем это’.

Ганн кивнул. ‘Значит, все прошло хорошо, не так ли? Твой первый сезон’.

Плечи Макрея уклончиво поднялись и опустились. ‘ Могло быть и хуже. Итак, чем я могу вам помочь, детектив-сержант?’

‘Мне интересно, знаете ли вы парня по имени Нил Маклин’.

‘Действительно, хочу’.

‘Я полагаю, он держит здесь свою лодку’.

‘Он делает это’.

Ганн повернулся к лодкам, привязанным в гавани. - А какая из них его? - спросил я.

‘Этого здесь нет’.

Ганн нахмурился. ‘Так где же это?’

Макрей провел рукой по тому, что осталось от волос песочного цвета. ‘ Понятия не имею. На самом деле все это очень странно.

‘Что такое?’

‘Ну ... пять, может быть, шесть дней назад он отправился к Фланнанам, как он довольно часто делает. Но он так и не вернулся. Его машина была припаркована вон там, перед отелем, примерно на день. Затем он появился с женщиной, с которой я видел его несколько раз. Некой миссис Харрисон.’ Он прищурил голубые глаза и возвел их к небу, напряженно размышляя. ‘ Салли, ’ внезапно сказал он. ‘ Так он ее называет. В общем, они приезжают на ее машине, чтобы забрать его, и он, кажется, удивлен, что его лодки здесь нет. Макрей заметил выражение лица Ганна и рассмеялся. ‘Я знаю, я знаю. Звучит безумно. Как он мог не знать, что его лодки здесь нет? В общем, она лезет со всей этой ерундой о том, что они пришвартовали его в Uig, и он затыкается. Я не поверил ни единому слову из этого.’

‘Так где же, по-твоему, тогда находится его лодка?’

‘У меня нет ни малейшего представления, мистер Ганн. Но на следующий день он снова появляется здесь, желая нанять одного из моих’.

‘ И вы наняли ему одного из них?

"А почему бы и нет? Он опытный моряк, и он заплатил мне наличными прямо там и тогда’.

‘ Так это должно было произойти когда? Два дня назад?’

‘Нет...’ Макрей почесал подбородок. ‘Должно быть, за день до этого. У меня будет запись об этом в книгах’.

‘ И он сказал, куда направляется? - спросил я.

‘Да, Фланнаны. Я немного волновался, потому что погода была на грани срыва’.

‘ Но он привез его обратно?

‘О, да, он пришел. Несколько часов спустя. У него тоже был такой вид, будто он увидел привидение. Лицо такое белое, что стало зеленым. Знаешь, как бывает у людей, когда их укачивает’.

Ганн знал слишком хорошо.

‘Только у такого человека, как он, не бывает морской болезни, мистер Ганн. Так что я понятия не имею, в чем была его проблема. Но у него не было настроения для болтовни, и он сбежал, как летучая мышь из ада.’

Ганн достал свою фотографию мертвеца. ‘Когда-нибудь вообще видел этого парня?’

Макрей взял его и внимательно осмотрел, прежде чем вернуть. ‘Боюсь, что нет’. Он помолчал. ‘Значит, это тот самый мертвец?’

Ганн нахмурился. ‘Откуда ты об этом знаешь?’

И Макрей ухмыльнулся. ‘Это маленький остров, мистер Ганн. Вы должны знать это лучше, чем кто-либо другой. Знаете, меня обеспокоил рассказ мистера Маклина о том, как он отправился на своей лодке в Уиг. Поэтому я позвонил Мюррею в Ситрек прошлой ночью, просто из любопытства. Оказывается, яхта Маклина вообще не в Мьявайге. И, конечно, именно тогда он рассказал мне все о том, как вчера отвез вас, ребята, в Эйлин М òр, и что вы там нашли.’

Ганн сунул фотографию обратно во внутренний карман и раздраженно выдохнул. ‘Скажите мне, мистер Макрей, как бы вы добрались до островов Фланнан, если бы у вас самого не было лодки?’

Макрей засунул руки поглубже в карманы и втянул воздух сквозь зубы. ‘ Есть несколько экскурсионных агентств, которые организуют поездки в Сент-Килду и Фланнаны, мистер Ганн. Один в Левербурге, другой в Тарберте, и, конечно же, есть сам Ситрек.’

В кармане Ганна заиграла ‘Scotland The Brave’, и он на ощупь вытащил свой мобильный. ‘Извините меня", - сказал он и, повернувшись, зашагал, шурша, прочь по набережной, чтобы ответить на звонок. Это был дежурный сержант в Сторноуэе, чтобы сказать, что он только что отправил констебля в Лускентайр с ордером на обыск от шерифа.

Глава пятнадцатая

Уже больше половины четвертого, когда я съезжаю с парома из Уига на трап в Тарберте. Ярко раскрашенные желтые ограждения направляют высаживающийся транспорт на дорогу, ведущую из города мимо магазина твида Harris. Льет дождь, и мои дворники размазывают его по засиженному мухами стеклу.

Трудно сказать, что я рад вернуться, но здесь я чувствую себя как дома больше, чем где бы то ни было в Эдинбурге, где я бывал. Где бы я ни был на самом деле, я провел последние восемнадцать месяцев своей жизни на этом острове, и поэтому есть ощущение, каким бы иллюзорным оно ни было, возвращения в материнскую утробу. Здесь, к лучшему или к худшему, есть люди, которые знают меня, или, по крайней мере, знают меня в той роли, которую я играл последние полтора года.

Но в течение всех долгих часов обратной дороги из Эдинбурга я боролся с мыслью, что у меня нет имени, на которое я мог бы откликнуться. Единственное имя, под которым меня знают, - это имя мертвеца. Поскольку у меня нет прошлого, у меня нет настоящего. А без настоящего у меня нет будущего. Эта мысль вбила клин депрессии глубоко в мое сознание, и я проваливаюсь в пучину абсолютного уныния. Я устал, моя концентрация ослабла, и я чуть не сталкиваюсь с другим транспортным средством, когда поворачиваю на юг по главной дороге. Звук клаксона другой машины заставляет мое сердце учащенно биться и прогоняет из моего разума облако, которое омрачало мое ближайшее будущее во всей его неопределенности. Я понятия не имею, что я собираюсь делать, когда вернусь в коттедж. Я отчаянно хочу чувствовать комфорт в объятиях Салли, мягких и теплых. Я хочу вдыхать ее аромат, засыпать в ее объятиях, как ребенок. И, кто знает, может быть, проснусь с завтрашним рассветом, полностью восстановив память, точно зная, кто я и почему я здесь.

Все по дороге в Лускентайр кажется успокаивающе знакомым. Указатель слева на епископальную церковь, дорожные знаки на Родел, Геокраб и Манаис. Золотая дорога. Даже дорожные работы на бре, ведущие вниз к сказочным просторам серебра и бирюзы в заливе.

Причудливо вылепленные ветром шотландские сосны справа от однопутной дороги, кажется, приветствуют меня дома, когда я поворачиваю у коттеджа перед кладбищем и поднимаюсь на холм, чтобы увидеть фалангу полицейских и других машин, столпившихся на асфальте за моим домом.

Это как удар под дых. Изнуряющая и болезненная, наполняющая все мое существо чувством полной безнадежности и почти лишающая меня возможности повернуть руль и направить мою машину по дорожке для скота. На краткий миг я подумываю о том, чтобы проехать мимо, как будто просто проезжаю мимо. Но дорога никуда не ведет, кроме как к пляжу в ее конце, и мне пришлось бы развернуться и вернуться. И что потом? Когда-нибудь мне придется смириться с реальностью моей ситуации.

Когда я пристраиваюсь позади всех других машин, припаркованных на моей подъездной дорожке, я глушу мотор и закрываю глаза. Может быть только одна возможная причина для этого скопления полицейских у моего дома. И я снова вижу лицо человека, которого я нашел мертвым в разрушенной часовне на Эйлин М òр, кровь и мозговую ткань, и знаю, что они тоже думают, что я убил его.

День ветреный, серый и унылый, когда я выхожу из машины. Облака над пляжем низкие, снизу почти фиолетовые. Свирепый ветер, и я чувствую, как он наполняет мой рот и вызывает слезы на глазах. Полицейский в форме выходит из одной из машин и подходит ко мне. ‘Простите, сэр, по какому делу вы здесь?’

И я слышу, как я говорю: ‘Я здесь живу’.

Я вижу, как его глаза широко открываются. ‘Вы мистер Маклин?’ Я киваю, зная, что это абсолютно не тот, кто я есть. ‘Лучше пройдемте со мной, сэр’. Я чувствую, как его пальцы сжимаются на моем предплечье, и он ведет меня по дорожке к двери коттеджа, которая стоит широко открытой. Мы подходим к подножию лестницы, и я вижу нескольких полицейских в форме, расхаживающих внутри моего дома. Констебль, который держит меня под руку, зовет: ‘Джордж!’ И через мгновение в дверях появляется коренастый мужчина в черном стеганом анораке. Его лицо розовое, круглое и блестящее, а козырек черной вдовы вырезает V на его лбу. Он смотрит на констебля, затем на меня, и констебль говорит: ‘Детектив-сержант Ганн, это мистер Маклин’.

Я вижу, как выражение лица Ганна мгновенно меняется. Он снова смотрит на меня, но на этот раз другими глазами. ‘Мистер Нил Маклин?’ - спрашивает он.

‘Что происходит?’ Спрашиваю я, хотя прекрасно знаю.

Ганн спускается по ступенькам, и прядь его уложенных гелем волос развевается на ветру. ‘Три дня назад, мистер Маклин, несколько свидетелей видели, как вы убегали из старой разрушенной часовни в Эйлин М òр, на островах Фланнан. Вчера в этом здании было обнаружено тело мертвого мужчины. Смерть, которую мы расцениваем как убийство. Мне интересно, как вы могли войти в то здание, не видя тела, и, если видели, почему не сообщили об этом.’

Мысли проносятся в моей голове, беспорядочные и бессвязные. Я знаю, что должен придумать убедительную историю, но я нахожу, что почти невозможно мыслить ясно. И в этот момент мне приходит в голову, что я должна просто сказать ему правду. Всю правду. Какое это может быть облегчение? Но в равной степени я понимаю, что правда будет звучать еще более неправдоподобно, чем все, что я мог бы выдумать. И теперь мне кажется, что черное облако, которое скрывало мою память с тех пор, как меня выбросило на берег на пляже, должно быть, скрывает нечто даже худшее, чем убийство. Потому что она все еще там. Поэтому я бросаюсь во лжи. ‘Вы, наверное, уже знаете, детектив-сержант, что я пишу книгу об исчезновении людей с маяка на Фланнан-Айлз’.

‘ Так мне сказали, мистер Маклин. На его губах играет странная сардоническая улыбка. ‘Мне было бы интересно взглянуть на эту рукопись, сэр, если вы не возражаете показать мне ее чуть позже’. И я знаю, что он знает, что я не пишу книгу. Тем не менее, мы оба продолжаем притворяться.

‘Конечно", - говорю я. ‘В общем, я был на маяке, чтобы провести небольшое исследование, и попал в шквал. Я собирался укрыться в часовне, но дождь немного утих, и я решил вместо этого броситься к лодке. Так что я так и не зашел в здание.’

Эта легкая сардоническая улыбка исчезла. Теперь он кажется совершенно бесстрастным, и по его лицу невозможно что-либо прочесть. Но я уверена, что он мне не верит. Через мгновение он кивает головой за мою спину, в сторону садового сарая. ‘Не могли бы вы отпереть этот сарай для меня, сэр?’

Я поворачиваюсь и с удивлением смотрю на сарай. Большой висячий замок, прочно закрепленный на застежках, заперт. Я помню, что не мог попасть в него, когда искал стремянки. ‘ У меня нет ключа, ’ говорю я и выуживаю ключи из кармана. Ключ зажигания от машины и пара ключей поменьше от дома. ‘Это единственные, которые у меня есть’.

Ганн поджимает губы. ‘Владелица дома говорит нам, что ключ от висячего замка на садовом сарае был среди ключей, которые она дала вам, когда вы только въехали’.

Я пожимаю плечами. Возможно, это правда. Но я понятия не имею, где сейчас может быть этот ключ. ‘ Тогда я, должно быть, положил его не туда, - говорю я. ‘У меня никогда не было причин пользоваться сараем’. И не успеваю я это сказать, как начинаю сомневаться, что были.

‘Тогда вы не будете возражать, если мы взломаем замок, сэр?’

‘Вовсе нет’. В моем животе появляется неприятное ощущение. ‘Хотя, возможно, владелец будет не слишком доволен’. Я не могу представить, как моя попытка изобразить улыбку воспринимается полицейскими, стоящими и наблюдающими за мной. Выражения их лиц остаются серьезными.

Ганн кивает одному из полицейских в форме, и тот идет к багажнику ближайшей машины, возвращаясь с колесной скобой, цельным куском железа с торцевым ключом на одном конце. Констебль проходит мимо нас и направляется к сараю, вставляет другой конец в петлю навесного замка и сильно прижимает его к двери. Звук раскалывающегося дерева довольно отчетливо слышен на фоне воя ветра, и застежки, скрепленные навесным замком, вырываются из двери вместе с шурупами и всем прочим. И я удивляюсь, почему кто-то вообще потрудился запереть ее на висячий замок.

Офицер, который все еще держит меня за руку, передает меня Ганну, который ведет меня к сараю. Свободной рукой он заставляет ее открыться против ветра, затем использует свое тело, чтобы удержать ее там, прежде чем протянуть руку внутрь, чтобы нащупать выключатель. Когда он находит ее, послеполуденный сумрак рассеивается, и темнота внутри становится внезапной, резкой, флуоресцирующей.

На мгновение я почти поверил, что ветер перестал дуть. Потому что в этот момент я просто его не слышу. И я чувствую шок и замешательство вокруг меня, когда все толпятся вокруг, чтобы заглянуть внутрь.

Первое, что поражает всех нас, я думаю, это запах. Мощный, сладкий, острый аромат кедрового дерева и меда. И вонь застарелого дыма, как из холодной трубы, когда чистишь очаг. Но нас отвлекает то, что мы видим. "Иисус", - слышу я, как кто-то говорит. ‘Это похоже на чертову лабораторию’.

И это именно то, что это такое. Самодельная лаборатория, оборудование которой, должно быть, обошлось в небольшое состояние. Рабочие поверхности с трех сторон, ряды полок над ними, заставленные бутылками, банками и колбами. Оборудование, большое и маленькое, на столешницах или на полу. Россыпь микропипеток и ножниц, микропипетки и ряды желтых наконечников в ярко-красном держателе. Коробки с латексными хирургическими перчатками. К моему изумлению, многое из этого кажется мне знакомым. Ручной полевой микроскоп с индикатором XY-слайдов. Белая коробка, размером с лазерный принтер, с экраном, установленным на ее скошенной передней панели. Марка и модель SureCycler 8800 выгравированы на пластике над экраном, и я знаю, что этот аппарат используется для амплификации ДНК. Небольшая морозильная камера установлена на полу у задней стены, а на рабочей поверхности над ней расположено нечто, похожее на холодильник, в верхней части которого установлена черная коробка. Но я знаю, что это не холодильник. Это система цифрового изображения, используемая для фотосъемки ДНК-гелем. Я вижу сам резервуар для геля на прилавке рядом с ним и его маленький черный блок питания.

С крючка на стене свисают груды конвертов с прокладками, кухонные весы и более крупные промышленные подвесные весы. Портативный компьютер MacBook Pro расположен рядом с цифровой зеркальной камерой, установленной в рамку и кронштейн, а стена над ним увешана десятками распечатанных фотографий в рамках honeycomb. Лазерный принтер / ксерокс / сканер стоит на низком столике в углу. Рамки и основания ульев, а также неглубокий деревянный ящик, который, как я знаю, является пыльцеуловителем, установлены вдоль всей правой стены, на которой висит защитная одежда пчеловода., перчатки, куртка и резиновые сапоги под ними, лежат рулоны картона, перевязанные бечевкой. На крючке болтается инструмент для укладки в улей, курильница с клеткой для переноски и насадкой для направления дыма в улей, а на полке рядом с красной пластиковой зажигалкой, на которой выгравированы белым цветом шляпа и маска с логотипом Ergo . Верхняя полка ломится от банок насыщенного янтарного меда. С потолка свисают самодельные ловушки для ос, сделанные из старых пластиковых бутылок из-под кока-колы. Они заполнены скоплениями утонувших ос, привлеченных в сарай медом в банках, а затем попавших в ловушки смесью джема и воды. А черные электрические кабели петляют взад и вперед, подавая питание на розетки, установленные через равные промежутки времени вдоль столешниц.

Я чувствую, как кожа моего лица горит красным, когда Ганн поворачивается, чтобы посмотреть на меня со странным чувством непонимания в глазах. ‘Значит, у вас никогда не было причин пользоваться сараем, сэр?’

Я не могу придумать, что сказать. Повисшую в воздухе тишину уносит ветром, который я слышу снова, внезапно, как будто кто-то только что нажал кнопку отключения звука. Мне не нужно оглядываться вокруг, чтобы знать, что все взгляды устремлены на меня. Они понятия не имеют, что я так же теряюсь в поисках объяснения, как и они. И я слышу, как я говорю глупо: ‘Я не могу этого объяснить’.

‘Могу я взглянуть на ваши руки, пожалуйста?’

Смущенная, но уступчивая, я протягиваю ему свои руки, и он берет их в свои, переворачивая, и я вижу странный укус пчелы на моих пальцах. Маленькие красные комочки с крошечными струпьями в центре.

Он отпускает мои руки и снова берет меня за локоть. ‘Пожалуйста, пройдемте со мной, сэр’. И он ведет меня сквозь молчаливо стоящих полицейских вверх по ступенькам в мой дом. Все в хаосе, когда мы проходим через багажное отделение на кухню. Рядом с ноутбуком на кухонном столе стоит портфель, который я нашла на чердаке, с поднятой крышкой, обнажая пачки банкнот внутри. Папка с газетными вырезками о Ниле Маклине открыта, ее содержимое рассыпано по столу. ‘Может быть, ты добьешься большего успеха в объяснении этого", - говорит он. И ад просто разверзается у меня под ногами.

Глава шестнадцатая

Линия горизонта за набережной, протянувшейся вдоль песков Портобелло, вероятно, не сильно изменилась со времен расцвета этого пляжного курорта в девятнадцатом веке. Величественные викторианские каменные виллы с красочно оформленными террасами. Церковные шпили и заводские трубы из красного кирпича. На протяжении большей части двадцатого века она вышла из моды, лишь недавно пережив ренессанс, когда пляж в летний день был таким же многолюдным, как на старых фотографиях конца восемнадцатого века, которые Карен нашла в Интернете.

Сейчас, этим серым, ветреным сентябрьским утром, она и ее крестный были единственными душами, оставляющими следы на песке. Именно там он предложил им встретиться. Необычное место, но Карен выехала на автобусе из центра города, и в животе у нее запорхали бабочки. Если Крис Коннор вел себя странно во время ее визита в Институт Геддеса, то его манера разговора по телефону была еще более странной. Немногословный, почти односложный. У Карен сложилось четкое впечатление, что он едва сдерживал нетерпение повесить трубку. Но они, по крайней мере, договорились встретиться, пусть и в этом самом неожиданном месте.

После первоначального приветствия они шли молча. Карен хотела просто вмешаться в разговор, но почувствовала сдержанность Коннора и заставила себя быть терпеливой. Плохая погода в Северном море загнала морских птиц обратно в залив Ферт, и чайки кружили над головой на ветру, выкрикивая в небо свой гнев. Немного солнечного света пробивалось сквозь разрывы в облаках вдоль береговой линии Файфа на дальнем берегу.

‘М- моя жена ушла от меня", - внезапно сказал Коннор, и Карен испуганно замерла. Но он, казалось, не заметил и продолжал идти, и ей пришлось бежать, чтобы догнать его.

‘Почему?’

Он пожал плечами. ‘Она говорит, что я н-не тот, кем был раньше’.

‘Но... почему?’ Карен пыталась разобраться в этом неожиданном повороте. ‘Я имею в виду, что в тебе изменилось?’

Он не отрывал взгляда от какого-то далекого места, которое мог видеть только он. ‘Все, я полагаю. Со смерти твоего отца’. Он глубоко вздохнул. Я думаю, мы были совместимы только потому, что были такими разными. То есть М-я и твой папа. Он был ... бесцеремонным. Предприимчивым. Сильным. Я... Я восхищался им безмерно. Но он также был импульсивен, Карен, иногда доходил до откровенной глупости. Упрямый и, ну, за неимением лучшего слова, высокомерный. Никто не собирался помыкать им, указывать ему, что делать.’

У Карен были широко раскрыты глаза и она затаила дыхание. Все это было для нее в новинку. Другая фотография ее отца. И она поняла, что мужчина, которого она знала как своего отца, был также кем-то другим, кем-то, кого она на самом деле совсем не знала. ‘А ты?’

Впервые ее крестный отец улыбнулся. ‘О, я был разумным человеком. Консервативным. Безопасным. Может быть, это то, что ему нравилось во мне. Я... Я сдерживал его выходки. Я был его якорем. Куда бы он ни пошел, он хотел, чтобы я пошел тоже. Я полагаю, именно так мы с-пришли к тому, что пошли по такому схожему академическому пути, и оба закончили работу в Институте Геддеса. Он впервые повернулся, чтобы посмотреть на Карен. ‘Потерять его было все равно что потерять лучшую, сильную половину меня". И она была потрясена, увидев, как его глаза наполнились слезами. Он быстро отвел взгляд. ‘Видишь ли, я... Я знал то, что знал он. И если у него не хватило сил справиться с этим ... если такой человек, как твой отец, мог покончить с собой... Честно говоря, я не знаю, как я пережил эти последние два года. Но часть меня умерла вместе с ним, Карен, и то, что осталось, не могло быть человеком, за которого вышла замуж моя жена, человеком, которым она хотела, чтобы я был. Это было...’ Он поискал слово, чтобы выразить это, но смог подобрать только обыденное. ‘Трудно’.

Карен больше не могла сдерживаться. ‘ Что вы имеете в виду, говоря, что знали то, что знал он? Что знал он? Почему он покончил с собой?’

Но он только покачал головой. ‘Все не так просто, Карен. Легких ответов не бывает’.

‘Ну, тогда назови мне самые трудные’. Ее разочарование придало резкости ее голосу, что заставило его обернуться, на мгновение забывшись и нежно улыбнувшись, его нерешительность рассеялась, как дым на ветру.

‘Знаешь, ты действительно очень похож на него. Я не мог смириться с этим на днях, когда ты пришел к Геддесам’. Затем его улыбка исчезла, и его взгляд устремился к дальнему берегу. ‘Твой отец работал над исследованием пчел, финансируемым Ergo’.

‘Пчелы? Я не знал, что он интересовался пчелами’.

‘Он не был таким, особенно до начала исследования’. Теперь он посмотрел на нее совершенно прямо. ‘Ч-что ты знаешь о пчелах, Карен?’

Она пожала плечами. "Из них делают мед. Они тебя жалят’.

Он печально приподнял бровь. ‘Нет, если только они не будут абсолютно вынуждены. Медоносная пчела убивает, если ужалит тебя, ты знал это?’

Карен покачала головой.

‘В отличие от осы или шмеля, которые могут жалить вас снова и снова, жало медоносной пчелы колючее, поэтому оно впивается в вашу кожу, а когда они пытаются улететь, оно вырывает им внутренности. Потрошит их.’ Он глубоко засунул руки в карманы пальто, и его каблуки, казалось, с каждым шагом все глубже зарывались во влажный песок. Сейчас был сильный отлив, и время от времени им приходилось перелезать через канавы, разделявшие пляж. "Существует более двадцати тысяч различных видов пчел, большинство из которых даже не являются медоносными пчелами, но вместе они являются крупнейшими опылителями растений на земле. Вы понимаете процесс опыления?’

Карен была возмущена. ‘Конечно, знаю. У меня пятерка по биологии. При переносе пыльцы с мужских на женские репродуктивные органы растений появляются дети. На самом деле все дело в сексе’.

Он ухмыльнулся, и она поняла, что снова заставляет его думать о ее отце. ‘Вот именно. А эти дети - это фрукты и орехи, или овощи и зерно, которыми мы питаемся’. Заикание исчезло, когда его охватила страсть. ‘Пчелы опыляют семьдесят из примерно ста видов сельскохозяйственных культур, которые питают мир, Карен. Однажды процитировали высказывание Эйнштейна о том, что если вымерла пчела, то человеческая раса вымрет в течение четырех лет. Это, конечно, апокрифично, но не так уж далеко от истины. Без пчелы мы никак не смогли бы поддерживать нынешнюю популяцию людей и животных на планете. Люди страдали бы от плохого питания, участились бы болезни. Был бы массовый голод. Тем из нас, кто остался, пришлось бы выживать на радикально сокращенном и очень дорогом рационе. Для ручного опыления растений пришлось бы широко привлекать рабочих. Можете себе представить? Но в Китае это уже начали. В конце концов, только богатые могли бы хорошо питаться.’

‘Вау’. Карен попыталась переварить все, что говорил ей крестный. Она знала, хотя и не знала откуда, что пчелы важны, но насколько важными были новости для нее. ‘Хотя, я думаю, это не повлияло бы на мясо’.

Но Коннор покачал головой. ‘О, да, это было бы так’. И она увидела, как в его глазах снова вспыхнул огонь, сменивший катаракту неуверенности, которая затуманила их ранее. ‘Производство корма для животных также зависит от пчел. Только в США пчелы опыляют более тридцати миллионов гектаров люцерны, которую срезают и скармливают в качестве сена для лошадей и крупного рогатого скота, а также ферментируют в качестве сенажа для молочных коров. Без этого им пришлось бы вернуться к традиционному выпасу скота, зимние корма были бы скудными, а производство мяса резко упало бы. Он уставился на нее пристальным взглядом, который, казалось, каким-то образом искал ее одобрения.

Карен тихонько присвистнула. ‘Значит, без пчелы нам не обойтись’.

Он глубоко вздохнул. ‘ Возможно, нам придется, Карен. Агрохимическая промышленность утверждает, что популяции пчел сильно менялись на протяжении веков. На них влияли болезни, изменения окружающей среды, множество различных факторов. Это правда. Но вот в чем дело: пчелы сейчас вымирают быстрее, чем когда-либо в истории. Он остановился как вкопанный и повернул к ней лицо. ‘Господи, Карен, только в Соединенных Штатах ежегодно умирает от тридцати до пятидесяти процентов популяции пчел’.

Карен обнаружила, что захвачена его напором. ‘И мы не знаем почему?’

‘Ну, да. И нет. Некоторые из причин мы определили и понимаем. Изменения в методах ведения сельского хозяйства, разрушение естественной среды обитания, болезни, паразиты. Но другие причины остаются загадкой. Вы знаете, в США они используют пчел в промышленных масштабах для опыления сельскохозяйственных культур, развозят их по всей стране и продают свои услуги фермерам. Там есть явление, которое они называют CCD. Расстройство распада колоний. Пчелы просто исчезают. Покидают улей и никогда не возвращаются. Никто не знает почему. Но это разрушает отрасль и угрожает уничтожить урожай. Их осталось едва ли достаточно, чтобы опылять урожай миндаля в Калифорнии. ’ Он резко повернулся и быстро зашагал к следующему гройну, и Карен пришлось почти бежать, чтобы не отстать. ‘Это обойдется экономике США в миллиарды, Карен. Не в миллионы. Миллиарды! Повторите это в мировом масштабе, и мы поговорим о сотнях миллиардов ’. Он горько усмехнулся. ‘Как и во всех вещах в этом мире, деньги всегда в центре внимания’.

Карен схватила его за руку, чтобы заставить остановиться. ‘Какое отношение все это имеет к моему отцу, Крис?’

Он повернулся к ней лицом, и дикие глаза посмотрели на нее. ‘Вы могли бы подумать, не так ли, ’ сказал он, ‘ что, когда так много поставлено на карту, все повсюду будут делать все, что в их силах, чтобы решить проблему, защитить пчел?’

‘Ну, а почему бы и нет?’

‘Деньги, Карен. Гребаные деньги!’ Его голос поднялся почти до крика, и Карен была поражена, но больше его языком, чем тенором. Она никогда раньше не слышала, чтобы он ругался. Точно так же, как она никогда не слышала, чтобы ее отец сквернословил. Она предполагала, что взрослые действительно ругаются, просто не при детях. Но все равно это было шоком услышать. Он смягчился, и неуверенность снова поглотила его. ‘Я... Мне жаль’.

Карен неловко стояла, глядя на него. А он избегал встречаться с ней взглядом. Через мгновение она шагнула вперед и обняла его. Он напрягся, затем через несколько секунд она почувствовала, что он расслабился, и его руки неуверенно обвились вокруг нее, и они замерли в долгом молчаливом объятии. Две одинокие фигуры на пустом пляже. За ними, где-то там, в заливе ферт, они оба потеряли кого-то, кого любили.

Когда, наконец, они оторвались друг от друга, она сказала: ‘Расскажи мне’.

Теперь он был бледен и как-то смирился. Он кивнул, и они продолжили свой путь к отдаленному павильону. Но теперь их походка была более неторопливой. Он смотрел себе под ноги, пока они шли, шурша по влажному, утрамбованному песку, оставленному недавно отступившим приливом, и она взяла его под руку. В этот момент она почувствовала себя такой близкой к отцу, какой не была уже много лет.

Он сказал: "Проект, для реализации которого Ergo профинансировала Тома, был...’ Он заставил себя улыбнуться. ‘Вы будете смеяться. Это звучит так прозаично’. И он сделал ударение на каждом слове. ‘Влияние разнообразия цветов на жизнестойкость пчел и способность к обучению’. Он посмотрел на нее и оценил выражение ее лица. Его смех был спонтанным и искренним. ‘Да, именно. Другими словами, они хотели выяснить, как плохое питание влияет на продуктивность пчел.’ Он заколебался. ‘Но они хотели, чтобы твой отец сделал что-то еще, что, я думаю, и было настоящей целью упражнения. Вы слышали о неоникотиноидах?’

Карен покачала головой. ‘Похоже, это как-то связано с табаком’.

‘Близко. На самом деле это класс инсектицидов, химически похожих на никотин. У них непроизносимые названия, такие как клотианидин и имидаклоприд . В любом случае, около трех лет назад Европейский союз запретил некоторые из них, потому что были убедительные научные доказательства того, что обработка посевов этим веществом вредна для пчел. Некоторые ученые даже утверждали, что это было основной причиной внезапного сокращения популяции пчел. Проблема в том, что не было никаких фактических доказательств. Нет неопровержимого доказательства. И крупные агрохимические компании, Ergo среди них, были в ярости. Потеря доходов от запрета этих продуктов исчислялась миллиардами в год.’

Коннор внезапно остановился и наклонился, чтобы поднять ракушку, застрявшую в песке. Классическая маленькая раковина морского гребешка. Он повертел ее в пальцах.

‘Миром правят крупные корпорации, Карен. Биотехнологии, агрохимия, нефть. Они крупнее многих правительств. И в некоторых случаях их прибыль превышает ВВП многих небольших стран. Они обладают огромным влиянием. Политики и политические партии, особенно в Америке, полагаются на них при финансировании избирательных кампаний. Они являются мощными лоббистами. Вот почему США не запретили использование неоникотиноидов, и тысячи тонн этого вещества все еще используются там на посевах каждый год. Наибольшее применение приходится на рапс. Они покрывают семена инсектицидом, так что, когда они прорастают, инсектицид распространяется по всему растению, включая нектар и пыльцу, которые собирают пчелы.’

‘Несмотря на опасность для них?’

Коннор рассмеялся. "Ну, конечно, агрохимические компании говорят, что опасности нет. Они проводят все эти исследования, показывающие, что уровень содержания их инсектицидов в окружающей среде не оказывает никакого воздействия на пчел.’

Карен скептически подняла бровь. ‘Ну, они бы так сказали, не так ли?"

‘Вот почему Ergo очень хотела, чтобы независимый исследователь — твой отец — недвусмысленно доказал, что неоникотиноиды не убивают пчел и, следовательно, не ответственны за сокращение популяции пчел’.

‘И он это сделал?’

Коннор кивнул. ‘Он сделал. Они заставили его повторить промышленный эксперимент, в ходе которого пчелы подвергались воздействию инсектицида, уровень которого в сто сорок раз превышал тот, который обычно можно найти в районах, где этот препарат использовался для обработки сельскохозяйственных культур. Абсолютно токсичный уровень имидаклоприда, который, как вы могли подумать, просто уничтожил бы всех пчел, подвергшихся его воздействию. Этого не произошло. Погибло только около пятидесяти процентов. Уровень, который они называют LD50. И доказательство того, что при нормальных уровнях неоникотиноиды совсем не токсичны для пчел.’

‘Вау. Так что же сделал мой отец?’

‘Ну, следовательно, мы хотели, чтобы он высказался в поддержку своих выводов’.

‘И он это сделал?’

Коннор вздохнул и кивнул. ‘Он опубликовал свое исследование, Карен. Следовательно, выпустил пресс-релизы и сделал его выводы доступными для всех средств массовой информации на планете. Он выступал на нескольких отраслевых конвенциях. Что сделало его очень непопулярным среди экологического лобби. Он пожал плечами. ‘Я имею в виду, твой отец был ученым, Карен. Это были его открытия’.

Карен сказала: "Почему у меня такое чувство, что где-то в нашем будущем есть но?’

Улыбка Коннора была печальной. ‘О, да. Помните исследовательский проект о влиянии разнообразия цветов на жизнестойкость пчел и способность к обучению?’

‘Как я мог забыть?’

Теперь его улыбка стала шире от неподдельного веселья. ‘Ну, Том передал это одному из своих студентов. Смышленому парню по имени Билли Карр. И поскольку половина пчел твоего отца пережила его эксперимент, Билли позаимствовал их для использования в своем. Он использовал их в качестве контрольной группы. Другими словами, их кормили обычной пищей, в то время как другой группе пчел давали ограниченный рацион, так что последствия плохого питания можно было сравнить с нормально питавшейся контрольной группой.’ Коннор развел руками. ‘Это была чистая чертова случайность, Карен. Полная случайность. Но в ходе своего эксперимента Билли обнаружил, что пчелы твоего отца страдали от трудностей с обучением. Они не смогли связать цветочный аромат с наградой — пыльцой и нектаром, которые они найдут в цветке. Их воспоминания были испорчены. И, Карен, память - это все для пчелы. Так они находят дорогу к пище и передают эту информацию другим пчелам. Так они находят дорогу обратно в улей. Без этого они не смогут найти еду на завтра, и колония в улье распадается.’

Внезапно Карен поняла значение этого. ‘Итак, имидаклоприд не убил пчел напрямую, но он повредил их мозг’.

‘И неспособна функционировать должным образом. Именно.’ Лицо Коннора сияло, когда он получал удовольствие от интеллекта Карен. Ее способности ясно видеть вещи и рассуждать, как это делал ее отец. Но так же быстро она снова затуманилась, как будто прямо над ней прошла тень. ‘Но для такого умного человека Том мог быть таким чертовски наивным’.

‘Что ты имеешь в виду?’

‘Ну, они с Билли взяли результаты того эксперимента и повторили его, на этот раз используя пчел, которые подвергались воздействию только неоникотиноидов в окружающей среде. То же самое. Пчелы получили повреждение нейронов головного мозга и не могли должным образом добывать пищу. Том отправился прямо в Ergo, чтобы предупредить их о серьезной проблеме. Их неоновые инсектициды разъедали мозги пчел и в конечном итоге приводили к коллапсу колонии ’. Он запрокинул голову и заорал в небеса. ‘Так чертовски глупо!’

Карен схватила его за руку. - Что случилось? - спросил я.

‘Что случилось, Карен, так это то, что весь его чертов мир просто развалился на части. У него едва хватило времени перевести дух, как его вызвал директор "Геддес" и сказал, что его увольняют’.

Карен была шокирована. - А он был? - спросила я.

Коннор энергично кивнул. ‘О, да. Они сказали, что это совершенно не связано с его исследованиями. Порезы и естественные потери. И, конечно, твой отец - это твой отец, он обвинил их в попытке скрыть его выводы. Они боялись потерять финансирование своих исследований от Ergo. Что только ускорило его отъезд. Ему сказали убрать со стола и уйти. А когда он пригрозил опубликовать результаты своих исследований в любом случае, его вывели из здания. Сотрудники службы безопасности пришли в его офис и лаборатории и все изъяли. Заметки, результаты, компьютеры, жесткие диски.’

‘Вы хотите сказать, что результаты его исследований так и не были опубликованы?’

‘Никогда. И он никак не мог повторить эксперимент. Стоимость этих вещей непомерно высока. Далеко за пределами возможностей любого человека’.

‘Я никогда не знала, что его уволили", - сказала Карен. "Я даже не уверена, что моя мама знала. Почему он не сказал нам?’

Коннор пожал плечами. Он все еще держал ракушку в руке. Он мельком взглянул на нее, затем повернулся и швырнул в воду. Начинался прилив. Он продолжил идти, и Карен снова взяла его под руку. Они прошли несколько сотен ярдов, прежде чем Коннор заговорил снова.

Он сказал: ‘Билли Карр, студент, который проводил с ним эксперименты, пытался переправить ему кое-что контрабандой через несколько недель после того, как его выгнали’.

‘Недели? Через сколько времени после того, как его уволили, он покончил с собой?’

‘Должно быть, прошло пару месяцев, Карен’.

‘Господи...’ Она покачала головой и удивилась, как он мог так долго скрывать это от них. И почему.

‘В любом случае, сам Билли исчез примерно через месяц. Понятия не имею, что с ним случилось. Он просто ... исчез. Однажды не объявился, и больше его никто никогда не видел’.

Карен осенила внезапная, ужасная мысль. ‘Они ведь не убили его, правда? Я имею в виду моего отца. Следовательно. Чтобы помешать ему публиковаться?’ По ее мнению, это все объясняло. Пустая лодка. Спасательный жилет все еще на борту. И тогда она вспомнила о записке. Скажи Карен, что я люблю ее .

Крис качал головой. ‘Я так не думаю, Карен. Они чертовски безжалостны, эти большие корпорации, но убийство? Я сомневаюсь в этом. У твоего отца была депрессия. Никогда не видел его таким подавленным. Он обратился во все крупные экологические организации, такие как "Друзья Земли", Buglife, Почвенная ассоциация. В поисках финансирования для повторения эксперимента. Но ни у кого из них не было ресурсов. В конце концов, я думаю, он просто сдался. Они избили его, и у него не было возможности дать отпор.’

Огромная волна гнева захлестнула Карен. Следовательно, возможно, они и не убивали ее отца, но они убили его так же верно, как если бы убили. С их жадностью, высокомерием и полным пренебрежением к планете и каждому мужчине, женщине и ребенку на ней. ‘Ублюдки!’ - сказала она. ‘Гребаные ублюдки!’ Это вырвалось прежде, чем она смогла остановить себя, и она смущенно взглянула на своего крестного. Но он, казалось, даже не услышал ее. Его глаза были остекленевшими и смотрели куда-то в невидимую даль.

Затем он повернулся к своей крестнице. ‘ Пойдем со мной в машину, Карен. Я хочу тебе кое-что подарить.’

Машина Криса Коннора была припаркована на Стрейтон-Плейс, за детской игровой площадкой с качелями и желобом. Почти сразу же, как они покинули пляж, чтобы пройти по тропинке через улицу назад, Карен показалось, что он потерял уверенность, которую обрел, разговаривая с ней на песке. Он снова казался нервным, и его глаза были повсюду, устремленные на каждое движение. На каждого пешехода, на каждую проезжающую машину. Пока его взгляд не упал на нескольких детей, гоняющих мяч по траве. Крошечные дети, мяч почти такой же большой, как они сами. И он, казалось, ненадолго был поглощен ими. Он остановился, наблюдая, не обращая внимания на нетерпение Карен. Затем рассеянно вытащил из кармана пульт дистанционного управления, и на его белом Renault Scenic вспыхнули фары, когда открылись двери.

Он посмотрел на Карен так, словно видел ее в первый раз. ‘Она забрала детей’.

Карен нахмурилась. ‘Что ты имеешь в виду?’

‘Моя жена. Забрала обоих детей. Моих мальчиков. Сейчас семь и девять. Сказала, что они заслуживают лучшего’.

И хотя ее крестный явно жалел себя, сердце Карен тянулось к его мальчикам. Она слишком хорошо знала, что значит потерять отца. И после откровений последних получаса ее вина и сожаление сменились гневом, который переполнял ее, почти поглощая. Но она привыкла сдерживать свои эмоции, и не было никаких внешних признаков внутренней ярости, которая разжигала в ней непреодолимое желание мести. Ее отец мог покончить с собой, но его довели до этого. Кто-то должен был заплатить. ‘Ты сказал, что у тебя есть кое-что для меня’.

"О, да ..." Он обогнул машину и поднял крышку багажника, затем сунул руку внутрь и вытащил коробку из-под обуви. Буквально коробку из—под обуви - сбоку на ней был логотип Clarks. Его крышка удерживалась закрытой бечевкой, обмотанной вдоль и поперек и завязанной сверху узлом. Это была грубая, потертая бечевка, и узел выглядел невероятно тугим. Зеленый цвет коробки выцвел, как будто она долгое время пролежала где-нибудь на солнце. Он протянул ее ей. ‘Вот. Это для тебя и твоей мамы’.

Карен взяла его, держа немного на расстоянии от себя, как будто он мог быть заражен. ‘Что это?’

Они так и не дали твоему отцу времени вынуть вещи из ящиков в его кабинете. Не то чтобы там было много личных вещей, во всяком случае. Так что я сделал это за него. А потом забыла отдать это ему. Все это время оно лежало дома.’

И вдруг Карен обхватила его руками и притянула к себе. Казалось, что она держит в них маленькую частичку своего отца. В нем было огромное удобство, и она обнаружила, что одновременно взволнована и напугана перспективой его открытия. Взволнована, потому что знала, что это будет путешествие открытий, каким бы коротким оно ни было, и что оно снова позволит ей напрямую связаться с отцом, чего она не чувствовала с тех пор, как ее мать отдала его одежду на благотворительность. Испугалась, потому что, возможно, этого было бы недостаточно, а она не хотела разочаровываться. Она увидела, как ее крестный оторвал глаза от коробки и посмотрел по сторонам вдоль улицы.

‘И кое-что еще’. Он полез во внутренний карман своего пальто и вытащил длинный белый конверт. Он держал его в левой руке, а пальцами правой нежно провел по нему, и Карен увидела свое имя, написанное на нем жирным, четким почерком ее отца. Но Крис не отдал ей это сразу, как будто не хотел с этим расставаться. ‘Он подарил мне это всего за пару дней до того, как пропал’. Он глубоко вздохнул. ‘Я должен был видеть это, я должен был знать. Но в то время, и даже сейчас, я не мог представить твоего отца человеком, который покончил бы с собой’.

Она хотела вырвать его у него. На нем было ее имя. Он принадлежал ей. ‘Что в нем?’

‘Я не знаю. Он отдал его мне запечатанным и взял с меня обещание хранить его в безопасности и отдать тебе только тогда, когда тебе исполнится восемнадцать’. Он выпустил воздух, недовольный собой. ‘Теперь я понимаю, почему он дал мне это. Но в то время я действительно не понимал’.

‘ Мне еще нет восемнадцати, ’ сказала Карен.

‘Я знаю’. Он снова посмотрел на конверт. ‘Но после того, как ты на днях пришла к Геддесам, я понял, что должен отдать его тебе. Какой смысл был ждать? Семнадцать, восемнадцать. Какая теперь разница? Это то, что он хотел, чтобы у тебя было.’ Почти неохотно он протянул ее ей, как будто отдавал последнюю частичку своего друга, произнося последнее, запоздалое прощание с человеком, которого тоже любил.

Глава семнадцатая

Снаружи меркло. Сентябрь переходил в октябрь. Лето переходило в осень. Тень зимы уже маячила на горизонте.

Карен стояла в ванной, глядя на себя в зеркало. Не раз ее крестный говорил ей, что она такая же, как ее отец. Он, конечно, не имел в виду ее внешность.

Она всегда думала, что внешне пошла в свою мать. Ее крашеные в черный цвет волосы были от природы каштановыми. Мышиный, безвкусный оттенок каштана, что-то среднее между каштаном и блондином, но без различия ни того, ни другого. Совсем как у ее мамы. Хотя волосы были вьющимися, как у ее отца. Годами ее мать красила волосы в блондинку, хотя сейчас, подумала Карен, в них было, пожалуй, столько же платиновой белизны, сколько в любом другом цвете.

Ее мать была симпатичной женщиной. Не красавицей, но у нее были мелкие, привлекательные черты лица. Миниатюрная и совершенной формы. Милые. Каким-то милым образом Карен обошла стороной. Черты ее лица были похожи на черты ее матери, но их расположение не было таким приятным для глаз. Она считала себя некрасивой. Не из тех девушек, от которых кружатся головы.

Но сейчас, когда она смотрела в зеркало, она искала любой признак своего отца. Ей было приятно думать, что она унаследовала его интеллект и, возможно, часть того воинственного характера, о котором говорил Крис Коннор. Но она отчаянно пыталась обнаружить какое-нибудь физическое проявление этого. Что-то от него, что она могла видеть каждый раз, когда ловила свое отражение в зеркале или окне. Если она и унаследовала что-то из его физических качеств, то это было в голубизне ее глаз. У ее матери были зеленые. У нее был рот ее матери, но губы были бледными, как у ее отца. И она пристально посмотрела в свои собственные глаза, как будто, возможно, ее генетическое наследие могло смотреть на нее через голубые линзы ее покойного отца, критично, оценивающе.

По какой-то причине она до сих пор не открыла ни коробку, ни свое письмо. И чем дольше она его не открывала, тем труднее это становилось сделать. Она не могла толком объяснить это самой себе, но ее тошнило каждый раз, когда она думала о том, чтобы открыть то или другое. Она вернулась по коридору в свою спальню, ненадолго задержавшись на площадке наверху лестницы. Она слышала, как Дерек и ее мать разговаривали в гостиной внизу, но бормотание телевизора заглушало их слова, и она не могла разобрать, о чем именно они говорили.

Она уже несколько дней не была в школе и знала, что рано или поздно они свяжутся с ее матерью. Но, очевидно, не сейчас. Она проскользнула в свою спальню и осторожно закрыла за собой дверь. Коробка из-под обуви Clarks и белый конверт лежали на кровати, приглашая ее подойти, сесть рядом с ними и открыть их, чтобы раскрыть секреты, которые она совсем не была уверена, что хочет знать.

Она ни словом не обмолвилась матери о поездке к Геддесам или встрече с крестным на пляже в Портобелло и не была уверена, что когда-либо чувствовала себя такой одинокой за всю свою короткую жизнь. Даже в тот момент, когда она узнала о смерти своего отца, ее мать была рядом с теплыми, защищающими руками. Но теперь эта пуповина была перерезана навсегда. Она была предоставлена самой себе в мире, колеблющемся между страхом и неуверенностью.

Она осторожно присела на край кровати и положила коробку из-под обуви себе на колени. Узел на бечевке было невозможно развязать, и в отчаянии она потянулась за ножницами, лежавшими на комоде, и перерезала его. Крышка упала на пол. Она заглянула в коробку и, как и опасалась, почувствовала, как ее захлестнуло разочарование. В ней действительно было очень мало. Ручки и карандаши, пара ластиков, небольшой степлер и пружинящий инструмент с выступающими когтями для удаления ненужных скоб. Там была коробка антацидных таблеток двойного действия "Гавискон", со вкусом клубники, флуоресцентный желтый маркер, маленький Будда из коричневой смолы. Она вспомнила, что что-то очень похожее лежало на его рабочем столе здесь, в доме, но больше. И она внезапно задалась вопросом, что случилось со всеми этими вещами.

Она достала два сложенных листа бумаги формата А4 и развернула их. Верхний лист был черновиком письма с просьбой о приеме на работу в университет в Англии. Она взглянула на дату и поняла, что это могло произойти всего за несколько недель до его увольнения. Или дней. Видел ли он надпись на стене? Если бы он получил работу, означало бы это переезд всей семьи на юг? Или они с ее матерью уже были готовы к разводу? На втором листе была его r éсумма é. Все должности, которые он занимал за эти годы, а затем длинный список его квалификаций. Она и не подозревала, что у него было так много ученых степеней. M.Sc. по молекулярной биологии, a B.Sc. Дипломы с отличием по генетике, докторская степень по клеточной биологии. Он также изучал экологию и проводил исследования хронических неврологических заболеваний как у людей, так и у насекомых.

Она ничего этого о нем не знала. Годы, в течение которых он, должно быть, учился, работы, которые он брал, исследовательские проекты, над которыми он работал. Он уходил утром, возвращался вечером. Он был мужчиной, которого она знала по ночам, выходным и праздникам. Он был ее отцом. Другой человек, которым он был, просто никогда не существовал для нее. Какую боль и давление он держал при себе? Потеря его работы, разрушение его исследований, жена, у которой был роман. Карен ничего не замечала, и когда ей показалось, что его не было рядом с ней, она обвинила его в том, что он заботится только о себе, и закричала ему в лицо: я ненавижу тебя, я ненавижу тебя, я ненавижу тебя .

Она даже не знала, что плачет, пока не увидела, что от ее слез покрывается пузырями бумага, которую она держала в руках. Она отложила ее в сторону и быстро смахнула слезы тыльной стороной ладони. На дне коробки лицевой стороной вниз лежала рамка для фотографии. Поверх нее лежала неряшливая белая визитная карточка. Она вытащила ее. Она принадлежала некоему Ричарду Делуа, руководителю кампании OneWorld. Карен слышала об этой организации. Высокопрофессиональная, очень громкая международная экологическая группа, базирующаяся в Лондоне. Карен казалось, что они всегда были в новостях. Хорошо известна трюками, призванными привлечь внимание ПРЕССЫ, если не чем иным. Она могла бы даже представить самого Делуа. Гламурный мужчина с белоснежными кудрями, полный праведного негодования и шелковистой уверенности в себе, который, казалось, был больше впечатлен самим собой, чем причинами, от имени которых выступал. Она перевернула карточку. На обратной стороне был нацарапан номер мобильного телефона и слова "Позвони мне" .

Она отложила его в сторону и снова полезла в коробку, чтобы достать последний предмет. Перевернув его, она увидела, что рамка сделана из оловянной посуды ручной работы и украшена гравировкой в виде переплетающихся тюльпанов от Ренни Макинтоша. У нее перехватило дыхание, когда она увидела фотографию в рамке. Она хорошо это помнила. Фотография, сделанная однажды во время отпуска во Франции, когда ей было, может быть, пять или шесть. На ней было бледно-голубое платье с принтом и широкополая соломенная шляпа с голубой лентой поверх вьющихся волос, гораздо более светлых, чем она помнила. Они мягкими завитками ниспадали на гладкие, загорелые, обнаженные плечи.

Она смотрела на это улыбающееся, невинное лицо и тосковала внутри по тем проведенным счастливым дням детства, потерянным в бурях, которые придут позже и разрушат ее молодую жизнь. Должно быть, она стояла у ее отца на столе. И, может быть, он тоже тосковал по тем забытым дням и годам, когда, казалось, всегда светило солнце, а любовь и счастье просто существовали, как море и небо.

Она не позволила слезам пролиться еще больше и протянула руку, чтобы поставить фотографию в рамке на прикроватный столик, решив позволить ей напомнить ей, что когда-то жизнь того стоила. Что, если она была счастлива однажды, то, возможно, однажды она будет счастлива снова.

Теперь коробка была пуста, и у нее не было оправдания для дальнейшего промедления. Она подняла письмо и взвесила его в руках. Но в нем вообще не было веса. По крайней мере, не в газете. Она знала, что слова внутри будут значительно более насыщенными, и она не могла больше откладывать их чтение.

Внезапно, словно побуждаемая какой-то внешней силой, она разорвала конверт и вытащила из него сложенный листок. Ее пальцы дрожали, когда она открыла его и увидела написанные девственными чернилами слова, которые, вполне возможно, были одними из последних в жизни написанных ее отцом. С тех пор, как он написал о них, и до настоящего времени никто другой никогда их не читал.

Моя дорогая Карен,

Я понятия не имею, как извиниться за ту боль, которую я, должно быть, причинил тебе. Я знаю, что никогда не соответствовал отцу, которым ты хотел, чтобы я был, и я не буду оправдываться за это сейчас. Всегда можно найти оправдания своим собственным неудачам, но когда вы достигаете того места, которого достиг я, не остается места для самообмана. Я знаю, что самоубийство аннулирует мою страховку жизни, но я также знаю, что отношения твоей матери с Дереком обеспечат финансовую безопасность. Одно из самых больших сожалений в моей жизни - то, что я подвел твою маму. Я надеюсь, ты не винил ее. Я не виню. И, кто знает, может быть, Дерек был тебе отцом, которого я не смог. Но как бы сильно ты ни ненавидел меня за то, что я тебе сделал, я хочу, чтобы ты знал, что я люблю тебя, и что всегда любил, даже если я не смог быть тем отцом, которого ты заслуживал. Может быть, однажды, когда пыль наконец осядет на всем этом, мы сможем снова обрести счастье, которое знали, когда оба были намного моложе.

Папа.

Карен сидела, чувствуя покалывание по всей коже головы. Каждый волосок у нее на затылке и на обеих руках встал дыбом ... снова обрести то счастье, которое мы знали ... Как они могли снова обрести счастье, когда он был мертв? Она перечитала письмо еще раз, быстро, жадно, и каждый нюанс времени, каждый выбор слова кричали только об одном. Он не был мертв. Ее отец был жив. Он написал это письмо, думая, что она не прочтет его в течение следующего года, и к этому времени, как он предполагал, она узнает то, чего не знает сейчас. Главным из них было то, что он не был мертв. Что он не совершал самоубийства. Это было извинение после откровения, призыв, пусть и предварительный, к какому-то сближению. Прося у нее прощения и второго шанса.

Мать Карен была не очень довольна ею. ‘Дерек теперь тоже живет здесь", - сказала она, когда Карен потребовала поговорить с ней наедине.

‘Ну, тогда пойдем наверх’.

Но ее мать настаивала на своем. ‘Все, что ты хочешь мне сказать, ты можешь сказать здесь и сейчас. У нас с Дереком нет секретов между нами, и тебе не следует’.

‘О, тогда ладно, забудь об этом!’ И Карен направилась в холл.

‘Нет, все в порядке’. Дерек был тем, кто подлил масла в огонь. Он встал. "В любом случае, я за то, чтобы лечь пораньше’.

Он слегка улыбнулся маме Карен, выходя из комнаты, но Карен отказалась встретиться с ним взглядом. И теперь, когда он ушел, она не совсем была уверена, с чего начать.

Ее мать стояла, оборонительно скрестив руки на груди, с лицом, подобным грому. ‘Ну?’

‘Почему ты никогда не говорил мне, что отца уволили за два месяца до того, как он пропал?’

Чего бы ни ожидала ее мать, это было не это. Она развела руками и удивленно посмотрела на дочь. ‘Ну, это чепуха’.

‘Это не так. Его выгнали из Института Геддеса за несколько недель до того, как его лодку обнаружили в заливе Ферт’.

‘Кто тебе это сказал?’

‘Крис Коннор’.

Имя, которое пришло ни с того ни с сего и поразило ее мать, как пощечина. Она покачала головой, зеленые глаза наполнились замешательством. ‘Крис ...? Когда ты с ним разговаривала?’

‘Я был у Геддесов пару дней назад’.

‘Почему?’

Карен скорчила гримасу. ‘Почему ты так думаешь?’

‘О, ради Бога, Карен, почему ты не можешь просто забыть об этом? Твой отец мертв. Смирись с этим’.

Карен чуть не прикусила язык, пытаясь утаить правду. Вместо этого она спросила: "Вы хотите сказать, что не знали, что его уволили?’

‘Нет, я не говорил. Почему бы ему не сказать мне что-нибудь в этом роде?’

‘ Значит, вы не знали, над чем он работал?

Ее мать раздраженно вздохнула. ‘Я не знаю. Что-то связанное с пчелами. Он возвращался домой с укусами по всем рукам. Что за чушь Крис вбил тебе в голову?’

‘Это не чушь! Папа проводил эксперименты по воздействию инсектицидов на пчел. Когда он придумал что-то, что не понравилось индустрии, от него избавились. Вынудил его уйти из института, угрожая прекратить его финансирование.’

Ее мать покачала головой. ‘Я не знаю, в чем заключается игра Криса, но это чистая фантазия’.

‘Нет, это не так!’ Карен так яростно накричала на нее, что ее мать отступила на полшага назад, как будто подверглась физическому насилию. В последовавшей тишине Карен пристально посмотрела на нее, тяжело дыша. "Он дал мне письмо, которое написал мой отец, и попросил его передать мне, когда мне будет восемнадцать’.

‘Ну, тогда он был немного преждевременен, не так ли?’

‘После того, как я поступила в институт, он все равно решил подарить его мне. Я открыла его сегодня вечером’.

Ее мать снова скрестила руки на груди. ‘И?’

Карен собралась с духом. ‘Он не мертв’.

Ее мать недоверчиво ахнула, отвернула голову, покачала ею и возвела глаза к потолку. ‘О, ради бога!’

‘Это не так!’

‘О, не будь такой чертовски глупой!’ Она глубоко, прерывисто вздохнула. ‘Карен... Я обсуждала это с Дереком ... и мы оба думаем, что тебе самое время обратиться к психиатру. Она выпалила это, прежде чем смогла остановить себя. То, что могло обсуждаться как один из многих возможных подходов к решению проблем с ее беспокойной дочерью, внезапно оказалось прямо там, на повестке дня.

Карен почувствовала, как кожа на ее лице покраснела, ее жгло, как будто ее ударили по обеим щекам. ‘Иди к черту!’

Она повернулась и гордо вышла из комнаты. Вслед ей донесся голос ее матери, полный сожаления о словах, сказанных в спешке и гневе. ‘Если там письмо, покажи его мне’.

Карен развернулась на каблуках в дверном проеме. ‘О, да. Так что ты можешь обвинить меня во всем этом. Пишу это сам. Потому что, конечно, я не в своем уме, блядь!’

Она поднялась по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, и увидела испуганного Дерека, стоящего в дальнем конце коридора, когда она ворвалась в свою спальню и захлопнула дверь, запирая ее за собой. В два шага она добралась до ноутбука и выбрала альбом Мэрилина Мэнсона, чтобы включить его на полную громкость. Затем она бросилась лицом вниз на кровать, обмотав голову подушкой, чтобы заглушить музыку и стук в дверь своей спальни, а голос ее матери, пронзительный и истеричный, доносился откуда-то издалека.

Она предположила, что, должно быть, плакала, пока не уснула, потому что у нее не было никаких воспоминаний о том, что альбом подходил к концу, или о тишине, которая последовала за ним. Ее мать, должно быть, давным-давно оставила попытки урезонить ее через дверь.

Она перевернулась на кровати и лежала, уставившись в потолок. Ее отец был жив, хотела ее мать верить в это или нет, и она понятия не имела, какая из двух противоречивых эмоций радости и ярости взяла верх над другой. Первоначальная эйфория уступила место обжигающему гневу. Как он мог так с ней поступить? Инсценировал его самоубийство и заставил ее пройти через два года ада, веря, что он мертв, и что она каким-то образом ответственна за это. Которая, в свою очередь, утихла с осознанием того, что, как обычно, она смотрела на вещи только с своей собственной эгоистичной точки зрения. Для того, чтобы ее отец сделал то, что он сделал, у него, должно быть, были веские причины. И то, что это каким-то образом было связано с исследованиями, из-за которых его уволили и физически выгнали из института, казалось несомненным.

Туман смешанных эмоций начал рассеиваться, и она начала мыслить более ясно, несмотря на пульсирующую головную боль, которая пришла вместе с пролитыми слезами. Если ее отец был жив, где он был, что он делал? Ей нужно было знать. Ей нужно было найти его. И она знала, что была полностью предоставлена сама себе. Кто бы ей поверил? Конечно, не Дерек и ее мать. Очевидно, они думали, что она была расстроена и нуждалась в психиатрическом лечении. И психиатры, она знала, любили давать тебе наркотики, чтобы притупить чувства и приглушить эмоции. Что ж, никто не собирался заставлять ее принимать какие-либо таблетки. Она хотела, чтобы все ее чувства были при ней. Но с чего начать?

Она лежала с закрытыми глазами несколько долгих минут, прежде чем вспомнила о визитной карточке в коробке из-под обуви. Она выпрямилась и наклонилась, чтобы поднять коробку с пола. Карточка была спрятана среди всех ручек и карандашей. Когда, наконец, она достала ее, то перевернула, чтобы еще раз взглянуть на два слова, которые умоляли: "Позвони мне " . Хорошо, подумала она, я так и сделаю.

Она схватила свой мобильный с прикроватного столика, остановившись лишь на мгновение, чтобы еще раз взглянуть на свою фотографию в голубом платье и соломенной шляпе, прежде чем сосредоточиться на наборе номера мобильного телефона, указанного на обратной стороне карточки.

Она несколько раз прослушала гудок, уверенная, что он вот-вот перейдет на голосовую почту, как вдруг ей ответил сонный, грубоватый мужской голос, который рявкнул через эфир. ‘Алло?’

Она моргнула и посмотрела на свои цифровые часы у кровати, вздрогнув, осознав, что уже почти час ночи. Она почти повесила трубку, но заставила себя сохранять спокойствие. ‘ Это Ричард Делуа? - спросил я.

На другом конце провода повисла пауза. - Кто хочет знать? - спросил я.

‘Меня зовут Карен Флеминг. Я дочь Тома Флеминга’. Она понятия не имела, какой реакции ожидать, если Делуа вообще узнает или вспомнит, кем был Том Флеминг. На этот раз пауза была еще длиннее. Но когда, наконец, мужчина ответил, его голос был низким и угрожающим, и очень бодрым.

‘Никогда больше не звони мне, ты понял? Никогда’. И он повесил трубку.

По утрам становилось все темнее, и небо освещалось лишь слабейшим серым светом, когда Карен бесшумно вышла из своей спальни с маленьким рюкзачком, болтающимся в одной руке. Она тихо закрыла за собой дверь и на цыпочках спустилась по лестнице. Избегая третьей ступеньки снизу, которая всегда скрипела, как будто стоишь на мокром снегу.

В холле первого этажа она ждала несколько долгих минут, прислушиваясь к любым признакам того, что Дерек или ее мать проснулись и могли услышать ее. Но тишина в доме была плотной, почти осязаемой. Желтый свет уличных фонарей снаружи проникал сквозь стекло входной двери и ложился на ковер в холле длинными разделенными прямоугольниками. Она прошла по нему, как призрак, в гостиную. Куртка Дерека все еще висела на спинке стула, где она видела ее прошлым вечером.

Во внутреннем кармане она нашла его бумажник. Когда она открыла его, там были видны две кредитные карточки и банковская. Она подозревала, что именно ими он пользовался чаще всего. Она расстегнула внутренний клапан и перевернула его. Там было еще три карточки. Одна была абонементом в спортзал. Одна была его водительскими правами. И третья, еще одна кредитная карточка. Тот, который он с наименьшей вероятностью пропустил бы немедленно. Она вытащила его из упаковки и проверила срок годности. Он был действителен до конца года. Но все еще оставалась проблема с ПИН-кодом. Она знала, что когда у людей было несколько карточек, они записывали где-нибудь свои ПИН-коды. Сейчас все живут в эпоху, когда слишком многое требовалось сохранить в памяти. ПИН-коды, пароли, имена пользователей. Невозможно держать все это в голове.

Она порылась в остальной части бумажника, больше с надеждой, чем ожидая. Было бы глупо хранить номера вместе с карточками. Но ты бы хотела, чтобы они были при тебе. Она на мгновение задумалась. Его телефон!

Она нашла его iPhone 6 в другом кармане и с облегчением обнаружила, что он не защитил его PIN-кодом. Идиот! Она сразу же открыла его адресную книгу и набрала его имя. В поле для заметок, под номерами телефонов и адресом, были указаны все его ПИН-коды, а также несколько паролей и имен пользователей. Ничего, если не предсказуемо. Карен нашла нужный значок и на мгновение закрыла глаза, запоминая его. Пять было ключом, затем два. Пять, плюс два, минус два, плюс два. 5735. Она вернула телефон и бумажник в его карманы, затем открыла сумочку своей матери, которая лежала на столе. Она достала из сумочки £25 долларов. Немного наличных, чтобы собраться в дорогу. Затем молча вышла обратно в холл.

Она положила свой рюкзак на пол, сняла толстовку с капюшоном с вешалки в прихожей и натянула ее. Затем она по очереди просунула руки через ремни своей сумки и закинула ее за спину.

Входная дверь бесшумно открылась, и она сразу почувствовала на лице сырость осеннего тумана. Она остановилась, чтобы застегнуть толстовку и накинуть капюшон на голову. Затем она дважды проверила карманы, просто чтобы убедиться. Телефон и зарядное устройство. Наушники и смена нижнего белья в ее сумке. Ключи не понадобились. Она не собиралась возвращаться.

Очень осторожно она закрыла за собой дверь, постояла мгновение на верхней ступеньке, чтобы глубоко вздохнуть, затем поспешила вниз по ступенькам к дорожке и главным воротам, прежде чем свернуть на улицу. Вокруг всех уличных фонарей были ореолы тумана, и она прошла не более пятидесяти ярдов, когда, оглянувшись, увидела, что ее дом уже скрылся из виду. Исчезла, как прошлое, к которому она не собиралась когда-либо возвращаться.

Глава восемнадцатая

Я понятия не имею, какое сейчас время суток. Может быть, ранний полдень? Я голоден и устал и все еще далек от уверенности, что поступил правильно. Потому что теперь, я знаю, у меня больше проблем, чем я когда-либо считал возможным.

Кажется, прошли часы с тех пор, как интервью закончилось. Трудное интервью, которое усиливало интенсивность моей головной боли с каждым вопросом, оставшимся без ответа. Я предполагаю, что это, должно быть, началось где-то около середины утра.

Я провел ночь в коттедже "Дюна". Один. В смятении. Перед отъездом Ганн предупредил меня, чтобы я ни при каких обстоятельствах не садился за руль своей машины, поскольку у меня не было действительных прав. И мне было категорически запрещено покидать остров. Как мне показалось, излишнее дополнительное ограничение, поскольку я не мог достичь последнего, не выполнив первого.

Когда стемнело, я увидела, что в доме Харрисонов дальше по дороге горел свет, но они не пришли в гости и не привели мою собаку обратно. Коттедж казался таким пустым и безжизненным без Брана. Единственным посетителем, который у меня был, была миссис Макдональд из дома через дорогу. Она была так мила и предупредительна со мной в тот первый день, когда мы встретились на дороге, но прошлой ночью ее лицо, казалось, было высечено изо льда, когда она сказала мне, что я должен покинуть коттедж к концу недели, и я понял, что это она сдавала его мне. Она сказала, что вернет мне деньги за последние несколько недель моей аренды, но не могла смириться с мыслью, что я останусь там еще на четыре недели после того позора, который я навлек на нее и ее семью. Я все еще не уверен, как все, что я говорю или делаю, хорошо или плохо отражается на ее семье каким-либо образом. Но с ней было не поспорить.

Полиция снова опечатала сарай, чтобы у меня больше не было к нему доступа. Что я нахожу таким необычным, так это то, насколько знакомым показалось мне его содержимое. Все это оборудование. Я знал и понимал, для чего предназначалась почти каждая ее деталь. Но почему она была там и для чего использовалась, для меня до сих пор остается загадкой. То, что я, должно быть, сам оборудовал сарай, кажется неоспоримым. У меня, должно быть, была причина для этого, но какая, я не могу придумать.

Я почти не спал всю эту, казалось, бесконечно долгую ночь. Сначала я был напряжен, прислушиваясь к Салли. Я был уверен, что она придет. Но она не пришла. К двум часам ночи я понял, что она не собирается этого делать. Трудно описать, насколько одинокой мне казалось в том месте, где я провел последние восемнадцать месяцев своей жизни. Возможно, одинокая - неправильное слово. Это на самом деле не передает, насколько я чувствовал себя совершенно одиноким. Брошенным. Безнадежным. И до сих пор чувствую.

Полагаю, я, должно быть, задремал где-то незадолго до рассвета, потому что меня разбудил стук в дверь. Прошлой ночью я не раздевался, а просто лежал на кровати, все еще в ботинках. И только когда я открыл дверь офицеру в форме, который стоял на ступеньке, я понял, как, должно быть, выгляжу. Небритый, волосы в беспорядке, одежда растрепана и помята. Я узнал в нем одного из полицейских, которые накануне обыскивали мой дом. Он был молод — лет на десять или больше моложе меня — и пытался казаться профессионально бесстрастным, но я мог видеть нетерпеливое любопытство в его глазах. Эту историю он долгие годы рассказывал друзьям в пабах и на вечеринках.

Он сказал: "Детектив-сержант Ганн попросил меня пригласить вас, чтобы вы помогли ему в расследовании’.

‘ А он? А если я откажусь?’

‘Мне придется вас арестовать’.

Я попыталась улыбнуться, но, вероятно, это не было похоже на улыбку. ‘Тогда это предложение, от которого я действительно не могу отказаться, не так ли?’

На его лице не дрогнуло ни малейшего выражения. ‘ Я отвезу вас в Сторноуэй, сэр. Возможно, было бы целесообразно захватить зубную щетку и взять с собой нижнее белье. На случай, если мы не вернемся сегодня вечером.’

Я подумал, так вот на что похоже добровольное участие в расследовании полиции.

По крайней мере, он не заставил меня сидеть на заднем сиденье машины, как заключенную. Я сидела впереди на пассажирском сиденье рядом с ним, держа на коленях свою дорожную сумку, и увидела, что миссис Макдональд наблюдает из окна, как мы выезжаем на однопутную дорогу.

Ближе к концу дороги, где она пересекается с шоссе А859, мы встретили идущего мужчину. Услышав наше приближение, он подошел к обочине и обернулся, когда машина проезжала мимо. Это был мужчина из каравана на другой стороне залива. Я узнал его характерную сутулость и длинные спутанные волосы. На нем была поношенная зеленая парка, на шее болтался бинокль на ремешке, а в руке он держал трость. Поношенная и порванная матерчатая кепка была надвинута ему на лоб, но впервые я увидел его лицо совершенно отчетливо. Это была длинная, ухоженная поверхность с несколькими днями роста на ней. Его глаза были темными и в тот момент, когда они встретились с моими, казались почти черными.

Но это был момент, который пролетел в мгновение ока, а затем он исчез. Я взглянул в боковое зеркало и увидел, как он снова выехал на дорогу, чтобы продолжить свой путь. Мы завернули за поворот дороги, и он исчез из виду.

Я не уверен, как долго длилось мое интервью с Ганном. Когда мы прибыли в Сторновей, меня отвели в полицейский участок через черный ход. Мы миновали барную стойку, из-за которой на меня сердито смотрел сержант в форме, и в коридоре справа от меня я увидел двери, ведущие в камеры по обе стороны от нее. Комната для допросов, где я сейчас сижу, находится где-то наверху. Там есть стол, стул, на котором я сижу, и два стула напротив. Окно выходит во внутренний двор, и я вижу выкрашенную в желтый цвет необработанную стену.

Я знаю, что мистер Ганн счел мои ответы на его вопросы раздражающими. Я уверен, что он думал, что я просто был трудным или препятствовал, скрывая свою роль в убийстве человека, которого они нашли на Эйлин М òр. Моя трудность заключалась в том, что я не мог с какой-либо степенью уверенности сказать, убил я его или нет.

Он вошел в комнату с другим офицером, которого он назвал при опознании присутствующих с помощью цифровой записывающей машины. Но я не помню имени. Только то, что он был высоким и худым и ни разу не открыл рта. Но его глаза, каждый раз, когда я смотрела на него, говорили о многом. Я была виновата как грех.

Мы неудачно начали, и видимость терпения Ганна быстро иссякла. ‘Вы Нил Дэвид Маклин, это верно?’

‘Извините, мистер Ганн, я действительно не могу сказать’.

Он бросил на меня взгляд. ‘Не можешь или не хочешь?’

‘Не могу’.

Он нахмурился, и я мог видеть, как в его глазах завертелись колесики, пока он решал, как действовать дальше. "Нил Дэвид Маклин - это имя, под которым вы живете в коттедже "Дюна", Лускентайр, в течение последних восемнадцати месяцев, это верно?’

‘Да’.

‘ И все же в коттедже и при вас не было ничего, что могло бы подтвердить вашу личность. Ни кредитных карточек, ни чековых книжек, ни даже водительских прав.

Я кивнул. ‘Это верно’.

‘И как ты это объяснишь?’

‘Я не могу’.

К этому времени, я уверен, его раздражение переросло в гнев, но он хорошо это скрывал. - А газетные вырезки о Ниле Маклине и пачки наличных в портфеле? - спросил я.

Я пожал плечами. ‘Я нашел их на чердаке, точно так же, как и ты’.

‘Ты хочешь сказать, что не ты их туда положил?’

Чем больше я пытался честно отвечать на его вопросы, не говоря правды, тем в большее количество тупиков я попадал. ‘Я думаю, весьма вероятно, что я это сделал’.

Он откинулся на спинку стула и сделал долгий, медленный вдох, прежде чем решиться на другой шаг. ‘ Вы пишете книгу об исчезновении людей с маяка на островах Фланнан в тысяча девятьсот девятом году, да?

‘По-видимому’.

‘Ну, ты или не ты?’ Теперь в его голосе появилась резкость.

‘Поскольку ни вы, ни я не можем найти никаких следов рукописи в коттедже, мистер Ганн, я думаю, нам, вероятно, придется предположить, что это не так’.

‘Но вы совершали поездки туда и обратно к Фланнанам якобы для того, чтобы исследовать это’.

‘Судя по всему, да’.

‘Я так понимаю, вы не отрицаете, что пять дней назад отправились на острова Фланнан на лодке, нанятой у Куиннича Макрея в Роделе?’

‘Я не такой, нет. И я сделал это, да’.

‘Но вы отрицаете, что нашли тело в старой разрушенной часовне под маяком?’

Я солгала об этом вчера, хотя каждая клеточка моего существа сейчас кричала: Скажи ему, скажи ему, скажи ему! Но я все еще не была готова отпустить. ‘Я бы предпочел не говорить’.

Что явно выбило его из колеи. Я мог видеть, как его глаза сузились, не только от гнева или разочарования, но и от испуга. "Вчера, когда мы открыли хижину в коттедже "Дюна", мы нашли в ней всевозможное научное оборудование, включая то, что, по-видимому, является снаряжением пчеловода. Вы держите пчел, мистер Маклин?’

Я кивнул. ‘Похоже, что да’.

- Куда? - спросил я.

‘Спрятан. В стороне от дороги гробов’.

Казалось, это застало его врасплох, и ему потребовалось несколько секунд, чтобы сформулировать свой следующий вопрос. ‘Когда вы вчера показывали мне свои руки, на них было что-то похожее на укусы пчел’.

‘Да’.

"Во время вскрытия тела мужчины, найденного убитым в старой часовне на улице Эйлин М òр, патологоанатом обнаружил очень похожие укусы на тыльной стороне его рук’.

Это стало для меня сокрушительным ударом. До сих пор не было никакой связи между мной и мертвецом. В нем не было ничего, что я узнал. Но укусы пчел на наших руках? Это была неопровержимая связь, выходящая за рамки возможного совпадения, которую я не мог объяснить. И это заставило меня еще больше склониться к мысли, что, возможно, это был я, кто его убил. Я почувствовал, как мое лицо покраснело.

‘Вы можете это объяснить?’ Спросил Ганн.

‘Нет, офицер, я не могу’.

Когда он открыл ее, я впервые обратил внимание на бежевую папку, которую он принес с собой и положил на стол. Он начал перебирать листы с напечатанными заметками. Казалось, он нашел то, что искал, и несколько мгновений читал, прежде чем поднять глаза.

‘Вы знаете леди по имени Салли Харрисон?’

‘Я верю’.

‘И ты отрицаешь, что у тебя с ней были отношения?’

‘Я не знаю’.

Он казался удивленным. ‘Она утверждает, что у нее не было секса с тобой’.

Я почувствовал, как мои брови нахмурились. - Ты спросил ее? - спросил я.

‘Как еще я мог узнать, что она это отрицала?’

Я думал об этом. - В присутствии ее мужа? - спросил я.

Я увидел, как его рот сжался. ‘Да’.

‘Что ж, тогда это все объясняет’.

Теперь он поджал губы. ‘ Итак, как долго у вас это было... предполагаемые отношения с миссис Харрисон?’

Я пожал плечами. ‘Я не совсем уверен’.

Затем, как гром среди ясного неба: ‘Я полагаю, у вас есть лодка. Та, на которой вы ездили туда и обратно к Фланнанам’.

‘Да, я думаю, что знаю’.

- Где это? - спросил я.

Я понял, что у меня нет удовлетворительного ответа на этот вопрос. ‘Я не знаю’.

‘И все же вы сказали лодочнику в Роделе, что отправились на нем в Уиг. Я знаю, потому что проверил, что вы ничего подобного не делали’.

‘Салли сказала ему об этом. Вместо того, чтобы заставлять меня пытаться объяснить, что я потерял свою лодку’.

‘И зачем ей это делать?’

‘Я говорил вам, мистер Ганн. У нас роман. Как вы думаете, почему еще она была со мной в Роделе?’

Ганн задумчиво кивнул. ‘Вы сами женаты, сэр?’ Я вздохнул и решил быть честным. ‘Я не знаю’.

‘У вас есть дети?’ На этот раз в его голосе слышалась явная агрессия.

И для меня это был переломный момент. Я просто не мог больше так продолжаться. К лучшему или к худшему, я знал, что вот-вот потеряю тот небольшой контроль, который у меня остался над собственной жизнью. Я уронила лицо на руки и закрыла глаза, осознавая, что мое дыхание стало довольно прерывистым. Когда я опустил руки и снова поднял голову, я увидел, что оба мужчины смотрят на меня странно сосредоточенными взглядами. Я сказал: ‘Мистер Ганн, вчера я был не совсем откровенен с вами. Я действительно нашел этого человека в часовне в тот день, когда посетил остров. Я понятия не имею, кто он, но, очевидно, укусы пчел как-то нас связывают. Если бы вы спросили меня, я тот, кто убил его, или нет, я должен был бы сказать вам, что я действительно не знаю. Но, наверное, я боюсь, что, возможно, я это сделал.’

В комнате воцарилась необычайная тишина. Настолько плотная, что ее можно было нарезать ломтиками. Казалось, что оба полицейских затаили дыхание. Но я вступил на путь истины и знал, что пути назад нет. Поэтому я рассказал им все. О том, как меня выбросило на берег в Лускентайре без памяти о том, кто я и где я. Обнаружив, что, по-видимому, меня зовут Нил Дэвид Маклин и что у меня были отношения с замужней женщиной. Узнав, что я пишу книгу, от которой не смог найти никаких следов. Я отправился на острова Фланнан в поисках ответов и нашел тело. Затем обыскал мой дом сверху донизу в поисках чего-нибудь, что могло бы подтвердить мою личность, но ничего не нашел. Только деньги и обрезки.

Ганн взглянул на свои записи, возможно, ища среди них вдохновения, но ничего не нашел. Когда он снова посмотрел на меня, я увидел, что, хотя он был настроен скептически, я также выбил почву из-под его ног. Наконец он сказал: "Вы говорите, что узнали, что, очевидно, вы были Нилом Дэвидом Маклином. Означает ли это, что вы думаете, что, возможно, вы им не являетесь?’

‘Я знаю, что это не так’.

- Как? - спросил я.

‘Я поехал в Эдинбург, чтобы выяснить’.

‘И что?’

‘Нил Дэвид Маклин мертв уже два года’.

Сейчас, когда я сижу здесь один, я сожалею, что сказал им правду. Потому что я не могу доказать ни слова из этого, и я больше не хозяин своей судьбы. Я не могу представить, что сейчас произойдет, и, возможно, они так же, как и я, не уверены в том, что делать дальше.

Я слышу звуки далеких голосов откуда-то из глубины здания, щелканье компьютерных клавиатур, странную трель телефона. Я также слышу грохот уличного движения на Черч-стрит и крики чаек, доносящиеся из гавани. По окну стекает дождь, загоняемый внутрь на грани порывистого ветра.

Я испуганно оборачиваюсь, когда дверь неожиданно открывается, и Ганн возвращается с высоким худощавым офицером, чье имя я не могу вспомнить, и молодым человеком в форме, который привез меня из Харриса.

Ганн говорит: ‘Я хотел бы получить ваше разрешение, сэр, взять у вас отпечатки пальцев и мазок ДНК. Если вы есть в любой из этих баз данных, тогда мы сможем провести положительную идентификацию’.

‘А если я не такой?’

‘Шаг за шагом, сэр’. Он выглядит неловко. ‘Вы были бы готовы пройти медицинское обследование?’

Я думаю об этом. Возможно, если существует какое-то медицинское объяснение моей потери памяти, диагноз мог бы привести к лечению и возвращению памяти. Я киваю. ‘Хорошо’.

‘Затем констебль Макритчи сопроводит вас в больницу Западных островов’.

‘Я арестован, детектив-сержант?’

Он сжимает губы в мрачном смирении, и его верхняя губа белеет, как будто он провел по ней меловую линию. ‘Пока нет, сэр’.

Исходя из пока, я полагаю, что мой арест, следовательно, неизбежен, и почти наверняка по подозрению в убийстве.

Глава девятнадцатая

Когда дверь в комнату для допросов закрылась за подозреваемым, Ганн на мгновение замер, глядя в окно, в его голове бушевала буря смешанных эмоций. Он почувствовал, что детектив-констебль Смит наблюдает за ним, и, обернувшись, обнаружил, что на него устремлен ястребиный взгляд другого мужчины.

‘ Что? ’ спросил он, почти защищаясь, как будто в глазах Смита было обвинение.

‘Ты ему веришь?’

‘Это самая невероятная история, которую я когда-либо слышал, Гектор’.

‘Да, но ты в это веришь?’

Ганн подумал об этом. ‘В целом, вероятно, нет’. Но какая-то часть его все еще находила весьма убедительной историю, которую рассказал им Маклин, или как там его звали. И что-то в том, как он это рассказывал, было похожее на правду. ‘Нам нужно проверить его историю о Ниле Дэвиде Маклине’. Он открыл свою папку на столе и порылся в ее содержимом, отыскав свидетельство о рождении. Он протянул его Смиту. ‘Проверить это должно быть достаточно просто. На обороте написан адрес. Давайте посмотрим, жил ли там человек, в свидетельстве о рождении которого это указано , и мертв ли он, как говорит наш человек.’

‘ А если это так? - спросил я.

‘Тогда мы будем знать, что по крайней мере часть его истории правдива’. Он взглянул на Смита и увидел по его лицу, что его младший офицер сомневается в достоверности рассказа подозреваемого, который Ганн, казалось, придавал. И как бы в подтверждение своих мыслей Ганн сказал: "Миссис Макдональд, леди, которой принадлежит коттедж "Дюна", сказала мне, что она встретила нашего мужчину на дороге примерно неделю назад, примерно в то время, когда, по мнению патологоанатома, парень на Эйлин М & #242;р мог быть убит’. Он сверился со своими записями. ‘Он промок до нитки, - сказала она, - и на нем был спасательный жилет. Он вернулся с пляжа с окровавленной головой и так сильно дрожал, что едва мог говорить. Ее точные слова? Казалось, что он едва знает меня.’ Он посмотрел на Смита. - Все это согласуется с его заявлением о том, что его выбросило на берег, и он не мог вспомнить, что произошло.

‘Очень удобно, если бы он просто убил того парня’.

‘Ну, чтобы быть справедливым к нему, он допускает такую возможность. Хотя на данный момент у нас нет ни единого доказательства, чтобы предположить, что он это сделал’.

‘Что ж, довольно скоро все это будет не в наших руках’.

Ганн хмыкнул. - Когда прибудет ИТ-директор? - спросил я.

‘Вылетаю рейсом из Инвернесса примерно завтра’.

Ганн закрыл свою папку. Поскольку средний показатель убийств на островах составлял всего одно за столетие, считалось, что следователи в Сторновее не обладали необходимым опытом. И поэтому всякий раз, когда случалось что-нибудь интересное, полиция Шотландии любила присылать с материка офицера постарше, чтобы взять руководство на себя. Ганн разочарованно вздохнул. ‘Было бы здорово, если бы мы могли покончить со всем этим до того, как он приедет’.

‘Могло бы", - сказал Смит, хотя по выражению его лица было ясно, что он не считает это вероятным. ‘О, кстати, машина нашего человека... Это долгосрочная аренда, оплаченная какой-то компанией на юге. Может потребоваться некоторое время, чтобы точно выяснить, кто за этим стоит. ’ Он повернулся к двери. ‘Я проверю этого парня, Маклина’.

‘Пока ты этим занимаешься, Гектор, мог бы также немного проверить ту пару, которая остановилась выше по дороге от коттеджа "Дюна". Он снова пробежался глазами по своим заметкам. ‘Джон и Салли Харрисон. По-видимому, из Манчестера. Она явно солгала мне о своих отношениях с нашим мужчиной. А ее муж говорит, что он в бетоне’.

Смит усмехнулся. Он знал, что где-то здесь кроется шутка, но не мог сообразить, что именно, и его улыбка погасла. ‘Сойдет", - сказал он.

Глава двадцатая

Карен впервые была в Лондоне. Когда она садилась на поезд в Эдинбурге, ее руки почти неконтролируемо дрожали. Она чувствовала себя больной, и часть ее просто хотела бросить все это и вернуться домой. Притвориться, что ничего из этого не произошло. Что ее отец все еще мертв, и она может утешиться самообвинениями и снять с себя любую дальнейшую ответственность за свою жизнь.

Но по прошествии нескольких часов ее страх постепенно рассеялся, и она увидела все негативные стороны своей жизни, жалость к себе, вину, гнев, обнаженными, как дохлая рыба, выброшенная на берег. И она поняла, что просто впустую потратила последние два года.

Страх постепенно сменился спокойной решимостью, так что к тому времени, когда она ступила на платформу на Кингс-Кросс, она была сосредоточена и четко представляла, что именно она должна сделать.

И все же ощущение одиночества в незнакомом и опасном месте поначалу почти ошеломило ее. Лондон. Это было всего лишь название. Место, которое она видела по телевизору и в фильмах. По сравнению с этим Эдинбург казался крошечным, а сам масштаб и громкость шума в этой восьмимиллионной агломерации пугали. Она знала, что ее родители жили где-то недалеко от Лондона, когда она была ребенком, но у нее не было никаких воспоминаний об этом, никакой близости с этим местом, и, помимо первоначального чувства благоговения, она была разочарована. На самом деле это был просто еще один большой, грязный, уродливый город. Те же магазины, те же люди, те же машины, та же реклама на рекламных щитах.

В метро люди втискивались в маленькие, шумные, ярко освещенные капсулы, которые с грохотом проносились по недрам города. В Эдинбурге не было метро, а Заводной апельсин в Глазго просто не шел ни в какое сравнение. Пассажиры сидели или стояли в пузырях изоляции, затерянные в своих личных мирах, не обращая внимания на потные, надушенные и равнодушные орды людей, путешествующих вместе с ними по этим темным, вонючим туннелям. И когда, наконец, они добрались до своих станций, они вышли, щурясь от дневного света, на почерневшие тротуары, блестящие от выброшенной жевательной резинки, и улицы, забитые транспортом, изрыгающим яд в воздух. Впервые в жизни Карен почувствовала себя невидимой. И странным образом в этом было утешение.

Офисы OneWorld были спрятаны в полуразрушенном здании в переулке рядом с Дин-стрит в Сохо. Карен доехала на метро до Лестер-сквер и воспользовалась телефоном, чтобы проложить себе путь через Чайнатаун к Шафтсбери-авеню. Ржавые перила и решетки на окнах характеризовали грязную маленькую улочку, где находилась штаб-квартира OneWorld. Строительные леса сделали улицу почти непроходимой, работали камнерезы, счищая десятилетиями налипавшую грязь и восстанавливая разрушающийся камень и кирпичную кладку под ним. Несмотря на свою ветхость, Карен знала, что это престижный и дорогой адрес, и ей было интересно, сколько денег, собранных OneWorld, ушло на поддержание его имиджа здесь, каким бы иллюзорным он ни был.

Она толкнула выкрашенную в черный цвет дверь с блестящей латунной фурнитурой и оказалась в мрачном коридоре с крутой лестницей, ведущей на площадку первого этажа, погруженную в темноту. Справа от нее табличка на двери из темного дерева указывала, что это офис . Напротив находился конференц-зал . Она постучала и осторожно вошла в кабинет.

Девушка, которая выглядела не намного старше Карен, сидела за столом перед компьютерным терминалом. Стена позади нее была оклеена плакатами кампании OneWorld о ГМО, загрязнении нефтью, чистой воде, выбросах CO2, охоте на китов. У нее были крашеные светлые волосы, собранные сзади в хвост, на ней была черная футболка OneWorld и джинсы в обтяжку, заправленные в кожаные сапоги до икр. Окно, выходившее в переулок, было зарешечено снаружи и непрозрачно от грязи. Эд Ширан просачивался почти подсознательно из динамиков ее компьютера, и она оживленно говорила по телефону. Она взглянула на Карен и подняла палец, показывая, что ей следует подождать. У задней стены стояли три стула в ряд и кофейный столик, заваленный журналами. Карен села и наклонила голову, чтобы прочитать обложку журнала, лежащего поверх стопки. Это была копия Нового интернационалиста, и ее заголовок кричал ‘TTIP — теперь это становится политическим’. Карен понятия не имела, что такое TTIP, и внезапно почувствовала себя очень невежественной и незначительной. Деревенская девушка, впервые приехавшая в большой город, глупая и наивная.

Когда девушка закончила разговор, Карен встала. ‘Я хотела бы видеть мистера Делуа’.

Но девушка все равно подняла палец и что-то нацарапала в блокноте, прежде чем поднять глаза. ‘У вас назначена встреча?’

‘Нет’.

‘Тогда, извините, вам придется сделать одно и зайти в другой раз. Мистер Делуа очень занятой человек’. Она открыла настольный ежедневник. ‘Если вы хотите оставить мне свое имя и номер телефона, и желательно адрес электронной почты, я могу вам перезвонить. По какому поводу вы хотите с ним встретиться?’

Карен стояла на своем. ‘Просто скажи ему, что Карен Флеминг здесь. Он примет меня’.

Девушка покачала головой. ‘Он не будет. Теперь, либо вы можете сообщить мне свои данные, либо можете уйти’.

Карен села. ‘Я не уйду, пока не увижу его’.

Девушка вздохнула. ‘Его здесь нет’.

‘Тогда я подожду, пока он не вернется’.

Карен могла видеть мыслительные процессы девушки, вращающиеся за темно-карими глазами. ‘Его сегодня не будет’.

‘Я тебе не верю’.

‘Меня не волнует, во что ты веришь. Он не примет тебя без предварительной записи’.

Карен снова встала и пересекла комнату к письменному столу. Она склонилась над ним, осознавая, что со своими коротко остриженными черными волосами и лицом, полным дыр, она, вероятно, довольно устрашающе выглядит. Она также знала, что шотландский акцент звучит агрессивно для английского уха. ‘Просто скажи ему, что я здесь, хорошо?’

Если девушка была напугана, она не собиралась этого показывать. Она сердито посмотрела на Карен, и наступила секундная пауза. Затем она подняла телефон и нажала кнопку. Через мгновение она сказала: "Здесь очень враждебная молодая леди, которая отказывается уходить, не повидавшись с вами’. Пауза. Затем: ‘Карен Флеминг’. Карен услышала, как на другом конце провода мужской голос повысился. Девушка вздрогнула и слегка покраснела. Она повесила трубку, поднявшись со стула, и сказала голосом, который мог бы превратить соленую воду в лед: ‘Пойдем со мной’.

Карен последовала за ней вверх по лестнице в темноту, и когда они приблизились к верху, зажегся свет, вызванный датчиком. В обоих концах лестничной площадки были двери без опознавательных знаков, а лестница уходила вверх, в еще большую темноту. Девушка постучала в ближайшую дверь, затем придержала ее открытой для Карен, подождала, пока она войдет, а затем закрыла ее за собой.

Это была старомодная комната с обшитыми деревянными панелями стенами и высоким потолком. Толстый темно-красный ковер поглощал каждый звук и движение, и в комнате царила тишина. Дневной свет проникал сквозь слои грязи на большом окне, которое выходило на улицу, а лампа из зеленого стекла и латуни на столе Делуа отбрасывала лужицу ярко-желтого света на поверхность вокруг его ноутбука. Это был большой письменный стол красного дерева, обтянутый кожей, и Делуа с облегчением выбрался из такого же капитанского кресла.

Карен заметила, что он был тяжелее, чем выглядел на фотографиях в прессе, линия подбородка была деформирована челюстями, а брюшко растягивало надпись на его футболке с надписью OneWorld. Его платиновые кудри отросли почти до плеч. Возможно, когда-то они были натуральными, но теперь окрашены. Вероятно, в молодости он был красивым мужчиной и в некотором смысле все еще им оставался. Но разрушительное воздействие времени и хорошей жизни начало сказываться, и его лицо исказилось от гнева, когда он обогнул свой стол и направился к ней.

‘Ты глупая маленькая сучка! Какую часть никогда не звони мне снова ты не поняла?’

‘Я не звоню тебе, я обращаюсь к тебе. И не смей называть меня гребаной сукой!’ Это выбило ветер из его парусов, по крайней мере, на мгновение. Карен использовала этот момент в своих интересах. ‘ Мой отец все еще жив, не так ли? И ты знаешь, где он.’

К нему вернулось самообладание и гнев, он сделал два шага к ней, схватил ее за руку и прижался лицом к ее лицу. ‘Ты дура! Ты рискуешь всем. За вами здесь следили?’

Карен была поражена. ‘За мной следили? Кто? Кто хотел бы следить за мной?’

Он выдохнул ей в лицо свой гнев и разочарование. ‘Ты понятия не имеешь, не так ли? Что вообще дает тебе представление о том, что твой отец не умер?’

‘Он оставил письмо для меня моему крестному. Я не должен был получить его в течение следующего года, но он отдал его мне вчера’.

Делуа откинул голову назад, устремив глаза к потолку. ‘Чертов тупой гребаный идиот!’ Затем он, казалось, взял себя в руки и направил свой гнев обратно на Карен. Она почувствовала, как его пальцы сжались вокруг ее предплечья, оставляя синяки, она была уверена. ‘Ты должен уйти. Ты должен уйти сейчас! И ты должен забыть, что все это когда-либо происходило’.

‘Почему?’ Карен почти кричала ему в лицо.

Но он покачал головой. ‘ Чего ты не знаешь, ты не можешь сказать. Но что тебе действительно нужно знать, так это то, что твой отец отказался от всего ради тебя. От всего! И если ты будешь продолжать в том же духе, ты все испортишь. ’ Он потянул ее к окну и посмотрел сквозь грязь вниз, на дорогу. ‘ Мы должны вытащить тебя отсюда. Но не через парадный вход. Пойдем со мной. ’ И он потащил ее к двери. Когда он открыл ее, она высвободила руку.

‘Я никуда не уйду, пока ты не скажешь мне, что происходит’.

Его глаза были расширены и дикие, крошечные капли слюны собрались в уголках его рта. ‘Если ты хоть немного заботишься о своем отце, если ты ценишь его жизнь и его работу, тогда ты уйдешь, Карен. Просто уходи. И поверь мне на слово. Ты подвергаешь его жизнь опасности.’

Его слова поразили ее, как удары кулака. Все до единого. Ты подвергаешь его жизнь опасности.

Он снова взял ее за руку и поспешил вниз по лестнице. Но вместо того, чтобы открыть входную дверь, он повел ее обратно по коридору в маленькую кухню, где она почувствовала запах прокисшего кофе и несвежей еды из пустых контейнеров для выноса на столешнице. Он отпер усиленную металлическую дверь и распахнул ее. Снаружи был самый узкий из переулков, вдоль которого стояли мусорные баки, вывалившиеся на булыжную мостовую. Она уловила движение какого-то существа, убегающего в послеполуденный сумрак.

Он посмотрел в обе стороны переулка, затем подтолкнул ее к выходу. ‘ Иди домой. И если ты хоть сколько-нибудь заботишься о своем отце, ты никому ни словом не обмолвишься об этом. Ты понимаешь?’

Карен кивнула и стояла безмолвная и обездоленная в тени кирпичных фасадов, которые возвышались над ней, крошечная полоска неба разделяла их далеко над головой. Хлопок двери эхом отозвался в тишине, и она услышала, как он снова запирает ее. Где-то вдалеке она услышала грохот уличного движения и с сожалением потерла руку в том месте, где ее сжимали стальные пальцы. Ей захотелось плакать. И, возможно, всего двадцать четыре часа назад были бы пролиты слезы. Но как бы агрессивно Ричард Делуа ни кричал ей в лицо, вышвыривая ее из задней двери OneWorld и говоря ей идти домой и все забыть, теперь она с уверенностью знала, что ее отец все еще жив. Что придало ей еще большей решимости, чем когда-либо, найти его.

Карен сидела в крошечном кафе Starbucks в Трокадеро, недалеко от Лестер-сквер, потягивая макиато с карамелью grande. С одной стороны стояло бюро обмена валюты, с другой - бездомный мужчина в бейсбольной кепке, завернутый в рваную и грязную куртку, сидел на корточках на тротуаре, прислонившись спиной к столбам. Две крайности современной Британии, зажатые между собой американской кофейней. Ее гневу к этому моменту было дано время перебродить, и он бурлил внутри нее. Почему она позволила Делуа так обращаться с ней? Почему она не настояла на своем и не потребовала правды? Какой жалкой она была, что позволила ему просто вытолкать ее через заднюю дверь и оставить стоять, как идиотку, в том глухом переулке?

Уровень ее негодования был таков, что у нее возникло искушение вернуться и забарабанить в его дверь, крича, требуя ответов, пока она их не получит. Но единственное, что ее остановило, это воспоминание о словах, которые он почти выплюнул ей в лицо. Ты подвергаешь его жизнь опасности.

Она понятия не имела, как это было возможно и почему. Но это напугало ее. Он инсценировал собственное самоубийство. И ты не сделал бы ничего подобного без чертовски веской причины. За тобой здесь следили? Делуа требовал от нее ответа. Кто мог следить за ней, и как бы она узнала, если бы кто-то следил? Она обвела взглядом лица всех присутствующих в кафе. В основном это были молодые люди, уткнувшиеся в телефоны, планшеты или ноутбуки, такие же не обращающие внимания, как люди в Подполье, на всех остальных вокруг них. Никто не обращал на Карен ни малейшего внимания.

Долгое время она сидела в состоянии умственного паралича, давая кофе остыть. Это была потраченная впустую поездка. Все эти часы в поезде из Эдинбурга. Стоимость этого, списанная с кредитной карты Дерека, показалась ей чрезмерной, и она испытала первый и единственный укол вины по этому поводу. Это длилось недолго. Потому что слова, сказанные на пляже в Портобелло, всплыли в ее сознании. Я знала то, что знал он.

Она спросила своего крестного, что ему известно, и он на самом деле не ответил ей. Но если кто-то и мог объяснить ей, что происходит, то это должен был быть он. Она достала свой телефон и набрала номер его мобильного. Он прозвенел четыре раза, прежде чем перейти к сообщениям, но она не оставила ни одного. Она повесила трубку, и почти сразу же зазвонил ее собственный телефон. Дисплей сообщил ей, что это ее мать, и она приглушила звонок, пока он не перестал вибрировать. Она отпила чуть теплые остатки сладкой химической смеси, которая сошла за кофе, и через тридцать секунд телефон коротко завибрировал, и она поняла, что ее мать оставила сообщение.

‘Карен, ради Бога, где ты? Мы ужасно волнуемся. Я должен был позвонить, как только проснулся этим утром и увидел, что ты ушла. Ты так странно вел себя в последнее время, но я ни на минуту не думал, что ты вот так сбежишь. Теперь позвонили из школы и сказали, что ты отсутствовал несколько дней.’ Вздох раздражения. ‘О, малышка, не делай этого со мной. Позвони мне, пожалуйста’. Последовала долгая пауза, прежде чем она повесила трубку, как будто она верила, что Карен была там, слушала и могла ответить.

Карен удалила сообщение и удивилась, почему она не испытала хотя бы крошечного чувства раскаяния или сожаления. Все, о чем она могла думать, это о том, что Дерек еще не обнаружил пропажу одной из своих кредитных карточек, иначе ее мать сказала бы что-нибудь. Но, несомненно, пройдет совсем немного времени, прежде чем он это сделает, и была вероятность, что он отменит ее.

Она вышла из Starbucks и поискала банкомат. Ей нужны были деньги в качестве резерва на случай, если карта перестанет работать. И ей нужно было быстро принять решение о том, что делать дальше. Здесь свет угасал быстрее, чем дома, и ей не нравилась ночь, проведенная в одиночестве в Лондоне. У нее не было причин оставаться. Она уже решила, что возвращение в hammer OneWorld было бы пустой тратой времени. Победа разума над сердцем. Ей нужно было снова поговорить с Крисом Коннором. Ночной поезд на Эдинбург доставит ее туда первым делом завтра утром. Но ей нужно было бы быстро купить билет, пока карточка Дерека все еще активна.

Спящий вагон покинул Юстон без десяти полночь, пронзительный свисток кондуктора эхом отозвался среди темных стропил длинной мрачной платформы, когда поезд, поскрипывая, тронулся со станции в начале своего семичасового путешествия на север. Карен обнаружила, что делит каюту с чрезмерно причесанной деловой женщиной средних лет. На ней был серый костюм и черные туфли на высоком каблуке, и она настороженно смотрела на Карен. Никому из них не было удобно раздеваться, и когда погас свет, каждая смущенно легла на спину на узких койках, прислушиваясь к ритму колес по рельсам, боясь заснуть. Подвижной состав стонал и жаловался, когда поезд, дергаясь и содрогаясь, проезжал через пригородные станции, набирая скорость с наступлением темноты и оставляя позади себя богатый лоск декадентского и загнивающего юга.

Карен была слишком напряжена, чтобы спать, и уверена, что ее попутчик тоже бодрствует. Она долго лежала, уставившись в потолок, который лишь изредка обретал форму, когда сквозь жалюзи просачивался свет из какого-нибудь освещенного уличным светом большого города. Наконец, неумолимый темп поезда унес ее в беспокойный сон.

Некоторое время спустя она, вздрогнув, проснулась в темноте. Ее попутчица была на ногах, и на мгновение Карен запаниковала. За тобой следили? Она резко села с колотящимся сердцем, прежде чем поняла, что женщина просто возвращается из туалета. Через несколько долгих мгновений она снова легла, заставляя себя успокоиться. Это было безумие. Она начинала становиться параноиком, не имея ни малейшего представления, почему. Она пыталась заставить себя дышать нормально, но это были долгие, глубокие вдохи с легкой дрожью в них, и она знала, что сегодня ночью снова не уснет.

Но когда поезд мягко въехал в серый утренний Эдинбургский свет, падавший сквозь стекло вокзала Уэверли, Карен проснулась с осознанием того, что она на самом деле поддалась. Дама в костюме встала и оделась, зубы почищены, волосы безукоризненно причесаны, и застегивала застежки на своем маленьком чемодане. Карен спустила ноги со своей койки и потерла глаза, прогоняя сон. Она чувствовала себя грязной, покрытой песком, и у нее был мерзкий привкус во рту. Она мельком взглянула на свое отражение в окне и увидела, какая она бледная.

Деловая женщина заставила себя улыбнуться. ‘До свидания", - сказала она, хотя они ни разу не поздоровались и не обменялись никакими другими словами за всю ночь.

Карен заплатила за посещение общественного туалета на станции, где она умылась в раковине и сменила нижнее белье в кабинке. В буфете она купила кофе и круассан с заварным кремом и снова начала чувствовать себя человеком. К ней вернулась уверенность в себе после возвращения в Эдинбург. Она снова была на родной земле. Она достала свой телефон и увидела, что было еще пять звонков от ее матери. Там было три сообщения, но она не стала их прослушивать. Вместо этого она повторно набрала Криса Коннора. Снова ее звонок переключился на сообщения, но на этот раз она оставила одно. ‘Крис, это Карен. Нам нужно поговорить. Я знаю, тебе не понравилось, что я пришел к Геддесам, но это то, что я собираюсь сделать. Увидимся там примерно через час.’

К тому времени, когда ее такси подрулило к поворотному кругу перед вестибюлем Института Геддеса, небо немного прояснилось, впуская солнечный свет в виде просветов и пятен, которые разбрызгивались по холмистому зеленому лесу к юго-западу от города. Карен расплатилась с водителем и поспешила через вестибюль к вращающимся стеклянным дверям. На этот раз дорогу ей преградил другой охранник. ‘Я здесь, чтобы увидеть профессора Криса Коннора", - сказала она.

‘ Тебя ждут? - Спросил я.

‘Да’. В конце концов, он почти наверняка уже получил ее сообщение.

‘Подождите здесь, пожалуйста’. Он пересек фойе к стойке регистрации, и та же девушка, которая оформляла пропуск во время своего предыдущего визита, подняла глаза и увидела Карен, стоящую в дверях. Она обменялась несколькими словами с охранником, затем встала и вышла из-за стола, чтобы проводить его обратно через атриум. За ними в торговом центре оживленно работали кофейни и пекарни, где студенты и исследователи набирались сил для предстоящего утра.

Девушка очень серьезно посмотрела в глаза Карен. ‘Вы ищете профессора Коннора?’

И что-то в ее поведении заставило тревожные звоночки зазвенеть в затылке Карен. ‘Да’.

‘Мне так жаль, вы, очевидно, не слышали. Вчера Крис погиб в автомобильной аварии на объездной дороге’.

Глава двадцать первая

Карен сидела за столиком возле кофейни "Килиманджаро" на Николсон-стрит, не обращая внимания на то, что курила на виду у Британского фонда сердца по соседству. Автобусы и такси с грохотом проезжали мимо, наполняя воздух шумом и дымом и скрывая вид на церковь напротив.

Но она ничего не слышала, ничего не видела. Ничего не чувствовала. Кроме страха, который просачивался сквозь оцепенение.

Бедный Крис, думала она снова и снова. И задавалась вопросом, был бы он все еще жив, если бы она не поехала к нему. Если бы он не отдал ей письмо и не рассказал о том, что у него было. Она проливала слезы по нему в такси на обратном пути в город, но сейчас ее глаза были сухими, жгучими и красными, как краска на фасаде кофейни.

Она затушила сигарету и дрожащими пальцами прикурила другую.

Авария на объездной дороге, сказала девушка из "Геддес". И, может быть, в конце концов, так оно и было. Несчастный случай. Но, учитывая, как взволнован был Крис из-за того, что вообще заговорил с ней, и поведение Ричарда Делуа вчера в Лондоне, Карен было трудно в это поверить. Ты подвергаешь его жизнь опасности, - сказал Делуа о ее отце. Означало ли это, что она также подвергла жизнь Криса опасности? Была ли она ответственна за его смерть? Она закрыла лицо руками и не могла смириться с этой мыслью. Потому что если это так, то, возможно, она действительно подвергала опасности и жизнь своего отца. Но если это было правдой, она все еще понятия не имела, как это было возможно.

Она оторвала голову от своих рук и глубоко вздохнула. Теперь она никак не могла вернуться домой, поскольку украла деньги и кредитную карточку и отказалась отвечать ни на один звонок своей матери. Не обращайте внимания на тот факт, что на прошлой неделе она почти не ходила в школу. Нет, пути назад не было.

Но каков был дальнейший путь? Где она остановится? Как она выживет, когда они аннулируют кредитную карту? К кому она могла обратиться? Больше не к кому. Делуа не стал с ней разговаривать. Крис был мертв. И снова она задохнулась от этой мысли.

Она закрыла глаза и прокрутила в памяти свои последние мгновения с ним, когда они вместе гуляли по пляжу в Портобелло, случайные солнечные лучи освещали пятна на заливе. И вдруг она вспомнила, что там был кто-то еще. Обрывок нити, по которой ей даже в голову не приходило проследить до ее источника. Студент ее отца. Тот, кто проводил с ним эксперимент. Билли... Как там Крис его назвал? Билли, Билли... Карр! Это внезапно вернулось к ней, когда она воспроизвела голос Криса в своей голове. Билли Карр. Что с ним случилось? Он только что исчез, сказал Крис. Был один день, на следующий исчез. Но Карен знала, что люди не исчезают просто так, без следа. Люди оставляют следы, большинство из них электронные, и у Карен возникла мысль о том, как она могла бы найти и пойти по следу Билли Карра, подобно оборванной нити, которой он был, обратно к ее источнику.

Ближе к вечеру начался проливной дождь, и Карен натянула капюшон, прислонившись спиной к поручню сиденья на автобусной остановке. Но не из-за дождя. Многие проходящие мимо дети, вероятно, узнали бы ее, поэтому она держала голову опущенной, лицо скрыто капюшоном, и показывала это только время от времени, когда бросала взгляд на дорогу в поисках знакомой фигуры.

Это был невыносимо долгий день, когда я топтался на месте, отсчитывая минуты и часы до окончания занятий в школе. Прогуливаюсь по Принсес-стрит, сижу в парке в обеденный перерыв, ем сэндвичи из пластиковой обертки и смотрю, как поезда с грохотом прибывают в Уэверли и отправляются обратно. Чувствуя себя маленькой и очень уязвимой в тени замка. Теперь она начинала бояться, что зря потратила время, и что Джилли сегодня не было в школе. Возможно, она была больна, и Карен могла бы отправиться прямо к ней домой несколько часов назад. Эта мысль почти побудила ее ударить ногой по плексигласовой стене автобусной остановки.

Но потом она увидела ее. Как обычно, одну. Неторопливо идущую по дороге без особой спешки, рассеянно размахивая школьной сумкой в свободной руке. Поднося сигарету к губам другой. Единственный раз, когда она была не сама по себе, это когда она была с Карен, хотя Карен знала, что Джилли на самом деле на сто процентов полагалась на себя. Она действительно терпела Карен только потому, что они были равны по уму. Или почти. Карен была уверена, что она обогнала свою подругу на пару пунктов IQ, и что Джилли знала это, вот почему она никогда не рассказывала Карен о результатах теста Mensa, который она проходила в прошлом году. Но что было парой пунктов между друзьями? Правда заключалась в том, что никто другой в школе и близко не подходил к их уровню интеллекта. Что делало их в то же время изгоями и неудачниками.

Джилли даже не заметила ее, когда она проходила мимо. Только ‘Привет!’ Карен привлекло ее внимание. Она удивленно обернулась, не сразу узнав ее, пока Карен не откинула капюшон. И затем ее глаза расширились. ‘Господи, девочка! Что ты сделала со своими волосами?’ Но она не стала дожидаться ответа. ‘И...’ Она пристально посмотрела на нее. ‘Господи! Я знала, что в тебе что-то изменилось. Все скобяные изделия исчезли. Она сморщила нос. ‘Ненавидела эти вещи. Но, черт возьми, ты сейчас выглядишь голой без них’. Затем она нахмурилась. ‘Ты плакал? Черт возьми, ты выглядишь адски’.

Карен изо всех сил старалась не дать слезам снова навернуться на глаза. ‘Спасибо’, - сказала она. "Всегда могу положиться на тебя, чтобы сделать плохой день еще хуже’.

Джилли вздохнула. ‘Ты в такой беде, что я не могу начать рассказывать тебе’.

И, несмотря на все, что она чувствовала, Карен улыбнулась. ‘Видишь?’

Джилли ухмыльнулась. ‘Иисус Христос, иди сюда’. И она обняла свою подругу и сжала ее так сильно, что у нее почти остановилось дыхание. К тому времени, как она отпустила ее, слезы текли по щекам Карен, и ей пришлось вытереть их обеими ладонями. Джилли посмотрела на нее с беспокойством. ‘Твоя мама была в школе. И я думаю, что она была в полиции, чтобы заявить о твоем исчезновении. Официально’.

‘Тупая сука", - сказала Карен и вспомнила, как Делуа называл ее именно так буквально вчера. ‘Мне нужна помощь, Джилли. Могу я вернуться к тебе домой? Мне нужно воспользоваться твоим компьютером’.

Джилли пожала плечами. ‘Что я собираюсь сказать своей маме?’

"Она знает, что я ... пропал?’

‘Ну, я ничего ей не сказал. Твоя мама говорила со мной в школе этим утром. Хотела знать, знаю ли я, где ты. Конечно, я не знал. Так что у нее не было бы причин спрашивать мою маму. Я имею в виду, в любом случае, их вряд ли можно назвать большими приятелями, не так ли?’

‘Хорошо. Возможно, мне понадобится, чтобы она разрешила мне остаться на ночь’.

‘Не должно быть проблем. Мы просто скажем ей, что твоя мама уехала на свадьбу или что-то в этом роде’. Она потянула за лямку рюкзака Карен и снова ухмыльнулась. ‘И посмотри, у тебя даже есть сумка для переноски. Так кто бы мог подумать, что это не так?’

Мамы Джилли не было дома, когда они добрались до дома, и они сразу поднялись в комнату Джилли на чердаке. Карен сняла толстовку и рюкзак, опустилась на двухместный диван, придвинутый к дальней стене, и закурила сигарету. Четыре окна velux были встроены в стены, которые поднимались до потолка, а письменный стол Джилли с впечатляющим набором компьютерного оборудования, купленного любящими родителями, чтобы побаловать ее, стоял у стены под одним из них. Первоклассный iMac с двумя дополнительными экранами Thunderbolt, внешним жестким диском объемом 12 терабайт, ультрасовременной звуковой системой. Если у Карен было преимущество по IQ-баллам, то семья Джилли была богаче ее на целую милю. Комната, однако, была чаевыми, как и всегда. Патологическая неопрятность Джилли как контрапункт маниакальному чувству порядка Карен.

Джилли плюхнулась в свое компьютерное кресло и закурила сигарету для себя. ‘Ты собираешься мне рассказать?’

Карен подумала об этом. Ты подвергаешь его жизнь опасности, сказал Делуа. И Крис был мертв. ‘Нет’.

Джилли пожала плечами. ‘Достаточно справедливо. Тогда тебе не придется пользоваться моим компьютером, и ты сможешь найти другое место для ночевки’.

‘Сука", - сказала Карен.

Джилли безразлично приподняла бровь. ‘Ты всегда это знал, не так ли?’

Карен вздохнула и наклонилась вперед. ‘Послушай. Это серьезно, хорошо? Ты не расскажешь ни единой живой душе. Ни своим родителям, никому. Люди погибли’.

‘Да, точно. Кто?’

‘Для начала, мой крестный отец’.

Джилли не выглядела впечатленной.

‘И то, что я делаю прямо сейчас, возможно, подвергает опасности жизнь моего собственного отца’.

Джилли едва не рассмеялась. ‘Карен, твой отец уже мертв’.

Карен закрыла глаза и затянулась сигаретой. Когда она снова открыла их, то посмотрела на Джилли очень прямо. ‘В том-то и дело, что он не такой’.

Сигарета Джилли замерла на полпути к ее губам. Впервые Карен заинтересовала ее. ‘Так расскажи мне’.

И Карен рассказала ей. Все. О ее встречах с Крисом Коннором, эксперименте ее отца с пчелами, который так расстроил Ergo, коробке с вещами ее отца из Института Геддеса, письме от ее отца. Телефонный звонок Ричарду Делуа и ее последующий визит в Лондон. А затем, когда она вернулась, новости о "несчастном случае" с ее крестным отцом.

‘Мне нужно найти этого Билли Карра", - сказала она. ‘Ученик моего отца. Он - единственная оставшаяся ниточка к нему’.

‘Парень, который исчез почти два года назад?’

‘Он может быть всего на несколько лет старше нас, Джилли. Скорее всего, он будет в социальных сетях. Twitter, Facebook, Snapchat или что-то в этом роде. Вот почему мне нужно воспользоваться компьютером. Она встала.

Но Джилли не сдвинулась со стула. Она затушила сигарету в переполненной пепельнице. ‘ Что тебе нужно, так это помощь. ’

‘Как ты думаешь, почему я пришел к тебе?’

‘Нет, я имею в виду помощь взрослых. Может, мы и умные, Кей, но мы всего лишь пара девочек-подростков. И если вы действительно противостоите такой гигантской агрохимической корпорации, как Ergo, мы им не ровня. Я имею в виду, действительно! Будьте серьезны.’

Слова Джилли прилетели, как стрелы из темноты, пробив ее хрупкий налет уверенности в себе и разрушив все ее надежды. "Там никого нет", - сказала она.

‘Давай, подумай, К. Подумай. Должно быть. А как насчет семьи твоего отца?’

Карен вздохнула. ‘Его родители умерли. У него есть брат где-то в Англии, но они никогда не были близки, и я не видела его с тех пор, как исчез папа. И это было впервые за многие годы. Я бы даже не знала, с чего начать его искать’. Но, даже произнося это, она знала, что знает. ‘Подожди минутку! Он отправил мне запрос в друзья на Facebook примерно через месяц после смерти папы. Конечно, я согласилась, но мы никогда ничем не делились и не комментировали. На самом деле, я даже не могу вспомнить, чтобы он сделал хоть один пост. Я совсем забыла о нем. Она вытолкнула Джилли из ее кресла и поменялась с ней местами перед компьютером.

‘Угощайся, почему бы тебе не попробовать?’ Сухо сказала Джилли.

Но Карен не слушала. Она открыла Facebook в браузере Джилли и вошла в систему. Вверху страницы своего профиля она нажала на Друзей, и появился короткий список из ее двадцати семи друзей, большинство из которых она едва знала и почти никогда не общалась с ними. У всех, кроме одного, рядом с их именами были фотографии профилей на почтовых марках. На одном пустом месте был белый профиль на сером фоне анонимной мужской головы рядом с именем Майкл Флеминг. ‘Это он’. Она нажала на его имя и открыла его страницу.

Страница была пустой. Он никогда не публиковал фотографию профиля или обложку. Он никогда не вводил никаких сведений о себе, где он жил или работал, или где получил образование. Не было ни фотографий, ни сообщений, и у него был единственный друг. Карен.

Джилли посмотрела через плечо на экран. ‘Это мертвый аккаунт, девочка. Возможно, в то время он подумал, что это хорошая идея, а потом так и не реализовал ее. Он, очевидно, ею не пользуется.’

Карен сидела, уставившись на экран. ‘У меня мурашки по коже от этого, Джи, как будто он только что наблюдал за мной. Все мои посты, все мои фотографии’.

‘Или он установил это импульсивно, а потом забыл об этом. Есть один способ выяснить’.

Карен повернулась, чтобы посмотреть на нее. ‘Отправить ему DM?’

Джилли пожала плечами. ‘Стоит попробовать’.

Карен открыла новое окно сообщений и набрала имя своего дяди. Она ненадолго задумалась о том, что сказать. Что-нибудь, что привлекло бы его внимание, вызвало бы ответ. Если он когда-нибудь проверит это. И она напечатала: Дядя Майкл, я думаю, папа, возможно, все еще жив. Пожалуйста, свяжитесь с нами . Коротко и по существу.

Джилли сказала: ‘Давайте дадим ему немного времени для ответа. Зависит от того, какое приложение он использует. Некоторые из них выводят предупреждения на экран’.

Они услышали, как внизу захлопнулась дверь, затем голос мамы Джилли. ‘Джилли? Ты дома?’

‘Наверх, мам. Карен здесь’.

Карен прошептала: "Что, если она услышала, что я пропала?’

Джилли ухмыльнулась. ‘Давай выясним.’ И она повысила голос. ‘Она может остаться на ночь? Ее мама уехала на свадьбу.’

‘Без проблем, милая. Девочки, хотите чего-нибудь поесть? Я могу заказать пиццу’.

‘Блестяще!’ Джилли крикнула вниз по лестнице, затем повернулась, чтобы дать пять своей подруге. ‘Какую начинку ты хочешь?’

- Чоризо? - спросил я.

‘Потрясающе!’

Они сидели и ели пиццу, когда ее принесли, за барной стойкой на кухне. Карен, Джилли и мама Джилли, болтая без умолку, пока готовила им чай. Карен никогда особо не заботилась о ней. Она считала ее пустышкой и на самом деле не очень умной. Джилли унаследовала свои мозги от своего отца, так как мозги Карен унаследовала по генетической линии от нее. Она была также уверена, что мама Джилли серьезно не одобряла дружбу своей дочери с панком-готом. Но она улыбнулась Карен и вежливо спросила, как дела у ее матери в эти дни. Как будто ей было интересно. Из злобы Карен сказала: "У нее все хорошо с тех пор, как к ней переехал ее любовник’. Рот мамы Джилли отвис, кусок пиццы застыл на полпути между ним и ее тарелкой. ‘Ее босс из агентства недвижимости. Оказывается, они занимались сексом годами’.

Когда они снова поднялись наверх, Джилли спросила: ‘Это правда? О твоей маме и ее боссе’.

‘Ага’. Карен больше не хотела об этом говорить. Вся ее шокирующая ценность была исчерпана. Она села на место Джилли и отключила экранную заставку. Краткое сообщение ее дяде было заключено в речевой пузырь, который выдавался с ее аватарки. Курсор мигал в текстовом поле. Но ответа не было. Она сидела, уставившись на нее, неподвижно, слишком долго, и Джилли поняла, что что-то не так.

‘ Что это? - спросил я.

Голос Карен был тихим. ‘Что, если я подружилась вовсе не с моим дядей? Что, если, следовательно, это было то, что они притворялись им, чтобы следить за мной?’

‘О Боже мой!’ Рука Джилли взлетела ко рту. ‘Значит, ты только что предупредила их, что знаешь о своем отце’.

Карен обратила испуганные голубые глаза к своей подруге. ‘Как мы могли быть такими чертовски глупыми!’ Она возвела глаза к небесам. ‘Господи!’ Затем: "Мы должны найти этого парня, Билли Карра. И быстро’.

‘Ладно, впусти меня’. Джилли столкнула подругу с ее места и вышла из Facebook Карен. "Первое, что мы сделаем, это скроем мой IP-адрес. Хотя это могло быть просто закрытием двери сарая после того, как лошадь убежала ’. Она запустила программу под названием VPN Unlimited и подключилась к IP-адресу, зарегистрированному где-то на юге Англии. ‘Хорошо’. Теперь она вошла в свою учетную запись Facebook и ввела "Билли Карр" в окне поиска. Появился длинный список Карров, Карверов, Кэрроллов, Кэрингтонов и других вариаций на тему Карра. Но Билли Карров было меньше, чем кто-либо из них ожидал, и не потребовалось много времени, чтобы сузить список до трех в Шотландии. Вторая, которую Джилли подняла, чтобы рассмотреть подробнее, вызвала у Карен визг.

‘Там!’ Она указала на экран. ‘Изучал генетику и нейробиологию в Университете Глазго, затем выиграл исследовательскую стипендию в Институте наук об окружающей среде имени Геддеса в Эдинбурге. Это он’.

Джилли просмотрела его личные данные, но большинство из них были пустыми. Кроме его школы. ‘Он учился в Спрингбернской академии в Глазго", - сказала она. ‘Значит, семейный дом должен быть где-то в этом районе водосбора. Давайте посмотрим, сколько Карров в Глазго’. Она переключила экраны и открыла домашнюю страницу онлайн-телефонной книги BT, нажав на Карр и Глазго . ‘Двенадцать", - сказала она, затем улыбнулась от уха до уха. ‘И только один в Спрингберне. Некий У. Карр на Хиллхаус-стрит. Вообще-то, Балорнок’. Она перешла на другой экран и запустила Google Maps. Она ввела адрес Хиллхаус-стрит и наблюдала, как материализовалась карта Спрингберна и Балорнока. ‘И всего в двух улицах от Спрингбернской академии’.

‘Это, должно быть, он’. У Карен пересохло во рту. ‘W для Уильяма; это, должно быть, его отец. Вероятно, назван в его честь’.

Но Джилли вернулась на страницу Карра в Facebook на другом экране. ‘Подожди’, - сказала она. ‘Посмотри на это’. Она листала альбом с фотографиями, который он разместил, и внезапно остановилась на группе молодых людей, собравшихся у дома "четыре в квартале" на углу улицы. За черной кованой оградой раскинулся аккуратный сад, а у обочины стояла новенькая блестящая красная машина. Молодые люди, большинству из которых, казалось, было далеко за двадцать, собрались вокруг нее, ухмыляясь и смеясь. Сообщение Билли гласило: "Моя первая машина ". Билли, гордый владелец, был в центре группы, и несколько его друзей показывали на него пальцами.

Карен наклонилась, чтобы рассмотреть его поближе. Было трудно определить его возраст, но фотография была опубликована около восемнадцати месяцев назад, и на вид ему было около двадцати двух или двадцати трех. Судя по машине, у него все было в порядке после ухода из Geddes. Его волосы были длиннее, чем модно, и собраны сзади в короткий хвост, и он носил редкую бородку и усы. Но она могла видеть, что он был симпатичным парнем, и с такой машиной у него не было бы проблем с девушками.

Но Джилли указывала на уличный знак, привинченный к ограде позади группы. ‘Смотри’, - сказала она, и Карен перевела взгляд. Табличка гласила: Хиллхаус-стрит . Джилли с улыбкой повернулась к своей подруге. ‘Я знала, Facebook когда-нибудь для чего-нибудь пригодится". Ее улыбка погасла. ‘Что ты будешь делать? Позвонить? Возможно, он больше не живет дома’.

Карен покачала головой. ‘Нет. Кому-то слишком легко повесить трубку. Завтра утром я первым делом сяду на поезд до Глазго и постучусь в дверь’.

Глава двадцать вторая

Дом семьи Карр располагался на первом этаже четырехэтажного дома на углу Хиллхаус-стрит. Она находилась напротив полудюжины полузаброшенных магазинов на углу, которые когда-то обслуживали район, где у большинства людей не было автомобилей. Только три из них все еще были заняты. Прачечная самообслуживания, китайский ресторан на вынос и минимаркет. Остальные были закрыты ставнями и покрыты граффити и старыми плакатами.

Перед домом был аккуратно подстриженный квадрат газона, окруженный красной щебенкой и обрамленный коротко подстриженной живой изгородью. Оригинальные окна были заменены на совершенно новые из твердых пород дерева с двойным остеклением. Блестящая красная краска блестела на каменных подоконниках и на низкой стене, ведущей к двери из полированного красного дерева со скошенным стеклом и латунной фурнитурой. Тщательно подрезанные розы все еще цвели, красные, желтые и белые, на аккуратно ухоженных клумбах.

Кто-то, подумала Карен, выходя из такси, заботился об этом месте и потратил на него время и деньги. Она открыла ворота и пошла по дорожке к парадной двери. Декоративные жалюзи на окнах спальни и гостиной были наполовину опущены. Она позвонила в звонок и стала ждать с болезненным ощущением внизу живота. За этой дверью лежало то, что вполне могло стать ее последним шансом соединиться со своим отцом. И если это не сработает, она знала, что ей больше некуда идти. Больше не к кому обратиться. Она перерезала пуповину и бросила себя на произвол судьбы во враждебном мире. И что бы ни случилось, она никогда больше не вернется домой.

Дверь приоткрылась, и из темноты за ней на нее пахнуло теплом и антисептиком, как будто она вошла в больницу. Бледное лицо пожилой женщины уставилось на нее. От бутонов, которые вставлялись в ее ноздри, прозрачные пластиковые трубки тянулись обратно к ушам, спускаясь петлями к подбородку, а затем сворачивались за ней. Серо-стальные волосы были коротко подстрижены вокруг худого лица, покрытого преждевременными морщинами, как теперь увидела Карен. Женщина была не такой старой, какой показалась сначала. На нее смотрели темные, печальные глаза. ‘Могу я тебе помочь, девочка?’ Ее голос был похож на текстуру наждачной бумаги.

- Миссис Карр? - спросил я.

‘Это я’.

‘Я ищу Билли, миссис Карр. Мы вместе были научными сотрудниками в Институте Геддеса’. Карен знала, что рискует.

‘ Его здесь нет. Что вам от него было нужно?’

‘Билли сказал, что, если у меня когда-нибудь будут неприятности, я должен найти его’.

Женщина усмехнулась. ‘Это ор Билли. Щедрый до безобразия’. Затем ее улыбка исчезла. ‘У тебя неприятности, девочка?’

‘Некоторое время назад умер мой отец, а мать в больнице. Банк изъял дом, и я ищу, где бы остановиться на несколько ночей.’ Карен понятия не имела, откуда все это взялось. Спонтанный вымысел. Но она понимала, что ей нужно завоевать симпатию этой женщины, если она собирается получить от нее какую-либо информацию.

‘О, джингс, это сложно... Как, ты сказал, тебя зовут?’

‘Карен’.

‘Карен. Твоя история не так уж отличается от моей. Мой мужчина тоже умер, и у меня рак легкого. Но, по крайней мере, у меня есть мой Билли, который присматривает за мной. Понятия не имею, что бы я без него делала. ’ Она широко распахнула дверь. ‘Проходите’. И Карен, войдя в холл, увидела, что миссис Карр тащит за собой кислородный баллон на хитроумном устройстве на колесиках, похожем на тележку для покупок.

Женщина закрыла дверь и провела Карен в маленькую гостиную, которая выходила на кухню в задней части дома. В оригинальном изразцовом камине горел газовый камин, и, хотя он, казалось, был на слабом огне, в комнате было удушающе жарко.

‘Присаживайся, девочка’.

Карен присела на край дивана из бычьей кожи и оглядела комнату. По бокам камина стояли два кожаных глубоких кресла, а ковер перед камином покрывал коврик из овчины. Кошка растянулась на коврике и крепко спала. В углу у окна на столе стоял большой телевизор с плоским экраном, рядом с изящным низким шкафом, в котором размещалась высококачественная стереосистема. Миссис Карр припарковала свой кислородный аппарат и опустилась в кресло с откидной спинкой, ближайшее к кухне. От этого небольшого усилия у нее перехватило дыхание. Множество пультов дистанционного управления и iPad загромождали маленький столик по правую руку от нее, и Карен была потрясена, увидев на нем пачку сигарет и зажигалку.

‘Не уверена, что я много могу для тебя сделать, Карен. Билли сейчас в отъезде, и я не знаю, когда он вернется.’ Она наклонила голову и внимательно оглядела Карен. ‘Были ли ты и он ...?’

‘О, ничего подобного. Просто друзья’.

Его мать, казалось, почувствовала облегчение. ‘Он хороший мальчик, мой Билли. Я сожалею только о том, что он так и не закончил учебу. У него есть мозги, этот парень. Не такой, как я или его отец. Не уверен, откуда он это взял. Но он умен.’

‘Да, я знаю’.

‘Я не думаю, что у вас есть какое-то представление о том, почему он уволился?’

- К Геддесам? - Спросил я.

‘Да’.

‘Понятия не имею, миссис Карр. Он был там один день, а не на следующий’. Она вспомнила и повторила слова своего крестного. ‘Так и не узнала, что с ним случилось’.

‘Да, ну, он нашел себе работу, вот что с ним случилось. Больше интересуется зарабатыванием денег, чем учебой. Но он неплохо устроился, этот парень’. Она оглядела комнату. ‘Достала мне все это. И мужчину, чтобы ухаживать за садом. И мини-такси, чтобы возить меня туда и обратно в "Ройял". Я не могу жаловаться, Карен. Он был добр к своей мамочке.’

Карен кивнула, выражая признательность Билли за то, чем он пожертвовал ради своей матери. ‘Я полагаю, вы не могли бы сказать мне, где я могу его найти?’

Тень на мгновение пробежала по ее лицу. ‘ Мне очень жаль, Карен, но я осторожна. Он заставил меня пообещать.’

Карен нахмурилась. - Что пообещать? - спросила я.

‘Никому не говорить, где он был’.

‘Почему?’

Ох, девочка, у меня нет ни малейшего представления. Иногда он может быть забавным. Он работает где-то на севере, и он сказал мне, что если кто-нибудь придет его искать, я не должна ни словом говорить о том, где он. ’ Она бросила виноватый взгляд на Карен. ‘Я уверена, что он имел в виду не тебя, совершенно верно. Но я бы не хотела давать его адрес или номер телефона, не спросив его предварительно’. Она кивнула в сторону айпада, лежащего на столе рядом с ней. ‘Он меня, что так мы можем держать связь по электронной почте.’ Она сказала написать , как будто это может быть какой-то иностранная, и потому весьма подозрительно, слово. ‘Я не очень хорош в этом. Но я пошлю ему письмо сегодня вечером, чтобы спросить, все ли в порядке’. Она казалась смущенной тем, что ей пришлось отстранить Карен, и поднялась со стула. ‘Выпьешь чашечку чая?’ Отвлекающий маневр.

Карен сказала: ‘О, не утруждайте себя, миссис Карр. Все в порядке’. Она начала вставать, но мать Билли жестом велела ей вернуться на свое место. ‘Никаких проблем. Я все равно как раз собиралась приготовить один для себя. И она утащила свой кислородный баллон на кухню.

Карен неловко присела на край дивана и задумалась, что же ей теперь делать. Билли сразу понял бы, что Карен не была сокурсницей из "Геддес". Она встала и почти невидящим взглядом обвела комнату, внутри нее нарастало чувство паники. Это была ее последняя надежда.

Миссис Карр что-то бормотала ей через открытую дверь, и она слышала, как она возится на кухне. Не было никакого смысла оставаться на чай и вести бессмысленную беседу. Это был тупик. Всеми возможными способами. Она уже собиралась повернуться и тихонько выскользнуть за дверь, когда заметила открытку, лежащую на видном месте на каминной полке рядом с часами. Это был пейзаж Хайленда. Озеро. За ним возвышаются горы. Сосновый лес. Повинуясь импульсу, она сняла его и перевернула. Оно было адресовано миссис Агнес Карр, и послание было написано на бумаге паучьим почерком. Привет, мам, вот мой новый домашний адрес и электронный адрес. Храни их в безопасности...

Когда миссис Карр подошла к кухонной двери, чтобы спросить, взяла ли Карен сахар или молоко, девочки уже не было. Как и открытки.

Глава двадцать третья

Я ненавижу больницы. Я не знаю почему. Я ожидаю какого-то плохого опыта в моем прошлом. Но это так, странная смесь чувств. Страх и печаль. Нет. Больше, чем печаль. Депрессия. И этот запах. Всегда этот запах. Антисептик. Но и что-то еще. Что-то острое и неприятное. Если бы у смерти был запах, то, возможно, именно так я бы его описал.

Они сделали мне компьютерную томографию ранее. Я думаю, ищут повреждения мозга, чтобы объяснить мою потерю памяти. Они тыкали, ощупывали, делали рентген и задавали мне бесконечные вопросы, и теперь я сижу здесь, в чьем-то офисе, последние полчаса или больше, уставившись на плакаты на желтых от мочи стенах. Смотрю на них, но не вижу их. Я не мог бы сказать вам, что ни один из них декламировал, или продавал, или предупреждал меня избегать.

Здесь есть письменный стол и картотечный шкаф, а также окно, выходящее на автостоянку. За ним я вижу дорогу, поднимающуюся к обширным внутренним просторам Барвасской пустоши. Когда едешь по этой дороге, кажется, что ей нет конца. Пустошь простирается во все стороны, насколько хватает глаз. Плоская, безликая, за исключением шрамов от вырубки торфа у обочины. На самом дальнем юге горы Харрис едва видны на далеком горизонте. И когда вы проедете полчаса, вы увидите, как Атлантический океан омывает западное побережье яростной белой пеной, поднятой ветром, который в ярости пронесся через 3000 миль непрерывного океана.

Странно, что я вспоминаю все это сейчас. То, что я, должно быть, видел и делал. И все же у меня все еще нет никакого представления о том, кто я такой.

Открывается дверь, и в комнату входит мужчина в белом комбинезоне. Он довольно высокий и, возможно, примерно моего возраста или старше. Я вижу, что под комбинезоном на нем футболка и джинсы. Его волосы необычно длинные для медика. Рыжеватого цвета и, возможно, когда-то пышные, но сейчас немного поредели на макушке. У него теплая улыбка и веснушчатый цвет лица человека, который проводит время на свежем воздухе. Я не видел его раньше.

Когда я поднимаюсь, он машет мне вернуться на мое место, пожимая мне руку и говоря, чтобы я не беспокоился. Я бы подумал, что, вероятно, я уже был изрядно встревожен, без каких-либо дальнейших подсказок, от меня самого или кого-либо еще. У него странный акцент, почти незаметный, и его английский слишком совершенен, чтобы быть британским. ‘Доктор Вульф Кимм’, - говорит он. ‘Я постоянный психиатр. Вы извините меня, если я не использую ваше имя, поскольку никто из нас, похоже, его не знает.’ Он улыбается, как будто это шутка, и я улыбаюсь в ответ, чтобы развеселить его. Немцы и их чувство юмора.

Он садится по другую сторону стола, открывает папку, которую принес с собой, и кладет ее перед собой, раскладывая несколько листов, содержащихся в ней, по столу. Он достает из нагрудного кармана комбинезона очки для чтения в серебряной оправе и надевает их, чтобы бегло прочитать лежащие перед ним заметки. Затем он снимает их, позволяя им свисать с его большого и указательного пальцев, когда он задумчиво смотрит на меня.

Совершенно неожиданно он говорит: ‘Знаете, я был младшим врачом в этой больнице более двадцати лет назад. Лучшие дни в моей жизни. Большую часть своего времени, когда я не работал, я проводил, разъезжая по острову на своем мотоцикле. Конечно, в те дни это была довольно шумная старая вещь. Теперь у меня Honda CB1000R’. Как будто это должно что-то значить для меня. ‘Я продолжил специализироваться в психиатрии еще в М üнстере. Вы можете представить мою радость, когда эта работа появилась на онлайн-досках объявлений. Я ухватился за шанс вернуться.’

‘Иногда, ’ говорю я, ‘ прошлое не соответствует твоим воспоминаниям о нем, когда ты возвращаешься к нему’.

Он наклоняет голову и с любопытством смотрит на меня. ‘И откуда ты это знаешь?’

Я пожимаю плечами. ‘Опыт, я полагаю’.

‘Но вы не можете вспомнить опыт, который научил вас этому?’

‘Я бы хотел, чтобы я мог’.

Он достает большой блокнот на спирали из ящика стола и открывает его. Выбрав ручку из того же ящика и водрузив на нос очки для чтения, он делает в нем несколько пометок, затем снова поднимает взгляд. ‘Мои коллеги не могут найти физической причины, объясняющей вашу потерю памяти. Нейровизуализация не выявила повреждений мозга’.

‘Вот почему меня передали вам’.

‘Действительно’. Он делает паузу. ‘Я собираюсь задать вам несколько вопросов, сэр. Я был бы признателен, если бы вы ответили мне так честно, как только можете’.

‘Конечно’.

‘Но сначала позвольте мне установить... Вы совсем ничего не помните о себе?’

Я думаю об этом. ‘Я могу вспомнить чувства. Эмоции. За последние несколько дней у меня появилось несколько мимолетных фрагментов воспоминаний. В основном из моего детства. Моя мать. Другой ребенок. Я не уверен, брат это или сестра. Но ничего конкретного или детализированного. Это как сон. Ты просыпаешься, и детали исчезают, как туман, испаряющийся на солнце.’ Я чешу в затылке. ‘Знаешь, это странно. Когда меня выбросило на берег, я сначала понятия не имел, где нахожусь. И все же сейчас остров кажется мне очень знакомым. Но я не уверен, что это знакомство, которому я научился или запомнил. Я поворачиваюсь к окну. Всего несколько минут назад я смотрел на пустошь. Я знаю, что это пустошь Барвас, и я знаю, что когда-то в прошлом проезжал по ней. Но на самом деле я не помню, как делал это.’

Он кивает и делает какие-то пометки.

Позже мы рассмотрим опыт нахождения на пляже в точности таким, каким вы его запомнили. Но на данный момент я хотел бы сосредоточиться на других частях вашей памяти. У вас когда-нибудь, насколько вы помните, были провалы в памяти? Периоды затмения? Провалы в памяти. Я пожимаю плечами и улыбаюсь иронии этого. ‘Я действительно не помню’.

Он не улыбается. ‘А как насчет времени? Ты когда-нибудь теряешь время? Знаешь, у тебя бывают пробелы в восприятии времени?’

И вдруг я вспоминаю, как ехал. Была ночь. Я возвращался домой. Возможно, с работы. У меня были разные мысли. И когда я свернул на подъездную дорожку, я ничего не мог вспомнить о путешествии. Ни одного переключения передач, ни одного сигнала светофора. Ничего. Как будто этого никогда и не было. Итак, я рассказываю доктору Кимму, и он делает еще несколько записей.

‘Исходя из того, что вы помните о себе, могли бы вы сказать, что вы были человеком, озабоченным деталями? Вы знаете, правила, списки, расписания, что-то в этом роде’.

‘Я знаю, что эта деталь важна для меня", - говорю я. ‘Просто исходя из моего опыта последних нескольких дней’.

‘Возможно, до такой степени, что теряешь из виду причины, по которым они вообще появились?’

‘У меня есть одна-единственная забота, доктор. И это выяснить, кто я такой и почему я здесь. Поэтому, конечно, важна каждая деталь. Но я вряд ли упущу из виду, почему.’

‘И детали того, что произошло, из-за чего тебя выбросило на берег без памяти, это так же важно для тебя?’

‘Конечно’.

"Ты хочешь знать, что произошло’.

И впервые я колеблюсь. Хочу ли я? Действительно ли я хочу знать? Что, если бы я убил того человека? Это то, что я хочу узнать о себе? Что я убийца. Что я способен лишить жизни другого человека, размозжив ему голову. Я поднимаю глаза и вижу, что доктор внимательно наблюдает за мной.

‘Что вы подумали, когда нашли тело того человека на том острове?’

Я даже не могу заставить себя ответить.

‘Вы думали, что убили его?’

Я так и сделал. Это была первая мысль, которая пришла мне в голову, и я едва могу заставить себя посмотреть доктору в глаза, когда киваю головой.

Глава двадцать четвертая

Ганн предпринял нерешительную попытку убрать беспорядок на своем столе, чтобы освободить место для промежуточного отчета доброго доктора. Он делил свой кабинет с констеблем Смитом, который был на работе, и это было его кресло, которое он предложил доктору Кимму, когда тот пришел. Он слышал рев мотоцикла на Черч-стрит, но не связал его с неизбежным прибытием психиатра из больницы Вестерн-Айлз. Пока не вошел мужчина в кожаном костюме, со шлемом под мышкой, в другой держа свой отчет.

‘Я знал, что вы торопились с этим, мистер Ганн, но мне потребуется некоторое время, чтобы подготовить подробный отчет. Это всего лишь краткий обзор моих выводов’.

Ганн просмотрел отпечатанные листы, и его сердце упало. Это не будет легким чтением. ‘Может быть, вы хотели бы дать мне краткую устную информацию", - оптимистично сказал он.

Доктор взглянул на часы. ‘Я надеюсь сегодня добраться до Левербурга’, - сказал он. ‘Поеду по Золотой дороге. Прогноз хороший, но я хочу оставить себе время, чтобы вернуться до темноты.’

‘Это не должно занять больше времени, чем вы хотите, доктор. Просто краткий набросок ваших выводов’. Он знал, что у него не будет возможности ознакомиться с отчетом, промежуточным или нет, до встречи с ИТ-директором, и он не хотел встречаться с ним лицом к лицу, не имея под рукой всех деталей.

Доктор Кимм положил свой шлем на стол Смита и расстегнул молнию на его куртке. ‘Что ж, мистер Ганн, это хорошая работа, что этот психиатр также обучен основам психологии. Вы получили два по цене одного.’ Он ухмыльнулся, но Ганн не понял шутки. ‘У вашего мужчины, за неимением лучшего способа описать его, нет никаких физических повреждений, никаких повреждений мозга, которые могли бы объяснить его потерю памяти’. Он сделал паузу. ‘По моему мнению, он страдает диссоциативной амнезией’.

‘Диссоциативный...’

‘Это одно из ряда диссоциативных расстройств, которые также включают расстройство множественной личности. Что было интересно, учитывая ваш рассказ о пациенте, который провел здесь восемнадцать месяцев, притворяясь кем-то другим. Мертв он или нет. Я не уверен, что зашел бы так далеко, чтобы сказать, что он страдал MPD, но у него действительно есть некоторые элементы OCPD.’

Ганн нахмурился. ‘ Что именно?’

‘Обсессивно-компульсивное расстройство личности. Которое вы не должны путать с ОКР, обсессивно-компульсивным расстройством, основанным на тревоге. Пациент в этом случае демонстрирует определенную озабоченность упорядоченностью и перфекционизмом. Чрезмерное внимание к деталям. Он хотел бы быть боссом в любой конкретной ситуации, но не стал бы хорошим членом команды.’

‘Какое отношение все это имеет к потере его памяти?’

‘Что ж, я объясняю все это в своем отчете, мистер Ганн. Но все это связано’. Он ухмыльнулся. ‘Или, в его случае, диссоциировано’.

Ганн выглядел растерянным.

Доктор Кимм сказал: ‘Шутка’. Он наклонился вперед. ‘У нас была хорошая долгая беседа, детектив-сержант, ваш подозреваемый и я. Я многому научился. Не его имя, или его работа, или где он живет. Но о нем. Его личность. Кто он в этом смысле. У него проявляются легкие симптомы OCPD и ананкастического расстройства личности. Это не делает его психически больным. У многих из нас в большей или меньшей степени проявляются такого рода симптомы. Но именно его личность заставила его не обращать внимания на события, которые привели к потере памяти и вызвали ее. Травма какого-то рода, которую он просто не в состоянии обработать по отношению к самому себе. Поэтому он просто удалил или диссоциировал себя от нее. И единственный способ, которым он может это сделать, - заблокировать свою память об этом. И о себе.’

‘Ты хочешь сказать, что он делает это нарочно?’

‘Нет, нет, нет, нет. Это совершенно непроизвольно’.

Ганн почесал подбородок. ‘Нет шансов, что он притворяется?’

Доктор покачал головой. ‘Исключить это невозможно, но я так не думаю’.

Ганн откинулся на спинку сиденья и вздохнул. Все это не обещало быть легким, и он обнаружил, что почти рад возможности передать ответственность ИТ-директору. ‘Ты думаешь, он убил того человека на Эйлин М òр?’

‘Понятия не имею, мистер Ганн. Возможно, у вас есть доказательства того, что он это сделал, но я подозреваю, что у вас их нет, поскольку вы спрашиваете мое мнение’. Он улыбнулся и потер руки, словно смывая с них всю дальнейшую ответственность. ‘Но вот что интересно’. Он потянулся за своим шлемом и встал. ‘Сам пациент считает, что он мог это сделать. На самом деле, он напуган тем, что сделал. Что вполне может быть причиной блокирования его памяти обо всем случившемся’.

Ганн тоже встал. ‘Это когда-нибудь вернется к нему? Его память.’

‘Это может вернуться в мгновение ока, мистер Ганн. Или это может никогда не вернуться. Или он может начать вспоминать кусочки, фрагменты, похожие на кусочки головоломки, которые в конечном итоге позволят ему составить картину того, что произошло.’

‘Лечение?’

Доктор пожал плечами. ‘На самом деле, никаких. Гипноз может помочь. Может и нет. Но я не могу дать ему таблетку, которая восстановит его память, если вы об этом думаете. Это его подсознание повернуло ключ в замке. И только его подсознание может открыть его снова. Он просиял. ‘Интересный случай’. И он выглянул в окно. ‘Светит солнце. Это будет прекрасная поездка до Харриса’.

ИТ-директор был моложе Ганна. Он был недавно повышенным детективом-констеблем в Инвернессе, когда Ганн впервые встретил его. Самодовольный маленький ублюдок, который ходил по разным местам и знал это. Хотя Ганну, в то время его старшему офицеру, все еще было поручено вытирать его за ушами и не допускать, чтобы он невольно запутался в веревках. Но амбиции Ганна никогда не простирались дальше возвращения в его родной Сторновей и обеспечения безопасных и стабильных условий для воспитания семьи. И вот, в то время как Ганн оставался сержантом детективной службы, Джимми "Молот" Чисхолм, как он стал известен, обогнал его по служебной лестнице и теперь был его старшим офицером. Ганну было довольно трудно это проглотить. Хотя самому Чисхолму не составило труда довести эту мысль до конца.

Он поднял глаза от своего стола, когда Ганн вошел. На его лице не было ни улыбки, ни признания того, что они не виделись почти два года. Его лицо было более худым, чем помнил Ганн, а нос более похожим на лезвие. И Ганну было приятно видеть, что он начал терять волосы, в то время как у Ганна они все еще росли густо.

‘Джордж’. Это было единственное признание старшего инспектора Чисхолма. И даже это раздражало. Когда-то он был Джимми у сэра Ганна . Теперь все было наоборот. Стол перед ним был завален отчетами. ‘Патологоанатом достаточно ясно дал понять, что это было убийство", - сказал он. Без предисловий. ‘Мы все еще не знаем, кто он?’

‘Боюсь, что нет, сэр’.

‘Что мы делаем, чтобы выяснить?" То есть, что делал Ганн.

‘Как вы знаете, сэр, его фотография была во всех ежедневных газетах, а также на Би-би-си и STV. Она появится во всех периодических изданиях до конца недели’.

- А дальше на юг? - спросил я.

"Crimewatch выпускает материал на этой неделе’.

‘ Ничего по отпечаткам пальцев или ДНК?

‘Я думаю, я мог бы сказать вам, если бы они были, сэр.’ Ганн просиял, как будто он пошутил, но взгляд Чисхолма ясно дал понять, что он распознал дерзость, когда услышал это.

Ганн сказал: "Мы все еще ожидаем отчета из лаборатории, чтобы узнать, была ли у жертвы под ногтями кожа нападавшего. Если есть, то мы достаточно скоро узнаем, есть ли совпадение с подозреваемым.’

Чисхолм откинулся на спинку сиденья, задумчиво поглаживая подбородок пальцами, и задумчиво посмотрел на Ганна. ‘Почему у меня такое чувство, что ты думаешь, что этого не будет?’

Ганн удивленно поднял брови. ‘Понятия не имею, сэр’.

‘Констебль Смит, кажется, подумал, что вы вполне сочувственно отнеслись к рассказу нашего подозреваемого’.

‘О, неужели он?’ Ганн отложил это дело для последующего возмездия. ‘Я просто так получилось, что он говорит правду, насколько он ее знает. Но это не значит, что он не наш убийца. Это подтверждается отчетом психиатра.’

Чисхолм заинтересованно поднял глаза. - Вы говорили с ним? - спросил я.

Ганн кивнул и положил промежуточный отчет Кимма на стол Чисхолма. ‘Это отложенный отчет о его выводах’.

Чисхолм открыл папку и пробежал глазами по первой странице. Ганн увидел, как его челюсть сжалась, а глаза почти незаметно расширились, прежде чем он поднял взгляд. ‘Скажи мне, что в нем’. И Ганн был рад, что убедил психиатра отложить поездку к Харрису для устного инструктажа.

‘По словам доктора Кимма, он страдает диссоциативной амнезией’.

‘И что это такое, когда это дома?’

Ганн самодовольно сказал: ‘Это одно из группы расстройств, сэр. Психологическое. У него нет физических причин для потери памяти. Никаких травм. Психиатр считает, что он блокирует какую-то травму.’

‘Убийство нашего человека на Эйлин Мòр’.

‘Очень возможно. Подозреваемый не помнит, как совершил убийство, но боится, что это сделал он. Потеря памяти - это способ отмежеваться от содеянного. Предполагая, что он это сделал’.

Чисхолм выглядел почти впечатленным. ‘И мы думаем, что он это сделал?’

‘Ну, в этом-то и проблема, сэр. У нас нет физических доказательств, которые связывали бы его с убийством. Мы даже не можем доказать, что он был на острове в то время, хотя он сам признает, что это возможно ’. Ганн втянул в себя воздух, прежде чем продолжить. ‘Как вы увидите из моего отчета, он жил на Харрис под вымышленной личностью в течение восемнадцати месяцев до убийства. Личность мертвеца, как выясняется. Так что ни он, ни я не имеем ни малейшего представления о том, кто он на самом деле.’

‘Итак, у нас есть жертва и подозреваемый, ни одного из которых мы не можем опознать, и никаких улик, связывающих одно с другим?’

Ганн неловко поерзал. ‘ Ну, есть одна вещь, сэр. Мы нашли кучу научного и пчеловодческого оборудования в сарае подозреваемого в Лускентайре. Он утверждает, что не знает, что все это там делает, но и у него, и у жертвы есть укусы пчел на тыльной стороне ладоней.’ И по выражению лица Чисхолма он мог видеть, что старший инспектор был в таком же замешательстве, как и он сам.

Чисхолм вздохнул и снова заглянул в записи психиатра, но Ганну было ясно, что он их не читал, и он подозревал, что Чисхолм жалел, что они не послали кого-то другого заняться этим делом. Наконец он поднял глаза. ‘Так нам задержать его или нет?’

‘Ну, учитывая, что у нас есть только один шанс на это, сэр, возможно, было бы лучше, если бы мы этого не делали. Поскольку у нас нет фактических доказательств, связывающих его с преступлением. Кроме обвинения его в вождении без прав, у нас нет ни единой причины задерживать его.’

‘Тогда тебе лучше найти ее чертовски быстро, Джордж’. И Ганн заметил, что мы превратились в тебя. Случай диссоциативной ответственности, с усмешкой подумал он. ‘И я не хочу, чтобы он покидал остров, пока с него не будет снято обвинение’.

Глава двадцать пятая

Если уж на то пошло, чувствовать себя еще более странно, когда тебя отвозит домой шофер в форме полицейского, чем когда тебя забирали прошлым утром по подозрению в убийстве. Но сейчас ясности не больше, чем было тогда. Тот факт, что они отпустили меня, не означает, что они думают, что я этого не делал. Они просто не могут этого доказать. По крайней мере, мне это ясно. Но я не стал мудрее. О чем угодно. О том, кто я, почему я здесь, и убийца я или нет.

Они предупредили меня, чтобы я не покидал остров, и поскольку мне запрещено водить свою машину, я фактически нахожусь под домашним арестом в коттедже, владелец которого хочет избавиться от меня как можно скорее.

Тем не менее, есть утешение в том, что впереди, за дюнами, раскинулся пляж, пляжная трава колышется на ветру. Этот белый хайлендский пони все еще пасется там, его силуэт вырисовывается на фоне поразительной синевы моря позади него, а небо за ним светится красно-серым. Длинные полосы темных облаков, почти закрывающие солнце, когда оно опускается к горизонту.

Я думаю, у миссис Макдональд в доме установлен какой-то радар или подслушивающее устройство дальнего действия. Потому что вот она у окна, когда мы сворачиваем через решетку для скота на металлическую парковку за коттеджем "Дюна". Наблюдает. Я вижу, как опускается сетчатая занавеска, скрывающая ее, когда я выхожу из машины и смотрю через дорогу в ее направлении.

Моя машина стоит там, где я ее оставил, и констебль выходит со стороны водителя со своей стороны и говорит: ‘Детектив-сержант Ганн попросил меня взять ключи от вашей машины, сэр’.

Я захожу в дом, который не заперт, и нахожу свои ключи, висящие на крючке сразу за дверью. Я снимаю с кольца ключи от машины и снова выхожу, чтобы передать их полицейскому. Он кивает и садится в свою машину, чтобы уехать, не сказав больше ни слова.

Я возвращаюсь внутрь, закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной с закрытыми глазами. Кошмар продолжается.

Дом в беспорядке, когда я бреду по нему, следы полицейского обыска валяются повсюду, как куча мусора, выброшенного на берег тем же морем, которое выбросило меня, в полубессознательном состоянии и без памяти, на пляж.

Я чувствую себя обязанным привести себя в порядок, вновь внести хоть какой-то порядок в жизнь, пребывающую в хаосе. И я задаюсь вопросом, может быть, психиатр прав, и я действительно страдаю в большей или меньшей степени от какого-то обсессивно-компульсивного расстройства личности. Если бы я знал себя лучше, я, возможно, смог бы подтвердить этот диагноз.

В задней спальне я натыкаюсь на обломки кофейного столика, стекло которого было разбито в ту ночь, когда на меня напал злоумышленник. И я удивляюсь, почему я не рассказала полиции о том, что произошло той ночью. Это не было сознательным решением, но, полагаю, я знал, что, поскольку не было способа доказать это, вся моя история могла звучать только еще более нелепо. Как часто бывает, что от неловкой правды легче отмахнуться, чем от утешительной лжи.

К тому времени, когда я выхожу на улицу с толстой отверткой, чтобы открутить полоску дерева, которую полиция использовала, чтобы опечатать садовый сарай, уже темно. Я не хочу, чтобы радар миссис Макдональд предупредил ее о том, что я делаю, поэтому я закрываю за собой дверь, прежде чем включить свет.

Взглянув еще раз свежим взглядом, я вижу, насколько все упорядочено. Как я расположила полки и крючки для размещения разных, хотя и связанных между собой предметов. Мое первое впечатление, когда я увидел ее на днях, было чем-то совершенно случайным, почти хаотичным, но теперь я понимаю, что здесь действует логика. Даже если я не совсем уверен, что это такое. Я смотрю на аккуратный ряд микротрубочек и ножниц, выстроенных рядом со стационарным микроскопом с двумя окулярами и сценической пластиной. Рядом с ним картонная коробка, наполненная крошечными, сужающимися кверху пластиковыми трубочками, закрывающимися с одного конца откидывающимися крышками.

На что я смотрел через этот микроскоп, и зачем мне понадобился такой крошечный пинцет? Я наклоняюсь над микроскопом и прикладываю глаза к линзам, и вдруг я вижу это. Пчела в четком фокусе на сцене, ярко освещенная. С помощью ножниц и пинцета я осторожно открываю ее головку, чтобы извлечь мозг и поместить его в одну из этих крошечных пластиковых трубочек.

Эта мимолетная вспышка воспоминания подобна удару электрическим током, и я отступаю назад, отшатываясь от неожиданности. Я одновременно напуган и заряжен энергией. Это первый реальный фрагмент возвращающейся памяти. Каким бы запутанным это ни было, это шаг к открытию того, кто я есть на самом деле. Но также и шаг в то темное облако неизвестности, которое скрывает правду о том, что случилось со мной, и о том, что я мог бы сделать той ночью на Эйлин М òр.

Я слышу, как меня зовут откуда-то снаружи, и в этот момент вздрагиваю. Я узнаю голос Салли, а затем звук открывающейся двери в коттедж. Я быстро выключаю свет в сарае и выхожу в темноту, закрывая за собой дверь и запирая ее как можно лучше.

Когда я торопливо поднимаюсь по ступенькам в дом, Бран взволнованно лает и бросается мне навстречу, кладя лапы мне на грудь, чуть не сбивая меня с ног. Я почти так же рад видеть его, как и он меня. Единственное живое существо в моей жизни, которое безоговорочно доверяет мне. Я поднимаю на него большой шум, затем поднимаю глаза и вижу Салли, стоящую в обрамлении арки, ведущей в гостиную.

Она наблюдает за нами с удивительно нейтральным выражением лица. Как часто за эти последние дни мне хотелось обнять ее. Почувствовать комфорт и тепло другого человеческого существа. Чувствовать себя любимым и желанным, и не только собакой. Но что-то, даже в том, как она стоит, воздвигает барьер между нами, и я инстинктивно знаю, что сегодня вечером она не будет тем источником тепла и уюта.

Я смотрю на нее в полумраке лампы в гостиной, которую она включила, и чувствую приступы вожделения и сожаления одновременно, и я помню, как пробегаю руками по ее шелковистым коротко подстриженным волосам, ее обнаженной коже рядом с моей. В спальне вдоль коридора. В крошечной холодной комнате на вершине башни церкви Святого Климента.

‘Полиция спрашивала о нас", - говорит она.

‘ Ты и Джон? - спросил я.

‘Ты и я’.

Я киваю. ‘Ганн сказал, что ты отрицал, что у нас были отношения’.

‘Ты рассказала ему о нас?’

‘Нет. Он уже знал. Казалось, не было смысла лгать об этом. Он сказал, что спросил тебя при Джоне’.

‘Да’. Она мгновение смотрит в пол, затем снова на меня. ‘С тех пор он ведет себя довольно странно’.

‘Ты хочешь сказать, что он тебе не поверил?’

‘Я не знаю. Мы никогда не говорили об этом после того, как ушел полицейский. Но он ведет себя холодно и отстраненно’. Она делает паузу. ‘Я думаю, нам следует прекратить встречаться’.

Я не уверен почему, но я опустошен этим. Салли - единственный человек, которому я доверяю. Единственный человек, которому я чувствовал себя способным рассказать все. Я знаю, что без нее я буду совершенно, ошеломляюще одинок. ‘Почему, Салли? Почему? Ты сказала, что между тобой и Джоном все равно что кончено’.

‘Так и есть’.

‘Тогда почему мы должны перестать встречаться?’

Она делает глубокий вдох. ‘Потому что я понятия не имею, кто ты, Нил’. Она почти смеется. ‘Нил. Я даже не знаю, твое ли это имя’.

‘Это не так’.

Ее глаза слегка хмурятся.

‘Нил Маклин мертв’.

И теперь они широко открываются. ‘Тогда кто ты, черт возьми, такой?’

‘Я не знаю’. Безнадежно одинок в своем невежестве, как я и предполагал, я буду.

Кажется, что ее челюсть сжата, в ней появляется намек на вызов. ‘ А тот человек, которого они нашли на островах Фланнан... Ты убил его?

Я закрываю глаза и держу их закрытыми, как мне кажется, слишком долго, прежде чем снова открыть их и увидеть, что она не пошевелила ни единым мускулом. ‘Для меня почти невозможно думать, что каким-то образом я способен лишить жизни другого человека. Но я думаю, что, вероятно, так и было’.

Темнота ночи снаружи кажется глубокой. Осязаемая, обволакивающая, как будто она просто обволокла меня. В моей спальне единственный свет исходит от светящихся стрелок прикроватных часов. Я оставила боковое окно на защелке, и я слышу ветер и океан. И в комнате звук тяжелого дыхания Брана. Он счастлив вернуться ко мне, не обращая внимания на мои страдания, и легко погрузился в глубокий сон. Время от времени я чувствую, как он дрыгает ногами, когда ему снится, возможно, что он гоняется за кроликами по дюнам.

Прошло несколько часов с тех пор, как Салли ушла, и я не могу уснуть. Из-за страха, что я делю это тело, в котором я живу, с убийцей.

Глава двадцать шестая

Прошло почти два часа с тех пор, как Карен села на поезд в Инвернессе. Она устала от дороги после почти трех с половиной часов езды на поезде из Глазго, а затем болталась на станции Инвернесс, ожидая пересадки. Время было скоротано за кофе и бутербродами в тыквенном кафе é и почти непрерывным потоком подшучиваний от молодого польского охранника, которому, казалось, нечем было заняться в ожидании своего поезда, кроме как потчевать Карен рассказами о своей ленивой шотландской подружке.

С тех пор Западное Нагорье проскользнуло мимо окна ее сиденья в поезде, направлявшемся в Кайл-оф-Лохалш, в мрачном пятне озер и гор. Такие места, как Долина Мороси и Скала Ворона, казались чем-то напоминающими Толкиена на этой земле, изрытой и сформированной великими ледниками какого-то прошлого ледникового периода. Покрытые деревьями острова в обширных тихих озерах отбрасывают темные блики на более темную воду, огромные зубчатые горы поднимаются над линией деревьев, чтобы исчезнуть в нависающих низких облаках.

Карен впервые была в этой части страны. Она чувствовала себя карликовой из-за этого, потерянной и незначительной, и это бросало сомнительный взгляд на ее глупую попытку разыскать Билли Карра в какой-то далекой, скрытой долине. Но у его адреса, по крайней мере, был почтовый индекс, так что его не могло быть невозможно найти.

Наконец поезд с грохотом подъехал к крошечной станции в Страткарроне, деревне Лохкаррон, протянувшейся вдоль дальнего берега самого озера, где зубчатые пики гор Торридон вздымаются в зловещее небо. Она была единственной пассажиркой, которая сошла здесь с поезда, ступив на пустынную платформу, выкрашенный в синий и кремовый цвета ржавый металлический мост, перекинутый через рельсы. Когда поезд тронулся, она почувствовала себя брошенной у черта на куличках. Она застегнула молнию на толстовке и вышла на небольшую автостоянку. Здесь было немного машин. Вдоль узкой улочки тянулся ряд побеленных коттеджей. В том, что, возможно, когда-то было старым вокзалом, находилось почтовое отделение, а за автостоянкой - отель "Страткаррон".

Здесь она спросила улыбающуюся молодую секретаршу, может ли та вызвать ей такси. ‘Куда вы направляетесь?’ - спросила девушка, и Карен показала ей открытку Билли Карра. Она нахмурилась. ‘Понятия не имею, где это находится. Хотя водитель, вероятно, знает’.

Водитель этого не сделал. Ему потребовалось пятнадцать минут, чтобы приехать и забрать ее со стоянки за вокзалом, и когда он посмотрел на адрес, то покачал головой. ‘Стратдаррох? Никогда о ней не слышал, а я прожил здесь всю свою жизнь. Затем он ухмыльнулся. ‘Благодари Господа за GPS, а?’

Запрограммированный на почтовый индекс Билли Карра, GPS вывел их в дикую местность по однопутной дороге, которая вела через дикую, невозделанную местность примерно в направлении озера Кишорн, по крайней мере, так сказал водитель. Они проехали через плантацию Комиссии лесного хозяйства, а затем то, что могло быть остатками древнего каледонского леса, зарослями неровных шотландских сосен и листопадных дубов, берез и осин давно исчезнувших тропических лесов умеренной зоны Шотландии.

Прошло почти двадцать пять минут, прежде чем водитель свернул в металлический тупик, где их дальнейшее продвижение преградили деревянные ворота, а дорога превратилась в колею, которая взбиралась на холм через густой лес.

‘Это где-то на той трассе, любимая. Но, боюсь, это все, на что я могу тебя отвезти. Оторви днище моей машины, если я попытаюсь отвезти ее туда’.

Карен неохотно выходила из такси. Если бы она не смогла найти Дэрроч-Коттедж по адресу Билли Карра, она бы застряла здесь, ей некуда было идти и не было пути назад. За последние пятнадцать минут они не видели ни коттеджа, ни машины, ни каких-либо других признаков жизни. С востока уже начало смеркаться, и дневного света могло остаться не более чем на пару часов. Если она отпустит водителя, то будет абсолютно предоставлена сама себе. Она проверила свой телефон. Здесь не было даже сигнала позвать на помощь. ‘Сколько я тебе должен?- сказала она голосом, который звучал намного увереннее, чем она чувствовала.

‘ Сорок пять фунтов, милая. Он помолчал. - Уверена, что знаешь, куда идешь? - спросил я.

Она кивнула, почти боясь заговорить, чтобы ее не вырвало от страха, который бурлил у нее в животе.

Расплатившись с ним, она вышла в сумерки и смотрела, как он развернул машину и поехал обратно тем путем, которым они приехали. Она долго стояла, прислушиваясь к звуку мотора, затихающему в сумерках, пока не перестала слышать ничего, кроме птичьего пения, наполнявшего воздух вокруг нее, и где-то вдалеке журчания бегущей воды.

Наконец, с налитыми свинцом ногами, она отперла калитку и проскользнула в нее, снова закрыв за собой, и начала подниматься сквозь деревья, темнота сгущалась вокруг нее. Она никогда не чувствовала себя такой совершенно одинокой.

Опустив глаза, следя за каждым шагом на гребнях и выбоинах дороги, чтобы не подвернуть лодыжку, она не заметила, как деревья вокруг нее начали редеть. И когда, наконец, она подняла глаза, то увидела, что тропа выводит ее из леса на утоптанную поляну, расположенную с подветренной стороны холмов.

Справа, на самой опушке леса, стоял полуразрушенный каменный коттедж с пристройкой. Слева в сгущающихся сумерках неподвижно лежало крошечное озеро, его воды мягко плескались о край поляны. На дальней стороне от нее небольшой водопад пробивался сквозь деревья и камни, посылая рябь дугой к ее центру. Пыльный, забрызганный грязью красный полноприводный аутлендер Mitsubishi Outlander стоял под углом в тени рябины, растущей среди группы камней. Билли Карру, похоже, нравился красный цвет.

Когда она пересекала поляну, пара коричневых кур с кудахтаньем скрылась за деревьями, и она крикнула: ‘Привет, есть кто-нибудь?’

Она была вознаграждена тишиной, нарушаемой только пением птиц. Дверь в коттедж была приоткрыта, и она могла видеть, что за ней все погружено в темноту. Она протянула руку и распахнула дверь в темноту. Петли скрипнули, как звуковой эффект из плохого фильма ужасов.

- Алло? - спросил я.

По-прежнему ничего. Она вошла внутрь и позволила своим зрачкам на несколько мгновений расшириться. Большую часть отпечатка занимала единственная комната, заставленная старой мебелью, стоящей под странными углами на неровном каменном полу. Диван и пара кресел, конский волос пробивался там, где обивка была истрепана или порвана. Старое кресло-качалка с красной подушкой, придвинутое к дровяной печи, установленной в том, что, должно быть, было оригинальным камином. Слева от двери обеденный стол, покрытый старой, покрытой пятнами скатертью, был загроможден всевозможными безделушками. Удочка и мушки, коробки и разорванные картонные коробки с какими-то научными принадлежностями. Там была пара больших белых перчаток с подкладкой, зеркальная камера, установленная на кронштейне с зажимом на одном конце, россыпь красных пластиковых трубочек длиной в дюйм с откидывающимися крышками.

Через открытую дверь, которая вела в пристройку, она увидела грязную посуду, сваленную вокруг старой белфастской раковины. Газовая плита, покрытая запекшимся жиром. Она услышала жужжание холодильника. Воздух был насыщен запахами несвежей пищи и древесного дыма.

‘Могу я вам помочь?’

Голос напугал ее, она резко обернулась и обнаружила, что перед ней высокая фигура в белой круглой шляпе. Сетка, свисавшая с широких полей, скрывала лицо, как у инопланетянина из того же фильма ужасов, что и дверь со звуковым эффектом. Она издала тихий, непроизвольный крик.

Рука взметнулась, чтобы сорвать шляпу и показать ухмыляющееся бородатое лицо молодого человека, фотографии которого она видела на странице Билли Карра в Facebook. Его волосы были длиннее. Борода тоже. И они обрамляли загорелое лицо, которое в жизни было красивее, чем на экране. На нем были грязная белая футболка и джинсы, заправленные в заляпанные грязью ботинки. Он сказал: ‘В этом-то и проблема с этой деревенской практикой оставлять свои двери открытыми. Иногда люди забредают без приглашения’.

К Карен немного вернулось самообладание. ‘ Прости. Как ты и сказал, дверь была открыта. Я ищу Билли Карра.’

Он оценивающе посмотрел на нее. ‘ О, это ты? И я полагаю, ты та самая Карен, которая сказала моей маме, что я знал ее по Геддесам.’ Он швырнул шляпу на стол и, сняв со спины рюкзак, поставил его на пол у своих ног. ‘Она была очень зла на то, что ты украл мою открытку и сбежал, даже не поблагодарив и не попрощавшись. Хорошо, что мой электронный адрес был в ее почтовом ящике, иначе она никогда бы не смогла связаться со мной. ’ Его улыбка давно исчезла. ‘Итак, ты не хочешь рассказать мне, что, черт возьми, представляет собой твоя игра?’

Карен сделала полшага назад. ‘Я проделала долгий путь, чтобы увидеть тебя, Билли’.

Улыбка вернулась, хотя, насколько могла разглядеть Карен, в ней не было юмора. ‘ Без сомнения, из самого Глазго. Я польщен. Не так уж много девушек отправились бы в такую даль, только чтобы увидеть меня. Должно быть, в этом мое неотразимое очарование, а? Усмешка снова исчезла. ‘А может, и нет. Чего ты добиваешься, Карен?’ И он сделал сильное саркастическое ударение на ее имени.

Она была полна решимости не поддаваться запугиванию и вызывающе выпятила челюсть. ‘Я надеялась, вы могли бы сказать мне, жив ли еще мой отец’.

Как будто за его лицом выключили свет. Темнота упала на него, как тень, и его черные глаза расширились. ‘Господи Иисусе! Карен Флеминг?’

Карен села на место, которое Билли расчистил для них на столе, и нервно курила, ожидая, когда он вернется с кухни. Он уже сорвал печать с бутылки австралийского шираза и налил им обоим по бокалу темно-фиолетового вина. Ей не очень понравился его вкус, и она оставила его нетронутым после первого глотка.

И вот он появился с деревянной разделочной доской, нагруженной ломтиками сыра и блестящим, свежемытым виноградом, а также половинкой французского батона, который он разрезал на куски прямо на столе и бросил в корзинку рукой, покрытой отпечатками грязи и подчеркнутой странным укусом пчелы.

‘ На самом деле я не голодна, ’ сказала Карен.

Билли сел напротив нее и пожал плечами. ‘Как хочешь’. Он нарезал несколько ломтиков сыра, чтобы выложить их на кусок хлеба, который с жадностью проглотил, запив большим количеством вина. Сорвав пару виноградин с грозди, он сказал: "Ты не хуже меня знаешь, что твой отец мертв’.

‘Я знаю так же хорошо, как и ты, что это не так’.

Он подозрительно посмотрел на нее. ‘И откуда именно ты это знаешь?’

‘Он оставил мне письмо, которое я должен был получить только через год’.

Билли сделал паузу, поднеся виноградину к губам. ‘Что, и он сказал вам в этом письме, что все еще жив?’

‘Так же хорошо, как.’

‘Черт!’ Он пропустил виноградину мимо своих ожидающих губ и прикусил ее, чтобы выпустить сладкий сок в рот. ‘Зачем ему это делать?’

‘Потому что он решил, что к тому времени, как я это прочитаю, ему больше не придется притворяться, что он покончил с собой’. Билли задумчиво смотрел на нее, откусывая еще кусок хлеба с сыром. ‘Да, ну, поскольку он не имел в виду, что ты получишь это еще на год, может быть, он все еще хочет, чтобы люди продолжали так думать. Тебе не приходит в голову, что, раскрывая его секрет, ты, возможно, подвергаешь риску его жизнь?’

Она затянулась сигаретой и выпустила дым в густой, зловонный воздух коттеджа. ‘Забавно. Ты второй человек, который предлагает это за последние пару дней’.

Он нахмурился. ‘О, да? Кто еще?’

‘Ричард Делуа’.

Глаза Билли широко раскрылись. ‘Делуа говорил с тобой?’

‘Ну, нет. Я говорил с ним, и он все равно что сказал мне отвалить’.

Он испуганно выдохнул через нос. ‘Так почему вы продолжаете это?’

‘Может быть, если бы ты когда-нибудь потерял своего отца только для того, чтобы узнать, что он все еще жив, тебе не пришлось бы спрашивать’.

Он сделал большой глоток вина. ‘Да, хорошо, я знаю, каково это - потерять отца, достаточно хорошо. Это тяжело. Особенно когда ты все еще ребенок. Для девушки, может быть, и по-другому, но для кого-то вроде меня это внезапно накладывает ответственность.’

‘Твоя мать’.

Он кивнул. ‘Я бы, блядь, сделал для нее все, понимаешь? И она, и мой старик оба. Пожертвовал почти всем, чтобы отправить меня в хорошую школу. Я имею в виду, не так много детей из Балорнока ходят в грамматику Хатчесона, не так ли? Мальчик из рабочего класса среди всех этих придурков. Плата за школу, университет. Я обязан им всем. И мой отец уходит и умирает как раз тогда, когда она больше всего в нем нуждается. Так что теперь все зависит от меня. Расплата. Не то чтобы я обижался на это. Я люблю эту женщину.’

И Карен подумала, каково это, должно быть, любить свою мать.

‘Так что ты здесь делаешь?’ - спросила она.

Он осторожно поставил свой стакан на стол и задумался об этом. Затем он встал. ‘Пойдем со мной", - сказал он. ‘ Я покажу тебе. ’ Он приподнял шляпу пчеловода и вышел из сумрака коттеджа в темно-розовый полумрак поляны. Карен затушила сигарету и последовала за ним. Затем он повел ее по протоптанной тропинке, которая вилась между деревьями. Испуганный олененок бросился прочь в темноту леса, ломясь сквозь подлесок и заставляя птиц с визгом и карканьем взлетать на высокие ветви.

Всего через несколько минут они вышли на естественную поляну, где деревья были повалены камнепадом с холма выше, и восемнадцать ульев стояли, прикрепленные к деревянным поддонам, установленным среди камней и спутанных остатков упавших стволов деревьев.

Они отбрасывают тени там, в умирающем свете, среди деревьев, подобно часовым, стоящим на страже будущего человечества. Несколько пчел все еще возвращались в ульи в конце долгого дня в поисках пыльцы. Билли подошел к ближайшему из них и снял крышку и доску для короны, аккуратно положив их на землю рядом с ней. Он обернулся и увидел, что Карен не сдвинулась со своего места на краю поляны. ‘Подойди и посмотри", - сказал он. "Они не ужалят тебя, если не будут думать, что ты представляешь угрозу’. Он ухмыльнулся. "Хотя им нравится заползать в узкие, темные места, такие как ноздри и уши. Вот почему шляпа’. И он надел ее, позволив сетке накинуться на плечи, прежде чем протянуть руку, чтобы вытащить одну из одиннадцати рамок с сотами, кишащих пчелами. Карен осторожно приблизилась, нервничая из-за пчел, которые жужжали вокруг улья, и фигуры Билли Карра в сетке, когда он поднимал рамку. Они ползали по его рукам, но его, казалось, это не беспокоило. ‘Посмотри’, - сказал он. "Разве они не прекрасны?" Идеальное матриархальное общество, поведение, тщательно предопределенное для сохранения вида. Мед, пчелиный воск и прополис - это всего лишь побочные продукты, которые мы научились заготавливать. Если в этом мире есть какой-то разумный замысел, Карен, тогда пчелы - ключ к выживанию человека. Даже если это был всего лишь случайный процесс эволюции, мы не можем обойтись без них.’

Карен кивнула. ‘ Я знаю.’

‘ Что ты знаешь? - спросил я.

‘Я знаю, что они опыляют две трети или более фруктов, овощей, орехов и других культур, которыми мы питаемся. Я знаю, что без них десятки миллионов людей или больше, вероятно, умерли бы с голоду’.

Он ухмыльнулся. ‘Дочь твоего отца, я вижу’.

‘Вообще-то, это Крис Коннор рассказал мне о пчелах’. Билли сердито посмотрел на меня. ‘Коннор? Что, черт возьми, он нес?’

‘Что вы с моим отцом провели эксперимент, доказывающий, что неоновые пестициды воздействуют на мозг пчел’.

‘Гребаный идиот! Он должен был знать лучше, чем вот так открывать рот’. Билли задвинул раму на место и начал заменять заводную головку и крышку. "Этот гребаный идиот был моим крестным отцом. И он больше не откроет рта, потому что он мертв’.

Билли повернулся, снимая шляпу, и она увидела, что его лицо смертельно побледнело. ‘ Мертв? Как?’

‘Автомобильная авария. Очевидно. На следующий день после того, как он встретил меня и рассказал мне все о тебе, моем отце и вашем эксперименте’. Она сделала паузу и обвела взглядом восемнадцать безмолвных стражей. ‘Вы повторяете эксперимент, не так ли?’

Он вздохнул и, казалось, смирился с тем фактом, что больше не было смысла пытаться скрыть от нее правду. Он кивнул. ‘Здесь и в двух других местах. Выбраны из-за их чистоты. Районы, незагрязненные пестицидами или гербицидами. Таким образом, когда мы вводим неонику в рацион пчел, мы с уверенностью знаем, что никакие другие причины не могут быть приписаны эффектам. Мы даже проверяем пчел на наличие болезней и клещей, хотя на самом деле это не проблема, поскольку мы проверили исходные колонии и объявили их свободными от болезней, прежде чем доставить их на место.’

‘Значит, девять из них будут контрольными ульями?’

Он удивленно поднял брови. ‘О, ты знаешь об этом, не так ли?’

‘Крис объяснил’. Она кивнула в сторону ульев. ‘Я предполагаю, что вы позволяете пчелам в половине ульев добывать пыльцу естественным путем, а другую половину подкармливать... чем? Имидаклоприд?’

Теперь Билли ухмыльнулся. ‘Ты, должно быть, была внимательна, девочка. Из тебя получилась бы хорошая ученица’. Он помолчал. ‘На самом деле мы позволяем обеим группам питаться естественным образом и в определенное время подкармливаем обе группы сахарным сиропом. Разница в том, что мы вводим крошечные количества имидаклоприда в сахарный сироп неконтролирующей группы. Такие количества, которые они ожидали бы встретить в пыльце и нектаре в любой среде, где посевы обрабатывались неоновыми пестицидами. Около 2,5 частей на миллиард, что, как уже доказано, не убивает пчел.’

‘Но это разрушает их знания и память’.

Он мрачно кивнул. ‘Так и есть’.

‘Откуда ты это знаешь, Билли?’

‘Потому что мы следим за их работой’.

‘Как? Как это возможно?’

Он пожал плечами. ‘Много способов. Раз в неделю мы измеряем колонию, взвешивая ульи. Но только ночью, когда все они возвращаются. Мы отмечаем королеву, чтобы присматривать за ней и убедиться, что ее не заменили. Мы фотографируем все рамки, после того как стряхиваем пчел, чтобы оценить площади запасов меда и пыльцы, запечатанного расплода, личинок, яиц. Мы размещаем камеры над входом в ульи для сбора данных об уровнях активности. В основном о количестве пчел, возвращающихся с пыльцой. Мы можем измерить количество собранной пыльцы с помощью пыльцеуловителей. И мы можем использовать ту же пыльцу, когда добыча хороша и их не интересует сахарный сироп, чтобы загрязнить ее имидаклопридом, а затем вернуть им на следующий день. Мы даже проверяем пчел-кормильцев на наличие кишечных паразитов у входа в улей с помощью ручного полевого микроскопа.’

‘Значит, действие пестицида поддается измерению?’

‘Абсолютно. И, Карен, это серьезно подрывает их способность выполнять свою работу’. Он ухмыльнулся. ‘Что это ...?’ Он протянул к ней раскрытые ладони, чтобы вызвать ответ. Она фыркнула и подняла глаза к небу. ‘Чтобы накормить мир’. Он позвонил в воображаемый колокольчик. ‘Бррррринг! Молодцы, вы только что выиграли микроскоп и отпуск на двоих в тропическом лесу где-то в Южной Америке.’

Она покачала головой и невольно улыбнулась. ‘Что удивительно в пчелах, Карен, так это их способность ассоциировать цвет и запах с хорошими источниками пищи. Вы действительно можете научить их запоминать и идентифицировать запахи, которые приведут их к еде. Они настолько хороши в этом, что военные теперь используют пчел для обнаружения взрывчатых веществ, таких как мины или самодельные взрывные устройства. Накормите их, подвергнув воздействию запаха любого взрывчатого вещества, и они идентифицируют его как пищу. Выпустите стаю пчел туда, где, как вы подозреваете, зарыты мины, и они немедленно соберутся вокруг них, почувствовав запах взрывчатки. Не приводя их, конечно, в действие. Его лицо омрачилось. ‘Но эффект неоники заключается в уничтожении этой способности. Это повреждает клетки их мозга. Клетки не умирают, но они перестают вырабатывать энергию, которая питает их память. Поэтому они не помнят ни запаха, ни цвета, ни пути к еде, ни обратного пути. И, вы знаете, пчелы передают всю эту информацию друг другу с помощью этих удивительных танцев, которые они исполняют в ульях. Где хорошая еда, в каком направлении идти, как далеко. Но без памяти нет точной коммуникации. И без того и другого колония зачахнет и погибнет. Он повернулся, чтобы махнуть рукой в сторону своих ульев. ‘И это именно то, что здесь происходило’.

Он поднял голову, и Карен проследила за его взглядом вверх, сквозь деревья, туда, где слабо проступали первые звезды, синий цвет сменялся черным. Он взял ее за руку, и она на мгновение вспомнила Ричарда Делуа и то, как он выгнал ее из офисов OneWorld. - Пойдем, мы должны вернуться в коттедж, пока не стемнело, и мы заблудились в woohooooods.’ Он замахал руками, как призрак в воздухе, и рассмеялся. ‘На самом деле, после восемнадцати месяцев этого, я думаю, я мог бы вернуться с завязанными глазами’.

Внезапно стемнело, и вечер превратился в ночь еще до того, как они вернулись в коттедж. Странно, казалось, что почти посветлело. Небо было ясным и усыпанным звездами, и почти полная луна поднялась над холмами, отбрасывая свое мерцающее серебряное свечение на неподвижную, отражающую поверхность озера.

Билли включил свет, когда они вошли в коттедж, и унылый желтый цвет, заливавший комнату единственной голой лампочкой в центре, сделал ее еще более убогой. Теперь Карен увидела, что здесь действительно был беспорядок. Пол был усыпан обертками от еды и окурками, а также засохшей грязью со слежавшихся ботинок. Одежда лежала на спинках стульев, а носки и нижнее белье сушились на вешалке возле плиты. Карен с отвращением огляделась. Контраст с нетронутым, продезинфицированным существованием среднего класса, которое ее мать создала для нее в пригороде Эдинбурга, вряд ли мог быть более резким или неприятным.

Билли проследил за ее взглядом и выглядел смущенным. Он провел рукой по волосам, как будто каким-то образом пытался придать себе более презентабельный вид. ‘Если бы я знал, что у меня будет посетитель, я бы прибрался. В этом нет особого смысла, когда ты сам по себе. Он кивнул в сторону большого телевизора с плоским экраном в углу. ‘Телевидение - моя единственная компания. Здесь, конечно, нет сигнала. У меня на заднем дворе есть спутниковая тарелка.’

Карен могла только представить, насколько это было бы удручающе. - И вы здесь уже восемнадцать месяцев? - спросила я.

‘Ага. У меня был небольшой перерыв в зимние месяцы. Без этого я бы давным-давно сошел с ума по стиру. Слава Богу, это почти закончилось ’.

‘Неужели?’

Сезон пыльцы почти закончен. Мы получили результаты за два года из трех разных источников. Идентичные эксперименты с восемнадцатью ульями, каждый в среде, свободной от загрязнений. Охватывает все переменные, чтобы статистик мог сделать неопровержимые выводы.’

‘Статистик?’

‘Ага. Независимая четвертая сторона, которая берет все наши цифры и результаты и сводит их к минимуму. Когда его отчет о нашем эксперименте будет опубликован, это выведет агрохимическую индустрию из равновесия, Карен.’

‘Так вы уже знаете, каковы результаты?’

‘Ну, мы предполагали, какими они могут быть. Но на самом деле я сам не видел окончательных цифр’.

‘Почему бы и нет? Если вы проводите все эти ежедневные и еженедельные измерения, то у вас наверняка есть все цифры у самих?’

‘Не самые важные’. Он направился к двери в дальнем углу комнаты. ‘Пойдем, я тебе покажу’.

Карен последовала за ним в помещение, которое, должно быть, когда-то было чем-то вроде кладовой, пристроенной в задней части коттеджа под покатой крышей. Свет, который он включил здесь, был намного ярче, чем в гостиной, придавая всему резкость. В отличие от хаоса снаружи, в крошечной секретной лаборатории, которую он открыл, царил порядок. Столешницы уставлены научным оборудованием. Микроскопы, микропипетки, пинцеты и ножницы. Электрооборудование, ноутбук, небольшая морозильная камера, гудящая в углу. Полки, уставленные стеклянными банками , чашками Петри и бутылками. Все было сияюще чистым, и, в отличие от воздуха в гостиной, в этой маленькой комнате пахло антисептиком, почти как в больнице.

‘Это, так сказать, нервный центр. Большая часть остального, что мы делаем, - это хранение и сбор цифр. Цифры. Статистика. Здесь, под этим микроскопом, мы препарируем зараженных пчел ближе к концу их жизни по сбору пыльцы, которая, кстати, длится всего около трех недель. Мы удаляем мозговое вещество и отправляем его в упакованных со льдом колбах в лабораторию в Эдинбурге. Он рассмеялся. ‘Я уверен, что добрые люди на почте в Страткэрроне, должно быть, задаются вопросом, что это такое я отправлял в этих маленьких посылках каждую неделю. Но, в любом случае, лаборатория в Эдинбурге измеряет уровни загрязняющего вещества, а затем может связать их с повреждением клеток.’

Карен посмотрела на него. ‘Но они не отправляют вам результаты обратно?’

‘Нет. Все они идут в ИП, вместе со всеми моими данными и данными от— ’ он ухмыльнулся, - моего сообщника по заговору".

‘Частный предприниматель’?

‘Главный следователь. Он руководитель группы. Третий в нашем маленьком триумвирате’. Билли выключил свет и закрыл за собой дверь, когда они вернулись в гостиную. ‘Все данные поступают к нему, и именно он передает их статистику’.

Карен покачала головой. ‘Я не понимаю. Почему бы вам всем не поделиться этими данными?’

‘ Потому что частный детектив не доверяет никому, кроме себя, Карен. Даже мне или Сэму. А частный детектив знает Сэма со времен учебы в университете. Но он, вероятно, прав, что так осторожен, потому что эти ублюдки пойдут на все, чтобы помешать нам публиковаться.’

‘Следовательно?’

Билли кивнул. ‘Вот почему вся эта секретность. Я уверен, они знают, что мы делаем, просто не совсем знают, кто это делает и где’. Он сел за стол и достал жестянку, наполненную рассыпчатым табаком, и кусок смолы каннабиса, завернутый в серебристую бумагу. ‘Видишь ли, никто раньше не проводил такого рода детальных исследований, Карен, потому что единственные, кто мог бы их финансировать, - это сама индустрия. И они просто скрывают результаты, которые им не нравятся’. В его смехе не было юмора. "Вот почему, когда твой отец отправился в Ergo с результатами нашего случайного эксперимента, они похоронили нас. Пригрозил отозвать финансирование у Геддесов, из-за чего твоего отца уволили, а мою стипендию отозвали. Он повернулся, чтобы посмотреть на нее. ‘Я не шутил, когда сказал, что публикация наших результатов выведет их из равновесия. Европейский союз будет вынужден продлить свой запрет на неоникотиноиды. Представляете, гребаное британское правительство пыталось добиться отмены этого запрета под давлением союза фермеров. Так что им придется чертовски быстро сменить тактику. И еще есть американцы. Они сопротивлялись всем попыткам запретить неонику. Мы собираемся не оставить им выбора.’

‘И агрохимическая промышленность будет не очень довольна’.

‘Чертовски верно, это не так!’ Он поднес мерцающий огонек зажигалки к маленькому пакету из фольги, который он сделал, содержавшему марихуану. ‘Им наплевать на планету или пчел, Карен. Им наплевать на то, что люди голодают. Все, что их волнует, - это деньги. Прибыль. Конечный результат. Как и "большая пятерка" табачной промышленности, они просто полностью все отрицают. И поверьте мне, они сделают все, что угодно, чтобы помешать нам публиковаться.’

Он разложил табак на листе сигаретной бумаги и накрошил в него приготовленную смолу, прежде чем свернуть его, облизать проклеенный край и приклеить. Он поднес выглядящую деформированной сигарету к губам и прикурил, глубоко затянувшись и задержав дым на несколько мгновений, прежде чем выдуть его.

Он протянул косяк Карен. - Хочешь затянуться? - спросил я.

Она взяла ее и втянула горячий дым в легкие. Когда она выдохнула, ее охватило чувство, похожее на облегчение. Она вернула сигарету и очень прямо посмотрела на Билли. ‘ИП. Главный следователь. Это мой отец, не так ли?’

Билли сделал еще одну длинную затяжку, затем медленно кивнул и выпустил дым в потолок.

Луна была почти поразительной в своей ясности. Теперь она поднялась значительно выше холмов, уменьшаясь в размерах по мере того, как поднималась над земной атмосферой. Но яркая в своем освещении, разбрызгивающем бесцветный свет по холмам и деревьям, отражающийся в водопаде на дальней стороне озера и очерчивающий рябь, которую он отбрасывал на Карен, которая стояла у кромки воды, размышляя обо всех противоречиях своей молодой жизни.

То, что ее отец все еще жив, теперь подтвердилось без всяких сомнений. Но восторг от этого открытия был умерен гневом, который все еще кипел из-за того, через что он заставил ее пройти за последние два года.

Желтый свет разлился по поляне, когда дверь коттеджа открылась, и тень Билли вытянулась по сухой, утоптанной земле. Оно стало еще длиннее, затем исчезло, когда он двинулся к ней, пока она не увидела его отражение в воде, когда он достиг ее плеча. ‘Месяц назад, - сказал он, - ты не смог бы стоять здесь в такую ночь. Мошки съели бы тебя заживо’. Он усмехнулся. ‘Просто одна из многих радостей здешней жизни. Мошки с июня по сентябрь, клеггс в июне и июле, чертовски холодная погода весной и осенью. В мае у нас здесь выпал снег, и на следующей неделе предсказывают ранние заморозки. Он посмотрел на нее. - Где ты остановишься на ночь? - спросил я.

Она засмеялась. ‘Ну, я надеялась, что это может быть здесь. На самом деле мне больше некуда пойти, не так ли?’

Он пожал плечами. ‘ Ты можешь остаться, если хочешь. Но, как я уже сказал, я не совсем ожидал гостей, так что тебе придется принимать вещи такими, какие ты их найдешь. В задней комнате есть кровать. На ней никогда не спали, так что она может быть немного сыроватой.’

Она удивленно посмотрела на него. - Где ты спишь? - Спросил я.

‘Спальный мешок на диване. Перед плитой всегда было теплее’.

Она повернулась, чтобы снова взглянуть на посеребренную поверхность озера. ‘Ты отведешь меня к моему отцу?’

Последовало долгое молчание, во время которого она не осмеливалась даже взглянуть на него. Затем она услышала, как он вздохнул. ‘Карен, я не могу’.

И вспышка гнева пронзила ее. ‘Почему нет?’

‘Потому что все, что мы делаем и до сих пор делали, было достигнуто только благодаря секретности. Твой отец убил бы меня, если бы я сказал тебе, где он был. Весь смысл нашей троицы, живущей вот так, без контактов с друзьями или семьей, был в том, чтобы мы не попадали в поле зрения радаров. Следовательно, никто не знал бы, как и где нас найти.’

Она устремила на него пылающий взгляд, и он едва не вздрогнул.

‘Эй, не смотри на меня так. Все это была не моя идея’. Он поколебался. Затем: ‘Насколько хорошо ты знаешь своего отца, Карен?’

‘Достаточно хорошо’. Весь ее вызов виден в том, как сжата ее челюсть.

Но Билли только покачал головой. ‘Я сомневаюсь в этом. Ты никогда с ним не работал. Ты не знаешь его так, как я’. Он посмотрел на озеро. ‘Он великолепен, конечно. Никто не собирается с этим спорить. Но я никогда в жизни не знала более трудного человека. Одержимый. Неумолимый. Требовательный. Ты бы не хотел видеть его в своей команде, потому что он никогда не отдаст тебе мяч. Ему пришлось бы быть главным, и ты, черт возьми, поступила бы по-его примеру, иначе он отменил бы твой выбор за наносекунду. И он параноик, Карен. Параноик .’

- По поводу чего? - спросил я.

‘Следовательно, эта сучка может трахнуть его снова’.

‘Ну, он, должно быть, был в отчаянии, раз инсценировал собственное самоубийство’.

Билли оторвал взгляд от озера и перевел его на Карен. ‘Он сделал это не для себя’.

‘Что ты имеешь в виду?’

Он сделал паузу всего на мгновение. ‘Когда твоего отца выгнали из "Геддес", он ходил повсюду, пытаясь собрать средства для частного финансирования повторного эксперимента. И вот тогда они сказали ему’.

Карен нахмурилась. ‘Сказала ему что?’

‘Что, если бы он не бросил это, они бы пришли за его семьей’.

Ее глаза широко раскрылись от шока. ‘Кто? Кто сказал ему это?’

Билли фыркнул и небрежно развел руками в воздухе. ‘Господи, Карен, кто знает? Эти люди никогда не говорят с тобой напрямую. Угрозы никогда не бывают конкретными. Они завуалированы. И, в некотором смысле, это почти делает их еще более зловещими. Я не знаю, кто угрожал ему или как, но он был напуган. Боже, он был напуган. Не за себя. Потому что, на самом деле, он не из тех парней, которые собираются отступать от чего-либо или от кого-либо. Держу пари, он получил несколько взбучек в школе за то, что противостоял классному хулигану.’ Он посмотрел на запрокинутое лицо Карен с широко раскрытыми глазами. "Единственная причина, по которой он инсценировал свое самоубийство , заключалась в том, чтобы защитить тебя. Если он был мертв, вы были в безопасности. Вот почему он провел последние два года, живя под вымышленной личностью на задворках запределья.’

Карен казалось, что на нее надели свинцовые ботинки. Она не смогла бы сдвинуть ноги с этого места, даже если бы попыталась. Все ее тело налилось тяжестью и покалывало, как от удара электрическим током. И все, что она могла вспомнить, были ее последние слова отцу. Я ненавижу тебя, я ненавижу тебя, я ненавижу тебя . Она почувствовала, как слезы наполняют ее глаза. Это были слова, которые он, должно быть, взял с собой, когда инсценировал собственную смерть и вступил на путь отрицания, пожертвовав всем, чтобы защитить ее. Во всяком случае, сейчас ее чувство вины было еще сильнее, чем тогда, когда она узнала, что он пропал. ‘ Пожалуйста. ’ Ее голос казался очень тихим. "Ты должен отвести меня к нему’.

Он повернулся и обнял ее, и она позволила ему притянуть себя к себе, уткнувшись лицом ему в грудь и пытаясь не расплакаться перед этим молодым человеком, которого она знала всего несколько часов. ‘Карен, я не могу!’

Она снова оттолкнула его, внезапно страдание сменилось гневом. ‘Билли, ты должен. Ты должен’.

Он беспомощно пожал плечами. ‘Честно, Карен. Это даже не то решение, которое я могу принять самостоятельно’.

‘Ну, тогда кто может это сделать?’

Он вздохнул. ‘Мы могли бы попросить Сэма, хорошо? Это максимум инициативы, которую я готов взять на себя сам. И если он скажет "нет", тогда все. Никаких споров’.

‘Кто такая Сэм?’ В ее голосе звучала настоящая агрессия.

‘Сэм, мы с твоим отцом - те, кто провел весь этот эксперимент. Сэм Уолтман. Твой отец знал его со времен учебы в Университетском колледже Лондона. Они вместе изучали клеточную биологию. Один из немногих людей в мире, которым он доверяет. Наш спонсор предоставил ему двухлетний творческий отпуск для проведения исследования.’

‘Ну и что? Ты можешь позвонить ему? Отправить ему электронное письмо?’

Билли засмеялся. ‘Карен, мы не общаемся напрямую. Мобильные телефоны и электронная почта небезопасны. Не то чтобы у меня здесь вообще был сигнал. Нам придется пойти и повидаться с ним’.

‘Сейчас?’

Билли снова засмеялся и покачал головой. ‘Нет, Карен, не сейчас. Завтра. Мы можем пойти и повидать его завтра. Его ульи спрятаны на полуострове Уотерниш на острове Скай. Это всего в паре часов езды отсюда.’

Рассеянный лунный свет каким-то образом пробивался сквозь густую листву на деревьях за коттеджем, чтобы проникнуть по краям потертой занавески, которую Карен натянула на окно. Она не была уверена, зачем ей это понадобилось. У нее не было намерения раздеваться или ложиться в постель, и в любом случае снаружи не было никого, кто мог бы подсмотреть за ней, даже если бы она это сделала.

Она лежала поверх мягкого, пахнущего сыростью одеяла и слышала, как скрипят под ней все старые пружины кровати. Комната была маленькой, квадратной и захламленной, свалка всего, что было перемещено из остальной части дома, включая оборудование для пчеловодства и полки с медом. Воздух был пропитан ее сладким запахом и терпкостью кедрового дерева и дыма. Здесь тоже было холодно, и она поняла, почему Билли предпочитал диван перед плитой. Что же это за жалкое, одинокое существование должно было быть , когда он полтора года торчал здесь один, отрезанный от друзей и семьи, в милях от ближайшей человеческой жизни? И она поняла, что для ее отца все не могло быть так уж по-другому, где бы он ни находился. Действительно ли все это стоило того? Обнародовать результаты какого-то эксперимента с пчелами? И не успела она мысленно задать этот вопрос, как уже знала ответ.

Это был не просто какой-то неопределенный научный эксперимент, ради которого он пожертвовал собой. Речь шла о выживании одного вида и будущем другого. О неприкрытой жадности в сравнении с самим существованием человечества. Она поняла это. Она поняла, что, должно быть, двигало им, что все еще двигало им. И, все же, оставалась часть ее, которая возмущалась этим. Почему она, и ее отец, и ее семья должны были страдать? Это разозлило ее на Ergo.

Она услышала скрип двери спальни, и тонкая, как карандаш, линия бледного света упала на комнату, зигзагообразно пересекая беспорядок. Она резко выпрямилась, сердце бешено колотилось, и смотрела, как полоса света расширилась и дверь открылась.

‘Билли?’ Ее голос прозвучал в темноте, пронзительный, испуганный. ‘Все в порядке’. Его голос звучал успокаивающе, и она увидела его силуэт, когда он вошел в комнату. ‘Просто проверяю, все ли в порядке’.

‘Все в порядке’.

Но он больше не уходил. Нерешительно стоял в открытом дверном проеме, как будто не решался, что сделать или сказать. Затем он начал осторожно пробираться через обломки к кровати. ‘Я сказал, что все в порядке’.

‘Я знаю, я знаю...’ Он сел на край кровати, и она отодвинулась, пока не уперлась спиной в стену и не почувствовала, как холод просачивается сквозь одежду. ‘Просто проверяю’.

‘Ты это сказал’.

Наступила долгая тишина, в которой все, что она могла слышать, было ее дыхание и его. ‘Ты не представляешь, как здесь было одиноко, Карен’.

‘Да, видела. Я могу себе это представить’. Ее голос звучал пронзительно.

‘Я имею в виду, я всего лишь молодой парень, понимаешь? Ненормально все это время быть одному. Это вполне естественно’.

‘Билли, пожалуйста, уходи’.

Снова тишина. Она почувствовала его движение в темноте, скрип пружин. Но он был всего лишь тенью, и она не могла сказать, придвигался ли он ближе или собирался встать. Пока она не почувствовала его дыхание на своем лице и его руки на своем теле, неуклюжие и царапающие. Его рот пытался найти ее.

Она отреагировала яростно, сжатые кулаки слепо летали в темноте, иногда ударяя по воздуху, иногда соприкасаясь с плотью и костями. Но он был намного сильнее ее, и только когда она сильно прикусила его нижнюю губу, она скорее почувствовала, чем услышала, как его голос взорвался болью ей в лицо. Он немедленно отпрянул, соскользнув с кровати на пол, затем с трудом поднялся на ноги и, пошатываясь, направился к двери. Там он щелкнул выключателем, и она моргнула от внезапного резкого света голой мерцающей лампочки, свисавшей с потолка.

Он стоял у двери, придерживая ее одной рукой, чтобы не упасть, а другую прижимая ко рту. Она увидела кровь, сочащуюся сквозь его пальцы, и впервые поняла, что на нем были только боксерские шорты. Его кожа была бледной, за исключением предплечий, шеи и лица, которые были обожжены солнцем или обветрены на ветру. Он был жилистым, худым, но с хорошо развитыми грудными мышцами и намеком на вес в шесть кубиков на плоском белом животе. Он отнял руку ото рта и посмотрел на кровь на своих пальцах. Она была размазана по всему его рту и бороде тоже. У нее во рту был железный привкус кофе, и она наклонилась вперед на кровати, чтобы сплюнуть на пол.

‘Ты гребаная маленькая сучка!’ - прошипел он на нее, разбрызгивая кровь в ослепительном электрическом свете.

Карен была напугана. Нападением, его гневом, тем, что она с ним сделала. Но больше всего на свете она боялась, что он не отвезет ее завтра к Сэму. ‘Прости", - сказала она. ‘Ты напугал меня. Я... Я погорячился.’

‘Чертовски правильно ты сделал’. Он поднес руку ко рту и убрал ее, окровавленную. ‘Господи, ты, черт возьми, чуть не откусил мне губу!’

Она соскользнула с кровати, ее сердце все еще колотилось, и пересекла комнату, чтобы отвести его руку ото рта. ‘Дай мне посмотреть’.

Он подчинился, как ребенок, и стоял безропотно, когда она наклонила его голову к себе и посмотрела на его губу. Кровь текла изнутри. Она могла видеть следы своих зубов снаружи, но они не повредили кожу, просто поцарапали ее.

‘У вас есть аптечка первой помощи?’

Он кивнул.

‘Покажи мне’.

Он провел ее на кухню, и они нашли зеленую пластиковую коробку с красным крестом на ней, спрятанную в выдвижном ящике. Она открыла его и обнаружила рулон ваты, набор пластырей, тюбик антисептической мази и различные обезболивающие в серебряных упаковках.

"У вас есть соль?’

Он открыл стенной шкаф и достал пакет с солью, и она немедленно взяла чистый стакан, чтобы приготовить крепкий раствор соли и воды.

‘Вот. Прополощи этим рот. Не глотай. Выплюнь в раковину и прополощи еще раз’.

И снова, как ребенок, он сделал то, что ему сказали, и несколько раз сполоснулся, прежде чем она пригнула его голову и осторожно оттянула нижнюю губу, чтобы заглянуть внутрь. Она открыла его, чтобы положить комок ваты, и просунула его между его губой и передними зубами. Затем она скатала кухонный рулет в толстую вафлю и держала его под струей холодной воды, пока он не пропитался, затем заставила его крепко прижать его к наружной губе. Она взяла его за руку и повела обратно в гостиную.

‘Подойди и сядь. И подержи кухонный рулет вот так пять или десять минут. Давление должно остановить кровотечение. Губы - великие целители, и солевой раствор должен был бы их продезинфицировать’.

Он смиренно сел на край дивана и посмотрел на нее теперь уже печальными глазами. И его похоть, и гнев рассеялись. Возможно, подумала она, все, чего он действительно жаждал, - это человеческого контакта.

‘Прости", - снова сказала она. ‘Ты действительно напугал меня’.

Он кивнул, но побоялся заговорить, чтобы не усугубить кровотечение. Но кровотечение прекратилось в течение нескольких минут и не возобновилось, когда, наконец, он снял кухонный валик и вату пятнадцатью минутами позже. Его голос прозвучал приглушенно, сквозь губы, которыми он не хотел шевелить. ‘ Прости, что напугал тебя. ’ Он встретился с ней взглядом. ‘ Просто хотел обняться.

В тот момент Карен показалось, что он хотел гораздо большего. Но теперь она чувствовала себя виноватой, почти жалела его. Мягко она предложила ему лечь на диван. ‘Тебе нужно немного поспать", - сказала она. ‘Завтра губа будет немного распухшей и в синяках. Но ты будешь жить, чтобы снова поцеловаться’. Она усмехнулась, и он ответил бледной улыбкой. ‘ Мне тоже лучше немного поспать. Увидимся утром.

Она осторожно пересекла комнату, словно боясь разрушить чары спокойствия, которые ей каким-то образом удалось наложить на его мужскую агрессию, и выключила свет, прежде чем скользнуть в темноту своей спальни, закрыв за собой дверь и повернув ключ в замке.

Долгое время она стояла спиной к двери, прислушиваясь к пульсации крови в голове и позволяя своему дыханию медленно стихать. Затем она на цыпочках пробралась сквозь тени, чтобы осторожно лечь на кровать, вздрагивая от скрипа пружин, ее тело все еще было напряженным.

Ночь обещала быть долгой, и она не собиралась спать.

Глава двадцать седьмая

Несмотря на самые благие намерения, сон унес ее куда-то перед рассветом, и теперь она, вздрогнув, проснулась, внезапно выпрямившись и услышав звуки чьих-то движений за дверью. Она потерла глаза и сильно поморгала, чтобы прогнать сон, и повернулась на кровати, чтобы спустить ноги на пол.

Все ее страхи и дурные предчувствия предыдущей ночи вернулись. Как Билли собирался быть с ней этим утром? Будет ли он по-прежнему готов отвести ее к Сэму? Если нет, то она понятия не имела, что собирается делать. Она застряла здесь, за много миль отовсюду, без транспорта, полностью во власти непредсказуемого молодого человека, который мог попытаться изнасиловать ее прошлой ночью, а мог и не попытаться. Сколько обиды он все еще будет лелеять после того, как она яростно отвергла его ухаживания и прикусила его нижнюю губу?

Напряженная и негнущаяся после ночи, проведенной на продавленном матрасе ее влажной кровати, она прокралась через комнату к двери и очень осторожно повернула ключ в замке. Она не была уверена, почему, но она не хотела, чтобы он знал, что она заперлась. Она резко открыла дверь и вышла в гостиную.

Ее первой реакцией было удивление при виде солнечного света, льющегося через окна и широко открытую входную дверь, где испуганная курица отбросила в ее сторону длинную тень, прежде чем, кудахча, улететь через поляну. Солнце все еще стояло низко в небе, и его свет достигал прямо противоположной стены комнаты. Ее второй реакцией было удовольствие от аромата свежесваренного кофе и звуков готовки, доносившихся с кухни. Что-то плещется и шипит на сковороде, и из открытой дверцы доносятся аппетитные запахи. Бекон.

Билли обернулся, когда она появилась в дверях кухни. Он стоял у плиты, разбивая яйца в беконный жир. Приготовленные ломтики бекона лежали на тарелке рядом с газовыми конфорками. Ему удалось изобразить, как показалось Карен, почти жизнерадостную улыбку. ‘Большое преимущество содержания кур - это свежайшие яйца каждое утро. Хочешь захватить пару тарелок?’ Он кивнул в сторону одного из кухонных шкафов.

Карен собрала тарелки и нашла столовые приборы, и он положил на каждое по два яйца вместе с полудюжиной ломтиков бекона. Она отнесла их к столу, и он последовал за ней с кофейником и парой кружек. Молоко и сахар уже были готовы. Она внимательно посмотрела на него, когда он сел напротив. "Как рот?" - спросил я.

Он пожал плечами. ‘Немного болит, но я буду жить’.

‘Мне жаль’. Она повторила свои извинения прошлой ночью. ‘Не стоит. Это я должен извиняться. Я был не в порядке ’. Он кивнул в сторону ее тарелки. ‘Заправляйся. Кто знает, когда мы снова сможем поесть’.

Она почти затаила дыхание. ‘Значит, мы все еще собираемся увидеться с Сэмом?’

‘Конечно. Чем скорее мы отправимся в путь, тем лучше’.

Это было потрясающее утро, безоблачное и ясное, темно-фиолетовые вершины горных хребтов на востоке и западе возвышались вокруг них и отражались в спокойных водах озера Лох-Каррон, когда они направлялись на юг через Стромферри и Плоктон к Кайлу Лохалш. За проливом Раасай они увидели зубчатые очертания Куиллинов, пронзающие синеву, обрамляющую остров Скай, а воды Внутренних Гебридских островов были ровными и неподвижными в безветренной тишине.

Они долго ехали, не обменявшись ни словом, затем ни с того ни с сего Билли сказал: ‘Удивительные вещи, пчелы’.

Карен посмотрела на него. ‘Вы много знали о них до того, как работали над этим экспериментом?’

Он покачал головой. ‘Ничего. Это был крутой курс обучения. Но, знаете, совершенно чертовски увлекательно. Ульем, колонией, полностью управляют женщины’. Он повернулся, чтобы ухмыльнуться ей, но поморщился от боли и с сожалением поднес руку ко рту. ‘ Черт, ’ пробормотал он. Затем, снова положив обе руки на руль: "В конце концов, это королева пчел, а не король. И женщины делают все. Они чистят улей, ухаживают за птенцами, охраняют вход, а когда становятся достаточно взрослыми, выходят и добывают пищу, принося пыльцу и нектар на хранение.’ Он усмехнулся. "Вот почему их называют рабочими . Бедные сучки живут всего около месяца и никогда не занимаются сексом’.

‘Это звучит несправедливо. А как насчет мужчин?’

‘А, ну что ж, ребятам действительно здесь уютно. Их называют дронами. Они просто слоняются вокруг и занимаются всякой хуйней, едят и производят много шума’.

Карен засмеялась. ‘Звучит так же, как большинство парней, которых я знаю. Так какой в них смысл?’

То же, что и у самцов любого вида. Чтобы самки забеременели. Или, в случае пчел, одна самка. Королева. Она отправляется на недельный fuckfest, когда она все еще довольно молода. Это единственный раз, когда она покидает улей. Улетает на поиски дронов, которые обычно зависают на возвышенностях, таких как церковные башни, чтобы видеть ее приближение. Представьте себе их волнение. Наконец-то они добьются своего ’. Он рассмеялся. ‘Почти буквально. Потому что чего они не знают, так это того, что они могут сделать это только один раз. Видите ли, их снасти колючие и застревают внутри королевы, разрывая ее внутренности, когда она улетает. Она прикрутит дюжину или больше этих дурацких дронов, и вы часто будете видеть, как она летает с их останками, свисающими с ее дудки.’

Карен сморщила нос. ‘Звучит мерзко’.

‘Да, но что за путь предстоит пройти!’ Он взглянул на нее сияющими глазами. ‘Ты так не думаешь?’

‘Думаю, я бы предпочла быть королевой’.

‘Нет, я сомневаюсь, что ты бы стал. У нее тоже довольно тяжелая жизнь. После недели секса внутри нее остается достаточно спермы, чтобы откладывать оплодотворенные яйцеклетки в течение двух или трех лет. И это все, что она делает. Возвращается в улей и откладывает яйца. А когда она начинает выбегать, другие женщины убивают ее и подкармливают одну из своих маточным молочком, чтобы получилась новая королева.’

‘ А мужчины? - спросил я.

‘Как я уже сказал, они просто слоняются вокруг улья, пируя и плюясь до конца сезона, когда женщины решают, что они выполнили свое предназначение, и выгоняют их умирать’.

Карен выпустила воздух через губы. ‘Это довольно жестоко. Не думай, что мне очень нравится быть пчелой, любого пола’.

Он ухмыльнулся. ‘Однако ты никогда не бываешь одинок. В улье может быть до шестидесяти тысяч пчел. И все они твои родственники. Представь, что ты пишешь рождественские открытки для этой толпы!’

Карен громко рассмеялась.

На мосту Скай было очень мало движения, когда они проехали первый его участок, прежде чем увидели, как он поднимается перед ними идеальной аркой над водой внизу. Горы мрачно мерцали на фоне далекого голубого неба, когда они петляли по Брейкишу и Бродфорду, затем поворачивали на север и направлялись к Портри.

Они проехали, наверное, еще минут двадцать в тишине, прежде чем Карен взглянула на Билли. ‘Как ты можешь позволить себе такой большой автомобиль с полным приводом?’ - спросила она.

‘Понадобилось большое животное, чтобы подниматься и спускаться к коттеджу", - сказал он. ‘Особенно в сырую погоду и со снегом. Наш спонсор покрывает расходы’.

‘Спонсор?’

‘Ну, мы бы не справились без него, не так ли? Я имею в виду финансирование нас троих в течение двух лет каждого, не говоря уже об оборудовании, на которое нам пришлось раскошелиться, и лабораторных тестах в Эдинбурге... Все это обошлось в чертову кучу денег.’ Он взглянул на нее. ‘Мы получаем финансирование от организации, проводящей экологическую кампанию’.

Она кивнула. ‘Единый мир’.

‘Бьюсь об заклад, Делуа был не очень доволен, когда ты появился, угрожая сорвать все дело’.

‘Я ничего не угрожала взорвать!’ Возмущенно сказала Карен. ‘Я искала своего отца’.

‘Да, которого все считают мертвым, и который хочет оставаться мертвым, пока это не закончится’.

Она бросила на него взгляд.

‘Я имею в виду, посмотри на это с их точки зрения, Карен. Они потратили на это небольшое состояние. Если бы, следовательно, вникли в то, что и где происходило, это была бы полная катастрофа. Они могут испортить все дело любым способом. Не в последнюю очередь, выставив твоего отца лжецом и мошенником.’

‘Я ничего не собираюсь испортить", - раздраженно сказала Карен. ‘Никто даже не знает, что я здесь. Все, что я хочу сделать, это увидеть его’.

‘Что ж... посмотрим, что скажет Сэм’.

В Борве они свернули с главной автомагистрали A87 на дорогу, ведущую в Данвеган, которая петляла по холмистой, безлесной сельской местности, пересекла реку Снизорт, затем направилась на запад, пока не достигла поворота на Уотерниш. Остров был ослепителен в лучах позднего сентябрьского солнца, все еще пурпурного от вереска, но теперь смешанного с золотыми и коричневыми оттенками осени. Дорога на север вдоль западной стороны полуострова Уотерниш быстро превратилась в одноколейку с проезжими местами. Но им пришлось всего пару раз затормозить, чтобы пропустить встречные машины.

Через некоторое время они увидели солнечный свет, сияющий над чистыми голубыми водами залива Лох-Бей, слева от них, мимо крошечных населенных пунктов Уотерниш, Луста и Стейн. Одинокая яхта с белыми парусами прорезала прямую линию через морское озеро, оставляя за собой растекающуюся белую полосу. Билли замедлил ход, несколько раз взглянул поверх Карен на воды внизу. ‘Идеальный день для плавания’, - сказал он. ‘Хотел бы я быть на его месте’.

Она удивленно посмотрела на него. - Ты ходишь под парусом? - спросил я.

Он бросил на нее обиженный взгляд. ‘Почему? Ты думаешь, парусный спорт - это слишком для среднего класса для мальчика из Балорнока? Это немного элитарно, не так ли?’

Карен была поражена его внезапной обидой. ‘Нет, я не это имел в виду. Я просто не думал, что ты из таких, вот и все. Мой отец был отличным моряком’.

‘Я знаю. Он руководил парусным клубом в Геддесе. Так я попал в него. Нас было всего около дюжины, но твой отец нанял инструктора из шотландского RYA, чтобы тренировать нас. Почти каждые выходные мы ездили на Ферт. Действительно хороший парень, Нил Маклин. Бедняга умер незадолго до того, как твоего отца выгнали. Сердечный приступ. Ты никогда не поверишь, такой подходящий парень’. И он погрузился, как показалось Карен, в угрюмое молчание.

Дорога пошла вниз, на середину полуострова, и они миновали дома, которые новоприбывшие построили в нетронутых побеленных коттеджах, безлико притулившихся за кустарниками и небольшими деревьями, окрашенными осенним красным и желтым. Билли сбросил скорость и резко повернул направо к местечку под названием Гири, или Gearr àidh, как было указано на гэльском, и дорога круто поднялась в гору через девственную пустошь, окрашенную в лиловый цвет цветущим вереском. Когда они поднялись на холм и миновали знак, запрещающий школьникам переходить дорогу, под ними открылся захватывающий вид на залив Уиг, на полуостров Троттерниш и саму деревню Уиг. Именно оттуда отправлялись паромы в Харрис и Саут-Уист, и были отчетливо видны острова Внешних Гебридских островов, мрачно мерцающие на горизонте. Слева от них находилось маленькое белое здание школы, и Карен поразилась мысли пойти в школу с таким видом. Она никогда бы не обратила ни малейшего внимания ни на один из своих уроков.

За школой они повернули направо, затем круто спустились, проехали насквозь и оставили позади небольшое поселение Гиллен, дома которого незаметно прятались за деревьями и высокими кустарниками. Менее чем через полмили Билли сделал резкий, неожиданный поворот направо на то, что было немногим больше грунтовой дороги, ведущей их через россыпь шотландских сосен в тень холмов, круто поднимающихся на запад. Они ехали по колеям и выбоинам, по грубому деревянному мосту через крошечный бурлящий ручей, затем поднялись на холм и внезапно спустились в маленькую скрытую долину, где среди группы деревьев стоял старый пастуший домик, сияющий белизной в солнечном свете, который лился с горных вершин.

"И вуаляà", - сказал Билли и резко остановил "Мицубиси" на траве перед коттеджем.

Спустившись с "четыре на четыре", Карен увидела, насколько запущенным было это место. Деревянный забор вокруг заросшего сада был прогнившим и рухнул в нескольких местах. Шиферная крыша была почти зеленой от мха, а деревья, которые окружали облупившиеся побеленные стены, отбрасывали свой мрак на все вокруг. Ручей плескался и скатывался по камням позади дома, ловя солнечный свет и каскадом стекая с холма за домом, прежде чем затеряться среди дрока и вереска.

Остальная часть долины представляла собой груды камней, упавших с холмов выше, и густого спутанного вереска, который в изобилии рос на влажной, черной, торфяной почве.

Билли стоял, почесывая затылок. ‘Его нет дома’.

Карен обогнула внедорожник, разочарование омрачило это солнечное утро. ‘Откуда ты знаешь?’

"Его "Лендровера" здесь нет’.

Она последовала за ним по заросшей тропинке к входной двери, и он толкнул ее, открыв в мрачное помещение. В лицо им пахнуло сыростью и застарелым древесным дымом. Крошечный квадратный холл находился у подножия узкой лестницы, которая круто поднималась к мансардным помещениям на чердаке. Слева от них старая мягкая мебель сгрудилась вокруг давно потухшего камина в маленькой гостиной. Справа от них на кухне пахло несвежей едой, а на поцарапанном деревянном столе заплесневели остатки оставленной еды.

Голос Билли был приглушенным и едва слышным. ‘ Мне это не нравится.’

Он повернулся и почти выбежал из дома. ‘ Что? В чем дело?’ Карен позвала, затем поспешила за ним, когда он целенаправленно направился прочь через вереск и камни, следуя по тому, что выглядело как оленья тропа. К тому времени, как она догнала его, они достигли вершины небольшого подъема и обнаружили, что смотрят вниз, в защищенную лощину. Восемнадцать ульев были разбиты и разбросаны среди камней.

Билли резко остановился. "Господи", - прошептал он задыхающимися губами. И он побежал дальше, в лощину, двигаясь среди остатков ульев, вытаскивая давно заброшенные рамки, где мед и воск, подвергшиеся воздействию непогоды, стали твердыми и черными. Карен наблюдала за ним с растущим чувством трепета, когда увидела его гриб паники. Все пчелы исчезли, ульи были разрушены чьей-то рукой, решившей сделать их непригодными для использования. Он поднял на нее глаза, и она увидела, каким бледным он стал, его загар теперь казался желтым, как при желтухе.

Он зашагал вверх по холму, пройдя мимо нее, не сказав ни слова и едва взглянув. Она повернулась и последовала за ним обратно к коттеджу, изо всех сил стараясь не отставать. К тому времени, как она добралась до входной двери, он был на площадке наверху лестницы. Он исчез в комнате слева от него, и она побежала за ним. Дверь справа была приоткрыта. За ней она увидела неубранную постель и почувствовала кислый запах тел и ног. Прямо перед ней открылась дверь в маленький грязный туалет и душевую. Комната слева явно когда-то была лабораторией Сэма. Билли стоял посреди нее, беспомощно оглядываясь вокруг на хаос разбитого оборудования. Пол был усеян битым стеклом. Полки были сорваны со стен. Маленький морозильник лежал на боку с открытой дверцей. ‘Его ноутбук пропал", - сказал он.

Он повернулся, чтобы оттолкнуть Карен и сбежать вниз по лестнице. Она слышала, как он хлопает по дому, открывая шкафы, выдвигая ящики, и она медленно спустилась обратно в холл и вышла в сад. На первый взгляд, день все еще был прекрасным. Но почему-то сейчас он стал отвратительным, и она почувствовала холод в своих костях. Здесь произошло что-то ужасное, и Сэм ушел. И, вместе с ним, последний шанс найти ее отца.

Она обернулась, услышав, как Билли выходит из-за ее спины. Он запыхался, его лицо было напряженным. ‘Все забрали", - сказал он. ‘Все. Все его записи, его дневник, его компьютер.’

Несколько долгих мгновений он смотрел на нее невидящим взглядом, погруженный в свои мысли, затем полуобернулся, чтобы посмотреть на коттедж.

Когда он повернулся обратно, он сказал: ‘Не могли бы вы достать мой рюкзак с заднего сиденья Mits? В нем мой iPhone. Я хочу сделать несколько фотографий этого’.

‘Конечно’. Карен была рада быть полезной, больше, чем просто свидетелем. Она быстро подошла к "Мицубиси" и подняла крышку багажника. Рюкзак лежал прямо в задней части багажного отделения, и она наклонилась, чтобы достать его. Когда она потянула его к себе, звук позади нее заставил ее обернуться. Как раз вовремя, чтобы увидеть тень, пересекающую солнце, прежде чем свет и боль взорвались в ее голове. Темнота поглотила ее еще до того, как она коснулась земли.

Было все еще темно, когда сознание вернулось, принеся с собой головную боль, какой она никогда не испытывала. Она крепко зажмурилась, надеясь, что это пройдет, но этого не произошло. Ощущение было такое, как будто кто-то несколько раз бил ее молотком. Говорят, ко всему можно привыкнуть, даже к боли, и через несколько минут ощущения, выходящие за рамки этой боли, начали медленно проникать в сознание Карен.

Она была свернута калачиком в позе эмбриона, руки связаны за спиной, ноги связаны вместе в лодыжках. Ее рот был полон чего-то мягкого и влажного. Что-то еще было туго натянуто на ее губах, не давая ей открыть их. Она подавилась, и страх задохнуться или утонуть в собственной рвоте только что спас ее от тошноты.

Она поняла, что за темнотой пробивается дневной свет, что на ее голову что-то натянуто и завязано на шее. Она чувствовала это на своем лице. Мягкое, ласкающее. И воздух, который она содержала, был горячим, насыщенным ее собственным углекислым газом. Почти удушающим.

Несколько минут она боролась с тем, что связывало ее запястья и лодыжки, но ничего не получалось, и она быстро сдалась, обессиленная. Она отчаянно пыталась втянуть побольше воздуха через ноздри, из которых потекла слеза. Она почувствовала, как слезы жгут ей глаза и щеки, и ее охватило отвратительное чувство беспомощности.

Звук открывающейся двери автомобиля, очень близкий, внезапно принес с собой порыв свежего воздуха и мимолетную надежду. Сильные руки схватили ее за руки и привели в полустоячее положение, прислонив спиной к чему-то твердому. Пальцы на ее шее ослабили то, что прикрывало ее голову, и рука дернула ее за волосы, схватившись за покрывало, чтобы стянуть его.

Она не думала, что головная боль может усилиться, но внезапное воздействие яркого солнечного света обожгло ее мозг, как раскаленное железо. Она хотела закричать, но ее голос звучал приглушенно из-за того, чем был набит ее рот. Слезы хлынули из ее глаз, и она яростно заморгала, увидев Билли, стоящего под открытой задней дверью "Мицубиси" и смотрящего на нее. Его лицо было лишено выражения, глаза холодные и мертвые, и он рассматривал ее бесстрастно, как будто изучал какой-то неодушевленный предмет.

Она изо всех сил пыталась заговорить, умолять его отпустить ее, но слышала только жалкие приглушенные звуки, которые вырывались из ее горла и носа. Он не обратил на нее ни малейшего внимания, достал из кармана свой iPhone и несколько мгновений рассматривал его, постукивая и проводя пальцем по экрану, прежде чем подержать его перед собой в альбомном режиме и сделать несколько ее фотографий. Она услышала щелчок искусственного электронного затвора пять или шесть раз, прежде чем он выключил его и сунул обратно в карман.

Не встречаясь с ней взглядом, он наклонился, чтобы поднять ее головной убор, и снова грубо натянул его ей на голову, снова погружая ее в удушающую темноту. Она пыталась сопротивляться, когда он закреплял его на шее, но это было бессмысленно. Он взял ее за плечи, полуоборачивая и переворачивая на бок. Автомобиль тряхнуло, когда он захлопнул заднюю дверь.

Некоторое время она яростно боролась, пытаясь вытолкнуться связанными ногами, но у нее быстро заканчивались воздух и надежда, и она, наконец, провалилась в бездонный колодец черного отчаяния.

Машина дернулась, когда она услышала, как он открыл дверь и сел на водительское сиденье. Он захлопнул дверцу и завел мотор, тремя быстрыми движениями развернув внедорожник, который перебросил ее с одной стороны багажника на другую, затем ускорился обратно по трассе в сторону дороги, подпрыгивая на выбоинах и колеях, швыряя ее на заднем сиденье, как какую-то тряпичную куклу.

Она изо всех сил боролась с тем, чтобы ее не вырвало, и с некоторым облегчением наконец почувствовала, как они выехали на гладкий асфальт дороги. Преодолевать панику было все равно, что пытаться дышать через соломинку. Она молилась, чтобы не упасть в обморок и ее не вырвало прямо в рот, потому что, если бы это произошло, она была бы мертва задолго до того, как они добрались туда, куда он ее вез.

Глава двадцать восьмая

Солнечный свет проникает в спальню через боковое окно, которое я оставила на щеколде. Я чувствую его тепло на своих ногах, когда он падает на кровать, и я уверена, что именно это меня разбудило.

Я смотрю на часы у кровати и с чувством шока понимаю, что уже почти полдень. Я, должно быть, проспал больше двенадцати часов. Без сомнения, я нуждался в этом, но, если уж на то пошло, я чувствую себя еще хуже. У меня болит голова, носовые трубки забиты так, что мне приходится дышать ртом. Мои глаза засыпаны песком и засорены сном. Мое тело одеревенело и ноет, и такое чувство, будто я оставил его в стране Нод, хотя мой мозг проснулся для нового дня.

Я спускаю ноги с кровати и, пошатываясь, бреду в ванную, чтобы прислониться к стене и с закрытыми глазами слушать, как моя моча льется в унитаз. Затем опускаю лицо в раковину, чтобы несколько раз ополоснуть его холодной водой, прежде чем быстро вытереть насухо свежим мягким полотенцем.

Я натягиваю джинсы и футболку и прохожу на кухню, чтобы сварить кофе. Кухня и гостиная залиты мягчайшим сентябрьским светом, и я смотрю из окна на прилив во всех его оттенках синего, отражающий солнечный свет в заводях по всему заливу. Бран растянулся у кухонной двери и с надеждой поднимается на ноги, когда я вхожу. Я захожу в кладовую и открываю входную дверь, чтобы выпустить его. Он мчится прочь через дюны, а я возвращаюсь на кухню, чтобы сесть за стол, потягивая крепкий черный кофе. Я пытаюсь вспомнить идею, которая волновала меня когда-то в те затуманенные мозгом моменты, прежде чем прошлой ночью меня сморил сон. Тогда это казалось вдохновляющим. Но теперь, когда я вспоминаю об этом, мне кажется, что в этом мало достоинств. Мне пришло в голову, что я не проверил ноутбук в сарае.

Я смотрю на другой ноутбук, стоящий на столе передо мной, и удивляюсь, почему я подумал, что компьютер в сарае может пролить больше света на мою ситуацию, чем этот.

Тем не менее, я человек, который уделяет внимание деталям. Теперь я это знаю, и поэтому я осознаю, что должен проверить ноутбук там, даже если рациональная часть моего мозга говорит мне, что я зря потрачу свое время.

В обувной комнате я надеваю свои резиновые сапоги на босу ногу и беру с собой кружку кофе, когда выхожу в сарай. Свежий и сильный ветерок дует мне в лицо, когда я выхожу на улицу. Я чувствую запах моря и вереска, и где-то на границе ветра слабейшее дуновение торфяного дыма. И мне интересно, кто разжег костер в такой день, как этот.

Загрузка ноутбука занимает несколько минут, поэтому я стою, оглядывая сарай, и жду его. Когда мои глаза, наконец, загораются на маске пчеловода, перчатках, которые, я знаю, делают мои руки слишком неуклюжими для ношения, инструментах, курильщике, у меня наступает момент, когда я так близок к тому, чтобы вспомнить все, я чувствую, что, если бы я только протянул руку, я мог бы почти прикоснуться к своему забытому прошлому. Я снимаю шляпу пчеловода и сетку для защиты лица с крючка, чувствуя, как они мягкие в моей руке, как само воспоминание. Но, к сожалению, все это по-прежнему не поддается воспоминанию.

Я понимаю, что ноутбук закончил загрузку своей операционной системы, и поворачиваюсь, чтобы осмотреть его, отставляя свою кружку в сторону. Кроме программного обеспечения, которое по умолчанию поставлялось с ОС, на нем вообще ничего нет. Никаких приложений, никаких файлов. Ничего. Интересно, как это возможно - работать с компьютером полтора года и не оставлять следов? И тогда я замечаю черный кабель firewire, отходящий от входных разъемов с левой стороны компьютера. Он около шести дюймов длиной, на другом его конце голый блестящий штекер. И до меня доходит, что я, должно быть, использовал внешний диск. Что-то загруженное программным обеспечением, в котором я хранил все свои файлы, не оставляя следов моей деятельности на самом компьютере.

Но где она находится?

Я обыскиваю сарай сверху донизу. Методично, придирчиво. Этого здесь нет. И я знаю, что этого нет в доме. В ящике стола я нахожу картонную коробку с почти дюжиной флэш-накопителей USB. Один за другим я подключаю их к ноутбуку, но на них нет данных, и никогда не было, насколько я могу судить. Неиспользуемые, первичные флэш-накопители, каждый емкостью 32 гигабайта.

В отчаянии я размахиваюсь и бью кулаком по стене, но только для того, чтобы поцарапать костяшки пальцев и помахать рукой в воздухе, проклиная боль и свою глупость.

Я хватаю свой кофе и мчусь обратно к коттеджу, осознавая, когда я пересекаю несколько ярдов между хижиной и домом, что миссис Макдональд наблюдает за мной из своего окна через дорогу. Бран ждал снаружи и вбегает в дом раньше меня. Я захлопываю дверь, скидываю резиновые сапоги и снова плюхаюсь на свой стул за столом. Я не получаю абсолютно никакого удовлетворения от того, что отмечаю очередную мысль из своего списка.

Я слышу, как мой собственный голос эхом разносится по кухне, прежде чем осознаю, что кричал в противоположную стену - неподдельное выражение сдерживаемой тоски. Моя кружка летит, и кофе разливается по клавиатуре ноутбука на столе. Я ругаюсь и вскакиваю, чтобы схватить тряпку с раковины и вытереть ее, пока она не причинила никакого вреда. Бран в ужасе лает в потолок, недоумевая, на что я кричу и почему я его не покормила.

Акт протирания тряпкой клавиатуры пробуждает ноутбук ото сна, и его рабочий стол отбрасывает серый свет обратно мне в лицо. Я кричу Брану, чтобы он заткнулся, и собираюсь захлопнуть крышку, когда впервые замечаю среди всех значков программного обеспечения на док-станции знакомую белую букву F на синем фоне. Я сразу понимаю, что это приложение Facebook, и задаюсь двумя вопросами. Почему я не заметил этого раньше и зачем мне приложение Facebook?

Я ловлю себя на том, что смотрю на нее, и где-то глубоко внутри меня зарождается семя волнения. Возможно ли, что у меня есть аккаунт Facebook? Каким бы невероятным это ни казалось, я чувствую новый прилив надежды. Я сажусь лицом к экрану и дрожащими пальцами активирую приложение. Имя пользователя и пароль автоматически вводятся из памяти компьютера с помощью связки ключей, и домашняя страница заполняет экран. Она пуста, если не считать открытого окна "Статус обновления", в котором виден силуэт белой головы на бледно-сером фоне. Статус тоже пуст. В синей строке меню в верхней части экрана рядом с именем Майкл есть миниатюрная почтовая марка с изображением белой головы.

Я делаю паузу, прежде чем нажать на нее. Майкл? Это я? Я готовлюсь к тому, что может последовать дальше, и нажимаю на имя. Открывается личная страница Майкла Флеминга. Окна профиля и обложки пустые. На странице нет ни одной записи, никаких личных данных, образования или истории работы. И только один друг.

Карен Флеминг.

Теперь я осознаю, что во рту у меня довольно сухо, и язык рискует прилипнуть к горлышку. Я тянусь за своей кружкой с кофе, но она пуста, и я не собираюсь вставать и заваривать еще.

Есть фотография профиля Карен. Она выглядит как подросток среднего возраста, со странно короткими волосами, выбритыми по бокам и выкрашенными в зеленый цвет сверху. В ее бровях стальные шпильки, в нижней губе кольца, в носу крошечный сверкающий бриллиант. У нее льдисто-голубые глаза, как у меня, и она смотрит прямо в камеру с вызывающей наглостью. Ничто в ней мне не знакомо, за исключением, возможно, глаз, но, может быть, только потому, что они того же цвета, что и у меня. На обложке ее личной страницы фотография какой-то хэви-метал-рок-группы с невероятно длинными волосами и насмешливыми лицами. У нее двадцать семь друзей. Не так уж много для девушки ее возраста. А ее посты и публикации скудны и загадочны. Я знаю, что у подростков есть свой собственный язык.

Я нажимаю, чтобы открыть меню и проверить свои предпочтения. Я установил для всего режим "Личное", хотя, поскольку я не вводил никакой личной информации и не делал никаких сообщений, это вряд ли кажется необходимым.

Рядом с тремя значками в меню настроек есть красная точка рядом с парой квадратных, перекрывающихся речевых пузырей. Кто-то отправил сообщение Майклу. Я нажимаю на значок, чтобы открыть окно с единственным сообщением для Майкла Флеминга от Карен Флеминг. Оно датировано всего тремя днями назад и гласит: Дядя Майкл, я думаю, папа, возможно, все еще жив. Пожалуйста, свяжитесь с нами .

Я откидываюсь назад, ошеломленный. Так вот кто я такой? Майкл Флеминг? Дядя Карен? Если это так, почему я внезапно не вспоминаю все? Почему воспоминания и все эти подробности моей жизни не всплывают в памяти? Мое чувство разочарования почти парализует.

После нескольких долгих минут, просто глядя на экран, я заставляю себя щелкнуть по фотографиям Карен. Их несколько десятков. Я открываю первую, а затем начинаю прокручивать остальные. Большинство из них - фотографии Карен с друзьями. Селфи. Глупые лица, снятые на камеру. Есть фотографии недавно сделанных татуировок, и я потрясен тем, до какой степени эта девушка изуродовала свою кожу.

Затем внезапно я застываю во времени и пространстве, как насекомое, попавшее в янтарь. Опубликована фотография гораздо более молодой Карен. Она сидит на стене рядом с мужчиной, они оба улыбаются в камеру, его рука обнимает ее за плечо. Ее сообщение гласит: Счастливые дни. Я и мой отец, когда мне было двенадцать .

И этот человек - я.

Полиции, похоже, никогда не приходило в голову, что у меня могут быть два ключа от моей машины. Запасной я храню в бардачке, и, поскольку машина не заперта, у меня не возникнет проблем с его извлечением.

Я беру все оборудование для пчеловодства из сарая и бросаю его в багажник. И тут я замечаю большой рюкзак на заднем сиденье. И теперь, укладывая в нее все — шляпу, перчатки, коптильню, растопку, ульевой инструмент, — я задаюсь вопросом, не так ли я переносил все свои вещи по дороге гробов во время своих посещений ульев.

Бран запрыгивает на заднее сиденье, сытый и счастливый, и потягивается, когда я завожу машину, въезжаю задним ходом в зону поворота, затем резко разгоняюсь над полосой для скота.

Мне требуется чуть больше десяти минут, чтобы добраться от коттеджа до парковки за дамбой Сейлбост, свернуть туда, где заканчивается асфальт и начинается грязевая колея, которая является старой дорогой гробов. Ветер и солнце в основном высушили грязь, и дорога покрыта колеями и коварна под ногами, дождевая вода скапливается лишь в редких лужах, в ямах и выбоинах.

Бран мчится впереди меня, довольный тем, что вырвался на свободу, часто останавливается, чтобы принюхаться к знакомым запахам, а затем скачет галопом в поисках следующего. Под полуденным солнцем жарко, и только ветер, охлаждающий мой пот, спасает меня от перегрева, когда я решительно шагаю вверх по склону. Я не уверен почему, но у меня почему-то такое чувство, что пчелы - ключ ко всему. Не только в мою память, но и во все остальное.

Меня зовут Флеминг. Мою дочь зовут Карен. Хотя больше ко мне пока ничего не вернулось, память, кажется, находится всего в нескольких шагах. Где-то сразу за самой тонкой из мембран. Я почти вижу это, цвета и формы, размытые и отказывающиеся попадать в фокус. Но где-то в этих ульях, спрятанных среди камней, разрушенных взрывами ледникового периода, я убежден теперь, что моя память ждет меня.

Это то, что гонит меня вперед, отказываясь останавливаться, чтобы перевести дух, рюкзак тяжелым грузом давит на спину, ноги ноют от неустанного подъема. Только однажды я останавливаюсь, чтобы оглянуться назад и увидеть темные грозовые тучи, собирающиеся на далеком горизонте, неуместные в солнечном свете, который льется сюда с самых голубых небес. Но я знаю, как быстро может меняться погода, и что пройдет совсем немного времени, прежде чем равноденственные ветры, усиливая свою ярость на юго-западе, разразятся бурей.

Ветер уже свежеет и набирает силу, и я поворачиваюсь, чтобы продолжить движение к вершине. Ветер вздымает рябь на поверхности озера, когда мы проезжаем мимо него, и я заставляю себя преодолеть последние 200 ярдов изнурительного подъема, мимо древних пирамид из камней, к месту, где я узнаю два камня, которые неестественно лежат один на другом.

Гигантские скалы справа от нас, стоящие на страже моих скрытых ульев, отбрасывают глубокие тени на склон. А трещины и расселины на поверхности скалы над ними в солнечном свете приобретают резкий рельеф.

Бран уже преодолел половину расстояния между камнями и дорогой, когда я отправился через торфяное болото в погоню за ним, черный глаур присасывался к моим ногам с каждым шагом. Мои ноги дрожат от усилий к тому времени, как я достигаю края впадины и смотрю вниз на то, что, как я знаю, является моими ульями, собранными среди камней подо мной.

Я спускаюсь вниз, сбрасывая рюкзак со спины, и начинаю снимать крышки и тульи, останавливаясь только для того, чтобы надеть шляпу с защитной сеткой и зажечь растопку, заматывая ее в коптильне влажной газетной бумагой, чтобы образовались клубы белого дыма, которые я пускаю в ульи, чтобы успокоить пчел.

Хотя я ничего об этом не помню, я знаю, что делал это много раз. Это стало моей второй натурой.

Наблюдается значительное движение пчел, которых хорошая погода, обещающая пыльцу и нектар среди позднесезонного вереска, соблазнила покинуть свои ульи.

Под досками кроны всех ульев есть мешки с сахаром, и я знаю, даже не задумываясь, что сезон закончился, и я подготовил их к зиме. Я также знаю, что весной мои пчелы слетятся на махайр, где они насладятся изобилием тамошних полевых цветов, и что именно во время летнего затишья, когда цветы опадут и еще до того, как зацветет вереск, я впервые накормлю их сахарным сиропом.

Я почти чувствую вкус сладко пахнущего верескового меда, который производят мои пчелы, но затем за этим моментом восторга на меня внезапно опускается тень депрессии, подобно солнечному свету, скрывающемуся за облаком. Что-то не так. Пчелы умирают. Не только здесь. Повсюду. Я с шоком, как внезапная пощечина, осознаю, насколько это катастрофично. Не только для меня.

Лай Брана возвращает меня к настоящему, и я испуганно оборачиваюсь, чтобы увидеть, как он танцует вокруг ног человека, стоящего на вершине лощины. Его силуэт вырисовывается на фоне неба, и только когда он спускается среди ульев, я понимаю, что это человек с биноклем из каравана на другой стороне залива.

Его волосы, похожие на обтрепанные веревки, развеваются позади него на ветру. Его лицо сильно загорелое и небри, и он внимательно изучает меня глазами с темными кругами. Когда он заговаривает, его голос кажется знакомым. ‘Ходят местные сплетни, что ты потерял память, Том’. Я отвечаю на его пристальный взгляд со странным чувством опасения. ‘Может быть, пришло время, чтобы кто-нибудь сказал тебе, кто ты такой’.

Но момент откровения заставляет меня покачать головой, и я смотрю на него новыми глазами. ‘Нет’, - говорю я. ‘Нет. В этом нет необходимости, Алекс’.

Глава двадцать девятая

Бран бегает по коттеджу, как щенок, гоняясь за воображаемыми кроликами или за чем-то еще невидимым. Кажется, он заражен моим волнением. Хотя, по правде говоря, волнение не передает того, что я чувствую. Я одновременно в приподнятом настроении и опустошен. Я знаю, кто я, и я знаю, что произошло на Эйлин М òр. И я слишком живо помню, что произошло той же ночью, когда шторм окончательно перевернул мою поврежденную лодку. Хотя ничего из того, что последовало, пока меня не выбросило на берег Лускентайра. Я знаю, что мне необычайно повезло быть живым.

Но всего этого, попросту говоря, слишком много. Я не могу обработать все сразу. Мой мозг страдает от информационной перегрузки и говорит мне: ‘Хватит!’ Как слишком яркий свет, возвращающаяся память ослепляет меня. Я вижу общую картину в силуэте, но большая часть деталей все еще выгорела.

Меня зовут Том Флеминг. Я нейробиолог, и раньше я работал в Институте наук об окружающей среде имени Геддеса, пока меня не выгнали за проведение экспериментов, которые не понравились их спонсорам, гигантской швейцарской агрохимической компании Ergo. Моя жена подает на меня в суд с требованием развода. Или подавала. Теперь, предположительно, она топчется на месте, пока меня не объявят юридически мертвым после исчезновения с моей яхты в заливе Ферт-оф-Форт.

И Карен. Я закрываю глаза. Моя маленькая девочка. Я могу видеть ее сейчас. Это сияющее, счастливое лицо, смотрящее на меня с нескрываемой любовью. Любовь. Зависимость. Как я обожал ее. И до сих пор обожаю. Несмотря на то, что она стала угрюмым подростком. Я вспоминаю ее последние слова, обращенные ко мне перед тем, как я инсценировал самоубийство. Я ненавижу тебя, я ненавижу тебя, я ненавижу тебя . И я хотел бы просто отмотать время назад и сделать все это снова. На этот раз по-другому.

Я открываю глаза и вспоминаю сообщение, которое она оставила моему брату Майклу, не осознавая, что это я стал ее другом на Facebook. Только так я мог поддерживать даже самые незначительные контакты без ее ведома. Наблюдает за ней с анонимного расстояния. Дядя Майкл, я думаю, папа, возможно, все еще жив. Пожалуйста, свяжитесь с нами. Каким-то образом она знает, что я не умер. Я оставила эту записку Крису, но он не должен передавать ее ей, пока ей не исполнится восемнадцать, когда все это закончится.

Но есть более неотложные дела. Сэм мертв, и его убийца на свободе, почти наверняка тот же человек, который пытался зарезать меня той ночью в коттедже. Невозможно выразить облегчение, которое я испытываю, зная, что это не я убил Сэма. Но в равной степени невозможно избавиться от чувства вины. Потому что я несу ответственность за его смерть так же несомненно, как если бы это я убил его. Несмотря на нарушение правил безопасности, я знаю, что должен связаться с Делуа и рассказать ему о случившемся.

Я сажусь за кухонный стол и придвигаю к себе ноутбук.

Мои руки дрожат, когда я провожу пальцем по сенсорной панели и пробуждаю ее от сна, чтобы открыть почтовую программу.

К моему удивлению, во входящих меня ждет электронное письмо. Я хмурюсь и щелкаю, чтобы открыть его. В последующие моменты я искренне верю, что мое сердце остановилось. Прежде чем внезапно это возвращается к жизни и начинает колотить по моим ребрам, как кто-то с кувалдой, пытающийся вырваться.

Электронное письмо содержит единственную фотографию. Это Карен. Она на заднем сиденье какого-то транспортного средства, ноги подтянуты к груди, и я вижу ремни вокруг ее лодыжек. Ее руки заложены за спину, рот заклеен широкой полосой серой клейкой ленты. Слезы размазали черную тушь по ее щекам, а широко раскрытые глаза смотрят в камеру, наполненные страхом. Сообщение под ним гласит: Честный обмен. Эйлин М òр, сегодня вечером .

Оно не подписано, но еще до того, как я смотрю на адрес отправителя, я знаю, от кого оно пришло. И меня пробирает холод абсолютного, лишающего сил отчаяния.

‘Алло? Есть кто-нибудь дома?’ Голос Джона пугает меня, и я поднимаю взгляд, когда дверь из багажного отделения открывается, чтобы показать Джона и Салли, втиснутых в небольшое пространство среди непромокаемых сапог и резиновых сапог. Бран с возбужденным лаем бросается им навстречу.

Салли смотрит на меня обеспокоенно, и я не могу представить, как я должен выглядеть, чтобы вызвать у нее вопрос. ‘Что случилось?’

Но я перевожу взгляд на ее мужа. ‘Джон, у тебя все еще есть лодка в Роделе?’

Он кивает. ‘Только что. Мы планировали отвезти ее на юг на следующей неделе. Наше время здесь истекло’.

Но я едва перевариваю то, что он говорит, только утвердительный кивок его головы. Я встаю. ‘Мне нужно, чтобы ты отвез меня на острова Фланнан’.

Он поражен. ‘Когда?’

‘Сейчас’.

Глава тридцатая

Сержант Джордж Ганн сидел за своим столом, откинувшись на спинку стула и уставившись на курсор, мигающий на пустом документе на экране его компьютера. Продвижение по делу, казалось, зашло в тупик, и он понятия не имел, что написать в своем ежедневном отчете ИТ-директору.

Распространение фотографии мертвого мужчины в средствах массовой информации не привело ни к чему, кроме обычных дурацких звонков, на которые было потрачено много человеко-часов. Из лаборатории пока ничего не поступило относительно соскобов, взятых патологоанатомом из-под ногтей жертвы. Ганн начал думать, что им придется попросить разрешения подозреваемого распространить его фотографию в надежде, что они смогут, по крайней мере, установить, кто такой он.

Он чувствовал, как нетерпение ИТ-директора доходит по коридору до открытой двери его кабинета. Чисхолм не хотел оставаться здесь дольше, чем необходимо, и ему не понравилось бы, если бы неспособность Ганна закрыть дело отразилась на нем. Как это, несомненно, произошло бы там, в Инвернессе.

Ганн вздохнул и посмотрел на время. Его смена скоро подойдет к концу, и он сбежит обратно в реальную жизнь. Он знал, что его жена прямо сейчас ловит лосося, которого он добыл для нее вчера, и через несколько коротких часов Фин и Марсейли, наконец, приедут, чтобы поужинать с ними долгожданным ужином. Ганн облизал губы. Он почти мог ощутить вкус сочной плотной рыбы и картофеля с тонким ароматом чеснока, который его жена подавала с ней. Он снова вздохнул и повернулся в кресле, когда на дверной проем упала тень. Констебль Смит стоял, почти пригнувшись, чтобы не задеть притолоку, сжимая в руке записку.

‘Возможно, это как раз тот самый, сэр’.

Ганн приподнял бровь. ‘ Расскажи мне.

Владелец лодки в Калланише. Говорит, что человек на нашей фотографии нанял его, чтобы он отвез его на острова Фланнан неделю или около того назад. И его машина все еще припаркована там, где он ее оставил. "Лендровер".’

Ганн сразу понял, что ему придется ехать в Калланиш. И были шансы, что он не успеет вернуться к ужину.

Он издалека увидел стоячие камни, сгруппированные на возвышенности, откуда открывался потрясающий вид на побережье юго-западного Льюиса. Пальцы из гнейса указывали на темнеющее небо, контуры, вылепленные погодой, геологией и временем. В них было что-то первозданное. Старше Стоунхенджа и воздвигнуты Человеком неизвестно для какой цели. Хотя они были крестообразной формы, они предшествовали Христу на тысячи лет, и Ганн был очарован ими с детства. Он вспомнил, как отец привел его сюда в первый раз. Выходной, семейный пикник, но что-то в камнях напугало юного Джорджа, и кошмары не давали ему уснуть большую часть той ночи и еще несколько последующих. Он никогда не терял чувства благоговения, которое они внушали ему.

В те дни они были туристической достопримечательностью больше, чем что-либо другое, и автобусы ежедневно с грохотом подъезжали к центру для посетителей по однопутной дороге, по которой Ганн теперь ехал к крошечной пристани, приютившейся у подножия полуострова, далеко за камнями.

Здесь мачай была относительно ровной, спускаясь к заросшим водорослями камням вдоль берега озера, а само озеро Р &##242;г Ан Ухо было сланцево-серым и очерченным усиливающимся ветром. Поскольку она тянулась на запад, в океан, воды озера были разделены только низменными островами Чирстейд и Сибхей и гораздо большей массой Грейт-Бернера.

Иэн Макивер ждал Ганна на старом каменном причале, стоя в конце его, облокотившись на перила, куря сигарету и глядя через воду на пейзаж, усеянный овцами и редкими фермами. Он оглянулся, когда Ганн подъехал, и, поскольку здесь было негде повернуть, Ганн понял, что ему придется ехать задним ходом до самой парковки на вершине холма, где он обогнал старый побитый "Лендровер", стоявший в стороне от асфальта.

Он вышел и встретил Макивера на полпути вдоль причала. Двое мужчин пожали друг другу руки. У рыбака было кожистое, обветренное лицо, почти цвета смолы, и руки с большими костяшками, которые сжали руку Ганна, которую он пожал. Вдоль правой стороны причала было привязано несколько маленьких лодок, а слева, под старыми ржавыми перилами, виднелся узкий стапель.

‘Какая лодка ваша?’ Ганн спросил его, и Макивер кивнул в сторону ярко раскрашенной старой двери рыбацкой лодки, стоявшей на якоре в бухте. ‘Черт возьми!’ Сказал Ганн. ‘Ты отнесешь это Фланнанам?’

Макивер пожал плечами и ухмыльнулся. ‘Она готова на все, эта старушка’.

Ганн смотрел на нее и не мог представить поездку, которую ему меньше всего хотелось бы совершить. Он достал оригинальную фотографию убитого мужчины из Eilean M òr и протянул ее.

Макивер посмотрел на нее и кивнул. ‘Да, это точно он. Сэм Уолтман, он сказал, что его зовут. Не знаю, почему это прижилось. За исключением того, что я помню, как подумал "Уолтмен, Уолт Дисней". Он ухмыльнулся, обнажив полный рот плохих зубов. ‘И Сэм - не то имя, которое вы здесь часто слышите’.

‘Как он с вами связался?’

‘Он этого не сделал. Мне позвонил парень из Харриса. Какой-то там Нил. Спросил, не могу ли я пригласить на свидание его друга. Поездка в один конец. Мне не нужно было бы привозить его обратно, сказал он, потому что он встретил бы его там и сам подвез бы его обратно.’ Он глубоко затянулся сигаретой, затем позволил ветру вырвать ее из его открытого рта. ‘Не знаю, что случилось, но он припарковал свой "Лендровер" вон там, на дороге, и он все еще там’.

Макивер медленно следовал за ним по дороге пешком, пока Ганн сдавал назад к парковке. Он заехал на нее и вышел, чтобы почувствовать, как усиливается ветер, поднимающийся с воды. "Лендровер" был припаркован на траве сразу за квадратом асфальта. Это было старое чудовище, внедорожный воин, поцарапанный и помятый годами, с колесами, покрытыми коркой грязи. Ветровое стекло было непрозрачным, за исключением тех мест, где дворники размазали его по двум размытым дугам. Ганн попробовал двери и крышку багажника. Все заперто. Он прикрыл водительское стекло от отражения и заглянул внутрь. Она была завалена сигаретными пачками и обертками от шоколада. На пассажирском сиденье рядом с чем-то похожим на обратную половину билета на паром лежал потрепанный дорожный атлас Шотландии.

Он обошел ее с передней стороны и записал регистрационный номер, затем повернулся к Макиверу. ‘ Я признателен вам, мистер Макивер. Нам нужно взять показания. Завтра все будет в порядке. Если ты не сможешь приехать в Сторноуэй, я пришлю кого-нибудь к тебе домой. Извини меня.’

Затем он отвернулся и проверил сигнал на своем мобильном, прежде чем позвонить в офис, прижав телефон к одному уху и заложив палец в другое.

‘Гектор, это Джордж. Я почти уверен, что он наш человек. Его зовут Сэм Уолтман. У меня есть регистрационный номер его "Лендровера". Давайте проверим это через DVLA и посмотрим, кому это принадлежит. ’ Он записал номер из своего блокнота. ‘И нам понадобится эвакуатор, чтобы доставить его обратно в Сторноуэй, и механик, чтобы открыть его для нас’.

Сигнал прерывался, и ответа констебля Смита было не расслышать.

‘Извини, Гектор, я здесь на одной полосе. Повтори?’

После пары тресков раздался громкий и отчетливый голос Смита. ‘Мы только что получили отзыв от манчестерской полиции о Харрисонах, сэр", - сказал он. ‘Я полагаю, для нас не должно быть сюрпризом, что этого человека вообще нет в бетоне’. И Ганн попрощался даже с самой отдаленной возможностью вернуться вовремя к обеду.

По однопутной дороге, ведущей на запад к пляжу Лускентайр, Ганн мог видеть, как в море собирается шторм. Синева над головой исчезла, ее сменили низкие серые клочья облаков, которые отбрасывали тень на залив. В двух, может быть, трех милях от берега дождь уже шел прерывистыми полосами темно-серого цвета, странно подсвечивавшимися в мимолетные моменты ослепительного солнечного света, пробивавшегося сквозь облака, клубящиеся на горизонте.

Проезжая мимо кладбища, он подумал, что его постоянные обитатели, должно быть, видели много штормов, приходящих и уходящих. Белый хайлендский пони, который обычно питался прибрежной травой, растущей среди дюн, тоже увидел бы несколько штук. Он пасся возле забора ниже коттеджа "Дюна", и Ганн с мрачным предчувствием отметил, что машины подозреваемого не было. На вершине холма сержант Моррисон из Тарберта стоял, прислонившись к своей машине, которую он припарковал напротив ворот дома Харрисонов. Ганн остановился перед ним и вышел, чтобы пожать ему руку.

‘Донни’.

‘Джордж’.

- Ну? - спросил я.

‘Здесь никого. Машины нет’.

Ганн кивнул вниз по склону в сторону коттеджа "Дюна". - А наш человек? - спросил я.

‘Там тоже нет, и никаких признаков машины’.

‘Черт’. Непроизвольное ругательство Ганна, едва произнесенное шепотом, унеслось ветром. Именно Ганн сказал ИТ-директору, что у них не было причин задерживать подозреваемого, но теперь они знали, что именно мистер Без памяти организовал доставку Сэма Уолтмана в Эйлин М & #242;р, где у двух мужчин было назначено свидание. Поездка в один конец была тем, что он заказал, как будто он знал, что Уолтман не вернется. И теперь он ушел. Он посмотрел на стеклянный фасад дома Харрисонов, задаваясь вопросом, какая связь была у Харрисонов со всем этим, если таковая вообще была. По его опыту, невинные люди обычно не лгут. Так почему Джон Харрисон солгал ему о том, чем он зарабатывал на жизнь? ‘Давайте поговорим с миссис Макдональд", - сказал он.

Они пошли по дороге к ее дому, и миссис Макдональд открыла дверь под какофонию лающих собак. Ее тявкающая собачонка зарычала и огрызнулась на них из-за ее безопасных ног, в то время как Бран приветствовал Ганна как давно потерянного друга, положив лапы ему на грудь, чуть не сбив его с ног.

‘Бран!’ Ее выговор заставил лабрадора снова опуститься на все четыре лапы, и она стояла, свирепо глядя на полицейских. ‘Я не претендую на то, чтобы знать, что здесь происходит, офицеры, но я думаю, что с нас всех этого было достаточно’.

‘Не могу не согласиться с вами, миссис Макдональд", - сказал Ганн. ‘Я удивлен, увидев, что у вас есть... — он колебался лишь мгновение‘ — собака мистера Маклина’.

Она фыркнула и возвела глаза к потолку. ‘Ну, обычно я бы его не взяла, но вряд ли собака виновата в том, что ее владелец мошенник и лгун’. Ганну стало интересно, что именно она слышала о нем. ‘И они уехали вместе, все трое. В обеих машинах’.

- Мистер Маклин и Харрисоны? - спросил я.

‘Это верно. Это миссис Харрисон подошла к двери с Браном. Он не посмел бы! Обычно она брала Отруби. Но поскольку они уезжали все вместе, она умоляла меня оставить его. Всего на несколько часов, сказала она.’

‘И она сказала, куда они направлялись?’

‘ По-видимому, Родел. Ищет лодку. Она посмотрела поверх двух полицейских на темнеющее небо, проносящееся над заливом. ‘Но я не могу представить, что они могли бы куда-нибудь выйти в этом’.

- Как давно они уехали? - спросил я.

‘Около получаса’. Она кивнула в сторону высокого сержанта. ‘Мистер Моррисон мог разминуться с ними только минут на десять или около того’.

Свет быстро угасал, когда Ганн въехал в тень церкви Святого Климента и укрылся в крошечной гавани в Роделе. Сержант Моррисон на своей слишком маленькой полицейской машине пристроился позади него и выскочил под первые струи дождя. Он чопорно подошел к тому месту, где детектив-сержант стоял на причале, беспомощно глядя на лодки, которые поднимались и опускались на набегающей волне, жалуясь и натягивая удерживающие их канаты. Здесь никого не было, только красный внедорожник, припаркованный на дальней набережной.

‘Похоже, вон там их машины", - сказал Моррисон, и Ганн, повернув голову, увидел две машины, припаркованные на траве под отелем "Родел". Огни самого отеля светили в сумерках, отбрасывая слабые тени в сторону гавани.

‘Может быть, они в отеле. Или кто-то там мог их видеть’. Он повернулся, чтобы посмотреть на облака и дождь, дующий сквозь Звук. ‘Никто в здравом уме не сел бы в такую лодку’. Он направился к отелю, но сержант Моррисон схватил его за руку.

‘ Что это было, Джордж? - спросил я.

Ганн обернулся. - Что было что? - спросил я.

‘Что-то стучит’.

‘Наверное, из-за ветра’.

‘Нет, вот оно снова’.

И на этот раз Ганн тоже услышал звук. Казалось, он доносился с ближайшей лодки. Двое мужчин прошли вдоль причала и остановились, внимательно прислушиваясь. Изнутри белого моторного катера, привязанного под ними, раздались три резких хлопка. Синий брезентовый тент был туго натянут над водительским пультом, и стук доносился из-под него.

‘Помоги мне", - сказал Ганн, и старый сержант схватил его за руку, чтобы поддержать, когда он спускался на подъем и падение судна. Моррисон спрыгнул за ним, и вместе они начали освобождать попперы, которые удерживали тент на месте. Когда они отодвинули ее, то увидели Коиннича Макрея, лежащего, свернувшись калачиком, на дне лодки, лодыжки и запястья связаны клейкой лентой, полоска которой заклеила ему рот, чтобы он не мог кричать.

‘Господи Иисусе!’ - Воскликнул Моррисон и полез в карман за швейцарским армейским ножом, выбирая лезвие, чтобы открыть и перерезать путы Макрея.

Ганн убрал клейкую ленту с лица мужчины и увидел кровь, засохшую среди его редеющих волос из глубокой раны на голове. ‘Что, черт возьми, с тобой случилось, чувак?’ И он повернулся к Моррисону. ‘ Для медицинской помощи лучше связаться по рации.

Макрею потребовалось мгновение, чтобы восстановить самообладание, он глубоко дышал, выпрямляясь и разминая затекшие конечности. ‘Гребаный маленький ублюдок!’ - сказал он наконец.

‘Кто?’ Ганн услышал позади себя потрескивание рации Моррисона и голос сержанта, запрашивающий "скорую помощь".

Макрей забрался на водительское сиденье и с трудом перевел дыхание. ‘ Карр. Это его имя. Я помню его по его лодочным правам. Примерно неделю назад он нанял у меня лодку. У него были все необходимые документы, так что у меня не было причин сомневаться в нем. ’ Он пошарил в карманах в поисках сигарет и зажигалки и дрожащими руками прикурил. ‘Сказал, что собирается провести несколько дней, исследуя восточное побережье. Пойти по Золотой дороге, но со стороны моря, ночью сойти на берег и разбить лагерь. Заплатил вперед. Но он вернулся на следующий день. Сказала, что погода была слишком плохой. Он пожал плечами. ‘Даже не попросила вернуть деньги’.

‘Я так понимаю, он снова появился сегодня?’ Сказал Ганн.

Макрей затянулся сигаретой, затем сердито скривил губы, выпуская дым. ‘ Да, черт возьми, он так и сделал. Сегодня днем, хотел нанять другую лодку. Я сказал ему, что надвигается шторм, но он сказал, что до его прихода его пришвартуют где-нибудь в безопасном месте. Ему нужна была такая же лодка, как у него была в прошлый раз, с надувным тендером, чтобы доставить его на берег. Но она в прокате, поэтому я показал ему другую.’ Он набрал в рот мокроты и сплюнул за борт в воду. ‘Он осматривает ее, когда я слышу стук, доносящийся из его мотора.- Он кивнул в сторону дальнего причала. ‘ Вот она, вон там. Красный "Мицубиси’.

Ганн поднял глаза и увидел внедорожник, который он заметил, когда они впервые приехали.

Итак, я подхожу, чтобы взглянуть. Сзади определенно есть что-то живое, оно пинает и раскачивает эту чертову штуковину. Я вглядываюсь сквозь дымчатое стекло и вижу это... Я не знаю, парень, девушка или что-то в этом роде. Вся связанная, с мешком на голове, выбрасывает дерьмо через заднюю дверь. Я поворачиваюсь, чтобы пойти и открыть ее, когда, бац, этот ублюдок подходит и бьет меня по окровавленной голове. Он с сожалением поднимает руку к глубокой ране на ней. ‘Не знаю, чем он меня ударил, но он только что чуть не раскроил мне череп’. Еще одна затяжка его сигареты. Следующее, что я помню, я лежу в темноте, связанный, как окровавленный цыпленок. Я даже не представлял, как долго я там пробыл. Начал пинать борт лодки как сумасшедший, когда услышал ваши голоса.’

Ганн протянул ему руку. ‘Пойдем, давай вернем тебя на сухую землю. Ты можешь нормально стоять?’

‘Да’. Но все равно он пошатнулся, когда встал, и потребовались усилия обоих полицейских, чтобы помочь ему подняться на причал.

Ганн сказал: "Я так понимаю, он взял лодку?’

Макрей окинул взглядом лодки в гавани. ‘Да, все прошло хорошо’.

‘Пропали еще какие-нибудь лодки?’

Макрей, казалось, удивился, взглянув на Ганна, затем снова перевел взгляд на гавань. ‘Да, есть’, - сказал он. ‘Лодка Харрисона исчезла’.

Ганн сказал: "Вы никогда не упоминали, что у него здесь была лодка’.

Макрей бросил на него взгляд. ‘Вы никогда не спрашивали, мистер Ганн. И почему мне вообще пришло в голову упоминать об этом? Он уже около года швартует лодку в Роделе. Хотя и не знаю почему. Он почти никогда не выходит на улицу. ’ Он на мгновение задумался. ‘ Наверное, я все еще был без сознания, когда она уехала. Так ничего и не услышал.

‘Скорая помощь уже в пути, Джордж", - сказал Моррисон.

Ганн кивнул и с тяжелым сердцем повернулся к Макрею. Он услышал свой вздох, прежде чем спросил: ‘Есть ли кто-нибудь, сэр, кто мог бы отвезти нас на острова Фланнан?’

‘Что, сейчас?’ Макрей казался недоверчивым.

‘Да’.

‘Ты думаешь, они туда ушли?’

‘Я почти уверен, что это так, сэр. Обе лодки’.

Макрей покачал головой, затем поморщился от боли. ‘Вы не заставите никого отвести вас туда в такую ночь, как эта, мистер Ганн. Возможно, ваши люди добрались до Фланнанов до того, как разразилась буря, но сегодня они не вернутся, и единственный способ добраться туда для кого-то еще сейчас - это на вертолете.’

Ганн не мог избавиться от чувства, похожего на облегчение.

Глава тридцать первая

За последний час, пока лодка Джона бороздит вздымающиеся волны и догорающие угли уходящего дня, между нами не было произнесено ни слова. Он доверился моему превосходному мореходному мастерству, и я сижу у руля. Но даже я боюсь надвигающейся бури, потому что это только ее начало. Только мой страх за Карен сильнее, и это моя единственная цель.

В течение некоторого времени мы видели, как луч света через равные промежутки времени вылетал с маяка на Эйлин М òр, пронзая мрак, отражаясь на нижней стороне темных, опасных облаков, которые собираются вокруг нас. Семь охотников - это тени, сгрудившиеся вдоль горизонта, периодически скрываемые океанской зыбью.

Наше молчание полно напряжения. Я вкратце описал им обстоятельства, которые побудили меня и их совершить это путешествие, которое ни один здравомыслящий человек не предпринял бы в такую ночь. Они слушали в гробовом молчании, не задавая вопросов и не комментируя. Все краски и оживление сошли с лица Салли, и однажды я заметил, как они обменялись взглядами, мрачным, обеспокоенным обменом, выражавшим невысказанное понимание, которое я не мог истолковать.

Но я хранил молчание. Я не могу позволить себе рассказать им то, что я знаю, до того, как мы доберемся до острова. И они должны понимать, что их успех зависит от того, доставлю ли я их и себя туда в целости и сохранности. Они также теперь знают, что ко мне вернулась память, потому что я сказал им. И поэтому наше молчание сохраняет притворство. Но в моей голове кричит голос, и, будь у меня средства, я бы сбил их обоих с ног, и бил их. И продолжал бы бить. И бил. Пока я не погасил бы все звуки, движение и жизнь.

Мы на Фланнанах почти прежде, чем я осознаю это, море, разбивающееся о неровные контуры скал, светящееся и белое. Шум моря, обрушивающегося на них с юго-запада, и вой ветра почти оглушают.

У меня нет выбора, кроме как включить прожекторы, установленные на нашей перекладине, чтобы осветить путь впереди. Я знаю, это означает, что Билли увидит, как мы приближаемся, но без них мы бы разбились о скалы.

Из мельчайших теней пятнадцать минут назад Семеро Охотников поднялись над нами сейчас, как будто они каким-то образом вынырнули из моря, толпясь вокруг нас, накладываясь друг на друга, опасно неясные, пока я пытаюсь лавировать между ними. В силе шторма наступает небольшое затишье, когда мы проскальзываем с подветренной стороны Эйлин Тай, и я с опаской поглядываю на Джилтайра Бига, находящегося по правому борту от нас. Но затем море снова набирает обороты и злость, когда оно прорывается через промежуток между двумя L àmhs, и я пытаюсь держать курс на юго-восточную сторону Эйлин М òr и на более защищенную из двух посадочных площадок.

Наконец, наши фонари выхватывают покрытые ракушками ступени, круто врезающиеся в скалу, и море, яростно разбивающееся вокруг них, когда они исчезают в глубинах внизу. Мы видим лодку Билли, стоящую на якоре в бухте, опасно вздымающуюся и опускающуюся на волне. И его надувную лодку втащили по ступенькам на разрушенный бетонный причал, где он прикрепил ее к большому ржавому кольцу, утопленному в скале. Я подхожу к его лодке так близко, как только осмеливаюсь, затем бросаю якорь. Взгляд на моих спутников показывает страх на их лицах. Они не хуже меня знают, что это самый опасный момент. Пересадка с лодки на тендер и попытка дотянуться и выпрыгнуть на трап.

Я заглушаю мотор и забираюсь на корму нашей лодки, чтобы развернуть надувную лодку на кливере и осторожно опустить ее в черные воды, которые, кажется, полны ярости и решимости засосать нас под воду. Когда тендер поднимается на подъем, я запрыгиваю в него и чувствую, как он снова уходит подо мной, когда море спадает, и я падаю спиной на его дно, благодарный за веревки вокруг его плавно накачанных бортов, которые удерживают и поддерживают меня, когда лодка снова поднимается, и вода обрушивается на меня, ледяная в темноте.

Салли следующая, и, когда она запрыгивает в тендер, я хватаю ее за руку, чтобы поддержать. В этот момент я вспоминаю все те разы, когда мы занимались любовью. Ощущение ее кожи под моими руками и напротив моей. Ее губы. Ее дыхание на моем лице. Наши глаза встречаются, но ни один из нас не может выдержать этот взгляд, у каждого по разным причинам. И вот Джон оказывается рядом с нами, и они вдвоем сидят, вцепившись в тросы, когда я дергаю за шнур стартера, и подвесной мотор оживает, рев которого мы едва слышим за шумом моря и ветра. Я отчаливаю и, набирая скорость, удаляюсь от нашей лодки, поворачиваю на волну и направляю нас к скалам.

Когда мы приближаемся к ступеням, я в последний момент разворачиваю надувную лодку, чтобы подвести нас к борту, поддерживая двигатель и газ, чтобы попытаться удержать нас на месте и не дать морю швырнуть нас на них. Это нелегко сделать, потому что море изо всех сил старается разбить нас всех вдребезги, когда наш тендер поднимается на десять футов или больше, оседлав набегающие волны. Я резко ускоряюсь, преодолевая сопротивление, пока мы внезапно снова не падаем. Я слышу крик Салли, но мы все еще целы. Джон поворачивает свои глаза ко мне, и они черны от страха. Я бросаю ему веревку и кричу во весь голос: "В следующий раз, когда мы поднимемся наверх, прыгай, а потом держи нас крепче’.

Но он упускает момент. Я вижу, как он готовится к прыжку, но у него не получается, страх порождает инерцию.

‘Сейчас!’ Я кричу ему, когда море снова подбрасывает нас высоко. И на этот раз он прыгает. На мгновение я теряю его из виду и думаю, что он ушел в воду. Но когда море отступает и мы снова падаем, я вижу, как он стоит на ступеньках, бледный, с веревкой в руках. Салли смотрит на меня, в панике от мысли, что она следующая. Я киваю, и она знает, что у нее нет выбора.

В этом случае она легко совершает прыжок, хватаясь за вытянутую руку Джона, чтобы удержаться, и они оба сильно тянут за веревку. Это худший момент для меня. Я знаю, что должен заглушить мотор перед прыжком, и верю, что Харрисоны сохранят натяжение каната. Если нет, я уйду, и некому будет защитить мою маленькую девочку от этих людей.

Я вижу приближающуюся следующую волну и готовлюсь, чувствуя нежный подъем на ее гребне. Я глушу двигатель, прежде чем прыгнуть в космос. Кажется, я целую вечность проваливаюсь во тьму, прежде чем мои ноги ударяются о твердый бетон и я чувствую поддерживающую руку Салли. Мне требуется всего мгновение, чтобы сориентироваться, а затем мы все трое втаскиваем надувную лодку на ступеньки и поднимаем ее выше уровня воды, на старую бетонную пристань. Я чувствую, как соленые брызги щиплют мои глаза, а холод сентябрьского моря проникает в мои кости.

Мы прикрепляем его к тому же кольцу, которое Билли использовал для крепления своего, и я на мгновение замираю, глядя на приближающийся океан, освещенный лучами света сверху. Ветер почти настолько силен, что сбивает меня с ног, и я знаю, что с приливом все это скоро окажется под водой, и есть вероятность, что ни одна надувная лодка не выживет.

Не говоря ни слова, я поворачиваюсь и начинаю взбегать по ступенькам. Старые ржавые железные перила не пригодны для использования, их разрушили бесчисленные штормы, и на самый короткий миг я оказываюсь в компании людей с маяка, которые погибли здесь. Они много раз ходили по этим же ступеням, и, возможно, их призраки ходят до сих пор. Но Джон и Салли не призраки. Они из плоти и крови и представляют угрозу для меня и моих близких, и они прямо за мной.

У локтя собачьей ноги я останавливаюсь, чтобы перевести дыхание. Здесь, наверху, ветер еще сильнее, луч маяка проносится сквозь ночь над нами дважды каждые тридцать секунд, удаляясь в море на двадцать миль и более. Я вижу лица Салли и Джона, призрачно белые в их отражении. Никто из нас не знает, что ждет нас в следующие несколько минут, и все мы, я подозреваю, боимся их.

Я поднимаюсь по ступенькам, перепрыгивая через две за раз, чувствуя, как болит каждая мышца в моих ногах и как дыхание вырывается из легких с каждым шагом. От посадочной платформы мы идем по бетонной дорожке и ржавым рельсам, оставленным старыми трамвайными путями, пока не достигаем места, которое когда-то в шутку называли Клэпхэм-Джанкшен, где сходятся пути с восточной и западной площадок, чтобы подняться на последний участок к самому маяку.

Там я снова останавливаюсь и смотрю на тень маяка, резко выделяющуюся на фоне грозового неба, почти полностью лишенного света. Он мерцает и исчезает, как какой-то фантом, в отраженном свете его вращающегося луча. Ветер обрушивается на нас здесь, как физический удар, и невозможно даже говорить. Наружный свет у входа в здание включен, увлекая нас, как мотыльков, навстречу нашей судьбе.

Дождь льет горизонтально, когда мы пробегаем последние несколько ярдов до сравнительного укрытия внешней стены комплекса, и я чувствую облегчение, избежав безжалостного гнева шторма. Я приседаю с подветренной стороны стены, среди мокрой травы и щебня, и Харрисоны делают то же самое, три лица повернуты друг к другу в бесцветном свете лампы над нашими головами. Время притворства прошло.

Я говорю: "Все, чего я хочу, - это моя дочь. В безопасности’.

‘Мы тоже", - говорит Салли, и взгляд, который я бросаю на нее, заставляет ее отвести глаза.

Джон все еще задыхается. Он говорит: "Все, что нам нужно, - это данные. Это все, чего мы когда-либо хотели’.

‘Почему ты думаешь, что это здесь?’

‘Потому что это не в коттедже. Ты думаешь, мы не были в этом чертовом доме сотню раз? Каждый раз, когда ты поднимался по дороге гробов к своим пчелам. Все те ночи, когда Салли оберегала тебя в твоей постели, когда ты спал после секса.’ Я смотрю на нее, но она по-прежнему избегает встречаться со мной взглядом. ‘И Билли говорит, что ты был помешан на этом, отказываясь делиться с ним или Сэмом. Что ты был единственным, у кого были все данные. Параноик. И просто достаточно сумасшедший, чтобы не хранить копии на случай, если они попадут не в те руки’. Он смотрит на меня холодным, жестким взглядом. ‘Мы взломали ваш компьютер.’ Он покачал головой. ‘ Они оба. Ничего. Никаких данных на жестком диске. И вы не загружали их в облако. Значит, у вас должна была быть какая-то печатная копия. Она где-то здесь, не так ли? Все эти поездки туда и обратно на острова. Все это было сделано для обеспечения безопасности ваших данных.’

Я киваю.

‘ И ты все знал о нас, не так ли? Ты знал, что мы наблюдаем за тобой?’

‘Да’.

‘Пока ты не потерял свою чертову память’. Он свирепо смотрит на меня. ‘Сначала я в это не поверил, но Салли была убеждена, что это реально. И тогда мы испугались, что не доберемся до нее, потому что вы не знали, где она находится. И кто знал, когда вы вспомните? Если вообще вспомните.’ Он поворачивается и смотрит в сторону двери маяка. ‘Ты спрятал это там?’

Я снова киваю. ‘Это все на жестком диске’. И взглядом, которым я одариваю его, я пытаюсь передать все презрение, которое я чувствую. ‘Ты знаешь, что делаешь, не так ли? Все время, деньги и усилия, которые были потрачены на это. Неоспоримое доказательство того, что яд, которым эти агрохимические компании поливают наши посевы, уничтожает пчел. И все, что это значит для будущего нашего собственного вида. Эта планета. И тебе все равно, потому что кто-то платит тебе много денег.’

‘Чертовски много денег’.

‘Ты гребаный идиот! Может быть, однажды, если у тебя когда-нибудь будут дети, ты поймешь, как рискуешь их будущим’.

Он невозмутим. Он говорит со странно спокойной властностью: ‘Мы пойдем туда, получим ваши данные и заберем Билли с собой’.

Но я качаю головой. ‘Билли не собирается просто уйти, Джон. Я видел, как он убил Сэма той ночью. И меня бы он тоже убил, если бы я не сбежал от него.’ Я качаю головой, вспоминая об этом. ‘Я знал, что мне придется провалить весь проект. Обратись в полицию, как только сойду на берег. И я бы так и сделал, если бы не налетел на камни, пытаясь в темноте обогнуть острова. Продырявил чертову лодку и знал, что никогда не смогу вернуться. Не знаю, сколько часов я вытаскивал ее из воды после того, как заглох двигатель. Я даже не помню, чтобы она падала в конце. Просто мысль о том, что я там умру.’

Впервые раздался голос Салли. Слабый и неуверенный. ‘ Но ты этого не сделал.’

Я бросаю на нее испепеляющий взгляд. ‘Нет. Вот почему Билли искал меня в коттедже две ночи спустя, чтобы попытаться закончить работу’.

Голос Джона заставляет меня оторвать взгляд от Салли. ‘Билли был далек от сценария, Том. Фрилансер. Этот глупый маленький идиот, должно быть, думал, что сможет сам завладеть данными исследований и, следовательно, потребовать выкуп. Все, что он должен был делать, это информировать меня и Салли, и мы бы сами узнали о результатах у вас, когда пришло бы время. Не нужно, чтобы кто-то пострадал.’

‘Кроме меня’. Я снова поворачиваю голову к Салли. ‘И я не имею в виду физически. Должно быть, требуется немалое усилие воли, чтобы так убедительно имитировать секс с кем-то".

На этот раз она заставляет себя смотреть мне в глаза. ‘ Это все было не притворство, Нил. - И произнесение имени, которое она всегда использовала для меня, поражает нас обоих, как будто мы получили пощечину. Она быстро поправляет себя. ‘Том’.

‘Хватит’. Джон встает, выходя за пределы защиты стены, и делает шаг назад, когда ветер обрушивается на него со всей силой. Он тянется за спину и достает пистолет из какой-то потайной кобуры. Его улыбка сухая и не выходит за пределы губ. ‘Не волнуйся, Том. У меня есть лицензия на это. И я не собираюсь ею пользоваться. Но кто знает, насколько неуравновешенным может быть наш друг Билли Карр? Его может потребоваться немного убедить. А нам может понадобиться небольшая защита.’

Решетки, защищающие наружную дверь, были взломаны, а замок на самой двери разбит. Джон открывает одну ее половину и проскальзывает в желтый свет, который освещает кухню и коридор, ведущий в гостиную. Мы с Салли следуем за ним, и я закрываю за собой дверь.

Шум бушующей снаружи бури немедленно стихает, и нас окутывает странная тишина. Как будто мы проходим через какой-то портал, который переносит нас в другое время в другой мир. Я осознаю, что мы все трое промокли до нитки и дрожим от холода.

Никаких признаков жизни. Ни звука. И все же я знаю, что Билли, должно быть, видел, как мы приближаемся, и что он ждет нас где-то здесь. Я только молю Бога, чтобы Карен была с ним, и чтобы она все еще была жива.

‘Билли!’ Голос Джона гремит в тишине здания.

‘Мы в башне’. Крик Билли эхом разносится по винтовой лестнице из светлой комнаты наверху.

‘Не будь идиотом, сынок. Оставь девушку там, наверху, и спускайся. Том собирается отдать нам жесткий диск, и мы уберемся отсюда’.

Но я знаю, что они этого не сделают. Сегодня ночью никто не покинет остров. Не в такой шторм. И мне интересно, имеет ли Джон какое-либо намерение позволить нам с Карен уехать вообще. Потому что не зашло ли все это уже слишком далеко? Следовательно, возможно, Сэм никогда и не намеревался причинять кому-либо физический вред, но Сэм мертв. Убит. Билли - распущенная пушка, и я свидетель. Как, теперь, и Карен.

Сосредоточившись на краткосрочной перспективе, пытаясь спасти свою дочь, я не думал дальше этого. Я не проецировал возможности в будущее, не проигрывал игру в своей голове, чтобы представить, чем это закончится. И теперь я это делаю. И вижу это ясно. Джон не может позволить, чтобы кто-то из нас ушел отсюда живым. Ни Билли, ни я, ни Карен. Не сейчас. И мне интересно, понимает ли это Салли.

Я смотрю на ее бледное, испуганное лицо, и мне трудно поверить, что она действительно способна на это.

Голос Билли снова раздается на лестнице. ‘Он видел, как я убил Сэма’.

‘Это всего лишь твое слово против его. Нет никаких физических доказательств, связывающих тебя с этим местом. Других свидетелей нет. И в любом случае, полиция уже думает, что это сделал Том. Нет смысла усугублять ситуацию’.

Но Билли не прислушивается к доводам Джона. ‘Если он не хочет, чтобы я причинил вред Карен, ему лучше подняться. Прямо сейчас.’ Я слышу, как в его голос закрадывается истерика. Его разум, несомненно, должен говорить ему, что это не может закончиться иначе, как плохо. Но что-то еще владеет им, что-то за пределами разума, и он, кажется, движим курсом на саморазрушение. Что делает его непредсказуемым и опасным.

Я бросаю взгляд на Джона. Тихим голосом я говорю ему: ‘Он собирается убить меня’.

Джон качает головой в знак несогласия. ‘Нет, пока он не получит в свои руки данные’.

Я в отчаянии закрываю глаза. Кажется, никто не мыслит ясно или рационально. Кроме меня. Но я не знаю, что еще я могу сделать. У Билли есть Карен, и у меня нет выбора, кроме как делать то, что он требует. Бросив последний взгляд на Салли, я начинаю подниматься по лестнице, опираясь вытянутыми пальцами о изгибы стен.

С лестницы я вхожу через желтую дверь в круглую комнату, обшитую деревянными панелями, расположенную под самой светлой комнатой. Свет здесь ослепительный, так как медленно вращающийся луч, отбрасываемый лампой, проходит прямо над моей головой. Я пригибаюсь, чтобы не задеть механизм лампы снизу, и взбираюсь по перекладинам лестницы через люк в решетчатом полу, подтягиваюсь и попадаю в стеклянный круг, призмы которого увеличивают свет и выпускают его в море. Кратко, иррационально, я задаюсь вопросом, достигает ли она каких-либо кораблей там в темноте, уводя их в безопасности от нас.

Почти сразу поворот лампы ослепляет меня, и я отшатываюсь к стеклу. Это проходит быстро, но оставляет меня почти слепым, и я моргаю, чтобы сфокусировать Билли и Карен на вспышке негативного цвета, которая заполняет мои глаза. На нем бейсбольная кепка, низко надвинутая на глаза, чтобы защитить их. Руки Карен связаны за спиной, а на голове у нее наволочка, которая гармонирует с плечами. Его рука лежит у нее на лбу, оттягивая голову назад, и нож прижат к ткани там, где должно быть ее горло. Я чувствую ужасную пустую боль внутри себя. Я не могу представить, что я буду делать или как я буду себя чувствовать, если ей причинят какой-либо вред. ‘Где ты спрятал данные?’

Я вижу приближающийся свет лампы и на этот раз закрываю глаза, пока он не исчезнет. ‘Что заставляет тебя думать, что копии нет?’

Он просто смеется. ‘Потому что вы слишком гребаный параноик, профессор Флеминг’. Издевательская пародия на то, как он обратился ко мне в "Геддесе". ‘Если есть один экземпляр, и он у вас, нет ни малейшей опасности, что он попадет в руки кому-то еще. Если, конечно, вы не отдадите его им’.

Я снова закрываю глаза, но даже так, свет прожигает мои веки.

И Билли все еще хочет поговорить. ‘Все данные, которые мы с Сэмом так добросовестно собирали каждую неделю. Отправляли тебе. Никогда не делились. Все образцы, которые мы отправляли в лабораторию, возвращали результаты только тебе. Значит, никто другой, никто, не смог бы собрать все это воедино. Кроме тебя. И статистика. Кем бы он ни был. ’ Насмешливый смешок. ‘Еще одна вещь, которую ты от нас утаил. Играешь в Бога. Забыв, что это я — я — открыл все это в первую очередь. Не ты. Я. И кому должны были достаться все заслуги?’ Он предостерегающе машет на меня пальцем. ‘Неправильно, профессор Флеминг. Совсем не то.’

Я еще раз закрываю глаза от яркого света и чувствую, что кто-то рядом со мной. Я открываю глаза, все еще в ярком свете лампы, и даже прежде, чем успеваю крикнуть: ‘Нет!’ Я слышу выстрел. Оглушительный в пределах светлой комнаты. Я вижу, как Билли отступает назад, стекло позади него красное от его крови, свет лампы, падающий в ночь, на мгновение становится розовым.

Меня грубо отбрасывает в сторону, когда Джон переступает через тело Билли, которое обмякло в сидячем положении у стены, голова наклонена вперед, глаза закрыты. Он срывает покрывало с головы Карен, и я вижу, как она отчаянно моргает от внезапной, ослепительной вспышки света. Ее рот заклеен скотчем, и, когда ее зрачки сужаются, я вижу ее ужас.

Я хочу броситься на Джона, но он держит ее за плечо и приставляет пистолет к ее виску.

‘Это никогда не сработает’. Похоже, он потерял всякое терпение. ‘Мне нужны данные. Сейчас же!’ Его голос разносится по освещенной комнате почти так же громко, как его выстрел мгновениями ранее.

Я киваю. ‘Это внизу’.

Я на удивление спокоен, когда стою на коленях на полу с отверткой, которую я извлек из тайника на кухне. Надо мной, вделанные в стену, крючки для одежды, на которые мужчины, ухаживавшие за этим маяком, когда-то вешали свои водонепроницаемые плащи. Их ботинки стояли бы там, где я сейчас стою на коленях. Один из них, в нарушение всех правил, оставил свое пальто висеть здесь в ночь, когда Дукат, Маршалл и Макартур исчезли во время шторма, точно такого же, как этот.

Один за другим я откручиваю винты, которые удерживают деревянные панели на месте под крючками, и начинаю поднимать панели. Джон стоит надо мной со своим пистолетом, Салли всего в нескольких шагах позади нас в коридоре, крепко держа Карен за плечи.

Джон говорит: ‘Как, черт возьми, ты вообще раздобыл ключи от этого места?’ Я хихикаю, хотя смеяться на самом деле не над чем. Полагаю, в этом ирония судьбы. ‘В первое лето, когда я был здесь, однажды я приземлился и обнаружил, что Администрация маяка прислала декораторов, чтобы они покрасили это место. Все было открыто. Ребята не возражали, когда я осмотрелся, и мы разговорились. Прогноз был хорошим, и они рассчитывали пробыть здесь несколько дней. Итак, я рассказал им историю о написании книги и сказал, что, вероятно, вернусь завтра. И я вернулся. Только на этот раз с пачкой Blu-tack. Когда они обедали, я снял ключи с внутренней и наружной дверей и сделал оттиски. Предельно просто. Вырезал ключи и после этого получал доступ в заведение, когда хотел.’

Последняя панель выпадает у меня из рук, и я тянусь за черным пластиковым пакетом. Я передаю его Джону, и он отодвигает пластик, чтобы заглянуть внутрь. Когда я встаю, я поднимаю одну из деревянных панелей. Я знаю, что это единственный шанс, который у меня есть, пока он отвлечен, и я изо всех сил бью панелью по его голове.

Сила, с которой он попадает в него, вызывает дрожь в моих руках до плеч, и я действительно слышу, как он хрустит. Он падает на колени, роняя жесткий диск, и его пистолет отлетает по полу.

Салли так напугана, что у нее едва хватает времени пошевелиться, прежде чем я сильно бью ее по лицу. Я чувствую, как ломаются зубы под силой моих костяшек, за губами, которые я когда-то целовал с нежностью и вожделением. Кровь пузырится у нее во рту.

Я хватаю Карен за руку и быстро тащу ее по коридору, пинком распахиваю дверь и вытаскиваю ее в ночь. Шторм обрушивается на нас с силой, которая поражает все чувства. Ветер оглушает, швыряя жалящий дождь горизонтально в наши лица. Холод обвивает нас ледяными пальцами, мгновенно сводя с ума.

За пределами защиты стен все еще хуже, и я нахожу почти невозможным удержаться на ногах, когда тащу свою дочь в темноту. Только неустанное вращение лампы в светлой комнате над нами обеспечивает какое-либо освещение.

Мы поворачиваем направо, и я знаю, что почти сразу остров обрывается в пропасть глубиной, должно быть, в двести или триста футов. Я слышу, как океан обрушивается на него. Рычащий, ударяющийся о камни внизу и посылающий усиленный рев почти прямо в воздух.

Я веду Карен прочь от нее, почти волоча ее, пока мы не достигаем небольшой группы камней, и я толкаю ее плашмя на землю позади них. Я срываю ленту, которая стягивает ее запястья, затем переворачиваю ее на спину, чтобы отодрать полоску скотча у нее во рту. Она задыхается, почти задыхается, и я чувствую ее тело рядом со своим, сотрясаемое рыданиями, когда она обнимает меня и прижимает к себе так, как будто может никогда не отпустить. Ее губы прижимаются к моим щекам, и я чувствую взрыв ее дыхания на своем лице, когда она кричит: ‘Папа!’ Одно простое слово, которое почти разбивает мне сердце.

‘Детка. Детка, все хорошо. У нас все будет хорошо.’ Я сжимаю ее так сильно, что боюсь, что могу сломать ее.

Мы, мы оба, промокли насквозь, промокшая земля под нами забирает последнее тепло нашего тела. Дождь такой же безжалостный, как ветер, и такое ощущение, что он сдирает кожу с наших лиц.

Я высвобождаюсь из объятий Карен и поднимаю голову над камнями, чтобы оглянуться на маяк. Он кажется почти призрачным в странном отраженном свете луча, который пересекает остров и уходит в ночь. И я как раз вовремя, чтобы увидеть, как Джон и Салли выбегают из-под защиты внешней стены. У него есть факел, но его свет почти не виден из-за темноты ночи и свирепости шторма. Он огибает их по дуге, выискивая, я полагаю, какой-нибудь знак нашего присутствия. Но он должен знать, что это бессмысленно. Он хватает Салли за руку, и они бегут по бетонной дорожке, по следам давно ушедших трамваев, и их поглощает темнота. Затем я осознаю, что лицо Карен близко к моему, она тоже наблюдает.

‘Ты не можешь просто так их отпустить", - говорит она.

‘Почему бы и нет?’

‘Потому что у них есть данные’.

Я поворачиваюсь и впервые за долгое время обнаруживаю, что могу улыбнуться. ‘ И у меня есть ты. И это все, что имеет значение. Я пристально смотрю в темноту. ‘В любом случае, они ни за что не выберутся с острова в этом’.

Карен смотрит на меня очень прямо, и я так ясно вижу себя в ее голубых глазах. ‘Хотя, можешь поспорить, они попытаются’.

Я с трудом поднимаюсь на ноги. ‘Ты подожди здесь’.

Но она хватает меня за руку и поднимается сама. ‘Я тебя больше не отпущу. Никогда’.

Я киваю. И я тоже не хочу ее отпускать. ‘Тогда давай’.

Мы бежим, пригибаясь от ветра, по траве и снова вступаем на бетонную дорожку чуть выше перекрестка Клэпхэм. Мы поворачиваем налево, вода потоками течет по бетону у нас под ногами, и спускаемся к бетонной платформе, куда кран в былые времена сбрасывал свои грузы. Оттуда короткий лестничный пролет ведет вниз к бетонному блоку, где был установлен сам кран, и мы обнаруживаем, что смотрим на ступени далеко внизу. Я поднимаю Карен на колени, и мы ложимся на бетон, оказывая меньшее сопротивление ветру, придвигаясь ближе к краю платформы, так что мы смотрим поверх нее на водоворот под нами.

Море подобно какому-то дикому животному, одержимому и в ярости бьющемуся о скалы. В заливе просто можно увидеть, как две стоящие на якоре лодки швыряет волнами, которые разбиваются о них во всплесках почти люминесцентной пены, угрожая полностью поглотить их. И я знаю, что эти якоря долго не продержатся.

В двухстах футах под нами Джон и Салли пытаются добраться до надувных лодок. Но море опередило их. Оба тендера, все еще привязанные к кольцу, раскачиваются и разбиваются о камни. Харрисоны отступают на десять или пятнадцать футов назад по ступенькам, и я слышу рев, настолько человеческий, что у меня по спине пробегает холодок.

‘Господи!’ Я слышу, как Карен говорит. ‘Смотри!’

Я поднимаю голову и вижу огромную стену черной воды, грохочущую между островами справа от нас, набирая силу и импульс. Я слышал рассказы старых моряков о причудливых волнах, которые уносят все перед собой, но я никогда не видел ничего подобного. Высота, должно быть, сто футов или больше.

Харрисоны тоже слышат и видят это, и я смотрю, как они поворачиваются и в панике бегут обратно по ступенькам. Но они слишком поздно. Светящаяся белизна, которая была до краев на краю волны, наконец выплескивается наружу, когда она врезается в остров, полностью поглощая фигуры под нами. Я чувствую, как сила брызг хлещет меня по лицу.

Я моргаю, чтобы прогнать воду из глаз, и когда я снова могу видеть, волна отступает с громким вздохом, отступая в залив в водовороте зеленого, черного и белого. И Джон, и Салли, и оба надувных судна исчезли. Как и три смотрителя маяка на западной пристани более чем за сто лет до них.

Почти сразу же я слышу звук мотора, перекрывающий шторм, и вижу ищущий луч света, который проносится по острову. Мы с Карен перекатываемся на спины и, подняв глаза, видим вертолет береговой охраны, который опасно раскачивается на ветру, опускается на вертолетную площадку прямо под маяком и с грохотом приземляется на бетон.

Глава тридцать вторая

Говорят, что после шторма всегда светит солнце. На Гебридских островах это не обязательно так, но сегодня утром.

Я провел большую часть ночи здесь, в этой комнате для допросов в Сторноуэе, давая свои показания. Карен отвезли в больницу для медицинского обследования. У нее ужасная рана на голове, там, где этот ублюдок ударил ее, и они были обеспокоены тем, что у нее могло быть сотрясение мозга или перелом черепа, так что я почти не видел ее после всего, что произошло на острове.

Я тоже не спал, и когда утреннее солнце заливает эту комнату своим светом и теплом, я чувствую, как мои глаза тяжелеют и начинают закрываться. Только для того, чтобы снова широко распахнуться от открывающейся двери. Входит детектив-сержант Ганн с толстой папкой, которую он кладет на стол, прежде чем сесть и окинуть меня любопытным взглядом. Он вздыхает.

‘Как ни трудно мне в это поверить, профессор, все, что вы мне рассказали, кажется, подтверждается’. Он делает паузу, и на его губах появляется что-то вроде улыбки. ‘Честно говоря с вами, сэр, я никогда не слышал ничего подобного за все годы моей службы в полиции’.

Я слишком устал, чтобы даже думать об этом. Во все, что происходило в моей жизни последние два года, было трудно поверить. Он открывает свою папку и просматривает первые несколько страниц.

‘ Харрисоны были братом и сестрой. Они управляли частным детективным агентством в Манчестере. Кто бы их ни нанимал ...

‘Следовательно", - говорю я ему.

Он возражает. ‘Возможно, сэр, но я сомневаюсь, что мы когда-нибудь это докажем. Кто бы это ни был, он несколькими платежами за последний год перевел на свой бизнес-счет более миллиона фунтов. Очевидно, они посчитали, что этого более чем достаточно, чтобы оправдать приостановку остальной части их бизнеса на двенадцать месяцев, чтобы приехать сюда и присматривать за тобой.’

Я качаю головой, во мне все еще живет чувство скорби по женщине, которую, как я, возможно, даже думал когда-то, любил. "Хотя вряд ли за нее стоит умирать’.

‘Нет, сэр. Никакая сумма денег не стоила бы этого’. Он снова обращает внимание на свою папку. ‘Билли Карр все еще находится в отделении интенсивной терапии больницы Вестерн-Айлс, но врачи, похоже, уверены, что он поправится’. Он смотрит на меня. ‘Я приношу извинения, профессор, за то, что доставил вам столько хлопот из-за убийства мистера Уолтмана. Но вы должны оценить, как это выглядело для нас’.

‘Да, мистер Ганн. Какое-то время я даже сам верил, что убил его’.

‘Что ж, мы наконец получили отчет из лаборатории. Они выделили ДНК из соскобов, взятых из-под ногтей мистера Уолтмана’.

И все, что я могу видеть, это двух мужчин, сцепившихся вместе, падающих на землю, перекатывающихся снова и снова, бьющих друг друга кулаками и хватающих друг друга, как школьники, дерущиеся на игровой площадке. Пока они не оторвались друг от друга, и Билли положил руку на тот камень и ударил беднягу Сэма по голове, заставив его упасть на колени. Затем ударил его снова. Три, четыре раза, в кровавом, смертельном исступлении.

‘Мы взяли мазок у мистера Карра. Полагаю, совпадение будет’. Он смотрит на меня в поисках подтверждения, и я киваю, все еще мрачный от воспоминаний. Затем он откидывается на спинку стула, складывает руки на своем внушительном животе и качает головой. ‘Я думаю, сэр, вы также можете оказаться в горячей воде за то, что инсценировали собственную смерть’.

Откуда-то я нахожу в его словах столько веселья, что почти смеюсь. ‘Наименьшая из моих проблем, мистер Ганн. Хотя на самом деле я ничего не подделывал. Вы можете прочитать все, что хотите, в моей предсмертной записке’. И я ставлю кавычки в воздухе, обводя пальцами слово "самоубийство’. ‘Но нигде не сказано, что я собирался покончить с собой. Люди сделали свои собственные выводы, когда нашли мою пустую лодку в заливе Ферт.’

Я провожу рукой по солоноватой копне своих черных кудрей. - Что слышно о Карен? - Спрашиваю я.

Ганн закрывает свою папку. ‘С ней все в порядке, сэр. Переломов нет. Никаких признаков сотрясения мозга. Очень повезло девушке. Один из констеблей только что поехал, чтобы забрать ее из больницы. Он подбросит вас обоих обратно до Харриса.’

Мое чувство облегчения огромно, и теперь я чувствую, что конец этому кошмару, в который превратилась моя жизнь с момента моего увольнения из "Геддес", уже близок. ‘Моя машина, должно быть, все еще в Роделе’.

‘Сержант Моррисон ездил за ним сегодня утром. Оно ждет вас в коттедже’.

‘Значит, мне теперь разрешено на ней ездить, не так ли?’

‘При условии, что у вас есть действующая лицензия, сэр’.

Я улыбаюсь. ‘Могу заверить вас, мистер Ганн, я так и делаю’.

Я вижу ее на улице, впервые при дневном свете. Она такая бледная, что это почти болезненно. На фотографиях, которые я видел, у нее на лице были кольца и запонки. Но не сейчас. Только дыры, которые они оставили, и мне интересно, заделают ли они когда-нибудь.

Она кажется такой крошечной. Хрупкой. И все же, за миллион миль от маленькой девочки в голубом платье и соломенной шляпке. Фотография, которая стояла у меня на столе все эти годы. Черты лица те же, хотя волосы другие, и я понимаю, что изменилось. Она превратилась из ребенка во взрослую. И в процессе потеряла свою невинность. Возможно, не потеряла ее. У нее отняли это. Я. Какой вред я причинил своей собственной маленькой девочке, пытаясь спасти мир?

Мы стоим там, на тротуаре на Черч-стрит, на солнце, падающем косыми лучами между высокими зданиями, и на крики чаек, доносящиеся с бризом из гавани у подножия дороги. Люди проходят мимо нас, даже не взглянув. Отец и дочь. В этом нет ничего примечательного. Даже когда мы обнимаемся и прижимаемся друг к другу с тихими слезами на щеках. Потому что я был мертв и снова жив. Мы были потеряны, и теперь мы найдены.

Когда, наконец, мы расстаемся, и я сморгиваю слезы, чтобы разглядеть ее более отчетливо, мой взгляд загорается на татуировках, которые уродуют ее руки и шею. Синие и черные контуры, цветные блоки. Странные и замечательные дизайны. Я спрашиваю: ‘Когда вы это купили?’

Она закрывает глаза и вздыхает. Затем снова открывает их и говорит: ‘Папа...’

‘ Что? - спросил я.

‘Не начинай!’

Освещение в Лускентайре потрясающее. Ветер резкий, но мягкий. Земля впитала в себя все, что было выброшено на нее прошлой ночью бурей. Кажется, что у нее есть бесконечные возможности для этого. Небо представляется рваными полосами голубого цвета, перемежающимися с дразнящей ватой, а солнце отражается бесчисленными оттенками бирюзы в уходящем приливе, который оставляет серебристый песок сияющим.

Карен видит это впервые. ‘Боже, папа! Это действительно то место, где ты провел последние два года?’

Я киваю и вижу, что наш водитель улыбается.

‘И ты ожидаешь, что я буду испытывать к тебе сочувствие?’

Едва мы переступаем порог коттеджа "Дюна", как появляется миссис Макдональд с Отрубями с застывшим лицом. ‘Ночевать осталось едва ли несколько часов", - холодно говорит она и марширует обратно через дорогу, не сказав больше ни слова.

Карен вопросительно поднимает бровь. ‘Долгая история", - говорю я, затем поворачиваюсь, чтобы потрепать Брана за уши, пока он прыгает у моих ног. ‘Карен, познакомься с Браном. Бран, познакомься с Карен. У меня такое чувство, что вы двое поладите, как дом в огне.’

Карен приседает, и Бран поворачивается к ней, взволнованно принюхиваясь. Может быть, по ее запаху он поймет, что она - часть меня, и что она заслуживает его любви так же, как и я, если не больше. Она кладет руки ему на голову, и он лижет ее лицо, и когда она обнимает его, он наклоняется к ней, издавая забавные звуки, глядя на меня большими проникновенными глазами, как будто ища моего одобрения.

Когда она встает, она говорит: ‘Я позвонила маме’.

‘Как она себя чувствовала?’

‘Я думаю, слово "накаленная", вероятно, описало бы ее лучше всего. Конечно, она была рада услышать, что я в безопасности. Но больше всего ей понравилось, когда я сказал ей, что ты определенно все еще жив’.

Я ухмыляюсь. ‘Должно быть, это ее разочаровало’. Но Карен не улыбается, и я вижу только боль на лице, которое она поворачивает ко мне.

‘Ты понятия не имеешь, через что ты заставил меня пройти’.

Я обнимаю ее и притягиваю к себе. ‘Думаю, что да’. И я заставляю ее посмотреть на меня. ‘И мне очень, очень жаль. Я бы никогда не поступил так, если бы у меня был выбор.’

Она кивает. ‘Я знаю. Билли рассказал мне. Они угрожали мне’.

‘Ты был моим единственным слабым местом. Моя ахиллесова пята. И они это знали’.

‘Несмотря на то, как ужасно я к тебе относился?’

Моя улыбка печальна. ‘Все мы когда-то были подростками, Карен. Мы с твоей мамой уже перегорели. Но оставить тебя позади было самым трудным, что мне когда-либо приходилось делать в своей жизни’. Я поворачиваюсь к ноутбуку на кухонном столе. ‘ Страница твоего дяди Майкла в Facebook... Это был я. Чтобы я мог наблюдать за тобой даже отсюда. Видеть, как ты растешь. Судя по твоим постам и фотографиям. Это было, пожалуй, единственное, что не давало мне сойти с ума.’

Она кивает. ‘Думаю, я уже поняла это’.

На ее лицо падает тень, как будто солнце скрылось за облаком. ‘И я все испортила ради тебя’.

Я потрясен, услышав, как она ругается. Но еще больше меня беспокоит то, что она говорит. ‘Как?’

‘Все эти данные. Потеряны. Из-за меня. Два года исследований. Вы никогда не сможете настроить это снова, не так ли? Вы никогда не смогли бы финансировать повторение всего этого ’.

Я снова беру ее в свои объятия и кладу подбородок на ее макушку, закрывая глаза. ‘Я не обязан’.

Она отстраняется и смотрит на меня. ‘Почему нет?’

‘Карен, я, возможно, и есть все то, в чем обвинял меня Билли. Маниакальный, эгоистичный, параноидальный’. Я делаю паузу. ‘Но я не глупый’. Я беру ее за руку. ‘Пойдем, я хочу тебя кое с кем познакомить’.

Глава тридцать третья

Это первый раз, когда я выезжаю через махайр туда, где старый фургон привязан веревкой к песчаной почве. Я никогда не мог рисковать тем, что меня здесь увидят, или иметь какой-либо контакт с человеком, известным как Буфорд.

Моя машина не очень подходит для этой трассы с ее колеями и выбоинами, и она кренится из стороны в сторону, поскрипывая и постукивая, когда ее нижняя часть ударяется о кочку за кочкой.

Когда мы выходим на нее, ветер снова усиливается, но облака, собирающиеся на западе, легкие и разлетаются клочьями по небу, отбрасывая тени, несущиеся впереди них по песку. Я глубоко дышу и знаю, что буду скучать по этому месту.

Я провожу Карен вокруг гигантской спутниковой тарелки и генератора, мотор которого едва слышен, и мы слышим, как вибрирует и поет на ветру радиомачта. Впереди каравана, в двух шагах от пляжа, гордо возвышается "Лендровер" на мачай-ре.

Дверь фургона открывается, и мужчина с биноклем и растрепанными волосами улыбается нам. Он спускается на махейр, и мы обнимаемся. Долгое, сердечное объятие. Он улыбается мне и качает головой. ‘Чувак, я действительно думал, что больше никогда тебя не увижу’.

Я поворачиваюсь к своей дочери. ‘Карен, это Алекс. Он мой статистик. Будучи заядлым твиттером и человеком, которому нравится собственная компания, он ухватился за возможность взять шестимесячный творческий отпуск в Университете Святого Андрея, финансируемом OneWorld, чтобы приехать сюда и подвести итоги нашего исследования.’ Она пожимает ему руку. ‘И радуйся, что он это сделал, потому что он спас мне жизнь’.

Алекс печально чешет в затылке. ‘Да, и в процессе этого я чуть не погиб’. Он возвращается в фургон. ‘Заходи’.

Я здесь впервые, и меня сразу поражает запах несвежих сигарет, готовки и тела. Алекс вполне может быть гением в цифрах, но, боюсь, его личная гигиена оставляет желать лучшего.

Одна половина фургона представляет собой груды скомканной одежды, крошечную раковину, заваленную грязными тарелками и жестяными чашками, стол, заваленный книгами и бумагами, и пепельницу, переполненную остатками самокруток и бог знает чем еще. Три почерневшие кастрюли громоздятся друг на друга на плите с двумя конфорками.

Другой конец похож на какую-то высокотехнологичную ИТ-лабораторию. На столе несколько компьютерных экранов, которые ломятся от черных и серебристых коробок, из которых во все стороны расходятся кабели. Здесь три клавиатуры и множество мышей. Под столом я вижу по крайней мере два больших процессора.

‘Вопреки внешнему виду, ’ говорю я Карен, ‘ Алекс не заядлый любитель спутникового телевидения. Тарелка обеспечивает его высокоскоростным доступом в Интернет, а маленький генератор на заднем дворе снабжает его энергией. У него также есть защищенная радиосвязь с OneWorld, так что он находится в постоянном контакте с нашими спонсорами.’

‘Вау’. Карен смотрит на компьютерное оборудование, собранное Алексом. ‘Вы бы никогда не узнали, что здесь было все это барахло снаружи’.

‘Такова была идея", - говорит Алекс. ‘Все думают, что я путешественник или хиппи Нью Эйдж. Дети боятся меня и держатся подальше. Взрослые хотят, чтобы я ушел, но власти не могут меня сдвинуть с места, так что я здесь.’

Я убираю белье и сажусь. ‘С самого начала я боялся, что весь исследовательский проект может быть скомпрометирован. Билли был прав, я никому не доверял. И когда появились Харрисоны, это просто показалось немного излишним. Поэтому я попросил OneWorld проверить их. И угадайте что. Они были совсем не теми, за кого себя выдавали. Что означало, что кто-то внутри продался Ergo.’

‘ Билли, ’ сказала Карен.

Я киваю. ‘У Делуа был кто-то, кто управлял им. Оказалось, что у него было намного больше денег, чем они ему платили. Поэтому безопасность стала первостепенной. Я перестал делиться информацией как с Сэмом, так и с Билли. Мы передавали все результаты через меня и от меня Алексу. Никто, кроме меня и Делуа, не знал об Алексе. Я работал с внешним жестким диском, который прятал на Eilean M òr, когда на нем было что-нибудь ценное. Я скопировала свои данные на флэш-накопители, которые оставила для Алекса в водонепроницаемых пакетах под парой камней на дороге гробов, недалеко от того места, где у меня стоят ульи.’

Алекс сказал: "Итак, все исследовательские данные поступали ко мне, и я проводил статистический анализ по мере их поступления. У меня все есть на моих жестких дисках’.

Я улыбаюсь. ‘И на всякий случай мы сделали резервные копии всего в Интернете’. Я поворачиваюсь к Карен. "Помнишь то веб-пространство, которое я подарил тебе около трех лет назад?" Ты собирался попробовать свои силы в разработке веб-сайта. Я делаю паузу. ‘И так и не сделал’.

У нее виноватый вид. ‘Как и все те вещи, которые я собирался сделать, но так и не сделал. Это то, что делала Джилли. Думаю, я просто хотел не отставать. Но на самом деле меня это никогда особо не интересовало’.

‘Как раз то, что надо", - говорю я ей. ‘Это место, которое мы использовали для хранения наших резервных копий. На личных страницах. Там, где никому и в голову не придет искать’.

‘Так что же произошло на острове между Билли и Сэмом?’

Я обмениваюсь мрачным взглядом с Алексом. ‘Это была плохая идея’, - говорю я. ‘И я должен винить только себя. Я подумал, что если бы мы могли выманить Билли на чистую воду, поставить его перед фактом, что мы знали, что он продался... Я подумал, что смог бы его уговорить. Снова привлечь его на нашу сторону, тогда, возможно, мы смогли бы выяснить, что, следовательно, планировали Харрисоны. Я качаю головой с искренним сожалением. Я доверилась Сэму, и мы разработали план, как заманить Билли в ловушку. Глупо! Сэм намеренно проговорился ему, что мы с ним встречались, чтобы обменяться окончательными данными и анализом статистики.’

‘ У маяка? - спросил я.

‘Да. Ложь, конечно. Я договорился, чтобы кто-нибудь отвез Сэма на остров. Я собирался встретиться с ним там, и мы посмотрим, кто, если вообще кто-нибудь, появится. Билли - это тот, кого мы ожидали, и это был Билли. Но меня задержала плохая погода, и к тому времени, как я добрался туда, Билли опередил меня, и они с Сэмом выбивали друг из друга шишки. Я не знаю, что произошло между ними, или что было сказано, но когда я попытался вмешаться, меня сбили с ног. И в следующее мгновение Билли хватает камень и обрушивает его на голову Сэма. Снова и снова. Совершенно неуправляемый. И когда он смотрит на меня, залитую кровью Сэма, я вижу только безумие в его глазах, и я знаю, что он собирается попытаться убить и меня тоже. Я ничего не мог сделать для Сэма, поэтому я убежал. Обратно к лодке и прочь в ночь. Только для того, чтобы врезаться в темноте в чертову скалу и пробить мою лодку ниже ватерлинии. Я дрожу от воспоминания об этом. ‘Я полагаю, я, должно быть, пытался вернуться сюда, и к тому времени, когда она, наконец, пошла ко дну, я не мог быть так далеко от берега. Но первое, что я осознаю, это то, что я лежу там на пляже и ничего не могу вспомнить. Ни кто я, ни что я здесь делаю, ни что-либо из того, что произошло на острове. Я качаю головой. ‘Что, черт возьми, чуть не сорвало весь проект’.

Карен слушала в напряженной тишине. И теперь она переводит взгляд с меня на Алекса и обратно. ‘Так как же Алекс спасла тебе жизнь?’

‘Билли появился в коттедже двумя ночами позже. Пытался убить меня. Завершить то, что ему не удалось сделать на острове’.

Алекс говорит: ‘Это было золотое правило. У нас с твоим отцом никогда не было никаких личных контактов. Никогда. Но я видел его в тот день выброшенным на берег. И на следующий день, когда он повел Салли к ульям, я понял, что, должно быть, что-то сильно не так. Я собирался пойти и навестить его в коттедже той ночью, но она была там. Итак, я подождал день и вернулся на следующую ночь. Именно тогда я увидел, как Билли пробирается в дом, далеко за полночь.’

‘Молодец, что ты нарушил это золотое правило", - говорю я ему. ‘Если бы ты этого не сделал, я был бы мертв’.

Глаза Карен широко распахнуты от удивления и ужаса. ‘ И все это стоило того, папа, не так ли? Три жизни и все, через что вы все прошли?’

Я глубоко вздыхаю. ‘Трудно сравнивать ценность чего-либо с потерей даже одной жизни, Карен. Сэм был отличным другом. То, что он умер такой смертью, разбивает мне сердце. Я не могу говорить за него, но если бы я умер, добиваясь того, чего достигли мы, тогда я бы чувствовал, что отдал свою жизнь за что-то стоящее. Можешь считать меня наивным, но я должен верить, что то, что мы здесь сделали, что-то изменит’. Очень сильный порыв ветра раскачивает фургон, и мы слышим, как он свистит за каждым окном. Что касается Харрисонов, они сами виноваты в том, что произошло. Мне трудно им сочувствовать.’Хотя мое сердце все еще болит за Салли, и мне интересно, что, в конце концов, она действительно чувствовала ко мне.

Карен серьезно кивает. ‘Значит, это был успех?’

Я киваю. ‘Мы прекратили сбор данных несколько недель назад. Алекс завершил свой статистический анализ, и я написал по нему свою статью. Мы научно доказали, вне всякого сомнения, что пестициды на основе неоникотиноидов разрушают пчелиные семьи, лишая их памяти. Следовательно, и остальные будут отрицать это до посинения. Правительства попытаются проигнорировать это, но общественное мнение вынудит их действовать. Все, что нам остается сделать, это опубликовать. Я поворачиваюсь к Алексу. ‘Все готово?’

Он кивает и подходит к экранам своего компьютера. Он открывает несколько документов. ‘Пресс-релиз. PDF-файлы со статистикой и всеми данными. Ваша статья.’ Он отступает. "Все, что вам нужно сделать, это нажать клавишу возврата, и это доступно. Повсюду в Интернете. Не останется ни единого укрытия ни для Эрго, ни для кого-либо из них.’ Он смотрит на меня. ‘И ваша история, когда вы начнете давать интервью средствам массовой информации, разойдется по всему миру’.

Я встаю и беру Карен за руку, ведя ее к компьютеру. ‘Ты сделаешь это’.

Она поднимает на меня взгляд. ‘Что ты имеешь в виду?’

"Ты нажимаешь клавишу возврата. Расскажи миру. Спаси пчел. Никто не заслуживает этого больше, чем ты’.

Я хорошо вижу слезы в ее глазах, когда до нее доходит чудовищность всего этого. ‘Это только начало", - говорит она. ‘Не так ли?’

Я киваю. ‘Так и есть’.

Она поворачивается, чтобы на мгновение взглянуть на экран, затем опускает взгляд на клавиатуру и нажимает возврат .

Благодарности

Я хотел бы выразить свою признательность тем, кто так щедро отдавал свое время и опыт во время моих исследований для Дороги гроба . В частности, я хотел бы выразить свою благодарность доктору Кристоферу Н. Коннолли, сотруднику Центра по изменению окружающей среды и жизнестойкости человека (CECHR) Университета Данди, Шотландия, на исследованиях которого основана наука в моем рассказе; Джо Камминсу, почетному профессору генетики Университета Западного Онтарио, Канада, чья презентация Европейскому союзу о связях между неоникотиноидами и распадом пчелиных семей на несколько лет предшествовала нынешнему спору; Гэвину Джонсу, пчеловоду с острова Харрис, и Иэну Смиту, пчеловоду с острова Льюис, Шотландия, за советы по пчеловодству на Гебридских островах; Доктор Стивен Кэмпман, судебно-медицинский эксперт, Сан-Диего, США, за его советы по патологии; Джордж Мюррей, за его понимание полицейской деятельности на Гебридских островах; Мюррей Маклеод из Ситрека, штат Уиг, остров Льюис, за его опыт доступа на острова Фланнан на лодке; Лорна Хантер из Северного совета по маякам, за фотографии и информацию, предоставленные о маяке в Эйлин М & # 242; р на островах Фланнан; и Джуди Гринуэй, исполняющая обязанности попечителя Литературное наследие Уилфрида Гибсона, за ее любезное разрешение процитировать строки из книги Уилфрида Уилсона Гибсона стихотворение ‘Остров Фланнан’, посвященное неразгаданному исчезновению в 1900 году трех смотрителей маяка на островах Фланнан.

Питер Мэй

Критик

Пролог

Среди виноградных лоз витает запах. Виноградного сока, листьев и утоптанной земли. И чего-то еще. Черный запах, обрамленный желтизной луны для сбора урожая, которая проливает свой свет на аккуратные, ухоженные грядки, которые тянутся бок о бок по этому пологому склону.

Запах, в котором нет ни капли сладости зрелых фруктов. Он гнилой и несет в себе безошибочное зловоние смерти.

Воздух теплый, приятный на ощупь и полон звуков винограда, падающего в пластиковые ведра. Мягкое хлоп, хлоп. Шелест листьев, щелканье секатора. Лучи света от фонариков на шлемах пересекаются в темноте, затем пронзают небо, словно в поисках звезд, когда головы поднимаются, чтобы глотнуть воздуха.

Энни молода. Всего шестнадцать. Это ее первый венданж. Ночной сбор вручную прохладного белого винограда сорта маузак для вина муссе. Она ничего не знает о том, как это делается - секрет, украденный столетия назад монахом по имени Дом Периньон и ставший знаменитым в другом месте на дальнем краю Франции. Она молода и спела, как виноград. Готов к выбору. И она знает, что Кристиан наблюдает за ней, выжидая своего часа с растущим нетерпением. Он в следующем ряду. Она слышит его дыхание, когда он рассматривает каждый пучок на свету, прежде чем удалить всю плесень и затем выбросить ее в ведро. Они назначили свидание у истока ручья, который сбегает по склону холма, чтобы полить виноградные лозы, прозрачные и искрящиеся в лунном свете. Место в лесу, где влюбленные встречались сотни лет, в тени замка, которого больше нет, под заброшенной церковью, возвышающейся на вершине холма. Далеко внизу река Тарн образует золотую полосу, пересекающую ночь.

Почти время. Энни смотрит на часы. Сразу после трех. И затем она слышит шум трактора, возвращающегося с чайной, чтобы забрать следующую партию винограда для прессования. Она смотрит вдоль ряда. Остальные тащат свои ведра к большим красным контейнерам для загрузки в трейлер. Раздается настойчивое шипение, и она оборачивается, чтобы увидеть Кристиана, подающего сигналы сквозь листву. Ее сердце почти подступает к горлу, а дыхание затруднено. Они никогда не будут скучать по нам, сказал он. Мы просто выключим наши лампы и уплывем в темноте, как призраки.

Липкими пальцами она нащупывает выключатель, и темнота обволакивает ее. Она ныряет под проволоку и чувствует, как его руки протаскивают ее сквозь нее, липкие, как у нее, слаще сахара. И его губы находят ее губы, и она пробует виноград, который он ел, пока собирал.

Они берутся за руки и, пригибаясь ниже уровня виноградных лоз, убегают вверх по склону к темной линии деревьев наверху. Это весело. Теперь страх прошел, его сменил трепет предвкушения, приближения, наконец, женственности. Она смеется, и он прижимает палец к ее губам, чтобы заставить ее замолчать, и она слышит, как он борется с собственным смехом.

Теперь они достаточно далеко, чтобы подняться над лианами и убежать в укрытие. Но даже когда они поворачивают к лесу, фигура отбрасывает на них длинную темную тень, вытянув руки, как будто преграждая им путь и возвращая их к выполнению их задачи.

Они останавливаются, и она слышит проклятие Кристиана. Putain! Они пойманы. Но мужчина не двигается. Длинная мантия свисает с его рук, развеваясь на ночном ветерке, предвестник грядущего vent d'autan. Белые перчатки отражают свет. Странная треугольная шляпа отбрасывает тень на его лицо. И все же он не двигается.

‘Кто это?’ - Шепчет Энни, на нее опускается странное предчувствие, похожее на ночную тьму, когда облако на мгновение закрывает луну. Свет от лампы Кристиана пронизывает его, поразительный и яркий, и обнаруживает лицо, осунувшееся и морщинистое, вытянутое назад на невероятно выдающемся черепе. Черные дыры там, где когда-то были глаза. Кожа, зубы, волосы глубокого красного цвета, как виноградный сок, в тон малиновому платью. Рот приоткрыт, как будто застыл в предсмертном крике. Но именно крик Энни наполняет ночь, полный страха смертности, который возникает при первой встрече со смертью.

Глава первая

Я

‘Петти, должно быть, был одним из самых непопулярных людей во Франции, месье Маклеод’. Префект беззаботно махнул рукой, как будто перед ним лежала вся Франция. ‘Представьте себе. Американец, который сказал французам, хорошее ли у них вино.’

Энцо не смог удержаться от легкой улыбки. ‘Я уверен, что те замки в Бордо, чьи вина продаются по сто долларов за бутылку и выше, были очень довольны оценками, которые дал им месье Петти’.

‘Да, но это не означало, что он им нравился. Скорее, они его боялись. В конце концов, одна плохая оценка может привести к краху. И не один винодел был уничтожен неодобрением Петти.’

Губы Префекта скривились от отвращения.

Собор Святой Сесиль, самое большое кирпичное здание в мире, возвышался над ними, его базилика возвышалась над горизонтом города Альби, шедевр средневековой инженерии, который еще предстоит превзойти архитекторам двадцать первого века. Префект прогуливался по мощеной соборной площади так, словно она принадлежала ему, что он почти так и сделал. На дальней стороне у ворот музея Тулуз Лотрека уже стояли очереди.

‘Конечно, один критик проходит, другой занимает его место. Роберт Паркер теперь король. И журналисты The Wine Spectator. Больше американцев’. Теперь префект с отвращением морщил нос. ‘Но никто из них никогда не приезжал в Гайяк, чтобы попробовать наши местные вина. Ходили слухи, что Паркер когда-то оценил Chateau Lastours. Я не знаю, правда это или нет, но Петти был единственным, кто пришел провести всестороннюю дегустацию. Он вздохнул и с любопытством посмотрел на Энцо, как будто ему только сейчас пришло в голову задаться вопросом, почему он вообще обсуждает этот вопрос с этим странным шотландцем с конским хвостом. ‘Но тогда мы никогда не узнаем, что он думал, поскольку его дегустационные заметки так и не были найдены. Хотя я уверен, что вы все это уже знаете’.

Энцо кивнул. Он знал каждую деталь исчезновения и убийства Петти. Не только из того, что он прочитал в книге Раффина, но и из инструктажа, который дал ему сам Раффин. Изначально в книге должно было быть всего шесть нераскрытых убийств. Мелкое дело было включено в последнюю минуту. Пресса "Стоп".

‘Так что я не совсем уверен, чем я могу вам помочь. Мой коллега по Партии очень высоко отзывался о вас. Вы знаете, мы вместе учились в ENA’.

‘Да, я знаю, месье префект. Я надеялся, что вы могли бы свести меня с кем-нибудь в Гайаке. С кем-нибудь, кто мог бы помочь мне действовать под прикрытием. Возможно, собирал виноград.’

‘Значит, вы думаете, что сможете раскрыть убийство Петти так же, как убийство Гейларда, не так ли? Еще одна ставка?’

Широко сообщалось, что Энцо раскрыл дело Гайяра в результате трехстороннего пари со своим местным префектом и начальником полиции в его родном городе Каор. Альби находился в двух часах езды к югу от Каора, высоко над рекой Тарн - быстрой водой, сверкающей в косых лучах сентябрьского солнца.

Энцо окинул взглядом обсаженный деревьями берег реки, кирпичные дома с невысокими красными крышами в римском стиле, возвышающиеся над опадающей листвой. ‘Не в этот раз, месье префект. Я пытаюсь собрать средства для нового отделения судебной экспертизы в моем университете в Тулузе. Мы привлекли много внимания к делу Гайяра, поэтому я прорабатываю другие нераскрытые дела в книге Раффина.’

Они остановились у подножия ступеней, ведущих к сложному готическому каменному входу, примыкавшему к возвышающемуся кирпичному зданию собора. Префект направлялся на утреннюю молитву, религиозный человек, исполненный благочестия за пределами светских рамок своего политического кабинета. Он задумчиво посмотрел на Энцо. ‘Я не уверен, что одобряю сыщиков-любителей, работающих вне закона’.

‘Меня трудно назвать любителем, месье префект. Я хорошо разбираюсь в искусстве судебной экспертизы’. И прежде чем Префект успел указать, что это искусство, которым он не занимался двадцать лет, он добавил: ‘И, кроме того, не было бы никакой необходимости в сыщиках-любителях, если бы полиция выполняла свою работу’.

Префект поднял бровь. ‘Префект Верн сказал, что вы человек прямолинейный’. Последовало почти незаметное колебание, прежде чем он принял решение. Он достал маленький блокнот в кожаном переплете и нацарапал имя и номер на чистой странице. Он вырвал его и протянул Энцо. ‘Я желаю вам удачи, месье Маклауд. Она вам понадобится’. И он повернулся и побежал вверх по ступенькам, опаздывая на встречу с Богом.

II

‘Я произвел первоначальное опознание в морге три года назад’. Лорану де Бонневалю было чуть за пятьдесят. Он был, возможно, на год или два старше Энцо. Он был высоким и гибко сложенным, с густыми черными вьющимися волосами, в которых пробивалась странная серебристая прядь. Его дружелюбные, влажные карие глаза теперь были полны меланхолии при воспоминании о том моменте. ‘Это было шокирующе. Я никогда не видел человека в подобном состоянии. Это было почти так, как если бы вино замариновало его, как что-то законсервированное в банке. Я полагаю, алкоголь замедлил процесс разложения. Должно быть, он был полностью погружен в это большую часть тех двенадцати месяцев, что отсутствовал.’

Бонневаль отвернулся от окна. Кровь отхлынула от его лица, сделав загорелую кожу болезненно желтой. За ним, в пятидесяти футах ниже зубчатых стен старого аббатства, река Тарн продолжала свой величественный путь к западу от Альби, теперь в тридцати милях вверх по течению.

Они находились в офисе Межпрофессиональной комиссии по виноделию Гайяка в Винном доме, являющемся частью кирпичного дома аббата Сен-Мишеля XIII века в городе тысячелетия Гайяк. Энцо чувствовал тысячелетнюю историю, заключенную в окружающих их стенах из красного кирпича. ‘Почему родственники не опознали его?’

‘Потому что никто не потрудился приехать из Штатов, когда его нашли. Он был разведен несколько лет назад и, по-видимому, отдалился от своей дочери’.

Энцо смущенно откашлялся. Это были неприятные параллели с его собственной жизнью. Но тогда месье де Бонневаль не должен был этого знать. ‘Так почему они спросили тебя?’

‘Он дегустировал мои вина в Chateau Saint-Michel за неделю до того, как пропал. Так я с ним познакомился. Но также, я полагаю, потому, что я был президентом CIVG. Я представлял всех виноделов Гайяка. Продолжаю представлять.’

Энцо посмотрел на свой пуловер в синюю рубчик с выцветшими заплатками на локтях и мешковатые брюки в клетку и подумал, что он выглядит как маловероятный представитель виноделов. Но в нем было что-то привлекательное, отеческое, что сразу делало его симпатичным. ‘В полицейских отчетах говорилось, что он был одет в церемониальный наряд какого-то местного братства виноделов’.

‘Да, орден божественной бутылки - l'Ordre de la Dive Bouteille. Действительно, довольно странно. Орден - это братство бонвиверов в духе Франсуа Рабле’.

Энцо знал о пристрастии знаменитого французского писателя XVI века к вину, а также о его печально известном завещании из одной строки: "У меня ничего нет, я многим обязан, а остальное я оставляю бедным".

Бонневаль сказал: "Братство уходит корнями в древнее общество, которое существовало пятьсот лет назад и называлось La Companha de la Poda. Пода - это короткий ручной топорик, который раньше использовали для обрезки виноградных лоз. Но в наши дни, похоже, у конфрери есть только две цели. Продвижение вина и его употребление.’

‘Значит, вы не являетесь членом клуба?’

‘Боже правый, нет. Я серьезный винодел, месье. У меня нет времени наряжаться в малиновые платья и остроконечные шляпы’. Бонневаль улыбнулся. ‘Хотя я не против выпить это пойло’.

Энцо кивнул. Он и сам был не прочь пропустить стаканчик-другой. ‘Итак, как Петти был связан с организацией?’

‘Он был принят в братство вскоре после своего прибытия сюда. Произведен в кавалеры ордена’.

‘Это было необычно?’

‘Не для человека его положения. В конце концов, он был едва ли не самым громким именем в мире виноделия, месье Маклауд. И он приходил попробовать наши вина. Может быть, даже вывел нас на карту. Хорошие оценки от Петти могли бы принести некоторым из наших виньеронов много денег.’

‘И плохие рейтинги могли погубить их’.

Бонневаль пожал плечами. ‘Если вы ищете мотив, то, я полагаю, это правда’.

‘Итак", - сказал Энцо. "Как ты думаешь, ты можешь мне помочь?’

‘О, я думаю, да’. Он достал из бумажника визитную карточку и протянул ее Энцо. ‘Послушайте, почему бы вам не прийти в "Шато" сегодня вечером, поужинать со мной и моей женой. Вы знакомы с виноделием, месье Маклауд?’

‘Я понимаю процесс. Но я не знаком со всей механикой’.

‘Тем не менее, вы любите выпить по бокалу?’

‘О, да’.

‘Хорошо. Мы выпьем бутылочку-другую, а потом я покажу тебе окрестности. А пока я посмотрю, нельзя ли устроить тебя на небольшой сбор винограда’. Он улыбнулся. ‘Надеюсь, у тебя нет проблем со спиной’.

III

Гайяк, размышлял Энцо, пересекая недавно вымощенную булыжником площадь Грифуль, нельзя было назвать красивым городом. У него не было ни масштаба, ни достоинства столицы департамента Альби, но в нем было определенное пыльное очарование. Это был рабочий городок, наполненный работающими людьми. Красные кирпичи и виноград. Воздух наполнился их запахом, богатым, пьянящим, фруктовым ароматом, который волнами разносился по воздуху. Было время сбора урожая, и жизненная сила города и виноградников, которые поднимались по обоим берегам реки вокруг него, собиралась, отжималась и ферментировалась в высоких резервуарах из нержавеющей стали в более чем ста двадцати доменах и замках.

Посетители собирались в ресторанах и кафе вокруг старого бастида, и Энцо поднялся по узкой улице Шарль Портал с ее древними консольными зданиями, наклоняющимися под странными углами, дубовыми балками и кирпичом, стеклом и неоном. Странная смесь старого и нового. Солнце стояло высоко и припекало в небе ранней осени, выгоревшее и мерцающее в мареве собственного жара, и люди спешили домой на обед, сжимая в руках теплые, свежеиспеченные буханки. Трудно было поверить, что в этом сонном городке на юго-западе Франции убийца все еще разгуливает на свободе - спустя долгое время после того, как его жертва была похоронена и почти забыта.

Вход в жандармерию находился на авеню Жан Кальве, электронные ворота открывались в горячий асфальтированный двор, ограниченный с восточной стороны многоквартирным домом, в котором проживали жандармы и их семьи. Энцо нажал на звонок и сказал девушке, которая ответила по громкоговорителю, что он хотел бы поговорить с жандармом Дэвидом Русселем.

Кабинет Русселя находился в конце коридора за выцветшей зеленой дверью с закрытыми ставнями на дальней стороне двора. Вокруг группами стояли жандармы, курили и болтали, с праздным любопытством наблюдая за Энцо, когда он пересекал улицу. Он явно был не местным. Высокий мужчина, более шести футов, со странной серебристой прядью, пробивающейся сзади в седеющих темных волосах.

Сам Руссель был невысоким мужчиной лет тридцати пяти с тонкой щетиной темных волос, обрамлявших круглый череп, как бархат. У него были большие, темные, подозрительные глаза и руки, которые могли сжать кулаки размером с белфастскую ветчину. Его темно-синие брюки были заправлены в черные кожаные ботинки, бледно-голубая рубашка поло с короткими рукавами заправлена в брюки над белым поясом и пистолетом в кобуре. Прямо под пуговицами на шее у него был темно-синий квадрат с двумя серебряными полосками, а на левой руке гордо возвышался вставший на дыбы лев на сером щите. Оба были прикреплены к рубашке на липучке, снимались для стирки, и Энцо размышлял о том, насколько практичными могли бы быть французы.

Руссель провел его в полумрак своего кабинета, небольшого загроможденного помещения с тремя письменными столами, оба окна были закрыты ставнями от яркого внешнего мира. Вырезанная из картона Лара Крофт в натуральную величину была прислонена к задней стене, выставляя на всеобщее обозрение непомерно большие груди. Постер U2 был визуальным аналогом музыки, звучавшей из динамиков компьютера Русселя. Руссель расположился за своим столом, уперев руки в бедра. ‘Лучшая рок-группа в мире. Он дал Энцо время усвоить эту мудрость, затем добавил: ‘Знаешь, есть люди, которые проводят кампанию за то, чтобы заключенных не содержали по трое в камере. Камеры больше, чем эта’. Он обвел рукой свой кабинет. ‘Нас здесь трое - и мы жандармы!’ Он едва позволил себе перевести дух. ‘Чего вы хотите, месье Маклауд?’

‘Вы получили факс от мадам Тайяр, начальника полиции в Каоре?’

‘Я так и сделал’.

‘Тогда вы будете знать, что я здесь по поводу убийства Джила Петти’.

Руссель позволил себе опуститься на свое место и скрестил руки на груди. Энзо заметил пластиковую модель Лары Крофт высотой в фут, стоящую сбоку от компьютера, картонная коробка, в которой она была доставлена, валялась среди мусора, сваленного в кучу на полу за столом. ‘Мне не нравится Национальная полиция, месье. Они гражданские, а мы армия. Они получают финансирование, а мы нет’. Он взял ручку из банки с ними, стоявшей на его столе, и нацарапал ею в своем блокноте. От этого на бумаге не осталось ничего, кроме вмятины. ‘ Жандармский выпуск. Не работает.’ Он взял папку со своего стола и снял скрепку, которая скрепляла ее, показывая Энзо. ‘Скрепки? Придется покупать их самим. Вы думаете, Национальная полиция сама покупает скрепки для бумаг?’

‘Понятия не имею’.

‘Нет, конечно, ты не понимаешь. И я понятия не имею, как я могу тебе помочь’.

‘Я хотел бы получить доступ к вашим файлам по делу Петти’.

Руссель долго смотрел на него очень прямо. Затем его лицо неожиданно расплылось в улыбке неподдельного веселья. ‘Мне нравятся мужчины с чувством юмора, месье Маклауд. Что заставляет тебя думать, что я дам тебе доступ к файлам?’ Но прежде чем Энцо смог ответить, он поднял руку, останавливая его. ‘Нет, сначала скажи мне это. Кто ты?’

Энцо был захвачен врасплох. ‘Ну, ты знаешь, кто я’.

‘Должен ли я?’

Энцо вздохнул. ‘Меня зовут Энцо...’

Рауселл оборвал его. ‘Нет, я знаю, кто вы такой. Или, скорее, я знаю, кем вы мне себя называете’. Он потянулся через стол. ‘И что я прочел в факсе от кого-то, кто якобы является шефом полиции в Каоре. Насколько я знаю, вы можете быть убийцей. И вы хотите, чтобы я передал вам свои файлы?’

Энцо был в растерянности.

‘И в любом случае, Национальная жандармерия не выдает информацию частным детективам’.

‘Я не совсем частный детектив’.

‘Нет, вы не такой’. Руссель открыл тонкую папку на своем столе и поднял лист бумаги, чтобы изучить его. ‘Вы бывший офицер-криминалист из Шотландии. Вы прожили во Франции двадцать лет и преподаете биологию в Университете Поля Сабатье в Тулузе.’

‘Я думал, ты ничего обо мне не знаешь’.

‘Я навел кое-какие справки. В моем бизнесе это окупается’.

Руссель выполнил свою домашнюю работу, но Энцо подумал, что пришло время превратить защиту в нападение. ‘Достаточно просто, месье, найти факты, которые легко доступны в Интернете. Совсем другое - раскрывать преступление, когда ни один из фактов не очевиден, и требуется определенный интеллект, чтобы их раскопать.’

Румянец выступил на щеках Русселя, испортив гладкий, загорелый цвет лица. ‘К чему вы клоните?’

Петти пропал за год до того, как нашли его тело. Вы не только не смогли его найти, вы даже не знали, что он был убит, пока его убийца не решил выставить его на всеобщее обозрение.’

Гнев Русселя проявлялся лишь в почти незаметном сжатии и разжатии его челюстей. Он пристально смотрел на Энцо спокойными темными глазами. ‘Люди пропадают постоянно, месье Маклеод’. Он постучал по другой папке у себя на столе. На этот раз толстой. ‘В моем досье на пропавших людей почти полдюжины дел. Очень часто у людей есть свои причины. Ничего зловещего. Распад брака, тайная интрижка, увольнение, психическое заболевание. Иногда они просто хотят исчезнуть.’ Он открыл папку и достал пачку бумаг, скрепленных скрепкой, которую он, без сомнения, купил сам. ‘Тот, с которым я учился в школе. Серж Косте. Только что набрал обороты и ушел год назад. Его жена говорит, что понятия не имеет, почему. Но я полагаю, у них был большой скандал. У них не было детей. Она хотела усыновить ребенка, он - нет. Такого рода вещи могут оказывать на людей всевозможное давление. Но мы, вероятно, никогда не узнаем, почему он ушел или куда он направился.’ Он закрыл папку и хлопнул по ней ладонью. ‘У нас не было причин подозревать нечестную игру, когда Петти исчез. Даже когда на нас оказывали давление - в конце концов, он был международной личностью, - мы не смогли найти никаких доказательств того, что было совершено какое-либо преступление.’

‘Даже когда его нашли привязанным к кресту, как пугало на винограднике?’

‘Это было двенадцать месяцев спустя. След был холоден как лед’.

‘ Не там, где его нашли. Он пробыл там всего несколько часов. У вас было свежее место преступления. А убийца всегда что-то оставляет после себя. Какая-нибудь зацепка. Неважно, насколько маленькая. Всегда.’

Руссель поджал губы, чтобы сдержать гнев. ‘Офицеры Научной полиции Альби исследовали место происшествия в мельчайших деталях, месье Маклеод. Если бы убийца оставил какие-то следы, мы бы их нашли.’ Он откинулся на спинку стула и выдвинул ящик. Он достал книгу и бросил ее на свой стол.

Энцо наклонил голову, чтобы взглянуть на нее.

‘Твой друг Роджер Раффин доставляет мне бесконечные неприятности, Маклеод’. Энцо заметил, что Руссель опустил слово "месье". ‘Особенно теперь, когда книга переведена и опубликована в Соединенных Штатах. Хотя, без сомнения, только потому, что в ней рассказывается о мелком деле. Вы только что разминулись с его дочерью’.

На этот раз интерес Энцо был задет. “Мишель Петти? Она здесь?’

‘Ненадолго. Она искала его личные вещи’.

‘Спустя три года? Она не торопилась’.

‘Четыре года с тех пор, как он пропал без вести. И это первый контакт, который мы получили от кого-либо из членов семьи - не считая организации отправки тела обратно для захоронения’.

‘Так что ты ей сказал?’

‘Что его личные вещи все еще рассматриваются как улики в открытом деле. Так что я не думаю, что она пробудет здесь долго’.

‘Я не думаю, что вы знаете, где она остановилась’.

Руссель смерил его жестким взглядом. ‘И почему я должен вам рассказывать?’

‘Чтобы отвязаться от меня’.

Что вызвало улыбку на лице жандарма. Первую за долгое время. ‘ А теперь поступило предложение. Она остановилась в замке Салетт, месье Маклеод. Здесь останавливаются все по-настоящему богатые туристы. Я бы сказал, что Мишель Петти неплохо пожила после смерти своего отца.’

Глава вторая

Я

Узкая дорога вилась вверх среди виноградников, которые тянулись через меловые холмы на север и юг, насколько хватало глаз. Некоторые лозы все еще были отягощены тяжелыми гроздьями плотно упакованного черного винограда сорта брауколь или дюрас, а также желто-зеленого маузака или loin de l'oeil, романтично названного “вдали от глаз” из-за длинного стебля. Другие уже были собраны и казались какими-то голыми, без плодов под жарким сентябрьским солнцем. Урожай в этом году был ранним после июльской жары и теплого, влажного августа. Это обещало прекрасный винтаж.

Пейзаж подчеркивали высокие, тонкие тополя, похожие на восклицательные знаки, и характерные зонтики pins, сосны, которые раскинули свои темные кроны, как гигантские зонтики, чтобы обеспечить тень от дневной жары. Деревни на вершинах холмов из мерцающего белого камня были покрыты красной римской черепицей и расположены под небольшими углами в средиземноморском стиле. Отполированный кремовый Citroen 2CV Энцо покатился на мягкой подвеске, когда он направил его прямо на перекресток. Автомобиль был его гордостью и радостью, с любовью восстановленный специалистом в Бельгии из остовов давно исчезнувших автомобилей. Он был типично французским, и благодаря откинутой крыше, похожей на банку из-под сардин, большой фигуре Энцо хватило места, в котором он нуждался.

Из его окон открывался панорамный вид на холмы и долину внизу, и он подумал, что во времена римской Империи этот пейзаж не выглядел бы так уж сильно иначе. Каменные виллы, тополя, виноградные лозы. Земля, прирученная и возделываемая мужчинами в юбках и сандалиях. Единственное отличие теперь заключалось в том, что дороги были покрыты металлом, а виноград собирали по большей части машинами, которые яростно вытряхивали его из стеблей. Энцо мог видеть одно из них сейчас, вдалеке, огромные колеса, оседлавшие виноградные лозы, тщательно подрезанные для их размещения. Чудовищная машина, возвышающаяся над виноградником, который неуклонно продвигается вверх по склону, сгружая виноград в огромные контейнеры с обеих сторон.

Он миновал небольшую частную часовню и кладбище и повернул к недавно отреставрированному замку Салетт на гребне холма выше. Замок был построен в самом сердце виноградника, на котором производилось вино, носящее его название, из белого камня, отражающего яркий свет вокруг средневековых башен и высоких стен, построенных для защиты от нападения. Энцо припарковался на автостоянке и прошел через арочные ворота в вечный внутренний двор за ними. Через него был натянут огромный молочно-белый брезентовый парус, обеспечивающий тень для посетителей, сидящих за столиками, расположенными внизу. Вдоль стен выстроились тополя в горшках, современные скульптуры, повторяющие их тематику, возле дегустационного зала, где можно было попробовать и купить вина шато. Дегустация. Энзо вошел в прохладную, темную приемную и спросил девушку за стойкой регистрации, все еще ли Мишель Петти гостья в отеле.

Она стояла к нему спиной, когда он вышел из-за стены замка на лужайку, которая тянулась вдоль всего здания. Он был обращен на юг, и из него открывался захватывающий вид на холмы и долину Тарн далеко внизу, на пыльную дорогу, проложенную меловой лентой по ее волнистости и, наконец, исчезающую в зеленой дымке. Она сидела и читала за столом из красного дерева и подняла голову, когда он отбросил на нее тень. Ее глаза были скрыты за темными очками, и он сначала не мог уловить ее реакцию на него, пока она не опустила очки, и он увидел любопытство в их холодной, зеленой оценке. Он был не из тех гостей, которых можно было ожидать встретить в подобном месте. На нем была просторная рубашка цвета хаки поверх мешковатых брюк-карго, на плече висела поношенная холщовая сумка. И он явно не входил в обслуживающий персонал.

‘Джис", - неожиданно сказала она. ‘Это правда или притворство?’

Энцо был захвачен врасплох. ‘Это что, притворство?’

‘Волосы. Эта белая полоска. Ты специально их красишь?’

Он улыбнулся и покачал головой. ‘У меня это с подросткового возраста. Синдром Ваарденбурга’. Он сел напротив нее. ‘Если вы присмотритесь, то увидите, что один глаз отличается по цвету от другого’.

Она совсем сняла очки и прищурилась на него от солнечного света. ‘Так и есть. Один коричневый, другой голубой. Это серьезно?’

‘Ну, я еще не умер от этого’. Он впервые заметил, что она была привлекательной девушкой. Из заметок Раффина он знал, что ей было двадцать пять, она едва вышла из подросткового возраста, когда пропал ее отец. Даже несмотря на то, что она сидела, он мог видеть, что она была высокой - длинные, элегантные ноги в обрезанных джинсах, белая блузка, частично расстегнутая и завязанная выше талии, обнажала подтянутый загорелый живот. Длинные каштановые волосы были убраны с лица заколкой и небрежно рассыпались по квадратным плечам. Ее лицо было красивым, но не миловидным. Резкие черты лица, полные губы, большие глаза и ни следа косметики. Казалось, она только сейчас осознала, что он присоединился к ней без приглашения, и стала застенчивой и настороженной.

‘Могу ли я что-нибудь сделать для вас, мистер ...?’

‘Маклеод. Энцо Маклеод’.

Казалось, ее это позабавило. Ее осторожность длилась недолго. Возможно, его обаяние подорвало ее. ‘Что это за имя такое?’

‘Моя мать была итальянкой. Энцо - сокращение от Лоренцо. Мой отец был шотландцем. Я вырос в Глазго’.

‘Итак, что вы здесь делаете, мистер Лоренцо Маклауд?’

‘Я собираюсь выяснить, кто убил твоего отца’.

Она вздрогнула, как будто он ударил ее, и все оживление покинуло ее лицо. Прошло мгновение или два, прежде чем она обрела голос, и когда она заговорила, это было тихо, в отличие от ее слов. ‘Почему бы тебе не пойти нахуй?’

‘Я серьезно’.

‘Я тоже".

‘Разве ты не хочешь знать?’

‘Мне было бы наплевать меньше’.

‘Но вы здесь, чтобы забрать его вещи’.

‘Только для того, чтобы положить этому конец. Раз и навсегда. С тех пор как эта проклятая книга была опубликована в Штатах, он как будто восстал из мертвых, чтобы преследовать меня. Газеты пишут статьи, хотят взять интервью. Часовой документальный фильм о “Сорока восьми часах”. У него никогда не было пяти минут для меня, когда он был жив. Теперь он не оставляет меня в покое. Я хочу, чтобы это прекратилось.’

‘Конца никогда не будет, пока его убийца разгуливает на свободе’.

Часть ее эмоций иссякла, она воспользовалась моментом, чтобы оценить его немного внимательнее. Она надела солнцезащитные очки, чтобы скрыть глаза. ‘Тебе-то какое дело?’

‘До того, как я приехал во Францию, я был экспертом-криминалистом в Шотландии. Я использую свой опыт и свою науку, чтобы раскрыть некоторые из тех нераскрытых дел, которые описаны в книге Раффина. Я уже похоронил одного из них.’

‘И мой отец просто следующий в списке?’ Она не смогла скрыть сарказма в своем голосе.

‘Вы могли бы сформулировать это и так’. Он воспользовался моментом, чтобы сформулировать свое предложение. ‘Я знаю, что жандарм Руссель неохотно расстается с имуществом вашего отца. Может быть, если бы вы назначили меня своим официальным представителем, я мог бы что-то с этим сделать.’

Она долго смотрела на него своим взглядом, непроницаемым за темными линзами. Когда, наконец, она заговорила, это было тем же мягким тоном, что и раньше. ‘Я так не думаю’. Она взяла свою книгу и начала читать, или, по крайней мере, сделала вид, что читает. Энцо был уволен, и она не собиралась дальше с ним общаться.

Он сидел целую минуту, прежде чем встать и бросить свою визитку на стол. ‘Это номер моего мобильного. Если вы хотите меня найти, я остановлюсь в том доме, который снимал ваш отец, когда он исчез.’

Ее внимание оставалось сосредоточенным на страницах ее книги, а он на мгновение окинул взглядом мерцающие виноградники внизу, прежде чем направиться обратно к автостоянке, где его 2CV пекся на послеполуденном солнце.

II

Это была страна вина. Так что не было ничего противоестественного в том, что Гил Петти остановился в замке. За исключением того, что он этого не сделал. Он снял небольшой загородный коттедж в тени отреставрированного замка, построенного в одиннадцатом веке. Крошечный, тесный домик работника поместья с единственной комнатой, служащей кухней, столовой и гостиной, и всего одной спальней. Тем не менее, это был красивый коттедж, увитый осенне-красным плющом. С небольшой террасы открывался вид на голубятню пятнадцатого века, стоявшую на каменных сваях в пестрой тени трех массивных каштанов. Высокие стены и башенки внушительного замка Флер находились в двух шагах от отеля, обслуживая богатых туристов в роскошных гостиничных номерах с открытой галереи, которая тянулась по всему верху здания. Хозяйка заведения славилась своей кухней. Пока Энцо ехал по длинной дороге к замку, он не в первый раз задавался вопросом, почему человек со средствами Петти решил провести месяц в тесном и недорогом заведении, когда он мог бы выбрать комфорт и изысканную кухню замка.

Белый фургон рабочего был припаркован у подножия лестницы, ведущей в gite, и когда Энцо вышел из своей машины, Пьеррик и Полетт Лефевр поспешили покинуть крошечную контору по недвижимости, которую они устроили в подвале. При первой встрече Полетт показалась Энцо высокой, привлекательной женщиной в возрасте. И тогда он понял, что она, вероятно, того же возраста, что и он, и задался вопросом, делает ли это его “пожилым мужчиной” - привлекательным или нет. Конечно, по теплоте Полетт было ясно, что она нашла его привлекательным. Кое-что, о чем Пьеррик не мог не знать. Он плохо скрывал свое раздражение. Похожий на бобового мужчину с покосившимся воротом и редеющими седыми волосами, у него были глубокие морщины на обеих щеках, которые придавали ему несколько обезьяноподобный вид. Теперь он снова был раздражен. Он махнул рукой в сторону рабочего фургона.

‘Я совсем не уверен в этом, месье. Стена наверняка повреждена’.

‘Я заплачу, чтобы это починили", - сказал Энцо. ‘Но мне нужна моя белая доска. Видите ли, я мыслю визуально’.

Когда он впервые пришел, чтобы договориться об аренде, он подумал, что было бы полезно рассказать им, почему он здесь. Это помогло использовать местные знания. И они познакомились с Петти. Они были полны энтузиазма и готовы помочь, желая, чтобы пятно исчезновения и убийства винного критика было раз и навсегда удалено с их замка и коттеджа. Теперь, возможно, Пьеррик, по крайней мере, передумал. Полетт встревоженно стояла на заднем плане, нежно заламывая руки. Она слабо улыбнулась Энцо, когда он поймал ее взгляд, затем вздрогнула, когда изнутри до них донесся стук молотка.

‘Дочь Петти здесь", - сказал Энцо, чтобы отвлечь их. ‘Она остановилась в Шато де Салетт’. Это сработало. О доске внезапно забыли.

‘Зачем она пришла?’ Пьеррик хотел знать.

‘Вещи ее отца’.

‘Некоторые из его вещей пролежали здесь целую вечность после того, как он исчез’, - сказала Полетт. ‘В то время семья не проявляла никакого интереса’.

‘Может быть, она захочет прийти и поговорить с тобой’.

Ни один из них не казался довольным такой перспективой. Они были странной парой. Парижане. Он был чем-то большим в страховой компании. Затем, двадцать лет назад, они бросили все, чтобы купить и восстановить то, что на момент покупки было немногим больше руин, и жили в маленьком коттедже, пока велись работы над замком. Теперь они обслуживали богатых туристов и делали органическое вино с четырнадцати гектаров виноградника, который они посадили сами. Они подарили Энцо бутылку своего красного, и оно оказалось неплохим.

Теперь он взбежал по ступенькам к двери, когда появился столяр с сумкой инструментов. ‘ Все готово, месье Маклеод. Я пришлю счет в "Шато", хорошо?

‘Нет, я рассчитаюсь наличными. Сколько я вам должен?’

Меню на мгновение задумался. ‘Двести’.

‘Евро?’

‘Ну, сейчас это вряд ли обошлось бы во франках, не так ли?’

Энцо неохотно пересчитал банкноты. Это было больше, чем он ожидал, а у него был лишь небольшой неофициальный бюджет от университета.

Когда столяр ушел, Энцо встал и осмотрел свою доску, установленную прямо на дальней стене. Лефевры появились у него за спиной, желая посмотреть, какой ущерб был нанесен. Но меню было аккуратным и не оставляло беспорядка, и какие бы повреждения ни были на стене, они были скрыты от посторонних глаз. Энцо пересек комнату, достал синий фломастер и написал “Джил Петти” в верхнем левом углу. В середине доски он написал “Порядок погружения в воду”, обвел его и нарисовал к нему стрелку от имени Петти.

Это было начало. Но ему нужна была помощь.

Он пошарил в карманах брюк в поисках мобильного телефона и тихо выругался, когда увидел, что индикатор заряда батареи мигает. Он повернулся к Полетт и Пьеррику. ‘Есть ли какой-нибудь шанс, что я мог бы воспользоваться телефоном в вашем офисе?’

III

Старый каменный фермерский дом на холме наверху пустовал, сколько Николь себя помнила. Ребенком она играла в нем, пока ее отец не забил дверь деревянными досками. Это было опасно, сказал он.

Теперь она поднималась по тропинке к нему, радуясь глотку воздуха, мимо дров, которые ее отец нарубил и сложил сушиться. Колли бегали у ее ног, гоняясь друг за другом, лая на ветер. Там, где трасса свернула на старый, заброшенный фермерский двор, она остановилась и посмотрела на холмистые, покрытые деревьями холмы Оверни. Кристально чистые ручьи глубоко прорезали богатую красную почву, так что казалось, что земля постоянно переворачивается сама на себя. Ей нравилась ее случайная природа; то, как она менялась в зависимости от времени года. Цвет деревьев. Поле, вспаханное в одном году, отданное под пастбище в следующем. Она в равной мере любила горячий летний ветер, дувший из Африки, и ледяные зимние порывы, дувшие с Атлантики.

Но больше всего она любила своих мать и отца, и ее сердце было наполнено страхом за них обоих.

Она сидела на старом пне, а колли резвились вокруг нее, толкаясь о ее ноги, когда она по очереди взъерошивала им головы. Она провела большую часть утра в затемненной комнате своей матери, просто держа ее за руку для утешения, затем приготовила обед своему отцу, когда он привел овец с высокогорного выпаса. Теперь у нее было немного времени для себя. Время подумать о будущем. Беспокоиться об этом. Бояться за это. Всего через несколько дней снова начнется учеба в университете, и она не знала, как ее отец собирается обходиться без нее.

Что еще хуже, она понятия не имела, как он справится без жены. Это было долгое, унылое лето с тех пор, как врач диагностировал рак в последней стадии. Он сказал, что могут пройти недели. Месяцы, если ей повезет. Повезло! Николь так не думала.

Звук автомобиля донесся до нее с ветром прежде, чем она увидела его, солнечный свет упал на его крышу, когда он поднимался по трассе из долины внизу, мимо огромной кучи старых шин, удерживающих бач, который покрывал силос. Она смотрела, как машина остановилась во дворе внизу, и ее тетя вышла, чтобы поприветствовать своего старшего брата, отца Николь. Они долго держали друг друга в объятиях, прежде чем он достал ее чемодан из багажника, и они пошли в дом. Теперь она будет там до конца, и Николь испытывала угрызения совести от облегчения, которое испытывала. Это было как будто меня выпустили из тюрьмы. Или как бегун, измученный и терпящий неудачу, передающий эстафету кому-то другому, чтобы пробежать финальный этап.

Собаки столпились вокруг нее, с тревогой заглядывая ей в лицо, чувствуя ее страдания. Она мягко заговорила с ними, проведя руками по запрокинутым головам, и почувствовала утешение в их неутомимой любви.

‘Николь!’

Она подняла глаза, услышав свое имя, донесенное ветром. Ее отец стоял на крыльце, держа телефон в поднятой руке. Он был крупным мужчиной, его румяное лицо было видно отсюда, из-под вездесущей матерчатой кепки, сдвинутой на затылок, на его бычьей голове.

‘Тебе звонят!’

IV

Энцо наблюдал, как трактор задним ходом въезжает в сарай, маневрируя прицепом blue Rock к пресс-центру. Он поднимался на пневматических поперечных рычагах, пока его воронка не соскользнула в горловину пресса, и гигантский винт внутри прицепа не начал вращаться, мягко разминая виноград на составные части - сок, кожицу, семена и плодоножку. Каким-то образом, где-то в машине, плодоножки отделялись от винограда и выплевывались в большие пластиковые контейнеры, в то время как сок, кожица и семена перекачивались под давлением через пластиковую трубку, ведущую в следующий сарай. Мужчина присел на корточки под прессом, осторожно добавляя прозрачную жидкость из пластиковой бутылки в смесь.

‘ИТАК, 2. Двуокись серы", - прокричал Лоран де Бонневаль, перекрывая рев моторов. ‘Убивает вредные бактерии, не повреждая дрожжи, и защищает вино от окисления’. На нем была футболка с пятнами вина, рваные шорты и пара зеленых веллингтоновых ботинок.

Он вернулся к стопкам бумаг, которые изучал на столе, придвинутом к стене. Стол был завален картами, прогнозами погоды, рукописными заметками, пробирками и пипетками. Мусорное ведро рядом с ним было полно пустых банок с надписью "Лафас Он Гран Крю". Энцо лениво взял один и прочитал, что в нем содержались “очищенные пектолитические ферменты” для усиления “селективного извлечения соединений из виноградной кожуры”.

Бонневаль ухмыльнулся. ‘В виноделии много науки, месье Маклеод. Мы сопоставляем сульфиты с Ph. Мы измеряем сахар, кислотность и алкоголь. Мы используем холод, чтобы замедлить брожение, тепло, чтобы ускорить его. Но, на самом деле, это гораздо больше, чем это. Все дело в инстинкте, чутье и софистике. Своего рода алхимия. Волшебство, если хотите. Он повернулся к смеси, выдавливаемой из пресс-формы. ‘Два винодела могут брать один и тот же виноград, одного урожая и производить совершенно разные вина. В одном может быть вкус мягких ванильных фруктов, в другом - танинный зеленый перец. Можно даже утверждать, что вино отражает индивидуальность винодела.’

‘А что вы готовите, месье де Бонневаль? Мягкие ванильные фрукты или танинный зеленый перец?’

Бонневаль улыбнулся, карие глаза были полны озорства и веселья. ‘О, мягкие ванильные фрукты, конечно. В наши дни виноделы должны потворствовать вкусам критиков, которые выросли на кока-коле и рутбире.’

‘Что это говорит о вашей личности?’

Он откинул голову назад и рассмеялся. ‘Возможно, просто потому, что я человек, стремящийся продавать свои вина’.

Энцо последовал за ним в соседний сарай, где на полу, как гигантские черви, лежали красные гибкие трубки, прикрепленные к мотопомпам, перекачивающим виноградный сок под давлением между емкостями. Рабочие перетаскивали пробирки из одного черного ведра, полного пенящегося розового сока, в другое, затем поднимали их по лестницам на решетчатые мостки над головой, которые обеспечивали доступ к верхушкам двух рядов огромных чанов из нержавеющей стали. Воздух был наполнен характерным запахом виноградного пюре и алкоголя, густым и пьянящим. И все это время рев прессовальной машины и пульсация насосов били по ушам.

Бонневаль повел Энцо вверх по стальной лестнице к сети переходов наверху. Он указал на трубку, по которой подается входящая смесь из пресс-камеры. Он был привязан к поручню рядом с крышкой ближайшего чана, и вы могли видеть, как виноградный сок пульсирует сквозь полупрозрачную кожицу, когда он с грохотом поднимался вверх, а затем вытекал и снова опускался в огромную черную пустоту контейнера, вмещавшего сто пятьдесят гектолитров. Энцо быстро подсчитал. Получилось пятнадцать тысяч литров. Или двадцать тысяч бутылок. Много вина.

‘Как только кюве заполнено, мы даем соку отстояться", - сказал Бонневаль. ‘Кожица и семена поднимаются наверх. Итак, мы извлекаем сок со дна и перекачиваем его обратно в верхнюю часть, повторно перемешивая сусло для получения максимального вкуса. Иногда на высокой скорости. Иногда переливаем все содержимое одного кюве в другое. Что также способствует насыщению его кислородом, который, в свою очередь, в сочетании с дрожжами выделяет больше тепла и, следовательно, больше алкоголя.’ Он ухмыльнулся. ‘Еще одна причина, по которой мы хотим собирать виноград максимальной зрелости. Сахар плюс высокая температура равняется алкоголю. И вино было бы уже не таким, как сейчас, без алкоголя, не так ли?’

‘Значит, вы измеряете содержание сахара в винограде перед сбором?’

‘Ежедневно, по мере приближения времени сбора урожая. Мы также пробуем их на сладость и аромат. И когда семена становятся коричневыми, и вы можете раздавить их зубами, вы знаете, что они созрели’. Он снова повернулся к кюве. ‘Конечно, нам также нужно контролировать выделение тепла во время брожения. Слишком много тепла равносильно слишком большому количеству алкоголя, и вы портите вино’. Он указал на большие черные трубки, идущие по внешним стенкам чайника. ‘Холодная вода. В каждый резервуар мы спускаем трубки поменьше, чтобы подавать холодную воду через нити, похожие на радиаторы, которые свисают внутри них. Таким образом мы сможем предотвратить перегрев смеси.’

Они спустились обратно на пол чайной и прошли в третий цех. "Теперь у нас есть двадцать кювет из нержавеющей стали", - сказал Бонневаль. Энцо произвел еще один подсчет и беззвучно присвистнул сквозь поджатые губы. Это составило четыреста тысяч бутылок вина! Бонневаль все еще говорил. ‘До этого мы использовали резервуары для смолы, сделанные из стекловолокна’. Он указал на ряд из полудюжины резервуаров коричневого цвета с крышками, которые поднимались и опускались с помощью старомодной системы шкивов. ‘Но мы больше не используем их для первичного производства. До этого кюветы изготавливались из бетона. Сейчас мы храним в них немного нашей розы. Он повернулся к Энцо. ‘Но хватит об этом. Пойдем попробуем готовый продукт’.

Они вышли через огромные раздвижные двери в угасающий свет. Воздух все еще хранил дневное тепло, и даже снаружи был пропитан запахом бродящего вина. Поля вокруг "чая" были полны созревающей кукурузы. Бонневаль провел их мимо заброшенного теннисного корта, сорняки пробивались сквозь трещины в асфальте, и высокой кирпичной голубятни, построенной на арках.

‘Вы видите этих голубятен повсюду", - сказал Энцо. ‘Людям здесь, должно быть, нравились голуби’.

Владелец поместья усмехнулся. ‘В Гайлаке, месье Маклеод, в средние века в качестве удобрения на виноградниках использовали голубиный помет. Таким образом, на большинстве виноградников было по крайней мере по одному голубятне. Конечно, они также ели птиц, и девушка с приданым из голубей считалась настоящей добычей.’

Они миновали огород, сезон которого подходил к концу, и прошли через арочные ворота во внутренний двор, ограниченный главным замком с южной стороны и длинными низкими крыльями с востока и запада. По словам Бонневаля, западное крыло было чайным, или винным погребом, с девятнадцатого века. Восточное крыло изначально было чайным, а позже оборудовано конюшнями для лошадей. Сам замок, представляющий собой лоскутное одеяло из нового и старого кирпича, цемента и камня, знавал лучшие дни. Тем не менее, это было впечатляюще - четырехугольник в конце длинной, прямой, обсаженной деревьями подъездной аллеи, окруженный садами всего в нескольких метрах от берега реки Тарн. Первоначальный дом был построен на трех уровнях, а затем некоторое время спустя был расширен на два с каждой стороны.

Они поднялись по ступенькам к главной двери и вошли в темный, вымощенный каменными плитами холл. В дальнем конце зала высокие деревянные двери были приоткрыты, открываясь в круглую комнату, стены которой были увешаны зеркалами и картинами в искусно оформленных рамах. Здесь царил беспорядок из антикварной мебели и семейных реликвий.

Но Бонневаль повел их на восток, по длинному коридору, освещенному окнами, выходящими на север. Все двери открывались в комнаты, выходящие на южную сторону. ‘Чтобы собирать летнее солнце и защищать нас от северного ветра’, - сказал Бонневаль. ‘Наши предки кое-что знали о проектировании зданий’.

Энцо почувствовал запах вкусной готовки, и хозяин открыл дверь в семейную квартиру, где их встретил мягкий, теплый свет и нежная, приветливая улыбка Жаклин де Бонневаль.

Энцо позволил гладкой бархатистой жидкости наполнить рот, вдыхая через нос и наслаждаясь чудесными вкусами и ароматами поджаренного дуба, сочных красных фруктов и острого перца. Когда он позволил напитку проскользнуть обратно в горло, он оставил на языке легкую кисловатую свежесть, и еще долго после того, как рот опустел, во рту оставались нотки черной смородины и лакрицы. Несколько мгновений он был полностью поглощен этим, прежде чем, подняв глаза, обнаружил, что Лоран де Бонневаль наблюдает за ним широко раскрытыми от предвкушения глазами. ‘ Ну?

Энцо покачал головой, пытаясь подобрать слова, чтобы описать свои чувства по поводу вина. Он взболтал густую гранатово-красную жидкость в бокале с широким дном, сужающемся к более узкому горлышку. И, в конце концов, он сдался. ‘Потрясающе" - это все, что он смог сказать, понимая, насколько это было неадекватно.

Бонневаль, тем не менее, просиял. ‘Это наше фирменное кюве 2002 года. Петти оно тоже понравилось. Смесь каберне, брауколя, дюраса и сира. Выдерживается, конечно, в дубе. Вы знаете, мы время от времени переливаем вино из бочек и перемещаем его. Видите ли, каждая бочка отличается, так что это улучшает консистенцию. А насыщение кислородом ускоряет старение. Он доверительно приложил палец к губам. ‘Но никому не говори’. Он ухмыльнулся и наполнил бокал Энцо, пока его жена разливала по тарелкам канарское печенье и нарезанный кубиками жареный картофель с чесноком и белыми грибами.

Жаклин де Бонневаль оказалась совсем не такой, как ожидал Энцо. Она была маленькой, пухленькой леди с миловидным лицом без морщин. Ее волосы были цвета матовой стали, густые и роскошные, и собраны сзади в пышный хвост, по крайней мере, на шесть дюймов длиннее, чем у Энцо. Было трудно определить возраст Бонневаля. Чуть за пятьдесят, подумал Энцо раньше. Но, встретив мадам де Бонневаль, он был вынужден пересмотреть свое первое впечатление. Ей было ближе к шестидесяти, чем к пятидесяти, и, если только она не была намного старше Лорана, Энцо, по его первоначальной оценке, опередил его лет на десять.

‘Мне нравится твой конский хвост", - сказала она Энцо, придвигая стул к столу.

Энцо сказал: ‘Знаете, когда я впервые приехал во Францию, и мой французский был не таким, как сейчас, я всегда произносил это неправильно, и я никогда не понимал, почему люди смеялись’. Ни Жаклин, ни ее муж не могли догадаться, как я мог неправильно произнести это. Поэтому он продемонстрировал. ‘Cul de cheval", - сказал он, и они оба расхохотались. Потребовалось лишь небольшое искажение произношения, чтобы “конский хвост” превратился в “лошадиную задницу”. Энцо печально улыбнулся. ‘Теперь я старше и мудрее’. Он сделал паузу и оценивающе посмотрел на мадам де Бонневаль. ‘А у вас гораздо более впечатляющий "конский хвост", чем у меня, мадам’.

Они приступили к еде. Утка была влажной и нежной, с хрустящей кожицей, которая таяла во рту. И Энцо подумал, что смесь картофеля, чеснока и белых грибов была лучшей, что он когда-либо пробовал.

Дверь из холла открылась, и из сгущающегося сумрака замка вышел высокий молодой человек. Его футболка была порвана и в пятнах, зеленые ботинки почернели от красного виноградного сока. ‘Папа?’

Энцо наблюдал, как лицо Бонневаля просветлело, когда он повернулся к сыну, темные глаза наполнились любовью. ‘Входи, Чарльз, входи. Познакомься с месье Маклаудом. Он шотландец. Приехал, чтобы выяснить, кто убил Гила Петти.’

Чарльз рассеянно взглянул на Энцо. Тот кивнул и обменялся беглым рукопожатием. ‘Очаровательно, месье’. Но его мысли были заняты другим. Он повернулся к своему отцу. ‘Мишель Видаль утверждает, что вы сказали, что он может получить комбайн сегодня вечером’.

Бонневаль покатился со смеху. ‘Что вы думаете?’

‘Я думаю, Видаль знает, что дождь надвигается, и он пытается устроить его побыстрее’.

Бонневаль ухмыльнулся Энцо. ‘Мальчик не безумен’.

Чарльз казался смущенным. Его свежее розовое лицо потемнело. Уши с большими мочками, торчащие из спутанных черных кудрей, горели жарким красным светом. Он смущенно взглянул на Энцо.

Но его отец не обращал внимания на его дискомфорт. ‘Только что закончил дипломный курс по виноградарству в Университете Бордо. Он - будущее шато, месье Маклауд. Будущее вина. Но больше всего ему нравится водить этот комбайн. Я прав, сынок?’

‘Я скажу Гийому, чтобы он отправил Видаля собирать вещи’.

‘Садись за стол, Чарльз’. Его мать выдвинула стул. ‘Здесь хватит на четверых’.

‘Я не могу, мама, мне нужно подготовить машину’.

‘Видишь?’ Бонневаль поднял бровь, глядя на Энцо.

‘Было приятно познакомиться с вами, месье Маклеод’. Чарльз взглянул на часы. ‘Извините’. И он поспешно ретировался.

‘Он станет гораздо лучшим виноделом, чем его отец’. Гордость Бонневаля за своего сына была почти осязаемой. Он знает обо всем этом больше, чем я когда-либо знал’.

Мадам де Бонневаль вздохнула. ‘Еще один в длинной череде Бонневалей, который собирается пожертвовать своей жизнью замку Сен-Мишель’.

‘Это его право по рождению", - сказал Бонневаль. ‘Его наследство’. Он сделал паузу для краткого размышления. ‘Его долг’.

С того места, где он сидел за большим столом на кухне, Энцо мог видеть через дверь гостиную, над которой возвышался огромный мраморный шкаф. "Это единственная часть замка, в которой вы живете?’

‘Боже милостивый, да", - сказал Бонневаль. ‘Мы никогда не смогли бы отапливать все помещение. А зимой здесь чертовски холодно, могу вам сказать. У моих предков были представления о величии, но они, должно быть, были и отважными душами.’

‘Как давно Шато Сен-Мишель принадлежит вашей семье?’ Энцо отпил еще вина.

‘Бонневалы живут на этой земле с тринадцатого века, месье Маклеод. Более семисот лет. Замок не такой уж старый, но оригинальное здание датируется пятнадцатым веком. Это был мой предок, Юбер де Бонневаль, который был ответственен за большую часть его расширения в конце семнадцатого века. Он сделал еще глоток вина, увлекаясь своей темой. ‘У него были грандиозные планы на это место. Купил кирпичный завод, просто чтобы производить кирпичи для расширения. Но это также принесло ему много денег, которые тоже помогли заплатить за это.- Он сделал паузу, его лицо омрачилось при каком-то невеселом воспоминании. ‘ К сожалению, он так и не закончил ее, и фактически восточное крыло дома было почти уничтожено пожаром. Именно его сын снова взялся за проект в начале девятнадцатого века, и он в значительной степени ответственен за то, что вы видите сегодня.’

‘Это огромная ответственность", - сказала мадам де Бонневаль. ‘Я знаю, что Лоран чувствует тяжесть истории на своих плечах. Важно, чтобы вино Шато Сен-Мишель пользовалось успехом только для того, чтобы мы могли позволить себе содержание здания.’

Энцо сделал еще один глоток из своего бокала. ‘С таким хорошим вином я не понимаю, как ты можешь потерпеть неудачу’.

Но Бонневаль только пожал плечами. “По восемь евро за бутылку, месье, мы никогда на этом не разбогатеем’.

Энцо покачал головой. ‘Это безумие. Есть вина Бордо стоимостью пятьдесят-шестьдесят евро за бутылку, которые не идут ни в какое сравнение с этим’.

‘Да, но спросите любого любителя вина в Америке, слышал ли он о бордо, и он посмеется над глупостью вашего вопроса. Спросите его, слышал ли он когда-нибудь о Gaillac, и вы получите отсутствующий взгляд и покачивание головой’. Винодел задумчиво потягивал продукт со своего собственного виноградника. ‘Гайяк" - одно из величайших неоткрытых вин Франции, месье Маклеод. Мы производим вино здесь более двух тысяч лет, еще до прихода римлян. Но очень немногие люди за пределами этого района слышали об этом. Мы были жертвами нашей собственной географии’. Он махнул рукой в сторону окна. ‘Там есть река Тарн. Это был единственный способ, которым люди могли продавать свои вина миру. Нам не повезло, что озеро впадает в Гаронну, которая приводит его в Бордо. Там нам пришлось выгружать наши вина, прежде чем отправлять их в другие пункты назначения.

‘К сожалению, Борделезу не понравилось соревнование. Поэтому они обложили нас налогами, построили плотины и дамбы через реку и обязали нас использовать шлюзы, чтобы обойти их. По сути, они перекрыли наш торговый путь с остальным миром. Именно поэтому сегодня американцы слышали о Бордо, а не о Гайаке.’ Он вздохнул. ‘Но мы делали хорошие вина, месье Маклеод. Вино дю кок поставлялось в бочках, украшенных символом петуха, и его пили в королевских домах по всей Европе. Это был большой фаворит Франсуа Премьера. Но из-за того, что Бордельез преградил нам путь, а затем филоксера уничтожила виноградные лозы, виноделие в Гайлаке было практически завершено к концу девятнадцатого века. Только за последние тридцать лет молодые виноделы-новаторы вернули нашим винам былую славу. Проблема в том, что о них никто не знает. Вот почему смерть Петти стала таким ударом. Он собирался представить вина Gaillac остальному миру. Вместо этого они по-прежнему пребывают в безвестности по заниженным ценам.’

Огни чайной вырывались из открытых дверей в темноту ночи. Небо было чернильно-черным, усыпанным звездами, едва заметный румянец все еще окрашивал западный горизонт. ‘Где вы припарковались?’ Спросил Бонневаль.

‘Я этого не делал. Я шел пешком’.

Бонневаль посмотрел на него с удивлением. ‘Пешком? До замка Флер добрых три километра’.

‘Мне нужно размяться, месье де Бонневаль. Кроме того, сегодня вечером я выпил изрядное количество вашего превосходного вина, и, возможно, вести машину было не самой лучшей идеей’.

‘Хотя в темноте это долгий путь’. Он на мгновение задумался. "Знаешь, есть короткий путь через виноградник. Если вы дадите мне несколько минут, я пройду часть пути с вами. Сегодня вечером у нас ночной сбор. Вручную. И автомата тоже не будет.’

Следуя за виноделом к его чаю, Энцо задумчиво потер подбородок. ‘Я прочитал в заметках Раффина, что тело Петти было обнаружено во время ночного сбора урожая. С какой стати вы собираете виноград в темноте?’

‘Обычно только белые, месье Маклеод. Во время ферментации они выделяют больше тепла, поэтому их лучше собирать, когда они остынут. Кроме того, ночью на лозе поднимается сок, и виноград становится жирнее, сочнее’. Он ухмыльнулся. ‘Больше алхимии. Однако сегодня вечером мы привезем и красный. С большим комбайном. По прогнозам, через несколько дней погода изменится, поэтому я хочу оборвать лозы до того, как пойдет дождь.’

Они прошли дегустационный зал и высокий деревянный стол, заваленный бутылками и записями. У стены за ним стояли использованные дубовые бочки, окрашенные в красный цвет вином.

‘Если вы хотите подождать меня здесь, ’ сказал Бонневаль, ‘ мне просто нужно перекинуться парой слов с моим бригадиром’. И он направился в грохот насосов и прессов в соседних цехах. Если комбайн собирался работать в темноте, очевидно, это означало, что виноград будет поступать в сараи всю ночь. Энцо взглянул на какие-то бумаги на столе. Блокнот был заполнен заметками, сделанными мелким, аккуратным почерком. Они выглядели как математические уравнения. Но Энцо не мог уловить в них никакого смысла. Была официальная брошюра о новых методах гигиены в виноделии, аналитический отчет о винограде , отправленный в Энологическую лабораторию Департамента в Гайлаке, фельетон о винификации от Центра Technique du Vin с графиками, отображающими уровни сахара и алкоголя. В виноделии, размышлял Энцо, было гораздо больше, чем простое дробление винограда.

Он услышал глухой удар, который, казалось, доносился из комнаты в темном конце сарая. Он несколько мгновений прислушивался, гадая, есть ли там кто-нибудь. Но больше никаких звуков не было. Дверь в комнату была приоткрыта, и откуда-то изнутри слабо горел свет. Любопытство взяло верх над ним, и Энцо пересек сарай и толкнул дверь, чтобы заглянуть внутрь.

Вдоль правой стены тянулся ряд чего-то похожего на шесть керамических дымоходов, поднимающихся из бетонного перекрытия, гибкие трубы подводились к ним из черных трубок по стенам. Холодная вода. И Энцо понял, что это были верхушки кувшинов, которые были врыты в землю. Слева от них красная лестница спускалась под углом в квадратную яму внизу, где запечатанные люки давали доступ к днищам резервуаров, предположительно для очистки. По верху ямы были установлены перила, а ступеньки вели на полметра вверх, на другой уровень , где в бетон были утоплены еще несколько керамических дымоходов. Повсюду были разбросаны шланги, а трубки тянулись от насоса над ямой к открытой двери, ведущей во внутренний двор замка, а также в саму яму. Источник света находился внизу, в яме, а остальная часть комнаты была погружена в темноту.

Энцо не мог видеть, что издало глухой звук, но, тем не менее, его привлекло любопытство. Он пробирался вдоль верхнего края ямы, держась за перила, пока не достиг лестницы. Он заглянул в нее, но не увидел никаких признаков жизни. ‘ Алло? ’ позвал он и перешел на верхнюю ступеньку.

‘Ради Христа, парень, не двигайся!’

Энцо испуганно обернулся и увидел силуэт Бонневаля в дверном проеме.

‘Просто отойди от лестницы и подойди ко мне’.

Сбитый с толку Энцо сделал, как ему сказали, и Бонневаль щелкнул выключателем, залив комнату резким, холодным светом.

‘Если бы ты спустился туда, ты был бы мертв еще до того, как спустился по лестнице. Подобные происшествия в винных погребах происходят каждый год’.

Энцо по-прежнему ничего не понимал. ‘Я не понимаю’.

Бонневаль наклонился, чтобы снять крышку с ближайшего кюве. Оно было почти доверху наполнено белым пенящимся виноградным соком. Верхняя часть радиатора холодной воды пробила поверхность, но жидкость выглядела так, как будто она кипела. ‘Оно находится в стадии полного брожения, ’ сказал Бонневаль, ‘ и когда вино бродит, особенно белое, оно выделяет большое количество углекислого газа’.

И внезапно Энцо понял, почему он подвергался такой опасности. Газ сам по себе не был ядовитым. Он растворялся в воде и был тем, что делало газированные напитки шипучими. Из-за этого в шампанском появились пузырьки. Но оно было тяжелее воздуха и наполняло ваши легкие, как вода, вытесняя весь кислород и убивая вас за считанные секунды.

‘Газ выходит из крышек кювет и опускается в яму. Ты этого не видишь, но он там, внизу. Один глоток, мой друг, и ты мертв’.

Энцо с некоторым облегчением вышел обратно в безопасное место сарая. Его ноги превратились в желе, и он осознал, что у него дрожат руки. И дело было не в эффекте вина, которое он выпил за ужином. Совершенно невольно он был неприятно близок к самоубийству. ‘Я никогда больше не буду думать о шампанском по-прежнему’, - сказал он. ‘Хотя бокал прямо сейчас мне бы не помешал’.

‘Я думаю, вы уже более чем достаточно выпили сегодня вечером, месье Маклеод. Особенно если вы собираетесь возвращаться домой в одиночестве в темноте’.

‘Я думал, ты пойдешь со мной? По крайней мере, часть пути’.

‘Боюсь, я не могу. У нас проблема с прессой. Но я укажу вам правильное направление’. И когда они вышли во внутренний двор, Бонневаль сказал: ‘Кстати, я нашел тебе работу по сбору винограда в соседнем поместье. Это ферма, а не замок, но у них в Ла Круа Бланш тридцать семь гектаров виноградников, и молодой винодел Фабьен Марре производит несколько очень хороших вин.’

‘Звучит идеально", - сказал Энцо.

‘Я сказал ему, что вы мой старый друг, который хочет попробовать венданж. Они все еще довольно часто собирают вручную, в то время как у нас большинство работ механизировано. Это недалеко от того места, где вы остановились. Но вот что интересно. Тело Петти было найдено на верхних склонах виноградника Марре, выходящих на южную сторону.’

V

Пыльная дорожка отливала серебром в лунном свете, как и полоски меловой каменистой почвы между рядами виноградных лоз, которые тянулись в темноту по обе стороны. Дорожка была приподнята на метр или более над виноградными лозами, и Энцо открывался прекрасный вид на залитую лунным светом пойму озера Тарн. Справа от себя он увидел огни vendangeurs, вручную собиравших виноград марки mauzac для vin mousseux, вина, произведенного почти таким же способом, как шампанское, за исключением того, что в Gaillac не добавляли сахар перед запечатыванием бутылки. Он был известен как methode gaillacoise и обладал большинством свойств шампанского за небольшую цену. Энцо открыл его много лет назад. Он мог слышать голоса сборщиков винограда на расстоянии, лампы на их шлемах танцевали в темноте, как сумасшедшие светлячки.

Воздух все еще был ароматным и мягким, благоухающим пьянящим ароматом спелых фруктов. Выпив несколько бокалов вина, Энцо, только что оправившийся от него, задумался о том, каким на самом деле было прекрасное творческое вино. Он задавался вопросом, каким образом человек впервые наткнулся на секретные процессы ферментации, когда был поражен внезапным ревом двигателя слева от него. Свет от массивной механической уборочной машины заливал виноградник, и Энцо на мгновение остановился, чтобы понаблюдать, как она начала свое неуклонное продвижение вдоль первого ряда к нему. Он почувствовал, как земля задрожала у него под ногами, и подумал, что предпочитает более мягкие звуки, издаваемые продавцами, собирающими вручную.

Он продолжил движение по трассе и преодолел менее двадцати метров, когда боковым зрением неожиданно вырисовалась темная тень. У него не было времени обернуться, прежде чем что-то сильно ударило его сбоку по голове. Боль была сильной, но недолгой, поскольку ночь сгорела в ярком свете, прежде чем погрузиться во тьму.

Это было похоже на борьбу с морем патоки, пытающимся вырваться на поверхность. И когда, наконец, ему это удалось, это принесло только боль. И свет. И шум. И замешательство.

Энзо понятия не имел, где он находится. У него адски болела голова. Как при сильнейшей мигрени, которая у него когда-либо была. Он чувствовал запах земли и листьев. И чего-то сладкого. Чего-то насыщенного, темного и соблазнительного. Виноград. Он попытался сосредоточиться. Но свет все еще ослеплял его. Он яростно моргал, пытаясь прояснить зрение, но безуспешно. Шум в ушах, подумал он, должно быть, из-за пульсирующей в голове крови. Он поднес руку к лицу и почувствовал что-то липкое и теплое, и почувствовал его запах, даже перекрывающий аромат винограда. Кровь не была у него в голове, она вытекала из нее. Он запаниковал и попытался подняться на ноги, но ноги не держали его. Он обнаружил, что сжимает виноградные листья в поисках опоры. Виноград лопнул в его хваткой руке, и он почувствовал, как сок стекает по его руке. И все же шум становился громче.

Он посмотрел вниз и понял, что прекрасно видит. Кровь и виноградный сок смешались у него на руках. Он снова поднял глаза только для того, чтобы снова быть ослепленным светом. Но на этот раз в его сиянии что-то появилось. Темный рифленый протектор шины высотой в метр неумолимо поворачивался к нему. Каким-то образом свет теперь поднялся над ним, и с внезапной ясностью он понял, что его вот-вот раздавит гигантский механический комбайн, за которым он наблюдал ранее. Машина, которой, вероятно, управлял сын Бонневаля, не обращая внимания на тот факт, что он собирался убить человека, с которым его познакомили менее часа назад.

Он был почти над ним, гул его мотора был невыносимо громким. Земля содрогнулась, как будто ее охватило сейсмическое событие магнитудой по шкале Рихтера. Виноградную лозу трясли и кромсали, когда перекладины по обе стороны от нее срывали виноград со стеблей. Какое-то мощное всасывание втянуло их в тело зверя. И все же ноги Энцо не держали его. Он кричал на существо в тщетном отчаянии, но ничего не мог сделать, чтобы оно не переехало через него. Затем, в самый последний момент, с огромным усилием он откатился в сторону, в самую узкую щель между колесом и прилегающим рядом виноградных лоз. Резина шины задела его лицо, когда машина проезжала мимо, и он был поражен мощным порывом горячего воздуха, который принес с собой кусочки стебля, листьев и кожуры винограда, а также тонкий туман виноградного сока.

Это оставило его липко-мокрым и задыхающимся. Шум и огни удалялись по мере того, как машина продвигалась к дальнему концу поля, Шарль де Бонневаль не подозревал, что чуть не раздавил человека насмерть.

Энцо сумел подняться на колени и пополз обратно к тропинке, по которой он шел, примерно в двадцати или тридцати метрах от него. Он обнаружил, что его наплечная сумка валяется сброшенной в сторону, и, схватившись за проволоку, натянутую между столбами для поддержки виноградных лоз, наконец смог подняться на ноги. Несколько минут он стоял там, пошатываясь, хватая ртом воздух, борясь с тошнотой, которая сопровождала головную боль, и понял, что кто-то только что пытался его убить.

Питер Мэй

Критик

Глава третья

В замке не горел свет, когда он наконец вернулся, измученный, с все еще раскалывающейся головой. Было уже за полночь. Очевидно, что Лефевры отправились спать, и, насколько Энцо знал, в гостиничных номерах не было гостей. Лунный свет заливал усыпанный гравием двор и сад за ним, белый камень замка почти светился в темноте. Вход в gite был погружен в глубокую тень, и когда он шел к нему по траве, уже мокрой от росы, он шарил в карманах в поисках ключа. Он был в шаге от выхода на лунный свет из глубокого мрака каштановых деревьев, когда его внимание привлекло движение на террасе коттеджа. Что-то блеснуло. Мельчайший осколок отраженного света. Он остановился как вкопанный, каждый нерв и сухожилие в его теле были в состоянии крайнего напряжения. В абсолютной тишине ночи его собственное дыхание казалось громоподобным.

Страх окутал его, как плащ, вызвав мурашки на плечах. Он начал дрожать в теплой ночи. Кто-то пытался убить его немногим более получаса назад. Ему потребовалось столько времени, чтобы добраться домой. Почему его потенциальный убийца не мог добраться туда раньше него, потерпев неудачу с первой попытки?

Энцо понятия не имел, что делать. Противостоять нападавшему и рисковать дальнейшими травмами или даже смертью? Или отступить в безопасное место, где он мог бы подумать? Но куда? В конце концов, он выбрал средний путь - попытаться поближе рассмотреть того, кто ждал его на террасе.

Слева от него находился "чай Пьеррика Лефевра" - длинное низкое здание, увитое плющом. Он попятился к нему, все еще оставаясь в тени деревьев, пока не оказался в метре или двух от дальнего конца. Он быстро перебежал через тропинку и скрылся из виду из коттеджа. Он остановился, прислушиваясь к любому звуку движения. Но все, что он услышал, было отдаленное уханье совы.

Он обошел вокруг задней части чайной, пока не достиг дальнего конца. Отсюда ему был виден короткий участок гравийной дорожки, ведущей к ступенькам коттеджа. Все еще было погружено в темноту, но он мог разглядеть очертания фигуры, сидящей за столом. Ожидающей его.

Оставаясь в длинной тени, отбрасываемой винным сараем, он осторожно пересек открытую местность и прижался к двускатной стене дома. Стараясь не потревожить плющ, он высунул голову из-за стены, пытаясь получше рассмотреть своего непрошеного посетителя. К его ужасу, детектор на галогенной лампе, расположенной высоко на краю чайника, уловил его движение, и все вокруг залило светом. Он выругался себе под нос. Бежать? Или атаковать, пока у него еще был элемент неожиданности? За долю секунды он решил выбрать последнее и побежал к ступенькам, подставляя себя яркому свету.

Что-то мягкое и тяжелое ударило его чуть выше колена, и он споткнулся об это, растянувшись на нижних ступеньках. Он оглянулся и увидел большой чемодан, который с глухим стуком упал. Это показалось странно знакомым.

Когда он повернулся, над ним выросла фигура.

‘Месье Маклауд! Что, черт возьми, вы делаете?’ Николь в изумлении уставилась на него, когда он с трудом поднялся на ноги.

Он посмотрел на нее, держась за поручень, чтобы не упасть снова, и увидел выражение недоверия, граничащее с ужасом, которое отразилось на ее лице. Если бы он мог видеть себя, он бы понял почему. Он был с ног до головы забрызган красным виноградным соком, брюки и рубашка были заляпаны грязью и порваны. К нему прилипли кусочки листьев и грязи, приклеенные клеем из фруктов. На одной стороне его лица была засохшая кровь. Его "конский хвост" давно потерял удерживающую его ленту, а волосы представляли собой копну липких комков и кудрей, беспорядочно рассыпавшихся по плечам.

Она открыла рот, чтобы заговорить, но в течение нескольких мгновений ничего не выходило. Затем она спросила: ‘Ты в порядке?’

Страх, который уступил место унижению, теперь перерос в гнев. ‘Нет, я не в порядке. Я хорошо выгляжу?’

Она медленно покачала головой, все еще глядя на него широко раскрытыми от изумления глазами. ‘Нет. Нет, ты не понимаешь’.

Николь была крупной девушкой хорошего фермерского происхождения, с широкими бедрами и большой грудью, полной противоположностью тощим плоскогрудым француженкам из телерекламы и с обложек журналов. Тем не менее, у нее было симпатичное лицо и длинные шелковистые каштановые волосы, которые она свободно собирала на шее, прежде чем оставить их ниспадать каскадом по спине. Она была, по большому счету, самой способной ученицей в классе биологии Энцо, возможно, самой способной ученицей своего года. Но ее воспитание на отдаленной ферме на холмах в Оверни сделало ее несколько лишенной утонченности. Она была неуклюжей и застенчивой и страдала от насмешек и колкостей своих более уличных сверстников на первом курсе университета в Тулузе.

Энзо пригласил ее в начале того первого лета, чтобы она помогла ему раскрыть дело Гайяра. Казалось, не было ничего, чего бы она не знала о компьютерах, и она могла путешествовать по Интернету и ориентироваться в нем, как опытный моряк. Ему снова нужна была помощь, поэтому он попросил ее уделить ему несколько дней перед началом первого семестра нового университетского года. Он также знал, что она провела большую часть лета, ухаживая за умирающей матерью, и что ей, вероятно, не помешал бы перерыв.

Когда он вышел из душа, завернутый в махровый халат, кровь стекала по его голове сбоку, где горячая вода вновь открыла рану. Она усадила его на стул, прижимая чистое полотенце к его голове, чтобы остановить кровотечение. Ее большие груди колыхались на уровне глаз, всего в сантиметрах от лица Энцо, и он изо всех сил старался не смотреть на них. По его мнению, они были самой выдающейся чертой Николь, не раз становившейся предметом обсуждения среди преподавателей-мужчин в преподавательской комнате университета. Казалось, она всегда стремилась извлечь из них максимум пользы, нося футболки на размер меньше или топы с глубоким вырезом, открывающие обширное декольте. Возможно, надеясь привлечь к себе внимание. Что, конечно, они и делали. Всегда не того сорта.

Энцо закрыл глаза.

"У нас есть какое-нибудь дезинфицирующее средство, месье Маклауд?’

‘Преодоление последствий покушения на мою жизнь не входило в число тех вещей, о которых я думал, когда собирал чемоданы, Николь’.

‘Вы всегда должны быть готовы’. Николь была ничем иным, как практичностью.

‘На самом деле ничто не готовит тебя к тому, что кто-то пытается тебя убить’.

‘Вы, должно быть, преувеличиваете. Вы уверены, что просто не споткнулись или что-то в этом роде и не упали перед этим комбайном’.

Энцо сдержал свое раздражение, стиснув зубы. ‘Кто-то ударил меня по голове, Николь’.

‘Ты был пьян?’ Она понюхала его дыхание.

‘Какое это имеет к этому отношение?’

‘Я так и думала’. Она оглядела комнату. ‘А, этого хватит’.

Энцо повернулся, чтобы посмотреть, как она направилась к бутылке солодового виски на столе. ‘Хорошая идея. Сделай ее побольше’.

Она подняла бутылку и фыркнула. ‘Вы, наверное, уже выпили более чем достаточно, месье Маклауд’. Она сняла пробку. ‘Из него получится идеальное дезинфицирующее средство’.

‘Николь, это односолодовый Glenlivet тридцатилетней выдержки!’ Энзо в ужасе наблюдал, как она намочила полотенце в бледно-янтарной жидкости и вернулась, чтобы еще раз прижать его к его голове. ‘Господи!’ Он вздрогнул от боли. Это была не только преступная трата хорошего виски, но и адская боль.

Николь крепко держала его. ‘Не будь ребенком’. Она взглянула на доску. ‘Так это и есть то мелкое дело, которое мы рассматриваем?’

‘Вы читали об этом, не так ли?’

Она кивнула. ‘Исчез четыре года назад’.

‘Из этого самого места’.

‘Правда? Боже, это жутко’. Она на мгновение задумалась об этом. ‘В отчете о вскрытии говорится, что он утонул в вине, а двенадцать месяцев спустя его нашли на винограднике Гайяк маринованным красным и частично консервированным. Зачем ему это делать?’

‘Мелочный?’

‘Убийца. Если ему это сходило с рук целый год, и никто даже не знал наверняка, что Петти мертв, почему он вдруг привлек к этому внимание?’

‘Если бы мы знали это, мы бы, вероятно, знали, кто это сделал?’

‘Ты принес ноутбук?" - спросил я.

Он кивнул, затем поморщился от боли. ‘Мы договоримся об этом утром’. И, как запоздалая мысль: ‘Где ты остановился?’

‘Здесь, конечно’.

Он оторвался от полотенца. ‘Николь, ты не можешь!’

‘Почему бы и нет?’

‘Потому что здесь только одна спальня. И я не хочу, чтобы твой отец ворвался сюда и обвинил меня в том, что я пытаюсь поступить с тобой по-своему’.

Она покраснела до корней волос, и ее взгляд застенчиво переместился на шаткую открытую лестницу, ведущую в мрачный мезонин, встроенный в крышу. ‘Что там наверху?’

‘Пара детских двухъярусных кроватей, которые не подошли бы ни для одного из нас’.

Она посмотрела на диван. ‘Это клик-клак. Складывается в кровать. Ты мог бы взять это’.

‘Почему вы не могли этого получить?’

‘Месье Маклеод! Мне нужно уединение в моей собственной комнате’.

Энцо вздохнул.

‘И еще кое-что, ’ она скорчила гримасу, ‘ мне неприятно спрашивать, но… как ты думаешь, ты мог бы донести мой чемодан до лестницы? Он слишком тяжелый для меня’.

Разочарование Энцо вырвалось наружу в виде взрыва воздуха, слетевшего с его губ. ‘Николь, почему ты никогда не можешь путешествовать налегке?’

‘Потому что в отличие от вас, месье Маклауд, я всегда прихожу подготовленным’.

Энцо давно знал, что, когда дело доходит до практических вещей, спорить с Николь бессмысленно. Когда-нибудь из нее получится прекрасная жена и мать, если она когда-нибудь сможет найти мужчину. Он с трудом поднялся на ноги и нетвердой походкой пересек комнату, каждый мускул его тела ныл. В дверях он остановился и обернулся. ‘Как твоя мама?’

На лицо Николь упала тень, как будто свет померк. ‘Не так уж хорошо’.

Она лежала в темноте, окно спальни было открыто в ночь, и смотрела на отраженный лунный свет на потолке. На короткое время она смогла забыть, занять себя месье Маклаудом и его травмами. Послушать его историю о попытке убийства среди виноградных лоз и почувствовать трепет от опасности, которой он подвергался. Ей не приходило в голову, что если ее наставник был в опасности, то и она могла быть в опасности.

Но любые подобные мысли были вытеснены вернувшимся воспоминанием о ее матери, угасающей в темноте, держащей свою дочь за руку, как будто она цеплялась за жизнь. Она почувствовала, как горячие слезы наполняют ее глаза, и повернулась, чтобы сморгнуть их, проливая на подушку. И на мгновение она представила, что, может быть, дверь откроется, когда она будет засыпать, и месье Маклауд проскользнет между простынями рядом с ней, прижимаясь к изгибу ее спины. И что он просто обнимет ее. Просто для утешения.

Питер Мэй

Критик

Глава четвертая

Я

Раннее утреннее небо отливало золотом, окрашивая края листьев в огненно-красный цвет и отбрасывая длинные тени от голубятни к гите. И когда солнце медленно поднялось над далекой линией деревьев, оно наполнило главный зал теплым осенним светом, сопровождавшим стук костяшек пальцев по стеклу.

Энцо резко, испытывая боль, поднял голову при звуке стука в наполовину застекленную входную дверь, только для того, чтобы быть ослепленным льющимся через нее светом. Он мог видеть силуэт фигуры на террасе, пытающейся заглянуть за отражения в стекле.

Он спал достаточно крепко, но клик-клак был жестким и неудобным и не принес пользы его ноющему телу. Он застонал, когда вытащил ноги из-под одеяла и коснулся ступнями пола. Он потянулся за халатом, натянул его, откинул волосы с лица и нетвердой походкой направился к двери. Моргая от солнечного света, когда он распахнул ее, он обнаружил, что смотрит в насмешливые зеленые глаза Мишель Петти.

Она оглядела его с ног до головы с неприкрытым любопытством, на мгновение задержав взгляд на окровавленном лацкане его халата, прежде чем рассмотреть засохшую кровь вокруг раны высоко сбоку на его голове. Затем она сфокусировалась на его глазах, и он смущенно моргнул.

‘Был в драке?’

Он отлепил язык от неба. ‘Можно сказать и так’.

‘Ну, разве ты не собираешься пригласить меня войти?’

‘Конечно’.

Он широко распахнул дверь, как раз в тот момент, когда Николь вышла из спальни, сонно потягиваясь, ее халат был распахнут поверх легкой ночной рубашки. ‘Что за шум?’

Мишель посмотрела на нее, удивление уступило место ... чему? Неодобрению? Энзо не был уверен. Но когда она снова посмотрела на него, вся теплота в них исчезла. ‘Я думаю, возможно, я ошиблась в суждении", - сказала она. ‘Я больше не буду вас беспокоить, мистер Маклауд’. Она повернулась, чтобы поспешить вниз по ступенькам.

‘Нет, подожди...’ Энцо двинулся за ней.

‘Кто это был?’ Спросила Николь.

В дверях он обернулся и ткнул пальцем в ее сторону. ‘ Ты. Приведи себя в порядок и собери сумку. Ты не останешься здесь еще на одну ночь.’

‘Ну, и куда я пойду?’

‘Я не знаю. Сними себе где-нибудь дешевую комнату’.

"В замке проводятся домашние приемы’.

‘Да, за сто двадцать евро за ночь. Дешево, я сказал. Я не состою из денег. И постарайся устроиться где-нибудь поблизости. Я не хочу, чтобы ты ночевал у меня, но тебе придется провести здесь большую часть своих дней.’

Мишель прошла под голубятней, где детские качели слегка покачивались на раннем утреннем ветерке, и направлялась к парковке в конце подъездной аллеи, когда Энцо догнал ее. ‘Послушай, мне жаль. Николь ... она не такая, как ты думаешь’.

Мишель не сбилась ни на шаг. ‘Почему для тебя должно иметь значение, что я думаю?’

‘Ну, я бы не хотел, чтобы вы думали, что я из тех мужчин, которые охотятся на молодых женщин’.

‘Она, безусловно, молода. Я бы сказал, больше девушка, чем женщина’.

‘Она одна из моих учениц’.

Они дошли до ее взятой напрокат машины, и она повернулась к нему лицом. ‘Становится только хуже’. Она сделала паузу. ‘Я думала, вы эксперт-криминалист’.

‘Бывший эксперт-криминалист. Сейчас я профессор биологии в университете в Тулузе. Они попросили меня создать кафедру судебной медицины после того, как мы раскрыли дело Гайяра’.

‘Мы?’

Энзо оглянулся на gite. ‘Николь работала моим ассистентом за небольшую подработку’. Он быстро добавил: ‘Я с ней не сплю’.

‘Меня абсолютно не интересует, с кем ты спишь’. Она посмотрела вниз на его босые ноги на гравийной дорожке, а затем снова на его покрытое синяками лицо и засохшую кровь, покрывающую волосы. ‘Вы кажетесь необычным человеком, мистер Маклауд. С кем вы дрались?’

‘Кто-то пытался убить меня прошлой ночью, мисс Петти. Треснул меня по черепу и бросил на пути механического комбайна. Я был почти просто еще одним неуловимым ароматом в бутылке вина’.

Она нахмурилась. Выражение неподдельного шока в ее глазах. ‘Почему кто-то хотел тебя убить?’

‘Потому что они не хотят, чтобы я выясняла, кто убил твоего отца’. Она погрузилась в невысказанные мысли. ‘Зачем ты пришел сюда?’

Она отвлекла свое внимание от какого-то далекого места. ‘Я мало спала прошлой ночью, думая о том, что ты сказал вчера. Я подумала, может быть ...’ Ее голос затих.

‘Вы могли бы принять мое предложение?’

‘Я не уверен, мистер Маклауд. Я имею в виду, какое вам на самом деле дело до меня или моего отца? Я мог бы быть вам полезен, вот и все’.

‘Кто-то пытался убить меня прошлой ночью, мисс Петти, что делает это очень личным для меня. Я собираюсь найти убийцу вашего отца, помогаете вы мне или нет’.

II

В поведении Русселя чувствовалась усталость, когда он проводил их в свой кабинет.

‘Я знал, что было ошибкой рассказывать вам о мадемуазель Петти’. Он сердито посмотрел на Энцо. ‘Теперь ты вернулся, чтобы преследовать меня, как и все ошибки’.

‘Не могли бы мы сделать это по-английски?’ Спросила Мишель. Хотя она сносно говорила по-французски, акцент Русселя показался ей непроницаемым.

Руссель посмотрел на Энцо за разъяснениями, затем пожал плечами, когда Энцо подчинился. ‘В прошлый раз мы сделали это через другого жандарма, чей английский был довольно плохим. Я думаю, что ваш лучше, месье.’

Энцо объяснил Мишель, затем снова повернулся к французу. ‘Мадемуазель Петти наняла меня представлять ее интересы в возвращении личных вещей ее отца’. Он проигнорировал театральный вздох жандарма. ‘И чтобы покончить с оставшимся без ответа вопросом о том, кто его убил и почему’.

‘Я уже говорил вам, месье, мы не информационная служба для частных детективов’.

‘Мадемуазель Петти имеет абсолютное право завладеть вещами своего отца. По закону они принадлежат ей’.

‘Тогда она имеет право обратиться со своей просьбой по надлежащим каналам’.

‘Что он говорит?’ Разочарование Мишель было очевидным.

‘Он ведет себя как назойливый ублюдок", - сказал ей Энцо. Затем снова повернулся к Русселю. ‘У тебя нет ни единой причины в мире держаться за этот материал. Я совершенно уверен, что Научная полиция Альби в то время тщательно все просмотрела. Без сомнения, отчеты есть в досье. Теперь мы можем сделать это простым способом, и вы можете подписать формы освобождения прямо здесь и сейчас. Или мы можем сделать это трудным путем, и я подам личную жалобу префекту на препятствие полиции.’

Руссель смерил его долгим тяжелым взглядом, прежде чем его лицо медленно расплылось в улыбке. Энцо понятия не имел, что он находит забавным. ‘Я восхищаюсь вашими яйцами, месье. Не многие французы разговаривали бы с жандармом так, как вы только что разговаривали со мной.’

"Шотландцы известны тем, что они большие’.

‘Я знаю. Я смотрел, как ваши соотечественники играли в регби против La France. Я содрогаюсь при мысли о том, что происходит в схватке’.

Энцо не смог удержаться от улыбки. По каким бы другим вопросам шотландцы и французы ни расходились, они всегда находили точки соприкосновения на поле для регби. Особенно против англичан.

‘Что, теперь мы обмениваемся шутками?’ Разочарование Мишель переходило в раздражение.

Руссель проигнорировал ее. ‘Хорошо, месье. Я позволю ей забрать вещи своего отца. Но что касается доступа к другим доказательствам, мой ответ все тот же’.

‘Ну?’ Мишель не терпелось узнать, что происходит.

Энцо сказал: ‘Он согласен. Ты можешь забрать вещи своего отца. Но, зная французский, возникнет буря бумажной волокиты’.

***

Через окно, которое выходило во внутренний двор, Энзо мог видеть Мишель, сражающуюся со снежной бурей на приеме. Руссель закурил сигарету и задумчиво выпустил дым в сторону Энзо. Солнце поднималось над небольшим уклоном крыши, отражаясь кирпично-красным цветом от терракотовой римской черепицы, и заливало внутренний двор в сторону жилых домов. Жандарм низкого ранга в рубашке с короткими рукавами мыл машину босса. Руссель кивнул в сторону травм Энцо. ‘Слишком много выпил прошлой ночью?’

‘Кто-то пытался меня убить’.

Сигарета замерла на полпути ко рту жандарма, его дым повис в неподвижном утреннем воздухе с тем же ощущением приостановленной анимации. ‘Вы это несерьезно’.

‘Я такой’. Энцо рассказал ему, что произошло.

‘Свидетелей нет?’

Энцо покачал головой, и Руссель долго смотрел на него, как будто пытаясь решить, верить ему или нет. Наконец он сказал: ‘Прошлой ночью я был в сети, изучал вашу квалификацию’.

‘Впечатляет, да?’

Руссель ухмыльнулся. ‘Статья, которую я прочитал, приписывала вам многие достоинства, месье Маклеод. Скромность не входила в их число’. Он задумчиво затянулся сигаретой. ‘Диплом с отличием по биохимии, степень магистра судебной медицины. Начальник отдела биологии полиции Стратклайда. Анализ образцов крови на местах преступлений, создание базы данных ДНК ...’

‘И один всего из четырех человек в Великобритании, получивший образование ученого в Байфорде. Что делает меня экспертом по анализу серьезных серийных преступлений’. Он встретил пристальный взгляд жандарма. ‘Нам не обязательно ссориться, жандарм Руссель. Я могу вам помочь’.

Руссель сделал последнюю затяжку сигаретой и выбросил ее. ‘Я ценю ваше предложение, месье. Действительно ценю. Но нам не нужна ваша помощь. У нас есть весь необходимый опыт в рамках сервиса.’

На мгновение Энцо показалось, что у него с этим человеком наметился прогресс. Теперь он вздохнул и сменил тему. ‘Что ж, может быть, вы могли бы рассказать мне немного о Порядке погружения в воду’.

‘Что ты хочешь знать?’

‘Сколько в нем участников?’

‘Двадцать пять’.

- И это все? - спросил я.

Руссель кивнул.

‘Так почему же вы не смогли разыскать владельца костюма, который был на Петти?’

‘Каждый нынешний член Ордена все еще носил свои мантии. Общество было образовано более полувека назад, месье Маклеод. За эти годы в нем сменились десятки членов. Когда кто-то умирает, кто-то другой занимает его место. Все имущество переходит к родственникам умершего. Не было способа учесть все это.’

‘Так кто же глава Ордена?’

‘Президент?’

‘Ах, да, всегда есть месье Президент, не так ли?’

‘Почему я должен рассказывать тебе?’

‘Это ведь не секрет, не так ли? Я все равно узнаю’.

‘Так и будет’. Руссель пнул камень на земле одним из своих больших черных ботинок. ‘Его зовут Жан-Марк Жосс, винодел из Мас-Коссе близ Кестайроля. Он долгое время заправлял шоу. Настоящий персонаж’.

Звук хлопнувшей двери заставил их обернуться, когда торжествующая Мишель вышла из здания жандармерии, размахивая пачкой бумаг. "У меня есть бланки освобождения, подписанные и запечатанные. Настоящий амазонский лес’. Она лучезарно посмотрела на Энцо. ‘Спасибо, мистер Маклеод. Теперь все, что мне нужно сделать, это съездить куда-нибудь в Альби за материалом’.

‘TGI", - сказал Руссель. ‘Трибунал Высшей инстанции на площади Пале. Это красивое старое здание’.

III

Николь сидела на террасе Grand Cafe des Sports за пластиковым столиком под желтым навесом. Столики в пивном ресторане Saint-Pierre по соседству на данный момент были пусты, в безмолвном ожидании "миди ажиотажа". В спортивном кафе была занята всего пара столиков: мужчина-инвалид в высокой инвалидной коляске и двое фермеров из сельской местности в засаленных комбинезонах и матерчатых кепках, с большими пальцами, держащими маленькие бокалы с красным вином. Машина Николь была выстроена в ряд среди других в тени деревьев на площади Освобождения, где на скамейках сидели старики, наблюдая за дорожным движением и посасывая испачканные никотином сигареты ручной скрутки, ненадежно зажатые в пересохших губах. На дальней стороне площади молодая девушка накрывала столики на тротуаре перед рестораном Cassis, где собрались любители лотуса из Англии, чтобы попрактиковаться в своем родном языке и пожаловаться на французов. Коричневый щенок с огромной головой и большими лапами носился вверх-вниз по тротуару, игриво гоняясь за прохожими.

Николь потягивала кофе, жевала шоколадное печенье, купленное в булочной на другой стороне площади, и изучала карту и список гостиничных номеров, которые она приобрела в туристическом бюро рядом с аббатством. Их были десятки. Хитрость заключалась в том, чтобы найти такую поближе к Шато де Флер, стоимость которой не привела бы месье Маклауда к очередному приступу шотландского апоплексического удара. Она подумала, что временами он мог быть очень вспыльчивым. Она списала это на отсутствие женщины в его жизни.

Она выделила Флеровский замок на карте маркером, затем обвела его кругом радиусом около двух километров. Теперь она попыталась сопоставить названия мест внутри круга с названиями мест в списке.

Она была так сосредоточена, что сначала не заметила, как ее дергают за туфли. Когда она это заметила, то раздраженно фыркнула и заглянула под стол. Коричневый щенок дергал за шнурки ее кроссовок и каким-то образом умудрился развязать их оба. Когда голова Николь показалась ниже уровня стола, он остановился, нетерпеливо глядя на нее, как бы ожидая одобрения, но готовый отступить, если его достижение возымеет противоположный эффект. Николь не могла сердиться. ‘Ах ты, маленький дьяволенок!’ Она наклонилась и взъерошила ему голову, и он радостно запрыгал вокруг стола. Она наклонилась, чтобы завязать шнурки на ботинках.

‘Извините за это. Он делал это всю неделю’.

Она подняла глаза и увидела, что официант ухмыляется ей. Это был молодой парень с копной темных вьющихся волос, коротко подстриженных сзади и по бокам головы. Николь почувствовала, как его карие глаза непроизвольно скользнули по ее декольте, а затем быстро, смущенно отвели. ‘Что, развязывать шнурки?’

Он кивнул. ‘Это трюк, которому он научился. Некоторые из наших клиентов относятся к нему менее терпимо, чем вы. Он лишь чудом избежал носка нескольких ботинок’.

‘Так кто же научил его этому трюку? Ты?’

Мальчик засмеялся. ‘Нет, он не мой. Или чей-то еще, я не думаю. Вероятно, в помете слишком много щенков, и его выбросили где-то через заднюю дверь машины. Во всяком случае, он, кажется, усыновил нас. Мы зовем его Браукол.’ Щенок услышал знакомый звук своего имени и заплясал вокруг ног официанта, пытаясь ухватиться за шнурок. Мальчик оттолкнул его носком ботинка.

- Брауколь? - спросил я.

‘Это местный красный виноград, один из сортов, который придает вину Гайяк его характерный вкус’.

‘Брокол’. Николь повторила название, пробуя его на размер. ‘Мне оно нравится. Это ему идет.’ Она почувствовала, как ее дергают за ноги, и, посмотрев вниз, увидела, что ее заново завязанные шнурки на ботинках снова развязались. Браукол отпрыгнул на безопасное расстояние, широко раскрыв глаза, наблюдая за ее реакцией.

Официант рассмеялся. ‘Он тоже будет большим. Проблема в том, что босс им уже сыт по горло. Если он подаст официальную жалобу, муниципалитету придется забрать его, и его, вероятно, усыпят. Вы же не хотите щенка, не так ли?’

Николь слегка по-галльски пожала плечами в знак сожаления. ‘Я бы сделала это, если бы могла, но я не могу’.

Пара села за соседний столик, и официант отошел принять их заказ. Николь во второй раз завязала шнурки и предостерегающе погрозила пальцем наблюдающему за ней Брауколу. ‘Уходи", - сказала она. ‘Если ты будешь болтаться здесь, то просто закончишь тем, что окажешься в той большой конуре в небе’.

Словно поняв ее, Брокол сорвался с места, преследуя колеса проезжавшей мимо детской коляски, а Николь вернулась к своему списку и карте. Почти сразу же она заметила домашнюю комнату на ферме, которая находилась практически по соседству с поместьем Шато де Флер. Она обвела кружком название "La Croix Blanche" и огляделась в поисках официанта, чтобы спросить, может ли она воспользоваться их телефоном. Но как только она поймала его взгляд, она почувствовала, как кто-то дергает ее за туфли. ‘Браукол!’ - предостерегающе прошипела она под столом. Щенок поднял брови и, казалось, улыбнулся, как будто обрадовался, что она знает его имя.

Она свернула с узкой проселочной дороги на въезд в La Domaine de la Croix Blanche, мимо маленького белого креста, который дал этому месту его название. Бесчисленные ряды виноградных лоз тянулись по всей долине, поднимаясь по меловым холмам к старой церкви, откуда открывался непревзойденный вид на правый берег озера. Механический комбайн безмолвно стоял на каменистой дороге, и ни одна живая душа не двигалась среди виноградных лоз под полуденным солнцем.

Зрелые дубы отбрасывают тени через дорогу к бледно-зеленым ставням того, что, должно быть, когда-то было оригинальным фермерским домом. Теперь, казалось, оно использовалось только для хранения, а из гаража в конце его был устроен дегустационный зал. Белье вяло висело на жаре, на веревке, натянутой между деревьями, и на ярко освещенной аллее, усыпанной крошками кастина, были припаркованы машины.

Николь оставила свой чемодан в багажнике машины и пошла пешком по подъездной дорожке к современному двухэтажному дому, который был построен взамен первоначального фермерского. Дверь пещеры была приоткрыта, и она могла слышать звуки оживленной беседы, доносившиеся изнутри.

Она остановилась у открытой двери и увидела в прохладном, темном помещении подвала дюжину человек или больше, сидящих вокруг длинного стола и поедающих закуски из крудита, которые подавались на больших блюдах из нержавеющей стали. На столе стояло несколько открытых бутылок вина. Разговор затих, когда посетители заметили Николь в дверях. Молодой человек огляделся, прежде чем неохотно покинуть свое место и подойти к двери. Это был крупный мужчина в шортах и рваной футболке, с толстыми, сильными руками и икрами, похожими на мячи для регби. У него были спутанные темные вьющиеся волосы над круглым лицом, блестящим от пота, и большие глаза, которые показались Николь почти черными. Она подумала, что ему, вероятно, чуть за тридцать и что он действительно довольно красив.

Он вышел на солнечный свет, закрыв за собой дверь. Он коротко, резко дернул головой вверх, вопросительно приподняв одну бровь. ‘Могу я вам чем-нибудь помочь?" Но его слова прозвучали так, словно он не хотел этого, и Николь быстро обнаружила, что пересматривает свое первоначальное впечатление о нем как о красивом. Он упорно избегал смотреть на ее грудь.

‘Я звонил ранее. По поводу гостиничного номера’.

‘О, да’. Он прислонился спиной к дверному проему. ‘Мама! Это девушка из комнаты’.

Мама оказалась грозной пожилой дамой с острыми, подозрительными глазами. В отличие от своего сына, она была крошечной, похожей на птичку, и обладала голосом, которым можно было резать бумагу. Она повела Николь наверх, на лестничную площадку с выцветшими обоями в цветочек и дверью, ведущей в маленькую спальню с плотно закрытыми ставнями от жаркого сентябрьского солнца. Молодой человек последовал за ними и без видимых усилий водрузил чемодан Николь на кровать. Комната казалась переполненной ими тремя, и в ней было так темно, что Николь могла разглядеть только старые семейные фотографии в рамках на стене. Внутренняя сторона двери была оклеена теми же обоями в цветочек, что и холл снаружи. Ее непосредственным ощущением была депрессия. Последние два месяца она провела, сидя в затемненной комнате у постели матери, и ее порывом было открыть окна и широко распахнуть ставни, позволив жизни хлынуть внутрь. Но она сопротивлялась этому порыву. ‘Это будет прекрасно’.

‘У нас никогда не было никаких жалоб", - сказала мама.

‘Ты ела?’ Молодой человек заговорил с ней впервые с тех пор, как поприветствовал ее у входа в пещеру.

‘Нет’.

Он посмотрел на свою мать. ‘Этого достаточно еще для одного, не так ли?’

Его мать пожала плечами. ‘Я полагаю’.

‘Это очень любезно с вашей стороны", - сказала Николь. И она протянула ему руку. ‘Меня зовут Николь’.

Казалось, он внезапно смутился. ‘Fabien.’ Он неохотно взял ее за руку, и она показалась ему огромной и грубой, и она увидела, как его глаза мимолетно скользнули к ее декольте. Возможно, он был не так уж груб в конце концов. Может быть, просто застенчив.

Его мать наблюдала за ней с явным неодобрением. ‘Ты хочешь есть или нет?’

На мгновение над собравшимися за столом воцарилась тишина, когда Фабьен и его мать вернулись с девушкой, которая ненадолго появилась в дверях несколькими минутами ранее.

Николь нашла свободное место в дальнем конце, рядом со стариком, которого все звали Паппи, и у которого не было ни одного из тех запретов, которые Фабьен позволял своим глазам блуждать по своему усмотрению. У него было острое, как лезвие, лицо и красивые мускулистые руки, видневшиеся из-под испачканного виноградом спортивного жилета. ‘Пойдете с нами собирать виноград, мадемуазель?’ - спросил он.

‘Не совсем’.

‘Значит, в отпуске?’ Это от краснолицего мужчины через стол, который налил ей бокал вина.

‘Нет, мой босс остановился в отеле "Шато де Флер". Это он собирается собирать виноград. Вроде как под прикрытием. Он здесь, чтобы расследовать смерть винного критика, вы знаете, американца, Джила Петти?’

Тишина, которую можно было потрогать, повисла за столом, и Николь задалась вопросом, что она сказала не так. Все взгляды были обращены к ней.

‘Где собирал виноград?’ Спросил Фабьен.

Николь начала думать, что было ошибкой вообще что-либо говорить. Но, начав, она уже вряд ли могла остановиться. Она сказала с легкостью, которой не чувствовала: ‘Виноградник, где было обнаружено тело. Он начинает завтра.’ Она с тревогой обвела взглядом все лица, повернутые к ней. ‘Вы знаете это?’

Последовавшее долгое молчание, наконец, было нарушено Фабьеном, чей мрачный взгляд отразился в зловещем тоне его голоса. ‘Мы делаем. Это здесь. La Croix Blanche.’ Он сделал паузу. "И ты можешь сказать своему боссу, что ему не нужно беспокоиться о том, чтобы прийти завтра’.

Питер Мэй

Критик

Глава пятая

Я

Энцо направил свой 2CV через узкий арочный проход к фасаду дома, построенного в стиле испанской гасиенды. Ступени вели через сад с небольшими деревьями и растениями в горшках к двойным стеклянным дверям, ведущим в прохладный холл для приемов. Глициния, давно миновавшая сезон слезливого фиолетового цветения, стала узловатой и обвилась вокруг дверного проема, а ярко-красная герань разлилась из своих букетов цветами, отпугивающими комаров. За домом крыша круто нависала над входом в затемненный дегустационный зал, а огромные окна выходили на чайную, где мужчины переливали свежеотжатое сусло в кюветы из нержавеющей стали.

Напротив дома, на террасе, затененной вековыми дубами, белый стол и стулья выходили через подпорную стену на долину внизу, поля золотистой стерни, мерцающие в туманной дали. Пожилой мужчина в темно-синем комбинезоне и клетчатой рубашке сидел в тени деревьев, перед ним на столе стояли остатки ужина, в руке почти пустой стакан, почти пустая бутылка была совсем рядом. Он казался погруженным в размышления и повернулся только тогда, когда Энцо захлопнул дверцу машины и направился к нему.

‘Я ищу Жан-Марка Жосса", - сказал Энцо.

Старик хмыкнул. ‘Значит, ты нашел его’. Его круглое лицо покрывала тонкая серебристая щетина, и, несмотря на то, что он почти прикончил бутылку вина, его глаза были острыми и яркими. ‘Кому он нужен?’

‘Меня зовут Энзо Маклауд’. Энзо протянул руку, и старик неохотно выпустил свой стакан, чтобы пожать его.

‘Что это за название такое?’

‘Наполовину итальянец, наполовину шотландец’.

‘Значит, вы не англичанин?’

‘Нет’.

‘Вы говорите по-английски’.

‘Я не такой’.

Старик выпятил челюсть. ‘Тогда все в порядке. Вам лучше сесть’.

Энцо придвинул стул и сел напротив, аккуратно положив руки на стол перед собой. Во Франции считалось дурным тоном прятать руки от посторонних глаз, на коленях или под столом. Возможно, это похмелье тех дней, когда скрытая рука могла держать оружие.

‘Итак, что я могу для вас сделать, месье?’

‘Я расследую смерть Гила Петти, и я хотел поговорить с вами об Ордене дайв-Бутейля’.

Лицо Жан-Марка Жосса потемнело. ‘Отвратительная интрижка. Оставила пятно на Ордере, которое так же невозможно смыть, как красное вино на белом шелке. Лучше бы он никогда сюда не приходил’.

‘Вы сделали его кавалером ордена’.

‘Он был самым влиятельным винным критиком в мире. Цель нашей организации - популяризировать богатство и разнообразие вин Гайлака. Кто лучше других мог бы стать кавалером?’

‘Итак, вы пригласили его’.

‘Мы пригласили его подать заявку’.

‘И что влечет за собой заявление?’

‘Письмо с просьбой о вступлении в сообщество и полная биографическая справка, ничего не упускающая. Чтобы быть принятым, вы должны рассказать о себе абсолютно все’. Он задумчиво потер свою щетину плоской стороной большой ладони. ‘Вы знаете, по всему миру насчитывается более двух тысяч кавалеров’.

Энцо кивнул и услышал жужжание насекомых, наполнявшее воздух вокруг них. Легкий ветерок шевелил листья над их головами, и солнечные блики плясали на столе калейдоскопом мерцающего света. ‘Вы фотографируете на этих церемониях посвящения?’

‘Конечно. Вы хотите их увидеть?’ Гордость старика за свою организацию преодолела его первоначальную сдержанность.

‘Я был бы рад этому. Спасибо вам’.

Жан-Марк Жосс поднялся со своего места, разминая затекшие конечности, и направился в дом медленной, шаркающей походкой. Он появился несколько минут спустя с огромным фотоальбомом в твердом переплете, толстой картонной папкой и бутылкой красного вина. ‘Вы пробовали наше красное Mas Causse?’ Он положил альбом перед Энцо, отложил папку и начал открывать бутылку.

‘Я не могу сказать, что у меня есть".

‘Это наша классика", - сказал старик. ‘Сорок процентов брауколя, сорок процентов дюраса и по десять процентов каждого сорта мерло и сира, чтобы смягчить его’.

‘Выдержанный в дубе?’

‘Боже милостивый, нет!’ Старый Жосс был потрясен. ‘Я не верю в дуб. Я хочу попробовать виноград. В наши дни слишком много виноделов скрывают свои недостатки за насыщенным маслянистым вкусом, который они получают от выдержки в дубовых бочках. С Mas Causse вы почувствуете настоящий вкус. Если мы приготовили плохое вино, вы это узнаете.’

Он налил немного в свой стакан и достал другой из глубоких карманов комбинезона, чтобы налить немного Энцо. Энцо наблюдал и последовал его примеру, когда старый винодел поднес свой бокал к свету, затем заглянул в него, прежде чем почти полностью погрузить нос внутрь и глубоко вдохнуть.

‘Сахарная пудра", - сказал он. ‘Малина’.

Энцо кивнул. Он мог понять, что имел в виду старик, но, возможно, его нос был не так хорошо развит. Он определенно не был таким большим.

Теперь старик покрутил свой стакан и снова вдохнул. ‘Крупные фрукты. Сливы. И малина все еще там’. Затем он сделал глоток, втягивая воздух языком и медленно позволяя вину проскользнуть обратно в горло.

Малина и лакрица были ошеломляющими ароматами, наполнившими рот Энцо. Вино было свежевкислым, не слишком тяжелым, с перечным вкусом, который приятно задерживался в носовой полости. ‘Очень мило", - сказал он, и старик приподнял бровь, как будто Энцо только что проклял его вино слабой похвалой.

Энцо открыл фотоальбом. Его страницы были заполнены крупными, красочными отпечатками, которые были наклеены с обеих сторон. Мужчины и женщины в ниспадающих малиновых платьях с черной каймой. Жан-Марк Жосс в своей трехконечной красной шляпе в стиле Рабле, размахивающий куском узловатого и отполированного виноградного корня, который служил индукционным стержнем. Вступление в confrerie символизировалось презентацией золотого изображения амфоры, греческой урны, в которой первоначально хранились и продавались вина Gaillac. Это было сделано в виде массивного медальона, который висел на шее на золотой веревке.

Он перевернул страницу, и там был Петти: бордовый фартук поверх красной куртки, Жосс вешает амфору на шею. Энцо знал, что Петти был почти того же возраста, что и он сам, но казался намного старше. Он был гораздо более консервативен, с его коротко подстриженными, выкрашенными в черный цвет волосами, с небольшим количеством седины, оставленной на висках в попытке обмануть мир, заставив поверить, что это его естественный цвет. Мало было вещей более необразованных, чем мужчина, который красил волосы и делал вид, что не красит.

Петти был скрытным человеком, но тщеславным. Биографам было трудно получить информацию о нем. Большая часть их исследовательских материалов была получена от его бывшей жены и бывших друзей. Это было то, что Энцо замечал почти во всем, что он читал. У Петти, казалось, были только бывшие друзья. В конце концов, оказалось, что он был одинокой и замкнутой душой, отдалился от своей семьи, никогда не давал интервью и лишь изредка появлялся на публичных мероприятиях.

Посвящение на фотографии проходило в помещении с кафельными полами и сводчатыми кирпичными арками. ‘Где это?’ Спросил Энцо.

‘Хранилища аббатства Сен-Мишель. Там мы храним наши главы и многие из наших посвящений’. Старый Жосс наполнил их бокалы, затем поднял свой, чтобы рассмотреть вино. ‘Трудно поверить, что виноградная лоза начала свою жизнь как лесная лиана, взбираясь по стволам деревьев на двадцать-тридцать метров, чтобы достичь кроны. Плоды предназначались птицам, чтобы унести семена и прорасти в другом месте. Вы знаете, что в человеке есть самое замечательное, что он может формировать и подчинять природу своей воле, срезать тридцатиметровую лиану до полутора метров и заставить ее приносить плоды в соответствии с его требованиями. А затем превратите это во что-нибудь столь же замечательное, как это’. Он сделал глоток. Его концентрация была напряженной, когда он извлекал из вина все до последнего мгновения удовольствия. Затем он просиял, острый взгляд стал чуть менее острым, чем раньше, его дикция немного более невнятной. Он посмотрел на Энцо. ‘Кто вы на самом деле, месье Маклауд?’

Энцо рассказал ему, и Жоссе ненадолго задумался, прежде чем вытащить лист бумаги из своей папки и подвинуть его через стол. Энцо взял его. ‘Что это?’

‘Правила и условия. Если вы хотите подать заявку на получение звания шевалье’.

Энцо взглянул на листок. ‘Разве я не должен быть кем-то, кто что-то сделал для продвижения вин Гайяка?’

‘Месье, если вы сможете выяснить, кто убил Петти, и покончить с этим делом раз и навсегда, вы сделаете для вин Гайяка больше, чем когда-либо делал Петти’. Он сделал еще один глоток темно-соблазнительного красного вина, солнечные лучи, пробиваясь сквозь его бокал, подчеркивали его прозрачность. ‘Я люблю это место. Я люблю вина, которые мы производим. Мой отец делал здесь вино до меня, а теперь мой сын - шеф-повар. Знаете, в винограде есть поэзия. Сущность человека, цивилизации, утонченности. Мы делали всевозможные вещи. Мы совершили кругосветное плавание, отправили космические корабли на Марс. Но нет более высокого достижения, чем приготовление прекрасного вина, нет большего удовольствия, чем его пить.’

Он снова предался этому удовольствию и посмотрел на Энцо водянистыми глазами. ‘Когда я был мальчиком, у нас был контракт с железной дорогой, и мы каждый год отправляли бочки вина под названием vin bourru в Париж, где его пили во всех барах. Оно было белым, мутным и сладким, и все еще бродило. Возможно, всего три процента алкоголя. Но потом, после войны, европейцы сказали нам, что мы не можем гарантировать консистенцию, поэтому его фактически запретили.’ Он злобно ухмыльнулся. ‘Хочешь попробовать?’

‘Ты все еще делаешь это?’

‘Нет, не совсем. Но белые вина в наших кюветах только начали ферментацию. И это то самое вино, которое мы отправили бы по железной дороге в Париж. Немного истории, месье.’

Никто не обратил на них никакого внимания, когда старый Жоссе повел Энцо за чаем, сжимая в руке пару свежих стаканов. Он остановился у одной из кювет и близоруко уставился на написанную от руки этикетку, прикрепленную к крану, затем удовлетворенно пробормотал. ‘ Loin de l’oeil.’ Он открыл кран и налил каждому по половине бокала. Вино, все еще находившееся на самых ранних стадиях брожения, действительно было очень мутным, почти желтым. ‘Попробуй’. Он протянул Энцо его бокал.

Оно шипело на языке, сладкое, острое, с дрожжевым привкусом и все еще теплое после брожения.

‘Я люблю пропустить стаканчик-другой во время сбора урожая’. Глаза старика озорно сверкнули. ‘Это всегда похоже на поднятие двух пальцев в честь проклятых европейцев. Они могли бы помешать нам продавать его, но они не могут помешать нам пить его.’

Вкус этого напитка остался во рту Энцо, когда они возвращались по дорожке к его машине. Он пожал старику руку и уже собирался сесть за руль, когда ему в голову пришла мысль. Он остановился, уже занеся одну ногу в машину. ‘Вы сказали, что к заявлению о присвоении звания шевалье должно быть приложено полное резюме, ничего не упущено’.

‘Это верно’.

‘У вас все еще есть заявление и резюме Петти?’

‘Конечно’.

‘Я полагаю, полиция, должно быть, попросила о встрече с ними в то время?’

‘Нет. Полицию интересовали только платье, шляпа и перчатки и то, чьими они могли быть’.

Энцо почти боялся спросить. ‘Вы позволите мне взглянуть на них?’

Старый Жосс ухмыльнулся. ‘Месье, мы вместе пили вино бурру. Конечно, вы можете их видеть’.

II

Энцо последовал за Полетт Лефевр вверх по широкой каменной лестнице, солнечный свет лился через стрельчатые окна и зигзагами падал на ступени старого замка. Покачивание ее бедер подчеркивалось полнотой юбки длиной до икр. В этом было что-то врожденно сексуальное и провокационное. Он подумал, осознает ли она это, и решил, что, вероятно, осознает. По его опыту, женщины почти всегда осознавали сигналы, которые они посылали. Ее каблуки резко застучали по каменным плитам лестничной площадки первого этажа, затем она повернула направо, через огромную, обитую гвоздями деревянную дверь, в обширный салон, заполненный старой мебелью и картонными коробками. Некоторые предметы были покрыты пыльными листами. Старая лошадь-качалка, краска на которой выветрилась от времени и истории, стояла перед огромным лепным шкафом, центральным элементом которого была выцветшая фреска в процессе реставрации. Пылинки висели в лучах солнечного света, пробивающегося сквозь маленькие окна. Пьеррик Лефевр поднял взгляд от длинного деревянного стола, заваленного бумагами, картами и древними книгами с загнутыми пожелтевшими страницами. Он листал какую-то старую бухгалтерскую книгу, потрепанную и покрытую пятнами от многовековой сырости.

‘Я просматривал все эти вещи с тех пор, как вы позвонили. Знаете, мы нашли большую их часть в старом шкафу в восточной башне, когда впервые купили это место. Одному богу известно, как оно сохранилось’.

Энцо видел фотографии внизу, в большом обеденном зале. Сделанные Пьерриком снимки демонстрировали реставрацию Замка Флер на всех ее этапах. Но наиболее впечатляющими были самые ранние фотографии. На первом или втором этажах не было половиц, и можно было стоять в обеденном зале и смотреть прямо вверх на двадцать пять метров, чтобы увидеть разорванные куски неба сквозь крышу.

Он подошел к столу, и Пьеррик повернул к нему потрескавшийся от времени том так, чтобы он мог его видеть. ‘Думаю, я нашел то, что вы хотели. Это что-то вроде трудовой книжки, в которой перечислены работники поместья, где они жили, сколько им платили. ’ Он осторожно перевернул пару страниц назад и провел пальцем по списку имен, написанному ярким старомодным французским почерком. Чернила значительно выцвели и могли затеряться в тумане выцветшей бумаги. ‘Вот’. Он ткнул пальцем в запись. ‘Жорж Пети, управляющий недвижимостью. Жил со своей семьей прямо через дорогу, там, где сейчас находится гите. Вплоть до 1789 года, когда его работа была прекращена.’

Энцо вгляделся в последнюю запись, датированную 12 августа 1789 года. Там было просто написано "Эмигрант". Эмигрировал.

‘Вероятно, в Новый свет", - сказал Пьеррик. ‘Многие люди уехали из Франции в Америку в начале Французской революции’.

Полетт рассматривала Энцо с немалым любопытством. ‘Как ты узнал?’

Энцо достал из сумки ксерокопированную пачку документов. ‘Биографическая справка Джила Петти, представленная Ордену дайв-Бутей, которому он был обязан все рассказать. Похоже, он воспринял это требование буквально. Потому что в нем он раскрыл, что его интерес к Гайяку был связан не только с вином. Его корни были здесь. Он думал, что его семья эмигрировала в Соединенные Штаты в начале девятнадцатого века. Фамилия Петти - это просто искаженное слово Petit. Его предком был Жорж Пети, который жил, как свидетельствует ваша бухгалтерская книга, в том самом доме, который Петти арендовал, когда приехал сюда четыре года назад. Для него это было путешествие открытий. Человек в поисках своей истории. Гил Петти возвращался домой. Хотя я сомневаюсь, что он хоть на мгновение осознал, что возвращается домой умирать.’

Глава шестая

Я

Николь с опаской оторвала взгляд от ноутбука, когда вошел Энцо. Он, как ей показалось, выглядел очень довольным собой. Большую часть последних двух часов она обдумывала, как сказать ему, что раскрыла его прикрытие в La Croix Blanche, и ей становилось дурно от этой мысли. Поэтому она с некоторым облегчением решила, учитывая его настроение, что сейчас не тот момент. ‘Ты похож на кота, которому достались сливки", - сказала она.

Но он прошел прямо мимо стола, где она установила компьютер, и достал маркер, чтобы написать Пети на своей доске, прямо под именем Джил Петти. Затем он повернулся к ней. ‘Что это значит для вас?’

Она пожала плечами и нахмурилась в замешательстве. ‘ Petit. Маленький.’

‘Да, но что еще?’

Она покачала головой. ‘Понятия не имею’.

‘Это имя, Николь. Фамилия Петти. Пети превратилась в Петти, когда они эмигрировали в Соединенные Штаты во время Французской революции’.

Пришло понимание. ‘Так он действительно был французом?’

‘Его предки были. И они жили в этом самом доме. Я всегда удивлялся, почему он снял это место. Теперь мы знаем’.

‘Вау!’ Она на мгновение задумалась. ‘И как это нам поможет?’

Улыбка Энцо немного погасла. Он повернулся и посмотрел на доску. ‘Я не уверен. Но это информация, Николь. Теперь мы знаем то, чего не знали раньше. Это то, что вы узнаете о применении судебной медицины при осмотре места преступления. Каждая микроскопическая частичка улики важна для составления полной картины того, что произошло. Но я думаю, это важно. Это то, о чем, похоже, никто другой не знал.’

Он склонил голову в сторону компьютера.

‘Подключены ли мы к Интернету?’

‘Ага’.

‘Как? Лефевры провели к нам телефонную линию?’

Николь сделала вид, что рассматривает что-то на экране. ‘Нет’. Ее ответ был слишком будничным.

Энцо нахмурился. ‘Тогда как мы связаны?’

‘У них есть Wi-Fi внизу, в офисе недвижимости. Он не защищен паролем. Так что я просто вроде как ... подключился к нему. Они никогда не узнают’.

‘Это воровство, Николь’.

‘Нет, это не так. Мы ничего у них не брали. У них по-прежнему есть свой собственный доступ’.

‘Мы должны будем им сказать’.

Она пожала плечами. ‘Как хочешь’. Она начала стучать по клавиатуре.

‘Ты нашел себе место для ночлега?’

Она не отрывала глаз от экрана. ‘Ага’.

Он ждал, что она скажет ему, но она просто продолжала печатать. ‘Хорошо, где?’

‘На ферме. Чуть дальше по дороге. Совсем недалеко’. Затем она быстро добавила: ‘Я провела кое-какое исследование о Петти. В Интернете о нем до сих пор много чего есть. Он действительно был винным критиком номер один, не так ли?’

‘У него было больше власти определять вкусы людей к вину и его цену, чем у любого другого человека’. Энцо говорил с чувством. На рынке было слишком много хороших вин, которые всегда были ему не по карману.

Николь ткнула пальцем в экран. ‘Я нашла здесь статью, в которой говорится, что его рекомендация одного из сортов Бордо в восьмидесятых годах прошлого века привела к взлету цен на четыреста процентов за три года!’

Энцо покачал головой. ‘В этом была ирония судьбы. Когда Петти впервые начал публиковать свой информационный бюллетень с подробными дегустационными заметками и рейтингами вин, он хотел быть чемпионом среди потребителей. Чтобы рассказывать им, какие вина хороши, а какие нет. Проблема была в том, что он стал настолько влиятельным, что, когда он давал вину хорошую оценку, его цена взлетала далеко за пределы кармана обычного потребителя. Он почти в одиночку превратил употребление хорошего вина в элитарное занятие для богатых.’

Николь прокрутила экран вниз. ‘Здесь говорится, что восемьдесят процентов вина, продаваемого в США, покупают только двенадцать процентов населения’.

Энцо пожал плечами. ‘Я настаиваю на своем’.

Николь посмотрела на него, на мгновение забыв о своем фиаско в "Ла Круа Бланш". ‘Эта Мишель Петти ...’

‘ А что насчет нее? - Спросил я.

‘Кажется, они не разговаривали, она и ее папа’.

‘Нет, они этого не делали’. Но Энцо не хотел обсуждать это с Николь. Просто все это было слишком близко к дому, чтобы чувствовать себя комфортно. Он сменил тему. ‘Давайте посмотрим, как он оценил вина, которые пробовал’.

Николь просветлела. ‘Я читала об этом ранее’. Она вошла в историю своего браузера и открыла предыдущую страницу. ‘Он не подходил по стобалльной шкале, которой пользуются другие критики, такие как Роберт Паркер или the Wine Spectator’.

‘Почему бы и нет?’

‘Кажется, он думал, что разница, скажем, между девяносто пятым и девяносто шестым, будет настолько крошечной и настолько субъективной, что на самом деле это вообще ничего не значит. Вот почему он разделил свои оценки на пятерки, которые он классифицировал по буквам алфавита. “A” в верхнем конце, “F” внизу. Так что “А” было бы примерно от девяноста пяти до ста, “Б” было бы от девяноста до девяноста пяти.’

‘Что означает, что это была стобалльная шкала под любым другим названием’.

‘За исключением того, что это оставляло место для личной интерпретации. Мясо одного человека и все такое. И... ’ она подняла палец, прокручивая страницу вниз, ‘ он дал каждому вину оценку ценности, чего Паркер не делает - от 1 до 5, где 1 - лучшее соотношение цены и качества, а 5 - чертовски дорого. Таким образом, A5 было бы отличным вином, которое стоило бы целое состояние.’

‘ А оценка А1? - спросил я.

Николь ухмыльнулась. ‘Святой Грааль. Он никогда не присуждал оценку А1, хотя, по-видимому, был убежден, что она существует и что однажды он ее найдет’.

Энцо опустился в плетеное кресло-качалку лицом к столу и поморщился, когда ушибы и перенапряжение мышц прошлой ночью напомнили ему, что он уже не так молод, как раньше. ‘Итак, эти цифры отражают фактические цены?’

‘В целом, да. Лучшая оценка, 1, была бы равна чему-нибудь до двадцати пяти долларов, увеличиваясь до 5, что составляло что-нибудь больше трехсот. Но большинство его вин категории А получили оценку 3 или выше, что обходится им более чем в семьдесят пять долларов.’

Энцо восхищался ценами, которые некоторые люди платили за бутылку вина. Двадцать пять долларов для него были бы действительно дорогими. Большинство вин, которые он покупал, стоили около пяти-шести евро. Он осторожно потер пальцами струп на ране на голове и размышлял вслух: ‘Петти привык оценивать лучшие вина из Бордо и Бургундии, шампанское и шабли. Как он мог применить такую шкалу стоимости к винам, которые он здесь дегустировал? Я никогда не видел Гайяка, который стоил бы больше двадцати пяти долларов. Большинство из них стоят меньше десяти евро.’

Николь сказала: ‘Мой папа покупает вино en vrac в большой пластиковой таре. Оно стоит полтора евро за литр’.

Он посмотрел на нее и понял, что там, откуда она родом, было бы чем-то непристойным платить двадцать пять долларов за бутылку вина, не говоря уже о сотне. Бюджет, позволяющий прокормить семью, составлял, вероятно, менее пятидесяти евро в неделю. Ее отец с трудом мог оплатить расходы на отправку ее в университет. Энцо знал, потому что видел это, что Николь делила жалкую ночлежку в Тулузе с тремя другими студентами, а ее отец едва мог справиться даже с этим.

Они услышали, как машина въезжает на гравийную стоянку за голубятней, и Энцо встал, чтобы выглянуть в окно. ‘Это Мишель Петти. Должно быть, она забрала вещи своего отца’. Он мгновение наблюдал, как она достает из багажника большой чемодан и сумку поменьше, похожую на мягкий портфель. Сегодня на ней были джинсы, кроссовки и футболка, волосы распущены и каскадом рассыпались по квадратным плечам. Когда она подняла чемодан и повернулась к коттеджу, приготовившись выдержать вес сумок, он подумал, насколько она привлекательна. Совсем не похожа на своего отца. И он вспомнил, откуда-то из всех заметок, которые он прочитал, что ее мать была участницей конкурса "Королева красоты" в Штатах, прежде чем познакомилась с Петти на вечеринке и поспешно вышла замуж. Только для того, чтобы на досуге покаяться. Он повернулся к Николь. ‘Тебе лучше уйти’.

Ее разочарование было ощутимым. ‘Почему? Я бы тоже хотел посмотреть, что у нее есть’.

‘В другой раз, Николь. Сейчас она довольно хрупкая’.

Николь скептически подняла бровь. ‘И это не имело бы никакого отношения к тому факту, что она молода и привлекательна’.

‘Николь’. Предупреждающий тон Энцо был ясен.

‘Хорошо, хорошо’. Она подняла руки. ‘Я ухожу отсюда’.

II

Энзо наблюдал, как Мишель присела, чтобы расстегнуть молнию на чемодане своего покойного отца и откинуть крышку. Затем она встала и посмотрела вниз на чемодан, лежащий открытым перед ней на клик-клаке. Аккуратно сложенная одежда, туалетная сумка, обувь в пластиковом футляре, нераспечатанные пачки носков, прикрепленные ремешком к внутренней стороне крышки. И тихие слезы наполнили ее глаза, ненадолго задержавшись на нижнем веке, прежде чем скатиться по внезапно вспыхнувшим щекам. Она сделала глубокий, прерывистый вдох. ‘О, Боже мой. От его одежды все еще исходит его запах’. Она вытерла горячие слезы тыльной стороной ладони. ‘Я не знаю, что это было. Лосьон после бритья, крем для волос. Но я помню этот запах с тех времен, когда я была маленькой девочкой, и он сажал меня к себе на колени в большом кресле, чтобы посмотреть телевизор. Это было так похоже на него. Как подпись. Когда я приходила из школы, я узнавала, дома ли он, по его запаху в коридоре.’ Она повернулась, чтобы посмотреть на Энцо, в глазах блестели слезы противоречия, счастливые воспоминания боролись за господство с грустными.

Он утешающе положил руку ей на плечо и был застигнут врасплох, когда она обняла его за талию и уткнулась лицом в его плечо, прижимаясь к нему, вжимаясь во все его изгибы, сотрясаясь от сдерживаемых рыданий у его груди. Годы отрицания дали внезапный повод для скорби. Он держал ее, казалось, необычайно долго, прежде чем она, наконец, высвободилась и отступила назад, смущенная моментом эмоциональной слабости, о которой она, возможно, даже не подозревала, что это возможно.

‘Извините’. Она не могла встретиться с ним взглядом.

‘Мы можем заняться этим позже, если хочешь’.

‘Нет!’ Внезапная пылкая решимость зажгла ее изнутри. ‘Давай покончим с этим’.

И так они перебирали чемодан, предмет за предметом. Рубашки, пуловеры, брюки, нижнее белье. Все казалось чистым, свежевыглаженным, и Энцо задался вопросом, что случилось с грязным бельем Петти. В конце концов, он провел в gite больше недели, прежде чем пропал.

У него, похоже, была только одна пара обуви, хотя, возможно, на нем была другая, когда нашли тело. В пластиковом пакете на дне чемодана лежала пара поношенных старых тапочек.

В туалетной сумке был полупустой тюбик зубной пасты для чувствительных зубов и мягкая зубная щетка. Мишель открыла флакон увлажняющего крема после бритья. Она шмыгнула носом, сжав губы, чтобы сдержать какие-то эмоции, которые нахлынули изнутри, затем снова завинтила крышку. ‘Вот оно. Это то, что он носил. Я никогда раньше не знала’.

Там был небольшой герметичный контейнер с пеной для бритья, бритва в водонепроницаемом черном пакете и пластиковая коробка со свежими бритвенными головками. Энцо внимательно осмотрел использованную головку. Между лезвиями забилась клейкая пыль от тонко подстриженных усов, возможно, там могла быть засохшая кровь от крошечных порезов, сделанных во время бритья. Он отложил ее в сторону. Мишель посмотрела на него, в ее глазах был вопрос, но она не задала его.

Там были какие-то лекарства. Почти пустая упаковка "Хедекса", обезболивающее с парацетамолом. Крем от геморроя и свечи. Таблетки ранитидина от язвы двенадцатиперстной кишки. Средство для сухой кожи на основе глицерина под названием Cuticura. Мужчина, страдающий недугами среднего возраста.

Мишель взяла крем для кожи. ‘У него был псориаз. Не все время. Приступы. Я помню, как у него ломались локти, и иногда у него появлялись участки сухой кожи на лице.’

Все симптомы человека в состоянии стресса. Псориаз, головные боли, повышенная кислотность. Стресс мог усугубить даже геморрой. Этот человек не был в ладах с самим собой или миром.

Мишель достала пластиковую расческу со дна сумки, и Энцо взял ее у нее, поднеся к свету. В корнях зубов все еще оставались волоски. Короткие, выкрашенные в черный цвет волоски. Энзо отнес это в ванную, разложил кусок белой туалетной бумаги рядом с раковиной и осторожно выдернул несколько этих драгоценных волосков. Он осознал тень Мишель у своего плеча. ‘Что ты делаешь?’

‘Между этим и бритвой мы должны быть в состоянии получить образец его ДНК’.

‘Это важно?’

Энцо пожал плечами. ‘Может быть. Но лучше иметь это, чем не иметь’.

‘Разве полиция уже не сделала этого?’

Энцо с трудом удержался от легкой циничной улыбки. ‘Сомневаюсь в этом. За последние четыре года ситуация могла бы улучшиться. Но в то время, когда пропал ваш отец, французская полиция примерно на двадцать лет отставала от британской и американской в использовании технологии ДНК. До 2000 года во Франции не было базы данных ДНК. Сегодня в нем всего сто тысяч имен. Сравните это с британцами с аналогичным населением, у которых есть отпечатки ДНК более трех миллионов правонарушителей.’

‘Это странно’. В зеркале Энцо увидел, как она прикусила нижнюю губу. ‘Он мертв уже четыре года, и все же вы все еще можете извлечь его живую сущность из волоса’.

‘Возможно’. Энцо аккуратно завернул волосы в туалетную бумагу и положил в прозрачный пластиковый пакет на молнии. ‘Посмотрим. Что в другом пакете?’

‘Его портативный компьютер. Но аккумулятор, должно быть, сел’. Они вернулись в "седжур".

‘Если есть кабель питания, мы все равно сможем его включить’.

Ноутбуком был белый G3 Macintosh Powerbook, топовая модель своего времени. Он был в мягком черном нейлоновом футляре вместе с различными кабелями, руководством по эксплуатации и книгой, которую Петти явно читал. На странице 220 была закладка. Книга американского писателя Карла Брукинса называлась "Превосходная тайна". Энзо перевернул ее и прочел заднюю обложку. Речь шла о пиарщике из Сиэтла и его жене, которые отправились в плавание среди Апостольских островов в Северном Висконсине, чтобы раскрыть старые и новые убийства.

‘Мой отец любил ходить под парусом", - сказала Мишель. ‘Но для него это было занятие в одиночестве. Лодка для одного человека на озере Вашингтон. Он был членом местного клуба в Сакраменто. Я бы с удовольствием отправился с ним в плавание, но он не был заинтересован в членстве в семье.’ Энцо услышал горечь в ее голосе и, подняв глаза, увидел, что она борется со слезами.

Он вернулся к сумке, достал кабель питания и размотал его. На нем была американская вилка с французским адаптером. Он подключил его к компьютеру и воткнул в розетку, затем открыл ноутбук. Он нажал кнопку включения, и они на мгновение затаили дыхание, прежде чем из крошечных динамиков донесся хор сигналов о запуске компьютера, а экран замерцал и засветился, начиная загрузку системного программного обеспечения.

‘Полиция, должно быть, смотрела на все это", - сказала Мишель.

‘Мне следовало бы так думать’.

‘Итак, что вы надеетесь найти?’

‘Я не знаю. Что-то они упустили’. Появился рабочий стол вместе с окном finder, открывающим доступ ко всем файлам Петти. ‘Должно быть, он сохранил здесь свои оценки’.

‘Важны ли они?’

Энцо повернулся к ней. ‘Мишель, твой отец мог прославить или разорить винодела по тому, как он оценивал свое вино. Эти оценки вполне могли послужить мотивом для его убийства’.

Энзо заглянул в папку с документами и обнаружил десятки папок. И папки внутри папок внутри папок. Здесь прошла вся трудовая жизнь Петти. Вина, которые он пробовал и оценивал, восходили к восьмидесятым. Статьи, которые он писал для своего информационного бюллетеня "Винный критик". Статьи, которые он делал для различных газетных колонок, которые ему каким-то образом удавалось вести еженедельно. Были графики дегустаций вин во Франции, США, Италии и Испании, датируемые началом девяностых. Файлы, импортированные и повторно импортированные с предыдущих компьютеров, из предыдущих жизней.

Энцо почесал в затылке. ‘Боже. На то, чтобы разобрать все это, могут уйти недели’.

‘Держу пари, французская полиция этого не делала. Для начала, это все на английском’.

‘Вероятно, они сосредоточились на том, чтобы выяснить его рейтинги Гайяка’.

‘Ну и где они?’ Она посмотрела на экран.

Но Энцо мог только покачать головой. Похоже, там не было папки с незавершенной работой. ‘Их здесь нет. Если только они каким-то образом не спрятаны на жестком диске. Хотя я почти уверен, что Полицейская научная газета попросила бы эксперта взглянуть на это.’

‘Зная папу, у него был бы какой-нибудь способ скрыть их. Он был хорош в сокрытии вещей. В основном своих эмоций’. Она сделала паузу. ‘Он был одержим секретностью, ты знаешь. Когда ежемесячно выходил его информационный бюллетень, вина, получившие высокие оценки, могли за ночь подорожать вдвое. Любой, кто заранее знал, каковы эти оценки, мог сорвать куш. Покупай дешево, продавай дорого. Он даже включил в контракт со своим типографом пункт о карательной секретности.’

‘Ну, где бы он их ни хранил, их, похоже, нет в его компьютере. Среди его вещей не было никаких записных книжек или дневников?’

Она покачала головой.

Он на мгновение задумался об этом. ‘Наверняка он делал заметки, когда пробовал. Полиция, должно быть, сохранила их в качестве улики’. Он поднял панель навигации в нижней части экрана и нажал на почтовую программу. ‘Давайте посмотрим на его электронные письма’.

Петти организовал свою переписку по электронной почте с той же скрупулезной тщательностью, с какой он составлял свой каталог винных рейтингов. Там было тридцать или сорок папок с двусторонней перепиской с винодельнями и негоциантами, журналистами, типографиями, издателями. Огромный файл из нескольких тысяч электронных писем в разделе “Разное”. Ничего личного. За исключением единственной папки над разделом “Разное”, на которой было написано “Мишель”.

Энцо оглянулся, когда она перегнулась через его плечо, чтобы посмотреть на экран. Она тоже это видела. ‘Продолжай", - сказала она. ‘Открой это’.

Он щелкнул по папке, и они обнаружили, что смотрят на пустой экран. Ничего. Папка была пуста. Он чувствовал ее напряжение. "Вы когда-нибудь переписывались по электронной почте?’

‘Никогда’.

‘Тогда почему у него была папка с вашим именем на ней?’

Она покачала головой в полной растерянности. ‘Понятия не имею. Может быть, он всегда собирался писать. Разве не говорят, что благими намерениями вымощена дорога в ад?’

‘Или, может быть, он ждал, что ты напишешь ему’.

‘Сначала ад бы замерз’.

Энцо был шокирован язвительностью в ее тоне. Он повернулся, чтобы посмотреть на нее, но она снова исчезла из поля его зрения. ‘Почему я должен бежать к нему? Он был единственным, у кого никогда не находилось на меня времени.’

Он думал несколько долгих мгновений. ‘Знаешь, иногда тебе просто нужно проглотить свою гордость и сделать первый шаг. Если ты кого-то любишь, ты должен сказать им об этом сегодня. Потому что завтра их может здесь не быть.’

Она с любопытством посмотрела на него, на мгновение забыв о своих собственных эгоистичных навязчивых идеях. ‘Это шло от сердца. Личный опыт?’

Он взглянул на часы и выглянул в окно, чтобы увидеть, как на востоке угасает свет. ‘Может быть, нам стоит перекусить", - сказал он. ‘Я знаю одно местечко’.

II

Старая площадь в Лиль-сюр-Тарн была почти пустынна, когда они шли по пыльному красному бульвару в сумерках. Лампы освещали темный интерьер кирпичных аркад вокруг бастиды тринадцатого века. Магазины были закрыты, но покупатели сидели за столиками возле ресторана Le Cepage и бара Olivier в дальнем углу. В Hotel de Ville было какое-то мероприятие, в высоких окнах по всему верхнему этажу горел свет, в теплом ночном воздухе разносились звуки аккордеона. Музей шоколада был наглухо закрыт, кондиционеры защищали шоколадные скульптуры от жары.

На юго-западном углу они прошли под огромными дубовыми балками, которые поддерживали древние, покосившиеся здания. За ними длинная узкая улица бежала между консольными домами вниз к реке. Огни ресторана Le Romuald растворялись в вечернем сумраке.

‘Так откуда ты знаешь об этом месте, если ты не местный?’ Мишель вопросительно наклонила к нему голову.

Энцо мог видеть, как ее зеленые глаза устремлены на него, яркие и вопросительные. Исчезла боль, которая омрачала их ранее, когда они разбирали вещи ее отца. ‘Это была рекомендация. От владельцев Chateau des Fleurs. Они сказали, что если я когда-нибудь захочу завести роман с молодой женщиной, то это самое подходящее место.’

Она рассмеялась. ‘Они этого не сделали’.

Он ухмыльнулся. ‘Нет, они этого не делали. Они сказали, что еду готовят на дымящихся углях открытого огня в огромной кухне и что кухня там превосходная’.

Молодой человек разгребал остатки дубовых поленьев в очаге, поднятом на высоту пояса, отодвигая свежесожженные куски дерева назад и подтаскивая к себе тлеющие остатки. Он установил решетку для гриля над тлеющими углями, и маринованные бараньи котлеты зашипели, брызгая чесноком и кровью, когда он ставил их на огонь.

Мишель зачарованно наблюдала, как она доедает свой салат с козьим сыром и гезье. Она посмотрела на Энцо, и у нее возник внезапный вопрос. ‘Почему французы называют закуску первым блюдом?’

‘Потому что так оно и есть", - сказал ей Энцо. ‘Начало трапезы. Это французское слово. Американцы извратили его, чтобы оно означало основное блюдо’.

‘Я полагаю, вы, европейцы, думаете, что американцы все испортили’.

Энцо улыбнулся. “Не все. У вас в Калифорнии делают довольно хорошее вино.’

‘Мой отец так думал. Калифорнийские красные составляли большую часть его первой десятки. Это и пригоршня бордо’.

‘Никаких бургундских?’

‘Он любил бургундское. Он просто оценивал его не так высоко. Он обожал пино нуар, но не так сильно, как каберне, мерло или сира’.

‘Что делает его оценки в значительной степени вопросом индивидуального вкуса’.

‘Конечно. Что еще должен делать критик, как не говорить, что ему нравится, а что нет? Многие люди последовали рекомендациям моего отца и обнаружили, что согласны с ним. Вот почему он был таким успешным.’

‘Для того, кто с ним не разговаривал, ты, кажется, слишком много знаешь о своем отце’.

Она покачала головой в решительном отрицании. ‘Это была его вина, не моя’.

Энзо позволил ее внезапному гневу снова угаснуть, прежде чем сказал: ‘Ранее ты говорила о том, чтобы свернуться с ним калачиком в кресле и вместе смотреть телевизор’.

‘Это было тогда, когда я был совсем ребенком. Он называл меня своей маленькой рыбкой, а я корчил ему рыбьи ротики и заставлял его смеяться. И в конце концов он назвал меня “рыбья морда”. Мои друзья были в ужасе. Но я была достаточно счастлива. Раньше я думала, что это означает, что он любит меня.’ Она отодвинула остатки салата, как будто у нее внезапно пропал аппетит. ‘Но это было до того, как его информационный бюллетень получил большой успех’.

В центральном дворе, который был открыт небу за французскими окнами, зажегся свет. Там были столы и стулья для летних обедов, растения в горшках, малиновый плющ, вьющийся по кирпичным стенам, и большой склад дров в задней части, чтобы поддерживать огонь. Мишель на мгновение отвлеклась, прежде чем снова собраться с мыслями.

‘На пике его популярности у него было почти шестьдесят тысяч подписчиков. Это все еще больше, чем у Роберта Паркера сегодня. Но начинал он всего с горстки. Это было хобби. Он любил пить вино. Они с мамой приглашали друзей на дегустации вслепую, и все они напивались. А летние каникулы он всегда проводил за дегустацией вин, объезжая замки Франции на самой дешевой арендованной машине, которую только мог найти. Великий будущий ценитель изысканных вин каждую ночь разбивал палатку и спал под брезентом. Ради бога, он был банковским клерком. Он не мог позволить себе ничего из этого, и тратил более пятидесяти процентов своего дохода на вино, чтобы продегустировать его и оценить для своего драгоценного информационного бюллетеня. Маме пришлось устроиться на работу, и боже, как она это ненавидела!’

Энцо увидел, как нежный отблеск огня отражается на ее лице, мягких впадинах и мерцающем свете. В ее напористости было что-то трогательное, детское, но глаза у нее были дикие, и временами, когда она обращала их на него, у него возникало сбивающее с толку ощущение ее сексуальности. Что-то в том, как она смотрела на него. Что-то хищное.

‘Конечно, когда он добился успеха и количество подписок росло с каждым месяцем, ему вообще не пришлось покупать вино. Его доставили прямо к нам на порог. Ящики с вином. Все хотели, чтобы он попробовал и оценил их вина. То, что начиналось как хобби, превратилось в страсть, а затем и в одержимость.’ Она осмотрела тыльную сторону своих ладоней, как будто они могли открыть какое-то окно в прошлое. ‘Вот тогда мы его потеряли. Когда он уволился с работы, начали поступать деньги, и мы смогли позволить себе то, о чем раньше только мечтали’. Она покачала головой от иронии этого. "Так же, как жизнь должна была начать налаживаться, она начала разваливаться на части’.

‘Как он заработал свои деньги?’ Энцо был озадачен. ‘Он же не мог заработать столько на информационном бюллетене, конечно?’

‘Нет, он этого не делал. Был момент, когда он получил достаточно подписок, чтобы бросить свою работу. Но деньги ему приносило все остальное. Синдицированные колонки в газетах. Книги - о Бордо, Бургундии, Роне, Пьемонте, Риохе. Он выпускал по одной в год, и все они были бестселлерами. Затем были его выступления на радио, его получасовое еженедельное шоу на кабельном телевидении, выступления с речами.’

‘Я удивлен, что у него вообще осталось время, чтобы продегустировать вина’.

‘О, у него всегда находилось время для дегустации вин. У него в доме была специально сделанная дегустационная комната. Он мог проводить там часы. И когда он уезжал на дегустацию, его не было неделями подряд. Вы знаете, он мог попробовать сотню вин утром, пообедать, а затем продолжить дегустацию днем.’

‘Если бы я попробовал сотню вин, я бы не смог встать’.

Мишель рассмеялась. ‘Он не глотал, мистер Маклауд, просто попробовал и выплюнул’.

Энцо изумленно покачал головой. ‘Даже так. Сотня вин за утро? Как, черт возьми, он вообще мог отличить одно от другого?’

‘Он, конечно, делал заметки. Но у моего отца была необыкновенная память. У некоторых людей фотографическая память. Мой отец мог запоминать запахи и вкусы. Он мог записывать их, а затем извлекать обратно по желанию. Он мог точно определить сорт винограда, год и замок вина, которое не пробовал десять лет’. На несколько долгих мгновений она погрузилась в какие-то грустные размышления. ‘В целом у него была довольно хорошая память. Он часто рассказывал нам о том, когда был ребенком, всего четырех или пяти лет. Родители заставляли его учить наизусть всех президентов США и все штаты США и заставляли рифмовать их в качестве праздничного номера для посетителей. Тем не менее, ему пришлось тренировать свое обоняние и вкус. Я обычно держал его за руку, когда мы шли по улице, и он закрывал глаза и узнавал все запахи, которые доносились до него. Скошенная трава. Смола. Гниющий мусор. Цветущая вишня. У него это хорошо получалось.’ Она глубоко вздохнула и вернулась к первоначальному вопросу Энцо. ‘Так что, да, у него всегда находилось время для дегустации вина, мистер Маклауд. У него не было времени на свою семью’. Она пожала плечами. ‘Остальное ты, наверное, знаешь. Мама развелась с ним. Получила дом и половину его денег. И его трудная, дочь-подросток отказалась с ним когда-либо снова разговаривать.’

Затем к столу подали баранину, которую они приготовили вместе с картофелем, который вынули, размяли со сливками и чесноком, затем завернули обратно в кожуру и запекли в духовке. Мясо было дымчато-нежным и идеально розовым. Энцо наполнил их бокалы из бутылки Domaine Sarrabelle Saint Andre, стопроцентного браукольского вина, выдержанного в дубе. Оно было мягким и гладким, с нотками фруктов и ванили на языке.

‘Итак, теперь вы знаете всю нашу маленькую грязную историю’, - сказала Мишель. ‘Но я ничего не знаю о вас. Вы женаты, мистер Маклауд?’

‘Энцо’.

‘Ты женат, Энцо?’

Он поднял глаза и снова увидел это странное свойство в ее глазах: расширенные зрачки, проницательное зеленое кольцо вокруг черного. Она тряхнула головой, отбрасывая волосы назад, за плечи.

‘Когда-то я был таким", - сказал он. ‘Давным-давно. Еще в Шотландии. Девушка, с которой я учился в университете’.

- Дети есть? - Спросил я.

Он избегал ее взгляда и сосредоточился на разделке баранины. ‘Маленькая девочка. Керсти. Сейчас она на пару лет старше тебя’.

‘Так что же произошло?’

‘Я встретил кое-кого другого’.

‘О-о’.

Он печально улыбнулся. ‘Да, не очень оригинальная история, не так ли?’

‘Она была француженкой?’

‘Хорошая догадка’.

‘Должна была быть какая-то причина, по которой вы оказались здесь’.

Он отхлебнул еще Сент-Андре. ‘ Ее звали Паскаль. Я познакомился с ней на конференции криминалистов в Ницце. Она была моложе меня.

‘Разве они не всегда такие?’

Он пожал плечами. ‘Я всегда соответствовал стереотипам. Это проще, чем быть оригинальным’.

‘Так что же произошло?’

‘О, ты знаешь, не так уж сильно отличаешься от своего отца. Моя жена развелась со мной, получила дом и почти все остальное. А моя маленькая девочка больше со мной не разговаривала’.

Он поднял глаза и обнаружил, что ее взгляд смягчился. В них было сочувствие. ‘А вот и я, которая весь день твердила обо мне и моем отце’. Она потянулась, чтобы накрыть его руку своей, и он почувствовал электрический разряд в ее прикосновении. ‘Прости. Я не осознавал’.

‘Конечно, нет. Почему ты должен?’ Она накрыла его руку своей, и он почувствовал себя неловко. ‘В любом случае, недавно у нас произошло своего рода сближение’.

‘Ты опять что-то говоришь?’

‘Вот-вот’.

‘Это то, что вы имели в виду, когда говорили ранее о том, чтобы говорить людям, что вы их любите, потому что завтра их может не быть рядом’.

‘Вообще-то, я думал о Паскале’. Он осторожно вытащил свою руку из-под ее, чтобы подцепить вилкой немного картофеля. Было легче, если он сосредотачивался на еде.

Он услышал ее тихий, резкий вдох. ‘Она умерла?’

‘При родах. Более двадцати лет назад. Оставила меня одну воспитывать маленькую Софи’.

‘Значит, у вас две дочери?’

Он кивнул.

‘И у вас никогда не было никого другого?’

Он пожал плечами. ‘Были женщины. Ничто не длится долго’. Он подумал о Шарлотте. Она была единственной женщиной, которая когда-либо что-то значила для него после Паскаль. Но он все еще понятия не имел, что значил для нее. И он не собирался обсуждать это с Мишель.

‘В это действительно трудно поверить’.

Он удивленно поднял глаза. ‘Что такое?’

‘Такой привлекательный мужчина, как вы, без женщины’.

Он чувствовал себя пойманным в ловушку ее глазами и сбитым с толку голодом, который он увидел в них. Во рту у него пересохло, а в чреслах возник странный укол желания. Но она была слишком молода. ‘Я же говорил тебе, я не из тех мужчин, которые охотятся на молодых женщин’.

‘А я-то надеялся, что вы, возможно, просто говорили это, чтобы убаюкать меня ложным чувством безопасности’. Она все еще смотрела на него глазами, которые, казалось, проникали в самые глубины его самых темных желаний, и он знал, что ей будет трудно сопротивляться.

III

Приятная теплота вечера уступила место легкой осенней прохладе. Это было вызвано влажностью, которая конденсировалась на траве в виде росы и собиралась вдоль реки, образуя туман, который затмит раннее солнце завтрашнего утра. Энзо поставил свой 2CV рядом с арендованной машиной Мишель, где она припарковала ее в тот день. На ветровом стекле образовался конденсат.

Они вступили в полосу лунного света. Она задрожала и забралась к нему под руку, проведя рукой по его груди в поисках тепла. Он почувствовал ее собственное тепло сквозь футболку и ее груди, прижимающиеся к его боку. Почти инстинктивно он обнял ее за плечи. Она подняла лицо вверх и приподнялась на цыпочки, чтобы коснуться губами его губ в легчайшем из поцелуев. ‘Ты собираешься пригласить меня выпить по стаканчику на ночь?’

‘У меня есть только виски’.

‘Я люблю виски. Мне нравится его запах в дыхании мужчины, когда я его целую. Сладкий, дымный и сексуальный. Но я никогда раньше не пробовала его на губах настоящего шотландца’.

Энцо почувствовал, как кровь приливает к тому месту между его ног, которое лишило бы его всякого разума.

Они прошли мимо других припаркованных там машин, и почти подсознательно Энцо услышал тиканье охлаждающегося радиатора. Вскоре прибыла машина. В замке все еще горел свет, и он предположил, что Лефевры недавно вернулись с вечерней прогулки.

У подножия лестницы Мишель выскользнула из-под его руки и запрыгнула на первую ступеньку, чтобы повернуться к нему лицом. Теперь их глаза были на одном уровне. Ее зеленые глаза почти светились, как у кошки, в лунном свете. Она взяла его лицо в обе руки и поцеловала. Долгий, ищущий поцелуй, от которого у него чуть не подогнулись ноги. Она оторвалась от меня и улыбнулась. ‘Просто хотела увидеть эффект до и после’.

Энцо не был уверен, что сможет сдерживаться достаточно долго для последующего эффекта. Он нащупал ключи в кармане и поднялся по лестнице впереди нее, чтобы поискать в темноте замочную скважину. Когда, наконец, он нашел его, ключ не поворачивался. У него был момент замешательства. Он был уверен, что помнит, как запирал дверь, когда они уходили. Затем страх прокрался внутрь, вытесняя желание, которое занимало его всего несколько мгновений назад. Он толкнул дверь и нащупал выключатель, моргая от внезапного потока света, который она принесла.

Она сидела в кресле-качалке лицом к двери, скрестив ноги под длинной струящейся черной юбкой, открывая черные кожаные сапоги с заостренными носками. Черный хлопчатобумажный топ ниспадал с ее длинной шеи цвета слоновой кости на округлости полных грудей. Черная кружевная шаль была накинута на плечи, почти скрытая каскадом темных вьющихся волос. Она очень мягко раскачивалась взад-вперед, и ее темные-пречудные глаза рассматривали Энцо и молодую женщину у его плеча с тем, что казалось бесстрастным интересом.

‘Шарлотта!’ Энцо был поражен. ‘Как...’

‘Лефевры впустили меня. Я думаю, они подумали, что я твоя любовница’. Ее глаза метнулись в сторону Мишель. ‘Очевидно, они ошибались’.

Энцо взглянул на Мишель, смущенный. ‘Мы просто собирались пропустить по стаканчику на ночь’.

‘Не позволяй мне останавливать тебя’.

Мишель прочистила горло. ‘Вообще-то, уже поздно. Мне действительно пора идти’. Она посмотрела на Шарлотту. ‘Мы вернулись только за моей машиной’.

‘Конечно’.

‘Это дочь Джила Петти, Мишель", - сказал Энцо.

‘Рад с вами познакомиться’.

‘Шарлотта - судебный психолог. Из Парижа. Я не совсем уверен, что она ...’ Он повернулся к Шарлотте: ‘Что ты здесь делаешь’.

‘У меня не было пациентов в течение нескольких дней. Я подумал, может быть, я мог бы помочь. Но, похоже, у вас все в порядке’.

Напряжение в комнате почти разрядилось. Лицо Мишель вспыхнуло от смущения. ‘Ну, в любом случае. Мне пора возвращаться в отель’. И к Энцо. ‘Я приду и заберу вещи моего отца завтра’.

Он кивнул. ‘Хорошо’.

‘Спокойной ночи’.

‘Спокойной ночи", - крикнула Шарлотта ей вслед, когда она поспешила вниз по ступенькам, и Энцо закрыл дверь.

Он повернулся к ней лицом и вспомнил, почему она показалась ему такой обворожительной. Она была красивой женщиной, на добрых десять лет старше Мишель, умной, полной остроумия и едкого юмора. Легкая, насмешливая улыбка заиграла на ее полных губах, и желание, которое он испытывал ранее, вернулось, хотя теперь оно имело другую направленность. Без чувства вины или опасения. Но, тем не менее, это была борьба за место в его эмоциях с помощью копья гнева.

‘Извините, что прерываю", - сказала она.

‘Ты этого не делал’.

Она улыбнулась. Энцо никогда не был убедительным лжецом. ‘Нет, конечно, нет’.

‘У тебя нет права ревновать, Шарлотта. У нас нет никаких отношений, помнишь? Ты единственная, кто всегда давал мне это понять’.

‘С какой стати ты думаешь, что я ревную?’

Он одарил ее долгим, тяжелым взглядом. Желание, разочарование, гнев, все в конфликте. ‘Как долго ты остаешься?’

‘Я думаю, мне, вероятно, следует уйти утром. Нет ничего хуже, чем быть излишним по отношению к требованиям’.

‘Ради бога, Шарлотта...’

Но она не хотела этого слышать. Она встала и пренебрежительно махнула рукой. ‘Я займу кровать, если ты не против. Я вижу, что "клик-клак" уже приготовлен. Можешь взять это. ’ И она прошла в спальню и закрыла за собой дверь.

Энцо еще несколько мгновений стоял в резком электрическом свете, глядя на клик-клак, удивляясь, как ночь, которая началась так многообещающе, могла закончиться так безрадостно. И еще он задавался вопросом, сможет ли он когда-нибудь уснуть в кровати, за которую платит.

Глава седьмая

Я

Ее волосы упали ему на лицо в темноте. Он почувствовал прикосновение ее обнаженной и теплой кожи к своей. Он почувствовал ее дыхание, горячее и сладкое, ее губы были так близко. Она наклонилась и обняла его, направляя к тому месту, где он мог бы раствориться в ней навсегда. И тут зазвонил телефон.

‘Господи!’ - прошипел он. ‘Просто оставь это’.

‘Мы не можем. Это может быть важно’.

‘Нет ничего важнее этого’. Но его пыл уже угасал.

‘Момент упущен, Роджер’.

Он почувствовал укол обиды. ‘Я не Роджер, я Энцо’.

‘О, черт", - услышал он ее голос в темноте, и он проснулся в спутанных простынях, весь в поту, лежа лицом вниз, с эрекцией, сильно прижатой к животу. Телефон все еще звонил - настойчивое, переливчатое электронное исполнение Девятой симфонии Бетховена. Он разрывался между разочарованием от того, что ее присутствие в его постели было всего лишь сном, и облегчением от того, что она, в конце концов, не назвала его Роджером. Где-то глубоко в его подсознании, должно быть, все еще тлело семя ревности по поводу ее отношений с Раффином. Что было нелепо. Прошло несколько месяцев с тех пор, как она рассталась с Раффином. И это было по настоянию Шарлотты.

Телефон перестал звонить. Либо звонивший сдался, либо включилась служба автоответчика Энцо. Он оставил телефон на зарядном устройстве где-то в комнате, но не мог вспомнить, где. Теперь он не мог решить, встать ли и попытаться найти это или остаться в постели и отправиться на поиски своей утраченной мечты. Он понятия не имел, как долго он спал, и было слишком темно, чтобы разглядеть часы. Но сейчас он полностью проснулся и лежал на спине, уставившись в никуда. Это было бесполезно. Он не собирался снова засыпать в спешке. Он тихо выругался и перевернулся, обнаружив холодные доски пола теплыми ногами.

Он встал и шлепнулся в кресло-качалку. Он услышал треск дерева о берцовую кость почти прежде, чем почувствовал его, и на этот раз выругался громче. Он пошарил вокруг, хватаясь за предметы мебели, пока не нашел стол и маленькую зеленую настольную лампу, которая стояла на нем.

От его света у него болели глаза, и он несколько раз моргнул, чтобы сфокусировать взгляд. Мобильный телефон лежал на книжном шкафу за столом. Он посмотрел на его дисплей и увидел, что там было сообщение. Когда он набирал номер repondeur, дверь спальни открылась, и появилась сонная Шарлотта в ночной рубашке, свет из-за ее спины очерчивал тень высокого, элегантного тела, о котором он мечтал всего несколько мгновений назад.

‘Кто звонит в такой час?’

Он посмотрел на часы. Было чуть больше двух. Затем он услышал задыхающийся голос Николь. ‘Месье Маклауд, где вы?’ В нем слышалось отчаяние. ‘Они нашли еще одно тело. В том же состоянии, что и у Джила Петти. В лесу, недалеко от того места, где они его нашли’.

II

В трехстах метрах от поворота на Ла-Круа-Бланш были открыты ворота, ведущие на дорожку, которая отходила от дороги и вела по каменистому склону вверх через виноградник к густой линии деревьев. Лунный свет струился по склону, высвечивая серебряные линии между темными рядами виноградных лоз, как будто по черным волосам провели расческой, обнажив белую кожу головы под ними. 2CV Энцо катился и подпрыгивал на неровной поверхности на своей мягкой подвеске. Он как-то читал, что владельцы 2CV ежегодно участвуют в соревновании, пытаясь перевернуть свои машины на ухабистых полях. Подвеска была настолько податливой, что это было почти невозможно сделать. Он был благодарен за это сейчас, направляясь навстречу сиянию фар и вспышкам синего и оранжевого впереди.

В свет его налобных фонарей вышел жандарм, одна рука была поднята, другая нервно покоилась на кобуре. Энцо открыл окно, и жандарм наклонился, светя фонариком ему в лицо. ‘Вы не можете подняться сюда’.

‘Я ищу жандарма Русселя’.

Жандарм подозрительно склонил голову набок. ‘И вы были бы...?’

‘Энзо Маклауд. Я специалист по судебно-медицинской экспертизе, консультирую по мелкому делу’.

Полицейский задумчиво посмотрел на него на мгновение. ‘Припаркуйся здесь и следуй за мной’.

Энцо загнал свою машину в узкое пространство между двумя рядами виноградных лоз и последовал за жандармом вверх по склону. В конце трассы, где местность круто поднималась к лесу, небольшая кучка людей стояла, разговаривая и куря. Там было скопление полицейских машин, синие и оранжевые огни мигали не синхронно, и машины без опознавательных знаков подъезжали под странными углами, брошенные для последнего подъема пешком.

‘Месье Маклауд!’ Николь отделилась от группы и поспешила к нему.

‘Николь, что ты здесь делаешь? Как ты узнала обо всем этом?’

‘Она просто случайно оказалась в нужном месте в неподходящее время’.

Энзо едва заметил молодого человека в бейсболке, который последовал за ней. Он смотрел на Энзо с явной неприязнью, отраженный свет полицейских фар отбрасывал глубокие тени на мясистое лицо. Он был крупным мужчиной, обладающим сильным присутствием в темноте. Он сосал сигарету, и тени, скрывавшие его лицо, отсвечивали красным в ее свете.

Николь неловко откашлялась. ‘Месье Маклеод, это Фабьен Марре. Он владелец "Ла Круа Бланш".’

‘Виньобль принадлежит моей семье", - поправил ее Фабьен. ‘Я делаю вино’.

Энцо снова посмотрел на молодого человека, затем снова на Николь. ‘Так что ты здесь делаешь?’

‘Она остановилась здесь, месье’.

Настойчивость Фабьен Марре отвечать за нее начинала раздражать Энцо. ‘Я не тебя спрашиваю’.

Николь была почти вне себя от смущения. ‘Я не знала, когда снимала комнату, месье Маклауд, честно. Я имею в виду, я читал все о Петти, но Бланш Круа - довольно распространенное имя. Я не понимал, пока ... ну, пока я не раскрыл твое прикрытие.’

Энцо вздохнул. Он мог в точности представить, как это произошло. Он знал, что Николь наслаждалась звуком собственного голоса.

‘Так что тебе не нужно утруждать себя тем, чтобы прийти завтра на "Ванданж", ’ сказал Фабьен. ‘И ты можешь сказать Лорану де Бонневалю, что мы поговорим’.

Энцо понял, что нет смысла во взаимных обвинениях. И, в любом случае, теперь все изменилось. Он посмотрел на Николь. ‘Ты сказала, что они нашли еще одно тело’.

‘Там, в лесу’. Николь неопределенно указала туда, где они могли видеть фонарики, прорезающие темноту, и тени офицеров, движущиеся среди деревьев. ‘Там, наверху, есть источник. La Source de la Croix. Очевидно, это было рандеву молодых влюбленных на протяжении веков. Она взглянула на Фабьена, как будто ища его разрешения. Но он просто пожал плечами. Она снова повернулась к Энцо. ‘Молодая пара постучала в дверь дома на Ла Круа Бланш сразу после полуночи. У нее была истерика. К тому времени, как я надела халат и тапочки и спустилась вниз, чтобы посмотреть , из-за чего весь этот шум, там были Фабьен и его мать, а девочка заливалась слезами. Ее парень едва мог унять дрожь.’

‘Что произошло?" - спросил я.

‘Они отправились к источнику, чтобы ... ну, вы знаете, заняться тем, чем обычно занимаются молодые пары в подобных местах’. Николь выросла на ферме. Животные занимались сексом. Люди занимались сексом. Она никогда по-настоящему не проводила различия. Но теперь, обсуждая это в присутствии Энцо и Фабьена, она внезапно почувствовала себя неловко. ‘В любом случае, они услышали, как кто-то ходит по лесу, и подумали, что это Подглядывающий. Мальчик разозлился и пошел за ним. Именно тогда он обнаружил тело’.

‘Итак, вы позвонили в полицию?’

‘Не сразу. Фабьен хотел убедиться сам’.

Энцо посмотрел на молодого винодела. ‘Почему?’

‘Я не собираюсь вызывать полицию на дикую охоту из-за высказываний пары детей’.

‘И я пошел с ним’.

В глазах Энцо вспыхнул гнев. ‘Ты забрал Николь?’

Фабьен пренебрежительно пожал плечами. ‘Вы знаете ее лучше меня, месье. Вы когда-нибудь пытались сказать ей "нет"?"

Энцо с раздражением взглянул на Николь и молча признал правоту.

‘Это было ужасно, месье Маклауд. Я имею в виду, я прочитал все описания тела Петти, которые люди дали, когда нашли его. Но ничто не готовит вас к реальному событию’.

Энцо бросил быстрый взгляд на Фабьена. ‘Итак, вы истоптали все место преступления, прежде чем вызвать полицию’.

‘ И что? - спросил я.

‘Так что, если они найдут там твои следы, то для этого есть совершенно логичная причина’.

Николь нахмурилась. ‘А почему бы и нет?’

Энцо не ответил. Он не сводил глаз с Фабьена. ‘Ты был там, когда они нашли Петти’.

‘Я был’.

Николь была потрясена, когда внезапно поняла, к чему все это клонится. ‘Месье Маклеод! Вы не можете подумать...’

Но Фабьен заговорил вместо нее, его голос был низким, ровным и наполненным скрытым гневом. ‘Я никогда не делал секрета из того факта, что мне не нравилась Петти, месье. Ничего личного. Но есть те из нас, кто производит вино, и есть другие, которые высасывают его. Те, кто не производит ничего, кроме причудливых слов, навязывают свои вкусы и набивают карманы. Они никогда не ломали спины в течение всех часов, недель и месяцев обрезки и не теряли урожай из-за капризов погоды. Итак, если вы хотите знать, что я думаю, я думаю, что тот, кто убил Петти, заслуживает медали ’. Он глубоко вздохнул. "Но это был не я’.

Николь повернулась, чтобы посмотреть на него, потрясенная силой его слов и заставленная замолчать от их ярости.

Энцо сказал: ‘Убийство никогда не заслуживает поздравлений, месье Марре’. Он сделал паузу для минутного размышления. ‘Но вам не кажется интересным совпадением, что оба тела должны были обнаружиться на вашей земле?’

Фабьен бросил сигарету и раздавил ее носком ботинка о камни, отказываясь встречаться взглядом с Энцо.

Энцо одарил Николь взглядом, от которого увяли бы цветы, и повернулся обратно к ожидающему жандарму. - Где Руссель? - спросил я.

‘Прямо к линии деревьев, месье’.

Руссель спускался, когда Энцо поднимался наверх. Они встретились на полпути, и следователь посветил фонариком Энцо в лицо. ‘Как, черт возьми, ты сюда забрался?’

‘Я сказал им, что я судебно-медицинский эксперт, консультирующий по делу Мелкого’.

Руссель впился в него взглядом. ‘Я мог бы арестовать вас за это’.

‘Почему? Это правда. Я консультирую по мелкому делу - для его дочери’.

Энцо не мог видеть выражения его лица из-за яркого света фонарика, но он почувствовал пристальный взгляд Русселя еще до того, как услышал, как его губы раздвинулись в улыбке. Руссель выключил лампу, и когда глаза Энцо привыкли, он увидел усталое веселье на самом бледном из лиц. ‘Вы - персонаж, месье Маклауд. Un vrai personnage. Я отдаю тебе должное в этом.’

‘Ты выглядишь так, словно только что увидел привидение’.

‘Может быть, потому что у меня есть’. Он глубоко, прерывисто вздохнул и вытер тонкую пленку пота со лба тыльной стороной руки, которая, как заметил Энцо, дрожала.

‘Вы знаете жертву?’

‘Я говорил с вами о нем всего пару дней назад. Один из моих пропавших без вести. Тот, с кем я учился в школе’.

Энцо вспомнил папку на столе Русселя и его бойкое утверждение о том, что люди постоянно пропадают. ‘Значит, в его исчезновении все-таки было что-то зловещее?’

Руссель бросил на него быстрый взгляд. Он не упустил эха своих собственных слов. ‘На него неприятно смотреть, месье. Был погружен в вино, вероятно, с того дня, как пропал. Но алкоголя в красном вине достаточно только для того, чтобы замедлить разложение, а не предотвратить его полностью.’

Энцо сказал: ‘Когда ваши люди убили адмирала лорда Нельсона при Трафальгаре, они отправили его обратно в Гибралтар в бочке с вином. Там они заменили вино на бренди и отправили тело обратно в Великобританию для захоронения. Так они сохраняли тела для долгого путешествия домой в колониальные времена.’ Он потер рукой щетину на подбородке. ‘Легенда гласит, что в случае Нельсона бочка была почти пуста к тому времени, когда корабль вошел в порт’.

Руссель скорчил гримасу. ‘Спасибо вам за эту мысль, месье. Это заставляет меня чувствовать себя намного лучше’.

Энцо кивнул в сторону леса. ‘Кто там, наверху?’

‘Два жандарма и адъютант из STIC’.

Энцо покачал головой. ‘Который из чего?’

‘Раздел "Техника уголовного расследования". "Полицейская научная газета Альби". Официально известная в наши дни как IRCGN. И полицейский фотограф’.

‘Могу я взглянуть?’

‘Нет’. Руссель был категоричен. ‘Вам вообще не следовало здесь находиться’.

‘Вы видели мою квалификацию, жандарм Руссель. Вы знаете, что анализ места преступления - одна из моих специальностей’.

‘Я знаю, что меня пристрелят, если я позволю тебе приблизиться к нему. У нас есть свои люди, Маклауд’.

‘Только мельком. Вот и все’.

Руссель долго и пристально смотрел на него - хотя, возможно, скорее сквозь него, чем на него, - ведя какой-то внутренний диалог, безмолвный спор с самим собой. Затем он порылся в карманах своей куртки и вытащил пару пластиковых бахил. ‘Надень это. И ни к чему не прикасайся. Это строго неофициально’.

Источник представлял собой сухие, покрытые мхом камни, аккуратно сложенные вокруг отверстия подземного источника, из которого при высоком уровне грунтовых вод вода била пузырями и стекала по склону холма для орошения виноградных лоз. Это было всего в трех или четырех метрах от линии деревьев, тропинка, протоптанная среди спутанных молодых деревьев и шиповника. Энцо не мог представить, что заставило молодых людей прийти сюда. Если бы целью упражнения был секс, он мог бы придумать много более подходящих мест.

Словно прочитав его мысли, Руссель сказал: ‘Детей привлекает романтика легенды. Я не знаю всей истории, но, само собой разумеется, в ней участвуют молодые влюбленные, встречающиеся тайно, бросающие вызов семьям и судьбе. Когда-то здесь, в лесу, был замок, но он был разрушен во время альбийских крестовых походов. Подвалы и фундаменты все еще где-то существуют, в значительной степени погребенные веками. Старая церковь, которая служила ему, все еще стоит там, на холме, откуда открывается вид на долину.’

Он повернулся к тропинке, недавно проторенной через подлесок.

‘Именно так поступил мальчик, когда услышал убийцу и подумал, что это Подглядывающий’.

‘Что именно он услышал?’

‘Кто-то пробирается сквозь подлесок, - сказал он. По-видимому, производя довольно сильный шум’.

‘Он кого-нибудь видел?’

‘Нет, пока он не наткнулся на тело’.

Они шли по его тропинке между деревьями, хаосом из гниющей древесины, покрытой мхом, свежими побегами, сломанными ветками, стволами, увитыми плющом, прислоненными один к другому. Мокрые от конденсата листья хлестали их по лицам. Вдалеке сквозь сетку растительности пробивался свет, расщепленный и фрагментированный, висящий в тумане, который теперь поднимался от гниющего лесного ложа у них под ногами.

Лампы, работающие на батарейках, были установлены на шатких подставках, чтобы освещать поляну, где кто-то разрыхлил землю лопатой, соскребая свежую, плодородную землю с одной стороны в неглубокую кучу, присыпанную опавшими листьями. Контуры того, что выглядело как могила, были четко очерчены, но глубиной не более нескольких сантиметров. Поляна была очерчена с южной стороны искривленным стволом огромного каштана, которому, должно быть, было лет триста. Он был давно мертв, его двойные стволы обвалились и сгнили. Один из них упал поперек поляны под углом, создав что-то вроде арки, естественного входа, старые ветви подпирали его, подобно множеству осыпающихся колонн, чтобы предотвратить полное обрушение. Казалось, что дерево могло получить смертельный удар от удара молнии, которая расколола центральный ствол надвое, создав глубокую естественную колыбель примерно в двух метрах от земли. Именно в этой колыбели лежало тело, фиолетовое и сморщенное, голые ноги болтались, как высохшие палки, руки были раскинуты по обе стороны, как будто для того, чтобы держать его вертикально. Голова была наклонена вперед, что выглядело гротескно в резком свете лампы. Глаз не было, только глубокие темные тени, тонкие губы растянулись над покрытыми красными пятнами зубами в жуткой гримасе. Черные волосы были разметаны по лбу. В воздухе стоял странный запах алкоголя и разложения.

Несколько одетых в форму жандармов дежурили по периметру поляны, сразу за пределами света, на котором три фигуры в белых костюмах тайвек двигались в тщательном согласовании в поисках улик. Плеск и вой камеры со вспышкой наполнили ночной воздух, когда фотограф делал снимки трупа.

Руссель сказал: ‘Убийца вошел в лес с восточной стороны. Вы можете проследить его путь между деревьями. Это довольно наезженная тропа. Я предполагаю, что люди, должно быть, приходят сюда довольно часто. Похоже, что он держал труп под обе руки и тащил его назад. Вы можете видеть следы, оставленные каблуками на опавших листьях.’ Он посветил фонариком в направлении, откуда пришел убийца, и Энцо увидел борозды, оставленные каблуками. ‘Вдоль восточной стороны леса проходит старая фермерская дорога, так что ему было легко подобраться к ней поближе’.

‘Слышала ли молодая пара, как он отъезжал?’

‘Они так и сделали. Хотя света не было. Почти полная луна, так что, я полагаю, он не хотел рисковать’.

‘Следы шин?’

Руссель покачал головой. ‘Здесь каменистая почва, месье. И дождя не было неделями’.

Энцо вытянул шею и вгляделся в темноту над ними. Ближайшие листья были освещены светом с поляны, но за ней была просто чернота. Теплая сентябрьская погода задержала осень, и только несколько листьев начали опадать. Подстилка из старых, сухих листьев, по которой убийца тащил свою жертву, была из другого года, другой осени.

Внезапно окликнул один из технических специалистов STIC. Он присел на корточки с западной стороны разбитого каштана. С предельной аккуратностью он поднял пальцами в белых перчатках нечто, похожее на выброшенный окурок. ‘Их три", - сказал он. Он понюхал его. ‘Свежий. Если на них есть хоть капля слюны, есть хороший шанс, что мы получим ДНК.’

Энцо задумчиво поджал губы. ДНК, похоже, упустил главное.

Технический специалист разложил окурки по отдельным пакетам на молнии и по очереди наклеил на каждый из них ярлык.

Энцо обратился к Русселю: "Итак, как вы опознали жертву?’

‘Я узнал его’.

‘Неужели?’ Энцо снова посмотрел на сморщенное, затененное лицо трупа. ‘Я не уверен, что стал бы’.

‘В детстве мы были лучшими друзьями. Когда ему было около десяти, он попал в ужасную аварию на велосипеде. Переднее колесо застряло на железнодорожной ветке, когда мы проезжали через переезд. Развернул машину и швырнул его через руль. Чуть не убил его. Проломленный череп, вдавленный перелом щеки, сломанная челюсть. Он был в ужасном состоянии. Им почти пришлось восстанавливать его лицо. И сделали это не очень хорошо. Всегда были видны шрамы. Он сделал паузу. ‘Все еще могу. Хотя придется попросить его жену сделать официальное удостоверение личности."Он выглядел не слишком взволнованным такой перспективой и на некоторое время погрузился в личные размышления. Затем он сказал: "После того, как мы закончили школу, мы вроде как, знаете, пошли разными путями. Но я все равно видел его. У нас было несколько хороших вечеров. Мне всегда было трудно поверить, что он вот так просто уйдет, ничего мне не сказав. Но потом я подумал, если бы это был я, сказал бы я ему что-нибудь? И я решил, что, вероятно, нет. Он покачал головой. ‘Но я никогда не мечтал ни о чем подобном’.

Подошел адъютант из STIC. Это был невысокий мужчина в костюме tyvek, который казался ему на два размера больше. Капюшон оставлял открытым только его лицо, поэтому Энцо не мог видеть, был ли он лысым. Или, если у него были волосы, были ли они темными, светлыми, серебристыми. Удивительно, как мало можно сказать о ком-то только по лицу. Но у него были густые каштановые брови, и он выглядел мужчиной лет сорока. Он осторожно взглянул на Энцо, затем обратился к Русселю. ‘До нашего приезда здесь побывало много людей, Дэвид. Дерьмовое место преступления. Это не облегчает нашу работу. Но, похоже, дети потревожили его, когда он пытался похоронить тело. Окурки указывают на то, что он пробыл здесь некоторое время. Тяжелая работа - копать могилу в такой твердой земле, как эта.’

‘Вряд ли это похоже на могилу", - сказал Энцо.

Адъютант бросил в его сторону враждебный взгляд. - Кто это? - спросил я.

‘Судебно-медицинский эксперт из Шотландии. Он здесь не в каком-либо официальном качестве’.

Адъютант снова смерил его недружелюбным взглядом. ‘Так к чему вы клоните?’

‘Я хочу сказать, что он вообще не копал могилу. И копание, которое он сделал, было закончено не сегодня вечером’.

Руссель удивленно повернулся к нему. ‘Откуда вы это знаете?’

Энцо сказал: "В этом году поздняя осень’. Он кивнул в сторону кучи земли и осевших на нее листьев. ‘Эти листья не просто упали за последние пару часов’.

Оба мужчины посмотрели на кучу земли, но ни один из них ничего не сказал.

‘Вероятно, он откопал это накануне вечером’.

‘Почему?’

Энцо пожал плечами. ‘Кто знает? Вероятно, готовил почву перед тем, как привезти тело’.

Голос адъютанта был полон скептицизма. ‘Так для чего же он привез сюда тело, если не для того, чтобы похоронить его?’

Энцо сказал: ‘Как ты думаешь, сколько весит этот труп? Семьдесят -восемьдесят килограммов? Многовато для одного человека. Вы можете видеть это по глубоким бороздкам, оставленным в лесной подстилке каблуками. Так зачем вам было утруждать себя тем, чтобы затаскивать это в дупло дерева, если вы просто собирались снова спустить это вниз, чтобы закопать?’ Он специально посмотрел адъютанту в глаза. ‘Но вы правы насчет сигарет. Вероятно, он пробыл здесь довольно долго. Ждал’.

‘Чего ждешь?’ - Спросил Руссель.

‘Кто-то должен прийти. Я имею в виду, почему вы решили похоронить тело прямо рядом с пристанищем известного любовника? Вы бы выбрали место за миллион миль от того места, где кто-нибудь, скорее всего, наткнется на вас. И даже если вы не знали, что это популярное место встреч, и вы внезапно услышали людей поблизости, вы бы затаили дыхание и не издали ни звука. Но этот парень с грохотом бросился прочь через подлесок, привлекая к себе внимание’. Энцо повернулся к тропинке, по которой привезли тело. ‘И даже если бы он запаниковал и хотел сбежать, путь к отступлению свободен. Не нужно поднимать весь этот шум.’

‘Я этого не понимаю", - сказал Руссель.

Но адъютант из STIC мрачно кивал, смущенный, но достаточно профессиональный, чтобы признать, что он пропустил то, чего не пропустил Энцо. ‘Я понимаю’.

"Ну и что?" - спросил я.

Адъютант снова посмотрел на листья на земле. ‘Он только хотел, чтобы все выглядело так, будто его помешали хоронить тело. Он хотел, чтобы его прервали. Он хотел, чтобы тело нашли.’ Теперь он повернулся к трупу. ‘Приподнятый там, чтобы весь мир мог видеть’.

Когда они спускались к машинам внизу, Руссель сказал: ‘Адъютант из STIC будет очень зол из-за того, что вот так потерял лицо, Маклеод’.

‘На меня?’

‘Нет, на меня. За то, что я позволил тебе приблизиться к этому месту. За это придется чертовски дорого заплатить. Я чувствую это нутром’.

Энцо взглянул на него. ‘Какое у тебя звание, Руссель?’

‘Жандарм’.

‘Просто рядовой жандарм?’

‘Это верно’.

‘Итак, как вас назначили ответственным за подобное дело?’

‘Я был первым офицером, прибывшим на место происшествия’.

Энцо удивленно моргнул. ‘И это дает вам право руководить расследованием?’

Руссель перешел в оборонительную позицию. ‘Мы все обучены основным методам расследования и судебной экспертизы, месье. Конечно, я подчиняюсь вышестоящему начальству, но я вполне квалифицирован для того, чтобы вести расследование’.

Они прошли в тишине несколько шагов, прежде чем Энцо сказал: ‘Когда я просматривал записи Раффина, там были цитаты из заявлений, сделанных для прессы представителем полиции, который не был вами’.

Теперь в голосе Русселя чувствовалось напряжение, намек на скрытое негодование. ‘В разгар расследования, поскольку это было такое громкое дело, они назначили сотрудника по связям с общественностью из Альби для общения с прессой. Но он не имел никакого отношения к расследованию’.

Группа, ожидавшая внизу у машин, повернулась к ним, услышав их голоса. Энцо остановил Русселя и опустил свой. ‘Я не знаю, почему убийца хотел, чтобы мы нашли вашего друга сегодня вечером, жандарма Русселя. Но я полагаю, что это его первая большая ошибка’. Руссель ждал продолжения. ‘Должна быть связь между Петти и этим человеком. И, возможно, другими в вашем досье о пропавших без вести. Это только что открыло совершенно новый путь расследования. Мы не можем упустить это из виду’.

‘Мы?’

Энцо глубоко вздохнул. ‘Хорошо. Ты’.

Руссель выдержал его пристальный взгляд. ‘Ты же не думаешь, что я способен на это, не так ли, Маклауд?’

Энцо обдумал свой ответ. Он осторожно сказал: "Думаю, я могу вам помочь’.

Глава восьмая

Прикроватная лампа отбрасывала лужицу желтого света на потолок, и его круг падал на ее подушку. Но остальная часть комнаты казалась погруженной в более глубокую тень, темную и гнетущую.

Николь сидела на краю кровати, сплетя руки, ее ночной рубашки едва хватало, чтобы согреться. Горячие слезы текли по холодным щекам, покрывая руки гусиной кожей, и, как она ни старалась, она не могла сдержать рыданий, которые вырывались из ее груди, подступали к горлу и приоткрывали губы. У нее болела голова и горели глаза.

Она подняла глаза, пораженная тихим стуком в дверь ее спальни, и в комнату из холла упал клин мягкого света. Силуэт Фабьена почти заполнил дверной проем. Он стоял, колеблясь, на пороге, и она слышала недоумение в его голосе.

‘Почему ты плачешь?’

‘Вы не имели права так разговаривать с месье Маклаудом. Он не причинил вам никакого вреда’.

‘Он приходил, чтобы шпионить за нами’.

‘Он пытается выяснить, кто убил человека. Теперь двое мужчин’. Ее дыхание задрожало, когда она втянула воздух. ‘Он хороший человек. Я обязана ему всем, и я подвела его. Я не знаю, как смогу встретиться с ним завтра. И новые слезы покатились по ее щекам.

Фабьен вошел в комнату и закрыл за собой дверь. Он немного поколебался, прежде чем сесть на кровать рядом с ней. ‘Ты не понимаешь’.

‘Я понимаю, что мне никогда не следовало приходить сюда. И когда я обнаружил, что именно здесь нашли Петти, мне следовало немедленно уехать. Я уеду первым делом утром’.

‘Тебе не нужно этого делать’.

‘Да, я знаю’.

Фабьен опустил взгляд на свои руки, смущенный и расстроенный ее переживаниями. ‘Послушай, мне жаль. Не уходи. Я не хочу, чтобы ты уходила’.

Что вызвало у нее новый приступ рыданий. Он, казалось, растерялся, не зная, что делать, прежде чем неловко обнять ее за плечо в попытке утешить. Она, казалось, ничего не заметила, и поэтому он оставил это там, и они несколько минут сидели неподвижно в тишине, нарушаемой только ее рыданиями. Наконец, она полуобернулась к нему. ‘Почему вы так сильно ненавидели Петти?’

‘Это был не он. Это была система, которую он представлял. Система, которая удовлетворяет вкусы только одного человека. Которая хочет поставлять что-то столь же неизменно предсказуемое, как кола. Система, которая уничтожает разнообразие.’

На мгновение Николь забыла о своем горе, пораженная его напором, впечатленная его красноречием.

Петти заменил Паркер, но ничего не изменилось. Виноделы теперь говорят о “паркеризации” своих вин. Делает это в соответствии со своими вкусами, пытается завоевать его расположение, добивается одного из его высоких рейтингов. Вместо того, чтобы следовать собственным инстинктам, создавая вина, которые идут от сердца и души. В наши дни критики даже рассказывают нам, как делать наши вина. Фильтруйте, не фильтруйте. Насыщайте микроокислителями. Все богатые замки нанимают консультантов за чрезвычайно завышенные гонорары только для того, чтобы производить вина, которые понравятся Паркеру, а до него Петти. Что оставляет остальных из нас, у которых нет таких денег, бороться за крохи на столе критиков.’

‘Но если вы делаете хорошее вино, наверняка люди узнают это?’

‘Что такое хорошее вино? Вино, которое нравится Паркеру? Означает ли это, что то, что ему не нравится, плохое вино? Конечно, нет. Но эти люди не хотят, чтобы вина отличались. Они хотят, чтобы все они были одинаковыми’. Теперь он был в ударе, и Николь увлекалась этим. ‘Вы понимаете, что мы подразумеваем под терруаром?’

‘Это область, целый регион’.

‘В виноделии терруар относится к винограднику и к тому, как все специфические качества земли влияют на вино и изменяют его. Тип почвы, возвышенность виноградника или равнина, обращена ли она на юг. Какие погодные системы влияют на нее, даже микроклимат, который существует между одной частью виноградника и другой.’ Фабьен покачал головой. ‘Но есть люди, которые отказываются принимать концепцию терруара. Они хотят верить, что могут производить вина в Калифорнии, или Чили, или Австралии, что их вкус точно такой же, как у вин, выращенных в Бордо, или Бургундии, или в долине Роны . Они говорят, что терруара не существует. Потому что признать, что он существует, означает, что они никогда не будут производить вина, подобные французским. Это то, к чему они все стремятся.’

‘Разве вы не хотите производить вина, по вкусу напоминающие бордо?’

‘Конечно, нет. Как я могу это сделать? Здесь другая почва, другой климат. Мы выращиваем другой виноград. Я хочу производить хорошие вина из Гайяка’.

‘Но вы также хотите, чтобы люди знали, что они существуют’.

‘Конечно’.

‘Значит, такие люди, как Петти и Паркер, важны’.

Фабьен только покачал головой. ‘Петти приходил сюда. Но я не позволил бы ему попробовать мое вино’.

Николь была поражена, ее слезы были забыты. ‘Почему нет?’

Прошло много времени, прежде чем Фабьен ответил ей. И когда он ответил, это было очень тихо для такого крупного мужчины. ‘Я был напуган’.

"О чем?" - спросил я.

‘Что я получу плохие оценки’. Он повернулся и встретил ее полный ужаса взгляд. ‘Я унаследовал виноградник восемь лет назад, когда умер мой отец. Он был очень традиционным. Сделал то же вино, которое до него делал его отец. В том же чае, в тех же старых бетонных кюветах. Но в Гайлаке работало целое новое поколение молодых виноделов, и я знал, что для конкуренции мне придется что-то менять. Модернизировать, использовать новые технологии. Поэтому я позаимствовал. Огромная сумма денег, Николь. Мне было бы страшно сказать тебе, сколько. Я заложил все. Дом, ферму. Я соорудил новый чай, установил чашки из нержавеющей стали, все новейшее оборудование. Я ездил в Бордо и Бургундию, в Калифорнию и Австралию, просто чтобы посмотреть, как это делают другие люди’. Он отвел глаза и уставился в пол. Петти был первым международным критиком, который пришел оценить вина Gaillac. Если бы он пометил вина La Croix Blanche, я бы никогда не смог их продать. Я был бы разорен. Проиграл все банку. ’ Он взглянул на нее. ‘ Как бы я мог когда-нибудь встретиться лицом к лицу со своим отцом в следующей жизни?’

Николь понятия не имела, что сказать. Она осознала, что его рука все еще обнимает ее, и тепло его тела прогнало ее озноб. Ее слезы высохли, и дыхание пришло в норму, хотя сердце, возможно, билось немного быстрее. Нежно, почти незаметно, она прижалась к нему, впитывая утешение, которое он намеревался подарить своей рукой. Она откинула волосы с лица и повернулась к нему. Он тоже повернулся, и его лицо, казалось, было очень близко к ее лицу. Она чувствовала его дыхание на своем лбу. Инстинктивно она откинула голову назад, когда он наклонился к ней. И дверь спальни открылась.

Они отшатнулись друг от друга, мгновение, разделявшее их, разлетелось, как семена одуванчика на ветру. В дверях стояла грозная мадам Марре. Она не заполнила его, как это сделал ее сын, но ее присутствие было гораздо более отталкивающим. Она надела старомодный ночной колпак поверх волос, накрученных на бигуди, и плотнее запахнула байковый халат вокруг своего костлявого тела. ‘Пора тебе вернуться в постель, Фабьен. Ты встаешь в шесть. ’ Это была инструкция, а не замечание. Фабьен немедленно встал. Она была не из тех женщин, с которыми можно спорить.

Вернувшись в постель, свернувшись калачиком среди простыней, при выключенном свете, Николь задалась вопросом, действительно ли они собирались поцеловаться, или это был плод ее воображения. Она почувствовала, как легкая дрожь возбуждения пробежала по ее телу при мысли - и знала, - что если бы он поцеловал ее, она бы поцеловала его в ответ.

Глава девятая

Я

Это была долгая ночь. И теперь Энцо нуждался в кофе, чтобы не заснуть. Он стоял на террасе, глядя на ранние утренние тени, тянущиеся к нему сквозь туман. Голубятня казалась призрачной сквозь газовую завесу, солнце - большим красным шаром, поднимающимся над линией деревьев. Но в нем еще не было тепла, не было силы сжечь мельчайшие частицы влаги, которые наполняли воздух и отражали его свет.

Через дорогу замок возвышался из брума, словно из какого-то вневременного средневекового тумана, восточная башенка возвышалась над ним, ловя свет, белый камень светился розовым.

Теплый воздух из дома донес до него запах кофе, и он обернулся через открытую дверь, чтобы посмотреть, как Шарлотта возится с кофеваркой. На ней был черный шелковый халат, расшитый яркими китайскими драконами. Ее ноги были босыми, и он мог видеть изгиб ее икры, сужающийся к лодыжке, и в его памяти всплыли отрывки сна. ‘Не ходи сегодня", - сказал он.

Она не сделала попытки обернуться. ‘Хорошо’. Никаких споров, никакой злобы, и он почувствовал прилив удовольствия от этого единственного простого слова. Она наполнила две чашки и отнесла их к столу, поставив рядом с сахарницей и парой ложек. ‘Иди и возьми свой кофе’. Она бросила два кусочка в его чашку, зная, что он предпочитает сладкое по утрам. И ему понравилось, что она это знала. Он сел напротив нее и сделал глоток.

‘Вы знаете, ’ сказал он, ‘ китайская полиция сначала проверяет все остальное. Кто, где, когда и как. Никогда - почему. Они считают, что если собрать достаточно доказательств, мотив станет очевидным. Он снова отхлебнул крепкого, сладкого, черного кофе. ‘Но это всегда первый вопрос, который мы задаем. И это вопрос, который не давал мне покоя всю ночь. Не просто, почему он это сделал, но и почему он зашел так далеко, чтобы показать нам. Показать дело своих рук.’

Шарлотта покачивала чашку в руках, словно желая согреть их, и созерцала поднимающийся от нее пар. ‘Я думаю, что китайцы не лишены оснований, Энцо. Вам нужна информация, чтобы быть в состоянии ответить на вопрос “почему”. Доказательства. Хотя, по тому же принципу, видение мотива может помочь вам искать эти доказательства в нужных местах.’ Она сделала паузу. ‘Но вы задаете два вопроса. Два "почему”. И они, вероятно, связаны’.

‘В каком смысле?’

Она сделала первый глоток кофе и закрыла глаза. ‘Если мы сначала рассмотрим ваше второе “почему” и спросим, зачем ему понадобилось демонстрировать работу своих рук, то я бы сказал, что он, вероятно, выпендривался. Он говорит: “Послушайте, я совершил два идеальных убийства, а вы даже не знали”. Он хочет, чтобы мы знали, каким умным он был.’ Еще один глоток кофе, и она открыла глаза и улыбнулась.

Энцо на мгновение отвлекся. Ему понравилась ее улыбка, приподнятые уголки ее губ, морщинки вокруг глаз, свет, пробивающийся сквозь их скрытую темноту.

‘Существует множество теорий о том, почему люди совершают преступления. Окружающая среда, стресс, импульсивность, гнев, низкая самооценка, высокая самооценка. Я бы сказал, что наш убийца не был ни скромным, ни сомневающимся в себе. У него скорее высокая, чем низкая самооценка. Но характер убийств и то, как он выставлял своих жертв напоказ, заставили бы меня думать, что его мотивация в некотором роде навязчива. Что это происходит от расстройства характера или одержимости фантазией, а не от какого-то более традиционного мотива.’

‘Из-за его МО?’

‘Частично. Хотя не стоит путать его способ действия с его подписью. То, как он убивает своих жертв, - это одно: топит их в вине, а затем сохраняет в нем для последующей утилизации. В этом есть обоснование и логика. Я бы сказал, что это была его мотивация. И, вероятно, она развивается по мере того, как он ее совершенствует. Но то, как он впоследствии показал нам тела, - это его подпись. Что-то, что не обязательно для совершения преступления, но что убийца чувствует себя обязанным сделать, чтобы достичь эмоциональной самореализации. И это , вероятно, больше связано с тем, почему он совершил преступления в первую очередь.’

‘Но подпись тоже изменилась между первым и вторым убийствами’.

‘Вы имеете в виду мантию и шляпу?’

Энцо кивнул.

‘Вероятно, это означает только то, что эти вещи были доступны ему в первый раз, но не во второй’.

И Энцо вспомнил жаркий день, проведенный с Жан-Марком Жоссом в тени старых дубов в Мас-Коссе. Мантии и шляпы Ордена Дайв-Бутей были в ограниченном количестве. Перешли во владение семьи только после смерти одного из членов ордена.

Шарлотта осушила свою чашку. ‘Дело в том, Энцо, я бы сказал, что ты имел дело с человеком, страдающим серьезным расстройством личности. А это значит, что найти причину в его мотивах будет непросто.’ Она погрозила ему пальцем. ‘Так что будь осторожен. Ницше однажды предупреждал об опасности дуэли с дьяволами. Я прочитала это много лет назад, в его работе "По ту сторону добра и зла", и я никогда этого не забуду.’ Она вздохнула и устремила на Энцо взгляд, который сказал ему, что она серьезна. "Тот, кто сражается с монстрами, должен следить за тем, чтобы в процессе он не стал монстром. Когда ты смотришь в бездну, бездна тоже смотрит в тебя. ’Это профессиональный риск судебного психолога. И полицейского. Я видел, как это уничтожало хороших мужчин и женщин’.

Звук хлопнувшей дверцы машины заставил ее отвернуться от окна. Когда она снова посмотрела на Энцо, на ее лице была тревожная улыбка. ‘Твоя девушка здесь’.

Его сердце упало. Как бы сильно Мишель ни разжигала его страсти прошлой ночью, в холодном свете дня он был рад, что это ни к чему не привело. Ибо, если бы был какой-то другой исход, следующее утро пролило бы холодный свет на их разницу в возрасте и принесло бы только сожаление. Как бы то ни было, он все еще был смущен тем, что произошло между ними. Он оставил Шарлотту за столом и пошел открывать дверь, когда Мишель появилась на террасе. ‘Привет", - сказал он.

‘Привет’. Она выглядела бледной и усталой. ‘Я пришла забрать вещи моего отца’.

Он кивнул. ‘Я перепаковал чемодан для тебя’.

Она вошла в комнату и бросила холодный оценивающий взгляд в сторону Шарлотты, задержавшись на шелковом халате и босых ногах. Почти непроизвольно она взглянула на "клик-клак" и увидела, что на нем кто-то спал. Энзо показалось, что он заметил небольшой триумф в ее глазах, и когда она снова посмотрела на Шарлотту, было ясно, что Шарлотта тоже это заметила, и ее безошибочная уверенность, казалось, немного поколебалась.

‘Прошлой ночью нашли еще одно тело", - сказал он, и Мишель резко обернулась, на ее лице был написан ужас.

"Где?" - Спросил я.

"На том же винограднике, где нашли твоего отца. Похоже, его постигла та же участь. Вероятно, сегодня будет вскрытие’.

‘Кто он такой?’

‘Я пока мало что о нем знаю. За исключением того, что он пропал год назад, и, похоже, нет никакой очевидной связи с твоим отцом’.

Стук в дверь заставил их всех обернуться и увидеть стоящую там Николь, раскрасневшуюся и встревоженную. Но ее первоначальная тревога быстро сменилась недоумением, когда она увидела Шарлотту, Мишель и Энцо, все еще одетых в махровый халат. Она поспешно пересмотрела ранее сделанный вывод о том, что все его проблемы проистекают из отсутствия женщины. Она сказала: ‘В вашей жизни слишком много женщин, месье Маклауд’.

Энцо обвел взглядом трех женщин в своем костюме. ‘Расскажи мне об этом, Николь’.

Николь посмотрела на стол и увидела компьютер Петти рядом со своим. ‘Чей это компьютер?’

‘Это принадлежало Джилу Петти. Мишель забрала его вместе с его личными вещами. Мы просмотрели все файлы в поисках его заметок о дегустации Гайяка, но не смогли их найти’.

Интерес Николь был задет. Она пересекла комнату, поблагодарив Шарлотту коротким ‘Бонжур’, и села за компьютер. ‘Он старый’. Она нажала кнопку питания, чтобы запустить его, и повернулась к Мишель. ‘У него был французский сервер для подключения к Интернету и электронной почты?’

‘Я не знаю. Я думаю, он должен был. Он определенно отправлял и получал электронные письма, пока был здесь’.

‘Тогда, возможно, он работал онлайн и хранил свои заметки на сервере для безопасности’.

Идея захватила воображение Энцо. ‘Вы имеете в виду, что они все еще могут быть где-то там, в эфире? Даже спустя столько времени?’

‘Конечно", - сказала Николь. ‘Это просто вопрос знания, где искать’.

Мишель прошлась по комнате и уставилась на белую доску Энцо. ‘Почему ты написал Пети под именем моего отца?’

Энзо почти забыл вчерашнее откровение о происхождении Петти. ‘Потому что так звали его семью, когда они жили здесь, в поместье Касл’. Она нахмурилась. ‘В этом самом коттедже. Вероятно, так написал чиновник иммиграционной службы в их документах, когда они стояли в очереди на получение американских граждан в конце восемнадцатого века.’ Он некоторое время наблюдал за ней, пока она задумчиво смотрела на доску. ‘Вы не знали?’

Она покачала головой. ‘Я понятия не имела. Я знала, что семья моей мамы была немецкой по происхождению, но я ничего не знала о линии моего отца’. Ей в голову пришла внезапная мысль. ‘Может быть, именно поэтому он хотел, чтобы у меня было французское имя’. Для нее это было как откровение. ‘Мишель’. Она произнесла свое имя так, как будто слышала его впервые. Это приобрело для нее совершенно новое значение, и, казалось, вернуло некоторые эмоции, которые вызвал в ней просмотр вещей ее отца накануне.

Момент был нарушен девятой частью Бетховена. Энцо пошарил в карманах брюк в поисках мобильного телефона. Он сразу узнал голос Русселя и почувствовал, что остальные наблюдают за ним, пока он слушает жандарма. ‘Хорошо", - сказал он. ‘В десять часов’. Он повесил трубку, засунул телефон поглубже в карман и сердито уставился куда-то вдаль.

‘Ну?’ Спросила Шарлотта.

"Ну и что?" - спросил я.

‘Что будет в десять часов?’

‘Меня вызвали в офис суда в Альби’.

Мишель выглядела озадаченной. ‘Что такое ju d'instruction?’

‘Он судья, который руководит расследованием’.

‘Я думал, Руссель был офицером, ведущим расследование’.

‘Так и есть. Но он получает инструкции от судьи и отчитывается перед ним по всем аспектам расследования’.

Мишель издала фыркающий звук. ‘Вот тебе и беспристрастность судебной власти’.

Энцо пожал плечами. ‘Это французская система’. Он вздохнул. ‘И я думаю, что система вот-вот нанесет мне сильный удар костяшками пальцев’.

II

Трибунал Высшей инстанции в Альби занимал впечатляющее здание из кирпича и камня, которое когда-то принадлежало Церкви. Энцо задумался, не было ли это реквизировано государством во время Французской революции для более светской деятельности по отправлению правосудия. В любом случае, когда он приближался к нему через площадь Пале, оно внушило ему чувство благоговения, подобающее зданию столь торжественного назначения. Это также наполнило его чувством опасения.

Он прошел по улице дю Сель и поднялся по ступенькам к боковому входу, где подозрительного вида личности стояли у зарешеченных окон, ожидая вызова на слушания по уголовным делам. Энцо слонялся с ними, пока его присутствие где-то внутри передавалось судье.

Прошло целых пять минут, прежде чем молодая женщина вышла из полузамкнутого дверного проема, стук ее каблуков эхом отдавался от красных плиток. У нее были каштановые волосы до плеч, ниспадавшие на воротник консервативного серого твидового костюма, подол юбки был скроен точно по колену. Энцо не мог не заметить изгиб ее полных икр, сужающихся к узким лодыжкам. Ей было, возможно, около тридцати пяти.

Она улыбнулась. ‘Месье Маклауд?’

Он одарил ее своей самой очаровательной улыбкой. ‘Да’.

Она протянула руку. ‘Я мадам Дюран’.

Ее рука в его руке была теплой и гладкой. ‘Очаровывайте, мадам’.

‘Не хотели бы вы последовать за мной?’

‘С удовольствием’.

Она провела его по коридору мимо Зала Пьера де Ларбуста, названного в честь бывшего прокурора Республики, и через дверной проем в сводчатые своды древнего монастыря. ‘Монастыри открыты для публики в определенные часы", - сказала она. ‘Но на данный момент они все в нашем распоряжении’.

Энцо нахмурился в замешательстве. ‘Разве ты не ведешь меня посмотреть на инструктаж судьи?’

Она улыбнулась. ‘Месье, я судья по воспитанию’. Она позволила ему на мгновение проникнуться удивлением. ‘В это так трудно поверить?’

‘При всем моем уважении, мадам, за границей бытует мнение, что французы - закоренелые шовинисты. И я сам временами замечал за собой определенное покровительственное отношение к женщинам’.

‘Позвольте мне заверить вас, месье, прошло много времени с тех пор, как кто-либо относился ко мне снисходительно’. В ее тоне звучала сталь, которая не оставила Энцо сомнений в том, что это, вероятно, правда. Она оценивающе посмотрела на него, в ее улыбке было что-то почти озорное. ‘Ты не такой, как я ожидала’.

Энзо ухмыльнулся. ‘Ни я, ни ты. Возможно, нам следует начать все сначала’. Он протянул руку. ‘Я Энзо Маклауд’.

Она улыбнулась и тепло пожала ему руку. ‘Моник Дюран’.

Они степенным шагом прошли через арки, которые образовывали квадрат вокруг розового сада, их голоса шептали им в ответ из вечного красного кирпича.

‘Вы знаете, почему вы здесь?’

‘Чтобы мне отшлепали запястья?’

Она засмеялась. ‘Я уверена, что в городе есть места, где мужчины платят за то, чтобы женщины надавали им пощечин’.

‘Но не здесь’.

‘Не здесь, месье’.

‘Это даже хорошо, иначе у вас были бы очереди у дверей’.

Она повернулась к нему, на ее лице отразилось неподдельное веселье, и она с любопытством посмотрела ему в глаза. ‘У вас очень необычные глаза, месье. Вам когда-нибудь говорили, насколько они обезоруживающие?’

‘Никогда судьей’.

Ее улыбка стала шире, прежде чем медленно погасла, и она отвернулась, чтобы сделать глубокий вдох, который Энцо принял за что-то вроде вздоха сожаления. Они миновали двойные двери, ведущие в аудиторий № 1. ‘Вы знаете, сегодня утром я первым делом получил официальную жалобу от научного полицейского управления в STIC. Вмешательство на месте преступления’.

‘Это моя специальность’.

‘Вмешательство?’

Он усмехнулся. ‘И это тоже’.

‘Я разговаривала с жандармом Русселем. И я просмотрела ваши удостоверения в Интернете. Очень впечатляет’. Она взглянула на него. ‘Но я просто не могу допустить, чтобы кто-то, официально не связанный ни с Национальной жандармерией, ни с IRCGN, вмешивался в полицейское расследование. Это просто неприемлемо. И я также очень ясно дал это понять жандарму Русселю.’

‘Это была не вина Русселя. Я вмешался в его расследование’.

Она полуобернулась к нему и скептически подняла бровь. И почти так, как будто он ничего не говорил, сказал: ‘Именно поэтому я иду на крайне нетрадиционный шаг, приглашая вас проконсультироваться по этому делу в официальном качестве’.

От неожиданности он резко остановился. Он остановился, и она повернулась к нему лицом. ‘Почему?’

‘На то есть много причин, месье, и я уверен, что мне придется выступить против некоторых политических оппонентов. Но вы явно человек, намеренный раскрыть убийство Петти. Я в курсе того, чего вы достигли в деле Гайяра. Поэтому я бы предпочел, чтобы вы работали с нами, а не против нас. И, конечно, делились ресурсами.’

‘А также заслуги, если мы найдем его убийцу. Предпочтительнее, без сомнения, чтобы я раскрыл дело самостоятельно и снова поставил полицию в неловкое положение’.

Она склонила голову набок и внимательно посмотрела на него. ‘Мне сказали, что ты из тех, кто любит высказывать свое мнение. Знаешь, это может навлечь на тебя неприятности’.

‘О, я понимаю. Но дипломатичность - это не тот атрибут, который когда-либо ассоциировался с шотландцами’.

‘И скромности тоже, если судить по тебе’.

Энцо рассмеялся. ‘Могу я спросить вас кое о чем, мадам Судья?’

‘Конечно’.

‘Не могли бы вы поужинать со мной как-нибудь вечером?’

Она откинула голову назад и громко рассмеялась, ее голос эхом разнесся по всем сводам галереи. Он застал ее врасплох, но, очевидно, не был неприятным. ‘И вы обвиняете французов в том, что они шовинисты?’

‘Это ведь не шовинизм - находить женщину привлекательной, не так ли? Или пригласить ее на ужин?’

Она посмотрела в его “необычные” глаза, один карий, другой голубой, и увидела в них огонек. "Знаешь, меня так и подмывает сказать "да". Но я думаю, что моему мужу было бы что сказать по этому поводу.’

Руссель ждал его на площади Пале, нервно сжимая в руке шляпу. Его темно-синие брюки были свежевыглажены, черные ботинки начищены до блеска. Солнце косо падало на бархатистую щетину его ежика, и Энцо увидел, что среди черных волосков пробиваются серебряные пряди.

- Ну? - спросил я.

Энцо прошел мимо него к полицейской машине, которая их привезла, и Русселю пришлось поторопиться, чтобы догнать его и идти в ногу. ‘Она официально пригласила меня проконсультироваться по этому делу’.

Руссель остановился как вкопанный. ‘Ты шутишь!’

Энцо повернулся и задумчиво посмотрел на него. ‘Как будто ты не знал’.

Руссель пожал плечами. ‘Ну... не уверен’.

‘Как будто ты этого не предлагал’.

‘Не так многословно’.

Энцо покачал головой. “Мы не нуждаемся в вашей помощи. У нас есть весь необходимый опыт в рамках службы”. Это то, что вы мне сказали, не так ли?’

‘Избавляет меня от неприятностей с STIC или кем-либо еще, когда вы станете совать нос в расследование’.

‘Итак, что я получаю? Значок и пистолет?’

‘Вас подвезут обратно в Гайяк. Если вы будете вежливы’.

‘А если я не такой?’

‘Ты можешь сесть на поезд’.

III

Энцо раньше не замечал семейных фотографий, развешанных на стене за столом Русселя. Маленький мальчик двух или трех лет, играющий на трехколесном велосипеде. Молодая женщина, смеющаяся в камеру. Пухленькая, с привлекательной улыбкой. Там был детский рисунок автомобиля, сделанный цветными карандашами. К стене над картотечным шкафом был приколот шарф футбольного болельщика в фиолетово-белую полоску и баннер футбольного клуба TFC-Тулуза. Итак, у Русселя были интересы помимо Лары Крофт.

Энцо спросил: ‘У вас всегда закрыты ставни?’

‘Мне лучше думается в темноте. Солнечный свет отвлекает. От него просто хочется побыть на улице’. Руссель достал из картотечного шкафа досье на пропавшего человека и осторожно открыл его на своем столе. Он поднял пачку бумаг, которую достал во время первого визита Энцо, и протянул ему. ‘Серж Косте, тридцати четырех лет. Женат. Бездетен. Больше не числится пропавшим без вести. Полагаю, мне следует перенести его в досье мелочей. Я сообщил новость его жене сразу после рассвета.’

‘Как она это восприняла?’

Он покачал головой. ‘Трудно сказать. Она не плакала или что-то в этом роде, пока я был там. Она просто кивнула и закусила губу. У меня почти возникло ощущение, что она испытала облегчение. В конце концов, он не сбежал и не бросил ее. Так что, не теряя лица. Она пригласила меня зайти и захотела узнать подробности. Когда я рассказал ей, она казалась искренне шокированной. Нелегко описать то, что мы видели прошлой ночью. Особенно любимому человеку.’

Энцо пробежал глазами досье. Косте был менеджером магазина "Сделай сам", одной из национальных сетей, на окраине города. Он явно не был связан с винодельческой промышленностью. Он родился в Гайаке, вырос и пошел в городскую школу. Он провалил экзамен на степень бакалавра, но все же сумел поступить в технический колледж, где отточил свои навыки в бриколаже и получил работу продавца-консультанта в магазине, которым позже будет руководить. Он был женат восемь лет, прежде чем исчез без объяснения причин в один из выходных двенадцать месяцев назад. ‘Был ли он когда-нибудь в Штатах?’

Руссель задумчиво почесал подбородок. ‘Насколько мне известно, нет. Знаете, многие люди, которые здесь родились и умерли, никогда не отваживаются ехать дальше Тулузы. Я не знаю, где Серж проводил свой отпуск, но он был не из тех, кто ездит за границу.’

Энцо несколько минут невидящим взглядом смотрел в досье Косте, погрузившись в глубокие размышления. ‘И вы не смогли найти никакой связи между Косте и кем-либо другим в вашем досье на пропавшего человека’.

‘Честно говоря, я не искал. Для этого не было причин. Никто из них не был связан при жизни, не было причин искать связи между их исчезновениями’.

Энцо протянул руку. ‘Могу я взглянуть?’

Руссель передал ему папку, и он начал листать дела. Руссель засунул большие пальцы за пояс и отодвинул свой стул к стене, наблюдая за Энцо, пока тот впитывал детали каждого из них. ‘До сих пор также не было никаких причин искать связь с Петти. В любом случае, я ничего не могу вспомнить. За исключением, может быть, Роберта Рохарта. Он был намного старше остальных, работал в одном из винных замков. Но это довольно тонкая связь. В здешней винодельческой промышленности работает много людей.’

Он продолжал наблюдать, как Энцо медленно просматривает бумаги в папке, как будто теперь каким-то образом освободился от всякой ответственности. Затем он снова подвинул свой стул вперед и оперся локтями о стол.

‘Вы знаете, у меня такой подход к работе. Это своего рода концептуализм. Я рассматриваю каждый случай как длинный коридор’. Он развел ладони на шесть дюймов друг от друга и отвел их параллельно от себя. ‘Слева и справа от него есть двери. Поэтому я останавливаюсь у каждой двери, к которой подхожу. Я захожу в комнату и принимаю во внимание все, что в ней находится. Затем я закрываю эту дверь и перехожу к следующей. Таким образом, я ничего не упускаю, и у меня никогда не будет причин возвращаться. Когда я дохожу до конца коридора, у меня есть вся информация, необходимая для раскрытия дела.’

Энцо поднял глаза и обнаружил, что скрыть свой скептицизм невозможно. ‘Что, если отключат электричество?’

- Что? - спросил я.

‘Если в этих комнатах темно, то вы ничего не увидите. Или в коридоре. Вы можете пропустить дверь. Вы могли бы найти лампочку в соседней комнате и вернуться, чтобы осветить ту, в которой вы уже побывали’. Энцо постучал костяшками пальцев по бумагам на колене. ‘По моему опыту, жандарм Руссель, уголовные расследования никогда не бывают линейными. Вы постоянно ходите взад-вперед и вбок, переоценивая то, что знали раньше, в свете того, что узнали с тех пор. Посмотрите еще раз на то, что вы уже изучили, потому что наверняка есть что-то, что вы упустили.’

Лицо Русселя покраснело, и он отодвинулся от стола, оборонительно скрестив руки на груди. ‘У каждого из нас свои способы работы’. Он раздраженно кивнул в сторону дела о пропавших без вести. ‘Итак, что я там пропустил?’

‘Связь’.

Руссель казался пораженным. ‘Неужели?’

‘Но, как вы сказали, раньше вы ничего такого не искали. Это классический пример возвращения, чтобы снова открыть дверь, которую вы уже закрыли’.

‘Скажи мне’.

‘У вас здесь четыре случая. Все они исчезли за последние три года. У трех из них есть две общие черты. Четвертая не разделяет ни того, ни другого, так что давайте пока уберем эту. Он передал ее Русселю.

‘Жанна Чемпион’.

‘Ей было шестнадцать. Все ее друзья говорили, что она беременна, но ее родители, похоже, не знали. Классический признак подростковой беглянки. Пропала в апреле 2004 года’.

‘Так чего же у нее нет общего с другими?’

‘Совершенно очевидно, что она была женщиной. Все остальные были мужчинами’.

‘И что?’

‘Она пропала весной. Все остальные исчезли в период с середины сентября по середину октября с 2004 по 2006 год.’ Он ждал, когда Руссель осознает значение этих дат, но жандарм просто выглядел озадаченным. ‘Они все пропали, когда собирали виноград. Во время продажи апельсинов’.

Румянец на щеках Русселя потемнел. ‘Иисус’.

‘И если бы Петти все еще был просто пропавшим человеком, у него были бы общие с ними черты. Как бы то ни было, он исчез первым. Серж Кост был последним. Если вы спросите меня, месье, я бы сказал, что двое других, вероятно, свернулись где-нибудь в бочках из-под вина в ожидании утилизации.’

‘Или выставлять напоказ’.

Энцо кивнул в знак согласия. ‘Или выставлять напоказ’. Он бросил папку обратно на стол Русселя. ‘Но вот что пугает. Во всех смыслах и задачах последние четыре года выходило по одному в год. Он сделал эффектную паузу.

На этот раз Руссель добился своего. ‘Но в этом году не было ни одного заявления о пропаже’.

‘Пока’.

Глава десятая

Больница отступила к железнодорожной линии, которая проходила между Альби и Тулузой, где она пересекала авеню Рене Кассен на дороге, ведущей на север из города в сторону Монтобана. Улица, которая граничила с его южным краем, была соответствующим образом названа улицей Маладрери. Те, кому не повезло, что их привезли в больничный морг или вывезли из него, были, однако, не просто больными. Они были мертвы.

За время службы в полиции Стратклайда в Шотландии Энцо присутствовал на многих вскрытиях. Все комнаты для вскрытий, как правило, были одинаковыми. Белые кафельные стены, плиточный пол, столы для вскрытия из нержавеющей стали, столешницы из нержавеющей стали. Клинический и бездушный. Комната для вскрытия в морге Гайлака ничем не отличалась. И, как всегда, Энцо нашел сопровождающий аромат смерти, муравьиной кислоты и формальдегида глубоко удручающим.

Патологоанатом заставил их надеть зеленые фартуки и хирургические маски. ‘Никогда не знаешь, чем можешь надышаться, когда мы разрезаем кости", - успокаивающе сказал он. Доктор Гарапин был невысоким человеком, но коренастым, почти квадратным. Он был лыс под пластиковой шапочкой для душа, а три дюйма обнаженных рук, видневшихся между короткими рукавами халата и пластиковыми накладками на рукавах над руками в перчатках, были густо поросшими жесткими черными волосами. Он был полной противоположностью стереотипному высокому, интеллектуальному врачу. У него был сильный местный акцент, и он был бы не к месту, подумал Энцо, подрезая лозы на винограднике шато.

‘Тело принадлежит взрослому мужчине белой расы. Возраст оценивается примерно в тридцать пять. Тело идентифицировано как Серж Косте по бирке, привязанной к правой лодыжке. Тело весит семьдесят три килограмма, имеет длину сто шестьдесят три сантиметра, было охлаждено и остается прохладным на ощупь.’

Гарапин потянулся, чтобы выключить микрофон над головой. ‘У него какой-то цвет. Как, черт возьми, мне это описать? Он как... как терпкие ягоды, пропитанные eau de vie’.

Энцо счел это описание очень точным. В резком свете комнаты для вскрытия тело не казалось таким ярко окрашенным, как в лесу предыдущей ночью. ‘Значит, вы не проводили вскрытие Петти?’

Патологоанатом покачал головой. ‘Нет, месье. Но я прочитал отчет’. Он снова включил микрофон.

‘Кожа бледная, серо-розовая по всему телу. Ладони и подошвы, все еще покрытые розовыми пятнами, более бледные и морщинистые’.

Он снова выключил микрофон. ‘Точно так же, как если бы он слишком долго оставался в ванне. Только, в данном случае, ванна с красным вином. Что за способ уйти!’ Он ухмыльнулся.

Энцо заметил, что жандарм Руссель постепенно отошел от стола и оказался примерно в метре от него. Он был неприятного цвета. Хуже, чем труп перед ними.

Гарапин тщательно осмотрел поверхность тела, отметив ушибы на левой голени, правом колене, правом предплечье и область субгалеального кровоизлияния на левом виске. С помощью ассистента он вручную перевалил мертвый груз на переднюю часть и осмотрел задние поверхности ног, ягодицы, спину, шею и голову. Он обнаружил новые ушибы на левом плече и еще одно субгалеальное кровоизлияние на голове за правым ухом.

‘Это повреждения после или до смерти?’ Спросил Энцо.

Гарапин задумчиво покачал головой. ‘Почти невозможно сказать. Они, похоже, посмертные. Тела, утонувшие в океане или озере, например, как правило, имеют травмы или повреждения от трения о дно или ударов о камни после смерти.’

‘Такие же травмы, которые вы могли бы получить, упав или будучи опрокинутым в кюве для брожения в чае?’

Патологоанатом выглядел сомневающимся. ‘Здесь много ушибов. Я совсем не уверен, что они соответствуют попаданию в кювет. И в любом случае, можно было бы ожидать, что такие повреждения были нанесены до смерти.’

‘Вы сказали, что не можете сказать, произошли ли они до или после смерти’.

‘Это верно. Видишь...’ Он перешел к травме плеча. ‘Здесь нет крови, что могло бы навести вас на мысль, что это произошло посмертно. Но жертва пропала без вести, сколько, двенадцать месяцев назад? Если он все это время был в вине, что, судя по его состоянию, кажется вероятным, и эти повреждения были нанесены до смерти, то жидкость высосала бы кровь из раны на коже, и в итоге она выглядела бы бледной и бескровной, вот так, как если бы это было посмертно.’ Он отвернулся к столешнице позади себя и пролистал папку с ксерокопиями страниц. ‘Да, видите ли, что интересно, так это то, что Петти получил очень похожие травмы, и патологоанатом, проводивший вскрытие, тоже не смог определить, были ли они после или до смерти’. Он повернулся обратно к столу и взял со своей тележки для инструментов то, что показалось Энцо очень похожим на французский поварской нож. ‘Давайте разрежем его, хорошо?’

Уложив Косту на спину, подперев голову блоком в форме полумесяца, расположенным ниже шеи, Гарапин сделал надрезы от обоих плеч к груди, а затем вниз к лобку.

‘Тело вскрыто Y-образным торакоабдоминальным разрезом через кожу и подкожный жир толщиной 3,7 сантиметра на уровне пупка. Плевральная, перикардиальная и брюшинная полости гладкие и блестящие, без аномальных скоплений жидкости или газа, и нет спаек. Все органы присутствуют и находятся в соответствующих положениях.’

Первое вскрытие, на котором присутствовал Энцо, было проведено студентами под наблюдением на законсервированном трупе на медицинском факультете Университета Глазго. Внутренние органы были приглушенного цвета, серые и бледные, кровь темная и на удивление неповрежденная. Тогда, во время первого вскрытия свежего тела, для него стало шоком обнаружить, насколько ярко оно было раскрашено внутри. Жир был ярко-желто-оранжевым, кровь темно-красной, мышцы цвета стейка, а кишки почти белыми.

Внутренности Костэ, однако, имели поразительное сходство с тем первым законсервированным трупом, который он увидел в Глазго. За исключением того, что на приглушенно-сером фоне органы имели розовый оттенок. И невыносимый запах, который поднимался от вскрытого трупа, был запахом несвежего алкоголя, как в пабе утром после пьяной вечеринки.

Орудуя парой предметов, очень похожих на садовые ножницы, Гарапин напряг толстые мышцы предплечий, чтобы легко перерезать ребра, по одному за раз. Каждое ребро поддавалось с тошнотворным хрустом. Он взял нож, чтобы отделить грудную пластинку от диафрагмы и жирового мешка, в котором находилось сердце, прежде чем отодвинуть клетку в сторону, чтобы получить полный доступ к органам.

Держа сердце в одной руке, он разрезал перикардиальный мешок в поисках крови или избыточной жидкости, но ничего не обнаружил. Затем он извлек сердце для обследования.

‘Поверхность эндокарда имеет обычный вид, на ней нет стенных тромбов. Клапаны тонкие и податливые, не являются ни стенозированными, ни расширенными. Коронарные артерии имеют обычное распределение и демонстрируют минимальное атеросклеротическое заболевание. Тромбов нет. Аорта чистая, без повреждений, с минимальным атеросклерозом.’

‘Что это значит?’ Спросил Энцо.

‘Что он умер не от сердечного приступа’.

Патологоанатом перешел к дыхательной системе, удаляя и взвешивая по одному легкому за раз. Они были серо-розовыми и пористыми. Он покачал головой. ‘Тяжелые. Заболоченные. Или, лучше сказать, под завязку. Через них он не получал никакого кислорода.’

‘Вы хотите сказать, что он утонул?’

‘Я ничего не говорю, кроме того, что в его легких было вино. То ли он вдохнул его, то ли оно просочилось со временем, сказать невозможно’.

Он разрезал их по очереди, ища посторонние частицы, кусочки виноградной кожуры, фрагменты косточек, но ничего не нашел, затем обратился к желудочно-кишечной системе.

‘Рельеф желудка нормальный, язв нет. В нем содержится 300 миллилитров темно-красной жидкости. Отмечается запах этанола’.

Патологоанатом выключил микрофон. ‘Там нет частично переваренной пищи, только вино. Значит, прошло некоторое время, прежде чем он поел’. Он усмехнулся. ‘Следовало бы подумать получше, чем пить на пустой желудок’.

Энцо почувствовал, что дыхание Русселя за его спиной становится более прерывистым. Он сказал: ‘Жандарм Руссель был в школе с жертвой, доктором Гарапином’.

Патологоанатом взглянул на полицейского. ‘Извините’. И он вернулся к своей работе, опустив голову, чтобы осмотреть кишечник. Он отрезал бесконечную трубочку от обвивавшего ее жира и разрезал ее от края до края, выпустив густой, резкий запах, от которого Энцо чуть не стошнило.

Затем он удалил поджелудочную железу, печень, почки, селезенку и щитовидную железу, взвесил и разделил их на срезы на столешнице, описывая каждый по очереди и не находя ничего необычного.

Пока он разделывал внутренние органы, его ассистент надрезал кожу головы от уха до уха сзади головы и натянул кожу головы на лицо, как будто снимая маску. Он предупредил Энцо и Русселя отойти, когда он проводил циркулярной пилой по верхней части черепа, шум от которой наполнил комнату вместе с дымным, сладковатым запахом горящей кости.

Когда он закончил и снял черепную крышку, она с чавкающим звуком и громким ‘хлопком’ отделилась от мозга. Затем он осторожно потянул сам мозг обратно к себе, начиная со лба, отделяя его от черепных нервов и спинного мозга, так что в конце концов он выпал в его сложенные чашечкой руки.

Гарапин осмотрел повреждения его лобной и височной долей. ‘Небольшие участки субарахноидального кровоизлияния’, - сказал он. "Но недостаточно, чтобы убить его. В остальном мозг практически в норме’. Он повернулся к Энцо и Русселю. ‘Господа, вам действительно больше нечего здесь показывать. Если вы хотите перейти в мой кабинет, увидимся минут через десять, после того как я приму душ.’ Энцо заметил, как пот ручейками стекает по лбу Гарапина и собирается на его густых черных бровях.

Когда они шли по выкрашенному в зеленый цвет коридору к кабинету Гарапина, Энцо спросил: ‘Ты в порядке?’

Руссель был цвета стен. Его руки дрожали. ‘Вы знаете, как полицейский, вы видите всякое. Поножовщины, утопления, самоубийства. Ужасно искалеченные люди в автомобильных авариях. Когда я только начинал работать, бывали ночи, когда я приходил домой и просто лежал на полу, дрожа. Можно было подумать, что ты к этому привыкнешь.’

‘Это никогда не бывает совсем то же самое, когда это кто-то, кого ты знаешь’.

‘Я продолжал думать о Сереже, когда мы были детьми. У него был характер. Вечно попадал в неприятности в школе. Он был не очень хорош в учебе, но он был умен, вы знаете. Всегда находил отклик, когда какой-нибудь умник-учитель проявлял сарказм. Профессора ненавидели его за это. Он глубоко вздохнул. ‘Какой дерьмовый конец’.

В итоге Гарапин заставил их ждать почти двадцать минут. За это время они почти не разговаривали, сидели, уставившись на диаграммы на стенах, диаграммы человеческих органов, структур опорно-двигательного аппарата, многоцветный план мозга. Присутствие на вскрытии всегда оставляло у Энзо чувство уязвимости. Это была очень человеческая реакция. Патологоанатомы каким-то образом привыкли к этому, смогли отделить живое от мертвого. Энзо не мог этого сделать. Он неизменно видел разрезанным на столе самого себя. Взгляд в будущее, признание неизбежного.

От Гарапина пахло гелем для душа и шампунем, но под запахом духов все еще чувствовался запах смерти. ‘Что ж, ’ сказал он, - я должен сказать вам, что, если токсикология не выявит чего-то неожиданного, я собираюсь приписать причиной смерти утопление. Не потому, что я могу доказать, что он утонул, а потому, что, учитывая все остальные факторы, это наиболее вероятное объяснение.’ Он опустился в кресло и вздохнул, казалось, намереваясь убедить самого себя. Видите ли, утопление - это диагноз отчуждения. На самом деле нет конкретного патогномоничного или диагностического признака. Если вы устраните все другие причины и учтете, что вино впиталось в его легкие, вам останется только утонуть.’

Энцо подумал об этом. Это действительно казалось единственным логичным выводом, но он все еще был обеспокоен необъяснимыми травмами и тем, были ли они нанесены до или после смерти. ‘Полагаю, невозможно сказать, откуда у него эти ушибы’.

‘Невозможно", - согласился Гарапин.

"А как насчет образца вина, извлеченного из желудка?’

‘Что насчет этого?’

‘Он это не пил’.

‘Нет, я думаю, это просочилось туда со временем’.

‘Значит, это то же вино, в котором он утонул. То же вино, в котором он сохранялся весь прошлый год’.

‘Это разумное предположение’.

‘Таким образом, химический анализ вина из желудка может сопоставить его с вином, в котором его держали’.

‘Подождите минутку’. Цвет Русселя теперь стал лучше. ‘Мы не знаем, в каком вине его держали. В Гайлаке производят, наверное, тысячу красных вин, а может, и больше. Вы не смогли бы провести сравнение со всеми ними.’

‘Мы могли бы начать с вин Ла Круа Бланш’.

Руссель нахмурился. ‘Вы думаете, это сделал Фабьен? Он должен быть сумасшедшим, чтобы выбрасывать тела на собственном заднем дворе’. И Энцо вспомнил слова Шарлотты: "Я бы сказала, что вы имели дело с человеком, страдающим серьезным расстройством личности, а это значит, что найти причину в его мотивах будет непросто’.

Гарапин прервал. ‘В любом случае, это спорный вопрос. Образец, который у нас есть, был загрязнен желудочной кислотой и распадом тканей. Мы никогда не смогли бы провести сравнение, достаточно точное, чтобы выступить в суде.’

Энцо кивнул, соглашаясь с этим, затем ему в голову пришла внезапная мысль. ‘Однако его многоэлементный состав не изменился’.

На этот раз Гарапин уступил. ‘Вероятно, нет’.

‘Что, черт возьми, такое многоэлементная композиция, когда она дома?’ Руссель переводил взгляд с одного на другого, серьезно выбитый из колеи, и осознавал это.

Энцо сказал: "Минералы и элементы, которые виноград впитал из почвы, еще находясь на лозе. Они создали бы своего рода идентифицируемый отпечаток пальца, который был бы передан вину’. Он был взволнован этой мыслью. ‘В последние годы над этим было проделано много работы, чтобы попытаться предотвратить мошенничество в винодельческой промышленности. Чтобы остановить мошенников, пытающихся выдать дешевую дрянь за бордо или бургундское. Вы знаете, людей вводит в заблуждение этикетка. Даже опытные дегустаторы вин могут быть обусловлены тем, что они читают на бутылке.’ Он повернулся к Гарапину. "У вас есть значительный образец. Не могли бы вы оставить мне немного?’

Гарапин лениво откинулся на спинку стула. ‘Что ты собираешься делать. Понюхай, попробуй и скажи нам, какой виноград и какого урожая?’

‘Нет, но я знаю человека, который мог бы точно сказать нам, откуда это взялось’.

Когда они пересекали автомобильную стоянку, Руссель сказал: ‘Извините за тупость, но вам придется объяснить мне, как вы можете взять образец вина и сказать, где был выращен виноград’.

Энцо открыл дверцу машины жандарма и облокотился на ее крышу. ‘Каждая виноградина содержит уникальный состав микроэлементов. Они поглощаются виноградом в процессе перемещения элементов из камня в почву и далее в виноград, на что, конечно, влияет растворимость неорганических соединений в почве. Но дело в том, что многоэлементный состав вина будет отражать геохимию почвы его происхождения, то есть почвы, на которой оно выращено. Это совпадет с ним так же точно, как отпечаток пальца.’

У жандарма забрезжил свет понимания. ‘Итак, вы берете образец почвы, сравниваете его с вином, и если отпечатки пальцев совпадают, значит, именно там был выращен виноград’.

‘Совершенно верно’.

‘Откуда нам знать, какие образцы почвы использовать?’

‘Мы не знаем. Нам придется взять образцы со всех виноградников, которые посетил Петти. Осторожно, конечно’.

‘И этот парень, которого вы знаете, будет проводить анализ?’

‘Я надеюсь на это’.

‘Придет ли он сюда?’

‘Я сомневаюсь в этом. Он в Калифорнии’.

‘Значит, ты отправишь их ему’.

Энцо покачал головой. ‘Нет. Это может занять недели. И если в списке нашего убийцы есть пятая жертва, то у нас нет недель. У нас может быть всего несколько дней - если это.’

‘Что же нам тогда делать?’

‘Мы ничего не будем делать, жандарм Руссель. Если мой друг вообще согласится это сделать, я сам отнесу ему образцы’.

Глава одиннадцатая

Я

От чая исходил запах измельченного, бродящего винограда с резким привкусом невидимого углекислого газа, выходящего из кювет. Он наполнил воздух пьянящим ароматом осеннего вина и донесся до Энцо с легким ветерком, когда он шел по траве к своему gite в наступающем вечере.

Силуэт замка Флер на фоне заходящего солнца казался больше, солиднее и внушительнее. Из коттеджа лился свет, отбрасывая на него тени с террасы. Это был долгий день, и он отсутствовал несколько часов.

Фигура встала из-за стола на террасе и сбежала по ступенькам к нему. Хрупкая фигура, пышущая энергией, волосы развеваются на теплом воздухе. ‘Папа!’ - Она обвила руками его шею и чуть не сбила с ног. Она осыпала поцелуями его лицо и шею, затем уткнулась головой ему в грудь.

И его усталость была снята волной любви и привязанности. ‘Привет!’ Он обнял ее и прижал к себе. ‘Софи, что ты здесь делаешь?’ И даже для его собственных ушей его голос звучал странно, он говорил по-английски с родным шотландским акцентом, который оставался неизменным все эти годы. Когда они оставались наедине, он и Софи всегда говорили по-английски, и ему нравилось слышать мягкий акцент с нотками виски, который он передал ей в наследство от родины, которой она никогда не знала. Вряд ли она могла быть более француженкой. Это была ее культура и ее язык, и она была постоянным напоминанием ему о своей матери. Она была похожа на нее. Те же черные глаза, та же заразительная улыбка. Только едва заметная серебристая полоска, отбегавшая назад через темные волосы со лба, выдавала генетическую связь с ее отцом.

Она отстранилась и надулась на него. ‘Ты не рад меня видеть?’

Он схватил ее и почти выдавил воздух из ее легких. ‘Конечно, я рад тебя видеть. Я просто удивлен, увидев тебя’.

‘Мы думали, что придем и поможем?’

‘Мы?’

‘Я и Бертран. Он нанял кого-то присматривать за тренажерным залом на неделю. Ты знаешь, он настоящий винный эксперт’.

‘Софи, год работы винным официантом-стажером не делает тебя экспертом’. Он обнял ее за талию, и они вместе поднялись по ступенькам.

‘Держу пари, он знает больше тебя’.

Когда они добрались до террасы, Бертран вышел из освещенного салона. Энцо мог видеть, как свет отражается на его бриллиантовой серьге в носу и кольце в брови. Он все еще укладывал волосы гелем в виде шипов и носил футболку без рукавов, чтобы продемонстрировать мышцы, наработанные за часы терпеливых занятий тяжелой атлетикой в спортзале, которым он руководил в Каоре. Он был невысок, но почти идеально сложен. Энцо вздохнул про себя. События вынудили его признать, что в Бертранде было больше, чем он предполагал. Но он был не таким, какого Энцо пожелал бы своей маленькой девочке. Ей едва исполнилось двадцать. Бертрану было почти двадцать семь. И что еще хуже, он спал с ней.

Бертран пожал ему руку. ‘Месье Маклауд’.

‘Бертран’. И Энцо пришла в голову внезапная мысль. ‘Где ты остановился?’

‘Вот", - сказала Софи.

‘Ты не можешь. Здесь только одна кровать и клик-клак, от которого у меня сводит спину’.

‘И две двухъярусные кровати в мезонине’.

Энцо мысленно застонал. Это становилось смешным. Их четверо в доме с одной спальней и одной ванной. А ему еще предстояло поспать в кровати. Но ‘уютно" - это все, что он сказал.

Софи не поняла его тона. ‘Да, это отличный коттедж. И сказочный замок’. Затем она сделала паузу. ‘Так кто же тогда в постели?’

‘Шарлотта’.

‘Ну, а почему ты с ней не спишь?’

Энцо сердито посмотрел на нее. ‘Даже не ходи туда’.

Они вошли внутрь, и Энзо был удивлен, увидев Мишель, неловко сидящую на краю "клик-клак". Шарлотта сидела в кресле-качалке и читала, а Николь стучала по клавишам ноутбука Петти. ‘Вы были здесь весь день?’ Энзо было трудно представить Мишель и Шарлотту, предающихся вежливой беседе.

‘Нет, я вернулся всего полчаса назад, чтобы узнать, что произошло в Альби’.

Едва заметная улыбка промелькнула на губах Энцо, когда он вспомнил свой разговор с мадам Дюран. ‘Они назначили меня официальным консультантом по расследованию’.

Шарлотта подняла глаза от своей книги. ‘Они тебе платят?’

‘Что вы думаете?’

‘Нет, я так и думал’.

‘Ш-ш-ш!’ - Николь раздраженно махнула рукой в их сторону. ‘Я не могу сосредоточиться из-за всей этой болтовни’.

Энцо подошел к компьютеру. "Что ты делаешь?" - спросил я.

‘Прямо сейчас я пытаюсь проникнуть в веб-пространство отца Мишель’. Она раздраженно вздохнула и посмотрела на своего наставника. ‘Но я потратил полдня, пытаясь убедить мадам Лефевр разрешить мне подключиться к внутреннему телефону из офиса недвижимости. В этом компьютере нет карты аэропорта. Он не настроен на Wi-Fi. ’ Она снова отвела глаза к экрану и добавила. ‘Она была не слишком рада обнаружить, что мы подключались к их аккаунту’.

‘Мы?’ Сказал Энцо, его голос повысился от возмущения.

‘Ты сказал, что собираешься рассказать ей’. Но прежде чем Энцо смог ответить, она добавила: ‘В любом случае, я начинаю добиваться прогресса. Наконец-то’.

Мишель встала и подошла к столу. ‘Что вы обнаружили?’

‘Твой отец пользовался бесплатным сервером, когда был во Франции. Он называется Freesurf. Поскольку он не работал с одной фиксированной линии, он просто платил за звонки по ходу дела. Но дело в том, что вместе с аккаунтом он получил сотню мегабайт веб-пространства.’

‘Он использовал это?’ Энцо уставился на экран, пытаясь увидеть, что она делает.

‘Ну, у него в папке приложений есть программа под названием Fetch, которая позволяет предположить, что он загружал материалы в Интернет. Обычно вы сохраняете свое имя пользователя и пароль в программе, чтобы сделать это быстрее и проще каждый раз, когда вы хотите подключиться. Но он, похоже, этого не сделал.’

‘И вы не знаете, какое имя пользователя или пароль он использовал?’

‘Я нашла имя пользователя в его почтовой программе. Кажется, это то же самое, которое он использовал для всего - gil. petty. Но все его пароли закодированы’. Она посмотрела на Мишель. ‘Полагаю, у вас нет никаких предположений, что он мог использовать в качестве пароля?’

Она покачала головой. ‘Прости. У нас не совсем были условия обмена паролями.’

Николь пожала плечами. ‘Не имеет значения. Это будет где-то среди его брелоков. Мне просто нужно выяснить, как туда попасть. Я знаю, что способ есть’.

‘Попробуй рыбью морду", - сказал Энцо.

‘Рыбья морда!’ Софи рассмеялась. ‘Что это за пароль такой?’

Энзо взглянул на Мишель и увидел, что она побледнела. ‘Просто попробуй", - сказал он Николь и наблюдал, как она вошла в “Джил. введите ”мелкий“ и ”рыбий мордашка" в соответствующие поля и нажмите клавишу возврата. Открылось новое окно, полное папок, которых они раньше не видели.

Николь в восторге захлопала в ладоши. ‘Мы в деле!’ Она осмотрела экран сияющими глазами. ‘Рейтинги Гайака. Статьи для информационного бюллетеня за октябрь 2003 года’. Она посмотрела на Энцо. ‘Как, черт возьми, ты узнал его пароль?’

‘Удачная догадка", - сказал Энзо и, посмотрев на Мишель, увидел глаза, наполненные слезами, которые она изо всех сил старалась не пролить. Боковым зрением он чувствовал, что Шарлотта наблюдает за ними.

Но ни у кого из них не было времени задуматься об этом. Николь открывала папки одну за другой. ‘Все виноградники, которые он посетил", - сказала она. ‘Они все здесь. Chateau Lastours. Domaine Sarrabelle. Шато Сен-Мишель. Домен Вайсетт. Шато Лакру. Chateau de Salettes.’ Она взглянула на Мишель, затем снова посмотрела на список, и на мгновение ее сердце, казалось, остановилось. Domaine de la Croix Blanche. Он пробовал вина Фабьена. Но Фабьен сказал ей, что он прогнал Петти.

‘Что это?’ Спросил Энцо.

‘Ничего’. Она быстро продолжила. ‘Здесь есть вложенные файлы с документом Word для каждого вина и каждой оценки. Похоже, он побывал на пятнадцати или двадцати виноградниках, продегустировал почти сотню вин. Он провел множество дегустаций всего за неделю.’

‘Этим займутся сомелье и винные критики", - сказал Бертран. ‘Я проводил этап дегустации вин в Тулузе, и все обучение было направлено на быстрое определение вкусов и запахов. Понюхай всего два раза и держи вино во рту как можно меньше времени. Таким образом, ты сможешь попробовать много вина, не испортив вкус. Он пожал плечами. ‘Не уверен, что у меня это получалось очень хорошо. Наш профессор был в прошлом французским сомелье года. Он мог выделить и идентифицировать каждый вкус даже самых сложных вин’.

Все обернулись на звук хлопнувшей пробки, и Софи встала, держа в руках открытую бутылку красного вина. ‘Кстати говоря, тебе не кажется, что пришло время для апероса?’ Она взглянула на Энцо. ‘Ты ведь не возражаешь, правда, папа?’

‘Что это?’ Спросил Бертран.

Она посмотрела на этикетку. ‘Chateau Clement Termes. Memoire rouge.’

Энцо бросил на нее кислый взгляд. ‘У тебя самое безошибочное чутье, Софи, выбирать самые дорогие вина’.

Софи ухмыльнулась. ‘У меня хороший вкус, вот и все. Должно быть, это досталось мне от матери’. Она начала разливать по бокалам.

Энзо сместил Николь с ее места перед компьютером. ‘Подвинься’.

‘О, месье Маклауд, у вас всегда получается делать хорошие вещи’. Она отошла от стола, чтобы взять бокал из протянутой руки Софи, и угрюмо отхлебнула из него в поисках утешения. Она сразу просветлела. ‘Это очень хорошо’.

‘Так и должно быть. Это стоило достаточно’.

‘О, не будь таким шотландцем, папа’.

Энцо сердито посмотрел на свою дочь, затем повернулся, чтобы просмотреть экран и открыть папку, озаглавленную Статьи, октябрь 2003 года. Там было несколько документов. Вина Гайяка. История. Цепляет. ГМ-дрожжи. Редакционная статья. Незаконченное содержание информационного бюллетеня, которое никогда не публиковалось. Что-то привлекло его к документу, озаглавленному "ГМ-дрожжи", и он нажал на него. Это была статья, написанная для The Wine Critic американским профессором генетики для The Wine Critic, впервые раскрывающая широкое использование генетически модифицированных дрожжей в производстве калифорнийских вин. Для Энцо все это не имело особого смысла: "Дрожжи ML01 модифицировали с использованием челночного вектора, содержащего кассету хромосомной интеграции с генами яблочно-молочного фермента, переносчика малата (пермеазы), регуляторных генов и последовательности, направляющей гомологичную рекомбинацию в хромосомном локусе’. Он не был уверен, что подписчики Петти тоже придали бы этому большое значение.

Он обратился к документу, озаглавленному "Редакционная статья", и пробежал глазами по тексту, переходя от предложения к предложению с растущим чувством недоверия: "Только Управление по контролю за продуктами питания и лекарствами в Соединенных Штатах рассматривает и одобряет ГМО-микробы, такие как дрожжи, используемые в пищевых продуктах. Но международное доверие к FDA быстро ослабевает, потому что на одобрение часто влияет политическое давление, а одобрение винных дрожжей оставляет нерешенными фундаментальные вопросы. Безусловно, преждевременно выводить на рынок ГМ-дрожжи для вина, а поскольку вина, произведенные с использованием ГМ-дрожжей, не маркируются на рынке, разумно избегать всех американских вин.’

‘Иисус Христос!’ Он поднял глаза и обнаружил, что остальные уставились на него.

‘Что это?’ Мишель выглядела встревоженной.

Энцо все еще с трудом мог в это поверить. ‘В своем октябрьском информационном бюллетене, который он так и не опубликовал, твой отец собирался начать кампанию по бойкоту американских вин’.

‘Почему?’

"Из-за широкого использования генетически модифицированных дрожжей, о которых потребителю не говорили. Дрожжи, одобренные в июне 2003 года FDA после тестов, которые, как он утверждает, были... ’ он поискал цитату, - основаны на вере, а не на науке. Он уставился на Мишель и покачал головой. ‘Это динамит. Человек с влиянием вашего отца. Если бы он опубликовал этот материал, это могло бы нанести катастрофический ущерб винодельческой промышленности Калифорнии’.

Шарлотта откинулась на спинку кресла-качалки. ‘И послужил мотивом для любого количества людей желать видеть его мертвым’.

Софи задумчиво потягивала вино. ‘Но если это никогда не публиковалось, и он прятал все свои заметки в Интернете, кто мог знать об этом?’

‘Если бы мы знали ответ на этот вопрос, - сказал Энцо, - мы могли бы быть намного ближе к разгадке того, кто его убил’.

Именно Николь заметила изъян в логике. ‘Но тот, кто убил Гила Петти, убил также человека, которого мы нашли прошлой ночью, верно?’

Энцо кивнул, воспоминание о вскрытии все еще было слишком свежо в его памяти. ‘Почти наверняка’.

‘Но вы сказали сегодня утром, что, по-видимому, между ними нет никакой связи. Это изменилось?’

‘Нет. Второй жертвой был местный житель по имени Серж Косте. Он управлял магазином бриколажа в Гайаке. Никакого отношения к Петти или винодельческой промышленности.’

‘Таким образом, вино не обязательно было мотивом убийств’.

Энцо склонил голову в знак признания. ‘Возможно, ты права, Николь. И, безусловно, существует опасность того, что, если мы слишком сильно сосредоточимся на мотиве, мы можем упустить то, что находится прямо у нас под носом. Вот почему мы будем продолжать прокладывать свой путь, шаг за скучным шагом, через каждый клочок информации, который сможем раскопать. Совсем как китайцы. Он повернулся к Софи. ‘Получу ли я бокал своего собственного вина или нет?’

‘Конечно, папа’. Она принесла ему стакан и чмокнула его в щеку. ‘Мы с Бертраном просто сходим, заберем наши сумки из машины и приведем себя в порядок, поднимаясь по лестнице’.

Энцо сделал маленький глоток Memoire и насладился его шелковистой ванильной текстурой на языке. Затем он сделал полный глоток и почувствовал, что немного расслабился, когда алкоголь снова проник в его горло. Он позволил послевкусию на мгновение заполнить рот и носовые проходы, прежде чем снова повернуться к экрану компьютера. Он выбрал наугад виноградник Domaine Sarrabelle и заглянул в папку. В отдельных документах были рассмотрены четыре вина. "Сент-Андре", которое они с Мишель пили прошлой ночью, "шардоне", "сира" и сладкое вино doux. Он открыл рецензию Сира и долго сидел, уставившись на нее, погрузившись в глубокую, озадаченную сосредоточенность.

‘Что не так?’ Голос Мишель донесся до него сквозь туман замешательства.

Он поднял глаза. ‘Вы сказали, что ваш отец был одержим секретностью. Вы знали, что он использовал шифр?’

Она непонимающе посмотрела на него. ‘Нет, я этого не делала’.

Энцо нажал кнопку печати, и струйный принтер на книжном шкафу загудел и выдал страницу. Он поднял ее, подошел к своей белой доске и начал копировать на нее то, что распечатал. Остальные молча наблюдали, как его синий фломастер со скрипом прокладывает свой путь по блестящей белой поверхности. Он написал:

Domaine Sarrabelle-Syrah -2002

100% Сира

Красная плитка oh & nm. ky, ks & la ky ms & nj. wjc. gf + amp; lbj ++ 5-8 jb ca

Когда он обернулся, с террасы вошли Софи и Бертран, таща огромные дорожные сумки. Энцо недоверчиво уставился на сумки. ‘Я думал, ты здесь всего на неделю?’

‘Мы такие", - сказала Софи. ‘Мне пришлось оставить так много вещей’. Она посмотрела на доску. ‘Что это?’

‘Это рецензия Петти на "Сиру" 2002 года от Domaine Sarrabelle’.

Она мгновение смотрела на него. ‘Это зашифровано’.

Энцо скривился. ‘Хорошо подмечено’.

Софи проигнорировала его сарказм. ‘Великолепно. Головоломка. У тебя хорошо получается, папа’.

Энцо посмотрел на доску. Случайные группы букв и цифр по двое и по трое. Петти был человеком исключительного таланта и интеллекта. Он знал, что расшифровать созданный им код будет непросто.

II

Николь лежала на спине, уставившись в потолок в темноте. Она взглянула на часы у кровати и увидела, что было сразу после полуночи. В ее голове бурлила масса фактов и страхов. Случайные пары букв поплыли у нее перед глазами. Без отправной точки, как они вообще могли взломать код Петти? Она попыталась сосредоточиться на этом, но воспоминание о папке под названием "Бланшевый крест" продолжало вторгаться в ее мысли. Почему Фабьен сказал ей, что прогнал Петти, когда Петти на самом деле рецензировал его вина?

Отражение фар автомобиля во дворе скользнуло по ее потолку, и она услышала, как захлопнулась дверца машины. Когда Фабьен вернулась домой, ее не было дома, и она получила лишь холодное приветствие от мадам Марре.

Она выскользнула из-под одеяла и раздвинула занавески как раз вовремя, чтобы увидеть Фабьена, освещенного ярким светом ламп системы безопасности снаружи дома, идущего через двор в чайную. Через мгновение в сарае зажегся свет, и флуоресцентный свет погас в ночи. Николь приняла очень быстрое решение и быстро повернулась, чтобы натянуть джинсы и теплую толстовку с капюшоном через голову. Она сунула ноги в кроссовки и открыла дверь в холл. Ночник отбрасывал слабый свет по всей его длине. Она прислушалась на мгновение и, ничего не услышав, закрыла за собой дверь и осторожно направилась к лестнице. Верхняя ступенька громко скрипнула, и она замерла, напряженно прислушиваясь к любым признакам того, что грозная мадам Марре могла ее услышать. Но тишину дома нарушало только тяжелое тиканье старинных напольных часов в холле первого этажа.

Она поспешила вниз по оставшимся ступенькам и вышла через парадную дверь в сад. Там она остановилась, вдохнула прохладный ночной воздух и почувствовала облегчение, выйдя из дома. В кафе все еще горел свет. Слева от нее, в тени длинного открытого сарая с ржаво-красной жестяной крышей, стояла сельскохозяйственная техника. В дальнем конце старого двора фермы, за чайной, находился сарай, где вина La Croix Blanche выдерживались в новых дубовых бочках. Его дверь была открыта, и клин света лежал, как ковер, на подходе ко входу.

Когда она бежала через двор, загорелись огни системы безопасности, и она почувствовала себя очень незащищенной. Она пробежала трусцой вдоль чайной, остановившись только для того, чтобы перевести дыхание, когда приблизилась к сараю, где хранились бочки. Свет за ее спиной снова погас, и она подошла к открытой двери с сильным нервным предчувствием. Она остановилась в дверном проеме и заглянула внутрь. Ряды бочек, уложенных в два ряда высотой, тянулись к задней части сарая. Центральная полоса каждой бочки была окрашена в розовый цвет между стальными полосами бондаря. Темные ручейки, похожие на кровь, стекали по их животам из пробок. Вино все еще бродило, и его запах в воздухе был достаточно густым, чтобы резать.

Не было слышно ни звука, и никаких признаков присутствия Фабьена. Она вошла внутрь и увидела слева от себя проем, ведущий в другую комнату, заполненную еще большим количеством бочек. На полу стоял электрический насос, и серебристые трубки обвивались вокруг него, как гигантская змея.

‘Какого черта ты здесь делаешь!’ Звук голоса Фабьена напугал ее, и она в панике обернулась, схватившись за грудь. Он стоял в дверном проеме, в своей вездесущей бейсбольной кепке, сердито глядя на нее из темноты.

‘Я искал тебя’.

‘Это не место для тех, кто не знает, что делает. Это опасно’.

Николь чуть не рассмеялась. ‘Опасно? Вино? Только если его выпить слишком много’.

Но он не засмеялся вместе с ней. Он схватил ее за руку и потащил во двор. ‘Пойдем со мной’.

Николь неохотно последовала за ним, хотя, по правде говоря, у нее был очень небольшой выбор. ‘Куда мы идем?’

‘Ты увидишь’.

Он провел ее по чайному цеху, где в ночной тишине гремели насосы, переливая свежевыжатый виноградный сок из одного кюве в другое. Мимо рядов новеньких резервуаров из нержавеющей стали и старых емкостей из-под смолы времен отца Фабьена, в большую комнату через заднюю дверь. Там верхушки утопленных банок возвышались на пятьдесят сантиметров над бетонным полом. Фабьен отпустил ее руку, опустился на колени у ближайшей из них и осторожно снял крышку.

‘Встань на колени’.

‘Почему?’

"Просто делай то, что я тебе говорю’.

Испугавшись, Николь сделала то, что ей сказали, и опустилась на колени рядом с ним.

‘Понюхай вот это’.

Она посмотрела в кюве и увидела желто-белый пенящийся виноградный сок в стадии полного брожения.

‘Продолжайте, понюхайте это’.

С большим опасением она наклонилась, чтобы понюхать бродящий сок, и почувствовала, как ее голова откинулась назад так внезапно, что она испугалась и вскрикнула. Она отшатнулась от запаха и ощущения настолько сильного, что не могла контролировать свою реакцию на него. Это было совершенно непроизвольно. Она ахнула: "Что, во имя всего Святого, это было?’

Он поднял бровь, глядя на нее, как бы подчеркивая свое предыдущее предупреждение. ‘Углекислый газ. Побочный продукт брожения. Это не ядовито, но убьет тебя в мгновение ока. Он достал из кармана зажигалку, зажег пламя, а затем медленно опустил ее в горлышко кюве. Когда он это сделал, пламя отделилось от зажигалки, но продолжало гореть до тех пор, пока расстояние между ними не составило почти десяти сантиметров и пламя наконец не погасло. ‘Видите ли, нет кислорода’. Он встал и предложил ей руку, чтобы помочь подняться на ноги.

Она встала, и они стояли, как показалось, очень долго, все еще держась за руки, пока он не преодолел смущение и не отстранился. Она отчаянно хотела спросить его о Петти, о его отзывах о винах La Croix Blanche, но слова не шли с языка. И чем дольше они стояли в тишине, тем более напряженными становились оба. Она впервые начала осознавать, какие темные у него глаза, какие длинные ресницы. И, как будто зная, что у нее на уме, он отвел свои черные глаза.

Он сказал: "Около двадцати лет назад где-то в Африке было озеро, которое выбросило кубические тонны вещества в атмосферу’.

Она была застигнута врасплох его внезапным отступлением. ‘Кубические тонны чего?’

‘Углекислый газ. Озеро находилось в старом вулканическом кратере, и газ, должно быть, поднимался из вулкана внизу. Вероятно, за сотни лет. Видите ли, он растворяется в воде’. Он указал на закрытые решеткой каналы, которые проходили по бетонному полу чайной. ‘Мы спускаем воду через эти желоба, чтобы собрать и удалить углекислый газ, образующийся в процессе брожения. Он тяжелее воздуха, поэтому опускается на пол и растворяется в воде.’

Николь прошла вдоль линии водосточного желоба во двор.

‘В любом случае, газ, должно быть, просто лежал на дне озера. Затем, во время какого-то шторма, выпало огромное количество осадков, и они думают, что холодная дождевая вода опустилась на дно озера, вытеснив углекислый газ и вынудив его подняться на поверхность.’ Он покачал головой, представляя себе это. ‘Должно быть, выглядело так, будто вода закипела. За исключением того, что была середина ночи, так что никто бы этого не увидел’.

Николь широко раскрыла глаза, представляя сцену такой, какой ее описал Фабьен. ‘Так что же произошло?’

‘Озеро находилось намного выше уровня моря. Так как газ тяжелее воздуха, он просто стекал по долинам, поглощая все деревни на своем пути. Большинство жителей деревни спали в постелях. Тысячи умерли от удушья.’

‘Боже мой, это ужасно’. Николь все еще смотрела широко раскрытыми глазами, потрясенная ужасом его истории, впечатленная широтой его знаний. Это было не то, чего она ожидала от мальчика фермера, который делал вино.

Он снова уставился на нее своими темными глазами. ‘Вот почему ты никогда не приходишь сюда одна. Понимаешь?’

Она молча кивнула.

Когда они пересекали двор по направлению к дому, он спросил: ‘Так зачем ты меня искал?’

Она была рада, что он не мог видеть ее лица. Она не была хорошей лгуньей. ‘Просто ... тебя там не было, когда я вернулся сегодня вечером’.

‘Весь день по этому месту ползали копы. Я отстал с делами’.

Когда они миновали пределы досягаемости датчиков безопасности, свет погас, и Николь увидела пятно лунного света над холмами, которые поднимались из долины реки на севере, силуэт старой церкви, четко очерченный на фоне сверкающего неба.

‘Им все еще пользуются?’ - спросила она.

Он проследил за ее взглядом. ‘Нет, все заколочено. Что обидно. Это красивое старое здание’.

‘В любом случае, почему они построили церковь так высоко там?’

‘Раньше он служил замку. Затем замок был разрушен во время альбигойских крестовых походов против еретиков Катаров’. Он посмотрел на нее. ‘Ты знаешь, кем были катары?’

Она покачала головой с растущим чувством неадекватности. В конце концов, она была студенткой университета. Конечно, это были вещи, которые она должна была знать? ‘Я знаю, что они называют это страной Катаров. Но я не знаю почему.’

‘Катары были религиозной сектой в двенадцатом и тринадцатом веках. Они сочетали в себе христианские и гностические элементы. То, что римско-католическая церковь считала еретическим, заключалось в их вере в то, что воскресение было возрождением, а не физическим поднятием мертвого тела из могилы. Итак, катары были вырезаны тысячами и изгнаны из городов и деревень по всей юго-западной Франции.’

‘Откуда ты все это знаешь?’ Она удивленно посмотрела на него.

Он пожал плечами. ‘Я много читал. Это интересно. Хотя сначала мое воображение привлекла легенда об источнике. Запретная любовь. Катарская принцесса из замка и сын римско-католического рыцаря, который намеревался уничтожить еретиков. Они тайно встречались у источника, там, в лесу, до той ночи, когда крестоносцы ворвались в замок и разрушили его. Оба их отца погибли в битве, но, согласно легенде, молодая пара бежала на север, где они поженились и создали семью.’

‘И жили долго и счастливо с тех пор?’

‘Кто знает? Знает ли кто-нибудь?’ Она увидела, как лунный свет отразился в морщинках вокруг его глаз, когда он улыбнулся. ‘Но источник стал рассматриваться как место, где несчастные влюбленные могли изменить свою удачу". Все здешние дети когда-нибудь поднимаются туда.’

‘Вы когда-нибудь поднимались туда с кем-нибудь?’

‘Однажды. Давным-давно’.

‘Значит, это не изменило твоей удаче?’

‘О, да, так и было. Я чудом избежал этого. Сейчас она замужем, у нее четверо детей, и она превращает жизнь бедняги в ад’.

Они оба рассмеялись. Но их голоса показались необычайно громкими в тишине раннего утра, и они быстро подавили свое веселье.

Они постояли минуту или больше, глядя на церковь, которая, казалось, мерцала в дымке теплого, посеребренного воздуха, прежде чем в тишине вернуться к дому. И с легким холодком дурного предчувствия Николь поняла, что нужен кто-то с очень специфическими местными знаниями, чтобы знать, что тело, оставленное источником, будет обнаружено скорее раньше, чем позже.

III

Энзо выбрал “отправить” на панели инструментов, и звук, похожий на тихий рев реактивного двигателя, передался из одного динамика в другой, обозначая отправку его электронного письма в эфир. Он перевел ноутбук в режим ожидания и опустил крышку. Когда он встал, он уставился из круга света лампы вокруг стола на отраженный свет на его белой доске и на те таинственные группы букв и цифр, которые не имели никакого смысла. Он взглянул в сторону мезонина и услышал нежное мурлыканье тяжелого дыхания. Софи и Бертран спали. Он выключил лампу и в темноте пересек комнату к открытой двери и свету свечей на террасе.

Шарлотта огляделась. - Хочешь стакан? - спросила я.

‘Если там что-нибудь осталось’.

‘Всего предостаточно’. Когда он сел, она налила ему в бокал из бутылки Chateau de Salettes Vin des Arts и снова наполнила свой. ‘Кому ты писал?’

‘Парень по имени Эл Маккончи. Мы с ним учились в университете в Глазго. Около двадцати пяти лет назад он уехал в Штаты и сейчас является крупным консультантом по виноделию в Калифорнии’.

‘Вино? Какова была его специальность?’

‘В университете?’ Энцо рассмеялся. ‘Химия. Он верил, что на проблемы Вселенной можно ответить с помощью химического анализа. И статистики. Теперь он применяет свою философию к изготовлению алкогольных напитков.’

Она обратила глаза, полные любопытства, в его сторону, ожидая дальнейших объяснений. Но он просто пожал плечами.

‘Мне нужна от него услуга’. Он был слишком утомлен, чтобы вдаваться в подробности сейчас. Он сделал глоток вина des Arts. Оно было кисловатым, с мягкими танинами, и наполнило его рот вкусом малины. ‘Хорошее вино. Нужно купить ящик такого’.

Они посидели несколько минут, потягивая перебродивший сок красного винограда и глядя на серебристую траву, влажную от росы. Тени, отбрасываемые каштанами, были почти непроницаемыми.

Свет свечи заиграл на всех мягких поверхностях лица Шарлотты, когда она повернула его к нему. ‘Была еще одна причина, по которой я спустилась сюда, чтобы увидеть тебя’.

Что-то в ее тоне зазвенело тревожными звоночками. Он резко повернул голову. - Что? - Спросил я.

Она долго колебалась, как будто не приняла решения. Затем она сказала: ‘Энцо... Роджер встречается с Керсти’.

Он не мог бы сказать, почему эта новость наполнила его такими мрачными предчувствиями. За исключением того, что в ней не было ничего, что казалось бы правильным или естественным. Энцо только-только начал общаться со своей дочерью после долгих лет отчуждения. Она была грубой и уязвимой, и он инстинктивно понимал, что отношения с Роджером Раффином были неправильными.

Раффин был умным и успешным парижским журналистом лет тридцати пяти, на написание книги о семи самых громких нераскрытых убийствах во Франции его побудила неспособность полиции найти убийцу его собственной жены. Когда Энцо начал свое расследование первого из этих убийств, они с Раффином достигли договоренности о совместных правах на публикацию. В то время у Раффина только что закончился полуторагодовалый роман с Шарлоттой, и расставание было болезненным.

‘Я полагаю, это означает, что он больше не ревнует нас с тобой’.

‘Он никогда не переставал ревновать, Энцо. И то, что он с Керсти, ничего не меняет’.

Он посмотрел на нее очень прямо. ‘Я знаю, почему мне не нравится идея Кирсти и Роджера. Почему тебе не нравится?’

‘Потому что я знаю его слишком хорошо. Он ей не подходит, Энцо. Он...’ Она отвела взгляд, и он мог видеть напряжение, собравшееся вдоль линии ее подбородка. Она закончила свою мысль с тенью в голосе. ‘В Роджере есть что-то темное, Энцо. Что-то, чего нельзя коснуться. Чего ты бы не хотел касаться, даже если бы мог’.

Прошло целых пять минут после того, как Шарлотта ушла от него, чтобы лечь спать, и в спальне погас свет, когда он обернулся на звук движения в дверном проеме.

Софи стояла там в темноте, босая, в ночной рубашке, со спутанными волосами, и у него возникло внезапное воспоминание о том, как она маленькой девочкой стояла в темноте его спальни, рассказывая ему о монстрах под ее кроватью и о том, как она хотела провести с ним ночь. И как он отвел ее обратно в ее собственную комнату и показал, что под кроватью ничего нет, и снова подоткнул ей одеяло. Ему пришлось читать ей почти полчаса, прежде чем она, наконец, отошла, ее маленькая ручка все еще сжимала его так крепко, что ему пришлось осторожно высвободить ее пальцы.

‘Я думал, ты спишь’.

‘Не мог уснуть из-за монстров под моей кроватью’.

Он посмотрел на нее в изумлении. Неужели она прочитала его мысли? И тогда он понял, что, конечно, это было общее воспоминание. Такое же яркое для нее, как и для него. Что-то в тот момент, должно быть, вызвало воспоминания у них обоих. Он улыбнулся и протянул руку. Она взяла его и села к нему на колени, прижавшись плечом к его груди и положив голову ему под подбородок, как она всегда делала в детстве.

‘Не вмешивайся в жизнь Кирсти", - сказала она.

Он напрягся. ‘Как?..’

‘Голоса доносятся во тьме’.

Он вздохнул. ‘Он ей не подходит’.

‘Это ей решать’.

После долгой паузы он спросил: ‘Ты видишь ее?’

‘Я видел ее пару раз. В Париже’.

‘Ты никогда не говорила мне’. Сводные сестры встретились в первый раз совсем недавно, каждая относилась к другой с глубоким подозрением, даже ревностью.

‘Я не рассказываю вам всего в своей жизни’.

‘Раньше ты так и делал’.

‘Я больше не ребенок’.

‘Какое это имеет значение?’

‘Ты не рассказываешь мне всего’.

‘Это совсем другое’.

‘Почему? Я спрашиваю вас о Шарлотте, и все, что я получаю, это “Даже не ходите туда”.

Она так точно спародировала его грубоватый шотландский голос, что он не смог удержаться от улыбки. Затем, через мгновение: ‘Так вы знали о Кирсти и Роджере?’

‘Это не твое дело, папа’.

Он наклонил голову и поцеловал ее в макушку.

‘Я люблю тебя", - сказала она.

‘Мне не нужно укладывать тебя спать и читать тебе вечером, не так ли?’

Она села, ухмыляясь. ‘Нет, все в порядке. Если там есть какие-нибудь монстры, Бертран может их достать’.

И когда она направилась в дом, он с уколом сожаления подумал о том, что эстафета ответственности за дочерей, когда они вырастают, всегда передается от отцов к любовникам.

Но что касается Кирсти, то, несмотря на предупреждение Софи, он не хотел передавать эстафету Роджеру Раффину.

Глава двенадцатая

Я

Николь почувствовала запах кофе в прохладном утреннем воздухе, когда поднималась по ступенькам в gite. Она проснулась рано и обнаружила, что La Croix Blanche окутан туманом, поднявшимся с реки. Не дожидаясь завтрака, она вышла из дома и поднялась на холм к старой церкви, выйдя из осеннего тумана на яркий солнечный свет, обнаружив, что церковь и вершина холма похожи на остров в море тумана. Обитая гвоздями деревянная дверь перекрывала арку из камня и кирпича, и, стоя на ступеньках, она любовалась видом на океан облаков внизу. Казалось, что это пробивалось сквозь виноградные лозы у самого основания церкви.

Затем, когда она спускалась по тропинке к Шато де Флер, туман просто растаял, поднявшись в воздух, прогретый солнцем, чтобы испариться и показать небо чистейшего, бледно-голубого цвета.

Но ее хорошее настроение, которое поднялось вместе с туманом, внезапно испарилось, когда она вошла в gite, и Энцо повернулся к ней от своей доски, даже не сказав "бонжур". Его лоб был сосредоточенно нахмурен. ‘Я тут подумал, Николь. Ты не можешь оставаться в La Croix Blanche. На самом деле, если бы я подумал об этом, я бы не позволил тебе вернуться туда прошлой ночью.’

Ее шерсть встала дыбом. ‘Почему бы и нет?’

‘Потому что Фабьен Марре совершенно ясно дал понять, что не испытывал к Петти ничего, кроме антипатии. И поскольку оба тела были найдены на его винограднике, его следует считать подозреваемым’.

‘Нет!’

Ее резкий ответ поразил его. ‘Нет, что?’

‘Ты ошибаешься насчет Фабьена’.

‘Николь...’

Она сделала все, чтобы не топнуть ногой. ‘Я остановилась в "Ла Круа Бланш", месье Маклеод. И если вам это не нравится, тогда я просто пойду домой. Ты не мой отец. Ты не можешь указывать мне, что делать.’

Шарлотта отвернулась от кухонной столешницы, на которой жарила тосты, и они с Энцо обменялись взглядами.

Энцо пожал плечами. Многолетний опыт подсказывал ему, что, когда Николь в таком настроении, рациональные доводы бесполезны. Он поднял руки в знак самозащиты. ‘Хорошо, хорошо. Только не приходи ко мне потом в слезах, рассказывая, какую ужасную ошибку ты совершил.’

Николь не сочла это достойным ответа и вместо этого с шумом села за компьютер и нажала кнопку запуска.

Скрип лестницы заставил их всех поднять головы, и Бертран спустился вниз, одетый только в боксерские трусы. Энцо заметил, что Шарлотта и Николь с интересом смотрят на него. Он был потрясающе хорошо сложен, гладкая, загорелая кожа обтягивала тугие мышцы, и Энцо испытал момент иррациональной ревности. Прошло много времени с тех пор, как женщины бросали в его сторону такие похотливые взгляды. Если вообще когда-либо. У него определенно никогда не было такого тела.

Бертран сжимал в руках старый, изрядно потрепанный номер информационного бюллетеня Джила Петти, который был среди бумаг Энцо. Произошел спонтанный обмен обязательными приветствиями, прежде чем он помахал Энцо экземпляром "Винного критика". ‘У меня появилась идея о том, как взломать код’.

Энцо скептически посмотрел на него. Хорошо развитое тело часто отражало менее развитый мозг. Но Бертран и раньше удивлял его.

‘Я просматривал его старые рецензии, и все они следуют одному и тому же шаблону’. Он дошел до подножия лестницы и подошел к белой доске.

Сонного вида Софи вышла из мезонина над ним и заглянула в комнату, убирая волосы с лица. ‘Что это за шум?’

Но Бертран проигнорировала ее. Он указал на первую строку зашифрованного отзыва, которая на самом деле вообще не была зашифрована. “Плитка красного цвета”. ‘Хорошо, он начинает с цвета. Это понятно. Затем он утыкается носом в стакан и описывает, что он чувствует’. Он ткнул пальцем во вторую строчку - “oh & nm. ky, ks & la”. ‘Таким образом, эти группы букв должны представлять запахи, которые он собирается описать, когда напишет свой отзыв. Клубничный, дубовый, ванильный, какими бы они ни были’.

Энцо терпеливо тасовал, подавляя легкое раздражение. Все это казалось довольно очевидным и пришло ему в голову почти сразу прошлой ночью. Он не мог понять, как это помогло.

‘Следующая строка представляет вкус или текстуру вина у него во рту, а затем послевкусие’. Он провел пальцем вниз к следующей строке - 5-8. ‘Это вообще не код. Он просто сообщает нам, сколько лет вино может пролежать. Затем, конечно, последняя строчка - это его оценка. Я полагаю, это было то, что он больше всего хотел сохранить в секрете.’

Энцо старался, чтобы это не звучало покровительственно. ‘Я уже обдумал большую часть этого, Бертран. К чему ты клонишь?’

Молодой человек, казалось, нисколько не смутился. Он просиял. ‘Это очевидно, не так ли? Все, что нам нужно сделать, это достать бутылку вина, которое он описывает, и попробовать его самим. Если мы сможем идентифицировать запахи и приправы, а затем сопоставить их с другими обзорами и попробовать эти вина, мы сможем выяснить, что представляют некоторые из этих кодов.’

Энцо взглянул на Шарлотту и увидел легкую улыбку, играющую на ее губах. Она подняла бровь, глядя на него, и он обнаружил, что снова пересматривает свое мнение о Бертране. Это была неплохая идея. Если бы они могли идентифицировать хотя бы два или три из этих ароматов и соотнести их с кодексом Петти, то это дало бы им отправную точку для его взлома.

‘Классно, да?’ Софи лучезарно улыбалась им с мезонина, гордо купаясь в отраженном великолепии своей маленькой подруги.

‘Есть только один недостаток’. Все повернулись к Николь, и она покраснела. ‘Я имею в виду, что месье Маклауд - опытный любитель вина. Это всем известно. Энцо свирепо посмотрел на нее. ‘Но Бертран - единственный опытный дегустатор среди нас’.

‘Без проблем’. Софи спустилась по лестнице и взяла листовку из подборки буклетов и туристических путеводителей, которые мадам Лефевр оставила в gite для своих туристов. ‘Я как раз просматривал это вчера вечером. Они проводят ежедневные курсы дегустации вин в Maison du Vin в Гайлаке. Это всего на пару часов. Мы все могли бы это сделать. Это было бы забавно.’

II

Стол был застелен прозрачным пластиком, затем белой мясницкой бумагой. С особой тщательностью Энцо разложил на бумаге красную накидку. От нее пахло влажной землей, несвежим алкоголем и смертью, а ее черная отделка была испорчена мелким налетом зеленой плесени. Трехконечная красная шляпа была помята и в пятнах. К внутренней части черной повязки на голове все еще прилипали волосы. Энзо задавался вопросом, принадлежали ли они Петти или его первоначальному владельцу.

Он оглянулся и обнаружил, что Руссель наблюдает за ним, пластиковые пакеты для улик сложены на стульях рядом с ним. Места в жандармерии были на вес золота, и поэтому офицер полиции выделил Энцо комнату в городской медицинской лаборатории для изучения улик по делу Мелкого. В то утро он был в Альби рано, чтобы забрать все с паркета.

‘Были ли какие-нибудь записные книжки, найденные среди вещей Петти в gite?’

Руссель покачал головой. ‘Нет. В то время мне это показалось странным. Потому что все говорили, что он делал заметки, когда дегустировал. Всегда в маленьком блокноте из молескиновой кожи. Но там ничего не было.’

Энцо задумался об этом. Убийца Петти, должно быть, забрал это. Или уничтожил. Почему? Могло ли в этом быть что-то компрометирующее? Они могли только строить догадки. Он снова обратил свое внимание на шляпу. ‘Была ли какая-либо попытка установить, принадлежали ли это волосы Петти?’

Руссель кивнул. ‘Там были волосы Петти и волосы по крайней мере двух других людей. Личность не установлена’. Он наклонился, чтобы достать увесистый документ из своего кожаного портфеля, и протянул его Энцо. ‘Это отчет из лаборатории в Тулузе’.

Энцо взял его и взглянул на полицейского. Он выглядел ужасно. Под его глазами залегли темные тени. Он казался усталым и изможденным, каким-то осунувшимся, как будто похудел за ночь. И Энцо был уверен, что чувствует запах несвежего алкоголя в его дыхании. ‘Ты в порядке?’

Руссель долго смотрел на него. ‘Не совсем’.

Энцо подождал, пока он уточнит.

Руссель не мог выдержать его взгляда. Он вздохнул. ‘Знаешь, мне нравилась эта работа. Она дала мне положение в обществе. Большая шишка-полицейский в маленьком городке. У меня была такая уверенность в себе. В своих силах. В своих собственных инстинктах. Я справлялся со всем, от кражи со взломом до поджога, от смертей на дорогах до домашней прислуги. Я знал, как обращаться с людьми, как управлять системой. Меня уважали на улице’. Он покачал головой. ‘Затем в моей жизни появился Петти. Известный винный критик. Растворяется в воздухе. Я не могу его найти. Затем он оказывается мертвым. Я не могу найти его убийцу. На меня оказывается большое давление сверху. Они назначают людей через мою голову. Я начинаю терять уверенность.’ Он посмотрел на Энцо. ‘Потом появляешься ты. Настоящий профессионал. И я начинаю выглядеть тем, кто я есть. Большая рыба в маленьком бассейне. Мелкий полицейский в пыльном провинциальном городке.’ Его глаза остекленели, далекие мысли затуманили их, как катаракта. ‘Достаточно одного взгляда на досье о пропавшем человеке, и вы увидите то, чего я не видел за четыре года’.

‘Только потому, что у тебя не было причин смотреть’.

Руссель резко покачал головой. ‘Нет. Это просто отговорка. Я должен был это увидеть. Если бы я это увидел, то, возможно, бедняга Серж никогда бы не пропал. Может быть, он и его жена согласились бы, наконец, на усыновление. Возможно, к этому времени у них уже был бы ребенок. Вместо этого он весь изрублен в холодильнике в морге, потому что я никогда не видел связи.’

Энцо понял, что он ничего не может сказать, чтобы облегчить боль Русселя. Он навлекал это на себя, самобичевание за свои собственные предполагаемые неудачи, когда, возможно, неудача была системной, а не личной.

Он пересек комнату и подошел к столешнице, на которой Руссель разложил полицейские фотографии Петти, сделанные на месте его обнаружения. Цвета плаща и перепачканной вином кожи Петти казались более зловещими, пойманные вспышкой фотоаппарата, ночь была черным фоном для гротескного сочетания трупа и плаща. Хотя он был привязан за запястья к крепкому деревянному кресту, вбитому в землю, изображение Петти совсем не походило на распятие - скорее на пугало, выставленное на видном месте на недавно засеянном поле, чтобы пугать птиц. Сморщенное лицо под остроконечной шляпой казалось почти комичным, как маска на Хэллоуин.

Энцо проследил за вытянутыми руками, обтянутыми длинными красными рукавами, до белых перчаток, натянутых на руки, которые были им слишком велики. Он сделал паузу и внимательно посмотрел на перчатки. В них даже не было больших пальцев; пальцы в перчатках были пусты. Перчатки были не более чем перевязочным материалом, созданным для эффекта и отражающим детали костюма, который носил l'Ordre de la Dive Bouteille.

Он повернулся к Русселю. ‘У нас там тоже есть перчатки?’

Руссель кивнул и достал их из одного из мешков. Энцо взял их в свои руки в латексных перчатках и перевернул, рассматривая в мельчайших деталях. Они были грязными, как будто их, возможно, никогда не мыли, и в фиолетовых пятнах от вина. Значит, Петти сняли свежим после употребления жидкого консерванта, еще влажным, когда убийца одевал его. На какие неприятности приходится идти, каждая минута, потраченная на перевязку тела и перенос его на виноградник, увеличивает риск обнаружения.

Энцо мог понять, почему убийца не смог полностью надеть перчатки на руки Петти. Они были крошечными и, должно быть, изначально принадлежали либо очень маленькому мужчине, либо женщине. Он вспомнил, что видел по крайней мере двух женщин среди членов Ордена в фотоальбоме Жосса. Так что это не было чем-то неслыханным, даже если это было необычно. Он сказал Руссель: "Есть большая вероятность, что эти перчатки принадлежали женщине. У Жан-Марка Жосса вы сможете получить список всех женщин-членов Ордена с момента его основания. Только мертвые. Их не могло быть много. Это могло бы серьезно сузить поле для нас в плане выявления семей, имеющих доступ к старым одеждам.’

Руссель мрачно кивнул. Казалось, что каждая новая мысль Энцо была еще одним гвоздем в крышку гроба самооценки жандарма. Вера в себя заметно ослабевала.

Энцо снова сосредоточился на перчатках, осторожно вложил пальцы каждой в ладони и вывернул их наизнанку. Тыльная сторона и ладони были в винных пятнах от пальцев Петти, но сами пальцы перчаток были почти девственно белыми. Он рассматривал кончик каждого из них по очереди, останавливаясь только тогда, когда доходил до безымянного пальца левой руки. Он сдвинул очки для чтения на кончик носа и поднес перчатку поближе к лицу, чтобы рассмотреть ее. ‘Ах-ха!’

‘Что?’ Руссель подошел ближе, чтобы посмотреть, что нашел Энцо.

Энцо указал на крошечное темное пятнышко рядом с тыльной стороной пальца. ‘Почти наверняка кровь’. Он улыбнулся. ‘Удивительно, как часто вы обнаруживаете это на пальцах перчатки. Небольшой надрыв кутикулы, крошечное кровотечение. Случается со всеми нами. Но это не может быть Петти, потому что его пальцы никогда туда не дотягивались.’

‘Как, черт возьми, лаборатория в Тулузе пропустила это?’

‘Вам придется спросить их самих. Но я подозреваю, что это потому, что они не смотрели. Или, по крайней мере, смотрели недостаточно внимательно’.

‘Этого достаточно, чтобы получить образец ДНК?’

‘Должно быть. Хотя это почти наверняка не кровь убийцы. Как и Петти, он никогда бы не запустил туда свои руки. Но это будет означать, что мы сможем подтвердить семейную связь, если у нас появится подозреваемый.’

Руссель кивнул. ‘Я позвоню прямо сейчас. Договорись, чтобы это отправили курьером в Тулузу сегодня днем’.

Выйдя из комнаты, Энзо взглянул на другие пластиковые пакеты для улик. Первая этикетка, на которую он взглянул, была помечена как “Содержимое мусорного ведра”. Он убрал со стола халат и шляпу и высыпал содержимое пакета на белую бумагу. Каждый товар был отдельно упакован в прозрачные пластиковые пакеты на молнии. Энцо просеял их. Пустой тюбик из-под зубной пасты, использованная бритвенная головка, кусочки туалетной бумаги, скомканные вокруг чего-то, похожего на засохшую слизь. Там был какой-то окровавленный комок. Энцо поднял его, чтобы рассмотреть поближе, и понял, что это использованная гигиеническая прокладка. Он брезгливо сморщил нос и двинулся дальше, чтобы найти пустую упаковку от обезболивающих "Хедекс", несколько открытых пластиковых упаковок для свечей от геморроя, кусочек жевательной резинки, завернутый в папиросную бумагу.

Он внезапно остановился, осознав, где, должно быть, были найдены эти предметы. "Хедекс", свечи - это были вещи, на которые они с Мишель наткнулись в туалетной сумке Петти. Эти выброшенные лекарства и туалетные принадлежности, должно быть, были извлечены из мусорного ведра в ванной в gite. Затем ужас нахмурил брови. Использованная гигиеническая прокладка?

Дверь открылась, Руссель вернулся после телефонного разговора. ‘Все устроено. Курьер доставит перчатки в Тулузу позже сегодня’.

Энцо показал пакет с гигиенической прокладкой. ‘Было бы неплохо, если бы он взял и это тоже’.

‘Почему?’

‘Вам не показалось странным, что у человека, живущего самостоятельно, в мусорном ведре в туалете оказалась испачканная гигиеническая прокладка?’

‘Конечно, так и было. Но не было никаких свидетельств того, что там кто-то еще останавливался. И ни семья Лефевр, ни кто-либо другой, работающий в Chateau des Fleurs, не видели Петти с женщиной и даже не видели женщину, приходящую или уходящую в gite.’

‘Вы не подумали провести ДНК-тест?’

‘Зачем нам это? Нам не с чем было сравнивать’.

‘Я бы хотел протестировать это сейчас, пожалуйста’.

‘Хорошо’. Руссель выхватил у него пакет, его прежняя жалость к себе теперь сменилась раздражением. ‘Что-нибудь еще, месье Маклауд?’

Энцо на несколько мгновений задумался. ‘Да. Есть’. Он окинул взглядом содержимое мусорного ведра Петти, разбросанное по столу. ‘Как получилось, что вы сохранили содержимое его мусорного ведра, если вы узнали о его убийстве только через год после исчезновения?’

‘Потому что к тому времени, когда он пропал без вести на неделю, начали звонить тревожные звоночки’.

‘Вы сказали мне, что люди постоянно пропадают’.

‘Они делают. Но не известные люди. Не знаменитости. Ты или я, мы могли бы раствориться в эфире. Но кто-то вроде Петти?’ Он покачал головой. ‘Не так-то просто просто исчезнуть, когда полмира знает тебя в лицо’.

‘Итак, зазвонили тревожные колокола...’ Энцо подсказал ему.

‘Пропущенные встречи, телефонные конференции, на которые он никогда не заходил. Его агент начал приставать к нам. Затем посольство США. Мы стали относиться к этому более серьезно. Он забронировал gite на месяц. Оставалось еще десять дней аренды, а он отсутствовал больше недели. Все его вещи все еще были там, включая содержимое мусорного ведра в ванной. Итак, мы упаковали все это в качестве меры предосторожности.’

‘В кои-то веки сделал что-то правильно’.

Руссель отвел угрюмый взгляд от Энцо. ‘Мы можем еще что-нибудь для вас сделать, месье?’

‘Да, есть’. Из своей сумки на плече Энцо достал пакеты на молнии, в которых были образцы волос Петти и грязь от его бритвы. На них были этикетки и даты, и он протянул их Русселю. ‘Было бы полезно также получить образец ДНК Петти’.

III

Из лаборатории, расположенной на крошечной, скрытой площади в самом сердце старого города, Энцо прошел к Eglise Saint-Pierre. Повторяющийся узор арок в сложном каменном дверном проеме отразился в архитектуре его высокого фасада из красного кирпича. Цветные осколки солнечного света, мелькавшие за полуоткрытой дверью, проникали сквозь витражные окна, освещая сумрак его обширного, гулкого интерьера. Но Энцо не зашел внутрь. Ни молитва, ни исповедь не были главными в его списке приоритетов.

Он повернул налево на улицу Портал и пошел по узкой, мощеной булыжником улочке вверх между странно наклоненными квартирами к большой, покрытой листвой площади Освобождения, где солнечный свет танцевал в тени высоких каштанов, листья которых шевелил легкий ветерок. По всей его длине старики сидели на скамейках, наблюдая, как опадают листья и ускользает время.

Софи и Бертран сидели за столиком возле Большого спортивного кафе с Николь, Мишель и Шарлоттой. Как только он присоединился к ним, Энцо осознал невысказанную напряженность между Шарлоттой и Мишель - осознав также, что он, вероятно, был ее причиной. Он не был ни польщен, ни обрадован этой мыслью, размышляя лишь о том, что его жизнь была бы намного проще, если бы в ней было меньше женщин. Софи была очень яркой, пытаясь сгладить диссонирующую атмосферу.

‘Мы ходили в винный дом", - сказала она. ‘У них есть потрясающий дегустационный зал в подвалах старого аббатства. Ряды раковин, в которые можно наливать вино’.

Николь хмыкнула. ‘Пустая трата хорошего вина’.

Софи проигнорировала ее. ‘Проблема в том, папа, что у нас сейчас не сезон, и они проводят дегустационные курсы только по вечерам в четверг’. Она порылась в своей сумке. ‘Но у нас есть это’. И она достала пачку ксерокопированных документов. ‘ Les etapes de la degustation. Все, что вам нужно знать о дегустации вина.’ Она протянула их своему отцу, и он пролистал листы бумаги с иллюстрациями винных бокалов, на которые смотрели, нюхали, крутили и осушали. La vue. La nez. Подагра. Там был список цветовых оттенков красного, белого и розового вина, категорий запахов и вкусов, иллюстрация человеческого языка с его скоплениями вкусовых рецепторов, способных различать все - от сладкого до кислого, от соленого до горького.

‘А я раньше думал, что вино - это легко", - сказал он. ‘Ты пил его, и оно тебе нравилось. Или ты не пил’.

‘Это гораздо больше, чем это, месье Маклауд", - серьезно сказал Бертран. ‘Это полно тонкости и разнообразия. И как только вы натренируете свой вкус, вы знаете, что пути назад нет. Употребление вина уже никогда не будет прежним.’

‘Хммм’. Энцо не был убежден. Он почувствовал, как что-то тянет его за ноги. ‘Какого черта...?’ Он заглянул под стол как раз вовремя, чтобы увидеть, как коричневый щенок дергает его за шнурки, прежде чем приплясывать по тротуару.’

Николь рассмеялась. ‘Это просто Брауколь. Шнурки - его трюк на вечеринках. Мы наблюдали, как он обходит все столики’.

- Брауколь? - спросил я.

‘Да, именно так они окрестили его здесь’.

‘Ну, они должны научить его не беспокоить покупателей’. Энцо наклонился, чтобы завязать шнурки.

‘О, он не принадлежит кафе. Он бездомный’.

Энцо свирепо посмотрел на собаку, которая склонила голову набок и, казалось, улыбалась ему. Он махнул на нее рукой. ‘Давай, проваливай!’

‘Папа!’

Но Браукол, похоже, воспринял увольнение Энцо как знак поощрения и помчался обратно к столу, чтобы положить передние лапы на бедро Энцо и положить ему на колени большую голову с висячими ушами.

‘Вы ему нравитесь, месье Маклауд’. Николь протянула руку и взъерошила щенку голову.

Но он смотрел только на Энцо. Большие, мягкие, неотразимые карие глаза, которые он поднял на того, кого явно считал вожаком стаи. Энцо вздохнул и сдался, почесал его за ушами, прежде чем столкнуть обратно на террасу. ‘Давай, стреляй в зоб!’

Мишель нахмурилась. ‘Прострелить зоб?’

‘Старое шотландское выражение", - сказал ей Энцо. ‘Для...для...’

‘Отвали?’ Предложила Софи.

‘Что-то вроде этого’. Энцо повернулся к Бертрану. ‘Так что ты предлагаешь?’

‘Ну, мы все равно должны пойти дальше и провести дегустацию’. Он пролистал заметки. "В любом случае, это все в значительной степени то, чему меня учили’.

Энцо снова почувствовал, как кто-то тянет его за ноги. ‘Господи Иисусе!’

Браукол побежал прочь среди деревьев, снова успешно развязав шнурки на ботинках вожака стаи.

Когда он наклонился, чтобы завязать их во второй раз, Энцо увидел, как щенок побежал по тротуару за дамой средних лет, одетой в розовые обрезанные брюки со шнурованными разрезами по бокам обеих икр. Она была тем, что мать Энцо описала бы как баранину, приготовленную в виде ягненка. Она попыталась увернуться от собаки, танцующей вокруг ее ног, затем споткнулась на ненадежно высоких каблуках и резко села, когда Браукол ухитрился ухватиться за один из ее шнурков.

‘Braucol!’ Энцо прокричал собаке предостережение, и она немедленно развернулась и помчалась обратно к их столику. Женщина посмотрела в их сторону, от унижения ее лицо стало таким же розовым, как и брюки. Она поднялась на ноги и направилась к группе потенциальных дегустаторов вин.

‘Это твоя собака?’ - спросила она у Энцо.

‘Ну, вообще-то...’

Но она не ждала объяснений. Ее рука неожиданно взметнулась откуда-то из-за сумочки, и ее открытая ладонь ударила Энцо прямо по щеке. Это издало очень громкий звук пощечины. ‘Тебе следует научиться держать своих животных под контролем’. И она зашагала прочь, восстановив достоинство, оставив Энцо безмолвным, с пылающим лицом.

На мгновение за столом воцарилась потрясенная тишина, прежде чем все они разразились смехом. За исключением Энцо. И Брауколь начал танцевать вокруг кресла Энцо, вопя от восторга.

Пес весь обед просидел рядом с их столиком, глядя широко раскрытыми глазами в ожидании, пока Николь и Софи, к раздражению Энцо, кидали ему кусочки кожи и жира из их фарша-пуле.

‘Ты его только испортишь", - прорычал Энцо.

Но независимо от того, кто кормил его объедками, он всегда возвращался к Энцо с поднятыми глазами.

‘Смотри, смотри, он смотрит только на тебя, папа’.

Энцо свирепо посмотрел на собаку. ‘Уходи!’

Брокол улыбнулся. И когда, в конце концов, они расплатились и ушли, перейдя площадь к площади д'Отпуль, где они припарковали свои машины напротив мэрии, он последовал за ними. Сначала на безопасном расстоянии, прежде чем стать смелее и нырнуть им под ноги, потираясь о ноги Энцо. Но, несмотря на несколько осторожных попыток Энцо отговорить его носком тренировочной обуви, Браукол был полон решимости остаться частью группы.

Когда они дошли до 2CV Энзо, Мишель нарушила долгое молчание. ‘Не мог бы ты отвезти меня обратно в Шато де Салетт, пожалуйста, Энзо?’ Она оставила свою арендованную машину в отеле после того, как забрала вещи своего отца из gite, и приехала с ними в Гайяк на заднем сиденье фургона Бертрана.

‘Конечно", - быстро ответила Шарлотта. ‘Мы были бы счастливы’. Она мило улыбнулась Энцо. ‘Не так ли?’

Энцо бросил на нее мрачный взгляд. ‘Конечно’.

И когда он открыл дверь для Мишель, Брауколь запрыгнул на заднее сиденье и наклонил голову, чтобы посмотреть на них из-под изгиба крыши.

Софи рассмеялась. ‘Он определенно удочерил тебя, папа’.

‘Он не может пойти с нами", - настаивал Энцо. ‘Нам нечем его накормить’.

‘Не волнуйся, мы с Бертраном остановимся и купим собачий корм и миску у Леклерка. Я уверен, что Лефевры не будут возражать против собаки в gite. У них ведь есть свой собственный, не так ли?’

Мишель скользнула на заднее сиденье рядом с Броколом и потрепала его по ушам. Шарлотта села на пассажирское сиденье. Энцо вздохнул и сел за руль. Он открыл окно и позвал Софи, когда трое подростков направлялись через автостоянку к фургону Бертрана. ‘Тебе придется забрать его с собой домой, когда будешь уезжать. Я не могу присматривать за ним здесь.’

Броколь свернулся калачиком рядом с Мишель, положив голову ей на колени, когда они ехали на северо-восток от Гайяка, направляясь в тишине в холмы к Каузаку и замку Салетт. Хотя небо все еще было ясным, поднялся ветер, теплый и влажный, благоухающий ощущением приближающегося дождя. Погода менялась.

Солнце косо освещало углы красной крыши и белого камня, когда они въезжали на территорию за обнесенными стеной воротами замка, пыль поднималась от раздавленного фарфора на краю ветра, чтобы быть унесенной через море трепещущих зеленых и красных виноградных листьев. Энзо оставил двигатель включенным, когда Мишель выходила из машины. Она колебалась, глаза были скрыты солнцезащитными очками, и откинула волосы с лица. Казалось, она смотрела мимо Энцо на Шарлотту, прежде чем снова переключить свое внимание на него. ‘Мы могли бы поговорить?’ - спросила она. ‘наедине’.

Энцо поколебался, затем выключил зажигание и вышел из машины, подвеска опасно просела. Он высунулся в окно. ‘Я вернусь через минуту’.

Он последовал за Мишель через открытую половину деревянных ворот во внутренний двор за ними. Стены, казалось, сомкнулись вокруг них в полуденную жару. Вокруг больше никого не было. Мишель остановилась у входа в приемную. Она сняла солнцезащитные очки и устремила на него сбивающие с толку зеленые глаза, удерживая его взгляд. ‘Мне жаль, что все так обернулось’.

‘Например, что?’

Она грустно улыбнулась. ‘Как будто ты не знаешь?’ Она кивнула в сторону ворот и невидимой Шарлотты где-то за стенами. ‘Я никогда не хотела вторгаться на чужую территорию’.

‘Ты этого не сделала. Я не чья-то территория’. Он печально поднял бровь. "В любом случае, между нами ничего не произошло’.

Она кивнула. ‘Я знаю. Мне никогда не доводилось пробовать виски на губах настоящего шотландца’.

‘Это звучит очень в прошедшем времени’.

‘Я ухожу, Энцо’.

‘Почему?’

‘Потому что’.

‘Мишель, мы еще не нашли убийцу твоего отца’.

Она с сожалением пожала плечами. ‘Я уверена, что так и будет. И я уверена, что ты скажешь мне, когда это сделаешь. Но пока она рядом, я буду чувствовать, что участвую в каком-то соревновании. И все это достаточно напряженно и без такого рода осложнений. Ты знаешь, я всего лишь намеревался прийти и забрать его вещи. Чтобы навсегда закрыть дверь в эту часть моей жизни. Двигаться дальше.’

Он не был уверен, был ли это жар ее тела, который он чувствовал, или солнце, отражающееся от камня. Но она стояла очень близко к нему. Почти касаясь. И ее глаза все еще смотрели на него своим безжалостным, ищущим зеленым взглядом. Она положила руку ему на плечо. Оно было прохладным.

‘Знаешь, говорят, когда закрывается одна дверь, открывается другая. Может быть, в тот вечер в "Ромуальде" я подумал, что ты и был той другой дверью. Ты другой, Энцо. Особенный’. Она приподнялась на цыпочки, чтобы поцеловать его. Мягкая, влажная ласка губ. ‘Но я думаю, этому не суждено было случиться’.

Он тяжело сглотнул. ‘Я слишком стар для тебя, Мишель’.

Она улыбнулась и покачала головой. ‘Нет, это не так. Это моя вина. Я слишком молода. Хотела бы я быть старше’.

‘Нет. Ты никогда не должна желать расстаться со своей жизнью’. Он взял ее лицо в ладони, и оно показалось ему очень маленьким и нежным в его ладонях. Он наклонился, чтобы нежно поцеловать ее, прежде чем заключить в сильные объятия и крепко держать несколько мгновений. Мгновения, в течение которых ни один из них не слышал, как хлопнула дверца машины на парковке.

Когда он отпустил ее, ее глаза были влажными, а щеки раскраснелись. Она долго смотрела на него, подыскивая слова. И когда ничего не нашлось, она потянулась, чтобы поцеловать его снова. Короткий, нежный поцелуй. ‘Прощай, Энцо’.

Она повернулась и поспешила уйти в закрытую ставнями прохладу выложенной каменной плиткой приемной, а он постоял почти минуту, прежде чем обернуться и увидеть Шарлотту, прислонившуюся к арке ворот и наблюдающую за ним. Она бросила на него очень любопытный взгляд, прежде чем оттолкнуться от стены и вернуться через кастайн к машине. Она сидела, глядя прямо перед собой, когда он скользнул на водительское сиденье рядом с ней, и машина покачнулась на больших спиральных рессорах. Он положил руки на руль и некоторое время держал его, не говоря ни слова. Наконец он сказал: "Итак, как много вы увидели?’

‘Хватит’.

‘Она уходит, Шарлотта’.

‘Это делает нас двумя’.

Он пристально посмотрел на нее, но она отказалась повернуться и встретиться с ним взглядом. ‘Из-за Мишель?’

‘Потому что у меня есть пациенты’.

И он знал, что нет смысла обсуждать это дальше. Он оглянулся через плечо и увидел, что Брокол наблюдает за ним большими печальными глазами. Как будто он все понял. Энцо тихо разочарованно выдохнул сквозь зубы и повернул ключ в замке зажигания. Единственная надежная вещь в его жизни перевернулась, как это случалось всегда, - характерное жестяное урчание двухсильного двигателя, терпеливо работающего на холостом ходу, ожидая, когда он включит первую передачу.

Софи следовала за Шарлоттой по gite, пока та собирала свои вещи. ‘Но почему ты идешь? Это из-за нее, не так ли?’ Она сердито посмотрела на своего отца. С женским чутьем она сразу перешла к тому, что, по ее мнению, было сутью вопроса. Бертран сочувственно улыбнулся Энцо, и Энцо обнаружил, что благодарен даже за эту кроху поддержки в этом заговоре полов, который, как он знал, всегда будет выставлять его злодеем.

‘Нет. У меня есть пациенты’. Шарлотта не играла в игру. ‘У меня нет причин ревновать кого-либо к твоему отцу, Софи. И меньше всего к такому ребенку, как Мишель Петти’.

Софи посмотрела на Николь за компьютером в поисках союзницы. Но Николь только пожала плечами. ‘По моему ограниченному опыту, женщины всегда ссорятся из-за него. Я не могу понять почему’.

‘Ты знаешь, я все еще в комнате", - сказал Энцо.

Когда, наконец, Шарлотта вышла из спальни с упакованным чемоданом, Бертран ловко шагнул вперед, чтобы освободить ее от бремени. ‘Я возьму это для тебя’.

Энцо сердито посмотрел на него. Взгляд, который говорил: "Предатель!" И схватился за ручку перед собой. ‘Может быть, я почти вдвое старше тебя, Бертран, но думаю, что все еще могу справиться с чемоданом’.

После того, как Софи и Шарлотта поцеловались на прощание, Энцо последовал за психологом по траве к ее машине и закинул ее чемодан в багажник. Она захлопнула крышку, и они стояли, глядя друг на друга. Он хотел взять ее за плечи, встряхнуть и сказать ей, что если бы только она посвятила себя ему, ему не была бы нужна никакая другая женщина в его жизни. Как будто она могла прочитать его мысли по выражению разочарования на его лице, ее глаза внезапно смягчились, и легкая улыбка приподняла уголки ее рта.

‘Если ты отправишься в Калифорнию, ты полетишь из Парижа?’

‘Возможно’.

‘Тогда останься у меня, прежде чем уйдешь’. Она скользнула прохладными пальцами по его шее и нежно притянула его голову вниз, чтобы она могла поцеловать его. А затем она села в машину, дала задний ход, прежде чем разогнаться и отправиться в долгий путь через деревья к дороге.

Он смотрел ей вслед, наполненный любовью, разочарованием и гневом, и задавался вопросом, сможет ли он когда-нибудь понять ее.

Кто-то дернул его за ноги, заставив опустить глаза, и Брауколь отпрыгнул, не уставая от своего трюка на вечеринке, приподняв брови в ожидании восхищения или предостережения. Сойдет и то, и другое.

Глава тринадцатая

Я

‘Стой спокойно!’

Энцо сидел в кресле, высунув язык, и изо всех сил старался, чтобы он непроизвольно не подергивался.

Бертран одной рукой откинул его голову назад, а другой сжал резиновый сосок пипетки, чтобы синяя пищевая краска капала на кончик языка Энцо.

‘Теперь держи язык за зубами, не глотай’.

Энцо бессвязно булькал, когда Бертран прижал кончиком языка пробитое отверстие в листе бумаги и поднес к его глазу увеличительное стекло. Он начал считать грибовидные сосочки, видимые в отверстии.

‘Двадцать семь", - сказал он. "Что ставит тебя, бэнг, в среднюю категорию. Дегустатор’. Он вернул Энцо его язык и наблюдал, как пожилой мужчина скривился и смыл пищевой краситель стаканом воды.

Бертран объяснил суть эксперимента, прежде чем капнуть краской на языки каждого из них по очереди. Он сказал им, что язык впитает краситель, но маленькие круглые структуры грибовидных сосочков, или вкусовых сосочков, останутся розовыми, что позволит их сосчитать. Менее пятнадцати, сконцентрированных в семимиллиметровом отверстии на листе бумаги, классифицируют вас как невкусного. От пятнадцати до тридцати пяти - как дегустатора. И более тридцати пяти сделали тебя супертейстером.

Николь была в восторге, узнав, что она суперзвезда, пока Бертран не сказал ей, что это не обязательно хорошо. ‘Если вы слишком чувствительны к вкусу, то в конечном итоге можете получить переизбыток вкуса. Все получается слишком сладким, или слишком горьким, или слишком соленым’.

У Бертрана, Софи и ее отца средние показатели были в диапазоне от пятнадцати до тридцати пяти.

‘Мы можем воспринимать только пять разных вкусов’. Бертран проникся теплотой к своему предмету, упиваясь своими знаниями. ‘Сладкий, соленый, горький, кислый и умами — это японское слово, которое переводится как мясной или пикантный’.

Энцо посмотрел на молодого человека с новым восхищением. Он действительно знал свое дело. Однако это была область, о которой Энцо тоже немного знал. ‘Но мы чувствительны к тысячам запахов", - сказал он. ‘Хотя мы можем идентифицировать максимум четыре запаха одновременно в любой смеси, независимо от того, является ли это запахом одной молекулы, как у алкоголя, или чем-то более сложным, как у дыма’. Он ухмыльнулся. ‘Так что в следующий раз, когда вы увидите какой-нибудь яркий обзор вина, превозносящий достоинства полудюжины или более замечательных ароматов, вы поймете, какая это чушь на самом деле’.

Бертран снова подхватил эстафету. ‘Однако самое трудное - идентифицировать запахи. Обонятельный эпителий...’

Софи скорчила гримасу. “Вся фабрика, что...?’

‘Эпителий", - сказал Энцо. "Ткань, которая улавливает и идентифицирует молекулы запаха’.

Бертран проигнорировал замечание. ‘Обонятельный эпителий у людей всего лишь на пятую часть чувствительнее, чем у кошек, и мы просто живем в другой обонятельной вселенной, чем собаки’. Он посмотрел на Брокола, который склонил голову набок и посмотрел на него в ответ. ‘Если бы собаки могли чувствовать вкус вина, Роберт Паркер остался бы без работы’. Он снова повернулся к Энцо. ‘Что сделало Гила Петти почти уникальным, так это его способность запоминать запахи, классифицировать их каким-то образом, который позволял ему ассоциировать их со словами’.

Энцо кивнул. ‘Мишель сказала, что у него обонятельный эквивалент фотографической памяти’.

Бертран начал расставлять бутылки и стаканы. ‘Определить запах гораздо сложнее, чем вы думаете. В первый день моего учебного курса нам выдали маленькие бутылочки с прозрачной жидкостью, наполненной различными запахами. Некоторые были легкими, например, персик или клубника. Другие были невозможны. Вы узнавали запах, но ни за что на свете не смогли бы сказать, что это такое. Пока профессор не сказал бы вам, что это молотый перец. И вы сразу подумали: "Конечно, это так!" Какого черта я не мог этого сказать?’ Он повернулся лицом к остальным. ‘Это долгий, тяжелый процесс обучения’.

‘Это же не может быть так сложно, правда?’ Спросила Николь. ‘Я имею в виду, у всех нас одинаковое чувство вкуса и запаха. Кроме меня, конечно. Я супер-мастер.’

Бертран начал наливать по чуть-чуть вина в каждый бокал. ‘В Италии проводили эксперимент с чем-то, что называется МРТ. Я не уверен, что это означает’.

‘Функциональная магнитно-резонансная томография", - сказал Энцо. ‘Это МРТ, специально применяемая к мозгу. Она позволяет ученым действительно видеть, как работает мозг’.

‘Ну, в общем, они провели этот эксперимент, взяв семь профессиональных сомелье и семь других людей, подходящих по возрасту и полу, у которых не было никаких особых способностей к дегустации вин, и просканировали их мозг, пока им давали разные вина’.

‘Хммм, я бы вызвалась на это добровольно", - сказала Софи.

Бертран бросил на нее взгляд, полный легкого раздражения. ‘Хотя вино действительно было во рту, оно стимулировало активность в одной и той же области мозга у всех четырнадцати участников’.

Николь позволила небольшому взрыву триумфа сорваться с ее губ. ‘Как я уже говорила, у всех нас одинаковое чувство вкуса и запаха’.

Но Бертран покачал головой и поднял палец. Она была преждевременна. ‘Нет, ты ошибаешься, Николь. Потому что была еще одна область мозга, которая проявляла активность только у сомелье. И затем, во время фазы послевкусия, когда они проглотили вино, у сомелье наблюдалась мозговая активность по обе стороны от ... этого ... чего-то типа амагамского бегемота ...’

‘Миндалина-гиппокамп?’ Предположил Энцо.

‘Вот и все. Что ж, профессионалы проявили активность по обе стороны от этого, а остальные - только по правой стороне’.

‘Так к чему вы клоните?’ Николь не терпелось поскорее приступить к дегустации.

‘Ну, эксперимент показал, что профессиональные дегустаторы обращались к тем частям своего мозга, которые недоступны непрофессионалам, почти наверняка обращаясь к материалам базы данных, накопленным в результате обучения и опыта. Вы не можете просто зайти с улицы и стать профессиональным виноделом, вы знаете, что этому искусству учатся, и оно требует времени.’

‘Тогда не так уж много смысла нам даже пытаться, не так ли?’ Николь была настроена скептически.

‘Что ж, давайте посмотрим", - сказал Энцо.

Бертран разложил на кухонной столешнице информационные листки с дегустацией от Maison du Vin и вручил каждому по бокалу. ‘Хорошо, вот как мы это делаем. Мы держим основание стакана между большим и указательным пальцами и отклоняем его от себя, предпочтительно в сторону чего-нибудь белого. Мы ищем здесь цвет и то, как через него проникает свет.’

В тишине все они сделали, как им было сказано, разглядывая вино сквозь наклоненные бокалы.

‘Итак, это Sarrabelle syrah. Петти описал цвет как черепично-красный. Как терракотовая черепица на крыше. Вы можете понять, что он имеет в виду. Это хороший, насыщенный красный цвет, но если вы посмотрите на его края, то увидите слегка коричневатый оттенок, который придает ему своего рода кирпичный оттенок. Это приходит с возрастом и окислением. Этому вину уже пять лет, так что оно будет более коричневым, чем когда Петти смотрел на него.’ Бертран взглянул на доску Энцо. ‘Он также предположил, что срок годности напитка составит от пяти до восьми лет. Так что он должен быть идеальным для употребления прямо сейчас. Давайте посмотрим, был ли он прав.’

Он опустил голову, уткнувшись носом прямо в стекло, и глубоко вдохнул.

‘Это важно. Первый запах. Не трясите бокал и не разбавляйте вино’. Он наблюдал, как остальные последовали его примеру. ‘Итак, что вы думаете? Чем вы пахнете?’

Ни у кого не возникло никаких неотложных мыслей, чтобы предложить. Николь выглядела разочарованной. ‘На самом деле я ничем не пахну. Я думала, что должна быть супертестером’.

Бертран покачал головой. ‘Нет, вы что-то почувствовали. Вы просто не определили, что именно. Попробуйте еще раз’.

Они все попытались снова.

‘Фрукт", - сказал Энцо.

‘Да, фрукты", - согласилась Софи.

‘Да, но что это за фрукт?’

‘Сливы’. Николь выглядела довольной собой. ‘Красные сливы’.

‘Нет, я возьму клубнику", - сказала Софи. ‘И, может быть, что-нибудь более терпкое, например, черную смородину.

‘Там могут быть расперрисы", - сказал Энцо.

‘Ага, и спелая дыня’. Теперь Николь была в ударе.

Бертран раздраженно вздохнул. ‘Звучит так, будто вы нашли там целый фруктовый салат’.

‘Ладно, умник, чем ты пахнешь?’ Николь выставила перед ним челюсть.

Бертран снова принюхался. ‘Клубника, конечно. Малина, может быть. Красные фрукты, конечно. Но нам нужно покрутить стакан и понюхать еще раз?’

‘Почему?’ Спросила Софи.

‘Чтобы наполнить вино кислородом и высвободить больше молекул запаха’.

Итак, все они покрутили свои очки и снова опустили носы за оправу.

‘Большой фрукт", - сказал Энцо. ‘И, может быть, что-нибудь мясистое. Gibier. Нравится игра. Это…что это было, запах умами?’

Бертран с сомнением наклонил голову. ‘Я не знаю. Я бы сказал, что это было более ... древесно. Может быть, дуб’.

‘Лакрица!’ Николь выглядела довольной собой. ‘Я чувствую запах лакрицы’.

Софи глубоко вдохнула из своего бокала. ‘Я тоже’.

Энцо начал считать на пальцах. ‘Итак, теперь у нас есть клубника, малина, красная слива, спелая дыня, черная смородина, мясо, лакрица и дуб. Это восемь разных запахов’. Он поднял глаза на доску. ‘Петти перечисляет пять’.

‘Я думала, ты говорил, что мы можем чувствовать запахи только четырех вещей одновременно", - сказала Николь.

Ответил Бертран. "Да, но у нас было две попытки сделать это, второй раз после насыщения кислородом. Так что мы улавливаем разные вещи’.

‘Слишком много всего", - сказал Энцо. ‘Я не уверен, что это сработает, Бертран’.

Но Бертрана было не остановить. ‘Нам еще предстоит попробовать это, месье Маклауд’.

‘Как раз вовремя’. Николь с наслаждением подняла свой бокал.

Бертран поднес свой бокал к губам. ‘Просто сделай маленький глоток, затем позволь ему снова растечься по языку. Передняя часть языка более чувствительна к сладкому вкусу, задняя часть будет улавливать более острые нотки. И пока вино все еще у вас во рту, вдохните немного кислорода, чтобы помочь вину раскрыть свои ароматы.’

Они все булькали и прихлебывали, и Николь чуть не подавилась.

Бертран продолжал свой комментарий. ‘Первое, что вы испытываете, - это приступ. Этот первоначальный вкус и текстура во рту. Затем, по мере развития сложности вина, вы должны научиться различать все вкусы. А после того, как вы выпьете, останется послевкусие - то, что называется финишем. Чем дольше это держится, тем лучше. При условии, конечно, что это приятный вкус. Тогда, действительно, нам следует это выплюнуть.’

‘Я не собираюсь тратить впустую такое хорошее вино’. Софи мечтательно закатила глаза. ‘Оно фантастическое. Гладкое и шелковистое. И я не получу ничего из того мяса, которое ты нюхал, папа. Но я все еще беру клубнику.’

‘И лакричник", - вставила Николь.

‘И мягкие, нежные танины", - сказал Бертран. ‘И дубовая ваниль’. Он несколько раз шумно причмокнул губами. ‘А послевкусие просто длится вечно’.

Но Энцо снова смотрел на доску. ‘Петти перечисляет коды для шести вкусов. Мы придумали три’.

‘Да, но он также описывает текстуры, танины, кислотность, сложность, послевкусие’, - сказал Бертран. ‘Просто взгляните на любой из его обзоров. И эти плюсы, и плюс-плюсы рядом с кодами, вероятно, переводятся как что-то вроде "очень" и "чрезвычайно", или слова с этим эффектом.’

Энцо покачал головой. ‘Все это означает, что мы зря тратим здесь время. Слишком много переменных. Мы едва ли пришли к согласию по поводу одного запаха или аромата’.

‘Неужели мы даже не можем просто попробовать другие вина?’ Разочарованно спросила Софи.

‘Или даже просто допейте это’. Николь протянула свой бокал, чтобы Бертран наполнил его.

‘Я не вижу смысла пить их только ради удовольствия, - сказал Энцо, - я не вижу в этом смысла. Как сказал Бертран, вы не можете просто зайти с улицы и стать профессиональным дегустатором вин. Нужен опытный профессионал, чтобы определить запахи и приправы, которые мы ищем.’

Бертран задумчиво отхлебнул сира. ‘И я знаю человека, который мог бы сделать именно это, месье Маклауд’.

Глава четырнадцатая

Я

Старик медленно прошаркал по большому залу. Древние деревянные половицы, опирающиеся на вековые дубовые балки, скрипели и прогибались под его ногами. Огромный шкаф из белого песчаника был встроен в почерневшую стену, поднимаясь к потолку, пересеченному еще большим количеством дубовых балок.

Последний золотистый свет уходящего дня тускнел до розового, просачиваясь сквозь окна, выходящие на крытую террасу, расположенную высоко на двускатном фасаде этого готического особняка пятнадцатого века. Энцо, Бертран и Софи последовали за стариком на террасу, Брауколь послушно трусил за ними по пятам.

Подъем в сумерках по крутым мощеным улочкам бастидского городка Кордес-ан-Сьель XIII века по крутым мощеным улочкам заставил Энцо запыхаться и вспотеть. То немногое, что осталось от дыхания, было полностью поглощено видом, открывшимся перед ними с террасы. На севере Пуеч Габель возвышался высоко над долиной серебристо-розовой реки Керуу. На востоке и западе до горизонта простирались высоты Сен-Марсель и мрачная линия леса Гресинь. Лоскутное одеяло зеленых полей, затемненных деревьями и деревнями, огоньки, время от времени мерцающие в угасающем дне. Прямо под ними нагромождение черепичных крыш обрывалось к рыночной площади в двухстах футах внизу. В неподвижном воздухе поднимался дым от дров, неся с собой первые предзнаменования зимы.

Незадолго до своей отставки Жак Доменек был награжден президентом Шираком Национальным орденом Почетного легиона за заслуги перед французской винодельческой промышленностью. В свое время он был, вполне возможно, самым известным сомелье во Франции. Когда, наконец, он продал свою сеть ресторанов, отмеченных звездами Мишлен, и купил этот необычный дом, он поселился здесь в готическом уединении, расположившись высоко над холмами юго-запада.

‘На протяжении веков, ’ сказал он, ‘ этот город был известен только как Кордес - кстати, слово индоевропейского происхождения, означающее скалистые высоты. Только недавно они сменили название на Cordes in The Sky. Но пока вы здесь не поживете, вы не поймете, почему. Весной и осенью окружающие долины наполняются туманом, и просыпаешься с иллюзией парения в небе над облаками. Это почти так же пьянящеее, как хорошее вино.’

Он с любовью посмотрел на Бертрана и положил руку ему на плечо.

‘Мальчик мой, ты ничуть не изменился. За исключением этих металлических осколков у тебя на лице. Это твоя девушка?’ Он пристально посмотрел на Софи.

‘Моя дочь", - сказал Энцо.

Он посмотрел на Энцо и кивнул. ‘Счастливчик’. Затем повернулся к Бертрану. ‘Лучший ученик своего года, ты знаешь. Мог бы стать профессиональным сомелье, если бы захотел. ’ Он вздохнул. ‘Но это был бы долгий и трудный путь, Бертран, а? А ты был слишком нетерпелив.’ И Энцо: ‘Он такой же, как все молодые люди в наши дни. Они хотят всего сейчас. И кто знает, может быть, они правы’. Он поднял палец в воздух и процитировал: "Все приходит к тем, кто ждет, я говорю эти слова, чтобы порадоваться, Но что-то отвечает мягко и печально, Они приходят, но часто приходят слишком поздно.’ Он усмехнулся. ‘ У меня была долгая и очень успешная карьера сомелье. Но только после того, как я вышел на пенсию, мне стало скучно, и я согласился немного преподавать в Тулузе, и я обнаружил, что награда за передачу мудрости другим. Слишком поздно.’ Он махнул рукой в сторону стульев, расставленных вокруг длинного деревянного стола. ‘Присаживайтесь’.

Было выставлено полдюжины бутылок отличного бордо и дюжина или больше дегустационных бокалов. "Шато Шеваль Блан", как заметил Энцо, и "Шато Лафит Ротшильд". Его глаза расширились. Эти вина вы пробовали редко за всю жизнь, если вообще пробовали. Там была большая корзина с хлебом с твердой корочкой, нарезанным толстыми ломтями, и три бутылки негазированной минеральной воды. Несколько пожелтевших и изрядно потрепанных изданий "Винного критика" Петти лежали открытыми, страницы были разделены розовыми наклейками.

‘Вы привезли Гайяки?" - спросил я.

Энцо поставил свою сумку на стол и достал три бутылки.

Старый Доменек осмотрел их по очереди. ‘Сира, а? Классифицируется как платное вино, потому что оно не содержит минимального количества запрещенного винограда, чтобы претендовать на контроль наименования Gaillac. Дурацкая система. Делает французские вина неконкурентоспособными в меняющемся мире’. Он посмотрел на лица, повернутые к нему в сумерках. ‘Вы знаете, десять лет назад Франция экспортировала в три раза больше вина, чем так называемые страны Нового Света. Сегодня мы продаем на пятнадцать процентов меньше, чем они. Мы производим вино, которое не можем продать. Даже в Бордо есть автоцистерны, ежедневно стоящие в очереди перед винокурнями, чтобы воспользоваться правительственными субсидиями на переработку непроданного вина в технический спирт. Какая трата!’

Он перешел к следующей бутылке. ‘Domaine Vaysette. Кюве Lea 2001. Не знаю этого.’ И к следующей. ‘Chateau Lastours, кюве особое 2001. Ах, да. Прекрасное вино. У вас есть коды Петти?’

Энцо разложил компьютерные распечатки на столе. ‘Это вопрос того, чтобы попытаться идентифицировать вкусы и запаха и сопоставить их между различными рецензиями’.

‘Я понимаю принцип, месье. Но я не могу ничего обещать. Я встречался с Петти несколько раз. Не знал его хорошо, и он мне не очень понравился. Его вкусы и мои несколько отличались. Но это вызов. С тех пор как позвонил молодой Бертран, я просмотрел некоторые старые информационные бюллетени Петти из своих файлов и спустился в свой погреб, чтобы откопать немного бордо, которое он рецензировал. Таким образом, мы сможем провести прямое сравнение между тем, что я пробую, и тем, что он уже описал ’. Он просиял. ‘Но сначала выпьем несколько бокалов вина в кругу друзей для удовольствия, а?’

Он потянулся за Cheval Blanc, и сердце Энцо чуть не остановилось. Это был 2005 год выпуска и, вероятно, стоил где-то в районе пятисот евро.

Когда старый Доменек совершал ритуал открытия бутылки и наливал немного вина в каждый из бокалов, он сказал: ‘Знаете, странно, что здесь так мало женщин-сомелье. Большинство винных критиков тоже мужчины. Тем не менее, все исследования показывают, что женщины лучше разбираются в дегустациях, чем мужчины, и обладают особенно обостренным обонянием во время овуляции. Он передал бокал Софи. ‘Значит, наша юная леди должна иметь честь попробовать первой’. Он ухмыльнулся. ‘Хотя необязательно сообщать нам, овуляция у вас или нет’.

Софи густо покраснела и сделала глоток вина, чтобы скрыть свое смущение. Всего за две или три секунды выражение ее лица полностью изменилось. ‘О, Боже мой!’ Ее голос был почти шепотом. ‘Я никогда не пробовала такого вкусного вина’. Она немедленно изменила свое заявление. ‘Я никогда не пробовала ничего настолько вкусного’.

Доменек просиял от удовольствия.

II

Николь старалась не смотреть на хмурое лицо мадам Марре, когда вытирала хлебом остатки соуса. Жареная телятина, нарезанная ломтиками и поданная в собственном соку, с нарезанным картофелем, обжаренным в утином жире с чесноком и политым сливками. То, чего матери Фабьена не хватало в общении, она с лихвой восполнила кулинарными способностями. Николь была разочарована, обнаружив, что Фабьен не ужинал с ними сегодня вечером, и поэтому они поужинали в гнетущей тишине, окруженные обоями в цветочек, кружевными салфеточками и большими предметами темной антикварной мебели, втиснутыми в комнату, слишком маленькую, чтобы вместить их. Мадам Марре, казалось, стремилась увековечить вкусы давно ушедшего поколения.

Десять минут назад настроение Николь ненадолго поднялось, когда Фабьен вернулся с чая. Но он просто кивнул, прежде чем направиться вверх по лестнице. Она слышала, как он ходит по своей спальне, как скрипит пол над головой, словно шаги по мокрому снегу.

‘Фабьен что, не ест с нами?’ - спросила она.

Мадам Марре сердито посмотрела на нее. ‘Он уходит’. Разговор окончен.

Николь вздохнула и пожалела, что не поехала с остальными в дом сомелье в Кордес-ан-Сиэль. Как только она закончила, она извинилась из-за стола и поспешила наверх, в свою комнату, в надежде, возможно, столкнуться с Фабьеном в холле. Чего она не ожидала, так это зрелища, которое встретило ее через полуоткрытую дверь его спальни.

Фабьен стоял перед зеркалом в полный рост, ниспадающие темно-красные и черные одежды ниспадали с плеч его крупного телосложения почти до пола. Руками в белых перчатках он поправлял свою красную треугольную раблезианскую шляпу. Николь не смогла подавить вздоха изумления, и он обернулся на звук, только для того, чтобы его лицо стало таким же красным, как и его мантия. Они стояли, уставившись друг на друга в течение нескольких долгих мгновений.

Николь наконец обрела дар речи. ‘Что ты делаешь?’

‘Я иду на собрание Ордена. Капитул в аббатстве’.

‘Я не знал, что ты член клуба’.

Фабьен пожал плечами, все еще напуганный тяжестью своего смущения. ‘Это семейная традиция’.

Николь улыбнулась. ‘Ты хоть представляешь, как нелепо ты выглядишь?’

Фабьен снова покраснел. Только теперь в его голосе прозвучали оборонительные нотки. ‘Это было достаточно хорошо для моего отца, так что достаточно хорошо и для меня’.

"Это его наряд?" - спросил я.

‘Нет. Его вещи никогда бы мне не подошли’.

‘Можно мне пойти с тобой?’

‘Нет, вы не можете. Это частная встреча’.

‘О, продолжай. Я подожду тебя в машине’.

‘Нет’.

‘Мне весь вечер больше нечем заняться. Я просто буду сидеть один в своей комнате’.

‘Ты мог бы посидеть с моей матерью’.

Николь бросила на него взгляд, и точка зрения была признана без единого слова, произнесенного между ними.

‘Ждать может оказаться долго’.

‘Я не возражаю. Я могла бы прогуляться по городу’. Она сделала свое самое привлекательное лицо. ‘Пожалуйста, Фабьен. Мне действительно тоскливо здесь одной’.

"А как насчет твоих друзей?’

‘О, они где-то дегустируют вино’.

Фабьен поправил воротник рубашки. ‘ Итак, как продвигается расследование месье Маклауда? - спросил я.

Его вопрос был слишком будничным, и Николь внезапно насторожилась. Она вспомнила предостережение Энцо: ‘Фабьен Марре совершенно ясно дал понять, что у него не было ничего, кроме антипатии к Петти. И поскольку оба тела были найдены на его винограднике, его следует считать подозреваемым.’ Не то чтобы она поверила в это ни на мгновение. Но она была полна решимости больше не совершать неосторожных поступков. ‘Прекрасно", - вот и все, что она сказала. ‘Значит, я могу пойти с тобой?’

Его вздох смирения сказал ей, что она запугала его, чтобы он подчинился.

Прошло более двадцати минут с тех пор, как Фабьен исчез за арочными воротами комплекса офисов с дегустационным залом и музеем вина, в который входил Дом вина. Аббатство по соседству в угасающем свете утратило свой розовый оттенок и теперь мрачно ютилось на берегу реки, пока не включились прожекторы, выделяющие его на фоне темнеющего неба на востоке.

Николь было скучно. Она наблюдала за верующими, приходящими и уходящими на исповедь, через небольшой дверной проем при входе в аббатство. Нашептывает темные секреты скрытому слушателю за решетчатым экраном, а затем появляется через несколько минут, бормоча "Аве Мария", освобожденный от всякой ответственности за жизнь.

Прошло много времени с тех пор, как она была в церкви. Это пробудило воспоминания о ее детстве. Она ерзала на неудобных скамьях рядом с матерью и отцом, слушая насмешки и критические замечания the cure. Слова, которые ничего не значили для нее ни тогда, ни сейчас. Но это заставило ее подумать о своей матери, и она почувствовала внезапный укол вины. В течение двух дней она почти не вспоминала о ней. За исключением звонка предыдущей ночью ее отцу, чтобы спросить, как у нее дела. Он был, как обычно, неразговорчив, и их короткий разговор поверг ее в депрессию, вызвав воспоминание о солнечном свете, пробивающемся сквозь закрытые ставни в спальне ее матери, о горячем и тяжелом воздухе с запахом надвигающейся смерти.

Она решила пойти в аббатство, чтобы зажечь свечу и помолиться за нее.

Обширное сводчатое помещение аббатства Сен-Мишель было тускло освещено. Она прошла по центральному проходу и подошла к Мадонне с Младенцем, где горели свечи, проливая воск. Она бросила несколько монет в шкатулку, взяла новую свечу и зажгла ее от уже горящей. Затем она опустилась на колени перед Девой Марией и закрыла глаза. Она понятия не имела, что делать. Прошло так много времени с тех пор, как она молилась, что она забыла, как это делается. Она сосредоточилась на своих мыслях и всем сердцем надеялась, что ее мать будет избавлена от страданий быстро и без дальнейшей боли.

Когда она снова встала, она поняла, что была одна в церкви. Исповедальня была пуста. И все же она могла слышать голоса. Их невнятный гул, некоторые из которых звучали как гнев. Справа от нее, на изгибе апсиды, была приоткрыта дверь, и она пересекла неф, чтобы прислушаться к ней. Голоса зазвучали громче, хотя все еще издалека, и поэтому она не могла слышать, о чем они говорили. Она огляделась вокруг, смущенная и нерешительная. В церкви по-прежнему никого не было. И вот после минутного колебания она толкнула дверь и вошла в прихожую с вешалками для одежды и антикварным шкафом. Старая каменная лестница спиралью спускалась в темноту, к сводчатым подвалам внизу.

Офисы Дома вина и музея были частью первоначального аббатства, соединенные между собой подвалами. И понимая, что она, вероятно, слышит собравшихся высокопоставленных лиц l'Ordre de la Dive Bouteille в середине заседания, она начала осторожно спускаться по лестнице, движимая любопытством.

Она почувствовала падение температуры, когда спускалась в темноту, опираясь только на веревочные перила в качестве ориентира. Воздух был пропитан запахом сырости. Свет, льющийся из аббатства наверху, быстро погас, и ее окутала непроницаемая чернота, которая поглотила все очертания. Ей пришло в голову, что наверху лестницы, вероятно, есть выключатель света, и она остановилась, раздумывая, возвращаться или нет. Но теперь голоса звучали громче. И когда ее глаза привыкли, она заметила слабое свечение, исходящее снизу. Она продвигалась вперед, следуя спиральному изгибу стены, пока мир снова не обрел форму в свете, и она обнаружила, что ступает в сводчатый зал со свежей кирпичной кладкой и кафельными полами. Черные треугольные светильники на стенах перекликались с горящими факелами, которые когда-то освещали это подземное место. Неосвещенный коридор вел на юг, к реке. Голоса собравшихся сановников Ордена Божественной Бутылки эхом разносились по нему. Николь сделала первые неуверенные шаги к ним, снова оставив свет позади себя. Ведя себя кончиками пальцев по шероховатому кирпичу, она повернула налево, затем направо и снова увидела впереди свет.

Свет лился через стеклянную дверь в закрытом сводчатом проходе, и из мрака Николь смогла разглядеть сквозь него большой сводчатый зал для совещаний, где одетые в малиновые мантии члены Ордена собрались на стульях лицом к главному столу. Большинство высокопоставленных лиц, казалось, были пожилыми мужчинами, хотя было трое или четверо молодых, среди них Фабьен, и две женщины.

Доминирующий голос принадлежал Фабьену. Он вскочил на ноги, снова покраснев. Только на этот раз от гнева и возмущения. ‘Я чертовски много работал весь год. А потом это. Как раз в тот момент, когда я собираю плоды своего труда, какой-то иностранец, разыгрывающий из себя детектива-любителя, шныряет по моему винограднику, нарушает мой ассортимент, угрожает моим средствам к существованию. Вы знаете, он даже послал одного из своих шпионов снять комнату в моем доме!’ Он остановился, чтобы перевести дух. ‘Я не могу возражать против официального полицейского расследования. Вчера на моей земле был найден мертвым мужчина. Но убийство Петти произошло много лет назад. Этот персонаж Маклауд просто бередит старые раны. И ради чего? Я читал о нем в газетах, как и все остальные. Все началось со пари. Ему наплевать на Петти. Ему наплевать на нас. Все, что его волнует, - это его собственная репутация - и выигрыш в пари. Что ж, он не собирается делать это за мой счет.’

Раздался хор одобрительных возгласов, и Фабьен продолжил.

‘На карту поставлены средства к существованию всех нас. Репутация вин Гайяка. Весь смысл нашего заказа заключается в защите и продвижении этих вин. Я не думаю, что мы должны сотрудничать с этим Маклаудом. Это не в наших интересах.’

Стена за плечом Николь, казалось, чуть-чуть подалась. Раздался щелчок, и коридор внезапно залил свет. К своему ужасу, она поняла, что прислонилась к выключателю. Когда головы в конференц-зале повернулись в ее сторону, она нащупала, чтобы выключить его снова, и побежала обратно тем же путем, которым пришла, скрипя кроссовками по блестящей плитке.

Она дошла до зала у подножия винтовой лестницы и снова погрузилась в темноту. Бегает вверх и вниз, обжигая ладони о веревочные перила, спотыкается на лестнице, когда глубокая тьма снова окутывает ее. А потом снова появился свет, сверху, и она, наконец, вышла, задыхаясь, в прихожую с гардеробом.

Она стояла целую минуту, тяжело дыша, обливаясь потом в полумраке, пытаясь восстановить равновесие. Но ноги у нее были как желе, а дыхание вырывалось из груди каждый раз, когда она наполняла легкие. Как она ни старалась, напрягая слух за хриплым дыханием, она не смогла уловить никаких звуков снизу. Голосов не было. Ничего. И она знала, что должна выбраться оттуда.

Собрав все самообладание, на какое была способна, она вгляделась в аббатство. Там была пара пожилых дам, преклонивших колени перед Пресвятой Девой, но не было никаких признаков исцеления, и поэтому она выскользнула в шепчущий простор нефа и поспешила в заднюю часть церкви.

Ночной воздух был мягким и теплым, когда она вышла на мощеную площадь. Она быстро прошла между припаркованными машинами, пока не добралась до машины Фабьена "четыре на четыре", и со вздохом облегчения скользнула на пассажирское сиденье. В отраженном свете прожекторов аббатства она увидела, что ее руки дрожат, и она откинула голову на подголовник и закрыла глаза.

Члены Ордена вышли на площадь аббатства из света арочного туннеля Дома Вина, потоком алого и черного, расходясь по своим автомобилям и поглощаемые ночью.

Фабьен взглянул на Николь, прежде чем открыть дверь и снять шляпу, чтобы бросить ее на заднее сиденье.

Она изо всех сил старалась улыбаться естественно. ‘Как все прошло?’

‘Прекрасно’. Он снял халат, обнажив под ним джинсы, и аккуратно сложил его, чтобы положить на заднее сиденье. Он вытащил рубашку из джинсов, где она была туго натянута на поясе, и ему, казалось, стало легче дышать. В отделении для перчаток он нашел бейсболку, которую натянул поверх своей копны кудрей, и сел за руль. Он взглянул на Николь. ‘Не слишком скучно?’

‘Нет’.

Он завел мотор и включил фары. Но она знала, что больше не может притворяться.

‘Почему вы так настроены против месье Маклауда?’

Его голова резко повернулась, глаза наполнились внезапным гневом. ‘Это был ты внизу, в подвалах’.

Она кивнула. ‘Да’.

‘Шпионит’. Он почти выплюнул в нее это слово.

‘О да, это то, чем я занимаюсь. Я профессиональный шпион месье Маклеода. Я слежу за вами в вашем доме, я слежу за вами на вашей встрече’.

‘Но ты был таким’.

‘Не нарочно. Это был несчастный случай’.

‘О, так вы случайный шпион?’

Она закуталась в свое негодование, как в плащ. ‘Я была в аббатстве, читала молитву за свою мать, и услышала голоса. Мне было любопытно, вот и все. Я не хотел шпионить за тобой, но я не мог не услышать.’

‘Тогда вы знаете, почему я против того, чтобы он копался в моем винограднике’. Он сделал паузу, чтобы собраться с духом. ‘И он подозревает меня в некоторой причастности ко всему этому. Я вижу это по его лицу.’

Николь долго смотрела на свои руки, сложенные на коленях, боясь встретиться с ним взглядом, прежде чем, наконец, спросила: ‘Что случилось со старым костюмом твоего отца?’

Она услышала его глубокий вздох разочарования и, обернувшись, увидела, как он вцепился в руль, костяшки его пальцев побелели от напряжения. ‘Значит, ты тоже так думаешь?’

‘Нет, я не понимаю. Но это разумный вопрос’.

Он повернулся и свирепо посмотрел на нее. ‘ Неужели?’

‘Да, это так, Фабьен. И если тебе нечего скрывать, тогда у тебя нет причин не отвечать на этот вопрос’.

Он снова отвел взгляд. ‘Я не знаю’.

‘Не знаю чего?’

‘Что случилось с одеждой моего отца. Моя мать, вероятно, использовала ее для своей сумки для тряпья. Трата денег на одежду никогда не была большим приоритетом в нашей семье. Моя мама умеет обращаться с иголкой и ниткой. Она делает вещи долговечными.’

Они посидели еще несколько минут, ничего не говоря. Затем Фабьен принял решение, включил первую передачу и выехал с площади на улицу.

Они ехали по городу в тишине. Площадь Освобождения была пустынна, пустые скамейки под сумраком каштановых деревьев. Группа подростков курила и смеялась возле магазина DVD, ярко освещенный интерьер пиццерии по соседству показывал, что все ее столики были пусты. Скучающий шеф-повар облокотился на столешницу перед духовкой и читал газету.

Окраина города, направлявшаяся на запад, имела убогий, запущенный вид, прежде чем они добрались до коммерческого парка с его ярко освещенными магазинами и гипермаркетом. И затем они оказались среди виноградных лоз, направляясь к холмам, которые возвышались на севере, темные очертания зонтиков "пин" вырисовывались на фоне неба, залитого лунным светом.

Во дворе La Croix Blanche Фабьен затормозил у дома и заглушил мотор. Ни один из них не произнес ни слова во время обратной дороги, и теперь ни один из них не предпринял попытки выйти из машины.

Фабьен сказал: ‘Почему ты читал молитву за свою мать?’

‘Потому что она умирает’. Она услышала, как он повернулся, чтобы посмотреть на нее.

‘Мне очень жаль’.

‘Я никогда раньше не молился за нее. Все это время я должен был молиться о чуде. Чтобы она не умерла. И когда я, наконец, молюсь, это должно положить этому конец. Чтобы смерть наступила быстро и без лишней боли’. Она повернулась, чтобы посмотреть на Фабьена, в ее глазах стояли слезы. ‘Что пугает, так это то, что я не уверен, произносил ли я молитву за нее или за себя’.

Он наклонился и обнял ее, и она уронила голову ему на плечо, и они долго сидели так. Только теперь молчание между ними было более легким, без напряжения. Нежная рука убрала волосы с ее лица, и она наклонила голову, чтобы посмотреть на него.

‘Отведи меня к источнику", - сказала она. ‘Я знаю, что мы не любовники или что-то в этом роде. Но, что ж, может быть, это изменило бы нашу судьбу. Может быть, это было бы лучше, чем молиться’.

Он казался смущенным. ‘Я не знаю, Николь’. Он наклонил голову, чтобы выглянуть из пассажирского окна в сторону дома. ‘Она поймет, что мы вернулись’.

Николь тоже посмотрела. Все окна первого этажа были закрыты ставнями, но она была уверена, что видела, как дернулась занавеска в спальне наверху. Она оглянулась на Фабьена. ‘Ты ее боишься?’

‘Нет!’ Его отрицание было яростным.

‘Тогда не используй ее как оправдание. Если ты не хочешь подводить меня к источнику, просто скажи об этом’.

В ответ он убрал руку с ее плеч и наклонился вперед, чтобы завести машину. Двигатель казался очень громким в ночной тишине, и теперь не было никаких сомнений в движении штор на окне верхнего этажа.

Фабьен ускорил выезд со двора и повернул к подножию плато Кордэ, фары освещали акры безмолвных виноградников.

III

Энцо неуверенно ступил на круто уходящие под уклон булыжники Ла Барбакане. Он увидел, как лунный свет поблескивает на поверхности, скользкой от росы, и почувствовал, что ноги уходят у него из-под ног. Сильные руки не дали ему упасть. Он повернулся, чтобы посмотреть в улыбающееся лицо Бертрана, бессмысленные кусочки металла нелепо поблескивали в лунном свете.

‘Вы слишком много выпили, месье Маклауд’.

‘Не больше, чем ты’. Энцо слышал, как его слова звучали невнятно, как будто они исходили из чьих-то других уст.

‘Бертран плевался, папа. Ты был пьян’.

‘Вино такого качества не выплюнешь. "Шеваль Блан" стоило, наверное, около десяти евро за глоток’.

‘Кому-то из нас приходится вести машину, месье Маклауд’.

‘И некоторые из нас умеют держать вино лучше тебя, папа’.

Энцо высвободился из объятий Бертрана. ‘Я прекрасно справляюсь, спасибо’. И он тут же тяжело опустился на мокрые булыжники. ‘Черт возьми!’

Бертран снова помог ему подняться на ноги и посмотрел вниз, на двести футов подъема, которые им предстояло преодолеть, чтобы добраться до фургона. Улицы были узкими, темными и опасными. Он скорчил Софи рожицу и пожал плечами.

‘Послушай, папа, почему бы тебе не остаться здесь с Броколем. Я пойду с Бертраном за фургоном’.

Энцо свирепо посмотрел на нее. ‘Если ты можешь пригнать сюда фургон, почему мы с самого начала не привезли его сюда?’

‘Потому что мы не знали", - сказал Бертран. ‘Месье Доменек говорит, что есть проселочная дорога, по которой легче подняться’.

Они помогли Энцо взобраться на гребень холма к укрепленным зубчатым стенам оригинальной ограды XIII века у ворот Вейнкера. Отсюда открывался прекрасный вид на юг, на поблескивающие от росы слои окружающей сельской местности. Осенний туман, о котором говорил старый Доменек ранее, уже собирался в долине реки, светящийся и призрачный. Энцо сидел на каменной подпорной стене и дрожал. ‘Тогда поторопись. Становится холодно.’

Когда они ушли, он посмотрел на Браукола, смотревшего на него снизу вверх, и улыбнулся отсутствию неодобрения. Конечно, он слишком много выпил, но Браукол не высказывал никаких суждений. Вина были замечательными. И теперь у него в кармане был аннотированный результат дегустации старого Доменека. Он был уверен, что им удалось объединить три или четыре вкуса с буквенными кодами Петти, поэтому ему не терпелось начать искать способы расшифровки остальных. Но он был не настолько пьян, чтобы не понимать, что не в состоянии сделать это сегодня вечером. Он закрыл глаза и почувствовал, как земля движется под ним. Когда Брауколь вздохнул, он снова открыл их и обнаружил, что щенок все еще пялится на него. ‘Для тебя все в порядке, Брауколь. У тебя нет дочери, которая не одобряет твое пьянство. Или любовник, который не хочет завязывать отношения. Или женщина вдвое моложе тебя, которая хочет затащить тебя в постель. Он фыркнул. ‘ Putain! Должно быть, мне так повезло.’

Он снова закрыл глаза и погрузился в вызванное алкоголем оцепенение. Он почувствовал, что покачивается, затем услышал опасный, хриплый рык Броукола. Лай разбудил его. Он открыл глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как Брокол исчезает в тени. Затем ничего. Ни малейшего движения. Абсолютная тишина.

Он позвал. ‘Браукол?’ Но ответа не последовало. Справа от него булыжная мостовая неровно извивалась между домами с закрытыми ставнями и темными. По всему каменному желобу росли заросли травы и сорняков. Стены зубчатой стены круто вздымались к небу. Все ворота и переулки были погружены в глубочайшую тень. Слева от него узкая дорога уходила на запад. Перед ним высокая арка открылась в туннель, поглощенный тьмой. Что-то двигалось. Фрагмент чего-то блестящего, поймавший свет. Звук, похожий на шарканье кожаного каблука по камню.

Энцо почувствовал, как пот, выступивший у него на лбу, похолодел. Всего три ночи назад кто-то пытался его убить. Но кто вообще мог знать, что он здесь? Он встал. "Кто там?" - спросил я.

Ответа не последовало. У него пересохло во рту от внезапного страха и слишком большой дозы алкоголя.

‘Будь ты проклят! Выходи оттуда, будь добр!’ Рев его голоса эхом разнесся по крепостным валам. Он был не более чем в сотне метров от безопасного дома, где они весь вечер пили вино. Но это был самый крутой спуск, и он сомневался, что у него получится. И здесь, на вершине холма, вокруг не было ни души. Ни света, ни признаков жизни. Он чувствовал себя абсолютно одиноким и ужасно уязвимым. Почему, во имя Всего Святого, он позволил Софи и Бертрану уйти без него? И где, черт возьми, Брауколь? Одно присутствие собаки могло придать ему смелости.

Внезапное движение и грохот в тени вызвали всплеск адреналина, который подстегнул противоположные инстинкты борьбы или бегства. Он был не в том состоянии, чтобы сражаться, поэтому вместо этого развернулся и побежал. Скользящий по булыжникам на трясущихся ногах. Он слышал звуки погони позади себя, но боялся оглянуться. Улица впереди погружалась во тьму, и он испугался, что если пойдет в ту сторону, то может потеряться в ней навсегда. Под стеной справа от него, где он сидел всего несколько мгновений назад, склон, густо поросший кустарником, обрывался к нижней улице, пересекающей склон холма. Снимок был сделан при свете полной луны и казался более безопасным вариантом.

Он вскарабкался по холодному камню и почувствовал свежий воздух под ногами, когда спрыгнул в кусты внизу. Приземление оказалось не таким мягким, как он надеялся. Зазубренные ветви и шипы впивались в его одежду, лицо и руки. Затем он начал неудержимо скатываться вниз по склону. Даже когда он падал, он заметил какое-то движение слева от себя. Но он не смог сосредоточиться на этом, так как мир снова перевернулся. Он остановился, как вкопанный, в ветвях молодого дерева. Ветви, которые скрипели, наклонялись и ломались под ним, чтобы бесцеремонно сбросить его на середину улицы внизу.

От падения у него перехватило дыхание, и боль пронзила руку от локтя. Он услышал, как его голова сильно ударилась о булыжники, и вся его вселенная озарилась светом. Его уши наполнил ревущий звук, который сменился внезапным визгом. Он прищурился от света и увидел, что он исходит от двух ослепляющих шаров не более чем в метре от его лица. Он поднял руку, чтобы прикрыть глаза, и тут хлопнула дверца машины.

‘Боже мой, папа, что ты делаешь?’ К его огромному облегчению, Софи вырисовалась из темноты, ее силуэт, скорчившийся на фоне света.

‘Кто-то пытался меня убить’.

- Что? - спросил я.

‘Там, наверху". Он неопределенно махнул рукой в воздухе. "Там, наверху, кто-то был".

Бертран вышел на свет и помог ему сойти с дороги. ‘Ты их видел?’

‘Well...no. Но там был кто-то.’

‘Где Брокол?’ Спросила Софи. И почти так же, как если бы он услышал ее, Браукол выскочил из подлеска, рыча и лая, черная кошка впереди него, всего в нескольких дюймах от его досягаемости.

Тремя ловкими прыжками кот взобрался на стену, подоконник, крышу и помчался прочь по черепице. Браукол остался разочарованно лаять под стеной.

Софи накричала на него. ‘Брокол, заткнись! Ты разбудишь весь город’.

Энцо подумал, есть ли во всем городе кто-нибудь, кого можно разбудить. Всего несколько минут назад он казался таким невероятно пустынным.

И когда Брокол, хлопая большими лапами, пересек мостовую, чтобы присоединиться к ним, безутешный и побежденный, Софи сказала: ‘Так вот кто пытался тебя убить, значит? Кот?’

Энцо покачал головой и обнаружил, что это причиняет боль. Конечно, его напугала не просто кошка. ‘Там кто-то был", - повторил он, но с меньшей убежденностью, чем раньше.

‘Нам лучше отвезти тебя домой", - сказал Бертран.

IV

Фабьен припарковал свой автомобиль "четыре на четыре" в начале дорожки из щебня, где полиция оставила свои машины прошлой ночью. Брошенный кусок черно-желтой ленты с места преступления был единственным доказательством того, что они когда-либо были там. Он подал Николь руку, чтобы помочь ей подняться по склону к деревьям.

‘Я все время играл здесь, когда был мальчиком", - сказал он. ‘Лес был моим миром. Я сражался с крестоносцами, прятался от немцев, потерпел кораблекрушение. Подвалы старого катарского замка все еще существуют, прямо под холмом. Только фрагменты разрушенной стены и остатки каменного пола. Но это стало моим замком, моим убежищем. Мне понравилось. ’ Он остановился и глубоко вздохнул. ‘И запах леса каждый раз возвращает меня назад.’ Он посмотрел на Николь. ‘Почти так, как будто всех лет между тогда и сейчас никогда не было’. Его лицо сияло каким-то далеким, счастливым воспоминанием. Затем тень пересекла его, как луна, скрывшаяся за облаком. ‘То дерево, на котором нашли Сержа Косте. Я забирался на него и прятался в дупле, куда убийца положил тело. Это было мое дерево. Увидев тело там в таком виде, я почувствовал себя... изнасилованным.’

Они свернули у линии деревьев и посмотрели вниз по заросшему виноградом склону на заливную равнину внизу. Луна казалась ярким шаром на усыпанном звездами небосводе, превращая ночь почти в день. Они слышали, как ветер шелестит в верхушках деревьев, ломкие листья шепчутся в ночи. Фабьен все еще держал ее за руку, и она почувствовала странное, ноющее ощущение внизу живота. Не неприятный, но сопровождающийся чувством настороженности, граничащей со страхом. Она чувствовала биение своего сердца, и оно, казалось, билось у нее в горле.

‘В любом случае, источник находится здесь’. Фабьен повернулся и повел ее по протоптанной тропинке между деревьями к небольшой поляне, где столетия назад в землю были врыты камни, чтобы защитить драгоценную воду.

‘Это все?’ Николь была разочарована. Она ожидала большего, хотя и не была уверена, чего именно.

‘За последние шесть недель дождей было немного, поэтому уровень грунтовых вод низкий. Когда она в полном затоплении, она выступает из-под земли, как живая’.

И все еще он держал ее за руку. Сквозь это она чувствовала его беспокойство. Рассеянный лунный свет падал на деревья, осыпая их серебряными искорками. За пределами источника лес казался темным и непроницаемым. Николь посмотрела в лицо Фабьена и подумала, как сильно ей нравятся его мягкие интонации и темнота его глаз. ‘Сколько тебе лет, Фабьен?’

Он неловко поерзал, выбитый из колеи ее вопросом. ‘ Тридцать один.’

‘Почему ты так и не женился?’

Что вызвало легкую улыбку сожаления на его лице. ‘Были одна или две близкие вещи. Думаю, я так и не встретил подходящую женщину’. Его улыбка стала кривой. ‘Конечно, моя мать так думает’.

‘Так ты думаешь, двенадцать лет - это слишком много?’

Он нахмурился. ‘Слишком много чего?’

‘Из-за разницы в возрасте’.

Она была уверена, что он покраснел, но его смущение было замаскировано ночью. ‘Что ты имеешь в виду?’

‘Между нами’.

Он рассмеялся. ‘Когда мне было двадцать, тебе было бы восемь. Ученик начальной школы’.

‘Впрочем, я уже большая девочка’. А затем, осознав, что она сказала, смущенно добавила: ‘Слишком большая, как, кажется, думает большинство людей’.

Фабьен взял ее за другую руку и серьезно посмотрел в ее лицо в темноте. ‘Я думаю, ты прелестна’.

Она едва могла скрыть свое удовольствие. ‘Прелестный шпион’.

‘Прекрасная шпионка’. Он отпустил ее руку и обнял ее, нежно привлекая к себе. Она обвила руками его шею и потянулась навстречу его губам, когда он наклонился, чтобы поцеловать ее. Для такого большого, неуклюжего мужчины он был очень нежен. Боль в животе распространилась и заполнила все ее тело. Ей хотелось, чтобы он положил руку ей на грудь. Мужчины всегда смотрели на нее так, как будто хотели этого, но мало у кого из них хватало смелости на самом деле сделать это. А Фабьен был слишком джентльменским. Так медленно она вытащила одну из его рук из-за спины и скользнула ладонью вверх, чтобы накрыть одну из своих грудей, возбужденный сосок сильно упирался в тугой хлопок ее футболки. Она почувствовала его напряжение, а затем почти неконтролируемую волну желания, когда она прижалась к нему всем телом, чтобы почувствовать ответный напор его страсти.

V

Энцо сильно протрезвел к тому времени, как они вернулись в gite, проведя сорок минут на пассажирском сиденье фургона Бертрана с опущенным стеклом, холодный воздух дул ему в лицо, в горло попала добрая половина литра минеральной воды.

Он чувствовал опухоль на затылке в том месте, где голова ударилась о булыжники, а локоть был распухшим и негнущимся в том месте, где он смягчил падение. Теперь он понятия не имел, то ли ему просто померещилось все на вершине холма в Кордесе, то ли там действительно кто-то был. Но это снова заставило его почувствовать себя неуверенным и уязвимым. Ибо не было никаких сомнений в том, что кто-то пытался, но потерпел неудачу, убить его в его первую ночь здесь. Почему бы им не попытаться снова?

Бертран проехал мимо ряда припаркованных машин напротив "чая" и остановил свой фургон у подножия лестницы. Энцо неуклюже спустился на гравий и отмахнулся от предложений Софи о помощи. ‘Я в порядке", - раздраженно сказал он и поднялся на террасу, чтобы отпереть дверь.

Комната наполнилась светом от экрана его компьютера, и он подошел к столу, чтобы включить настольную лампу и опуститься в кресло перед ней. Он избавился от заставки и увидел, что его ждет электронное письмо. Он открыл свою почтовую программу. Оно было от Эла Маккончи из Калифорнии.

Эй, Сорока…

Прошло много времени с тех пор, как кто-либо называл его так. Это было прозвище, которое ему дали школьные друзья, когда в подростковом возрасте его синдром Ваарденбурга проявился в серебристой полоске, проходящей через темные волосы от виска.

Принесите свои образцы. Я посмотрю, что можно сделать. Дайте мне знать, каким рейсом вы летите, и я встречу вас в аэропорту.

‘Мы идем спать, папа". Он поднял глаза, когда Софи и Бертран поднимались по лестнице в мезонин. ‘Тебе тоже следует’.

‘Я должен забронировать билет’.

‘Куда?" - спросил я.

‘Калифорния’.

Она остановилась на полушаге, и Бертран чуть не врезался в нее сзади. ‘Почему?’

‘Я объясню завтра’.

Он подождал, пока наверху не погас свет, и подумал, что, возможно, они спят, прежде чем встать, чтобы налить себе немного виски, разбавленного водой.

‘Ты не собираешься выпить, не так ли?’ Голос Софи прозвучал из темноты, как упрек богов.

‘Софи!’ Он попытался придать ее имени всю серьезность взрослого, отчитывающего ребенка. Если он собирался сделать заказ на эту ночь, ему нужно было что-нибудь, чтобы не заснуть. Он услышал, как она вздохнула.

Ему потребовалось почти полчаса поисков в Интернете и дюжина маленьких глотков виски, прежде чем он нашел рейс, который не разорил бы его. Париж - Сан-Франциско рейсом Air France через четыре дня. Без остановки. Одиннадцать часов сорок минут. Он застонал от такой перспективы. Затем он вспомнил предложение Шарлотты остаться у нее на ночь перед вылетом, и его желудок перевернулся.

Он отправил Маккончи ответное электронное письмо с информацией о своем рейсе и перевел компьютер в спящий режим. В голове пульсировало, а в глазах было полно песка. Он выключил свет и подождал, пока его зрачки расширятся, прежде чем встать и направиться к двери. Луна все еще освещала лужайку и проникала сквозь стекло. Он открыл дверь и вышел на террасу, чтобы подышать свежим воздухом. Ночь была наполнена шумом теплого ветра в кронах деревьев. Он мог видеть их темные очертания, покачивающиеся на фоне неба.

Какое-то движение отвлекло его и привлекло его внимание к ряду припаркованных машин за голубятней. И с ужасом он понял, что в одном из них кто-то сидит, в лунном свете мелькнуло белое лицо. В его голове зазвенели тревожные звоночки, и он уже собирался позвать Бертрана, когда дверца машины открылась, и в свете сигнальной лампочки он увидел, что это Мишель. Она вышла из машины и стояла, глядя на него через траву.

Он закрыл дверь gite и спустился по лестнице. Они встретились под голубятней, где детские качели раскачивались на ветру. Ее волосы развевались вокруг головы, и она откинула их с лица. Она казалась очень бледной.

‘Как долго ты здесь сидишь?’ Он изучал ее лицо в поисках какого-нибудь намека на то, что могло быть у нее в голове, но в нем была какая-то непроницаемость, уклончивая дымка в ее зеленых глазах.

‘Большую часть вечера’.

‘Почему?’

‘Я ждала тебя’. Она посмотрела в сторону gite. ‘Где Шарлотта?’

‘Она вернулась в Париж. Я думал, ты уезжаешь’.

‘Я тоже". Она ковырнула гравий носком туфли. ‘Потом я задумалась. О том поцелуе. Там, в Шато де Салетт. И о том, действительно ли я хотела пойти или нет’. Она подняла взгляд со своих ног, посмотрела ему в глаза и протянула руку, чтобы коснуться его лица.

Он покачал головой. ‘Я достаточно взрослый, чтобы быть твоим отцом’.

‘Мой отец мертв’. Ее голос был ровным, лишенным эмоций. ‘Я не ищу другого’.

Она приподнялась на цыпочки в его сторону, и ее нос сморщился в улыбке.

‘Я чувствую запах виски’.

Глава пятнадцатая

Я

Это была его первая ночь в постели. После клик-клака было мягко и тепло, он был укутан в одеяло и матрас, чтобы облегчить ноющие кости и погрузить его в глубокий сон. Теперь солнечный свет лился через незанавешенное окно, обжигая кровать, и он почувствовал дыхание Мишель на своем лице. Она поцеловала его. Мягкий, влажный поцелуй, ее язык прошелся по его губам и носу. Он протянул руку и провел по ее гладкому волосатому телу. И стрела сознания пронзила его дремоту, заставив его проснуться.

Брокол с любовью посмотрел ему в лицо и снова лизнул его.

‘Господи!’ Энзо сел, отплевываясь, затем застонал, когда боль затопила его голову. Прошлой ночью было выпито слишком много алкоголя. Но где, черт возьми, была Мишель? И тут он вспомнил. Он обернул простыню вокруг своей наготы и поспешил в ванную, чтобы ополоснуть лицо холодной водой. Она не хотела оставаться на ночь, пока Софи и Бертран были там.

‘Я Софи не нравлюсь", - сказала она ему.

‘Чепуха. Почему ты ей не нравишься?’

‘Потому что ей нравится Шарлотта, а Шарлотте я не нравлюсь’.

Женщины, размышлял Энцо, всегда, казалось, осознавали то, что проходило мимо него. И поэтому он провел ночь в одиночестве. Снова. Просыпаясь от собаки на подушке рядом с ним. Он особенно энергично почистил зубы, затем нашел свой махровый халат и прошел в столовую. Софи и Бертран разогревали круассаны в духовке. Комната наполнилась запахом их пикантной сладости и ароматом свежего кофе.

‘Бонжур", - жизнерадостно сказал Бертран. Софи сердито посмотрела на отца, затем отвернулась, чтобы налить себе кофе. Он был ей по душе. Энцо поднял брови в безмолвном вопросе в сторону Бертрана, но Бертран просто пожал плечами и изобразил на лице извинение в безмолвный ответ.

‘Сегодня мне нужна ваша помощь в сборе образцов почвы", - сказал Энцо.

На мгновение Софи забыла о своем настроении и обернулась, поднося кофе к губам. ‘Зачем?’

Он объяснил принцип снятия отпечатков пальцев с вина и сказал им, что им понадобятся образцы с каждого виноградника, который посетил Петти. ‘Мы знаем, куда он ходил, из его расписания дегустаций. Я составлю список после завтрака, и мы сможем разделить их между собой. Сомневаюсь, что кто-нибудь из виньеронов примет нас с распростертыми объятиями, поэтому мы никому не скажем, чем занимаемся. Николь может забрать образец из La Croix Blanche.’

‘А Мишель? Я полагаю, она тоже будет помогать?’ Софи неодобрительно подняла бровь, глядя на своего отца.

‘Есть возражения?’

Бертран сказал: "Думаю, я просто пойду приму душ’. Он поспешил из комнаты, оставив отца и дочь в неловком молчании.

‘Послушайте, если это из-за того, что я вчера вечером выпил немного виски ...’

‘Я видела тебя", - сказала Софи. ‘Ты и Мишель Петти там, у почтового ящика’.

‘Вы шпионили за нами?’

‘Нет, я беспокоилась о тебе. Я слышала, как ты выходил на улицу’. Она глубоко, возмущенно вздохнула. ‘Это отвратительно, папа’.

‘Что есть?’

‘Ты и эта... эта девушка. Она вдвое моложе тебя. Моложе Кирсти, ради бога!’

Энцо задохнулся от разочарования. ‘Я не верю, что моя собственная дочь читает мне нотации о моей личной жизни. Это не твое дело, Софи’.

‘Ты мой отец!’

‘Ты моя дочь. И ты совершенно ясно дала понять, что меня не касается, с кем ты встречаешься’.

‘Это совсем другое’.

‘Нет, это не так. Мы все здесь взрослые. Мы сами делаем выбор в жизни. Я двадцать лет был сам по себе, Софи. ’ Он подавил внезапный прилив жалости к себе. ‘ Иногда мужчине нужна компания женщины.

‘ А как насчет Шарлотты? - Спросил я.

‘Хороший вопрос. Я задавал его ей достаточно часто. Я все еще жду ответа’.

Они стояли, свирепо глядя друг на друга, но пламя их гнева угасало так же быстро, как и вспыхнуло. И двумя шагами Софи полностью погасила его, обвив руками талию отца и уткнувшись головой ему в грудь. ‘Прости, папа. Я просто беспокоюсь о тебе. Я не хочу видеть, как тебе причиняют боль.’

Он привлек ее к себе. Она была всем, что у него действительно было в этом мире. Единственная, на кого он мог рассчитывать в безусловной любви. И он ненавидел, когда они ссорились.

Они оторвались друг от друга при звуке открывающейся двери и, обернувшись, увидели Николь, нерешительно стоящую на пороге. Ее глаза были покрасневшими и воспаленными, лицо цвета мела. Было ясно, что она плакала, и теперь слезы снова навернулись на щиплющие глаза, как дождь в тучах.

‘Боже мой, Николь, что случилось?’ Энзо догнал ее в три шага.

Ее губы задрожали, когда слезы проложили дорожки по ее щекам, и она посмотрела ему в лицо. ‘Моя мать умерла’.

II

Жандарм была молода, привлекательна, с короткими темными волосами и черными средиземноморскими глазами. Она улыбнулась Энцо через стол и сказала ему, что жандарм Руссель взял отпуск на несколько дней. Энцо кивнул через открытое окно на другую сторону двора.

‘Он останавливается в апартаментах?’

‘Нет, они с женой съехали, когда у них родился второй ребенок. Они живут в его семейном доме недалеко от Лиль-сюр-Тарна’.

Энцо задумчиво кивнул. ‘У патологоанатома по делу Сержа Косте есть образец, который я должен забрать. Но они не опубликуют его без соответствующих документов. Жандарм Руссель собирался позаботиться об этом для меня.’

Ее улыбка стала шире. ‘Он сделал. Если вы подождете минутку ...’

Она исчезла за открытой дверью, и Энцо услышал отдаленную музыку и голоса, перешедшие в смех. Во дворе, где стояла группа жандармов и курила, тени облаков мчались по гравию - авангард дождевых туч приближался с юго-запада.

Он не мог избавиться от депрессии, вызванной новостями Николь. Он никогда не встречался с ее матерью, но знал ее отца и знал также, как тяжело мужчине, оставшемуся одному. Николь была безутешна. Независимо от того, насколько, по вашему мнению, вы готовы к смерти кого-то из близких, это всегда дается тяжелее, чем вы могли себе представить. Он отправил ее прямо домой и взял с нее обещание позвонить ему, как только они назначат дату похорон.

‘Вот вы где’. Появился улыбающийся жандарм с большим желтовато-коричневым конвертом в руках. Она протянула его ему. ‘Он оставил это для вас’.

Когда он открыл калитку, чтобы выйти на улицу, он увидел, каким темным было небо за рекой, солнечный свет резко выделял черепично-красные крыши на черном фоне. Он почувствовал сильный ветер в лицо и почуял в нем перемену погоды. Дождь не за горами. Ему нужно было поторопиться. Он не хотел выкапывать образцы земли во влажном состоянии.

Первые капли упали, когда он насыпал последнюю горсть песчаной земли в свой пластиковый пакет для переноски. Когда он впервые присел между виноградными лозами, чтобы глубоко зарыться в крошащуюся сухую почву, ветер был свирепым, трепал листья по обе стороны от его головы, наполняя уши звуком, похожим на журчание воды. Вероятно, именно поэтому он не услышал мотора приближающегося автомобиля. Теперь ветер стих, и начал накрапывать дождь. Он поднял лицо к небу, затянутому облаками, и почувствовал, как на его кожу брызнуло тепло. Он завязал сумку и встал, резко обернувшись в тень Фабьена Марре. Молодой человек преграждал ему выход из-за рядов.

Они оба были крупными мужчинами, и их взгляды встретились на одном уровне. Энцо был поражен. Он не слышал, как подошел другой мужчина. Но он стоял на своем, решив действовать нагло. Дождь полил не на шутку, так что через несколько секунд они оба промокли насквозь, дождь стекал по лицам, высеченным из камня.

‘Какого черта, по-твоему, ты делаешь?’ Взгляд Фабьена упал на сумку для переноски и мокрый совок в руках Энцо.

‘Не твое дело’. Энцо двинулся, чтобы протиснуться мимо него, но Фабьен толкнул его в грудь большой рукой.

‘Это моя земля. Что делает это моим бизнесом. Что в сумке?’

В свое время Энцо мог бы встретиться с Фабьеном на равных физических данных. Но, хотя он поддерживал себя в форме, между ними было двадцать лет разницы. Он не смог бы сравниться с молодым человеком. ‘Николь говорит, ты сказал ей, что отказался позволить Петти попробовать твои вина’.

‘ И что? - спросил я.

‘Мы нашли его рецензии. Он продегустировал пять вин от La Croix Blanche’.

Где-то по другую сторону холма сверкнула молния, за которой секундой позже последовал раскат грома.

Фабьен пожал плечами. ‘Он получил их не от меня. Вы можете купить мои вина в любом супермаркете или пещере поблизости’.

‘Зачем ему это делать?’

‘Вам нужно было бы спросить его’.

‘Я бы так и сделал. Только кто-то его убил’.

Фабьен смотрел на него твердым, немигающим взглядом, по лицу текли слезы. Смена темы застала Энцо врасплох. ‘Итак, когда похороны?’

Больше молний, больше грома. Энцо нахмурился. ‘Что ты имеешь в виду?’

‘Мать Николь’.

Энцо почувствовал, как гнев поднимается у него по спине, как щетина у дикобраза. ‘Тебе-то какое дело?’

‘Я подумал, что, возможно, пойду’.

Замешательство всего на мгновение разбавило гнев, и Энцо уставился на Фабьена прищуренными глазами. ‘Зачем ты это сделал?’

‘Я и Николь, мы have...an понимаем. Я думаю, она была бы благодарна за мою поддержку’.

Энцо покачал головой. ‘Держись подальше от Николь. Это единственное, что тебе нужно понять. Если ты подойдешь к ней как можно ближе, ты будешь отчитываться передо мной’.

‘Я дрожу в своих ботинках.’ Над их головами прогремел гром, так громко, что оба мужчины невольно пригнулись, на мгновение обуреваемые гневом, более сильным, чем их собственный, прежде чем восстановить достоинство и возобновить противостояние. Фабьен кивнул головой в сторону сумки Энцо. ‘Ты собираешься сказать мне, что в сумке?’

Энцо впился в него взглядом, и его слова прозвучали гораздо смелее, чем он чувствовал. ‘Нет’.

‘Мне кажется, вы крадете мою землю’.

‘Так ли это?’

‘И вы вторгаетесь на чужую территорию’.

Энцо выпятил челюсть. ‘Вы знаете, в Шотландии нет закона о незаконном проникновении. Потому что мы давным-давно поняли, что эта земля никому не принадлежит. Мы живем на ней недолго. И когда нас не станет, ее населят другие люди. Эта земля вечна, мы просто проезжаем по ней.’

‘Семантика’.

‘Это громкое слово’.

‘Я много читаю’.

‘Что ж, читай по моим губам. Держись подальше от Николь’. Когда Энцо попытался пройти мимо него, влажная рука Фабьена снова толкнула его в грудь. Энцо посмотрел на нее сверху вниз, на руку, которая могла бы причинить ему большой вред, если бы ее владелец решил использовать ее для этой цели. Затем он посмотрел в глаза молодому человеку. Их лица были всего в нескольких дюймах друг от друга.

‘Я мог бы пригласить тебя в любой день, старина’.

‘Возможно, вы могли бы. Но в процессе вы понесли бы большой сопутствующий ущерб’.

Двое мужчин стояли мокрые под дождем, глядя друг на друга сверху вниз, как звери в дикой природе. Каждый подбивал другого сделать первый шаг. Каждый знал, что каким бы ни был результат, он будет кровавым для них обоих. Несколько мгновений, казалось, растянулись в вечность. Затем рука Фабьена опустилась на его бок, и Энцо протиснулся мимо, их плечи столкнулись, непреклонно и жестко, ни один из мужчин не хотел терять лицо.

Фабьен повернулся и бесстрастно наблюдал, как Энцо сел в свой 2CV, объехал задним ходом машину Фабьена "четыре на четыре" и направился обратно к дороге, вниз по колее, которая превратилась в ручей. Дворники размазали засиженное мухами ветровое стекло. Молния снова сверкнула над долиной, но гром отступил за холм. Подобно угрозе насилия, которая миновала, его ярость иссякла, а рев приглушился.

III

Энцо оторвал восемь дюймов пластика от рулона в машине и провел по нему резаком, чтобы получился пластиковый пакет, достаточно большой, чтобы взять небольшую горсть земли. Затем он осторожно поместил срезанный край внутрь машины и нажал кнопку запуска. Пластик смялся вокруг почвы, когда машина отсасывала воздух, создавая вакуум перед термосвариванием пакета.

Он передал его Софи для маркировки, отрезал от рулона еще один пакет и высыпал туда последний из восемнадцати образцов, которые они собрали.

Раздался стук в дверь. Мишель открыла ее, вытряхнула свой зонт на террасу и прислонила его к стене, прежде чем войти. ‘Привет’. Она пыталась говорить бодро, но за ее улыбкой чувствовалось напряжение. ‘Дождь действительно сильный. Никто не будет собирать виноград в этом месте’.

Энцо видел уборочные машины ранее, отчаянную попытку сорвать как можно больше лоз до потопа. Теперь виноградники были пусты, уборочные машины брошены, с них капало под дождем.

Софи бросила взгляд на Мишель, затем снова повернулась к отцу, который сосредоточился на последней печати. ‘Это та, что из Шато Лакру?’

‘Да, argile calcaire’. У него была каменистая, меловая текстура.

‘Привет", - сказал Бертран Мишель. Он изо всех сил старался не обращать внимания на атмосферу, которую Софи изо всех сил старалась создать.

Мишель одарила его благодарной улыбкой и пересекла комнату, чтобы посмотреть, что они делают. Она принесла с собой запах влажной одежды и посмотрела на все пакеты, разложенные на столе. ‘Это образцы почвы?’

Энцо кивнул, нажимая кнопку "Пуск" в последний раз. ‘Да’.

‘Я думал, что собираюсь помочь с этим’.

Не глядя на нее, Софи сказала: "Некоторым из нас удается встать с постели раньше, чем другим’.

Энцо свирепо посмотрел на свою дочь, вспоминая все выходные, когда по утрам ему приходилось вытаскивать ее из постели к обеду. ‘Нам нужно было поторопиться, пока не начался дождь", - сказал он.

Машина высосала воздух из мешка, затем зажужжала, когда он закрылся термозакреплением.

‘Вау, где ты это взял?’ Сказала Мишель.

Энцо выпрямился и размял затекшую спину. ‘В городском гипермаркете. Это средство для экономии пищевых продуктов при вакуумной упаковке. Идеально подходит для предотвращения загрязнения образцов почвы’.

‘Как вы отправляете их в Штаты?’

‘Я не собираюсь. Я принимаю их сам’.

Мишель поджала губы. ‘У вас есть официальное разрешение?’

‘Зачем ему нужно разрешение?’ Софи сердито посмотрела на нее.

‘Потому что вы не можете просто взять образцы почвы с собой на самолете в Соединенные Штаты. Американцы параноидально относятся к загрязнителям, которые привозят из других стран. Насекомые, бактерии и вирусы. Они даже боятся, что вы можете пронести что-нибудь в страну в подошвах своих ботинок. Вот почему в самолете вам приходится подписывать бланк, в котором говорится, что вы не были на ферме перед поездкой.’ Она посмотрела на Энцо. ‘У тебя ведь есть разрешение, не так ли?’

Софи с беспокойством посмотрела на своего отца. ‘А ты?’

Энцо пренебрежительно пожал плечами. ‘На оформление документов для чего-то подобного могут уйти недели. У нас нет времени’.

‘Так как же вы собираетесь провести их через таможню?’ Спросил Бертран.

‘Я упакую их в подкладку своего чемодана. На рентгеновском снимке их не будет видно’.

Но Мишель покачала головой. ‘Ты знаешь, в наши дни TSA проверяет почти каждую сумку. Они найдут эти вещи в твоем чемодане, и ты не только потеряешь их, но и окажешься по уши в дерьме’.

‘Что ты будешь делать, папа?’ На мгновение Софи забыла о своей вражде с Мишель.

‘Я что-нибудь придумаю", - сказал Энцо, как будто придумать что-то могло быть самой легкой вещью в мире. Хотя, по правде говоря, он не имел ни малейшего представления о том, что именно он будет делать. Вместо этого он повернулся к своей белой доске и зашифрованному обзору, который он нацарапал на ней накануне. ‘Прямо сейчас нам нужно сосредоточиться на взломе кода Джила Петти’.

IV

Дождь еще не добрался до Ласкомбса, но, подъезжая по извилистой дороге к ферме, Николь видела, как на далеком горизонте собираются тучи. Ветер со вздохами проносился по холмам, собираясь в водовороты там, где горные потоки прорезают старые, как время, скалы, срывая листья с деревьев и поднимая их, чтобы унести по своему своенравному пути.

Все казалось таким нормальным. Трактор стоял во дворе, бензопила лежала рядом с деревянной эстакадой, на которой ее отец распиливал бревна. Собаки, как всегда, выбежали поприветствовать ее, не обращая внимания на смерть среди них, узнав по звуку старый Renault 4L, который ее отец купил для нее на автомобильном рынке. Когда она выходила из него, ветер хлестал ей в лицо, а собаки с лаем танцевали у ее ног. Она едва замечала их. Она посмотрела в сторону крыльца, где они так часто сидели теплыми летними вечерами, ее мать читала ей книги, которые она каждую неделю брала из библиотечного фургона, который останавливался в конце дороги. И когда дверь дома открылась, ей было трудно поверить, что это не ее мать выйдет поприветствовать ее. Еще труднее смириться с тем, что этого никогда не произойдет.

Ее отец стоял в дверях, глядя на нее. На нем все еще была старая плоская кепка, сдвинутая на затылок, рабочий комбинезон в рваных пятнах от работы на ферме, большие ботинки, облепленные грязью и дерьмом. Он выглядел несчастным, опустошенным. Как-то уменьшился.

Слезы снова навернулись ей на глаза, и она побежала через двор и вверх по ступенькам, чтобы броситься в его объятия. Они долго стояли, обнимая друг друга, цепляясь за каждое воспоминание, которое у них когда-либо было о женщине, которую они оба любили, на случай, если они могут ускользнуть так же, как она. Когда, наконец, она посмотрела ему в лицо, она не увидела слез в его глазах. Такие мужчины, как ее отец, не плакали. Они просто истекали кровью внутри и страдали молча.

В зале было темно, в кухне тлели остатки дубовых поленьев, в неподвижном воздухе висел запах несвежей стряпни. Тетя обняла ее и поцеловала. У нее тоже были сухие глаза, но Николь видела в них, что там были слезы. Есть предел тому, сколько можно плакать.

С ужасным чувством страха Николь толкнула дверь в спальню своей матери и увидела, что та лежит на кровати, а на прикроватных тумбочках по обе стороны от ее подушки горят свечи. Их пламя отбрасывало мерцающие тени на бескровную кожу лица ее матери, единственное тепло в сине-белом холоде смерти. Но морщины, образовавшиеся вокруг ее глаз и рта от месяцев боли, исчезли. Теперь она выглядела умиротворенной, в ней чувствовалась странная безмятежность.

Воздух был наполнен ароматом горящего воска и чего-то лекарственного, похожего на дезинфицирующее средство в больнице. Руки ее матери были сложены на коленях. Николь подошла к кровати, чтобы взять одну из них в свои. Она была шокирована тем, насколько это было холодно. Шокирована также тем, насколько мало был похож на ее мать этот мертвый человек: все оживление и индивидуальность исчезли, жизнь и смех давно ушли. Остался только сосуд, который их породил. На самом деле это совсем не ее мать.

Она закрыла глаза и снова подумала о том, как прошлой ночью стояла на коленях в аббатстве, молясь о быстром и безболезненном уходе. Она не могла не задаваться иррациональным вопросом, как и всю долгую дорогу из Гайяка, была ли она каким-то образом ответственна за смерть своей матери.

Они молча вместе дошли до старого заброшенного фермерского дома, мимо груды бревен, наваленных вдоль дороги, брезентовые чехлы хлопали и развевались на ветру. Облака закрыли солнце. Теперь они могли видеть дождь, окутывающий далекие холмы подобно туману. На горизонте сверкнула молния, и они услышали отдаленный раскат грома. Они на мгновение остановились, чтобы посмотреть, зная, что это всего лишь вопрос нескольких минут, прежде чем дождь доберется до них.

Ее отец почесал затылок пальцами, черными от сбора урожая грецких орехов. ‘Я не могу сделать это сам", - сказал он.

Николь подняла лицо, чтобы посмотреть на него, озадаченная.

‘Сделать что, папа?’

‘Управляй фермой. После смерти Мари…Я не могу делать это сам’.

Николь вздохнула. Ее мать так много делала на ферме, а также вела хозяйство, готовила для них, стирала белье. Ее отец был прав. Он никак не мог сделать все это сам. ‘Ты не можешь позвать на помощь?’

Он покачал головой, избегая ее взгляда. ‘Не могу себе этого позволить’. Он долго молчал. Возможно, только первые капли дождя, попавшие им в лица, подтолкнули его к последнему признанию. ‘Видишь ли, Николь, это всегда было нелегко. Устроить тебя в университет. Оплатить твою квартиру в Тулузе’. Он поднял большие, грустные, виноватые глаза, чтобы встретиться со своей дочерью. ‘Не могу сделать это и заплатить кому-то за помощь. Тебе нужно вернуться домой. Займи место своей матери’.

Глава шестнадцатая

Я

‘Криптография", - сказал Энцо. ‘От греческого. Kryptos, что означает "скрытый", и grafo, что означает "писать". Криптограф Рон Ривест однажды описал его как средство коммуникации в присутствии противников.’

Он сидел, раскачиваясь взад-вперед в кресле-качалке, все это время задумчиво глядя на свою белую доску. В руке он сжимал дегустационные заметки старого Жака Доменека. Он искал отправную точку.

Мишель сидела на лестнице, рядом с ней на ступеньке стоял недопитый бокал красного вина. Она подтянула колени к подбородку, обхватив руками голени, и уставилась на код, созданный ее отцом. Она понятия не имела, с чего даже начать, чтобы попытаться сломать это. Софи заняла место Николь за компьютером. Бертран стоял позади нее с бокалом вина в руке, указывая и подсказывая, пока она просматривала различные сайты в Интернете.

‘Википедия", - сказал он, и она постучала еще немного.

‘Хорошо’. Она прочитала вслух. ‘Одна из основных целей криптографии - скрывать смысл сообщений. Обычно не существование таких сообщений’. Она надула щеки и выдохнула через губы. ‘Поговорим об констатации очевидного’.

‘Нет, нет’. Энцо перебил ее. ‘Очевидное - это то, что мы так часто упускаем. Так что не повредит заявить об этом’.

Пальцы Софи застучали по клавиатуре, раздраженная тем, что ее отец поставил ее в тупик перед Мишель. ‘Вот книга под названием "Между шелком и цианидом", - сказала она. ‘О взломе кодов во время Второй мировой войны’.

‘Я читал это", - сказал Энцо. ‘Агенты использовали стихи, которые написали сами, в качестве основы для своих кодов’. Он ухмыльнулся. ‘Немцы никак не могли догадаться о следующей строке в статье, которая начиналась словами: “Член де Голля толщиной в двенадцать дюймов?”’

‘Папа, это отвратительно!’

"В этом и был смысл. Чем грубее или абсурднее, тем более невозможно для кого-то другого разгадать это’.

‘Это не похоже на моего отца", - сказала Мишель.

Энцо кивнул в знак согласия. Петти, похоже, был довольно лишенным чувства юмора человеком. ‘Но в любом случае ему не понадобилось бы так усложнять свой код. Он оберегал себя от случайного открытия. Я не думаю, что он когда-либо представлял, что кто-то будет предпринимать согласованные усилия, чтобы сломать это. Я думаю, это было почти как своего рода стенография. Больше для себя, чем для чего-либо другого.’

"Говорил ли ваш отец на другом языке?’ Бертран взглянул на Мишель.

‘Французский. Немного испанского. Не думаю, что он особенно свободно говорил ни на том, ни на другом’.

Софи подняла глаза на доску. ‘О, nm, ky, ks - это не французский. Это не похоже ни на один испанский, который я когда-либо видела’.

‘Нет, но это хорошая мысль", - сказал Энцо. ‘Что такое другой язык, кроме другого набора слов для обозначения того же самого? Например, французско-английский словарь - это всего лишь два списка соответствующих слов, один из которых в алфавитном порядке.’

‘Я понимаю, что вы имеете в виду’. Мишель подняла свой бокал и задумчиво отхлебнула. ‘Значит, вы думаете, что мой отец просто составил список терминов, которые он использует для описания вин, и сопоставил их с каким-то другим списком’.

‘Может быть, стихотворение?’ Вмешалась Софи. ‘Первая и последняя буквы каждого слова’.

‘Сомневаюсь’. Энцо покачал головой. ‘Слишком сложно. Это должно быть что-то, что он мог бы запомнить довольно легко, без ссылок на что-то написанное’. Он поймал на себе пристальный взгляд Софи и почувствовал укол вины за то, что так легко отмахнулся от нее. ‘Но это хорошая мысль’.

Ущерб, однако, был нанесен. Софи ограничила свое разочарование единственным, слышимым вздохом. Она повернулась обратно к компьютеру, и стук клавиатуры отразил ее раздражение, когда она ввела другой поиск в Google. Ее брови взлетели вверх от внезапного удивления, и она посмотрела на Мишель. ‘Ты знал, что веб-сайт твоего отца все еще есть в сети?’

Мишель пожала плечами. ‘Не нашлось бы никого, кто удалил бы это. Я думаю, что, вероятно, существуют тысячи сайтов, принадлежащих мертвым людям’.

Бертран ткнул пальцем в экран. ‘Вот. Что это?" - спросил я.

Софи вгляделась в экран. ‘Это ссылка на то, что называется "колесо вкуса". Что, черт возьми, такое "колесо вкуса"?"

Мишель сказала: "Это колесо, разделенное на вкусовые сегменты. Просто графическое представление вкусов и запахов. Концепция была впервые предложена кафедрой энологии Калифорнийского университета в Дэвисе. Мой отец опубликовал свою версию этого в книге, которую он написал о дегустации вин.’

Софи щелкнула мышкой и подождала мгновение. ‘И он разместил это прямо здесь, на своем веб-сайте’.

Энцо выбрался из кресла-качалки и обошел стол, чтобы взглянуть. Колесо было разделено на разноцветные сегменты. Внутреннее колесо было разделено на десять воспринимаемых категорий вкуса и запаха, самой большой из которых были фрукты. Затем были представлены сладкие, древесные, пряные, пикантные, травяные, цветочные, ореховые, минеральные и молочные продукты, которых было меньше всего. Каждой категории был присвоен свой цвет, разделенный с помощью внешнего круга на отдельные вкусы, представленные тональными вариациями этого цвета. Фрукты были разделены на красные и зеленые, начиная с яблок, груш и лимонов, заканчивая черносливом, инжиром и джемом. Специи были розового цвета и включали табак, дым и лакрицу; в то время как молочные продукты, которые были желтого цвета, включали только сливочное масло и сливки. Всего было шестьдесят четыре вкуса.

Энцо покачал головой и восхитился запахами и приправами, которые люди смогли различить в вине. Молотый кофе. Кожа. Срезать траву. Произносить тосты. Камни. И все же, все это было тем, что он сам ощущал в том или ином вине на протяжении многих лет. Фиалки, вишни, жареные орехи. Некоторые были привлекательными, другие - менее. Земля, зеленый перец, бензин. Он скривил лицо при одной мысли об этом.

Бертран сказал: ‘Смотрите, он также перечисляет слова, которые использовал для описания чувственных качеств вина во рту’. Он указал на алфавитный список из семнадцати слов под колесом. Они прошли путь от вяжущих, описывающих танины, от которых сморщивается рот, до твердых, тяжелых и острых, до жидких, символизирующих отсутствие вкуса и насыщенности.

‘Хорошо, ’ сказал Энцо, ‘ распечатайте все это для меня’. Он почувствовал дрожь возбуждения. Все начинало становиться на свои места. ‘Это дает нам в значительной степени его полный вкусовой словарь, описывающий, какой запах он ощущал в вине и как оно ощущалось у него во рту. Почти наверняка именно для этого он создал коды’.

‘А также его рейтинги", - добавила Софи.

Бертран кивнул. ‘От А до F и от 1 до 5’.

‘Что означает...’ Энцо произвел быстрый мысленный подсчет. ‘... мы ищем в общей сложности девяносто два кода’. Он вынул страницы из принтера, когда тот выдавал их через струйный принтер, и подошел к белой доске. Он стер кодированную оценку Петти для Sarrabelle Syrah и начал перечислять вкусы в столбцах, начиная с фруктовых. Затем он перешел к односложным чувственным описаниям и, наконец, к рейтингам. Это заняло у него почти десять минут, и остальные молча наблюдали, как его маркер со скрипом прокладывает свой путь по блестящей белой поверхности. ‘Хорошо. Энцо отступил назад и просмотрел списки, прежде чем взять записи, которые они сделали в доме старого Доменека прошлой ночью.

Он внимательно изучал свои каракули, сосредоточенно хмурясь. С течением ночи его почерк становился все менее и менее разборчивым.

‘Вот, ’ сказал он наконец. ‘Петрус Поммероль 2001 года, который у нас был. Доменек согласился с опубликованным описанием Петти вина с сильными оттенками лакрицы и ванили’. Он пробежал пальцем по своим заметкам, останавливаясь и постукивая в конце страницы. ‘Теперь, когда он попробовал три сорта красного "Гайяк", для которых у нас есть только закодированные ноты, он различил ваниль и лакрицу в сире "Саррабель" и ваниль в кюве "Ле". Он протянул руку в сторону Бертрана. ‘Дай мне распечатки’.

Бертран вручил ему зашифрованные рецензии на три вина, которые они взяли в Cordes en Ciel, и Энцо прикрепил их к стене рядом с доской. Он стоял, старательно просматривая их, прежде чем раздражение вырвалось на выдохе из поджатых губ. ‘Проблема в том, что существует слишком много повторяющихся кодов. Есть коды, уникальные для каждого из них, но есть и несколько. У нас нет способа узнать, какой из них может быть лакричным. А из тех, что повторяются, какой может быть ванильным’. Он откинулся в кресле-качалке и уронил свои заметки на колени. ‘Черт! Образец слишком мал. Нам нужно было бы продолжать дегустацию вин до тех пор, пока мы не нашли бы уникальный вкус, соответствующий уникальному коду, или нескольким кодам, которые повторялись бы так часто, чтобы мы могли быть уверены в совпадении.’

Софи приподняла бровь и усмехнулась. ‘Что ж, я полностью за то, чтобы дегустировать больше вин’.

Но Энцо был непреклонен. ‘Нет. Это не выход’. Он бросил на Бертрана полу-извиняющийся взгляд. ‘Это была хорошая идея, но мы не собираемся таким образом взламывать код’.

‘Ну и как мы собираемся это сломать?’ Софи склонила голову набок, глядя на отца.

‘Мы не собираемся ничего предпринимать. Вы должны оставить меня в покое, чтобы я мог подумать об этом’. Он бросил печальный взгляд на Мишель. ‘Все вы’.

Софи встала. ‘Что ж, спорить с ним нет смысла. Когда мой папа принимает решение о чем-то, вот и все’. Она взяла Бертрана за руку. ‘Давай, поедем в город и найдем кафе’. Она выбежала оттуда с Бертраном на буксире. Энцо увидел, что дождь все еще падает с небес.

Он вздохнул и повернулся к Мишель. ‘Ты можешь остаться, если хочешь’.

Но Мишель покачала головой. ‘Нет. Тебе нужно подумать. Я это понимаю’.

‘Я сожалею о Софи’.

‘Я тоже это понимаю. Может быть, на ее месте я бы чувствовала то же самое’. Она поднялась с лестницы и пересекла комнату, чтобы нежно поцеловать Энцо в лоб. Он почувствовал запах ее духов и ее тепло, и на мгновение у него возникло искушение забыть о кодах и убийцах и отвести ее в спальню. Но мысль о том, что кто-то еще, возможно, вот-вот пропадет, что кому-то еще грозит та же участь, что Петти и Косте, и, вероятно, остальным в досье Русселя, давила на его совесть, и он знал, что Мишель придется подождать. Он сжал ее руку и почувствовал прилив сожаления, когда она вышла на террасу, чтобы взять свой зонтик и смело встретить дождь.

Он встал, подошел к винному стеллажу и достал бутылку Chateau Lacroux 2001 Vignes de Castellan. Он откупорил его и налил себе на дюйм, прежде чем разлить по бокалам насыщенный красный напиток. Вино выдерживалось при идеальной комнатной температуре и источало характерные ароматы гайяка из винограда сортов дюрас и брауколь. Это заставило его впервые за несколько часов подумать о щенке, и он тщетно оглядел комнату, прежде чем заметил его, крепко спящего, свернувшись калачиком, под столом. Энцо улыбнулся. Дочери и собаки, подумал он. Бесконечные неприятности. Но всегда стоит того. Он сделал глоток вина. Красные фрукты, привкус черной вишни, лакрицы.

Он отнес бутылку к креслу-качалке, сел и наполнил свой стакан. Потягивая вино, он рассматривал все вкусы, которые записал на доске, пока они не расплылись у него перед глазами. Он снова наполнил свой бокал и обратил внимание на зашифрованные рецензии: ky, ms и nj. wjc. gf + amp;lbj +++ jmo, zt и nm, причем немного nj уступило место ky, la и ma

Буквы всегда были в группах по два или три. Некоторые из них образовывали слова, такие как la и ma. Другие вообще не имели смысла. jmo или hh.

Он выпил еще вина и закрыл глаза. Но коды все еще были там, запечатленные светом на его сетчатке. В этом должна была быть простая логика. Он вспомнил свой собственный намек на французско-английский словарь. Два списка соответствующих слов, один из которых был в алфавитном порядке. И что-то начало проникать в его сознание откуда-то из глубины. Что-то назойливое, настойчивое, похожее на стук дятла, сверлящего отверстия в деревьях. При этой мысли у него заболела голова, и он иррационально задался вопросом, бывают ли у дятлов когда-нибудь головные боли. Он почувствовал, как бокал выскользнул у него из руки, и поставил его на пол, прежде чем уронить. Там что-то было. Что-то, до чего невозможно дотянуться. Что-то, что кто-то сказал. Что-то прямо перед его глазами. Ключ к разгадке кода. Но он был такой, такой сонный.

Он был далеко внизу. Здесь было очень темно, и странные существа плавали во мраке, прячась в тени, выпуклые глаза смотрели на него сквозь листья, которые колыхались в водоворотах холодной-прехолодной воды. На его леске произошел рывок, и он понял, что кислорода осталось очень мало. Он мог слышать голос откуда-то очень далеко сверху, зовущий его обратно на поверхность. Он нашел что-то здесь, внизу, и хотел рассказать им. Но он знал, что не должен подниматься слишком быстро, иначе потеряет это.

Он оттолкнулся в сторону голоса, грязь и песок поднимались вокруг него. Он откинул голову назад и увидел свет, и снова услышал голос, и обнаружил, что поднимается с пугающей скоростью. Слишком быстро. Он вырвался на поверхность, задыхаясь.

‘Папа!’ Софи уставилась на него. ‘Ты выпил’.

Энцо нахмурился. ‘Всего пару бокалов’.

Открылась дверь с террасы, и вошла Мишель. Софи повернулась, чтобы посмотреть на нее. ‘Где ты была?’

‘Я ждал в машине, пока не увидел, что ты возвращаешься’.

‘Ну, этот великий ум, который хотел, чтобы мы оставили его в покое, чтобы он мог сосредоточиться, выпил немного вина и заснул. Знаете, так поступают старики. Засыпают в креслах’. Она бросила на Мишель очень целеустремленный взгляд, на случай, если та упустила суть.

‘Который час?’ Энцо проигнорировал колкость дочери.

Бертран посмотрел на часы. ‘ Почти шесть. Вы отсутствовали пару часов, месье Маклеод.

Энцо напряженно встал и сосредоточился на белой доске; затем он сорвал со стены одну из зашифрованных рецензий и уставился на нее, пытаясь вспомнить. И тогда он вспомнил. Он обернулся и увидел, что на него выжидающе смотрят три лица, он улыбнулся и помахал листком бумаги в воздухе. ‘На самом деле все довольно просто’.

‘Что такое?’ Софи взяла у него рецензию и просмотрела ее.

‘Кодекс’.

‘Ты сломал его? Во сне?’

‘Может быть, я спал, а может быть, и нет’. Он повернулся к доске и поднял свой маркер. Остальные с внезапным любопытством наблюдали, как он пишет l, b и j, затем снова повернулись к ним. Улыбка озарила его лицо. ‘Что эти буквы значат для кого-либо’. Все они тупо уставились на доску. ‘Хорошо. Давайте напишем их с заглавной буквы. Это имеет большое значение’. Он написал "Элбджей". ‘Давай. Вы должны это увидеть. ’По-прежнему ничего. ‘Ладно, может быть, вы были слишком молоды. Но в шестидесятые, во время войны во Вьетнаме, эти инициалы были у всех на устах’. Он произнес их вслух. ‘ЛБД’.

И тогда Мишель упала в цене. ‘Линдон Б. Джонстон. Он был приведен к присяге в качестве президента после убийства Кеннеди’.

‘Хорошая девочка’. Он повернулся обратно к доске и записал WJC.

Теперь Мишель не смогла сдержать улыбку на лице. ‘Уильям Джефферсон Клинтон. Они все президенты Соединенных Штатов!’

Но Энцо предостерегающе помахал пальцем. ‘Не все из них. Не было девяноста двух президентов’. Он протянул к ней открытые ладони. ‘Ты сама сказала мне как-то вечером, Мишель. Украшение вечеринки твоего отца, когда он был ребенком’.

Осознание озарило ее, как солнечный свет, пробивающийся сквозь темную тучу. ‘Штаты!’ - сказала она. ‘Президенты и штаты’.

Энзо написал о Кае.

‘Кентукки’.

Затем Нью-Джерси.

‘Нью-Джерси’.

Он лучезарно улыбнулся им. ‘Самый распространенный из всех кодов. Те, которыми пользуются миллионы людей каждый день. Почтовые коды. Это так просто. Его родители заставили его запомнить все штаты и всех президентов, когда он был еще ребенком. Он никогда не собирался их забывать. Поэтому каждый вкус на колесе был привязан к одному из них.’

‘В каком порядке?’ Спросила Софи.

Энцо пожал плечами. ‘Штаты будут расположены в алфавитном порядке, президенты - в хронологическом. Все, что нам нужно сделать, это выяснить, с какой части колеса вкусов он начал’.

Софи сказала: ‘Нам нужен список штатов и президентов’. Она обогнула стол, подошла к компьютеру и набрала быстрый поиск в Google. На ее лице появилась улыбка. ‘Пятьдесят штатов и сорок три президента. На самом деле, сорок два, потому что один из них занимал этот пост дважды. Разве интернет не замечательная вещь?’ Она щелкнула пару раз мышкой, затем нажала кнопку печати, и принтер начал выдавать список штатов США и американских президентов.

Мишель смотрела на закодированные оценки, присвоенные трем винам, которые они пробовали, затем взглянула на доску Энзо. ‘Это не совпадает, Энзо’.

‘Что вы имеете в виду?’

‘Ну, если бы от A до F и от 1 до 5 кодировались в последнюю очередь, тогда можно было бы ожидать, что все они будут недавними президентами. Но это не так. Смотри.’ Она указала на партитуру, которой ее отец наградил кюве Chateau Lastours 2001 Special. ‘АЛИ и Калифорния. Это, должно быть, Авраам Линкольн и Честер Артур.’

‘Мы неправильно их поняли, вот почему’. Все повернулись, чтобы посмотреть на Бертрана. ‘Посмотрите на описание ощущения вина во рту. WJC. LBJ. GF.’

‘Билл Клинтон, Линдон Джонстон, Джеральд Форд", - сказала Мишель. ‘Все верно, в самом последнем конце списка’.

‘Итак, мы возвращаемся к сенсорным описаниям", - сказал Энцо. ‘Начиная с Джорджа У. Буша’. Он написал "GWB" против "Thin".

Софи спросила: "Как Джил Петти снова описал "Худышку"?" Она открыла страницу с перечнем вкусов и ощущений Петти, затем расхохоталась. ‘Не хватает вкуса и тела’. Она прокрутила список вверх. ‘А его отец? GHWB? Простое. Крепкое, пригодное для питья вино, без особых изысков. Два президентства Буша доведены до совершенства’. Она посмотрела на Мишель, ухмыляясь. ‘Ты думаешь, твой отец специально подобрал это?’

‘Почему-то я в этом сомневаюсь. Больше похоже на счастливое совпадение’.

‘А как насчет Клинтона?’ Спросил Бертран. ‘Назовите его чувственное прилагательное’.

Софи собрала их вместе из разных списков и едва могла говорить от смеха. Когда, наконец, ей удалось взять себя в руки, она сказала: ‘Уильям Джефферсон Клинтон подпадает под категорию приятных’. Что вызвало спонтанный взрыв смеха по всей комнате. Браукол проснулся и начал лаять.

‘Возможно, у твоего отца все-таки было тайное чувство юмора", - сказал Энцо. Он взял распечатку президентов и государств и, начав с нижней части доски, проделал обратный путь по списку сенсорных описаний, оценок и вкусов, ставя инициалы против каждого. ‘У некоторых из этих президентов были те же инициалы, что и у штатов, или у каждого другого, так что, похоже, он добавил вторую букву фамилии, чтобы их различать’.

Когда он добрался до вкусов, которые скопировал из "Колеса вкусов", Софи спросила: "Откуда ты знаешь, с чего он начал перечислять вкусы?’

‘Я не знаю. Но давайте предположим, что, как и я, он начал с самой большой группы, Fruit. Мы присвоим инициалы порядку, в котором я их записал, а затем посмотрим, насколько они совпадут с нашими собственными дегустациями.’

Ему потребовалось еще несколько минут, чтобы закончить писать почтовые индексы штатов против вкусов, заканчивая надписью AL против Apple. Он порылся в куче бумаг, чтобы извлечь свои заметки о дегустациях Доменека.

‘Хорошо, тогда дуб будет NM. Мы пробовали его в Lastours и Sarrabelle’. Он проверил два зашифрованных отзыва и нашел NM во вкусовых линейках обоих. ‘Пока все хорошо. Мы также обнаружили ваниль как в кюве Леа, так и в Саррабель Сира. Это означает, что мы должны найти Нью-Джерси в их вкусовых линейках’. Он проверил. ‘И вот они здесь’.

‘А лакрица?’ Спросил Бертран. ‘Мы нашли ее и в Сире’.

Энцо посмотрел на доску. ‘Лакричник - это О.". Он сверил это с рецензией. ‘И вот оно.’ Он поднял глаза, сияя удовлетворением. ‘Клянусь Джорджем, я думаю, у нас получилось!’ Он снял со стены рецензию на кюве Chateau Lastours Special 2001 и поднял ее перед собой, чтобы переключать внимание с доски на бумагу. Зазвонил его мобильный. ‘Поняла это завещание, ты Софи? Я хочу перевести это’.

Софи вынесла его телефон на террасу, и Энцо начал переводить зашифрованный отзыв, лежащий перед ним.

‘Цвет-темно-красный с кирпичными тонами. Аромат - дымчатый дуб с дикими фруктами, завершающийся крепкой измельченной клубникой. Во рту - мягкие танины, бархатистые и округлые. Долгое послевкусие. Продолжительность жизни - от пяти до восьми лет. Оценка -B1. ’ Он посмотрел на Мишель. ‘Без сомнения, он сделал его немного красочнее, когда писал о нем для информационного бюллетеня, но это его основное описание вина’. Он взял рецензию на Sarrabelle Syrah. ‘И, похоже, он нашел свой Святой Грааль здесь, в Гайаке. Он присвоил Сираху оценку А1’.

Софи вернулась и мягко закрыла за собой дверь. Энцо сразу увидел, что она побледнела.

‘Что не так?’

Она прерывисто вздохнула, пытаясь сдержать свои эмоции. ‘О, просто, ты знаешь... Мы здесь, смеемся, пьем вино, разгадываем коды ...’ Она покачала головой. ‘Это была Николь. Похороны ее матери послезавтра’.

Глава семнадцатая

Я

С темного неба лил дождь, ровный и медленный. Черные зонты боролись за место над головами скорбящих. Трава под ногами превратилась в грязь, забрызгивая черные ботинки, которые были начищены до блеска только этим утром. Мраморная плита, закрывавшая семейную гробницу, была сдвинута в сторону краснолицыми профессионалами с помощью веревок. Зловонный воздух поднимался из бетонной ямы внизу. Там, внизу, были другие гробы. Бабушка и дедушка Николь. Николь наблюдала, как носильщики гроба, напрягая руки и лица, опускали ее мать в темноту. Однажды ее отец присоединится к своей жене. И Николь присоединится к ним обоим, когда придет ее очередь. Для молодой девушки было спасительно, глядя вниз, в зияющую тьму вечности, знать, что именно здесь лежит ее будущее.

Вид ее матери, исчезающей в темноте, вызвал новые слезы на глазах, которые боролись за то, чтобы остаться сухими, и она почувствовала утешение от руки Фабьена, скользнувшей по ее плечу. Она подняла глаза и увидела Энцо, стоящего по другую сторону могилы, его рот сжат в мрачную линию, глаза полны печали. Она знала, что шотландцы часто надевают килты на свадьбы. Она понятия не имела, что они надевали их и на похороны. И она была тронута тем, что Энцо взял на себя труд. Он представлял собой поразительную фигуру в своей белой рубашке с черным галстуком, черном парадном пиджаке и восьми метрах плиссированной шотландской шерсти , из которой был сшит его килт. Серебряная отделка черного кожаного споррана тускло поблескивала в том скудном свете, который пропускало небо. Были и небольшие, продуманные штрихи. Черные проблески по обе стороны длинных темных носков, которые натягиваются на крепкие икры и сворачиваются ниже колена. Черные ботинки, зашнурованные выше лодыжек. Его черные волосы, стянутые сзади в свой обычный конский хвост и перевязанные черной лентой. Но они почему-то казались более седыми, их белый отблеск был менее заметен.

А потом все закончилось, скорбящие расходились от края могилы, среди могил и надгробий этой крошечной кладбища в тени холмов. Мимо старой каменной часовни с ее выцветшими витражными окнами, на узкую дорогу, которая вилась среди нагромождения средневековых домов, сгрудившихся вокруг этого места последнего упокоения. Желуди, упавшие с высокого дуба за стеной, хрустели под ногами, и это был единственный звук, нарушивший шаркающую тишину, когда они уходили.

Николь взяла отца под руку, когда они шли к машине. Он был крупным мужчиной, уменьшенным потерей, сгорбленным и побежденным. Он выглядел неуклюжим и неуютным в костюме, который ему не шел, который не застегивался на живот, который увеличился с тех пор, как он надевал его в последний раз.

Энцо стоял в стороне и наблюдал за отцом и дочерью с болью в сердце. Печаль за них, противоречивые воспоминания для него. Он почувствовал, что кто-то остановился рядом с ним, и, повернув голову, обнаружил, что смотрит в настороженные черные глаза Фабьена Марре. Гнев вытеснил меланхолию. Он понизил голос. ‘Мне казалось, я говорил тебе держаться подальше от Николь’.

‘И я должна слушать мужчину в юбке?’

Если бы они не были на похоронах, Энцо уложил бы его быстрым левым хуком. По крайней мере, в его воображении. Он сдерживал свой гнев, сжимая и разжимая кулаки по бокам, затем засунул руки в карманы куртки, чтобы держать их под контролем. Он подумал обо всех часах, которые они потратили на расшифровку оценок Гейлака Петти. Энзо очень хотелось прочитать, что Петти написал о специальном кюве Лорана де Бонневаля, поскольку он пробовал его сам. Но этого не было среди зашифрованных отзывов, загруженных с сервера. Вина La Croix Blanche, однако, имели. Он сказал: "Мы расшифровали отзывы Петти о ваших винах’. И увидел, как напрягся Фабьен.

‘О?’

‘Разве вы не хотите знать, как он их оценил?’

‘Мне наплевать, что думал Петти’.

‘Три оценки A2 и две B1. Мы полагаем, что он, должно быть, планировал изменить свои оценки стоимости вин Gaillac, иначе все они были бы оценены в 1 ". Вряд ли найдется хоть одно вино, которое стоило бы больше пятнадцати евро.’

Фабьен ничего не сказал.

‘Ему понравились ваши вина, месье Марре. Если бы он опубликовал эти рейтинги, вы бы уже продавали их по всей Америке’.

‘Так почему я должен хотеть его убить?’

Энцо задумчиво посмотрел на него. ‘Я не уверен, что ты стал бы. Но, в таком случае, вы никак не могли знать, что он вообще вас оценит, если мы хотим верить, что вы выгнали его с виноградника.’

‘Для меня не имеет значения, во что вы верите’.

‘А как насчет Николь? Для тебя имеет значение, что она думает?’

Нахмуренные брови молодого человека сошлись в узел. ‘Почему бы нам просто не оставить Николь в покое?’

‘Ты тот, кто втягивает ее в это. Ты тот, кто здесь’. Он взглянул в сторону вереницы машин и увидел, как отец и тетя Николь уезжают, оставив ее стоять на дороге. Она повернулась и посмотрела на Энцо и Фабьена, и они оба увидели ее беспокойство. ‘Тебе не следовало приходить на похороны, Марре. Тебе здесь нечего делать’.

И когда он шел через небольшую автостоянку к Николь, он понял, что дождь прекратился, и опустил зонтик. Он взял ее на руки и долго держал, прежде чем отпустить с неожиданными слезами на глазах.

Она сказала: ‘Спасибо, что пришли, месье Маклауд’. Она протянула руку и коротко коснулась его лица холодными кончиками пальцев. Крошечное выражение благодарности и привязанности. ‘Когда ты уезжаешь в Америку?’

‘Я вылетаю завтра. Сегодня днем я отправляюсь в Париж’.

Она почти незаметно кивнула в сторону Фабьена, который остался стоять одинокой фигурой у кладбищенских ворот. ‘Надеюсь, между вами двумя нет никаких неприятностей, месье Маклауд. Мне правда нравится.’ Она избегала его взгляда, сосредоточившись куда-то вдаль. ‘Я думаю, что он действительно особенный.’ И она бросила быстрый, встревоженный взгляд на Энцо, чтобы оценить его реакцию.

Но он оставался бесстрастным. ‘Будь осторожна, Николь", - вот и все, что он сказал.

Затем она взяла обе его руки в свои и внимательно уставилась в землю. Она сделала глубокий прерывистый вдох и повернула к нему лицо. ‘Есть кое-что, что вы должны знать’. Он увидел боль в ее глазах. ‘Я не вернусь в университет, месье Маклауд’.

Двор все еще был забит машинами, а дом полон скорбящих, которые ели пирог с заварным кремом и пти-фур, приготовленный тетей Николь накануне, и пили вино, которое Фабьен привез на заднем сиденье своего фургона "четыре на четыре". Отец Николь сменил костюм, как только вернулся в дом. Теперь он снова чувствовал себя комфортно в своем рабочем комбинезоне и матерчатой кепке, стремясь двигаться дальше, забивать голову работой и не оставлять места для мыслей или воспоминаний. Они с Энцо поднялись по тропинке на холм над домом, туда, где он гулял с Николь в день ее возвращения. С юга подул теплый ветерок, чтобы очистить небо от вершин холмов. Самый сильный дождь прошел. Потрепанные и разорванные облака позволяют фрагментам света пробиваться сквозь них, чтобы в постоянно меняющихся формах мчаться по волнистому ландшафту, вестники, несущие обещание лучшей погоды в будущем.

‘Это разбивает мне сердце, месье Маклеод. Это действительно разбивает’. Собаки с лаем умчались вперед, разбросав стайку кур вокруг заколоченных остатков заброшенного фермерского дома на вершине холма.

‘Она умная девушка, месье Лафейль. Самая яркая в своем году’.

Ее отец поднял руки в жесте вины и разочарования. ‘Я знаю, я знаю. Она заслуживает лучшего. И я ценю все, что вы для нее сделали, правда ценю. ’ Он беспомощно покачал головой. ‘ Но у меня просто нет денег. Он неопределенно махнул рукой в воздухе. ‘Ферма - это все, что у меня есть. Так я зарабатываю на жизнь. У меня нет другого выбора, кроме как работать. И я просто не могу делать это сам. Видит бог, возможно, мне даже придется уступить несколько полей моим соседям. Мы уже делали это однажды, на сезон, после того, как я чуть не отрезал себе ногу бензопилой.’

Они остановились на вершине его мира и посмотрели на землю, которая связывала его так же, как и кормила его. Земля, которая требовала не только его жизни, но и жизни его дочери.

‘Единственное светлое пятно для Николь в этом мрачном месте, в котором мы находимся, месье Маклеод, - это молодой Фабьен Марре. Он прибыл вчера. Он оказал ей большую поддержку. Приятный парень. Он сумел изобразить улыбку и обратил ее к Энцо. ‘И он из этой страны. Такой же, как мы’. Он покачал головой. ‘А я-то думал, что она никогда не найдет себе мужчину’.

Энцо кивнул. Какие бы сомнения у него ни были по поводу Фабьена Марре, сейчас было не время и не место их озвучивать. Но там, где отец Николь видел в молодом виноделе свет в их тьме, Энцо опасался, что он, возможно, отбрасывает еще более глубокие тени. Он надеялся, что ошибается.

II

Мрачные розовые сумерки, словно вуаль, опустились на крыши Парижа. Дождь на юго-западе столицы не коснулся. Воздух был по-осеннему мягким, вибрируя от звуков движения на бульварах. Люди сидели за столиками возле кафе, наслаждаясь бабьим летом, потягивая охлажденное вино, оживленная болтовня сливалась со звуками птиц, которые пикировали в проносящихся облаках между зданиями.

Энцо шел по улице Турнон от бульвара Сен-Жермен к Сенату, освещенному прожекторами камню Верхнего здания, окрашенному в золотой цвет на фоне синего, переходящего в красный. Он остановился перед огромными зелеными дверями, которые открывались в скрытый мир парижских двориков, и, поколебавшись всего мгновение, набрал код входа.

Со двора за домом он мог видеть, что окна Раффина были открыты навстречу ночи. Мягкая классическая музыка из стереосистемы плыла в нежном вечернем воздухе, освещаемая светом, который падал на булыжники из незакрытых ставнями окон. Негодование, которое несколько дней назад подпитывало его решимость поговорить с Раффином, теперь уступило место нервному предчувствию.

Раффин тоже, казалось, нервничал. Он сомневался в том, сможет ли встретиться с Энцо в тот вечер. Но Энзо подчеркнул, что это был бы их единственный шанс встретиться, и поэтому он отменил встречу и перезвонил, чтобы сказать Энзо, чтобы тот приехал в квартиру.

На столе стояла открытая бутылка вина, а рядом с ней два бокала. Раффин был одет в безукоризненно отглаженные брюки в складку, которые облегали коричневые замшевые итальянские туфли. Его белая рубашка выглядела свеженакрахмаленной, расстегнутая на шее, воротник поднят так, что до него доходили мягкие каштановые волосы. Они были длиннее, чем когда Энцо видел его в последний раз. Его острая, угловатая челюсть была гладко выбрита и все еще хранила аромат какого-то дорогого лосьона после бритья, который Энцо не мог определить и, вероятно, не мог себе позволить. Раффин закурил сигарету, которую держал между длинными пальцами, и посмотрел на Энцо бледно-зелеными глазами. ‘Не выпьете ли стаканчик?’

Энцо кивнул и неловко сел за стол.

Раффин налил два бокала. ‘Итак, как продвигается расследование?’

‘Что ж. Я надеюсь, что эта поездка в Америку поможет мне разобраться в этом".

‘Тебя долго не будет?’

‘Пару дней’. Энцо сделал глоток вина и взглянул на бутылку. Конечно, это было что-то хорошее. Приорат Clos Mogador 2001 года. Чернильно-фиолетовое бордо с богатыми, насыщенными тонами черники и малины и подрумяненным свежим дубом. Энцо подумал, что оно, вероятно, стоило пятьдесят евро или больше.

Раффин сел напротив. ‘Расскажи мне’.

И тогда Энцо рассказал ему все. О зашифрованных рейтингах Петти и о том, как они взломали код. О его статье о ГМ-дрожжах, рекомендующей бойкотировать американские вина. Что вызвало изумленный свист Раффина. О покушении на жизнь Энцо на виноградниках Шато Сен-Мишель. Жан-Марк Жосс и Орден дайв-Бутей. Жандарм Руссель и его досье на пропавшего человека. Обнаружение Сержа Коста, который за один вечер самостоятельно перешел из папки с делом о пропавшем человеке в дело об убийстве. И, конечно, Фабьен Марре, на чьем винограднике нашли приют два трупа и который, казалось, был охвачен неестественной ненавистью к Джилу Петти.

Раффин слушал молча. - А поездка в Америку? - спросил я.

‘Я беру образцы почвы для анализа. Если мы сможем сопоставить их с вином, взятым из желудка Сержа Косте, это вполне может привести нас к нашему убийце’.

‘Есть какие-нибудь соображения?’

Энцо покачал головой. ‘Не совсем’.

‘Что насчет этого Фабьена Марре?’

Энцо мрачно поджал губы. ‘Надеюсь, что нет, Роджер. Николь, кажется, по-настоящему привязалась к нему’.

Раффин удивленно поднял бровь, но Энцо ничего не пояснил. ‘И это все? Это то, что было так важно для тебя, что ты пришел и сказал мне?" Вы не могли проинформировать меня по электронной почте?’

Энцо кивнул. ‘Я мог бы’.

‘Так для чего ты на самом деле здесь?’

Энцо ответил на его немигающий взгляд. ‘Керсти’. Он увидел, как у Раффина сжалась челюсть.

‘Я так и думал. Как ты узнал?’ Но он поднял руку, упреждая ответ Энцо. ‘Нет, не говори мне. Это была Шарлотта, верно? Она приезжала повидаться с тобой в Гайяк?’

‘Я имел право знать’.

‘Это не ее чертово дело!’ Голос Раффина повысился от гнева. ‘Ревнивая сука!’

‘Она не так это рассказывает’.

‘Нет. Ну, она бы не стала, не так ли?’

‘Она считает, что это ты ревнуешь ко мне и к ней’.

Раффин бросил на него мрачный взгляд. ‘Насколько я слышал, нет ни тебя, ни ее’.

‘Ну, тут ты, может быть, и прав. Но я пришел не для того, чтобы говорить обо мне и Шарлотте. Или о тебе и Шарлотте’.

‘Керсти уже большая девочка, Энцо. Ей не нужно, чтобы ее папочка проверял ее парней’.

‘Я не хочу, чтобы ты виделся с ней, Роджер?’

‘Почему?’

‘Потому что я не думаю, что ты подходишь ей’.

‘Почему?’

Энцо уставился на него и изо всех сил пытался найти ответ. Дело было не в их разнице в возрасте, которая составляла всего семь лет - не больше, чем разница между Энцо и Паскале. Так в чем же дело? Роджер был успешным журналистом. Симпатичный молодой человек. Овдовел, поэтому был доступен. Как и все остальное, это было то, что сказала Шарлотта: ‘В Роджере есть что-то темное, Энцо. Нечто, к чему невозможно прикоснуться. К чему ты бы не хотел прикасаться, даже если бы мог. ‘Ты просто не такой’. Даже для Энцо это прозвучало как самая слабая из причин.

‘О, отвали, Энзо’. В этом не было никакой злобы, просто усталое пренебрежение. Раффин встал, но Энзо потянулся через стол и взял его за запястье.

‘Я не прошу тебя, Роджер...’

‘Что ж, это действительно здорово слышать от тебя!’ Ее голос поразил его. Он обернулся и увидел, что она стоит в дверях спальни. Энцо мог видеть себя за ней в зеркальных дверях. Он мог видеть шок на своем собственном лице.

‘Керсти’. Он бросил сердитый взгляд на Раффина. ‘Ты ублюдок, ты меня подставил’.

‘Нет’. Керсти вошла в комнату. ‘Я тебя подставила. Я не могла поверить, когда Роджер сказал, что, возможно, ты придешь, чтобы предостеречь его’. Ее длинные каштановые волосы веером рассыпались по квадратным плечам. На ней была светло-голубая рубашка, завязанная на талии поверх обрезанных джинсов. Она была высокой и элегантной, и Энцо счел ее довольно красивой.

Он встал. ‘ Послушай, Керсти...

Но она не слушала. Она вошла в комнату. ‘Я не мог поверить, что мужчина, которому было наплевать на то, что он бросил свою семилетнюю дочь, объявился двадцать лет спустя и рассказал ей, с кем она могла встречаться, а с кем нет. Я не верила, что у кого-то может быть такая наглость. Она слегка фыркнула от отвращения к самой себе. ‘Показывает тебе, что я знаю’. Она очень прямо посмотрела на своего отца. ‘Во всяком случае, уж точно не ты’.

‘Керсти, я не пытаюсь указывать тебе, что делать’.

‘Нет?’

‘Я просто обеспокоен, вот и все’.

‘Ну, знаешь что, отец? Я никогда не нуждался в твоих советах за все те годы, что тебя не было рядом. Сейчас они мне не нужны’.

Они втроем стояли в напряженной тишине, и из одной из других квартир они услышали, как кто-то играет на пианино. Какая-то веселая возня в стиле рэгтайм, которая, казалось, только издевалась над ними.

‘Я думаю, тебе лучше уйти", - сказала Кирсти. И когда Энцо не сделал ни малейшего движения, чтобы уйти, она добавила: ‘Я не прошу тебя...’

III

‘Я не могу поверить, что ты сделал это, Энцо!’

‘Ты говоришь совсем как она’. Он был раздражен и защищался.

‘Я не удивлен’.

‘В любом случае, это ты рассказал мне о них. Что, по-твоему, я собирался делать?’

Шарлотта покачала головой, широко раскрыв глаза от недоверия. ‘Я ни на минуту не думала, что ты ворвешься туда, чтобы установить закон. Это двое взрослых людей, Энцо. У вас нет права.’

‘Тогда почему вы рассказали мне?’

‘Потому что я думал, что ты имеешь право знать’.

Энцо выдохнул свой гнев и разочарование сквозь стиснутые зубы. Он посмотрел вниз на улицу из окна кухни Шарлотты и увидел мужчину, выгуливающего свою собаку. В остальном улица Кожевенных заводов была пустынна под уличными фонарями этого слегка захудалого квартала в тринадцатом округе, где мельницы и кожевенные заводы когда-то сливали свою промышленную желчь в реку Бьевр.

Шарлотта обустроила свой дом в офисе бывшего торговца углем, создав внутренний сад и атриум в бывшем внутреннем дворе, где она теперь консультировала своих пациентов. Галереи на каждом этаже выходили в сад и вели в спальни, похожие на аквариумы за стеклянными стенами. Его эксцентричность отражала характер его владельца.

Он отвернулся от окна, чтобы посмотреть ей в лицо. ‘Я думаю, может быть, я тоже имею право знать, что такого есть в Роджере, что тебя так беспокоит’. Он взял ее за плечи и заставил посмотреть на него. ‘Что-то темное, ты сказала, Шарлотта’.

Она отстранилась от него и подошла к рабочей стойке, чтобы наполнить свой бокал вином. ‘Я не могу’.

‘Ты хочешь сказать, что не будешь’.

‘Нет, я имею в виду, что не могу. Это не то, на что я могу указать пальцем и сказать: “это то” или “это то”. Это просто чувство’. На ее лице была боль. Боль от поиска и неудачи найти способ выразить что-то чувствовалась глубоко внутри. ‘Я жила с ним восемнадцать месяцев, Энцо. Это было чувство, которое росло во мне. Это ощущение чего-то темного в нем, чего-то скрытого. В конце концов, это затмило все, что когда-либо привлекало меня к нему, его обаяние, его юмор, его интеллект. Я невзлюбил его так сильно, что едва мог выносить его общество. Вот почему я ушел от него. Вот почему я рассказал тебе о нем и Кирсти.’

Энцо развел руки в стороны от себя. ‘Итак, что я должен делать?’

‘Ничего. Ты ничего не можешь сделать. Кроме как осознавать и быть рядом, когда она придет к тебе, а однажды она придет, и скажет: "Папа, ты был прав’.

Он расправил пояс своего килта, застегнул пряжки и аккуратно прикрепил его к вешалке. Затем пересек спальню, чтобы повесить его на перекладину. Его чемодан лежал открытым на кровати, одежда и туалетные принадлежности были разбросаны по нему. Он почувствовал, как внутри него шевельнулся крошечный червячок опасения, может быть, даже страха. Если бы его поймали… Но он не хотел думать об этом. Если бы он это сделал, то, вероятно, не смог бы довести дело до конца. С дальней стороны кровати он смотрел сквозь стекло в темноту за ней и испытывал неприятное ощущение, что за ним наблюдают, как это всегда бывало здесь. О том, что кто-то был там, на одной из галерей, невидимый из-за темноты, в то время как он был полностью виден при свете. Он неизменно чувствовал себя уязвимым, пока не выключал лампы, а затем, когда лунный свет лился через стекло над садом, лежал и наблюдал, как в темноте обретают форму странные вещи. Он никогда не понимал, как Шарлотта могла жить одна в этом месте, с его призраками, тенями и запутанностью.

Какое-то движение боковым зрением заставило его испуганно обернуться. Шарлотта стояла в дверном проеме, наблюдая за ним. На ней был черный шелковый халат с китайскими драконами. Оно было очень свободно подпоясано на талии, и он мог видеть, что под ним на ней ничего не было. У нее был странный, хищный взгляд. ‘Тебе не обязательно проводить ночь в комнате для гостей’.

Он вернулся к своим вещам и устало вздохнул. ‘Ты чувствуешь себя как секс, а я должен просто сесть на задние лапы, высунуть язык и страстно желать этого. Вот как это работает?’

‘Если хотите’. Она была совершенно невозмутима.

‘Я не собираюсь этого делать, Шарлотта. Я не собираюсь быть твоим случайным партнером по сну. Я не собираюсь быть твоим случайным чем угодно’.

‘Ты не хочешь переспать со мной?’

Он резко обернулся. ‘Конечно, я хочу переспать с тобой! Ты красивая женщина. Ты творишь ужасные вещи с моим либидо. Но ты также творишь ужасные вещи с моей головой. И я не могу с этим смириться. Мне нужно больше, чем просто секс.’

‘Это говорит твоя женская сторона?’

‘Нет, это говорит моя одинокая сторона. Я провел двадцать лет в одиночестве, Шарлотта. Секс длится минуты, час, ночь, если повезет. Одиночество длится намного дольше’.

Он вернулся к своим вещам, и наступило долгое молчание, наконец нарушенное шелестом шелка, когда она вошла в комнату. ‘Я не знал, что у тебя есть килт’.

Он оглянулся и увидел, что она разглядывает его килт, висящий на перекладине. Она коснулась складок, почувствовала шерсть между пальцами, а затем провела ими по клетчатой ткани.

‘Это тяжело’. Она посмотрела на него. ‘Ты везешь это в Америку?’

‘Я надела это на похороны’.

‘В вашем случае это будет раздавлено’.

‘Я не кладу его в свой чемодан. Оно стоило почти тысячу евро, Шарлотта. Я не доверяю его капризам перевозчиков багажа авиакомпании. Я надену его для полета’.

Она подняла бровь. ‘Это сделает вас немного заметным на таможне. И даст возможность бортпроводникам на что-нибудь посмотреть’. Она улыбнулась. ‘Обоим полам’.

Он пожал плечами. ‘Американцам нравится килт. У многих из них шотландские корни. Если они смотрят на меня, то вряд ли обратят внимание на то, что у меня в руках’.

Она нахмурилась. ‘Что у тебя с собой?’

‘Ты не захочешь знать’.

Она задумчиво смотрела на него несколько мгновений, прежде чем легкая улыбка приподняла уголки ее рта. ‘Хотя мне было бы интересно узнать одну вещь ...’

‘Что’.

‘Кое-что, что меня всегда интересовало. Вероятно, так думает большинство женщин’. Она сделала паузу. ‘Ты знаешь…что шотландец носит под килтом’.

‘На это есть стандартный ответ’.

‘Который из них?’

‘Под моим килтом ничего не надето. Все в идеальном рабочем состоянии’.

Она усмехнулась. ‘Что не дает ответа на вопрос’.

Он выпрямился и посмотрел на нее очень прямо. ‘Ты действительно хочешь знать?’

Она кивнула. ‘Я верю’.

Он опустил глаза в пол с чувством смирения, затем снова поднял, чтобы встретиться с ней взглядом. Каким-то образом они оказались очень близко, и он чувствовал запах ее духов, поднимающийся от тепла ее тела. Он позволил своим рукам скользнуть по гладкому шелку, пока они не обхватили ее ягодицы, и притянул ее к себе. Она завела руки ему за голову и развязала ленту, чтобы освободить его волосы, и ее халат распахнулся. Полные груди свободно качнулись. Он наклонил голову, чтобы поцеловать впадинку у основания ее шеи, и когда его волосы рассыпались по плечам, касаясь ее кожи, она задрожала. ‘Тебе придется пообещать, что ты никогда никому не расскажешь’.

‘Я обещаю’. Ее голос был шепотом.

‘Потому что, вы знаете, это государственная тайна. Меня могли бы повесить на виселице в Эдинбургском замке’. Он провел ртом по всем изгибам и углам ее лица, осыпая его поцелуями, пока не нашел ее губы, а затем язык, и сильно прижался к ее животу.

Она застонала и откинула голову назад, дыша короткими рывками. ‘Я думала, ты не собираешься быть моим случайным партнером во сне’. Его собственные слова вернулись к нему со всей силой ее иронии и его сожаления.

Но либидо восторжествовало над одиночеством. Припухлость между ног говорила ему, что он перешел точку невозврата. ‘Я никому не скажу, если ты этого не сделаешь’.

Глава восемнадцатая

Я

Это было унижение, которое лишило его страха. Девушки в униформе, хихикающие за стойкой Air France в аэропорту Шарль де Голль. Его смущение. Была ли проблема? И когда они показали ему билет, он увидел опечатку - миссис Энзо Маклауд — они разразились новыми приступами смеха, многозначительно глядя на его килт. Как еще вы назвали бы мужчину в юбке, кроме миссис?

И вот он прошел через службу безопасности аэропорта в порыве унижения, почти забыв, что малейшая оплошность может привести его куда-нибудь в полицейскую камеру, к полному личному досмотру, к неудобным вопросам, на которые он не сможет ответить.

Теперь, когда его голова была заполнена гулом реактивных двигателей, а сиденье в классе автобусов было слишком маленьким для его крупного телосложения, он с трудом пытался устроиться поудобнее на долгие часы, которые предстояли впереди. Он открыл глаза, услышав звон бутылок, и обнаружил, что ему улыбается хорошенькая стюардесса. Веселый огонек в ее глазах заставил его подумать, что она, вероятно, тоже разделила шутку. Он сердито посмотрел на нее. ‘Виски", - сказал он. ‘Без льда. Вода. На самом деле, налейте двойную порцию’.

***

Иммиграционный зал был переполнен. Несколько рейсов приземлились с интервалом в полчаса друг от друга. Очереди путешественников, привыкших к задержкам, терпеливо ждали, когда их вызовут вперед лишенные чувства юмора сотрудники иммиграционной службы. Энцо сжимал в руках бланки, которые он заполнил во время полета, обещая, что он не террорист, или нацистский военный преступник, или кто-то с рецидивистскими наклонностями. Он задавался вопросом, признавался ли кто-нибудь когда-нибудь в этом. Он был счастлив заполнить свой разум чем угодно, что отвлекло бы его от мыслей о том, что может произойти в ближайшие несколько минут. Он сделал глубокий вдох и почувствовал, как он задрожал у него в груди. На лбу выступили капли холодного пота. Он подошел к желтой линии. Он был следующим. Оглядываясь по сторонам, он чувствовал, что люди смотрят на него. Килт, конечно. Он все время забывал. Мужчины в юбках не были обычным явлением в Соединенных Штатах.

‘Следующий!’

Энцо поднял глаза и увидел офицера, подзывающего его к столу. Это был крупный мужчина с бритой головой. На нем была белая рубашка с закатанными рукавами, и большими руками он взял паспорт Энцо. Он внимательно посмотрел на него, затем на Энцо, затем пропустил его через сканер кода. На стойке был электронный сканер отпечатков пальцев, и офицер сказал: ‘Приложите палец правой руки к блокноту’.

Энцо посмотрел на свои руки и нахмурился. Затем перевел взгляд на сотрудника иммиграционной службы. ‘Мой правый палец?’

Офицер бросил на него мрачный взгляд. ‘Ваш правый палец", - медленно повторил он.

Замешательство Энцо не исчезало. ‘Простите, какой палец у меня на правой руке?’

Взгляд потемнел. ‘Указательный палец вашей правой руки’. Было ясно, что он заподозрил дерзость.

‘О, точно’. Энцо нервно рассмеялся и поднял указательный палец правой руки. ‘Правый палец’. Он прижал его к электронному считывателю, чтобы зарегистрировать свой отпечаток пальца.

‘Цель вашего визита?’

Энцо почувствовал внезапную, иррациональную панику. У них... праздник.’

Офицер иммиграционной службы наклонил голову и прищурил глаза. ‘Какой праздник?’

Энцо озадаченно посмотрел на него в ответ. И тут его озарило. ‘О, ’ сказал он. ‘Не святой день’. Он внезапно вспомнил, как американцы называют это. ‘Каникулы. Это то, что вы говорите, не так ли?’

К этому времени офицер иммиграционной службы, очевидно, пришел к выводу, что Энцо сумасшедший. Он вздохнул, засунул зеленую въездную карточку в свой паспорт и бросил ее обратно через стойку. Он задумчиво посмотрел на Энцо на мгновение, а затем в его глазах появилось что-то похожее на улыбку. ‘Ты варр’, - сказал он.

Энзо почувствовал, как возвращается паника. ‘Прошу прощения?’

‘Ты варр’.

Энцо знал, что он неглупый человек, но сколько бы раз он ни обдумывал это утверждение, он не мог найти в нем никакого смысла. ‘Извините, я не понимаю, что вы имеете в виду’.

Веселье исчезло из глаз мужчины, сменившись раздражением, отразившимся в его голосе. ‘Йо-ра-варр’.

И вдруг Энцо услышал это. ‘О’, - сказал он. ‘ Au revoir! Ты говоришь по-французски. Потому что я приехал из Парижа. Он ухмыльнулся. ‘Только я не француз. Я шотландец’.

Сотрудник иммиграционной службы опустил взгляд на килт и снова поднял глаза, в его глазах читалась растущая уверенность в том, что все шотландцы, вероятно, сумасшедшие. В конце концов, они носили юбки, не так ли? Он покачал головой. С него было достаточно. Энцо был уволен.

Энцо прошел через вестибюль к багажной карусели с ногами, похожими на желе. Как он мог быть таким глупым? Он привлекал к себе ненужное внимание. И он знал, что худшее еще впереди.

После короткого ожидания он забрал свой чемодан и начал невероятно долгий путь через таможенный зал к выходу с надписью “Декларировать нечего”. Таможенники стояли за столами, наблюдая за каждым проходящим бегающими, подозрительными глазами. Они всегда заставляли Энцо чувствовать себя виноватым, даже когда ему действительно нечего было заявлять. Сегодня все взгляды были обращены в его сторону.

Женщина с большой грудью, едва сдерживаемой темно-синей форменной блузкой, заправленной в брюки, сделала ему знак остановиться. На одной груди у нее был значок таможни США, на другой - бейдж с именем. Она была ровесницей Энцо, возможно, старше, жесткие рыжие волосы собраны в пучок и удерживаются на месте заколками. У нее было гранитное лицо и немигающие голубые глаза.

‘Добрый день, сэр. Не могли бы вы поставить свою сумку на прилавок?’

‘Конечно’. Энцо пытался говорить небрежно. Но его сердце подскочило к горлу и почти душило его.

‘Откройте это, пожалуйста’.

Он расстегнул молнию на чемодане и откинул крышку. Его одежда была потревожена, распакована и переставлена. За пояс для хранения был засунут листок с печатью, информирующий его о том, что его сумка была открыта и обыскана сотрудниками Управления транспортной безопасности. Таможенница посмотрела на чемодан, затем сделала Энцо знак подойти ближе. Она доверительно наклонилась к нему.

‘Не волнуйтесь, сэр. Я остановил вас только потому, что…ну, я всегда хотел спросить’. Неожиданная улыбка расколола гранит. ‘Вы, ну, знаете, из полка там, внизу?’

Энцо нахмурился. ‘ Полковой?’

Ее улыбка стала застенчивой. ‘Ты знаешь. На тебе что-нибудь надето под юбкой?’

И Энцо внезапно вспомнил предыдущую ночь, сладкий запах и прикосновение Шарлотки в темноте. Его опасения рассеялись, к нему вернулась уверенность. Он посмотрел таможеннице в глаза, как мог, и улыбнулся в ответ. ‘Если вы хотите дать мне свой номер телефона, может быть, мы могли бы организовать частный просмотр’.

Она покраснела от удовольствия и едва смогла подавить смешок. ‘Тебе лучше убираться отсюда, пока я не потащил тебя в соседнюю дверь для личного досмотра’.

Энзо испытал огромное чувство облегчения, когда увидел Эла Маккончи, ожидающего его по другую сторону барьера. Он не видел его более двадцати пяти лет и был потрясен тем, как он постарел. Он все еще был высоким и худым, хотя теперь слегка сутулился, его мальчишеская привлекательность давно исчезла. Большая часть его волос тоже исчезла, но все еще в достаточном количестве росли по бокам, где он зачесал их назад и завязал на затылке в серебристый узел. Это больше походило на маленький вьющийся поросячий хвостик, чем на густой, пушистый "конский хвост" Энцо. Но он выглядел преуспевающим и загорелым, непринужденным в мешковатых джинсах, клетчатой хлопчатобумажной рубашке и теннисных туфлях. Одна ножка его солнцезащитных очков была зацеплена за верхнюю пуговицу рубашки. Он вложил костлявую руку в руку Энцо и ухмыльнулся. ‘Джис, чувак, что с тобой случилось?’

‘Что вы имеете в виду?’

‘Ты был таким уродливым мальчиком. Должно быть, дорос до своей внешности’.

‘Дерзкий ублюдок’.

‘А что это за килт, Сорока? Нам лучше поскорее увести тебя отсюда. На тебя будут оборачиваться. Большинство из них мужчины. В конце концов, это Сан-Франциско. Он ухмыльнулся, забрал у Энцо ручную кладь и позволил ему самому пронести чемодан через вестибюль. ‘Ты не мог бы сесть на стыковочный рейс до Сакраменто?’

Энцо покачал головой. Он всего лишь хотел испытать стресс от прохождения службы безопасности один раз. ‘Боюсь, что нет’.

‘Чувак, это была трехчасовая поездка сюда. Тебе придется взять напрокат машину на обратном пути’.

Энзо заметил, что Маккончи не полностью утратил свой шотландский акцент. Он также не полностью перенял американский акцент. Он сохранился где-то в середине Атлантики. ‘Я ценю это, Эл, правда ценю’.

‘Не беспокойся об этом. Бензин входит в твой счет’. У входа ждал автобус-шаттл. ‘До парковки всего пять минут езды’.

Они направились на юго-запад к стоянке аэропорта Берлингейм на шоссе 101, откуда открывался захватывающий вид на залив слева от них, послеполуденное солнце сверкало на алмазно-голубой воде, щедро усеянной белыми парусами мириадов маленьких лодок. Энцо показалось невероятным, что он покинул Париж в середине утра, летел более одиннадцати с половиной часов, а в Сан-Франциско все еще был ранний полдень. Он знал, что усталость быстро настигнет его.

Шаттл высадил их у машины Маккончи, и Энцо положил свои сумки в багажник. Они сели внутрь, и Маккончи повернул ключ в замке зажигания. Затем он повернулся, посмотрел на своего старого друга по университету и склонил голову набок. ‘Образцы у тебя с собой?’

‘Конечно’.

‘Чувак, ты, должно быть, свернул горы, чтобы так быстро оформить документы’.

‘Я этого не делал’.

Маккончи нахмурился. ‘Ну, и как ты протащил их через таможню?’

Энцо ухмыльнулся и задрал килт, обнажив нижнюю юбку из пластиковых пакетов для образцов, перевязанных тонким пластиковым шнуром. ‘Меня всегда спрашивают, что я надеваю под это, но никто никогда не осмеливается взглянуть’.

II

Сонома была небольшим городком с одно- и двухэтажными зданиями из кирпича и вагонки, расположенным на южной оконечности одной из самых известных винодельческих долин Калифорнии. Это был город со шпилями церквей и частоколом, с населением чуть более девяти тысяч человек. Его заросшая деревьями центральная площадь когда-то была священным местом встреч индейцев помо и мивок.

‘Дом последней миссии в Калифорнии", - сказал Маккончи. ‘Вы знаете, именно монахи-францисканцы из миссий заложили основы виноделия в Калифорнии. Они посадили и культивировали первые виноградные лозы, хотя тогда производили в основном бренди и крепленые вина.’

Он свернул на Напа-стрит с южной стороны площади и двигался на запад, пока они не дошли до Шестой улицы, после чего повернул направо и заехал на парковку перед низким одноэтажным зданием. На лужайке была установлена большая вывеска с надписью “ЭНОФИЛЫ ИНКОРПОРЕЙТЕД”.

Маккончи сказал: ‘Конечно, американцы не знают, как пишется. Когда я впервые нарисовал вывеску, мне пришлось попросить парня вернуться и поставить перед ней букву “О”.’

Энцо потягивал из кружки жидковатый кофе и удивлялся, как люди могут его так пить. Он взял образец вина из флакона лосьона после бритья в своей туалетной сумке, а Маккончи положил его в холодильник в лаборатории. Затем он снял нижнюю юбку с образцами почвы, чтобы сложить их стопкой на столе у окна в кабинете Маккончи. Компьютер Macintosh G5 на рабочей поверхности рядом с ним постоянно проверял входящую электронную почту. Маккончи облокотился на стол, на котором не было бумаг, его собственное отражение смотрело на него из полированного дерева, и сказал: "Люди думают, что я еретик , потому что я не увлекаюсь всем этим вкусовым кругом, вишнево-ягодной ерундой. Вино - это наука. То, что мы считаем хорошим, мы можем определить научно.’

‘Как?’ Энцо стало любопытно.

Маккончи ухмыльнулся. ‘Коммерческая тайна’.

‘Да ладно тебе, Эл. Ты же со мной разговариваешь’.

‘Знаешь, Сорока, у меня почти сотня клиентов, которые платят мне по пятьдесят тысяч за раз, чтобы я поделился своим секретом. У тебя есть такие деньги?’ Энцо произвел расчеты, и Маккончи наслаждался выражением, которое само собой появилось на его лице. ‘Проделал долгий путь из ист-энда Глазго, да?’

‘Как, во имя всего святого, ты вообще оказался вовлечен в винный бизнес, Эл?’

Маккончи покачал головой. ‘Никогда не хотел, Сорока. Приехал сюда со степенью по химии в поисках работы в промышленности. Однажды летом я закончил тем, что работал на винодельне, крася бочки милдицидом, и остался там ради the crush.’

‘Влюбленность?’

‘Венданж, как вы это, ребята, называете. Урожай. В любом случае, именно с этого начался интерес. Я вернулся в университет, защитил докторскую диссертацию и увлекся дисциплиной под названием химическая экология, которая изучает взаимосвязь окружающей среды и биохимии растений. Это привело меня к некоторым исследованиям, уже проведенным японцами и другими учеными в области химии винограда. В итоге я проанализировал сотни химических соединений, которые вы найдете в ферментированном виноградном соке. Вы знаете, дубильные вещества, фенолы, норизопреноиды, что-то в этом роде. Определил восемьдесят четыре из них, которые содержат те вкусы, запахи и цвета, которые делают вино особенным. Тридцать два красных и пятьдесят два белых. Соедините их в нужных количествах, и в итоге получится вино, которое получит девяносто баллов или выше от Parker или The Wine Spectator. Или пятерку или четверку от Петти в его время.’

‘Но как вы это делаете? Откуда вы знаете, из чего получается отличное вино?’

Маккончи улыбнулся. ‘Легко. Выберите тот, который, по общему мнению, великолепен, например, Petrus Pomerol 2003 года выпуска, и разберите его на части, молекула за молекулой. Как только вы узнаете его химический профиль, воссоздать его не так уж сложно.’

Энцо изумленно покачал головой. ‘Во Франции это было бы предано анафеме’.

‘Конечно. Там делают великолепные вина, потому что за ними стоят сотни лет традиций и опыта. Плюс великолепный терруар. И, эй, я не из тех, кто считает, что терруар не важен. Погода, температура, рельеф местности, химический состав почвы.’ Он махнул рукой на “нижнюю юбку” Энцо, лежащую на столе. ‘Те образцы, которые вы принесли. Каждый из них будет производить разное вино из одного и того же винограда. Я просто использую науку и технологию для достижения того же эффекта.’ Он ухмыльнулся. "Вы знаете, в чем главное различие между любым из моих клиентов и французским производителем вина? Француз водит трактор. Мой парень водит Porsche’.

‘Ты все еще не посвящаешь меня в секрет’.

‘Эй, Сорока, секрет есть секрет. Но я скажу тебе вот что: в основном это работа с цифрами. Факты, цифры, статистика’. Он кивнул в сторону своего компьютера. ‘Они все там. В базе данных. Большинство виноделов решают, когда собирать виноград, используя ареометр для измерения содержания сахара. Вы знаете, когда был изобретен ареометр? 1768. Черт возьми, чувак, говори о старых технологиях! Мои клиенты присылают мне свой виноград раз в неделю. Я измельчаю их, обрабатываю, пропускаю через жидкостно-хроматограф, подключенный к спектрометру, который поступает непосредственно в мой компьютер. И они получают возможность собирать виноград в момент совершенства. Это не суждение, это наука.

‘И, вы знаете, на этом дело не заканчивается. Как только это попадает в бочку, я регулярно провожу тесты. Вина трудно пробовать в первые дни, но я могу измерить ключевые компоненты и вынести суждение о качестве на основе фактов и цифр в моей базе данных. Затем мы можем создавать виртуальные купажи между бочками и прогонять цифры через компьютер, чтобы увидеть, какими они будут на вкус. Таким образом, вам на самом деле не нужно смешивать вино, пока вы не убедитесь, что оно будет вкусным.’

Он засмеялся. ‘На прошлой неделе я ужинал с клиентом. Он достал бутылку своего лучшего вина. Я сказал ему, что мне было бы действительно интересно попробовать его. Я пробовал это только на экране своего компьютера. Он доверительно наклонился через стол. ‘Эти винные критики… Петти, Паркер и остальные. Они такие чертовски предсказуемые. Я говорю им, это то, что вам нравится? Хорошо, это то, что я приготовлю. В слепой дегустации я в девяти случаях из десяти предсказываю оценку, которую они дадут. И ты знаешь, какую силу это дает мне, Сорока? Это все равно что знать сегодня, что акции будут делать завтра. Это внутренняя информация.’

И Энзо подумал о том, на что Петти пошел, чтобы сохранить в секрете свои рейтинги. Об алхимии, о которой говорил Лоран де Бонневаль в замке Сен-Мишель, когда Энцо впервые приехал в Гайяк. Маккончи взорвал все это. Мифы, мистицизм и двухтысячелетняя традиция. Его секретом успеха было сочетание кремния и долин Напа; его вина создавались из строительных блоков молекул. И Энцо не мог не задаться вопросом, не отсутствует ли во всей этой науке фундаментальный человеческий компонент. Инстинкт, чутье и софистика, о которых говорил Бонневаль. Этот элемент, который невозможно определить математикой или наукой - личность винодела.

Но он ничего из этого не сказал Маккончи. В этом не было смысла. Что бы он ни делал, это работало на него. На его счету сотня клиентов и оборот в пять миллионов в год. Образ жизни, о котором мальчик из жилищной программы в бедном ист-Энде в Глазго вряд ли мог осмелиться мечтать. У него были мозги, и он использовал их. Энцо задумчиво смотрел на него через стол и не мог не восхищаться им. Они оба прошли долгий путь за тридцать лет, прошедших с момента их первой встречи. И очень разные пути, как ни странно, привели их снова встретиться в этом месте, в самом сердце калифорнийской винодельческой страны, за тысячи миль и миллионы долларов от того места, где они начинали.

‘Вы знаете, если бы Петти не был убит, он собирался опубликовать статью, призывающую к бойкоту американских вин’.

Маккончи посмотрел на него с недоверием. ‘Что?’

‘Немаркированное использование генетически модифицированных дрожжей. Он считал это неэтичным. И опасным’.

‘Господи, Сорока. Если бы он опубликовал это, он мог бы разорить нас всех!’

Энцо склонил голову набок. ‘Что сокращает мой список подозреваемых всего до нескольких тысяч’. Он сделал паузу. ‘Итак, как вы будете обращаться с образцами?’

Маккончи наклонился вперед, сосредоточившись на вопросе. ‘Я полагаю, что высушу образцы почвы в духовке до постоянного веса. Просейте материал через нейлоновые сетки для дробления и гомогенизации, затем обработайте концентрированным HN0 ^ 3 в микроволновой печи высокого давления.’

Энцо посмотрел на него. ‘Ты можешь перевести что-нибудь из этого на английский?’

Маккончи ухмыльнулся. ‘Химия никогда не была твоей сильной стороной, Сорока, не так ли?’ Он задумчиво погладил подбородок. ‘Вы знаете, нелегко объяснить это с точки зрения непрофессионала. Для почвы - микроволновая обработка под высоким давлением, для вина - ультрафиолетовое облучение. Тогда, я полагаю, масс-спектрометрия с индуктивно связанной плазмой для обоих.’

Энцо откинулся на спинку стула, качая головой. ‘Думаю, простым ответом на мой вопрос было “нет”. Вот еще один. Сколько времени это займет?’

‘Некоторое время. Это мое самое загруженное время года’.

‘Может быть, от этого зависит жизнь человека’.

Маккончи задумчиво кивнул. ‘Хорошо. Два-три дня. Когда ты вылетаешь обратно?’

‘Завтра’.

‘Я пришлю вам результаты по электронной почте’. Он откинулся назад и ухмыльнулся. ‘Но сегодня вечером вы познакомитесь с моей хирургически усовершенствованной женой, попробуете мои практически совершенные вина и погрязнете в зависти’.

Но почему-то Энцо не думал, что он это сделает.

III

Жаркое калифорнийское солнце било через ветровое стекло его взятой напрокат машины, когда он медленно проезжал через жилой комплекс Shores в районе Натомас, к северу от центра Сакраменто. Дома на северной стороне Хоуккрест-Серкл были построены вдоль берегов искусственного озера, где сейчас спариваются и гнездятся дикие птицы. Отсюда до аэропорта было всего несколько минут езды, и если бы он прилетел самолетом, Энцо увидел бы отражение солнца в воде пойм, которые простирались между рекой Сакраменто на западе и Американ-Ривер на юге. Именно здесь Гил Петти купил свой дом, когда начали поступать деньги. Именно здесь рухнул его брак, отношения, истощенные долгими и частыми отлучками.

Энцо моргнул, пытаясь не заснуть. Он едва мог держать глаза открытыми во время ужина накануне вечером, и этой проблеме не способствовали насыщенные красные вина, налитые рукой Эла Маккончи. Затем, что приводило в бешенство, он не спал большую часть ночи. И теперь его снова почти одолела усталость. Джетлаг был проклятием современной эпохи.

Он затормозил у большого дома с глицинией, растущей вокруг ворот, ведущих во внутренний двор. Кустарники были в цвету по всей клумбе под окнами со ставнями, выходящими на улицу. Люди сохраняли здесь свое уединение. Он прошел по короткой подъездной дорожке к воротам и нажал на звонок. Где-то в глубине дома раздался отдаленный звон. Ему показалось, что он ждал очень долго, прежде чем ворота открылись, и маленькая женщина с желтоватой кожей в черном выглянула на него из тени. За ней он мог видеть мощеный внутренний двор, пологие крыши, спускающиеся к субтропическим цветам. В дальнем конце открылась дверь в большую, просторную комнату с видом от пола до потолка на озеро.

‘Энцо Маклауд для миссис Петти. Она ждет меня’.

Линда Петти оказалась меньше, чем он ожидал. Маленькая, но прекрасно сложенная, и он увидел, откуда Мишель унаследовала свою внешность, если не рост. На ней были джинсы, сужающиеся к лодыжкам, и белые босоножки на высоком каблуке. Ее кремовый топ был низко надвинут, чтобы продемонстрировать глубокое декольте с силиконовыми имплантатами, и укорочен на талии, обнажая загорелый живот. Несмотря на то, что она все еще оставалась привлекательной женщиной, ее лицо имело тот растянутый вид, который был создан пластической хирургией, которая подтянула дряблую плоть за ушами, оставив неестественно высокие скулы и миндалевидные глаза. Ее кожа была слишком гладкой, почти блестящей, как пластик. Волосы со светлыми прядями были коротко подстрижены и заправлены, как и ее лицо, за уши. Только коричневые пятна на тыльной стороне жилистых рук выдавали ее возраст.

Он последовал за ней в столовую и, заметив ее подтянутые ягодицы и узкие бедра, задался вопросом, в какой степени это связано с физическими упражнениями, а в какой - с липосакцией. Тема стекла от пола до потолка продолжилась и здесь, подобно гигантскому экрану, на котором постоянно воспроизводится озеро за его пределами. Одна стена столовой целиком была разделена на ячейки из букового дерева за стеклом - гигантскую винную полку, заполненную бесценными бутылками.

‘Оно запечатано и охлаждено", - сказала она. ‘Постоянно поддерживается температура в двенадцать градусов’. Она снисходительно улыбнулась. ‘По Цельсию, конечно. Ему нравилось думать, что он такой европеец. Он называл это "Своей винной стеной". Потеря этого при разводе разбила ему сердце’. Она открыла стеклянные двери и вышла на террасу. Здесь окна выходили на север, поэтому здесь было затенено от солнца. Ступеньки вели вниз, к маленькому прогулочному катеру, покачивающемуся на воде. Она поудобнее устроилась в шезлонге из красного дерева и положила ноги на такую же мягкую скамеечку для ног. Она закурила сигарету и выпустила дым в небо. ‘Как вы думаете, что я могу вам сказать, мистер Маклауд?’

Энцо присел на краешек другой скамеечки для ног с подушками. ‘Который мог его убить’.

Она улыбнулась. ‘Не я, если ты об этом думаешь. После развода у меня было все, чего я когда-либо хотела. Остатки достались моей дочери. Но, конечно, вы сказали, что встречались с ней.’

Энцо кивнул. ‘Она во Франции, чтобы вернуть вещи своего отца’.

Линда Петти выглядела не впечатленной. ‘ Правда? Значит, не торопилась.’

‘Вы когда-нибудь ездили с ним на дегустацию вин за границу?’

‘В первые дни, да. Тогда было весело. Мы много смеялись и напивались. Но новизна вскоре прошла. Вы знаете, он был совершенно одержим. И, честно говоря, меня больше интересовал мартини с водкой, чем вино’. Она снова посмотрела сквозь стакан на винную стену. ‘О, я время от времени открываю бутылку. Кое-что, чем он бы дорожил. Но я всегда беру только стакан и обычно выливаю остальное в раковину.’

Энцо было ясно, что это доставляло ей удовольствие. Ироничная, горькая, ретроспективная месть ее покойному мужу.

‘ А как насчет Мишель? - спросил я.

‘О, она тоже была одержима. Не вином. Своим отцом. Она всегда думала, что это что-то личное. Что он отверг ее из-за того, что она что-то сделала. Она так и не смогла осознать, что это не имеет никакого отношения ни к ней, ни ко мне. Что ни у кого из нас не было возможности конкурировать с его драгоценным вином.’ Она глубоко затянулась сигаретой и стряхнула пепел в воду. ‘Полагаю, именно поэтому она последовала за ним во Францию’.

Энцо нахмурился. ‘Что вы имеете в виду?’

‘В тот год, когда он уехал в Гайяк. Она вылетела во Францию через неделю после его отъезда. Она сказала, что это была поездка в Париж повидаться с друзьями. Но я никогда ей не верил. Она просто не могла оставить это так.’ Она презрительно фыркнула. ‘А потом, конечно, он берет и исчезает. Убит, как выясняется. И у нее так и не получилось с ним разобраться.’

Энзо обнаружил, что делает короткие, неглубокие вдохи, и все, что, как он думал, он знал о Мишель, вспыхнуло вокруг него, убежденность была погребена под пеплом внезапной неуверенности.

‘Но одержимость никогда не покидала ее, мистер Маклауд. После смерти ее отца в ее жизни появилась череда мужчин постарше, как будто, заставляя их любить себя, она доказывает себе, что не ее вина, что ее отец этого не сделал.’ Она взглянула на Энцо. ‘Конечно, все, что на самом деле интересует этих мужчин, - это секс. Представь. Мужчины твоего возраста. Старше. С такой молодой девушкой, как эта. Это отвратительно’.

И Энцо почувствовал, как неуверенность соскальзывает к чувству вины и стыда.

Глава девятнадцатая

Я

Когда он вернулся, было поздно. И темно. Далекая молния осветила хмурое небо.

Во время долгой поездки на юг от Парижа он несколько раз останавливался, заливая кофе в горло, чтобы не заснуть. Теперь он страдал от перегрузки кофеином, голова гудела, руки дрожали. Он вылетел из Сан-Франциско поздно вечером, не в силах уснуть на протяжении всего полета, и приземлился в Париже, имея почти целый день впереди.

Он свернул на подъездную дорожку, ведущую сквозь деревья к Шато де Флер. Огромная волна усталости захлестнула его. Подобно бегуну в конце долгого забега, вид финишной черты почти лишил его способности добраться до нее.

Все, чего он хотел, это упасть в постель. Но ему пришло в голову, что Софи и Бертран вполне могли занять ее в его отсутствие. Вероятно, ему придется довольствоваться клик-клаком. Снова. Они, без сомнения, к этому времени уже спали, а у него не хватило духу их будить.

В замке не горел свет. Лефевры сказали ему, что их не будет, когда он вернется. Gite тоже был погружен в темноту, и он застонал, когда перспектива клик-клака поманила его. Он проехал мимо парковки к подножию лестницы. Завтра он достанет свои вещи из багажника. Молния сверкнула ближе, теперь промежуток был короче перед следующим раскатом грома.

На втором или третьем шаге его нога выскользнула из-под него, отбросив его вперед. Он задел руки, пытаясь смягчить падение. Он выругался себе под нос. Кто-то пролил на лестницу что-то скользкое. Что-то вроде масла. Было очень темно, но он мог видеть, как на ступеньках скапливается что-то еще более темное, липкое и мокрое. Это было на его одежде и руках. Снова сверкнула молния, и в ее свете пятна выглядели почти черными. Он подошел к двери, нащупал ключи липкими пальцами и отпер ее. Он сунул руку внутрь и включил свет. С ужасом он увидел, что его руки были красными. Он посмотрел вниз и увидел, что его брюки были испачканы того же цвета. На краткий иррациональный момент он подумал, что кто-то пролил красную краску на ступеньки. Затем осознание того, что это кровь, ударило его с силой бейсбольной биты, угодив прямо в грудь.

‘Софи!’ Он крикнул через открытую дверь в дом, охваченный внезапным и почти парализующим страхом. Но его встретила только тишина. Он мог видеть, что большая часть крови стекала со ступеньки на другую, прежде чем была размазана по гравийной дорожке у подножия лестницы, как будто что-то или кого-то волокли по ней.

Он поспешил обратно вниз по ступенькам, на этот раз осторожно, чтобы не поскользнуться. Кровь все еще была ярко-красной. Свежей. Еще не ржаво-коричневой, какой она станет, когда высохнет и окислится. Теперь он мог видеть это в траве, кровавый след, ведущий от дома к деревьям и тени голубятни. Он мог слышать приближающийся шторм, пробивающийся сквозь деревья над ним. Свет с террасы не производил особого впечатления на ночь. За пределами круга освещения замковый парк казался еще более темным. Но кровь почти светилась. Застигнутый внезапной вспышкой молнии, он был похож на призрачный след гигантского слизняка.

Энцо забыл о своей усталости, все рациональные мысли были вытеснены всепоглощающим страхом за свою дочь. Гром гремел все ближе. Он побежал через лес, оставляя следы на мокрой траве, и мог видеть, как другие следы, оставленные там, пересекают кровавую дорожку. В непроницаемую тень под древней голубятней и врезаться во что-то мягкое и тяжелое, подвешенное к балкам над головой. Онемевшими от страха пальцами нащупал фонарик на связке ключей и посветил им перед собой.

‘Иисус!’ Богохульство непроизвольно сорвалось с его губ, когда он почувствовал, как желчь поднимается из желудка. Новая молния резко выделила изображение перед ним на фоне черноты за его пределами.

Браукола вздернули за шею. Его убийца использовал детские качели как веревку для виселицы и вспорол щенку живот от шеи до лобка. Слезы жгли глаза Энцо, как надвигающийся дождь. Он мог представить, как Брауколь приветствует незнакомца на ступеньках, доверчивый и игривый, пытается развязать шнурки на его ботинках. Совершенно не готовый к выпаду ножа, появившемуся из темноты. Количество крови на ступеньках и ее след на траве подсказали Энцо, что первый удар не был смертельным. Брокол все еще был жив, когда убийца вздернул его и вскрыл.

Отвращение подпитывало гнев и непонимание. Зачем кому-то делать что-то подобное? Затем страх вернулся, и он оглянулся на gite. Внезапная, ужасная картина заполнила его голову. Скомканные простыни, пропитанные кровью. Софи и Бертран убиты во сне. Он мчался назад сквозь ночь, движимый паникой, ужасным желанием изгнать образ из своего разума, узнать, что это неправда. Ночь прорезала молния, и почти сразу же над головой, как удар грома, ударил гром. Он преодолевал две ступеньки за раз, громко выкрикивая их имена, когда ворвался через дверь в спальню. Щелчок выключателя показал, что кровать аккуратно застелена, нетронута. Он постоял мгновение, слепо уставившись на нее, затем побежал обратно в сежур и вверх по скрипучей лестнице в мезонин. Обе двухъярусные кровати были пусты.

Замешательство заполнило его голову, как туман. Где они были? Почему их здесь не было?

И зачем, во имя Всего Святого, кому-то понадобилось убивать беззащитную собаку. Бедный Брокол.

‘Ублюдок!’ Он взревел от разочарования в ночь после того, как отгремел удаляющийся гром, затем замер на месте. Через окно в задней части gite он увидел свет, движущийся по галерее на верхнем этаже замка. Он вспыхнул в темноте в направлении коттеджа и затем погас так же внезапно, как и появился. Небо прорезала молния, осветив тень мужчины, облокотившегося на перила галереи и смотрящего через сады в сторону gite.

На краткий миг Энцо подумал, что это мог быть взломщик в замке, вор, воспользовавшийся отсутствием хозяев. Но взломщик не стал бы убивать и вешать щенка. И Энцо с абсолютной уверенностью знал, что Braucol - это визитная карточка, безошибочное послание. Свет в галерее снова вспыхнул на несколько секунд, а затем погас. Кто бы там ни был, он дал Энзо это понять. Делая ставку на гнев, пренебрегая осторожностью. Заставляя Энзо преследовать его. Заманивая его в темные залы и коридоры замка, где у его противника были бы все преимущества. И хотя все эти рассуждения промелькнули в голове Энцо всего за долю секунды, красный туман, который предвидел убийца Брокола, лишил его рассудка.

Он поспешил вниз по шатким ступенькам на кухню и достал из ящика длинный острый поварской нож. Кто-то ждал его там, наверху. Кто-то, кто пытался убить его на винограднике, кто-то, кто убил беззащитное животное только для того, чтобы разжечь его гнев. Пришло время положить этому конец, так или иначе.

По посыпанной гравием дорожке он проскользнул мимо узкой тени тополя, пригнувшись под низко свисающими ветвями каштанов, обрамлявших подъезд к замку. Гранитная крошка хрустела у него под ногами, когда он выбегал за пределы обилия тщательно ухоженных цветов и кустарников, которые росли повсюду вокруг стен конторы поместья. Над головой выдох проходящего шторма разогнал тучи, позволив лунному свету пробиться сквозь них. Все еще сверкала молния, когда она переместилась за дальние холмы, и Энцо почувствовал первые капли дождя на разгоряченной коже.

Серебристый свет лишил всех красок сады замка, лежавшие теперь освещенные перед ним. Ухоженные лужайки и низкие живые изгороди повторяющимися узорами тянулись к аллее зонтиков от солнца. Не было смысла скрываться. Его потенциальный противник, вероятно, следил за его продвижением, наблюдая невидимым из тени галереи на высоте шестидесяти футов.

Энцо взглянул на ряд прочных дубовых балок, выступающих из стены для поддержки галереи. Кирпичная кладка заполняла стены вокруг перекрещивающихся бревен. Черные окна в белом камне были похожи на отсутствующие зубы в широкой улыбке. Улыбка, которая издевалась. Казалось, что это очень долгий путь наверх.

Он остановился у двери и прислушался. Вдалеке он услышал уханье совы и рокот проходящей бури. Это было недолгое, жестокое. Его наследие дождя началось теперь всерьез. Когда луна снова скрылась за дождевыми облаками, он почувствовал, как ночь, словно живое существо, сомкнулась вокруг него. Дождь заглушал любой звук, который мог издать незваный гость. Левая половина двойных дверей, которые должны были быть заперты, стояла приоткрытой. Открываясь в темноту. И впервые с тех пор, как кровь прилила к его голове, Энцо усомнился в мудрости того, что он делал. Конечно, было бы разумнее постоять на страже здесь, под дождем, и вызвать полицию? Если бы злоумышленник захотел выйти, то они, по крайней мере, встретились бы на равных. Он проверил свой мобильный телефон и тихо выругался, когда капли дождя забарабанили по его пустому дисплею. Он не заряжал его во время поездки в Америку. Батарея разрядилась.

Но, как будто его противник мог прочитать эти мысли по его колебаниям, снова вспыхнул свет. На этот раз из окна второго этажа. Всего лишь краткий проблеск, который, казалось, говорил: "Давай, ты, трус". Приди и забери меня. Это дало Энцо новую мотивацию толкнуть дверь замка. Дверь громко заскрипела, и замок обдал его холодным влажным воздухом. Шум дождя стих, когда он вошел внутрь.

Он вспомнил, как Полетт Лефевр всего несколько дней назад вела его в большой зал на втором этаже. Широкая каменная лестница, солнечный свет, падающий через узкие окна. Он попытался вспомнить, как был спланирован замок. Слева от него находился обеденный зал, где он просмотрел фоторепортаж Пьеррика Лефевра о реставрации. Справа от него, за узким коридором, находились жилые помещения супругов. Салон, кухня, кабинет, читальный зал. Непосредственно над ним находилась спальня Лефевров. Именно там он в последний раз увидел свет. Центральная лестница разделяла замок на две равные половины. Этажом выше, напротив спальни, находился пыльный, захламленный большой зал, где Пьеррик обнаружил корешки Петти в архивах замка. Еще на один уровень выше была галерея, идущая прямо вокруг верхней части замка, с нее открывались двери в комнаты под крышей, бывшие жилые помещения обслуживающего персонала. Галерея была ограничена низкими кирпичными стенами и балками, которые поддерживали крышу. Там, где стена доходила до самой крыши, были незастекленные окна, через которые в длинный коридор проникала ночь. Зимой там было бы очень холодно, а летом - удушающе жарко.

Энцо стоял в темноте холла, прислушиваясь к малейшему звуку. Затем он услышал скрип половицы, стук чего-то упавшего или отброшенного. Тихое проклятие. Злоумышленник был в большом зале.

В тот момент, когда он понял, где находится его противник, Энцо взбежал по лестнице на половину лестничной площадки и прижался к каменной стене, пытаясь остановить собственное дыхание, чтобы оно не заглушало другие звуки. Здесь он был в самой глубокой тени. Далекая молния сверкнула в окнах этажом выше, зигзагом спустилась по ступенькам к нему, а затем исчезла, и Энцо быстро взбежал на второй этаж, в то время как образ лестницы все еще горел перед его мысленным взором.

Одной рукой опираясь на стену, чтобы ориентироваться, он прокладывал себе путь к огромной, обитой гвоздями двери большого зала. Она была открыта, но плотность темноты за ней была удушающей. Он просунул руку за дверь, чтобы нащупать выключатель. Тот громко щелкнул в необъятной тишине комнаты. Но света не было. У него не хватило смелости выйти в темноту, и он вышел на лестничную площадку, где простоял несколько долгих минут, размышляя о своей глупости. Его заманили сюда на чужих условиях, того, кто точно знал, где он находится. Тот, кто точно знал, каким будет их следующий ход, в то время как сам мог только догадываться об этом. Но для Энцо было еще не слишком поздно изменить правила, выйти из игры. Было еще не слишком поздно для того, чтобы здравый смысл возобладал.

Еще одна молния ненадолго осветила лестницу, и он увидел, как на площадке над ним шевельнулась тень, послышался скрежет кожаных подошв по камню. И воспоминание о Броколе, свисающем, окровавленном и мертвом, со стропил голубятни, вызвало новый гнев.

‘Ты ублюдок! Выйди и встреться со мной лицом к лицу, как мужчина!’ Его голос эхом отразился от холодного камня и затих в темноте. Держа нож на вытянутой руке перед собой, он начал подниматься по последним двум пролетам лестницы на вершину замка, осторожно ступая за раз.

С половины лестничной площадки он посмотрел вверх, в сторону галереи, и увидел слабый лунный свет, пробивающийся сквозь рваные облака на рваном небе за ее пределами. Но дождь все еще лил, теперь сильный, безжалостный, барабаня по крыше, заглушая все остальные звуки. Света едва хватало, чтобы что-то видеть, Энцо осторожно поднялся по последней ступеньке и вышел на галерею как раз в тот момент, когда далекая молния осветила неспокойное небо и на мгновение осветила весь открытый коридор. Выложенный плиткой пол. Стены, обшитые вагонкой, побеленные бревна. Лезвие его ножа коротко блеснуло в темноте. И тень выросла перед ним. Тень без лица или формы. И боль пронзила его предплечье до локтя, когда его нож со звоном отлетел по плиткам. У него не было времени даже крикнуть, прежде чем что-то темное и тяжелое вылетело из ночи и ударило его сбоку по голове. Он упал на колени и лицом вперед рухнул на пол. Ботинок врезался в мягкие мышцы его живота и лишил его способности дышать. Он перекатился, спасаясь от боли, и посмотрел вверх, когда его нападавший занес лезвие на уровень его головы. Последний вздох бури осветил небо позади него, и он увидел силуэт убийцы в полный рост, когда тот присел, чтобы нанести последний, смертельный удар. Молния прошла через мгновение, и темнота снова поглотила его, погрузив в безвестность. Дождь все еще барабанил по крыше.

Протянутая рука Энцо нащупала рукоятку оброненного им ножа. Он схватил его и в отчаянии бросился туда, где только что был его противник. Он почувствовал контакт, звук его клинка, рассекающего мягкую плоть, и услышал крик. В неожиданном потоке лунного света он увидел, как нападавший отшатнулся и развернулся, когда позади него появилась вторая фигура. В течение нескольких нелепых моментов оба мужчины, казалось, почти танцевали, сцепившись в яростных объятиях, каждый кряхтел от усилий, пытаясь добиться превосходства над другим. Затем они сделали несколько вынужденных шагов назад и повалились на пол, сплетясь руками и ногами. Энцо услышал тошнотворный треск черепа о терракотовую плитку, вскрик боли, а затем один мужчина отделился от другого и пролетел мимо Энцо, направляясь к лестнице. Даже сквозь шум дождя Энцо мог слышать его паническое отступление вниз по лестнице. Хриплое дыхание, всхлип боли, стук шагов по камню. Другой мужчина застонал.

Тошнота, которая заполнила мир Энцо на несколько долгих мгновений, отступила, и ему удалось подняться на ноги. Трясущимися руками он нашел свой фонарик и включил его. Фигура на плитках скатилась в крошечную лужицу желтого света, отбрасываемую факелом, и Энцо с ужасом увидел, что это был Бертран.

II

Прожекторы на чайной освещали передний двор, отбрасывая длинную тень от голубятни на деревья. Дождь смыл большую часть крови со ступеней и травы, за исключением того места, где она собралась в лужице под навесом для почтовых отправлений. Жандармы развязали Броколя и забрали тело - улику в уголовном расследовании. Детские качели мягко покачивались в потоке влажного воздуха. Ночь была липкой и теплой. Гроза и сопровождавший ее дождь прошли, и теперь со всей территории замка поднимался туман. Полицейский фургон был припаркован под деревьями, его голубая мигалка гипнотически мигала. Все фонари снаружи замка были зажжены, и через заднее окно gite Энцо мог видеть двух жандармов, которые охраняли вход в замок, расположившись на ночь, курили и разговаривали тихими голосами, которые разносились по залу.

‘ Не двигайся, папа! ’ Лицо Софи было совсем близко к его лицу, она протирала дезинфицирующим средством ссадину сбоку от его головы. Он мог видеть ее заплаканные глаза и не был уверен, плакала ли она от горя по Брауколу или от облегчения, потому что ее отец был в безопасности. Возможно, и то, и другое, а может быть, это был просто шок. ‘Бедняжка", - сказала она. ‘Я ненавижу этого человека! Он мог убить тебя’.

‘Я думаю, что таково было его намерение, Софи’.

‘Он мог убить нас обоих’. Подавленный Бертран прижимал пакет с замороженным горошком к затылку.

‘Ты вполне способен сам о себе позаботиться", - сказала ему Софи. ‘Но мой папа - пожилой человек’.

‘Спасибо тебе, Софи", - сказал Энцо. ‘Это заставляет меня чувствовать себя намного лучше’. Он сидел на стуле в сейуре в своих боксерских трусах, сняв с себя запачканную кровью одежду и вымыв руки. Но он все еще чувствовал себя грязным.

Жандармы потратили почти час, снимая показания. Энцо наполовину ожидал увидеть Дэвида Русселя, но из появившихся жандармов никто не был знаком. Бертран описал им, как они с Софи поздно вернулись с ужина в ресторане и обнаружили машину Энцо у подножия лестницы, кровь на ступеньках и мертвую собаку. А затем увидел огни и услышал крики из замка. Если бы не его вмешательство, потенциальный убийца Энцо вполне мог бы преуспеть в его убийстве.

Но Бертран все еще был зол на себя. ‘Я его поймал’, - продолжал он повторять. ‘Я был сильнее его, я мог бы справиться с ним’. И Энцо подумал, что Бертран, вероятно, был сильнее большинства мужчин, которых он знал.

Но когда они упали, именно Бертран ударился головой и на мгновение стал инвалидом. Все, что у него осталось, когда нападавший на Энцо сбежал, была горсть окровавленного материала, вырванного из кармана куртки. Энцо сказал ему держать это при себе, когда прибудет полиция. Он не хотел, чтобы часть кармана исчезла в каком-нибудь хранилище сельской жандармерии, где она, вероятно, пролежала бы, как бесполезная улика, недели, месяцы или даже годы.

Он попросил принести его сейчас, и Бертран протянул ему лоскут оторванной зеленой ткани. ‘Белье", - сказал он, рассматривая его на свет, и поморщился, когда Софи нанесла ему на лицо еще дезинфицирующего средства. По одному краю были остатки какой-то вышитой эмблемы, которую невозможно было идентифицировать из-за обрывков оторванных нитей. ‘И хороших шелковых ниток. У него не хватает нескольких евро, у нашего убийцы’.

‘Как ты думаешь, это его кровь?’ Сказал Бертран.

‘Возможно. Я определенно порезал его. Хотя это мог быть Браукол. Но будет нетрудно установить, человек это или животное’. Он потянулся к своей сумке через плечо, достал прозрачный пластиковый пакет для улик на молнии и бросил его туда. Он закрыл глаза, и образ щенка, болтающегося на конце веревки, все еще был там, запечатленный в его памяти. ‘Этот человек - психопат. И каждый из нас будет в опасности, пока его не поймают.’

Он открыл глаза и увидел, что Софи смотрит в них, на ее лице отразилось беспокойство. ‘О, папа, мне это не нравится’. Она села к нему на колени, как часто делала маленькой девочкой, и обняла его.

‘Нет, мне это тоже не нравится, Софи. Именно поэтому вы с Бертраном завтра утром первым делом возвращаетесь в Каор’.

Она отстранилась. ‘Нет!’

‘Мы не можем оставить вас здесь одного, мистер Маклауд’. Бертран встал, выпятив накачанные грудные мышцы, как будто каким-то образом его поза молодого мачо могла заставить старого козла отступить.

‘Это именно то, что ты собираешься сделать, Бертран. Я оставляю Софи на твое попечение. Если с ней что-нибудь случится, тебе придется держать ответ передо мной. ’ И он быстро указал пальцем на Софи, чтобы пресечь ее протесты. ‘ Это не подлежит обсуждению, Софи. Вы убираетесь отсюда. Вы оба. Первым делом.’

Глава двадцатая

Я

Ранний солнечный свет просачивался между зданиями, отбрасывая тень Христа на теплый асфальт на площади Жан Мулен. Энцо втиснул свой 2CV на парковочное место в синей зоне и установил на своем разрешении максимальный срок бесплатной парковки - полтора часа. Он вышел подышать свежим после шторма воздухом и почувствовал, как солнце согревает его лицо.

События предыдущей ночи, как ночной кошмар, отступили с прояснением неба и восходом солнца. Он наблюдал, как фургон Бертрана исчезает по обсаженной деревьями аллее замка в направлении дороги, продолжающиеся протесты Софи все еще звенели у него в ушах. И когда они ушли, он вернулся к the gite с глубоким чувством депрессии, которое не могли развеять даже ярды неба цвета морской волны над ним.

Теперь он свернул на авеню Жана Кальве к электронным воротам жандармерии. Та же привлекательная жандарм со средиземноморскими глазами приветствовала его в accueil, но на этот раз она не улыбалась. Когда он спросил жандарма Русселя, она сказала ему подождать.

Прошло несколько долгих минут, прежде чем она вернулась и велела ему следовать за ней. Покачивание ее бедер впереди него, подчеркиваемое движением пистолета в кобуре у нее на поясе, гипнотизировало, когда он тащился за ней по лестнице в длинный коридор. На полпути она постучала в дверь и открыла ее в большой кабинет. Энзо увидел табличку на двери. Бригада судей. И у него появилось нехорошее предчувствие.

Секретарь проводил его в кабинет адъютанта, и высокий мужчина в парадной форме отвернулся от окна, чтобы окинуть его холодным оценивающим взглядом. Его кабинет был больше, чем тот, который Руссель делил с двумя другими офицерами внизу. Его стол был огромным и ломился от бумаг и папок, сложенных аккуратными стопками. На стене за ним висела большая схема департамента жандармерии Тарна с группировкой в Альби во главе пирамидальной командной структуры. Компания в Гайаке была выделена оранжевым цветом, как и одиннадцать коммун, которые она контролировала.

Адъютант коротко пожал Энцо руку. ‘Вы, кажется, пользуетесь большой популярностью у потенциальных убийц, месье Маклауд’.

‘Несостоявшиеся потенциальные убийцы", - сказал ему Энцо.

Адъютант поднял бровь, затем обошел свой стол, чтобы опуститься в потертое кожаное вращающееся кресло и поправить очки для чтения на кончике тонкого носа. Открывая лежащую перед ним папку, он неопределенно махнул рукой в воздухе. Что Энцо воспринял как приглашение сесть. Поэтому он придвинул стул и сел, выжидая. Это дало ему время взвесить мнение старшего офицера Компании. Волосы на макушке почти полностью исчезли, оставшаяся поросль по бокам была зачесана поперек в жалкой попытке замаскировать его облысение. Там, где появилась седина, черная краска для волос приобрела рыжий оттенок. У него были длинные женственные руки с безукоризненно ухоженными ногтями. Его лицо было выбрито до блеска, и Энцо чувствовал запах его лосьона после бритья. То, что его вообще сюда привезли, беспокоило Энцо. Враждебность адъютанта была очевидна в языке его тела, и Энцо знал, что такое тщеславие, как у него, означало, что он никогда добровольно не отказался бы от своего звания.

Адъютант оторвал взгляд от папки. "Что вам нужно от Русселя?" - спросил я.

Это был не тот вопрос, который ожидал Энцо. ‘Вы знаете, что судебный исполнитель Альби назначил меня непрофессиональным консультантом по делу о мелком убийстве’.

‘Я такой’. Его неодобрение было очевидно в изгибе его губ.

‘Жандарм Руссель отправил несколько образцов в Тулузу для судебной экспертизы. По моей просьбе. Я искал результаты’.

Адъютант потянулся через стол, поднял большой конверт из кожи буйволовой кожи и подвинул его к Энцо. ‘Вчера пришли предварительные отчеты’. Он наблюдал, как Энцо взял конверт, вытащил пачку скрепленных листов бумаги и бросил на них быстрый взгляд. ‘У вас есть какие-нибудь предположения, где он?’

Энцо поднял удивленный взгляд и позволил газетам упасть обратно в конверт. ‘Что?’

‘Жандарм Руссель’.

‘Извините, я не понимаю’.

Адъютант снял очки для чтения и сложил руки на столе перед собой. ‘Жандарм Руссель взял отпуск на несколько дней в срочном порядке по причинам, которые он назвал личными. Он должен был вернуться позавчера. Именно тогда я обнаружил, что его жена была здесь, разыскивая его за день до этого. Несколько его коллег подозревают, что у него проблемы в браке. Я подумал, что вы могли бы пролить некоторый свет на его местонахождение.’

Энцо был очень спокоен, едва осмеливаясь думать о худшем. ‘Он пропал?’

‘Официально он отсутствует без разрешения. Что означает, что он будет арестован в тот момент, когда появится’.

Это была короткая прогулка до кольцевой развязки и площади Освобождения, но Энцо делал каждый шаг так, словно нес на своих плечах всю тяжесть мира. И это казалось очень долгим путем. Он двигался, как человек в трансе, в пятнистой тени каштановых деревьев, листья и каштаны падали вокруг него, высыхая на утреннем солнце и хрустя под ногами. И он плюхнулся в кресло под желтым навесом Grand Cafe des Sports и уставился на площадь невидящими глазами.

Едва ли казалось правдоподобным, что жандарм Руссель должен был стать еще одним делом в его собственном досье о пропавших без вести. Энцо боялся, что кто-то еще пропадет во время сбора винограда в этом году, но ни на секунду не подумал, что это может быть Руссель. Он пытался убедить себя, что это просто совпадение. Что этому найдется какое-то рациональное объяснение. Но хотя он знал, что жизнь может подбрасывать некоторые экстраординарные совпадения, он никогда не верил в них, когда дело доходило до расследования. Всегда были причины. Для всего.

Он порылся в уме в поисках связей между Русселем и другими пропавшими без вести людьми из досье. Их было нетрудно найти. Как и все остальные, Руссель был местным жителем. Он был лично знаком с одним из них. И он пропал без вести в то же время года. Но должно было быть что-то еще. Что-то, чего он не видел. Его коллеги думали, что это был простой случай семейной дисгармонии. Но это именно то, что сам Руссель думал о Серже Косте. И Косте оказался замаринованным в вине, как и Петти.

Мысль о Петти вернула Энцо в тот день в большом зале замка Флер, когда Пьеррик Лефевр откопал семейные записи американца из старого архива. Странным образом это тоже сделало Петти местным. Или, по крайней мере, его предшественников. Но в этом не было никакого смысла, поскольку это была первая поездка Петти в Гайяк. Его единственная связь с этим местом была исторической.

Размышления Энцо были прерваны молодым официантом с темными, вьющимися, уложенными гелем волосами, коротко подстриженными по бокам головы. ‘ Bonjour monsieur. Je vous ecoute. ’

Энцо поднял взгляд. ‘ Un petit cafe, s’il vous plait.’

Официант склонил голову набок. ‘Вы тот парень, который сбежал с Брауколом’. Он ухмыльнулся, покачав головой, к нему вернулось какое-то нежное воспоминание о щенке. ‘Как поживает малыш?’

У Энцо не хватило духу сказать ему. ‘Делаешь добро’.

Официант рассмеялся. ‘Он был занозой в заднице, вы знаете. Но я отчасти скучаю по нему".

И когда он пошел за кофе, Энцо подумал, как ему тоже будет его не хватать. Он быстро повернулся к конверту, который адъютант передал ему из Научного полицейского управления в Тулузе, и достал предварительный отчет. Он пробежал глазами текст, кивая сам себе, поскольку он подтвердил то, что он подозревал. Образец ДНК Петти не соответствовал образцу, извлеченному из пятнышка крови внутри перчатки. Были шансы, что если кровь на перчатке не принадлежала самому убийце, то она принадлежала его родственнику. Но если они найдут себе подозреваемого, сопоставление ДНК семьи все еще может обеспечить обвинительный приговор. Если они смогут найти подозреваемого.

Он перевернул страницу и почувствовал, как внезапно по всем его плечам побежали мурашки. Он почувствовал, как защипало лицо, как будто ему только что дали пощечину. Он встал, когда официант принес его кофе, и бросил на стол пару монет.

‘Отдай это кому-нибудь другому’.

II

Она сидела за столом, где он впервые увидел ее. Она читала, как и тогда. Но поздоровалась с ним несколько иначе. Когда его тень упала на ее книгу, она подняла глаза, раздражение немедленно сменилось улыбкой, которая озарила ее лицо подобно солнечному свету. ‘Ты вернулся. Я так рада. У меня возникла мысль о моем отце и тех виноградниках, которые он посетил ...’ Она сняла солнцезащитные очки, сверкнув зелеными глазами, и встала, чтобы поцеловать его.

Его отскок был почти незаметен, но между ними словно опустился затвор. Ее улыбка исчезла в одно мгновение. ‘Что случилось?’

Он бросил желтый конверт на стол и сел на свободный стул напротив, оставив ее стоять и смотреть на него сверху вниз. Он бросил взгляд на мерцающие зеленые и красные виноградные лозы. После дождя комбайнеры снова вышли на уборку последнего урожая этого года. Затем он поднял глаза, увидел беспокойство в ее глазах и вспомнил, какой привлекательной она была. Застежки убирали каштановые волосы с ее лица. Ее губы были бледными на слегка загорелом лице, и он помнил их прикосновение к своему. Мягкие, чувственные. И он вспомнил слова ее матери в Сакраменто: ‘В ее жизни была череда мужчин постарше, как будто, заставляя их любить себя, она доказывает себе, что не ее вина, что ее отец этого не сделал’.

‘Почему ты лгал?’

Ее кожа побледнела под загаром, и она села. ‘Что вы имеете в виду?’ Ее голос был тихим и неуверенным.

‘Четыре года назад, когда твой отец приехал в Гайяк, ты последовал за ним сюда. Ты пошел повидаться с ним в gite’.

Но она не собиралась легко признаваться в этом. ‘Откуда ты можешь это знать?’

‘Совпадение ДНК семьи, Мишель. Это пришло мне в голову совсем по другой причине, еще до того, как я прочитал отчет’.

Ее уверенность в себе испарялась, когда он смотрел на нее. ‘Я не понимаю’.

‘В далеком 2003 году в Великобритании ребенок уронил кирпич с моста на автостраде. Он пробил ветровое стекло автомобиля и убил водителя. Судмедэкспертам удалось извлечь образец ДНК ребенка из кирпича. У британцев самая большая база данных ДНК в мире. В ней более трех миллионов человек. Ребенок не был одним из них. Но родственник был. Они соответствовали шестнадцати пунктам из двадцати и добились осуждения в марте 2004 года. Первое в мире осуждение с использованием семейного поиска.’

Он мог видеть, что она не придала этому значения.

‘Мишель, когда ты поехала навестить своего отца, это было… как бы это поделикатнее выразиться? Это было в то время месяца. Ты оставила использованную гигиеническую прокладку в пластиковом пакете в мусорном ведре в ванной ’. Он увидел, как осознание накрыло ее подобно океанской волне. ‘По какой-то причине полиция сохранила содержимое мусорного ведра в качестве улики. Я отправил блокнот на анализ ДНК вместе с теми образцами твоего отца, которые мы нашли среди его вещей. И угадай, что ...’

Но ему не нужно было ничего объяснять дальше. Она уныло покачала головой. ‘Ты же не думаешь, что я его убила?’

Он долго смотрел на нее, вглядываясь в эти зеленые глаза, пытаясь угадать, какую сложность они скрывают. Затем он вздохнул. ‘Нет. Нет, я не понимаю. Но я знаю, что ты лгала, Мишель, тогда и сейчас. И я хочу знать, почему.’

Он видел, как слезы выступили у нее на глазах, и она изо всех сил пыталась их сдержать. ‘Я хотела противостоять ему. Я хотела заставить его посмотреть мне в глаза и сказать, почему. Почему какая-то чертова бутылка забродившего виноградного сока была для него важнее собственной плоти и крови. Но даже тогда, даже мне в лицо, он не собирался отдавать ни одной частички себя. Это был все тот же старый слепец, которого он всегда черпал из своих эмоций. Он обвинил меня в том, что я похожа на свою мать. Собственническая и территориальная. Он сказал, что женитьба на ней была самой большой ошибкой в его жизни. И подразумевается, что я был просто продолжением этой ошибки. Он даже не мог видеть во мне часть себя, принадлежность к нему. Я бы все отдал ...’ Она замолчала, ее голос дрогнул, и она сжала кулаки на столе перед собой, изо всех сил пытаясь контролировать свои эмоции, чтобы снова сублимировать их за холодными зелеными окнами запутывания. И Энцо подумал, как она похожа на него. Как, несмотря на всю свою притворную привязанность, она прятала все настоящее за теми же шторами, которые всегда задергивал ее отец.

Она вновь обрела самообладание, и Энцо увидел, как ожесточилось выражение ее лица. Это не было привлекательно.

‘Мы просто накричали друг на друга. И я умчалась. Потом, когда он пропал, мне пришло в голову, что, возможно, он покончил с собой. Из-за меня; из-за нашей ссоры’. Она рассмеялась грустным, горьким смешком, лишенным юмора. ‘Но я должна была знать лучше. Это могло означать, что ему было не все равно’. Она глубоко вздохнула. ‘В любом случае, я никому не рассказывал, что был там. И когда его нашли мертвым, убитым, было слишком поздно на двенадцать месяцев. И это все равно не помогло бы’.

Она изучала его лицо в поисках ответа, и что бы она там ни увидела, на нем появилось выражение смирения. Ее глаза метнулись в сторону от его. Она как будто подозревала, что он впервые увидел ее по-настоящему и что притворяться с ним больше не было смысла. Она смотрела вдаль, на долину, воздух вокруг них был наполнен жужжанием насекомых, отдаленные звуки комбайнов доносились из теплого вент д'Отана.

‘Итак, к чему это нас приводит?’ - спросила она.

‘Нас не существует, Мишель’. И он был поражен иронией слов, которые Шарлотта так часто использовала в разговоре с ним. ‘Такому пятидесятилетнему парню, как я, очень лестно, что какая-то молодая девушка вдвое моложе его заискивает перед ним, предлагает ему секс, возвращая ему, может быть, хоть немного утраченной молодости. Но у тебя в этом нет будущего. Иди домой. Заведи себе настоящую жизнь. Кто-нибудь из твоего собственного поколения. Забудь своего отца. Иногда люди просто ущербны."И голос его собственной дочери зазвенел у него в голове: "Я не могла поверить, что человек, которому было наплевать на то, что он бросил свою семилетнюю дочь, объявится двадцать лет спустя и скажет ей, с кем она могла встречаться, а с кем нет’. Он печально покачал головой. ‘Даже папы’.

III

Дорога огибала край холма, земля уходила влево, впечатляющий изгиб пустых виноградников, раскинувшихся по склону. За ними обширные пойменные равнины Тарна терялись в далекой дымке, река лениво змеилась по ним, города и деревни из красного кирпича были разбросаны по ее берегам.

2CV Энцо с трудом преодолел уклон, а затем набрал скорость, достигнув вершины холма. Подвеска раскачивалась и катилась по узким улочкам крошечной каменной деревушки, прежде чем дорога снова устремилась вниз, к церкви на далеком мысе.

Белая, как мел, колея отходила от дороги и вилась по склону холма мимо возвышающейся апсиды Эглиз де Вердаль двенадцатого века, приводя Энцо, наконец, в тень дубов, которые росли вокруг его древнего переднего двора. Он вышел из машины и почувствовал, как теплый ветер ударил ему в лицо. Три колокола на церковной башне мягко покачнулись в знак признания его набирающей силу силы. Виноградные лозы ниспадали со всех сторон, и отсюда вид на юг представлял собой сплошную панораму. Можно было почти поверить, что в ясный день можно увидеть все побережье Средиземного моря.

Он обнаружил, что смотрит вниз на скопление зданий Domaine de la Croix Blanche, примерно в километре от него, в долине внизу. Он мог различить чайный зал и дегустационный зал, группу сараев с красными крышами и дом Марре на дальней стороне двора.

Он отвернулся, чтобы посмотреть на старую церковь. Витражи в крошечных арочных окнах высоко на стене каким-то образом сохранились нетронутыми. Все окна на уровне земли были заколочены, деревянные ставни побелели и прогнили. Бетонная отделка осыпалась, открывая золотистые каменные стены под ней. Табличка на двери сообщала randonneurs, что отель eglise является остановкой на исторической прогулке и что Лиль-сюр-Тарн находится в десяти километрах отсюда.

Энцо пришел сюда, чтобы убежать от людей, подышать и подумать, попытаться сосредоточиться на бесчисленных источниках информации, которые он накопил за последние две недели. Увидеть, куда они вписываются и как связаны, представить мысленным взором картину, которую они могли бы создать, если бы только он мог разобраться в них.

Но ему было трудно выбросить Мишель из головы. Боль, которую она испытывала из-за своего предполагаемого отказа, ложь, которую она говорила, ее, казалось бы, бесконечная способность к самообману. И всегда этот оттенок сожаления о том, что он, в конце концов, не переспал с ней, даже если это оставило бы у него горький привкус вины. На мимолетный миг он задумался, что же она собиралась сказать ему в Шато де Салетт, прежде чем он предъявит ей обвинение во лжи. Но он знал, что никогда не узнает.

Он спустился к самому высокому краю виноградника, закрыл глаза и позволил ветру наполнить его рот. Он трепал его рубашку и его грузы, донося до него отдаленный звук автомобильного мотора. Он открыл глаза и увидел, что автомобиль следует по дороге вверх от реки в сторону Ла-Круа-Бланш. Даже отсюда он мог сказать, что это был старый автомобиль, приглушенного серо-зеленого цвета. Один из тех старых французских автомобилей, которые, кажется, будут существовать вечно. Как Citroen 2CV или Renault 4L. И он почувствовал внезапный укол дурного предчувствия. Он побежал обратно к своей машине, чтобы взять бинокль с полки для посылок, и вернулся на свой наблюдательный пункт на краю холма. Когда он сфокусировал взгляд на автомобиле, тот остановился во дворе La Croix Blanche, и из него вышла знакомая фигура.

‘Черт!’ Энзо опустил бинокль. Какого черта Николь там делала?

IV

Пыль поднялась от castine, быстро рассеиваясь на ветру, когда Энцо пристроил свой 2CV позади 4L Николь. Несколько автомобилей стояли по всему двору. Трактор стоял на холостом ходу в тени сарая с гофрированной крышей из красной жести. Он чувствовал исходящий от чая запах бродящих соков урожая этого года. Но там не было никаких признаков жизни. Энцо направился по дорожке к дому, мимо старой каменной печи для выпечки хлеба. Яблони роняли в траву спелые красные яблоки. Когда он достиг ступенек, ведущих к входной двери, из пещеры внизу появился Фабьен, волоча за собой моток желтой пластиковой трубки.

Он остановился, когда увидел Энцо. ‘Какого черта ты хочешь?’

‘Чтобы увидеть Николь’.

‘Может быть, она не хочет тебя видеть’.

‘Ну, почему бы нам не спросить ее?’ Взгляд Энцо упал на моток желтой трубки, и он увидел, что правая рука Фабьена была туго забинтована. Большой палец и ладонь обернуты свежей белой марлей. Кровь просочилась сквозь ворсинки из мясистой области у основания большого пальца и засохла, став темно-коричневой. ‘Что ты сделал со своей рукой?’

Фабьен, казалось, был удивлен вопросом и опустил взгляд на повязку. ‘Я разрезал ее’.

‘Что делаешь?’

‘Не твое собачье дело!’ Он бросил трубку и протиснулся мимо Энцо, чтобы начать подниматься по ступенькам. ‘Если ты хочешь поговорить с Николь, тебе лучше это сделать. Тогда убирайся с моей земли’.

Энцо последовал за ним в прохладу дома с закрытыми ставнями, мимо неодобрительного взгляда мадам Марре и вверх по скрипучей лестнице на лестничную площадку. Николь удивленно обернулась, когда Фабьен отошел в сторону, пропуская Энзо в дверь ее спальни. Большой чемодан, который сопровождал ее повсюду, лежал открытым на кровати, дверцы шкафа были приоткрыты, а одежда разбросана по стульям и подушкам. ‘Что вы здесь делаете, месье Маклауд?’

‘Это как раз то, о чем я собирался тебя спросить’. Он повернулся к Фабьену. ‘наедине’.

Фабьен одарил его долгим, угрюмым взглядом, затем направился обратно по лестничной площадке. Энцо услышал его шаги на лестнице и закрыл за собой дверь спальни.

‘Ради всего святого, месье Маклауд! Из-за чего вся эта драма? Когда мне позвонили по поводу моей матери, я даже не остановилась, чтобы собрать вещи. Я просто вернулся, чтобы собрать свои вещи.’

‘И повидаться с Фабьеном?’

Она ощетинилась. ‘Это мое дело’.

‘У меня тоже, Николь’.

Она выставила перед ним вызывающую грудь. ‘Я не понимаю, как’.

"Я несу ответственность за то, что вы вообще оказались здесь. И Фабьен Марре по-прежнему в значительной степени причастен к этим убийствам’.

‘О, не будь смешным’.

‘Прошлой ночью кто-то снова пытался убить меня’.

Что выбило ветер из ее парусов. Ее голос стал тише. ‘Что случилось?’

Так он сказал ей, и ему показалось, что она была чуть ли не больше расстроена из-за Браукола, чем из-за покушения на его жизнь.

‘Это не мог быть Фабьен’. Она была полна самоуверенной уверенности.

‘Почему бы и нет?’

Ее убежденность немного поколебалась. ‘Потому что... потому что он не такой’.

‘И ты так хорошо его знаешь’. Энцо не смог скрыть своего скептицизма.

‘Я знаю его почти две недели, месье Маклауд!’ И через мгновение: "И так, как вы и представить себе не могли’.

Энцо посмотрел на нее, потрясенный, неуверенный, что она имела в виду, и боящийся спросить. ‘Николь, кто бы это ни был, кто напал на меня прошлой ночью, я полоснул его в темноте своим ножом. У Фабьена сильно порезана рука. Вы, должно быть, видели повязку.’

Теперь Николь скатилась к вынужденной неопределенности, но оставалась непокорной. ‘Это ничего не доказывает’.

И Энцо мысленно выругался. Простой тест ДНК на окровавленном кусочке разорванного кармана доказал бы это так или иначе. Но для этого ему пришлось бы признаться жандармам, ведущим расследование, в том, что он утаил от них улики. ‘Идите домой’, - сказал он. ‘Сейчас же. Пожалуйста, Николь. Пока мы не узнаем наверняка, кто несет ответственность за эти убийства, мы все в опасности ’. Он мотнул головой в сторону кровати и вздохнул при виде ее огромного чемодана. Он знал, каким тяжелым он будет. Он достаточно часто носил его с собой. ‘Заканчивай собирать вещи, и я отнесу твой чемодан в машину’.

‘Спасибо, месье Маклеод, мне не нужна ваша помощь. В эти дни у меня есть кое-кто другой, кто понесет мой чемодан’. Она вернулась к упаковке, давая понять тоном и языком тела, что их дискуссия подошла к концу.

Энцо сдерживал свое разочарование. Она была упрямой девушкой, преисполненной уверенности в невежестве. Ее восприятие мира было наивным и из вторых рук, выборочно собранным из серфинга в Интернете и просмотра телевизора. То, что он знал, то, что он видел в своей жизни, было бы для нее непостижимым, шокирующим до невероятности. И все же, она всегда знала бы лучше.

Фабьен ждал его у подножия лестницы. Через кухонную дверь Энцо мог видеть свою мать, хлопочущую у раковины. Он понизил голос. ‘С этой девушкой что-нибудь случится ...’

‘И что же, старина?’

Энцо повернулся к нему лицом и увидел, как Фабьен почти поморщился от его напора. ‘Им понадобится ДНК, чтобы идентифицировать ваши останки’.

Николь молча стояла, прислушиваясь наверху лестницы. Что-то в тоне Энцо напугало ее больше, чем любой аргумент, который он мог бы привести. Мистер Маклауд был такой нежной, большой душой, что она была одновременно тронута и шокирована его угрозой Фабьену. Она отступила в тень, когда Энцо протиснулся мимо молодого человека к входной двери. Фабьен не двинулся с места. Он еще долго стоял в холле первого этажа после ухода Энцо. Возможно, он был так же потрясен словами Энцо, как и Николь. Теперь она двинулась вперед, пытаясь мельком увидеть его сквозь перила, и половицы заскрипели у нее под ногами. Фабьен повернул к ней бледное лицо и поймал на себе ее взгляд. Ничего не оставалось, как идти дальше.

Когда она спустилась в холл первого этажа, мадам Марре появилась в дверях кухни следом за своим сыном. Фабьен и Николь несколько долгих мгновений смотрели друг на друга. Затем ее взгляд упал на его забинтованную руку. ‘Что ты сделал со своей рукой, Фабьен?’

Глава двадцать первая

Я

Капля слюны переместилась между верхней и нижней губой. Его лицо было бледным и сердитым. ‘Извините, но я хочу, чтобы вы убрались отсюда, месье Маклауд. КАК можно скорее’.

Полетт Лефевр стояла позади своего мужа с порозовевшим от смущения лицом. Но она ничего не сказала. Сам Лефевр надулся от гнева и возмущения. Он только что вытащил окровавленные качели из-под вешалки для голубей и насыпал опилок, чтобы впитать остатки крови с влажной земли внизу. Они стояли, сцепившись, возле конторы по недвижимости.

‘С тех пор, как ты здесь появился, здесь не было ничего, кроме женщин, приходящих и уходящих в любое время дня и ночи. Ты испортил интерьер моего gite, просверлив отверстия в стене для своей драгоценной белой доски. И теперь это! Взломы, ритуальный забой животных. Жандармы ползают по всему поместью.

Энцо задумчиво посмотрел на него. ‘Кто еще знал, что тебя не будет дома прошлой ночью?’

Лефевр был резко остановлен. Он сердито посмотрел на Энцо. ‘Что это должно означать?’

‘Кто бы ни ждал меня здесь, он знал, что это место будет пустым’.

‘Ну, ты знал. Тебе следовало бы спросить себя, кому ты сказал. В конце концов, они ждали именно тебя. Не нас’.

Энцо прокрутил в голове события последних нескольких дней. Кому он мог рассказать? Но затем отбросил эту мысль. ‘Не имеет значения, кому я сказал. Конечно, не тот, кто мог бы захотеть меня убить. Вы единственные, кто точно знал, что место будет пустым. И вы знали, когда я вернусь, потому что я сказал вам.’

Капли слюны на каждой губе увеличились в размерах и, казалось, были соединены навсегда, когда Лефевр взорвался от негодования. ‘Вы предполагаете, что я ворвался в свой собственный дом и заманил вас, чтобы напасть на вас?’

‘Нет, я просто размышляю о том, кто что знал и когда’. Энцо взглянул на чай. ‘Почему Петти никогда не пробовал ваших вин, месье Лефевр?’

‘Кто сказал, что он этого не сделал?’

‘Он их не рецензировал’.

Полетт сказала: ‘Мы всегда оставляем бутылку в gite для наших посетителей. Мы оставили одну для вас, если вы помните’.

Энзо сделал. И тоже вспомнил, что это было неплохо. ‘Так почему Петти не сделал рецензию на это? Можно было подумать, что это могло вызвать у него некоторый резонанс, поскольку именно отсюда происходила его семья.’

‘Это вам нужно спросить у него’. Лефевр наконец избавился от слюны, стряхнув ее кончиком языка, похожего на язык ящерицы. И Энцо попытался вспомнить, кто именно предложил в точности то же самое. Fabien Marre. Вот кто. Он тоже использовал почти точно такие же слова. В тот день, когда они столкнулись лицом к лицу во время ливня в Ла-Круа-Бланш.

‘Я бы так и сделал", - сказал Энцо, повторяя свой собственный ответ в тот день. ‘Только кто-то убил его’.

‘Я хочу, чтобы ты убрался из gite к концу сегодняшнего дня’.

‘Месье Маклауд заплатил до конца недели, Пьеррик’. Полетт Лефевр очень старалась смягчить резкий выпад своего мужа.

"Тогда в субботу, в полдень. И ты можешь взять свою доску с собой!’ Пьеррик Лефевр ворвался в офис по недвижимости. Его жена на мгновение замерла, словно извиняясь, в ее глазах была мольба о прощении.

‘Мне так жаль", - сказала она и поспешила вслед за мужем.

II

Голоса мужчин раздавались на подстриженной зеленой траве, шлепки рук по коже, грохот шипов по дерну. Энцо сидел высоко на пустой трибуне, наблюдая, как игроки основной команды сражаются с резервной командой в тренировочном матче. Один или два несгибаемых болельщика облокотились на выкрашенные в белый цвет ограждения вокруг поля, наблюдая, как их герои устремляются к дальним штангам, как овальный мяч переходит из одной пары рук в другую, чтобы перелететь линию в прыжке. В день матча это вызвало бы рев фанатичных толп, забивших этот крошечный стадион. Сегодня это привело к громкому выговору от тренера. Где, черт возьми, был крайний защитник?

В конце концов, Гайяк находился в самом сердце страны регби. Католицизм занимал жалкое третье место после религий-близнецов вина и регби.

Энцо держался подальше от gite до конца дня. В любом случае, там было бы удручающе пусто без Софи и Бертрана, Николь и Мишель. И Брауколь. Брауколь был мертв. Остальных он отослал прочь. Его изоляция была вызвана им самим. Он в одиночку шел по опасному пути, пока Маккончи не отправил ему по электронной почте результаты анализа образцов. Он был почти уверен, что сегодня ночью не уснет.

На дальней стороне стадиона развевался на ветру большой баннер с надписью "Allez GAILLAC tes Supporters sont la", который отвлек его от размышлений. Он заметил, как игроки толпой покидают поле, направляясь в раздевалки под трибунами, как из горячего душа поднимается пар, как голоса молодых людей перерастают в смех, который звенит вокруг плитки. Солнце начинало садиться, и на далеком горизонте был заметен первый золотисто-розовый отблеск.

Энцо прошел среди горстки машин на огромной парковке, чтобы найти свой 2CV. Дети играли в баскетбол на асфальте, ближе к вечеру раздавались пронзительные голоса. Совершались убийства. Люди умирали, другие пропадали без вести. И все равно мир менялся. Как будто все это не имело значения. И в контексте времени, пространства и истории, подумал Энцо, возможно, на самом деле это было не так. Все, что он знал, это то, что это имело для него значение.

Южный ветер снова стих и сменился на северо-западный. Хотя небо все еще было ясным, Энцо почувствовал холод в воздухе. Первое дуновение надвигающейся зимы. Сегодня ночью температура упадет. Возможно, даже будут заморозки.

Машина Николь была припаркована напротив chai в Chateau des Fleurs, и она сидела, ожидая его за столиком на террасе gite. Еще один приход и уход, на который Лефевр мог пожаловаться. ‘Месье Маклауд, где, ради всего святого, вы были?’

‘Николь, я сказал тебе идти домой’.

Она проигнорировала его. ‘Я ждала тебя целую вечность’.

Он достал ключи и отпер дверь. ‘Ты должен был уже вернуться на ферму’.

Она вошла вслед за ним. ‘Разве ты не хочешь знать, почему я не такая?’

‘Нет. Я просто хочу, чтобы ты ушел’.

‘Месье Маклауд, вы упрямый человек!’

‘Я упрямый?’ Он сел за компьютер и нажал пробел, чтобы вывести его из спящего режима. ‘Николь, что бы ты ни хотела сказать, я не хочу знать. Я хочу, чтобы ты сел в свою машину и поехал.’

‘Я не уйду, пока ты не узнаешь правду о Фабьене’.

Что ненадолго отвлекло его взгляд от экрана компьютера. Но звон, извещающий о получении почты, снова вернул его обратно. Он открыл свою почтовую программу и увидел, что в ящике было электронное письмо от Маккончи. Он почувствовал, что его сердцебиение участилось, и нажал на него.

‘Это не Фабьен напал на тебя прошлой ночью. Он был дома со своей матерью. А тот порез? Он сделал это в чае, разбитой бутылкой. Его мать была там, когда это произошло. Это она одевала его.’ Она сердито посмотрела на него. Казалось, его внимание приковано к экрану. ‘Ты меня слушаешь?’

Он поднял глаза. ‘Не имеет значения, как он порезался, Николь. Это Фабьен Марре убил Петти и Косту’.

Она покачала головой в гневе и разочаровании. ‘Ты просто затаил на него злобу, не так ли? С самого начала’. Но в Энцо, когда он сидел за своим компьютером и пристально смотрел на нее, по-прежнему был какой-то центр. Это напугало ее, и ее голос затих. С меньшей убежденностью она сказала: ‘Откуда ты можешь это знать?’

‘Потому что многоэлементный состав почвы, которую мы взяли из La Croix Blanche, совпадает с образцом вина, взятым из желудка Сержа Косте. Это как совпадающий отпечаток пальца, Николь. Сомнений нет. Виноград, из которого изготовлено вино, был выращен на винограднике Фабьена Марре.’

В кои-то веки не последовало ни возражения, ни заявления о невиновности со стороны Фабьен, ни прикушенной губы, ни метафорического топота ногой. Кровь отхлынула от ее лица, и она была потрясена до такой степени, что замолчала. И в этот момент он почувствовал внезапный прилив жалости к ней. Все, что она чувствовала, что знала о Фабьене, все, что, как она думала, нашла в нем, было разбито о скалы науки. Вся уверенность разбилась вдребезги.

Зазвонил его телефон. Он все еще был заряжен, и он увидел, что было несколько звонков, все с одного и того же номера. Звонивший звонил ему снова.

‘Энзо Маклауд’.

Ее голос был натянутым от едва сдерживаемого напряжения. ‘Месье Маклеод, мне нужна ваша помощь’.

"Кто это?" - спросил я.

Кэти Руссель. Жена Дэвида. Я так боюсь за него, месье. В жандармерии мне не поверят. Они думают, что мы поссорились, и что он бросил меня.’

‘Откуда вы знаете, что он этого не сделал?’

‘Потому что я знаю. Дэвид - самый любящий мужчина. Даже если бы мы поссорились, он бы никогда не бросил своих детей. Он обожает их...’ Ее голос дрогнул, и он мог сказать, что ей было трудно контролировать его. ‘Я знаю, что он был высокого мнения о вас, месье. Он думал, что потерпел неудачу в своем расследовании. Вот почему он взял отгул. Чтобы принести домой свое досье на пропавших без вести. Он тратил на это почти все часы бодрствования.’

‘И он чего-нибудь добился с этим?’

‘Он думал, что нашел что-то. Связь между Джилом Петти и остальными’.

"Что это?" - спросил я.

‘Он не сказал мне. Он был действительно скрытным’. Он услышал, как у нее перехватило дыхание на другом конце линии. ‘С ним что-то случилось. Он бы так не поступил, просто не стал бы. Пожалуйста, месье, пожалуйста, помогите мне.’

‘Дай мне свой адрес, Кэти’. Он записал его, пока она давала ему указания. "Я буду там, как только смогу’.

Он повесил трубку и посмотрел поверх компьютера, чтобы увидеть крупные слезы, тихо катящиеся по лицу Николь. Он встал и обнял ее и почувствовал, как она дрожит, когда он держал ее.

‘Мне так жаль, Николь. Мне действительно жаль’. Он отстранился и взял ее лицо в ладони, поворачивая его к своему. ‘Пожалуйста. Иди домой’.

III

От кольцевой развязки на западной стороне Лиль-сюр-Тарна однопутная дорога вилась через акры плоских сельскохозяйственных угодий, высокие кукурузные стебли трепетали в прохладном северо-западном направлении, краснеющие листья трепетали вдоль ряда виноградных лоз. Куда бы вы ни посмотрели, везде были замки и шатры. Так много вина, а людей, чтобы его выпить, недостаточно. Даже во Франции. Энцо где-то читал, что во всем мире наблюдается перенасыщение, производство увеличивается на пятнадцать процентов в год. Все перепроизводят, и не все выживут. Он миновал знак "Вендре ". Возможно, кто-то уловил смысл и начал продавать до того, как дела пошли хуже. В наши дни виноделие было непростым бизнесом.

Дорога разделилась, и он свернул на левую развилку, направляясь к далеким холмам и темному небу за ними. Дом семьи Руссель представлял собой одноэтажную кирпичную виллу в римском стиле, спрятанную за высокой живой изгородью и рощицей деревьев-защитников. Прикрепите зонтики и высокие сине-зеленые хвойные деревья. Он въехал через ворота в заросший двор и припарковался перед террасной верандой. Сквозь изгородь пробивались сорняки. Там были качели и детский бассейн. Проколотый футбольный мяч, раздавленный и бесполезный, лежал среди зарослей у подножия ступеней. Порванная сетка свисала с баскетбольного кольца над гаражными воротами. В этом месте царил убогий вид, от облупившейся краски и запущенности. Муж был слишком занят своей работой, жена - своими детьми. Глаза, которые перестают видеть.

Интерьер, напротив, был чистым и опрятным, почти спартанским. Детей нигде не было видно. Возможно, они гостили у друзей. Кэти Руссель ничего не объяснила. Она была слишком расстроена. Привлекательная женщина пошла прахом, как и the house. Это было то же самое пренебрежение. У нее был избыточный вес, но не толстуха. Когда-то тщательно уложенной стрижке позволили отрасти, и она стала комковатой и неопрятной. У корней проглядывала седина. На ней была просторная рубашка поверх черных леггинсов, и Энзо подумал, не скрывает ли она очередную беременность. Но он побоялся спросить, вдруг он ошибается. На ней не было и следа косметики, а глаза были красными от пролитых слез.

Она пожала ему руку, и он заметил, что ее кожа огрубела и покраснела от мытья посуды. ‘Спасибо, что пришли, месье Маклауд. Я думаю, что сошел бы с ума, если бы ты этого не сделал. Мне больше не к кому обратиться.’

‘Когда он пропал без вести?’

‘Три дня назад. Он принес эти проклятые папки с собой домой. Он не должен был этого делать. Никто в участке не знал, чем он занимается. Он просто закрылся в своем кабинете. Ну, на самом деле, это свободная комната. Но там мы держим компьютер. Он часами сидел в Интернете, засиживаясь до рассвета каждую ночь. За день до исчезновения он сказал мне, что собирается в городскую библиотеку. Но не сказал зачем.’

‘Что случилось?’

‘Ну, ничего. На следующее утро он сказал, что собирается на виноградники. Что ему нужно кое с кем поговорить’.

‘Он не сказал, кто или где?’

Она покачала головой. ‘Он сказал, что вернется к обеду’. Она так сильно прикусила нижнюю губу, что Энцо увидел кровь, сочащуюся у нее сквозь зубы. ‘Он так и не появился. С тех пор я его не видел.’

‘Ты пошел в жандармерию’.

‘На следующий день, да. К тому времени я был вне себя. Но официально он все еще был в отпуске, поэтому, когда я появился, разыскивая его, они сделали неправильные выводы. Его друзья. Я мог видеть это по их лицам. Дэвид уходит по личным причинам, затем появляется его жена, которая ищет его. Конечно, произошел какой-то скандал, и он ушел. Может быть, с другой женщиной. Они не сказали так много, но это то, что они думали.’

Энцо колебался. ‘Рискуя повториться, вы абсолютно уверены, что он этого не делал?’

‘Я бы поставила на это свою жизнь’. И затем, чтобы подчеркнуть ее убежденность. ‘Я бы поставила на это жизни своих детей’.

‘Те файлы, над которыми он работал. Они все еще здесь?’

Она кивнула. ‘Я просмотрел материал, но не могу уловить в нем никакого смысла’.

‘Могу я взглянуть?’

‘Конечно’.

И он последовал за ней по затемненному коридору.

IV

Было почти темно, когда Николь въехала во двор La Croix Blanche. У нее были сухие глаза и она была полна решимости. Но за этой решимостью скрывалось приводящее в замешательство чувство тревоги. У нее пересохло во рту, а сердцебиение участилось, когда она вышла из 4L. Нигде не было света. Ни в чайной, ни в каком-либо из сараев. Ни в доме. Лампы системы безопасности, которые обычно реагировали бы на прибытие транспортного средства, упрямо оставались темными.

Она стояла, прислушиваясь, но слышала только тиканье радиатора, охлаждавшегося при падающей температуре. Ветер наполнял ее легкую куртку, и она дрожала под футболкой. Она отвела волосы с лица, закрепила их на затылке резинкой и направилась по дорожке к дому.

Входная дверь не была заперта, но дом за ней был погружен в темноту, которая поглотила ее голос, когда она позвала туда. Единственным ответом была тишина. Она попыталась включить свет, но не было ни света, ни уверенности. Опасения теперь граничили со страхом. Она была полна решимости противостоять Фабьену. Должно было быть какое-то логическое объяснение. Но что-то было не так. Где была его мать? Почему все было темным?

Она отступила от дома, напуганная его неестественной тишиной. На далеком западном горизонте в небе угасали последние лучи. Огненно-красный цвет сменялся черным. Вспышка электрического света привлекла ее внимание к чайному. Двойные двери открылись в темноту, пронзенную лучом фонарика. Там кто-то двигался.

Она собралась с духом, чтобы заглушить рациональные мысли, и направилась через двор к источнику, цепляясь за воспоминание о ночи с Фабьеном у источника. Он был так нежен с ней. Такой нежный и любящий. Она просто знала, что он не способен на убийство.

И затем его разговор с Энцо у подножия лестницы прокрутился в ее голове:

Что-нибудь случится с этой девушкой…

И что ты сделаешь, старина?

Им понадобится ДНК, чтобы идентифицировать ваши останки.

И в ту ночь, когда они нашли Сержа Косте в лесу, и у Энцо с Фабьеном произошла их первая конфронтация: ‘Если хочешь знать, что я думаю, тот, кто убил Петти, заслуживает медали’.

Убежденность ослабевала с каждым шагом, сменяясь страхом и неуверенностью. Она остановилась у входа в чайную. Двойные ряды чашек из нержавеющей стали исчезли в темноте. Она колебалась. Теперь не было никаких признаков фонарика или его владельца. Она позвала слабым голосом. ‘ Алло? Там кто-нибудь есть?’

Как и в доме, ее встретила только тишина. А затем откуда-то из глубины донесся громкий стук. Возможно, из пресс-центра или из сарая с затонувшими резервуарами. За этим последовал звук волочения, а затем слабый проблеск далекого света из соседнего сарая. А затем снова тишина и темнота.

Она осторожно вошла в чай и почувствовала, что ее поглощает темнота. Запах бродящего вина, распространяемый падающими углекислыми газами, был почти удушающим. Дойдя до прохода между кабинетами, который вел в соседний ангар и пресс-центр, она остановилась, чтобы прислушаться. Не было ни звука, ни света, ни намека на чье-либо присутствие. Но она знала, что там кто-то был.

Внезапный свет, ударивший ей в лицо, ослепил ее, и она закричала. Испуганный крик, который эхом отразился от каждой поверхности из нержавеющей стали. И почти как будто вызванный криком, неожиданный свет хлынул с крыши, и Фабьен встал не более чем в футе перед ней, его фонарик все еще был направлен ей в лицо. Флуоресцентные лампы жужжали и мерцали по всему периметру чая.

‘Что, во имя всего Святого...?’ Расширенные зрачки сделали глаза Фабьена еще чернее, чем обычно. Он выглядел бледным и испуганным.

‘Фабьен, что ты делаешь здесь в темноте?’ Она была уверена, что выражение ее собственного лица было таким же испуганным, как и у него.

‘У нас было отключение электроэнергии. Электричества не было почти час. Должно быть, из-за ветра. Где-то оборвался кабель. Я проверял температуру в кюветах. Если бы стало чуть теплее, мне пришлось бы включить генератор.’ Он оглядел чай. ‘Но теперь у нас снова есть электричество’. Он выключил фонарик. ‘Я думал, ты ушла домой, Николь’.

‘Где твоя мать?’

Он нахмурился. ‘Она приготовила суп и отнесла его Паппи’. Он бросил на нее долгий взгляд. ‘Николь, что происходит?’

С появлением света к ней вернулась частичка уверенности. Но она все еще нуждалась в утешении. Твердо поставив ноги на бетон, она собрала все свое мужество и решила встретиться с ним лицом к лицу. ‘Вино, в котором утонули те люди. Ты знаешь, Петти и Косте. Оно было изготовлено из винограда, выращенного на твоей земле, Фабьен’. Она увидела, как он в замешательстве нахмурил брови. ‘Как это возможно?’

V

Свет от настольной лампы казался неестественно ярким. Черные буквы плыли по белой бумаге, пока он едва мог их разглядеть. И из всех этих бумаг, которые покрывали стол, из слепящего вихря противоречивой информации, из путаницынаконец-то появился какой-то ужасный смысл.

Руссель был занят. Там были ксерокопии выдержек из исторических документов, которые он нашел в библиотеке. В нескольких книгах по местной истории были размечены страницы, целые абзацы выделены диагональными оранжевыми линиями. Там были распечатки из Интернета. Генеалогические поиски, собственное генеалогическое древо Русселя, несколько статей о Французской революции, скачанный из Википедии фрагмент о чем-то под названием "Великий страх".

Когда Энцо впервые сел за стол, у него не было ни малейшего представления, с чего начать. Итак, он начал читать наугад, прежде чем до него наконец дошла логика исследований Русселя, и он начал прослеживать шаги жандарма в том порядке, в каком они были сделаны. Теперь он просто сидел, уставившись невидящим взглядом, слова вырывались у него из груди. Теперь он знал, кто убил Петти и почему. И Косте. И, вероятно, Русселя. И все остальные в досье. И он также знал, что это не были действия здравомыслящего человека.

Ему в голову пришла абсурдная французская игра слов, jeu de mot, которая почему-то показалась ужасно подходящей. Виноделы обычно оставляли часть виноградника неубранной во время вендажа. Виноград оставался на лозе, иногда до ноября, когда засыхал и покрывался инеем, он был почти как изюм, сверхконцентрированный сахаром. Из этого винограда делали vin doux, сладкое белое вино, которое пили с фуа-гра. The late harvest был известен как vendange tardive, но Энцо не мог выкинуть из головы, что то, что обнаружил Руссель, было случаем vengeance tardive. Запоздалая месть.

‘Можете ли вы найти в этом какой-нибудь смысл?’ Голос Кэти Руссель прозвучал из темноты за пределами кольца света. Он почти забыл, что она была там, и его почти охватила собственная тошнотворная уверенность в том, что ее муж мертв. Но он никак не мог сказать ей об этом. И пока не было тела, всегда оставалась надежда.

Он обернулся и увидел, как беспокойство отразилось на лице, омраченном беспокойством. ‘Ты знаешь, что было самым Большим страхом?’

‘Я видел статью на столе. Но я ее не читал. В школе нам что-то говорили о Великом страхе. Это было частью Французской революции, но я действительно не помню’. В ее глазах ясно читалось замешательство: ‘Это важно?’

Энцо кивнул. ‘Именно здесь зародилось безумие, и оно все еще подпитывает его’.

Она покачала головой. ‘Как?’

‘Великий страх имел место в июле и августе 1789 года, в самом начале Французской революции. Среди крестьян ходили слухи о том, что знать наняла банды головорезов, которые совершали походы на деревни и уничтожали их новый урожай. В ответ крестьяне объединились в банды и разграбили замки знати, а также сожгли всю документацию, фиксирующую их феодальные обязательства’. Он повернулся к бумагам, разбросанным по столу. "То, что обнаружил ваш муж, было тем, что связывало Петти и других в его деле о пропавших без вести. Что все они были потомками группы линчевателей, которые бесчинствовали в Гайаке тем летом более двухсот лет назад. Печально известная банда, совершавшая ужасные зверства. Они избивали местную знать, разграбляли их поместья, а в некоторых случаях поджигали их дома.’

Ее раздражение выплеснулось на Энцо, как будто он каким-то образом был ответственен за все это. ‘Я не понимаю. О чем ты говоришь? Почему Дэвид исчез?’

Энцо набрался решимости в глубоком вздохе. Ибо он знал, что его следующие слова будут равносильны объявлению смерти мужчине, которого она любила. ‘Он был одним из них, Кэти. Происходил непосредственно от одного из этой группы линчевателей. В то время все знали, кем они были. Поскольку церковные и государственные архивы теперь широко доступны в Интернете, было бы относительно легко проследить родословную каждого из них.’

‘Вы хотите сказать, что кто-то убивал этих людей из-за того, что сделали их предки? Это безумие!’

‘Безумие принимает разные формы. Иногда все, что вам нужно, - это найти ему оправдание’. Он пододвинул к себе одну из открытых книг и сосредоточился на абзаце, выделенном флуоресцентным оранжевым цветом. ‘Похоже, однажды ночью банда зашла слишком далеко. Может быть, они выпили, довели себя до какого-то неистовства крестового похода. Но они ворвались в замок на окраине города, затащили его владельца во двор и забили его до смерти на глазах у его жены и детей. Затем они подожгли дом.’ Он посмотрел в отчаяние в ее глазах. "Почти двести двадцать лет спустя кто-то осуществил очень запоздалую месть’.

Глава двадцать вторая

Я

Где-то в чае был свет. Но Энцо не мог точно определить его источник. Это был какой-то ночник. Такой тусклый, что он мог видеть только достаточно далеко, чтобы не натыкаться на предметы. Он слышал, как вино бродит в кюветах, пузырится и пенится, выделяя углекислый газ, который он ощущал повсюду вокруг себя. Острый, почти невыносимый. Реки этого, невидимые, омывающие его ноги, уносимые водой, текущей по дренажным каналам в полу.

Он споткнулся, чуть не врезавшись в самодельный стол. На пустых бочках возвышались деревянные доски, заваленные бумагами и диаграммами. Грохотали пустые бутылки, стоявшие рядом, звон стекла о стекло эхом разносился по обширным пустым помещениям винодельни. Воздух был таким густым, что он почти ощущал его на своей коже, мягко освещенной скрытым светом.

Темные фигуры кюве возвышались вокруг него, когда он пробирался к задней части чайной. Он снова споткнулся, на этот раз обо что-то на полу, и упал на колени. Его проклятия шепотом уносились в темноту. Он ощупал руками пол и нашел мотки резинового кабеля, ведущего к портативной контрольной лампе с защитной сеткой. Это было причиной его падения. Энцо нащупал выключатель и включил его. Он видел, как работники винодельни подвешивали эти лампы внутри емкостей, чтобы контролировать уровень сока, перекачиваемого из одной в другую.

Он огляделся вокруг, но лампа не очень далеко отбрасывала свой свет. За пределами круга освещения все казалось еще темнее, чем раньше. Но он мог сказать, что все еще находился в старом кирпичном чайном, теперь расширенном на запад за счет огромных раздвижных дверей. Ряды заброшенных резервуаров со смолой терялись во мраке. Он встал и поднял лампу над головой, впервые осознав, что свет будет проходить через стекловолокно. Он мог видеть, что ближайший резервуар был заполнен более чем на три четверти, уровень темного красного вина, который он содержал, был отчетливо виден чуть ниже края. И он задался вопросом, почему, если его больше не использовали для брожения вина, он был почти полон. Возможно, эти старые емкости просто использовались для хранения. Или, может быть, их владелец нашел им более зловещее применение.

В конце ряда металлические ступеньки вели к решетчатому переходу, который давал доступ к верхушкам резервуаров. Энцо проверил длину своего кабеля. Его было несколько метров, уходящих в темноту. Держа лампу перед собой, он направился к ступенькам и осторожно взобрался на верхний помост. Старая, проржавевшая конструкция дребезжала и раскачивалась в темноте. Он чувствовал, как она дрожит под его тяжелым телом, когда он цеплялся за поручни и осторожно продвигался, чуть ниже угла крыши, к ряду вышедших из употребления резервуаров из стекловолокна. Черные трубы, по которым когда-то подавалась холодная вода для охлаждения бродящего вина, проходили на уровне его головы.

Он остановился у первого резервуара. Система шкивов позволяла опускать большую плоскую крышку до уровня вина, вытесняя кислород из кюве. Энцо повесил свою лампу на поручень и потянул за веревку, которая сняла с нее крышку. Одной рукой он держался за веревку, закрепленную на нужном месте, а другой поднял контрольную лампу. Он поднял лампу над резервуаром и заглянул вниз, в его резкую красную прозрачность. Бледное запрокинутое лицо Дэвида Русселя смотрело на него широко раскрытыми глазами, подвешенными прямо под поверхностью.

Испуганный крик совершенно непроизвольно сорвался с губ Энцо, и он отпрянул от кюве, отпустив веревку. Крышка опустилась на место, с громким свистом выпустив воздух. Контрольная лампа выпала у него из рук и закачалась взад-вперед, подвешенная на тросе к поручню. Тени безумно метались по чайной. Энцо схватился за кабель и трясущимися руками поднял лампу обратно. Он вспомнил Русселя в тот день, когда встретил его, руки скрещены на груди, U2 играют на компьютере, Лара Крофт наблюдает за ними со стены. ‘Люди постоянно пропадают", - сказал он. Он сам отсутствовал совсем недолго по сравнению с другими. И теперь он превратился из пропавшего в убитого в мгновение ока. Энцо было трудно контролировать свое дыхание.

Он перешел к следующему резервуару и поднял крышку. Морщинистое лицо мужчины средних лет с разинутым ртом смотрело на него из-под вина, сверкающие румяна просвечивали отраженным фиолетовым светом. Его руки были раскинуты в стороны, ладони плавали в воздухе, ноги переходили в темно-непроницаемый красный цвет. Энцо опустил крышку и перешел к следующему. Другое лицо, на этот раз более молодого человека, странная, незрячая мольба о помощи в глазах, плывущих, как облака.

Энцо опустил крышку на место. В конце ряда стоял последний резервуар. Насколько он знал, больше никто не пропал без вести, так что не было причин ожидать, что может найтись еще одно тело. Но что-то привлекло его. Какое-то шестое чувство, предчувствие, которое необъяснимо наполнило его ужасным предчувствием. Он двинулся по подиуму, держа лампу повыше, опираясь свободной рукой на перила. Он отпустил ее, чтобы схватиться за веревку, свисающую сверху, и сильно потянул, чтобы поднять крышку. На этот раз он закрепил его, привязав веревку к поручню, прежде чем наклониться вперед, чтобы подержать контрольную лампу над резервуаром.

Ее волосы веером разметались вокруг головы, как аура, в каштановых пятнах красного цвета. Ее голова была откинута назад, на него смотрели поразительно зеленые глаза, усиленные вином. На мгновение ему показалось, что он увидел в них упрек. Почему он не послушал ее? Ей было что ему сказать, а он не дал ей шанса. И тогда он понял, что в этом не было упрека. Только его собственная вина. И огромный прилив боли и сожаления, которые подступили к его горлу и почти задушили его. Бедная, заброшенная, мертвая Мишель. Слезы, которые щипали его глаза, сдерживались только гневом, который угрожал захлестнуть его. Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы подавить желание заорать о своей муке во весь голос. А затем это прошло, оставив его слабым и дрожащим.

Он увидел достаточно. Пришло время пойти и позвать на помощь. И прямо сейчас он никак не мог выбраться оттуда достаточно быстро.

Он поспешил обратно по дорожке. Она качалась и гремела под ним. Когда он достиг ступенек, он повернулся, чтобы спуститься задом наперед. Но когда он схватился за поручень, электрический кабель зацепился за что-то невидимое, и контрольная лампа вырвалась у него из рук. Она, кувыркаясь, улетела в космос. За то время, которое потребовалось ему, чтобы посмотреть вниз, он с громким треском ударился об пол, и лампа разлетелась вдребезги. Темнота сомкнулась вокруг него, как перчатка.

‘Дерьмо!’ Он услышал, как его собственное прошептанное проклятие погасло, как пламя.

Стараясь не потерять равновесие, он медленно двинулся вниз, осторожно делая шаг за шагом, пока не почувствовал под ногами твердый и безопасный бетон. Теперь было больше света, чем он помнил. Темные тени кювет и завода по розливу, насосов и бочек казались менее четко очерченными. И он заметил слабую струйку света из открытой двери дальше по сараю. Это был странный, слабый, мерцающий свет. Но он омывал чай едва заметными волнами и вел его к двери, которая тихо застонала, когда он толкнул ее, открывая. Он увидел красную ограду по краю ямы, изолированные горловины кювет, вделанные в цемент, как многие керамические крышки дымоходов. Он бывал здесь раньше. Совершил почти роковую ошибку. Оплошность по невежеству, его жизнь спас человек, который убивал без жалости. Месть за убитого предка.

Он вошел в комнату и увидел мерцающую свечу на верхней ступеньке лестницы. Ее только что зажгли, расплавленный воск еще не скопился в подсвечнике. Он заглянул в ремонтную яму на выложенный плиткой пол внизу. Там никого не было. Во всяком случае, никого живого. Он прошел вдоль перил к верхней части ступеней и заглянул за них в темноту. Он мог видеть лестницу, прислоненную к стене, трубы, змеящиеся по бетонному покрытию. Скрип обуви эхом отозвался в полумраке, и Лоран де Бонневаль вышел в свет свечей. Он смотрел на Энцо сверху вниз из фартука двумя футами выше, его лицо, высеченное из гнейса, было жестким и невыразительным.

Энцо сказал: "Твоя жена сказала мне, что я найду тебя здесь’.

Бонневаль уставился на него бесстрастным взглядом. ‘Ты знаешь, не так ли?’

‘Да’.

Едва слышный вздох. ‘Он собирался разорить нас, ты знаешь. Ему не нравились наши вина’.

‘Он сказал тебе это?’ Энцо было трудно в это поверить.

‘Не сразу. Но я мог сказать. Маленькие вопросы, которые он задавал после каждой дегустации бочки. Его неуверенность, когда он делал пометки в своем блокноте’. Его пауза была краткой. ‘Я сжег это потом’.

‘Как вы узнали, что он собирался написать?’

‘Обычно он бы мне этого не сказал, я это знаю. Но когда я обвинил его в попытке завершить то, что начал его предок, он притворился, что не понимает, о чем я говорю. Затем, когда я столкнулся с ним, он рассмеялся и сказал мне не быть смешным. Он сказал, что если и собирался дать моим винам плохую оценку, то только потому, что они были слишком жидкими, им не хватало крепости и зрелости, которых он ожидал от хорошего французского вина’. Бонневаль покачал головой. ‘Никто не должен обладать такой властью, месье Маклеод. Вкус одного человека определяет судьбу другого. Он глубоко вздохнул, и Энцо подумал, уловил ли он в этом сожаление.

‘Значит, ты убил его’.

‘Я не мог позволить ему уйти. Ты хоть представляешь, сколько я вложил в это место? В его будущее? Будущее моего сына? Он бы снова разрушил мою семью. Точно так же, как это делали его предки двести лет назад.’

‘Как давно вы знали об этом?’

‘Я обнаружил подробности полной, грязной истории около десяти лет назад. Старые семейные дневники, запертые в бюро, в комнате, которая была закрыта десятилетиями. Это был мой дедушка, который собрал записи, собрал по кусочкам всю историю. Это было шокирующе, месье Маклеод. Я был действительно потрясен.’

Какое-то незарегистрированное воспоминание промелькнуло на его лице. ‘Петти дал мне повод отомстить. Но когда Косте появился на следующий год, я понял, что на этом остановиться будет невозможно. Этот человек работал над генеалогическим древом и искал моей помощи. Это был только вопрос времени, когда он узнал правду. Прежде чем люди установили связь между мной и Петти, которая выходила далеко за рамки вина. Тогда я понял, что все они должны были уйти.’

Он вглядывался в какой-то далекий пейзаж, который мог видеть только он, пейзаж, преследуемый дьяволами-близнецами безумия и мести.

‘Юбер де Бонневаль был великим филантропом. Никто не относился к своим работникам лучше. Он был крупным вкладчиком в местное сообщество. Он открыл кирпичный завод, чтобы поставлять кирпичи для расширения замка и создать рабочие места для жителей Гайлака. Он хорошо платил своим сборщикам винограда во время сбора урожая.’ Потомок убитого человека выдохнул от гнева. ‘И они вознаградили его, убив на глазах у его собственной семьи. Его сын написал об этом десятилетия спустя. Наблюдал, как его отца забили до смерти дубинками, как его мать подвергалась насилию и избиениям, как из его дома забрали все ценное, а затем подожгли. Вы могли почувствовать его боль на странице, месье Маклеод. Я плакал, когда читал это.’

Какой-то курант воздуха помешал пламя свечи, и оно все ныряло и ныряло и почти погасло. Как будто призрак Юбера де Бонневаля проплыл мимо, волоча за собой холодный воздух.

Но Лоран де Бонневаль отвлекся лишь на мгновение. Он сфокусировал тусклые темные глаза на Энцо. ‘К счастью, пожар уничтожил только восточное крыло, где находился оригинальный чай. Большая часть замка сохранилась нетронутой. Но это чуть не погубило мою семью. Им потребовалось два поколения, чтобы встать на ноги, отстроить и отреставрировать замок, производить вино, которое они могли бы продавать, и вернуть свое богатство. И убийцы Хьюберта вышли на свободу, нагруженные награбленными богатствами.’

‘Это печальная история, месье де Бонневаль’, - сказал Энцо. ‘Но я не понимаю, как двести лет спустя вы можете обвинять в действиях этих людей их потомков’.

‘Я этого не делал. По крайней мере, до тех пор, пока Петти не начал пытаться повторить это снова ... и я вспомнил свою Библию. Исход, глава двадцать, стих пятый. “Я, Господь Бог, Бог-ревнитель, наказывающий за беззакония отцов до третьего и четвертого поколения ненавидящих Меня”. В этом была справедливость.’

Энцо покачал головой. ‘ Римлянам. Двенадцать. “Не мстите за себя, но дайте место гневу Божьему; ибо написано: отмщение мне, говорит Господь”.’

Легкая улыбка треснула по гнейсу. ‘Значит, вы тоже знаете свою Библию, месье Маклауд’.

‘Я знаю, что это опасный инструмент в руках людей, которые искажают его слова, чтобы оправдать свои собственные цели’.

В виноделе внезапно вспыхнул гнев. ‘Мой предок был жестоко и хладнокровно убит, моя семья была изгнана в пустыню. И из-за причуд истории его убийцы избежали правосудия, а их потомки жили, наживаясь на их грехах. Удобные маленькие человечки, ведущие комфортную маленькую жизнь. Упитанный, хорошо воспитанный, исполненный благих намерений потомок убийц! И вот Петти, похожий на призрак своего собственного предка, возвращается, чтобы закончить работу.’

Энцо знал, что с безумием рассуждать бессмысленно. Он смотрел на этого человека и задавался вопросом, когда, где и как чаша весов склонилась в эту сторону. Бонневаль знал историю о том, что произошло во время французской революции, и решил сублимировать те чувства, которые она в нем пробудила, в надежде получить благословение Петти и финансовое вознаграждение, которое это принесет. И когда стало ясно, что этому не суждено случиться… ‘Почему Мишель? Энцо закрыл глаза и увидел ее лицо, уставившееся на него из-под вина, прежде чем гнев заставил их открыться, чтобы сфокусироваться на убийце, который стоял перед ним. ‘Какая возможная причина могла у вас быть, чтобы причинить ей вред?’

‘Потому что она догадалась об этом. Она приходила ко мне сегодня днем. Вы, кажется, нашли его рецензии. Если Петти приходил попробовать мои вина, почему он их не рассмотрел?’ И его, казалось, почти позабавила боль осознания, которую он увидел на лице Энцо.

Голос Энцо казался еле слышным в темноте. ‘Потому что ваш виноградник был последним, который он посетил. Он никогда не делал рецензий на вина Шато Сен-Мишель, потому что вы убили его прежде, чем у него появился шанс’. Как он мог этого не видеть? Почему он не послушал Мишель вместо того, чтобы обвинять ее во лжи? ‘Она этого не заслужила. Никто из них этого не заслужил. Ты заблуждаешься, Бонневаль!’ Он услышал свой собственный голос, повышающийся от гнева.

Но Бонневаль покачал головой и посмотрел вниз, в яму. ‘Девушка ... Что ж, в этом была своего рода поэтическая справедливость. В конце концов, она была дочерью Петти. Но я ничего не сделал. Они покончили с собой, месье. Все они. По невежеству. Отправились туда на верную смерть по собственной воле. Глупые, ничего не подозревающие мужчины. И женщины.’ И Энцо понял теперь, как Петти и Косте получили ушибы, обнаруженные во время вскрытия. Когда они спускались в яму, их обдало газом, и остаток пути они падали. Бонневаль повернулся к нему. ‘И вы, люди, даже не могли сказать. Я не топил их. Они наполнили свои легкие углекислым газом. Вино было просто удобным местом для их хранения, пока я не смогу избавиться от тел.’ Он позволил себе криво улыбнуться. ‘Возможно, Петти и не понравилось мое вино. Но он, черт возьми, собирался пить его вечно’.

‘Во имя всего святого, почему вы представили его миру в таком виде? Весь разодетый и выставленный напоказ, как пугало?’

На его губах играла кривая улыбка. ‘Старая мантия и шляпа моего отца из l'Ordre de la Dive Bouteille. Это было довольно уместно, не так ли?’

Энцо покачал головой. ‘До тех пор никто даже не знал, что Петти мертв’.

‘Но в этом-то и был смысл. Никто не знал. А людям нужно было знать. Что справедливость восторжествовала. Понять, что их грехи всегда обнаружатся’.

Казалось, он забыл, что настоящая причина, по которой он это сделал, заключалась в том, что Петти не понравилось его вино. ‘Но вы, конечно же, не хотели, чтобы кто-нибудь знал, что именно вы были орудием этого правосудия’.

Бонневаль улыбнулся. ‘Нет. Никому никогда не нужно было это знать’.

‘Я знаю’.

Он кивнул. ‘И Руссель тоже. Он выбрал идеальное время. Он был последним. Настала его очередь. Но, как и он сам и Мишель Петти, я не думаю, что вы будете делиться этим с кем-то еще, месье. Он повернулся к стене и отцепил веревку, которая тянулась вверх, в темноту.

Энцо наблюдал за происходящим со смесью тревоги и непонимания. Затем услышал мягкий, быстрый шум воздуха, когда Бонневаль отпустил веревку. Он обернулся, когда что-то темное и тяжелое взметнулось из ниоткуда и сбило его с ног. Его голова с оглушительным треском ударилась о бетон. И за мгновение до того, как чернота поглотила его, он обнаружил, что смотрит в мерцающее пламя свечи, на выкрашенные красной краской ступени, спускающиеся за ней в вечность. В бездну, о которой предупреждала его Шарлотта. Он увидел, как его собственная кровь собирается лужей вокруг его головы. И он знал с абсолютной уверенностью, что он ничего не мог сделать, чтобы помешать Бонневалю столкнуть его с лестницы навстречу смерти.

II

Весь его мир был наполнен стремительным звуком, настолько всепоглощающим, что он не мог слышать ничего другого. Его глаза были открыты, но он был слеп. Он мог двигаться, но очень медленно, все его тело было сковано мягкостью, которую он мог ощущать, но не ощущал. У него не было представления о времени или пространстве. Только боль. Боль была такой сильной, что он думал, что его голова разорвется. Он вспомнил мерцающее пламя свечи. Красная лестница, уходящая в свет. Было ли это тем, что лежало у подножия ступеней? Была ли это смерть?

И все же он чувствовал себя таким очень живым. Если бы только он мог найти какую-то толику понимания, ухватиться за какую-то ссылку на мир, который он мог бы понять. Он боролся с болью в поисках просветления и нашел его в воздухе, которым дышал. Густой и сладкий, наполненный ароматом свежеразмятых фруктов. Виноград. Его ноги обрели под собой твердую форму, и он попытался встать. Но мощный поток тяжелой, влажной жидкости снова сбил его с ног. И теперь она заполнила его нос и рот. Он попробовал сладость виноградного сока, мякоть его мякоти и понял, что полностью погрузился в свежевыжатое сусло.

В панике он оттолкнулся и вырвался на поверхность. Струя раздавленного винограда ударила его по плечу, и он увернулся от нее, вытянув руки, пока не нащупал круглую гладкую стену из нержавеющей стали, которая удерживала его. Он последовал за этим по кругу, определяя в своем мозгу границы своей круговой тюрьмы, и понимание захлестнуло его, как сок, который с грохотом полился сверху. Он был на дне кюветы. Сусло еще не начало ферментацию, иначе кислород уже был бы вытеснен углекислым газом.

Но почему Бонневаль просто не столкнул его в яму? И даже когда вопрос сформировался в его голове, Энцо знал ответ. Убийце пришлось бы всего лишь вытащить его оттуда снова. И Энцо был большим человеком, больше, чем другие жертвы Бонневаля. Ему было бы достаточно тяжело перетащить мертвый груз шотландца через чай и затащить его в кювет через входной люк.

Мысль о люке вселила в него новую надежду. Несомненно, именно так он попал внутрь. Возможно, это его выход.

Он присел, снова погрузился и ощупал все вокруг, пока не нашел люк и герметизацию вокруг него. Но, к своему разочарованию, понял, что открыть его изнутри невозможно. Он снова вынырнул на поверхность и осознал, что теперь он почти по шею увяз. Он никак не мог всплыть в чем-то таком плотном. Как только это окажется у него над головой, он утонет в этом. И он ничего не мог поделать.

Слепой страх охватил его. И он запрокинул голову, отчаянно вглядываясь в темноту наверху. Там должен был быть свет. Крышка должна быть снята, чтобы обеспечить доступ тюбика к кюве. Теперь он мог слышать мотор, перекрывающий грохот сока, перекачивающего его под давлением. Из пресс-камеры? Из другого кувшина. Энцо никак не мог знать. Но, наконец, он нашел свет. Самый ничтожный его след. И только в том смысле, что он придавал смутную темную форму потоку сока, который лился сверху. Увидев это, он понял, что на полпути вниз струя разделяется на два потока. Что там что-то было. Препятствие в середине удара. Он не мог этого видеть. Он протянул руку и не смог дотронуться до него. Это было слишком высоко над его головой. Но в душе он знал, что это его единственное спасение. Он присел на корточки, снова погрузился в тяжелый, сладкий, густой сок и изо всех сил оттолкнулся. Он тянулся и тянулся в темноту, и его пальцы коснулись чего-то холодного и твердого, прежде чем он скользнул обратно в сусло. И в этот момент он понял, что это было. В один из тонких, как пластина, радиаторов по черной трубке подавалась холодная вода, которую они опускали в кюветы для охлаждения бродящего вина. Если бы он мог каким-то образом ухватиться за эту вещь, это могло бы стать спасательным кругом. Буквально. Но это казалось самой тонкой ниточкой, на которой держалась его жизнь. Он взревел от гнева и разочарования в пустоту и приготовился прыгнуть снова, почти не имея надежды поддержать его.

III

Николь увидела освещенный фасад замка в конце длинной аллеи деревьев. Ночью вокруг них поднималась пыль от колес машины Фабьена "четыре на четыре". Это было его предложение, чтобы они пришли сюда, после того, как им не удалось найти Энцо в gite.

Когда они кружили по лужайке перед главным входом, Николь с волнением указала на 2CV Энцо, припаркованный возле "чай".

‘Он здесь!’

Фабьен притормозил рядом с ним, и они выскочили на посыпанную гравием переднюю площадку. Николь направилась к "Шато", но Фабьен схватил ее за руку. ‘В чайной горит свет. Я слышу, как работают насосы.’

Они прошли вдоль старой кирпичной стены "чайной" к двери, которая была открыта, и слабый свет лился в ночь. Крошащаяся кирпичная кладка Хьюберта де Бонневаля была залатана и отремонтирована речной галькой. Фабьен широко распахнул дверь, и они перешагнули через трубу, по которой углекислый газ поступал из технической ямы под кюветами.

Лоран де Бонневаль испуганно поднял глаза, когда Николь вошла вслед за Фабьеном внутрь. Он не заметил их прибытия из-за грохота насосов. Он сидел на корточках на верхней площадке лестницы с ведром и щеткой, скребя бетон. Позади него с крыши на конце веревки свисал мешок с песком. На фартуке над ним горела свеча, теперь догоревшая до последнего дюйма. Над головой мерцали тусклые лампы дневного света. Бонневаль встал и быстро взобрался на фартук.

‘Чего ты хочешь?’

Фабьен смерил его взглядом. ‘Это ты убил Петти и Косту, не так ли?’

Бонневаль слегка насмешливо фыркнул. ‘С какой стати вы так думаете?’

‘Потому что минеральный отпечаток вина, взятый из желудка Сержа Косте, показывает, что виноград был выращен в La Croix Blanche’.

Бонневаль поднял бровь. Казалось, его это почти позабавило. ‘ Правда? В таком случае, должно быть, это ты их убил, Фабьен.

‘Именно так думал Маклауд’.

‘Неужели он?’

‘Но чего он не знал, чего знаем мы с тобой, так это того, что я не делал никакого вина в тот год, когда пропал Петти. Я переоборудовал свой чай. Помнишь? Ты должен, потому что я продал тебе весь свой виноград.’

Николь шагнула вперед, испуганная и агрессивная, и Фабьен схватил ее за руку. ‘Где месье Маклауд?’

‘Понятия не имею’.

Фабьен сказал: ‘Его машина снаружи, Лоран’.

‘Что ты делал, когда мы вошли?’ Николь вырвалась из рук Фабьена и направилась к лестнице, ведущей в яму. Она посмотрела вниз на ведро. Мыльная вода на полу вокруг него была мраморной с красными прожилками, просачивалась через цемент и проливалась на верхнюю ступеньку. ‘Это кровь’. Она повернулась к Бонневалю. ‘Что ты наделал?’

На его лице была странная, болезненная улыбка, но он ничего не сказал, а затем выглядел испуганным, когда она бросилась к нему. Он отступил назад, чтобы избежать встречи с ней, и запутался ногами в переплетении спиральных трубок. Момент повис в воздухе, как будто какой-то невидимый палец нажал кнопку паузы. Бонневаль оглянулся назад, пытаясь удержать равновесие. Здесь по краю площадки не было ограждающих перил, только отвесный спуск в яму. Его руки замелькали, когда он пытался предотвратить падение. Широко раскрытые глаза уставились на Фабьена в безмолвной мольбе о помощи. Но молодой винодел ничего не мог поделать. И, как будто пауза была прервана, он опрокинулся назад в пространство. Крик Николь заполнил комнату, прежде чем они услышали шлепок его тела, когда оно ударилось об пол внизу.

‘О, Боже мой, я убила его!’ Она спрыгнула с фартука и начала спускаться по лестнице.

Фабьен преодолел расстояние между ними в четыре быстрых шага и схватил ее за запястье. ‘Не ходи туда!’

‘Почему бы и нет?’

Он спрыгнул на землю рядом с ней и поднял свечу. ‘Я показывал тебе раньше, помнишь?’ И он оттолкнул ее в сторону и начал медленно спускаться по лестнице, держа свечу перед собой. Он прошел всего три или четыре ступеньки, прежде чем пламя отделилось от свечи, и он уронил ее, быстро отступая к вершине лестницы, хватая полные легкие воздуха. Он посмотрел вниз, в яму, где под странным углом лежало тело Бонневаля, кровь медленно растекалась по плиткам вокруг его головы. ‘Там, внизу, полно газа. Вероятно, он исчез до того, как упал на землю.’

Николь была в шоке. Белая как мел. ‘Это моя вина. Я убил его’.

‘Он покончил с собой, Николь. И Бог знает, сколько других’.

И воспоминание о страхе заменило чувство вины. ‘Месье Маклеод! Что он с ним сделал?’

На лице Фабьена отразилось мрачное принятие худшего. Но он никак этого не выразил. ‘Я не знаю’. Он склонил голову набок, прислушиваясь на мгновение к звуку насосов, гремящих в чае. Он взял ее за руку. ‘Пойдем’.

Они вбежали в старый сарай, и Фабьен щелкнул рядом выключателей, один за другим. Над головой зажужжали и вспыхнули лампочки, и они поняли, что звук насосов доносится из соседнего сарая.

Три насоса ревели в узком проходе между двумя рядами емкостей из нержавеющей стали. Розовые трубки, похожие на гигантских червей, лежали на полу, входя и выходя из красных пластиковых ванн. Еще больше насосов простаивало на тележках. Николь беспомощно взглянула на Фабьена, пока его взгляд метался по чайнику, следуя за трубками, поднимающимися к металлическому помосту над ними. ‘Он перекачивает сусло из одного кюве в другое’. Он нахмурился, а затем его глаза наполнились ясностью. ‘Господи. Маклеод, должно быть, в резервуаре’.

Он отпустил ее руку, и она побежала за ним, когда он бросился к лестнице, которая вела к решеткам доступа. К тому времени, как она вскарабкалась за ним и побежала по дорожке, он уже присел на корточки у горлышка кувшина. Она могла видеть, как темное сусло пульсирует сквозь полупрозрачный пластик тюбика, и слышала звук, с которым оно падает в резервуар. Фабьен поднес инспекционную лампу к открытому краю горлышка, и они заглянули внутрь. Пенящийся красный сок был почти до верха. На лице Николь отразилось беспокойство. Она повернулась, чтобы посмотреть на него, но он избегал встречаться с ней взглядом.

‘Если он там", - сказал он. ‘Он мертв’.

Тихий крик боли сорвался с ее губ, как раз в тот момент, когда чья-то рука оторвалась от поверхности сусла, истекая кровью, пальцы схватились за черные трубки, по которым вода подавалась в радиатор. Запрокинутое лицо Энцо с открытым ртом, хватающего ртом воздух, мелькнуло на краткий миг, прежде чем снова исчезнуть в пене.

Фабьен схватился за руку, когда она потеряла хватку на трубах, и Николь в ужасе наблюдала, как пальцы выскальзывают из цепких пальцев. И затем каким-то образом, в конце концов, образовалась связь, и Фабьен протянул руку дальше, чтобы схватить его за запястье. Он уперся в горловину кюве и потянул изо всех сил.

Энцо снова вышел на поверхность, и на этот раз его свободная рука ухватилась за край горловины. Николь протянула руку, и они с Фабьеном вдвоем вытащили его из кюве. Он попытался найти опору для ног и перевалился через перила, чтобы лежать, задыхаясь, на подиуме, окрашенный в красный цвет соком, который, казалось, сочился из каждой поры.

Николь рыдала от облегчения. Она опустилась на колени рядом с ним, снова и снова повторяя его имя. Он открыл глаза и на мгновение встретился взглядом с Фабьеном, между ними все еще был мир непонимания. И когда он приподнялся на одном локте, Николь обвила его руками и притянула его голову к ложбинке между большими, трепещущими грудями. Где он был уверен, в течение нескольких долгих секунд, что он задохнется.

Глава двадцать третья

Я

Николь сидела, наблюдая, как секретарь президента копирует документ, и недоумевала, зачем она здесь. Она письменно сообщила университету, что по личным обстоятельствам не сможет продолжить обучение на биологическом факультете в этом году. Она была ясна и недвусмысленна. Но вызов от президента университета был столь же ясен. Ее присутствие требовалось в половине третьего в четверг днем. И она начала беспокоиться, что, возможно, они собираются потребовать компенсацию за потерю гонораров. Это было бы то, чего ни она, ни ее отец не могли себе позволить.

Что ж, если она не могла заплатить, значит, она не могла заплатить. Они не могли заставить ее. Только месье Маклауд мог выжать кровь из камня.

Она вздохнула и посмотрела через открытую дверь в мезонин, где студенты стояли оживленными группами, разговаривали и смеялись, пили кофе и максимально использовали время, которое у них было между лекциями. И она позавидовала им. Она уже скучала по студенческой жизни, и ничто из того, что она могла делать дома, казалось, не радовало ее отца. Оказалось, что никто не мог соответствовать невероятно высоким стандартам, установленным ее матерью. И она никак не могла избежать ежедневного сравнения.

Она была совершенно несчастна.

Из-за закрытой двери президентского кабинета она услышала мужские голоса, повышенные в чем-то, похожем на гнев, и она была уверена, что слышала среди них странный французский месье Маклеода с шотландским акцентом.

‘Я протестую против того, что мне приказывают здесь, как какому-то школьнику, которого директор школы отчитывает!’ Директор Фраузиоль покраснел от негодования. ‘Этот университет не имеет юрисдикции в отношении научной полиции. Мы решили не участвовать в вашем отделении судебной медицины по той простой причине, что мы отказываемся работать с любителями’. Он многозначительно посмотрел на Энцо.

Месье Президент был олицетворением спокойствия, подливал масла в неспокойную воду. ‘А теперь, почему бы нам всем просто не расслабиться, джентльмены? Вам сюда никто не приказывал, месье директор. Было запрошено ваше присутствие. Не так ли, месье Жинесте?’

Все посмотрели в сторону представителя Министерства юстиции. ‘Совершенно верно, господин Президент. Мы здесь для того, чтобы найти способ облегчить сотрудничество между Тулузской лабораторией научной полиции и Университетом Поля Сабатье. По просьбе Морской гвардии. Мы все здесь по его просьбе.’

‘Что ж, я нахожу забавным, - сказал Энцо, - когда идиот назвал меня любителем’. Он сердито посмотрел на режиссера Фраузиола.

Фраузиоль была невозмутима. ‘Дилетант - вот кто ты такой, Маклеод’.

‘Месье Маклеод, если вы не возражаете. И в моем случае единственная причина, по которой вы не можете назвать меня профессионалом, заключается в том, что мне не платят за то, что я делаю. Но я более квалифицирован, чем вы.’

‘Квалификация, которая не признана во Франции’.

Энцо ткнул в него пальцем через комнату. ‘Что ж, позвольте мне сказать вам, что французская пресса и публика очень быстро поймут, когда увидят это. И это некомпетентность. Ваша.’

‘Джентльмены, джентльмены, в этом нет необходимости’. Месье президент с тоской посмотрел из окна на Лицей Бельвю на дальней стороне Нарбоннской дороги. Было ясно, что он хотел бы оказаться где-нибудь в другом месте.

‘Да, есть", - сказал Энцо. ‘Научная полиция - это финансируемая государством организация, на которой лежит ответственность перед будущими поколениями ученых-криминалистов’.

‘У нас нет времени или рабочей силы, чтобы тратить их впустую, посылая подготовленных ученых для бесед со студентами, месье’.

‘Что ж, вам лучше найти и то, и другое’. Энцо наклонился и открыл свою холщовую сумку. Он вытащил пластиковый пакет для улик, в котором была белая перчатка. ‘Вы узнаете это?’

Режиссер побледнел. ‘Это была оплошность’.

‘Оплошность? Вы называете упущением то, что вполне могло стоить людям жизни? Я бы назвал это профессиональной некомпетентностью’.

Чиновник из министерства наклонился вперед, чтобы рассмотреть перчатку. ‘Извините, я не понимаю’.

Энцо сказал: ‘Важная улика крови на внутренней стороне пальца этой перчатки, которую не обнаружила лаборатория в Тулузе, могла привести к более раннему раскрытию убийства Гила Петти и предотвратить убийство других, включая дочь Петти и жандарма Дэвида Русселя. Он принадлежал отцу Лорана де Бонневаля. Который по странной прихоти судьбы сдал образец ДНК вместе с десятками других мужчин в этом районе, чтобы исключить себя из уголовного расследования по факту изнасилования незадолго до своей смерти. Этот образец все еще находится в базе данных ДНК, и поиск родственников мог привести нас к его сыну по крайней мере два года назад.’

Фонтан и Президент повернулись, чтобы посмотреть на режиссера. Он хранил решительное молчание.

Энцо сказал: ‘Сейчас никто из нас мало что может с этим поделать. И если я могу на минуту перестать принимать это на свой счет, я признаю, что не виню месье Фраузиоля как такового. ’ Он повернулся к Фраузиолю. ‘Но как режиссер, ответственность должна лежать на тебе’. Темное облако депрессии, оставленное смертями Дэвида Русселя и Мишель Петти, все еще нависало над ним.

‘Я внедрил систему сдержек и противовесов, чтобы гарантировать, что подобные оплошности не повторятся в будущем’.

Энцо сказал: "И я скажу тебе, что еще ты собираешься сделать. Ты собираешься поручить адъютанту офицера-криминалиста проводить один день в неделю с лекциями перед моими студентами. И вы собираетесь предоставлять студентам каждого года доступ к вашим лабораториям, чтобы увидеть, как профессионалы должны это делать.’

‘Или что?’

Энцо поднял перчатку. ‘Или вы, возможно, просто читаете о своей оплошности в завтрашнем выпуске "Освобождения"".

Последовавшее долгое молчание закончилось сдержанным прочищением горла представителем Министерства. ‘Я думаю, месье Фраузиоль, вам следовало бы посоветовать договориться с университетом. Ради всех нас’.

Месье Фраузиоль выглядел так, словно проглотил мяч для гольфа. Он встал. ‘Вам придется изложить свою просьбу в письменном виде’.

Месье Президент поднялся на ноги, расплываясь в улыбке. ‘Превосходно, превосходно. Я всегда знал, что мы найдем какое-то взаимное согласие, какую-то общую почву’.

Энцо остался на своем месте. ‘Есть еще одна вещь...’

И все они выжидающе повернулись к нему.

Николь встала, когда противники с мрачными лицами вышли из кабинета президента. Фройзиоль прошла мимо нее, не обратив на это внимания. Официант вежливо кивнул. Месье Президент просунул голову в дверь. ‘Минутку, пожалуйста, Амелия’. Его секретарша схватила свой блокнот и поспешила в его кабинет, закрыв за собой дверь. После чего Энцо остался стоять, нежно улыбаясь Николь.

‘Здравствуйте, месье Маклауд’.

‘Привет, Николь’.

‘Я не думаю, что вы знаете, почему я здесь?’

‘На самом деле, да. Я верю. На самом деле это была небольшая уловка. Вас хотел видеть не президент. Это был я’.

Она посмотрела на него с удивлением. ‘Но вы можете видеть меня в любое время. Мне не обязательно было приходить сюда’.

‘Это правда. Но я подумал, что у меня могут быть новости для вас после моей сегодняшней встречи’.

Она нахмурилась. ‘Ты сделал? Я имею в виду, правда?’

‘Да’. Он лениво постучал ногой по ковру. ‘Вы ведь еще не расторгли договор аренды вашей студенческой берлоги, не так ли?’

‘Я собираюсь встретиться с домовладельцем сегодня днем’.

‘Ну, не надо’.

Она озадаченно покачала головой. ‘Почему?’

‘У меня только что состоялся интересный разговор с главой лаборатории судебной экспертизы здесь, в Тулузе. Он согласился предоставить нам лекторов и лабораторное оборудование’.

‘О?’ - спросила она, пытаясь придать голосу энтузиазм. ‘Это хорошо’.

‘Он также согласился изыскать деньги в своем бюджете для предоставления ежегодной стипендии лучшему студенту года. По моей рекомендации, конечно’. Он не смог сдержать улыбку, расползающуюся по его лицу, когда ее глаза расширились. ‘И угадай, кого я рекомендую на этот год ...’

II

Энцо провел мадам Дюран через Дворцовую площадь мимо трех арок, которые когда-то вели в вестибюль Трибунала Высшей инстанции, прежде чем они повернули направо по улице Сель. Альби сиял кирпично-розовым в лучах осеннего солнца. Но из воздуха ушло все тепло, и прохладный ветер начал срывать листья с деревьев. Судья по воспитанию снова была одета в деловой костюм консервативного покроя, на этот раз темно-серого цвета, а ее каштановые волосы развевались за спиной при ходьбе. Энцо бросил на нее восхищенный взгляд.

‘Все еще замужем, мадам Судья?’

Она улыбнулась. ‘Ты когда-нибудь сдаешься?

Он покачал головой. ‘Никогда’.

Они поднялись по ступенькам и вошли в актовый зал. Он последовал за ней наверх по коридору, обшитому деревянными панелями, в ее кабинет. Они встретились несколькими днями ранее на похоронах жандарма Русселя, и она попросила его зайти.

Она положила свою сумку на стол, заваленный папками, и опустилась в кожаное кресло с высокой спинкой позади него. Она нашла в нагрудном кармане очки для чтения и надела их, затем открыла папку перед собой.

Энцо порылся в своей сумке и вытащил бутылку красного вина. ‘Кстати, я принес тебе подарок’.

Она подняла глаза. ‘ Вино?’

‘У Петти всего лишь A1. Его Святой Грааль. Бутылка Сира 2002 года выпуска Domaine Sarrabelle. В наши дни не могу найти ее ни за любовь, ни за деньги. Но мне сказали, что 2003 год ничуть не хуже.’

Она повернула бутылку, чтобы посмотреть на этикетку. ‘Я никогда этого не пробовала’.

‘Всегда бывает в первый раз’. Энцо достал из сумки два стакана и тир бушон. ‘Будь готов, я всегда говорю’.

‘Я не уверен, что мне следует пить в офисе’.

‘Я бы не беспокоился. Я слышал, что здешний судья - женщина. По-настоящему мягкая на ощупь. Я не думаю, что она нас побеспокоит. И я не скажу ей, если ты этого не сделаешь’.

Мадам Дюран поджала губы, чтобы сдержать улыбку, не уверенная, веселиться ей или обижаться. Но Энцо только ухмыльнулся и, открыв бутылку, налил каждому по щедрому бокалу. Он поднял свой. ‘За ваше крепкое здоровье, мадам Судья’.

‘Санте’.

Они оба пригубили вино, и она подняла бровь. ‘Хммм. Я впечатлена’. Затем ее лицо омрачилось, и она поставила свой бокал. ‘Но, может быть, нам не стоит праздновать слишком рано’. Она вернулась к своему досье. ‘Тот кусочек материала, который парень вашей дочери вырвал из кармана нападавшего в "Шато де Флер" ...’ Она посмотрела на него поверх очков для чтения. ‘Знаешь, у тебя могли быть серьезные неприятности из-за того, что ты не передал это сразу’.

Энцо пожал плечами и сделал еще один глоток вина. ‘Что насчет этого?’

‘Я заказал анализ ДНК крови, и мы сравнили его с образцом, взятым с тела Лорана де Бонневаля’.

Энцо нахмурился. Он не мог понять, к чему это клонит. ‘И?’

‘Они не совпадали, месье Маклеод. Кто бы ни пытался убить вас в галерее "Шато де Флер", это был не он’.

Нахмуренный взгляд Энцо превратился в морщину. ‘Но в этом нет никакого смысла. Если это был не Бонневаль, то кто это был?’

Судья покачала головой. ‘Мы понятия не имеем. Но кто бы это ни был, он все еще на свободе’.

Питер Мэй

Стоп-кадры

О смерть, где твое жало?

О могила, где твоя победа?

— 1-е Послание к Коринфянам, 55

Часть первая

Глава первая

Мюнхен, Германия, 20 декабря 1951 года

Эрик Флейшер был человеком, который считал свои благословения.

Его жена была привлекательной женщиной с волосами, ниспадающими золотыми волнами на квадратные плечи, улыбкой, которая освещала ее душу, и завораживающими голубыми глазами. Все еще любящая после пяти бурных лет.

У него было двое замечательных детей, белокурые голубоглазые клоны своей матери. Гены Магды преобладали над его собственной средиземноморской внешностью.

Он пережил войну практически невредимым, унаследовав баварскую виллу своих родителей в этом зеленом пригороде, открыв прибыльную практику среди нового, растущего среднего класса, поднимающегося сейчас из пепла гитлеровского безумия.

Хорошая жизнь простиралась впереди до бесконечного горизонта.

Как он мог знать, что этой ночью он потеряет все?

Сидя и читая вечернюю газету, он почти бессознательно прислушивался к раскатам смеха, доносившимся из столовой. Мать и дети играли в простую настольную игру. Он наклонил голову, чтобы посмотреть поверх очков, и посмотрел на них через дверь. И с семенами возбуждения, посеянными простым взглядом на Магду, взошло стремление к третьему или даже четвертому.

Он взглянул на часы, сложил газету и отложил ее в сторону. “Я спущусь через пятнадцать”.

Магда полуобернула голову в сторону гостиной. “Ужин будет готов через двадцать минут”.

Его кабинет был элегантной комнатой, обшитой дубовыми панелями, вдоль одной стены стояли книжные полки, которые стонали под тяжестью книг его отца. Высокие окна выходили через бульвар в мрачную темноту парка за ним. Бархатные шторы во всю длину были раздвинуты, и он чувствовал, как холод прижимается к стеклу, словно ледяные ладони прижимаются к стеклам. Он задернул бархатную ткань на фоне ночи и сел за свой обитый кожей стол, на котором в мягком свете настольной лампы были аккуратно разложены истории болезни пациентов. Он проверил свой ежедневник. Первый прием был назначен завтра на восемь тридцать. И он почувствовал малейшую крупицу недовольства при мысли о бесконечном потоке беременных женщин, которые будут отмечать его дни в обозримом будущем. Но он не собирался позволить этому омрачить его настроение. Его благословения все еще преобладали. Он пододвинул к себе первую из папок и открыл ее.

Звук телефона врезался в кольцо света вокруг него, и он потянулся в темноту за ним, чтобы снять трубку. Голос был чуть громче шепота. Хриплый и сдавленный от напряжения.

“Они приближаются! Убирайся! Сейчас же!”

Он был на ногах еще до того, как телефон отключился. Он услышал, как его стул ударился об пол позади него. Ближайшее окно было в двух шагах. Он слегка раздвинул шторы и почувствовал мягкий бархат на своей щеке, когда заглянул за них в ночь, теперь наполненную демонами. За ореолами света вокруг уличных фонарей внизу было трудно что-либо разглядеть, но он был уверен, что заметил движение теней среди деревьев. Времени на раздумья не было. Он выбросил возможность такой вещи из головы, но теперь, когда это произошло , он отреагировал с тем, что казалось хорошо отрепетированной эффективностью.

Дрожащими пальцами достал ключи из кармана и отпер ящик стола. Металл армейского пистолета казался холодным в его теплой руке. Он прошел к гардеробной в дальнем конце комнаты и распахнул дверь. На вешалке рядами висели пальто и жакеты, под ними аккуратно выстроилась обувь. Он поднял тяжелое шерстяное пальто, сунул пистолет в карман и накинул его на широкие плечи, прежде чем наклонился, чтобы поднять кожаную сумку, которую приготовил как раз для этого момента.

Он не остановился, чтобы подумать. Не было никакого полного сожаления взгляда назад, когда он закрывал дверь своего кабинета и спешил по лестничной площадке к задней лестнице. Нет времени на размышления или печаль. Колебание было бы фатальным. Лишь на мгновение, когда он спешил вниз по лестнице, образ Магды и детей в столовой мелькнул в его сознании. Не было времени прощаться. Не было смысла. Все было кончено.

В подвале пахло кислятиной. Морозный воздух, зловонный и сырой. Он, спотыкаясь, пробрался в темноте к двери и нащупал пальцами в перчатках, чтобы отпереть ее.

Ледяной ночной воздух ударил его, как пощечина, и он увидел, как его дыхание вырывается в лунном свете, когда он надевал шляпу. Но теперь он остановился, чтобы прислушаться, прежде чем осторожно выглянуть вдоль переулка между холодными гранитными домами на улицу за ним. На бульваре лишь изредка проезжали машины. Но тени среди деревьев обрели форму. Он увидел скорчившиеся фигуры полудюжины мужчин. Огонек сигареты в темноте.

И затем внезапно раздался визг шин. На бульваре вспыхнули огни, когда несколько автомобилей въехали на тротуар, двери распахнулись. Сигарета рассыпалась дождем искр, когда из парка выбежали мужчины.

Эрик захлопнул за собой дверь и побежал по переулку к переулку за домом, отчасти опасаясь, что они послали людей с черного хода. Но нет - они не ожидали его предупреждения. Услышав стук в парадную дверь и голоса, зовущие в ночи, он поспешил в темноту, навстречу неизвестному будущему, полному страха и неуверенности.

Глава вторая

Агадир, Марокко, 29 февраля 1960 года

Вид с древних городских стен на гавань внизу и простирающийся далеко на юг залив были впечатляющими. Ив никогда не переставал восхищаться этим. Ему посчастливилось снять квартиру в историческом районе касба, студию на крыше переоборудованного риада в самом сердце старого города. Квартира была небольшой, но все, что могло понадобиться одинокому мужчине. Со своей террасы он смотрел на нагромождение крыш и вниз, на узкие, затененные улочки внизу. Ему нравилась жизнь касбы, ее шум, ее энергия, и он привык почти ежедневно покупать свежие продукты на базаре. Ему нравилось просыпаться под звуки призывов к молитве, которые раздавались каждое утро с минарета мечети. Жалобные призывы, призывающие людей посовещаться со своим создателем. И хотя сам он не был религиозным человеком, в духовности ритуала было что-то такое, чему он завидовал, и недостаток веры мешал ему когда-либо делиться.

Сегодня, когда он выезжал через ворота старого города, под ним, как и всегда, открылся вид. Но этим утром он едва обратил на это внимание. Туман, собирающийся вдоль побережья, уловил первые лучи рассвета, когда солнце поднялось над пустыней на востоке. Сияющий. Розовый. Беспокойный океан, омывающий все это вдоль песчаного берега. Дымка висела над городом, раскинувшимся под ним, новостройки разрастались на восток и юг по мере того, как население этого западноафриканского порта росло благодаря успеху атлантической торговли сардинами.

Но Ив был сосредоточен на зеркале заднего вида. Среди хаоса автомобилей, повозок, запряженных лошадьми, и торговых тачанок, следовавших за ним, он мельком увидел черный "Ситроен". Он ждал этого, надеясь, что в конце концов это может оказаться просто плодом чересчур активного воображения. Но не тут-то было. Он тихо выругался себе под нос и пошел по дороге, которая, извиваясь, спускалась с холма к гавани. Целые флотилии ржавеющих траулеров выстроились вдоль причала, как сардины, которые они привезли ночью.

Он выглянул из водительского окна на засушливый каменистый склон с зарослями бледно-зеленого пустынного кустарника и на изгиб дороги над ним. Из-под шин следующего "Ситроена" поднялась пыль. Он впервые заметил это почти неделю назад. Вероятно, ни один обычный человек не заметил бы этого. Но Ив не был обычным человеком. Его жизнь обладала лишь видимостью нормальности. Не проходило ни минуты, ни часа, ни дня, чтобы у него не возникало желания оглянуться через плечо. Это стало инстинктивным, такой же частью его, как дыхание. Всегда наблюдаю, сканирую лица, фокусируясь на чем-нибудь необычном, неважно, насколько незначительном. Всегда ожидаю их, зная, что они где-то рядом. Где-то. Ищу его.

Когда "Ситроен" показался из-за поворота позади него, он увидел лицо водителя, освещенное короткой вспышкой солнечного света, словно фотография, отпечатавшаяся на сетчатке глаза Ива. Знакомое лицо. Круглое. Лысое. Но откуда это знакомо? Он понятия не имел. Он знал только, что видел это раньше. Он мог видеть тени других мужчин в машине, и подозрение быстро переросло в уверенность, а затем в страх. Они нашли его. Они следовали за ним. И рано или поздно они придут за ним.

С глубоким внутренним вздохом Ив понял, что пришло время двигаться дальше.

Окно вдоль одной стороны его кабинета выходило на пол крытого рыбного рынка внизу. Это был огромный сарай, где на длинных деревянных лотках, разложенных на бетоне, был выставлен дневной улов. Сардины, макрель, дорада, кефаль, камбала. Коробки с ними аккуратно расставлены в продолговатых ящиках по всему торговому залу, где покупатели столпились, чтобы поторговаться с продавцами в белых халатах. Сквозь вонь рыбы и соли доносились громкие голоса, от которых сотрясались оконные рамы. Ив остановился всего на мгновение, чтобы подумать, что это был последний раз, когда он смотрит на эту сцену. Он полюбил запахи, достопримечательности и звуки рынка за те почти десять лет, что прошел путь от скромного трейдера до менеджера рынка. Учитывая, что он ничего не знал о рыбе или рыбаках, когда приехал из Мюнхена, его восхождение было чуть ли не стремительным. Но его интеллект и способность мыслить на ходу быстро выделили его из толпы, и его начальство не замедлило заметить это. Последовало повышение ответственности. Повышение по службе. Сначала руководителю торгового зала, затем помощнику менеджера. И когда, наконец, его наставник ушел на пенсию в прошлом году, занять его место показалось всем наиболее естественным развитием событий.

Он отворачивался от окна, переполненный разочарованием и сожалением. Каждый раз, когда казалось, что его будущее определено, вмешивалась судьба, меняя план.

Беги, Эрик, беги. Начни сначала. Перестрой свою жизнь. Но никогда не думай, что ты в безопасности. Никогда даже на мгновение не думай, что я не стою прямо за тобой, готовый наброситься.

Он снял фотографию со стены над своим столом и покрутил диск на сейфе позади него влево и вправо. Он услышал, как переключатели встали на свои места, когда он остановил его на последней цифре, и тяжелая дверь распахнулась. Внутри лежали пачки документов, официальные бумаги, денежный ящик с несколькими сотнями дирхамов. И прямо в конце - металлический футляр с висячим замком, который он снял и поставил на свой стол.

Маленький ключ на кольце для ключей его машины открыл висячий замок, и он откинул крышку. Внутри были паспорта, которые они ему дали. Все документы, которые ему понадобятся, когда придет время. Он достал их, сунул в отделение своего портфеля и взял старую черно-белую фотографию. Магда и дети. Он почувствовал укол жалости к себе, почти раскаяния. За все эти годы он почти никогда не позволял себе даже думать о том, что могло с ними случиться. И сейчас было не время. Она последовала за бумагами в его портфель, и он достал "Вальтер Р38", который он достал из ящика своего стола той роковой декабрьской ночью в Мюнхене много лет назад. Иногда смазанные маслом, но никогда не стрелявшие в гневе или в целях самообороны. Это он тоже бросил в портфель.

Он испуганно поднял глаза, когда открылась дверь. Его секретаршей оказалась полная дама лет под тридцать, неряшливая и непривлекательная, с оливковой кожей и темными глазами. Ее длинные волосы были убраны под черный шарф. “В чем дело, Акила?” Резкость его тона поразила ее.

“Извините, месье Вор”. Ее извинения были одновременно оборонительными и враждебными. Они так и не поладили. “У меня на линии месье Каттио из банка. Ты хочешь ответить на его звонок?”

“Нет, скажи ему, чтобы позвонил сегодня днем”. Его французский, после стольких лет, был почти без акцента и никогда бы не выделялся в стране, где почти все говорили на нем как на втором языке. Но над этим ему, возможно, придется поработать.

Она кивнула и закрыла за собой дверь. Он глубоко выдохнул, пытаясь сбросить накапливающееся напряжение. Его не было бы здесь сегодня днем, и он никогда больше не разговаривал бы с месье Каттио из банка. По крайней мере, это принесло ему некоторое удовлетворение. Единственная крупица комфорта, плавающая в море его проблем. Если и было что-то, что он был не прочь оставить позади, так это долги.

Он положил пустой контейнер обратно в сейф и снова запер его, аккуратно повесив картину на место. Затем он повернулся к своему столу и начал рыться в ящиках. Здесь не так уж много того, что он мог бы взять с собой. Почти невозможно предугадать, что ему может понадобиться в неясном и неизведанном будущем.

Призыв азана к молитве прозвучал по всей касбе, голос муэдзина разнесся по ночи, перекрывая шум уличных рынков и ресторанов внизу. Для Ива это был знакомый и успокаивающий звук, доносившийся вместе с мягким воздухом через открытые окна его студии. Даже в феврале ночной воздух был мягким. Он будет скучать по здешнему климату. Летняя жара, мягкая зима, чистый, сухой воздух. И запах и шум моря. Когда глубокой ночью над городом воцарялась тишина, она всегда была здесь, звук, похожий на дыхание. Глубокое, вздыхающее, вездесущее дыхание моря. В некотором смысле, подумал он, это то, чего ему, возможно, больше всего не хватает.

Маленький кожаный чемодан был открыт на кровати. Упакованный и всегда готовый, он добавлял вещи в последнюю минуту. Незначительные мелочи. Осколки жизни, к которой он слишком привязался и от которой теперь не хотел отказываться полностью. Серебряный портсигар с гравировкой, часы со светящимися стрелками, которые он купил на базаре, золотая цепочка на запястье, подаренная ему Салимой. Он сделал паузу и задумался о ее фотографии. Оно стояло в оловянной рамке на прикроватном столике. Когда он не просыпался и не видел ее на своей подушке, она всегда была там , сбоку от его кровати. Повинуясь импульсу, он оторвал картонную подложку от рамки и достал черно-белый снимок. Он посмотрел в ее темные, улыбающиеся глаза и провел кончиком пальца по ее губам. Губы, которые он никогда больше не поцелует.

Он сунул его за подкладку своего чемодана и стоял, раздумывая, стоит ли звонить ей. Но он знал, что никогда не сможет объяснить причину своего отъезда или заставить ее понять, почему она никогда его больше не увидит. И он задавался вопросом, почему эта мысль причинила ему больше боли, чем уход Магды и мальчиков.

В конце концов, он нашел более практичную причину, чтобы не звонить Салиме. Вполне возможно, что его телефон прослушивался, и он не хотел предупреждать своих преследователей о том, что собирается бежать.

Он закрыл свой чемодан и сел на край кровати, оглядывая свою студию. Взгляд на часы сказал ему, что уже вскоре после 11.30, и он внезапно почувствовал себя очень одиноким. И напуганным. Он никогда не планировал подобную жизнь. Живя в тени, наблюдая за теми, кто мог наблюдать за ним. Вынужденный перелетать из одной жизни в другую, всегда оставляя позади людей и вещи, которые он любил. Он подумал, что почти не было смысла строить новую жизнь. Потому что где-нибудь, когда-нибудь в будущем, они найдут его, и все начнется сначала.

Он устало поднялся на ноги и поднял свой чемодан. Ублюдки были безжалостны. И если они когда-нибудь поймают его, его жизнь будет кончена.

В 11:38 он тихо закрыл за собой дверь своей квартиры. Старая каменная лестница была погружена в темноту, лампочка на лестничной площадке перегорела или ее украли. Он уходил через боковой выход в коридоре рядом с квартирой смотрителя на первом этаже, на случай, если они наблюдали за улицей. Оказавшись в лабиринте переулков, пронизавших касбу, он мог незамеченным раствориться в ночи.

Но темнота на лестничной клетке была глубокой, окутывая его, как плащ, почти осязаемой. Его вытянутая свободная рука следовала за линией стены вниз, пока он каждой ногой искал перед собой следующий шаг. Его собственное дыхание громко отдавалось в тишине, которая царила за толстыми каменными стенами старого риада.

Когда он достиг лестничной площадки под своей, он впервые услышал голоса. Шепот в темноте. Иностранные языки, которые он едва различал и не мог понять. Но в голосах была настойчивость, которая передавалась без языкового барьера. В них чувствовалось напряжение. И он осознал, что люди, которым они принадлежали, были на следующей лестничной площадке внизу и поднимались наверх.

Паника поднялась, как желчь, и душила его. Это были они! Они шли за ним. Сейчас. И ему некуда было деться. Он остановился, застыв как вкопанный, посреди полета. Единственным выходом, который был ему открыт, было отступить в свою студию и попытаться сбежать по крышам. Но сама мысль о том, что его парализовало страхом. Он чувствовал себя в безопасности, всегда оставляя окна открытыми, потому что ни один вор в здравом уме не стал бы лазить по этим крышам ночью. И, кроме того, он совершенно не любил высоту.

Они приближались. Он услышал свое имя, и кровь застыла в его венах. В этом не было сомнений. Они пришли за ним. А он все еще стоял как вкопанный на лестнице, удерживаемый изнуряющей инерцией. Его единственным выходом было бы броситься вниз через них, застав их врасплох. Но что, если у них были фонарики и пистолеты? Он мог сказать, что их было несколько. Он был бы полностью разоблачен.

Предварительного предупреждения не было. Поэтому он был застигнут врасплох, когда мир вокруг него развалился на части. Внезапно и полностью. То, что казалось твердой материей, поддерживающей его, превратилось в пыль, каменную кладку и древесину, воздух наполнился скрежетом и разрывом металла и камня. Рев, который поднимался из самых недр земли, горячее, прогорклое дыхание самого дьявола, врывающееся в ночь. Ив падал, летел, поворачивался. Бесконечно. Пятнадцать секунд, которые показались ему пятнадцатью часами, прежде чем что-то ударило его по голове, и мир почернел.

Он понятия не имел, как долго был без сознания. Но первое, что поразило его, когда сознание вернулось, была тишина. Необычайная, оглушительная тишина, тем более поразительная по контрасту с грохотом разрушения, все еще отдающимся эхом в его памяти. Пыль оседала вокруг него, как тончайший снег, и он подавился ею, прежде чем поднять глаза и увидеть звезды там, где когда-то была его квартира. Он не мог разобраться в беспорядке каменной кладки вокруг себя, вообще не имел представления о том, где он находится. Но, к своему удивлению, он обнаружил, что все еще сжимает в руках свой чемодан, помятый и поцарапанный, но целый.

Он лежал под странным углом над куском того, что, по-видимому, было лестницей, и с трудом принял сидячее положение. Казалось, что чудесным образом ничего не сломано, но он чувствовал, как по его голове сбоку стекает струйка крови.

Теперь он мог слышать далекие голоса, зовущие в ночи. И чей-то крик. Ближе к руке, что-то похожее на стон. Но в своем замешательстве он не мог определить, с какой стороны это доносилось. Он понятия не имел, что только что произошло. Взрыв?

Он попытался подняться на ноги и, когда повернулся, увидел руку, торчащую из неровного куска каменной кладки, замерзшие пальцы, вцепившиеся в пустоту. Он вскарабкался по обломкам и с огромным усилием сумел сдвинуть каменную кладку в сторону, обнажив безнадежно раздавленное тело лысого мужчины с круглым лицом, теперь белым от штукатурной пыли и с багровыми прожилками крови. Водитель "Ситроена". Здесь были и другие. Он увидел ступню. Руку. Ногу. Ни звука. Никакого движения. Его преследователи были мертвы. Все они. Всего трое из шестнадцати тысяч погибших той ночью в течение пятнадцати секунд ада, в результате того, что, как он вскоре узнает, было самым сильным землетрясением в истории Марокко.

И все же Ив пережил это, и кто мог знать? Сколько тел никогда не будет найдено? Его включая.

В этот момент он понял, что с его собственной смертью ему был дан второй шанс на жизнь. Никто больше никогда не будет его искать.

Глава третья

Париж, Франция, 28 октября 2009 г.

Прошел почти год с тех пор, как пуля пробила грудь Раффина и чуть не оборвала его жизнь. Насколько Энцо мог видеть, с тех пор он никогда не был прежним человеком.

Он поднялся по винтовой лестнице в квартиру Раффина и услышал, как неуклюжие пальцы разучивают гаммы на далеком пианино. Ему показалось, что те же самые пальцы играли одиннадцать месяцев назад, когда раздались выстрелы. Казалось, с тех пор они мало продвинулись вперед.

Он помедлил у двери, вспомнив, как журналист лежал, истекая кровью, здесь, в холле, пока Энцо отчаянно пытался остановить кровотечение. На плитках не осталось никаких следов.

Раффин выглядел усталым, когда открыл дверь. Его обычная бледность была с серым оттенком, а светло-зеленые глаза, обычно такие острые и проницательные, казались тусклыми. Он слабо улыбнулся и пожал Энзо руку. “Входи”. Энзо последовал за ним в гостиную, заметив, что он больше не двигается с юношеской плавностью. Ему было всего тридцать с небольшим, но он вел себя как человек на десять лет старше. Его каштановые волосы длиной до воротника казались более тонкими, вялыми и лишенными блеска.

Он пригласил Энцо сесть за стол. Он был завален документами, фотографиями и нацарапанными заметками. Потрепанный экземпляр его книги "Тайники убийц" лежал открытым на главе о Киллиане. Недопитая бутылка Pouilly Loche 1998 года, Les Franieres, стояла рядом с пустым стаканом в ресторане Raffin's, по запотевшей бутылке стекал конденсат. “Я принесу тебе стакан”.

“Нет, спасибо”. Энцо не смог удержаться и взглянул на часы. Еще не было десяти утра. Слишком рано даже для него. И он с некоторым беспокойством наблюдал, как Раффин снова наполняет его бокал. Он никогда не считал этого модного молодого парижанина подходящей парой для своей дочери. Сейчас это стало еще хуже. “Как Керсти?” Она не выходила на связь несколько недель.

“Отлично, когда я видел ее в последний раз. Она все еще в Страсбурге”. Но он не собирался распространяться на эту тему. Он сел и отхлебнул вина. “Я просматривал свои исследовательские заметки. Я почти забыл, насколько больше там было о деле Киллиана, чем когда-либо вошло в книгу”.

“Почему это было?”

“Вдова его сына, Джейн Киллиан ... Ее все еще преследует звонок, который он сделал ей в ночь своего убийства. Он взял с нее обещание, что ничего в его кабинете не будет тронуто, передвинуто или убрано до тех пор, пока его сын Питер не сможет это увидеть. Он сказал ей, что оставил Питеру там сообщение, которое поймет только его сын. К сожалению, сын погиб в дорожно-транспортном происшествии в Аддис-Абебе и так и не смог его увидеть ”.

“Так что же так и не вошло в книгу?”

“Любое подробное описание того, что было в комнате. У нее были экстрасенсы, журналисты и частные детективы, которые тщательно проверяли это, но она всегда отказывалась разрешать публикацию деталей ”.

“Почему?”

“Она боится, что тот, о ком было сообщение, может прочитать и интерпретировать эти детали”.

Энзо покачал головой. “Но прошло почти двадцать лет с тех пор, как был убит Киллиан, Роджер. Может ли это все еще иметь значение?”

“Возможно, если это даст ключ к разгадке того, кто его убил”.

“Дом все еще принадлежит ей?”

Раффин сделал еще глоток вина. “Да. По закону наследство переходило от отца к сыну, но поскольку сын умер через неделю после отца, наследство перешло к его вдове. Как видите, детей здесь не было ”.

“И она все еще держит свое обещание старику?”

“Скрупулезно. Его кабинет остается нетронутым, как и в день его убийства”.

Энзо почувствовал первый прилив адреналина. Это было похоже на место преступления, сохраненное в капсуле времени. “Расскажи мне еще немного о самом Киллиане”.

“Рассказывать особо нечего, кроме того, что появилось в моей книге. Ему было шестьдесят восемь лет. Английский. Он владел домом на Иль-де-Груа почти двадцать лет, используя его в основном для семейного отдыха, пока не ушел на пенсию в 87-м году, через год после смерти жены.”

Энцо сверился со своими собственными заметками. “Профессор тропической медицинской генетики в Лондонском университете”.

“Да, он работал в университетской группе тропической медицины. Но по-настоящему его возбуждали насекомые. По словам его невестки, это была навязчивая идея. Он много лет был членом Общества энтомологов-любителей в Великобритании и не мог дождаться выхода на пенсию, чтобы посвятить этому полный рабочий день ”.

“Однако время было не на его стороне, не так ли? Я имею в виду, даже если бы его не убили, жить ему оставалось недолго”.

Раффин покачал головой. “Нет. Рак легких был диагностирован весной 1990 года, и ожидалось, что он не доживет до конца года”.

Не в первый раз Энзо прокрутил эту информацию в уме и нашел ее озадачивающей. “Хорошо. А что насчет Кержана? Он все еще здесь?”

“Он был, когда я был там. Судя по всему, крайне неприятный персонаж. Конечно, он не стал со мной разговаривать. После суда не дал ни одного интервью ”.

“Вы не очень подробно описываете судебный процесс в книге”.

“Он этого не заслуживал, Энцо. Конечно, у парня был мотив и возможность, но улики против него были исключительно косвенными. Это дело не должно было доходить до суда ”. Он осушил свой бокал и снова наполнил его. “В любом случае, вчера вечером у меня состоялся долгий разговор с Джейн Киллиан по телефону. Ты можешь отменить свое бронирование в отеле. Она согласилась позволить тебе остаться в доме, в маленькой мансарде над кабинетом. Он усмехнулся, но в этом не было юмора. “Я думаю, она видит в тебе последнюю надежду когда-либо раскрыть это дело. У меня сложилось очень стойкое впечатление, что если вы не сможете разобраться в этом, она собирается сдаться и продать все ”.

Энзо медленно кивнул. “Значит, никакого давления”.

Раффин ухмыльнулся. “Я бы подумал, что это как раз по твоей части, Энцо, учитывая, что ты специализировался на анализе мест преступлений”.

Энзо склонил голову в знак признания. “Я должен признаться, это интригующий вызов. Но я ненавижу быть чьей-то последней надеждой”. Он поднял глаза и увидел, что Раффин поджал бледные губы в легком изумлении. “Скажи мне…Что такого ты увидел в той комнате, о чем Джейн Киллиан не позволила тебе написать?”

“О, я думаю, я должен оставить вас, чтобы вы увидели это сами”. Раффин посмотрел на свои часы, и Энзо заметил, как дрожали его руки. “Не пообедать ли нам в midi?" Я могу позвонить и забронировать столик в ”Марко Поло"."

Энзо почувствовал, как его щеки слегка порозовели. “Я не могу сегодня. Я кое с кем встречаюсь”.

Раффин задумчиво посмотрел на него и кивнул без комментариев. Он сделал еще один глоток вина, затем через мгновение: “Ты видел Шарлотту в последнее время?”

“Нет. В последнее время нет”. Что было правдой. Но он задавался вопросом, почему ему не хотелось подтверждать очевидное подозрение Раффина, что Энцо встречался в Миди с бывшей любовницей журналистки. Он хотел уйти прямо там и тогда, но поступить так было бы невежливо. И он не должен был встречаться с Шарлоттой больше часа. “Может быть, я сейчас возьму тот бокал вина”, - сказал он. Когда Раффин подошел, чтобы взять бокал из буфета, Энцо выглянул из окна во внутренний двор внизу. Холодный осенний ветерок разметал листья с большого старого каштана по булыжной мостовой, и он задумался, зачем кому-то понадобилось убивать умирающего человека.

Глава четвертая

Иль-де-Груа, Бретань, Франция, 12 августа 1990 года

В дальнем конце сада, в тени корявого дуба, стоял сарай, который Киллиан использовал как мастерскую. Он провел здесь много часов, преследуя свою страсть. Собирать и размножаться, убивать и сохранять. Он соорудил грубый рабочий стол и расставил вдоль стен полки, заставленные банками с образцами и световыми ловушками, поддоном для насекомых и воронкой таллгрена для улавливания аптеригот.

В углу стояла стойка, где он держал свои сети. Несколько больших для ловли летающих существ. Прочная сетка для отбора проб насекомых на растительности. Сачок для ловли в пруду тех, кто жил и размножался в воде.

Он только что соорудил новый поутер - две трубки из прозрачного пластика толщиной 3 мм, выступающие с обоих концов контейнера из-под прозрачной пластиковой пленки. Маленький квадратик мелкоячеистой ваты был приклеен скотчем к концу мундштука, который находился внутри контейнера. Таким образом, он избежал бы опасности засосать одно из насекомых в рот. Он осторожно вставил другой отрезок трубки в стеклянную банку для разведения, где тонкокрылые существа, пойманные в ловушку, безумные и голодные, скулили и метались в косом свете, падавшем из окна. Он зажал мундштук между губами. Короткий, резкий вдох втянул единственное насекомое через трубку в контейнер.

Киллиан достал из ящика стола большую лупу и поднес канистру к свету, с некоторым удовлетворением рассматривая ее через линзу. Это было то, чего он хотел. Самка вида culex pipiens, самого распространенного в мире комара. В отличие от своего родственника-переносчика малярии, кулекс питался в основном птицами, хотя был не прочь полакомиться человеком, чтобы распространить такие прелести, как энцефалит Сент-Луиса и вирус Западного Нила. Его можно было найти на любом континенте земли, кроме Антарктиды, и он был обычным раздражителем здесь, на этом крошечном скалистом острове в непредсказуемом Бискайском заливе.

Киллиан извлек пробирку для сбора и заклеил отверстие в крышке квадратиком скотча. Он аккуратно вернул банку для разведения в подогреваемый контейнер и убрал со своего рабочего места. Всему было свое место, и оно должно было быть в нем.

Удовлетворенный, наконец, своей работой, он вышел в сад и запер дверь сарая. Темные тени деревьев падали через лужайку к побеленному коттеджу, резко контрастируя с солнечным светом, который пробивался между их ветвями. За ними тот же свет мерцал на сверкающих водах пролива, отделявшего остров от материкового порта Лорьян, едва видимый вдалеке. Белые треугольники парусных лодок мелькали в чистом летнем воздухе, покачиваясь взад и вперед под дуновением бриза, дувшего через канал.

Жужжание мириад насекомых наполнило горячий воздух музыкой для ушей Киллиана, когда он отвернулся от дома и направился по траве к маленькой пристройке, где у него был кабинет. Отдельное здание с крошечной спальней для гостей на чердаке, Киллиан проводил больше времени в пристройке, чем в доме. Иногда, когда он работал допоздна, он спал наверху. Он провел там гораздо больше ночей, чем любой другой гость. В эти дни гости были редкостью, и когда приезжали Питер и Джейн, они всегда снимали комнату в главном доме.

Наружная дверь пристройки открывалась в крошечный квадратный холл, из которого узкая лестница вела в спальню. Прямо по курсу была дверь в маленькую ванную, а дверь справа вела в его кабинет. Он знал, что ему придется позаботиться о том, чтобы не оставлять ее открытой дольше, чем на те несколько секунд, которые понадобятся его посетителю, чтобы войти. Теперь он закрыл ее за собой и подошел к своему столу. Он положил коробку с пленкой в лоток для входящих и подошел к окну. Он открыл ее, чтобы высунуться наружу и закрыть ставни, отрегулировав планки, чтобы впустить немного света, прежде чем снова закрыть окно и повернуть ключ в замке. Только вентилятор, лениво вращающийся на потолке, перемешивал горячий воздух в комнате.

Киллиан вернулся к своему столу и опустился в капитанское кресло. Он достал носовой платок, чтобы вытереть пот, который каплями росы выступил у него на лбу, и провел рукой по густым седым волосам. Он посмотрел на книгу, лежащую на его столе. Тонкая, изрядно потрепанная книга в мягкой обложке. Он открыл ее наугад, где-то на полпути, и провел тыльной стороной ладони между страниц, сломав корешок, чтобы книга оставалась открытой, что вызвало у него некоторое беспокойство. Но это было необходимо, он знал, для достижения своей цели.

В верхнем, правом ящике он нашел маленькую баночку с прозрачной жидкостью и чистый комок ваты. Он смочил вату небольшим количеством жидкости и слегка промокнул ею страницы открытой книги, затем наклонился вперед, чтобы высушить ее. Он знал, что сочетание молочной кислоты и углекислого газа окажет непреодолимое притягательное действие на крылатого посланника в кинопленке.

Теперь он достал из нижнего ящика аэрозоль репеллента N, N-диэтил-3-метилбензамид и, закрыв глаза, распылял его на лицо и руки. Он задержал дыхание на столько времени, сколько потребовалось мелким частицам жидкости, чтобы рассеяться в нисходящем потоке от вентилятора, затем сделал глубокий вдох.

Он откинулся на спинку стула и посмотрел на полосы света, которые зигзагообразно пересекали кресло напротив, и на мгновение его охватило сомнение. Но он быстро выбросил это из головы и проверил время. Его посетитель должен был прибыть с минуты на минуту. Он потянулся к кассете с пленкой на подносе для входящих и лишь на мгновение заколебался, прежде чем открутить крышку большим пальцем и выпустить culex pipiens в комнату.

Линии солнечного света, которые падали через комнату из-за ставен, теперь повторяли контуры посетителя Киллиана, очерчивая руки и ноги, когда он сидел в кресле, которое пустовало всего несколько минут назад. Он чувствовал себя комфортно и расслабленно, скрестив ноги, сложив руки на коленях, слегка покровительственно улыбаясь англичанину через стол. “Боже мой, как жарко”, - сказал он и достал свежий белый носовой платок, чтобы вытереть пот, собравшийся в складках шеи. “Есть шанс, что мы могли бы открыть окно?”На нем была белая рубашка с открытым воротом, рукава которой были тщательно подвернуты до локтей.

Киллиан пожал плечами. “Снаружи воздух теплее, чем внутри”. Он взглянул на потолочный вентилятор и с уколом беспокойства подумал, может ли нисходящая тяга отпугнуть комаров. Он почувствовал, как по его лицу сбегает струйка пота. “Я тоже потею. Но это не из-за жары”.

“Нет, конечно, нет”. Его посетитель сделал паузу, приподняв одну бровь и наклонив голову в знак беспокойства. “Как ты себя чувствуешь?”

“Нехорошо”. Некоторые дни были лучше других. Но в последнее время стало больше дней, когда он чувствовал себя хуже. Он предположил, что этого следовало ожидать. Он попытался прислушаться к высокому вою кулекса, но шум в ушах стал таким сильным, что его было невозможно обнаружить.

Другой мужчина внезапно наклонился вперед, полуобернув голову, чтобы посмотреть через стол. Он смотрел на открытую книгу, которая лежала на столе, и на мгновение Киллиану показалось, что он видит его насквозь. “Что ты читаешь в эти дни?” спросил он. Но не стал дожидаться ответа, вместо этого прочитав заголовок страницы. Жизнь комара, часть 4. Он посмотрел на Киллиана, и его непонимание было очевидным, запечатленное в морщинах, которые сморщили его нос и расходились вокруг глаз. “Конечно. Ты интересуешься насекомыми, не так ли?”

“Это было моей страстью на протяжении многих лет”.

“Не могу сказать, что я сам испытываю к ним что-либо, кроме здоровой неприязни. Шумные, язвительные, кусающиеся маленькие ублюдки!” И он усмехнулся, как будто сказал что-то забавное.

Киллиан снисходительно улыбнулся.

“Что ж, я полагаю, нам лучше заняться этим”. Посетитель наклонился, чтобы поднять свою сумку с пола, и внезапно хлопнул себя по предплечью свободной рукой. Когда он убрал ладонь, там было крошечное пятнышко крови, и на одно ужасное мгновение Киллиану показалось, что он действительно убил кулекса. “Черт! Промахнулся”.

Киллиан опустил глаза и увидел это таким, каким оно высветилось на страницах открытой книги. Такое хрупкое, нежное создание, с хоботком, покрытым темной чешуей, и золотистой головкой, брюшко которой раздулось после последнего приема пищи. “Вот она”.

Его посетитель нахмурился. “Она?”

“Кусается только самка этого вида”.

“Ха! Как и большинству женщин, ей нельзя доверять”. Посетитель с раздражением уставился на крошечное существо, которое только что покормилось им.

“Ей нужна кровь, чтобы накормить своих детенышей. Или, если быть более точным, для развития оплодотворенных яиц. Комары обоих полов на самом деле питаются сахаром. Нектар растений. Блюда из крови предназначены только для производства яиц.”

Другой мужчина снова поднял бровь, на этот раз одновременно с изгибом губ, демонстрируя свое отвращение. “Насколько я понимаю, единственный хороший комар - это мертвый”.

“Да”, - согласился Киллиан. И очень осторожно он просунул два пальца под одну половину книги и быстро, ловко захлопнул ее. Его посетитель с чем-то вроде восхищения наблюдал, как Киллиан снова открыл его, чтобы показать идеально раздавленное существо, его последняя трапеза теперь пачкала бумагу на первых страницах. Маленькое багровое пятно в жизни комара, часть 4.

Киллиан удовлетворенно улыбнулся и поднял глаза, чтобы встретиться взглядом со своим посетителем. “Попался!” - сказал он.

Шесть недель спустя

Киллиан закрыл дверь своего кабинета и в темноте поднялся по узкой лестнице. Добравшись до маленькой спальни на чердаке, он включил свет и увидел сутулого старика с замазанным лицом, который смотрел на него из зеркала на туалетном столике напротив. Он испытал нечто вроде шока, когда понял, что старик - это он сам. Большая часть густых серебристых волос, которые так отличали его последние годы, исчезла. Под его глазами залегли глубокие тени, кожа на шее и подбородках была серой и обвисшей. Он шел сутулой походкой пожилого человека и задавался вопросом, что случилось с молодым человеком, который много лет назад прибыл с такой большой надеждой в сердце на берега зеленой и приятной Англии.

Все, что сейчас наполняло его сердце, был страх. Не страх смерти, потому что это было неизбежно. Но страх не закончить то, что он начал. Что, в конце концов, его мучителю это сойдет с рук. Он не оправдал своего доверия к другому и слишком поздно осознал ошибку. Он перевел взгляд с окна на дом, через лужайку, погруженную в тень. Не было никаких огней, кроме бледного, бесцветного освещения луны. И на мгновение ему показалось, что он видит движение среди деревьев. Фигура, порхающая из тени в тень. Он стоял, напрягая зрение, почти минуту, прежде чем решил, что это просто его воображение.

Отвернувшись от окна, он проковылял через комнату, опираясь на свою трость, прочный кусок орехового дерева с вырезанной в виде ручки головой совы, изгиб которой теперь аккуратно помещался в его ладони. Кровать прогнулась под ним, когда он сел на ее край, и он положил палку рядом с собой, прежде чем поднять трубку. Если бы только Питер был дома, он бы рассказал ему все. Он проклинал себя за то, что не сделал этого раньше.

Телефон, звонящий пронзительно и металлически в далекой стране, звучал у него в ухе, пока он не услышал знакомые интонации голоса молодой женщины. “Алло?” И ему захотелось положить голову ей на грудь и заплакать, свернувшись калачиком, как зародыш, возвращаясь в безопасное лоно.

Вместо этого он сказал: “Джейн, это папа. Ничего не говори, просто слушай”.

Тревога в ее голосе была явной. “Папа, что случилось?”

“Ты меня не слушаешь, Джейн”. Он пытался сохранять спокойствие. “Мне нужно, чтобы ты кое-что сделала для меня, и я не хочу, чтобы возникло какое-либо недопонимание”. Он сделал паузу и был встречен тишиной на другом конце провода. Почти. Он мог слышать ее короткое, неглубокое дыхание. “Хорошо”. Он привлек ее внимание. “Я знаю, что Питер не вернется из Африки до следующего месяца. Если я все еще буду рядом, я поговорю с ним сам. Но если это не так - если со мной что-то случилось, - тогда я хочу, чтобы ты сказал ему, чтобы он шел прямо сюда ”.

“Ради Бога, папа, что с тобой могло случиться? Тебе стало хуже?”

“Джейн!” Его предостережение было почти жестоким, и он услышал, как она остановилась на полуслове. “Если по какой-либо причине меня больше не будет рядом, он должен прийти в дом. Я оставила для него сообщение. Он найдет его в моем кабинете. Но, Джейн ... если он все еще не вернулся, мне нужно, чтобы ты убедилась, что никто ничего не передвигает и не убирает в комнате. Мне нужно, чтобы ты пообещал мне это ”.

“Но, папа...”

“Обещай мне, Джейн!”

Теперь он услышал разочарование в ее голосе. “Я обещаю. Но, папа, какого рода сообщение?”

“Ничего такого, что кто-то другой понял бы, Джейн. Но Питер сразу узнает”. У него была абсолютная уверенность, что его сын поймет. А с пониманием придет просветление. “Это просто ирония судьбы, что именно сын закончит работу”.

“Почему ты не можешь мне сказать?”

Как он мог сказать ей, что это слишком большая ответственность для простой невестки? Что он не мог доверить ей что-то настолько важное. Он попытался смягчить это. “Это слишком много, чтобы взваливать на плечи молодой женщины, Джейн. Питер будет знать, что делать”.

“Папа...”

Но он больше не слушал. Глухой стук откуда-то из глубины здания слабым эхом прокатился по кровати. Он скорее почувствовал это, чем услышал. И когда он поднялся на ноги, он позволил трубке упасть обратно на рычаг. Он поднял свою трость, на этот раз для использования в качестве оружия, а не для помощи при ходьбе, и зашаркал к двери.

Свет из спальни лился по лестнице в крошечный холл внизу, отбрасывая перед ним его тень, пока он медленно, шаг за шагом, спускался к двери своего кабинета. Она была слегка приоткрыта, но он вспомнил, что закрыл ее. Страх сжал его сердце, как сжатый кулак. Используя свою палку, он широко раздвинул ее и увидел свет, который падал на зеленую кожу под настольной лампой, делая его настольный дневник четким и ясным. За пределами круга света остальная часть комнаты была погружена в полумрак. Дверь в маленькую кухню была полностью открыта. Он также знал, что оставил ее закрытой. Он попытался прислушаться, но звон в ушах заглушал все остальное.

Он вошел в комнату и почти сразу заметил движение боковым зрением. Он развернулся, когда незваный гость вышел на свет, пистолет в его руке был поднят и направлен в грудь Киллиана. Его лицо было застывшим и мрачным, и Киллиану показалось, что он увидел страх в его глазах. “Я предполагал, что это будешь ты”, - сказал Киллиан. “Я знал, что было ошибкой говорить тебе. Я мог видеть это в твоих глазах ”.

“Не могли бы вы?”

“Я увидел все это, вероятно, раньше тебя”.

“Тогда ты узнаешь, чем это закончится”.

“Да”. Теперь он смирился с этим.

“Я не мог позволить тебе никому рассказать”. Это было почти так, как если бы он умолял о понимании.

“Нет. Ты не мог”.

Три выстрела из пистолета с оглушительной интенсивностью прозвучали в ночной тишине. Первый из них отбросил Киллиана к стене, и он был мертв до того, как остальные пули вылетели из пистолета.

За отдаленным эхом выстрела последовал звук телефонного звонка в спальне наверху. На мгновение застывший при совершении убийства, убийца, казалось, был поражен этим, а затем перешел к внезапным действиям. Он понятия не имел, сколько времени у него может быть. Но ему было необходимо найти и уничтожить улики.

Глава пятая

Париж, Франция, 28 октября 2009 г.

Энцо поднял воротник своего мешковатого льняного пиджака и застегнул его на все пуговицы, защищаясь от порывов ветра. Под ней его легкая хлопчатобумажная рубашка вздымалась вокруг бедер брюк-карго, и он пожалел, что не оделся более подходяще по погоде. Когда он накануне покидал свой дом на юго-западе, было душно. Кагор наслаждался чем-то вроде бабьего лета, и холодные ветры, дующие по улицам Парижа, стали для него шоком. Только курильщики сидели на тротуарах вдоль бульвара Сен-Жермен. Выносливая, хотя и умирающая порода.

Его кожаная сумка на ночь набивалась одеждой, которой он набил столько, чтобы хватило на неделю. Он сказал себе, что недели действительно должно быть достаточно. На самом деле, он всерьез задумался, чем он собирается занять себя так долго. Взгляд на карту показал, что крошечный Иль-де-Груа был всего восемь километров в длину и три в ширину. При населении чуть более двух тысяч человек здесь было всего несколько деревень, не считая небольшого городка над главной гаванью Порт-Туди. Это не предвещало перспективы очень изысканной жизни. И поскольку не сезон, как предупреждал его путеводитель, многие рестораны будут закрыты.

Он нашел место за столиком в кафе Boneparte и с тревогой посмотрел на часы. Его поезд отходил с Монпарнаса в час дня, а ближе к вечеру пересаживался на паром из Лорьяна. Времени на обед не будет. Ему придется захватить сэндвич на станции, чтобы перекусить в поезде. Официант принес ему бокал домашнего красного, и он сидел, нетерпеливо потягивая его, наблюдая за проплывающими мимо лицами в заведении. Он должен был знать, что Шарлотта опоздает. Она всегда опаздывала.

Прошло почти три месяца с тех пор, как он видел ее в последний раз. Встреча, завершившаяся приступом неистовых занятий любовью в ее эксцентричном доме в районе тринадцатого округа, где когда-то вдоль реки располагались кожевенные заводы и изготовители гобеленов. В последующие недели она не ответила ни на один из его звонков, и он, наконец, решил оставить свои отношения с ней в прошлом. Решение, которое он принял с некоторым сожалением, поскольку она была привлекательной женщиной, интеллектуально сложной, сексуально возбуждающей. Но она не раз ясно давала понять, что, хотя ей и нравится его общество, они никогда не будут чем-то большим, чем друзьями и случайными любовниками.

Она была младше его более чем на пятнадцать лет, и он мог понять ее точку зрения. Он перешагнет пенсионный возраст, когда ей будет еще за сорок. Но после более чем двадцати лет вдовства, когда обеим дочерям исполнилось по двадцать, Энцо стремился к большему, приближаясь к возрасту тройственности.

“Я вижу, все тот же старый хиппи”.

Он поднял глаза и увидел, что она стоит над ним, темные кудри роскошно спадают на изящные, угловатые плечи, еще более темные глаза смотрят на него со слегка насмешливой улыбкой. На ней было длинное черное пальто поверх черных джинсов и ботинок на высоком каблуке. Вокруг ее шеи был небрежно наброшен яркий вязаный шарф. Он сразу почувствовал, как у него подпрыгнуло сердце и затрепетали бабочки. Она всегда производила на него такой эффект, и вся его решимость положить этому конец немедленно рассеялась, как рассветный туман, когда поднимается утренний ветерок.

“Хиппи?”

“В прошлый раз, когда мы разговаривали, ты говорил о том, чтобы отрезать конский хвост. Я рад, что ты этого не сделал”. Она села и помахала официанту. “Перье”, - сказала она, когда он подошел к столу, затем повернулась к Энцо. “Еще одно такое?”

“Нет, я не буду. У меня не так много времени”.

“О”.

Он сразу увидел ее разочарование. Встреча состоялась по ее предложению. Роджер, по ее словам, сказал ей, что будет в городе. Энзо не мог понять, почему она поддерживала контакт с журналистом. Они были любовниками в течение восемнадцати месяцев, затем резко расстались. Впоследствии она ясно дала понять, что он ей сильно не нравится. И все же по какой-то причине они все еще обменивались звонками и время от времени встречались, чтобы выпить.

“Что такого срочного?”

“Мне нужно успеть на поезд меньше чем через час”.

“Куда ты идешь?”

“Остров у побережья Бретани. Одно из нераскрытых дел Роджера. Разве он тебе не сказал?”

“Нет, он этого не делал”. Казалось, она была расстроена тем, что он этого не сделал. “Итак, как долго тебя не будет?”

“Я не знаю. Во всяком случае, неделю. Может быть, дольше”.

“Ты вернешься в Париж после этого?”

“Я и не планировал”. Он впервые заметил темные пятна на коже цвета слоновой кости под глазами-блюдцами. И ему стало интересно, похудела ли она. “С тобой все в порядке?”

Принесли ее "Перье", и она сделала большой, медленный глоток, на ее губах появились пузырьки. “Мне было не очень хорошо”. Но она быстро добавила: “Ничего серьезного”.

Он протянул руку, чтобы убрать с ее глаз упавшие локоны, и провел кончиками пальцев по ее щеке. Он посмотрел на нее с любовью, полный беспокойства. “Тебе нужно лучше заботиться о себе”.

“Откуда тебе знать, сделал я это или нет? Тебя никогда нет рядом”.

Ее упрек задел его. Это было так несправедливо. Он быстро убрал руку, как будто получил удар током. “Твой выбор, не мой”. Он сделал паузу. “Почему ты хотел встретиться со мной сегодня?”

“Мне нужно поговорить с тобой, Энцо. Нам нужно кое-что обсудить”. Теперь в ее тоне была холодность.

Даже когда он незаметно отодвинулся, он знал, что она уловит язык его тела, взгляд психолога распознает все его микросигналы. Его раздражало, что его так легко прочитать. “Я слушаю”.

Но она покачала головой. “Не сейчас. Не так. То, что я должен сказать, слишком важно, чтобы втискиваться между бокалом вина и рывком на поезд”. Она отложила свой "Перье" и встала. “Дай мне знать, когда снова будешь в городе, и я попрошу аудиенции”.

И, взмахнув пальто, она ушла, оставив Энцо раздраженно вздыхать и забирать чек.

Глава шестая

Иль-де-Груа, Бретань, Франция, 28 октября 2009

Энцо смотрел из окна морского вокзала через серое водное пространство на причал, где плотными рядами выстроились контейнеровозы, высокие краны разрывали низкие облака. Дождь был таким мелким, что казался почти туманом. В Шотландии Энцо назвал бы это смирром. Сырое, холодное, хмурое небо с синяками напоминало его родную страну. Он должен был чувствовать себя как дома. Вместо этого он чувствовал себя несчастным. И немного виноватым. Хотя бы по ассоциации.

Лорьян был скучным городом, для которого характерна невообразимая послевоенная архитектура 1950-х годов. Когда-то это был процветающий порт на бретонском побережье, место назначения флота Французской Ост-Индской компании, доставлявшего товары с Востока. Но немцы реквизировали его как базу для подводных лодок, используемых для нападения на конвои союзников в Атлантике. За четыре адские недели зимой 43-го бомбардировщики союзников полностью разрушили город. Энзо где-то читал, что во время рейдов были убиты тысячи французских гражданских лиц.

Ирония заключалась в том, что сильно укрепленная база подводных лодок сохранилась нетронутой. Теперь это была туристическая достопримечательность.

Когда он спускался с другими пассажирами по трапу к причалу и парому за ним, ветер теребил его куртку, бросая в лицо колючий дождь, и он поспешил по обитым металлом ступенькам на теплую пассажирскую палубу, чтобы найти свободное место. Дождь размыл вид на далекий пляж Лармор, где немецкий командующий Карл Дениц разместил свой штаб. Оттуда он, без сомнения, с благоговением наблюдал, как шестьдесят тысяч зажигательных бомб упали на город - его личный фейерверк.

Вода в заливе была неспокойной, цвета олова, с редкими проблесками белого. Обезумевшие чайки кружили и визжали над головой, словно клочки бумаги, развеваемые ветром. Когда паром просигналил и медленно поплыл к защитным внешним стенам гавани, Энцо смог разглядеть внушительное бетонное сооружение в Керомане, где размещались подводные лодки, темное и зловещее даже в эти самые негостеприимные дни.

Он огляделся вокруг, на лица своих попутчиков. Бледные кельтские лица, погруженные в книги или сердито глядящие из-под сдвинутых на затылок шляп и капюшонов анораков. Лица островитян, сформированные в зависимости от расы и климата, неотличимые от жителей западного побережья Шотландии, разделяющие общее наследие и родство, выходящее за рамки языка и национальных границ.

Примерно на полпути через пролив он осознал, что каждый раз, когда он поворачивает голову, другие головы утыкаются в журналы, а лица поворачиваются, чтобы посмотреть из окон. И его поразило странное и неприятное ощущение, что люди смотрят на него. Он не был непривычен к любопытным взглядам французов. Высокий мужчина крупного телосложения, с темными волосами и серебристой прядью, собранными сзади в конский хвост, он представлял собой необычную фигуру среди более стройных представителей средиземноморской расы юга. Но здесь, среди собратьев-кельтов, он не ожидал, что будет чувствовать себя настолько заметным. И все же, без сомнения, за ним следили тайные взгляды.

Когда из сгущающихся сумерек проступило первое темное пятно, которое было островом Груа, Энцо встал и подошел к дуге больших окон, выходящих на нос лодки. Проливной дождь исказил его вид на Порт Туди между двумя маяками, которые отмечали вход в гавань. За лесом мачт он мог разглядеть выкрашенные в белый, розовый и голубой цвета коттеджи, построенные вдоль невысоких скал, которые взбегали на холм по направлению к Ле Бургу.

Он обернулся и обнаружил, что почти все лица на пассажирской палубе смотрят на него. Почти выжидающе. Как будто они ожидали, что он может что-то сказать, произнести какие-то мудрые слова. Они выглядели почти готовыми зааплодировать. Ему хотелось крикнуть: на что вы смотрите! Но объявление по громкоговорителям, приветствующее их на острове Груа, спасло его от унижения, и момент был упущен. Пассажиры внезапно забыли о нем в спешке высадки, вставая со своих мест, собирая вещи и спеша к лестнице.

Но ощущение, что за ним наблюдают, вернулось еще раз, когда он ступил на причал. Рыбаки на ржаво-зеленой рыбацкой лодке "Банко" с любопытством смотрели на него, когда они причаливали к причалу, и он заметил, что еще больше голов поворачивается в его сторону, когда он спешил вдоль пирса. Он мог видеть станцию спасательных шлюпок справа от себя, белое здание с голубыми ставнями. The Societe Nationale de Sauvetage en Mer. Впереди, за небольшим кругом в конце причала, стояла пара отелей, баров с крытыми террасами, выходящими на гавань. Его соблазнила перспектива укрыться от холода и дождя и выпить пару стаканчиков виски, чтобы согреться. Но он заметил ярко-желтый фасад пункта проката автомобилей Coconut и подумал, что ему действительно следует взять напрокат машину и подъехать к дому, пока не стемнело.

Он собирался перейти улицу, когда почувствовал, как кто-то крепко тянет его за руку. Он обернулся и обнаружил, что смотрит в лицо мужчине, почти такому же высокому, как он сам, но, возможно, лет на десять моложе. Мужчина широкоплечего телосложения с темными волосами, размазанными дождем по лбу и спадающими на поднятый воротник. Его куртка промокла насквозь, а голубые глаза уставились на Энцо сбивающим с толку немигающим взглядом. Энцо почувствовал прогорклый запах несвежего алкоголя в его дыхании.

“Вы думаете, что вы такой умный, месье”.

“Что?”

“Ты думаешь, что придешь за мной и докажешь то, чего не смог никто другой. Что ж, ты ошибаешься”.

И до Энцо дошло, кто он такой. “Ты Тибо Кержан”.

“Они все еще думают, что это сделал я”.

“Кто?

“Все. Двадцать лет спустя. Даже после того, как суд оправдал меня. Ну и пошли они к черту, месье. И пошли вы. Я не был виновен тогда, и я не виновен сейчас. Так что, если ты такой умный, каким себя считаешь, держись от меня подальше. А если ты этого не сделаешь, ты пожалеешь об этом ”.

Энцо впервые осознал, что Кержан все еще держит его за руку. Он высвободил ее и уставился прямо на враждебность островитянина. “Откуда, черт возьми, ты знаешь, кто я?”

Губы Кержана скривились в нечто среднее между насмешкой и улыбкой, и он отвернулся, быстрым шагом направляясь к бару в кафе де ла Жете. Энцо стоял и смотрел ему вслед, сердитый, сбитый с толку, прежде чем снова заметил лица, повернутые в его сторону: пассажиры с парома, посетители баров, стоящие в дверях и у окон. Машина, только что сошедшая с парома, развернулась в луже на круге, и Энцо почувствовал, как брызги намочили штанины его брюк грязной дождевой водой. Он выругался и наклонился, чтобы вытереть тыльной стороной ладони штанины своих брюк , затем повернулся и свирепо посмотрел вслед водителю. Именно тогда я увидел газетный рекламный щит, прикрепленный проволокой к приветственной надписи на Иль-де-Груа. Это рекламный заголовок в сегодняшнем выпуске "Уэст-Франс". ШОТЛАНДСКИЙ ЭКСПЕРТ ПО РАСКРЫТИЮ УБИЙСТВА В ГРУА. Ниже была черно-белая фотография Энцо. Сделанная несколько лет назад, но безошибочно узнаваемая, с темным конским хвостом и белой полосой, за которую он получил прозвище Сорока.

“Ваша репутация важнее вас, месье Маклауд”.

Энцо поднял глаза и увидел высокого жандарма с серьезным лицом, рассматривающего его с задумчивым интересом. На нем были кепи с козырьком и непромокаемая накидка поверх униформы, которая выглядела намного суше, чем чувствовал себя Энцо. Его руки были сложены на груди.

“И я вижу, вы уже встречались с месье Кержаном. Я думаю, он боится, что кто-то, наконец, докажет, что он это сделал”.

Энзо приподнял бровь. “И он сделал это?” Казалось, теперь нет смысла спешить в укрытие.

“Это ему следует знать, а тебе выяснить”. Жандарм протянул теплую, сухую руку, чтобы пожать холодную, влажную руку Энцо. “Я судья Ричард Геген. Лучший полицейский в округе. Крупная рыба в очень маленьком бассейне. И я хотел бы поговорить, если вы можете уделить мне несколько минут”. Но это прозвучало скорее как приказ, чем просьба.

Энзо с тревогой посмотрел в сторону Coconut's. Он понятия не имел, во сколько они закрываются. “Мне нужно забрать свою арендованную машину”.

“О, я бы не беспокоился об этом. Без тебя ничего не получится. Кроме того, им сказали ожидать, что ты немного опоздаешь”. Намек на улыбку промелькнул на полных губах.

Жандармерия занимала господствующую позицию на холме над таможнями, откуда открывался вид на порт - выкрашенную в желтый цвет трехэтажную виллу с крутой шиферной крышей. Геген провел Энцо через боковой вход. Он зашел в небольшой общий кабинет, где за столами бездельничали трое жандармов. Он сказал, что не хочет, чтобы его беспокоили, и повел Энзо в свой собственный кабинет в задней части здания. Энзо чувствовал взгляды на своей спине, когда следовал за судьей по коридору.

Геген указал на стул напротив своего стола. “Кофе?”

“Я бы с удовольствием”.

“Сюда, пожалуйста, два кофе”. Судья прокричал свой заказ в конец коридора и демонстративно оставил дверь открытой, очевидно, чтобы их можно было подслушать. Он повесил плащ и кепку и сел за свой стол, затем наклонился вперед, вытянув перед собой предплечья и сцепив пальцы, как в молитве. “Вы интересный персонаж, месье Маклауд”.

“Так мне сказали”.

“Но я должен признаться, что никогда не слышал о вас до того, как штаб бригады дал мне указание не оказывать вам абсолютно никакой помощи”.

“И почему они проинструктировали тебя сделать это?”

“Ты имеешь в виду, помимо того факта, что копы никогда не любят, когда посторонние показывают им, как выполнять их работу?”

Энзо ухмыльнулся. “Да, кроме этого”.

“Что ж, месье Маклеод, вы должны понимать, что экономика нашего маленького острова в наши дни почти полностью зависит от туризма. Эра тунцовых флотов и переработки рыбы давно прошла. И, если быть предельно откровенным, убийство не является большой достопримечательностью для туристов ”.

“Даже тот, которому двадцать лет?”

“Это единственное дело на памяти живущих, месье Маклеод. Однако тот факт, что оно так и не было раскрыто, делает его немного похожим на незаживающую рану. И мы действительно не хотим, чтобы люди приходили ковырять струпья ”.

“Даже если разрешение дела окончательно залечит шрам?”

Геген откинулся на спинку стула и усмехнулся, снова и снова вертя карандаш между пальцами. “И что заставляет вас думать, что вы сможете добиться успеха там, где этого не удалось никому другому?”

“У меня довольно хороший послужной список”.

“Это у вас есть, месье Маклеод. Я был поражен тем, как много было о вас в Интернете, когда я посмотрел. Это было бы ... четвертым в каталоге нераскрытых дел Раффина, да?” Он открыл папку перед собой. “И я вижу, что до того, как вы приехали во Францию, вы специализировались на анализе места преступления. Без сомнения, у мадам Киллиан будут большие ожидания ”.

“Я никогда не даю никаких обещаний”.

“Очень мудро. Вы знаете, на протяжении многих лет множество людей приходили изучать это дело, и никто из них точно не улучшил его репутацию ”.

“И я здесь не для того, чтобы улучшать свои, судья Геген. Огласка, которую привлекают эти дела, помогает нам собирать средства для отделения судебной медицины в моем университете. Так что усовершенствована будет только научная система французской полиции ”.

Геген склонил голову и улыбнулся в знак согласия. “Верно, но, тем не менее, я должен сказать вам, что если вы почувствуете склонность каким-либо образом нарушить закон в ходе вашего расследования, вы не можете ожидать пощады ни от меня, ни от кого-либо из моих офицеров. И у вас не будет доступа к официальным записям или доказательствам ”.

Энзо кивнул. “Я так понимаю, вы в любом случае ничего подобного здесь не храните”.

“Нет. Вся документация и доказательства хранятся в Ванне, в нескольких километрах вдоль побережья от Лорьяна”.

“Это там, где проходил суд, верно?”

“Правильно”.

Молодой жандарм кашлянул и вошел, держа в каждой руке по пластиковой чашке кофе. Он поставил их на стол вместе с пакетиками сахара и пластиковыми мешалками и ушел. Энзо размешал сахар и, покачивая чашку в руках, чтобы согреть их, потягивал крепкую, горячую, черную жидкость. “Спасибо”, - сказал он. “Мне это было нужно”. Он поднял глаза и увидел что-то похожее на веселье в глазах молодого человека. Гегену, по его прикидкам, могло быть не более сорока с небольшим. Темные волосы коротко подстрижены, на висках теперь проглядывает немного зачищенной стали. У него были темные брови и дружелюбные влажные карие глаза. Симпатичный мужчина, который, казалось, совсем не соответствовал стереотипу лишенного чувства юмора, устрашающего жандарма. “И тебе тоже спасибо, что так мягко предупредил меня”.

Судья ухмыльнулся. “Это часть обслуживания, месье Маклеод”. Он поднял трубку. “Я позвоню в Coconut's и попрошу их оставить вашу машину здесь. Избавит вас от необходимости спускаться с холма под дождем ”.

Закончив разговор, Энцо сказал: “Спасибо вам. Еще раз”. Он оглянулся на коридор. “Сколько вас здесь?”

“Шестеро. Я, шеф-повар, два жандарма и двое стажеров. В летние месяцы, когда население острова буквально взрывается, бригада присылает нам еще шестерых”.

“И я полагаю, что любыми серьезными преступлениями, такими как убийство, будут заниматься следователи с материка?”

Геген от души рассмеялся. “Месье Маклеод, если вы хотите знать, как проводилось расследование убийства Киллиана, вам нужно только спросить”.

“Я думал, вас проинструктировали не сотрудничать”.

“Не для того, чтобы предоставить вам доступ к официальным полицейским записям или уликам”, - поправил его Геген. “Никто не говорил, что мы не можем обсуждать вещи, которые являются достоянием общественности”. И в улыбке, которая окружала его глаза, был намек на лукавство.

“Так что же произошло?”

“Ну, теоретически, мы должны были охранять место преступления до прибытия старших следователей из Лорьяна. Фактически, мы устроили там полный беспорядок. Никто не имел ни малейшего представления о том, что означает охрана места преступления, поэтому, боюсь, мы все затоптали, трогали то, чего не должны были, и не смогли защитить то, что должны ”.

“Ты был здесь тогда?” Энцо был недоверчив. “Двадцать лет назад?”

Геген ухмыльнулся. “В то время я был одним из стажеров. Большую часть своей карьеры я провел с тех пор, как служил в других бригадах в различных частях Бретани. Я вернулся только в прошлом году, впервые почти за семнадцать.”

“Как босс”.

“Да. Как босс”. Глаза Гегена снова прищурились от веселья. “Намного старше и намного мудрее. Если бы сегодня на острове было совершено какое-либо серьезное преступление, месье Маклеод, каждый из моих офицеров обучен обращению с местом преступления. Существует ротация островных врачей, которых вызовут, чтобы определить, была ли смерть подозрительной, хотя, конечно, любое вскрытие будет проводиться патологоанатомом больницы в Лорьяне. У нас было несколько самоубийств и серьезных аварий, на которых можно было попрактиковаться ”.

“Значит, это был местный врач, который определил, что смерть Киллиана была подозрительной?”

На этот раз Геген расхохотался. “Я бы вряд ли назвал три пулевых отверстия в груди подозрительными, мистер Маклеод. Но да. Так оно и было”.

Голоса в коридоре прервали их разговор. Молодой человек из компании по прокату автомобилей постучал в дверь и принес документы на подпись Энцо. Он казался застенчивым, почти почтительным в присутствии старшего жандарма и стремился как можно скорее снова уехать.

“Машина за домом”, - сказал он. “Джип ”Сузуки"". Он вручил Энцо ключи и ушел.

Геген встал из-за стола и потянулся за плащом и шляпой. “Я провожу вас”.

Энцо допил остатки кофе и поднял свою дорожную сумку, а двое мужчин вышли через тот же боковой вход и направились к задней части здания жандармерии. На дальней стороне грязной парковки стоял бетонный блок с двумя тяжелыми стальными дверями. Геген проследил за взглядом Энцо.

“Камеры”. Он подошел к ближайшей двери и толкнул ее. “Взгляните. Именно сюда мы привели Кержана, когда было решено предъявить ему обвинение”.

Энцо зашел в темную каморку. Отверстие в полу в задней части камеры служило туалетом. Высоко в стене над ним было окно, пропускавшее минимум света сквозь толстые кубы небьющегося стекла. Каменный постамент был покрыт тонким, антисанитарного вида матрасом. Было холодно и сыро, стены были испещрены граффити с изображением пьяниц и мелких жуликов. Не то место, где вы хотели бы проводить время.

“Я и один из более высокопоставленных жандармов были отправлены, чтобы задержать его”. Геген, казалось, на мгновение погрузился в воспоминания об этом событии. “Мы очень нервничали из-за этого. Кержан был ... до сих пор остается… крупным мужчиной. И у него была своего рода репутация склонного к насилию. Он не был новичком в этих камерах. Он провел здесь несколько ночей после того, как ввязался в пьяные драки в городе. И он никогда не приходил тихо.”

“Вы думали, он может оказать сопротивление при аресте?”

“Кто знает, на что может пойти отчаявшийся человек, обвиняемый в убийстве? Как оказалось, он пришел как ягненок”.

“Ты думаешь, это сделал он?” Энцо внимательно наблюдал за его реакцией, но рослый жандарм только улыбнулся.

“Конечно, он этого не делал. Его оправдали, не так ли?” Он полез во внутренний карман и достал визитную карточку с загнутыми краями. Он нашел ручку и нацарапал несколько цифр на обратной стороне, прежде чем передать ее Энцо. “Вот”.

Энцо перевернул его. Это был телефонный номер

“Это мой личный мобильный телефон. Официально я ничего не могу для вас сделать, месье Маклеод. Неофициально... ” он бросил взгляд через промокшую автостоянку в сторону дома, -... Я помогу тебе всем, чем смогу. И я не просто думаю, что это сделал Кержан, я уверен, что это так. Даже если его нельзя будет судить снова, я бы хотел увидеть, как его прижмут ”.

Глава седьмая

Кратковременный ажиотаж движения, последовавший за прибытием парома, давно улегся. Небо потемнело, последние лучи его света были вытеснены дождевыми тучами. Ле Бур, маленький городок на вершине холма над Порт-Туди, был безлюден. В витринах нескольких магазинов сияли огни: Le Relais des Mousquetaires, the Bleu The, парикмахерская I le et Elles на площади напротив военного памятника и церкви.

Энцо несколько раз сбивался с пути на узких улочках, террасах остроконечных домов с крутыми крышами и мансардными окнами, выкрашенных в розовый и белый, кирпично-красный и синий цвета. Наконец он увидел дорожный указатель на Порт Мелите.

После того, как он покинул город и супермаркет Ecomarche на его окраине, названия мест и стрелки, нарисованные на крошащемся дорожном покрытии, заменили обычные дорожные знаки. Его джип с брезентовой крышей и жесткой подвеской оказался продуваемым сквозняками, сырым и шумным, когда он вел его на восток сквозь сгущающиеся сумерки вдоль северного побережья острова. Это была плоская, унылая сельская местность, перемежающаяся странными рядами деревьев и редкими группами изолированных коттеджей. Наконец дорога превратилась в длинный спуск к крошечной деревушке Порт-Мелите, небольшой группе домов, сгрудившихся вокруг короткой полоски песчаного пляжа. Сквозь дождь и мрак Энцо мог разглядеть огни материка вдалеке за проливом.

Он припарковался рядом с белой машиной, рядом с двумя бетонными скамейками с видом на пляж. Название деревни было написано на камне, вделанном в траву. Стрелка указывала на восток. Les Grands Sables 400m. Он нашел дом примерно в двадцати метрах вдоль грунтовой дороги, ведущей к большим пескам. Он стоял за стеной и выкрашенным в синий цвет забором, наполовину скрытый высокими разросшимися кустарниками. Это было квадратное белое бунгало с голубыми ставнями, в одном из окон на фасаде горел свет, теплый и гостеприимный в холоде и сырости приближающейся ночи.

У него не было реального представления о том, чего ожидать от Джейн Киллиан, и все же Энзо обнаружил, что застигнут врасплох. Она была миниатюрной, рост пять футов два или три дюйма, и стройного телосложения. Вьющиеся каштановые волосы со светлыми прядями были коротко подстрижены на затылке, что придавало ей почти мальчишеский вид, иллюзии, которой способствовала манера одеваться. Джинсы свободного покроя, бледно-голубая рубашка с открытым воротом, обтягивающая узкие бедра, поношенные высокие топы. Но в ней не было ничего мужественного. У нее были полные, почти чувственные губы, а под темными бровями большие, яркие глаза, карие с оранжевыми, почти янтарными вкраплениями. Как он знал из книги Раффина, ей было сорок пять лет, но выглядела она на десять лет моложе и в ней чувствовалась хрупкость. Как будто ее можно было легко сломать. Она протянула маленькую изящную руку для пожатия Энцо. “Заходи. Ты, должно быть, замерз в таком виде”.

Энцо последовал за ней в гостиную, где на решетке в открытом камине тлели расколотые поленья, распространяя свое тепло и наполняя комнату сладковатым запахом горящего дуба.

“Вот, позволь мне взять эту куртку. Она промокла”. Она взяла его пальто и повесила его на спинку стула перед камином. “Тебе, наверное, не помешало бы чего-нибудь выпить. Виски?”

“Идеально”. Энцо уже знал, что она ему нравится. Любая женщина, которая вешала на вешалку его пальто и предлагала виски, занимала первое место в очереди за его привязанностью. Он заметил открытую книгу на кофейном столике рядом с креслом, где все еще был виден отпечаток, оставленный ее телом на мягких подушках. Шоколад. Итак, хотя она так и не вышла замуж вторично, она не утратила чувства романтики. Или, возможно, своих мечтаний об этом.

Она протянула ему виски и снова наполнила свой стакан. “Садись”. Она свернулась калачиком в кресле, которое занимала до его прихода. “Приятно говорить по-английски. Боюсь, мой французский не настолько хорош ”. Энцо вернулся к своему родному языку, даже не задумываясь об этом, но теперь понял, что в нем есть утешение. “Я полагаю, твой французский, должно быть, довольно хорош”.

Энзо скромно пожал плечами. “Все в порядке. Хотя я думаю, что мой шотландский акцент иногда вводит французов в заблуждение”.

“Как долго ты здесь живешь?”

“Уже около двадцати трех лет”.

“Значит, почти туземец”.

“Ну, моя дочь. Стопроцентная француженка. Хотя она говорит по-английски с моим шотландским акцентом”.

Джейн улыбнулась и слегка наклонила голову, потягивая виски и оценивающе глядя на него поверх бокала. “Тогда, я полагаю, у нее была мать-француженка”.

“Да”. Энцо пока не собирался больше ничего предлагать. Он оглядел маленькую гостиную, казавшуюся еще меньше из-за нагромождения мягкой мебели. К одной из стен был придвинут поцарапанный французский буфет, без сомнения, приобретенный в местном кафе brocante. У задней стены был откинут столик на ножках-воротах. Над ним в дюжине витрин в рамках были выставлены консервированные насекомые, прикрепленные к белым спинкам. Стены и дверь были оклеены старой коричневой и кремовой бумагой с цветочным рисунком, а половицы из полированного дуба были покрыты коврами. “Так ... значит, здесь все это произошло?”

“Не совсем”, - сказала она. “Кабинет папы находится в пристройке через лужайку. Прости… Я должна сказать Адам. Я всегда называла его Папой, потому что так звал Питер”.

“Это звучит не очень по-английски”.

Она удивленно подняла брови. “Ну, это потому, что он не был таким”.

И теперь настала очередь Энцо удивляться. “Я думал, твой тесть был британцем”.

“Он был. Ну, по крайней мере, он принял британское гражданство. Но он родился в Польше и приехал в Великобританию только в 1951 году. В конце концов, он был больше англичанином, чем сами англичане. Даже намека на акцент нет. Я думаю, он очень усердно работал над тем, чтобы больше не быть поляком ”.

Это было новостью для Энцо. В книге Раффина об этом не упоминалось. “Расскажи мне”.

“На самом деле рассказывать особо нечего. Он начал свое университетское образование в Варшаве перед немецким вторжением. Закончил его после войны, а в 51-м поступил в аспирантуру Лондонского университета ”.

“В тропической медицинской генетике”.

“Да. На протяжении многих лет он проводил много времени в тропиках, а также в других частях света. Я думаю, именно там он подхватил энтомологическую болезнь”. Она улыбнулась. “Так сказать”.

Энзо пробежал глазами по рядам витрин с насекомыми, висящих на стене. Джейн проследила за его взглядом.

“Рад сообщить, что этот интерес он не передал своему сыну”.

“Что это сделал Питер?”

“Он работал на благотворительность. Проводил много времени за границей, как и его отец”.

Энзо внимательно посмотрел на нее. “Прошло почти двадцать лет с тех пор, как он умер”.

“Да”. Если эмоциональные шрамы все еще оставались, она их хорошо скрывала.

“Но ты так и не женился повторно”.

“Нет”.

Он ждал продолжения, но ничего не последовало. Вместо этого она сменила тему.

“Я приготовила спальню прямо над папиным кабинетом. Ты можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь, или столько, сколько потребуется. Я пробуду здесь, в главном здании, около двух недель, так что, если есть что-то, что тебе нужно знать ...”

Энцо сделал большой глоток виски. “Вы можете рассказать мне, как местная газета узнала о моем приезде”.

“О Боже, неужели они?” Она покраснела от смущения. “Я не видела газету, но, боюсь, это, вероятно, была моя вина. В деревне есть женщина, которая присматривает за домом для меня, когда меня здесь нет, и готовит его к моему приезду ”. Она вздохнула. “Когда я попросил ее подготовить спальню для гостей, я по глупости объяснил ей почему”. Она пожала плечами в ответ на свои извинения. “Здесь невозможно хранить секреты. Прости, я должен был знать лучше”. Она осушила свой бокал. “Не хотели бы вы осмотреть кабинет?”

У задней двери она взяла зонтик с вешалки. Дверь вела прямо из большой кухни в сад. Странно, но кухня казалась холодной и пустой. Джейн сказала: “Я бы приготовила для тебя ужин, но я сама приехала только сегодня. У меня еще не было возможности сделать покупки. Я подумал, мы могли бы поужинать где-нибудь в городе, если ты не против.”

“Конечно”. Энзо внутренне застонал от перспективы того, что ему снова придется выходить в ночь. Теперь было совершенно темно, и при свете наружной галогеновой лампы, освещавшей сад за домом, он мог видеть, как дождь почти горизонтально струится по лужайке.

Они прижались друг к другу под прикрытием зонта и поспешили по траве туда, где среди деревьев мрачно возвышалась пристройка. Он чувствовал, как ее хрупкое, мягкое тело прижимается к его боку, когда он обнял ее за плечи, чтобы поддержать зонтик от ветра.

Она открыла дверь, и они выбрались из сырости в маленький квадратный вестибюль, потрясая зонтиком позади себя. Щелчок выключателя заставил единственную голую лампочку осветить коридор с узкой лестницы. Она толкнула дверь перед ними.

“Ванная там. Спальня вверх по лестнице. А это...” Она повернулась направо и открыла дверь, “... был папин кабинет”. Она наклонилась и включила свет, и Энзо обнаружил, что смотрит на двадцать лет назад.

Он почувствовал странный трепет предвкушения, все его инстинкты внезапно обострились. Это была комната, где умер Киллиан. Комната, в которой он каким-то образом создал сообщение для своего сына. Сообщение, которое молодой человек никогда не видел и которое с тех пор никто не расшифровывал. Он поставил свою дорожную сумку в коридоре и сделал три шага назад во времени, к раннему падению

Сентябрьская ночь 1990 года.

В большой квадратной комнате был высокий потолок. Справа из высокого окна со ставнями открывался вид на то, что, по мнению Энцо, должно было быть видом через сад на дом. Книжные полки от пола до потолка занимали противоположную стену и стену слева. Тысяча томов или больше стояли бок о бок, безмолвные свидетели убийства человека, который поместил их туда. Их разноцветный фасад придавал теплоту этому в остальном холодному помещению.

Стол Киллиана был обращен к двери, а строгое, неудобное на вид кресло для гостей стояло под углом с ближней стороны. У стены у двери стоял деревянный шкаф для хранения документов, а рядом с ним рабочий стол, за которым, по словам Джейн, Киллиан часами сохранял и монтировал виды насекомых, собранные в окружающей местности. Каждый из них был сфотографирован и снабжен комментариями в томах в кожаных переплетах. За ней другая дверь вела в маленькую кухню, где было немногим больше раковины и сушильной доски, старый холодильник, маленькая электрическая духовка и полка с электрическим чайником и заварочным чайником.

Первым впечатлением Энцо было почти навязчивое чувство порядка. Письменный стол был установлен под прямым углом к окну, тщательно выровненный по половицам. Книги на полках за ней были идеально перпендикулярны, каждый корешок аккуратно выровнен по краю полки, на которой он стоял. Энцо пересек комнату и легонько провел кончиками пальцев по одному из рядов, повторяя правильность его контуров. И он заметил, что все книги были расположены в алфавитном порядке, сначала по автору, затем по названию.

На самом столе стояли два проволочных лотка, по одному с каждой стороны. Лоток для входящих и лоток для исходящих. Каждый был пуст. Латунная настольная лампа была установлена под углом девяносто градусов в дальнем левом углу стола. Единственным несоответствием была скрученная и выцветшая желтая наклейка - она была приклеена к стеклянному абажуру скотчем. На нетронутой промокашке без пометок лежал настольный дневник, открытый на неделе, начинающейся 23 сентября 1990 года. Ручка лежала там, где страницы загибались к линии корешка.

“Когда я добралась сюда, все выглядело не совсем так”, - сказала Джейн. “Тот, кто стрелял в него, что-то искал. Было ли это что-то конкретное или просто ценные вещи, мы, возможно, никогда не узнаем”. Она вздохнула. “В любом случае, я привела все в порядок, как могла, пытаясь вспомнить, как он хранил вещи. Ничего не было сдвинуто или удалено. И ничего не внесено. Все в точности так, как было тогда”.

Она не смогла удержаться от взгляда на половицы под окном, и Энзо быстро заметил это. Хотя со временем она поблекла, кровь, которая сочилась из смертельных ран Киллиана, оставила на дереве неизгладимое темное пятно.

“Я смыл пятна крови со стены, как только полиция закончила. Там было два выходных отверстия, и вы можете видеть, где пули пробили штукатурку. Третья застряла у него в позвоночнике ”.

Энзо задавался вопросом, было ли это просто временем и, без сомнения, часто повторяющимися фразами, которые придавали механическое, бесстрастное звучание ее голосу. Он кивнул и опустился в капитанское кресло Киллиана. За все это время кожаное сиденье стало сухим и хрупким, и кресло застонало под его весом. Возможно, заняв место мужчины, он смог бы каким-то образом проникнуть в его разум.

В столе было четыре ящика. В глубоком ящике слева лежала коробка с бумагой для печати формата А4. В ящике над ней обнаружилось расположение открытых картонных коробок, наполненных различными канцелярскими принадлежностями. Скрепки, булавки для рисования, скрепки, блокнот для записей, ручки, карандаши, ластики. В глубоком ящике справа лежала коробка с прозрачными пластиковыми вкладышами для хранения документов в папках-зажимах. Поверх него лежал аэрозольный баллончик с надписью от руки. N, N-диэтил-3-метилбензамид. Энцо достал его и осмотрел. Он подержал его в воздухе, выпустил крошечную струю и понюхал, сморщив нос. “Средство от комаров”.

“Да”. Джейн кивнула. Для нее это явно не было новостью.

“Вас здесь беспокоят комары?”

“Немного. Обычно с берега дует бриз, благодаря которому мы относительно свободны от насекомых ”.

Энцо положил аэрозоль обратно в ящик и выдвинул тот, что над ним. Здесь было странное расположение прозрачных пластиковых трубок, выходящих с обоих концов контейнера из-под прозрачной пластиковой пленки вроде тех, в которых в доцифровую эпоху хранились рулоны пленки. Энцо нахмурился.

“По-видимому, это называется pooter”, - сказала Джейн. “Для ловли одиночных насекомых. Вы используете один конец в качестве мундштука, а другой конец засасываете существ внутрь, чтобы заманить их в контейнер ”.

Энзо снял крышку и увидел, что к мундштуку с одного конца примотан крошечный кусочек марли. Его назначение было очевидно. Он положил его обратно в ящик и взял единственный оставшийся предмет. Маленькая бутылочка с прозрачной жидкостью. Он поднял ее. “Ты знаешь, что в этом?”

“Я провел анализ. Это молочная кислота. Кажется, никто не знает, для чего он мог ее использовать”.

Энцо долго думал об этом. “Молочная кислота, ” сказал он наконец, “ особенно в сочетании с двуокисью углерода, является хорошо известным средством для привлечения комаров”.

“О”. Джейн казалась удивленной. “Никто до этого не додумывался”.

“Хотя и странно”. Энцо прокрутил это в уме. “Репеллент в одном ящике, аттрактант в другом”.

“Ну, он все время работал с насекомыми, так что кто знает, для чего он мог их использовать”.

Энцо закрыл ящик и посмотрел на лежащий перед ним настольный дневник, открытый. “Дневник был открыт на этой странице?”

“Да”.

Энзо перелистнул несколько страниц назад, прищурившись, чтобы прочитать записи. “Назначения врача”, - сказал он. “Судя по виду, дважды в неделю”.

“Он проходил какое-то паллиативное лечение от рака. Хотя, похоже, это не принесло ему большой пользы”.

Энзо вернулся к записи понедельника, 24 сентября, дня убийства Киллиана, и полез в свою брезентовую сумку через плечо, чтобы достать очки для чтения в форме полумесяца. Он печально улыбнулся Джейн поверх них. “Боюсь, в наши дни тщеславие должно отойти на второй план перед ясностью”. И он вернул свое внимание к последней записи Киллиана. Он прочитал ее вслух. “Пи, я разводил костер, но теперь времени больше нет, и все, что у меня осталось, - это наполовину разогретая рыба под проливным дождем”. Он озадаченно поднял глаза. “Что он имел в виду? Это и есть послание?”

Жена его покойного сына пожала плечами и выглядела слегка разочарованной. “Что ж, это то, что я надеялась, вы мне скажете, мистер Маклеод”. Она подошла к столу. “Если это сообщение, то это только его часть”. Он повсюду оставлял записки”. Она дотронулась до открытки - она была приклеена скотчем к настольной лампе. “Этот был прикреплен к лампе, но постоянно отваливался. Поэтому я приклеил его липкой лентой, чтобы он не потерялся”.

Энзо наклонился вперед, чтобы прочитать это, близоруко вглядываясь сквозь свои полумесяцы в выцветшие каракули. Он снова прочитал вслух. “Пи, однажды тебе придется смазывать мои велосипеды. Не забудь!” Он посмотрел на Джейн. “Я предполагаю, что Пи - это Питер”.

“Это предположение, которое сделали все остальные”.

“Значит, у вашего тестя было больше одного велосипеда?”

“Нет, в этом-то и странность. У него вообще ничего не было. И у Питера тоже”.

Энзо снова посмотрел на записку на лампе, затем на нацарапанную запись в настольном ежедневнике, прежде чем вернуться ко второму просмотру предыдущих записей. “Все остальные записи в его дневнике, - сказал он, - сделаны очень четким, аккуратным почерком. За исключением этой последней. И записки на лампе”. Он сравнил точки, "т" и петли. “Но явно тот же почерк. Просто нацарапано, как будто сделано в большой спешке”.

“Да. Это было очень нехарактерно для него. Он был скрупулезным и осторожным человеком”.

Энцо снова оглядел кабинет. “Очень аккуратно, очень упорядоченно”.

Джейн кивнула в знак согласия. “Почти маниакально”.

Он встал. “Какие еще заметки там были?”

Она провела его на крошечную кухню, которая была наполнена гулом и дребезжанием старого холодильника. Его дверца была увешана магнитами на холодильник, собранными за многие годы. Мультяшные насекомые, расположенные в упорядоченном порядке, значки и флажки. Нацарапанная карандашом заметка в блокноте для записей о предметах из кладовой, которые нужно пополнить. Телефонные номера медицинской клиники в Ле-Бурге тоже потускнели, а несколько размытых семейных фотографий удерживались на месте короткими магнитными полосками, аккуратно подогнанными по углам. Желтый столб - он потемнел и загнулся по углам. Прикрепленный под странным углом, он удерживался на месте тем, что казалось двумя случайно расположенными магнитными полосками.

“Что он держал в холодильнике?”

“В основном холодные напитки. И сыр. Что-нибудь в этом роде, чтобы перекусить, когда проголодается”. Он открыл дверцу, и флуоресцентная лампочка замерцала, осветив пожелтевшие пустые полки внутри. “Когда его нашли, там было пусто”. Она откинула крышку в верхней части холодильника, чтобы обнажить нарост льда, которым был забит крошечный морозильник. “И тогда это тоже было в значительной степени заморожено. Я продолжаю подумывать о том, чтобы разморозить его, но так и не сделал ”.

“Я поражен, что это все еще работает”, - сказал Энцо.

Джейн просто улыбнулась. “На самом деле, я думаю, этому больше тридцати лет. Должно быть, тогда они создавали вещи, которые прослужили дольше. В отличие от сейчас. Какая крылатая фраза в наши дни? Встроенное устаревание?”

Энцо ухмыльнулся. “Да. Поэтому тебе приходится чаще их заменять. Это помогает производителям продолжать бизнес, а людям - работать”.

Она закрыла дверь, и Энцо уставился на фотографии, их глазурь местами потрескалась и начала отслаиваться. Он узнал Адама Киллиана по фотографиям в книге Раффина. Здоровый, загорелый мужчина с густой копной белоснежных волос ухмыляется в камеру. И Джейн Киллиан, выглядящая намного моложе. Темные волосы каскадом ниспадают на плечи. Застенчивая улыбка.

“Я предполагаю, что молодой человек, должно быть, Питер”.

“Да”.

Питер был выше своего отца. Худощавый. С открытой улыбкой и теплыми глазами. Светлые волосы падали ему на лоб, и он казался очень молодым.

Джейн сказала, словно прочитав его мысли: “Это было сделано незадолго до того, как он закончил школу. Его отец так гордился им”.

Теперь он обратил внимание на список покупок и узнал тот же самый торопливый почерк. “У поваров блюз”, - прочитал он вслух и взглянул на Джейн. “Он хорошо готовил?”

“О, вовсе нет. Его жена кормила его всю жизнь. Я думаю, он был ужасно растерян после ее смерти. Казалось, он питался полуфабрикатами. Чем угодно из пакетов и банок ”.

Энзо снова перевел взгляд на дверцу холодильника и нацарапанную наклейку. На этот раз Джейн прочитала ее вслух, как она, должно быть, делала бесчисленное количество раз до этого. Возможно, она надеялась, что однажды это принесет неожиданное откровение и внезапно обретет смысл. “Немного потопа вскипятит пир”.

Энцо повторил это почти шепотом. “Немного потопа - и пир закипит”. Он выпрямился и почувствовал напряжение в мышцах спины. Он положил ладони на поясницу и потянулся назад, чтобы расслабить их. Холод и сырость брали свое. “Есть ли что-нибудь еще, что я должен увидеть”. Он совершенно сознательно хотел избежать чрезмерного сосредоточения на любой из этих вещей. Он позволял своему подсознанию выполнять тяжелую работу, в то время как сам концентрировался на более приземленных вещах, таких как еда, питье и сон.

“Единственная другая вещь, которая казалась особенно важной, ” сказала она, “ была вот здесь, над его рабочим столом”. Он последовал за ней к столу рядом с картотекой. Сам поцарапанный деревянный стол был пуст, если не считать подноса с одной стороны, на котором лежали энтомологические булавки, установочные иглы и щипцы. Рядом с ним лежали четыре сорта карандашей, две шестидюймовые линейки, ручной объектив и бинокулярный микроскоп. На стене над ним висели два ряда стеклянных витрин в деревянных рамах с коллекцией бабочек Киллиана, каждый экземпляр был аккуратно прикреплен к задней панели. Аккуратная, написанная от руки бумажная табличка с данными под каждым, в которой подробно указывалось, когда и где они были получены. Энзо отметил, что с обычным вниманием Киллиана к деталям они были расположены в таксономическом порядке.

“Что в картотечном шкафу?”

“Все его энтомологические записи. Фотографии в пластиковых упаковках, расположенные в порядке дат в папках-зажимах, и все его записные книжки в кожаных переплетах. Он отмечал каждое насекомое, которое когда-либо поймал. Все описано и идентифицировано. Или нет. По-видимому, около миллиона насекомых уже были официально идентифицированы, но они думают, что может быть целых пять миллионов, которые этого не сделали. Кажется, это привлекает любителя, что вы действительно можете обнаружить ранее неопознанный вид насекомых ”. Он поймал ее взгляд, и она улыбнулась. “Боюсь, это заставило бы меня дрожать от апатии”.

Энзо рассмеялся. “Стоит ли того, чтобы я их просматривал?”

Она пожала плечами. “Я не знаю. Только ты можешь судить об этом. Но никто другой никогда не находил среди них ничего интересного”.

“Смотрела ли полиция на все это в то время?”

Джейн вздохнула и скрестила руки на груди. “Ну, они это сделали. Но не очень осторожно. Боюсь, они не очень серьезно отнеслись к моему рассказу о телефонном звонке папы. Я думаю, они просто подумали, что я какая-то истеричная женщина, обезумевшая от убийства своего свекра и смерти мужа, и что у меня разыгралось воображение ”. Она выпустила воздух через поджатые губы, все еще раздраженная после всех этих лет. “Они так хотели повесить это на Кержана, что просто восприняли звонки папы как подтверждение того, что он знал, что этот человек придет за ним”.

Энзо рассматривал ее с интересом. “И что вы думаете, миссис Киллиан?”

“О Боже, не называй меня так. Это заставляет меня звучать как старушка. Это Джейн”.

Энзо ухмыльнулся. “Хорошо, Джейн”. Он сделал паузу. “Так ты веришь, что это сделал Кержан?”

Она покачала головой. “Я действительно не знаю. Кажется, все на острове так думают. Я ходила на его суд. Я день за днем сидел в суде и слушал показания, и наблюдал за ним на скамье подсудимых. И я должен сказать, что если бы я был в жюри присяжных, я бы тоже не осудил его ”. Она посмотрела вниз и поковыряла пол носком своего высокого топа. “Но, знаешь, даже если бы доказательства были убедительными, что-то в этом было бы неправильным. Я не знаю, как это объяснить.” Она подняла глаза и встретилась с ним взглядом очень прямо. “Это просто как-то не вязалось со звонком, который я получила от папы той ночью.”

Энцо задумчиво кивнул, затем повернулся обратно к рабочему столу. “Так что же это было здесь, что я должен был увидеть?”

“О, да”. Она вырвалась из задумчивости, которая перенесла ее назад во времени почти на половину ее жизни. “Стихотворение”. Она кивнула в сторону стены над рядами витрин.

Стихотворение, написанное аккуратным почерком, было заключено за стеклом в изящную черную рамку. Энцо склонил голову набок и в замешательстве посмотрел на него. “Он висит вверх ногами”.

“Именно так все и было, когда я попал сюда. Стихотворение висело там годами. Я никогда не обращал на него особого внимания. Но раньше оно всегда висело правильным образом”.

Энзо потянулся за ним. “Можно мне?”

“Конечно”.

Он снял рамку со стены и увидел, что ее просто перевернули другой стороной и повесили заново, как будто Киллиан хотел привлечь к ней внимание.

“Это было его любимое блюдо. Понятия не имею почему. Он сам написал его, чтобы вставить в рамку и повесить на стену”.

Энцо поправил очки для чтения и просмотрел строки.

В этот день милосердный Бог

Поместил в мою руку

Чудесная вещь; и Бог

Достойны похвалы. По его приказу,

В поисках его тайных деяний

Со слезами и затрудненным дыханием,

Я нахожу твои коварные семена,

О Смерть, убивающая миллионы.

Я знаю эту маленькую вещь

Мириады людей спасут,

О Смерть, где твое жало?

Твоя победа, о Могила?

Автором, которого приписывают, был Рональд Росс. Имя, с которым Энцо не был знаком.

“О чем это, ты знаешь?”

Она пожала плечами. “Понятия не имею. Я знаю, что последние две строки основаны на цитате из Библии.

“Да”. Энцо кивнул. Он мог определить цитату почти не задумываясь. “Первое послание к Коринфянам. О смерть, где твое жало? О могила, где твоя победа?”

Джейн посмотрела на него с неприкрытым любопытством. “Я бы не приняла вас за религиозного человека”.

“Тогда не надо. Я не такой. Но, будучи продуктом итальянской католички и шотландской пресвитерианки, религия никогда не была далека от обеденного стола в нашем доме. Меня насильно кормили этой дрянью вместе с моим фаршем и пирожками ”.

Она засмеялась и посмотрела на часы. “Не знаю, как вы, но после миди прошло много времени, и мой желудок начинает жаловаться”.

“О, это шумит твой желудок? Я думал, это мой”.

Она ухмыльнулась. “Я отведу тебя в твою комнату”.

Было холодно, когда они поднимались по узкой лестнице в крошечную спальню на крыше. Даже лампочка на потолке заливала комнату холодным светом, когда Джейн включила ее. Потолок с обеих сторон спускался почти до пола. Маленькое слуховое окно, глубоко врезанное в северную сторону, выходило через лужайку к дому. С другой стороны, окно Velux было установлено под углом крыши, чтобы улавливать солнечный свет с южной стороны.

Латунная кровать была придвинута к фронтону и по бокам от нее стояли две маленькие прикроватные тумбочки с мраморными столешницами и лампами в тон. На столике слева стоял телефон рядом со старомодным автоответчиком. Закопченная пластиковая крышка защищала кассету внутри. Рядом с кнопкой перемотки горел зеленый огонек. Джейн пересекла комнату и поменяла кассеты. “Ты, наверное, захочешь это услышать”. Она перемотала кассету и нажала кнопку воспроизведения.

Энзо бросил свою дорожную сумку на кровать и присел на ее край, потянувшись за толстой тростью, прислоненной к стене, и с удивлением прислушался, услышав то, что безошибочно было голосом Джейн.

Папа? Папа, ты там? Ради бога, папа, перезвони мне. Ты должен сказать мне, что происходит. Ты должен.

Наступила долгая тишина, во время которой можно было слышать ее учащенное дыхание. Затем,

О, Боже, папа, пожалуйста!

Еще одно молчание, затем линия оборвалась, и Джейн наклонилась, чтобы выключить аппарат. Он заметил, как она побледнела.

Она сказала: “Ты не можешь знать, каково это - слушать это. И я, должно быть, проделывала это сотню раз. Как будто слушаю призрака. Той, какой я была в прошлой жизни, когда у меня все еще был муж и впереди у меня была целая жизнь.” Она повернулась к Энзо. “Это было примерно через две минуты после его звонка мне. По какой-то причине я не смог сразу дозвониться снова. А потом телефон звонил и звонил, прежде чем включился автоответчик. ” Он услышал дрожь в ее голосе, когда она перевела дыхание. “Вы можете услышать мое отчаяние. Я всегда думал, что, должно быть, произносил эти слова в то самое время, когда его убивали. Что, возможно, убийца сам слышал их и, возможно, даже задавался вопросом, что же такого сказал мне папа.”

“Что именно он сказал в том разговоре, ваш тесть?”

“Только то, что он не мог сказать мне, в чем дело. Но если с ним что-нибудь случится, Питер должен был приехать сюда, как только вернется из Африки. Он оставил в кабинете сообщение, которое мог понять только Питер. И он сказал, что это иронично, что именно Питер закончит работу. Затем он заставил меня пообещать, что, если с ним что-то случится до возвращения Питера, я должен был убедиться, что в кабинете ничего не было потревожено ”.

“Что вы подумали, когда он имел в виду, говоря "что-то с ним происходит”?"

“Что он собирался умереть”.

“Разумеется, он был неизлечимо болен”.

“Рак легких, да. Я думал, что его состояние, должно быть, ухудшилось. Но потом, как выяснилось, дело было совсем не в этом. Он верил, что кто-то собирается его убить. Должно быть, так и было”. Энзо услышал в ее голосе то же страдание, что и по телефону. “Почему он просто не сказал мне? О Боже, он был таким старомодным! Некоторые вещи ты мог доверить только другому мужчине. У женщины было свое место, и это было в доме. Боже упаси тебя доверить ей что-то большее, чем список покупок!”

Впервые она заметила трость в руках Энцо. Он проводил ладонью по гладко вырезанной голове совы, которая была рукоятью.

“Это принадлежало ему”, - сказала она. “Должно быть, оно было у него, когда в него стреляли. Его нашли лежащим рядом с телом”.

И Энцо почувствовал внезапную, странную связь с этим человеком. В некотором смысле, это было так, как если бы он только что встретил его внизу, в своем кабинете. У него уже сложилось впечатление упорядоченного и одержимого ума. И теперь, держа свою трость, он как будто вступал в физический контакт, возвращаясь почти через два десятилетия к той ночи, когда у него отняли жизнь, и изогнутая голова совы в его руке была последней вещью, к которой он прикасался на этой земле.

Он осторожно положил трость на кровать и встал. “Знаешь, Джейн, даже если бы он сказал тебе той ночью, ты ничего не смогла бы с этим поделать. Ты был за сотни миль отсюда, в другой стране ”.

“Возможно, у меня было некоторое представление о том, кто его убил. мистер Маклеод. Возможно, я смог бы оставить это позади и двигаться дальше. Как бы то ни было, не проходит и дня, чтобы я не думал об этом. Или ночи, когда я не просыпаюсь перед рассветом и молю Бога, чтобы я был свободен от этого. Как будто он наложил на меня проклятие той ночью, и я никогда не смогу избежать этого, пока вся эта чертова история не будет раскрыта и его убийца не пойман ”. Она посмотрела на него, обезумев, в ее глазах стояли слезы. “Я не могу так дальше. Я просто не могу”.

Почти не задумываясь, Энцо протянул руку и привлек ее к себе. Она не оказала сопротивления и прижалась лицом к его груди, когда он обнимал ее, пытаясь подавить рыдания, которые, как он чувствовал, поднимались из глубины ее. “Если это было послание, которое мог понять только Питер, ” сказал он, “ тогда мы должны понять почему, чтобы знать, как смотреть на то, что он нам оставил. Мы смотрим глазами, которые не принадлежат Питеру. Это должно быть ключом ”. И он вспомнил свои слова Раффину в Париже. Я ненавижу быть чьей-либо последней надеждой. Но он понял, что для Джейн он был именно таким.

Глава восьмая

Auberge du Pecheur занимал трехэтажное побеленное здание над Эко-музеем, на изгибе холма, круто поднимающегося от Порт-Туди к Ле-Бургу. Написанное мелом от руки меню на доске было прислонено к темно-бордовым дверям в желтом свете фонаря над входом. Головы повернули любопытные взгляды в сторону двери, когда Энцо пропустил Джейн вперед себя. Официантка в джинсах и вязаном топе провела их к столику мимо столов и полок, заставленных островными безделушками: керамическими чаинками; оловянными горшочками; огромным традиционным гройсильонским кафе под названием "грек". Нарисованные лодки и морские пейзажи висели на кремовых стенах, заполненных латунью и стеклом и освещенных десятками маленьких настольных ламп.

Посетители заняли несколько столиков в ресторане, и Энцо сомневался, что среди них был хоть один, кто не знал, кто они такие. За исключением, возможно, молодой пары в походных ботинках и толстых свитерах, с анораками на спинках стульев, которые выглядели так, словно могли быть туристами в конце сезона, отправившимися на пеший отдых. В разговоре наступило заметное затишье, когда Энзо и Джейн заняли свои места, и заинтересованные уши напряглись, чтобы услышать, что они могут сказать. Энзо испытал некоторое удовлетворение от осознания того, что какой бы внятный разговор ни завязался между ним и Джейн, он будет на английском и вряд ли будет понят.

“Здесь готовят замечательные морепродукты”, - сказала Джейн. “Если тебе это нравится”.

Энцо улыбнулся. “Так и есть”.

Официантка принесла к их столику меню на доске и поставила его на стул, чтобы они могли прочитать. Ее взгляд на мгновение задержался на Энцо, затем она улыбнулась. “Приятно видеть вас снова, мадам Киллиан”, - сказала она по-французски. Джейн просто улыбнулась и ничего не сказала, и официантка предоставила им самим делать выбор.

“Креветки всегда вкусные. И дорада”.

“Тогда у меня будут креветки на первое и дорада на основное блюдо”.

Джейн ухмыльнулась. “Теперь мне будет плохо, если они тебе не понравятся”.

“Не волнуйся, я сделаю вид, что знаю, даже если это не так”.

Она рассмеялась, и часть напряжения, казалось, покинула ее. “Такой джентльмен”.

“Мне выбрать вино?”

“Пожалуйста”.

Энцо окинул взглядом карту вин и выбрал муар Блан 2005 года выпуска из Шато Клемент Терм. Когда они сделали заказ, он оперся подбородком на сцепленные руки и оценивающе посмотрел на Джейн Киллиан. “Как получилось, что такая привлекательная женщина, как ты, так и не вышла замуж вторично, Джейн?”

Казалось, она думала об этом долгое время. Возможно, решая, говорить правду или нет, или отмахнуться от его вопроса, какой-нибудь поверхностный ответ, чтобы удовлетворить его любопытство. В конце концов, Энцо был уверен, что ее ответ шел от чистого сердца. “Говорят, что для каждого из нас где-то в мире есть идеальный партнер. Еще говорят, что большинству людей никогда не удается найти своего. Мне повезло. Когда появился Питер, я понял, что встретил своего ”.

“Как вы познакомились?”

“О, в этом не было ничего особенного. Мы оба учились в Эдинбургском университете. Питер был из Лондона. Я приехала из Бристоля. Эдинбург не был нашим первым выбором, но именно там мы оба оказались. Как будто судьба решила это за нас ”.

“Значит, ты веришь в судьбу?”

Она улыбнулась. “Нет. Но иногда приятно думать, что было спланировано что-то настолько правильное. Что мы действительно что-то значим в великой схеме вещей”.

Принесли вино, и официантка наполнила их бокалы.

“Питер всегда интересовался благотворительностью. Он свято верил в то, что каждый человек может изменить мир к лучшему. Я никогда не понимал, после всего, что он увидел и пережил, как ему вообще удавалось держаться за эту веру. Иногда он возвращался из своих поездок, обычно в Африку, с историями, рассказывая которые, он плакал. Он видел ужасные вещи, мистер Маклеод. Голод, болезни, войну. Ужасные страдания невообразимых масштабов. И все же он думал, что может что-то изменить. Для некоторых, возможно, так и было ”.

“У вас никогда не возникало соблазна присоединиться к нему?”

“У меня не было его силы. Перед лицом таких страданий, я думаю, вы должны оставаться решительно бесстрастными, чтобы иметь возможность помочь. Я был бы слишком эмоционален, совершенно бесполезен. Каким-то образом Питер никогда не позволял этому влиять на него. До тех пор, пока это не произошло. В полевых условиях он всегда был исключительно практичным. Он приберегал свои слезы для меня. И странным образом это заставляло меня чувствовать себя совершенно особенной. Допущенный к тому месту в самом сердце его, которого никто другой никогда не достигал ”. Она очень прямо посмотрела на Энзо. “Итак, вы видите, мистер Маклауд, я никак не мог заменить его”.

“Это Энзо”, - сказал Энзо. “Даже мои ученики не называют меня месье Маклаудом”. Он отпил вина, и дымно-ванильный привкус снова скользнул по его языку. “Итак, чем вы заполняли свою жизнь во время его долгих отлучек?”

“У меня была своя карьера. В издательском деле. Боюсь, очень прозаично. Мне пришлось прожить свою жизнь опосредованно благодаря авторам, которых мы опубликовали. И, конечно, благодаря Питеру. Как бы я хотел, чтобы в те дни у нас был Интернет. Было бы намного проще поддерживать связь. И у меня могла бы быть более надежная запись наших разговоров. В эти дни я храню каждое электронное письмо, которое отправляю и получаю. Как будто ведение записей о моей жизни может придать ей какой-то смысл ”. Она рассмеялась, но слишком поздно, чтобы скрыть горечь.

С того момента, как он встретил ее, Энцо почувствовал в ней эмоциональный заряд, почти как контролируемый взрыв, часть ее самой, крышку которой она держала крепко закрытой. Теперь, впервые, он почувствовал, как сила этого обвинения ускользает, непроизвольные слова выдали ее разочарование жизнью и чувство жалости к себе.

“Ты все еще работаешь в издательстве?”

“Я работаю в маленьком доме в лондонском ист-Энде. Один из немногих оставшихся независимых издателей. Но я не уверен, сколько еще мы сможем продержаться. Большинство небольших издательств были поглощены конгломератами. Продажи и прибыль - единственные критерии, которые применяются в наши дни. Качество и разнообразие - грязные слова в издательском деле ”.

Это была та же горечь, которая просачивалась из нее всего несколько мгновений назад. Энцо понял, что это была женщина, которая просто так и не смогла наладить свою жизнь после смерти мужа и телефонного звонка, который предвещал убийство его отца. Если судьба действительно свела ее и ее идеального партнера вместе, то это также разорвало ее жизнь на части. И, возможно, единственным утешением, которое она могла извлечь из этой мысли, было то, что, в конце концов, она действительно что-то значила в великой схеме вещей.

Как будто почувствовав его отношение к ней, она улыбнулась, и кривая улыбка рассеяла горечь и жалость к себе. “Но я действительно стараюсь не слишком много думать о таких вещах, Энцо. Я не хочу закончить жизнь озлобленной и извращенной старой вдовой ”. Как будто она боялась, что именно такой и станет.

Креветки были поданы и на несколько минут оказались в центре внимания Энцо: мягкая мякоть, растворяющаяся в сливочно-чесночном соусе, покрывается большим количеством мелкого муара. Когда он снова поднял глаза, то обнаружил, что Джейн наблюдает за ним. “Интересные глаза. Один карий, другой голубой”.

“Синдром Ваарденбурга. Который также придает мне серебристую полоску в волосах”.

Она кивнула. “Так что же привело тебя во Францию, Энцо?” Но прежде чем он успел ответить, она добавила: “Любопытное имя для шотландца”.

“Мать-итальянка. Это сокращение от Лоренцо”.

“Ах”.

“Паром”.

Она нахмурилась в замешательстве. “Что?”

“Вы спросили меня, что привело меня во Францию. Паром Sealink из Дувра в Кале, затем десятичасовая поездка до Каора”. Он увидел, как на ее щеках появились ямочки, когда она поджала губы, и усмехнулся. “Мне жаль. Это была женщина, конечно. Француженка. Тот идеальный партнер, которого судьба приберегает для немногих счастливчиков, а затем снова забирает - просто чтобы у тебя не возникло мысли, что ты что-то особенное ”.

“О”. Ее улыбка мгновенно исчезла. “Что случилось?”

“Она умерла при родах”.

“Как давно это было?

“Моей дочери недавно исполнилось двадцать два”.

“Мне так жаль”.

Он пожал плечами. “Я тоже был таким. Но это было давно. Я всегда думаю, что оставил это позади. Но каждый раз, когда у моей дочери день рождения, я вспоминаю, что это годовщина смерти ее матери. Я бы с удовольствием просто пропустила это мимо ушей, но вы вряд ли можете игнорировать день рождения своего ребенка, не так ли?”

“Ты так и не женился повторно?”

Он пригубил вино и взглянул на нее поверх бокала. “Нет”. Он не был не в курсе сходства между ними.

“Почему бы и нет?”

“Мне действительно нужно отвечать на этот вопрос, Джейн? Ты сделала это сама”.

Она кивнула, и он понял, что, возможно, единственная причина, по которой он угадал горечь и жалость к себе в Джейн, заключалась в том, что это были качества, которые он узнавал в себе. Они разделили момент молчаливого сопереживания, прежде чем она резко сменила тему.

“Как вы оказались вовлечены в раскрытие нераскрытых дел в книге Раффина?”

Он покачал головой и ухмыльнулся. “Потому что я был идиотом. Я работал судмедэкспертом в Шотландии, Джейн, но вынужден был бросить это дело, когда приехал во Францию. В итоге я стал преподавать. Раскрытие нераскрытых дел Раффина начиналось как пари. Я был в курсе последних достижений криминалистики и полагал, что новая наука, применяемая к старым делам, может принести новые результаты ”.

“Как мне сказали, на сегодняшний день вероятность успеха составляет сто процентов”.

Энцо склонил голову. “Это никогда не бывает так просто. И есть некоторые случаи, в которых наука играет незначительную роль или вообще не играет никакой”. Он на мгновение заколебался. “Не возлагай слишком больших надежд. Я не уверен, что смогу их оправдать”.

Она кивнула. “В некотором смысле у меня вообще нет никаких ожиданий. После всего этого времени и количества людей, которые пришли, посмотрели и ушли, так ничего и не узнав, мне кажется, что, что бы это ни было, папа хотел, чтобы Питер знал, только Питер мог догадаться ”. Она откинулась назад, когда подошла официантка и забрала их тарелки, и подождала, пока они снова останутся одни. “Они были ужасно близки, Питер и его отец. Гораздо ближе, чем я когда-либо была с кем-либо из своих родителей. В каком-то смысле их было трудно разделить. Питер был как клон своего отца, повторная версия этого человека. Полагаю, именно поэтому я чувствовала такую близость к его папе. И почему я восприняла его смерть почти так же тяжело. Одно так сильно наступало на пятки другому, что это было почти невыносимо. Единственное, что удерживало меня сосредоточенной в те мрачные дни, было обещание, которое он заставил меня дать во время того телефонного звонка. Это была причина, по которой я должен был продолжать ”.

И Энцо пришло в голову, что если выполнение своего обещания и есть то, что побудило ее пережить это время, то выполнение его может оставить в ее жизни дыру, которую будет очень трудно заполнить. И хотя она отчаянно хотела освободиться, наконец, от того, что ранее назвала проклятием, эта свобода могла также лишить ее единственного смысла существования. Она была умной женщиной. И он был уверен, что это была дихотомия, о которой она слишком хорошо знала.

Прибыла рыба Энцо. Дорада целиком, обжаренная на сковороде. Мягкая, влажная мякоть, сливочное масло, чеснок, крошащийся картофель, посыпанный мукой. И это заняло все его внимание, отделяя белые хлопья от тонких косточек, пока они ели в тишине, пока не подняли глаза, чтобы обменяться улыбками общего удовольствия.

“Это было здорово”, - сказал Энцо. И после холода и дождя он чувствовал себя почти восстановленным. Но он подождал, пока им принесут кофе, прежде чем задать вопрос, который не выходил у него из головы уже несколько дней. “Вещь, - сказал он, - которая беспокоила меня больше всего с тех пор, как я впервые прочитал об этом деле, заключалась в том, зачем кому-то понадобилось убивать неизлечимо больного человека”.

Но Джейн только пожала плечами. “Я не уверена, что многие люди знали, что он умирает. Родственники и близкие друзья, на самом деле. Это не совсем то, что нужно рекламировать”.

“Нет”. Энцо слишком хорошо знал из своего краткого опыта постановки диагноза неизлечимой болезни, что это не то, чем ты хотел бы поделиться. Это было почти так, как если бы, признавая это, ты принимал это. “Тогда кто же знал?

“Я точно не знаю. Очевидно, его врач. Питер и я. И я не знаю, кому еще он мог рассказать. Конечно, не Кержану. На самом деле у папы на острове не было того, что вы назвали бы близкими друзьями. Люди знали его. Я думаю, его считали чем-то вроде эксцентрика. Но он не был человеком с активной социальной жизнью, и после постановки диагноза он выходил на улицу все реже и реже ”.

К удивлению Энцо, когда они вышли на улицу, дождь прекратился. Казалось, что он будет продолжаться несколько дней. Но неожиданно небо очистилось, и звезды покрыли его чернильно-черный небосвод, как иней на черном льду. Джейн одолжила ему один из шарфов Киллиана, и он туже затянул его вокруг шеи, пока они спускались с холма к гавани, дыхание обдавало их головы. Мягкое прикосновение к шарфу снова привело его в соприкосновение с человеком, смерть которого он пришел расследовать. От шарфа исходил запах, который он заметил, когда она впервые подарила его ему. Слегка затхлый, слегка надушенный запах. Но мужской. Что-то, что говорило о поте тела и лосьоне после бритья. Долгое, затяжное напоминание о человеке, чья жизнь была так жестоко отнята много лет назад. Присутствие, которое он оставил на этой земле, спустя долгое время после своей кончины. И странным образом это соединило его с Энцо. Каким-то образом сделало это личным. Как будто старик тоже передал ему послание.

Когда они миновали Эко-музей справа, под ними открылась гавань, залитая лунным светом, который сиял на каждой влажной поверхности, как будто все было недавно покрашено и краска еще не высохла.

Ряды парусных лодок, привязанных вдоль причала, лязгали, подпрыгивали и раскачивались на пологих волнах внутренней гавани, воздух наполнялся звуком металлических тросов, ударяющихся о стальные мачты. Огни отелей и кафе, выстроившихся вдоль харбор-роу, отражались в черных водах залива, разбитые его рябой поверхностью на мириады осколков, которые вспыхивали и исчезали, мгновения в вечности, лишь ненамного менее краткие, чем жизни людей.

Но, хотя дождь закончился, воздух был холодным. Резкий, пронизывающий холод, несущий в себе предзнаменование ночных заморозков и обледенелых дорог. Энзо был удивлен, почувствовав, как Джейн взяла его под руку, и удивился тому, насколько естественно это ощущалось. Двое людей, разделяющих тепло холодной ночью, трагические судьбы, которые привели их в это место и время, и тайна, которая уже начала обвивать его своими ледяными пальцами после того, как преследовала ее полжизни.

В этом он почувствовал предначертание судьбы, которого не испытывал в предыдущих случаях. И он подумал, не суждено ли ему на этот раз потерпеть неудачу.

“Тогда тебе, должно быть, было за тридцать, когда ты встретил свою француженку”, - внезапно ни с того ни с сего сказала Джейн.

“Да. Мне только что исполнилось тридцать. Мы встретились на международной конференции по судебной медицине в Ницце”.

“И до этого ты был холост?”

“Нет. Я был женат, когда встретил Паскаль”.

“О... Значит, ты бросил свою жену ради нее”.

“Да”. Энзо полуобернулся, чтобы краем глаза уловить выражение ее лица, задаваясь вопросом, не одобряет ли она. Но если бы она это сделала, ни в ее лице, ни в ее голосе не было ничего, что могло бы это выдать.

“Хорошо, что тогда не было детей”.

Энзо почти незаметно поколебался. “У меня была семилетняя дочь. Кирсти”. Не отрывая глаз от улицы впереди, он почувствовал, как она повернула голову, чтобы посмотреть на него.”

“И что?”

“Она провела большую часть следующих двадцати лет своей жизни, ненавидя меня за это”.

“Все еще?”

“Нет. В конце концов нам удалось оставить это позади”. И он ловко сменил тему их разговора. “А как насчет тебя? У вас с Питером не было детей”.

“Мы были слишком заняты”. И он снова услышал горечь в ее голосе. “Он со своей благотворительной деятельностью. Я со своей карьерой. Мы были еще молоды. В конце концов, у нас вся жизнь была впереди. Уйма времени для детей ”. Он повернул голову, чтобы прямо встретиться с ней взглядом, когда они подошли к ее машине. “Это самое большое сожаление в моей жизни, Энцо. Конечно, у меня могли быть дети от кого-то другого. Но я не хотела. Я хотела детей Питера”. Она нажала на пульт на связке ключей и открыла машину. “Ты счастливый человек”. Она открыла водительскую дверь и скользнула за руль.

В пристройке было еще холоднее, чем тогда, когда Джейн показывала ему окрестности ранее. Свет, отбрасываемый голой лампочкой на лестничной клетке, казался более удручающим, чем он помнил, лишенным какого-либо тепла. Он поднимал одну усталую ногу за другой, чтобы подняться по лестнице. Они почти час сидели дома, разговаривая, когда вернулись, и после двух больших порций виски Энцо едва мог держать глаза открытыми. И вот он пожелал спокойной ночи и пошел по промокшей лужайке, чувствуя, как земля хлюпает под его весом, промокая ботинки и холодя ноги.

Лунный свет падал под углом через слуховое окно, ложась ярким пятном на пол и кровать, и он поборол искушение включить электрический свет. Комната сияла в свете луны. Он воспользовался моментом, чтобы установить свой портативный компьютер на туалетном столике, подключив 3G USB-накопитель, который подключал его к Интернету и позволял проверять электронную почту. Затем он торопливо разделся на холоде, стремясь поскорее забраться под одеяла, хотя знал, что простыни будут холодными, возможно, влажными, и что сон может затянуться надолго, несмотря на его усталость.

Когда он бросил последнюю одежду на стул и приготовился к ледяному погружению, он увидел, как в окне верхнего этажа дома напротив зажегся свет. Он мог видеть выцветшую бумагу с рисунком на дальней стене комнаты, которую она открывала, затем, через мгновение, Джейн переместилась в поле его зрения, на мгновение исчезнув, прежде чем вернуться и встать в рамке окна, стягивая рубашку через голову, чтобы показать бледную кожу и черный лифчик. Теперь она наклонилась, чтобы стянуть джинсы со стройных бедер, снимая их и выпрямляясь, чтобы обнажить тонкий черный шнурок, который она носила под ними.

Она полуобернулась, и он увидел изгиб ее ягодиц и внезапно почувствовал себя виноватым, как вуайерист или подглядывающий. Он отвернулся от окна, чтобы откинуть покрывало на кровати, пытаясь отвести взгляд. Но он не смог удержаться от последнего взгляда, только чтобы увидеть ее силуэт, заполняющий кадр, когда она подошла, чтобы закрыть внутренние ставни, чтобы сохранить свет и отгородиться от ночи. И Энцо. Как будто она знала, что он наблюдает. Как будто она надеялась, что он может быть.

Глава девятая

Энзо проснулся в полной боевой готовности, сердце колотилось, кровь пульсировала в голове. Он сел прямо в темноте, прислушиваясь к ночной тишине. Лунный свет, который серебрил его комнату, когда он забирался в постель, давно погас. Темнота казалась глубокой. Густой, почти осязаемой.

Что-то разбудило его. Что-то из реального мира, проникшее в мир его грез и вызвавшее инстинктивную тревогу. Но он понятия не имел, что именно, неспособный вспомнить или воспроизвести какой-либо звук в своей голове. Он долго прислушивался, пытаясь контролировать дыхание, которое казалось чрезмерно громким, прежде чем выскользнуть из-под ставшего теплым покрывала своей кровати и сунуть ноги в холодные тапочки. На нем были только боксеры, и он потянулся за халатом, который повесил на спинку стула. Черный шелк, расшитый красными и золотыми драконами. И он удивился, почему взял с собой что-то настолько непрактичное для бретонского климата поздней осени. Дрожа, он обернул это вокруг себя и затянул пояс. Его волосы, выбившиеся из-под ленты, рассыпались по плечам веревками и локонами.

Он огляделся в поисках чего-нибудь, что он мог бы использовать в качестве оружия, и заметил трость Киллиана с головой совы, которую тот оставил прислоненной к стене. Он чувствовал себя крепким и уютным в его руке, придавая ему определенную уверенность в ощущении защищенности, которое он обеспечивал. Его чувство уязвимости, когда он был одет только в халат и тапочки, было острым.

Он открыл дверь спальни и посмотрел вниз сквозь чернильную тьму лестничного пролета, неохотно включая свет, зная, что это сделает его слишком заметным для любого злоумышленника. Держась одной рукой за стену, он медленно спускался по деревянной лестнице, вздрагивая при каждом скрипе, который разрывал ночную тишину, всегда нащупывая следующую ступеньку вытянутой ногой, пока, наконец, не оказался на маленькой, застеленной носовым платком площадке вестибюля. Слушаю. Ничего не слышу.

Он протянул руку и осторожно толкнул дверь крошечной ванной, затем потянулся внутрь, чтобы найти выключатель света.

Внезапный яркий свет неумолимого, резкого электрического света ослепил и испугал его. Он стоял, моргая, прислушиваясь к стуку крови в ушах. Ванная была пуста. Спрятаться было негде. Он повернулся к кабинету. Дверь была слегка приоткрыта, и свет лился на пол из холла к дальней стене и рядам книг, выстроившихся вдоль нее. Он сделал два осторожных шага вперед, положив кончики вытянутых пальцев на дверь, чтобы толкнуть ее внутрь, поднимая трость в левой руке.

Он скорее услышал, чем увидел, темную фигуру, упавшую сверху, и издал непроизвольный вопль страха и боли, когда что-то похожее на иглы вонзилось ему в лоб и кожу головы, вес чего-то теплого и мягкого надавил на его голову.

К его собственному голосу присоединился визг другого. Пронзительный, воющий крик, наполнивший комнату, и он, спотыкаясь, двинулся вперед, молотя себя по голове, пока не почувствовал, как иглы убираются и вес внезапно спадает. Он обернулся, хватая ртом воздух, как раз вовремя, чтобы увидеть темную фигуру, стремительно поднимающуюся по лестнице в спальню, и нащупал выключатель в холле.

Чистокровный черный кот стоял на верхней ступеньке, свирепо глядя на него сверху вниз, выгнув спину, вздыбив шерсть, трепещущий хвост указывал прямо за собой.

“Чертов кот!” Крикнул Энцо в ночь, испытывая одновременно облегчение и раздражение. Откуда, черт возьми, он взялся? Он мог только представить, что оно проскользнуло незамеченным, когда Джейн открыла ранее вечером. Укрытие от дождя. Но, судя по его поведению, оно, казалось, рассматривало Энцо как незваного гостя. Он махал на него палкой, шипел и звал, но оно стояло и неумолимо смотрело на него в ответ, как на сумасшедшего. Если бы он мог увидеть себя в своем черном шелковом халате и со спутанными волосами, размахивающего тростью на лестничной клетке, выкрикивающего имена бессловесному животному посреди ночи, он, возможно, был бы вынужден согласиться.

Возможно, это был какой-то мимолетный образ самого себя, находящегося вне тела, который заставил его остановиться и обдумать свою тактику. И ему потребовалось всего мгновение, чтобы определиться с планом действий. Он закрыл двери кабинета и ванной и широко распахнул входную дверь, почувствовав порыв холодного воздуха снаружи. Затем он начал подниматься по лестнице, держа палку перед собой.

Кот наблюдал за его приближением, сначала настороженно, затем встревоженно, но выжидал почти до последнего момента, прежде чем развернуться и броситься в спальню. Энзо последовал за ним, гоняясь за ним по комнате, пока, наконец, оно не сбежало обратно по лестнице, и он добрался до верхней ступеньки как раз вовремя, чтобы увидеть, как оно исчезает в ночи. Он поспешил вниз по лестнице и захлопнул дверь.

Он стоял, тяжело дыша, прислонившись спиной к двери, радуясь, что рядом не было никого, кто мог бы стать свидетелем разгрома. Но он знал, что возвращаться в постель сейчас не имело смысла. Он был в полном сознании, с легкой головной болью от слишком большого количества виски и вина и от напряжения последних нескольких минут. Он открыл дверь кабинета и включил свет, и его снова поразила почти удушающая атмосфера комнаты. Казалось, что она каким-то образом наполнена личностью человека, который жил и умер здесь. Даже столько лет спустя. И он позволил себе на мимолетный, причудливый момент задуматься, не явился ли черный кот как дух умершего человека, чтобы затащить его в эту комнату в предрассветные часы размышлений. Или, может быть, это был какой-то демон, посланный, чтобы отпугнуть его, посланец Смерти, несущий предупреждение, предвестник неизбежного провала.

Энцо прошел на кухню, налил себе стакан холодной воды и, выпив его маленькими глотками, побрел обратно по кабинету. Описание убийства в книге Раффина наводит на мысль, что никакого взлома не было. Злоумышленник просто вошел через незапертую дверь и затаился в ожидании своей жертвы.

Киллиан резко прервал разговор с Джейн. Он что-то слышал? Энзо все еще держал в руке трость мертвеца, трость, которую нашли на полу рядом с телом. Повесил ли он трубку на Джейн и поднял ли трость, чтобы спуститься вниз и разобраться? Если так, то нападавший скрывался недолго. Тело Киллиана было найдено у окна, справа от двери, когда вы вошли в комнату. Положение тела и траектория пуль наводили на мысль, что убийца стрелял в него со стороны кухни. Это там он прятался?

Окровавленные половицы каким-то образом вызывали воспоминания. Энзо мог представить себе тело, лежащее там, скрюченное и изломанное, кровь, сочащуюся из выходных отверстий в спине, высосанную из тела силой тяжести. Сердце больше не билось бы. Он оглядел кабинет. Если бы вы что-то искали, где бы вы посмотрели? Ящики письменного стола, картотечный шкаф, кухонный буфет. Вы едва обратили бы внимание на нацарапанный список покупок, или пост-это, или торопливую запись в дневнике, которая не имела смысла. Убийца Киллиана вообще говорил по-английски?

Энцо знал, что лучшее место, где можно что-то спрятать, находится на самом видном месте. Как часто люди не видят того, что находится прямо перед ними.

Что еще мог не заметить его убийца? Энцо снова обвел глазами комнату. Через ряды книг на их полках, рабочий стол Киллиана, его письменный стол и через открытую дверцу холодильника на кухне, конечно, это будет зависеть от того, что он искал. Энзо был уверен, что Киллиан что-то спрятал, оставив улики, которые приведут его сына к месту, где это спрятано.

Что могло так напугать Киллиана, что он испугался за свою жизнь? Потому что именно страх и чувство отчаяния были переданы рассказом Джейн о его телефонном звонке. Киллиан верил, что с ним что-то должно было случиться, что он был в опасности. И боялся, что какой-то план действий, к которому он приступил, останется незавершенным. Что он сказал Джейн? Ирония судьбы в том, что именно Питер закончит работу. Какую работу?

И чего же боится умирающий человек?

Энцо вернулся на кухню и сполоснул свой стакан в раковине, затем повернулся к дверце холодильника. У поваров бывает тоска, написал Киллиан в своем списке покупок. И в пост-посте немного потопа вскипятит пир. Объявление, которое бросилось в глаза Энзо по той простой причине, что оно не совпадало ни с чем другим, что Киллиан повесил на дверь.

Киллиан, должно быть, не сомневался, что Питер мгновенно поймет. Возможно, какой-то код, который они изобрели или которым делились в детстве Питера, значение которого могли понять только они. Отец и сын. Джейн говорила о том, как они были близки.

Энзо поежился и вернулся в кабинет. Холод пробирал его до костей. Он пересек комнату и снова сел в кресло Киллиана, осматривая стол перед собой. Его взгляд упал на Объявление - оно приклеилось к настольной лампе. Пи, однажды тебе придется смазывать маслом мои велосипеды. Не забудь! Обращаясь непосредственно к своему сыну. И снова в дневнике. Пи, я разводил костер, но теперь времени больше нет, и все, что у меня осталось, - это наполовину разогретая рыба под проливным дождем. Энцо закрыл глаза и снова и снова прокручивал в уме эти фразы, как будто простой акт повторения мог принести откровение или ясность. Ни того, ни другого не последовало, и он снова открыл глаза, чтобы перелистнуть страницу дневника на предыдущую неделю. Доктор С., 14.30 пополудни, вторник. И снова в то же время в четверг. Он перелистнул еще несколько страниц назад. С начала лета дважды в неделю.

Энзо знал, что ему нужно с чего-то начать, и это место казалось таким же подходящим, как и любое другое. Завтра он обратится за консультацией к врачу Киллиана. Мертвецы не разговаривают. Но иногда их врачи знают больше, чем могли бы рассказать, пока их пациенты были еще живы.

Глава десятая

Медицинский дом стоял в конце длинной прямой дороги, ведущей на восток от Ле-Бурга, в окружении современных пригородных домов и пышных садов, поросших деревьями. Это было угловатое здание из окрашенного в кремовый цвет бетона с крутыми шиферными крышами - пережиток утилитарной архитектуры 1970-х годов. Когда Энцо заехал на гравийную парковку перед центром, он увидел из окна, что в центре работают три врача общей практики, дантист и две медсестры.

Секретарша средних лет взглянула на него из-за своего стола, и безразличие немедленно сменилось улыбкой. “Ах. Это месье Маклеод, не так ли? Vous etes malade?”

Энцо изобразил терпеливую улыбку. Он еще не был уверен, поможет это или помешает, что все на острове, казалось, знают, кто он такой. “Нет, мадам. Я не болен. Я подумал, не мог бы я записаться на прием к тому из врачей клиники, который лечил Адама Киллиана перед его смертью ”.

Секретарша едва могла скрыть свое волнение. “Ну, конечно, я не обязана спрашивать, почему вы хотите его видеть”. Она взяла свою улыбку под контроль. “Но, боюсь, доктор Серват-старший ушел на пенсию уже много лет назад”.

“О”. Энцо недоумевал, почему он должен удивляться. За прошедшие двадцать лет многое изменилось бы. “Доктор Серват старший"… Означает ли это, что есть доктор Серват младший?”

“Да, конечно. Его сын, Ален”.

“И он консультирует здесь?”

“Он делает”.

“Тогда, как ты думаешь, я мог бы поговорить с ним?”

Она подняла указательный палец, направив его к потолку. “Минутку, пожалуйста”. И она подняла трубку, чтобы набрать две цифры. “Доктор Серват, к вам пришел месье Маклауд, чтобы поговорить с вами в связи с убийством Адама Киллиана”. Она подняла бровь в направлении Энцо, как бы ища подтверждения. Энзо глубоко вздохнул и кивнул, смиряясь с тем фактом, что все на этом острове либо знают, либо хотят знать о его бизнесе. Она повесила трубку. “Вы можете войти, как только он закончит со своим пациентом. Она указала на ряд пластиковых стульев в зоне ожидания, и он сел, чтобы подождать.

Хотя он избегал ее взгляда, он знал, что она смотрит на него. Он чувствовал ее нетерпение и с замиранием сердца услышал глубокий вдох, предшествовавший вопросу, который она больше не могла сдерживать. “Тебе понравилась еда?”

Он удивленно поднял глаза. “Моя еда?”

“В Auberge du Pecheur. Я слышал, что вы ужинали там вчера вечером с мадам Киллиан”.

“Неужели ты?”

“Они готовят самые замечательные морепродукты’

“Они делают”.

“В сезон всегда нужно делать резерв”.

“Я уверен, что знаешь”. Через мгновение Энцо решил воспользоваться ее желанием поговорить. “Когда доктор Серват-старший ушел на пенсию?”

“О, я точно не уверен. Это было до меня. Возможно, лет семнадцать-восемнадцать назад”.

“И тогда его сын занял это место?”

“О, нет, доктор Серват-младший к тому времени уже зарекомендовал себя на практике. Прекрасный человек. Никогда в жизни не слышал, чтобы он произнес хоть одно сердитое слово. Его жена одно время работала здесь медсестрой. У них тоже такие красивые девушки. Сын немного старше. Я его толком не знаю. Он, знаете ли, в университете. Но они одна из самых милых семей на острове ”.

Энцо уже начал жалеть, что спросил, но его спасло от грубости открытие двери в приемную доктора Сервата. Пожилую даму в шляпе, длинном пальто и с толстой тростью вывел в холл мужчина лет сорока пяти, который придержал ее за локоть, когда она собиралась уходить. Он пожал ей руку.

“Большое вам спасибо, доктор”.

“Просто успокойтесь, мадам Пуар. Никаких прогулок верхом или альпинизма в течение следующих нескольких недель”.

Мадам Пуар рассмеялась. “Шанс был бы прекрасной вещью, доктор”.

Доктор Серват посмотрел на Энцо, когда крупный шотландец поднялся на ноги и вышел вперед. Его рукопожатие было теплым, сухим и крепким. “Месье Маклауд. Пожалуйста, входите”.

Он провел Энзо в свою операционную. “Присаживайтесь, присаживайтесь”. Энзо сел на деловую сторону стола врача и посмотрел на ряды медицинских книг на полках позади него. Комната имела L-образную форму, и в более длинной ножке L находились смотровой стол, раковина и сушилка, а также высокий шкаф со стеклянными дверцами, полный бутылок и коробок. Серват сел напротив Энцо и сложил руки на столе перед собой. Он посмотрел на шотландца теплыми карими глазами, в которых слегка прищурились морщинки от легкого веселья. Это был мужчина среднего роста, склонный сейчас к полноте, с копной густых волос песочного цвета, лишь слегка седеющих на висках. “Итак ... вы здесь, чтобы выяснить, кто убил Адама Киллиана”. Это был не вопрос.

Энзо сказал: “Я думаю, если бы вы провели выборочный опрос на улице, девять из десяти человек, вероятно, сказали бы вам, что я был”.

Доктор рассмеялся. “О, я думаю, вы ошибаетесь, месье Маклеод. Сомневаюсь, что на острове есть кто-нибудь, кто не сказал бы мне этого”.

Настала очередь Энцо рассмеяться. “Нелегко хранить секреты”.

“Почти невозможно”.

“Тогда тем более удивительно, что убийство человека оставалось нераскрытым все эти годы”.

Доктор глубоко вздохнул. “Ну, если бы вы провели такой же ваш выборочный опрос, месье Маклеод, я думаю, что девять из десяти человек сказали бы вам, что это сделал Тибо Кержан”.

“И он это сделал?”

“Я понятия не имею. Но, по мнению судов, он этого не делал. Так кто я такой, чтобы спорить с взвешенным мнением французской судебной системы?”

“Конечно, иногда виновные выходят на свободу просто потому, что обвинение не может это доказать”.

“Это правда, месье”.

“В Шотландии вынесен третий вердикт. Виновен, невиновен и не доказан”.

Доктор откинулся на спинку стула и задумчиво одобрительно кивнул. “А. Интересная идея. Возможно, таким был бы вердикт по этому делу, если бы оно рассматривалось в шотландском суде”.

“Возможно, так и было бы”. Энцо улыбнулся. “Я полагаю, твой отец был врачом Адама Киллиана на момент его смерти”.

“Да, был. И вскоре ушел на пенсию. Даже тогда он был в солидном возрасте. Он и пара других практикующих на острове участвовали в создании Медицинского дома в семидесятых. До этого у него был собственный кабинет в семейном доме в Ле-Бурге, где я сейчас живу со своей семьей ”.

“И я не думаю, что вы могли бы пролить какой-либо свет на его медицинские отношения с Киллианом?”

“Боюсь, что нет. Я тогда совсем недолго практиковался и сам никогда не общался с Киллианом. Мой отец действительно единственный, кто мог бы тебе рассказать. Но не было бы особого смысла спрашивать его сейчас. Ему за девяносто.”

“Он все еще жив?” Энцо не смог скрыть своего удивления.

“О, да. Очень похоже. И все еще живет с нами дома”.

“Как ты думаешь, я мог бы в любом случае поговорить с ним?”

“Ну, да, конечно, ты мог бы”. Мгновенная грусть, казалось, промелькнула на его лице, настолько мимолетная, что Энцо почти пропустил это. “Но, боюсь, это не принесет тебе никакой пользы”. Он взглянул на часы. “Смотри, уже почти половина первого. До обеда у меня больше не будет пациентов. Почему бы тебе не вернуться со мной в дом?” Он поднял свой мобильный и нажал кнопку быстрого набора. “Я просто позвоню своей жене и дам ей знать, чтобы она накрыла на стол другое место”.

Семья Серват жила в большом хаотичном доме на углу площади Леур, напротив паба Le Triskell, предлагавшего кофе и комнаты. Это была небольшая площадь за церковью, в центре лабиринта крошечных улочек, которые расходились от нее веером, как спицы велосипедного колеса с пряжкой. Крошечная терраса перед отелем Le Triskell была пустынна, зонтики убраны на зиму, солнце растопило иней на пластиковых столах и стульях.

Напротив выкрашенного в персиковый цвет коттеджа с зелеными ставнями, в котором размещался Креди Агриколь банк, стояло здание, которое выделялось на площади и доминировало над ней. Это был полуразрушенный белый двухэтажный дом с квадратной башней, обрамленный с трех сторон рядами дырок размером с дыню. Сначала Энцо подумал, что это, возможно, какой-то сложный вид голубятни, но Ален Серва перехватил его любопытный взгляд в ее сторону и рассмеялся. “Трудно догадаться, не так ли? Раньше здесь была городская пожарная станция. Они развешивали шланги в башне после использования. Отверстия были для вентиляции, чтобы они быстро высыхали ”.

Он провел Энцо через калитку на узкую тропинку между экстравагантно высокими кустарниками, которые почти полностью скрывали бледно-лимонный и голубой цвета дома: гигантские гортензии с розовыми и голубыми цветами, увядающими поздней осенью; высокие листья кукурузного цвета, пробивающиеся сквозь обилие пожелтевших листьев; колючая зеленая трава, которая была выше человеческого роста.

Входная дверь открывалась в длинный узкий коридор, который тянулся до самой задней части дома, где стеклянная дверь проливала ослепительный солнечный свет на полированные деревянные полы.

“Мы дома, дорогой”, - крикнул доктор и повел Энцо налево, в большую квадратную столовую с дверью, ведущей в кухню в стиле фермерского дома. В дверях кухни появилась стройная женщина с длинными каштановыми кудрями. На ней был бордовый фартук поверх джинсов и белая блузка с закатанными до локтей рукавами.

“Привет, дорогой”, - сказала она. “Обед не займет много времени”.

“Элизабет, это месье Энзо Маклауд. Он из частной научной полиции, прибыл, чтобы возобновить расследование убийства Киллиана”.

“О”. Элизабет Серват вытерла руки о фартук и вошла в комнату, чтобы пожать Энцо руку. “Я рада познакомиться с вами, месье”. Она улыбнулась. “Я никогда не был уверен, что лучше - раскрыть дело Киллиана или похоронить его. Это немного похоже на самого Киллиана. Мертв, но продолжает возвращаться, чтобы преследовать нас”.

Энзо осознал, что она все еще держит его за руку. Дольше, чем он мог ожидать. Но она никоим образом не стеснялась этого, и поэтому он не чувствовал себя неловко. “Что ж, надеюсь, я не разбужу слишком много призраков”.

Она засмеялась и выпустила его руку, красивая женщина с широкими губами бантиком купидона и живыми темными глазами. “Никогда не знаешь, месье Маклауд, Хэллоуин не за горами”. Она взглянула на своего мужа. “Почему бы вам двоим не сесть за стол. Девочки вернутся с минуты на минуту”.

Стол выглядел так, словно принадлежал семье на протяжении нескольких поколений, его плотная деревянная поверхность была в шрамах, ожогах и пятнах от бесчисленных блюд. Кто знал, сколько душ сидело вокруг него, ели и пили на протяжении многих лет, скольким драмам и разговорам он был свидетелем. Энцо вспомнил, как его отец рассказывал ему, как его, мальчика, положили на кухонный стол, чтобы семейный врач удалил ему миндалины. Но эта мысль не способствовала обострению аппетита, и он быстро прогнал ее.

На сервировочном столе теперь стояли коврики и посуда, на каждом столе были разложены два набора приправ, большой грек и матерчатые салфетки. Запахи, доносившиеся с кухни, были восхитительными.

Комоды были придвинуты к голубым стенам под картинами и семейными фотографиями, а большая латунная лампа низко свисала с потолка над столом. Но ее свет не требовался. Солнечный свет падал через открытую кухонную дверь, и комната, казалось, светилась в его отражении.

“Я полагаю, вы, должно быть, чувствуете себя здесь, на острове, как дома”, - сказал Ален Серва. “Кельт среди кельтов”.

Энцо больше не удивлялся тому, как много люди, казалось, знают о нем. “Я знаю. Груа кажется мне любым островом на западном побережье Шотландии. Особенно вчера, когда я приехал под дождем”.

“Ах, да. Знаменитый шотландский дождь. Вы поэтому переехали жить на юг Франции, месье? Чтобы избежать этого?”

Энзо рассмеялся. “Да. Я столько лет провел под дождем, что начал покрываться ржавчиной”. Он достал салфетку из подставки и развернул ее. “А как насчет вас, доктор. Такой же кельт?”

“Достаточно близко. Моя семья родом из Парижа. Но я родился и вырос на острове. Единственное время, которое я проводил вдали от этого места, было в медицинской школе, и я зарабатывал свои нашивки в качестве интерна в различных больницах. Он кивнул в сторону кухни. “Элизабет, с другой стороны, может проследить свои островные корни вплоть до пятнадцатого века”.

Элизабет появилась из кухни с дымящимися тарелками лука-порея и картофельного супа, которые она поставила перед двумя мужчинами, когда дверь распахнулась и две девочки-подростка ворвались в комнату, таща за собой холодный воздух.

“Ладно, девочки, успокойтесь. А теперь ведите себя прилично. У нас на обед гость. Месье Маклеод, познакомьтесь с Оанезом и Севом. Двенадцать и четырнадцать, месье, и в обоих слишком много энергии.”

Энергия, немедленно подавленная подростковой неловкостью, когда девочки застенчиво представились Энцо, чтобы он поцеловал их в обе щеки. “Необычные имена”, - сказал он.

“Бретонка”. Ален махнул девушкам на их места, приложив палец к губам, чтобы подавить их желание болтать и хихикать. “Нашего сына зовут Примель. Мы хотели дать всем детям традиционные бретонские имена. Сейчас он изучает Сорбонну. Боюсь, что философию, а не медицину ”.

“Что означает, что он, вероятно, не вернется”, - сказала Элизабет, ставя на стол еще две миски. В ее голосе слышался намек на сожаление. “В наши дни молодежи не терпится уехать с острова”. Она вернулась на кухню, чтобы взять миску для себя, а затем присоединилась к ним за столом. Энцо заметил, что для доктора Сервата-старшего не было приготовлено места. Он ожидал, что старик присоединится к ним за обедом, но решил пока не спрашивать о нем.

Суп был густым, сытным и вкусным, большие куски воскообразного картофеля распадались в нем по мере того, как он ел. Он посмотрел на Элизабет. “Итак, у вас не возникло желания покинуть остров самостоятельно?”

“О, да. Я училась на медсестру на материке, месье Маклеод. Но в конце концов что-то заставило меня вернуться”.

Ален Серва усмехнулся. “Да. я”.

Элизабет ухмыльнулась. “Да, ты, Ален. Будь ты проклят!” Она обратила увядающую улыбку к Энцо. “И, к сожалению, больной отец”.

Ален сказал: “Он был одним из последнего поколения ловцов тунца. Вы знаете, именно этим когда-то славился Груа. Его тунцовый флот”.

“Когда я была девочкой, - сказала Элизабет, - мы могли видеть лодки из нашего дома, когда они возвращались в гавань Порт-Лей. Конечно, к тому времени они были моторизованы. Но в старые времена они заходили под всеми парусами. У меня где-то есть несколько фотографий. Чудесное зрелище. Тем более удивительно, когда видишь гавань сегодня. Она кажется такой маленькой. Но в моей памяти он был огромным, заполненным лодками, и громкие голоса мужчин, выгружающих свой улов, и фургоны, которые везли их на холм к рыбоперерабатывающему заводу ”. Ее улыбка была окрашена грустью. “Теперь все исчезло. Совсем как мой папа”.

Энцо повернул голову в сторону ее мужа. “А где твой отец? Я думал, он жил здесь с тобой”.

Но за него ответила Элизабет. “О, да. Но, боюсь, старина Эмиль больше не ест с нами”.

“Элизабет была замечательна с ним. Если бы не она, нам бы давно пришлось отдать его под опеку”. Ален с обожанием посмотрел на свою жену. “И это было нелегко”.

Элизабет отшутилась на это. “Кажется, я построила карьеру, ухаживая за пожилыми людьми”.

Ален поднял руку, как школьник на уроке. “Я следующий”, - сказал он. Он повернулся к Энцо. “Мужчина не может быть в лучших руках”.

“О, к тому времени, когда ты достигнешь этой стадии, дорогая, мне тоже понадобится, чтобы кто-то присматривал за мной. Тогда это будет зависеть от детей”. Элизабет повернулась к своим дочерям. “Не так ли, девочки?”

Они оба скривили лица, смущенные тем, что их внезапно втянули в разговор, и явно непривлекательные к идее ухода за престарелыми родителями.

Ален громко рассмеялся. “Боже, помоги нам!” Он повернулся к Энцо. “У моего отца своя комната в задней части дома. Я отведу тебя к нему после того, как мы поедим ”.

Комната Эмиля Серва находилась справа в конце длинного коридора, который пересекал дом с севера на юг. Ален остановился, чтобы заглянуть через обшитую стеклянными панелями дверь, прежде чем войти. Это была большая, просторная комната с высокими потолками и высокими окнами, выходившими на улицу, которая проходила вдоль дома. Стены были свежевыкрашены в насыщенный кремовый цвет, контрастирующий с темным деревом пола и мебели. Вдоль стен стояли книжные шкафы, заставленные всевозможными морскими памятными вещами. Корабельный латунный колокол. Огромный компас, установленный на подставке из красного дерева. Картины с изображением парусников и морские карты в рамках на стенах. Модели лодок на боковых столиках боролись за место с помощью миниатюрных спасательных поясов и глобусов мира. “Раньше здесь была его операционная”, - сказал Ален. “Он был без ума от лодок. Когда я был мальчиком, мы почти каждые выходные ходили кататься на яхте”.

Энцо почти сразу почувствовал запах застоявшейся мочи, аромат старости и недержания мочи. В комнате было тепло, и ее наполняла вонь, удушающий и угнетающий запах, который сигнализировал о разложении и потере контроля.

Телевизор у ближайшей стены был включен. Аплодисменты и смех зрителей викторины на FR3 звенели по комнате. Сидящий в инвалидном кресле, с головой, повернутой в сторону съемочной площадки, был тенью того, что когда-то было человеком. Высохшее существо, блестящая кожа туго натянута на костяное тело, одежда свободно висит на его сморщенном теле. Пустые глаза были устремлены на телевизор, но совершенно не реагировали. Тонкие пряди белоснежных волос были зачесаны назад поверх лысого черепа. Челюсть старого Эмиля Серва отвисла, фиолетовые губы блестели и были влажными, капли слюны свисали с его щек и, высыхая, покрывали коркой перед его кардигана.

Ален немедленно выступил вперед, достал из кармана носовой платок и вытер слюну с лица своего отца. “О, папа”. Он прошептал это, почти как тихое предостережение, и с извиняющимся видом повернулся к Энцо. “На самом деле, это не жизнь. Но мы делаем так, чтобы ему было удобно, как только можем. Кто знает, как много он чувствует или понимает. Если бы я ущипнула его за руку, он бы почувствовал боль. Иногда он смотрит на меня, но я понятия не имею, что он видит. За последние три года он почти не разговаривал ”. Он глубоко вздохнул. “Итак, ты видишь, почему не было смысла спрашивать его о Киллиане”.

Энзо кивнул. “Прости, я понятия не имел”.

“Конечно, нет. Ему было уже за семьдесят, когда умер Киллиан. Ему действительно следовало уйти на пенсию раньше, но он хотел продолжать. К сожалению, слабоумие уже начало проявляться, даже тогда. Нам пришлось заставить его уйти на пенсию. Это было трудное и душераздирающее время ”.

“Должно быть, так и было”. Энцо вспомнил, как его собственный отец впал в маразм. Постепенный процесс забвения и разочарования. Забыв, как пишется, забыв песни, которые он играл на пианино всю свою жизнь, забыв своих друзей, свою семью. И тот день, навсегда запечатлевшийся в памяти Энцо, когда он приехал, чтобы пригласить старика на ланч, но был встречен пустым взглядом и жалобным вопросом: “Кто ты?”

“По крайней мере, теперь он, кажется, обрел какой-то внутренний покой. Какое-то место в своей голове, которое он населяет, не затронутое окружающим миром. Мы позаботимся о его физических потребностях до тех пор, пока его тело не решит сдаться. Это может быть неделя, месяц, год. Кто знает?” Ален Серва печально покачал головой. “Ужасно видеть, как умный и энергичный человек дошел до такого состояния. Это тем более трогательно, что мы знаем, что нас тоже ждет то же самое. Если мы выживем”.

Стук в дверь в дальнем конце комнаты прервал мрачные мысли. Дверь открылась, чтобы впустить крупного мужчину, лишь немного осунувшегося с возрастом, с густой копной жестких седых волос над глубоким морщинистым, но мясистым лицом, полным характера и юмора.

“Салют, салют”, - сказал он. И закрыл за собой дверь, чтобы подойти к ним через комнату, опираясь на сучковатую старую трость с медным наконечником, его походка была нетвердой, но уверенной. На нем был темный костюм, наглухо застегнутый поверх пуловера с рисунком, и рубашка с открытым воротом, грязная и потертая вокруг воротника. Если бы Энцо попросили угадать, он бы сказал, что старику около восьмидесяти. В его темных глазах блеснули озорство и юмор. “Как поживает старина сегодня?”

Ален терпеливо улыбнулся и объяснил Энзо. “Жак на пару лет старше моего отца, и ему всегда нравится называть его ”старина". Это была шутка, которая явно не удалась.

Но Энцо был поражен и по-новому посмотрел на старика.

“Девяносто четыре”, - сказал Жак, отвечая на незаданный вопрос, безумно гордый своим достижением. Он протянул руку для пожатия Энцо. “Жак Гассман к вашим услугам, месье”. И Энцо уловил малейший намек на акцент, который он не мог точно определить.

В хватке большой, костлявой старой руки все еще чувствовалась сила.

Ален сказал: “У каждого из Жаков и моего отца была своя практика на острове, пока они вместе не открыли медицинский центр”.

“О”, - сказал Энцо. “Так это доктор Гассман?”

“Так и есть”, - гордо сказал старик. “Я прихожу навестить старика через день, просто чтобы присмотреть за ним. И он тоже всегда просил меня присматривать за его сыном ”. Он подмигнул Алену. “Так что я тоже этим занимаюсь”.

“Ты понимаешь”, - сказал Ален. “Это месье Энцо Маклауд, Жак”.

“Да, я знаю. Я все еще читаю газеты, молодой человек”. Он повернулся к Энцо. “Даже если это займет немного больше времени, чем раньше”. Он сделал паузу. “Вы пришли, чтобы разгадать тайну нашего маленького острова”.

Энцо пожал плечами в знак согласия. “Если смогу. Я надеялся обсудить состояние здоровья месье Киллиана с его врачом ”. Он взглянул на старого Эмиля. “Но очевидно, что это будет невозможно”.

“Ну, вы все еще можете посмотреть его медицинскую карту”. Он повернулся к молодому врачу. “Разве он не Ален? Я думал, вы принесли все старые бумажные записи Эмиля сюда, на дом, когда центр был компьютеризирован.”

“Да, мы сделали. Они все в коробках на чердаке. Я никогда об этом не думал. Полагаю, записи Адама Киллиана могли быть там, среди них ”. Он посмотрел на Энзо. “Вы хотите, чтобы я проверил?”

Энцо кивнул. “Это было бы очень полезно”.

Пыль десятилетий покрывала каждую поверхность этого большого, продуваемого сквозняками чердака. Паутина театральными сугробами свисала с окон в мансарде, и дневной свет просачивался по краям шиферных досок. Энцо осторожно последовал за Аленом по расшатанным половицам, уложенным поперек открытых балок, туда, где у дальнего фронтона были выстроены штабеля картонных коробок. Скотч, которым они были заклеены, давно потерял свою липкость, и закрывающие их клапаны были легко раздвинуты, поднимая в холодный воздух облака удушливой пыли.

Файлы были расположены в алфавитном порядке, поэтому Энзо и Алену пришлось переместить A в J обратно в центр чердака, чтобы получить доступ к K. Затем Ален сорвал крышку и начал рыться в файлах внутри пухлых папок с рукописными заметками.

“Вот оно.” Он вытащил файл в выцветшей фиолетовой папке, которая была тоньше остальных.

На мгновение Энзо задумался, почему, но затем подумал, что Киллиан был лишь случайным гостем на острове до своей отставки. Ален пролистал диаграммы и пожелтевшие страницы с рукописными заметками, чернила на хрупкой бумаге выцвели. Энзо прищурился на них, пытаясь прочесть. Но почерк был почти неразборчив. “Доктора!” - пробормотал он. “Они берут уроки по плохому почерку?”

Ален засмеялся. “Да. Я думаю, что мой отец получил пятерку с плюсом”. Он слегка склонил голову набок. “Но потом я привык это читать”. Он перевернул еще несколько листов. “А, вот и мы. Да ... Киллиан пришел к нему в марте 1990 года, жалуясь на ночную потливость и хроническую усталость, а также на кашель, который продолжался еще долго после весенней простуды, которая его спровоцировала. В конце концов папа отправил его на рентген в центр рентгенографии в Лорьяне ”. Он заглянул в конец папки и вытащил большой зеленый конверт. Внутри был снимок грудной клетки Киллиана, который рентгенограф отправил его врачу. Ален поднял его к солнечному свету, струящемуся через маленький прямоугольник светового люка, и Энцо увидел медленно движущееся облако пыли, проплывающее сквозь свет за ним. “Вот”. Он провел пальцем по нижнему краю. “Дата, когда это было сделано. 15 апреля 1990 года”. Он убрал прозрачность обратно в конверт и еще раз просмотрел записи своего отца. “Неоперабельная опухоль. Терминальная. От трех до шести месяцев, подумал рентгенолог”.

“Но на самом деле он был все еще жив после пяти и, должно быть, к тому времени был довольно близок к концу”. Энзо смотрел на папку в руках Алена. Но не видел ее. Смотрящий сквозь это, за это. Погруженный в свои мысли. “Если бы его убийца подождал неделю или две дольше, может быть, меньше, рак сделал бы свое дело за него”.

Часть вторая

Глава одиннадцатая

Бар примыкал к Auberge du Pecheur вдоль северного фронтона, из окон которого открывался вид на гавань. Было темно, когда Энцо поднялся по ступенькам к его двери в поисках дижестива после тарелки пасты в Thon Bleu, всего в паре сотен метров вверх по дороге.

У него не было реального желания возвращаться в свою холодную спальню над кабинетом Киллиана, сидеть в одиночестве, преследуемый этим человеком и тайной, которую он оставил после себя. Он почувствовал потребность в чем-то, что согрело бы его изнутри этой морозной ночью в конце разочаровывающего дня.

Поиски врача Киллиана не принесли настоящего просветления, и он провел остаток дня, знакомясь с островом, выезжая на его северо-западную оконечность и к маяку в Пен Мен. Там негостеприимное море поглотило береговую линию, въедаясь в твердый черный гнейс, создавая отвесные скалы и коварные заливы, где оно изливало свое разочарование волной за волной пенящейся пены. Затем он поехал на юго-запад, через маленький прибрежный городок Локмария, к скалистому выступу Пойнт-де-Шат, где стоял, греясь на позднем осеннем солнце, глядя на более спокойное море.

Когда он вошел, в баре было около дюжины посетителей. Головы по привычке повернулись, чтобы зарегистрировать вновь прибывшего, и за столиками воцарилась спонтанная тишина. Странное, застенчивое молчание, которое, казалось, никто не знал, как нарушить.

Энцо это почти позабавило. Он улыбнулся и кивнул. “Приятного просмотра”, - сказал он и прошел через весь зал к бару, чувствуя, что все взгляды устремлены на него. Он услышал бормотание bonsoir s в ответ, и кто-то шумно прочистил горло. Но ни один разговор не возобновился. Барменом был мужчина лет тридцати, с волосами до плеч и в очках в стальной оправе, высокий и худощавый. На нем был свитер с круглым вырезом и джинсы, свободно свисавшие с тощих бедер. Он казался совершенно невозмутимым.

Он кивнул. “Месье Маклауд”, - сказал он, как будто Энцо был постоянным посетителем. “Что я могу предложить вам сегодня вечером?” Энзо посмотрел мимо него на переполненные полки над прилавком и, к своему удивлению, увидел, что они полны хорошего шотландского и ирландского виски.

“Я буду ”Гленливет"".

“Это был бы двенадцатилетний или пятнадцатилетний подросток, месье?”

“Давайте жить опасно и пойдем на пятнадцать”.

Пока бармен ставил бутылку, Энцо оглядел бар. Темные лакированные балки поддерживали его наклонный потолок, а картины в рамках, в основном изображающие лодки или море, занимали все свободное пространство на стенах. Множество занавесок обрамляло окна и двери. Лица за столами из темного дерева все еще были повернуты в его сторону.

“Ну”, - сказал он, напугав их, как будто они думали, что они невидимы. Он был уверен, что они не ожидали, что он заговорит с ними. “Поскольку я, кажется, завладел вашим безраздельным вниманием, я хотел бы знать, есть ли здесь кто-нибудь, кто мог бы рассказать мне что-нибудь о Тибо Кержане”.

Тишина.

Бармен грохнул виски Энцо о стойку. “Вы не найдете здесь никого, кто мог бы сказать доброе слово о Кержане”.

Энцо налил немного воды в свой виски и поднял стакан. “Почему это?”

“Потому что он кровожадный, пьяный ублюдок и обращается со своими женщинами как с дерьмом!” Это исходило от крупного мужчины, сидевшего с двумя другими за столиком в дальнем углу ”.

“Убийственный?”

“Все знают, что он убил англичанина. Нам не нужно, чтобы вы приходили сюда и рассказывали нам об этом”.

“Ну, я не смог бы этого сделать, даже если бы захотел”, - сказал Энзо. “Потому что я не знаю, кто убил Адама Киллиана”. Он сделал глоток своего виски и наслаждался его ароматным вкусом, наполнившим рот, и теплом, разлившимся по горлу. Затем он добавил: “Пока”. Он обвел взглядом все взгляды, обращенные в его сторону. “Откуда ты знаешь, что он относится к своим женщинам как к дерьму?”

Худой мужчина в матерчатой кепке, сдвинутой набекрень на лоб, сказал: “Все знают, что он избивает своих женщин”.

“Неужели он? Они говорят тебе это, эти женщины, не так ли?”

“Это общеизвестно”, - сказал другой мужчина.

Энзо кивнул. “Я заметил, что ты говоришь "женщины" во множественном числе. Так что, очевидно, их было больше одной. Как ты думаешь, почему это так, если он их избивает?”

Бармен наклонился вперед, опершись на локти. “Потому что они не могут перед ним устоять, месье. Бог знает, что у него есть, но он никогда без этого не остается. Даже после убийства. Странным образом, который, казалось, делал его еще более экзотичным. Но он жестокий человек, не заблуждайтесь на этот счет. Я бы назвал его диким. И непредсказуемым из-за выпивки ”.

“И зачем ему понадобилось убивать Киллиана?” Он знал ответ на этот вопрос. Раффин рассказывал об аресте и суде над Кержаном в книге. Но он хотел услышать, что думают островитяне.

“Потому что он настучал на него”. Это снова от большого человека в углу.

И кто-то еще подал голос. “И из-за женщины тоже. Вы могли бы знать, что так и будет. Маленькая голова мужчины каждый раз управляет его большой ”. Что вызвало смех в баре.

“Дело в том, месье...” Бармен выпрямился и положил ладони на стойку перед собой. “В наши дни жизнь большинства людей здесь зависит от туризма. Либо прямо, либо косвенно ”. Он поправил очки, как бы переводя взгляд на Энцо. “Через год после убийства число посетителей острова сократилось на 15 процентов. Люди, которые хотят прийти и поваляться на пляже или прогуляться туристическими маршрутами по острову, не хотят думать, что убийца разгуливает на свободе. Но со временем все это было забыто ”.

“Пока не вышла книга Раффина, и внезапно она снова попала во все газеты”. Мужчина в матерчатой кепке бросил неприятный взгляд в сторону Энцо.

Бармен сказал: “Тогда мы тоже выпили еще по одной”.

“И теперь вы пришли снова все это разгребать”. Это был пожилой мужчина, бородатый, сидевший у одного из окон, закинув ногу на соседний стул.

Энцо почувствовал направленную на него враждебность в баре. “Если бы это был не я, это был бы кто-то другой. И всегда будет следующий раз, и еще один. Пока Кержан либо не уйдет, либо не умрет. Или кто-нибудь разгадает тайну и положит этому конец раз и навсегда ”.

“И это, должно быть, вы, не так ли, месье?” Крупный мужчина, который заговорил первым, сердито посмотрел через комнату на шотландца, и впервые Энцо почувствовал реальное давление, требующее раскрыть это дело. Само его присутствие вызывало враждебность и ожидания. Если бы он не встретился с последним, он мог бы ожидать большего только от первого.

“Я не могу этого гарантировать”.

“Вы, люди, никогда этого не делаете”.

Наружная дверь открылась, и в комнату ворвался холодный воздух с мужчиной, одетым в куртку из ослиной кожи, застегнутую до самой шеи. Джинсы, потертые на коленях, были испачканы масляными пятнами, а грязь и потертости лишили блеска кожаные ботинки на толстой подошве. Сальные темные волосы были зачесаны назад с широкого лба и безвольно свисали на поднятый воротник. Большие руки были глубоко засунуты в карманы его куртки, и гул разговоров, который снова начался, стих так же резко, как и при появлении Энцо.

На мгновение Энцо задумался, откуда он знает этого человека, прежде чем с ужасом осознал, что это был тот же человек, который столкнулся с ним, когда он сходил с парома. Это был Кержан, голубые кельтские глаза мрачно смотрели с лица, покрытого шрамами от времени и сражений, но которое, тем не менее, все еще было по-брутальному красивым. У Энцо не сложилось четкого впечатления о нем под дождем на пристани, за исключением ощущения угрозы. Теперь он ощущал присутствие этого человека, которое было чем-то большим, чем просто физическое. Вокруг него была какая-то аура, мрачная харизма. И не было человека в том баре, который не чувствовал этого и, возможно, боялся этого, может быть, даже завидовал этому.

Кержан на мгновение остановился, чтобы окинуть комнату оценивающим взглядом, затем подошел к барной стойке. Энзо показалось, что он уловил легкую неуверенность в походке мужчины, и сразу почувствовал запах напитка в его дыхании, когда тот подошел к нему, игнорируя его, сосредоточив внимание на бармене. “Гиннесс”, - сказал он.

Бармен кивнул, снял с полки высокий стакан и подставил его под кран, чтобы налить пинту разливного напитка.

“Все еще здесь, Маклеод?” Взгляд Кержана теперь был прикован к его пинтовому бокалу, в который лился прекрасный сливочный стаут, становясь черным по мере наполнения бокала.

“Нет, я сел на первый же паром обратно на материк после того, как ты меня предупредил”.

В баре раздался приглушенный смех.

Голова Кержана резко повернулась, и он обратил опасный взгляд на Энцо. “Вы думаете, что вы умный, месье”.

Энзо пожал плечами. “Возможно, достаточно умен, чтобы выяснить, кто убил Адама Киллиана”.

“О? И кто же тогда это был?”

“Понятия не имею. Я подумал, может быть, вы могли бы мне рассказать”.

“Как я мог это сделать?”

“Кажется, ты знал его”.

“Я наткнулся на него однажды. Он дышал, когда мы встретились, и он дышал, когда мы расстались”. Бармен подвинул к островитянину пинту пива через стойку, и Кержан сделал большой глоток, прежде чем тыльной стороной ладони стереть сливочную пену, выступившую на верхней губе. “Вы можете прочитать все об этом в стенограмме судебного процесса”.

“Я сделаю”.

Кержан осторожно поставил свою пинту на стойку и повернулся лицом к Энзо. Хотя он был крупным мужчиной, Энзо был выше. И хотя Энцо кипел внутри, он был полон решимости не показывать этого снаружи. Поэтому он встретил глаза островитянина таким же твердым взглядом и стоял на своем. Напряжение в баре было ощутимым, его посетители играли роль зрителей в чистом театре. “Меня судили, я был оправдан. И если ты или кто-нибудь другой захочет предложить иное, я выбью ему гребаный свет ”.

“Единственный свет, который я буду освещать, месье Кержан, - это правда. Но если это то, что вы хотите сохранить в неведении, тогда, возможно, вам есть что скрывать”.

Взгляд Кержана был непоколебим. “Я мог бы уложить тебя одним ударом, ты, высокомерный большой ублюдок”.

Энзо ни на секунду не сомневался в этом. Но последнее, что он мог позволить себе сделать, это показать это. “Вы могли бы попробовать”, - сказал он и уловил предвкушение в баре, сопровождавшееся почти коллективным вдохом.

Холодный воздух коснулся его лица и закружился вокруг ног, и он услышал, как наружная дверь снова открылась. Но тот, кто ее открыл, не закрыл ее за собой. Энцо неохотно оторвал взгляд от Кержана и, повернув голову, увидел судью Ричарда Гегена, стоящего в открытом дверном проеме. Жандарм был без формы, в коричневой кожаной куртке летчика поверх джинсов, которые сочетались с тяжелыми ботинками, длинный козырек бейсбольной кепки был низко надвинут на глаза. Его руки сами собой засунулись в карманы, чтобы согреться. Ему потребовалось не более одного взгляда, чтобы оценить ситуацию. “Иди домой, Кержан”, - сказал он.

Кержан не сводил глаз с Энцо. “Я только что заказал выпивку”.

“С тебя уже достаточно, если ты не собираешься провести ночь в одной из наших гостевых комнат”.

Энцо увидел, как сжалась челюсть Кержана. Очевидно, ночь в одной из ледяных полицейских камер Гегуэна была не слишком привлекательной. Наконец, он неохотно отвел взгляд от Энцо, чтобы посмотреть на Гегуэна. “Ты не можешь указывать мне, что делать. Ты даже не на дежурстве”.

“Жандарм всегда на посту”. Геген отступил в сторону, чтобы освободить Кержану путь к выходу. “Спокойной ночи”.

Ярость Кержана тихо закипала в нем. Он полуобернул голову к Энзо, но на этот раз не встретился с ним взглядом. “Мы поговорим еще”.

“Я уверен, что так и будет”.

Кержан повернулся и быстрым шагом прошел мимо жандарма в темноту. Геген закрыл за собой дверь и подошел к бару.

“Он так и не заплатил за эту пинту”, - сказал бармен.

Геген порылся в кармане, вытащил банкноту в пять евро и бросил ее на стойку.

Энцо сказал: “Могу я предложить тебе выпить?”

Жандарм покачал головой. “Нет, спасибо. И я бы посоветовал вам, месье, допить и отправиться домой самому”.

Энцо не собирался спорить. “Возможно, ты прав”. Он осушил свой стакан и рассчитался с барменом. “ Bonsoir.” Он кивнул всем лицам, повернутым к нему, и направился в ночь. У подножия лестницы он увидел, как Кержан исчезает в направлении баров на берегу гавани, огни которых все еще отражались в темных водах залива. Он услышал, как за ним закрылась дверь, и, обернувшись, увидел, что Геген следует за ним. Он подождал, пока жандарм спустится на тротуар. “Это не повредило бы. Один глоток. Было бы?”

“Месье, если бы я принял от вас выпивку, еще до утра об этом узнал бы весь остров”.

“Так что же ты тогда делал в баре? Вышел выпить в одиночку или пришел встретиться с друзьями?”

“У жандарма нет друзей. Я не спускал с тебя глаз”.

“О?” Энзо удивленно поднял брови. “Ты следил за мной, не так ли?”

“Я увидел твой арендованный джип на дороге. Хорошо, что я заехал. Кержан убил бы тебя”.

“Как будто он убил Киллиана?”

“Я говорил фигурально”.

Энцо ухмыльнулся. “Я знаю. И ты прав. Он бы так и сделал. Но у меня есть свой личный ангел-хранитель ”. Он вытянул шею, чтобы заглянуть через плечо Гегена. “Как, черт возьми, тебе удается засунуть туда свои крылья?”

“Я их обрезал. Видите ли, я больше не работаю на большого человека. Внизу платили лучше”.

“Я не думал, что жандармы так много зарабатывают”.

“Они этого не делают. Награда в том, что вы становитесь частью одного из самых страшных и ненавистных учреждений во Франции”. Он печально рассмеялся. “Вот почему у нас нет друзей, месье. Только коллеги”.

Энцо улыбнулся. В этом человеке было что-то располагающее. Тонкий, сухой юмор и чувство решимости и честной игры, которые заставляли вас чувствовать, что он тот, на кого вы можете положиться в кризисной ситуации. “На днях ты сказал мне, что поможешь мне всем, чем сможешь. Неофициально”.

“Да, я это сделал”.

“Я хотел бы узнать немного больше о Тибо Кержане, судье. Обстоятельства его ареста, почему именно следователи в то время считали его своим человеком. Вы были здесь. Уникальное место, чтобы увидеть все это из первых рук. Я был бы признателен за ваши идеи ”.

Впервые Геген почувствовал себя неловко. Он посмотрел вверх по дороге, а затем вниз, в сторону гавани. “Не здесь. Я действительно не хочу, чтобы меня видели разговаривающим с вами, месье Маклеод. Можете поспорить, прямо сейчас за нами наблюдают ”.

“Тогда где же?”

“Я встречу тебя завтра. В два часа у форта де Гроньон. Ты знаешь, где это находится?”

“Я видел этот указатель сегодня днем, когда ехал в Pen Men”.

“Вы найдете это на любой из туристических карт. Там нас вряд ли побеспокоят. И это место имеет важное значение для повествования истории”. Его дыхание клубилось вокруг головы, как дым в свете уличных фонарей. Он размял замерзшие щеки, обнажая зубы в усмешке. “Это интересная история”.

Свет падал из дома на грунтовую дорогу, ведущую вдоль побережья к Ле Гран Сабль, и ворота заскрипели на петлях, когда Энцо толкнул их, открывая. Он чувствовал себя обязанным зайти пожелать спокойной ночи, прежде чем направиться через лужайку в холод пристройки.

Когда он снова закрыл ворота, он повернулся и посмотрел через пролив в сторону материка. Почти полная луна низко висела в чистом черном небе, отражаясь сверкающими осколками на посеребренной поверхности океана. Береговая линия между Лорьяном и Ваном была очерчена линией огней, похожих на крошечные светящиеся бусинки на натянутой нити, протянутой вдоль горизонта.

“Любуешься видом?”

Он обернулся, удивленный, увидев Джейн Киллиан, стоящую в открытом дверном проеме, свет падал вокруг нее в сад. Он не слышал, как она открыла дверь.

“Это потрясающая ночь”.

“Летом, в такую ночь, как эта, вы можете разжечь костер на пляже и посидеть с бутылкой вина, разговаривая до рассвета. Вы даже можете искупаться, если вам захочется. Здесь мы в полной мере пользуемся гольфстримом. Вода всегда теплая ”.

“Держу пари, не прямо сейчас”.

Она засмеялась. “Нет”. Затем ее улыбка исчезла. “Я ожидала, что ты вернешься раньше. Я приготовила ужин. Но я думаю, ты, наверное, уже поел”.

“О”. Энзо внезапно почувствовал себя виноватым. И в то же время раздраженным. Он не хотел чувствовать себя обязанным проводить с ней вечера. В конце концов, он не был гостем в доме. Но, возможно, ему следовало позвонить и сказать, что он ужинает в городе. “Прости, я не знал”.

“Все в порядке. Это была запеканка. Она сохранится до завтра”.

Которые затем заманили его в ловушку, заставив есть вместе с ней. Энцо поддался внезапному чувству клаустрофобии. Несмотря на то, что Иль-де-Груа был плоским участком скалы в открытом море, он чувствовал себя загнанным в угол его изолированностью, его способностью покидать его только тогда, когда позволяло расписание паромов, и социальными обязательствами перед хозяйкой, которых, казалось, было невозможно избежать.

“Заходи и выпей”, - сказала она. И он не видел, как мог вежливо отказаться.

Они вошли в дом, и она налила ему большую порцию виски и снова наполнила стакан, стоявший на маленьком столике рядом с ее креслом. Энзо задумался, сколько раз она уже наполняла его этим вечером. Было ясно, что она была пьяна. Она не была пьяна и даже не расслабилась так, как иногда могут подействовать несколько стаканов виски, но держалась натянуто, с каким-то хрупким самоконтролем. Она села на стул, поджав под себя ноги, и устремила проницательный взгляд в сторону Энцо. “Можно подумать, ” сказала она, “ что после двадцати лет ты должен был привыкнуть к одиночеству”.

Энцо потягивал виски и задумчиво смотрел на догорающие угли в камине. “Я не думаю, что ты когда-нибудь к этому привыкнешь. Через некоторое время ты начинаешь это терпеть. Это становится образом жизни”.

“Однако у тебя были другие любовники?”

“О, да. Их было несколько. Ничего такого, что когда-либо застревало. Странным образом общение с другими женщинами просто напоминало мне о том, чего мне не хватало, даже не удовлетворяя эту потребность ”. Он взглянул на нее, внезапно смутившись, и задался вопросом, зачем он ей это говорит. Возможно, виски. Или, может быть, это было просто потому, что разделение твоего одиночества каким-то образом помогло уменьшить его. По крайней мере, на какое-то время.

“Да”, - сказала она. “Твои потребности никогда не исчезают. Только средство их удовлетворения. Забавно, не правда ли, как ты наполняешь свою жизнь другими вещами? Работа становится страстью. Хобби становятся зависимостью. Но в конце дня по-прежнему остаешься только ты. И пустой стакан ”.

“И одержимость выполнением обещания, данного мертвецу?”

Она опустила глаза к своему бокалу, как будто могла найти подходящий ответ где-то в его нежном янтаре. Но “да” было все, что она сказала. Она поднесла его к губам и сделала маленький глоток. “Итак, что ты выяснил сегодня?”

“Немного. Врач твоего тестя все еще жив. Но только что и затерян в мире, недоступном для нас. Правда, я видел его медицинскую карту, но все, что они сделали, это подтвердили то, что мы уже знали. Что он был неизлечимо болен и недолго пробыл в этом мире ”.

“Значит, не такая уж большая отдача за день работы”.

Энцо был уязвлен. “В этой работе ничего не происходит быстро, Джейн. Весь смысл судебной экспертизы заключается в изучении всего в мельчайших деталях. Выводы делаются только после тщательного анализа всех улик”.

“Прости, я не имел в виду это как критику. Можно подумать, что я научился терпению после всех этих лет. Правда в том, что чем больше проходит времени, тем более нетерпеливым я становлюсь. Я думаю, это своего рода отчаяние, потеря самоконтроля. И, в конце концов, я полагаю, что на самом деле это означает, что я потерял надежду ”. А затем, как будто она каким-то образом получила доступ к его мыслям о предыдущем вечере и воспроизвела их, она добавила: “Так что расслабься, Энцо, ты не моя последняя надежда. Это давно прошло”. Она улыбнулась, но это была неубедительная улыбка.

Энзо вспомнил видение ее в окне прошлой ночью, когда она раздевалась до лифчика и трусиков, почти так, как если бы она устраивала шоу для него. Она была симпатичной женщиной, свидетельствующей о возвышенной сексуальности. И он задавался вопросом, почему его не влекло к ней больше. Возможно, подумал он, горечь, которую он уловил в ней, приглушила его обычно здоровый аппетит. Он решил сменить тему их разговора. “Завтра я кое с кем встречаюсь в "Форд де Гроньон". У вас есть карта, которую я мог бы взять с собой, чтобы не заблудиться?”

Она засмеялась. “На этом острове нелегко заблудиться, Энцо. Здесь всего несколько дорог”. Она встала и подошла к бюро, где нашла помятый туристический план острова в три раза, с загнутыми краями. Она подошла, присела на корточки возле его кресла и смотрела, как он расстегивает его на бедрах. “Там”. Она ткнула пальцем в северо-западный угол острова. Маленьким белым квадратом было отмечено местоположение форта. “Просто следуйте по главной дороге к маяку в Пен Мен, затем сверните на Келхуит и следуйте по дороге в сторону Бег Мелен. Там есть военная сигнальная станция. Но справа, прежде чем вы дойдете до нее, есть поворот к форту.”

“Форт тоже принадлежит военным?”

“Больше нет. По-моему, это здание девятнадцатого века, но сейчас заброшено. И, я полагаю, находится под контролем мэрии. Вы увидите, что прямо под ним на побережье есть форт поменьше. Он был построен примерно на сто лет раньше. Первоначально они были построены для защиты входа в гавань Лорьяна. Именно для этого немцы использовали их во время оккупации. У них там были установлены огромные орудия, чтобы обеспечить прикрытие базы подводных лодок на материке. Впрочем, не так уж много сделали для защиты города от бомбардировок союзников ”.

“Это открыто для публики?”

“Нет, обычно он заперт. Но я думаю, что мэрия время от времени использует его как базу для молодежных мероприятий”. Она сделала паузу. “С кем ты там встречаешься?”

“Боюсь, это конфиденциально, Джейн”.

“О”. Она казалась разочарованной тем, что он не был готов поделиться с ней.

“Но я понимаю, что это важное место с точки зрения отношений вашего тестя с Кержаном”.

“Да”. Она выглядела задумчивой. “Они встретились там в первый раз. И в последний, по словам Кержана”.

“Они договорились встретиться?”

“Нет. Это была чистая случайность. Возможно, подстроенная судьбой”. И она рассмеялась, смех был испорчен этой вездесущей горечью. “Снова судьба. Но это была встреча, которая вполне могла, в конце концов, привести к его смерти ”.

Лунный свет отбрасывал темные тени деревьев через лужайку к пристройке. Энцо был почти у двери, когда какое-то движение, уловленное уголком глаза, заставило его резко повернуться направо. Он на мгновение замер, но ничего не увидел, напрягаясь в темноте, чтобы придать форму тому, что прошло мимо его периферийного зрения. Он окинул взглядом внушительные очертания деревьев, чернеющих на фоне ночи, и увидел листья, которые падали, как снежинки, в свете луны, сорванные легким ветерком, шевелившим ветви над головой. Ломкие от мороза листья, лежащие теперь сугробами на траве.

Он собирался повернуться обратно к двери, когда на этот раз звук заставил его остановиться как вкопанный. Звук, похожий на шаги среди листьев. Мягкие, осторожные шаги. И затем внезапно из тени возник силуэт, зеленые глаза светились в ночи, они остановились и уставились на него, в их взгляде горело негодование или злость.

Энцо снова вздохнул легче. “Чертов кот!” - пробормотал он себе под нос. Это был второй раз, когда существо напугало его. Он махнул на него рукой. “Кыш!” Но оно стояло, вызывающее и неподвижное, наблюдая с того, что, по его очевидному ощущению, было безопасным расстоянием. Энцо отпер дверь и вошел в пристройку, снова быстро закрыв ее за собой, и стоял в тишине холла, омываемый холодным, резким светом с лестничной клетки.

Дверь кабинета была приоткрыта, как он ее и оставил, луч света из холла пробивался через половицы и касался книг на полках за ними. Он почти испытывал искушение войти, сесть с Киллианом в его длинное пустое кресло и попытаться проникнуть в его голову. Но он устал, и каким-то образом Киллиан, казалось, добился большего проникновения в сознание Энцо, чем шотландец в его. Поэтому он предпринял сознательное усилие, чтобы освободить свои мысли как о Киллиане, так и о его убийце, очистить свой разум и подняться по лестнице в холодную постель и забыться сном.

Как и предыдущим вечером, маленькая спальня была залита лунным светом, и он воздержался от включения электрического освещения. Но когда он повернулся, чтобы повесить куртку на спинку стула, он снова увидел свет в окне напротив, четко выделяющийся на фоне ночной тьмы. Джейн Киллиан снова была занята процессом раздевания себя у всех на виду.

Она уже сняла топ и осталась в одном черном лифчике и джинсах. Рефлекторно Энцо отвернулся. Он мог бы стоять и смотреть, точно зная, что она никак не могла его видеть. Но его приводила в замешательство мысль о том, что она раздевалась при ярком электрическом свете, чтобы заставить его сделать именно это. Он чувствовал, что им манипулируют, как будто она проверяла его мужское либидо, с самого начала ощущая отсутствие у него сексуального интереса к ней.

Он разделся до боксеров и откинул покрывало с кровати. Но, как и прежде, он не смог удержаться от последнего взгляда. И на этот раз увидел ее, стоящую полностью обнаженной в окне и смотрящую через траву на пристройку. К своему сильному раздражению, он почувствовал первые толчки сексуального желания в своих чреслах и быстро скользнул под холодные простыни, чтобы утолить их. Он вздрогнул и свернулся калачиком на боку, плотнее натянув одеяло до подбородка.

Он закрыл глаза и вызвал в воображении образ Шарлотты, с ее сияющими черными глазами и длинными вьющимися локонами, спадающими на квадратные плечи. Затем с ужасом вспомнил свою последнюю встречу с ней в Boneparte в Париже. Дай мне знать, когда снова будешь в городе, и я попрошу аудиенции, сказала она, как будто это он был тем, кто мешал им быть вместе.

Он перевернулся на другой бок и крепко зажмурился, пытаясь изгнать воспоминание из своего разума. Когда сон спустился подобно ночному ангелу, оставленное им пространство немедленно заполнилось призраком Киллиана. Он погрузился в беспокойные сны о наполовину разогретой рыбе.

Глава двенадцатая

Остров был зелено-желтым и отливал сиеной в ярком осеннем солнечном свете, который косо падал на него с юга, огромные заросли папоротника становились ржаво-красными и переходили в малиновые листья зарослей шиповника, которые поднимались почти на два метра в высоту со всех сторон.

Энцо снизил скорость на своем полноприводном автомобиле по ухабистой грязевой дороге, изрытой ямами, и свернул на металлическую парковку у ворот форта. Ранее он пропустил поворот и был почти у Бег Мелен, когда заметил высокие каменные стены, возвышающиеся над зарослями справа от него. Он притормозил рядом с табличкой с надписью "ОПАСНЫЕ ГЛУБИНЫ". Впереди на дороге были глубокие ямы. Заброшенный белый коттедж, испещренный граффити, мерцал на солнце за группой темных деревьев. Энцо справился с поворотом на пять баллов на однопутной дороге, прежде чем вернуться к пропущенному повороту.

На стоянке был еще один автомобиль. Темно-серый Renault Scenic. Утренний иней давно растаял под теплым солнцем, и воздух гудел от жужжания насекомых и криков невидимых птиц. Десятифутовые заросшие земляные насыпи тянулись на север и юг, а вдалеке, там, где заросли отступали к берегу, линия материка была отчетливо видна через мерцающую воду, отделявшую остров от побережья.

Выкрашенные в зеленый цвет металлические ворота были открыты, и Энцо прошел через них, следуя по узкой тропинке между высокими стенами, поросшими буйной растительностью. Низкий мост перекинут через внешний ров к другим воротам, на этот раз в стене форта. На дальней стороне стены другой мост перебросил его через внутренний ров, затем через каменный туннель во втором земляном насыпе. Через равные промежутки по всей стене возвышались каменные сторожевые башни. Кто бы ни заказал этот форт, он не рисковал с его обороной.

Туннель выходил на большую травянистую территорию, вдоль которой стояли низкие здания, отличающиеся рядом арочных дверей и окон. Почти каждое доступное пространство на стене было изуродовано дешевыми, красочными граффити, островными любителями подражать своим более утонченным собратьям с материка. Здания справа были врыты в глинистые насыпи и покрыты травой, предположительно для того, чтобы их было менее заметно с воздуха. Слева стояли бараки с жестяными крышами более позднего происхождения. Не было никаких признаков присутствия кого-либо.

“Привет!” Энцо повысил голос и позвал в тишину. Ответа не последовало. Он заглянул в несколько затемненных комнат, где другие арочные проходы вели сквозь каменные стены в непроницаемую черноту за ними. Повсюду запах мочи, сырости и разложения.

Каменные ступени, вырубленные в земляной насыпи в конце ряда, вели к заросшей травой площадке, которая скрывала крыши зданий под ней.

Здесь, наверху, бункеры были врыты в землю и засыпаны землей и травой. Бетонные огневые точки, построенные вдоль северной стены, когда-то служили убежищем для огромных немецких пушек, которые прикрывали пролив за ней. Широкие каменные дымоходы, отводящие огонь, который когда-то обогревал офисы и жилые помещения внизу, торчали из земли и были покрыты ржавыми листами изогнутого металла.

Энцо услышал звук позади себя и, встревоженно обернувшись, увидел одетого в форму Гегена, выходящего из одного из бункеров. Жандарм держал в руке кепи и провел рукой по волосам, прежде чем решительно откинуть их на затылок. “Ты меня напугал”, - сказал Энцо.

Геген улыбнулся. “Примерно так же, как Киллиан, должно быть, напугал Кержана и его женщину”. Он повернулся и посмотрел назад через арочный дверной проем и вниз по короткому лестничному пролету, по которому он только что поднялся. “Они были там, внизу. Занимались любовью, занимались сексом. Что бы это ни было, Кержан делает со своими женщинами ”.

И Энцо подумал, что даже в Гегене он уловил намек на зависть. Казалось, у Кержана было то, чего хотел каждый мужчина. Он был привлекателен для женщин. Энцо подошел к дверному проему и вгляделся вниз, в темноту.

“Заходи. Посмотри. Это не самое романтичное место, куда можно приводить женщину. Но, с другой стороны, я не думаю, что кто-то когда-либо обвинил бы Кержана в романтичности”.

Энцо спустился по четырем ступенькам в бывшее караульное помещение. Здесь, как он представлял, солдаты, несущие дежурство по наблюдению, поели, поспали и по очереди несли вахту, готовые в любой момент взяться за оружие, если сработает сигнализация. Жалкое, ограниченное существование, ненавистный оккупант на земле, далекой от семьи и дома. На обшарпанных и осыпающихся оштукатуренных стенах виднелись пятна красного кирпича, а на большой вывеске красными буквами было написано DEFENSE DE FUMER. Итак, им даже не позволили выкурить сигарету.

“Что, черт возьми, Киллиан здесь делал?”

Геген покачал головой. “Это было до смешного невинно, на самом деле. Он вышел с сачком, ловя бабочек недалеко от берега. Должно быть, он увидел две машины, припаркованные перед входом, и открытые ворота и зашел внутрь. Обычно форт заперт, поэтому я предполагаю, что ему было любопытно ”.

И Энцо представил, как это любопытство, должно быть, привело его по маршруту, очень похожему на тот, по которому Энцо следовал сам всего несколькими минутами ранее. Вглядываясь в давно опустевшие затемненные комнаты, поднимаясь по ступенькам к огневым точкам. И ему пришло в голову, что он только что нечаянно ступил по следам мертвеца. “Как Кержан смог попасть в это место?”

“В те дни он был связан с молодежным движением острова. И это место использовалось летом как своего рода центр активного отдыха для молодежи. У него была связка ключей”.

“Значит, Киллиан наткнулся на Кержана, занимающегося сексом с какой-то женщиной, и этого было достаточно, чтобы побудить Кержана захотеть его убить?”

“Она была не просто “какой-то женщиной”, месье Маклеод. Она была Аржелой Монтин, женой первого помощника мэра, привилегированного и уважаемого человека в сообществе острова. На первый взгляд, счастлива в браке, с двумя маленькими детьми. Монтен была парижанкой, считавшейся неплохой находкой для островной девушки. Чтобы у такой женщины был роман с таким мужчиной, как Кержан… что ж, об этом заговорил бы весь остров. И это очень скоро произошло. Через неделю после того, как Киллиан застукал их здесь вместе, история вышла наружу ”.

“И Кержан думал, что это Киллиан донес на него?”

“Он не просто думал об этом. Он был убежден в этом. И это имело ужасные последствия как для Кержана, так и для его любовницы. Кержан в то время работал на совет. Что-то вроде кантонщика, занимающегося обслуживанием острова. Дороги, обочины, живые изгороди и расчистка километров тропинок, пересекающих остров, для пешеходов и рандоннеров. Администрации не потребовалось много времени, чтобы найти причину для его увольнения. Он также работал своего рода неофициальным корреспондентом бретонской газеты "Уэст-Франс". Они не смогли добиться его увольнения с этой должности, но все источники официальной информации, которые предоставили ему большую часть его текста, просто так иссякли ”. Он щелкнул пальцами.

“А женщина?”

“О, ее наградой был очень грязный развод. Первое, что сделал Монтин, это выгнал ее из семейного дома. И к тому времени, когда Кержан предстала перед судом, Монтин развелся с ней и добился опеки над детьми ”.

“Ну, по крайней мере, они все еще были друг у друга. Я имею в виду Кержана и Аржелу”.

“О нет, месье. Она отказалась когда-либо снова видеть Кержана. И когда дело дошло до суда над ним, она дала несколько довольно убедительных показаний против него”.

Энцо перевел взгляд на солнце, мерцающее над проливом. Обрывки белых парусов поймали свет, вспыхнув на фоне бензиновой синевы океана, моряки, вышедшие в конце сезона ловить бриз. “Итак, каково было общее мнение в то время? Действительно ли Киллиан был ответственен за то, что выпустил кота из мешка?”

“Никто не знает наверняка. К тому времени, когда это стало проблемой, Киллиан был мертв. Но, если быть до конца честным, месье, это показалось бы мне очень нехарактерным. Адам Киллиан не был точно интегрирован в островное сообщество. Приезжие редко интегрируются. Особенно англичане. Я уверен, что он знал Монтена или встречался с ним в какой-то момент, но я ни на секунду не могу представить, чтобы он постучал в дверь этого человека, чтобы сказать ему, что у его жены были отношения с кантоньером ”.

“Так почему же Кержан решил, что у него есть?”

“Вам следовало бы спросить об этом его. Не то чтобы я бы рекомендовал это”. Жандарм задумчиво почесал подбородок. “Хотя я предполагаю, что, вероятно, все это было сделано вовремя. Кержан и Аржела, должно быть, были совершенно уверены, что больше никто о них не знал. Затем Киллиан случайно натыкается на них здесь, в форте, и через несколько дней все становится известно.”

Затем они молча пошли вдоль поросшего травой берега туда, где он возвышался над линией труб, утопленных в землю. Отсюда открывался панорамный вид на остров, и Энцо почувствовал успокаивающее тепло солнца на своем лице. Он попытался представить встречу здесь в тот день. Как отреагировал Кержан? Он был известен своей жестокостью и сквернословием. Сказал ли он или сделал что-то, что побудило Киллиана-затворника каким-то образом отомстить? “Что первым навело следователей на мысль о Кержане?” он спросил.

“Ну, это была странная ситуация”, - сказал судья-жандарм. “Киллиана нашла его уборщица на следующее утро после убийства. Она позвонила в жандармерию, в истерике. По рации была вызвана пара офицеров, которые находились в порту в фургоне. К тому времени, как они добрались до дома Киллиана, Кержан был уже там.”

Энзо повернулся и удивленно посмотрел на него. “Что он там делал?”

“Я говорил вам, что он был корреспондентом газеты "Запад-Франс". Он сказал, что по привычке всегда был настроен на полицейские частоты и слышал радиовызов, обращенный к нашим офицерам. Сказал нам, что поехал прямо туда. Убийство на улице Груа! Он мог бы продать эту историю по всей Франции ”.

“Значит, он добрался до дома Киллиана раньше полиции?”

“Да”. Геген скорчил гримасу. “Что дало очень удобное объяснение тому, что его отпечатки пальцев были найдены на калитке и грязный след в саду. И, как я уже говорил вам, офицеры полиции острова в те дни понятия не имели, как обработать или обезопасить место убийства. Поэтому самые разные люди прошлись по нему, прежде чем с материка прибыли старшие следователи ”. Он покачал головой. “За это пришлось чертовски дорого заплатить, я могу вам сказать. И, в конце концов, это, вероятно, стоило нам осуждения”.

“Какие еще были доказательства против Кержана?”

“Ты имеешь в виду, кроме отсутствия у него алиби, его угроз убийства Киллиана и предмета личной собственности, который мы изъяли с места преступления?” Воздух сорвался с его губ в знак запомнившегося разочарования. “Черт возьми, месье Маклауд, если бы наши люди не были такими неумелыми, Кержану ни за что не сошло бы это с рук”.

“Расскажи мне”.

Жандарм снял кепи и почесал затылок. “Примерно через два дня после убийства в траве возле пристройки была обнаружена ручка. Очень дорогая ручка ручной работы под названием Montblanc. Оказалось, что на ней повсюду отпечатки Кержана. Он признался, что это его подарок, сказал он, и утверждал, что, должно быть, уронил его, когда был там, чтобы сообщить об убийстве. Парни с материка уже что-то заподозрили, и тогда они действительно обратили на него внимание. Именно тогда они обнаружили, что он не мог сообщить о своем местонахождении в ночь убийства ”.

“Где, он сказал, он был?”

“Дома, в постели”.

“Разве это не все?” Энцо ухмыльнулся. “Значит, за это никто не мог поручиться?”

Геген изогнул бровь. “На этот раз, кажется, в его постели не было женщины”. Он поднял палец. “Но вот в чем дело, месье. Его машина всегда припаркована возле его дома в Локмарии. Всегда. Но сосед, вернувшись домой поздно вечером, заметил, что машины там нет. Даже несмотря на то, что весь дом был закрыт ставнями и погружен в темноту ”.

“Так как же он это объяснил?”

“Сказал, что его машина сломалась на дороге по пути обратно из Ле-Бурга, и он был вынужден бросить ее”.

“Тогда как ему удалось добраться до дома Киллиана на следующее утро?”

Геген улыбнулся. “Хороший вопрос, месье. Конечно, у него был на него ответ. Сказал, что вышел на рассвете и снова завел свою машину. Затем пришел домой и позавтракал. Именно тогда он услышал по радио вызов полиции ”.

Энцо кивнул. “И никто его не видел?”

Жандарм улыбнулся. “Ни души”.

“Вы сказали, что Кержан угрожал убить Киллиана. Как это произошло?”

“В пабе в Ле-Бурге, месье Маклеод. Le Triskell.”

“О, да, я знаю это”. Энцо вспомнил бар с его маленькой пустынной террасой напротив дома доктора на площади Леур.

“Одно из любимых мест Кержана. Это был не первый раз, когда он напивался там. Завсегдатаи хорошо знали его и обычно обходили стороной. Но той ночью, примерно за неделю до убийства, он был погружен в свои горести по поводу разрушенных отношений с Аржелой. Он был очень вокальным, очень громко рассказывал любому, кто слушал, каким ублюдком был этот англичанин Киллиан. Как никогда нельзя доверять приезжему, да еще иностранцу в придачу. Киллиан настучал на него, сказал он. Разрушил его жизнь. И если бы их пути когда-нибудь пересеклись снова, он бы сразил старого ублюдка наповал и отправил его на кладбище, где ему и место ”.

Они спустились по замшелым и заросшим ступеням на старый плац и направились обратно к воротам на дальней стороне.

“Дело в том, ” сказал жандарм. “У Кержана был мотив и возможность. Он угрожал убить жертву, первым прибыл на место происшествия и повсюду оставил следы. Улики, конечно, были косвенными, но судебный исполнитель в Ванне решил, что их достаточно для возбуждения уголовного дела ”.

“Который не удался”.

“Да”. Рот Гегена сжался в жесткую линию. Это явно все еще раздражало. “В основном из-за нашего неумелого обращения с местом преступления. Кержан нанял хорошего адвоката, который проделал зияющие дыры в нашем деле, разоблачив процессуальные ошибки ”.

Они прошли через тень входного туннеля, и Геген закрыл за ними ворота, заперев их на цепь и висячий замок. Затем они пересекли внешний ров и пошли по грязной дорожке между высокими стенами, которая вела к внешним воротам. Энцо обнаружил, что здесь дышится легче. В форте было что-то почти гнетущее, хотя он и был открыт. Возможно, что-то связанное с его темной историей. Немецкая оккупация, случайная встреча, приведшая к разрушению жизней и, возможно, даже к смерти Адама Киллиана.

У Энзо было ощущение присутствия Киллиана почти везде, куда бы он ни пошел на острове, как будто этот человек следовал за ним, преследуя его. Костяшки пальцев постукивали его по лбу, призывая сосредоточиться, умоляя подумать. Как будто каким-то образом это должно было быть очевидно. И где-то в глубине его головы ворчал тоненький голосок, говоривший ему, что он ищет не в том месте. Вернись, сказал он. Ответ в моем кабинете. Именно там я оставила свое сообщение. Не здесь. Но Энцо был ничем иным, как методичностью. “Какие еще улики были найдены на месте преступления?” сказал он и пошел с Гегеном к машинам.

“Очень мало. Пристройку и сам дом обыскали. Не очень тщательно. Убийца явно был встревожен и спешил. В доме царил беспорядок”.

“Вы не знаете, было ли что-нибудь снято?”

“Нет. Киллиан жил сам по себе. Его невестка, конечно, обыскала это место для нас, но сказала, что не знает ни о чем очевидном, что исчезло ”. Жандарм открыл дверцу своего "Рено". “Мы нашли отпечатки пальцев повсюду. Киллиана. Его сына, жены сына, женской половины человечества. Другие, которые ничему не соответствовали в базе данных ”.

“Но не Кержана?”

“Кроме тех, что были сняты с ворот, нет. Мы обнаружили три гильзы из кабинета Киллиана. На них, конечно, нет отпечатков пальцев. Даже если бы они были, они испарились бы при выстреле. Но баллистическая экспертиза смогла определить, что использованным оружием был Walther P38. Очень распространенный полуавтоматический пистолет. Стандартная выдача немецким солдатам во время войны. Так что вполне возможно, что некоторое количество этого оружия попало в оборот на острове после оккупации. Вы знаете, в качестве трофеев ”.

Энзо кивнул. Он сказал: “Судья, я хочу попросить вас о паре очень больших одолжений”.

Геген обратил пытливый взгляд на рослого шотландца. Энцо сказал очень мало во время выступления жандарма. Спокойно слушал, время от времени задавая вопросы. Какие бы услуги он ни хотел сейчас, это наверняка дало бы какое-то представление о том, в каком направлении двигались его мысли. “Продолжай”.

“Я хотел бы, если возможно, заполучить в свои руки две улики”.

“Какие именно?”

“Отчет о вскрытии. Я так понимаю, вскрытие было?”

“Конечно. Но это непростая задача, месье. Этот отчет был бы представлен в качестве доказательства и хранился бы вместе со всем остальным в отеле greffe в Ванне”.

“Возможно, не так ли, что в файле больницы, где это было сделано, есть копия?”

Геген глубоко вздохнул. “Это возможно”. И он покачал головой. “Но я совсем не уверен, насколько легко было бы заполучить это”. Он сделал паузу. “А другой предмет?”

“Я бы хотел, чтобы одну из этих гильз нашли на месте преступления”.

Геген изумленно посмотрел на него. “Ну, даже если бы можно было прикоснуться к одному из них, зачем? Я же говорил тебе, что на них не было отпечатков пальцев. Чему вы могли бы научиться, изучая гильзу?”

“Возможно, все”, - сказал Энцо. “Побалуйте меня”.

Жандарм снова нахмурился. “Я бы с удовольствием, месье Маклеод, правда бы с удовольствием. Но я совсем не уверен, что смогу. Возможно, отчет о вскрытии. Но гильза...” Он выпустил воздух через надутые губы и преувеличенно галльски пожал плечами.

“Ну, может быть, у тебя есть пара услуг, о которых ты мог бы попросить. Я бы не просил, если бы не считал это важным”.

Геген долго стоял, уставившись на него, прежде чем сжать челюсти. “Я посмотрю, что я могу сделать”.

Глава тринадцатая

Дом прессы располагался в стороне от дороги, напротив буланжери. Это был самый большой книжный магазин и газетный киоск в Ле-Бурге. Энзо нашел место для парковки на рыночной площади и перешел улицу. Он надел шарф Киллиана на шею, чтобы уберечься от утренней прохлады. Это был еще один потрясающий осенний день, белый искрящийся иней все еще лежал в тени там, где солнце еще не зашло.

Энзо обнаружил, что резкий, холодный воздух прогнал туман из головы, которая все еще была нечеткой от слишком большого количества вина предыдущим вечером. Джейн Киллиан щедрой рукой разливала запеканку, которую они ели за обеденным столом в главном доме. Слегка подвыпившая и размягченная вином, она была разочарована, когда он ушел сразу после десяти, сославшись на усталость и необходимость лечь пораньше.

А потом он стоял в темноте холодной спальни над кабинетом Киллиана и наблюдал, как она раздевается за незанавешенным окном на другой стороне лужайки, зная, что она знает, что он будет наблюдать. И он обнаружил, что эта мысль почти возбудила его.

Все газеты и спортивные газетенки были разложены на двух вращающихся стеллажах напротив прилавка. Энцо потребовалось всего мгновение, чтобы найти номер "Уэст-Франс". Он достал его и отнес к прилавку. Ему улыбнулась женщина средних лет с тонким лицом и коротко подстриженными серебристыми кудрями. “Семьдесят сантимов, месье”. Он протянул ей банкноту в пять евро, и она поискала в кассе сдачу. “Во плоти ты выглядишь еще лучше”. Она почти хихикнула. “Так сказать”. И покраснел.

Энзо непонимающе посмотрел на нее. “Прошу прощения?”

“Ваша фотография, которая была у них в газете, не отдавала вам должного”.

“О, да”. Он выдавил улыбку. “В свое время я, как известно, разбил несколько линз”. Настала ее очередь выглядеть непонимающей. Но он продолжал: “Не могли бы вы сказать мне, мадам, где я мог бы найти старые экземпляры "Уэст-Франс”?"

Она нахмурилась. “Ммм. Как далеко назад ты хочешь вернуться?”

“Около двадцати лет”.

И ее лицо разгладилось, когда пришло просветление. “Ах. Вы хотите посмотреть на репортаж об убийстве Киллиана”.

“Вообще-то, судебный процесс”.

“О, ну, это было примерно восемнадцать лет назад. В Ванне”.

“Да”.

Она торжественно покачала головой. “Я не уверена, где вы найдете издания такой давности. В местной библиотеке обычно есть актуальное издание для посетителей библиотеки. Но хранят ли они копии или нет, я не знаю ”. Она едва сделала паузу, чтобы перевести дыхание. “Я слышала, этот человек уже угрожал тебе”.

Энцо удивленно поднял брови. “Какой мужчина?”

“Тибо Кержан”. Хотя в магазине больше никого не было, она понизила голос и доверительно наклонилась к Энцо. “Он плохой парень. И не сделал ничего, кроме того, что навлек на этот остров дурную славу. Он никому не нравится, месье. И никогда не нравился.”

“Кроме целой процессии поклонниц, по-видимому”.

Она скрестила руки под отвратительными маленькими грудями, прижатыми блузкой на два размера меньше. “Бродяги. Все до единого”.

“Аржела Монтин тоже?”

“Ха!” Женщина с презрением откинула голову назад. “Хуже всего. Все знали, что происходило между ней и Кержаном”.

“Правда? Я слышал, это было довольно хорошо хранимым секретом, пока Киллиан не наткнулся на них в Форт-де-Гроньон”.

“Нет, месье. Об этом говорили на острове”.

Но Энцо был более склонен к версии событий Гегена, что никто не знал об этом до инцидента в форте. В конце концов, это было почти двадцать лет назад, и воспоминания людей о том, когда они знали или не знали о чем-то, неизбежно вызывали подозрения. Он не сомневался, что об этом действительно заговорили на острове, как только история вышла. “Я не думаю, что вы знаете, что с ней случилось после развода”.

“О, теперь она снова замужем. Почти каждое утро звонит сюда за газетой”.

Энцо был захвачен врасплох. “Она все еще на острове?”

“Так и не уехала, месье. Нашла себе другого приезжего, который не знал ничего лучшего, и переехала жить в Келхуит ”. Она хмыкнула. “Почти в пределах видимости того самого места, где бедный Адам Киллиан застал ее за сексуальными отношениями с кантоньером. И к тому же она была замужем за помощником мэра! У нее не было стыда, месье. Тогда или сейчас. Она снова наклонилась вперед, снова в заговорщицком стиле. “Лично я, хоть убей, не могу понять, что кто-либо из этих женщин нашел в этом мужчине. Он жуткий и грубый. Заходит сюда каждый день за своей гоночной бумагой и табаком. Я всегда старался быть с ним вежливым, но он только и делал, что откусывал мне нос при каждом вежливом вопросе о его здоровье или невинном комментарии о погоде ”.

Энзо подозревал, что, вероятно, не было ничего невинного или вежливого, что когда-либо срывалось с языка библиотекаря. Но когда он поднял газету, он увидел, что она внезапно покраснела и казалась взволнованной и смущенной. Он повернулся, проследив за линией ее глаз, и увидел входящего в магазин Кержана. На нем была та же куртка donkey, что и двумя ночами ранее. Те же поношенные и перепачканные маслом джинсы. Его руки были глубоко засунуты в карманы, голова втянута в воротник. Его лицо свидетельствовало о тяжелом вечере прошлой ночью: глубокие тени под налитыми кровью глазами, цвет лица был пастозно-бледным и бескровным. Он бросил угрюмый взгляд в сторону Энцо, затем проигнорировал его, когда подошел, чтобы взять пару журналов со стойки.

Энцо повернулся обратно к библиотеке. “Так где я могу найти библиотеку?” он спросил.

Ей потребовалась минута или две, чтобы взять себя в руки. “Идите вниз по улице в сторону порта, месье. Это слева от вас. В перестроенном доме. В наши дни это тоже модно. Я думаю, это просто означает, что у них есть компьютеры ”.

Библиотекарша покачала головой и почесала ее. Молодая женщина, которая могла быть только ребенком, когда был убит Киллиан. “Извините, месье. Мы не храним здесь копии. Конечно, не так уж далеко назад. Для этого вам придется отправиться в Лорьян ”.

“Библиотека?”

“Нет, нет. Офисы самой "Уэст-Франс" на улице Порт. Я знаю, что там хранится архив издания "Лорьян". И это издание, в котором можно найти любую историю, связанную с Груа.” Она посмотрела на время. “Если ты планируешь отправиться туда сегодня, следующий паром отправляется не раньше половины второго”.

Достаточно времени, подумал Энцо, чтобы просмотреть газетное освещение судебного процесса и сесть на обратный паром ближе к вечеру. Он поблагодарил молодого библиотекаря и снова вышел на утреннее солнце.

Мужчина стоял прямо через дорогу, прислонившись к стене и закуривая сигарету, под мышкой у него была зажата газета. Когда он оторвал взгляд от сложенных рупором рук, Энзо увидел, что это Тибо Кержан. Энзо остановился, и двое мужчин встретились взглядами. Следил ли Кержан за ним, наблюдал ли за ним? Библиотекарь сказал, что он заходил в Дом прессы каждый день после обеда за газетой и табаком. Тогда было ли это просто совпадением, что он пришел сегодня раньше, когда Энцо был там?

У Энцо, как это с ним иногда случалось, произошел глупый прилив крови к голове, и он направился через дорогу к островитянину. Но Кержан просто лениво оттолкнулся от стены и пошел прочь вверх по склону, засунув руки в карманы и повернувшись спиной, как бы демонстрируя свое презрение. Энзо стоял и смотрел ему вслед, задаваясь вопросом, что могло бы произойти, если бы Кержан стоял на своем. Несдержанное поведение Энцо в подобных ситуациях в прошлом доставляло ему неприятности, и конфронтация с Кержаном посреди улицы была бы неразумной. Сам Кержан, оправданный, но все еще подозреваемый в убийстве, вероятно, думал о том же.

Итак, Энцо постоял минуту, давая своему сердцебиению успокоиться, прежде чем отправиться на поиски своего джипа и места для парковки возле парома.

Глава четырнадцатая

Кафе de la Jetee принадлежало одному из отелей с видом на гавань. На террасе были расставлены столы и стулья, и было достаточно тепло, чтобы посидеть на свежем воздухе и насладиться поздним октябрьским солнцем. На одном конце стояли растения в горшках, и Энцо устроился за столиком там, у двери, откуда открывался потрясающий вид на залив и было предостаточно предупреждений о прибытии парома.

За другим столиком сидели туристы позднего сезона, а внутри группа постоянных посетителей стояла и пила у бара. Энцо пробежал глазами по меню обеда, пока они не остановились на салате из копченой рыбы, который, по его мнению, прекрасно сочетался бы с бокалом хрустящего белого вина, пока он убивал время перед переправой.

Когда тень упала на его столик, он поднял глаза, ожидая увидеть официанта, и был удивлен, обнаружив там старого Жака Гассмана. Неагенарианец ухмыльнулся, сморщив румяное лицо. “Месье Маклеод. Могу я присоединиться к вам?”

“Конечно”. Энцо встал, чтобы подержать старика за локоть, пока тот усаживался в кресло.

Гассман был тепло закутан в пальто и шарф, темно-синяя кепка с козырьком была надвинута на его копну седых волос. Он по-прежнему производил впечатление крупного мужчины, ничуть не пострадавшего с возрастом. У него были руки с крупными костяшками пальцев, покрытые коричневыми пятнами от прожитых лет, а его улыбка обнажала ряд блестящих, белых, ровных зубов, которые не могли принадлежать ему. “Это мой день, когда я хожу по магазинам”, - сказал он. “И я всегда здесь обедаю. Ты собираешься есть?”

“Да”.

Гассман поднял руку и помахал кому-то внутри, и официантка должным образом появилась, чтобы принять их заказ. “Как обычно”, - сказал Гассман.

Энзо заказал салат из копченой рыбы, и они договорились выпить по графину белого.

“Как продвигается расследование?”

“Медленно. Сегодня днем я собираюсь в Лорьян, чтобы просмотреть газетные архивы с репортажами о судебном процессе ”.

“Ах. Да. Тибо Кержан. Неприятный персонаж”.

“Ты его знаешь?”

“Знаю. Не очень хорошо, конечно. Я не думаю, что кто-то знает его хорошо. Но достаточно хорошо, чтобы знать, что он мне не очень нравится ”. Он глубоко вздохнул. “Итак, что вы думаете о нашем маленьком острове, месье?”

“Я предпочитаю, когда светит солнце”.

Гассман расхохотался. “Ах, да. При солнечном свете все выглядит лучше. Мне это нравится. Полагаю, это ничем не примечательное место. Никаких драматических особенностей, за исключением некоторых участков северо-западного побережья и пляжей на юге и западе, конечно. Но здесь идеальный климат и скрытая красота ”.

“Спрятан?”

“Под землей. Это редкая скала, на которой мы сидим, месье Маклеод. Геологически она сильно отличается от материковой. Правительство объявило ее минеральным заповедником почти тридцать лет назад. Найдено более шестидесяти минералов. Некоторые из них довольно редкие. Голубой глаукофан и гранат”.

“Кажется, ты слишком много знаешь об этом месте для новичка”.

Гассман печально улыбнулся. “А как вы узнали, что я приезжий, месье? Акцент?”

“Ну, это не местное, я могу это сказать”.

Старик покачал головой. “Нет, это не так. И даже спустя все эти годы это все еще выделяет меня как ‘иностранца’. Но даже если бы мне удалось избавиться от этого, я бы всегда был аутсайдером для местных. Здесь нужно родиться, чтобы принадлежать этому месту. Чтобы быть настоящим греком ”.

“Грек?”

Он ухмыльнулся. “Это прозвище уроженца острова. Названо в честь больших греческих кофейников, которые обычно стояли на каждом огне, чтобы согреть рыбаков, когда они возвращались с лодок”. Он потер большие руки одну о другую, как будто ему было холодно или он мыл их. “Но в любом случае, мы, пришельцы, часто знаем об этом месте намного больше, чем люди, которые здесь родились”.

“Сколько времени прошло с тех пор, как вы впервые приехали на остров?”

“Ооо...” Старина Гассман выпятил подбородок и задумчиво почесал его. “Давно. Должно быть, сколько, почти пятьдесят лет?" Я приехал в начале шестидесятых, месье Маклеод, в поисках места, где можно было бы спрятаться после смерти моей жены. Тогда мне не очень хотелось смотреть миру в лицо, и это место показалось мне таким же хорошим местом, как и любое другое, чтобы забыться ”.

“Что случилось с твоей женой?”

“Рак молочной железы. Она была еще молодой женщиной. У нее так много жизни впереди. И все же... ” он печально покачал головой, и Энзо показалось, что он заметил влагу в его глазах, -... в любом случае, маловероятно, что она прожила бы так долго, так что я бы все равно потерял ее в какой-то момент. Я просто хотел бы, чтобы это было позже, а не раньше ”.

Официантка принесла вино и кувшин с водой, а также корзинку с хлебом. Затем принесли еду, и Энцо увидел, что Гассман заказал стейк из тунца с картофелем и салатом. Он наполнил их бокалы, когда они начали есть.

“Так ты больше никогда не женился?” Он наблюдал, как Гассман неловко нарезает стейк, держа столовые приборы странной, детской хваткой.

“Нет. Когда я впервые приехал, я купил себе коттедж на пустоши недалеко от деревни Кехелло на южной стороне острова. Тогда мне все еще было больно от моей потери, и я держался в основном сам по себе. Конечно, у меня была операция, но единственными людьми, которых я когда-либо видел по-настоящему, были мои пациенты. Я никогда не был вовлечен в светскую жизнь. И никогда не встречал женщину, которая могла бы занять место моей жены. Не то чтобы я искал ”. Он обратил сияющие глаза на Энцо. “Многие вещи в жизни одноразовые, месье Маклеод. Выбросьте их и найдите другие. Но вы не можете заменить людей”.

“Нет”. Энцо опустил взгляд на свой салат, чтобы подцепить на вилку еще рыбы, скрывая эмоциональный момент. Он слишком хорошо знал, насколько незаменимы люди в твоей жизни на самом деле. Затем он оглянулся и понаблюдал за неуклюжими движениями старого приезжего, когда тот пытался разделать тунца. “Вы держите столовые приборы самым необычным образом, месье Гассман, если позволите так выразиться”.

Гассман поднял удивленный взгляд. “Да. И я не возражаю. Вы можете винить в этом мою мать. Я левша, месье, и по какой-то причине, когда я был мальчиком, к этому было прикреплено какое-то клеймо. Как будто это было какое-то отклонение от нормы. Поэтому моя мама заставляла меня держать столовые приборы так, как это сделал бы правша ”.

Энзо улыбнулся. “Корри-фистед”, как мы назвали бы это в Шотландии".

“Мне это никогда не казалось правильным. Но к тому времени, когда я вырос, по-другому это тоже не казалось приятным”. Он засмеялся. “Итак, всю свою жизнь я ел так, словно у меня есть недостаток”. Он вдохнул и надулся. “Но, как вы можете видеть, это никогда не мешало мне донести еду до рта”.

Глубокий, пронзительный звук корабельного гудка разнесся по заливу, и они, подняв головы, увидели, как паром входит в гавань, а от его прибоя все маленькие лодки у причала поднимаются и опускаются по очереди.

Энзо доел салат и осушил свой бокал, прежде чем оставить пару банкнот на столе и встать на ноги. “Боюсь, мне нужно пойти и поставить свой джип в очередь”, - сказал он. “Мне было приятно поговорить с вами, месье Гассман”. Они пожали друг другу руки.

“Ну, не будьте незнакомцем, молодой человек. Выходите и навещайте меня в любое время. В эти дни компанию мне составляет только моя собака, и иногда ей может быть немного одиноко”.

“Я сделаю это”, - сказал Энцо и направился вдоль мощеной пристани, чтобы забрать свой автомобиль со стоянки и встать в очередь. Это заняло у него почти десять минут, и к тому времени, когда он бездельничал на набережной и оглянулся на причал, старика уже не было. Только когда он загнал свой джип на борт и поднялся на пассажирскую палубу, он увидел вдалеке Жака Гассмана, медленно поднимающегося на холм мимо магазина Coconut's и магазина велосипедов. Трудная, шаркающая походка. В старике было что-то странно печальное. Он потерял свою жену более половины жизни назад, и все эти годы спустя все еще был одинок. Ему не на что было надеяться, кроме неизбежной смерти, от которой его отделял всего один удар сердца.

Глава пятнадцатая

Улица Порт тянулась вдоль склона холма параллельно набережной Инд, которая представляла собой глубоководный канал, прорезанный в сердце города Лорьян из внутренней гавани. Там яхты выстроились бок о бок, почти чувственно соприкасаясь и подталкивая друг друга в такт отдаленному пульсированию моря. Улица на холме была пешеходной и мощеной, а по ее центру были посажены молодые деревья альбиции. Со временем они своей пышной листвой и розово-белыми цветами обеспечили бы пятнистую тень для всей улицы. Теперь они осыпались, и прекрасные красные и желтые листья кружились и собирались в крошечные сугробы на поднявшемся ветерке.

Энзо нашел офис "Уэст-Франс" под номером 55 и уселся за стол, чтобы просмотреть газетные репортажи о судебном процессе за 1991 год. Это была главная статья дня, регулярно занимавшая две страницы, с подробным описанием представленных доказательств и данных свидетельских показаний. Энцо прокладывал свой путь по ним, используя подзаголовки в качестве информационных маркеров, указывая ему на конкретные отрывки, которые он хотел прочитать.

Под заголовком "СМЕРТЕЛЬНАЯ СХВАТКА" он нашел показания, данные любовницей Кержана, Аржелой Монтин. Судебный репортер орудовала разноцветной ручкой.

Бледная и благоухающая мадам Монтен сидела, сцепив руки, с дрожью в голосе, когда она рассказывала суду о своем страхе перед обвиняемым. Описывая его как “жестокого” и “угрожающего”, она, тем не менее, утверждала, что Кержан был жестоким и страстным любовником.

“Мы занимались бы любовью, когда и где могли”, - сказала она прокурору.

На вопрос, знала ли она о его репутации склонного к насилию, когда встречалась с ним, она ответила: “Я слышала, что он был человеком с характером и склонным к насилию. В первые дни наших отношений я не видела никаких признаков этого. Но со временем наши сексуальные контакты становились все более жестокими, более ... неистовыми. И он становился все более собственническим. Если я не могла его видеть, он требовал объяснить почему. Он настаивал, чтобы я не занималась любовью со своим мужем, и сказал, что убьет любого мужчину, который встанет между нами ”.

“Вы бы сказали, что боялись его?” - спросил прокурор.

“Да, месье. В конце концов, я очень испугалась. Он становился совершенно неразумным и совершенно непредсказуемым”.

“Тогда почему ты просто не ушла от него?”

“По двум причинам”, - заявила она суду. “Я была зависима от него. Он занимался со мной любовью так, как ни один мужчина никогда не занимался со мной любовью раньше”. И когда прокурор потребовал сообщить, в чем заключалась вторая причина, она ответила: “Я очень боялась того, что он мог сделать”.

“Для тебя?”

“Моему мужу. И, возможно, мне тоже”.

Обвиняемая холодно и бесстрастно сидела на скамье подсудимых, продолжая описывать суду события 9 сентября 1990 года в заброшенном форте дю Гроньон на острове Груа. Там она и Кержан были увлечены страстным занятием любовью, когда их неожиданно прервал покойный, Адам Киллиан.

“Тибо сошел с ума”, - сказала она, и слезы наполнили ее глаза от воспоминаний. “Он был просто стариком, немного тощим и бледным. Но Тибо кричал на него. Обвинил его в шпионаже за нами, в том, что он грязный вуайерист. Он буквально преследовал его от форта. Это было бы комично, если бы не было так серьезно. Я был в ужасе от того, что о нашем романе узнают другие. Тибо был совершенно голый, он толкал старика через старый плац, нанося удары по его ногам палкой. Когда они исчезли в туннеле, я больше не мог их видеть, но я все еще мог слышать крики Тибо ”.

“Вы слышали, как он высказывал какие-либо прямые угрозы в адрес покойной, мадам Монтен?” - спросил ее сторонник гражданской партии.

Мадам Монтен, казалось, колебалась и ответила только после подсказки со скамьи подсудимых. Она сказала прокурору: “Я слышала, как он кричал: "Ты только пикнешь об этом, старый ублюдок, и я получу твой

**** я прячусь”.

Это был зловещий репортаж журналиста таблоида, и Энцо сразу же остерегся придавать этому слишком большое значение. Цитаты были отборными, утоляя неискушенный аппетит читателей к сексу, насилию и страху. Но, тем не менее, было ясно, как показания Аржелы Монтин, должно быть, усилили всеобщий антагонизм по отношению к Кержану и нанесли значительный ущерб его защите. Как быстро любовь превратилась во что-то настолько разрушительное.

Мишеля Локене, механика из гаража в Порт-Туди, где Кержан обслуживал свою машину, вызвали для дачи показаний в пользу обвинения. Он сообщил суду, что Кержан пригнал свою машину для ежегодной демонстрации утром того дня, когда был убит Киллиан. Его показаниями было то, что машина работала идеально, когда выезжала из гаража, и что не было ни одной причины, по которой она могла бы сломаться в ту ночь, как утверждал Кержан, которую он мог бы придумать. Он также сообщил суду, что впоследствии Кержан не возвращал машину для осмотра. Итак, неисправность, которая появилась, а затем так таинственно исчезла в течение одной ночи, осталась необъяснимой.

Адвокат Кержана вызвал нескольких свидетелей опровержения, чтобы дискредитировать Локене, недовольных клиентов, которые рассказывали истории об утечках масла, неисправных тормозах и двигателе после обслуживания в гараже Локене.

Нескольким посетителям Le Triskell позвонили, чтобы описать разглагольствования Кержана в баре в ту ночь, когда он угрожал отправить Киллиана на кладбище.

Но по мере того, как Энцо разбирался в версии обвинения, стало до боли ясно, что на самом деле не было никаких веских доказательств, за исключением тех, что были получены на месте преступления. Отпечатки пальцев на калитке, след ноги в саду, ручка Montblanc. И это было просто выброшено из головы безжалостным защитником, который, вне всякого сомнения, продемонстрировал, что обработка места преступления и первоначальное расследование были бы идеальным материалом для сценаристов фильма об инспекторе Клюзо. На самом деле, он намекал на это несколько раз, вызывая немалый смех на общественных скамьях. Неудивительно, размышлял Энцо, что Геген все еще был смущен всем этим, хотя сам в то время был всего лишь стажером.

Суть всего дела, размышлял Энцо, выходя обратно на улицу Порт, вращалась вокруг столкновения в форте дю Гроньон. Только три человека точно знали, что произошло в тот день. Киллиан был мертв. Кержан вряд ли мог дать какое-либо разъяснение. Оставалась только любовница, Аржела Монтин. И она все еще была на острове, живя в Келуите, согласно библиотеке. Энцо посмотрел на часы. Оставалось как раз время, чтобы успеть на обратный паром, отходящий ближе к вечеру. Вскоре после пяти он снова будет на острове. Достаточно времени, чтобы съездить в Келхуит и поговорить с бывшей хозяйкой Кержана перед ужином.

Глава шестнадцатая

Келхуит представлял собой разрозненную группу побеленных коттеджей, собранных вокруг старой церкви и растянувшихся вдоль северного берега. Меркнущий свет омыл пейзаж, когда Энцо свернул с дороги Пен Мен и повел свой джип по узкой извилистой дорожке между высокими живыми изгородями и дубами, сбрасывающими ломкие коричневые листья. Впереди на фоне темнеющего синего неба вырисовывались силуэты церкви и группы домов на холме.

Только когда он был почти на месте, Энцо понял, что Аржела больше не будет мадам Монтен. И он проклял себя за то, что не заехал в Дом прессы, чтобы спросить, какая у нее новая фамилия по мужу. Но, как всегда любил говорить его отец, у него в голове был хороший шотландский язык. Он просто должен был остановиться и спросить. Он въехал на мощеную парковку перед церковью, остановившись рядом с трактором и экскаватором. Выйдя в сумерки, он почувствовал, как с наступлением ночи становится прохладно, и снова полез в джип за шарфом Киллиана.

Он снова ощутил запах мужчины и ощущение того, что он там, у его плеча, наблюдает за его продвижением или его отсутствием.

Он толкнул калитку и услышал, как она громко заскрипела в тишине наступающей ночи. Птицы уже умолкли, и единственным звуком, который был слышен, было море, мягко набегающее на берег. Его шаги казались непропорционально громкими, когда он шуршал по гравийной дорожке к задней двери одного из ряда коттеджей с террасами. Дверь была свежевыкрашена в королевский синий цвет, и она была твердой и неподатливой под его костяшками пальцев.

Тишина, последовавшая за его стуком, казалась глубокой, пока над дверью не зажегся свет, напугавший его. Дверь открылась, и на пороге появилась пожилая леди в узорчатом фартуке поверх бледно-голубой юбки. Она вытерла перепачканные мукой руки о рисунок и посмотрела на него при свете.

“Да?”

“Извините, что беспокою вас, мадам. Я ищу дом дамы, которую раньше звали Аржела Монтин. Боюсь, я не знаю ее нового псевдонима ”.

Пожилая леди, казалось, еще дальше высунулась из двери, прищурившись на него голубыми глазами-бусинками. “Вы тот следователь”, - сказала она. “Тот, о ком писали в газете”.

“Да”. Казалось, не было уголка острова, где бы его не знали.

“Она не будет с тобой разговаривать, ты же знаешь”.

Он был захвачен врасплох. “Что заставляет тебя так думать?”

“Она никогда не говорила об этом за все годы, что пробыла здесь. Держится особняком, так и есть. Думает, что она лучше нас, только потому, что вышла замуж за приезжего и ее лицо однажды появилось во всех газетах. В центре всего этого ”. Она насмешливо фыркнула. “Ха! Глядя на нее сейчас, вы бы так не подумали. Что такая женщина может пробудить столько... ” она поискала подходящее слово, “...страсти.”

Энцо последовал ее указаниям, мимо церкви и вниз по склону, туда, где ухоженная лужайка вела к берегу моря, а среди деревьев стояло одинокое белое бунгало. Он прошел через ухоженный сад камней к оранжерее, построенной вдоль фасада дома. Далекие огни материка подмигивали и мерцали в морозном воздухе над водой, которая была неподвижной и серой, как сланец.

Когда она вышла из дома, чтобы открыть дверь и включить свет в оранжерее, Энцо понял, что имела в виду ее ядовитая соседка. Аржела Леклерк, какой она была сейчас, не соответствовала образу алой женщины, оказавшейся в центре незаконной связи, которая привела к скандалу и убийству. Энцо почувствовал себя почти разочарованным. Она была маленького роста, не более пяти футов двух дюймов. То, что когда-то могло быть стройной и гибкой фигурой, превратилось в толстушку, и она производила впечатление шара, почти полностью круглого. Ее лицо, хотя и без морщин, обвисло, линия подбородка потерялась в складках, рот опущен и довольно непривлекателен.

Она стояла, глядя на него, одетая в мантию усталой покорности. “Я ждала тебя”. Она отступила в сторону, безмолвно приглашая войти. Зимний сад был выложен плиткой и заполнен растениями в горшках с мясистыми листьями. Мебель из тростника была расставлена так, чтобы открывался вид на воду, и она жестом пригласила его сесть в кресло. “Мой муж будет дома примерно через двадцать минут. Я бы хотела, чтобы вы к тому времени ушли. Что вы хотите знать?”

Итак, соседка ошиблась в одном. Аржела Леклерк, казалось, почти горела желанием поговорить. “Обо всем”.

Она неловко присела на край дивана и, сложив руки на коленях, слегка сжала их, долгое время глядя в пол, прежде чем поднять глаза и встретиться с ним взглядом. “Есть вещи, месье, которые я держал при себе почти двадцать лет. Когда я прочитал о вас в газете, я подумал… пришло время рассказать. Если он придет, если спросит меня, я скажу ему. Может быть, тогда я наконец избавлюсь от этого ”.

Энцо обнаружил, что почти боится дышать на случай, если она передумает. “Что произошло в форте де Гроньон?” - спросил он.

“О, ничего такого, что не было бы рассказано уже тысячу раз. За исключением того, что я наконец увидел Тибо Кержана таким, каким он был на самом деле. Человеком, едва контролирующим себя. Мужчина, движимый сильными побуждениями. Секс и насилие, и с характером, который выпустил какого-то внутреннего демона, которого я раньше не видел. Не таким, каким он был с тем бедным стариком ”.

“Что случилось?”

“Он был похож на сумасшедшего, месье. Вы бы не удивились, увидев у него пену у рта. Я уверена, он верил, что если его вот так найдут, это будет нашим концом. И он был прав. Но не так, как он думал. Она сделала глубокий, дрожащий вдох. “Видите ли, он был одержим мной. Вне всякой причины”.

Энзо изо всех сил пытался видеть в ней объект одержимости любого мужчины, но обнаружил, что согласен с ней в том, что это действительно выходит за рамки разумного. Он также знал, что независимо от того, насколько болезненным и травмирующим был опыт всего того, что произошло с ней двадцать лет назад, это, вероятно, был кульминационный момент ее жизни. Единственный момент, когда, как сказал ее сосед, она была в центре всеобщего внимания.

“Я уже некоторое время знал, что так больше продолжаться не может. Но я не знал, как с этим покончить. Я никогда не смог бы сказать ему. Понимаете, я боялся его, боялся того, что он может сделать. Но когда он вот так обрушил свой гнев на бедного мистера Киллиана, я понял, что время пришло. И в этот момент я увидела, как это можно сделать ”. Она нервно взглянула на часы. “Я бы предложила вам выпить, месье. Я бы и сама не отказалась от стаканчика. Но у нас нет времени”.

Она больше не могла сидеть и встала, чтобы побродить среди растений в горшках, сложить руки на груди и посмотреть через стекло на луну, восходящую сейчас над материком по ту сторону пролива. Энзо мог видеть ее отражение в стекле, как в зеркале. Если бы она захотела, она могла бы увидеть и его отражение тоже, встретить его взгляд, не встречаясь с ним. Но вместо этого она смотрела на свое собственное отражение или, возможно, сквозь него. Вытаскивая мысли из того места, где она похоронила их много лет назад. Место, в которое она никогда не хотела возвращаться, но так и не смогла сбежать. Во всем этом, подумал Энцо, было что-то от исповеди. Он как отец-исповедник, она как кающийся, ищущий отпущения грехов. Он задавался вопросом, было ли это когда-нибудь так просто. “Так как именно все это закончилось?”

После долгой паузы она сказала: “Мистер Киллиан ничего не говорил моему мужу, месье Маклауду. Это сказала я”. Еще одно молчание, пока она пыталась подобрать правильные слова. “Понимаете, я знал, что он отреагирует. Что все это выйдет наружу. И что Тибо подумает, что это сделал мистер Киллиан. Я просто не представляла, какой свирепой будет реакция моего мужа. Я думала, я действительно думала, что мы могли бы пережить шторм. У нас было двое прекрасных детей, мы слишком много вложили в наши отношения, чтобы просто выбросить их. Но я не рассчитывала на его гордость. Упрямая, совершенно неумолимая гордость, месье. Едва ли не хуже, чем характер Тибо”.

“А Кержан?”

Он увидел, как ее рот скорбно сжался. “Я рассматривала инцидент в форте как свой шанс вырваться на свободу. Мистер Киллиан был удобным козлом отпущения. Я ни на секунду, месье, не думал, что Тибо убьет его ”.

“И ты думаешь, что он это сделал?”

Она наконец повернулась к нему лицом. И почти незаметно кивнула. “Да. И я провел каждое мгновение последних двадцати лет, чувствуя вину. Зная, что это была моя вина. Если бы я могла вернуть все назад, я бы это сделала. Я бы порвала с Тибо и столкнулась с последствиями, какими бы они ни были. Вряд ли это могло быть хуже того, чем все обернулось ”.

“Как вы думаете, это могло бы спасти ваш брак?”

Она печально покачала головой. “Нет”. Она глубоко вздохнула. “Потому что было кое-что еще, месье. Кое-что, о чем я никогда никому не рассказывала, кроме своего мужа. До сих пор”.

Энцо уставился на нее в тишине оранжереи и понял, что это было за "что-то". “Ты была беременна”.

В ее глазах на мгновение вспыхнул огонь, затем снова погас, как тлеющие угольки в конце долгой ночи. “Это то, чего он не мог принять. Мой муж. Его гордость. Я не могла притворяться перед ним, что это было его, потому что мы не спали вместе месяцами. И это, прежде всего, то, чего он не хотел, чтобы люди знали - что я ношу ребенка Кержана. Когда стало известно об этом романе, все подумали, что он меня выгнал. Но правда в том, что мы заключили сделку. И я выполнила свою часть ”.

“Который был?”

“Немедленно уехать. Отправиться на материк и прервать беременность”.

“И его конец был ...?”

“Вернуть меня назад, как только это было сделано, и попытаться добиться успеха”.

Энзо кивнул. “Но он не придерживался этого”.

Огонь вспыхнул снова, раздуваемый кислородом ее гнева, который она помнила. “Он использовал мое отсутствие, чтобы отравить умы моих детей, настроить их против меня. Как только я сделала аборт, он подал на развод и заставил суды спросить детей, с кем они предпочли бы быть - с ним или со мной ”.

“И они выбрали его”.

Воспоминание все еще причиняет боль. “Они покинули остров, все трое, почти сразу после получения развода, и с тех пор я не видела своих детей. Ни разу”.

Они услышали звук автомобиля на дороге у церкви. Он остановился, на мгновение поработав на холостом ходу, прежде чем двигатель смолк, и они услышали хлопанье дверцы машины.

Ее отчаяние было мгновенным. “Это мой муж. Уходи сейчас. Пожалуйста”.

Энзо встал. “Он ничего об этом не знает?”

Она покачала головой. “Только то, что было известно в то время. И, конечно, у меня был свой взгляд на это для него. Но теперь у меня новая жизнь, месье. И я никогда больше не буду говорить об этом. Пожалуйста, уходи ”.

Энцо кивнул и вышел, почувствовав, как температура снаружи упала, когда он повернул через сад камней сбоку от дома и увидел тень человека, идущего к нему по траве. При свете на углу дома Энцо увидел, что он был высоким. Мужчина средних лет, теряющий волосы. Он был одет в длинное пальто и нес портфель. Энзо прошел мимо него, не останавливаясь, лишь мимолетно встретившись с ним взглядом и едва заметно кивнув в знак признания. Не оборачиваясь, он знал, что мужчина остановился, и почти чувствовал его взгляд на своей спине.

Что бы она ему сказала? Что Энцо постучался в дверь, пытаясь разгрести пепел прошлого, и что она отправила его собирать вещи? Или, наконец вскрыв нарыв, который медленно отравлял ее в течение двадцати лет, скажет ли она теперь ему правду?

Энцо увидел последние красные полосы на западе неба, когда добрался до своей машины, и понял, что никогда не узнает.

Глава семнадцатая

Он забыл, что был Хэллоуин, и вспомнил только тогда, когда вышел из холода и темноты площади Лере в шумную атмосферу Ле Трискелл. Первые завсегдатаи вечеринок в масках и костюмах уже собирались на вечеринку. Каким-то образом это казалось сюрреалистичным, поскольку он был погружен в реальную трагедию и убийство, проскользнуть в этот вымышленный мир призраков и вурдалаков.

Черные шторы висели на стенах, украшенных скелетами и черепами, гигантскими пауками и тыквенными фонариками. С потолка венками свисали обильные облака паутины, а окна были облеплены рентгеновскими снимками частей тела с подсветкой для проецирования изображений в бар. Ряд мертвых голов свисал над прилавком, а скелет выглядывал из-за дымчатой стеклянной дверцы холодильного шкафа.

На обратном пути из Келхуита Энзо позвонил Джейн на мобильный, чтобы сказать, что будет ужинать в городе. Он услышал разочарование в ее голосе и почувствовал облегчение оттого, что был избавлен от перспективы, по крайней мере на сегодняшний вечер, поддаться искушению и позволить себе то, о чем он почти наверняка пожалеет.

Фигура в маске ведьмы и черной остроконечной шляпе раздулась ему в лицо. Он почувствовал запах свежего алкоголя в дыхании, исходящем из отверстий в пластике. Женский голос спросил: “Вы не будете наряжаться для нас сегодня вечером, месье Маклеод? Вы могли бы прийти в образе Шерлока Холмса”.

Пара пиратов подтолкнула его к бару. “Что ты будешь пить, сердечный? Принеси мужчине виски, Деви. Или это должна быть порция рома?”

“Что это будет, месье Маклауд?” Деви была пухленькой девушкой лет тридцати, с черными усами, нарисованными над рубиново-красными губами, и светлыми вьющимися волосами, выбивающимися из-под шляпы-котелка. На ней были черный костюм и жилет, на два размера меньше, и белая рубашка с галстуком-бабочкой. Чарли Чаплин, догадался Энцо.

“Виски будет в самый раз”.

“Я могу предложить вам Черный Буш, если вы не возражаете против ирландского”.

Энзо ухмыльнулся. “Я не возражаю пройтись по трущобам хоть раз”, - сказал он. Он полез в карман за деньгами, но чья-то рука остановила его. Это был один из пиратов.

“Нет, нет, все в порядке, месье Маклеод, это за наш счет”.

Три мушкетера врываются с террасы, унося с собой порыв холодного воздуха. “Все за одного и один за всех!” Один из них взмахнул мечом к потолку и обрушил петлю паутины каскадом на их головы. Раздался оглушительный взрыв смеха.

“Эй, осторожнее!” Крикнула Деви. “У меня ушло несколько часов, чтобы разложить все это”. Она подтолкнула черный куст Энзо через прилавок.

Он наклонился к ней, повышая голос, чтобы перекрыть гвалт. “Я не предполагаю, что вы были бы здесь во время убийства Киллиана?”

Она ухмыльнулась. “В то время я сдавала экзамен, месье. Это было до того, как я уехала в университет на материке ”. Ее улыбка стала кривой. “Достойная интерлюдия в моей жизни”. Она неопределенно обвела рукой вокруг себя. “Вы можете видеть, к чему привела меня моя докторская степень по философии”.

Энцо ухмыльнулся в ответ. Кельт почти никогда не упускал возможности предаться самоуничижению. “Говорят, что ответы на некоторые из величайших философских вопросов мира можно найти в бутылке”.

“По моему опыту, единственное, что можно найти в бутылке, - это забвение”. Это было ее признанием еще одной кельтской черты, огромной способности к саморазрушению. Кельты, казалось, были одержимы самим собой.

Энзо кивнул. “Я не думаю, что вы знали бы, был ли кто-нибудь из ваших постоянных клиентов поблизости в то время. Некоторые давали показания на суде”.

Она пожала плечами. “Я не могла тебе сказать. Но я знаю, что старина Роберт Кербер был постоянным посетителем здесь в течение многих лет. Он мог знать”. Она кивнула в конец бара, ближайший к двери. Мужчина лет шестидесяти, в матерчатой кепке, низко надвинутой на лоб, испещренный морщинами, похожими на шрамы, сидел на высоком табурете со стаканом пива в руках. На нем была клетчатая куртка с кожаными заплатками на локтях и пара потертых, мешковатых джинсов. Это был не маскарадный костюм, и на лице мужчины было выражение плохо скрываемого раздражения, он был погружен в свой собственный мир, не делая никаких попыток принять участие в праздновании. Энцо сразу узнал это имя . Кербер был одним из тех свидетелей.

“Спасибо”. Энцо поднял свой стакан и протолкался вдоль стойки, ухитряясь протиснуться рядом с ним. Прибыло еще больше гуляк: очень толстый мужчина, одетый как мадам Дефарж, сжимающий в руках вязальные спицы и метр шарфа ручной вязки; более худой мужчина с бородой в роли Марии-Антуанетты; и зомби с топором, вонзенным ему в голову. “Могу я наполнить ваш бокал?” - Спросил Энцо у Кербер.

Старый островитянин обратил мертвые глаза на шотландца. “Ты можешь”, - сказал он. “Но это тебе ничего не даст”.

“Я ни за чем не гонюсь”. Он подал знак Деви, чтобы та наполнила бокал Кербер.

“Нет?”

“Всего несколько минут вашего времени”.

“В моем возрасте, месье, дорого каждое мгновение”.

“Жизнь драгоценна в любом возрасте”.

“Это правда”. Он задумчиво почесал подбородок. “Чего ты хочешь?”

“Ты был здесь в ту ночь, когда Тибо Кержан рассказывал всем, кто готов был слушать, как он собирается похоронить Адама Киллиана на кладбище”.

“Я был, и он сделал”.

“Он был пьян?”

“Я никогда не знал этого человека, месье, когда в нем не было выпивки”. Кербер сделал глоток из своего вновь наполненного стакана. Энзо посмотрел на дорожную карту лопнувших вен на своем носу и щеках, и ему пришло в голову, что то же самое, скорее всего, можно сказать и о Кербере. Но пьяницы редко считали себя пьяницами, и Кербер, казалось, не видел иронии в его словах. Он, несомненно, обладал такой же способностью к самообману, как и к алкоголю. Еще одно кельтское "я".

“Кербер”, - сказал Энцо, как будто пробуя имя на размер. И затем: “Кержан. На острове много названий Кер”.

Кербер повернулся и посмотрел на него, как на идиота. “И в Шотландии много имен Mac, месье. Сукин сын, верно?”

“Правильно”.

“Кер - это house-of. Вас, люди, назвали в честь мужчины, от которого забеременела ваша мать. Нас назвали в честь дома, в котором мы выросли. Кербер, дом Питера. Кербол, дом Пола. Он сделал паузу. “Кержан, дом Жана”. Он сделал еще один глоток пива. “Что-нибудь еще я могу тебе сказать? Тоннаж тунца, выловленного в 1933 году? Количество немцев, расквартированных на Груа во время оккупации?”

“Вы можете сказать мне, почему, по вашему мнению, Кержан выполнил свою угрозу убить Киллиана”.

“Потому что он пьяница и грубиян. Человек, который заехал бы кулаком тебе в лицо, если бы ты хотя бы искоса посмотрел на него. Возможно, в ту ночь он был хуже всех, но его гнев вырвался не из бутылки. Это было достаточно реально. А Кержан - никто иной, как человек слова. Нет ни одной души, кто его знает, месье, которая не подумала бы, что он способен сделать именно то, что обещал.”

Энцо вышел на улицу, где резко похолодало. Ночь была ясной и пронзительной, небо недавно выкрасили в черный цвет и усыпали серебром. Его дыхание клубилось вокруг головы, как клубы тумана. Шум вечеринки доносился из бара вслед за ним на террасу, где зонтики, завернутые и привязанные, стояли между столиками, как гости, ожидающие приглашения, которое никогда не поступит. На другой стороне площади в стене Креди Агриколь горели огни банкомата. И он мог видеть свет в доме доктора.

От ближнего угла площади отходила темная узкая улочка, и Энцо решил, что она может привести прямо к церкви, где он припарковал свой джип. Он перекинул один конец шарфа Киллиана через плечо и поднял воротник его куртки, его руки были глубоко засунуты в карманы брюк, чтобы сохранить их в тепле. Темнота, казалось, поглотила его, как только он вошел в переулок, и он не прошел и десяти метров, как начал сожалеть, что выбрал короткий путь. Здесь не было уличных фонарей, и луна все еще стояла низко в небе, отбрасывая тени от домов, чтобы затемнить его путь. Он замедлил шаг, чтобы сделать размеренные, осторожные шаги в темноту, которая казалась такой глубокой, что была почти осязаемой. Кончики его пальцев нащупали стену справа от него, и он пошел по ней, пока почти не уперся в стену дома. Улица без предупреждения резко повернула налево, и он обнаружил, что прижимает руки к закрытому ставнями окну. Он споткнулся и чуть не упал с порога и, спотыкаясь, двинулся вперед, в еще более густую темноту. Он выругался себе под нос, и его голос эхом отозвался от скрытых стен. Возвращаясь тем путем, которым он пришел, он мог видеть только зарево огней с площади, и у него возникло искушение просто вернуться назад и пойти длинным обходным путем. Но сейчас он не мог быть так далеко от церкви. Конечно. Еще один поворот на улице, и он увидит впереди огни церкви. В этом он был уверен.

Он услышал кашель. Одинокий приглушенный человеческий лай где-то слева от него. И он замер. Там кто-то был. Теперь скрип ботинка. Кожа на асфальте и хруст гравия под ногами. Шепот голосов, казалось, разносился в ночи, но, возможно, это было его воображение. Он внезапно почувствовал себя очень уязвимым, и крошечный комочек страха сжался у него в животе. Подстегнутый стремлением найти безопасное место под уличным фонарем, он ускорил шаг, держась рукой за стену, следуя за ней прямо, пока она резко не повернула направо. Он повернулся вместе с ней, ожидая увидеть впереди огни церковной площади. Но там не было ничего, кроме еще большей черноты. Он поднял глаза и увидел над собой узкую полоску неба, освещенную звездами, почему-то почти яркую по сравнению с этой бесконечной затемненной улицей.

Еще один кашель. Снова шаги. Теперь он был уверен, что слышал приглушенный шепот голосов. Кто-то шел за ним. Больше не было никаких сомнений. Два человека или больше. Скрежет замерзшего песка под приближающимися ногами. Он повернулся и поспешил вперед, в темноту переулка перед ним, пока внезапно справа от него не открылась стена, за которой стояли приоткрытые высокие ворота. Они вели в большой заросший сад. Очертания деревьев и высокой травы были едва различимы в свете звезд, прежде чем тень большого дома, вырисовывавшегося из ночи, поглотила их.

Энцо проскользнул между воротами в сад. Он чувствовал, как замерзшая трава пропитывает его брюки ниже колен, и он пробирался по ней, как по воде, уверенный, что, если ему удастся добраться до тени деревьев, он сможет присесть среди них, спрятавшись от преследователей, пока они не прекратят поиски.

“Эй!” - услышал он крик мужского голоса и, испугавшись, бросился бежать. Холод, казалось, распространился от его ступней, через ноги, в самую душу, где страх сжал ледяные пальцы вокруг его сердца. Это мог быть только Кержан и, возможно, пара дружков, намеревавшихся вынести ему физическое предупреждение, нанести ему небольшой ущерб. Или что похуже. Мужчина преследовал его ранее в тот же день, и Энцо проклинал свою глупость, уклонившись от безопасного света.

Что-то зацепилось и порвало его брюки, заставив его споткнуться и упасть на колени. Он почувствовал, как шипы впиваются в кожу его икр. Но звук шагов Кержана и его друзей, пробирающихся через высокую траву у него за спиной, заставил его быстро вскочить на ноги, и он побежал в дальний конец сада, где тень дома погружала его во тьму.

Но теперь что-то холодное и мокрое обвилось вокруг него, веревка врезалась в его руку, развернула его и швырнула вперед. Он был беспомощно опутан невидимой тканью, липкой и леденяще скользкой. Он чувствовал запах сырости и разложения, чего-то гниющего и прогнившего. Раздался громкий рвущийся звук, и из полуприседа его внезапно швырнуло через высокую траву на твердую замерзшую землю внизу. Это выбило весь воздух из его легких. Он попытался встать, но не смог, как будто попал в гигантскую липкую паутину. Он мог слышать шорох, шорох ног, бегущих по траве к нему, хриплое дыхание в ночи. И внезапно его ослепили несколько фонариков, полностью осветив его, и он поднял руку, чтобы прикрыть глаза. Он услышал смех. Женский голос. Мужской. И то, что звучало как ребенок.

В своем замешательстве он увидел за пределами света лампы человеческий череп, зеленое лицо с черными пятнами. Полный скелет вышел на свет, рука поднялась из темноты, чтобы снять посмертную маску и показать совсем не пугающее лицо девочки-подростка. Лицо, расплывшееся в улыбке. Яркие, сияющие голубые глаза. И раскаты смеха, разносящиеся в ночном воздухе. Это было знакомое ему лицо. Но ему потребовалось мгновение, чтобы понять, что это дочь Алена Серва, Оанез. На свет вышла ее сестра, обладательница зеленого лица ведьмы, затем Ален и Элизабет в нарядах Лорел и Харди, в шляпах-котелках над побелевшими лицами. Алена раздули, чтобы сделать толще, на верхней губе нарисовали маленькие черные усики. Все четверо были почти беспомощны от смеха.

Ален протянул руку, помогая ему подняться. “Что, во имя всего святого, ты делаешь, чувак?”

Энцо, казалось, налетел прямо на гниющие остатки гамака, натянутого между двумя деревьями. Элизабет начала помогать ему выпутаться, в то время как девочки продолжали хихикать. Первоначальное облегчение Энзо сменилось раздражением. “Я мог бы спросить тебя, что ты делаешь, следуя за людьми в темноте”.

Ален засмеялся. “Сегодня Хэллоуин, месье Маклауд. Мы переодеваемся”.

Элизабет сказала: “Мне так жаль, мы не хотели тебя напугать. Мы всегда берем девочек с собой, чтобы переодеться на Хэллоуин. Мы возвращались домой, когда увидели, что ты выходишь из ”Ле Трискелл", и подумали, что ты, возможно, захочешь зайти выпить ".

“Но вы неуловимый человек, месье. Ныряете в темные переулки и прячетесь в садах”. Ален усмехнулся, все еще удивленный необычным поведением шотландца.

Энцо попытался вернуть себе немного достоинства, смахивая слизь, оставшуюся на его куртке и брюках от разлагающегося гамака. “О, я всегда так делаю”, - сказал он. “Нет ничего, что я люблю больше, чем валяться в замерзшей высокой траве, чтобы замерзнуть и промокнуть. Это мой праздничный трюк. Можно мне яблоко и немного арахиса?”

Это вызвало у девочек очередной приступ хихиканья. Но Элизабет успокаивающе взяла его под руку. “Я уверена, мы можем придумать что-нибудь получше, месье Маклауд. Как насчет тарелки горячего супа, а затем стакана-другого виски у теплого камина?

“Хммм. Трудный выбор”, - сказал Энцо. “Поваляться на мокрой траве. Или стакан виски у костра”.

“Ну, один из них ты уже сделал”, - засмеялся Ален.

“Верно”. К Энцо медленно возвращалось его чувство юмора. “Тогда выбора вообще нет. Пусть будет суп и виски”.

Глава восемнадцатая

Стены гостиной Сервата были выкрашены бледно-голубой краской, а деревянные элементы вокруг двери и окон были окрашены в белый цвет. Полка, которая тянулась по всей комнате чуть выше уровня двери, ломилась от традиционных греков всех форм, цветов и размеров.

“Они принадлежали моему отцу”, - сказала Элизабет, проследив за взглядом Энцо. Ему потребовалась целая жизнь, чтобы собрать их, и я не смогла вынести того, что выбросила их, когда он умер”.

Ален рассмеялся. “Я оставляю вытирание пыли с них на нее”.

Девочек отправили спать. Взрослые съели в столовой дымящиеся тарелки горячего зимнего супа вместе с толстыми ломтями домашнего хлеба и соленым бретонским маслом. Энцо теперь обсыхал перед камином, его хорошее настроение и самочувствие несколько восстановились. Было трудно не смягчиться под теплотой доктора и его жены и их очевидной привязанностью друг к другу.

Ален налил виски из антикварного шкафчика для напитков со стеклянными дверцами, за которыми открылся потрясающий ассортимент шотландского и ирландского виски. “Это что-то вроде страсти”, - сказал он. “И я тоже собираю пустые стаканчики. Однажды Праймел и девочки унаследуют их, и у них не хватит духу их выбросить”.

“Только не жди, что кто-нибудь из детей будет вытирать с них пыль”, - сказала Элизабет. “И я не уверена, что кто-нибудь из них был бы таким же сентиментальным, как мы. Я вижу, как большая часть содержимого дома распродается в местном магазине brocante ”.

“Никогда!” Ален усмехнулся. “У них гены накопительства от их матери. Они могут убрать их на чердак, но никогда с ними не расстанутся.” Он протянул Энзо бокал, насыщенный бледно-янтарным цветом. “Я не знаю, пробовал ли ты когда-нибудь это. Вино производится на самой маленькой винокурне в Шотландии. Edradour. Я не скажу вам, во сколько мне это обошлось, потому что Элизабет слушает, но оно стоило каждого сантима ”. Они с Элизабет обменялись улыбками, и он протянул ей бокал, прежде чем налить еще один себе. Элизабет устроилась на диване, а Ален стоял, греясь перед камином, и поднял свой бокал. “ Убил мхата”, - сказал он.

Энзо удивленно поднял бровь. “Ты знаешь шотландский гэльский”.

“Невозможно пить хороший шотландский виски, не зная, как приготовить с ним правильный тост”.

Энцо поднял свой бокал. “Убит”, - сказал он. Элизабет повторила тост, и все трое пригубили жидкое золото. Энзо почувствовал, как сладость медленно выходит из-под пригорания, насыщенный, ароматный вкус солодового ячменя из шотландских долин. “Ммм. Это хороший виски”.

Ален просиял от удовольствия и сделал еще глоток из своего бокала. “Итак, как продвигается ваше расследование, месье Маклауд?”

Энзо скорчил гримасу. “Очень медленно, доктор. На самом деле, чем больше я узнаю, тем меньше мне кажется, что я знаю. Я все еще ломаю голову над вопросом, был ли Тибо Кержан вовлечен в это дело ”.

“Ты думаешь, он был?” Спросила Элизабет.

Энзо покачал головой. “Я действительно не знаю. Судя по доказательствам, представленным в суде, присяжные были правы, не признав виновным. С другой стороны, если бы полиция в то время выполняла свою работу должным образом, он, вероятно, провел бы последние восемнадцать лет в тюрьме ”.

“Так ты действительно думаешь, что это сделал он?” Сказал Ален.

“Я думаю, против него есть довольно убедительные улики”. Энцо задумчиво отхлебнул виски. “Но также много места для сомнений”. Он рассмеялся. “Как я уже сказал, я очень быстро ничего не добиваюсь. Вы сами знаете этого человека?”

Ален пожал плечами. “Я сталкивался с ним раз или два. Не могу сказать, что он произвел на меня очень хорошее впечатление. Но он был пациентом старого доктора Гассмана, и когда Гассман вышел на пенсию, досье Кержана взял на себя другой практикующий врач. Я видел его, профессионально, только в очень редких случаях. В обществе - никогда. Он посмотрел на свою жену. “А как насчет тебя, дорогая?”

Она кивнула. “Да, я имела с ним дело пару раз, когда работала медсестрой в клинике. Неприятный тип мужчины”.

Энцо повернулся к жене доктора. “О, да, я совсем забыл. Секретарша сказала, что вы работали в клинике”.

“Только на короткое время, очень давно, когда мы с Аленом только поженились и он был новичком в нашей клинике. Я остался на некоторое время после рождения Примель. Моя мать очень помогла присматривать за ребенком. Но с учетом рабочего времени Алена и моего, это было просто непрактично, и в конце концов я отказалась от этого. ” Она улыбнулась, почти печально. “Я всегда обещала себе, что вернусь к уходу за ребенком, когда он станет старше. Но потом у нас родились девочки, и я все еще востребована как мама”.

Ален нежно улыбнулся своей жене. “Она больше, чем просто медсестра, вы знаете, месье Маклеод. Она опытный физиотерапевт. Мы могли бы заняться ее спиной”.

Она улыбнулась в ответ. “Может быть. Как только девочки поступят в университет. Посмотрим”.

Ален запрокинул голову и покатился со смеху. “ On verra, on verra.” Он повернулся к Энзо. “Это был один и тот же рефрен всю нашу супружескую жизнь. Посмотрим, посмотрим. И когда Элизабет говорит “Посмотрим", это означает, что вы можете поставить на это свою рубашку. Я помню, как однажды, много лун назад, мы сидели и разговаривали в этой самой комнате о возможности завести еще детей. В то время Праймел было непросто. И все, что сказала Элизабет, было: “Посмотрим’. Как вы сами видели, один стал тремя. Могу добавить, без каких-либо дальнейших обсуждений ”.

Элизабет ухмыльнулась. “Это прерогатива женщины - увиливать в начале и решать за себя в конце”. Она отхлебнула виски. “Без дальнейших обсуждений. И, в любом случае, обсуждая это, ты не заводишь детей.” Они с Аленом обменялись еще одной улыбкой, затем она поставила свой бокал. “Я лучше пойду и посмотрю на старину Эмиля”.

Когда она ушла, Ален взял бокал Энцо и снова наполнил его, а также свой собственный. Он сел на место, которое она освободила, как будто ему каким-то образом нужно было чувствовать себя рядом с ней, когда ее не было рядом, черпая тепло, которое она оставила после себя. “Знаешь, мы учились в одном классе в школе, и она понравилась мне с первого взгляда”. Он усмехнулся при этом воспоминании. “Мне удалось найти себе место за партой рядом с ней, и я обычно провожал ее домой после школы. То есть пока она не обзавелась очками. Уродливые штуки в синей оправе. И брекеты на ее зубах. Тогда я сразу от нее отделался ”. Он рассмеялся. “Бедная Элизабет. Всего за месяц она превратилась из прекрасного лебедя в гадкого утенка и не могла понять, почему я больше с ней не разговариваю ”. Он покачал головой. “Дети могут быть такими жестокими”.

Улыбка Энцо была с оттенком грусти. Это были два человека, которые так явно обожали друг друга, даже после более чем двадцати лет брака. Он подумал, насколько другой могла бы быть его собственная жизнь, если бы Паскаль была жива. Сколько еще детей они могли бы иметь вместе. Крошечный червячок зависти пробрался в его мысли, и ему пришлось стряхнуть его с себя. Он сказал: “Очевидно, она обошлась без очков и брекетов, и вы снова сошлись, когда она снова превратилась в лебедя”.

“О, это случалось время от времени на протяжении всей начальной школы, колледжа, лицея. Только когда я уезжал в медицинскую школу, и мы столкнулись с перспективой постоянной разлуки, мы пришли в себя и поняли, что на самом деле не хотим расставаться. Поэтому она поехала со мной. Мы делили студенческое жилье в Париже. Уютная сожительница. Она училась на медсестру, пока я заканчивал медицинский. Но на самом деле мы не поженились, пока я не вернулась на остров, чтобы заполнить вакансию в клинике ”.

“И это все, что вернуло тебя обратно? К работе в клинике?”

“Там были пожилые родители, месье Маклеод. Моя мать умерла несколькими годами ранее, и я знала, что моему отцу понадобится, чтобы кто-то присматривал за ним. Отец Элизабет был болен...” Он сделал паузу, задумчиво потягивая виски. “Но я думаю, что в конце концов я бы все равно вернулся. Это было замечательное место для взросления, месье. В Париже, конечно, были свои достопримечательности. Но я никогда бы не смог представить себя там воспитывающим детей. Это единственное место, где я когда-либо хотел бы создать семью ”. Он грустно улыбнулся. “Ирония, конечно, в том, что, как только они становятся достаточно взрослыми, они уходят. Не могу дождаться, когда смогу уехать”.

Прошло некоторое время и еще пара порций виски, прежде чем Элизабет вернулась. Она взяла бутылку, потрясенная тем, как мало в ней осталось, и подняла бровь. “Вы никак не сможете поехать домой на машине, месье Маклауд. Вам лучше остаться на ночь”.

“О”. Энцо попытался сосчитать, сколько напитков он выпил за последние пару часов. Виски в "Ле Трискелл" и три, может быть, четыре здесь, в доме доктора. “Это очень любезно. Но я действительно надеялся вернуться. Мадам Киллиан ожидает меня”.

Ален наклонился вперед, чтобы посмотреть на него. “Элизабет права, месье Маклеод. Вы не в том состоянии, чтобы вести машину. И я, боюсь, тоже”.

“Я отвезу тебя обратно”, - сказала Элизабет. “Я выпила только половину бокала. Я уверена, что мадам Киллиан сможет отвезти тебя в город, чтобы забрать твою машину утром”.

Когда они выезжали из Ле-Бурга по односторонней системе, луна стояла высоко, заливая остров своим ярким серебристым светом. Настолько ярким, подумал Энцо, что, возможно, можно было бы ехать без фар. Большой зеленый внедорожник Элизабет казался огромным на узких улицах, но она управляла им с непринужденной уверенностью, и Энцо чувствовал себя комфортно в ее присутствии, откинувшись на подголовник пассажирского сиденья, наслаждаясь чувством полной отдачи себя под контроль кого-то другого, снятия с себя всякой ответственности.

Они миновали указатель, указывающий обратную дорогу в Порт-Лэй. “Однажды, ” сказала она, “ если у тебя будет время, я отведу тебя туда и покажу, где я раньше жила. Для меня это самый красивый уголок острова ”.

“Возьми меня сейчас”. Он взглянул на нее. “Это не слишком далеко от нашего пути, не так ли?”

Она улыбнулась. “Нет. Пятиминутный крюк”. Она колебалась всего мгновение, прежде чем развернуть внедорожник и выехать из города другим маршрутом.

Когда они оставили крошечную агломерацию позади, она свернула на узкую дорогу, которая круто спускалась по склону холма. Энзо ловил лишь случайные проблески океана, прежде чем внезапно он открылся перед ними, лунный свет серебром отражался на его нетронутой поверхности. И там, среди скал естественного залива, глубоко врезавшегося в склон холма, лежала крошечная гавань Порт.

Каменная стена гавани перекрывает вход в нее, оставляя только самый узкий канал для прихода и отплытия лодок. В защищенных водах залива у причала было привязано с полдюжины маленьких лодок, над которыми возвышался большой белый дом, сиявший в лунном свете.

Элизабет сделала снимок на вершине холма, где мост перекинут через пляж внизу. “Сейчас трудно представить, что эти флотилии тунцов заходят в эту крошечную гавань и выходят из нее. Но они сделали, и место было оживленным. Маленькой девочкой я часто сидела на набережной, наблюдая, как они выгружают улов, и ждала моего отца. Я знала все эти лица. Лица островитян. Красные и обветренные. Такая тяжелая жизнь, месье Маклеод. Мы не осознаем, как нам повезло ”. Она погрузилась в кратковременные размышления. “Но мы вернемся в другой раз, и я покажу тебе свой дом, если тебе интересно. И старая рыбоперерабатывающая фабрика ”. Она кивнула на холм справа, где стояло большое здание, темное и пустое, наследие навсегда ушедшего образа жизни.

“Мне бы этого хотелось”.

“На солнце выглядит лучше”. Она завела двигатель, проехала по мосту, резко свернула налево на дальней стороне и помчалась по невероятно узкой улочке между побеленными коттеджами.

Они срезали путь через Ле-Бург и вскоре направлялись на восток, вдоль северного побережья, туда, где дорога спускалась к пляжу в Порт-Мелите. Энцо закрыл глаза, вдыхая аромат женщины за рулем, позволяя виски свободно нести его туда, куда ему заблагорассудится. Только когда машина остановилась, он снова открыл глаза, осознав, что погрузился в сон.

Фосфоресцирующее море омывало песчаный полумесяц в бухте под коттеджем Киллиана. Элизабет устроилась под деревьями, которые возвышались над пляжем, и снисходительно улыбалась ему. “Теперь вы можете просыпаться, месье. Ваш лимузин прибыл к месту назначения”.

“О, Боже мой!” Энзо сел. “Надеюсь, я не храпел”.

“Совсем чуть-чуть. Я просто сделала радио погромче”. Она рассмеялась, увидев ужас на его лице. “Просто шучу, месье Маклауд”.

Он застенчиво улыбнулся. “Энцо”.

“Что ж, Энцо, я рад сообщить, что храп не входит в число твоих пороков. Но ты действительно разговариваешь во сне”.

“Должен ли я?”

“У нас был очень интересный разговор. Только когда мы добрались до Кервайе, я поняла, что ты разговариваешь сама с собой”. Она засмеялась. “И я тоже”.

Энзо смотрел на нее, не уверенный, принимать ее всерьез или нет, пока не увидел огонек в ее глазах. Затем он усмехнулся. “Спасибо, что подвезла, Элизабет. И я буду с нетерпением ждать, когда увижу Портвейн, залитый солнцем ”. Он сделал паузу, открывая пассажирскую дверь. “Мне это не приснилось, не так ли?”

Она громко рассмеялась. “Нет, Энцо. Тебе это не приснилось. Спокойной ночи”.

Он стоял и смотрел, как она развернула внедорожник и завела двигатель, быстро ускоряясь вверх по холму, обратно в ожидающие объятия мужчины, который любил ее. И во второй раз за ночь ему пришлось погасить маленький огонек зависти, вспыхнувший внутри него.

Он пересек песчаную парковку и направился к дорожке, которая вела к дому, и когда он открыл ворота, входная дверь распахнулась, залив сад перед домом желтым светом. Джейн Киллиан вышла на порог. “Что случилось? У тебя сломалась машина?” Ее голос звучал пронзительно, странно напряженно.

“Нет. Слишком много выпил. Жена доктора Сервата отвезла меня домой”.

“Элизабет Серват?”

Он услышал тон в ее голосе, который предполагал не только удивление. “Я была у них дома. Доктор тоже слишком много выпил”. Почему он чувствовал необходимость объяснять это ей? Он поднялся по ступенькам к двери.

“Она привлекательная женщина”.

“Она такая”. Мгновение они стояли очень близко друг к другу.

Джейн придержала для него дверь, и он с благодарностью перешел от леденящего ночного холода к прокуренному теплу коттеджа. Он присел на корточки у камина, потирая руки перед тлеющими углями, и заметил пустой стакан на стуле Джейн. Он заметил, что она пересекает комнату позади него, и поднял глаза, когда она протягивала ему стакан виски.

“Я думаю, может быть, с меня уже достаточно на сегодня”.

“Еще одна не повредит. Я ненавижу пить в одиночестве. И, в любом случае, мне не помешала бы еще одна”. Она снова наполнила свой бокал и опустилась в кресло, поднося его к губам и наблюдая за ним, когда он присел на краешек кресла напротив. “У нас сегодня вечером был посетитель?”

Энцо нахмурился. “Кто?”

“Я не знаю. Кто-то, кто припарковался чуть дальше по дороге и остаток пути прошел пешком, чтобы я не слышал шума машины”.

Туман от виски в голове Энцо, казалось, внезапно рассеялся, и он обнаружил, что может сосредоточиться. “Расскажи мне”.

“Здесь так тихо по ночам, Энцо. Я услышала скрип калитки. Сначала я подумала, что это ты, и не могла понять, почему ты не поехал прямо к берегу. Я подошел к окну, но там никого не было. По крайней мере, я никого не мог разглядеть. Она сделала глоток виски, и он впервые заметил, какой бледной она выглядела. “Затем я прошел на кухню, но оставил свет выключенным. И из окна я увидел, как кто-то пересекает лужайку. Просто тень среди деревьев, направлявшаяся к пристройке. И тогда я подумал, что это, должно быть, ты, открыл дверь и позвал тебя по имени ”.

“Это был не я, Джейн.

“Теперь я это знаю”.

“Вы видели, кто это был?” Ее рука слегка дрожала, когда она делала еще один глоток.

“Я никого не мог разглядеть. И кто бы это ни был, он не ответил на мой звонок. Поэтому я включил наружное освещение. Оно заливает светом весь задний двор ”.

“И ты кого-нибудь видел?”

“Фигура, пробирающаяся сквозь деревья, убегающая от пристройки, а затем перелезающая через бамбуковый забор сзади”.

“Как ты думаешь, кто-то пытается вломиться?”

“Я не знаю. Но я закрыл ставни и запер заднюю дверь, и сидел здесь с включенным светом, ожидая твоего возвращения. Я не думал, что ты придешь так поздно”.

Он осушил свой стакан и встал. “Я не предполагаю, что вы пошли проверить, нет ли каких-либо признаков взлома?”

Она рассмеялась пронзительным смехом, лишенным юмора. “Нет, я этого не делала”.

“Тогда мне лучше взглянуть”.

Она встала. “Я пойду с тобой”. И она пошла взять пальто с вешалки в прихожей и последовала за ним на кухню. Она включила наружный свет, прежде чем отпереть дверь и взять фонарик с кухонной столешницы.

Сад лежал неподвижно и безмолвно, на траве белел иней. Энцо взял у Джейн фонарик и посветил им на лужайку. Цепочка следов на инее вела от стены дома к двери пристройки, а затем снова прочь к задней ограде, вторая цепочка следов располагалась дальше друг от друга, указывая на бегство и спешку. Энцо присел, чтобы рассмотреть их, но они были потертыми и нечеткими, быстро исчезая по мере того, как крепчал мороз.

Он посветил фонариком на ручку и замок двери в пристройку. Но не было никаких признаков какой-либо попытки взлома. Он слышал прерывистое дыхание Джейн рядом с собой и не был уверен, от страха это или от холода. Он отпер дверь и распахнул ее. Сразу же его взгляд привлек сложенный листок бумаги на полу в холле. Очевидно, посетитель подсунул их под дверь. Он включил свет и наклонился, чтобы поднять его, когда Джейн закрывала за ними дверь. “Что это?” Она заглянула через его плечо, чтобы прочитать вместе с ним, когда он открывал письмо. Записка была короткой и загадочной.

ВЫ ЗНАЕТЕ, КТО я. СЕГОДНЯ УТРОМ МЫ ВМЕСТЕ ВИДЕЛИ КЕРЖАНА. Я ДОСТАТОЧНО ДОЛГО ДЕРЖАЛ ЯЗЫК ЗА ЗУБАМИ, месье. Я РАССКАЖУ ТЕБЕ ТО, ЧТО знаю, ПРИ УСЛОВИИ, ЧТО ТЫ ПООБЕЩАЕШЬ НЕ УПОМИНАТЬ МОЕ ИМЯ. Меня НИКТО НЕ УВИДИТ С ТОБОЙ. ВСТРЕТИМСЯ ЗАВТРА вечером, в 19:30, На ТРУ ДЕ Л'Энфер. ПОД СТАРОЙ НЕМЕЦКОЙ ОГНЕВОЙ ТОЧКОЙ ЕСТЬ БУНКЕР. Я БУДУ ЖДАТЬ ТЕБЯ ТАМ.

“С кем ты был этим утром, когда увидел Кержана?” Джейн подняла на него глаза, теперь полные любопытства.

“Женщина, которая служит в Доме прессы. Тощая женщина с короткими вьющимися седыми волосами”.

“Мадам Бланк? Это она подсунула записку под дверь?”

Энцо скептически поднял бровь. “Ну, кто-то хочет, чтобы я так думал. В чем суть дела?”

“Едва ли не самое опасное место на острове. Достаточно скверно и при дневном свете. Но вы, конечно же, не захотите выходить туда в темноте”.

“Почему это опасно?”

“Что ж, очевидно, вы понимаете значение слова ”Путь наверх"".

Он кивнул. “Буквально “адская дыра’. Или “адская дыра”."

“Это огромная трещина в скалах на южной стороне острова, Энцо. Была ли она пробита морем или каким-то геологическим сдвигом, я не знаю. Но глубина его, может быть, семьдесят или восемьдесят футов, и он осыпается по всем краям. Во время прилива, в штормовую погоду, море врывается в него, поднимая брызги на сотни футов в воздух. И они говорят, что вы можете услышать его рев на мили вокруг. Сам дьявол взывает из ада ”.

Он увидел, что теперь она дрожит, несмотря на пальто. Температура в пристройке резко упала, даже с прошлой ночи. “Ты замерзла”, - сказал он и обнял ее, как для утешения, так и для тепла. Она ответила, скользнув руками под его куртку и обхватив его за талию, чтобы крепко прижать к себе. Он чувствовал, как дрожит ее тело.

“Не выходи туда”, - сказала она. “Я бы чувствовала себя ужасно, если бы с тобой что-нибудь случилось?

“Почему со мной должно что-то случиться?”

“За последние годы в труу погибло много людей, Энцо. Они подошли слишком близко к краю, и земля ушла у них из-под ног. Теперь они оцепили все вокруг веревками”.

“Так что, если я останусь внутри веревок, со мной все будет в порядке. И я уверен, ты одолжишь мне свой фонарик”.

Она посмотрела на него, и ее лицо, казалось, было очень близко к его лицу. Он почувствовал ее дыхание на своей шее и почувствовал исходящий от нее запах виски. “Конечно. Но я все равно предпочел бы, чтобы ты не ходил ”.

“Никто не рисковал, Джейн. Вот почему я здесь. Ты все еще хочешь выяснить, кто убил твоего тестя?”

“Только не ценой другой жизни. Никакого риска, Энцо, пожалуйста. Мне совсем не нравится, как это звучит”.

И, по правде говоря, Энцо тоже. Все в нацарапанном послании, которое он держал в руке, вызывало противоречивые нотки. Он прекрасно знал, что не мадам Бланк приложила ручку к бумаге, чтобы написать эти слова. Если бы ей было что сказать ему, она могла бы сказать это где угодно и когда угодно. Но кто-то явно хотел застать его одного в изолированном и опасном месте, и хотя это казалось очевидной ловушкой, он знал, что единственный способ выяснить, кто ее расставил, - это заглотить наживку.

Глава девятнадцатая

“Сегодня днем я установила обогреватель в твоей комнате”, - сказала Джейн. “Прости, я должна была сделать это раньше. Но я не думала, что будет так холодно. Я лучше покажу тебе, как это делается.” И она высвободилась из его объятий и начала подниматься по лестнице в спальню.

Энзо последовал за ней со странным чувством тревоги внизу живота. Он был совершенно уверен, что ему не нужна Джейн Киллиан, чтобы показать ему, как выключать и включать обогреватель. Но он увидел, как покачиваются ее бедра на лестнице перед ним. Почувствовал слабый, стойкий аромат духов, который она оставила после себя. И, как ни странно, это напомнило ему о том, как журналист из Западной Франции описал бывшую Аржелу Монтен как ароматную. Прошло много времени с тех пор, как он был с женщиной, и его послужной список в отношении неправильного выбора, вероятно, только усилился из-за ослабленной виски сопротивляемости искушению.

Поднимаясь по лестнице, он пытался убедить себя, что неправильно истолковывает сигналы. Но нет, три предыдущих вечера она раздевалась в полностью освещенной спальне за незакрытым ставнями окном напротив. Его опасения начали уступать место первым проблескам желания.

В комнате было уже тепло, когда он вошел в нее. Джейн сказала: “Закрой за собой дверь и сохраняй тепло внутри. Обогреватель включен уже несколько часов”.

Он увидел, что шторы на окне были задернуты. Чтобы сохранить тепло внутри? Или потому, что она знала, что сегодня шоу не будет. Она сняла пальто и бросила его на кровать.

“Я поместил его здесь, под наклоном потолка, чтобы он помогал циркулировать теплу по комнате. Тебе следовало раньше сказать мне, что здесь так холодно. Я бы сделала это раньше ”. Она присела на корточки перед обогревателем. “Управление здесь сбоку. Два переключателя и термостат. Я установил его на полную, с термостатом на семьдесят. Ты можешь регулировать его, как тебе нравится. Она снова встала и повернулась к нему лицом. Теперь ее лицо раскраснелось, янтарно-карие глаза расширились. Они, казалось, сияли, и Энцо увидел в них голод, намерение, от которого у него перевернулся желудок.

На ней был обтягивающий свитер с V-образным вырезом и глубоким декольте. Свет лампы на прикроватном столике, казалось, подчеркивал блики на ее коротких каштановых кудрях. Энзо обнаружил, что его взгляд невольно прикован к контуру ее груди, затем вернулся к прекрасным, полным губам, на которых был лишь намек на румянец. У него пересохло во рту.

“Ты смотрел, не так ли?” - спросила она.

Казалось, прошло много времени, прежде чем он обрел дар речи, чтобы ответить. “Да”. Это был едва слышный шепот в тишине комнаты.

“Я хочу тебя”. Ее глаза не отрывались от его глаз, пока она медленно, осторожно приближалась к нему. Она остановилась перед ним и запустила руки под его куртку, чтобы стянуть ее с плеч. “Я хотел тебя с того момента, как впервые увидел”.

Ее руки снова опустились на его грудь, расстегивая рубашку, и затем он почувствовал ее кожу на своей. Ее ладони коснулись его сосков. И он понял, что заблудился.

***

Комнату освещал только свет цифровых часов на соседнем столике, слабое красное свечение углубляло тени, когда они двигались в медленном унисоне под простынями. Ее кожа была мягкой и теплой рядом с его, и она казалась маленькой и нежной под его руками. Ее страсть была такой острой, что он успокоил ее нежными поцелуями в шею и плечи, чувствуя, как она поднимается под ним, сильно прижимаясь к нему бедрами. Ее пальцы впились в его спину, ноги обвились вокруг него, на удивление сильные. Рука скользнула за его талию, чтобы найти его, обнять его и направить к ней. Его рот нашел ее соски, и он почувствовал, как его собственный контроль ускользает.

Затем зазвонил телефон.

“Не обращай на это внимания”, - задыхаясь, прошептал ее голос в темноте.

Но было трудно сохранять фокус, поскольку один длинный одиночный звонок следовал за другим, проникающим, настойчивым. Он скользнул ртом по ее груди, чувствуя, как ее пальцы сжимаются вокруг него, когда включился автоответчик, и голос мужчины, давно умершего, заполнил комнату.

“Это Адам Киллиан. Пожалуйста, оставьте сообщение после звукового сигнала”.

“Черт!” - услышал он ее слова, когда прозвучал длинный гудок. “Я так и не изменила сообщение”.

Женский голос последовал за голосом Киллиана. Голос, странно знакомый Энзо. Но прошло мгновение, прежде чем он узнал его.

“Привет, Энзо? Надеюсь, это правильный номер. Мне его дал Роджер. Он сказал, что понятия не имеет, когда ты вернешься. И я больше не могу ждать. Итак, если Мухаммед не придет на гору ...”

Джейн перестала двигаться под ним, ее хватка на нем ослабла. “Кто это?”

“Я прибуду завтра на пароме в обеденное время. Было бы здорово, если бы ты смог заехать за мной. Я так понимаю, у тебя есть место, где я могу остановиться. Если нет, ты можешь забронировать мне номер в отеле. Тогда увидимся”. И она повесила трубку.

Джейн и Энзо лежали в постели совершенно неподвижно, как будто кто-то нажал кнопку "пауза". Молчание между ними, казалось, длилось вечность. Наконец, Энзо сказал: “Это была Шарлотта”.

Она выскользнула из-под него и откатилась, чтобы лечь рядом с ним, слепо уставившись в потолок. “А Шарлотта где?”

“Друг”.

“Любовник?”

Он не был уверен, как ответить, и думал о том, как сформулировать свой ответ.

“Слишком долго. Твоя нерешительность говорит сама за себя”.

“Я уже давно с ней не спал”.

“Кажется, она очень хочет тебя видеть”.

“Мы встретились в Париже перед моим отъездом. Она хотела поговорить. Но у меня не было времени”.

“И она не может дождаться”.

“По-видимому, нет”.

Он слышал ее медленное, ровное дыхание в темноте. “Я полагаю, ты захочешь, чтобы она осталась здесь”.

“Я не знаю. Я не думал об этом”.

“Ну, ты же не поселил бы ее в отеле, не так ли?”

“Думаю, что нет”.

“А гостевая спальня в доме забита коробками. Так что это должно быть здесь”.

“Я полагаю, так и будет”.

Он услышал звук откидываемого покрывала, и она встала, силуэт ее обнаженного тела был едва виден в слабом свете часов. “Тогда нам лучше не пачкать постель. Потому что мне действительно не хочется менять простыни ”. Она включила лампу рядом и пересекла комнату, подбирая свою одежду с того места, где она ее бросила.

“Джейн...”

Она начала одеваться. “Да?”

“Тебе не обязательно уходить”.

“Думаю, что да”.

Он положил голову на подушку и закрыл глаза, слушая звуки того, как она одевается, затем ее пальто подняли с кровати. Она ничего не сказала, когда открыла дверь, и он услышал ее шаги на лестнице, затем входную дверь, закрывшуюся за ней, когда она выскользнула в ночь.

“Черт!” Его разочарование эхом разнеслось по комнате. Казалось, что даже несмотря на то, что Шарлотта была не готова посвятить себя ему, она все еще была полна решимости, даже на расстоянии, убедиться, что никто другой тоже не сможет.

Глава двадцатая

Энцо сидел на террасе кафе де ла Жете, чувствуя, как солнце согревает его лицо. Оно наконец-то выжгло прохладу из утреннего воздуха. Сегодня в порту было тихо. Был Туссен, День всех Святых, и большинство магазинов были закрыты. Открытыми оставались только бары, рестораны и кладбище.

Однако, как обычно, прибытия парома ждала вереница автомобилей. Энцо видел, как оно появлялось из дымки на другой стороне пролива примерно пятнадцать минут назад, наблюдая со странным чувством ужаса, как оно медленно увеличивалось в размерах, прорезая себе путь сквозь воду, как сквозь стекло. Вокруг него вспыхивали белые треугольники, маленькие парусные лодки на солнце кружили, как чайки, когда он приближался к гавани. Он мог видеть лица пассажиров на верхней палубе, портвейн, наполняющий их глаза, то чувство волнения и приключения, которое всегда сопровождало прибытие на остров. Место, стоящее особняком, другое, в чем-то экзотическое.

Только когда они сошли на берег и пассажиры стали подниматься по трапу на причал, он наконец увидел среди них Шарлотту. Вопреки себе, он почувствовал, как его сердце пропустило удар. Она была выше большинства других пассажиров, ее длинные черные кудри струились позади нее. Ее черное пальто было распахнуто, развеваясь вокруг ног при ходьбе. Под ним на ней был толстый вязаный серый джемпер, обтягивающие расклешенные джинсы и белые кроссовки. Длинный красный шарф был обернут вокруг ее шеи, один конец перекинут через плечо и свисал по спине. Она несла маленькую дорожную сумку. Значит, Энцо подумал, что она не собиралась оставаться надолго. И он задался вопросом, зачем она пришла.

Он оставил несколько монет на столе рядом со своим пустым стаканом из-под Перье и пошел по булыжной мостовой к концу причала. Этим утром у него немного побаливала голова, когда молчаливая Джейн отвезла его в Ле-Бург за джипом. Она не упоминала предыдущую ночь, но теплота, которую она проявила к нему ранее, исчезла, как мороз, сменивший солнечный свет в конце дня. Кофе и несколько стаканов газированной воды прогнали головную боль, а легкое похмелье уступило место голоду.

Шарлотта целомудренно поцеловала его в обе щеки и вручила ему свою дорожную сумку. Затем отступила и окинула его оценивающим взглядом. “Ты выглядишь усталым”.

“Спасибо. Ты тоже хорошо выглядишь”.

“Тогда вы, очевидно, получили мое сообщение”.

“Очевидно”.

“Было поздно, когда я позвонил. Полагаю, тебя где-то не было”.

Он не хотел описывать ей сцену в своей спальне, когда она оставила свое сообщение. Но и лгать тоже не хотел. “Прошлой ночью я был в доме местного врача и его жены. У него было очень хорошее виски ”. Он улыбнулся. “Слишком хорошее. Его жене пришлось отвезти меня домой”.

Она приподняла бровь и посмотрела на него с усталым весельем, которому недоставало нежности. “Значит, ничего не меняется”. И он почувствовал выговор, как непослушный школьник, застигнутый за курением за навесом для велосипедов. “Я голоден. Можем мы где-нибудь поесть?”

***

Как только они вошли в ресторан, он понял, что было ошибкой приводить ее в Auberge du Pecheur. Официантка лучезарно улыбнулась ему. “Это месье Маклауд, не так ли? Вы были той ночью с мадам Киллиан”. Как будто он не заметил.

Когда она проводила их к столику и взяла пальто Шарлотты, Шарлотта посмотрела на него поверх цветов, которые стояли на столе между ними. “Мадам Киллиан?”

“Я расследую смерть ее свекра. Она унаследовала дом, где он был убит. Там я и остановился”.

“С ней и ее мужем?”

“Она вдова”.

“Ах. Это объяснило бы, почему ты ужинал с ней наедине прошлой ночью”.

“Он умер почти двадцать лет назад”.

Шарлотта кивнула. “Хорошо. Тогда опытная вдова. Не хочешь рассказать мне об этом деле?”

“Тебе действительно интересно?”

“Да, это так”.

Итак, он рассказал ей. О звонке Киллиана Джейн в ночь его убийства. Кабинет сохранился нетронутым с момента его смерти. Записки, которые он оставил своему сыну, которые не имели смысла. И о человеке, которого все считали виновным, но которого судили и оправдали. Она внимательно слушала. Темные глаза расширились от неподдельного интереса, умные глаза впитывали детали, которые, он знал, она будет молча обрабатывать, анализировать. Он никогда не знал никого с более аналитическим складом ума. И она сразу перешла к вопросу, который беспокоил Энцо с самого начала. “Зачем кому-то понадобилось убивать умирающего человека?”

“Это зависит от того, знал ли он, что Киллиан умирает”.

“Но, как вы описываете ситуацию, ему оставалось жить всего несколько недель. И, должно быть, так оно и выглядело. Даже его убийца увидел бы это”.

Энзо кивнул. “Это всегда беспокоило меня. Единственная причина, которую я могу придумать для тех, кто хочет его убить ...”

“Это значило бы заставить его замолчать”. Шарлотта закончила за него. “Поэтому, когда он позвонил своей невестке, он не боялся смерти. Он боялся того, что умрет вместе с ним”.

“Вот почему он оставил зашифрованные записки для своего сына”.

“Которые никто не может расшифровать. Вы позволите мне их увидеть?”

“Конечно”.

“И этот человек, Кержан. Что Киллиан мог знать о нем такого, что он хотел бы сохранить в секрете?”

“Ничего, насколько я могу видеть. Единственное, что кто-либо знает наверняка, что он знал о Кержане, это то, что у него был роман с женой чиновника мэрии. Но к тому времени, когда Киллиан был убит, все на острове знали об этом. Мотивом, который полиция приписала Кержану, была месть ”.

“Для чего ему потребовалось бы подождать всего несколько недель”.

“Смерть по естественным причинам вряд ли можно назвать местью. Кроме того, он мог быть пьян или просто неуправляем. Говорят, что у него ужасный характер ”.

“Вы, кажется, особенно стремитесь следовать линии Кержана. Вы думаете, это сделал он?”

“На самом деле...” Энзо подумал об этом. Было приятно, что кто-то задает ему подобные вопросы, заставляет его выкристаллизовать свои мысли. “Я не думаю, что понимаю. Но есть что-то в нем и в его истории, что не звучит правдиво. Этого не было ни тогда, ни сейчас.

Впервые Шарлотта улыбнулась. И немного напряжения, которое она принесла с собой, казалось, ускользнуло. “Это интересный случай. Возможно, на этот раз вам придется руководствоваться разумом, а не наукой ”.

“Или и то, и другое”.

Она наклонила голову, улыбаясь в знак согласия. “Или и то, и другое”.

Официантка принесла меню на стол и положила его на стул. “Сегодня особое блюдо - жареный морской окунь”, - сказала она и удалилась, предоставив им самим выбирать.

Шарлотта пробежала глазами по длинному списку вариантов. “Где я остановлюсь?”

“Кабинет Киллиана находится в пристройке к дому. У меня есть комната над ним”.

“Только одна кровать?”

Он посмотрел на нее. “Это проблема?”

“Полагаю, что нет. Я не останусь надолго”.

Он кивнул в сторону ее дорожной сумки на полу рядом со столом. “Я так и понял”. Он поколебался. “Ты не хочешь рассказать мне, почему ты здесь?”

Она покачала головой. “Нет. Для этого еще будет время”. Напряжение вернулось. “Думаю, я выберу что-нибудь особенное”.

Послеполуденный солнечный свет был мягким, когда он косо падал через океан с юго-запада, теперь теряя свою силу, окончательно признавая поражение потоку холодного воздуха, притягиваемого антициклоном прямо из арктики. Шарлотта смотрела из окна джипа Энцо на плоские, незасеянные поля и деревья, сбрасывающие листья. “Как люди проводят время в таком месте, как это?”

“Как люди проводят время где угодно. Дома или на работе. Как ты. Ты можешь жить в Париже, но вряд ли когда-нибудь переступишь порог”.

Она бросила на него холодный взгляд. “Что это значит?”

“Это означает, что вы почти никогда не переступаете порог своего дома. Вы живете, работаете, едите, спите - все в одном и том же месте. С таким же успехом вы могли бы жить на Луне, несмотря на всю разницу, которую это имело бы ”.

“За исключением того, что лунные люди, как известно, хорошо уравновешены и вряд ли когда-либо нуждаются в терапевте”.

Энзо ухмыльнулся. Это было больше похоже на старую Шарлотту. “Это правда. Я полагаю, тебе нужно жить в таком месте, как Париж, чтобы в твоей практике было полно параноиков и психотиков”.

“О, я уверен, что в таком месте, как это, их тоже немало”.

“Да, но, вероятно, недостаточно, чтобы удержать тебя в бизнесе”.

В конце длинного прямого участка дорога пошла вниз, к пляжу в Порт-Мелите, и Энцо загнал свой джип под деревья. Шарлотта вышла и прошла мимо каменных скамеек, чтобы посмотреть вниз на песчаный полумесяц. Бриз с моря откинул волосы с ее лица, и Энцо увидел ее изящные, вылепленные скулы, линию подбородка, слегка насмешливый изгиб губ. И он вспомнил, почему она сначала показалась ему такой привлекательной. “Это красивое место”. Она повернулась и посмотрела в сторону белого коттеджа Киллиан с голубыми ставнями. “Это он?”

Он кивнул. “Да”.

“Тогда, я полагаю, было бы всего лишь вежливо представить меня мадам Киллиан, прежде чем ты потащишь меня в свою спальню”.

Джейн открыла входную дверь и придержала ее, чтобы они могли войти. В ее поведении было что-то чопорное, странно официальное, ее улыбка была немного слишком застывшей, слегка напряженной. “Входите. Присаживайтесь. Могу я предложить вам чай? Кофе?”

“Нет, спасибо”. Шарлотта села в кресло, на которое ей махнула Джейн, скрестила ноги и откинулась на спинку, как будто пришла в гости к старому другу.

Энзо мог видеть оценивающий взгляд Шарлотты, когда она пробежалась глазами по англичанке. Оценивающий взгляд Джейн, встретившей его, был очень похож. Две самки одного вида, каждая оценивает конкуренцию, которую другая может предложить за единственного доступного самца. “Шарлотта - психолог в Париже”, - сказал он, надеясь отвлечь их от ритуала. “У нее своя практика. И на самом деле она получила образование судебного психолога в Штатах. Поэтому парижская полиция иногда обращается к ней за помощью ”.

“Только в крайнем случае”, - сказала Шарлотта. “Не дай Бог, чтобы шовинистическому французскому полицейскому истеблишменту пришлось обратиться за помощью к женщине”.

Улыбка Джейн сразу же немного потеплела, как будто они с Шарлоттой каким-то образом соединились, нашли общее дело против общего врага. Мужчины. Энцо неловко поерзал. Он встал. “В любом случае, я обещала показать кабинет Шарлотты Адам. Если ты не против. У нее наметанный глаз”.

“Конечно”. Джейн встала и протянула руку для пожатия Шарлотте. “Было приятно познакомиться с вами. Если вам там что-нибудь понадобится, просто дайте мне знать”.

“Спасибо, я так и сделаю”. И когда Шарлотта и Энзо шли через лужайку в удлиняющихся тенях, она сказала: “Она привлекательная женщина”.

“Да”.

“Я полагаю, вы каждый вечер ужинаете вместе”.

“На самом деле только дважды”.

Когда они подошли к двери пристройки, сбоку от здания появилась черная кошка, важно прошествовавшая мимо Энцо с поднятым хвостом и потершаяся о ноги Шарлотты. Он мягко мяукнул, и глубокое рокочущее мурлыканье зародилось в его горле. “О-о-о”. Шарлотта наклонилась, чтобы погладить его, и он выгнул спину, прижимаясь к ее руке, когда она провела по нему до хвоста. “Как его зовут?”

“Понятия не имею”. Энцо уставился на это и вспомнил ощущение иголок в голове, когда кошка приземлилась ему на голову с верхней части двери кабинета. И затем, снова, тот испуг, который это вызвало у него, когда он наблюдал из тени деревьев, когда возвращался домой двумя ночами ранее.

“Это принадлежит Джейн?”

“Я не знаю, чье это”.

Шарлотта подняла глаза, уловив его тон. “Я не знала, что ты имеешь что-то против кошек. Тебе достаточно хорошо нравится Зик, не так ли?”

“Зик не похож на других кошек”, - сказал он и имел в виду именно это. Кот Шарлотты был больше похож на инопланетянина, с коротко подстриженной кремовой шерстью на тощем теле и глазами-блюдцами на чересчур большой голове. “Этот преследует меня. Бродит по заведению в любое время суток. Однажды даже удалось проникнуть внутрь, я не знаю как”.

Она засмеялась и встала. “Может быть, это призрак Адама Киллиана”.

Но он не ответил на ее смех. Почти точно такая же мысль пронеслась в его собственной голове в те мрачно-нереальные предрассветные часы. Несерьезная мысль, конечно. Но тот же самый, который только что озвучила Шарлотта. Он почувствовал, как по его телу пробежала легкая дрожь, и подумал, не было ли это просто от холода.

На этот раз он был осторожен, чтобы не дать коту проскользнуть незамеченным, удерживая его на расстоянии ногой, пока не закрыл дверь. Он включил свет и толкнул дверь в кабинет Киллиана. Шарлотта вошла и встала в центре зала. Ее глаза блуждали повсюду, пробегая вдоль книжных полок, бросая взгляд на его письменный стол, пятно крови на полу. “О боже”, - сказала она. “Ты можешь чувствовать его”.

Энцо кивнул. “Ты можешь”.

“Такое ощущение человека в этой комнате”. Она повернулась к Энцо. “Никто не беспокоился почти двадцать лет?”

“Да”.

“Как будто он все еще жив. Каждая его грань здесь. Комната похожа на воплощение его духа. Место, где он все еще пребывает, все еще живет”. Она повернулась к нему с сияющими глазами. “О, Энцо, он разговаривает с нами. Рассказывает нам о себе. Все, что нам нужно делать, это уметь слушать. Покажи мне записи”.

Итак, он повел ее на экскурсию по загадочным сообщениям, оставленным Киллианом своему сыну. Список сообщений и наклейте его на холодильник. Запись в настольном ежедневнике, наклейка, приклеенная к настольной лампе. Перевернутое стихотворение на стене. Она озадаченно покачала головой. “Все на английском”, - сказала она. “Если ты не можешь разобраться в этом, я не знаю, как смогу я”. Она вернулась к книжным полкам и прошлась вдоль них, просматривая мириады названий. “Какой была его профессия?”

“Он работал в Лондонском университете. Эксперт по тропической медицинской генетике”.

Она подняла голову и позволила своим глазам блуждать по красочному ряду книг на эту тему. “Хммм. Да. Однако он не был англичанином, не так ли?”

Энзо удивленно поднял брови. “Откуда ты это знаешь?”

Она повернулась и провела кончиками пальцев по ряду книг на средней полке. “У какого носителя английского языка могло быть так много книг по английской грамматике и лексике? Если, конечно, он сам этому не учил”.

Энцо улыбнулся. “Не могли бы вы сказать мне, какой национальности он был?”

“Польский, я бы сказал”.

На этот раз он удивленно поднял брови. “Откуда ты это знаешь?”

Она указала на другой ряд книг на верхней полке. “Похоже, его интерес к истории распространялся только на две страны. Англию и Польшу. Одна из них - его приемный дом, другая - страна его рождения. В любом случае, это было бы моим предположением ”.

“Поздравляю, мадемуазель Ру, вы только что выиграли набор ножей для стейка и праздник на двоих в солнечной Варшаве”.

Что заставило ее улыбнуться. Но это была мимолетная улыбка, потерявшаяся, когда ее внимание вернулось в комнату. Она подошла к рабочему столу Киллиана, ни к чему не прикасаясь, но долго смотрела на него. Затем она открыла картотечный шкаф и позволила своим глазам блуждать по рядам вкладок в файлах о приостановке работы. А, Б, В ... Она задвинула верхний ящик и открыла тот, что под ним, перебирая папки, как будто что-то могло сообщиться само собой при прикосновении. Затем она подошла к его столу и стала перебирать ящики один за другим, на этот раз ни к чему не прикасаясь. Просто смотрела. После чего она долго стояла, скрестив руки на груди, ее шарф свисал почти до колен, глаза блуждали по комнате, останавливаясь на картинах и витринах, аккуратно выстроенных на противоположной стене, одна над другой.

Энзо наблюдал за ней. Физически она привлекла его с первого момента их встречи. Но его соблазнил ее разум. Когда им было хорошо вместе, это было замечательно, но такое случалось слишком редко. Дистанция, которую она сохраняла между ними, расстраивала его до безумия. В то время как он отдался бы ей полностью, она превыше всего ценила свою независимость и слишком явно дала понять, что не откажется от нее ради него. Он отвел от нее взгляд, чтобы снова оглядеть комнату. “У Киллиана был очень упорядоченный ум”, - сказал он.

Шарлотта выглядела задумчивой. “Более чем упорядоченно, Энцо. Одержимый. Это был зацикленный мужчина. Все должно было быть на своих местах. Место, которое он для этого создал ”. Она указала. “И эти витрины на стене. Посмотри на них. Должно быть, он снимал с потолка. И между рамами. Бьюсь об заклад, между ними нет разницы ни в сантиметре. Я могу представить его как человека, поглощенного рутиной, делающего одни и те же вещи одним и тем же способом каждый день. Привнося порядок в хаос жизни ”. Она подошла, чтобы повнимательнее рассмотреть витрины. Ряды насекомых, аккуратно приколотых к нетронутым спинкам. “Человека тянет к насекомым. Существа, которые живут короткой, ничем не ограниченной жизнью, но жизнью, которая также вращается вокруг ритуала и рутины. Подумайте о пчеле, ритуальных танцах, порядке в улье. Организационные качества муравья. Кажущаяся случайность бабочки. Такая короткая жизнь, но вынужден проводить ее, перелетая с одного цветка на другой - одного из природных опылителей. Жизнь насекомых, должно быть, казалась ему необыкновенной. Захватывающей, но противоречивой. Бесплатные, но упорядоченные. Короткие, но насыщенные ”.

“Итак, что все это говорит тебе о нем?”

Она перевела задумчивый взгляд в его сторону. “Я бы предположил, что этот человек провел некоторое время в тюрьме”.

Из всех выводов, к которым она могла бы прийти, это был не тот, который Энцо мог когда-либо предвидеть. “Почему?”

“Люди, которые теряют свою свободу, цепляются за вещи, которые придают их жизни смысл, Энцо, причину существовать. Порядок, рутина, ритуал, что-то, что отмечает течение времени, придает ему форму.” Она подняла бровь. “Я права?”

“Понятия не имею. Сидел ли он в тюрьме в Великобритании или в Польше, Джейн либо не знает, либо не сказала мне”.

“Тогда лучше спроси ее. За одним из ваших совместных ужинов”. И пренебрежительным взмахом руки она отправила Адама Киллиана обратно в могилу, как будто он не имел никакого значения. Она покончила с ним. “А теперь ты можешь показать мне, где я собираюсь провести ночь”.

Он поднял ее дорожную сумку с того места, где положил ее на стул, и повел ее в холл, а затем вверх по лестнице в крошечную спальню на чердаке. Она смотрела из окна на лужайку, где последний дневной свет лежал длинными осенне-желтыми полосами, разделенными деревьями вдоль западной стороны сада. Роса уже оседала на траве и скоро побелеет, поскольку замерзнет при резких перепадах температур. Она повернулась спиной к свету и с любопытством оглядела комнату, остановившись, наконец, на неубранной кровати.

Энзо не хватало холода, который внезапно окутал их. Он был отвлечен. Было почти семь, и он знал, что ему потребуется почти тридцать минут, чтобы доехать на юг до Тру-де-л'Энфер и встретиться с автором записки. “Мне придется оставить вас на некоторое время”, - сказал он. “У меня встреча через полчаса”.

“Как долго ты с ней спишь?”

Вопрос прозвучал прямо из левого поля и застал его врасплох. “Что?”

“Ты здесь всего четыре ночи. Так что либо ты очень быстрая работница, либо ты уже знал ее”.

Энзо почувствовал, что краснеет, и удивился, почему он должен чувствовать какую-то вину. Она не имела права заставлять его чувствовать себя виноватым. “О чем ты говоришь, Шарлотта?”

Она кивнула в сторону кровати. “Прошлой ночью здесь спали два человека. Совершенно отдельный отпечаток, оставленный головами на каждой подушке”.

Энцо взглянул на смятые простыни и увидел, что голова Джейн оставила глубокую впадину на левой подушке. Он провел ночь, свернувшись калачиком в одиночестве на правой стороне кровати. Будь он проклят, если собирался защищаться, но он это сделал. “Мы никогда не были взаимоисключающими, ты и я, Шарлотта. Ты была той, кто с самого начала сделала это правилом”.

“Мужчины так легко находят любовь”, - сказала она. “Или, по крайней мере, секс. Кажется, они всегда путают одно с другим. Не думаю, что хочу спать в постели, где ты прошлой ночью занимался любовью с другой женщиной.”

Он раздраженно вздохнул. “Я этого не делал. Я мог бы. Но твой звонок положил этому конец. Ты хочешь это услышать?” Он подошел к автоответчику на прикроватном столике. “Твое сообщение все еще будет на пленке. Настоящий убийца страсти. Что там сказала Джейн, уходя ...? О, да. Нам лучше не пачкать кровать. Потому что мне действительно не хочется менять простыни. Его палец завис над кнопкой воспроизведения.

“Не надо!”

Он развернулся к ней лицом. “Чего ты хочешь, Шарлотта? Джейн Киллиан ни черта для меня не значит. Но я не сделан из камня. И тебя никогда не бывает рядом”. Его голос резко оборвался, прерванный потрясением от вида беззвучных слез, которые текли по щекам Шарлотты. Ее прекрасные карие глаза были затуманены и терялись за ними. “Что случилось?” Его вопрос прозвучал слабо, безнадежно неадекватно перед лицом ее очевидного страдания. Он шагнул к ней, чтобы обеспокоенно положить руку ей на щеку.

Но она отмахнулась от него, подошла к кровати и села на самый край, сложив руки на коленях. Она казалась странно раздавленной и хрупкой, что противоречило силе, которой, он знал, она обладала. “Я беременна”.

Два простых слова, произнесенных почти шепотом, которые навсегда изменили бы его жизнь. Шок от них лишил его возможности что-либо сказать и заставил затаить дыхание. Он стоял в тишине комнаты, слыша, как кровь пульсирует у него в голове. Наконец он обрел голос. “Как?” И не успел он произнести вопрос, как понял, насколько абсурдным это было. Мысль, которая не ускользнула от Шарлотты.

“Закон природы, Энцо. Ты трахаешь женщину без защиты, есть хороший шанс, что твоя сперма найдет ее яйцеклетки”.

Он почувствовал укол гнева, который был не совсем безоснователен. “Я думал, ты принял меры предосторожности”. Это то, что она всегда говорила ему.

“Несчастные случаи случаются”. Она вытерла слезы тыльной стороной ладони и провела кончиками пальцев под каждым глазом, чтобы удалить размазанную тушь. Она восстанавливала контроль над собой. Но было ясно, что она держалась за это на волоске.

“Когда?”

“О, примерно три месяца назад. Помнишь, ты был в Париже на той конференции? Мы ужинали. Ты купил ту бутылку Сен-Жюльена. Что это было ...?”

“Шато Лалан-Бори, 2004 год”.

“Да. А потом мы вернулись ко мне домой. Пили арманьяк и занимались любовью”.

Энзо хорошо это помнил. Это была долгая и страстная ночь. Шарлотта была теплой и нежной во время того визита, стремилась провести с ним время, почти неистовствовала в своих занятиях любовью. “Ты уверен, что это мое?”

Она резко повернула голову. Взгляд, который мог бы превратить его в камень. “Я не такая, как ты, Энцо”.

Он почувствовал одновременно выговор и злость и дал отпор. “Я не видел тебя три месяца, Шарлотта. Ты не ответила ни на один из моих звонков. И вдруг ты появляешься ни с того ни с сего и говоришь мне, что беременна - моим ребенком ”.

Ее голос был напряженным. “В моей жизни нет другого мужчины”.

“У меня не было бы другой женщины, если бы ты была готова посвятить себя мне”. Его гнев утих так же быстро, как и вспыхнул, и что бы еще ни занимало его разум, он верил, что она говорит ему правду. Она носила его ребенка.

“Мне сделали УЗИ”, - сказала она. “Это мальчик”.

Энцо закрыл глаза. У него были две прекрасные дочери. И он никогда не мог желать ничего большего. И все же каким-то образом, каким-то образом, о котором он никогда не позволял себе даже думать, сын сделал бы его жизнь полноценной.

“Я хотел сказать тебе в Париже. Но не в кафе, когда ты спешил на поезд”.

Даже когда она говорила, он вспомнил о своем рандеву и мысленно выругался. “Шарлотта… мы можем поговорить об этом позже?”

Она подняла глаза, широко раскрытые от недоверия. “Что плохого в "сейчас”?"

“Я же сказал тебе, что мне нужно идти. У меня встреча примерно через двадцать минут. Я уже опаздываю”.

“Тогда отмени это”.

“Я не могу”. Он вспомнил слова из записки, которую подсунули под дверь. Я достаточно долго держал язык за зубами, месье. Я расскажу тебе то, что знаю, если ты пообещаешь не упоминать мое имя в этом. Встретимся завтра вечером на Тру де л'Энфер. Я буду ждать тебя там.

“Что может быть важнее этого?” Обвинение в ее глазах было почти таким, что он не мог вынести. Он отвел взгляд.

“Ничего, Шарлотта. Поверь мне. Но если я упущу этот шанс, возможно, никогда не будет другого, кто узнает об убийстве Киллиана ”. Он глубоко вздохнул. “У нас впереди вся оставшаяся жизнь, чтобы говорить о нашем ребенке”.

Она уставилась на него немигающим взглядом, который был почти болезненным. “Что ж. Тогда безошибочно определишь, в чем заключаются твои приоритеты. Тебе лучше уйти”. Он ответил ей взглядом, полным противоречивых эмоций, прежде чем, наконец, повернуться к двери. “Но прими эту мысль при себе”. Он обернулся. “Это мой ребенок, Энцо. Не наш. И любое решение о его будущем будет моим, а не твоим ”.

Глава двадцать первая

Энцо проехал через крошечные поселения Крехал и Керигант, направляясь прямо на юг, в сгущающийся мрак, и наконец въехал в рощу высоких шотландских сосен, где в грязи и камне была вырублена парковочная площадка. Когда он выключил свет, все вокруг, казалось, погрузилось в темноту. Он решил немного подождать, пока его глаза привыкнут к этому. Итак, он сидел, сжимая руль перед собой, в его мыслях все еще доминировали новости Шарлотты и ее прощальное замечание. Если она хотела, чтобы это преследовало его, так оно и было.

Теперь, впервые, его внимание сместилось, и он начал испытывать опасения. Он полез в отделение для перчаток, чтобы достать фонарик Джейн и включить его, выходя из джипа. Сильный холод заставил кожу на его лице натянуться при соприкосновении. Вонь влажной, гниющей растительности атаковала его обоняние, и вдалеке он услышал рев моря, разбивающегося о скалы во время прилива. Шарф Киллиана был повязан вокруг шеи, куртка застегнута поверх нее, и на нем была пара толстых шерстяных перчаток.

Несмотря на это, холод уже проникал сквозь его внешние слои, и он чувствовал, как падает температура его тела. Он обвел фонариком автостоянку, чтобы высветить тропинку, ведущую вверх через заросли утесника и ежевики к прибрежной тропинке, которая вела к вершинам утесов.

Другой машины видно не было, и теперь он с безошибочной уверенностью знал, что позволяет заманить себя в ловушку с широко открытыми глазами. Если бы он отнесся к этому разумно, то сел бы в свою машину и поехал обратно, чтобы возобновить разговор с Шарлоттой. Но он знал, что на сегодняшний день он вообще не продвинулся ни на шаг в направлении выяснения того, кто убил Киллиана, и что это, возможно, единственная зацепка, которая у него была в этом деле.

Он поднял воротник и быстро направился вверх по тропинке, следуя по ней вокруг направо, пока деревья не перешли в широкое пространство из камней и травы. Он примыкал к гравийной дороге, ведущей к деревянным воротам, которые были закрыты, но не заперты. Знак предупреждал, что дальше этого места движение транспортных средств запрещено.

Здесь было больше света, последний из них угасал на западе, когда луна начала свое неуклонное восхождение в ноябрьском небе, и он обнаружил, что может видеть без фонарика. Он прошел через ворота и целеустремленно зашагал по грязевой дорожке к вершине утеса. Он мог видеть свет, мерцающий на взъерошенной поверхности океана за его пределами, и слышал его рычание, когда он бился о скалы в сотне футов внизу. Южная возвышенность острова открывалась со всех сторон, и он мог видеть справа от себя черную полосу, где земля резко обрывалась в глубокую расселину.

Теперь он услышал звук, похожий на ветер, дующий сквозь деревья, и глубокий вздох, как будто мокрота потрескивала в сдавленном горле. Странно человеческий и в то же время странно неестественный здесь, на вершинах утесов. Он увидел знак и направил на него свой фонарик. Предупреждение соблюдать крайнюю осторожность. Здесь недавно погибли отец и двое детей, говорилось в нем. Как ни странно, в металлической подставке было три отверстия, проделанные чем-то похожим на дробинки из дробовика. Значит, опасность представляли не только скалы.

Веревка была натянута вдоль линии тру, примерно в шести дюймах от земли, создавая безопасный проход к отдаленной огневой точке на мысе. Но Энцо это больше походило на растяжку, чем на меру безопасности. Повсюду таблички предупреждали, что за нее нельзя переступать.

Энцо подобрался ближе к самому внутреннему краю тропы и увидел, что расщелина в скалах тянется на добрую сотню ярдов назад от моря. В темноте было невозможно разглядеть, насколько она глубока, но рев набегающей воды был почти оглушительным, усиливаясь из-за расширения пропасти к самому верхнему краю, что создавало эффект мегафона.

Затем он повернулся, обводя землю перед собой лучом фонарика, и проложил безопасный курс между канатами к дальней точке.

Когда он приблизился к бывшей немецкой огневой точке, он увидел, что это было немногим больше бетонной платформы, окруженной низкой полуразрушенной стеной. За ним на уровне земли лежала бетонная плита - крыша бункера, где, должно быть, дежурные солдаты проводили свои дни и ночи, укрываясь от непогоды. Земля вокруг него была усеяна камнями и обломками орудийной установки. Он осторожно пробирался через них, пока не достиг ступеней, ведущих вниз к двери бункера. Они тоже были разбиты и заросли. Он направил луч фонарика в темноту внизу, выхватывая пустые пивные банки и обломки туристических пикников и подростковых злоключений. Едкий запах несвежей мочи поднялся ему навстречу.

Он остановился, чтобы прислушаться, но мог слышать только ветер и море. “Привет!” - позвал он, и его голос тут же унесло ветром и он затерялся в эфире. Его прежние опасения переросли в страх. Ему не следовало приходить.

Он оглянулся в направлении автостоянки. Теперь в лунном свете ему было хорошо видно дальние деревья. Там никого не было видно. Ничего не было слышно. Он мог бы просто вернуться к своей машине и уехать. Вернуться в Порт-Мелите и Шарлотту. Спросить ее, что она имела в виду, говоря, что ребенок ее, а не их. К черту Адама Киллиана и его проклятые секретные сообщения! Какое вообще это имело значение?

Но он не двигался, луч его фонарика по-прежнему был направлен в темноту внизу. Проклиная собственную упрямую глупость, он дотронулся кончиками пальцев до стены и начал спускаться к отверстию, где когда-то была стальная дверь, защищавшая от ветра и дождя. Двери давно не было, как и стекла и даже рамы в оконном проеме рядом с ней. Его нога задела пустую банку из-под пива, которая с грохотом улетела в темноту, и он снова замер, еще раз прислушиваясь, прежде чем направить свой фонарик в дверной проем и направить его луч в бункер. Сквозь него прошла тень. Он услышал порыв воздуха, и что-то полетело ему в лицо. Что-то мягкое, хлопающее в панике. Ему показалось, что он услышал отдаленный крик, прежде чем понял, что он раздался у него в голове, и он невольно вскрикнул. Фонарик почти выпал из его руки, когда он поднял руки, чтобы защититься, - а затем он исчез, чем бы это ни было. В ночь. И все, что он мог чувствовать, было биение своего сердца, и все, что он мог слышать, было хриплое дыхание. Летучая мышь? Птица? Он понятия не имел. Но его ноги были как желе. Теперь он увидел, что бункер был пуст. Стены, разрисованные граффити, пол, усыпанный мусором. Вонь человеческих отходов.

Он повернулся и быстро побежал обратно вверх по ступенькам. И когда он вышел на открытую полосу скал, он почувствовал, как поднялся ветер. Сильнее, чем раньше, и мягче дует в лицо. Смена погоды. С юго-запада подул более мягкий воздух, а вместе с ним над головой пронеслись большие полосы темных облаков. На мгновение луна скрылась. Как будто кто-то щелкнул выключателем, пейзаж вокруг него погрузился во тьму. А затем свет снова омыл скалы, хлынув с моря и улетев через возвышенность на северо-восток.

Энцо ступил на разбитый цементный постамент огневой точки и огляделся. Нигде никого не было видно. Все это было погоней за несбыточным. Возможно, чья-то идея пошутить. Черт бы их побрал, кем бы они ни были!

Луна снова скрылась за грядой облаков. Он скорее почувствовал, чем услышал, движение позади себя. Какое-то шестое чувство заставило его обернуться, как раз вовремя, чтобы увидеть тень, поднимающуюся над ним. Затем его голова наполнилась светом и болью, и он почувствовал, как ноги подогнулись под ним. Бетон под его ногами был твердым и неумолимым, когда он ударился о него со всей силой своего веса, его фонарик с грохотом отлетел в сторону. Он услышал, как воздух стремительно выходит из его легких, и запаниковал, поскольку на мгновение ему показалось, что он не может сделать еще один вдох. Затем он услышал свой собственный голос в горле, долгий, болезненный вздох, когда он, наконец, снова наполнил легкие.

Полуобернувшись на скрип кожаных подошв, Энцо перекатился, чтобы посмотреть вверх и увидеть фигуру, нависшую над ним, с поднятыми для нового удара руками.

Откуда-то он нашел в себе силы подняться на ноги и, пошатываясь, направился к внешней стене платформы, подпитываемый чистым адреналином. Он перевалился через него и упал на затвердевшую от мороза землю внизу. Он непроизвольно ахнул, когда сила удара снова опустошила его легкие. Но один-единственный резкий вдох, и он снова был на ногах. Дрожащие ноги каким-то образом несли его вперед, наполовину бегом, наполовину пошатываясь. Он оглянулся и увидел, что нападавший преследует его, силуэт которого вырисовывался на фоне горизонта, двигаясь быстро и легко по его следу.

Луна вышла из-за облаков, их тени преследовали его обратно тем путем, которым он пришел, к темной линии деревьев на автостоянке. Он не оглядывался. Просто побежал. Теперь его дыхание вырывается из легких, его тело взывает о кислороде, чтобы обеспечить это внезапное и болезненное сжигание энергии.

Он мог слышать шаги позади себя. Теперь ближе. Тоже бежит. Он почувствовал, как в нем поднимается паника. А затем небо снова покрыло землю под ним темнотой. Теперь он бежал вслепую обратно к воротам и предупреждающему знаку, осыпанному дробью. Он больше не мог видеть ни его, ни что-либо еще.

Что-то врезалось ему в ногу, чуть выше лодыжки, и он обнаружил, что летит сломя голову в космос. Проклятая веревка была привязана к потолку, чтобы не подпускать людей. И он вспомнил, как думал, что это больше похоже на растяжку, чем на средство устрашения. Он снова ударился о землю, распластавшись на траве и камнях. И когда он попытался подняться на ноги, почувствовал резкую боль в правом колене. Оно почти подогнулось под ним, когда он заковылял вперед, теперь уже неуверенный в своем направлении.

Он мог слышать рев моря глубоко в складках Тру-де-л'Энфер, в сотне футов внизу. Но шум, казалось, был повсюду вокруг него. Он был ошеломлен, сбит с толку, но боялся остановиться. Понятия не имея, где находится его преследователь, он повернул туда, где, по его мнению, могли быть ворота. Свет каскадом пролился на скалы еще раз, когда ветер потянул его за куртку, и он увидел глубокую темную полосу троу прямо впереди. Почти в тот же момент земля у него под ногами ушла из-под ног. Замерзшая грязь и камни крошились и падали в темноту, и Энцо почувствовал, что падает сквозь пространство, вниз, в эту трещину в земле, которая вела прямо в ад. Зов дьявола внизу заполнил его уши. И в этот момент он понял, что его жизнь кончена, что бы Шарлотта ни имела в виду своими прощальными словами, это больше не имело никакого значения. Его нерожденный сын никогда не узнает своего отца.

В третий раз удар молотка выбил весь воздух из его легких, и боль заполнила его мир. Руки, ноги, голову, грудь, спину. Но он больше не падал. Он лежал распростертый в странной, скрюченной позе, вокруг него бушевал ветер, его уши были наполнены шумом моря, вымещающего свой гнев на неподатливом гнейсе. При свете луны он мог видеть ее далеко внизу, пенящуюся, фосфоресцирующую, разъяренную тем, что ей не удалось завладеть им.

Он лежал совершенно неподвижно, тяжело дыша, прищурив глаза от боли, боясь пошевелиться на случай, если не сможет. Наконец он снял перчатку и поднес руку к голове. Он почувствовал теплую кровь на виске, затем приподнялся на локте и согнул каждую ногу в колене. Чудесным образом, казалось, что ничего не сломано. Он наклонил голову, чтобы посмотреть на небо. Край ущелья нависал на высоте десяти-пятнадцати футов - черный клин, прочерчивающий небо. Он не видел никакого способа подняться туда снова, и знал, что ни одной земле вокруг него нельзя доверять, чтобы она выдержала его вес.

Казалось, что он находится на каком-то узком выступе, пересекающем отвесную стену скалы. Он откинул голову назад и лежал, дыша короткими, прерывистыми рывками. Если бы он лежал здесь достаточно долго, он бы умер от переохлаждения. Если бы он попытался подняться обратно, есть вероятность, что он упал бы и разбился насмерть.

Черную полосу над ним внезапно разорвала тень, наклонившаяся, чтобы заглянуть вниз, в пропасть. Должно быть, было хорошо видно Энцо, лежащего скрюченным на этом выступе скалы, и он задавался вопросом, почему нападавший рискнул подойти так близко к краю. Возможно, чтобы убедиться, что Энцо мертв, и прикончить его, если это не так. Он лежал совершенно неподвижно, глядя на силуэт, смотрящий вниз, и оба оставались так несколько минут, пока, наконец, Энцо не смог больше этого выносить. “Помогите!” - закричал он. “Помогите мне!” Хотя он вообще не ожидал, что будет оказана какая-либо помощь.

Почти сразу фигура наверху исчезла из виду, и Энцо остался смотреть на чистое небо, на луну, появляющуюся из-за облаков, ее свет то гас, то загорался, как мерцающая нить умирающей лампочки. Он закрыл глаза и прислушался к реву моря, осознавая омывающие его свет и тьму, дыша теперь медленнее и чувствуя, как его покрытое синяками и кровоточащее тело коченеет от холода.

В конце концов, он решил, что рискнет разоблачением, а не падением, надеясь дожить до рассвета и шанса, что кто-нибудь пройдет мимо, кто-нибудь, возможно, услышит, как он зовет на помощь. Но даже когда он подумал об этом, он понял, насколько маловероятно, что кто-то будет гулять вдоль скал в раннем утреннем свете. В это время года были все шансы, что его обнаружат десятки случайных прохожих, которые бродили по прибрежным тропинкам. Но сейчас был ноябрь, и туристов на острове было немного, и они были далеко друг от друга. Он почувствовал, как на него опускается пелена отчаяния, подобно темноте, которая опустилась, когда луна снова исчезла.

Он не был уверен, сколько времени пролежал, дрожа, в полукоматозном состоянии, прежде чем услышал звук, похожий на удары молотка. Повторяющийся стук металла о металл. Регулярные удары, достаточно резкие, чтобы быть услышанными за постоянным шумом моря. Они доносились сверху и звучали не так уж далеко.

“Привет!” - крикнул он в ночь. “Там кто-нибудь есть?”

И стук прекратился.

Он затаил дыхание. Ничего. Никакого ответа. Стук не возобновился, как будто он прогнал его своими звонками. Он почувствовал, как отчаяние оседает на нем, как пыль. Возможно, ему это просто померещилось. Он лежал, напряженно прислушиваясь в течение нескольких минут, но больше не было слышно ни звука.

Затем внезапно что-то упало на него, перекатываясь через него, тяжелое и грубое, и он закричал от страха и удивления. Он сел, опираясь на одну руку, пытаясь разобраться в этом. Его пальцы сомкнулись на чем-то грубом и толстом, и он понял, что это веревка. Кто-то перебросил веревку через край обрыва. Достаточно долго, чтобы она обвилась вокруг него на выступе, и теперь ее конец вырывается из его рук и падает в темноту внизу.

Он ухватился за нее обеими руками и сильно потянул. Она вообще не поддавалась. Казалось, она прочно прикреплена к чему-то на вершине утеса. И все же, он понял, что если он собирается использовать его, чтобы подтянуться в безопасное место, ему придется полностью довериться ему. Всем своим весом. От одной этой мысли его пробрала дрожь дурного предчувствия. Он мог представить себя слишком ясно, почти на вершине, когда она обвалилась, отправив его кувырком назад по свежему воздуху навстречу своей смерти.

Кто бросил ему этот спасательный круг и почему? Почему он не показался и не позвал посмотреть, все ли в порядке с Энцо?

“Привет!” Энзо снова крикнул в ночь. “Черт возьми! Кто ты такой?”

Но ответил только ветер, завывая сквозь трещины в скале и обвиваясь вокруг него, холодные пальцы лишали его сил. Даже если бы он решил доверить свою жизнь веревке, он не был уверен, что у него остались силы, чтобы выбраться самому.

Медленно ему удалось подняться на ноги, ненадежно балансируя, вынужденный теперь довериться веревке. Он сильно дернул, несколько раз, и она по-прежнему оставалась твердой, как скала. Он постоял несколько мгновений, стиснув зубы и закрыв глаза, собираясь с духом и силами, чтобы попробовать.

Он подтянул конец веревки и несколько раз обернул его вокруг талии, прежде чем надежно завязать. Если он упадет, а веревка выдержит, он выживет. Если веревка не выдерживала, он был мертв. Он вытянул руку так далеко, как только мог, ухватившись за веревку руками в перчатках, и уперся ногами в поверхность скалы, выталкиваясь наружу. Теперь, полностью отдавшись делу, он знал, что его жизнь была в руках того, кто обеспечил другой конец. Это был не столько вопрос доверия, сколько слепой веры.

Дюйм за мучительным дюймом Энцо подтягивался вверх по склону утеса, ноги искали опору, чтобы опереться, пока он перебрасывал руки вверх по веревке, одну за другой. Его руки начали болеть, ноги дрожать, силы медленно, но верно покидали его. Отчаяние ледяными пальцами сжало его сердце. Он стиснул зубы от боли и продолжал идти, ни разу не взглянув вверх до самого последнего момента, когда почувствовал, что его рука зажата между веревкой и камнем, и понял, что он почти у цели. Камень и земля рушились вокруг него, посылая ливни обломков вниз, в черноту. Он перекинул руку через верх и, схватившись за веревку, потянул изо всех сил, перекинув ногу через край, чтобы обеспечить себе дополнительную опору.

И затем он оказался на высоком гребне скалы, полностью на открытом месте, тени и свет мчались ему навстречу, пока он переворачивался снова и снова, пока не оказался достаточно далеко от края, чтобы чувствовать себя в безопасности.

Он лежал на спине, глядя на луну, широко раскинув руки и ноги. И с облегчением ему захотелось заплакать. Поэтому он закрыл глаза и сделал глубокие, ровные вдохи, чтобы успокоиться, прежде чем, наконец, с трудом, превозмогая боль, подняться на ноги и развязать веревку у себя на поясе. Он огляделся и увидел, что веревка была привязана к толстому металлическому лому, вбитому под углом глубоко в трещину в скале. Вряд ли это могло быть более надежно.

Он стоял, пошатываясь, вокруг него бушевал ветер, и смотрел вдоль линии утесов и обратно в сторону леса. Не было никаких признаков ни нападавшего, ни его спасителя. И он задавался вопросом, были ли они одним и тем же человеком, и если да, то почему? Все, что он знал, это то, что каким-то чудом он все еще был жив, и он был благодарен за это.

Он перешагнул через веревку, обозначавшую предположительно безопасную зону для прогулок, и неуклюже направился обратно к автостоянке.

Он с огромным чувством облегчения скользнул на водительское сиденье и захлопнул дверцу. Он завел двигатель, включил обогреватель на полную мощность, откинул голову на подголовник и закрыл глаза. Каждый мускул в его теле болел. Он подождал, пока двигатель прогреется и он почувствует исходящий от него жар, прежде чем переключить джип на заднюю передачу и разогнаться для поворота. Вся машина содрогнулась, и он почти заглох. Он затормозил, сел первым и попытался проехать вперед. То же самое.

Энцо открыл дверцу и выпрыгнул, чтобы посмотреть, в чем дело. Спущенная передняя шина была в офсайде. Он громко выругался и возвел глаза к небесам. Необходимость менять колесо сейчас, после всего, через что он прошел, стала последней каплей. С подпитывающей гнев решимостью он обошел вокруг туда, где запасное колесо было прикручено к задней части автомобиля. И тогда он заметил, что задняя боковая шина тоже была спущена. И задняя ближняя шина тоже. Отчаяние уступило место гневу, когда он быстрым шагом подошел к другой стороне джипа и увидел, что передняя шина также спущена. Он присел, чтобы провести кончиками пальцев по глубокому разрезу на стенке шины, и закрыл глаза, выдыхая сквозь стиснутые зубы.

Не удовлетворившись тем, что чуть не убил его, его мучитель решил, что теперь ему придется идти через весь остров в темноте, чтобы вернуться в Ле Бур. Энзо медленно встал и оперся обеими руками о крышу джипа, в нем опасно закипал гнев.

Наступила бы расплата.

Глава двадцать вторая

В нескольких окнах дома доктора горел свет, когда Энцо толкнул калитку и пошел по тропинке через джунгли, которые были садом перед домом, к двери. Он услышал усталый стук своего стука, эхом разносящийся по коридору позади него. И через мгновение приближающиеся шаги. Дверь открылась, и старшая дочь Серватов, Оанез, выглянула на него.

На мгновение на ее лице застыло выражение, похожее на шок или неверие, прежде чем она издала вопль, от которого у Энцо чуть не лопнули барабанные перепонки. Он отпрянул, пораженный, когда Элизабет, сопровождаемая Аланом, поспешно появилась в холле позади нее и посмотрела на него в изумлении.

Врач сказал: “Ради бога, чувак! Что с тобой случилось?”

Только когда Энцо увидел свое отражение в зеркале в прихожей, он понял, почему Оанез так кричала. Его лицо было испачкано засохшей кровью. Большая часть его волос выбилась из-под резинки, которая удерживала их в хвосте, и там, где они не были запачканы кровью, растрепанными спадали на плечи. Его куртка и брюки были в пятнах крови и грязи, нижняя половина правой штанины почти свисала оттуда, где она была разорвана на колене. Он был бледен от холода и дрожал.

“Заходи, заходи, ради всего святого”. Элизабет взяла его за руку, провела через столовую на кухню и усадила на стул за кухонным столом. Вся семья собралась вокруг, чтобы посмотреть на него, когда он описывал, как на него напали на мысе Энфер и он упал в воду.

Ален вскипятил немного воды, налил дезинфицирующее средство и начал методично промывать раны и царапины вокруг его головы, пока он говорил, поддерживая его, когда он морщился от боли от антисептика. Он не сказал им, с кем он ожидал встретиться или почему. Только то, что это было каким-то образом связано с его расследованием убийства Киллиана.

“Ты разглядел, кто это сделал?” Спросила Элизабет.

Энцо покачал головой. “Было слишком темно”.

Ален склонил голову набок и осторожно промокнул глубокую рану на правом виске. “Но у тебя есть свои соображения?”

“Я верю”.

“И что?”

“Это мог быть только Кержан”.

Элизабет спросила: “Ты уверен?”

“Нет. Но если это был не он, и он не убивал Киллиана, тогда, должно быть, это был настоящий убийца, который напал на меня там ”.

Ален наложил повязку на рану. “И у вас есть какие-нибудь предположения, кто бы это мог быть?”

Энзо разочарованно выдохнул. “Нет, я не хочу”.

Ален отступил назад и посмотрел на него. “К завтрашнему дню вы будете в синяках, месье Маклеод”. Он криво улыбнулся. “Вы будете представлять собой прелестное зрелище”. Затем он присел, чтобы осмотреть колено Энзо, и резко вздохнул. “Боюсь, мне придется снять с тебя эти брюки. У тебя ужасная рана на колене. Возможно, мне придется наложить на это швы ”.

Девушек выгнали из кухни, когда Энцо с трудом снял брюки. Затем он сидел с закрытыми глазами, пока Ален промывал рану и вводил анестетик в колено, прежде чем взять иглу и нитку и наложить четыре аккуратных шва. Доктор смазал свою работу дезинфицирующим кремом, затем наложил на нее повязку.

Когда Энцо снова открыл глаза, он увидел Элизабет, протягивающую стакан. Он сразу почувствовал запах виски.

Она улыбнулась. “Что-нибудь от боли”.

Он взял стакан все еще дрожащими пальцами и отпил глоток янтарного рая, позволяя ему медленно стекать обратно по языку, обжигая горло и грудь. “Я не знаю, как отблагодарить вас обоих”, - сказал он. “Во время всей обратной прогулки по острову единственное, что поддерживало меня, была мысль о том, чтобы добраться сюда. Я бы никогда не вернулся в Порт-Мелите ”.

“Что ж, я рада, что ты пришел именно к нам. Вот.” Элизабет передала ему брюки. “Я зашила колено”. Она ухмыльнулась мужу. “Немного аккуратнее, чем Ален сделал твои”.

“Я проделал с этим замечательную работу”, - сказал Ален. Он улыбнулся Энзо. “Не слушай ее. У тебя останется всего лишь шрам. Но тебе, вероятно, понадобится новая пара штанов ”.

Каждый из них поддерживал Энцо под руку, когда тот встал, чтобы снова натянуть брюки, а затем снова плюхнулся в кресло, чтобы допить виски.

“Теперь, ” сказал Ален, “ нам лучше позвонить в полицию”.

“Нет”, - быстро сказал Энцо.

Элизабет озадаченно посмотрела на него. “Но, Энцо, кто-то только что пытался тебя убить”.

Энзо покачал головой. “Я так не думаю. Если бы он хотел убить меня, я бы уже был мертв или все еще лежал на том выступе. Ирония в том, что он на самом деле спас мне жизнь. Каковы бы ни были его намерения, убить меня не входило в их число ”.

Ален сказал: “Но он напал на вас, надругался над вами, проколол вам шины. Все это касается полиции”.

Но Энзо снова просто покачал головой. “Нет. Это касается только его и меня”. Он поднял глаза, чтобы увидеть их общее неодобрение. “Но я был бы очень признателен, если бы кто-нибудь из вас мог отвезти меня домой”.

Ален подогнал внедорожник прямо к воротам коттеджа Киллианов и обошел вокруг с пассажирской стороны, чтобы помочь Энцо выйти. Все мышцы Энцо напряглись, и ему было трудно двигаться. Действие анестетика также закончилось, и его колено адски болело.

“Тебе нужна помощь по дому?”

“Нет, дальше со мной все будет в порядке, спасибо”. Энзо пожал ему руку. “Я ваш должник, доктор.

“Ты мне ничего не должен. Просто позаботься о том, чтобы ни одна из этих ран не заразилась. Приходи ко мне, если что-то не заживет должным образом”.

“Я сделаю”.

К тому времени, как Энзо добрался до двери коттеджа, Ален сдал назад на парковку и развернул внедорожник. Энзо наблюдал, как свет фар исчезает вдали, и обернулся, когда дверь открылась.

Первоначально холодное выражение лица Джейн немедленно сменилось шоком, а затем озабоченностью. “О, Боже мой! Что случилось?”

“Это долгая история”.

Она взяла Энзо за руку, когда он, прихрамывая, вошел в теплую гостиную и обнаружил Шарлотту, свернувшуюся калачиком в одном из кресел. На полу валялись разбросанные тарелки, а на столах возле каждого стула стояли бокалы с красным вином. “Мы были голодны и не могли тебя дождаться”, - сказала она. А затем увидела, в каком он состоянии. Она встала, сразу же забеспокоившись. “Боже мой, Энцо! Ты в порядке?”

“Не совсем. Оказалось, что это было не столько рандеву, сколько ловушка”.

- Что случилось? - спросила Шарлотта.

Он плюхнулся на диван и откинул голову назад. “Если ты вложишь мне в руку напиток, я, возможно, подумаю о том, чтобы рассказать тебе”.

“Тогда я, пожалуй, открою еще одну бутылку”, - сказала Джейн. “И я разогрею тебе что-нибудь поесть”.

Прошел почти час, прежде чем Шарлотта помогла Энцо перейти лужайку в темноте к пристройке. Они услышали кошку прежде, чем увидели ее. Он появился, мяукая, и выбежал из тени, чтобы прижаться к ногам Шарлотты, как он делал раньше. Энцо зашипел на него, и он испуганно убежал обратно в темноту.

“Бедняжка”, - сказала Шарлотта.

Он отпер дверь, и они сразу почувствовали холод, войдя внутрь. Когда они добрались до спальни, Энцо включил обогреватель и выглянул в окно. Ставни на окнах Джейн Киллиан были плотно закрыты сегодня вечером и, как он предполагал, останутся такими до конца его пребывания. Что, во многих отношениях, было облегчением. Он обернулся и обнаружил, что Шарлотта наблюдает за ним. Она слегка раскраснелась от слишком большого количества вина, ее глаза были почти стеклянными.

“Тебе не следует пить”, - сказал он.

“Почему бы и нет?”

“Ты беременна”.

“Я не уверена, что дает тебе право беспокоиться. Это я ношу его, а не ты. Хотя, возможно, ненадолго”.

Он стоял неподвижно, уставившись на нее. “Что ты имеешь в виду?”

“Я еще не решил, продолжать это или нет”.

Шок от ее слов задел его, как пощечина. “Ты бы не...’

“Ребенок заслуживает лучшего, чем мы, Энцо. И каким бы отцом ты стал? Подумай об этом. Ты тот, на кого мог бы равняться твой сын? Дважды женат, по возрасту годится ему в дедушки. Залезает в постель к каждой встречной женщине, слишком много пьет ”. Она сделала паузу для выразительности. “Ставишь свою работу выше семьи и друзей”.

“Это нечестно!”

“Не так ли? Посмотри хорошенько на себя, Энцо”.

И слова шотландского барда Роберта Бернса вспомнились ему. О, какая сила дает нам дар видеть своих такими, какими нас видят другие. Он закрыл глаза. После всех лет отчуждения от Кирсти они в конце концов достигли своего рода сближения. Он знал, что Софи обожала его. Его карьера в криминалистике сменилась новой - преподаванием биологии и криминалистики в лучшем университете. Дела у него шли не так уж плохо. Но после смерти Паскаль он искал и потерпел неудачу в поисках любви. Ее жизнь - и смерть - сформировали его.

“И потом, какой матерью я стала бы? Исключительная женщина. Своеобразная, эксцентричная, слишком независимая. Я так же жестока в своем самоанализе, Энцо. Была бы я готова отказаться от своей работы, своей независимости, своей жизни? Я никогда не делала этого ни для одного мужчины. Если бы я сделала это ради ребенка, моя жизнь, какой я ее знаю, была бы закончена. К тому времени, когда я верну его, тебе будет семьдесят. И чего мне тогда ждать? Заботиться о тебе до самой старости?”

“Если ты так себя чувствуешь… Я имею в виду, если ты действительно серьезно относишься к прерыванию беременности, зачем ты вообще рассказала мне об этом? Зачем ты пришла сюда?”

Она подняла на него темные глаза, и он почувствовал их напряженность. “Я надеялся, что ты дашь мне причину не делать этого”. Затем последовало долгое молчание. “И что я нахожу?" Ночью перед моим приездом сюда ты слишком много выпил и оказался в постели с другой женщиной. Ты бы переспал с ней, если бы я вовремя не позвонил. И теперь ты ввязываешься в драки в темноте и падаешь со скал. Это было бы смешно, если бы это не было так серьезно ”.

Он выдержал ее взгляд. Его голос был низким и уверенным. “Я назову тебе одну совершенно вескую причину, почему тебе не следует делать аборт”.

“Да?”

“Мы создали совместную жизнь, Шарлотта. Но мы не имеем права обрывать ее”.

Она разочарованно ахнула и отвернулась. “Я не знала, что ты обрел религию в старости”.

“Я этого не делал. Но я потратил всю жизнь на поимку людей, которые отнимают жизни. Я не собираюсь санкционировать лишение одной из них себя только потому, что это может быть неудобно для вас ”.

Она обернулась. Глаза сверкали. “Он не растет внутри тебя, Энцо. Тебе не обязательно рожать его. И где ты собираешься быть, когда он вырастет?”

“Прямо здесь. Разделяем ответственность”.

“О? Точно так же, как ты был с Керсти?”

Из всех ран, нанесенных ему этой темной ноябрьской ночью, эта была самой глубокой и причиняла боль больше всего. Не в последнюю очередь потому, что это было так несправедливо. “Я никогда не поворачивался спиной к Керсти”, - сказал он. “Никогда. Это ее мать закрыла передо мной ту дверь. Использовала свою собственную дочь как палку, чтобы избить меня ”. Но независимо от того, сколько раз он повторял себе эту простую истину, он все еще не мог избавиться от чувства вины.

Они лежали в постели, не прикасаясь друг к другу, оба очень долго бодрствовали в темноте. Энцо лежал на спине, слепо уставившись в потолок. Все, что произошло с ним сегодня вечером, каким-то образом было омрачено ситуацией с Шарлоттой. Впервые в жизни он пожалел, что не был на двадцать лет моложе, сожалел о потраченных впустую годах и течении времени. Время было против него. Голословное заявление Шарлотты о том, что к тому времени, когда их сын достигнет совершеннолетия, Энцо будет семьдесят, ошеломило его. Он все еще видел себя тем молодым человеком, которым был тридцать лет назад. Мысль о том, что ему в недалеком будущем исполнится семьдесят, была шокирующей. Семьдесят! Как это было возможно? Куда делась его жизнь? И все же он знал, что думать подобным образом - значит выбросить из головы все грядущие хорошие годы, принять мантию старости и отбросить свою молодость как потраченную, как большую часть истощающегося состояния.

Он не был вполне уверен, когда это случилось, что он наконец погрузился в беспокойный сон, но когда он проснулся, вздрогнув от какого-то тревожного сна, цифровые показания на прикроватных часах показывали 2.43. Он лежал несколько минут, прислушиваясь к собственному дыханию, прежде чем осознал, что Шарлотты больше нет в постели рядом с ним. Он повернул голову и увидел свет с лестницы в щелях вокруг двери, и неохотно выскользнул из теплых простыней, чтобы найти свой халат и тапочки.

Шарлотта сидела в капитанском кресле за столом Киллиана, черная кошка свернулась калачиком у нее на коленях. Она нежно провела пальцами по ее длинной шерсти, и Энзо услышал, как она мурлычет от двери.

“Я услышал, как он мяукает снаружи, и впустил его. Надеюсь, ты не возражаешь”.

“А было бы важно, если бы я это сделал?”

Она улыбнулась. “Нет”. Затем: “Я не могла уснуть”.

Он кивнул.

“Я потратил некоторое время, просматривая записи Киллиана”.

“И что?”

Она пожала плечами. “Возможно, если бы они были на французском. Но я не могу уловить в них никакого смысла”.

Он прошел в кабинет, закрыв за собой дверь, и сел в кресло лицом к ней. “Итак, о чем вы говорили сегодня вечером, ты и Джейн?”

“О, всякие вещи. Она грустное создание, Энцо”.

“Как же так?”

“Ее родители расстались в раннем возрасте, и она никогда по-настоящему не привязывалась ни к одному из них. Это было одной из причин, по которой ее так тянуло к Питеру. Его отношения с отцом. Она сказала, что впервые познала настоящую семью. Как будто была частью чего-то особенного. Я думаю, она была влюблена в Адама не меньше, чем в Питера ”.

Энзо покачал головой. “Боже мой, ты никогда не прекращаешь играть в психолога, не так ли?”

“Я не играю в это, Энцо. Это то, чем я занимаюсь. Людям легко со мной разговаривать. Ты тоже когда-то играл”.

“Не проецируй на меня свои недостатки. Ты тот, кто никогда не говорит, никогда не говорит мне, что у тебя в голове. Я, черт возьми, открытая книга”.

Она почесала кошку под подбородком, игнорируя насмешку Энцо. Какие бы мысли они ни вызвали, она не собиралась их разглашать. Кошка откинула голову назад, закрыв глаза. “Сам Киллиан стал бы интересным сюжетом. Иммигрант, который рассматривает свое наследие как пятно на своей новой национальности. Поляк, который хотел быть большим англичанином, чем англичане, и когда у него не получилось добиться этого самому, вложил все время и усилия в своего сына. Он превратил Питера в архетипичного англичанина, крещенного в Англиканской церкви, отправленного в государственную школу ”.

Энцо усмехнулся. “И получил образование в шотландском университете”.

“Я не думаю, что Адам Киллиан видел какую-либо разницу. Только шотландцы считают себя отличными от англичан. Для остального мира британцы, англичане, шотландцы - это одно и то же”. Она приподняла бровь и наклонила голову, ожидая вызова. Когда его не последовало, она просто пожала плечами. “В любом случае, Адам позаботился о том, чтобы никто никогда не узнал, что корни Питера не могут быть прослежены вплоть до нормандского завоевания. Они вместе играли в словесные игры, когда Питер был еще мальчиком. Все это призвано расширить его словарный запас, обеспечить ему безупречное владение языком, превратить его в англичанина, которым Адам всегда стремился быть. ” Она задумчиво посмотрела куда-то вдаль. “Трагедия Джейн заключалась в том, что она потеряла их обоих с разницей в несколько недель. Не успела она найти свою семью, как потеряла ее”. Она подняла глаза. “Немного похоже на тебя, я полагаю, с Паскаль”.

Энцо кивнул. Эта мысль не ускользнула от него.

Кот потянулся и встал, прежде чем осторожно взобраться на крышку стола и осторожно посмотреть на Энцо с безопасного расстояния.

“И какое это имело значение? Эти поиски идентичности, национальности. Когда они оба умерли, семейная линия на этом закончилась”. Она сделала паузу. “Точно так же, как моя жизнь закончится вместе со мной, если у меня не будет ребенка. Думаю, в этом и заключается особенность быть дочерью приемных родителей. Поскольку, насколько я знаю, у меня нет живых кровных родственников, я чувствую определенную ответственность. Определенное нежелание позволить моей кончине стать концом целой нити человеческой истории. Но это решение мне еще предстоит принять ”. Она изучала Энцо в холодном, резком свете кабинета Адама Киллиана. “Для тебя это не проблема, конечно. С двумя дочерьми, о которых мы знаем, и Бог знает, сколько еще потомства, которого у нас нет ”.

Воздух сорвался с губ Энцо в раздражении. “Это совершенно несправедливо, Шарлотта. Я совершал ошибки в своей жизни, конечно. Кто не совершал? Но я не тот, кто держал наши отношения на расстоянии вытянутой руки. И я, конечно, не собираюсь уходить от ответственности за нашего ребенка ”.

Шарлотта провела ладонью по голове кошки, следуя изгибу позвоночника к хвосту. “Возможно. Но я скажу тебе вот что. Иметь ребенка или нет - это решение, которое я буду принимать самостоятельно ”.

И Энцо ощутил леденящее чувство завершенности в этом.

Глава двадцать третья

Пейзаж, по которому он брел в темноте, выглядел совсем по-другому при солнечном свете следующего утра. Облака с открытки, похожие на клочья ваты, набегали на акварельную полосу бледно-голубого цвета, а безвкусно-желтое ноябрьское солнце приносило с собой южное тепло вместе с порывами свежего ветра.

Механик из Coconut's говорил мало, пока вел свой Land Rover среди скоплений коттеджей, петляя по холмистой местности к плоским открытым вершинам скал южного возвышения. Прежде чем покинуть гараж, он выслушал рассказ Энцо о вандализме с порезанными шинами с плохо скрываемым скептицизмом, переводя задумчивый взгляд туда-сюда на покрытое синяками лицо шотландца. Во что бы он ни верил, он просто бормотал проклятия. Затем он бросил четыре запасных колеса на заднее сиденье "Лендровера".

По его словам, им придется сообщить об этом жандармам, и счет оплатит страховка Энцо.

На парковке Тру де л'Энфер механик осмотрел каждую шину и недоверчиво покачал головой. “Никогда не видел ничего подобного”, - сказал он. “Не здесь, не на острове. Это мог сделать только пришелец, месье”.

“Значит, вы здесь уже давно?”

“Всю мою жизнь”.

“Всегда работал в Coconut's?”

Его смех был кислым. “Нет, месье. Раньше у меня был собственный гараж в Порт-Тьюди. Обслуживание и ремонт. До этого проклятого процесса бизнес шел неплохо”. Он открыл свой ящик с инструментами и приготовился начать поднимать джип домкратом.

Энцо нахмурился. “Процесс над Кержаном?”

“Проклятый адвокат защиты разрушил мою репутацию, месье. А те клиенты, которые давали показания, утверждая, что моя работа была некачественной? Лживые ублюдки! Все преследуют одну цель - уничтожить все. Но трудно поддерживать бизнес в месте такого размера, когда люди распространяют о тебе такие истории. Это было во всех газетах и по телевизору ”.

И Энцо понял, что это был Мишель Локене, механик, который обслуживал машину Кержана за день до убийства. “Итак, что вы на самом деле думали об истории Кержана о поломке его машины?”

Локене отвлекся от колесных гаек, которые он откручивал, и бросил уничтожающий взгляд в сторону Энцо. “Он был проклятым лжецом! С этой машиной не было ничего плохого. Если у него действительно была проблема, почему он не позвонил мне? Кержан не из тех, кто оставляет что-то подобное без внимания ”.

“Он утверждал, что починил это сам”.

“Ха! Кержан не смог бы поменять колесо на игрушечном моторчике, месье, и я сомневаюсь, что он когда-либо в своей жизни поднимал капот машины. Разве что для пополнения запасов моющих средств. Может, он и хорош в словах, но он ничего не смыслит в автомобилях ”. Он снял переднее колесо с ближней стороны, и оно откатилось на пару метров, прежде чем опрокинуться.

“Вы ничего не говорили об этом в суде”.

“Меня никто не спрашивал, месье. Прокурор был идиотом, а адвокат защиты был слишком занят, пытаясь выставить меня таковым”.

Затем Энцо в задумчивом молчании наблюдал, как Мишель Локене менял все четыре колеса, погруженный в собственные горькие воспоминания. Когда, наконец, он закончил, Энцо сказал: “Кержан все еще живет в Локмарии, не так ли?”

“Жаль еще больше. На этом острове нет ни одной души, которая не хотела бы увидеть его спину восемнадцать лет назад”.

“За исключением определенного количества дам, я так понимаю”.

Локене скривил губы в отвращении. “Бог знает почему. Должно быть, у него какая-то животная привлекательность. Потому что он такой, месье. Животное”.

***

Локмария была построена вокруг песчаной бухты в юго-восточной части острова, застроенной рыбацкими коттеджами, спускающимися с холма к пляжу, и несколькими домами, которые смотрели поверх воды на стену гавани и скалистый мыс за ней.

Энцо припарковался напротив Le Bateau Ivre, что буквально переводится как "Пьяная лодка", паба, затемненные окна которого были заполнены странными персонажами пантомимы из папье-маше. Капитан Хук. Кот в сапогах. Он заглянул сквозь застекленные панели двери и увидел молодого человека, расхаживающего внутри за стойкой. Он толкнул дверь, и она заскрежетала, открываясь. Прозвенел звонок.

“Извините, месье. Мы закрыты”. Молодой человек подметал улицу.

“Я ищу дом Тибо Кержана”.

Мужчина остановился на середине съемки и пристально посмотрел на Энцо. Если он и узнал его, то не подал виду. “И чего бы вы хотели от такого человека, как этот?”

“Немного поболтаем”.

“Пффф”. Молодой человек выдохнул сквозь губы, прижатые к передним зубам. “У тебя больше шансов получить полный рот”.

“Я так понимаю, это его местный водопой?”

“Было бы, месье. За исключением того, что ему запрещено. Он пьет в "Ле Бург”."

“Так где мне найти его дом?”

“Езжайте по дороге вокруг восточной стороны залива, месье. Там есть ряд коттеджей, обращенных к воде. Кержан - это дом с каменной облицовкой и колодцем в саду перед домом”.

Многочисленные небольшие парусные суда и рыбацкие лодки были пришвартованы в спокойных водах залива, побеленные коттеджи возвышались над скалами вдоль западной стороны, море за ними сверкало, как граненый хрусталь, в низко наклоненных солнечных лучах. Энцо прошел мимо нескольких коттеджей, выходящих окнами на запад, через залив, и наконец остановился у сухой каменной стены, которая ограничивала сад аккуратного коттеджа с каменной облицовкой, мощеным двором и круглым каменным колодцем, утопленным в его центре. Во дворе стоял потрепанный зеленый фургон Citroen Jumper. На окнах были открыты белые ставни и два комплекта портьеров. Все три слуховых окна на крыше были закрыты ставнями.

Энцо подошел к входной двери, где на стене висел черный якорь. Он глубоко вздохнул, призывая на помощь решимость, и дернул за веревку старого корабельного колокола, привинченного к каменной кладке. Этот раскат резко разнесся по заливу, вспугнув стаю чаек на набережной. Изнутри не доносилось ни звука, ни признаков жизни. Он снова позвонил в звонок. На этот раз более энергично. Было более чем возможно, что Кержан все еще отсыпался после тех излишеств, которым он, возможно, предавался прошлой ночью.

Наконец, он увидел движение за стеклом, и дверь распахнулась. Кержан выглядел плохо в холодном свете дня, который подчеркивал болезненную бледность и глубокие тени под глазами. Его лицо покрывала серебристая щетина, а волосы напоминали птичье гнездо из спутанных сальных локонов. На нем был байковый халат, и его босым ногам было холодно от каменных плит пола. Он покосился на Энцо из-под опухших глаз.

“Какого хрена ты хочешь?”

“На пару слов”. Энцо услышал напряженность в собственном голосе.

Кержан долго смотрел на Энцо, ведя какую-то внутреннюю дискуссию. Наконец он сказал: “Ты дерьмово выглядишь”.

“Ты тоже”.

И впервые Энзо увидел, как улыбка осветила лицо Кержана. Человек, которого все считали убийцей Киллиана, позволил двери распахнуться, и он, не говоря ни слова, повернулся и ушел внутрь. Энцо последовал за ним в большую квадратную кухню. Рядом с дверью было окно, которое заливало комнату розовым светом на закате. Напротив стеклянная дверь, обшитая панелями, вела на террасу, выходящую на восточную сторону. В центре комнаты стоял длинный стол. У северной стены стояла дровяная печь Raeburn, а вдоль остальных стояли шкафы, полки которых были заставлены банками, стаканами и посудой. От плиты исходило немного остаточного тепла, а стол был завален полудюжиной пустых пивных бутылок и засохшими остатками вчерашнего ужина.

Энцо закрыл за собой дверь. Кержан нашел на столе пачку сигарет и закурил. Он повернулся к шотландцу. “Итак, какое именно слово вы хотите услышать?”

Энзо уставился на него, едва способный скрыть свой гнев. “Ты ублюдок!”

Кержан стоял на своем и ухмылялся. “Это всего два слова. И я слышал их раньше”.

“Ты чуть не убил меня прошлой ночью”.

“Я спас твою проклятую жизнь, чего бы она ни стоила”.

“Значит, вы этого не отрицаете?”

“Почему я должен? Здесь и сейчас только ты и я. Твое слово против моего”.

“Зачем ты это сделал?”

“Почему я что сделал?”

“Спаси мою жизнь”.

“Вопреки распространенному мнению, месье, я не убийца. Но, несмотря на все мои предупреждения, вы совали нос повсюду, спрашивали обо мне, совали свой нос в прошлое. Итак, я решил, что пришло время немного поколотить тебя, дать небольшой стимул, чтобы отправить тебя восвояси ”. Он усмехнулся. “Но я не ожидал, что ты бросишься в Трущобы”.

Гнев Энзо захлестнул его почти с ног до головы. Внезапный, неудержимый всплеск, подпитываемый бешеным приливом адреналина. Кержан так и не увидел большого кулака, который замахнулся на него из темноты, пока тот не ударил его сбоку по голове, отчего он рухнул на кухонный стол. Его ноги подкосились, и он рухнул на стул, а затем на пол.

Энцо услышал звук удара головы Кержана о твердый, неподатливый камень, но в тот момент его больше беспокоила боль в руке. Острая, колющая, всепоглощающая. Он непроизвольно вскрикнул, сжал и разжал кулак, размахивая им, как будто это могло избавить его от боли. На мгновение он испугался, что сломал кости, и с облегчением обнаружил, что все его пальцы все еще могут двигаться. Он успокаивающе потер ладонью левой руки костяшки пальцев, которые уже начали распухать.

Кержан был ошеломлен, сначала поднялся на колени, затем, опираясь рукой о стол, покачнулся из стороны в сторону, кровь сочилась из рассеченной щеки и глубокой раны на противоположном виске. Он покачал головой и зарычал. Глубокое, дикое рычание вырвалось из его диафрагмы, и Энцо вспомнил описание Мишеля Локене о нем как о животном. Кержан с трудом поднялся на ноги и обратил убийственный взгляд на Энцо.

Энзо повернулся к нему лицом, тяжело дыша, сердце колотилось, кулак болел, но он снова сжался, готовый ударить снова, несмотря на боль. Возможно, именно то, что он увидел в глазах Энцо, решимость стоять на своем, невзирая на последствия, погасило пожар в Кержане. Он был на десять лет моложе Энцо и все еще в хорошей форме, несмотря на выпивку. Если бы он решил устроить из этого драку, он почти наверняка вышел бы победителем. Вместо этого он почти обмяк, все напряжение покинуло его, и он наклонился, чтобы поднять свою сигарету с того места, где она упала на пол.

“Я полагаю, может быть, я это заслужил”, - сказал он и глубоко затянулся дымом, прикоснувшись кончиками пальцев к щеке, почувствовав кровь, а затем посмотрев на нее на них.

Энзо заметил изменение языка тела и немного расслабился. Но он все еще был напряжен, и ему все еще было больно. “Ради бога, чувак, почему бы тебе просто не сказать мне, где ты был в ночь убийства?”

Кержан бросил на него угрюмый взгляд. “Ты, должно быть, уже знаешь эту историю”.

“Только тот, который ты рассказал на суде. Но твоя машина работала идеально, Кержан, а ты не механик. Так почему она не стояла там в ночь убийства Киллиана”. Он кивнул головой в сторону двери и двора за ней.

Кержан уставился на каменные плиты, несколько раз глубоко затянулся сигаретой, прежде чем подойти к буфету и достать бутылку айлейского солода и два стакана. Он грохнул стаканами о стол и наполнил их оба. Затем поднял один и протянул Энцо.

Энцо колебался. Как бы он ни наслаждался бокалом хорошего айлейского виски, было только начало одиннадцатого утра, и такое количество виски могло испортить остаток дня. Но чувствовалось, что здесь он был на пороге прорыва, и он не хотел, чтобы это ускользнуло у него из рук. Он поднял стакан. “Убит”.

“Да, это коврик”.

Оба мужчины молча потягивали светлую жидкость.

Кержан провел языком по пересохшим губам, наслаждаясь их вкусом. “Я люблю этот дымный, торфяной вкус виски с острова. Это как пить саму землю. Это соединяет вас с землей, которая вас питает ”.

Энзо кивнул, ничего не сказав, ожидая, когда заговорит Кержан. И даже когда он посмотрел на него, он впервые увидел что-то за пределами того образа, который сложился о нем в мире. В его глазах и линии подбородка было что-то странно привлекательное. Даже в том, как он держался. Своего рода достоинство, еще не полностью изглаженное выпивкой.

“Я был с тем, кто не должен был быть со мной”. Его голос звучал немного хрипло, как будто он не хотел выдавать секрет, который хранил так долго.

“Женщина?”

Кержан поджал губы и бросил на Энцо взгляд. “Что ты думаешь?”

“Но ты только что расстался с Аржелой Монтин”.

Кержан сделал еще глоток виски и прополоскал им десны. “Ничего не могу поделать, месье, с тем, что женщины находят меня привлекательным. Или, по крайней мере, привык. Когда я был моложе. И трезвым. Он сделал паузу. “Аржела ушла”.

“Почему вы не рассказали об этом полиции?”

Кержан сделал еще глоток виски, за которым последовало еще больше дыма, и обратил мертвый взгляд на своего посетителя. “Я мог бы быть кем угодно, месье, но я бы никогда не предал доверие женщины”.

“Даже если бы это означало отправиться в тюрьму?”

“Даже если бы это означало именно это”. Он пристально посмотрел на Энцо, как будто бросая шотландцу вызов возразить ему.

“Тогда жаль, что женщины в твоей жизни не проявляли к тебе такой же преданности”.

Кержан нахмурился. “Что ты имеешь в виду?”

“Ты всегда верил, что это Киллиан рассказал Монтину о тебе и его жене. Это было не так”.

В последовавшей почти шестидесятисекундной тишине Энцо впервые услышал медленное тиканье старых напольных часов в углу комнаты. “Откуда ты вообще можешь это знать?”

“Потому что я знаю, кто ему сказал”.

“Кто?”

Энцо сделал еще один глоток виски. “Вот что я вам скажу, месье Кержан. Ты скажешь мне, с кем ты был той ночью, и я скажу тебе, кто рассказал Монтину о тебе и Аржеле ”.

Кержан осушил свой бокал и поставил его на стол, чтобы снова наполнить. Он махнул бутылкой в сторону Энцо. “Еще?”

Энзо едва ли выпил половину своего. Он покачал головой.

Кержан поднес свой к губам и сделал еще один большой глоток. Затем он снова перевел взгляд на Энзо. “Нет”, - сказал он. Это было простое и очень окончательное утверждение.

Энзо осторожно поставил свой стакан на стол. “В таком случае, насколько я обеспокоен, ты остаешься в кадре убийства Киллиана, Кержан. До тех пор, или пока я не узнаю, что это не так ”.

Глава двадцать четвертая

Коттедж доктора Жака Гассмана стоял в конце длинной, узкой, изрытой выбоинами дороги, которая прорезала заросли дрока и ракитника, покрывавшие пустоши между Келло и морем. Его свежевыкрашенные стены резко контрастировали с хрустящей, чистой синевой океана за окном. Тени облаков проносились над пустошью, как лошади без всадников, и Энцо увидел, как сильный морской бриз уносит дым из трубы дома Гассмана.

Когда он припарковался сбоку от дома и вышел на освежающий юго-западный воздух, он почувствовал запах древесного дыма. Горьковато-сладкий запах дуба, похожий на запах торфа, который сжигали на северо-западе Шотландии.

Он обошел сад перед домом, толкнул шаткую зеленую калитку и постучал в дверь. Ответа не последовало. Он постучал еще раз и увидел "Рейнджровер" доктора, припаркованный под навесом с дальней стороны дома. Итак, старина был дома. Он дернул дверную ручку и обнаружил, что дверь не заперта. Он толкнул ее и, наклонившись, оказался в мрачной гостиной с лестницей в дальнем конце. Из нее выходило несколько дверей. Единственная дверь, которая была открыта, открывала вид на крошечную кухню, солнечный свет струился в нее из окна, выходящего на южную сторону.

“Алло?” Его голос глухо прозвучал в тишине дома. Он услышал тиканье часов, увидел тлеющие в камине дубовые угольки, почувствовал запах мокрой собачьей шерсти и доносящийся с кухни запах чего-то кипящего на плите. Суп или тушеное мясо. “Алло?” По-прежнему ничего.

Он закрыл дверь и пошел обратно по дорожке к воротам. Крошечный участок газона местами был лысым, местами заросшим, клумбы заросли сорняками. Он предположил, что, когда вам перевалило за девяносто, забота о вашем саде отошла на второй план в списке приоритетов.

Затем вдалеке его взгляд привлекла вспышка красного шарфа, и ветер донес звук собачьего лая. Он увидел знакомую синюю остроконечную шляпу старого доктора прямо над линией зарослей и понял, что тот, должно быть, выгуливает свою собаку. Энцо направился по все еще замерзшей грязевой дорожке, чтобы поприветствовать его. Они встретились в нескольких сотнях метров от дома.

“Как поживаете, месье Маклауд?” Гассман ухмыльнулся, демонстрируя свои слишком белые, слишком ровные зубные протезы, и крепко сжал руку Энцо в своей. Его золотистый лабрадор тоже был старым и ходил скованно, как и его хозяин. Он посмотрел на Энцо грустными, уставшими от мира глазами и сел терпеливо ждать, пока двое мужчин закончат разговор. “Что, черт возьми, ты сделала со своим лицом?”

Рука Энзо инстинктивно потянулась к синяку под глазом. “Неприятное падение”.

Гассман несколько мгновений задумчиво смотрел на него. “Прекрасное утро”.

“Так и есть”.

“Старина Оскар ничего так не любит, как выводить меня на прогулку в такое утро, как это”. Он потрепал пса по голове. “Это верно, мальчик?” Он ухмыльнулся. “Благодаря Оскару я все еще жив”.

“О? Как тебе это?”

“Ходьба, месье Маклеод. Каждый день в любую погоду. Иногда четыре, пять километров. Я бы прописал это любому, у кого слабое сердце или амбиции на долголетие”. Он ухмыльнулся. “Это и лишний стакан виски”.

Они повернулись и пошли, по невысказанному согласию, обратно к дому. Двое мужчин и собака.

“Ты раньше не ходил этим путем?”

“Нет”.

“Тогда вы, должно быть, не видели памятника своим соотечественникам”.

Энцо удивленно огляделся вокруг, не увидев ничего, кроме пустой вересковой пустоши. “Памятник?”

Старый Гассман улыбнулся. “Ну что ж.… память. Но ухоженная. Они не забыты, те люди, которые погибли здесь”.

Памятник оказался двумя темно-синими дощечками, привинченными к скале на крошечной полянке в чаще. К нему от главной дорожки вела короткая тропинка. Там было изображение двухмоторного самолета, раскрашенного маркировкой королевских ВВС. Под ним белой краской была надпись: "Они видели Груа в последний раз - 12 августа 1945 года". И имена четырех британских летчиков, погибших, когда их самолет потерпел крушение на острове. Их возраст варьировался от двадцати двух до двадцати шести.

“Такая пустая трата молодых жизней”, - сказал Гассман. “Даже несмотря на то, что именно британцы разбомбили Лорьян до полусмерти, местные жители предпочитали их немцам. Нации требуется много времени, чтобы смириться с унижением оккупации. Немцев здесь все еще ненавидели, когда я приехал в шестидесятые ”. Он усмехнулся. “Я должен знать. Несколько человек приняли меня за одного, когда я пришел сначала ”.

Энцо обратил любопытный взгляд на старика. “Почему?”

“Мой акцент, месье. И, я полагаю, мое имя. Оно немного немецкое”.

“Так откуда ты родом, изначально?”

“Эльзас”. Он усмехнулся. “На протяжении многих лет он был немецким в той же степени, что и французским. Так что, наверное, неудивительно, что из-за моего акцента я звучал немного как один из бошей. И прошло чуть больше пятнадцати лет с тех пор, как немцы ушли, так что ненависть была все еще свежа в памяти ”.

“Значит, было трудно быть принятым здесь как новичок?”

“Нет, нет. Врач очень быстро становится сердцем любого сообщества, месье Маклеод. Люди совершенно забывают о том, откуда вы родом, когда вы прописываете что-то, чтобы унять их боль ”. Он рассмеялся. “Или осушение карбункула”.

Они вернулись по своим следам к дорожке, которая вела обратно к дому.

“Так что же тогда привело тебя сюда?” - спросил старик. “Я совершенно уверен, что не удовольствие от моей компании”.

Энзо улыбнулся. “Всего пара вопросов, доктор, на которые, как я подумал, вы могли бы ответить за меня. Относительно одного из ваших бывших пациентов”.

Старый доктор бросил острый взгляд на молодого человека. “Вы знаете, я все еще связан клятвой Гиппократа”.

“Я понимаю это. И мне бы и в голову не пришло просить тебя нарушить это”.

“Хорошо. Потому что я бы не стал. О каком пациенте мы говорим?”

“Тибо Кержан”.

“Аааа. Я должен был это предвидеть”. Он печально покачал головой. “Как врач я мало что могу рассказать вам о нем. Всем ясно, что у этого человека проблемы с алкоголем. И самое большее, от чего я его лечил, - это порезы и ушибы, которые он получил в драках в барах ”. Он многозначительно осмотрел покрытое синяками и порезами лицо Энцо.

“Полагаю, как практикующий врач, вы должны были знать, что Адам Киллиан был неизлечимо болен?”

“Да, я сделал. Но я не понимаю, какое это имеет отношение к Кержану”.

“Я просто подумал, не мог ли каким-то образом Кержан тоже узнать об этом”.

“Тьфу!” Старик взмахнул рукой в воздухе, и его восклицание вызвало слегка испуганный взгляд Лабрадора. “Он, конечно, не услышал бы этого от меня. И, честно говоря, я никогда не обменивался с этим человеком больше чем парой слов. Так что я бы не знал, что он знал или о чем не знал ”.

“О, хорошо”. Энцо почти не удивился. Это всегда было рискованно. Иногда врачи знали о своих пациентах больше, чем другие. Но казалось, что никто никогда не был близок к Кержану, за исключением горстки женщин.

“Впрочем, ты мог бы спросить Элизабет. Она провела с ним больше времени, чем кто-либо из нас”.

Энцо повернулся, чтобы посмотреть на доктора. “Элизабет Серват?”

“Она была медсестрой на практике, когда Ален только пришел”.

“Да, она мне сказала”.

“Специализировался на физиотерапии и перевоспитании. Насколько я помню, Кержан упал на своей лодке и сломал ногу в двух местах. Элизабет ездила к нему домой в Локмарию дважды в неделю в течение пары месяцев, чтобы заставить его снова нормально ходить ”. Он снова усмехнулся. “Два-три часа в неделю в компании этого человека. Он был не самым общительным из всех, кого я когда-либо встречал, но они, должно быть, о чем-то говорили”.

Энцо остановился перекусить в Ле-Бурге, и когда он вернулся в Порт-Мелите, было уже далеко за полдень. Шарлотта и ребенок не выходили у него из головы все утро, постоянно отвлекая его внимание, как боль в спине или зубная боль, которая никогда не позволяет забыть об их существовании. Он был полон решимости противостоять ей.

Машина Джейн Киллиан была припаркована, как обычно, под деревьями над пляжем. Когда он вышел из своего джипа, он услышал тиканье остывающего металла, доносящееся из-под капота. Значит, ее недавно откуда-то вернули.

Он был на полпути через лужайку к пристройке, когда услышал ее голос, зовущий его из дома. “Если ты ищешь Шарлотту, ее там нет”.

Энзо остановился и обернулся. “О. Она с тобой?”

Джейн покачала головой. “Нет, Энзо. Она ушла”.

Он мгновение стоял, уставившись на нее. “Куда ушла?”

“Уехала. Я имею в виду остров. Я отвез ее на паром сегодня поздно утром”.

Энзо почувствовал, как румянец заливает его щеки, кожу покалывает, как будто он получил пощечину. И он задался вопросом, получала ли Джейн удовольствие от этого. “Хорошо. Спасибо” - вот и все, что он сказал.

Он поднялся в свою комнату и почувствовал ее пустоту, отражение того, что он чувствовал внутри. Смятые простыни, на которых они лежали вместе в целомудренном смущении, казалось, насмехались над ним. Напоминание о том, какой огромной стала пропасть между ними. Что они должны были провести ночь вместе, не обнимаясь и не целуясь, замкнувшись в безмолвном конфликте, слова, сказанные ранее вечером, бесконечно повторяясь в уме, как бегущие заголовки на экране круглосуточной новостной станции.

Охваченный внезапной клаустрофобией, он поспешил обратно вниз по лестнице и вышел в сад, глубоко дыша. Черная кошка, которая приглянулась Шарлотте, растянулась на нижних ветвях ближайшего дерева, наблюдая за ним с притворным безразличием. Он отвернулся и быстро пошел вокруг дома к воротам. Он не мог прямо сейчас встретиться с Джейн.

На дальней стороне парковки три дома и коттедж поменьше стояли на берегу на возвышенности, откуда открывался вид на пляж, и он подумал, каково это, должно быть, жить так близко к морю. Чувствовать его настроения, страдать от его темперамента, слышать его постоянное дыхание. Как жить с непредсказуемым любовником.

Он засунул руки в карманы и побрел по тропинке к песку. Крошечная бухта была защищена низкими утесами, возвышающимися с обеих сторон, и пальцами из черного блестящего камня, которые уходили в морскую воду. Стая чаек плавала и резвилась в воде на дальней стороне. Песок был твердым, утрамбованным. Прилив отступил, обнажив полный серебристый полумесяц, испорченный только дугой из морских водорослей, отложившихся ниже отметки прилива.

Энцо следовал вдоль линии воды, прямо за пределами ее досягаемости, чувствуя ветер в лицо, вдыхая запах морских водорослей и соленого воздуха. Но это не могло развеять его депрессию. В его возрасте он должен был с нетерпением ждать своих внуков. А не того, чтобы снова стать отцом. И все же где-то глубоко внутри у него все еще была боль, желание попробовать еще раз. На этот раз все получилось правильно. Быть отцом, которым он всегда хотел и намеревался быть.

Ребенок, которого они с Шарлоттой произвели на свет, их сын, был еще одним шансом. Безусловно, его последним. Несомненно, существовал какой-то план действий, который он мог предпринять, какую-то силу убеждения, которую он мог бы применить, чтобы помешать Шарлотте совершить немыслимое.

Часть третья

Глава двадцать пятая

Не в силах пережить вечер наедине с Джейн, Энцо провел вторую половину дня, объезжая остров, прогуливаясь по пескам длинной бухты в Порт-Сен-Николас и оставляя свои следы на пустынной песчаной отмели в Ле-Гран-Сабле, прежде чем запить свежие морепродукты охлажденным шардоне в ресторане Le Bourg.

Когда он вернулся в дом, было темно. Там все еще горел свет, но он обошел дом сбоку и направился прямо к пристройке. На этот раз Джейн не подошла к двери. Возможно, она так же, как и он сейчас, стремилась покончить со всем этим делом и покинуть остров. Он был здесь несколько дней и не добился никакого прогресса, за исключением, возможно, того, что отбросил в своем сознании мысль о том, что именно Кержан убил Киллиана.

Пьяница, невоздержанный скандалист, любовник, который привлекал женщин, как мух на дерьмо, тем не менее, в нем была определенная цельность, чувство чести, о которых Энцо догадался по их коротким, жестоким встречам. Пришло время переориентироваться.

Он поднялся в спальню, чтобы бросить сумку на кровать и проверить электронную почту на ноутбуке. В MSN Messenger было сообщение от Софи. Простое сообщение из шести слов, которое тронуло его сердце. “Скучаю по тебе, папа. Я люблю тебя”.

Он посидел некоторое время, уставившись на нее, прежде чем посмотреть в окно, через лужайку в сторону дома. Окно спальни Джейн было плотно закрыто ставнями. Он устало встал и спустился обратно в кабинет. Когда он включил свет и вошел, он вспомнил слова Шарлотты. Энцо, он разговаривает с нами. Рассказывает нам о себе. Все, что нам нужно делать, это уметь слушать. Энцо стоял и слушал, пробегая глазами по всему, что стало для него таким знакомым. Упорядоченные ряды книг на полках, аккуратный верстак. Рабочий стол с открытым дневником. Дверца холодильника с магнитами и списком сообщений, а также одинокая, нестройная наклейка. Окровавленные половицы, пулевые отверстия в стене.

Он вспомнил, как попросил у Гегена копию отчета о вскрытии и одну из гильз. Но поскольку он ничего не слышал от жандарма, он предположил, что ни одна из этих вещей, скорее всего, не попадет к нему в руки. Что разочаровывало. Ничего из этого не шло хорошо.

Он снова огляделся. Если Киллиан говорил, почему Энзо его не слышал? Он закрыл глаза, и тишина показалась оглушительной.

Теперь он дрожал, когда засунул руки в карманы и подошел к верстаку, чтобы взглянуть на перевернутое стихотворение на стене. Склонив голову набок, он попытался прочитать это снова, но сдался и положил на стол, прислонив его правильным образом к стене.

В этот день милосердный Бог

Поместил в мою руку

Чудесная вещь; и Бог

Достойны похвалы. По его приказу,

В поисках его тайных деяний

Со слезами и затрудненным дыханием,

Я нахожу твои коварные семена,

О Смерть, убивающая миллионы.

Я знаю эту маленькую вещь

Мириады людей спасут,

О Смерть, где твое жало?

Твоя победа, о Могила?

О чем, черт возьми, все это было? И кто такой Рональд Росс? Энзо подошел к книжным полкам. Несомненно, Киллиан хранил энциклопедию. Он просмотрел ряды книг, пока не нашел ряд из двенадцати темно-зеленых томов. Энциклопедия обывателя, от А до Я. Книги выглядели старыми. Он взял одну наугад и проверил дату публикации. 1957. Значит, они сильно устарели. И все же… Он пробежался по ним глазами в поисках объемной рубрики для SPI, чтобы посмотреть на Рональда Росса.

Книги не было на своем месте. Он нахмурился. Вместо нее был первый из двенадцати томов, от А до БАЛ. Ему казалось почти немыслимым, что Киллиан разложил их не по порядку. Он проверил, не заменило ли что-нибудь другое первый том, и обнаружил, что недостающая часть для SPI теперь была на месте. Эти двое были транспонированы. Кем? Киллиан? Если это сделал он, то это не могло быть случайностью. Впервые Энзо ощутил волнение, увидел самый первый проблеск света и услышал, возможно, самое первое отдаленное эхо голоса Киллиана.

Он положил две книги на стол и сел в кресло Киллиана, чтобы посмотреть на них, пораженный леденящим душу чувством того, что занимает место мертвеца, следует по его невидимым стопам.

Первый том, который он открыл, был от RAG до SPI, и он пролистал страницы, чтобы посмотреть, есть ли запись о Рональде Россе. К его удивлению, поиск был облегчен наличием пустой желтой записи - она была прикреплена к странице с записью. А само имя Росса было выделено желтым маркером. Запись была озаглавлена "Росс, сэр Рональд (1857-1932), британец. Врач и поэт.

Энзо прочитал, что Росс родился в Индии, в семье британского генерала. Он получил образование врача и в сотрудничестве с ученым Патриком Мэнсоном исследовал теорию о том, что малярия передается человеку через комаров. После многих лет совершенствования техники вскрытия желудка комара он, наконец, совершил прорыв, который принес ему Нобелевскую премию - в день, который он впоследствии назвал Днем комара. Это было 20 августа 1897 года, и это был день, когда он обнаружил в стенке желудка препарированного комара плазмодий, который долгое время определялся в крови больных малярией как причина заболевания. В ознаменование этого Росс написал свое стихотворение, предполагая, что его открытие приведет к излечению от малярии.

Энцо был озадачен. Он читал и перечитывал запись. Но в ней не было ничего, что казалось бы каким-либо образом связанным с тем, что произошло здесь, на этом крошечном бретонском острове у северо-западного побережья Франции. Конечно, Киллиан интересовался насекомыми, что могло бы объяснить его восхищение Россом и его стихотворением. Но какое это имело отношение к делу, если имело вообще?

Он некоторое время сидел, размышляя, прежде чем рассеянно взял том от А до БАЛ и пролистал его страницы, почти не задумываясь. Что-то привлекло его внимание и заставило остановиться. Вспышка желтого. Еще одна публикация. Он пролистал страницы назад, пока не нашел это. Оно было приклеено к левой странице, и на нем жирным аккуратным почерком заглавными буквами были написаны слова "ОН НЕ УМЕР". Синие чернила ручки были такими же четкими, как в тот день, когда они были нанесены на бумагу, и до сих пор никогда не подвергались воздействию света.

Энзо уставился на это, гадая, кого имел в виду Киллиан, прежде чем его взгляд привлекла выделенная желтым запись на противоположной странице. Agadir. Он обнаружил, что снова хмурится. Он знал, что Агадир был самым южным портом на атлантическом побережье Марокко, одно время считавшимся мировой сардиновой столицей. Он прочитал запись, большая часть которой касалась спора между Францией и Германией по поводу территориальных претензий к североафриканской стране.

Он снова был озадачен. Какое отношение это могло иметь к убийству Киллиана? И все же слова "ОН НЕ УМЕР" засели в его сознании, как будто в него ударили лазером.

Он снова закрыл оба тома и сидел, глядя на них. Он чувствовал, что должна быть какая-то связь между землетрясением в Агадире и стихотворением Рональда Росса. И все же, если здесь и была какая-то взаимосвязь, он ни за что на свете не смог бы представить, что бы это могло быть. Он касался книг тактильными пальцами, как будто надеялся, что что-то может передаться ему просто через контакт. И тогда ему пришло в голову, что более актуальная запись для Agadir могла бы оказаться более проливающей свет. Он еще раз обыскал полки в поисках более современной энциклопедии, но ничего не нашел и почти сдался, прежде чем вспомнил, что можно выполнить поиск в Интернете со своего ноутбука.

Энзо принес компьютер в кабинет и установил его на столе Киллиана. Он отодвинул дневник в сторону и поставил перед собой ноутбук, подключил USB-накопитель и подключился к высокоскоростному Интернету своего оператора мобильной связи. Открылась его домашняя страница в Google, и он ввел АГАДИР. На нее появилось более шести миллионов ссылок, первой из которых была статья в Википедии о марокканском морском порту.

Читая это, ничто сразу не показалось ему значительным. Расположенный у подножия Атласских гор, где река Сусс впадает в Атлантический океан, Агадир, как он читал, до сих пор считается первым в мире портом, где выращивают сардины. Это был также важный торговый порт и туристический город с его длинной полосой песчаного пляжа. Только когда он дошел до раздела об истории города, его интерес внезапно возрос. Запись гласила:

За 15 минут до полуночи 29 февраля 1960 года Агадир был почти полностью разрушен землетрясением, которое длилось 15 секунд, похоронив город и убив тысячи людей. Число погибших оценивается в 15 000 человек. Землетрясение разрушило древнюю Касбу.

Конечно, Энцо понял, что запись в энциклопедии Everyman появилась на три года раньше землетрясения. Если бы у Киллиана было более свежее издание, мог бы он выделить раздел о землетрясении? Это унесло жизни пятнадцати тысяч человек. И Киллиан написал на открытке, ЧТО ОН НЕ УМЕР. Неужели кто-то, кого считали погибшим во время землетрясения, на самом деле выжил?

Затем он потратил некоторое время на просмотр отчетов о землетрясении. Некоторые называли число погибших более 16 000 человек, другие указывали время землетрясения где-то между пятнадцатью и двадцатью минутами до полуночи. Что было ясно, так это то, что большинство людей находились внутри помещений, и что здания со структурами, безнадежно неадекватными, чтобы выдержать даже незначительное землетрясение, просто рухнули, убив почти всех внутри. Фактически, треть населения города погибла за эти короткие пятнадцать секунд.

Были целые сайты, посвященные фотографиям катастрофы. Графические изображения города, превращенного в руины. Искореженные здания, крыши которых висели в анабиозе всего в нескольких дюймах от земли. Аэрофотоснимок первоначальной обнесенной стеной касбы, полностью разрушенной, уцелела лишь горстка зданий в старом средневековом городе на вершине холма. Тела, погребенные под тоннами каменной кладки, так и не были найдены, а касба так и не была восстановлена. Энцо было почти непостижимо, что за такой короткий промежуток времени могло быть нанесено столько ущерба, так много жизней было унесено без предупреждения.

В конце концов, им овладела усталость. Он выключил компьютер и устало поплелся наверх, в спальню. И когда он лежал под ледяными простынями, как никогда раньше осознавая пустоту своей кровати, он знал, что каким-то образом он только что совершил прорыв. Но голос Киллиана был все еще слишком далеко. Энзо просто не мог слышать слова с достаточной ясностью, чтобы уловить в них какой-либо смысл.

Было где-то после четырех утра, когда он проснулся, резко выпрямившись, чувствуя холодный воздух на разгоряченной коже. Он был весь в поту, совершенно не спал и смотрел в темноту. Пять часов неглубокого сна показались не более чем пятью секундами. И все же его разум никогда не останавливался, унося его в беспокойное путешествие по разрушенным руинам Агадира, неуловимая тень Адама Киллиана всегда была вне досягаемости, его голос был далеким призывом, слова терялись в грохоте падающей каменной кладки и предсмертных криках пятнадцати тысяч других голосов.

И в голове у Энцо была только одна мысль. Он не проверил ряд энциклопедий, чтобы посмотреть, не было ли каких-либо других томов не на своем месте. Он проклял себя вслух и услышал умирающее эхо своего голоса, поглощенное ночью. Он был слишком усталым, недостаточно сосредоточенным. Но, тем не менее, это должно было прийти ему в голову раньше.

Он спустил ноги с кровати, сунул их в тапочки и накинул шелковый халат. Он включил прикроватную лампу, прищурившись от ее внезапной яркости, и начал спускаться обратно в кабинет.

Комната, казалось, ждала его. Тишина в этот самый темный час ночи была такой плотной, что Энцо почувствовал, что почти может дотронуться до нее. У него было странное чувство предчувствия, чего-то, находящегося за пределами его понимания, что скоро будет принадлежать ему. Он не был уверен, из-за этого или из-за холода волосы у него на затылке встали дыбом. Пятно крови на полу почему-то казалось темнее, недавно проделанные пулевые отверстия в стене, пыль от разбитой штукатурки висели в воздухе вместе с запахом кордита.

Он знал, что позволил своему воображению разыграться самому по себе, и все же мог поклясться, что был в комнате не один. Киллиан сам был там, где-то в тишине, желая, чтобы он слушал, слышал его голос.

Энцо обошел стол и провел указательным пальцем по ряду темно-зеленых энциклопедий Everyman.

“Черт!” Его голос разорвал ночную тишину. Были перенесены еще два тома. НЬЯ в RAG, а SPI в ZYM. Если бы он только взял на себя труд посмотреть прошлой ночью, он бы увидел их немедленно. Он снял их и, как и раньше, положил на стол перед собой, когда сел в кресло Киллиана.

Откуда-то из сада он услышал горловой кошачий вой. Он доносился из ночи, пронизывая темноту и тишину, и от него веяло холодом. Энцо встал и подошел к окну, открыл его и раздвинул ставни. Свет из комнаты заливал лужайку. В тени деревьев на дальней стороне он увидел силуэт черной кошки, беспокойно расхаживающей по комнате и воющей в ночи. На мгновение она замерла, чтобы обратить светящиеся зеленые глаза в его сторону.

На несколько секунд Энцо показалось, что он попал в ловушку, как кролик, попавший в свет автомобильных фар, прежде чем он закрыл окно. Раздраженный, он вспомнил игривый намек Шарлотты на то, что кот, возможно, был призраком Киллиана. Абсурд, конечно, но все же он не мог избавиться от ощущения чужого присутствия в комнате, глаз, следящих за каждым его движением, голоса, нашептывающего тихую поддержку, которую он не мог услышать.

Он вернулся и встал у стола, чтобы дрожащими пальцами открыть том "NYA to RAG". Он провел большим пальцем по открытым страницам книги и позволил им пролистываться мимо нее, пока его глаз не уловил желтую вспышку, на которую он надеялся. Он листал назад, пока не нашел ее. И снова Сообщение было пустым. Но на противоположной странице запись о Париже была отмечена той же желтой ручкой. Запись занимала пять страниц, и Энцо медленно пролистал их все в поисках выделенного отрывка, чего-нибудь, что привело бы его к более конкретной информации. Но там ничего не было. Все, что было выделено, это слово Париж прямо в начале записи. Так что, возможно, подумал он, сам Париж был ключом к разгадке. Город. Место. Но почему?

Он положил открытую книгу на стол и поднял том SPI к ZYM. На этот раз он нашел среди W записей заметку, на противоположной странице было выделено имя Симона Визенталя. Энцо стоял, уставившись на это, его кожу покалывало по всему черепу. Он поднял глаза и увидел свое отражение в окне. Черная мантия с красными драконами, спутанные темные волосы, разметавшиеся по плечам, серебряная прядь, отбегающая назад от лба. Внезапное движение испугало его. Он снова сфокусировался и увидел черную кошку на подоконнике снаружи, которая смотрела на него.

Он снова опустил глаза на страницу. Он знал, что Визенталь был самым известным из послевоенных охотников за нацистами, ответственным за выслеживание десятков беглецов, чтобы их можно было привлечь к ответственности за преступления против человечности. Хотя эта запись 1957 года давно устарела, Энцо все равно ее прочитал.

Визенталь был австрийско-еврейским инженером-архитектором и жертвой Холокоста, который пережил четыре с половиной года в немецких концентрационных лагерях Яновска, Плашув и Маутхаузен. После войны он начал работать на армию США, собирая документацию для процессов по военным преступлениям нацистов в Нюрнберге. Затем, в 1947 году, он и тридцать других добровольцев основали Еврейский центр исторической документации в Линце, Австрия, для сбора информации для будущих судебных процессов.

Точно так же, как Энцо предположил, что записи о Рональде Россе и Агадире каким-то образом связаны, он чувствовал, что между Визенталем и Парижем должна быть какая-то связь. Но какая? В этой старой записи не было ничего, что дало бы хоть какой-то намек на то, что это могло быть.

И поэтому, как и прежде, он повернулся к компьютеру, перезагрузил его и снова подключился к Интернету. На мгновение он остановился, чтобы взглянуть на рабочий стол Киллиана. Его ноутбук, стоящий на нем под углом, четыре открытых тома энциклопедии Everyman, рабочий дневник, сдвинутый в сторону. Чувство порядка Киллиана было бы грубо оскорблено. На его экране появился Google, и он снова сосредоточился на поиске, набрав Simon Wiesenthal и нажав клавишу возврата. Там было более полумиллиона записей. Он снова зашел в Википедию и начал читать.

Этот человек написал три книги о своем опыте и открыл множество центров по всему миру, прежде чем умереть в 2005 году в возрасте девяноста шести лет. Тем не менее, Энцо не мог найти никакой логической связи с Парижем. Он нажал на ссылку на запись о Центре Симона Визенталя в Лос-Анджелесе и прочитал заявление о его миссии, описывающее его как международную еврейскую правозащитную организацию, посвященную поэтапному восстановлению мира. Непростая задача, подумал Энцо.

Он прокрутил запись вниз, пока не дошел до раздела о расположении офисов. По всему миру было еще пять центров. New York, Miami, Toronto, Jerusalem, Buenos Aires. И Париж. Энцо затаил дыхание. Возможно, это была та связь, которую он искал.

Он вернулся в Google и нажал на Центр Симона Визенталя в Париже. Появилось более тридцати двух тысяч ссылок. Но третья сверху привела его прямо на веб-сайт европейского отделения организации Визенталя. Офис находился в семнадцатом округе, на улице Ложье, и был открыт там в 1988 году. До смерти Киллиана. Поддерживал ли он с ними контакт по какой-то причине? Если так, то наверняка у них была бы запись.

Энзо прокрутил домашнюю страницу вниз, пока не дошел до контактных данных внизу. Там был адрес электронной почты и ссылка, по которой открывался его почтовый ящик. Он нажал на строку темы, КОНТАКТ с КИЛЛИАНОМ, и составил короткое сообщение.

Господа,

Я провожу расследование смерти британского гражданина во Франции в 1990 году. У меня есть основания полагать, что он, возможно, контактировал с вами примерно в это время. Его звали Адам Киллиан. Я был бы очень признателен, если бы вы могли сообщить мне, есть ли у вас какие-либо записи о таком контакте. Мои убеждения можно проверить, перейдя по ссылке (ниже) на мою страницу на веб-сайте Университета Поля Сабатье, Тулуза, где я возглавляю факультет судебной медицины.

С наилучшими пожеланиями,

Профессор Энцо Маклауд.

Он нажал кнопку отправки, и сообщение исчезло, унося с собой больше надежды, чем ожиданий.

Затем он долго сидел, просто уставившись на экран, пока изображение почти не выгорело на его сетчатке. Он оперся локтями о стол и потер глаза тыльной стороной ладоней, а затем моргнул ими, налитыми кровью, в направлении окна. Кот все еще был там, прижимаясь к стеклу, все еще глядя на него.

Во второй раз за ночь Энцо от неожиданности проснулся. На этот раз его разбудил солнечный свет, льющийся через незакрытые ставнями окна кабинета Киллиана. В какой-то момент своих размышлений он расчистил место на столе перед собой и сложил руки на декстопе, чтобы создать подушку для головы. Он закрыл глаза, намереваясь просто дать им отдохнуть, пока он думает. И теперь, три часа спустя, он проснулся почти окоченевшим от холода.

Бледно-желтый свет падал под низким углом на хаос, который теперь был рабочим столом Киллиана. Он напряженно выпрямился, превозмогая боль, и вытянул руки над головой, зевая. Кот исчез вместе с ночной тишиной. Энцо вздрогнул. Он встал и несколько раз топнул, пытаясь вернуть кровь к ногам.

Он прокрутил в голове все, что узнал, все, что знал сейчас. О Рональде Россе и его стихотворении о комарах. О землетрясении в Агадире, о человеке, который не умер, и о Центре Симона Визенталя в Париже. Более чем когда-либо он был убежден, что все это никак не связано с Тибо Кержаном. Этот человек был ослепительным отвлекающим маневром, как тогда, так и сейчас. Он украл фокус всех расследований по этому делу, когда все это время улики были в книгах.

Энцо стоял как вкопанный.

Как только слова сформировались в его голове, пришло осознание. Он запрокинул голову назад и заорал в потолок. “Иисус Христос!” Его голос эхом разнесся по комнате. Почему, черт возьми, он не понял этого сразу? Это было так по-детски просто. И все же, как часто самое очевидное упускалось из виду? Что самое хитрое место для того, чтобы что-то спрятать, всегда было на виду?

Глава двадцать шестая

Нити тумана стелились по всему берегу, задерживаясь среди деревьев, где осколки солнечного света казались подвешенными в длинных, раскосых пальцах. Роса на траве, почти белая, сверкала, как иней, в свете раннего утра.

Энзо почувствовал, как вода пропитала его тапочки, когда он пересекал лужайку, оставляя за собой темные следы. Он плотнее запахнул халат и сильно постучал в заднюю дверь дома. Он знал, что Джейн уже встала, потому что видел, как дым лениво струится на солнечный свет из трубы на восточном фронтоне. Но, как и Энцо, она еще не оделась и смотрела на него, растрепанного и немного затуманенного, через щель в приоткрывшейся двери.

“О!” Она, казалось, была поражена, увидев его. “Я все еще в беспорядке”.

“Я тоже”.

“Я могу это видеть”.

Он едва мог сдержать свое нетерпение. “Послушай, не имеет значения, как кто-то из нас выглядит, я совершил прорыв”.

Она открыла дверь немного шире, забыв о своей внешности. Она выглядела старше в холодном свете дня, без макияжа, которым были прикрыты ранние утренние трещины. “В деле об убийстве папы?”

“Да”. Он почесал в затылке. “Послушай, ты сказал Шарлотте, что, когда Питер был мальчиком, его отец играл с ним в словесные игры, чтобы увеличить его словарный запас”.

“Это верно”.

“Какие игры?”

Она пожала плечами. “Питер никогда не говорил. Понятия не имею”.

Энзо протянул руку, чтобы взять ее за руку. “Ну, я хочу. Давай.”

“Эй! Там снаружи такой холод!”

“Расскажи мне об этом”. Энзо почти потащил ее через лужайку за собой. Она побежала, чтобы не отстать. Они оба оставили мокрые следы на полу, когда Энзо повел ее в кабинет Киллиана. Она посмотрела на беспорядок открытых книг на рабочем столе, а затем на Энцо. “Что ты нашел?”

“Сообщения. Оставленные в энциклопедиях. Страницы, помеченные надписями, записи, выделенные маркером”.

“Какие сообщения?”

“Пока ничего такого, что имело бы для меня смысл. Хотя это придет, я уверен. Но суть вот в чем. Просто спроси себя. Где были подсказки?”

Она непонимающе посмотрела на него.

“Где я нашел эти подсказки?” Он махнул рукой на открытые тома на столе.

Она пожала плечами, не до конца понимая. “В книгах, я полагаю”.

“Точно”. Он снова взял ее за руку и потащил через комнату к крошечной кухне, ведущей к ней. Он сорвал наклейку с дверцы холодильника и протянул ей. “Что там написано?”

Ее лицо было маской непонимания. “Ты знаешь, что там написано”.

“Прочти это вслух”.

Она раздраженно вздохнула. “У поваров бывает тоска”.

Он выжидающе посмотрел на нее, ожидая, что пенни упадет. Но этого не произошло. “Вы когда-нибудь слышали о докторе Спунере?” Она нахмурилась. “Доктор Уильям Арчибальд Спунер. Профессор Нью-колледжа в Оксфорде в девятнадцатом веке. Он был альбиносом, и у него иногда возникали проблемы с произношением слов, проявлялась нервная склонность иногда переставлять начальные буквы. Раньше это так забавляло его студентов, что они начали изобретать свои собственные транспозиции и называли их спунеризмами ”. Он сделал паузу, глаза его сияли, и она снова посмотрела на открытку в своей руке.

“В книгах есть подсказки”, - прочитала она. И она подняла глаза, ее лицо внезапно вспыхнуло. “О, Боже мой!” Ее взгляд обратился к магнитной доске объявлений, и она высвободила ее из захвата на холодильнике. На этот раз она прочитала: “Прилив крови остановит зверя”. Ее глаза метнулись к Энцо, теперь зараженные его возбуждением. “Что это значит?”

“Я понятия не имею. Но мы собираемся выяснить, Джейн. Я знаю, что собираемся”. Он снова взял ее за руку. “Пойдем, посмотрим на остальных”. И они пересекли кабинет к столу Киллиана.

Джейн сняла открытку с настольной лампы и прочитала ее вслух. “Пи, однажды тебе придется смазывать маслом мои велосипеды. Не забудь”. Она перевела озадаченный взгляд на Энцо. “Сварить мои сосульки?”

Он скорчил гримасу, выражавшую его собственное непонимание, и пододвинул к себе настольный ежедневник. На этот раз он сам зачитал перенесенное сообщение. “Пи, я боролся с лжецом, но теперь времени больше нет, и все, что у меня осталось, - это наполовину оформившееся желание в ревущей боли”.

Джейн сосредоточенно нахмурила лоб. “Сражаешься с лжецом?” Она сделала паузу. “Кержин?”

Энзо покачал головой. “Я так не думаю”.

“Ну, если не он, то кто?”

“Я не знаю. Пока”.

“А что такое наполовину сформировавшееся желание?”

“Я думаю, это было что-то, что он делал в процессе, но не смог закончить. Что-то, что помогло бы ему победить или разоблачить лжеца, с которым он боролся”.

“И невыносимая боль, должно быть, была следствием его болезни”. Волна эмоций, поднявшаяся в Джейн, была видна в глазах, до краев наполненных слезами. “О Боже… Бедный папа”.

Энцо окинул взглядом открытые тома на рабочем столе. Вырезанные и выделенные записи. И он задался вопросом, какое отношение все это имеет к Визенталю, Агадиру и Рональду Россу. Киллиан не облегчил задачу. Но, тогда, он, должно быть, был параноиком, его убийца нашел бы и уничтожил улики после его смерти. Он полагался на то, что его сын сразу увидит игру слов, а затем проникнет в его разум, чтобы разгадать головоломку. Каким-то образом Энзо тоже должен был проникнуть в голову Киллиана.

Глава двадцать седьмая

Уже одетый и согретый полноценным английским завтраком, который приготовила для него Джейн, Энцо прошел по своим вчерашним следам вдоль пляжа в Порт-Мелите: следам, размытым приливом. Но следы, оставленные Киллианом, не были потеряны. Просто затемнены. И один за другим Энцо открывал их, как археолог, смахивающий пыль времени. Он все еще понятия не имел, к чему они приведут.

Как проникнуть в голову Киллиана. В этом и заключалась проблема. Он знал, что ему чего-то не хватало, и этот один ключ, вероятно, открыл бы секрет. Он снова пробежался по всем подсказкам. Рональд Росс и его москиты, Агадир и человек, который не умер, Центр Симона Визенталя в Париже. И заметки. Что он мог иметь в виду, когда кипятил сосульки? Кто был лжецом, с которым он боролся? Был ли это тот же самый человек, который не погиб в Агадире? Он вспомнил телефонный звонок Киллиана Джейн в ночь убийства. Могло ли быть что-то, что он сказал той ночью, что Энзо пропустил?

Он повернулся и посмотрел назад вдоль пляжа. Высокие каштаны сбрасывали последние листья вокруг каменных скамеек, которые возвышались над ним. Дома, стоявшие на одном возвышении, стояли квадратно и солидно, щека к щеке, встречая восход солнца, как старые друзья, приветствующие новый день. За сверкающими водами бретонское побережье размазывалось по горизонту. Это было волшебное место. Защищенное и уединенное. В нем чувствовалась интимность, испорченная только пятном убийства человека. Эта мысль прозвучала резковато, как диссонирующая нота в мечтательной симфонии. Энцо повернулся и быстрым шагом направился обратно к дому.

Когда он добрался до пристройки, он снова сел за стол Киллиана и осмотрел улики, разложенные перед ним. Он достал из холодильника открытку и блокнот для сообщений и разложил их рядом с дневником и открыткой с настольной лампы. Все энциклопедии были открыты на соответствующих страницах. А к самой настольной лампе он прислонил вставленное в рамку стихотворение Рональда Росса о комарах. Его взгляд был прикован к строчке, которая теперь обрела смысл в контексте открытия Росса. Но где-то далеко в глубине его мозга вспыхивающие нейроны устанавливали почти подсознательные связи. Я нахожу твои коварные семена, О смерть, убивающая миллионы. Плазмодий, найденный в желудке комара, конечно. Но, учитывая любовь Киллиана к игре слов, может быть, здесь есть какой-то скрытый смысл? О смерть, где твое жало? Твоя победа, о Могила?

Какие бы связи он ни устанавливал глубоко в своем подсознании, на данный момент они ускользали от его сознательного разума. Чтобы отвлечься, он зашел в Интернет, чтобы проверить свою электронную почту, и увидел, что его ждет одно письмо. Оно было от человека по имени Джерард Коэн. Он открыл его.

Профессор Маклеод,

Сегодня утром Центр Визенталя первым делом переслал мне ваше электронное письмо. Хотя сейчас я на пенсии, я работал там следователем в конце восьмидесятых и большую часть девяностых. Я могу подтвердить, что весной 1990 года у меня действительно была переписка с неким Адамом Киллианом. Мне очень жаль слышать, что он был убит. Должно быть, это произошло вскоре после того, как я встретил его в Париже в июле того же года. Я заинтригован узнать больше.

Джерард Коэн

Энзо почувствовал, как его возбуждение растет. Он немедленно составил свой ответ.

Мой дорогой месье Коэн,

Спасибо за ваш быстрый ответ. Я, конечно, буду только рад поделиться с вами всем, что я знаю об убийстве месье Киллиана. Однако я был бы очень признателен, если бы сначала вы могли рассказать мне, что вы обсуждали с месье Киллианом?

Заранее благодарю вас,

Энзо Маклеод

В течение нескольких минут его ноутбук предупредил его об ответе Джерарда Коэна. Он, должно быть, сидел за своим компьютером в ожидании ответа.

Профессор Маклеод,

Тема моей переписки с месье Киллианом и нашей последующей встречи, насколько я понимаю, конфиденциальна. Я не чувствую себя вправе обсуждать детали по электронной почте с невидимым, непроверенным корреспондентом. Однако, если вы готовы приехать в Париж, чтобы встретиться со мной лицом к лицу, я тогда вынесу решение по вопросу о том, как много, если вообще что-либо, раскрыть.

С наилучшими пожеланиями,

Джерард Коэн.

Энцо сидел, задумчиво постукивая указательным пальцем правой руки по краю стола, прежде чем принять решение. Он снова нажал клавишу ответа, предлагая встретиться на следующий день днем. Ответ Коэна был, опять же, почти мгновенным. Он сказал, что встретится с Энцо у дверей Центра Визенталя в четыре.

Энцо немедленно зашел на веб-сайт SNCF, чтобы забронировать железнодорожный билет из Лорьяна в Париж на следующее утро, затем сел, уставившись на экран. Смутные мысли начали приобретать форму и сгущаться в потоке его сознания. Любая переписка между Киллианом и Коэном была бы отправлена обычной почтой в 1990 году. Так где же был конец этой переписки Киллиана? Джейн не упоминала о каких-либо подобных письмах, найденных среди его вещей. И, конечно, они были бы достаточно значимыми, чтобы упомянуть.

Его мысли были прерваны звонком мобильного телефона. Он порылся в кармане, чтобы найти его.

“Алло?”

“Энзо, привет. Это Элизабет Серват. Как ты восстанавливаешься после тяжелого испытания прошлой ночью?”

По правде говоря, Энзо почти забыл об этом. Он рассмеялся. “Прекрасно. Спасибо тебе и Алену”.

“Хорошо”. Она сделала паузу. “Я проснулась этим утром и увидела, что светит солнце, и подумала, что это был бы хороший день, чтобы отвезти Энцо в Порт-Лей. Ты сказал, что хотел увидеть это при солнечном свете ”.

Энзо колебался всего мгновение. “Я бы этого очень хотел”.

“Отлично. Я только что отправила девочек в школу, а у Алена сегодня утром операция, так что я свободна в любое время, когда ты будешь. Мне приехать и забрать тебя в Порт-Мелите?”

“Конечно”.

“А потом мы можем пойти в Порт-Тьюди и встретиться с Аленом. Мы довольно часто встречаемся за ланчем в кафе де ла Жете, когда девочки обедают в школе. Это будет нормально?”

“Звучит идеально, Элизабет”.

Он мог слышать удовольствие в ее голосе. “ Geniale. Тогда увидимся примерно через полчаса ”.

Долгое время после того, как Энцо повесил трубку, он сидел, размышляя, прежде чем, наконец, встать и пересечь лужайку к дому. Черный кот сидел у основания одного из деревьев и умывался. Он остановился на середине протирания, держа одну лапу за правым ухом, чтобы посмотреть, как Энцо постучал в заднюю дверь. Когда Джейн открыла его, уже одетая, с лицом, смягченным свеженанесенным макияжем, он спросил: “Чья это кошка вон там?”

Она посмотрела через сад и пожала плечами. “Понятия не имею. Я никогда не видела этого раньше”. Она открыла дверь, и он вошел на кухню. “Есть какие-нибудь изменения?”

“Завтра я еду в Париж, чтобы встретиться с человеком из Центра Симона Визенталя. Очевидно, он и ваш тесть обменялись письмами весной 1990 года и встретились в Париже в июле того же года”.

Джейн удивленно подняла брови. “Правда? Он никогда ничего не упоминал нам об этом”.

“Среди его вещей не было писем?”

“Нет, не было. Я бы заметил, если бы были. Кофе?”

“Конечно”. Он сел за кухонный стол, пока она наливала им обоим по чашке. “Джейн, я хочу, чтобы ты вспомнила свой телефонный разговор с ним в ночь, когда он был убит”.

“Что насчет этого?”

“Расскажи мне еще раз, как все прошло”.

Она поставила их чашки на стол и села. На несколько мгновений она погрузилась в далекие воспоминания. “Для меня это очень ясно. До сих пор. Даже спустя все эти годы. Я почти слышу его ”.

“Что он сказал?”

“Он не хотел, чтобы я говорил, просто выслушал. Сказал, что знает, что Питер не вернется из Африки до октября, и что, если с ним что-нибудь случится за это время, Питер должен был приехать прямо сюда ”.

“И он объяснил почему”.

“Да. Он сказал, что оставил сообщение для Питера в своем кабинете, и что, если он умрет до возвращения Питера, я должен убедиться, что никто ничего не трогал в комнате. Он был так настаивал на этом ”.

“Ты спросил его, какого рода сообщение?”

“Я сделал. Но он просто сказал, что никто, кроме Питера, этого не поймет. И что по иронии судьбы именно он должен был закончить это ”.

“Питер?”

“Да”.

“Закончить что именно?”

“Он не сказал. Он сказал...” И она крепко задумалась, пытаясь вспомнить его точные слова. “Просто иронично, что именно сын закончит работу”. Она вздохнула. “Я хотел знать, почему он не мог сказать мне. И он сказал, что это слишком большая ответственность. Питер знал бы, что делать”.

Но Энзо больше не слушал. Те связи, которые его мозг устанавливал глубоко в его подсознании, теперь с шипением поднимались вверх, подобно пузырькам, прорывающимся на поверхность его сознания. И он знал, что связи были установлены не наукой. Это была интуиция. Но именно наука должна была предоставить доказательства и, в конце концов, возможно, привести к истине.

Глава двадцать восьмая

После холода последних нескольких дней на солнце было необычайно тепло, словно вернулось позднее лето или ранняя осень. Он отбрасывал свой чистый желтый свет на океан, как отражающее стекло, и отбрасывал глубокие тени на защищенные воды крошечной гавани Порт-Лей. Лодки, привязанные к причалу, натягивались, ударялись и стонали на легкой зыби. Старик сидел на стенке гавани с удочкой и леской, дремля в лучах позднего утреннего солнца. Любой, кто клюнул бы на его наживку, нарушил бы его покой. Вокруг не было ни души.

Энцо и Элизабет стояли высоко на восточном берегу, глядя вниз на гавань. Они проехали мимо заброшенного рыбоперерабатывающего завода и припарковались на заросшем участке земли, который когда-то был автостоянкой. Побеленные коттеджи с шиферными крышами и голубыми и розовыми ставнями взбирались на склон холма среди деревьев, которые упрямо цеплялись за пожелтевшие листья. Море дышало через горловину гавани, которая всасывала воду с приливами и отливами, а жалобные крики чаек над головой были плачем по давно ушедшему образу жизни.

“Вон там, наверху, мой дом”. Элизабет указала на бунгало с крутой крышей, выходящее окнами на гавань на дальней стороне. Она засмеялась. “Ну, не мой дом. Дом, где я вырос. Моя мать все еще живет там ”.

Энцо попытался представить в своем воображении сцену, которую Элизабет описала на днях: лодки с тунцом на всех парусах, курсирующие в эту крошечную гавань и выходящие из нее, набережная, заполненная рыбаками, выгружающими свой улов, морские птицы, собравшиеся вокруг ящиков с рыбой, выстроившихся вдоль набережной. Но этот образ почти невозможно было вызвать в воображении из этой тихой маленькой бухты. Теперь он существовал только на фотографиях и в воспоминаниях тех, для кого он был реальностью. Если бы он мог посмотреть на это глазами Элизабет, тогда он мог бы представить себе что-то совсем другое.

Он взглянул на нее и увидел нежность в ее взгляде, когда она сквозь пелену лет оглядывалась назад, на свое детство. “Должно быть, это было особенное место для взросления”, - сказал он.

Она улыбнулась. “Так и было. Конечно, как и все островные девушки, я надеялась выйти замуж за мужчину с материка и сбежать. Когда ты ребенок, остров - это весь твой мир, наполненный бесконечными возможностями. Но когда ты становишься старше, окружающая тебя вода заставляет чувствовать себя тюрьмой. Она сжимается, становится тесной, и ты начинаешь чувствовать себя пойманным в ловушку. В конце концов, мне пришлось уйти ”.

“Но ты вернулся”.

Она засмеялась. “Только потому, что я была достаточно глупа, чтобы выйти замуж за такого же островитянина. Конечно, Ален все еще только в первом поколении. Семья его отца происходила из Парижа. Но его мать была островитянкой, как и я, так что в нем течет настоящая островная кровь.” Ее улыбка исчезла. “Но все наши дети в конце концов уйдут, и некому будет присматривать за нами так, как мы присматривали за своими родителями”.

Некоторое время они смотрели в тишине, наслаждаясь солнечным светом, покоем и успокаивающим шумом океана. Энзо молча репетировал смену темы, прежде чем перевести взгляд на нее и сказать: “Я хотел спросить тебя, Элизабет ... о твоих посещениях Тибо Кержана на дому в конце лета 1990 года, после того как он сломал ногу”.

Она не двигалась, и на ее лице не было ни малейшего изменения выражения. Но оно побледнело, и глаза покрылись пеленой, похожей на катаракту. Казалось, прошло очень много времени, прежде чем она заговорила. “Тогда ты знаешь”. Это был не вопрос. Ее голос казался совсем крошечным, затерянным в мгновение ока на краю морского бриза, который ласкал их лица. Энцо ничего не сказал, почти затаив дыхание. Его вопрос был достаточно невинным, но Элизабет поняла в нем больше, чем он мог когда-либо ожидать. “Я боялся этого двадцать лет. Тибо сказал тебе? Она устремила на него испытующий взгляд, теперь в нем было что-то похожее на страх. И оцепенение. Она покачала головой. “Зачем ему делать это сейчас, после всех этих лет?" Тогда он был готов отправиться в тюрьму, чтобы защитить меня ”.

Мысли Энзо лихорадочно соображали. Но его голос был спокоен и не выдавал стоящего за ним смятения. “Что, черт возьми, ты в нем нашла, Элизабет?”

Теперь она отвела взгляд с выражением боли на лице, ее глаза остановились на доме, где она выросла, желая, возможно, перенестись туда, в невинность детства. “Мы с Аленом переживали трудное время. Я только что родила Праймел, и после первоначальной радости от этого я погрузилась в самую ужасную послеродовую депрессию. Я была на грани самоубийства, Энцо. Ребенок не давал нам спать почти по ночам. Бесконечный, нескончаемый плач. Мои нервы были на пределе. Как и наши отношения. Ален справлялся со всем этим намного лучше, чем я, но, несмотря на это, между нами никогда не было хуже .

“Моя мать ухаживала за Праймел в течение дня, а я все еще работала неполный рабочий день в клинике. Ален подумал, что мне было бы полезно выйти из дома, отдохнуть от ребенка ”. Она глубоко, прерывисто вздохнула. “Именно тогда я познакомилась с Тибо. После того, как он сломал ногу, и доктор Гассман поручил мне его физическое перевоспитание ”.

Она перевела взгляд на Энзо, в котором читалась мольба о понимании.

“Я даже не могу начать объяснять вам, что меня привлекало. Я едва знаю себя. Люди знали, что он был бабником. У него была ужасная репутация. Когда я впервые пришла к нему домой, я действительно очень нервничала ”. Она глубоко вдохнула, закрыв глаза, оживляя какое-то далекое воспоминание. “Но в нем было что-то такое. Я ... я никогда не видела в нем той стороны, о которой говорили другие люди. Я никогда не видела характера, который описывала эта женщина в суде. Он был нежным и чувствительным. И неожиданно умным. И... Она подыскивала слова. “Он дал мне то, в чем я тогда нуждалась, Энцо. Чего-то, чего я не получал от Алена. Я даже не могу сказать тебе, что это было. Понимания, может быть, уверенности ”.

Она нервно звенела в ладоши, наблюдая за тем, как она это делает, не в силах заставить себя снова взглянуть на него.

“Это длилось недолго. Но это было очень интенсивно. Очень страстно”.

“А в ночь убийства?”

“Он был со мной. Моя мать присматривала за ребенком здесь, в Порт-Лее, и я позвонила Алену, чтобы сказать, что тоже останусь на ночь. Насколько он когда-либо знал, именно там я и была. Но я был с Тибо. Загородный коттедж, который он присмотрел для нескольких парижан. Мы всегда встречались там. Прямо на мысе, недалеко от Керведана. Соседей нет ”. Она глубоко вздохнула, качая головой. “Затем, в течение следующих нескольких дней, когда подозрение в убийстве Киллиана начало падать на Тибо, я была в панике. Ты понятия не имеешь. Я был его единственным алиби ”.

Тихие слезы катились по ее щекам.

“Я знала, что высказаться означало бы конец моего брака. Я была готова сделать это, Энцо, действительно была. Но Тибо мне не позволил. Наотрез отказался. И в конце концов, слава Богу, он был оправдан. Это немного восстанавливает вашу веру в нашу систему правосудия ”.

“А если бы его осудили?”

Теперь она повернулась к нему лицом, смахивая слезы с лица. “Я бы не позволила ему сесть в тюрьму, Энцо. Даже несмотря на то, что он был готов это сделать. Я не смог бы жить с самим собой. Тогда мне пришлось бы признаться ”.

Энцо думал обо всем, что он читал и слышал о Тибо Кержане. Он был пьяницей, скандалистом, бабником, который избивал своих женщин. У него был характер сумасшедшего. Ни у одного человека не нашлось доброго слова, чтобы сказать о нем. Было трудно согласовать это с картиной, нарисованной Элизабет. Человек чести и порядочности, который был готов пожертвовать собственной свободой, чтобы защитить ее репутацию и ее брак. И все же, разве сам Энцо тоже не испытал эту свою другую сторону? Человеческое лицо за маской гориллы. Кержан напал на него. Но он также спас ему жизнь. Он был не большим убийцей, чем Энцо или Элизабет. Просто глубоко испорченным, глубоко обеспокоенным человеком.

Словно прочитав его мысли, Элизабет сказала: “Теперь я иногда вижу его на улице, и меня шокирует, насколько сильно его подточило пьянство. Он - лишь тень того человека, которым был. Он не обращает на меня внимания. Даже не встречается со мной взглядом. Я думаю, в каком-то смысле он знает, кем он стал, и стыдится этого ”.

“А теперь?” Спросил Энзо. “Как обстоят дела между тобой и Аленом?”

Она перевела на него печальный взгляд, полный сожаления. “Лучше и быть не могло, Энцо. Я люблю его. Всегда любила. То, что произошло между мной и Тибо, было… это было отклонение от нормы. На какое-то время я сбилась с пути, но в конце концов нашла его обратно. На самом деле я никогда не хотела быть ни с кем, кроме Алена ”. Сожаление в ее глазах растворилось в тревоге. “Ты собираешься сказать ему?”

Энзо покачал головой. “Нет. Твой секрет в надежных руках, Элизабет. Я даю тебе слово в этом. Я никогда по-настоящему не верил, что это сделал Кержан. ” Он перевел задумчивый взгляд на воду. “Но сейчас произошли изменения. И я смотрю в совершенно другом направлении ”.

Глава двадцать девятая

Элизабет высадила его в Порт-Мелите, чтобы забрать его джип. На обратном пути из Порт-Лэя она почти ничего не говорила, и Энцо догадался, что теперь она с ужасом думает об обеде с Аленом в кафе де ла Жете. Как могла любая из них вести себя естественно со своим мужем после тех откровений, которые произошли между ними? Энцо чуть было не предложил отменить встречу, но отмена могла показаться неестественной.

“Тогда увидимся минут через пятнадцать”, - сказала она, и он стоял и смотрел, как она разгоняет свой внедорожник вверх по холму, обратно к Ле Бургу. Он собирался сесть в свой Suzuki, когда услышал, как Джейн зовет его из дома. Он обернулся и увидел, как она спускается по дорожке к воротам.

“Вы только что разминулись с судьей Гегеном”, - сказала она. И она помахала перед ним большим конвертом из плотной бумаги. “Он оставил это для вас и попросил вас позвонить ему”.

Энцо вышел встретить ее у ворот и взял конверт.

“Ты, кажется, очень близок с женой доктора в эти дни”. Она внимательно наблюдала за ним.

“Она милая леди”, - сказал Энцо. “И очень счастлива в браке”.

Джейн кивнула, и он увидел в ее глазах что-то похожее на сожаление. “Когда ты вернешься из Парижа, меня, вероятно, уже не будет. Но оставь свой ключ. Не стесняйся пользоваться этим местом”. Она сделала паузу. “Какие-нибудь дальнейшие события?”

Энцо долго колебался, прежде чем сказал: “Я могу сказать вам одну вещь с абсолютной уверенностью. Это был не Тибо Кержан”.

Джейн пытливо вглядывалась в его лицо. “А у тебя есть кто-то еще на примете?”

Он медленно кивнул. “Вообще-то, да. Но я пока не совсем уверен, почему”.

Он не открывал конверт, пока не сел за руль своего джипа. Он подождал, пока Джейн вернется в дом, следя за тем, чтобы закрылась дверь, прежде чем разорвал его. Внутри был скрепленный степлером документ длиной примерно в девять страниц. Он перевернул его, чтобы взглянуть на первую страницу. Это была копия отчета о вскрытии Адама Киллиана. К нему была прикреплена записка, написанная от руки.

Вот отчет о вскрытии, который вы просили. Пожалуйста, не показывайте его никому другому. Я надеюсь, что к завтрашнему дню смогу передать вам гильзу.

РГ

Энцо улыбнулся. Ему захотелось ударить кулаком по воздуху, но он сдержался. Гегуэну, должно быть, пришлось изрядно попотеть, чтобы раздобыть это для него. Но он знал, что гильза, в частности, может оказаться решающей. Он проверил время. Он мог потратить пять минут, чтобы просмотреть отчет о вскрытии, и лишь немного опоздать на обед с доктором и его женой.

Сначала он перешел к заключению патологоанатома. Там не было ничего неожиданного. Киллиан умер от трех пулевых ранений в грудь, одно из которых разорвало его сердце, прежде чем прошло прямо через него. Другой застрял в его позвоночнике, повредив спинной мозг. Любой из них убил бы его. Третий пробил его правое легкое и вышел через рану в спине.

Энзо бегло прочитал первичный осмотр и перескочил через отверстие грудной полости к вскрытию органов. Закончив, он почти целую минуту сидел, нахмурившись, напряженно размышляя, прежде чем снова просмотреть только что прочитанные абзацы в поисках того, чего там не было. Наконец, он закрыл отчет и сел, уставившись на пустой пляж перед собой. Его переполняли замешательство, оцепенение и ужас, нарастающий где-то внизу живота.

Энцо рассыпался в извинениях за опоздание, когда пришел в кафе де ла Жете. Ален и Элизабет сидели на террасе со старым Жаком Гассманом. “Я задержался дома”, - сказал Энцо. “Там были сообщения для меня”.

Ален энергично пожал ему руку. “Это было очень невнимательно с вашей стороны, месье Маклауд. Черт возьми, чувак, нам пришлось сидеть здесь и пить, пока мы ждали тебя ”.

Энцо ухмыльнулся и пожал руку старому доктору. “Рад видеть вас снова, доктор Гассман”. Он заметил, что улыбка Элизабет была немного застывшей. Затем бросил взгляд на пустые стаканы на столе. “Позвольте мне принести вам еще по одному, прежде чем мы поедим”.

Но доктор Гассман с трудом поднялся на ноги. “Не для меня, спасибо, месье Маклеод. Мне нужно идти. Не хочу портить вам обед, молодые люди ”.

“О, не говори глупостей”, - упрекнула его Элизабет.

Но старый доктор просто поднял руку и улыбнулся. “Приятного аппетита”, - сказал он и зашаркал по булыжной мостовой туда, где на набережной был припаркован его "Рейндж ровер".

Энцо взял стаканы со стола. “Опять то же самое?”

“Пожалуйста”, - сказала Элизабет. “Мы оба на красном”.

Когда Энцо добрался до бара внутри, он бросил быстрый взгляд назад, на дверь. Оба, Ален и Элизабет, стояли лицом к гавани, и он мог видеть старого Гассмана за рулем своего Range Rover, заводящего мотор. Он повернулся обратно к стойке. Барменша была занята, обслуживая кого-то другого, и он аккуратно поставил перед собой три стакана. На мгновение она повернулась спиной, наливая пастис, а он поднял один из бокалов за ножку и быстро сунул его в свою сумку через плечо.

Когда он снова поднял глаза, то увидел, что за ним наблюдает завсегдатай с отсутствующим взглядом в дальнем конце бара. Мужчина был небрит и носил бретонскую кепку с козырьком, сдвинутую на затылок. Стакан перед ним был пуст. Не могло быть, чтобы он не видел, как Энцо убирал бокал с вином в свою сумку. Энцо почти покраснел. Это был первый раз, когда его поймали на краже стакана из паба. К нему немного вернулось самообладание, он подмигнул мужчине и приложил палец к губам.

Барменша повернулась к нему, и он одарил ее своей лучшей улыбкой. “Пожалуйста, три бокала красного для столика на террасе и того, что заказывает мой друг в конце бара”.

“Коньяк", - сказала она и тут же повернулась, чтобы поднять его бокал и наполнить его из оптики. Легкая улыбка пробежала по губам мужчины в кепке с козырьком, когда он поднял свой бокал в сторону Энцо, подмигнул и сделал глоток.

“Я принесу их”, - сказала барменша.

Энцо почувствовал тепло солнечных лучей на затылке, когда занимал свое место за столом Серватов. “Внезапно у нас наступило бабье лето”, - сказал он.

Ален кивнул. “Иногда так и происходит. Просто чтобы убаюкать нас ложным чувством безопасности, прежде чем придет зима и заставит нас вернуться в дом”.

“Жаль, что я не останусь, чтобы насладиться этим”.

Элизабет удивленно подняла бровь. “Ты покидаешь нас?”

“Завтра я уезжаю в Париж. Не совсем уверен, когда вернусь”.

“Это связано с вашим расследованием?” Спросил Ален.

“Да”. Он видел, что пробудил их интерес, но не собирался добровольно делиться какой-либо дополнительной информацией. Вместо этого он полностью сменил тактику. “Скажите мне, доктор, у вас есть какие-нибудь предположения, когда доктор Гассман впервые прибыл на остров?”

Ален пожал плечами. “Я был бы просто ребенком. Где-то в начале шестидесятых, я бы предположил”.

“Вы не могли бы сказать мне что-нибудь более конкретное, чем это?”

“Боюсь, что нет”. Ален слегка наклонил голову, в его глазах появилось легкое недоумение.

Элизабет сказала: “Вы, конечно, можете узнать у мэрии. У них наверняка есть записи о том, когда он впервые прибыл в коммуну”.

“Да, конечно. Я сделаю это”.

Принесли их напитки, они чокнулись бокалами и пожелали друг другу крепкого здоровья, прежде чем пригубить мягкое красное вино с богатым содержанием фруктов и танинов.

“Итак...” - сказал доктор. “Что насчет Кержана? Он все еще у вас на прицеле?”

Энзо покачал головой. “Нет. Вовсе нет. Если на этом острове и есть один человек, который, как я точно знаю, не убивал Киллиана, то это Тибо Кержан”. Он сделал еще один глоток вина.

“Значит, у вас есть еще один подозреваемый?” Доктор смотрел на него широко раскрытыми от любопытства глазами.

“Возможно. Я пока не уверен. Я все еще ищу мотив. Но я надеюсь, что это то, что я собираюсь найти в Париже ”.

Глава тридцатая

Мэрия стояла на углу площади Джозеф Ивон, в старом двухэтажном доме напротив церкви. На улице Груа ратуше был присвоен более высокий статус Hotel de Ville, который был украшен черной надписью на белом фоне над небольшим полукруглым балконом, с которого на послеполуденном бризе свивался и разворачивался трехцветный флаг.

Энцо поднялся по короткой лестнице к арочному дверному проему и толкнул темно-синие двери в выложенное плиткой фойе. Сквозь матовое стекло он увидел, как лестница, петляя, ведет на второй этаж. Обвиняемый прошел через отверстие слева от него.

Молодая женщина за прилавком подняла глаза и улыбнулась. В ее улыбке было явное узнавание, почти сразу уступившее место насмешливому любопытству. “Чем я могу вам помочь, месье?”

“Да”. Энцо просиял, глядя на нее, и подумал, какая она привлекательная женщина. Что-то из этой оценки, должно быть, передалось ей, потому что она просияла в ответ. Польщенная и небезразличная. Энзо облокотился на стойку, доверительно опустив голову. Он увидел, как расширились ее глаза, чувствуя, что он собирается ввести ее в какой-то внутренний круг, где можно поделиться секретами. “Я хотел спросить, не могли бы вы рассказать мне, когда определенные люди впервые прибыли на остров”.

Она медленно кивнула, понимая, что положительный ответ приведет к разделению уверенности, которая действительно сделает ее частью этого внутреннего круга. “Я уверена, что смогу”.

Улыбка Энзо внезапно исчезла, и он понизил голос. “Но мне нужно быть уверенным, что я могу положиться на твое абсолютное благоразумие”.

Она понизила голос, чтобы соответствовать его. “В этом, месье Маклеод, вы можете быть совершенно уверены. Любая информация, которая передается между нами, будет делаться в строжайшей тайне”.

Энцо улыбнулся.

После полудня ветер снова усилился, но все еще был мягким на коже. Энцо посмотрел на юг, на сверкающие воды Бискайского залива, и увидел дым, уносимый порывом ветра, как только он поднимался из трубы дома Жака Гассмана. Побеленному каменному коттеджу было, вероятно, где-то между ста пятьюдесятью и двумя сотнями лет, и он выдержал все атаки зимних юго-западных ветров, обрушившиеся на него на протяжении почти двух столетий. Казалось, он снова приготовился к наступлению зимы. Усталый, но решительный. В этом не было ничего нового.

Энцо оставил свой джип и обошел вокруг дома, сжимая в руке конверт из манильской бумаги, который Геген оставил для него в Порт-Мелите. К своему разочарованию, он увидел, что "Рейнджровер" старого доктора не был припаркован под навесом. Либо он еще не вернулся из города, либо снова приехал и уехал. Энцо решил подождать.

Он подергал дверь и обнаружил, что, как и прежде, она не заперта. Старый лабрадор Гассмана растянулся перед догорающими углями костра и лениво поднял голову, чтобы бросить взгляд в сторону вошедшего Энцо. Нескольких вдохов воздуха было достаточно, чтобы убедиться, что Энцо - это тот, кого он знал, запах соответствовал так же точно, как отпечаток пальца каталогу запахов, хранящихся в каком-то отделении его памяти, предназначенном для этой цели.

Энцо пересек комнату и присел на корточки перед камином, чтобы потрепать собаку по голове и ушам, чтобы еще больше подбодрить, если таковые понадобятся. Но Оскар уже снова закрыл глаза и издал лишь слабое хныканье в знак подтверждения. Энцо встал и оглядел комнату, нетерпеливо посмотрев на часы.

Здесь пахло старостью. Несвежей готовкой и запахом тела. И вездесущим ароматом собачьей шерсти. Энцо несколько минут сидел на краешке ближайшего к камину кресла, наблюдая, как тлеющие поленья медленно рассыпаются в пепел. Но он не мог долго сдерживать свое нетерпение. Или его обуяло любопытство, и он встал и начал бродить по комнате, трогая вещи. Украшения, книги, выброшенные очки для чтения, фотография привлекательной молодой женщины в рамке. Черно-белые, датируемые началом или серединой двадцатого века по прическе и макияжу. Странно, подумал он, как фотографии эпохи, когда в мире шла война и погибли миллионы, кажутся какими-то невинными. Он представил, что это была мертвая жена доктора Гассмана, снятая, когда она была еще едва старше девочки.

Кухонная дверь была приоткрыта. Дверь рядом с ней была закрыта. Энцо остановился, прислушиваясь, уверенный, что издалека услышит шум Range Rover, если тот приблизится. Он открыл дверь рядом с кухней и оказался в крошечной комнате, заставленной картотеками и книжными шкафами, антикварным письменным бюро и маленьким рабочим столом, заваленным книгами и журналами. Кабинет Гассмана. На стене в гостиной висела еще одна фотография женщины в рамке. Немного старше, но все еще привлекательная, с яркими, улыбающимися глазами, светлые волосы отражали свет, падавший под углом на ее лицо.

Энцо бродил по тесному маленькому бюро, пробегая глазами по всему, и чувствовал себя неуютно, вмешиваясь в личный мир другого человека. Верхняя часть письменного стола была откинута, открывая полки и папки, набитые бумагами и канцелярскими принадлежностями, скрепками и ручками. И тут взгляд Энцо привлекло открытое отделение в верхнем левом углу стола, где толстой эластичной лентой была скреплена стопка, на первый взгляд казавшихся тонкими темно-бордовыми блокнотов. Но это были не записные книжки. Он увидел золотой герб Французской Республики и выбитое под ним слово Passeport.

Зачем Гассману столько паспортов? Он потянулся к стопке и снял резинку. И, просматривая их, он понял, что Гассман сохранил все свои старые паспорта, датированные аж пятидесятыми годами. Просмотр фотографий на каждой из них перенес его в путешествие назад, в молодость старика. Словно перематывая время назад. Но больше всего его заинтересовал паспорт, охватывающий период начала шестидесятых. Он остановился и пролистал страницы, рассматривая визы и иммиграционные штампы человека, который в молодые годы немало путешествовал. И то, что он увидел, подтвердило как записи в мэрии, так и его худшие опасения.

Он услышал звук автомобиля и, подняв глаза, увидел "рейнджровер" Гассмана, трясущийся по узкой дорожке к дому. Он быстро собрал паспорта в стопку и защелкнул резинку вокруг них, положив их точно так, как он их нашел. Затем он поспешил в гостиную и открыл входную дверь. Он будет в саду перед домом к тому времени, как машина обогнет дом.

Его лицо покраснело, и он глубоко дышал, пытаясь замедлить сердцебиение. Он был уверен, что теперь знает, кто убил Киллиана. Все, что ему было нужно, - это доказательства и понимание того, почему.

Когда он вернулся в пристройку, Энзо сел на место мертвеца и загрузил свой ноутбук. Со своей домашней страницы в Google он сделал поиск по веб-сайту Университета Лестера в английском Мидленде, а оттуда на страницу, посвященную его старому другу доктору Джону Бонду. Он нажал на контактную ссылку, которая открыла новое письмо в его почтовом ящике, и нажал на заголовок. Гильза. Затем он переместил курсор в текстовое поле.

Привет, Джон,

Прошло много времени, но я часто видел вас в новостях за последний год. Я хотел спросить, не могу ли я побеспокоить вас, чтобы вы оказали большую услугу старому другу…

Глава тридцать первая

Как и в день его приезда, погода снова испортилась. Низкие, похожие на синяки облака, задевающие вершины холмов, принесенные с юго-запада ветром, который был мягким, но влажным. Шел дождь в виде мелкого влажного тумана, который затягивало под зонт, который одолжила ему Джейн. Энцо опустил голову, щурясь сквозь дождь в поисках названия лодки, которое жандарм дал ему по телефону.

Понтон, протянувшийся между рядами лодок на крошечной пристани, поднимался и опускался вместе с волнением воды в гавани, заставляя его чувствовать себя немного пьяным. Он поднял глаза и увидел, что линия домов и отелей, выстроившихся вдоль причала Порт-Туди, почти исчезла в смирре. Треск кабелей и крики чаек заполнили его уши.

И вот оно. Белое, нарисованное на синей табличке. Богема. Металлические тросы, идущие вверх по мачте, вибрировали на ветру, скуля, металл вибрировал о металл. Энцо ступил на блестящие деревянные доски на корме маленькой яхты, ухватившись за трос, чтобы не упасть, затем толкнул дверь, которая вела вниз, в укрытие каюты. Через несколько шагов он укрылся от дождя и оказался там, где судья Ричард Геген сидел на обитой тканью скамейке вдоль правого борта. Между стоящими друг напротив друга скамьями стоял стол, а в дальнем конце был небольшой камбуз. Шторы на боковых окнах были задернуты. Энцо скользнул на скамейку напротив Гегуэна, прислонив свой сложенный зонт к стене, с кончика которого на пол стекали струйки дождевой воды.

Воздух здесь был спертым и сырым, и было почти темно, единственным освещением служили щели серого света между занавесками. Двое мужчин несколько минут сидели в тишине. Затем Геген сказал: “Кто-нибудь видел, как вы поднимались на борт?”

Энцо пожал плечами. “В такую погоду вокруг не так много людей. И еще рано”.

Жандарм кивнул. “Вам понравился отчет о вскрытии?”

“Это было”.

Геген поднял бровь. “Что ты нашел?”

“Это то, чего я не нашел, что сделало это интересным”.

Геген нахмурился, в его темных глазах светилось любопытство. Но Энцо ничего не пояснил. “Тебе удалось достать гильзу?”

“Я сделал”. Молодой человек сунул руку в карман своей темно-синей непромокаемой куртки и вытащил прозрачный пластиковый пакет для улик на молнии. Он бросил его на стол, и Энцо услышал стук латунной гильзы о деревянную поверхность. Он поднял его и поднес к свету, проникающему из-за окна. Гильза от 9-миллиметровой пули "Парабеллум" оказалась на удивление тяжелой.

“Ты знаешь, как это получило свое название?” - спросил он. “Парабеллум?”

Геген покачал головой.

“Это из латинской фразы "si vis pacem, para bellum”.

“Что этозначит?”

“Если вы стремитесь к миру, готовьтесь к войне”.

“Начнется война, если кто-нибудь наверху узнает, что я дал тебе это”.

“Они не услышат этого от меня”.

“Я все еще не понимаю, что вам от него нужно. На нем не было обнаружено отпечатков пальцев”.

“Я знаю”. Энцо положил гильзу в пакет на стол и подтолкнул его обратно к Гегуэну. “Мне нужно, чтобы ты оказал мне еще одну услугу”.

Геген откинулся назад и выпятил челюсть. “Вы испытываете свою удачу, месье”.

Энцо порылся в своей наплечной сумке и достал зеленую пластиковую коробку из-под еды Tupperware. Он снял крышку, обнажив грязный винный бокал с упакованными в него гранулами полистирола. “На этом стекле, вероятно, два или три набора отпечатков. Я думаю, что один из них может принадлежать нашему убийце. Мне нужно, чтобы вы надежно упаковали это и отправили вместе с гильзой моему коллеге в Англию. Если есть совпадение, значит, мы нашли нашего человека ”. Он подтолкнул через стол листок бумаги с именем и адресом. А затем запечатанный белый конверт. “И положи это вместе с ним”.

Геген наклонился вперед и вгляделся в стекло, затем посмотрел на Энцо широко раскрытыми, заинтригованными глазами. “Кого вы подозреваете?”

“Я не хочу ничего говорить, пока не буду уверен. Я бы отправил это сам, но у меня нет времени. Мне нужно успеть на поезд в Париж из Лорьяна чуть меньше чем через два часа. Итак, мне нужно быть на следующем пароме ”.

Жандарм нахмурился и снова покачал головой. “Я все еще не понимаю. Если на гильзе нет отпечатка пальца, как он может совпадать с чем-либо на стекле?”

“Потому что, ” сказал Энцо, - есть вероятность, что на корпусе есть отпечаток пальца. Просто такой, который не виден обычными методами. Видите ли,... ” он наклонился вперед, изображая иллюстрацию своих слов, “... убийце пришлось бы заряжать магазин пулями, вдавливая каждую из них большим пальцем против давления пружины. И если он это сделал, то он оставил невидимый отпечаток ”.

Кожа вокруг глаз Гегена сморщилась от ужаса. “Как?”

“Потому что естественный пот, присутствующий на пальцах, вступает в реакцию с металлом корпуса, фактически незаметно отпечатывая на нем отпечаток пальца. Пот представляет собой сложную смесь воды, неорганических солей, таких как хлорид натрия, и других маслянистых соединений. Они оказывают коррозионное воздействие на латунь. И, на самом деле, хотя тепло, выделяемое в процессе выстрела пулей, уничтожит все обычные отпечатки, на самом деле отпечаток пота глубже въелся в металл. Мой коллега, доктор Бонд, изобрел технику, позволяющую сделать видимыми эти выгравированные отпечатки.”Энцо улыбнулся. “На самом деле все обманчиво просто. Он наносит электростатический заряд напряжением 2500 вольт, затем присыпает корпус мелким углеродным порошком, который прилипает к участкам металла, разъеденным потом. И, бинго! У вас есть отпечаток пальца. К сожалению, метод еще не получил патента, поэтому единственный человек в мире, который может провести этот тест, - это сам доктор Бонд. Вот почему мы должны отправлять все ему ”.

Жандарм уставился на него, почти открыв рот. “Это поразительно, месье. Количество нераскрытых дел, которые можно было бы раскрыть...”

Энцо кивнул. “Это метод, который также может быть использован для восстановления отпечатков пальцев со взорванных бомб террористов. Убедительный способ поймать создателей бомб. Это произведет революцию в раскрытии преступлений”. Он встал. “Но на данный момент давайте просто надеяться, что это поймает нас на убийце Киллиана”. Он протянул руку, чтобы пожать руку Гегена, затем поднял свой зонтик.

Когда он ступил с лодки на понтон, он увидел сквозь пелену дождя огни парома, приближающегося к гавани. Ветер трепал его зонтик, из-за чего его было трудно держать. Он наклонил его в ту сторону, откуда дул ветер, и, пошатываясь, побрел обратно к причалу. Он поднимался по ступенькам на причал как раз в тот момент, когда паром проскользнул через узкий вход в гавань, и звук его гудка разнесся по маленькой закрытой бухте.

Пятнадцать минут спустя, когда он смотрел из залитого дождем окна на пассажирскую палубу, он увидел, как судья Геген выходит из "Богемы", чтобы направиться обратно на берег, спрятав под курткой пластиковую коробку Энцо.

Энзо предположил, что это был рискованный выстрел. Убийца мог надевать перчатки, когда заряжал пистолет. Или магазин мог быть предварительно заряжен. При любом из этих обстоятельств любой отпечаток, найденный на гильзе, не принадлежал бы человеку, убившему Адама Киллиана.

Он отвернулся от окна и нашел свободное место, и когда, наконец, лодка завершила свой поворот в относительно спокойных водах гавани и снова направилась в пролив, он на мгновение сосредоточился не на том, кто убил Киллиана, а на том, почему. Он надеялся, что ответ на этот вопрос ждет его в Париже.

Часть четвертая

Глава тридцать вторая

Париж, Франция, ноябрь 2009

Центр Симона Визенталя на улице Ложье располагался в четырехэтажном кирпичном здании напротив узкой улицы Гальвани. На первый этаж, облицованный камнем, можно было попасть через арочный дверной проем. Столь же каменнолицый Джерард Коэн встретил Энцо у входа, как и было условлено. Это был невысокий мужчина, сжимавший в руках большой кожаный портфель, и совершенно лысый. У него было морщинистое, почти высохшее лицо и маленькие черные подозрительные глазки. На нем был темно-синий костюм, знававший лучшие дни. Энцо заметил, что манжеты его белой рубашки под пиджаком были обтрепаны. Его воротник был помят, а галстук слишком туго завязан. У него были маленькие, аккуратно подстриженные серебристые усики над слишком полными губами, фиолетовыми и влажно блестящими. Энцо подумал, что ему, должно быть, по меньшей мере семьдесят пять.

Он крепко, но коротко пожал руку Энцо. Энцо потянулся к двери, чтобы придержать ее открытой для него. Но он покачал головой. “У меня здесь больше нет офиса, месье”. Он кивнул в сторону кафе "Либерте" на дальнем углу улицы Гийома Телля. “Но ты можешь угостить меня выпивкой”.

Он шел по улице быстрыми, шаркающими шагами, почти бежал, и Энцо приходилось прилагать усилия, чтобы не отставать от него. В Париже все еще было сухо и умеренно. Но свинцовое небо предвещало надвигающийся дождь, который поезд Энцо ранее обогнал. Они миновали индийский ресторан "Шри Ганеш" с его бордовыми навесами и пересекли улицу по диагонали до противоположного угла, вызвав шквал автомобильных гудков.

Коэн занял место у окна, а Энцо скользнул на стул напротив. В кафе также продавался табак и лотерейные билеты, так что поток клиентов был постоянным. Было шумно, посетители толпились в баре, с улицы доносился рокот дизельных двигателей и жестяное, похожее на осиное жужжание проносящихся мимо мотороллеров. Идеальное место для обмена конфиденциальной информацией. В заведении пахло застарелым алкоголем и жареным луком, но курильщики в эти дни стояли на тротуарах, так что они были избавлены от запаха.

По пятнам никотина на его пальцах Энзо мог видеть, что Коэн тоже был курильщиком. Он чувствовал запах застоявшегося дыма, который прилипал к его одежде, но не был уверен, было ли это вынужденным воздержанием от сигарет или какой-то более глубокой неуверенностью, которая заставляла его так нервничать. Бывший следователь Визенталя все время поглядывал из окна на квинкайлери-дрогери напротив, как будто там мог быть кто-то, наблюдающий за ними с другой стороны улицы. Он постоянно сцеплял и расцеплял пальцы на столе перед собой.

Энзо чувствовал себя выбитым из колеи своей очевидной нервозностью. “Есть ли у нас какие-либо причины беспокоиться о такой встрече?” - спросил он.

“Насколько мне известно, нет, месье. Но обычно за нами наблюдают”.

Энцо нахмурился. “Чьи глаза?”

“Нацисты”. Слово слетело с его языка почти случайно.

Энзо чуть не рассмеялся. “Конечно, те времена давно прошли? Люди, за которыми ты пошел после войны, мертвы или слишком стары, чтобы представлять угрозу”.

“Да. Но есть новое поколение, месье. И они считают людей, на которых мы охотились, героями. А тех, кто охотился на них, паразитами, подлежащими уничтожению”.

К их столику подошел бармен, и они заказали пиво.

Коэн устремил на него проницательный взгляд. “Итак. Чем я могу вам помочь?”

“Ты знаешь, как можешь мне помочь. Я хочу знать, о чем вы с Адамом Киллианом писали в вашем обмене письмами. Почему он пришел к тебе”.

Коэн почесал подбородок, и похожий на инопланетянина язык быстро прошелся по его и без того влажным губам, прежде чем снова спрятаться за пожелтевшими зубами. Он задумчиво посмотрел на Энзо. “Я проверил вас, месье. Вы довольно заметны в Сети”.

“Да”, - уныло согласился Энцо. “К сожалению, знаю”.

“Это то место, где я живу в эти дни”.

Энцо нахмурился.

Коэн объяснил. “В Интернете. Я провожу большую часть времени бодрствования онлайн. Знаете, это невероятно, сколько существует нацистской пропаганды, выдающей себя за факт, сколько существует сайтов, где ОСЗ встречаются для обмена идеями и разведданными. Они вшиваются обратно в ткань нашего общества, а мы даже не подозреваем об этом ”.

Энзо задумчиво посмотрел на него, задаваясь вопросом, был ли он просто еще одним параноидальным сторонником теории заговора, или в его утверждениях была доля правды. “Ты собираешься рассказать мне об Адаме Киллиане или нет?”

Принесли их пиво, и Коэн сделал большой глоток из своего, держа стакан в руке, которая немного дрожала, когда он подносил его ко рту. “Вы когда-нибудь слышали о человеке по имени Эрик Флейшер?”

Энзо покачал головой.

“Он был молодым баварским врачом, получившим новую квалификацию, когда началась война. Его взяли под крыло некоего Ариберта Хайма, врача СС, первоначально назначенного в концентрационный лагерь Маутхаузен в Австрии. Вы, вероятно, лучше знаете Хейма по его прозвищу. Доктор Смерть ”.

Энцо удивленно поднял бровь. Он смутно помнил о газетных статьях о нацистских охотниках, приближающихся к последнему выжившему нацисту из списка самых разыскиваемых со времен Второй мировой войны. Пресса называла его Доктором Смерть, и, по слухам, он все еще жив и скрывается где-то в Патагонии.

“Как бы то ни было, Флейшер был ассистентом Хайма, и в течение нескольких месяцев в 1941 году они проводили самые ужасные эксперименты над еврейскими заключенными в Маутхаузене. Они вводили множество веществ прямо в свои сердца, просто чтобы посмотреть, какие физические реакции они могут вызвать. Такие вещи, как бензин, вода, различные яды. В рассказе очевидца, выжившего в Маутхаузене, рассказывалось о молодом восемнадцатилетнем парне, которого доставили в их клинику с воспалением стопы. Очарованные уровнем его физической подготовки, они обнаружили, что он играет в футбол. Но вместо того, чтобы лечить воспаление стопы, они дали ему наркоз, вскрыли его, иссекли одну почку, удалили другую, затем кастрировали его. Наконец он был обезглавлен, и Хейм сварил плоть с черепа, чтобы его можно было выставить на всеобщее обозрение ”.

Энзо почувствовал, как волосы встают дыбом по всему телу от смеси гнева и отвращения, и он быстро смыл неприятный привкус изо рта еще одним глотком пива.

“Хайм отправился в другой лагерь в Эбензее, недалеко от Линца, и оказался в Финляндии. Флейшер попал в концентрационный лагерь Майданек близ Люблина, в Польше, где получил прозвище Мясник. Он продолжал экспериментировать на заключенных с различными видами ядов и хирургическими вмешательствами, прежде чем его направили в полевой госпиталь на восточном фронте. После войны он вернулся в Баварию и открыл очень успешную гинекологическую практику в Мюнхене”.

Коэн нервно отвел взгляд от окна и сделал еще несколько глотков пива.

“Люди, совершившие военные преступления, наконец-то настигли его в 1951 году. Но в те дни у нацистов все еще была хорошо отлаженная система раннего предупреждения и сеть побегов. Его предупредили, и он сбежал, оставив жену и двоих детей ”.

“Он просто исчез?”

“Поначалу, да. Следователям потребовалось почти десять лет, чтобы найти его снова. Но мы почти уверены, что они нашли. Наши оперативники в конце концов выследили его в марокканском морском порту Агадир. Он отказался от своего медицинского статуса и работал под именем Ива Вора менеджером городского рыбного рынка. Они наблюдали за ним в течение нескольких недель, фотографировали его, сравнивая с уже имеющимися фотографическими доказательствами, прежде чем решили переехать ”.

И внезапно для Энцо все начало становиться на свои места. Он сказал: “В ночь на 29 февраля 1960 года, верно?”

Коэн подмигнул ему маленькими подозрительными глазками-бусинками. “Откуда ты это знаешь?”

“Я расскажу вам через минуту, месье Коэн. Что произошло той ночью?”

“Ну, я полагаю, вы в курсе, что землетрясение разрушило большую часть города”.

“Да”.

“Все трое оперативников погибли во время землетрясения. Пропали без вести, предположительно мертвы”.

“А Флейшер?”

“Насколько нам известно, он тоже был убит. Его жилой дом в старой касбе был полностью разрушен. В том здании никто не выжил”.

“Значит, вы перестали его искать?”

“Мы бы преследовали его до самого ада и обратно, месье Маклеод. Но смерть лишила нас этой возможности. Дело закрыто”.

“Пока Адам Киллиан не связался с тобой”.

“Ну, он не пришел к нам с какой-либо свежей информацией, если вы это имеете в виду. Но он пробудил наш интерес, да”.

“Что он сказал?”

“Когда он впервые написал, он просто искал информацию о Флейшере. Он не сказал почему. Я отправил ему стандартную предысторию, которую мы опубликовали в прессе, когда считали, что он все еще жив. Затем мы обменялись несколькими репликами, прежде чем однажды он позвонил мне в центр и спросил, может ли он встретиться со мной здесь, в Париже ”.

“Почему он хотел встретиться с тобой?

“Потому что, как и в случае с вами, месье, был предел тому, сколько я был готов отдать по почте или по телефону”. Он осушил свой бокал. “Я бы не отказался от еще одного такого”.

Энцо привлек внимание бармена и заказал еще два бокала пива.

Коэн подождал, пока у него в руке не окажется новый стакан, прежде чем продолжить. “Ему было интересно посмотреть любые имеющиеся у нас фотографии Флейшера”.

“И вы смогли показать ему некоторые из них?”

“Я показал ему некоторые из тех, что были у нас в досье. Тогда Флейшер, конечно, был еще молодым человеком. Киллиан долго рассматривал их, а затем спросил, может ли он оставить их себе ”.

“Ты отдал ему копии?”

“Нет, месье, я этого не делал. Он был очень разочарован. Но мы не были готовы допустить, чтобы они попали в общее обращение”.

“Он сказал, почему его так заинтересовал Флейшер?”

“Нет, он бы мне не сказал”.

“Вы сами пришли к каким-нибудь выводам по этому поводу?”

“Мне показалось совершенно очевидным, что он думал, что нашел Флейшера, и искал какой-то способ подтвердить его личность”.

“Но ты не воспринял это слишком серьезно?”

“Нет, месье. Раньше нас заваливали сообщениями о якобы имевших место наблюдениях. Большинство из них, конечно, были либо выдумкой, либо злонамеренным. Кроме того… Флейшер был мертв”. Он сделал паузу, взбалтывая пиво в стакане и глядя на пузырьки, которые вспенивались на поверхности. “Он хотел знать, есть ли у нас какие-либо другие способы подтвердить личность Флейшера. То есть, кроме фотографического сравнения.”

“И ты это сделал?”

Коэн поднял глаза, чтобы внимательно изучить лицо шотландца, на мгновение заколебавшись, как будто размышляя, говорить правду или нет. Наконец он сказал: “Да, мы это сделали”. Он сделал паузу. “И до сих пор делаю”.

“Как?”

“В Маутхаузене, месье, был молодой заключенный, который учился на парикмахера. Ему было поручено стричь волосы офицеров СС, которые управляли лагерем. И поскольку он так хорошо справился с этим, они сохранили ему жизнь. Пожилой заключенный, до войны преподававший естественные науки в Венском университете, убедил его тайком вынести по пряди волос у каждого из офицеров. Они были сохранены, помечены, датированы и спрятаны. Старый профессор полагал, что они обеспечат идеальный способ установления личности этих преступников после войны ”.

Энцо кивнул. На протяжении десятилетий изучение волос под сравнительным микроскопом предоставляло судебно-медицинским экспертам хорошую, хотя и не надежную, основу для идентификации как жертв, так и преступников.

“И он был прав. Хотя старый профессор сам не пережил лагерей, молодому парикмахеру и его стрижкам удалось выжить. И они были использованы, наряду с фотографическими доказательствами и свидетельствами очевидцев, для осуждения нескольких военных преступников в последующие годы ”.

“И у вас все еще есть образец волос Флейшера?”

“Да. Мы с месье Киллианом обменялись несколькими письмами на эту тему. Он стремился удостовериться, что волосы будут доступны для научного тестирования, если потребуется”.

Энзо откинулся на спинку стула и возвел глаза к потолку. Внезапно записка, которую Киллиан нацарапал в списке покупок на дверце холодильника, обрела абсолютный смысл. Немного потопа - и праздник закипит. Что, с перевернутым спунеризмом, переводится как "прилив крови уничтожит зверя". Каким-то образом Киллиан получил образец ДНК человека, которого он подозревал как Эрика Флейшера. Хотя в 1990 году сравнение ДНК находилось еще в зачаточном состоянии, судебные следователи уже использовали его для идентификации преступников. Киллиан работал в области тропической медицинской генетики, так что он был бы слишком хорошо знаком с технологией. Простое сравнение митохондриальной ДНК между волосами и подозреваемым дало бы окончательное доказательство личности.

Его разум порхал со случайностью бабочки среди мириадов мыслей, наводнявших его мозг. Киллиану понадобился бы значительный образец, чтобы провести сравнение. Каким-то образом он, должно быть, получил это. Но как? И где он это спрятал? Он снова открыл глаза и обнаружил, что Коэн наблюдает за ним.

“Вы думаете, Флейшер не погиб в Агадире?” - спросил старик.

“Адам Киллиан был уверен, что он этого не делал”.

“Так вы верите, что он нашел кого-то, кого принял за Флейшера?”

“Да”.

“Но откуда ему знать? Как он вообще мог что-то заподозрить?”

Энзо покачал головой. “Понятия не имею. Но ваш образец волос дал ему возможность, как он думал, доказать это. У вас есть фотография, которую вы можете мне показать?”

“Да, конечно”. Коэн поставил свой портфель на стол и достал толстую папку из манильской бумаги. Энцо наблюдал, как он листает пожелтевшие документы с официальными печатями, выписки из реестров рождений и браков, отчеты, корреспонденцию, фотографии. Десятки фотографий, в том числе несколько старых, размытых отпечатков времен его юности. Улыбающийся молодой человек, не дающий ни малейшего представления о монстре внутри. Наконец, Коэн отделил черно-белый снимок размером восемь на десять и подтолкнул его через стол к Энзо. “Это, наверное, самое лучшее, снятое примерно в 1945 году, как мы думаем”.

“А как насчет тех, что сняты в Марокко?”

“К сожалению, фотографии, сделанные в Агадире, были утеряны нашими оперативниками во время землетрясения”.

Энцо достал свои очки для чтения в форме полумесяца и водрузил их на кончик носа, чтобы рассмотреть снимок, который дал ему Коэн. Флейшер стоял, застенчиво улыбаясь в камеру. Он был в форме, но держал фуражку в руках. Снимок явно был увеличен с более мелкого шрифта и был зернистым, но довольно четким. Его лицо было худым и бледным. У него были густые черные волосы и настороженный взгляд. Энцо очень долго смотрел на это лицо. В нем было что-то знакомое, хотя трудно было сказать, что именно. Возможно, что-то в очертаниях челюсти или линии рта. Но это было сделано более шестидесяти лет назад. Если бы мужчина на фотографии был все еще жив, сейчас ему было бы за девяносто. Практически неузнаваем.

“А вы, месье?”

Энзо поднял глаза, подняв брови, чтобы встретить неприкрытое любопытство Коэна.

“Вы верите, что он нашел Эрика Флейшера?”

“Да, знаю”, - сказал Энцо. “И я также верю, что он все еще жив”.

Глава тридцать третья

С галереи за жилой и рабочей зонами Энцо стоял в полутьме, глядя вниз, в колодец здания, где Шарлотта проводила консультации с пациентами во внутреннем саду. Дождь, наконец, добрался до него, и теперь он слышал, как он барабанит по стеклянной крыше над головой, почти заглушая музыкальное журчание искусственного ручья в саду внизу.

Отсюда он также мог видеть ее спальню, стеклянные стены которой открывали вид на сад под ними. Прикроватная лампа отбрасывала вокруг теплый свет, и он увидел смятые простыни на ее неубранной кровати. Кровать, которую он делил с ней много раз, всегда осознавая, насколько они были беззащитны перед взглядом любого, кто стоял там, где он стоял сейчас. Это всегда было сдерживающим фактором.

Но не для Шарлотты. Она посмеялась над идеей почувствовать, что за ней наблюдают, и рассказала ему историю о двух итальянских солдатах, расквартированных во время войны у бывших владельцев этого бывшего магазина угля в тринадцатом округе. В день освобождения пожилая пара убила солдат и похоронила их под полом бывшего угольного склада, который сейчас зацементирован и служит фундаментом для внутреннего сада Шарлотты. Они сказали ей об этом, когда продавали ей недвижимость, и ее позабавила мысль о том, что в ее доме могут поселиться их призраки. Если кто-то и смотрел их, как она однажды сказала Энцо, то это были бы ее итальянцы. И кто мог отказать им в небольшом развлечении после того, как их жизни были так жестоко оборваны?

“Ты останешься что-нибудь перекусить?”

Он обернулся и увидел, что она стоит на верхней ступеньке короткой лестницы, ведущей в ее офис. Он не слышал, как она повесила трубку. “Нет, я не буду. Сегодня вечером я должен вылететь к Шарлю де Голлю. У меня забронирован номер в одном из отелей аэропорта ”.

“Ты мог бы остаться здесь”, - сказала она. И когда он не ответил, добавила: “Ты же знаешь, у меня есть спальня для гостей”.

Он чувствовал необъяснимое разочарование. Может быть, он и отец ее ребенка, но, похоже, ему больше не рады в ее постели. “Рейс в Марокко вылетает рано. Там было больше смысла находиться в отеле ”.

“Тогда почему ты здесь?” Свет был позади нее, и он не мог видеть ее лица. Но ее тело было очерчено силуэтом. Высокая и гибкая, темные локоны в изобилии рассыпались по ее плечам. Он остро ощущал боль их отчуждения.

“У нас есть незаконченное дело”.

“Я так не думаю”.

“Ты ушла от Груа до того, как у нас появилась возможность поговорить”.

“Больше нечего было сказать”.

Он глубоко вздохнул, чтобы успокоиться. Эта встреча с ней не выходила у него из головы на протяжении всего долгого путешествия по железной дороге из Бретани. Он столько всего прокрутил в уме. Что он скажет, как он это скажет. И теперь он был в центре внимания, он казался парализованным страхом сцены. Но, возможно, это был всего лишь результат, которого он боялся.

“Была ли какая-то другая причина для вашего визита?”

Он колебался. “Вы сказали в Порт-Мелите, что, по вашему мнению, Киллиан мог провести некоторое время в тюрьме”.

“Ах”. Она спустилась по ступенькам. “Скрытый мотив. У тебя всегда есть скрытый мотив, Энцо, не так ли?”

Он закрыл глаза и медленно выдохнул, проклиная себя за свою глупость. Он дал ей прекрасную возможность отклонить его вопросы, изменить фокус их разговора. Теперь все, что он мог бы сказать, было бы истолковано как оппортунизм и недостаток искренности. Он решил оставить вопрос о Киллиане в стороне. “Нет. Наш ребенок - это и мой основной, и мой скрытый мотив. Все остальное не имеет значения”.

“О, хорошо. Значит, я завладел твоим безраздельным вниманием”.

“Да, ты понимаешь”.

Она отвернулась, прогуливаясь по галерее, проводя пальцами по перилам, прежде чем снова повернуться к нему лицом. “Что ж, полагаю, будет справедливо сказать тебе, что я приняла решение”.

Он почувствовал, как кровь застыла в его венах. Если бы она выбрала прекращение, он, по правде говоря, почти ничего не мог с этим поделать. “И?”

“Я решила пойти дальше и родить ребенка”.

Его чувство облегчения было почти ошеломляющим. “О, Шарлотта, я так рад”.

“Но к этому прилагается условие, Энцо”. Она долго смотрела на него. “Ребенок будет моим, не твоим. Возможно, вы его биологический отец, но я действительно не верю, что вы подходите для его воспитания. По множеству причин, большинство из которых мы уже обсудили ”.

Он открыл рот, чтобы возразить, но она оборвала его. “Ради всего святого, Энцо, хоть раз в жизни подумай для разнообразия о ком-нибудь другом”.

Энцо проглотил возражение.

“Я буду растить его сама. И за свой счет. Я не возьму у тебя ни цента. Я не хочу, чтобы у тебя были какие-либо претензии на него любого рода. Он будет полностью под моей ответственностью, и он никогда не узнает, что ты его отец ”.

Он недоверчиво уставился на нее в ответ. Холодное отсутствие эмоций в ее словах нервировало.

“Это цена жизни твоего сына, Энцо. Твой выбор. Но если ты не можешь принять это, тогда я продолжу расторжение”.

Глава тридцать четвертая

Агадир, Марокко, ноябрь 2009

Такси, подпрыгивая и дребезжа, ехало по шоссе из аэропорта. В горячем воздухе вокруг поднималась пыль, почти скрывая пустынный пейзаж из песка и кустарника. После осенних холодов во Франции казалось неуместным вернуться в рубашке с короткими рукавами и сандалиях. Энцо почувствовал, как пот выступил у него на лбу. В машине не было кондиционера, и воздух, дующий в открытое окно водителя, почти не охлаждал его. Было около тридцати градусов по Цельсию, африканское солнце ярко светило на юге неба, и Энцо был вынужден вытащить свои солнцезащитные очки из зимней спячки на дне сумки.

Во время почти трехчасового полета он слепо смотрел в бесконечную синеву, погруженный в сумятицу мыслей о Шарлотте и своем нерожденном сыне. Мысли, которые не давали ему уснуть большую часть ночи, когда он слушал шум прибывающих и улетающих самолетов, пытаясь принять какое-то решение о дальнейших действиях. В конце концов, он понял, что бессилен что-либо сделать. По крайней мере, до рождения ребенка. Затем, когда страх прерывания беременности больше не будет проблемой, он, несомненно, сможет предъявить какие-то юридические претензии к ребенку. Но его преследовали, в течение всех этих часов бодрствования, слова, которые Шарлотта использовала, чтобы вскрыть его и обнажить. Ради всего святого, Энцо, хоть раз в жизни подумай о ком-нибудь другом для разнообразия.

Он смотрел из окна, как окраины Агадира вырастали вокруг магистрали, которая неуклонно вела к центру города. Почти пятьдесят лет спустя после землетрясения он все еще выглядел как город в руинах. Недостроенные жилые дома росли, как сорняки, из пыли и щебня. Вокруг участков разрыва были проложены дороги, а спутниковые тарелки росли, как грибок на необработанном цементе. Тут и там виднелись странные всплески цвета, красного, зеленого, синего, среди всего серого. Магазины и киоски, торгующие одеждой и продуктами. Энзо вспомнились видеозаписи, которые он видел по телевизору о разбомбленном Бейруте.

Приближаясь к побережью и центру города, они миновали обнесенные стенами виллы, дремлющие в тени высоких деревьев, ряды открытых для торговли магазинов. Поток машин становился плотнее, как холестерин, замедляющий кровоток, пока они не достигли бульвара, который шел вдоль береговой линии вдоль туристической полосы. Роскошные отели, пальмы, ухоженные газоны.

Энцо увидел изгиб пляжа, глубокий полумесяц золотистого песка, омываемый теплыми водами северной Атлантики. Он простирался вдаль, в туманную даль, где земля возвышалась над доками на северной оконечности, а на холме над ней возвышались остатки старой касбы.

Энцо похлопал водителя по плечу. “Не могли бы вы отвезти меня в касбу?”

Водитель, не оборачиваясь, пожал плечами. “Там не на что смотреть, месье”.

“Все равно...”

Он снова пожал плечами. “Конечно”.

Основные новые магистрали сходились на огромном кольцевом перекрестке у подножия холма, где когда-то стоял первоначальный город, и водитель свернул, объезжая дорожные работы и подпрыгивая на разбитом асфальте, прежде чем направиться к стенам касбы. Дорога круто огибала склон холма, прежде чем вывести их на большую мощеную парковку.

“Отсюда идите пешком”, - сказал водитель. “Я подожду вас”.

Энцо стоял, глядя поверх стены, которая ограничивала автостоянку, на доки внизу, пристань для яхт и порт, где все рыбацкие лодки были пришвартованы рядами. Затем он повернулся, чтобы бросить вызов зазывалам и владельцам прилавков, которые выстроились вдоль подъема к старым воротам. Он отмахнулся от предложений ковров и украшений, керамики и прогулок на верблюдах, бутылок содовой и еды, протянутых грязными пальцами. Лица, которые с надеждой смотрели на его приближение, плевались проклятиями ему в спину, и он прошел через старые ворота, поднимаясь по разбитым ступеням в саму касбу.

Он не совсем знал, чего ожидать, но когда, наконец, прибыл, смотреть было не на что. Старые разрушенные городские стены содержали только щебень, песок и пыльные пустынные кустарники, упрямо цепляющиеся за трещины в иссушенной земле. Старик в поношенной джеллабе, с головой, обмотанной серой тканью, ходил за ним по пятам, протягивая черного козленка.

Было почти невозможно представить это процветающим городом с улицами и квартирами, ресторанами и базарами, местом, где кипят люди и жизнь. Те, кто умер здесь, остались здесь, под рухнувшими на них зданиями. Как на одном огромном кладбище, где тела многих тысяч были погребены навечно, напоминание, если таковое было необходимо, о силах, которыми природа обладала над человеком.

И здесь тоже погибли трое оперативников организации Визенталя, когда они приближались к военному преступнику Эрику Флейшеру. Там же, где предположительно погиб сам Флейшер. Но все, что Энцо мог видеть сейчас мысленным взором, была желтая открытка - она застряла между страницами энциклопедии Everyman в кабинете Киллиана. Он не умер.

В тени холма дорога шла по периметру доков. Огромные ржавые сараи мерцали на жаре, и громоздкие остовы недостроенных лодок стояли с обнаженными ребрами, похожие на скелеты странных зверей, давно вымерших. Разлагающиеся останки древних рыбацких лодок стояли в сухих доках, как гниющие останки выброшенных на берег китов, а сотни маленьких рыболовецких судов, выкрашенных в синий цвет, были привязаны к деревянным столбам, протянувшимся через внутреннюю гавань.

Рыбный рынок и Национальный офис Пехов были перестроены со времен Флейшера - большое квадратное бетонное здание кремового цвета в бледно-голубую полоску. Длинная галерея, расположенная высоко на вершине крыши, тянулась от одного конца здания до другого, и окна по всей ее длине выходили на торговый зал внизу. Рыба была красиво разложена красочными узорами в прямоугольных деревянных ящиках, содержащихся в пронумерованных партиях. Серебристый морской лещ, красная кефаль, желтый окунь, сардины, покупатели в белых халатах столпились вокруг них , лихорадочно торгуясь. Громкие голоса эхом разносились по залу, когда Энцо шел по блестящему мокрому бетону галереи с последним в длинной череде преемников Флейшера.

Ахмед эль Гумари был представительным молодым человеком с темными улыбающимися глазами и безупречной оливковой кожей. На нем был дорогой костюм с белой рубашкой и красным галстуком. Его черные ботинки были начищены до невозможного блеска. Он не был похож на человека, управляющего рыбным рынком.

“Дядя твоего отца?” - спросил он.

“Нет, он был родственником со стороны моей матери. Она была итальянкой, но ее мать была француженкой. Дядя Ив - недостающий фрагмент семейной головоломки”.

“Конечно, во время землетрясения погибло так много людей, что их тела так и не нашли. Но, боюсь, Ив Вор родился задолго до меня. Я тогда даже не родился”. Ахмед эль Гумари рассмеялся заразительным смехом, полным непринужденного добродушия. “Единственный, кого я могу вспомнить, кто мог быть рядом в те дни, был старый Халид”. В его улыбке была нежность, когда он произносил имя старика. “Давно на пенсии, но ни у кого никогда не хватало духу попросить его уйти. Сейчас он работает в бухгалтерии курьером ”. Он усмехнулся. “Я намеренно использую слово "работает". И прошло, наверное, около тридцати лет с тех пор, как он куда-либо бегал. Он сидит в офисе и курит сигареты, и отпускает комментарии о мире, и долго обедает в рыбном ресторане по соседству. Он будет только рад поговорить с вами, месье.”

Халид был еще счастливее, когда Энзо предложил угостить его обедом. На нем была серо-кремовая джеллаба поверх потертых джинсов и открытых сандалий, и он натянул капюшон поверх бейсболки, когда они вышли на полуденное солнце. Это был старик с иссушенным солнцем лицом цвета и текстуры грецкого ореха. Он прихрамывал и опирался на палку, а в правом углу рта у него была постоянно зажата самокрутка сигареты.

Вдоль дороги, ведущей к гавани, выстроились рыбные рестораны, немногим больше сборных хижин с открытыми фасадами и рядами пластиковых столов и стульев, затененных огромными белыми зонтиками. Старина Халид заказал для них обоих ассорти из морепродуктов и по кувшину пепси-колы. Энцо не отказался бы от пива или охлажденного белого вина. Но ни то, ни другое не подходило. На двух огромных тарелках подали невероятное количество жареной рыбы, креветок и кальмаров, и Халид начал наедаться так, словно не ел целую неделю. Казалось, что для мужчины вдвое меньше Энцо он мог бы съесть в два раза больше.

“На самом деле я был просто игроманом, когда месье Вор был здесь менеджером. Восемнадцать или девятнадцать. Я начал плавать на рыбацких лодках, когда мне было двенадцать, но в результате глупого несчастного случая раздробил ногу, когда мне было семнадцать. После этого я не был пригоден для рыбалки. Это месье Вор взял меня сюда. Дал мне работу, когда никто другой не согласился бы. Он был хорошим человеком ”.

Энцо вспомнил рассказ Коэна о молодом заключенном в Маутхаузене с воспаленной ногой и задался вопросом, действительно ли Флейшер и Ваурс могли быть одним и тем же человеком.

“Бедный парень. Погиб во время землетрясения. Но всего лишь один из тысяч, так что, возможно, никто по-настоящему не скорбел о нем, кроме меня. Мне повезло, я не потерял семью. Но все остальные были слишком заняты, скорбя о родителях, женах, мужьях, детях. Это было ужасное время, месье. Вы даже не представляете.” Он выплюнул несколько рыбных костей на пластиковую крышку стола и вытер рот тыльной стороной ладони, прежде чем сделать несколько глотков Пепси.

“Тогда Ив жил один?”

“Насколько кто-либо из нас знал”. Халид внезапно ухмыльнулся, обнажив рот, полный провалов и желтых обрубков. “Хотя ходили слухи о романе с женой какого-то политика”.

“Кто?”

“О, я не знаю, месье. Никто не знал. Может быть, это была просто история. Но в нем была определенная ... загадочность.… В нем самом. Понимаете? Своего рода развязность. Самоуверенный. Как мужчина, который трахал жену кого-то важного ”. Он засмеялся. “У него был стиль француза. Ты мог поверить во что угодно о нем ”.

“Значит, все думали, что он француз?”

Халид непонимающе посмотрел на него. “Почему бы и нет, месье, раз уж он был таким?” Он открыл жестянку, которую достал из какого-то потайного кармана, и достал плохо скрученную сигарету. Он прикурил и глубоко затянулся дымом. “Если подумать, у меня просто может быть его фотография где-нибудь дома. Была вечеринка по случаю чьего-то выхода на пенсию, и там был весь персонал. В ту ночь было сделано много фотографий. У меня есть несколько из них. Или, по крайней мере, я когда-то так делал ”.

Такси увезло их вглубь восстановленного сердца нового Агадира. Вдоль узких улочек выстроились многоквартирные дома с магазинами и киосками и тонкими деревьями с пыльно-зелеными листьями, отбрасывающими тень на ослов и велосипеды. Халид безостановочно разговаривал с их водителем по-арабски, сидя рядом с ним на переднем сиденье потрепанного "Фольксвагена" и много курил. Энцо сидел один на заднем сиденье, глядя из окна на размытые цвета и людей, которые заслоняли ему обзор. Он на самом деле не смотрел, все еще погруженный в уныние, в которое его ввергла Шарлотта.

Вход в жилой дом Халида находился в тенистом переулке, который круто поднимался от главной улицы. Энцо расплатился с водителем и последовал за стариком через арку и вверх по крошечной лестнице на третий этаж. Жара была удушающей и усиливалась по мере того, как они поднимались. Откуда-то из плохо настроенного радио доносилась арабская музыка, и из-за жары с улицы внизу доносились громкие голоса. Они протиснулись мимо нескольких велосипедов, запертых вместе на лестничной площадке, и перешагнули через коробки и безделушки, загромождавшие коридор прямо внутри крошечной квартиры Халида. Отдельная комната, служившая гостиной, столовой, кухонной зоной, с занавеской, закрывающей нишу с кроватью. Пол и все доступные места для укладки были усеяны обломками жизни этого человека. Газеты, книги, пустые коробки из-под еды, бутылки, грязные тарелки. Все окна были широко открыты, и зловонный воздух квартиры вибрировал от жужжания бесчисленных мух.

“Присаживайся”, - бросил Халид через плечо, обыскивая ящики старого комода.

Энцо огляделся. Но он не смог бы сесть, не сдвинув вещи со стульев. “Все в порядке”, - сказал он.

Наконец, старик повернулся к нему, сжимая конверт со старыми фотоотпечатками, широко улыбаясь, его глаза были прищурены от дыма, который поднимался в них от его сигареты. “Они у меня”. Он начал листать выцветшие снимки, цвета, которые давно потеряли свой блеск, посмеиваясь и бормоча что-то себе под нос, узнавая забытые лица и воскрешая давно утерянные воспоминания. Наконец он испустил глубокий вздох удовлетворения. “А-а-а”. И он протянул Энзо снимок с загнутыми краями, чтобы тот взял. “Ив Вор - тот, что посередине”.

Вот группа людей, неловко стоящих вместе и застенчиво улыбающихся в камеру. Женщины с покрытыми головами, пара мужчин в джеллабах, остальные в костюмах. Лица людей, давно умерших. Энцо задумался, сколько из них погибло во время землетрясения.

Мужчина в середине был выше остальных. У него была прекрасная шевелюра с густыми черными волосами, и он улыбался легче, чем остальные. Хотя он был старше, это был, безошибочно, тот же самый мужчина на фотографии, которую Джерард Коэн показал ему. Доказательства, если таковые сейчас были нужны, того, что Эрик Флейшер и Ив Вор были одним и тем же человеком. Человеком, который не погиб, как все верили, во время ужасного землетрясения 1960 года. Человек, который был все еще жив и жил на крошечном острове у побережья Бретани во Франции.

Глава тридцать пятая

Было что-то немного нереальное в возвращении на остров после жары и яркого солнечного света Северной Африки. Здесь воздух был цвета серы, небо низкое и изрытое синяками. У него было несколько часов, чтобы снова акклиматизироваться к поздней французской осени во время долгой поездки на поезде из Парижа и изматывающей переправы на пароме. Но ветер, хлещущий дождем ему в лицо, когда он высаживался в Порт-Туди, все равно стал для него шоком, покраснев от ожогов на коже и намочив куртку и брюки, пока он боролся с зонтиком, чтобы перейти улицу к пункту проката автомобилей Coconut.

К тому времени, как он съехал с холма в Порт-Мелите, дождь утих, и на него опустилось темное облако депрессии, когда он готовился разгадать последнее послание Адама Киллиана своему сыну, которое долго скрывалось. Он знал, что это приведет его туда, куда у него не было реального желания идти.

Джейн Киллиан была удивлена, увидев его. “Я не ожидала, что ты вернешься так скоро. На самом деле, тебе повезло, что ты застал меня. Я просто собираю вещи”. Она направилась обратно наверх, и он последовал за ней в хозяйскую спальню. На кровати лежал открытый чемодан, вокруг него была аккуратно сложена одежда. “Я отправляюсь на пароме ближе к вечеру. Как прошел Париж?” Она продолжала аккуратно укладывать предметы одежды в чемодан.

“Мокрый. Но я был немного дальше от этого”.

Она повернулась, чтобы посмотреть на него. “О? Где?”

“Agadir.”

Сначала она казалась удивленной, затем медленно кивнула. “Запись, которую папа отметил в энциклопедии. Что ты там нашел?”

“Человек по имени Ив Вор, который должен был умереть в 1960 году, но не умер”.

Она удивленно подняла брови. “Вы действительно встречались с ним?”

“Нет. Но я разговаривал с кем-то, кто его знал. И видел его фотографию, фотографию того же человека, чью фотографию я также видел в Париже. Человека по имени Эрик Флейшер ”.

Она уставилась на него, испуг собрал морщинки между ее бровями. “Все это не имеет для меня особого смысла, Энцо”.

Он поколебался, на мгновение отвернувшись от окна, чтобы посмотреть через мокрый сад на пристройку. Затем он снова повернулся к ней. “Почему ты не сказал мне, что Адам Киллиан провел время в концентрационном лагере во время войны?”

Она почти мгновенно побледнела, прежде чем на ее щеках, прямо под глазами, появился розовый румянец. “Откуда ты это знаешь?”

“Я предполагаю. Я прав?”

Она сжала губы в тонкую линию и кивнула. “Да. Но никто в мире не знал об этом. Кроме самого Адама и Питера. И, конечно, меня. Хотя папа никогда не знал, что Питер рассказал мне.”

“Концентрационный лагерь Майданек недалеко от Люблина, в Польше, верно?”

Ее глаза открылись шире. “Как ты вообще можешь все это знать?”

Он проигнорировал ее вопросы. “Почему это было таким секретом?”

“О,… Я не знаю”. Она неопределенно махнула рукой в воздухе. “Я думаю, все это часть папиного отрицания своего прошлого. Его польского происхождения. Хотя Питер знал об этом, он сказал, что папа никогда об этом не заговорит. Никогда. И он заставил Питера пообещать никому не рассказывать ”.

“Но он сказал тебе”.

“Мы были мужем и женой”. В ее голосе слышались оборонительные нотки. “Между нами не было секретов. Но я сдержала обещание молчать, данное Питеру. Вот почему вы нигде не найдете упоминания об этом или записи об этом ”. В ее глазах была тревога, замешательство. “Но я не понимаю… Если вы узнали об этом, значит ли это, что это как-то связано с его убийством?”

Энзо кивнул. “Это имеет прямое отношение к его убийству, Джейн”.

Тот же холод, что и всегда, пронизал пристройку. Депрессия Энцо усилилась, когда он толкнул дверь и встал под голой электрической лампочкой, которая висела на лестничной клетке. Он бросил свою дорожную сумку на пол, не уверенный, сколько еще он здесь пробудет, но неохотно поднимался с ней наверх, как будто это обрекало его на еще одну холодную, одинокую ночь в спальне на чердаке.

Широко растопырив кончики пальцев, он толкнул дверь в кабинет Киллиана, и она медленно открылась внутрь. Ставни все еще были открыты, и мрачный свет, просачивающийся сквозь деревья в саду, падал в окно и отбрасывал темные тени в каждом углу. Пока он не щелкнул выключателем и комната не наполнилась холодным, резким светом.

Где-то здесь был последний кусочек головоломки Киллиана. И он был полон решимости найти его. Он подошел к окну и уставился в сад, деревья почернели от дождя, лужайка промокла и покрылась пятнами. Краем глаза он уловил движение и, обернувшись, увидел кошку, которая преследовала его с момента прибытия. Она прогуливалась по траве, высоко подняв хвост, кончик которого был закручен в высшей точке и подрагивал. Словно почувствовав на себе его взгляд, кошка остановилась и уставилась в окно. Энзо мог видеть, как его черная шерсть блестит от влаги. Какая жалкая жизнь, подумал он. Всегда закрываешься от холода и дождя. И он задавался вопросом, чье это место и почему оно выбрало сад Киллиана в качестве своей родной территории.

Повинуясь импульсу, он вернулся в холл и открыл наружную дверь. Кот был не более чем в восьми или десяти футах от него. Он оставил дверь открытой и отступил назад, приглашая только языком тела. Животное стояло неподвижно, уставившись на него, но не двигалось. Энцо подождал несколько минут, прежде чем кошка, наконец, села и продолжала пялиться, явно не готовая принять его предложение о перемирии.

“Ладно, тогда оставайся под дождем”, - сказал он и сразу почувствовал себя глупо из-за того, что заговорил с ним.

Он оставил дверь открытой и вернулся в кабинет. Мгновение он стоял, уставившись на книжный шкаф, затем обошел стол, чтобы взглянуть на оставленные им на нем записи: блокнот для сообщений, открытый дневник, стихотворение, прислоненное к лампе.

Чего не хватало?

Он немедленно ответил на свой собственный вопрос.

Письма, отправленные Киллиану Джерардом Коэном. Его убийца, должно быть, нашел и забрал их. Но Киллиан наверняка хотел, чтобы Питер их увидел? Потому что без них его подсказки было бы почти невозможно расшифровать.

Энзо добрался туда без писем, но чего-то еще не хватало. Образец ДНК Флейшера, который, Энзо был уверен, Киллиан каким-то образом раздобыл. Он достал из холодильника открытку. Прилив крови остановит зверя. Что еще он мог иметь в виду? Прилив крови, совпадение ДНК. Но где это было?

Он плюхнулся в капитанское кресло Киллиана и позволил своим глазам блуждать по столу перед ним. Они остановились на стихотворении Рональда Росса в рамке. Какое, во имя Всего Святого, отношение имеет это стихотворение к чему-либо? И как только он задал вопрос в своей голове, ответ с грохотом вернулся к нему, громкий и ясный. Комары! Он выдвинул верхний правый ящик и увидел там то, что Джейн назвала pooter, самодельное приспособление из пластиковых трубок, вставленных с обоих концов в контейнер из прозрачной пластиковой пленки. Созданы для захвата и переноса насекомых. Там также были средство от насекомых и бутылка молочной кислоты, которая, как он знал, в сочетании с углекислым газом была признанным средством для привлечения комаров. Черт! Как кнопки кодового замка на сейфе, все внезапно встало на свои места.

Он встал и начал пробегать глазами по книжным полкам позади него. Там был целый раздел по энтомологии, разделенный на различные основные виды насекомых. Там были большие тиражи старых журналов, издаваемых различными британскими энтомологическими обществами, The Entomologist's Record, The Entomologist. Там был небольшой подраздел, посвященный комару. Энзо вытащил первую в ряду, тонкую книгу всего на восьми страницах. "Коллекционирование комаров", автор Эрик Класси. Она имела подзаголовок AES Leaflet 11 и была опубликована в 1945 году Британским обществом энтомологов-любителей. Рядом с этим была серия тонких зеленых книжек в мягкой обложке о жизни москита. Пять томов. Дрожащими пальцами он брал их одну за другой с полки и листал страницы, уверенный, что его внимание привлечет желтая почтовая рассылка. Но там ничего не было, и он быстро почувствовал, как его возбуждение сменяется разочарованием.

Только когда он положил последнюю из них на стол, он заметил ее полное название "Жизнь москита, часть 6". Но там было всего пять книг. Он проверил каждый том по очереди. Четвертая часть отсутствовала. Он поднял глаза и быстро обвел ими комнату, как будто каким-то образом ожидал увидеть пропавший том прямо перед собой, там, где он никогда не замечал его раньше. Глупо! Он повернулся обратно к книжным полкам. Было ли это подшито где-то в другом месте, не в той последовательности? Потребуется некоторое время, чтобы проверить.

Шум заставил его повернуть голову, и он увидел черную кошку, сидящую в дверном проеме и наблюдающую за ним. Она удерживала его взгляд почти минуту, прежде чем поднять правую лапу, чтобы провести по голове из-за уха, лизнуть и снова провести, очищаясь, вытирая капли дождя со своей шерсти. Даже когда он смотрел на это, Энцо поймал себя на том, что отвлекся, его взгляд остановился на наклейке, которая была приклеена к настольной лампе. Пи, однажды тебе придется смазывать мои велосипеды. Не забывайте.

“Сварите мои сосульки”. Голос Энзо был едва громче шепота, но, казалось, он эхом разнесся по комнате. Кот прервал облизывание и посмотрел на него. И внезапно лицо Энцо расплылось в ухмылке. “Ты умный старый ублюдок!” - крикнул он, и кот развернулся и убежал.

Джейн услышала, как он зовет из кухни, и вышла на верхнюю площадку лестницы. “Я все еще здесь”.

Через мгновение он появился в холле первого этажа. Его глаза были широко раскрыты и сияли от возбуждения. “Джейн, мне нужен фен, у тебя есть?”

Она посмотрела на его волосы, аккуратно собранные сзади в хвост, и нахмурилась. Он сказал ей, что собирается в пристройку, чтобы разобрать последние фрагменты послания Киллиана для Питера. Она нахмурилась и спросила: “Ты собираешься сейчас вымыть голову?”

Он чуть не рассмеялся. “Нет. Это не для моих волос. У тебя они есть?”

“Конечно. Но для чего это?”

“Просто перенеси это в приложение. Ты увидишь”.

К тому времени, как она добралась туда, сжимая в руках дорожный фен для волос, Энцо был на крошечной кухне. Дверца холодильника была широко открыта. Он взял у нее сушилку и подключил ее к розетке над рабочей поверхностью. Холодильник он уже отключил от сети. “Ты сказал, что ни разу не размораживал это за все годы, прошедшие после смерти твоего тестя”.

“Это никогда не занимало высокого места в моем списке приоритетов. Этой вещи, должно быть, лет тридцать, если считать по дням. И я никогда ничего в ней не хранил”.

Энцо открыл дверцу крошечного морозильника в верхней части холодильника. Он был забит льдом и изморозью почти до отказа, за долгие годы образовались складки замерзшего конденсата, полностью закрывавшие его. Он включил фен и направил струю горячего воздуха прямо на лед.

Она посмотрела на него, как на сумасшедшего. “Что, черт возьми, ты делаешь?”

“Именно то, о чем Адам просил Питера. Я варю его сосульки”. Он улыбнулся ее испугу. “Пи, однажды тебе придется смазывать мои велосипеды. Не забудь. Я предполагаю, что этот холодильник, вероятно, уже тогда был изрядно потрепан. Но не полностью. Я думаю, что, возможно, у вашего тестя было достаточно свободного места, чтобы протолкнуть что-то сквозь лед, чтобы это было скрыто от постороннего взгляда. И кому придет в голову размораживать его, чтобы посмотреть, есть ли там что-нибудь?”

Лед уже начал таять и стекал по холодильнику.

“Тебе лучше взять таз или что-нибудь еще, чтобы собирать талую воду, и стамеску или большую отвертку”.

Когда она вернулась с ведром и большой отверткой с плоской головкой, из морозилки уже начала литься вода. Джейн поставила ведерко под холодильник и взяла у Энцо фен, позволив ему начать счищать тающий лед с крыши холодильника. Но прошло почти пятнадцать минут, прежде чем большой кусок этого, наконец, разжал двадцатилетнюю хватку и позволил ему начать высвобождать его обжигающими холодными пальцами.

Он бросил его в раковину, отключил фен и наклонился, чтобы заглянуть в темноту холодильника. Он все еще был частично закрыт льдом. Там что-то было, но он не мог разглядеть, что именно. Осторожно он просунул правую руку за остатки льда, пока его пальцы не соприкоснулись с холодным влажным пластиком. Он сморщился от его прикосновения. После нескольких попыток ему удалось зажать уголок между указательным и средним пальцами и медленно вытащить его.

Джейн заглянула через его плечо на непрозрачный пластиковый пакет в его руках. “Что это?”

“Похоже на один из тех пакетов для еды на молнии”. Он схватил кухонное полотенце и вытер его насухо, затем защелкнул пластиковый язычок и расстегнул молнию, прежде чем протянуть руку, чтобы достать книгу "Недостающая жизнь комара", часть 4. Она была ледяной на ощупь, но совершенно сухой. Соблюдая большую осторожность, чтобы никоим образом не повредить ее, Энцо положил ее на столешницу и позволил ей раскрыться там, где это было необходимо. Между страницами 57 и 58 лежал идеально сохранившийся раздавленный трупик комара, его последняя кровавая трапеза теперь ржаво-коричневого цвета, на странице осталось маленькое неправильной формы пятно размером с ноготь на его мизинце.

Джейн смотрела на это, совершенно озадаченная. “Я не понимаю”.

Но Энцо улыбался. “Умный человек, твой тесть”, - сказал он. “Изобретательный. Должно быть, он задавался вопросом, как, черт возьми, получить у него образец ДНК”.

“От кого?”

“Erik Fleischer. Нацистский военный преступник, скрывающийся здесь, на острове Груа. Киллиан, должно быть, узнал его по временам пребывания в концентрационном лагере Майданек. Или, по крайней мере, думал, что узнал. Он не видел этого человека сорок семь, сорок восемь лет. Ему нужно было убедиться. Этого мог бы хватить образец ДНК, совпадающий с прядью волос Флейшера, которая все еще находилась у немецких властей ”.

“Как бы комар помог ему сделать это?”

“Потому что последнее, что он, должно быть, сделал на этой земле, это напился крови Эрика Флейшера. В 1990 году было недостаточно большого образца, чтобы извлечь достаточное количество ДНК. Но Киллиан должен был знать, что до ПЦР-процесса амплификации оставались считанные месяцы. И что, если он достаточно долго сохранит это в прохладном состоянии, это даст неопровержимые доказательства, подтверждающие личность Флейшера. Даже если бы Киллиан умер за это время, улики все равно были бы там. Черт возьми, они все еще здесь двадцать лет спустя ”. Он закрыл книгу и сунул ее обратно в сумку на молнии. “Нам нужно продолжать сохранять хладнокровие. Теперь это улика в деле об убийстве ”.

Он снова включил холодильник в розетку, закрыл морозильное отделение и забрал ведро с талой водой. Затем поставил пластиковый пакет с книгой на среднюю полку и закрыл дверцу.

Он обернулся и обнаружил, что пойман в ловушку проницательного взгляда Джейн Киллиан. Она сказала: “Ты знаешь, кто он? This Erik Fleischer. Или, по крайней мере, кем он притворялся все это время?”

Лицо Энзо омрачилось, и огоньки в его глазах потускнели. “Да, Джейн. Я почти уверен, что знаю”.

Глава тридцать шестая

Синий фургон Citroen Гегена с красно-белыми мигалками на капоте и синей подсветкой на крыше раскачивался от силы безудержного ветра, который бушевал на южном побережье. Это был единственный автомобиль на гравийной стоянке у подножия холма, когда Энцо спускался вниз, вглядываясь сквозь залитое дождем ветровое стекло в буруны, разбивающиеся о скалистые выступы в пойнте.

Встреча на Пуэнт-де-Шат была идеей жандарма. С тех пор как он получил отчет о вскрытии и гильзу от снаряда, он был параноиком из-за того, что его видели с Энцо. Отсюда и выбор места встречи. Вряд ли кто-нибудь случайно наткнулся бы на них ненастным ноябрьским днем у безлюдного маяка на этой открытой юго-западной оконечности острова.

Белая пена поднялась высоко в воздух, уносимая ветром, приближающимся к штормовому, на мгновение заслонив оранжевый колпак маяка, который возвышался над склонившимися деревьями. Энцо поставил свой джип рядом с полицейским фургоном и быстро пересел под дождем из одной машины в другую. Даже за то время, которое потребовалось ему, чтобы преодолеть разделявшие их несколько футов, он промок и сидел, тяжело дыша, на пассажирском сиденье, а дождь струился по его лицу. Он обернулся и увидел, что жандарм внимательно наблюдает за ним. На нем были темно-синие кепи с козырьком и непромокаемая куртка с единственной белой горизонтальной полосой поверх синего пуловера и брюк жандармского образца. На его коленях лежал большой белый конверт. Стекла "Ситроена" уже запотели до непрозрачности. Он сказал: “Ваш друг в Англии отреагировал очень быстро”.

Энцо взглянул на конверт. “Что он нашел?”

Геген покачал головой в задумчивом восхищении. “Вы удивительный человек, месье Маклауд”. Он передал конверт Энзо и, когда рослый шотландец открыл его, чтобы достать несколько отпечатанных листов, добавил: “Он отправил мне по электронной почте PDF-файл со своими находками”.

Энзо внимательно изучил распечатки PDF. Фотографические изображения цифровых отпечатков пальцев, краткий текст сравнения и короткая записка для Энзо.

“Как вы можете видеть, он действительно нашел отпечаток на гильзе. И, как вы и подозревали, на бокале для вина, который вы просили меня прислать ему, было несколько наборов отпечатков. Но один из них идеально совпал ”.

Энцо кивнул. Самый последний кусочек этой давно потерянной головоломки наконец встал на место. Но это не принесло ему удовлетворения. Его сердце свинцовой тяжестью лежало в груди.

Геген больше не мог сдерживать свое любопытство. “Чьи они?”

Но прежде чем Энцо смог ответить, из полицейской рации жандарма донесся всплеск белого шума. Голос дежурного офицера в Порт-Туди потрескивал в эфире.

“У нас подозрительная смерть, судья. В Келло. Дюбуа и Бонне уже в пути. И доктор Серват был уведомлен”.

“Кто мертв?”

“Старый доктор Гассман. Почтальон нашел его сегодня днем. Похоже на самоубийство”.

“Черт! Я уже в пути”. Геген перевел печальный взгляд на Энцо. “Мне нужно идти. Нам нужно будет продолжить это в другой раз”.

“Вы не возражаете, если я пойду с вами, судья Гегуэн?” Голос Энцо был приглушен и едва слышен за ревом ветра и моря снаружи. У него было неприятное ощущение в животе.

Жандарм нахмурился. “Почему?”

“Потому что я думаю, что есть большая вероятность, что смерть Жака Гассмана связана с убийством Адама Киллиана”.

К тому времени, как они добрались до коттеджа Гассмана на пустоши за Келло, на гравийной дорожке рядом с вест Гейбл уже остановилось несколько машин: фургон жандармерии, темно-зеленый внедорожник Алена Серва, машина скорой помощи из Ле Бурга и желтый почтовый фургон The facteur, сам почтальон ссутулился на водительском сиденье, его бледное лицо было видно через залитое дождем боковое стекло.

Энцо подставил голову под дождь и последовал за Гегуэном внутрь. Он сразу узнал запах этого места. Старость, собаки и несвежая стряпня. Но теперь в воздухе повисло что-то новое. Отдаленный звук выстрела и резкий, похожий на ржавчину запах засохшей крови. Гостиная казалась меньше, так как была переполнена людьми. Двое жандармов, Ален Серват, двое санитаров скорой помощи, а теперь Энцо и Геген. Воздух в комнате был холодным, огонь давно погас. Сверху доносился жалобный, хриплый визг собаки старого Гассмана, оплакивающей мертвых.

Геген поднял глаза к потолку. “Что, во имя всего святого, это такое?”

“Его собака”, - сказал один из жандармов.

“Оскар”, - сказал Энцо, и все повернулись, чтобы посмотреть на него. Наступила кратковременная пауза, когда стало ясно, что всем остальным интересно, почему он здесь.

“Да. Оскар”. Жандарм узнал имя. “Именно лай Оскара предупредил почтальона о том, что что-то не так. Он вошел и, ну...” Он отошел в сторону. Остальные последовали его примеру, расчищая пространство, чтобы показать тело старика, распростертое на столе в дальнем конце комнаты, столе, за которым он в одиночестве ужинал и где, похоже, покончил с собой. Не требовалось присутствия врача, чтобы сказать, что он мертв.

Его голова лежала в большой липкой луже крови, которая уже потеряла свой блеск. Она быстро коричневела по мере окисления и оставляла на дереве стойкое пятно. В правой руке отставного врача был зажат полуавтоматический пистолет Walther P38. Взгляд Энцо опустился на пол, где он увидел единственную выброшенную латунную гильзу.

“Господи”, - прошептал Геген. Он сильно побледнел. Энцо знал, что, должно быть, видел много мертвых тел за годы службы, но смерть - это то, к чему никогда не привыкнешь. И если ты это сделал, то только потому, что внутри тебя что-то умерло.

“Выглядит как довольно классическое самоубийство”, - сказал другой жандарм. Он колебался. “За исключением...”

Геген пристально посмотрел на него. “Кроме чего?”

“Ну, ты знаешь, люди обычно оставляют записку. Сообщение, последнюю мысль. Поэтому, когда мы добрались сюда, я огляделся, чтобы посмотреть, смогу ли я что-нибудь найти. Я нашел это в его бюро.” Он показал старый, потертый кожаный бумажник для удостоверения личности. Энцо заметил, что он принял меры предосторожности, надев латексные перчатки, прежде чем что-либо трогать, что является показателем усовершенствованных процедур, которые ввел сам Геген.

“Что это?”

“Документы, удостоверяющие личность, судья”.

Геген нахмурился. “Ну, его личность не вызывает сомнений, не так ли?”

“Это могло быть и сейчас”. Жандарм открыл бумажник. “Это документы военного времени, сэр, выданные германским рейхом офицеру СС по имени Эрик Флейшер”.

Затем наступила долгая тишина, нарушаемая только завыванием ветра снаружи и стуком дождя по окнам с южной стороны дома, пока голос Энцо не разнесся мягким эхом по комнате. “Не могли бы вы показать мне, где именно вы это нашли, офицер?”

Все головы повернулись в его сторону, и жандарм бросил взгляд в сторону своего судьи, ища хоть какой-то намек на то, как реагировать. Геген почти незаметно кивнул головой.

“Это было здесь, месье”. И жандарм повернулся к открытой двери позади него. Энцо, сопровождаемый Гегеном и вторым жандармом, вошел в кабинет Гассмана вслед за ним. “Вот здесь, в этом маленьком открытом отделении в правом верхнем углу его письменного стола”. Он положил в него бумажник, затем снова достал его. Именно там Энцо нашел стопку старых паспортов Гассмана, скрепленных резинкой. Его глаза пробежались по остальной части бюро, но сейчас от них не было и следа.

В дверях позади них раздалось вежливое покашливание, и, обернувшись, они увидели стоящего там доктора Сервата. До сих пор Энцо не обращал на него особого внимания. Он выглядел изможденным. Его пальто свободно и влажно висело на плечах. “Сказать людям из скорой помощи, чтобы они забрали тело сейчас?”

“Нет”. Энцо быстро заговорил и снова почувствовал, что все взгляды устремлены на него. “Ничего нельзя перемещать или трогать. Это место преступления”.

“Откуда ты можешь это знать?” Сказал Геген.

Энцо протиснулся обратно в гостиную и приблизился к телу. Геген последовал за ним и повернулся к двум санитарам скорой помощи. “Подождите снаружи, пожалуйста’, - И двое мужчин бросают угрюмые взгляды на судью, чувствуя себя обманутыми из-за того, что их исключили из этого драматического момента.

Энцо подождал, пока за ними закроется дверь. “Для начала, - сказал он, - Жак Гассман был левшой”. Он оглянулся и увидел, что все их взгляды сосредоточены на пистолете в правой руке старика. “Если бы вы собирались покончить с собой, в частности, выстрелив себе в голову, вы бы хотели быть уверены, что ничего не испортили. Если бы вы были левшой, я думаю, вы бы взяли пистолет в левую руку ”. Он повернулся к Гегуэну. “И если ваши специалисты по баллистике в Ваннес проверят пистолет, который он держит, я почти уверен, что они обнаружат, что это было то же оружие, из которого был убит Адам Киллиан”.

На этот раз тишину нарушил Ален Серва. “Вы хотите сказать, что доктор Гассман убил Киллиана?”

“Нет, я говорю, что кто-то хотел бы, чтобы мы думали, что он это сделал”.

Геген сказал: “Вы меня запутали, месье Маклеод. Я думаю, вам лучше объяснить”.

“Что ж, ” неохотно сказал Энцо, “ рискуя навлечь на себя подозрения, мне придется признаться, что всего несколько дней назад я сам рылся в личных бумагах доктора Гассмана”.

“Вы вломились?” Это от одного из жандармов.

“Нет. Я был здесь, чтобы встретиться с ним по другому поводу. Его не было, поэтому я вошел сам. Дверь была не заперта. И, полагаю, я позволил своему любопытству взять верх надо мной. Я только что вернулся из мэрии, где установил дату первого прибытия доктора на Иль-де-Груа.”

“Когда это было?” - Спросил Ален Серват.

“Май 1960 года. Примерно через два месяца после землетрясения, унесшего жизни около шестнадцати тысяч человек в марокканском морском порту Агадир. На самом деле я не верил, что между Гассманом и событиями там была какая-то связь, но когда это случилось, я смог убедиться, что был прав ”. Он обвел взглядом лица, наблюдавшие за ним. Лица, на которых застыло завороженное непонимание. Никто толком не знал, о чем спрашивать дальше. Поэтому он продолжил.

“В том же отделении, офицер, где вы нашли документы, удостоверяющие личность Флейшера, была пачка старых паспортов Гассмана, датируемых 1950-ми годами. Если бы Гассман был в Марокко в 1960 году, в его паспорте были бы иммиграционные штампы, подтверждающие это. Въезд и выезд. Он сделал паузу. “Их не было”. Он махнул рукой в сторону удостоверения личности, которое все еще сжимал жандарм, нашедший его. “В том отделении не было удостоверения личности. Только паспорта. Но я готов поспорить, что если вы сейчас поищете эти паспорта, вы их не найдете ”.

“Что это значит?” Концентрация Гегена была полностью сосредоточена на лице Энцо.

“Это означает, что кто-то взял их и заменил удостоверениями личности Флейшера, чтобы мы подумали, что Гассман действительно был Флейшером. Тот же человек, который убил его. Тот же человек, который убил Киллиана. Тот же человек, чей отпечаток пальца мы обнаружили на гильзе в кабинете Киллиана ”. Он наклонился к полу и достал карандаш из внутреннего кармана пиджака. Он осторожно просунул его заостренный конец внутрь стреляной гильзы и снова встал, держа ее так, чтобы все могли видеть. “Тот же человек, чей отпечаток пальца, я уверен, мы также найдем на этом”.

Ветер снаружи теперь усилился до штормовой силы и даже больше. Они слышали, как он завывает в стропилах, дребезжит в оконных рамах и обдувает холодным воздухом их ноги. Наверху бедный Оскар все еще лаял и визжал, теперь его голос почти полностью пропал.

“Я думаю, вам лучше рассказать нам немного больше об этом Флейшере”, - сказал Геген.

Энцо глубоко вздохнул. “Эрик Флейшер - нацистский военный преступник. Следователи, идущие по его следу, думали, что он погиб во время землетрясения 1960 года в Агадире. Но Флейшер не погиб во время землетрясения. Он сбежал и оказался здесь под вымышленным именем на острове Груа, в месте, где, как он думал, он будет в безопасности, где никто никогда не узнает его за миллион лет. За исключением того, что кто-то узнал. Бывший заключенный концентрационного лагеря Майданек в Польше, где Флейшер экспериментировал на заключенных с ядами и хирургическими вмешательствами.”

“Этим заключенным был Адам Киллиан?” Глаза Гегена расширились от изумления.

Энцо кивнул. “Киллиан был гражданином Польши, который провел почти два с половиной года в "Майданеке". Каким-то чудом он пережил и лагерь, и войну, оказался в Англии, принял британское гражданство и наконец-то удалился на этот тихий бретонский остров, чтобы заняться своим хобби - изучением насекомых. Я думаю, последнее, чего он ожидал, это столкнуться лицом к лицу с человеком, которого он знал как Мясника ”. Он осторожно положил гильзу на стол. “Но он не был уверен. Итак, каким-то образом он получил образец ДНК Флейшера для сравнения с частью волос мужчины, которые все еще находятся у следователей в Германии ”.

“Итак, ” сказал Геген, - Флейшер понял, что Киллиан знал, кто он такой, и убил его”.

Жандарм с удостоверением личности был взволнован. “И если доктора Гассмана убили, чтобы заставить нас думать, что он был Флейшером, это должно означать, что настоящий Флейшер все еще жив”.

“О, да”, - сказал Энцо. “Эрик Флейшер все еще очень даже жив”.

“Кто он?” - Спросил Геген.

Энзо повернулся к нему и одарил долгим, пристальным взглядом. Наконец он сказал: “Мы не будем знать этого наверняка, пока не сравним образец ДНК, полученный Киллианом”.

“Ты хочешь сказать, что оно у тебя есть?”

“Я имею в виду, что Киллиан спрятал это где-то в своем кабинете, каким-то образом сохранив до тех пор, пока не удастся провести сравнение. Положительное доказательство личности Флейшера”.

“Где, в его кабинете?”

“Что ж, это будет работа для ваших криминалистов, когда они прибудут завтра с материка, чтобы начать расследование убийства бедного доктора Гассмана. Им придется разбирать комнату Киллиана по кирпичикам, пока они не найдут ее. И они найдут ее, в этом я абсолютно уверен. Он глубоко вздохнул. “Тем временем, вам лучше оцепить место преступления здесь. А я позабочусь о том, чтобы никто ничего не трогал в доме Киллиана, пока не прибудет научная полиция”.

Геген долго смотрел на него, и Энцо почти мог видеть мыслительные процессы, проходящие перед его глазами. Наконец, судья сказал: “Вы сказали нам, что пришли сюда, чтобы встретиться с Гассманом по какому-то другому поводу, в тот день, когда нашли его паспорта”.

“Это верно”.

“Связано с делом Киллиана?”

“Да”.

“Не могли бы вы рассказать нам, что это было?”

Энзо пожал плечами и слегка улыбнулся. “Сейчас это почти не имеет значения. Я хотел спросить его об отчете о вскрытии Киллиана. О чем-то, чего в нем не было, но что должно было быть”. И по решительности его тона было ясно, что в данный момент он не собирался рассказывать им, что это было.

Глава Тридцать седьмая

Где-то на ветру хлопала ставня. Несколько раз Энцо подумывал о том, чтобы встать, чтобы найти и закрепить ее. Но он знал, что это было бы ошибкой.

Звук дождя, барабанящего в окно, был почти оглушительным, а ветер свистел и завывал в каждом помещении этого старого здания. Даже когда он лежал в постели, плотно натянув одеяло до шеи, Энцо чувствовал сквозняк на своем лице.

Сон никогда не был вариантом. Но по мере того, как проходили часы, он обнаружил, что его веки тяжелеют, и теперь он яростно моргал, чтобы не ускользнуть. И затем, внезапно, в этом не было необходимости. Он полностью проснулся, сидя в кровати, полностью одетый под простынями. Прикроватные часы сказали ему, что было чуть больше двух. Он внимательно слушал. В этом не было никаких сомнений. Даже сквозь шум стихии и хлопанье ставней он услышал звук бьющегося стекла, звук, который прорезал ночь, прокладывая путь в его сознание. Во рту у него пересохло, а сердце билось быстрее, чем это было необходимо для него.

Он повернулся на кровати и сунул ноги в кроссовки, стоящие у кровати, быстро наклонился, чтобы завязать их, прежде чем потянуться за старой тростью Киллиана с ручкой в виде головы совы. Та самая палка, которую Киллиан взял с собой в ночь, когда он покинул эту комнату и спустился вниз навстречу своей смерти.

Энцо крепко сжимал его не как средство для ходьбы, а снова как оружие, надеясь, что ему не представится случая использовать его как таковое. Он встал и подошел к двери, поморщившись от визга петель, когда медленно потянул ее на себя. Лестничный колодец был погружен в темноту. Он знал, что дверь в кабинет Киллиана у подножия лестницы была закрыта. Держась одной рукой за стену, он нащупывал свой путь вниз по ступенькам, одну за другой. Он напрягался каждый раз, когда дерево скрипело под его весом, надеясь, что шум бури заглушит его.

Он понятия не имел, насколько элемент неожиданности может сыграть ему на руку. Но это было предпочтительнее, чем быть услышанным приближающимся. Или увиденным. Вот почему он не включил свет. В крошечном холле у подножия лестницы он остановился, прислушиваясь, и почувствовал, как холодный воздух обвевает его ноги, когда он дул из-под наружной двери. Или это доносилось из кабинета Киллиана? Как ни странно, шум ветра и дождя казался громче с другой стороны двери кабинета.

Энзо сомкнул дрожащие пальцы на ручке двери и толкнул ее, открывая. Он почувствовал дуновение воздуха в лицо и был поражен пятном света на столе Киллиана. Посты старика, его длинные скрытые послания сыну, разлетелись по полу. Энцо повернул голову к окну. Осколки стекла были разбросаны по половицам под ним, где пятно крови Киллиана было постоянным напоминанием о его убийстве. Ветер и дождь врывались в разбитое окно, и наружный ставень раскачивался взад-вперед, выбивая беспорядочную дробь на подоконнике.

Энцо вошел в комнату и почувствовал капли дождя на правой щеке. Движение боковым зрением заставило его резко повернуть голову влево, когда Ален Серва вышел из тени. Его карие глаза горели с мрачной интенсивностью. Исчезла ироничная усмешка, которая обычно окружала их морщинками. Его желтоватая кожа выглядела обесцвеченной и туго натянутой. Его песочного цвета волосы, казалось, поседели почти за ночь.

В поднятой руке он держал маленький пистолет, направленный в грудь Энцо. Энцо на мгновение охватил парализующий страх. Этому человеку было бы легко просто нажать на курок, и Энцо исчез бы в мгновение ока. Он перевел дыхание и попытался сохранять спокойствие.

“Я ожидал тебя раньше”, - сказал он.

Ален несколько раз моргнул, явно пытаясь сдержать внутреннее смятение. “Месье Киллиан тоже не удивился, увидев меня. Положи палочку на стол”.

Медленно, чтобы не спугнуть его, Энзо положил трость Киллиана на рабочий стол. “Почему ты убил его?”

“Потому что он собирался выставить моего отца монстром. Мясник из Майданека. Один из самых отъявленных нацистов, которого никогда не привлекут к ответственности”. Он сделал паузу, как будто этого было достаточным объяснением. Но молчание Энцо привлекло его внимание. “Никто, и я имею в виду, никто не был так потрясен, как я, узнав истинную личность моего отца. Когда Киллиан впервые пришел ко мне, это казалось таким чудовищным, невероятным. Я просто не могла заставить себя поверить в это ”.

“Что вообще заставило Киллиана прийти к тебе?”

По лицу Алена пробежала тень. Боли, или страдания, или ненависти. Тень, подобная смерти. “Потому что мой отец отравлял его”. Он почти выплюнул эти слова. “Во время консультации он мельком увидел татуировку внутри левой подмышки Киллиана. Идентификационный номер, который ему дали в концентрационном лагере Майданек. И он понял, что Киллиан, должно быть, был там заключенным. Именно тогда до него дошло, почему Киллиан искал так много консультаций, когда с ним, по-видимому, было мало или вообще ничего плохого. Он узнал моего отца по тому времени, когда тот был в лагере ”.

“Значит, твой отец изобрел для него болезнь?”

“Да”. Ален провел языком по пересохшим губам и двинулся к центру комнаты, держа оружие направленным на Энцо. Его рука слегка дрожала. “Он отправил его на рентген в Лорьян, а затем ошибочно диагностировал рак легких”.

Энцо медленно отошел от окна, чувствуя за спиной ветер и дождь. Он сказал. “Я понял это, когда патологоанатом не упомянул в отчете о вскрытии опухоль ни в одном из легких. Вот почему я пошел на прием к доктору Гассману в тот день. Просто чтобы подтвердить, что если бы он был, о нем бы упомянули ”.

Ален кивнул. “Это то, чего я больше всего боялся в то время. Если бы было проведено надлежащее расследование, дознаватели наверняка заметили бы его отсутствие. Видите ли, мой отец отравлял его таллием, утверждая, что это лечение, но на самом деле вызывая все симптомы человека на последних стадиях неизлечимого рака. Конечно, у патологоанатома не было причин проверять наличие таллия в его крови или тканях. Причина смерти была ясна. Три пули в его груди ”.

Он глубоко вздохнул и позволил своим глазам на мгновение закрыться, прежде чем они снова быстро открылись, восстанавливая их интенсивность и фокусируясь на Энцо.

“Каким-то образом, с запозданием, Киллиан понял, что мой отец убивал его, а не лечил. Тогда он пришел ко мне и рассказал всю историю”. Он покачал головой. “Вы ни на секунду не можете представить, что я чувствовал, месье Маклеод. В какие глубины ужаса и отчаяния привело меня это откровение. Конечно, я немедленно обратился к своему отцу. Он уже входил в раннюю стадию старческого маразма и признался во всем. Вот так просто. Как будто это были нормальные воспоминания, которые отец мог бы вспомнить для своего сына. Я помню, как потом пошел в туалет, и меня вырвало. Меня буквально выворачивало наизнанку”.

И теперь в глазах Алена было что-то еще. Что-то вроде жалости к себе, призыв к пониманию, который, как он знал, вряд ли когда-либо последует.

“Я не мог позволить Киллиану рассказать миру, что я сын монстра. Это разрушило бы мою жизнь, месье. Жизнь Элизабет. Жизнь моего сына. Целая семья, которую мир навсегда увидит только как потомков Флейшера, Мясника из Майданека”.

Энзо почувствовал во рту привкус желчи. “Итак, ты взял старый табельный пистолет своего отца и сам превратился в монстра”.

“Я защищал свою семью!” Голос Алена повысился, как будто, протестуя громче, он мог заглушить обвинение в тоне Энцо. “Жизнь моего отца в любом случае фактически закончилась. Разоблачение его после всех этих лет не имело бы смысла. Ни одна жизнь не была бы спасена”.

“Сделан только один снимок”.

Глаза Алена отвели от Энзо, не в силах смотреть в лицо отражению собственной вины. “Киллиан знал это”, - сказал он. “Увидел это в моих глазах, я думаю. Что я никогда не выдам своего отца или свою семью. Он знал, что было ошибкой рассказать мне ”.

Внезапный гнев пересилил чувство вины, и он снова перевел горящие глаза на Энзо. “Все это было историей, мертвой и похороненной вместе с Киллианом. А потом, двадцать лет спустя, появляешься ты. Разгребаю давно остывший пепел, разжигаю огонь. И подбираюсь слишком близко к правде, чтобы чувствовать себя комфортно ”.

“Итак, ты убил старину Гассмана, пытаясь представить это как самоубийство, пытаясь выдать его за Флейшера”. Энцо был почти подавлен гневом и виной, которые захлестнули его почти в равной мере. “Хуже всего то, что я, вероятно, вложил эту идею в вашу голову в тот день, когда спросил вас, знаете ли вы, когда Гассман впервые прибыл на остров. И я думал, что просто отвлекаю тебя от того факта, что я уже подозревал тебя ”.

Ален решительно смотрел на него в ответ, не делая попыток отрицать это, и на мгновение Энцо почти испытал искушение наброситься на него и сбить с ног, выжимая из него жизнь собственными руками. Но он знал, что будет мертв, прежде чем сделает два шага, и что ничто, в конце концов, не сможет погасить его собственное чувство сожаления.

Он откуда-то взял себя в руки и заговорил спокойным, ровным голосом, который противоречил его внутренним терзаниям. “Чего ты, конечно, не понимала, так это того, что Киллиан взял ДНК у твоего отца. И что у Центра Визенталя был образец его волос. Бедного старого Жака Гассмана никогда бы не опознали как Эрика Флейшера. Вы убили его ни за что ”.

“Он был стариком”. Внезапная черствость в его голосе вызвала всплеск гнева, который пересилил чувство вины Энцо.

“После девяноста четырех лет он не заслуживал такой смерти”.

Ален очень долго ничего не говорил, и Энцо обнаружил, что его взгляд прикован к его пальцу на спусковом крючке. Казалось, он почти ласкает его, и страх вернулся. Затем, наконец, Ален сказал: “Как ты узнал, что это я убил Киллиана?”

“Ты оставил отпечатки пальцев на гильзах. Отпечатки пальцев, которые невозможно было восстановить двадцать лет назад. Но время и технологии догнали тебя, Ален. На днях я забрала твой стакан с обеда, чтобы у нас были отпечатки, с которыми можно сравнить ”.

Ален нахмурился. “Но вы, должно быть, подозревали меня уже тогда”.

Энзо кивнул. “Кое-что Киллиан сказал в том последнем телефонном разговоре со своей невесткой, и это было подтверждено датой прибытия вашего отца на остров. Я узнал об этом в мэрии, когда пошел проведать Гассмана. Гассман приехал в мае, более чем через два месяца после землетрясения в Агадире. Но твой отец был здесь в течение трех недель ”. Он видел, как челюсть доктора сжималась и разжималась

“Что это было за "что-то", что Киллиан сказал своей невестке?”

“Он сказал ей, что это ирония судьбы, что именно сын закончит работу. Я понял это как означающее, что он не надеялся остаться в живых, и что его сын Питер должен будет закончить за него его работу, какой бы она ни была. Но меня встревожило слово "ироничный". Почему оно было ироничным?” Он сам ответил на свой вопрос. “Потому что он также ожидал, что сын Флейшера завершит то, что начал его отец. Как ты сказал, он, должно быть, увидел это в твоих глазах. Знал, что ты никогда не позволишь ему разоблачить твоего отца. Что ты закончишь работу, начатую твоим отцом, и убьешь его сам.” Энцо покачал головой. “Я не хотел в это верить, Ален. Я действительно не хотел. Но Киллиан это сделал, вот почему он расставил подсказки для своего сына таким образом, что вы никогда бы их не нашли или не поняли, даже если бы нашли. И почему он спрятал образец ДНК в месте, которое вам никогда бы не пришло в голову искать.”

Ален разочарованно выдохнул сквозь стиснутые зубы. “Я повсюду искал что-нибудь, что могло бы быть связано с моим отцом. Все, что я нашел, это переписку между Киллианом и кем-то из Центра Визенталя в Париже”. Его глаза были отражением путаницы мыслей, которые, должно быть, проносились в его голове. “Как, черт возьми, он получил образец ДНК моего отца?”

“Я покажу тебе, если хочешь. Это на кухне”. Он раскрыл протянутую ладонь в сторону кухонной двери. “Можно?”

Ален молча кивнул и отступил в сторону, пропуская Энзо. Энзо осторожно прошел на кухню и включил свет. Он открыл дверцу холодильника и достал пакет на молнии, вынимая книгу изнутри. Ален подошел к двери, его пистолет все еще был направлен на шотландца. Но теперь его глаза были полны озадаченного любопытства, когда Энцо открыл "Жизнь комара", часть 4, чтобы показать раздавленное и законсервированное насекомое с его последней кровавой трапезой между страницами пятьдесят седьмой и пятьдесят восьмой.

“Твой отец приготовил тайный ужин для этого маленького существа. Там достаточно крови с ПЦР-амплификацией, чтобы получить вполне приемлемый образец для сравнения”. Он поднял глаза и увидел усталую покорность, промелькнувшую на лице Алена. “Конечно, он знал, что все должно быть спокойно. Так где же лучше это спрятать, как не в забитой морозилке в холодильнике?” Он сунул книгу в пакет и убрал его обратно в холодильник, поворачиваясь теперь лицом к доктору с холодным осознанием того, что время для разговоров почти закончилось. Сказать действительно было особо нечего.

Энцо увидел, что рука, державшая пистолет, теперь дрожала почти бесконтрольно. Во рту у него так пересохло, что он едва мог отделить язык от неба.

“Итак. что теперь? Ты собираешься снова убивать, вместо того чтобы столкнуться с позором?”

Ален уставился на него, его лицо было пассивной маской, скрывающей калейдоскоп эмоций, которые, должно быть, вращались за ней. “Да”, - сказал он. И хотя он говорил очень тихо, его голос заполнил крошечную кухню. Он поднял пистолет, и Энцо увидел сопло, из которого должна была вылететь пуля. Пуля, которая убьет его. И это было похоже на заглядывание в туннель его жизни, туннель, где все его годы были позади, а впереди лежала только тьма.

Затем внезапно Ален согнул руку и прижал дуло ко лбу.

Энзо услышал свой собственный голос, кричащий “Нет!”, как будто он доносился откуда-то еще. Но из темноты появились руки, появившиеся из теней. Он услышал возню и громкие голоса, когда Алена затащили обратно в комнату, и звук выстрела вызвал мгновенную глухоту.

Белая штукатурная пыль осыпалась на Гегена и двух сопровождавших его жандармов, прежде чем Алена Серва прижали к стене и надели наручники.

Энцо осознал, как часто он дышит, и ему потребовалось мгновение, чтобы обрести дар речи, когда Гегуэн повернулся к нему. “Господи”, - сказал он. “Ты ушел так поздно. Что, если бы он нажал на курок, когда пистолет был направлен на меня?”

Геген выдавил бледную улыбку. Он тоже был потрясен. “Тогда, я полагаю, месье, что доктору Серва было бы предъявлено обвинение в трех убийствах вместо двух”.

Энзо посмотрел мимо него, мельком заметив бледное лицо Алена, когда его уводили, и он задался вопросом, может ли быть что-то в генетическом коде, что предрасполагает человека к столь легкому убийству. Или это было просто, как сказано в Библии, что грехи отца будут наказаны сыном тысячу раз?

Движение у разбитого окна привлекло его внимание, и он увидел светящиеся в темноте зеленые глаза кошки, которая сидела на подоконнике и смотрела, как уводят убийцу Киллиана.

Глава тридцать восьмая

Едва ли прошло какое-то время после того, как паром выскользнул из относительного укрытия гавани в серую зыбь пролива, отделяющего остров от материка, как Порт-Туди поглотил дождь. Исчез, как некое воображаемое место из кельтской мифологии, затерянное в тумане времени.

Энцо оторвался от окна и снова занял свое место в салоне. Бледные зимние лица прятались за плечами пальто под шляпами, с мокрых зонтиков, разложенных под сиденьями, стекали крошечные струйки воды туда-сюда по полу при покачивании лодки. Кельтские лица, вырезанные из гнейса ветром, дождем и морем.

Он подумал о старом Флейшере, который сидел, пуская слюни, в своем инвалидном кресле, затерянный в каком-то недосягаемом мире. Человек, который без зазрения совести забирал жизни других, который в равной мере приносил боль, страдание и смерть. Человек, который никогда не предстанет перед правосудием, которого он полностью заслуживал.

И он подумал о своем сыне. Мужчина, готовый скорее убить, чем столкнуться с позором, который навлек на него его отец. Мужчина, который, в отличие от своего отца, столкнулся с осуждением своих сверстников, но оставил после себя жену и детей, которые заслуживали лучшего.

И Адам Киллиан, человек, который пережил нацистские лагеря смерти только для того, чтобы умереть от рук следующего поколения. И его сын Питер, у которого так и не было шанса разгадать последнее послание своего отца.

Отцы и сыновья, размышлял он. Печальный конец. И он задавался вопросом, чем все может закончиться для этого отца и его сына в предстоящие годы.

Питер Мэй

Необыкновенные люди

Целеустремленность

Посвящается Ариане и Гилберту

Эпиграф

“Обычные люди должны жить в подчинении, не имеют права преступать закон, потому что, разве вы не видите, они обычные. Но экстраординарные люди имеют право совершить любое преступление и любым способом преступить закон, просто потому, что они экстраординарны ”.

— Достоевский, Преступление и наказание

Благодарность

Я хотел бы выразить свою признательность некоторым “необыкновенным людям”, которые так щедро отдавали свое время и опыт во время моих исследований для этой книги. В частности, я хотел бы выразить свою благодарность патологоанатому Стивену К. Кэмпману, доктору медицины, судебно-медицинскому эксперту из Сан-Диего, Калифорния; Майку Бакстеру, руководителю службы судебной экспертизы в полицейской лаборатории судебной экспертизы в Данди, Шотландия; Ариане Батай и Жильберу Раффину за студию в Сен-Жермен-де-Пренс, их замечательную парижскую квартиру, фермерский дом в Корренде, их бесконечное терпение и самое главное за всю их дружбу; Лауре Кастелли за ее понимание византийской работы разума; Жан-Пьеру и Жаклин Лелонг за использование их дома в “тринадцатом”; Патрисии и Жан-Иву Бурбонне за то, что позволили мне побывать в их квартире на авеню Жоржа Манделя; Шарлю-Анри Монтену, выпускнику ENA, получившему повышение по службе в 1979 году, Мишелю де л'Питалю и гражданскому администратору в канцелярии премьер-министра Франции; Антуану Дюррлеману, директору &# 201; Национальная администрация Коула (ENA); Анна-Мари Стейб, ответственный за la Communication, ENA; Алену Линчу, выдающемуся художнику, за его замечательную студию в Сент-Луисе; Дельфине Серф, автору Парижских катакомб ; Барбаре Питерс, моему редактору в PPP, которая выявила во мне лучшее и заставила меня работать лучше; и последнее, но, конечно, не по значимости, моей жене Дженис Халли, чей IQ равнялся 167, мне пришлось напрячь все свое остроумие, чтобы разгадать подсказки, которые она дала мне для книги.

Пролог

Август 1996

Он оказывается в мощеном дворе, дыхание со свистом отражается от подпорных стен. Хриплое, прерывистое дыхание, полное страха и уверенности в смерти.

Он знает наизусть каждое окно в этом монастыре из двух склепов. Цвета, нанесенные на стекло эмалью. “Чудо заготовок”, "Жертва Илии”, “Мистический винный пресс”. Любимые образы, навсегда утерянные во тьме.

Лунный свет отражается от блестящей поверхности булыжников, гладко истертых ногами святых людей. Его собственные ноги скользят и цокают, когда он пробирается по аллее между контрфорсами, сердце сжимает рука отчаяния. Зеленый мусорный бак вращается в темноте, рассыпая свое разлагающееся содержимое по всему двору. Дверь перед ним приоткрыта, коридор за ней залит призрачным светом луны, изгибается между башней и апсидой и проходит под наклоном сквозь арки из матового стекла. Он видит знак и красную стрелу — Витро дю Кло îтре — и поворачивает в другую сторону, мимо ризницы.

Дверь в церковь открыта, и его почти засасывает через нее в необъятную, сияющую тишину. Витражи возвышаются повсюду, их цвета становятся черными в мертвенном свете почти полной луны. Его паника заполняет сводчатые просторы с каждым болезненным вздохом. Справа от него статуя Пресвятой Девы, баюкающей младенца Иисуса, бесстрастно наблюдает за происходящим, теперь невосприимчивая к молитвам, которые он так благочестиво возносил ей на протяжении стольких лет. Соседняя часовня была отдана под доски объявлений, обклеенные объявлениями, которые он никогда не прочтет.

Он слышит шаги, идущие за ним по пятам, и хриплое дыхание в легких, которые не являются его собственными. Он бежит по северной амбулатории, мимо часовни Святого Павла, часовни святого Иосифа и Душ в Чистилище. В конце церкви девяносто посеребренных органных труб сияющими колоннами поднимаются к фигуре Воскресшего Христа, окруженного двумя ангелами. Ему хочется закричать: "Помогите мне!" Но он знает, что они не могут.

Он проходит под девятиметровым пролетом единственного сохранившегося экрана во всем Париже, изящного узора резьбы по камню и винтовых лестниц, обвивающихся вокруг стройных колонн, уходящих в темноту, и останавливается под изображением Христа на кресте, Голгофы, перенесенной из часовни Политехнического института Коула, чтобы заменить предыдущую, разрушенную во время революции. Как часто он преклонял колени здесь, перед алтарем, чтобы принять Его плоть и испить Его кровь.

Сейчас он останавливается здесь и снова опускается на колени в последний раз, шаги почти настигают его. И когда он встает и поворачивается, последнее, что он видит в дальнем конце нефа, прежде чем красное сменяется черным, - это знак, приказывающий ему ЗАМОЛЧАТЬ.

Глава первая

Я

Июль 2006

Улица двух мостов пересекает центр Сент-Луиса, от моста Мари, расположенного на берегу Сены на северной стороне, до моста Турнель на юге. Остров не более двухсот метров в поперечнике и, бок о бок с ëгородом & #233;, находится в самом сердце старого Парижа.

Энцо удивлялся, как его дочь может позволить себе квартиру здесь, где четыре квадратных метра недвижимости могут стоить более трехсот тысяч евро. Но Саймон сказал ему, что она снимала крошечную студию на шестом этаже, на крыше своего многоквартирного дома, и что аренда субсидировалась ее работодателем.

Прошлой ночью, под утро, дома в Каоре, он усомнился в разумности попытки увидеться с ней. Ему все равно нужно было ехать в Париж. Дурацкое пари! Но, в конце концов, именно Софи приняла его решение.

Стояла семидесятиградусная жара, влажная и липкая. Где-то над нагромождением средневековых крыш с красной черепицей часы пробили два - глубокий, звучный звон, пронесшийся сквозь столетия. Старый квартал этого древнего города на юго-западе Франции был построен еще во времена римской Империи, и в некоторые из самых одиноких моментов пребывания здесь Энцо чувствовал, что всего лишь дыхание отделяет его от начала человеческой истории. Его кресло было откинуто назад у открытого окна, гитара лежала у него на груди, он смотрел в потолок и проводил стальной ползунком по всей длине грифа, струны тихо плакали, навевая блюз не столь отдаленного прошлого. Уезжая в Париж на следующий день, он пропустил бы начало ежегодного фестиваля блюза Кагор.

В холле заскрипели половицы. ‘Папа?’

Он повернул голову, чтобы увидеть Софи в ночной рубашке в дверном проеме, и ему пришлось сморгнуть внезапные слезы, иногда удивляясь тому, как сильно он ее любит. ‘Тебе следовало бы поспать, Софи’.

‘Иди спать, папа. Уже поздно", - тихо сказала она. Она всегда говорила с ним по-английски, когда они были одни. Англичане со странно неуместным шотландским акцентом, как сладкий аромат виски, витающий в теплом воздухе летней ночи. Она прошла через салон и присела на подлокотник его кресла. Он чувствовал ее тепло.

‘Поехали со мной в Париж’.

‘Почему?’

‘Чтобы познакомиться с твоей сестрой’.

‘У меня нет сестры", - сказала она. В этом не было никакой злобы. Просто холодная констатация факта, как она это понимала.

‘Она моя дочь, Софи’.

‘Я ненавижу ее’.

‘Как ты можешь ее ненавидеть? Ты никогда ее не встречал’.

‘Потому что она тебя ненавидит. Как мне вообще может нравиться тот, кто тебя ненавидит?’ Тогда она забрала у него гитару, положила ее на подоконник и скользнула на сиденье рядом с отцом, положив голову ему на грудь. ‘Я люблю тебя, папа’.

* * *

Он нашел жилой дом достаточно быстро. Дом № 19 бис, на западной стороне улицы, рядом с фруктово-овощным магазином Le March é des ëles. Он понятия не имел, какой код используется для входа во внутренний двор. Он мог бы позвонить консьержу, но что бы он ей сказал? Что его дочь жила здесь, на верхнем этаже? И если бы консьерж поднял его наверх, что бы он сказал, если бы Керсти захлопнула дверь у него перед носом?

Итак, он пообедал в бистро L'ë lot Vache на углу улицы Сент-Луис, сидя в одиночестве у окна, наблюдая за проплывающими мимо лицами, за косыми лучами солнечного света, падающими между высокими старыми зданиями, которые иногда наклонялись под странными углами. Он сидел, пока ресторан не опустел, его официант нетерпеливо топтался поблизости, ожидая, когда он расплатится, чтобы он мог пойти домой на вторую половину дня. Наконец он рассчитался и пошел через улицу в бар Louis IX, нашел себе столик в дверях и почти два часа потягивал пиво. Мимо проходили еще лица. Больше времени. Угол наклона солнца становился все более острым по мере того, как оно спускалось по небу к раннему вечеру. И все же мимо толпились туристы, потея от июльской жары, а частные автомобили и такси изрыгали свои пары в пронизывающий воздух долгого парижского летнего дня.

Потом он увидел ее, и, несмотря на все часы ожидания, все еще чувствовал себя так, словно его ударили под дых. Прошло двенадцать лет с тех пор, как он в последний раз видел ее, хрупкую, трудную пятнадцатилетнюю девушку, которая не хотела с ним разговаривать. Она переходила улицу двух Мостов с востока на запад, держа в обеих руках продукты в розовых пластиковых пакетах. На ней были джинсы, отрезанные на несколько дюймов выше лодыжек и низко сидевшие на бедрах под коротким белым топом без рукавов, который обнажал ее живот всему миру. Это была мода, хотя очень немногие девушки обладали фигурой, способной ее носить. Кирсти была одной из них. Она была высокой, как ее отец, с квадратными плечами и изящными длинными ногами. И она носила длинные волосы, опять же как ее отец, но не завязанные в конский хвост, как у него. Они были насыщенного каштаново-коричневого цвета, как у ее матери, и развевались за ее спиной на теплом ветру, как флаг независимости.

Энцо оставил несколько монет, позвякивающих на его столе, и поспешил вдоль улицы, чтобы перехватить ее. Он догнал ее, когда она жонглировала своими сумками с покупками, чтобы ввести код входа. ‘Вот, позвольте мне взять один из них", - сказал он, когда электронный замок зажужжал, и она ногой открыла дверь.

Она испуганно обернулась. То ли из-за неожиданного шотландского голоса в центре Парижа, то ли из-за странной фамильярности этого незнакомого мужчины, ей потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, кто он такой. К этому времени он взял сумки из одной из ее рук и держал дверь открытой для нее. Ее лицо вспыхнуло от смущения, и она протиснулась мимо него во внутренний двор. Времени, которое потребовалось для этого простого действия, было достаточно, чтобы она смогла сдержать свой гнев. ‘Чего вы хотите?’ - прошипела она, понизив голос, как будто боялась, что их могут подслушать.

Он поспешил за ней, когда она прошла по коридору в крошечный мощеный дворик, заполненный деревьями в горшках и зарослями пышных зеленых растений. Квартиры головокружительно возвышались вокруг них до маленького квадрата голубого парижского неба над головой. Окна первого этажа были зарешечены, а дверь в апартаменты опекуна находилась у подножия древней деревянной лестницы. ‘Просто поговорить, Кирсти. Провести с тобой немного времени’.

‘Забавные....’ Ее голос был хриплым от горечи. "Тебя никогда не было рядом, когда я хотела провести время с тобой. Ты был слишком занят своей новой семьей.’

‘Это неправда, Керсти. Я бы отдал тебе все время в мире, если бы ты только позволила мне’.

‘О, да!’ Она повернулась к нему у подножия лестницы. Все краски отхлынули от ее лица. ‘Конечно. Это была моя вина. Я должен был догадаться. Это была моя вина, что ты бросил нас. Это была моя вина, что ты решил уехать и жить во Франции с какой-то другой женщиной и создать другую семью. Почему я этого не видел? Все те ночи, когда я лежала без сна, слушая, как мама плачет перед сном в соседней комнате, и я никогда не понимала, что это была моя вина. Все эти дни рождения и Рождество, когда тебя не было рядом. Все те моменты в жизни девочки, когда она хочет знать, что ее папа смотрит, что он гордится ею. Школьный концерт. День спорта. Выпускной. Почему я тогда не понял, что это была моя вина? В конце концов, у тебя всегда была отличная причина быть где-то в другом месте, не так ли? Ее эмоции, наконец, заглушили обличительную речь, и она изо всех сил старалась отдышаться. Из-за напряженности в ее глазах Энзо было трудно встретиться с ними взглядом. Он никогда раньше не испытывал всей силы ее гнева. Он был потрясен. ‘Отдай мне это!’ Она схватила пакеты с покупками, которые он держал в руках, но он отобрал их у нее.

‘Кирсти, пожалуйста. В моей жизни не проходит и дня, чтобы я не думал о тебе или о той боли, которую причинил тебе. Ты не представляешь, как трудно пытаться объяснить эти вещи ребенку. Но я все еще твой отец, и я все еще люблю тебя. Все, что я хочу сделать, это поговорить. Чтобы рассказать вам, как это было. Как это было на самом деле.’

Она мгновение молча смотрела на него, гнев сменился презрением. ‘У меня нет отца’, - сказала она наконец. ‘Мой отец умер очень давно’. Ее взгляд опустился на пакеты, которые он все еще держал в руках. ‘Ты собираешься отдать мне их?’ Но она едва дала ему время ответить. ‘О, ну и к черту это!’ - сказала она. ‘ Оставь их себе. ’ И она повернулась и побежала вверх по лестнице, оставив его стоять во дворе, чувствуя себя глупым и обделенным.

Он понятия не имел, как долго стоял, прежде чем, наконец, аккуратно поставил сумки на первую ступеньку. Казалось, не было никакого смысла идти за ней с ними. Он медленно повернулся и вышел обратно на улицу.

II

Он сидел в одиночестве в ресторане Kong's rooftop над зданием Kenzo на улице дю Пон Неф, когда Саймон, наконец, появился. Заведение было битком набито посетителями, любующимися панорамой Парижа. Энцо надеялся поужинать в Самаритяне, откуда открывался лучший вид, где в меркнущем свете можно было разглядеть все знакомые достопримечательности: Пантеон, Нотр-Дам, Эйфелеву башню. Но она закрылась, и ему пришлось довольствоваться более ограниченным обзором Тур де Сен-Сюльпис и Vedettes du Pont Neuf, наряду с бессмысленным бормотанием парижской толпы. Толпа, в которой Энцо редко чувствовал себя таким одиноким. Тот факт, что все остальные были в компании, казалось, только подчеркивал его изоляцию. У него почти не было аппетита, и он оставил основное блюдо почти нетронутым, предпочитая вместо этого постепенно расправляться с бутылкой Пино Нуар, которую он заказал.

Саймон отмахнулся от официанта и пододвинул стул. Он сказал, что уже поел, и налил себе бокал вина "Энцо". Он повернулся, чтобы полюбоваться видом на город, потягивая его, возможно, угадывая ответ на свой незаданный вопрос. Затем он повернулся и сказал: ‘Почему ты всегда выглядишь таким чертовски несчастным, Энцо?’

Энцо ухмыльнулся. ‘Может быть, потому что я такой’. Он слегка по-галльски пожал плечами, бессознательный жест, приобретенный за многие годы. ‘Итак, когда ты возвращаешься в Лондон?’

‘Завтра’. Саймон посмотрел ему прямо в глаза и вздохнул. ‘Я не знаю, в чем твоя проблема. Посмотри хорошенько на себя, Сорока’. Это было прозвище, которое Саймон дал своему другу, когда в раннем подростковом возрасте в его темных волосах впервые пробилась седая прядь. И оно закрепилось. ‘У тебя здесь отличная жизнь. Прекрасная квартира в Каоре. Дочь, за которую большинство родителей отдали бы жизнь ...’ Не успели эти слова слететь с его губ, как он съежился от своей оплошности. ‘Господи, Энцо, прости меня’.

Энцо печально улыбнулся и покачал головой. ‘Полоумный ублюдок’, - сказал он. "Тебе просто повезло, что у тебя никогда не было детей. Приводят домой парней с дурацкими прическами и посторонними кусочками металла, воткнутыми им в лица.’

‘Бертран?’

‘Он слишком стар для Софи’.

‘Сколько ему лет?’

‘ Двадцать шесть.’

‘ А Софи сколько? Восемнадцать?’

‘ Девятнадцать.’

‘Значит, он на семь лет старше ее. Тебе было сколько? Тридцать, когда вы с Паскаль поселились в Каоре? А сколько лет было ей?’

Энцо проворчал: ‘Двадцать три. Но это было другое’.

‘Нет, не было. Семь лет есть семь лет’.

‘Я не поощрял Паскаль бросать учебу. И я думаю, что мог предложить больше, чем всю жизнь качать железо в каком-то дурацком спортзале’.

‘Например, что? Блестящая карьера криминалиста, которую ты почти сделал?’

Энцо опасно нахмурился. Он сложил руки на груди и скрестил ноги, язык тела заглушал то, что он не хотел слышать.

Саймон сказал: ‘Я не хочу никого осуждать, Энцо. Но ей было всего двадцать три. Ребенок, ради всего святого. У вас недавно был разговор с двадцатитрехлетним парнем?’

‘Не так много, как тебя", - парировал Энцо. ‘Должно быть, двадцать три - примерно средний возраст женщин, с которыми ты трахаешься в эти дни’.

‘Возможно. И, ты знаешь, секс - это здорово, но разговор - отстой. Как ты думаешь, почему ни один из отношений не длится дольше нескольких недель?’

‘Потому что ты чертовски стар. Они тебя утомляют’.

Саймон ухмыльнулся. ‘Возможно, ты прав’.

Они потягивали вино в тишине и слушали оживленные голоса посетителей за соседними столиками.

Пока Саймон не сказал: ‘Так что же произошло?

Энцо избегал его взгляда. ‘Она не хотела со мной разговаривать’.

Когда он поднял глаза, то увидел, что Саймон задумчиво смотрит на свой стакан, и внезапно увидел, что тот выглядит постаревшим. В течение многих лет он видел Саймона только мальчиком, с которым ходил в школу, играл в группе, делил подружек. Сейчас его голова была слегка наклонена, в некогда темной бороде пробивалась седина, свет падал на кожу головы под редеющими волосами и отбрасывал тени под глазами. Он выглядел на свой возраст — мужчина, приближающийся к пятидесятилетию. Саймон перестал пялиться на свой стакан и вместо этого осушил его. ‘Я думал, что все могло измениться’.

‘Почему?’ Это Саймон сказал ему, что Керсти в Париже.

‘Ее мать’. Он подозвал официанта и заказал бренди. ‘Ты же знаешь, мы всегда поддерживали связь’.

Энцо кивнул. Он никогда не был уверен, почему. Они втроем выросли вместе в Шотландии, в южной части Глазго. Саймон встречался с Линдой до Энцо, а затем почти потерял связь, когда уехал на юг изучать юриспруденцию в Англию, вернувшись только один раз, чтобы быть шафером на их свадьбе.

‘Линда думала, что все могло измениться. В конце концов, Кирсти уже большая девочка. Почти закончила аспирантуру по переводу. И вы не выиграете годичную стажировку в компании в Париже, если у вас не будет достаточно крепко накрученной головы.’

‘Ну, ничего не изменилось. Во всяком случае, не для Кирсти’.

‘Что она сказала?’

‘Она сказала мне отвалить’.

Саймону принесли бренди, и он задумчиво пригубил его. - И что теперь? - спросил я.

‘С таким же успехом я мог бы просто пойти домой’.

‘Я думал, у тебя назначена встреча с Раффином?’

‘Я не уверен, что буду утруждать себя’.

Саймон приподнял бровь. ‘Две тысячи евро, Энцо. Ты едва ли можешь позволить себе это на свою зарплату’.

Энцо впился в него взглядом. Саймон сыграл важную роль в том, что вопрос был поставлен на пари в первую очередь. И поскольку единственный присутствующий адвокат пообещал дать показания заинтересованным сторонам и хранить наличные на условном депонировании до тех пор, пока не будет согласован исход.

* * *

Столики под полосатым тентом Le Bonaparte были почти все заняты, когда приехал Энцо, парижане и туристы наслаждались культурой кафе, которая так характерна для города, сидели сомкнутыми рядами, потягивая напитки, наблюдая за бесконечными приливами и отливами человечества на площади Сен-Жермен-де-Прюс. Уже почти стемнело, бисквитного цвета камень древней церкви Сен-Жермен ярко светился на фоне темно-синего неба. Энцо занял столик на углу, под табличкой "Вход воспрещен", и заказал бренди. Он посмотрел на время. Было уже больше десяти, и он опаздывал. Он подумал, что, возможно, Раффин уже пришел и ушел. Он сказал журналисту, что узнает его по волосам, собранным в конский хвост, и серебристой полоске, отходящей от левого виска. Он никогда не думал о том, как другие люди могут относиться к нему, к его мешковатым брюкам-карго и белым кроссовкам для бега, а также к его большому выбору объемных рубашек без воротника, которые он редко заправлял. И, конечно, вездесущая холщовая сумка, которую он перекинул через плечо. Любимым оскорблением Софи было называть его старым хиппи. Вероятно, таким его видело большинство людей. Но он также был крупным мужчиной и поддерживал себя в форме, катаясь на велосипеде, поэтому имел тенденцию выделяться в толпе. Он знал, что женщины находили его привлекательным, но он всегда уклонялся от завязывания новых отношений после Паскаль.

К двадцати минутам он допил свой бренди и уже подумывал о том, чтобы уйти. Пока он искал монеты в кармане, он заметил стоящую над ним фигуру. Он поднял глаза и увидел высокого худощавого мужчину с длинными каштановыми волосами, зачесанными назад до поднятого воротника его белой рубашки. Он небрежно перекинул через плечо легкую летнюю куртку, а его брюки, подпоясанные на тонкой талии, были безукоризненно отутюжены и собирались модными складками вокруг аккуратных итальянских туфель из черной кожи. Он осторожно держал сигарету на кончиках длинных пальцев и сделал последнюю затяжку, прежде чем щелчком отбросить ее через мощеную улицу. Он протянул дымящуюся руку. ‘Роджер Раффин", - сказал он. "Извините, я опоздал’.

‘Все в порядке", - сказал Энцо, пожимая ему руку. Он был удивлен тем, насколько это было круто.

Раффин сел на свободное место и с привычной непринужденностью vrai Parisien подозвал официанта в черном фартуке и белой рубашке, который почти сразу же материализовался у их столика. - Бокал "Пуйи Фум" é. ’ Он кивнул в сторону бокала Энцо. - Бренди, не так ли? - спросил я.

Пока они ждали свои напитки, Раффин закурил еще одну сигарету и сказал: ‘Я проверил вас в Интернете, месье. Там сказано, что вы профессор биологии в Университете Поля Сабатье в Тулузе. Почему я вообще с вами разговариваю?’

"Я служил в научной полиции Шотландии. Но прошло много времени с тех пор, как я практиковал. Интернета тогда еще даже не существовало’.

‘Итак, что заставляет вас думать, что вы достаточно квалифицированы, чтобы высказать свое мнение по какому-либо вопросу сегодня?’

‘Я получил образование судебного биолога, месье Раффин. Семь лет в полиции Стратклайда в Глазго, последние два в качестве главы биологического отдела, занимаюсь всем, начиная от анализа образцов крови на местах крупных преступлений и заканчивая анализом волос и волокон. Я участвовал в раннем сборе данных ДНК, интерпретации повреждений одежды, а также в детальном изучении мест убийства. О, и я упоминал? Я один всего из четырех человек в Великобритании, получивших ученую степень в Байфорде, что также делает меня экспертом по анализу серьезных серийных преступлений.’

"Сделали вас экспертом, месье Маклеод. Все изменилось’.

‘Я держу себя в курсе всех последних научных разработок в этой области’.

‘Так почему же вы до сих пор этим не занимаетесь?’

‘Личные причины’.

Раффин оценивающе посмотрел на Энцо, устремив на него поразительно бледно-зеленые глаза. На вид ему было не больше тридцати пяти-тридцати шести. У него был кремово-гладкий загорелый цвет лица и бледные губы. Нос у него был тонкий, острый и немного слишком выдающийся, но он был симпатичным молодым человеком. Он вздохнул, когда принесли напитки, и сделал небольшой глоток из своего запотевшего бокала. ‘Почему я должен сотрудничать с вами в этом?’

Энцо поднес свой бокал с бренди к губам, и напиток обжег его до конца. Он чувствовал себя безрассудным, храбрым и нуждался в чем-то, чтобы заполнить пустоту в своей жизни. И мне показалось хорошей идеей не упоминать о пари в данный момент. ‘Потому что я собираюсь выяснить, что случилось с Жаком Гайяром", - сказал он. ‘С вашей помощью или без нее’.

III

Квартира Раффина находилась на улице Турнон, на втором этаже, над двумя художественными галереями. Это было в сотне метров от великолепного здания Сената, в котором находится Верхняя палата французского правительства, с рядами классических колонн, поддерживающих венчающий его купол в начале длинной узкой улицы, спускающейся к бульвару Сен-Жермен, а за ним - к Сене.

Раффин набрал свой входной код и толкнул огромную, тяжелую зеленую дверь в мощеный коридор. В дальнем конце они вышли во внутренний двор L-образной формы, над которым возвышался высокий каштан. В открытых окнах горел свет, охлаждая квартиры после накопившейся жары в течение долгого, знойного дня. Они могли слышать, как люди разговаривают, смеются, все еще сидя за обеденным столом. Где-то кто-то играл на пианино, в неуверенном исполнении Шопена.

‘Я хочу гарантии эксклюзивности", - говорил Раффин. ‘Никто другой не имеет права публиковать результаты ваших расследований. У меня будут исключительные права на публикацию. Возможно, нам следует изложить это в письменном виде.’

‘Все, что вам нравится", - сказал Энцо.

Раффин толкнул наполовину застекленную дверь, и они начали подниматься по деревянной лестнице, которая огибала узкую шахту лифта. Он принял решение в одно мгновение, одним глотком осушив свой бокал "Пуйи Фум" в "Ле Бонапарте" и поднявшись на ноги. ‘Хорошо, давайте сделаем это. У меня есть стопки заметок, сделанных во время моего исследования. Лишь малая часть материала попала в книгу. Приходите ко мне домой, и вы сможете забрать их с собой, чтобы посмотреть на них.’ Он уже начал переходить улицу, когда остановился и, почти спохватившись, повернулся к Энцо. ‘И ты можешь заплатить за выпивку’.

На площадке второго этажа он порылся в кармане в поисках ключа и открыл главную дверь в квадратный вестибюль. Бледный свет уличных фонарей во дворе пробивался сквозь длинные узкие жалюзи.

Энцо сразу почувствовал напряжение журналиста. ‘Что случилось?’ - спросил он.

Раффин быстро поднял руку, чтобы заставить его замолчать. Двойные двери из холла были открыты в темноту главного салона. Снаружи яркий желтый свет падал на половицы из отверстия в приоткрытых дверях спальни с зеркальным остеклением. Они могли слышать, как кто-то движется позади них, и Раффин напрягся, когда тень прошла сквозь свет.

"Кембрийцы", - прошептал он. Грабители. Он аккуратно повесил свой пиджак на спинку стула и повернулся к книжному шкафу с полками высотой до потолка. С одной из нижних полок он выбрал энциклопедию большого формата в толстом переплете. Держа его обеими руками над головой, он прошел в салон. Энцо последовал за ним, думая, что журналист выглядит просто немного нелепо. История мира от E до F казалась маловероятным оружием. Размахивая энциклопедией над головой, он, скорее всего, напугал бы грабителя до смерти, чем причинил ему физический ущерб.

Внезапно дверь спальни широко распахнулась, и комнату залил электрический свет. Раффин замер на полушаге, История мира была поднята в боевой готовности. В открытом дверном проеме стояла женщина, изумленно глядя на него. Она была высокой, в длинном черном платье, присборенном на талии. Оно было без рукавов, с довольно смелым вырезом. Темные волосы, в которых пробивалась седина, ниспадали роскошными локонами вокруг ее лица и на плечи. Ее кожа была чистой и слегка загорелой, а большие испуганные черные глаза пристально смотрели на них обоих. Энцо подумал, что она была самой красивой женщиной, которую он видел за очень долгое время.

Она посмотрела на книгу над головой Раффина. ‘Ради всего святого, убери это, Роджер", - сказала она. ‘История никогда не была твоей сильной стороной’.

Роджер медленно опустил книгу. ‘Что ты здесь делаешь?’ Он не мог скрыть своего раздражения.

Она украдкой оглянулась в спальню. ‘ Пришла забрать последние свои вещи. Тебя здесь не было, а у меня все еще есть ключ.’

Он кладет Историю мира на обеденный стол и протягивает раскрытую ладонь. ‘Что ж, теперь я избавлю вас от этого, спасибо", - сказал он. Она запустила длинные изящные пальцы в карман, спрятанный в складках ее платья, и достала ключ на длинном кожаном ремешке. Он выхватил его у нее. ‘У тебя все есть?’ В его голосе все еще чувствовалось напряжение.

‘Я думаю, да. Мне просто нужна сумка, чтобы положить это’.

‘В раздевалке есть несколько больших пластиковых пакетов’.

Но она не сделала ни малейшего движения, чтобы пойти и взять кого-нибудь из них. Вместо этого она посмотрела поверх него на Энцо. ‘Ты не собираешься нас представить?’

Раффин взглянул на Энцо, как будто забыл о его присутствии. Он пренебрежительно сказал: ‘Он просто пришел забрать кое-какие бумаги’.

Энцо прошел мимо него и протянул руку. ‘Энзо Маклауд’. Он улыбнулся. ‘Je suis enchanté, Madame .’

Она пожала ему руку и задержала ее в своей всего на мгновение дольше, чем было необходимо. Ее глаза были неотразимы, и Энцо почувствовал себя пойманным в ловушку их взгляда. Она сказала: ‘Я Шарлотта. Вы не француженка.’

‘Шотландцы’.

‘А’. Пауза. ‘Какие документы?’

‘Это действительно не твое дело, Шарлотта", - сказал Роджер.

‘Я расследую исчезновение Жака Гайара", - сказал ей Энцо.

Раффин глубоко вздохнул. ‘Теперь ты никогда от нее не избавишься. Шарлотта ... психолог’. Он произнес это слово так, как будто от него остался неприятный привкус во рту. ‘Обучен составлению криминальных профилей’.

Энцо поднял темную бровь. ‘Где вы тренировались?’

‘Как профайлер? Соединенные Штаты. Я провел там два года, прежде чем вернуться, чтобы открыть собственную психологическую практику. Время от времени парижская полиция соизволяет обращаться ко мне за советом’. Она посмотрела в сторону Роджера. ‘Но я зарабатываю на жизнь людьми, у которых повседневные проблемы. В моем случае преступление не окупается’.

Роджер сказал: ‘Я принесу тебе эту сумку’. И он направился к крошечной двери в стене слева от того, что когда-то было камином.

Шарлотта приблизилась к Энцо, и он попытался определить ее возраст. Она была немного моложе Роджера. Возможно, от начала до середины тридцатых. ‘Кто ты?’ - спросила она. ‘ Полицейский? Частный детектив?’

‘Раньше я был судмедэкспертом’.

Она кивнула, как будто это все объясняло.

Снова появился Роджер с двумя большими пластиковыми пакетами. Он сунул один из них Шарлотте и сказал Энцо: ‘Я принесу тебе эти заметки’. И он исчез за двойными дверями в свой кабинет.

‘Тогда, полагаю, мне следует собрать вещи", - сказала Шарлотта и удалилась в спальню.

Оставшись на несколько минут один, Энцо оглядел салон Раффина. Высокие окна выходили во внутренний двор внизу. Книжные полки тянулись вдоль стен с двух сторон от обеденного стола в одном конце комнаты. Остальные стены были увешаны произведениями искусства: натюрмортами, классическими сценами из греческой и римской литературы, восточными картинами и чем-то похожим на оригинальные иллюстрации со старых французских киноафиш. Рядом с окном стояло пианино, а в том, что раньше было cheminée, стояла старая эмалированная плита. Казалось, что всему есть место, и все было в нем. Наблюдалось заметное отсутствие тех мелких личных вещей, которые загромождают дома людей и дают представление об их характере. У Раффина был определенный стиль в его поведении, одежде, которую он носил, предметах, которые он выбирал для обстановки своей квартиры. Но ничто из этого не выдавало многого, как будто все это было хорошо отполированной облицовкой, призванной скрыть то, что лежало под ней. Он появился снова, пластиковая подставка теперь была заполнена тяжелыми коробками с файлами.

‘Вот, ’ сказал он. ‘Это должно занять вас на некоторое время’. Он повернулся в сторону спальни. "Извините, я на минутку’. Он закрыл за собой дверь, и Энцо остался стоять в тишине квартиры, не в силах не слышать голоса, переходящие в сердитый шепот по другую сторону зеркальных панелей. Не потребовалось много времени, чтобы шепот превратился в крик. Энцо сосредоточил свое внимание на одном из натюрмортов. Он не хотел быть вовлеченным в домашние проблемы других людей. Через несколько минут голоса снова стихли, и наступил короткий период тишины, прежде чем дверь открылась и появилась Шарлотта с пластиковой сумкой, полной одежды, ее лицо покраснело от гнева и смущения.

‘До свидания, месье Маклауд", - сказала она, не глядя на него, и вышла прямо из квартиры.

В дверях появился Раффин. Он тоже выглядел покрасневшим. ‘Извините за это’. Хотя в его голосе совсем не было сожаления. ‘В конце отношений никогда не бывает легко’. Он кивнул в сторону сумки Энцо. ‘Когда ты прочитаешь это, по любым вопросам звони мне. Тем временем я составлю какое-нибудь соглашение о правах на публикацию.’

IV

Дойдя до бульвара Сен-Жермен, Энцо увидел, что она тщетно ищет такси. На улице все еще было оживленное движение, и в кафе по-прежнему шла оживленная торговля, но такси не было видно.

Он присоединился к ней на светофоре. "Ты хочешь, чтобы я назвал тебя одним из них?’

Даже при косом взгляде ее глаза производили пугающе обезоруживающий эффект. ‘Вы живете поблизости?’

‘Моя студия вон там, рядом с институтом. Но там нет телефона. Я имел в виду свой портативный телефон’.

‘О’. Она казалась разочарованной. ‘Я подумала, может быть, ты собираешься пригласить меня на кофе’.

Он посмотрел на нее, застигнутый врасплох ее прямотой. ‘Конечно’. На дальней стороне бульвара появился зеленый человечек. ‘Тогда нам лучше перейти дорогу’.

Они продвигались на север сквозь толпы, заполонившие узкую улицу Мазарин, к освещенному куполу Института Франции. Кафе и бистро были переполнены. Голоса, ободренные выпивкой и хорошей компанией, вызванные смехом и спорами, эхом разносились по каньонам и средневековым переулкам этого издавна богемного квартала на Левом берегу. Только теперь здесь жила уже не богема, а нувориши из нового g én éрациона, кошельки которых были набиты евро, засунутыми в дизайнерские карманы и сумки.

Молодая женщина, нагруженная покупками и прижимающая к себе ребенка, торопливо вышла из открывшегося поздно мини-маркета, столкнувшись с Энцо и разбросав банки и пакеты по тротуару.

"Merde!’ - выдохнула она себе под нос.

"Я люблю тебя éсоль é’, - извинился Энцо, и они с Шарлоттой наклонились, чтобы помочь ей собрать вещи. Теперь ребенок плакал, и молодая женщина с трудом укладывала все обратно в пакеты.

‘Вот’, - сказал Энцо. ‘Позвольте мне?’ И он забрал у нее ребенка. На мгновение показалось, что матери не хочется отпускать ребенка, но что-то в Энцо, казалось, успокоило ее, и она отпустила ребенка и повернулась, чтобы поспешно наполнить свои сумки с помощью Шарлотты. За то время, которое потребовалось двум женщинам, чтобы спасти покупки, Энцо родил смеющегося ребенка. ‘Она умненькая крошка’, - сказал он, скорчив гримасу, отчего у младенца начались приступы хихиканья. Он обернулся и увидел, что Шарлотта и молодая женщина смотрят на него, и ему сразу стало неловко, он передал ребенка обратно ее матери и забрал свою сумку с картотеками.

‘Merci .’ Молодая женщина поспешила прочь сквозь толпу в ночь, ее малышка оглядывалась через плечо на Энцо, в ее глазах все еще светилась улыбка.

Шарлотта стояла на проезжей части, освещенная витриной магазина, элегантная и прекрасная в своем черном платье, задумчиво глядя на Энцо с полуулыбкой на лице.

‘Что?’ - сказал он.

Она пожала плечами. ‘Ничего. Я думала, ты собираешься приготовить мне кофе’.

* * *

Квартира-студия находилась на втором этаже на углу улицы Гу éн éгод и улицы Мазарин, почти над кафе é Ле Балто и по диагонали напротив бетонного чудовища, в котором размещалась парижская архитектурная школа Валь-де-Сен. Это было в пределах видимости от великолепного Института Франции, родины Французской академии, которая стремилась защитить французский язык от эрозии современного мира. Энцо часто думал, что должно быть подобное учреждение, чтобы помешать архитекторам-кретинам разрушать свои города.

С лестничной площадки первого этажа Энцо открыл дверь в студию, и Шарлотта ахнула. "Никогда бы не подумала, что у тебя такой дурной вкус’.

Энцо ухмыльнулся. ‘Интересно, не правда ли?’ Он закрыл за ней дверь и последовал за ней в главную комнату. Стены были обиты мягкой тканью со смелым повторяющимся рисунком в красных, коричневых и кремовых тонах. В стиле шестидесятых годов прошлого века. Только, боюсь, я не могу претендовать на похвалу. Это принадлежит очень пожилому дяде друзей в Каоре. Он находится в доме перевооружения, и они не могут продать его, пока он не умрет. Мне это нравится. Я надеюсь, что он будет жить вечно.’

Готовя кофе, он наблюдал, как она бродит по комнате, слегка прикасаясь к трофеям и артефактам, которыми было загромождено все свободное пространство. Вырезанные из дерева африканские фигурки, китайская лакированная шкатулка, зеленый с золотом фарфоровый дракон, бюст, вырезанный из слоновой кости. ‘Очевидно, он был заядлым путешественником. Интересный старик. Я бы хотел с ним познакомиться.’

Шарлотта повернулась, чтобы посмотреть на него, и насмешливая улыбка снова осветила ее лицо. ‘Вы живете в Каоре?’ Он кивнул. ‘И сколько у вас детей?’

Он удивленно поднял глаза. "Почему ты думаешь, что у меня они есть?’

‘Потому что я наблюдаю за людьми", - сказала она. ‘Это моя работа. Поэтому я не могу не замечать все маленькие микрознаки, которые выдают человека. Это делает моих друзей параноиками. Они думают, что я все время наблюдаю за ними.’

‘А вы кто?’

Она усмехнулась. ‘Конечно. Возможно, поэтому у меня их не так много’.

"Итак, какие микросигналы выдали тот факт, что я отец?’

‘Твои глаза. Это простой физиологический факт: когда мужчина, у которого есть дети, смотрит на ребенка, его зрачки расширяются. Если у него нет детей, у них их нет’.

Энцо протянул ей кофе. ‘Меня всегда выдают глаза. Из меня получился очень плохой лжец. Молоко или сахар?’

Она покачала головой. ‘И такие очень любопытные глаза. Один голубой, другой карий. Синдром Ваарденбурга?’

Энцо был удивлен. ‘Ты первый человек, которого я когда-либо встречал, который знал, что это такое’.

‘Генетическое заболевание, характеризующееся белой полосой в волосах. Иногда сопровождается выпуклым небом и преувеличенными чертами лица’.

‘А иногда еще и из-за глухоты. К счастью, у меня просто есть глаза и волосы. И, конечно, поскольку это генетическое заболевание, пятьдесят на пятьдесят шансов передать его вашим детям’.

‘А у тебя были?’

Пятьдесят на пятьдесят. У одной дочери есть, у другой - нет. Хотя матери у них разные. Так что, возможно, это как-то связано с этим.’

‘Значит, вы все еще женаты?’

‘Овдовели’. Он отхлебнул кофе, чтобы скрыть свой дискомфорт. Это была не та тема, о которой он любил говорить.

‘Простите. Это было недавно?’

‘Чуть меньше двадцати лет. Кофе подойдет?’

‘Конечно’. Несколько мгновений они пили в тишине. Затем она сказала: ‘Итак... что вас интересует в деле Жака Гайара?’

‘Академические’. Затем он застенчиво улыбнулся и признался: ‘И довольно глупое пари’.

‘Пари?’

‘ Что можно было бы раскрыть старое дело, применив новую науку. Он сделал паузу. ‘Или нет’.

‘Значит, вы выбрали не самое легкое дело. Никогда не было много каких-либо улик, на которые можно было бы опереться. Ни тела, ни следов борьбы. На самом деле, Роджеру досталось немало неприятностей за то, что он включил это убийство в число своих семи самых знаменитых нераскрытых убийств. Никто даже не смог доказать, что Гайар мертв.’

‘Значит, вы немного знаете об этом?’

‘Да’. Шарлотта отпила еще кофе, и у Энцо сложилось впечатление, что она тоже пытается скрыть дискомфорт. ‘Вы знаете, что Роджера побудило написать эту книгу только нераскрытое убийство его собственной жены?’

Энцо кивнул. ‘Это седьмой случай’.

Шарлотта разглядывала свою кофейную чашку. ‘Нелегко поддерживать отношения с жертвой’. Она подняла глаза и, словно чувствуя необходимость объясниться, добавила: ‘Выжившие тоже жертвы, ты знаешь’. Затем: "Я жил с ним, пока он работал над книгой’.

Энцо кивнул. ‘Но больше нет’.

‘Больше нет’. Она поставила свою чашку. ‘Возможно, вы могли бы вызвать для меня такси сейчас’.

‘Конечно’. Он достал свой сотовый телефон из кармана в багажнике и начал набирать номер.

‘Энцо ....’ - сказала она после того, как он заказал ее машину. Это было так, как будто она пробуяла, как это звучит, на размер. ‘Что это вообще за имя такое?’

Сокращение от Лоренцо. Моя мать была итальянкой. Замужем за шотландцем. Смертельно опасное сочетание.’

‘Это, безусловно, так’.

Когда на улице внизу подъехало такси и просигналило, Энцо спустился вниз, чтобы открыть ей дверцу. Они на мгновение задержались на тротуаре, и он почувствовал, как она ускользает, как песок сквозь его пальцы.

‘Могу я, знаешь, может быть, пригласить тебя как-нибудь поужинать?’ Он чувствовал себя глупо, как школьник, приглашающий девушку на первое свидание.

Она избегала его взгляда. ‘Я только что закончила с Роджером. Я думаю, может быть, мне нужно немного времени для себя прямо сейчас’. Она бросила сумку с одеждой на заднее сиденье такси и порылась в сумочке, вытаскивая визитную карточку с неброским тиснением. ‘Но если вам когда-нибудь понадобится профессиональный психологический анализ дела Гайяр, позвоните мне. Спасибо за кофе, месье Маклеод’.

‘ Энцо, - сказал Энцо, когда она закрыла дверь. И ее такси, кашляя дизельными выхлопами в ночь, свернуло на улицу Мазарин.

Глава вторая

Я

Жак Гайяр был мертв. Энцо был уверен в этом.

Он протер глаза и посмотрел на часы на каминной полке. Было чуть больше трех, и вечеринка в одной из квартир напротив все еще была в разгаре. Они широко открыли свои окна, мускусный ароматический запах каннабиса разносился по узкой улице, и воздух все еще вибрировал в монотонном ритме какого-то бесконечного латиноамериканского танцевального рэпа.

Вечеринка началась около полуночи, и Энцо просто отключился от нее, прочитав заметки Раффина и позволив себе погрузиться в таинственный мир Жака Гайара.

Дж.Дж., как его называли его друзья, был старшим сыном провинциального адвоката в Ангулеêя. Ранние интеллектуальные способности привели к тому, что его отправили в лицей имени Генриха IV в Париже, одну из лучших средних школ Франции. Там он стал лучшим в своем классе и получил первую премию по экономике на Конкурсе G én éral . К этому времени он уже знал, что хочет поступить в ENA. É Национальная администрация Коула, руководитель èя де ла крèя французской системы Великий Éкôлес, принимавший только самых ярких интеллектуалов в стране, и вышедший из премьер-министров и президентов, как акула, отрастающая новые зубы.

Диплом Института политических исследований, широко известного как Sciences-Po, был бы общепринятым путем. Но его отец настоял, чтобы он сначала получил “надлежащий” диплом, и поэтому он поступил на факультет é права и наук & #201;кономикес д'Ассас. Но гениальность молодого Жака была такова, что этого было недостаточно, чтобы полностью занять его. И поэтому он также поступил в Сорбонну, изучая историю.

К тому времени, когда он окончил оба института, у него сложилась хорошая сеть политически ангажированных друзей. И он начал свое исследование истории раннего французского кино.

Поступление в Science-Po было формальностью, и, учитывая его предыдущую успеваемость, его курс обучения там был сокращен с четырех лет до двух. Его репутация блестящего интеллектуала была настолько велика, что к тому времени, когда он сдавал конкурсный экзамен для поступления в ENA, его уже знала почти половина членов экзаменационной комиссии. Он провел изнурительную сорокапятиминутную устную лекцию, во время которой будущих студентов публично допрашивают по любому предмету, выбранному группой из пяти экспертов.

Согласно воспоминаниям, опубликованным позже некоторыми членами этой комиссии и другими, кто был там в тот день, Гайяр едва позволил им вставить слово.

Окончание первой десятки двадцатисемимесячного курса гарантировало ему выбор одной из лучших должностей на государственной службе. В течение следующих двенадцати лет его карьера становилась все сильнее, и после весьма успешной работы в качестве главного советника министра финансов его активно привлекала канцелярия премьер-министра, и в конечном итоге он был назначен советником самого премьер-министра.

Именно тогда он опубликовал свою книгу по истории французского кино, и его впечатляющий взлет к известности натолкнулся на кирпичную стену.

Карикатуристы-сатирики во французских СМИ использовали его как дубинку, которой можно было избить премьер-министра. Его по-разному изображали шепчущим премьеру на ухо советы о том, какой из фильмов этой недели ему следует посмотреть, или предлагающим ему советы о наиболее вероятной обладательнице премии C & # 233;sar Awards за лучшую женскую роль, или о том, какой фильм получит золотую пальмовую ветвь в Каннах. Одна особенно жестокая карикатура в сатирическом журнале "Ле Канар Энча"în é вызвал в воображении премьер-министра с исключительно грубыми чертами лица, который подсовывает Дж.Дж. толстую пачку банкнот по двести франков и спрашивает, может ли он устроить его на ночь с Софи Марсо.

Казалось, однако, что Жаку Гайяру нравилась его новообретенная знаменитость, и он положительно преуспевал во все более частых появлениях на телевидении.

Затем, между 1994 и 1996 годами, его “пригласили” — явный эвфемизм для “инструктировали” — руководить студентами ENA в расследовании истории финансовой политики Франции после войны. Возможно, попытка правительства принизить его авторитет. Но если бы это было так, то она провалилась. Ибо именно в тот же период французская телекомпания TF1 попросила Гайара раз в месяц вести по телевидению его собственное кинообзорное шоу, и он ухватился за этот шанс.

А затем, в августе того года, он исчез с лица земли. Энцо перечитал рассказ Раффина об этом в книге.

Он не смог вернуться за свой рабочий стол в конце августовских каникул. В то время это вызвало большой переполох. Газеты были полны этим в течение нескольких недель. Но полиция вообще не продвинулась ни на шаг. И, как всегда бывает в подобных случаях, пресса нашла, о чем написать, и любопытный случай исчезновения Жака Гайара постепенно ускользнул из поля зрения общественности. Это было десять лет назад. Это все еще всплывает время от времени. Статья здесь, очерк там. Но никто никогда не проливал новый свет на то, что с ним случилось.

Энцо никогда не видел шоу Гайяра, но когда он просмотрел различные фотографии в досье Раффина, его лицо показалось ему очень знакомым. Дар карикатуриста. В возрасте сорока девяти лет, когда он исчез, Гайяр замаскировал свое наступающее облысение, соорудив необычное птичье гнездо из крашеных и покрытых лаком кудрей. Он также отрастил один из тех пышных французских усов, которые после первоначального обвисания экстравагантно вились вокруг его щек.

Также в папке была копия страницы под последней записью в настольном дневнике, найденном в кабинете Гайяра. Энцо подумал, что у Раффина, должно быть, были хорошие источники, чтобы раздобыть подобный материал. Страница, содержащая саму последнюю запись, была вырвана. Но из-за впечатления, которое это оставило на странице ниже, police scientifique смогла обработать бумагу в лаборатории с помощью электростатического детектора, чтобы найти, а затем визуализировать волокна, поврежденные абразивным давлением пера. Энцо внимательно просмотрел его. "Безумная à минута", - гласила надпись. Очевидно, Гайяр потратил некоторое время на запись, поскольку он несколько раз просмотрел буквы, а затем окружил их праздными каракулями и завитушками. Такого рода рисунки он мог бы рисовать рассеянно во время длительного телефонного разговора. Полиция получила записи телефонных разговоров за ночь, предшествующую дате записи. Они показали, что незадолго до десяти часов был телефонный звонок продолжительностью около пятнадцати минут. Это был последний звонок, зарегистрированный на телефон Гейларда, и сделан он был из общедоступной телефонной будки. Несмотря на широкую огласку, никто так и не признался, что звонил.

Энцо нахмурился и читал и перечитывал запись. Безумный à минуит . Многие перед ним ломали над ней голову и, в конце концов, удалось найти в этом смысл. С ума в полночь. За исключением того, что нет такого слово, как с ума на французском языке. И почему он смешал английский и французский? Должно быть, это сокращение от другого слова. Энцо достал с книжного шкафа французский словарь и поискал слова, начинающиеся на mad . Их было немного. Мадам, мадемуазель и Мадлен, по-французски Магдалина. Мадагаскар и Мадейра, Мадрас и Мадрид. Мадалопам , крепкий ситец. Безумствоватьéfier , глагол мочить или увлажнять. Madone , Мадонна. Madriér, толстая деревянная доска. Madrure , крапинка на дереве или фарфоре. Несколько других. Но ничего такого, что звенело бы.

Дата записи была пятница, 23 августа 1996 года. Так что, предположительно, это относилось к рандеву где-то в полночь той ночью. Предполагалось, что запись была сделана в ходе того последнего телефонного звонка, зарегистрированного на его номер накануне вечером. Но доказать это было невозможно.

Затем Энцо обратил свое внимание на фотографии, сделанные в квартире Гайяра, и снова задался вопросом, как Раффину удалось раздобыть копии. Затем он заметил крошечную последовательность цифр, напечатанных красным цветом в нижнем углу снимков. 2906’03. Свидание. Эти фотографии были сделаны чуть больше трех лет назад. Он нахмурился. Как это было возможно? Прошло десять лет с тех пор, как исчез Гайяр. Он порылся в набедренном кармане своих брюк и нашел свой мобильный телефон. Он отыскал номер Раффина и нажал набрать.

Раффину удалось одним словом передать сонливость и раздражение. ‘Oui ?’

‘Роджер, это Энцо’.

На другом конце провода раздался взрыв негодования. ‘Господи Иисусе, Маклеод, ты хоть представляешь, который час?’

‘Как вам удалось сфотографировать квартиру Гейларда через семь лет после его исчезновения?’

‘Что?’ Теперь Раффин излучал смесь непонимания и гнева.

‘Это вы сделали эти фотографии квартиры Гайяра?’

‘Да’.

‘Как?’

‘Потому что к этому месту никто не прикасался с тех пор, как он исчез. Его мать сохранила его. Как святыню. За исключением того, что она отказывается верить, что он мертв. Она хочет, чтобы в тот день, когда он вернется, все было там, где он его оставил.’

Энцо едва мог поверить в свою удачу. Потенциальное место преступления, законсервированное, как заливное, доступное для повторного осмотра через десять лет. ‘Я хочу это увидеть’.

‘Поговори со мной завтра’.

‘Нет, я хочу посмотреть это завтра. Как можно раньше. Вы можете это устроить?’

Он услышал, как Раффин вздохнул. ‘Позвони мне утром’. Он помолчал. ‘В более цивилизованное время’. И он повесил трубку.

Энцо несколько минут сидел, обдумывая перспективу того, что сможет снова посетить квартиру Гайяр после всех этих лет. Без сомнения, ее убрали после того, как с ней закончили криминалисты. Но было так много всего, что можно было узнать о человеке из пространства, в котором он жил. И всегда существовала вероятность, что Энцо мог увидеть что-то, что другие упустили.

Вечеринка на другой стороне улицы безжалостно продолжалась. Боже, неужели у этих людей не было домов, куда можно пойти? Энцо отрегулировал настольную лампу и снова потер глаза от яркого света, который падал на бумаги, разбросанные по рабочему столу. Он потянулся и подумал о постели. Но его мысли все еще были заняты Гайяром, и его взгляд снова остановился на фотокопии страницы дневника, обработанной криминалистами. Он долго смотрел на это, а затем прищурился, наклонил голову и осознал, что его сердцебиение внезапно участилось. Он оглядел квартиру , расстроенный тем, что там вряд ли можно было найти кальку, в которой он нуждался. Затем ему пришла в голову мысль, и он прошел на маленькую кухню открытой планировки, где начал рыться в ящиках. В третьем ящике оказалось то, что он искал. Рулон жиронепроницаемой бумаги. Он оторвал добрых двенадцать дюймов и отнес обратно на стол, разглаживая поверх ксерокопии. Хрустящая, непрозрачная бумага, но достаточно тонкая, чтобы сквозь нее просвечивали строчки. Идеально. Он потянулся за карандашом и немедленно начал тщательный процесс повторения последних набросков Гайяра.

Глава третья

Я

Пасси находится на зеленой линии m &# 233; tro № 6, которая пересекает Париж от площади Нации на востоке до площади Шарля де Голля и Триумфальной арки на западе. От вокзала до площади Коста-Рика можно дойти пешком по крутому холму за несколько минут.

Утро было туманным, прохладным после вчерашней жары, и Раффин поднял воротник куртки, как будто ему было холодно. Но он предпочел сесть за столик на тротуаре возле пивного ресторана Le Franklin. Остатки grande crème остались на его чашке, а крошки круассана усеяли крошечный столик перед ним. В тот день он читал выпуск Lib ération, ежедневной газеты левого толка, в которую он чаще всего вносил свой вклад в качестве внештатного сотрудника. Он поднял глаза и нахмурился, когда Энцо плюхнулся на сиденье рядом с ним. Отсюда им открывался вид на обратную сторону улицы Альбони, туда, где линия м éтро тянулась далеко над землей, исчезая в тумане над мостом Бир-Хаким.

‘Вы опоздали", - сказал Раффин. Это было на целых пять минут больше, чем они договорились о встрече.

‘Это случается", - сказал Энцо без чувства вины, вспоминая, как Раффин заставил его ждать больше двадцати минут прошлой ночью. ‘Все ли улажено?’

‘Конечно. Она ждет нас в квартире’.

* * *

Элегантный каменный фасад пятиэтажного жилого дома Гайяра находился на улице Винез. Раффин ввел код, отпиравший кованые ворота, и толкнул их. Пройдя по коридору, они вошли в небольшой внутренний дворик, стеклянные двери которого вели в отделанный деревянными панелями вестибюль, где полированные латунные прутья лестницы удерживали на месте толстый красный ковер, покрывающий мраморную лестницу. За ними Энцо мог видеть другой двор, побольше, сад с ухоженной лужайкой и тенистыми деревьями. Все в этом месте пахло богатством.

Раффин сказал: "Гайяр воплотил в жизнь мечту каждого амбициозного парижанина стать при дворе и в саду.’ Энцо уже слышал эту фразу раньше. Оказаться между внутренним двором и садом - это то, чего добился Париж. Жить практически в любом месте этого престижного шестнадцатого округа - значит добиться этого. Это был район, населенный политиками и кинозвездами, телезвездами и поп-идолами.

Они поднялись на лифте на пятый этаж, и мадам Гайяр открыла высокие двери красного дерева, чтобы впустить их в давно пустующую квартиру своего сына. Она была удивительно маленькой женщиной, осунувшейся с возрастом, немного нетвердо стоявшей на ногах. По пути наверх Раффин сказал Энцо, что ей почти девяносто. Когда они пожимали друг другу руки, большие пальцы Энцо обхватили ее руку, и он побоялся сжать ее слишком крепко, чтобы она не сломалась.

‘Месье Раффин сказал мне, что вы собираетесь найти моего сына", - сказала она. И внезапно Энцо почувствовал бремя этой ответственности. Это было нечто большее, чем просто пари, заключенное за ужином. Речь шла о жизни мужчины, сына женщины. Почти несомненная трагедия.

‘Я сделаю все, что в моих силах’.

Пожилая леди оставила их бродить по квартире, как они пожелают, а сама пошла и села у окна в гостиной, глядя на море тумана, которое омывало город внизу. Прекрасно отполированный паркетный пол, щедро устланный дорогими восточными коврами, вел их из комнаты в комнату. Антикварная мебель стояла у кремовых стен. Шкаф в стиле Луи Квинце, шезлонг девятнадцатого века , старинный резной деревянный сундук, инкрустированный серебром и перламутром. Казалось, что вся мебель была куплена для эффекта. Стулья выглядели жесткими и неудобными, кровать с балдахином в спальне Гайяра была неподатливо жесткой. На всех окнах были задрапированы тяжелые шторы, перевязанные золотистым шелковым шнуром, но все еще скрывавшие большую часть света. В этой квартире на верхнем этаже с большими французскими окнами, ведущими на декоративные балконы из кованого железа, царила странно мрачная атмосфера. Энцо захотелось раздвинуть все шторы и впустить свет. Но именно так жил Гайяр. Именно так ему это нравилось.

В его гардеробе рядами висели темные костюмы, начищенные ботинки стояли в ряд вдоль перекладины под ними. Ящики комода были заполнены аккуратно выглаженными рубашками, носками, нижним бельем. На обратной стороне двери висел шелковый халат, как будто Гайяр оставил его там всего несколько минут назад. На стене над кроватью висел простой крест, украшенный фигурой Христа. Энцо обнаружил, что его отражение смотрит на него из большого зеркала в золотой раме над комодом. Он увидел позади себя Раффина, который, глубоко засунув руки в карманы, мрачно смотрел в окно. На туалетном столике в резной шкатулке из слоновой кости хранились зажимы для галстуков и запонки с выгравированными инициалами Дж.Дж. Там была щетка для одежды, позолоченная щетка для волос с двумя гребнями, застрявшими в щетине. Между корнями зубов все еще виднелись остатки волос Гайяра. Энцо оглянулся через открытую дверь, ведущую через холл в гостиную. Мадам Гайяр не сдвинулась со своего места у окна. Он вытащил из расчески одну из гребенок и осторожно вытащил щепотку густых темных волос длиной в два-три дюйма. Он достал из кармана маленький прозрачный пластиковый пакет на молнии, опустил туда образец волос и снова запечатал его. Затем он повернулся и увидел, что Раффин наблюдает за ним. Ни один из мужчин ничего не сказал.

Они пересекли холл и направились в кабинет, который примыкал к гостиной. Наполовину застекленные двойные двери между двумя комнатами были открыты, и Энцо мог видеть мраморный камин в s éjour и высокое зеркало, вделанное в стену над ним. В то время как остальная часть квартиры казалась почти выставленной напоказ, Энцо почувствовал, что впервые встречается с Гайяром, когда вошел в кабинет. Здесь этот человек был повсюду на виду. В застекленном книжном шкафу у дальней стены хранилась его коллекция классической литературы. Что-то ценное и надежно спрятанное за стеклом. Без сомнения, среди них были бы первые издания, но у Энцо было ощущение, что многие из них, вероятно, остались непрочитанными. Его “живой” книжный шкаф стоял напротив них на противоположной стене. Открытые полки по обе стороны от двери были неопрятно забиты потрепанными томами. Там были книги и журналы о французском и американском кино, ряды популярной литературы с мятыми корешками и загнутыми форзацами, целые серии работ по политике и финансам. Целая полка была посвящена коллекции комиксов —bandes dessinées, как называли их французы.

Энцо прошептал Раффину: ‘Он никогда не был женат, не так ли?’ Раффин покачал головой. ‘Он был геем?’

Раффин пожал плечами. ‘Насколько мне известно, нет’.

‘Но в его жизни не было женщин?’

Раффин снова пожал плечами и покачал головой, и Энцо подумал, должны ли они поверить, что Гайяр соблюдал странный вид безбрачия. Он обвел взглядом стены, на которых висели десятки фотографий Гайяра в рамках, запечатленных с хорошо известными лицами того времени. Пиарщик Жак Ширак, премьер-министр Ален Юппé. Звезды кино и поп-музыки. Джерард Депардье, Джонни Холлидей, Ванесса Паради, Жан-Поль Бельмондо. И другие, которых Энцо не узнал. Было несколько портретов Гайара, на которых он позировал перед камерой с властной уверенностью в себе. И портретная живопись, в которой запечатлено то же выражение. И Энцо начал задаваться вопросом, не было ли причиной отсутствия женщин или мужчин в жизни Гайяра то, что его эго не оставляло места ни для кого или чего-либо еще.

За большим письменным столом с обитой темно-бордовой кожей столешницей еще больше полок стонали под весом буквально сотен видеозаписей. Французские фильмы, американские фильмы, японские фильмы, южноамериканские, европейские, китайские. Фильмов больше, чем вы могли бы посмотреть за всю свою жизнь. В дальнем углу кабинета стоял широкоэкранный телевизор с ультрасовременной звуковой системой середины девяностых. Напротив стояло единственное удобное кресло в квартире - мягкое кожаное кресло с откидной спинкой, по правую руку от которого стоял столик с напитками. Было нетрудно представить, как Гайяр проводил все свои одинокие часы в этом кабинете.

‘Все фильмы занесены в каталог’. Энцо был поражен птичьим голосом мадам Гайяр. Она встала со своего кресла и стояла в дверях. "У него есть заметки о каждом из них’.

‘Вы смотрели их вместе с ним?’

‘О, нет. Я очень редко бывала здесь. Он всегда приходил ко мне. После смерти моего мужа он привез меня в Париж и купил квартиру всего в нескольких улицах отсюда. Он приходил каждый день’. Она прошлась по полированному полу, опираясь на палку с резиновым наконечником, и посмотрела на коллекцию фильмов. ‘Он любит свои фильмы’. Легкая улыбка озарила ее лицо, и она шагнула вперед, чтобы достать один из них с полки чуть выше уровня головы. ‘Его любимый. Он говорит, что смотрел его почти тридцать раз. Он говорит, что это абсолютная истинная сущность Парижа.’

Энцо взял у нее коробку и посмотрел на черно-белую фотографию на обложке. Название было выделено поперек желтым цветом. La Traversée de Paris . Фильм Клода Отан-Лара, в главных ролях Бурвиль и Жан Габен. Энцо смутно припоминал, что видел его по телевизору. Действие фильма, снятого в пятидесятых годах прошлого века, происходило в Париже военного времени. Под носом у нацистских оккупантов двое непохожих друг на друга соотечественников пытаются контрабандой провезти через весь город расчлененные куски свиньи, чтобы продать на черном рынке. Энцо не был уверен, почему Гайяр счел его таким замечательным. Мадам Гайяр забрала его у него и вернула на место на полке. ‘Я уверен, это первое, что он захочет посмотреть, когда вернется’.

Энцо удивлялся, как она вообще могла вообразить, что он не умер. Возможно, эта вера была единственным, что поддерживало ее в живых. Она слабо улыбнулась ему и прошаркала обратно в гостиную.

Энцо повернулся к Раффину. - Где дневник? - спросил я.

‘На столе’.

Она лежала открытой рядом с телефоном, на странице, которая была обработана полицейской криминалистической лабораторией, чтобы выявить последнюю запись Гайяра. Энцо мог видеть, где страница перед этим была аккуратно вырвана. Авторства Гайяра? Или кого-то другого? Были найдены только отпечатки пальцев Гайяра. Энцо снова пролистал дневник. Не было никаких признаков удаления других страниц. Так что это было не в привычках Гайяра. Энцо достал из кармана копию последней записи, прошедшую судебную экспертизу, и разложил ее на столе. Безумный à минуит . ‘Очевидно, вам это знакомо", - сказал он.

Раффин заглянул в него через плечо. ‘Я чуть не ослеп, глядя на эту чертову штуковину’.

‘Но иногда можно смотреть и не видеть’.

‘Что вы имеете в виду?’

‘Все эти каракули рядом со словами, на что они, по-вашему, похожи?’

‘Ну, ничего’. Раффин покосился на них. ‘Просто каракули’.

‘Вы когда-нибудь рисовали во время телефонного разговора?’

‘Конечно’.

‘Итак, вы начинаете с какого-то базового дизайна. Вы даже не обязательно осознаете, что это такое. Но чем дольше продолжается звонок, тем более сложным он становится, пока первое изображение не теряется. Возможно, вам было бы трудно заставить себя вспомнить, с чего все начиналось.’

‘ И что? - Спросил я.

‘Итак, предположим, мы смогли бы вернуть это к тому первому, бессознательному образу, возможно, это сказало бы нам что-то о том, что было у него на уме’.

‘Как бы мы это сделали?’

Энцо сказал: "Начальные линии рисунка, как правило, нужно перечитать несколько раз, прежде чем начать расширять его. Так что, если мы поищем более плотные линии ....’ Он полез в карман и достал сложенную жиронепроницаемую бумагу, которой он обводил каракули прошлой ночью, и разгладил ее поверх копии страницы дневника.

Раффин внимательно посмотрел на него. Он мог видеть линии, которые провел Энцо, и те, которые он еще не успел показать, но только когда Энцо снова убрал кальку, он увидел, что на ней нарисовал Энцо. ‘Боже милостивый! Это крест’.

‘На нем даже есть намек на фигуру Христа’. Энцо провел пальцем по контуру.

Раффин выпрямился. Он казался пораженным. ‘Ну, и что это значит?’

‘Я не знаю", - сказал Энцо. ‘На стене над его кроватью висит крест. Был ли он религиозным человеком?’

* * *

Мать Гайяр посмотрела на них со своего стула у окна, когда они подошли спросить, и казалась озадаченной вопросом. ‘Конечно", - сказала она. ‘Он ходил на мессу несколько раз в неделю. Он был абсолютно предан’.

‘В какую церковь он ходил?’

‘Сент-Тьен-дю-Мон’, - ответила она без колебаний. ‘Это приходская церковь Сорбонны. Он начал ходить туда, когда был еще студентом’.

II

Сент-Тьен-дю-Мон, что вполне естественно, стоял на вершине холма в конце улицы Монтань-де-Сент. Женевьевиèве. Она возвышалась над горизонтом, когда Энцо и Раффин поднимались по крутому склону от станции m étro в Мобер-Мутуальитé. Туман рассеялся, и солнце прокладывало себе путь сквозь затянутое дымкой небо. Это был теплый подъем.

Часы под фонарем на колокольне церкви со странной башенкой показывали почти половину одиннадцатого. Внизу, на площади аббатства Бассет, молодые художники рисовали на полукруглых ступеньках, ведущих к арочному дверному проему. Раффин провел их по площади Ste. Женевьева, пройди мимо задней части Панталоны и дальше по улице Кловис к боковому входу, ведущему к дому кюре за ней.

Дворнягаé был пожилым мужчиной, лысым, с тонкой бахромой тонких серебристых волос. Он провел их по галереям, его одежды впечатляюще развевались за ним. Солнечный свет струился через витражные окна. Их было двенадцать, ярко раскрашенные изображения Пророка, торжествующего над жрецами Ваала, чудо с Манной в пустыне, Тайная вечеря.

"Я хорошо его помню", - говорил дворняжкаé, и его голос эхом разносился по Апсидальной часовне. ‘Он приходил на мессу несколько раз в неделю. Он был завсегдатаем исповеди’. Они прошли по короткому коридору, минуя ризницу, и через дверь в саму церковь. Энцо с благоговением смотрел на его высокую сводчатую крышу. Свет проникал сквозь витражи в апсиде и в часовнях вдоль каждой амбулатории, попадая на органные трубы, возвышающиеся в дальнем конце ярусами сияющей элегантности. Где-то невидимый репетировал органист, и звучный резонанс токкаты и фуги ре минор Баха каскадом низвергался с крыши водопадом звуков. Дворнягеé пришлось повысить голос, чтобы быть услышанным. ‘Конечно, как и все остальные, мы понятия не имели, что он пропал, до тех пор, пока не закончился La Rentr ée. В конце концов, был август, и большая часть Парижа разъехалась на каникулы’.

‘Я знаю, что вы не можете нарушить конфиденциальность исповеди, отец, ’ сказал Энцо, ‘ но давал ли месье Гайяр вам какие-либо основания думать, что у него могла быть депрессия или какой-либо стресс?’

‘Честно говоря, я действительно не помню. Я уверен, что полиция, должно быть, спрашивала меня в то время. Но у меня ничего не укладывается в голове. Я помню, что в тот месяц я был гораздо больше отвлечен осквернением церкви. Мы как раз подходим к десятой годовщине этого. Я очень надеюсь, что преступники не чувствуют необходимости доставлять какие-либо напоминания. Я попросил полицейскую охрану на всякий случай.’

‘Осквернение церкви?’ Энцо был заинтригован. ‘Что произошло?’

‘Я что-то об этом помню", - внезапно сказал Раффин. ‘В то время это было во всех газетах. Кто-то вломился в дом и принес в жертву животное перед алтарем’.

Дворняжкаé сказала: ‘Это была свинья. Они ее зарезали. Бедное создание расчленили. Повсюду были кровь и ошметки’.

‘Зачем кому-то делать что-то подобное?’ Спросил Энцо.

‘Одному Богу известно’. Дворнягаé поднял глаза к Небу, словно ища запоздалого просветления. ‘Возможно, какой-то языческий обряд. Какая-то черная церемония, жертвоприношение Антихристу. Кто знает? Никто никогда в этом не признавался. Но сколько бы мы ни терли и скребли, нам так и не удалось смыть кровь с камня. Вот, смотрите сами ....’ Он быстро прошел по северной амбулатории, мимо нескольких часовен, к алтарю под изящно вытканной каменной ширмой, над которой возвышалась фигура Христа на большом кресте над головой. Территория непосредственно перед алтарем была огорожена с каждой стороны веревкой, чтобы не пускать туристов. Ряды плетеных стульев тянулись к задней части церкви. ‘Вот, видишь’. Дворняжкаé указала на древние каменные плиты и две ступени, ведущие к возвышающемуся алтарю. ‘Это выцвело с годами, но все еще хорошо видно’. Большая площадь, покрывавшая флаги и ступени, была обесцвечена. Было невозможно догадаться, что это кровь. Было просто темнее там, где кровь собралась в лужу, расплескалась и пролежала нетронутой достаточно долго, чтобы впитаться в камень.

‘Значит, это случилось ночью?’ - Спросил Энцо.

‘Я сам обнаружил это на следующее утро. Это вызвало у меня физическую тошноту’.

‘Вы можете вспомнить, какого числа это было?’

"Месье, - возмущенно надулся дворнягаé, ‘ эта дата навсегда запечатлелась в моей памяти. Это была ночь с двадцать третьего на двадцать четвертое августа 1996 года.’

Энцо взглянул на Раффина. Важность этого дня не ускользнула ни от одного из них.

Пронзительная трель телефона была едва слышна за раскатистым ревом органа, и дворнягаé полез под рясу, чтобы достать последнюю модель Samsung flip-open. Божью работу, казалось, теперь можно было выполнять с помощью мобильного телефона. "Извините меня". Дворнягаé поспешил прочь.

Энцо задумчиво смотрел на покрытые темными пятнами каменные плиты. Группа туристов стояла напротив, за веревкой на южной амбулатории, глядя на каменный экран под крестом. Они отвлеклись, когда внезапно Энцо перешагнул через веревку с северной стороны, прошел в центр церкви и присел на корточки перед алтарем, как будто молился. Но если он вообще произносил молитву, то обращался к Богу науки. Он порылся в своей сумке и достал крепкий нож с костяной ручкой, раскладывая его хорошо заточенное стальное лезвие. Он начал скрести по краю одной из каменных плит, отламывая осколки и чешуйки крошащегося камня и выковыривая грязь веков из трещин между ними. У него очень быстро скопилась небольшая кучка каменных обломков и грязи, которую он собрал вместе своим ножом и перенес на лист чистой бумаги, вырванный из блокнота. Он аккуратно сложил бумагу, чтобы запечатать вырезки, и положил ее в пластиковый пакет на молнии.

Раффин был смущен. ‘Что ты делаешь?’ он прошипел, его голос почти утонул в звуках органа.

Энцо огляделся. - Что? - спросил я.

‘Что, черт возьми, вы делаете?’ он закричал, как только органист закончил свою пьесу. Голос Раффина эхом разнесся по церкви, догоняя умирающее эхо фуги. Туристы вдоль каждой амбулатории оборачивались посмотреть.

Энцо вернул пластиковый пакет в свою сумку и пошел обратно в северную амбулаторию, перешагнув через веревку, чтобы присоединиться к Раффину. ‘Не нужно кричать’.

Раффин смущенно понизил голос. ‘ Во что ты играешь, Маклеод? Ты не можешь просто пойти и раскапывать пол в церкви пятнадцатого века.’

Энцо повел журналиста к задней части Сент-Этьен-дю-Мон и маленькой двери слева от главного входа. ‘Я не знаю, знакомы ли вы с идиоматическим английским. Но у нас есть выражение, в котором мы описываем процесс попытки вытянуть информацию из того, кто отказывается говорить, или даже деньги из шотландца, как попытку выжать кровь из камня. Это еще один способ сказать, что это невозможно.’

Раффин пожал плечами. "У нас есть похожее выражение, за исключением того, что оно написано маслом со стены —о том, как не умереть с голоду . Я удивлен, что вы этого не слышали.’

‘Ну, я не знаю насчет масла и стен, но в наши дни вполне возможно получить кровь из камня’.

Раффин нахмурился. ‘Даже кровь десятилетней давности?’

Энцо кивнул. ‘И даже с пола церкви пятнадцатого века’. Он улыбнулся. ‘Чудеса современной судебной медицины. Будет довольно просто извлечь ДНК из взятых мной образцов соскобов и подвергнуть ее некоторым базовым тестам на преципитин.’

‘Выпадаешь в осадок?’

‘Вы смешиваете ДНК на предметном стекле с каким-то антисвиньим глобулином. При положительной реакции будет виден сгусток, или комковатость, или “осадок” в форме — и мы узнаем, была это свиная кровь или нет.’

‘Но мы уже знаем, что это свиная кровь. Вы слышали проклятиеé . Они оставили зарезанное животное позади’.

‘Это верно. И я с уверенностью предсказываю, что мы действительно подтвердим наличие свиной крови. Но мы также смешаем ДНК с каким-нибудь античеловеческим глобулином, который скажет нам, есть ли среди них человеческая кровь.’

Лицо Раффина потемнело, и он смущенно огляделся. Табличка на стойке рядом с ними призывала их к ТИШИНЕ. Он понизил голос. ‘ Кровь Гайяра?’

‘Ну, это мы тоже сможем определить по ДНК’.

‘Вы думаете, Гайяр был убит здесь?’

‘Я не знаю.’ Энцо сделал паузу. ‘Пока. Но это была его церковь. Несмотря на то, что прошло еще десять дней, прежде чем его действительно объявили в розыск, он договорился о встрече с кем-то в ту же ночь, когда сюда ворвались злоумышленники и зарезали свинью. Он нарисовал крестик рядом с местом встречи в своем дневнике. Там много совпадений.’

‘Все же это своего рода скачок’.

‘Возможно. Но иногда приходится совершать такого рода скачки’. Энцо сделал паузу для размышления. ‘И вспомни сегодняшнее утро. Его мать сказала нам, что его любимым фильмом была "Траверс Парижа" . Двое мужчин контрабандой везли куски расчлененной свиньи через весь Париж. Еще одно совпадение?’

‘Что ты предлагаешь?’

‘Предположим, что кто-то заманил Гайяра сюда и убил его перед алтарем’.

‘Почему?’ Раффин нахмурился. ‘С чего бы им?’

Энцо поднял руки. ‘Это совсем другой вопрос. Но совершите прыжок вместе со мной. Предположим, что так и произошло. Предположим, что его убили прямо там ....’ Он повернулся и посмотрел назад, в конец церкви, на крест, ширму и окровавленные флаги. ‘Предположим, его разрубили на куски перед этим алтарем, каким-то причудливым ритуальным умерщвлением, а затем повсюду были разбросаны куски свиньи и ее кровь, чтобы скрыть тот факт, что это было убитое человеческое существо. Кому бы пришло в голову проверить, была ли человеческая кровь со свиной? Вы слышали проклятие é . Они были шокированы, в ужасе от мысли о жертвоприношении животных, совершаемом в их церкви. Они вызвали полицию, да, но я готов поспорить, что все было убрано до того, как кому-либо пришло бы в голову усомниться в этом.’

Эта мысль, казалось, потрясла Раффина. ‘Что заставляет вас думать, что он мог быть расчленен?’

‘Ах, теперь это сложнее определить количественно. Но мысленно я продолжаю возвращаться к Ла Траверс де Пари. Расчлененная свинья в фильме, расчлененная свинья в церкви. Только они оставили свинью позади. Так что же случилось с Гайяром? Не проще ли было бы забрать его по частям? И не может ли это также быть своего рода странным почтением к Ла Трэверсу ée? Вместо свиньи, это были расчлененные куски Гайяра, которые были контрабандой вывезены через весь город.’

Внезапно орган снова ожил, и драматические вступительные ноты Трио-сонаты Баха для органа № 2 до минор наполнили церковь.

* * *

Окружающий мир, залитый солнцем и наполненный туристами, казался странно нереальным. Только звуки органа изнутри несли с собой напоминание о темных теориях, которые Энцо вызвал к жизни из-за окровавленных флагов. Двое мужчин стояли на ступеньках, щурясь от солнечного света, вглядываясь за Пантеон и сводчатые арки Ste. Женевская библиотека ведет к древнему факультету права и мэрии шестого округа.

‘И что теперь?’ Спросил Раффин.

‘Прежде всего, я должен попросить об одолжении директора лаборатории здесь, в Париже. Затем нам нужно выяснить, сколько неопознанных частей тела было обнаружено за последние десять лет’.

Раффин скептически поднял бровь. ‘Ну, это должно быть легко. С чего ты предлагаешь нам начать?’

Энцо вытащил сложенную газету из кармана куртки Раффина. ‘Я так понимаю, у вас есть доступ к библиотеке cuttings в Libération’.

‘Конечно’. Раффин выхватил дневник обратно.

‘Тогда с этого мы и начнем’.

Глава четвертая

Я

Офисы Libération располагались на узкой улице Б éрейнджер в третьем округе, где городская торговля тряпьем осуществляет свою оптовую и розничную деятельность.

В архив газеты можно было попасть на расшатанном лифте, который поднял их на четвертый этаж, в офисы со стеклянными стенами, уставленные полками с коробками папок и переплетенными копиями, прослеживающими историю газеты с ее первого выпуска в 1973 году. Большие окна выходили на пивной ресторан Le Petit B éranger на улице внизу.

Раффин и Энзо потратили почти двадцать минут, просматривая картотеки и доставая соответствующие коробки с полок, которые ломились от пронумерованных папок. В ряду картотечных шкафов стояли ящики, помеченные чем угодно, от несчастных случаев во время родов до Вьетнама, но в их содержимом не было ничего интересного. Они не смогли найти ни одного пореза, относящегося к необъяснимым или неопознанным частям тела.

‘Неужели нет микрофильмов, которые мы могли бы посмотреть?’ Энцо был разочарован отсутствием у них прогресса.

‘Они начали записывать все на микрофиши несколько лет назад, ’ сказал ему Раффин, ‘ но каким-то образом все это поцарапалось и испортилось в ридере’.

‘Ну, разве в Интернете нет архивов?’

‘О, да. Все, начиная с 1994 года. Но вы должны подписаться, чтобы получить к этому доступ’.

‘А вы разве не подписываетесь?’

‘Ну, нет", - признался Раффин. ‘Зачем мне это? У меня есть доступ в это место’.

"Там, где вы ничего не можете найти!’ Энцо терял терпение. ‘Разве газета не может получить для вас доступ в Интернет отсюда?’

‘Я полагаю, они могли бы. Только я не думаю, что у них есть компьютер здесь, в библиотеке каттингса’.

Во всем этом месте было странное ощущение старомодной неформальности. Отсутствие охраны, потертый ковер в вестибюле, незаконченные ремонтные работы, которые встретили их, когда они вышли из лифта, столы с беспорядочно расставленными коробками с обрезками вдоль коридора. Это было чувство, которое только усилилось с приходом мужчины средних лет с темными, редеющими волосами и коротко подстриженной бородой. На нем были черные вельветовые брюки и серая футболка, и Раффин представил его Энцо как La M émoire du Journal . Память о газете. ‘Он работает в Lib é с тех пор, как первое издание вышло на улицы более тридцати лет назад’. Казалось, что самый надежный архив, которым располагала статья, был подшит в заголовке La M émoire du Journal .

‘Что именно вы ищете?’ - спросил он. Когда Энцо ответил ему, он нахмурился. ‘Я не думаю, что у нас есть отдельная категория для этого. Мы бы регистрировали только то, о чем сообщалось, и мы бы сообщали только о чем-то особенно необычном. Нет ничего, что сразу приходит на ум.’

Энцо вздохнул. Это была полная трата времени. ‘В любом случае, спасибо’. Они с Раффином повернулись к лифту.

‘За исключением, конечно, черепа в багажнике’.

Энцо обернулся. ‘Череп в сундуке?’

"Да...." Ла М éмуар начал листать картотеки, каждая из которых была тщательно написана от руки им самим. ‘Да, вот мы и здесь. Я поместил это в раздел "Катакомбы " .’

Что вызвало интерес Раффина. ‘Почему?’

‘Потому что именно там это было найдено.’ Он пересек комнату и провел пальцем по ряду папок, пока не нашел ту, которую искал. Он вытащил его и положил на стол, чтобы открыть, а затем повернул пружину, чтобы выпустить черенки. ‘В то время было довольно много освещения, просто потому, что это было так необычно. Но на самом деле это было чудо одного дня. Насколько я помню, из этого ничего не вышло.’

Энцо сел и начал раскладывать вырезки перед собой. "Что ты точно помнишь?’

‘ Только то, что это было обнаружено где-то в туннелях под площадью Италии. Около пяти лет назад. Геодезист, я думаю, работающий в Инспекции G én érale des Carri ères . Под авеню Шуази произошел какой-то обвал, и именно так обнаружился сундук.’

Раффин заглянул через плечо Энцо на вырезки. ‘И внутри был череп?’ Там были фотографии черепа с разбитым ртом и зубами.

‘Да, череп мужчины средних лет, я полагаю. Они думали, что он умер совсем недавно. Пять, десять лет назад, что-то в этом роде. Но интерес вызвал не столько череп, сколько предметы, найденные вместе с ним". Пока Ла Мéмуар говорила, Энцо перевернул один из вырезок, чтобы показать зернистую фотографию странной коллекции явно не связанных между собой предметов. "Ах, да", - сказал Ла Мéмуар . ‘Теперь я вспоминаю. Очень странный материал. Раковина морского гребешка. Старинный стетоскоп. Бедренная кость — я думаю, в ней были просверлены крошечные отверстия с обоих концов. Золотое насекомое на цепочке. Кулон, я думаю. Он перебрал вырезки. ‘Да, это была пчела’.

Раффин поднял одну из вырезок, прищурившись на ее фотографию и подпись. ‘И копия Ордена свободы от 12 мая 1943 года, выгравированная на обратной стороне’.

‘Что такое Порядок свободы éрацион?’ Спросил Энцо.

"Это были медали, врученные де Голлем мужчинам и женщинам, которые помогли в освобождении Франции", - сказал Ла Мéмуар.

Энцо скользнул взглядом по вырезкам перед ним. ‘Как странно. И они так и не поняли, о чем все это?’

‘ По-видимому, нет.’

II

Площадь Дофин, расположенная в западной части ëГородской улицы é, была местом, где офицеры криминальной бригады на набережной Орфèврес иногда перекусывали. Это была пыльная, заросшая деревьями площадь с жилыми домами и ресторанами, некогда бывшая домом Ива Монтана. А из-за близости Дворца правосудия здесь также располагалась парижская коллегия адвокатов, le Barreau de Paris , в которой адвокаты города практиковали свое черное искусство, сидя под изображением ухмыляющегося чеширского кота, нарисованного на фронтоне крыши. Столики на тротуаре под двумя навесами ресторана Le Caveau de Palais были заняты чуть раньше. Но инспектор Джордж Томас поздно обедал, и поэтому некоторые места вокруг него уже опустели. Энцо и Раффин пододвинули стулья к его столику, заказали пару бокалов охлажденного белого вина и наблюдали, как он толстыми пальцами отламывает куски хлеба и вытирает сок со своей тарелки. Его волосы были коротко подстрижены, блестящая стальная щетина обрамляла круглое загорелое лицо с посеребренными за день бакенбардами. Его губы блестели от жира после еды. Он провел по ним скомканной салфеткой, а затем вытер пальцы один за другим. Он прочистил небо последним глотком красного вина и громко рыгнул, удовлетворенно кивая.

Быстрый звонок контакту Раффина в Pr éпрокуратуре полиции установил, что Томас руководил безуспешным расследованием по идентификации черепа, найденного под площадью Италии. Сейчас ему было за пятьдесят, он топтался на месте до выхода на пенсию и имел привычку угощать себя долгими обедами на площади Дофин. ‘Череп? Да. Чертовски странный случай, ’ сказал он. ‘Местные копы передали его нам. Но, знаете, там было за что зацепиться. Никаких отпечатков пальцев ни на багажнике, ни на том странном дерьме, которое в нем было. Он подозвал официанта и сказал, что будет îфлотант и кофе.

‘Что с этим случилось?’ Спросил Энцо.

Томас посмотрел на него так, словно у него было две головы. ‘Что это за гребаный акцент?’

‘Он шотландец", - сказал Раффин.

Томас слегка выдвинул вперед челюсть, чтобы показать свое презрение ко всем, кто не был парижанином. ‘Что с чем случилось?’

‘Сундук и вещи, которые в нем были’.

"Они все еще будут в греффе’ .

"Греффе?’

‘Хранилище улик", - объяснил Раффин. Он посмотрел на Томаса в поисках подтверждения. ‘Во Дворце правосудия?’

Томас кивнул. Официант принес десерт, и детектив размазал пенистые комочки яичного белка по бледному водянистому заварному крему, который ему удалось размазать по подбородку. ‘У меня на столе завал бумаг, от которого я ослепну’. Он снова вытер лицо салфеткой. ‘Но если вы, ребята, хотите посмотреть материал, то, думаю, я всегда могу найти время, чтобы показать вам’.

* * *

Le greffe представлял собой большое подземное помещение в недрах Дворца правосудия, ряды металлических подставок поддерживали ряды полок, заполненных собранными доказательствами прошлых и настоящих расследований. Каждый предмет упаковывался, маркировался и отслеживался с помощью компьютеризированного указателя, который вел Gardien du Greffe — Хранитель. Это было менее чем в пяти минутах ходьбы от Дворца Каво.

Хранитель был человеком, который выглядел так, словно редко видел дневной свет. Его кожа была бледной, почти серой, а промасленные черные волосы были зачесаны назад на сморщенную голову. Он не проявил никакого интереса, когда Томас попросил показать сундук. Он просмотрел указатель на своем экране и дал детективу инструкции о том, где его найти — ряд 15, полка С, производственный номер 53974 / S.

Ряд 15 находился в нижнем конце зала, а полка С находилась под потолком. Томасу потребовались стремянки, чтобы добраться до нее. Он нашел сумку, обхватил руками сундук, снял его и понес к столику в конце прохода. Он развязал сумку и достал ее, чтобы показать потрепанный жестяной сундучок, примерно такого же размера, как обычный чемодан, но глубже. Он был темно-зеленого цвета, поцарапанный, поцарапанный и немного ржавый. ‘На нем не было никаких отличительных знаков", - сказал Томас. ‘Нет этикетки производителя. И он, вероятно, был поврежден при обрушении туннеля."Он отпустил защелки с обеих сторон, и крышка со скрипом открылась. ‘Et voilà .’

Энцо и Раффин заглянули внутрь. Там были предметы, описанные в газетных статьях: раковина морского гребешка; старинный стетоскоп, выглядевший для всего мира как удлиненный рожок от старинного автомобиля; бедренная кость с просверленными на обоих концах крошечными отверстиями; пчела, искусно выполненная из золота и прикрепленная к тонкой шейной цепочке; Орден свободы с черно-зеленой полоской ткани, сама медаль с выгравированным черным двойным крестом Лотарингии. ‘Где череп?’ Разочарованно спросил Энцо.

‘Патологоанатом все еще этим занимается’. Томас фыркнул. ‘Чертов чудак. Он делает эти реконструкции лица из глины. Это хобби. Как будто, знаете, ему это нравится или что-то в этом роде.’

‘Он делал реконструкцию лица по черепу, найденному в багажнике?’

‘Конечно’.

- И что? - спросил я.

‘И что?’

‘Вы распространили фотографии этого?’

‘Конечно, были. Это было довольно характерно. Полностью лысый. Но никто его не узнал’.

Энцо почувствовал волну разочарования. “Лысый” было не тем словом, которое он бы использовал, чтобы описать Гайяра. ‘Было ли лицо чисто выбрито?’

‘Совершенно безволосые’.

‘Возможно ли было бы это увидеть?’

‘Тебе нужно спросить его об этом’.

Энцо снова посмотрел на вещи в багажнике. Он запустил руку внутрь. ‘Можно мне?’

"Все в порядке’ .

Энцо вытаскивал их одну за другой и раскладывал на столе. Это была странная коллекция предметов, которые можно было найти вместе в любое время. Но захоронение в сундуке с неопознанным черепом делало их особенно необычными. ‘А как насчет бедренной кости? Была ли она связана с черепом?’

Томас покачал головой. ‘Эксперты сказали, что это было намного старше. Они решили, что это, вероятно, часть анатомического скелета. Знаете, такая штука должна быть у специалиста по костям в его кабинете’. Он приподнял бедренную кость. ‘И эти крошечные отверстия…Они решили, что именно там кости соединены проволокой’.

Раффин сказал: "И вы так и не выяснили, что эти твари делали там с черепом?’

Детектив покачал головой. ‘Полная, блядь, загадка. Для ее разгадки нужен человек получше меня’. Энзо и Раффин мимолетно встретились взглядами.

‘А как насчет даты на обратной стороне медали? 12 мая 1943 года. Имеет ли это какое-нибудь значение?’

‘Не то, чтобы мы могли понять’.

Энцо полез в свою сумку и достал маленькую квадратную цифровую камеру. Он держал ее между большим и указательным пальцами. ‘Ничего, если я сделаю несколько фотографий?’

Томас на мгновение задумался об этом, проводя пухлой рукой по заросшему щетиной подбородку. ‘Да, я думаю ...’ И пока Энцо раскладывал предметы один за другим, чтобы щелкнуть ими, детектив спросил: "Итак, когда эта статья появится в газетах?’

Энцо почувствовал, как его лицо заливается краской, и сосредоточился на фотографиях. Им потребовалась история для прикрытия. Но Раффина их уловки нисколько не смутили. ‘Зависит от того, какого прогресса мы добьемся", - сказал он.

‘До тех пор, пока вы не будете цитировать меня’, - прорычал Томас. ‘Я ухожу на пенсию на Рождество. Мне не нужны хлопоты’.

‘Любые цитаты будут строго неприменимы", - заверил его Раффин.

Энцо закончил фотографировать. "И сундук был найден в... в катакомбах?’

Детектив кивнул. ‘ Совершенно верно.’

"Я не знал, что в Париже есть катакомбы’.

Томас брызгал слюной и смеялся. ‘Ты издеваешься надо мной! Господи, под городом почти триста километров туннелей’.

‘Ты имеешь в виду канализацию?’

‘Нет, нет, нет. Катакомбы находятся намного ниже этого. И намного ниже m étro тоже’.

Раффин сказал: "Катакомбы находятся на глубине двадцати-тридцати метров. Вырублены в твердой скале каменоломнями на протяжении веков’.

Энцо был поражен. ‘Зачем?’

"Из-за камня. Весь Париж был построен из камня, вырытого из-под него. Есть несколько километров катакомб, которые вы можете посетить официально, но остальная их часть опасна и строго запрещена.’

Томас фыркнул. ‘Что делает его магнитом для каждого урода и извращенца в городе. Там творится всякое дерьмо. Торговля наркотиками, незаконный секс, называйте как хотите’.

Раффин сказал: ‘Недавно они обнаружили подпольный кинотеатр и ночной клуб. Все питается от линий, незаконно подключенных к электросети. Там, внизу, существует целая субкультура. Они называют их туннельными крысами. Люди, которые просто любят исследовать темноту и неизвестность. И есть туристы-экстремалы, которые платят нелегальным гидам, чтобы те отвели их туда для приятного времяпрепровождения. Я написал статью об этом несколько лет назад. Я ездил туда официально ....’ Он взглянул на Томаса. ‘И неофициально. У моего неофициального гида были карты получше. Он потратил годы на изучение туннелей и тщательно нанес их на карту.’

Томас вздохнул и демонстративно посмотрел на свои часы.

Раффин понял то, что, как он думал, было его намеком. ‘Что ж, спасибо, инспектор. Нам лучше вас не задерживать’.

Томас снова почесал челюсть. ‘Нет, я просто думаю. Может быть, вы, ребята, хотели бы посмотреть, где был найден сундук. Мои документы могут подождать. И, в любом случае, это дело никогда официально не закрывали. Так что любая огласка - хорошая реклама.’

Раффин посмотрел на Энцо в ожидании ответа. Энцо кивнул. ‘Это было бы очень полезно, инспектор’.

III

Энцо чувствовал, как падает температура, когда они спускались ступенька за ступенькой, рука за рукой, нога за ногой. Пока они не достигли небольшого, облицованного камнем помещения. Крышка люка в тридцати футах над ними с глухим стуком вернулась на место, закрыв дневной свет. Все, что освещало густую, бархатную черноту, которая окутала их сейчас, были лампы на батарейках, установленные на шлемах, которые по настоянию туннельного копа они надели. Их лучи метались во влажном воздухе, когда они поворачивали головы, и Энцо увидел каменную лестницу, уходящую по дуге вниз, в еще более глубокую темноту. Все еще был слышен отдаленный гул уличного движения с площади Италии над головой. Просто.

Туннельный полицейский встретил их перед высоким стеклянным фасадом Большого крана Гомон, расположенного напротив великолепной ратуши тринадцатого округа, построенной в девятнадцатом веке, и повел по боковой улочке туда, где вокруг круглой крышки канализационного люка в тротуаре был установлен временный брезентовый тент. Буквы IDC в металлической рамке были встроены в обложку, над прорезью, в которую полицейский вставлял прочный железный ключ, чтобы поднять крышку. Томас представил его просто как Фрэнка, а затем объявил, что будет ждать их в кафе é на углу улицы Бобийо.

‘Будьте осторожны, эти ступени неровные’. Франк вел их вниз по тому, что казалось бесконечной спиралью, головокружительной и дезориентирующей. Они услышали далекое рычание, воздух вокруг них завибрировал, а земля задрожала. ‘Это всего лишь m étro’, - крикнул им в ответ Франк. ‘Не беспокойся об этом’.

И все равно они падали. Энцо почувствовал, как у него заложило уши от давления, и задрожал. Температура упала более чем на пятнадцать градусов. Наконец, они, казалось, достигли подножия лестницы и склонили головы, чтобы пройти через арочный проход в узкий туннель. Стены и потолок были построены полностью из каменной кладки и привели их в секцию туннеля, вырубленного из чистого известняка. Он расходился влево и вправо. Франк повернул направо, ведя их мимо колонн и арок к перекрестку, где длинная галерея вела к другому арочному дверному проему, ведущему в квадратную комнату, вдоль стен которой стояли каменные скамьи. В стенах были ниши, обугленные свечами и покрытые сплошными цветными лужицами некогда расплавленного воска. В центре комнаты стоял каменный стол. Здесь также были следы недавнего проживания: обертки от еды, пустые пивные банки и окурки. Пахло жиром и застоявшимся дымом.

‘Я подумал, раз уж мы все равно здесь, вам, возможно, будет интересно посмотреть на это место", - сказал Франк. ‘Каменоломни построили его для собственного отдыха. Первоначально он назывался зал перевозчиков , но в наши дни он более известен как зал репо . Это любимое место встреч туннельных крыс. Время от времени мы совершаем туда набеги, но обычно у них довольно хорошая система раннего предупреждения.’

Энцо бродил по этой идеально построенной каменной комнате, расположенной более чем в тридцати метрах под ничего не подозревающим миром наверху, и слегка провел пальцами по прохладному гладкому камню. Под сводчатой нишей в задней стене на камне была высечена дата 1904. Прошло чуть больше ста лет с тех пор, как люди создали эту комнату как место отдыха. Он не мог представить, какой, должно быть, была жизнь здесь, внизу, для поколений каменотесов, которые вырубили десятки тысяч тонн камня из известняковой породы, чтобы построить свой город. Какого рода существование они влачили в этом темном, душном подземном мире?

Франк наблюдал за ним с легким изумлением. ‘Тебе следует как-нибудь посетить оссуарий’.

‘Оссуарий?’

Раффин сказал: ‘В восемнадцатом и девятнадцатом веках власти Парижа начали расчищать кладбища в центре города, которые стали представлять опасность для здоровья. Они выделили около одиннадцати тысяч квадратных метров катакомб в Денферте в качестве места захоронения костей. В этих туннелях от пола до потолка собрано что-то около шести миллионов человек. Кости и черепа расположены в жутких узорах. Он усмехнулся. ‘Я полагаю, у людей, которые переносили их с кладбищ, было достаточно причин, чтобы найти способы развлечься’.

Энцо пришло в голову, что была ирония в обнаружении одного черепа в туннелях, которые скрывали шесть миллионов.

‘В любом случае, - сказал Раффин, - это не то, на что мы пришли посмотреть, не так ли?’

‘Нет’. Франк повернулся и повел их обратно по галерее и через лабиринт туннелей. Они проходили мимо названий улиц, красиво вырезанных на каменных блоках, соответствующих названиям улиц выше — бульвар ВЕНСАН, улица АЛЬБЕРТА БАЙЕ — и окруженных поцарапанными и раскрашенными аэрозолем граффити менее элегантного поколения.

Они шли дальше, пока не достигли камня с надписью ROUTE DE PARIS à CHOISY C ôT & #233; EST, и они повернули налево в более узкий поперечный туннель, который вывел их на другую сторону улицы наверху.

‘Мы находимся здесь под авеню Шуази’, - сказал Франк. ‘Прямо под Чайнатауном’.

На другой стороне был установлен памятный камень с надписью ROUTE DE PARIS à CHOISY C ôT é OUEST. Но здесь путь был перекрыт. Крыша и часть стены обвалились, груды камня, щебня и земли препятствовали их дальнейшему продвижению.

‘Ну, вот и все’. Франк обернулся, и его лампа чуть не ослепила их. "Как бы то ни было, это того стоит’. И Энцо, и Раффин подняли руки, чтобы прикрыть глаза. Инспекционные группы én éral des Carri ères регулярно посылают геодезистов вниз для проверки нижележащих участков возможного нового строительства. Нет смысла возводить небоскребы, если они просто обрушатся снова. Это был геодезист, который наткнулся на обрушение туннеля. Похоже, жестяной сундук каким-то образом был спрятан в стене, замурован в углубление. Если бы крыша не рухнула, он все еще был бы там.’

* * *

Мир над землей был выжженно-белым, слепящим и жарким. Глаза Энцо быстро привыкли, но он знал, что солнцу потребуется больше времени, чтобы прогреть его до холода глубоко в костях. Площадь Италии была забита машинами и послеобеденными покупателями. Белые флаги, украшенные красными китайскими иероглифами, развевались по обе стороны фонарных столбов вокруг небольшого парка, который создавал кольцевую развязку для движения транспорта, и Энцо впервые заметил, что половина населения, похоже, была восточной. Этнические китайцы из французского Индокитая. Он посмотрел вдоль авеню Шуази и увидел красные фонари и мигающие неоновые символы, обозначающие Китайский квартал, и задался вопросом, где именно они находились под землей.

Франк отправился на поиски детектива Томаса с набережной Орф èврес. Раффин все еще отряхивал грязь со своих брюк. - Что теперь? - спросил я.

‘Я хочу поговорить с патологоанатомом’.

Раффин посмотрел на часы и покачал головой. ‘Тогда тебе придется идти самому. Мне все еще нужно зарабатывать на жизнь — и мне придется снять эту одежду’.

IV

От площади Италии до набережной Рэп-де-ла-Рэп в соседнем двенадцатом округе было всего четыре остановки на m étro . Энцо мрачно сидел в переполненном вагоне, солнечный свет струился через окна, когда поезд прогрохотал под балочной аркой, перекинутой через Сену. Со всеми этими телами, прижатыми к нему, жара была удушающей. Он посмотрел вниз, налево, и увидел квадратное здание из красного кирпича, в котором располагался Институт Мéдико Лéгаля на западном берегу реки. Тела, хранящиеся там, в многоярусных ящиках, будут храниться при несколько более низкой температуре.

Энцо не был настроен оптимистично. То, что казалось интересным событием, череп в багажнике, вероятно, было не более чем эксцентричным развлечением. Если патологоанатом реконструировал по нему голову без волос на лице или скальпе, то это не мог быть Гайяр. Даже если бы плоть и мозг на голове сгнили, следы волос все равно остались бы. Волосам потребовалось гораздо больше времени, чем пять лет, чтобы разложиться. У короля Тутанхамона все еще были волосы.

Так что же осталось? Ничего, кроме теории, построенной на основе заляпанного кровью пола, каракулей в дневнике и французского фильма пятидесятилетней давности.

Он вышел на набережной Рэп и пошел обратно вдоль берега реки, а внизу по скоростной автомагистрали с ревом проносились машины. На дальнем берегу у набережной Сен-Бернар были пришвартованы лодки речной полиции. Небольшой парк рядом с моргом был пуст. Легковые и грузовые автомобили с грохотом проезжали по мосту Аустерлиц, а грохот поездов m étro лишь слегка приглушался их резиновыми колесами. Это был шумный уголок города, но Энцо предположил, что нынешние жильцы морга не будут слишком обеспокоены.

Тела хранились внизу, за толстыми каменными стенами подвала, и там патологоанатомы вскрывали их в выложенных плиткой комнатах, лишенных дневного света, в погоне за мрачными тайнами смерти. Этажом выше был доступ для инвалидов к главному входу, но Энцо пришло в голову, что настоящий доступ для инвалидов был этажом ниже, через заднюю дверь. Он поднялся по ступенькам к входной двери, вошел в просторный холл для приемов, вдоль стен которого стояли бюсты знаменитых врачей, и спросил доктора Анри Беллина.

Кабинет Беллина находился на втором этаже, куда вела узкая лестница. Патологоанатому было за шестьдесят, и он производил впечатление человека, охваченного нервной энергией, которую ему было трудно сдерживать. Твидовый костюм висел на высоком угловатом теле, на котором, Энцо был уверен, было меньше плоти, чем на некоторых трупах внизу. У него была бледность патологоанатома, а сильные костлявые руки были вымыты так чисто, что на них было почти больно смотреть. Он был в процессе уборки своего стола на сегодняшний день. Как и большинство патологоанатомов, он был педантично аккуратен.

‘Да, да, да", - сказал он. ‘Я это хорошо помню. Странно, очень странно. Все эти странные предметы в багажнике. Тем не менее, это было не мое задание. Меня интересовал только череп.’

‘Вы проводили судебно-медицинскую экспертизу?’

‘Да, да, я видел. Насколько я помню, ничего особенного в этом не было. Мужчина средних лет, где-то между сорока пятью и пятьюдесятью пятью’.

‘Как ты мог догадаться?’

"У женщин более тонкие нижние челюсти и гораздо более покатые лбы’. Он нервно рассмеялся. ‘И я никогда не хотел бы обсуждать тот факт, что в женском черепе примерно на двести кубических сантиметров меньше места для размещения мозга. Женщинам не нравится это слышать’. Он сунул какие-то бумаги в портфель. ‘Я смог определить возраст, потому что швы — это соединения между костями — были полностью окостеневшими. На внутренней стороне черепа также было несколько глубоких борозд, которые обычно возникают из-за кровеносных сосудов у пожилых людей.’

‘Я думаю, что зубы были выбиты’.

‘Это верно. Кто-то взял какой-то цилиндрический инструмент и нанес значительный ущерб. Также нижней челюсти. Мне пришлось проделать довольно большую реконструкцию вокруг рта’.

‘Предположительно, зубы были выбиты, чтобы предотвратить идентификацию по стоматологическим картам’.

‘Да, конечно. Хотя некоторые остались нетронутыми. Недостаточно, чтобы облегчить идентификацию — при условии, что у нас было с чем их сравнивать, — но достаточно, чтобы я переделал и воссоздал полный рот зубов для приближения лица.’

‘Реконструкция?’

"Судебно-медицинская аппроксимация лица" - вот как я предпочитаю это называть. Я разработал свою собственную технику. Смесь российского и американского методов. Вы знаете, Герасимов утверждает, что добился стопроцентного успеха. Даже Гэтлифф претендует на семьдесят процентов.’

‘И каков ваш показатель успеха?’

‘О, я думаю, вероятно, около восьмидесяти. Череп из катакомб - одна из моих заметных неудач’. Но это была не та неудача, которая его, казалось, слишком беспокоила. Его нынешняя озабоченность, казалось, была связана с отъездом. ‘Было ли что-нибудь еще?’

‘Это все еще у тебя?’

‘Есть ли у меня еще что?’

‘Ваше криминалистическое приближение к лицу".

‘Ну, да, конечно’.

‘Могу ли я это увидеть?’

Беллин раздраженно вздохнул и взглянул на часы. ‘Полагаю, да’. Он пересек свой кабинет и распахнул дверцы высокого стенного шкафа. Полки внутри были уставлены головами, странные безжизненные глаза смотрели из темноты их странного места последнего упокоения. Почти тридцать человеческих лиц, вылепленных из пластилина. Подобия мертвых. Волосы тоже были представлены переплетенными слоями пластилина, что облегчало Энзо распознавание рассматриваемого черепа. Он был единственным, у которого их не было. Энзо с любопытством уставился на него. Казалось, что он не имел большого сходства с Гайяром, за исключением похожей мясистости губ и легкого опущения в уголках глаз. Нос, как и у Гайяра, ничем не примечательный. Энцо был разочарован тем, что лицо не показалось ему более знакомым. Прошлой ночью он часами рассматривал фотографии Гайяра. Но он знал, что волосы на лице и голове могут кардинально изменить внешность человека.

Энцо протянул руку и коснулся воссозданного лица, как будто надеялся почувствовать щетину там, где были сбриты пышные усы Гайяр.

‘Вы узнаете его?’ Беллин казался удивленным.

‘Только потому, что мне сказали, что вы сделали лицо и скальп безволосыми. Почему вы это сделали?’

‘Потому что на черепе не было волос’.

‘Разве это не необычно?’

Беллин равнодушно пожал плечами. Отсутствие успеха породило отсутствие интереса. ‘Иногда мыши отрывают волосы от разлагающихся голов, чтобы построить гнезда’.

‘Но голова была заперта в багажнике. Он не был герметичным, поэтому, без сомнения, насекомые получили доступ, чтобы ускорить процесс разложения. Но мыши никак не могли попасть в этот багажник’.

‘Это правда", - признал Беллин.

‘Так тебе не показалось странным, что там вообще не было волос?’

‘Для меня было невозможно определить, почему на нем не было волос. Возможно, он страдал алопецией. Возможно, его голова была обрита наголо’.

‘А если бы его голова и лицо были выбриты, разве кто-то не мог сделать этого по той же причине, по которой ему выбили зубы — чтобы предотвратить узнавание, остановить идентификацию?’

‘Конечно, все возможно’.

Энцо полез в свою сумку и поискал фотографию Гайяра из досье Раффина. Он протянул ее Беллину. "Бакенбарды и такая прическа могли бы быть в какой-то степени узнаваемыми, тебе не кажется?’

Фотографию сделал Беллин. ‘Боже милостивый! Это Жак Гайар’.

‘Как я уже сказал. Несколько узнаваемые’.

Беллин снял свою реконструкцию с полки и отнес ее в маленькую смежную комнату. Здесь были компьютеры, на стенах висели карты лица и черепа, а в центре комнаты стоял стол с наполовину завершенной аппроксимацией лица - крошечными деревянными стержнями, вставленными в тридцать четыре различных контрольных точки вокруг головы. Череп был отлит из гипса, а нижняя челюсть - из смолы холодного отверждения, прежде чем ее снова срастили с черепом. У обоих была видна одна половина лица, пересеченная комплексом пластилиновых нитей, представляющих мускулатуру. Беллин положил готовую голову рядом с ней и включил ряд потолочных ламп, которые заливали стол мягким, ярким светом. Он посмотрел на фотографию, изучил голову, а затем еще раз изучил фотографию. Внезапно он вновь обрел весь свой утраченный энтузиазм.

‘Здесь есть множество точек соприкосновения’.

‘Вы можете отрастить волосы на голове? И усы?’

‘Я могу добиться большего. Опасность, конечно, в том, что на человека влияет оригинал. Но я могу сфотографировать свое приближение спереди, сбоку и сзади и оцифровать изображения в компьютер. И с помощью интересной программы под названием Face, а также Adobe Photoshop я могу воссоздать необычные бакенбарды и прическу месье Гайара и наложить их на 3D-изображение головы.’ Он снял пиджак, повесив его на спинку высокого стула у стола, и снял белый комбинезон с обратной стороны двери. Его прежнее нетерпение уйти на целый день было совершенно забыто.

‘Сколько времени это займет?’ Спросил Энцо.

‘Хммм?’ Беллин, казалось, почти не замечал, что Энцо все еще здесь. Он уже начал настраивать свою камеру.

‘Как долго?’

‘Приходите завтра утром, месье’.

Глава пятая

Я

Энцо сидел у окна Le Balto, расположенного под его студией, макая круассан в большую чашку кофе с молоком и рассеянно наблюдая за завсегдатаями, выстроившимися вдоль стойки и пьющими мелкий черный кофе, который они запивали холодной водой. Утро было липким и пасмурным. На другой стороне улицы люди завтракали под зелеными навесами бистро Mazarin, а дворники открыли шлюзы, чтобы вода стекала в сточные канавы улицы Жака Калло, прежде чем стечь обратно в канализацию внизу.

Приветствую .’ Ее голос вывел его из задумчивости, и, обернувшись, он увидел Шарлотту, стоящую у его столика. На ней были джинсы и черный хлопковый жилет длиной до колен, расстегнутый поверх белой футболки. ‘Могу я присоединиться к вам?’

Он встал. ‘Конечно’. Они официально пожали друг другу руки.

Она повернулась к невысокой рыжеволосой женщине за стойкой. "Un petit café’. Они сели лицом друг к другу. ‘Ты хочешь еще?’ - спросила она, запоздало подумав.

Он покачал головой. ‘Что ты здесь делаешь?’ И затем, прежде чем она успела ответить: "Надеюсь, ты ищешь меня’.

Улыбка озарила ее лицо и вокруг глаз появились морщинки. ‘Естественно’. Когда принесли ее кофе, Энцо подождал, пока она размешивала сахар. Она сделала глоток и подняла глаза. ‘Роджер сказал мне, что вы выдвинули теорию о том, что могло случиться с Жаком Гайаром’.

Энцо пожал плечами. ‘Это всего лишь теория’. Он насмешливо наклонил голову. ‘Почему это должно вас интересовать?’

Она пожала плечами. ‘ Меня всегда интересовала психология убийства. Затем сделала паузу. ‘ И, как вы знаете, я была рядом, когда Роджер проводил свое исследование. Она сделала еще глоток кофе. ‘ И... может быть, это показалось ей хорошим предлогом увидеться с вами. - Она мгновение изучала стол, словно не желая встречаться с ним взглядом. Затем смело подняла глаза. ‘ И что? - Спросил я.

‘Ну и что?’ Ему стало приятно от того, что он, возможно, был настоящей причиной, по которой она была здесь.

‘Итак, какова ваша теория?’

‘Разве Роджер тебе не сказал?’

‘Нет, на самом деле он этого не делал’.

Энцо задумчиво посмотрел на нее. ‘Вот что я тебе скажу. Я провел анализ некоторых неопровержимых доказательств, которые я собрал. В лаборатории должны быть результаты для меня через...’ Он посмотрел на часы. ‘... примерно на полчаса. Почему бы тебе не пойти со мной? И тогда мы узнаем, является ли это чем-то большим, чем просто теория.’

Она несколько мгновений удерживала его взгляд своих темных глаз, и он почувствовал, как у него внутри все перевернулось. Она производила на него непропорционально сбивающий с толку эффект. ‘Хорошо’.

* * *

Когда он спускался к Сене с улицы Универси é Энцо увидел, как она в ожидании поднялась со скамейки, на которой ждала его. Баржи прокладывали себе путь вверх по реке. Частная моторная лодка проплыла в другом направлении. Длинные лодки со стеклянным верхом в бато-муш, расположенные ниже Пон-де-л'Альма напротив, плавно поднимались и опускались на отмели. Чуть дальше на восток, вдоль левого берега, туристы стояли в очереди за билетами на экскурсию по les égouts — парижской канализации. Они еще не были вскрыты. Энцо держал в руках большой конверт из маниллы, который ему дали в лаборатории, и, казалось, был за миллион миль отсюда.

‘Что случилось?’ Спросила Шарлотта.

Энцо заставил себя сосредоточиться на ней. ‘В ночь исчезновения Гайяра неизвестный человек или лица ворвались в церковь Святого ÉТьен-дю-Мон. Церковь Святого É Тьена была церковью Гайяра почти тридцать лет. Злоумышленники зарезали свинью перед алтарем.’

‘Почему?’

‘Чтобы скрыть тот факт, что они только что убили Жака Гайара на том же самом месте’.

Глаза Шарлотты широко раскрылись. Она сильно побледнела. ‘Откуда ты можешь это знать?’

‘Потому что я взял образец пятен крови, оставшихся на камне. И лабораторный анализ показывает, что на каменных плитах в церкви было два вида крови. Свинья. И человек’.

‘Это не доказывает, что это дело рук Гайяра’.

‘Нет. Но ДНК соответствует. ДНК, извлеченная из человеческой крови в церкви, совпадает с ДНК в образце волос, который я предоставил для лаборатории. Я снял эти волосы с расчески в квартире Гайяра. Энцо сделал паузу. ‘Гайяр был зарезан — очень возможно, расчленен — прямо там, перед алтарем, где он обычно совершал богослужения’.

На мгновение ему показалось, что она сейчас упадет в обморок. Она схватила его за руку и слегка пошатнулась.

‘С тобой все в порядке?’ Он обнял ее и почувствовал, что она дрожит.

Она оттолкнула его. ‘Я в порядке’. Она казалась смущенной. ‘Это просто... ну, это ужасно’. Она глубоко вздохнула. ‘В моей работе вы имеете дело со всем абстрактно. В уме. Это шок - столкнуться с реальностью’.

Солнце впервые пробилось сквозь туман над городом, посылая блики света на изрезанную поверхность реки. Где-то просигналил буксир, и они услышали смех, доносившийся из очереди за les égouts .

‘Тогда еще одно потрясение. Если ты сможешь это вынести", - сказал Энцо, и она посмотрела ему в лицо, глубоко нахмурив брови. Ему нравились ее глаза, когда они улыбались.

‘ Что? - спросил я.

‘Посещение морга’.

II

Доктор Беллин проводил вскрытие, когда они прибыли в Институт M é dico L égal, и поэтому они ждали в крошечном парке по соседству. Он был назван в честь архитектора Альберта Турнера и представлял собой немногим больше центральной клумбы, окруженной дорожкой, а по бокам - крошечными лужайками и горсткой деревьев. Они сидели на одной из скамеек, спиной к мертвецам, и смотрели вдоль реки вместо этого на мост Сюлли и башни-близнецы Нотр-Дам за ним. Жаркое июльское солнце выжгло утренние облака, и небо было чистейшей летней синевой. Пыльный белый жар уже начал опускаться на город.

Шарлотта едва ли произнесла два слова на m étro, и теперь она сидела в задумчивом молчании, прежде чем повернуться и задумчиво посмотреть на Энцо. ‘Знаете, я видела его по телевизору. Никогда не пропускала его шоу. Я тогда была студенткой, и фильмы были важны ’. Бледная улыбка мелькнула на мгновение на ее лице, отразив какую-то мысль, которая пришла и ушла. ‘Я полагаю, он, должно быть, был более чем в два раза старше меня, но в то время я была в него по уши влюблена".

Энцо был удивлен. ‘Он был странным парнем’.

‘У него было обаяние, индивидуальность и остроумие. Вы не найдете ничего из этого в сегодняшнем поколении знаменитостей’. Она почти выплюнула слово “знаменитость” на дорожку, что достаточно ясно свидетельствует о презрении, с которым она относилась к современным французским знаменитостям. Она повернулась и серьезно посмотрела на Энцо. ‘Зачем кому-то понадобилось убивать его подобным образом?’

‘Ты психолог. Ты мне скажи’.

Похоже, ей это не очень понравилось, и она снова отвела взгляд, и Энцо пожалел о своей резкости. Но она сменила тему, прежде чем он смог попытаться смягчить ее. "Вы сказали, что у ваших дочерей были разные матери. Что случилось?’

Он не был уверен, была ли она искренне заинтересована или просто искала повод поговорить о чем-то другом. ‘Я вышла замуж, когда мне было двадцать’.

‘Ой! Слишком молоды’.

‘Это было. Мы все еще были студентами. В университете нашего родного города. На самом деле мы сделали это, чтобы сбежать из дома. Обзавестись собственным местом’. Он покачал головой при воспоминании. ‘Сырая, убогая однокомнатная квартира в Партике с общим туалетом на лестничной площадке. К тому времени, когда мы закончили учебу, отношения, вероятно, исчерпали себя. Но потом она забеременела.’

Шарлотта посмотрела на него. "Женщины не просто становятся беременными, Энцо. Мужчины делают их беременными’.

Энзо кивнул в знак признания. "Хорошо, мы забеременели — и провели следующие семь лет, сожалея об этом. Не ребенок, не Керсти. США. Тот факт, что мы привязали себя друг к другу, когда на самом деле это было не то, чего ни один из нас хотел. И, знаете, вы делаете это, оставайтесь вместе ради ребенка. И я не уверен, что это правильно.’

‘Звучит так, будто ты придумываешь оправдание для того, чтобы уйти от них".

Энцо посмотрел на нее. ‘Я забыл. Я разговариваю с психологом’. И, через мгновение: ‘Вы собираетесь выставить мне счет за это?’

‘Значит, ты встретила кого-то другого?’

Энцо отвел взгляд. Тогда все это не казалось ему предсказуемым. Но, без сомнения, Шарлотта слышала ту же историю тысячу раз. ‘На конференции Международной ассоциации судмедэкспертов в Ницце’.

Шарлотта улыбнулась. ‘Я полагаю, они выбрали Ницца из-за ее важности для судебной медицины’.

Энцо рассмеялся. ‘Это правда. Солнечный свет и морепродукты очень важны для судмедэкспертов’.

‘Она была судмедэкспертом?’

‘Она только что закончила школу. Ей было двадцать три. Мне было тридцать. И я знал, что она та самая. С той минуты, как она пролила свой напиток мне на колени’.

На другом берегу Сены полицейский катер завел двигатель и на скорости двинулся вверх по реке, мигая синим светом и завывая сиреной.

‘Итак, вы бросили свою жену и ребенка и приехали во Францию?’

‘Я отказался не только от своей семьи. Это была моя карьера. В те дни мой французский был не так уж хорош, и я бы никогда не получил работу в научной полиции . И, конечно, к тому времени Паскаль была беременна.’ И прежде чем Шарлотта успела что-либо сказать, он исправился. "Она забеременела от меня’.

‘Боже милостивый, - сказала Шарлотта, - ты что, никогда не слышал о презервативах?’ Он улыбнулся. ‘Так что же произошло?’

Челюсть Энцо сжалась, и он молча уставился в сторону Сент-Луиса. ‘Она умерла при родах. Оставили мне прекрасную дочь, которая будет напоминать мне о ней каждый день до конца моей жизни ’. Он быстро встал, засунув руки в карманы, чтобы скрыть эмоции, которые, как он чувствовал, поднимались внутри. ‘Но Софи была также ее даром. Лучшее, что когда-либо случалось со мной’.

После долгой паузы Шарлотта спросила: ‘А как насчет вашей другой дочери?’

Губы Энцо сжались. ‘Керсти даже не хочет со мной разговаривать. И знаешь, в чем ирония?’ Он повернулся и увидел, что Шарлотта смотрит на него снизу вверх. ‘Она здесь, в Париже. Живет на Сент-Луисе. Менее чем в полумиле отсюда’. Он снова посмотрел вниз по течению реки. ‘И это так, как будто я даже не существую’.

* * *

От Беллина исходил запах смерти. Без сомнения, он принял душ после того, как сменил хирургическую пижаму, но все же он принес с собой в кабинет аромат комнаты для вскрытия. Он был явно взволнован, темные глаза сияли предвкушением. Он провел их в свою крошечную студию. Голова, которую он снял с полки накануне, все еще стояла на столе. Шарлотта с любопытством посмотрела на нее.

‘Это все?’ - спросила она. Энцо кивнул и внимательно посмотрел на нее. Она была фанаткой Гайара. Смотрела его телешоу. Была влюблена в него. Но она только пожала плечами и нахмурилась. ‘Не похож ни на кого из моих знакомых", - сказала она.

‘Подождите", - сказал Беллин, сел перед двадцатидюймовым киноэкраном своего Macintosh G5 и пошевелил мышью. Его заставка исчезла, и на ее месте появилась фотография Гайяра. Он повернулся и торжествующе посмотрел на Энцо.

Энцо был сбит с толку, неуверенный в том, что он должен был видеть. ‘Где голова?’

Беллин улыбнулся. ‘Вы смотрите на это. Цифровые фотографии этого объекта, обработанные программным обеспечением, волосы и бакенбарды наложены и трансформированы на изображение’. Он нажал клавишу, и на экране начало медленно вращаться невероятно реалистичное 3D-изображение головы.

Энцо услышал, как Шарлотта ахнула, и взглянул на нее через комнату. Ее глаза были прикованы к изображению. ‘Это он’, - прошептала она.

Энцо снова перевел взгляд на экран. ‘Это, безусловно, похоже на него. Но это не доказательство’.

‘Тогда как вы можете это доказать?’ - спросила она.

‘ДНК", - сказал Беллин.

Энцо спросил его: ‘Череп все еще у тебя?’

‘Конечно’. Беллин наклонился, чтобы открыть дверцу шкафа. На нижней полке рядком стояли семь или восемь черепов. Он проверил этикетки, а затем вытащил одну из них и положил на стол. Были заметны ремонтные работы вокруг нижней челюсти, где она была разбита.

Энцо с любопытством уставился на это и почувствовал, как волосы у него на затылке встают дыбом. Он не сомневался, что смотрит на череп Жака Гайара. Он сказал Шарлотте: ‘Когда американцы послали судебных патологоанатомов в Боснию в девяностых годах, чтобы попытаться идентифицировать тела, найденные в массовых захоронениях, они использовали новую технику, которая позволила им извлечь профиль ДНК из старых костей, буквально перемалывая их. Этот метод совсем недавно применили в Ираке. Он посмотрел на Беллина. ‘Ваши люди могут сделать это, отшлифовав кусок черепа, не так ли?’

Беллин склонил голову в знак признательности. ‘Мы можем получить результат через двадцать четыре часа’.

Глава шестая

Я

Большой белый лебедь, оставляя за собой легкую V-образную рябь, легко подплыл к их окну и ревниво уставился на еду на столе. За ними виднелись сверкающие красной черепицей крыши старого города, простиравшиеся от Порт-Буллье до внушительной каменной башни средневековой тюрьмы и болезненно-голубого неба Лотоса за ней.

Энцо был рад вернуться в Каор, сбежать от шума и загрязненности Парижа, от угнетающих высоких зданий, теснящихся на узких улочках. Здесь он снова мог дышать. Он скучал по поросшим деревьями холмам, поднимающимся повсюду с берегов реки, по чистоте воздуха, по простому звуку церковного колокола, разносящемуся над старинными крышами, призывающему верующих к молитве. Жизнь здесь казалась намного проще.

Он был доволен также дискомфортом Прéфета Верна и его начальника полиции мадам Тайяр, которые сидели напротив. На столе между ними лежал экземпляр Libération. Заголовок, который подредакторы дали истории Раффина, звучал так: УБИЙЦА ГАЙЯРÉ. В подзаголовке следует читать: "Верный ответ 233 апреля" . Там была большая репродукция сделанного Беллином в цифровой форме судебно-медицинского исследования изображения головы Гайяра в анфас и профиль.

Шеф полиции пристально смотрела на Энцо, на ее щеках горел румянец. Энцо напомнил себе, что когда-то он привлекал Нéлèне Тайяр. Было время, когда он, возможно, чувствовал что-то ответное, но это давно прошло. Он подозревал, что она чувствовала это, и что теперь это подпитывало ее враждебность — презираемая женщина. ‘Это ничего не доказывает", - пренебрежительно сказала она.

‘Это доказывает, что он был убит", - сказал Энцо.

‘Это не больше, чем все подозревали", - сказал пиарщик éфет. Он оторвал кусочек хлеба и смахнул немного соуса Рокфор со своей тарелки. Он справлялся с ситуацией с большим достоинством, чем его начальник полиции.

Энцо нравился Жан-Люк Верн. Он был одним из более чем сотни региональных администраторов, назначенных государством и чрезвычайно влиятельных. Мужчина, на несколько лет старше Энцо, последние два года руководил отделением партии. Они встретились на вечеринке и обнаружили, что у них одинаковое ироничное чувство юмора.

‘Возможно, подозревали", - сказал Энцо. ‘Но за десять лет парижской полиции не удалось найти ни единой улики, подтверждающей это’.

Мадам Тайяр сказала: ‘За десять лет методы работы полиции радикально изменились’.

‘Что, я думаю, и было точкой зрения месье Маклеода в первую очередь’, - сказал пиарщик. ‘И его следует поздравить с его достижением. Политические последствия убийства Гайяра, пока мы говорим, эхом отдаются в коридорах власти в Париже.’ Он с наслаждением отхлебнул Ch âteau Lagr ézette, который он сам выбрал из винной карты, и снова повернулся к Энцо. ‘Однако доказать, что он был убит, - это одно. Чтобы выиграть наше маленькое пари, вам нужно определить, кто его убил и почему. И это совсем другое’.

В тот вечер, когда они заключили пари, их было четверо за обеденным столом. Энцо, Саймон во время одного из своих необъявленных визитов из Лондона, пиарщик Фет Верн и шеф полиции Тайяр.

"Что, я думаю, было моей точкой зрения", - сказала она теперь, явно задетая. ‘Следу десять лет, он холодный, как камень, на котором, по всей видимости, был убит месье Гайяр’.

‘Но не такие холодные, как было", - отметил Энцо.

‘Ах, да", - сказал Прéфет Верн. ‘Вещи в багажнике’.

Все они были поражены резким стуком в окно и, обернувшись, увидели свирепо смотрящего на них лебедя. Ему не понравилось, что его проигнорировали.

Пиарщик é фет сказал: "Я думаю, что, возможно, у посетителей верхней палубы есть привычка бросать туда лакомые кусочки. Вероятно, они задаются вопросом, почему мы не делаем то же самое’. Что было бы невозможно, поскольку кондиционированный нижний салон ресторана Bateau au Fil Douceurs находился почти на уровне реки, его окна были закрыты от летней жары. И вода. Лодка была пришвартована на восточном берегу реки, за мостом Кабессут, коренастым, выкрашенным в белый цвет судном, которое выглядело так, как будто могло перевернуться, если бы когда-нибудь подняло паруса. По предложению Пиара éфета Верна они пообедали там. У него были дорогие вкусы. Он снова отвернулся от лебедя. ‘На чем мы остановились? Ах, да, вещи в багажнике. Что, черт возьми, они означают?’

‘Ну, в том-то и дело, - сказал Энцо. "Они должны что-то значить’.

‘Почему?’ - спросил шеф Тайяр.

‘Потому что вы бы не отрубили человеку голову и не закопали ее в сундук с пятью, казалось бы, не связанными между собой предметами, если бы у вас не было на то причины. И если есть причина, то должен быть способ разобраться, в чем она заключалась.’

‘И вы намерены использовать криминалистику, чтобы выяснить это?’ - спросил пиарщик éфет.

‘Нет, я намерен использовать свой мозг’.

II

Мадам Тайяр самостоятельно поехала обратно в Казерн-Бесси-рез на северной окраине города. Энцо прогуливался по мосту Кабессут с Пиром Фетом Верном, который слегка попыхивал своей сигарой после приема пищи. Яркий южный солнечный свет лился через крыши на старую городскую стену и Тур де Пендус, где когда-то на виду у всех вешали нарушителей закона. Они повернули на юг, к площади Шампольон. ‘Я знаю, мы все верили, что с ним случилось что-то ужасное, - сказал пиарщик é фет, - но человек никогда по-настоящему не готов к правде. Почему-то все всегда оказывается хуже, чем ты мог себе представить. Бедный Жак.’

‘ Вы знали его? - Спросил я.

‘Да, но не очень хорошо. Мы вместе учились в ENA. В нашем продвижении по службе участвовало почти сто тридцать человек, но все знали Жака Гайара. Он был персонажем. Не обязательно симпатичным — он был несколько самодовольен. Но он, безусловно, внес немного красок в нашу скучную академическую жизнь. Иронично, что он должен был провести свой последний год там, преподавая.’

‘Должно быть, для него это было чем-то вроде падения. От советника премьер-министра до учителя’.

‘Нет, не совсем. Он точно не был учителем. В ENA нет профессоров, работающих полный рабочий день, за исключением спорта. Самых способных учеников обучают только лучшие умы. Ведущие функционеры, капитаны промышленности, бывшие члены кабинета министров - все приглашены отдохнуть от напряженной жизни и передать свой опыт следующему поколению. Это был Джордж Бернард Шоу, не так ли, который сказал, что те, кто может, делают, а те, кто не может, учат? Что ж, по замыслу де Голля, те, у кого все получается исключительно хорошо, должны учить своих преемников поступать так же. Вот почему он создал ENA". Они повернули на запад и начали подниматься по узкой улице Марéшаль Фош позади собора к отделению Hôтель-дю-Дюé и офисам Pr éfet. ‘Так что на самом деле это было не понижение в должности как таковое", - добавил он. ‘Скорее, смещение акцента знаменитости с премьер-министра’.

Они остановились у ворот Государственного совета и пожали друг другу руки, и Прéфет Верн протиснулся через кованое железо в мощеный двор за ним, чтобы раствориться в своей собственной административной империи. Энцо пересек площадь напротив собора легким шагом. Субботний рынок закончился, и грузовик с большими вращающимися щетками убирал débris. Он достиг кирпичных арок Ла Галле у подножия площади Жан-Жака Шапу и вошел через задний вход на крытый рынок, засунув руки в карманы. Мимо poissonerie, где подают свежую рыбу, выложенную на колотый лед; магазин вина Le Chai, где вы можете сами наполнять тару из огромных чанов из нержавеющей стали; месье Шевалин, мясник; мясная лавка, где Энцо иногда покупал предварительно приготовленные блюда азиатской кухни. Продавец вина махал рукой и кричал салют . Мясник позвонил и сказал, что у него только что принесли очень нежное филе-миньон. Но Энцо не покупался. Он просто наслаждался возвращением. Где все было в известном количестве и все были знакомы. Такой контраст с враждебной анонимностью Парижа.

Его хорошее настроение длилось ровно столько, сколько потребовалось ему, чтобы открыть дверь своей квартиры и споткнуться обо что-то, притаившееся в тени холла. Это было тяжело и неподатливо и попало ему прямо в голень. Он выругался и увидел, что это был металлоискатель Бертрана.

Это было там еще до его поездки в Париж, неожиданно появившись однажды ночью, когда Энцо направлялся пропустить стаканчик перед сном в кафе Le Forum. На лестничной площадке он столкнулся с Бертраном, который баюкал существо с длинной шеей и дискообразной головой в сильных мускулистых руках.

Энцо никогда не делал никаких попыток скрыть свое неодобрение этого молодого человека с его торчащими светлыми волосами и бессмысленными кусочками металла, пронзающими бровь, нос и губу. ‘Какого черта...!’

‘Привет, папа’. Яркое, улыбающееся лицо Софи, появившееся из-за плеча Бертрана, заставило Энцо на мгновение забыть о своем раздражении. Это случалось почти каждый раз. Всякий раз, когда он не ожидал ее увидеть, и она заставала его врасплох, он всегда видел в ней ее мать. Эти яркие темные глаза, ее эльфийское личико, длинные иссиня-черные волосы, веером рассыпающиеся по плечам. И воспоминания о Паскаль захлестывали его, сильные и меланхоличные. Единственной чертой Софи, в которой можно было опознать его, была светлая прядь в ее волосах, идущая назад от левого виска, не такая ярко выраженная, как у него, хотя нельзя было ошибиться в упрямстве, которое они оба разделяли с одинаковой энергией. ‘Ты не возражаешь, если мы оставим это здесь на пару дней?’ - спросила она. ‘У мамы Бертрана нет места, и специалисты по охране труда будут возражать, если он оставит его валяться в спортзале’.

Несмотря на свою антипатию к Бертрану, Энцо никогда не мог заставить себя долго сердиться на свою дочь. ‘Что, черт возьми, это такое?’ - спросил он.

‘Металлоискатель. Бертран купил его по дешевке в магазине brocante . Сейчас они есть у многих детей. С тех самых пор, как они нашли те старинные римские монеты на берегу реки над мостом Луи-Филиппа. Знаешь, они стоят целое состояние.’

‘Это ненадолго, месье Маклауд", - пообещал Бертран. "Только до тех пор, пока я не смогу освободить место в гренье моей матери’.

Но, как свидетельствовала боль в его голени, она все еще была там. Энцо взглянул на свои часы. Сейчас было далеко за полдень, но дверь спальни Софи была плотно закрыта, и он подумал, что она, вероятно, все еще спит. Дети! Они ничего не думали о том, чтобы проспать всю свою жизнь. Почему-то казалось преступлением, когда ты прожил дольше, чем тебе осталось, думать о том, чтобы впустую потратить одно мгновение своей молодости. Оно ушло прежде, чем ты это осознал. Он подумал об этом самом известном стихе из Рубайята Омара Хайяма.

Движущийся палец пишет: и, написав,

Движется дальше: ни все твое благочестие, ни остроумие

Должны заманить его обратно, чтобы отменить половину строки,

И все ваши слезы не смоют ни слова из этого.

Это тоже казалось особенно подходящим Жаку Гайяру. Хотя он был уже немолод, судя по всему, он обладал избытком как благочестия, так и остроумия. И ни слезы, ни время не смыли его крови, пролитой на ступенях алтаря Святого ÉТьен дю Мон. Это придало Энцо еще большей решимости найти своего убийцу. Он толкнул дверь в переднюю комнату, чтобы посмотреть, закончили ли рабочие.

День прошел в хаосе. Уврие сняли книжные полки вдоль дальней стены и беспорядочно сложили сотни книг на столах и стульях и на большей части свободного пространства на полу. На их месте была установлена огромная белая доска размером три на два метра. Энцо с удовлетворением посмотрел на нее и начал расчищать путь, чтобы добраться до нее. Ему нужно было бы освободить немного места на столе, чтобы установить свой компьютер.

С лестничной площадки раздался стук в открытую дверь, и женский голос позвал: ‘Месье Маклауд?’

‘Вот здесь’.

В дверях появилась молодая девушка примерно того же возраста, что и Софи. Как только Энцо увидел ее, он понял, почему она здесь, и мысленно проклял свою забывчивость. Она не была уродливой девушкой, но физически неуклюжей, крупной, не будучи высокой. У нее было то, что в Шотландии назвали бы хорошими бедрами для деторождения. На ней были джинсы, туго обтягивающие их, и футболка с V-образным вырезом, обтягивающая груди, которые один из коллег-лекторов Энцо однажды похотливо описал как похожие на дыни-канталупы. У них была склонность привлекать к себе внимание, и, к своему стыду, Энцо не раз замечал, что его взгляды прикованы к ним. У нее было красивое лицо и очень длинные, темные, волнистые волосы, которые она часто завязывала сзади в свободный хвост. Ее щеки горели розовым румянцем смущения.

‘Извините, месье Маклеод…Надеюсь, я вам не помешал’.

‘Николь’. Энцо поднял обе руки, сдаваясь. ‘Прости, я совсем забыл. Ты знаешь, все было ... ну....’ Он оставил попытки найти оправдания. ‘Я просто забыл, вот и все’.

‘Я знаю. Я был в больнице. Они ничего об этом не знали’.

‘Ну, они бы не стали. Потому что у меня так и не нашлось времени поговорить с доктором дю Коком’.

‘Они сказали, что я опоздал, и они уже набрали своих студентов на лето’.

‘Черт", - пробормотал Энцо себе под нос.

‘Только я вроде как на это рассчитывала. Ты знаешь, из-за денег’. Она опустила глаза в пол, слишком смущенная, чтобы встретиться с ним взглядом. ‘Простите, я не знал, что еще делать или куда еще пойти’.

‘О Боже. Николь, прости меня’. Ему хотелось обнять ее и сказать, что все будет хорошо. Но он не был уверен, насколько близко эти груди позволят ему подобраться, и в любом случае он знал, что все будет не в порядке. К настоящему времени рабочие места студентов повсюду были заняты. Он сильно подвел ее. И тогда на него снизошло вдохновение, и он импульсивно сказал: ‘Послушай…почему бы тебе не прийти и не поработать у меня здесь?’ Почти сразу, как только эти слова слетели с его губ, он пожалел о них. Как он мог ей заплатить? Он предположил, что если выиграет пари — по тысяче евро каждому от пиарщика éфета и начальника полиции, — то сможет позволить себе щедро заплатить ей. Если нет ... что ж, с этим он столкнется позже.

Она удивленно подняла глаза, смущение внезапно сменилось приливом медленно разгорающегося удовольствия. ‘Для тебя?’

‘У меня есть своего рода проект, над которым я работаю этим летом. Мне бы не помешал помощник. Кто-нибудь умный. Кто-нибудь, хорошо разбирающийся в компьютерах и Интернете’.

‘Ну, это я", - с готовностью сказала она.

‘Я знаю’.

‘Я был в Сети с тех пор, как себя помню. Вы знаете, “Николь звонит миру”.’

Энцо кивнул, думая, что это определенно ошибка. Она могла быть его самой способной ученицей, и не было никаких сомнений в ее академическом блеске. Но также не было сомнений в том, что ей не хватало определенных навыков общения. Ее воспитание в качестве единственного ребенка на отдаленной ферме в горах в Авероне не подготовило ее к утонченной студенческой жизни в четвертом по величине городе Франции. Ее первый год в Тулузе был тяжелым, не в последнюю очередь из-за жестокости некоторых ее сокурсников.

‘О", - сказала она, внезапно опустив глаза. ‘Но где я остановлюсь? Это слишком далеко, чтобы ехать’.

Возможно, подумал Энцо, это был выход. ‘Здесь есть свободная комната", - сказал он, с трудом веря, что произнес это вслух. Но, в конце концов, он подвел ее.

Ее настроение снова поднялось. ‘Я не разочарую вас, месье Маклеод. Я обещаю’. А потом она спросила: ‘Что это за проект?’

Энцо вздохнул. ‘Это трудно объяснить, Николь. Почему бы тебе не пойти домой и не упаковать чемодан сегодня вечером, а вернуться завтра? Я объясню утром’.

Когда он провожал ее, сонная Софи вышла из своей спальни, завернутая в махровый халат. Она потянулась, чтобы поцеловать Энцо в щеку. ‘Что происходит?’ - спросила она, глядя на Николь и моргая, прогоняя сон из глаз.

Энцо сказал: ‘Софи, это Николь. Она студентка Поля Сабатье’. И, обращаясь к Николь: ‘Софи - моя дочь’.

Николь прикрыла рот рукой, чтобы подавить смешок. ‘Что ж, это облегчение’. А затем она протянула руку, чтобы пожать Энцо. ‘До завтра, месье Маклауд’.

Когда Николь ушла, Энцо вернулся к работе и во второй раз попал голенью в металлоискатель Бертрана. ‘Господи Иисусе, Софи! Ты можешь избавиться от этой проклятой штуки?’

‘Прости, папа, я хотела отнести это в комнату для гостей. Я сделаю это сейчас’.

‘Нет", - быстро сказал Энцо. ‘Там будет Николь’.

Софи посмотрела на него так, словно у него было две головы. ‘Та девушка?’ Энцо неловко кивнул. ‘Папа, что происходит?’ Она последовала за ним в гостиную. Французские окна были открыты, и с площади внизу врывался горячий воздух.

‘Это всего на несколько недель’.

‘Недели!’

‘Я обещал устроить ее на летнюю работу в больницу и забыл. Теперь ей слишком поздно искать что-то еще’.

"Так она говорит’. Софи была настроена крайне скептически. ‘Папа, я видела, как она смотрела на тебя снизу вверх. Она без ума’.

‘Не говори глупостей, Софи. Конечно, она не такая’. Энцо был возмущен. ‘Она родом с крошечной фермы на холме в Авероне, и ее родители изо всех сил пытались устроить ее в университет. Ей нужна была эта работа. Я у нее в долгу. Итак, она собирается помочь мне с делом Жака Гайара.’

Софи смягчилась, взяла его за руку и сжала ее. ‘Папа, ты слишком мягок для своего же блага’. Она посмотрела на него глазами своей матери. ‘Как ты собираешься ей заплатить?’

‘Мне просто нужно выиграть пари, вот и все’.

Почти впервые Софи осознала хаос, царивший в séjour . Она высвободилась из объятий отца и огляделась. ‘Что здесь происходит?’

Энцо окинул взглядом стопки книг и перевел взгляд на белую доску. ‘Это моя боевая комната’, - сказал он. ‘Это место, где я собираюсь сразиться с убийцей Гайяра’.

III

Софи ходила в тренажерный зал, где Бертран проводил курсы по всему, от танцев до тяжелой атлетики, и Энцо снова был в полном распоряжении. Компьютер был установлен на столе, провода тянулись повсюду — к настенной розетке, телефону, принтеру. Он загрузил фотографии со своей цифровой камеры и распечатал их одну за другой. Все пять предметов, найденных в сундуке под площадью Италии с черепом Гайяра. Теперь он прикреплял их к своей недавно установленной белой доске. Примерное изображение Беллина, вырезанное с первой страницы Libération , было приклеено к верхнему левому углу. Вверху по центру он поместил бедренную кость, вверху справа - пчелу. Он приклеил лентой раковину, старинный стетоскоп и Порядок питания к нижней части доски, расчистил место в своем любимом кресле с откидной спинкой и откинулся на спинку, уставившись на них. Пачка фломастеров лежала поверх стопки книг под доской, готовая для записи его первоначальных мыслей. Но он не хотел торопиться. Сначала он хотел очистить свой разум. Ему нужно было избавиться от всех предубеждений и позволить этим пяти загадочным фрагментам занять свое место в его мыслях. Это должен был быть долгий путь, и он хотел сделать как можно меньше неправильных поворотов. Он потянулся к своей гитаре и начал наигрывать медленный, заунывный блюз из двенадцати тактов, и, закрыв глаза, обнаружил, что Гайяр смотрит на него в ответ из призрачных теней своего мертвого черепа.

Глава седьмая

Я

Николь ждала его среди пустых столиков пиццерии воскресным утром, когда он вернулся с завтрака в кафе Le Forum. Она была рада его видеть. ‘Привет, месье Маклауд’. Она проигнорировала его протянутую руку и наклонилась, чтобы поцеловать его три раза, поочередно в щеки. Он был захвачен врасплох. Это было обычное французское приветствие между мужчинами и женщинами, знакомыми друг с другом, но необычное между преподавателем и студентом. Он подумал, что, возможно, Софи была права насчет Николь.

Ее чемодан был огромным и очень тяжелым, и она позволила Энцо отнести его на второй этаж. Обойдя металлоискатель, он занес чемодан в ее комнату. Она посмотрела из окна на нагромождение крыш позади квартиры. ‘Это прекрасно. Лучше, чем любая работа в больнице’.

Пока она распаковывала вещи, Энцо объяснил предысторию дела Гайяр. Для ее дальнейшего просвещения он оставил на прикроватном столике экземпляр книги Раффина, а также свою статью на первой странице в Libération об идентификации черепа. Глаза Николь широко раскрылись. ‘Значит, мы собираемся быть чем-то вроде детективов?’

‘Именно’.

‘О, вау. Это потрясающе’.

‘Это серьезная работа, Николь. Мы говорим здесь об убийстве человека. И об убийце или убийцах, которые все еще на свободе’.

‘Хорошо", - сказала она, желая поскорее начать. ‘Тогда давайте возьмем их’.

Он усадил ее за компьютер в s éjour, и она спросила: "У нас широкополосный доступ?’ Энцо кивнул. ‘Хорошо. Я не знаю, как кто-то еще может работать с коммутируемым доступом. Это ооочень медленно. Какой поисковой системой вы пользуетесь?’

‘Погугли’.

‘Хорошо, я тоже".

Энцо пробрался через книги, разбросанные по полу, к белой доске. ‘Вот как я собираюсь это сделать", - сказал он. По всей доске я прикрепил фотографии предметов, найденных вместе с черепом. Как вы можете видеть, я уже начал делать пометки под каждым из них. Каждый раз, когда мы приходим к правильному выводу о каком-либо из них, мы отмечаем это где-нибудь в центре доски, обводим это и проводим линию от предмета, который вызвал эту мысль. Затем мы будем искать связи либо между мыслями, либо между предметами, и мы нарисуем больше стрелок и кругов. Теория заключается в том, что мысль, на которую указывает большинство стрелок, является ключом к разгадке.’

Николь задумчиво смотрела на доску, и ее интеллект взял верх над незрелостью. ‘Почему ты думаешь, что это головоломка?’

‘Потому что должна быть причина для того, чтобы эти вещи были там. Какое-то послание. Оно должно быть. Каждый предмет похож на загадочную подсказку’.

‘Зачем убийце понадобилось оставлять сообщение?’

‘У меня нет ни малейшего представления. Но в данный момент меня это не волнует. Первое, что нужно расшифровать послание. Вы можете видеть, я начал делать заметки о своих первых мыслях’.

‘Тогда вам лучше рассказать мне о них’.

‘Хорошо, давайте начнем с бедренной кости’. Под ней он написал "Анатомический скелет". Полиция уже выяснила, что это, вероятно, взято с анатомического скелета, используемого в демонстрационных целях в медицинских школах. Маленькие отверстия, просверленные с обоих концов, предназначались для соединения костей вместе. И теперь я думаю, почему? В чем смысл этой кости? Иногда в примитивных обществах подобные кости использовались в качестве оружия. Вот почему я написал "Дубинка" с орудием убийства? в скобках.’ Он поднял руку. ‘Но не обращайте на это слишком много внимания. Не было никаких признаков черепно-мозгового повреждения черепа. Это была просто первоначальная мысль. И нет никакой особой причины, по которой я начал с кости ’. Он двинулся вдоль доски. ‘Но именно после этого на меня снизошло мое первое откровение’.

‘Хорошо", - сказала Николь. ‘Я люблю откровения’.

Энцо указал сначала на раковину морского гребешка, а затем на пчелу. "Что-нибудь из этого для тебя значит?’

Николь на мгновение задумалась. ‘Разве Наполеон не использовал пчелу в качестве своей эмблемы? Я вижу золотых пчел, вышитых на синем бархате. Что-то в этом роде’.

‘Хорошая девочка. А как насчет раковины?’

- Кокиль Сен-Жак... ’ задумчиво произнесла Николь.

‘Ладно, на этом я тебя остановлю. Почему это называется Кокиль Сен-Жак?’

Николь нахмурилась. ‘Что-то связанное с паломниками, не так ли?’

‘Совершенно верно. Со времен раннего средневековья паломники со всей Европы следовали тропами через юго-западную Францию в Галисию на северном побережье Испании, в место под названием Компостела. Предполагалось, что святой, которого мы по-английски называем Джеймсом, а вы по-французски Жаком, приземлился там вскоре после смерти Христа. Saint-Jacques de Compostelle.’

Николь яростно стучала по клавиатуре. ‘Да, вот и мы’. Она открыла страницу на веб-сайте о маршрутах в Компостелу. "Компостела с Кампо Стелла , поле звезд. Очевидно, обезглавленное тело Сен-Жака Старшего было найдено там в 44 году нашей эры’. Она подняла голову, глаза ее сияли. “Обезглавлены! Это еще одна подсказка?’

Энцо задумчиво наклонил голову. Они определенно искали тело без головы. ‘Возможно’.

Она снова повернулась к экрану. ‘Вау, этот парень изображен рядом с Христом на большинстве картин "Тайной вечери". Здесь говорится, что тело было выброшено на берег из каменной лодки на пляж, покрытый раковинами морских гребешков, и именно так раковина стала символом паломничества.’

Энцо сказал: ‘По этому поводу идут споры. Некоторые люди говорят, что паломники приносили с собой раковины, чтобы показать, что они достигли моря. Вы, должно быть, видели раковины морских гребешков, вырезанные на каменных перемычках домов в деревнях по всей этой местности.’

Николь кивнула. ‘Да, у нас над дверью есть такой. Я никогда не знала почему’.

‘Они говорят, что паломники просили воды, когда проходили мимо, и что ее им давали в раковинах, которые они приносили с собой. Если у вас над дверью была вырезана раковина, это означало, что вы готовы предоставить паломникам еду и питье, даже постель на ночь.’

Она снова отстукивала что-то, пока он говорил, и резко сменила тему. ‘Хорошо…Вот кое-что о Наполеоне и пчелах’. Она ухмыльнулась. ‘Я был прав’. И она прочитала: ‘Во время своей коронации в качестве императора в 1804 году Наполеон украсил свою императорскую мантию золотыми фигурками пчел, которые были обнаружены в гробнице Хильдерика Первого. А его тронный зал в Фонтенбло заполнен шелками и парчой, украшенными драгоценными золотыми пчелками’. Она оторвала взгляд от экрана и сморщила носик. ‘Почему у него был пунктик насчет пчел?’

‘Существует легенда, что Бонапарту посоветовали жениться на Жозефине и усыновить двух ее детей, потому что предполагалось, что они происходят из рода Меровингов — потомков Христа. Ему сказали, что это сделает его частью этой линии. Чилдерик был сыном короля франков Меровея, первым из рода и предположительно прямым потомком Марии Магдалины. Когда в средние века, более чем через одиннадцать столетий после его смерти, гробницу Чилдерика вскрыли, в ней оказалось триста золотых копий медоносных пчел. Он пожал плечами. ‘Это одна история, но кто знает. Пчела также имеет определенные королевские коннотации. Королеве служат трутни. Маточное молочко. Возможно, это то, что ему понравилось. Он снова повернулся к доске. ‘В любом случае, держитесь за эти мысли’. Он поднял свой маркер и написал Napoléна под пчелой, а Сен-Жак и Паломники под раковиной морского гребешка. Затем он снова повернулся к Николь. ‘ Итак, ракушка и пчела - это что? - спросил я.

‘Символы", - просто сказала она.

‘Вот именно. Итак, если эти два предмета являются символами, было бы разумно предположить, что остальные предметы также являются символами или, по крайней мере, символизируют что-то, а не важны сами по себе’.

‘Я понимаю, что вы имеете в виду’. Она уставилась на доску, где он написал "Старое лекарство" рядом со старинным стетоскопом. ‘Значит, стетоскоп сам по себе не имеет никакого значения. Он символизирует что-то вроде ранней медицины’. Она нахмурилась. ‘Когда был изобретен стетоскоп?’

‘Понятия не имею’.

‘Что ж, давайте посмотрим, сможем ли мы это выяснить’.

Энцо прошел обратно через комнату, чтобы встать у нее за спиной, пока она запускала Google. Она ввела антикварные стетоскопы в окно поиска и нажала клавишу возврата. Поиск выдал сто четыре результата, первым из которых был сайт под названием АНТИКВАРНЫЕ МЕДИЦИНСКИЕ ИНСТРУМЕНТЫ. Николь выбрала его и открыла веб-сайт, озаглавленный "АЛЕКС ПЕК — МЕДИЦИНСКИЙ АНТИКВАРИАТ". Она быстро пролистала страницу вниз, чтобы найти первое упоминание о старинных стетоскопах , но это был всего лишь список ранних типов и производителей. Она пролистала дальше до второго упоминания и здесь нашла ссылку на два конкретных типа стетоскопов. Она нажала на первый, и открылась страница, посвященная стетоскопу Laennec. Она зачитала запись. ‘Монофонический стетоскоп Laennec 1820-х годов выпуска, состоящий из трех частей из кедра. Бла-бла-бла...’ Она бегло просмотрела остальные, затем: ‘Рен &##233; Теофиль Гиацинт Лаэннек — с 1781 по 1826 год — изобрел стетоскоп примерно в 1816 году’. Она сделала паузу. ‘Как раз то, что я всегда хотела знать. Хотя на самом деле это мало о чем нам говорит’.

‘Это дата", - сказал Энцо. ‘1816’. И он пошел отметить ее на доске рядом со стетоскопом. Он слышал, как Николь стучит по клавиатуре позади него. И затем восклицание.

‘О, Боже мой!’

Энцо встревоженно обернулся. ‘Что это?’

Ее лицо раскраснелось от волнения. ‘Я ввела полное имя Лаеннека в поисковую систему, и первая из примерно тысячи ссылок, которые появились, была на Католическую энциклопедию. Вы не поверите в это. В записи для Лаеннека говорится, что во время учебы в Париже он стал учеником доктора Корвизара, которого здесь называют великим врачом Наполеона.’ Она подняла голову, глаза ее сияли. ‘Наполéвперед!’

Энцо ухмыльнулся. ‘Умная девочка’. Он немедленно повернулся и в центре доски жирными буквами написал: Доктор Наполéон . Под этим имя Корвизарт . Он нарисовал круг вокруг имен и указал стрелками на круг как со стетоскопа, так и с пчелы.

‘А как насчет бедренной кости?’ Спросила Николь. ‘Если это действительно фрагмент анатомического скелета, то это тоже медицинский намек, не так ли?’

‘Ты прав", - сказал Энцо и нарисовал еще одну стрелу от бедренной кости к кругу в центре доски. Так что теперь на нее указывали три стрелки. ‘Это работает", - сказал он. "Это то, что должно было произойти’.

А потом они заходят в тупик.

Николь провела следующий час, просматривая десятки веб-сайтов об этом враче. За этот час они узнали почти все об этом человеке, но ничего такого, что принесло бы просветление. Приводились слова Наполеона о нем: “Я не верю в медицину, но я верю в Корвизарт”.

‘Кажется, я помню, что где-то читал, что у Наполеона была язва, и он ужасно страдал от геморроя", - сказал Энцо.

Николь скорчила гримасу. ‘ Месье Маклеод! Слишком много информации!’

Энцо откинулся в кресле с откидной спинкой и уставился на доску, прислушиваясь к стуку клавиатуры Николь, отсчитывающей секунды его жизни. Какое отношение к делу может иметь доктор Наполеон? Он позволил своему взгляду блуждать по Порядку либерального рациона. Возможно, у него был веб-сайт. Он сделал мысленную пометку попросить Николь проверить, когда она закончила с Корвизартом. А затем он подумал о дате, выгравированной на обратной стороне медали. 12 мая 1943 года. Возможно, это была знаменитая дата в истории Франции. Он попросил бы Николь проверить и это. Иногда улицы или площади во Франции назывались в честь важных дат. Он отправился на поиски своего плана улиц Парижа среди нагромождения книг, в конце концов нашел его и просмотрел в поисках улицы с названием 12 мая 1943 года. Но безуспешно.

Софи вышла из своей комнаты поздним утром с затуманенным лицом и опухшими глазами. Она едва обратила внимание на Николь. ‘Я ухожу к Бертрану", - сказала она. ‘Увидимся позже, папа’. И она ушла прежде, чем Энцо успел сказать ей, чтобы она взяла с собой металлоискатель.

‘В Париже есть улица Корвизар", - внезапно сказала Николь, как будто ее мысли текли в том же направлении, что и у Энцо. Она смотрела на экран. "И отель "Корвизарт". И лицей "Корвизарт", все на той же улице. О, и еще здесь есть остановка m é tro под названием Corvisart. На зеленой линии. Всего в одной остановке от площади Италии.’

Энцо выпрямился. - Итальянская площадь? - спросил я. Он вскочил с кресла, подошел к белой доске и написал: Улица, Отель, школа, M étro, один под другим, и обвел их кружком. Затем он указал на них стрелкой из Corvisart . ‘Мы к чему-то приближаемся, Николь. Если голова была похоронена в катакомбах под площадью Италии, возможно, все остальное тоже где-то там. Есть ли какой-нибудь способ узнать, есть ли туннели под улицей Корвизар?’

‘Давайте посмотрим....’ Николь вызвала Google и ввела Catacombes, а затем info, открыв список из примерно двух с половиной тысяч ссылок. Первым в списке был сайт, рекламирующий официальный тур catacomb в Денфер-Рошро. Но они выиграли с тем, что было ниже. Ссылка привела их к www.catacombes.info, и жуткая музыка немедленно начала наполнять комнату.

‘Что это, черт возьми, такое?’ Спросил Энцо.

‘Они разместили саундтрек на веб-сайте, чтобы немного создать атмосферу", - сказала она.

Энцо пришел взглянуть на это. На сайте были яркие оранжевые и белые буквы на черном фоне. Николь навела курсор на фотографию крышки люка с синим кружком вокруг букв IDF. Она нажала на нее, и крышка люка скользнула в сторону, вызвав появление новой страницы со ссылками на страницу приветствия, страницу истории, страницу фотографий и несколько других.

‘Попробуйте страницу с фотографиями", - сказал Энцо. Николь щелкнула по ссылке, которая привела их на страницу с картой, на которой прослеживались периферийные границы Парижа и маршрут Сены через город. На нем также были обозначены районы, где было обнаружено наибольшее количество туннельных сетей. Энцо указал на тринадцатый округ. ‘Вот где находится площадь Италии’. Николь навела на нее курсор, и область туннелей на карте немедленно выделилась зеленым. Она нажала, и они перешли на другую страницу с подробной картой сети туннелей ниже. Энцо ахнул. ‘Salle des carriers ! Я был там.’

Николь навела курсор на зал перевозчиков, щелкнула по нему, и они перешли на другую страницу, заполненную фотографиями туннелей, ведущих в зал, зловеще освещенный стратегически расположенными свечами.

‘Это необыкновенно", - сказал Энцо. "Кто-то проделал огромную работу, чтобы собрать этот сайт воедино’.

Николь вернула их к карте и отыскала на ней площадь Италии. Почти вся сеть располагалась непосредственно к северу или востоку от нее. Ни один из туннелей не простирался достаточно далеко на запад, чтобы выйти на улицу Корвизар. ‘Не похоже, что под Корвизаром есть какие-либо туннели", - сказала она. ‘По крайней мере, если верить этой карте’.

Энцо был разочарован. ‘Возможно, мне придется вернуться в Париж и самому взглянуть на эту улицу Корвизар’.

‘Это довольно длинная улица’. Николь посмотрела на карту. "И вообще, не забегаешь ли ты немного вперед?" Я имею в виду, мы все еще не знаем, какое значение имеет раковина морского гребешка, или Порядок питания, или дата на обратной стороне.’

Энцо кивнул. ‘Нет, ты прав’. Было хорошо, что рядом был кто-то еще, кто помогал ему сосредоточиться. Он почувствовал, как у него заурчало в животе, и посмотрел на время. Был полдень. После двадцати лет во Франции он приобрел типично французские биологические часы, которые сообщали ему, когда пришло время обедать. ‘Я спущусь вниз, чтобы съесть пиццу. Ты идешь?’

Но внимание Николь все еще было приковано к экрану перед ней. ‘Um...no Спасибо. Я на диете’.

‘Оу. Ладно. Ну, в холодильнике есть всякая всячина, если проголодаешься’.

II

Энцо заказал простую "Маргариту" в ресторане La Lampara, расположенном под апартаментами. Он запил это квартой винного ружа и половиной бутылки Бадуа и уставился сквозь деревья напротив, мимо машин на площади, на арки Ла Галле, закрытого сейчас на обед. Столики во всех ресторанах и кафе были заполнены, группы и пары, местные жители и отдыхающие наслаждались едой и компанией. Даже после всех этих лет Энцо так и не привык ужинать в одиночестве, и у него выработалась привычка есть быстро и расплачиваться. Никогда не было причин задерживаться. Но сегодня у него была более насущная причина ускорить процесс. У него было ощущение, что они были почти на расстоянии вытянутой руки от убийцы Гайяра.

Когда он вернулся в квартиру, он застал Николь в состоянии возбуждения, ее грудь гипнотически вздымалась, когда она сказала ему, что, по ее мнению, Корвизарт завел их в тупик.

‘Почему?’ Спросил Энцо.

‘Потому что мы думали, что вся эта медицинская чепуха, приведшая нас к Наполеону, должна была привести нас к Корвизарту, потому что он был личным врачом Наполеона’.

‘ И что? - Спросил я.

‘Итак, у Наполеона был другой врач. Гораздо более известный’. Она пролистала историю недавно посещенных веб-сайтов и вспомнила страницу, которую нашла во время обеда. ‘Доктор Доминик Ларри’.

‘Что такого замечательного в Ларри?’

‘Он произвел революцию в медицинском обслуживании на поле боя. Он был пионером хирургии ампутации, ввел машины скорой помощи для вывоза раненых с поля боя и концепцию сортировки при их лечении. Наполéон назначил его главным хирургом французской армии, и он сопровождал Напол éон в его экспедициях в Египет, Палестину, Сирию, Германию, Польшу и Москву. Он стал бароном в 1810 году.’

Энцо пожал плечами. ‘Почему ты думаешь, что он более значим, чем Корвизарт?’

‘Хорошо, просто послушай’. И она начала читать. ‘Имя Ларри по-прежнему ассоциируется с ампутацией плечевого сустава, средиземноморской желтой лихорадкой и перевязкой бедренной артерии ниже паховой связки’. Она подняла глаза, ее лицо сияло. ‘Бедренная артерия. Так вы назвали бедренную кость, не так ли? Бедренная кость’.

Энцо с сомнением склонил голову в знак согласия. ‘Ну, да. Но это кажется немного тонким, Николь’.

‘Ах, но подождите, это еще не все. Вот лучшая часть. Он родился в Пиренейском Полуострове и изучал медицину под руководством дяди, который был хирургом в Тулузе.’

Впервые это вызвало интерес Энцо. ‘Тулуза?’

Николь ухмыльнулась ему. ‘Я думала, это тебя заинтересует. Я проверила. Тулуза была одним из самых важных мест остановки на пути паломников в Компостелу’. Она отошла от компьютера и прошла мимо Энцо к доске. Она взяла маркер другого цвета, вывела Corvisart под надписью "Доктор Наполéон" . "Если мы вместо этого сделаем этот Ларри..." - и она записала название, - "... мы сможем указать на него стрелками из бедренной кости, пчелы, стетоскопа и раковины морского гребешка’. Она нарисовала стрелки.

Энцо взял у нее ручку. ‘И мы можем добавить кое-что еще’. Он написал на доске "Тулуза", обвел ее кружком и нарисовал к ней стрелки из Ларрея и из раковины морского гребешка. "Итак, теперь у нас есть четыре стрелы, направленные через Ларри, и вторая из ракушки, все они ведут в Тулузу’ . Это было гораздо ближе к дому, чем Энцо мог себе представить — всего в часе езды к югу от Каора. Возможно ли, что останки Гайяра были доставлены аж в Тулузу? И если да, то почему?’ Он отступил назад и заново осмотрел доску. ‘Мы еще не ознакомились с Порядком распределения свобод’.

‘У них есть веб-сайт", - сказала Николь и направилась обратно к компьютеру. ‘Я нашла его, пока тебя не было’. Она начала стучать по клавиатуре. ‘Хотя мне это показалось не очень интересным’. Она вывела сайт на экран и прочитала: "Орден свободы" - второй национальный орден Франции после ордена Почетного легиона, учрежденный генералом де Голлем, лидером движения за свободную Францию, Указом номер семь, подписанным в Браззавиле 16 ноября 1940 года. Вступление в орден предназначено для награждения отдельных лиц, военных и гражданских организаций за выдающиеся заслуги в усилиях по освобождению Франции и Французской империи.’ Она вздохнула и щелкнула по ссылке на карту сайта, которая открыла еще десятки ссылок. ‘Там есть ссылки на всевозможные страницы об истории Ордена, хронологии, официальных текстах…Вы можете загрузить PDF-файл с именами всех тысяч тридцати восьми получателей Ордена. Есть даже список только тех получателей, которые все еще живы. Который, без сомнения, нуждается в регулярном обновлении.’

Энцо задумался об этом. ‘А дата? 12 мая 1943 года?’

‘На сайте нет ссылки на это’.

‘Можете ли вы поискать в Google только дату?’

‘Конечно’. Она ввела дату в окно поиска и нажала клавишу возврата.

Энцо стоял у нее за плечом, когда на экране появились первые десять результатов из трехсот пятидесяти девяти. Он застонал. "Слишком много ссылок, чтобы их просмотреть’.

‘Нам нужно смотреть только на тех, кто кажется интересным’. Она начала быстро просматривать их, по-видимому, способная читать их гораздо быстрее, чем Энцо. Первый сайт, который она затронула, был посвящен капитуляции немецких и итальянских войск в Тунисе 12 мая 1943 года. Многие другие сайты также были связаны с тем же событием. Но Энцо не мог увидеть никакой связи. Николь продолжала листать. В тот день была опубликована какая-то нацистская документация об антисемитизме, о командующем итальянской армией, получившем повышение, о швейцарском композиторе, дата рождения которого была такой. Николь перешла ко второй странице. Несколько ссылок вели на немецкие сайты, которые ни один из них не мог прочитать. Ничто не казалось важным, пока Николь не перешла на страницу номер три. И она выскочила у них с экрана — предпоследняя ссылка. ORDRE DE LA LIBéRATION. Николь тихонько вскрикнула и нажала на ссылку.

Они снова оказались на веб-сайте Ордена, на странице биографии одного из награжденных медалью. Солдата французской армии звали Éдуар М éрик. Там была его черно-белая фотография, на которой он был одет во что-то похожее на старое суконное пальто поверх формы. Между пальцами у него горела сигарета, а под густой копной растрепанных волос светилась легкая загадочная улыбка. Николь быстро прокрутила его жизнь. В двадцатых годах он проходил подготовку в военной школе Сен-Сир. Он провел два года в Германии, прежде чем его перевели в Марокко, где он был ранен в бою в 1926 году. Тогда он, казалось, оставался в Северной Африке в различных должностях вплоть до Второй мировой войны, когда он привел марокканское подразделение французской армии к победе над немцами в Тунисе. 11 и 12 мая 1943 года он и его люди подавили последнее сопротивление немецких и итальянских войск, захватив большое количество пленных и значительное количество оборудования.

И Энцо, и Николь были разочарованы. ‘И это все?’ Спросила Николь.

‘Похоже на то’. Энцо почесал в затылке. ‘Это даже не очень конкретная дата. Это 11 и 12 мая. И я не уверен, какое отношение имеет Тунис ко всему остальному, что мы придумали.’ Он глубоко вздохнул. ‘Я все равно отмечу это название, поскольку мы больше ничего не придумали’. И он подошел к доске и написал Éдуар М éрик рядом с медалью. Он слышал, как Николь все еще стучит по клавиатуре.

‘Знаешь, что странно?’ - спросила она, а затем ответила на свой собственный вопрос. ‘Вы можете вернуться на главный веб-сайт со страницы M éрика, но, похоже, на сайте нет ссылки на него. Что очень странно. Я имею в виду, я предполагаю, что если есть страница биографии для M & # 233; ric, то должны быть страницы для всех остальных. Но я не вижу никакого способа получить к ним доступ.’

‘Может быть, мы оба устали, Николь", - сказал Энцо. ‘У меня болит мозг, так что, возможно, я не слишком ясно мыслю. И, возможно, ты тоже. Почему бы нам не сделать перерыв?’

‘Хорошая идея’. Николь, казалось, просветлела. Она перевела компьютер в спящий режим. ‘Что ты хочешь сделать?’

‘Я ничего не хочу делать. В этом весь смысл’. Энцо откинулся в кресле с откидной спинкой. Пара бокалов красного вина за обедом всегда вызывали у него сонливость после обеда. ‘Я собираюсь ненадолго закрыть глаза. Может быть, ты хочешь пройтись по магазинам или еще что-нибудь’.

Николь мрачно покачала головой. ‘У меня совсем нет денег’. И Энцо почувствовал укол вины. ‘Может быть, я пойду повидаться с Одлайн. Ты помнишь Оделин, не так ли?’

Энцо уже начал дрейфовать. ‘Нет’.

‘Она учится у тебя на первом курсе в классе биологии. Мы всегда сидим вместе. Ее родители живут здесь. У нее летняя работа на заправочной станции ....’

* * *

Он почувствовал мягкое дыхание на своем лице, и тыльная сторона ладони нежно провела по его щеке. Он открыл глаза и увидел ее такой, какой она была все эти годы назад. Такой, какой он ее помнил.

‘ Паскаль, ’ прошептал он, и она нежно поцеловала его в лоб.

‘Это Софи, папа", - услышал он ее голос и, вздрогнув, сел. Софи сидела на подлокотнике его кресла. Воздух был очень теплым, на площади внизу все еще было многолюдно, хотя тени деревьев удлинялись к востоку. ‘Как долго ты спал?’ - спросила она.

Он моргнул, все еще не придя в себя. - Который час? - Спросил я.

‘После шести’.

И он с ужасом осознал, что проспал в кресле почти четыре часа. Поездка в Париж отняла у него больше сил, чем он думал. ‘Слишком долго’.

‘Где находится Амазонка?’

‘ Что? - спросил я.

‘Николь’.

‘Она не Амазонка’.

‘Она похожа на одного из них’.

‘Она ничего не может поделать с тем, как она сложена. И, в любом случае, женщины-амазонки отрезают себе правую грудь, чтобы не мешать натягивать тетиву лука’.

‘Совершенно верно", - сказала Софи. ‘В этой области у нее нет недостатка ни в чем’.

‘Она поехала навестить подругу’. Он тяжело поднялся со стула.

‘Значит, вы двое планируете провести уютный вечер вместе?’

‘Не будь смешной, Софи’. Сон никак не улучшил его настроения. ‘И я не думаю, что ты почтишь нас своей компанией сегодня вечером?’

‘Я иду на концерт с Бертраном’.

‘Конечно, вы такие’. Его голос был полон сарказма. Он взял мятую льняную куртку, натянул ее поверх футболки и направился в холл.

Софи последовала за ним. ‘Папа, почему ты так плохо относишься к Бертрану?’

Но он не хотел вдаваться в это прямо сейчас. Он заметил металлоискатель и пнул его ногой. ‘Потому что он оставляет для меня мины-ловушки в моем собственном доме’. Он повернулся к ней лицом. ‘Софи, если эта штука не уберется отсюда к тому времени, как я вернусь, я выброшу ее в окно’. Он открыл дверь на лестничную площадку.

‘О, папа...’

‘ Я серьезно. ’ И он направился вниз по лестнице.

III

Ночь едва ли могла быть яснее. Млечный Путь был подобен дыму, размазанному по небу. Крохотные огоньки горели во тьме, инкрустируя ее подобно драгоценным камням, каждый из которых был солнцем со своей собственной солнечной системой. Их миллионы. Возможности других форм жизни, существующих где-то там, во Вселенной, казались бесконечными. И все же ощущение одиночества Энцо было почти сокрушительным.

Мон-Сен-Сир был не столько горой, сколько самым высоким холмом в округе. Он находился на южной стороне реки Лот, в нижней части петли, которая определяла и содержала Кагор. И отсюда город раскинулся внизу, почти у ног Энцо, его огни разгоняли темноту и отражались в воде. На дальней стороне петли он мог видеть освещенные прожекторами башни моста Валент é, а далеко за ним, прорезая холмы, свет фар на автотрассе, ведущей на юг, к Тулузе.

Здесь была огромная радиомачта, увешанная антеннами и спутниковыми тарелками, телескоп для дневных туристов, чтобы с высоты поближе рассмотреть Кагор. Энцо сидел на скамейке под балюстрадой, и Мон-Сен-Сир отвесно обрывался под ним. Он пришел сюда в ту ночь, когда она умерла. Тогда казалось, что нет причин продолжать жить. Он был поглощен горем и жалостью к себе, его тянуло к пропасти. Он отказался от всего ради нее, и теперь она ушла. Но, как будто зная, что ему понадобится причина, она оставила ему одну. Крошечную частичку себя. Маленький розовощекий кричащий комочек с заплаканными глазами, завернутый в пеленальные одеяла, который он едва мог заставить себя взять на руки. И когда он сидел здесь той ночью, борясь со своими самыми темными демонами, она была единственным светом в очень темном месте. Свет, возвращающий его к здравомыслию, ответственности, к жизни.

С тех пор он часто приходил сюда. Это было место, которое символизировало надежду, место, где он знал, что каким бы одиноким он себя ни чувствовал, он не был одинок.

Сегодня вечером он слишком много выпил в Le Forum, а затем поужинал в одиночестве в крошечном бистро на площади Свободыéрацион. Он не хотел возвращаться в квартиру, проводить вечер наедине с Николь, слушать разговор девятнадцатилетней девушки, испытывать ужасное искушение от этих мускусных грудей. Алкоголь имел обыкновение ослаблять решимость. И это было не то, с чем он смог бы жить при холодном свете дня. И, итак, вот он здесь, этой жаркой летней ночью, в том же месте, где был почти двадцать лет назад. Ничего особенного не изменилось, за исключением того, что он стал почти на двадцать лет старше, розоволицая комочка была на пороге женственности, и он по-прежнему был один.

Однако сегодня вечером он боролся с разными демонами. Убийство человека. Его убийца или убийцы. У него было ощущение, что их, должно быть, было больше, чем один. Внести расчлененный труп свиньи в церковь, а затем самостоятельно унести тело Гайяра казалось монументальной задачей для одного человека. И если их было больше одного, то это было не просто убийство, а заговор с целью убийства. Для чего должна была быть какая-то веская причина. Возможно, что-то, что знал Гайяр, и что его убийцы не хотели, чтобы он раскрыл. Они успешно заставили его исчезнуть, скрывая в течение десяти лет тот факт, что он был убит, так что никто никогда не искал причины. До сих пор.

Самыми загадочными вещами были подсказки, оставленные черепом. Ибо Энцо не сомневался, что это были именно они. Но какая возможная причина могла быть у них, чтобы оставить их в багажнике — багажнике, который, как они явно надеялись, никогда не будет найден? И куда, черт возьми, они привели бы, если бы Энцо действительно был способен когда-либо расшифровать их значение?

Он услышал шум машины, подъезжающей к дому через деревья позади него, и вздохнул. Он больше не был один. В последние годы смотровая площадка стала популярным местом для молодых людей, которые приносят свои копии . Романтическое место для соблазнения на заднем сиденье. Энцо неохотно поднялся со скамейки и пошел по тропинке между деревьями обратно к тому месту, где он оставил свою машину у баскетбольных площадок. Он не хотел, чтобы его обвинили в шпионаже за ухаживающими парами. Он увидел, как фары автомобиля пронеслись мимо радиомачты и остановились у балюстрады. Двигатель заглушили, фары погасли, и, оглядываясь назад, Энцо мог видеть силуэты молодой пары через заднее ветровое стекло, когда их головы соприкоснулись в поцелуе. И ему стало интересно, бывала ли здесь когда-нибудь Софи. Это навело его на мысль о Бертране, и он почувствовал укол гнева из-за того, что его дочь забрал у него такой расточитель. Клянусь Богом, она заслуживала лучшего?

Он сел в свою машину и завел двигатель, развернулся при лунном свете и проехал несколько сотен метров вниз по склону, прежде чем включить фары. Не было смысла пугать молодых влюбленных.

* * *

Когда он вернулся, в квартире было темно. Было уже за полночь. Софи еще не было дома. Дверь ее спальни была приоткрыта, и он мог видеть лунный свет, падающий на смятые простыни ее пустой кровати. Дверь Николь была закрыта. Он на мгновение прислушался снаружи и услышал ее нежное дыхание, почти мурлыканье. Она спала. Он тихо прошел в свою комнату и тихонько прикрыл дверь. Он быстро разделся в лунном свете, который струился по крышам и через его открытое окно, и скользнул в постель.

Долгое время он лежал, думая о французских медалях, золотых пчелах и стетоскопах. О Наполеоне и врачах. Прежде чем погрузиться в неглубокий, беспокойный сон. Он снова вынырнул, когда услышал, что вошла Софи, и взглянул на электронные часы у кровати. Было четверть третьего. Он никогда не мог по-настоящему заснуть, пока не знал, что она дома. Она вошла в свою комнату, тихо прикрыв дверь, и он услышал, как она двигается, раздеваясь, а затем скрип ее кровати, когда она забиралась в нее. Что она нашла в Бертране?

А потом ему приснилась кровь на затемненном алтаре. Огромные лужи крови, почерневшие от темноты. Он поднял глаза и увидел, что с креста над головой капает вода, который внезапно накренился вперед, с грохотом приземлившись на алтарь. И он, вздрогнув, сел. Его сердце бешено колотилось. Он что-то слышал. Не падающий крест в его сне. Что-то реальное. Что-то, что разбудило его. Он посмотрел на часы. Прошел почти час с тех пор, как он услышал, как вошла Софи. Затем это повторилось. Звук был такой, как будто что-то упало на пол. И это было в квартире.

Энцо выскользнул из кровати и подошел к двери, очень медленно приоткрыв ее. Он мог видеть через лестничную площадку, что дверь Софи была закрыта. Как и дверь Николь. А потом в гостиной скрипнула половица, и Энцо увидел тень, скользнувшую по дверному косяку. Кто-то двигался в séjour .

Глава восьмая

Я

Энцо оглядел свою комнату в поисках чего-нибудь, что он мог бы использовать в качестве оружия. Но ничего такого, что бросалось бы в глаза сразу. Он думал о Раффине и его Истории мира и был бы благодарен даже за это. В конце концов он остановился на одном из своих тяжелых зимних ботинок, которые он схватил со дна шкафа. Он зажал его в правой руке, на уровне головы, и осторожно пробрался в зал, одетый только в боксерские трусы.

Он так и не удосужился запереть входную дверь и уже некоторое время собирался починить систему домофона внизу. Теперь он молча проклинал себя по обоим пунктам. Луна светила в задней части квартиры, и поэтому свет уличных фонарей с площади падал клиньями через французские окна. Они неровно лежали на заваленном книгами полу séjour, направляясь к открытым двойным дверям, ведущим в холл.

Энцо слышал, как кровь стучит у него в ушах. Это было так громко, что он был уверен, что незваный гость тоже сможет это услышать. Он увидел, как тень пересекла его поле зрения, и понял, что должен нанести удар, пока на его стороне внезапность. Он быстро двигался по коридору и зацепился голенью за что-то твердое и острое, и вскрикнул от боли, когда его швырнуло вперед, головой в séjour . Его голова погрузилась во что-то мягкое и податливое, и он услышал громкое хрюканье. И он, и незваный гость растянулись на полу. Энцо обнаружил, что лежит сверху на крупном мужчине, хрипло дышащем ему в лицо. Запах чеснока и несвежего алкоголя был почти невыносимым.

Энцо сам был крупным мужчиной, подтянутым за годы езды на велосипеде, но руки покрупнее схватили его за плечи и оттащили в сторону. Злоумышленник взревел и, прежде чем Энцо смог пошевелиться, оказался на нем сверху. Огромный, сокрушительный вес. Теперь Энцо почувствовал запах тела, отвратительную вонь застарелого пота, и у него не было выбора, кроме как вдыхать его, когда он задыхался. Он почувствовал руки на своем горле, грубые пальцы, похожие на ржавую сталь, и он в отчаянии потянулся, чтобы вонзить пальцы в лицо мужчины, ища его глаза, и обнаружил огромную копну жестких волос. Он схватил две пригоршни и потянул изо всех сил. Его нападавший взвыл, ослабил мертвую хватку на шее Энцо и попытался освободиться от хватки за его волосы.

Внезапно комнату залил свет. Яркий, желтый, электрический свет, и оба мужчины замерли в середине схватки.

‘Папа!’ - в отчаянии закричал девичий голос. Они оба оглянулись и увидели Николь, стоящую в дверном проеме. На ней была короткая, почти прозрачная ночнушка, под которой отчетливо просматривалась линия ее груди и бедер.

Человек, сидевший сверху на Энцо, издал почти дикий вой боли. "Путан!’ - завопил он, слюна собралась у него на губах, и он замахнулся на лицо, находящееся непосредственно под ним. Энцо повернул голову, пытаясь избежать удара, но кулак нанес ему скользящий удар по скуле, высоко, чуть ниже левого глаза. В его голове вспыхнули огни.

‘Папа!’

Мужчина снова огляделся. На этот раз Софи стояла рядом с Николь, обнаженная под махровым халатом, который она придерживала на себе. Глаза мужчины чуть не вылезли из орбит.

‘Их двое! Ты, грязный салауд!’ И он снова замахнулся, на этот раз левой рукой, попав Энцо чуть ниже уха. Звук, так же как и свет, взорвался в голове Энцо.

Но этого было недостаточно, чтобы заглушить крик Софи, когда она ударила нападавшего своего отца крепко сжатым кулаком прямо в глаз, а затем нанесла левый хук, который попал ему прямо в нос. Мужчина взревел, и кровь брызнула у него из лица. Энцо воспользовался шансом сбросить его с себя, и он вскарабкался на колени. Комната закружилась, и он не смог встать.

‘Папа, что, во имя всего святого, ты делаешь?’ Николь закричала на мужчину.

‘Я знал, что он замышляет недоброе!’ Он зажимал нос, кровь сочилась сквозь его пальцы, слезы текли из обоих глаз.

‘Вы отец Николь?’ Энцо был медлительнее, чем мог бы быть при других обстоятельствах. Но все еще недоверчивый. ‘И вы подумали...’ Он дико замахал рукой на Софи, которая стояла, тяжело дыша, и была готова нанести еще больший ущерб, если потребуется. ‘Господи Иисусе, чувак! Это моя дочь. Ты действительно думаешь, что я стал бы устраивать какое-то любовное гнездышко с Николь прямо под носом у собственной дочери?’

Отец Николь растерянно моргал, глядя на него, сидя на полу среди книг Энцо, истекая кровью и задыхаясь.

‘Вы можете проверить, как устроен сон, если хотите. Христос Всемогущий! За какого извращенца вы меня принимаете?’

Николь прошлась по комнате, ее лицо было красным, как свекла, от унижения. Она сильно провела рукой по лицу своего отца. Энцо увидел в этом силу и поморщился. Он не хотел бы быть объектом гнева Николь. ‘Как ты смеешь!’ - закричала она на своего отца. ‘Как ты смеешь так унижать меня! Я ненавижу тебя!’ И она повернулась и убежала обратно в свою комнату, глубокие рыдания застревали у нее в горле, когда она уходила.

Софи опустилась на колени перед Энцо и взяла его лицо в ладони. ‘Ты в порядке, папа?’

Энцо накрыл ее руки своими и пристально посмотрел ей в лицо. ‘Я в порядке, Софи’. И он сжал ее запястья. ‘Спасибо’. За ней, в холле, он увидел металлоискатель Бертрана. Именно об него он споткнулся в темноте и врезался в незваного гостя. Бертран! Снова этот приступ гнева. Но он не мог сердиться на Софи. Без ее вмешательства Бог знает, какой вред мог бы причинить ему отец Николь. ‘Иди спать, любимая. Я разберусь с этим.’

‘Вы уверены?’

Энцо кивнул. ‘Продолжайте’.

Софи неохотно встала. Она сердито посмотрела на мужчину, чей нос она, скорее всего, сломала, и промаршировала обратно через холл в свою спальню.

Энцо оперся на стопку книг и с трудом поднялся на ноги. У него кружилась голова, а лицо казалось опухшим и покрытым синяками. Его волосы до плеч были взъерошены. Он провел по ним руками, отводя их с лица. Фермер тоже с усилием поднялся с пола. Двое мужчин стояли, пошатываясь, и свирепо смотрели друг на друга.

Отец Николь вытер окровавленную руку о брюки и протянул ее Энцо для рукопожатия. ‘Pierre Lafeuille.’

Энцо мгновение поколебался, затем пожал протянутую руку. Что еще оставалось делать? ‘Энцо Маклауд’.

Лафейль кивнул, его глаза бесцельно метались по комнате, стараясь избегать взгляда Энцо. ‘Я думал...’

‘Я знаю, что ты подумал", - перебил его Энцо. ‘Ты был неправ’. И он почувствовал мгновенный укол вины, вспомнив мимолетное искушение грудей-дынь. Он посмотрел на окровавленное лицо фермера. ‘У тебя все еще идет кровь. Нам лучше тебя вымыть’.

Лафей последовал за ним через séjour, через арку в столовую. Барная стойка для завтрака отделяла столовую от кухни, и Энцо поставил на нее большую миску и вскипятил чайник. Когда все закипело, он налил в миску воды с дезинфицирующим средством и протянул отцу Николь комок марлевой повязки. Фермер грязными руками окунул марлю в воду и размазал кровь по всему лицу. Энцо бросил ему полотенце. ‘Виски?’ он спросил.

‘Никогда не пробовал", - сказал Лафей.

‘Что?’ Энцо не мог в это поверить.

"Мы сами делаем чернослив вьей на ферме. И пуаре . Нет необходимости покупать коммерческий продукт’.

‘Что ж, похоже, сейчас самое подходящее время для того, чтобы попробовать. Я бы определенно не отказался от чего-нибудь выпить". Лафейль кивнул, вытер лицо и наблюдал, как Энцо налил две щедрые порции янтарного Glenlivet в короткие, массивные стаканы и добавил немного воды. Энцо взял бутылку, поднял свой бокал и направился обратно через séjour к своему глубокому креслу. Лафей последовал за ними, сжимая стакан в одной руке, а нос в другой. ‘Убери эти книги с того стула и присаживайся", - сказал Энцо. Оба мужчины сели, и Энцо поднял свой бокал. ‘За дочерей’. И впервые Лафейль выдавил улыбку.

‘Дочерям’.

И они сделали большой глоток из своих стаканов с виски, так что Энцо очень быстро пришлось их снова наполнить. ‘Тебе нравится?’

Лафейль кивнула. Затем: ‘Мне жаль. Она моя маленькая девочка. Она очень ценная’.

Энцо был тронут. Казалось неуместным, что такой крупный мужчина, как Лафейль, выражает такие нежные эмоции. ‘Они все такие’.

‘Я никогда раньше не был в Каоре’. Лафейль жил не более чем в ста километрах отсюда. ‘Никогда нигде не был. Я скучал по национальной службе, потому что мой отец умер и больше некому было управлять фермой. Это самое далекое место, где я когда-либо был от дома ". Энцо посмотрел на него свежим взглядом. На нем были толстые синие брюки paysan и мятая хлопчатобумажная куртка поверх клетчатой рубашки с открытым воротом. Его плоская кепка была засунута в один из карманов куртки. Его руки были огромными, покрытыми шрамами лопатами, и он выглядел достаточно сильным, чтобы тянуть плуг самостоятельно.

‘Я был напуган, когда Николь поехала в Тулузу", - сказал он. ‘Ее мать поехала с ней искать жилье. Я не хотел, потому что боялся, что если увижу, что это за место, то не отпущу ее ’. Казалось, он был вынужден излить душу. Возможно, подумал Энцо, он чувствовал, что должен объясниться с человеком, которого только что пытался задушить. ‘Когда она сказала мне, что переезжает к тебе на лето, потому что ты хочешь, чтобы она у тебя работала, я знал, что она верит в это. Но я не верил’.

Энцо с сожалением провел рукой по щеке. Он почувствовал опухоль на левой щеке, и прикосновение было болезненным. ‘Нет, я, вероятно, тоже не стал бы. Честно говоря, месье Лафейль, я предложил ей работу только потому, что обещал устроить ее в больницу и забыл. И я знал, что ей нужны деньги.’

Лафейль густо покраснел и немедленно поднялся на ноги. ‘Тогда я прямо сейчас заберу ее к себе домой’.

‘Нет, нет", - быстро сказал Энцо. ‘Она отлично справляется. Мне действительно нужен кто-то с ее способностями. Она умный ребенок’.

‘Нам не нужна благотворительность’.

‘Конечно, вы этого не делаете. Но мне действительно нужна Николь. Даже спустя всего один день я понимаю, насколько трудным был бы этот проект без нее. Вот, позвольте мне наполнить ваш бокал ...’

Крупный фермер на мгновение заколебался, затем снова неохотно сел и протянул свой стакан. Энцо щедро наполнил его, и несколько минут двое мужчин пили в молчании.

‘Трудно быть отцом", - наконец сказал Энцо.

‘Это правда", - согласился Лафей. ‘Как зовут вашу девушку?’

‘Софи’.

‘Где ее мать?’

‘Она мертва’.

Лафейль посмотрел на него с переоценкой в глазах. ‘Ты сам ее вырастил?’ Энцо кивнул. "Боже мой, я бы никогда не смог вырастить Николь без ее матери’.

Энцо пожал плечами. ‘Ты учишься этому. Иногда трудным путем’. И легкая улыбка на мгновение мелькнула в его глазах. ‘Ей было около двенадцати лет, - сказал он, - однажды утром она собиралась в школу, и ее лицо было все раскрасневшееся. Она сказала мне, что у нее были судороги и ее подташнивало. И я подумала, боже мой, у нее начинаются месячные. Думаю, с такими вещами обычно сталкиваются матери.’

Лафейль усмехнулся. ‘Нет, если ты вырос на ферме. Ты узнаешь об этих вещах еще до того, как научишься ходить’.

Энцо ухмыльнулся. ‘Да, ну, у нас, горожан, все по-другому’.

‘Так что же вы сделали?’

Я усадил ее и начал объяснять это ей в терминах, которые, как я думал, она могла понять. Ничего слишком подробного. И она слушала и торжественно кивала, пока я рассказывал о домах. И когда, в конце концов, я закончила, она сказала: “Ты говоришь о менструации? Потому что у меня начались месячные в прошлом году”.’

Лафейль засмеялся, и у него снова пошла кровь из носа. Он промокнул ее марлей. ‘Putain ! Это бесценно!’

И так они сидели и пили виски, пока не осушили бутылку, разговаривая о своих девушках. И когда на небе появился первый свет, Лафей неуверенно поднялся на ноги. ‘Мне нужно вернуться и подоить коров’.

‘Вы не можете вести машину в таком состоянии’.

‘Я ездил и в худших условиях. В любом случае, в этот час на дорогах никого нет. Я убью только себя’.

‘Позволь мне хотя бы приготовить тебе кофе’.

Неохотно Пьер Лафейль остался еще на полчаса, пока Энцо вливал в него горячий черный кофе и пытался протрезветь. Наконец, его больше нельзя было удерживать. Энцо проводил его до площади. Небо на востоке окрасилось бледно-желтым сиянием, но город все еще спал. Лафей пожал ему руку. ‘Это была честь для меня, месье Маклауд’.

‘Это был незабываемый опыт, месье Лафейль’.

Лафейль ухмыльнулся и сел в свой потрепанный Deux Chevaux . Оно нездорово закашлялось, когда он повернул ключ, но с ревом ожило, и звук его эхом разнесся по площади. Энцо смотрел, как она, извиваясь, удаляется по улице Жоржа Клемансо к церкви Святого Урсисса. Это будет долгая сотня километров.

Глава девятая

Я

Снаружи город начинал оживать. Он слышал работу дворников и мусорщиков, рычание мотора машины, которая мыла тротуары, большие круглые щетки, вращающиеся вдоль сточных канав. Он услышал, как фургоны буланже отправились за первыми поставками, и в прохладном утреннем воздухе повеяло теплом и дрожжевым запахом свежего хлеба. Муравьи-коммерсанты прибывали, чтобы открыть кафе и бары, первые автомобили предъявляли права на свои парковочные места на площади, и надо всем этим возвышался неистовый щебет птиц, спрятанных среди листьев платанов.

Энцо облокотился на перила у открытых французских окон и посмотрел вниз, на площадь. Солнце начало склоняться над крышами на востоке. В голове у него стучало, а лицо болело. Теперь до него донесся запах кофе и сигаретного дыма, и он снова погрузился в séjour . Момент, когда он мог бы вернуться в постель, пришел и прошел. Сон казался маловероятным после насыщенной событиями ночи, и Порядок в обществе снова начал его раздражать. Он задумчиво посмотрел на доску и имя Эдуарда Мéрика, которое он написал рядом с фотографией медали. И он вспомнил, как Николь жаловалась, что, хотя она смогла вернуться на главный веб-сайт со страницы биографии М é рика, на самом сайте, похоже, не было ссылки на него. Или к любой другой биографии, которая, несомненно, существовала.

Он сел за компьютер и нажал пробел. Экран засветился. По крайней мере, один из них хорошо выспался. Он нашел домашнюю страницу организации "Порядок свободы и #233; рацион", и меню в левой части страницы предложило ему ссылку на "Товарищей по свободе и#233; рацион" . Он нажал на нее, и на его экране загрузился и открылся документ на пятнадцати страницах. Он состоял из трех колонок. В левой колонке были перечислены имена тысячи тридцати восьми награжденных медалью. В средней колонке были указаны их фамилии, а в правой колонке - дата вручения медали. Но список был составлен в алфавитном, а не хронологическом порядке. Итак, Энцо попросил свой компьютер выполнить поиск по дате 12/05/43 . Появилось сообщение следующего содержания: В документе не обнаружено никаких вхождений . Его сердце упало. Еще один тупик. Затем он понял, что даты в правой колонке дают полный год. Поэтому он сделал еще один поиск, на этот раз запросив 12/05/1943 . Всплыло имя Андре é Мунье . Энцо был взволнован. Ему была предоставлена возможность повторного поиска. Он воспользовался ею. И появилось другое имя. Philippe Roques . Он снова искал. Других имен не было. Итак, и Андре Мунье, и Филипп Рок были награждены Орденом свободы в один и тот же день — 12 мая 1943 года.

Энзо вернулся на главную страницу и нашел то, что Николь пропустила накануне — дополнительный список ссылок в разделе "Товарищи по свободе", который вел к биографиям отдельных людей. Он нажал на нее. На длинной странице были перечислены все имена в алфавитных группах. Энцо выбрал букву М и сразу же перешел к списку имен, начинающихся с этой буквы. Их были десятки. Он просмотрел их несколько раз с растущим чувством разочарования. По какой-то причине Андре é Мунье в списке не значился. Он вернулся в Google и попросил его выполнить поиск в Интернете по Андре é Мунье и Порядку свободы é рациона в том же режиме. Они вместе оказались в начале очень короткого списка, и ссылка привела Энцо на пустую страницу биографии на веб-сайте Ордена. В сообщении ему сообщили, что эта биография в настоящее время недоступна.

Он проклял свое невезение и вернулся на страницу со списком алфавитных группировок и нажал на букву R. Там было шесть строк имен. Филипп Рокес появился в середине четвертой строки. Он нажал на имя, и перед ним материализовалась биография Рокеса вместе с фотографией. У Рокеса было старомодное лицо с квадратной челюстью, аккуратно расчесанные на пробор темные волосы и круглые очки в черепаховой оправе. На его лице была едва заметная улыбка, он смотрел в камеру слева, в обоих глазах отражались огоньки. Он выглядел умным человеком, и его биография подтверждала это впечатление.

Рокес родился в Париже в 1910 году, изучал политологию, прежде чем стать парламентским корреспондентом. Он был призван в резерв в 1939 году, затем после перемирия яростно выступил против Пейтена и правительства Виши, пустившись в бега, чтобы попытаться установить контакт со Свободной Францией. Он был успешно вовлечен в создание сетей сопротивления в Кантале и в конечном итоге переброшен самолетом в Лондон, где де Голль доверил ему важную миссию. Он должен был вернуться во Францию и лично доставлять письма ключевым политическим фигурам. Он преуспел в своей миссии, и после того, как помог создать Национальный совет сопротивления, был отозван обратно в Лондон. Однако его самолет не смог приземлиться, и он был вынужден лететь кружным путем в Англию через Испанию. И тогда произошла катастрофа.

На железнодорожной станции Аргель на побережье Средиземного моря, почти в пределах видимости от Испании, он был арестован гестапо и доставлен в Перпиньян. За пределами штаб-квартиры гестапо он попытался сбежать и был дважды ранен.

Энцо снова посмотрел на фотографию Рокеса. Человек, который любил свою страну и делал все, что в его силах, чтобы обеспечить ее свободу, был застрелен на улице жестокими оккупантами, которые не разделяли ни его интеллект, ни его культуру. Сейчас его улыбка казалась печальной. Он не дожил до того, чтобы увидеть свою страну освобожденной от нацистской тирании.

Взгляд Энцо вернулся к заключительным абзацам истории Рокеса, и он почувствовал, как по его голове пробежали мурашки.

Громкий стук заставил его обернуться, и его волнение на мгновение прервалось при виде Николь, полностью одетой, стоящей в дверях со своим большим чемоданом рядом с ней. Она была очень бледна и избегала встречаться с ним взглядом. ‘Мне понадобится помощь, чтобы спуститься с моим чемоданом’.

Энцо был в замешательстве. ‘Куда ты идешь?’

‘Дома, конечно. Я едва ли могу остаться после того, что произошло прошлой ночью’.

Энцо пренебрежительно махнул рукой. ‘О, забудь об этом. Мы с твоим отцом во всем разобрались. Он хороший парень’.

Николь уставилась на него в изумлении. ‘Он избивал тебя’.

‘Да, ну, это понятно. Я бы, наверное, сделал то же самое’. Николь недоверчиво покачала головой, и Энцо сказал: ‘Посмотри на это с другой стороны. Это показывает, как сильно он тебя любит.’

Николь покраснела. ‘Ну, я бы хотела, чтобы он показал это как-нибудь по-другому’. Она наклонила голову и посмотрела на Энцо, как будто впервые. ‘О, твое бедное лицо. Вам нужен холодный компресс на эти синяки.’

‘Для этого слишком поздно’.

Но она уже направлялась на кухню и заметила пустую бутылку из-под виски и два стакана. ‘Вы двое пили?’

"У нас была пара’.

‘Пара? Бутылка пуста!’

"Ну, с самого начала там было не совсем полно народу’. Энцо удивился, почему он почувствовал необходимость защищаться.

Николь вернулась с кубиками льда, завернутыми в кухонное полотенце. ‘Вот’. Она приложила его к его ушибленной щеке.

Он поморщился. ‘Ой! Это больно!’ Ее большие, дрожащие груди были на уровне его глаз, и он на мгновение отвлекся от своей боли.

‘Я все еще чувствую исходящий от вас запах алкоголя", - сказала она. ‘Вам нужно выпить кофе и чего-нибудь перекусить’. И тут ей в голову пришла мысль. ‘Вы хотя бы вернулись в постель?’

‘Смотрите....’ Энцо убрал лед с лица. ‘Не обращайте на все это внимания’. Он кивнул в сторону компьютера. ‘Здесь я совершил прорыв’. Биография Рокеса и его фотография все еще были на экране.

Николь взглянула на него, ее интерес возрос. ‘Кто это?’

‘Philippe Roques. Награжден Орденом свободы 12 мая 1943 года. Он работал на Сопротивление, пока гестапо не поймало его на южном побережье. Он был застрелен при попытке к бегству у здания гестапо в Перпиньяне.’

Николь пожала плечами и снова ткнула льдом в лицо Энцо. ‘Так какое это имеет отношение к чему-либо?"

‘Ну, дело в том, что он умер не сразу. Его срочно доставили в больницу, где он скончался ранним утром’.

‘Я все еще не понимаю’.

‘Угадай, как называлась больница?’

Она нахмурилась и задумалась. А потом ее лицо просветлело. ‘ Сен-Жак?’

Энцо ухмыльнулся. ‘Я знал, что ты умный’. Он глубоко вздохнул. ‘Филипп Рокес скончался в больнице Сен-Жак в Перпиньяне. И помимо связи с нашей раковиной морского гребешка, знаете, почему это еще важно?’

Она покачала головой и пожала плечами. ‘Я не знаю…Есть ли в Тулузе больница под названием Сен-Жак?’

‘Et voilà !’

‘Ты шутишь?’

‘Я не такой. И держу пари, ты это знаешь, даже если не подозреваешь, что знаешь. Отель H ôтель-Дье Сен-Жак. Это большое здание из розового кирпича на западной стороне Пон-Неф, прямо на реке. Только это больше не больница. Некоторые его части сейчас открыты для публики, и я думаю, что там есть музей. Но изначально это была первая большая больница в Тулузе, построенная где-то в средние века и веками использовавшаяся как убежище паломниками, направлявшимися в Компостеллу.’ Несмотря на то, что отец Николь подвергся нападению, выпил слишком много виски и недосыпал, глаза Энцо сияли.

Он встал и заковылял через комнату к доске. Все его мышцы после ночных нагрузок начали затекать. Он взял ластик, стер Éдуар М éрик и написал Филипп Рок на его месте, рядом с фотографией медали. Затем он нарисовал стрелку прямо к кругу, который он очертил вокруг Тулузы, и написал H ôтель-Дье Сен-Жак под ней.

‘Все ведет сюда", - сказал он. ‘Все. Прямо или косвенно’. Он обернулся и увидел Николь на своем месте за компьютером, сосредоточенно стучащую по клавиатуре и уставившуюся на экран.

‘Вот мы и здесь’. Она торжествовала. ‘Вы были правы, сейчас там музей. La Musée d’Histoire de la Médicine de Toulouse. И в этом тоже есть абсолютный смысл старинного стетоскопа. На сайте есть кое-какая информация об этом месте ’. Она просмотрела ее. ‘Ах-ха!’ Она подняла глаза, ее лицо сияло, все воспоминания о прошлой ночи были давно забыты. ‘1 мая 1806 года больница стала Императорской медицинской школой. И это первый директор?’ Она не стала ждать, пока Энцо догадается. "Алексис Ларри — дядя Доминик Ларри, который также был назначен профессором анатомии’. Она понимающе кивнула. ‘Бедренная кость. Здесь даже есть картина Доминика Ларрея…извините, барон Доминик Ларре. Она скорчила гримасу. ‘Странный парень’. Она постучала еще по нескольким. ‘И это интересно. В одном из выставочных залов музея есть много материалов о нем’.

‘Тогда это должно быть там", - сказал Энцо.

‘Что имеет?’

Он неопределенно махнул рукой. ‘Я не знаю…Подсказка. Что-то, что приведет нас к останкам Гайяра.’

Николь выглядела испуганной. ‘Ты имеешь в виду, ты думаешь, что остальные части его тела там?’

‘Может быть’.

‘Как? Я имею в виду, как бы они доставили это в это место? Куда бы они это положили? Спрятать тело в музее было бы не совсем просто’.

Но у Энцо было вдохновение. ‘Подождите минутку. Все это место было закрыто на несколько лет в девяностых, пока его ремонтировали. Я помню, как проходил мимо него. Это было похоже на строительную площадку. Что может быть лучше места, чтобы спрятать тело?’ Он бросил пакет со льдом на стол и поднял сумку. ‘Пошли’.

‘Куда мы направляемся?’

‘Тулуза’.

‘Сейчас?’

‘Прямо сейчас’.

‘Как?’

‘В моей машине’.

‘Вы не в том состоянии, чтобы вести машину’.

‘Как и твой отец’.

‘Он никогда таким не бывает. Я не сяду с вами в машину, месье Маклауд’.

Энцо вздохнул. "Ну, а ты водишь машину?’

‘Конечно’.

‘Хорошо, тогда я сяду с тобой в машину’.

II

Еще не было десяти, когда Энцо и Николь сошли с métro в Сен-Сиприен и направились обратно по улице Р éпаблик в сторону реки. Они припарковались на два уровня ниже площади Капитолия, выехав на огромную мощеную пешеходную площадь с ее великолепным Тель-де-Виль на восточной стороне и длинной галереей магазинов с аркадами на западной. Несмотря на то, что в университетах были летние каникулы, Тулуза все еще оставалась городом молодежи, полным жизни. На каждом углу были бистро, кафе и бутики. Дети на велосипедах и роликовых коньках. La Ville Rose - так его назвали из-за характерного розового кирпича. Крыши зданий были мелкоскатными и покрыты римской черепицей в средиземноморском стиле. До самого Средиземного моря было меньше двух часов езды. Энцо не любил города. Но если бы ему пришлось жить в одном из них, он, вероятно, выбрал бы Тулузу.

Улица Р é паблик была длинной, узкой улицей. Некоторые кирпичные здания были отремонтированы и покрашены. Зеленые, розовые и персиковые, с серыми, бордовыми и бледно-зелеными ставнями. Это было сердце Латинского квартала города, который на самом деле был просто районом с большим количеством иммигрантов, в основном из бывших колоний.

Отель H ôтель-Дье Сен-Жак стоял на самом краю Гаронны, стены его подвальных помещений погружались в медленно текущую зеленую воду реки. По сути, он состоял из четырехэтажных зданий, окружавших с трех сторон длинный прямоугольный сад. Вход находился на углу улицы Вигери и улицы Р é паблик, он вел в западное крыло средневекового здания бывшей больницы и к небольшой автостоянке перед садами. На стене рядом с открытой стеклянной дверью две большие раковины морского гребешка обрамляли табличку с надписью "HôТЕЛЬ-ДЬЕ СЕН-ЖАК". К стенду с рекламой музея был приклеен большой плакат , на котором было изображено лицо человека, который показался Энцо похожим на шотландского барда Рабби Бернса. На самом деле, это была Доминик Ларри.

Мужчина в форме сидел на выступе открытого окна рядом с дверью и наблюдал за их приближением.

‘Мы ищем музей", - сказал Энцо.

‘Закрыто", - сказал мужчина.

‘Что?’ Энцо не мог в это поверить. Он посмотрел на часы. Конечно, к этому времени магазин должен быть открыт.

‘Закрыт по понедельникам и вторникам. Открыт через день с часу до шести’.

Энцо выругался. Был все еще только понедельник. А им и в голову не пришло проверить часы работы. Как они могли ждать еще два дня, чтобы попасть в музей?

Николь откинула свои длинные волосы с плеча и сделала кокетливый жест, которого Энцо никогда раньше от нее не видел. Он бы не поверил, что она на это способна. Ее отец был бы оскорблен. ‘Мы прошли долгий путь’. Она сделала большие глаза мужчине в форме. ‘Вы не могли бы открыться только для нас, не так ли?’

Мужчина позволил своему взгляду похотливо опуститься к ее трепещущей груди. А затем он поднял глаза. ‘Извините’. Очевидно, удовольствие от проявления своей власти перевесило очарование девушки с фермы.

‘Пошли’. Энцо повел разочарованную Николь обратно через ворота. Он был уверен, что когда-нибудь ее чары на кого-нибудь подействуют.

Они решили вернуться к Капитолию пешком и повернули налево через Новый мост. Над рекой они могли видеть крыши древнего центра города, возвышающиеся над жилыми домами и правительственными зданиями, нагромождение башенок и колоколен, странную смесь европейской и североафриканской архитектуры, которая каким-то образом уютно сочеталась в этом космополитичном старом городе. На дальнем берегу реки у причала были пришвартованы туристические круизные катера, а растафарианец в черной футболке и спортивных штанах практиковался в карате на полоске травы, за чем равнодушно наблюдала его старая овчарка. Любители бега трусцой с трудом пробирались по тротуару до того, как наступила дневная жара.

Тель-Дье Сен-Жак теперь был под ними, слева. Сад в его центре был окружен тщательно подстриженными липами. Лужайка была разделена на классические участки низкой ухоженной живой изгородью, а две колонны кустарников в форме яичных горшков создали травянистую аллею, протянувшуюся от фасада до задней части. Энцо едва взглянул на это. Его мысли были заняты их несчастьем. Зайти так далеко в расшифровке подсказок, быть на расстоянии вытянутой руки от решения и все же быть отвергнутым причудой времени открытия, было невыносимо. Он не представлял, чем ему заполнить следующие сорок восемь часов. Он даже не слушал Николь. Она начала обличительную речь о том, что ему нужно лучше заботиться о себе. Она отметила, что он все еще не завтракал. Он слишком много выпил. Он был слишком стар, чтобы ссориться с ее отцом. Было нелегко заглушить голос. Боже, помоги бедняге, который женился на ней! Конечно, была бы пара утешений. Хотя он сомневался, что этого будет достаточно, чтобы компенсировать остальное. Затем он почувствовал, как она тянет его за рукав. ‘ Что? ’ раздраженно спросил он, отдергивая руку.

‘Что это?’ Она указала вниз, на сады.

Энцо с раздражением посмотрел на просторы тщательно ухоженной зелени. Смысл существования какого-то идиотского садовника. ‘Это чертов сад!’

‘Нет, в дальнем конце, за линией кустов’.

Энцо посмотрел в том направлении, куда она указывала, и увидел нечто похожее на гигантское белое блюдце на самом верху лужайки. Он нащупал в карманах очки, но они торопились уйти, и он оставил их лежать на столе в séjour . ‘Понятия не имею. Почему?’

‘Ну, мне кажется, это очень похоже на гигантскую раковину морского гребешка’.

‘Что?’ Энцо изо всех сил пытался сфокусироваться на этом. ‘Давай пойдем и посмотрим’.

И они развернулись и пошли обратно к воротам. Человек в форме наблюдал за их приближением, и его глаза подозрительно сузились. ‘Все еще не открыто’.

Они прошли прямо мимо.

‘Эй, куда ты идешь?’

‘Прогулка в саду. Есть возражения?’

Розовые кусты в полном цвету окаймляли посыпанную гравием дорожку, которая вела их по периметру лужайки, и когда они приблизились к дальнему концу, стало очевидно, что глаза Николь не обманули ее. Огромная бетонная раковина в виде морского гребешка, около двух метров в поперечнике, была установлена в окружении лужайки и наполовину заполнена солоноватой зеленой водой. Сквозь слизь торчала ржавая труба.

‘Это фонтан!’ Сказала Николь. "Фонтан в форме кокиля Сен-Жак’. Хотя оказалось, что фонтан некоторое время не был в рабочем состоянии.

Энцо уставился на это. Идеальная раковина морского гребешка, ребристая и с чашечкой для удержания воды, функция, для которой сотни тысяч паломников на протяжении веков использовали ее. - Вот и все. ’ Его голос был чуть громче хриплого шепота, и ему пришлось прочистить горло.

‘Это что?’

‘Он должен быть здесь. Под панцирем’.

Николь сморщила нос. ‘Ты действительно так думаешь?’

‘Он, должно быть. Все привело нас к этому месту, Николь. Каждая из этих улик. Почему еще мы здесь стоим? Убийца, должно быть, имел доступ к планам реконструкции. Вероятно, они были доступны для публики в бюро планирования. Он должен был знать, где должен быть расположен фонтан из морских гребешков, и он похоронил тело прямо под ним. В то время это место было строительной площадкой. Вся территория вокруг, вероятно, уже была перекопана.’

Она задумчиво оглядела раковину. ‘Ну, и как мы собираемся это выяснить?’

‘Полиции придется это раскопать’.

* * *

На бульварах по обе стороны канала Миди, затененных от палящего солнца рядами деревьев с пыльными листьями, с грохотом проносились машины. Здание полиции, штаб-квартира Национальной полиции, находилось на углу бульвара Эмбушур и улицы Шоссас. Николь едва успела устроиться на террасе кафе "Les Zazous" за углом на авеню Минимес, когда увидела Энцо, несущегося к ней через дорогу. Его лицо было красным. Было бы трудно сказать, от жары это или от напряжения. Но, на самом деле, это был гнев. Он бросился на сиденье рядом с ней. ‘Ублюдки!’

‘ Что случилось? - спросил я.

‘Они думали, что я какой-то псих. Я даже не продвинулся дальше дежурного офицера’.

‘Что вы собираетесь делать?’

‘ Выпейте. Он подозвал официанта.

Николь понизила голос. ‘ Вам не кажется, что вы уже выпили достаточно алкоголя, месье Маклеод. У вас будет обезвоживание.

Официант стоял над ними. ‘Monsieur?’

"Два Перье с цитроном", - твердо сказала Николь, прежде чем Энцо успел открыть рот.

Энцо впился в нее взглядом. ‘Кто ты, моя мать?’

‘Не вымещай это на мне", - спокойно сказала она. ‘Это не моя вина, что они не воспримут тебя всерьез’. Она окинула его критическим взглядом. ‘Хотя это могло бы помочь, если бы ты не выглядел как бродяга’.

Энцо угрюмо уставился на древнюю кирпичную кладку кафе "glise des Minimes" напротив. Подошел официант с их напитками и оставил счет под стаканом Энцо. Он взглянул на это и хмыкнул. ‘Ха! Алкоголь был бы дешевле’.

Николь налила им обоим в стаканы газированной воды. "Так что ты собираешься делать?’

Он сделал глоток своего "Перье цитрон", почувствовал, как пузырьки щекочут ноздри, и на него снизошло внезапное вдохновение. ‘Я собираюсь надеть старый школьный галстук’.

‘Что вы имеете в виду?’

Он сделал большой глоток из своего стакана и встал, бросив на стол несколько монет. ‘Давай, выпей. Мы возвращаемся к кагору’.

III

Энцо толкнул тяжелые кованые железные ворота и прошел через мощеный двор. Административные здания отеля du D épartement возвышались вокруг него с трех сторон с крутыми серыми шиферными крышами. Он прошел через арку и, следуя указателю accueil, подошел к стойке регистрации.

‘Я бы хотел посмотреть на пиарщика", - сказал он молодой женщине за прилавком.

‘У вас назначена встреча, месье?’

‘Просто скажите ему, что месье Энцо Маклауду необходимо срочно с ним встретиться’.

Офис пиарщика Фета Верна находился на втором этаже, это была большая комната с тремя высокими окнами, выходящими во внутренний двор. Стена за его столом была задрапирована скрещенными триколорами. Там были его фотографии с президентом, премьер-министром, министром иностранных дел, гвардейцами. Его стол был огромным, и сам Пиарщик фет казался за ним почти маленьким. Солнечный свет золотыми косыми лучами падал на пол из полированного паркета и ложился на два кресла в стиле Луи Куаторзе и шезлонг, установленные вокруг низкого антикварного столика.

Пиарщик встал, чтобы пожать Энцо руку. ‘Мои сотрудники не привыкли к тому, что я принимаю визиты таких сомнительных личностей’. Он улыбнулся. ‘Что может быть такого срочного?’ Он махнул рукой в сторону одного из кресел Луи Куаторзе фотей, а сам сел в другое кресло, сложив руки на коленях. Энцо остался стоять.

‘Я знаю, где похоронены остальные части тела Гайяра’.

Пиарщик é фет Верн наклонил голову и поднял бровь. ‘Неужели?

‘Но мне нужна ваша помощь, чтобы доказать это’.

‘Все любопытнее и любопытнее’.

‘Мне нужно, чтобы полиция в Тулузе провела раскопки под фонтаном у старой больницы Сен-Жак. Но я не могу заставить их воспринимать меня всерьез’.

‘Я не удивлен’.

‘Но если бы пиарщик в Тулузе приказал им, они должны были бы это сделать, не так ли?’

‘И зачем ему это делать?’

‘Потому что ты попросил его об этом’.

Пиарщик фет задумчиво посмотрел на него. ‘И с чего бы ему меня слушать?’

"Потому что он почти наверняка еще один & #233; нарк , а вы, старинаны, держитесь вместе, не так ли? Одолжение здесь ответило взаимностью там. Я так понимаю, вы знаете своего коллегу в Гаронне?’

‘Естественно’. Его руки все еще были сложены на коленях, и он начал постукивать большими пальцами друг о друга. ‘Мне просто интересно, почему я попросил его сделать это?’

‘Потому что я прошу тебя’.

‘И это заставило бы меня спросить его, потому что?’

‘Потому что мы заключили пари, ’ сказал Энцо, ‘ что я не могу выяснить, что случилось с Жаком Гайяром и почему. Я полагаю, что к настоящему времени это, вероятно, довольно общеизвестно’.

Пиарщик é фет Верн слегка пожал плечами. ‘У таких вещей есть привычка распространяться’.

‘Так что, если вы откажетесь мне помочь, это может быть истолковано некоторыми людьми, не говоря уже о прессе, как ... ну, не будем придавать этому слишком большого значения, как заключение пари’.

Улыбка немного исчезла с глаз пиарщика é фета, и он поджал губы в тихом созерцании. ‘В вашей семье есть итальянская кровь, Маклауд, не так ли?’

‘Моя мать была итальянкой’.

‘Хммм. Есть какое-нибудь отношение к Макиавелли?’

IV

Дуговые лампы заливали сад светом, и розовое здание старинной больницы выделялось на фоне черноты полуночного неба. На мосту в теплом ночном воздухе собралась толпа, праздно удовлетворяя свое любопытство. Они понятия не имели, почему полицейские машины заполнили крошечную автостоянку внизу или что белые фургоны, которые они видели, принадлежали научной полиции . И они не могли видеть, что происходит за брезентовым барьером, воздвигнутым вокруг фонтана. Но они знали, что что-то происходит.

Гусеницы крана прогрызли некогда нетронутую лужайку, и он поднялся высоко над горизонтом Тулузы, когда его трос натянулся, поднимая огромный бетонный кокиль Сен-Жак над барьером. Муниципальный водопроводчик отсоединил трубы и отключил воду.

Мужчины в белых костюмах Tyvek бродили по участку, как призраки, направляя экскаватор в его мучительно медленном процессе раскопок, готовые приступить к работе при первом намеке на открытие, готовые при необходимости удалять сухую, осыпающуюся землю по крупинке за раз.

За барьером Раффин стоял рядом с Энцо, воротник его куртки был поднят, как будто вечер был холодным. Его руки были глубоко засунуты в карманы, и он наблюдал за происходящим со странным чувством профессиональной отстраненности. Он успел на первый рейс из Парижа после телефонного звонка Энцо. Все, что он сказал, было: ‘Вы уверены?’ И когда Энцо ответил: ‘На девяносто девять процентов’, он сказал: ‘Я уже в пути’. Он бросил любопытный взгляд на Николь, когда Энцо представлял их, но воздержался от комментариев.

Энцо посмотрел на бетонную оболочку, висящую над головой. В свете дуговых ламп она казалась почти сюрреалистичной, как будто парила. Он был напряжен от предвкушения и дурных предчувствий. Что, если он ошибался? Что, если там ничего не было? Его беспокойство усилилось при приближении начальника полиции города, приземистого, сурового на вид мужчины в униформе, плотно облегающей широкие плечи. У него были длинные бакенбарды, и он жевал спичку в уголке рта. Его остроконечная шляпа отбрасывала тень на его глаза. Он отвел Энцо в сторону и понизил голос. Он придвинулся поближе к уху, чтобы его было слышно сквозь рев двигателей. ‘Если это окажется погоней за несбыточным, месье, я спущу с вас шкуру, черт возьми. Высокопоставленные друзья или нет’. Очевидно, ему было неприятно получать приказы сверху.

Энцо наблюдал, как он снова неторопливо направился к группе офицеров, которые стояли и смотрели. У него пересохло во рту, и он пожалел, что не захватил с собой бутылку воды.

Затем крик перекрыл рев экскаватора. Один из призраков поднял руку, и сочлененный коготь перестал черпать. Оно дернулось и выкрутилось из ямы, рассыпая по пути песчаную почву. Другие призраки двинулись вперед, осторожно забираясь в яму, глубина которой теперь составляла более двух метров. Энцо, Раффин и Николь подошли ближе, когда криминалисты начали соскребать землю, по одному совку за раз, с угла металлического предмета, лежащего под углом в земле. Свет был перенесен внутрь, чтобы они могли лучше видеть, что они делали. Экскаватор заглушил мотор, и на стройплощадке воцарилась странная тишина. В ночном воздухе были слышны только звуки дыхания мужчин и скрежет лопаток.

Потребовалось почти пятнадцать минут, чтобы открыть жестяной сундучок. Он был того же военно-зеленого цвета, что и тот, который Энцо и Раффин видели в greffe в Париже. Потрепанный и забитый, и более ржавый, чем его близнец. Было ощущение, что все вокруг отверстия затаили дыхание, когда один из сотрудников научной полиции осторожно снял зажимы и открыл крышку. Он посветил фонариком внутрь сундука и увидел скелетообразные останки двух рук, лежащих бок о бок. Но на дне сундука были и другие предметы.

Фотограф-криминалист был осторожно спущен в яму, чтобы сделать фотографическую запись сундука и его содержимого, прежде чем главный призрак присел на корточки, чтобы рассмотреть их более внимательно тонкими пальцами с латексами. ‘Определенно похоже на две руки", - крикнул он. ‘Лучевая и локтевая кости обоих предплечий кажутся поврежденными. Какие-то шрамы или царапины. Каждая из рук, по-видимому, была аккуратно соединена от плеча до головки плечевой кости, хотя здесь также имеются повреждения кости.’ Затем он обратил свое внимание на то, что выглядело как прямоугольная деревянная коробка. ‘Это коробка для презентаций Mo ët et Chandon’. Нотки в его голосе отражали причудливую природу его слов. Он снял переднюю крышку, чтобы показать, что она наполнена древесной ватой - мелко скрученной древесной стружкой, упакованной вокруг бутылки шампанского. ‘Дом Периньон", 1990. Его никогда не открывали’. Теперь в его голосе слышался намек на недоверие.

Он закрыл крышку и поднял оловянное распятие, украшенное фигурой Христа. Оно было около пятнадцати сантиметров в длину. Он перевернул его, внимательно рассматривая. ‘На обороте что-то выгравировано’. Он достал маленький окуляр, чтобы увеличить изображение. ‘Это дата. 1 апреля. ’ Он посмотрел на все лица, смотревшие на него сверху вниз из-за края ямы. - Это шутка? - спросил Я.

‘Вы слышите, как мы смеемся?’ - мрачно сказал начальник полиции.

Офицер-криминалист положил распятие обратно на дно чемодана и поднял маленький диск, похожий на бронзовую монету. "Это булавка для лацкана’. Он осмотрел его. ‘Двое мужчин на одной лошади, рельеф спереди. Надпись по периметру’. Он снова воспользовался своим моноклем. "Sigilum Militum Xpisti", - прочитал он. Затем: ‘По-моему, на латыни. Понятия не имею, что это значит’. Он положил его обратно в сундук и поднял то, что казалось другой монетой. Но это оказался простой металлический диск с выгравированным словом Utopique . ‘Похоже на кличку для собаки’.

Офицер положил его и поднял последний предмет из багажника. Еще одна кость. ‘Не принадлежит рукам’, - крикнул он. "Слишком короткая, чтобы быть от ноги. Я не знаю, что это такое. ’ Он снова поднял глаза, его лицо превратилось в маску замешательства. ‘Иисус Христос", - сказал он. ‘Что все это должно означать?’

Но Энцо знал, что это значит. Он уставился в яму, сосредоточившись на содержимом багажника. До него уже дошло отвратительное осознание того, что эти части тела и вещи, найденные при них, были просто еще несколькими кусочками гораздо большей головоломки. И это только начало какой-то жуткой охоты за сокровищами, за оставшимися частицами убитого человека.

Глава десятая

Они проехали по авеню Президента Вильсона до площади Трокадéро. За рекой Левый берег обрывался под ними, над которым все еще возвышалась Эйфелева башня. На таком близком расстоянии это было массивное присутствие, его безошибочно узнаваемая стальная конструкция пронзала вечернее небо. На площади прав человека собрались толпы людей, чтобы посмотреть на антикитайскую демонстрацию экстремистской религиозной группы Фалуньгун, лидер которой утверждал, что является пришельцем из Космоса. Энцо задумался, где он припарковал свою летающую тарелку.

Кафе вокруг площади Трокадро вели оживленный бизнес. Возле Каретт стояли очереди, люди отчаянно нуждались в местах на террасе . В конце концов, они жили в шестнадцатом округе, и это было то место, на которое стоило обратить внимание. Стоит постоять в очереди двадцать минут с вашим Ши-тцу под мышкой.

Энцо чувствовал, что все его способности восприятия покинули его. Предметы, найденные в багажнике под снарядом в Тулузе, не имели для него ни малейшего смысла. Не то чтобы у него было даже пять минут, чтобы рассмотреть их. Он, Раффин и Николь провели большую часть ночи, допрашиваемые полицией. Долгая, бессонная ночь. А затем, этим утром, его вызвали в Париж на встречу с французским министром юстиции, иначе известным как Garde des Sceaux, буквально Хранителем печатей, занимающим один из самых влиятельных и престижных постов в правительстве. Политический руководитель как полиции, так и французской системы правосудия. Энцо предположил, что министр хотел поздравить его с успехом расследования.

У Раффина был более циничный взгляд на это. ‘Они собираются предостеречь тебя’.

‘Если бы меня собирались предупредить, то наверняка вызвали бы в ее кабинет в министерстве? А не пригласили на частный ужин в ее квартиру’.

Раффин покачал головой. ‘Если бы она позвала тебя к себе в офис, это стало бы официальным. И ты бы выбежал из здания с криком “Прикрывай!”. Ужин в ее квартире означает, что все это неофициально. Она воззовет к вашему чувству долга, попросит вас воздержаться, а не заказывать его.’

‘Но почему? Что скрывает правительство?’

‘Это позор. Десять лет назад исчез главный советник премьер-министра. Это было загадкой. Никто не мог этого объяснить. Газеты были полны этим. Какое-то время. А потом это просто ушло. И это осталось загадкой. Каждый мог бы жить с этим. Но вы только что доказали, что он был убит. Не только убиты, но и расчленены, и куски его тела разбросаны по всей стране. И теперь люди захотят знать почему. Это уже вызвало шумиху в прессе, и когда моя статья появится в Либеральный рацион завтра, в связи с открытием в Тулузе, у правительства будет очень красное лицо. Ведущие колонки будут спрашивать, почему, имея в своем распоряжении все ресурсы, правительство и полиция за десять лет не смогли раскрыть тайну исчезновения Гайяра, когда профессор биологии из Тулузы мог сделать это менее чем за неделю.’ Раффин ухмыльнулся. ‘Говорю тебе, Энцо, твое имя будет опорочено во дворце "Лис"".

‘Ну, по крайней мере, в шикарных местах грязь", - сказал Энцо.

Раффин повернул свою машину на авеню Жоржа Манделя. Обсаженная деревьями дорожка между двумя проезжими частями была названа в честь оперной певицы Марии Каллас. Раффин подъехал к многоквартирному дому под номером тридцать три, напротив бывшей квартиры покойной дивы. Энцо вышел и неловко постоял на тротуаре, непривычный к формальности костюма, воротничка и галстука. Воздух был мягким и теплым после дневной жары. Мимо проплыли дети на роликах. Молодая пара стояла, обнимаясь и целуясь, не стесняясь, посреди улицы. Мужчина с маленькой девочкой, сидящей сзади на его велосипеде, неторопливо проехал мимо. Девочка повернула голову и уставилась на Энцо с неприкрытым любопытством.

Раффин наклонился к открытой пассажирской двери. ‘Не позволяй ей запугивать тебя, Энцо. Дай мне знать, как у тебя дела’.

Энцо наблюдал, как машина Раффина направляется обратно к Трокадро, и он обернулся, чтобы посмотреть на квартиры позади него. Пять этажей, облицованных светлым камнем, вырубленным в катакомбах Парижа. Во внутреннем дворе раздавались голоса, доносившиеся из открытых окон квартиры на первом этаже. Энцо мог видеть фигуры в смокингах и вечерних платьях, слоняющиеся по большому залу с бокалами шампанского в руках. Но это была не его цель. Он нажал кнопку звонка, и через несколько мгновений ответил женский голос.

‘Энцо Маклеод для мадам Мари Окуан", - сказал Энцо, и электронный механизм открыл замок на двери. Он пересек мозаичный пол, прошел между мраморными колоннами к лестнице, устланной красным ковром, и поднялся на два этажа в апартаменты министра юстиции.

Она сама открыла дверь. Он много раз видел ее по телевизору и всегда считал ее красивой женщиной. Но во плоти она была еще привлекательнее. Ей было всего сорок пять лет, молодо для назначения на такую влиятельную должность. Длинные черные волосы ниспадали на плечи, челка с небрежным пробором обрамляла худощавое, моложавое лицо. Ее полные губы раздвинулись в широкой улыбке. Темно-синие глаза излучали необычную теплоту. Она была меньше, чем представлял Энцо, прозрачное черное вечернее платье облегало стройную фигуру, V-образный вырез открывал белую, как слоновая кость, кожу шеи и лишь намек на ложбинку между маленькими грудями.

‘Месье Маклауд, я так рад, что вы смогли прийти’.

Энцо задумался, был ли у него какой-нибудь выбор в этом вопросе. ‘Мне очень приятно, мадам министр’.

Она улыбнулась его неуклюжести в обращении к ней и протянула ему руку. Он неловко пожал ее. ‘Пожалуйста", - сказала она. ‘Входите’.

Свет лился в зал из освинцованных окон. Экзотические деревянные статуэтки ручной работы стояли на комоде с мраморной столешницей. Огромный антикварный шкаф доставал почти до карнизового потолка.

‘Лионез", - сказала Мари Окуан. ‘Louis Quatorze.’ Она улыбнулась. "Вы знаете, в тринадцатом округе есть хранилище бесценной антикварной мебели, из которой правительственные министры могут выбрать мебель для своих офисов. К сожалению, мы должны обставлять наши дома за свой счет. Что очень жаль, поскольку на самом деле они платят нам не очень много.’

Она провела его через двойные двери в классическую французскую столовую с лепными потолками, мраморным камином и позолоченным зеркалом. Но там Франция заканчивалась, и начинался Китай. Мебель была восточной. Длинный, покрытый черным лаком стол с восемью стульями. Буфеты из красного дерева в тон с дверцами, обшитыми бамбуковыми панелями, инкрустированные перламутром и украшенные тщательно расставленными вазами и украшениями династий Мин и Цин. Керамические драконы украшали чеминée по бокам . Паркетный пол был устлан ярко раскрашенными китайскими коврами, а на стенах, выкрашенных в кремовый цвет, висели оригинальные китайские картины в виде свитков. Мосты, Будды и розоволицые дети. Даже жалюзи были из красного дерева в китайском стиле. Красный фонарь рассеивал мягкий свет над столом. Где-то на заднем плане тихо поскрипывали струны классического китайского оркестра.

‘Я думал, Китайский квартал находится на Левом берегу", - сказал Энцо.

Она улыбнулась. ‘Я ходила в школу в Китае. Мой отец был послом в Сингапуре, а затем в Пекине. Я говорю на путунхуа и кантонском диалекте’. Она провела его в соседнюю гостиную, и двое мужчин и седовласая дама лет шестидесяти поднялись с кресел. Более молодой из мужчин выступил вперед с протянутой рукой. Он был высоким, с редеющими каштановыми волосами, немного моложе Энцо.

‘Кристиан Аукойн", - сказал он.

‘Мой муж", - добавила министр юстиции без необходимости. И она повернулась к своим гостям. ‘Жюж Жан-Пьер Лелонг и его жена Жаклин’.

Энцо пожал руку каждому из них. "Очароватьé’.

Молодой человек в белом пиджаке топтался у двери. Мари Окуан подала ему знак. ‘Напиток для месье Маклеода. Что это будет, виски?" Это то, что пьют шотландцы, не так ли?’

‘Это будет прекрасно’.

- Какой-нибудь конкретной марки?

‘Гленливет, если он у вас есть’. Энцо подумал, что она почти наверняка не захочет.

Но она была невозмутима. ‘Конечно’. Она кивнула официанту и пригласила Энцо сесть. "Жюж Лелонг - один из ведущих мастеров строительства в Париже. Ты знаешь, что такое судебный инструктор, не так ли?’

‘Судья, который инструктирует полицию в расследовании преступления, я полагаю’.

‘Значит, вы знакомы с нашей правовой системой?’

"Я живу здесь уже двадцать лет, министр’.

‘Конечно, были. Оставил жену и семью в Шотландии, чтобы устроить сожительство в Каоре с молодой леди, которая умерла при родах вашей дочери. Софи, не так ли?’

Тот факт, что она не чувствовала необходимости в тонкостях, давая понять, что она выполнила свою домашнюю работу над ним, заставил Энцо почувствовать себя немного неловко. ‘Да’.

‘ Расскажите мне. ’ Она присела на краешек стула и доверительно наклонилась к нему. ‘Что заставляет человека бросить свою семью и успешную карьеру, чтобы приехать и жить в чужой стране и преподавать биологию во второсортном университете?’

Энцо посмотрел на министра юстиции и решил, что она ему не очень нравится. Она была высокомерной и покровительственной. Он торжественно сказал: ‘Это был секс, министр’.

Он наслаждался моментом потрясенной тишины, которая вторглась в комнату, как пятое присутствие, прежде чем Мари Окуан расхохоталась и захлопала в ладоши в детском восторге. Остальные последовали ее примеру, вежливо улыбаясь, но их явно не позабавила вульгарность Энцо. ‘Браво, месье Маклауд, браво. Я думаю, мы с тобой очень хорошо поладим друг с другом.’

Энцо был почти уверен, что это не так. Принесли его выпивку, и был произнесен небрежный тост за здоровье всех. Они выпили и завели бессвязную беседу. Кристиан Аукойн сказал ему, что он директор банка Агриколес, что объяснило, как они могли позволить себе шкаф от Луи Куаторзе и квартиру на авеню Жоржа Манделя. Энцо знал из газетных статей, что у Аукойнов не было детей, и он заметил, что они ни разу не посмотрели друг другу в глаза. Язык их телодвижений говорил об отношениях, которые невозможно восстановить, но которые скреплены ради видимости. Джудж Лелонг держался особняком, осторожно наблюдая за Энцо из-под нахмуренных бровей, пока его жена нервно болтала о приготовлениях к августовской эвакуации в летний домик в Бретани. Судья на мгновение перевел взгляд с Энцо на его жену и зловеще сказал: ‘В этом году ты вполне можешь быть предоставлена сама себе, Джеки.’

Наконец, они перешли к столу, где их ждали бамбуковые коврики и палочки для еды. В изящных фарфоровых чашках был подан жасминовый чай, а два официанта принесли с кухни ряд китайских блюд. Еда была превосходной, и Энцо не понадобилось второе приглашение, чтобы поесть.

Гвардейцы Науки были хорошо натренированы в искусстве вести беседу, задавать вопросы, делать наблюдения. Она пробудила в Энцо его страсть к музыке и открыла ему свою любовь к приготовлению блюд. ‘Я довольно часто бываю в вашей части света", - сказала она. ‘Однажды я спускалась по канату в гуффр в Падираке’. Вино лилось рекой, и Энцо начал немного расслабляться. Именно тогда она застала его врасплох. ‘Я так понимаю, ваша шотландская дочь в данный момент работает в Париже’.

Он поднял взгляд от своей тарелки и почувствовал, как румянец заливает его щеки. ‘Да’.

‘Письменный и устный перевод. Это работа с будущим в расширяющейся Европе. Стажировка, не так ли?’

‘Я верю в это".

Министр оперлась локтями о стол. ‘Я могла бы обеспечить ей лучшую должность в одном из министерств’.

‘Я не уверен, что она была бы очень рада этому’.

Мари Окуан, казалось, была озадачена. ‘Почему бы и нет?’

‘Она не очень хорошо расположена к своему отцу. Я подозреваю, что она сразу же отвергла бы возможность, каким-либо образом связанную со мной’.

Министр пожал плечами. ‘Тогда глупая девчонка’. И она резко сменила тему. "Итак, что вы думаете о новом парламенте, заседающем в Эдинбурге?’

‘Я думаю, что все, что приближает процесс принятия решений к людям, - это хорошо’.

‘Неужели? Некоторые политические обозреватели считают, что “народ” не обладает достаточной квалификацией или информацией, чтобы принимать решения по какому-либо поводу’.

‘О, я забыл", - сказал Энцо. "Вы, французы, думаете, что государством должен управлять интеллектуал élite. Насколько я понимаю, в любой момент времени не было бы ничего необычного в том, что президент, премьер-министр и половина кабинета были выпускниками ENA. Éнаркес. Не так ли вы себя называете? И, конечно, вы отправляете неизбранных губернаторов провинций управлять населением. Это то, что делают пиарщики, не так ли?’

Она была невозмутима. ‘Интересный взгляд, месье Маклауд. Но по тем же подсчетам, в любой данный момент по крайней мере половина из нас, работающих в правительстве, не é нарки . Но, по крайней мере, все мы находимся там по заслугам.’

К этому времени трапеза подошла к концу, и Энцо был сыт по горло. Взбодренный вином, его терпение истощилось от усталости, он скомкал салфетку и бросил ее на стол. ‘Министр", - сказал он. ‘Почему я здесь?’

Взгляд Мари Окуан почти незаметно метнулся в сторону ее мужа, и он немедленно встал. ‘Жаклин", - сказал банкир. "Я нашел те гравюры, которые обещал тебе. Почему бы вам не пройти в кабинет и не сказать мне, кто из них вам бы понравился? Мы можем присоединиться к остальным за чашечкой кофе и дижестивом в séjour позже.’

‘Конечно’. Мадам Лелонг встала из-за стола с застывшей улыбкой.

‘Извините нас", - сказал Кристиан Аукойн.

Когда они ушли, Энцо обнаружил, что сидит напротив Мари Окуан и Джуга Лелонга за столом, и внезапно почувствовал себя очень одиноким.

‘У нас есть результаты анализа ДНК с рук, которые вы нашли в Тулузе", - сказал министр. ‘Подтверждающие, что они действительно являются частью останков Жака Гайара’.

‘Я никогда в этом не сомневался’.

‘Мы все еще ждем заключения патологоанатома’.

‘Что, вероятно, мало о чем вам скажет", - сказал Энцо. "За исключением того, что эти сколы и бороздки на костях предплечий, вероятно, были сделаны, когда он поднял руки, чтобы защититься от клинков нападавших’.

‘Множественное число?’ - переспросил судья. ‘Что заставляет вас думать, что их было больше одного?’

‘Было много повреждений лучевой и локтевой костей на обеих руках. Либо атака была очень яростной, либо нападавших было больше одного’.

Мари Окуан выглядела задумчивой. ‘Как вы думаете, почему убийца — или убийцы — оставили улики, ведущие к следующей части тела?’

‘Это странно, не так ли?’ - сказал судья, прежде чем Энцо успел ответить. Он был явно заинтригован. ‘Это почти так, как если бы поиск одной части тела неумолимо привел к другим’.

‘Если вы сможете расшифровать подсказки", - сказал Энцо. ‘Но совершенно ясно, что фрагменты, которые мы восстановили до сих пор, никогда не должны были быть найдены’.

‘Что несколько подрывает вашу теорию, Жан-Пьер", - сказал министр. Она взглянула на судью, а затем сложила руки на столе перед собой, устремив на Энцо взгляд темно-синих глаз. Но сейчас в них было очень мало тепла. ‘Месье Маклеод, я хочу поблагодарить вас от имени правительства и полиции за работу, которую вы проделали, чтобы раскрыть убийство Жака Гайара. Вы оказали очень ценную услугу, и я публично выражу нашу благодарность завтра на пресс-конференции’. Она сделала паузу.

‘Но?’

‘Теперь, когда обстоятельства его убийства были доведены до нашего сведения, я назначил специальную следственную группу для расследования этого дела. Команду возглавит Джудж Лелонг’. Энцо взглянул на судью, который бесстрастно наблюдал за ним. ‘Это означает, что ваша помощь больше не потребуется’.

‘На самом деле, ’ сказал Джадж Лелонг, ‘ если бы вы ввязались в дальнейшие расследования, это могло бы быть расценено как вмешательство в официальные дела полиции’.

‘Хотя, конечно, учитывая ваше знакомство с предысторией дела, любые дальнейшие соображения, которые у вас могут возникнуть, были бы приняты с благодарностью", - быстро добавила Мари Окуан и мило улыбнулась через стол. В мягком свете красного фонаря повисло долгое молчание. - Ну? - спросил я.

‘Ну и что?’

Судья подчеркнул каждое отдельное слово. ‘У вас есть какие-нибудь дополнительные соображения?’

‘Нет’. Энцо понял, что слова предупреждения Раффина действительно оказались пророческими.

‘Хорошо’. Мари Окуан откинулась на спинку стула, улыбаясь, дело сделано. Она взяла со стола маленький колокольчик и позвонила в него. ‘Думаю, пора пить кофе’.

Глава одиннадцатая

Энцо сел на заднее сиденье такси и снял галстук. Он сунул его в карман и расстегнул две верхние пуговицы рубашки. Он глубоко вздохнул. Было поздно. Почти полночь. Воздух все еще был горячим, тяжелым от влажности и загрязнения, и ночь опустилась на город, как теплое, влажное одеяло. Мимо проплывали уличные фонари, прорезая тьму, словно бестелесные существа из другого мира. Собственный мир Энцо казался очень маленьким, ограниченным пространством, которое он занимал в своем такси. Мир, наполненный замешательством, гневом, разочарованием. Будь он проклят, если собирался отказаться от своего расследования только для того, чтобы избавить правительство и полицию от дальнейшего позора. За десять лет они не смогли добиться никакого прогресса. Где была гарантия, что они сделают что-нибудь сейчас? Возможно, они надеялись, что Гайяр просто снова уйдет. И, тем не менее, он знал, как трудно ему было бы действовать, если бы власти были против него. Вмешательство в официальные дела полиции . Слова Джаджа Лелонга гремели у него в голове. Предупреждение не могло быть яснее.

Они пересекли реку по мосту Согласия. Бульвар Сен-Жермен был пустынен в его восточной части. Энцо мрачно смотрел на пустые тротуары, закрытые ставнями магазины и затемненные квартиры. Когда они проезжали перекресток с бульваром Распай, он увидел впереди огни шестого округа. Кафе по-прежнему были бы полны, и только теперь посетители, приходящие поздно вечером, начали бы выходить из баров и пивных. Он почти слышал, как узкие улочки вокруг его студии эхом отдаются от их смеха, и он не был уверен, что сможет с этим смириться. Повинуясь внезапному порыву, он попросил водителя отвезти его в Сент-Луис, а сам вышел на улице Двух мостов.

На улице было тихо, когда он смотрел, как такси исчезает в ночи. Кафе é на углу, где он сидел, высматривая Кирсти всего несколько дней назад, было закрыто. Они подметали в ресторане, где он обедал. Он стоял на тротуаре и недоумевал, что он здесь делает. Он подошел к месту напротив входа в ее квартиру. Здания на этой стороне были недавно отремонтированы. Рядом с квартирой на первом этаже над ним висела вывеска "Продается". Он вытянул шею в сторону мансардных студий напротив и подумал, выходит ли квартира Кирсти на улицу. В нескольких окнах горел свет. Принадлежало ли одно из них ей? Думала ли она когда-нибудь о нем, кроме как в гневе? Его собственный отец умер, когда он был молодым человеком, поэтому он знал, что значит быть безотцовщиной.

Почему он пришел сюда, притянутый обратно, как мотылек на пламя? Чувство вины? Осознание того, что, по правде говоря, он дал Кирсти все основания ненавидеть его? В конце концов, он знал, что причинил себе боль сам. Он вздохнул. Это было глупо. Он засунул руки в карманы и повернул в сторону улицы Сент-Луис-ан’ле. Чтобы дойти обратно до его студии, требовалось меньше пятнадцати минут. Такси проехало по другой стороне улицы и остановилось у дверей квартиры Кирсти. Молодая пара вышла, а такси осталось стоять на холостом ходу у обочины. У девушки были длинные каштановые волосы , собранные сзади в свободный узел, и он услышал ее смех, знакомый звук для него даже после всех этих лет. Он отступил в дверной проем и наблюдал, как молодой человек взял ее лицо в ладони, несколько мгновений серьезно разговаривал с ней, прежде чем притянуть ее лицо к своему и поцеловать. Затем они обнялись и поцеловались еще раз. Долгий, томительный поцелуй. Энцо наблюдал за этим с болью в груди и комом в животе. Когда они оторвались друг от друга, молодой человек что-то сказал, и они оба рассмеялись. Она была счастлива, и Энцо отдал бы все , чтобы иметь возможность разделить это счастье. Ее молодой человек сел обратно в свое такси, а она стояла и махала рукой, пока оно направлялось к мосту Турнель. Она оглянулась на улицу, и Энцо отодвинулся еще дальше в тень. На мгновение ему показалось, что она увидела его, но затем она повернулась, набрала свой код входа и была поглощена зданием.

Он стоял в темноте десять, может быть, пятнадцать минут. После всех страданий, которыми он испортил ее жизнь, она все еще была способна смеяться и быть счастливой. Он не имел права снова делать ее несчастной. Он просто был эгоистом в поисках прощения, чтобы избавиться от чувства вины, которое преследовало его все эти годы. Это был тот же самый эгоизм, который побудил его уйти в первую очередь. Украсть отца, которого она любила. Ни все твое благочестие, ни остроумие не заставят тебя отменить половину строки, ни все твои слезы не смоют из нее ни слова.

Он принял решение, стоя в дверном проеме, ее смех все еще отдавался отдаленным эхом в его памяти, что он никогда больше не побеспокоит ее. Она не хотела его. Это был ее выбор, который предстояло сделать. И он не имел права пытаться переубедить ее. Однажды у него был шанс, и он подвел ее. Самое меньшее, что он мог сейчас сделать, это позволить ей продолжать жить своей жизнью, свободной от него, свободной от прошлого. Прошлое, которое он тоже должен оставить позади и двигаться дальше.

Он вышел из тени и пересек улицу, поворачивая налево на улицу Сент-Луис-ан’ле. На противоположной стороне улицы вспыхнули огни витрин магазинов. Участки тени там, где в темноте стояли жилые дома и дверные проемы, были похожи на выпавшие зубы. Здесь, в центре города, было странно тихо, затишье в эпицентре бури. Движение было отдаленным шумом. На улице больше никого не было. В дальнем конце был закрыт пивной ресторан "Сент-Луис", столы и стулья были сложены на тротуаре под навесом. Он слышал свои собственные шаги, эхом отдающиеся от жилых домов, возвышающихся по обе стороны, каждый шаг был наполнен смирением.

Но эхо казалось странным, несинхронизированным, и он понял, что это были не его шаги. На улице был кто-то еще. Он остановился, обернулся, чтобы посмотреть назад, но никого не увидел. Искаженное эхо тоже прекратилось. Возможно, это уловка акустики. Он прошел до конца улицы и снова услышал звук следующих шагов, на некотором расстоянии позади. Он обернулся и уловил мимолетное движение в тени ворот, ведущих во внутренний двор. Снова гулкие шаги резко прекратились. Там кто-то притаился ? У него пересохло во рту, и он впервые осознал, что у него участился пульс. Он понял, что боится, но не был уверен, почему. За исключением того, что кто-то, казалось, следил за ним и не хотел, чтобы его видели.

Он ускорил шаг по направлению к пивному ресторану "Сент-Луис". И вот это повторилось. Эхо, которое было не совсем эхом. Он оглянулся через плечо и на этот раз увидел человека, следовавшего за ним по пятам, примерно в двадцати метрах позади. Он не делал никаких попыток спрятаться. Его темп ускорился, чтобы соответствовать темпу Энцо. Когда Энцо приблизился к концу улицы, он бросился бежать. Строительные леса сбросили его с тротуара. Ему показалось, что он слышит, как другой мужчина бежит за ним. Он украдкой бросил еще один взгляд через плечо, но строительные леса заслоняли ему обзор. Он повернул налево у Ла-Шоуми èре-ан-л’ëле, выйдя из темноты узкой улицы Сент-Луис на ярко освещенный мост Сен-Луи, ведущий к ëГородской площади é и освещенным башням Нотр-Дама.

Если он надеялся найти здесь людей, то был разочарован. Мост был пуст, и он все еще слышал шаги на улице, с которой только что ушел.

Он был на полпути через мост, когда увидел второго мужчину. Коренастая фигура в темном костюме стояла на дальней стороне, силуэт вырисовывался на фоне огней собора позади него. Что-то в том, как он стоял, слегка расставив ноги, руки по швам, сразу создало у Энцо впечатление, что этот человек был здесь, чтобы преградить ему путь. Он перестал бежать и стоял, затаив дыхание, уставившись на этого человека, не зная, что делать. Позади него на улице Сент-Луис послышались шаги и резко остановились. Энцо оглянулся. Его преследователь стоял на другом конце моста, и Энцо слышал, как он тяжело дышит в ночном воздухе. Он был в ловушке. С моста не было выхода. Энцо в панике оглядывался по сторонам, желая, чтобы появилось такси или группа гуляк высыпала из какого-нибудь бара. Но никого не было. Никакого движения. Никакого спасения. Никакого спасения. Человек, стоявший позади него, начал двигаться вперед. Вдалеке Энцо мог видеть огни проезжающих мимо машин на набережной Тель-де-Виль. Но с таким же успехом они могли бы быть за миллион миль отсюда.

Резкий звук клаксона напугал его. Он обернулся и увидел огни p éniche, приближающиеся по реке внизу. На самом деле, там были две баржи, из конца в конец, которые небольшой буксир тащил вниз по реке. Они сидели опасно низко в воде, придавленные грузом песка. Энцо мог видеть фигуру рулевого в окне рулевой рубки. Первая из барж уже проходила под мостом прямо под ним. Песок выглядел мягким и манящим. Падение с высоты четырех или пяти метров. Он повернулся и схватился за поручень. Это был бы отчаянный поступок. Если бы он прыгнул и неверно оценил это, он мог бы сломать ноги и Бог знает что еще на перекладинах или даже оказаться в воде.

Двое мужчин, словно поняв, что у него на уме, двинулись к нему. У Энцо больше не было выбора. Он вскарабкался на перила, на мгновение ненадежно балансируя. Он услышал крик одного из мужчин и подпрыгнул. Даже когда он падал по воздуху, ему пришло в голову, насколько это абсурдно. Что, черт возьми, он делал?

Он ударился о песок с большей силой, чем ожидал. Его ноги подогнулись под ним, и он приземлился на спину. Песок оказался не таким податливым, как он надеялся, и весь воздух был выбит из его легких. Он обнаружил, что смотрит на нижнюю часть моста, проходящего над головой, не в силах дышать, не в силах пошевелиться. Если бы у кого-нибудь из этих людей было оружие, он стал бы легкой мишенью, когда появился бы с другой стороны.

Он беспомощно лежал лицом вверх, когда снова появилось усыпанное звездами небо, и он увидел двух мужчин, смотревших на него с парапета. Один из них, казалось, смеялся, другой был серьезен и неулыбчив. Что, если опасность была только воображаемой, и двое мужчин на мосту Сент-Луис просто возвращались домой после ночной прогулки. Вот он, прыгает с моста как сумасшедший. Энцо попытался представить, как бы он отреагировал, столкнись он с человеком, который внезапно и без видимой причины бросился с моста на проходящую баржу.

С чем-то средним между кашлем и рвотой его легкие внезапно освободились от паралича, и они болезненно и быстро наполнились воздухом. Первые несколько вдохов были трудными. Казалось, ему приходилось бороться, чтобы опустошить их, а затем снова наполнить. Он наклонил голову, чтобы увидеть двух мужчин, все еще стоящих на мосту и наблюдающих за тем, как баржа огибает северную часть ë Городской набережной é. Он увидел огонек спички, когда один из них прикуривал сигарету. Он откинул голову назад и несколько минут лежал, ожидая, пока его дыхание и сердцебиение стабилизируются.

Очевидно, рулевой не заметил, как он упал с мостика. Энцо все еще мог видеть его в рулевой рубке. Он курил сигарету и время от времени подносил к губам кружку с кофе. Они прошли под четырьмя мостами и миновали оконечность ëГородской улицы é, снова оказавшись в полном течении Сены. Энцо неуверенно поднялся на ноги и начал кричать и размахивать руками. Если он сейчас же не слезет с этой штуки, то может оказаться в Руане.

В свете рулевой рубки он увидел выражение недоверия на лице рулевого, и рот мужчины начал шевелиться. Энцо мог только представить поток проклятий, который вырвался из него. Он не мог расслышать его из-за гула мотора буксира. Группа молодых людей, переходивших пешеходный мост Искусств, в изумлении посмотрела вниз. Энцо услышал, как мотор включил задний ход. И пока он ревел и набирал обороты, ниша замедлила ход, поворачивая к причалу в Порт-де-Сен-Пьер. Энцо выбрался из трюма и перебрался на ближний борт. Когда баржа подошла к причалу, он взял свою жизнь в свои руки и перепрыгнул через сужающийся проход, поскользнувшись на булыжниках и приземлившись на четвереньки. Он почувствовал, что его брюки порвались на правом колене, и когда он, пошатываясь, поднялся на ноги, то увидел, что из-за разрыва показалась кровь, размазывающая белую плоть. Ладони его рук были поцарапаны и горели.

Рулевой вышел из своей рулевой рубки и что-то кричал Энцо, который теперь мог его слышать. Он кратко поразмыслил о том, каким красочным и выразительным может быть французский язык. Толпа на мосту увеличилась вдвое, и дюжина человек или больше собрались вдоль перил, с интересом наблюдая за происходящим. Энцо удивился, почему вокруг не могло быть больше людей, когда он в них нуждался. На другом берегу реки он мог видеть длинное, обращенное к югу возвышение Лувра, утопающее в приглушенном освещении по всей длине набережной. Над ним ярко выделялся на фоне ночного неба освещенный купол Института Франции. Он понял, что находится всего в нескольких минутах езды от своей студии.

Рулевой все еще кричал. Что, черт возьми, Энцо мог ему сказать? Как он мог объяснить? Он решил даже не пытаться, повернулся и побежал, убегая с места преступления, как школьник, прогуливающий уроки, вверх по пандусу на набережную Малаки, скользя в спешке, разбрасывая за собой песок.

Улица Мазарин огибала Институт Франции, и он бежал по ней, не останавливаясь, пока не добрался до кафе "Ле Балто" на углу улицы Гу éн éгод. Там он несколько минут стоял, задыхаясь, прислонившись к стене рядом с дверью в свой многоквартирный дом, пока не собрался с духом настолько, чтобы ввести код входа и шагнуть в безопасный холл.

Он сразу понял, что что-то не так. Свет не загорелся. Свет всегда загорался. Он был включен по таймеру, который позволял ему гореть достаточно долго, чтобы дойти до каждой лестничной площадки и нажать другой выключатель, чтобы подняться на следующую. Это экономило электричество. Но без него на лестничной клетке было темно, как в кромешной тьме. Энцо стоял, затаив дыхание, внимательно прислушиваясь. Его собственное сердцебиение казалось оглушительным. Но поверх всего этого он безошибочно слышал скрип деревянной лестницы, похожий на шаги по сухому снегу. А затем тишина. На лестничной площадке первого этажа кто-то был. Кто-то ждет в темноте. Кто-то ждет его.

Он шел через вестибюль в темноте, вытянув руки, пока не почувствовал в ладони прохладные и гладкие перила лестницы, и одну за другой начал подниматься по ступенькам так тихо, как только мог. Тишина в здании была всепроникающей и нервирующей.

Энцо остановился на уровне мезонина и прислушался. Теперь он мог слышать медленный, размеренный звук чьего-то дыхания и понял, что если он мог слышать их, то и они могли слышать его. На половине лестничной площадки он остановился и снова прислушался. В окно с улицы проникал тусклый свет, но, казалось, это только погрузило тени на верхней площадке в еще большую темноту. На этот раз он ничего не услышал. Как бы он ни напрягал слух, казалось, что дыхание остановилось. Возможно ли, чтобы кто-то так долго задерживал дыхание? Пришло время проявить инициативу. Еще полдюжины ступенек, и он был бы у своей двери.

Он подбежал, перепрыгивая через двоих за раз, с приливом адреналина, и был ослеплен светом, который внезапно ударил прямо ему в глаза. Он закричал и вслепую замахнулся сжатым кулаком, ударив кулаком по стене и задыхаясь от боли.

Он услышал испуганное восклицание и женский голос. ‘Ради бога, Энцо, что ты делаешь?’

Пока он прыгал по лестничной площадке, размахивая поврежденной рукой и вспоминая инфантильные ругательства из своего детства, ему пришло в голову, что это знакомый голос. Он прикрыл глаза от света и увидел испуганное лицо Шарлотты, смотревшей на него из темноты. ‘Не могли бы вы, пожалуйста, перестать светить этой штукой мне в лицо?’ И когда она направила его на пол, он увидел, что это был такой маленький фонарик-ручка, который можно носить на кольце для ключей. ‘Как вы вошли?’

‘Я вспомнил код с той ночи, когда ты пригласил меня на кофе. Свет не работал, но у меня был этот маленький фонарик, поэтому я решил посидеть на лестнице и подождать, пока ты вернешься’.

Энцо разжимал и разжимал руку, разминая ушибленные суставы.

Шарлотта добавила: "Но я не ожидала, что ты попытаешься напасть на меня’.

‘Я не знал, что это вы’. Энцо понял, что производит не очень хорошее впечатление.

‘Так вы обычно пытаетесь ударить людей, которых встречаете на лестнице?’

‘Я думал, кто-то ждал, чтобы наброситься на меня".

‘С какой стати ты так думаешь?’

‘Потому что это был бы не первый раз, когда кто-то пытался сделать это сегодня вечером’. Энцо отпер дверь в студию и потянулся, чтобы включить свет.

Шарлотта рассмеялась. ‘Что-за?’

‘За мной следили. В ë Сент-Луисе. По крайней мере, я так думаю’.

‘Что ты делал в Сент-Луисе?" Я думал, ты ужинал с Гвардией Искусств.’

‘Это долгая история’.

Она последовала за ним в студию и наблюдала, как он налил себе большую порцию виски. ‘Чем, черт возьми, ты занимался?’ Она посмотрела на состояние его костюма. ‘Ты весь в песке. И у тебя порваны брюки.’

‘Я спрыгнул с моста Сент-Луис на проходящую мимо баржу’. Он избегал ее взгляда.

‘Думаю, мне тоже лучше выпить что-нибудь из этого’. Она кивнула в сторону бутылки виски. ‘И, может быть, тебе стоит рассказать мне, что произошло’.

Когда Энцо рассказывал эту историю Шарлотте, его страхи казались абсурдными, а его реакция на них граничила с нелепостью. Она едва могла допить виски от смеха.

‘Это не смешно", - сказал он. ‘Я действительно думал, что эти парни охотятся за мной’.

‘Но почему?’

Он пожал плечами. ‘Я не знаю. Может быть, я просто становлюсь параноиком. Вся эта история с Жаком Гайаром выходит из-под контроля. Его убийцы, должно быть, знают, что я подбираюсь к ним поближе. ’ Он поднял глаза, пораженный внезапной мыслью. - Как вы узнали, что я ужинал с Гвардией Востока? - Спросил я.

‘Роджер рассказал мне’.

‘О, правда? Вы двое, кажется, слишком много говорите для пары, которая только что рассталась’.

‘Это не было ожесточенным разрывом", - сказала Шарлотта, а затем сразу же уточнила. ‘Ну, не совсем’. Но это было не то, что она собиралась обсуждать дальше. ‘Итак, что Мари Окуан могла сказать в свое оправдание?’

‘Она создала специальную команду для расследования убийства Гайяр. И мне ясно дали понять, что я больше не должен иметь к этому никакого отношения’.

‘Так что же вы собираетесь делать?’

‘Я собираюсь в дальнейшем иметь к этому отношение’.

Шарлотта улыбнулась. ‘Конечно, ты такой’. Она взяла у него стакан с виски. ‘Почему бы тебе не снять брюки и не сесть на стойку для завтрака, а я перевяжу тебе рану’.

‘Лучшее предложение, которое я получил за весь вечер’. Энцо сбросил ботинки, расстегнул ремень и вылез из брюк. Он взобрался на стойку для завтрака, свесив ноги, и во второй раз за вечер почувствовал себя большим ребенком. Он вспомнил, как его мать усаживала его рядом с кухонной раковиной, чтобы счистить гравий с ободранных коленей, когда он был маленьким мальчиком в Шотландии.

Шарлотта нашла губку в нераспечатанной упаковке под раковиной и немного дезинфицирующего средства. Она вскипятила чайник и смешала раствор воды и дезинфицирующего средства, чтобы промыть рану на его колене. Это задело, и он закричал, отшатнувшись от губки. ‘Не будь ребенком", - сказала она. ‘Вы же не хотите подхватить инфекцию при этом’. Она обнаружила в ящике стола рулон бинта и заклеила им рану. ‘Я думаю, вы будете жить’.

Энцо хотел, чтобы она была рядом. ‘Скажите мне, по вашему взвешенному мнению как судебного психолога, почему убийцы Жака Гайяра оставили улики на каждой части его тела?’

‘Ключи к чему?’

‘К местоположению следующей части тела’.

Она пожала плечами. ‘Не зная больше об этом деле, я могу лишь высказать неосведомленное предположение’.

‘Что именно?’

‘Он, она, они ... хотят, чтобы их поймали’.

‘Но это безумие. Почему?’

‘Ну, если их не поймают, никто никогда не узнает, какими умными они были. В конце концов, убийство сошло им с рук. Для убийцы нередко желание быть пойманным, чтобы он мог присвоить себе заслуги.’

‘Но они пошли на многое, чтобы спрятать части тела так, чтобы их никогда не нашли’.

Шарлотта вздохнула. ‘Тогда твоя догадка так же хороша, как и моя’.

Помимо первоначальной острой боли, когда она промокнула губкой его колено, он наслаждался прохладным, мягким прикосновением ее пальцев к своей коже. И после того, как она закончила, она положила руку ему на бедро, ее живот все еще прижимался к другой его ноге, пока они разговаривали. Он чувствовал запах ее духов и исходящее от нее тепло сквозь платье. Она посмотрела на него снизу вверх, и ее лицо оказалось очень близко. Ее глаза были похожи на большие темные блюдца, и они уставились на него с огоньком, который был наполовину серьезным, наполовину веселым. Он почувствовал, как кровь прилила к его чреслам, и, повинуясь импульсу, наклонился вперед, чтобы поцеловать ее. К его удивлению и восторгу, она не сделала попытки отодвинуться. Ее губы были мягкими и влажными, а на языке чувствовалась сладость. Он обхватил ладонью ее затылок, ощущая мягкую, шелковистую текстуру ее кудрей, плавный изгиб черепа, спускающийся к шее. Он почувствовал ее руку на своей груди, пальцы поднялись к его лицу.

А потом все закончилось, и они оторвались друг от друга и долго смотрели друг на друга, не произнося ни слова. Наконец Энцо сказал почти шепотом: ‘Останься’.

Но она покачала головой. ‘У меня ранний клиент. В другой раз’.

‘Другого раза может и не быть. Завтра мне нужно ехать в Тулузу’.

‘Почему?’

‘Пиарщик моего университета попросил аудиенции. Я думаю, он собирается меня уволить’. Он попытался улыбнуться, но это была слабая попытка скрыть свое разочарование.

Глава двенадцатая

Я

Университет Поля Сабатье был размазан по большому, раскинувшемуся кампусу на южной окраине Тулузы. Сабатье был деканом факультета естественных наук Университета Тулузы в начале двадцатого века и лауреатом Нобелевской премии по химии в 1912 году. Энцо часто думал, как ужаснулся бы великий человек, увидев разваливающуюся коллекцию факультетских зданий, возведенных в его честь через тридцать лет после его смерти. Основанный на науке университет состоял из разрозненных, уродливых бетонных блоков, разделенных обширными автостоянками и заросшими кустарником участками выжженной солнцем травы, которая зимой превращалась в грязь.

От полуразрушенного административного здания аллея деревьев обрамляла длинный прямоугольник зеленой стоячей воды, ведущий к ряду лужаек, открывающих вид на далекий классический лицей Бельвю по другую сторону Нарбоннской дороги.

Энцо припарковался перед административным корпусом и поднялся по разбитым ступеням, мимо разрисованных колонн, к главному вестибюлю. Офис Pr éсайдента находился этажом выше, на уровне мезонина. Его секретарша провела Энцо в его кабинет и сказала ему, что пиарщик скоро будет у него. Огромные стеклянные окна открывали вид на Лицей Бельвю, бель вю которого портил университет. Студенты, посещающие летние курсы, неторопливо пересекали вестибюль внизу под палящим южным солнцем. В офисе было душно и душно. Кондиционера не было, и Энцо достал из сумки носовой платок, чтобы вытереть лоб. Он сел перед огромным столом Pr é сайдента и позволил своему взгляду блуждать по грудам бумаг, которыми он был завален. Очки Pr ésident's лежали, полуоткрытые, поверх стопки экзаменационных работ. Дизайнерская оправа из черепахового панциря, линзы разделены пополам для работы на расстоянии и вблизи . Повинуясь импульсу, Энцо протянул руку, чтобы поднять их. Это были красивые очки, и он подумал, подойдут ли они ему. Он надел их и встал, чтобы попытаться поймать свое отражение в окне. В этот момент он услышал, как позади него открылась дверь, и сорвал с лица очки. Он повернулся, заведя руки за спину, чтобы спрятать их.

‘Маклауд", - сказал пиарщик и протянул руку.

Энцо переложил очки пиарщика сайдента из одной руки в другую и крепко пожал протянутый. Когда он вернул правую руку на место за спиной, то обнаружил, что каким-то образом указательный палец его левой руки застрял в перемычке между двумя линзами. Он осторожно потянул, но она не поддавалась.

Пиарщик опустился в свое кресло и задумчиво посмотрел на Энцо. ‘Ты чертовски надоедлив, Маклеод’.

‘Да, месье ле Прéсидент’.

‘Что ж, садитесь’. Он махнул рукой на стул напротив.

Но Энцо знал, что не может сидеть, заложив руки за спину. Он снова потянул за очки. ‘Я лучше постою’. Он чувствовал себя неловко и глупо.

‘Как пожелаете’. Пиарщик начал рыться на своем столе, поднимая и раскладывая бумаги, между его глазами залегли глубокие морщины. ‘Вчера я провел неприятные пятнадцать минут, разговаривая по телефону с начальником полиции. Полагаю, вы можете представить тему разговора?’

‘Полагаю, я могу’.

Пиарщик бросил на него мимолетный взгляд, заподозрив сарказм, затем вернулся к своим поискам. ‘Он был непреклонен в том, что место профессора биологии - в классе. И я должен вам сказать, что я согласился с ним’.

‘Да, месье ле Прéсидент’.

Наконец, разочарование от его бесплодных поисков выплеснулось наружу. ‘Где, черт возьми, мои очки! Я уверен, что оставил их на столе. Проклятые вещи стоят руки и ноги’. Он посмотрел на Энцо. ‘Ты их не видел, не так ли?’

‘Нет, месье пиарщик’. Энцо зажал очки в правой руке и сильно потянул левой. Раздался громкий треск, когда рама на мосту разломилась надвое.

Пиарщик поднял глаза. Энцо повернул голову, как будто его беспокоила шея. ‘Боже милостивый, чувак, я бы позаботился об этом’, - сказал пиарщик. éсидент. Он выдвинул ящик стола и достал утренний выпуск Libération , а Энцо сунул сломанные половинки очков в карман. ‘А потом это появляется в утренней газете’. Он поднял это. Но Энцо не нужно было смотреть. Он прочитал отчет Раффина о находке в Тулузе во время полета из Парижа. ‘Я знаю, что ваше образование связано с криминалистикой, Маклеод, но это не та профессия, в которой вы работаете в этом университете. Ваши выходки привлекают нежелательную огласку. Нам требуется государственное, а также частное финансирование, и мы не можем позволить себе оскорблять наших политических хозяев. Могут возникнуть финансовые последствия. Вы понимаете?’

‘Да, месье ле Прéсидент’. Энцо размышлял, что делать с осколками очков пиарщика Сидента, которые теперь прожигали дыру в его кармане.

‘Я всегда думал, что ты индивидуалист, Маклеод. Ты слишком дружишь со студентами. Я слышал, что вы, как известно, ходите с ними выпивать, и что они даже приглашают вас на вечеринки. Это правда?’

‘Да, месье ле Прéсидент’.

Пиарщик покачал головой. Он шарил по карманам. ‘Не годится. Совсем не годится. нехорошо для дисциплины’.

‘Есть ли проблема с моими показателями успеваемости для студентов?’

‘Нет’. Пиарщик слегка пожал плечами, защищаясь. ‘Но дело не в этом’.

‘В чем смысл, месье ле Прéсидент?’

‘Дело в том, Маклеод, что я хочу, чтобы ты прекратил эту чушь о детективах-любителях’.

‘Я в отпуске, месье ле Прéсидент’.

Пиарщик встал. ‘Да, ты такой, Маклеод. И я могу устроить так, чтобы это было навсегда, если ты так предпочитаешь’.

‘Нет, месье ле Прéсидент’.

‘Хорошо, тогда мы понимаем друг друга’. Он протянул руку, показывая, что интервью подошло к концу.

Энцо пожал ее. ‘Да, месье ле Прéсидент’.

И когда он проходил через приемную, он услышал, как пиарщик крикнул своему секретарю: ‘Я éлгу! Вы видели мои очки?’

‘Нет, месье ле Прéсидент’. Яéли поспешил помочь ему их найти.

Энцо достал кусочки из кармана и выбросил их в мусорное ведро. Теперь он не чувствовал себя так уж плохо из-за того, что сломал их.

II

Было уже далеко за полдень, когда он сошел с поезда "Тулуза" в Каоре. Он был подавлен и обескуражен. Дважды предупреждал о прекращении дела Гайяра. Однажды от правительства, однажды от своего работодателя. И он провел большую часть предыдущей ночи, размышляя о том, что могло бы быть с Шарлоттой. С их первой встречи в квартире Раффина он знал, что она особенная. Она действовала на него так, как ни одна женщина со времен Паскаль. Сухость во рту, учащенное сердцебиение, потеря уверенности в себе. Это было неприятно, как снова стать подростком. Он едва знал ее, и все же он знал, что то, что он чувствовал, было больше, чем просто влечение. И прошлой ночью, когда они целовались, он хотел просто обладать ею. Полностью. Ему было трудно смириться с ее отказом, и он большую часть ночи лежал без сна, думая об этом. Никто не знал, когда он в следующий раз будет в Париже. И поэтому он понятия не имел, когда сможет увидеть ее снова. Единственной спасительной мыслью, в которой он находил утешение, было то, что прошлой ночью именно она пришла повидаться с ним.

Он позволил себе присоединиться к потоку выходящих пассажиров, выйти через вестибюль станции на послеполуденное солнце.

До его квартиры было пятнадцать минут ходьбы, где его ждала последняя капля. Он увидел это, как только открыл дверь. Металлоискатель Бертрана. Он не мог поверить, что это все еще там. ‘Софи!’ - взревел он. Но ответа не последовало. Квартира была пуста. Он понятия не имел, где может быть Николь. Он взял металлоискатель и помчался вниз по лестнице в поисках своей машины.

* * *

Тренажерный зал Бертрана находился на западном берегу реки, за Новым мостом, в дальнем конце набережной Веррери. Тренажерный зал был переоборудован по своему нынешнему назначению из заброшенной столовой . Высокие окна вдоль фасада здания заливали интерьер светом. Он был разделен на две части. Там был зал одежды, заполненный тяжелыми атлетическими снарядами и тренажерами для фитнеса. Комната за ней с пружинистым деревянным полом использовалась для занятий аэробикой и танцами. Одна из ее стен была сплошь увешана зеркалами, чтобы полные домохозяйки могли наблюдать, как вздымается их плоть, когда они пытаются избавиться от нее физическими упражнениями.

Энцо никогда не посещал тренажерный зал. Он знал, что днем там бывали клиенты постарше, а вечером это было популярное место для городских подростков. Снаружи было припарковано почти двадцать машин, и Энцо с трудом смог припарковаться сам. Он взял металлоискатель и толкнул дверь. Несколько мужчин и женщин среднего возраста оторвались от разного оборудования, кивнули и пробормотали бонжур . Телевизор, установленный на стене, транслировал музыкальные клипы MTV. Стоял кислый запах запаха тела и ног. Через окна вдоль задней стены он мог видеть тридцать или более женщин в возрасте от двадцати пяти до шестидесяти пяти лет, танцующих, притопывая в такт бесконечно повторяющемуся ритму. Бертран вел их, указывая на каждое изменение шага. На нем была мускулистая футболка и облегающие шорты, обрезанные чуть выше икр. Энцо видел его только в джинсах и футболках свободного покроя и был почти шокирован его прекрасно сложенным телосложением. Один Бог знал, сколько часов тренировок с отягощениями, сжигающих мышцы, потребовалось, чтобы построить такое тело.

Теперь, когда он был здесь, с металлоискателем в руках, Энцо не совсем был уверен, что с ним делать. Он едва ли мог ворваться на урок аэробики, размахивая им перед Бертраном. Он решил подождать, пока урок не закончится. Он сел на скамейку для упражнений и подождал еще десять минут ошеломляющего танцевального ритма, прежде чем женщины начали устремляться к раздевалкам под гул запыхавшихся, возбужденных голосов.

Он встал и увидел, что Бертран смеется и шутит с группой из них. Как ни трудно было разглядеть пирсинг на лице и покрытые гелем шипы со светлыми кончиками, Энцо неохотно предположил, что Бертран был симпатичным молодым человеком. Женщины не могли оторваться от него, все стремились поцеловать его на прощание. И он, казалось, наслаждался этим, флиртовал с ними, поощрял их. Его улыбка исчезла, когда он увидел Энцо и металлоискатель. Он отделился от дам и подошел, чтобы пожать руку, бриллиантовая серьга в его носу сверкнула в косых солнечных лучах, проникавших через передние окна. Энцо неохотно взял протянутую руку. ‘Ты что-то забыл в квартире’. Он ткнул металлоискателем в грудь Бертрана. Он был выше Бертрана, но физическое присутствие мальчика было почти пугающим. Противостояние между молодым самцом и седым старым оленем.

‘Я не могу оставить это валяться здесь. Это было бы опасно’.

‘Я могу за это поручиться. И я не хочу, чтобы это было в моем доме’.

‘Достаточно справедливо’. Бертран повернулся и направился к двери с этим. Энцо последовал за ним через автостоянку к потрепанному белому фургону "Ситроен". Бертран открыл задние двери и бросил внутрь металлоискатель. Он закрыл двери и повернулся лицом к отцу своей подруги. ‘Я вам не очень нравлюсь, не так ли, месье Маклауд?’

‘Значит, вы не только в форме, но и быстры’.

Бертран посмотрел на него с болью в своих мягких карих глазах. ‘Я не знаю почему’.

‘Потому что я не хочу, чтобы Софи тратила свою жизнь на такого расточителя, как ты. Я видел тебя там с теми женщинами. Как будто какая-то...’ Энцо поискал подходящее слово: ‘...жиголо. Отвратительный’.

‘Месье Маклеод, ’ терпеливо сказал Бертран, ‘ эти женщины платят хорошие деньги за посещение моих занятий фитнесом. Не повредит быть с ними любезным. Это полезно для бизнеса. И что касается женщин, то в моей жизни есть только одна. И это Софи.’

‘Она не женщина, она просто девушка’.

‘Нет, она женщина, месье Маклеод’. Терпение Бертрана было на исходе. ‘Она больше не ваша маленькая девочка. Так что, может быть, пришло время тебе позволить ей повзрослеть.’

Энцо взорвался. ‘Не смей указывать мне, как воспитывать мою дочь! Я делал это двадцать лет без чьей-либо помощи. Если бы не ты, она все еще училась бы в университете. Она отказалась от своего будущего. И ради чего? Какой-то накачанный придурок, который проводит свои дни, разгуливая по спортзалу с кучей женщин среднего возраста. Какое возможное будущее могло бы у нее быть с тобой?’

Теперь все краски отхлынули от лица Бертрана. Он уставился на Энцо глазами, в которых горели гнев и унижение. Он указал на спортивный зал. ‘Видишь этот спортивный зал? Это мое. Я создал это. Это была заброшенная старая фабрика, пока я не собрал деньги на ее переоборудование. Мой отец умер, когда мне было четырнадцать, и моя мать не могла позволить себе отправить меня в колледж, поэтому я сделал это сам. Я устроился на две работы, работая по ночам и выходным.’

Энцо уже сожалел о своей вспышке. ‘ Послушайте... ’ сказал он, решив, что дело должно принять более примирительный оборот. Но Бертран еще не закончил.

‘У меня там на стене висит диплом. Лучший в моем году. Ты знаешь, как трудно было его получить? Десять изнурительных месяцев в КРЕПС в Тулузе, изучение анатомии, физиологии, бухгалтерского учета, диеты, развитие мышц. Вы знаете, сколько людей подают заявки на поступление каждый год?’

Энцо покачал головой. ‘Нет’.

‘Сотни. И ты знаешь, скольких они берут? Двадцать. Физический тест тяжелый. Двадцать тяг, двадцать отжиманий, сорок наклонов, двадцать приседаний и столько кругов по стадиону, сколько вы сможете пробежать за двадцать минут. Затем письменный экзамен. Общие знания. Устное выступление перед комиссией по мотивации и амбициям, а затем изнурительная сессия вопросов и ответов, на которой они могут задать вам любой вопрос, который им чертовски понравится, в течение получаса. Было бы проще попасть в один из Grande Écoles .’

Он сделал паузу на мгновение, но только для того, чтобы перевести дух. ‘ Так что не называйте меня расточителем, месье Маклеод. Я могу быть кем угодно, но не этим. Я делаю то, в чем я хорош, и я хорош в том, что я делаю. Я чертовски усердно работал, чтобы достичь того, что у меня есть. И что касается Софи, я сделал все, что мог, чтобы убедить ее остаться в университете. Но это она хотела бросить учебу. Она сказала мне, что нет смысла даже пытаться конкурировать с ее гениальным отцом.’

Энцо ошеломленно замолчал и почувствовал, как краска заливает его лицо.

‘Спасибо, что принесли металлоискатель’. Бертран повернулся и пошел обратно в свой спортзал.

Глава тринадцатая

Я

Энцо отступил в квартиру, как раненый олень, которым он и был. Молодой самец изрядно потрепал его. Когда он вернулся, там все еще никого не было. Он выбрал свой путь в séjour, который казался, если уж на то пошло, еще более загроможденным. Повсюду валялись пустые банки из-под колы, а в коробках из-под пиццы лежали корки. Воздух был спертым, а жара удушающей. Он открыл французские окна, но тут же на него обрушилась стена еще более горячего воздуха. И тогда он заметил, что с его белой доски сняли первый набор подсказок, а по краям закрепили новый набор изображений. Грубый рисунок двух рук-скелетов; бутылка шампанского "Дом Периньон"; фотография распятия с датой 1 апреля, написанной рядом с ним; изображение собачьего жетона с На нем от руки написана утопия; схема скелета собаки с одной из ее передних ног, обведенных красным кружком; фотография булавки на лацкане, в комплекте с двумя мужчинами на одной лошади и надписью "sigilum militum xpisti " . И кто-то уже начал пытаться расшифровать их. Там были слова, написанные и обведенные кружком, со стрелками, пересекающими доску крест-накрест.

‘О, вы вернулись’. Энзо обернулся и увидел Николь, стоящую в дверях и улыбающуюся ему. Он не слышал, как она вошла. Ее длинные волосы рассыпались по плечам и спине, а ее грудь казалась более рельефной, чем обычно, в облегающей футболке. Ее V-образный вырез обнажал значительную часть декольте. Энцо старался не привлекать к себе внимания. ‘Я не знала, когда ты будешь, поэтому начала без тебя", - сказала она.

‘Так я вижу’. Она протиснулась мимо него и села за компьютер, нажав пробел, чтобы включить его. ‘Откуда вы взяли изображения?’

‘В Интернете’.

Энцо посмотрел на доску и нахмурился. ‘Почему скелет собаки?’

‘А’. Николь просияла от удовольствия. ‘Помните кость, которая была в багажнике? Та, которая, похоже, не шла к рукам? Это берцовая кость от передней лапы собаки’.

Энцо был поражен. ‘Откуда ты это знаешь?’

‘Мальчик, с которым я учился в школе, изучает зоологию в Лиможе. Именно его профессора вызвала полиция Тулузы, чтобы попытаться идентифицировать кость’. Она снова ухмыльнулась, довольная собой. ‘Ходят слухи’.

Но Энцо отвлек от ее самовосхваления странный, едкий запах, который он впервые заметил в комнате. Он скривил лицо. ‘Что, черт возьми, это такое?’

‘Что есть что?’

‘Этот запах’.

‘А...’ - сказала Николь. ‘Это, должно быть, утята’.

‘Утята?’

‘Я положил их в ванну. Я не знал, куда еще им пойти’.

Энцо посмотрел на нее с недоверием. Он повернулся, вышел в коридор и распахнул дверь ванной. Вонь поразила его, как удар бейсбольной биты. Полдюжины крошечных утят устроились на дне ванны, которое было покрыто смесью зерна и дерьма. ‘Боже милостивый! Это что, какая-то шутка?’

Николь последовала за ним и встала на цыпочки, чтобы взглянуть на них через его плечо. ‘Это подарок моего отца. В качестве извинения за ту ночь’. Она несколько раз принюхалась. ‘К запаху привыкаешь’.

Энцо посмотрел на нее через плечо. ‘Я не могу держать уток в своей квартире. Они не могут оставаться здесь’.

Николь пожала плечами. "Ты должен знать кого-нибудь, у кого есть сад. Мой папа говорит, что зарежет их для тебя, когда они достаточно подрастут’. Она отвернулась в коридор, раздраженная тем, что прервали поток ее объяснений. ‘Вы хотите знать, как далеко я продвинулась с этими подсказками или нет?’

Энцо возвел глаза к небесам и закрыл дверь перед проблемой. Он побеспокоится об утятах позже.

Он последовал за ней обратно в séjour .

Николь снова уселась перед компьютером и сказала: "Вы увидите, что я написала "собака" вверху, обвела это и нарисовала к нему стрелки от собачьего скелета и жетона’.

Энцо посмотрел на доску, все еще отвлеченный запахом, и кивнул. ‘Тебе лучше сказать мне, почему’.

"Ну, это сказал парень из полицейского научного отдела — о диске с выгравированной на нем Утопией. Он сказал, что это похоже на кличку для собаки. И так оно и было. Как раз такую штуку можно прикрепить к ошейнику вашей собаки. И если это бейдж с именем, то разумно предположить, что Utopique - это кличка собаки. Мы знаем, что посторонняя кость была берцовой костью собаки, так что просто казалось очевидным, что обе эти улики указывали на собаку.’

"Называемые утопическими’ .

‘Именно’.

‘Это возможно", - признал Энцо. Он не мог спорить с логикой. ‘Продолжай’.

Николь сияла от удовольствия. ‘Хорошо. Шампанское. Мо ëт и Шандон, Дом Периньон 1990. Вы должны понимать, что они выбрали винтаж 1990 года не случайно. Понятия не имею почему, но свидание должно быть важным.’

‘Согласен", - сказал Энцо. ‘Вероятно, поэтому он был в коробке, завернутый и защищенный древесной шерстью, чтобы этикетка не попала на влагу’.

Николь кивнула и пошла дальше. "Вы увидите, что я написал Пуассон д'Авриль под датой 1 апреля, рядом с распятием’.

‘День дурака первого апреля, как мы называли это в Шотландии", - сказал Энцо.

Упрекнула его Николь. ‘Разве ты не помнишь, когда Софи была маленькой, дети клеили друг другу на спины бумажных рыбок?’

Энцо покачал головой. ‘Нет’.

‘Ну, это, наверное, случилось в школе. Это то, что вы делаете 1 апреля во Франции. Вы пытаетесь приклеить бумажную рыбку другим детям на спины без их ведома. Вот почему мы называем это Пуассон д'Авриль .’

‘Я этого не знал", - признался Энцо. Он улыбнулся. ‘Может быть, это отвлекающий маневр’.

Николь нахмурилась. ‘Что ты имеешь в виду?’

‘Отвлекающий маневр. Что-то, что уводит вас от истины. Разве нет французского эквивалента?’

Николь посмотрела на него как на сумасшедшего. ‘Я так не думаю, месье Маклауд’. Она покачала головой. ‘В любом случае, я поискал в Интернете то, что могло произойти 1 апреля. И угадайте, что? Еще одна связь с Napol éonic. Наполеон Бонапарт женился на Марии Луизе Австрийской 1 апреля 1810 года.’

Энцо посмотрел на доску, на которой Николь написала и обвела Napoléon, и нарисовал к ней стрелку от распятия. Он задумчиво пожевал губу. ‘ Но какая связь с распятием? Мне кажется, что дата и распятие неразделимы, и что бы они ни указывали, это должно иметь отношение к обоим’. Он взял тряпку и вытер круг и стрелку. ‘Давайте просто будем иметь это в виду, и, возможно, мы к этому вернемся’.

‘О, ладно’. Николь на мгновение приуныла. А потом ее лицо просветлело. ‘Но вот настоящий прорыв. Булавка на лацкане. Sigilum militum xpisti . Вы знаете, что это значит?’

‘Печать армии Христа", - без колебаний ответил Энцо.

Это было так, как будто он воткнул в нее булавку. Она мгновенно сдулась. ‘Откуда ты это знаешь?’

‘Я изучал латынь в школе’.

‘Тогда, я полагаю, вы также знаете, что это такое?’

‘Понятия не имею’.

Она снова просветлела. "Двое мужчин на одной лошади со щитами, окруженными словами sigilum militum xpisti, являются избранной печатью рыцарей-тамплиеров’. Ее пальцы запорхали по клавиатуре, и она прочитала с экрана. ‘Печать была введена в Орден в 1168 году его великим магистром во Франции Бертраном де Бланшфором’.

Энцо выдохнул небольшую струю воздуха сквозь стиснутые зубы. Бертран! Казалось, от него никуда не деться.

Николь продолжила: ‘Говорят, что пятьдесят лет назад, когда рыцари-основатели христианства дали обет бедности, целомудрия и послушания в Иерусалиме, они могли позволить себе только одну лошадь на двоих. И изображение двух рыцарей верхом на одном коне также напоминает отрывок из книги Матфея, где Христос говорит: Где двое или более из вас собраны во имя Мое, там Я посреди вас .’

‘Что ж, это кажется довольно убедительным", - сказал Энцо. ‘Отличная находка’. И он взял фломастер и написал "Рыцари-тамплиеры", обвел это и пририсовал к нему стрелку от булавки на лацкане. ‘Интересно, можем ли мы каким-то образом связать 1 апреля с орденом тамплиеров. Может быть, это важная дата в истории Ордена’.

‘Это мысль’. Николь вызвала Google и начала поиск. Но спустя почти пятнадцать минут она не нашла ничего, что связывало бы дату с заказом. Она улыбнулась, чтобы скрыть свое разочарование. “Еще один отвлекающий маневр”.’

"А как насчет того, чтобы попытаться связать дату с распятием?’ Энцо почувствовал, что теперь он хватается за соломинку. Но попробовать стоило чего угодно.

Николь подключила crucifix и 1 апреля и начала поиск. Через мгновение она издала тихий взвизг возбуждения. Энцо пересек комнату, чтобы взглянуть. Всего было триста семьдесят восемь результатов. Но на середине первой страницы из десяти была ссылка, озаглавленная "ПЕРВОЕ ЧУДО ФАТИМЫ —1385 год", а под ней выдержка со страницы, на которую им предстояло перейти:Он умер в своей камере, сжимая в руках распятие, 1 апреля 1431 года . Николь нажала на ссылку и открыла длинный документ, подробно описывающий канонизацию блаженного Нуно, которого там описывали как последнего великого средневекового рыцаря. Но их первоначальный интерес был недолгим, когда они прочитали скучный отчет о жизни и смерти этого человека. Португальский рыцарь, овдовевший в 1422 году, он раздал все свои мирские богатства и вступил в монастырь кармелиток в Лиссабоне. По-видимому, не было никакой связи с рыцарями-тамплиерами или с Францией.

Энцо выдавил свое разочарование сквозь поджатые губы. ‘1 апреля, 1 апреля, 1 апреля’. Он повторял это снова и снова себе под нос, пока шел через комнату к открытым окнам. Он стоял, держась за перила и глядя на верхушки деревьев на площади. ‘Какое еще значение может иметь 1 апреля во французском календаре?’ Не успели слова слететь с его губ, как он одернул себя. ‘Календарь", - сказал он. ‘День каких Святых приходится на 1 апреля?’

Николь быстро поискала в Интернете. ‘Сент-Хьюз’. Она посмотрела на него. ‘Это тебе о чем-нибудь говорит?’

Энцо вернулся в комнату. ‘Нет’. Он вздохнул. "Попробуйте поискать в Сент-Хьюге и посмотрите, что мы получим’.

Стуча по клавиатуре, Николь сказала: ‘Знаете, тот, кто собрал эти подсказки вместе десять лет назад, не воспользовался бы помощью Интернета’.

Это было не то, о чем Энцо думал раньше. ‘Нет, конечно, они бы не стали. В те дни интернет все еще находился в зачаточном состоянии’.

‘И большей части материала, который мы раскопали, тогда бы на нем даже не было’.

‘Ты прав’. Энцо понял, что убийцы Гайяра никогда, даже в самых смелых мечтах, не могли представить, что десять лет спустя информация, на поиск которой тогда ушли бы дни, недели и даже месяцы, может быть доступна в Интернете за считанные секунды.

‘О, Боже мой", - внезапно сказала Николь. ‘Это единственная проблема с сетью’. Она безнадежно смотрела на экран. ‘Информационная перегрузка. Существует шесть тысяч четыреста сорок ссылок на страницы, содержащие упоминания о Святом Хьюге. Кажется, что святых Хьюгов тоже много. Saint Hugues de Cluny…de Grenoble…de Chartreuse…Ты хочешь, чтобы я продолжал?’

Энцо покачал головой. ‘Мне нужно выпить’.

Николь посмотрела на часы. ‘ Еще слишком рано, месье Маклауд.’

‘Николь, никогда не бывает слишком рано’. Энцо прошел в столовую и открыл новую бутылку виски из шкафчика с напитками. ‘Ты чего-нибудь хочешь?’

‘Диетическую колу. В холодильнике есть бутылки’.

Он налил себе изрядную порцию и принес ей бутылку диетической колы. Достав из своего кресла коробку для пиццы, он устроился в кресле. ‘Я вижу, ты хорошо поела’.

‘Я не очень хорошо готовлю, месье Маклеод. Мой отец действительно хотел мальчика, поэтому я больше знаю о вспашке, стрижке и доении, чем о готовке’.

Энцо сделал большой глоток из своего стакана и закрыл глаза, когда виски обожгло его изнутри. Он тут же снова сел прямо. ‘Мы здесь что-то упускаем. Ни одна из этих улик не стоит особняком. Я имею в виду, что они всегда каким-то образом связаны с одним или несколькими другими.’ Он сделал еще глоток виски и зажал переносицу большим и указательным пальцами, снова закрыв глаза, чтобы попытаться сосредоточиться. ‘1 апреля уже имеет религиозный оттенок, потому что оно выгравировано на обратной стороне распятия. Так что, возможно, мы ищем не Святого Хьюга. Просто Хьюги .’

‘ И что? - Спросил я.

"Так почему бы нам не попробовать объединить Хьюза с одной из других подсказок?’

‘Что, как с рыцарями-тамплиерами?’

‘Это, или…Дом Периньон. Или даже просто шампанское’.

Николь пожала плечами, набрала Хьюз и шампанское и нажала клавишу возврата. Энцо внимательно наблюдал за ее лицом, пока ее глаза бегали взад-вперед по экрану. Внезапно они загорелись, и она вскинула руки в воздух. ‘Месье Маклауд, вы гений!’

И слово "гений" было подобно тому, как пальцем тыкают в открытую рану. Она сказала мне, что нет смысла даже пытаться конкурировать с ее гениальным отцом, сказал ему Бертран.

‘Повсюду есть ссылки на Хьюга де Шампань. И вы не поверите — еще и на рыцарей-тамплиеров’.

Энцо встал. ‘Как? Какая связь?’

‘Подожди минутку....’ Ее пальцы заплясали по клавиатуре, и он подошел и встал позади нее, чтобы видеть, что она выводит на экран. Это была страница, озаглавленная "ХЬЮГ ДЕ ШАМПАНЬ 1074-1125". Энцо наклонился, чтобы прочитать ее. В нескольких абзацах подробно описывалось его происхождение, детство, женитьба, а затем его первая поездка в Палестину в 1104 году. Его первый брак в 1093 году с Констанцией, дочерью короля Франции Филиппа Первого, был расторгнут в его отсутствие, и когда он вернулся три года спустя, он женился вторично на молодой девушке по имени Элизабет де Варе. Очевидно, не потребовалось столько времени, чтобы блеск второго союза угас, потому что семь лет спустя он снова отправился в Палестину, на этот раз в компании своего вассала Хьюга де Пейна, а также Джеффри де Сент-Омера, Хьюга д'Отсвилье и еще пяти человек. Там, в Иерусалиме, в 1118 году они основали орден рыцарей Храма, и вассал Шампани Хьюг де Пейн стал его первым великим магистром.

‘Как много Хьюгов было в те дни", - сказала Николь.

‘Да, да, да!’ Прошептал Энцо в послеполуденную жару. И он почти пританцовывая пересек комнату к белой доске. ‘Hugues de Champagne.’ Он написал это на доске и обвел кружком. Затем он нарисовал экстравагантные стрелки к названию на распятии, булавке на лацкане, бутылке шампанского и рыцарях-тамплиерах. Он стоял, тяжело дыша, глядя на это, и сделал еще один глоток виски.

Николь относилась к этому без особой убежденности. ‘И?’ - спросила она, наконец.

‘И что?’

‘Просто и’.

Он снова посмотрел на доску, и его энтузиазм начал угасать. ‘Хорошо, итак, я не вижу никакой связи с собакой’.

‘А как насчет даты на бутылке шампанского? И почему именно "Мо ëт и Шандон" и "Дом Периньон"?"

Энцо сел на стопку книг и осушил свой стакан с меньшим энтузиазмом, чем наполнил его. ‘Я не знаю. Может быть, на этикетке что-то есть. Может быть, нам нужно купить бутылку этого вина, чтобы посмотреть’. Он вздохнул. Что это было за катание на американских горках. ‘Что там говорится о 1990-м в сети?’

Николь предвидела этот вопрос и уже просматривала результаты поиска. ‘Это почти все продавцы вина’, - сказала она. ‘О, подождите минутку, вот статья в журнале ....’ Она постучала еще немного, затем прочитала: ‘"Дом Периньон" был выпущен в 1921 году компанией Mo ët et Chandon в качестве первоклассного шампанского. Это вино с одного виноградника, изготовленное только из винограда, выращенного на этом единственном винограднике, и производится только в определенные годы, когда урожай исключительный. Оно славится своим цветом и вкусом, а также долгим послевкусием.’ Она подняла глаза. ‘Между 1978 и 1993 годами винтаж 1990 года получил третью оценку по баллам. Хммм. Не отказался бы от бокала такого. Я люблю шампанское.’

Они услышали, как открылась дверь на лестничной площадке, а затем восклицание Софи: ‘О, Боже мой, что это за запах?’ Послышался звук открывающейся другой двери, а затем крик, еще более пронзительный, чем первый. В дверном проеме появилась Софи, ее глаза были полны изумления и отвращения. ‘Папа, в ванне есть утки!’

‘Я знаю", - устало сказал Энцо.

‘Ну, и что они там делают?’

‘Гадят и едят", - сказал он. Но это был не тот разговор, который он хотел продолжить. ‘Я выхожу подышать свежим воздухом’. Он пересек комнату, ненадолго остановившись в дверях, чтобы чмокнуть Софи в щеку.

‘ Но для чего они нужны? ’ крикнула она ему вслед.

‘Поджаривание", - крикнул он в ответ.

Он был на полпути вниз по лестнице, когда она позвала снова. ‘Где металлоискатель Бертрана?’

‘Спросите Бертрана!’

II

Было облегчением сбежать из квартиры и пережить головокружительный процесс попыток расшифровать подсказки. Энцо чувствовал, что начинает понимать мыслительные процессы убийц Гайяра, проникать в их головы. И находиться в этом месте было не из приятных.

Город был переполнен туристами и пайсаннами, которые приехали из деревни на утренний рынок на Соборной площади. Рынок уже закончился, площадь снова выполняла свою обычную функцию автостоянки. Но люди оставались, чтобы поесть в ресторанах и пройтись по магазинам в Ла-Галле и провести день в кафе на тротуаре, попивая кофе и наблюдая за тем, как мир проходит мимо. На этой неделе город был переполнен из-за ежегодного фестиваля блюза. Энцо протолкался сквозь толпу в Ла-Галле и направился к киоску виноторговца.

Мишель был краснолицым мужчиной с копной жестких волос стального цвета. Он курил сигары Voltigeur, а его серебристые усы были окрашены в никотиновый желтый цвет. Но он знал толк в винах. Он тепло пожал Энцо руку.

‘Только не говори мне, что ты уже покончил с этим Гайлаком?’

Энцо рассмеялся. ‘Боже мой, Мишель, если бы я выпил это так быстро, я бы утонул в нем. У меня осталось еще два ящика’. Энцо предпочитал более мягкие, округлые тона вин Гайяк резким танинам кагора. ‘Сегодня я ищу шампанское’.

Брови Мишеля взлетели вверх. ‘Шампанское?’ Он издал несколько отрывистых носовых пукающих звуков, которые, как предположил Энцо, означали веселье. ‘Что-нибудь отпраздновать?’

‘Просто жизнь’.

‘Что бы вы хотели? Я могу предложить вам маленькую поджаристую "Вдову Клико". Желтая этикетка. Не слишком дорого’.

‘Я ищу Мо ëт и Шандон, Дом Периньон 1990’.

У Мишеля отвисла челюсть. ‘Merde alors ! Ты шутишь!’

"У тебя что, их нет?’

Мишель рассмеялся. ‘Я, конечно, не знаю’. Он поднял палец. ‘Но подождите’. Он повернулся к своему компьютеру, стоящему за стойкой, и застучал по клавиатуре, пристально глядя на экран. ‘Вот мы и на месте. Дом Периньон. 1990.’ Он изобразил губами гримасу и выпустил через них струю воздуха. ‘Редкое вино в наши дни, мой друг. Роберт Паркер назвал винтаж 1990 года “блестящим”’. Он ухмыльнулся Энцо. ‘Печальное положение дел, когда требуется американец, чтобы рассказать нам, насколько хороши или плохи наши вина’. Он постучал еще немного. ‘Ах-ха! Попался!’ Он торжествующе поднял глаза. ‘Я могу достать тебе бутылку’.

‘Сегодня?’

Мишель очень по-галльски пожал плечами и задумчиво надул губы. ‘Около двух часов?’

‘Идеал’.

‘Приходите и возьмите это, пока мы не закрылись’.

‘ Спасибо, Мишель. Энцо отвернулся.

‘Разве вы не хотите знать, сколько это стоит?’

Энцо остановился в арочных воротах, ведущих на улицу. ‘Полагаю, я должен. Сколько это стоит?’

‘Ну, обычно это было бы сто пятьдесят’.

Энцо чуть не поперхнулся. ‘Евро?’

Мишель кивнул и улыбнулся. ‘Но, ну, учитывая особые обстоятельства....’ Он на минуту задумался, и Энцо тепло подумал о том, как ему здесь нравится. Люди знали тебя. Люди оказали вам услугу. ‘Мне придется потребовать сто девяносто’.

* * *

После двух часов и нескольких кружек пива в Le Forum Энцо вернулся в квартиру, сжимая в руках бутылку Moët et Chandon. Он был в более приятном настроении, несмотря на то, что его кошелек стал почти на двести евро легче. Все окна были широко открыты, а Софи на четвереньках в ванной мыла ванну дезинфицирующим средством. Не было никаких признаков ни Николь, ни утят. Запах почти исчез.

‘ Где Николь? - спросил я.

‘Ушли’. Софи опустила голову, продолжая скрести.

‘Ушли куда?’

‘Домой’.

‘Почему?’

‘Потому что я сказал ей, что утки не могут оставаться здесь и что ей придется вернуть их своему отцу’.

Энцо раздраженно всплеснул руками. ‘Софи, это был подарок. Я не хочу его обидеть’.

Софи подняла глаза и покачала головой. ‘Иногда мне кажется, что я никогда не пойму тебя, папа. Мы говорим о человеке, который вломился в нашу квартиру и избил тебя. И вы беспокоитесь о том, чтобы не обидеть его?’

Энцо пожал плечами. ‘Это было недоразумение’.

Софи заметила бутылку шампанского. - По какому поводу? - спросила я.

‘Такого не существует’.

Она последовала за ним в séjour, снимая резиновые перчатки. ‘Ну, ты же не идешь покупать шампанское просто так, без причины’.

‘Я купил это для лейбла’.

‘ Что? - спросил я.

Он поставил бутылку на стол и порылся в ящиках своего письменного стола, пока не нашел то, что искал. Большое увеличительное стекло. ‘Это марка и год выпуска шампанского, которое они нашли в багажнике в Тулузе’. Он начал рассматривать этикетку через увеличительное стекло. "Я не могу понять, почему они выбрали именно эту марку или винтаж. На этикетке должно быть что-то такое".

Это была бутылка классической формы с покатыми горлышками из темно-зеленого стекла. На черной фольге вокруг клетки и пробки было золотое клеймо. Там было просто написано: Кюв éе Дом Периньон . Этикетка имела форму трехконечного щита зеленовато-охристого цвета, в верхней части этикетки была надпись Moët et Chandon à Épernay — Fondée en 1745 . Под ним шампанское — кювье "Дом Периньон", винтаж 1990 года . Под ним была изображена пятиконечная звезда и указано содержание алкоголя. 12,5 % ОБ. В самом низу этикетки бокал Enzo's с увеличенным содержанием 75cl и Брют . Он зашипел от раздражения.

‘Ну? Какие откровения на этикетке?’

Энцо бросил раздраженный взгляд поверх своей лупы, а затем снова посмотрел через нее. ‘Подожди минутку. Здесь что—то написано по краю. - Он зачитал: "É труд é пар Мо ëт à Шандон É перне, Франция - Мюзле ÉПАРНИКС’.

‘Озаряющие’.

Энцо перевернул бутылку, чтобы посмотреть на этикетку на обратной стороне. Там не было ничего, кроме логотипа Cuv ée Dom Perignon, пары символов переработки и штрих-кода. Он со стуком поставил бутылку на стол. ‘Putain !’ Пустая трата денег.

‘Папа!’ Софи была притворно шокирована. ‘Это ужасный язык’.

Энцо взял свою сумку и куртку. ‘Я собираюсь напиться’.

III

На самом деле он не собирался напиваться. Это было скорее выражением его отвращения, чем заявлением о намерениях. Но после пиццы в "Лампаре" он попал в плохую компанию на Форуме, и в его словах прозвучало больше предвидения, чем он намеревался. Был час ночи, когда он, пошатываясь, вернулся в квартиру. Его ужин и ночная выпивка стоили лишь малую толику того, что он потратил на бутылку Mo ët et Chandon. Но это было слабым утешением.

В квартире было темно, когда он открыл дверь в холл, уверенный, что сегодня вечером он не наткнется на металлоискатель Бертрана. Он, однако, умудрился споткнуться о стопку книг в s éjour и чуть не растянулся на полу. Он врезался в стол и опрокинул свою бутылку "Дом Периньон". Она покатилась по столешнице со странно глухим звоном. Он схватил бутылку, и хотя стакан был тяжелым, он оказался не таким тяжелым, каким должен был быть. Он понес его через комнату и включил свет. Обертка из фольги была сорвана, проволочный каркас размотан, а пробка вынута. Бутылка была пуста. Энцо уставился на нее, не веря своим глазам. Он посмотрел через комнату и увидел выброшенную клетку и пробку на столе и два пустых стакана. Гнев вскипел внутри него. ‘Софи!’ Его голос разнесся в тишине квартиры. Он стоял, тяжело дыша, прислушиваясь к ответу. Но ответа не последовало. Возможно, она все еще была без сознания. ‘Софи!’ Он протопал через холл и распахнул дверь ее спальни. Лунный свет пролился через окно на кровать, и два испуганных лица уставились на него из-под простыней. Ночная попойка в "Ле Форуме" на мгновение привела его в замешательство, и на мгновение ему показалось, что у него двоится в глазах. Пока бриллиантовая серьга в носу не блеснула в лунном свете. ‘Бертран!’ Мальчик был в постели со своей дочерью. В его собственном доме. Он не мог в это поверить. ‘Иисус Христос!’ - пролепетал он.

‘Папа, я могу объяснить’.

‘Нет, вы не можете’. Он указал пальцем на Бертрана. ‘Ты. Убирайся!’

‘Да, сэр’. Совершенно голый Бертран выскользнул из кровати, скромно сгорбившись, чтобы скрыть свое смущение. Он изо всех сил пытался натянуть шорты и футболку, переминаясь с ноги на другую.

‘Ты выпил мое шампанское!’ Энцо не был уверен, что разозлило его больше — обнаружение Бертрана в постели с Софи или осознание того, что они выпили его "Мо ëт и Шандон".

Софи сидела, прижимая простыню к шее. ‘Ты сказал, что купил ее только из-за этикетки’.

‘Иисус Христос!’

"Ты сделал !’

‘Ты хоть представляешь, сколько стоила эта бутылка?’

Бертран пытался расстегнуть пряжки на своих сандалиях. ‘Наверное, около ста пятидесяти евро’.

Энцо бросил пылающий взгляд в сторону несчастного молодого человека. ‘И ты все еще пил это?’

‘Папа, это была моя вина. Я думал, тебя интересовал только лейбл. И это не пропало даром, честно’.

‘О, не так ли?’

‘Нет, нам действительно было что отпраздновать’. Она взглянула на Бертрана, который приготовился к взрыву. ‘Бертран попросил меня выйти за него замуж’.

Черная туча опустилась на Энцо, и он почувствовал странную неподвижность. ‘Только через мой труп’. Он устремил пристальный взгляд в сторону Бертрана. ‘Я думал, что сказал тебе убираться’.

Бертран в отчаянии покачал головой. Спорить не было смысла. ‘Да, хорошо, я ухожу’. Им овладело угрюмое спокойствие.

‘Папа-а-а", - причитала Софи.

Бертран прошмыгнул мимо ее отца в холл, сандалии болтались у него в руке. Он что-то пробормотал на ходу.

Энцо набросился на него. ‘Что это было?’

Бертран повернулся к нему лицом. ‘Зачем кому-то в здравом уме платить сто пятьдесят евро только за этикетку?’

‘ Сто девяносто, ’ поправил его Энцо.

‘Потом тебя ограбили’.

Энцо впился в него взглядом, воспламененный осознанием того, что он, вероятно, был прав. ‘Это важная зацепка в попытке раскрыть убийство человека’.

‘Эта история с Жаком Гайаром?’

‘Да. Только я не могу понять, что это такое’.

‘Что тут думать о бутылке шампанского?’

‘Винтаж. Должно быть, это было выбрано не просто так’.

‘1990?’

‘Да’.

Бертран на мгновение задумался. - Когда именно был убит Гайяр? - спросил я.

‘В 1996 году".

Молодой человек пожал плечами. ‘Ну, вот и ваша связь’.

Энцо нахмурился. ‘Что ты имеешь в виду?’

"Дом Периньон 1990 года" был выпущен только в 1996 году’.

‘Откуда ты это знаешь?’

‘До того, как я пошел в CREPS, я в течение года обучался на винного официанта’.

‘И это делает вас экспертом?’

‘Нет. Но я немного разбираюсь в вине’.

Энцо нахмурился еще сильнее. ‘Теперь ты расскажешь мне о значении "Дом Периньон"."

‘В связи с убийством Жака Гайара - нет’. Бертран вызывающе стоял на своем. ‘Но я точно знаю, что он родился Пьером каким-то там, где-то в середине семнадцатого века, и что он стал монахом-бенедиктинцем еще до того, как ему исполнилось двадцать. Ему было меньше тридцати, когда его назначили мастером погреба в аббатстве Отвильер. Я знаю, что некоторые приписывают ему изобретение шампанского, но на самом деле игристое вино производили столетием ранее монахи на юге Франции. Я также знаю, что предполагалось, что он был слеп, что якобы усиливало его чувство вкуса. Но это еще один миф. Правда в том, что он был просто чертовски хорошим виноделом. Он ввел купажирование в регионе Шампань и был первым человеком, который успешно разлил местное игристое вино в бутылки из армированного стекла с испанскими пробками.’

Энцо посмотрел на него с изумлением. Софи вышла в коридор из спальни, завернувшись в простыню. ‘Я не знала, что ты все это знаешь", - сказала она.

‘Я могу показать вам его могилу, если хотите’.

Энцо нахмурился. ‘Что ты имеешь в виду?’

‘В Интернете. Есть сайт, где вы можете совершить экскурсию на триста шестьдесят градусов по церкви, где он похоронен’.

Энцо забыл о своем гневе. Сквозь пьянство и усталость начала проявляться странная ясность. ‘Хорошо, покажи мне’.

Они втроем докатились до séjour, и Бертран сел за компьютер. ‘Я не могу вспомнить URL, но я найду его’. Он произвел быстрый поиск. ‘Вот мы и на месте’. Он нажал на ссылку, и появился сайт о Доме Периньоне, с другой ссылкой, которая привела их к всплывающей фотографии его могилы — выгравированной черной плите, вделанной в каменный пол. Под ним были стрелки, указывающие вверх и вниз, вправо и влево. Наведя курсор мыши на стрелки, можно было заставить изображение двигаться. Бертран переместился от гробницы к алтарю за выкрашенной в черный цвет оградой и трем витражным окнам за ней. Панорамировать можно было до самой крыши. Указав на стрелку влево, он провел их вдоль обшитой деревянными панелями стены вниз по боковой части церкви к рядам скамеек, ведущим в заднюю часть. Массивная старомодная люстра свисала с балок над головой. Бертран удерживал курсор над стрелкой влево, и они прошли триста шестьдесят градусов, возвращаясь к алтарю, с которого начали.

Энцо никогда не видел ничего подобного. Солнечный свет проникал сквозь витражное стекло и ложился на пол геометрическими узорами. Было ощущение, что ты там, что ты можешь смотреть в любом направлении, фокусироваться на чем угодно. Энцо с благоговением покачал головой. ‘Это необыкновенно. Как они это делают?’

‘Шесть снимков, сделанных очень широкоугольным объективом, затем каким-то образом они соединяются вместе, чтобы дать вам панораму", - сказал Бертран.

Софи взяла отца под руку и прижалась к нему поближе. ‘Я прощена, папа?’

Но Энцо был отвлечен. ‘Нет’, - прорычал он. И, обращаясь к Бертрану: ‘Что это за церковь?’

‘Это аббатство в Отвилье, недалеко от Перне, в регионе Шампань’.

‘Отвильеры’. Когда Бертран заговорил об аббатстве несколькими минутами ранее, это поселилось где-то на задворках сознания Энцо, вызвав крошечные тревожные звоночки, которые он не слышал до сих пор — при втором упоминании о нем.

‘Это дом Мо ëт и Шандона’, - добавил Бертран.

Но Энцо вспомнил кое-что еще. ‘Вот, впусти меня’. Он поднял Бертрана со стула и сам сел перед компьютером. Он открыл меню Истории и начал просматривать все сайты, которые Николь посещала ранее, остановившись только тогда, когда нашел ссылку, которая возвращала его на страницу Хьюга де Шампани. Все время он продолжал слышать голос Николь. Как много Хьюгов было в те дни . Он пробежал глазами страницу вниз. ‘Putain con !’

‘Папа, что случилось?’

‘Ничего’. Энцо глупо ухмылялся. ‘Совсем ничего’. Он вскочил и перелез через груды книг к доске, а затем повернулся с маркером в руке ко всему миру, как будто читал лекцию в классе Поля Сабатье. ‘Хьюг де Шампань вернулся в Палестину в 1114 году в компании восьми других рыцарей. Одним из них был его вассал Хьюг де Пейн, который впоследствии стал первым великим магистром ордена тамплиеров. Другим был Джеффри де Сент-Омер. Но вот в чем дело ....’ Софи и Бертран понятия не имели, о чем он говорил. "Был еще один Хьюз. Хьюги д'Отвилье’. Его лицо сияло. ‘Разве вы не понимаете?’ Но они этого не сделали. Он повернулся к доске и написал Hautvillers, обведя его кружком, а затем стрелками к нему почти отовсюду. ‘Все ведет к Hautvillers. Шампанское, Дом Периньон, распятие и Святой Хьюз, булавка на лацкане и рыцари-тамплиеры. Все. Он нахмурился. ‘За исключением собаки. Но я разберусь с этим, когда доберусь туда.’

‘Где?’ Спросила Софи. ‘Когда ты куда приедешь?’

‘Отвильеры", - торжествующе произнес Энцо. ‘Первым делом с утра’.

Глава четырнадцатая

Я

Белая пыль поднималась из-под колес трактора, как дым. Все было белым. Пыль, почва. Даже небо было выбелено послеполуденным солнцем. Мел придал винограду характерный сухой вкус, а рекам и озерам придал странный молочно-зеленый цвет.

Холмы, которые нависали один над другим, выглядели так, словно их причесали. Энцо никогда не видел таких тщательно подстриженных лоз. Было что-то почти маниакальное в их аккуратности, бесконечных непоколебимых линиях зеленого и белого, уходящих вдаль, в туманную даль.

Он также не видел так много замков, проезжая через крошечные каменные деревушки, приютившиеся в складках и долинах Обе.

Éперне был окружен двадцатью тысячами гектаров виноградников. Это был классический французский провинциальный городок восемнадцатого века в самом сердце страны Шампань, всего в нескольких милях к югу от кафедрального города Реймс. Здесь производились многие из самых известных марок шампанского, имена которых были на слуху в богатых домах по всему миру. Но в É перне шампанское пили все, от уборщика улиц до владельца поместья. Говорили, что пить шампанское в Перне - все равно что слушать Моцарта в Зальцбурге.

Энцо забронировал два номера в отеле Hôтель-де-ла-Клош на площади Мендес-232 во Франции. Последние два свободных номера. Они сказали ему, что ему повезло, что он снял одну комнату где угодно в городе, не говоря уже о двух. Раффин позвонил ему на мобильный телефон ранее днем, чтобы подтвердить, что он прибудет в семь сорок пять той ночью на поезде из Парижа. Энцо приехал вскоре после пяти и провел время с бокалом вина на террасе, откуда открывался вид на площадь, над которой возвышается муниципальный театр и множество обслуживающих его ресторанов. В небольшом парке в центре площади росли деревья, и фонтаны играли в лучах раннего вечернего солнца. Вокзал находился в конце короткого бульвара на дальней стороне Площади. Энцо поборол искушение совершить десятиминутную поездку в крошечную деревушку Отвильерс. Он пообещал Раффину, что утром они поедут вместе. Но ожидание было едва ли не больше, чем он мог вынести. Один бокал вина превратился в три, и он с нетерпением наблюдал, как стрелки его часов медленно приближаются к восьми.

В половине восьмого он пересек площадь и направился к вокзалу. В ресторане Le Nivolet кипела работа. Вестибюль вокзала был заполнен людьми, ожидающими парижского поезда. Энцо вышел на платформу, проскользнув между двумя монахинями-азиатками в белых одеждах цвета шампанского, и остановился, глядя на далекие холмы, поросшие виноградом. Казалось, не было ни одного квадратного метра, который не был бы отдан под выращивание винограда.

* * *

Он увидел высокую фигуру Раффина, на голову выше большинства других пассажиров, выходящих из поезда на платформу. Воротник его аккуратно отглаженной белой рубашки был расстегнут у шеи и поднят, а пиджак, как обычно, небрежно перекинут через плечо. В руках он держал кожаную сумку ручной работы для переноски. Как бы ни было жарко, Раффин всегда выглядел невозмутимым, как будто он только что вышел из раздевалки сразу после душа. У себя за плечом Энцо увидел вспышку темных кудрей, и его желудок перевернулся . Шарлотта выскользнула с поминок Раффина и улыбнулась, увидев ожидающего ее Энцо с темным блеском в глазах, полных веселья и озорства. На ней были бледно-розовые теннисные туфли и белые хлопчатобумажные брюки до икр. Джинсовая рубашка мужского размера свободно свисала с ее плеч. Через одно из них была перекинута холщовая сумка. Они с Раффином составляли красивую пару.

Раффин тепло пожал ему руку. ‘Вы были заняты’.

"У меня есть", - с усмешкой признал Энцо.

‘Привет", - сказала Шарлотта и потянулась, чтобы поцеловать его в обе щеки.

Он вдохнул знакомый аромат ее духов и почувствовал, как первый намек на желание шевельнулся в его чреслах. "Что ты здесь делаешь?’

‘Ее было невозможно удержать", - сказал Раффин. ‘Когда я сказал ей, куда направляюсь, она отменила все свои встречи на сегодня и завтра’.

Она улыбнулась Энцо. ‘Я на крючке. Я хочу знать, чем закончится эта история’.

Энцо рассмеялся. ‘Я тоже. Но здесь может возникнуть проблема’.

‘Что это?’

‘В городе не осталось гостиничных номеров, а я забронировал только два’.

Раффин сказал: ‘Она всегда может поделиться со мной’.

И Энцо почувствовал внезапный, неприятный укол ревности. До недавнего времени они были неразлучны. Это не было необоснованным предложением. Но он почувствовал облегчение, когда Шарлотта сказала легким тоном: ‘Сомневаюсь, что в этом будет какая-то необходимость, Роджер. Почти всегда где-нибудь есть свободная кровать, если вежливо попросить’.

Они ели на террасе в La Cloche, тучи ласточек кружили над площадью в угасающем свете, их щебечущий хор заглушал рев уличного движения, когда дороги опустели, а рестораны заполнились. Шарлотта придвинула стул и присоединилась к ним, когда подавали закуски. Она выглядела довольной собой. ‘Мне выделили одноместную комнату на чердаке. Она предназначена для персонала, которому приходится оставаться на ночь. Я же говорил тебе, что где-нибудь всегда есть кровать’.

Раффин казался разочарованным. Он повернулся к Энцо. ‘Итак, расскажи нам, почему мы здесь’.

За ужином Энцо шаг за шагом рассказывал им о своей деконструкции улик, найденных на руках Гайяра. ‘Все ведет к Hautvillers’.

‘ За исключением собачьих улик, ’ поправила его Шарлотта.

‘Я должен понимать, что это то, что должно стать очевидным. Как раковина морского гребешка в саду в Тулузе. Я понятия не имел, что мы ищем, пока мы туда не попали’.

За едой они пили розовое шампанское и почти до полуночи сидели на террасе, попивая арманьяк. Без четверти Шарлотта внезапно встала и объявила, что идет спать. Энзо и Раффин остались выпить еще по одной. Раффин казался задумчивым, почти отстраненным. Наконец, он повернулся к Энзо и спросил: "Между тобой и Шарлоттой что-то происходит?’

Энцо был удивлен его прямотой и оттенком ревности, который был очевиден в его тоне. Он думал, что их отношениям пришел конец. ‘Я бы хотел. Она очень привлекательная женщина’.

‘Она такая", - согласился Раффин. ‘Но она слишком долго была сама по себе. Ты понимаешь, что я имею в виду? С ней нелегко жить’. И у Энцо сложилось впечатление, что Раффин, даже не предупредив его, делал все возможное, чтобы отвадить его.

‘Я был сам по себе двадцать лет’. Энцо ухмыльнулся. ‘Со мной, наверное, было бы невозможно жить’.

Они вместе поднялись по лестнице и пожали друг другу руки у двери Раффина, а Энцо прошел по коридору в свою комнату. Свет от освещенной прожекторами улицы Сен-Пьер-Сен-Поль на другой стороне улицы неравномерно падал на комнату, повторяя неровные контуры кровати. Закрывая дверь, он почувствовал запах ее духов, витающий в тихом теплом воздухе, а когда его глаза привыкли к свету, он увидел ее темные локоны, веером разметавшиеся по подушке. У него так пересохло во рту, что он едва мог говорить. Он сказал шепотом: "Я думал, у вас есть комната на чердаке’.

‘Я солгала’. Он мог слышать ее усмешку.

‘Как вы попали в мою комнату?’

‘Я сказал им, что был с вами, и они дали мне ключ, чтобы занести мою сумку наверх. Я оставил дверь на защелке, когда забирал ключ обратно’.

Значит, она планировала это с раннего вечера. ‘Это довольно коварно с твоей стороны’.

Она вздохнула. ‘Ты идешь спать или нет?’

Он распустил волосы, чтобы они рассыпались по плечам, и разделся при свете церкви. Бабочки вылупились и порхали внутри него, прежде чем он скользнул под простыню и почувствовал тепло ее кожи рядом со своей. Он повернул голову и посмотрел ей в глаза, и от ее улыбки у него почти закружилась голова. Он не мог припомнить, чтобы очень давно кого-то так сильно хотел. Она придвинулась к нему и нежно поцеловала, и он почувствовал ее мягкое дыхание на своем лице и сладкий вкус шампанского на ее губах. Это был нектар. Он позволил себе расслабиться, привлеченный во все складки и мягкость ее рта и ее тела, его твердость, вдавливающаяся в ее живот, когда она забралась на него сверху и медленно скользнула вниз по его груди и животу губами и языком, пока, наконец, не нашла и не проглотила его целиком. Он резко вдохнул и взялся за обе стороны изголовья кровати, приподняв бедра, пока она доводила его до состояния полной беспомощности. Она была безжалостной и неумолимой, полностью контролируя ситуацию и не оставляя его ни с чем. Пока годы разочарования не взорвались внутри, и она не высосала его досуха, оставив безвольным, опустошенным и сожалеющим о своем эгоизме.

"А как насчет ...?’

‘Ш-ш-ш’. Она приложила палец к его губам и скользнула вверх, покрывая поцелуями его грудь. ‘Это мой подарок тебе’.

Но он не хотел, чтобы это касалось только его. Он хотел, чтобы это касалось и ее тоже. О них. Он выскользнул из-под нее и перевернул ее так, что она оказалась лицом вверх. Она казалась такой хрупкой в его руках. Он нашел губами ее шею и почувствовал ее дрожь, когда поцеловал ее и опустился к возвышению ее полных грудей. Он услышал ее стон, когда коснулся губами ее сосков и снова двинулся вниз, по мягкой выпуклости ее живота. Тонкий пушок волос спускался к мягкому треугольнику темной влажной поросли, и он вдохнул мускусный запах ее влагалища. Она громко ахнула, когда он нашел ее своим языком и работал им так же безжалостно, как она своим с ним. Она все выгибалась и выгибалась ему навстречу, пока, наконец, не вздрогнула и не вскрикнула, и он почувствовал, как обе ее руки вцепились ему в волосы и удерживают его там, между ее ног.

Ее удовольствие снова возбудило его, и прежде чем она успела опомниться, он придвинулся, чтобы найти ее рот своим и раздвинуть ее ноги коленями. Ее пальцы впились в его спину, а затем нашли его волосы и сильно потянули за них, когда он скользнул в нее. Она снова выгнулась навстречу его толчкам, неистовым, борющимся и толкающимся, пока они оба не достигли потрясающей кульминации и не рухнули, измученные и вспотевшие, и не обернулись друг вокруг друга в клубок из простыней и подушки.

Они долго лежали, тяжело дыша, обмениваясь крошечными поцелуями. Они не могли сказать ничего такого, что не стало бы разочарованием. И, погружаясь в вялый сон со сновидениями, Энцо ненадолго и с запозданием задумался, мог ли Раффин слышать их через стену.

II

Отель Hautvillers расположился в расщелине холма, в окружении деревьев и с видом на бесконечные мили виноградников. Они проехали мимо фабрики Mo ët et Chandon у подножия холма, когда свернули с главной дороги и под лучами раннего утреннего солнца поехали в сторону деревни.

Когда Энцо проснулся, Шарлотты уже не было, остался только ее запах и отпечаток на подушке, где лежала ее голова. В ванной он нашел доказательства того, что она принимала душ перед уходом. Он не мог поверить, что все это проспал. Спустившись вниз, он обнаружил, что Раффин и Шарлотта завтракают. Она приветствовала его сдержанным бонжур и небрежным поцелуем в каждую щеку. В ее глазах не было ни малейшего намека на признание того, что произошло между ними прошлой ночью. Раффин обменялся с ним беглым рукопожатием и был сдержан на протяжении всего кофе и круассанов. Они втроем в молчании доехали до Отвилье.

Деревня уже заполнялась туристами, которые прибывали на загруженных автобусах. Энзо нашел место для парковки недалеко от площади Республики, и они с Раффином подождали, пока Шарлотта зайдет в туристическое бюро. Она вышла оттуда с картой и пачкой листовок. Раффин взял карту и повел их по улице Анри Мартен в направлении аббатства. Пока они шли, Шарлотта листала свои буклеты. ‘Знаете, это место довольно старое. Деревня была основана в 658 году. Предполагается, что это родина шампанского. Здесь говорится, что мéтод шампенуаз был изобретен в аббатстве Отвилье более трехсот лет назад монахом-бенедиктинцем Домом Периньоном.’

‘На самом деле, ’ сказал Энцо, ‘ игристое вино делали на юге Франции за сто лет до этого’.

Раффин с любопытством взглянул на него. ‘Откуда ты это знаешь?’

Энцо небрежно пожал плечами. ‘У меня есть друг, который разбирается в этих вещах", - сказал он и почувствовал укол стыда. Мысль о том, что он был преждевременен в своем суждении о Бертране, преследовала его на протяжении всей долгой поездки на север.

‘Боже мой....’ Шарлотта все еще уткнулась носом в листовки. "Знаете ли вы, что у всех крупных домов шампанского есть свои пещеры в É Перне? Ну, на самом деле, под É Перне. Согласно этому, за последние триста лет они прорыли сто двадцать километров туннелей в меловой толще под городом, и там хранится более двухсот миллионов бутылок шампанского.’ Она подняла голову, ее глаза сияли. ‘Двести миллионов бутылок!’

‘Это слишком много пузырей", - сказал Энцо.

Куда бы они ни посмотрели, везде были производители и продавцы шампанского. Гобийяр, Трибо, Локре-Лашо, Лопес Мартин, Рауль Колле, Блиард. На площади Болье они свернули на улицу Глис и поднялись на холм, миновали обнесенный стеной сад дома священника и вышли на мозаичную дорожку из полированного и неотшлифованного гранита, ведущую к задней части нефа. Боковая дверь аббатства была приоткрыта под круто скатной крышей каменного крыльца. Они прибыли к этому величайшему из святилищ Бога шампани раньше туристов, и войдя в темную прохладу церкви, они почувствовали себя покоренными ее тишиной, вынужденными ступать мягко и осторожно, общаться зрительным контактом и едва слышным шепотом.

У Энцо было сильное ощущение déja vu . Солнечный свет падал через три высоких окна позади алтаря, точно так же, как и на веб-сайте. Полированная черная плита с надписью в память о Доме Периньоне лежала бок о бок с могилой дома Жана Руайе, последнего настоятеля монастыря, который умер в 1527 году, почти за двести лет до Дома Периньона. Энцо пробежал глазами по деревянным панелям, которыми была обшита каждая сторона передней половины нефа. Он предположил, что за ними можно каким-то образом спрятать тело или части тела. Но было бы нелегко снять и заменить куски обшивки, не оставив очевидных следов.

‘Посмотрите на это", - прошептал Раффин, и все трое собрались вокруг резного и позолоченного ларца, который стоял на мраморном столе сбоку от алтаря. В нем хранились останки святого Ниварда, архиепископа Реймсского, который основал аббатство в 650 году. Кости архиепископа были хорошо видны через два овальных иллюминатора, перевязанных старинной лентой. Его череп смотрел на них из тени. "Вы не думаете?.."

Энцо покачал головой. ‘На костях Гайяра все еще была плоть, когда они их прятали. Они были бы довольно заметны за стеклом. И я думаю, кто-то мог заметить запах’.

Раффин с отвращением сморщил нос и отвернулся. Он посмотрел вдоль нефа на органные трубы, поднимающиеся к потолку в дальнем конце. ‘Здесь нелегко спрятать где-нибудь куски тела", - сказал он.

Энцо обнаружил, что неохотно соглашается. Он не был уверен, что ожидал найти. Он надеялся, что что-то очевидное напрашивается само собой, точно так же, как фонтан из ракушек в Тулузе. Но голые побеленные стены, строгие деревянные панели, статуи святых, картины с библейскими сценами и холодный каменный пол не возбуждали воображения. Он прошел в заднюю часть церкви и осмотрел мраморный мемориал погибшим в двух войнах. Энцо смотрел на имена погибших мужчин и задавался вопросом, имеют ли они какое-то значение. Но почему-то он чувствовал, что след просто остыл. Он оглянулся назад, вдоль церкви, на каменный алтарь с его колоннами, крестом и молящимися ангелами, и у него не было уверенности, что здесь есть что-то важное.

Совершенно неожиданно церковь наполнилась внезапными, жуткими звуками сопрано, эхом отражающимися от древних каменных стен. Стереосистема с таймером, скрытые динамики. Эффект был почти леденящий, и Энцо почувствовал, как все волосы у него на затылке встали дыбом. Он также почувствовал, как депрессия опускается на него подобно облаку. Он поднял свои ожидания до уровня, из-за которого теперь было трудно смириться с неудачей. Но он понятия не имел, что ищет, или куда обратиться, когда не сможет этого найти.

Шарлотта сидела на скамьях, все еще просматривая свои листовки. Она подняла глаза и обернулась, чтобы посмотреть, где Энцо. Ее голос смело возвысился над голосом хора сопрано. ‘Одной из подсказок была бутылка "Дом Периньон" 1990 года, верно?’ Энцо кивнул. "Ну, предположим, на самом деле они спрятали тело не здесь, в Отвильере, а в пещерах Мо &# 235;т и Шандон? Внизу Éперне, где хранится винтаж 1990 года.’

Раффин повернулся к Энцо. ‘Это возможно, не так ли?’

Энцо был менее уверен. Улики привели к Отвиллеру, а не É Перне. Но у него не было альтернативного предложения. Он пожал плечами. ‘Я полагаю’.

III

Кирпичные туннели с арочными крышами уводили в туман влажного воздуха, клубящийся вокруг электрических ламп. "Температура в пещерах остается постоянной круглый год", - говорила девушка. ‘Между десятью и двенадцатью градусами. Влажность постоянная - семьдесят пять-восемьдесят процентов’.

Энцо почувствовал, как холод пробирает его до костей после жара утреннего солнца. Тысячи и тысячи темно-зеленых бутылок, лежащих на боку между рядами деревянных планок, выстроились вдоль стен, насколько он мог видеть. А-образные стеллажи, называемые pupitres, вмещали еще больше бутылок под углом, чтобы держать их горлышком вниз.

"Опытные мастера по переливке каждый день понемногу переворачивают бутылки в "pupitres", - сказал гид. ‘Это делается для того, чтобы оставшийся осадок скапливался в шейках, которые затем быстро замораживаются. Осадок задерживается во льду, и когда бутылки снова открываются, естественное давление вытесняет лед и осадок вместе с ним. Именно тогда винодел завершает процесс. Перед тем, как бутылки будут окончательно закупорены и завинчены проволокой, в них добавляется небольшое количество изысканного ликера, состоящего из сахара и некоторых вин из запасов компании.’

Официальная экскурсия по пещерам Мо ëт и Шандон показалась самым простым способом проверить предложение Шарлотты, и поэтому они присоединились к туристической группе из более чем двадцати человек и последовали за гидом по туннелям непосредственно под штаб-квартирой компании на авеню Шампань.

Энцо узнал о шампанском то, чего раньше не знал. Что это смесь трех сортов винограда: Шардоне, Пино Нуар и Пино Менье. Что две из этих виноградин были красными, и их нужно было очень осторожно отжимать, чтобы цвет кожицы не передался соку. Что виноградные лозы Шампани были самыми северными во Франции, и их постоянно подрезали, чтобы обеспечить попадание солнца на виноград. Что меловая почва, которая так характерна для обесцвеченного, белого ландшафта, сохранила тепло солнца, а также дождь, который она выпускала постепенно, чтобы регулировать рост виноградных лоз.

Теперь они остановились перед глубоким углублением в стене туннеля. Стеллажи с бутылками шампанского исчезли в мерцающей темноте за ними. Девушка продолжила свой механический комментарий. ‘Обратите внимание на табличку с шестизначным кодом, который указывает, какой год и марка шампанского хранятся здесь. Это секретные коды, известные только хозяину погреба. Они постоянно меняются по мере того, как шампанское проходит через процессы ферментации, ремюажа, доработки, дозировки и так далее.’

Энцо перебил ее. ‘Значит, если бы вы знали, что это за коды, вы смогли бы определить, где хранилось шампанское любого данного года?’

Гид, казалось, была раздражена тем, что ее прервали в хорошо отработанном потоке. ‘Теоретически. Но, как я только что сказал вам, коды меняются по мере продвижения вин’.

‘Что они делают все время?’ Спросила Шарлотта.

"Пространство в пещерах на вес золота’, - сказала девушка. ‘Бутылки перемещаются дальше и, в конце концов, выходят, вытесняемые каждым новым урожаем’.

Раффин сказал: ‘То есть, например, "Дом Периньон 1990" не хранился бы в том же месте, что и десять лет назад?’

‘Абсолютно нет. На самом деле, я не уверен, сколько бутылок этого конкретного урожая у нас осталось. Но даже если бы я знал коды мастера погреба десятилетней давности, я бы не знал, где найти код 1990 года сегодня.’

Они вышли, моргая, на солнечный свет, пузырьки из трех бесплатных бокалов шампанского, которые они получили в конце экскурсии, все еще шипели у них на языках. Шарлотта виновато развела руками. ‘Извините. В то время это казалось хорошей идеей’. Части тела, спрятанные за бутылками Dom Perignon 1990 или среди них, были бы обнаружены много лет назад.

Четырнадцать великолепных вилл, в каждой из которых находится один из престижных мезонов Шампани, поднимались на холм к началу проспекта. Через дорогу отель де Вилль стоял в собственном парке за высокой каменной стеной. Они перешли дорогу и углубились в парк, не зная, что делать дальше. Никто из них не озвучивал этого, но было ясно, что каждый из них был убежден, что их поездка оборачивается чем-то большим, чем погоней за несбыточным. Энцо уныло смотрел на маленькое голубое озеро, окруженное ивами. Он чувствовал личную ответственность за их неудачу. И все же у него не было сомнений в том, что подсказки безвозвратно привели его к Дому Периньон и Отвилье. Раффин лениво гонял камешки по поверхности озера, а Шарлотта поднялась по неровным ступеням к павильону, крыша которого поддерживалась кольцом колонн.

‘Мы должны вернуться", - сказал Энцо.

Раффин повернулся, чтобы посмотреть на него. ‘Куда вернулся?’

‘Отвильеры. Должно быть, мы что-то упустили’.

‘ Что? - спросил я.

‘Ну, если бы я знал это, мы бы не пропустили это’. Энцо был зол на себя за то, что разозлился.

Но Раффин только пожал плечами. ‘Как хочешь’. Он взглянул на часы. ‘Но мне скоро нужно будет возвращаться в Париж’.

Энцо поднял глаза и увидел Шарлотту, наблюдающую за ними из-за колонн. Она склонила голову и одарила его самой бледной из улыбок. ‘Пойдем’.

Они снова ехали в тишине по огромному пространству ржавеющих железнодорожных узлов на окраине города, брошенного подвижного состава, изуродованного вандалами и оставленного гнить. Воды Марны на дальнем берегу были густого химического зеленого цвета. В считанные минуты они были среди виноградных лоз, вокруг них возвышались холмы, жители Отвилье сидели среди деревьев и грелись на солнышке. Теперь было трудно припарковаться, и к тому времени, когда они вернулись в аббатство, оно было заполнено туристами, бродившими по проходам, камеры сверкали в полумраке.

‘Я собираюсь побродить по кладбищу", - сказала Шарлотта и направилась к маленькой калитке в кладбищенской стене.

Энцо и Раффин снова прогуливались по аббатству, рассматривая те же вещи, на которые смотрели два часа назад. Ничего не изменилось. Ничто новое их не поразило. Энцо придвинул откидное сиденье под деревянную обшивку и сел, уныло оглядывая неф. Раффин остановился перед ним и понизил голос. ‘Мне не нравится, когда мне лгут’.

Энцо пораженно посмотрел на него. ‘О чем ты говоришь?’

‘Ты и Шарлотта’.

‘Ради Бога, чувак!’ Повышенный голос Энцо повернул головы в их сторону. Он снова понизил его. "Я думал, между тобой и Шарлоттой все кончено’.

Челюсть Раффина сжата. ‘Так и есть’.

‘Так в чем же проблема?’

‘Прошлой ночью я спросил тебя, было ли между вами что-нибудь...’

‘А я говорил тебе, что не было. Что было правдой. Потом.’ Энцо смущенно отвел взгляд. ‘Все меняется’.

‘Да, я так слышал’.

Энцо задумался, имел ли он в виду, что Шарлотта рассказала ему. Или что он, в конце концов, слышал, как они занимались любовью прошлой ночью. ‘У тебя с этим проблемы?’

Раффин очень долго пристально смотрел на него, а затем перевел взгляд на алтарь. ‘Нет’, - сказал он наконец.

Церковная дверь со скрипом открылась снова, и свет залил плиты. Голос Шарлотты прорезал тишину. ‘Энцо...’ Они обернулись, чтобы увидеть ее в дверном проеме, и она нетерпеливо помахала им рукой. "Есть кое-что, на что вы должны посмотреть’.

Они вышли из церкви и последовали за ней быстрыми шагами на кладбище, и она повела их по узкой тропинке между рядами могил к склепу, похожему на миниатюрный храм. Здание было выветрено и испещрено черными прожилками, а у его двери стоял печальный букет увядающих цветов. Самые ранние надписи были стерты временем и были почти нечитабельны. Но самое последнее было четким. Датированный октябрем 1999 года, он был посвящен памяти Хьюга д'Отвилье и его жены Симоны, которые погибли вместе 26 октября того же года в автомобильной аварии на дороге между Перне и Реймсом.

Энцо уставился на это, не веря своим глазам. Хьюз д'Отвилье. Так что, возможно, улики вели не к месту, а к человеку.

‘Это очень старый семейный склеп", - сказала Шарлотта. Она опустилась на колени, чтобы прикоснуться к увядающим цветам. ‘Но все еще есть кто-то рядом, кому не все равно’.

* * *

В стене рядом с воротами в дом священника был вделан колокольчик. Табличка гласила: "Сон и трапеза". Энцо сделал, как было велено, и они услышали звон колокола где-то далеко за стеной. Он толкнул одну половинку белых ворот, и они открылись на заросшую дорожку между двумя лужайками, ведущую к небольшому дому, почти примыкающему к переднему концу нефа. Дверь открылась прежде, чем они подошли к ней, и дворняжкаé посмотрела на них с легким раздражением. ‘Чем я могу вам помочь?’

‘Интересно, что вы можете рассказать нам о семейном склепе д'Отвилье на кладбище?’ - Спросил Энцо.

Дворнягаé казался удивленным. Очевидно, это был не тот вопрос, который ему задавали очень часто. ‘Рассказывать нечего. Это фамильный склеп д'Отвилье. Они веками жили в замке д'Отвилье.’

‘Хьюз д'Отвилье погиб в автокатастрофе в 1999 году, это верно?’

‘Да’.

‘Были ли у него наследники?’

‘Его сын все еще живет в шâтео’.

"Как его зовут?’ Спросил Раффин.

‘Старшего сына в семье звали Хьюз со времен рыцарей-тамплиеров, а возможно, и раньше’.

‘Значит, в "Шато" теперь живет Хьюз д'Отвилье?’ - Спросил Энцо.

У дворняжкиé кончалось терпение. ‘Я думаю, это то, что я только что сказал’.

‘Как мы туда попадем?’ Спросила Шарлотта.

IV

Менее чем в трех километрах отсюда, в соседней долине, находился замок Отвилье, перестроенный в семнадцатом веке из остатков средневековой крепости. Странный гибрид французского загородного поместья и укрепленного замка тео, он стоял на крайней площади в конце длинной подъездной аллеи, обсаженной липами, и был окружен глубоким и широким рвом. За домом простирался ухоженный парк до линии деревьев, а в центре мощеного двора перед домом искрился и пенился фонтан. Лошади фыркали, сопели и топали в конюшнях вдоль западного крыла внутреннего двора. Группа рабочих фермерских построек ютилась вдоль восточного берега рва. Когда Энцо вырулил на подъездную дорожку, они увидели синие мигалки нескольких полицейских машин на дальней стороне каменного моста. Белая машина скорой помощи стояла во дворе, задним ходом к главному входу. Его задние двери были открыты. Группа людей стояла на ближней стороне моста, молча наблюдая за происходящим. Персонал из шато, работники фермы и пара жандармов. Все они обернулись на звук подъезжающего автомобиля.

Энцо свернул с подъездной дорожки прямо перед мостом и припарковался под деревьями. Один из группы отделился и подошел, когда они вышли на траву. Ему было под шестьдесят или в начале семидесятых, с коротко подстриженными серебристыми волосами вокруг блестящей лысины. У него были манеры мастера своего дела, и он носил темный костюм с начищенными черными ботинками. ‘Могу ли я вам помочь?’

‘Что происходит?’ Спросила Шарлотта.

‘Произошло самоубийство, мадам’.

‘О, Боже мой. Кто?’

‘Боюсь, это был молодой Хьюз д'Отвилье’.

‘Самоубийство?’ Энцо с трудом мог в это поверить.

‘Да, месье. Он повесился в большом зале . Вы знали его?’

Раффин быстро сказал: ‘Мы приехали из Парижа, чтобы увидеть его’.

‘О, понятно. Вы были друзьями? Возможно, вместе учились в ENA?’

‘Это верно’.

Энцо восхищался тем, как легко Раффин мог лгать.

‘Тогда мне ужасно жаль, что я принес такие плохие новости’. Старик повернулся и посмотрел через ров в сторону шато. ‘Они просто убирают тело. Возможно, если вы потрудитесь подождать минут пятнадцать или около того, я смогу поговорить с вами тогда’.

‘Конечно", - сказал Раффин.

‘Почему бы вам не прогуляться по саду?’ Старик кивнул в сторону садов, очевидно, не желая пополнять ряды вуайеристов . Он вернулся к группе, а Энцо, Раффин и Шарлотта прошли вдоль рва до его юго-западного угла, где находились ворота, ведущие в лесопарковую зону. Коричневая курица и выводок цыплят с кудахтаньем унеслись прочь по лужайкам впереди них.

Раффин повернулся к Энцо. ‘Интересно, что человек, чье имя вызвано в памяти предметами, найденными в Тулузе, должен был оказаться мертвым всего через три дня’.

‘Вы думаете, он имел какое-то отношение к убийству Жака Гайара?’ Спросила Шарлотта.

Раффин поднял бровь. ‘Кто знает? Но если это так, то, возможно, он знал, что разоблачение неизбежно, и покончил с собой, чтобы избежать последствий. Что ты думаешь, Маклеод?’

Но Энцо был не в восторге от мысли, что из-за его действий человек покончил с собой, даже если он был убийцей. ‘Я не знаю’. Он наполовину надеялся, что Хьюз д'Отвилье не имеет ко всему этому никакого отношения и что его смерть была просто странным, печальным совпадением. Он оглянулся вдоль рва на мост с каменной балюстрадой и четырьмя арками, поднимающимися из темной воды, и увидел, что машина скорой помощи уезжает. Когда он пересекал мост, зрители расступились, чтобы пропустить его. Энцо охватило странное чувство отчаяния. Казалось, что его расследование закончится здесь, со смертью человека, чье тело увозили прямо на его глазах. Буквально, тупик.

Он засунул руки в карманы и пошел прочь по краю рва. Трехметровый обрыв был огражден низкой, поросшей мхом стеной. На каждом углу замка были построены остроконечные башенки, выходящие прямо в воду. В толстых каменных стенах были прорези для стрел, откуда защитники когда-то натягивали луки, чтобы отразить нападение. Слева от него среди ухоженных лужаек росли древние деревья, ведущие к лесу за ними. Садовник с тачкой ухаживал за цветами в рокарии, по-видимому, его не затронула деятельность в ch âteau . Группа шезлонгов стояла вокруг деревянного стола, мягко покачиваясь на горячем ветру. Энцо добрался до северо-западного угла рва, где земля круто поднималась, и сел на край подпорной стенки. В отличие от узорчатого кирпичного фасада перед ch âteau , его задняя часть была выполнена из серого бетона, сырость поднималась от стоячей воды, просачиваясь в самый фундамент.

Когда Энцо оглянулся вдоль рва, он увидел приближающуюся Шарлотту. Раффин остался у ворот, облокотившись на кованое железо, наблюдая за происходящим во дворе. Энцо поднял глаза, когда Шарлотта остановилась перед ним, и ему пришлось прикрыть глаза от полуденного солнца. "Ты рассказала ему о нас?’

Она сказала: "Нет никаких нас " . Я уже говорила тебе, что пока не готова к другим отношениям. У нас был секс, вот и все’.

Энцо был уязвлен ее словами. Для него это было нечто большее, чем просто секс. Он отнял руку, прикрывающую лоб, и наклонился вперед на коленях, уставившись на траву. ‘Почему он так взбешен? Между вами все кончено, не так ли?’

‘О, да’. Она колебалась. ‘Но это была не его идея. У него проблемы с отпусканием, вот и все’. Она вздохнула, села на стену рядом с ним и лениво зашаркала теннисными туфлями по каменной плите, лежащей в траве. ‘Прости, Энцо. Просто сейчас это немного сложно. ’ И она на мгновение взяла его руку в свою и легонько сжала.

Затем они сидели в тишине, и она провела носком туфли по контуру букв, вырезанных на каменной плите. Он наблюдал за ней невидящим взглядом, отвлеченный всеми эмоциональными противоречиями, которые она привнесла в его жизнь. Пока, совершенно неожиданно, буквы, по которым она водила пальцем ноги, казалось, не обрели внезапный четкий фокус, и он не понял, что только что обозначили эти крошечные движения. Он схватил ее за руку, пальцы глубоко впились в мягкую плоть выше локтя. Она встревоженно обернулась и увидела, что он пристально смотрит в землю перед ней. - Что это? - спросила я.

‘Utopique .’ Даже когда он прошептал это имя, он почувствовал, как по его спине и плечам побежали мурашки.

‘О чем ты говоришь?’

Он кивнул в сторону плиты и отодвинул ее ногу своей. Он прочитал: "Этот камень был установлен в земле в 1978 году в память о нашем верном семейном ретривере Утопике, который погиб, спасая своего любимого восьмилетнего хозяина Хьюза, упавшего в ров. Утопик прыгнул за ним в воду, не давая ему утонуть, пока его не смогли спасти. К сожалению, Утопик утонул до того, как его тоже смогли спасти. Мы будем вечно благодарны за его жертву .’

Энцо уставился на слова, которые он только что прочитал вслух. Слова, которые теперь плыли у него перед глазами. Утопик был собакой Хьюга д'Отвилье! Наконец-то жетон и берцовая кость обрели смысл. ‘Это должно быть под этим камнем’. Он встал.

‘Что имеет?’

‘Следующее произведение Жака Гайяра. Вероятно, еще один сундук. И, вероятно, больше улик’. Он посмотрел на Шарлотту, глаза которой сияли от нового предвкушения, и увидел, что она побледнела.

‘Прямо здесь? У нас под ногами?’

‘Так и должно быть’. Энцо огляделся, раздумывая, что ему делать, и увидел Раффина, идущего к ним. Позади него он увидел садовника, катящего свою тележку вниз с холма. Энцо кричал и махал рукой, и садовник остановился и обернулся посмотреть. Раффин оглянулся на садовника, а затем снова на Энцо.

‘Что происходит?’

Энцо сказал: ‘Прочти надпись на каменной плите’. И он снова крикнул садовнику и помахал ему рукой.

‘Господи!’ Раффин оторвал взгляд от плиты. ‘Ты думаешь, это здесь, под землей?"

"Что ты думаешь?’

‘Я думаю, что у нас чертовски хорошие шансы на это’.

Садовник оставил свою тачку и побрел через нее. Это был мужчина лет шестидесяти, потрепанный жизнью, проведенной на открытом воздухе. На нем были синие рабочие брюки поверх грязного белого жилета, его плоская кепка была сдвинута на затылок, на лбу выступили капельки пота. Он подозрительно посмотрел на них, на каждого по очереди, затем устремил на Энцо мутно-голубые глаза. ‘Могу я вам чем-нибудь помочь, месье?’

‘Мы думаем, что под этим камнем может быть что-то похоронено’. Даже когда слова слетели с его губ, Энцо подумал, как нелепо они звучат.

Садовник посмотрел на плиту и медленно покачал головой. ‘Под ней ничего, кроме земли, месье’.

‘Откуда ты знаешь?’

‘Потому что я сам положил его туда. Месье Хьюз-старший приказал выгравировать его и попросил меня закопать в землю’.

‘Но после этого", - сказал Раффин. ‘Кто-то мог поднять его и что-то спрятать под ним’.

Садовник посмотрел на них как на сумасшедших. ‘Зачем кому-то понадобилось это делать, месье?’

‘И все же это было бы возможно?’ Спросил Энцо.

Старик пожал плечами. ‘Конечно. Но я бы знал об этом’.

‘Как?’

‘Потому что я провел здесь свою жизнь, месье. Каждый божий день. Я ухаживал за этими садами почти сорок лет, как и мой отец до меня. Я знаю каждую травинку. Вы не могли бы поднять эту плиту и положить ее снова без моего ведома.’

Энцо не хотел ему верить. Это должно было быть то самое место. ‘Ты помнишь, как юный Хьюз упал в ров?’

‘Это я вытащил его оттуда’.

‘А утопические?’

‘Мертв к тому времени, как я добрался до него’.

‘Я полагаю, собака зарыта под камнем?’ Сказал Раффин.

‘Нет, месье. Камень был установлен только в память об этом событии и для обозначения места. Утопик был похоронен в том же месте, где семья веками хоронила своих собак’. Он указал на линию деревьев. - Вон там, в лесу, откуда открывается вид на шâтео. Их там похоронены десятки, у каждого свое надгробие. Можно сказать, что-то вроде собачьего кладбища.’

Энцо подумал о берцовой кости собаки, найденной в Тулузе, и они с Раффином обменялись взглядами. Невысказанное единение в одной общей мысли. ‘Ты можешь нам показать?’

Старый садовник вздохнул. ‘Полагаю, я мог бы’.

Когда они поднимались на холм, Шарлотта сказала ему: "Ты знаешь, что произошло в шâтео?’

‘Я верю’.

‘Неужели вас не волнует, что происходит?’

‘Меня ничего не касается в семье, мадемуазель. У меня никогда не было времени на аристократию’.

‘Они платят вам зарплату", - сказал Раффин.

И я забочусь об их имуществе. Это не значит, что они должны мне нравиться. Я спас жизнь тому маленькому мальчику, но им было приятнее отдать должное собаке. А теперь он покончил с собой. Скатертью дорога, говорю я.’

Когда они достигли линии деревьев, скошенная трава уступила место длинному, спутанному подлеску. Молодые саженцы росли на всех открытых пространствах, пытаясь вернуть землю, отнятую человеком у природы. Садовник провел их сквозь деревья к поляне, ограниченной остатками сухой каменной стены и поваленными воротами. Древние надгробия торчали под странными углами из высокой сухой травы. В этом скрытом месте захоронения царила печальная атмосфера заброшенности.

‘ Значит, вы не ухаживаете за кладбищем? - Спросил Раффин.

‘Я никогда сюда не прихожу. Это не мое дело’.

‘Значит, кто-то мог что-то здесь закопать, а вы бы не знали’.

‘Единственное, что здесь хоронят, это мертвых собак, месье’.

Они нашли могилу Утопика на дальней стороне участка. На надгробии было написано просто: Утопик 1971-78 . Это место казалось таким же нетронутым, как и все остальные могилы, но так будет и через десять лет. Раффин повернулся к садовнику. ‘Нам понадобится пара лопат’.

Старик недоверчиво посмотрел на него. ‘Зачем?’

Раффин открыл бумажник и достал две банкноты по пятьдесят евро. Он сложил их и протянул садовнику. ‘Ты никогда сюда не поднимаешься. Тебе не нужно знать’.

Ему потребовалось десять минут, чтобы вернуться с двумя крепкими лопатами. Достаточно скромная просьба в обмен на сто евро. Но, тем не менее, он был полон решимости остаться и посмотреть. Возможно, у него не было преданности семье, но его любопытство было возбуждено.

Энцо отбросил свою куртку и сумку в сторону и начал копать как одержимый. Раффин аккуратно положил свою куртку на остатки стены и аккуратно закатал рукава рубашки. Он осторожно ставил ноги на землю, стараясь не запачкать обувь, и присоединился к ним. Через несколько минут оба мужчины обильно вспотели, и, несмотря на все его предосторожности, ботинки Раффина быстро покрылись сухой меловой пылью. Его рубашка, мокрая от пота, прилипла к спине.

Примерно на глубине фута они начали обнаруживать кости. Не скелет, а отдельные кости, как будто, возможно, их уже однажды выкапывали и бросали обратно, когда яма снова наполнялась. Они собрали их в небольшую кучку с одной стороны.

Шарлотта прислонилась к стене и молча наблюдала за ними, ее темные глаза были глубоко задумчивы. Что бы ни было у нее на уме, она держала свое мнение при себе, тревожно покусывая нижнюю губу по мере того, как дырочка становилась глубже.

Сквозь деревья они могли видеть голубые огни, вспыхивающие внизу на château . Хотя тело было убрано почти полчаса назад, жандармы все еще были там. Снимают показания, возможно, ожидая, что офицеры из научной полиции подтвердят, что это было, в конце концов, просто самоубийство.

Энцо ударился обо что-то твердое. Металл о металл. Оба мужчины прекратили копать, и Энцо сказал Раффину отойти. Журналист отошел от открытой могилы, его аккуратно уложенные волосы упали на лицо, теперь измазанное грязью. Садовник шагнул вперед, чтобы рассмотреть поближе, когда Энцо начал более тщательно счищать землю с крышки видавшего виды жестяного сундука военного зеленого цвета. Он был таким же, как другие. Когда, наконец, он удалил всю грязь вокруг защелок, он вышел из ямы, чтобы достать из сумки пару латексных перчаток. Он надел их и снова склонился над сундуком. Осторожно расстегнул защелки и открыл крышку. Ржавые петли громко запротестовали. Его приветствовал затхлый, влажный запах, и он с отвращением отшатнулся. ‘Господи...’ Остальные столпились вокруг, чтобы посмотреть. Скелетные останки двух ног были загнуты назад в колене и свободно перевязаны пластиковым шпагатом. Кости были желтыми и покрытыми пятнами, но неповрежденными, каждая крошечная плюсна на ступнях сохранилась нетронутой.

Энцо услышал, как Шарлотта ахнула. И садовник сказал: "Что, черт возьми, это такое?’

‘Это мужские ноги", - сказал Энцо. Но они были не одни в багажнике. Как и раньше, там было еще пять предметов. Не поднимая глаз, он сказал Раффину: "Достань мою цифровую камеру из сумки, Роджер’. Журналист достал камеру и передал ее Энцо. Энцо сказал: ‘Мы должны быть очень осторожны. Не хотим, чтобы кто-нибудь обвинил нас в искажении улик’.

Один за другим он доставал предметы, чтобы разложить их поодиночке на крышке багажника и сфотографировать их. Там была брошь в форме саламандры, усыпанная драгоценными и полудрагоценными камнями. Большой золотой кулон, выполненный в виде львиной головы. Флаг на лацкане с тремя вертикальными полосами разного цвета — зеленой со стороны подъема, желтой и красной — с маленькой зеленой пятиконечной звездой в центре желтой полосы. Точная копия трофея, похожего на спортивный кубок, с крышкой и двумя большими ручками в форме ушей. На нем была выгравирована дата 1996. Последним предметом было нечто, похожее на судейский свисток, прикрепленный к шейному шнуру. На металлической обшивке были нацарапаны три едва различимые цифры, разделенные наклонной чертой: 19/3 .

Энцо положил каждую вещь в сундук туда, где она лежала, и посмотрел на лица вокруг. "Нам придется рассказать жандармам’.

V

Старый слуга, который первым приветствовал их по прибытии, шел с ними сейчас от дома по неровной брусчатке внутреннего двора. Он казался старше, чем всего три часа назад. Как будто одной смерти было недостаточно! Он служил семье более сорока лет, сказал он им. Он знал три поколения д'Отвильеров. И теперь их не стало. Он пережил их всех, и продолжить род придется двоюродному брату Хьюза.

‘Он был очень ярким молодым человеком", - сказал он о Хьюзе. ‘На самом деле, слишком ярким. Говорят, звезда, которая горит вдвое ярче, горит вдвое дольше. Но его свет погас, когда умерли его родители. Видите ли, он был единственным ребенком. И его единственным смыслом жизни, казалось, было заслужить одобрение своих родителей. Он делал все, чтобы угодить им. Это разбило его сердце, когда его отправили в военную лику в Париже, в Пританцовскую военную школу Флориды. Он был одаренным ребенком, и этот дар требовал воспитания. Я думаю, он понимал, что для полной реализации своего потенциала ему нужно было поехать в Париж. Но, вероятно, это была достаточная причина, чтобы порадовать его родителей. И все же ему было тяжело находиться вдали от них.’

Они пересекли мост и повернули на запад, миновав пару жандармов и несколько полицейских машин без опознавательных знаков, и пошли вдоль рва к воротам.

‘Конечно, вы знаете, что его ждала блестящая карьера в Государственном совете’.

Энцо чувствовал себя виноватым за то, что они продолжали притворяться, что знакомы с молодыми Хьюгами.

‘Но когда до него дошла весть о гибели его родителей в той ужасной автокатастрофе, он просто выкупил себя и вернулся сюда, чтобы скорбеть. Семь лет одиночества’. Старик покачал головой. ‘Его не интересовала компания или путешествия. Время от времени он совершал поездки в Париж для решения юридических и финансовых вопросов. Но большую часть времени он проводил, запершись в библиотеке, за чтением. Бесконечно читал. Или гулял по поместью. Холодными зимними днями он часами отсутствовал, бродя по холмам. Даже не держал собаку. Не завел бы ее после ... ну, вы понимаете. Сказал, что ни одна собака не смогла бы служить ему так хорошо, как Утопик.’

Когда они подошли к воротам, Энцо увидел ленту с места преступления, трепещущую на ветру вдоль линии деревьев, и голубую и розовую полосу, где в ожидании стояла группа жандармов. Именно тогда они впервые услышали отдаленный гул вертолета, жужжание винтов, разгоняющих теплый воздух, когда он снижал высоту над виноградниками в конце своего короткого перелета из Парижа.

Старик пристально смотрел в чистое небо, пытаясь впервые увидеть его. Когда, наконец, он увидел его, он казался разочарованным и отвернулся. Энцо шел с ним, а Раффин и Шарлотта следовали за ним. Он брел вдоль края рва, мрачно вглядываясь в его неподвижность. ‘Ты понятия не имеешь, почему он это сделал?’ - Спросил Энцо.

‘Почему он покончил с собой?’ Старик покачал головой. ‘Никаких. Если бы он собирался сделать что-то подобное, я бы подумал, что это произошло после смерти его родителей’. Он поднял руки, затем позволил им снова упасть по бокам, как бы сигнализируя о тщетности попыток понять, что побуждало людей делать то, что они делали.

‘ У него в последнее время была депрессия? - Спросила Шарлотта.

‘Он был очень меланхоличным молодым человеком. Ему было всего тридцать шесть. Но, конечно, вы это знаете. Вряд ли он был достаточно взрослым, чтобы нести на своих плечах тяжесть мира. Но он всегда казался таким". Старый слуга семьи остановился, чтобы вспомнить, и Энцо подумал, что он, должно быть, знал Хьюза от колыбели до гроба. ‘Не в депрессии, как таковой", - внезапно сказал старик. Он поискал подходящее слово. ‘ Взволнованный. Да, я бы сказал, что он был взволнован в последние дни. Провел в постели больше времени, чем обычно. Не ел как следует. Слишком много пил. Но потом это стало чем-то вроде привычки.’

Отдаленный гул вертолета превратился в рев, и они обернулись посмотреть, как он спикировал вниз, резко замедляясь, а затем мягко сел на траву. Его ближняя боковая дверь распахнулась, и Джадж Лелонг выбрался наружу в сопровождении офицера Национальной полиции в форме. За ним последовал третий офицер в штатском. Судья заметил Энцо. Он пригнулся и поспешил выбраться из-под винтов, прежде чем выпрямиться и провести рукой по взъерошенным волосам. Его костюм помялся во время полета, и он попытался вернуть немного стиля в его перекошенные линии. Он целеустремленно шагал к Энцо и остальным, его приспешники трусили за ним, как хорошо обученные собаки. Позади него пилот вертолета выключил двигатели, и лопасти замедлились с нисходящим воем. Энцо знал, что судья им не будет доволен.

Джадж Лелонг остановился перед Энцо и закурил сигару, выпуская дым в жаркий послеполуденный воздух. ‘Вы настойчивый человек’.

‘Так мне говорили’.

"Вам сказали, - сказал судья, - чтобы вы держали свои липкие пальчики подальше от горшочка с медом. Но вы просто не смогли устоять, не так ли?’

‘Насколько я знаю, мы не живем в полицейском государстве. Пока.’

Судья наградил его долгим взглядом, полным испепеляющего презрения. ‘Вы любитель, Маклеод. И я думаю, что Гвардия Наук совершенно ясно дала понять, что вы должны предоставить дело профессионалам’.

‘Если бы мы ждали, пока профессионалы добьются результата, мы бы все получали свои пенсии", - сказал Раффин.

Джадж Лелонг медленно повернул голову, чтобы охватить Раффина взглядом. ‘А кто вы такой?’

‘Роджер Раффин’. Раффин приветливо улыбнулся и протянул руку.

Если Лелонг и увидел это, то предпочел проигнорировать. ‘Ах, да. Журналист’. Он выплюнул слово "журналист" так, словно у него был горький привкус.

‘Это верно. Я слежу за расследованием Энцо Маклеода. Он только что обнаружил, что, безусловно, является частью останков Жака Гайара. И когда завтра эта история появится в свободной продаже, я думаю, что именно вы, люди, будете выглядеть дилетантами.’ Он вытащил из кармана маленькую записную книжку и вытащил ручку из ее корешка. ‘Есть какие-нибудь комментарии?’

Комментарий Джуга Лелонга содержался во взгляде, которым он обратил внимание на журналиста. И если бы его взгляд был словами, они были бы непечатными.

Глава пятнадцатая

Я

Улица Кожевенных заводов, расположенная в тринадцатом округе, находилась в самом сердце того, что когда-то было самым бедным кварталом Парижа. Кожевенные заводы, переполнявшие узкие улочки и наполнявшие воздух ядовитыми запахами, мыли свою кожу в реке Биèвре, загрязняя воду, которая питала мельницы по ее берегам. И когда Жан Гобелен открыл свою фабрику по производству гобеленов в пятнадцатом веке, его новые технологии с использованием алых красок превратили реку в кроваво-красную. Именно здесь, в офисах и на складе бывшего торговца углем, Шарлотта решила обустроить свой дом и консультационные кабинеты.

‘Мне говорили, ’ сказала она, ‘ что в старые времена, в лунную летнюю ночь, улицы выглядели так, как будто их покрывал снег. Все было покрыто слоем мелкой белой пыли от обработки кожи. Я думаю, люди, должно быть, вдыхали эту дрянь каждый день. Неудивительно, что продолжительность жизни была низкой.’

Энцо выглянул из открытого кухонного окна на улицу внизу. Большинство зданий были коммерческими, их занимали офисы и оптовые поставщики. Окна первого этажа "Шарлотт Плейс" были зарешечены, дверь заперта на решетку и висячий замок. Тяжелая, выдвигающаяся металлическая дверь охраняла вход в складское помещение на первом этаже старого склада.

Энцо повернулся, чтобы посмотреть, как она готовит еду на рабочей поверхности. Это была светлая, современная кухня с большим, выкрашенным в синий цвет столом у окна. ‘Что, черт возьми, заставило вас обосноваться здесь?’

Она улыбнулась. ‘Чтобы я не столкнулась ни с кем из своих клиентов на улице, когда пойду за покупками’. Она вернулась к нарезке овощей. ‘Я внесла несколько изменений в заведение. Почему бы вам не осмотреться вокруг?’

Они вошли через комнату ожидания внизу и поднялись по узкой лестнице в жилую зону первого этажа. Еще три ступеньки вели из кухни в огромную, раскинувшуюся гостиную за раздвижной японской дверью-ширмой. Венецианские жалюзи рассеивали свет из окон, которые тянулись вдоль передней стены от пола до потолка. Надстройка из металлических поперечных опор поддерживала крутую крышу. Кирпичные стены были выкрашены в белый цвет. На длинном столе, придвинутом к окнам, мерцали компьютерные экраны и мониторы. За ними два низких дивана определяли жилое пространство, разделенное полками, уставленными файлами и книгами.

Раффин сидел за одним из компьютеров, ища в Интернете справочную информацию о Хьюге д'Отвилье. Они вернулись в Париж ранним вечером, и Раффин указал Энцо его место для парковки на подземной автостоянке в подвале жилого дома на улице Сен-Жак, недалеко от Люксембургского сада. Его собственная машина была в ремонте. Затем они сели на m étro до Гласирера — одна остановка от Корвизара и две от площади Италии, названия, которое, казалось, преследовало Энцо, — и дошли пешком до улицы Кожевенных заводов.

Энцо спустился еще на три ступеньки, ведущие к металлической галерее, выходящей на складское помещение старого склада. Большие внутренние окна, выходящие в спальню прямо напротив, заставили Энцо почувствовать себя подглядывающим. Он мог видеть бледно-сиреневые простыни, откинутые с большой кровати, сброшенную одежду, развешанную на стуле. Он предположил, что это спальня Шарлотты.

Поздний вечерний солнечный свет струился сквозь скатную стеклянную крышу над второй галереей, и когда Энцо посмотрел вниз, в колодец пространства внизу, он увидел, что оно превратилось в внутренний сад, заполненный растениями в горшках и посыпанными гравием дорожками. Постоянное журчание небольшого фонтана наполняло все пространство своим нежным ритмом. Мягкая садовая мебель стояла вокруг низкого столика из тикового дерева в центре сада. Это был необыкновенный оазис в центре города.

‘Здесь я беру интервью у своих клиентов’. Голос Шарлотты напугал его, и, обернувшись, он увидел ее рядом с собой. Она облокотилась на перила. "Хороший фэн-шуй . Это расслабляет их. Это расслабляет меня. Это само по себе почти терапия’. Она указала на видеокамеры, установленные на металлических стойках, которые пересекали пространство над головой. ‘Я довольно часто записываю свои сеансы, чтобы потом воспроизвести их’. Она кивнула в сторону мониторов, рядом с которыми Раффин все еще работал за компьютером. ‘Это значит, что мне никогда не придется делать заметки’. Она сделала паузу. "Где ты остановишься сегодня вечером?" В студии?’

‘Возможно’.

Она немного понизила голос. ‘У меня здесь есть свободная комната’. И Энцо подумал, что, как бы сильно его ни привлекала Шарлотта, он ненавидел эту уловку.

"Вам лучше подойти и взглянуть на это", - бросил Раффин через плечо, как будто услышал ее, и они вернулись в séjour. Энцо придвинул стул рядом с собой. ‘Большая часть информации о д'Отсвилье довольно хорошо похоронена. В отличие от Utopique. Но я начинаю получать представление о нем ’. Он с энтузиазмом потер руки и начал просматривать сайты, которые он уже посетил. "Мы знали от старого слуги в шато, что он поступил в Пританцовское военное училище здесь, в Париже. Очевидно, это было сделано для того, чтобы подготовить его к конкурсному экзамену, который вы должны сдать, чтобы поступить в É Политехнический институт Коула.’ Он взглянул на Энцо и, должно быть, понял, что тупому иностранцу требуется объяснение. "Это grande école, который готовит лучших инженеров, необходимых для государственного управления. Кажется, он стал лучшим в своем году в lyc ée и выиграл конкурс G én & # 233;ral по математике.’

Он открыл другой сайт. ‘Конечно, у него не было трудностей с поступлением в Политехнический институт. Впоследствии он стал одним из лучших студентов своего курса, и по окончании учебы был отобран в Горный корпус, что в значительной степени является отличием инженерного корпуса от других.’

Он водил пальцем по экрану, пока не нашел то, что искал. ‘Но он отказался от этого, чтобы пойти по стопам довольно известного предшественника, Валери Жискар д'Эстена. Очевидно, что если вы достаточно умны, чтобы вам предложили место в Горном корпусе, вы достаточно умны, чтобы получить прямой доступ к ENA. Что он и сделал.’ Он обратил глаза, наполненные светом, к Энцо и Шарлотте.

‘Итак, вот в чем дело. Каждый период обучения в ENA называется повышением. Каждой акции присваивается название ее участниками, которые выбирают его во время двухнедельного совместного отдыха в Вогезах. В случае д'Отвиллера его повышение по службе было названо в честь Виктора Шелчера, который в девятнадцатом веке был борцом против рабства и колониальной несправедливости. Продвижение Шелчера по службе продолжалось с 1994 по 1996 год — в тот же период, когда Гайяр преподавал в ENA ’. Он торжествующе просиял. ‘Значит, Хьюз д'Отвилье, должно быть, был одним из его учеников’.

Энцо глубоко и ровно вздохнул. Прямая связь между Хьюгом д'Отсвилье и Гайяром. Означало ли это, что д'Отсвилье был одним из его убийц? Энцо неохотно совершал этот прыжок. Но это было, по крайней мере, отправной точкой в поисках мотива.

‘Подожди минутку’. Шарлотта присела на край стола и посмотрела на Энцо. ‘Имя Хьюга д'Отвилье появилось в процессе расшифровки улик, которые вы нашли в Тулузе, не так ли?’

‘Это верно’.

‘Так не было ли имени, связанного с первым набором улик? Те, что были найдены на площади Италии?’

‘Филипп Рокес", - сказал Энцо. "Но это была всего лишь зацепка, которая привела нас к больнице Сен-Жак’.

‘Вы уверены в этом? Хьюг д'Отвилье, которого вы первоначально раскопали, был одним из основателей ордена тамплиеров, не так ли?" Не Хьюги д'Отвилье, которые учились в ЭНА.’

До Энцо начал доходить смысл того, что она говорила.

‘Она права", - сказал Раффин. ‘Возможно, улики приведут нас не только к следующей части тела, но и к одному из убийц’. Он набрал Philippe Roques в своей поисковой системе и нажал клавишу возврата. ‘Посмотрим, что появится’.

Там было почти пятьсот ссылок на сайты с упоминанием имени Филиппа Рокеса.

"Merde ! Раффин начал просматривать их. Там был финансовый эксперт, профессор киноведения из Нью-Йорка, эксперт по скачиванию музыки из Интернета. Среди них был Филипп Рок, о котором они уже знали, получатель Ордена свободы, и Филипп Рок, который возглавлял инспекцию G én érale de l'Administration Министерства внутренних дел. Курсор Раффина на мгновение завис над фамилией, и он слегка наклонил голову, глядя куда-то вдаль. Затем он щелкнул по имени, и появилась биография. Раффин быстро просмотрел его, а затем хлопнул ладонью по столу. ‘Я так и знал!’ И он прочитал: ‘Филипп Рокес, пятидесяти двух лет, продвинулся по служебной лестнице в IGA, прежде чем в 1994 году воспользовался одной из нескольких внутренних возможностей продвижения по службе, ежегодно предлагаемых Национальной администрацией Коула’. Он обратил сияющие глаза на свою бывшую возлюбленную. ‘Ты в точку попала, Шарлотта. Рокес работал в ENA в то же время, что и д'Отвилье. Часть продвижения Schoelcher. Еще один из учеников Гайяра.’

* * *

Они ели в тишине на кухне, каждый погруженный в свои личные мысли. Шарлотта приготовила салат из копченого лосося, и они запили его прохладным, хрустящим Шабли. Бежевый короткошерстный кот с огромной головой и огромными зелеными глазами с завистью наблюдал за ними с подоконника. Он был похож на инопланетянина или что-то, найденное археологами из гробницы фараона. Шарлотта называла его Зик, и когда она позволяла ему, он запрыгивал ей на плечи и обвивался вокруг шеи. Наконец Шарлотта нарушила молчание. ‘Как ты думаешь, сколько существует убийц?’

‘Вероятно, их столько же, сколько частей тела", - сказал Энцо.

‘И сколько частей тела?’

‘Ну, мы уже нашли голову, руки и ноги. Вы должны понимать, что от него осталось не так уж много’.

Разговор о частях тела не помешал Раффину съесть салат. ‘Это очень вкусно’. Он отправил в рот последнюю порцию копченого лосося и рокфора. Затем он намазал хлебом оставшуюся заправку, прополоскал небо остатками шабли и вытер губы салфеткой. ‘Мне нужно сделать несколько телефонных звонков’. Он указал на лестницу, ведущую к рабочему месту. ‘Все в порядке?’

‘Конечно", - сказала Шарлотта.

Энцо все еще был погружен в свои мысли. ‘Я этого не понимаю. Почему? Я имею в виду, для кого они оставили эти улики? И почему они выдают себя, одну за другой?" В какую игру они играли?’

‘Ну, может быть, именно так все и было", - сказала Шарлотта. ‘Какая-то игра. Но, может быть, они думали, что будут единственными, кто в нее сыграет’.

Энцо посмотрел на нее. ‘Ты изучала психологию преступления. Что заставляет людей убивать?’

Шарлотта покачала головой. ‘Вот так? Понятия не имею. Существуют различные теории о том, что заставляет людей совершать преступления. Существуют так называемые социальные причины - окружающая среда, давление со стороны сверстников. Существуют ситуационные причины. Возможно, стрессовые обстоятельства. Люди ломаются под воздействием стресса. Затем есть те, кто совершает преступления импульсивно, обычно на сексуальной почве. Или навязчиво, как часть расстройства характера или одержимости фантазиями. Она отпила вина. ‘Все они довольно предсказуемы. Однако мне больше всего нравится теория кататимического поведения Фредрика Вертхэма.’

‘Что это?’

‘Вертхэм описывает кататимию как стремление довести идею до насильственного акта. Человек придает насилию символическое значение, и его мышление приобретает бредовый характер, который часто характеризуется жесткостью и непоследовательностью. Затем возникает какая-то ситуация, создающая чрезвычайное эмоциональное напряжение и приводящая к кризису насилия. Когда все заканчивается, человек возвращается к внешне нормальной жизни, и напряжение, по-видимому, исчезло.’

‘Считаете ли вы, что кататимия могла сыграть какую-то роль в убийстве Гайяра?’

Шарлотта улыбнулась. ‘Ну, мы все испытываем стресс, когда сдаем экзамены. Но обычно мы не убиваем своих учителей. И было бы трудно представить группу людей, страдающих кататимией в одно и то же время.’

Раффин появился в дверях на верхней площадке лестницы и помахал перед ними листом бумаги. ‘У меня есть адрес Филиппа Рокеса. Почему бы нам не пойти и не спросить его?’

II

Было почти половина одиннадцатого, когда такси высадило их у дома Рокеса. Последний дневной свет был почти смыт с неба, и даже сквозь световое загрязнение города можно было разглядеть первые слабые звезды, появляющиеся в своем ночном облике. Квартира находилась на третьем этаже элитного дома на бульваре Сюше, на окраине Булонского леса, недалеко от Ипподрома. Шарлотта решила не ехать с ними.

У высоких ворот Раффин позвонил консьержу, и через несколько минут пожилая дама подозрительно уставилась на них через кованое железо.

‘Извините за беспокойство, мадам", - сказал Раффин, включая обаяние. Он показал свой пропуск для прессы. ‘Меня зовут Раффин. Я из корпуса прессы в Матиньоне. Мы здесь для брифинга с месье Рокесом. Он ожидает меня, но, боюсь, я не указал свой входной код.’

Она скептически подняла бровь, и было ясно, что она ему не поверила. Но, тем не менее, она вздохнула и открыла калитку. ‘Всегда одно и то же", - сказала она. ‘Молодые люди, старики ....’ Она взглянула на Энцо. ‘Все со своими историями. Вы, люди, должно быть, думаете, что я поднялась вверх по Сене в пузыре’.

Энцо и Раффин обменялись озадаченными взглядами. О чем, черт возьми, она говорила?

‘Следуйте за мной", - сказала она, и они сделали, как им было сказано. Она провела их по ярко освещенному коридору в широкий, мощеный двор, окруженный экстравагантными садами. Ее квартира находилась на первом этаже, примыкая к мраморному вестибюлю с лифтом и покрытой ковром лестницей. ‘Подождите здесь. Я позвоню ему’. Она вошла в свою квартиру и оставила дверь открытой.

‘Что мы ей скажем, когда Рокес скажет, что не знает нас?’ Прошептал Энцо.

Но Раффин был невозмутим. ‘Я что-нибудь придумаю’.

Они долго ждали, прежде чем консьерж вернулся, скептицизм сменился испугом. ‘Я этого не понимаю. Я видел, как он входил. И я знаю, что он никуда не выходил.’

‘Никто не отвечает?’ Спросил Раффин. Она покачала головой. ‘Тогда он, должно быть, выскользнул, когда ты не смотрела’.

‘ Нет. ’ Она выразительно погрозила пальцем. ‘ Если бы он снова вышел, я бы его увидела. ’ Она кивнула в сторону зарешеченного окна, выходящего в маленькую гостиную. Экран телевизора мерцал синим в темноте. ‘Я всегда слышу шум лифта. Кроме того, юный Люк весь день никуда не выходил’. Она явно была в растерянности, не зная, что делать, и более чем немного встревожена. ‘Ты пойдешь со мной?’

‘Конечно, мадам’.

Они втроем поднялись на лифте на третий этаж и ступили на ковер с толстым ворсом. Стены лестничной площадки были выкрашены в насыщенный кремовый цвет поверх полированных панелей красного дерева. В противоположных углах коридора были двери в две квартиры. Табличка с именем Рокеса была на левой двери.

Консьерж пошла звонить в дверь и внезапно остановилась, отшатнувшись, как от удара электрическим током. ‘Открыто’, - сказала она. И Энцо двинулся вперед, чтобы увидеть, что дверь была слегка приоткрыта, как будто кто-то уходил в слишком большой спешке, чтобы закрыть ее должным образом. Он широко распахнул ее. Квартира за ней была погружена во тьму.

‘ Алло? ’ позвал он в пустоту. Казалось, она поглотила его голос и ничего не дала взамен. ‘ Алло! ’ позвал он снова, только громче. По-прежнему ничего. Но теперь он уловил запах, который показался ему смутно знакомым. Духи или лосьон после бритья. По какой-то причине это напугало его, и он начал чувствовать себя явно неловко.

‘Здесь должен быть свет", - сказал Раффин, и Энцо наклонился, чтобы нащупать выключатель на стене. Он нашел его и щелкнул выключателем. Ничего не произошло.

"Должно быть, взорвался разъединитель", - сказал консьерж. ‘Я схожу за своим фонариком. Подождите здесь’. И она, казалось, испытала облегчение, найдя предлог уйти.

Они стояли на лестничной площадке, прислушиваясь к вою лифта, спускающегося на первый этаж. А затем наступила нервирующая тишина. Энцо и Раффин обменялись тревожными взглядами. Наконец, Энцо сказал: ‘Я иду туда’.

Раффин храбро кивнул. ‘Я прямо за тобой’.

Коридор был длинным и узким и выходил за пределы досягаемости света с лестничной площадки. Слева и справа были двери. Энцо осторожно шагнул вперед, толкая дверь с правой стороны от себя. Луч света проникал через окно и ложился на прохладные плитки пола в ванной. Дальше дверь налево открывалась в спальню. Здесь было больше света от уличных фонарей на бульваре. Кровать была не заправлена, а на полу валялась одежда. Затхлый запах носков и тел. Энцо слышал отдаленный шум уличного движения.

Раффин следовал за ним, как призрак, пока он шел по коридору к следующей двери. На этот раз направо. Еще одна спальня. Меньше света. Кровать была застелена, подушки декоративно прислонены к изголовью. В комнате было странное, не обжитое ощущение. Возможно, спальня для гостей.

В конце коридора холл разделился на проходы, ведущие под прямым углом, и они оказались перед высокими двойными дверями, ведущими туда, где, как предположил Энцо, должен был находиться séjour . Одна из дверей была снята с засова, и слабая полоска света прочертила угловатую линию по полу холла и вверх по противоположной стене. Когда Энцо осторожно толкнул ее, щель расширилась. Сквозь него он мог видеть окна, выходящие на улицу, источником света которых были фонари. В остальном комната казалась погруженной в глубокую тень. Запах, который Энцо впервые почувствовал на лестничной площадке, здесь был сильнее. И, как ни странно, еще более знакомые.

Позади себя они услышали гул и грохот лифта, когда консьерж вернулась со своим фонариком. Осмелев, Энцо широко распахнул дверь. Теперь аромат духов уступил место чему-то другому. Снова странно знакомому. Но неприятному, похожему на опаленную плоть и раскаленный металл. Им был пропитан теплый воздух. Энцо осмотрел комнату, глаза привыкали к темноте, и вошел, услышав консьерж в дальнем конце холла.

Но внезапно пол под его ногами стал мягким, и он почувствовал, как подвернулась лодыжка, и он наклонился вперед, теряя всякое ощущение пространства, когда окно взлетело в его поле зрения к потолку, наклонившись под странным углом, и он ударился об пол с силой, от которой у него перехватило дыхание. Почти в тот же момент мир затопил свет, который обжигал и ослеплял, и он обнаружил, что смотрит в половину лица. Единственный, пристально смотрящий глаз. Рот, который разинулся в гротескной улыбке, обнажая окровавленные зубы и челюстную кость и исчезая в глубоком черно-красном цвете. Энцо сам открыл рот, чтобы закричать, но все, что он мог слышать, был вопль консьержа .

Он перевернулся на спину, чувствуя, как кровь липнет к его рукам и пропитывает рубашку, и когда он приподнялся на одном локте, он увидел молодого человека, сидящего в кресле, руки свисают по бокам. Его голова была откинута назад под невозможным углом, и большая часть ее задней части была разбрызгана по стене позади него. Кусочки мозга, костей и волос. Пистолет лежал на полу рядом со стулом, прямо под одной свисающей рукой.

Консьерж все еще кричала, стоя в дверях, обеими руками схватившись за лицо. Раффин стоял немного впереди нее, и его лицо было белым, как мел для шампанского.

III

Энцо слышал пронзительный вой перезаряжаемой вспышки после каждого снимка, а затем шлепающий звук, который она издавала при следующем снимке. Послышался низкий гул голосов и шаги вокруг. Что-то упало на пол, и чей-то голос с проклятием возвысился над остальными.

Раффин расхаживал у окна, что-то быстро говоря в свой мобильный телефон. За несколько минут он сделал несколько звонков, но Энцо уделял ему очень мало внимания. Он все еще был в шоке. Кровь засохла, став ржаво-коричневой и покрывшись коркой на его руках. Как Леди Макбет, все, чего он хотел, это вымыть их. Его рубашка была жесткой в тех местах, где на ней засохла кровь, и, несмотря на теплую парижскую ночь, Энцо почувствовал, что дрожит. Он хотел снять эту одежду, он хотел встать под горячий душ и смыть кровь и воспоминания одновременно.

Оба мужчины в соседней комнате были мертвы. В этом можно было не сомневаться. И одним из них был Рокес.

Энцо и Раффина заставили ждать в гостевой спальне, когда прибыли первые офицеры криминальной бригады. Никто с ними не разговаривал. Никто их ни о чем не спрашивал. Но они слышали пронзительный, почти истеричный голос консьержа из другой комнаты, описывающий все, что произошло с того момента, как они появились у ворот.

Дверь открылась, и офицер в штатском, прибывший в Шато Отвилье на вертолете вместе с Джуджем Лелонгом, стоял, задумчиво глядя на них.

‘Кто дал вам разрешение на телефонные звонки?’ резко обратился он к Раффину.

Раффин повесил трубку и сунул телефон в карман. ‘Мне не нужно твое разрешение’.

‘Неправильно’. Офицер закрыл за собой дверь. ‘С этого момента ты не дышишь без моего разрешения’.

Раффин стоял на своем. ‘Я не думаю, что у вас есть право отказывать мне в эфире. Мы арестованы?’

‘Это можно было бы устроить. В данный момент вы помогаете нам в расследовании двух подозрительных смертей’.

‘ Убийства, ’ поправил его Раффин.

‘Это может быть одно из толкований’.

‘А кто другой?’ Спросил Энцо.

‘Размолвка влюбленных. Люк Видаль жил здесь с Рокесом почти девять месяцев. У них была яростная ссора. Видаль выстрелил Рокесу в лицо, а затем в приступе раскаяния сел, сунул пистолет ему в рот и разнес ему затылок.’

‘Очевидно, это то, что вы должны думать", - сказал Раффин.

‘Я ничего не думаю’. Детектив сунул руки в карманы и прислонился к стене. "Я подожду отчетов о вскрытии и результатов полицейской научной экспертизы, прежде чем приду к каким-либо выводам. Тем временем я хотел бы, чтобы вы рассказали мне, что вы здесь делали. Он подождал ответа, и когда такового не последовало, он сказал: ‘Месье Рокес был хорошо известным гомосексуалистом. Очевидно, у него и его парня были частые гости-джентльмены.’

Энцо не любил играть в игры. ‘Я думаю, вы прекрасно знаете, почему мы были здесь. Имена Филиппа Рокеса и Хьюга д'Отвилье возникли из-за улик, найденных с частями тела Жака Гайара.’

‘Только мы, кажется, поняли это раньше вас", - сказал Раффин. ‘Как обычно’.

‘Хорошо’. Детектив оттолкнулся от стены и протянул руку к Раффину. ‘Сейчас я заберу твой мобильный телефон’.

‘Для чего?’

‘Я думаю, Джадж Лелонг сегодня днем совершенно ясно дал понять вам обоим, что он негативно отнесся бы к любому дальнейшему вмешательству в это дело. Я почти уверен, что мы можем выдвинуть обвинения в препятствовании расследованию уголовного дела и утаивании улик ’. Он открыл дверь и крикнул в коридор. Появился офицер в форме. Детектив сказал ему: ‘Отведите этих джентльменов на набережную Орфавр’. И он повернулся к Энцо и Раффину. "Размещение на ночь любезно предоставлено République’ . Он снова протянул руку Раффину. ‘Ваш телефон, пожалуйста, месье’.

IV

Полиция клеток в Ла преступления были на втором этаже в доме № 36 набережной КинèСеврского непосредственно под клетки продолжали бригады де Stups — препарат отряд. Это были глухие камеры без окон. Одна стена целиком была сделана из повторно укрепленного оргстекла. Из темноты комнаты наблюдения с другой стороны заключенный мог находиться под постоянным наблюдением.

Энцо и Раффина поместили в отдельные камеры. В полицейском фургоне Раффин сказал Энцо: "Они могут держать нас в безопасности только двадцать четыре часа’. Затем он заколебался. ‘Если, конечно, Джадж Лелонг не решит продлить контракт’. Он виновато посмотрел на Энцо. ‘В этом случае они могли бы задержать нас на сорок восемь’.

Почти два из этих часов уже прошли. Ползли в ярком свете флуоресцентных ламп. Даже если бы ему захотелось, Энцо знал, что заснуть было бы невозможно. Раз или два за плексигласом мелькали тени, но он не мог разглядеть, кто пришел взглянуть на него. Он сидел на краю жесткой двухъярусной кровати, наклонившись вперед и упершись локтями в колени. Они забрали его ремень и ботинки, но оставили ему окровавленную рубашку. Он снял его и бросил через всю камеру, туда, где он все еще лежал на полу, и они позволили ему смыть кровь с рук. С голой грудью и в носках он чувствовал себя очень уязвимым.

Он все еще страдал от шока, обнаружив Рокеса без половины лица. Две смерти за один день. Два имени, которые он раскопал по уликам, оставленным убийцами Гайяра, и оба мужчины были мертвы. Он чувствовал ответственность. Его тошнило. Его отражение в оргстекле выглядело преследуемым, как видение его собственного призрака, смотрящего на него из тени.

Дверь камеры открылась, и на мгновение он подумал, что у него галлюцинации. В дверном проеме стояла женщина в вечернем платье. Кремовый шелк, разрезанный прямо по груди до рукавов с открытыми плечами. Контраст с черными волосами, рассыпавшимися по ее плечам, и черным опалом, висевшим на тонкой цепочке у нее на шее, был поразительным. Она выглядела сногсшибательно. Накрашенные красным полные губы задумчиво надуты, между ее глаз собирается морщинка. ‘Знаешь, я хорошо проводила время сегодня вечером, пока ты все не испортил. Она позволила своему взгляду блуждать по посеребренным черным волосам, которые вились по его обнаженной груди. ‘Они вытащили меня с вечеринки сразу после полуночи’.

‘Извините за это’. Энцо с трудом сдерживал сарказм в своем голосе.

Она повернулась и кивнула офицеру в форме, скрывавшемуся в тени, и вошла в камеру. Дверь за ней закрылась.

Энцо встал. ‘Обычно ли заключенных лично посещают стражи Порядка?’

‘Старый французский обычай. С тех времен, когда еще была в ходу гильотина’.

‘Я надеюсь, вы не собираетесь отрезать мне голову’.

‘Мне хочется покончить с этим", - с чувством сказала она. ‘Боже милостивый, Маклеод, ты упрямый шотландский ублюдок’.

‘Это национальная черта характера. Нам не нравится, когда нам указывают, что делать. Англичане пытались веками’.

Она склонила голову набок и посмотрела на него с чем-то похожим на смех в глазах. "Что мы собираемся с тобой делать?’

‘Ну, для начала ты мог бы сказать им, чтобы они меня отпустили’.

‘На самом деле, это как раз то, что я планировал’.

‘О, неужели?’

‘Но я хотел бы кое-что взамен’.

‘Я никогда не был тем, кто отказывает даме’.

Улыбка мелькнула на ее лице, затем исчезла. ‘Я уверена, что сегодняшний опыт самоубийств и убийств не мог быть для вас очень приятным. Я бы подумал, более чем достаточно, чтобы убедить вас в безрассудстве ваших поступков. Но если нет, я хотел бы получить ваше слово, что это дело прекратится. Прямо здесь. Прямо сейчас.’

‘Или?’

‘Или...’ Она посмотрела на часы. ‘Ты можешь провести здесь еще сорок пять часов или около того, надрываясь’. Добродушие сползло с ее лица, как маска. ‘И поверьте мне, месье Маклауд, есть много других способов, которыми я могу сделать вашу жизнь более чем трудной. Когда я говорю кому-то что-то сделать, я ожидаю, что это будет сделано. Я начал официальное расследование дела Гайяр, и я хотел бы, чтобы оно продолжалось без дальнейшего вмешательства с вашей стороны. Ежедневные разоблачения в левой газетенке Раффина являются одновременно препятствием для полицейского расследования и позором для меня. И я хочу, чтобы они прекратили. Это ясно?’

Дверь камеры открылась, и Мари Окуан с внезапной яростью бросилась к ней. Ее голос был напряжен от гнева. ‘Мне казалось, я говорила вам, чтобы меня не прерывали!’

Раффин стоял в дверях в накинутом на плечи пиджаке и курил сигарету. Он улыбнулся и томно сказал: ‘Извините. Должно быть, им этого не хватало’. И Энцо: ‘Давай, Маклауд, пора домой’.

‘О чем вы говорите?’ Лицо Министра покраснело от гнева и унижения.

‘Адвокаты, которых прислала моя “левая газетенка”, похоже, убедили Джуга Лелонга в том, что у него нет никаких оснований для нашего задержания. И что последствия игнорирования их рекомендаций относительно законности нашего задержания будут как серьезными, так и очень публичными.’ Он снял куртку со своих плеч и бросил ее Энцо. ‘Ради Бога, прикройся, чувак. Тебя арестуют за непристойное поведение’.

Энцо надел куртку Раффина и кивнул Гвардии Искусств. ‘Вам и хорошему судье следует убедиться, что в следующий раз вы поете с того же листа гимна. Bonne soirée , madame.’

Глава шестнадцатая

Я

Спустившись по лестнице, Энцо и Раффин вышли во внутренний двор. Свет из окон геометрическими узорами ложился на булыжную мостовую. Полицейская машина стояла на холостом ходу, ее дизельное урчание эхом отдавалось в уединенном внутреннем святилище Криминальной бригады, лишь одной части этого обширного комплекса на ëГородской улице & #233;, из которого состоял Дворец правосудия. Они следовали за своими тенями по длинному коридору, шаги эхом отражались от покрытых шрамами стен. Перед ними одна половина огромных деревянных ворот была открыта. А за ним они могли видеть за Сеной огни Левого берега. Они прошли через него в парижскую ночь с огромным чувством облегчения. Женщина-полицейский в черной форме наблюдала за ними без любопытства.

Улица была забита полицейскими машинами, помеченными и без опознавательных знаков. Энцо взглянул на второй верхний этаж и задался вопросом, где именно он провел последние несколько часов.

‘Эй!’ Они обернулись на звук голоса Шарлотты, и она побежала по тротуару вдоль реки им навстречу, мягкие кудри развевались у нее за спиной. Она остановилась и посмотрела на них, затаив дыхание. ‘Я не мог припарковаться ближе. Моя машина на другой стороне реки’.

‘Это вы звонили Либ é?’ Спросил Раффин.

Она кивнула. "После того, как ты позвонила, я продолжал названивать в отдел преступности в Лос-Анджелесе, спрашивая, что с тобой случилось. В конце концов, я думаю, дежурному офицеру я надоел, и он сказал, что вас задерживают для допроса. Единственное, что пришло мне в голову, это позвонить в газету.’

‘Хорошая девочка’. Раффин обнял ее и поцеловал в щеку. Она ответила и обняла его в ответ. Энцо неловко наблюдал за происходящим, и его раздражал крошечный червячок ревности, который, как он чувствовал, шевелился внутри. Они оторвались друг от друга, и Раффин сказал: ‘Я должен пойти в офис и обновить свою историю. Двое уже мертвы. Трое, если считать Гайяра.’

‘Четверо, если считать бойфренда", - сказал Энцо.

‘Рокес действительно был убит?’ Спросила Шарлотта.

‘Он действительно был убит", - сказал ей Раффин. ‘Если не его любовницей, то кем-то другим’. Он посмотрел на Энцо. ‘Заставляет задуматься о Хьюзе. Либо кто-то готов убивать снова и снова, чтобы скрыть первоначальное убийство. Либо судьба сговорилась забрать три жизни по чистому совпадению.’

‘Я не верю в судьбу или совпадения", - сказал Энцо.

‘Нет, я тоже". Раффин потянул Энцо за лацканы, чтобы поправить его плохо сидящий пиджак, и тот с сожалением посмотрел на него. ‘Я возьму пиджак в другой раз’. И он снова поцеловал Шарлотту в щеку. ‘Увидимся позже’. Он побежал в сторону моста Сен-Мишель, размахивая руками и крича такси, появившемуся со стороны бульвара Пале.

Шарлотта и Энцо стояли, глядя друг на друга. ‘Ты немного не одет", - сказала она.

Но Энцо даже не мог заставить себя улыбнуться. ‘Господи, Шарлотта, это становится пугающим’. И он обнял ее и держал очень долго. Она повторяла все его контуры и держала его так же крепко, и он почувствовал огромный прилив усталости, облегчения и привязанности.

‘Давай", - сказала она наконец, пристально глядя в его темные глаза. ‘Давай отвезем тебя домой’.

Когда они шли по набережной, мимо здания полиции, к залитому светом Нотр-Дам, она вложила свою руку в его, и он сжал ее, благодарный за утешение. Они пересекли мост Сен-Мишель и свернули вниз, мимо самого старого дерева в Париже, седой акации, которая стояла в центре сада, мрачно нависающего за шипастыми перилами. Машина Шарлотты была припаркована за улицей Сен-Жюльен-ле-Повр. Какой-то нищий спал напротив церкви в дверях чайной.

У своей машины Шарлотта повернулась и обхватила лицо Энцо обеими руками. Она мгновение смотрела на него, испытывая мимолетный прилив смешанных эмоций, затем поднялась на цыпочки, чтобы нежно поцеловать его в губы. Он был застигнут врасплох ее внезапной нежностью. ‘Мне жаль", - сказала она.

‘Для чего?’

Она покачала головой, грустно улыбаясь. ‘Просто...все’.

II

Горячая вода лилась ему на голову и плечи, струилась по груди и каплями свисала с миллиона волосков. Он хотел стоять там вечно, просто позволяя этому омывать его, забирая с собой запах крови мертвеца, ужасный образ его разинутого рта, безжизненное лицо. Дверь душа открылась, и Шарлотта предстала перед ним обнаженной с легкой насмешливой улыбкой на губах. Она подошла, чтобы разделить с ним воду, и ее темные кудри длинными черными лентами рассыпались по плечам. Она смотрела на него сквозь пар. ‘Я люблю твои глаза", - сказала она. И она коснулась его лица и убрала его мокрые волосы назад за уши. Затем она опустила обе руки, чтобы найти и удержать мягкость его пениса, и он сразу почувствовал, как к нему приливает кровь. Ее груди прижались к его животу, и когда его страсть расцвела, она скользнула руками ему за спину, чтобы обхватить его ягодицы и притянуть к себе. Она повернула голову набок и уткнулась лицом ему в грудь.

Они долго стояли так под струей воды, прежде чем выйти, чтобы насухо вытереть друг друга полотенцем, их кожа светилась розовым, мокрые волосы свисали влажными жгутами. Она осыпала его поцелуями и нежно провела пальцами по жестким волосам у него на груди, затем взяла его за руку и повела обратно в спальню. За стеклянными стенами, которые выходили на внутренний дворик с садом внизу, темнота казалась очень плотной. Энцо чувствовал себя странно беззащитным. Любой, кто был там, на галерее напротив, мог заглянуть прямо внутрь, точно так же, как он это сделал предыдущим вечером. Теперь он лежал среди сиреневых простыней, которые видел раньше, Шарлотта лежала на нем сверху, что-то безумное было в той свирепости, с которой она прикусила его губу и просунула язык ему в рот. Она наклонилась, чтобы нащупать его эрекцию и направить его внутрь себя, и толкнулась к нему бедрами с энергией, с которой ему было трудно сравниться.

Он кончил быстро, почти подавленный усталостью и странной меланхолией, и она немедленно легла рядом с ним, прижавшись к его бедру. ‘Прости", - прошептал он. Его очередь извиняться.

‘Почему?’ Она казалась удивленной. ‘Ты был прекрасен’. Она протянула руку и выключила свет, и они лежали в темноте десять или пятнадцать минут, не шевелясь. Лунный свет, струящийся по крышам, проникал сквозь угловатую стеклянную крышу склада в сад внизу и через высокие окна спальни. Энцо лежал с открытыми глазами, и они приспособились к свету, так что он мог следить за каждой формой и контуром. Его мозг отказывался останавливаться. Он уловил боковым зрением малейшее движение и, повернув голову , обнаружил, что смотрит в два светящихся, похожих на блюдца зеленых глаза. Зик сидел на прикроватной тумбочке, уставившись на него, и Энцо подумал, наблюдал ли кот за тем, как они занимались любовью. Подумал, не ревнует ли он.

Его размышления прервал голос Шарлотты, тихий и хриплый в темноте. ‘Знаешь, я купила этот дом десять лет назад у пожилой пары, которая жила здесь во время войны. Они только что поженились, когда город был оккупирован нацистами. Они занимались торговлей углем, и немцы заставляли их поставлять им уголь. Они сказали мне, что улица была известна как Маленькая Италия из-за количества расквартированных здесь итальянских солдат. Они были созданы для того, чтобы обеспечивать едой и жильем двоих из них. - Она провела рукой по его груди, чтобы небрежно накрутить на пальцы длинные пряди его волос . ‘Затем, после высадки союзников и близкого освобождения Парижа, парижане по всему городу восстали против оккупантов. Пара, которой принадлежал дом торговца углем, застрелила двух своих итальянских жильцов. Они сказали мне это, потому что, когда я покупал недвижимость, я спросил их, почему подвал под складом был заложен кирпичом и зацементирован. И они сказали, что именно там они похоронили итальянцев. К тому времени им было за семьдесят, и они сказали, что я был первым человеком, которому они когда-либо рассказали.’

‘И ты им поверил?’

Она коротко рассмеялась. ‘Я не знаю. Но я бы хотела. Я стала думать о телах в подвале как о моих итальянцах. Похороненных навечно. И что их призраки всегда будут составлять мне компанию холодными зимними ночами.’

Энцо подумал о возникшем у него ранее чувстве уязвимости, незащищенности от любого, кто, возможно, наблюдал за ним оттуда, в темноте. И он подумал о призраках двух итальянских солдат, которые, в конце концов, так и не вернулись в оливковые рощи под южным солнцем. ‘Я надеюсь, вы не думаете о добавлении третьего итальянца в коллекцию", - сказал он.

Он услышал шелест простыней, а затем ее губы, мягкие и прохладные, коснулись его щеки. ‘Мне хотелось бы думать, что, возможно, моя настоящая итальянка осталась бы добровольно’.

Он закрыл глаза и почувствовал, что погружается в замешательство. Она оказала на него сильное воздействие. В этом не было сомнений. И все же сигналы, которые она ему подавала, были смешанными и противоречивыми. Она не хотела отношений, по ее словам. И все же она была счастлива заняться с ним любовью. Ее отношения с Раффином закончились, но она не хотела заставлять его ревновать. И теперь она хотела, чтобы ее настоящий итальянец остался добровольно. Что она имела в виду? Я люблю твои глаза, сказала она ему. Изменила ли она свое мнение о нежелании отношений? Ему было почти пятьдесят лет, и он все еще понимал женщин не лучше, чем в пятнадцать.

Он начал дрейфовать назад в пространстве, мягко падая в темноте, когда усталость захлестнула его, и сон начал окутывать его своими объятиями. А затем ее голос вернул его на поверхность, донесшийся, казалось, откуда-то издалека.

‘Вы действительно думаете, что Жак Гайар был убит группой его собственных студентов в ENA?’

Он вырвался на поверхность сознания с колотящимся сердцем. ‘Да’, - сказал он с внезапной, пугающей ясностью. ‘Да’.

‘И что ты собираешься теперь делать?’

‘Есть еще один набор подсказок, которые нужно расшифровать’.

‘Ты останешься в Париже?’ Ее голос был едва слышен как шепот.

Он колебался. ‘Нет. Я должен вернуться в Кагор’. Ее разочарование было почти осязаемым, даже в темноте. ‘Но сначала я собираюсь съездить в ENA, чтобы узнать, не смогу ли я раздобыть фотографию акции Schoelcher и список имен всех студентов’.

‘Тогда вам предстоит пройти долгий путь’.

‘Что вы имеете в виду?’ Энцо приподнялся на локте и разглядел бледные очертания ее лица, смотрящего на него с кровати. ‘Я проверил. ЭНА базируется здесь, на улице Университета é, примерно в десяти минутах ходьбы от студии в Сен-Жермене.’

‘Больше нет, это не так. Они покинули это здание в начале этого года и перевезли все, замок, инвентарь и бочки, в Страсбург’.

III

Здание на улице Обсерватории № 2 стояло бок о бок с огромным лицеем Монтень напротив южной оконечности Люксембургского сада. Даже снаружи было очевидно, что на его архитектуру повлияла история североафриканского колониализма. Арабские арочные окна и двери, замысловатая мозаика и керамический декор. Энцо потребовалась большая часть дня, чтобы обнаружить, что это место вообще существует.

Мадам Франсин Анри была близка к выходу на пенсию. Вероятно, именно поэтому, размышлял Энцо, ЭНА оставила ее, когда школа переехала в Страсбург. Она сказала ему, что почти тридцать лет работала сотрудником по связям с общественностью в Национальной администрации Коула. И теперь она работала здесь, в этом причудливом здании в арабесковом стиле, первоначально построенном для обучения администраторов из французских колоний в Африке и Индокитае. В последние годы он был передан ENA для размещения своей международной школы и был единственной частью учебного заведения, оставшейся в Париже.

Она провела его через внутренний двор, который больше напоминал марокканский риад, чем парижскую школу. Окна поднимались остроконечными арками в три яруса со всех сторон. Квадратный газон был мягко затенен двумя высокими серебристыми березами. Первый и второй этажи разделял узорчатый фриз из формованной зеленой керамики.

‘Здесь удивительно спокойно, не правда ли?" - сказала она. ‘Трудно поверить, что Париж находится совсем рядом’. Она повернулась и указала на угол главного здания. ‘Вы не можете увидеть это из-за низкой крыши с этой стороны. Но прямо под фронтоном есть раскрашенная панель с надписью Schoelcher . На самом деле, это просто совпадение.’

‘Да", - согласился Энцо.

‘Я полагаю, они, должно быть, решили посвятить здание его имени из-за его борьбы с колониальной несправедливостью’.

"В этом был бы смысл’.

‘Знаешь, тебе очень повезло", - сказала ему мадам Анри. ‘Почти все архивные материалы отправились в Страсбург вместе со школой. Но я полагаю, когда они поняли, что им будет не хватать места, в хранении архивов промоушена Schoelcher здесь появился своего рода поэтический смысл.’

‘Очень мило с вашей стороны помочь’

‘Это меньшее, что мы можем сделать. ’Мадам Анри изобразила серьезное выражение лица. ‘Я помню его, вы знаете. Молодой Хьюг д'Отвилье. Он был персонажем. Потрясающий интеллект. Должно быть, это ужасный удар для семьи.’

Мадам Анри была привлекательной женщиной для своего возраста. Слегка старомодной. Но ее мягкие карие глаза были полны тепла и сочувствия, которые только усилили чувство вины Энцо за его обман. ‘Да, это так", - сказал он. ‘Они будут очень рады получить любые памятные вещи, которые у вас могут остаться о его пребывании здесь’.

Он последовал за ней через широкую арку, и она толкнула открытые стеклянные двери в вестибюль в дальнем конце длинного, узкого коридора, увешанного картинами. Затем вниз по ступенькам, на мрачную лестничную клетку. Мадам Анри указала на дверь у подножия лестницы. ‘Она выходит на улицу. Раньше это был отдельный вход для иностранных студентов, когда они жили здесь в комнатах на верхних этажах’. Она открыла дверь слева от них. Энцо увидел лестницу, уходящую в темноту. Она щелкнула выключателем, и они спустились в подвалы.

Это был кроличий нор из кирпичных стен, поддерживающих здание наверху. Вдоль них тянулись полки, заваленные бумагами, картотеками и книгами, и мадам Анри указала на ряд рычагов высоко вдоль противоположной стены. Керамические панели под ними были помечены Séjour, Salle à Manger, Cuisine …‘Оригинальные механизмы, ’ сказала она, ‘ для открытия вентиляционных отверстий отопления по всему зданию’.

Он последовал за ней по тускло освещенному коридору.

‘Так много истории, просто запертые в темноте. Иногда я задаюсь вопросом, какая цель в сохранении всего этого. А потом появляется кто-то вроде тебя, и ты понимаешь почему’. Она остановилась и начала рыться в папках на верхних полках, которые были помечены в алфавитном порядке. ‘Захватывающая вещь - история. Сейчас вы бы этого не узнали, но это место было построено на месте бывшего монастыря, основанного монахами ордена Шартре в 1257 году. Они выкопали камень, чтобы построить его, из земли под ним, и в процессе этого создали внизу сеть туннелей и выходов. Где-то прямо под тем местом, где мы сейчас стоим. Они использовали их для приготовления пива и дистилляции ликера. Я уверен, вы слышали о зеленом шартрезе.’

‘Да", - сказал Энцо.

‘Ну, здесь они привыкли это готовить. Прямо у вас под ногами’. Она двинулась вдоль полки. ‘Ах. Вот мы и пришли’. И она вытащила картонную коробку из числа других. ‘Schoelcher.’ Она положила папку на стол, открыла ее и начала рыться в пачках документации. Наконец, вздох удовлетворения. ‘Ах-ха’. Она вытащила фотографию. ‘Я знала, что где-то такая должна быть’. Энцо всмотрелся в нее при слабом освещении. Это была черно-белая групповая фотография, как любая школьная фотография. Что-то больше сотни учеников и профессоров, выстроенных в пять восходящих рядов перед длинным зданием, все улыбаются в камеру. Это было подписано,

Продвижение Виктора Шелчераë

1994–1996

Он сразу заметил Гайяра, сидящего примерно в середине первого ряда, руки сложены на коленях, ноги скрещены, вид слегка скучающий. Ни Хьюз, ни Рокес не были сразу заметны. ‘Я могу сделать копию этого наверху", - сказала мадам Генри. Затем из глубины коробки она достала видеокассету VHS с пометкой 1994-96. Она победоносно помахала им. "Каждая рекламная акция" выпускает свой собственный видеозапись года. Симпатичный любительский хот-дог. Но я уверен, что Хьюз где-нибудь будет на нем. Если вы хотите подождать минут двадцать, я могу заказать копию и этого.’

‘Это очень любезно с вашей стороны", - сказал Энцо. ‘У вас не было бы списка всех студентов, участвовавших в продвижении Schoelcher, не так ли? Может случиться так, что семья захочет связаться с некоторыми из них.’

"Да, в ежегоднике будет список" . Я могу скопировать его для вас в мгновение ока’.

* * *

Энцо сидел в тишине внутреннего двора, солнечный свет падал на крыши. Через стеклянные двери, ведущие в вестибюль, он мог видеть, как делегаты приходят и уходят с конференции в амфитеатре. Он некоторое время смотрел на копию фотографии, которую мадам Анри сделала для него. К этому времени он узнал Хьюга д'Отсвилье и Филиппа Роке среди рядов лиц. Он посмотрел на всех остальных и задался вопросом, сколько еще из них были ответственны за убийство их мамы îтре . Большинство из них казались такими молодыми, такая невинность была на их открытых, улыбающихся лицах. Он повернулся к скопированному списку имен и пробежался по ним глазами. И вот они были там. Д'Отвилье Хьюз, РОК Филипп и сто двенадцать других имен. В руке он держал лица и имена убийц Гайяра. Он опознал двоих из них. Оба были мертвы. У него не было возможности узнать, раскроет ли он когда-нибудь маски остальных. А если и раскроет, то как долго они проживут.

Мадам Анри суетливо вошла во двор, и он встал. ‘Вот’. Она протянула ему большой конверт из плотной бумаги с видеокассетой. ‘Все готово’.

Энцо сунул фотографию и список имен рядом с ней. ‘Большое вам спасибо, мадам’.

‘О, это было наименьшее, что я могла сделать’. Она сочувственно улыбнулась. ‘Пожалуйста, передайте мои соболезнования семье’.

IV

От улицы Обсерватории до подземной парковки на улице Сен-Жак было меньше пяти минут ходьбы. Дорожная сумка Энцо все еще была в его машине вместе со сменой одежды. Он весь день чувствовал себя неловко в забытой рубашке и брюках, оставленных Раффином у Шарлотты. Это было постоянным напоминанием об истории, о которой Энцо не хотел знать. В ее спальне была почти половина гардероба вещей Раффина. Энзо не нравилось думать, что Шарлотта тратит на Раффина ту же сексуальную энергию и страсть, что и на него. Но он знал, что у них были долгие отношения.

Автостоянка располагалась на трех уровнях в подвале жилого дома между улицами Фейянтинес и Урсалин. Карцер Раффина располагался двумя этажами ниже. Раффин не смог дать Энцо ключ от лифта, но сказал ему, что он может получить доступ, спустившись по пандусу. Энцо оставил послеобеденное солнце позади себя, медленно спускаясь по круто изгибающемуся бетону. Первый уровень был пуст. Ночные огни отбрасывали слабый полумрак на тени автомобилей. Десять карцеров по обе стороны центральной улицы. У каждого своя входная дверь, каждое парковочное место отделено от другого металлической решеткой. Раффин оставил дверь своего карцера открытой, чтобы Энцо мог забрать свою машину в любое удобное для него время.

Он спустился по следующему пандусу и заметил, что верхние лампы не работают. Слабый, мерцающий желтый свет следовал за ним сверху вниз, но когда он приблизился ко второму уровню, ему показалось, что он спускается в абсолютную темноту. К тому времени, как он достиг подножия трапа, он не мог видеть своих рук перед лицом. Он знал, что где-то здесь есть выключатель. Но он понятия не имел, где. Это приводило в бешенство. Он намеревался вернуться в Каор сегодня вечером, а это добрых шесть часов езды на машине. Ему не терпелось как можно скорее отправиться в путь.

Теперь в дальнем конце прохода он мог видеть слабое свечение выходного фонаря над дверью, ведущей к лифту. Он знал, что карцер Раффина находился прямо рядом с ним. Вытянув руки перед собой, он очень осторожно двинулся вперед, пока его пальцы не коснулись холодного металла. Дверь карцера. Она задребезжала под его прикосновением, и он осторожно двинулся вперед, от одной двери к следующей. Он начал обретать способность видеть при свете указателя выхода, и впервые смутные очертания обрели форму. Его руки исчезли в пространстве. Карцер Раффина. Дверь была где-то наверху его голова. Он поискал ключи от своей машины и почувствовал зазубренную резинку на пульте дистанционного управления. Он нажал на него и услышал, как открываются двери его машины. Его боковые огни дважды вспыхнули. И в этот момент кусок тьмы отделился от теней, теплый и тяжелый, и полностью окутал его. Энцо опрокинулся навзничь. Он услышал треск своей головы, когда она ударилась о бетон, и какой-то внутренний взрыв света наполнил ее. Темнота навалилась на него сверху, выбивая дыхание из легких, и Энцо понял, что у нее есть руки. Руки, ставшие мягкими благодаря шерстяным перчаткам. Одна из них была у него на шее.

Энцо запаниковал, брыкаясь и брыкаясь, но темнота была упрямо сильна, прижимая его к полу. И затем он увидел легчайшую вспышку света, отраженную от знака выхода, когда над ним поднялось лезвие, и он понял, что нападавший собирается вонзить нож ему в грудь.

‘Мне жаль", - услышал он задыхающийся голос, прошептавший в темноте.

‘Что!’ Энцо ахнул, не веря своим глазам. Он схватил нападавшего за запястье, прежде чем тот успел начать свой смертоносный спуск. Но он сразу почувствовал силу в руке этого человека и понял, что она сильнее его. Он не смог бы противостоять ее силе. Другой рукой он схватился за лицо над собой и почувствовал горячее дыхание через шерстяную маску. Отчаянные пальцы нашли отверстия для глаз, и он изо всех сил вцепился в них. Крик мужчины разнесся по автостоянке, и сразу же рука с ножом ослабла. Энцо услышал, как лезвие со звоном скользнуло по бетону в темноте, и обе руки нападавшего взлетели к лицу, чтобы разжать пальцы Энцо. Что дало Энцо возможность сжать кулак и сильно ударить им в направлении головы мужчины. Соприкосновение сопровождалось резким треском, и он едва расслышал крик мужчины поверх своего собственного. Столкновение костей с костями было болезненным опытом.

Внезапный свет залил их конфликт. Яркий желтый свет, который падал из зияющей трещины в стене. Энцо повернул голову и увидел молодую пару в рамке выходной двери, лестница за их спинами была освещена. Девушка закричала. Энцо поднял глаза и увидел, что голова нападавшего в черной маске повернулась к ней, он схватил маску обеими руками и сорвал ее. На какой-то сбивающий с толку момент показалось, что под ней скрывается другая маска. И тогда Энцо понял, что нападавший на него был чернокожим. Он увидел, как испуганные кроличьи глаза на мгновение повернулись к нему в темноте, а затем мужчина вскочил и побежал в направлении пандуса. Мягкие шаги по бетону, все очертания быстро поглощаются тенью.

Молодая пара, казалось, застыла от страха, когда Энцо, пошатываясь, поднялся на ноги, потрясенный и нетвердый, и все еще не оправившийся от зарождающегося осознания того, насколько близко он был к тому, чтобы быть убитым. Эти молодые люди легко могли открыть дверь и обнаружить его окровавленное тело на полу автостоянки. Он с трудом сглотнул, чтобы его не стошнило, и наклонился, чтобы поднять свой конверт из манильской бумаги.

‘С вами все в порядке?’ - осторожно спросил молодой человек.

‘Я в порядке", - сказал Энцо. Настолько в порядке, подумал он, насколько может быть в порядке любой, кто только что отбился от попытки убийства. И он вспомнил прошептанные извинения нападавшего. Мне жаль . Извините! Это наполнило Энцо не только замешательством, но и гневом.

* * *

Энцо поморщился, когда Шарлотта промокнула его затылок ватой, смоченной антисептиком. Она покачала головой. "Энцо, это входит в привычку’.

‘Это не смешно, Шарлотта. Этот парень действительно пытался убить меня’. У него на затылке образовалась шишка размером с яйцо. Кровь свернулась и прилипла к волосам. ‘Ой!’ Он вырвался из ее рук. ‘Я надеюсь, вы лучше заботитесь о психике своих пациентов’.

Она схватила его за конский хвост. ‘Стой спокойно. Почему мужчины такие дети из-за небольшой боли?’ И она смазала его большим количеством антисептика. ‘Вы не можете сейчас вернуться к Кагору’.

‘Почему бы и нет?’

‘Потому что, если они знали, где ты припарковал свою машину, ты не думаешь, что они будут знать, где ты живешь?’

‘Ну, если они это сделают, тогда они, вероятно, тоже будут знать, где ты живешь’. Энцо проехал, как маньяк, через пятый округ в тринадцатый и оставил свою машину наполовину на тротуаре у склада Шарлотты.

Шарлотта сделала паузу и подтвердила эту мысль серьезным кивком головы. ‘Значит, они могут прийти искать тебя здесь’.

‘Господи, Шарлотта, я не создан для такого рода вещей. Мои сильные стороны - умственные, а не физические. Может быть, мне стоит обратиться в полицию’.

‘И что ты им скажешь? Что кто-то пытается убить тебя за то, что ты проводишь расследование, которое они дважды просили тебя прекратить?’

‘Хммм’. Энцо сделал паузу, чтобы подумать об этом. ‘Возможно, ты прав’.

Шарлотта протянула ему чистый комок марли. ‘Вот, прижми это к затылку, пока кровотечение не прекратится’. Она убрала с кухонной столешницы остатки своей аптечки первой помощи. ‘Дай мне пятнадцать минут, чтобы переодеться и упаковать сумку’.

‘Куда мы направляемся?’

У моих родителей дом для отдыха в Корр èзе. Это старый фермерский дом. Немного примитивный. Очень отдаленный. Мы каждый год ездили туда на каникулы, когда я был ребенком. Я до сих пор пользуюсь им, когда хочу сбежать от всего. Мое маленькое убежище вдали от мира. Я думаю, там мы будем в полной безопасности. Она посмотрела на часы. ‘Уже больше шести. Нам повезет, если мы доберемся туда к полуночи’.

Глава семнадцатая

Я

Хотя небо было ясным, ночь была темной. Луны не было, и автотрасса была практически пустынна. Они остановились на службе сразу за Лиможем, чтобы перекусить, и теперь Энцо чувствовал, как на него наваливается усталость. Ему нужно было чем-то занять свой мозг, чтобы не поддаться искушению закрыть глаза, и он заставил себя вспомнить, один за другим, предметы, найденные вместе с ногами в сундуке в Ch âteau Hautvillers. Брошь в виде саламандры, подвеска в виде головы льва, значок на лацкане, спортивный трофей, свисток судьи с цифрами, нацарапанными на обшивке.

‘Тебе что-нибудь приходит в голову о ком-нибудь из них?’ - спросил он Шарлотту.

‘Ну, голова льва - интересный указатель. Лев в значительной степени символизирует Африку. Поэтому я бы сказал, что был хороший шанс, что флаг на булавке на лацкане, вероятно, является национальным флагом какой-нибудь африканской страны.’

‘Во многих странах Африки’.

‘Учитывая, что большинство этих подсказок относятся к Франции, это, вероятно, бывшая французская колония’.

‘Хорошая мысль’. Энцо наблюдал за ломаными белыми линиями, приближающимися к нему нескончаемым потоком. ‘А саламандра?’

‘Саламандра была эмблемой французского короля, Франца çois Premier. Я не знаю, имеет это отношение к делу или нет. На обратной стороне броши были выгравированы даты, не так ли?’

С 1927 по 1960 год.’

‘ Хммм. В голосе Шарлотты звучало сомнение. ‘ Премьера Франческо состоялась в начале шестнадцатого века. Даты на самом деле не связаны, не так ли?’

‘Прошло всего около трехсот лет’. Энцо увидел фары в зеркале заднего вида, приближающиеся на большой скорости. У него никогда не было присущей французам склонности к быстрой езде, и он ехал на постоянной скорости сто десять километров в час. Машина, ехавшая сзади, ехала значительно быстрее.

‘А как насчет спортивного приза и судейского свистка?’ Спросила Шарлотта.

- А что насчет них? - Спросил я.

‘Я не знаю, я ищу спортивную связь. Трудно представить кого-то с Франко-премьер-министром и африканским флагом. На трофее тоже была дата, не так ли?

Энцо кивнул и взглянул на приближающуюся машину. Она не торопилась выезжать на обгон. ‘Снова 1996 год. Год исчезновения Гайяра’.

‘И ты думаешь, что в этом весь смысл?’

‘Это та же дата, когда был выпущен винтаж 1990 года Dom Perignon, и, казалось, в этом не было никакого другого смысла’. Теперь фары сзади были ослепительными. Фары на полную мощность. ‘Иисус Христос!’

‘В чем дело?’

‘Можно подумать, этот идиот пытался ослепить меня!’

Шарлотта оглянулась на яркий свет. ‘Боже мой, он слишком близко!’

Энцо почувствовал внезапный приступ страха, как будто он коснулся обнаженной меди провода под напряжением. ‘И он едет слишком быстро!’

Звук удара об их задний бампер показался необычайно громким, и головы обоих откинулись на подголовники, прежде чем они снова наклонились вперед, натягивая ремни безопасности. Энцо изо всех сил старался сохранить контроль над рулем, когда его машина начала петлять по белой полосе. Он нажал на тормоза, но автомобиль, ехавший сзади, гнал их вперед. Раздался тошнотворный визг шин. В свете фар клубился дым, и автомобиль наполнился запахом горящей резины. Энцо немедленно убрал ногу с педали тормоза и резко ускорился. Они отъехали от следующего транспортного средства, и машина перестала вилять.

Шарлотта повернулась на своем сиденье и смотрела наружу через заднее ветровое стекло. ‘Это грузовик’. Энцо слышал страх в ее голосе.

‘Что, черт возьми, он пытается сделать?’

Она снова посмотрела вперед. ‘Вы подрезали грузовик, выезжавший со стоянки на той последней остановке’.

‘Я этого не делал", - запротестовал Энцо. ‘Он был справа от меня. На дороге не было разметки. У меня был право проезда’.

‘Ну, он так не думал, не так ли? Он сигналил достаточно громко’.

Энцо посмотрел на свет в зеркале и прищурился. Они снова приближались. ‘Ты думаешь, это он?’

‘Я не знаю. Если это так, то это кажется довольно экстремальной реакцией’.

Когда грузовик снова наехал на них, Энцо выехал на внешнюю полосу. Грузовик последовал за ним. Он свернул обратно внутрь, и его шины протестующе взвизгнули. Грузовик держался так, словно собирался совершить обгон. Кабина поравнялась с задней частью машины Энцо, и как раз в тот момент, когда Энцо собирался снова нажать на тормоза, она задела его заднее крыло. Этого было достаточно, чтобы отправить машину в неконтролируемое вращение. Казалось, мир безнадежно вращается вокруг них. Дым, свет и горящая резина. И еще больше дыма, и еще больше света. Энцо повернул руль в одну сторону, затем в другую. И чудесным образом они перестали вращаться. Но теперь они скользили боком, и большой зеленый барабан с белой стрелой летел к ним на скорости. Под ними проходили перекрещенные белые линии, прежде чем они ударяли в барабан и снова устремлялись к круто изгибающемуся выходному пандусу, внезапно и неожиданно останавливаясь на полпути вверх, лицом в ту сторону, откуда пришли. Грузовик пролетел мимо по автостраде, и когда его огни и рев двигателя стихли, на них опустилась ужасающая тишина, как пыль после взрыва.

Энцо вцепился в руль, чтобы унять дрожь в руках. Он взглянул на Шарлотту. Ее лицо было почти светящимся белым. Ее руки были прижаты к приборной панели, руки полностью вытянуты. ‘Он пытался убить нас", - прошептала она. И ее голос, казалось, гремел в голове Энцо.

Все, что он мог сделать, это кивнуть в знак признательности. Казалось, что он оставил свой голос где-то там, на автотрассе . Дважды за один день он был на волосок от смерти. В первый раз не было никаких сомнений в том, что кто-то преднамеренно пытался его убить. Был ли он на этот раз жертвой дорожной ярости или очередной преднамеренной попытки убийства, он не мог знать.

Дорога все еще была пуста, сельская местность вокруг них терялась в темноте. Нигде не было видно огней, за исключением фар Энцо, направленных назад, вниз по пандусу. Двигатель заглох. Он собрался с силами, чтобы попытаться перезапустить его. Только с третьей попытки ему удалось вернуть его к жизни.

"Мы же не поедем обратно по автотрассе, не так ли?’ В голосе Шарлотты было что-то похожее на панику.

Энцо наконец нашел своего. ‘Нет. В бардачке есть карта.’ С ногами, похожими на желе, он управлял педалями, чтобы дать машине задний ход и провести их через трехточечный поворот так, чтобы они были обращены в нужную сторону. Затем он мягко тронулся с места и поехал по дороге до перекрестка, где дорожный знак ярко отражался в их фарах. 27 км ТЮЛЬ.

Шарлотта включила свет из вежливости и, прищурившись, посмотрела на карту. ‘Это должно привести нас к шоссе N120. Если мы доберемся до Тюля, я знаю дорогу оттуда. Мы должны быть в доме чуть больше чем через час.’

* * *

Было уже за полночь, и машина Энцо с трудом продвигалась по узкой дороге через туннель деревьев с пышной зеленой листвой. По главной дороге из Тюля они проезжали деревню за деревней, окутанные тьмой. Дома закрыты ставнями, уличные фонари погашены. Трудно было поверить, что кто-то обитал в этих мрачных каменных жилищах, сгрудившихся вдоль обочины. Все казалось покинутым ночью. Единственной жизнью, которую они видели с тех пор, как покинули Тюль, были случайные пары вороватых глаз, пойманных в свете фар, и невидимые существа, прячущиеся на обочине дороги.

Теперь дорога круто поднималась по покрытому лесом склону холма, петляя и поворачивая, фары выхватывали лианы, свисающие с нависающих дубов. Сова пролетела сквозь их огни, нацелившись на какую-то невидимую добычу, и тревожно закричала, прежде чем резко свернуть и исчезнуть в лесу.

Внезапно они вышли из замкнутого круга деревьев на открытый горный хребет. Взошла луна и пролила свой бесцветный свет на долину внизу. Они могли видеть далекие мерцающие очаги уличных фонарей, освещенную прожекторами церковь на далеком горизонте, реку, которая казалась тонкой, извилистой серебристой лентой далеко внизу. Земля резко вздымалась и опускалась вокруг них, покрытая черными пятнами деревьев и перемежающаяся мерцающими серебристо-зелеными пастбищами. Затем дорога свернула вверх, через крошечную каменную деревушку с огромной полуразрушенной церковью, и начала спуск с другой стороны. Белый металлический крест на обочине дороги отражал фары автомобиля, и Шарлотта сказала Энцо повернуть налево, на крошечную асфальтированную дорогу, которая вела вниз по крутому склону. Они проехали мимо дома отдыха, полностью закрытого за высокой живой изгородью, и направились к линии деревьев и дальше. Дорога неожиданно привела к тупику, и Шарлотта сказала ему повернуть еще раз налево, по неровной, мощеной дорожке. Энцо осторожно вел машину по трассе, гадая, куда, черт возьми, Шарлотта их везет.

‘Вы можете остановиться здесь", - внезапно сказала она.

Энцо резко остановился и огляделся. Они были окружены деревьями и зарослями шиповника среди густого подлеска. ‘Здесь?’ Он был недоверчив. ‘Где, черт возьми, мы находимся?’

‘Ты увидишь’. Она потянулась на заднее сиденье, чтобы достать свою сумку и ноутбук, и вышла из машины.

Энцо заглушил двигатель и фары и последовал за ней в ночь. Его глазам потребовалось несколько мгновений, чтобы привыкнуть к внезапной темноте, и чтобы мир снова обрел очертания в лунном свете, который просачивался сквозь деревья. Она углубилась в то, что казалось густо поросшим лесом холмом, и он поплелся за ней, боясь потерять ее в темноте. Но всего через несколько коротких шагов они снова вышли на яркий лунный свет, на поляну, вырубленную в склоне, и Энцо смог разглядеть, примерно в четырех метрах под ними, темные очертания старого дома , приютившегося в естественной складке скалы. Примитивные ступени были вырублены в холме и укреплены старыми железнодорожными шпалами. Шарлотта последовала за ними вниз, в крытый внутренний дворик перед домом, и включила фонарик, чтобы обнаружить замок на двери. Она повозилась со связкой огромных старых ключей и через мгновение толкнула тяжелую входную дверь внутрь дома.

‘Подождите здесь минутку", - сказала она и исчезла внутри. Энцо повернулся, чтобы полюбоваться залитой лунным светом панорамой, которая почти отвесно обрывалась под домом. Воздух мерцал от ночной жары. Он все еще мог видеть случайные обрывки серебристого огня сквозь деревья. А потом все это было стерто с лица земли, терраса была залита внезапным светом, когда Шарлотта включила электричество где-то внутри дома.

Он обернулся и увидел ее в дверном проеме, стоящей в дальнем конце кухни старого фермерского дома с кафельным полом и остроконечными каменными стенами. Она была бледной, уставшей и все еще потрясенной их соприкосновением со смертью, но в тот момент он снова вспомнил, какой красивой она показалась ему в тот первый раз, когда он увидел ее. Тогда она была дерзкой и уверенной в себе. Теперь она казалась уязвимой, побежденной. Он вошел в кухню и сразу почувствовал холод, заключенный в ее толстых каменных стенах. Разительный контраст с теплым воздухом снаружи. Он поставил свою сумку на стол, обнял ее и крепко прижал к себе. Он знал, что так или иначе, она окажет огромное влияние на его жизнь. И он не хотел отпускать ее. Никогда.

‘Что мы собираемся делать?’ - прошептала она.

‘Единственное, что мы можем сделать’.

‘Что это?’

‘Найдите их раньше, чем они найдут нас’.

II

Теперь вновь возникла настоятельная необходимость разобраться в подсказках, найденных в Hautvillers. В сарае, примыкающем к дому, Шарлотта достала белую картонную упаковку от посудомоечной машины, установленной прошлым летом, а Энцо развернул ее и прикрепил скотчем к стене на кухне. Самодельная белая доска. В огромном открытом камине пламя поленьев лизало почерневший камень, сухой дуб потрескивал в каминной решетке, не нарушая прохладу воздуха с тех пор, как дом был закрыт на зиму на Рождество. Кухню наполнил приятный запах древесного дыма.

Шарлотта разогревала суп на плите, пока Энцо устанавливал ее ноутбук на одном конце кухонного стола, подключал его к принтеру, который был у нее дома, и загружал фотографии, сделанные им на собачьем кладбище над Шато-Отвильер. Одного за другим он распечатал их и прикрепил по краям своей белой доски. Под саламандрой и спортивным трофеем он отметил даты, которые были на них выгравированы. Он написал 19/3 под свистком судьи.

Затем он сел за длинный деревянный стол и попытался очистить свой разум. Сначала он закрыл глаза, а затем снова открыл их и позволил им побродить по кухне. Это была большая комната. Для проживания, а также для приготовления пищи. Это был центр дома. Большие почерневшие балки поддерживали доски пола в мансарде наверху. Кастрюли и сковородки, ключи и ржавые цепочки свисали со старинных гвоздей, вбитых в них давным-давно. За занавеской рядом с камином старая лестница вела на чердак. Покосившиеся деревянные двери напротив вели в ванную комнату и спальню с двуспальной кроватью. Оригинальная каменная сойярда, установленная в арочной нише, все еще использовалась в качестве раковины. Здесь были книжные шкафы и старый буфет из орехового дерева, старинные напольные часы, маятник которых висел неподвижно и безмолвно. Каждая поверхность была покрыта пылью, и на ней стояли семейные фотографии в рамках.

Энцо встал, чтобы взглянуть. Большинство из них были старыми. Дешевые гравюры, кричащие цвета. Несколько снимков были сделаны во внутреннем дворике снаружи. Пара средних лет с тощей молодой девушкой, застенчиво позирующей между ними. Длинные вьющиеся черные волосы. Летнее платье, темный загар. Шарлотте лет десять или двенадцать. Энцо позволил своему взгляду задержаться на ней на мгновение, и он нежно улыбнулся. Там было несколько черно-белых фотографий, выцветших с возрастом. Воспоминания о другой эпохе, другом поколении. Молодая пара на пляже, в странно устаревшей одежде для плавания, безвкусно ухмыляющаяся в камеру. У него были усы, вившиеся вокруг обеих щек, и он носил круглые очки в толстой оправе. Ее волосы представляли собой гнездо из разлетевшихся кудрей. У них обоих были плохие зубы.

‘ Мои бабушка и дедушка, ’ сказала Шарлотта, отрывая взгляд от плиты.

Энцо взял в руки одну из фотографий, сделанных во внутреннем дворике. ‘Твои родители?’

‘Да. Думаю, мне было около одиннадцати, когда это было снято’.

‘Они все еще живы?’

Она кивнула. ‘Они живут в Ангуле и#234; я’.

Энзо смотрел на них. Странно, ничем не примечательные люди. У него начали выпадать волосы. У нее был избыточный вес. Энзо не мог разглядеть Шарлотту ни в одном из них. Он сказал: "Трудно сказать, на кого из них ты похож’.

‘Ни то, ни другое", - сказала Шарлотта. Энцо посмотрел через стол, но она была сосредоточена на своем супе. ‘Меня удочерили’.

‘Тогда это все объясняет’.

‘Но я не смогла бы любить их больше, если бы они были моими настоящими родителями", - сказала она без всякой необходимости, словно в ответ на какую-то невысказанную критику. ‘Они сделали бы для меня все’. На мгновение она погрузилась в какой-то другой мир. ‘И все еще будут’. Она начала разливать суп по глубоким тарелкам. ‘Я любил приходить сюда, когда был ребенком. Играл в лесу, придумывал свои собственные игры. Я рад, что у меня не было братьев или сестер. Мне нравилось быть самому по себе’. Она поколебалась. ‘Все еще люблю’.

Энзо подумал, не было ли это ее способом сказать ему, чтобы он не подходил слишком близко. Еще больше противоречивых сообщений?

‘Они были опустошены, когда я попытался разыскать своих кровных родителей’.

‘Почему ты это сделал?’

‘Я только что поступил в университет. Я начал пытаться понять, кто я такой. Или, по крайней мере, кем был взрослый я. Это забавно. Внутри тебя всегда есть что-то, что хочет знать, откуда ты родом. Неважно, насколько ты счастлив или насколько устроен. Она покачала головой и поставила миски на стол. ‘Вряд ли когда-нибудь получается хорошо’.

‘Как у вас это получилось?’

‘Этого не произошло. Все, что мне удалось сделать, это причинить боль своим родителям. Глупый, бездумный, эгоистичный....’ Энцо с легким потрясением увидел, что у нее на глазах выступили слезы, и она быстро повернулась, чтобы взять столовые приборы и незаметно вытереть их.

Он не хотел смущать ее и сосредоточил свое внимание на содержимом книжного шкафа. Верхняя полка была уставлена детскими изданиями известных книг. Чтение для юной Шарлотты. La Petite Dorrit, Le Tour du Monde en 80 Jours, Les Misérables (Tome II) . Энзо выбрал книгу, которую, как он помнил, покупал для Софи, когда она была маленькой. Le Père Tranquille . Он открыл ее и прочитал надпись, сделанную от руки на титульном листе. Это был подарок Мадлен по случаю ее седьмого дня рождения от мамы и папы. ‘Кто такая Мадлен?’

Она села за стол и положила ложку рядом с каждой тарелкой. ‘Идите и возьмите свой суп’.

Он поставил книгу обратно на полку и сел напротив нее. Суп представлял собой густую смесь овощей и чечевицы. Комфортная еда в этом ненадежном мире. Он сделал несколько глотков, а Шарлотта открыла бутылку красного вина и налила им обоим по бокалу. Энцо сделал глоток. ‘Так кто же она?’

- Кто? - спросил я.

‘Madeleine.’

Шарлотта пожала плечами. ‘ Никого особенного.’

Энцо был заинтригован ее уклончивостью. ‘Почему ты мне не скажешь?’

Она вздохнула. ‘Она - это я. Все в порядке? I’m Madeleine. Шарлотта - мое второе имя. В моем классе в школе были еще две Мадлен, поэтому они называли меня Шарлоттой, чтобы избежать путаницы. Единственные люди, которые до сих пор называют меня Мадлен, - это мои родители, и’... Она замолчала. ‘Ну, просто мои родители’.

‘Это красивое имя", - сказал Энцо. ‘Может быть, я буду звать тебя Мадлен’.

‘Нет!’ - резко сказала она. Затем, более мягко: ‘Я не хочу быть Мадлен. Если ты хочешь называть меня как угодно, зови меня Чарли’. Она произносила это Шарли . ‘Так меня называют мои друзья’.

‘Это так Роджер называет вас?’

Шарлотта засмеялась. ‘О, нет. Только не Роджер. Для него это было слишком заурядно. Он всегда называл меня Шарлоттой’.

Энзо понравилось, как она говорила о нем в прошедшем времени.

* * *

Шарлотта убрала пустые тарелки из-под супа и отправилась на поиски кабеля для подключения своего ноутбука к телефонной линии. Подключившись, она вызвала на экран страницу поиска Google и снова наполнила их бокалы вином. Она наблюдала, как Энцо писал Африке в центр своей импровизированной доске, обвел его и вынул стрелу из Львиная голова. Ни один из них не чувствовал себя усталым. В их венах все еще тек адреналин после инцидента на автотрассе, а суп и вино придали ослабевшему настроению новую энергию.

Энцо долго смотрел на доску. Предыдущие подсказки привели его в неудобное место, в головы убийц Гайяра. Ему нужно было вернуться туда сейчас. Думать так, как думали они, следовать тем же процессам. Устанавливать те же связи. Он услышал, как Шарлотта стучит по клавиатуре позади него, и позволил своему взгляду переместиться на значок на лацкане. ‘Нам нужно выяснить, что это за флаг", - сказал он. ‘В сети должно быть что-то, что облегчило бы нам его идентификацию’.

‘Я посмотрю’.

Взгляд Энцо вернулся к львиной голове. ‘А как насчет Эфиопии? Хайле Саласси был известен как Лев Иуды, и он был последним императором Эфиопии’.

‘Это была не французская колония", - сказала Шарлотта. ‘Подожди минутку. Вот то, что ты хотел’. Она постучала еще немного, затем прочитала: "Книга Ивана Сараджича "Поиск флага" . Это потрясающе. Вы можете выбирать из множества типов флагов, цветов и того, что он называет устройствами — объектами, которые изображены на флаге.’

Энцо подошел, чтобы встать позади нее и посмотреть на экран.

‘Тип флага. Три полосы по вертикали’. Она выбрала черно-белый флаг с тремя вертикальными полосами. Изображение было выделено белым. ‘Цвета - зеленый, желтый и красный’. И она выбрала их из одиннадцати цветов. И снова они были выделены белым. Она навела курсор на выпадающее меню со списком устройств, которые могут появиться на флаге, и прокрутила варианты вниз, пока не дошла до звезды . Она выбрала его и перешла к выбору цветов, выбрав зеленый. Затем она нажала на кнопку с надписью Найти флаг . Через несколько секунд появилось крупномасштабное изображение флага. ‘Сенегал", - прочитала Шарлотта подпись. ‘Это сенегальский флаг’.

‘Был ли Сенегал французской колонией?’

- Да, это было. Шарлотта вошла Сенегал в поисковик и придумали Всемирная книга фактов сайте. Она читала, ‘Сенегала. Западноафриканское государство, граничащее с Северной частью Атлантического океана между Гвинеей-Бисау и Мавританией. Получило независимость от Франции в 1960 году.’

‘1960", - сказал Энцо. "Это вторая из двух дат, выгравированных на "саламандре"".

‘А как насчет другого свидания?’

‘1927.’

‘Возможно, это имеет значение в истории Сенегала’. Шарлотта набрала в поисковой системе "Сенегал" и "1927", а затем застонала. ‘Двести шесть тысяч результатов. Мы могли бы пробыть здесь месяц, разбираясь в этом’.

Но Энцо все еще был взволнован. Он вернулся к доске и написал "Сенегал" , обвел его и нарисовал к нему стрелки из флага и из Африки . ‘Давайте пока оставим даты", - сказал он. ‘А как насчет самой саламандры? Вы сказали, что это эмблема Франко çois Premier. Давайте посмотрим, что мы сможем узнать о нем.’

Пальцы Шарлотты быстро забегали по клавиатуре. ‘Здесь целая гора материала о Фрэн çоис’. Она просмотрела ярды текста, прокручивая страницу вниз по экрану. ‘Поборник Возрождения. Его девизом было: Я питаюсь и умираю в огне , видимо, поэтому он выбрал саламандру в качестве своей эмблемы. Предполагается, что здесь так холодно, что любой огонь погаснет при соприкосновении. Даже к его шляпе была прикреплена украшенная драгоценными камнями саламандра. Она подняла глаза. ‘Точно такая же, как та, что в багажнике’.

Энцо покачал головой. ‘Мне это ничего не дает’.

‘Подожди минутку’. Шарлотта напечатала еще что-то. ‘Очевидно, Фрэнçois Premier была также известна как Фрэнçois d'Angoulêя’.

Энцо поднял бровь. ‘Твой родной город’.

‘Кажется, оттуда происходила его семья. Валуа Ангул и #234; я. Его сын и внук были последними в роду’. Она подняла глаза. ‘Возможно, Ангулем ê я - это ключ к разгадке. Возможно, именно там нам следует искать остальные части тела’.

Энцо выглядел сомневающимся. ‘Я не вижу здесь никакой связи. За исключением…Семьи Гайяра из Ангула и #234; меня.’ Он ненадолго задумался. ‘Я пока напишу об этом’. И он повернулся и написал Фрэнçоис Премьер (Ангулêя) в круге и нарисовал к нему стрелку от саламандры. Он снова повернулся к Шарлотте. ‘Какое еще символическое значение может иметь саламандра?’

Шарлотта начала еще один поиск и наткнулась на статью о саламандрах и символизме. ‘Огонь’, - просто сказала она. ‘Был швейцарский врач пятнадцатого века, который назвал саламандру символом огня. И знаменитый австралийский исследователь, который писал об аборигенах, аборигены были о том, чтобы гореть, гореть, вечно гореть; можно подумать, что они принадлежали к легендарной расе саламандр и жили в огне, а не в воде .’ Она пролистала статью дальше и покачала головой. ‘Огонь. Вот и все. По-видимому, слово "саламандра" происходит от арабо-персидского слова, означающего "живет в огне’.

Энцо написал слово огонь? рядом с фотографией броши-саламандры, но не обвел ее кружком. Связей по-прежнему не было. На мгновение он закрыл глаза, и невесть откуда на него нахлынула волна усталости. Он пошатнулся и оперся рукой о стол, чтобы не упасть.

‘С вами все в порядке?" Шарлотта встала, обеспокоенная.

‘Я в порядке’. Он отступил назад и снова посмотрел на доску, но она слишком ярко горела на его сетчатке, и ему пришлось зажмуриться, чтобы сфокусироваться на ней. Теперь он знал, что сегодня вечером у него ничего не получится.

‘Уже почти четыре часа", - сказала она. ‘Солнце взойдет меньше чем через час’.

Он кивнул, уступая неизбежному. ‘Тогда нам лучше пойти спать’.

Она перевела компьютер в спящий режим и забрала у него пустой бокал из-под вина. Затем она взяла его за руку и повела в спальню в задней части дома. Двуспальная кровать с тяжелым резным деревянным изголовьем и изножьем занимала почти всю комнату. Огромный шкаф занимал остальную часть. Стены и дверь были покрыты аляповато-зелеными и розовыми обоями в цветочек. Одинокая голая лампочка заливала комнату холодным светом. Воздух здесь был прохладным и пах сырыми подвалами. ‘Я должна была проветрить ее", - сказала Шарлотта. ‘Это комната моих родителей. Моя комната на чердаке. Там было бы теплее и суше. Но там, наверху, только односпальная кровать ’. Она открыла окна и широко распахнула ставни, затем вставила в оконную раму сетку от мух.

Постель была холодной и сырой, и они прижались обнаженными телами друг к другу, чтобы согреться. Она идеально вписалась в его эмбриональный изгиб, и он обнял ее одной рукой, обхватив ладонью одну из ее грудей, чувствуя, как сосок вдавливается в его ладонь, возбужденный холодом. Но мысли о сексе не было. Просто комфорт. И через несколько минут после того, как Шарлотта выключила свет, они оба уснули.

III

Его разбудил не дневной свет. Уже несколько часов было светло. Солнечный свет, льющийся через открытое окно, обжигал кровать. В комнате пахло лесом, и снаружи воздух наполняло жужжание насекомых. Должно быть, его сознание пронзил церковный колокол. Он слышал его отдаленный звон в деревне на вершине холма. Он понятия не имел, сколько раз он звонил. Семь, восемь, девять раз? Он лежал с закрытыми глазами, наслаждаясь теплом, прислушиваясь, не зазвонит ли телефон снова. Иногда они звонили, чтобы отбить время во второй раз, через две-три минуты. На всякий случай, если работники на полях ошиблись в счете в первый раз. Звонок зазвучал снова, и на этот раз он досчитал до двенадцати. Был полдень. Они проспали почти восемь часов.

Он повернул голову набок и увидел, что Шарлотта все еще спит. Ее спутанные волосы лежали под головой, разметавшись по подушке. Ее рот был слегка приоткрыт, мягкие губы почти надуты, выпуская крошечные струйки воздуха. Его охватила невероятная нежность. Он хотел легко провести пальцами по ее губам, а затем нежно поцеловать их, чтобы она проснулась и почувствовала его вкус. Он хотел заняться с ней любовью. Не отчаянно, как раньше, а мягко, не торопясь, теряя себя в долгом, медленном забвении.

Но он не хотел будить ее, поэтому осторожно соскользнул с кровати, поднял свою одежду с пола, где прошлой ночью он просто позволил ей упасть, и на цыпочках вышел на кухню. Там он натянул спортивные штаны и футболку и сунул ноги в кроссовки, убрав волосы с лица, чтобы свободно собрать их в ленту на затылке. В ванной он ополоснул лицо водой и вернулся на кухню, чтобы сварить кофе. Он открыл окно и ставни по обе стороны от главной двери, чтобы впустить свет и воздух, и вышел во внутренний дворик. При дневном свете он увидел, что терраса затенена виноградной лозой, перекинутой через ржавый металлический каркас. Без сомнения, семья ужинала бы здесь летними вечерами, любуясь собственным видом на рай. Теперь он видел крошечные деревушки из медового камня, приютившиеся в долине реки или гордо восседающие на вершинах холмов, церковные шпили, торчащие из-за деревьев, которые поднимались по каждому склону. Овраги и ущелья прорезают зелень, отмечая внешние границы долин, где когда-то огромные, быстротекущие реки безжалостно прокладывали себе путь сквозь скалы.

Это было замечательное уединенное место. Где можно было поразмышлять. Побыть в покое. Быть самим собой. Энцо увидел, как две сороки гонялись друг за другом по лугу, полному летних цветов, прямо под домом. Он услышал, как внутри булькает и плевается кофеварка, и зашел, чтобы налить себе кофе. Он нашел кружку и банку с кубиками сахара и сделал его сладким. Он сделал большой глоток и почти сразу почувствовал действие кофеина. От Шарлотты по-прежнему не было слышно ни звука.

Любопытство привело его к лестнице за занавеской. Он отдернул ее и осторожно поднялся в темноту, все еще держа в руке чашку с кофе. Наверху лестницы низкая дверь открылась в крошечную спальню, встроенную в скат крыши. Солнечный свет пробивался сквозь щели по краям маленького слухового окна. Энцо открыл его и отодвинул ставень. Свет хлынул внутрь и заполнил интимное пространство вокруг него. Вид на долину был захватывающим. Он мог представить, как юная Шарлотта просыпается каждое летнее утро, полная волнения и стремления отправиться исследовать окружающий мир, исследуя внешние границы своего воображения.

Он вернулся в комнату, пригнувшись, чтобы не задевать угол наклона потолка. Ее кровать была придвинута к дальней стене. Он представил, как она лежит в ней, ребенок с фотографий. Сон, сновидения, свобода фантазировать до того, как взрослая жизнь заставила ее столкнуться с совершенно непривлекательным миром. Еще больше фотографий выстроилось вдоль деревянного комода, вокруг миски и кувшина, аккуратно разложенных на кружевных салфетках. Семейные группы позировали в саду, любуясь видом позади них. Беседка, увитая цветами. Он узнал родителей Шарлотты и пожилую пару. Возможно, бабушку и дедушку, которых он видел, намного моложе, на фотографии, сделанной на пляже. У ее дедушки все те же вьющиеся усы. Только теперь они были чисто белыми. Шарлотта выглядела сияющей, тронутой счастьем, которое сверкало в ее темных глазах и светилось в ее улыбке. Она сидела на коленях у пожилого мужчины. Не такие старые, как ее дедушка, но с такими же экстравагантными усами и копной растрепанных волос.

Энцо почувствовал себя так, словно кто-то только что ударил его в живот. Он почувствовал головокружение и тошноту, его разум был затуманен болью и замешательством. Его кружка с кофе упала на пол и разбилась, и он поднял фотографию дрожащей рукой. Во рту у него пересохло, и он даже не мог сглотнуть. Не было абсолютно никаких сомнений. Человеком, на коленях которого сидела юная Шарлотта, был Жак Гайяр.

Глава восемнадцатая

Я

Когда он добрался до подножия лестницы, Шарлотта голышом ковыляла из спальни, вытирая заспанные глаза. ‘ Что случилось? ’ спросила она мечтательно. ‘Мне показалось, я слышал звук чего-то ломающегося’. И затем она увидела его лицо. Белое, как мел, и искаженное болью и гневом. ‘Что случилось?’ Тревога в ее голосе была явной.

Он швырнул фотографию на стол, и стекло в рамке треснуло. Она выглядела потрясенной, ее глаза были полны непонимания. Он сказал: "Я думаю, ты кое-что забыла мне сказать’.

Она подошла к столу и взглянула на фотографию за разбитым стеклом, и он увидел, как осознание накрыло ее волной, оставив пропитанной усталым смирением. Но ее первым побуждением было прикрыть свою наготу, принарядить свою внезапную уязвимость. ‘Это было не твое дело", - сказала она почти шепотом и повернулась обратно в спальню.

Энцо пошел за ней. ‘Ну, я думаю, теперь это мое дело’. Она натянула махровый халат и поплотнее запахнула его вокруг себя, затем вызывающе встала на свое место. ‘Ты собираешься мне рассказать?’ - спросил он.

‘Он был моим дядей’.

Энцо чувствовал, как внутри него закипает гнев. Он боролся с тем, чтобы не дать ему выплеснуться наружу. ‘Ты солгал мне’.

‘Я не лгал тебе. Я не говорил тебе, вот и все’.

‘Вы солгали, умолчав. Это одно и то же’.

‘О, дерьмо!’ Она бесцеремонно прошла мимо него и снова вышла на кухню. Он последовал за ней. Она сказала: ‘Я встретила тебя всего неделю назад. Я тебя не знала. И я, конечно, не был вам должен. Правду или что-нибудь еще.’

- А Раффин знает? - Спросил я.

‘Конечно, любит. Так я с ним и познакомился. Когда он изучал книгу’.

Крошечный сгусток воздуха вырвался из задней части горла Энцо. ‘О, точно. Конечно. Все становится ясно. Ты связался с Раффином, потому что думал, что сможешь узнать что-нибудь о том, что случилось с твоим дядей. Но когда он не смог сообщить ничего, чего ты еще не знал, ты бросил его. Как раз в тот момент, когда я появился на сцене, обещая взглянуть на все по-новому.’

‘Все было не так’. Она скрестила руки на груди и повернулась к нему лицом.

‘Ну, тогда расскажи мне, как это было’.

Она посмотрела на него сердито, вызывающе и защищаясь. ‘Я ни на минуту не думала, что Роджер расскажет что-нибудь новое о моем дяде Жаке. Я влюбилась в него, вот и все. Я думала, что он был очаровательным и забавным, и у нас был отличный секс.’

Энцо почти вздрогнул. Это было больше, чем он хотел знать.

‘Я бросила его, потому что узнала его получше. После той первой вспышки увлечения я обнаружила, что чем больше я его узнавала, тем меньше он мне нравился. Это случается постоянно. Ты встречаешь кого-то. Ты думаешь, что они замечательные. Потом ты обнаруживаешь, что они не такие замечательные, как ты думал, и двигаешься дальше.’

‘Для меня’.

Она покачала головой. ‘Это ты пригласил меня на кофе, помнишь?’

‘Нет. Ты спрашивал себя. И ты тот, кто продолжал появляться у моей двери. Не то чтобы я не был рад тебя видеть. Но именно вы пришли в Éперне. Это ты раздобыл ключ от моей комнаты, ты залез в мою постель.’

Она смогла встретиться с его сердитым взглядом лишь на мгновение, прежде чем отвернуться. ‘Вы были первым человеком за десять лет, который, казалось, действительно мог узнать, что случилось с моим дядей Жаком. И я хотела быть рядом, когда это сделал ты. Она повернулась к нему лицом, в ее глазах горело оправдание. ‘Я любила этого человека. Многие люди этого не любили. Я не знаю почему. Потому что для меня он был самым добрым, милейшим, нежнейшим человеком. И кто-то просто забрал его у меня. Стерли его с лица земли, без причины, без следа.’

‘Значит, ты использовал меня’.

‘Да’.

Энцо почувствовал, как из его мира уходит дно.

‘Не то чтобы я не находил тебя привлекательным’.

‘О, пожалуйста!’

‘Но, да, я подумала, что был хороший шанс, что ты можешь открыть что-то новое’. Она глубоко вздохнула. ‘А потом я узнала тебя получше. И чем больше я узнавал вас, тем больше вы мне нравились. Прямо противоположно тому, как это было с Роджером.’

‘Ты меня совсем не знаешь’. Это ранило сильнее, чем он думал.

‘Я знаю достаточно, чтобы понимать, что ты заставляешь меня чувствовать то, что я никогда раньше не чувствовала ни к одному мужчине’.

Но Энцо не хотел этого слышать. Могло стать только хуже. Он начал опускать опускную решетку. ‘Знаешь, что я думаю?’ Он сам ответил на свой вопрос. ‘Я думаю, вы используете людей. Я думаю, вы использовали Раффина, и я думаю, вы используете меня. И когда все это закончится, я буду для вас не более чем частью истории’.

Она посмотрела на него своими большими темными глазами, как раненое животное. Полными боли и непонимания. Она медленно покачала головой. ‘Ты ошибаешься, Энцо’.

И внезапно огонь их спора погас, как будто между ними встала саламандра и потушила пламя. Энцо почувствовал себя опустошенным. Он прошел мимо нее и вышел на раннее послеполуденное солнце. Жара нарастала, и он чувствовал, как солнце обжигает его кожу. Он засунул руки в карманы и пошел прочь по высокой траве, загромождавшей сад, пока не нашел каменную скамью, расположенную так, что с нее открывался нетронутый вид на долину внизу. Садясь, он почувствовал сквозь брюки жар камня и закрыл глаза. Воздух наполнился звуком миллиона жужжащих насекомых, а затем церковный колокол пробил час. Это было невероятно, подумал он, как один час может изменить твою жизнь.

И в этот момент самоанализа, когда гнев утих, в него закрались первые сомнения, которые подорвали его самодовольную уверенность. Не судил ли он ее, в конце концов, слишком поспешно, слишком сурово? Он открыл глаза навстречу яркому солнцу и понял, что какой бы ни была правда, теперь уже слишком поздно пересказывать то, что было сказано.

II

Он понятия не имел, как долго сидел там, глядя на долину Кэрри с ее холмами, ущельями и густыми лесами. Казалось, прошла вечность, но церковный колокол еще не пробил двух. Десятью минутами ранее он услышал отдаленное жужжание принтера Шарлотты, а теперь краем глаза уловил какое-то движение и, обернувшись, увидел, как она пробирается к нему по траве. На ней были джинсы и большая бесформенная футболка с выцветшей головой Барта Симпсона. В ее вытянутой руке трепетала пачка бумаг. Она остановилась в метре от него, и он поднял глаза, чтобы увидеть, что она плакала. Ее глаза были налиты кровью и слезились, а в тенях под ними виднелась печаль. Но она смотрела на него без эмоций.

‘Смирись с этим’. Она протянула лист бумаги.

‘Что это?’

‘Я снова задумалась о подсказках", - сказала она. "Это показалось мне немного более конструктивным, чем сидеть и жалеть себя’.

Энцо проигнорировал колкость. ‘И?’

‘И я задумался об этих датах. с 1927 по 1960 год. Они казались чем-то вроде дат, которые вы видите в скобках после имени кого-то, кто умер. Продолжительность жизни’.

‘Короткая жизнь. Всего тридцать три’.

‘Он был’.

- Кто? - спросил я.

Она подтолкнула к нему лист бумаги. ‘Посмотри сам. Я просто ввела даты в поисковую систему, и вот что появилось’.

Энцо взглянул на распечатку, прищурившись от яркого солнечного света. ДЭВИД ДИОП — ПОЭТ (1927-1960). Это была запись на странице библиотечного раздела веб-сайта Университета Флориды. Диоп родился в Бордо, в семье отца-сенегальца, и его творчество отразило глубокую ненависть к колониализму в Африке. Погиб в авиакатастрофе в 1960 году, большая часть его поэзии была уничтожена вместе с ним, оставив потомкам только двадцать два стихотворения, опубликованных до его смерти.

Он посмотрел на Шарлотту. ‘ Итак? У него был отец-сенегалец.’

‘Итак, я просмотрела тот список студентов Schoelcher, который ты получил от ENA’. Она протянула его ему. ‘Я отметила имя маркером’.

Он посмотрел на имя, выделенное зеленым цветом в списке. Фрэнçоис Диоп. И сквозь туман крови, гнева и боли, который омрачил его последний час, проступила необычайная ясность. Даты, выгравированные на саламандре. Фрэнçois Premier. Африка. Сенегал. Все это неопровержимо указывает на имя другого ученика Жака Гайяра. Фран çои Диоп. Он обратил сияющие глаза на Шарлотту, и на мгновение все, что произошло между ними, было забыто. ‘Что мы знаем о нем?’

Она пожала плечами. ‘Я еще не смотрела’.

* * *

Он написал François Diop на доске, обвел ее кружком и нарисовал к ней стрелки от всего остального, кроме кубка и свистка. ‘Ладно, мы знаем, кто, но не где’. Он подошел к кухонному столу и взял групповую фотографию с рекламной акции Schoelcher. Среди них было четыре темнокожих лица. Одним из них был Фрэн çоис Диоп, и Фрэн çоис Диоп пыталась его убить. В этом он был уверен. Но он не смог достаточно ясно разглядеть лицо, чтобы узнать его. Конечно, не по крошечному изображению на фотографии десятилетней давности. ‘Вы уже что-нибудь нашли?’

Шарлотта все еще печатала и управлялась с мышью. ‘Существует довольно много Фран &##231;оис Диопс. По-видимому, Диоп - одно из самых распространенных имен в Сенегале’. Она прокручивала список из более чем ста тридцати ссылок. ‘Подождите минутку, я попробую сузить поиск, связав имя с ЭНА’. Она поискала еще раз, и на этот раз появилось всего несколько ссылок. В основном статьи или официальные документы, касающиеся высокопоставленного сотрудника французской дипломатической службы. Она открыла статью, озаглавленную "ДИОП НАЗНАЧЕН СЛЕДУЮЩИМ ДИРЕКТОРОМ МИРОТВОРЧЕСКИХ ОПЕРАЦИЙ". Она быстро просмотрела текст. ‘Это он’. И Энцо обогнул стол, встал рядом с ней и, склонившись над ноутбуком, уставился на экран. Он почувствовал аромат духов в ее волосах, почувствовал жар ее тела рядом со своим и испытал огромный прилив сожаления. Он заставил себя сосредоточиться на тексте статьи.

Диоп работал на набережной Орсе, в Министерстве иностранных дел. В течение предыдущих девяти лет он занимал ряд дипломатических должностей в Вашингтоне, Токио и Москве. Он вступил на этот золотой путь после окончания школы повышения квалификации в ENA в качестве одного из лучших студентов своего курса. Его этническое происхождение сослужило ему хорошую службу, и, по словам этого конкретного журналиста, теперь друзья из канцелярии министра иностранных дел готовили его на высшую должность в ООН.

Там была фотография Диопа, криво ухмыляющегося в камеру. Он был симпатичным молодым человеком. Подпись утверждала, что ему всего тридцать пять лет, он был вундеркиндом, который более чем оправдал все, что ему было предсказано.

Далее в статье рассказывалось о его “экстраординарном” прошлом как обездоленного чернокожего ребенка, сына сенегальских иммигрантов, выросшего в одном из самых известных банье Парижа. Его исключительный интеллект был рано замечен его учителями, как и его замечательные природные способности футболиста. Редко кто был одарен одним выдающимся талантом. Но такой блеск, как в академических, так и в спортивных дисциплинах, был неслыханным, безусловно, для чернокожего ребенка из парижского гетто. В подростковом возрасте за ним охотились несколько ведущих французских футбольных клубов: "Пари Сен-Жермен", "Мец", "Марсель". Но учитель французского убедил его выбрать академический путь. Хотя его звезда, возможно, и ярко сияла в течение нескольких коротких лет в качестве первоклассного спортсмена, как сказал ему его учитель, она бы потускнела так же верно и быстро, как его телу было суждено прийти в упадок. Но его разум будет расти и расширяться на десятилетия вперед. Это был хороший совет.

Диоп получил легкий доступ в é облегченный Университет é Парижского Дофина, известный тем, что выпускает будущих капитанов французской торговли и промышленности. Там он быстро развился в блестящего разносторонне развитого человека, так что к моменту окончания университета он смог, всего за один год подготовившись в Sciences-Po, успешно сдать устный экзамен и строгие вступительные экзамены в Éc ôle National d'Administration с первой попытки. Тогда ему было всего двадцать три.

Однако даже сегодня он не полностью отказался от футбола. Будучи студентом, он был звездным игроком официальной студенческой футбольной команды ENA — смеси нынешних и бывших учеников, игравших в ночной лиге по понедельникам. С момента своего возвращения в Париж он по-прежнему выходил на поле каждый понедельник как бывший ученик и по-прежнему был их звездным игроком.

Энцо положил свою руку на руку Шарлотты, чтобы вернуться к фотографии Диопа. Он пристально смотрел на него почти полминуты. Было трудно поверить, что этот улыбающийся молодой человек пытался его убить. Что десять лет назад он был частью безжалостной и дикой группы студентов, которые убили своего учителя. Все они наделены редким умом, каждый из них на пороге блестящей карьеры. С какой стати они это сделали?

Он оставил свою руку лежать на руке Шарлотты, и ему внезапно стало неловко. Он быстро убрал ее. ‘Итак, вот наша спортивная связь", - сказал он. Он взглянул на доску. ‘Чашка и свисток должны каким-то образом привести нас к следующей части тела’. Сейчас было неловко говорить о частях тела с племянницей жертвы. Это как небрежно говорить об умершем человеке с недавно осиротевшим родственником.

‘Я полагаю, кубок мог бы стать своего рода футбольным трофеем", - сказала Шарлотта. "Чемпионат первого дивизиона или Кубок Франции’.

‘Или любой кубок, выигранный одной из тех команд, которые интересовались Диопом в подростковом возрасте’. Энцо придвинул к себе лист бумаги и нацарапал имена. ‘Пари Сен-Жермен. Metz. Марсель.’

Шарлотта встала. ‘Футбол - для мальчиков. Я оставляю вас наедине’. И она подошла к камину и отдернула занавеску, чтобы исчезнуть в темноте лестницы на чердак.

Энцо постоял мгновение, раздумывая, не пойти ли ему за ней. Но передумал и вместо этого сел перед ноутбуком. Ему потребовалось всего несколько минут, чтобы найти веб-сайт УЕФА, изобилующий футбольной статистикой со всей Европы. Он вернулся к 1996 году. Чемпион Франции и Кубок Франции в том году выиграли "Осер", Кубок лиги - "Мец". Кубок УЕФА выиграла мюнхенская "Бавария", а Лигу чемпионов - ’Ювентус". "Пари Сен-Жермен", более ласково известный как ПСЖ, выиграл Кубок обладателей кубков европейских чемпионов, а Германия выиграла Кубок европейских наций по итогам трехнедельного турнира в Англии. Итак, два клуба, которые преследовали Диопа в школьные годы, "ПСЖ" и "Мец", выиграли трофеи в 1996 году.

Он услышал, как Шарлотта спускается по узкой деревянной лестнице. Она отодвинула занавеску у подножия лестницы и вышла, неся маленький телевизор, который поставила на дальний конец кухонного стола. Это был старый телевизор со встроенным видеоплеером. Она начала искать в ящике буфета сетевой удлинитель.

‘Что мы смотрим?’ спросил он.

‘Если телевизор все еще работает, я подумала, что было бы полезно взглянуть на это’. Она взяла со стола конверт из манильской бумаги Энцо и достала видеозапись продвижения по службе Schoelcher, которую мадам Анри подарила ему в Париже. Энцо совсем забыл об этом. Он понятия не имел, чему, по мнению Шарлотты, они могли бы научиться из этого. Возможно, она просто хотела поближе познакомиться с убийцами своего дяди.

Он оставил ее настраивать телевизор и вернул свое внимание к компьютеру. Он набрал PSG в окне поиска и нажал клавишу возврата. Вверху страницы открылся официальный сайт "Пари Сен-Жермен". Он нажал на ссылку. Меню в левой части главной страницы предлагало ему широкий выбор вариантов - от матчей до продажи билетов . Он выбрал "Клуб", а в подменю - "Историю" . На странице, которая была загружена, была представлена краткая история клуба с момента его создания в 1970 году и по сегодняшний день. Энцо просмотрел текст, но ему ничего не бросилось в глаза.

Из множества вариантов в верхней части страницы он выбрал период 1990-2000 годов. Подробная история провела его через это десятилетие. События сезона 1995/96 были сосредоточены на завоевании Кубка обладателей европейских кубков — их первого европейского трофея. Он также прочитал отчет о следующем сезоне. Но опять же не было ничего, что связывало бы клуб с какими-либо другими уликами. Или с Фрэн çоис Диоп. Энцо выдохнул свое разочарование в стропила.

Шарлотта нашла кабель и подключала телевизор. Она включила его, и из крошечных динамиков послышался белый шум. Она включила звук и сказала: ‘Я думала об этих цифрах на свистке судьи’.

Энцо взглянул на доску, где под фотографией свистка было написано 19/3. Он еще не обратил на них никакого внимания. ‘А что насчет них?’

‘На кого они тебе кажутся похожими?’ Она вставила кассету в щель под экраном, и кассета открылась, как рот, чтобы проглотить ее целиком.

Энцо посмотрел на цифры, неопределенно качая головой. Он сделал выпад в темноте. ‘Я не знаю... свидание?’

‘Именно’.

Он сел. Почему он не подумал об этом? ‘Девятнадцать, три. 19 марта’. Он посмотрел на Шарлотту. "Это что-нибудь значит для тебя?’ Но даже задавая этот вопрос, он знал ответ. ‘19 марта 1962 года. Дата прекращения огня в Алжирской войне. По всей Франции есть улицы и площади, названные 19 марта 1962 года .’

‘В этом-то и проблема. Их слишком много, если только вы не можете привязать кого-то к определенному месту’.

Энцо удивленно посмотрел на нее. ‘Ты уже все продумала?’

‘Конечно’.

‘Так когда ты думал поделиться этим со мной?’

‘Я только что это сделала". Она ткнула пальцем в кнопку воспроизведения на телевизоре. ‘Ты хочешь это смотреть или нет?’

Он отошел от компьютера и обошел стол, когда пианино заиграло какую-то тихую классическую музыку. На экране появилась групповая фотография, которую Энцо так хорошо знал, с подписью "ПРОДВИЖЕНИЕ ВИКТОРА ШЕЛЧЕРА 1994-96". Затем продвижение VIE D'UNE, за которым последовали снимки лиц на фотографии крупным планом. Они все были там. Гайяр, Хьюз д'Отвилье, Филипп Рок, Франсуа Диоп. Энцо мрачно уставился на это. Скольких других они еще не опознали?

Из-за плохой обрезки звука изображение перескочило на снимок висящих французских флагов и подпись "LE CONCOURS". Это был отрывок из какого-то выпуска новостей французского телевидения. Голос за кадром, полный серьезности, перечислил имена знаменитых éнарков . Жак Ширак, Ален Юппé, Лионель Жоспен, Валери Жискар д'Эстен. Лидеры поколения. И, подумал Энцо, перекличка мошенников. Камера задержалась на фасаде бывшей парижской штаб-квартиры ENA на улице Университета é. Все эти президенты и премьер-министры, - торжественно произнес голос за кадром, - прошли через эти священные врата. И сегодня, как это продолжалось, насчитывалось более четырех тысяч éнарков, управляющих как французским правительством, так и частным сектором.

Затем камера переместилась в камеру пыток, где группа экспертов ENA проводила Грандиозный устный сеанс . Пятеро самодовольных следователей сидели за длинным овальным столом, садистски улыбаясь в ожидании начала инквизиции. На столе стоял сложный таймер, отсчитывающий минуты.

Затем короткометражный фильм включал различные эпизоды, любительские кадры и выдержки из профессиональных новостных репортажей. Студенты, сидящие в библиотеке ENA, обсуждающие свой курс, снимки лыжников в Пюи Сент-Винсент во время перерыва на сближение. Лекционный зал, полный студентов, в напряженной тишине слушающих своего лектора.

Энцо услышал резкий вдох Шарлотты и понял, что лектором был Жак Гайяр. Он был резким и деловым, обращаясь к своим студентам с абсолютной уверенностью человека, свободного от сомнений в себе. Даже в этом нечетком клипе с плохим эмбиентным звучанием его харизма была наэлектризованной. Он вызывал всеобщее внимание, абсолютное уважение. Когда камера обводила студентов, Энцо увидел томную фигуру Филиппа Рокеса, который, опершись локтем на подлокотник кресла, внимательно слушал своего учителя. Энцо нажал на кнопку "Пауза", и изображение застыло на лице Рокеса. "Филипп Рокес", - сказал он. И, обернувшись, увидел, как по щекам Шарлотты текут тихие слезы.

‘ Ублюдок! ’ прошептала она.

Энцо прокрутил пленку дальше. Еще снимки студентов, на этот раз позаимствованные у BBC World. Подпись: LA VIE à СТРАСБУРГ. Студенты прогуливались по старинным улицам этого центра европейской власти. В лингафонных лабораториях еще больше студентов вели дебаты на иностранных языках. Немецкий, итальянский, английский. Все они, казалось, свободно владели. У одного студента хватило уверенности и остроумия поправить своего председателя на английском. "Во-первых, я хотел бы отметить, - сказал он, - что я не мистер Мбала, я шеф Мбала’.

А потом был Хьюз д'Отвилье, улыбающийся, дерзкий, отпускающий шуточки на немецком, знающий о нацеленной на него камере и играющий на публику. Энцо задавался вопросом, что же привело его из раннего детства к убийствам и самоубийствам — если это действительно было так.

Фильм снят на тему спорта. Мини-марафон. Студенты гребут и отжимаются. А затем футбольный матч. Чернокожий игрок забивает эффектный гол. Фрэнçois Diop. Подтянутый. Сильный. Неудивительно, что он смог так легко одолеть Энзо. Энзо почувствовал огромную волну негодования и злости. Этим людям были даны все преимущества, которые могли предложить природа и общество. Интеллект, талант, привилегии. И все же они предпочли воспользоваться своим преимуществом, потворствуя убийствам. И тогда, и сейчас. Только теперь, казалось, они избавлялись друг от друга.

Появилась подпись к концу. BONNE CHANCE, TOUS NOS VOEUX, à BIENTOT, EN FORMATION PERMANENTE. Фильм был выпущен в марте 1996 года.

‘Они закончили школу в марте", - тихо сказала Шарлотта. ‘Таким образом, у них было пять долгих месяцев, чтобы спланировать и осуществить убийство моего дяди. Никакого прилива крови к голове, никакой страсти к преступлению . Просто холодное, спокойное, преднамеренное убийство.’

Она выключила магнитофон, и он выплюнул кассету обратно в них, как будто кассета оставила у него во рту тот же неприятный привкус, что и у них. Они сидели в тишине, уставившись на пустой экран. Затем Шарлотта ни с того ни с сего спросила: ‘А как насчет дня Святых? Это упоминалось в одном из предыдущих наборов подсказок, не так ли?’

Энцо не сразу понял. ‘1 апреля’, - сказал он. ‘Но я не понимаю ....’

‘ 19 марта, ’ терпеливо повторила Шарлотта.

Энцо снова взглянул на доску и с сомнением покачал головой. ‘У нас уже есть имя’.

Она пожала плечами. ‘Знать бы ничего плохого’.

Энцо вернулся к компьютеру и ввел дату в Google. ‘Святой Иосиф’, - сказал он. ‘Сегодня День святого Иосифа’.

В последовавшие минуты молчания ни один из них не смог придумать ни одного подходящего замечания. Затем Шарлотта сказала: ‘Я уберу телевизор’. И Энцо вернулся к своим поискам футбольных клубов. Он набрал в окне поиска "ФК МЕЦ", и когда он нажал клавишу возврата, вверху страницы появилась ссылка на официальный сайт ФК "Мец". Он нажал на нее, и сразу же зазвучала громкая рок-музыка, сопровождаемая мигающими анимированными изображениями футболиста, пересекающегося с официальным щитом клуба.

‘Что, во имя всего святого, это такое?’ Спросила Шарлотта.

Но Энцо застыл, его глаза были прикованы к экрану, сердце билось где-то в горле. Анимационный эпизод закончился на последнем изображении клубного щита, а затем перешел на главную страницу. ‘Иисус....’

‘Что это?’ Шарлотта подошла посмотреть.

"Официальная эмблема футбольного клуба "Мец". Это саламандра’. Он отодвинул стул и быстро подошел к доске. Он написал "Футбольный клуб Мец" и обвел его кружком. ‘Вот оно. Это то самое место’.

‘Metz?’

‘Да’.

‘Еще части тела? Еще подсказки?’

‘Должно быть’. Энцо повернулся обратно к доске и начал наносить на нее стрелки. ‘Все стрелки, которые указывали на Диопа, ведут к Мецу. Затем у нас есть еще одна стрела от саламандры. "Мец" выиграл кубок лиги в 1996 году, так что еще одна стрелка с футбольного трофея. А затем финальная стрелка со свистка судьи. Еще одна футбольная связь.’

Но Шарлотту это не убедило. "А как насчет 19 марта?’

‘Я не знаю. Может быть, футбольный стадион находится на улице 19 Марта 1962 года . Мы узнаем, когда доберемся туда’.

Шарлотта начала старательно сматывать сетевой удлинитель. "Ты можешь. Я не буду’.

Энцо почувствовал, как на него навалилась неприятная тишина. ‘Ты не пойдешь со мной?’

‘Нет. Я должен вернуться в Париж’.

‘Разве ты не хочешь знать, кто убил твоего дядю?’

Она повернулась к нему, в ее глазах вспыхнул гнев. ‘Какое тебе дело? Все, что тебя интересует, - это выиграть пари’.

Если бы она вонзила нож в его сердце, она вряд ли смогла бы причинить ему большую боль. Но, возможно, это было не больше, чем он заслуживал. Он молча наблюдал за ней, пока она укладывала кабели. ‘Как ты собираешься вернуться в Париж?’

Она пожала плечами: ‘Вы можете высадить меня на железнодорожной станции в Тюле’. И она подняла телевизор, чтобы отнести его обратно в свою комнату.

Глава девятнадцатая

Я

Машина стояла там, где они ее оставили, брошенная на трассе. Но здесь не было никакого движения. Даже местный фермер не проезжал этим путем. Задняя часть машины была погнута и обожжена в том месте, где грузовик их протаранил, и вся в царапинах с одной стороны, где они нанесли скользящий удар по разделительному барабану при съезде с трассы.

При его четвертой неудачной попытке завести машину двигатель издал звук, похожий на рвущийся металл, и резко заглох. Теперь он даже не переворачивался. Шарлотта вышла и обошла машину спереди. ‘Дорожка вся в масле’.

Энцо снял капот и пошел посмотреть. Небольшая река масла стекала между камнями, разделяясь, прежде чем впитаться в землю. Он поднял капот, и в их лица ударил едкий запах теплого смазочного масла. Оно блестело на каждой поверхности двигателя и его креплениях. ‘Дерьмо!’ Энцо опустил капюшон и задумался об этом. Они были за много миль отовсюду. И даже если бы им удалось убедить гаражиста выйти, машина вряд ли снова появилась бы на дороге в ближайшее время. Он нащупал в кармане брюк свой мобильный телефон. Его крошечный экран сообщил ему, что здесь сильный сигнал. Он на мгновение задумался, затем заметил, что Шарлотта смотрит на него.

Она спросила: ‘Кому ты звонишь?’

‘Моя дочь’.

Софи быстро ответила. ‘Привет, папа. Где ты?’

‘Софи, я попал в дорожно-транспортное происшествие’.

‘Oh, mon dieu ! Папа, с тобой все в порядке?’

‘Я в порядке. Но мне нужно, чтобы ты оказал мне услугу’. Он глубоко вздохнул и проглотил свою гордость. ‘На самом деле, это Бертран должен оказать мне услугу’.

‘Бертран?’

‘У него есть транспорт, не так ли?’

‘Да, у него есть фургон’.

‘Мне нужно, чтобы он приехал в Корр èзе и забрал меня. А затем отвез меня в Мец’. Он сделал паузу. ‘О, и попроси его принести пару лопат’.

II

Они вернулись в дом, и Шарлотта сварила кофе. Затем она взобралась на холм и легла в траву, опершись на локоть, потягивая горячий напиток и мрачно глядя на долину. Энцо вернулся на свою каменную скамью, и они ждали, ни один из них не произнес ни слова друг с другом, в течение трех долгих часов, пока солнце опускалось все ниже в небе.

К восьми Энцо уже собирался снова позвонить Софи, когда они услышали шум двигателя на дороге наверху. Шарлотта снова заперла дверь, и они пошли по шпалам сквозь деревья к машине Энцо. Когда они добрались туда, белый фургон Бертрана был припаркован позади, двигатель работал на холостом ходу, и они с Софи осматривали повреждения.

Софи бросилась к отцу, обвила руками его шею и чуть не сбила с ног. ‘О, папа, я беспокоилась о тебе всю дорогу сюда’. Она взяла его лицо в ладони, чтобы посмотреть на него. ‘Ты уверен, что с тобой все в порядке?’

‘Я в порядке, милая, правда’. И он притянул ее к себе и крепко обнял.

‘Месье Маклеод, вы заварили какую-то кашу со своей машиной", - сухо заметил Бертран. ‘Что случилось? Вы врезались спиной в дерево?’

Энцо уставился на него. ‘Нет, Бертран. Грузовик пытался столкнуть меня с дороги’.

‘Он не только пытался, он преуспел", - сказала Шарлотта.

Софи обернулась, чтобы посмотреть на нее. ‘Привет’. Она с минуту выжидала. ‘I’m Sophie.’

‘Я Шарлотта’. Шарлотта протянула руку, и Софи с нескрываемым любопытством пожала ее.

‘Значит, вы с папой ... друзья, значит?’

‘Да", - быстро сказал Энцо. ‘А это Бертран’.

‘Я так понял’. Шарлотта и Бертран пожали друг другу руки, и она коснулась кончиком пальца своего носа. "Мне нравится сережка. Это настоящий бриллиант?’ Энцо чувствовал, что она говорит это только для того, чтобы позлить его. Но, с другой стороны, они никогда не обсуждали Бертрана, и она понятия не имела, что он думает о пирсинге на лице.

Бертран с энтузиазмом кивнул. ‘Да. Восемнадцать карат’. Затем: ‘Вы здесь живете?’ В его голосе звучало недоверие. ‘Нам потребовалась вечность, чтобы найти это место’.

‘Это дом отдыха. Я живу в Париже’.

‘Ты едешь с нами в Мец?’ Нетерпеливо спросила Софи. Очевидно, ей не терпелось побольше узнать о “друге” своего папы.

‘Боюсь, что нет’. Шарлотте было неловко. ‘Твой отец сказал, что ты высадишь меня в Тюле. Оттуда я сяду на поезд обратно в Париж’.

‘О’. Софи была разочарована. ‘Конечно’.

‘Ты хоть представляешь, как долго нас не будет?’ Бертран спросил Энцо. ‘Мне пришлось заплатить кому-то, чтобы он присматривал за тренажерным залом’.

‘Я верну тебе деньги", - резко сказал Энцо. ‘Мы можем идти? Становится поздно’.

Но прежде чем кто-либо успел пошевелиться, задняя дверь фургона Бертрана распахнулась, и из нее выпрыгнула заспанная Николь. Она потянулась, выставив дрожащие груди к верхушкам деревьев и моргая от позднего вечернего солнца. ‘Почему никто меня не разбудил?’

Софи и Бертран обменялись взглядами.

Затем взгляд Николь упал на Энцо, и она бросилась к нему, чтобы крепко обнять. ‘О, месье Маклауд, с вами все в порядке? Я так волновалась за вас’.

Энцо высвободился из ее объятий и смущенно посмотрел в сторону Шарлотты. ‘Что ты здесь делаешь, Николь?’

Софи скорчила гримасу. ‘Она несколько дней слонялась по квартире, ожидая тебя. Как только она узнала, что ты звонил, ее было невозможно отговорить от поездки с нами’.

III

Солнце скрылось за холмами, но на небе все еще было светло, когда они высадили Шарлотту на вокзале в Тюле.

Энцо сидел на корточках на полу в задней части фургона, Николь что-то болтала ему на ухо, в то время как Шарлотта сидела впереди на пассажирском сиденье, а Софи втиснулась между ней и Бертраном. Подросток оживленно болтал с Шарлоттой, выведав за полчаса больше информации, чем ее отцу удалось за неделю.

Все они вышли из фургона на стоянке у вокзала. Софи поцеловала Шарлотту в обе щеки. ‘Ты должна приехать и навестить нас в Каоре", - сказала она. ‘Тебе бы там понравилось, а папа отличный повар’.

‘Шарлотта - очень занятая женщина", - сказал Энцо.

Шарлотта избегала его взгляда. ‘Это верно’. Она пожала руку Бертрану. ‘Спасибо, что подвез, Бертран’.

‘De rien .’ Он смотрел на нее с восхищением.

Она повернулась к Энцо. ‘Ты дашь мне знать, как у вас идут дела?’

‘Конечно’.

И она повернулась и пошла на станцию. Софи посмотрела на своего отца. ‘Ты не поцеловал ее на прощание’.

‘Нет, я этого не делал’.

Софи приподняла бровь. ‘ Размолвка любовников?’

‘Даже не ходи туда", - прорычал Энцо.

‘Она красивая женщина", - сказал Бертран.

Софи склонила к нему голову. ‘И ты тоже туда не ходи’. А потом она ухмыльнулась.

‘Мы можем ехать, пожалуйста?’ Энцо открыл пассажирскую дверь и придержал ее для Софи.

Она пронеслась мимо него и запрыгнула внутрь. ‘Ты сегодня в подходящем настроении, не так ли?’

Они выехали на автотрассу A89 в Клермон-Ферран сразу за Тюлем, Энцо, Софи и Бертран втиснулись спереди, Николь - сзади, рев двигателя и запах дизельного топлива наполнили кабину. Наконец Бертран нарушил молчание. "Вы сказали, что вас сбил с дороги грузовик’.

‘Это правда?’

‘Специально?’

‘Да’.

Николь наклонилась вперед со спины и вгляделась в него в сгущающейся темноте. ‘Почему?’

Энцо глубоко вздохнул. ‘Я полагаю, вы все имеете право знать’. Он колебался. ‘Это убийство, которое я пытался раскрыть ....’

‘Jacques Gaillard?’ Сказала Софи.

Энцо кивнул. ‘На данный момент я нашел троих его убийц. Двое из них мертвы, а третий пытался убить меня по крайней мере один раз’.

Потрясенная молодежь замолчала. Затем Софи спросила очень тихим голосом: ‘Зачем мы едем в Мец?’

‘Чтобы найти еще одну часть тела и зацепки, которые приведут нас к четвертому убийце’.

* * *

К полуночи Энцо уже не мог держать глаза открытыми. Его голова моталась по груди. Во Вьерзоне Бертран съехал с автострады и поехал по пересеченной местности по дороге D в направлении Труа. Мец был промышленным городом на северо-западе Франции, недалеко от границы с Германией. Им предстояло еще несколько часов, прежде чем они доберутся туда.

Бертран сказал: ‘Почему бы вам не лечь и не поспать, месье Маклеод? Там сзади есть свернутый матрас. Николь пользовалась им раньше’. Он мотнул головой в сторону задней части фургона.

‘Здесь очень удобно", - сказала Николь. ‘И мне бы не помешала здесь компания’.

Софи подавила улыбку. ‘Иди, папа. Мы разбудим тебя, когда доберемся туда’.

Бертран притормозил у обочины, и Энцо вышел на теплый ночной воздух. Больше на дороге ничего не было. Он обошел машину сзади и забрался в темный салон. Лампочка вежливости под зеркалом заднего вида едва доставала до водительского сиденья, но и тот слабый свет, который она отбрасывала, освещал луч удовольствия Николь. ‘Вон там, за сиденьями", - сказала она, указывая. ‘Я снова все завязал’.

Энцо шарил вокруг, пока не нашел матрас, свернутый и перевязанный бечевкой. Когда он развязал его, матрас распахнулся на полу фургона, и что-то нанесло ему скользящий удар сбоку по голове

‘Ой!’ - завопил он. ‘Что за черт....’

Бертран достал фонарик из отделения для перчаток и посветил на заднее сиденье. В его луче Энцо увидел знакомые очертания металлоискателя Бертрана.

‘Чертова тварь!’ Это было так, как будто она следовала за ним. И он услышал приглушенное хихиканье, доносившееся спереди. Он отбросил его в сторону и лег на матрас, в то время как Бертран погасил фонарик и включил свою коробку передач с помощью синхромешалки shot на первую передачу. Они рывком тронулись с места.

‘Спокойной ночи, папа", - услышал он слова Софи, а затем через мгновение почувствовал тепло тела Николь, когда она плюхнулась рядом с ним.

‘ Ты ведь не возражаешь, правда? ’ спросила она в темноте. ‘ Здесь достаточно места для нас обоих.

Он не помнил, откликнулся он или нет. Ритм двигателя, шуршание шин по асфальту очень быстро погрузили его в темный, призрачный сон, где за ним гнались саламандры и противостояли существа с окровавленными лицами. Он понятия не имел, сколько прошло времени, когда он проснулся с внезапной, поразительной мыслью в голове. Было все еще темно, и вездесущий рев дизеля казался непрекращающимся. Как реактивные двигатели в трансконтинентальном полете, это стало частью самой ткани его существования. Николь крепко спала. Он вскарабкался на колени и потянул Бертрана сзади за плечо. Бертран полуобернул голову, и Софи оглянулась с удивлением и тревогой.

‘С тобой все в порядке, папа?’

‘Зачем тебе матрас в багажнике твоего фургона?’

Бертран отвернулся и уставился на дорогу. Он ничего не сказал. Энцо был уверен, что видит, как краска заливает его шею.

Софи засмеялась. ‘Не говори глупостей, папа. Как ты думаешь, для чего это?’

Это была не та мысль, которую Энцо хотел развеять. "Ради всего святого, Бертран, она моя дочь", - это было все, что он смог придумать, чтобы сказать. И сразу же ему пришло в голову, что его беспокойство было больше за себя, чем за свою дочь, его страх потерять ее.

Бертран смотрел прямо перед собой. ‘Я уверен, что мама Софи тоже была чьей-то дочерью. И я уверен, что ты любил ее так же сильно, как я люблю Софи’.

Софи протянула руку, чтобы коснуться щеки Бертрана. Энцо почти мог почувствовать ее удовольствие от слов Бертрана.

‘У моей мамы нет места", - сказал Бертран Энцо. ‘И я знаю, что ты меня не одобряешь. Так что...’ Он оставил фразу в подвешенном состоянии со всеми вытекающими последствиями. Куда еще им было идти? Энцо был подавлен мыслью, что в чем-то виноват он. Заставлял их заниматься любовью на каком-то потрепанном матрасе в кузове фургона. Теперь он чувствовал себя еще более неуютно из-за этого и молча удалился в заднюю часть фургона, как животное, получившее рану, нанесенную самому себе.

Затем он лег на спину, оставив между собой и Николь разумное расстояние, и подумал о Паскаль. Как она перевернула его жизнь с ног на голову, подарила ему запретное счастье, а потом оставила у него только воспоминание об этом. Он вспомнил, как Бертран сердито сказал ему о Софи: Она больше не твоя маленькая девочка. Так что, может быть, пришло время тебе позволить ей повзрослеть . Софи была всего на три года моложе, чем была ее мать, когда Энцо впервые встретил ее. Но все, о чем Энцо мог думать, была маленькая девочка, которую он вырастил, все моменты ее слез и триумфа. Ее первый день в школе, полный слез, первые моменты тряски на велосипеде. Не отпускай, папа, не отпускай! Часы, проведенные в открытом бассейне на ë ле-де-Кабессут, учат ее плавать. Радость от получения ею степени бакалавра. Прокручиваются моменты, некоторые из которых слишком похожи на те, которые он пережил однажды с Кирсти в детстве. Вот только он потерял Кирсти из-за собственного эгоизма и понятия не имел, что будет делать, если потеряет и Софи. Бертран никогда не узнает, как тяжело ему было отпустить ее.

Он закрыл глаза и поддался мечтам о Шарлотте, с ее прекрасными черными глазами и мягким прикосновением ее пальцев к своему лицу. Даже во сне не было спасения от меланхолических напоминаний о его жизненных неудачах. И где-то в последних клочках сознания он снова почувствовал сожаление о том, что не справился с конфронтацией с ней по-другому.

IV

Солнечный свет лился в заднее окно и заливал матрас, горячий сквозь стекло, обжигая его одежду и кожу. Энцо пошевелился и перевернулся, обратившись лицом к большой круглой сенсорной панели металлоискателя Бертрана. Он проснулся, пораженный и дезориентированный.

‘Доброе утро, папа’.

Он обернулся и увидел Софи, улыбающуюся ему в ответ с пассажирского сиденья. - Где мы? - спросил я.

‘Metz. Мы приехали сюда посреди ночи. Мне показалось постыдным будить вас. И, в любом случае, вы ничего не могли сделать, пока было еще темно. Поэтому мы просто урвали несколько часов сна здесь, в передней части.’

Дверца водителя открылась, и появилось лицо Бертрана. ‘Он еще не проснулся?’

‘Да, он такой", - сказал Энцо.

Бертран ухмыльнулся ему. ‘ Доброе утро, месье Маклауд.’

Энцо огляделся. "Где Николь?" - Спросил я.

Софи не смогла удержаться от улыбки. ‘Все еще на седьмом небе от счастья после проведенной с тобой ночи. Если бы только ее отец мог тебя видеть’.

Энцо пристально посмотрел на нее, и Бертран сказал: ‘Она пошла побродить по стадиону’.

Энцо открыл задние двери и с трудом выбрался на утреннее солнце, моргая от его яркого света. Он надел куртку и увидел, что они припарковались у небольшой реки, протекающей за стадионом. Он также заметил, с некоторым разочарованием, что их не было на улице 19 марта 1962 года. Это была более прозаично названная улица Стад. Вдоль реки росли деревья, напротив ряда домов с террасами и спортивного магазина. Он обернулся и увидел главную трибуну, тянущуюся к далекой автостраде. Stade Symphorien. Является домом ФК "Мец" с 1987 года. Он увидел щит клуба на северной трибуне, двойной крест Лотарингии на одной стороне, саламандру на другой.

И тут из-за восточной трибуны появилась Николь. Когда она подошла к ним, Энцо увидел, что она нахмурилась. ‘Почему мы здесь, месье Маклауд?’

Энцо вздохнул. Факты легче объяснить, чем интуицию. ‘Потому что "Мец" выиграл Кубок Лиги в 1996 году. Точная копия трофея была одной из подсказок, которые мы нашли в "Отвиллерсе". И потому, что эмблема клуба - саламандра. Это был еще один из них.’

"У вас есть фотографии?’

‘Да’.

‘Тогда давайте взглянем на них", - сказала Софи, и все они столпились вокруг Энцо у открытой задней двери, пока он доставал снимки из своей сумки и раскладывал их по полу фургона.

Бертран вытянул шею, чтобы посмотреть. ‘Это трофей?’ Он ткнул пальцем в изображение кубка.

‘Да’.

‘Тогда это не Кубок Лиги. Даже не тот, старый. У Кубка Лиги уникальный дизайн. Его невозможно спутать’.

‘Так в чем же тогда дело?’ Спросила Николь.

Бертран поднял фотографию. "Это Купе де Франс’.

‘В чем разница?’ Спросила Софи.

"Разница в том, что в 1996 году Кубок Франции выиграл Осер. Не Мец’.

Глава двадцатая

Я

Средневековый город Осер стоял на холме на берегу реки Йонн, в ста семидесяти километрах к юго-востоку от Парижа, в самом сердце Бургундии. Когда они добрались туда, был ранний полдень, и зловещие, темные тучи уже начали надвигаться с запада. Воздух был влажным, горячим, наполненным обещанием летнего дождя. Когда они пересекали мост Поль-Берт, дневная тьма опустилась подобно савану на башни и контрфорсы собора Святого ÉТьенна, который доминировал над горизонтом на западном берегу. Круизные катера выстроились вдоль набережных напротив, поднимаясь и опускаясь, словно в замедленной съемке, на нежных сланцево-серых волнах реки.

Стадион Abb é Дешам стоял на берегу Йонны в южной части города, окруженный игровыми площадками и беговыми дорожками. Бертран свернул налево с главной дороги на автостоянку перед главной трибуной, и Энцо вышел из фургона, разминая затекшие за три с половиной часа езды конечности.

Дети играли в футбол по ту сторону забора, честолюбивые будущие звезды, кричали и гонялись за мячом, притягиваемые к нему, как металлические опилки к магниту. Энцо оставил Софи, Бертрана и Николь в фургоне и пошел вдоль стойки, мимо бутика, билетной кассы и административного блока. У него было тошнотворное ощущение d éj à vu . Один футбольный стадион был очень похож на другой. Метц был пустым звуком. Осер вполне мог быть таким же. Он понятия не имел, что ищет.

За трибуной Леклерка, которая выходила окнами на реку, молодежь гонялась друг за другом вверх и вниз по бетонным ступеням, их свист и смех эхом отдавались между рядами серых пластиковых сидений. В темноте под навесом он увидел двух молодых влюбленных, прижавшихся спиной к стене, не обращающих внимания на детей, играющих на лестницах и площадках над ними, движимых подростковыми гормонами, чтобы осуществить какую-то отчаянную фантазию среди разбитых бутылок и выброшенных пивных банок. За деревьями две команды гребцов рассекают неспокойные воды, лопасти их весел поднимаются и опускаются в идеальном унисоне, разбрасывая прохладные брызги в теплый воздух.

Даже когда он пробирался между трибунами к самому краю поля, в безопасности за его рвом и ограждениями, он знал, что здесь ему ничего не светит. Стригут траву и рекламные щиты, ряды пустых мест поднимаются на трибуны.

Когда он вернулся к фургону, Николь выжидающе посмотрела на него. ‘ Ну?

Он покачал головой. ‘Я зря трачу здесь свое время. И ваше. Нам следует вернуться к Кагору’.

‘Это долгая поездка", - сказал Бертран.

Энцо посмотрел на него. Молодой человек был измотан. Он ехал всю ночь до Меца, а затем снова все утро до Осера. До Каора предстояло шесть или семь часов обратного пути. ‘Почему бы нам не остаться на ночь?" Сказал Энцо. ‘Я заплачу за отель. Мы можем отправиться обратно утром’. В конце концов, зачем было спешить обратно?

* * *

Ресторан l'Aquarius находился в конце авеню Гамбетта, к востоку от реки, в новой части города. Комнаты были маленькими, окна выходили на руины красных черепичных крыш и захудалые задние дворы. Николь ушла с Софи и Бертраном исследовать старый город, а Энцо лег на кровать, уставившись на трещины в потолке. Он снова подумал обо всех подсказках, которые привели его сюда. Было слишком много аномалий. Свисток судьи с цифрами 19/3, нацарапанными на обшивке. Казалось, они ни с чем другим не сочетались. Саламандра, которая отправила его с дурацким поручением в Мец. Как он был уверен, что найдет ответы, которые искал, в футбольном клубе "Мец". Уверенность, которую так легко опровергнуть откровением Бертрана о Coupe de France и Осере. Возможно, Энцо совершенно неправильно истолковал подсказки. Возможно, между ними вообще не было связи с футболом. Когда убеждения разрушены, сомнение пробирается сквозь все щели.

Тишина в комнате Энцо давила на него. Он задавался вопросом, что ждет его в Каоре. Был ли он все еще в опасности? Он хотел бы, чтобы он никогда не слышал о Раффине и его семи самых знаменитых нераскрытых убийствах. Одно дело - приводить абстрактные аргументы во время ужина, делать смелые заявления и принимать пари, и совсем другое - встретиться лицом к лицу с реальностью. Реальная жизнь. Настоящая смерть. Убийство. Личная трагедия. Он подумал о Шарлотте и о том, как все было между ними, и ему вспомнилась старая китайская пословица. Починить разбитое зеркало нелегко .

Он потянулся к пульту дистанционного управления и включил телевизор. Мелодраматические оркестровые увертюры к какому-то дублированному американскому сериалу заполнили комнату. Но все было лучше, чем молчание, сопровождавшее сожаление. Он закрыл глаза и позволил звукам этого захлестнуть его, не прислушиваясь.

Он не был уверен, как долго он спал, но что-то в голосе, который разбудил его, проникло глубоко в его подсознание, чтобы вернуть его на поверхность. По национальному телевидению показывали новости на France 3, и он с некоторым потрясением осознал, что уже больше семи. Его мысли быстро сосредоточились на комментарии репортера. Он скосил глаза на фотографию, чтобы увидеть видеозапись с вертолета длинных пробок на кольцевой дороге p ériph érique вокруг Парижа. Его сердце бешено колотилось, но он не был до конца уверен, почему. Пожарным потребовалось более получаса, чтобы разобрать обломки и извлечь тело, сказал ему голос за кадром. Уже начато расследование того, что заставило автомобиль пересечь три полосы движения и врезаться в ограждающую стену, прежде чем вспыхнуть . Неподвижная фотография заполнила экран, и Энцо резко выпрямился. Это была та же самая фотография, которую он видел вчера в Интернете. Стандартный снимок, очевидно, используемый всеми средствами массовой информации. Безошибочно узнаваемая кривая улыбка Диопа. Франсуа Диопа выдвигали на высокий пост в Организации Объединенных Наций до сегодняшней трагедии. У него остались жена и двое маленьких детей.

Энцо сидел, чувствуя, как кровь пульсирует у него в висках. Диоп был мертв. Человек, который пытался убить его всего два дня назад. Человек, чье футбольное прошлое привело Энцо в этот провинциальный гостиничный номер в древнем городе Осер. Умер из-за Энцо. Он был уверен в этом.

Настойчивый стук в дверь напугал его. Из холла донесся голос Софи. ‘ Папа? Папа, ты здесь?’ Он соскользнул с кровати, и когда он встал, кровь бросилась ему в голову. Он оперся о дверной косяк и отпер дверь. Софи, Бертран и Николь стояли в темноте. Софи, казалось, была шокирована его появлением. ‘Папа, ты хорошо себя чувствуешь?’

‘Я в порядке, Софи. Из-за чего весь этот шум?’

Затем она ухмыльнулась, ее глаза заблестели от предвкушения. ‘Вы никогда не догадаетесь, что мы нашли в старом городе’.

‘Ты прав, я никогда не угадаю’.

‘ Ресторан, - сказала Николь, прежде чем Софи смогла ответить.

Энцо вздохнул. ‘Это намек на то, что ты голоден?’

Николь торжествующе покачала головой, но Софи опередила ее, перейдя к кульминации. - Это называется "Саламандра’.

II

Ресторан La Salamandre находился на рю де Пари, 84, по соседству с винным магазином и напротив магазина цветов для похорон. Трое молодых людей вели Энцо вверх по узким улочкам города é мéдиéвал . Кошка сидела в открытом окне, над старым велосипедом, и смотрела, как они проезжают мимо. Герань каскадами лилась из аккуратно подрезанных подвесных горшков почти на каждом углу. Туристы заполнили кафе на площади Шарля Суруге, где можно насладиться бургундскими винами и многовековой атмосферой старинных зданий с балками, которые вокруг наклонялись под странными углами. Энцо наблюдал за проносящимся мимо городом, как человек, смотрящий на мир через объектив "рыбий глаз". Здесь не было ничего необычного, и все же ничто из этого не казалось вполне реальным. Он чувствовал себя странно отстраненным, как будто судьба отняла у него способность принимать решения и отдала его жизнь на произвол судьбы. Те же самые подсказки, которые привели Энцо к Диопу , привели его теперь в ресторан на тихой улочке в этой проклятой столице Йонне. Случайная находка этих молодых людей, которых он невольно вовлек в это глупое предприятие.

Раскрашенные саламандры карабкались по бледно-зеленым рамам вокруг дверей ресторана. Poissons — Fruits de Mer, гласила надпись на обеих витринах. Они стояли снаружи на тротуаре, рассматривая меню, в котором предлагались устрицы, большие запеченные королевские креветки, половинка омара, запеченного в панцире, с обжаренными на сковороде грибами-лисичками.

‘Чем ты хочешь заниматься?’ Спросила Николь.

Энцо почти слышал, как у нее текут слюнки. ‘Я полагаю, нам лучше зайти и поесть’.

Было еще рано, и они сидели за столиком у окна. Официантом был молодой человек лет двадцати с небольшим. Бертран, по просьбе Энцо, заказал "Пуйи Фюис" 1999 года выпускаé, чтобы запивать морепродукты. Софи попросила бутылку Badoit, Николь - диетическую колу, а Энцо спросил официанта, знает ли он о какой-либо связи между рестораном и футбольным клубом "Осер".

Молодой человек бросил на него странный взгляд. ‘С какой стати это должно быть?’

Энцо пожал плечами, немного смущенный. Должно быть, это показалось ему очень странным вопросом. ‘Я не знаю. Я просто поинтересовался, вот и все’.

Официант выглядел озадаченным. ‘ Насколько я знаю, нет. Если хотите, я могу спросить владельца. Monsieur Colas. Он также шеф-повар. Он открыл это заведение более двадцати лет назад.’

‘Нет, все в порядке’. Теперь Энцо знал, что это была пустая трата времени. Не более чем причудливое совпадение. И тут ему в голову пришла мысль. "Вы его сторонник?’

‘Из Осера? Конечно. Мой отец начал брать меня с собой, когда мне было всего пять лет’.

‘Вы знаете, что саламандра была эмблемой François Premier?’

Официант посмотрел на него так, словно он был сэндвичем, которого не хватило для пикника. Все это становилось немного сюрреалистичным. ‘Правда?’ Было ясно, что он этого не сделал.

Энцо был разочарован. ‘Значит, вы не могли знать о какой-либо связи между футбольным клубом "Осер" и "Франсçоис Премьер’.

‘Я мог бы рассказать вам об английской премьер-лиге больше, чем Фрэнçois Premier. И кроме того, где они финишировали в чемпионате в прошлом сезоне, единственная необычная вещь, которую я знаю о футбольном клубе "Осер", - это их святой покровитель. Святой Иосиф. И я знаю это только потому, что так называется школа, в которой я учился.’

Энцо начинал чувствовать себя одним из Трех принцев Серендипа. - В Осере есть школа под названием "Святой Иосиф"? - спросил я.

‘Конечно. Церковь Святого Джо. Это lyc ée, coll ège и коммерческая школа в одном лице. Вон там, на холме, в квартале Сен-Симеон. Он сделал паузу. ‘Могу я вам еще что-нибудь предложить?’

Энцо покачал головой. ‘Нет. Спасибо’.

Николь посмотрела на него. ‘Это имеет значение?’

‘Одним из предметов, которые мы нашли вместе с подсказками, которые привели нас сюда, был свисток судьи с цифрами, нацарапанными на обшивке. Девятнадцать и три, разделенные косой чертой’.

‘ Девятнадцать три, ’ сказал Бертран. ‘ 19 марта.’

Энцо был ошеломлен. Потребовалась Шарлотта, чтобы указать ему на это. ‘Сегодня день святого Иосифа’, - сказал он.

Бертран на мгновение задумался. ‘Значит, ты думаешь, что улики привели к футбольному клубу "Осер" только для того, чтобы передать тебя в школу через святого покровителя клуба?’

Энцо пожал бровями. ‘Это возможно’.

‘Но что там может быть в школе?’ Спросила Софи.

‘Возможно, игровые площадки’. Энцо покачал головой. ‘Должна быть какая-то причина для включения судейского свистка’. Официант принес к их столику ведерко со льдом, "Пуйи Фюис"é охлаждается в воде со льдом. ‘Нам лучше пойти и посмотреть’. Он поймал встревоженный взгляд Николь и добавил: ‘После того, как мы поедим’.

III

Колледж Сент-Джо ège ée находился в верхней части бульвара ла Марн на северной окраине города. С западной стороны его окружали пригородные виллы и бунгало. У подножия холма велось строительство жилых апартаментов и была создана франшиза для Mitsubishi Motors. Сама школа стояла в сгущающихся сумерках, за белыми стенами и голубой оградой, на нескольких акрах лесопарковой зоны. Небо было оловянно-иссиня-черным, низкие облака задевали окружающие холмы. Уличные фонари пытались произвести хоть какое-то впечатление в сгущающихся сумерках. Бертран подъехал на своем фургоне к электронным воротам, которые были закрыты на висячий замок. За ними не было ни огней, ни каких-либо признаков жизни. Прямо напротив офисы Cr édit Agricole bank были закрыты ставнями и погружены во тьму. Единственным источником света была желтая лужица, кишащая молью, у придорожного банкомата.

На бульваре было мало движения или его вообще не было, когда Энцо вышел из фургона, чтобы почувствовать первые капли дождя, теплого и тяжелого, на своем лице. Где-то за дальними холмами небо вспыхнуло и затрещало, и несколько секунд спустя они услышали отдаленный раскат грома. Воздух наполнился запахом озона. Среди деревьев за забором, как вздох, внезапно шевельнулся воздушный курант. Первое бурное дуновение надвигающейся бури.

Энцо взобрался на ворота с минимальными усилиями и спрыгнул с другой стороны.

‘Папа, ты не можешь просто так вломиться в это место", - прошипела ему Софи из фургона.

‘Я ничего не ломаю. Я просто смотрю’.

‘Я иду с вами", - внезапно сказал Бертран. И прежде чем кто-либо из остальных успел возразить, он выскочил из фургона и легко перепрыгнул через ворота. Он ухмыльнулся нахмурившемуся Энцо. ‘Безопасность в количестве’. Он включил фонарик. ‘И это помогает иметь возможность видеть’.

Николь вылезла с заднего сиденья. ‘Будьте осторожны, месье Маклауд’.

‘И, ради всего святого, поторопитесь!’ Крикнула Софи им вслед, когда они вышли на территорию и были поглощены темнотой.

Они последовали за лучом фонарика Бертрана по покрытой металлом подъездной дорожке, справа безмолвно тянулась пустая автостоянка. Слева от них дорога убегала сквозь деревья к группе одно- и двухэтажных зданий с плоскими крышами. Впереди прожекторы, установленные на крыше школьного спортзала, были направлены на игровую площадку за высоким проволочным забором. Вдалеке Энцо мог разглядеть лишь лоскутное одеяло из бейсбольных и волейбольных площадок. Сразу же справа от них было футбольное поле. Пыльный, покрытый мелом, выгоревший участок того, что, возможно, когда-то было травой. Бертран провел лучом по полю, высвечивая белые стойки ворот. Сетки были убраны. Крупные капли дождя оставляли в пыли воронки.

‘Мы собираемся промокнуть", - сказал Бертран.

Энцо рассеянно кивнул. Он задумчиво смотрел на футбольное поле в последних лучах заходящего солнца. ‘Ты немного разбираешься в футболе, не так ли?’

‘Раньше я играл за любительскую команду’.

‘Где обычно стоит судья, когда он объявляет начало матча?’

Он услышал, как молодой человек выдохнул воздух сквозь зубы. ‘Ну, я не думаю, что здесь есть какое-то определенное место’. Бертран на мгновение задумался. ‘Я думаю, он обычно стоит где-то в центре круга’.

‘Это большая область, которую нужно раскопать’.

‘Что, ты имеешь в виду, ты думаешь, что то, что ты ищешь, похоронено где-то в центральном круге?’

‘Я не знаю. Я действительно не знаю. Здесь я хватаюсь за соломинку. Если мы находимся в нужном месте — а я должен верить, что так оно и есть, поскольку все улики привели нас сюда, — тогда должна быть причина для свистка судьи.’ Энцо разочарованно вздохнул, пытаясь сформулировать свои рассуждения. ‘Подсказки всегда были символическими или отображали что-то другое, Бертран. Так что, может быть, важен не столько сам свисток, сколько человек, который в него дует.’

Он начал выходить через поле к центральному кругу. Линии, очерчивающие игровое поле, выцвели почти до полной неразличимости. Дождь очень скоро должен был стереть все оставшиеся следы. Бертран последовал за ним к центральному кругу, направив свой фонарик на середину линии, которая привела их туда.

‘Боже мой", - сказал Энцо, осматривая что-то диаметром около двадцати метров. ‘Это огромное. Мы, вероятно, не смогли бы раскопать участок такого размера’.

‘Мы не обязаны", - сказал Бертран. ‘Подождите здесь’. И он сорвался с места, побежав обратно к воротам, прежде чем Энцо успел спросить его, о чем он говорит. Тогда он стоял одинокой фигурой в центре футбольного поля, где поколения затаивших дыхание детей гонялись за неуловимыми устремлениями в форме кожаного мяча, а когда гениальность ускользала от них, становились врачами, адвокатами, официантами. На мгновение он почувствовал себя окруженным призраками неудавшихся амбиций, пока молния не разорвала небо, и он не увидел, что остался совершенно один.

Весь дневной свет померк с вечера. Темнота была абсолютной. Над головой так громко прогремел гром, что это ощущалось как физический удар. Энцо невольно пригнулся, и когда молния снова сверкнула под опасно низкими облаками, он увидел худощавую, подтянутую фигуру Бертрана, скачущего обратно через поле с фонариком в одной руке и металлоискателем, болтающимся в другой. Бертран улыбался, когда подошел к нему. ‘Я знал, что это для чего-нибудь пригодится’.

Энцо долго смотрел на него. У него не хватало слов. Затем, наконец, он сказал: "Что ж, я надеюсь, что эта чертова штука сработает!’

Бертран начал первый обход центрального круга, металлодетектор завис всего в нескольких сантиметрах над выжженной землей, когда он методично водил им из стороны в сторону. А затем дождь начался всерьез, почти тропический по своей интенсивности. Через несколько секунд оба мужчины промокли до нитки. Энцо держал фонарик и следил за продвижением Бертрана. Обожженная земля медленно впитывала дождь, и на поверхности игрового поля образовались все увеличивающиеся лужи. Металлоискатель издавал постоянный, пронзительный вой, едва слышный за барабанным боем дождя.

‘Папа...’ Энцо обернулся, когда Софи и Николь вбежали в круг света, накинув на головы и плечи общие плащи.

‘Вы не можете оставаться в стороне от всего этого", - сказала Николь.

‘Это безумие, папа’.

‘Тебе следовало остаться в фургоне", - вот и все, что он сказал.

И внезапно вой металлоискателя усилился на пол-октавы. В этот момент небо озарила молния, озарив каждую каплю дождя своим светом, так что мир погрузился в кратковременный, ослепляющий туман. Но даже сквозь последовавший за этим раскат грома Энцо все еще мог слышать визг металлоискателя.

‘Здесь что-то есть", - проревел Бертран, перекрывая шум дождя. ‘Прямо здесь, внизу!’ Он прошел примерно две трети своего круга и стоял на круге в десять часов. Покрытые гелем шипы растворились в прядях черных волос, вертикально падающих на лоб. Вода капала с пирсинга в бровях, с заклепок в носу и губах, и он ухмылялся, как идиот. ‘Нам лучше начать копать’.

‘Мы не можем копать под таким дождем", - крикнул Энцо в ответ. ‘Яма просто заполнится водой’.

‘У меня есть старая двухместная палатка в задней части фургона. Если мы натянем внешнюю обшивку, то сможем прикрыть дыру’.

‘Вы принесли лопаты?’

‘Конечно’.

‘Вы сумасшедшие!’ Софи накричала на них.

Но Энцо просто повернулся к двум девушкам и сказал: ‘Идите и принесите палатку и лопаты’.

В течение десяти минут они соорудили арочные поперечные каркасы маленькой палатки-иглу, плотно натянув на нее пластиковую наружную обшивку и закрепив ее во все более мягкой земле. Бертран начал копать первым, пока не вырыл достаточную яму, чтобы Энцо мог войти рядом с ним, и двое мужчин яростно копали при свете фонарика, выбрасывая лопату за лопатой грязи через открытую заслонку на поле за ней. Дождь безжалостно выбивал дробь на натянутом пластике. Софи и Николь стояли снаружи, накинув плащи, наблюдая, как силуэты двух мужчин в палатке поднимаются и опускаются, словно в каком-то искаженном театре теней, разыгрывающемся на ее изогнутых стенах.

Они были почти на метр ниже, прежде чем лопата Энцо ударилась о металл. Это отдалось в его руках и плечах, но глухой звон металла о металл был приятной музыкой, сопровождавшей барабанный стук дождя. Несмотря на палатку, вода просачивалась обратно в отверстие. Энцо знал, что им придется полностью вытащить сундук, чтобы убедиться, что его содержимое останется сухим и не будет загрязнено. Потребовалось еще пятнадцать минут, чтобы извлечь его из засасывающего грязь места десятилетнего пребывания и осторожно поднять на край созданного ими кратера.

Батарейки фонарика быстро садились, и они оба стояли, тяжело дыша, и смотрели на багажник в меркнущем желтом свете. Он был такого же военного зеленого цвета, как и все остальные. Энцо взглянул на Бертрана и увидел, что его лицо покрыто полосами пота и грязью. Они были похожи на глиняных человечков, стоящих по щиколотку в жидкой земле, тяжело дышащих и полных предвкушения и трепета.

Девочки присели на корточки у отверстия и заглянули внутрь. ‘Это оно?’ Спросила Софи.

Энцо кивнул. ‘Возьми пару латексных перчаток из моей сумки и дай мне чем-нибудь вытереть руки’.

Николь протянула ему носовой платок, чтобы он вытер грязь с рук и лица, а Софи протянула ему пару хирургических перчаток из его сумки. Он вынул их из пластиковой упаковки и защелкнул. Очень осторожно он открыл крышку багажника и поднял ее. Она была жесткой, громко жалуясь, когда он отодвигал ее против воли ржавых петель. Бертран посветил внутрь фонариком.

‘Господи!’ Энцо услышал его шепот.

Скелетообразные останки туловища Жака Гайара почти заполнили интерьер. Выбеленные белые кости. Плечи, ребра, таз, позвоночник. Энцо пришлось осторожно протянуть руку через грудную клетку, изрезанную лезвиями, которыми был убит Гайяр, чтобы извлечь одно за другим то, что, как он теперь знал, было последним набором улик. Короткий нож для разделки мяса. Противень с двенадцатью формочками для печенья в форме ракушек. Связка палочек для еды, перевязанных бечевкой. Еще до того, как он их сосчитал, Энцо прикинул, сколько их может быть. Тринадцать. Некоторым не повезло. Там была модель Пизанской башни из зеленого стекла и брелок-точная копия Эйфелевой башни. Энцо внимательно рассмотрел его и увидел, что он сделан в Китае. Еще одно подтверждение. Последним предметом стал небольшой отбойный молоток с прорезиненной рукояткой.

Он разложил их рядышком на внутренней стороне крышки. Единственное, с чем он еще не разобрался, так это с именем последнего выжившего убийцы.

‘Дай мне мой фотоаппарат", - сказал он Софи, как раз в тот момент, когда фонарик Бертрана в последний раз мигнул и погрузил их в темноту.

Почти в то же мгновение их ослепил ослепительный белый свет, и звук ревущих моторов разнесся над бурей. Когда Софи и Николь обернулись, чтобы посмотреть, что происходит, Энцо увидел, как сквозь полог палатки сверкнула молния, и силуэты полудюжины автомобилей за фалангой огней на мгновение стали четкими, когда они мчались к ним через футбольное поле. Затем небо поглотила тьма, и их глаза снова наполнились только светом. Машины резко затормозили, двигатели все еще ревели, и дюжина или больше фигур выскочили на залитый дождем яркий свет, прижимая к груди автоматические винтовки. Голос протрещал через мегафон.

‘Выйди на свет. Держи руки над головой’.

Энцо и Бертран выбрались из ямы и выбрались из палатки на дождь и свет. Девочки сбросили свои общие плащи и стояли, высоко подняв руки над головами. Дождь струился по испуганному лицу Софи. Прежде чем кто-либо из мужчин смог подняться на ноги, по мокрому полу зашлепали сапоги, и сильные руки заставили всех четверых ткнуться лицом в грязь. Энцо почувствовал холодный укус наручников на своих запястьях, когда они защелкнулись.

IV

Софи была в ярости. Она беспокойно расхаживала по камере. ‘Это смешно. Совершенно чрезмерная реакция. Ради бога, мы копали яму на футбольном поле. И они посылают людей с оружием?’ Она взмахнула руками в воздухе. ‘И посмотри на меня. Посмотри!’

Они все выглядели. Грязь на ней уже подсыхала, потрескивалась и отслаивалась. Она застряла у нее в волосах, как клей, размазалась по лицу и запеклась на футболке и джинсах. Но она была просто зеркальным отражением остальных из них.

‘Это нападение!’ - возмущалась она. ‘Держу пари, я вся в синяках. Я собираюсь подать на них в суд!" Она забарабанила кулаками по стальной двери. ‘Я требую обратиться к врачу! Это мое право обратиться к врачу!’

Ей ответила оглушительная тишина. Казалось, что выкопки ямы на футбольном поле было достаточно, чтобы лишить их прав.

Им было отказано в праве на телефонный звонок. У них не было возможности воспользоваться своим правом на тридцатиминутную приватную беседу с авокадом, поскольку никто не знал, что они там были. И теперь, по словам Софи, ей отказывали в праве на осмотр у врача. Энцо предположил, что им было предоставлено право на молчание, поскольку никто их ни о чем не спрашивал.

Их затолкали в полицейский фургон и под вооруженной охраной отвезли в главное полицейское управление на бульваре Ваулабель, менее чем в километре от стадиона Аббат Дешам. Через зарешеченное окно в задней части фургона Энцо увидел нарисованных драконов и белых львов китайского ресторана Golden Pagoda, прежде чем они свернули на улицу Прейи и через раздвижные синие ворота оказались во дворе, обнесенном стеной. Там их вытолкнули под дождь по темному коридору, прежде чем бесцеремонно втолкнули в эту камеру предварительного заключения, ее прочная стальная дверь с грохотом захлопнулась за ними.

С тех пор, предположил Энцо, должно быть, прошло больше двух часов. Он понятия не имел, который час, поскольку они забрали его часы вместе со всем остальным. Гнев Софи был прерывистым, перемежаясь долгими периодами угрюмого молчания, во время которых негодование закипало и набирало обороты, прежде чем снова взорваться в очередной вспышке.

Бертран не сказал ни слова, молча сидя на полу, спиной к стене, подтянув ноги к груди. Они заставили его снять заклепки в носу и губе, а также осколки металла с брови. Странно, подумал Энцо, но без них он казался почти голым. Николь тоже была необычно тихой, теперь на ее щеках высохли слезы. Их одежда все еще была влажной под подсыхающей грязью, и в холоде их камеры Энцо мог только сдерживаться, чтобы не стучать зубами. Софи бросилась на односпальную двухъярусную кровать и погрузилась в очередной период задумчивого молчания.

Это был Бертран, который нарушил это. Он внезапно поднял голову и сказал Энцо: ‘Ты знал, что они имели в виду, не так ли?’

‘Что?’ Энцо заставил себя оторваться от мрачных мыслей.

‘Вещи, которые мы нашли в багажнике. Тебя ничто не удивило’.

Энцо пожал плечами. ‘Они замыкают круг, вот и все. Они возвращают нас к тому, с чего мы начали — к черепу под площадью Италии’.

‘Я не понимаю’.

"Первая часть тела, череп и первые пять улик были найдены случайно в обрушившемся туннеле под тринадцатым округом Парижа", - терпеливо объяснил Энцо. ‘Каждый набор улик приводил нас к следующей части тела. Те, что мы нашли сегодня вечером, возвращают нас к черепу’.

‘Как?’

‘Эйфелева башня… Что она символизирует?’

‘Париж", - сказала Николь, внезапно выныривая из своего кокона депрессии.

Энцо кивнул. ‘Это первый ключ к разгадке местонахождения. Брелок был сделан в Китае. Это второй. Пизанская башня. Ну, это Италия, не так ли? Итак, теперь у нас есть Париж, Итальянская площадь и связь с Китаем. Мы уже знаем, что череп был найден под авеню Шуази, недалеко от площади Италии, в самом сердце Чайнатауна.’

‘Держу пари, что палочек для еды было тринадцать", - сказала Николь.

Энцо выдавил бледную улыбку. ‘Ты прав. Тринадцать палочек для еды, представляющих тринадцатый округ и Китайский квартал’.

‘Значит, каменный молоток должен символизировать каменоломен’. Теперь интерес Николь проявился полностью.

Энцо снова кивнул. - Которые раскопали катакомбы, проходящие прямо под авеню Шуази. Если бы мы зашли так далеко, я уверен, что нашли бы там внизу какой-нибудь знак, который привел бы нас к сундуку. Как бы то ни было, судьба опередила нас.’

‘А как насчет мясорубки и противня для выпечки?’ Спросил Бертран.

Энцо покачал головой. ‘Я не знаю. Каждый набор улик давал нам местоположение и имя одного из убийц. Предположительно, тесак и противень для выпечки приведут нас к имени последнего убийцы. Но я еще по-настоящему не задумывался над этим.’

‘Тебе и не нужно. Это просто’.

Энцо, Бертран и Николь все повернулись к Софи, которая приподнялась на одном локте на двухъярусной кровати. Она посмотрела на них широко раскрытыми глазами.

‘Ну, это очевидно, не так ли?’

‘Правда?’ - спросил Бертран.

‘Конечно. Я имею в виду, кто пользуется таким ножом для разделки мяса?’

‘Китайский шеф-повар", - сказала Николь. ‘И я полагаю, что это также было бы еще одной китайской подсказкой’.

Софи раздраженно покачала головой. ‘Кто еще пользуется ножом для разделки мяса?’

‘Мясник’. Это от Бертрана.

‘Совершенно верно’. Софи торжествующе посмотрела на отца. "Мясник по-английски, буше по-французски. Неважно, кто именно, это фамилия на обоих языках.’

Энцо выглядел сомневающимся. ‘Ты не можешь делать поспешных выводов, используя эти подсказки, Софи. Нам нужно что-то еще, чтобы подтвердить это’.

‘А как насчет противня для выпечки?’ Сказал Бертран.

‘Ну, это не нуждается ни в каком подтверждении’. Софи была задета отсутствием энтузиазма у своего отца.

Энцо и Бертран выжидающе посмотрели на нее, и Николь сказала: ‘Конечно, будучи мужчинами, они не могли знать’.

Софи заколебалась, и Энцо увидел, что ее глаза начали наполняться слезами. ‘Каждая молодая девушка готовит их вместе со своей мамой’, - сказала она. ‘Кроме меня, конечно. Я сделала их в школе’. Она быстро смахнула слезу тыльной стороной ладони и сделала храбрую попытку улыбнуться.

Энцо смотрел на нее и чувствовал, как его собственные эмоции бурлят где-то глубоко внутри. Как бы сильно он ни старался, и несмотря на всю любовь, которую он дарил ей все эти годы, все еще оставались вещи, которые она упустила. То, что могут разделить только мать и дочь. И теперь он подвел ее, подверг опасности. Его родительским долгом было защитить ее, и в этом он тоже потерпел неудачу. ‘Что это?’ - спросил он и услышал хрипотцу в своем голосе.

‘Пирожные Мадлен", - сказала Николь. ‘Как сказала бы вам каждая маленькая француженка, для этого и нужны формы в виде ракушек на противне. Готовим пирожные Мадлен’.

‘Madeleine Boucher.’ Бертран попробовал это название из-за размера. ‘Я полагаю, это возможно’.

Софи посмотрела на своего отца в поисках его одобрения. Но это было так, как если бы он увидел лицо горгоны и превратился в камень.

Если бы Энцо верил, что его сердце может остановиться, тогда он бы сказал, что это произошло. И впервые в своей жизни он понял, каково это, если бы его кровь превратилась в лед. Он очень четко помнил надпись в книге, сделанную от руки. Для Мадлен, семи лет. С днем рождения, дорогая . И он помнил, какой уклончивой она была. Почему ты мне не скажешь? он спросил ее. И, наконец, она вздохнула и сказала ему, Она - это я. Все в порядке? I’m Madeleine . Он также помнил, как сильно она отреагировала на его предложение называть ее так. Нет! Я не хочу быть Мадлен!

‘Папа?’ Софи встала с кровати и подошла, чтобы коснуться его лица кончиками пальцев, оставляя за собой небольшой след из хлопьев грязи. ‘Папа, что случилось?’

"Безумный минуит", - сказал Энцо. ‘Мадлен в полночь. Вот с кем он встречался в Сент-Éтьен-дю-Мон.’

Бертран внимательно наблюдал за ним. - Вы ее знаете? - спросил я.

Энцо отодвинулся от края пропасти, в которую не осмеливался заглянуть. ‘Может быть’.

Софи нахмурилась. - А мы?’

‘Вы познакомились с ней прошлой ночью. Шарлотта - ее второе имя. Ее настоящее имя Мадлен’.

Глава двадцать первая

‘Папа, я в это не верю!’

Энцо не хотел. Для него было почти невозможно думать об этих темных, улыбающихся глазах как о глазах убийцы. Он помнил нежность ее прикосновений, мягкость ее губ, сладкий вкус ее губ на своих. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул.

‘Я имею в виду, сколько Мадлен должно быть во Франции?’ Настаивала Софи. ‘Тысячи, десятки тысяч. И, в любом случае, Буше - это не ее второе имя, не так ли?’

Энцо покачал головой. ‘Это Ру’.

‘Значит, вот вы где’.

‘Мы не уверены, что Буше - правильное имя. Но, в любом случае, ее удочерили, Софи. Она сама сказала мне, что разыскала своих биологических родителей, когда поступила в университет. Вполне возможно, что ее мать или ее отца звали Буше. Или что-то еще, чего мы пока не выяснили.’

Софи вызывающе махнула рукой в его сторону. ‘ Ну, есть еще кое-что. Ты сказал, когда она поступила в университет. Это была Сорбонна, верно? Она сказала мне об этом прошлой ночью.’ Энцо склонил голову в неохотном признании. ‘И вы сказали нам, что все остальные убийцы были учениками Жака Гайяра в ENA. Ну, Шарлотта не была в ENA, не так ли?’

‘Мы этого не знаем", - настаивал Энцо. "Мы знаем только то, что она нам рассказала’. Он играл роль адвоката дьявола по отношению к своим собственным чувствам. ‘Но мы точно знаем, что она была племянницей Гайяра. И большинство убийств совершается людьми, знакомыми жертвы. Обычно это члены их собственной семьи. Бог знает, какой у нее мог быть мотив ненавидеть его. За то, что она желала его смерти. Возможно, он издевался над ней в детстве.’

‘О, ради всего святого, папа!’

‘Софи, она пыталась скрыть от меня, что он был ее дядей, что ее настоящее имя Мадлен. Почему?’ И затем он ответил на свой собственный вопрос. ‘Она, должно быть, знала, что в конце концов я доберусь до этих подсказок в Осере’. Голос его рационального "я" боролся за то, чтобы быть услышанным над эмоциональным в его голове. Голос, который выкрикивал все, что он говорил. Это было неправдой. Это не могло быть правдой. Она была самым нежным, самым красивым созданием, которое он встретил за двадцать лет, прошедших после смерти Паскаль. У нее были проблемы, да, и темные уголки в ее голове, которые она тщательно оберегала. Но в ней был духовный центр, который был таким же тихим и прекрасным, как ее улыбка.

Он попытался снова представить себе все лица на фотографии продвижения Schoelcher, всех учеников, которые мелькали на экране в видеозаписи Класса 96-го года. Действительно ли она была где-то там, среди них? На десять лет моложе — волосы, возможно, другой стрижки, другого цвета? Если Шарлотта действительно была Мадлен, то она, должно быть, была абсолютно уверена, что он ее не узнает. Это была ее идея посмотреть видео. Может быть, она просто играла с ним. В конце концов, разве это не было действительно просто игрой? Экстремальный тест на IQ, в котором разгадывание улик вознаграждалось частями убитого человека?

Но почему? Это то, к чему он постоянно возвращался. В чем был смысл всего этого? Теперь он знал, что убийц было четверо. Но трое из них были мертвы, и поэтому в живых остался только один человек, который мог ответить на этот вопрос. И ее звали Мадлен.

Следующий час они вчетвером провели в задумчивом молчании, пока Бертран не сказал: ‘Разве у нас нет права позвонить?’

‘Да", - немедленно согласилась Софи. ‘И они могут удерживать нас только двадцать четыре часа, не взимая с нас платы. Но есть какой-то дурацкий пункт, в котором говорится, что если они считают, что это противоречит интересам расследования, они могут отказаться от права на звонок. Что означает, что у нас вообще нет права на звонок. Это смешно!’

Энцо никогда не переставал поражаться тому, как много дети знают о своих правах. Вещи, которые никогда не приходили ему в голову в молодости. Возможно, это было знамением времени, что молодые люди возлагали большие надежды на конфликт с властями.

Холод в камере пробирал его до костей, и, как и Бертран, он подтянул ноги к груди и обхватил их руками, чтобы согреться. Он почувствовал выпуклость чего-то твердого в коленном кармане своих брюк. ‘Господи Иисусе!’ - внезапно сказал он, напугав остальных.

‘Папа, в чем дело?’

‘У меня все еще есть мой телефон. Они никогда не брали мой портативный аппарат’. Они сняли кольца, часы и пирсинг и заставили их вывернуть карманы. Но Энцо забыл о карманах на ногах у своих грузов, и в спешке, чтобы запереть их, полиция сделала то же самое. Возможно, они были замазаны грязью.

Он сунул пальцы в карман и вытащил свой мобильный телефон. Он нажал кнопку включения. Экран засветился, и телефон громко запищал. Они все замерли, прислушиваясь к любым признакам того, что кто-то там мог это услышать. Но не было ничего, кроме все той же бесконечной тишины. Энцо посмотрел на индикатор и увидел, что батарея разряжена. Но был сильный сигнал. Он колебался. Кому бы ему позвонить?

Затем, к его ужасу, телефон начал звонить. Он был так поражен электронным исполнением песни Scotland the Brave, которая громовым эхом разнеслась по камере, что чуть не выронил телефон.

‘Ради всего святого, папа, ответь!’

Он нащупал кнопку ответа и прижал телефон к уху. ‘Господи Иисусе, Сорока, где ты, черт возьми?’ Это был Саймон. Несмотря на годы, проведенные в Лондоне, его шотландский акцент всегда был особенно сильным, когда он был в стрессе. Энцо начал рассказывать ему, что он был в полицейской камере в Осере, когда его прервал голос, и он понял, что это была запись в его службе обмена сообщениями. ‘Позвони мне, когда возьмешь трубку. Это важно’. И линия оборвалась. В голосе Саймона было что-то такое, от чего по телу Энцо пробежал странный холод предчувствия. Он повесил трубку, услышав усыпляющий голос, сообщивший ему, что у него больше нет сообщений.

‘Кто это был?’ Спросила Софи.

‘Послание от дяди Саймона’.

‘Хорошо, перезвони ему, быстро. Он юрист, не так ли?’

‘В Англии, не во Франции’.

‘Ну, он должен знать кого-то во Франции, кто может помочь’.

Энзо включил опцию отзыва и услышал, как на другом конце зазвонил телефон. Ответили почти сразу. "Сорока, где, во имя всего святого, ты была?" Я пытался дозвониться до вас весь чертов день.’

‘Саймон, просто заткнись и слушай’. Энцо знал, что должен сказать это быстро и лаконично. ‘Я нахожусь в полицейской камере в Осере. Николь, Софи, Бертран и я были арестованы. Нам нужна помощь. Юридическое представительство. Кто-нибудь, кто вытащит нас из этой передряги.’

‘Господи, Сорока, чем ты занималась?’

‘Это долгая история. Я собираюсь назвать вам имя и номер телефона в Париже’. Он пролистал репертуар в памяти своего телефона и зарифмовал номер. ‘Его зовут Роджер Раффин. Он журналист. Адвокаты его газеты и раньше вытаскивали нас из неприятностей. Скажите ему, что я знаю имена всех убийц Гайяра. На другом конце провода повисло долгое молчание. ‘Саймон, ты все еще там?’

‘Дайте мне его адрес", - сказал Саймон. ‘Я пойду и лично вытащу его из постели’.

Раздражение исказило лицо Энцо. ‘Саймон, у тебя нет времени лететь в Париж’.

"Я в Париже’.

И что-то в его голосе заставило вернуться прежние дурные предчувствия. ‘Что ты там делаешь?’

‘Энзо, вот почему я пытался дозвониться до тебя’. Энзо услышал, как он глубоко вздохнул. ‘Просто не паникуй, хорошо?’

‘С чего бы мне паниковать?’ Но он уже начал паниковать.

‘Сорока, Кирсти звонит своей маме раз в день, каждый день. Она звонит с тех пор, как приехала в Париж’.

Одно упоминание имени Кирсти заставило Энцо напрячься. ‘Что с ней случилось?’

‘Просто послушай!’ Голос Саймона был настойчив. ‘Она не звонила домой три дня. Ее мама несколько раз пыталась дозвониться до нее по мобильному телефону, но он всегда выключен, и она не отвечала ни на какие сообщения. Линда позвонила мне вчера в панике, и я прилетел первым рейсом. По словам консьержа , Кирсти не была дома три дня. На работе ее тоже не было. Сорока, она просто исчезла. Растворилась в воздухе. И, похоже, никто не знает, где она, черт возьми, находится.’

Единственная флуоресцентная полоска на потолке выжгла все вокруг. Мир стал ослепительно белым. Энцо крепко зажмурился, чтобы отгородиться от всего этого. Черта была перейдена, и пути назад не было. Он знал, что его жизнь вот-вот снова изменится. Навсегда.

‘Сорока?’

‘Просто забери меня отсюда, Саймон. Как можно быстрее?’ Его голос был едва слышен как шепот.

Он повесил трубку, и телефон выскользнул у него из рук и с грохотом упал на пол. Он слепо уставился на него.

‘Папа?’ Софи стояла на коленях рядом с ним. Она взяла трубку и посмотрела на него. Он слышал страх в ее голосе. ‘Папа, что случилось?’

Он посмотрел на нее и увидел в ней ее мать, как делал всегда. ‘Она у них’. Его голос был напряженным и тихим. У него не было никаких сомнений. Не может быть и речи о невинном совпадении.

‘У кого есть кто?’

‘Убийцы Гайяра’. Затем он поправил себя. ‘Убийца’. Он посмотрел в глаза Софи. ‘Madeleine. Кем бы она ни была, у нее есть твоя сестра.’

Глава двадцать вторая

Я

Они понятия не имели, который час и как долго они сидели в нескончаемом флуоресцентном свете этой квадратной, невыразительной полицейской камеры. Без окон они не знали, наступил ли рассвет, или на улице все еще темно. Но они не спали. Усталые глаза чесались и горели при каждом моргании, головы болели, шеи затекли, лица были в тени и осунулись.

Первым признаком того, что ситуация вот-вот изменится, стал звук повышенных голосов из коридора. Затем дверь распахнулась, и Саймон стоял там, ухмыляясь, его борода ощетинилась, и он выглядел более седым, чем помнил Энцо. Несмотря на улыбку, у него тоже были темные тени под глазами.

Софи бросилась через камеру и обвила его руками. ‘Не делай этого", - сказал он с притворным смущением. ‘Твой папа подумает, что мне нужно только твое тело’.

‘Слава Богу, ты здесь", - сказала она и крепко обняла его.

Саймон обнял ее и пожал руки Энцо, Бертрану и Николь. ‘Ребята, вы в порядке?’

Энцо кивнул.

‘Нет, мы не такие!’ Софи запротестовала. ‘Нам не разрешали звонить по телефону, нам не разрешали разговаривать с адвокатом’.

‘Ты звонил мне, не так ли?’

Презрительный смех Софи больше походил на лай. "Только потому, что они забыли отобрать у моего папы портативный аппарат. Мне было отказано в доступе к врачу после всех их издевательств.’

Саймон поднял бровь. ‘А ты был? Тогда добавлю еще одного к списку. Эти парни по уши в дерьме. Роджер считает, что они пытались держать вас в секрете и не попадаться на глаза в течение сорока восьми часов, чтобы сделать какое-то объявление для прессы.’

Энцо кивнул, понимая теперь, почему их вот так заперли. ‘Чтобы присвоить себе заслугу в поиске останков Гайяра и разоблачении его убийц’.

‘Прежде чем мы смогли опубликовать историю в библиотеке é.’ Рядом с Саймоном появился Раффин. Он выглядел раскрасневшимся и усталым, и он серьезно пожал всем им руки. ‘Приказ о вашем задержании был подписан Джадж Лелонгом. Еще раз’. Он кивнул в сторону коридора. ‘Он здесь, вы знаете. Он может попытаться возразить, что вы нанесли ущерб общественному имуществу или что вы вмешивались в полицейское расследование. Но этого не отмоешь. Не сейчас.’

Саймон ухмыльнулся. ‘Он в заднице’, - сказал он. ‘А вы, ребята, можете идти’.

Энцо положил руку ему на плечо. - Что слышно о Керсти? - спросил я.

Ухмылка Саймона погасла, и он покачал головой. ‘ Ничего.’

Раффин сказал: "У нас есть машина, которая ждет вас снаружи. Мы можем быть в Париже через пару часов’.

* * *

В баре charge им вернули все их имущество. Бертрану сказали, что его фургон стоит во дворе за полицейским участком. ‘Отвези Софи и Николь прямиком обратно в Каор", - сказал ему Энцо. ‘И не спускай с них глаз’.

‘Нет!’ Софи вызывающе стояла на своем. ‘Мы тоже едем в Париж’.

‘Все мы", - сказала Николь.

Почти впервые Софи и Николь были согласны. ‘Мы последуем за тобой’. Софи выпятила подбородок и бросила отцу вызов. Но он знал лучше, чем это. В конце концов, она была дочерью своего отца. И во многих отношениях он был счастлив, держа ее рядом. Мысль о том, что с Софи тоже что-то случится, была почти невыносима для него. Он вздохнул и кивнул, и их провели в фойе. На улице был дневной свет, но дождь, начавшийся прошлой ночью, не прекратился, и от него на стеклах по всему фасаду здания полиции Хôтель-де-Полис остались полосы. Сквозь них Энцо мог видеть размытые очертания залитой дождем церковной башни на другой стороне улицы. Пробки стояли в длинных терпеливых очередях, дворники на ветровом стекле прокладывали бесчисленные дорожки туда-сюда под бесконечным летним ливнем.

Обвинительный зал был заполнен офицерами в форме и мужчинами в темных костюмах. Шли жаркие дебаты. Когда они следовали за Раффином через парадную дверь, Энцо заметил бледное лицо Джуджа Лелонга среди мужчин в костюмах. Их взгляды встретились всего на мгновение, и Энцо увидел поражение на лице другого мужчины. Давно исчезло высокомерие, которое так характеризовало их первую встречу. Он все испортил, и Гвардия Науки будет в ярости. Теперь их обоих ждали только скандал и унижение. Но у Энцо на уме были другие вещи.

‘Который час?’ - спросил он Саймона.

‘Только что исполнилось десять’.

Они потеряли почти двенадцать часов, и до Парижа они доберутся только после полудня. Одному Богу известно, что могло случиться с Керсти за это время.

II

Как сказал им консьерж, деревянная лестница семнадцатого века была защищена системой изящных искусств.

Потребовалось десять минут и кропотливое изучение карт-де-с éжур Энцо, чтобы убедить ее, что он отец Кирсти. Наконец, неохотно, она отдала ему ключ. Она сказала, что не пойдет с ними наверх. Она больше не могла подниматься.

Лестница резко обрывалась на третьем этаже, и узкий коридор вел к винтовой лестнице, по которой им пришлось подняться еще на три пролета. К тому времени, как они добрались до верхней площадки, у Энцо перехватило дыхание. Софи тоже тяжело дышала. Но на нее это произвело впечатление. ‘Она, должно быть, в хорошей форме, моя сводная сестра. Однако ты бы не пошла случайно выпить кофе, не так ли?’

Энцо вместе с Софи и Бертраном ждал, пока Раффин и, наконец, Саймон и Николь завершат восхождение. Саймон тяжело дышал и покраснел. ‘Господи", - сказал он. ‘Она определенно знает, как отпугнуть посетителей’.

Дождь барабанил в узкое окно на лестничной клетке. Оно выходило на пожарную лестницу. Шесть этажей хлипкой стальной лестницы. Это был долгий путь вниз. Энцо вставил ключ в замок и открыл дверь. Сразу же он почувствовал запах ее духов, тот самый аромат, которым она пользовалась в тот день, когда он оставил ее сумки с покупками у подножия лестницы. Ее почти осязаемое присутствие, казалось, только подчеркивало ее отсутствие, и это вызвало тошнотворный спазм в животе. Он опасался худшего.

Квартира-студия была крошечной, встроенной в скат крыши. Два окна выходили на восточную сторону, а одно - на запад, поверх мокрых парижских крыш с высокими дымоходами и телевизионными антеннами, в сторону башен-близнецов Нотр-Дам. Это был потрясающий вид, почти нереальный, как декорации к голливудскому фильму пятидесятых годов. Энцо понял, что солнце зайдет за собор. У его дочери, должно быть, был один из самых привилегированных видов на закат в Париже.

Личность Кирсти заполнила комнату, хотя ее не было там несколько дней. Ее одежда была развешана на стуле. Диван-кровать, придвинутый к одному из окон, выходящих на восток, был сложен, не заправлен с тех пор, как она спала на нем в последний раз. Очертания ее головы все еще были вдавлены в подушку. С содроганием он узнал мягкие игрушки, выстроенные в ряд на спинке дивана. Потертая панда с отсутствующим одним глазом, большая мультяшная кошечка со склоненной набок головой, старомодная куколка в выцветшем голубом платье с оборками. Одна из его красных туфелек была потеряна. Это были вещи, которые он купил ей, когда она едва научилась ходить. Очень любимые игрушки, которые сопровождали ее повсюду. Ночевки у бабушки с дедушкой, выходные в доме ее лучшей подруги, кишащие мошками походы в горах. Панда, киска и Долли тоже всегда ездили туда. Даже здесь, в Париже, по-видимому. Даже после всех этих лет.

Но где бы она ни была сейчас, на этот раз она оставила их позади.

Софи проследила за его взглядом. ‘Довольно дерьмовые игрушки’. Энзо услышал ревность в ее голосе.

‘Никому ничего не трогать", - сказал он. И с трудом добавил: "Возможно, мы смотрим на место преступления’.

Он быстро обвел взглядом комнату. Стены были выкрашены в бледно-желтый цвет. На фронтоне висело несколько дешевых картин, купленных у уличных художников на Монмарте. Клишеéd виды на старую площадь. Огромный постер фильма "Унесенные ветром", зловещее пламя Атланты, пылающее красным за спиной Кларка Гейбла, распростертая фигура Вивьен Ли в его объятиях. Там были полки с книгами и компакт-дисками. На маленьком столике под окном, выходящим на запад, стоял открытый портативный компьютер. Прочная деревянная балка проходила по склону крыши, создавая полупрозрачную перегородку между жилой зоной и крохотной кухней, залитой светом из окна на восточной стороне. Маленький, загроможденный обеденный стол был задвинут под балку.

Энцо увидел на кухонной столешнице написанную от руки карточку, в центр которой была вдавлена кнопка для большого пальца. Kirsty, elle est chez-elle . Записка, оставленная, возможно, для друзей внизу, чтобы они знали, дома она или нет, прежде чем пуститься в долгий, бесплодный подъем на шестой этаж. Сегодня ее отец совершил восхождение, потому что знал, что ее нет дома, и он удивился, почему записка оказалась здесь. Конечно, она носила бы это с собой, когда ее не было дома, чтобы она могла повесить это у подножия лестницы, когда вернется?

‘Месье Маклауд....’ Он повернулся, и Николь кивнула в сторону обеденного стола. ‘Смотри’.

Он посмотрел и сначала не увидел ничего необычного. Неопрятная стопка книг, открытая коробка бисквитных пирожных, какая-то медаль. ‘Что?’

‘Пирожные", - настойчиво повторила она.

И он понял с потрясением, от которого кожа на его голове натянулась, что это была коробка пирожных "Мадлен". Послание. Он понял это мгновенно. Эта небрежная композиция на кухонном столе была тщательно продуманной запиской, специально для него, коробка с пирожными "Мадлен" - фирменный знак.

Раффин шагнул вперед, чтобы взглянуть на стол. ‘Что это?’ Он увидел только то, что увидел бы любой другой. Невинный беспорядок в квартире молодой женщины. Если бы полиция провела обыск в этом месте, они, несомненно, пропустили бы это, возможно, потревожили бы его, уничтожив в процессе.

Энцо было трудно контролировать свое дыхание. ‘Я бы сказал, что это, вероятно, записка с требованием выкупа’.

Саймон нахмурился. ‘О чем ты говоришь?’

‘Madeleine. Она говорит мне, что у нее есть Кирсти’. Он осторожно поднял коробку с пирожными и отложил ее в сторону. У него закончились латексные перчатки, но он не верил, что женщина по имени Мадлен была бы настолько глупа, чтобы оставить отпечатки пальцев. Он пододвинул стул и сел, чтобы осмотреть оставшиеся на столе предметы. Остальные столпились вокруг. ‘Я уже побывал в ее голове. Она знает, что я знаю, как она думает. Но, в любом случае, она не стала бы слишком усложнять это’.

Там было три книги. Полная версия "Отверженных" Виктора Гюго. Книга под названием Les Artistes Font le Mur, которая оказалась в значительной степени фотографической записью фрески длиной шестьдесят метров, созданной группой школьников. И прозаично озаглавленные Компьютеры, иллюстрированная история . Единственным другим предметом на столе был металлический крест с четырьмя расклешенными плечами одинаковой длины, прикрепленный к куску ленты. Он был черным, с буквой W в центре, датой 1914 на нижнем подлокотнике и выцветшей серебряной отделкой по краям. Он был около четырех сантиметров в поперечнике.

‘В чем дело?’ Спросил Бертран.

‘An Eiserne Kreuz ,’ Enzo said. ‘Немецкий железный крест, медаль, выданная во время Первой мировой войны’.

‘Итак, в чем послание?’ - Спросил Саймон.

Энцо раздраженно поднял руку. ‘Я не знаю. Я собираюсь с этим разобраться’. Каким-то образом срочность этого заставляла его разум отключаться. Именно Николь дала толчок его мыслительным процессам.

"Героя Виктора Гюго в "Отверженных Рабле" звали Жан Вальжан’, - сказала она. ‘Но у него был другой образ, не так ли?’

‘Месье Мадлен", - внезапно сказал Бертран, вспомнив это из какого-то давнего чтения.

Мысли Энцо лихорадочно соображали. ‘Да’. Но было что-то еще важное, что-то, что было просто за пределами его досягаемости. Затем он внезапно понял это. ‘В книге есть длинный эпизод, где Вальжан спасает человека, ведя его через парижскую канализацию’.

Саймон скорчил гримасу. ‘ Ты имеешь в виду, ты думаешь, что она затащила Кирсти в канализацию?

‘Нет, не канализация. Под ней. Катакомбы . В конце концов, именно там была найдена первая часть тела. Это было бы похоже на прохождение полного круга.’

Он взял книгу о детской фреске и пролистал ее красочные страницы с наивно нарисованными тропическими рыбками и подводными морскими пейзажами. Он, хоть убей, не мог понять, насколько это уместно. Фреска, нарисованная на стене длиной шестьдесят метров. И книга об истории компьютера. Он взял Железный Крест и зажал его между большим и указательным пальцами. Если она облегчала ему задачу, почему ему было так трудно? И, мысленно, он ответил на свой собственный вопрос. Потому что он искал трудные ответы.

Он уронил крест и взял компьютерную книгу. Компьютеры, иллюстрированная история . Почему он не мог этого увидеть? И вдруг он увидел. ‘Черт возьми!’ - сказал он, злясь на себя за попытку все так усложнить. Он встал, расталкивая остальных, и пересек студию к ноутбуку Кирсти, стоявшему на столе под окном, выходящим на западную сторону. Он проверил кабели. Телефон был подключен к электросети и к телефонной линии через ADSL-модем, что означало, что у нее было высокоскоростное подключение к Интернету.

‘В чем дело, папа?’ Спросила Софи.

‘Это здесь", - сказал он и включил компьютер. Загрузка займет около минуты.

‘Что такое?’ Раффин встал у него за спиной, когда Энцо придвинул стул к столу Кирсти и сел перед ее ноутбуком.

‘Когда вы в Сети, ’ сказал Энцо, ‘ вы оставляете след из посещенных вами сайтов. Они сохраняются в истории браузера’.

‘Конечно", - сказала Николь. "Компьютеры, иллюстрированная история’.

Они наблюдали и ждали в тишине, пока компьютеру потребовалась, казалось, целая вечность, чтобы загрузить экран рабочего стола. И когда, наконец, это произошло, Энцо в шоке, не веря своим глазам, уставился на фотографию, которую Кирсти выбрала в качестве фона. Это была старая фотография, сделанная более двадцати лет назад на заднем дворе их дома с террасой из красного песчаника в южной части Глазго. Кирсти было, наверное, лет пять. В этом возрасте она была почти блондинкой с пышными мягкими кудрями. На ней было бледно-лимонное платье без рукавов и широкополая соломенная шляпа с голубой лентой, которую она откинула назад на ее голове. Ее глаза сверкали, а невероятно широкая улыбка обнажала отсутствие одного переднего зуба. Присев рядом с ней, обняв ее за талию и притянув к себе, молодой Энцо застенчиво улыбнулся в камеру. Тогда его волосы были короче, темнее, а седая прядь более заметна. Одна рука Кирсти обвивалась вокруг его шеи. Отец и дочь, какими Кирсти их помнила. Такими, какими она хотела их помнить. Отец, которого она любила. Отец, который любил ее. Разделенный момент. И все прошедшие с тех пор годы не могли отнять у нее этого. Энцо прикусил губу и с трудом сдержал слезы. Как он мог так беспечно относиться к любви своей дочери?

‘Я думал, она тебя ненавидит’. Именно голос Софи разрушил чары, и снова он услышал в нем нотку ревности.

‘Я думал, что да", - услышал он свой голос, произнесенный почти шепотом.

‘Вы не размещаете фотографию того, кого ненавидите, на экране своего компьютера", - сказала Софи. ‘Не тогда, когда вам приходится смотреть на это каждый день’.

‘Она никогда не ненавидела тебя", - сказал Саймон. ‘Просто... просто так и не простила тебя’.

Энцо глубоко вздохнул и оторвал взгляд от фотографии. Времени отвлекаться не было.

‘Вот, впусти меня’. Николь толкнула Энцо локтем в сторону, и ее пальцы застучали по клавиатуре. Он сморгнул слезы и наблюдал, как она открыла браузер, затем нажала на вкладку "История" в левой части экрана. Открылся ящик "История". Там было пусто, за исключением единственной ссылки:

http://14e.kta.free.fr/visite/AssasObservatoire/index.html .

Николь нажала на нее. Они сразу же были подключены к странице под заголовком LE QUARTIER ASSAS — ОБСЕРВАТОРИЯ. В левой части экрана было двадцать или тридцать ссылок на улицы, бульвары и другие кварталы четырнадцатого округа . В правом верхнем углу была крошечная карта с надписью VILLE DE PARIS. Часть ее была выделена синим цветом. Большую часть экрана занимал увеличенный план синей области. Это была шаткая, сбивающая с толку карта, нарисованная от руки, с улицами, представленными одиночными, часто ломаными линиями, и названиями, втиснутыми в пробелы, которые иногда были слишком малы для них. Именно так, подумал Энцо, можно было бы изобразить кроличью нору. Это определенно выглядело симпатично.

‘В чем дело?’ Спросил Бертран.

Ответил Раффин. ‘Это карта Великого Южного исследования. Катакомбы. Или, по крайней мере, часть из них. ’ Он наклонился вперед, чтобы вглядеться в экран, а затем провел пальцем линию. ‘ Вот улица д'Ассас.

И Энцо понял, что смотрит на карту туннелей непосредственно под международным зданием ENA на авеню Обсерватории, где всего два дня назад ему дали фотографию и видеозапись рекламной акции Schoelcher. Он вспомнил, как услужливая мадам Анри рассказывала ему, как монахи основали там орден Шартре в 1257 году, выкапывая камень для его строительства из земли под землей, создавая при этом сеть туннелей и камер. Где-то прямо под тем местом, где мы сейчас стоим, сказала она. И вот оно, сразу к югу от Люксембургского сада. Над путаницей закорючек, петель и тупиков автор карты написал Фонтейн де Шартре и нарисовал стрелку, указывающую вниз, в неразбериху.

‘Что это?’ Энцо направил руку Николь с мышкой немного влево, чтобы стрелка указывала на два слова.

Все они косились на них. Они были далеко не четкими. "Похоже на Абриса Аллемана", - сказала Николь.

Энцо нахмурился. ‘Немецкие приюты? Что это значит?’

‘Разве мы не ищем кого-нибудь, имеющего отношение к Германии?’ Сказал Бертран. ‘Железный крест’.

‘Да...’ Энцо все еще не мог уловить в этом смысла. Николь слегка передвинула мышку влево, и стрелка превратилась в крошечную стрелку, что означало, что там, на карте, была невидимая связь. Она нажала на нее, и по экрану пронеслась новая страница. Статья была озаглавлена "БУНКЕР", а под ней была подробная карта чего-то под названием "БУНКЕР АЛЛЕМАНА ДЮ ЛИКЭ МОНТЕНЬ".

‘Это план старого немецкого бункера", - сказал Раффин. ‘Прямо под лицеем Монтень. Должно быть, они построили его во время оккупации. Это похоже на какой-то коммуникационный и командный центр.’

Это был огромный лабиринт комнат и коридоров, каждая из которых была тщательно очерчена и обозначена. Стрелки указывали на старые входы, которые давным-давно были замурованы. Там были предупреждения о препятствиях и ловушках.

‘Вот!’ Бертран торжествующе ткнул пальцем в карту. Энцо вгляделся туда, куда он показывал. Три крошечных, размытых слова. Salle avec fresques .

Внезапно они обрели смысл и в Железном кресте, и в книге о детской фреске. Глубоко в недрах города, в треугольнике между авеню Обсерватории и улицей д'Ассас, находился старый немецкий бункер времен войны с комнатой, полной фресок.

Затем Николь пролистала страницу вниз и обнаружила серию фотографических изображений туннелей и комнат в бункере, стены которых были покрыты граффити. А под ними была прямая ссылка на Зал фресок . Она нажала на нее, чтобы загрузить тринадцать различных изображений граффити, расклеенных по стенам единственной комнаты в бункере. Ацтекский воин, сражающийся с драконом. Астронавт на Луне с американским флагом. Скелет в смокинге и галстуке-бабочке, держащий объявление о СПИДе.

‘Вот где я должен с ней встретиться", - сказал Энцо.

Саймон почесал бороду. ‘Откуда ты это знаешь?’

‘Потому что именно туда нас привели подсказки. Таково ее послание. Идите в Зал фресок’.

Раффин задумчиво посмотрел на экран. - Когда? - спросил я.

‘Что вы имеете в виду?’

‘Когда ты должен с ней встретиться? Возможно, ты знаешь где, но не когда’.

‘Да, мы любим’. Все с удивлением обернулись и увидели Софи, стоящую у стола. Она держала коробку с пирожными "Мадлен". Она откинула крышку и протянула его, как бы предлагая им. ‘Это написано на внутренней стороне крышки’.

На белой карточке был нацарапан ряд цифр. 19070230 . За ними следовали два слова. Toute seule .

Энцо встал и пересек комнату, чтобы взять у нее коробку. Он посмотрел на цифры и сразу понял, что это такое. 19-е число 7-го, 02.30. Он посмотрел на часы. Сегодня было 18 июля. Мадлен договаривалась встретиться с ним наедине в Зале Фресок в давно заброшенном немецком бункере в двадцати метрах под улицами Парижа, завтра в два тридцать утра.

III

Дождь отбивал постоянный ритм по натянутому полотну темно-бордового тента над головой, отфильтрованный дневной свет отбрасывал красные тени на их лица. Энцо сидел, склонившись над их столиком, наблюдая за спешащими мимо туристами в ярких пластиковых плащах. Они сидели в тишине, ожидая Раффина, который все еще был внутри и разговаривал по телефону. Саймон заказал виски и сказал Энзо, что ему тоже следует выпить. Но Энзо хотел сохранить ясную голову. Настолько ясно, насколько это могло быть после бессонной ночи и всего двенадцати часов на подготовку к встрече с женщиной, похитившей его дочь. Женщина, которая убивала по меньшей мере четыре раза. Как бы то ни было, у него болела голова. В ушах стоял громкий звон, а глаза горели. Софи молча сидела, потягивая отвар, а Николь листала стопку бумаг и фотографий, которые она достала из сумки Энцо. Бертран мрачно смотрел через мост напротив, в сторону ëГородской улицы é.

Это был тот самый мост, с которого чуть более недели назад Энцо бросился в проплывающую баржу. Теперь он сидел и смотрел, как дождевая пелена опускается на вздувшиеся воды Сены, и ему было трудно поверить, что он сделал что-то настолько глупое. Тогда, в другой жизни, он был кем-то другим. Так много всего произошло с того вечера в Каоре, когда он принял пари пиарщика Фета. Но он никогда не мог предвидеть, что это приведет к такому.

Он повернулся и посмотрел в окно, за отражениями Собора Парижской Богоматери, на пивной ресторан. Официанты в черных жилетах и длинных белых фартуках убирали мусор со столов. Он мог видеть Раффина, оживленно разговаривающего по телефону у бара, плакат на стене позади него, изображающий француза из Эльзаса, лакомящегося немецкой колбасой, любезно предоставленной Produits Shmid . Раффин повесил трубку и быстрым шагом направился к двери, выйдя из ресторана на террасу . На этот раз он казался совсем не стильным. Его мокрый плащ свисал с плеч, а мокрые волосы упали на лоб. Он откинул их с глаз и закурил сигарету.

‘Он придет в мою квартиру в полночь’.

‘Ты ему доверяешь?’ - Спросил Энцо.

Раффин придвинул стул. ‘Когда он пригласил меня записать эту пьесу для Lib é я не мог быть более полностью в его руках. Честно говоря, Маклеод, я сомневаюсь, что есть кто-нибудь, кто знает катакомбы лучше. У него есть его собственные карты и зарисовки, тщательно собранные за годы личных исследований. Это дело его жизни.’

‘И он зарабатывает этим на жизнь?’ Спросил Бертран. ‘Я имею в виду, перевозит туда людей нелегально?’

‘Очень хорошо живут, судя по всему’.

‘Я не хочу, чтобы он меня унижал", - сказал Энцо. ‘Все, что мне нужно от него, это впустить меня и предоставить мне достаточно информации, чтобы я оказался там, где мне нужно быть’.

"Папа, ты не можешь спуститься туда один’. Глаза Софи покраснели от слез, которые уже пролились из-за упрямства ее отца.

‘Она права, Сорока", - сказал Саймон. ‘Я имею в виду, подумай об этом. Почему эта Мадлен вообще хочет, чтобы ты туда поехала. Чтобы она могла вернуть Кирсти и сказать тебе быть хорошим мальчиком? Я так не думаю. Я думаю, она использует Кирсти как приманку, чтобы заманить вас туда, чтобы она могла убить вас, чтобы помешать вам раскрыть ее личность.’

"Мы уже знаем, кто она", - сказала Николь. Энцо бросил на нее быстрый взгляд, и она показала список студентов Schoelcher, который откопала среди его бумаг. ‘И Софи была права насчет мясницкого тесака’. Она передала список Энцо. ‘Marie-Madeleine Boucher. Сразу после Мари Бонне и до Эрваé Булланже.’

Энцо пробежал глазами по списку, и вот он был выделен черным по белому. MARIE-MADELEINE BOUCHER.

Раффин сказал: ‘И это не Шарлотта, Энцо’. По дороге из Осера он был потрясен, узнав о страхах Энцо. ‘Я бы поставил на это свою жизнь’.

‘Ты не обязан", - сказала Софи. ‘Мой папа делает’.

‘Мари, Мадлен, Шарлотта, кем бы она, черт возьми, ни была, - сказал Саймон, ‘ даже если бы ты знал наверняка, она этого не знает’. Он сделал долгий, глубокий вдох, и Энцо услышал в нем дрожь. ‘И мне неприятно это говорить, Энцо, но вполне возможно, что Кирсти уже ...’

‘Не надо!’ Энцо оборвал его. ‘Даже не думай об этом!’ Ему потребовалось мгновение, чтобы взять себя в руки. "Я должен пойти один. Потому что именно этого хочет от меня Мари-Мадлен Буше. Я не могу просто ничего не делать. И я не могу пойти в полицию. Я должен верить, что с Керсти все в порядке, поэтому я не собираюсь делать ничего, что подвергнет ее большей опасности, чем та, в которой она уже находится. Я приду на встречу и воспользуюсь своим шансом. Потому что я больше ничего не могу сделать.’

Глава двадцать третья

Я

Николь потратила несколько часов во второй половине дня, пытаясь разыскать Мари-Мадлен Буше в Интернете. Но было почти тысяча упоминаний этого имени как во Франции, так и в Канаде, и ни одно из них не было напрямую связано с ЭНОЙ. Могли потребоваться дни, чтобы выяснить, кем она была на самом деле.

Остаток дня Энцо провел в состоянии, близком к трансу. Теперь, в ярком свете настольной лампы, карты, разбросанные по столу Раффина, выжглись на его сетчатке. На улице была кромешная тьма, и все еще шел дождь. Плотная, медленно движущаяся грозовая туча сбрасывала свои осадки на город почти сутки. В телевизионных новостях передавали, что Сена вышла из берегов в нескольких местах. По всему Парижу произошли внезапные наводнения. Но это был теплый летний дождь, воздух был липким и удушливым, и несколько раз Энцо ловил себя на том, что вытирает со лба тонкую пленку холодного пота. Черная туча ласточек кружила и пикировала у него в животе. Он взглянул на часы. Было почти четверть первого ночи.

Дым от постоянных самокруток Саму висел неподвижный и голубой в свете лампы. Раффин сказал, что туннельная крыса, по слухам, получил свое прозвище, потому что в другой жизни он был медиком в SAMU, Службе неотложной помощи. Но он не знал, правда ли это. Настоящая личность Саму была тайной, которую он тщательно охранял.

Он был высоким, худым, нервным мужчиной лет сорока пяти. Он отрастил седеющие волосы до воротника и откинул их с лица гелем. У него была бледность человека, который провел свою жизнь под землей, его цвет лица был серым и одутловатым и покрытым юношескими прыщами. Большой, указательный и средний пальцы его правой руки были никотиново-оранжевого цвета. Его джинсы и футболка свободно висели на костлявой фигуре, и он, казалось, не мог усидеть на месте и двух минут. Само его присутствие выбивало из колеи. Он медленно обошел вокруг стола, как животное, выслеживающее добычу.

‘Ты действительно не хочешь спускаться туда один", - сказал он Энцо. Это было обязательное предупреждение о вреде для здоровья, как предупреждение на пачке сигарет о том, что курение убьет тебя. ‘Если вы заблудитесь, вам крышка. Вы могли бы блуждать по этим туннелям вечно. И опять же, вы могли бы столкнуться с некоторыми нежелательными людьми. Большинство людей, которые занимаются катакомбами, все в порядке. Это немного весело, немного волнующе. Что-то другое. Ты находишь комнату внизу, зажигаешь свечи, куришь травку, включаешь музыку. Художники-граффити тоже ничего. Преданные своему делу мальчики и девочки. Как свиньи в дерьме со всеми этими девственными стенами. Но есть и плохие парни. Торговцы наркотиками, наркоманы. Парни, которые перережут тебе горло за десять сантимов и не подумают дважды об этом. И это не говоря уже о туннельных копах. Они посадят тебя за решетку и оштрафуют на гребаное состояние. Он затянул последнюю из своих текущих самокруток и растянул губы в усмешке. Дым просачивался сквозь зубы с коричневыми пятнами. "Значит, ты действительно не хочешь спускаться туда один’.

Энцо действительно этого не сделал. "Тем не менее, я ухожу’. Мадлен уже приняла решение за него. Саму понятия не имел, почему он хотел спуститься в катакомбы, а Энцо не собирался его просвещать.

Саму взглянул на Раффина. Он знал, что за этим кроется нечто большее, чем ему сказали. Но он просто пожал плечами. ‘Твои похороны’. Он повернулся и склонился над столом, просматривая различные карты. ‘Я собираюсь дать вам только три плана. Нет смысла сбивать вас с толку’. Он положил первого из них поверх остальных. Заголовок гласил: GRANDE AVENUE DU LUXEMBOURG (СЕВЕРНАЯ). Он зажал самокрутку между влажными губами и прищурился от дыма, пока шарил в карманах в поисках красного фломастера. Когда он нашел это, он снова склонился над картой, рассыпая пепел и смахивая его тыльной стороной ладони. ‘Это ваша основная карта. Я собираюсь разметить на нем твой маршрут. Ты не отклоняйся от этого, мой друг, или тебе крышка, хорошо? Там внизу лабиринт, настоящий лабиринт. Как только вы заблудились, вы пропали. Многие туннели мертвы, они были замурованы властями. В некоторых из них мы проделали кошачьи дыры. ’ Он оценивающе посмотрел на Энцо. ‘ Но ты большой парень. Тебе может быть трудно протиснуться. Большинство из них были созданы для худых парней вроде меня.’

Он взял свой фломастер и провел толстую красную линию вдоль маршрута, идущего с севера на юг. ‘Это Большая авеню Люксембурга. Большинство людей получают доступ к ней через пару потайных входов в Люксембургском саду. Власти отрицают, что они там есть. Но они действительно существуют. Проблема в том... ’ он снова взглянул на Энцо, -... Я сомневаюсь, что ты способен перелезть через перила. Но я знаю другой путь. Мы придем к этому ’. Он вернулся на Большую авеню Люксембурга. ‘Продолжайте следовать прямо по ней. Это довольно легко сделать. Вы не сворачивайте ни на один из этих поворотов, пока не доберетесь сюда.’Он остановил кончик пера на перекрестке, который ответвлялся на запад. ‘Если вы пропустите это, вы скоро узнаете, потому что туннель заканчивается тупиком, где они построили многоуровневую подземную парковку’.

Энцо мимолетно задумался, был ли это тот самый, где Диоп пытался его убить.

‘На этом уровне вы находитесь примерно на глубине десяти метров. Самая глубокая глубина, на которую вы опуститесь, - пятнадцать’. Его ручка следовала за поворотом. "Продолжайте двигаться на запад. Вы не можете ошибиться. Игнорируйте любые ответвления, просто придерживайтесь моей линии. Пока не доберетесь сюда ....’ В этот момент он вытащил вторую карту. Эта была озаглавлена "ИССЛЕДОВАНИЕ ШАРТРА". ‘Здесь более подробно показан район. Вы можете увидеть немецкий бункер, отмеченный здесь вверху слева, а внизу под ним находятся туннели, вырытые монахами из Шартре. Прямо в самом низу находится фонтан Шартре. Это большое выдолбленное помещение с камнем моются, чтобы собрать воду, которая стекает по стенам. Они называют это Фонтан де Шартре, потому что вода в нем зеленого цвета, совсем как ликер, который делают монахи. Если вы окажетесь там, вы поймете, что находитесь не в том месте. Это тупик. Раньше можно было попасть сюда из туннелей под улицей Ассас, но все они были замурованы. Если вы все-таки заблудитесь, вы всегда можете попытаться попасть на улицу Ассас через какой-нибудь из шатий в юго-западном углу немецкого бункера. Вам придется туго, но вы, возможно, справитесь. Если вы попадете на улицу Ассас, вы увидите, что там есть два туннеля, по одному с каждой стороны улицы. Они связаны этими поперечными линиями, своего рода неглубокими туннелями, которые пересекаются под дорогой под прямым углом. Возможно, вам придется воспользоваться одним или несколькими из них, чтобы найти выход на улицу выше. Это общий принцип. Под большинством основных наземных проспектов и бульваров проходят два туннеля, соединенных поперечными переходами.’

Саму встал, чтобы свернуть очередную сигарету, и Энцо мог видеть только его руки в свете настольной лампы, когда они манипулировали бумагой и табачными крошками. Его голос донесся бестелесно из темноты за пределами круга света. ‘В любом случае, главное - не заблудиться. И ты не заблудишься, если будешь следовать красной линии’.

После своего краткого посещения катакомб под площадью Италии Энцо получил хорошее представление о том, чего следует ожидать. Низкие, изогнутые туннели, холодный, сырой, зловонный воздух, темнота, клаустрофобия. Он был бы совершенно одинок, добровольно рискуя попасть в ловушку, расставленную для него женщиной, которая украла его дочь. Это было безумие. У Мадлен были все возможные преимущества. И он совершенно не представлял, что будет делать, когда доберется туда. Он почувствовал, как вокруг него начинает окутываться ползучий покров безнадежности. Но ничего другого не оставалось. Он должен был довести это до конца.

‘Хорошо, вот где вы окажетесь на карте Люксембурга’. Саму зажег свой самокрутку и проводил красной линией по карте Шартре из верхнего правого угла. ‘Дойдем до того, что здесь выглядит как кольцевая развязка. В этом месте вы более или менее ниже улицы Огюст Конт. Его замуровали в восемьдесят восьмом, а в девяносто втором мы устроили в нем чатиèре. Многие люди протиснулись через эту дыру, так что вы, возможно, просто доберетесь.’ Он снова переключил карты на подробный план бункера и обвел кружком в правом верхнем углу. ‘Хорошо? Вы видите, где мы находимся?’

Энцо кивнул.

‘Точно, теперь вы в бункере. Это бардак. Настоящая педерастическая неразбериха’. Он провел аккуратную красную линию, которая зигзагообразно вела на юг, а затем на запад через то, что казалось невозможным лабиринтом. Затем он описал небольшой круг и торжествующе встал. ‘И это все. The Salle des Fresques.’ Энцо едва мог разглядеть его ухмылку сквозь дым. ‘Это нечто особенное. Немного похоже на неудачную поездку’.

Энцо думал, что все это предприятие было одним большим неудачным путешествием. ‘Сколько времени это займет у меня?’

Саму пожал плечами. ‘От тридцати до сорока минут. Зависит от того, насколько вы быстры или медлительны. Может быть быстрее, может быть дольше’. Он развернул три прозрачных пластиковых пакета на молнии. ‘Я собираюсь положить карты в это, чтобы защитить их от влаги. После всего этого дождя вы можете обнаружить, что там внизу немного воды’. Он начал складывать карты в их сумки. ‘Охраняй их ценой своей жизни, мой друг, потому что это вполне может зависеть от них’.

II

Мраморная женщина, возлежащая на левом склоне дверного проема с треугольным выступом напротив, держала свой меч вертикально под дождем, непроницаемая для влаги, немигающая в ярком свете прожекторов, омывающих здание. В ней было что-то стоическое. На ее лице была спокойная уверенная улыбка Моны Лизы. Энцо сидел в темноте у окна кабинета Раффина и ревниво рассматривал ее. Он хотел бы обрести внутреннее спокойствие, отражающее ее каменную уверенность в себе. Но, по правде говоря, он боялся. Боялся больше, чем когда-либо в своей жизни. Боятся за Кирсти, за то, что, возможно, с ней уже случилось. Боялись, что ему не хватит ни смелости, ни ресурсов, чтобы изменить ее судьбу. Или свою. Дождь оставил дорожки на стекле, похожие на слезы, и в свете с улицы их тени полосовали его лицо.

Столб бледно-желтого цвета упал на пол, когда открылась дверь из séjour . Энцо услышал телевизор и низкий гул голосов, доносившийся из соседней комнаты. Раффин закрыл за собой дверь и отгородился от них. Он постоял мгновение, прежде чем подойти к окну. В руке у него был сверток из мягкой ткани, который он протянул и развернул, обнажив блестящий иссиня-черный ствол пистолета с полированной деревянной рукояткой. ‘Он заряжен. Я хочу, чтобы вы приняли это.’

Энцо покачал головой. ‘Нет’.

‘Почему бы и нет?’

‘Потому что я никогда не смог бы этим воспользоваться’.

‘Энцо....’

‘Нет, Роджер!’

Роджер долго стоял в темноте, все еще держа пистолет в руке, прежде чем, наконец, снова завернул его. Энцо услышал его прерывистое дыхание. ‘У тебя есть около десяти минут’.

Когда он открыл дверь, Энцо крикнул ему вслед. ‘Роджер...’ Журналист остановился и оглянулся. ‘Спасибо’.

Раффин и Саймон прошли в свете открытой двери, и Раффин закрыл ее за собой, оставив Саймона стоять в темноте.

Не сводя глаз с дамы со шпагой, Энцо сказал: ‘Мы закрыты. Разве ты не видел табличку’.

‘Сорока, я не хочу, чтобы ты это делала’. Он направился через комнату.

‘Мы уже проходили эту тему’.

‘Я не хочу терять двух людей, которых люблю больше всего на свете’.

Энцо повернулся, чтобы посмотреть на своего друга. Даже в слабом отраженном свете с улицы он мог видеть, насколько тот был бледен.

‘Ты знаешь, что мы с Линдой всегда поддерживали связь. Я много виделся с Кирсти на протяжении многих лет. Всякий раз, когда возникала проблема, ее мама всегда звонила мне’. Он опустил взгляд на свои руки. ‘Я думаю, ты знаешь, потому что у меня никогда не было своих детей ... Она стала мне чем-то вроде дочери’. Он поднял глаза и быстро сказал: ‘Не то чтобы я когда-нибудь мог занять твое место. У нее бы этого не было. Она всегда любила тебя, Сорока. Вот почему она так и не нашла возможным простить тебя. Ребенку трудно смириться с отказом.’

‘Я не—!’

‘Я знаю’. Саймон быстро поднял руки, чтобы пресечь его протест. ‘Я говорил ей тысячу раз. Но вы не можете переписать историю, которая у нее в голове. Как бы неправильно она это ни понимала, это настолько укоренилось, что высечено на камне.’

‘Это была ее мать’.

Саймон кивнул. ‘Линда не помогла. Ты причинил ей боль, Сорока. Кирсти была единственным способом, которым она могла тебе отомстить’. Он глубоко вздохнул. ‘Это старая история’. Он посмотрел мимо Энцо на статую на другой стороне улицы. ‘Я хочу позвонить в полицию’.

‘Нет’.

‘Энцо....’

‘Нет!’ Энцо повернулся лицом к своему другу, двум старым оленям, готовым сцепиться рогами, защищая свою территорию. ‘Это было бы все равно что подписать ей смертный приговор’.

‘Как будто ты не подписываешь свой собственный?’

‘Я скорее умру, чем узнаю, что я был ответственен за ее смерть’.

‘Господи, Сорока", - прошептал ему в темноте голос Саймона. И их лбы соприкоснулись в мягком признании того, что борьба закончилась, даже не начавшись. Саймон обнял мальчика, которого он встретил в их первый день в школе, и обнял его так сильно, что Энзо едва мог дышать. Его борода оцарапала Энзо щеку. ‘Господи", - снова прошептал он.

III

Энцо надел водонепроницаемые леггинсы и натянул через голову легкий пластиковый чехол. Он сложил свои карты пополам и сунул их во внутренний карман на молнии. Теперь, когда ожидание закончилось, он почувствовал себя лучше. Все часы, которые он провел, топчась на воде, казались потраченным впустую временем. Саму поправил лямки внутри каски Энцо и попросил его проверить посадку. Затем он дважды проверил лампу, установленную над козырьком. Он светил ярко и сильно, питаясь от совершенно новой батарейки. Он вручил Энцо маленький водонепроницаемый фонарик в качестве запасного. "Береги его", - сказал он. "Последнее, чего ты хочешь там внизу , - это оказаться в темноте’.

Остальные стояли вокруг s éjour Раффина, молча наблюдая. Их напряжение было ощутимым. Пришло время уходить, и никто не хотел этого признавать. Энцо посмотрел на часы. Было почти четверть второго. ‘ Вернусь через несколько часов. Он последовал за Саму в холл и на лестничную площадку.

Они пересекали двор, когда Софи побежала за ним. ‘Я тебя догоню", - сказал Энцо Саму, затем повернулся к дочери. ‘Возвращайся в дом, любимая, ты промокнешь’.

‘Мне все равно!’ Софи вызывающе стояла под дождем, глядя в лицо отцу глазами матери. ‘Если с тобой что-нибудь случится, я никогда ее не прощу’. И Энцо не мог сказать, плакала ли она, или это был просто дождь.

‘Керсти?’

"У нее нет права забирать тебя у меня’.

Энцо мягко покачал головой. ‘Софи, Кирсти ни в чем из этого не виновата. Единственный человек, которого следует винить, - это я’.

Ее нижняя губа задрожала. ‘Я люблю тебя, папа’.

Она упала в его объятия, и он держал ее, а дождь грохотал вокруг них, поднимаясь от булыжников во дворе туманом, похожим на дым. ‘ Я тоже люблю тебя, Софи. ’ Он взял ее лицо в ладони. ‘ Я хочу, чтобы ты мне кое-что пообещала.

‘Нет, я ничего не обещаю. Ты единственный, кто должен пообещать, что ты вернешься. Хорошо?’ Он закрыл глаза. ‘Папа!’

Он снова открыл глаза. ‘Я обещаю’.

Она выдержала его взгляд в течение долгого, скептического мгновения. ‘Я ненавижу ее’.

‘Нет, ты не понимаешь’.

‘Я верю’.

‘Софи, в ней слишком много от меня. Ты не можешь любить меня и ненавидеть ее’.

Ее лицо стало угрюмым. ‘Я возненавижу вас обоих, если вы не вернетесь’.

‘Я обещал тебе, что сделаю это, не так ли?’

Ее глаза сузились. ‘Тебе лучше’.

Саму заводил мотор своей машины на улице снаружи, вентиляторы работали сверхурочно, чтобы предотвратить запотевание ветрового стекла. Его дворники мотались взад-вперед с удвоенной скоростью. Энцо скользнул рядом с ним, с него капала вода. ‘Ладно, поехали’. И когда машина тронулась с места, направляясь сквозь дождь к освещенному зданию S énat в начале улицы, ни один из них не заметил темную фигуру женщины, пробиравшейся сквозь ливень под надежным прикрытием черного зонта, чтобы ввести код входа в многоквартирный дом Раффина.

IV

Звон колокольчика Раффина разорвал напряженную тишину в квартире. Энцо и Саму что-то забыли? Софи вытирала полотенцем волосы. Она бросила быстрый взгляд на Раффина. ‘Я открою", - быстро сказала она. И она прошла в холл и открыла дверь. Шарлотта стояла на лестничной площадке, с ее плаща и зонтика капала вода на половицы. Ее волосы были жидкими и влажными, локоны потеряли свой блеск. Она была призрачно бледна. Она, казалось, была удивлена, обнаружив там Софи. Софи посмотрела на нее с подозрением. Ей было трудно поверить, что Шарлотта могла быть Мадлен, но она знала, что ее отца мучили сомнения. Позади нее появился Раффин. ‘Шарлотта...’

‘Энцо здесь?’

Софи сказала: ‘Кто-то похитил его дочь’. Она сделала паузу. ‘Его другую дочь. Он спустился в катакомбы, чтобы попытаться вернуть ее.’

Шарлотта закрыла глаза и покачала головой. ‘Мне следовало позвонить’.

‘Вам лучше зайти", - сказал Раффин.

Она оставила свой зонтик прислоненным к наружной стене и последовала за ним в séjour . Софи вошла следом за ними.

‘Я знаю, кто последний убийца", - сказала Шарлотта.

‘Мы тоже", - сказала ей Софи. ‘Madeleine Boucher.’ И она наблюдала за реакцией Шарлотты.

‘Значит, вы нашли последний набор подсказок?’

‘В Осере", - сказала Софи. "Откуда ты знаешь, кто она?’

‘Потому что я просмотрел дневники моего дяди на пять месяцев назад. Раньше они ничего не значили. Но теперь, когда я знал, что ищу упоминания о студентах ENA, они были там. Все время у нас под носом. Его небольшой круг фаворитов. Он называл их своими маленькими гениями. Рокес, д'Отвилье и Диоп. И Мадлен Буше. Она обвела взглядом пустые лица. ‘Вы не знаете, кто она, не так ли? Кто она на самом деле?’ Она повернулась к Раффину. ‘Роджер, если у нее его дочь, и Энцо поехал ее встречать, тогда она убьет их обоих’.

Глава двадцать четвертая

Улица Ротру находилась всего в двух улицах от квартиры Раффина. Саму припарковался на ковре света, расстеленном на дороге у большого, переливающегося светом окна художественной галереи на восточной стороне улицы. Двое мужчин бросили машину и зашлепали по тротуару в укрытие соседнего подъезда. Саму резко постучал по застекленной двери тыльной стороной ладони, и его перстень с печаткой чуть не расколол стекло. Сквозь сгущающийся туман они увидели силуэт, вырисовывающийся на фоне света, и дверь открылась, чтобы показать человека гораздо меньшего роста, чем заставила бы их поверить его тень. На нем был костюм с ослабленным галстуком и расстегнутой верхней пуговицей рубашки. Он был лыс, с землистым цветом лица и бегающими испуганными глазами.

‘Заходите, быстро’. Он бросил взгляд на улицу и закрыл за ними дверь. ‘Одно дело, когда мы открыты для бизнеса, Саму. Но выглядит чертовски странно, что все мои лампы включены в это время утра.’

‘Тогда выключи эти чертовы штуки’. Саму достал из внутреннего кармана белый конверт и протянул ему. ‘Остальное получишь, когда вернется месье Маклауд’.

Владелец галереи нервно взглянул на Энцо. ‘Как долго вы пробудете?’

‘Столько, сколько потребуется", - сказал Саму. ‘Давай, спускай нас вниз. И выключи свет, когда будешь подниматься обратно’.

Выкрашенные в кремовый цвет стены галереи были увешаны оригиналами киноафиш Алена Линча. Там была выставка абстракций Эллен Шир и несколько стилизованных парижских пейзажей Гилберта Раффина. Энцо мельком задумался, не связана ли художница каким-то образом с Роджером.

‘Сюда’. Маленький человечек повел их вниз по крутой, узкой лестнице в подвал своего магазина. Здесь было сухо и прохладно. Десятки картин были сложены у стен и задрапированы тканью. Он достал связку ключей и отпер дверь под лестницей. Она открылась в темноту. Он потянулся к ней, чтобы найти выключатель, и единственная желтая лампочка неожиданно ярко осветила узкий проход с кирпичными стенами и земляным полом. Чувствовался запах сырости и звуки, с которыми маленькие существа убегали в тень. Старая паутина свисала складками, свисая с потолка, как тончайшие занавески из тонкой паутины. ‘Отсюда ты знаешь дорогу’.

‘Я верю", - сказал Саму и шагнул в проход, пригнувшись, чтобы не наткнуться на ржавую стальную балку. Энцо последовал за ним и поежился. Здесь, в темноте и сырости, было холодно. Дверь подвала захлопнулась за ними, и он услышал, как ключ поворачивается в замке. Саму сказал: "В основном эти подвалы используются для доступа к канализационной системе, но если вы знаете, где искать, вы можете спуститься прямо в катакомбы. Пошли. ’ И он быстро зашагал по коридору. Они поспешили мимо запертых дверей, ведущих в подвалы магазинов и многоквартирных домов. И когда свет позади них померк, они включили фонари на шлемах, острые лучи прорезали влажный воздух, поворачиваясь влево и вправо при повороте головы.

Саму, казалось, знал свой путь наизусть, без колебаний сворачивая направо или налево. Для Энцо один поворот был похож на любой другой. Кирпичные стены, ступени и узкие проемы. Ржавые стальные двери. Самуу, затаив дыхание, комментировал, пока они двигались в темноте. ‘Мы только что пересекли улицу М éдисис. Если бы мы повернули направо, то уперлись бы в стену автостоянки под S énat.’ Он открыл дверь, и они спустились по короткой лестнице в огромный туннель, который изгибался над их головами и ревел от звука бегущей воды. Капли падали, как дождь, с кирпичной кладки над головой. Луч лампы Энцо скользнул по черной, испещренной прожилками поверхности того, что выглядело как подземная река во время паводка. Вдоль него тянулся узкий проход с ржавыми железными перилами. Под ногами было скользко, как лед. ‘Иисус!’ - он услышал голос Саму, перекрывающий рев воды. ‘Я никогда раньше не видел ничего подобного!’

‘Где мы, черт возьми?’ Крикнул Энцо в ответ.

‘Мы в канализации! Но не волнуйтесь, все дерьмо в трубах. Это просто дождевая вода, стекающая с улиц’. Они скользили по дорожке двадцать или тридцать метров. ‘Сейчас мы под Люксембургским садом’.

‘Может быть, было бы легче перелезть через забор", - крикнул Энцо.

Саму ухмыльнулся и свернул в питающий туннель. Вода была по колено глубиной, и ее мощи было почти достаточно, чтобы выбить ноги Энцо из-под него. Они пробрались против течения к лестнице, ведущей к металлической двери, вделанной в стену. Саму открыл ее, и они забрались в сухое круглое бетонное помещение. Металлические ступеньки, вделанные в стену, уходили в темноту. Даже запрокинув голову и направив луч фонаря прямо вверх, Энцо не мог видеть, куда они направляются. Тьма над ними, казалось, погасила свет. Когда Саму захлопнул дверь, рев воды в канализации превратился в отдаленный гул. Он достал откуда-то из-под своих водонепроницаемых плащей железную перекладину с металлическими выступами на одном конце и опустился на колени на пол. Энцо наклонил голову, чтобы направить луч своего фонаря вниз, и увидел, что там была круглая металлическая табличка IDC, вделанная в бетон. Саму просунул выступающий конец своей перекладины в прорезь под буквами и повернул ее, как ключ, чтобы зафиксировать на месте, а затем собрался с силами, чтобы откинуть крышку в сторону. Он напрягся и крякнул, когда чугун выскользнул из своего круглого паза и потащился по бетону. Темнота, которую он открыл, была глубокой.

Саму встал, тяжело дыша и торжествующе ухмыляясь. ‘Et voilà . Вы внутри. Энцо мог видеть первые ступеньки, тускло поблескивающие в свете их шлемов. ‘Это приведет вас прямо вниз, в маленькую прихожую, сразу за главной лестницей. Там есть короткий отрезок туннеля. Он уведет вас на запад примерно на пятнадцать метров. Когда вы дойдете до конца, поверните налево. Это юг. Вы окажетесь прямо под Большой авеню Люксембург, а дальше следуйте карте. ’ Он порылся в кармане и вытащил нечто похожее на наручные часы с ремешком на липучке. Он протянул их мне. ‘Надень это на правое запястье’. Энцо взял его и понял, что это компас. ‘Ты обнаружишь, что там, внизу, ты становишься довольно дезориентированным. Это должно помочь тебе собраться с мыслями’. Он полез во внутренний карман и достал потускневший серебряный портсигар. Он открыл его, чтобы достать предварительно скрученную сигарету, и прикурил, его зажигалка придала мимолетный румянец бескровному лицу. ‘Зачем ты туда идешь, чувак?’

Но Энцо только покачал головой. ‘Ты не захочешь знать’.

Саму пожал плечами. Он посмотрел на свои часы. ‘Сейчас сразу после половины второго. Как долго ты собираешься отсутствовать?’

‘Я не знаю. Два, может быть, три часа’.

‘Я вернусь сюда в половине четвертого. Я подожду до пяти. Если ты не появишься к тому времени, ты предоставлен сам себе’.

Энцо кивнул.

"Приятного мужества’ . Саму протянул руку. Она была холодной и вялой, когда Энцо пожал ее.

Энцо присел на четвереньки и опустил ногу в отверстие, чтобы нащупать первую перекладину. Он перенес на нее свой вес, прежде чем осторожно опуститься, чтобы дотянуться до следующей. Это было крепкое сжатие. К тому времени, как он спустился на дюжину ступенек, дыра полностью поглотила его. Звук металла, волочащегося по бетону, заставил его запрокинуть голову и посмотреть вверх. Он увидел, как погас свет на шлеме Саму, когда железная табличка вернулась на место над ним. На мгновение он запаниковал, раздавленный темнотой и клаустрофобией. Ему хотелось кричать, как ребенку перед сном, родители которого выключили свет. Он дышал слишком часто и знал, что ему грозит гипервентиляция. Он боролся, чтобы контролировать это, сдерживая кислоту в желудке, пока не прошел первый приступ паники. Он должен был докопаться до сути как можно быстрее.

С дрожащими руками и ногами он спустился вниз так быстро, как только мог, и обнаружил, что стоит на небольшом пространстве, грубо вырубленном в скале и заложенном кирпичом. Перед ним простирался узкий туннель. Это выглядело так, как будто его высверлили в скале гигантским сверлом. Согнувшись почти вдвое и упираясь руками и ногами в его изогнутые стены, он медленно продвигался вперед, пока не достиг барьера, грубо сооруженного из необработанных блоков каменной кладки. Некоторые из них были нокаутированы. Он всмотрелся сквозь дыра, чтобы увидеть, что ему придется лезть через нее задом наперед, чтобы спуститься в широкий квадратный туннель, который пересекался под прямым углом за ней. Он услышал, как порвалась его кагоула, когда он протискивался через щель, ее капюшон зацепился за зазубренный край скалы. Он выругался и вырвался, прыгнув, почти упав спиной в туннель. Он оперся о кирпич, ноги дрожали от усилия, и обнаружил, что смотрит на уличный знак, нарисованный на гладкой каменной плите, вделанной в противоположную стену. G.DE ЛЮКСЕМБУРГСКИЙ проспект, CôT é DU COUCHANT. Она была покрыта граффити, красными , синими и серебряными стрелками, буквой А внутри круга. Казалось, он уже потерял ориентацию.

Поверни налево, сказал Саму. На юг. Энцо дважды сверился со своим компасом. Конечно, теперь он смотрел в другую сторону и должен был повернуть направо. Он на мгновение успокоился, затем направился вдоль туннеля на юг. Крыша и пол казались гладкими, вырубленными в твердой породе. Стены были сложены из грубо обтесанных каменных кирпичей. Она была узкой, снова чуть больше его собственной ширины, и ему пришлось нагнуться, чтобы не поцарапать шлем о крышу. Его дыхание сгущалось белыми облачками в свете лампы, когда он продвигался вперед так быстро, как только осмеливался. Он миновал несколько перекрестков, ответвляющихся на восток и запад. Местами стены рухнули, и ему приходилось карабкаться по обвалившейся каменной кладке. Иногда туннель расширялся, и для поддержки крыши сооружались колонны из грубого кирпича. В других местах стены выпирали, сужаясь до такой степени, что он едва мог протиснуться.

Он часто останавливался, чтобы свериться со своей картой. Он пересек четыре перекрестка и был уверен, что следующий поворот направо был тем, который Самуил отметил красным. Должно быть, он уже миновал Люксембургский сад и направляется на юг под авеню Обсерватории. Несмотря на холод, он сильно вспотел. Его шлем был горячим и неудобным и натирал уши. Его спина болела от постоянной сутулости.

Он прибыл на пятый перекресток. Стена на восточной стороне была частично разрушена, и ему пришлось пробираться через обломки, чтобы попасть в туннель, ведущий на запад. Он был уверен, что это его поворот. Почти. Но этого единственного, крошечного, ноющего зернышка сомнения было достаточно, чтобы полностью подорвать его уверенность. Что, если это не так? Если он заблудится, то Керсти тоже будет потеряна. Он заставил себя попытаться мыслить спокойно. Он должен был доверять своему суждению и карте Саму. И, в любом случае, Самуил сказал, что если он пропустит свой поворот, то упрется в новую многоэтажную автостоянку и поймет, что совершил ошибку. Он подумал, может быть, ему стоит продолжить путь до этого тупика, просто для верности, а затем вернуться к повороту. Но времени не было. Он посмотрел на часы. Он понятия не имел, сколько времени все это займет.

Поэтому он направился на запад, постоянно сверяясь со своим компасом. Туннель должен был начать изгибаться на юго-запад. Но если верить компасу, он, казалось, направлялся на северо-запад. Было невозможно сказать, изгибался туннель или нет. Он не мог видеть достаточно далеко вперед, чтобы сделать такое суждение, и ему приходилось опускать глаза, чтобы не спотыкаться об обломки или не проваливаться в ямы.

Через несколько минут, к его огромному облегчению, туннель, казалось, изгибался на юг, точно так же, как это было показано на карте. Он миновал еще одно отверстие, поворачивающее направо, на этот раз на север. Он посмотрел на карту. Вот она, ведущая в параллельную сеть. Он не хотел идти этим путем. Согласно плану, слева от него не должно было быть никаких поворотов. Если он будет держаться левой стены всю дорогу, это должно привести его к тому, что Саму назвал кольцевой развязкой под улицей Огюст Конт.

Он прошел, наверное, метров двадцать или тридцать, когда услышал первый леденящий кровь вой. Он был почти диким, и это остановило его на полпути. Он мог слышать слабый стук, стук, стук отдаленной музыки. Еще один вопль. А затем смех. Несколько голосов, улюлюканье и вопли. Музыка становилась громче, обретая форму в темноте. Теперь он мог различить монотонный ритм повторяющегося рэп-трека. Стук басового барабана, вибрацию бас-гитары. Еще больше криков. Это становилось все ближе, приближаясь к нему со стороны бункера.

Энцо стоял как вкопанный. Он понятия не имел, что делать. Идти было некуда. Может быть, они были просто детьми, вышедшими хорошо провести время. Может быть, они сказали бы "привет, чувак", пожали бы ему руку и пошли своей дорогой. Теперь он мог видеть свет их фонариков за поворотом туннеля. И если он мог видеть их, то и они могли видеть его.

Внезапно музыка смолкла, и погас свет. Тишина была абсолютной. И ужасающей. Гораздо хуже, чем музыка и вопли. Он услышал слабый шорох, а затем темные фигуры переместились в самые дальние уголки луча от его шлема. Он видел, как его свет отражался в их глазах, когда они медленно приближались к нему по изгибу туннеля. Их было пять, шесть пар. Они остановились, и последовал короткий, напряженный период оценки, а затем все они включили фонарики, и Энцо на мгновение был ослеплен. Еще одно противостояние, перед повторением воя, который впервые предупредил Энцо об их присутствии. Как горнист, трубящий команду к атаке. Это вызвало хор воплей, и их огни полетели к нему, как бешеные светлячки. Было ясно, что не будет никакого привет, чувак, и рукопожатий. Энцо развернулся и побежал так быстро, как только мог, обратно тем путем, которым пришел. Но они были моложе, быстрее. Это был только вопрос времени, когда они поймают его.

Он увидел завалы, скопившиеся вокруг северного поворота, который он миновал несколькими минутами ранее, и проскользнул по ним к повороту. Он нащупал выключатель на шлеме и выключил свет. Стена темноты поглотила его прежде, чем его глаза привыкли к отраженному свету молодых людей, идущих за ним по пятам. Они просто исчезли из виду за поворотом. Энцо пробрался вперед, спотыкаясь, и чуть не упал на очередном повороте слева. Он ощупью обошел опорную колонну и почувствовал, где стена обвалилась, образовав неглубокую выемку. Он перелез через камнепад и скатился в него. Он нащупал вокруг острый кусок камня, который поместился бы у него в руке, и прижался к камню, пытаясь остановить дыхание, комок в горле.

Свет становился ярче, и теперь он мог видеть туннель. Он был уже других, и его стены находились в плохом состоянии ремонта. Голоса преследователей стихли, но Энцо мог слышать их дыхание и шепот. Лучи нескольких фонариков освещали его туннель, за пределами его укрытия, пересекаясь, обыскивая каждую щель и камнепад. Последовала короткая дискуссия шепотом, а затем фонарики продолжили движение по верхнему проходу, пока постепенно их свет полностью не померк и в катакомбы не вернулась тишина .

Энцо не шевелился почти две минуты, пока не убедился, что они не вернутся. Затем осторожно выбрался в туннель. Он нащупал выключатель на своем шлеме и включил свет. Лицо, полностью попавшее в его луч, принадлежало молодому человеку с полностью выбритой головой. У него был глубокий шрам через левую бровь и черные пятна, похожие на боевую раскраску, по обеим щекам. Он открыл рот, чтобы закричать, подняв бейсбольную биту над головой. Энцо ударил его камнем, который все еще держал в руке, прямо в лицо. Он услышал и почувствовал, как ломается кость, и увидел брызнувшую кровь в свете лампы. Нападавший согнул колени и повалился вперед лицом. Энцо понятия не имел, сколько вреда он причинил, но он не собирался ждать, чтобы узнать. Он подобрал бейсбольную биту там, где она упала среди упавших камней, и выбрался в главный туннель, поворачивая направо и еще раз направо, надеясь, что он точно повторяет шаги, которые сделал всего несколько минут назад. Он бежал так быстро, как только мог, полусогнувшись, отталкиваясь плечами от стен туннеля, когда продвигался вперед, в темноту.

Даже когда он бежал, его охватывала паника. Что, если он повернул не в ту сторону? Предположим, он направлялся на север, а не на юг? Или на восток. Он мог быть где угодно. Он был уверен, что уже проходил мимо этого участка разрушенной стены раньше. Здесь туннель сужался и делал неровный поворот. Все это казалось ужасно знакомым. Он остановился и прислонился к стене, чтобы перевести дыхание, ища в кармане свои карты. И тут его сердце чуть не остановилось. Он смог найти только две. Бункер и исследование Шартре. Его карта Люксембурга исчезла. Он вспомнил, что она была у него в руке, когда он впервые столкнулся с рэперами. Что он с ней сделал? Он попытался сообразить. Должно быть, в панике он где-то ее уронил. ‘Черт!’ - заорал он во весь голос, но его крик отчаяния был заглушен тяжестью города над ним. Он уронил лицо в ладони, зажмурил глаза и хотел заплакать.

Но не было смысла жалеть себя. Он снова заставил себя сосредоточиться. Все еще прерывисто дыша, он проверил свой компас. Казалось, он все еще держал курс на юго-запад. Должно быть, он идет правильным путем. С закрытыми глазами он попытался визуализировать карту. В нижнем конце туннель делал петлю и сворачивал к кольцевой развязке Саму. Если бы он только мог добраться до кольцевой развязки, то попал бы на карту Шартре и вернулся на правильный путь. Он не собирался помогать себе паникой. Он выдохнул весь воздух из легких и сделал долгий, глубокий вдох. Поскольку стена была слева от него, все, что ему нужно было делать, это продолжать идти. Он снова двинулся в путь, на этот раз в менее бешеном темпе.

Времени, пространству и направлению здесь, в катакомбах, не было места . Энцо потерял их всех из виду. Казалось, единственное, что он мог сделать, это сосредоточиться на туннеле впереди и продолжать идти. И идти. Бесконечно продвигаясь вперед, отчаяние подкрадывалось с каждой негативной мыслью. А затем туннель начал заметно изгибаться вправо от него. Это, должно быть, был нижний конец петли. Он остановился, чтобы проверить карту Шартре. На ней был показан туннель, ответвляющийся вправо. Но никаких признаков этого не было. Он двинулся дальше. Туннеля по-прежнему не было. Паника возвращалась. И тогда это случилось. Покосившаяся опорная колонна, секция обвалившегося потолка, туннель, ведущий прямо на север.

Сразу же впереди туннель без предупреждения вывел в грубое помещение, где потолок и пол переходили один в другой, а несколько бесформенных колонн поддерживали крышу. Другой туннель вел в пространство с севера, и выход преграждала зацементированная кирпичная стена. У подножия ее кто-то воспользовался кувалдой, чтобы пробить проход. Чатиèповторно . Это было маленькое отверстие с неровными краями, и Энцо с сомнением посмотрел на него, задаваясь вопросом, сможет ли он протиснуть через него свое большое тело. Он сорвал с себя кагуль и опустился на колени. Ему удалось просунуть руку, а затем голову, и он изогнулся, чтобы просунуть плечи. Даже когда ему удалось, наконец, перебраться на другую сторону, он понял, что Мадлен не смогла бы заставить Кирсти пройти весь этот путь через катакомбы против ее воли. Либо ее обманом заставили пойти добровольно, либо Мадлен знала другой способ проникнуть внутрь.

Он потянулся назад, чтобы забрать свой кагул и бейсбольную биту, и сел на пол спиной к стене, изучая две оставшиеся у него карты. В левом нижнем углу карты бункера, на улице д'Ассас, почти непосредственно примыкающей к Залу Фресок, был нарисован круг со стрелкой. Табличка IDC с изображением библиотеки Ассаса, гласила надпись. Саму сказал ему, что все выходы на улицу Ассас были замурованы. Но, возможно, Мадлен создала свой собственный чат .

Энцо огляделся и впервые понял, где он находится. Это был северный конец немецкого бункера. Бетонные полы, остроконечные стены. Скорее коридоры, чем туннели. Дверные проемы, некоторые со старыми металлическими дверями, погнутыми и разорванными, все еще висящими на ржавых петлях. Стены были покрыты граффити. Стрелки указывали на Хинтерхофа, С. Мишеля, Н. Дама-Бонапарта . Черные буквы, нарисованные на белом фоне, предупреждали: Rauchen Verboten . Путь вперед преграждала недавно построенная стена из красного кирпича. Энцо поднялся на ноги, сверился с картой и компасом, а затем повернул строго на юг. Даже по прошествии всех этих лет немецкая страсть к порядку все еще была очевидна в руинах этого военного бункера. Из беспорядочного хаоса катакомб они создали сетку -систему коридоров и переходов, ряды дверей, ведущих в комнаты и офисы. Это упростило следование карте Саму.

Художники-граффити были повсюду. Энцо видел несколько похожих на привидения белых фигур, нарисованных на кирпиче. Череп и скрещенные кости, под которыми кто-то нацарапал "РЭМБО 21 ДЕКАБРЯ 1991". Макет уличной вывески гласил: Проход невидимок . На другой стене красно-белой краской был нарисован взрыв, в центре которого находился череп. На нем по трафарету было написаноNP NB, а под ним надпись "ЗАГРЯЗНЕНИЕ" . Бок о бок в одном коридоре он прошел мимо ряда того, что когда-то было химическими туалетами. Остатки деревянного сиденья все еще стояли над ямой в одном из них. Примитивная племенная фигура с красными боевыми отметинами на лице злобно смотрела на него со свежеобложенной кирпичной стены.

Куда бы он ни повернулся, свет выхватывал странные образы. Он видел старые распределительные коробки, закрепленные высоко на стенах, кабели, все еще торчащие из разрушенных интерьеров, из которых их вырвали более полувека назад. Совсем недавно кто-то попытался упростить навигацию, нарисовав цветные стрелки на стенах, где коридоры разделялись и уводили в разных направлениях. Но Энцо никак не мог разобраться в них.

Он прошел через дверной проем в один из оригинальных туннелей, вырубленных в скале древними перевозчиками. Он тянулся с востока на запад, фактически разделяя бункер надвое. В конце его на карте был показан коридор, ведущий дальше на запад и через другую дверь ведущий в Зал Фресок. Еще тридцать метров, и он был бы там. Он выключил фонарь и стоял в кромешной тьме, прислушиваясь к тишине. Она была такой же плотной, как темнота, и такой же непроницаемой. Его собственное дыхание было оглушительным. Он подождал, пока его глаза привыкнут к любому другому источнику света, и где-то очень слабо на далеком расстоянии уловил слабый отблеск. Очень осторожно, кончиками пальцев прокладывая себе путь вдоль стены, он как можно тише поплыл к ней сквозь темноту туннеля. Постепенно свет становился ярче, пока он не дошел до конца коридора и не вернулся в регламентированный мир немецкого планирования. Он миновал три комнаты справа от себя, прежде чем свернуть в короткий коридор. Дверной проем слева открывался в Зал Фресок. Здесь было ярче всего, хотя и все еще слабо. Мягкий, мерцающий свет, который мягко танцевал вокруг отверстия. Энцо продвигался по одному осторожному шагу за раз. По-прежнему не было слышно ни звука, кроме звона в ушах и учащенного биения сердца, отдающегося в горле.

Он шагнул в дверной проем, и перед ним открылся Зал Фресок, за тяжелой, проржавевшей железной дверью, которая была приоткрыта. Это было длинное помещение, кирпичные стены придавали форму камеры, грубо высеченной из цельной породы. Он узнал некоторые картины из Интернета. Индеец-ацтек, Армстронг на Луне, скелет с предупреждением о СПИДе. Были и другие. Марлен Дитрих, Человек-паук, пенис с крыльями, зеленый человечек из космоса, пара головорезов в больших ботинках с прической могиканина и топором. Но в остальном зал был пуст. Свет исходил от единственной свечи, которая горела посреди пола, утопая в луже собственного расплавленного воска. Рядом с ним бокал, похожий на винную бутылку, светился зеленым в мерцающем пламени. Тень от бутылки падала на пол и порхала по стенам с фресками.

Энцо не знал, испытывать тревогу или облегчение. Он вошел в комнату и включил лампу на шлеме. Он был совершенно один. Он подошел к свече и присел рядом с ней, чтобы рассмотреть бутылку. Это была бутылка шартреза. И тогда он увидел, что стекло прозрачное. Жидкость была зеленого цвета. Зеленый шартрез. Ликер, приготовленный монахами Шартре. Он выругался и от досады сплюнул на пол. До самого конца Мадлен играла с ним, оставляя ему подсказки для расшифровки. И эта была, пожалуй, самой легкой из всех.

Он достал свои карты. Исследовательские центры Шартре находились непосредственно к югу и востоку от бункера. На самой южной его оконечности находился Фонтан Шартре. Саму сказал ему, что это место получило свое название из-за зеленой воды, которая стекала по стенам и собиралась в каменной раковине, сделанной монахами столетия назад. В его юго-восточном углу был отмечен выход из немецкого бункера в хранилище. И оттуда путь к фонтен выглядел довольно простым . Он проверил время. Было двадцать минут третьего.

Когда он встал, он услышал тот же душераздирающий вой, который приветствовал его на повороте с Большой авеню Люксембург. За ним последовала серия возгласов. Он развернулся и побежал обратно к ближнему концу туннеля, который пересекал бункер. На этот раз он повернул на юг, а затем на восток, следуя по длинному прямому коридору мимо двери за дверью, ведущей в пустынные бетонные помещения. Трудно было поверить, что все это когда-то населяли офицеры немецкой разведки и административный персонал, командный и , контролирующий оккупацию города. В дальнем конце он снова повернул на юг, продолжая бежать, минуя еще больше призрачных фигур, нарисованных белой краской на стенах, пока не достиг арочного каменного дверного проема. Железные ворота преградили ему путь. За ней был ресо . Ржавые петли протестующе заскрипели, когда он распахнул ворота достаточно широко, чтобы позволить ему проскользнуть внутрь. На другой стороне он снова остановился, чтобы посмотреть на карту. Здесь он находился на глубине пятнадцати метров под землей. Маршрут, по которому он хотел следовать, был отмечен на плане как "Чемин дю Бункер". Он по-собачьи двинулся на юг, к центр связи Фонтейна в нижнем конце. Он стоял, прислушиваясь. Крики и улюлюканье стихли. Он поспешил через зал за воротами и выскочил в сеть туннелей, проходивших под бывшим монастырем Шартре.

Сейчас он находился в одном из туннелей, вырытых самими монахами, и ему пришлось низко пригнуться, чтобы не разбить шлем о крышу. Должно быть, это были маленькие люди. В некоторых местах туннель сужался до такой степени, что ему приходилось поворачиваться боком, чтобы протиснуться. В других он казался необычайно широким, с полкой, уходящей к потолку вдоль левой стены. Некоторые стены, по-видимому, были построены из цемента и гальки, возможно, в результате ремонта там, где некоторые из первоначальных стен обвалились и сделали сооружение небезопасным.

В нижнем конце бункера Чемин дю были проходы, ведущие влево и вправо, и его туннель сузился до еще одних железных ворот, установленных в квадратном дверном проеме. Энцо остановился, чтобы прислушаться. Все, что он мог слышать сейчас, было журчание воды "кап, кап, кап". Он выключил свою лампу и через мгновение увидел слабый мерцающий свет далеких свечей за воротами. Двигаясь теперь более осторожно, он проскользнул мимо нее в большое, похожее на пещеру помещение, изогнутый потолок которого поддерживался кривыми колоннами. Свет исходил из узкого отверстия в дальней стене. Энцо медленно приближался, пока не смог разглядеть, что там был пролет каменных ступеней, ведущих вниз сквозь скалу на более низкий уровень. И там, у подножия ступеней, был бассейн, который монахи высекли из известняка, чтобы собирать воду, которая капала с потолка и стекала по стенам. В нише прямо над ним горела свеча, и сама вода отливала люминесцентно-зеленым светом. Капли, похожие на капли дождя с потолка, разбивали ее поверхность все увеличивающимися гипнотическими кольцами. По обе стороны бассейна в стену были вделаны каменные полки, а на левой стене, скрестив ноги, в полумраке сидела фигура, уставившись в воду, словно в трансе. Хрупкая фигура, женщина, темные волосы падают ей на лицо. Казалось, что она была одета в лыжный костюм и альпинистские ботинки. За спиной у нее был маленький рюкзак, пристегнутый ремнем.

Когда Энцо переступил порог, она услышала его и повернулась, чтобы посмотреть вверх по лестнице. Это была Мари Окуан. The Garde des Sceaux. Она не пользовалась косметикой и выглядела старше, чем в двух предыдущих случаях, когда они встречались. Ее лицо было болезненно-белым, из глаз вытекло все веселье. Она свесила ноги так, чтобы они свисали с полки, и положила руки ладонями вниз на ее край.

‘ Удивлены?’

Он долго смотрел на нее, гнев медленно разгорался в нем. ‘Да’, - сказал он наконец.

‘Хорошо’. Она выдавила слабую улыбку. ‘Тогда, возможно, я еще не слишком опоздала’.

Глава двадцать пятая

Я

‘Я была замужем за Кристианом, когда еще работала в Soci ét é G & #233;n & #233;rale", - сказала она. ‘Но финансы были его сильной стороной, не моей. И все же было полезно иметь богатого мужа, который поддерживал меня в течение двух с половиной лет учебы в ENA.’ Она посмотрела вверх по лестнице на Энцо. Она была женщиной, которой нравился звук собственного голоса. "В то время начинало входить в моду принимать студентов из реального мира. Это шло вразрез со стереотипом замкнутого академика, хотя у меня уже была степень в Sciences-Po. Но я предпочла записаться под своей девичьей фамилией. Не хотели, чтобы обо мне думали как о содержанке. Значит, я была Мари-Мадлен Буше. Она улыбнулась. ‘Но когда я баллотировался в депутаты é в Валь-де-Марне, это имя показалось мне слишком религиозным для светского политика. И поэтому я была счастлива стать Мари Окуан и занять свое место в Национальной ассамблее.’

‘ Где Керсти? - спросил я.

Гвардия Востока, казалось, была разочарована отсутствием у него интереса к ее истории. Она вздохнула. ‘Всему свое время’.

‘Чье хорошее времяпрепровождение?’

‘Мои, конечно’.

‘Чего ты хочешь?’

Что-то ожесточилось в ее холодных голубых глазах. И в ее голосе прозвучала резкость. ‘ Чтобы исполнить свое предназначение. Мне сорок пять лет, месье. Я женщина, и я - Гвардия Искусств. Ты хоть представляешь, как невероятно трудно быть всем этим одновременно?’ Она позволила себе легкую самодовольную улыбку. ‘И это только начало. В коридорах Матиньона уже шепчутся о возможности моего назначения премьер-министром. Но дворец "Лис" - это моя настоящая судьба. Быть первой женщиной, избранной на пост президента. Офис, с которого я могу изменить будущее моей страны. Которому я могу вернуть видение Наполеона и гениальность де Голля. Я могу вернуть Францию к величию.’

‘Я восхищаюсь вашей скромностью’.

‘Скромность - для дураков!’ Она спрыгнула со своей полки. ‘Почему бы тебе не спуститься и не присоединиться ко мне?’ Это была не столько просьба, сколько указание. Она отошла от подножия лестницы в дальний конец маленькой комнаты, которую монахи построили для фонтэн. Она сняла свой рюкзак, положила его на полку рядом с собой и скрестила руки.

Энцо колебался. Он знал, что, спустившись в комнату, он окажется там в ловушке. ‘Где Кирсти?’ - снова потребовал он ответа.

‘Она рядом’.

‘Если ты причинил ей вред ....’

‘Она жива и здорова. И в мои намерения не входит что-либо делать, чтобы это изменить’.

Он все еще колебался.

‘Если только ты меня не вынудишь’.

Тогда у него не было выбора. Медленно, неохотно он спустился по шести ступенькам в яму и повернулся лицом к ней через зеленый бассейн. Их разделяло всего два метра, и теперь он видел, что ее глаза были совершенно мертвыми. Почти непроницаемыми. Она смотрела на мир сквозь катаракту самообмана. Она посмотрела на бейсбольную биту, свисающую с его правой руки, и улыбнулась.

‘В самом деле, месье, вы думали, что собираетесь забить меня до смерти?’

‘Здесь, внизу, опасно’.

‘Нет, если ты хорошо разбираешься в окружающем. Я исследую катакомбы со студенческих лет. Мне это нравится. На самом деле, это как жизнь. Вам нужно знать, что скрывается под ними, чтобы понять, что лежит на поверхности.’

‘Почему ты убил его?’

Внезапная прямота его вопроса, казалось, поколебала ее внешнее спокойствие, и на мгновение он уловил проблеск тьмы, которая лежала под ним.

‘Он унизил нас’. Ее рот скривился от гнева. ‘Выбрал нас как самых ярких и наилучших, а затем сказал нам, насколько он умнее, чем мы когда-либо будем. Процесс ежедневного, ритуального унижения. У него была непреодолимая потребность демонстрировать свое превосходство. Всегда за наш счет. наедине он говорил нам, что мы - будущее Франции, публично он выставлял нас дураками перед нашими сокурсниками. Он хотел создать нас по своему образу и подобию, но дал понять, что мы всегда будем неполноценными копиями. Он хотел, чтобы мы поклонялись на алтаре его гениальности, признавая со стороны интеллектуальных сливок нашего продвижения, что мы были просто умственными карликами в тени его выдающегося интеллекта.’ Она чуть не рассмеялась. ‘И кем же он стал, этот великий ум? Рецензентом фильмов’.

‘Так ты убил его?’

‘Имеете ли вы хоть малейшее представление о том, каково это, когда над тобой издеваются, месье Маклауд? Быть очарованным и польщенным на одном дыхании, а затем очерненным на следующем? Она сделала паузу. ‘Да, мы убили его. В конце концов, ему нужно было знать, что мы умнее его. Что будущее принадлежит нам, а не ему. Это была демонстрация нашего превосходства в интеллекте.’

Энцо начал понимать, как работают извращенные умы. Все они были вундеркиндами. Маленькими гениями. Их готовили к величию. Сливки общества, поднявшиеся на вершину продвижения Schoelcher. Элита из элиты. ‘Я всегда думал, что насилие было первым и последним средством низшего интеллекта", - сказал он.

‘Ты говоришь совсем как он’.

‘И поэтому ты тоже хочешь убить меня? Потому что я узнал, что ты не так умен, как тебе казалось? Потому что, в конце концов, убийство тебе все-таки не сошло с рук?’

Она покачала головой. ‘О, но мы это сделали. Никто даже не знал, что он мертв. Это было идеальное убийство, месье Маклауд’. Она улыбнулась. ‘Особенность интеллекта в том, что сам по себе он не имеет реальной ценности. Его нужно практиковать и применять. Если у вас есть видение, вам нужно мужество, чтобы довести его до конца. Оказалось, что моим сообщникам не хватило смелости отстаивать свои убеждения, вот и все.’

‘Значит, ты убил и их тоже’.

Она пожала плечами. ‘Хьюз избавил меня от хлопот. Филипп был слаб, и его слабость была опасна для меня’.

‘ А Диоп? - Спросил я.

‘Старая услуга, оказанная тем, кто знает лучше, чем когда-либо открывать рот’.

‘Juge Lelong?’

‘Боже милостивый, нет. Лелонг педант. Фанатик. Честен, как день. Он действительно верил, что вы показываете средний палец в ответ на его драгоценное расследование’.

‘Значит, это был не тот хороший судья, которого вы делегировали, чтобы попытаться избавиться от меня?’

В ее глазах появились морщинки неподдельного ужаса. ‘ Ты? О чем ты говоришь?’

‘Двое мужчин на мосту. Грузовик на автостраде’.

Теперь ее испуг уступил место веселью. ‘ Я думаю, вы дали волю своему воображению, месье Маклеод.

Энцо испытал мимолетное смущение. Неужели он действительно только что стал жертвой собственной паранойи? Он двинулся дальше. ‘Чего я не понимаю, так это почему вы вообще оставили подсказки с частями тела’.

‘Вы многого не понимаете, месье Маклеод. Я не уверен, что это даже стоит того, чтобы пытаться’.

‘Побалуйте меня’. Ему нужно было разговорить ее. Ему нужна была каждая минута, которую он мог вырвать у нее, чтобы подумать о выходе из этого положения.

Она вздохнула, казалось, ей стало скучно. ‘Каждый из нас взял на себя ответственность за захоронение одной части Ма îтре. И каждый из нас раскрыл это местоположение только одному другому. Затем были разработаны улики, которые вели от одного ствола к другому, каждый раз раскрывая личность одного из нас. Таким образом, никто из нас не смог бы предать других без того, чтобы цепочка улик не привела в конечном итоге к нему.’

‘Или она’.

Она склонила голову в знак признательности. ‘ Или она. Конечно, мы не могли сделать след слишком легким. Если один из сундуков был обнаружен случайно, мы не хотели, чтобы какой-нибудь тупоголовый полицейский собрал все это воедино. Нам пришлось усложнить подсказки настолько, чтобы для решения головоломки потребовался кто-то с равным интеллектом.’

‘Кто-то вроде меня’.

Тогда она рассмеялась. И ее веселье казалось искренним. ‘Нет, месье. Вы никогда не были в нашей лиге. В вашем распоряжении был Интернет. В 1996 году мы понятия не имели, чем может стать Интернет или как он может раскрыть все наши тщательно продуманные подсказки. Нам потребовалось пять месяцев, чтобы собрать их и составить наш план.’

‘И одна кровавая ночь, чтобы осуществить это’.

‘Вы бы видели его лицо, месье. Тот момент осознания. Когда он понял, при всем своем высокомерии, что те, кого он унизил, способны на гораздо большее, чем он когда-либо подозревал’.

‘Так что, на самом деле, ты просто убил его, чтобы показать, какой ты умный. Интеллектуальная игра в убийство, в которой никто никогда не узнает, что ты выиграл’.

‘До сих пор’. Она на мгновение задержала на нем взгляд, наслаждаясь возможностью повторить его слова.

‘Так что же вы собираетесь делать?’

Она повернулась, достала из рюкзака маленький пистолет и направила его на него. ‘Я собираюсь убить тебя, и тогда это будет просто нашим маленьким секретом. Достойная награда за ваше упрямое упорство, вы так не думаете?’

Страх затопил его существо, как ядовитый газ. - А как насчет Керсти? - спросил я.

‘О, мне не придется убивать ее. Природа сделает это за меня. Очень доверчивая девушка’.

‘Где она?’ Энцо огляделся в поисках какого-нибудь выхода.

‘Прикованы к стене в одном из перекрестков под улицей д'Ассас. Вода льется из канализации. Случайная летняя гроза. Он был заполнен более чем наполовину, когда я уходил от нее. Я сомневаюсь, что ее страдания продлятся слишком долго.’

Весь ужас обстоятельств, которые она так спокойно описала, еще больше усилил страх Энцо. ‘Керсти!’ - заорал он во весь голос, и когда эхо стихло, единственным ответом была тишина.

‘Возможно, уже слишком поздно’.

И затем, очень слабо, они услышали голос, зовущий из темноты. Он казался очень далеким. Тоненький голосок, полный ужаса и отчаяния. И неверия. ‘Папа?’

Он чувствовал себя так, словно кто-то вонзил нож ему в сердце. Он не мог вспомнить, когда она в последний раз называла его так.

‘Папа, помоги!’ Это был крик, наполненный одновременно страхом и надеждой.

Но он был бессилен помочь ей. Мари Окуан на мгновение опустила пистолет, но теперь снова подняла его. Дыхание Энцо стало учащенным и поверхностным, и он обратил глаза к небу, как будто взывая о помощи к высшей силе. И, словно в ответ на молитву, он услышал голос свыше. ‘Нет смысла кого-либо убивать, Мадлен’.

И он, и Гвардия Искусств обернулись и увидели Шарлотту, стоящую на верхней ступеньке. У нее был пистолет, направленный на другую женщину, слегка дрожащий в нетвердой руке. Энцо узнал полированную деревянную рукоятку. Это был револьвер Раффина. Прямо за ней он увидел блеск гвоздика в носу Бертрана и тень кого-то еще.

Уверенность Мари Окуан в себе, казалось, пошатнулась. Она обратила пылающие глаза на Энцо. ‘Я сказала тебе прийти одному!’

‘Сейчас это не имеет значения", - сказала Шарлотта. ‘Весь мир знает, кто ты, Мари-Мадлен Буше. Полиция уже в пути’.

‘И кто вы, черт возьми, такой?’

‘Ты убил моего отца’.

Мари Окуан в замешательстве нахмурилась. ‘ У Гайара не было детей.’

Шарлотта взглянула на Энцо. ‘Прости, Энцо. Еще один обман. Я сама не знала, пока не разыскала своих биологических родителей. Я всегда называл его дядей и думал, что он старый друг моих приемных родителей. Кажется, я был одной из его ранних неосторожностей. Моя мать не хотела иметь с ним ничего общего, и мне предстояло сделать аборт. Но он не мог вынести разрушения какой-либо части себя. И поэтому он откупился от нее и убедил сына и невестку старого слуги семьи, бездетную пару из Ангулема, удочерить меня. Я думаю, что я была единственным, кого он когда-либо любил, кроме себя. Человек странных противоречий. С изъянами, которые, возможно, могла бы полюбить только дочь ’. Она увидела, как Энцо вздрогнул от этой мысли, и оглянулась на Мари Окуан. Ее рука перестала дрожать. ‘Но вы, у вас гораздо более интересный случай. Хотите мой профессиональный диагноз?’

‘О чем ты говоришь?’

‘Нарциссическое расстройство личности. Это довольно редко. Сначала я подумал, что у тебя проявляются классические симптомы кататимии. Помнишь, мы обсуждали это, Энцо? Но я ошибался’. Шарлотта сделала паузу и вновь сосредоточила свое внимание на Гарде Науки. ‘Без сомнения, кто-то с вашим академическим образованием читал Достоевского’. Мари Окуан никак не отреагировала. "И поэтому, без сомнения, вы помните, как убийца Раскольников написал эссе о необыкновенных людях и о том, что такие люди выше закона. Такие люди, как ты, Мадлен. Люди, которые ценят себя превыше всех остальных. Люди, которым чуждо сочувствие. Люди, которые настолько поглощены грандиозными фантазиями, что готовы совершить любое преступление для достижения своих целей. Люди, которые верят, что они выше законов, которым должны следовать низшие существа вроде нас. Она покачала головой. ‘Как иронично, что мы должны были сделать вас стражем тех самых законов, которые вы чувствуете себя настолько вольными игнорировать’. Гнев наполнил ее темные глаза. ‘Нарциссизм - это бьющееся сердце психопатии. Я не должен вас ненавидеть, я должен вас жалеть.’

Мари Окуан опустила пистолет. Теперь она казалась меньше, униженной своим поражением. Но не больше, чем в ее собственных глазах. "Ты пришел убить меня, не так ли?’

Шарлотта кивнула. ‘ Да.’

Мари Окуан сделала глубокий вдох и выпрямилась в полный рост.

Энцо с ужасом наблюдал, как палец Шарлотты напрягся на спусковом крючке. ‘Не надо!’ - сказал он. Она снова задрожала. Пистолет дрожал все сильнее, пока она пыталась удержать прицел. И затем внезапно ее глаза прояснились. Она опустила пистолет Раффина. Она нашла свою жалость.

И это, как понял Энцо, было, вероятно, самой тяжелой пилюлей из всех, которую Мари Окуан пришлось проглотить. Она, вероятно, никогда не узнает, как узнали они, что она не была таким необыкновенным человеком, каким считала себя. Она никогда не увидела бы себя их глазами жалкой, введенной в заблуждение личностью, которой она была на самом деле.

‘В этом ваша проблема, люди’. Ее вызов был хрупким. ‘У вас нет мужества. Чтобы реализовать свое видение, вам нужна смелость довести его до конца’. Она подняла пистолет, сильно прикусила дуло и нажала на спусковой крючок.

Зеленый превратился в красный.

‘Папа!’ Крик Кирсти эхом разнесся по темным помещениям катакомб.

‘Господи...’ Энцо перешагнул через распростертую фигуру Гвардейца Искусств, с которой она упала у подножия лестницы, и взбежал вверх по ступенькам. ‘Кирсти собирается утонуть’.

‘Где она?’ Теперь Энцо увидел, что Саму была тенью позади Бертрана. Его лицо было бледным, потрясенным.

‘Где-то под улицей д'Ассас. В одном из перекрестков. Там наводнение’.

‘Тогда нам придется вернуться в бункер", - сказала Шарлотта. Она положила руку ему на плечо и сжала его. ‘Вот как Саму привел нас сюда. Бертран устроил переполох в чате с помощью кувалды.’

‘Нет времени", - сказал Энцо. "У Мари Окуан, должно быть, был свой способ проникнуть внутрь. Значит, отсюда должен быть выход на улицу д'Ассас’.

‘Раньше это было заложено кирпичом вон там, на дальней стороне", - сказал Саму, и они последовали за ним через темную пещеру, Бертран взвалил свою кувалду на плечо. От северо-западного угла отходил туннель. Пройдя по нему два метра, они достигли тупика. Он был замурован. Красный кирпич, покрытый граффити, мультяшное изображение белой свиньи с загнутым хвостом, имена бесчисленных посетителей, выведенные красным, черным и зеленым. У подножия стены была куча рыхлого щебня. Энцо упал на колени и начал отчаянными пальцами вытаскивать камень.

‘За этим кроется дыра’.

Они все присоединились и очень быстро обнаружили отверстие, вырубленное в кирпиче. Оно было достаточно широким, чтобы только очень маленький человек мог пролезть.

‘Уйди с дороги", - тихо сказал Бертран. И когда они отошли в сторону, он ударил кувалдой по кирпичу, отчего в воздух полетели искры и щепки. Он позволил тяжелой голове упасть на пол, прежде чем поднять ее над плечом и снова обрушить по дуге на стену. Энцо увидел, как от удара по телу молодого человека пробежала дрожь. С его головы стекал пот. Потребовалось пять взмахов, прежде чем, наконец, кирпич и раствор треснули, и стена вокруг первоначального отверстия рухнула. Холодный, влажный воздух хлынул через отверстие.

Теперь они могли слышать крики Кирсти, отчаянные мольбы о помощи. Энцо перелез через разрушенную кирпичную кладку в восточный туннель улицы д'Ассас. "В какую сторону?’ - крикнул он.

‘Поверни направо’. Голос Саму раздался прямо у него за спиной.

Вода, как дождь, стекала с холодного камня над их головами, делая его скользким под ногами. Свет их фонариков едва проникал сквозь влажный туман, заполнивший туннель, и они едва не врезались во вторую стену, преграждавшую им путь. В нем тоже была дыра, но на этот раз брешь была достаточно большой даже для того, чтобы Энцо смог пролезть.

Голос Кирсти теперь звучал ближе, но в нем не было прежнего жара, его прерывали рыдания.

‘Керсти, держись!’ Крикнул Энцо.

‘Да-ад-й!’ - закричала она в ответ, и он почувствовал, как слезы шока и страха наполняют его глаза, обжигая их, как кислота.

‘Там, слева от вас", - позвал Саму, и Энцо увидел узкое отверстие на западной стороне туннеля, прямо перед ними. Земля круто уходила в поворот, а затем вниз, к поперечной. Где-то по пути Энцо потерял свой шлем. Он посветил фонариком, который дал ему Самуу, в туннель и увидел, что он полон воды.

‘О, боже мой!’ Он начал пробираться в нее, почти удивленный тем, какой теплой она казалась, и очень быстро оказался по грудь. Он поднял фонарик над головой и продолжил идти. Вода доходила ему почти до шеи, прежде чем, наконец, потолок выровнялся, и он обнаружил, что смотрит вдоль щели между водой и крышей. Она была, может быть, сантиметров пятнадцать. Он посветил фонариком вдоль поверхности и увидел, что голова Кирсти запрокинута назад, так что ее рот и нос были выше уровня воды, и она едва могла дышать. Она повернула голову к свету, и он увидел ужас в ее глазах.

‘Папа!’

‘Держись, детка, я иду’. Энцо нырнул под воду, сильно брыкаясь, чтобы продвинуться вперед. Было облачно. Свет его фонарика едва проникал туда, и он едва мог видеть свою руку перед лицом. Он столкнулся с Кирсти прежде, чем увидел ее, и немедленно вынырнул, чтобы глотнуть воздуха. Уровень воды быстро поднимался. Теперь почти не осталось просвета. Он снова нырнул и схватил руки своей дочери, следуя за ними, чтобы найти металлические наручники на запястьях, прикрепленные к цепи. Цепь была полуметровой длины и пропускалась через железное кольцо, вделанное в камень. Петля была заперта на висячий замок. Он взялся за цепь обеими руками, уперся ногами в стену и потянул изо всех сил. Не было даже намека на движение. Скорее всего, кольцо было утоплено в камень много лет назад и намертво заржавело в нем.

Его легкие разрывались, и он снова вынырнул на поверхность за воздухом. На этот раз он ударился головой о крышу. Щели больше не было. Воздуха больше не было. Он увидел, как его собственная кровь окрасила воду в красный цвет. И, обернувшись, он увидел Кирсти, смотрящую на него сквозь мутную воду широко раскрытыми глазами, полными смирения, изо рта и носа у нее текли пузырьки. Он знал, что больше не может задерживать дыхание, и поэтому схватил ее и прижал к себе, задаваясь вопросом, возможно ли компенсировать все эти годы потерянной любви в их последние секунды вместе.

Чья-то рука схватила его и грубо оттащила в сторону. Он увидел пирсинг Бертрана, серьгу в носу и мрачно сжатый рот. Он пристегнул каску Саму, и ее фонарь прорезал мрак резким лучом. Мальчик взялся за цепь и, как Энцо, прислонился к стене. Подтянутые мышцы, наработанные за часы терпеливых упражнений, вздулись и напряглись. Энцо увидел, как у него на лбу вздулись вены. Кольцо по-прежнему не двигалось. Затем Бертран отпустил цепь и намотал ее на оба локтя, согнув руки и снова упершись ступнями в стену. Энцо держался за Кирсти, воздух вырывался теперь огромными вздымающимися пузырями из его легких, и видел, как Бертран напряг каждую живую клеточку, струи воздуха вырывались у него изо рта и ноздрей. Он услышал свои слова: я не хочу, чтобы Софи растрачивала свою жизнь из-за такого расточителя, как ты , и почувствовал ужасный прилив вины. И затем, внезапно, кольцо поддалось, в облаке коричневой ржавчины, и они оказались на свободе. Бертран схватил Энцо за воротник и потащил его назад по поперечной. Безвольная фигура Кирсти, плетущаяся за ними.

Как только они достигли трапа, Бертран вытащил их обоих из воды, и Энцо почувствовал, как воздух разрывает его легкие, он задыхался, ему было жалко дышать. Шарлотта и Саму помогли затащить их в туннель.

Энцо опустился на колени, из его глаз текли слезы. Кирсти лежала на полу с закрытыми глазами и разинутым ртом. Она больше не дышала. Он опоздал. Он всегда опаздывал.

Саму оттащил его, когда Бертран склонился над распростертым телом своей дочери, ущипнул ее за нос и прижался губами к ее рту. Он вдохнул воздух в ее легкие, а затем положил руки ей на грудь, чтобы снова откачать его. Изо рта у нее забулькала вода. Он повторил действие. Еще воды. Третья попытка, и на этот раз кашель, а затем непроизвольный вздох, за которым следует приступ кашля и вода, пузырящаяся на ее губах и ноздрях. Ее глаза открылись, полные страха и непонимания.

II

Теплый летний дождь полил на них из ночи, когда Бертран отодвинул в сторону тяжелую табличку IDC. Он выбрался на тротуар, а затем опустился на колени, чтобы помочь Энцо выбраться за ним. Кирсти все еще была в полубессознательном состоянии. Энцо настоял на том, чтобы нести ее, и теперь он положил ее на твердые мокрые камни мостовой, сняв с ноющего плеча, прежде чем рухнуть рядом с ней, совершенно измученный. Он увидел неоновые огни в окне пивного ресторана Les Facult és. Светофор на углу улицы Жозеф Бара горел на зеленый, но движения не было. Он повернул голову в другую сторону и увидел в дальнем конце улицы факультет é права и наук & #201;кономикес д'Ассас, который молодой Жак Гайяр окончил много лет назад.

Чьи-то руки помогли ему сесть, и, повернувшись, он обнаружил, что смотрит в темные глаза, полные беспокойства и чего-то большего. Чего-то, что он не мог точно определить. Шарлотта улыбнулась и поцеловала его в лоб. ‘Больше никаких секретов", - прошептала она.

Саму и Бертран протащили его через тротуар так, что он оказался прислоненным к стене под рядом рекламных щитов. А потом они прижали Кирсти к его груди, и она поджала ноги, как ребенок в утробе матери. Он обнял ее за плечи и откинул голову назад, прислонившись к стене, и обнаружил, что смотрит на Бертрана снизу вверх. Он удерживал его взгляд несколько секунд, а затем протянул руку. Когда молодой человек отдал ему свой, он крепко сжал его. ‘Спасибо вам’, - прошептал он.

Тогда он лишь смутно осознавал, что Бертран разговаривает по мобильному телефону, и понятия не имел, сколько прошло времени, прежде чем услышал, как к обочине подъехала машина и вдалеке послышался вой сирен. Казалось, что вокруг них были люди и голоса. Он видел, как беспокойство на бледном лице Николь то появлялось, то исчезало из поля его зрения. Он услышал, как Раффин сказал что-то о полиции. Он поднял глаза и увидел плачущую Софи, смотрящую на них сверху вниз. ‘Я обещал тебе, что вернусь", - сказал он.

Она кивнула. ‘Тем не менее, я все еще ненавижу ее’.

Кирсти повернула голову, что-то в голосе вытащило ее из глубины. Этот странный шотландский акцент со сладким привкусом виски. ‘Кто? Кого она ненавидит?’

‘Ты", - сказала Софи.

Кирсти посмотрела на своего отца глазами, которые она едва могла держать открытыми. ‘Кто она?’

Энцо улыбнулся. ‘Она твоя сестра, Кирсти. Но она всего лишь шутит. Не так ли, Софи?’

Кирсти снова посмотрела на нее. Софи улыбнулась. ‘Конечно, рада’. И она опустилась на колени, чтобы обнять их обоих, и уткнулась лицом в шею отца.

Глава двадцать шестая

Энцо стоял перед столом пиарщика Сайдента. Солнечный свет струился через окна и геометрическими узорами ложился на голубой ковер. Ликийский Бельвью отдаленно мерцал в августовской жаре. Летние курсы подходили к концу. Скоро должны были прибыть новые сотрудники, молодые умы, упражняющиеся в искусстве науки и техники. На столе пиарщика сайдента, как и всегда, царил беспорядок. Он вышел из приемной, уткнувшись носом в открытую папку. На нем были дизайнерские очки без оправы, слегка сдвинутые на переносицу.

Он посмотрел на Энцо поверх них и пожал ему руку. ‘Поздравляю, Маклеод. Чертовски хорошая работа’.

Энцо был удивлен. После их последней встречи он почти ожидал, что его уволят. ‘Спасибо вам, месье ле Пр éсидент’.

‘Присаживайтесь, присаживайтесь’. И он последовал собственному совету, плюхнувшись в капитанское кресло за своим столом и положив папку перед собой. Он снял очки и позволил им мягко покачиваться на большом и указательном пальцах. Он потер подбородок и задумчиво посмотрел на Энцо. Энцо придвинул стул и сел, а пиарщик снова взял свою папку и протянул ее. ‘Вы, без сомнения, видели большинство из них’.

Энцо открыл папку и обнаружил, что она полна газетных вырезок о деле Жака Гайара. Он поднял глаза. ‘Да, месье ле Пр éсидент’.

Пиарщик наклонился вперед, опершись на локти. ‘Был большой интерес, Маклеод. Нам предлагали финансирование’. Он махнул рукой, указывая на бумажную бурю у себя на столе. ‘ Предложение о создании кафедры судебной медицины. Это было бы настоящей находкой для нас. Конечно, я ожидал бы, что вы возглавите отдел.’

Энцо поднял бровь. ‘Интересная идея, месье ле Прéсидент’.

Естественно, потребуется время, чтобы привести все в движение. Итак, я назначил нового заведующего кафедрой биологии и хочу, чтобы вы взяли небольшой отпуск. Академический отпуск. Оплачиваемый, конечно. Придумывают конкретный план реализации. Бюджет. Заметьте, ничего слишком возмутительного.’

‘Нет, месье ле Прéсидент’.

‘И пока ты этим занимаешься, не было бы никакого вреда, если бы ты применил свои особые таланты к раскрытию еще нескольких нераскрытых дел, которые собирает Рэггин’.

‘Раффин’.

‘ Что? - спросил я.

‘Раффин. Его зовут Роджер Раффин’.

‘Это то, что я сказал’. Пиарщик аккуратно водрузил очки на переносицу и снова посмотрел поверх них на Энцо. ‘Итак, что вы скажете?’

Энцо склонил голову набок и очень долго смотрел на него. ‘Это новые очки, месье ле Пресидент?’

Питер Мэй

Ответный удар

La nature parle et l’experience traduit.

— Джон-Поль Сартр

Пролог

Центральный массив, Франция, февраль 2003

Доминик сунула два деревянных колья под мышку и застегнула молнию на своей стандартной водонепроницаемой куртке до шеи. Все еще было по-зимнему холодно. Теперь было мокро, хотя на далеких вулканических вершинах оставался толстый слой снега. Она оттолкнулась от дороги, пробираясь сквозь деревья. Сосновые иголки толстым слоем лежали в грязи, их запах наполнял влажный воздух, сильный, горьковатый запах разложения, похожий на запах смерти, который ожидал ее в конце подъема. Она почувствовала холодок предвкушения этого в своих костях.

За линией деревьев холм круто поднимался. Маленькая тропинка, ограниченная осыпающейся сухой каменной стеной, следовала ее неровному контуру, прежде чем резко повернуть, чтобы обойти группу темных деревьев. Там он снова поднялся к вершине, где холм становился плоским и тянулся вдаль, в туманную даль высокого плато.

Доминик остановилась на повороте и, оглянувшись назад, была удивлена тем, как далеко она забралась. Она на мгновение замерла, затаив дыхание, и увидела синий мигающий свет своего фургона у подножия трассы и вереницу припаркованных автомобилей, которые змеились по узкой дороге за ней к гостинице. Она увидела группу крошечных фигурок, сгрудившихся на дороге, перевернутую параболу, посылающую сигнал богам какой-то студии редактирования в Париже, где ее изображения, сопровождаемые несколькими хорошо подобранными звуковыми фрагментами, будут препарированы для удобства восприятия. Отличная история! Трагедия! Шокирующий аперитив для похотливых любителей вечерних новостей по всей Франции.

Устало молодая жандарм повернулась лицом к последним нескольким сотням метров своего подъема. Когда она приблизилась к вершине, она увидела, наконец, старый разрушенный каменный бурон, пересекающий горизонт. Теперь было трудно поверить, что такое место когда-то было обитаемо. Но только летом, когда звери питались на огромных берегах, заросших дикими цветами и сладкими травами, покрывавшими плато. И, может быть, тогда, с его мягкими осенними ветрами и панорамным видом на крыши Франции, это было хорошее место. Побег из мира внизу. Чувство возвышения. О благочестии.

Но сегодня облака низко опустились на вершину, изливая свои страдания на мир, теряя расстояние в сером тумане. И Доминик увидела две фигуры в темных, блестящих водонепроницаемых плащах, съежившихся под прикрытием мокрого камня, одна сидела на разбитых камнях, согнувшись, обхватив голову руками. Другой стоял у отверстия, которое вело в затененную внутреннюю часть бурона. Его каменная крыша казалась почти неповрежденной, крошащиеся лазы не пропускали свет, но пропускали дождь, поддерживали дымоход, который годами не ощущал тепла от огня. Вторая, более ветхая, крыша поднималась под углом над ней, служа убежищем для животных на случай ухудшения погоды.

Стоящая фигура шагнула вперед, чтобы пожать Доминике руку. Знакомое лицо. Он был крупным мужчиной, широкоплечим так же, как и высоким, но каким-то образом уменьшенным горем. Его темно-синий берет был низко надвинут на нахмуренный лоб, из-под которого мрачные глаза встретились с ее взглядом.

Доминик взглянула на сидящую фигуру и увидела муку на коротко поднятом лице женщины, прежде чем оно снова погрузилось в черное отчаяние. Это было простое признание, но без рукопожатия. Жандарм снова повернулся к мужчине.

“Покажи мне”.

Он кивнул и наклонил голову, чтобы нырнуть под притолоку, когда она последовала за ним в темноту за ней. Их тени падали на грязный пол, где вода собиралась в лужи, отражая неровный свет из дверного проема. В грязи виднелась путаница следов. Доминик отстегнула фонарик от пояса и позволила его лучу блуждать в темноте, пока он не обнаружил скрюченную фигуру мужчины в спортивном костюме, полулежащего в луже дождевой воды, ставшей красной от его крови. Она почувствовала, как короткий, резкий, непроизвольный вдох на мгновение наполнил ее грудь. Десять лет в жандармерии, и это было ее первое убийство. Хотя в то время ей приходилось вытаскивать ужасно изуродованные трупы из автомобильных аварий, ничто не подготовило ее к тому, чтобы взглянуть в мертвые, вытаращенные глаза мужчины, чье лицо было известно в каждом доме Франции. Лицо, обезображенное единственным пулевым ранением прямо в центре лба. Пуля прошла навылет. Она увидела бело-серое месиво мозга, размазанное по его окровавленным волосам и грязи, и почувствовала, как у нее скрутило живот. Она позволила своим глазам проследить за лучом своего фонарика вокруг тела, едва контролируя себя. Она услышала дрожь в собственном голосе. “Без оружия?”

“Насколько я мог видеть, ничего такого”.

“Чего-нибудь не хватает?”

“Он всегда носил пояс с сумкой для переноски портативной машинки и своего оружия. Оно исчезло”.

Доминик взглянула на него и почувствовала, как ее глаза слегка нахмурились. “Ты думаешь, кто-то убил его из-за его мобильного телефона и ножа?”

Мужчина пожал плечами, в легком движении его плеч чувствовалась беспомощность.

Доминик почувствовала, как первый приступ тошноты проходит. Она кивнула головой в сторону двери. Это было место преступления. Она достаточно хорошо знала, что ничего не следует трогать до прибытия экспертов. Она последовала за мужчиной наружу и, достав колья из-под мышки, забила их в мягкую землю молотком, который принесла из фургона. По одному с каждой стороны от входа. Затем она протянула между ними бело-голубую ленту и смотрела, как она хлопает и трепещет на ветру.

“Кто его нашел?”

“Я сделал”. Мужчина обратил болезненно-голубые глаза к ее мягким карим. “Он ушел на пробежку, как обычно, сразу после обеденного сервиза”.

“Он бегал каждый день?”

Мужчина кивнул. “Всегда одним и тем же маршрутом. Вниз по дороге от гостиницы, затем вверх через деревья к бурону, вдоль хребта и обратно к главной дороге ”. Он вздохнул. “Когда он не вернулся к четырем, мы начали беспокоиться. Элизабет испугалась, как бы он не упал”.

“Разве он не позвонил бы?”

“Если бы он был в сознании, да, я полагаю, он бы так и сделал”.

“Почему ты ему не позвонила?”

“Я позвонил. Ответа не было. Вот почему я отправился на его поиски”.

“Что заставило тебя заглянуть в "бурон”?"

“Сначала я этого не сделал. Когда я не смог его найти, я пошел по обратному пути и заглянул внутрь ”. Он поджал губы, чтобы сдержать свои эмоции. “Нелегко вот так найти своего младшего брата”.

Доминик кивнула. Она действительно не могла представить, как это, должно быть, ощущалось. “А как насчет всех этих следов?”

“Казалось, их было много. Определенно больше, чем он мог бы сделать сам. И я думаю, что мои сейчас тоже среди них”.

“Вы прикасались к телу?”

“Нет. Я подошел достаточно близко, чтобы увидеть, что он мертв. Я имею в виду, это было очевидно. Затем я вернулся в отель и позвонил вашим людям”.

Доминик позволила своему взгляду упасть на несчастную фигуру женщины на камнях.

Мужчина ответил на незаданный вопрос. “Она настояла на том, чтобы вернуться со мной наверх. Сказала, что не поверила бы в это, если бы не увидела сама. Она была почти в истерике.” Его рот сжался в мрачную линию. “Сейчас в кататонии”.

Доминик подошел к краю трассы, где она начала свой спуск сквозь сгущающиеся сумерки к размытой линии деревьев внизу. Наступление темноты затруднило бы доступ научной полиции. Только утром можно было начать надлежащий обыск в этом районе. У машин на дороге теперь были включены фары. Она обернулась к фигуре мужчины и обнаружила, что он наблюдает за ней. “Как пресса добралась сюда так быстро?”

Выражение печального смирения промелькнуло на его лице. “Они уже были здесь. Марк пригласил их всех из Парижа. Он любил развлекать, быть в центре внимания. И, конечно, ни один журналист в здравом уме не отказался бы от приглашения отобедать за столом Марка Фрейсса”.

“Что это был за повод?”

Он колебался. “Он был в глубоком отчаянии. Возможно, вы знали о спекуляциях в средствах массовой информации. Что Марк вот-вот потеряет звезду”.

“Неужели это было бы так плохо?”

Улыбка мужчины была кривой, печальной и наполненной недоверием. Простым изгибом губ она передавала всю историю и утонченность, которыми он обладал, чего никогда не мог достичь сельский жандарм. Это граничило с покровительством. “Это было бы все. Все, чему он посвятил свою жизнь, чтобы достичь. Это было бы шокирующе, унизительно, разрушительно”.

Доминик знала, что она, должно быть, кажется этому мужчине неуклюжей и бесхитростной, но продолжала настаивать. “Так зачем же он пригласил прессу?”

“Он сказал, что хочет сделать объявление”.

“Который был?”

Брат убитого выставил перед собой открытые ладони. “Он так и не выжил. Мы никогда не узнаем”.

Глава первая

Каор, юго-западная Франция, октябрь 2010

Он вымыл гребешки, замечательные жирные, сочные noix St. Jacques, приготовленные для него торговцем рыбой на крытом рынке через дорогу. Они передали восхитительный аромат моря без намека на рыбу. Он разрезал их пополам по кругу острым, как бритва, ножом, чтобы получились медальоны, затем оставил их стекать на кухонной бумаге, чтобы их молочно-сладкий сок впитался в мягкость.

Теперь он выложил салат. Несколько свежих зеленых листьев. Листья салата, молодой шпинат, руккола и густая сладкая заправка, приготовленная с сиропообразным бальзамиком, аккуратно уложенным в углу тарелки. Он повернулся обратно к плите. Его сковорода с антипригарным покрытием Calphalon была дымящейся. Крошечные лужицы пузырящегося растопленного сливочного и мерцающего оливкового масла растеклись по его поверхности, когда он наклонил его в одну сторону, затем в другую, прежде чем положить в "Сен-Жак". Шипящий звук обжариваемых морских гребешков наполнил комнату вместе с их сладким запахом. Шестьдесят секунд, а затем он перевернул их, довольный карамелизированной корочкой на приготовленной стороне. Еще шестьдесят секунд, и он проткнул тонкую металлическую шпажку сбоку самого толстого из них, глубоко в серединку, прежде чем быстро вытащить его и поднести к губам. Малейшее прикосновение подсказало ему, что гребешки прогрелись до середины и, следовательно, приготовлены. Но только-только.

Он быстро разложил пять медальонов изящной горкой рядом с салатом на каждой тарелке и повернулся к столу, по одному в каждой руке, чтобы разнести их по двум стоящим друг напротив друга местам. Он уже налил в высокие бокалы охлажденный, хрустящий Gaillac blanc sec от Domaine Sarrabelle. Элен широко раскрытыми глазами посмотрела на тарелку перед собой и глубоко вдохнула. “Боже мой, Энцо, они потрясающе пахнут. Любая женщина будет есть у тебя из рук, если ты будешь подавать такую еду каждый вечер”.

Энцо ухмыльнулся. “Может быть, в этом и есть идея”.

Хелен скептически подняла бровь. “Хммм. Если бы только”.

“Но в любом случае, я бы предпочел, чтобы вы съели их с тарелки, а не из моих рук, комиссар. И побыстрее. При такой температуре они долго не сохранят свое тепло”. Независимо от того, насколько сильно он включил центральное отопление, всепроникающий холод этой рано наступившей зимы, казалось, заполнил квартиру. Только тепло духовки и газовых конфорок, казалось, сдерживало его. Усаживаясь, чтобы нарезать гребешок и нацепить на вилку салат, он перевел взгляд с французских окон на противоположную сторону площади на освещенные фонарями двойные купола готического собора Сент-Этьен в Каоре. Дождь хлестал по диагонали поперек поля зрения, и ему почти показалось, что он видит в нем кромку мокрого снега. Что было бы беспрецедентно для конца октября в этом древнеримском городе.

“Восхитительно”.

Он повернул голову и увидел, что Хелен улыбается ему, а его "Сен-Жак" тает у нее во рту. Она запила его глотком "блан сек", затем промокнула прекрасные, полные губы салфеткой.

Она все еще была красивой женщиной, несмотря на все свои сорок с лишним лет. Волосы, обычно убранные под форменную шапочку, с роскошной элегантностью рассыпались по квадратным плечам. Всего лишь шестая женщина в истории Республики, назначенная директором общественной безопасности в одном из ста департаментов страны, она никогда не видела шутки в отказе Энцо называть ее по имени. Он всегда называл ее комиссаром, как будто это было как-то забавно. Она размышляла, и не раз, что это также мог быть тонкий способ, которым он давал ей понять, что их периодические отношения обречены никогда не перерасти в близость. Она отправила в рот еще один "Сен-Жак". “Боюсь, что в нашей попытке установить, кто пытался тебя убить, по-прежнему нет никаких результатов”.

Энцо задумчиво изучал ее, отвлеченный нежным карамельным вкусом морских гребешков, смешивающимся со сладким уксусным вкусом бальзамика и хрустящей корочкой, слегка горьковатым привкусом зелени. Он подготовил свой вкус к следующему глотку щедрым глотком вина и пренебрежительно пожал плечами. “Ну, с последней попытки прошло больше года. Так что, возможно, кто бы это ни был, он уже мертв или за решеткой ”. Но он знал, что это маловероятно. Поскольку четыре из знаменитых нераскрытых дел Роджера Раффина уже раскрыты, а осталось всего три, кто-то там будет все больше стремиться остановить его.

Хелен тоже выглядела менее чем убежденной. Но она решила сменить тему и отправила в рот последний кусочек, прежде чем взять кусочек хлеба, чтобы вытереть сок, который соблазнительно остался на ее тарелке. “Где Софи в эти дни?” Она оглядела квартиру, как будто ожидая увидеть ее внезапное появление.

“Ах”, - сказал Энцо. “Я рад сообщить, что наконец-то убедил свою дочь возобновить обучение. Я был очень разочарован, когда она бросила университет, чтобы пойти работать в Betrand's gym ”.

“О?” Хелен изобразила интерес. “Что она изучает?” И она была удивлена, заметив намек на уклончивость в ответе Энцо.

Он перегнулся через стол, чтобы забрать ее пустую тарелку, и отнес их обоих обратно к барной стойке. “О, она уехала на сцену. Всего на несколько недель устроилась на работу”. Он сделал паузу. “Я буду с тобой через минуту”.

И он переключил свое внимание на основное блюдо. Филе-миньон из свинины, которое он замариновал в соусе из хойсина, пяти специй и меда, а затем запек в горячей духовке. Теперь он вынул его из фольги, в которую завернул перед приготовлением Сен-Жака, и нарезал влажными, нежными кружочками, которые выложил на подогретую тарелку. Он сбрыз мясо небольшим количеством маринада, затем подал нарезанный кубиками жареный картофель с медом, который хрустел в духовке на подушке из розмарина.

“Вуаля!” Он поставил тарелки на стол, как фокусник, демонстрирующий развязку сложного трюка. Он схватил бутылку красного и мастерски вынул пробку. “К нему немного сира дубовой выдержки. Думаю, в нем достаточно крепости и фруктов, чтобы выдержать сладость свинины”. Он налил им по бокалу.

“ Mon dieu, Enzo!” Хелен оглядела тарелку перед собой, вдыхая ее ароматы. “Ты пытаешься соблазнить меня?”

Он ухмыльнулся. “Это не совсем трехзвездочное качество "Мишлен", комиссар. Но все, что может убедить вас снять форму на ночь, должно быть неплохим”.

Она скромно улыбнулась, зная, что его флирт был лишен намерения, но все равно наслаждаясь им. Ее нож разрезал мясо, как будто это было масло. Немного соуса, кубик жареного картофеля с медом. Она закрыла глаза, чтобы насладиться вкусом. “Ты упустил свое призвание в жизни”.

Энцо от души рассмеялся. “Это просто хобби, комиссар. Я совсем не уверен, что хотел бы провести свою жизнь, работая семь дней в неделю на горячей кухне, как Марк Фрейсс ”.

Она посмотрела на его улыбающееся лицо, на его темные волосы, собранные сзади в свой обычный конский хвост, теперь поседевшие, но не настолько, чтобы скрыть в них серебряную прядь. Его глаза искрились жизнью и весельем, один карий, другой голубой, и она подумала, как он красив для мужчины за пятьдесят. “Фрейсс следующий в твоем списке?”

Его улыбка немного затуманилась, и он кивнул. “Вообще-то я уезжаю в Пюи-де-Дом утром”. Он сделал паузу. “Рано выезжаю”.

Который она восприняла как намек на то, что он не ожидал, что она останется на ночь. Она поднесла бокал с вином к губам, чтобы скрыть свое разочарование.

Глава вторая

Холодный дождь, мелкий, как туман, пролился с потухших вулканов, которые окружали это обширное плато в самом сердце страны. Автотрасса петляла вокруг серой агломерации Клермон-Ферран, многоквартирных домов и заводов, взбирающихся на холмы вокруг его северных окраин и исчезающих в тумане, как множество миражей в промышленной пустыне. Здесь, как ни странно, находилась родина Michelin, производителя шин, который выпустил самое престижное в мире руководство по правильному питанию. Путеводитель Michelin с 1933 года присваивает французским ресторанам одну, две и три звезды.

Энцо свернул с автомагистрали A72, которая направлялась на восток в направлении Сент-Этьена, и повернул на юг в сторону Тьера, одного из пяти главных административных городов департамента Пюи-де-Дом. Этот древний город, построенный в пятнадцатом веке, был столицей столовых приборов Франции и родиной ножа Тьера. Стеклоочистители размыли его обзор, когда город медленно выплыл из тумана и дождя, поднимаясь по крутому вулканическому склону к неровной вершине. Группы грязных бело-розовых домов были построены в уклоне, высотой в четыре этажа с одной стороны, в два с другой. От подножия холма дорога змеилась вверх между ними, стены, окна и балконы поднимались по обе стороны от нее, как трещины и выступы в стенах каньона.

Узкие улочки сворачивали влево и вправо, вверх и вниз, уводя в затененное сердце средневекового города, где многовековые консольные дома нависали над мощеными площадями.

Когда он приблизился к вершине холма, перед ним открылся городок с балюстрадой, откуда открывался захватывающий вид на нагромождение красных черепичных крыш и долину внизу. Дома ненадежно цеплялись за скалистые выступы среди деревьев на дальней стороне оврага, глубоко врезавшегося в склон холма. Энцо нашел парковку для своего любимого, забрызганного грязью Citroen 2CV ниже площади и прошел мимо уродливого современного здания, в котором размещался Hotel de Ville. Линия синих машин жандармерии стояла нос к хвосту вдоль одной стороны улицы.

Сама жандармерия, рядом с кафе Central, находилась на другой стороне площади, в красивом здании из желтого кирпича и белого камня, инкрустированном красными узорами. Энцо поднялся по короткой лестнице и прошел через высокий арочный дверной проем в приемную. Жандарм средних лет за конторкой был одет в темно-синий пуловер с единственной белой полосой на груди и предплечьях. Он поднял глаза. Что бы он ни ожидал увидеть, это определенно был не этот высокий шотландец с конским хвостом, в мешковатых брюках-карго, походных ботинках и куртке-анораке цвета хаки, с большой брезентовой сумкой, перекинутой через плечо. Любопытство приподняло одну бровь, когда Энцо одарил его своей лучшей улыбкой.

“Я ищу жандарма Доминика Шазаля”.

Любопытство уступило место легкому подозрению. “А ты?”

“Я есть”.

“И кто, я должен сказать, ее ищет?”

“Энзо Маклауд”.

Жандарм долго колебался, словно не желая смириться с мыслью, что он на самом деле может быть государственным служащим, а не просто обладателем власти над населением. Затем он повернулся и быстро исчез за дверью позади себя. Прошло меньше минуты, прежде чем дверь снова открылась и появилась молодая женщина в униформе, с широко раскрытыми глазами и улыбкой. Она потянулась через прилавок, чтобы пожать Энцо руку.

“Месье Маклауд”.

Энцо склонил голову в знак признательности, впечатленный теплой твердостью ее рукопожатия.

“Я ждал тебя довольно долго”.

Энцо следовала на своем синем фургоне на север по шоссе D906 в сторону Виши, где коллаборационистский режим маршала Петена когда-то создал правительство во время нацистской оккупации. В нескольких километрах от Тьера они свернули на восток, к маленькой деревушке Сен-Пьер, кучке домов, сгрудившихся вокруг изящной церкви, построенной из местного камня цвета ржавой охры. Деревня приютилась в складке долины между двумя впечатляющими вулканическими скалами, а сразу за ней частная дорога сворачивала направо, обрамленная при въезде двумя каменными блоками, на каждом из которых установлена мемориальная доска из серого мрамора

на нем высечена монограмма, MF.

Дорога взбиралась через сосновый лес, который мрачно возвышался над ней с обеих сторон. Проехав пару сотен метров, Доминик свернул на захламленную парковку, где грунтовая дорога вела вверх через просеку между деревьями. Она уже вышла из своего фургона и стояла у подножия трассы, прежде чем Энцо смог подняться со своего водительского сиденья. “Auberge Fraysse находится в начале дороги, примерно в километре дальше по склону. Марк каждый день после обеда ходил на пробежку. Он спустился по дороге к этому месту, а затем пошел по тропе через лес к плато ”.

Энцо захлопнул дверцу своего 2CV и вгляделся в темноту. “И спустился тем же путем?”

“Нет, трасса огибает край плато и возвращается вниз по склону, выходящему на южную сторону, к главной дороге. Он должен был вернуться по дороге сюда, а затем подняться к гостинице ”.

“Он унаследовал отель и ресторан от своих родителей, не так ли?”

“Он и его брат Гай, да. Но Гай вмешался только после того, как Марк получил свою третью звезду”.

Энцо кивнул головой в сторону просвета между деревьями. “Тебе лучше поднять меня наверх”.

Подъем был крутым и трудным, корни и колеи делали дорожку под сосновыми иголками неровной и коварной. Энцо не мог представить, что будет взбираться по ней. Через несколько десятков метров он тяжело дышал. Он поднял глаза и увидел Доминик, уверенно шагающую впереди него. Она была стройной девушкой, где-то за тридцать, как он предположил, и покачивание ее бедер и попеременное напряжение тугих ягодичных мышц в обтягивающих форменных брюках в сочетании подтолкнули его преодолеть возрастной болевой порог. Только пистолет в черной кобуре, прикрепленный к ее белому кожаному ремню, заставил его задуматься. С женщинами с оружием нельзя было связываться.

Хотя дождь прекратился, туман все еще висел венками и прядями среди деревьев, как дым, в то время как дождевая вода медленно стекала с миллионов сосновых иголок, пропитывая их по мере подъема. Когда они, наконец, вышли из леса, Доминик повернулась к нему лицом, едва переводя дыхание. Энцо, покрасневший и пытающийся сдержать дыхание, с трудом преодолел последние несколько метров, чтобы догнать ее.

“Хочешь отдохнуть?”

“Нееет, нет, я в порядке”, - солгал Энцо. И затем, небрежно: “Это намного дальше?”

“Мы прошли примерно треть пути наверх”.

Его сердце упало. Он улыбнулся. “Я прямо за тобой”. И про себя он проклял упрямое мужское эго, которое отказывалось признать, что он уже не так молод, как раньше.

Им потребовалось еще пятнадцать минут, чтобы достичь вершины, и Энцо еще несколько минут, чтобы прийти в себя. Он стоял, поставив одну ногу на камень, на котором семь лет назад сидела вдова Марка Фрейсса, когда Доминик впервые прибыла на место происшествия. Пытаясь успокоить дыхание, он огляделся. Бурон был наполовину скрыт облаком, которое лежало поперек плато. Здесь туман клубился лужицами и водоворотами, которые повторяли контуры ветра, шевелящего высокую мокрую траву. Энцо позволил своему взгляду блуждать по полуразрушенному строению. “Что это было за место?”

“Бурон. Это место, куда фермер привозил свою семью с июня по сентябрь, когда он перегонял своих овец или крупный рогатый скот на плато для летнего выпаса. Ты находишь их по всей Оверни ”.

Энцо кивнул. “В Шотландии их называют щитами. Но это одно и то же”. Он встал. Он много раз просматривал подробности, изложенные в отчете Раффина об убийстве, но хотел услышать это от самой молодой жандарм. В конце концов, Доминик Шазаль была первым представителем закона, оказавшимся на месте преступления. “Расскажи мне, Доминик, что ты увидела, когда впервые приехала”. И он внимательно слушал, как она рассказывала ему о событиях того мрачного февральского дня 2003 года. Журналисты припарковались на дороге у подножия холма. Гай Фрейсс и вдова Марка, Элизабет, ждут ее у бурона. Тело, лежащее в луже дождевой воды внутри, кровь окрашивает воду в красный цвет.

Он наблюдал за искренней сосредоточенностью на ее лице, пока она пыталась вспомнить каждую деталь. И он не мог не думать, что, хотя это лицо и нельзя было назвать симпатичным, оно было привлекательным в своей простоте, лишенным макияжа. И что в глубоких теплых карих глазах ее была прекрасная безмятежность.

Он последовал за ней в бурон. “Тогда тоже было примерно так же. Дождевая вода стояла лужами в грязи. Только там была путаница следов”.

“Который вы идентифицировали?”

“Всего было пять комплектов. Сам Марк Фрейсс. Его брат. Его жена. И еще два, которые мы так и не смогли идентифицировать. Предположительно, принадлежащие убийце или убийцам ”.

“Или всем, кто мог укрыться ранее в тот же день, задолго до того, как Марк пришел сюда”.

Доминик покачала головой. “Криминалисты так не думали. Они чувствовали, что следы были свежими или, по крайней мере, оставлены в то же время, что и другие”.

“Были сделаны слепки?”

“Да”.

“И где именно находилось тело?”

Доминик шагнула глубже во мрак. “Прямо здесь. Лежит под прямым углом к стене”.

“Лицом вниз?”

“Более или менее. Его голова была повернута набок. Научная полиция обнаружила следы крови и мозговой ткани на задней стенке, и, судя по тому, как были расположены следы, казалось, что взрывной волной его отбросило назад, он ударился о стену, прежде чем опрокинуться вперед ”.

“Вы позволите мне взглянуть на отчет о вскрытии? А фотографии?”

“Я могу показать вам копию отчета о вскрытии и фотографии с места преступления. Но у патологоанатома все еще есть оригиналы фотографий, которые он сделал при вскрытии”.

Энцо кивнул, затем отступил в туман, прищурившись от света. Становилось ли ярче, или это был просто контраст с темным интерьером "бурона"? Как бы то ни было, было приятнее оказаться на улице. В полуразрушенном здании ощущалось странное, всепроникающее присутствие. Энзо и раньше чувствовал это на местах преступлений, как будто дух жертвы не мог успокоиться и преследовал это место до тех пор, пока убийца не был найден. Однако он знал, что это был всего лишь продукт чрезмерно активного воображения.

Он повернулся и обнаружил, что Доминик оценивающе смотрит на него. “Вы знали его?” - спросил он. “Марк Фрейсс”.

“Да, я встречался с ним. Он был местной знаменитостью”.

“Его прославили по всей Франции”.

“И планета. Chez Fraysse был признан пятым лучшим рестораном в мире за год до его смерти. Но он был местным парнем, родился и вырос. Так что он был нашим. Мы почувствовали то чувство гордости за него, которое вы испытывали бы к члену своей собственной семьи. Марк, Гай, Элизабет ... их знали все ”.

Энцо улыбнулся. “Тебе очень повезло, что у тебя на пороге такой ресторан”.

Ее внезапный смех и явное веселье в нем застали его врасплох. “О, я никогда не ела в Chez Fraysse!” Она подчеркнула свои слова еще большим смехом. “Тогда самое дешевое меню стоило сто пятьдесят евро, месье Маклеод. Вы думаете, я могу себе это позволить на жалованье жандарма?”

“Наверняка у такой женщины, как ты, есть мужчина, который был бы готов потратить на нее эти деньги?”

Ее улыбка немного померкла, и он увидел, как ее глаза затуманились, как катаракта. “Никогда не знала того, кто мог бы”, - сказала она. Она изо всех сил пыталась вновь обрести свою улыбку. “Если ты закончил здесь, нам следует спуститься с холма”.

Но Энцо стоял на своем. “И последнее”. Он огляделся вокруг, насколько туман позволял ему видеть. “Его пояса и сумки не было, да?”

“Это верно”.

“И так и не найден”.

“Нет”.

“Ты искал их?”

“Мы нашли. Дюжина полицейских прочесала территорию площадью около пятисот квадратных метров вокруг бурона и по всей длине трассы. Мы ничего не нашли. Даже окурка.”

Он снова перевел взгляд на нее и обнаружил, что она смотрит на него, слегка наклонив голову, так что казалось, что она смотрит снизу вверх из-под своих изящно изогнутых бровей. Ее глаза снова расширились, засияли и были полны тепла. Он сказал: “Это первый случай за все время моего расследования, когда полиция оказывает мне такого рода содействие”.

Она ухмыльнулась. “Только не говори моему начальству”.

“Почему? Я имею в виду, почему ты так помогаешь?”

Она пожала плечами с видом небрежной невинности. “Когда я ответила на звонок Гая Фрейсса, чтобы сказать, что его брат был убит здесь, на холме, мне было двадцать восемь лет. Это было мое первое убийство”. Она улыбнулась. “И последнее”. Она сделала паузу. “Я надеюсь. В любом случае, хотя номинально я отвечал за это дело, будучи первым офицером, прибывшим на место происшествия, на самом деле оно вышло у меня из-под контроля. Марк Фрейсс был не просто шеф-поваром. Он был знаменитостью. Любимый сын Франции. На меня обрушились прокуроры, инспекторы и комиссары полиции. Это было слишком важное дело, чтобы доверить его какому-то провинциальному жандарму ”. Он уловил легчайший намек на горечь в ее тоне. “Но несмотря на всех высокопоставленных лиц, прибывших во Тьере в последующие дни, ни один из них не смог пролить хоть какой-то свет на убийство. И когда шумиха, наконец, сошла на нет, то же самое сделали и они”. Она глубоко вздохнула. “Я хотела бы знать, кто его убил, месье Маклеод. И если вы не можете найти его убийцу, я не думаю, что кто-нибудь когда-нибудь найдет”.

К тому времени, когда они добрались до конца трассы, облако, если это возможно, опустилось еще ниже над вершинами холмов, и "бурон" исчез из виду, как будто его никогда и не существовало, а убийство самого знаменитого шеф-повара Франции было плодом чьего-то красочного воображения.

Доминик открыла дверь своего фургона. “Вы хотите взглянуть на улики и отчеты?”

Энцо кивнул. “Да, хочу. Но не сейчас. Я хочу пойти и зарегистрироваться в отеле auberge и сначала познакомиться с семьей. Я хочу прочувствовать это место. И этот мужчина ”.

Глава третья

По дороге к отелю Энцо миновал группу рабочих, забивавших шесты для снега. Они остановились и смотрели, как он проезжает мимо. Один из них кивнул, когда Энцо поймал его взгляд. Крупный мужчина, небритый, с темными, затравленными глазами. Их пикап был припаркован у обочины в нескольких метрах дальше, а за ним дорога внезапно поворачивала влево, и местность круто обрывалась метров на пятнадцать-двадцать к ручью, бушующему у подножия оврага. Низкий, выкрашенный в белый цвет деревянный забор служил барьером. Чуть дальше местность резко поднималась, и водопад отвесно обрушивался со скал в бассейн с бурлящей пеной, которая впадала в ручей.

Именно сквозь деревья над водопадом Энцо впервые увидел auberge, где находится Chez Fraysse, один из самых знаменитых ресторанов в мире. Когда он завернул за поворот дороги, все стало как на ладони. Первоначальной реакцией Энцо было разочарование. Он не был уверен, чего ожидать, но квадратный, солидный каменный дом с круто скатной крышей не совсем соответствовал его представлению о трехзвездочном мишленовском заведении. Но тогда, на протяжении большей части своей жизни, это был просто сельский отель, этап в пути для коммивояжеров, которые когда-то занимались своей торговлей по старой трассе D2089 между Клермон-Ферраном и Сент-Этьеном. Только когда он заехал на мощеную парковку под платанами, которые раскинули свои ветви, создавая летнюю тень, он понял, насколько обманчивым было это первое впечатление.

Каменная кладка оригинального дома была обработана пескоструйной обработкой до первоначального ржаво-желтого цвета и тщательно заострена. На юге и западе были пристроены изящные оранжереи, а на севере и востоке - со вкусом отделанные камнем пристройки. Пристройка с восточной стороны соединялась с L-образным флигелем, переоборудованным под комнаты для гостей, образуя три стороны внутреннего двора, затененного огромным каштаном, сбрасывающим коричневые листья на блестящую брусчатку. В переоборудованном сарае на западной стороне автостоянки было больше спален с красиво ухоженными террасами сада, спускающимися к открытому бассейну. Номера высокого класса для трехзвездочного ресторана, расположенного так удаленно, были обязательны. Не только для того, чтобы обеспечить ночлег для тех, кто хотел выпить и сесть за руль, но и в сочетании с рестораном, чтобы максимизировать поток высоких доходов, что означало бы выживание в сложном бизнесе.

Идя по дорожке вокруг дома к передней части, Энцо понял, почему Марк Фрейсс решил остаться здесь и реконструировать унаследованную собственность. Он гордо возвышался на выступе скалы, земля резко обрывалась под ним к лесу и открывала захватывающую панораму того, что казалось всем Центральным массивом. Даже в такой день, как сегодня, вы могли видеть всю дорогу до заснеженных горных хребтов Оверни и доминирующую тень вулкана Пюи-де-Дом, уходящую почти на пять тысяч футов в облака. Оба зимних сада обеспечивали беспрепятственный доступ к прекрасному виду, и именно за их защитными стеклами Марк Фрейсс обустроил два обеденных зала ресторана, даже рискуя отвлечься от своей кухни. Один только вид стоил бы этих денег. Летом их стеклянные фасады можно было бы убрать, чтобы создать настоящее ощущение трапезы на свежем воздухе.

Главный вход теперь находился с передней стороны восточной пристройки, и Энцо обнаружил, что его втянуло через вращающуюся дверь в ярко освещенную приемную со стеклом с трех сторон. Худощавая привлекательная женщина лет сорока пяти, сидевшая за стойкой администратора, приветливо улыбнулась ему.

“Могу я вам помочь?”

“Я полагаю, мадам Фрейсс забронировала для меня номер”. Он увидел, как легкая тень на мгновение омрачила ее улыбку.

“Ах, месье Маклауд. Да, мы ждали вас.” Она сунула руку под стол и достала электронную карточку-ключ, вставив ее в блестящий держатель с тиснеными инициалами MF, под которыми золотыми завитушками был напечатан номер его комнаты, 23. “Это на втором этаже. Слева от вас, наверху лестницы. Один из наших люксов”.

Энцо взял карточку. “Спасибо”.

“Послать кого-нибудь за багажом из вашей машины?”

Энцо поднял свою холщовую сумку. “Боюсь, это все. Я путешествую налегке”.

Ее глаза метнулись к сумке и снова к нему, но ее улыбка не дрогнула. “Конечно. Я сообщу мадам Фрейсс о вашем прибытии. Она примет вас в своих личных покоях. Двойные двери в дальнем конце вашего коридора. Она позвонит вам, когда будет готова ”.

Мадам Фрейсс была поразительно красивой женщиной под пятьдесят. Прекрасные шелковистые волосы цвета матовой стали были зачесаны назад с изящных черт лица и собраны в замысловатый бант из черных лент на затылке. У нее были самые светлые из зеленых глаз и полные, слегка накрашенные губы, которые растянулись, обнажив идеальные белые зубы, когда она приветственно улыбнулась. Она излучала класс и деньги, и Энцо подумал, что ее подтянутый цвет лица без морщин и слишком идеальные зубы, вероятно, во многом обязаны косметической и стоматологической хирургии, выдавая определенное тщеславие, которому потворствует богатство. Она крепко пожала ему руку и проводила в свои личные апартаменты.

Энцо сказал: “Я очень ценю, что вы предоставили мне такой доступ, мадам Фрейсс”.

Она жестом пригласила его сесть в кресло из бычьей кожи, а сама опустилась в другое напротив. “Я бы сделала все, месье Маклеод, чтобы выяснить, кто убил моего мужа. Полиция была хуже, чем бесполезна. И твоя репутация важнее тебя ”.

Энцо оглядел гостиную. В ней чувствовался какой-то спартанский стиль. Твердый, холодный блеск лакированных половиц; простые стены, увешанные современными абстракциями без рамок, которые, без сомнения, стоили четырех-пяти, возможно, даже шестизначных сумм; неподатливый кожаный гарнитур; Венецианские жалюзи на окнах без штор. Полированные предметы антикварной мебели стояли по всей комнате, как персонал, ожидающий инструкций, которые никогда не поступят. В комнате не было камина, и, хотя в комнате было тепло, в воздухе чувствовалась некоторая прохлада. “Я не хочу слишком завышать ваши ожидания, мадам. Кажется, в этом деле очень мало доказательств. И полное отсутствие очевидного мотива ”.

“Но вы уже раскрыли четыре из семи дел, описанных в книге Роджера Раффина, не так ли?”

“Более или менее, да. Но из всех случаев, о которых он писал, этот кажется мне самым загадочным. Зачем кому-то понадобилось убивать человека, которого, казалось, любили все?”

Повисло неловкое молчание.

“Ты меня спрашиваешь?”

“Полагаю, что да”.

“Тогда я должен сказать вам, что не имею ни малейшего представления, месье Маклеод. Во многих отношениях Марк был слабым человеком. Он хотел, чтобы люди любили его. Он нуждался в их любви. И он сделал бы почти все, чтобы выиграть его. Но он был забавным и великодушным и никогда ни для кого не сказал грубого слова. У него не было врагов во всем мире ”.

“Я читал, что он был склонен к депрессии”.

Она слегка поджала губы. “Он был, да”. Энзо уловил нежелание в этом признании. “Марк был человеком крайностей, понимаете. Крайние амбиции, крайнее усердие в работе. И крайняя депрессия, когда что-то шло не так. Но это было редко. В основном он был бодр, чрезвычайно забавен и чрезвычайно общителен. И, конечно, чрезвычайно талантлив. Он был не только уникальным и замечательным шеф-поваром, но и прекрасным мотиватором людей. Каждый, кто работал на него, последовал бы за ним в ад и обратно. И были времена, месье, когда он боролся за признание и трудился над созданием Chez Fraysse, что мы проводили в аду больше времени, чем где-либо еще ”.

“Ваш муж унаследовал auberge от своих родителей, не так ли?”

“Да. И он, и его брат, Гай”.

“Значит, это совместное владение”.

“Да, хотя это едва ли чего-то стоило, когда умерли его родители. С открытием автотрассы A72 проезжая торговля практически прекратилась. Бизнес годами шел на спад, а недвижимость находилась в плачевном состоянии. Только растущая репутация Марка с присуждением звезд спасла нас от полной безвестности. И затем, конечно, победа в третьей и последней звезде подняла нас на совершенно другой уровень. Тогда все казалось возможным ”. Она неопределенно обвела рукой вокруг себя. “Все, что вы здесь видите, стало возможным только благодаря великолепию Марка на кухне”.

“Парень никогда не готовил?”

“О, да, они с Марком тренировались вместе. Оба они учились в "фартуке" своей матери, но именно отец отправил их на формальное обучение. Что было иронично, поскольку сам он никогда не работал в auberge. Видите ли, это приносило недостаточно денег. Просто обеспечивало семейный дом и дополнительный доход. Старый месье Фрейсс путешествовал по Франции, продавая обувь. И именно в ресторане в Клермон-Ферране, где он регулярно питался в течение многих лет, он устроил своих сыновей учениками на кухню братьев Блан ”.

Энцо кивнул. Братья Блан в свое время, вероятно, были самыми известными кулинарными братьями и сестрами во Франции, даже более известными, чем братья Ру или братья Тройсгро. Отправленные отцом обучаться у лучших шеф-поваров страны, они вернулись в Клермон-Ферран, чтобы превратить семейную кухню из скромной, предлагающей дешевые блюда для работающих мужчин и женщин, в трехзвездочный ресторан Мишлен, от которого у кулинарных критиков аж слюнки потекли из Парижа.

Словно прочитав его мысли, мадам Фрейсс сказала: “Я думаю, папа Фрейсс думал, что он может пойти по стопам месье Блана, и что Марк и Ги вернутся, как братья Блан, чтобы изменить судьбу auberge. Она глубоко вздохнула, в ее глазах промелькнуло что-то похожее на веселую меланхолию. “Он, должно быть, был горько разочарован, когда Гай бросил учебу, чтобы выучиться на бухгалтера. И, конечно, он так и не дожил до того, чтобы увидеть ни одну из звезд Марка ”.

“Значит, ресторан стоит столько, сколько стоит сегодня, только благодаря Марку?”

“Кухня Марка, да. Но Марк не разбирался в цифрах. Только когда он получил свою третью звезду, структура самого здания по-настоящему преобразилась. Именно тогда Гай присоединился к нам, и именно Гай добился этой трансформации ”. Затем она встала и подошла к окну. На ней были черные брюки, доходившие до щиколоток на несколько дюймов, и черные кожаные ботинки под ними. Поверх белой блузки на ней была длинная черная шаль, которую она сейчас закутала в себя, как будто замерзла, скрестив руки на груди и глядя из окна на горный массив. “Мы усердно работали, имея ограниченные ресурсы, чтобы превратить auberge в заведение, которое произвело бы впечатление на инспектора Мишлен, но именно Гай действительно изменил ситуацию. У него прекрасное деловое чутье, месье Маклеод. Он использовал репутацию Марка, чтобы собрать деньги, необходимые для превращения нас в отель-ресторан, который однажды займет пятое место во всем мире ”.

Энзо услышал гордость в ее голосе и увидел это в ее глазах, когда она повернулась, чтобы посмотреть на него, все еще властно скрестив руки на груди.

“И многомиллионный бизнес, которым он является сегодня”, - добавила она, почти как запоздалая мысль.

“У вас есть дети, мадам Фрейсс?”

“Двое, да. Мальчик и девочка. Оба учатся в университете”.

“Тренируются, чтобы пойти по стопам своего отца?”

Ее смех выдавал неподдельное веселье. “Боже милостивый, нет! Они выросли, увидев на собственном опыте, какая чертовски тяжелая жизнь - управлять отелем и рестораном. Видите ли, месье, это гораздо больше, чем карьера. Это ваша жизнь. И от этого никуда не деться. ” Она снова рассмеялась. “И, как и большинство современного молодого поколения, мои дети на самом деле вообще не хотят работать. Они, вероятно, будут совершенно счастливы потратить следующие несколько лет на образование, прежде чем унаследовать бизнес, который позволит им придерживаться стиля, к которому они привыкли. Без сомнения, они либо продадут компанию, либо наймут других, чтобы управлять ею за них.” Она прямо встретилась взглядом с Энцо. “Ты считаешь меня очень циничной?”

Энцо слегка пожал плечами. “Вы знаете своих детей лучше, чем я, мадам Фрейсс”. И все же он не мог не пожалеть, что не смог убедить свою собственную дочь получить диплом, а не идти работать в спортзал. Обобщения были опасной вещью. “Но я думаю, что для того, чтобы я мог добиться какого-либо реального прогресса в этом расследовании, мне нужно узнать вашего мужа так же хорошо, как это сделали вы”.

“Нелегкое дело, когда его не было семь лет”.

“Вот почему я должен полагаться на тебя. И на Гая, конечно. Как ты впервые встретила Марка?”

Она улыбнулась, и ее глаза затуманились далекими воспоминаниями. “На самом деле мы были просто детьми. Думаю, мне было семнадцать, и я училась на медсестру в больнице в Клермон-Ферране. Марк и Гай были в середине своего ученичества у братьев Бланк, и, судя по всему, им пришлось довольно нелегко ”.

На мгновение Энцо показалось, что она вышла из комнаты, перенеслась в прошлое, чтобы вновь пережить эти драгоценные воспоминания о давно потерянной юности. Повисло долгое молчание, но он не осмелился его нарушить. Затем она снова улыбнулась, как будто возвращаясь из путешествия, которое в реальности заняло всего несколько секунд, но в ее воображении заняло часы. Она вернулась.

“Мы с некоторыми другими девочками обычно тайком выбирались из дома медсестер по ночам, чтобы встретиться с парнями из ресторана. Они все жили в отеле в каких-то ужасных тесных комнатах на чердаке, и им тоже приходилось выбираться тайком. Рядом с университетом был парк, Jardin Lecoq, и старый лодочный сарай на озере. Там мы обычно встречались и тайно ужинали. Мальчики всегда готовили для нас. Лучшая еда, которую мы когда-либо пробовали ”. Она засмеялась. “В те дни было много подростковых гормонов, которым дали волю. Но Марк был безнадежен. Такой застенчивый. Гай был намного смелее, намного увереннее в себе. Но я всегда питал слабость к Марку ”.

“Значит, вы были женаты молодым?”

“Боже мой, нет! Мы все пошли своими путями, и прошло несколько лет, прежде чем мы с Марком встретились снова. Мне было за тридцать, когда мы поженились”.

“А Гай? В итоге он тоже женился на одной из медсестер?”

Но мадам Фрейсс только покачала головой. “Нет. Гай никогда не был женат. Я не знаю почему. Просто никогда не встречал подходящую женщину, я полагаю”.

Энцо задумчиво почесал подбородок. “Ты бы сказал, что этот парень доминировал над своим младшим братом?”

Мадам Фрейсс на мгновение задумалась об этом. “Во многих отношениях, я думаю, так оно и было. В прежние времена, конечно. Он был старше, общительнее, никогда не испытывал недостатка в уверенности. Я полагаю, Марк, должно быть, стремился быть похожим на него. Но, в конце концов, именно у Марка были талант и стремление максимально использовать это. Парень, вероятно, все еще работал бы в какой-нибудь серой бухгалтерской конторе, тратя свою жизнь на подсчет денег других людей ”.

На несколько мгновений Энцо погрузился в размышления. Воспоминания, которые он годами не развлекал, промелькнули на периферии его сознания, как старый черно-белый фильм, увиденный краем глаза.

“Месье Маклауд?”

Он поднял удивленный взгляд.

“Ты все еще с нами?” Ее улыбка была немного натянутой.

“Прости. Просто прокручиваю в голове кое-какие мысли”. Он заставил себя снова сосредоточиться. “Что делал Марк, когда его не было на кухне?”

Мадам Фрейсс снова рассмеялась. Но на этот раз в ее смехе не было веселья. “Когда его не было на кухне?” Она снова присела на краешек кресла напротив. “Когда Марк получил свою третью звезду, Гай раздобыл деньги, чтобы построить ему кухню своей мечты. Вы скоро это увидите. Она была расширена по сравнению с первоначальным домом, но в основном скрыта от глаз клиентов. У него был пристроен офис с панорамными окнами, выходящими на кухню, чтобы он всегда мог видеть, что происходит. Он проводил там много времени, составляя меню, принимая телефонные звонки. Вы знаете, он был любимцем парижских СМИ. Они не могли насытиться им. И он всегда совершал ранние утренние перебежки в Париж, чтобы записать какое-нибудь радио- или телешоу, а затем ехал как маньяк обратно по автостраде.

“А потом, конечно, он побежал. Каждый день. Он был фанатиком своей физической формы. Так много поваров умирают молодыми, месье Маклеод. Все это масло и холестерин во французской кухне. Это была одна из причин, по которой он так усердно работал над созданием нежирного фасона Fraysse, как он любил его называть. В блюдах, в которых использовалось мало жирных ингредиентов традиционной французской кухни, но которые по-прежнему подавались с замечательными соусами, придающими им пикантный вкус. Для приготовления Marc были использованы только самые лучшие, чистейшие ингредиенты. Он действительно возвел приготовление пищи в ранг чистого искусства ”.

Она не скрывала своего неумирающего восхищения покойным мужем, как будто защищала его от нападения. Энцо знал, что были и такие критики, которые не восхищались стилем Фрейсса и которым доставляло немалое удовольствие говорить об этом.

“У него также был небольшой кабинет здесь, в квартире, рядом с нашей спальней. Вы можете посмотреть его, если хотите”.

Энцо встал. “Я бы очень этого хотел”.

Он последовал за ней через открытую дверь в спальню. Еще больше строгости. Неудобно выглядящая кровать с антикварным изголовьем и изножьем, пара розовых китайских ковриков - единственный компромисс с комфортом на твердой, отполированной поверхности пола. У окна стоял комод с большим круглым зеркалом, а у дальней стены - огромный шкаф из темного дерева.

“Вся его одежда до сих пор висит в шкафу”, - сказала она. “У меня никогда не хватало духу ее выбросить”. Она остановилась, чтобы открыть одну из дверей шкафа, показывая ряд брюк и жакетов, аккуратно висящих на вешалке. Под ними выстроились в ряд начищенные ботинки, а на полках с одной стороны лежали шарфы и шляпы, перчатки и свитера. Она протянула руку, чтобы коснуться шелкового шарфа с рисунком пейсли на подкладке из кашемира, нежно поглаживая его. Затем она схватила его и поднесла к лицу, глубоко дыша. Ее улыбка была горько-сладкой. “Я все еще чувствую его запах. Даже спустя все эти годы. Странно, как мы оставляем что-то от себя после того, как нас так долго не стало. Аромат, прядь волос. На самом деле утешительно думать, что мы не просто исчезаем совершенно бесследно ”.

Нет, подумал Энцо. Только некоторым убийцам это удается.

Она толкнула дверь в соседнюю комнату. “Здесь у него было маленькое бюро. Его маленькая личная берлога”.

Энцо последовал за ней внутрь. Это была маленькая комната с одним-единственным высоким арочным окном, выходящим на вид. Письменный стол с откидной крышкой был придвинут к стене под ним, по обе стороны от него стояли картотечные шкафы красного дерева, на одном из которых стоял струйный принтер / копировальный аппарат. Остальная часть комнаты была пуста, за исключением пары кресел, расставленных вокруг камина, который выглядел и ощущался так, как будто не видел пламени с тех пор, как его владелец погасил пламя жизни. Стены были выкрашены в кремовый цвет, плинтуса и наличники - в темно-шоколадно-коричневый. Фотографии Марка Фрейсса в рамках покрывали стены. В основном фотографии для прессы. Марк запечатлен со знаменитостями, политиками, кинозвездами; участвующий в дебатах за круглым столом в телестудии; на кухне, одетый в белую форму шеф-повара и высокую шляпу. А также рецензии в рамках, письма от Michelin и написанная от руки записка от покойного президента Франции Франсуа Миттерана. Дорогой Марк, я понятия не имею, как в полной мере выразить удовольствие, которое я получил, побаловав себя чистым “style Fraysse” вчера вечером в Saint-Pierre. У меня до сих пор текут слюнки. Или, как, вероятно, сказали бы мои политические оппоненты… дриблинг…

Энцо изучал портрет молодого Марка, сделанный знаменитым Робером Дуано. Черно-белое изображение молодого человека со свежим лицом, склонного к полноте, с темными глазами, светящимися жизнью и юмором. И что-то еще. Что-то сильно ощущаемое, горящее где-то далеко за ними. Возможно, амбиции, драйв, которые сделали его одним из лучших шеф-поваров мира в последующие годы. Что бы это ни было, Дуано уловил это. Волшебным образом. У этого человека был огромный талант запечатлевать то, чего никто другой даже не видел.

Затем он обернулся, впервые заметив еще одну дверь в стене напротив окна.

“Она выходит в холл”, - сказала мадам Фрейсс. “Ему нравилось приходить и уходить, не проходя через квартиру”. Она окинула комнату критическим взглядом. “Сейчас здесь немного холодновато”. И Энзо понял, что она имела в виду не температуру. “Я отремонтировал его после его смерти. Теперь я сожалею об этом. Здесь было так много от него. Но я просто не мог выносить постоянных напоминаний. Сейчас это могло бы быть утешением ”.

Она повернулась к выдвижной крышке и откинула крышку, открывая взгляду загроможденный рабочий стол, полки и выдвижные ящики с медными ручками, расположенные за ним. Это был красивый предмет мебели

“Но я так и не убрала с его стола. Так много личных вещей. Это казалось неправильным”.

Среди всех бумаг лежал портативный компьютер MacBook Pro титанового цвета, а рядом с ним перламутровая авторучка с белой отделкой, выполненная из чего-то похожего на матовое серебро. Она стояла в элегантной настольной подставке. Энцо поднял ее и снял колпачок, чтобы показать гравировку на посеребренном кончике. “Это красивая ручка”.

“Это Тадж-Махал Дюпона. Обработка выполнена из палладия. Он мягче платины и более красивого цвета, вы не находите? Это была одна из ограниченного тиража в тысячу экземпляров”.

Энцо поднял бровь. Это была не обычная ручка. “Должно быть, дорогая”.

“Я думаю, месье, вы могли бы ужинать в Chez Fraysse каждый вечер в течение недели и все равно иметь сдачу. После того, как он получил третью звезду, для Марка ничто не было слишком хорошим. Только самая лучшая ручка была достаточно хороша для письма на самой лучшей бумаге ”. Она взяла со стола листок бумаги. “Вам нужно только прикоснуться к нему, чтобы почувствовать качество. У него на всех наших канцелярских принадлежностях были водяные знаки с логотипом MF ”. Она поднесла их к свету, и Энзо увидел бледное графическое изображение переплетенных букв M и F, незаметно врезанных в ткань бумаги.

“Он собственноручно составлял меню на каждый день, сидя здесь, за своим письменным столом”. Она выдвинула верхний ящик правого картотечного шкафа и извлекла лист из одной из дюжины или более папок с документами. “Он сохранил все оригиналы. Своего рода архив”. Она передала его Энцо, и он был поражен отчетливо витиеватым почерком, легкими и жирными линиями палладиевого пера, росчерком в конце каждого слова. Как работа художника: пирог с белыми блюдами в стиле л'юил де нуа; изысканный аромат для всех букетов. Всего сорок евро за эту закуску по меню.

Энзо вернул ей книгу. “Мне хочется просто прочитать это”.

Она улыбнулась. “Не волнуйтесь, месье Маклеод, мы приготовили для вас место, чтобы вы могли поужинать с нами сегодня вечером по-семейному на кухне”. И он обнаружил, что немного разочарован тем, что будет есть на кухне, а не в столовой. Блюда, вероятно, будут несколько другими.

Он повернулся обратно к столу, перебирая предметы, как будто прикосновение к ним могло каким-то образом приблизить его к мертвецу. Перфоратор, линейка, ластик. Он поднял крышку ноутбука и заметил, что кабель питания змеится к какому-то скрытому источнику питания за столом. “Он часто пользовался компьютером?”

“О, да, он потратил на это много времени. Он любил свою электронную почту. Он вечно кому-то писал, и его почтовый ящик всегда казался переполненным. Он использовал свой браузер, чтобы рыскать по Сети в поисках идей. Новые ингредиенты, новые рецепты. И, конечно, критические замечания в адрес его блюд, статьи о нем самом. Видите ли, ему нужна была уверенность в постоянной похвале. К сожалению, не имело значения, сколько хороших критических замечаний он получил, одна плохая повергала его в депрессию на несколько дней ”.

Энцо снова закрыл крышку и заметил, что ноутбук стоит на большой промокашке, покрытой каракулями, небрежными каракулями мертвеца. Но здесь тоже были слова и имена. Инициалы JR, их контуры повторялись снова и снова, пока не стали почти нечитаемыми. Номер телефона, начинающийся с цифр 06. Номер мобильного телефона. Фраза "Соглашение о природе и традиция опыта", написанная характерным почерком Марка Фрейсса. Природа говорит, опыт переводит. Энзо знал цитату Жан-Поля Сартра. Его размышления были прерваны тем, что дверь из холла открылась позади них. И он, и мадам Фрейсс повернулись, чтобы их приветствовало ухмыляющееся багровое лицо крупного мужчины, теряющего волосы.

“А, Гай. Ты как раз вовремя, чтобы познакомиться с месье Маклаудом”.

“Они сказали мне, что ты был здесь”. Гай протянул огромную руку, чтобы раздавить руку Энцо. Рукава его просторной рубашки цвета хаки были закатаны до локтя, полы ее торчали поверх поношенных джинсов, на ногах у него были потертые кроссовки. Не тот образ, который представлял себе Энцо одного из самых успешных рестораторов мира. “Приятно познакомиться с вами, месье Маклеод. Мы много слышали о вас ”. В его голубых глазах был огонек и открытость, которые сразу привлекли Энцо. “Элизабет ввела вас в курс дела?”

“У нее есть”.

“Хорошо. Что ж, мы оба полностью в вашем распоряжении. Мы хотим докопаться до сути этого, месье Маклеод. Прошло слишком много времени, и до сих пор нет завершения ”.

“Что ж, я надеюсь, что смогу сделать это для вас, месье Фрейсс. Но, боюсь, гарантий нет”.

“Нет, конечно, нет. И, кстати, это Гай. Ты не возражаешь, если я буду называть тебя… Энзо, не так ли?”

“Да”.

“Я ненавижу формальности. И я уверен, что моя невестка предпочла бы, чтобы вы называли ее Элизабет”.

Взгляд на застывшую улыбку Элизабет сказал Энцо, что, возможно, она этого не сделает. Он решил остаться с мадам Фрейсс.

“В любом случае, если вы закончили здесь, я уверен, вы хотели бы осмотреть кухню”, - сказал Гай.

“Очень сильно”.

“Хорошо. Это немного особенное. Я тебя разобью. Но сначала я хочу показать тебе свою гордость и радость ”.

Энцо услышал едва слышный вздох мадам Фрейсс. “Его винный погреб”.

Гай просиял. “Совершенно верно. У меня более четырех тысяч этикеток, Энцо, и почти семьдесят тысяч бутылок. Ты не смог бы назначить цену за коллекцию. У меня там есть вина того урожая, которые никогда не будут выпиты ”.

Энцо нахмурился. “Почему нет?”

“Потому что они слишком ценны, чтобы тратить их на мгновение мимолетного удовольствия”.

В подвал можно было попасть через прочную дубовую дверь рядом с приемной, всего в нескольких шагах от столовой, выходящей на западную сторону. Гости уже собрались в лаундже, чтобы заказать аперитивы и приготовиться к угощению в этот день -буши, ароматные ложечки, поданные на лакированных блюдах, все, что шеф-повар мог придумать днем, чтобы разжечь аппетит вечерних посетителей.

Гай щелкнул выключателем на верхней площадке деревянной лестницы, ведущей вниз, в подвал. Лампы замерцали и пролили мягкий свет на ряды винных стеллажей, уходящих в холодный полумрак под ними. Подвал был огромным, занимая площадь всего дома, вырубленный в скальной породе, на которой был построен фундамент. Пол был выложен каменными плитами, а сами стены из скальной породы поднимались к каменным основаниям.

Голос Гая гремел и отдавался эхом, когда он вел Энцо вниз по ступенькам. “Температура здесь внизу никогда не колеблется”, - сказал он. “Летом или зимой. Лучше любого кондиционера. Постоянные двенадцать градусов по Цельсию. Идеально подходит для поддержания вина в наилучшем состоянии ”. Он направился по узкому проходу между двумя высокими рядами стеллажей. “Когда пришел успех, мы потратили деньги на три вещи. Само здание, кухня Марка и мой подвал. И я почти уверен, что собрал одно из лучших во Франции ”. Он остановился и повернулся, чтобы противостоять следующему Энцо с маской непонимания. Он покачал головой. “Самая странная вещь. Марк, возможно, был одним из лучших шеф-поваров, которых когда-либо производила эта страна. У него был безупречный вкус. Невероятно взыскательный. Он должен был наслаждаться дегустацией, дегустацией вин. Но он не пил. Только случайный бокал. Вино его не интересовало. Нет. Довольно необычно”.

Энцо кивнул в знак согласия. “Да”. Как кто-то, не говоря уже о трехзвездочном шеф-поваре, не мог насладиться бокалом хорошего вина, было выше его понимания.

“Вы сами любитель вина, я так понимаю?”

Энцо ухмыльнулся. “Одно из моих величайших удовольствий в жизни, Гай, это сидеть сложа руки и наслаждаться бутылкой хорошего вина”.

Луч Гая вытянул его лицо. “Превосходно! Значит, мужчина по душе мне. Я знаю, что вы здесь по… как бы это сказать… довольно неприятному делу. Но мы откроем несколько хороших бутылок в качестве компенсации, пока ты здесь. И заодно отведаем чертовски вкусной еды. Марк одобрил бы это. ” Он сделал паузу. “Вы из Кагора, не так ли?”

“Это верно”.

“Да… черное вино Каор. Мальбек - сложный сорт винограда, но при правильной обработке результаты могут быть великолепными ”. Он протянул руку и осторожно достал пыльную бутылку. “Chateau La Caminade. Девяносто пять. Замечательно сочетается с циветтой де санглиер. Кровь земли смешана с кровью дикого кабана. Но я уверен, что вы выпили не одну бутылку La Caminade ”.

“У меня есть”. Энцо почувствовал, как у него потекли слюнки от предвкушения.

Но, к своему разочарованию, Гай сунул бутылку обратно на стойку и направился прочь среди винных каньонов. Он снова остановился, на этот раз наклонившись, чтобы очень осторожно извлечь бутылку с одной из нижних полок. Он повернулся, держа бутылку обеими руками, чтобы показать этикетку Энцо. “Чего, я уверен, вы раньше не пробовали, так это одного из этих”.

Энцо взглянул на выцветшую и потемневшую этикетку и удивленно поднял брови.

Гай расхохотался. “Шокирован?”

Энзо не смог удержаться от смеха. “Я немного”.

“Никогда не ожидал, что у выкрашенного в шерстяной цвет француза в погребе есть калифорнийский винтаж, не так ли?”

“Я, конечно, этого не делал”.

Гай повернул бутылку, чтобы самому взглянуть на этикетку. “Opus One был детищем двух величайших виноделов мира, вы знаете. Барон Филипп де Ротшильд и Роберт Мондави. Они вынашивали эту идею вместе на Гавайях в 1970 году, и это был их первый урожай, которому уже более тридцати лет, но он по-прежнему прекрасен. Каберне совиньон, смешанный с шестнадцатью процентами каберне фран и четырьмя процентами мерло. Когда они впервые выпустили его, он стоил триста пятьдесят долларов. Вы можете себе представить, чего он стоит сейчас ”.

“Только столько, сколько кто-то готов за это заплатить”.

“Верно. Но позволь мне заверить тебя, Энцо, есть много людей, которые заплатили бы много за такую бутылку. Просто чтобы ощутить эти ароматы. Этот чудесно развитый, интенсивный и ароматный аромат кедра, черных фруктов, копченого мяса, специй для кожи. Такой насыщенный фруктами и мягкими танинами, но при этом элегантный в своей сложности ”.

Энзо почувствовал, как его рот снова наполняется слюной. Это было почти так, как если бы Гай нарочно мучил его, дразня обещанием чего-то, чего он никогда не выполнит. Француз вернул бутылку на прежнее место и снова пошел быстрым шагом. Энзо изо всех сил старался не отставать.

“Так много вин на выбор. Ты мог бы весь день спорить сам с собой, какое из них заказать”. Он остановился в конце ряда. “Я понимаю, вы знаете, что погреб создан якобы для удовольствия наших посетителей, что мы предлагаем им, возможно, одну из лучших винных карт в мире. Но они как мои дети, эти бутылки. Все до единой. Я ненавижу видеть, как их открывают за столом незнакомцев. Как будто маленькая часть меня умирает каждый раз, когда кто-то пьян ”.

Он повернулся налево и вытащил бутылку на уровне груди. “Теперь это...” он повернулся, сияя, к Энцо, “... то, что ты, скорее всего, увидишь только раз в жизни. И большинство людей никогда этого не сделают. У меня здесь собраны все лучшие урожаи вин из Бордо и Бургундии с 59 по 2005 год. Cheval Blanc, Ausone, Haut Brion, Lafite, Margaux, Petrus…” Он сделал паузу, широко раскрыв глаза и сияя от волнения при описании этих непревзойденных сортов винограда и этикеток, как будто, владея бутылками, он владел и всем остальным, что касалось их. “Но это... это что-то особенное”.

Он повернул этикетку к Энцо благоговейными руками.

Глаза Энцо широко раскрылись. “Шато Латур, 1863”, - прочитал он. Этикетку было едва можно разобрать.

Гай почти дрожал от возбуждения, держа это в руках. “Вот. Возьми”. Он протянул это Энзо, но шотландец покачал головой.

“Я не смог бы. Что, если бы я уронил это?”

Гай от души рассмеялся. “Я бы отправил тебя поскорее, чтобы ты присоединился к моему брату, где бы он ни был”. Он почти сунул это Энзо. “Давай, возьми это!”

Энцо напрягся, крепко сжимая бутылку, стекло было прохладным на коже его ладоней, от этикетки исходил запах старости, и ему показалось, что он держит в руках историю. Такая бутылка никогда бы даже не появилась в карте вин. Никто не мог назначить за нее цену. И все же Гай приобрел ее, вероятно, на аукционе. Значит, он назначил за нее цену тогда. Он задавался вопросом, что это было, но знал, что Гай никогда не скажет.

Гай пристально наблюдал за ним, точно зная, что, должно быть, чувствует Энзо, наслаждаясь этим, даже подержанным. Он забрал бутылку обратно, и Энзо вздохнул с облегчением, которое Гай сразу же почувствовал. Он ухмыльнулся. “Как я и говорил. Есть некоторые бутылки, которые никогда не будут выпиты, просто их владельцы бережно хранят их. Иногда радость коллекционирования почти лучше, чем выпивка”. Он осторожно положил его обратно в подставку и повернулся к Энцо, напряжение момента улетучилось в прохладном воздухе. Он улыбнулся. “Давай покажем тебе кухню”.

Глава четвертая

Раздвижные стеклянные двери раздвинулись, пропуская Гая и Энзо на кухню. Энцо не был уверен, чего ожидать, так как никогда раньше не был на кухне трехзвездочного ресторана, но это превзошло все, что он мог себе представить. Оно было огромным. Огромное прямоугольное пространство, разделенное на две половины. Одна половина была поделена между станцией официантов, где загружали тележки с сыром и варили кофе, и буланжери-кондитерской, которая пекла хлеб и готовила десерты. На другой половине готовили по-настоящему. Здесь были конфорки и газовые плиты, духовки, морозильники, кладовые и гриль на углях. Ослепительный набор блестящих поверхностей из нержавеющей стали.

Вся кухня кипела от активности. Жужжали вытяжки, звенели таймеры, и необычайное количество мужчин и женщин в белом, щеголяющих в длинных зеленых фартуках и высоких белых шляпах, перемещались между зонами приготовления пищи со всей уверенностью хорошо поставленной балетной труппы. Вечерняя служба была неизбежна.

“Здесь одновременно работает до двадцати шеф-поваров”, - сказал Гай. “Хотя большинство из них работают на сцене. Большинство стажеров проводят здесь сезон, обучаясь снизу вверх. Но у нас также есть стажеры на короткий срок, которые обычно приходят к нам после окончания курсов в колледже. Всю ослиную работу выполняют постановщики. Шинкую овощи, готовлю бульон, разделываю птицу, разделываю мясо, мою пол.” Он прошелся по пространству, разделявшему две половины кухни, где был накрыт длинный низкий мраморный стол с тремя сервировочными местами. За ним стеклянные окна от пола до потолка выходили на то, что, как предположил Энцо, должно быть, было кабинетом Марка.

Официанты в свободных черных топах и брюках входили и выходили, неся большие серебряные подносы с бушами amuse, приготовленными в кондитерской, для обслуживания гостей в лаундже. Энцо почувствовал, как любопытные взгляды метнулись в его сторону, затем снова отвернулись. На кухне не могло быть никого, кто не знал бы, зачем он здесь.

“Организация кухни довольно проста”, - сказал Гай. “Она разделена на четыре части. Кладовая, или кормушка для скота; овощной отдел; рыбный и мясной; и булочная-кондитерская. За каждое заведение отвечает шеф-повар, шеф-повар вечеринки. Затем есть су-шеф, или, во-вторых, шеф-повар кухни, и, конечно же, сам шеф-повар. Le patron.”

“И кто теперь le patron?”

“Позволь мне представить тебя”.

Гай повел Энцо туда, где под ослепительно яркой тепловой лампой устанавливалось рабочее место с деревянной разделочной доской, ножами и приправами. Шеф-повар, стоявший за этим блюдом, одетый во все белое, был почти уничтожен светом. Мужчина лет сорока с небольшим, с аккуратно подстриженными рыжеватыми усами и зелеными глазами с янтарными крапинками, он был почти болезненно худым. Энцо удивлялся, как кто-то, кто наслаждался его едой, мог быть таким истощенным.

“Это Жорж Крозес. Он был вторым у Марка, его повысили до шеф-повара, когда Марк умер”.

Джордж вытер костлявую руку о чистый торшон, свисавший с завязок его фартука, и потянулся через нержавеющую сталь, чтобы пожать руку Энцо. У него были неулыбчивые, настороженные глаза. “Очаровывайте, месье”. Но Энцо чувствовал, что он был не просто очарован встречей с ним.

Гай, казалось, ничего не заметил. “Традиционно, когда умирает трехзвездочный шеф-повар, Мишлен забирает звезду. Они говорят, что это знак уважения к покойному шеф-повару, поскольку как кто-то другой мог сразу занять эти трехзвездочные места? На самом деле, это обычно означает огромную потерю дохода для вдовы или того, кто унаследовал ресторан ”. Он одобрительно улыбнулся в сторону Жоржа Крозеса. “Однако из-за обстоятельств смерти Марка для нас сделали исключение. И во многом благодаря Жоржу мы сохранили эту третью звезду до сих пор ”.

Энцо сказал: “Я так понял, что считалось, что Michelin в любом случае собирается отобрать у Марка одну из звезд”.

Гай бросил на него быстрый взгляд. “Слух. Было ли это правдой, мы никогда не узнаем. В любом случае, Жорж был его протеже, воспитанным в стиле Фрейсс, и хотя он привнес в блюда свой индивидуальный подход, по сути, мы по-прежнему предлагаем здесь кухню Марка. И поскольку у нас все еще есть эти звезды...” Он пожал плечами, показывая, что, по его мнению, его точка зрения была высказана.

“Месье Фрейсс, ваш ужин готов”.

Энцо обернулся и увидел пожилого мужчину, доброжелательно улыбающегося им. Он был высоким, мужчине за шестьдесят, почти полностью лысым, с плотно подстриженными серебристыми усами. Он был одет во все черное, как и другие официанты, но вел себя непринужденно, как кто-то ответственный.

Гай кивнул. “Спасибо тебе, Патрик”.

Патрик махнул открытой ладонью в сторону мраморного стола, и Энцо увидел, что теперь он был уставлен едой. На столе стояла большая хлебница с четырьмя различными сортами хлеба, которые можно было разламывать вручную и есть пальцами, миски с салатом и пастой, а также большое дымящееся блюдо со свежеприготовленными мидиями в сливочно-чесночном соусе.

Элизабет Фрейсс выбежала из офиса, когда Гай и Энзо заняли свои места, и она села напротив них, пока Патрик ставил чистые тарелки перед каждым.

“Ты получил ту бутылку, о которой я просил?” Спросил его Гай.

Патрик отвесил легкий поклон, ни с того ни с сего, как опытный дворецкий или слуга старой семьи. “Я так и сделал, месье Фрейсс. Я задыхался ради вас”.

Гай ухмыльнулся Энзо. “Кое-что, чтобы отпраздновать твое прибытие”.

Когда они накладывали на тарелки салат и макароны, а также большие порции блестящих, раскрывающихся раковин мидий, из которых выглядывали сочные оранжевые моллюски, Патрик поставил на стол бутылку и протянул ее этикеткой Гаю, вызвав улыбку на лице своего работодателя.

“Идеально”. Он повернулся к Энзо, когда Патрик налил ему немного, чтобы попробовать. “Гран Крю 1993 года из ДРК, Ла Таш. Domaine de la Romanee Conti. Большинство людей считают, что белое вино следует пить только с рыбой и фруктовыми оладьями, но хороший пино нуар подойдет к большинству морепродуктов и особенно хорош к моле.” Он уткнулся носом в бокал с вином, вдохнул, покрутил его, снова вдохнул, затем сделал маленький глоток, чтобы промыть рот. “О”. Его глаза почти закрылись в экстазе. “Это будет так здорово”.

Патрик наполнил бокал Энцо, затем Гая, но Энцо заметил, что мадам Фрейсс пила только газированную минеральную воду. Гай поднял свой бокал, чтобы коснуться бокала Энцо, и они отпили бледно-красной жидкости. Рот Энцо наполнился чудесными легкими фруктовыми пряностями, и он поймал себя на том, что Гай наблюдает за его реакцией. “Я надеюсь, - сказал Энцо, - что наблюдение за тем, как я пью это, не заставит тебя немного умереть”.

Гай рассмеялся. “Никогда, когда делишься бутылкой с другом. Что ты думаешь?”

“Я думаю, что это необыкновенное вино, Гай”.

“Какой ты на вкус?”

Энцо показалось, что это было почти как проверка. Что он на самом деле знал о винах. Он сделал еще один глоток, покатал во рту и сказал: “Легкое, элегантное. Но все равно насыщенное. Насыщенный вкус сливы, ягод и легкая нотка ванили. Выдержанный, я полагаю, достаточно долго, чтобы большая часть танинов превратилась во фруктовые ”.

Гай заразительно ухмыльнулся. “В точку. Ты разбираешься в винах, Энцо. Неплохо для шотландца”.

“Может быть, мы как-нибудь попробуем дегустацию виски и посмотрим, как у тебя дела?”

Гай запрокинул голову и расхохотался. “И я готов поспорить, что в употреблении виски есть пара вещей, которым ты мог бы меня научить”.

Энцо улыбнулся. “Ты бы выиграл это пари”.

Он повернулся к моулзам, отломил кусочек хлеба, чтобы обмакнуть его в сливочный сок, затем вытащил вилкой первый из них и отправил в рот. Оно было таким мягким, нежным и полным вкуса, что, казалось, просто таяло у него на языке. Он использовал пустую скорлупу как щипцы, чтобы выковыривать остальные из скорлупы, смакуя каждое по очереди и время от времени очищая свой вкус небольшим количеством вина и слегка заправленным салатом на своей тарелке.

Он поднял глаза и обнаружил, что Элизабет Фрейсс наблюдает за ним. Ее улыбка была немного смущенной, как будто ее поймали на слежке за ним. “Я вижу, вам нравится ваша еда, месье Маклауд”.

Энзо ухмыльнулся. “Я люблю”. Он похлопал себя по животу. “Иногда немного переборщил”. Он зачерпнул еще сока другим куском хлеба. “Какое время ожидания предусмотрено для бронирования столика в Chez Fraysse?”

“В наши дни прошло около шести месяцев”, - сказала мадам Фрейсс. Рука Энцо замерла на полпути ко рту, сок капал с раковины мидии.

“Ты шутишь? Как кто-то может знать, что он будет делать или где он будет через шесть месяцев”.

Гай сказал: “Люди, которые делают заказ у нас, точно знают, где они будут и что они будут делать. Они будут есть здесь”.

Энзо задумчиво кивнул. “Ранее вы говорили о том, что стажеры остаются с вами на ‘сезон’. Какой продолжительности соответствует сезон?”

“С апреля по ноябрь”, - сказала мадам Фрейсс. “Когда Марк был жив, он настаивал, чтобы мы оставались открытыми круглый год. Но зимой это было безнадежно. При хорошей погоде мы все равно могли заполнить только половину одного из обеденных залов, даже при трех звездах. При плохой погоде у нас случались отмены. В зимние месяцы здесь выпадает много снега ”.

Гай сказал: “После смерти Марка мы приняли решение закрыться с конца октября по начало апреля. И мы по-прежнему зарабатываем больше денег, чем большинство других ресторанов за целый год”.

“Мы закрываемся на зиму в конце следующей недели”, - сказала мадам Фрейсс почти многозначительно. Как будто предупреждая его, что его время там будет ограничено.

Энцо на мгновение отвлекся, когда встретился взглядом с привлекательной молодой женщиной, работавшей за ближайшим прилавком из нержавеющей стали, где она выдавливала сливки из дозатора на верхушки круглых кабачков, наполненных дымящейся пикантной начинкой. У нее были красивые карие глаза и длинные светлые волосы, убранные под высокий поварской колпак, подчеркивающий тонкие скулы и элегантную линию изящного подбородка. Намек на улыбку заиграл на полных губах, и Энцо почувствовал, как его сердце подпрыгнуло. Затем ее взгляд снова опустился на кабачки.

“Закрытие на зиму также означает, что мы остаемся верны философии кухни Марка”, - говорила Элизабет Фрейсс. “Возможно, даже больше, чем он сам. Потому что, видите ли, не в сезон было невозможно приобрести свежую зелень и овощи, на использовании которых он настаивал. Конечно, он разработал зимние меню, но они никогда не были совсем одинаковыми ”.

Гай сказал: “Он всегда хотел только самые свежие овощи, приготовленные самым простым способом, чтобы они сохранили суть своих истинных вкусовых качеств. Который, конечно же, он усилил травами и полевыми цветами, которые растут только в этих краях. Овощные соусы, заправки и пюре, которыми он украшал свои тарелки, предназначались не только для презентации. Они придали блюду неповторимый вкус, дополняющий мясо или рыбу. Конечно, его вдохновляли другие, такие как Мишель Герард и блестящий Мишель Бра из Aveyron, но его кухня была во многом его собственной, созданной на основе его замечательного вкуса ”.

“И травы и цветы из его сада”, - добавила вдова Марка. “Мы развили и расширили огород, который Марк завел много лет назад. Ему бы понравилось то, что мы из него сделали. У нас есть садовник, который теперь ухаживает за ним полный рабочий день ”.

“Но, конечно, - сказал Гай, - большая часть того, что здесь производят, недоступна зимой. Это одна из причин, по которой мы так и не открыли ресторан в Париже. Это потребовало бы слишком большого компромисса со стилем Fraysse”.

Вслед за выбором местных сыров, запитых остатками ДРК, на стол подали десерты, свежеприготовленные шеф-поварами кондитерской. Струйки пара поднимались из цилиндра с шоколадной помадкой, поставленного перед Энцо. По бокам ванильного мороженого домашнего приготовления текли потоки расплавленного рая, заливая горячий шоколад, который сочился изнутри, когда Энцо разламывал его ложкой.

Наслаждаясь его сдержанной сладостью, он еще раз привлек внимание белокурой девушки, стоявшей за барной стойкой из нержавеющей стали. На этот раз она раскладывала идеальные формочки с приготовленным на пару чоу флером по лужицам с сиропообразным добавлением грибов и трав. Вечернее обслуживание было в самом разгаре, и Энцо был поражен тем, как гладко все проходило, каждый из поваров вносил свою лепту в хорошо отработанную хореографию. Официанты входили и выходили, мимо проносились блюда на дымящихся тарелках по пути в столовую. Просьбы об обслуживании или сделанные заказы доставлялись с безупречной вежливостью.

Тройная фуа-гра, заплетенная в косичку, приветствуется хором "Да".

Обслуживание, с вашего позволения, сопровождалось неторопливым прибытием официанта в черной рубашке. Никто, казалось, не спешил и не нервничал. Это не было похоже ни на одну кухню, на которой Энцо когда-либо бывал.

Девушка все еще улыбалась ему, и Энцо украдкой взглянул на Гая и Элизабет Фрейсс, чтобы убедиться, что они этого не заметили. Он полез в свою сумку, достал маленький блокнот и начал что-то в нем черкать, как будто делал заметки. Он улыбнулся мадам Фрейсс. “В мой первый день многое нужно осознать. Я не хочу ничего забывать”. На первой пустой странице он написал крупными цифрами число 23. И, сунув блокнот обратно в сумку, он вырвал страницу, заглушив звук театральным кашлем. “Извините меня.” Он поднес руку к рту и скомкал страницу в кулаке так, чтобы она была хорошо спрятана. Затем он спрятал ее в карман.

Он потягивал кофе, едва прислушиваясь к разговору за столом, который теперь был отрывочным, тема Марка Фрейсса на данный момент исчерпана. Он еще несколько раз встретился взглядом с девушкой, прежде чем отказаться от предложенной Гаем eau de vie и неуклюже подняться на ноги.

“Это был долгий день”, - сказал он. “И я рано встал сегодня утром. Думаю, сейчас я пойду спать, если ты не возражаешь. Большое вам спасибо за чудесный ужин”.

Гай и Элизабет тоже поднялись. “В этом не было ничего особенного”, - сказал Гай. “За исключением вина, конечно”. Он пожал Энцо руку. “Увидимся утром”.

Элизабет холодно пожала ему руку. “Спокойной ночи, месье Маклеод. Почему бы вам не позавтракать со мной завтра в столовой?”

Энцо был слегка удивлен. “Я бы этого очень хотел”. Он кивнул. “Спокойной ночи”. И когда он проходил мимо прилавка из нержавеющей стали, где все еще работала блондинка, он уронил смятую страницу из кармана на пол, в последний раз поймав ее взгляд, чтобы направить ее к своей записке. Когда раздвижные стеклянные двери открылись, чтобы вывести его из кухни, он оглянулся и увидел, как она быстро наклонилась, чтобы поднять его и сунуть в потайной карман где-то под фартуком.

Глава пятая

Энцо вышел из душа, вытираясь большим, мягким, теплым полотенцем, прежде чем надеть халат и вытереть волосы полотенцем для рук. Затем он провел по ним руками, убирая густые пряди со лба, чтобы они веревками упали на плечи.

Он посмотрел на себя в зеркало, когда чистил зубы, губы растянулись, обнажив ряд прекрасных белых верхних передних зубов, жужжание его электрической зубной щетки наполнило ванную. Он был благословлен крепкими зубами, которые на протяжении многих лет практически не требовали стоматологического ухода. Но годы были менее добрыми в других отношениях. Он мог видеть, как "гусиные лапки" обретают четкость, когда они расходятся веером от уголков его глаз, углубляющуюся складку на правой стороне лба и верхней части щеки, где он на ней спал. Иногда по утрам, прежде чем от движения кровь приливала к его лицу, это выглядело почти как шрам.

Теперь он мог видеть едва заметное изменение цвета белков своих глаз, но он давно перестал осознавать контрастные цвета своих радужек, генетическое наследование синдрома Ваарденбурга. Его линия подбородка держалась хорошо, но теперь его шее не хватало четкости, и если он не брился в течение нескольких дней, он мог видеть, что его щетина начинала седеть, как и волосы на голове. Он догадывался, что однажды его отличительная белая полоса будет потеряна навсегда.

Он прополоскал рот и прошлепал босиком обратно в гостиную. Комфортабельный номер из трех частей был обставлен вокруг широкоэкранного ЖК-телевизора, а на FR3 транслировались вечерние новости. Ковер с толстым ворсом вел через открытую арочную дверь в спальню, где горничная несколько ранее вечером расстелила покрывала на его двуспальной кровати.

Тихий стук в дверь испугал его, хотя он ожидал этого уже некоторое время. Его сердце забилось немного быстрее, когда он подошел к двери и слегка приоткрыл ее. Выйдя в затемненный коридор, он увидел бледное, взволнованное лицо блондинки. Она с тревогой оглянулась вдоль коридора, прежде чем он широко открыл дверь, чтобы впустить ее.

Она поспешила в комнату, принеся с собой холодный воздух откуда-то снаружи. Когда он закрыл за собой дверь, она обвила руками его шею и потянулась, чтобы поцеловать. Он поцеловал ее в лоб и взял ее лицо в ладони, поворачивая его к себе, чтобы посмотреть на нее. “Что, черт возьми, ты сделала со своими волосами?”

Она отстранилась. “О, папа! Это очевидно, не так ли? Если бы я не покрасила волосы, они бы увидели мою белую прядь и поняли бы, что я твоя дочь, в тот момент, когда ты появился ”. Это был единственный симптом Ваарденбурга, который он передал ей.

Он взял ее за руку и подвел к дивану. “Подойди и сядь, Софи, и расскажи мне все об этом. Хочешь выпить?”

Она плюхнулась в мягкие объятия обивки дивана. “О Боже, да! Я мог бы убить что-нибудь с добавлением алкоголя. Я почти не пил с тех пор, как я здесь! Четыре недели, а кажется, что четыре месяца. Чистить окровавленные овощи и мыть полы. Это последний раз, когда я работаю для тебя под прикрытием ”.

Энцо улыбнулся, открывая холодильник и доставая бутылку охлажденного шабли. “Это пойдет тебе на пользу. Ты узнаешь, что такое настоящая работа”.

Софи оглядела номер. “Я вижу, ты действительно предпочитаешь трущобы”. Она смотрела, как он откупоривает бутылку и наполняет один бокал. “Ты что, ничего не пьешь?”

“Только что почистил зубы”.

Она скорчила гримасу. “Да, зубная паста и шабли. На самом деле не подходит, не так ли?” Она взяла у него стакан, и он опустился в кресло напротив.

“Так скажи мне”.

Она пожала плечами и отпила вина. “На самом деле рассказывать особо нечего. Рекомендательное письмо, которое ты получила от своей подруги из школы общественного питания в Суйяке, действительно сработало. Они взяли меня на работу на целых пять недель, не задавая вопросов. Но здесь нечего делать, папа! Ты проводишь большую часть времени за работой, а остальное время сидишь взаперти в крошечной комнате в пристройке для персонала и смотришь дерьмовый телевизор, который выглядит так, словно транслирует снежную бурю. А еда? Можно подумать, что, поскольку ты работаешь на трехзвездочной кухне, ты должен хорошо питаться. Но все наши блюда готовит один из кулинаров. Чертовски ужасно. Нам всем приходится действовать по очереди. Даже мне. Так что можешь себе представить!”

Энцо мог, даже слишком хорошо. Он сморщил нос.

Но Софи не закончила. “И социальная жизнь равна нулю!”

“Ты здесь не для того, чтобы общаться. Ты здесь, чтобы быть моими глазами и ушами за кулисами, узнавать о таких вещах, о которых мне никто никогда не скажет”.

“Хотя я и не знала, что все будет так. Я думала, это будет весело. Продолжайте на следующей неделе!” Она сделала большой глоток из своего бокала.

“Это шабли, Софи. Ты не пьешь его как лимонад”.

“Ты делаешь, если не пил прилично целый месяц”.

Энцо вздохнул. Сейчас Софи было почти двадцать четыре, но иногда было трудно поверить, что ей все еще не исполнилось шестнадцати. “Ты вообще чему-нибудь научилась?”

Она скривила губы в загадочной улыбке и склонила голову набок. “Возможно”.

“Софи!” Энцо терял терпение.

Софи поджала под себя ноги и облокотилась на подлокотник дивана. “Ну что ж… наверное, много сплетен. Люди просто любят болтать”.

Энцо не смог удержаться от улыбки. С того момента, как она начала говорить, он говорил с ней только по-английски. Он знал, что она будет погружена во французский язык и культуру, когда вырастет, но он хотел, чтобы она впитала хотя бы немного своего культурного наследия. И, конечно, английский, который она выучила, был его английским, приправленным шотландскими словами и приправленным мягким шотландским акцентом, как теплый аромат виски летним вечером. “И о чем они там болтали?”

“О, то-то и то-то”. Было ясно, что ей нужно было что-то ему сказать. Что-то, чему она была довольна. Но она не собиралась выпаливать это прямо. “И я понравился су-шефу”.

“О, неужели он?” Это было не то, что Энзо хотел услышать. “Ну, я надеюсь, ты не поощряешь его”.

Она приподняла бровь. “Филипп - симпатичный парень”.

“А как насчет Бертрана?”

“А что насчет него?”

“Ты же не изменяешь ему, не так ли?”

Ее губы капризно надулись. “Я здесь не для того, чтобы выслушивать от тебя лекции об измене”. Она сразу поняла, как причинила ему боль, небрежно, бездумно. И она немедленно смягчилась. “Прости, папа. Я не имела в виду то, что прозвучало”.

Энцо кивнул, но ничего не сказал.

“В любом случае, я никому не изменяю. Просто приятно получать немного внимания, вот и все”. Она снова отхлебнула вина. “Все, кто был здесь, когда Марк Фрейсс был еще жив, действительно любили его. Я имею в виду, никто не скажет о нем плохого слова. Очевидно, он был бесконечно терпелив с артистами сцены. В отличие от его преемника ”.

“Тебе не нравится Жорж Крозес?”

Она пожала плечами. “С ним все в порядке, я полагаю. Немного холодновата рыба. Но он хорош, понимаешь? Все уважают его талант. Похоже, Марк действительно был о нем высокого мнения. Но у него вспыльчивый характер. Иногда он может выйти из себя. И ты не захочешь быть рядом с ним, когда это случится ”.

“А как насчет самого Марка? Какие-нибудь истории, анекдоты, наблюдения?”

Софи улыбнулась. “По-видимому, у него была небольшая страсть к лошадям”.

Энцо нахмурился. “Ты имеешь в виду, что он отправился кататься верхом?”

Софи рассмеялась. “Нет, папа! Не говори глупостей! Я имею в виду, что ему нравилось делать на них ставки. Кажется, он почти каждое утро ездил во Тьере в PMU, чтобы сделать несколько ставок на сегодняшние курсы.”

Энзо задумчиво кивнул. “А Гай? Какой он из себя?”

“Он прекрасный мужчина, папа. Относится ко всем как к члену семьи”.

“А как насчет него и Элизабет? Как ты думаешь, между ними что-нибудь есть?”

Софи удивленно подняла брови. “В романтическом плане, ты имеешь в виду?”

“Или сексуально”.

Она покачала головой. “Я так не думаю. Если и есть, они невероятно хорошо это скрывают. Они больше похожи на брата и сестру. За исключением того, что она намного более отчужденная. Обращается с персоналом как с персоналом. Любит, когда его называют патронессой или мадам Фрейсс. Гай рад, когда все называют его Гаем. Что делают все. За исключением Патрика, конечно. Он в нашей семье уже много лет. Очень старомодный. Но приятный. Она сделала еще один глоток из своего бокала. “Очевидно, Марк заставил всех называть его просто Марком, даже театралов. Что неслыханно. Шеф-повара всегда называют шеф-поваром ”.

“А Жорж?”

“О, он шеф-повар. В этом нет сомнений. Ты бы долго не протянула, если бы называла его Джорджес”.

Энцо задумчиво смотрел на свою дочь, пока она осушала свой бокал. “Так о чем же ты мне еще не рассказала?”

Софи надулась. “О, папа, с тобой совсем не весело. Как ты узнал?”

Энзо рассмеялся. “Софи, ты как открытая книга”.

Она нахмурилась. “Если бы это было так, я бы не смогла работать здесь под прикрытием в течение четырех недель так, чтобы никто не знал”.

Энцо снисходительно улыбнулся. “Нет, ты права. Мне жаль”. Он с нежностью посмотрел на нее. В ней так много от ее матери. Мать, с которой он по-настоящему познакомился только опосредованно, воспитывая ее дочь. “Так в чем же твой маленький секрет?”

“На самом деле довольно открытый секрет”. Но она заговорщически ухмыльнулась, слегка наклонившись вперед, как будто их могли подслушать. “Жена Джорджа, Энн, работает администратором в отеле. Ты, наверное, встретил ее, когда регистрировался.”

Энзо вспомнил стройную, красивую женщину за стойкой администратора. Он бы предположил, что женщине за сорок. Темно-рыжие волосы, строго зачесанные назад с бледного лица, решительные черты, подчеркнутые легким прикосновением макияжа. Ее улыбка была достаточно теплой. Но он помнил также мгновенную тень, которая притупила его, когда она поняла, кто он такой. “Энн”. Он повторил ее имя, как будто пробуя его на размер. Но, по правде говоря, это была техника, которую он использовал, чтобы победить свою плохую память на имена. Однажды повторенный, запоминается навсегда.

“Все, кто был здесь в то время, считают, что у Анны Крозес и Марка Фрейсса был роман”. Софи откинулась на спинку дивана, довольная собой. “Который, если бы вы искали мотив, мог бы послужить достаточным основанием либо для Джорджа, либо для Элизабет”.

Софи осталась еще на полчаса, выпила еще его вина, потчевая его рассказами о своих четырех неделях на кухне, требуя новостей о кагоре, желая знать, видел ли он Бертрана. Но его разум был только наполовину с ней. Если бы это было правдой, что у Анны Крозес и Марка Фрейсса был роман, тогда было бы разумно предположить, что если все остальные знали об этом, то и Элизабет, и Жорж, должно быть, тоже подозревали об этом. Но, хотя мотив был значительным, Энцо всегда старался не придавать ему слишком большого значения. Реальные, неопровержимые улики судебной экспертизы были гораздо более убедительными и часто вели в направлении, противоречащем мотиву. Более того, не менее верно и то, что, хотя все вокруг вас знали, что ваш супруг изменяет, вы сами очень часто были последним, кто узнал об этом. И даже тогда, последним, кто это признал. Подтвердив старую пословицу о том, что нет никого более слепого, чем те, кто не хочет видеть. Тем не менее, это была пища для размышлений.

Софи внезапно вскочила на ноги. “Я лучше пойду”.

Энцо последовал за ней к двери, где она остановилась, повернувшись, чтобы серьезно посмотреть на него. “Ты видел Шарлотту?”

“Это недопустимо, Софи”.

“О, папа...”

“Спокойной ночи”. Он открыл дверь и мягко вытолкнул ее в темноту коридора. Она мгновение колебалась, прежде чем повернуться и легко поцеловать его в щеку. “Ты не можешь просто принять это. У тебя есть права. И он тоже моей крови ”.

Но она ушла прежде, чем он смог ответить, и он увидел, как она спешит прочь по устланному ковром коридору, чтобы быть поглощенной темнотой, а в его голове царила сложная путаница мыслей, которую он успешно сдерживал. До сих пор.

Когда он повернулся, чтобы вернуться в свою комнату, его периферийное зрение уловило слабый намек на движение в противоположном конце коридора. Он стоял неподвижно, с колотящимся сердцем, и вглядывался в темноту, глаза постепенно привыкали к отсутствию света. Но там ничего не было. Никакого движения. Ни звука. Спустя несколько долгих мгновений он начал сомневаться, что вообще что-то видел. Он вернулся в свою комнату и плотно закрыл за собой дверь.

Глава шестая

Солнечный свет порхал по обширному ландшафту, раскинувшемуся под ними, когда облака неслись по небу, разорванному холодным северо-западным ветром. Дождь и низко нависшие тучи предыдущего дня закончились, и с их столика в столовой южного зимнего сада открывался захватывающий дух вид, как будто они смотрели с какой-то скрытой точки обзора в самом небе.

“Сен-Пьер”, - сказала Элизабет, - “это самое близкое, что вы можете получить к небесам, не проходя через врата”. Она улыбнулась. “Так они говорят”.

“Тогда название подходящее”, - сказал Энцо. “Если это действительно место, где пребывает Святой Петр, то мы должны быть у самих ворот”.

Элизабет наклонила голову и отломила кусочек круассана длинными изящными пальцами. “Марк, безусловно, заставил бы тебя поверить в это. Ты знаешь, ему нравилось это место. Он переделал нашу спальню из комнаты, которая когда-то принадлежала его родителям. Он родился в этой комнате. И его дети тоже были зачаты там ”. Блеск в ее глазах немного затуманился. “Он вполне мог бы умереть там, если бы был жив”. И затем ее лицо расплылось в неожиданной улыбке. “Если это не звучит слишком по-ирландски, вы бы сказали, да?" - Спросил я. "Да". - Ответный удар".… "Да".

Энзо ухмыльнулся. “Да”. Он обмакнул круассан в свой крем "Гранде" и уже наполовину поднес его ко рту, пока не понял, что Элизабет наблюдает за ним. Возможно, подумал он, его пристрастие макать круассаны в кофе не совсем соответствует требованиям трехзвездочного ресторана. Но теперь было уже слишком поздно, и его кратковременная пауза позволила кофе размягчить пропитанный кусочек круассана до такой степени, что он отломился и упал обратно в его кофейную чашку, разбрызгивая и пачкая девственно-белую скатерть вокруг него.

Он почувствовал, что краснеет. “Извините”. Он промокнул скатерть салфеткой.

Он подумал, не была ли ее улыбка просто немного покровительственной. “Не волнуйтесь, месье Маклеод, Марк одобрил бы. Он любил взбивать свои круассаны”. Это казалось почти способом подтвердить скромное происхождение ее мужа, одновременно ставя себя на немного более высокий уровень.

Молодая женщина-официантка подошла к столу с новой порцией свежевыжатого апельсинового сока. Она наклонила его над стаканом Элизабет. “Мадам Фрейсс?” Но ла патронесса просто отмахнулась от нее взмахом руки, и официантка немедленно отошла в сторону, чтобы оказаться на той стороне стола, где сидел Энцо. “Monsieur?”

Энцо дружелюбно улыбнулся ей. “Нет, спасибо”.

Девушка поклонилась и осторожно отошла. Энцо взглянул на Элизабет, но вдова теперь смотрела из окна на вид внизу, погруженная в какие-то далекие мысли.

Он сказал: “Во всем, что я читал о вашем муже, постоянно звучат предположения о том, что "Мишлен" собирается лишить его одной из звезд. Марк действительно верил, что это вот-вот произойдет?”

Она повернулась к нему с усталым выражением лица. Это была тема, которая почти наверняка исчерпала себя. “Я не знаю, поверил ли он в это. Но он определенно этого боялся ”. Она отпила дымящийся травяной отвар. “Это кошмар каждого трехзвездочного шеф-повара. Завоевание каждой звезды - это долгий трудный путь крови, пота и разочарований, месье. Ужасной неопределенности в неопределенном мире. Каждая завоеванная звезда - повод для празднования. Когда у вас есть один, вы хотите два. Когда у вас есть два, вы хотите три. Но когда у вас есть три, вам некуда идти, кроме как вниз. Это был постоянный страх Марка, что он потеряет звезду. Это приводило в движение все, что он делал, почти на грани одержимости ”.

“Но откуда взялись эти предположения? Michelin?”

“О, нет. Michelin никогда бы не поступил так нескромно. Это произошло исключительно благодаря средствам массовой информации ”.

“Должно быть, что-то привело к этому”.

Она вздохнула. “Все это было вызвано, по-видимому, единственной злонамеренной статьей, опубликованной одним конкретным парижским кулинарным критиком. Независимый критик, месье Маклеод, который пишет для нескольких наиболее уважаемых парижских изданий, но также имеет свой собственный онлайн-блог. Неприятный человек ”.

“Вы знали его лично?”

“Я этого не делал, нет. Но Марк сделал. Его и нескольких других шеф-поваров, отмеченных звездами Мишлен, часто критиковали в его колонках. Он был и остается яростным критиком системы Мишлен, и ему нравится думать, что он один должен судить о хорошем вкусе во французской кухне ”. Она сделала паузу, какая-то темная мысль тенью пробежала по ее лицу, отражая меняющиеся узоры света и тени в пейзаже за окном. “Между ним и Марком была вражда, которая началась еще в то время, когда он был награжден своей третьей звездой”.

Энцо нахмурился. “Вы сказали мне вчера, мадам Фрейсс, что у вашего мужа не было врага во всем мире”.

Ее улыбка была печальной. “За единственным исключением, возможно, Жан-Луи Грауле. Но Грауле не убивал Марка, месье Маклауд. Он был в Париже в день смерти Марка ”.

Энцо закончил макать остатки круассана в кофе и налил себе новую чашку из кувшина изысканного лиможского фарфора, стоявшего на столе. Он задумчиво отпил из него. “Был ли у Марка биограф?”

“Нет, он этого не делал. Но он несколько раз говорил о написании мемуаров. Автобиографии”.

“Многие люди на его месте наняли бы профессионала, чтобы призрак написал что-то подобное для него”.

“О, только не Марк. Он бы хотел сделать это сам”.

“И он это сделал?”

“Насколько мне известно, нет. В то время я просмотрела все его бумаги и компьютерные диски, но там ничего не было”. Она сделала паузу. “Хотя и странно”.

“Что такое?”

“В последние месяцы у него были проблемы со сном. Я обычно просыпался примерно в два или три часа ночи и обнаруживал, что его половина кровати пуста и холодна. Затем я находил его в его маленьком бюро, склонившимся над компьютером на его столе и что-то стучащим. Он всегда был странно уклончив, когда я спрашивал его об этом. У меня всегда было впечатление, что на самом деле он писал свои мемуары и по какой-то причине не хотел мне говорить. Возможно, это был сюрприз. Именно поэтому я искал их после его смерти. Но, похоже, я был неправ ”.

Энцо задумчиво почесал подбородок и понял, что не побрился в то утро. “Как ты думаешь, что тогда он делал на своем компьютере в предрассветные часы”.

Она покачала головой. “Не имею ни малейшего представления, месье Маклауд”.

Глава седьмая

Кабинет Доминик был небольшим, но необычайно ухоженным. Плакаты о предупреждении преступности, календари, газетные вырезки, официальные документы - все это было прикреплено аккуратными группами к желтовато-кремовым стенам. Ее стол был образцом хорошей организации: подносы для входящих и исходящих сообщений, безупречно чистая промокашка, компьютерный экран, расположенный под углом к стене, и мышь с ковриком и клавиатурой, расположенные рядом в идеальном порядке. Пустая кофейная чашка стояла на картонной подставке. Полированная поверхность самого стола не была испорчена неприглядными кольцами или водяными знаками.

Это было, по-своему, отражением самой Доминик. Маленькая, но почти идеальной формы. Только сейчас, в тесноте ее кабинета, Энцо осознал, насколько она была маленькой. По крайней мере, по сравнению с его шестью футами и двумя дюймами. На улице они оба казались карликами на фоне окружающего пейзажа.

Ее каштановые волосы были собраны в конский хвост сбоку и уложены в складку, прежде чем быть зачесанными назад через голову и закрепленными на месте. Это было выполнено с безукоризненной точностью, что позволяло ей носить шляпу, когда это было необходимо. Энцо задавался вопросом, зачем ей было так беспокоиться, если в ее жизни не было мужчины. Это то, что она сказала ему, не так ли? Что она была одинока. Или он неправильно понял? Он воспроизвел их разговор на холме со вчерашнего дня. Нет. Она сказала ему, что никогда не знала мужчину, который потратил бы на нее столько денег, сколько хватило бы на еду в Chez Fraysse. Но все же его первоначальное впечатление сохранилось, подчеркнутое отсутствием кольца на ее левой руке, и он подумал, не было ли это просто его воображением, что сегодня она попыталась выглядеть более привлекательно.

В отличие от вчерашнего дня, она нанесла немного макияжа. Слегка подкрасила губы румянами и нанесла голубое пятно на веки карих глаз. Этот оттенок цвета каким-то образом выделил ее лицо из заурядности. Воротник ее бледно-голубой блузки был безукоризненно отглажен и открывался над горловиной темно-синего свитера в белую полоску с погонами. Ее черная кобура казалась очень большой, поскольку покоилась на стройных бедрах, а брюки были заправлены в сапоги до щиколоток. Ее глаза были полны обычной теплоты, а щеки слегка порозовели , когда она обошла свой стол, чтобы разложить подборку фотографий, на которые он мог посмотреть.

“Это слепки, которые мы сделали со следов в буроне. Вы можете видеть, насколько мелче протекторы на кроссовках Марка Фрейсса. Все остальные отпечатки, похоже, оставлены либо туристическими ботинками, либо резиновыми ботинками ”.

Она сопоставила фотографии слепков с фотографиями отпечатков, оставленных в грязи.

“Это отпечатки Гая. И Элизабет Фрейсс”. Она провела по их следам кончиком пальца. “Мадам Фрейсс не рискнула заходить далеко внутрь. Это отпечатки Марка. Они повсюду, и вот где они прижались спиной к стене, когда в него стреляли. Но, похоже, борьбы не было ”.

Энцо посмотрел на два неопознанных слепка. “Они оба меньше, чем у Гая или Марка. У братьев Фрейсс были особенно большие ступни?”

“Нет, они оба были средними”.

“Таким образом, один или оба этих неопознанных набора могли быть изготовлены женщиной”.

“Или мужчина с ногами поменьше. Или мальчик. Может быть, подросток. Они всего на один размер меньше”.

Энзо долгое время молча изучал их, прежде чем Доминик потянулась за скрепленным документом из дюжины или более страниц.

“Отчет о вскрытии”, - сказала она. “Вы можете оставить его себе, если хотите. Я сделала копию для вас”.

Энцо поднял взгляд и увидел, что ее большие карие глаза внимательно изучают его, и на мгновение у него внутри все перевернулось. Было удивительно, как взаимное влечение могло быть передано без единого слова. Конечно, всегда можно было неправильно истолковать сигналы. Он улыбнулся. “Я действительно ценю это, Доминик. Спасибо ”. Он пролистал страницы, пока не дошел до описания раны патологоанатомом.

Доминик теснее прижалась к нему, чтобы она могла читать так же, как и он. И он почувствовал отдаленные приступы возбуждения, которые вызывала ее близость. Он заставил себя сосредоточиться.

Центр раны находится в 6,5 сантиметрах от макушки головы, а по средней линии находится круглый дефект диаметром 8 миллиметров, окруженный ссадиной шириной 3 миллиметра. Рана окружена редкими пятнами размером 5 на 4 сантиметра.

“Что вызывает рябь?” Доминик взглянула на него.

“Кусочки пороха попадают на кожу и вызывают ссадины. Чем ближе пистолет, тем плотнее штрихи. Еще около двух футов, или шестидесяти сантиметров, и ничего бы не было.”

“Значит, это было близко”.

“Вероятно, около тридцати сантиметров”. Затем Энцо перешел к описанию выходного отверстия.

Выходное отверстие располагалось в центре в 7 сантиметрах от макушки головы, на 1 сантиметр правее средней линии и имело размер 1,5 сантиметра без признаков истирания, сажи или пятен. Поскольку это было сквозное ранение, из тела не был извлечен ни один снаряд. Снаряд вошел в голову через описанное место, вызвал скошенный внутрь и раздробленный дефект лобной кости, прошел через левое полушарие головного мозга, вызвав широкий геморрагический и разрушенный путь, окруженный ушибом, и вышел из затылочной кости через скошенный наружу костный дефект в описанном месте. Направление полета снаряда было обратным, немного вниз, немного вправо.

“Хммм”. Энцо вдумчиво перечитал это.

“Что?”

“Траектория пули. Тот, кто стреляет в вас, обычно поднимает пистолет на расстоянии вытянутой руки до уровня глаз. Их. То, что пуля прошла немного вниз, указывает на то, что кто-то был выше жертвы ”.

“Или кто-то, стоящий на более высоком уровне”.

“Насколько я помню, интерьер buron был довольно плоским”.

Она кивнула. “Да, это так”.

“К сожалению, однако, в траектории нет ничего убедительного, Доминик. Марк Фрейсс, возможно, съежился, когда поднял руки, чтобы защититься, так что его убийца стрелял немного вниз”.

Он перевернул страницу назад, к предварительному описанию тела в целом.

Доминик вгляделась в отчет. “Что ты сейчас ищешь?”

“Чтобы посмотреть, что патологоанатом говорит о руках”. Почти сразу после того, как он это сказал, он нашел соответствующий отрывок.

“Отдача крови на тыльной стороне ладоней и пальцах”, - сказала Доминик. Она все еще была близко знакома с деталями дела. “На тыльной стороне его ладоней и пальцах были обнаружены брызги крови, вылетающие из входного отверстия, как будто он держал руки лицом к стрелявшему, поднятыми, чтобы защититься”.

Энцо сам прочитал описание патологоанатома. “Вы сказали, фотографии все еще у патологоанатома?”

“Да”.

“Есть ли какой-нибудь шанс приобрести их? Просто для быстрого ознакомления”.

“Конечно. Я спрошу”.

Он сунул отчет о вскрытии в свою сумку. “Кто-нибудь заглядывал в его компьютер?”

“Я полагаю, что кто-то из научной полиции проверил это. Но это так и не было передано на судебно-медицинскую экспертизу”.

“Почему бы и нет?”

Она пожала плечами. “Я не знаю. Думаю, никто не считал это важным. Криминалистика - не моя область знаний, и власть имущие, похоже, думали, что Фрейсс стал просто жертвой случайного преступления. Не в том месте и не в то время ”.

“Вы думаете, его убили из-за телефона и ножа?”

“Лично нет. Это никогда не казалось мне достаточным мотивом. Но тогда некоторым людям, похоже, не нужен мотив для убийства ”. Она засмеялась, немного смущенно. “Не то чтобы я тоже была большим экспертом в этом. Здесь совершается не так уж много убийств”. Она с любопытством посмотрела на него. “Что ты думаешь?”

“Я думаю, шансы на то, что это было случайное убийство, почти равны нулю. Никто не стал бы поджидать на том холме в надежде, что кто-нибудь пройдет мимо с ценностями, которые можно украсть. Марк Фрейсс ходил этим маршрутом каждый день. Все это знали. Значит, кто-то ждал именно его. Хотели они убить его или нет, это другой вопрос. Но они убили его ”. Он присел на край стола Доминик и нашел в ней желающую и внимательную аудиторию. “Факт в том, что восемьдесят процентов жертв убийств знают своего убийцу. Из них шестнадцать процентов связаны со своими убийцами. И у половины из них романтические или социальные отношения с ними. Это то, о чем вы должны очень сильно помнить, когда расследуете убийство ”.

“Я думал, твоя специальность - криминалистика. Улики”.

“Так и есть. Но в отсутствие улик вы должны искать мотив, а затем попытаться соединить их вместе, чтобы прижать вашего убийцу. В этом случае, из-за отсутствия улик или любых других свидетельств обратного, ваше начальство, похоже, очень стремилось списать убийство знаменитости, которое они не смогли раскрыть, на случайное убийство. Такого рода преступления практически невозможно раскрыть. Это позволяет сохранить лицо ”.

“Так ты думаешь, у кого-то была причина хотеть его убить?”

“Или угрожать, или причинить ему вред”.

“У тебя есть какие-нибудь предположения, кто бы это мог быть?”

Энцо улыбнулся и покачал головой. “Нет, я не знаю”.

“Итак, с чего ты начнешь?”

Энцо задумчиво посмотрел из окна через площадь на виднеющуюся внизу долину с балюстрады. “В своем компьютере”.

Глава восьмая

Он не был вполне уверен, почему ему не хотелось просить у Элизабет разрешения изучить компьютер ее покойного мужа. Но где-то на задворках его сознания таился страх, что, возможно, она может отказать ему, и в этом случае ценное направление расследования будет навсегда закрыто. Почему он думал, что это хотя бы отдаленно возможно, что она может это сделать, ему было неясно. Но он не хотел рисковать.

И поэтому, когда он вернулся в отель, он убедился, что Гай и Элизабет были внизу, прежде чем он направился, якобы, в свой номер. Обслуживающий персонал был во всех номерах, заправлял кровати, убирал ванные. В коридорах стояли тележки для обслуживания, из нескольких открытых дверей доносился звук пылесосов. Он проскользнул мимо своих комнат, кивнув даме средних лет в зелено-белом, которая доставала из тележки рулоны туалетной бумаги, чтобы пополнить запасы в одной из ванных комнат, и когда она вернулась в комнату, он повернул ручку на двери кабинета Гая, чтобы быстро проскользнуть внутрь.

Он закрыл за собой дверь и несколько мгновений стоял, прислонившись к ней спиной, пытаясь выровнять дыхание. Ему пришло в голову, насколько это было нелепо. Почему он просто не спросил ее? Тем не менее, сейчас он был здесь. Он быстро подошел к комоду и поднял крышку. MacBook Pro стоял там, где он видел его в последний раз, и он поднял крышку, чтобы нажать кнопку включения. Громко прозвучал сигнал запуска, и он напрягся, нервно ожидая, пока программа загрузится. Когда, в конце концов, рабочий стол загрузился на экран, он сел, чтобы посмотреть на него и подвести итоги.

Первое, что он проверил, было подключение к аэропорту, и он был рад увидеть, что компьютер все еще был подключен по беспроводной сети к системе Wi-Fi отеля. Итак, он был онлайн.

В док-станции в нижней части экрана он выбрал почтовую программу и нажал на нее для загрузки. Окно входящих, как он и ожидал, было пустым. Он проверил наличие отправленной почты. Тоже пусто. Затем прокрутил длинный список папок в левом окне. Полный архив всех электронных писем Марка Фрейсса, отправленных и полученных. Было странное чувство похоти при просмотре личной переписки мертвеца, но у Энцо не было времени зацикливаться на этом. Он просмотрел названия папок. Многие из них были просто именами людей. Jacques, Paul, Michel, Pierre. Другие каталогизировали счета и накладные, переписка с Amazon. fr, переписка между Фрейссом и дизайнером его веб-сайта. Там были папки, заполненные электронными письмами, которые передавались туда и обратно между шеф-поваром и его различными поставщиками. Затем один под названием "РЕЦЕПТЫ", из-за которого курсор прокрутки Энцо остановился. Действительно ли трехзвездочный шеф-повар Мишлен обменивался электронными письмами с другими о рецептах? Он нажал, чтобы открыть его. По-видимому, так и было. Они были разделены на папки: Boeuf, Agneau, Lapin, Cheval, Porc… Курсор Энзо заколебался и завис над папкой под названием Cheval. Почему-то казалось немыслимым, что в трехзвездочном ресторане клиентам когда-либо подадут конину. Он открыл папку. Информация в верхней части почтового ящика сообщила ему, что в нем содержалось почти 600 сообщений. Все они были отправлены на один адрес: ransou. жан@wanadoo. fr. Ни одно из них не было получено в ответ. Энзо дважды щелкнул, чтобы открыть один, и был озадачен, увидев серию явно случайных букв и цифр:

PV: 18/12: 3e: 14: 150; 7e: 4: 130; 9e: 5,9,10: 200

D: 1re: 3,7,15: 125; 4e: 13: 175; 12e: 2,5,12: 150

L: 6e: 11: 200; 8e: 10: 125; 9e: 1,7,8: 150

Там не было ни имени, ни подписи. Энзо непонимающе уставился на письмо, затем проверил дату отправки электронного письма. 18 декабря 2002 года. Итак, 18/12 было датой. Он проверил время, в которое было отправлено электронное письмо. 2:14 ночи. Он открыл следующее письмо. Снова то же самое.

МБ: 19/12: 2e: 9: 175; 5e: 3,6,9: 150; 6e: 16: 200…

Это отправлено 19 декабря в 2: 53 ночи. Энцо нахмурился. Это были не рецепты приготовления конины. Он быстро открыл несколько рецептов подряд, все они были заполнены одним и тем же таинственным кодом. Он понятия не имел, что означали буквы. PV, D, L, MB, но в потоке информации, загружаемой в его мозг, начала формироваться другая мысль.

Он быстро проверил, чтобы убедиться, что компьютер все еще подключен к принтеру. Так и было. Он включил принтер и поморщился от шума, который он издавал при запуске, молясь, чтобы им все еще пользовались и чтобы чернила не высохли полностью. Он выбрал наугад два электронных письма от Cheval и выбрал Печать. Старый струйный принтер зажужжал, загремел и выдал две распечатки, выцветшие, но разборчивые. Он сложил их вместе и сунул в карман пиджака, затем вернулся к компьютеру.

Ему казалось, что он находился в кабинете мертвеца уже необычайно долго, хотя на самом деле прошло не более нескольких минут. Он продолжал. Быстро прокрутившись по рабочему столу Finder, он нажал на домашнюю папку, которая называлась frayssemarc. В верхней части столбца папок была одна с названием Documents. Он открыл ее. Он был заполнен вложенными папками, заголовки которых, казалось, указывали на списки рецептов и ингредиентов. Открытие всего лишь нескольких из них подтвердило подозрения Энцо. Так вот, похоже, где Марк Фрейсс на самом деле хранил свои кулинарные секреты. Он прекратил прокручивать один, в середине списка. Он был озаглавлен просто: Moi. Me. Он открыл его. Внутри был единственный документ под названием moi. dssr. Энзо понятия не имел, что это такое. Он дважды щелкнул по нему и увидел, что на доке открывается программа под названием Досье. Документ moi. затем dssr появился на экране в виде пустой панели, содержащей одно большое окно и одно узкое в левой части, озаглавленное Title, и 0 записей. Выдвижная панель слева от нее содержала единственный значок под названием "Незарегистрированные записи". Энцо почувствовал волну разочарования. Казалось, что документ был пуст.

Инстинктивно он переместил курсор, чтобы щелкнуть по незаполненным записям, и внезапно в узком окне появился документ под названием Moi, а в большом рядом с ним - значок навесного замка. Заперто. Взгляд Энзо метнулся к верхней части документа и панели инструментов, где он заметил тот же значок замка. Он щелкнул по нему, и появилось окно с запросом пароля. Энцо сделал глубокий, прерывистый вдох и взглянул на часы. Он, должно быть, был здесь уже минут десять. Никто не знал, где в отеле могут находиться Гай или Элизабет, и одному Богу известно, сколько времени может потребоваться, чтобы взломать пароль Фрейссе.

Он провел мышкой по промокашке, и его курсор переместился к док-станции, где он выбрал и открыл веб-браузер Safari. Когда его окно заполнило экран домашней страницей Марка Фрейсса, он выбрал Google на панели инструментов и ввел в поиск: наиболее распространенные компьютерные пароли.

В течение нескольких секунд на его экране появилось более тридцати трех миллионов ссылок на сайты по этой теме. Он выбрал верхнюю, которая привела его к журнальной статье, в которой перечислялись десять наиболее часто используемых паролей. Он удивленно поднял брови. Неужели люди действительно были такими глупыми? Пароль номер один был password. Затем шел 123456, за которым следовал qwerty, который на французской клавиатуре был бы azerty. Скорее с надеждой, чем ожидая, Энцо начал пробовать их, одну за другой. Некоторые казались удивительными, как monkey или blink182, или идиотскими, как abc123 или letmein, но ни один из них не сработал. Он не был удивлен.

Он закрыл глаза, его разум лихорадочно переворачивался. Он знал, что некоторые люди использовали имена своих детей, но он понятия не имел, как звали детей Марка и Элизабет. Он попробовал Элизабет, но безуспешно. Затем имя и отчество Марка отдельно, за которыми следует его дата рождения. Ничего. Он вздохнул и в отчаянии откинулся на спинку стула и обнаружил, что его глаза блуждают по каракулям на промокашке Фрейсса. Они остановились на цитате из Сартра "Традиция природы и опыта". Как и в случае с письмами "Младший", Фрейсс снова и снова повторял инициал буквы каждого слова в цитате, так что они выделялись довольно заметно. Он ни на секунду не поверил, что Фрейсс сделал это сознательно, скорее подсознательно, возможно, во время телефонного разговора. Но вместе эти начальные буквы образовали аббревиатуру lnpelt. Это был серьезно рискованный шаг, но Энцо вернулся к клавиатуре, ввел буквы в окно пароля и нажал клавишу возврата. Большое пустое окно справа немедленно заполнилось текстом, а полоса прокрутки показала, что его было много.

Но у Энзо не было времени просмотреть даже несколько предложений. Он услышал, как из гостиной открылась дверь в соседнюю спальню, и его сердце с бешеной скоростью подскочило к горлу. В спальне кто-то был. Возможно, просто горничная. Но в равной степени возможно, что это могла быть Элизабет. Что делать?

Так быстро, как только мог, он повторно ввел пароль, что ему пришлось сделать дважды, прежде чем документ был заблокирован. Затем он закрыл его. Он нащупал в кармане куртки карту памяти, которую всегда носил с собой, и подключил ее к разъему USB. Когда появился ее значок, он перетащил на нее документ, и он начал копировать. Невыносимо медленно. Он слышал, как неизвестный человек передвигается в соседней комнате. “Давай, давай!” - пробормотал он себе под нос, сквозь стиснутые зубы. Он перестал дышать, когда индикатор выполнения болезненно, протяжно переместился слева направо, прежде чем, наконец, перенос был завершен, и он втянул воздух обратно в легкие. Он извлек значок и вытащил карту памяти из гнезда, засовывая ее в карман и поднимаясь на ноги, когда дверь из спальни распахнулась.

Он обернулся, надеясь увидеть служанку. Но там стояла Элизабет, ее правая ладонь была прижата к груди. Казалось, она была поражена, даже шокирована, обнаружив его здесь. “Месье Маклауд!”

Энцо изо всех сил старался казаться расслабленным. “Просто взглянул на компьютер вашего мужа, мадам Фрейсс. Я не думал, что вы будете возражать”.

“Ты напугал меня. Персонал никогда сюда не заходит. Поэтому, когда я услышал движение, я подумал, что, возможно, к нам пришел незваный гость”.

Энцо застенчиво ухмыльнулся. “Только я”.

“В приличном обществе принято, месье Маклеод, спрашивать разрешения на просмотр личных вещей. Даже у покойного”.

В ее голосе безошибочно угадывался сдерживаемый гнев.

“Мои извинения, мадам. Поскольку вы провели меня сюда вчера, я не чувствовал, что вторгаюсь в частную жизнь. И я не хотел вас беспокоить”.

“Что ж, у вас есть. Мне нечего скрывать от вас, месье Маклеод, и я счастлив показать вам все, что вы хотите увидеть. Но я хотел бы, чтобы меня спросили”.

Энцо сокрушенно кивнул. “Я ценю это, мадам. Еще раз приношу свои извинения, если я расстроил или напугал вас”. Он взглянул на компьютер. “Мне выключить его?”

“Нет, все в порядке”.

Они постояли мгновение в неловком молчании. Затем Энцо выдавил из себя улыбку. “Что ж. Тогда я оставлю тебя в покое”. Он повернулся к двери.

“Месье Маклауд?”

Он остановился и повернулся, дверь была приоткрыта. “Да?”

“Ты что-нибудь нашел?”

Он нахмурился.

“На компьютере?”

“О... Нет. Ничего сколько-нибудь существенного”. Но он знал, что в тот момент, когда он уйдет, она сможет точно отследить, где он был, проверив меню "Последние пункты". Он задавался вопросом, почему он не хотел спрашивать ее об электронных письмах или рассказывать ей о заблокированном документе. Но инстинкт и опыт подсказывали ему, что общая информация может быть скомпрометирована. “Увидимся позже”.

И когда он вышел в коридор, закрыв за собой дверь, он выдохнул с глубоким облегчением.

Глава девятая

Ноутбук Энзо стоял открытым на кофейном столике, в то время как сам он присел на краешек дивана в ожидании МВД. файл dssr для переноса с его карты памяти на жесткий диск. Софи свернулась калачиком рядом с ним, одна рука лениво лежала у него на плече, наблюдая за медленным ходом передачи. Было уже больше одиннадцати, и она прокралась прямо в его комнату после вечерней службы.

“Разве по тебе не будут скучать?” он спросил ее.

“Не-а. Все слишком устали, чтобы беспокоиться о светской жизни в конце дня. И единственный, кто может заметить, что меня нет в моей комнате, - это Филипп ”.

“Кто такой Филипп?”

“Су-шеф. Я же говорил тебе!”

“О. Парень, который запал на тебя?”

“Да”.

“Так как же он узнает, что тебя нет в твоей комнате?”

“О, папа, перестань быть таким подозрительным”. Она глубоко вздохнула от негодования. “Он довольно часто заходит послушать музыку и поболтать”.

“И это все?”

“Вот и все”. Затем она вздохнула. “В любом случае, в последнее время я играю в недотрогу, так что он не удивится, если я не отвечу, когда он постучит в дверь”.

Наконец передача файла завершилась, и он дважды щелкнул по нему. Появилось сообщение, информирующее его о том, что у него нет никакого программного обеспечения, которое могло бы его открыть.

Софи прищурилась на экран. “Так что ты собираешься делать?”

“Посмотрим, смогу ли я отследить программное обеспечение и загрузить его”.

Она высвободилась и положила компьютер себе на колени. “Как он называется? Я найду его для тебя”.

“Это называется досье”.

“Нет проблем”.

Он наблюдал, как она сосредоточилась на экране, широко раскрыв глаза и уставившись в браузер, стуча по клавиатуре в поисках программного обеспечения. Она была красивой молодой женщиной. Даже усталый, и смытый в конце дня, и без следа макияжа. Она унаследовала тонкие, волевые черты лица своей матери и темные волосы отца с ваарденбургской прядью, хотя сейчас их скрывает светлый оттенок. Он вспомнил, как в те первые недели после смерти ее матери, когда она была всего лишь мокрым, розовым, покрытым коркой свертком, он испытывал к ней такую неприязнь. Как будто каким-то образом Софи была виновата в том, что ее мать умерла при ее рождении. Теперь ему было трудно поверить, что он питал такие чувства. Конечно, они прошли. И он стал воспринимать ее как подарок Паскаль ему, маленькую частичку ее, которая будет жить в ее дочери. И, возможно, также в детях Софи, если они у нее когда-либо были.

“Что?” Вопрос Софи поразил его. Ее глаза не отрывались от экрана.

“Что ты имеешь в виду?”

“Я чувствую на себе твой взгляд”.

Он улыбнулся. Она была такой неотъемлемой частью его. “Я люблю тебя, Софи”.

Ее глаза оторвались от экрана, и он увидел, как они увлажнились, когда она встретилась с ним взглядом. “Я тоже люблю тебя, папа”. И она внезапно протянула руку и коснулась его лица. Он почувствовал, как ее пальцы легко пробежались по его щетине. “Ты когда-нибудь видишь Кирсти в эти дни?”

Он почувствовал, что напрягся. “Иногда. Когда я в Париже”.

“Она все еще с Роджером?”

Он кивнул. “Значит, ты не поддерживаешь с ней связь?”

Она пожала плечами. “Нет смысла. Поскольку мы больше не сестры”.

Откровение о том, что его дочь от первого брака, в конце концов, была не его дочерью, а плодом мимолетной интрижки между его женой и лучшим другом, стало сокрушительным ударом для Энцо. Софи встретила это почти радостно. Кирсти больше не была ее сводной сестрой. Ей больше не нужно было ни с кем делить своего отца.

“Мне нужна твоя кредитная карточка”.

“Что?”

“Ваша кредитная карта. Для оплаты загрузки”.

“Значит, ты нашел это?”

“Понадобилась бы мне ваша карточка, если бы я этого не сделал”.

Ее логика была безупречна. Раздражающе, но он слышал в ней себя. Они были очень, очень, слишком похожи. Он потянулся к своей сумке, достал бумажник и протянул визитку.

“Просто прочти это мне вслух”.

“Где ты научилась так чертовски командовать, девочка?”

“Ты, папа. Читай!”

Он вздохнул и зачитал данные своей карточки, пока она вводила их в компьютер.

Она размашисто нажала клавишу возврата. “ Et voila!” Она лучезарно улыбнулась ему. “Загрузка сейчас”. Загрузка заняла несколько минут, а затем Софи установила его, прежде чем передать ноутбук обратно отцу. Она прижалась к нему поближе, чтобы посмотреть на экран, когда он открыл moi. dssr и ввел пароль Марка Фрейсса, чтобы разблокировать документ. “Что это?”

“Подожди...” Энцо просмотрел первые несколько строк, затем быстро пролистал несколько тысяч слов текста, иногда останавливаясь, прокручивая назад, затем снова вперед. “Элизабет была права”, - сказал он наконец. “Марк Фрейсс писал мемуары”.

“Ты имеешь в виду что-то вроде автобиографии?”

“Вроде того, я думаю. Хотя на самом деле это просто выглядит как заметки и анекдоты. Как будто он собирался с мыслями, прежде чем перейти, так сказать, к сути”.

Софи ухмыльнулась. “Как сделал бы шеф-повар”.

Энзо прокрутил назад, к началу документа, к дате и месту, где для Марка Фрейсса все это началось. И голос молодого Марка сквозь годы донесся до Энцо и Софи так ясно, как если бы он был там, в комнате, вместе с ними.

Глава десятая

Клермон-Ферран, 1972

Мне только что исполнилось семнадцать, и я не очень хорошо учился в школе. Я так и не получил степень бакалавра. По правде говоря, я не видел в этом смысла. Я собиралась работать на кухне в отеле auberge. Все это знали. Мама, папа, Гай. Так зачем мне нужно было знать об алгебре и географии? Какая возможная причина была для изучения истории. Это было в прошлом, ушло в прошлое. Имело значение только будущее. И прямо сейчас я знал, каким будет мое будущее. Это было пойти по стопам моего брата. Шаги, которые приведут меня прямо на кухню "Братьев Бланк", где, как надеялся папа, я научусь содержать его в старости.

Я не хотел идти. Гай проучился там год, и я наслушался достаточно его историй, чтобы понять, что, как бы сильно я ни ненавидел школу, я буду ненавидеть Жака и Роже Блана намного больше.

В июле занятия в школе прекратились, и я провел лето, работая в буланжери во Тьере, топчась на месте, пока в октябре не уеду в Клермон-Ферран. Перспектива вытаскивать себя из постели в три часа утра каждое лето на протяжении всего того лета, чтобы работать в удушающей, наполненной мукой жаре пекарни, вселяла в меня ужас. В любом случае, мне это нравилось. Мне нравилось быть на ногах и работать, пока все остальное человечество спало. Почему-то казалось, что я унаследовал весь мир и обладал всем этим в своем распоряжении. Буланже был сварливым старым ублюдком для большинства людей. Когда я говорю "старый", он просто казался мне старым. Вероятно, ему было чуть за сорок. Но у него никогда не нашлось для меня грубого слова. Он мог видеть, что я люблю свою работу, мне нравилось быть там, и я чертовски усердно работал для него.

Я также обожал тот факт, что, когда все остальные работали днем, я был свободен как птица. Свободно взбирался на холмы и бродил по плато. Казалось, впервые в жизни я был свободен. Обучение в Клермоне было единственным облачком на моем горизонте. В начале лета казалось, что до этого еще целая жизнь. Но по мере того, как проходили недели, начало темнеть, и становилось все ближе.

Впервые в жизни у меня в кармане были деньги. Деньги, заработанные в поте лица моим собственным трудом, даже если я отдавал большую их часть своим родителям, чтобы платить за свое содержание. Конечно, я также помогала маме на кухне во время обеда и вечерней службы, но в восемь я была в постели. И я спала так, как никогда не спала ни до, ни после.

Сейчас, когда я оглядываюсь на то время, мне кажется странным. Но факт был в том, что на самом деле я не хотел быть шеф-поваром. Долгие часы отупляющей работы в тесноте и вызывающей клаустрофобию жаре ресторанной кухни - это то, о чем я уже знал. И это было не то, как я хотел провести остаток своих дней. Но когда тебе семнадцать, и у тебя нет квалификации или амбиций, жизнь тянется вперед, как тюремный срок. И ты делаешь то, что должен. Ты делаешь то, что знаешь.

Тогда я, конечно, этого не осознавал, но тираны-близнецы Жак и Роже Бланк, хотя я и возненавидел их, были теми, кто дал мне навыки и мотивацию быть тем, кем я являюсь сегодня.

Я хорошо помню день, когда я ушел из дома. Был конец октября. Погода изменилась, и равноденственные порывы ветра уже оборвали листья с деревьев. На плато опустились тучи, и мелкий проливной дождь окрасил все в черный цвет. Казалось, все это давило на меня, как давящий груз, и отражало цвет моего настроения. Папа купил мне все, что могло понадобиться для моего пребывания в Клермоне. На моей кровати были разложены две белые поварские блузки, две пары серо-белых клетчатых брюк и две пары резиновых сабо. И на этом все. Моя униформа на следующие три года, униформа, на которой будут пятна от пота, приготовления пищи и перевозки угля, и которую будут стирать и отстирывать, пока она не станет почти изношенной.

Я помню, как смотрел на эти вещи и открытый чемодан на кровати рядом с ними. Я помню, как оглядывал комнату, в которой я прожил всю свою жизнь до этого. Стены, которые были свидетелями шрамов моего детства, стены, которые видели все мои слезы и радости, мои боли взросления, мои первые неуклюжие попытки мастурбации. И эти стены были свидетелями последних слез, которые я когда-либо пролью в них.

Тогда я посмотрела из окна на вид, который всегда считала само собой разумеющимся, и поняла, что на самом деле не хочу уезжать.

Папа отвез меня в Клермон-Ферран на своем старом Катре L. Мне было семнадцать лет, и я никогда не был в городе. Для меня это было чудо. Все эти здания, которые возвышались над тобой, отбрасывая свой мрак на промокшие под дождем улицы. Движение и трамваи, и все эти люди. Я никогда не видел столько людей. Это дало мне взгляд на мою жизнь, которого у меня никогда раньше не было, и заставило меня почувствовать себя маленькой и ужасно незначительной. Моим миром были гостиница, моя школа, мои родители, мой брат. Внезапно все это показалось совсем пустяком.

Я помню, как проезжал мимо завода Michelin по дороге в город. Огромный, прокуренный промышленный комплекс выпускал шины, которые оборачивались колесами Франции. Конечно, я слышал о путеводителе Мишлен, но тогда я понятия не имел, как эти два слова и звезды, которые сопровождали их, повлияют на мою жизнь.

"Золотой лев" стоял на узкой улочке рядом с большой площадью Жода. Театр, кафедральный собор и синагога находились неподалеку, так что расположение было удачным. Здание, построенное в девятнадцатом веке, высотой в пять этажей, десятилетиями обеспечивало питанием и жильем VRP, представителей voyageur placiers, или коммивояжеров, которые разъезжали на автомобилях вдоль и поперек этой огромной страны, продавая свои товары. Но братья Бланк изменили все это, вернув из своего ученичества мастерство французской кухни, приобретенное у тогдашнего бесспорного знатока этого искусства Фернана Пойнта в его отеле-ресторане La Pyramide на берегу Роны.

Они преобразили заведение своих родителей, завоевав сначала одну звезду, затем две всего за пять лет. И большая часть полученной прибыли была вложена обратно в здание, чтобы поднять его на совершенно другой уровень. Его клиентура больше состояла не из болтающих ВРП в их поношенных костюмах, а из бизнесменов, успешных коммерсантов, политиков, некоторые из которых теперь приезжали из Парижа только для того, чтобы поесть и быть замеченными там.

В первый и последний раз в своей жизни я вошел через парадную дверь "Золотого льва". Месье и мадам Бланк приветствовали моего отца как давно потерянного друга, одного из своих старейших и самых любимых клиентов с тех с теплотой вспоминаемых неформальных дней, когда обедали рабочие. Затем папа поцеловал меня в обе щеки, вручил мне мой чемодан и ушел.

Когда он ушел, меня отвели на кухню и представили Жаку и Роджеру. Они оба были крупными мужчинами. Высокие, тучные и совершенно устрашающие. Роджер щеголял классическими французскими усами, которые вились кверху над каждой щекой. У Жака было большое, румяное, чисто выбритое круглое лицо, на котором, казалось, застыло постоянное хмурое выражение. Каждый по очереди сжимал мою руку в своей, наблюдая за галереей молчаливых учеников, наслаждающихся приходом нового мальчика, на которого они могли переложить самую неприятную из своих задач. Среди них, конечно же, был Гай, и он едва мог скрыть свое ликование.

“Твой брат может ввести тебя в курс дела и отвести в твою комнату”, - сказал Жак.

Как оказалось, “веревки” состояли из ответственности за огромную чугунную угольную плиту, которая питала кухню, нагревала духовки и доводила грили и конфорки до обжигающих температур. Это означало сгребать уголь из подвала под кухней в ведра и поднимать его наверх, чтобы печь хорошо топилась. Это также означало выгребание золы со вчерашнего вечера, установку и разжигание топки, чтобы к приходу поваров в половине девятого плита нагрелась до нужной температуры - задачу, которую мне приходилось выполнять дважды в день, на обед и ужин.

Я также должен был отвечать раз в две недели за очистку топки от черных маслянистых отложений сажи, оставшихся под конфорками, над которыми братья Блан творили свою кулинарную магию. И для этого у меня не было бы ничего, кроме проволочной щетки. Гай занимался этим в течение последнего года и был только рад передать это мне.

Он показал мне мусорные баки, которые я должен был опорожнить, и с огромным удовольствием рассказал мне, как я должен был бы каждый вечер чистить, мыть и сушить каждую столешницу и поверхность плиты на кухне. И да поможет мне Бог, если на следующий день Жак или Роджер найдут на них пятнышко грязи.

И вот я думал, что собирался научиться готовить!

Как выяснилось, я должен был делить комнату на чердаке со своим братом. Маленькая, темная, сырая комната наверху, в Богах, с крошечным окном, из которого можно было видеть только шпили-близнецы собора Парижской Богоматери. Вы могли подумать, что присутствие моего брата в компании смягчило бы переживания. Но Гай не мог беспокоиться о своем младшем брате. Он был бесцеремонен, почти жесток. Общался со всеми другими учениками. И я чувствовал себя изолированным и отчаянно одиноким.

В тот вечер, показав мне нашу комнату, он и остальные ушли, чтобы собраться в одной из других спален и поиграть в карты. Я спросила, могу ли я присоединиться к ним. Но Гай только рассмеялся и сказал, что ни у кого не будет времени на такого ребенка, как я. Они играли на деньги, а я был слишком молод. Он оставил меня сидеть на краю моей кровати, мрачно уставившись в темноту снаружи. Дождь барабанил в окно, и ветер, казалось, свистел в каждой щели и шифере на крыше. Не думаю, что я когда-либо чувствовал себя таким одиноким.

Я плакал, покидая дом. И я плакал снова сейчас. Слезы одиночества и страдания. И я откинула ледяные простыни с неумолимой кровати, на которой мне предстояло спать следующие три года, чтобы выплакаться досуха, чтобы мой брат не услышал моих рыданий, когда, наконец, ляжет спать. И тогда я понял, что мой матрас намок. Промокший от холодной воды, налитой из стаканов шаловливыми руками. Я выругался вслух. И я мог слышать сдавленное хихиканье учеников в коридоре снаружи.

Глава одиннадцатая

“Боже мой, папа, это так печально. Это было отвратительно со стороны Гая. Можно подумать, он хотел присматривать за своим младшим братом”.

Энцо задумчиво оторвал взгляд от ноутбука и переложил его с колен обратно на кофейный столик. “Дети могут быть жестокими”, - сказал он. “Иногда, когда ты молод, ты поддаешься этой внутренней жестокости. Ты делаешь и говоришь то, чего никогда бы не сделал, став взрослым”.

Он почувствовал на себе ее взгляд. “Это звучит как голос опыта, говорящий”.

Его улыбка была натянутой и немного грустной. “О, я хорошо сопереживал Марку. Но Гай был не так уж плох, на самом деле. Просто немного бесчувственный и играет на публику перед своими товарищами-учениками. Думаю, у меня был опыт и похуже ”.

“Когда?” Он услышал удивление в ее голосе и пожалел, что заговорил.

“Это не имеет значения. Это было очень давно”.

Она усмехнулась. “Ну, если бы ты был просто ребенком, тогда, должно быть, так и было”.

Он повернулся, чтобы посмотреть на нее, и предостерегающе поднял бровь. “Будьте осторожны, юная леди”.

“И у тебя нет брата”.

Последовала кратковременная пауза, прежде чем Энзо отвернулся и снова поставил компьютер на колени. “В любом случае, мне потребуется некоторое время, чтобы разобраться во всем этом”.

Он почувствовал, как Софи тянет его за руку. “Папа?”

“Забудь об этом, Софи”.

Но она не собиралась этого делать. Она схватила его голову обеими руками и повернула к себе. “Ты хочешь сказать, что у тебя есть брат?” Теперь в ее голосе звучало недоверие.

Он едва мог встретиться с ней взглядом. Он был таким плохим лжецом. “Я тебе ничего не говорю”.

“Будь ты проклят, папа!” Она заставила его посмотреть на нее. “Я не могу поверить, что мне двадцать четыре года, и только сейчас я узнаю, что у меня есть дядя”.

Энзо отдернул голову. “Все не так. На самом деле он не мой брат. Он никогда им не был”.

Она схватила его за плечи и почти встряхнула. Он почувствовал силу ее негодования в хватке ее рук. “Господи Иисусе, папа! Я имею право знать”.

Он ответил гневом. “Нет, ты этого не делаешь! У тебя нет прав в моей жизни”.

“Конечно, хочу. Если у тебя есть в моем, то у меня есть в твоем”. Она тяжело дышала. “Скажи мне, папа! Скажи мне!”

Он задохнулся от разочарования и поставил компьютер обратно на стол, вставая и отходя к окну. Он засунул руки в карманы. “Жаль, что я не держал свой длинный рот на замке”.

“Почему?”

“Потому что это больно, Софи, вот почему. Потому что иногда ты просто упаковываешь вещи в маленькие коробочки и запихиваешь их в самые темные уголки своего разума, чтобы, копаясь в своем прошлом, даже не видеть их ”.

Последовало долгое молчание, затем она сказала тихим голосом: “Я хочу знать”.

Энцо уставился в пол, затем в темноту за стеклом. Но он знал об отражении Софи в нем, все еще свернувшейся калачиком на диване и наблюдающей за ним. “Мой отец был женат до того, как встретил мою мать. У него был сын Джек. Когда его жена умерла, ему пришлось воспитывать его одному. Немного похоже на меня с тобой. Джеку было пять, когда папа женился на моей маме, и семь, когда родилась я. Я не разговаривала с ним тридцать лет. С тех пор, как похоронили папу.”

“Почему?”

“Это долгая история, Софи, и я действительно не уверен, что хочу об этом говорить”.

Он услышал разочарование в ее дыхании. “Тогда скажи мне, что он сделал, это было хуже, чем Гай с Марком”.

“О, там было много всего”.

“Но ты думал об одном конкретном, не так ли?”

Он снова сосредоточился на ее отражении в окне. “Черт бы тебя побрал, Софи! Ты не сдаешься, не так ли?”

“Нет”. Ее тон был упрямо вызывающим. “Так скажи мне”.

Он отвернулся от окна, чтобы впервые встретиться с ней взглядом, и понял, что больше нет смысла избегать этого. В неосторожный момент он выпустил джинна из бутылки, и теперь не было никакой возможности загнать его обратно. Он мог бы пнуть себя. Почти сорок лет он держал эти мысли при себе. Никто не знал о Джеке. Ни его первая жена, ни Керсти. Только Саймон, друг его детства и наперсник, знал о существовании Джека. Но Саймон предал его, став отцом дочери, которую он считал своей. И итак, Саймона тоже упаковали и отправили в самые темные уголки его сознания, чтобы он затерялся среди трясины других нежелательных воспоминаний.

Было странно, насколько сильно он отождествлял себя с Марком Фрейссом. Покидая дом, безопасность всего, что он знал, начиная обучение в незнакомом месте среди незнакомцев, где его злейшим врагом была его собственная кровь. Эмоции были те же, хотя обстоятельства совершенно другие.

Его мысли перенесли его в детство среди разрушающихся викторианских многоквартирных домов в ист-Энде Глазго, промышленного центра его родной Шотландии, крошечной страны, которая на протяжении стольких веков боролась за сохранение своей независимости против военного и культурного господства англичан. Воспоминания о тех обшарпанных зданиях из красного песчаника его ранних лет были все еще очень живы для него. Маклауды не были богатой семьей, вот почему они жили в ист-энде города. Преобладающий ветер дул с запада, поэтому всю грязь из заводских труб относило на восток. В те дни здания были черными от нее.

Проницательный взгляд Софи вернул его в настоящее.

“Твой дедушка был сварщиком на верфи. Он был честным трудолюбивым человеком, который всегда старался сделать все возможное только для своей семьи. Бог знает, как он выжил за годы между смертью его жены и встречей с моей мамой. Тогда у отца-одиночки не было поддержки. Я думаю, что моя бабушка была единственной, кто мог ему помочь ”.

Он пересек комнату и присел на краешек кресла, наклонившись вперед, опираясь на бедра, уставившись в пол, как будто это могло пролить свет на его прошлое. Казалось странным говорить о его семье после всех этих лет.

“Семья моей мамы владела кафе. В то время в Глазго было много итальянцев. Я думаю, что многие из них были интернированы во время войны и остались после. В любом случае, все они, похоже, открывали кафе или рестораны. Кафе назывались "Тэлли", и никто не готовил мороженое так, как итальянцы. Моя мама работала в кафе, мой отец - на верфи, и вдвоем они зарабатывали достаточно, чтобы вести достаточно комфортную жизнь. В те дни не существовало такого понятия, как кредит. Во всяком случае, не для таких, как мы. Ты купил то, что мог себе позволить, на те деньги, которые у тебя были. Но я никогда не помню, чтобы обходился без него. Ни я, ни Джек. Они были хорошими людьми, твои бабушка и дедушка ”.

Он поднял глаза и обнаружил, что она пристально наблюдает за ним, перенесенная сквозь годы к наследию, о котором он никогда не говорил, к месту и времени, в которых были посеяны семена ее собственного будущего.

“Дело в том, что мой отец был амбициозен. Они оба были амбициозны. Но не для себя. Для нас. Для меня и Джека. Они оба считали своей целью в жизни создать для нас жизнь лучше, чем когда-либо была у них самих. И это означало образование. Мой отец был одержим идеей, что единственный способ выбраться из нищеты - это учиться. Итак, мы вели скромное существование, и каждый лишний пенни, который у них был, шел на сберегательный счет, чтобы оплатить наше образование ”.

Софи нахмурилась. “Но в Шотландии было государственное образование, не так ли?”

Энцо кивнул. “Был. В девятнадцатом и двадцатом веках шотландская система образования считалась едва ли не лучшей в мире. Доступ к ней был у всех. Богатых и бедных. Как вы думаете, почему так много изобретений индустриальной эпохи приписывают шотландцам?”

“О, папа, только не снова!” Софи вздохнула и почти поддалась искушению присоединиться к нему в произнесении заклинания. Она слышала это так много раз. Но ничто не могло его остановить.

“Александр Грэм Белл, телефон. Джон Логи Бэрд, телевидение, Джон Бойд Данлоп, пневматическая шина, Джон Макадам, металлическое дорожное покрытие”.

“Да, да ... анестетики, велосипеды, цветная фотография, десятичные дроби, радар, ультразвуковые сканеры”.

Он рассмеялся. “Питер Пэн. Шерлок Холмс. Черт возьми, даже концепция капитализма была изобретена шотландцем. И вы можете списать практически все это на качество шотландской системы образования. Так что вы можете понять, почему мой отец так верил в это. ” Энцо покачал головой. “Но государственная система все еще была недостаточно хороша для его мальчиков. Он хотел отправить нас в частную школу”.

Софи тихо присвистнула. “Это, должно быть, стоило целое состояние”.

“Это почти сломило их. Джек был на семь лет старше меня, поэтому он ушел первым. В среднюю школу Хатчисонов, частную школу для мальчиков в южной части города с ирисочным носом. Они называли ее "Хатчи". На это ушло последние три года начальной школы и пять лет средней. Итак, Джек шел в свой пятый и последний год средней школы, когда я пошел в первый год начальной. Когда он закончил, он собирался поступать в университет. Это уже было предопределено ”.

Он помнил тот первый день в Hutchie так же живо, как Марк Фрейсс вспоминал свое знакомство с "Золотым львом". Мокрым сентябрьским утром он тащился по Битон-роуд в своей новой форме. Обязательная кепка. Блейзер. Короткие брюки, которые ему придется носить до четвертого класса средней школы, натирая бедра до красноты, когда они намокнут. Серые носки до колен с синей полосой наверху. Синий плащ с поясом, в котором девятилетний Энцо казался карликом, превращая его в нелепую карикатуру на какого-то классического детектива-нуара. Он чувствовал себя потерянным, только что оставив позади всех друзей своих первых четырех лет в начальной школе штата. И он вспомнил, каким несчастным он был.

“В любом случае, Джек был опытным игроком, к тому времени уже старостой. Стойкий игрок школьной команды по регби, преуспевающий как на спортивной площадке, так и в классе. Я думал, что он возьмет меня под свое крыло, введет в курс дела, как Жак Бланк просил Ги поступить с Марком. Чего я тогда не знал, так это того, что школьная жизнь Джека была одной большой ложью ”.

Софи озадаченно склонила голову набок. “Что ты имеешь в виду?”

“Я имею в виду, что он выдумал целую историю о себе, которая не имела никакого отношения к реальности. Мальчики, которые ходили в Hutchie, приехали со всего города. Итак, у них не было привычки возвращаться друг к другу домой после школы. Но почти все без исключения они происходили из состоятельных семей среднего и выше среднего класса, живущих в самых шикарных частях города.

“Исключением, конечно, был Джек. И он не мог заставить себя признаться своим сверстникам, что его отец был сварщиком, а мачеха - итальянкой. Ему было стыдно за то, откуда он пришел. Ему было стыдно за нас. Итак, он сочинил историю о том, где он жил и кто были его родители, и, я думаю, с годами она росла и росла, как и всякая ложь, пока не вышла из-под контроля ”.

“О, Боже мой. И вдруг в школе появляется его младший брат, и вся ложь рискует обрушиться на него ”. Глаза Софи расширились при мысли об этом.

Энзо сказал: “Да. Маленького брата звали Энзо. Он, должно быть, боялся того дня, когда я начну учиться в Hutchie. Но он никогда ни словом не обмолвился мне об этом дома. Может быть, он думал, что я просто побегу прямо к папе. Он приберег все это для моего первого дня в школе. Видите ли, ему оставалось прожить всего один год. Потом он уехал бы в университет. Свободен дома. Тогда никто никогда не поймал бы его на лжи ”.

“Что он сделал?”

“Я едва успел пройти через ворота, когда он схватил меня и потащил в спортзал. Он прижал меня к брусьям стены и ясно дал мне понять, что я должен держать свой маленький ротик на замке. Мы не были братьями. Между нами вообще не было никаких отношений.

“И чтобы мне было ясно, какой ад меня может ожидать, если я допущу хоть малейшую оплошность, он организовал для меня небольшой комитет по встрече в бизутаже. Он назвал это дедовщиной. Он и куча других пятиклассников схватили меня сразу после того, как прозвенел звонок об окончании первой перемены. Игровая площадка опустела, и они вынесли меня во двор, или quad, как его тогда называли. Прямо в центре этого был пруд ”.

Его память о моменте, месте и времени была острой. Он все еще мог видеть колоннаду, проходившую под спортивным залом, кафетерий на первом этаже с научными лабораториями и художественными залами над ним, классические залы на западной стороне, где преподавали латынь и греческий. И в центре двора - Пруд Хатчи, каким он его узнал. Два соединенных продолговатых участка мутной воды, где среди мусора на игровой площадке росли лилии. Странная особенность для школы для мальчиков, вырванная из головы какого-то обманутого архитектора.

“Они этого не сделали!” Софи ахнула.

Энзо кивнул и не смог удержаться от улыбки. “Они так и сделали. Я был полностью погружен в воду. Промокший и наполовину утонувший. И они все убежали, оставив меня в воде на растерзание моему новому классному руководителю, который подумал, что я заблудился. Конечно, меня с позором отправили домой. Глупый мальчик, который упал в пруд в свой первый день в школе. Это было неслыханно ”.

Он поднял глаза и увидел, что Софи сдерживает усмешку. “О, папа. Я думаю, это, должно быть, было ужасно для тебя в то время. Но, оглядываясь назад, ты должен признать, что это было, может быть, просто немного забавно?”

Энцо тоже ухмыльнулся. “Конечно”. Но его многолетняя вражда со сводным братом все еще мешала ему в полной мере оценить шутку. “Я никогда на него не доносил. Таким образом, ложь осталась нераскрытой ”.

Софи покачала головой. “И именно поэтому ты не разговаривала с ним тридцать лет?”

“Нет”. Энцо встал и снова засунул руки в карманы. “В последний раз мы разговаривали на похоронах твоего дедушки, хотя вражда между нами началась задолго до этого. И это не имело никакого отношения к тому первому дню в школе ”.

“Тогда что это было?”

“Как я уже сказал, это долгая история”.

“Я хочу это услышать”.

“А если я не хочу это рассказывать?”

“Я не позволю тебе не рассказать это. Ты это знаешь. Ты никогда не услышишь конца, пока не расскажешь”.

Энцо глубоко вздохнул и закрыл глаза, и его спас стук в дверь. Три тихих стука. Он замер на месте, и они с Софи обменялись испуганными взглядами.

“Что нам делать?” Софи настойчиво прошептала

Энцо кивнул в сторону двери туалета. “Иди в ванную и держись подальше от посторонних глаз. Я посмотрю, кто это, и избавлюсь от них”.

Она соскользнула с дивана и поспешила через комнату. Как только она закрыла за собой дверь ванной, он поправил подушки, на которых она сидела, и направился к двери, когда снова раздался стук.

С колотящимся в груди предчувствием он приоткрыл ее на несколько дюймов и увидел Гая, который стоял, лучезарно улыбаясь ему из темноты коридора. У него был заговорщицкий вид, и он сжимал бутылку и два стакана. Энзо позволил двери открыться немного шире и попытался изобразить небрежное удивление. “Парень?”

“Надеюсь, ты не был в постели”. Затем он огляделся с ног до головы и ухмыльнулся. “Ах. Я вижу, что нет. Надеюсь, ты не возражаешь, что я вот так тебя побеспокоил, Энцо. Но это мирабель, которой я не делюсь с кем попало ”. Он поднял бутылку без этикетки. “И я знал, что ты захочешь ее попробовать”.

Энзо не видел, как он мог отказаться от приглашения, не показавшись невежливым, и ему нужно было поддерживать Гая на стороне, если он собирался добиться прогресса в своем расследовании. Он заставил себя улыбнуться. “Тогда только по-быстрому. Я довольно устал”. Он придержал дверь открытой, чтобы впустить Гая, затем быстро закрыл ее, вспомнив о ноутбуке, и поспешно прошел мимо него, чтобы закрыть крышку и спрятать экран.

“Делаешь немного домашней работы?”

“Просто проверяю свою электронную почту и делаю несколько заметок”.

“Элизабет сказала, что сегодня ты просматривал старый ноутбук Марка. Нашел что-нибудь интересное?”

Энзо задавался вопросом, зачем ему спрашивать, когда Элизабет наверняка передала бы ему ответ, который он уже дал ей на тот же вопрос. “Не совсем, нет. Просто просмотрел некоторые из его старых электронных писем. Я пытался открыть пару файлов, но они были заблокированы.”

Гай торжественно кивнул. “В некоторых отношениях он был очень скрытным, Марк. В нем была часть, в которую он никого не посвящал. Даже Элизабет. Я думаю, он поделился с этим проклятым компьютером большим количеством секретов, чем со своей семьей ”.

“Ну, если бы он это сделал, он не оставил их доступными никому другому”. Все это было правдой. Тем не менее, Энцо чувствовал, что он потворствует обману, и чувствовал себя неловко из-за этого. Он сменил тему. “Что такого особенного в "Мирабель”?"

“Это приготовлено старым фермером на дальнем конце деревни. Замечательный материал. Вы знаете, правительство лишает вас унаследованного права ежегодно перегонять определенное количество вашего собственного алкоголя, так что, в чем бы ни заключался его секрет, он умрет вместе с ним.” Он поставил два стакана на кофейный столик и откупорил бутылку. Он налил две маленькие порции кристально чистой жидкости, и воздух вокруг них наполнился ароматом слив мирабель. “У него примерно восьмидесятипроцентная стойкость, так что будьте спокойны. В этом есть адский кайф, но за такой вкус можно умереть ”.

Каждый поднял свой бокал, они чокнулись, затем отпили в тишине. Вкус слив наполнил рот Энцо, и алкоголь обжег его до самого желудка. Это почти вызвало слезы у него на глазах. Он несколько раз моргнул. “Вау!”

Гай ухмыльнулся. “Я же говорил тебе, что это вкусно”. И он опустился на диван, где всего несколько минут назад сидела Софи. “Перенеси вес с ног, чувак”. Он кивнул в сторону кресла напротив. “Элизабет сказала, что ты хочешь узнать о Марке все, что сможешь”. Он усмехнулся. “И у меня есть несколько историй, которые я могу тебе рассказать”.

Энцо неохотно опустился в кресло. Легкого побега не предвиделось. А Гай выглядел так, словно устраивался на длительный срок.

Софи давно перестала надеяться, что Гай уедет пораньше. Он уже некоторое время потчевал Энцо историями о приключениях, которыми они с Марком поделились во время совместного обучения в chez Blanc. Она почти перестала слушать, стоя спиной к стене, затем медленно сползла по ней, чтобы присесть на корточки на полу, считая минуты до того, как сможет выбраться отсюда, вернуться в пристройку для персонала и свою кровать. Она взглянула на часы. Пробило полночь. Она закрыла глаза и глубоко вздохнула.

“Дело в том, что Марк и Жак Бланк просто не ладили”, - услышала она слова Гая. “Жак ненавидел Марка, а Марк панически боялся Жака. Как только Марк встал на ноги на кухне, он стал немного хитрожопым. И Жак, я думаю, решил, что он пытается стать Питером plus haut que son cul. Обвинять учеников в попытке пукнуть выше своих задниц было его любимым оскорблением ”. Он усмехнулся. “Видите ли, братья Бланк полностью контролировали нас. Ты делал то, что они тебе говорили, иначе. И когда тебя просили что-то сделать, они стояли над тобой и смотрели, как ты это делаешь. И, поверь мне, всего лишь с одной из этих пар орлиных глаз, устремленных на тебя, было чертовски легко все испортить ”.

Энцо кивнул. Он знал, как трудно что-либо делать хорошо под пристальным взглядом критиков.

“Итак, был один раз… Марк был занят тем, что подкладывал в топку уголь. Это было прямо перед подачей ужина, и Жак внезапно рявкнул на него. Он хотел, чтобы тот добавил какой-нибудь ингредиент в блюдо, которое готовилось на гриле более двух часов, и он выложил его на столешницу рядом с плитой. Марк в панике вскочил и поднял его. Сейчас не могу вспомнить, что это было, но в одной руке у него был ингредиент, а в другой - ведерко с углем. ‘Ну, тогда продолжай, малыш!’ Жак прикрикнул на него. И в момент полного замешательства Марк высыпал ведерко с углем в кастрюлю”.

Гай расхохотался при воспоминании об этом. “Ну, я не думаю, что я когда-либо так сильно злил Жака Блана. Двухчасовое сокращение полностью испортило. И необъяснимо. Что, черт возьми, заставило Марка сделать это, я никогда не узнаю. Но в порыве гнева Жак смахнул кастрюлю с плиты, и она разлетелась повсюду. Чертовски повезло, что никто не ошпарился. В любом случае, он отказался позволить кому-либо убрать это, и это было растоптано по всему полу, засохло на всех рабочих поверхностях и сгорело на плите. И когда с ужином, наконец, было покончено, он принес на кухню зубную щетку и вручил ее Марку. ‘Используй это, чтобы почистить ее, малыш", - сказал он. ‘Все до последней капли. Даже если на это у тебя уйдет вся ночь. И если утром я найду хоть малейший след этого, ты уйдешь отсюда и будешь подметать улицы, где тебе самое место’.

“Ну,” Гай покачал головой, “Марк не спал всю ночь. И Жак несколько раз вставал со своей кровати, чтобы проверить его. Но утром нигде не было ни малейшего следа этого. Я действительно думаю, что Жак был весьма разочарован. Это было бы для него идеальным предлогом избавиться от Марка раз и навсегда ”.

Гай наклонился вперед и снова наполнил пустые бокалы на кофейном столике, прежде чем Энзо смог остановить его. Гай поднял свой и сделал глоток. Энзо неохотно последовал его примеру. “Но Марк отомстил”, - продолжал Гай. “Примерно месяц спустя у нас была пара выходных, и мы вдвоем поехали в Париж. Первый раз там. Поехали на поезде. Ну, мы посетили катакомбы. Вы знаете, часть, которая открыта для публики, где они выбросили все кости с кладбищ, которые они перестроили под жилье. Жуткое место. Человеческие кости от пола до потолка ”.

Энцо кивнул, его разум внезапно наполнился воспоминаниями. Он слишком хорошо знал катакомбы.

Гай усмехнулся. “Марку удалось стащить один из черепов и утащить его с собой. Примерно неделю спустя, вернувшись в "Золотой лев", Жак поставил на плиту большую кастрюлю бульона. И когда никто не смотрел, Марк опустил череп в кастрюлю. Вы можете представить реакцию Жака, когда примерно полчаса спустя он пошел проверить, как восстановлен череп, и увидел там посторонний предмет. А затем его ужас, когда он выудил череп. Никто из нас не мог смотреть. У него случился апоплексический удар, он требовал сообщить, кто несет ответственность. Конечно, никто не признался, и он так и не смог доказать, что это был Марк, хотя я уверен, что он знал, что это так ”.

Он осушил свой стакан. “Я уверен, что он, должно быть, слышал, как мы все хохотали до упаду на чердаке той ночью, и проклинал тот день, когда он вообще взялся за les freres Fraysse”. Он поднял бутылку. “Еще одну?”

“Нет, нет, спасибо”, - поспешно сказал Энцо. “Я не усну, если сделаю это”. Он надеялся, что Парень поймет намек.

Но Гай снова погрузился в свои воспоминания. “Можно было подумать, что бросит учебу Марк, а не я”. Он покачал головой. “Моя проблема была в том, что у меня просто на самом деле не было таланта. Но Марк ненавидел это. Я имею в виду, он действительно ненавидел это ”. Гай посмотрел на Энзо, нахмурившись при воспоминании. “Пока однажды утром мы не спустились вниз. И все изменилось ”.

Энзо обнаружил, что его интерес задет, несмотря на давящее чувство, что Софи все еще прячется в его ванной. “Как?”

Гай ухмыльнулся. “Я не думаю, что кто-либо из нас когда-либо видел улыбающихся братьев Бланк. Но в то утро они были похожи на двух чеширских котов. Вся семья была на кухне, забыв о повседневной рутине. Они открывали бутылки шампанского. И, черт возьми, если они не разливали бокалы и для учеников тоже. Неслыханно, Энцо. Беспрецедентно ”. Его глаза расширились и засияли, когда он вспомнил тот момент. “Им только что позвонил директор путеводителя Мишлен. В предстоящем выпуске им должны были присвоить третью звезду. Ну ... телефон не переставал звонить. На кухню постоянно приходили и выходили люди. Это было волшебно, гламурно. Венец торжества. Вот эти два угрюмых, вспыльчивых брата, чья магия на кухне возвысила их до статуса суперзвезд. И Марк увидел это. И внезапно он точно понял, куда хочет, чтобы его привела жизнь. Он тоже хотел стать суперзвездой. Больше всего на свете. И это изменило его жизнь ”.

Он посидел немного, все еще погруженный в происходящее, затем хлопнул себя по бедрам и встал. “Быстренько пописай, и я оставлю тебя в покое, чтобы ты мог добраться до своей кровати”. И он направился к двери ванной, прежде чем Энцо смог придумать какой-нибудь предлог, чтобы остановить его.

Энзо медленно поднялся на ноги и стал ждать переполоха, который наверняка должен был последовать. Но все, что он услышал, это звук того, как Гай помочился в унитаз, а затем спустил воду. Из кранов донесся звук льющейся воды, а затем, несколько мгновений спустя, появился Гай, чтобы забрать свою бутылку и два стакана. Энзо все еще был напряжен, но Гай, казалось, не замечал этого.

“Послушай, Энцо, я хочу, чтобы завтра ты пообедал в столовой. За мой счет. Полноценное трехзвездочное угощение, настоящий вкус Фрейсса в стиле врай”.

Энцо был одновременно удивлен и взволнован. Он знал, что полное меню стоит почти 200 евро. Это была редкая привилегия - даже поужинать в трехзвездочном ресторане Michelin, не говоря уже о том, чтобы кто-то другой оплачивал счет. “Это очень щедро, Гай”, - вот и все, что он смог придумать, чтобы сказать.

Гай ухмыльнулся. “Увидимся завтра, Энцо. Спокойной ночи”. И он исчез в отеле.

Энзо закрыл за собой дверь и поспешил в ванную. Никаких признаков Софи не было. Куда, черт возьми, она подевалась?

Он был поражен внезапным звуком, с которым занавеска на ванной была грубо отодвинута в сторону, и в ванне стояла Софи с розовым лицом, пристально глядя на него.

“Ты не мог избавиться от него раньше?”

Энзо беспомощно пожал плечами. “Я пытался связаться с Софи”.

“Не очень сильно”. Она говорила сквозь стиснутые зубы, выходя из ванны. “Мне показалось, что тебя больше интересовало издевательство над этой чертовой мирабель”. Она понюхала воздух. “Я даже чувствую исходящий от тебя запах”. Когда она вышла в гостиную, Энцо последовал за ней. “В следующий раз, когда кто-нибудь постучит в дверь, когда я буду здесь, давай просто притворимся, что ты спишь, а?”

Она приоткрыла дверь и выглянула в коридор, прежде чем приоткрыть ее немного шире. Затем она обернулась и понизила голос.

“И не думай, что я забыл о тебе и брате Джеке. Я хочу эту историю, папа. Всю, невысказанную правду”.

И затем она ушла, ускользнув в темноту, мягко закрыв за собой дверь.

Глава двенадцатая

Энзо побрел в ванную, чтобы умыться и почистить зубы. Он чувствовал усталость, легкое головокружение от мирабель и все еще тяжесть от эмоций, вызванных тем, что он рассказал Софи о Джеке. Это было то, чего он никогда не собирался делать, и все же теперь это было открыто, он удивлялся, как, черт возьми, ему удавалось скрывать это от нее так долго.

Он тоже думал о Марке Фрейссе. В некотором смысле у них было много общего. Доминирующий старший брат, раннее отсутствие амбиций или направления в жизни.

Но в то время как Марк нашел смысл своего существования в многолетнем стремлении попасть в "Три этуаль Мишлен", Энцо нашел свою мотивацию в более негативном ключе. Самонадеянное желание добиться большего, чем его брат. Доказать свое превосходство во всем, что он делал. Школьные оценки, университетский диплом, карьера, брак. Потребовалось много времени и полное безразличие Джека, чтобы заставить его понять, что сравнивать себя с другими - бесполезное занятие. Но некоторые уроки приходят в жизни слишком поздно, чтобы можно было исправить ошибки, которые ты совершаешь, изучая их.

Он прошел в спальню и разделся, прежде чем скользнуть под прохладные простыни своей кровати. Несмотря на усталость, он долго лежал, не в силах заснуть, поворачиваясь то на один бок, то на другой, прежде чем, наконец, улегся на спину и уставился широко раскрытыми глазами в потолок. Он проклял беспокойные мысли, которые заполняли его разум и не давали уснуть, прежде чем откинуть одеяло и снова пройти в гостиную, чтобы забрать свой ноутбук.

Он отнес его на кровать, подложив под спину подушки, чтобы можно было сидеть, удерживая компьютер на бедрах. Экран отбрасывал странный голубой свет на спальню, и он почувствовал, как его блики освещают его лицо. Он снова открыл файл с фрагментированными воспоминаниями Марка Фрейсса и прокрутил их в темноте, ища ... что? Он понятия не имел.

Затем что-то привлекло его внимание, и он остановил курсор на полосе прокрутки. Это было имя ‘Элизабет’, которое запечатлелось в его сознании, и когда он быстро прочитал первые несколько предложений в верхней части экрана, он понял, что это был отчет Марка об их первой встрече.

Это было одно из тех секретных блюд, о которых Элизабет рассказала Энцо, которое ученицы из "Лион д'Ор" готовили для медсестер-стажеров в лодочном домике на берегу озера. Первое рандеву, организованное одним из старших учеников, который заручился поддержкой других и принял участие в ночном налете на кухню, одалживая кастрюли и сковородки и воруя еду из кладовой.

Я помню, как впервые увидел ее, - писал Марк. Там, в лодочном домике, когда мы все сидели у костра. Ее лицо было освещено языками пламени. Мягкий, теплый, мерцающий желтый свет. И я подумал, что она была самым красивым существом, которое я когда-либо видел. Тогда я понятия не имел, как эта случайная встреча вбьет клин между мной и Гаем, война ненависти и истощения, которая продлится следующие двадцать лет.

Энцо сел, пораженный неожиданным откровением. До сих пор ни в чем, что рассказала ему семья, не было ни намека на какую-либо вражду между Марком и Гаем. Следующие десять минут он провел, просматривая заметки и анекдоты взад и вперед. Но там не было ничего, что могло бы точно объяснить, как или почему Элизабет вызвала этот раскол между ними.

Он закрыл крышку ноутбука, опустил его на пол и снова лег на спину в темноте, чувствуя, как теплые объятия сна манят его в свои мягкие объятия. И когда он, наконец, погрузился в беспокойный, полный сновидений сон, он осознал последнюю мысль, промелькнувшую в его голове: что между ним и Марком существует еще одна параллель. Это была женщина, которая углубила раскол между Энцо и Джеком. Но в то время как братья Фрейсс каким-то образом обрели решимость и завершение, братья Маклауд никогда этого не делали.

Питер Мэй

Ответный удар

Глава тринадцатая

Ледяной ветер дул через горный массив с северо-запада, разнося листья и мусор по узким улицам Тьера под свинцовым небом, тяжелым от предзнаменования зимы. В воздухе даже чувствовался запах снега, хотя было еще слишком рано для сезона.

Энцо и Доминик сидели за стеклянным фасадом кафе Central на углу рядом с жандармерией и наблюдали за проносящимися мимо машинами. Автобусы, грузовики, частные автомобили и пешеходы, кутающиеся в пальто и шарфы, снуют по террасе, наклоняясь против ветра. Тень вулканических утесов, возвышавшихся над городом, затмевала бледно-пастельные дома, опасно прилепившиеся к их склонам.

Доминик была не на дежурстве, каким-то образом из-за отсутствия формы превратившаяся в самую обычную женщину. Миниатюрная, элегантная, с роскошными волосами, рассыпавшимися по узким плечам, она была полна женственности, которую сумел скрыть темный, жандармский синий цвет. Ее губы и глаза были накрашены так, что в униформе на это посмотрели бы неодобрительно. Но это не было преувеличением, его было как раз достаточно, чтобы подчеркнуть полноту ее губ и теплоту глаз. На ней были облегающие джинсы, замшевые сапоги до колен и теплый вязаный свитер с высоким отложным воротником, закрывавшим шею. Энзо заметил, какие маленькие у нее были руки, сложенные вместе перед ней на столе, и как тщательно ухожены ее короткие ногти, выкрашенные в нежно-жемчужно-розовый цвет. Ее желтая куртка с капюшоном висела на спинке стула, и она потягивала кофе, внимательно слушая с широко раскрытыми от любопытства глазами, когда Энцо рассказывал ей о разоблачительных заметках, которые он нашел в компьютере Марка Фрейсса.

“Вы знали о вражде между братьями Фрейсс?”

Она покачала головой. “Нет, я этого не делала. Конечно, Гай вернулся в этот район только после того, как Марк получил свою третью звезду. До этого он был в Париже. Но между ними не было и намека на какую-либо враждебность. Во всяком случае, ничего очевидного. И ничего не говорилось об этом во время расследования ”.

Энцо кивнул. “Что ты знаешь о пристрастии Марка к азартным играм?”

“Я знаю, что он привык приезжать в город по утрам, когда не спешил на собеседования. Он покупал газету о скачках в Maison de la Presse и сидел здесь, изучая бланк, пока пил кофе, прежде чем отправиться в PMU, чтобы сделать свои ставки ”.

Энцо нахмурился. По его опыту, гигантскую французскую букмекерскую контору Pari Mutuel Urbain неизменно можно было найти в кафе и барах. “Где находится PMU во Тьере?”

“В Ле Салки, баре чуть дальше по дороге”.

“Почему он не взял свой кофе туда?”

Она пожала плечами. “Кто знает? Некоторым людям нравится разделять бизнес и удовольствие”.

“Мы можем пойти и взглянуть на это?”

“Конечно”. Она отодвинула стул и встала на ноги, натягивая куртку. Энцо оставил на столе несколько монет, чтобы заплатить за их кофе.

Снаружи ветер обжигал их лица, и она держалась поближе к нему, словно пытаясь украсть его тепло, когда они склонили головы под ледяным порывом ветра, который пронесся по улице Франсуа Миттерана. Они поспешили мимо магазинов столовых приборов с освещенными витринами, полными ножей Thiers и Laguiole.

Le Sulky стоял рядом с еще одной кухонной лавкой на углу узкой улочки, которая зигзагообразно поднималась в лабиринтоподобный центр старого исторического города. Здесь царил убогий вид большинства заведений PMU, столь часто посещаемых выпивохами и игроками. В былые дни бар затерялся бы в клубах сигаретного дыма. Теперь курильщики были вынуждены стоять на улице на холоде, чтобы сохранить свою привычку, а отсутствие дыма внутри позволяло преобладать запаху несвежего алкоголя и кофейной гущи.

За стойкой стоял мужчина с темными волосами почти до плеч, зачесанными назад с худощавого, нервного лица курильщика. Было еще рано, и дела шли медленно. На стене позади него мерцал телевизионный экран, но звук был приглушен. Он сразу узнал Доминик и был настороже. Жандарм, даже в свободное от дежурства время, никогда не был желанным клиентом. Он откуда-то нашел улыбку, чтобы поприветствовать их, но она не дошла до его глаз.

“Салют, Фред”, - сказала Доминик, как будто она хорошо его знала.

Но Фред был гораздо более формален в ответе. “ Bonjour Mademoiselle. Monsieur. Что я могу для тебя сделать?”

Доминик улыбнулась. “Небольшая информация”. И улыбка Фреда медленно погасла. Он нервно взглянул на несколько лиц в баре, которые теперь с любопытством поворачивались к ним.

“Я не продаю информацию, мадемуазель Шазаль, вы это знаете. Пиво, ликер, кофе, и я поставлю ваши деньги на лошадь для вас. Но информация?” Он покачал головой. “Не мое дело”.

“Я не покупаюсь, Фред. Я спрашиваю. И я могу спросить тебя здесь, или я могу спросить тебя в жандармерии”.

Фред заметно побледнел. Встревоженный взгляд метнулся к Энцо и обратно. “Что ты хочешь знать?”

“Мы хотим, чтобы вы рассказали нам об азартных привычках Марка Фрейсса”.

Фред нахмурился. Чего бы он ни ожидал, это было не это. Он, казалось, немного расслабился. “Этот кейс еще не давно мертв?”

“Нет. Марк Фрейсс давно мертв. Дело все еще очень живо”. Доминик взглянула на Энцо, давая понять, что он хочет знать.

Энцо сказал: “Фрейсс был здесь почти каждое утро, это верно?”

“Конечно”.

“Делать ставки на лошадей”.

“Это то, за чем люди обычно приходят сюда”.

“Он никогда не пил кофе или пиво?”

Фред позволил небольшому порыву воздуха вырваться между его губ. “Место не в его вкусе, месье. Я имею в виду, хороший парень и все такое, но он пришел сюда ставить деньги на лошадей, а не пить кофе ”.

“Сколько ставок он сделал бы за день?”

Фред пожал плечами. “Я не знаю. Разные. Три или четыре. Иногда он выбирал тройную.”

“И какого рода деньги он поставил?”

Фред колебался. “Я не помню”.

“О, да ладно”, - сказала Доминик резким тоном.

“Привет”. Фред положил раскрытые ладони на стойку перед собой. “Этот парень мертв уже сколько, семь лет? Каждую неделю ко мне приходят сотни людей. Как, черт возьми, я должен помнить, какие деньги Фрейсс поставил на своих лошадей?”

Энцо говорил спокойно и ровно. “Точно так же, как вы запомнили, что он делал три или четыре ставки в день, а иногда и тройную”.

Доминик сказала: “Я могу пригласить сюда аудиторов, Фред. Мы можем просмотреть каждую запись в твоих бухгалтерских книгах за последние десять лет, если ты хочешь так поступить”.

Теперь бледность Фреда приобрела оттенок серого. Он снова пожал плечами. “Я не знаю, пятьдесят, сто евро за лошадь?”

“Ты спрашиваешь нас или рассказываешь?” Доминик теряла терпение, и Энзо мог видеть, что Фред начинает закрываться. Что бы он ни знал, он не хотел говорить, особенно не перед Доминик.

“Что ж, большое спасибо”, - сказал Энцо и почувствовал, как Доминик удивленно повернулась к нему. “Это было очень полезно”. Он повернулся к Доминик. “Почему бы тебе не отправиться в кафе Central и не поставить нам на стол пару чашек кофе. Я просто собираюсь немного развеяться здесь сам”. И он полез в сумку за бумажником.

Кожа вокруг глаз Доминик потемнела, и он увидел в них гнев. Он избавлялся от нее, и она знала это. Но какие бы мысли ни приходили ей в голову, она держала их при себе. “Хорошо”, - было все, что она сказала. Она кивнула Фреду и ушла.

Энзо подождал, пока за ней закроется дверь, прежде чем положить банкноту в сто евро через стойку. “Все, что ты мне скажешь, Фред, останется между нами”. Он поднял брови. “Хорошо?”

Фред посмотрел на записку, кончики пальцев Энцо все еще были на ней, прижимая ее к стойке, затем поднял взгляд, ища в глазах шотландца какое-то освещение. Ничего подобного не последовало, но его колебание длилось недолго. Он понизил голос. “Не здесь. Не сейчас”.

“Где тогда и когда?”

“Сегодня вечером. Около семи, после того, как я уйду отсюда. Я встречу тебя за воротами старого замка Пюймюль по дороге на Сен-Пьер. Ты знаешь его?”

Энцо кивнул. Он несколько раз проезжал мимо этого места по дороге, стоя справа по дороге к Шез Фрейсс. Впечатляющее историческое здание, открытое каждый день для публики во время туристического сезона. Но сейчас закрытое. Глаза Фреда опустились на записку на стойке, и Энцо поднял пальцы.

Одно моргание, и все исчезло.

Он увидел ее через стекло, сидящую в одиночестве, ее руки на столе перед ней, пальцы переплетены. Кафе было пусто, и она выделялась одинокой фигурой, сидящей там под резким флуоресцентным светом. Она подняла глаза, когда открылась дверь, и ее лицо потемнело. На столе не было кофе.

Он сел напротив нее, и на мгновение она отказалась встретиться с ним взглядом. Затем, когда она это сделала, он увидел, что все тепло покинуло ее. “Никогда больше так со мной не поступай”. Ее голос был низким и контролируемым.

Он почувствовал укол ее гнева, и его собственное лицо покраснело. “Он не собирался ничего говорить, когда ты была там”.

“Тогда тебе следовало вернуться позже. Я должна была жить здесь, Энцо. И ты полностью подорвал меня перед ним. Лишил меня всей моей силы и авторитета. Превратил меня в какую-то глупую женщину, от которой можно отмахнуться ”.

Энзо глубоко вздохнул. “Я уверен, что он не видел это с такой точки зрения”.

“Я уверен, что он сделал”.

Энзо потянулся, чтобы взять ее за руку. “Мне жаль”.

Она быстро отдернула руку. “Не делай хуже. Я не какая-нибудь глупая женщина, и ты не можешь просто успокоить меня пожатием руки и снисходительными извинениями”.

Энзо убрал свои руки и сунул их в карман. “Хорошо. Тогда позволь мне сформулировать это по-другому. Я здесь, чтобы расследовать убийство, Доминик. У меня есть самое большее несколько дней. На следующей неделе они закрывают отель, и все разъедутся. Я не собираюсь играть на хрупких чувствах и рисковать потерять то немногое время, которое у меня есть ”. Мгновение они свирепо смотрели друг на друга. Затем Энцо вздохнул. “Мне искренне жаль, если я наступил тебе на пятки. Я не хотел, и это больше не повторится”.

Ее голос оставался ровным. “Нет, этого не будет”. Напряжение между ними почти потрескивало в воздухе, как электричество. Прежде чем внезапно она, казалось, смягчилась, и оно рассеялось. “Что он тебе сказал?”

“Ничего. Пока”.

Она всмотрелась в его лицо. “Я была честна с тобой, Энцо. Поделилась всем, что у меня есть”.

“И я тоже буду с тобой откровенен. Он не хотел говорить там. Я встречаюсь с ним сегодня вечером. И чем бы он ни поделился со мной, я поделюсь с тобой”.

“Ты сказал ему это?”

“Нет, я сказал ему, что все, что он мне сказал, останется между ним и мной”. Он ухмыльнулся. “Но я дал ему сто евро, поэтому решил, что это дало мне право немного солгать”.

Неохотная улыбка появилась на губах Доминик, и немного тепла вернулось в ее глаза.

Энцо сказал: “Послушай, что ты делаешь на обед?”

Она пожала плечами. “Не знаю. Наверное, открою банку супа или что-то в этом роде. Я куплю немного хлеба в буланжери на обратном пути в квартиру”.

“Некому приготовить для тебя?”

Печаль притупила ее улыбку. “Или для чего готовить”.

Энцо покачал головой. “Мне это кажется невероятным. Такая привлекательная женщина, как ты”.

Она поймала его взгляд на своей руке с кольцом. “О, я когда-то была замужем. Он был чиновником в мэрии. У нас была маленькая квартирка вдали от жандармерии. Оба государственные служащие, но наши часы никогда не совпадали. В конце концов он нашел кого-то другого, с кем мог разделить свой выходной ”. Она покачала головой и заставила себя улыбнуться. “И в те часы, в которые я работаю, я не собираюсь в спешке искать кого-то другого”.

Энцо несколько мгновений задумчиво смотрел на нее.

Она сказала. “Не жалей меня. Я не чувствую жалости к себе”.

Энзо покачал головой. “Я не испытывал к тебе жалости. Я просто подумал, какая это была пустая трата времени”. Он колебался. “Может быть, я смогу предложить тебе на обед что-нибудь получше, чем банка супа и багет”.

Она рассмеялась. “Только не говори мне, что ты еще и готовишь”.

“Вообще-то да. Но я не это имел в виду. Сегодня я обедаю в Chez Fraysse. Почему бы тебе не присоединиться ко мне, раз у тебя выходной?”

Ее рот чуть приоткрылся, прежде чем она осознала это и захлопнула его.

“В конце концов, ты говорила мне, что никогда там не ела. И, может быть, наконец-то ты сможешь сказать, что встретила мужчину, который был бы счастлив потратить на тебя столько денег”.

Она несколько мгновений смотрела на него, почти не веря, прежде чем ее лицо расплылось в улыбке. “О, Боже мой! Что мне надеть?”

Глава четырнадцатая

Персонал ел в длинном помещении для отдыха на заднем дворе, за кухней. Столы и стулья в стиле столовой были расставлены в два ряда, чтобы накормить двадцать человек кухонного персонала и других служащих отеля. Туалеты и раздевалки находились в одном конце.

Утренняя служба для персонала начиналась в одиннадцать и длилась не более тридцати минут, так что к полудню кухня была готова к подаче ланча в ресторане. Большинство поваров готовились к дневным службам с восьми и были более чем готовы к употреблению.

Когда Энцо забрел внутрь, сарай был заполнен. Большие кастрюли с дымящейся едой были расставлены вдоль двух рядов столов: андуйетские сосиски, миски с макаронами, салат, картофель, несколько огромных банок с горячей коричневой чечевицей в густом луковом соусе. Бутылки с водой и дешевым vin de pays стояли через равные промежутки вдоль столов. Но никто не пил грубое красное вино. Столовые приборы были взяты со стопок на концах столов, но Энцо заметил, что у большинства поваров были свои ножи для лагуйоле или Тьера, которые они доставали из карманов и использовали для еды.

Он также заметил людей, которых видел, вбивающих снежные палки вдоль дороги в день своего приезда. Крупный мужчина с мрачным, затравленным выражением лица, который привлек его внимание тогда, привлек его и сейчас. Он был небрит, его длинные и сальные волосы свисали на воротник. Энцо кивнул и улыбнулся. Но мужчина пристально посмотрел на него своими бездонными темными глазами и никак не отреагировал. На нем был толстый рабочий комбинезон и флуоресцентно-желтый жилет. Подошвы его зеленых веллингтоновых ботинок были залеплены грязью. Его взгляд снова опустился на еду, которую он бесцеремонно запихивал в рот большими грязными руками.

Энцо протиснулся мимо и окинул взглядом лица всех, кто занимал места вдоль двух рядов столов. Он увидел Софи, старательно избегающую его взгляда. Она сидела среди группы молодых работников кухни, очевидно, кулинаров, которые смеялись и шутили, передавая еду и хватая ломти черствого хлеба из одной из многочисленных корзинок.

И тут его взгляд упал на человека, которого он искал.

Жорж Крозз сидел в конце дальнего ряда, сам по себе. Между ним и другими сотрудниками было несколько пустых стульев, как будто он либо не одобрял компанию во время приема пищи, либо другие просто не хотели сидеть рядом с боссом.

Энцо протолкался в конец ряда и сел на место напротив. Он отмахнулся от предложенной тарелки от одного из шеф-поваров вечеринки, через два места от него. Он был здесь не для того, чтобы есть. Жорж Крозз поднял глаза, чтобы посмотреть на него, как будто Энцо только что вторгся в его личное пространство. Что, вероятно, так и было.

“Ты не против поболтать несколько минут, пока обедаешь, не так ли?”

Крозз пожал плечами. “У меня есть какой-нибудь выбор?”

“Это зависит от тебя”.

Крозз разорвал кусок колбасы своим лагуйоле с перламутровой ручкой, позволив начинке из свиных кишок вырваться наружу. От запаха у Энцо чуть не вывернуло живот. Итак, вот как ел трехзвездочный шеф-повар Мишлен во время ланча. “О чем ты хочешь поболтать?”

“Марк Фрейсс”.

“А что насчет него?”

“Как долго вы работали на него до его смерти?”

“Я был с Марком с того момента, как он получил свою вторую звезду”.

“Так это было примерно ... за семь лет до того, как его убили?”

“Думаю, да”.

“Вы, должно быть, были довольно близки”.

Крозз поднял взгляд, как будто подозревал, что Энцо каким-то образом подогнал вопрос. “Профессионально, да. Лично, нет”.

“Но ты, должно быть, проводила с ним, сколько, часов десять-двенадцать в день?”

“Должно быть, я сделал”.

“Если ты проводишь с кем-то столько времени каждый день на протяжении семи лет, ты должен узнать их довольно хорошо”.

Крозз вздохнул, и за куском колбасы последовала вилка с чечевицей. “Этот человек был гением. Я никогда не работал ни с кем, подобным ему. Его внимание к деталям было экстраординарным, и он помог мне осознать, насколько важны эти детали. Он создал меня, месье Маклеод. Он сформировал меня по своему образу и подобию. И я знал, что единственная причина, по которой он это сделал, заключалась в том, что он увидел во мне себя. Он увидел, кем я мог бы быть. И он чертовски убедился, что я реализовал свой потенциал ”.

“Значит, он тебе нравился?”

Крозз покачал головой. “Нет. Он мне не нравился. Я любил его, месье. Он был отцом, братом, наставником, другом, всем в одном лице. Но только на кухне. Это было единственное место, где мы когда-либо проводили время вместе. Я ничего не знала о его личной жизни. А он - о моей. Это не имело значения. Единственное, что имело значение, это то, что мы положили на тарелку ”.

Энзо было трудно представить, как такая сильная профессиональная дружба могла не перерасти в личную. И все же что-то в тоне Крозеса и его выборе слов заставило Энзо поверить ему. И он предположил, что за пределами кухни ни у одного из мужчин на самом деле не было особой личной жизни в любом случае. Что привело его к вопросу, который прожигал сквозь фасад терпения, который он изо всех сил пытался выстроить вокруг себя. Он взглянул вдоль стола и увидел сердитое лицо молодого человека, повернутое в его сторону. Юноша, одетый в поварскую белую форму, немедленно отвел взгляд, когда увидел, что Энцо заметил его. Но что-то в его глазах заставило Энцо почувствовать себя явно неуютно.

Энцо снова повернулся к Крозесу, понизив голос. “До меня дошли слухи, что у Марка Фрейсса и вашей жены был роман”. Он внимательно наблюдал за реакцией.

Крозз ткнул вилкой с куском колбасы в свое длинное худое лицо и молча жевал, все еще уставившись в свою тарелку. Затем медленно он снова поднял глаза, чтобы встретиться взглядом с Энцо. “Повторите это кому угодно, месье, и я лично выбью из вас все дерьмо”. В его искренности сомневаться не приходилось, а учитывая его десятилетнее преимущество перед Энцо, существовала явная вероятность, что он сдержит свое обещание.

“Означает ли это, что это правда?”

Гнев вспыхнул в его глазах. “Нет, это не так. Я не знаю, откуда это взялось столько лет назад, и я не знаю, кто повторяет это тебе сейчас, но это ложь. Так было всегда. Он наклонился вперед, его голос был низким и угрожающим. “Я слышал, ты сегодня ужинаешь в ресторане”.

Энцо с опаской кивнул.

“Тогда будьте осторожны, месье. Не стоит расстраивать шеф-повара перед ужином. Никогда не знаешь, что может оказаться в твоей еде”.

Он вытер лезвие своего "Лагуйоле" о рукав и сложил его, внезапно встал, оставив перед собой недоеденный ужин, и бесцеремонно протиснулся мимо других посетителей, чтобы выйти.

В зале воцарилась тишина, и Энцо почувствовал, как взгляды обратились к нему. За двумя рядами столов не могло быть никого, кто не знал бы, что между ле патроном и шотландцем произошло что-то неладное. Он подождал несколько минут, пока разговоры во время еды не возобновились, хотя и с опаской, прежде чем подняться со своего места и выйти на улицу.

Он почти мог чувствовать гул спекулятивной болтовни, которая началась у него за спиной.

Энцо вошел в пустую западную столовую с террасы в саду. Столы были накрыты. Накрахмаленное, свежее белое столовое белье застелено простыми, но элегантными серебряными столовыми приборами с костяными ручками, изготовленными в Тире. Дозаторы для приправ были сделаны из рогов крупного рогатого скота из Оверни. Обслуживающий персонал вносил последние штрихи в презентацию. Энцо знал, что отель был переполнен. Оба обеденных зала были полностью забронированы, обед и вечер, как и каждый день. Семьдесят пять кувертов, при этом посетителей просят сделать выбор меню, еще находясь в лаундже, попробовать их amuse-bouches и выпить аперитивы, чтобы максимально заблаговременно уведомить кухню о количестве заказанных блюд из двух комплексных меню и любых необычных заказах из меню carte.

Энцо привлек к себе один или два взгляда, когда шел из столовой через гостиную в приемную. Он мельком увидел крупную фигуру Гая Фрейсса, выходящего из пещеры, и поспешил за ним.

“Парень...” Здоровяк остановился и обернулся, и его лицо расплылось в заразительной улыбке, когда он увидел Энцо. Он пожал Энцо руку.

“Как ты сегодня, дружище? Мирабель помогает тебе уснуть?”

“Я не уверен, была ли это мирабель, или разреженный воздух здесь, на плато, или, может быть, сочетание того и другого, но я спал как убитый, спасибо”.

“Превосходно. Нагулял хороший аппетит к обеду?”

“У меня есть”. Энцо поколебался. “Насчет обеда… Я хотел спросить, могу ли я привести гостя”. И он поспешно добавил: “Я заплачу, конечно”.

Гай кивнул. “Ну, поскольку я приготовил столик специально для тебя, не составит труда добавить еще одно место”.

“Отлично”.

“Кто твой гость?”

“Это Доминик Шазаль. Жандарм из Тьера”.

Гай удивленно поднял брови. “Ах. Что ж, в таком случае, она тоже будет моей гостьей”.

“О, я никак не мог с этим смириться”, - сказал Энцо.

Гай ухмыльнулся и положил большую руку на плечо Энзо. “Я не прошу тебя об этом. Просто говорю тебе… обвинения не будет. Я босс. Это моя прерогатива ”.

Энцо покачал головой. “Это невероятно великодушно с твоей стороны”.

Но Гай пренебрежительно махнул рукой в воздухе. “Несколько овощей, пара кусочков мяса или рыбы… Я не думаю, что это сорвет банк”.

Энцо на мгновение отвлекся, увидев у стойки регистрации жену Жоржа Крозеса, Энн. Она вышла из магазина при отеле и начала перебирать папки в шкафу из красного дерева, когда подняла глаза и поймала его взгляд. Он мог бы поклясться, что ее лицо покраснело.

Гай дружески приобнял его за плечо и повел к раздвижным стеклянным дверям на кухню. Он доверительно наклонился, немного театрально понизив голос. “Так скажи мне, Энцо… что могло побудить такого парня, как вы, потратить столько денег, сколько стоит здешняя еда, на молодую женщину-жандарма, с которой он только что познакомился? А? Чувствую ли я запах тестостерона в воздухе?”

Энцо совсем не был уверен, как реагировать. И на мгновение он задумался, зачем пригласил ее на ланч. Почувствовал ли он к ней жалость? Или он просто пытался искупить вину за подрыв ее авторитета в ПМУ? Или Гай был прав? Был ли он, как это часто бывало в прошлом, жертвой собственного либидо? В конце концов, он просто ухмыльнулся в ответ и позволил Гаю взять с этого все, что тот хотел. И ответная похотливая ухмылка Гая послужила довольно хорошим показателем того, что это могло быть.

Он убрал руку с плеча Энцо, когда двери перед ними открылись. “Я мог бы присоединиться к тебе за бокалом-другим во время ланча, если ты не против. Тем временем мне нужно успокоить нескольких неоплаченных поставщиков. Увидимся позже. И он исчез на кухне.

Энцо повернулся и поспешил обратно в приемную. Но Энн Крозз исчезла. Он услышал, как на парковке завелась машина, и вышел на улицу как раз вовремя, чтобы увидеть, как она сворачивает на подъездную дорожку на своем Renault Scenic, чтобы спуститься с холма.

Энцо смотрел ей вслед, когда ее машина завернула за поворот и исчезла среди деревьев. Он хотел поговорить с ней, несмотря на предупреждение ее мужа. Но казалось возможным, что она могла предвидеть его интерес и пыталась избегать его. Он знал, что в какой-то момент он догонит ее. Хотя, возможно, в свете совета Жоржа Крозеса о том, чтобы не расстраивать шеф-повара перед едой, было даже к лучшему, что сначала подадут обед.

Глава пятнадцатая

Превращение Доминика из почти невзрачного молодого жандарма, которого он впервые встретил, в красивую молодую леди, сидевшую напротив него в гостиной, было совершенно необычным. Ужин в Chez Fraysse был для нее событием, которое выпадает раз в жизни, и она явно потратила большую часть времени с тех пор, как Энцо ушел от нее, на подготовку к нему.

На ней была простая белая шелковая блузка с плиссированными шоколадно-коричневыми брюками и элегантные коричневые туфли на среднем каблуке. Бледно-розовый шифоновый шарф свободно удерживался на ее шее жемчужной брошью, а каштановые волосы, уложенные в нежные блестящие локоны, экстравагантно спадали на плечи. Оттенки розового и коричневого вокруг ее глаз подчеркивали их глубину, вишнево-красный цвет ее губ контрастировал с белизной красиво ровных зубов, делая лучезарную улыбку ослепительной. И она с трудом сдерживала улыбку на своем лице.

Даже несмотря на то, что Энцо надел свежие рубашку и брюки, он чувствовал себя по сравнению с ними явно потрепанным. Он был доволен, что, по крайней мере, нашел время побриться. “Я надеюсь, ты голоден”, - сказал он.

“Я умираю с голоду!” Она сделала паузу. “Я не знаю, как я могу отблагодарить тебя за это”.

Энзо улыбнулся. “Не благодари меня. Поблагодари Гая. Когда я сказал ему, что приглашаю тебя на ланч, он настоял, чтобы ты был его гостем. Мы оба.”

“О”. Ее улыбка немного поблекла. “Это разумно?”

“Я никогда не чувствовал себя скомпрометированным, принимая чье-либо гостеприимство, Доминик. Я живу по старой пословице: "никогда не смотри в зубы дареному коню". Особенно, если это трехзвездочный дареный конь”.

Она рассмеялась.

“Что бы вы хотели на аперитив?”

Но прежде чем она смогла ответить, появился официант во всем черном с серебряным блюдом и двумя бокалами шампанского. “Комплименты от месье Фрейса”, - сказал он, ставя бокалы перед ними. Он открыл два меню в кожаных переплетах, протягивая по одному каждому по очереди. “Месье Фрейсс сам примет ваши заказы”.

Они подняли бокалы и чокнулись ими через стол с резонирующим хрустальным звоном. “За”, - сказала Доминик.

“Санте”.

И они потягивали восхитительно лимонное шампанское с дрожжевым привкусом, тончайшие пузырьки мягко взрывались на их губах.

“Мммм, замечательно”. Доминик откинулась на спинку стула, обласканная и соблазненная его мягкой кожей. “Если бы только все расследования были такими”. Она взглянула на меню. “Какое из них нам выбрать? Когда кто-то угощает меня, я всегда чувствую, что должен заказать самое дешевое”.

“Ну, мы этого здесь не потерпим”.

Они оба обернулись, когда Гай подошел к их столику.

“Нет, не вставай”. Он наклонился, чтобы поцеловать Доминик в обе щеки. “Я настаиваю, чтобы ты заплатила двести. И если вы позволите мне выбирать за вас, тогда я могу гарантировать стопроцентное удовлетворение ”.

Энцо сказал: “Мы полностью в ваших руках”.

Гай пододвинул стул и присоединился к ним, забирая их меню, чтобы закрыть его у себя на коленях. “Что вы думаете о шампанском?”

“Восхитительно”, - сказала Доминик.

Гай ухмыльнулся. “Как тебе это на вкус, Энцо?”

Энцо сделал еще глоток и сосредоточился на ароматах, заполнивших его рот. “Ваниль. Имбирь. Мускатный орех. Цитрусовые...”

“Браво!” Гай захлопал в ладоши, как взволнованный маленький мальчик. “Это Krug brut 1992 года, blanc de blanc, Кло де Мениль”.

Энцо чуть не поперхнулся. Кло де Мениль 1992 года был одним из лучших винтажей, и он знал, что бутылка его в магазине обойдется примерно в тысячу евро. В ресторане вдвое больше. Парень пристально наблюдал за ним.

Энзо склонил голову в знак признательности. “Экстраординарно, парень”.

“Превосходно”. Он потер руки. “Тогда, я надеюсь, вы позволите мне выбрать вина к вашей трапезе”.

Энзо рассмеялся. “Я не думаю, что кто-то из нас собирается спорить с тобой по этому поводу”.

Глаза Доминик заискрились от предвкушения. “Что ты собираешься порекомендовать нам поесть?”

Гай загадочно улыбнулся и погрозил пальцем. “По одному блюду за раз, мадемуазель. Une surprise a chaque plat. Но в качестве первых блюд я бы предложил лягушачьи лапки.”

Энзо уловил проблеск разочарования в улыбке Доминик, но Гай только понимающе покачал головой. “Это не обычные лягушачьи лапки”, - сказал он. “По сути, это блюдо создано несравненным Бернаром Луазо. Марк позаимствовал концепцию и добавил в нее свою изюминку. Конечно, используются только самые пухлые и сочные бедрышки по-бургундски, которые подаются с пюре из шпината и чеснока. Луазо последовал традиции и использовал плоскую петрушку, но Марку она показалась немного вяжущей. Однако он использовал метод Луазо по отвариванию зубчиков чеснока, несколько раз меняя воду в процессе, чтобы удалить примеси и смягчить их действие. Пюре разбавляется небольшим количеством молока. И, конечно, для этого блюда чрезвычайно важен внешний вид. Позже вы поймете, почему ”. Он встал. “Я догоню тебя в столовой”.

Когда он ушел, принесли их "амьюз-буш" - яичную скорлупу в оловянных стаканчиках для яиц, верхушки которых удалены, чтобы получилось идеальное, цельное кольцо. Внутри они содержали смесь из голландского соуса, бальзамического уксуса и зелени, которой пропитывались ломтики хлеба, сбрызнутые оливковым маслом перед поджариванием.

Лицо Доминик расплылось в гримасах экстаза с первым глотком. “О, Боже мой, это чудесно”.

Энцо вынужден был согласиться. Тост был хрустящим, но таял во рту, неся с собой нежный аромат яичной смеси. Они ели в тишине, смакуя каждый кусочек, пока закуска не была съедена, и их аппетит к предстоящему ужину полностью не разгорелся.

Энцо выпил еще шампанского. Он огляделся и понизил голос, чтобы убедиться, что их не подслушивают. Шум разговоров, заполнивший гостиную, немного облегчал осмотрительность. “Я хотел спросить тебя, что ты знаешь об Анне Крозз”.

Доминик наклонила голову, явно удивленная. “Жена шеф-повара?”

“Да”.

“Не очень. За исключением того, что они женаты уже много лет и живут где-то недалеко от Сен-Пьера. Она здесь работает секретарем в приемной, не так ли?”

“Так и есть”. Энцо поколебался. “Вы не слышали никаких разговоров во время расследования о возможных отношениях между ней и Марком Фрейссом?”

На этот раз ее брови удивленно взлетели вверх. “Нет, я этого не делала”. Она сделала паузу. “Было ли?”

“Это то, что я слышал”.

Доминик нахмурилась, испортив сияние своего лица. “Где ты могла ‘услышать’ что-то подобное?”

Энзо позволил себе слегка пожать плечами. “Скажем так, у меня есть доступ к небольшой внутренней информации”.

Она мгновение смотрела на него. Очень тихо. “Я думала, мы делимся всем”.

“Мы есть, и я есть. Разве я только что не рассказал тебе то, что слышал?”

“Да. Но не тот, кто тебе сказал”.

“Это источник, который я пока не готов раскрыть. Но я открою, со временем”. Он наклонился вперед. “Дело в том, что если бы вы знали, что у Марка Фрейсса и Анны Крозес был роман, насколько это повлияло бы на ваше расследование?”

Доминик выпустила воздух через поджатые губы. “Невероятно. Это немедленно привело бы к появлению трех потенциальных подозреваемых”.

“Элизабет, Джордж и сама Анна”.

“Именно”.

“И у вас никогда не было ни одного подозреваемого, не так ли?”

Она покачала головой. “Нет, мы этого не делали. Нет мотива, нет подозреваемого”. Ее глаза осторожно обежали комнату, и она наклонилась, если уж на то пошло, немного ближе. “Но были ли они? Я имею в виду, у них был роман. Марк и Энн”.

Энзо вздохнул. “Я не знаю. Я столкнулся с этим Джорджем этим утром, и он отреагировал довольно яростно. Он, конечно, это категорически отрицал и угрожал мне насилием, если я повторю это ”.

Доминик выглядела задумчивой. “А Энн?”

“Еще не говорил с ней. Хотя у меня такое чувство, что она, возможно, пытается избегать меня”.

“Но нет никаких доказательств того, что у них был роман?”

“Вообще никаких”.

“Значит, это просто какая-то сплетня, переданная вам вашим ‘источником’”.

“Клише становятся клише, Доминик, потому что они часто повторяются как универсальные истины. И вот одна из них, на которую я всегда обращаю внимание. Нет дыма без огня ”. Он осушил свой бокал с шампанским. “Такой отель-ресторан, как этот, - это особенно замкнутый мир. Я не могу представить, что здесь происходит много такого, о чем никто не может слышать. Если у Марка и Энн действительно был роман, как это могло быть чем-то иным, кроме открытого секрета?”

“Открытый секрет, о котором никто не захотел рассказывать полиции”.

“Зачем им это? Полиция - посторонние. И если бы кто-нибудь не подумал, что это как-то связано с убийством Марка, я могу представить, как все просто сомкнули бы ряды ”.

Их официант прибыл, чтобы убрать их тарелки и стаканы, передав поднос с мусором помощнику. “Ваш столик готов, когда вы будете готовы”, - сказал он.

Доминик кивнула, и они оба встали.

“Следуйте за мной, пожалуйста”. Официант провел их из гостиной в зимний сад, выходящий на южную сторону, и Энцо был разочарован, увидев, что ровный свет, создаваемый оловянным небом над головой, украл глубину у вида, расстилавшегося под ними. Его детали были смазаны и терялись в серо-желтом свете раннего вечера.

На их коленях были разложены белые льняные салфетки, и подошел сомелье, чтобы открыть бутылку Domaine de la Pepiere 2005 года, Muscadet Granite de Clisson, которую он поставил в ведерко для льда на подставке у их стола. “Месье Фрейсс будет с вами через минуту”.

И, верный своему слову, Гай, улыбаясь, подошел к их столику меньше чем через минуту. Он поднял бутылку со льда, вытер ее и налил на полдюйма в стакан Энцо. “Итак, это, - сказал он, - гораздо более скромная цена, чем "Круг". Но вы можете быть уверены, что я бы не стал подавать его вам, если бы не считал его немного особенным. Виноделом является прекрасный библейский персонаж по имени Марк Оливье. Недавно он перешел на органику, терруар гранитный, и этот конкретный винтаж выдерживался в течение двух лет на осадке. Это не классический Мюскаде, а классический луарский белый. Сливочный, ароматный, травянистый, с замечательной сложной кислинкой. Он великолепно сочетается с лягушачьими лапками ”.

Он с волнением ждал, когда Энцо попробует вино. Энцо медленно покатал его во рту. “Вау! Мед и сливки. Мокрая косточка. Лайм, эстрагон. Легкий привкус дыма и перца”.

Глаза Гая загорелись восторгом. “Боже мой, чувак, у тебя действительно хороший вкус”. Он наполнил их бокалы и поставил бутылку обратно на лед, когда принесли закуски.

Они подавались на больших круглых белых тарелках. Круглые лужицы протертого шпината с небольшими прудиками сливочно-белого чеснока в центре. Хрустящие лягушачьи лапки, обжаренные в легчайшем кляре, были разложены по краям тарелок веером от середины.

“Вы едите это вручную”, - сказал Гай. “Икры были удалены, оставив кость в качестве палочки, за которую вы их держите. Просто обмакни их в шпинат, а затем в чеснок и ешь. Как пикантные леденцы ”. Он широко улыбнулся. “Приятного аппетита”.

Энзо и Доминик взглянули друг на друга через стол и разделили мгновение предвкушения, улыбаясь, прежде чем начать свое путешествие в трехзвездочный рай. Энцо закрыл глаза, когда его небо наполнилось ароматами его тарелки. Мягкие, мясистые бедра почти растворились на его языке. Шпинат был сладким и острым, чеснок сливочным и мягким. Сочетание вкусов было изысканным. Он поднял свой бокал и смыл остатки восхитительного луарского бланка и наслаждался его послевкусием секунд тридцать или больше, прежде чем его долгое, очень долгое послевкусие, наконец, начало исчезать. Он открыл глаза и увидел, что Доминик сияет ему в ответ. Он приподнял бровь, желая узнать ее мнение.

Но все, что она сделала, это рассмеялась. “Мне действительно нужно говорить?”

Он рассмеялся в ответ и покачал головой. “Нет”. И они снова погрузились в молчание, уступая наследию гения мертвеца.

Энцо намазал остатки шпинатно-чесночного пюре на мягкий, только что испеченный на кухне хлеб с хрустящей корочкой и запил его еще одним глотком вина. Внимательный официант быстро наполнил их бокалы вином. “Итак...” - сказал Энцо. “Вы Тьер по рождению и воспитанию, Доминик?”

“Да. На самом деле, я настоящая деревенская девушка. Вероятно, не очень искушенная по вашим стандартам и, конечно, не привыкшая питаться в трехзвездочном ресторане”. Она провела тонким пальцем по ободку своего бокала. “Мой отец был фермером. Мы ели полезные блюда французской кухни, которые готовила моя мама на кухне, которая вам, вероятно, покажется средневековой. Конечно, для братьев Фрейсс”.

Энцо покачал головой. “Не принижай себя, Доминик. Братья Фрейсс тоже были простыми деревенскими ребятишками, которые учились готовить в переднике своей матери на тесной маленькой кухне. И семья полагалась на доходы своего отца как коммивояжера обуви, чтобы оплачивать счета ”. Он сделал еще один глоток вина. “Что касается меня, я вырос в семье рабочего класса в ист-Энде Глазго. У меня нет серебряной ложки во рту. Я никогда не считал себя лучше кого-либо или думал, что кто-то лучше меня. Мы все отлиты по одной форме ”.

Поджатые губы скрыли ее веселье. “По-моему, звучит как социализм”.

“На самом деле это не так. Я черпаю вдохновение у шотландского поэта по имени Роберт Бернс. У него есть замечательное стихотворение под названием "Мужчина есть мужчина для этого”.

“Что это значит?”

“Что ж, позвольте мне процитировать последние две строчки первого куплета: звание - это всего лишь гинейская марка, человек - бог для всего этого ”.

Доминик рассмеялась. “Боюсь, я ничуть не стала мудрее”.

Энцо улыбнулся. “Гинея была золотой монетой достоинством в один фунт и один шиллинг. Бернс имел в виду, что рисунок, выбитый на золотой монете, может обозначать ее ценность, но настоящая ценность была в золоте. И что подразумевается, независимо от должности человека, или репутации, или происхождения, его реальная ценность заключается в нем самом. Или нет.”

Доминик на мгновение задумалась, затем медленно кивнула. “Мне это нравится”. Она посмотрела на Энцо. “Я не знала, что ты шотландец. В газетах тебя называют просто британцем. Энцо - шотландское имя?”

“Нет, это итальянское. Сокращение от Лоренцо. Моя мать была итальянкой”.

Она поднесла руку ко лбу и откинула ее назад через голову. “И полоска. Это ... притворство?”

Он ухмыльнулся. “Нет, это синдром”.

“О. Надеюсь, ничего серьезного”.

“Ну, я еще не умер от этого”. Это был его стандартный ответ.

Ее улыбка была немного небрежной, как будто она не совсем поняла его легкомыслие. “Раньше ты был экспертом-криминалистом”.

“Да”.

“Почему ты уволился?”

“Я влюбился во француженку”.

“О”.

Ему стало интересно, уловил ли он в этом некоторое разочарование.

“И эти два понятия несовместимы?”

Он засмеялся. “Когда я впервые приехал во Францию, мой французский был недостаточно хорош, чтобы продолжить карьеру в криминалистике. Поэтому я закончил преподавать биологию в Университете Поля Сабатье в Тулузе”.

“Где вы открыли отдел судебной медицины”. Это был не вопрос. Она выполнила свою домашнюю работу по нему.

“Это верно. Реклама, которую я получаю от раскрытия этих дел, поощряет спонсорство как со стороны государства, так и частного сектора ”.

“А твоя жена… Я так понимаю, ты женился на ней?”

“Я сделал”.

“Она также занимается криминалистикой?”

“Она была”.

“А теперь?”

Энцо колебался всего мгновение. “Она мертва”.

Доминик покраснела. “О. Мне так жаль”.

“Не стоит. Она умерла давным-давно. Рожала мою дочь Софи, которой сейчас двадцать четыре”.

“И ты так и не женился повторно?”

“Я никогда этого не делал”.

“И в твоей жизни нет никого особенного?”

Он снова заколебался. “Ну ... и да, и нет. Кто-то особенный, да. Но его больше нет в моей жизни”.

“Ты человек многих печалей”.

Энцо подумал обо всех сожалениях в своей жизни. “Наверное, так и есть. Но я пытаюсь сохранять бодрость. И хорошая еда и вино помогают. Особенно в компании красивой женщины”.

Доминик покраснела. “Неужели все шотландцы такие льстецы?”

“Да. Это наше генетическое наследие. Три "Ф". Лесть, флирт и легкомыслие”. Он ухмыльнулся. “Что заставило тебя стать жандармом?”

Она пожала плечами. “Безработица. Когда вокруг нет работы, военная служба кажется хорошим вариантом, а пехота мне не нравилась. Я определенно не была создана для учебы, и в восемнадцать лет замужество казалось очень отдаленной перспективой ”. Неохотная улыбка приподняла уголки ее рта. “Это было не то, что вы могли бы назвать призванием. Но мне это достаточно понравилось ”.

“Сколько вам было лет, когда вы поженились?”

“Двадцать пять. Хотя мне следовало подождать. Говорят, в тридцать ты понимаешь лучше. И я понял. К тому времени я был старше, мудрее и разведен”.

“И сейчас на горизонте нет никого особенного?”

“Только моя собака Таша. А Таша - это она. Так что в моей жизни вообще нет мужчин”.

“И никаких детей?”

“Нет, слава Богу! Какими бы это было осложнениями”.

“Да. Дети бесконечно усложняют твою жизнь”. Искреннее замечание Энцо заставило ее бросить на него любопытный взгляд.

“У тебя их больше одного?”

Легкий вздох, наполовину смех, наполовину раздражение, сорвался с его губ. “У меня их слишком много и недостаточно”.

Ее интерес возрос, Доминик собиралась спросить его, что он имел в виду, когда ее прервало появление за их столиком Гая Фрейсса. Он наклонил голову в их сторону, вопросительно подняв бровь. “Как это было?”

“Совершенно замечательно, месье Фрейсс”, - сказала Доминик. “Я много раз ела гренуйские блюда, но они никогда не были такими вкусными”.

“Превосходно”. Он просиял от восторга и поставил на стол бутылку красного вина, которую начал очень осторожно открывать. “Это бургундское, как вы можете видеть. Domaine Michel Gros. Aux Brulees, 2005.” Он повернулся к Энцо. “Который, как вы, да будет вам известно, провозглашается винтажем века. И мне все еще трудно что-то разглядеть за пино нуаром. Я просто оставлю это немного подышать. Его подают к телятине. Но об этом позже ”. Он проверил, сколько осталось Мюскаде. “Хорошо. Я рад оставить вам это, чтобы вы разделались с рыбой”. Он поднял палец. “Хотя, возможно, вы захотите вообще отказаться от вина к этому блюду. Оно подается в соусе из красного вина”.

Энцо не смог скрыть своего изумления. “Рыба в соусе из красного вина?”

“Еще один поклон несравненному месье Луазо. Ему нравилось подавать Сандре с добавлением красного вина. Марк подал его с филе де руже, слегка обжаренным с ронделями из тушеного лука. Сам соус довольно необычный. Семь литров крепкого южного вина с изюмом, уменьшенного до одного, загустевшего до консистенции крови и дополненного кусочком сливочного масла ”.

Крошечные филе руже, по три штуки в каждом, были поданы на белом фарфоре с хрустящей корочкой, придающей коже почти карамельный оттенок. Соус действительно имел консистенцию крови, поразительно темно-красный на фоне белого, и подавался в виде вихря с тем, что казалось художественным росчерком. Филе и соус были посыпаны нежными ронделями из лука-порея и полудюжиной горошин мягкого зеленого перца.

По рекомендации Гая, они отказались от вина, чтобы сосредоточиться на нежной мякоти мягкой, влажной рыбы, хрустящей кожице, мягком вкусе соуса, который компенсируется оттенком лука-порея и приправой острого перца. Беседа, опять же, отошла на второй план после оценки еды, и только когда они дочиста вымыли свои тарелки, Доминик вернулась к теме, которая так заинтриговала ее до того, как вмешался Гай.

“Итак, сколько у вас на самом деле детей?”

Энцо промокнул рот салфеткой и задумался, как много о себе он должен рассказать. Наконец он сказал: “У меня трое детей. Дочь от моего первого брака. Моя дочь от моей жены-француженки. Он поколебался. “И сын, которого я никогда не видел”.

Глаза Доминик широко раскрылись. “Сколько лет вашему сыну?”

“Около шести месяцев”.

Она откинулась на спинку стула и посмотрела на него с изумлением. “И вы никогда его не видели?”

“Я даже не знаю его имени”.

“Ты шутишь!”

“Его мать не хотела, чтобы я имел с ним что-либо общее. Даже не хочет, чтобы он знал, кто его отец”.

“Это несправедливо. По отношению к нему или к тебе”.

Энцо уставился на свою пустую тарелку. “Таков был уговор”.

“Какая сделка?”

Он поднял глаза. “Когда она узнала, что беременна, она поставила ультиматум. Она сделает аборт ребенку, если я не соглашусь держаться подальше от их жизней. Что я собирался делать? Я не мог позволить ей убить моего сына ”.

Доминик покачала головой, ее глаза наполнились ужасом, который она чувствовала. “С какой стати она вообще сказала тебе, что беременна?”

“Я думаю, потому что она знала, что я узнаю”.

“Кто она?”

“Ее зовут Шарлотта. Она судебный психолог. Живет в Париже. Я познакомился с ней во время моего расследования первого дела из книги Роджера Раффина. Она была бывшей любовницей Раффина ”.

“Боже мой, какую сложную жизнь ты ведешь! Ты знал Раффина?”

“Не раньше, чем я начал расследовать его нераскрытые дела. И я ввязался в это только из-за дурацкого пари с начальником полиции в Каоре и префектом Лота.” Он повертел в пальцах десертную ложку, наблюдая, как ее полированное серебро отражает свет, разливающийся по столовой. “Теперь в этом замешаны Раффин и моя старшая дочь”.

Доминик нахмурилась. “Вовлечен? Ты имеешь в виду, что у них есть отношения?”

“Они спят вместе”. Просто сказать, что это было больно.

“Ты говоришь так, словно не одобряешь”.

“Я не люблю. Мне не нравится Раффин. Я никогда не любил. Сначала мне было жаль его. Он был мотивирован написать свою книгу нераскрытых дел только из-за нераскрытого убийства собственной жены. Но я нашел его холодным, слегка напоминающим рептилию, и никогда не чувствовал себя легко в его компании ”. Он вздохнул и решительно положил ложку на место. “Но Керсти сама себе хозяйка. Сейчас ей за тридцать. Она делает то, что хочет”.

Доминик поставила локоть на стол и оперлась подбородком на поднятую ладонь, пристально глядя на него, охваченная благоговением перед тем, что она явно считала его сложным и экзотическим существованием. “У тебя есть еще какая-нибудь семья? Братья, сестры?”

Энцо снова заколебался. Но на этот раз он солгал. “Нет. Мои родители оба мертвы”. И теперь ему не терпелось переключить фокус разговора с себя. “А как насчет тебя?”

“О, у меня есть брат и две сестры. Все старше, и все сейчас живут в других частях Франции. Мы видимся только на Рождество. Моя мама все еще жива, но она вернулась к своей семье на северо-запад после смерти отца ”.

“Значит, ты здесь совсем один”.

Она улыбнулась. “Совсем одна. Только я и Таша. Хорошо, что у меня есть работа, которая занимает большую часть моей жизни”.

Гай вернулся, чтобы дать Энцо попробовать красное. “Это Vonne Romanee premier cru”, - сказал он. “Скажи мне, что ты думаешь”.

Энцо отхлебнул насыщенного красного вина, и его брови нахмурились от удовольствия. “Специи. Кофе. Чистая концентрированная вишня”. Он покачал головой. “Потрясающее вино, Гай. Действительно потрясающе”.

“Вкусно. Потому что к вашей скромной телячьей отбивной нужно изумительное вино. Марк всегда сам отрезает отбивную от ребрышек. Красивый толстый кусок мяса на кости. И он усовершенствовал процесс, который он назвал двойным обезжириванием, чтобы получить наиболее концентрированный и замечательный джус к нему, загущенный фуа-гра ”. Он сделал паузу. “О, и на случай, если вы в какой-то мере брезгливы, все наши телята выращиваются на открытом воздухе и питаются от своих матерей. Марк всегда настаивал на этом. Он считал, что животных, которых мы едим, следует уважать во всех отношениях ”.

Телятина, когда ее подали, была, без сомнения, лучшей телячьей отбивной, которую Энцо когда-либо пробовал. Хотя на тарелке это блюдо ничем не отличалось от всего, что он ел раньше, вкус был таким насыщенным, а мясо таким нежным, что трудно было поверить, что это не мифологическое блюдо греческих богов. И если телятина была амброзией, то вино было нектаром. Как будто сами боги создали их для того, чтобы их ели и пили вместе. Он доел свою тарелку и, подняв глаза, увидел на лице Доминик сожаление, которое испытывал он сам, доводя этот опыт до конца.

Они допили остатки вина с выбором восхитительных местных горных сыров и завершили трапезу изысканным пирогом из нежной тыквы в шоколадно-кофейном соусе, который подается с мороженым со вкусом фундука.

Доминик откинулась на спинку стула, раскрасневшаяся от вина, ее глаза сияли. “Я никогда не ела ничего подобного”, - сказала она. “И, вероятно, никогда больше не буду. Спасибо тебе за опыт, Энцо. Это было действительно замечательно ”. Она рассмеялась. “Теперь я сяду на диету на следующий месяц. И после всего этого вина хорошо, что я приехал на такси ”.

Глава шестнадцатая

После кофе и закусок petits four в холле Энцо и Доминик прошли через вестибюль к главному входу. Энцо заметил, что на стойке регистрации по-прежнему никого не было, и никаких признаков Анны Крозес.

Когда вращающаяся дверь вывела их на холодный ветер, дующий с гор, Доминик бессознательно взяла Энцо под руку. К его большому удивлению. Он не отреагировал, но Доминик отреагировала. Внезапно осознав, что она сделала, она быстро отдернула руку.

“О, мне так жаль!” Ее лицо покраснело еще сильнее. “Должно быть, из-за вина. Я забываю, с кем я”.

Энзо улыбнулся. “Ты можешь взять меня под руку в любое время, когда захочешь, Доминик”.

Она задумчиво посмотрела на него. “Я, наверное, не намного старше твоей старшей дочери”.

Он рассмеялся. “Ты не такая”.

“И ты, вероятно, думаешь, что я слишком молод и неискушен для такого мужчины, как ты”.

Почти машинально он протянул руку, чтобы убрать волосы, которые ветер бросил ей в глаза. “Ни то, ни другое, Доминик. Ты умна, привлекательна и одинока. И все эти вещи делают тебя очень привлекательным ”. Он ухмыльнулся. “Особенно для такого старого парня, как я”. Он усмехнулся. “Единственное замечание, которое я бы сделал, это то, что я слишком стар для тебя. Ты хочешь молодого человека с большим будущим впереди”.

“Я хочу мужчину, к которому я что-то чувствую. Для меня не имеет значения, какого он возраста”. Ее глаза встретились с его взглядом очень прямо. И улыбка на ее лице сменилась чем-то более напряженным. Он почувствовал, как его животик перевернулся. “Я бы хотела как-нибудь приготовить для тебя”. И она рассмеялась, снимая напряжение. “Не то чтобы я могла предложить тебе что-то вроде того, что мы ели сегодня. Но это было бы здорово. Только мы вдвоем ”.

“И Таша”.

Она безудержно рассмеялась. “Да. И Таша”.

“Я бы хотел этого”, - сказал он.

Они обернулись на звук автомобильного гудка, когда такси Доминик остановилось на повороте перед отелем. Она быстро наклонилась вперед, приподнявшись на цыпочки, чтобы коротко поцеловать его в губы. А потом она ушла, спустилась по ступенькам и, запахнув полы пальто, закрыла заднюю дверцу такси. Машина набрала обороты, выплюнула дизельные пары на ветер и скрылась с хрустом шин по гравию.

Энзо внезапно осознал чье-то присутствие у своего плеча и, обернувшись, обнаружил там Гая.

“Привлекательная женщина”, - задумчиво произнес Гай. “Я видел ее только в форме, так что раньше у меня не сложилось о ней настоящего впечатления”.

Энцо печально покачал головой. “И слишком молод для меня”.

Гай кивнул. “Я тоже. Такая молодая женщина? Она рано сведет тебя в могилу”. И он рассмеялся. “В любом случае, я надеюсь, тебе понравился обед”.

“Мы сделали, очень много. Это был экстраординарный опыт, Гай”.

Гай почесал подбородок. “Тебе, наверное, хочется пойти и отоспаться прямо сейчас. Но я собирался предложить, что ты, возможно, захочешь прогуляться сегодня днем. Я отведу тебя вниз посмотреть на огород, а потом на холм, чтобы размять ноги. Для тебя лучше прогуляться, чем проспаться ”.

“Я бы хотел этого”, - сказал Энцо. “Это дало бы нам возможность поговорить. Есть некоторые вещи, о которых я хотел тебя спросить”.

Звук автомобиля, поднимающегося на холм, отвлек его внимание от старшего брата Фрейссе. Он увидел ’Рено Сценик" Анны Кроз, выезжающий из-за сосен на повороте дороги. Она проехала мимо них и въехала на автостоянку под платанами.

Энзо снова повернулся к Гаю. “Тогда я догоню тебя примерно через полчаса”. И он направился к восточной стороне отеля, к автостоянке.

Анна Крозз увидела его приближение, когда захлопнула водительскую дверь. На мгновение она огляделась почти в панике, как будто ища спасения. Но был только один способ покинуть парковку, и она не могла этого сделать, не пройдя мимо него. Он увидел смирение в опущенных ее плечах, когда приблизился, и на этот раз посмотрел на нее другими глазами.

Когда он впервые встретил ее за стойкой администратора, у него сложилось впечатление, что женщине чуть за сорок, стройной, привлекательной. Но здесь, в неумолимом осеннем свете конца октября на плато, когда холод пощипывал кожу и отхлынул от ее лица, он увидел, что она выглядит старше. Было ясно, что в молодости она была привлекательной. И такое впечатление она все еще производила с первого взгляда. Но каштановые волосы до плеч, подстриженные в старомодном стиле пажа, теперь наверняка были выкрашены, а морщинки вокруг глаз и рта и худоба лица при ближайшем рассмотрении придавали им некую подлость. Энцо производил впечатление женщины, измученной жизнью, разочарованной, с горечью, читающейся в тонкой линии ее губ.

“Мадам Крозес. Могу я с вами поговорить?”

Нервные серые глаза одарили его холодным взглядом. “Мне нужно вернуться к работе”. Она попыталась обойти его, но он отодвинулся в сторону, чтобы преградить ей путь.

“Это не займет и минуты”.

“Мгновение для чего? Разрушить мою жизнь?”

“Я бы сказал, что есть большая вероятность, что это уже произошло”.

В ее глазах промелькнуло выражение, похожее на боль, которое почти сразу же сменилось гневом. “И что ты можешь знать об этом?”

“Это то, что я надеюсь, ты мне скажешь”.

Ее челюсть решительно выпятилась. “Я не хочу с вами разговаривать, месье Маклауд”.

“Или вы не хотите, чтобы вас видели разговаривающей со мной”. Снова эта вспышка боли. “Дело в том, мадам, что вы можете поговорить со мной здесь и сейчас. Или мы можем сделать это в жандармерии ”.

Она вздохнула и скрестила руки на груди. “Чего ты хочешь?”

“Я хочу знать, был ли у тебя роман с Марком Фрейссом”.

Она уставилась на него, глаза не дрогнули. “Да”.

Который застал Энцо врасплох. Он на мгновение растерялся. Она увидела это по его лицу, и что-то похожее на улыбку растянуло ее губы.

“Нет смысла лгать тебе об этом. В то время все и так знали”.

“Даже мадам Фрейсс?”

“Конечно”.

“А Жорж?”

“Это был ни для кого не секрет, месье”. И Энцо был поражен тем, что она использовала ту же фразу, которую он ранее использовал в разговоре с Доминик. Он угадал ее совершенно верно. “Открытый в том, что все знали. Секретный в том, что никто этого не признавал. Но отношения с Марком умерли, и те из нас, кто остался позади, просто должны были смириться с этим ”.

“Продолжать с чем?”

“Жизнь. Работа”.

Энцо нахмурился и озадаченно покачал головой. “Я удивлен, что мадам Фрейсс оставила тебя при таких обстоятельствах. Почему она просто не уволила тебя?”

“Потому что ей нужен был Джордж. Он был единственным шеф-поваром в штате, способным сохранить три звезды, которые им дал Марк”.

“И он ушел бы, если бы тебя уволили?”

“Если бы мадам Фрейсс подняла на меня хоть палец, это было бы признанием тайны, месье Маклеод. Пока мы все сохраняли видимость невежества, никто не терял лица. Элизабет Фрейсс, возможно, все еще мой работодатель, но она не разговаривала со мной семь лет ”.

“А Жорж?”

“Жорж - слабый и бесхребетный человек. Марк был его господином во всех смыслах. Жорж сделал бы для него все, включая пожертвование своим браком. Что показывает тебе, как много он думал обо мне.” Ее рот скривился от гнева. “В то время он закрыл на это глаза и с тех пор никогда не упоминал об этом”. Она взглянула на свои часы. “А теперь, если вы не возражаете, я опаздываю. Я не хочу давать мадам Фрейсс повод уволить меня спустя столько времени”.

Она обошла крупную фигуру шотландца и поспешила прочь сквозь платаны к отелю. Энцо обернулся, чтобы посмотреть ей вслед. Она казалась хрупкой, когда завернула за угол восточной пристройки и исчезла из виду.

Глава семнадцатая

Огород Марка Фрейсса был огромным, занимал целый акр на южном склоне холма под отелем auberge и был защищен высокой каменной стеной. Он был построен на террасах, соединенных каменными ступенями, покрытыми лишайниками и мхами. Некоторые его части были затенены фруктовыми деревьями: яблоней, грушей, вишней и сливой. Обширные сады камней служили убежищем для многих трав и полевых цветов, которые шеф-повар использовал для ароматизации своих блюд. И огромная теплица тянулась вдоль верхнего края горшечника, где на нее попадало больше всего солнечного света для проращивания семян и выращивания растений на подстилке, которые поздней весной будут перенесены на большой открытый воздух.

Сейчас, однако, большая часть его была перекопана в рамках подготовки к зиме, а на ребристости натянута прозрачная полиэтиленовая пленка для защиты зимних овощей. Вдоль дальней стены среди мясистых зеленых листьев в мягкой земле стояли огромные оранжевые тыквы.

Когда Гай открыл ворота, чтобы впустить их, Энцо увидел темноволосого мужчину с затравленным лицом, который ставил на дороге снежные палки и который бросил в его сторону такие мертвые глаза в столовой для персонала тем утром. Теперь на нем была матерчатая кепка, и он орудовал вилами с длинными зубцами, переворачивая плодородную землю в нижней части грядки.

“Конечно, один только сад не может удовлетворить все наши потребности”, - говорил Гай. “Мы покупаем свежие овощи на рынке в Клермоне три дня в неделю, и мы получаем много продуктов от местных фермеров”. Он усмехнулся. “Обычно они появляются на пороге кухни с продуктами, которые только что выкопали из земли. Марк всегда посылал су-шефа проверить качество и поторговаться о цене. Но мы хорошо им платили. Марк верил в поддержку местных жителей. Большинство наших сотрудников родились в радиусе десяти километров от отеля auberge ”.

Он начал спускаться по ступенькам, и Энцо последовал за ним.

“Но почти все наши травы и полевые цветы растут в саду. Вы знаете, Марк сам разбил эти террасы. Труд любви. Это было в первые дни. Но когда пришел успех, у него больше не было времени, и поэтому он попросил Лакки позаботиться об этом вместо него ”.

Человек, переворачивающий землю, поднял глаза, когда они приблизились.

“Энцо знакомится с Лаки. Лаки знакомится с Энзо”.

Лакки сердито посмотрел на Энцо из-под густых бровей и протянул большую руку, чтобы раздавить руку Энцо и оставить ее холодной и грязной. Энцо постарался не поморщиться и торжественно кивнул. Глаза Лакки не отрывались от его глаз.

Гай сказал: “В саду недостаточно места, чтобы занять Лакки круглый год, поэтому он выполняет другую случайную работу по всему поместью, а также выступает в роли егеря и управляющего водными ресурсами”.

“Ах”, - сказал Энцо. “Ухаживает за флорой летом и фауной зимой”.

Гай улыбнулся, Лакки - нет. Гай сказал: “На реке отличная рыбалка, а в лесу водятся олени и кабаны. У нас также есть браконьеры. Проблема, из-за которой в последнее время Лакки несколько ночей не вставал с постели. Он посмотрел на садовника. “Все еще безрезультатно, я так понимаю?”

Лакки покачал головой.

Гай повернулся, чтобы осмотреть залежный урожай в конце сезона. “Марк и Лакки проводили здесь много времени вместе в прежние времена. Бог знает, о чем они говорили все те часы в саду. Я всегда полагал, что Лаки знал Марка лучше, чем я.” Он повернулся с усмешкой к Лаки. “Это правда, Лакки?”

Лакки выпятил челюсть в невысказанном признании.

Гай хлопнул Энзо по плечу. “В любом случае, нам следует подняться на холм до того, как начнет светать”. И Лакки вернулся к раскапыванию земли, пока Гай и Энзо поднимались по замшелым ступеням обратно к воротам.

“Разговорчивый тип”, - сказал Энцо.

Гай взглянул на него. “Что?”

“Лакки. Он не произнес ни единого слова”.

Гай рассмеялся. “Это просто Лакки. Я привык называть его Словоохотливый Лакки. Но Марк всегда говорил, что нет ничего, чего бы он не знал о том, что заставляет вещи расти. Настоящий человек земли. Казалось, у него никогда не было недостатка в словах в разговоре с моим братом, но последние семь лет он в значительной степени придерживался собственного мнения ”.

Энцо оглянулся на террасы и увидел, что Лакки уже выбросил их из головы, вместо этого сосредоточившись на темной вулканической почве, которую он переворачивал и разламывал вилкой.

К тому времени, когда они достигли вершины холма, ветер был достаточно сильным, чтобы почти сбить их с ног, свистя в пучках уже мертвой горной травы. Они пошли по тропинке на север от гостиницы по безлесному склону, обращенному на запад, и теперь казалось, что они царапают небо. Здесь, наверху, действительно было похоже на вершину мира.

Вдалеке Энцо мог видеть горные пики, поднимающиеся из Оверни, они были намного выше, чем там, где они стояли сейчас, но почему-то казались карликовыми на расстоянии. Ландшафт представлял собой неправильную мозаику зеленого и коричневого цветов, землю, разделенную поколениями по раздробленному французскому наследству. Глядя на юг, в сторону нижнего плато, они могли видеть только старый разрушенный бурон, где было обнаружено тело Марка.

Конский хвост Энзо взметнулся и развевался вокруг шеи и лица, и Гаю пришлось придержать свой берет, чтобы его не сдуло ветром. Он сказал: “Вы знаете, за всю историю человечества лишь горстка людей стояла на этом месте и видела то, что мы видим сейчас. Это дает мне ощущение большой привилегии. Привилегия, которая выходит за рамки денег или положения ”.

Энцо обвел взглядом панораму мира, раскинувшуюся у их ног, и понял, что он имел в виду. Внезапно он повернулся к выжившему брату Фрейссе и спросил: “Из-за чего вы с Марком поссорились?” Это была техника допроса, которой он научился давным-давно. Всегда задавай вопрос, на который ты знал ответ.

Но это был вопрос с левого фланга, и он явно застал большого человека врасплох. “Как ты узнал об этом? Не так много людей знают”.

Энзо только пожал плечами. “Это моя работа. Насколько я понимаю, вы почти двадцать лет почти не разговаривали”.

Большая часть веселости покинула лицо Гая. “Да”. На мгновение он погрузился в свои мысли. “Это была женщина, конечно”.

“Элизабет?”

Он кивнул и полуулыбнулся. В нем была нотка грусти. “Да”.

“Что случилось?”

“Мы познакомились с ней в одно и то же время. Когда мы все еще работали учениками у братьев Бланк. И я думаю, мы оба влюбились в нее в тот самый первый день. Но первым пригласил ее на свидание Марк. Бог знает, где он черпал смелость, потому что в те дни он был застенчивым мальчиком. Я был единственным, кто знал, как завязать разговор с девушками. Но он опередил меня, и я мог бы надрать его тощую задницу ”. Он засунул руки поглубже в карманы и наклонил голову навстречу ветру, чтобы направить их на юг вдоль хребта. Энцо последовал за ним, стараясь расслышать его слова сквозь вой ветра.

“Они встречались несколько раз, а потом она, казалось, потеряла интерес. По крайней мере, я так это себе представлял. Это не было обычным делом копейн, copine. Я знал, что она отшила его на паре свиданий, поэтому пригласил ее на свидание. И она сказала "да". Я не видел никакого смысла рассказывать Марку. Я имею в виду, он все равно никогда не обсуждал ее со мной. Я начал встречаться с ней довольно регулярно. Она сказала мне, что больше не встречается с Марком, но я думаю, что они все еще встречались время от времени ”.

Он глубоко вздохнул и остановился, поворачиваясь лицом к Энцо, и ветер подхватил его берет и сорвал его с края. Гай тщетно махал им рукой в попытке поймать его. Но он исчез, и то, что осталось от его волос, встало почти дыбом, развеваясь в потоке воздуха, как морской анемон. “Черт!” Затем он неожиданно ухмыльнулся. “Вероятно, призрак Марка отомстил за себя”.

И какая бы враждебность ни была между ними в свое время, Энцо мог видеть, что этот Парень все еще питал искреннюю нежность к памяти своего брата. “Так что же произошло?”

“Однажды вечером он был вне дома, играл в петанк на булодроме. Знаете, ему это нравилось. И у него это хорошо получалось. Раньше он ставил половину своей зарплаты на то, что сможет бросить эти шары прямо на валета ”. Он с улыбкой покачал головой при воспоминании об этом. “В любом случае, я знал, что он не вернется в течение нескольких часов, и убедил Элизабет прийти в "Золотой лев". Я подумал, что смогу тайком провести ее через заднюю дверь. И единственным способом, которым я собирался заняться с ней сексом, было предоставить ей немного уединения и кровать ”. Он провел рукой по голове в тщетной попытке пригладить волосы. “В любом случае, у Марка была плохая ночь в "боулз", и он рано вернулся домой. Застал нас в постели ”. Он втянул воздух ртом, сжав губы в знак сожаления. “И это было все”.

“Что это было?”

“Конец наших отношений. Я имею в виду меня и Марка. Он сошел с ума. Не хотел со мной разговаривать, отказался делить со мной комнату. Сумел заставить всех остальных учеников видеть во мне своего рода предателя. Сделал все, что мог, чтобы выставить меня идиотом на кухне. Поэтому я уволился. К черту все! Я все равно никогда не был создан для этого. И я сразу же попал на первый курс, который мне предстоял.” Он засмеялся. “Бухгалтерия! Я бы и за миллион лет не подумал, что такое возможно. Но знаешь что? Оказалось, что я хорош в этом. Разбираюсь в цифрах, о существовании которых я и не подозревал ”.

“А Элизабет?”

“О, я продолжал встречаться с ней. И когда она закончила свое обучение, мы вместе сняли небольшую квартиру. Она зарабатывала, у меня была работа на лето. У нас было немного денег, и это было блаженство. Поначалу. Ели практически за бесценок во всех этих дешевых маленьких бистро, гуляли вместе в парке, занимались любовью, когда нам хотелось. Спали весь день, когда она была в ночную смену. Я думал, что открыл для себя рай на земле ”.

“Но?”

Его улыбка была с оттенком грусти. “Да. Всегда есть "но", не так ли? В данном случае "но" заключалось в том, что это длилось недолго. К тому времени, когда я перешел на второй курс колледжа, все закончилось. Какой бы ни была магия, мы ее всю израсходовали. Потратили. Ушли. Совсем как Элизабет. И все, что у меня осталось, - это брат, который думал, что я его предал. Брат, который не разговаривал со мной в течение ... да, ты прав… почти двадцати лет ”.

Они снова двинулись в путь, горный хребет впереди них опускался, унося их вниз, к южной линии деревьев и старому разрушенному бурону.

“Я поехала в Париж, когда закончила учебу, и несколько лет спустя узнала, что он и Элизабет снова сошлись. Конечно, меня так и не пригласили на свадьбу. Единственный контакт, который у нас был, был, когда наши родители погибли в автомобильной аварии и нам пришлось решать вопрос о наследовании.

“Марк хотел продолжать управлять auberge как отелем и попытаться сделать себе имя с помощью ресторана. Я не понимал, почему бы и нет. Итак, адвокаты составили сделку, по которой он платил мне арендную плату за мою половину имущества, и я позволил ему продолжать с этим. Я пытался поговорить с ним в то время, но он по-прежнему не соглашался. И вот мой адвокат поговорил со своим адвокатом, а его бухгалтер поговорил со мной. ” Он вздохнул. “Грустно, на самом деле”.

“Что привело к переменам?”

“Марк сделал. Совершенно неожиданно. Я следил за его успехами на расстоянии. Первые критические отзывы о ресторане. Первая звезда Мишлен. Вторая. Он сам становился звездой. Знаешь, забавно, Энцо, было время, когда повара были слугами, нанятыми богатыми людьми или рестораторами или отельерами. Теперь лучшие повара сами по себе знаменитости, и люди, которые когда-то нанимали их, кланяются и припадают к их ногам ”. Он засмеялся. “Мне нравится ирония в этом”.

Затем они перелезли через какие-то камни и пересекли мокрый участок болотистой местности, который засасывал их под ноги.

“В общем, однажды он мне позвонил. Я не мог в это поверить, когда услышал его голос по телефону. Я мог слышать другие голоса на заднем плане, как будто там происходила какая-то вечеринка, и он, возможно, слишком много выпил. В тот день он только что услышал, что получает свою третью звезду. Это все еще не было достоянием общественности. Это заставило меня вспомнить день, когда братья Бланк получили свое, и даже подмастерья смогли выпить шампанского. Он сказал, что сейчас ему нужно нечто большее, чем молчаливый партнер. Ему нужен был кто-то, кто знал бы, как вести трехзвездочный бизнес. И если я был готов оставить прошлое позади, то и он был готов ”.

Энцо изучал его лицо, когда они остановились у полуразрушенного бурона. “И что ты почувствовал по этому поводу?”

“Я гнил в Париже, Энцо. Заглядывая в серое будущее. Я ухватился за шанс. И, знаешь, в этом был смысл. В этом бизнесе не нанимают посторонних. Они украдут у тебя. Марку нужен был кто-то. Я была семьей. Поэтому мы зарыли топор войны и вместе построили империю Fraysse стоимостью в несколько миллионов евро. Бренд, который пережил все ”. Он бросил серьезный взгляд голубых глаз в сторону бурона. “Даже если Марк этого не делал”.

“А ты и Элизабет?”

Гай бросил на него быстрый взгляд. “А как насчет нас?”

“Ну, разве это не было немного сложно, учитывая твою историю?”

Гай только печально покачал головой. “То, что у нас было давным-давно, я думаю, было особенным. Интенсивным. Но свет, который горит вдвое ярче, горит вдвое дольше, Энцо. Мы перегорели так задолго до того, как я вернулся в Сен-Пьер, что на самом деле были как чужие. И во многом остаемся такими до сих пор. Мы могли бы вести бизнес вместе, но наши личные жизни, такие, какие они есть, никогда не пересекаются ”.

Глава восемнадцатая

Исторический памятник четырнадцатого века, замок Пуймуль, возвышается на скалистом холме над крошечной коллекцией средневековых домов на повороте дороги примерно в двух километрах ниже Сен-Пьера. Башенчатые крыши на каждом углу этого высокого квадратного каменного здания придавали ему не совсем реальный вид в стиле Диснея. Деревья и сады камней взбирались по склонам вокруг него за высокими железными перилами. Дорожка вилась от ворот к арочному входу под квадратной башней с круто заостренной крышей.

Когда Энцо подъехал к дороге внизу, свет уже не горел. Было еще недостаточно темно, чтобы включить прожекторы, которые осветили бы его на фоне черного неба, когда наступит ночь, но это был тот вид сумерек, который лишал мир ясности и создавал неопределенность в тенях.

Ни в одном из домов не горел свет, и только отдаленный собачий лай и запах древесного дыма в воздухе указывали на то, что поблизости есть жизнь.

Энзо посмотрел на часы. Он переоценил, сколько времени ему потребуется, чтобы добраться сюда, поэтому немного рановато пришел на встречу с Фредом. Он прошел по неровной, мощеной дорожке к воротам и увидел, что висячий замок, который обычно их запирал, был открыт, его цепочка свисала с одного из шипов. Сами ворота справа были слегка приоткрыты.

Энцо был удивлен. Табличка на воротах сообщала о ежедневных посещениях с 14:30 до 17:30 с мая по сентябрь. Замок был закрыт для публики с октября по апрель. Он напрягся, пытаясь разглядеть сквозь мрак темную тень замка, и подумал, может быть, там еще кто-нибудь живет. Многие исторические памятники находятся в частной собственности и открыты для публики только для сбора средств на реставрацию.

Ветер свистел в осенних деревьях вокруг здания, срывая последние неподатливые листья и шелестя ветками. Энцо поплотнее запахнул куртку и затопал ногами. Было чертовски холодно. Повинуясь импульсу, вместо того чтобы стоять и ждать, он толкнул калитку и направился вверх по извилистой дорожке к главному входу, влекомый любопытством и нетерпением.

Покрытые лишайником каменные стены окружали то, что когда-то было рвом, а теперь заросло травой, кустарниками и молодыми побегами рябины. Энцо пересек каменный мост, который перекинул его к высоким деревянным дверям, которые выгибались под башней. Тяжелое, выкрашенное в черный цвет железное кольцо свисало с правой двери. Энцо поднял ее обеими руками и попытался сдвинуть. К его изумлению, она повернулась по часовой стрелке, подняв какую-то древнюю тяжелую задвижку с другой стороны, и дверь открылась внутрь. Он услышал звук, эхом отдающийся в темноте. Здесь должен был кто-то быть.

“Алло?” Ответило только эхо его собственного голоса, прежде чем его заглушила ночь.

Он осторожно двинулся вперед по каменным плитам многовековой давности, чувствуя, как от них по ногам поднимается холод. Где-то впереди виднелся слабый проблеск света. По крайней мере, достаточный, чтобы позволить ему различать свой путь вперед сквозь тени. Он оказался в огромном вестибюле, каменные ступени которого спиралью уходили вправо. Впереди еще одна высокая арочная дверь была приоткрыта, и он мог видеть оранжево-желтый свет, мерцающий за ней.

“Привет”, - снова позвал он. По-прежнему никакого ответа. Он толкнул дверь достаточно широко, чтобы открыть длинный банкетный зал, залитый светом танцующих языков пламени в огромном открытом камине, дымоход которого поднимался до самых стропил, обшитый декоративными дубовыми панелями.

Длинный стол был накрыт, возможно, на двадцать мест, словно для средневекового банкета. Влажный воздух был согрет пламенем и казался липким на коже. Здесь никого не было. Но скрип ботинка по каменным плитам где-то в вестибюле успокоил его сердце. Он должен был чувствовать себя более чем немного глупо и, безусловно, смущенным, если бы зашел в чей-то частный дом.

Он вышел обратно в коридор и почувствовал, как мягкая, влажная темнота скользнула по нему, как перчатка. Какое-то движение привлекло периферийное зрение его правого глаза и заставило его обернуться как раз вовремя, чтобы увидеть кулак, надвигающийся на него из темноты. Побелевшие костяшки пальцев, блеск кольца. Инстинктивно он отпрянул, уклоняясь, и получил лишь скользящий удар. Тем не менее, это было адски больно, свет наполнил его голову и заставил упасть на одно колено. Он скорее услышал и почувствовал, чем увидел, как нападавший снова приближается к нему. И он оттолкнулся стоячей ногой, низко опустив голову и поведя плечом - прием, которому он научился на регбийных полях Хатчи Грамматик. Он соприкоснулся с мягкой плотью и твердой костью. Ему в лицо ударил едкий чесночный запах. Громкое ворчание наполнило уши. Используя свой вес в качестве рычага, Энцо прижал нападавшего спиной к стене и услышал треск черепа о камень, почти как от выстрела пули.

На этот раз мужчина закричал от боли. В правой руке Энцо держал горсть пиджаков, а левым кулаком нанес удар. Он почувствовал, как он ударился о твердую, неподатливую, защитную оболочку грудной клетки мужчины. Кость о кость, и боль пронзила его руку. Мужчина вырвался из рук Энзо, и Энзо услышал скрежет его кожаных подошв по камню, когда он, пошатываясь, направился к главной двери. Энцо последовал за ним, будь он проклят, если позволит ему уйти. Вышел на старый подъемный мост, теперь залитый внезапным лунным светом. Он увидел своего нападавшего прямо перед собой. Высокий, темноволосый, одетый в короткую флисовую куртку и джинсы. Теперь луна зашла, мужчина превратился в едва заметную тень. Но Энцо мог видеть, что беглец поранился и не двигался свободно. Он почти бросился через мост, задыхаясь, чтобы набрать воздуха в протестующие легкие, и бросился на спину мужчины. Классический прием в регби. Они оба упали, Энцо сверху, и воздух вырвался из человека под ним, как воздух из кузнечных мехов.

Энцо вскочил на колени и оседлал мужчину, схватив его за плечо и притянув к себе, как раз в тот момент, когда луна снова появилась на расколотом небе. Он был потрясен, увидев лицо молодого шеф-повара, который свирепо смотрел на него тем утром в столовой для персонала. Из глубокой раны у него на лбу текла кровь.

“Какого черта, по-твоему, ты делаешь?” Энзо закричал.

К его удивлению, молодой человек крикнул в ответ. “Просто держись от нее подальше!”

Энцо схватил его за лацканы пиджака. “О чем ты говоришь?”

“Ты просто какой-то грязный старикашка, который не может держать свои грязные руки при себе!”

“Что?” Энцо уставился на него, полный гнева и непонимания.

“Она моя девушка, ясно?”

“Кто?”

“Софи!”

Последовала секундная пауза, прежде чем ярость прорвалась сквозь Энцо подобно шторму, и он поднял плечи молодого человека за лацканы, а затем снова опустил их вниз. Сильно. “Ты тупой маленький засранец! Филипп, так тебя зовут, не так ли? Она рассказала мне о тебе.” Он набрал воздуха в легкие. “Я не знаю, кто Софи для тебя, и мне все равно. Но она моя дочь!”

На лице Филиппа застыло выражение недоверия. В мерцающих, обеспокоенных глазах появилось замешательство, пока он пытался переварить информацию.

“Это ты шпионил за нами в коридоре возле моей комнаты прошлой ночью, не так ли?”

“Я… Я... я не знал. Я не осознавал...”

“Нет, конечно, ты этого не делал. И ты не остановился, чтобы подумать или спросить.” Энцо отпустил лацканы и неуклюже поднялся на ноги, отряхивая пятна грязи и мха со своих брюк и рукавов. Он провел рукой по щеке и почувствовал припухлость на скуле. Филипп приподнялся на локте и посмотрел на фигуру Энцо, нависшую над ним. Энзо ткнул в него пальцем. “Держись подальше от моей дочери, слышишь? И держи рот на замке насчет меня и Софи, сынок. Или я мог бы просто рассказать ее настоящему парню, что какой-то тощий повар увивался вокруг нее , как собака во время течки. Бертран - культурист, чертовски ревнив и к тому же с характером. Не хотел бы я быть на твоем месте, если он придет тебя искать.”

Молодой человек с трудом поднялся на ноги, держась за ребра там, где костяшки пальцев Энцо соприкоснулись, оставив на них синяки, возможно, даже сломав одно. Он повернулся и захромал в темноту. Энцо стоял, тяжело дыша, и его на мгновение охватило чувство восторга. Он неплохо поработал для старика. Молодой шеф-повар был, конечно, вдвое моложе его, но Энцо все равно проводил его.

Если эта мысль на мгновение взбодрила его, то внезапный свет прожекторов, осветивших замок, и грубый голос, кричавший на него через ров, так же быстро обескуражили его.

“Какого черта, по-твоему, ты здесь делаешь?”

Он обернулся и увидел крупного мужчину в рабочем комбинезоне и рубашке с закатанными рукавами, закрывающими мускулистые предплечья, шагающего к нему. Он попал в яркий свет прожекторов на той стороне рва, где находился Энцо, отбрасывая гигантскую тень позади него на стену замка.

“Прошу прощения”, - сказал Энцо. “Вы владелец?”

“Я смотритель. Кто ты?” Он остановился и впился взглядом в незваного гостя, во всем языке его тела чувствовалась определенная угроза.

Уверенный вид Энцо немного поколебался. “Я только что увидел, что ворота были не заперты, и подумал, открыт ли еще замок для осмотра”.

“Ты что, слепой? На воротах висит объявление. Мы закрыты уже месяц. А теперь убирайся, пока я не вызвал жандармов и тебя не арестовали за незаконное проникновение!”

Энзо мирно поднял руку. “Хорошо, хорошо, я ухожу. Не снимай рубашку”. У него не было иллюзий по поводу того, что он сможет выпроводить этого человека, если дело дойдет до рукоприкладства. И он направился по тропинке между деревьями, чувствуя себя избитым и одеревеневшим, и думая о том, как нелепо для мужчины его возраста все еще ввязываться в драки.

Он закрыл за собой ворота и увидел машину, стоящую у начала дорожки, рядом с его собственной, двигатель работал на холостом ходу, фары пересекали дорогу и растворялись в темноте за ней. Подойдя к пассажирскому сиденью, он заглянул внутрь и увидел Фреда, нетерпеливо сидящего за рулем. Он открыл дверцу и скользнул на пассажирское сиденье. Фред бросил на него настороженный взгляд. “Ты опоздал”.

“На самом деле, я пришел раньше. Я отвлекся”.

“Ты один?”

“Да, почему?”

“Я видел, как какой-то парень бежал по трассе, а затем направился вверх по дороге на мотоцикле”.

“Я тут ни при чем”. Энзо почувствовал, что краснеет, когда солгал. Но он не собирался даже пытаться объяснять.

Глаза Фреда немного сузились, когда они блуждали по лицу Энзо, а затем опустились на его заляпанные грязью куртку и брюки. “Ты выглядишь так, словно побывал в драке”.

“Я упал”, - сказал Энзо слишком поспешно, и было ясно, что Фред ему не поверил. “В любом случае, мы здесь не для того, чтобы говорить о моих приключениях в темноте. Ты собирался рассказать мне о пристрастии Марка Фрейсса к азартным играм.”

Вынужденный переориентироваться на цель их встречи, Фред снова замкнулся в самозащитную оболочку. “Откуда мне знать, что ты не повторишь это?”

“Ты не понимаешь. Но если выбирать между официальной проверкой и неофициальной беседой со мной, я знаю, что бы я выбрал ”. Энзо глубоко вдохнул и почувствовал запах алкоголя в дыхании Фреда вместе с неприятным запахом застоявшегося сигаретного дыма. “Давай, Фред! Что ты скрываешь?”

“У нас с Марком была неофициальная договоренность”. Он бросил нервный взгляд на Энцо, затем обеими руками вцепился в руль перед собой и уставился в темноту через ветровое стекло. “Были ставки, которые он отменил официально, через PMU. И затем были деньги, которые я внес для него неофициально через… ну, давайте просто скажем, через людей, которых я знал ”.

“Незаконные азартные игры”.

Он увидел, как побелели костяшки пальцев Фреда на руле. “Просто немного свободных ставок”.

“Из которого ты взял процент?”

“Я не благотворительная организация”.

“О каких деньгах мы говорим?”

Фред колебался. “Много”.

“Что значит "много”?"

Фред пожал плечами. “Я точно не знаю”.

“О, да ладно тебе!”

“Из-за куска… может быть, двести или триста тысяч”.

Энцо был ошеломлен. “Ты хочешь сказать, что это то, на что он поставил?”

“Нет, это то, что он проиграл. Он ставил намного больше. Иногда он выигрывал”.

“Иисус”. Внезапно Энцо увидел Марка Фрейсса в совершенно новом свете. И он вспомнил слова своего брата, сказанные всего несколько часов назад. Пристрастие Марка к азартным играм в буль во время их пребывания в Клермон-Ферране. Раньше он ставил половину своей зарплаты на то, что сможет бросить эти шары прямо на валета, сказал ему Гай.

“Это была навязчивая идея, месье”, - сказал Фред. “Я имею в виду, сначала я рассматривал это как способ немного подзаработать. Но это вышло из-под контроля, понимаете, что я имею в виду. И я не мог выкрутиться из этого. Он просто не хотел останавливаться ”.

Энцо полез во внутренний карман и достал распечатки, которые он взял из папки электронной почты Марка Фрейсса. Он взял их с собой по наитию, больше, чем инстинкту, если не совсем обоснованной догадке. Он протянул их через всю машину. Фред бросил их себе на колени, опустил стекло и закурил сигарету, прежде чем протянуть руку, чтобы включить свет из вежливости. Энзо увидел пятна никотина на его пальцах, когда он втягивал дым в рот.

Фред поднял простыни к свету. “Что это?”

“Это ты мне скажи”.

Он мгновение близоруко всматривался в них, прежде чем его глаза расширились, и он повернулся, чтобы посмотреть на Энцо. “Господи Иисусе! Я не знал, что он тоже этим увлекается”.

“Скажи мне”.

Фред ткнул пальцем в адрес электронной почты. “Жан Рансу. Букмекер к звездам”.

Энцо нахмурился. “Законно или нет?”

“О, определенно нет. В этой стране азартные игры приносят доход почти в тридцать миллиардов долларов в год, месье, и правительство забирает двадцать пять процентов. Итак, это дает вам представление о том, как зарабатывать деньги на черном. Если вы кинозвезда, или поп-певец, или знаменитый шеф-повар… даже крупная шишка в преступном мире… и вы хотите поставить большие деньги, не делясь своим выигрышем и не платя налогов, тогда вы идете к Жану Рансу ”.

“Который получает свою долю, конечно”.

“Конечно, он знает”.

“И власти о нем не знают?”

Фред рассмеялся. “О, ты можешь поспорить, что так оно и есть. Они просто никогда его не ловили. Или, может быть, они не хотят. Я имею в виду, кто знает, сколько политиков, судей и высокопоставленных копов пользуются его услугами? Я не знаю, как он это делает. Деньги каким-то образом отмываются через систему. У него множество законных операций. Приносят ли они деньги, или это просто прикрытие, я бы не знал. Но он мужчина ”.

“Это ты познакомил Фрейсса с Рэнсу?”

На этот раз смех Фреда был ироничным. “Черт возьми, нет! Такой парень, как я, не приблизился бы к такому парню, как Рэнсу, и на расстояние плевка”.

Энцо махнул рукой на электронные письма. “Так что же все это значит?”

“Только даты, и скачки, и лошади, и суммы, которые он хотел поставить. Возьмем, к примеру, эту строку ...” Он указал на верхний лист, первую строку: PV: 18/12: 3e: 14: 150; 7e: 4: 130; 9e: 5,9,10: 200. “PV - это ипподром в Париж-Венсенне. 18/12 - дата. Третий заезд, лошадь под четырнадцатым номером. Сто пятьдесят евро. И так далее”.

“Значит, начальные буквы всегда указывают на ипподром?”

“Конечно. Париж Венсен, Довиль, Лоншан, Париж д'Отей, Марсель Борели. Во Франции много ипподромов”.

Энцо быстро подсчитал, основываясь на электронных письмах, которые он просмотрел. “Итак, Фрейсс вкладывал в этих лошадей более тысячи евро в день”.

Фред кивнул. “Похоже на то. И это в дополнение к тому, что он устраивал со мной, над и под столом”.

Энзо выдохнул сквозь поджатые губы. “Значит, он был серьезно зависимым игроком”.

“Он был”.

И на основании цифр, которые Фред уже приводил ему, Энцо понял, что потери Фрейсса, должно быть, были огромными.

Глава девятнадцатая

Когда Энцо вернулся в auberge, вечерняя служба в столовых была в самом разгаре. На стойке регистрации никого не было, но когда сомелье вышел из пещеры с бутылкой Beaune, он бросил на него очень странный взгляд. Энцо мельком увидел свое отражение в окне и понял, в каком он был состоянии. Его конский хвост был в беспорядке, выбившиеся пряди волос свисали на плечи. Его куртка и брюки были покрыты засохшей грязью и местами покрыты зелеными пятнами от мха. Неудивительно, что Фред так странно посмотрел на него. Он поспешил вверх по лестнице, пока его еще кто-нибудь не увидел.

В своей комнате он снова переоделся в рубашку и брюки, вымыл руки и лицо и привел в порядок волосы. Он изучил свое лицо в зеркале. На его правой щеке была большая опухоль, на которой уже начинали появляться признаки кровоподтеков. Он проклинал Филиппа. И Софи за то, что она поощряла его. Она, без сомнения, была польщена таким вниманием.

Он прошел в гостиную и снял трубку телефона, набрал номер Элизабет и ждал, пока тот звонил, и звонил, не получая ответа. Наконец он повесил трубку и выскользнул в коридор. Дверь в старый кабинет Марка была всего через три двери. Он поспешил мимо остальных и помедлил перед кабинетом, прислушиваясь на мгновение к тишине в доме. Он мог лишь отдаленно слышать болтовню гостей внизу и хор голосов, отдающих и подтверждающих заказы на кухне. Отчасти опасаясь, что дверь окажется запертой, он попробовал ручку. Но, к его удивлению и облегчению, дверь повернулась и открылась. Он быстро вошел внутрь и закрыл ее за собой. В комнате было темно, и он знал, что у него не будет другого выбора, кроме как включить свет.

Было неловко быть пойманным здесь вчера. Если бы его нашли снова сегодня, это было бы нечто большее. Вполне вероятно, что его попросили бы уйти. Элизабет ясно дала понять, что ожидает, что он попросит все, что захочет увидеть. Но он не хотел никого предупреждать об этом новом фокусе своего интереса.

Почти затаив дыхание, он щелкнул выключателем и залил кабинет мертвеца холодным желтым светом. Он бесшумно пересек комнату, чтобы откинуть крышку стола и открыть ноутбук. Хор голосов при запуске разнесся по комнате, и загрузка операционной системы, казалось, заняла целую вечность. Наконец на экране появился рабочий стол, и он открыл почтовую программу и быстро перешел к папкам архива. Он непонимающе уставился на экран, прежде чем прокрутить вверх и вниз ряд папок. Но не было никаких сомнений. Папка Cheval исчезла. Стерта. Все доказательства отношений Марка Фрейсса с Жаном Рансу, связанных с азартными играми, потеряны навсегда, вместе с любыми записями о том, сколько именно он сделал ставок. Все, что осталось, - это две распечатки, которые все еще были у него в кармане.

Он всегда знал, что любой человек, разбирающийся в компьютерах, сможет проследить свои шаги по ноутбуку Марка Фрейсса, чтобы увидеть именно то, что он просматривал накануне. Удаление этих файлов было бы простым делом.

И Энцо казалось, что единственным человеком, который мог бы это сделать, была Элизабет Фрейсс.

Вернувшись в свою комнату, он разделся, оставляя за собой шлейф из одежды, когда направился в ванную и включил душ. Горячая вода каскадом лилась на его лицо и плечи, вниз по спине и животу, согревая бедра. Он постоял несколько минут, чувствуя, как целебное тепло воды расслабляет мышцы, напряженные и одеревеневшие от непривычной нагрузки.

Он растерся большим мягким банным полотенцем и энергично высушил волосы, прежде чем облачиться в мягкий шелк своего черного расшитого халата и вернуться в гостиную. Там он налил себе большую порцию односолодового виски из холодильника, разбавил его небольшим количеством воды и погрузился в соблазнительную мягкость дивана.

Он поставил свой ноутбук на колени и проверил электронную почту, затем открыл МВД. файл dssr и прокручивал его, пока не нашел отрывок, который искал. Он быстро прочитал это ранее, но теперь хотел вернуться назад и прочитать более внимательно, чтобы убедиться, что впечатление, которое у него осталось от первого просмотра, было точным. Если так, то существовало загадочное несоответствие между тем, что ему сказали, и тем, что он прочитал.

Глава двадцатая

Сен-Пьер, Франция, февраль 1998

Это была долгая, ужасная зима. Как и многие другие зимы здесь, на плато, выпал снег, который не пускал людей. Конечно, из Парижа и из других мест. Всегда было несколько постоянных посетителей из Клермона, но местных и проезжающих никогда не было достаточно. Столовая (я закрыл западную оранжерею на зимние месяцы) в некоторые дни упорно оставалась пустой, а в другие были заняты только два или три столика. Это разрушало душу. У меня было две звезды Мишлен, а в некоторые дни меньше двух клиентов.

Элизабет, как всегда, пыталась убедить меня, что мы должны закрыться на зиму. По ее словам, мы сэкономили бы на персонале и отоплении. И люди не забыли бы о нас. Как только наступала весна, они возвращались, как гуси. Но я всегда говорил ей: как мы можем ожидать, что Мишлен даст нам третью звезду, если мы работаем только неполный рабочий день? Я был убежден, что мы должны оставаться открытыми, несмотря ни на что, даже если эта третья звезда когда-нибудь встретится на нашем пути.

Все зимние месяцы я ждал инспектора Мишлен. Каждый одинокий посетитель, мужчина или женщина, который приходил и садился в тихом уголке, был потенциальным шпионом для Гида. И все же я никогда не был уверен, почему я был так одержим этой идеей. Стал бы я относиться к нему или к ней как-то иначе? Нет. И, конечно, я знал, что не было смысла пытаться начать дискуссию на эту тему. Это сработало бы только против меня.

Я просто хотел знать. Что "Мишлен" был, и видели, и ели, и что, по крайней мере, есть шанс, что моя оценка будет пересмотрена до публикации следующего руководства. Я всю жизнь проработала на кухне, работая ради этого. Первые две звезды, казалось, появились быстро. Третья появлялась возмутительно медленно, и я начала опасаться, что этого никогда не будет. Низкие облака, рваные и темные, которые нависли над нами в том феврале, швыряя нам в лицо мокрый снег с пронизывающего северного ветра, отражали мое настроение во многих отношениях.

Это был ужасный день в конце месяца, когда раздался звонок. Я помню, у нас было три заказа на обед и пять на ужин, этого недостаточно, чтобы покрыть расходы даже на одного шеф-повара. Дождь шел через горный массив с северо-запада. Именно Джордж ответил на телефонный звонок в офисе и прибежал через весь отель, чтобы найти меня. По его словам, со мной звонил месье Бернар Негеллен и хотел поговорить. И, конечно, мы оба знали, что месье Негеллен был директором красных путеводителей Мишлен. Я чуть не сломал шею, чтобы добраться до кухни, а потом почти минуту стоял, прикрывая рукой мундштук, пока пытался контролировать свое дыхание. Когда я наконец заговорил, вы бы никогда не догадались, как колотилось мое сердце под белой блузкой шеф-повара. “ Bonjour Monsieur Naegellen. Прокомментируешь все это?”

Но он не ходил вокруг да около. В вопросе получения звезд Мишлен не было никаких тонкостей. “Месье Фрейсс”, - сказал он. “Как вы знаете, издание путеводителя Мишлен 1998 года будет опубликовано в следующем месяце. Я звоню только для того, чтобы сообщить вам, что в новом путеводителе вам будет присвоен рейтинг в три звезды”.

Я полагаю, что сменявшим друг друга директорам "Путеводителя", должно быть, доставляло огромное удовольствие сообщать такие новости, и я не сомневаюсь, что они получали множество различных реакций. Я был так напряжен, что, думаю, все, что я сказал, было: “О? Это хорошо”. Я вряд ли мог бы сильнее преуменьшить эмоции, которые бурлили внутри меня.

Он сказал мне, что, конечно, это еще не стало достоянием общественности, и что я должен держать это при себе до публикации. Но он, должно быть, знал, даже когда говорил, что у него не было ни малейшего шанса на то, что это произойдет.

Когда я положил трубку, я понял, что весь кухонный персонал столпился в моем кабинете. Кто-то рассказал Элизабет о звонке, и она тоже была там, с порозовевшим лицом и широко раскрытыми глазами. Кажется, все затаили дыхание. Но мне потребовалось мгновение, чтобы обрести дар речи. “Дамы и господа”, - сказал я. “Добро пожаловать в Chez Fraysse. Первый и единственный трехзвездочный ресторан Saint-Pierre.”

Заведение взорвалось. Я никогда не видел и не чувствовал такой безудержной радости. Если вы работаете в этом бизнесе, будь вы посудомойщиком или шеф-поваром, это кажется венцом вашей жизни. Я так хорошо помнил те празднования на кухне братьев Блан много лет назад, как лилось шампанское и как в тот момент казалось, что моя жизнь только началась. Момент, когда я понял, без всякой тени сомнения, что это было то, чего я хотел. Что это было тем, чем будет вся моя жизнь.

Кроме этого, я помню очень мало. За исключением того, что я много плакал и много пил. Я объявил, что все, кто забронировал столик в ресторане на тот день, будут ужинать за счет заведения, самые первые посетители трехзвездочного отеля Chez Fraysse.

Только в тот вечер, когда пыль улеглась и был обслужен последний клиент, мне удалось найти немного времени и пространства для себя. Я пошел в свой кабинет, закрыл дверь и сел за письменный стол. В моей жизни были незаконченные и нерешенные проблемы. Сожаления и печали. В течение некоторого времени я думал о том, что если когда-нибудь получу свою третью звезду, я все исправлю. Итак, я сделал это там и тогда, не останавливаясь, чтобы подумать или вспомнить о боли.

Все еще опьяненный своими новостями, я написал длинное и бессвязное письмо своему бывшему брату Гаю. Я сказал ему, что пришло время оставить прошлое позади и вместе построить будущее для места, которое оставили нам наши родители. Что-то, что почтило бы их память. Что-то, чем они могли бы гордиться. Я знал, что моя жизнь вот-вот изменится безвозвратно, и что я больше не смогу управлять кухней и бизнесом. Кто мог бы лучше взять на себя руководство бизнесом, чем мой собственный брат? Я отправил это письмо на следующий день.

Перед концом недели он позвонил мне. Это было самое странное чувство - снова слышать его голос после всех этих лет.

“Я получил твое письмо”, - сказал он. “И я хочу сказать только одно”. Я помню, как затаила дыхание, думая, что он собирается мне отказать. А потом он просто сказал: “Да”. И каким-то образом моя жизнь снова стала цельной.

Парень прибыл из Парижа на следующий же день с ящиком шампанского. Мы обнимались, плакали и вместе напились, и я понял, каким безумием было потратить впустую столько лет, запертые в такой жестокой вражде.

Глава двадцать первая

Энзо закрыл ноутбук и позволил себе откинуться на спинку дивана. Два совершенно разных рассказа об одном и том же моменте. Гай сказал ему, что Марк позвонил ему в тот день, когда он получил новости. Что на заднем плане происходила вечеринка.

По словам Марка, этот телефонный разговор состоялся несколько дней спустя, после того, как Марк отправил ему письмо.

По сути, оба рассказа передавали одну и ту же информацию и одни и те же эмоции. Отличались только детали. Но Энцо знал, что память часто играет с ним злые шутки. Что последовательность моментов может быть сведена в воспоминании к одному событию. Несколько разговоров в один. Рассказ Гая о том, как он слышал празднование на фоне их телефонного звонка, каким-то образом прозвучал правдиво. Это не было похоже на те детали, которые вы бы выдумали. Возможно, во время его звонка проходили какие-то более официальные торжества, и это то, что он запомнил. В любом случае, казалось, не было причин сомневаться в рассказе Марка о написании письма, ответном звонке и слезливом воссоединении.

На самом деле, казалось, не было причин сомневаться ни в одном из рассказов, и Энцо решил, что ему следует сосредоточить свое внимание на азартных играх Марка, которые казались более плодотворным направлением расследования.

Тихий стук в дверь испугал его. Он взглянул на часы. Было уже больше одиннадцати. Если бы это снова был Гай с большим количеством мирабель, ему пришлось бы найти какой-нибудь дипломатичный способ отвязаться от него. Он неуклюже поднялся с дивана и подошел к двери, приоткрыв ее лишь на щелочку. В свете, который лился в полумрак коридора, он увидел встревоженное лицо Софи и быстро широко распахнул дверь, чтобы впустить ее.

Она влетела в комнату, волоча за собой обычный холодный воздух, и повернулась к нему лицом с сияющими глазами. Возбуждение бурлило в ней, как шампанское, переливающееся через край из слишком быстро налитого бокала.

“Папа, у меня есть новости”.

“Хорошо”. Энцо прошел мимо нее, чтобы забрать со стола свой виски. Он не испытывал особого расположения к своей дочери после встречи с Филиппом.

“Ну, разве ты не хочешь это услышать?”

“Конечно”. Он сделал глоток виски, и она сердито посмотрела на него.

“Разве мне не дадут выпить?”

Он кивнул в сторону холодильника. “Угощайся”.

И она открыла новую бутылку шабли и налила себе бокал, прежде чем вновь обрести энтузиазм, который в первую очередь толкнул ее в его комнату. “Ты никогда не догадаешься”, - сказала она, поворачиваясь к нему лицом.

“Нет, если ты мне не скажешь”.

“Все знали, что у Марка и Энн Крозз был роман, верно?”

“Так кажется”.

“Но что не является общеизвестным, так это то, что они расстались незадолго до его смерти”. Она торжествующе просияла.

Энцо нахмурился. “Откуда ты это знаешь?”

В ее улыбке был элемент самодовольства. “Я ухаживала за метрдотелем”.

“Патрик?”

“Да”. Она подмигнула. “Думаю, я ему немного нравлюсь”.

Энзо неодобрительно поджал губы. “Похоже, выпускать тебя на улицу в эти дни небезопасно”.

Но она только рассмеялась. “В любом случае, мне удалось вытянуть это из него сегодня после обеда. Он любит выпить, как и Патрик. И он выпил на одну или две порции больше, чем следовало”.

“Без сомнения, с вашей поддержкой”.

Она ухмыльнулась. “По-видимому, однажды он нашел Энн Крозз в слезах в раздевалке на заднем дворе. Примерно за неделю до убийства Марка Фрейсса. Она сказала Патрику, что Марк ее бросил, и что она не знает, как сможет жить дальше. По словам Патрика, она была действительно расстроена ”.

“Она сказала ему, почему Марк порвал с ней?”

Софи покачала головой. “Нет. Просто это произошло как гром среди ясного неба. Полная неожиданность”.

Энзо переварил новости Софи в задумчивом молчании и опрокинул в рот немного виски. Почему он расстался с ней? Находился ли он под давлением Элизабет, которая явно знала об их романе? Или он просто чувствовал, что отношения исчерпали себя? Если бы Элизабет знала, что они подошли к концу, то это, несомненно, устранило бы любой мотив, который у нее мог быть для его убийства. С другой стороны, Энн Крозес могла поступить именно так из-за горя или мести.

“Ты, кажется, не очень доволен”.

Энзо улыбнулся. “Нет, это я. Это ценная информация, Софи. К сожалению, я не уверен, что это делает что-то большее, чем просто мутит воду. Чего мне не хватает, так это каких-либо реальных доказательств… от чего угодно”.

Она внезапно нахмурилась, сделала глоток вина и приблизилась, чтобы коснуться его щеки кончиками пальцев. “Что случилось с твоим лицом?”

Часть его прежнего гнева вернулась. “Твой парень - это то, что случилось с моим лицом”.

Она нахмурилась в замешательстве.

“Филипп”. Он сделал еще один успокаивающий глоток виски. “Ранее этим вечером у меня была назначена встреча с одним человеком в замке Пуймуль. Твой маленький щенок, должно быть, последовал за мной туда. Он напал на меня в темноте ”.

Недоверие сорвалось с ее губ. “Ты шутишь!”

“Хотел бы я быть таким”. Энзо печально потер щеку. “Маленький засранец подумал, что я какой-то грязный старик, у которого с тобой роман. Предупредил меня держаться подальше”.

Глаза Софи широко раскрылись от изумления. “Что ты сказал?”

“Я сказал ему, что я твой отец, и что, если он не перестанет приставать к тебе, я натравлю на него Бертрана”.

Если это возможно, ее глаза открылись еще шире, смущение, граничащее с унижением, окрасило ее щеки. “Ты этого не делал!”

“Я так и сделал. И отослал его с блохой в ухе и, возможно, с парой сломанных ребер за его беспокойство”.

Страх теперь отхлынул от прежнего прилива крови к ее лицу. “О, папа, он расскажет. Мое прикрытие будет раскрыто”.

Но Энцо только покачал головой. “Я так не думаю. Я предупредил его, что с ним случится, если он это сделает”.

Теперь гнев снова окрасил ее лицо, когда она подумала об этом. “Глупый идиот! Что, по его мнению, он делал? Я ему не принадлежу. Он даже не мой копейн!”

“Похоже, он так и думает”.

“Я убью его!”

“Нет, ты не сделаешь этого, Софи”. В голосе Энзо слышалась угроза, которую она хорошо знала с детства, и это остановило ее на полпути. “Мой совет - держаться от него подальше, когда это возможно. Я предупредил его, но никто не знает, что он может натворить, если ты начнешь приставать к нему. Мы не можем позволить, чтобы люди узнали, кто ты на самом деле ”.

Она с трудом успокоилась и бросила угрюмый взгляд на покрытое синяками лицо своего отца. “Он не имел права”.

“Нет, он этого не делал. Но давай пока оставим все как есть”. Энцо подошел к холодильнику, чтобы наполнить свой стакан. На этот раз он налил в него чуть больше виски.

Она ненадолго замолчала, прокручивая это в уме. Затем: “Хорошо”, - сказала она. “Я оставлю это на время. При одном условии. Ты расскажи мне о себе и дяде Джеке.”

“О, ради всего святого, Софи! У тебя нет дяди Джека!”

“Да, хочу. Если он твой брат ...”

“Сводный брат”.

“Сводный брат… Он все еще мой дядя. И я хочу знать, почему вы с ним не общались тридцать лет”.

“Я же говорил тебе, это долгая история. И я совсем не уверен, что хочу ее рассказывать”.

“Ну, я не уйду, пока ты этого не сделаешь”. Она опустилась на диван, поджав под себя ноги, и налила еще один бокал вина. “Я слушаю”.

“Будь ты проклята, Софи!”

“Не проклинай меня, просто скажи мне”. Она спокойно потягивала шабли, в то время как Энцо отвернулся, опорожнил свой бокал и снова наполнил его. Когда он поднял глаза, то увидел свое отражение в черном окне. На мгновение это было как окно в его прошлое, и он увидел себя таким, каким был все эти годы назад. Неуклюжий молодой человек в поисках своего места в мире и пытается найти выход из этого.

“Я все еще учился в начальной школе, когда Джек поступил в университет”, - сказал он. “Все еще был ребенком, в то время как он был молодым человеком. Но молодой человек, получивший образование в сексуально замкнутом мире школы для мальчиков. Как и многие его сверстники, он понятия не имел, как общаться с противоположным полом ”.

“Разве у них не было школьных танцев?”

“Конечно. Раз в год. Они занимались сексом с девушками противоположного пола из Хатчи, и они были такими же неопытными, как и мальчики ”.

Он вспомнил свое собственное участие в тех ежегодных мероприятиях, когда высвобождались подростковые гормоны, вызывающие раздражение в телах безнадежно плохо подготовленных мальчиков и девочек-подростков, которые стояли, глядя друг на друга через весь школьный зал, не имея ни малейшего представления о том, как себя вести.

“Тогда, и, вероятно, до сих пор, все женские роли в школьных спектаклях должны были исполняться мальчиками”. Он улыбнулся. “Раннее знакомство с идеей переодевания”.

Софи рассмеялась. “Тебе когда-нибудь приходилось это делать, папа?”

Вопреки своему желанию Энцо покраснел. “Однажды, да. Я была наряжена гейшей, чтобы сыграть одну из маленьких служанок в школьной постановке "Микадо”".

Софи села, ее лицо сияло. “О. Мой. Бог. У тебя нет никаких фотографий, не так ли?”

Энзо рассмеялся. “Даже если бы я это сделал, я бы не позволил тебе их увидеть. Я бы никогда не услышал конца этого, и вы бы разнесли их по всему Интернету, прежде чем я смог бы произнести ”Гилберт и Салливан " ".

Улыбка Софи была порочной. “Заметка для себя. Нужно поискать на семейных фотографиях папы компрометирующие улики”.

Энзо бросил на нее опасный взгляд.

“В любом случае. Итак, дядя Джек поступил в университет, ничего не зная о женщинах ...” Софи дала ему намек продолжить с того места, на котором он остановился.

Энзо кивнул, и на него нахлынул поток воспоминаний. “Он влип в большие неприятности. Переполненный тестостероном и понятия не имеющий, как с этим справиться, он переходил от одних катастрофических отношений к другим. На самом деле, я полагаю, что он, вероятно, все еще был девственником даже к тому времени, когда перешел на второй курс. Именно тогда он увлекся по-настоящему глубоким дуду ”.

“Что случилось?”

Теперь он не был вполне уверен, откуда взялись все детали. То, что он слышал от Джека. Сплетни среди его сверстников. Разговоры между его родителями, которые велись приглушенным голосом и над головой через полуприкрытые двери. “Один из его друзей устраивал новогоднюю вечеринку у себя дома. В одном из тех больших домов с террасами из красного песчаника на Хайбург-роуд в вест-Энде. Отец был каким-то крутым адвокатом, но родители недавно развелись, и отец съехал. Мать, Рита, была таким... ” он заколебался, подыскивая подходящее слово, “...прозрачным созданием. Почти окрыленная. Красивая и бездыханная. Нежная, как иллюстрация Артура Рэкхема. Она была одинокой и печальной, но сексуально опытной. И ей понравился Джек. Фактически, затащила его в постель той же ночью, судя по всему, и, вероятно, также лишила его девственности ”.

Софи была в восторге. Широко раскрытыми от удивления глазами смотрела на своего отца, пытаясь представить этот момент.

Энцо покачал головой. “Действительно, случайная встреча, и она изменила его жизнь. Он влюбился в нее. Полностью, безоговорочно, безумно”.

“Что в этом было не так?”

“Рита была почти на тридцать лет старше его. Почти пятьдесят”.

“И что? Опытная женщина, неопытный молодой человек. Почему бы им не насладиться моментом?”

“Они не просто наслаждались моментом, Софи. С того дня Рита занимала почти каждое мгновение его жизни. Он бросил университет до конца весеннего семестра, и они поженились в течение шести месяцев ”.

“О”.

“Да. О”. Он сделал паузу. Это был период больших потрясений в доме Маклаудов, когда Энцо был не более чем зачарованным зрителем. “Мои родители делали все, что могли, чтобы отговорить его. Конечно, он все равно никогда не слушал мою маму, но папа тоже не мог отговорить его от этого. Никто не мог. Полагаю, будь я постарше, я, возможно, попытался бы. Но я был всего лишь ребенком, где-то на заднем плане, отчасти осознавал все ссоры и напряжение в доме, но на самом деле не был частью этого ”.

“Ты был на свадьбе?”

“Конечно. Мы все так и сделали. К тому же это было довольно роскошное мероприятие. Рита заплатила за него сама. После развода она стала финансово независимой, и ей принадлежал тот большой дом с террасой в Вест-Энде. Джек чувствовал, что должен работать, бросив учебу, как для собственного самоуважения, так и для чего-либо еще. Он получил работу на государственной службе, намного ниже уровня, на который он пошел бы, если бы получил диплом. Мы почти не видели его в течение двух лет ”.

“Что случилось?”

“Рита ненавидела, когда его не было дома. Ненавидела, когда ее оставляли одну. Она была одинока, подавлена и становилась все более ипохондрической. Моим родителям было ясно, в тех немногих случаях, когда они видели его, что все идет не очень хорошо. Он никогда не приводил ее в дом. И каждый раз, когда они навещали его, она была ‘нездорова’. Плохо себя чувствует и отправилась в постель ”.

“Это, должно быть, было ужасно для него. Неловко”.

“Это было хуже, чем кто-либо из нас предполагал. Всю правду мы узнали позже. Кажется, она начала пить и проводила все время в постели, проводя свою жизнь в затемненной комнате с задернутыми шторами. Джек оставался верным и преданным, делая все для нее. Приносить ей еду в комнату, нанимать горничную три раза в неделю и учиться стирать самому.

“Но она все чаще видела в нем странствующего и отсутствующего. Находила недостатки во всем, что он делал. Спорила из-за каждой мелочи, срывалась при малейшем поводе”.

Он сделал паузу, снова взглянув на свое отражение в окне, понимая, что, оглядываясь назад, он испытывал к Джеку гораздо больше симпатии, чем когда-либо в то время. Тогда он считал своего старшего сводного брата глупым и эгоистичным. Но, оглядываясь назад, теперь он мог видеть, каким адом это, должно быть, было для него. Было странно, как время и опыт меняли то, как ты смотришь на вещи, давая понимание, которого у тебя никогда не было в данный момент.

“В общем, однажды он пришел домой с работы и обнаружил ее болтающейся на конце веревки в лестничном колодце. Она оставила ему записку, полную одержимости и жалости к себе, но каким-то образом умудрилась пролить на нее флакон духов, и чернила потекли, уничтожив большую часть ее слов. Поэтому он никогда по-настоящему не понимал, почему она это сделала. За исключением того, что у нее была глубоко обеспокоенная душа. Он, конечно, винил себя, хотя был предан ей и делал для нее все, что мог. Утешить его было некому ”.

“Могу себе представить”. Софи допила остатки вина и снова наполнила бокал. Было ясно, что история ее отца еще не закончена.

“После похорон все пошло наперекосяк. Джек должен был унаследовать дом, но не было завещания. И бывший Риты, который заплатил за это в первую очередь, не понимал, почему он должен это получить, поэтому оспорил это в суде. Конечно, будучи сам адвокатом, это было не оспаривание. Джек потерял все и вернулся домой, чтобы жить с нами ”.

“Хах”, - сказала Софи. “Тебе, должно быть, это понравилось”.

Энзо долго молчал. “В нашей квартире было всего две спальни. У моих родителей была одна, а когда я был маленьким, другая была у Джека. Я спал в нише рядом с кухней, которую на ночь закрывали занавесками. Когда Джек ушел из дома, я занял его комнату. ”

“И когда он вернулся, тебя снова вышвырнуло в нишу?”

Энцо кивнул. “Это было похоже на то, что кукушка вернулась в гнездо”. Он сделал паузу. “На самом деле, больше похоже на блудного сына. Его возвращение встретили с распростертыми объятиями, он был в центре внимания моих родителей. Мой отец сделал все, чтобы откормленного теленка не убили ”.

“И тебя это возмутило?”

“В то время да, я любил. К тому времени я был подростком. Нелегкий возраст и в лучшие времена. Кухня была местом, где семья готовила, ела и жила. Вдоль одной стены стояла большая черная плита с угольной плитой, которая нагревала конфорки и духовку. Гостиной пользовались только тогда, когда у нас были гости. Кухня была самой теплой комнатой в доме, и в ней всегда кто-то был. Так что я потерял всякое уединение. А в этом возрасте, когда ты только по-настоящему начинаешь узнавать себя, уединение важно ”.

“Как долго он оставался?”

“Вплоть до тех пор, пока мне не исполнилось восемнадцать”.

“И он никогда ни с кем другим не связывался?”

“Не в мои школьные годы, нет”. Энзо несколько мгновений молчал, все еще подавленный воспоминаниями. “Я остался на шестой год в средней школе и получил место в Университете Глазго. Мои родители сказали, что я могла бы устроить вечеринку в квартире, чтобы отпраздновать. И я пригласила целую кучу своих школьных друзей. Включая девушку, с которой я познакомилась на танцах пятого курса годом ранее. Фиону. У нас все было хорошо на протяжении всего шестого курса, и я был по уши влюблен в нее, Софи. Совершенно одурманен. Она была высокой, гибкой, темноволосой и знойной и полностью обвела меня вокруг своего мизинца ”.

“О-о”. Софи уже предвидела, к чему это приведет. “И Джек тоже пришел на вечеринку?”

“Он был в доме, так что ему было трудно не быть частью этого. И я полагаю, что он представлял собой своего рода гламурную фигуру для всех моих друзей. Мужчина постарше. Опытный, но все еще молодой. И к тому же симпатичный. Джек всегда был симпатичным мальчиком.”

Энцо вздохнул и задумчиво отхлебнул виски.

“Прошло еще шесть месяцев, прежде чем я обнаружил, что у Джека и Фионы были отношения за моей спиной”.

“После встречи на вечеринке?”

“Да”. Он замолчал, чтобы собраться с мыслями, удивляясь, как это могло все еще причинять боль после стольких лет. “Это было двойное предательство, Софи. Моя девушка и мой брат”.

“Твой сводный брат”, - поправила его Софи, и он бросил на нее быстрый взгляд. “Так что случилось?”

“У меня была яростная ссора с Джеком. Мне казалось, что он всю мою жизнь морочил мне голову. И это стало последней каплей. Украл первую и единственную девушку, в которую я когда-либо был влюблен ”.

“Ты не можешь красть людей, папа, ты это знаешь. Моя мать не крала тебя, не так ли?”

Энзо сердито повернулся к ней. “Это было по-другому!”

“Так и было?”

“Да, так и было. Больно было не от того, что Джек и Фиона чувствовали друг к другу. Люди ничего не могут поделать со своими чувствами, я это знаю. Это было предательство. Они лгали мне, Софи. И потворствовали, и скрывали от меня свои отношения. Фиона могла просто порвать со мной. Это разбило бы мне сердце. Но это было бы чисто и честным. Вместо этого она продолжала разыгрывать шараду целых шесть месяцев. Они оба это сделали. Мне было не просто больно, я был унижен ”.

“Значит, ты так и не простил их? Кого-нибудь из них?”

Он раздраженно вздохнул, частично из-за своих воспоминаний о событиях, а частично из-за самого себя. “Ты зацикливаешься на этих вещах, Софи. Я был молод, я был зол, я был унижен. У нас с Джеком произошла ужаснейшая размолвка. Я не мог вынести находиться с ним в одном доме. Не мог выбраться из семейного дома достаточно быстро. Осенью я поступал в университет и был вовлечен в соглашение о совместном проживании с несколькими друзьями, включая девушку, которая впоследствии стала мамой Кирсти. Вот так я и встретил ее, на самом деле, хотя я смутно знал о ней пару лет. У нас вроде как завязались отношения, я восстанавливался. Конечно, все произошло слишком быстро. Мы поженились до того, как я успел осознать, какой это было бы ошибкой ”.

“Что случилось с Джеком и Фионой?”

Энцо сделал долгий, медленный вдох, удивляясь, почему это все еще должно причинять боль после стольких лет. “Они поженились, завели детей и, насколько я знаю, жили долго и счастливо с тех пор. Последний раз, когда я видел или слышал что-либо о Джеке, был на похоронах отца. И это было тридцать лет назад.”

Энзо, вздрогнув, проснулся в темноте. Долгое, сбивающее с толку мгновение он понятия не имел, где находится, прежде чем вспомнил Марка Фрейсса и нераскрытое убийство в полуразрушенном буроне. В тусклом свете цифровых часов на прикроватной тумбочке его спальня медленно обретала неясные очертания вокруг него. Он взглянул на время. Было три часа. Софи ушла вскоре после полуночи, и он провел некоторое время в одиночестве, сидя в темноте, выпивая больше виски, чем было полезно для него, снова и снова прокручивая в уме воспоминания, которые он намеренно откладывал в сторону большую часть своей взрослой жизни.

Он мог проспать всего час или два, а у него уже начала болеть голова от слишком большого количества виски. Что-то его разбудило. Какой-то мрачный, тревожащий кошмар, который развеялся вместе с его сном, как дым на ветру.

Он поймал себя на том, что снова думает о Джеке, пытаясь восстановить в памяти его черты. Мысленно он помнил его ясно, но мысленный взор больше не мог представить ему физические детали. И, откуда ни возьмись, он внезапно вспомнил случай, о котором не вспоминал почти сорок пять лет. Момент, упущенный из виду, погребенный под лавиной других воспоминаний.

Ему было девять лет, он все еще учился на первом курсе в Хатчи, в то время как Джек учился на последнем. Угрозы держать рот на замке и инцидент у пруда были вещами, которые долгое время хранились в темных шкафчиках нежелательной памяти. По правде говоря, после того первого дня у него почти не было контактов с Джеком или кем-либо из его друзей.

На четвертом курсе средней школы была группа мальчиков, которые ходили повсюду и терроризировали детей младшего возраста. Просто хулиганы, заставляющие мальчиков намного младше себя отдавать еду из магазина, или игрушки, или сигареты, или все, что им приглянулось.

Это был день ближе к концу летнего семестра, когда Энцо впервые поссорился с ними. Это было сразу после его дня рождения, и тетя дала ему денег. Он решил потратить их в магазине tuck, покупая пачки чипсов, жевательной резинки и шоколадных батончиков и делясь ими со своими друзьями. Что делало его очень популярным.

Это также привлекло парней-хулиганов, как мух на навоз. Они протолкались сквозь круг поклонников Энцо, требуя, чтобы он отдал лакомства. Это был первый урок Энцо о том, что такое друзья в хорошую погоду. В течение нескольких секунд все они растаяли, оставив его одного противостоять большим мальчикам.

Он еще не обзавелся серебристой полоской, которая пронизывала его темные волосы, но в нем была черта упрямства, которая пронизывала его, недостаток характера, а не физический. Он отказался отдать свои вещи, и старшие мальчики быстро потеряли терпение. Один из них, заводила, мальчик по имени Энди, схватил Энцо за воротник и прижал его к школьной стене. Его лакомства из магазина "Таксист" рассыпались по всей игровой площадке. И единственный резкий голос прорвался сквозь свалку. “Оставьте его в покое!”

Энди и его банда обернулись, чтобы посмотреть, у кого хватило безрассудства вмешаться в то, что явно было не его делом. И когда мальчики расступились, Энзо увидел стоящего там Джека. “Тебе-то какое дело?” Требовательно спросил Энди.

Джек долго колебался. “Он мой маленький брат. Так что просто убери от него свои руки, хорошо?”

Энзо едва мог поверить своим ушам. Энди недоверчиво посмотрел на него, затем рассмеялся. “Что? Этот макаронник - твой брат?”

Энзо увидел, как Джек вздрогнул, и в его голосе прозвучали нотки гнева, почти слишком яростного в своем отрицании. “Он не макаронник! И я проломлю твою гребаную голову, если ты скажешь это еще раз”.

Лицо Энди исказилось в уродливой ухмылке. “Ты и кто это, блядь, из армии?”

Хотя они были на год младше Джека, все равно они были большими мальчиками. Начиная с четвертого курса, схватка длилась пятнадцать лет. И Джек был предоставлен сам себе. Но он не дрогнул. Он сказал Энзо: “Забирай свои вещи и уходи”.

Тогда Энзо колебался, но Джек был настойчив.

“Вперед! ВПЕРЕД!”

И Энцо наклонился, чтобы быстро собрать рассыпанные съестные припасы, и, не оглядываясь, побежал к дальним классам. Никто не сделал ни малейшего движения, чтобы остановить его. Все внимание было приковано к Джеку.

Теперь Энцо с острым чувством вины и сожаления вспомнил, как Джек вернулся домой той ночью, весь в синяках и крови. Он пошел прямо в свою комнату, удаляясь, как раненое животное, и сказал их родителям, что получил травму, играя в регби.

То, что он получил взбучку из-за Энцо, не подлежало сомнению. Но ни один из них не говорил об этом, и больше об этом никогда не упоминалось.

И по какой-то необъяснимой причине, лежа в своей постели в темноте, с запахом виски изо рта и головой, полной воспоминаний, Энцо почувствовал, как слезы наполняют его глаза.

Глава двадцать вторая

Сегодня утром у мадам Фрейсс, казалось, были небольшие тени вокруг глаз, как будто, возможно, она не спала. Но в ответ на вопрос Энцо, она заявила, что спала сном мертвеца. Она заняла свое место напротив него за столом для завтрака, и ее улыбка казалась слегка вымученной.

Она стояла спиной к виду, как будто все эти годы пребывания на открытом воздухе сделали ее невосприимчивой к нему. Но Энцо с трудом мог отвести от него взгляд. Погода снова изменилась. Ветер дул прямо с севера, и он сдул все те свинцовые дождевые тучи, которые пронеслись в западную Европу через три тысячи миль Атлантического океана. Облачный покров был высоким и разорванным, позволяя солнечному свету скользить по плато в постоянно меняющихся узорах золотого, зеленого и коричневого цветов. Именно постоянно меняющийся и непредсказуемый характер этого был таким притягательным, возможно, как и сама мадам Фрейсс, хотя больше всего Энцо заинтриговали ее дельфийские качества.

Он наблюдал, как она налила отвар в элегантную фарфоровую чашку и осторожно отпила его бледными губами. Вокруг ее рта клубами поднимался пар. Он сказал: “В день моего приезда вы сказали мне, что Марк будет часто ездить в Париж для записи радио- или телевизионных интервью”.

“Это верно”.

“И он проделал весь обратный путь как раз к обеду?”

“Иногда, да”.

“Это довольно долгая поездка, мадам Фрейсс. Согласно картам Google, около четырех часов”.

“Я полагаю, это было бы правильно. Хотя Марку нравились быстрые машины, и он доводил их до предела, месье Маклеод. Я уверен, что он, вероятно, сократил время на тридцать-сорок минут”.

“Даже, итак ... Поездка туда и обратно за семь часов или около того до обеда… Когда он найдет время записать интервью?”

Она бросила на него любопытный взгляд, как будто думала, что он может усомниться в ней. “Иногда он поднимался наверх накануне вечером. Он видел, как идет служба, а затем уходил. Он был постоянным участником утреннего шоу Tele Matin на France 2. И это выходит в прямом эфире. Они включали его где-то между семью и восемью. А потом он был в пути домой. Очень редко он уезжал в Париж ближе к вечеру, чтобы выступить на одном из ночных круглых столов. А что касается записи… что ж, он был достаточно громким именем, чтобы вещатели согласились с ним. Я видел, как он заводил будильник на два, чтобы вылететь в Париж к шести, а затем вернуться к полуночи ”.

“Почему он чувствовал себя обязанным вести эти трансляции?”

“Если вам интересно, было ли это эго, то я должен был бы сказать "да". В какой-то степени так оно и было. Но в них также была очень практическая цель, месье. Марк понимал, что если вы собираетесь привлечь клиентов в ресторан, спрятанный в отдаленном уголке Центрального массива, то вам придется постоянно держать его в поле зрения. Если у вас есть ресторан в Париже, заполнить его несложно, особенно если у вас три звезды. Но здесь... ” Она посмотрела на открывающийся вид. “Если ты застрял здесь, тогда тебе придется убедить гору прийти к тебе”.

Энцо кивнул и снова наполнил свою чашку кофе, прежде чем потянуться за другим круассаном. “Чем еще Марк занимался в Париже, мадам Фрейсс?”

Она приподняла брови, но он мог видеть в ее глазах, что ее удивление не было искренним. “Что ты имеешь в виду?”

“Я понимаю, что Марку нравилось ставить деньги на лошадей. На самом деле, более чем нравилось. Это был ежедневный ритуал”.

Все тепло, которое вдова шеф-повара могла бы проявить к Энцо, когда он только появился, теперь исчезло вместе с солнцем, когда оно скрылось за проплывающим облаком. Ее тон был ледяным. “Я не уверен, что понимаю точку зрения, которую вы пытаетесь донести”.

“Мне просто интересно, участвовал ли он когда-нибудь в гонках, когда был в Париже”.

“Я понятия не имею, где вы это услышали. Но это абсолютно неправда”.

“Я ничего не слышал, мадам Фрейсс. Я просто спрашиваю”.

Ее лицо сильно покраснело, и она с некоторым трудом сдерживала свой гнев. Было ли это настоящим или притворным, Энцо не мог сказать. Но он заметил, что темные круги под ее глазами стали полутемными. “Да, ему нравилось это странное трепетание”. Ее голос был ломким, но контролируемым. “Все это знали. Но не было и речи о том, что у него были проблемы. Вообще никаких. Она отодвинула свою чашку и чопорно поднялась. “А теперь, если ты меня извинишь, у меня впереди очень напряженное утро”.

Энцо наблюдал, как она широкими шагами удаляется через столовую, затем повернулся обратно, вынужденный открывшимся видом окинуть взглядом калейдоскоп цветов, который характеризовал плато. И он удивился тому, что она использовала слово “проблема”. Возможно, эта мысль была у него в голове, но, хотя он на самом деле не озвучивал ее, она озвучила.

Глава двадцать третья

Энзо нашел Гая в пещере. В северо-западном углу подвала у него был небольшой кабинет, и Энцо увидел, как в нем горит свет, отражающийся от рядов драгоценных бутылок, выстроившихся на стеллажах от пола до потолка. Его шаги эхом отдавались от скалы, когда он направлялся к дальней стороне пещеры, ощущение культуры, богатства и истории окружало его со всех сторон, темное жидкое золото в более темных пыльных бутылках.

Гай оторвал взгляд от своего компьютера, когда огромная фигура Энзо заполнила открытый дверной проем. Его лицо озарилось улыбкой. “Доброе утро, Энзо. Надеюсь, хорошо выспался”.

Энцо с сожалением приложил руку ко лбу и скорчил гримасу. “Слишком много виски”.

“Черт возьми, чувак! Тебе вредно пить в одиночестве. Ты должен был крикнуть мне. Я бы помог тебе с бутылкой”. Он ухмыльнулся и махнул рукой в сторону своего компьютера. “Обновляю свой инвентарь. Сегодня утром мне доставили довольно превосходное бордо 2005 года. Меня так и подмывает открыть бутылку, чтобы дать вам попробовать его. Боюсь, это очень расстраивает, но инвентаризация на первом месте ”. Он окинул взглядом свою уникальную коллекцию вин. “Вино, повсюду вино, и ни капли, чтобы выпить”.

Энцо склонил голову в знак признательности, улыбаясь. “Значит, ты знаешь своих английских поэтов”.

Гай театрально поднял челюсть и процитировал по памяти.

“И каждый язык, через полную засуху,

Был иссушен на корню:

Мы не могли бы говорить, не больше, чем если бы

Мы задыхались от сажи”.

Энцо ухмыльнулся. “Древний моряк”.

“Представь, Энцо, ты умираешь от жажды, и тебя окружает вода, которую ты не можешь пить. Я просто благодарю Господа, что я не алкоголик”. Он усмехнулся. “Я бы не хотел быть владельцем такой пещеры и не иметь возможности выпить что-нибудь из этого”.

Энзо покачал головой. “Ну, как бы то ни было, парень, даже если ты доживешь до ста лет, ты сможешь выпить лишь малую толику этого”.

“Ах, но я могу выбрать любую часть этого, какую захочу. Вот в чем загвоздка. И в этом-то и заключается удовольствие”. Он повернулся на своем стуле. “Послушай, как бы ты отнесся к тому, чтобы однажды пойти со мной на рынок? Марк обычно ходил на рынки в Клермон-Ферран три дня в неделю. И я до сих пор это делаю. Может, я и не трехзвездочный шеф-повар, но я разбираюсь в качестве продуктов и не хочу перекладывать это на кого-то другого ”.

“Я бы хотел этого”.

“Хорошо. Тогда послезавтра”. Гай сделал паузу и вопросительно посмотрел на Энцо. “Ты хотел, чтобы я сделал что-то особенное?”

Энцо прислонился к наличнику двери. “Я хотел спросить тебя о Жан-Пьере Грауле”.

“Кулинарный критик?”

“Элизабет рассказала мне, что между Марком и Грауле была история вражды. Просто хотела узнать, не могли бы вы сказать мне, почему”.

Гай расхохотался и хлопнул себя по бедрам. “О, Энцо, я могу. Я, конечно, могу. Это одна из моих любимых историй о Марке”. Он посмотрел на часы. “Черт возьми, меня не волнует, что еще рано. Это история, которая заслуживает того, чтобы открыть бутылку. Присаживайтесь”.

И он исчез во мраке пещеры, в то время как Энцо опустился в жесткое кресло и мысленно застонал. Его голова все еще болела после вчерашнего виски. Гай вернулся с бутылкой "Шато Марго" 2005 года выпуска. Выполняя ритуал откупоривания, он сказал: “В этом только восемь процентов мерло и восемь пять процентов каберне Совиньон. Собранное Мерло содержало более четырнадцати процентов алкоголя. Слишком насыщенное для Марго. Поэтому большая его часть пошла на второе вино шато, Pavillon Rouge ”. Он налил каждому из них по маленькому бокалу.

“О, ну, я полагаю, что собачий волос либо убьет меня, либо вылечит”.

Гай нахмурился. “Собачья шерсть?”

Энцо рассмеялся. “Кельты построили целую культуру вокруг необходимости найти лекарство от похмелья. В случае, если у вас есть шерсть собаки, которая вас укусила, лекарство, скорее всего, то же самое”.

“Ах. Тогда стоит попробовать”. Гай вдохнул вино, взболтал его, вдохнул еще раз, а затем сделал небольшой глоток, чтобы промыть десны. “О”, - сказал он, и выражение экстаза отразилось на его лице. “Попробуй, скажи мне, что ты думаешь”.

Энцо втянул кислород в рот вместе с вином. Он почувствовал, как ароматы наполняют его голову. “Сенсационно”, - сказал он. “Чудесная гармония”.

“Да, в первых сообщениях говорилось, что оно, возможно, чересчур танинное, но оно хорошо выдерживается. Я не скажу вам, сколько это стоило”. Гай наполнил их бокалы и задумчиво отхлебнул из своего. “Да… Граулет”. И он снова рассмеялся. “Напыщенный осел. Независимый критик. Пишет для нескольких парижских газет и ведет пару собственных онлайн-блогов. Самозваный ценитель хорошей кухни от имени нас, бедных, невежественных плебеев. Он крадется по лучшим ресторанам в различных масках, делая тайные фотографии, а иногда и видео, для своего блога. Он считает, что Michelin выступает за все скучное и старомодное во французской кухне, и просто обожает обрушивать на своих трехзвездочных любимцев свою самую яростную критику ”.

“Я думал, он известен тем, что "открывает" свои собственные выдающиеся рестораны”.

“О, он такой. Он обожает находить неоткрытого гения, работающего на кухне какого-нибудь малоизвестного бистро, спрятанного в укромном уголке Парижа, и показывать его миру ”. Гай фыркнул. “Я сам попробовал несколько из них и не могу сказать, что когда-либо был особенно впечатлен”.

“Так как же они с Марком дошли до того, что скрестили мечи?” Энцо пропустил еще вина через язык и почувствовал, как успокаивающее тепло алкоголя снимает головную боль.

Гай присел на край своего стола. “Вскоре после того, как Марк получил свою третью звезду, Граулет пришел попробовать стиль Фрейсс для себя. Не делал секрета из своего присутствия, и, несмотря на то, что все из кожи вон лезли, чтобы угодить ему, он был действительно довольно неприятным. Марк никогда раньше не был объектом его критики, и поэтому был вполне готов признать презумпцию невиновности. То есть до тех пор, пока на следующей неделе не появилась его колонка, в которой он критиковал Марка за его дорогую, переоцененную, недожаренную, лишенную воображения кухню ”.

“Как отреагировал Марк?”

“Сначала он был в ярости. А затем обижен. А затем впал в депрессию. Это повергло его в мрачное уныние почти на месяц. Ничто из того, что кто-либо мог сказать, не могло вывести его из этого состояния. Но, как назло, в следующем месяце ему пришлось отправиться в Париж, чтобы преклонить колени у ног мишленовских богов ”.

Энцо нахмурился. “Что ты имеешь в виду?”

Гай отхлебнул еще своего нектара. “Каждый год процессия трехзвездочных шеф-поваров предстает перед директором для своего рода отчета о результатах семестра. Все толпой один за другим входят в восьмиэтажное здание на авеню Бретей № 46. Никто не прочь совершить паломничество. Даже сам великий Поль Бокюз.

“Это был первый раз, когда Марка попросили пойти и преклонить колени перед самим режиссером. Но это был не тот режиссер, который присудил ему третью звезду. В том году Нэгеллена заменил некто Дерек Браун. Ради бога, англичанин! Вы можете себе представить? Какой-то чертов росбиф рассказывает нам, лягушатникам, что такое хорошая французская кухня!” Он рассмеялся. “На самом деле, он был хорошим человеком, Браун. Но не показывай виду, что я тебе это говорил ”.

Энцо ухмыльнулся.

“В любом случае, находясь в Париже, Марк встретился с несколькими своими трехзвездочными соотечественниками. В частности, с парой, которая также подверглась язвительному обращению Грауле. Они посвятили Марка в маленький заговор, который вынашивали, и он был только рад принять в нем участие.

“Молодой шеф-повар, который работал помощником одного из них, только что открыл небольшое бистро в Клиши, прямо на окраине Парижа. Открывался ресторан Graulet. Стратегически размещенный намек предупредил его о том, что это конкретное бистро может стать отличной ‘находкой’ для его блога. Итак, он забронировал столик и в одном из своих нелепых переодеваний появился инкогнито с группой друзей. Чего он не знал, так это того, что заказанная им еда готовилась для него на кухне теми самыми трехзвездочными поварами, таланты которых он так недавно высмеивал. Гай наполнил их бокалы и снова рассмеялся при воспоминании.

“Конечно, его еда была ‘великолепной’. Об этом он написал в своем блоге, восхваляя этого талантливого молодого шеф-повара, которого он ‘открыл’ для the rafters. На следующий день ”три мушкетера", как их стали называть, объявили средствам массовой информации, что в тот вечер они действительно готовили ужин Грауле."

Энзо рассмеялся. “Что, должно быть, заставило Граулета почувствовать себя немного идиотом”.

“Полное унижение”. Лицо Гая положительно засияло от восторга при воспоминании об этом моменте. “Граулету потребовалось много времени, чтобы прийти в себя. По какой-то причине он вбил себе в голову, что Марк был заводилой. Но он не осмелился снова критиковать его. На самом деле, насколько мне известно, он больше никогда не упоминал Марка в своих колонках или блогах ”. Его лицо потемнело. “Пока, конечно, он не стал первым, кто опубликовал слух о том, что Марк Фрейсс был на грани понижения рейтинга до двух звезд”. Он задумчиво уставился на темно-красную жидкость в своем стакане. “Что, я не сомневаюсь, доставило ему величайшее удовольствие”.

Глава двадцать четвертая

Квартира Доминик находилась на третьем этаже шестиэтажного дома, встроенного в склон холма ниже средневекового центра Тьера. Французские окна выходили на небольшие балконы, с которых открывался потрясающий вид на остальной город, раскинувшийся внизу, и на большую кривизну долины за ним.

Когда Энцо прибыл, было темно, мерцающие огни человеческого жилья внизу, в долине, создавали обратный небосвод. Таша набросилась на него, как только он приехал, взволнованная, запыхавшаяся и отчаянно желающая завести друзей. Она была красивым золотистым лабрадором-ретривером с гладкой шерстью, и Энзо не потребовалось много времени, чтобы повалить ее на пол, участвуя в притворной битве и пытаясь избежать трепещущего розового языка, которым Таша, казалось, вознамерилась облизать все его лицо.

Доминик стояла, беспомощная от смеха. “Я думаю, ты ей нравишься”.

“Я думаю, что да”, - сказал Энцо, задыхаясь, чтобы перевести дыхание. “У меня есть это фатальное влечение к женщинам. Они не могут передо мной устоять”. Ему удалось перевернуть собаку на спину и потереть ей живот. Почти сразу Таша расслабилась, подняв лапы в воздух, согнутые в суставах. “Понимаешь, что я имею в виду?”

“До тех пор, пока ты не попробуешь это со мной!”

Энзо ухмыльнулся. “Портит удовольствие!” На морде Таши появились легкие признаки седины вокруг усов. “Она не молода. Должно быть, она была у тебя долгое время”.

“Ей десять, но она у меня всего год. Большую часть своей жизни она была полицейской собакой-ищейкой. Они всегда стараются найти хорошие дома для собак, когда выводят их на пенсию. Я оказался в нужном месте в нужное время и нуждался в друге ”.

“Она красавица”. Энцо растянулся рядом с собакой, опираясь на локоть и нежно поглаживая ее грудь и живот”.

Доминик нежно улыбнулась ему. “Я бы не назвала тебя любителем домашних животных”.

“Я всегда любил собак. Но, живя в городе, как я, и часто бывая вдали, я никогда не считал правильным заводить их ”.

Доминик подобрала беспорядочный букет цветов с пола, куда они упали при первом нападении Таши. “Я так понимаю, это предназначалось мне?”

“Нет, это для Таши. На вешалке для одежды есть бутылка вина для тебя”.

Доминик безудержно рассмеялась. “Вы забавный человек, месье Маклауд”.

“Энзо”. Он поднялся на ноги, и Таша немедленно поднялась на свои, готовая продолжить игру. Но Доминик подняла палец и резко, предупреждающе выпустила воздух через передние зубы. Настоящий вожак стаи. Таша остановилась и посмотрела на нее печальными глазами, которые расширились и взволновались, когда ее хозяйка подняла черный резиновый мяч размером с теннисный.

“Кровать!” Сказала Доминик. И Таша немедленно побежала через гостиную туда, где к стене была придвинута большая корзина для собак, застеленная мягкими одеялами. Доминик последовала за ней и отдала ей мяч, который Таша с радостью схватила передними лапами и принялась грызть с почти бешеным наслаждением. “Она любит свой мяч. Я могу заставить ее сделать почти все, что угодно, дав ей мяч в качестве награды ”.

Энзо отряхнулся и поправил свой конский хвост. “Это ее тренировка”.

Доминик бросила на него вопросительный взгляд. “Что ты имеешь в виду?”

“Так они тренируют собак-ищеек. По принципу вознаграждения. И это очень редко еда. Почти всегда любимая игрушка”. Он последовал за Доминик на кухню, где она наполнила вазу водой, чтобы расставить цветы. “Собак совершенно не интересует поиск наркотиков, оружия или чего-то еще, что они натасканы вынюхивать. Их мотивирует награда. Они любят игру с игрушкой в качестве награды. Некоторые из них становятся одержимыми ею. И чем более одержима собака, тем лучше она выполняет свою работу ”.

Доминик оторвалась от своей композиции цветов. “Я этого не знала. Ты настоящий кладезь информации, не так ли?”

Он засмеялся. “Я немного работал с собаками во время моего обучения судебной медицине в Лондоне”. Он понюхал воздух. “Что-то вкусно пахнет”.

“Через минуту будет готово. Боюсь, это просто лазанья. Ничего особенного. Сегодня вечером мы ужинаем по-семейному”.

“Паста идеально подходит для парня по имени Энцо”.

Она ухмыльнулась. “Ты мог бы открыть бутылку вина, которую принес, и налить нам пару бокалов. Они на обеденном столе у окна вон там”. И она кивнула в сторону крошечной столовой рядом с кухней, где мерцающий свет свечей отбрасывал тени, танцующие по стенам.

Энцо принес бутылку и отнес ее в столовую. Маленький круглый столик был накрыт в нише у окна. Он догадался, что летом можно обедать практически на свежем воздухе с открытыми французскими окнами, а потом пить кофе и дижестивы на крошечном балконе. Город, казалось, уходил куда-то вдаль. Окна выходили на запад, так что закаты должны были быть впечатляющими.

Он окинул взглядом свежую, белую льняную скатерть, розовые тканевые салфетки в кольцах из оникса. В массивных подсвечниках из оникса горели три свечи, отбрасывая бледно-оранжевый отблеск на стол с круглыми золотыми подсвечниками. Полированные столовые приборы Thiers были с особой тщательностью разложены на столешницах. Она рассыпала по столу небольшую горсть хрустящих, завивающихся желтых и красных листьев, придавая блюду осенний вид, и он был одновременно тронут и возбужден заботой, с которой она приготовила его для него.

И всего на мгновение у него возникло ощущение очень одинокого человека, жаждущего компании, лишенного любви, тепла и близости, и это наполнило его нежностью.

“Уже налил вина?” Ее голос напугал его, и он повернулся с бутылкой в руке, обнаружив, что она стоит в дверном проеме и наблюдает за ним.

“Как раз собирался”. Он наполнил их бокалы. “Подойди и попробуй”.

Он протянул ей бокал, и они пригубили мягкое фруктово-красное вино Кот-де-Рон в молчаливом восхищении.

“Это прекрасно”, - сказала она.

Он поставил свой стакан и забрал у нее ее, поставив его на стол рядом со своим. И он взял обе ее руки. Он заметил удивление на ее лице. “Я просто хотел сказать тебе спасибо”.

Она рассмеялась. “Зачем?”

Он кивнул головой в сторону стола. “Это”.

Она улыбнулась, и ее руки показались ему очень маленькими в его. И почти прежде, чем он понял, что происходит, он привлек ее в свои объятия, удерживая ее там, чувствуя, как она тоже обвила его руками, усиливая их хватку. Он тыльной стороной пальцев откинул волосы с ее лба, и она подняла глаза, чтобы встретиться с ним взглядом. Затем внезапно она снова рассмеялась и сказала: “Лучше не говорить слишком рано. Ты еще не попробовал мою лазанью ”. Они постояли немного, оба смущенные, пока она не понюхала воздух и не добавила: “Мне кажется, я чувствую запах горелого”.

Он отпустил ее, чтобы поспешить на кухню. Конечно, он знал, что ничего не подгорело. Это был просто ее способ избавить их обоих от этого момента, но в каком-то смысле он был бы счастлив, если бы этот момент никогда не заканчивался. Может быть, он был так же одинок, как и она.

На закуску у них была фуа-гра и тосты, и ей пришло в голову посыпать тарелку "флер де сель" и украсить крошечными шариками фигового конфи. Она также открыла бутылку сладкого белого Monbazillac, который идеально подчеркивал пикантный соленый вкус печени. “Это, ” сказала она, “ самое высокое качество моей высокой кухни. И я ничего из этого не готовила. О, за исключением поджаривания тостов. Я прошла восьминедельный курс, чтобы научиться это делать ”.

“Да”. Энцо торжественно кивнул. “Это один из самых сложных навыков в освоении. Я часто сжигаю свой ”. Он наслаждался ее смехом, который дался ему легко. Когда он поднял глаза, то поймал ее в ловушку своего пристального взгляда и задержал ее там на мгновение. “Я бы с удовольствием как-нибудь приготовил для тебя”.

“Мммм”, - сказала она. “Подгоревший тост. Определенно путь к женскому сердцу”.

“Да, я всегда находил это”.

Она забрала их пустые тарелки и удалилась на кухню, чтобы вынуть лазанью из духовки. Он почувствовал запах говядины и плавленого сыра, помидоров и зелени и на мгновение перенесся в свое детство, к блюдам болоньезе и лазанье, которые готовила его мать, и простым спагетти с домашним томатным соусом. С тех пор он никогда не пробовал ничего более вкусного. Ему было интересно, какие воспоминания остались у Джека о тех днях и думал ли он вообще о них. Джек невзлюбил мать Энзо с пылом, который был почти расистским.

“Пенни для них”.

Он оторвал взгляд от своего транса, когда Доминик принесла блюдо с обжигающе горячей запеканкой и поставила его на коврик рядом с парой тарелок и сервировочной ложкой. “Просто думаю о еде, которую готовила для нас моя мама, когда мы были детьми”.

“Мы? Я думал, у тебя нет братьев или сестер”.

Его сердце подпрыгнуло. Как легко было быть пойманным на лжи. “Я имел в виду только семью”.

Она подала каждому из них по большой порции дымящейся лазаньи и принесла из кухни миску с салатом. “Угощайтесь”. И она смотрела, как Энцо накладывает пару порций салата поверх лазаньи. “Я тут подумал ...”

Энцо поднял глаза, ухмыляясь. “Это может быть опасно”.

Но она не ответила на его улыбку. “О тебе и Шарлотте”. И его улыбка тоже погасла. “Это нечестно, Энцо. Она не имеет права отказывать тебе в доступе к твоему сыну”.

Он пожал плечами, совсем не уверенный, что хочет вступать в дискуссию по этому поводу. “Таков был уговор”.

“К черту эту сделку!” Он был поражен ее страстью. “Она угрожала лишить жизни твоего будущего ребенка, если ты не согласишься держаться подальше. Это было жестоко и несправедливо, и у тебя не было выбора. Но сейчас она не может угрожать тебе жизнью ребенка. И это все меняет. У тебя есть все основания заявлять о своих правах как отца. Ты должен пойти к ней, Энцо, и потребовать, чтобы она позволила тебе увидеть твоего сына ”.

Ее вспышка гнева на мгновение лишила его дара речи.

Но она не закончила. “Это не выходило у меня из головы с тех пор, как ты рассказал мне об этом. Я с трудом могла уснуть, думая об этом. Это просто неправильно!”

Ее очевидное возмущение и забота о нем глубоко тронули его. Он потянулся через стол, чтобы взять ее за руку и нежно сжать. “Ты говоришь как моя дочь”.

“Который из них?”

“Ну, на самом деле, они оба. Они никогда не дают мне дослушать до конца”.

“И они тоже не должны. Он не просто твой сын, он их брат. Они тоже заинтересованы в этом”.

Энцо медленно кивнул. Это был первый раз, когда он посмотрел на это с такой точки зрения. Девушки никогда не высказывали этой мысли, только свое возмущение от его имени. Он выдавил из себя улыбку. “Посмотрим”. Он вонзил вилку в лазанью, и ее соблазнительный аромат поднялся с его тарелки вместе с паром. Затем они несколько минут ели в тишине.

“Мне жаль”, - сказала она наконец. “Я просто должна была снять это с себя”.

“Не стоит. Я ценю твою заботу. Я действительно ценю”.

“Я не хотел портить вечер”.

“Ты не ела”. Он взял еще кусочек со своей тарелки. “Лазанья великолепна”.

Она выдавила из себя смех. “Так же хорош, как у твоей матери?”

Энцо погрозил ей пальцем. “Ты не можешь задавать мужчине подобные вопросы, Доминик. Несправедливо заставлять его выбирать между своей матерью и другой женщиной”.

На этот раз ее смех прозвучал более свободно. “Думаю, что нет”.

“Достаточно сказать, что мой отец, вероятно, влюбился бы в тебя в мгновение ока”.

“А его сын?” Ее лицо мгновенно покраснело. Возможно, она сама удивилась собственной прямоте.

Он улыбнулся. “Его сын слишком стар для тебя”. И он с легким уколом вспомнил, как Шарлотта использовала аргумент о возрасте в защиту своего будущего сына. Энцо, по ее словам, был достаточно взрослым, чтобы быть дедушкой мальчика, и это было не то, чего она хотела для него.

“У нас уже был этот разговор раньше”.

Он поймал себя на пристальном взгляде темных глаз, сияющих в свете свечей. “У нас есть”. Он поднял бокал с вином, чтобы запить лазанью. “Я думал, Доминик, о сумке, которую Марк Фрейсс носил на ремне вокруг талии”.

“Ах”. Доминик откинулась на спинку стула со слегка грустной улыбкой и поднесла бокал к губам. “Тонкая, или не очень тонкая, смена темы”.

“Нет”. Он вернул ей улыбку. “Просто кое-что, о чем я думал с тех пор, как попал сюда”.

“О? Почему?”

“Таша”.

Доминик нахмурилась. “Я не понимаю”.

“Ваше начальство использовало пропавшую сумку, чтобы выдвинуть идею о том, что мотивом убийства Фрейсса могло быть ограбление, верно?”

“Да”.

“Но кто-то, убегающий, вряд ли может иметь при себе ценные вещи. Даже если бы его убийца пытался ограбить Марка, один взгляд в сумку сказал бы ему, что в ней нет ничего ценного. Я имею в виду, если бы он хотел телефон, он бы просто взял его ”.

“Я полагаю, он бы так и сделал”.

“Так почему он взял сумку?”

Доминик на мгновение прокрутила это в уме. “Чтобы это выглядело как ограбление?”

“Именно”.

“Возможно, убийца просто взял сумку и не заглядывал в нее, пока не убрался с места преступления”.

“В этом случае он, вероятно, просто взял бы телефон и выбросил сумку. Он, конечно, не хотел бы, чтобы его застукали с ним”.

“Так к чему это ведет?”

“Вы сказали мне, что обыскали местность”.

“Да. Офицеры из научной полиции. Они ничего не нашли”.

“Для чего Ташу учили нюхать?”

Доминик пожала плечами. “Я не знаю. Что-нибудь, чем они напоили ее, я думаю”.

“Значит, если бы мы дали ей понюхать что-нибудь от Марка Фрейсса и отпустили ее возле бурона, есть вероятность, что она подхватила бы что-нибудь, что все еще хранило бы его запах?”

“После семи лет? Это довольно маловероятно, не так ли?”

“Любые следы, конечно, были бы смыты в то время. Но запах может годами оставаться на предметах. Все, что там, наверху, принадлежит Фрейссе, может все еще нести на себе его запах ”.

Доминик кивнула в сомнительном согласии. “Думаю, стоит попробовать”. Она допила вино, и он снова наполнил ее бокал. “Я помню, как унаследовала шарф от тети, когда была ребенком, и на нем еще много лет оставался ее запах. Неважно, как часто я его надевала”.

“Значит, завтра мы первым делом отведем Ташу наверх?”

“Конечно”.

“И не забудь отобрать у нее мяч. Такова игра, помнишь?” Он доел лазанью и начисто вытер тарелку кусочком влажного дрожжевого хлеба. “Это было восхитительно. Моя мать возненавидела бы тебя ”.

На десерт были ломтики свежего манго и ванильное мороженое. После этого они перешли в гостиную, устроившись вместе на диване при свете догорающих углей в открытом очаге. Там, под бдительным взглядом Таши, они пили кофе и арманьяк. Доминик сидела сбоку, поджав одну ногу под себя, другую подогнув под подбородок, обхватив руками голень, и наблюдала за ним, пока он рассказывал об обучении, которое привело его к тому, что он стал экспертом по анализу серьезных серийных преступлений, специализирующимся на расшифровке образцов крови на местах крупных преступлений.

Он рассмеялся. “Отличная тема для разговора, чтобы завершить романтический вечер. Анализ брызг крови и волос”.

Она покачала головой. “Что, черт возьми, заставило тебя бросить все это”.

Он пожал плечами и просто сказал: “Люблю”.

“Должно быть, она была очень особенной”.

“Она была”.

“Ты все еще скучаешь по ней?”

“Не проходит и дня, чтобы я не думал о ней. И я вижу ее в нашей дочери каждый раз, когда смотрю на Софи”.

“Ты когда-нибудь думал о том, чтобы завести серьезные отношения с кем-то еще?”

“Да. С Шарлоттой. По крайней мере, это было серьезно для меня. Но не для нее, как оказалось. Она слишком ценила свою независимость ”.

“Независимый иногда может быть просто другим словом, обозначающим одиночество”.

Энцо повернул голову, чтобы посмотреть на нее. Она выглядела прелестно в угасающем свете камина. Узкие джинсы, мужская белая рубашка, натянутая на бедра, длинные рукава закатаны до локтей, босые ноги. “Тебе одиноко, Доминик?”

Она долго колебалась. “Очень”.

Он протянул руку и коснулся кончиками пальцев ее щеки, и она развернулась, чтобы пересечь диван и обхватить его голову руками. Их лица были очень близко. Он чувствовал ее дыхание на своей коже. Их губы соприкоснулись, без всякого ощущения, что кто-то из них инициировал это. Мягкий, сладкий поцелуй, полный нежности. Она немного отстранилась. “Ты можешь остаться, если хочешь”.

Он почувствовал, как в животе у него запорхали бабочки, а в чреслах разгорается глубокое желание. “Я хочу”.

Глава двадцать пятая

Ветер стих, и в воздухе стояла странная, холодная тишина, когда он с первыми лучами солнца подъезжал из Тьера в Сен-Пьер. Он хотел вернуться в свою комнату до того, как кто-нибудь узнает, что он провел ночь в другом месте. У него также была другая причина вернуться до завтрака.

Он припарковался под голыми ветвями платанов и пошел, по щиколотку увязая в опавших листьях, к входной двери. Где-то глубоко внутри него все еще было теплое, размытое сияние. Вкус Доминик задержался на его губах, как и ощущение ее, заключенной в его объятия, какой она была всю ночь, положив голову ему на плечо и нежно мурлыкая.

Сам Энцо спал очень мало, но не чувствовал усталости. Комфорт близости сделал его более расслабленным, чем он был за очень долгое время. Он смаковал это в течение всех темных часов ночи, периодически задремывая, его захлестывали смутные эротические сны, которые терялись из виду или памяти, когда он снова всплывал в сознание. В некотором смысле он не хотел спать, как будто, делая это, он мог пропустить все это; ощущение ее кожи на своей; близость и тепло другого человеческого существа.

Энн Крозз была за стойкой администратора, когда он вошел через вращающуюся дверь в вестибюль, принеся с собой холодный воздух раннего утра. Он взглянул на нее и увидел, как на ее лице промелькнул легкий вопросительный взгляд, как будто ей было интересно, что он мог делать вне дома в это время. Но она не собиралась спрашивать, а он не собирался давать никаких объяснений. Он кивнул и немедленно повернулся к лестнице, следуя по ней до первой площадки.

Вернувшись в свой номер, он быстро принял душ и оделся, все время вполглаза поглядывая на часы. Последние несколько утра Элизабет спускалась к завтраку ровно в восемь. Он не хотел пропустить ее сегодняшний спуск в столовую.

К 7:55 он стоял спиной к стене рядом с дверью своей комнаты, прислушиваясь. Было несколько ложных тревог; еще один гость спускался на завтрак; горничная несла поднос с завтраком в комнату дальше по коридору. Каждый раз, когда он слышал движение, он приоткрывал дверь, чтобы посмотреть, кто это.

Наконец, немного позже, чем в предыдущие утра, он услышал, как в коридоре открылась дверь и быстрые шаги, смягченные глубоким ворсом коврика. Он приоткрыл свою дверь сразу после того, как они прошли, и увидел Элизабет, направляющуюся к лестнице.

Он позволил ей несколько минут поудобнее устроиться в столовой, прежде чем выскользнуть в коридор и поспешить к ее квартире. У двери в кабинет Марка Фрейсса он остановился и подергал ручку. К его ужасу, дверь была заперта. И он подумал, не узнала ли каким-то образом Элизабет о его вторжении в нее прошлой ночью. Но он отбросил эту идею. Это был классический случай захлопывания двери сарая после того, как лошадь убежала. Только теперь лошадь вернулась и не смогла снова войти.

Он выругался себе под нос. Это должно было немного усложнить ситуацию. Он быстро двинулся по коридору к двойным дверям, ведущим в апартаменты Элизабет. С большей надеждой, чем ожидание, он дернул ручку и, к своему удивлению, обнаружил, что она не заперта. Он быстро вошел внутрь и закрыл за собой дверь.

Он слышал, как кровь пульсирует у него в голове. Теперь он действительно пересек границу. И отсюда не было пути назад, если его поймают.

Он проскользнул, как призрак, через стерильную тишину ее гостиной в спальню. Здесь было тепло, пахло простынями и телами. Скомканные покрывала были небрежно отброшены в сторону, розовая ночная рубашка кучей валялась на полу. Предположительно, такими вещами занимался персонал.

Одежда, которую когда-то носил Марк Фрейсс, все еще висела на вешалке в шкафу. Аккуратные ряды выстиранных рубашек, пиджаков, брюк. Маловероятно, что его запах переживет стиральную машину или поездку в химчистку. Возможно, его обувь. Глаза Энцо пробежались по аккуратному ряду обуви, выстроившемуся под развешанной одеждой. Но спрятать ботинок, когда он пытался покинуть отель, на практике могло оказаться сложнее, чем в теории. Полки возвышались одна над другой в дальнем конце шкафа, за перилами. Нижнее белье. Трусы и майки. Носки. Все тщательно выстиранное. А затем над ними - стопка аккуратно сложенных зимних шарфов. Он вспомнил рассказ Доминик о шарфе, доставшемся ей по наследству от тети, и о том, какой ее запах сохранялся в течение многих лет после ее смерти. В общем, шарфы были вещами, которые люди носили и убирали, носили и убирали. Как часто, если вообще когда-либо, их стирали?

Он протянул руку и снял сложенный шелковый шарф с узором Пейсли, подбитый кашемиром верблюжьего цвета. Развернув его, он сразу увидел, что волосы мертвеца все еще местами прилипли к шерсти. Он поднес его к лицу и вдохнул. Там был слабый влажный запах, похожий на то, что можно найти в подвале. Намек на что-то надушенное. Возможно, лосьон после бритья. И что-то еще со слегка кисловатой ноткой, похожее на запах несвежего тела. Он был уверен, что это был лучший пример, который он мог найти, чего-то, что все еще хранило запах мертвеца.

Звук открывающейся двери в гостиную Элизабет Фрейсс заставил его сердце замереть. Его лицо горело от шока, он стоял неподвижно, прислушиваясь, почти парализованный. Он услышал, как она прочистила горло, и понял, что попал в ловушку. Его разум включился в сверхпривод, просчитывая все возможные альтернативы, открытые для него. Их было немного, так что это не заняло много времени.

Он закрыл дверцу шкафа и двинулся к двери в кабинет Марка со всей осторожностью человека, ступающего босиком по стеклу. Если дверь была заперта, игра окончена. К его огромному облегчению, ручка повернулась в его пальцах, и дверь открылась с едва слышным скрипом петель. В его голове это прозвучало как звук пилы, режущей сталь. Он быстро перешел из одной комнаты в другую и захлопнул дверь, как раз в тот момент, когда услышал, как из гостиной открывается дверь спальни.

Он в панике огляделся. Спрятаться было негде. И тут он увидел ключ в двери, ведущей в холл. Три длинных, мягких шага привели его к двери. Он повернул ключ, нажал на ручку и вышел в коридор, как раз когда услышал, как из спальни открывается дверь в кабинет.

Он почти побежал по коридору, нащупывая ключ-карту, чтобы войти в свои комнаты, закрывая за собой дверь и прислоняясь к ней спиной, слыша и чувствуя, как колотится о ребра его сердце. Если бы кто-нибудь попробовал открыть дверь кабинета, он или она знали бы, что она была не заперта изнутри. Но никто его не видел, и он не оставил никаких следов. Не было ничего, что указывало бы на него. Любой из обслуживающего персонала мог разблокировать его для доступа и забыл повторно заблокировать.

Он посмотрел на шарф, все еще зажатый в его руке. Это был, возможно, самый длинный снимок, который он когда-либо делал. Но ему нужны были доказательства, неопровержимые доказательства. С чего начать. Он знал, что без этого у него было мало или вообще не было шансов когда-либо выяснить, кто убил самого известного шеф-повара Франции.

Глава двадцать шестая

Энцо встретил Доминик на парковке у подножия трассы, которая вела через лес к старому бурону. Он припарковал свой 2CV рядом с темно-синим жандармским фургоном и был встречен ласковым нападением возбужденной Таши, которая танцевала и прыгала вокруг него, как безумный дервиш.

Между ним и Доминик был момент странности. Ее униформа создала дистанцию между ними, и ни один из них не был уверен, уместен ли поцелуй. Казалось, вся интимность прошлой ночи исчезла, как снег, растаявший на воде. Какое-то невысказанное соглашение, которое каким-то образом возникло между ними, поставило бизнес выше личного удовольствия. В конце концов, они расследовали убийство человека.

“Ты что-нибудь получил?”

Он кивнул и похлопал по выпуклости под молнией своего анорака. “Шарф. На нем все еще осталось немного его волос”.

“Хорошо. Поехали”.

И они двинулись вверх по деревьям. Дождь струился сквозь непривычную тишину вокруг них, как туман, пропитывая все, к чему прикасался. Таша бежала вперед, лаяла на тени, улавливала запах кроликов или оленей и зигзагами убегала через мокрые сосны по бесплодным касательным.

Когда, наконец, они вышли из-под прикрытия деревьев, Энцо почувствовал, как дождь просачивается в его душу. Его брюки промокли, воротник рубашки под непромокаемым плащом был мокрым, волосы прилипли к голове. Даже его ноги были влажными. Лицо Доминик было розовым и влажно блестело, когда она повернулась, чтобы подождать, пока он догонит ее. Таша уже бежала прочь по сухой траве на склоне холма, не обращая внимания на дорогу, упиваясь своей свободой.

Энцо и Доминик, однако, проследовали по тропе до того места, где она сворачивала и круто поднималась к плато. Мокрая каменная тень разрушенного бурона появилась на горизонте над ними, как призрак. К тому времени, как они добрались до него, Энцо задыхался, и они стояли внутри, укрываясь от дождя, пока он не пришел в себя.

Доминик позвала Ташу, и собака, прыгая, вошла внутрь, чтобы присоединиться к ним. Жандарм заставил ее сесть. Энзо достал шарф Марка Фрейсса, чтобы дать ей понюхать его. Таша зарылась носом в шерсть, с интересом принюхиваясь к этим новым и неожиданным запахам, миллионы крошечных рецепторов в ее носу регистрировали и переводили их в закодированные сообщения, которые отправлялись и сохранялись в ее мозгу.

Доминик наблюдал, как она впитывает запах, оставленный в этом мире мертвецом более семи лет назад. “Это удивительно. Как будто ее обоняние даже важнее зрения”.

“Это, ” сказал Энцо, “ запахи для собаки создают своего рода архитектуру окружающего мира, которую их мозг преобразует в мысленную картину. Обоняние Таши в тысячу раз лучше нашего. У нее около двухсот миллионов носовых обонятельных рецепторов, и она может улавливать запахи в концентрациях, почти в сто миллионов раз меньших, чем у нас. Если бы мы попросили ее, она могла бы обнаружить одну каплю крови в пяти литрах воды ”.

Она взглянула на него, ее глаза расширились от удивления. “Ты знаешь свое дело”.

Он ухмыльнулся. “Я верю”.

Доминик полезла в карман и достала черный шар, который был объектом одержимости Таши. Это сразу возбудило ее интерес, заставив отказаться от шарфа, но Доминик мгновенно убрала мяч, чтобы спрятать его за спину и снова надеть шарф.

Началась тренировка Таши. Она вспомнила игру, и ее глаза засияли от возбуждения. Затем она рявкнула, когда Доминик держала мяч вне досягаемости и указала на дверь.

“ Allez! Алле!” - крикнула она, и Таша выскочила под дождь. Энзо и Доминик последовали за ней, изо всех сил стараясь не отставать, в то время как Таша бегала влево и вправо, уткнувшись носом в землю, абсолютно сосредоточенная на поиске запаха, который, как она знала, принесет награду в виде ее мяча. Некоторое время она следовала по тропинке над линией деревьев, затем пошла бродить среди скал на плато, время от времени поднимая голову, чтобы понюхать воздух, попробовать его ароматы.

Через пятнадцать минут ее одержимость уводила ее все дальше и дальше от бурона, но безуспешно. Энзо и Доминик с трудом поспевали за ними, и что-то в огромном открытом пространстве плато и густоте леса на склоне холма заставило Энзо осознать, насколько это безнадежно. Слова "иголка" и "стог сена" пришли ему на ум, но даже их, казалось, было недостаточно для измерения грандиозности задачи, которую они поставили перед собакой, и шансов на то, что она найдет то, чего там могло даже и не быть.

Доминик стояла, уперев руки в бедра. “Похоже на пустую трату времени”, - сказала она и позвала Ташу по имени. Ее голос разнесся по склону холма, прежде чем его поглотил дождь. Но одержимость Таши делала ее глухой или, по крайней мере, невосприимчивой к зову своей хозяйки. Она была в двухстах или трехстах метрах от нее и исчезла за деревьями. Доминик вздохнула и посмотрела на низкие облака, которые, казалось, висели прямо у них над головами. Дождь теперь был больше, чем туман, и Энцо слышал, как он выбивает дробь по их водонепроницаемым курткам. “Я думаю, со временем она сдастся. Мы должны вернуться в убежище бурона. Она знает, где нас найти.”

Они устало поплелись обратно через плато к старому разрушенному убежищу и втиснулись в сырость и темноту под лаузами, чтобы с несчастным видом вглядеться во мрак. Долину под ними поглотили облака и дождь. Воздух был сырым, и Энцо не был уверен, чувствовал ли он когда-либо такой холод.

Доминик потянулась, чтобы прислониться к потрескавшейся каменной перемычке над дверью, на ее лице застыло мрачное признание неудачи. “Что ты будешь делать, когда все это здесь закончится?”

“Возвращайся в Каор, университет в Тулузе. Через несколько месяцев я начну рассматривать дело номер шесть”.

Она кивнула, зная, что этот мужчина, который так неожиданно появился в ее жизни, снова так же внезапно уйдет. За двадцать четыре часа все изменилось, и в то же время ничего не изменилось. “Это будет твоя первая неудача?”

Энцо позволил себе криво улыбнуться. “Я еще не сдался”.

“Но у вас нет реальных доказательств. Не с чем работать. А это то, что вам нужно, не так ли? Я имею в виду, что вы знаете такого, чего не знали раньше?”

“Я знаю намного больше о самом Фрейссе. Я знаю, что у него и его брата была вражда, которая длилась почти двадцать лет, и что ссора между ними произошла из-за Элизабет. Я знаю, что у Марка Фрейсса были проблемы с азартными играми. Это слова Элизабет, не мои, хотя она отрицала это. Но у него была зависимость, это несомненно, и он был кому-то должен много денег. Я знаю, что у него был роман с женой его секунданта. Роман, который он внезапно прекратил за несколько дней до того, как был убит ”.

Он прошел через все это с ней прошлой ночью, но вот так сгустив краски, заставил его осознать, как мало ему на самом деле оставалось. И он увидел в ее глазах, что она тоже это знала.

Где-то вдалеке они услышали лай Таши. Лай, который глухим эхом разносился среди деревьев, поглощаемый тишиной и сыростью, но который был повторяющимся и настойчивым.

Доминик выглядела встревоженной. “О, боже мой, я надеюсь, с ней все в порядке. Я знаю, что недавно здесь побывали браконьеры. Я полагаю, они могли расставить ловушки. Я никогда не думала об этом ”. Даже когда она говорила, отдаленный лай Таши, казалось, стал хриплым, почти переходящим в скулеж. Доминик выбежала на склон холма, и Энцо последовал за ней, переполненный ужасным чувством вины, зная, что он не смог бы простить себя, если бы что-нибудь случилось с ее собакой.

Они пошли по следу, Энцо изо всех сил старался не отставать, до того места, где они увидели Ташу, исчезающую среди деревьев. Теперь лай был намного ближе и, если уж на то пошло, более неистовым. Доминик продиралась сквозь подлесок, в конце концов оказавшись на оленьей тропе, которая прорезала лес. И она, и Энзо обнаружили, что пропитанная дождем паутина лопается у них на лицах, когда они пробирались по девственной территории, где прошлой ночью в темноте трудились пауки.

Они увидели Ташу на небольшой поляне под ними, на участке папоротника, вырубленном собирающимися животными, вероятно, оленями. Покрытые мхом камни в какой-то момент обнажились на склоне из-за крошечных грязевых оползней. Поперек дороги лежало упавшее дерево. Энцо вскарабкался вслед за молодым жандармом, когда она перелезала через него, и они обнаружили Ташу, отчаянно копавшую землю у подножия одного из камней. Лающий и поскуливающий, возбужденный, почти бешеный.

Доминик присела на корточки рядом с ней, и ее приветствовал трепещущий розовый язык у ее лица и грязные ноги, царапающие ее бедра. Она достала черный шар. Таша выхватила его у нее из рук, затем отодвинулась, жуя его и рыча, бросила и схватила. Работа выполнена. Одержимость вознаграждена.

Энцо присел на корточки рядом с Доминик. “Что она нашла?”

“Я не знаю. Возможно, что-то похоронено здесь, под камнем”.

Энцо достал из кармана пару латексных перчаток и надел их, прежде чем начать убирать землю и камешки, потревоженные собакой. Он добрался до плоской каменной плиты, находящейся в нескольких дюймах ниже поверхности, и разгребал землю пальцами, пока не нащупал ее край, затем поднял ее.

Там, в неглубокой впадине под камнем, лежала выцветшая фиолетовая водонепроницаемая поясная сумка, все еще прикрепленная к поясу.

Шотландец и жандарм обменялись взглядами. “Пропавшая сумка Марка Фрейсса”. Он позволил себе едва заметную улыбку. Он играл с очень, очень большими коэффициентами и выиграл. Сам Фрейсс одобрил бы.

Энцо снял свои грязные и порванные латексные перчатки и заменил их новой парой. Осторожно он извлек сумку из места, где она пролежала семь лет, и почти дрожащими пальцами расстегнул ее. И он, и Доминик заглянули внутрь.

“Боже мой”, - прошептала она. “Телефон и нож все еще там”.

Нож Тьера, мобильный телефон Nokia и сумка, которую Марк Фрейсс когда-то носил на поясе, лежали на столе Доминик в прозрачных пластиковых пакетах для улик. Со всех трех предметов снимут отпечатки пальцев и подвергнут тщательной судебной экспертизе. Но Энцо слишком остро осознавал тот факт, что, хотя он и был ответственен за их обнаружение, у него не было на них никаких прав. Когда их нашли, они сразу же стали официальными уликами в расследовании убийства, которое больше нельзя было считать ‘хладнокровным’.

Доминик упала в кресло, с ее непромокаемых брюк все еще капало на вешалку. “Я отправлю их с курьером в научную лабораторию полиции в Клермон-Ферране. Мы должны получить результаты через несколько дней ”.

Энцо смотрел на вещи мертвеца, найденные на холме, расстроенный, снедаемый нетерпением. “Как насчет того, чтобы отложить это на двадцать четыре часа?”

Она удивленно посмотрела на него. “Почему?”

Он пожал плечами. “Они могут обнаружить, а могут и не обнаружить, что-то интересное. Но в целом, я полагаю, что, вероятно, нет”.

“Какая разница, если ждать двадцать четыре часа?”

“Может быть, вся разница в мире. И что такое один день после семи лет?”

Она сузила глаза и склонила голову набок. “Так что ты предлагаешь?”

“Ты можешь вытереть пыль с телефона, чтобы найти отпечатки пальцев здесь, верно?”

Она кивнула. “Да, я мог бы”.

“Ну, почему бы тебе не сделать это, а потом одолжить мне? Только до завтра”.

Она нахмурилась, а затем рассмеялась. “Почему? Я имею в виду, с ним вряд ли можно совершать звонки. Аккумулятор разрядился много лет назад”.

“Я полагаю, что в Клермоне есть несколько магазинов сотовой связи приличного размера”.

“Конечно. Все крупные поставщики. SFR, Bouygues, Orange… Я знаю, что это было в водонепроницаемом пакете, Энцо, но ты же не думаешь, что они могли заставить его работать?”

“Нет”. Он сел напротив нее. “Но sim-карта цела. И получить доступ к информации на ней должно быть довольно просто. Адреса, номера телефонов. Сделанные звонки. Звонки приняты. Теперь мы точно знаем, что кража не была мотивом убийства. Sim-карта должна быть способна указать нам, с кем он последним разговаривал по этому телефону. И это может иметь решающее значение ”. Он наклонил голову и одарил ее своей самой обаятельной улыбкой. “Разве это не стоит однодневного ожидания? Завтра рано утром я еду в Клермон с Гаем Фрейссом. Мы могли бы узнать это к обеду ”.

Она глубоко вздохнула. “Ты используешь меня в своих интересах”.

“Конечно”.

“Это может стоить мне работы”.

Он покачал головой. “Я не скажу, если ты не скажешь”.

Глава двадцать седьмая

Ярко-желтый Renault Trafic Гая в темноте спускался с холма к автотрассе. Сзади грохотали пустые ящики. Энцо до побелевших костяшек пальцев вцепился в ручку пассажирской двери, но воздержался от выражения мнения, что Гай слишком быстро ехал по мокрым дорогам. Очевидно, что он делал это много раз за эти годы, в любую погоду, и все еще был здесь, чтобы рассказать историю. Предположительно, он знал дорогу так же хорошо, как карту лопнувших вен, которую видел на своем лице каждое утро, когда брился. И о том, что он нашел время побриться перед отъездом этим утром, свидетельствовал сильно острый запах лосьона после бритья, наполнивший кабину.

Он был странно тих, когда они встретились на автостоянке сразу после пяти, и они молча доехали до Тьера, а затем спустились в долину, чтобы выехать на автостраду. Только когда извилистая проселочная дорога вывела их на западное шоссе А72, и огни автомобилей, направляющихся в город, стали ослепительными в зеркале заднего вида, Энцо нарушил молчание. На самом деле, он сделал больше, чем просто сломал его. Он бросил в него бомбу.

“Гай, ты знал о проблемах своего брата с азартными играми?”

Какие бы мысли ни занимали его до сих пор, вопрос Энцо отвлек их. Он бросил хмурый взгляд в сторону шотландца. “Марку, конечно, нравилось ставить несколько евро на лошадей. Но проблема? Где ты это услышал?”

“Его жена”.

Голова Гая снова повернулась. “Элизабет сказала тебе, что у Марка были проблемы с азартными играми?” Он казался недоверчивым.

“Нет, она отрицала, что он это сделал. Без приглашения. Что, по моему опыту, означает, что он это сделал ”.

“Ну ...” Гай, казалось, снова сосредоточил свое внимание на дороге. “Он любил пари, я отдаю тебе должное. Всю свою жизнь. Но когда много лет назад он поставил свою зарплату на игру в петанк, он делал ставку на свои собственные способности ”.

“Может быть, он думал, что кое-что знает о лошадях”.

Гай рассмеялся, но это был смех без юмора. “Марк? Я так не думаю. Никто не выигрывает, ставя деньги на лошадей, Энцо”. Он сделал паузу, и Энзо показалось, что он заметил легкую презрительную усмешку в уголке рта Гая. “Кроме букмекеров”.

Гай подъехал на своем Трафике к торговому входу на крытый рынок Сен-Пьер в старом городе. Сам рынок располагался в уродливом современном здании синего и желтого цветов, которое стояло в тени двух шпилей собора. Контраст с веком элегантности, в котором эстетика когда-то что-то значила, вряд ли мог быть более разительным. Двери и ставни были покрыты граффити, но настоящий вандализм проявился в самом здании. Он испортил эту в остальном очаровательную площадь, на которую выходят кованые балконы изящных апартаментов восемнадцатого века, вдоль которой расположены магазины фирменной еды и цветов.

Энцо последовал за Гаем внутрь, где торговцы предлагали свежие продукты прямо с окрестных ферм массива. Ошеломляющий ассортимент фруктов и овощей, мяса и сыров. Громкие голоса эхом отдавались от стропил на холоде, когда торговцы выкрикивали утренние приветствия и отпускали шуточки, на замерзших пальцах были перчатки без пальцев, ноги топали по твердому бетону, чтобы согреться. Дыхание туманилось и клубилось вокруг их голов, как дым, в то время как только что вымытый из шланга пол отражал верхний свет, как будто его только что покрасили и еще не высушили.

Гай прошелся между трибунами, пожимая руки и выкрикивая приветствия. Все знали его и называли месье Фрейсс. И хотя они использовали знакомое "ту", в том, как они обращались к нему, чувствовалось уважение. Он был одним из них, но каким-то образом поднялся над ними. И это, казалось, было достойно их уважения. Деревенский парень преуспел.

Он оглянулся на Энцо. “Я не буду покупать здесь овощи. Мне нравится покупать их прямо у фермера, но мой мясник бесподобен”. Он остановился в Бушери Клермонтуаз и пожал руку буше. Они несколько минут подшучивали, прежде чем перейти к серьезному вопросу о том, что было доступно, какого качества и сколько это будет стоить. Мясник был мужчиной с румяным лицом, почти без волос и потрескавшимися, кроваво-красными руками. Он продемонстрировал несколько кусков мяса, все еще на кости, разделанные туши овец и свиней, большие темные горы печени. Гай проверил качество мяса и утки, поулес и поулет. Что бы он ни заказал, этого должно было быть навалом, по крайней мере, столько, чтобы накормить несколько сотен ртов в течение нескольких дней, и они оживленно торговались из-за цены, по-видимому, почти до драки, прежде чем, наконец, пожать друг другу руки, улыбаясь и подмигивая, как будто все это было игрой. Что, вероятно, и было.

Гай повернулся к Энзо, когда они направлялись обратно к выходу. “Он все это упакует для меня, а я приду и заберу позже. Сейчас мы отправимся на склад в Brezet и выберем овощи. Затем отправимся на рыбный рынок ”.

“Могу я встретиться с тобой здесь? Есть кое-какие дела, которыми я хотел бы заняться, пока буду в Клермоне”.

Гай казался удивленным, немного разочарованным. “Конечно”. Они спустились по пандусу на площадь, где Гай оставил двигатель фургона включенным, чтобы в кабине было тепло. “Я могу вам чем-нибудь помочь?”

“Мне нужно найти телефонную мастерскую”, - сказал Энцо. “У меня проблема с моим мобильным телефоном”.

“С кем ты?”

“SFR.”

“О, ну тогда без проблем. Я думаю, что один есть прямо за углом, на улице де Гра”. Он неопределенно махнул рукой в сторону дальней стороны площади, затем кивнул в сторону аргентинской кока-колы рядом с сырной лавкой. “Почему бы мне не встретиться с тобой в кафе примерно через час или около того, и мы могли бы позавтракать?”

Магазин SFR находился у подножия крутой и узкой пешеходной улицы де Гра. С вершины улицы собор взирал вниз на раскинувшийся внизу город, наказывая верующих восхождением на холм, чтобы помолиться, исповедаться и выразить свое раскаяние. Не было прощения без боли.

Энцо пришлось некоторое время ждать, притопывая ногами на холоде, пока магазин не открылся. В конце концов раздвижные стеклянные двери в каменной арке пропустили его к стойке помощи, где молодой человек с длинными, ловкими пальцами и волосами, уложенными гелем в виде шипов, изучил старый мобильный телефон Марка Фрейсса, пренебрежительно пожав плечами.

“Почти музейный экспонат”, - сказал он. Таков был темп развития технологий. “Что именно вы хотите, чтобы я с этим сделал?”

“Мне было интересно, можно ли перенести данные с sim-карты на ту, которую я мог бы использовать в моем нынешнем телефоне”. И Энцо положил на столешницу свой собственный, гораздо более свежую модель мобильного телефона.

Молодой человек бросил быстрый взгляд на телефон Энзо, и Энзо был уверен, что уловил легкую усмешку в изгибе его губ. Мобильному Энзо было по меньшей мере два поколения. Ни сенсорного экрана, ни встроенной видео- или спутниковой навигации, ни набора приложений. Просто обычный телефон с камерой, которую Энцо даже не хотел. “Конечно. Вы постоянный клиент, верно?”

“Да”.

“Тогда без проблем. Правда, придется взять с вас плату за sim-карту”.

“Это прекрасно”.

“Хочешь сохранить свой старый?”

“Да, пожалуйста”.

“Хорошо”. Его длинные костлявые пальцы с поразительной скоростью и ловкостью открыли мобильный телефон Марка Фрейсса и вытащили sim-карту. Он забрал его, чтобы подключиться к какому-то устройству считывания данных и загрузить его содержимое на компьютер. Затем он вставил новую sim-карту и передал информацию обратно. Это заняло меньше двух минут. Он швырнул свежую sim-карту на стойку. “Вот так”.

С растущим чувством предвкушения Энцо вернулся по улице Сен-Бартелеми на площадь Сен-Пьер и, пройдя через другие стеклянные двери, спасся от холода в душное тепло Coq Argente. Там он скользнул в черное трубчатое кресло за столом с оранжевой столешницей напротив бара и, в ответ на поднятые брови бармена, заказал petit cafe. Он положил оба телефона на стол перед собой и аккуратно вынул новую sim-карту из держателя. Со значительно меньшей ловкостью, чем молодой человек в магазине телефонов, он открыл свой собственный телефон и вытащил sim-карту. Осторожно, чтобы не коснуться золотого рисунка чипа, он взял новую карту и вставил ее на место. Он закрыл телефон, повернул его, чтобы нажать красную кнопку.

Крошечный экран замерцал, выдал раздражающую мелодию, затем загрузился с приветствием: посеребренное изображение шестеренок и колесиков, трехполосный индикатор, показывающий, что батарея заряжена, и индикатор сигнала, показывающий почти полную мощность сигнала. Используя клавиши со стрелками вверх-вниз и влево-вправо на колесике управления под экраном, он провел свой путь по меню, наконец найдя и вызвав регистр вызовов. На нем были указаны телефонные номера последних сделанных и принятых звонков. Были звонки как Элизабет, так и Гаю и от них, а также один от Жоржа Крозеса. Были и другие имена и номера, которые ничего не значили для Энцо. Могло потребоваться некоторое время, чтобы отследить, кто есть кто, и кому принадлежали номера без привязанных к ним имен.

Последний зарегистрированный звонок был в 14.15 в день его смерти. Это был звонок на номер, которого нет в его адресной книге, потому что там не было добавлено имя. Но, должно быть, это было сделано незадолго до того, как он отправился в бега, из которых он никогда не вернется. Энцо почувствовал необъяснимое разочарование, как будто он думал, что телефон может каким-то образом воспроизвести разговоры и поделиться своими секретами. И тогда ему пришло в голову, что, возможно, в его автоответчике все еще могут быть сообщения.

Он набрал 123 и слушал гудки, пока механический голос не сообщил ему, что новых сообщений не поступало. Он выбрал опцию прослушивания архивированных сообщений, но был разочарован, когда ему сказали, что их нет. Возможно, они хранились в течение ограниченного периода времени. Фактический срок действия аккаунта Марка Фрейсса, должно быть, истек в первый год после его смерти.

Он вернулся в меню и выбрал "Сообщения". Любые текстовые сообщения, отправленные или полученные, не будут храниться сервером, а будут сохранены в памяти sim-карты.

В окне "Отправлено" было более шестидесяти сообщений. Энзо пролистал их. Многие из них были зашифрованными СМС-сообщениями, отправленными на номер, который он узнал по каракулям на промокашке в кабинете убитого. Жан Рансу. Букмекер к звездам, как его описал Фред.

Самое последнее было отправлено на тот же номер, по которому он звонил в день своего убийства, но двадцатью четырьмя часами ранее. В нем говорилось просто: "Пожалуйста, прости меня". Как последние слова умирающего.

Энзо открыл ящик "Входящие". В нем было пятнадцать сообщений. Окончательное сообщение было получено непосредственно утром в день его убийства, и оно пришло с того же номера, с которого он отправил сообщение накануне и позвонил после обеда. В нем говорилось: "Встретимся в "Олд бурон" в три". Энзо почувствовал, как все волосы у него на затылке встают дыбом. Существовала очень большая вероятность, что об этой встрече просил его убийца.

Он потягивал остывший кофе, просматривая историю звонков мертвеца, и задавался вопросом, что все это значило. За день до своей смерти Марк написал кому-то сообщение с просьбой о прощении. Тот же человек ответил на следующее утро, попросив о встрече в разрушенном буроне днем. Вскоре после обеда он сделал свой последний телефонный звонок по тому же номеру. Был ли это звонок для подтверждения запрошенной встречи? Если да, то тот, кто просил об этом, скорее всего, был последним человеком, который видел его живым? Что также делает этого человека его убийцей. Энзо знал, что если удастся выяснить, чей это был номер, то велика вероятность, что это приведет его к убийце.

“Как все прошло? Они починили твой телефон?”

Энзо испуганно поднял глаза и увидел, что Гай приближается к нему через кафе. Он сунул телефон в карман, только в последний момент осознав, что старый сотовый Марка все еще лежит на столе. Он быстро выхватил его, неуверенный, мог ли Гай заметить, что это Марка, или нет, и заметил ли он вообще это. Он выдавил улыбку. “Да, они дали мне новую симку. Кажется, мы разобрались с проблемой ”.

Гай опустился на стул напротив и махнул рукой бармену. “Принеси нам корзинку с круассанами, Жак. А мне "гранд крем".” Он бросил вопросительный взгляд на Энцо.

“Для меня то же самое”, - сказал Энцо. “Получил все, что хотел?”

Гай ухмыльнулся. “Несколько килограммов руже, быстрозамороженного на набережной, когда его выгрузили с судна в Сете, и хороший выбор свежих осенних овощей. Просто нужно забрать мясо и сыр после завтрака, и этого нам должно хватить до закрытия на следующей неделе ”.

Но Энцо не слушал. Он был за миллион миль отсюда, прокручивая в голове текстовые сообщения и телефонные звонки.

Глава двадцать восьмая

Энцо стоял у окна, глядя сквозь холодный, влажный воздух на туман, который прядями стелился по склону холма, частично скрывая дома, которые поднимались террасами к вулканическим утесам, доминирующим над городом. Он мог слышать голос Доминик, когда она говорила по телефону, но на самом деле он не слушал. Он разбирался в сложной паутине отношений, которую Марк Фрейсс сплел вокруг своей жизни, пытаясь определить, какие из них, если вообще какие-либо из них, привели к его убийству.

Доминик повесила трубку, и он услышал ее вздох разочарования. “Никогда ничего не бывает просто, не так ли?”

Он отвернулся от окна. “Что они сказали?”

“Номер, по которому он звонил, с которого отправлял и получал сообщения, не используется. Так было годами. И телефонной компании, которая первоначально обслуживала его, больше не существует. Он был захвачен France Telecom и в конечном итоге включен в Orange. Потребуется некоторое время, чтобы выяснить, кто был первоначальным владельцем этого номера ”.

Энцо задумчиво кивнул. “Под ‘некоторое время’, сколько времени ты имеешь в виду?”

“Два, три дня… кто знает?”

“В таком случае, я думаю, что поеду в Париж на пару дней”.

“Почему?” Разочарование в ее голосе было явным.

“Мне нужно заняться кое-какими личными делами”.

“Шарлотта?”

Он пожал плечами. Он все еще не определился по этому вопросу. “Возможно. Я увижу Раффина и свою дочь. Мою другую дочь, Кирсти”.

“И это единственная причина, по которой ты едешь в Париж?”

“Нет. Есть несколько человек, с которыми я хотел бы поговорить о Фрейссе”.

“Нравится?”

“Как кто-то в "Мишлен". Я хотел бы знать, правдивы ли слухи о том, что Фрейсс вот-вот лишится своей третьей звезды ”. Он снова отвернулся к окну. “И Жан-Луи Грауле”.

“Кулинарный критик?”

Он кивнул. “Марк и пара других трехзвездочных шеф-поваров разыграли с ним довольно унизительный трюк. Если мы ищем мотив, то у Грауле их предостаточно, даже если Элизабет и говорила, что в то время он был в Париже. Он обернулся и обнаружил, что она пристально смотрит на него. “Это было что-то, что вы проверили во время вашего расследования?”

Она покачала головой. “Я даже не знала, что между Марком и Грауле были плохие чувства”.

Он снова кивнул. “Тогда есть еще вся эта проблема с азартными играми и его отношениями с Жаном Рансу. Он человек, с которым мне определенно нужно поговорить”.

Доминик нахмурилась. “Будь осторожен, Энцо. Я навела кое-какие справки о Рэнсу после того, как ты рассказал мне о нем. Очень опасный человек со всех точек зрения. Хорошие связи по обе стороны юридического барьера. Его подозревали в соучастии в нескольких убийствах, но ему всегда удавалось сорваться с крючка ”.

“Тогда тем больше причин поговорить с ним”.

Когда он снова повернулся к окну, он увидел, что свет меркнет. Каким-то образом день просто исчез. Sim-карта была прорывом, но несуществующий номер мобильного телефона снова остановил его. Один шаг вперед, два разочаровывающих шага назад. Пришло время расставить точки над i и поставить крест на всех остальных нитях расследования. Или он просто искал предлог, чтобы поехать в Париж? Страстная просьба Доминик к Энцо поссориться с Шарлоттой по поводу их сына заставила всплыть на поверхность глубокое чувство обиды, которое он пытался скрыть.

Он внезапно осознал, что Доминик стоит очень близко к нему у окна. Он мог чувствовать жар ее тела, слышать ее дыхание. За дверью ее кабинета он слышал стук клавиш, голоса других жандармов, телефонные звонки.

“Приходи и поешь со мной снова сегодня вечером”. Ее голос был чуть громче шепота.

Он повернулся и обнаружил, что ее лицо обращено к нему, и что-то в ее темных глазах заставило его желудок перевернуться. Он взял ее лицо в свои ладони и нежно поцеловал в губы, когда ее руки скользнули под его куртку, обхватили его спину, прижимаясь к его груди.

“Я не хочу, чтобы ты уезжал в Париж. Я только что нашел тебя. Я не хочу тебя терять”.

Он обхватил ее руками и прижал к себе. И он знал, что какой бы поворот судьбы ни заставил их пути пересечься, это почти наверняка вернет их к дивергенции, скорее раньше, чем позже. Он сказал: “Это опять не лазанья, не так ли?” И она рассмеялась.

“Мы с Ташей съели остатки вчера. Я подумал еще ... о пицце навынос?”

Он ухмыльнулся. “Еще одно прекрасное итальянское блюдо. Как я мог устоять?”

Глава двадцать девятая

Искушением было остаться на ночь. Но Энцо был обеспокоен тем, что не видел Софи пару дней. С той ночи, когда ее начинающий бойфренд напал на него в замке. И он хотел быть рядом, если бы она нуждалась в нем. Поэтому ему с некоторым трудом удалось вырваться из объятий Доминик и снова одеться для поездки обратно в отель.

Была почти полночь, и дорога была пустынна. Облака низко нависли над холмами, воздух стал непрозрачным из-за сырости, очерчивая его фары затуманенными белыми лучами, которые освещали гектары густого соснового леса, пока он ехал по извилистой дороге вверх по холму.

Наконец он добрался до поворота и повернул налево, ускоряясь на частной дороге, которая прорезала деревья в направлении отеля auberge. Темнота казалась здесь особенно непроницаемой, и двухсильный двигатель его старого deux chevaux натужно взревел, когда он перешел на третью скорость и вдавил акселератор в пол. Он миновал разбитую парковку у подножия трассы, которая вела к бурону, следуя изгибу дороги мимо того места, где он видел мужчин, устанавливающих снежные палки в день его приезда. Столбы в красно-белую полоску теперь отражали свет его фар. Когда дорога пошла под уклон, сначала справа, затем слева, он понял, почему они будут жизненно важны для удержания автомобиля на дороге в сильный снегопад.

Когда из вентиляционного отверстия под приборной панелью подул теплый воздух, Энцо почувствовал, как на него накатывает волна усталости, и он вспомнил вкус, аромат и прикосновения женщины, с которой всего полчаса назад лежал в постели.

Он завернул за поворот, и внезапно из ночи на него вырисовалась темная фигура. Он ударил по тормозам и затормозил в нескольких сантиметрах, прежде чем врезаться в дерево, которое лежало прямо поперек дороги, преграждая ему путь. Проклиная свою удачу, он вышел из машины, чтобы взглянуть, его тело прорезало луч фар и отбросило длинную тень впереди в ночь.

Старая сосна была наполовину сгнившей и, должно быть, некоторое время находилась на грани падения. Сосновые иголки вонзились ему в штаны, когда он карабкался по стволу, чтобы посмотреть, можно ли его как-нибудь откатить в сторону. Но он был совершенно неподвижен. Потребовался бы механический экскаватор, чтобы сдвинуть его.

Только тогда он осознал, что свет вокруг него меркнет, и, подняв глаза, увидел удаляющиеся фары своей машины, когда она начала задним ходом съезжать с холма.

“Эй!” - крикнул он. Как будто оно могло каким-то образом услышать его и остановиться. Он перелез обратно через ствол, чувствуя, как ветки рвут его одежду, и побежал за ним. На мгновение ему показалось, что он улавливает это, но из-за крутизны спуска скорость быстро набирала обороты, и он понял, что это безнадежно. Он все еще бежал, размахивая руками, поскольку тоже начал терять контроль, удерживаясь от падения в последний момент только благодаря тому, что его ноги касались высоты склона. Он заставил себя резко остановиться как раз в тот момент, когда его машина бесшумно исчезла из виду, опрокинувшись задом вниз по склону на повороте дороги, ее фары внезапно поднялись вверх, словно прожекторы, обшаривающие небо.

Энцо добежал до поворота и остановился на краю крутого обрыва, глядя вниз на свою машину, наполовину утопающую в папоротнике у подножия склона. Он был укрыт сетью молодых ветвей и подлеска в невозможном положении, его фары все еще были направлены прямо вверх, двигатель работал.

Энцо почти испытал искушение спуститься за ним, но это была коварная осыпающаяся осыпь, и в темноте он рисковал упасть и сломать шею. И с какой целью? Он никак не мог вывести машину оттуда. Все, что он мог сделать, это заглушить двигатель и фары и погрузиться в полную темноту.

Итак, он стоял, тяжело дыша, с колотящимся сердцем, удивляясь, как, во имя всего Святого, это могло случиться. Он закрепил ручной тормоз, прежде чем выйти из машины. Либо отказали тормоза, либо оборвался трос.

Он повернулся и снова посмотрел на холм сквозь темноту, настолько плотную, что он мог почти дотронуться до нее. Туман и облачность эффективно затемняли любой свет с неба. Он мог видеть только свои руки перед собой из-за отраженного света от фар своей машины в овраге позади него. Но когда он начал подниматься на холм, это быстро исчезло, и он почувствовал, как ночь окутывает его своей слепотой. Очень скоро он вообще ничего не мог видеть впереди и чуть не упал, споткнувшись, когда наткнулся на упавшее дерево. Иголки и ветки царапали и рвали его, и он неуклюже перебрался на другую сторону.

У него не было другого выбора, кроме как попытаться следовать по дороге вверх сквозь деревья, пока он не смог увидеть огни auberge. Но как он ни напрягался сквозь завесу тьмы, которая лежала вокруг, он не мог различить никаких признаков их присутствия. Даже отдаленного зарева в небе. Впервые в своей жизни он испытал, каково это, должно быть, быть слепым. Только ноги под ним говорили ему, что он все еще на асфальтированной дороге, а вытянутые руки предотвращали столкновение с каким-то невидимым препятствием. Он редко чувствовал себя таким беспомощным.

Продвижение было мучительно медленным, когда он делал по одному осторожному шагу за раз, слишком хорошо осознавая, как земля уходит влево от него. Через несколько минут звук водопада, который он видел много раз, когда ехал по дороге, начал более мощно воздействовать на его сознание. То, что началось как фоновая атмосфера, выросло до чего-то близкого к реву. Ожидание его опыта, что каким-то образом его глаза постепенно привыкнут к темноте, осталось невыполненным. Он по-прежнему ничего не видел.

Затем шум где-то среди деревьев справа от него заставил его остановиться как вкопанный, напрягая слух сквозь грохот водопада. Это было снова. Звук, похожий на шелест ветвей, хруст ломких сосновых иголок под ногами. Возможно, животное. Гай сказал, что в лесу водятся олени и дикие кабаны. И браконьеры. Во рту у него пересохло, и он чувствовал, как сердце колотится в горле, почти не давая дышать.

Позвал он. “Алло? Алло, здесь есть кто-нибудь?”

Выстрел из дробовика почти оглушил его. Он увидел мгновенную вспышку обжигающего света среди деревьев и почувствовал силу пуль, когда они прошли в сантиметрах от его головы.

“Господи!” - невольно закричал он. Он бросился бежать, никоим образом не желая представлять собой сидящую мишень для второго ствола. Паника безрассудно толкнула его в темноту. Он преодолел всего несколько метров, прежде чем осознал, что больше не находится на дороге. Он мог слышать звук того, как кто-то ломится через лес над ним в погоне, и задавался вопросом, как, черт возьми, стрелок мог видеть его в темноте, когда Энзо не мог его видеть.

Почти в тот момент, когда эта мысль пронеслась у него в голове, его левая нога зацепилась за низкий деревянный забор, который тянулся вдоль обочины дороги, опрокинув его набок. Вторая очередь из дробовика прошла над его головой, не причинив вреда. Но теперь он падал в кромешную тьму. Кувыркался кубарем, время от времени соприкасаясь с землей и камнями на склоне холма, прежде чем внезапно улететь в космос. Полная пространственная дезориентация ощущалась почти как парение. Только звук водопада, становящийся все оглушительнее, дал ему какое-то ощущение собственного движения, прежде чем он почувствовал брызги на своем лице и ударился о бассейн у его подножия с силой, от которой у него перехватило дыхание.

Теперь он был не только слеп, но и глух. Полностью погружен под воду, потрясен экстремальным холодом и отчаянно пытался задержать дыхание, пытаясь вырваться на поверхность. Но как только он это сделал, сила воды, падающей на него сверху, снова заставила его уйти под воду, и он почувствовал, как ледяная жидкость, парализующая мышцы, высасывает из него силу и энергичность. В момент ужасающей ясности он понял, что если потеряет сознание, то никогда его не восстановит. Но оно неумолимо ускользало, как песок сквозь пальцы, последние мгновения жизни перед смертью.

Большинство людей, которые возвращаются после околосмертных переживаний, говорят об ослепляющем свете, как о том, что в конце длинного туннеля тьмы. Энцо увидел этот свет сейчас. Но отступать от него было некуда. Это затягивало его в себя, заполняя его голову и разум, безжалостно, болезненно, пока не завладело им полностью.

Если это и была смерть, то она не принесла облегчения от физических ощущений. Боль от холода, травмы, полученные при падении, ощущались остро. Он неудержимо дрожал. Он слышал, как стучат его зубы, и другой, совершенно непроизвольный звук, исходящий из его горла. Как будто он пытался заговорить.

Он услышал голос. “Чувак, еще тридцать секунд там, и тебе конец”.

Свет в его глазах изменился, и он увидел бурлящую белую воду водопада, попавшую в луч фонарика. Теперь он увидел лицо своего спасителя, нависшее над ним. Жесткое, невыразительное лицо с темными бровями, собранными в нечто, похожее на хмурый взгляд, под низко надвинутой остроконечной шапочкой. Это был Лукки, садовник. Энзо заметил, как дуло дробовика поднялось над его левым плечом, где оно было пристегнуто к спине.

“Ты можешь сесть?” Ему приходилось кричать, перекрывая рев воды. Сильные руки помогли Энцо принять сидячее положение. “Посмотри, можешь ли ты двигать руками и ногами. Не хочу больше тебя перевозить, если что-то сломано ”.

Энцо попробовал свои пальцы, сжимая кулаки каждой рукой, затем сгибая и разгибая каждую руку. Это было больно, но, казалось, ничего не сломано. Наконец, он подтянул колени к груди, обхватив руками голени в поисках самоуспокоения, в бесплодных поисках тепла от собственного тела.

“Тогда, полагаю, ты все еще цел. Давай, давай поставим тебя на ноги”.

Сильные руки помогли ему преодолеть болевой барьер и неуверенно поднять его на ноги. Почти сразу же его ноги подкосились под ним, и он схватился за Лакки, чтобы не упасть, его правая рука нащупала ствол дробовика, затем быстро скользнула вниз, почувствовав прикосновение холодного металла к коже. В последнее время из этого пистолета не стреляли. Так что, кто бы ни стрелял в Энцо, это был не Лакки.

Наконец, Энзо обрел голос. “С..кто-то с..стрелял в меня”.

“Я знаю, я это слышал”.

“Чт..какого черта ты здесь делал в такое время ночи?”

“Искал браконьеров. И это хорошая работа для тебя, я был. Я был там, на холме, когда увидел, как твоя машина задним ходом скатывается в овраг. Вы, должно быть, оставили ручной тормоз выключенным ”.

“Я этого не делал!” Отрицание Энзо показалось излишне напряженным даже ему самому.

Лакки не был убежден. “Тебе повезло, что тебе не снесло голову. Проклятые браконьеры! Они стреляют во все, что движется”.

Единственным освещением на кухне служило несколько стратегически расположенных ночников, и поэтому некоторые ее части оставались в тени. Но было тепло, и свет из зала падал длинными желтыми полосами через стекло на мраморный стол в его центре. Энцо сидел, завернувшись в одеяла, потягивая обжигающе горячий шоколад, его волосы влажными прядями падали на плечи. Через несколько минут он возвращался в свою комнату и стоял под горячим душем, пока не исчезали все остатки глубокого холода, который проник в каждую клеточку его тела. Но жизнь и тепло уже большей частью вернулись к нему, принеся с собой еще больше боли и ощущения жжения на коже лица и рук.

Он оглянулся, когда двери открылись и Гай вернулся с обещанной бутылкой mirabelle и двумя стопками. Он сел напротив шотландца и поставил их на стол между ними, глядя на него обеспокоенными голубыми глазами. “Сейчас чувствуешь себя лучше?”

Энцо кивнул. “Немного”.

Гай налил им по большой порции. “Это поможет”. Он подтолкнул стакан к Энцо, который поднес его к губам и одним глотком вылил обратно. У него почти перехватило дыхание, когда он почувствовал, как жар от этого обжигает его до самого живота. Его лицо вспыхнуло. Гай ухмыльнулся. “Понимаешь, что я имею в виду?” Он снова наполнил бокал Энцо, затем сделал гораздо меньший глоток из своего.

Энзо посмотрел на него. “Как, черт возьми, они могли видеть меня в такой темноте, парень, когда я не мог видеть их?”

Но Гай только пожал плечами. “В такую ночь, как сегодня, они, вероятно, надели бы очки ночного видения. У Лукки у самого есть такие ”. Он сделал еще глоток "мирабель". “Должно быть, они немного позабавились с тобой. Тебе повезло спастись, Энцо. Тебя не подстрелили и ты не утонул. Это мог быть несчастный случай со смертельным исходом”.

Энзо опрокинул свой второй стакан и со стуком поставил его на стол. “Это не было случайностью, Гай. Кто-то намеренно пытался убить меня сегодня вечером”.

Глава тридцатая

Морось оседала на них, как тонкий туман. Пронизывающая сырость. Дорога, лес, спуск к озеру у подножия водопада - все казалось странно неестественным в сернистом свете следующего утра.

Дерево было сдвинуто с дороги. Осталось лишь немного обломков, свидетельствующих о том, что оно когда-либо было там. Рев мощного дизельного двигателя наполнил неподвижный воздух, когда трактор на повороте с трудом поднял автомобиль Энцо лебедкой по осыпи. Аварийный грузовик с мигалкой оранжевого цвета был готов отвезти его в гараж в Тьере. Несколько других транспортных средств были припаркованы у обочины, включая синий фургон Доминик.

Ее непромокаемая куртка промокла в тусклом утреннем свете, ее темные глаза встревоженно изучали его лицо, когда они спускались к трактору, повторяя шаги Энцо прошлой ночью. Он двигался скованно, хотя теперь более свободно, чем когда впервые проснулся. “Ты не все еще думаешь о поездке в Париж после этого?” - спросила она.

“Конечно. Что еще мне остается делать? Сидеть здесь и ждать, пока кто-нибудь снова попытается меня убить?”

“Ты не знаешь, что кто-то пытался убить тебя, Энцо”.

Но он просто засунул руки в карманы и оставил свои мысли при себе. “Ну, в любом случае, я не тратил впустую свое утро, пока они расчищали дорогу. Я сделал несколько телефонных звонков. Договорился о нескольких рандеву.”

“Жан Рансу?”

“Среди прочих. Завтра я обедаю с Рансу на ипподроме в Венсенне”.

Глаза Доминик широко раскрылись. “Он согласился встретиться с тобой, просто так?”

“Поначалу я не думал, что он будет очень сговорчив. Но упоминание имени Марка Фрейсса все изменило”.

Она нахмурилась. “Будь осторожен, Энцо”.

Он торжественно кивнул. “Я так и сделаю”.

К тому времени, как они достигли поворота дороги, машина Энцо вернулась на асфальт, а рев трактора стих. Энцо обошел свой 2CV, осматривая его критическим взглядом. На самом деле, повреждения оказались не такими серьезными, как он опасался. Лакокрасочное покрытие было поцарапано, а задние колесные арки и крышка багажника местами были помяты. Механик в синем комбинезоне подключал его, чтобы погрузить лебедкой на свой грузовик.

“Что ты думаешь?” Энцо кивнул в сторону своей побитой машины.

Механик равнодушно пожал плечами. “Я не думаю, что есть серьезные механические повреждения. Двигатель заглох, вероятно, в течение нескольких минут, а фары разрядили аккумулятор”.

Доминик заглянула внутрь машины. “А как насчет ручного тормоза?”

“Когда я впервые спустился, чтобы взглянуть на него, ручной тормоз был в выключенном положении. Идиот, который был за рулем, должно быть, вышел, не включив его”.

Энзо ощетинился. “Я идиот, который был за рулем, и могу вас заверить, я поставил на ручной тормоз, прежде чем выйти из машины”.

“Как скажешь, приятель”. Он забрался в свою кабину, чтобы запустить лебедку.

Доминик задумчиво посмотрела на Энцо. “Ты не мог этого сделать”.

Энцо сдержал желание повысить голос. “Посмотри на уклон дороги вон там, где было дерево”, - сказал он. “Если бы я вышел из машины, не нажимая на ручной тормоз, она бы немедленно начала откатываться назад. Как бы то ни было, я выскочил из машины и перебрался на другую сторону дерева до того, как оно начало двигаться ”.

“Так как же получилось, что ручной тормоз был в выключенном положении?”

Его негодование начало брать верх над ним. “Ну, очевидно, кто-то прятался в лесу, ожидая моего прибытия, ожидая, чтобы устроить мне засаду. Я оставил дверь водителя открытой. Должно быть, он проскользнул внутрь и отпустил ручной тормоз, пока я перелезал через дерево. А потом он попытался застрелить меня ”.

“Но почему, Энцо? Кто мог хотеть тебя убить?”

“Кто бы ни убил Марка Фрейсса. Это только говорит мне о том, что мы, должно быть, чертовски близки к тому, чтобы выяснить, кто это ”.

Глава тридцать первая

Париж, Франция, октябрь 2010

Энцо не знал, чего ожидать от Жана Рансу, но образ, который предстал перед ним, когда они встретились за голубыми воротами ипподрома, в глубине Венсенского леса на восточной окраине Парижа, был похож на персонажа, только что вышедшего из французского фильма нуар пятидесятых годов.

Он был крупным мужчиной, почти таким же широким, как и в высоту. На нем была черная фетровая шляпа, слегка сдвинутая вперед под углом, и длинное черное пальто с кремовым шелковым шарфом, свободно свисающим с шеи. Его черные ботинки были начищены до безукоризненного блеска, такого ослепительного, что при желании он мог бы наклонить голову вперед, чтобы поправить угол наклона шляпы в отражении. Черный был модным цветом в Париже, резко контрастируя с серой бледностью его лица. Лицо, от которого в любой толпе повернулись бы головы.

Испещренное юношескими прыщами или, возможно, детской ветрянкой, это было широкое мясистое лицо, обрамленное огромными ушами, похожими на цветную капусту, со сломанным носом в центре, почти сплющенным с одной стороны. На толстых бледных губах виднелись шрамы от частого расщепления, и в целом они производили впечатление торта, оставленного под дождем.

Только его глаза выдавали человека, скрывающегося за лицом. Самые светлые из серых глаз, которые устремили на Энцо свой неотразимый взгляд, одновременно настороженный и насмешливый, но явно умный. Слабая улыбка тронула его губы, когда они пожали друг другу руки. “Начинал жизнь боксером”, - сказал он. “Но я вижу, что ты уже разобрался с этим”. Его голос исходил из горла и звучал так, словно кто-то пытался измельчить камень с помощью терки для сыра. “Хотя у меня это плохо получалось. Как вы можете видеть. Обнаружил, что лошади - это больше моя игра. То есть ставлю на них, а не катаюсь на них ”. Он засмеялся. “Мог бы сохранить свою привлекательность, если бы узнал об этом раньше”.

Это был явно хорошо отрепетированный вступительный гамбит, и он, вероятно, произвел впечатление на актеров и политиков. Энцо был более осторожен, позволив себе лишь самую поверхностную улыбку. Что не осталось незамеченным. Веселье исчезло из глаз Рэнсу.

“Я собираюсь сказать вам это только один раз, месье Маклеод. Повторите все, что я скажу вам сегодня, любому в полиции или судебной системе, и я передам свои соболезнования вашей семье”.

“Тогда почему ты согласилась встретиться со мной?”

“Потому что я хочу увидеть, как ублюдка, убившего Марка Фрейсса, поймают и подвесят за его яйца, пока он не упадет”. Улыбка вернулась на его лицо, и он хлопнул Энцо по спине, направляя его через турникет к главному входу. “Пойдем, поедим. Я не хочу пропустить ни одной гонки”.

Эскалаторы зигзагами поднимали их с этажа на этаж по обширному гулкому коридору главного стенда, гигантского сооружения из стали и стекла. Они поднялись по последним нескольким ступенькам к открытой двери ресторана Le Prestige на верхнем этаже здания. Лакей в смокинге чуть ли не поклонился в знак уважения человеку в черном, провожая его и Энцо к отдельному столику в кабинке, из панорамных окон которой открывался вид на ипподром внизу.

Овальный контур состоял из того, что выглядело как черный гравий или зола. Тракторы таскали по нему гигантские грабли, чтобы осушить поверхность, превратившуюся под дождем в ил. Территория, прилегающая к трассе, была покрыта травой и усеяна припаркованными автомобилями и стойлами для лошадей. Огромный экран передавал мерцающие изображения гонки в прямом эфире, проходящей в Довиле.

Официант в белой куртке принес им меню.

Энцо сказал: “Почему вы так заинтересованы в поиске убийцы Марка”.

“Потому что он мне нравился, месье. Он был одним из самых известных людей во Франции, но у него не было ни высокомерия, ни грации. Он происходил из бедной крестьянской семьи в ла Франс профонде, точно так же, как я вырос в парижских банях, сын подметальщика дорог и венгерской иммигрантки. Он относился ко мне с тем же уважением, с каким относился ко всем мужчинам, он заставлял меня смеяться, и он приготовил самую замечательную еду, которую я когда-либо пробовала ”.

“Я думаю, он также был должен тебе много денег”. Энзо внимательно наблюдал за реакцией. Но ее не было.

Рансу просто сказал: “Он сделал”.

Внизу, на трассе, несколько жокеев гуляли со своими лошадьми и салки, разогреваясь перед предстоящими соревнованиями. Это должен был быть день скачек в упряжке под дождем.

“Он был потерянной душой, месье. Снедаемый желанием играть, уничтоженный своим безрассудством и неизменной способностью проигрывать”.

“Я бы подумал, что именно с такими людьми ты зарабатываешь себе на жизнь”.

Серые глаза превратились в стальные. “Будьте осторожны, месье”. Он сделал долгий, медленный вдох, словно сдерживая какой-то неистовый внутренний порыв. “Марк Фрейсс задолжал мне больше миллиона. Но я бы никогда не сообщил об этом ”.

“Миллион?” Энцо понял, что долг, вероятно, исчислялся несколькими сотнями тысяч, но цифра в миллион с лишним захватывала дух. Мужчины убивали за гораздо меньшее. “Почему бы тебе не сообщить об этом?”

“Потому что я считал его своим другом. Мы часто встречались, когда он приезжал в Париж. И деньги, которые он мне задолжал ...? Ну, это было ненастоящим, не так ли? Я имею в виду, я не одалживал их ему. Это были условные деньги. Выигрыш по ставке. На самом деле у меня не было денег без гроша в кармане ”. Он рассмеялся. “Кроме того, ресторан был у меня в качестве охраны. Я ни за что не собирался проигрывать”.

Энцо нахмурился. “Chez Fraysse? У вас был auberge в качестве гарантии от его потерь?”

“Да. В некотором смысле я владел лучшим рестораном во Франции, пусть и только по доверенности”.

Энцо был ошеломлен этим открытием.

На дальней стороне трассы шел первый заезд, всадники маневрировали своими лошадьми, чтобы занять выгодную позицию для своих салки, выходящих из первого поворота. Рансу на мгновение отвлекся, поднеся к глазам бинокль, чтобы своими глазами увидеть, как продвигается дело ордена. Энцо смотрел телевизионную трансляцию на большом экране. Копыта лошадей выбрасывали черную жижу с трассы в лица всадников в их маленьких багги позади них. Глаза жокеев были защищены защитными очками, но ничто не могло защитить их от лошадиных хвостов, которые мокрыми хлопали их по мордам, наряду с всем остальным, что могло непроизвольно вылететь из-за спины животных. В их профессии не было ничего особо гламурного.

“Вы сами любите порхать, месье Маклауд?”

Энцо обернулся и увидел, что Рансу улыбается отвращению на его лице. “Нет, месье Рансу. Я не любитель заключать пари”.

“О? Это не то, что я слышал”.

Энцо наклонил голову и бросил вопросительный взгляд на бывшего боксера. “Что ты слышал?”

“Я слышал, что вы поспорили, что сможете раскрыть семь самых известных нераскрытых дел во Франции, применив новую науку к старым уликам”.

“Ну, давайте просто скажем, что я ставлю только на верную вещь”.

Рэнсу ухмыльнулся. “Я тоже”. Он сделал паузу. “Я бы дал тебе хорошие шансы на это”.

На этот раз Энцо был вынужден улыбнуться. “Держу пари, ты бы так и сделал”.

“Ха!” Рансу ткнул пальцем в сторону Энцо. “Вот, видишь? Ты больше любишь делать ставки, чем сам думал”.

Неохотная улыбка Энцо превратилась в усмешку. Рансу был опасным человеком, он знал. Определенно, не из тех, кому можно перечить. Но, тем не менее, в нем было что-то непреодолимо привлекательное. “Значит ... когда Марк умер, вы просто списали долг?”

Рэнсу сморщил лицо в веселом изумлении. “Боже милостивый, нет. Я позвонил, и это было оплачено полностью”.

Энзо уставился на него в изумлении. “Но... кто? Кто тебе заплатил?”

“Его брат, Гай, конечно. У меня не было никаких угрызений совести по поводу того, что я взял с него деньги ”. Первая гонка подошла к концу, жокеи погнали вспотевших лошадей через финишную черту под ними. Рэнсу выглядел довольным результатом и взял свое меню. “Давайте сделаем заказ, хорошо? Я умираю с голоду. И я только что заработал обед”.

Глава тридцать вторая

В эти дни Энцо всегда испытывал чувство страха, когда открывал тяжелую зеленую дверь, которая вела во внутренний двор позади квартиры Раффина. И, как всегда, когда дверь за ним закрылась, звуки шумного шестого округа города стали тише и отдаленнее. Его собственные шаги эхом отдавались от квартир, которые нависали со всех сторон, булыжники стали скользкими из-за мокрых листьев, опавших со старого каштана, который давал такую восхитительную летнюю тень.

Его все еще преследовали воспоминания о стрельбе, которая едва не унесла жизнь Раффина. Он вспомнил журналиста, лежащего истекающим кровью в коридоре перед его квартирой, его кровь на руках Энцо, причем во многих отношениях.

Сейчас, как и тогда, и почти каждый раз, когда он приходил, кто-то где-то упражнялся на пианино. Отдаленное, неуклюжее исполнение Рахманинова. Дневной свет быстро угасал, сменяясь холодным желтым электрическим светом, падающим квадратами и прямоугольниками из окон квартир. Он толкнул дверь на лестничную клетку и начал утомительный подъем на первый этаж. Его возмущал тот факт, что если он хотел увидеть свою дочь сейчас, это означало также встречу с Раффином.

Они с Раффином так и не поладили с момента первой встречи. Только их сотрудничество в раскрытии семи нераскрытых дел, которые Раффин так тщательно задокументировал в своей книге "Тайники убийц", поддерживало отношения между ними цивилизованными. Но теперь, когда Кирсти жила с ним, даже это было под угрозой разрушения.

Приветствие Раффина, когда он открыл ему дверь, было холодным, но вежливым. Двое мужчин пожали друг другу руки, и Энцо шагнул внутрь, спасаясь от холода. Он вспомнил, как впервые вошел в эту квартиру и свою совершенно неожиданную встречу с Шарлоттой, случайную встречу, которая изменила его жизнь.

Кирсти встал из-за стола и последовал за Раффином в гостиную, хотя название "гостиная" было несколько неправильным. В ней было всего два неудобных кожаных кресла, установленных так низко, что Энцо с большим трудом усаживался в них и вылезал из них. Ни Керсти, ни Раффин, казалось, никогда не беспокоились об этом. Они, казалось, проводили свою жизнь, сидя на еще более неудобных стульях за столом, ели, читали, писали, пили. Высокие окна на одном конце его выходили во внутренний двор внизу.

“Папа”. Кирсти обвила руками его шею и крепко обняла. Затем он мгновение держал ее на расстоянии вытянутой руки, глядя на нее.

“Папа? Что случилось с ‘папой’?”

Она ухмыльнулась. “Полагаю, я, должно быть, превращаюсь в vrai francaise”.

“Ты хорошо выглядишь”, - сказал он ей. И она так и сделала. Исчезли бледность и размытые тени у нее под глазами, которые он заметил при их последней встрече. Ее лицо почему-то казалось полнее, слегка порозовело, а глаза сияли.

Раффин наблюдал за ними в задумчивом молчании, и Энцо на мгновение задумался, не ревнует ли он к их отношениям. После многих лет отчуждения Энцо и Кирсти вновь открыли для себя близость отца и дочери. Что-то, как ни странно, не пострадавшее от откровения о том, что она на самом деле была отцом его лучшего друга. Он всегда был ее отцом, а она его маленькой девочкой. И ничто не могло этого изменить.

Она откинула с лица длинные темные волосы и откинула свою гибкую фигуру на спинку обеденного стула. “Садись. Роджер откроет бутылку чего-нибудь вкусненького”. Она бросила взгляд на Роджера, и журналист ответил легким кивком согласия и отправился на поиски чего-нибудь вкусненького. “Итак, как у тебя дела?”

“Кроме того, что меня избил один из ревнивых поклонников Софи, и кто-то пытался разнести мне голову на Массиве, все отлично”. Он ухмыльнулся, и Кирсти не была уверена, серьезно он говорит или нет. Он услышал смех Раффина в соседней комнате.

“Значит, все еще на войне?” Его повышенный голос доносился через открытую дверь.

“Боюсь, что так”.

“Как продвигается? Я имею в виду расследование Фрейсса”.

“Это медленно, Роджер. Вряд ли есть что продолжать. Но я нашел его пропавший мобильный и номер того, кто договорился встретиться с ним в "олд бурон" в день, когда он был убит”.

В дверях появился Раффин с широко раскрытыми от интереса глазами. “Правда? Чей номер?”

“Я все еще работаю над этим. Но я выяснил, что он задолжал парижскому букмекеру более миллиона евро и что он внес ресторан в качестве залога”.

Раффин тихо присвистнул.

“И это не говоря уже о романе, который у него был с женой его второго ребенка”.

“Господи, Энцо! Это вряд ли то, что я бы назвал медлительностью”. Раффин подошел к столу, держа в руках бутылку и два стакана.

Энцо улыбнулся. “Может быть, это просто кажется там, на плато, в тумане и дожде”. Когда Раффин ставил бутылку на стол, он впервые заметил, что это такое. “Дом Периньон 1995! Что за праздник?”

“Визит моего отца - это всегда повод для празднования”, - сказала Кирсти немного простодушно. Она казалась напряженной, когда Раффин с размаху открыл пробку, ее улыбка была немного натянутой.

Раффин поднял бутылку вместе с бровью в направлении Кирсти. Но она покачала головой.

“Я буду придерживаться того, что у меня есть”.

Раффин наполнил два бокала пенящимся шампанским и передал один Энцо, прежде чем поднять свой. Кирсти снова наполнила свой бокал из бутылки Бадуа, стоявшей на столе рядом с ней, и подняла его в тосте.

“А вот и мы, кто на нас похож? Чертовски мало, и они настоящие”. Классический шотландский тост.

Но Энцо не поднял свой бокал. Он переводил взгляд с одного на другого. “Что происходит?”

Лицо Кирсти слегка покраснело, и она бросила взгляд на Раффина.

“Мы собираемся пожениться”, - сказал Раффин.

И сердце Энцо замерло, как будто кто-то нажал на кнопку и поставил запись на паузу. Он посмотрел на Кирсти, которая с трудом могла встретиться с ним взглядом. Она знала, как и Раффин, что Энзо не одобрил бы. Энзо сделал огромное мысленное усилие, чтобы нажать кнопку воспроизведения и заставить свое сердце снова биться. Он поднял свой бокал и выдавил улыбку. “Что ж, поздравляю”. И они с Раффином потягивали шампанское, а Керсти - воду в смущенном молчании. “Почему?” - спросил он, отнимая бокал от губ. “Я имею в виду, в наши дни зачем беспокоиться? Многие люди просто живут вместе, даже не вступая в брак”.

“Потому что я беременна”. Слова Кирсти камнем упали в тишину комнаты. Энзо не был уверен, почему он был так шокирован. Но он был. Он недоверчиво уставился на свою дочь. “Это мальчик”, - сказала она. “Значит, я подарю тебе внука”. Она заставила себя рассмеяться. “Держу пари, это заставляет тебя чувствовать себя старым”.

Наконец, он обрел голос. “Да”, - это все, что он смог сказать. Он снова поднес бокал к губам и сделал глоток пенящейся шипучки, давая себе время восстановить присутствие духа. “Что ж, тогда уместны двойные поздравления”. Несмотря на все, что он чувствовал к нему, он протянул руку, чтобы пожать Раффину руку, сопротивляясь искушению раздавить вялые пальцы в своей более сильной хватке. И он перегнулся через стол, чтобы поцеловать дочь в лоб. Он запустил руку в ее волосы, чтобы погладить ее по затылку и притянуть к себе, пока их лбы не соприкоснулись. И он почувствовал, как ее рука сомкнулась вокруг его запястья и нежно сжала его.

Затем он откинулся на спинку стула, чтобы снова сделать глоток шампанского, его разум и сердце бешено колотились, воспоминания переполняли сознание. Как это было возможно? Его маленькая девочка. Она сказала: “В любом случае, это заставило меня немного задуматься. Я имею в виду, быть матерью”.

“Думать о чем?”

“Семья. Отцовство”. Она сделала глоток воды из своего стакана и теперь пристально посмотрела на него. “Я скучала по тебе, папа. Все те годы, когда я росла”.

И он почувствовал, как слезы вины и сожаления защипали ему глаза.

“Я не хочу этого для своего сына. Я хочу, чтобы рядом с ним были его родители. И его дедушка. Вся его семья”. Она заколебалась, на мгновение прервав зрительный контакт, пока не набралась смелости снова встретиться с ним взглядом. “И ваш сын тоже не должен страдать от этого”.

“Керсти...”

Но она подавила его протест. “Нет, папа, послушай меня. Мы должны учиться на своих ошибках, верно?”

Энзо воздержался от того, чтобы поправлять ее. Если ошибка повторялась, то это было не по какому-либо его выбору.

“Ты должен поговорить с Шарлоттой, папа. Ты должен.” Она серьезно посмотрела на него, протягивая руку, чтобы обхватить его длинными изящными пальцами. “Позвони ей. Пожалуйста”.

Он сжал ее руку в своей, долго смотрел в стол, прежде чем поднять глаза. “Я уже сделал это. Я встречаюсь с ней сегодня вечером”.

Глава тридцать третья

Cafe aux Deux Magots было классическим парижским туристическим кафе в самом сердце Сен-Жермен-де-Пре. Заведение стояло прямо на бульваре и прославилось благодаря своему самому знаменитому клиенту, писателю Эрнесту Хемингуэю. Американец провел свою бедную юность в 1920-х годах, готовя себе одну чашку кофе, или пива, или бокала вина на все утро, пока он строчил в своем блокноте в углу кафе, сочиняя рассказы, которые сделают его самым почитаемым писателем своего поколения.

Энзо предположил, что Шарлотта выбрала его, потому что там будет полно туристов, занятых и анонимных. Возможно, было легче обменяться гневными словами в таком месте, чем в каком-нибудь менее посещаемом заведении, где их слова привлекли бы любопытные взгляды.

Энцо заказал бокал красного вина у официанта в длинном черном фартуке, который держал свой огромный круглый поднос чуть выше его левого плеча. Кафе было переполнено. Энзо никогда не переставал поражаться тому, как легко быть одиноким в толпе.

Шарлотта опоздала почти на двадцать минут. Какими бы ни были его чувства к ней, вид того, как она проталкивается сквозь толпу, чтобы присоединиться к нему за его столиком, все еще заставлял его сердце биться быстрее. На ней было длинное черное пальто, распахнутое поверх шерстяного свитера-поло и джинсов. Капли дождя сверкали на черных кудрях, рассыпавшихся по ее плечам.

Она выглядела прекрасно, когда наклонилась, чтобы поцеловать его в обе щеки, а затем опустилась на стул напротив. Ее лицо раскраснелось от холода, глаза потемнели и сияли, самые темные глаза, которые Энцо когда-либо знал. Непостижимые озера, которые околдовали и загипнотизировали его. Улыбка озарила ее лицо, и она, казалось, была искренне рада видеть его.

“Как дела, Энцо? Все еще ловишь убийц?”

“Пытаюсь. Как насчет тебя?”

“О, я не пытаюсь их поймать. Просто отговори их от этого. Ты это знаешь”.

Но Энзо знал, что это не совсем так. Ее практика психотерапевта была достаточно успешной сама по себе, но она также обучалась в Штатах судебной психологии, и ей все еще время от времени звонили с набережной Орфевр, чтобы помочь полиции в расследовании какого-нибудь нераскрытого преступления. “Что ты будешь пить?”

“Кир”.

Он привлек внимание официанта и заказал Кир и еще один бокал красного.

“Так что ты делаешь в Париже на этот раз?”

Энцо пожал плечами, неохотно переходя к сути. “То-то и то-то”.

Она понимающе улыбнулась ему. “Это, должно быть, полностью занимает тебя”.

Он ухмыльнулся, затем откинулся на спинку стула, когда официант поставил их бокалы на стол. “Роджер и Керсти женятся”.

“Я знаю”.

Он не должен был удивляться. В конце концов, он знал, что у Роджера и Шарлотты все еще были случайные контакты, отношения, которые он никогда не понимал. Бывшие любовники, которые расстались в ссоре, но все еще поддерживали связь. “И она беременна”.

“Я тоже это знаю”.

“Я полагаю, Роджер рассказал тебе”.

“Нет, это сделала Керсти”.

Теперь он действительно был удивлен. “Ты видел ее?”

“Мы позавтракали на днях”. Она улыбнулась. “Закрой рот, Энцо. Из-за того, что у тебя отвисла челюсть, ты выглядишь как идиот”.

“Я не знал, что вы виделись”.

“Мы не знаем. Она позвонила мне ни с того ни с сего”. Она потягивала свой кир.

“Почему?”

“Чтобы сказать мне, какая я бессердечная, эгоистичная сука”. И она громко рассмеялась, увидев выражение его лица. “О, не за то, как я обращалась с тобой”. Теперь она сделала паузу, и ее улыбка исчезла. “За то, как я обращаюсь со своим сыном”. Она спохватилась и исправилась. “Наш сын”. Она невидящим взглядом смотрела в свой напиток, поигрывая стаканом на столе перед собой. “Она рассказала мне кое-что. О том, что она чувствовала, когда ты ушел. О том, как она ненавидела и обижалась на тебя. И как она никогда не переставала любить тебя или нуждаться в тебе. И как она никогда не чувствовала себя полноценной до того дня, когда ты снова обнял ее и сказал, что любишь ее, и она призналась, что тоже любит тебя ”.

Энзо почувствовал, как его глаза наполнились слезами, а в горле загорелось.

“И она сказала мне...” Она подняла глаза, пораженная, увидев его тихие слезы, и на мгновение, казалось, сама чуть не задохнулась. “Она сказала мне, что ты на самом деле не был ее отцом. По крайней мере, не ее биологический отец. Но это не имело никакого значения. Она все еще любила тебя и нуждалась в тебе, и ты всегда был бы для нее отцом ”.

Энзо стало трудно дышать. “Я не могу поверить, что она рассказала тебе все это”.

Шарлотта обнаружила, что уголки ее рта приподнялись в легкой грустной улыбке. “Она хотела, чтобы я поняла, что значит иметь отца. Так же сильно, как и понять, что значит его не иметь”. Она сделала паузу. “Она привела убедительные доводы, Энцо. Исходя из опыта и от всего сердца. Она сказала, что не мое дело отказывать моему сыну в праве на его отца”.

Затем мир Энзо сжался до того крошечного места в пространстве и времени, которое существовало только через стол между ними. Кафе было пусто. Не было ни клиентов, ни смеющихся голосов, ни властных официантов, несущих подносы с напитками над говорящими головами. Он едва осмеливался спросить. “И?”

“Я думаю, возможно, мой разум и мое тело были немного не в себе в те месяцы беременности. И я полагаю, что Кирсти только заставила меня почувствовать то, что я уже познал в своем сердце”. Она осушила свой бокал, и ее глаза встретились с его очень прямо. “Он и твой сын тоже”.

Его голос был едва слышен как шепот. “Как ты его назвала?”

Она улыбнулась, и в этой улыбке она увидела всю нежность к нему, которую она почему-то, казалось, была полна решимости отрицать. “Лоран”.

Дом и кабинет Шарлотты находились в старом переоборудованном складе торговца углем в тринадцатом округе. Центральным элементом был внутренний сад под стеклянной крышей, возвышающейся над ним на три этажа. Именно здесь она проводила свои сеансы терапии. Ее кухня, кабинет и гостиная располагались в квартире над главным входом. В спальни со стеклянными стенами, выходящими в сад, можно было попасть с огражденных подиумов, встроенных вокруг внутренних стен.

Их такси остановилось на улице Кожевенных заводов перед зарешеченными окнами и зарешеченной дверью того, что когда-то было офисом торговца углем. Улица была темной и пустынной, это коммерческие и промышленные объекты, запертые на висячие замки и ставни на ночь. Это был квартал, где когда-то белая пыль бесчисленных кожевенных заводов покрывала улицы подобно снегу, а воды близлежащей реки Бьевр стали кроваво-красными от красителя фабрики Жана Гобелена по изготовлению гобеленов.

Дождь хлестал по ним, когда Шарлотта отперла дверь и впустила их в маленькую прихожую, где они оставили свои пальто, прежде чем подняться по узкой лестнице на кухню наверху. “Джанин?” она позвала, когда они поднялись на верхнюю площадку лестницы. Девушка-подросток лет восемнадцати-девятнадцати спустилась по ступенькам из гостиной, когда они вошли в кухню.

Она лучезарно улыбнулась. “Привет, Шарлотта”.

“Все в порядке?”

“Да. Я покормила его около часа назад. Так что он спит как...” Она засмеялась. “Ну,… как ребенок”.

Шарлотта сунула ей несколько записок. “Это здорово, спасибо, Джанин. Ты мне больше не понадобишься сегодня вечером”.

Девушка улыбнулась. “Круто. Значит, завтра в это же время?”

“Да”.

Она улыбнулась Энзо, и он кивнул, когда она прошла мимо него, чтобы спуститься вниз и выйти в ночь. Но, по правде говоря, он не обратил особого внимания. Его разум был полон замешательства, счастья, страха, трепета, всего в одном флаконе. Он едва осознавал что-либо вокруг себя. Лоран был всем, о чем он мог продолжать думать. Лоренцо, Лоран. То же имя, на разных языках. Она назвала его в честь его отца.

Он последовал за ней в гостиную, затем спустился на несколько ступенек по дорожке, которая вела к ее спальне. При включенном свете он мог видеть все отсюда. Ее кровать, на этот раз аккуратно застеленная, и выкрашенная в белый цвет раскладушка в изножье.

“Он спит со мной”, - сказала она. “Мне потребовалось много времени, чтобы привыкнуть ко всем его забавным тихим звукам. Его дыханию”. Она взглянула на Энцо. “Знаешь, он храпит, как ты”. Она сделала паузу. “Теперь я не думаю, что смогла бы заснуть без него”.

Он слышал, как дождь выбивает дробь по стеклу над головой. Нежный звук бегущей воды из искусственного ручья в саду внизу. Ее голос эхом отражался от всех твердых, холодных поверхностей.

Прежде чем они дошли до ее спальни, она остановилась и повернулась, чтобы посмотреть на него. “Это ничего не меняет, Энцо. Между нами. Нам было хорошо вместе, в те моменты, когда мы были вместе. И Лоран - продукт этой страсти. Что не так уж плохо. Но мне нужно двигаться дальше ”. Ее слова были подобны камням, брошенным с силой. Каждый из них поразил свою цель, и он почувствовал боль каждого из них. Зная, что он никогда больше не займется с ней любовью, или не почувствует мягкое прикосновение ее губ к своим, или силу похоти, которая сделала ее такой неистовой и страстной любовницей.

“Есть кто-то еще?”

Она улыбнулась, почти тоскливо, и покачала головой. “Нет. Сейчас в моей жизни есть только один мужчина”.

Он посмотрел на нее. Темные глаза под почти насмешливыми бровями. Полные губы. Черные кудри, каскадом ниспадающие на квадратные плечи. И он знал, что, если бы проводил с ней каждую свободную минуту до конца своей жизни, он все равно не понял бы ее.

В спальне пахло теплым молоком и ароматизированной детской присыпкой. Лоран лежал на спине, завернутый в хлопчатобумажную детскую одежду и одеяла. Его крошечное розовое личико под копной черных волос было повернуто набок, маленькие ручки раскрыты ладонями вверх по обе стороны от головы. Его дыхание было медленным и ровным.

Энцо смотрел на своего сына с чувством благоговения. Иногда было трудно поверить, что, занимаясь любовью, ты можешь создать другого человека. Часть тебя, которая будет жить за пределами тебя.

“Могу я подержать его?”

Не говоря ни слова, она наклонилась над кроваткой и осторожно подняла ребенка с одеяла. Она осторожно передала его в ожидающие руки Энцо, и он почувствовал такой прилив эмоций, что на мгновение испугался, что может уронить его.

Малыш шмыгнул носом, закашлялся и повернул голову. Он открыл глаза. Темные, непроницаемые глаза, как у его матери, и он впервые поднял глаза на своего отца. Энцо почувствовал, как все волосы у него на затылке встают дыбом, и огромный груз ответственности внезапно опустился на его плечи.

Глава тридцать четвертая

Золотой купол церкви Инвалидов возвышался над северным концом авеню Бретей, воротами к комплексу зданий, первоначально построенных в семнадцатом веке как убежище для ветеранов французских военных кампаний. Позже он стал домом для коллекции армейских музеев и местом последнего упокоения многих героев войны в стране, включая самого Наполеона Бонапарта.

Здание "Мишлен" представляло собой уродливое современное восьмиэтажное здание, расположенное за черными перилами и голыми деревьями, покрытыми опилками, всего в паре сотен метров к югу.

Энцо быстро прошел мимо освещенной зеленым неоновым светом аптеки по соседству, засунув руки в карманы пальто, опустив голову под дождем. Пьер Магес стоял и ждал его под блестящим мокрым черным зонтом возле будки охраны у ворот. Это показалось ему удобным и уместным местом для встречи. Они пожали друг другу руки, и Энцо посмотрел на безликое кремово-черное здание, оказавшее такое большое влияние на пищевые привычки нации. “Мы входим?”

Маги засмеялись. “Боже милостивый, нет. Мне там больше не рады. И скатертью дорога”. Он кивнул на другую сторону длинной, широкой улицы. “Я знаю кафе недалеко отсюда”.

Кафе, которое он имел в виду, находилось в нескольких улицах отсюда, окна его наполненного паром теплого помещения запотели от сырости. Заядлые курильщики, стремящиеся сократить свою жизнь, сидели под навесом на улице, укутавшись от холода в пальто и шарфы, и потягивали кофе, который давно потерял свою теплоту.

Магес нашел им столик у окна и немедленно протер ладонью дыру в конденсате, чтобы выглянуть на серое, влажное утро. “Ты завтракал?”

Энцо кивнул. Хотя, на самом деле, он ничего не ел. Он почти не спал, образ этого крошечного личика, смотрящего на него снизу вверх, врезался в его мозг, словно выжженный раскаленным железом. Это была долгая ночь чередования счастья и депрессии. Но он заставил себя сосредоточиться сейчас. Он был здесь, чтобы разобраться в прошлом, а не беспокоиться о будущем.

Мэджес заказал каждому из них кофе, а себе по шоколадному блинчику. Энзо впервые внимательно посмотрел на него. Крашеные черные волосы были зачесаны назад над почти лысой макушкой. Цвет его лица был пастозно-бледным, обвисшая плоть обвисала вокруг печальных подбородков. Его костюм казался ему великоватым, как будто он похудел. Энцо мог бы предположить, что он, возможно, на десять лет старше его самого. Он сказал: “Что, черт возьми, заставило вас написать эту книгу? Вы, конечно, знали, что Michelin этого не потерпит?”

“Конечно. Но меня от этого тошнило, месье Маклеод. Я пятнадцать лет проработал инспектором, одним из монахов гастрономии, и три года заместителем директора. Ты знаешь, еды не так много, как может съесть человеческое существо ”.

“Большинство людей позавидовали бы тебе на такой работе. Питаешься в лучших ресторанах, счет оплачивает твой работодатель”.

Смех Магов был невеселым. “Вы понятия не имеете, месье. Никто не знает, пока они этого не сделали. Два раза в день ем огромные порции, пишу подробные отчеты о каждом съеденном кусочке, проверяю номера, цены. Поднимаюсь и спускаюсь по гостиничным лестницам. Всегда в разъездах. Всегда вдали от дома. Чертовски одинокое существование. А затем обратно в Париж, останавливаясь в Сервисе туризма ровно настолько, чтобы заполнить свои отчеты, получить следующее задание и снова отправиться в путь. О, и, конечно, вам всегда приходилось путешествовать по дорогам. В конце концов, Michelin производит шины. Его инспекторам не пристало разъезжать по стране на поездах и самолетах ”.

Он сделал глоток кофе и откусил кусочек от шоколадной конфеты "Боль в шоколаде".

“Позвольте мне заверить вас, что когда вы проедете свой путь из одного конца Франции в другой, в любом ресторане, который вы только можете себе представить, последнее, что вы когда-либо захотите снова увидеть перед собой, - это еще одну тарелку с едой. Вы начинаете это ненавидеть. Каждое блюдо - испытание, каждый прием пищи - тяжелое испытание.

“И, конечно, ты поклялся хранить тайну. Ты даже не можешь рассказать своим друзьям, чем ты зарабатываешь на жизнь. Не то чтобы это можно было назвать отличной жизнью. Я бы зарабатывал больше, работая банковским клерком. И за время моего пребывания там количество инспекторов сократилось почти вдвое, что означало только больше работы для тех из нас, кто остался. Больше еды. Больше чертовой еды, чем ты когда-либо хотел бы съесть за всю свою жизнь ”.

Энзо наблюдал, как он макает шоколадную муку в кофе. “Кажется, ты вновь обрел аппетит”.

Мэджес улыбнулся. “Это редкое удовольствие. С тех пор как я бросил курить, моя жена посадила меня на строгую диету. Я был худым молодым человеком, когда женился на ней. К тому времени, когда я вышел на пенсию, я прибавил более тридцати килограммов ”.

Энзо быстро подсчитал. Это было от шестидесяти до семидесяти фунтов.

“И это не говоря уже о вреде, который я, вероятно, нанес своим артериям, поглощая все эти соусы с высоким содержанием холестерина, приготовленные из масла, сливок и фуа-гра”.

Энзо мог бы почти поклясться, что серая кожа вокруг его глаз приобрела зеленый оттенок, когда он говорил. “Значит, тебе нравилась твоя работа?”

Бывший инспектор "Мишлен" от души рассмеялся. “Сначала мне это понравилось, месье Маклеод. Я думал, что умер и попал на небеса. Но, на самом деле, кто хотел бы жить на небесах. У вас может быть слишком много хорошего, и бесконечная рутина дорог и ресторанов становится утомительной на грани скуки ”.

Энцо отхлебнул кофе. “Они уволили тебя, когда вышла книга?”

“Нет, они запретили мне публиковать это, пока я все еще был у них на службе. "Признания инспектора Мишлен", опубликованные в виде выдержек по всей популярной прессе, были не тем изображением, которое они хотели для путеводителя ”.

“Так ты увольняешься?”

“Я сделал”.

“И была ли книга успешной?”

Мэджес пожал плечами. “Умеренно. Это вызвало небольшой ажиотаж, когда впервые вышло. Но, вы знаете, СМИ очень быстро переходят к следующей горячей теме. Нет ничего более избыточного, чем вчерашняя газета. Он сделал паузу. “Или непроданные книги на полке. Остывшая еда. Мы продали несколько штук, а много осталось”.

“Ты все еще был заместителем директора в тот год, когда был убит Марк Фрейсс”. Энзо внимательно наблюдал за ним.

“Я был”.

“Вы, должно быть, читали статью Жана-Луи Грауле, в которой он дал ход слухам о том, что Фрейсс собирался дать звезду в путеводителе того года”.

“Я сделал”.

“И?”

“И что?”

“Это было правдой?”

Пьер Магес очень пристально посмотрел Энцо в глаза. “Абсолютно нет. Если бы "Мишлен" присудил четыре звезды вместо трех, месье, Марк Фрейсс стоял бы в очереди на получение еще одной”.

Глава тридцать пятая

Ресторан "Au Gourmand" находился на удачно названной улице Мольер, недалеко от авеню Оперы, по соседству с антикварным магазином и напротив агентства недвижимости. В соответствии с меняющимися вкусами французской кухни, заведение находится на одной улице с японским рестораном и пиццерией.

Жан-Луи Грауле ждал его за столиком у окна в этой небольшой забегаловке, которая все еще обслуживала парижскую театральную публику. Он встал, чтобы пожать шотландцу руку, и жестом пригласил его сесть напротив.

“Приятно познакомиться с вами”, - сказал он. “Я много читал о вас”.

“Надеюсь, все хорошо”.

Грауле улыбнулся. “На самом деле, почти ничего из этого. Похоже, что французская полиция и политический истеблишмент не очень-то вас любят”.

“Только потому, что им не нравится, когда я указываю на их ошибки. Я полагаю, примерно так же шеф-повар может возмущаться тем, что вы захватили его кухню и унижаете его, готовя блюда получше”.

На этот раз кулинарный критик громко рассмеялся. “Боже упаси! Я люблю поесть, месье. Я ненавижу готовить”.

Он оказался меньше, чем ожидал Энцо. Худой мужчина со злобным лицом, который совсем не был похож на человека, любящего поесть. У него были живые янтарные глаза, и, несмотря на то, что черты его лица не отличались особой привлекательностью, у него была обезоруживающая улыбка. Энцо был готов к тому, что он ему не понравится, и неожиданно обнаружил, что помолвлен.

Он оглядел бледно-желтые стены ресторана, бордовые стулья с золотым кантом и монограммами Gs, книги и книжные полки, нарисованные на стене у кухонной двери. “Почему ты выбрала это место для встречи?”

“Я слышал о нем много хорошего и хочу сделать обзор в своем блоге. Раньше он назывался Barriere Pokelin и принадлежал Клоду Верже. Удачное название, вы не находите? Барьер Мольера, возможно, был очевидным выбором. Но Мольер родился Жаном Батистом Покленом. Это проявило некоторую оригинальность. Как и еда. Это место, где Бернар Луазо поскрежетал зубами и сделал себе имя, прежде чем его засосало в то ужасное место в Солье ”.

Энзо не смог удержаться от кривой улыбки. “Значит, ты здесь не переодетый?”

Он рассмеялся. “Нет, месье, я не такой. Если бы я был таким, как бы вы меня узнали?”

“Я так понимаю, у владельцев это уже есть”.

“О, вы можете поставить на это деньги. Но они будут слишком осторожны, чтобы сказать об этом”. Он сделал паузу. “Бокал шампанского?”

“Я бы не сказал ”нет"".

Граулет привлек внимание парящего официанта, который мгновенно оказался за их столиком. Он заказал два бокала "Вдовы Клико" и, взяв меню, надел очки для чтения в форме полумесяца. “Думаю, я буду ”Уеф де Пуль", - сказал он. “Мне интересно знать, что они подразумевают под современной версией яиц по-флорентийски”. Он пробежал глазами по основным блюдам. “Ах, и в вашу честь, я думаю, что обязан попробовать Селье д'Агно д'Экосс. Я полагаю, вы в свое время пробовали изрядное количество шотландской баранины”.

“У меня есть”. Энцо просмотрел меню. Баранина была замаринована в гибискусе, а затем приготовлена на сковороде. Но Энцо не мог не улыбнуться. В меню было указано, что это блюдо подается в сотейнике. Хороший каламбур, поскольку сотейник - это одновременно и сотейник, и андреевский крест, флаг Шотландии. На стол были поданы ньокки, консервированные кумкваты и уменьшено количество кулинарного сока. “Хотя никогда так не подавали”. Он просмотрел другие варианты и остановил свой выбор на равиоли с сезонными овощами в качестве закуски и циветте де санглиер, тушеном кабане, в качестве основного блюда.

“Браво”, - сказал Граулет. “Идеальный выбор для мужчины, который живет на стоянке. Какое вино вы бы хотели к нему?” Он передал Энцо карту вин.

“А как насчет кагора? "Шато Лагразетт”."

“Я и не ожидал, что ты выберешь что-нибудь другое. Оно замечательно сочетается с санглиером и бараниной ”. Он снял очки для чтения и откровенно посмотрел на Энцо. “Итак, что вы хотите знать о Марке Фрейссе?”

“Я хочу знать, почему вы напечатали слух о том, что он теряет звезду, когда это было явно неправдой”.

Граулет склонил голову набок. “Это было?”

“Так и было. И я узнал это из первых уст”.

“The horse, без сомнения, является производителем пневматических шин, которому нравится считать себя высшим арбитром хорошего вкуса”.

Энзо склонил голову в знак подтверждения.

“Хммм. Что ж, месье, думаю, я могу сказать вам без риска противоречия, что слух начался с самого Фрейсса”.

Энцо нахмурился. “Как это возможно?”

“Потому что этот человек был параноиком. Вы, без сомнения, слышали историю о наших маленьких неурядицах, которые укрепили нашу взаимную неприязнь?”

“Да”.

Грауле задумчиво потягивал шампанское. “Я должен сказать вам, что, хотя мне не понравилась его еда, нет никаких сомнений в том, что он был чрезвычайно талантливым шеф-поваром. Но его кухня слишком многим была обязана традициям восемнадцатого и девятнадцатого веков. Он привнес в нее свой собственный взгляд, я согласен с вами. Но ему не удалось перенести это в двадцать первый век, в отличие от некоторых его современников. Например, превосходный Мишель Брас, который уникален тем, что использует натуральные региональные ингредиенты для преображения традиционных блюд. Не говоря уже о его презентации, которая является чистым искусством. Брас - типичный шеф-повар, отмеченный звездой Мишлен, в то время как Фрейссе, насколько я понимаю, был просто еще одним блюдом. Еще один типичный помазанник монахов Мишлен”.

“Значит, он тебе не очень нравился”.

Впервые Граулет казался раздраженным. “Вопрос не в том, нравился он мне или нет. Я ему не нравился. Потому что он увидел в моей оценке его собственные худшие опасения. Он знал, что я был прав, и глубоко внутри он был в ужасе от того, что однажды его разоблачат ”.

Их прервал официант, который подошел принять их заказ. Когда он снова ушел, Энцо спросил: “Так как же он распустил слух о себе?”

“Боясь, что это было правдой. Он жил в страхе потерять звезду, финансовой боли и личного унижения, которые это принесет. Если вы празднуете свой успех публично, вы должны ожидать, что ваши неудачи также будут замечены в центре внимания. Той зимой он начал обзванивать всех своих друзей по бизнесу в поисках поддержки. И тем самым посеял семена сомнения в умах других. Мир французской кухни очень мал и вызывает клаустрофобию, месье. А в духоте кухни один-единственный микробный слух может размножиться и перерасти в яростное пищевое отравление ”. Он улыбнулся. “Конечно, когда я услышал это, я получил огромное удовольствие, напечатав это. Небольшая месть”.

“Даже если ты знал, что это неправда”.

“Я ничего подобного не знал”.

Впервые с тех пор, как он сел за стол переговоров с этим человеком, Энцо начал испытывать неприязнь, которую ожидал с самого начала. И когда на стол подали закуски, он сказал: “Я думал, что работа журналиста - сообщать факты, а не домыслы”.

Но Грауле был невозмутим. “Месье, в этом бизнесе нет такого понятия, как факты. Только мнения. И хотя я потрясен его убийством, мое мнение было и остается таким, что Марк Фрейсс не заслужил ни одной звезды, не говоря уже о трех ”.

Глава тридцать шестая

Saint-Pierre, Puy de Dome, France 2010

Энцо выехал из Парижа рано утром в понедельник, чтобы совершить четырехчасовую поездку на юг, и прибыл в Сен-Пьер вскоре после десяти. Это был Туссен, День всех Святых, государственный праздник, и повсюду было пустынно, за исключением кладбищ, где живые заботились о нуждах мертвых, убирая могилы и надгробия и заваливая их цветами.

Только когда он заехал на почти пустую парковку отеля auberge, он вспомнил, что отель будет закрыт. Последнее блюдо сезона должно было быть подано накануне вечером, последние постояльцы отеля уезжали утром сразу после пти-деженер. Несколько оставшихся машин, как он предположил, вероятно, принадлежали персоналу. Он знал, что многих из них, включая поваров, оставили на несколько дней, чтобы убрать и закрыть кухню и комнаты для гостей на зиму.

Он почувствовал холод в костях, пробираясь сквозь листья к фасаду отеля. С наступлением ноября дожди прекратились, но ртутный столб понизился, и потрескавшиеся оловянные небеса предвещали возможность раннего снега. Ему не нравилась эта перспектива.

Когда он завернул за угол здания, его остановил вид Софи, с несчастным видом стоящей на ступеньках перед главным входом, с чемоданом у ног.

Он нахмурился в ужасе. “Куда ты идешь? Я думал, ты не закончишь до конца недели”.

Она с трудом могла встретиться с ним взглядом. “Таков был план. Пока этот маленький засранец, Филипп, не пошел и не сказал Гаю, что я твоя дочь”.

Энзо вздохнул. Когда ее прикрытие было раскрыто, вполне вероятно, что его доступ к Гаю и Элизабет, и к кому-либо или чему-либо еще, был бы отрезан. “Почему он это сделал?”

“Мы поссорились”.

“Я думал, что сказал тебе держаться от него подальше”.

“Я пытался. Но он, похоже, думал, что знание о тебе дает ему какое-то влияние на меня. Я ясно дал ему понять, что это не так”.

“Так что же произошло?”

“Парень уволил меня”.

“Черт возьми, Софи!”

“Прости, папа, но это не моя вина!” Он увидел, как дрогнула ее нижняя губа. “Бертран не сможет приехать и забрать меня до конца недели, и мне негде остановиться”.

Он возвел глаза к небесам. Был хороший шанс, что вся его работа на прошлой неделе была потрачена впустую. “Мы снимем где-нибудь номер в отеле. Я думаю, они тоже захотят, чтобы я избавился от своего ”.

“Здесь нет номеров в отелях, папа. Все отели здесь закрываются в это время года, а лыжные станции откроются только через месяц. Ближайшие отели находятся в Клермон-Ферране.”

Энзо на мгновение задумался об этом, затем достал свой мобильный.

“Кому ты звонишь?”

“Друг”.

Доминик вышла из своей квартиры почти в тот же момент, что Энцо и Софи. Она остановила свой синий жандармский фургон у обочины и вышла, все еще в форме, им навстречу. И она, и Энцо сдержались в своем стремлении быть интимными в своем приветствии и официально пожали друг другу руки.

“Это моя дочь”, - сказал он. “Софи”.

Доминик улыбнулась и тепло пожала ей руку. “Я много слышала о тебе”.

Софи бросила любопытный взгляд на своего отца. “А ты?”

“Я бы никогда не догадался, что вы отец и дочь. Вы совсем не похожи на него”.

“Она унаследовала свою привлекательную внешность от своей матери”.

Софи скорчила гримасу. “На самом деле, если бы мои волосы не были крашеными, ты бы увидел, что я действительно очень похожа на него. Те же темные волосы, та же белая полоска”.

“Ах, так ты унаследовал Ваарденбург”.

Софи приподняла бровь и бросила на отца еще один взгляд. “Он много тебе рассказывал”.

Энзо неловко переминался с ноги на ногу. Доминик открыла входную дверь и повела их наверх, в свою квартиру на третьем этаже.

“Боюсь, мне тоже будет негде остановиться”, - сказал Энцо, когда Доминик открыла дверь, чтобы впустить их. Таша немедленно начала лаять, возбужденно прыгая по коридору, задрав лапы к Энзо, чуть не сбив его с ног. Он приветствовал ее как давно потерянного друга, потрепав по шее и ушам и уклонившись от ее языка.

“Боюсь, у меня только одна свободная комната”, - сказала Доминик, и они с Энцо обменялись взглядами.

Он быстро сказал: “Тогда, может быть, я мог бы поделиться с Софи”.

“Ну, это двуспальная кровать, и я полагаю, вы двое не совсем незнакомы”.

Софи скорчила гримасу.

“Проходи в гостиную, а я присмотрю за чистыми простынями”.

Таша последовала за Энзо и Софи в гостиную. Камин, который согревал Энзо и Доминик в их первую ночь вместе, давно погас. Он посмотрел из окна на городскую агломерацию в долине внизу, почти теряющуюся в плоском холодном сером свете. Софи потянула его за руку и приблизила свое лицо к его лицу.

“Папа!” - сказала она театральным шепотом. “Ты спишь с ней!”

Он не был вполне уверен, что сказать, но отрицание не казалось вариантом. Ее глаза были широко раскрыты от недоверия.

“Ты невозможен, папа!”

“Я человек, Софи”.

Она на мгновение впилась в него взглядом, но не смогла сдержать полуулыбки, скользнувшей по ее губам. “Ну, тогда с твоей стороны безумно делиться со мной”. Она сделала паузу. “И я в любом случае не хочу какого-то большого волосатого мужика в своей постели. Даже если он мой отец”.

Доминик появилась в дверном проеме. “Комната здесь, Софи”. И Софи потащила за собой свой чемодан, бросив на Энцо мимолетный взгляд назад. Он вздохнул. Казалось, что его жизнь была одной длинной чередой женщин, приносящих ему горе.

Доминик появилась снова через несколько мгновений. Она понизила голос. “Тогда, я полагаю, она догадалась?”

Он кивнул.

Она улыбнулась, отчасти с сожалением. “У женщин есть инстинкт на такие вещи”.

“Да. Я знаю”.

Доминик закрыла дверь и повернулась к нему, понизив голос. “Сегодня утром я получила ответ от телефонной компании. О владельце этого номера мобильного телефона. Я как раз собирался отправиться производить арест, когда вы позвонили ”.

Энзо почувствовал, что все его внимание внезапно вернулось к убийству Марка Фрейсса. “Чье это было?”

“Анна Крозес”.

Глава тридцать седьмая

Анна и Жорж Крозз жили в переоборудованном каменном фермерском доме на проселочной дороге к югу от Сен-Пьера, в складке долины, вокруг которой возвышались холмы, темно-вечнозеленые и уныло-коричневые по-зимнему. Это было впечатляющее здание, красиво заостренное, его крышу недавно переделали с использованием традиционной черепицы lauzes. Это говорило о деньгах и той доле, которую семья Кроз внесла в успех Chez Fraysse. Когда они приехали, у дома стояла только одна машина. Черный BMW. Не было никаких признаков "Сценика" Энн.

“Не похоже, что она здесь”, - сказал Энцо.

Доминик припарковала свой фургон позади BMW. “Посмотрим. Я знаю, что ее нет в отеле. Вчера закончился ее контракт на сезон”.

Они вышли на холодный воздух и услышали, как в долине эхом отдается карканье далеких ворон - единственный звук, нарушавший тишину. Синий дым поднимался прямо из трубы и висел над домом прядями, как туман. Далеко внизу, в долине, Энцо увидел, как ястреб камнем падает с неба, и понял, что какое-то ничего не подозревающее существо вот-вот умрет.

Жорж Крозз открыл дверь прежде, чем они подошли к ней. Энцо с трудом узнал его в белом костюме шеф-повара. Он почему-то казался менее внушительным. Бог на кухне, но обычный смертный в реальном мире. На нем были рваные старые джинсы, свободно свисавшие с узких бедер, и серая толстовка, которая, казалось, тонула в нем. Он тоже выглядел старше, переводя взгляд с Доминик на Энзо и впиваясь взглядом в шотландца. “Чего ты хочешь?”

“Энн дома?” Спросила Доминик.

“Зачем она тебе нужна?”

“Я бы хотел поговорить с ней”.

“Какое это имеет отношение к нему?” Он мотнул головой в сторону Энзо.

“Он помогает с нашими расследованиями”.

Он обратил проницательные зеленые глаза на Энцо. “Значит, ты не получил достаточно информации от своего маленького шпиона?”

Итак, все знали об этом. Энцо предпочел проигнорировать колкость. “Где она, Джорджес?”

“У меня нет ни малейшего представления. В последнее время она мне ничего не рассказывает”. И он выпятил челюсть, как бы призывая их усомниться в его правдивости.

Доминик сказала: “Хорошо, хорошо, скажи ей, когда увидишь ее, что мне нужно срочно с ней поговорить. И если она не придет ко мне, я вернусь за ней с ордером ”.

Лицо Крозза потемнело. “Что она сделала?”

“Просто скажи ей, Джордж”.

Он наблюдал за ними всю дорогу до фургона, прежде чем закрыть дверь. Энзо задавался вопросом, что происходит в его голове по ту сторону этого.

“Что ты думаешь?” Сказала Доминик, когда они вернулись в машину.

“Я думаю, он был очень враждебен”.

Она кивнула. “Нападение - лучшая форма защиты. Как ты думаешь, что он знает?”

“Намного больше, чем он когда-либо собирается нам рассказать”.

Потрепанный 2CV Энцо с трудом пробирался обратно на холм из Тьера. Механик в гараже проверил его на исправность, но все равно он чувствовал себя не совсем в порядке, особенно после того, как сел за руль взятого напрокат автомобиля, на котором он совершил обратную поездку в Париж, изящного, быстрого Peugeot. Возможно, пришло время, подумал он, купить себе новую машину. Или, как сказала бы Софи, настоящую машину.

Он свернул с главного шоссе на частную дорогу, которая вилась сквозь деревья к гостинице. Он оставил вещи в своей комнате и знал, что, отправляясь за ними, ему, вероятно, также придется столкнуться с музыкой вместе с Гаем и Элизабет. Перспектива, которая его не прельщала.

Впереди он увидел машину, припаркованную у подножия трассы, ведущей к бурону, и, подъехав ближе, понял, что это Renault Scenic Анны Крозес. Он заехал за нее и вышел из машины, чтобы постоять, прислушиваясь к тишине. Но все, что он слышал, было тиканье его двигателя, который начал быстро остывать на морозе, и жалобные крики вездесущих ворон, эхом разносящиеся по лесу. Он проверил водительскую дверь "Сценика", но она была заперта, и он вгляделся в зеленый сумрак леса. Ничего не двигалось.

Он запер свою машину и двинулся вверх по трассе. Десять минут спустя, запыхавшись, он вышел из темноты на открытый склон холма и пошел по тропинке до того места, где она поворачивала, поднимаясь на плато. Несмотря на холод, к тому времени, как он добрался до вершины, он вспотел и тяжело дышал. Одинокая фигура стояла на возвышенности над буроном, глядя через долину на восток. Он узнал высокую, худощавую фигуру Анны Крозз, но она стояла к нему спиной и не слышала, как он подошел. Поэтому он постоял мгновение, наблюдая за ней и переводя дыхание, прежде чем преодолеть последние несколько метров.

Она испуганно обернулась на звук его приближения. Свет, падавший с угрюмого неба, тускло отражался на слезах, увлажнивших ее щеки. Когда она поняла, кто это был, мгновенный страх сменился смирением, и она поспешно вытерла щеки насухо ладонями. Он остановился, немного не доходя до нее, и они стояли, уставившись друг на друга в непривычной тишине плато. Холод обвился вокруг них, как ледяные пальцы.

“Ты знаешь, что тебя разыскивает полиция?” - сказал он.

Она кивнула. “Джордж звонил мне на мобильный”. Она вгляделась в его лицо. “Тогда, я полагаю, это означает, что ты знаешь”. Это был не вопрос.

“Мы знаем, что ты договорилась с помощью смс встретиться с ним здесь в день его смерти. Что ставит тебя в вину за его убийство, Энн, тем более что он прекратил ваш роман всего за несколько дней до этого”.

Слезы хлынули снова. Молча. “Да, я встретила его в тот день”. Она покачала головой. “Но я не убивала его. Я не могла. Я любила его. Я все еще люблю. И всегда буду любить ”.

“Почему он порвал с тобой?”

Она прикусила нижнюю губу, все еще испытывая боль от какого-то далекого, преследующего воспоминания. “Он сказал, что у нас нет будущего”.

“Он сказал почему?”

“Не так многословно, нет. Он так странно вел себя в те последние недели. Он всегда был таким веселым, но как будто все это было просто неким прикрытием, которое он надевал ради меня. Затем маска слетела, и он стал угрюмым, несчастным существом. Я с трудом узнал его ”.

“Почему ты хотела встретиться с ним в тот день?”

“Я подумал, что если бы я мог поговорить с ним. Просто усадить его и поговорить с ним. Может быть, он открылся бы, может быть, он сказал бы мне, что было не так, что его так сильно беспокоило. И что если бы он это сделал, я мог бы вернуть его ”.

“И он это сделал? Я имею в виду, открылся тебе”.

Она безутешно покачала головой. “Он был как закрытая книга. Я не могла прочитать его, я не могла приблизиться к нему ”. Она посмотрела на Энзо с печальной мольбой о понимании в глазах. “Он казался маниакальным в тот день. Я никогда не видел, чтобы он вел себя так странно. Он и раньше был подавлен, но на этот раз это граничило почти с безумием. Странный вид восторга. Как будто выхода не было, но ему было уже все равно. Я знала, что у него были карточные долги. Я понятия не имела, насколько. Но иногда он проговаривался, и я мельком видел человека, которого едва знал. Человеком, движимым чем-то неподвластным ему. Я думаю, в некотором смысле, именно поэтому он порвал со мной. Он не хотел, чтобы я встречалась с этим человеком, и я не думаю, что он мог скрывать его дольше ”. Она сделала долгий, дрожащий вдох. “Я была так уверена, что он верил, что потеряет auberge. Но он просто стоял там с огнем, горящим в его глазах, как будто он каким-то образом поднялся над этим, и это больше не имело значения ”.

“Он говорил вам, что боится потерять отель?”

“Не так много слов. Это были просто обрывки того, что он сказал. Как разрозненные части головоломки. Я отчаянно пытался собрать их воедино ”.

“И ты думаешь, у тебя есть точная картина?”

“Я думаю, у меня сложилась картина человека, попавшего в безвыходное положение. И предположения о том, что "Мишлен" лишит его третьей звезды, похоже, просто довели его до крайности”.

Энцо пристально посмотрел на нее, чувствуя, что все, что он узнал о мертвом человеке, собралось воедино в словах Энн Крозз. На картине, которую она рисовала, была изображена потерянная душа в поисках искупления. “Вы думаете, он был склонен к самоубийству?”

“Я боялся этого, да. Он был так низок. И в тот день он стоял там, у входа в "бурон", и слезы текли по его лицу, как у ребенка, хотя по сей день я не уверена почему ”. Ее собственные слезы вернулись. “Но для меня он действительно был просто ребенком. Маленький потерянный мальчик”.

Возможно, подумал Энцо, ребенок, которого у нее никогда не было с Джорджем. Возможно, Марк пробудил в ней материнские качества в той же степени, что и любовные.

“Я бы не удивился, узнав, что он покончил с собой, месье. Но убийство!” Он увидел муку в ее глазах, когда она поймала и удержала его взгляд. “Кто мог хотеть его убить? Зачем кому-то хотеть это сделать?”

И в этот момент Энцо подумал, что, возможно, он точно знает почему.

Глава тридцать восьмая

Когда он вернулся в Тьер, было уже далеко за полночь, и в приемной жандармерии никого не было. Он нажал кнопку с надписью sonnez на столешнице и услышал отдаленный звонок где-то в соседних офисах. Через несколько мгновений в дверях появился жандарм, все еще жующий свой сэндвич, и бросил на Энцо угрюмый взгляд. Было время обеда, священный час, и никто не любил, когда его беспокоили в это время.

Доминик тоже ела, сидя за своим столом, перед ней была расстелена тканевая салфетка, на тарелке лежали ломтики помидора, разорванный пополам багет и маленькая баночка rillettes de porc - измельченных остатков вареного мяса и жира из свиной туши. Открытая наполовину бутылка красного вина и наполовину пустой бокал стояли бок о бок у ее правой руки. Она, казалось, удивилась, увидев его.

“Я думал, ты возвращаешься в отель”.

“Я так и не добрался туда. По дороге я встретил Энн Крозз. Или, по крайней мере, я увидел ее машину, припаркованную у подножия трассы, ведущей к бурону, и нашел ее там”.

“И ты не привел ее сюда?”

Энзо поднял руки. “Эй, это не моя работа”. Он сделал паузу. “Но в любом случае, я не думаю, что она убила Фрейсс”.

“Может быть, а может и нет. Но она важный свидетель, и она утаила улики от полиции. Она тебе что-нибудь рассказала?”

“Она сказала мне, что встретила Фрейсса в день его убийства. По ее словам, у него было странное настроение, почти приподнятое. Она использовала слово ”Маниакальный"". Он снял пиджак и повесил его на спинку стула напротив. “Доминик, был ли страховой полис на жизнь Марка Фрейсса?”

Она на мгновение задумалась. “Да, я уверена, что был”.

“Не могли бы вы иметь копию этого в файле”.

Она покачала головой. “Нет. Но я могла бы попросить страховую компанию прислать нам его”. Она с любопытством посмотрела на него. “Что у тебя на уме?”

“Просто смутная мысль, Доминик. Но если бы было возможно взглянуть на эту политику, она могла бы превратиться в нечто большее, чем догадка”.

Он снова стоял у окна, глядя на начало того, что обещало быть долгой, унылой зимой, пока Доминик звонила. Небо окрасилось пурпуром, воздух - печальной охрой, и даже пока он наблюдал, он увидел, как первые крошечные хлопья снега редко падают на долину. Ничего, что могло бы солгать, но все же от этого зрелища дрожь пробежала по его костям.

Доминик положила трубку и намазала несколько рулетиков на ломтик хлеба, сверху положив ломтик помидора. “Они собираются отправить это по факсу. Должно быть готово через несколько минут”. Она откусила кусочек и запила его глотком вина.

Факс пришел через пять минут. Доминик внимательно наблюдала за Энцо, пока он изучал страницы страхового полиса на жизнь Марка Фрейсса.

“Что именно ты ищешь?”

Он встал, в его глазах горел свет. Но он казался очень далеким.

“Энцо?”

Он моргнул и посмотрел на нее, как будто пробуждаясь ото сна. “Это”, - сказал он, поворачивая к ней одну из страниц и тыча пальцем в абзац посередине. И когда она придвинула его к себе, чтобы прочесть, он пояснил. “Оговорка о самоубийстве. Для защиты от возможности самоубийства застрахованного лица, чтобы гарантировать выплату бенефициару. В случае, если бы Марк Фрейсс совершил самоубийство, ни Элизабет, ни Гай не получили бы ни пенни ”.

На кухне было полно рабочих, которые скребли столешницы, разбирали плиты и грили для мытья проволочными щетками, поливали водой и дезинфицирующим средством покрытый пятнами пол и оттирали его швабрами с длинной ручкой. Болтовня молодых поваров стихла, и любопытные взгляды обратились к Энцо и Доминик, когда они проходили мимо мраморного стола к кабинету Гая в дальнем конце.

Он увидел, как они входят в окна, из которых открывалась панорама его кухни, и повернулся к ним с мрачным вызовом, когда Энцо толкнул дверь. От всего его дружелюбия не осталось и следа, а в грустных голубых глазах застыло разочарование. “Я оказал тебе гостеприимство в моем отеле не для того, Энцо, чтобы ты мог шпионить за мной”, - сказал он.

“Я не шпионил за тобой”.

“Тогда что ваша дочь делала, работая на нашей кухне?”

“Она хочет выучиться на шеф-повара”. Что было правдой, но не совсем отвечало на вопрос Гая Фрейсса.

“Под вымышленным именем?”

“Мерит была фамилией ее матери. Ей удобнее использовать французское имя. Большинство людей не могут произнести Маклауд ”.

Было ясно, что Гай не поверил ни единому слову из этого, но увидел тщетность дальнейшего обсуждения. Его глаза обратились к Доминик. “Чего ты хочешь?”

Но ответил Энцо. “Почему Марк пригласил сюда всю парижскую прессу в день своей смерти?”

Глаза Гая настороженно метнулись обратно к Энзо. “Понятия не имею”.

“Я думаю, ты понимаешь, Парень”.

“И я полагаю, ты собираешься мне сказать”.

“Мы оба знаем, что Марк был в большой беде. Действительно ли он собирался потерять звезду или нет, не имеет значения. Он думал, что собирался. Добавьте к этому карточный долг в размере более миллиона, для погашения которого потребовалась бы продажа гостиницы, и вы получите человека, загнанного в угол своей зависимостью, плюс его собственную паранойю ”.

Краска медленно отхлынула от лица Гая.

“Он считал, что был на грани потери всего, на создание чего потратил свою жизнь. Chez Fraysse. Его репутация. Его общественный имидж. Он столкнулся с разорением и унижением. Но он же не собирался уходить со скулежом, не так ли?”

“Я понятия не имею, о чем ты говоришь”.

“Да, ты хочешь. Он хотел выйти в свет в свете рекламы, не так ли, Гай? Он хотел, чтобы все эти журналисты, которых он воспитывал всю свою жизнь, прямо здесь, на месте, освещали его самоубийство. Все было потеряно, но он собирался сделать последний, грандиозный театральный жест. Такой же яркий в смерти, каким он был при жизни ”.

Доминик сказала: “Единственная проблема заключалась в том, что страховка не была бы выплачена, если бы он покончил с собой”.

“И ему, возможно, было наплевать”, - сказал Энцо. “Но тебе было наплевать. И Элизабет тоже. Потому что, если бы Марка не стало, и страховая выплата не была произведена, ты бы тоже потеряла все. Когда вы поднялись туда в тот день и нашли его мертвым в "буроне", вы знали, что вам грозит разорение. Вот почему вы подстроили сцену, чтобы все выглядело как убийство, не так ли?” Энзо глубоко вздохнул. “Чья это была идея, Гай? Твоя? Elisabeth’s?”

Но это был не тот вопрос, на который Гай собирался отвечать. Он вернул их взгляды, голубые глаза были затуманены и угрюмы. “Я думаю, ” сказал он, - что у тебя будет адская работа, пытаясь доказать это”.

И Энзо понял, насколько это было правдой.

Глава тридцать девятая

Элизабет Фрейсс нигде не было видно в отеле auberge, и никто из персонала отеля, казалось, не знал, где она. Энцо проводил Доминик через приемную к входной двери.

“Рано или поздно она должна появиться”, - сказала Доминик. “Но Гай прав. Как, черт возьми, мы собираемся это доказать?”

Энцо покачал головой. “Понятия не имею”.

“Мне лучше вернуться к Тьеру. Мне нужно написать что-то вроде отчета, хотя я и не могу сделать никаких окончательных выводов”. Она колебалась. “Штаб-квартира дивизии задавала вопросы о том, насколько активно я сотрудничал с вами в этом расследовании. Я предполагаю, что кто-то в жандармерии распускал язык ”.

“Мне жаль, Доминик, если я втянул тебя в неприятности”.

Она ухмыльнулась. “Не стоит. Я могу сама о себе позаботиться”. Она колебалась. “Как у тебя дела в Париже?”

Он рассказал ей о своих встречах с бывшим представителем Michelin и Graulet. Она слушала в задумчивом молчании.

“На самом деле, я имел в виду с Шарлоттой”.

И она сразу же увидела, как в уголках его глаз появилась задумчивая улыбка.

“Меня впервые представили моему сыну”.

Лицо Доминик озарилось. “О, Боже мой, Энзо, это замечательно. Как тебе удалось переубедить ее?”

“Я этого не делал. Это сделала моя дочь”.

“Софи?” Доминик была захвачена врасплох.

“Нет, Кирсти. Это действительно иронично. Моя дочь, которая на самом деле не моя дочь, была единственной, кто смог заставить Шарлотту понять, как важно для ее сына, что у него есть отец ”.

Брови Доминик нахмурились. “Не совсем твоя дочь?”

Он грустно улыбнулся. “Это история для другого дня”. Они прошли через вращающуюся дверь на крыльцо. “Я поднимусь наверх и заберу свои вещи из своей комнаты, и увидимся снова во Тьере”.

Она кивнула, на мгновение задержав на нем взгляд своих темных глаз, заинтригованная и очарованная, а затем протянула руку, чтобы коснуться его лица кончиками пальцев, прежде чем повернуться и поспешить вниз по ступенькам к своему фургону.

Он смотрел, как она уходит, и почувствовал укол сожаления от осознания того, что их отношениям, какими бы зарождающимися и интенсивными они ни были, суждено было родиться мертвыми.

Затем он вернулся внутрь и поднялся в свою комнату. Ему сразу стало ясно, что кто-то рылся в тех немногих вещах, которые он оставил. Несколько рубашек и нижнего белья в ящике стола, несколько книг и бумаг в его холщовой сумке лежали не так, как он их оставил. Он почувствовал неприятный привкус во рту. Он быстро собрал вещи и спустился вниз, оставив свою карточку-ключ на пустой стойке регистрации, и направился на автостоянку в поисках своей машины.

Огибая восточное крыло отеля auberge, он чуть не столкнулся с крупным мужчиной, который катил тачку, полную садового мусора. Это был Лакки, его кепка была низко надвинута на лоб, большие руки и ногти въелись в черную вулканическую почву плато. Энцо не видел его с той ночи, когда Лакки вытащил его из ручья под водопадом. Лакки едва обратил на него внимание, когда он катил мимо свою тележку. Но Энцо остановился, повернувшись, чтобы крикнуть ему вслед. “У меня никогда не было возможности сказать тебе спасибо, Лакки”.

Лакки поставил тачку. “Не стоит благодарности. Я бы сделал то же самое для собаки”.

Энзо криво улыбнулся. “Ну, это заставляет меня чувствовать себя таким теплым и пушистым”.

И впервые с тех пор, как он встретил его, он увидел, что Лакки улыбается.

“Вы бы не увидели мадам Фрейсс, не так ли?”

Большой садовник спрятался за своими черными глазами. “Нет”. И он взялся за ручки своей тачки. Затем остановился и снова опустил их. “Первое ноября, не так ли?”

“Это верно”.

“Тогда ты, вероятно, найдешь ее на кладбище. Она всегда навещает Марка в Туссенте”.

Кладбище в Сен-Пьере находилось сразу за деревней, на склоне, обращенном к западу. Отсюда открывался непрерывный вид на Горный массив, раскинувшийся под ним, такой вид, который можно унести с собой в вечность, что он, должно быть, казался почти гостеприимным для тех, кто достиг определенного возраста немощи. Но Марк Фрейсс был далек от того времени, когда люди могли начать думать о смерти. Он предпринял свою собственную вылазку из безопасности слишком рано. Печальный выбор для мужчины, который может предложить гораздо больше.

Энцо толкнул ворота в высокой восточной стене и побрел вниз среди могил и надгробий, недавно украшенных свежими цветами, к фамильной усыпальнице Фрейссе на нижнем склоне. Элизабет стояла у огромной мраморной плиты, на которой золотом было выгравировано имя ее покойного мужа, его родителей, бабушки и дедушки, кости трех поколений, лежащие вместе в бесконечной темноте внизу. Она обернулась на звук его шагов по гравию, и он увидел гнев в ее глазах, когда она отвернулась, чтобы снова взглянуть на могилу своего мужа.

Он остановился рядом с ней, и, не глядя на него, она сказала: “Я помню самый первый раз, когда я увидела его в лодочном сарае на озере. Он казался таким молодым. И невинным. Эти его красивые большие глаза, устремленные на меня и даже тогда околдовывающие ”. Она покачала головой. “Несмотря на все его недостатки, месье Маклауд, а их было много, я никогда не переставала любить его”. И она повернулась, чтобы посмотреть на него стальным холодным взглядом. “Мне не нравится, когда за мной шпионят”.

Он кивнул и увидел, что те крошечные хлопья снега, которые он видел ранее во Тьере, теперь начали падать на холм. Но они были такими легкими и невещественными, существование их было неизмеримо эфемерным, что они исчезли в тот момент, когда коснулись земли. Как и, по большому счету, жизни мужчин и женщин, лежащих здесь, под ним. Он сказал: “Я знаю, что вы с Гаем инсценировали убийство Марка, чтобы скрыть его самоубийство”.

Ее лицо почти мгновенно побледнело, и он увидел потрясение в ее глазах, за которым последовала покорность, а затем нечто, похожее на облегчение. “Гай сказал тебе это?”

“Я только что из отеля”. Это не ложь. Но он знал, что она по-своему это объяснит. “Я знаю о пункте о самоубийстве в полисе страхования жизни. И карточный долг Марка. Я поговорил с человеком, которому он был должен деньги.”

Она закрыла глаза и сделала долгий, медленный вдох, как будто все эти годы сдерживала его. “Я рада”, - сказала она наконец. “Это был секрет, который почти невозможно было вынести. Слезы, которые я выплакала из-за тех нескольких слов, которые он мне бросил. И до сих пор выплакиваю ”. Теперь он снова отчетливо увидел те же слезы в ее глазах. “Полагаю, я всегда понимала, почему он это сделал. Долг, слухи о потере звезды. Но с его стороны было типично эгоистично не думать или не заботиться о том, как это повлияет на меня или Гая. Он никогда не мог устоять перед грандиозным жестом, выходом на бис, поклоном в конце шоу. Это всегда касалось его. Больше никого ”.

“Расскажи мне, как это произошло”.

Она взглянула на него, но ее глаза метнулись в сторону, не в силах выдержать его пристальный взгляд. “Заявление, которое мы дали полиции, было правдой, до определенного момента. Марк ушел на свою обычную дневную пробежку, но не вернулся по расписанию. Приближалось время подготовки к вечерней службе, и когда он не отвечал на звонки по мобильному, Гай отправился его искать. И тогда он нашел его мертвым внутри "бурона". Он застрелился и оставил записку.”

Энцо сказал: “Человек, намеревающийся покончить с собой, обычно не стал бы утруждать себя тем, чтобы спрятать свой телефон и нож?”

Она обернулась, почти испугавшись. “Ты знаешь об этом?”

“Я восстановил их обоих. Не хочешь рассказать мне, как это произошло?”

“Парень спрятал сумку и избавился от пистолета. Но не сразу. Не раньше, чем он спустился в отель и сообщил мне новость.” Она замолчала, на мгновение погрузившись в болезненные воспоминания. “Я полагаю, ему, должно быть, было довольно трудно иметь со мной дело. Я была близка к истерике. Это ... это казалось невозможным, что Марк ушел. Вот так просто. Пламя погасло. Исчез. Ушел из моей жизни навсегда. Как будто его никогда и не существовало. Но Гай был таким спокойным. Он заставил меня сесть и посмотреть правде в глаза. Он сам только недавно узнал о размерах своих карточных долгов. И он заставил меня взглянуть на пункт о самоубийстве в полисе страхования жизни. Мы не только потеряли Марка, но и собирались потерять все остальное ”.

“Значит, это была его идея обставить это как убийство?”

Она кивнула. “Он убедил меня вернуться с ним в "бурон". Я не мог войти. Не мог пройти мимо входа. Я сидел снаружи на камне и плакал так, как никогда в жизни не плакал. Полагаю, не имело значения, был ли он убит или покончил с собой, мое горе было столь же велико ”.

“И такой же искренний”.

Она взглянула на него полными слез глазами. “Да”. Ее дыхание дрожало, когда она дышала, пытаясь контролировать себя, спасти хоть что-то от своего достоинства. “Парень забрал предсмертную записку и пистолет, а сумку спрятал, чтобы все выглядело как ограбление. У него даже хватило присутствия духа прихватить с собой еще одну пару ботинок, на размер меньше его собственных, чтобы оставить еще пару следов в грязи ”.

Затем Энцо понял, что пятая серия отпечатков, должно быть, принадлежала Анне Крозес.

“Вот тогда мы позвонили в полицию и стали ждать, когда кто-нибудь приедет. Казалось, прошла вечность, пока мы были там, в ловушке нашего собственного обмана, погруженные в чувство вины и скорби по человеку, которого мы оба любили. Я снова и снова перечитываю его предсмертную записку. Слова навсегда врезались в мою память. Я смотрю на нее до сих пор. В годовщину его смерти. В его день рождения. В Туссенте. И боль никогда не уменьшается ”.

“Он все еще у тебя?” Энзо едва осмеливался поверить, что это возможно.

“Конечно. Это были его последние слова, месье Маклеод. Как я мог от них отказаться?”

Когда они въезжали на парковку отеля auberge, Энцо следовал за Элизабет Фрейсс на ее спортивном Mercedes, он заметил, что желтый Renault Trafic Гая исчез. Хотя там все еще стояли одна или две машины персонала, сам отель казался пустынным. Сквозь мрак падал снег, похожий на крошечных исчезающих светлячков, а сгущающаяся за облаками темнота свидетельствовала о приближающейся ночи.

Энцо последовал за горем вдовы мимо двери номера, который он занимал, прежде чем они остановились перед дверью кабинета Марка Фрейсса. Элизабет достала ключ и отперла его, мельком взглянув на Энцо. Не было никаких сомнений, что и Элизабет, и Гай точно знали, кто был в кабинете Марка и когда.

Она пересекла комнату, подошла к его бюро с выдвижной крышкой, отодвинула ролик и включила настольную лампу. Портативный компьютер и пресс-папье, а также обилие бумаг, разбросанных по рабочему столу, сияли в бассейне интенсивного освещения. Она протянула к свету бледную руку с длинными пальцами, теперь покрытую первыми коричневыми отметинами возраста, и нащупала под полкой какую-то потайную защелку. Ящик, который казался декоративной панелью, открылся. Внутри лежала предсмертная записка Марка Фрейсса. Энзо осознал, как удручающе близок он был к этому каждый раз, когда садился за этот стол. Но как он мог знать?

Элизабет Фрейсс положила последние слова своего мужа на компьютер и разгладила их ладонью, почти любовно проведя ею по скомканному листу.

Энцо взглянул на нее с нескрываемым любопытством. Он сразу узнал характерный завитушечный почерк Марка. Записка была написана на тонком листе бумаги. Чернила уже начали выцветать, а верхняя треть листа была так сильно испачкана кровью и дождевой водой, что слова были полностью стерты. Самая нижняя его часть была в равной степени изуродована.

От поврежденной части в верхней части записки осталось два слова

... все по-другому.

Это продолжалось, я о стольком сожалею. Я просто хотел бы стереть прошлое. Я могу принести извинения, но я знаю, что прощение - это больше, чем я имею право просить. И, в конце концов, извинения - это всего лишь слова, а слова ничего не могут изменить. Они не могут унять боль. Они не могут стереть ошибки. И это то, что я хочу сделать. Просто сотри все это. Мне так жаль.

Его подпись была потеряна из-за повреждения водой и кровью.

“Могу я взглянуть на это?” Энцо протянул руку, где-то на задворках его сознания раздался отдаленный отзвук пропитанной духами предсмертной записки, оставленной Ритой Джеку.

Элизабет кивнула, и Энцо осторожно взял записку между пальцами, перевернул ее, прежде чем поднести к свету лампы. Он наполовину надеялся, что, возможно, есть какой-то способ восстановить утраченные слова, поднеся их к самому яркому источнику света. Но лампа не давала никакого освещения.

“Я хотел бы пока оставить это при себе, если можно”. И он пресек ее возражения, прежде чем она смогла их озвучить, подняв руку. “Я обещаю вернуть это тебе”.

“Сомневаюсь, что вам позволят, месье Маклеод. Я уверен, что полиция захочет сохранить это в качестве улики”.

Он мрачно кивнул. “Я бы также хотел получить образец одного из рукописных меню Марка, если можно?”

Ее глаза изучали его лицо, полные незаданных вопросов, затем она молча повернулась к картотечному шкафу и достала меню, чтобы вручить ему. Она посмотрела на него очень прямо, и теперь он увидел страх в ее глазах. “Что с нами будет?”

“Я полагаю, вас обвинят в обмане страховой компании и, вероятно, также в препятствовании полицейскому расследованию, фальсификации улик, даче ложных показаний”. Он беспомощно пожал плечами. “Точно так же, как вы поняли, почему Марк покончил с собой, я понимаю, почему вы скрыли это, мадам Фрейсс. Но, боюсь, закон этого не сделает”.

Доминик посмотрела на предсмертную записку, которую Энцо разложил перед ней на столе. Кровь, запятнавшая его, была ржаво-коричневой, бумага была испачкана синими пузырями там, где чернила растеклись от дождевой воды. Она прочитала это молча, затем испытующе посмотрела на Энцо. “И она только что во всем призналась?”

“Она думала, что у этого Парня уже было. Внутри нее словно взорвалось проклятие, Доминик. Вина, горе и страх дали выход в момент абсолютного облегчения после семи лет обмана. Она хотела мне рассказать ”. Он разложил меню рядом с запиской, чтобы она могла сама провести сравнение. “Он писал меню от руки каждый день, так что у нас нет недостатка в примерах его почерка”.

Доминик изучила два документа. “Они, безусловно, выглядят идентично. Но я думаю, нам понадобится эксперт по почерку, чтобы подтвердить это. ” Затем она покачала головой, присаживаясь на край своего стола и позволяя себе печальную улыбку. “Итак, вот и все. Это вообще не убийство. Прикрытое самоубийство, чтобы обмануть страховую компанию. Как мы могли об этом догадаться?” Она скрестила руки на груди. “Конечно, будут предъявлены обвинения. Мошенничество. Препятствование. Фальсификация. Предоставление ложных показаний властям ”. Она взглянула на Энцо и сразу же увидела сомнение в его глазах. Она была почти поражена. “Что?”

Он пожал плечами. “Я не знаю”.

Она снова встала. “Да, ты хочешь. Ты не уверен, не так ли?”

Он долго думал, прежде чем, наконец, ответить. “Нет”, - сказал он.

“Почему бы и нет?”

“Во-первых...” он взял предсмертную записку и осторожно потер ее между большим и указательным пальцами, “... качество этой бумаги”.

Она нахмурилась. “Я не понимаю”.

“Элизабет сказала мне, что после того, как Марк получил свою третью звезду, для него уже ничего не было слишком хорошим. У него были высококачественные канцелярские принадлежности со специальными водяными знаками с логотипом auberge”. Он поднес записку к мерцающей флуоресцентной ленте на потолке. “Это стандартная писчая бумага bog, не особенно хорошего качества. И на ней нет водяных знаков. Разве не было бы разумно предположить, что он использовал бы свою лучшую писчую бумагу, чтобы записать свои последние слова?”

Но он не дал жандарму слишком много времени, чтобы обдумать эту мысль.

“Он также обычно пользовался авторучкой. Очень дорогой авторучкой, которой он выписывал свои ежедневные меню. Почему он не воспользовался ею, чтобы написать предсмертную записку?”

“Не так ли?”

“Посмотри на это вместе”. Энцо снова положил записку на стол, рядом с меню. “Видите, как кончик перьевой ручки, используемой для ввода меню, изменяет толщину штрихов вверх и вниз? Но ручка, используемая для написания заметки, этого не делает. И это не могла быть шариковая ручка. В шариковых ручках используются чернила на масляной основе, которые не потекли бы при контакте с водой. Скорее всего, это была шариковая ручка, в которой используются чернила на водной основе и которая не произвела бы никаких изменений в штрихах вверх и вниз ”. Он посмотрел на Доминик. “Он почти наверняка написал бы эту записку, сидя за письменным столом с выдвижной крышкой в своем личном кабинете. Почему он не воспользовался своей любимой авторучкой и писчей бумагой с водяными знаками?”

На лице Доминик отразилось замешательство. “Значит, вы думаете, что это подделка?” Она еще раз взглянула на два листа бумаги, лежащие рядом на ее столе. “Если это так, то кто-то проделал потрясающую работу”.

Но Энцо покачал головой. “Нет, я почти уверен, что это почерк самого Марка Фрейсса”.

Доминик нахмурилась еще сильнее. “Тогда о чем, черт возьми, ты думаешь?”

Энцо почесал в затылке. “Фотографии рук мертвеца, сделанные патологоанатомом во время вскрытия, уже прибыли?”

“Нет. Они настолько важны?”

“Я бы действительно хотел взглянуть на них”.

“Тогда я позвоню ему лично и попрошу отправить их по факсу как можно скорее”.

Энзо кивнул. “И я хочу попросить тебя о большом одолжении”.

Она вздохнула. “Что теперь?”

“Воздержитесь от сообщений о чем-либо из этого, пока я не вернусь из Парижа”.

Она казалась шокированной. “Ты снова собираешься в Париж?”

“Я сяду на ночной поезд из Клермон-Феррана и вернусь завтра вечером”. Он поколебался, затем поднял предсмертную записку. “Но мне нужно будет взять это с собой”.

Она задохнулась от разочарования. “Энзо, у меня уже могло быть столько неприятностей из-за этого”.

Он ухмыльнулся. “Я думал, ты сказала мне, что можешь позаботиться о себе”.

На ее губах неохотно появилась улыбка. “Разве ты просто не ненавидишь, когда кто-то использует твои же слова, чтобы загнать тебя в угол?”

“Вот почему ты всегда должен в первую очередь очень тщательно подбирать слова”.

Она впилась в него взглядом. “Ублюдок!”

“Это означает "да”?"

Глава сороковая

Париж, Франция, ноябрь 2010

Париж произвел впечатление мерцающего монохромного фильма из другой эпохи, когда он сошел с поезда на Лионском вокзале вскоре после семи. Сильный северо-восточный ветер заставил жителей города надеть зимние пальто, шляпы и шарфы, а парижская склонность к черному и серому, казалось, высосала все краски из бурлящей массы пассажиров, заполонивших платформы. Лето было и далеким воспоминанием, и отдаленной перспективой, а зимние месяцы, которые маячили впереди, усмирили обычно страстное население. Глухой гул голосов был едва различим за постоянными объявлениями об отправлениях и прибытиях.

Энцо молча протиснулся сквозь толпу, опустив голову, и сбежал по ступенькам в метро. Его купе было битком набито и неуютно, как в грузовике для перевозки скота, наполненном теплым, кисловатым запахом тела и сигаретного перегара. Двадцатиминутная поездка до Северного вокзала показалась вечностью.

Энцо был рад выйти со станции, чтобы снова подышать холодным свежим воздухом. Он шел на юг по Страсбургскому бульвару, едва замечая город вокруг, погруженный в сумятицу мыслей. Предсмертных записок и авторучек, признаний и обманов. И среди всего этого чувство того, что он снова рядом со своим сыном. Существовать под тем же небом, в том же городе. У него было почти непреодолимое желание обнять его.

На улице Шато д'О он повернул налево и нашел жилой дом, который искал, примерно в ста пятидесяти метрах к юго-западу на противоположной стороне улицы.

Рэймонд Марре был все еще в халате, когда открыл дверь на лестничной площадке второго этажа. Потребовалось мгновение или два, прежде чем узнавание заставило его нахмуриться, и он приветствовал Энцо как давно потерянного брата, расцеловав его в обе щеки и проводив в тепло своей квартиры.

“ Mon dieu, mon ami, comment vas-tu? Прошло много лет. Я просто завтракаю. Ты присоединишься ко мне?”

“С удовольствием. Я умираю с голоду”. Энцо сбросил пальто и перчатки, его лицо раскраснелось от жары после холода на улице, и последовал за Раймондом в небольшую столовую, из французских окон которой открывался вид на улицу внизу. Он наблюдал за стариком, пока тот суетился в поисках другой чашки с блюдцем и тарелки для круассанов. Пакет из-под буланже лежал разорванный на столе.

“Мне повезло, что у меня есть сосед, который всегда приносит мне свежие круассаны по утрам. На самом деле я не жаворонок. Обычно к десяти или позже я одеваюсь и мой мозг начинает функционировать”. Он ухмыльнулся. “В наши дни становится все труднее и труднее начать это. Как поживает моя крестница?”

“С Софи все в порядке, Рэймонд, и она учится на шеф-повара”.

“Мммм, тогда тебе нужно будет пригласить меня на ужин как-нибудь в ближайшее время, чтобы я мог оценить ее прогресс”. Он посмотрел на Энзо. “А как у тебя дела?”

“Я в порядке, Рэймонд”.

Рэймонд был наставником матери Софи, опытным специалистом в полицейской науке, когда Паскаль только начинала свою карьеру в криминалистике. Энцо попросил его стать крестным отцом Софи после того, как Паскаль умерла при родах. Сейчас ему было далеко за семьдесят, и он давно вышел на пенсию. Он налил Энзо кофе, и они некоторое время ели в тишине.

“Итак, что привело тебя в Париж? Все еще показываешь французской полиции, как это должно быть сделано?”

Энцо улыбнулся. “Я пытаюсь выяснить, кто убил Марка Фрейсса”.

“Ах”. Глаза старика блеснули. “Я уже начинаю устанавливать связи. Софи, Фрейсс, высокая кухня”. Он сделал паузу. “Уже разобрался с этим?”

“Почти. Но мне нужна ваша помощь. Вы провели несколько лет, работая в лаборатории допрошенных документов”.

Рэймонд выглядел сомневающимся. “Прошло много времени с тех пор, как я вышел на пенсию, Энцо. Конечно, QD была моей специальностью. Но с тех пор, как я работал, было много научных достижений”.

“И ты не поспевал за ними?”

“Конечно, у меня есть. Что еще я собираюсь делать весь день?”

Энзо ухмыльнулся. “И я предполагаю, что ты все еще имеешь некоторое влияние в лаборатории на острове Сите”.

Рэймонд склонил голову набок. “Они терпят этот странный визит”. Как он ни старался скрыть это, его интерес был задет. “В чем твоя проблема?”

Энцо полез в свою сумку и достал предсмертную записку Фрейссе, надежно запечатанную в прозрачный пластиковый пакет на молнии. Он положил ее на стол между ними. “Я хочу знать, возможно ли восстановить слова, уничтоженные повреждением от воды и крови”.

Рэймонд поднял его и посмотрел на него с задумчивой сосредоточенностью, затем поднес к свету из окна. “Не должно быть проблем”.

“Неужели?”

“Это должен сделать видеоспектральный компаратор. VSC использует различные системы фильтрации света, инфракрасного, ультрафиолетового и так далее, Для улучшения стертого, выцветшего или окрашенного текста”.

“Даже несмотря на то, что оригинальный текст был утерян?”

“Конечно. Я имею в виду, надпись на самом деле не потеряна, она все еще там. Ты просто не можешь ее видеть ”.

“Как это работает?”

“Видимая и невидимая энергия излучения может побуждать чернила излучать энергию с более длинными волнами, что приводит к их люминесценции. Конечно, вы все равно не сможете увидеть это невооруженным глазом. Но компаратор имеет функцию интеграции, которая позволяет регулировать время экспозиции лучистой энергии, поступающей на черно-белую видеокамеру. Слабое свечение может быть усилено таким же образом, как замедление выдержки на обычной камере позволяет записывать изображения при слабом освещении. Таким образом, оригинальная надпись будет видна, даже если кажется, что она была стерта ”.

Энцо взглянул на пятна крови и воды, которые, казалось, стерли почти треть текста на странице, и задался вопросом, какие секреты может раскрыть компаратор. Если таковые имеются.

“И у вас был бы доступ к такой машине, как эта?”

“Я полагаю, что в лаборатории на набережной Орлог есть VSC6000”.

“Да, но вопрос не в этом. Разрешат ли они тебе им воспользоваться?”

Старый судмедэксперт откинулся на спинку стула и рассмеялся. “Enzo, Enzo, Enzo. Является ли Папа римский католиком?”

Глава сорок первая

Шарлотта была удивлена, увидев его, хотя трудно было сказать, было ли удивление приятным или нет. Опытный психолог, обученная распознаванию мельчайших микросигналов на лицах других, она сама была мастером запутывания.

“Я как раз сейчас работаю с клиентом. Но Джанин проведет Лорана”. Она провела его в совмещенный кабинет и гостиную, окна от пола до потолка выходили на улицу Кожевенных заводов. На длинном рабочем столе мерцали компьютерные мониторы, и один из них показывал черно-белое изображение с камеры, установленной где-то над внутренним садом внизу. Мужчина средних лет в костюме нервно ерзал в плетеном кресле у маленького бассейна в центре сада. Клиент Шарлотты. Ее кресло напротив оставалось пустым.

Он обернулся, когда Джанин поднималась по ступенькам с галереи, неся на руках Лорана. “Его недавно покормили”, - сказала она. “Так что, возможно, ему немного хочется спать. Я буду в видеозале, если понадоблюсь.” Няня исчезла, спускаясь по ступенькам, и он услышал ее удаляющиеся шаги по металлическому мостику. Он повернулся, прижимая ребенка к груди, и увидел, что Шарлотта заняла свое место напротив клиента.

Затем он подошел к дивану и опустился на него, усадив Лоран в колыбель у себя на руках, повернув к нему крошечное розовое личико. Изо рта ребенка вырывались бессмысленные звуки, а его широко открытые темные глаза зачарованно смотрели на Энцо. Энцо задался вопросом, есть ли даже в этом возрасте у ребенка какое-либо предчувствие относительно того, кем может быть его отец. И решил, что, вероятно, нет. Только время и разоблачение могли обеспечить это узнавание. Тем не менее, ребенок казался полностью расслабленным с ним. И Энцо мог использовать свой опыт общения с Софи. Он не был новичком в детях и их потребностях.

Он показал своему сыну указательный палец правой руки, и ребенок немедленно схватил его, крепко сжимая невероятно крошечными пальчиками и держась за него изо всех сил. Энзо ухмыльнулся ему, и, к его удовольствию, Лоран ухмыльнулся в ответ. Улыбка, которая превратилась в смешок, а затем в смех. И Энзо тоже рассмеялся.

“Что тут смешного?”

Энзо поднял глаза и увидел Шарлотту, влетающую в комнату. “Я думал, ты с клиентом”.

“Я избавился от него. Над чем вы двое смеетесь?”

“Друг другу, я думаю. Он, очевидно, считает довольно забавным, что у его отца глаза разного цвета ”.

Она присела на краешек кресла напротив и некоторое время наблюдала за ними. “Энзо, у нас так и не было возможности поговорить о Кирсти тем вечером”.

Он удивленно посмотрел на нее. “Керсти?”

“И вас понял”.

От ее зловещего тона у него по телу пробежал холодок воспоминаний. Кирсти была беременна, и они с Роджером собирались пожениться. Откровения, которые он почти сознательно предпочел похоронить.

“Я полагаю, ты не очень доволен этим?”

“Это было бы преуменьшением. Ты знаешь, что мне никогда не нравился Роджер”.

“И ты знаешь, как сильно он мне не нравится”.

“И все же ты все еще видишь его”.

“Время от времени, да. Ты знаешь, что говорят о твоем враге. Держи его всегда на виду”.

Энцо нахмурился. “Твой враг? Шарлотта, он был твоим любовником в течение восемнадцати месяцев”.

“Вот откуда я знаю”. Она сделала паузу. “Он темный и опасный человек, Энцо. Ты должен сделать все, что в твоих силах, чтобы помешать ему жениться на Кирсти”.

Энцо проехал пятнадцатиминутную поездку на метро от Гобелена до Пон-Неф по линии 7, погруженный в глубокое уныние. Он вспомнил, что однажды Шарлотта предупреждала его о Раффине. В Роджере есть что-то темное, Энзо, сказала она. Что-то, чего нельзя коснуться. Чего ты бы не хотел касаться, даже если бы мог. Энзо никогда не видел этой темной стороны. Но он видел, как тот флиртовал с другими женщинами в присутствии Кирсти, и на собственном опыте убедился в его неприятной и безжалостной жилке.

Кирсти, однако, была самостоятельной личностью. Он не имел права указывать ей, что делать, а чего нет. Не в последнюю очередь потому, что он бросил ее на попечение матери в нежном двенадцатилетнем возрасте, чтобы начать новую жизнь во Франции с Паскаль. Он часто задавался вопросом, сделал бы он все по-другому, будь у него такая возможность. Но если бы он это сделал, не было бы ни Софи, ни Шарлотты. Ни Лорана.

И Кирсти была умной девушкой, рассудительной. Она явно видела в Роджере что-то, чего не видел ее отец. Но Шарлотта, должно быть, когда-то тоже была очарована им. И только время и опыт привели ее к разочарованию. У Кирсти не было достаточно ни того, ни другого, чтобы прийти к такому выводу, и Энзо знал, что он ничего не мог ни сказать, ни сделать по этому поводу, что не привело бы его к конфликту с ней.

В воздухе шел мокрый снег, дул северо-восточный ветер, когда он вышел из метро на Пон-Неф в тени ветхой иконы, которая была зданием Самаритян. Иль-де-ла-Сите делит реку надвое, классический силуэт, закрепленный на обоих берегах мостами в разных точках по всей длине, как будто иначе он мог бы уплыть. На дальней стороне находилась штаб-квартира парижской полиции, набережная Орфевр. На ближней стороне - криминалистические лаборатории научной полиции на набережной Орлог № 3. Энцо поднял воротник и поспешил прочь сквозь мокрый снег.

Рэймонд Марре ждал его у главного входа, чтобы провести через охрану, а затем отвести наверх, на верхний этаж, где в маленькой комнате без окон размещался VSC6000. Сам аппарат был ненамного больше обычного лазерного принтера. Он был подключен к компьютерному терминалу, клавиатуре и монитору. Лампа с гусиной шеей на столе отбрасывала свет на множество бумаг, разбросанных по его поверхности. Энцо заметил среди них предсмертную записку в сумке на молнии.

“Ну?” Энцо посмотрел на него с тревогой.

Рэймонд просиял. “Кажется, на этот раз французская научная полиция действительно может что-то сделать для великого Энцо Маклеода”. Он поднял лист бумаги для ксерокопирования. “Вот оно, все подчищено и прекрасно читается. Хотя, какое освещение это может пролить на ваше расследование, вероятно, можете сказать только вы. Для меня это определенно ничего не значит ”.

Энцо взял лист и прочитал его полностью. Его немедленной реакцией было разочарование. В тексте, восстановленном сверху или снизу заметки, не было ничего, что добавило бы что-либо к тому, что там уже было. И никакой подписи. Он нахмурился.

“Я вижу, для тебя это тоже не имеет особого смысла”, - сказал Рэймонд. “Полагаю, тебе понадобились бы недостающие страницы, чтобы извлечь из этого что-то еще”.

Энцо посмотрел на него в замешательстве. “Недостающие страницы?”

Но, едва сказав это, он впервые в точности понял, что держит в руке.

Ряды темно-синих полицейских фургонов выстроились вдоль набережной снаружи, и люди в надвинутых капюшонах и с опущенными зонтиками от мокрого снега спешили мимо, опустив головы. Городской театр на другом берегу реки был почти скрыт им.

Энзо нащупал в кармане свой мобильный и нажал клавишу быстрого набора номера телефона Доминик. Было важно, чтобы она знала и могла действовать немедленно. Он почувствовал, как его пальцы коченеют от холода, пока он ждал ответа. В конце концов заработала ее служба обмена сообщениями, и он оставил быстрое сообщение с просьбой немедленно ему перезвонить. Он позвонил в жандармерию на тот случай, если она может быть там и не иметь доступа к своему мобильному телефону. Ответил дежурный офицер и сказал ему, что жандарм Шазаль не будет на дежурстве до следующего утра.

Энцо повесил трубку, на мгновение задумался, затем позвонил Софи. С растущим чувством беспокойства он слушал, как ее телефон звонил без ответа. В конце концов он услышал ее голос. “Привет, это Софи. Оставьте сообщение, и я вам перезвоню”.

Он сказал: “Софи, позвони мне, как только получишь это. Это важно”.

Он сунул свой мобильный телефон в карман и проверил время. Было уже больше 5:30, и час пик, как река, был в самом разгаре. Город, казалось, ревел вокруг него, но тревожные звоночки, вызванные этими неотвеченными звонками, достигли в его сознании такого крещендо, что начали заслонять все остальное. Он знал, что должен вернуться как можно скорее. Скоростной поезд TGV отправлялся с Лионского вокзала сразу после шести. Это привело бы его в Клермон-Ферран в половине десятого и обратно в Сен-Пьер около десяти.

Он помахал приближающемуся такси, но оно пронеслось мимо него по набережной и исчезло в сгущающихся сумерках. В такую погоду такси было бы подобно золотой пылинке, и даже если бы он его поймал, не было никакой гарантии, что оно поможет ему вовремя проскочить через пробки. Выбора не было, кроме как воспользоваться метро.

Он повернулся и побежал обратно по набережной в сторону Нового моста.

Глава сорок вторая

Клермон-Ферран, Франция, ноябрь 2010

К тому времени, когда его поезд медленно подкатил к платформе центрального вокзала Клермон-Феррана на проспекте Советского союза, болезненное предчувствие мертвым грузом заполнило внутренности Энцо.

Он звонил и Доминик, и Софи несколько раз, каждый раз оставляя расстроенные сообщения в их соответствующих автоответчиках. Ни на один из его звонков не ответили, и к этому времени он уже знал, что что-то серьезно не так.

С растущим чувством отчаяния он наблюдал, как мокрый снег в Париже превращается в снег, когда поезд направлялся на юг, к замерзшему центральному плато. Большие, жирные, мокрые хлопья летели на поезд сквозь ночь со скоростью варпа в фильме "Звездный путь". Даже в темноте он мог видеть, что местность теперь была окутана белым покрывалом.

Он поспешил со станции на пустынные, заснеженные улицы, лишь несколько следов шин пересекали хрустящую, девственно-белую поверхность. На крыше его 2CV скопилось шесть дюймов снега. Руками в перчатках он быстро очистил ветровое стекло и забрался внутрь, чтобы несколько раз включить двигатель, прежде чем он закашлял и изрыгнул в ночь угарный газ.

Склонившись над рулем и вглядываясь в темноту, его "Ситроен" поскользнулся и заскользил по боковым улочкам, почти занесенным снегом. Только когда он добрался до главной дороги на восток, где плуги и измельчители превратили белый снег в черную слякоть, он смог набрать скорость.

На автотрассе тоже работали плуги, разбрасывая соль по ходу движения, но снег уже снова начал ложиться, и Энцо мог ехать так быстро, как только осмеливался, время от времени чувствуя пробуксовку колес под собой.

Дороги заметно ухудшились, когда он свернул с автострады и начал долгий подъем к Тьеру. Главная магистраль змеилась по склону холма, смягчая самый сильный уклон, но Энцо все равно становилось все труднее удерживать машину на ходу. Его опыт вождения по снегу в Шотландии научил его держать машину на второй передаче или даже третьей, чтобы максимально увеличить сцепление. Никакого резкого ускорения или поломки.

Он черепашьим шагом полз вверх по склону, игнорируя светофоры. Остановка была бы смертельной, а на дороге не было других транспортных средств. Ни один здравомыслящий человек не вышел бы на улицу в такую ночь, как эта.

Почти на вершине холма, снег все еще скапливался между зданиями, которые возвышались над ним с обеих сторон, он повернул направо по ровному участку дороги к квартире Доминик. Он сразу же увидел скопление синих и оранжевых мигающих огней, собравшихся снаружи здания.

Он резко затормозил рядом с двумя жандармскими фургонами и машиной скорой помощи. Двое жандармов в форме стояли среди толпы любопытных соседей, укрывшихся под черными зонтиками, топая обледеневшими ногами по снегу. Энцо выскочил и чуть не упал.

“Что здесь произошло?”

Один из жандармов обернулся, и Энцо сразу узнал в нем жующего сэндвич офицера, который откликнулся на звонок в обеденный перерыв накануне. Он тоже узнал Энцо. “На Доминик напали в ее квартире”.

“Господи!” Энцо почувствовал, что его сердце почти остановилось. “Моя дочь тоже там, наверху”.

И прежде чем кто-либо из полицейских смог остановить его, он прошел мимо них, через дверь, и взбежал по ступенькам в бледном мерцании слабых желтых лестничных фонарей, его дыхание вырывалось облаками перед ним.

Дверь квартиры Доминик была широко открыта, яркий свет заливал темноту лестничной площадки. Еще один жандарм стоял в конце коридора, а за ним двое медиков склонились над распростертой на полу фигурой женщины. Головы повернулись при внезапном появлении Энцо, и он увидел окровавленное лицо Доминик, когда она приподнялась на одном локте. Цвет ее кожи был белее снега, падающего за окном, а темные глаза наполнились замешательством.

“Энцо...” Она протянула к нему руку.

Он протиснулся между медиками и опустился на колени рядом с ней, взяв ее за руку и сжимая ее. “Что случилось? Ты в порядке?”

Казалось, она с трудом подбирала слова. Один из медиков сказал: “Ей нужна помощь. У нее сотрясение мозга. Возможно, перелом”.

Но она пренебрежительно махнула рукой. “Со мной все будет в порядке. Я просто… Я действительно не помню, что произошло. Я возвращался в квартиру. Я открыл дверь, и… Я предполагаю, что кто-то, должно быть, ударил меня сзади. Когда я пришел в себя, было что-то около четырех часов спустя, и я лежал в коридоре. Мне удалось доползти сюда и вызвать Саму.”

С помощью двух медиков он поставил ее на ноги, а затем усадил в кресло. Один из них начал очищать рану у нее на затылке ватным диском и дезинфицирующим средством, и она поморщилась от боли.

“Доминик, где Софи?”

“Я не знаю. Ее парень звонил сегодня утром… Бертран?” Энцо кивнул. “Ну, Бертран позвонил и сказал, что едет за ней. Должно быть, он забрал ее до того, как я вернулся ”.

Жандарм у двери сказал: “В квартире больше никого не было”.

Энцо нахмурился. “Но если Бертран заехал за ней, почему она не отвечает на звонки?” Он встал и поспешил в спальню для гостей, и почувствовал, как страх холодными пальцами сжимает его сердце. Ее чемодан все еще был там, одежда разбросана по кровати.

К тому времени, как он вернулся в гостиную, Доминик была на ногах и отмахивалась от внимания Саму.

Он сказал: “Бертран не забрал ее. Должно быть, его задержал снег. Все ее вещи все еще здесь”.

Боль и замешательство смешались с кровью на лице Доминик. “Тогда где она?”

Энзо закрыл глаза, пытаясь контролировать свое дыхание. “Я не знаю наверняка. Но я думаю, может быть, я могу догадаться”.

Он повернулся к двери.

“Подожди!” Доминик крикнула ему вслед, и когда он обернулся, она потянулась к своему кожаному портфелю. “Я привезла это с собой из жандармерии, чтобы вы могли увидеть их, когда вернетесь”. Она вытащила большой конверт из манильи. “Это фотографии рук, сделанные при вскрытии”.

Он колебался всего мгновение, прежде чем повернуться обратно. Она разложила фотографии на кофейном столике, и он опустился на колени, чтобы рассмотреть их, держа дрожащими пальцами. Руки мертвеца. Холодный и белый, забрызганный крошечными капельками крови, вытекшей из раны на голове, которая унесла его жизнь.

Он почувствовал на себе ее взгляд. Она спросила: “Что ты думаешь?”

И, несмотря ни на что, профессионал в нем подавил панику и взял под контроль свое восприятие. Он внимательно рассмотрел фотографии. Это была его область знаний. И эти крошечные капельки крови сказали ему все, что ему нужно было знать. “Патологоанатом не ошибся в своей первоначальной оценке”.

Доминик нахмурилась. “Вы имеете в виду, что Фрейсс был убит?”

Энзо кивнул. “Гай и Элизабет, возможно, признались в том, что обставили его самоубийство как убийство, но брызги крови говорят об обратном”.

“Откуда ты можешь знать?”

“Если бы он застрелился, капли крови были бы на тыльной стороне и кончиках пальца на спусковом крючке, третьем и четвертом пальцах, а также на передней части и кончике большого пальца. Конечно, на руке, в которой был пистолет. И они появятся в тех же областях руки, которые используются для надежного удержания оружия. Что часто случается, когда вы направляете пистолет на себя ”.

Доминик сквозь боль вгляделась в фотографии. “Я понимаю, что ты имеешь в виду. Брызги крови на тыльной стороне обеих рук”.

“Точно. Как будто он стоял лицом к лицу со своим стрелком и поднял руки, чтобы защититься”.

“Значит, он не покончил с собой”.

“Нет, он был убит. Но я уже догадался об этом”.

“Как?”

“Из горстки слов, извлеченных из предполагаемой предсмертной записки Марка Фрейсса”. Он отбросил фотографии и внезапно встал. “Мне нужно идти”.

Доминик встала, чтобы пойти за ним, но пошатнулась и схватилась за медика, чтобы не упасть. “Энцо где? Куда ты идешь?”

“Софи у убийцы, Доминик. Это единственное объяснение”.

Она задохнулась от разочарования. “Я не понимаю. Почему? Кто?”

“Я ничего из этого не узнаю наверняка, пока не доберусь до отеля”.

Жандарм в дверях поймал его за руку. “Гостиница в Сен-Пьере?”

“Да”. Энзо почти прошипел это ему в лицо.

“Вы не можете подняться туда, месье. Дорога закрыта. Она непроходима”.

Энзо вырвал свою руку. “Попробуй остановить меня”.

Глава сорок третья

Несколько раз на подъеме из Тьера он думал, что у него ничего не получится. Вращающиеся колеса заставляли его машину скользить вбок, прежде чем она снова подхватывала его и толкала вперед.

Пейзаж, освещенный его фарами, был покрыт снегом. И он все еще падал. Густой и мокрый.

Теперь он оставил город позади, и дорога поднималась не так круто, но была почти неотличима от всего остального вокруг. Только красные и белые полосы снежных столбов не дали ему сбиться с пути и оказаться в канаве. Падающий снег почти закрыл ему обзор. За пределами его огней все было черным, как страх в его сердце, который гнал его вперед.

Всего за несколько часов выпало двадцать-двадцать пять сантиметров снега, и он знал, что, когда дорога пойдет круто вверх к гостинице, ему придется бросить свою машину. Потребовалось бы сложение четыре на четыре, чтобы затащить его туда.

Когда он увидел каменные колонны, мраморные таблички с выгравированным логотипом Chez Fraysse на перекрестке дорог, он попытался включить "Ситроен" на третьей передаче и плавно повернуть, не заглохнув. Передние колеса завертелись, ему едва удалось пройти поворот, и он начал медленно подниматься по склону. Он поблагодарил Бога за снежные палки Lucqui. Без них он бы наверняка потерял дорогу.

Если здесь, наверху, перед ним была другая машина, то ее следы давным-давно занесло свежим снегом. От них не осталось даже малейшего следа. На мгновение Энцо начал сомневаться во всем. Возможно, каким-то образом он все понял неправильно. Возможно, Бертран все-таки забрал Софи, и батарейка в ее мобильном телефоне просто села. Но если Бертран пришел за ней, почему ее вещи все еще в квартире Доминик?

Теперь ему было трудно распознать расположение местности. Темнота соснового леса выступала из-под снега, ветви были нагружены и прогибались под тяжестью мокрого снегопада. Он подумал, что ровный участок, срезанный справа от него, может быть парковкой у подножия трассы, ведущей к бурону, но он не был уверен.

Затем его колеса начали безнадежно вращаться, машину занесло влево к спуску к ручью под водопадом. Он попытался разогнаться, но от этого стало только хуже. Он переключился на вторую передачу и заглушил двигатель. Машина, дрожа, остановилась.

“Черт!” - крикнул он в ночь и ударил по рулю пятками обеих рук. Нет смысла даже пытаться завести двигатель. Он никогда больше не заставит шины снова сцепляться с дорогой после включения первой передачи. Он нажал на ручной тормоз и полез в бардачок за фонариком.

Прежде чем выйти из машины, он покрутился, оставляя фары включенными, и в конце концов решил, что так и сделает. Они будут освещать темноту впереди, возможно, на пару сотен метров, а затем отражать свет за ее пределами.

Мокрый снег скрипел под ногами, как старые половицы, когда он начал долгий, трудный подъем. По мере того, как свет от его фар удалялся позади него, он все больше и больше полагался на луч своего фонарика, который помогал ему ориентироваться. Его бедра болели от того, что ему приходилось так высоко поднимать ноги для каждого шага вперед по снегу. Задолго до того, как он добрался до вершины, холод и истощение истощили его силы.

Наконец, когда он дошел до конца дороги и завернул за поворот, впереди замаячили темные очертания гостиницы. Нигде не было видно ни огонька.

Желтый "Трафик" Гая стоял перед домом, на крыше скопилось несколько дюймов снега. На снегу не было следов. Он явно простоял там некоторое время.

От главного входа Энцо не смог разглядеть, есть ли на парковке другие автомобили, поэтому он обошел отель сбоку, чтобы направить на него луч света. Под платанами были припаркованы две машины. "Мерседес" Элизабет и забрызганный грязью "Лендровер". Крыши обоих были забиты снегом. Но никаких следов шин внутри или снаружи. Он вернулся к передней части отеля и выключил фонарик. Он поднял руку, чтобы толкнуть вращающуюся дверь, и обнаружил, что его засасывает во внутреннюю темноту. Он понятия не имел, где могут быть расположены выключатели света, но когда его глаза привыкли к полумраку, он понял, что аварийные ночные светильники обеспечивают какое-то освещение, и пустой отель начал обретать очертания вокруг него. Где-то внутри, он знал, были по меньшей мере три человека, может быть, больше.

Он не хотел пользоваться своим фонариком и становиться очевидной мишенью для любого, кто мог поджидать в темноте. Поэтому он сдерживал себя, пока темные очертания стойки администратора не обрели форму, затем начал осторожно продвигаться вперед и в коридор, ведущий на кухню.

Он нашел несколько выключателей прямо внутри раздвижной двери и включил их. Флуоресцентные полосы замерцали и залили кухню светом. Холодная, твердая нержавеющая сталь, на которой было задумано и приготовлено столько трехзвездочных блюд, поблескивала в тишине. Но здесь никого не было. Кабинет Гая тоже был пуст. Он вышел обратно и побродил по гостиной и двум столовым. Столы и стулья были накрыты на зиму чехлами от пыли. С панорамного стеклянного фасада он мог видеть огни Тьера, мерцающие в долине внизу, огромную белую плоскость центрального плато , исчезающую в ночи за его пределами.

В отеле было ужасно холодно, как будто отключили отопление, и Энцо почувствовал, как холод пробирает его до костей. Он уже собирался направиться вверх по лестнице, когда звук, донесшийся откуда-то из недр здания, остановил его на месте. Неуверенный в том, что именно он услышал, он внимательно прислушался, ожидая продолжения. Это мог быть голос. Это мог быть скрип двери. Но больше не было ни звука.

Он снова медленно двинулся вперед, в приемную, и на этот раз заметил линию темной тени с одной стороны двери в пещеру. Он осторожно приблизился к ней и понял, что она не была закрыта. Она была приоткрыта на несколько сантиметров. С бьющимся в горле сердцем он распахнул ее и, войдя внутрь, почувствовал дуновение холодного, влажного воздуха в лицо.

Темнота здесь была глубокой, и ему пришлось включить свой фонарик. Он провел лучом по рядам пыльных тусклых бутылок, стоящих на стеллажах внизу, прежде чем выделить деревянные ступени, которые вели вниз, в затхлый запах сырости и прокисшего вина, который поднимался ему навстречу. Он ухватился левой рукой за деревянные перила и спустился на каменные плиты, которыми был выложен пол. В отраженном свете своего фонарика он мог видеть ледяную воду, сконденсировавшуюся каплями на скальных стенах, как холодный пот.

Он скорее почувствовал, чем услышал, чье-то присутствие в подвале. Ничего, что он мог бы точно идентифицировать, но он знал, что был не один. Осторожно, шаг за шагом, он двинулся вдоль ближнего конца рядов, освещая фонариком каждый по очереди, но не нашел ничего, кроме беззвучных бутылок и холодного воздуха, запотевшего от сырости.

Внезапно он был ослеплен светом, который, казалось, пришел из ниоткуда, вызвав замешательство и страх в его мозгу. Он наполовину поднял руку, чтобы прикрыть глаза, и в дальнем конце винного каньона увидел Гая и Софи. Они были полностью освещены его собственным лучом света. Гай держал электрический фонарик в кулаке, который он сжал левой рукой, его рука крепко обхватила шею Софи, пистолет в его правой руке почти касался ее виска. Она едва могла дышать, и Энцо мог видеть неприкрытый ужас в ее глазах. Он почувствовал, как его желудок болезненно сжался при мысли, что ей может быть причинен какой-либо вред.

“Черт возьми, Энзо! Ты не торопился”. Голос Гая эхом разнесся по пещере. “Мы с Софи чертовски замерзли, ожидая тебя”.

“Ради Бога, чувак, отпусти ее! Что ты делаешь?”

“Я знал, что она была единственным, что могло привести тебя. Теперь единственные люди, которые знают правду, находятся здесь, в винном погребе”.

“Ты ошибаешься, Гай. Все кончено. Теперь все знают”. Но он мог видеть в глазах Гая и слышать в его голосе, что все благоразумие покинуло его. И это сделало его непредсказуемым, опасным.

“Когда Элизабет сказала мне, что она призналась тебе во всем, я знал, что это только вопрос времени, когда откроется настоящая правда”. Это было так, как будто он не слушал или не хотел слышать. “Особенно когда я узнал, что она передала тебе предсмертную записку. Я понятия не имел, что она сохранила ее. Возможно, этого было достаточно, чтобы одурачить ее, но не какого-нибудь эксперта-криминалиста. Это я знал точно ”. Он сделал паузу, чтобы перевести дыхание. “Я полагаю, ты уже понял это?”

Энзо кивнул. “Это была страница письма, которое Марк написал тебе, когда получил свою третью звезду. Он заключал мир, просил у тебя прощения, хотел начать все с чистого листа. Слова, которые вы оставили читаемыми на странице, были хорошо подобраны. Их легко можно было истолковать как слова человека, собирающегося покончить с собой ”.

“Элизабет так и думала”.

Энзо с тревогой взглянул на Софи. Гай был крупным мужчиной. Его хватка на ее шее была мощной. Он мог сломать ее одним движением руки. Она тоже это знала и не делала попыток бороться. Мысли сами собой путались в голове Энцо, ища ясности в замешательстве. Он знал, что должен поддержать разговор Гая. “Чего я не понимаю, так это почему вы пошли на все хлопоты по инсценировке самоубийства только для того, чтобы это выглядело как убийство”.

Что-то похожее на улыбку промелькнуло на лице Гая. Как будто он верил, что был таким умным. “Чтобы убедить Элизабет, конечно. Мне нужно было, чтобы она поверила, что Марк покончил с собой, чтобы она помогла обставить это как убийство. Убийство, которое, возможно, никто не смог бы раскрыть ”.

“Убийство, которое ты совершил”.

“Да, но она этого не знала. И никто никогда не узнает, пока она верит, что это самоубийство. Даже если история с убийством раскроется, мы с ней сможем поддержать друг друга, сообщив властям, что он покончил с собой ”.

“И почему ты убил его?”

Гай выпустил воздух через поджатые губы. “Это ты мне скажи, Энцо. Ты детектив”.

Энцо взглянул на свою дочь, затем снова на ее похитителя. “Ты собиралась потерять все”. Он сделал паузу, чтобы подумать. “Что он собирался сказать прессе в тот день?" Что он собирался продать дом, чтобы расплатиться со своими долгами?”

Невеселый смех Гая раздался в тишине пещеры. “Конечно, он не собирался продавать! Во всяком случае, не ресторан. Он слишком много вложил в это от себя.” Он глубоко, прерывисто вздохнул. “Проблема моего младшего брата, Энцо, заключалась в том, что он слишком рано добился успеха. Будущее простиралось перед ним без каких-либо проблем. Ему было скучно. Поэтому он находил свое возбуждение в другом месте. В своей безрассудной азартной игре. В своем романе с Энн. Только в последний момент он понял, что находится на пути к саморазрушению, что он собирается перечеркнуть все, ради чего работал ”.

“Так что же он собирался сказать прессе?”

“Ближе к концу он посещал какого-то психотерапевта в Париже”. Слово "психотерапевт" было наполнено презрением. “Она убедила его, что еще не слишком поздно спасти ситуацию. Что он все еще может все исправить. Именно поэтому он закончил с Энн. Чистый брейк, новый старт. Марк Фрейсс снова на вершине. Но я узнал, что он намеревался сделать, только когда мне позвонил эксперт из аукционного дома в Париже. Мужчина хотел договориться о времени, чтобы прийти и оценить вино ”. Его голос все еще дрожал от негодования. “ Мое вино, Энцо. Пещера ничего не значила для Марка. Он видел в этом только способ раздобыть денег, чтобы расплатиться с проклятыми долгами. Его долги. Теоретически ему принадлежала половина этого, но это была моя коллекция. Мое вино ”.

“Итак, вы столкнулись с ним лицом к лицу?”

“Чертовски верно, я сделал. Ты знаешь, что этот ублюдок собирался сделать? Объявить о закрытии ресторана зимой. Скажи им, что он собирался использовать эти мертвые месяцы для разработки новых блюд, нового меню, встряхнуть все и вся. Потратьте время на некоторые ремонтные работы. Весной Chez Fraysee возродится ”. Фырканье разочарования и презрения вырвалось из его ноздрей. “Но это все был дым и зеркала. Прикрытие. Ремонт, чтобы скрыть экономию на накладных расходах, новые меню - повод переоценить вино, распродать старое, чтобы купить новое ”.

Энцо все стало ясно. Именно непостоянный гений Марка на кухне создал возможность для успеха, но надежный финансовый менеджмент Гая построил империю Fraysse. И страсть Ги, одержимость Ги, благодаря которой была собрана одна из самых престижных и ценных коллекций вин во всей Франции. И его младший брат собирался отобрать ее у него. “Так ты убил его, чтобы спасти свое вино?”

“Чтобы спасти все это, Энцо. Давай! Он был наркоманом, игроком. Он поставил свой ресторан - наш ресторан - на кон букмекеру. У него на руках были свежие карты, готовые к новой игре. Но рано или поздно он проиграет, снова потерпит крах. Обречен на неудачу.” Гай покачал головой, и Энцо увидел, как в его глазах заблестели слезы. Даже на таком расстоянии. “Ирония заключалась в том, что единственной ненужной частью его империи был сам Марк. Возможно, он и был создателем, но в конце концов он нам больше не был нужен”. Он махнул рукой в сторону потолка. “Посмотри, какими успешными мы были без него”.

“А Элизабет?”

“Она понятия не имела. Она действительно думала, что он покончил с собой”.

Энзо почувствовал, как холод поднимается к его ногам сквозь каменные плиты под ногами. Его рука задрожала. “Так что ты собираешься теперь делать? Убей меня и Софи? Потому что это не принесет тебе ничего хорошего, Парень. Как я уже сказал, все кончено ”. И он очень осторожно полез во внутренний карман, чтобы достать фотокопию восстановленной ‘предсмертной’ записки, которую дал ему Рэймонд. Он встряхнул ее и поднял вверх. “Это страница вашего письма, сделанная полностью разборчивой с помощью устройства под названием VSC6000. Она уже есть в распоряжении полиции. А фотографии брызг крови на тыльной стороне ладоней Марка, сделанные во время вскрытия, без сомнения доказывают, что он был убит, а не совершал самоубийство. Теперь наше убийство ничего не изменит, Гай ”. Но он мог видеть страх и нерешительность за слезами, человека на грани. Он встал на определенный курс, и, подобно сорвавшемуся с места грузовику на опасном спуске, не было никакой гарантии, что он сможет остановиться. Энцо не мог позволить себе ждать и выяснять.

Он щелкнул выключателем, погружая Гая и Софи в темноту, затем быстро увернулся от луча фонарика Гая. Голос Гая повысился в панике. “Что ты делаешь? Я убью ее, Энцо, убью ”. Он начал тащить ее вдоль стеллажей, водя лучом своего электрического фонарика вверх и вниз по рядам. Затем он замер, услышав звук бьющегося стекла. “Ради бога, Энцо, что это было?”

Из темноты прогремел голос Энцо. “Сент-Эмильон Гран Крю, 2005 года, парень. Чего стоит… сто пятьдесят евро?”

“Прекрати это! Клянусь, я убью ее”.

“Хоть один волос упадет с ее головы, и я разобью все гребаные бутылки в этой пещере”. Угроза в его голосе никоим образом не отражала неуверенности в его сердце. Но он добился своего. Теперь он должен был довести дело до конца. Звук еще большего количества бьющегося стекла эхом разнесся по блестящей скале. “Это был Хермитаж Крозес. О, а вот и хороший. Линчеватели. В этом, должно быть, больше тысячи евро ”. Энцо швырнул его на пол. Запах вина, похожий на запах свежей крови, наполнил воздух. И он побежал по проходу между стеллажами, вытаскивая бутылки наугад, позволяя им разбиться об пол позади него. “Ты понемногу умираешь с каждой бутылкой, парень?” он закричал.

Полный боли вопль Гая заполнил подвал, и оглушительный звук выстрела заставил Энцо застыть на месте. Фонарик Гая метнулся в конец ряда, полностью осветив Энцо своим лучом. Гай все еще держал Софи за шею, но Энзо мог видеть панику в его глазах, когда он направил свой фонарик на разбитый бокал и бесценное вино, которые растеклись по полу. Он больше не держал пистолет у головы Софи, и она воспользовалась моментом, чтобы сильно ударить его локтем в живот.

Он застонал от боли и выругался, луч его фонарика бешено шарил по пещере, пока Софи пыталась вырваться. Затем он выпал из его руки и покатился по полу. Он вслепую взмахнул кулаком в ее направлении, попав ей в скулу и отправив ее, крутанувшись в темноте, упасть в полубессознательном состоянии на плиты.

Энзо сделал свой ход, пытаясь преодолеть разделявшие их четыре или пять метров, прежде чем Гай успел опомниться. Но Гай быстро направил пистолет в его сторону. И даже в отраженном свете упавшего фонарика Энцо мог видеть намерение в его глазах. Он знал, что в тот момент он ничего не мог сделать, чтобы помешать ему нажать на спусковой крючок.

Звук выстрела отразился от стен, и Энцо, пошатываясь, отступил на два шага назад, схватившись за грудь, удивляясь, почему он не чувствует боли. Он посмотрел вниз и увидел, что на его руке не было крови, когда Гай завалился назад, врезавшись в ряд винных бутылок и опрокинув стеллаж, разбив его драгоценный груз и разлив его содержимое по полу. Бесценное вино омыло все вокруг него. Теперь оно бесполезно.

Пулевое ранение было почти в центре груди Гая. Его голова была выдвинута вперед стойкой, которая наполовину поддерживала его упавшее тело. Его глаза были широко открыты, он смотрел на рану, словно не веря своим глазам. Но он был совершенно мертв.

Пещеру внезапно залил свет. Энцо обернулся и увидел Элизабет, стоящую на верхней ступеньке, пистолет, из которого она застрелила убийцу своего мужа и бывшего любовника, все еще дрожал в ее руке. “Я никогда не знала”, - вот и все, что она сказала.

Потребовался плуг, чтобы расчистить дорогу к auberge и сделать ее доступной для фаланги полицейских машин и машин скорой помощи, которые сейчас собрались у главного входа в отель. Синие и оранжевые огни вспыхивали не синхронно, отбрасывая чередующиеся цветные оттенки на девственный снег, который толстым слоем лежал вокруг.

Снегопад прекратился, и с прояснением неба температура резко упала, образовав твердую корку на снегу и лед в следах шин вверх по склону.

Криминалисты из научного полицейского управления все еще тщательно фотографировали место происшествия в пещере, прежде чем ожидавшие медики смогли извлечь тело. Энцо уже проинформировал первых жандармов, прибывших на место происшествия, но он знал, что впереди долгая ночь допросов и официальных заявлений.

Щека Софи, куда ее ударил Гай, распухла и уже темнела. Один из саму промыл и перевязал поврежденную кожу в том месте, где выступила кровь. Она была потрясена, но в остальном в порядке.

Она стояла на верхней ступеньке, завернутая в одеяло, рука отца обнимала ее, все еще слегка ошеломленная, потрясенная травмой последних часов. Энзо чувствовал, как она дрожит, прижавшись к его телу.

Они отошли в сторону, чтобы позволить двум полицейским отвести бледную Элизабет Фрейсс к ожидавшему фургону. Она взглянула на них обоих, но прошла мимо, не сказав ни слова. Энцо и Софи наблюдали, как жандармы затолкали ее в заднюю часть фургона, и впервые увидели, что на ней наручники.

“Это так печально”, - сказала Софи. “Что с ней будет?”

“Понятия не имею. Но я не могу представить, что что-то может быть хуже того, что она уже перенесла”.

“Она спасла наши жизни”.

Энцо кивнул. “Она сделала. И убила убийцу единственного мужчины, которого она когда-либо по-настоящему любила. Мужчине, которого она была готова простить все. Даже его роман с администратором отеля ”.

Софи сказала: “Это ужасно, папа, когда два брата вот так ссорятся. Когда ненависть сильнее крови”.

Энцо поднял глаза к небосводу и увидел почти полную луну, поднимающуюся над поросшими соснами холмами. “Так и есть”, - сказал он.

Эпилог

Глазго, Шотландия, ноябрь 2010

Здесь было мягче, чем на замерзших просторах центральной Франции. Гольфстрим принес более низкие температуры, но больше дождей. И сейчас шел дождь. Мелкий дождь, похожий на туман, который шотландцы называли смирр.

Энцо стоял на склоне холма, глядя поверх крыш залитого дождем многоквартирного дома на сланцево-серую реку Клайд, вокруг которой возвышались молчаливые ржавые краны. Они были похожи на динозавров из ушедшей эпохи, когда люди строили лодки, которые выходили из залива Ферт и путешествовали по всему миру. Эпоха давно прошла.

Трава зимой была пожухлой, теперь мертвой, как мужчины и женщины, похороненные под ней по всему холму, линия горизонта прерывалась мраморными постаментами и гранитными крестами.

Прошло более получаса с тех пор, как Энцо отважился подняться по опавшим листьям, под ногами хрустел гравий, и он стоял, замерзая, перед могилой своего отца достаточно долго, чтобы потерять чувствительность в ногах и руках. Он мог слышать отдаленный гул транспорта с Мэрихилл-роуд внизу.

Было странно, насколько мало он чувствовал. По правде говоря, он знал, что его отца на самом деле здесь нет. Не того человека, которого он знал, уважал и любил. Человек, чья целостность, честность и чувство справедливости были ярким путеводным светом в его жизни. Этого человека давно не было, здесь лежали только его кости. И если он вообще продолжал жить, то это было в Энзо и в Джеке.

Как, задавался он вопросом, было возможно, что братья, происшедшие из одних и тех же чресел, могли быть такими непримиримо разными? Несомненно, для Бога, общий отец дал им больше общего, чем могло когда-либо разлучить их. И все же более тридцати лет молчания свидетельствовали об обратном.

Он услышал шаги по гравию и повернулся лицом к незнакомцу. Пожилой мужчина, лысеющий и седой, и лишь смутно знакомый. Он был намного худее, чем помнил Энцо. Каким-то образом уменьшилась с возрастом. Его длинное темное пальто, блестевшее под дождем, свободно свисало с узких плеч.

“Привет, Джек”. Собственный голос Энзо показался ему странно далеким. “Я не был уверен, что ты придешь”.

Джек кивнул. “Я тоже”.

Затем они долго стояли, не зная, что сказать дальше.

“Как Фиона?”

“Умер пять лет назад, Энцо. Рак”.

И необъяснимо, Энцо почувствовал, как слезы наполняют его глаза. “Господи, Джек! Прости. Я не знал”. Все эти годы гнева и гордости. И чем все это закончилось? В смерти. Где все заканчивается, не оставляя ничего, кроме сожаления о потраченных впустую жизнях. “Я сожалею обо всем, Джек. Мне действительно жаль”.

Джек смотрел на него, казалось, целую вечность, и впервые в жизни Энцо увидел в глазах брата своего отца. Джек прикусил нижнюю губу. Его голос был едва слышен как шепот. “Я тоже”.

Энцо протянул руку. Мужчина постарше мгновение смотрел на нее, затем шагнул вперед, и спонтанным жестом, который ни один из них не мог себе представить, они обнялись. Энзо закрыл глаза и понял, что держит в объятиях частичку своего отца, частичку самого себя. И если Софи и Кирсти выросли, так и не узнав своего дядю, то, конечно, Лоран не узнает.

Питер Мэй

Блэклайт Блю

Посвящение

Для Джона, Иэна и Сюзанны

Благодарности

Как всегда, я получил восторженную помощь и поддержку во время моих исследований для Blacklight Blue от следующих людей, которым я хотел бы выразить свою признательность: доктор Стивен К. Кэмпман, судебно-медицинский эксперт, Сан-Диего, Калифорния; профессор Джо Камминс, почетный профессор генетики, Университет Западного Онтарио, Канада; Александр Тадевосян, консультант-переводчик, Женева, Швейцария; Филипп Була де Маре & #252;ил, исследователь в области лингвистики, Париж, Франция; Жан-Клод Морера писателю, поэту и генеральному секретарю Paris Tech - за его советы по каталонскому языку; и Руфусу и Джилли Доусон - за то, что позволили мне воспользоваться их замечательным домом в Оверни.

Эпиграф

Мы связаны кровью,

а кровь - это память без языка.

— Джойс Кэрол Оутс

Пролог

Испания, июль 1970

Она привлекла внимание молодой женщины накануне. У бассейна. Маленький мальчик был в отвратительном настроении, все еще нетвердо стоял на ногах и был полон решимости бросить вызов своей матери. Но это не имело значения. Она уже решила. Он был единственным.

Улыбка его матери была натянутой. ‘Он голоден. Он всегда бывает в плохом настроении, когда голоден. Его брат точно такой же’.

‘Мы все можем быть немного сварливыми, когда нам нужно поесть’. Это было почти оправданием, как будто она уже сочувствовала ему. Его мать запомнила бы этот разговор на всю оставшуюся жизнь. И всегда удивляюсь.

Тогда был полдень, и на другом берегу залитого солнцем залива скопление зданий с белыми и красными крышами, сгрудившихся вокруг церкви, отражалось в темно-бирюзовом цвете.

Теперь, всего через два часа после захода солнца, на его зеркальную поверхность пролился лунный свет, который можно увидеть, оглянувшись назад, с того места, где темные холмы нагромождались один на другой, прежде чем Средиземное море скрылось из виду. Вчерашнее спокойное ожидание сменилось страхом, граничащим с паникой. Кровь, липкая и темная, была повсюду. На ее руках, на руле. Мгновение небрежности, острый как бритва край свежесрезанного ногтя. Сонная рука, которая задела ее щеку, когда он потянулся, чтобы схватить ее за шею.

С затемненной террасы она видела его родителей в свете ресторана на дальней стороне бассейна. Вино и смех. Ее слова утешения, сказанные мальчику шепотом, были излишни. Он уже спал, его окровавленная панда осталась лежать на полу спальни, где она упала.

Дорога, петляющая по шпильке, поворачивает в темноту соснового леса, узловатые корни ищут среди камней древних террас опору для мира, их зонтики-навесы похожи на облака, заслоняющие их от яркой луны.

Когда огни Ллан çа исчезли в зеркале заднего вида, маршрут на север извилисто огибал сменяющие друг друга мысы, позволяя лишь изредка взглянуть на море. Затем, внизу, освещенный железнодорожный узел в Портбу, массивное подъемное устройство, расположенное на пересечении путей. Смена колеи перед пересечением невидимой черты, за которой все изменится. Язык и культура. Будущее. Прошлое.

Французская граница находилась в конце долгого подъема из города. Это был момент, которого она боялась больше всего. На испанской стороне никого не было. На таможенном посту горел свет, но не было никаких признаков жизни. На французском дуане шлагбаум был опущен. Сонный сотрудник иммиграционной службы поднял глаза от своего стола за раздвижным стеклом, когда она остановилась. Она нащупала свой паспорт окровавленными пальцами. Что она ему скажет? Если бы она показала ему свою визитку, то он наверняка запомнил бы ее, когда подняли тревогу. Но он даже не посмотрел. Он поднял шлагбаум и махнул ей, пропуская внутрь. Он никогда не увидит ни крови, ни ее карточки, не заметит ее лица, не увидит маленького мальчика, спящего в кроватке на заднем сиденье.

С ней покончено. Это было сделано. Впереди было только будущее.

Девяносто минут спустя она проехала мимо входа в тренировочный форт коммандос на холме, по узкой дороге под вьющимися виноградными лозами в ярких цветах, все еще погруженная в ночную тень, и припарковала свою машину рядом с маленьким каменным коттеджем, стоявшим на краю утеса. Она была дома. И ждала ребенка. И проведет следующие шестнадцать лет, воспитывая убийцу.

Часть первая

Глава первая

Париж, февраль 1992

Ив наблюдал, как движение на бульваре внизу остановилось холодным парижским утром. Бушон тянулся так далеко, насколько он мог видеть, до следующего светофора и дальше. Он почти чувствовал, как разочарование водителей, запертых в своих машинах, поднимается ему навстречу, подобно загрязнению, которое вырывается из дымных выхлопных газов. Городской воздух был ему не полезен. Пришло время перемен.

Долгий, повторяющийся монотонный звук в его ухе был прерван мужским голосом. ‘ Да, алло?’

"Салют . Это я’.

‘О, хорошо’. Голос казался напряженным.

Ив был крут, расслаблен. Каждое слово произносилось с непринужденной уверенностью солдата с автоматическим оружием, всаживающего пули в безоружного человека. ‘Прости, что я не позвонил вчера. Меня не было в стране.’ Он не совсем был уверен, почему почувствовал необходимость вдаваться в подробности. Это просто казалось более непринужденным. Разговорным. ‘Портсмут. В Англии. Деловая поездка.’

‘Это должно что-то значить для меня?’ Теперь в голосе другого мужчины явное раздражение.

‘Я просто подумал, что ты удивишься, почему я не позвонил’.

‘Ну, теперь ты мне звонишь’.

‘ Я собирался предложить завтра днем. В три часа. Если ты не против.’

‘ Где? - спросил я.

‘У тебя дома’.

Он почувствовал сдержанность собеседника в его нерешительности. ‘Я предпочитаю место, где людно, ты это знаешь’.

‘Послушай, друг, нам нужно поговорить’. Если в нарочитой интимности слова ‘друг’ и была угроза, это осталось незамеченным. Он услышал вздох на другом конце линии.

‘Ты знаешь, где меня найти?’

‘Конечно’.

‘ Тогда в три часа.’

‘Отлично’. Он убрал антенну своего мобильного телефона и увидел, что движение не сдвинулось с места.

* * *

Квартира Ламберта находилась на втором этаже недавно отремонтированного здания в тринадцатом округе . Недавно установленная электронная система входа была разработана для сокращения расходов за счет устранения необходимости в консьержах. Это означало, что никто, кроме Ламберта, не будет свидетелем его прибытия. И никто, даже Ламберт, не узнает, когда он уйдет.

‘Да?’ Динамик в стене издал искаженное воспроизведение голоса Ламберта.

‘Это я’. Ив никогда не называл его по имени, если в этом не было необходимости.

Раздался звонок, и он толкнул дверь, открывая ее.

Ламберт ждал на лестничной площадке. Позади него открылась зияющая дверь в квартиру. Это был странный молодой человек, неестественно бледный, с редкими светлыми волосами, выбритыми до коротко подстриженного пуха. Темные тени под глазами подчеркивали костлявое лицо, а костлявые пальцы сжали руку Ива в перчатке в небрежном приветствии. ‘ Войдите. ’ Он взглянул в сторону лестницы, как будто опасаясь, что кто-то может наблюдать.

Эркерные окна в салоне выходили в парк, подтверждая предположение Ива о том, что из комнаты не выходили окна. Потертый диван и кресла знавали лучшие времена, скрывая свою безвкусицу под цветастыми покрывалами с бахромой. Ив почувствовал запах старого чеснока и прокисшего кофе, доносившийся из открытой кухонной двери. И вся квартира наполнилась запахом застоявшегося сигаретного дыма. Ив почувствовал, как у него перехватило горло, и, когда Ламберт достал новую сигарету, он сказал: ‘Не делай этого’.

Ламберт замер с сигаретой на полпути ко рту и бросил настороженный взгляд на своего посетителя. Затем неохотно сунул сигарету обратно в пачку. ‘ Кофе?’

‘Почему бы и нет?’

Ламберт исчез на кухне. Ив присела на край дивана и увидела пылинки, неподвижно висящие в полосах слабого зимнего солнечного света, который падал под углом через окно. Он слышал собственное дыхание, когда вдыхал и выдыхал его из сокращающихся легких. В его голубых глазах сначала появился песок, затем они увлажнились. Его напряжение было ощутимым.

Ламберт снова появился с маленькими чашечками черного кофе и поставил их на стол. Ив наклонился вперед, чтобы положить кусочек сахара и разминать его кофейной ложечкой, пока он не растворится.

‘Вы не собираетесь снять пальто?’ Ламберт сел напротив, в кресло, не сводя глаз со своего посетителя, когда тот подносил чашку с кофе к губам.

‘Я не останусь’.

Взгляд Ламберта опустился на руки его гостя. ‘ Вы, конечно, можете снять перчатки? - спросил я.

‘У меня одна из форм псориаза", - сказал Ив. ‘Он поражает мои руки. Когда у меня обострение, мне приходится натирать их кремом. Я не снимаю перчатки, чтобы защитить их. ’ Он сделал глоток кофе. Кофе был горьким и неприятным, и он пожалел, что не отказался от предложения. Это всего лишь оттягивало момент.

‘Так о чем же нам нужно поговорить?’ Ламберт, казалось, стремился поскорее покончить с этим.

Но Ив не слушал. Стеснение в его груди стало похожим на тиски, и легкие неохотно отдавали отработанный воздух. Его горло распухло, и он чувствовал учащенный пульс крови в сонных артериях. Слезы потекли из покрасневших глаз, как и его кофе, когда он попытался поставить чашку на стол. Чихание и кашель начались почти одновременно. Его рот открылся, глаза вытаращились, и им овладела паника. Его рука метнулась к лицу, вежливость, которую привила ему в детстве деспотичная мать. Прикрывай рот, когда кашляешь! Кашель и чихание распространяют болезни! На мгновение ему показалось, что Ламберт знает, зачем он пришел, и что в кофе что-то было. Но симптомы были слишком знакомы.

Теперь было почти невозможно дышать. В мире, затуманенном слезами, он увидел, как Ламберт поднялся на ноги, и услышал тревогу в его голосе. ‘Ты в порядке? Что, черт возьми, с тобой не так?’

Он втянул в себя воздух и с усилием выдохнул снова. ‘ Ты...…ты держишь домашних животных?’

Ламберт в ужасе покачал головой. ‘Конечно, нет. Во имя Бога, чувак, что случилось?’

Пока Ив с трудом поднимался на ноги, Ламберт обогнул стол, чтобы не дать ему упасть. Сейчас или никогда. Ив схватился за протянутые костлявые руки и перенес свой вес вперед. Он услышал удивленный вздох Ламберта, а затем воздух вырвался из его легких, когда оба мужчины опрокинули кофейный столик и рухнули на пол. Ив был на нем сверху, но едва мог видеть, слизь и слюна брызгали у него изо рта и носа, пока его тело боролось с токсинами, которыми его собственная иммунная система атаковала дыхательные пути.

Ламберт кричал и извивался под ним. Руки Ива в перчатках нашли лицо молодого человека, затем шею, и он сжал их. Но его физические силы были на исходе, и он ослабил хватку на шее, чтобы добраться до головы. Он почувствовал лающее дыхание Ламберта на своем лице, прежде чем его руки нашли знакомую хватку, одна рука легла на лицо, другая на затылок. И тогда это было легко, несмотря ни на что. Быстрый поворот. Он услышал треск расслаиваемых позвонков и почти почувствовал, как острый край кости, освобожденный от хряща, прорезал спинной мозг. Ламберт обмяк. Ив скатился с него и лежал, пытаясь отдышаться. Если он потеряет сознание сейчас, был хороший шанс, что он никогда не проснется. Это было настолько плохо, насколько он когда-либо знал.

Потребовалось нечеловеческое усилие, чтобы заставить себя встать на колени. Он пошарил в кармане пальто в поисках пузырька с таблетками и в отчаянии сжал его пальцами.

Он понятия не имел, как ему удалось добраться до кухни, или как вообще было возможно запихнуть таблетки в горло, которое распухло и почти закрылось. Он услышал звон бьющегося стекла, когда стакан упал в раковину, и стук рассыпавшихся по полу таблеток. Но все это не имело значения. Если бы он сейчас не убрался отсюда, он был бы так же мертв, как и человек, которого он пришел убить.

Глава вторая

Страсбург, ноябрь 2008

Мокрый снег мягко шлепал по окну, как мягкое прикосновение кончиков пальцев, затем мгновенно становился влажным и стекал, как слезы, пролитые наступающей зимой.

Кирсти с тревогой наблюдала за происходящим с верхнего этажа старого дома. Она жила там уже шесть месяцев, и накопленного за время ее цыганской жизни имущества было более чем достаточно в единственной комнате и кухне. Это была одна из двенадцати квартир-студий в этом особняке начала двадцатого века, построенном, по слухам, каким-то богатым немецким промышленником.

Страсбург был городом неуверенным в себе. Ни французский, ни немецкий. Оспариваемый веками старыми врагами, он, наконец, решил стать европейским, решительно аморфным понятием, лишенным какого-либо чувства общей культуры или идентичности. В то время как его граждане говорили по-французски, немецкое влияние было повсеместным, и создание Европейского парламента на его северном фланге привело к наводнению политиков и государственных служащих, говорящих на всех языках - от польского до португальского, от эстонского до итальянского.

Что, подумала Кирсти, было даже к лучшему. Поскольку без них она осталась бы без работы. Она взглянула на часы и почувствовала укол дурного предчувствия. Если ее такси не прибудет в ближайшие несколько минут, ей вскоре придется искать новую работу.

Она проклинала погоду. И она проклинала тот факт, что решила не брать свой велосипед. Обычно она ездила в парламент на велосипеде - ежедневная двадцатиминутная поездка по Оранжерее и зеленым пригородным улочкам, протянувшимся вдоль реки. Но в кабинках переводчиков, которые выходили окнами на полукруглый зал для дискуссий, не имело значения, что на ней надето. Сегодня это имело значение. Сегодня она была бы в самом центре внимания прессы с их камерами, микрофонами и вопросами. Она сидела бы по правую руку от человека, финансовые мускулы и политическое влияние которого были почти непревзойденными в Европейском союзе. Она была бы его ушами и его голосом, и ей нужно было выглядеть наилучшим образом.

Гудок, раздавшийся снизу, ускорил ее пульс. Наконец-то! Она схватила пальто и сумку и сбежала вниз по лестнице. Открыв дверь на улицу Бернеггер, она остановилась, подняв зонтик, чтобы защитить дорого уложенные волосы и тщательно наложенный макияж. Затем она скользнула на заднее сиденье такси и стряхнула мокрый снег обратно на улицу.

‘Ты опоздал’. Она не смогла скрыть раздражения в своем голосе.

Водитель пожал плечами. ‘Пробки- это сука. Когда ты должен быть там?’

‘Девять’. Она услышала, как у него перехватило дыхание.

"На это мало шансов, мадемуазель . По обоим мостам ничего не движется’.

Ее начало подташнивать. Это превращалось в кошмар. ‘Ну, разве ты не можешь поехать в центр и вернуться на авеню де ла Пэ?’

"Сентер вилль ничуть не лучше. Единственное, что все еще движется, - это трамваи’.

Она разочарованно вздохнула. ‘Мне действительно важно добраться туда к девяти’. Если бы она собиралась в парламент, они могли бы просто проехать по набережной Оранжери. Но пресс-конференция была во Дворце конгрессов, огромном конференц-центре на северной стороне площади Бордо. И чтобы добраться туда, им нужно было пересечь два из множества водных путей, которые разделяли город.

Она сидела сзади, почти оцепенев от напряжения, и смотрела, как за стеклами, покрытыми полосами мокрого снега, виднелись городские улицы, усыпанные опавшими листьями. Поначалу они двигались свободно, и она начала расслабляться. Но когда они подъехали к мосту, который пересекал реку между бульваром Дордонь и бульваром Жака Прейса, движение остановилось. Она увидела, что мокрый снег превращается в снег.

Она сделала глубокий вдох и почувствовала, как он задрожал у нее в горле. У них ничего не могло получиться. Она согласилась на недельную помолвку в надежде, что это может привести к лучшему. Это прекрасно совпало с окончанием ее годичного испытательного срока в Европейском парламенте и началом нового двухлетнего срока на полной оплате. Совсем скоро ей предстояло сдавать тест, и если она его пройдет, то станет профессиональным переводчиком в Европейском союзе. Перспектива этого, казалось, простиралась перед ней, как тюремный срок. Если жизнь собиралась предложить больше, то она хотела узнать сейчас, что это может быть.

Вот почему она ухватилась за шанс поработать на итальянца. Он был главным исполнительным директором крупного производителя автомобилей. Но его компания зарабатывала большую часть своих денег на системах управляемых ракет и батареях противовоздушной обороны, и парламент угрожал отклонить одобрение Совета министров на производство противопехотных мин и кассетных бомб. Однако, в отличие от Совета министров, чье решение было одобрено большинством голосов, парламенту потребовалось единогласное голосование, чтобы отменить его. Редкий случай. Но в спорном вопросе о наземных минах и кассетных бомбах на этот раз казалось, что депутаты Европарламента действительно могут проголосовать одним голосом.

Итальянец приехал в город, чтобы лоббировать против такого голосования и оказывать давление на итальянских членов Европейского парламента, чьи избиратели на родине могут потерять работу, если контракт сорвется. Он нанял Кирсти в качестве переводчицы и для того, чтобы она была привлекательным и приемлемым лицом его кампании. Она не осознавала этого в полной мере до брифинга в его отеле накануне, когда никакое маслянистое обаяние не смогло скрыть его неприкрытых намерений. Но она уже подписала контракт и была предана работе. В конце концов, сказала она себе, она всего лишь посланник. Она не могла контролировать сообщение.

Но она также не могла контролировать движение. Ее глаза закрылись в отчаянии. Она все испортила. Ей следовало заказать такси на полчаса раньше. Она порылась в сумочке в поисках мобильного и нажала клавишу быстрого набора.

‘Привет, Кирст. Как дела?’

‘Сильви, у меня неприятности. Я застрял в пробке на бульваре Таулер. Я ни за что не успею во Дворец конгрессов вовремя.’

‘Это итальянская работа?’

‘Да’.

"Мерде! Я могу что-нибудь сделать?’

‘Ты можешь заменить меня’.

‘Керсти, я не могу. Меня не проинструктировали’.

‘Пожалуйста, Сильви. Ты в пяти минутах езды, и я знаю, что у тебя смена только после обеда. Просто держи оборону ради меня. Я приеду, как только смогу’.

* * *

Было уже больше половины десятого, когда ее такси свернуло с авеню Херреншмидт. Автостоянка была забита машинами прессы и фургонами спутниковой связи. Флаги двадцати семи государств-членов Европейского союза безвольно свисали в сером утреннем свете, а мокрый снег коркой лежал вдоль изгибов неприступной бронзовой скульптуры на лужайке за ее пределами. Она нащупала в сумочке деньги, когда ее водитель притормозил под знаком "Страсбургские вечера". Затем она полетела по брусчатке к стеклу, ее пальто развевалось позади нее, забота о прическе и макияже была давно забыта.

Ее голос эхом разнесся по огромному, сверкающему вестибюлю, и головы повернулись в ее сторону. ‘Пресс-конференция! В каком зале?’

Молодая женщина подняла взгляд из-за длинной стойки администратора, ее лицо было маской безразличия. ‘Тиволи Один. Первый этаж’.

Кирсти бежала по бледному мрамору, выложенному головокружительными узорами, стук ее каблуков эхом отражался от стекла и бетона. Время от времени стоящие группами по двое и трое прерывали праздную беседу, чтобы бросить любопытные взгляды в ее сторону. Через открытые двери, под странным потолком, похожим на ряды шелковых подушек, она увидела поставщиков провизии, раскладывающих еду, молодого человека, устанавливающего бар. Если ты хотел, чтобы пришла пресса, ты должен был накормить и напоить их. У подножия лестничного пролета, под табличкой с надписью "1er Etage", она быстро просмотрела список имен. Salle Oberlin, Salle Schuman, Salle Schweitzer C-D . И вот он появился, Саллес Тиволи 1-2 .

Она поднялась по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, оказавшись в широком, устланном ковром вестибюле с окнами от пола до потолка по всей одной стороне. Ковер поглощал стук ее каблуков, и только ее дыхание заполняло огромное пространство над головой, дыхание, которое вырывалось короткими, задыхающимися рывками. Слева от нее висел странный гобелен с чернокнижниками и ведьмами. Вывеска над дверным проемом гласила: "Зал Оберлин" . Высоко над ней - еще больше шелковых подушек. Она пробежала мимо стеклянной балюстрады, глядя вниз на раскинувшийся лабиринт гардеробных. Треугольный указатель над головой сообщил ей, что она все еще находится на пути к Тиволи 1 . Вверх по ступенькам, через открытые стеклянные двери, и она услышала голос итальянца, доносящийся из дальней комнаты. Затем четкий, уверенный перевод Сильви на английский, затем на французский. Конференц-зал был полон. Камеры располагались вдоль задней стены, телевизионные лампы четко фокусировали все происходящее. Сильви сидела немного справа от итальянца за столом на подиуме, график продаж проецировался на экран позади них.

Кирсти протиснулась мимо тел в дверном проеме и почувствовала жар взрыва почти до того, как взрывная волна сбила ее с ног. Ослепленный вспышкой, оглушенный ее шумом, казалось, прошла вечность, прежде чем слух и зрение вернулись, открыв заполненный дымом мир беспорядочной путаницы. Крики, вопли, плач. Когда она пыталась подняться на колени, чья-то рука, сильная и нежная, схватила ее за руку, поднимая на ноги. Она откинула с лица длинные каштановые волосы и посмотрела в глаза мужчине, который все еще обнимал ее. Голубые глаза, наполненные странной безмятежностью. Его, казалось, не беспокоил хаос вокруг. Улыбался ли он? Кто-то кричал с трибуны. Мужчина повернул голову, и она увидела, что у него не хватает мочки правого уха.

‘Синьор Капальди! Где синьор Капальди?’ Голос был истеричным.

Другой голос. ‘Он жив! Господи, он все еще жив.’

Женщина, кричащая: ‘Переводчик...?’

‘Чувак, она умерла. От нее почти ничего не осталось’.

Звук чьей-то рвоты.

Кирсти почувствовала, как у нее подгибаются колени, и только хватка руки на ее предплечье удержала ее на ногах. Мужчина снова повернулся к ней. ‘Ты счастливая девушка’.

И Кирсти знала, что, если бы не погода и не опоздавшее такси, ее бы там разорвало на куски.

Глава третья

Сады под собором Сент-Этьен были пустынны за серыми перилами в холодном ноябрьском свете. Засохшие цветы были убраны со своих клумб, и слой инея покрывал лужайки. За площадью Шампольон, у подножия улицы Мар éшаль Фош, над рекой все еще висел холодный туман. Энцо слышал, что на севере шел снег. Но здесь, на юго-западе Франции, было просто холодно. Глубокий, пронизывающий холод.

В четверг был тренировочный день в парикмахерской. Двадцатипроцентная скидка на технику . Поэтому было естественно, что шотландец с бережливыми убеждениями выбрал четверг для своей ежемесячной стрижки. Ксавье, его парикмахер, обрезал кончики его длинных локонов всего на полдюйма. Ровно настолько, чтобы они не спутались, когда Энзо завязал свои волосы в обычный конский хвост.

Стажер вымыл шампунем и кондиционировал волосы, когда впервые прибыл сюда, и теперь, под наблюдением Ксавье, проводил по ним расческой, прежде чем закрепить ее по всей длине указательным и средним пальцами, чтобы обрезать кончики. Энцо с легким беспокойством посмотрел на волосы, выбившиеся из-под расчески. Когда-то черные волосы, теперь быстро седеющие.

‘Я схожу с ума?’ - спросил он Ксавье.

Ксавьер театрально пожал плечами. Ему было преувеличенно весело, где-то за сорок, возможно, на пять или шесть лет моложе Энцо. ‘Мы постоянно линяем. Он натуральный. У тебя все еще хорошая густая шевелюра. ’ Он сделал паузу. ‘ Впрочем, я мог бы тебя ополоснуть. Что-нибудь, что уберет седину. Хорошая практика для стажера.’

Но Энцо только покачал головой. ‘Мы такие, какие мы есть’. Он повернулся, чтобы посмотреть в сторону соборных садов через улицу, маленький комочек страха сжался у него внутри.

Завье склонил голову набок. ‘ Вы сегодня не совсем в своем обычном состоянии, месье.

‘Тогда, может быть, я кто-то другой’.

Парикмахер усмехнулся. ‘О, вы комик, месье Маклеод’. Но Энцо не улыбался.

Он тоже не улыбался, когда появился десять минут спустя, его волосы были пышными и гладкими после сушки феном, а на затылке они были перевязаны взъерошенной серой лентой. Его прощание было рассеянным, когда он повернул от реки в сторону площади Клеман Маро, мимо интернет-кафе é на углу. Официанты в crêperie, Le Baladin и Le RendezVous по соседству уже накрывали столы к обеду. На площади Свободы царило самое странное ощущение обычной жизни. Люди, стоящие в очереди в буланжери за хлебом, старик возле Дома прессы стоит с сигаретой в пятнах от никотина в уголке рта и читает La D ép êche . Но для Энзо все это не казалось вполне реальным.

Он достал письмо из внутреннего кармана пиджака, чтобы еще раз проверить адрес. Он пытался не думать об этом в течение нескольких дней, но больше не мог этого избегать. Он изучил карту в ежегоднике, чтобы найти улицу Труа Бодю, и был удивлен, обнаружив, что она находится почти напротив музыкального магазина на улице Шато-дю-Руа. Это был магазин, где он обычно покупал гитарные струны. Улица была немногим больше переулка, и он никогда не обращал на нее второго внимания. Чуть дальше по улице находилась старая тюрьма в самом Шато-дю-Руа. Висячий двор на вершине холма был тем местом, где когда-то вешали заключенных на виду у всех. Но улица Труа Бодю всегда ускользала от него.

Его визит к врачу был обычным. Ежегодный осмотр, который никогда не давал ему повода для беспокойства. На самом деле, его врач связался с ним только для того, чтобы назначить дату встречи в следующем году. Итак, письмо пришло как стрела из темноты, предвестник того, что могло быть только плохими новостями. Назначена встреча со специалистом для обсуждения его результатов.

Энцо глубоко вздохнул, поднимаясь на холм мимо аптеки на углу, мимо успокаивающе знакомого музыкального магазина Алена Пюнье и свернув на улицу Труа Бодю. Он порылся в словаре, чтобы узнать, что такое боду, но, к сожалению, этого слова нигде не было найдено. Возможно, это было имя. Граффити покрывали стену и диспенсер Toutounet, который выдавал пластиковые пакеты для утилизации собачьего дерьма. Похоже, что никто в городе Каор ими не пользовался.

Переулок был узким и пустынным. Окна были закрыты ставнями, и только узкий луч холодного зимнего света сверху пробивался сквозь сырость и темноту внизу. Номер 24 бис находился справа, за дверным проемом с кирпичной аркой. Дверь была светлой, отделанной дубом, а окно справа от нее было зарешечено. Блестящая табличка, прикрепленная к стене, заставила желудок Энцо перевернуться.

Docteur Gilbert Dussuet

Oncologue

Под кнопкой звонка была маленькая табличка: Позвоните и войдите . Энзо сделал, как просили, и открыл дверь в узкую комнату ожидания с четырьмя пластиковыми стульями и крошечным столиком, заваленным старыми журналами. Здесь пахло сырыми подвалами, и естественного освещения не было. С потолка свисала всего одна голая лампочка. Он сел на ближайший к двери стул, как будто это могло дать какую-то надежду на спасение, и стал ждать.

К тому времени, как дверь в приемную доктора открылась, Энцо знал каждое пятно и потертость на выцветшем линолеуме, прочитал и перечитал каждый плакат на стене. Призывы регулярно проводить самопроверку на рак яичек и молочной железы. Страшные предупреждения о меланомных последствиях для кожи из-за несоблюдения защиты от солнца. Ничто из этого не сделало ничего, чтобы улучшить углубляющееся чувство дурного предчувствия Энцо.

Доктор Дюссуэ оказался моложе, чем он ожидал. Под тридцать или чуть за сорок. Он обладал определенной привлекательной внешностью и очаровательной улыбкой. Он протянул руку для рукопожатия Энцо и провел его в свое святилище. Офис был скудно обставлен. Пара шкафов для документов, письменный стол, несколько стульев. На стенах висело несколько плакатов, жалюзи были опущены, хотя на улице почти не было дневного света. Настольная лампа отбрасывала ослепительный круг электрического света на полированную поверхность стола, и двое мужчин сели по обе стороны от нее. На промокательной бумаге лежал открытый файл, и Энзо увидел свое имя вверху него.

Доктор не взглянул на него. Вместо этого он сцепил руки перед собой и оперся локтями о стол. Он серьезно посмотрел на Энцо, в его глазах было хорошо отработанное выражение сочувствия и печали.

‘Ты знаешь, почему ты здесь?’

Энзо покачал головой. ‘К плохим новостям, я полагаю’.

Доктор позволил себе секунду поразмышлять, затем вновь сосредоточился на своем пациенте. ‘У вас очень редкая форма лейкемии, месье Маклеод’. Он сделал паузу. ‘Ты знаешь, что такое лейкемия?’

‘Рак крови’. Энцо слышал свой собственный голос, но, казалось, он принадлежал не ему.

‘Рак крови. Или костного мозга. Характеризуется аномальной пролиферацией белых кровяных телец. Эти клетки участвуют в борьбе с патогенами и обычно подавлены или дисфункциональны. Приводит к тому, что иммунная система пациента атакует другие клетки организма.’

Энцо уставился на него. Его лицо в ярком свете настольной лампы, казалось, выгорало прямо у него на глазах. ‘Это поддается лечению?’

Доктор внезапно откинулся назад и поджал губы. ‘Боюсь, ваша болезнь неизлечима, месье Маклеод. Конечно, мы немедленно назначим вам курс химиотерапии’.

Но Энзо больше ничего не хотел слышать. ‘Сколько у меня времени?’

‘С лечением... возможно, шесть месяцев’.

‘Без?’

Доктор Дюссюэ виновато наклонил голову. ‘Три. Самое большее’.

Глава четвертая

Ей было, наверное, лет сорок пять. Ее волосы были коротко подстрижены на затылке и завиты на макушке. Она подкрасила их в светлые пряди и выглядела моложе своих лет. Она родила двоих детей, когда ей было за двадцать, но все еще сохраняла свою фигуру. Она была стройной, привлекательной и разведенной, а ее дети уже были взрослыми. Что означало, что у нее никогда не было недостатка в поклонниках мужского пола. Днем она работала в La Poste на улице президента Вильсона, поэтому была дома, когда раздался звонок в ее дверь.

Ее квартира была одной из двух в переоборудованной загородной вилле недалеко от больницы в юго-западном углу Каора. Ее соседка работала в агентстве immobilière на бульваре Л é Гамбетта, поэтому она знала, что это была не она. На лестничной площадке было сумрачно, когда она открыла свою дверь, но она сразу увидела, что на ее посетителе была странная белая маска, закрывающая нос и рот. У нее едва хватило времени изобразить удивление, прежде чем он ударил ее железным кулаком. Свет и боль взорвались в ее голове, и она упала навзничь, потеряв сознание еще до того, как упала на пол. Мужчина в маске перешагнул через нее, отодвинув ее ногой, чтобы он мог закрыть дверь. Он склонился над ее распростертым телом, остановившись на мгновение, чтобы подумать, что, действительно, она была довольно красивой женщиной. Что было пустой тратой времени.

Он заложил одну руку ей за голову, другую положил ей на лицо и почувствовал мгновенное удовлетворение от хлопка, который раздался, когда он потянул их в противоположных направлениях. Самая трудная часть жизни - это жить. Смерть была легкой.

Руками в перчатках он осторожно нащупал вырез ее блузки, затем разорвал ее. Пуговицы со звоном рассыпались по полу. Ее бюстгальтер был черным с маленькими кружевными петельками по верхним краям. Он просунул два пальца между тонкими чашечками и оторвал их. У нее были мягкие, округлые груди с темно-розовыми ареолами. Но это было не то, за чем он пришел.

Он встал и направился по коридору в séjour . Это была женщина, которая наслаждалась порядком в своей жизни. Всему было свое место и, по-видимому, все было в нем. Его мать была такой же. Анально аккуратной. Поэтому ему доставляло некоторое удовольствие вносить немного хаоса. Ящики выдвинуты на пол, вазы разбиты, витрина, полная посуды и бокалов для вина, перевернута. В ее спальне он вытащил одежду из шкафа и бросил ее поперек кровати. Там был ящик, полный черного нижнего белья, подтяжек, красной подвязки. Либо она наслаждалась сексом, либо была просто аллюзией . Как бы то ни было, они ей больше не понадобились. Он горстями выбрасывал их в коридор.

На кухне он смел все со столешниц, открыл холодильник и вытащил мясо, сыр и полупустые банки на пол. Затем он заметил часы на циферблате духовки. Часы с вращающимися счетчиками. Он разбил стекло тыльной стороной ладони, затем наклонился и приложил к нему ухо. Он слышал, как электронный механизм за ним пытается провернуться, но счетчики были сломаны и зафиксированы на месте. Одиннадцать, двадцать девять.

Он вернулся в séjour, где оставил ее портативный компьютер нетронутым на столе. Теперь он открыл крышку и загрузил программу, терпеливо ожидая, пока ее рабочий стол не заполнит экран. Он выбрал и открыл ее программное обеспечение iCal и наблюдал, как сама собой отображается ее повестка дня на месяц. Так быстро, как только позволяли его пальцы в перчатках, он ввел новую запись и сохранил ее. Работа выполнена. Почти.

В холле он склонился над своей жертвой и снова посмотрел на ее милое личико. Он снял перчатку и пощупал ее кожу тыльной стороной ладони. Она уже остывала. Он поискал и нашел маленький прозрачный пакет на молнии в одном из своих внутренних карманов и достал его.

Глава пятая

Кирсти сидела неподвижно, наклонившись вперед, ее руки были зажаты между бедер. Ее глаза горели, но не могли пролить больше слез. В голове стучало, горло распухло. Они допрашивали ее большую часть ночи, пока у нее почти не остался голос.

Какие у нее были отношения с Сильви? Как долго они были знакомы? Почему она не появилась во Дворце Конгрессов? Как долго она работала на итальянца? Они, казалось, не поверили ей, когда она сказала, что впервые встретилась с ним за день до пресс-конференции.

Молодой детектив задал все вопросы. Женщина, которая была постарше, сидела молча, просто наблюдая, не сводя с нее глаз. Она заставила Кирсти почувствовать себя преступницей.

Они заставили ее ознакомиться с ее ежедневным расписанием в парламенте. Она понятия не имела почему. Она объяснила, что они работали в группах по двое во время утренних и дневных или утренних и вечерних заседаний. Типичная сессия длилась бы три часа, но каждый переводчик работал только по полчаса за раз, затем за дело брался другой. Это была изматывающая работа, требовавшая чрезвычайной концентрации. В перерывах между занятиями вы бы поели, зарядились энергией, затем потратили пять-десять минут на то, чтобы переориентироваться и снова запустить адреналин. Совсем как спортсмен. Когда вы заканчивали на день, вы были готовы. Потрачены. И это могло занять несколько часов, чтобы распаковать.

Как правило, вы общались только с другими переводчиками. Людьми, которые понимали процесс и те издержки, которых это стоило. Когда вы завязывали дружбу с коллегой-переводчиком, это была связь на всю жизнь. Кирсти знала Сильви всего год, но в теплице, которая служила кабинкой переводчика, они стали самыми близкими подругами. Они все делали вместе, делились друг с другом своими самыми темными секретами. Они собирались жить в одной квартире, когда у Кирсти начался контракт на второй год с полной оплатой. Вот почему, после того как первоначальный шок от взрыва отступил, Кирсти обнаружила, что оставленное им пустое пространство заполнилось ошеломляющим горем. А затем чувством вины. Ужасное, изнуряющее, навязчивое чувство вины. Она убила свою подругу, так же верно, как если бы сама спровоцировала этот взрыв.

Если бы она не опоздала на пресс-конференцию, если бы она не сделала тот телефонный звонок, Сильви была бы все еще жива.

Она была одна в комнате с тех пор, как первые лучи солнца отбросили слабую тень от зарешеченных окон на противоположную стену, и она не знала, сможет ли когда-нибудь снова задуматься о жизни за ее пределами.

Она понятия не имела, сколько времени прошло, прежде чем дверь открылась и вернулся ее молодой следователь. Молчаливая пожилая женщина последовала за ним в комнату и села, не говоря ни слова. Кирсти на мгновение подняла сердитые, изголодавшиеся по сну глаза, чтобы встретиться с ней взглядом. Она не могла бы сказать почему, но каждая эмоция, которую она испытывала, казалось, была сосредоточена в мощной ненависти к этой женщине. Молодой детектив бросил папку на стол между ними и посмотрел на Кирсти со странным выражением озадаченного любопытства.

"Научная полиция провела первоначальную оценку места происшествия", - сказал он. ‘Вашему работодателю чрезвычайно повезло, что он выжил’. Он поднял глаза и, казалось, уставился на серый свет, просачивающийся через маленькие окна высоко в стене. 'Но это, вероятно, потому, что он не был намеченной целью.’ Он еще раз смерил Кирсти насмешливым взглядом. ‘Это было маленькое взрывное устройство, мадемуазель Маклеод. Ограниченное. Предназначался. Он был установлен под трибуной, прямо под сиденьем переводчика. И поскольку расположение сидений было оговорено заранее, это может означать только одно. Бомба не предназначалась итальянцу. Это было предназначено для тебя.’

Глава шестая

Энцо шел по городу в трансе. Ходячий мертвец. Улицы и здания были нарисованы с ощущением нереальности, как будто он уже был в шаге от них. Как будто он уже отправился в путешествие в то другое место.

В своем воображении он имел.

Улицы были населены призраками. Некоторые из них казались знакомыми. Некоторые даже говорили "бонжур", как будто знали его. Но его больше никто не знал. Никто никогда больше не узнает его. Он прошел мимо собора в верхней части площади и почувствовал, как его холодный воздух выдыхается через открытую дверь. У него не было искушения войти, упасть на колени и вознести молитвы чужому Богу.

Его мать была доброй итальянской католичкой, но вырастила его в протестантской стране, в городе, где сектантская ненависть нашла свое отражение в футболе. Он отверг все это и теперь задавался вопросом, могла ли вера принести утешение. Почему-то он сомневался в этом.

Когда он проходил Ла Галле и кафе é Форум на углу. Он услышал, как кто-то окликнул его по имени. Знакомый голос. Но он продолжал идти.

Он понятия не имел, дома Софи или занимается в спортзале. Но если она все еще в квартире, он не мог встретиться с ней лицом к лицу. Пока нет. Он не был уверен, что когда-нибудь будет готов к этому. Как он мог сказать ей, что из-за жизни, которую она провела без матери, вскоре у нее отнимут и отца? Ее горе было бы слишком болезненным. Сильнее даже, чем его собственная жалость к себе. В конце концов, ей придется с этим жить. Через три коротких месяца его жизнь будет закончена.

Он забрал свою машину из карцера, свой любимый отреставрированный 2CV с откидной крышей и мягкой подвеской, и поехал на юг из города, через мост Луи-Филиппа, прежде чем повернуть налево после статуи Вьерж и начать долгий подъем.

Название Мон-Сен-Сир было неправильным. На самом деле это была не гора. Просто очень высокий холм. Но отсюда открывался потрясающий вид на город внизу, расположенный в длинной петле реки Лот, и за Пон-Валент é до виадука, который вел RN20 через глубокую долину реки на юг, к Тулузе. Летом сюда приезжали туристы, чтобы полюбоваться захватывающим видом с воздуха, посмотреть в платный бинокль и сфотографироваться. Но в этот туманный холодный ноябрьский день здесь было пустынно, как и тогда, когда Энцо впервые приехал сюда более двадцати лет назад, в ночь, когда умерла Паскаль , оставив его одного воспитывать их новорожденную дочь.

Он спустился на несколько ступенек к скамейке, на которой сидел той ночью, задаваясь вопросом, где бы ему найти мужество продолжать жить. Теперь он задавался вопросом, как бы ему найти мужество умереть. Это было не само умирание. Мы все должны были умереть, и мы знали это. Мы просто не знали когда. И это было самое тяжелое. Он вспомнил, когда он был еще ребенком в Глазго, всего четырех или пяти лет. Кто-то умер. Возможно, это был его дедушка. И он впервые столкнулся лицом к лицу с осознанием того, что он тоже когда-нибудь умрет. Он сел на край своей кровати и некоторое время думал об этом, прежде чем решил, что это далеко в будущем, и что он не будет беспокоиться об этом, пока не наступит день. Удобное разделение смерти, которое хорошо служило ему большую часть его пятидесяти одного года. Только сейчас кто-то сломал печати и открыл отделение, и он обнаружил, что смотрит прямо в лицо в тот момент, когда его так удобно отправили в далекое место. Черт возьми, его судьбой могло быть погибнуть завтра в дорожно-транспортном происшествии. Но он не знал бы об этом до последнего момента, если бы знал вообще. Наблюдать, как последние драгоценные недели и дни утекают сквозь его пальцы, как песок, казалось такой жестокой пыткой.

А потом он подумал о Кирсти, плоде отношений в Шотландии, которые увяли и умерли, когда она была еще ребенком. Он думал обо всех упущенных моментах, о том, что они могли разделить, но не сделали за все годы отчуждения. Он всегда думал, что каким-то образом у них еще может быть время. Наверстать упущенное. Чтобы помириться. Между ними произошло своего рода сближение, но она все еще была нежной и обидчивой и держала его на расстоянии вытянутой руки. И теперь время, которое, как он думал, у них еще было, уходило, и все сожаления, казалось, давили намного тяжелее.

Он позволил своим глазам блуждать по нагромождению крыш внизу, пока они не остановились на крышах-близнецах собора. Они были идеально круглыми, как женские груди, и увенчаны короткими литыми громоотводами, похожими на два торчащих соска. Он подумал обо всех женщинах, которых знал, которых любил, которых подвел, которые довели его до безумия. Он покачал головой и позволил себе легкую улыбку печального сожаления. Теперь все было позади. Игра была почти закончена. Все, что оставалось, это дождаться свистка судьи в конце дополнительного времени.

* * *

Он пробрался между пустыми столиками на террасе перед рестораном Lampara и толкнул дверь, ведущую на лестничную клетку за ней. Он поднялся по ступенькам на отяжелевших ногах, надеясь, что Софи там не будет.

Он позвал ее по имени, когда открыл дверь, и с облегчением услышал в ответ тишину. Днем он распахнул французские окна и впустил холодный воздух с площади внизу. Деревья сбросили большую часть своих листьев и лежали толстыми и все еще хрупкими от инея среди машин на автостоянке. Только когда он вернулся в комнату, он заметил мигающий красный огонек на своем телефоне DECT. Кто-то позвонил и оставил сообщение. У него возникло искушение проигнорировать его. В конце концов, что бы это ни было, для него это больше не имело бы никакого значения. Но даже когда он лениво перебирал бумаги на своем столе, она продолжала мигать в его периферийном зрении, пока он не смог больше этого выносить. Он поднял телефон, нажал кнопку повтора и поднес трубку к уху. Он испытал нечто похожее на шок, когда услышал голос Кирсти.

‘Папа ...? Где ты? Тебя никогда не бывает рядом. Пожалуйста, ты должен приехать в Страсбург. Я не знаю, что делать. Кто-то пытается меня убить’.

Он прокрутил это дважды, прежде чем повесить трубку. Если ему когда-нибудь и нужна была причина для жизни, он только что ее нашел.

Глава седьмая

Комиссар Нéл èне Тайяр отличилась тем, что стала лишь шестой женщиной в истории R é publique, назначенной директором общественной безопасности в одну из ста частей dé страны . Тремя годами ранее она была повышена со звания инспектора до комиссара в департаменте дю Лот, унаследовав большой, комфортабельный офис в казарме Национальной полиции на площади Бесси èрес в северной части Каора.

После звонка с места преступления рано днем водитель отвез ее в центр города на западный конец длинной улицы Виктора Гюго, которая пересекает город с востока на запад в южной части петли. Теперь, когда она вышла из машины, она одернула свой синий форменный пиджак там, где он задрался на ее пышной груди. Она была привлекательной женщиной, ей все еще было за сорок, но если ее коллеги-мужчины думали, что ее женское прикосновение может быть мягким, они быстро осознали свою ошибку. Эйч éлèнэ Тайяр была хорошим полицейским, такой же крутой, как любой мужчина, который занимал ее место, а может и еще жестче. Она была беззаветно предана тем, кто был предан ей, но да поможет вам Бог, если вы перейдете ей дорогу. Она рассталась со своим мужем, когда им обоим стало ясно, что ее карьера важнее брака.

На улице перед домом стояло несколько полицейских машин с включенными фарами. Два белых фургона без опознавательных знаков, принадлежащие научно-полицейской экспертизе, были припаркованы на тротуаре напротив. Лента в сине-белую полоску на месте преступления трепетала на ледяном ветру, который дул со сланцево-серых вод реки.

Дом был разделен на две квартиры, одна на первом этаже, другая на верхнем. Жертва была найдена наверху. Комиссар Тайяр поднялась по внутренней лестнице на плохо освещенную площадку, где несколько ее офицеров собрались снаружи квартиры. Они говорили приглушенными голосами и внимательно наблюдали за реакцией комиссара. Убийство в Каоре было редким событием.

Инспектор Давид Трюке пожал ей руку. - Она только что вошла, комиссар . С другой стороны двери.’ И он протянул ей пару латексных перчаток и пару пластиковых бахил.

Полицейский фотограф установил в холле прожекторы, и тело приобрело резкий рельеф. Криминалисты в белых костюмах tyvek отошли в сторону, чтобы пропустить комиссара. Она посмотрела вниз на мертвую женщину. Ее кожа казалась бледной и восковой, все оживление давно ушло с некогда красивого лица. Ее голова лежала под странным углом, блузка разорвана, а лифчик сорван, обнажая грудь. На одной стороне ее лица были темно-фиолетовые кровоподтеки.

‘Сексуальное нападение?’

Инспектор Трюке неуверенно приподнял бровь. "На первый взгляд так и может показаться, комиссар. Но на ней все еще были трусики, и m édecin l égiste говорит, что ей никто не мешал ... ну, вы знаете, там, внизу.’ Ему было неудобно обсуждать интимные места женщины со своей начальницей. ‘ И в доме все перевернули. Возможно, он что-то искал.’

‘Он?’ Комиссару Тайяру не нравились сексуальные стереотипы ни того, ни другого.

"Тот, кто ее ударил, свалил ее с ног одним ударом, а затем сломал шею. Быстрый, чистый перелом. Патологоанатом говорит, что это работа настоящего профессионала. Я думаю, было бы справедливо предположить, что это был мужчина.’

‘Так почему он разорвал ее блузку?’

Трюке пожал плечами и покачал головой.

Комиссар посмотрел вдоль коридора в сторону беспорядка в séjour . - Он что-нибудь взял? - спросил я.

‘Невозможно сказать. Она жила одна, так что будет трудно установить, пропало ли что-нибудь. Однако он действительно разгромил квартиру. Как будто, возможно, он выводил что-то из своего организма.’

‘Убийство из-за обиды?’

‘Возможно’.

‘Как насчет времени смерти?’

‘Сегодня утром, незадолго до половины двенадцатого’.

Она бросила удивленный взгляд на своего инспектора, проводящего расследование . ‘Откуда вы можете знать так точно?’

Он направился к кухне и показал, чтобы она следовала за ним. Они осторожно пробирались через мусор на полу и вонь созревающего козьего сыра, и он показал ей сломанные часы на духовке.

‘Одиннадцать двадцать девять. Предполагая, что он разбил его, когда громил кухню, и что он уже убил ее, это указывает на время смерти незадолго до этого. Прошло чуть больше трех часов, а трупное окоченение только начинает наступать. Так что все сходится.’

‘Как удобно’. Она оглядела кухню. Она была в американском стиле, со стенными шкафчиками, столешницами и островом в центре. ‘Кто ее обнаружил?’

‘Почтальон. У него была для нее колиза, и ему нужна была подпись. Дверь была неплотно закрыта, и когда он толкнул ее, открывая...’

‘Так кто же она, или, скорее, кем она была?’

‘Одлин Поммеро. Сорок шесть. Разведена. Мать двоих детей. Дети выросли. Днем она работала в La Poste на улице прéСидента Уилсона.’

Она заметила его колебание. - Что? - спросил я.

Он взял со столешницы сумочку Оделин Поммеро и достал из одного из ее внутренних карманов визитную карточку с загнутыми краями. Он протянул ее своему боссу. ‘Мы нашли это’. И он наблюдал за ее реакцией.

Комиссар Тайяр осторожно подержала его между переплетенных пальцев и почувствовала, как ее профессиональная отстраненность внезапно исчезла. Но ее лицо оставалось бесстрастным, скрывая замешательство. Она держала визитную карточку Энцо Маклеода, профессора биологии Университета Поля Сабатье, Тулуза. Она перевернула его и увидела написанный знакомыми каракулями номер его домашнего телефона и слова: Позвони мне . Она услышала свой голос: "Значит, она знала Энзо Маклауда. Это ничего не значит’. Но теперь на ее щеках заиграл румянец, выдавая историю неудачного эмоционального вовлечения, которая, казалось, каким-то образом была общеизвестна среди ее младших офицеров.

"Это еще не все, комиссар’.

Она последовала за Трюке через холл к séjour . Сотрудники научной полиции вернулись к задаче изучения тела жертвы в мельчайших деталях, прежде чем доставить его в морг. Посреди беспорядка на столе стоял открытый портативный компьютер, на мониторе которого в качестве заставки была установлена подборка семейных фотографий.

Трюке склонился над клавиатурой и отключил экранную заставку, чтобы показать ежемесячную повестку дня. Он встал. ‘Это то, что показывалось на экране, когда мы пришли сюда’.

Комиссар Тайяр вгляделась в него, пробежав глазами записи за четыре недели, пока они не остановились на сегодняшней дате. И ее сердце, казалось, подскочило к горлу, пытаясь остановить дыхание. Энцо—11 утра, - гласила надпись.

‘Commissaire .’ Голос из коридора.

Она подняла глаза, но отвлеклась, и потребовался второй звонок, прежде чем она отреагировала. Она вышла в коридор. Старший офицер-криминалист стоял верхом на теле в шапочке для душа и белом пластиковом костюме. В одной латексной руке он держал пинцет, который он протянул ей, чтобы она увидела. ‘Волосы, найденные с одежды жертвы, мэм. Не ее. Определенно не ее.’

Она сделала шаг ближе и увидела несколько длинных черных волосков, зажатых между ножками пинцета.

‘Длинный, как у женщины", - сказал офицер-криминалист.

‘ Или мужчина с конским хвостом. ’ раздался сзади голос Дэвида Трюке. Она повернулась, чтобы увидеть, что он пристально наблюдает за ней, и болезненное чувство страха опустилось, как саван на жертву убийства.

Глава восьмая

Кирсти проталкивалась сквозь толпу на Вокзальной площади к огромному стеклянному пузырю, который они необъяснимо соорудили, чтобы скрыть исторический фасад станции. Архитектурная аберрация, с которой столкнутся грядущие поколения страсбуржцев. Работы по реконструкции станции и подключению ее к растущей трамвайной сети города были завершены совсем недавно вместе с этим стеклянным чудовищем.

Ранее мокрый снег превратился в дождь, дувший с восточным ветром всю дорогу из Сибири, и путешественники спешили, опустив головы под потрепанными зонтиками, по тропинкам, которые сходились, как спицы колеса на ступице, которая была Страсбургским вокзалом.

Огромные часы в зале отправления показывали почти половину пятого. Поезд ее отца должен был прибыть очень скоро. Кирсти нервно взглянула на лица пассажиров, которые, казалось, окружали ее со всех сторон. Если кто-то пытался убить ее, подумала она небезосновательно, это мог быть любой из них. Откуда она могла знать?

Кирсти не могла уснуть после смерти Сильви. Прошлой ночью она лежала, ворочаясь с боку на бок в квартире подруги, разрываясь между чувством вины и замешательством. Она понятия не имела, почему кто-то мог желать ее смерти. Для нее это было необъяснимо. И все же, казалось, не было никаких сомнений, что целью была она. Также нет сомнений в том, что, поскольку ее потенциальный убийца потерпел неудачу в первый раз, он вполне может попытаться снова. Она чувствовала себя уязвимой, беззащитной и бессильной что-либо с этим поделать.

Звонок ее отцу был рефлекторной реакцией. Возвращение в детство. Маленькая девочка, тянущаяся к безопасным и успокаивающим рукам. Кто-то, кто никогда не подведет ее, несмотря ни на что. И все же, разве он не делал именно этого все эти годы?

Еврейский священнослужитель с длинной белой бородой и в черной шляпе пристально смотрел на нее, и она смущенно отвернулась, спеша через ряд каменных арок к залу прилета.

И тогда она увидела его.

Только мельком. Странно знакомое лицо за десятками людей, стоящих в очереди в продуктовом магазине Эльзаса. Она остановилась, переводя дыхание. Где он был? И затем она увидела его снова. Он смотрел на нее со странной безмятежностью в пронзительных голубых глазах. А потом он ушел, и как бы она ни вглядывалась, она не могла снова увидеть его. Кто он был? Она знала, что знает его. Затем до нее дошло. Как будто момент был воспроизведен заново. Сильная рука помогла ей подняться на ноги. Ты счастливая девушка, сказал он. И дрожь страха сотрясла ее тело.

* * *

Она увидела своего отца почти сразу, как только он сошел с TGV. Он был почти на голову выше других пассажиров, и хотя его волосы начали седеть, фирменная белая полоска, проходившая через них от левого виска, все еще выделялась. Ее решимость оставаться сильной немедленно испарилась, и она преодолела надвигающийся прилив, чтобы броситься в его объятия. Он бросил свою сумку и обнял ее так, как будто завтра может не наступить — что для него было слишком близко к истине.

Он чувствовал, как ее рыдания пульсируют у его груди, и держал ее, пока они не начали стихать. Когда, наконец, она отстранилась, смахивая слезы с глаз, четвертая платформа была почти пуста. Она провела рукой по своим длинным волосам, убирая их с сильного, красивого лица. У нее были темные глаза и полные губы, как у ее матери. Но она была высокой, с квадратными плечами и длинными ногами, как у ее отца. Когда она заговорила, ее обычно сильный, уверенный шотландский голос был хриплым, почти шепотом.

‘Мне так страшно’.

Он обнял ее за плечи. ‘ Я не позволю, чтобы с тобой что-нибудь случилось, Кирсти. Никогда. И это было потрясением, когда ему напомнили, что для него ‘навсегда’ - это всего лишь несколько месяцев. После этого она будет предоставлена самой себе.

Он взял ее за руку, и они спустились по ступенькам в длинный мраморный коридор, который вел к передней части станции. Ее хватка на его руке усиливалась каждый раз, когда она видела приближающегося мужчину, и он взглянул на нее, чтобы увидеть бледное напряжение, отразившееся на ее лице. Он обнял ее за плечи и повел через торговый пассаж к привокзальному буфету. Здесь было полно народу, и он подумал, что в толпе она будет чувствовать себя в большей безопасности. Девушка за стеклом в билетной кассе взглянула на них, когда они проходили мимо, как будто их неуверенность была видна. Они опустились на трубчатые металлические стулья за столиком в углу, откуда им было видно любого приближающегося, и невероятно худая восточная девушка подала им кофе. Огромный постер с изображением крок-месье на стене напомнил ему, что он голоден. Он ничего не ел с тех пор, как переночевал в Париже и убивал время до первого свободного места в скоростном трамвае. Но были более неотложные дела, с которыми нужно было разобраться.

Ему пришлось повысить свой собственный голос, чтобы перекрыть эхо других голосов, которое звенело между колоннами и сводами, и постоянные объявления, доносившиеся из громкоговорителя. - Что случилось? - спросил я.

И она рассказала ему. О своем недельном контракте на устный перевод для итальянца. О своем разочаровании, когда она узнала, зачем он приехал в город. Как из-за непогоды остановилось движение утром в день пресс-конференции, и как она позвонила Сильви из такси, чтобы попросить ее присоединиться.

‘Трудно поверить, что целью были вы, а не итальянец. У него, должно быть, много врагов’.

Полиция была уверена. Бомба была заложена под сиденье переводчика. То, на котором я должен был сидеть. Не Сильви.’

Она поперхнулась словами, и он успокаивающе накрыл ее руку своей. ‘Это не твоя вина, Кирсти’.

‘Эта бомба предназначалась мне. На той пресс-конференции это должен был быть я’.

Это было почти так, как если бы она желала себе смерти. Смерть была бы легче, чем чувство вины. Энзо подумал о том, что бы он чувствовал прямо сейчас, если бы Кирсти добралась туда вовремя. И он знал, что независимо от того, с какими ужасами он может столкнуться сам, его работа прямо сейчас заключалась в том, чтобы защитить своего ребенка. Ценой своей жизни, если необходимо.

Он взглянул на нее. Она все еще была рассеянна, нервно поглядывая на проходящую толпу в галерее. "Ты все еще встречаешься с Роджером?’

Глаза быстро метнулись в его сторону и остановились на нем с выражением боли и разочарования. ‘Разве это имеет значение? Я знаю, что он тебе не нравится, но он не имеет к этому никакого отношения.’

Он хотел сказать, что ни черта не значит, нравится ему Раффин или нет. Суть в том, что ему не нравилось, что он был с Керсти. Но он держал свое мнение при себе. ‘ Он знает, что произошло? - спросил я.

Она покачала головой, и он почувствовал какую-то крошечную толику утешения от осознания того, что первым человеком, к которому она обратилась, был он.

Он бросил на стол несколько монет и встал. ‘Пойдем. Мы пойдем к тебе домой, соберем сумку, и ты вернешься со мной в Кагор. Там ты будешь в безопасности, и мы решим, что делать.’

Но она не сделала ни малейшего движения, чтобы встать. ‘ Я не была в квартире с тех пор, как ... с тех пор, как это случилось. Прошлой ночью я осталась у подруги. Она колебалась. ‘Я боюсь возвращаться’.

Он кивнул и взял ее за руку. ‘ Мы возьмем такси, чтобы оно подождало нас. Я забронировал для нас отель, и утром мы сядем на первый поезд до Парижа.

Но она все равно не хотела вставать. ‘Есть кое-что еще ...’

Он нахмурился. ‘Что?’ Он снова сел.

‘Когда я добралась туда, вы знаете, как раз в тот момент, когда взорвалась бомба, взрывная волна сбила меня с ног’. Он мог видеть ужас в ее глазах. ‘Этот человек подобрал меня. Просто как бы поднял меня на ноги. Мне показалось, что он почти улыбался. Вы знаете, его совершенно не затронуло то, что только что произошло. Была паника, люди кричали. Повсюду дым. И он просто посмотрел на меня и сказал: “Ты счастливая девушка”.’

Энзо понятия не имел, к чему это клонит. Он вглядывался в ее лицо в поисках понимания. ‘Ты была’.

‘Но это было так, как будто он знал, что я должен был быть там, наверху. Откуда он мог это знать?’

‘Ты когда-нибудь слышал о собачьем актерстве?’

Ее лицо сморщилось в замешательстве. ‘Что ты имеешь в виду?’

‘На телевидении и в кино, когда они переходят к кадру собаки, у собаки на морде нет никакого выражения. Мы, зрители, читаем в нем то выражение, которое уместно. Хорошие актеры знают это. Они могут сделать пустое лицо и сказать тысячу разных вещей.’

‘Папа, я не понимаю’.

‘Ты был прав. Откуда бы ему знать, что ты должен был быть там, наверху? Ты был единственным, кто это знал. Значит, ты был тем, кто передал ему эту интерпретацию.’

Но она не нашла утешения в его словах и просто покачала головой. ‘Нет’. Она глубоко вздохнула. ‘Видишь ли, дело в том, что я только что снова его увидела’.

‘ Где? - спросил я.

‘Здесь. На станции. Как раз перед тем, как прибыл ваш поезд’.

И он почувствовал ту же дрожь страха, которую она испытала всего пятнадцать минут назад.

Глава девятая

Когда они добрались туда, было темно. Снег был мокрым, падал в свете уличных фонарей сугробами, похожими на пух, и достаточно густо, чтобы он снова начал ложиться. Энзо сказал их водителю подождать их и огляделся, пока Кирсти открывала входную дверь. На первом этаже находились булочная и агентство недвижимости. В некоторых окнах верхних этажей были маленькие балкончики, закрытые чугунными перилами. По соседству находился современный жилой дом, а на дальней стороне главной дороги - ряд элитных вилл.

Так вот где жила его маленькая девочка. Все имена на дверной табличке выглядели иностранными. Божович, Маринелли, Букара . Ему стало интересно, все ли они переводчицы, как Кирсти. Фургон электрика, припаркованный на улице Бернеггер, носил название Дроллер-Шеер . Ничто в этом месте не походило на французское. Возможно, он был в другой стране.

Он последовал за ней по темной каменной лестнице на длинную площадку с дверями, ведущими налево и направо. Она нажала на выключатель, и ничего не произошло. Она сказала: ‘Это экономит энергию. Выключается само по себе. Иногда это просто не работает.’

Он придержал ее за руку, чтобы она не пошла дальше, и достал связку ключей. К ней был прикреплен маленький фонарик-карандаш длиной около трех дюймов, которым он пользовался, чтобы находить замочные скважины в темноте. ‘Я пойду первым’. Тонкий луч света пронзил темноту перед ними.

‘Это тот, что в конце. Слева’.

Он остановился у двери и посветил фонариком на замок. Он почувствовал, что напрягся. ‘ К вам недавно кто-нибудь вламывался? Забыли ключ, пришлось взламывать самому?’

‘Нет. Почему?’

‘Этот замок был взломан. Видишь царапины?’

Она вгляделась в выгоревший круг света вокруг замка и увидела крошечные царапины, блестящие на тусклой латуни.

‘Дай мне свой ключ’.

Она протянула ему свой ключ и наблюдала, как он отпер дверь и осторожно толкнул ее внутрь. Если бы это был только он сам, осознание своей неминуемой смерти могло бы сделать его безрассудным. Но ответственность за Кирсти заставила Энзо быть осторожным.

‘Где здесь выключатель света?’

‘Слева’.

Он нащупал его левой рукой и нашел. Раздался слышимый щелчок, но он не принес света в их мир. ‘Блок предохранителей?’ Он говорил чуть громче шепота, хотя и не был уверен почему. Если бы внутри их кто-то ждал, то он бы уже знал, что они там.

‘На стене, справа’.

Он широко распахнул дверь и направил луч света толщиной с карандаш вверх и вправо. Он увидел квадратную дверцу ящика, встроенную в стену. Затем он быстро обвел светом комнату. Это выглядело хаотично, и он услышал, как Кирсти ахнула. Но, похоже, там никого не было. Он проворно вошел внутрь, протянул руку, чтобы открыть коробку, и посветил в нее фонариком. Разъединитель был включен. Он должен был быть выключен. Он щелкнул им, и крошечную квартиру-студию, где жила его дочь, внезапно залил резкий свет.

‘О, Боже мой!’ Кирсти в ужасе оглядела студию. Там был беспорядок. Мебель перевернута, ящики опустошены, одежда и бумаги разбросаны по полу. Она быстро подошла к своему рабочему столу под окном. Все ящики были выдвинуты. Она проверила верхний и увидела, что ее паспорт и складной бумажник с кредитными и банковскими карточками все еще были там. ‘Похоже, он ничего не взял’.

Энзо распахнул дверь в ванную и включил свет. Там никого не было. Но содержимое настенного шкафчика было выброшено в душ, а чистые полотенца лежали неопрятными кучами на полу. Он повернулся обратно к Кирсти и увидел, что вся кровь отхлынула от и без того бледного лица. Она выглядела шокирующе белой. Он сказал: "Похоже, возможно, он просто оставлял визитную карточку. Сообщение о том, что он был здесь.’ Он увидел, как она прикусила нижнюю губу, и пересек комнату в три шага, чтобы заключить ее в объятия. Он положил морду ей на макушку и вдохнул ее далекий, знакомый запах. ‘Давай, любимая. Побросай кое-какие вещи в сумку и давай выбираться отсюда.’

Он стоял у окна и ждал, наблюдая, как снег снаружи плывет в свете фар такси. В тенях, отбрасываемых деревьями на другой стороне улицы, были круглые темные мокрые пятна, и он увидел, как из одного из них вышел мужчина, оставляя за собой цепочку черных следов, когда переходил дорогу. На ходу он поднял воротник своего длинного пальто, затем наклонился к открытому окну, за которым их водитель курил сигарету. Они поговорили с полминуты, прежде чем мужчина полез под пальто, чтобы достать бумажник. Деньги перешли из рук в руки, и он открыл заднюю пассажирскую дверь такси и проскользнул внутрь.

‘Эй!’ Энзо закричал и постучал в окно, затем лихорадочно поискал задвижку. Кирсти выбежала из ванной, когда он задвигал ее.

‘ Что это? - спросил я.

‘Какой-то парень берет наше такси’. Он высунулся в ночь и заорал. ‘Эй! Остановись!’

Если таксист и услышал его, то не обратил внимания. Он развернул машину через улицу, затем развернулся задним ходом на три точки. Энзо и Кирсти беспомощно наблюдали, как их такси начало набирать скорость в противоположном направлении. И, когда это произошло, они увидели запрокинутое лицо человека, который взял его, на мгновение освещенное уличным фонарем.

Энцо услышал, как у его дочери перехватило дыхание, и почувствовал, как ее пальцы сомкнулись на его руке. ‘Это он!’

Он повернулся к ней. - Кто? - спросил я.

‘Мужчина на пресс-конференции. Тот, кого я снова видел в участке’.

Энцо повернулся, чтобы посмотреть, как такси исчезает в ночи. Он почувствовал, что поддается страху и замешательству. Этот человек играл в какую-то игру. Сначала он пытался убить свою дочь, а теперь он играл с ними. Почти смеялся над ними. Кто, во имя всего святого, он такой? Почему он это делал? И впервые у него возникло странное предчувствие. Чего-то большего, чем кажется на первый взгляд. Чего-то личного и всепроникающего. Он повернулся к Кирсти. ‘ Заканчивай собирать вещи. Я вызову другое такси.’

Прошло еще десять минут, пока он пробирался по страсбургскому ежегоднику, прежде чем Энцо, наконец, дозвонился в фирму такси, которая ответила на его звонок. Только для того, чтобы мне сказали, что автомобиль будет доступен примерно через час.

‘Я не собираюсь здесь ждать’. Кирсти стояла у своей раскладной кровати, как ребенок, сжимая спортивную сумку, набитую туалетными принадлежностями, нижним бельем и сменой одежды. ‘Мы можем срезать путь через парк и, может быть, поймать такси на авеню Европы’.

* * *

В двухстах метрах к западу от квартиры была транспортная развязка, а за ней - мрачный Парк Оранжери. Они оставили следы на снегу вдоль всего тротуара. На дорогах было крайне мало движения. По прогнозам, температура резко упадет, и весь этот мокрый снег скоро превратится в лед. Никто не хотел выходить на улицу в такую ночь, как эта. А те, кто был, взяли все доступные такси.

Они обогнули круг и перешли улицу, и Энцо заколебался на краю парка. Ведущая в него тропинка была наполовину скрыта листьями и снегом и очень быстро исчезала среди деревьев. ‘Мне это не нравится. Давай просто обойдем это’.

‘Все в порядке, папа. Я сотни раз проезжал здесь на велосипеде и трусцой’.

‘В темноте?’

Она скорчила гримасу. ‘Никто не выйдет на улицу в такую погоду. И, в любом случае, она открывается, как только ты пробираешься сквозь деревья. Честно говоря, нам потребуется вдвое больше времени, чтобы обойти его.’

Она взяла его за руку свободной рукой, когда они углубились в темноту, оставляя на снегу нетронутые следы. Тропинка немного опустилась, прежде чем снова подняться сквозь деревья. Через участок открытой парковой зоны справа от них Энцо мог видеть огни улиц вдоль набережной Оранжери и фары случайных проезжающих машин. Они прошли, наверное, с полкилометра, прежде чем он услышал звук, похожий на шаги, идущие за ними по пятам. Он остановился, приложил палец к губам и прислушался. Ничего. Только мертвый звук ночи, приглушенный снегом.

‘Что?’ Прошептала Кирсти. Но он только покачал головой и поторопил их. Парк, казалось, сомкнулся вокруг них, вызывая удушье и клаустрофобию из-за падающего снега. Он ускорил шаг, и Кирсти изо всех сил старалась не отставать.

А потом это повторилось. Только на этот раз он не остановился. Он взял свою дочь за руку и побежал. Сначала она отстранилась, но потом тоже услышала это и, оглянувшись назад, увидела тени, появляющиеся из темноты. Теперь ей не нужно было подбадривать, и они побежали так быстро, как только могли, к далеким огням.

Но внезапно огни перестали быть такими далекими. Они были прямо перед ними, светили им в лица, ослепляя своей интенсивностью, и они резко остановились, затаив дыхание и испугавшись. Позади них зажегся фонарик, и в его свете они смогли разглядеть впереди четырех молодых людей в куртках с капюшонами. У двоих из них были фонарики, и Энзо увидел бейсбольную биту, зловеще свисающую с руки другого. Двое других молодых людей подошли сзади, направив свой фонарик на Энзо, и он увидел еще больше бит. Он положил руку на плечо своей дочери, защищая ее, и повел ее назад, к краю дорожки.

‘Чего ты хочешь?’ Он позволил своей сумке упасть на землю.

‘Немного весело. Что скажешь?’ Лицо говорившего юноши было скрыто тенью его капюшона. Молодые люди образовали полукруг и медленно приближались.

Энзо сказал: ‘У меня на бедре шестидюймовое лезвие, и я знаю, как им пользоваться’.

‘Мне так страшно’.

‘Так и должно быть. Вас пятеро. И вы победите меня. Я знаю это. Но один из вас, может быть, двое, пойдут со мной. Рассчитывай на это. ’ Он сделал паузу, чтобы дать мысли осесть. ‘Кто будет первым?’ В их движении вперед была почти незаметная нерешительность.

‘Putain .’ Это был один из тех, других. ‘Просто отдай нам свой бумажник’.

‘Почему я должен?’

Первый снова заговорил. ‘Только подумай, что будет с твоей дочерью после того, как мы тебя уничтожим’.

Энзо вздрогнул. Он сунул руку под пальто и вытащил бумажник, бросив его в их сторону так, что тот упал на снег.

‘Ты тоже’. Свет фонарика ударил в лицо Кирсти, и она бросила свою сумку к их ногам.

Один из них наклонился, чтобы открыть его. Он быстро просмотрел содержимое, пока не нашел ее бумажник с кредитными карточками и банкнотами. Он вытащил банкноты и засунул их в карман, а бумажник уронил обратно в снег. Он отбросил ее сумку и порылся в бумажнике Энцо, вынув банкноты, но оставив пластик. Он встал, и фонарики, которые были направлены на землю у его ног, снова осветили лица своих жертв.

Наступила странная пауза, мгновенное замешательство, когда казалось, что никто не знал, что произойдет дальше. Тот, кто заговорил первым, нарушил молчание.

‘У тебя действительно есть клинок?’

Энзо смело посмотрел на него в ответ. ‘Ты хочешь выяснить?’

Но мальчику не потребовалось много времени, чтобы подумать об этом. Он повернулся к остальным. ‘Давайте выбираться отсюда’.

Фонарики погасли, погрузив их во внезапную слепоту, и пятеро молодых людей в капюшонах растаяли в падающем снегу.

Энзо и Кирсти простояли почти целую минуту, прежде чем Энзо наклонился, чтобы забрать свой бумажник и бумажник Кирсти. Она с любопытством посмотрела на него, когда он пошел за ее сумкой. ‘А ты?’ - спросила она.

‘Что мне делать?’

- У тебя есть клинок? - спросил я.

Он почти рассмеялся. ‘Конечно, нет. Но они этого не знали’. Затем он покачал головой, и она увидела замешательство в его глазах.

‘ Что? - спросил я.

Он встретился с ней взглядом. ‘ Это было не просто случайное ограбление, Кирсти. Они знали, кто мы такие. ’

Она нахмурилась. ‘Откуда ты можешь это знать?’

‘Как еще они узнали бы, что ты моя дочь?’

Глава десятая

После того, как они вышли из парка, им потребовалось сорок минут, чтобы дойти до площади Бордо. Они взяли все такси, и на дороге было мало других машин. К тому времени, как они добрались до трамвайной остановки в Лицее ée Kl éber, они оба промокли насквозь и онемели от холода. На северном конце площади находился отель "Холидей Инн", а за ним - Дворец Конгрессов. Кирсти была не в состоянии заставить себя даже посмотреть в том направлении.

Она тоже не могла унять дрожь, а Энцо стоял, обнимая ее в темноте, несчастный, сбитый с толку и подавленный. Цифровой дисплей над головой сообщил им, что следующий трамвай будет через три минуты. Онемевшими пальцами нащупал кредитную карточку, чтобы купить им билет в автомате. После третьего отказа он попробовал другую карту. И по-прежнему автомат ее не принимал. Также он не принимал ни одну из карточек Кирсти. Он выругался, и ему захотелось пнуть эту проклятую штуковину. У них не было наличных, и поэтому им пришлось бы ехать на трамвае без билетов. Может быть, их арестовали бы и бросили в тюрьму. По крайней мере, там могло бы быть тепло.

Они ждали одни, в тишине, пока огни трамвая не вынырнули из темноты, его колокол звенел, когда он с грохотом проезжал через перекресток.

В нем было всего несколько других пассажиров. Они бросали незаинтересованные взгляды на холодную, несчастную пару, которая поднялась на борт лайнера Lycée Kl éber и сидела бок о бок, не говоря ни слова. Трамвай, скрипя и натуживаясь, двигался на юг по авеню Мира, вокруг площади Республики, а затем на восток, к площади Человека-де-Фер, что, как ни странно, переводится как площадь Железного человека.

Там они неохотно отступили под ледяной ветер, укрывшись под странной круглой конструкцией из стали и стекла. Затем снова вышли в снег, прижавшись друг к другу, пересекли мост на улице Севастополь к площади Халль, где небоскреб H ôtel Ibis высоко поднимался в запорошенное снегом небо, над неуместно британским универмагом C &A.

Энцо уже мечтал о горячем душе, когда они поднимались по ступенькам напротив китайского ресторана Lion d'Or, и стеклянные двери раздвинулись, впуская их в тепло гостиничной стойки регистрации.

‘У меня забронирован номер. Два номера на имя Маклеода’.

Девушка за стойкой постучала по клавиатуре и внимательно посмотрела на экран. ‘Извините, месье, мы освободили эти комнаты’.

Энзо уставился на нее с недоверием. ‘Что? Почему?’ Его горячий душ внезапно отодвинулся в неопределенное будущее.

‘Боюсь, что ваша кредитная карта была отклонена’.

Энзо разочарованно фыркнул. Он дал им номер по телефону. ‘Это невозможно. Должно быть, произошла ошибка’. Он порылся в бумажнике в поисках своей карточки. ‘Вот, попробуй это с настоящей картой’.

‘Боюсь, это ничего не изменит. Отель переполнен’.

‘Просто попробуй, ладно?’ Энзо рявкнул на нее, и она поморщилась, но решила не спорить. Она вставила карточку в устройство. Он ввел свой код. Они подождали, а затем она с нескрываемым удовольствием покачала головой. ‘Извините, месье. Это все еще отклонено’.

Он тяжело вздохнул и дал ей другую карточку. ‘Попробуй с этой’. Девушка сжала челюсти в угрюмом согласии, и они повторили ту же процедуру снова. Вторая карточка также была отклонена.

Кирсти протянула девушке карточку. ‘Попробуй одну из моих’.

То же самое.

Энцо посмотрел на свою дочь. ‘Значит, это был не неисправный билетный автомат на трамвайной остановке. Это были наши карточки’. Он разочарованно замахал руками. ‘Все они. И это не может быть совпадением. Как и ограбление в парке, которое оставило нас без денег. Нас обвели вокруг пальца, Кирсти. По-королевски облапошили.’

Девушка за стойкой улыбнулась им с приводящим в бешенство самодовольством. ‘Извините. Как я уже сказал, отель переполнен. Я собираюсь попросить тебя уйти.’

На улице Кирсти изо всех сил пыталась сдержать слезы. Она была очень близка к концу, и Энзо не сильно отставал. Но слезы по этому поводу не могли помочь. Она полезла в сумочку в поисках мобильного телефона. ‘Я собираюсь позвонить Роджеру’.

Энцо почувствовал, как сквозь его страдания в него вонзилось копье иррационального гнева. ‘Почему? Что может сделать Роджер? Он в Париже’.

‘Он может воспользоваться своей кредитной картой, чтобы забронировать нам номер в отеле по телефону. И, может быть, он сможет приехать и забрать нас утром’.

Энзо бросил на нее угрюмый взгляд. Привлечь Раффина было бы все равно что признать, что каким-то образом он потерпел неудачу. Старый добрый Энзо бросился на помощь и упал ничком. Но прямо сейчас он не мог придумать жизнеспособной альтернативы.

* * *

Они сидели в баре и пили кофе, оплаченный горстью монет, которые им удалось наскрести из карманов и сумочек. Энцо угрюмо смотрел на улицу, наблюдая за каждым прохожим на тротуаре, задаваясь вопросом, может ли кто-нибудь из них быть тем незнакомцем, который так эффективно разрушает их жизни. Он пытался не слушать, как Кирсти объясняла Раффину их затруднительное положение. Он мог только представить, как молодой парижский журналист истолковал бы их обстоятельства как вину Энцо. Он мог представить выражение надменного превосходства на лице любовника своей дочери.

И затем они ждали почти полчаса, прежде чем Раффин перезвонил с новостями о том, что он нашел им комнаты в отеле H ôtel Regent в Ла Петит Франс.

* * *

Река разделяется в центре Страсбурга, делая петлю вокруг самого сердца старого города, прежде чем присоединиться к основному потоку в паре километров ниже по течению. Таким образом, первоначальный средневековый центр города с его собором и шестью церквями фактически был островом. Восточная оконечность острова с ее причалами, водными путями и древними узкими улочками была известна как Маленькая Франция. В средние века здесь жили городские торговцы и процветающий средний класс. Теперь это была главная туристическая достопримечательность, заполненная ресторанами, отелями и сувенирными лавками.

Энцо и Кирсти свернули на пустынную площадь, последние посетители сидели у витрины вегетарианского ресторана. Трехэтажный дом семнадцатого века, выкрашенный в белый цвет и отделанный старинными дубовыми балками, находился в процессе реконструкции. Персонал мыл кухню в ресторане Maison des Tanneurs, где подавались фирменные эльзасские блюда - шукрут и тарт фламбée. Он выдохнул на них соблазнительно теплый воздух, когда они проходили мимо. Вращающийся мост привел их через реку туда, где H ôtel Regent обосновался на старой мельнице, которая когда-то обслуживала кожевенные заводы, расположенные вдоль берега реки.

Пока они тащились через фойе к стойке регистрации, убогой и холодной, Энцо с некоторым удовлетворением отметил, что номер стоил почти триста евро за ночь, а petit-déjeuner еще двадцать. Раффин был бы не в восторге от счета на его кредитной карте в размере более шестисот евро.

Их комнаты находились высоко на крыше, с окнами, выходящими на воду внизу, глубоко врезающимися в крутые наклонные стены, омываемые тонко скрытым освещением. Оригинальная несущая балка была выкрашена в белый цвет. Энзо отнес сумку Кирсти в ее комнату, и они сняли промокшие пальто. Она пошла в ванную за полотенцами и бросила ему одно, чтобы высушить волосы.

Он примостился на багажной полке в изножье ее кровати, усталый и побежденный, и распустил резинку на волосах, прежде чем быстро вытереть их полотенцем. Его кожу покалывало в теплом воздухе гостиничного номера. Он поднял глаза и увидел, что Кирсти раскраснелась, а ее глаза покраснели и припухли. Он встал. ‘Иди сюда’.

И она уронила полотенце и позволила ему обнять себя.

‘У нас все будет хорошо’. Он хотел сказать, что они должны максимально использовать время, проведенное вместе, потому что его осталось так мало. Но у него не хватило духу сказать ей, что он умирает. ‘ Ты наконец простила меня? ’ прошептал он. И она немедленно отстранилась.

Она посмотрела на него со странной, отстраненной болью в глазах, как домашняя собачка, которую только что пнул ее доверенный хозяин. ‘Нет", - просто сказала она. ‘Я не уверен, что когда-нибудь смогу это сделать. Ты украл половину моего детства, и это не то, что я когда-либо смогу вернуть’.

Он хотел сказать ей, что все было не так, но в этом не было никакого смысла. Линда использовала ее как оружие против него и в конечном итоге отравила своего собственного ребенка в процессе. Все, что он мог придумать, чтобы сказать, было: ‘Мне жаль’. Как он говорил тысячу раз прежде. ‘Если бы я мог сделать все это снова ...’

‘Ты бы что? Ты бы не бросила нас ради своего французского любовника?’

"Я никогда не покидал тебя. Если бы я мог взять тебя с собой, я бы взял’. Но в глубине души он знал, что даже если бы он мог сделать все это снова, он все равно уехал бы к Паскаль. И когда он посмотрел своей дочери в глаза, он знал, что она тоже это знала.

Она сказала: ‘Когда ты вернулся в мою жизнь, ты принес с собой боль. И тогда мне пришлось столкнуться с осознанием того, что причина, по которой было так больно, заключалась в том, что я любила тебя. И до сих пор люблю. Даже если я не могу тебя простить.’

Они оба были поражены пронзительным звонком его мобильного. Эмоции между ними рассеялись, как дым на ветру. Он взглянул на дисплей и увидел, что это Софи, и понял иронию в этом. Она ревновала к Кирсти и тому месту, которое ее сводная сестра занимала в сердце отца. Она могла бы получить некоторое удовлетворение от осознания того, что прервала интимный момент между ними. Но эта мысль быстро исчезла, когда он услышал страдание в ее голосе.

‘Папа, произошла катастрофа!’

‘В чем дело, Софи? Что случилось?’ Он поднял взгляд и увидел, что Кирсти наблюдает за ним темными глазами своей матери.

‘Сегодня вечером был пожар. Тренажерный зал Бертрана сгорел дотла’.

Энцо закрыл глаза и почувствовал боль Бертрана. Сначала он не одобрял парня своей младшей дочери. Он был на семь лет старше ее, носил серьги-гвоздики и укладывал волосы гелем. Но время изменило первые впечатления, и Бертран заслужил его сдержанное уважение. Он знал, как много спортзал значил для мальчика. Как он сменил две работы, чтобы погасить кредит, который он взял, чтобы переоборудовать старую мастерскую в успешный спортивный зал, как он работал, чтобы окончить центр КРЕПС в Тулузе со степенью по мускулатуре, все это время поддерживая свою овдовевшую мать.

‘С ним все в порядке?"

‘Он закрылся примерно за час до того, как это случилось. Мы услышали шум пожарных машин еще до того, как увидели свет в небе. Кто-то позвонил и сказал, что это из спортзала’. Он услышал дрожь в ее голосе. ‘Мы стояли на мосту Кабессут и смотрели, как он горит’.

‘ Но ведь он застрахован, да?

‘Папа, ты знаешь, сколько времени займет выплата. Бертран не знает, что он собирается делать. Ему придется найти деньги, чтобы вернуть долг всем клиентам, которые оплатили подписку’. Он мог сказать, что она была на грани слез. ‘Папа, где ты?’

‘Я все еще в Страсбурге’.

На мгновение воцарилась странная тишина, а затем ее голос понизился почти до шепота. ‘ Тебя искала полиция.’

‘ Что? Почему?’

‘Они не сказали. Они дважды были у двери. Несколько из них. Папа, это был не светский визит. Я сказал им, что ты уехал в Страсбург, но они, похоже, не поверили мне, когда я сказал, что у меня нет адреса.’

Энзо внезапно пришел в полную боевую готовность, его мозг работал сверхурочно, преодолевая усталость, устанавливая связи, делая неприятные выводы. ‘Софи, я хочу, чтобы ты немедленно покинула квартиру. Вы с Бертраном соберите по сумке каждый. Попросите его отвезти вас на ферму отца Николь в Авероне. Вы знаете, где это находится, не так ли?’

‘Папа, почему?’

‘Просто сделай это, Софи. Поверь мне. Возможно, пожар в спортзале не был случайностью. Возможно, есть связь с тем, что происходит здесь, в Страсбурге’.

‘Я не понимаю...’

‘Тебе не нужно. Просто поверь мне, когда я говорю тебе, что ты можешь быть в опасности. Я позвоню папе Николь, чтобы сообщить ему, что ты приезжаешь’.

Когда он повесил трубку, Кирсти озадаченно смотрела на него. ‘Как может пожар в Каоре быть связан с тем, кто пытается убить меня здесь?’

Энцо встретил ее пристальный пристальный взгляд. ‘Я начинаю думать, что то, что произошло в Страсбурге, тебя совсем не касается’.

‘Я думаю, что кто-то, пытающийся убить меня, очень сильно связан со мной’.

Он покачал головой. ‘Нет. Происходит слишком много всего другого. Ограбление в парке. Кредитные карточки — твоя и моя. Спортзал Бертрана горит дотла, полиция ищет меня.’

‘Зачем ты нужен полиции?’

‘Я не знаю. Но я думаю, есть большая вероятность, что все это не имеет никакого отношения к тебе, или Бертрану, или Софи. Я думаю, это может быть связано со мной’.

Она долго и пристально смотрела на него, затем подняла полотенце, которое бросила на кровать. Она устало вздохнула. ‘Это всегда из-за тебя, папа, не так ли? Всегда был и всегда будет. ’ Она повернулась в сторону ванной. ‘Я собираюсь принять душ. Ты можешь выйти.’

Глава одиннадцатая

Желтый свет тускло отражался от полированных деревянных полов. Ржавые шестеренки, колеса и шурупы погружались в темные воды за стеклянными стенами - механизмы, которые когда-то приводили в действие эту старую мельницу. За барной стойкой был еще только один человек, женщина, державшая в руках бокал с шампанским - светлым, искрящимся "Дом Периньон".

Энцо взобрался на табурет в дальнем конце, рядом с большой стеклянной чашей, наполненной бутылками шампанского, охлаждающимися во льду. Помещение освещалось восходящим сиянием листов тонкого мрамора с подсветкой, которыми был отделан бар. Он пробежал взглядом по стеклянным полкам, уставленным бутылками. Хотя отель позиционировал его как бар с шампанским, в нем был приличный выбор виски. Он заказал Glenlivet у скучающего на вид молодого бармена, который налил ему изрядную порцию, а затем отошел на почтительное расстояние, чтобы почистить бокалы.

Энцо на некоторое время склонился над своим напитком, просто глядя на него, пытаясь найти утешение в его бледно-янтарном цвете. Но утешал не цвет, а алкоголь. И если не утешение, то, возможно, забвение. Болезненное путешествие, на котором он, казалось, неохотно делал первый шаг. И поэтому он продолжал смотреть на него, пытаясь прогнать противоречивые и неприятные мысли из головы.

‘Оно испарится прежде, чем ты его выпьешь’.

Он поднял глаза и увидел единственную покупательницу, которая смотрела на него с насмешливой улыбкой. До сих пор он не обращал на нее внимания. Но, взглянув впервые, он увидел, что она привлекательна. Не в красивом смысле, но с сильной линией подбородка и четко очерченными скулами. Ее глаза были темными, почти черными, и у нее был необычно маленький рот с полными губами. Пока она не улыбнулась. Это была улыбка, которая озарила ее лицо.

Длинные, шелковистые каштановые волосы были убраны с лица и небрежно уложены на затылке. Она была женщиной, давно пережившей первый румянец юности. Энзо подумал, что ей могло быть около сорока, высокая и худощавая. Но она одевалась моложе. Короткая черная кожаная куртка, джинсы и кроссовки, и ни следа косметики. Что было необычно для женщины ее возраста. Она была либо в высшей степени уверена в себе, либо просто ей было все равно.

Ее кожа была загорелой, как будто она только что провела время где-то на солнце, и, осмотрев ее руки, он увидел, что они были сильными и элегантными, с коротко подстриженными ногтями без лака.

‘Может быть, это то, чего я жду’.

‘Зачем тебе это делать?’

‘Если я выпью это, то закажу только еще одно’.

Он на мгновение задержал на ней взгляд, затем вернул его к своему напитку. Он потянулся к кувшину с водой, налил немного воды, чтобы высвободить аромат, сохраненный в нем дистиллятором, затем наполнил рот, чтобы напиток медленно проскользнул через горло. Его ароматный вкус заполнил его ноздри, а тепло разлилось по всей груди. Это было приятно, но ему предстояло пройти долгий путь, прежде чем он найдет утешение, которое искал.

‘Знаешь, это забавно...’

Он поднял глаза, с удивлением обнаружив, что она все еще наблюдает за ним. Он уже почти забыл о ней. ‘Что такое?’

‘Не часто я оказываюсь одна в баре, и ко мне не пристает какой-нибудь мужчина’.

‘Тогда тебе следует извлечь из этого максимум пользы. В любой момент может зайти какой-нибудь мужчина и попытаться забрать тебя’.

Она слегка пожала плечами в знак смирения. Казалось, что Энцо не собирался быть тем, кто попытается. ‘Наверное, я подхожу к тому возрасту, когда мужчины просто перестают меня замечать’.

Энзо откуда-то нашел улыбку. ‘Они должны быть довольно слепы.’ Он сделал еще один глоток виски. ‘Не обижайся. Дело не в тебе. Это я.’

Она приподняла бровь. ‘ Гей?’

Что неожиданно заставило его рассмеяться. ‘Нет. Просто…У меня на уме другие вещи.’

‘Общая проблема - это проблема, уменьшенная вдвое’.

‘Две ласточки не создают лета’.

На мгновение ее лоб нахмурился. А потом она увидела, что это за игра, и улыбка скользнула по ее губам. ‘Два разума лучше, чем один’.

‘Пустая бочка производит больше всего шума’.

‘Мудрые люди согласны, а дураки редко расходятся во мнениях’.

Но теперь его улыбка была натянутой. Игра уже теряла свою отвлекающую способность, становясь ребяческой и бессмысленной. Он пришел сюда, чтобы напиться. Он осушил свой бокал и заказал еще.

Она молча наблюдала, как бармен снова наполняет его бокал, затем заказала еще один бокал шампанского для себя. Когда бармен налил вино, пузырящееся до краев ее бокала, она подняла его и прошла вдоль стойки, скользнув на табурет рядом с Энцо. В другой день, при других обстоятельствах, он, возможно, почувствовал бы легкую дрожь сексуального возбуждения. Вместо этого он почувствовал, что она вторгается в его личное пространство, и это могло бы его возмутить. За исключением того, что она не дала ему времени.

‘Почему бы мне не купить тебе вот это? Я буду говорить, и, может быть, это отвлечет тебя от того, что тебя беспокоит’.

Он был удивлен во второй раз улыбкой, появившейся на его губах. ‘Никогда не подводит’.

‘ Что? - спросил я.

‘Каждый раз, когда я захожу в бар один, ко мне пристает какая-нибудь женщина’.

Настала ее очередь смеяться. ‘Тогда я должна представиться. Тогда я не буду просто “какой-то женщиной”.’ Она протянула руку. ‘Анна.’

Он поколебался всего мгновение, прежде чем взять его. ‘Энцо’. Ее рукопожатие было крепким и теплым. ‘Женщины обожают меня’.

Она ухмыльнулась. ‘О, правда?’ Она наклонила голову, и ее взгляд стал оценивающим. ‘Может быть, я могу понять почему’. Она сделала паузу. ‘Глаза другого цвета. Очень необычный.’

‘Синдром Ваарденбурга. Сочетается с белой полосой в волосах’.

‘Это смертельно?’

Он бросил на нее быстрый взгляд. Но, конечно, она никак не могла знать. ‘ Не "Ваарденбург", нет. ’ Он осушил свой бокал и почувствовал, как алкоголь ударил ему прямо в голову. Он все еще ничего не ел с завтрака. Он махнул бармену, чтобы тот снова наполнил стакан.

‘Поставьте их все в мой номер", - сказала она бармену. Она отпила шампанского и задумчиво посмотрела на Энцо. ‘Энцо. Сокращение от Лоренцо, верно?" Но ты говоришь не по-итальянски.’

‘Шотландский’.

‘И что привело тебя в Страсбург?’

‘Я думал, говорить будешь ты’.

‘Ну, я бы рассказал вам, что привело меня в Страсбург, но вам, вероятно, это было бы неинтересно’.

‘Испытай меня’.

‘Родители", - сказала она и поджала губы в улыбке сожаления. "Пожилые и слабеющие, и полные взаимных обвинений по поводу дочери, которая недостаточно часто навещает их’.

‘Почему это?’

‘Потому что меня здесь никогда не бывает’.

‘В Страсбурге или во Франции?’

‘И то, и другое. Я лыжный инструктор. Зимой живу в Швейцарии. Лето провожу на Карибах, обучая подводному плаванию. Что поддерживает меня в форме в зимние месяцы’.

Несмотря на все мысли, переполнявшие и без того переполненный разум, Энцо наконец заинтересовался. Отвлекся. ‘Как кто-то становится лыжным инструктором?’

‘Больше нечего делать, когда ты больше не можешь соревноваться на высшем уровне’.

‘Ты был профессионалом?’

‘Выступал за Францию на двух Олимпийских играх. Не завоевал ни одной медали, но попал в десятку лучших. Проблема в том, что тело начинает приходить в упадок так же, как мозг начинает развиваться. Внутреннее противоречие, с которым сталкивается каждый спортсмен. Когда ты молод, плоть желает, но тебе не хватает опыта. Когда у тебя есть опыт, плоть больше не желает. Et voilà . Те, кто может, делают, а те, кто не может, учат.’

‘Синица в руках лучше двух в кустах’.

Ее улыбка была терпеливой. ‘Мы же не собираемся начинать это снова, правда?’

‘ Нет, если ты не хочешь. ’ Он отхлебнул еще виски. ‘ Так куда теперь? Швейцария?’

‘Слишком рано. Сезон еще толком не начался. А мой контракт истекает только через месяц. Я отправляюсь в Овернь на несколько недель’.

‘В это время года там довольно уныло’.

‘Вот как мне это нравится. Друзья-англичане предоставляют мне свой дом для отдыха. Он находится недалеко от крошечной деревушки, затерянной в холмах где-то к востоку от Орильяка. Мой спаситель здравомыслия’.

‘Ты собираешься подняться туда совсем один?’

Она пожала плечами. ‘Больше не с кем этим поделиться’. Она отпила шампанского и уставилась на бесконечный поток пузырьков, поднимающихся из ее бокала, чтобы пробиться на поверхность. ‘Забавно, я никогда не думал, что мне доживет до сорока и я все еще буду сам по себе’.

Энзо сказал: ‘Я был сам по себе двадцать лет. К этому привыкаешь’.

Она с любопытством посмотрела на него, затем очень нежно положила свою руку на его. ‘Никто не должен быть предоставлен самому себе. Никогда. Жизнь слишком коротка для этого’.

Он повернулся к ней и обнаружил странную темную напряженность в ее глазах. Что-то почти грустное. Неотразимое. И он почувствовал трепет в животе, похожий на вспугнутых бабочек. Она понятия не имела, насколько короткий.

* * *

Огни Маленькой Франции отражаются от воды внизу, проецируя мерцающие, аморфные изображения через арочное окно и на дальнюю стену спальни Энцо. В его монохромном свете он наблюдал, как Анна сняла футболку, которую носила под кожаным бомбером, и выскользнула из джинсов. Пока она не стояла в одном черном лифчике и трусиках, высокая и элегантная, с почти мальчишеской фигурой. Ее кожа была чистой, загорелой и гладкой, и она с врожденной грацией направилась к кровати, уверенно балансируя лыжницей на каждом шаге, сбросив лифчик на пол, чтобы обнажить изгибы маленьких упругих грудей с темными сочными ареолами. Она скинула брюки, и он увидел тонкую полоску ее покрытого бразильским воском лобка ниже живота. Затем она расстегнула застежку на затылке, позволив волосам свободно рассыпаться по квадратным плечам.

При всем своем самом буйном воображении он никогда не смог бы предвидеть этого, когда вчера садился на поезд в Каоре. И все же было в этом что-то такое, что казалось правильным. Заниматься любовью с незнакомцем накануне его смерти. Никаких обещаний не дано, и их не нужно выполнять. Возможно, это последний раз, когда он когда-либо занимался любовью с женщиной.

Но дело было не в сексе, хотя ей удалось пробудить в нем мощные сексуальные инстинкты. Это был человеческий контакт. Кожа к коже, тепло другого человека, обволакивающее его, успокаивающее, утешающее. Мгновение без прошлого или будущего.

Она оседлала его грудь, склонившись над ним так, что ее груди оказались в нескольких дюймах от его лица, чтобы распустить его волосы и разметать их веером по подушке. Затем она наклонилась, чтобы поцеловать его в лоб, нос, губы. Нежные, интимные поцелуи, как будто они знали друг друга всю свою жизнь. Она провела кончиками пальцев по волосам на его груди и скользнула вниз, пока ее губы не коснулись его живота, и он почувствовал прилив крови к своим чреслам. Он провел руками по ее спине, ощущая гладкие, твердые мышцы под своими ладонями, и обхватил полные ягодицы, прежде чем перевернуть ее, застав врасплох, движимый внезапным вожделением. Она ахнула, почувствовав, как его эрекция сильно прижалась к ее животу, и он нашел ее губы и язык своим ртом, чтобы заставить ее замолчать. Его пальцы искали мягкое, влажное местечко у нее между ног и постоянно касались ее, пока она не выгнулась навстречу ему, и он скользнул вниз, чтобы прикусить ее соски и подразнить их быстрым языком.

Он почувствовал, как ее пальцы впились в его спину, и сквозь учащенное дыхание услышал ее шепот: ‘Сейчас. Пожалуйста, сейчас’.

Когда все закончилось, он был истощен так, как никогда раньше. Устал сверх всякой меры, телом и разумом. Ему хотелось плакать, рассказать ей все. О Кирсти, Софи и Паскале. И о смертном приговоре, который был вынесен ему только вчера. Но это были секреты, которые лучше хранить. Секреты, которые он унесет с собой в могилу.

Она лежала рядом с ним, прижавшись к его бедру, ее дыхание касалось его плеча, ее рука лежала на его животе, и он чувствовал, как она находит в нем утешение. У нее тоже были свои секреты. Истории, которыми она никогда бы не поделилась. Печаль в темных глазах, которую она никогда не сможет преодолеть. Он наклонился, чтобы поцеловать ее в лоб, прежде чем закрыть глаза и погрузиться в неожиданно глубокий сон.

Глава двенадцатая

Шел дождь, как, кажется, всегда. Он был на похоронах. Гэльские похороны, как у них в Шотландии, гроб покоился на спинках двух стульев, выставленных на улице. Он был одним из носильщиков, одетый во все черное. Женщины смотрели, как подняли гроб и начался долгий путь к кладбищу. Они не пошли бы за мной, потому что женщинам не разрешалось находиться у могилы.

Когда они поднялись на вершину холма, в ушах у них звенели церковные колокола, они увидели надгробия, похожие на множество обрезанных подвоев, на макхейре внизу, и он не мог удержаться, чтобы не повторить строки стихотворения Джона Донна,

И поэтому посылай не знать, по ком звонит колокол; он звонит по тебе .

Снова и снова, как мантра, проникающая в его душу.

Носильщики к этому времени промокли насквозь, и его руки стали мокрыми и скользкими. Он обнаружил, что больше не может удерживать хватку. Снова и снова он двигал руками, пытаясь покрепче ухватиться за угол гроба. Но тот ускользал от него, тяжелый и неуклюжий. Он позвал на помощь, но было слишком поздно. Она соскользнула с его плеча и упала вперед на твердую землю. Раздался громкий треск, и полированный деревянный ящик раскололся, извергая мертвеца из его шелкового нутра в гротескное место последнего упокоения на металлическом покрытии дороги.

Энцо в ужасе наблюдал, как труп в замедленной съемке подкатился к нему, лицо, как у самой смерти, широко раскрытые глаза, из бледных губ высовывается фиолетовый язык с кровоподтеками. И он понял, что смотрит на самого себя.

Он проснулся, все еще задыхаясь от шока, простыни были влажными и скрутились вокруг его тела. Волосы попали ему в глаза и рот. Он сел и смахнул их с лица, тяжело дыша, не в силах избавиться от стука в голове, громкого и настойчивого.

Серый утренний свет просачивался из полукруглого окна, выходящего на мельничный пруд внизу, и он понял, наконец, что кто-то стучит в дверь. И внезапно он вспомнил Анну и занятия с ней любовью прошлой ночью, и он повернулся к ней. Но кровать была пуста. Холодная. Она давно ушла. Как сон. Возможно, в конце концов, она действительно была всего лишь плодом его воображения.

Он соскользнул с кровати, болезненное сознание медленно возвращалось, и натянул махровый халат. Роскошный красный ковер был мягким под его ногами, когда он подошел к двери и открыл ее.

Раффин поднял руку, готовый постучать снова. Кирсти стояла у него за плечом.

‘Ради всего святого, папа, почему ты не отвечал? Мы думали, с тобой что-то случилось’. Она протиснулась мимо журналиста в комнату. Раффин последовал за ней и закрыл за собой дверь.

Энзо все еще был не в себе со сна. ‘Я... я спал’. Он посмотрел на Раффина. ‘Когда ты здесь появился?’

‘Я приехал шестичасовым поездом TGV из Парижа’. Он не выглядел так, будто рано встал. Как обычно, он был безукоризненно ухожен. Гладко выбрит, его блестящие каштановые волосы были зачесаны назад до модно поднятого воротника льняного пиджака. Его бледно-зеленые глаза оценивающе рассматривали Энцо. ‘Ты спишь довольно крепко для человека, жизнь дочери которого под угрозой’.

Энзо посмотрел на свои часы, но его запястье было обнажено. ‘Который час?’

‘Почти девять’. Кирсти наклонилась, чтобы поднять скудный черный лифчик Анны. Она недоверчиво посмотрела на отца. ‘Что это?’

На лице Раффина появилось что-то вроде ухмылки. ‘Ну, не похоже, что оно подошло бы твоему отцу.’

Кирсти в ужасе посмотрела в сторону Энцо.

Но прежде чем он смог придумать, что сказать, дверь ванной открылась, и на пороге стояла испуганная Анна, халат свободно болтался на ее угловатом теле, полотенце было обернуто вокруг мокрых волос. ‘О, простите, я не знал, что здесь был кто-то еще?’

Энцо смущенно взглянул на свою дочь и увидел гнев и унижение, пылающие в ее глазах. Раффин быстро вмешался. ‘Мы как раз уходили’. Он взял Кирсти за руку и решительно вывел ее в коридор. Он бросил на Энцо прощальный взгляд, в котором, казалось, были противоречивые черты как предостережения, так и восхищения.

Когда дверь закрылась, Энцо застенчиво повернулся к Анне. ‘Я думал, ты ушла’.

‘Кто они были?’

‘Эта девушка - моя дочь. Кирсти. Раффин - ее парень’.

Что-то в его тоне заставило ее приподнять бровь. ‘ Ты говоришь так, как будто не одобряешь. Она начала собирать свою одежду.

‘Я не знаю’.

‘А ее мать разделяет вашу точку зрения?’

‘Я бы не знал. Я развелся с ней больше двадцати лет назад. Кирсти так и не простила меня’.

‘Ах’.

‘Что это значит?’

‘Просто...ах’. Она прижала свою одежду к груди. ‘Думаю, мне нравилось, когда мы не знали слишком много друг о друге. И я, конечно, не хочу вставать между отцом и его дочерью’. Она одарила его одной из своих грустных улыбок. ‘ Думаю, мне лучше уйти. ’ Она пересекла комнату, чтобы нежно поцеловать его в губы. ‘ Мне понравилось заниматься с тобой любовью прошлой ночью. А потом она заколебалась. ‘Хотя тебе следует знать…У меня нет привычки спать с незнакомцами’. Она закрыла глаза на мимолетный момент самоанализа. ‘Я тоже чувствовала себя довольно подавленно. Возможно, судьба свела нас вместе, просто чтобы унять боль на одну ночь.’

Он кивнул. ‘ Может быть.’

Она смотрела на него долго и испытующе, и он подумал, что какую бы боль она ни испытывала, это придавало ее лицу какую-то измученную красоту. Она подошла к туалетному столику, положила свою одежду на стул и взяла со стола гостиничную ручку. Она развернула блокнот с фирменным бланком к себе и быстро нацарапала адрес и номер телефона. Она оторвала его и протянула ему. ‘Там я останусь на следующие несколько недель. Если тебе станет одиноко’.

Он взял его, почти рассеянно, сложил и сунул в карман своей мантии. ‘Конечно", - сказал он, зная, что больше никогда ее не увидит.

Она подняла свою одежду и направилась к двери. Мимолетный взгляд назад, и она исчезла.

Глава тринадцатая

Столовая за длинными сетчатыми шторами изменила свой облик в соответствии с колоритом и культурой шестидесятых. Красные кожаные кресла и черные стальные трубы, шпон formica с искусственным покрытием и ворсистый серый ковер. Постояльцы отеля макали круассаны в дымящийся черный кофе и пытались создать впечатление, что они не слышали, как Кирсти ругала своего отца.

Ее голос был пронзительным и полным обвинения, несмотря на все попытки Раффина успокоить ее. Он не любил сцен.

‘Кто-то пытался убить меня пару дней назад. Меня преследует человек, который почти наверняка несет за это ответственность. Тот же человек, который, вероятно, вломился в мою квартиру и натравил кучу детей на то, чтобы украсть наши деньги в парке. Тот же человек, который каким-то образом установил, что у всех наших кредитных карточек закончились кредиты ...’ Она сделала глубокий вдох в ожидании развязки. ‘И все, о чем ты можешь думать, это подцепить какую-нибудь женщину в баре. Следить за своим членом, как всегда?’

Раффин был потрясен. ‘Ради бога, Керсти!’ Он с тревогой взглянул на головы, повернувшиеся в их сторону.

Но ей было все равно. Это было предательство. Это был мужчина, которому она доверяла. Мужчина, к которому она обратилась за помощью, когда ее мир рушился вокруг нее. И пока она плакала перед сном в соседней комнате, ее отец трахал какую-то женщину, которую только что подцепил в баре. Это было непростительно.

Энцо увидел боль в глазах своей дочери, абсолютную веру в то, что каким-то образом он подвел ее. И, возможно, так и было. Возможно, так было всегда. Но с эгоизмом ребенка она никогда не принимала во внимание чувства других. Он покачал головой. ‘ Ты не понимаешь.’

‘Нет, не хочу. И я не хочу’.

‘Ну, может быть, в этом часть проблемы. Ты меня не знаешь. Ты никогда не хотел меня знать’.

‘О, и ты знаешь меня, не так ли? Тебя не было рядом большую часть моей жизни, так как же это возможно?’ Она была на грани, дыхание вырывалось короткими, резкими рывками.

Энзо уставился на нее, гнев, разочарование, вина - все кипело в нем вместе. ‘Ты провела двадцать лет, обвиняя меня. Во всех тех мелочах, которые тебе не нравились. За все несчастья, которые ты когда-либо испытывал. Это была моя вина. Никогда твоя, никогда твоей матери. Всегда моя. Ты определил всю свою жизнь, обвиняя меня во всем, что в ней не так. Что ж, тебе чертовски скоро придется найти кого-то другого, кого можно обвинить. И, возможно, это хорошо. Потому что, когда меня больше не будет рядом, у тебя не будет удобного козла отпущения, которого можно было бы обвинить в твоих собственных недостатках. И, может быть, наконец, ты начнешь брать ответственность на себя.’

Он скомкал салфетку и бросил ее на стол. Почти на грани слез он встал, резко развернулся сквозь сетчатые занавески и зашагал прочь через мраморное фойе.

Кирсти ошеломленно молчала. Она никогда не испытывала на себе гнев своего отца. Никогда не чувствовала всей силы его обиды и разочарования. И потребовалось мгновение, прежде чем значение того, что он сказал, полностью дошло до нее. Она повернулась, чтобы поискать утешения в бледно-зеленых глазах Раффина, но нашла только смущенное замешательство. На его щеках выступил румянец. - Что он имел в виду? - спросил я.

Раффин покачал головой. ‘Понятия не имею’.

Кирсти быстро поднялась, чуть не опрокинув стол, и побежала в погоне за отцом между колоннами.

Двери лифта закрывались к тому времени, как она добралась до них. Она протянула руку как раз вовремя, и они снова открылись, чтобы показать Энцо, стоящего в одиночестве под резким электрическим светом. Он выглядел усталым, изможденным, под глазами залегли темные тени. Как-то уменьшился. И почти впервые в своей жизни она увидела его старым, слабеющим, не таким, как тот образ высокого, сильного юноши, который она носила с собой с детства. Двери закрылись, и они вместе медленно поднялись по старой мельнице в неловком молчании, которое ни один из них не знал, как нарушить.

Наконец она спросила: ‘Что ты имел в виду, сказав, что тебя больше не будет рядом?’

Он поджал губы. ‘ Ничего.’

‘Для меня это не было похоже ни на что’.

‘Такой оборот речи’.

‘Чушьсобачья’.

Он посмотрел на нее и обнаружил, что пронзен ее темными, испытующими глазами. Он мог бы сопротивляться чуть дольше, сохранить свой секрет при себе, маленький ядовитый шарик, свернувшийся внутри него. Но, казалось, в этом больше не было никакого смысла. Она узнает достаточно скоро. Они все узнают. ‘Я умираю’.

Два простых слова, упавшие, как ядовитые жемчужины, в молодую жизнь, которая никогда не мыслила мир без него. Он был прав. Она использовала свой гнев на него, чтобы дать определение всему, что касается ее самой. Когда она потерпела неудачу, это была его вина. Когда она преуспела, это было сделано для того, чтобы показать ему, что он ей не нужен. Но она это сделала. Она услышала свой собственный голос, похожий на шепот в темноте. ‘Как...?’

‘Лейкемия. Они говорят, что у меня есть шесть месяцев, если я пройду химиотерапию. Но я не собираюсь этого делать ’.

‘Почему?’

‘Это была непростая жизнь, Кирсти. Я познал боль и трагедию, конечно. Но я любил замечательных женщин. У меня две прекрасные дочери. И я всегда был здоров. Я не собираюсь портить себе последние месяцы химиотерапией.’

Лифт резко остановился, и двери разъехались. Он оттолкнул свою дочь и зашагал по коридору к своей комнате, боясь, что она может увидеть его слезы. Он почти дошел до своей двери, когда она догнала его, схватила за руку и заставила повернуться к ней лицом.

Она раскраснелась, ее лицо сияло и было мокрым. ‘Прости, папа. Мне так жаль’. Она сделала долгий, прерывистый вдох. ‘Ты прав. Я был так одержим желанием обвинить тебя во всем, что мне никогда не приходило в голову, что может наступить время, когда тебя не будет рядом. И кого мне тогда придется винить?’

Он обнял ее и крепко прижал к себе, и она снова была просто его маленькой девочкой, крошечной, уязвимой и зависимой.

Ее голос был приглушен его грудью. ‘ Прошлой ночью ты спросил меня, простила ли я тебя. И я сказала "нет". Что ж, я была неправа. Я только что понял, впервые в жизни... мне нечего прощать. Он почувствовал, как ее тело сотрясают рыдания. ‘Я не хочу, чтобы ты умирала’.

В дальнем конце коридора двери лифта открылись, и Раффин встал, глядя в коридор на отца и дочь в объятиях друг друга.

Глава четырнадцатая

Они выехали из города на северо-запад в BMW, который Раффин взял напрокат. Скользкая дорога от D263 вывела их на автомагистраль A4, ведущую в Париж. Там были указатели на такие места, как Хагенау, Карлсруэ, Саарбрюкен. Призрачные названия из немецкого прошлого, подчеркивающие эльзасский пейзаж, где люди сражались и умирали за право поднимать флаг и платить налоги другому хозяину.

Энцо развалился на заднем сиденье, наблюдая за проплывающим мимо унылым ноябрьским пейзажем, серым, туманным и сырым. Он никогда больше не увидит другой весны и никогда больше не почувствует тепло летнего солнца. Если бы он мог выбрать время для смерти, это была бы не зима. Кирсти сидела в напряженной тишине на пассажирском сиденье, крепко зажав руки между ног. Казалось, больше нечего было сказать.

Они были примерно в двух километрах от вокзала Пэдж, где выдавались билеты на платный участок автотрассы, когда они врезались в заднюю часть, автомобили попятились от рядов киосков, расположенных поперек шоссе впереди. Раффин переключился на вторую передачу, и они медленно поползли вперед сквозь выхлопные газы.

Раффин, наконец, нарушил молчание. Он полуобернулся к Энцо. "Так почему ты думаешь, что ты цель всего этого merde?’

‘Потому что слишком много всего происходит, имея только одну общую черту’.

‘ И это ты? - спросил я.

Энзо кивнул. ‘Что еще связывает попытку убийства Кирсти с поджогом спортзала Бертрана? Ограбление в парке с лишением меня кредита?’

Кирсти повернулась на своем сиденье, ее лицо превратилось в маску непонимания. ‘Но почему? Какой в этом смысл?’

‘Я могу назвать только одну причину’.

Раффин наблюдал за ним в зеркало заднего вида. - Который? - спросил я.

‘ Твоя книга. ’ Он увидел, как в глазах Раффина появились недоверчивые морщинки.

‘О чем ты говоришь?’

‘Вы исследовали и написали о семи нераскрытых убийствах, верно?’

‘Я не вижу отношения к делу’.

‘Учитывая освещение в средствах массовой информации, которое у нас было, во Франции не может быть никого, кто не знал бы, что я занимаюсь расследованием этих убийств. Включая самих убийц’.

- Ты думаешь, все это сделал один из убийц? - спросила Кирсти.

‘Из семи дел Роджера я раскрыл два за последние пару лет. Если бы ты был одним из оставшихся пяти, разве ты не начал бы чувствовать себя немного неуверенно?’

Раффин сказал: ‘Но почему бы ему просто не убить тебя?’

‘Кто-то уже пытался в Гайлаке. Но это было до того, как я поймал там убийцу. Если бы кто-то решил убить меня сейчас, было бы совершенно очевидно, что это был один из оставшихся убийц. И кто-то другой может начать преследовать их. Но если он просто разрушит мою жизнь, разнесет ее по кусочкам, мои расследования просто прекратятся. И крайне маловероятно, что кто-то другой займет мое место.’

Они снова погрузились в молчание, впитывая теорию Энцо, выискивая в ней недостатки, распутывая ее потрепанные грани, чтобы посмотреть, будет ли она по-прежнему держаться вместе.

Затем тишину снова нарушил Энцо. ‘Если бы только он знал, что я все равно умру, ему не пришлось бы беспокоиться’.

Теперь они приближались к контрольно-пропускным пунктам и за пределами полосы движения впереди впервые увидели, что стало причиной задержки. С одной стороны была припаркована целая колонна синих жандармских фургонов, и двадцать или более жандармов проверяли документы, прежде чем пропустить кого-либо в кабинки. Они носили высокие шляпы кепи и непромокаемые накидки для защиты от дождя, нервные руки никогда не отходили далеко от пистолетов в кобурах.

‘Должно быть, тревога о террористах", - сказал Раффин. Было необычно, что каждую машину останавливали для простой проверки на дороге.

Когда они приблизились к началу своей очереди, стало ясно, что жандармы проверяют личности всех пассажиров каждой машины, как водителя, так и пассажиров. Раффин нащупал свое удостоверение личности, и Керсти достала свой паспорт. Энцо нашел свою карточку на день и рассеянно вертел ее между пальцами, все еще размышляя о человеке, который чуть не убил его дочь только для того, чтобы разрушить его жизнь. Кем бы из пяти оставшихся убийц он ни был, расследование Энзо с целью его поимки больше не будет вращаться вокруг профессионального пересмотра улик. Это было личное. И у него было не так много времени.

Раффин подъехал, и трое жандармов заглянули внутрь через мокрое стекло. Он опустил окно со стороны водителя и протянул свое удостоверение личности. Но жандарм смотрел мимо него, на заднее сиденье. Он бросил быстрый взгляд на своих коллег, и один из них открыл заднюю пассажирскую дверь и одним быстрым движением выхватил пистолет.

‘Эй!’ Раффин в тревоге обернулся и увидел, как Энцо вытаскивают из машины. Он обернулся и обнаружил пистолет, направленный ему в лицо.

‘Из машины! Всем выйти из машины!’ Внезапно все жандармы закричали одновременно. Послышался топот бегущих по мокрому асфальту ног, мужчины в темно-синем столпились вокруг их машины, Раффина и Кирсти грубо вытащили под дождь.

Кирсти увидела своего отца лицом вниз на асфальте, вокруг него пятеро жандармов. Его руки были заведены за спину, и она услышала щелчок защелкивающихся наручников. Все произошло так быстро, что не было времени даже подумать об этом. Но теперь она закричала так громко, как только могла, прежде чем ее развернуло и ударило о машину. Из ее легких вышибло все дыхание, и она даже не могла найти голоса, чтобы возразить. Но она могла слышать сердитые предостережения Раффина.

‘Какого черта, по-твоему, ты делаешь? Я журналист!’

И голос, который ответил, напряженный. ‘Так, может быть, вы хотели бы рассказать нам, почему у вас на заднем сиденье машины убийца?’

Часть вторая

Глава пятнадцатая

Юг Франции, июнь 1986

У Ричарда остались смешанные воспоминания об этом месте. Он ненавидел школу. В те дни он находился на улице Д é Демократии, напротив булодрома и пляжа, с видом через залив на Собор Парижской Богоматери с красной крышей и его характерной византийской колокольней. Было что-то не совсем правильное в том, чтобы торчать в классе, со всем этим синим Средиземноморьем по ту сторону стекла.

В погожие дни, когда позволяло штормовое море, он шел по каменной набережной под высокими стенами Шато-Рояль к набережной Амираутé, где выкрашенные в желтый и синий цвета парусные лодки с криво перекрещенными мачтами подпрыгивали, поскрипывали и натягивались на волнах. Набережная, ставшая знаменитой благодаря картинам Андре é Дерена.

Он облокачивался на перила и наблюдал за тренировкой коммандос, которые выходили из ch âteau в воду в полном снаряжении, чтобы спустить резиновые шлюпки в залив. Иногда их выносило за стенку гавани и выбрасывало за борт, чтобы они самостоятельно добрались до берега.

Поскольку его дом на улице Бельвю находился почти прямо под фортом Мираду, он вырос при виде солдат на улице. Он всегда восхищался тем, как они держались, как были коротко подстрижены их волосы и зеленая форма цвета хаки над блестящими черными ботинками. Возможно, именно здесь были заложены семена более поздних амбиций.

Удачное название получила улица Бельвю, проходящая вдоль скал над старым городом и выходящая окнами на море. Он жил со своей матерью в конце ряда каменных коттеджей в дальнем конце улицы. Во время шторма дом сильно пострадал. Когда это было не так, он часами сидел на камнях в конце сада, наблюдая, как море разбивается о скалы внизу.

Было время, когда над ним издевались в школе. Пока он не ткнул карандашом в глаз школьному хулигану и чуть не ослепил его. После этого к нему никто не подходил.

Это было началом конца отношений с его матерью. Между ними никогда не было утраченной любви. Она была невыносимо заботливой, душила его любовью, которая была удушающей и эгоистичной. И когда он стал подростком, он стал бунтарем, спорщиком, непослушным. Их отношения, наконец, были смертельно испорчены, когда она усыпила его собаку. Это было сделано по ее настоянию после того, как он перенес тяжелую аллергическую реакцию, которая чуть не убила его.

Это было необъяснимо. Доми и Ричард были лучшими друзьями в течение пяти лет, с тех пор, как его мать принесла собаку домой щенком. За все это время Ричард ни разу не отреагировал никак. Но доктор сказал, что аллергию может вызвать почти все, что угодно.

Ричард никогда не верил, что это была Доми. Не тогда. Только позже. Но это произошло после открытия, которое потрясло его жизнь до самых основ.

Он должен был сдавать экзамен на степень бакалавра éна той неделе, когда узнал. Вот почему он так и не сдал экзамен. Его мать куда-то ушла, а он занимался. Или, по крайней мере, пытался. Но его отвлек солнечный свет, яркий свет, сверкающий, как россыпь бриллиантов, в темно-синих водах залива. Оглядываясь назад, он никогда не мог вспомнить, что привело его на чердак. Вероятно, скука. Прошли годы с тех пор, как он был там, в пыли и жаре.

Яркий луч солнечного света, падающий из окна в крыше, лежал на забытом хламе всей жизни ослепительными зазубренными осколками. И именно среди этого хлама он нашел старый сундук своей матери и хранящиеся в нем семейные реликвии, обломки жизни, о которой он ничего не знал.

Его отец был мертв. Она рассказала ему об этом много. Но она никогда не говорила о бабушке и дедушке, братьях и сестрах, кузенах, тетях и дядях. И здесь были фотографии людей, которых он никогда не видел. Семейные альбомы, заполненные нечеткими черно-белыми отпечатками, выцветшими именами, написанными по-английски старомодным почерком. Дедушка Пеглар, бабушка Топпс, тетя Хилда, Селена и Фрэнк. Ричард посмотрел на незнакомые лица, смотревшие на него из давно забытого прошлого.

Конечно, он знал, что его мать была англичанкой. Она настаивала, чтобы они всегда говорили дома на этом языке, но ему никогда не приходило в голову, что в Англии все еще может быть семья. Фотографии в альбоме, однако, были из другой эпохи, и эти люди, по крайней мере, были давно мертвы.

Он порылся в багажнике и нашел пачку цветных фотографий, которые выглядели так, словно были сделаны при его жизни. Он прищурился на верхнем снимке и увидел дату, выжженную красным в нижнем углу фотографии проявителем.

23/07/70

Он пролистал фотографии. Виды через залив на белые средиземноморские дома, прилепившиеся к крутому склону холма, ведущего к большой церкви, нагромождение крыш, красная терракотовая римская черепица. Магазины вдоль набережной. Плакаты на испанском, рекламирующие местную корриду. Это была Испания.

Затем семья на пляже. Мать, отец и трое детей. Они позировали для фотографии, улыбаясь в камеру. Но не тот, кто сделал эту фотографию. Где-то справа от камеры находился невидимый фотограф. Там были два мальчика и девочка. Мальчики были чуть старше малышей. Девочке было около пяти. Один из мальчиков отвернул голову, а другой смотрел прямо в объектив, который запечатлел его изображение. Прямо на Ричарда.

Если бы было возможно, что твое сердце могло остановиться, и все же ты мог продолжать жить, Ричард сказал бы, что его сердце остановилось. Потому что у него не было абсолютно никаких сомнений. Он смотрел на себя. И каким-то очень странным образом ему почти удалось вызвать воспоминание о том моменте.

Но еще более странным было то, что никто из этих людей не был мне знаком.

Он быстро просмотрел другие фотографии, но это была единственная из группы на пляже.

Он был выбит из колеи. Кто были эти люди? Его мать никогда не говорила об отпуске в Испании. Он отложил фотографии в сторону и порылся глубже в багажнике, найдя потертую кожаную папку для документов. Он открыл его и обнаружил коллекцию пожелтевших семейных бумаг, выписки из реестра рождений, браков и смертей. Там было свидетельство о рождении его матери. Селина Энн Пеглар, родилась 19 мая 1939 года. Свидетельство о браке с его отцом, Реджинальдом Архангелом, 9 сентября 1964 года. Затем свидетельство о смерти его отца, датированное всего за шесть месяцев до рождения его сына в сентябре 1968 года. Под этим было его собственное свидетельство о рождении. 20 сентября. Он посмотрел на запись о своем отце, в которой тот описывался просто как Школьный учитель , и на мгновение задумался, каким он был. Но он быстро отбросил эту мысль. Теперь это не имело значения.

Он вытащил итоговый сертификат из пластикового конверта, и все, что, как он когда-либо думал, он знал о себе, с головой погрузилось в непроницаемую тьму. В дрожащих руках он держал свидетельство о смерти полуторагодовалого мальчика, который умер от сердечной недостаточности 18 марта 1970 года. Мальчика звали Ричард Архангел.

Это было его собственное свидетельство о смерти.

Глава шестнадцатая

Кагор, ноябрь 2008

Туман и тучи, которые висели над Кагором в течение нескольких дней, наконец рассеялись. Зимнее солнце висело низко в чистейшем из голубых небес, прогоняя унылую ноябрьскую сырость и заменяя ее холодным, свежим воздухом.

Энцо мог видеть щели солнечного света по краям плотно закрытых ставен на зарешеченных окнах его комнаты для допросов где-то в недрах казармы . Это была маленькая комната, стены которой были испещрены граффити, свидетельствующими о сотнях заключенных, которые провели здесь время под резким светом флуоресцентного света, заявляя о своей невиновности, как и он.

Полиция слышала все это раньше.

Энцо был беспокойным, как зверь в клетке. Он не мог оставаться на своем месте больше нескольких минут за раз, расхаживая по комнате, злой и подавленный, в отчаянных поисках выхода из всего этого.

Жандармы ничего ему не сказали, обращаясь с ним как с преступником, которого уже судили и который был осужден судом. Всю долгую, одиннадцатичасовую поездку обратно в Каор он оставался в наручниках на заднем сиденье затемненного фургона, в тесноте и неудобстве, ему разрешали выходить только дважды, чтобы справить нужду на обочине дороги, ослепленный внезапным дневным светом.

Теперь, после ночи, проведенной в камерах Национальной полиции в Каоре, он столкнулся лицом к лицу с женщиной, которую когда-то рассматривал как потенциальную любовницу.

Комиссар Тайяр все еще была привлекательной женщиной, шелковистые каштановые волосы были собраны в пучок на затылке, открывая волевое, слегка славянское лицо с высокими скулами и мягко раскосыми миндалевидными глазами. Ее темно-вишнево-красные губы были полными и вытянутыми в непривычную линию неподдельной серьезности, когда она смотрела на него темными, разочарованными глазами через стол для допросов.

Он попытался вспомнить, почему они так и не поладили. На первый взгляд у них было много общего. Местный шеф полиции и мужчина, который когда-то был ведущим судебно-медицинским экспертом в его родной Шотландии. Они встречались несколько раз. Она была его партнершей по приглашениям на несколько званых обедов. Люди начали говорить о них как о паре, строить предположения. Как ни странно, он предпочитал, чтобы она была в форме. Из-за этого в ней было что-то странно старомодное, и хотя она была страстной женщиной, ей не удалось пробудить в нем такую же степень страсти. Возможно, если бы они завершили свои отношения, это могло бы измениться. Однажды вечером после ужина в его квартире они были близки. Ситуация дошла до состояния полураздевания, когда Софи вернулась с Бертраном, застигнув их на месте преступления, во время неудобного и смущающего прерывания коитуса, которое им почему-то так и не удалось завершить в будущем.

Он предположил, что это он позволил отношениям угаснуть. Не сознательное решение, просто постепенное отступление. И у него было чувство, что она каким-то образом винила его.

Теперь он был вынужден иметь с ней дело совсем по-другому, а присутствие вооруженного офицера, охраняющего дверь, исключало возможность какого-либо общения между ними на личном уровне.

Он хотел сказать, Ради Бога, Эйч éл èне, это я. Ты знаешь, что я не способен ни на что подобное. Но все, что он сказал, было: "Это абсурд, комиссар, полное безумие’.

‘Вы отрицаете, что знали ее?’

‘Конечно, нет. Я познакомился с Одлин на вечеринке около шести недель назад. С тех пор я видел ее несколько раз’.

Комиссар Тайяр сверилась с открытой папкой на столе перед ней. ‘ На прошлой неделе вы вместе ужинали в плавучем ресторане "Сыновья дусеров’.

Энзо бросил на нее быстрый взгляд. Именно там они с Эйч éл èне впервые ужинали вдвоем. Но она была бесстрастна. ‘Да’.

‘У вас был секс?’

Энцо почувствовал, что краснеет от непривычного смущения. Это казалось таким откровенным вопросом по такому личному вопросу, особенно исходящим от женщины, с которой у него не получилось сблизиться. Он взглянул на офицера, охранявшего дверь, но если у него и были мысли по этому поводу, его лицо их не выдало. Он решился на легкомыслие. ‘ Не во время ужина.’ Ему показалось, что температура в комнате упала на десять градусов. Он пересмотрел свой подход. ‘Какое это имеет отношение?’

‘Возможно, в нападении присутствовал сексуальный элемент, месье Маклеод. Блузка жертвы была разорвана, а лифчик сорван, поэтому вопрос уместен’.

Энцо закрыл глаза. Было легко забыть, когда он тонул в море собственных проблем, что женщина, которая пробудила в нем чувства, была убита. Очень вероятно, что из-за него. Он снова открыл глаза, чтобы прогнать неприятные образы, которые приходили к нему в темноте.

Комиссар Тайяр все еще смотрела на него своим пристальным взглядом. ‘Ваши электронные письма, несомненно, носили интимный характер’.

Значит, она прочитала их переписку по электронной почте. Энзо невольно покраснел. Ему следовало бы знать лучше, прежде чем выражать свои чувства в письменном виде. Но иногда итальянец в нем преодолевал природную сдержанность шотландца.

‘Нет", - сказал он.

‘Чего нет?’

‘Нет, мы не занимались сексом’.

По-прежнему в выражении ее лица не было ничего, что выдавало бы ее эмоции, но он заметил, что ее лицо, в отличие от румянца, который, как он чувствовал, поднимался сам, стало очень бледным. ‘Какова была цель вашего визита в ее квартиру в то утро, когда она была убита?’

‘Меня не было в ее квартире’.

‘Согласно ее компьютерному дневнику, у вас была назначена встреча в ее квартире в 11 утра’.

‘Я ничего не могу с этим поделать. Меня там не было’.

‘Где ты был тогда?’

Он колебался. ‘У меня была назначена встреча с онкологом’.

Она нахмурилась. ‘ Онколог?’

‘Специалист по раку’.

‘Я знаю, что такое онколог!’ Незаданный вопрос сорвался с ее губ, но не вышел за их пределы. ‘Где?’

‘Здесь, в Кагоре’.

‘И, по-видимому, этот ... доктор, сможет это подтвердить?’

‘Конечно’.

Она казалась разорванной, как будто каким-то образом хотела поверить ему, и нет. И то, и другое одновременно. ‘Вам следует знать, что образец ваших волос, который мы взяли по прибытии вчера, был отправлен в Тулузу для сравнения с несколькими длинными черными волосками, найденными с одежды покойного’.

Энцо пожал плечами. ‘Значит, они не будут сочетаться’. Он внезапно придвинул свой стул и сел напротив нее, наклонившись вперед с серьезным намерением. ‘Послушай, Эйч éл è не, у меня железное алиби. Бумажный след, который ведет от моего лечащего врача к онкологу, а в конце - к самому доктору. Почему бы нам просто не пойти по этому следу и не положить конец этой бессмыслице?’

* * *

Было хорошо снова ощутить голубое небо над головой и свежий, прохладный воздух в легких, пусть всего на несколько мгновений. Полицейская машина остановилась у квартиры Энцо, и офицер в форме помог ему выбраться с заднего сиденья. Его руки были скованы перед собой наручниками, и он мельком увидел свое отражение в окне ресторана Lampara. У него забрали ленту для волос, хотя мысль о том, что он мог попытаться повеситься с ее помощью, казалась более чем слегка абсурдной. Итак, его волосы были в беспорядке, спадали на плечи. Он не брился два дня. Его куртка была в пятнах от того места, где они прижали его к мокрому асфальту.

Он увидел лица людей, которых он знал, владельцев магазинов, соседей, завсегдатаев ресторана, оборачивающихся, чтобы с потрясенным любопытством наблюдать, как офицер в форме ведет его к двери на лестничную клетку. Комиссар Тайяр чопорно следовала за ними по пятам. Женщина, наделенная властью, выставленная на всеобщее обозрение.

На первой лестничной площадке она позвонила в дверь и подождала. Ответа не последовало. Она посмотрела на Энцо, как будто он мог объяснить, почему дома никого не было. Он просто пожал плечами, и она взяла его ключи и отперла дверь.

Когда они вышли в коридор, Энцо увидел через открытую дверь гостевой спальни саквояж Кирсти на неубранной кровати и характерную мягкую кожаную сумку Раффина на комоде. Итак, они жили в одной комнате.

Днем он подошел к своему столу и начал рыться в бумагах. Он бросил свое письмо о назначении на проволочный лоток, куда положил документы, ожидающие подачи. Он понятия не имел, куда его запилить, и запилит ли вообще. Но его там не было. Оно должно было быть на вершине кучи. Он вытащил неопрятную стопку разных счетов и писем и перетасовал их с возрастающим чувством тревоги.

‘Оно исчезло’.

‘Письмо от вашего лечащего врача?’ Комиссар Тайяр скептически посмотрел на него.

‘Да’.

‘Тот, на котором указаны дата и время вашей встречи с онкологом?’

‘Да’.

‘Как очень удобно’.

‘Это совсем не удобно. Может быть, Софи или Кирсти взяли это’. Энзо почувствовал, как краска приливает к его щекам. ‘Послушай, почему бы нам просто не перейти прямо к делу. Если вы просто отведете меня к онкологу, это положит этому конец раз и навсегда.’

Она вздохнула, ее терпение достигло предела. ‘Зачем ты с ним встречалась?’

Глаза Энзо опустились в пол. Только Кирсти и Роджер знали правду, и каждый раз, когда он был вынужден произносить ее вслух, это, казалось, только усугубляло ее неизбежность. ‘У меня рак в последней стадии", - сказал он. И, подняв глаза, увидел потрясение на ее лице.

* * *

При солнечном свете улица Труа Бодю выглядела по-другому. В воспоминаниях Энцо это было очень темное место. Теперь солнечный свет проникал между зданиями, окрашивая кирпичные стены и расписные ставни. Они шли вверх по улице Шато-дю-Руа от площади Свободы, где припарковался полицейский водитель. Продавец в музыкальном магазине помахал им, когда они проходили мимо, но его рука застыла в воздухе, когда он увидел, что Энцо в наручниках. Солнечный свет падал на здание в дальнем конце улицы Труа Бодю, где оно под прямым углом поворачивало налево на улицу Порталь Альбан. Даже черно-фиолетовые граффити казались скорее декоративными, чем порчеными.

Они остановились перед дверью из светлого дуба под номером 24 бис . Окно слева все еще было закрыто ставнями и зарешечено, но табличку онколога удалили, оставив только четыре маленьких отверстия для шурупов в стене, свидетельствующих о том, что она когда-либо там была. Энзо в замешательстве уставился на пустое место. Почтовый ящик справа от двери был до отказа набит публикой .

‘Это оно?’ Комиссар Тайяр начинал терять терпение.

Энзо пытался сохранять спокойствие. ‘Да. Прямо здесь на стене была табличка. Доктора звали Жильбер Дюссуэ. А под кнопкой звонка висела табличка с надписью "позвони и войди". Но сейчас таблички там не было. Комиссар Тайяр нажал на кнопку звонка, и их приветствовала тишина.

‘Звучит так, как будто он, возможно, был выведен из строя в течение некоторого времени", - сказала она.

Энцо поднял свои скованные руки и сжал кулаки, чтобы постучать в дверь. Ответа не последовало. ‘Я не лгу’. Он повернулся к ее встревоженному взгляду. ‘Здесь я был в то утро, когда была убита Оделин. Здесь у доктора Дюссюэ был его кабинет’ . Он разочарованно пожал плечами. ‘Должно быть, он переехал’.

‘Что за чертов шум там, внизу!’ Сверху раздался голос, и все они повернули головы вверх, чтобы увидеть пожилую женщину, высунувшуюся из окна на втором этаже напротив. Она широко распахнула ставни и была такой бледной, что можно было подумать, будто она месяцами не видела дневного света.

‘Полиция", - сказал комиссар. "Кто занимает это помещение по адресу 24 бис?’

Женщина посмотрела на них сверху вниз, как на сумасшедших. ‘Никто. Место пустовало пару лет’.

‘Здесь была приемная доктора", - крикнул ей Энцо. ‘A Docteur Dussuet.’

‘Нет’. Пожилая женщина покачала головой. ‘Никогда за все время не была здесь врачом. И я родилась в этом доме’.

Энцо почувствовал, как мир уходит у него из-под ног. Уверенность, которая подпитывала его, растворялась в недоумении и замешательстве. Он повернулся, чтобы встретить холодный взгляд своей почти возлюбленной. Зазвонил ее мобильный, и она приложила его к уху.

‘Комиссар Тайяр...’ Она долго слушала молча. Затем: ‘Спасибо", - сказала она и повесила трубку. Ее глаза не отрывались от Энцо. ‘Так, так, так. Похоже, что образец волос, который мы взяли у вас вчера, совпадает с волосами, найденными на теле’. Она поджала губы, все сочувствие и готовность поверить ему давно исчезли. ‘Что ты предлагаешь нам теперь делать?’

* * *

Кл éмон Маро был французским поэтом пятнадцатого века, протеже Маргариты де Наварра, сестры тогдашнего короля, Франца çоис Премьер. Знаменитый сын Кагора, мне показалось немного оскорбительным назвать в его честь такой жалкий квадратик. Вы могли пройти мимо, не заметив. Но именно через большие арочные ворота в северо-восточном углу проходила практика врача общей практики Энцо в здании, которое разделяют несколько нотариусов .

Его регистраторша сказала, что доктор Джульяр у пациента и что им придется подождать. Итак, двое полицейских и взъерошенный Энцо просидели в переполненном зале ожидания более десяти минут, старательно избегая откровенно любопытных взглядов пациентов, ожидающих приема.

Когда, наконец, регистраторша провела их в его приемную, доктор Джульяр испуганно поднялся из-за своего стола. Он недоверчиво посмотрел на Энцо. ‘Боже милостивый, чувак, что с тобой случилось?’

Комиссар Тайяр сказал: "Месье Маклауд допрашивается в связи с убийством, которое произошло в городе три дня назад’.

‘Нет!’ Доктор Джульяр не мог скрыть своего недоверия.

‘Месье Маклеод настаивает, что во время убийства у него была назначена встреча с онкологом, которую вы назначили от его имени’.

Теперь доктор обратил свой недоверчивый взгляд на Энцо. Он покачал головой. ‘Я не понимаю, Энцо’.

‘Вы прислали мне письмо после моих анализов крови. Запись на прием к доктору Жильберу Дюссуэ’.

‘Боюсь, что нет. Я бы написал тебе только в том случае, если бы обнаружилось что-нибудь ненормальное’.

‘И это не сработало?’ - спросил комиссар.

‘Нет. Все было так, как и должно быть’.

‘Значит, вы не направляли месье Маклеода к онкологу?’

‘Конечно, нет’.

Энцо стоял, уставившись на своего врача, не зная, смеяться ему или плакать. Одним ударом его смертный приговор был отменен, и он стал главным подозреваемым в убийстве.

Комиссар явно разделял эту мысль. Она повернулась к нему, легкая саркастическая улыбка заиграла в уголках ее рта. ‘Вы видите? С вами все в порядке, месье Маклауд. В конце концов, ты не умрешь. Ты просто проведешь остаток своей жизни в тюрьме.’

Глава семнадцатая

Гилфорд, Англия, июль 1986

Ричард прошел через автостоянку к дому Артингтонов девятнадцатого века с кирпичными фронтонами и вьющейся глицинией. Он стоял за ухоженными лужайками, затененными высокими деревьями в полной летней листве. Рев транспорта с Портсмут-роуд отступил за его спиной, когда он поднимался по ступенькам к главному входу.

Сначала она отрицала это. Настаивала, что он допустил какую-то ошибку. Но когда он пригрозил подняться на чердак, чтобы забрать сертификат, она запретила ему. Он никогда больше не должен был подниматься туда. Это было запрещено. А потом она просто отказалась обсуждать это. Ему нужно было готовиться к экзаменам и другим вещам, которыми можно было забить голову.

И, насколько она была обеспокоена, это был конец всему.

Но для Ричарда это было только начало.

Тогда он удалился в свою комнату и в последний раз оглядел ее без малейших эмоций. Это были стены, которые сдерживали его большую часть его семнадцати лет. Дом для накопленного хлама детства. Его коллекция игрушечных солдатиков, плакатов, картин и альбомов, его старая лента для регби, висящая на спинке стула. Его испанская гитара. Он знал, что никогда не будет скучать по стольким вещам.

Он положил в спортивную сумку немного нижнего белья, пару футболок, пару джинсов, теннисные туфли и пару сандалий с открытым носком. Он достал все свои сбережения из конверта, который заклеил скотчем под ящиком стола, и сунул его в бумажник. Он снял свою любимую джинсовую куртку с обратной стороны двери, сунул паспорт во внутренний карман и открыл защелку, удерживающую окно его спальни.

Он проскользнул сквозь темноту в маленький квадратик сада за арочными воротами, которые вели в переулок за ними, и присел там на мгновение, прислушиваясь к звуку цикад. Теплый вечерний воздух был наполнен ароматом бугенвиллеи и сосны и запахом моря. Когда его глаза привыкли, он посмотрел вниз, туда, где фосфоресцирующие волны разбивались о блестящую черную скалу в пятидесяти футах внизу. Море казалось живым. Его море. Он мог слышать его дыхание. Это было единственное, по чему он будет скучать.

* * *

Женщина за столом в офисе улыбнулась ему. Он сказал, что звонил ранее по поводу получения копии свидетельства о смерти своего брата. Она вспомнила его, и он был поражен тем, с какой готовностью она приняла его за чистую монету. Может, он и родился в этой стране, но всю свою сознательную жизнь провел во Франции. Он говорил по-французски с южным акцентом. Он слушал Фрэнсиса Кабреля и Сержа Гейнсборо. Он был влюблен во Франса Галла. И все же его английский был настолько убедительным, что эта женщина приняла его за местного. Возможно, он даже выглядел англичанином. Еще одна трещина в его самоощущении.

Она достала свежеотпечатанную выписку и подписала ее, и он расплатился за нее странными банкнотами и монетами, на которые обменял свои франки в лондонском обменном пункте, прежде чем сесть на поезд до Суррея. Он взглянул на сертификат и снова почувствовал прикосновение ледяных пальцев к своей шее, когда увидел на нем свое имя. ‘Могу я взглянуть на оригинал?’

‘Боюсь, что нет. Все оригиналы хранятся в наших хранилищах и недоступны для публичного изучения’. У нее возникло ощущение, что в его поведении что-то упущено, и она снова взглянула на экстракт, который дала ему. ‘Он умер очень молодым. На самом деле, он был еще ребенком’.

‘Да. У него никогда не было возможности повзрослеть’.

Она посмотрела на него и снова улыбнулась. ‘Может быть, он стал бы немного похож на тебя’.

Ричард бросил на нее взгляд и почувствовал, как его кожа темнеет. ‘Нет!’ Его возражение было излишне резким. ‘Он бы совсем не походил на меня!’

* * *

Движение на Горе было отдаленным шепотом за стенами кладбища. Почему-то здесь все казалось тише. Ричард сел на траву рядом с небольшим надгробием, обесцвеченным временем и мхом, и неуверенно провел пальцами по контуру своего имени. Скольким людям, подумал он, удалось навестить собственные могилы? Это был опустошающий опыт. Он чувствовал, как слезы обжигают его щеки, и пустота внутри него причиняла боль.

Если Ричард действительно был мертв, то кем он был?

Глава восемнадцатая

Кагор, ноябрь 2008

Энзо чувствовал себя глупо. Почти смущенным. В конце концов, он не собирался умирать. По крайней мере, не в ближайшие три месяца. Если бы он мог ничего с этим поделать. И вся эта депрессия и жалость к себе, в которых он барахтался с момента встречи с фальшивым онкологом, казались ужасно снисходительными. Но он узнал кое-что очень ценное. Жизнь была для того, чтобы жить. В полной мере. Каждую последнюю, драгоценную секунду этого.

Он держал обеих своих дочерей в объятиях, которые хотел держать вечно. Слезы Софи пачкали его рубашку. У нее был всего один день, чтобы жить со знанием о надвигающейся смерти ее отца. День, который казался вечностью, глаза горели красным от бесконечных слез, пролитых теперь скорее от счастья, чем от горя.

И Кирсти. Он отстранился, чтобы посмотреть на нее. Близость смерти кое-чему научила их самих, вынудила как к конфронтации, так и к примирению. У них не было прошлого, не было истории. Сегодня был первый день оставшейся части их жизней. Жизни, которые нужно прожить в данный момент.

К сожалению, в этот конкретный момент Энцо все еще обвиняли в убийстве. И кто бы это ни был, кто пытался разрушить его жизнь, все еще был на свободе, способный только Богу известно на что еще.

Его крошечная камера казалась полной людей. Он едва ли знал, кто они все такие. Николь втиснулась между сводными сестрами, чтобы наброситься большими грудями на своего наставника и раздавить его со свирепостью медведя, обнимающего.

‘Разве ты не должен быть в университете?’ он сказал.

Она склонила к нему голову. ‘ Занятия отменены, месье Маклеод. Очевидно, нашего профессора арестовали по какому-то сфабрикованному обвинению в убийстве. И ему, вероятно, понадобится моя помощь, чтобы решить это, как он обычно и делает.’

Он нежно улыбнулся ей. Она была его самой способной ученицей и уже показала себя бесценным помощником, помогая ему раскрыть два убийства из книги Раффина. Крупная девушка фермерского происхождения, то, чего ей не хватало в общении, она компенсировала интеллектом. Длинные прямые волосы, которые доходили почти до ее пышных бедер, были убраны с круглого симпатичного лица и собраны в конский хвост. Она нахмурилась, глядя на него.

‘Я не могу выпустить тебя из виду ни на минуту, не так ли?"

Он посмотрел поверх нее и увидел Бертрана в открытой двери, офицеров в форме за его спиной, и он почувствовал отчаяние в глазах молодого человека. В нем было что-то другое, странное. Затем Энзо понял, что шпилька в носу и пирсинг в брови исчезли. Без них его лицо казалось странно голым. Исчезли и шипы, воткнутые гелем в волосы, которые теперь были просто зачесаны назад с бледного лба. Он выглядел старше, как будто внезапно, перед лицом трагедии, он был вынужден окончательно отказаться от своей молодости.

Энзо протянул руку, и мальчик крепко пожал ее. ‘Как обстоят дела в спортзале?’

Бертран скорчил гримасу. ‘Это история. Начальник пожарной охраны говорит, что это был поджог. Там был использован катализатор’. Годы учебы и работы, потерянные в одну ночь пожара.

‘Мне так жаль, Бертран’.

‘Почему? Это не твоя вина’.

‘Я чувствую ответственность’.

Но Бертран этого не допустил. ‘Не надо. Что бы я ни потерял, я могу восстановить’. Он взглянул на Керсти. ‘Ты чуть не потеряла дочь’. Кирсти протянула руку, чтобы коснуться его руки. Связь между ними была очевидна. Когда кто-то спасает твою жизнь, ты в вечном долгу перед ним. Когда ты тот, кто спас жизнь, ты становишься, в некотором роде, ответственным за это. Бертран и Софи были любовниками, и хотя это могло когда-нибудь закончиться, его отношения с Кирсти были на всю жизнь.

- Дом молодежи предложил ему временное помещение, - сказала Софи, - а банк сказал, что предоставит ему промежуточный кредит на переоборудование, пока не поступит страховая сумма.’

Бертран храбро пожал плечами. ‘Все, что мне нужно сделать, это выяснить, как производить платежи’.

В коридоре они услышали, как хлопнула металлическая дверь, раздались голоса, и за спиной Бертрана появился мужчина. На нем был костюм, редеющие темные волосы были убраны с бородатого лица назад. Энзо так редко видел Саймона в костюме, что почти не узнал его.

‘Дядя Сай!’ Софи бросилась к нему с безудержной радостью ребенка, приветствующего любимого дядю. За исключением того, что на самом деле он не был ее дядей. Кирсти взяла его за руку и поцеловала в обе щеки, странно официально, прежде чем Саймон повернулся к своему самому старому другу. Он не улыбался.

‘Как получилось, что они всех сюда пускают?’

‘У меня есть влияние на босса’.

‘Но этого недостаточно, чтобы вытащить тебя’.

‘Нет. Не совсем так сильно’.

Саймон взглянул на Кирсти. "Что ж, тогда нам лучше посмотреть, что мы можем сделать, чтобы вытащить твоего отца’. Он шагнул вперед, и двое мужчин остановились, глядя друг на друга. Они вместе пошли в школу в один и тот же день, в возрасте пяти лет. Они вместе играли в группе все свои подростковые годы. И вот теперь им было за пятьдесят, они сидели лицом друг к другу в полицейской камере, один из них подозревался в убийстве, другой - его адвокат. Единственный звонок, разрешенный Энцо, был сделан Саймону в Лондон. Он не мог заниматься юридической практикой во Франции, но у него были некоторые влиятельные связи во французском юридическом мире.

Первым побуждением Энзо было обнять его. Но Саймон предотвратил объятия, протянув руку для официального рукопожатия. "Мы купим тебе лучший авокадо на Юго-западе. Я уже поговорил кое с кем в Тулузе’. Он казался необычно отстраненным, холодно профессиональным. ‘Они разрешают мне получасовое интервью. Ты вводишь в курс дела меня, я введу в курс дела авоката . Сначала нам нужно очистить камеру’.

‘Не раньше, чем мы выясним, что мы можем сделать за это время’. Все они повернулись к Николь, которая внезапно смутилась. А затем повела себя вызывающе. ‘Ну, я не собираюсь бездельничать, пока месье Маклауд гниет здесь. Должно же быть что-то, что мы можем сделать’.

‘Она права, папа", - сказала Кирсти. ‘У тебя должны быть какие-то соображения. В конце концов, ты эксперт по местам преступлений’.

‘О, я много думал об этом, поверь мне", - с чувством сказал Энцо. ‘И если бы я расследовал это дело сам, я бы начал с фальшивой хирургии на улице Труа Бодю. У кого-то был доступ в это место. У кого-то был ключ’. Он сделал паузу всего на мгновение. ‘А волосы, которые они нашли на теле жертвы? У меня есть чертовски хорошая идея, откуда они взялись’.

* * *

Собор Святого Этьена находится в культурном и религиозном центре старого римского города Каор, потрясающем примере перехода от поздней романской архитектуры к готике. Больше похожий на форт, чем на церковь, он был построен в одиннадцатом веке епископами, которые также были могущественными феодалами, защищавшими свою роль графов и баронов города. Теперь оно стояло в покое более спокойных времен, служа насестом для голубей, хранилищем их гуано, а великолепные витражи арочного окна в апсиде выходили на пустынные зимние сады напротив салона причесок Ксавье.

Ксавье наносил красную хну на голову похожей на птицу леди средних лет, чьи волосы преждевременно поседели и начали угрожающе редеть. Она хотела, чтобы ее кожа головы была того же цвета, что и волосы, чтобы скрыть тот факт, что она лысеет. Ксавье пытался убедить ее, что маскировка вряд ли сработает. Дверь открылась, и колокольчик над ней пронзительно завибрировал в жарком, пропитанном аммиаком воздухе салона.

Ксавье сразу почувствовал враждебность. Одна из двух молодых женщин показалась ему смутно знакомой. И он определенно видел молодого человека раньше. Такое тело, как у него, вылепленное за часы терпеливых упражнений, было тем, которое вы не забудете в спешке. Однако, каким бы привлекательным он ни был, в его манерах было что-то отчетливо агрессивное. Ксавье отступил на шаг от окрашенной хной головы. ‘Bonjour messieurs dames .’ Он осторожно оглядел их. - Я могу помочь? - спросил я.

Кирсти оглядела тесный маленький салон с нескрываемым презрением. С какой стати ее отцу приходить сюда, чтобы подстричься? И, словно прочитав мысли сестры, Софи сказала: ‘Он приходит раз в месяц по четвергам. В четверг тренировочный день’.

Кирсти возвела глаза к небесам и вздохнула. Это было типично для ее отца - жить в соответствии со стереотипным представлением мира о подлом шотландце. Она сказала: ‘Ты подстриг волосы нашего отца’.

Ксавье непонимающе посмотрел на нее. ‘Кто твой отец?’

‘ Энзо Маклауд, ’ сказала Софи. ‘ И он в тюрьме по обвинению в убийстве из-за тебя.

Ксавье побледнел. ‘ Я? Я никогда в жизни никого не убивал.’

‘Это стекает у меня по шее’. Похожая на птицу леди заерзала на своем сиденье, и Ксавьер взглянул на красные дорожки на белой коже, которые исчезали под ее пластиковым наплечником. Но он был отвлечен.

- Волосы, найденные на теле женщины, убитой в Каоре три дня назад, совпадают с волосами моего отца, ’ сказала Кирсти.

Софи довела дело до конца. ‘Но это невозможно, поскольку его там не было’.

Кирсти закончила тираду. ‘И он не убивал ту женщину’.

Бледность Ксавье быстро стала розовой, когда кровь прилила к поверхности его кожи. ‘Я не понимаю, какое это имеет отношение ко мне’.

‘Ксавье, я чувствую, как это стекает у меня по спине’.

Бертран сделал угрожающий шаг к парикмахеру, который инстинктивно вздрогнул, не обращая внимания на беспокойство, исходящее от рыжеволосой девушки у него под рукой. ‘Есть простой способ сделать это, Ксавье, и есть трудный способ. Твой выбор’.

‘Хорошо, хорошо’. Ксавье поднял руки в порядке самозащиты. Красный означает "стоп". ‘Я признаю это. Я действительно отдал ему немного волос месье Маклауда’.

‘Кто?’ Софи выглядела так, как будто собиралась физически напасть на него.

‘Он сказал, что это была шутка’.

‘Кто!’

‘Я не знаю, кто это был. Он заходил сюда примерно месяц назад, сразу после ухода месье Маклауда, и сказал, что хочет купить немного его волос’.

‘Ты хочешь сказать, что взял за это деньги?’ Софи не поверила, и ее горячность заставила Ксавье сделать еще один шаг назад.

‘Сначала я отказалась. Но он был очень убедителен. И, в конце концов, я действительно не увидела вреда’.

‘Ну, теперь ты видишь это’. Бертран сердито посмотрел на него. ‘Сколько он тебе заплатил?’

‘Честно говоря, я бы скорее воткнула иголки себе в глаза, чем сделала что-либо, чтобы навредить месье Маклауду’.

Бертран сказал: ‘Это все еще может быть вариантом. Сколько?’

‘Сто евро’.

Они уставились на него, их недоверие отразилось в изумлении Кирсти. ‘Сто евро! За несколько прядей волос?’

‘Ксавье...!’ - завыла женщина в кресле.

Ксавье проигнорировал ее. ‘Ему не нужны были обрезки. Он хотел волосы, которые выпали из расчески. У меня даже не было возможности их почистить. Кресло месье Маклеода было еще теплым.’

‘Значит, этот парень заплатил вам сто евро за несколько прядей волос моего отца, и вам это не показалось странным?’ Воинственность Кирсти казалась Ксавье почти такой же угрожающей, как и у Бертрана.

‘Как я уже говорил тебе, он сказал, что это была шутка’.

‘Какая-то шутка!’

Ксавье посмотрел на Софи и впервые заметил, совершенно неуместно, слабую белую полоску, пробивающуюся сзади через ее темные волосы. ‘У тебя такая же барсучья полоска, как у твоего отца", - сказал он, как будто думал, что они могут отвлечься этим и забыть о его проступках

"Сорока", - сказала она.

‘ Что? - спросил я.

‘Они зовут его Сорока, а не Барсук’.

Бертран сказал: "Я думаю, тебе нужно закрыть свой салон, Ксавье, и подняться с нами в caserne. Полиции придется взять заявление.’

‘Я не хочу попасть ни в какие неприятности’.

‘Возможно, тебе стоило подумать об этом до того, как ты начал продавать волосы своих клиентов’.

Ксавье театрально вздохнул, затем обратил внимание на красные полосы на шее клиентки, извивающейся под ним в своем кресле. ‘О. мой. Бог! Что за беспорядок!’ Он сразу же начал протирать ее влажной губкой, но она уже начала высыхать. ‘Мне потребуется несколько минут, чтобы разобраться с этим’.

‘Мы подождем", - сказал ему Бертран.

И Кирсти спросила: ‘Как он выглядел? Этот парень, который купил волосы Энзо?’

Ксавье рассеянно махнул рукой в воздухе. ‘О, я не знаю. Я его почти не помню’.

‘Попробуй’.

Еще один театральный вздох. ‘ Полагаю, ему было около сорока. На самом деле довольно симпатичный. У него были короткие волосы. Я это помню. Вроде бы светлый. И, о... Его глаза загорелись. ‘Уши. Парикмахеры всегда смотрят на уши. В этом бизнесе приходится. Слишком легко отрезать одно.’

‘ А что с его ушами? Кирсти пристально смотрела на него.

‘Ну, это выглядело так, будто с ним произошел неприятный несчастный случай в парикмахерской. У него полностью отсутствовала мочка правого уха’.

Глава девятнадцатая

Комиссар Тайяр посмотрела на розовощекую парикмахершу и трех молодых людей, сидевших по другую сторону ее стола. Мрачная фигура шотландского адвоката Саймона Голда стояла позади них, опершись руками на спинку стула. Какими бы ни были его недостатки, Энцо Маклауд, безусловно, внушал преданность своей семье и друзьям. И она почувствовала легкий укол сожаления при мысли о том, что она тоже могла бы быть одной из этого внутреннего круга, этого sérail, если бы между ними все сложилось по-другому.

‘Это не доказывает, что его там не было", - сказала она.

Саймон выпрямился и подергал себя за бороду длинными костлявыми пальцами. ‘ И тот факт, что вы нашли его волосы на месте преступления, не доказывает, что это был он. У него были отношения с женщиной, ради Бога. У людей выпадают волосы. Вы могли бы ожидать найти его волосы на ее одежде.’

Вмешалась Кирсти. ‘Дело в том, зачем кому-то платить сто евро за волосы моего отца, если это не должно было изобличать его?’

Софи добавила: ‘И зачем кому-то понадобилось подстроить ему липовый прием у врача, если это не было сделано для того, чтобы опровергнуть его алиби?’

Комиссар Тайяр покачала головой. ‘Это все просто предположения’.

Саймон сказал: "Точно так же, комиссар, что единственное доказательство, которым вы располагаете, является косвенным’.

Но шеф полиции ничего не признавал. ‘У нас есть запись в компьютерном дневнике, согласно которой он находился на месте преступления во время убийства. У нас есть волосы, которые связывают его с телом жертвы. И его алиби смехотворно. Люди были осуждены и за меньшее.’

Саймон сказал: "Просто остановитесь и подумайте минутку, комиссар . Если бы вы собирались совершить убийство, разве вы не придумали бы алиби получше?" Ты знаешь, что Энцо неглупый человек. Зачем ему выдумывать такую нелепую историю, прекрасно зная, что она не выдержит и минутного изучения?’

Раздался стук в дверь, и ее открыл офицер в форме. Но мысли комиссара Тайяра были сосредоточены на другом. ‘Никто не предполагает, что убийство было преднамеренным. Это вполне могло быть преступление на почве страсти, в момент гнева. И Энцо Маклеод почти сразу после этого уехал из города. Он, вероятно, никогда не предполагал, что мы можем связать его с местом преступления. У него никогда не было времени, чтобы состряпать надежное алиби. И факт в том, что здание на улице Труа Бодю пустовало в течение двух лет.’

‘Нет, не было’.

Все повернулись к двери. Николь стояла, сжимая бежевую папку, и выглядела очень довольной собой. Она запыхалась и слегка покраснела.

"Я обошел все агентства immobilière в Каоре, пытаясь выяснить, у кого на балансе значится 24бис, улица Труа Бодю. Оказалась агентом по недвижимости в конце бульвара Л éна Гамбетта. Она помахала в воздухе своей бежевой папкой. ‘И угадай, что? Они арендовали здание парижской компании три недели назад. Аренда сроком на один год.’

Эйч éл èне Тайяр слегка по-галльски пожал плечами в знак отказа. ‘Не понимаю, как это поможет месье Маклеоду’.

Николь сказала: ‘Что ж, если вы обратитесь к секретарю Коммерческого суда в Париже, как я только что сделала, я думаю, вы обнаружите, что компании, которая заключила договор аренды, не существует’.

Всем потребовалось время, чтобы переварить это.

Затем Софи облокотилась на стол и серьезно посмотрела на начальника полиции. "Мадам Тайяр, вы знаете, что мой отец этого не делал. Вы, ребята, были...’ Она внезапно остановилась, остановленная изображением полуодетой Эйч éл èне Тайяр на канапе é со своим отцом, общим воспоминанием, которое вызвало румянец на щеках пожилой женщины. ‘Ну ... вы были довольно близки. Ты знаешь, что в его теле нет ни одной плохой косточки. Он был бы неспособен кого-либо убить’.

Комиссар откинулась на спинку стула и глубоко вздохнула. ‘Я бы не стал с тобой спорить, Софи. Но это не мне решать. Я начальник полиции. Я связан правилами и процедурами. Есть предел тому, насколько я могу вмешиваться. Тюремный судья уже считает, что я скомпрометирован, потому что я знаком с твоим отцом в социальном плане.’

Саймон взял папку у Николь. "Но, конечно, комиссар, показания парикмахера и тот факт, что здание на улице Труа Бодю было арендовано компанией, которой не существует, ставят под сомнение и без того слабое дело’. Он улыбнулся. Убедительная ободряющая улыбка, обычно предназначенная для присяжных во время подведения итогов. "Возможно, в свете развития событий вы могли бы рассмотреть возможность обсуждения с судьей по уголовным делам возможности освобождения Энцо под залог полицией’.

* * *

Энцо вышел из здания полиции со стеклянным фасадом и сделал свой первый вдох в качестве свободного человека почти за сорок восемь часов. Ломкие листья с платанов на автостоянке лежали сугробами среди машин и шуршали по асфальту на ледяном ветру, который дул со стороны старых городских стен.

Внутри него поднялось огромное, жгучее чувство гнева. Сильнее даже, чем чувство несправедливости или облегчения от неожиданного освобождения под залог. Кто-то убил невинную женщину, просто чтобы выставить его подозреваемым. Чтобы создать ложное алиби, он был обманом приглашен на консультацию к фальшивому врачу и два дня страдал, полагая, что умирает от неизлечимой болезни. Тот же самый кто-то пытался убить его дочь и сжег дотла спортзал Бертрана.

Все это было односторонним движением. Все было задумано, чтобы разрушить его жизнь, отвлечь его от расследования, которое, как кто-то опасался, могло раскрыть убийцу. Убийцу, который до сих пор избегал правосудия. В этом Энцо был уверен.

Но он также был уверен, что достиг поворотной точки. Момент во всей этой печальной и отвратительной истории, когда его противник сделал все, что мог, и при этом раскрыл себя достаточно, чтобы дать Энцо отправную точку для отпора. Он цеплялся за эту мысль с мрачным упорством.

‘Ты, похоже, не очень-то рад отсутствию’.

Энцо повернулся, чтобы посмотреть на комиссара Тайяра. Она проводила его до входной двери из камер. ‘Мне жаль", - сказал он. ‘Я не хочу быть неблагодарным. Я должен поблагодарить тебя за все, что ты сделал’.

Она взяла его за руку и повела сквозь деревья к музею искусств на углу. ‘Не благодари меня пока, Энцо. Это не конец. Убийца все еще на свободе. И несколько моих офицеров все еще думают, что это ты.’

‘Но ты этого не делаешь?’

Ее уступка была неохотной. ‘На самом деле я никогда этого не делала, Энцо. На самом деле, я могла бы даже поставить деньги на то, что ты невиновен’.

Его улыбка была печальной. ‘Однажды ты уже ставил на меня и проиграл’.

‘Тебе повезло в деле Жака Гайара. Я не держу на тебя зла за это’.

Они остановились, и она повернулась к нему лицом, ее грудь слегка коснулась его руки. Между ними был момент, крошечная дрожь, предполагающая, что, возможно, пламя не было полностью погашено.

Он сказал: ‘Единственный способ очистить свое имя здесь - это самому поймать убийцу’.

Она покачала головой. ‘Это наша работа’.

Он бросил на нее взгляд, но воздержался от комментариев. ‘Должно быть что-то, что ты можешь рассказать мне H él ène. Об убийстве или месте преступления. Что-то, что дало бы мне отправную точку.’

‘Абсолютно нет. Ты только что вышел под залог, Энцо. Я не могу разглашать подобную информацию подозреваемому’.

‘Если бы я действительно это сделал, ты бы не сказал мне ничего такого, чего я уже не знал. По крайней мере, расскажи мне, как она была убита’.

Комиссар Тайяр смерил его долгим, тяжелым взглядом, прежде чем раздраженно высморкаться сквозь поджатые губы. ‘Ее ударили по лицу. Вероятно, достаточно сильно, чтобы она потеряла сознание. Но убило ее не это. В предварительном отчете патологоанатома о вскрытии говорится, что у нее была сломана шея.’

Энзо напрягся. ‘Намеренно? Я имею в виду, она случайно не сломала его, когда упала?’

‘О, нет. Суть решения médecin lé была совершенно ясна. Шея была сломана четким скручивающим движением, которое повредило спинной мозг между третьим и четвертым отделенными позвонками. Он описал это как работу настоящего профессионала.’

Энзо тихо присвистнул. ‘Тогда я знаю, кто это сделал’.

‘Что?’ комиссар посмотрел на него с недоверием.

‘По крайней мере, я знаю, кого еще он убил. В парижской квартире, почти семнадцать лет назад’. Его глаза светились холодной, твердой сталью мести. ‘Что также означает, что я знаю, с чего начать его поиски’.

Глава двадцатая

Лондон, Англия, июль 1986

Он был удивлен, насколько это было просто. Архивы газеты были открыты для всеобщего обозрения, теперь они были переведены на микрофиши, доступные для просмотра на любом из множества устройств в читальном зале.

Ричард достаточно легко нашел редакцию "Дейли мейл". Это было до того, как Associated Press перенесла свою штаб-квартиру в Кенсингтон, и ее набор газет все еще можно было найти в старом доме Нортклифф на Уайтфрайарз-стрит, недалеко от Флит-стрит.

Он не был до конца уверен, почему выбрал Daily Mail, за исключением того, что она казалась немного более классной, чем другие таблоиды, но все равно наверняка публиковала истории, представляющие общественный интерес. Он понятия не имел, что ищет. Но у него была дата начала. Одна из них запечатлелась в его памяти точно так же, как была выжжена красным в нижнем углу фотографии. 23 июля 1970 года. Почти ровно шестнадцать лет назад.

За окном Лондонский сити пекся под жарким июльским солнцем, банкиры и журналисты наконец-то сменили пальто и жакеты на рубашки с открытым воротом и летние платья. Но здесь было темно и прохладно, и внимание Ричарда было приковано к экрану перед ним, когда он прокручивал катушку через считывающее устройство. Он нашел 23 июля достаточно быстро, но если бы произошло что-то заслуживающее освещения в печати, это наверняка произошло бы после этой даты. По крайней мере, до тех пор ничто не нарушало счастья семьи на испанском пляже. Он быстро просмотрел новости этого дня, прежде чем перейти к 24-му. Но только 25-го числа он нашел то, что искал. И это потрясло его до глубины души.

Заголовок был "Вырван". А подзаголовок гласил: "Малыша забрали из отеля "Спаниш Холидей". Ричард пробежал голодным взглядом текст статьи:

Семья Брайт из Эссекса сегодня все еще была в шоке после похищения их 20-месячного сына Ричарда из номера в испанском отеле.

Единственными следами, оставленными его похитителями, были окровавленная панда ребенка и размазанный кровавый след, ведущий в холл. Похитители, похоже, сбежали по аварийной лестнице в задней части здания.

Полиция крошечного испанского прибрежного курорта Кадакуа, недалеко от дома художника Сальвадора Дали, отправила образцы крови на анализ. Они надеются, что смогут определить, принадлежала ли кровь похищенному малышу или одному из его похитителей.

Начальник местной полиции Мануэль Санчес сказал: “Мы пока понятия не имеем, почему был похищен ребенок. Требования о выкупе не поступало. Если окажется, что кровь принадлежала маленькому мальчику, тогда, я думаю, нам следует опасаться худшего ”.

Тревога была поднята поздно вечером в четверг, 23-го, когда родители Ричарда вернулись в свой номер после ужина в столовой отеля. Они оставили малыша Ричарда, брата Уильяма и старшую сестру Люси спящими в комнате, уверенные, что дети будут в безопасности, пока они едят.

Для проверки состояния детей каждые пятнадцать минут была нанята служба няни отеля, но на самом деле никто не заглядывал в номер более часа.

Было уже за полночь, когда местная полиция сообщила в районный штаб в Хероне, и прошло еще восемь часов, прежде чем полицейские силы по всей Испании были приведены в боевую готовность. Фотографии похищенного Ричарда были показаны вчера по национальному испанскому телевидению вместе с публичным призывом предоставить информацию. В настоящее время сотрудники следственных органов просматривают десятки сообщений о наблюдениях от Кадиса до Сан-Себастьяна.

Вчера друзья и семья успокаивали обезумевших родителей, Рода и Анджелу. Представитель семьи сказал журналистам: “Мы все еще надеемся, что маленький Ричард вернется к нам. И мы хотели бы обратиться к тем, кто мог похитить его, с просьбой не причинять ему вреда. Оставьте его в безопасном месте и сообщите в полицию ”.

Бывший рыбацкий порт Кадакус расположен на отдаленном полуострове к северу от Барселоны, на побережье Коста-Брава. Рай для писателей и художников, он считается престижным курортом, нетронутым и в значительной степени недостаточно развитым.

Там были фотографии побеленных средиземноморских домов старого порта со вставленным изображением сюрреалиста со странными усами Сальвадора Дали. Снимок пропавшего мальчика, ухмыляющегося в камеру. Ричард долго смотрел на фотографию, на копну светлых кудрей над пухлым круглым лицом. Он видел достаточно фотографий самого себя в этом юном возрасте, чтобы не сомневаться, что именно он был похищенным ребенком.

Он задавался вопросом, были ли странные фрагментированные образы, которые сейчас наводнили его мысли, реальными воспоминаниями или воображаемыми, вызванными шоком, вызванным чтением о его собственном похищении. Ему показалось, что он может вспомнить затемненную комнату, женщину, склонившуюся над его кроваткой, поднимающую его на надежные руки, его ноготь впивается ей в щеку, липкая кровь на его пальцах. Его панда падает на пол. И, затем, из темноты, меня выносят из машины. Шум моря где-то далеко внизу, доносящийся в ночь, наполняющий прохладный воздух своим соленым ароматом.

Значит, его мать на самом деле не была его матерью. И вся эта удушающая любовь, ее мягкая теплая грудь и пахнущий розами одеколон, переполнявшие его чувства, отравлявшие его детство, в конце концов вбили клин между ними. Теперь он понял, что это действительно была какая-то отчаянная попытка расположить его к себе. Как будто каким-то образом он знал правду.

Возможно ли, что он действительно что-то помнил? Что именно эти воспоминания каким-то образом помешали им двоим когда-либо наладить нормальные отношения? Как же она, должно быть, была разочарована им.

Он прокручивал в голове последующие дни. История так и не сошла с первых полос, с предысторией и художественными статьями внутри. Эксперты размышляли о причинах похищения. Все, от торговли белыми рабынями и сексуального насилия до тайной продажи на подпольном рынке усыновления. Похищение по финансовым причинам было исключено, поскольку не было выдвинуто требование выкупа. И в любом случае, Рода Брайта, хотя и успешного бизнесмена из Илфорда, вряд ли можно было назвать богатым.

Там была подробная статья о самой семье Брайт, Роде и Анджеле и их троих детях, но Ричард не мог заставить себя прочитать ее. По крайней мере, пока. На его глазах проходили дни и недели, постепенно история ускользала с первых страниц, рассказ о досадном провале полиции ограничивался все меньшими и меньшими абзацами внутри, пока, наконец, она просто не исчезла. Беспорядки в Северной Ирландии теперь попадали в заголовки газет. Социал-демократическая и лейбористская партия была создана для борьбы за гражданские права католиков в неспокойной провинции.

И вдруг, шесть недель спустя, молодая журналистка из отдела информационных материалов газеты вылетела в Испанию, чтобы взять интервью у Анджелы Брайт. Она все еще была в Кадаку и отказывалась уезжать, пока либо ей не вернут ее ребенка, либо не будет доказано, что он мертв. Кровь, как выяснилось, была не его. Уехать, сказала она журналисту, было бы предательством по отношению к ее сыну. Это означало бы бросить его, признать, что он ушел навсегда. И она просто не могла этого сделать. И вот этот живописный курорт, где проводили свой отпуск взыскательные люди, превратился в тюрьму, в позолоченную клетку, в которой она будет находиться до тех пор, пока либо не найдет своего Ричарда, либо не умрет. Она уже сняла дом и обсуждала с местными властями возможность отдать своих детей в государственную школу.

Тем временем ее муж вернулся в Англию, где его деловые интересы требовали его присутствия.

Там была фотография, на которой она сидела в плетеном кресле, несчастно уставившись в камеру. Ричард очень долго смотрел на нее в ответ. Очевидно, он унаследовал свой цвет лица от матери. Светлые волосы, и даже на черно-белой фотографии он мог видеть, что у нее самые светлые глаза, почти наверняка голубые, как у него. Но она выглядела значительно старше своих тридцати трех лет. Осунувшаяся, затравленная.

Он отвел взгляд, не в силах поддерживать зрительный контакт с этим призраком из своего прошлого, сильно моргая, чтобы разогнать слезы, наполнившие его глаза.

Он встал и отправился на поиски указателя. Теперь, когда он знал, за какой историей он следит, он сможет найти все будущие ссылки и перейти прямо к ним. Как оказалось, их было очень мало. Как быстро мир забыл о страданиях, которые разделял за завтраком, на несколько коротких дней или недель.

Последнее упоминание, которое он смог найти, было в сентябре 1976 года, по случаю его восьмого дня рождения. Какой-то редактор новостей решил, что это годовщина, к которой стоит приурочить статью. Возможно, это был плохой месяц для новостей. И вот репортера отправили взять последующее интервью у Анджелы Брайт, которая все еще находилась в Кадаку. Бесплатный отпуск для журналиста из отдела новостей.

Сьюзен Брайт, как ее теперь знали местные, купила большой дом прямо под церковью, который находился в верхней части города с видом на залив. Старшая из ее оставшихся детей, Люси, только что пошла в среднюю школу. Брат Ричарда, Уильям, все еще ходил в начальную школу. Анджела и Род расстались восемнадцать месяцев назад. Добрая католичка, Анджела отказывалась дать ему развод. Но их браку пришел конец. Он хотел двигаться дальше. А она не смогла этого сделать. Все еще запертая в своей позолоченной клетке, смирившаяся с тем, чтобы провести там остаток своих дней, веря, что ее сын, возможно, мертв, но так и не сумевшая разжать хватку за этот последний клочок надежды, что он, возможно, каким-то образом, где-то все еще жив.

Она молилась за него каждое утро в церкви, всего в нескольких шагах от своей двери, и проводила свои дни в тихом одиночестве за закрытыми ставнями окнами или в прохладной тени своего крошечного, обнесенного стеной сада. На фотографии она, казалось, постарела лет на двадцать.

Там также были фотографии его брата и сестры и короткие интервью с каждым. И Ричард впервые осознал, что он упустил, бегло просматривая все эти предыдущие статьи, что ему, безусловно, стало бы ясно, если бы он прочитал статью о происхождении своей семьи.

Он уставился на экран с необычайным ощущением déj à vu и почувствовал, что снова падает в неизвестность.

Глава двадцать первая

Кагор, ноябрь 2008

Когда они пересекали площадь, Энцо посмотрел вверх, за красный кирпич старого города, на поросшие деревьями холмы, поднимающиеся по всему дальнему берегу реки, выделяясь высокой темной линией на фоне темно-синего зимнего неба. ‘Я собираюсь достать ублюдка’.

Как будто он ничего не говорил, Саймон сказал: ‘У меня рейс из Тулузы в четыре’.

Они вместе, не сговариваясь, прошли через Каор, мимо внушительного Дворца правосудия, где Энцо еще мог предстать перед судом, пересекли оживленный бульвар Гамбетта и вышли на улицу Марешаль Фош, ведущую к площади Жан-Жака Шапу.

Собор стоял в холодной тишине, отбрасывая тень христианского неодобрения на мысли о мести, которые заполняли голову Энцо. Он был так погружен в них, когда они проезжали через город, что не заметил необычно мрачного настроения Саймона.

Саймон всегда был переменчив. В какой-то момент маниакальный экстраверт, спасенный только своим обаянием от последствий разрушительной импульсивности. На другом - маниакально-депрессивный, который в мгновение ока может погрузиться в черный угар, вывести из которого его будет практически невозможно.

Его настроение этим холодным ноябрьским утром, когда бледное солнце отбрасывало длинные тени, протянувшиеся на север через площадь, не было ни маниакальным, ни депрессивным. Он был подавлен, и его дыхание затуманилось в морозном воздухе, когда он говорил.

‘Я в разгаре судебного разбирательства в Оксфорде. Я только добился, чтобы судья согласился на двухдневную приостановку разбирательства, сославшись на чрезвычайную семейную ситуацию’.

Женщина в больших желтых резиновых перчатках укладывала лед вокруг только что выставленной рыбы в рыбном магазине L'Oc é на углу.

‘Ну, по крайней мере, поднимись в квартиру и выпей со мной бокал вина. Я бы не отказался от выпивки’.

‘Нет, мне нужно с тобой поговорить’.

‘Мы можем поговорить в квартире’.

‘наедине’.

Впервые Энцо уловил что-то зловещее в тоне своего друга. Он взглянул на него и увидел тени под его зелеными глазами с оранжевыми крапинками. "Тогда я угощу тебя выпивкой в "Ле Форуме"".

Он провел его мимо сине-белого 2CV с помятым крылом в кафе é на южной стороне площади, напротив крытого рынка в Ла-Галле. Фургон мясника выгружал свежее мясо на улицу под бдительным взглядом эльзасской собаки, владелец которой с дредами сидел на корточках в дверном проеме, выпрашивая милостыню на тротуаре перед ним.

Внутри из кофеварки за барной стойкой из красного кирпича шел пар. Энцо заказал пару бренди, и несколько посетителей пожали ему руку, когда Саймон последовал за ним в подсобку. На телевизионном экране высоко над дверью показывали повтор игры в регби. Они скользнули на кожаные сиденья, чтобы посмотреть друг на друга через кабинку у cheminée . Они оба почувствовали тепло тлеющих дубовых углей, которые наполнили помещение сладким ароматом зимнего древесного дыма.

Они сидели в тишине, пока не принесли бренди, и Энцо почувствовал напряжение Саймона. - Сантé. ’ Он поднес бокал к губам, и ликер обжег ему грудь.

Саймон просто уставился на свой стакан, прежде чем поднять глаза и встретиться с любопытным взглядом своего друга. ‘Ты гребаный идиот, Сорока, ты это знаешь?’

‘Что?’ Энцо был поражен. Это была не пустая насмешка, сделанная наполовину в шутку. Это была искренняя критика, сделанная совершенно серьезно.

‘Раньше ей было лучше’.

- Кто? - спросил я.

‘Кирсти. Когда она с тобой не разговаривала. Когда у вас не было контакта. Тогда никто не пытался ее убить’.

Энзо вздохнул и позволил себе откинуться на спинку сиденья. Так вот к чему все это было. После того, как Энзо и Линда расстались, Саймон поддерживал связь с бывшей Энзо, играя роль суррогатного отца для угрюмой Кирсти. Именно Саймон был там на школьном спортивном дне. Это был Саймон, который пригласил Кирсти и ее мать на праздничный ужин, когда Кирсти закончила школу. Именно Саймон все те годы, когда Энцо не было рядом, внимательно присматривал за дочерью своего отсутствующего друга.

‘Она чуть не умерла в парижских катакомбах. Кто-то только что пытался убить ее в Страсбурге. И почему? Из-за тебя. Из-за твоих дурацких ставок, твоей дурацкой гордости и этого безумного крестового похода по раскрытию каждого нераскрытого дела во Франции. Он сделал паузу. ‘Или, по крайней мере, из-за всех тех, что есть в книге Раффина’. Он был в ударе. ‘Просто чтобы показать миру, какой ты чертовски умный. Энзо Маклауд. Великий ум, великий ученый. Умнее всех остальных. Посмотри на меня, мамочка, я танцую.’

Лицо Энцо загорелось, когда от шока на холодных щеках появился румянец. Он почувствовал себя так, словно его ударили. В обвинении Саймона был купорос, жгучие слова были пропитаны шотландским сарказмом. И он не закончил.

‘Тебя вообще волнует, что ты подвергаешь риску тех самых людей, которых, по твоим словам, любишь?’

Энзо вспомнил, как Саймон был ведущим в школьном дискуссионном обществе. И хотя временами он мог быть вульгарным и сквернословить наравне с остальными, у него был талант выражать свое мнение с предельной ясностью. Что делает его, конечно, идеальным адвокатом. И если он хотел подлить масла в огонь гнева Энцо, то ему это удалось.

‘Не читай мне лекций об отцовстве, Сай. Ты никогда не оставался в отношениях достаточно долго, чтобы ими стать. У тебя больше шансов заняться сексом с девушкой возраста Кирсти, чем беспокоиться о ее благополучии.’

Саймон пристально посмотрел на него в ответ, уязвленный упреком. Возможно, потому, что в этом было больше, чем просто крупица правды. ‘Ты только что ушел от нее’.

‘Не мой выбор’.

‘Конечно, так и было. Ты был тем, кто ушел. Не Кирсти. Она не просила об этом. Теперь она страдает от последствий примирения. И что ты собираешься делать? Ты собираешься преследовать этого парня. Ты собираешься подвергнуть ее еще большей опасности. Тебе просто все равно, не так ли?’

‘Конечно, мне не все равно! Господи Иисусе, чувак! Если я не остановлю этого парня, никто другой не остановит. И теперь, когда я знаю, что он охотится не только за мной, ты не думаешь, что я сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить людей, которых я люблю?’

‘Как? Как ты собираешься это сделать, Сорока? Отправить их на Марс? Стань настоящим. Ты не знаешь, кто этот парень. Ты ничего о нем не знаешь. Но он знает о тебе все. Он мог бы сидеть в этом кафе é а ты бы даже не знал об этом.’

Невольно взгляд Энцо скользнул за пределы кабинки к посетителям, которые курили и пили за другими столиками. Это было правдой. Кроме постоянных посетителей, которых он узнал, он не смог бы сказать, кто были остальные. Молодой человек, открытая на столе перед ним тарелка La Dépêche, потягивал исходящий паром noisette, ,noisette". Он поднял глаза и поймал, что Энцо наблюдает за ним, прежде чем его взгляд смущенно вернулся к своей газете. Мужчина средних лет за стойкой бара был занят оживленной беседой с владельцем. Он был смуглым, мускулистым, с выцветшей татуировкой на правом предплечье. Энзо никогда не видел его раньше. Он заставил себя встретить критический взгляд Саймона. ‘Ничего не случится ни с Кирсти, ни с Софи, ни с кем-либо еще. Я скорее умру, чем позволю этому случиться’. Даже произнося эти слова, он осознал, насколько пустыми они были. И он мог видеть по глазам Саймона, что тот тоже это знал. Как он мог уберечь своих детей от врага, которого он даже не мог видеть?

Саймон слегка наклонился к нему и понизил голос. ‘Просто чтобы ты знал, Энцо ... Если с этой девушкой что-нибудь случится ...’

‘ И что? - спросил я.

Но какой бы ответ ни сорвался с кончика языка Саймона, он остался за поджатыми губами. Он просто встал, не притронувшись к своему бренди, и направился между столиками туда, где холодный солнечный свет косо падал на булыжную мостовую снаружи.

* * *

Энзо забыл, что Раффин был там. Журналист не навестил его в казерне, но Энцо вспомнил, что видел его сумку в комнате Кирсти, когда комиссар Тайяр привел его в квартиру, чтобы найти письмо доктора. Он не был особенно рад видеть его. И едва успел подумать, почему неодобрение Саймона не распространялось на отношения Кирсти с Раффином, как на него набросилась толпа девушек. Они по очереди обнимали и целовали его и все вместе волновались и суетились. Энцо заметил, что Раффин наблюдает за ним с легкой сардонической улыбкой. Старый мудрец, окруженный своими обожающими помощниками.

Он тоже был удивлен, увидев Николь. ‘Где ты остановилась?’ он спросил ее.

‘Она делится со мной’. Что-то в тоне Софи выдавало определенное недовольство. ‘Где дядя Сай?’

Энцо отвернулся в сторону séjour . ‘Ему пришлось вернуться в Англию’.

Бертран поднялся из-за стола, за которым он изучал бумаги и каталоги. Он крепко пожал Энцо руку. ‘Рад видеть вас снова в стране живых, месье Маклауд’.

Энцо кивнул в сторону бумаг, разбросанных по столу. ‘Что все это значит?’

‘Просто пытаюсь подсчитать, сколько мне нужно занять в банке, чтобы покрыть стоимость нового оборудования’.

‘Сколько?’

‘Много. Я не думаю, что могу позволить себе составить список желаний, поэтому я пытаюсь сократить его ’.

Энцо подошел к своему бюро и вернулся к столу с чековой книжкой. Он сел напротив Бертрана и протянул руку за двумя оценками. ‘Дай мне посмотреть’. Он просмотрел листы, которые передал ему Бертран, затем открыл свою чековую книжку и начал писать.

Бертран озадаченно наблюдал за ним. ‘ Что вы делаете, месье Маклауд? - спросил я.

Энцо вырвал выписанный им чек и протянул его Бертрану. ‘Возьми свой список пожеланий, Бертран. Скажи банку, что тебе не нужен их кредит. Ты сможешь вернуть мне деньги, когда придет страховка.’

Бертран взглянул на чек и покачал головой. ‘Вы не можете себе этого позволить, месье Маклауд’.

‘При всем моем уважении, Бертран, откуда ты знаешь, что я могу себе позволить?’ Он захлопнул свою чековую книжку. ‘Я был в банке и перевел деньги со своего сберегательного счета на свой текущий’.

‘Папа, это все деньги, которые у тебя есть в мире’. Софи уставилась на него, не веря своим ушам.

Энзо улыбнулся. ‘Знаешь, Софи, одна вещь, которая пришла мне в голову, когда я думал, что мне осталось всего несколько месяцев? Каким преступлением было бы умереть с деньгами в банке’.

‘Но ты не умрешь сейчас’.

‘Мы все когда-нибудь умрем, Соф. И, в любом случае, я ожидаю, что Бертран вернет мне деньги до этого. Так что не волнуйся, твое наследство в безопасности. Или, по крайней мере, то, что от него останется после того, как французское правительство заберет свой фунт мяса.’

‘О, папа!’ она сердито посмотрела на него.

Бертран стоял, все еще застыв, с чеком в руке. ‘Я не могу принять это, месье Маклауд’.

‘Конечно, ты можешь. И в любом случае, мне нужна ответная услуга, Бертран. Такой вещи, как бесплатный заем, не существует’.

‘Что угодно’.

‘Мне нужно, чтобы ты поехала с нами. Кто-нибудь присмотрит за моими девочками’.

Николь предпочла обеих дочерей, включая себя, не задумываясь, как одну из девочек Энцо . ‘Куда мы идем?’

‘Там кто-то пытается уничтожить меня, Николь. Кто-то, кто сжег дотла спортзал Бертрана, кто пытался убить Кирсти. Тот, кто убил женщину так же, как убил молодого человека в парижской квартире почти семнадцать лет назад.’ Он поднял глаза, чтобы встретиться со взглядом Раффина, и увидел, как журналист нахмурился.

‘ Дело Пьера Ламберта? И когда Энцо кивнул: ‘Откуда ты это знаешь?’

‘М.О. Фирменное убийство. Разорван спинной мозг между третьим и четвертым позвонками. Ошибка, потому что это дает нам отправную точку. Но этот парень по-прежнему безжалостный, хладнокровный убийца, который готов на все, чтобы помешать мне узнать, кто он. Так что никто не в безопасности. Никто из нас. Нет, пока мы не поймаем его. ’ Он обвел взглядом пять пар глаз, устремленных на него. ‘ Нам нужно место, о котором он не знает. Безопасное место. База, откуда мы сможем начать его выслеживать.’

Софи спросила: ‘А как насчет коттеджа Шарлотты в Коррèзе?’

Энзо покачал головой. ‘Он знает обо мне все, Софи. Шарлотта сейчас в Штатах, так что она в безопасности. Но он обязан знать о ней. Значит, он узнает о коттедже. Нам нужно полностью порвать со всеми и везде, кого мы знаем.’

- У тебя есть какое-нибудь место на примете? - спросила Кирсти.

Энзо полез в карман и вытащил сложенный лист гостиничной почтовой бумаги. ‘Вообще-то, да’.

Глава двадцать вторая

Бертран остановил свой фургон на обочине под голыми скелетами платанов перед вокзалом. Энцо придержал дверь, чтобы Николь вышла, и с тревогой посмотрел через улицу.

В офисе проката автомобилей Hertz было двое мужчин, склонившихся над стойкой, намереваясь подписать документы. Винный дом Каор казался пустынным. Мужчина сидел и читал газету в слабых лучах зимнего солнца возле бара пивного ресторана "Мельхиор" . Он совсем не походил ни на Кирсти, ни на описание Ксавье мужчины с отсутствующей мочкой уха. Но это не имело значения. Человек, которого Кирсти видела в Страсбурге, не обязательно был убийцей. И убийца уже нанял кого-то на роль онколога Энцо. У них не было возможности узнать, кто еще мог быть у него на службе.

Софи наклонилась, чтобы поцеловать отца и сжать его руку. ‘Береги себя", - прошептала она. Только разделившись, они могли надеяться избавиться от кого-либо, у кого есть поручение о наблюдении. Раффин уже уехал на арендованной машине с Кирсти.

Энцо захлопнул дверцу, и Бертран завел двигатель, нажимая на клаксон, прежде чем тронуться с места, и ускоряясь вверх по крутому склону обсаженной деревьями авеню Шарля де Фрейсине.

Николь нервно сжимала свой чемодан. Он был, как всегда, огромен и набит до отказа. Энзо понятия не имел, что она брала с собой в путешествия, но ее саквояж неизменно оказывался слишком тяжелым, чтобы она могла его поднять. Он был рад видеть, что она впервые вложила деньги в футляр с колесиками, и предложил взять его у нее, не опасаясь, что диск соскользнет. ‘Ты думаешь, он наблюдает?’ - спросила она тихим голосом, стараясь не шевелить губами.

‘Наверное, нет, Николь. Но даже если это так, я сомневаюсь, что он умеет читать по губам’.

Он покатил ее чемодан по летному полю, и двери открылись, пропуская их в главный вестибюль. Он был переполнен пассажирами, ожидавшими скорого прибытия поезда на Париж. Остальные собрались, чтобы поприветствовать друзей и семью, направляющихся из Тулузы. Пройдя еще через несколько раздвижных дверей, они встали в очередь в billetterie, пока их не пропустили к гишету . Девушка за стеклом устало произнесла бонжур . Энцо сунул ей листок бумаги с кодом и деталями бронирования, которое они сделали через Интернет всего час назад.

Девушка взглянула на два лица, наблюдавшие за ней через окно. ‘Только один билет?’

Энцо кивнул. ‘Только один’.

Матричный принтер загудел и выплюнул его. Девушка сунула его под стекло. ‘Bonne journée .’

Они прошли обратно в вестибюль, и Энцо устроил экстравагантное шоу, проверив единственный билет, который лежал у двери на платформу, а затем демонстративно вручил его Николь. Сообщение было бы понятно любому, кто смотрит. Путешествовала только Николь. Энцо спустил ее чемодан вниз по лестнице в подземный переход, а затем снова поднялся на платформу, где они стояли, дрожа от холодного ветра, который дул вдоль железнодорожных путей с севера.

‘ Мне страшно, месье Маклауд, ’ прошептала Николь. Ее глаза метались взад и вперед по набережной, перебегая с лица на лицо, оценивая каждого как потенциального убийцу, исключая кого-то, а кого-то нет. ‘Ты действительно думаешь, что он может быть здесь?’

‘Невозможно знать, Николь. Именно поэтому мы не собираемся рисковать’.

Звон SNCF эхом разнесся высоко среди стальных балок крутой стеклянной крыши, и голос предупредил пассажиров отойти от края платформы. Парижский поезд из Тулузы прибудет всего через несколько минут. Энцо посмотрел на юг и увидел вдали поезд, сворачивающий за поворот.

Когда, наконец, он застонал и заскрипел, останавливаясь, двери распахнулись по всей его длине, и пассажиры хлынули наружу, чтобы побороться за место с теми, кто стоял в очереди, чтобы попасть внутрь, - слияние противоречивых интересов. Энзо подождал, пока остальные впереди них заберутся в поезд, прежде чем он поднял чемодан Николь до уровня груди, чтобы протолкнуть его через дверь. От усилия он вспотел, крошечные капельки пота сразу же стали холодными, образовавшись вокруг его глаз. Николь обняла его и расцеловала в обе щеки. ‘До свидания, месье Маклауд. Энзо почти мог поверить, что в ее глазах были слезы.

Он отступил назад, когда она поднялась на борт и захлопнула дверь, а затем пошел вдоль платформы, следуя за ее продвижением по вагону, пока она не нашла свое место. Она села у окна и прижалась к нему лбом, глядя на него сверху вниз с беспокойством. Она слегка помахала рукой. Энцо помахал в ответ, и когда толпа поредела, поглощенная лестницей, ведущей вниз, к подземному переходу, охранник поднял руку и резко дунул в свой свисток.

Хлопнуло еще несколько дверей, поезд дернулся, вздохнул и начал свое медленное движение от станции. Энзо шел рядом с ним, махая Николь, когда тот набирал скорость, пока он не смог бы поспевать за ним только бегом. Он взглянул на платформу. Теперь в нем оставалась всего горстка людей, и он схватился за дверную ручку, когда он проезжал мимо, побежал с ней и широко распахнул дверь. Он услышал крики охранника где-то позади себя. Если бы он не рассчитал время своего прыжка, у него были бы серьезные неприятности.

Он взлетел и почувствовал, что летит по воздуху, зависнув, казалось, на целую вечность на повороте двери, прежде чем его ноги нащупали ступеньки, и он вскарабкался в поезд. Когда он высунулся, чтобы закрыть дверь, он еще раз оглянулся вдоль платформы. Больше никто не пытался запрыгнуть на борт движущегося поезда, и он был уверен, что если кто-то и следил за ним, то они только что потеряли его. Дверь захлопнулась, а он стоял, тяжело дыша, прижавшись спиной к стене. Он был слишком чертовски стар для этого.

Николь наблюдала за ним, когда дверь вагона открылась, и он, пошатываясь, пошел по центральному проходу. Она еще раз обняла его. ‘Я так боялась, что вы сломаете себе шею, месье Маклауд’.

‘Да, ну, это именно то, что случится со мной, если мы позволим этому парню подойти слишком близко’. Он плюхнулся на сиденье рядом с ней и взглянул на часы. Через час они будут в Суйяке и снова встретятся с Бертраном и Софи. Он поднял глаза и увидел кондуктора, приближающегося из дальнего конца вагона. Он вздохнул. Более насущной проблемой должна была стать попытка объяснить, почему у него не было билета.

Глава Двадцать третья

Послеполуденный солнечный свет окрашивал желтым пейзаж, который находился где-то между осенью и зимой. Деревья, цепляющиеся за склоны холмов, которые возвышались вокруг них, сохранили большую часть своей листвы, цвета поздней осени - красновато-коричневый и охристый, размазанный по зелени.

Когда солнце опустилось ниже, долины погрузились в глубокую тень, в то время как скалистые вулканические выступы, которые нарушали краснеющий горизонт, светились оранжевым в последних лучах солнца. Ручьи и речки, которые прорезают и извилисто прокладывают себе путь через них, похожи на посеребренные розовые ленты. Холодный, чистый горный воздух делает все увеличенным до предельно четкого фокуса.

Мотор фургона Бертрана натужно урчал, когда они продолжали подниматься, оставляя под собой сочные пастбища юго-западной Франции и переходя к каменистым пустошам центрального плато страны. Энцо почти чувствовал нетерпение Раффина в машине позади. Дорога теперь поднималась более круто, и их продвижение замедлилось с тех пор, как они покинули Орийяк. С приближением ночи температура быстро падала. Даже в потоке горячего воздуха из системы отопления фургона они чувствовали, как холод пробирается к их ногам.

Николь сидела впереди, между Софи и Бертраном, карта лежала у нее на коленях. Энцо и Кирсти сидели сзади, наблюдая за меняющимся пейзажем, который разворачивался позади них, освещенный эффектным закатом. Николь вглядывалась в сгущающийся мрак, в который теперь едва проникали их фары. ‘Прямо впереди должен быть поворот налево. Я думаю, на нем будет указатель’. Хвойные деревья карабкались по склонам вокруг них, и ночь, казалось, опустилась внезапно, как плащ тьмы, опускающийся на землю. ‘Вот оно!’

На указателе загорелись их фары. Miramont 4 . Бертран переключился на вторую передачу и вырулил на узкую однопутную дорогу. Возникнут проблемы, если они встретят другую машину на следующих четырех километрах.

Они продолжали карабкаться сквозь деревья в течение нескольких минут, прежде чем внезапно дорога сделала крутой поворот, и они вышли на высокое плато, залитое неожиданным лунным светом. Далеко на западе небо все еще светилось темно-красным. Над ними оно уже было усыпано звездами, сверкающими, как иней. Затем дорога шла по прямой на протяжении двух километров или больше, прежде чем начать медленный спуск через складки скал и неухоженные пастбища в неглубокую, поросшую деревьями долину, и они увидели огни Мирамонта, приветственно мерцающие в сгущающейся ночи.

Хотя школа и церковь были освещены прожекторами, в деревне не было никаких признаков жизни. Гранитные коттеджи, прижавшиеся друг к другу под крутыми оверньскими крышами из лазов, выточенных вручную из камня, с уже закрытыми ставнями, защищающими от холода и ночи. К утру вода в фонтане перед церковью замерзнет.

‘Она сказала, что это был правый поворот в начале деревни’. Энцо наклонился вперед сзади, затем указал. ‘Вот, я думаю, это оно’. А на другой стороне бесплодного зимнего поля, в окружении высоких деревьев, стоял большой квадратный дом, из его высоких арочных окон в ночь лился свет. Они миновали бассейн, закрытый на зиму, и голубятню с двухъярусной крышей, прежде чем остановиться перед каменными ступенями, ведущими к входной двери с обеих сторон от нее. Раффин притормозил позади них, и все они с трудом выбрались на усыпанную галькой подъездную дорожку. Сады уходили вниз, к стене, а за ней - поле. И огни далекой деревни струились к ним по ее невозделанным, изрытым бороздами рядам.

Открылась входная дверь, бросив свет на выщербленную террасу, и Анна вышла, чтобы опереться руками о кованые железные перила. Она улыбнулась повернутым к ней лицам и нашла Энцо.

‘Рада, что ты смог приехать", - сказала она. Она приподняла бровь. ‘Надеюсь, у меня достаточно комнат’.

* * *

Ее дыхание клубилось в холодном ночном воздухе. ‘Должна признаться, я действительно не ожидала увидеть тебя снова’. Она взглянула на него в желтом свете уличных фонарей на пустынной главной улице этой деревни-призрака. Единственный признак жизни исходил из-за запотевших окон ресторана Bar Tabac, Chez Milou . Они могли слышать смеющиеся голоса внутри.

Энзо знал, что им нужно поговорить, и предложил прогуляться куда-нибудь подальше от дома. Она закуталась в зимнее пальто и шарф и взяла его под руку, чтобы согреться. Он взглянул на нее сейчас и увидел огоньки в ее угольно-темных глазах, и вспомнил, какой привлекательной она была. Он вспомнил также прикосновение ее кожи, крепкое, подтянутое тело спортсменки. Он занимался с ней любовью, умирающий мужчина, отчаянно нуждающийся в утешении. Теперь, когда его смертный приговор был отменен, он обнаружил, что хочет заняться с ней любовью снова. На этот раз медленно, уверенно и нежно, зная, что завтра всегда может подождать. Он улыбнулся. ‘Я был убежден в этом’.

Она наклонила голову и вопросительно посмотрела на него. ‘В тебе есть что-то другое, Энцо. Трудно определить. Когда мы встретились в Страсбурге, ты казался человеком с грузом всего мира на плечах. Но теперь ты кажешься…Я не знаю... менее обремененным.’

‘Когда мы встретились в Страсбурге, мне оставалось жить три месяца, Анна. Теперь у меня столько же времени, сколько у любого другого мужчины. Каким бы долгим это ни было’.

Она нахмурилась, и он рассмеялся.

‘Возможно, когда-нибудь я расскажу тебе об этом. Но прямо сейчас я должен объяснить тебе, почему мы здесь. Это было не то, что я мог сказать тебе по телефону. И если ты хочешь, чтобы мы ушли, тогда мы отправимся первым делом утром.’

Она крепче сжала его руку. ‘Почему я должна хотеть, чтобы ты ушел? Даже если ты не будешь принадлежать только мне, я не собираюсь тебя прогонять. Здесь, наверху, начинало становиться довольно одиноко. Это почти как снова обрести семью.’

Они проехали мимо мэрии с ее французскими и европейскими флагами и потрепанной доской объявлений, и он рассказал ей все. О его прошлом в криминалистике в Шотландии до приезда во Францию преподавать биологию в Тулузе. О раскрытии нераскрытых дел в книге Раффина "нераскрытые убийства". О том, как один из убийц пытался остановить его любым доступным ему способом. Покушение на жизнь его дочери, поджог спортзала Бертрана, убийство невинной женщины, чтобы выставить Энцо главным подозреваемым.

Она слушала в задумчивом молчании, и когда он взглянул на нее, ему показалось, что она слегка побледнела. По его словам, им нужно место, где они были бы в безопасности от убийцы. Откуда они могли выяснить, кто он такой и как они могли его поймать.

Когда он закончил, они некоторое время шли молча. Мимо трех этажей освещенной школы до конца деревни, где, наконец, она остановилась и посмотрела через вспаханное поле на огни дома. Они могли видеть, как Бертран поднимает чемодан Николь по ступенькам к двери. Она внезапно повернулась к Энцо. ‘Это довольно пугающая штука’.

‘Если ты хочешь, чтобы мы уехали, я пойму. Но если мы останемся, мы заплатим за наше содержание. А дети будут делать то, что нужно по дому’.

Она поджала губы, погрузившись в минутную задумчивость. ‘И если бы у тебя не было здесь, куда бы ты еще пошел?’

Он пожал плечами. ‘Я не знаю. Думаю, мы бы нашли где-нибудь отель’.

Она посмотрела ему прямо в глаза. ‘Я ничего не знаю о тебе, Энцо. На самом деле нет’.

Он печально улыбнулся. ‘Но ты позволишь нам остаться хотя бы на ночь?’

Она долго колебалась. ‘ Ты можешь оставаться, сколько захочешь. Той ночью в Страсбурге я тогда ничего о тебе не знала. Мы были совершенно незнакомы. Но ты заставил меня почувствовать…Я не знаю... как-то безопасно. Ты все еще веришь. И если я могу предложить тебе безопасность взамен ...’ Она протянула руку и взяла его лицо в ладони, а он положил свое ей на талию и наклонился вперед, чтобы поцеловать ее. Мягкий, нежный поцелуй в прохладные губы. Затем он взял ее на руки и держал так. ‘Спасибо тебе, Анна’.

Он почувствовал ее мягкое дыхание у своего уха. ‘Вы уверены, что ваша дочь не будет ревновать меня? Похоже, она не очень обрадовалась, обнаружив меня в вашей комнате в Страсбурге’.

‘Дочери, множественное число’, - сказал Энцо. ‘И поскольку я не имею права голоса в их личной жизни, я не понимаю, почему они должны иметь право голоса в моей’.

* * *

‘ Связь на одну ночь? Софи недоверчиво посмотрела на Кирсти.

‘Ну, это просто типично", - сказала Николь, и сестры повернулись, чтобы посмотреть на нее. Она покраснела от смущения и отступила назад. ‘Ну, я имею в виду, когда твой отец рядом, кажется, что женщина никогда не бывает слишком далеко’.

Софи снова повернулась к Кирсти. ‘ Кто-то только что пытался тебя убить, и он подцепил женщину в баре?’

Они находились в гостиной, обшитой деревянными панелями, с двойными дверями, выходящими в длинный коридор, вымощенный каменными плитами. Прямо напротив были распахнуты двери огромной кухни, и от плиты Raeburn, установленной в оригинальном исполнении cheminée, исходили приятные запахи. В séjour в мраморном камине, уставленном украшениями и подсвечниками, горел огонь. Комната была заполнена большими удобными диванами и креслами, на стенах висели мириады картин с размытыми акварельными пейзажами чужой страны.

Кирсти ссутулилась в кресле, впервые за несколько дней расслабившись, и почувствовала вину за то, что выдала тайну своего отца. ‘Я думаю, у него были другие мысли на уме. В конце концов, он думал, что умирает.’

Но Софи не собиралась быть такой снисходительной. ‘Итак, его ответом было уйти и провести ночь с кем-то, кого он не знает’.

‘Оставь его в покое’. Бертран присел на диван рядом с Софи. ‘Единственная причина, по которой нам есть где остановиться, это то, что он встретил эту женщину в Страсбурге’.

‘И мы знаем о ней не больше, чем он!’ Софи была в ярости. ‘Что вы думаете, месье Раффин?’

Все они повернулись к Раффину, который сидел за маленьким столиком у окна с включенным ноутбуком и открытой книгой рядом с ним. Он поднял глаза, когда услышал свое имя. ‘Что?’

‘ Не бери в голову, Роджер, это не важно. ’ Кирсти пренебрежительно махнула рукой и повернулась к сестре. ‘ Оставь это, Софи, пожалуйста. Теперь мы здесь. Нравится она нам или нет, но она дала нам крышу над головой, когда нам больше некуда было идти.’

‘Как ты думаешь, как много она знает о том, что нужно делать?’ Сказал Бертран.

‘Думаю, ровно столько, сколько папа говорит ей прямо сейчас’. Кирсти провела длинными пальцами по шелковистым волосам. "Хотя, сколько это, кто знает?" Слишком много всего сваливается на кого-то ни с того ни с сего. Особенно на того, кого ты знаешь всего одну ночь.’

Они услышали звук открывающейся входной двери и выжидающе повернулись к холлу. Энцо и Анна принесли с собой холод, их продрогшие лица порозовели в теплом воздухе. Анна неловко улыбнулась. Неловкое молчание дало понять, что она и Энцо почти наверняка были темой разговора.

Она сказала: ‘У меня на плите разогревается тушеное мясо. Должно хватить, чтобы накормить нас всех. Но сначала нам лучше разобраться со спальными местами. Здесь всего пять спален’.

Еще несколько мгновений неловкого молчания нарушила Софи. ‘Мы с Бертраном поделимся", - смело сказала она, провоцируя отца возразить ей. Энцо придержал язык. ‘И Кирсти, и Роджер’.

Роджер оторвал взгляд от своего компьютера и поймал свирепый взгляд Энцо, обращенный в его сторону.

‘ Хорошо, ’ сказала Анна. ‘ Тогда это решает любые проблемы. Энзо и... ’ она повернулась к Николь, ‘... юная леди, могут занять по комнате каждый.

Энцо был уязвлен. Он представлял, что они с Анной будут делиться, как и все остальные в комнате. Никто не хотел встречаться с ним взглядом. Чтобы скрыть свое смущение, он сказал: ‘Тогда нам лучше устроиться и что-нибудь поесть. Я бы хотел, чтобы Роджер сегодня вечером проинформировал всех о деле Пьера Ламберта’.

Глава Двадцать четвертая

‘Дело вот в чем", - сказал Энцо. "Если он так стремится помешать мне расследовать это преступление, он должен верить, что во всех старых уликах есть что-то, что может привести к нему. И он думает, что я найду это.’

Остатки ужина были разбросаны по длинному обеденному столу. Циветта де санглиер, тушеное мясо дикого кабана, было сытным и вкусным, подавалось с дымящимся молодым картофелем и фасолью с чесноком. Они расправились с тремя бутылками вина, и Энцо с Роджером потягивали коньяк, запивая его кофе.

Дубовые двери вели на кухню, а французские окна выходили на то, что летом было бы тенистой террасой с видом на поля. На дальней стене висела картина маслом, изображающая сцену английской охоты. Выдвижная лампа была спущена с потолка, так что стол был ярко освещен, но лица вокруг него были наполовину в тени.

Анна сидела на противоположном конце от Энцо, и он издали наблюдал, как Раффин непринужденно болтал с ней, используя всю силу своего обаяния. Он также заметил, как внимание Раффина вывело Кирсти из равновесия. Ему было интересно, что она вообще в нем нашла. Он был человеком, одержимым собственным имиджем, убежденным в собственном интеллекте. И хотя он обладал определенной харизмой, было ощущение, что его обаяние было чем-то, что он мог выключать и включать по своему желанию. Что это была фальшивка, фейк, который не смог отразить настоящего Раффина. Кто бы это ни был. Энцо, конечно, понятия не имел, и задавался вопросом, удалось ли его дочери каким-то образом найти что-то более существенное под маской. Но он сомневался в этом и вспомнил, как кто-то однажды сказал о поверхностном знакомом: Соскреби этот поверхностный лоск, и что ты найдешь? Еще больше лоска. Энзо подозревал, что за образом, который журналист представил миру, скрывалось нечто более зловещее. Что-то темное, как однажды сказала ему Шарлотта. Что-то, что вы могли бы обнаружить, скрываясь под камнем. Несмотря на все ее двадцать восемь лет, Энцо боялся, что жизненный опыт Кирсти ограничен, а ее интерпретация этого наивна. Он боялся, что ее отношения с Раффином закончатся только слезами. Ее.

Раффин положил свой ноутбук на стол. Книга, которую он просматривал ранее, была его собственной. Кэш ассасинов . Скрытые убийцы. Он перечитал главу о Ламберте и сверился со своими компьютерными записями для получения дальнейших подробностей. Он посмотрел на Энцо через весь стол. ‘Вы абсолютно убеждены, что это дело Ламберта?’

Энцо сложил руки на столе перед собой. ‘Это было запечатлено для меня тем, что сказал патологоанатом, проводивший вскрытие Одлин Поммеро. Эйч éл èне Тайяр сказал мне, что он описал разъединение третьего и четвертого позвонков в затылочной части как работу настоящего профессионала.’

Раффин кивнул. ‘Те же слова, которые использовал патологоанатом по делу Ламберта’.

‘Это слишком большое совпадение, Роджер. И слишком специфический навык, чтобы быть убийством-подражателем, призванным сбить нас со следа. Итак, давайте предположим, что мы имеем дело с тем, кто убил Ламберта.’ Он развел руки и махнул одной в сторону Раффина. ‘Может быть, вам следует начать с того, что вы расскажете всем факты по делу?’

Раффин обвел взглядом любопытные лица, все повернулись в его сторону, и Энцо почувствовал, как ему нравится быть в центре внимания. Журналист сделал глоток своего бренди. ‘Пьер Ламбер был гомосексуалистом. Мальчик по найму, работающий в квартире в Париже. Но он был не из тех, кого можно встретить на улице. Он назначал встречи по телефону. По словам его друзей, он вел дневник своих встреч и адресную книгу, полную телефонных номеров. Ни то, ни другое так и не было найдено.’

Он сделал паузу, просматривая документ на своем компьютере.

Ходили слухи, что у Ламберта был роман с кем-то из высокопоставленных чиновников. Но этот слух был распространен только среди его друзей и основан на его собственном хвастовстве. Хвастовство, в котором никогда не упоминалось имя или какие-либо другие подробности. Было известно, что он приукрашивал свою жизнь причудливыми преувеличениями. Так что никто на самом деле не знает, сколько в этом было правды. Если таковые имеются. Полиция потратила много времени, проводя эту линию расследования, но безрезультатно.’

За столом воцарилась необычайная тишина, любопытство переросло в восхищение.

‘Он рекламировал свои услуги в рубриках объявлений различных парижских газет и журналов, и хотя, по общему мнению, он никогда не был безработным, его доходов никогда не могло быть достаточно, чтобы объяснить очень большие суммы денег, регулярно перечисляемые на один из его банковских счетов’.

Николь наклонилась к свету. - Какого рода суммы? - спросил я.

Раффин сверился со своими записями. ‘ Разные. От ста тысяч до пятисот тысяч франков.’ Удивительно, как всего за восемь лет стоимость франка отступила в туман истории. Все сидящие за столом произвели подсчеты, переведя франки в евро. Но Раффин озвучил это за них. ‘Это примерно от пятнадцати до семидесяти пяти тысяч евро. Выплаты производились в среднем каждые два месяца, составив за восемнадцать месяцев почти полмиллиона.’

‘Шантаж?’ Спросила Кирсти.

Раффин слегка пожал плечами. ‘ Возможно. Но доказательств этому нет. Если это был шантаж, мы не знаем, кто и почему. Деньги всегда выплачивались наличными на оффшорный счет на острове Джерси на Нормандских островах. И они никогда не декларировались для целей налогообложения.’

Он открыл свою книгу в том месте, которое ранее отметил клочком бумаги, и провел тыльной стороной ладони между страниц, сломав корешок, чтобы сохранить ее открытой. ‘На самом деле мы знаем о нем не так уж много. Я провел небольшое исследование о происхождении его семьи, которое оказалось совершенно ничем не примечательным. Он происходил из семьи рабочего класса в парижском банлие . Его отец умер, когда он был совсем маленьким, и он вырос в семье, которая состояла из его матери, сестры и тети. Так что все его образцы для подражания были женщинами. Он играл в куклы и увлекался играми для девочек со своей старшей сестрой. Такие выдуманные игры, как больница. Он плохо успевал в школе и рано ушел, чтобы выучиться на официанта. Он проработал пару лет в ресторане на Левом берегу, где познакомился со своим первым сутенером и обнаружил, что можно заработать больше денег, используя свою сексуальность. Он знал много людей, но у него было не так много друзей. Судя по всему, он был не очень симпатичным молодым человеком. Ему было двадцать три, когда его убили.’

Он пролистал несколько страниц до следующего маркера.

‘Вот теперь это становится интересным’. Он поднял глаза, легкая улыбка раздвинула уголки его рта. Аудитория была у него как на ладони. Он только что снял довольно дорогую меблированную квартиру к югу от Чайнатауна, в тринадцатом округе . Многоквартирный дом находился на улице Макса Жакоба. Дом был недавно отремонтирован, и его квартира была этажом выше, с видом на парк Келлермана. Он был найден убитым в своем séjour своей уборщицей утром в четверг, 20-го февраля 1992 года. Насколько мог судить патологоанатом, он был мертв около пятнадцати-шестнадцати часов. Что указывает на то, что его смерть наступила где-то накануне днем.’

Энзо сказал: ‘Я еще не изучал дело в деталях, но, насколько я помню из моего первоначального прочтения, это было очень любопытное место преступления’.

Раффин склонил голову в знак согласия. ‘ Так и было. В разных отношениях. Для начала, само убийство. Ламберт, похоже, был наполовину задушен, прежде чем его убийца, наконец, решил сломать ему шею. Маневр, выполненный, по-видимому, с отработанной точностью. Настоящая профессиональная работа, как сказал médecin léсуть.’

‘Что, ’ вставил Энцо, - заставляет задуматься, почему убийца вообще пытался его задушить. Это выглядит очень неопрятно’.

Это был не единственный неопрятный аспект места преступления. Кофейный столик был разбит, очевидно, под общим весом двух упавших на него мужчин. Так что, похоже, там была борьба. Синяки на спине и черепе Ламберта привели патологоанатома к выводу, что убийца был на нем, когда они упали. На ковре были пятна от кофе, разбитая чашка и два блюдца. Вторая была все еще цела. Там была разбитая сахарница, и куски сахара были разбросаны по полу. Оказалось, что мужчины пили кофе вместе перед нападением, что привело полицию к предположению, что жертва знала своего убийцу.’

‘Это довольно смелое предположение, чтобы делать его на основании двух разбитых кофейных чашек’. Именно замечание Бертрана нарушило ход повествования Раффина’.

Раффин поднял палец и помахал им. ‘Нет, там было что-то еще. Но я вернусь к этому через мгновение. Следующий интересный предмет, или, лучше сказать, фрагменты улик, были на кухне. На кухонном столе, рядом с раковиной, следователи нашли маленькую пустую бутылку. Коричневый пузырек с лекарством, в котором были таблетки, большинство из которых были разбросаны по кухонному полу вместе с пластиковой крышкой. Таблетки были рецептурными антигистаминными препаратами короткого действия, известными как терфенадин, продаваемыми под торговой маркой Seldane. Хотя это были лекарства, отпускаемые по рецепту, это была не та бутылка, в которой они были, поэтому на ней не было этикетки. И, что более любопытно, никаких отпечатков пальцев. Совсем никаких.

В раковине был разбитый стеклянный стакан. Один из шести. Остальные пять были найдены в кухонном шкафу. Единственные отпечатки, найденные на нем, принадлежали Ламберту. Теперь вот что...’ Он обвел взглядом восторженные лица, устремленные на него. ‘Антигистаминные препараты, такие как терфенадин, принимались для нейтрализации последствий тяжелых аллергических реакций, таких как сенная лихорадка или аллергия на животных. Но у Ламберта в анамнезе аллергии не было. Нет. Его лечащий врач никогда не прописывал ему антигистаминные препараты.’

‘Значит, они принадлежали убийце", - сказала Софи. ‘У него была аллергическая реакция’.

Раффин наклонил голову таким образом, чтобы поставить под сомнение ее теорию. ‘ Возможно. А может, и нет. Убийство произошло в феврале, так что он не мог страдать от сенной лихорадки. Ламберт не держал кошек или собак, так что это не было аллергией на животных. В квартире не было ничего очевидного, на что он мог бы отреагировать.’

‘Тогда почему он мог рассыпать таблетки по всему месту и оставить пузырек на стойке?’

‘Если бы мы знали это, Софи, мы, вероятно, не сидели бы здесь сегодня вечером’.

Бертран сказал: "Вы сказали, что была какая-то другая причина, по которой полиция решила, что Ламберт знал своего убийцу’.

Раффин кивнул. ‘ Да. Вероятно, это самая загадочная и дразнящая улика во всем деле. Шестнадцать лет назад люди все еще пользовались телефонными автоответчиками, которые записывали сообщения на кассеты. На кассете автоответчика Ламберта полиция обнаружила то, что, по-видимому, было случайно записанным разговором. Аппарат был настроен на ответ после четырех гудков. Ламберт, должно быть, снял трубку в тот же момент, когда включился автоответчик, не подозревая, что он это сделал. Весь разговор был записан. Он вздохнул. "К сожалению, это был очень короткий разговор. Имена не назывались. Звонивший был мужчиной и договорился о встрече с Ламбертом в его квартире в три часа дня на следующий день. В день убийства. Довольно точно совпадает со временем смерти, установленным патологоанатомом.’

‘Другими словами, тот, кто сделал этот телефонный звонок, был убийцей", - сказал Бертран.

‘ Так решила полиция. Проблема в том, что это ни к чему их не привело. В разговоре не было ничего, что дало бы хоть малейший намек на личность звонившего. Весь разговор длился всего около сорока секунд. Очень неприятно. Они могли слышать голос убийцы, но понятия не имели, кто он такой.’

‘Или почему они встречались?’ Энзо прочитал текст звонка несколько месяцев назад, но не мог вспомнить его точную природу.

‘Нет. просто им нужно было поговорить’.

Мозг Энзо работал сверхурочно. ‘Напомни мне. Отпечатков пальцев не нашли, не так ли?’

‘Никаких. По крайней мере, ничего, что могло бы пригодиться. Конечно, Ламберта. Его пылесос. Несколько частичных отпечатков, которые совпадают с предыдущими арендаторами. Несколько других неизвестного происхождения, которые ничему не соответствовали в полицейской базе данных. В значительной степени предполагалось, что убийца был в перчатках. Отсутствие отпечатков на бутылочке с лекарством. Или на разбитом стекле в раковине. На кофейных чашках, блюдцах и сахарнице были обнаружены отпечатки только Ламберта. И патологоанатом в своем отчете сказал, что форма синяка от пальцев на шее Ламберта соответствовала тому, что нападавший был в перчатке.

‘Очень странно, ’ сказал Энцо, ‘ что ты сидишь и пьешь кофе в чьем-то доме в перчатках. И потом, на бутылочке с лекарством, если она принадлежала ему, ни этикетки, ни отпечатков пальцев.’

‘Он был очень осторожен", - сказала Николь.

На самом деле, настолько осторожен, что мог прийти в квартиру Ламберта только с одним намерением. Убить его. Настолько осторожен, что носил лекарство в бутылочке без маркировки. Затем был настолько неосторожен, что оставил его лежать на кухонном столе. Что заставляет меня думать, что Софи, возможно, была права. Что у него была аллергическая реакция на что-то и он потерял контроль. Рассыпаю таблетки, разбиваю стакан.’

‘Реакция на что?’ Сказал Раффин.

‘Я не знаю. Нам придется вернуться ко всем старым уликам. Есть ли какой-нибудь способ получить к ним доступ?’

‘Возможно. Первый следователь сейчас на пенсии. Но когда я разговаривал с ним, у меня сложилось впечатление, что это все еще продолжается. Незаконченное дело. Вы знаете, одно из тех нераскрытых дел, которые мешают в остальном выдающейся карьере. Я думаю, мы могли бы рассчитывать на его помощь.’

Энзо думал об этом. 1992 год. Это было очень давно. К настоящему времени след уже довольно остыл. Но там должно что-то быть. Чего-то боится убийца. И мы не должны забывать, что он оставил более свежий след. Описание Кирсти этого человека на пресс-конференции в Страсбурге и в участке два дня спустя. Мы оба видели его, пусть всего на мгновение, в такси возле квартиры Кирсти. Тот же мужчина, который купил пряди моих волос в Каоре. Он может быть, а может и не быть убийцей. Но, по крайней мере, у нас есть лицо.’

‘Два", - сказала Николь, и Энцо улыбнулся.

‘Вы совершенно правы. У нас также есть фальшивый доктор, который сказал мне, что я умираю от рака. Лицо этого человека будет жить в моей памяти очень долго. И он был хорош. Знаешь, убедительный. Как профессионал.’

‘ Ты имеешь в виду, как настоящий доктор?

‘Нет, Николь. Как актер. И если мы что-то и знаем об актерах, так это то, что они выставляют свои лица напоказ. По найму. Кто-то нашел его, чтобы нанять, так что, возможно, мы тоже сможем его найти. Но прежде всего, я думаю, нам нужно съездить в Париж.’

Кирсти казалась удивленной. ‘Все мы?’

‘Нет, только я и Роджер. В ту минуту, когда мы снова попадаем в кадр, мы становимся мишенями’. Он взглянул на Раффина, который выглядел не очень довольным перспективой сделать себя мишенью. ‘Потому что сейчас я уже в значительной степени убежден в одной вещи’.

Раффин нахмурился. - Что это? - спросил я.

Убийство Ламберта не было случайным актом мести или преступной страстью . Человек, который убил его, действительно был профессионалом. ’

* * *

Он долго стоял снаружи на террасе, опираясь на кованое железо на верхней ступеньке лестницы, все еще подогреваемый своим гневом. То, что этот человек так хладнокровно убил женщину, единственным преступлением которой было то, что она знала Энцо, что он пытался убить Кирсти, но ему только что не удалось, подпитывало чувство возмущения и мести, подобного которому Энцо никогда раньше не испытывал.

Он осознал, как крепко вцепился в перила, и заставил себя расслабиться. Почти полная ноябрьская луна высоко поднялась над деревней, и на полях, словно пыль, оседал иней. Казалось неправильным, что такая прекрасная ночь должна быть испорчена такими низменными чувствами.

Он глубоко вздохнул и отвернулся, открыв дверь и ступив в затемненный холл. Ночник в дальнем конце слабо освещал винтовую лестницу, которая вела на этаж выше. Все остальные легли спать. Анна не сказала ему ничего, кроме беглого bonne nuit . Возможно, она сожалела, что позволила им остаться. И тогда он вспомнил, какой оживленной она была с Раффином во время ужина, и семя ревности зашевелилось глубоко внутри него.

Когда он приблизился к лестнице, он увидел полоску света под дверями, ведущими в кабинет в задней части дома. Кто-то все еще не спал. Он толкнул дверь, и Николь повернулась от стола, придвинутого к дальней стене, с рядом компьютерных мониторов, мерцающих в приглушенном свете настольной лампы.

‘О, привет, месье Маклауд. Я думал, все уже легли спать’.

‘Что ты делаешь, Николь?’ Он засунул руки в карманы и подошел к столу.

‘Это здорово, не правда ли? Все эти компьютерные штучки. Высокоскоростной интернет, цветной лазерный принтер, факс, планшетный сканер. Здесь четыре компьютера и внешний жесткий диск объемом около пятисот гигабайт.’

‘Да, но что ты с ним делаешь?’

‘Анна сказала, что все будет в порядке. Я подключил свой ноутбук к тридцатидюймовому киноэкрану. Я могу перетаскивать файлы назад и вперед между экранами, создавая резервные копии на жестком диске firewire.’ Она сделала паузу, глаза ее сияли. Единственный ребенок, одинокая девочка, выросшая на отдаленной ферме в Авероне, Николь нашла свое предназначение и свой талант в альтернативном, виртуальном мире. ‘Как он выглядел?’

- Кто? - спросил я.

‘Онколог. Актер’.

Энзо закрыл глаза и увидел его так ясно, как будто он был прямо перед ним. И ему стало интересно, имел ли этот человек хоть малейшее представление о том аде, через который он заставил пройти Энзо. ‘У него были короткие темные волосы. Но они были тронуты сединой, отступавшей от висков. Я помню, что подумала, что он красивый мужчина. У него были голубые глаза, темно-синие, как глубокий океан, отражающий голубое небо. Квадратное лицо. Загорелый. Мясистые губы. Я бы сказал, что ему было немного за сорок. Довольно высокий. Не такой высокий, как я, но хорошо сложенный. Когда я думаю об этом сейчас, он казался не совсем удобным в своем костюме и галстуке. Наверное, я думала, что его беспокойство было из-за меня. Из-за того, что он должен был мне сказать. Но, оглядываясь назад, костюм, вероятно, не был его естественной средой обитания. Если бы вы выбрали его на роль в фильме, он вполне мог бы сыграть военного или героя боевика.’ Он снова открыл глаза и обнаружил, что Николь пристально смотрит на него.

‘Если его можно найти, месье Маклауд, я найду его’.

‘ Как? - спросил я.

‘Я начну с Интернета. Я уже погуглил acteurs и France . В Интернете есть множество актерских агентств и каталогов, и большинство из них содержат фотографии. С описанием, подобным тому, которое вы мне дали, я смогу довольно быстро сузить круг подозреваемых.’

Глава двадцать пятая

Он не был уверен, как долго он спал. На самом деле, он не был уверен, что вообще спал. Он был в большой комнате в передней части дома, с видом на деревню. Он оставил ставни открытыми, и высокие окна отбрасывали продолговатые арки лунного света на полированные деревянные полы, устланные китайскими коврами. Свет держал его демонов в страхе, но его разум пребывал в беспокойном состоянии, которое неопределенно колебалось где-то между сном и сознанием.

Он слышал ночные звуки. В доме, как и во всех старых домах, были свои характерные звуки. Звуки, которые со временем вы перестали бы слышать. Треск труб центрального отопления по мере их остывания. Глубокий скрип в крыше, когда каменные плитки сжимались, оказывая давление на дуб, к которому они были прибиты. Шуршание полевых мышей, ищущих укрытия от низких температур среди обломков между толстыми каменными стенами. Снаружи сова на деревьях обменивалась уханьем с другой совой где-то по ту сторону долины.

Он лежал на спине, пытаясь не думать, с полузакрытыми глазами, наполовину сфокусированными на трещине в потолке, когда за дверью скрипнула половица. Как звук шагов по мокрому снегу. Он приподнялся на локте, полностью проснувшись, и уставился на дверь, когда она открылась, впуская полоску света из коридора. Тень фигуры скользнула в его комнату и проплыла в лунном свете, как призрак, пока он не увидел завесу темных волос, рассыпавшихся по ее плечам, когда она позволила халату соскользнуть на пол. Шелест шелка на гладкой коже.

Черные глаза нашли его в темноте. Он сказал: ‘Я думал...’

‘Ш-ш-ш". - Она приложила палец к его губам. ‘Таким образом, никому не придется стесняться того, как мы спим. Особенно твоим девочкам’.

Что-то в ее осмотрительности, ее заботе о его дочерях тронуло его, и он почувствовал волну нежности к ней. Когда она склонилась над ним, он обхватил ее голову руками и поцеловал.

* * *

Он хотел заниматься с ней любовью медленно, уверенно. Медленные руки, ровные удары. Но в конце концов он быстро поглотил ее, проглотив почти за один укус. Теперь они лежали, задыхаясь от напряжения, бок о бок, влажные простыни обвивали измученные тела, холодный воздух обжигал кожу.

Он понятия не имел, как долго они так оставались, остывая от падающей температуры в спальне. Он уже дрейфовал в каком-то преисподнем, когда почувствовал ее губы на своем лице, мягкий, нежный поцелуй, а затем она потянулась, чтобы укрыть их обоих одеялом. Ему показалось, что он услышал ее шепот: ‘Мне нравится заниматься с тобой любовью’. Эхо Страсбурга. Но он не был уверен.

* * *

Ему казалось, что он проспал несколько часов. Но когда он проснулся, все еще было кромешно темно. Луна опустилась в небе и теперь отбрасывала свой свет на стену над кроватью. Когда он пришел в себя, в тишине он услышал ее дыхание. Не медленный, устойчивый ритм сна. Более неглубокий, более быстрый ритм нетерпеливого сознания. Он лежал лицом вниз и перекатился на бок, чтобы увидеть, что она лежит на спине, уставившись широко раскрытыми глазами в потолок. Он протянул руку, чтобы коснуться ее лица, и она повернулась к нему.

Он спросил: ‘Что случилось?’

‘Ничего. Я не могу уснуть, вот и все’.

‘Почему?’

‘Просто...все. Ты звонишь ни с того ни с сего. Приезжаешь со своей семьей и друзьями на буксире. Вся эта невероятная история. Я не могу перестать думать об этом ’.

‘Мне очень жаль’.

‘Не будь. Дело не только в тебе. У меня в голове тоже есть другие мысли’.

‘Какого рода вещи?’

‘О, ты знаешь, такого рода вещи, которые не дают мне уснуть другими ночами’.

‘У всех нас есть свои демоны’.

‘ Да, хотим. ’ Она улыбнулась. Затем снова отвернулась, чтобы посмотреть в потолок.

‘Я понятия не имею, какие у тебя’.

‘Это потому, что я тебе не сказал’.

Он посмотрел на ее профиль, освещенный лунным светом, и подумал, как его холодный, бесцветный свет старит ее, погружая глаза в тень. ‘Ты почти ничего мне не рассказала’.

Ее рот слегка расширился. Легкая улыбка. ‘Так я более загадочна. Сохраняет тайну живой’.

‘Зимой ты катаешься на лыжах, а летом ныряешь с аквалангом. Однажды ты представлял свою страну на Олимпийских играх. Твои родители живут в Страсбурге. Это примерно вся сумма моих знаний’.

‘Так что еще ты хочешь, чтобы я тебе сказал?’

‘Я не знаю. Это там, где ты вырос? Страсбург?’

Она покачала головой. ‘Нет. Моя мать родом из Страсбурга. Но они переехали туда только после того, как мой отец вышел на пенсию. Я выросла в Лионе’. Она наклонила голову, обнаружив, что он наблюдает за ней. ‘Это действительно то, что ты хотел знать?’

‘В ту ночь, когда мы встретились, ты сказал мне, что никогда не ожидал, что тебе будет сорок и ты будешь одинок’.

‘Кто-нибудь знает?’

‘Почему ты одна, Анна? Ты привлекательная женщина. У тебя еще много жизни впереди’.

Она снова перевела взгляд на потолок и сжала губы, как будто боялась слов, которые могли бы вырваться, если бы она их открыла. Она долго хранила молчание. Когда, наконец, она заговорила, это был очень тихий голос. Чуть громче шепота. ‘Иногда ты оглядываешься на свою жизнь и жалеешь, что не принял других решений. Ты знаешь, важные решения. Карьера важнее личной жизни. Один мужчина важнее другого. А потом мелочи, которые иногда имеют еще большие последствия. Например, решение, что у тебя нет времени ходить по магазинам. Нужно постирать белье, а ты говоришь: иди, не жди меня. Магазины закроются к тому времени, как я закончу здесь. И если бы ты этого не сделал, они могли бы все еще быть живы. Или ты мог бы умереть вместе с ними, и это не имело бы значения.’

Энцо увидел, как слеза скатилась из уголка ее глаза и отразила свет луны. ‘Кто?’

‘Мой муж. Мой маленький мальчик’.

Его голос был приглушенным. - Что случилось? - спросил я.

Она смахнула серебристую слезу со своего лица. ‘Дорожно-транспортное происшествие. Знаешь, о таких вещах все время читаешь и никогда не думаешь о боли тех, кто остался позади. И как это на самом деле никогда не проходит. Вы можете заменить почти все, кроме людей.’

Энцо закрыл глаза и разделил ее боль. ‘Я знаю’.

Но она была погружена в свои воспоминания и скучала по его сочувствию. ‘Я была так полна решимости не заводить детей, пока моя карьера не завершится, что начинать все сначала было слишком поздно. Я вышла замуж за Андра только потому, что от него я забеременела. Но я вроде как любила его, в некотором смысле. Потому что я знала, что он любил меня.’ Она сделала глубокий вдох, и он услышал дрожь в нем. ‘Но теперь все это не имеет значения. Не могу вернуться. Не могу этого отменить. Что угодно из этого.’

‘Ты не слишком стар, чтобы все еще иметь детей’.

‘Физически, может быть. Но в моей голове это время пришло и прошло’. Она повернула к нему голову и выдавила улыбку. ‘В любом случае, держу пари, ты жалеешь, что вообще спрашивал. Загадка интереснее, чем трагедия.’

Он положил руку ей на щеку. ‘ Прости меня, Анна.’

‘О Боже, мы можем сменить тему? Или никто из нас не сможет сегодня уснуть’.

‘Конечно. О чем ты хочешь поговорить?’

‘Я не знаю’. Она закатила глаза, экстравагантно демонстрируя, что думает об этом. ‘Как ты оказался на буксире у этого подонка, Раффин?’

Что застало Энцо врасплох. ‘Он тебе не нравится?’

‘Нет, не хочу’.

"Мне показалось, вы с ним очень хорошо поладили за ужином’.

‘Я был вежлив. Он такой фальшивый, а у меня слишком длинный зуб, чтобы купиться на это дерьмо. Что, черт возьми, Кирсти в нем нашла?’

Ее слова почти в точности повторили его собственную предыдущую мысль. ‘Хотел бы я знать’.

‘По крайней мере, ты забираешь его с собой в Париж’. Она на мгновение задумалась. ‘Когда ты планируешь уехать?’

‘Первым делом завтра’.

Она приподнялась на одном локте и посмотрела на него, половина ее лица была освещена полной луной, другая - в глубокой тени. ‘Ты шутишь. Ты только что пришел’.

‘Моя жизнь приостановлена, Анна, пока я не разберусь с этим. Когда кто-то пытается уничтожить все, что тебе дорого, единственный способ остановить его - схватить его прежде, чем он доберется до тебя’.

Она задумчиво посмотрела на него. ‘Я думала, у меня будет больше времени с тобой. Когда ты вернешься?’

‘Я не знаю’.

Она просунула прохладную руку под одеяло, чтобы нащупать мягкое тепло у него между ног, и он почувствовал, что немедленно откликается на ее прикосновение. ‘Тогда, может быть, нам лучше просто сделать это снова. Дайте себе что-нибудь на память до следующего раза.’

И на этот раз, он знал, он займется с ней любовью так, как собирался раньше. С долгим, медленным жжением, чтобы согреть холодную ночь.

Часть третья

Глава Двадцать шестая

Обычно вы не ожидаете увидеть посетителей, сидящих за столиками на тротуаре в холодный ноябрьский день в Париже, даже под защитным навесом. Но с тех пор, как запрет на курение вступил в силу в начале года, закоренелые табачные наркоманы привыкли сидеть на тротуарах, потягивая noisette и попыхивая сигаретами Gaulloises, сгрудившись за столиками в пальто и шляпах. Франция менялась. Стереотипный француз, постоянно курящий, был вымирающим видом. Буквально.

Энцо и Раффин нашли комиссара в отставке Жан-Мари Мартино на его обычном месте на тротуаре возле кафе "Мори" на улице Лафайет, недалеко от Восточного вокзала. В уголке его рта тлела самокрутка. На столе рядом с ним стоял бокал красного вина, а его лицо было уткнуто в раннее издание "Франс Суар" . Этот стереотипный старый француз, по крайней мере, все еще был жив и брыкался.

Он оторвал нос от газеты, когда они придвинули стулья, чтобы присоединиться к нему. ‘ А, месье Раффин. Он протянул руку. "Прокомментируйте все?’

‘Со мной все в порядке, месье Мартино. Это тот джентльмен, о котором я говорила вам по телефону. Месье Маклеод’.

Мартино протянул Энцо руку. ‘Очень рад, месье. Ваша репутация важнее вас’.

‘Это было бы хорошо или плохо?’

Отставной полицейский усмехнулся. Затем его улыбка исчезла. ‘ Так ты думаешь, что раскроешь дело Ламберта? - спросил я.

‘Только с твоей помощью’.

‘Я десять лет потел над этим, прежде чем наконец сдался. Ненавижу признавать поражение, месье. Но la retraite манил. И мне пора было покончить с этим’. Он сделал последнюю затяжку сигаретой и затушил ее в cendrier . ‘Хотя все еще придирается’. И когда дым потек из уголков его рта, он осушил свой стакан. ‘Ты можешь угостить меня еще одним, если хочешь’.

У него была копна седых волос, зачесанных назад с высокого лба, и необычно голубые глаза. Он был крупным мужчиной, осунувшимся с возрастом. В свое время он был суровым человеком, предположил Энцо. Крепким физически. И все же в нем было что-то мягкое, возможно, отражение чего-то более разумного, чувства человечности, которое, несмотря ни на что, сохранилось в течение всей жизни полицейского. На нем было тяжелое темно-синее пальто, застегнутое почти до шеи, а на сиденье рядом с ним лежала широкополая фетровая шляпа. Энзо заметил, что он носит носки с другим рисунком, и что его ботинки давно потеряли свой блеск. Спереди на его пальто были пятна от еды, и Энцо пришло в голову, что Жан-Мари Мартино был либо вдовцом, либо убежденным холостяком. В любом случае, он был уверен, что старый полицейский жил сам по себе.

Энцо устроился на своем сиденье и с некоторой тревогой посмотрел вдоль тротуара. Он знал, что убийца никак не мог знать, где он находится. Но он чувствовал себя незащищенным здесь, на улицах Парижа. Уязвимым. Раффин заказал три бокала вина и повысил голос, перекрикивая рев уличного движения. ‘Так ты думаешь, что можешь помочь?’

‘Конечно. Что еще мне делать со своим временем? У меня так много проклятых вещей, что я не могу их отдать. Люди говорят, что это проходит быстрее, когда становишься старше. Но с тех пор, как умерла Полетт, каждый день кажется годом. А ночи еще длиннее, особенно когда не можешь уснуть. Сантé. ’ Он поднял свой бокал и сделал глоток вина. ‘ Кроме того, я бы хотел посмотреть, как ты поймаешь этого ублюдка. Знаешь, он все еще преследует меня. Бедный маленький Пьер Ламбер. Забавно, я двадцать лет проработал в отделе убийств и всегда чувствовал своего рода ответственность за жертв. Как будто я был единственным, кто мог представлять их интересы в мире, который они только что покинули. У них не было права голоса в этом, не было способа добиться справедливости. Это была моя работа, и если я потерплю неудачу, я чувствовал, что подведу их.’

Он достал пластиковый кисет для табака и пачку папиросной бумаги "Ризла" и начал сворачивать новую сигарету. ‘В этом году ему исполнилось бы сорок. Может быть, поэтому время тянется. Мне тоже нужно прожить все его потерянные годы. Вместе со всеми остальными. Он покачал головой, снимая по щепотке табака с каждого конца своей сигареты. ‘К сожалению, их было немного’.

Энцо поднял свой бокал и сделал глоток. Вино было холодным и горьким на вкус. Дешевое красное вино. La piquette, как называли его французы. ‘Так почему Ламберт преследует тебя больше, чем другие?’

‘Я полагаю, это был не столько он, сколько его мать.’ Мартино переводил взгляд с одного на другого. ‘Это всегда самое сложное. Разговаривать с близкими. Сообщать новости. Она была бедной душой. Овдовела, когда была совсем молодой женщиной, осталась воспитывать двоих детей с единственной невесткой, которая могла помогать. Работала всю свою жизнь, и в конце концов ей нечем было похвастаться. Ее невестка наконец нашла себе мужчину и ушла. Ее дочь заболела рассеянным склерозом и оказалась в инвалидном кресле. И тут приезжаю я. Посланец из ада, чтобы сообщить ей, что ее сын был убит. Ее мальчик. Единственный во всем мире, кому было не все равно. И поскольку ей пришлось бросить работу, чтобы присматривать за дочерью, он был ее единственным средством поддержки.

Ламберт оставил их обоих, свою мать и сестру. Он сказал им, что собирается перевезти их в хорошую квартиру в городе. Жаль, что он не сделал этого перед смертью. Потому что власти не могли отобрать это у них. Как бы то ни было, его семья не получила ни пенни с его оффшорного счета. Он был арестован в связи с этим делом. Деньги сомнительного происхождения.’

Энцо спросил: "Она знала, откуда у него деньги?’

Мартино грустно улыбнулся и покачал головой. ‘Понятия не имел. Она думала, что ее драгоценный мальчик имеет долю в преуспевающем ресторане. Она понятия не имела, что он гей, не говоря уже о мужчине-проститутке. В каком-то смысле, возможно, для нее было лучше, что дело так и не дошло до суда. Она узнала бы о своем мальчике то, что никогда не хотела бы слышать. И я, конечно, не собирался ей говорить.’

‘ Вы пришли к каким-нибудь выводам о том, кто мог его убить и почему? - спросил я.

Старик покачал головой. ‘Нет. Доказательств было очень мало, а то, что было, оказалось удручающе противоречивым. Хотя с тех пор я много думал об этом. И я полагаю, что если бы я должен был высказать предположение, я бы, вероятно, сказал, что Ламберт шантажировал кого-то и зашел слишком далеко. Но кого бы он ни шантажировал, я не думаю, что это был тот, кто его убил.’

‘Почему бы и нет?’

‘Это было грязное место преступления, месье. И этому у меня нет объяснения. Но убийца Ламберта пришел подготовленным, не оставил отпечатков и убил его способом, который вы или я не знаем, как. Мое лучшее предположение было бы, что его убил профессионал. Кто-то заплатил, чтобы сделать это.’

Энзо и Раффин обменялись взглядами.

‘Но самые продуманные планы мышей и людей потерпели неудачу, как однажды написал ваш соотечественник, и в тот день что-то пошло не так. Все пошло не совсем так, как планировалось’. Он посмотрел на Энцо. ‘Я проверил вас, месье, после звонка Раффина. Вы знаете свое дело’.

Энзо склонил голову в знак признания. ‘Анализ места преступления раньше был моей специальностью’.

‘Тогда, может быть, вы сможете пролить некоторый свет на то, что пошло не так у нашего убийцы. И если вы сможете, то, возможно, у нас будет ключ, чтобы открыть дело’.

Энзо сказал: "Очевидно, место преступления давно исчезло. Но я так понимаю, у полиции все еще есть улики?’

"Заперт в целости и сохранности в греффе’ . Мартино посмотрел на часы и понял, что не закурил сигарету. Он наклонился над горящей спичкой, и дым поднялся венками вокруг его головы. Он поднял глаза. ‘Я все еще пользуюсь некоторым влиянием на набережной Орфевр. Через полчаса ты увидишь все, что у нас было. ’ Он допил вино. ‘ Что дает нам как раз достаточно времени для еще одного бокала.

Глава Двадцать седьмая

Дворец правосудия находился в западной части ÎГородской улицы é, между набережной Орф èВрес и набережной Орлог. Le greffe, хранилище улик, располагалось глубоко в его недрах. Энзо был здесь однажды раньше, когда он нашел улики, которые привели его к пропавшему Жаку Гайяру в сундуке, полном явно не связанных между собой предметов, найденных в парижских катакомбах.

В огромной комнате с высоким потолком ряды картонных коробок были втиснуты на металлические полки, которые тянулись от пола до потолка. Каждая коробка рассказывала историю. Об убийстве, изнасиловании, краже, нападении. Следы десятилетий преступлений. Улики, которые либо оправданы, либо осуждены, отменены или осуждены. А иногда просто сбиты с толку.

Мартино толкнул дверь маленькой комнаты в конце главного зала, и Энцо поставил коробку с надписью Производственный номер 73982/M на простой металлический стол у дальней стены. Комиссар в отставке взглянул на этикетку и узнал свою подпись. Он усмехнулся. ‘Прошло много времени с тех пор, как я подписывал что-нибудь подобное’.

Он снял пальто и шляпу и повесил их на вешалку у двери. Его рубашка была застегнута до самого воротника, но галстука он не носил. Его пиджак был застегнут на одну пуговицу. Двух других не хватало. Он открыл коробку. ‘Et voilà !’

Энзо заглянул в него и почувствовал странное, затаившее дыхание предвкушение. Это было то, от чего убийца так сильно пытался помешать ему когда-либо сделать. В процессе погибли люди и были разрушены жизни. Энцо знал, что здесь было что-то такое, что могло пролить свет на место, которое почти семнадцать лет томилось во тьме. Ему предстояло найти выключатель.

Одну за другой он вытащил все упакованные улики с места преступления, которым была квартира Ламберта. Антигистаминные препараты, теперь снова в их бутылочке. Осколки стекла от разбитого стакана в раковине. Разбитая кофейная чашка и блюдца. Разбитая сахарница и куски сахара. Одежда и нижнее белье жертвы, завернутые в коричневую бумагу. Его рубашка, шерстяной свитер, джинсы, кроссовки. Из всего этого было очевидно, что Ламберт был человеком хрупкого телосложения и ниже среднего роста.

Энцо изучил кассету из телефонного автоответчика в сумке на молнии. ‘Могу я заказать копию этого?’

Мартино пожал плечами. ‘Не понимаю, почему бы и нет’.

Энцо вернулся к сокровищнице улик. Там была коробка с документами. Оригинальные полицейские отчеты. Потрепанный черный блокнот Мартино. Старый полицейский взял его и пролистал ностальгическими пальцами. Корявый почерк, написанный другим человеком в другое время. Наблюдения над жизнью и смертью.

Снимки места преступления, сделанные полицейским фотографом, были вложены в пластиковые пакеты в папке для скрепок. Энцо просмотрел их. Грубые цвета при ярком освещении. Мертвый мужчина, лежащий среди обломков борьбы, его голова повернута под невозможным углом, на лице застыло удивление.

Энцо был потрясен тем, каким он был хрупким. В нем было что-то хрупкое. Привлекательный молодой человек, чья жизнь и смерть были определены его сексуальностью. У него были тонкие черты лица с полными, почти чувственными губами. Темные, слегка вьющиеся волосы неопрятно падали на лоб. Синяки и царапины на шее были отчетливо видны.

Его внешность уже устарела. Хотя прошло меньше семнадцати лет, казалось, что он пришел из другой эпохи. За семнадцать лет Энцо не так уж сильно изменился. Тогда у него был конский хвост. Носил мешковатые рубашки свободного покроя, брюки-карго. Кеды. Неподвластный времени, немодный. Но Ламберт отражал моду своего времени. Сегодня, даже в том же возрасте, он выглядел бы совсем по-другому.

Энцо осмотрел хаос вокруг мальчика. Разбитый кофейный столик, перевернутый стул, случайный столик, который был отправлен в полет, украшения, разбросанные по ковру с аляповатым рисунком. То, что там была настоящая борьба, было очевидно. Он поднял глаза и увидел, что Мартино улыбается ему.

‘Я знаю, о чем ты думаешь. Если убийца был профессионалом, как мы предполагаем, он мог быть, как, черт возьми, Ламберт смог оказать такое сопротивление? Посмотри на него. Ты мог бы сбить его с толку.’

Энзо кивнул и потянулся за отчетом о вскрытии. Он пролистал его, пока не нашел описание травм шеи, сделанное патологоанатомом, и понял, почему l égiste пришла к выводу, что нападавший был в перчатках. Шов вдоль кончиков пальцев оставил рисунок на коже. Сам синяк был грязным. В классическом случае удушения убийца мог оставить три или четыре следа от пальцев на одной стороне шеи и один след от большого пальца на противоположной стороне. Хороший рисунок повреждения в форме кисти встречается редко, но недавно пары цианокрилата успешно использовались для придания формы отпечатку пальца или ладони, иногда даже с достаточной детализацией, чтобы получить отпечаток пальца с кожи. Такая техника, даже если бы она была доступна, не помогла бы в данном случае.

Ссадины на шее, как предположил Энцо, были нанесены самим Ламбертом, когда он пытался высвободиться из хватки нападавшего. Он пролистал еще несколько страниц, чтобы подтвердить свои подозрения, и нашел то, что искал. Патологоанатом извлек кожу из-под ногтей жертвы. Его собственная кожа, содранная с шеи в пылу борьбы.

Похоже, ему, по крайней мере частично, удалось помешать нападавшему задушить его. Как заметил Мартино, это казалось странным, учитывая хрупкое телосложение Ламберта. Однако, в конце концов, он не смог справиться с техникой, которая перерезала его спинной мозг одним ловким поворотом головы.

‘Итак, что ты думаешь?’ Нетерпение Раффина было ощутимым. Но Энцо поднял руку, чтобы успокоить его. Он не собирался торопиться. Он поднял пластиковый пакет с таблетками и посмотрел на этикетку на нем. Двадцать одна таблетка, терфенадин, торговая марка Seldane . Он повернулся к Мартино. ‘Вы уверены, что Ламберт не страдал аллергией?’

‘Настолько уверен, насколько я могу быть. Его мать ничего не знала об этом, если он и знал. Ему никогда не прописывали антигистаминные препараты, а других в доме не было’.

‘Но терфенадин отпускался по рецепту?’

‘Да. Мы всегда думали, что они принадлежали убийце’.

‘Хотя вы не нашли в квартире ничего, что могло бы вызвать аллергическую реакцию?’

‘Наш лучший совет в то время заключался в том, что почти все может вызвать реакцию у страдальцев. Даже чей-то лосьон после бритья. Но Ламберт им не пользовался, и больше нам ничего не пришло в голову’.

‘Так почему в раковине был разбитый стакан, а таблетки рассыпаны по всему кухонному полу?’

Мартино пожал плечами. ‘Об этом мы можем только догадываться, месье’.

Энзо снова взял в руки фотографии с места преступления, на этот раз изучая как можно больше комнаты, которую он мог видеть за пределами непосредственной зоны борьбы. Большой диван и два кресла, которые выглядели так, словно знавали лучшие дни, наполовину скрытые яркими ткаными покрывалами. Яркий ковер с толстым ворсом, плюшевые бархатные занавески, висящие на эркерных окнах. ‘ Это была аренда мебели, верно?

‘Верно’.

‘Он пробыл там не очень долго’.

‘Пару месяцев’.

"Ты разговаривал с предыдущими локаторами?’

Мартино взял и пролистал отчеты. ‘Да, вот мы и на месте. Через два дня после убийства. Пара средних лет. Они переехали на другой конец города. Четырнадцатый округ . Это были обычные вещи. Они не могли помочь.’

‘Сможем ли мы найти их снова?’

‘Кто знает? Шестнадцать лет. Они могли снова переместиться. Они могли быть мертвы. Почему?’

‘Нам нужно знать, держали ли они домашних животных’.

‘Домашние животные?’ Мартино нахмурился и почесал в затылке. ‘Знаешь, теперь, когда ты упомянул об этом, я действительно могу вспомнить, что был у них дома. Запомнился мне только потому, что у них были два великолепных ирландских сеттера, которые чуть не сбили меня с ног. Огромные звери. По сравнению с ними большая квартира казалась маленькой.’

Энзо позволил своим глазам еще раз пробежаться по фотографиям с места преступления. ‘Тогда, вероятно, это он и сделал’.

‘ Что сделал? - Что? - спросил Раффин.

‘Вызвал реакцию’.

Мартино сказал: ‘Но в квартире Ламберта не было собак более двух месяцев’.

Энцо покачал головой. ‘Не имеет значения. И кошки, и собаки выделяют нечто, называемое перхотью. Слово имеет то же происхождение, что и перхоть. Это естественное явление у волосатых животных. Внешний слой кожи, эпидермис, у собак довольно тонкий. Он постоянно обновляется, поскольку слои новых клеток вытесняют старые, расположенные выше. Процесс происходит примерно каждые двадцать один день. Внешние клетки отслаиваются в окружающую среду в виде перхоти. Люди думают, что аллергию вызывает шерсть животного. Это не так. Это из-за перхоти.’

Раффин сказал: "Вы хотите сказать, что у убийцы была аллергическая реакция на собак, которых там даже не было?’

‘Хорошо, подумайте вот о чем. Обновление эпидермиса происходит быстрее у пород, склонных к различным формам сухой и жирной себореи. Породы, подобные кокер или спрингер-спаниелям’. Он сделал паузу. ‘ Или ирландские сеттеры. Эти собаки сбрасывают старую кожу каждые три-четыре дня. Итак, у предыдущих жильцов квартиры Ламберта были собаки, от которых выделялось в семь раз больше перхоти, чем от большинства собак. И их было двое. Эта перхоть распространилась бы по всему помещению, вызвав возможную аллергическую реакцию у пострадавшего даже спустя месяцы после ухода собак.’

Он протянул Мартино папку с фотографиями. ‘Посмотри на это место. Мягкая мебель, плюшевые шторы. Ковер с толстым ворсом - худший из всех источников перхоти. Я бы предположил, месье, что у убийцы была сильная аллергия на собачью шерсть. Возможно, он знал, что его жертва не держала домашних животных, поэтому ничего не подозревая отправился в квартиру, которая была просто завалена этим хламом. Симптомы проявились бы в течение нескольких минут. Судя по борьбе, безрезультатной попытке задушить свою жертву, убийца, вероятно, находился в состоянии серьезного стресса. Наполовину выведен из строя. Тяжелая аллергическая реакция развивается очень быстро. Если это достигает чего-то вроде анафилаксии, реакции всего организма, это может привести к отключению, иногда даже со смертельным исходом.’

Он взял пластиковый пакет с таблетками. ‘Терфенадин не был бы особенно эффективен. Должно быть, он пытался впихнуть в себя как можно больше таблеток. Но лучший способ справиться с подобной реакцией - как можно быстрее удалиться от источника аллергена. Что объясняет его панику, когда он убегал из этого места, и почему он оставил за собой множество улик. Возможно даже, что ему потребовалось лечение в больнице.’

‘ Господи! ’ ругательство Мартино вырвалось у него на одном дыхании. Теперь перед ним возникла очень яркая картина сцены, которую он пытался собрать воедино почти два десятилетия.

Раффин сказал: "Итак, у него была аллергическая реакция, как это нам поможет?’

Энцо повернулся к нему. ‘Если месье Мартино сможет достать нам лампу Вуда, я покажу тебе’.

Мартино приподнял бровь. ‘При всем моем уважении, месье, что, черт возьми, такое лампа Вуда?’

‘Это лампа, излучающая ультрафиолетовый свет. Стандартный набор для судмедэксперта. Но подойдет любая ультрафиолетовая лампа’.

* * *

Мартино потребовалось больше часа, чтобы раздобыть ультрафиолетовую лампу и вернуться, чтобы еще раз встретиться с Энцо и Раффином в greffe .

‘Я не знаю, может быть, это лампа Вуда, - сказал он, ’ но она излучает ультрафиолетовый свет’. Он был около девяти дюймов в длину и трех дюймов в ширину в черном корпусе, большая часть которого должна была содержать батарею для питания трубчатой лампы.

‘Подойдет идеально’. Энцо вернул его Мартино и достал из бумажного пакета шерстяной свитер Ламберта с синим и красным узором и круглым вырезом, аккуратно разложив его на столешнице. ‘ Ультрафиолетовый, - сказал он, - иначе известный как блэклайт. Или блэклайт блю, в торговле, чтобы отличать его от этих ламп для уничтожения насекомых. Он был поставлен в качестве источника света в лампе более века назад человеком по имени Роберт В. Вуд. Впервые использовался для диагностики инфекционных и пигментных дерматозов. Но совсем недавно в качестве диагностического инструмента для некоторых видов рака кожи.’

Он забрал лампу у Мартино. ‘ Наиболее часто используется в судебной медицине для определения наличия спермы на коже и одежде жертв изнасилования. Он повернулся к Раффину. ‘Не мог бы ты выключить свет, пожалуйста, Роджер?’

Комната без окон погрузилась в абсолютную темноту. Энцо глубоко вздохнул. Он был готов пролить свет в прошлое. Блэклайт, чтобы осветить жестокого убийцу. Он нажал на выключатель, и лампа несколько раз мигнула, прежде чем разлить свой жуткий свет по комнате. Он поднял ее на шесть дюймов над тканью свитера Ламберта и медленно провел по ней. Все трое мужчин могли довольно ясно видеть свечение флуоресцентного серебра на груди и шее, вплетенное в пряжу, казалось, случайными участками и дорожками.

Энцо сказал: ‘Теперь ты можешь включить свет’.

Они все заморгали от внезапного яркого электрического света, и Энцо выключил ультрафиолет.

‘Что, черт возьми, это за серебристая дрянь?’ Сказал Раффин.

‘Засохшая слизь. Слюна. Мокрота. Невидимая невооруженным глазом. И патологоанатому никогда бы не пришло в голову провести лампой Вуда по одежде жертвы’. Энцо повернулся к Мартино. ‘Этот человек пришел в квартиру Ламберта, чтобы убить его. Но, как вы и предполагали, его план в целом удался. Он скончался от тяжелой аллергической реакции, вызванной собачьей перхотью предыдущих арендаторов квартиры. Его иммунная система вышла из строя, реагируя на перхоть выработкой огромного количества иммуноглобина Е, известного как IgE. IgE очень быстро накапливался в тучных клетках, выстилающих его нос, горло, легкие и желудочно-кишечный тракт. Соединение IgE и аллергена было бы взрывоопасным, высвобождая поток раздражающих химических веществ, в первую очередь гистамина. Мужчина кашлял, чихал и задыхался, когда у него запершило в горле, его тело использовало нос, рот и глаза, чтобы попытаться вывести гистамин в виде аэрозоля. Даже когда он боролся, чтобы увидеть и убить свою жертву сквозь слезящиеся глаза, он, должно быть, поливал ее слизью и слюной. Прозрачная влажная жидкость, которая высохла бы до невидимости за считанные минуты.’

Энцо снова повернулся к свитеру. ‘Его нельзя было разглядеть, но он был там, выделялся с огромной скоростью и почти наверняка содержал лейкоциты. Особенно эозинофилы, участвующие в аллергических реакциях. Что еще лучше, там может быть пара случайно выпавших волос из носа, а также клетки респираторного эпителия. Это означает, что вероятность того, что мы сможем восстановить ДНК, выше, чем даже вероятность того, что мы сможем восстановить.’

‘Даже спустя столько времени?’ Сказал Раффин.

‘Было бы надежнее, если бы одежда хранилась в холодильнике. Но здесь, в греффе, относительно прохладно . Постоянная температура. Я думаю, шансы велики’.

Мартино тихо присвистнул от восхищения. ‘Чувак, хотел бы я, чтобы ты был где-то шестнадцать лет назад’.

Но Энцо покачал головой. ‘Это ничего бы не изменило, месье. Тогда мы могли бы найти клетки на его одежде, но мы никогда бы не смогли извлечь ДНК’.

Он повернулся к Раффину. ‘Я думаю, наш человек знал это. Я думаю, он знал, что если мы вернемся к этому преступлению, то почти наверняка найдем эти клетки и восстановим его ДНК. И он мог бояться этого только по одной причине. Его ДНК есть где-то в базе данных.’

Даже произнося эти слова, Энцо почувствовал их эффект. Он вздрогнул, как будто кто-то наступил на его могилу. Он сделал огромный шаг к возможной идентификации своего заклятого врага. Это могло быть только вопросом времени, когда убийца узнает об этом и попытается остановить его от дальнейших действий. Любым доступным ему способом. Ставки только что были доведены до предела, и казалось, что Энзо никак не мог избежать столкновения с ним лицом к лицу.

Глава двадцать восьмая

Кадаку, Испания, сентябрь 1986

Снаружи церкви, на вымощенной шифером террасе, два средиземноморских хвойных дерева создавали лужицу тени, на мгновение спасаясь от пыльных лучей солнца. Внизу, за римскими черепичными крышами, лодки мягко покачивались у причалов в бухте, похожей на стекло. Отражение солнечного света на побелке было ослепительным.

Ричард колебался в тени деревьев. Он чувствовал странное удушье. Всего несколько минут назад он наблюдал, как она выходила из дома. Женщина пятидесяти лет, с которой годы обошлись недобро. Когда-то блестящие светлые волосы, теперь поседевшие, сильно зачесанные назад с худого лица, осунувшегося и ставшего подлым от времени и разочарований. Женщина, которая прошла мимо него на ступеньках, даже не взглянув.

Его мать.

Он не был вполне уверен, зачем пришел. Любопытство, предположил он. Потребность связаться со своим прошлым. Крошечный испанский рыбацкий порт, откуда его похитили шестнадцать лет и два месяца назад. Место, ставшее тюрьмой для женщины, которая любила его тогда. И если она все еще любила, то на самом деле любила не его. Это была память о ребенке, которого она потеряла много лет назад.

Было что-то шокирующее в том, чтобы увидеть ее. Знать, что она идет в церковь помолиться за него. Он стоял на ступеньках, застигнутый врасплох. И если бы она встретилась с ним взглядом, он мог бы сказать: ‘Привет, мама", - и избавил бы ее от страданий. Вместо этого он застыл, не в силах пошевелиться, не в силах заговорить, а она прошла, озабоченная, в нескольких дюймах от своего пропавшего мальчика.

Теперь, когда он был здесь, он не совсем знал, что делать. Но прохлада Esgl ésia de Santa Maria притягивала его, как глоток воздуха. Побег из печи. И он вошел через отверстие в высокой, обитой гвоздями двери, только чтобы увидеть свое отражение в стекле за коваными железными воротами. Темные очки и бейсболка, шорты и футболка. Не совсем почтительный наряд, ожидаемый от тех, кто пришел поклониться.

Он повернул в церковь и снял кепку и темные очки, моргая в темноте, пока его глаза привыкали к смене освещения. И вдруг апсида в дальнем конце нефа залилась мягким желтым, когда турист опустил монетку в метр, и алтарь необычайной экстравагантности, выполненный из чистого золота, вознесся к сводчатому куполу. Ангелы и херувимы, украшающие колонны и арки, поднимающиеся ярусами к крылатой фигуре в полете почти у слияния ребер купола.

Мгновение Ричард смотрел на это с благоговением. Он никогда не видел ничего подобного. По крайней мере, не в таком масштабе. Затем его взгляд скользнул по рядам скамей в поисках его матери. Но ее не было видно. Он осторожно шел по гулким просторам, почти боясь дышать, пока не увидел красную сетчатую занавеску, висевшую у входа в поперечную часовню. Табличка в дверном проеме гласила: "Место молитвы" . И сквозь занавес он мог видеть более скромный алтарь, на котором восседала фигура Христа, омываемая солнечным светом, льющимся из окон высоко в стенах. Одинокая душа стояла на коленях перед ним в виде силуэта.

Анджела Брайт была совершенно неподвижна, склонив голову и сцепив руки перед собой. Ричард стоял, наблюдая за ней в течение нескольких минут, в безопасности, зная, что даже если она неожиданно встанет, он не будет сразу виден ей. Если она молилась о его возвращении, значит, ее молитвы были услышаны. Но он уже решил, что она никогда об этом не узнает.

Он отошел в заднюю часть церкви, чтобы сесть под огромным кругом из цветного стекла и смотреть на алтарь, пока не истечет время, купленное монетой, и он внезапно не отступит в свою обычную темноту. Он был подсвечен через стекло в двери, силуэт, похожий на силуэт его матери, резко контрастировал с прямоугольным ореолом солнечного света за окном. Когда она, наконец, вышла из своей часовни, она прошла мимо него, даже не взглянув. У нее была странная, шаркающая походка, как у пожилой женщины.

Он встал и последовал за ней к выходу, нацепив темные очки и надвинув козырек кепки, чтобы скрыть лицо. Она свернула на узкую, мощеную сланцем улочку под церковью, которая вела к ее дому, побеленному трехэтажному зданию с ржаво-красными ставнями и арочными кирпичными перемычками. Он задавался вопросом, что она делала весь день в этом беспорядочном старом доме с садом, окруженным стеной, бугенвиллеей, вьющейся по побелке и плачущей пурпурными слезами. Его брат и сестра тоже все еще живут здесь? Он поднял глаза и увидел узорчатую керамическую плитку под карнизом. Кто заплатил за все это? Его отец?

Его мать толкнула красную дверь из красного дерева, и ее поглотила темнота. Ричард несколько минут стоял, глядя ей вслед. Улица под острым углом спускалась под ним в старый город, узкая и затененная высокими домами и большим количеством бугенвиллий. В нескольких шагах отсюда, на другой стороне улицы, был небольшой ресторан, снаружи на доске была вывеска с меню дня. Всего за горсть песет он получил бы обед и графин вина.

Его обслуживала привлекательная молодая официантка, которая явно нашла его интересным. Она внимательно наблюдала за его столиком, радуясь возможности поболтать. Она только что закончила школу, чтобы работать в семейном бизнесе, и после напряженного сезона, по ее словам, все стало спокойнее. Ее французский был хорош. И английский сносен. Он заказал гаспачо, к которому подавались мягкие ломтики грубого испанского хлеба, а затем "улов дня" - дорадо, или морской лещ, с мягкой белой мякотью, влажной и вкусной, напомнившей ему о доме. Хотя теперь, когда он знал, кто он такой, это больше не казалось местом, которое он мог назвать домом. Это было место, где он вырос, с незнакомкой, притворяющейся его матерью.

Он спросил, много ли иностранцев покупает недвижимость в городе в эти дни, и она сказала ему, что их становится все больше и больше. Через дорогу жила пожилая англичанка. Но она жила там уже много лет. Она была яркой. И она не была отдыхающей. У нее была печальная история.

‘О?’ Ричард одарил ее своей самой очаровательной улыбкой. ‘Скажи мне?’

Она оглянулась в сторону кухни, прежде чем пробежаться взглядом по другим столам, и решила, что у нее есть время. Она рассказала ему о похищении ребенка Сеньоры Брайт, хотя сама была слишком мала, чтобы помнить об этом. Пожилая леди жила напротив с тех пор, как она себя помнила. У нее было двое детей. Но она едва знала их. Родители отправили ее в школу при монастыре, так что она не знала многих других детей в городе. Но она иногда видела их на улице. Она посмотрела на Ричарда. ‘Мальчик был немного похож на тебя. Она попыталась представить его без бейсболки и солнцезащитных очков. "Но у него были гораздо более длинные волосы’.

Ричард сказал: "Ты говоришь о них так, как будто их больше нет’.

‘Они не такие. Они вернулись в Англию пару лет назад. Жить со своим отцом, сказала моя мать. И скатертью дорога. Ей не нравятся англичане’.

Ричард задержался за ужином, выкурил несколько сигарет, размышляя о том, чем он собирается заниматься всю оставшуюся жизнь. Кем он собирается стать. В конце концов, теперь он был свободен быть тем, кем захочет. Но его денег не могло хватить навсегда, и это было проблемой.

Через открытую дверь ресторана он увидел проходящую мимо него мать. Одетую во все черное, как вдова в трауре. Он быстро расплатился и поспешно попрощался с разочарованной официанткой. Осмелев от пол-литра крепкой красной риохи, он отправился вслед за пожилой дамой.

В руках у нее была плетеная корзина для покупок, а волосы были небрежно повязаны черным платком. Он последовал за ней, безрассудно близко, через весь город, мимо Каретера дель Доктор Каллис и крошечной художественной галереи на углу, к Каса-де-ла-Вила у подножия холма. Он облокотился на перила и посмотрел вниз, на прозрачную зеленую воду залива внизу, и наблюдал, как его мать неуклюже спускается по ступенькам к изгибу харбор-роуд.

Он снова задумался, какой в этом был смысл. Возможно, он просто оттягивал момент, когда ему придется решать, что делать дальше, но все же он чувствовал странное побуждение пойти за ней.

Пройдя мимо кафе-бара в казино, она свернула с площади Фредерика Рахола на главную улицу напротив длинного галечного пляжа города и поднялась по ступенькам в небольшой супермаркет. Ричард задержался на несколько минут на тротуаре, прежде чем последовать за ней внутрь. Он парил, притворяясь, что рассматривает вино, пока она выбирала свежие овощи с многоярусных полок, затем почувствовал, как его сердце внезапно сильно сжалось, когда она повернулась в его сторону. Она тоже носила темные очки, поэтому он не мог видеть ее глаз. Но она остановилась, ни с того ни с сего, как будто время просто решило остановиться. Она смотрела прямо на него. Прямо сквозь него. Возможно, всего несколько секунд, казалось, растянулись в вечность, но он чувствовал себя обнаженным, купающимся в свете ее смятения и неуверенности. И он повернулся и поспешил из магазина, не оглядываясь. Его сердце колотилось о ребра так сильно, что он был уверен, что люди на улице могли услышать его сквозь шум уличного движения. Он не осмеливался остановиться. Он продолжал идти, пока не понял, что она все еще не может его видеть, тогда он прижался к стене и попытался контролировать свое дыхание.

Он был глуп, неосторожен и задавался вопросом, поняла ли она. Был ли какой-нибудь способ, которым она могла узнать его. И, конечно, он знал, что был.

Пришло время уходить. Время продолжить остаток своей жизни. И теперь ему пришло в голову, с чего именно начать.

Глава двадцать девятая

Мирамонт, ноябрь 2008

Возвращение в Мирамон, спрятанный в горной долине высоко в Кантале, было разочарованием после Парижа. Энзо не был вполне уверен, почему Раффин решил пойти с ним, но подозревал, что журналиста привлек интерес к Анне. Не было никаких сомнений в том, что она была привлекательной женщиной, и Раффин явно был очарован ею в ту первую ночь. Энзо было не по себе от этой мысли, но у него не было доказательств, которые могли бы это подтвердить. И поэтому он хранил молчание.

Когда они добрались туда, там показалось холоднее, чем раньше, хотя небо, если уж на то пошло, было более ясного и глубокого синего цвета. Зимнее солнце отбрасывало самые резкие тени среди складок холмов, которые возвышались вокруг дома, и иней весь день оставался белым в тех затененных местах, куда никогда не доходил солнечный свет.

Энцо провел несколько беспокойных дней в квартире Раффина на улице Турнон, всего в двух шагах от S énat и бескрайних просторов Люксембургского сада. Погода была серой, туманной и холодной, и он проводил время, гуляя по парку, пробираясь сквозь сугробы листьев, попивая кофе и читая газеты за запотевшими окнами переполненного кафе é-ресторана у северных ворот.

Только на четвертый день он получил известие из лаборатории научной полиции . Клетки были извлечены из засохшей слизи на клочке Ламберта, и профиль ДНК был успешно получен. Энзо испытал чувство триумфа. У них был код убийцы. Все, что им нужно было сейчас, это найти совпадение. Но это, вероятно, займет время и будет сложным и запутанным процессом.

‘Почему?’ Николь потребовала ответа по его возвращении.

И Энцо объяснил, что это потому, что они понятия не имели, в каких базах данных искать. В Европейском союзе было двадцать семь стран, каждая со своей собственной базой данных ДНК. И хотя в прошлом году все они подписали Соглашение Prum, позволяющее национальным правоохранительным органам автоматически получать доступ к базам данных ДНК и отпечатков пальцев других государств-членов, Enzo не являлась национальным правоохранительным органом.

‘Так как же ты собираешься получить к ним доступ?’ Спросила Николь.

‘Я не такой. Жан-Мари Мартино, полицейский, который вел первоначальное расследование, должен убедить своих бывших коллег возобновить дело. Даже тогда им все равно придется продать идею Национальной полиции. А ты знаешь, Николь, как быстро движется французская бюрократия. Это может занять некоторое время.’

‘Ну, если он и есть в чьей-то базе данных, то, скорее всего, в нашей’.

Энцо пожал плечами. ‘Может быть, а может и нет. Французская база данных довольно ограничена. У британцев самая большая в Европе. Фактически, самая большая в мире. Но ничто не говорит о том, что он есть на каком-либо из европейских компьютеров. Сейчас по всему миру существуют десятки баз данных. И потом, конечно, есть американцы, у которых вторая по величине. Получение доступа к этому само по себе вызовет бурю бумажной волокиты.’

Они находились в компьютерном зале в задней части дома. Николь включила несколько экранов. Энзо пробежался по ним глазами. ‘Итак, как продвигаются поиски доброго доктора?’

Она скорчила гримасу. ‘Это не так. Существует множество агентств и каталогов. В это трудно поверить, но у многих из них даже нет фотографий. Затем есть все эти сайты с так называемыми актерами, рекламирующими свои услуги.’ Она покраснела. ‘В основном это о сексе. Вы знаете, экзотические танцовщицы, эскорт. Что-то в этом роде. Но я думаю, вам было бы легче идентифицировать своего врача в его одежде.’

Энзо улыбнулся. ‘Думаю, я бы узнал это лицо, несмотря ни на что’.

‘Ну, у меня есть несколько для тебя, чтобы ты посмотрел. Хотя я не слишком уверен’.

На самом деле, у нее было пятнадцать файлов в формате jpeg, собранных в папке. Энзо наклонился над столом, пока она открывала их один за другим. Это были фотографии, сделанные профессионалами, всегда на нейтральном фоне, лица освещены, чтобы показать их с наилучшей стороны. У тех, у кого было мало достоинств, недостатки были замаскированы мягким фокусом. Список мужчин за сорок, демонстрирующих слишком белые зубы, втягивающих животики, улыбающихся глаз, изо всех сил пытающихся скрыть оптимизм, давно утраченный из-за неудач. Никто из них не был его врачом.

Николь скорчила извиняющуюся гримасу. ‘Я продолжу поиски’.

Энцо был разочарован прохладой, с которой его встретила Анна. Он надеялся на ту же теплоту, с которой она его проводила. Ее вкус и аромат остались живыми в его воспоминаниях. Но она все еще была сдержанной в присутствии его дочерей.

Теперь, когда он выходил из кабинета, она ждала его у подножия винтовой лестницы, быстро поцеловала и сжала его руку. ‘Я скучала по тебе", - прошептала она.

Он провел рукой по ее волосам, чтобы обхватить ладонью ее затылок и притянуть к себе, чтобы поцеловать в ответ. Гораздо более долгий поцелуй, наполненный страстью, вызванной самой ее близостью. Она отстранилась, улыбаясь, и погрозила ему пальцем.

‘Только не при детях’.

Он ухмыльнулся.

Она взяла его за руку. "У меня для тебя сюрприз". И она повела его в séjour, где она сняла все картины с одной стены, чтобы установить большую белую доску на уровне глаз. В какой-то момент он рассказал ей, как ему нравится мыслить визуально. Как дома он всегда работал на белой доске, записывая мысли и наблюдения, пытаясь найти связи между ними и соединяя их стрелками.

Он посмотрел на него в изумлении. ‘Где, черт возьми, тебе удалось это найти?’

Она пренебрежительно пожала плечами. "Несколько телефонных звонков, и месье из Вилладж, чтобы установить его’.

‘Но разве твои друзья не будут возражать, если ты вот так испортишь их дом?’

‘О, они не будут возражать’.

Энзо подумал, что если бы это был его дом, он был бы против. Но все, что он сказал, было: ‘Спасибо’. И снова поцеловал ее, чтобы продемонстрировать свою благодарность. ‘Как дела?’

Она слегка склонила голову набок. ‘Хорошо’. Но это прозвучало неубедительно. ‘Софи довольно беспокойная. И Бертран тоже. Я думаю, он хочет вернуться и привести в порядок свой спортзал.’

Энзо вздохнул. ‘Я чувствую себя неловко из-за этого. Но это пока небезопасно. Это действительно не так’.

‘В любом случае, они отправляются на долгие прогулки и иногда обедают в деревне. Их сейчас нет дома’.

‘ А как насчет Керсти? - спросил я.

Анна скорчила гримасу. ‘Я думаю, она все еще в шоке, Энцо. В конце концов, кто-то пытался ее убить. И ее лучшая подруга была убита. Роджер ни разу не позвонил, и она большую часть времени проводила в своей комнате. Сейчас он там, с ней.’

Энзо даже думать не хотел о том, что они могут делать. Он сказал: "У меня есть кое-что, что я хочу, чтобы все послушали. Но я оставлю это до того, как мы поужинаем сегодня вечером’. Он взял ее лицо в ладони. ‘ Тебе кто-нибудь помогает с готовкой? - спросил я.

Она позволила ему поцеловать себя, засмеялась и сказала: "Мне это нравится, Энцо. Прошло так много времени с тех пор, как я готовила для кого-то, кроме себя’.

* * *

Он вставил кассету в стереосистему и нажал кнопку воспроизведения.

На протяжении всего ужина он наблюдал, как Раффин монополизировал беседу с Анной, флиртовал с ней, источая очарование, как масло. И он видел, что Кирсти становилась все более и более подавленной. В какой-то момент он поймал взгляд Анны и почувствовал ее смущение, ее молчаливую мольбу о спасении. И он нарушил тишину ête à t ête, позвав ее на кухню под каким-то предлогом. Ему не терпелось нарушить свое молчание по этому поводу, но он не хотел устраивать сцену перед Кирсти и остальными. И поэтому все его внимание было сосредоточено на кассете.

Напряженные лица по всей комнате, напряженно прислушивающиеся. Два голоса, искаженные временем и телефоном. Убийца разговаривает со своей жертвой за день до того, как убил его:

‘Да, алло?’

‘Салют, это я.’

‘А, ладно.’

‘Прости, что не позвонил вчера. Меня не было в стране. Портсмут. В Англии. Деловая поездка.’

‘Это должно что-то значить для меня?’

‘Я просто подумал, что ты удивишься, почему я не позвонил.’

‘Что ж, теперь ты мне звонишь.’

‘Я собирался предложить завтра днем. В три часа. Если ты не против.’

‘Где?’

‘Твое место.’

‘Я предпочитаю публичные места. Ты это знаешь.’

‘Послушай, нам нужно поговорить.’

Слышный вздох. ‘Ты знаешь, где меня найти?’

‘Конечно.’

‘Значит, в три часа.’

‘Отлично.’

Разговор внезапно оборвался. Энзо слушал это снова и снова. У него были свои мысли, но он хотел внести свежую лепту. ‘Что ты думаешь?’

‘Я думаю, они не очень понравились друг другу", - сказала Софи.

‘Почему ты так говоришь?’

‘Ну, потому что убийца очень вежлив, а другой парень с трудом скрывает свое раздражение’.

Бертран сказал: "Я не уверен, что он настолько раздражен, насколько просто напряжен. Насторожен’.

Николь спросила, могут ли они прослушать это еще раз, и Энзо перемотал пленку, чтобы воспроизвести ее. Когда они закончили слушать во второй раз, Николь сказала: ‘Они не очень хорошо знают друг друга, не так ли? Я думаю, может быть, они встречались всего несколько раз до этого.’

‘Почему ты так говоришь?’

‘Потому что ему пришлось спросить, знает ли другой парень его адрес’.

Кирсти сказала: "Очевидно, они встречались достаточно часто, чтобы Ламберт понял, что он хотел, чтобы они встречались только на публике’.

‘Так почему же он согласился позволить ему прийти к нему домой?’ На этот раз это был Раффин.

Энзо сказал: ‘Потому что убийца угрожал ему. Очень тонко, но безошибочно. Он полностью контролировал ход разговора. Он использовал фамильярное tu , в то время как Ламберт использовал официальное vous . С Ламбертом разговаривали как с ребенком. Его абонент не смог сделать какой-то заранее оговоренный звонок накануне, но его извинения были формальными. Когда Ламберт выразил свое предпочтение встрече на публике, ему тут же дали пощечину. Мой путь . Послушай, нам нужно поговорить. В этом больше, чем просто намек на угрозу. Мы слышим, как Ламберт вздыхает. Он не хочет, чтобы звонивший приходил к нему домой. Но он сразу сдается, потому что ему не хватает уверенности. Он напуган, запуган.’ Энцо обвел взглядом все лица, обращенные в его сторону. ‘Но есть кое-что еще. Единственное слово во всем этом разговоре, которое торчит, как больной палец.’

Когда лица, смотревшие на него, остались непроницаемыми, он повернулся к своей старшей дочери. ‘Давай, Кирсти. Английский - твой родной язык. Ты, должно быть, слышала его, не так ли?’

Кирсти напряглась, почувствовав тяжесть ожиданий своего отца. Она никогда не была до конца уверена, что это то, чему она сможет соответствовать. Она отчаянно хотела угодить ему, но ничего не могла придумать.

‘Он сказал, что был за пределами страны. В Англии. Город Портсмут.’ Он переключил свое внимание на Бертрана. ‘Скажи Портсмут, Бертран.’ Бертран непонимающе посмотрел на него. ‘Точно так же, как ты сделал бы обычно’.

‘Портсмут", - сказал он.

Энзо снова повернулся к Кирсти. ‘ Видишь? Слышала, как он это сказал? Так, как это всегда говорят французы. ’ И он произнес это фонетически, точно так, как это сказал Бертран. ‘Порсмузе. Французы просто не могут уразуметь концепцию четырех последовательных согласных. RTSM. Как это произносится? Они не могут. Говорят, Порсмузе . Но звонивший произнес это именно так, как произнес бы англичанин. Портсмут .’

Кирсти кивнула, теперь понимая, что имел в виду ее отец. ‘Ты хочешь сказать, что он был англичанином?’

‘В том-то и дело. Я не знаю. По-моему, он не похож на англичанина’. Он повернулся к Анне. ‘Тебе он показался иностранцем?’

Она покачала головой. ‘Мне показалось, что он похож на француза’.

‘У него был южный акцент", - сказала Софи. ‘Он француз. Я бы поставила на это деньги’.

Энзо улыбнулся и покачал головой. Он потянулся за книгой, которую положил на полку рядом со стереосистемой. Он открыл ее на странице, отмеченной наклейкой. ‘Убийства на улице Морг", - сказал он. ‘Эдгар Аллен По. Позвольте мне зачитать вам этот абзац’.

Он нацепил на кончик носа очки для чтения в форме полумесяца и примостился на подлокотнике фотейля Софи :

Француз предполагает, что это голос испанца, и мог бы различить некоторые слова, если бы был знаком с испанским. Голландец утверждает, что это был француз; но мы находим, что указано, что, не понимая по-французски, этот свидетель был допрошен через переводчика. Англичанин думает, что это голос немца, и не понимает по-немецки. Испанец уверен, что это был голос англичанина, но судит вообще по интонации, поскольку он не знает английского. Итальянец считает, что это голос русского, но никогда не общался с уроженцем России. Более того, второй француз отличается от первого и уверен, что голос принадлежал итальянцу; но, не зная этого языка, он, как и испанец, убежден в этом по интонации.

Он посмотрел на множество печальных улыбок вокруг него. ‘Нелегко, не так ли? У всех нас есть свое восприятие, очень часто основанное на ложных предубеждениях.’ Он сделал паузу. "Ты знаешь, что такое шибболет?’

Раффин сказал: ‘Это пароль’.

‘Да, мы используем его в этом смысле. Но в данном контексте интересно происхождение слова. Это древнееврейское слово. И его нынешнее использование происходит от истории, рассказанной в старой еврейской библии. История гражданской войны между двумя еврейскими племенами, эфраимитами, которые поселились по одну сторону реки Иордан, и галаадитянами, которые поселились по другую. Если бы ефремитянин, переправившийся через реку, попытался выдать себя за друга, галаадитяне заставили бы его произнести слово шибболет . На самом деле это означало "наводняющий поток". Но на эфраимитском диалекте начальный Звуки sh всегда произносились как s . Поэтому эфраимит сказал бы "сибболет" и выдал бы себя.’

Кирсти сказала: "Значит, Porsmoose похож на шибболет’.

‘Совершенно верно. Это говорит нам кое-что очень важное о нашем убийце. Проблема в том, что я не знаю, что именно’. Он закрыл книгу и достал кассету из стереосистемы. Он держал его между большим и указательным пальцами. ‘Но я знаю человека, который мог бы. Мне нужно, чтобы это появилось в "пост" завтра первым делом’.

Глава тридцатая

Когда Кирсти проснулась, сквозь полуоткрытые ставни виднелись длинные золотые полоски, и она услышала, как церковный колокол пробил девять. Она пролежала без сна большую часть ночи и теперь была удивлена, обнаружив, что вообще спала. Кровать рядом с ней была пуста.

Она встала, убрала с лица спутанные волосы и накинула халат, затем босыми ногами прошлась по полированным доскам, чтобы открыть французские окна и широко распахнуть ставни. Солнце, все еще стоявшее низко в небе, ослепило ее, и порыв ледяного воздуха вырвал ее из дремоты. По всему полю лежал толстый слой инея, искрящийся в солнечном свете. Длинные тени прорезают резкие линии на деревенских домах с белыми крышами.

В обычных обстоятельствах такое утро, как это, подняло бы ей настроение, усилило предвкушение предстоящего дня. Но, казалось, ничто не могло вывести ее из депрессии. Бурные события последних нескольких дней и смерть Сильви окутали ее подобно туману, отягощенному чувством вины и сожаления. Теперь к этому добавилось непостоянное поведение ее возлюбленного.

За те дни, что Роджер отсутствовал, он ни разу не позвонил и не написал по электронной почте. А потом, по возвращении, он был заботлив и внимателен, занимался с ней любовью днем, облегчая ее депрессию целым бальзамом успокаивающих слов. Только для того, чтобы игнорировать ее весь ужин, обращая свое внимание исключительно на хозяйку. Кирсти знала, что все остальные за столом знали об этом. Николь сболтнула что-то Софи и Бертрану, и они сболтали что-то в ответ, чтобы скрыть свое смущение. И Кирсти почувствовала тлеющий гнев своего отца на дальнем конце стола. Но его ожидаемого взрыва так и не последовало.

Анна пугала Кирсти. По сравнению с ней она чувствовала себя неряшливой и наивной. И она была уверена, что для эрудированного и опытного Роджера более светская утонченность Анны оставляла Кирсти в тени.

Она пыталась поговорить с ним об этом прошлой ночью, когда они легли спать. Но он сказал, что устал. Это был долгий день. Она просто была подавлена и не видела вещи ясно. Они бы поговорили об этом утром.

Но теперь, когда наступило утро, он встал раньше нее, и она подумала, не было ли это предвестием дня, который будет потрачен на то, чтобы избегать этой проблемы.

Она приняла душ, оделась и выскользнула в коридор, полная трепета. Свет из окон на лестничной клетке отражался от темных полированных досок пола, а винтовая деревянная лестница изгибалась вверх и вниз от площадки, ничем не поддерживаемая, насколько Кирсти могла видеть. Она была прикреплена к стене с одной стороны, а ее перила спиралью огибали свежий воздух с другой. Сказочная лестница из личного кошмара Кирсти. Он зловеще скрипел при каждой ступеньке, пока она спускалась в холл внизу.

Даже когда она достигла подножия лестницы, она услышала громкие голоса на кухне. Роджер и ее отец. Наполовину задернутые шторы в коридоре закрывали дверной проем кухни, и она стояла, прислушиваясь, как завороженная.

‘О, отвали, Энцо. Ты просто ревнуешь’.

Голос Энзо был ровным, контролируемым, но Кирсти слышала в нем напряжение и была шокирована его словами. ‘Даже если бы я не знал, что Анна считала тебя придурком, Раффин, у меня не было бы причин ревновать’.

‘Достаточно верно. Зачем тебе ревновать к какой-то шлюхе, которую ты подцепил в баре’.

Наступило очень долгое, опасное молчание, в котором неминуемая угроза насилия успела отступить. Голос Энцо был напряжен до предела. ‘Мы с Анной ничем друг другу не обязаны. Ни верности, ни преданности. Мы наслаждаемся друг другом в данный момент. Ни истории, ни будущего. И ничто из этого не имеет здесь никакого значения.’

‘О, и что же изменилось?’

‘Керсти’.

‘Я думаю, она более чем предельно ясно дала тебе понять, что мы с ней - не твое дело. Хорошо?’

‘Да, она сделала это. И это ее выбор. Ее право. Нравится тебе это или нет, я должен уважать это. Но я не буду стоять в стороне и смотреть, как ей причиняют боль’.

Раффин сказал: ‘Ты полон дерьма, ты это знаешь?’

‘Просто держись подальше от Анны’.

Послышался звук, как будто что-то ударилось о столешницу, а затем тяжелые шаги. Кирсти быстро сбежала вниз по первым нескольким ступенькам лестницы, ведущей в подвал, изгиб которой скрыл ее из виду, когда Раффин вышел из кухни, бледный от гнева. Он направился наверх, перепрыгивая через две ступеньки за раз. Кирсти оставалась в укрытии, прислушиваясь к отцу, на случай, если он последует за ней. Но после долгого молчания она услышала, как он прошел в столовую, и звук французских окон, выходящих на террасу .

Она сделала несколько неуверенных шагов обратно в холл и остановилась в полумраке, испытывая смешанные чувства. Не так давно она бы разозлилась на Энцо. Она бы ворвалась на кухню и сказала ему, что он не имеет права вмешиваться в ее жизнь. Но каким-то образом в эти последние дни ее восприятие его изменилось.

‘Ты сегодня поздно встал’.

Голос напугал ее, и, обернувшись, она обнаружила Анну, стоящую в полуоткрытой двери компьютерного зала. ‘О, привет. Кажется, я проспала’.

Анна наклонила голову, бросив на нее любопытный взгляд, крошечная сочувственная улыбка тронула уголки ее рта. ‘Ты завтракала?’

‘Я не голоден’.

‘Тогда почему бы нам не пойти прогуляться? Сегодня прекрасное утро. Кто знает, может быть, у тебя разыграется аппетит’.

‘Я так не думаю’.

Но Анна не принимала "нет" в качестве ответа. ‘Что еще ты собираешься делать?’ И когда Кирсти не смогла придумать быстрый ответ, Анна взяла ее за руку и повела к двери, остановившись только для того, чтобы снять их куртки с вешалки.

Иней уже начал таять на крышах и на полях, куда падал солнечный свет. Перед ними расстилался сад, сверкающий и влажный, крошечный фонтан, установленный на круглой клумбе, журчал сквозь лед. Они прошли по траве, оставляя следы на инее, мимо бассейна и спустились по тропинке, которая вела к дороге.

‘Где все?’ Спросила Кирсти.

Софи и Бертран на целый день уехали в Орийак. Николь, как обычно, уткнулась лицом в экран компьютера.’ Она оглянулась на дом и увидела, что Раффин наблюдает за ними с балкона возле своей спальни. На террасе сбоку от дома Энцо стоял, облокотившись на перила, и следил за их продвижением. Ни один из мужчин не мог видеть другого. Анна взяла Кирсти под руку. ‘Я тебе не очень нравлюсь, не так ли?’

Кирсти отстранилась. - Что ты имеешь в виду? - спросил я.

‘Какая-то женщина, которую твой отец подцепил в баре. Связь на одну ночь. Что это могла быть за женщина? Определенно недостаточно хороша для него’.

Кирсти сказала: ‘Для секса на одну ночь нужны двое. И, судя по всему, это было бы нетипично для моего отца.’ Как только эти слова слетели с ее губ, она тут же пожалела о них. Это говорила прежняя Керсти. Ее отец думал, что умирает. У нее не было права судить его.

Но Анна только усмехнулась. ‘Молодые такие ханжи. Один набор ценностей для них самих, другой для их родителей. Но на самом деле, это я все подобрала. Если бы я этого не сделал, сомневаюсь, что твой отец вообще обратил бы на меня внимание. Он был довольно озабочен. Я был в Страсбурге на похоронах друга и чувствовал себя немного подавленным. Это было больше для комфорта, чем для секса. Для нас обоих.’

‘ А теперь? - спросил я.

Анна подмигнула. ‘О, теперь это определенно секс’.

Что заставило Кирсти рассмеяться впервые за несколько дней.

Они шли молча, пока не достигли дороги, которая проходила через деревню. На памятнике перед церковью был список погибших в Великой войне. Даже в такой крошечной деревушке, как эта, число погибших достигло почти сорока, уничтожив целое поколение местных молодых людей. Бруссе, Шану, Клавьер. Taurand, Vaurs, Verdier.

‘Так что там за история, Керсти?’

‘Какая история?’

‘Между тобой и твоим отцом’.

‘Он тебе не сказал?’

‘Мы все еще незнакомцы в ночи, Кирсти. Мы занимаемся любовью, а не разговариваем’.

И Кирсти снова почувствовала себя в тени легкого ума и утонченности пожилой женщины. Из-за этого ее поведение на протяжении всех лет, когда она отвергала своего отца, казалось детским и непоследовательным, и она старалась скрыть это. ‘О, он бросил мою мать ради другой женщины, когда я была совсем ребенком. Он поселился здесь, во Франции, со своей французской любовницей. А потом она уехала и умерла при родах, оставив его воспитывать Софи в одиночку.’

‘И ты обиделась на него за это?’

‘Я не понимал, почему он ушел. Как будто он уходил не от моей матери, а от меня. Сначала я думал, что это моя вина. Мы с мамой постоянно ссорились. Я думала, что прогнала его. Потом моя мама заставила меня понять, что это не моя вина или ее. Это был просто мой папа. Таким он и был. Он не заботился ни о чем и ни о ком, кроме себя.’

На террасе возле отеля "Милу" стояли столы и стулья, и они сели, чтобы понежиться в лучах солнца, которые еще оставались. Вышел пожилой мужчина и принял их заказ на кофе.

Кирсти изучала тыльную сторону своих рук, избегая взгляда Анны. ‘Мне потребовалось почти двадцать лет, чтобы понять, что все не так просто. Что отцы тоже страдают. И что ты не можешь выбирать, кого ты любишь, а кого нет’. Что заставило ее задуматься о Роджере, о чувствах, которые она испытывала к нему, и почему, несмотря ни на что, она все еще была. Она подняла глаза, чтобы встретиться со взглядом Анны. "В любом случае, в последнее время у нас произошло что-то вроде сближения между отцом и дочерью. Думаю, теперь я понимаю его лучше. Что облегчает прощение. И, полагаю, я никогда по-настоящему не осознавала, как сильно любила его, пока впервые не встретила Софи и не увидела, как она души в нем не чает ’. Она улыбнулась. ‘Он трудный, капризный и блестящий, и после всех тех лет, что мне пришлось обходиться без него, я не знаю, как бы я выжил без него сейчас’.

Анна смотрела куда-то вдаль, за невидимый горизонт, затем вернулась к тому моменту, когда принесли их кофе. ‘Мы никогда не можем представить, как мы будем выживать без тех, кого любим", - сказала она. ‘Пока мы не будем вынуждены’. Она перевела взгляд прямо на молодую женщину. ‘А потом мы просто сделаем’. И в ее тоне было что-то холодное, как прикосновение ледяных пальцев.

* * *

Допив кофе, они дошли до дальнего конца деревни, прежде чем повернуть обратно. Потребовалось почти пятнадцать минут, чтобы вернуться к дому. Они услышали телефонный звонок, когда проходили мимо бассейна, и когда звонок прекратился, они услышали, как Николь зовет Энзо. Они были уже у подножия лестницы, когда услышали, как он перезвонил ей. Он спускался по лестнице, когда они вошли в парадную дверь. Николь ждала его в холле и передала ему телефон. ‘Это месье Мартино’.

Энзо взял телефон, когда Раффин появился на изгибе лестницы над ним.

‘Allo? Oui, bonjour, monsieur . Я не ожидал услышать от тебя так скоро.’ Он несколько мгновений внимательно слушал, и Кирсти увидела, как изменилось выражение его лица. ‘Что ж, это замечательно. Как ты думаешь, когда мы можем ожидать какой-то обратной связи?’ Выражение его лица снова изменилось, и она увидела, как его кожа потемнела. ‘Британец? Хорошо, кто он такой?’ Пока он слушал, выражение его лица снова изменилось, на этот раз на недоверчивое. ‘Месье, это просто невозможно….Хорошо, у нас есть имя и адрес ...?’ Он махнул рукой Николь, которая схватила ручку и блокнот со столика в прихожей. Он зажал телефон между шеей и плечом и нацарапал на верхнем листе. ‘Здесь, должно быть, какая-то ошибка. Ты проверишь это?’ На его лице появилось выражение смирения. ‘Хорошо, что ж, спасибо, месье Мартино. Посмотрим, что я смогу выяснить сам’.

Он нажал кнопку завершения вызова, но все еще держал трубку, погруженный в свои мысли. Раффин спустился по оставшейся части лестницы. - Ну? - спросил я.

Энцо вышел из своего транса. ‘Похоже, что система, введенная в действие Конвенцией Prum, работает лучше, чем я надеялся. Как только начальство на набережной Орф èврес подтвердило это, они смогли прогнать ДНК нашего человека по всем двадцати семи европейским базам данных.’

‘И?’ Николь едва могла сдержать свое волнение.

‘Они нашли совпадение. В NDNAD. Это национальная база данных Великобритании’.

Раффин посмотрел на него. ‘Но?’

‘Человек, профиль ДНК которого совпадает с профилем ДНК нашего убийцы, отбывал тюремный срок в Англии во время убийства Ламберта’.

Николь сказала: ‘Это невозможно", повторяя собственные слова Энцо, сказанные всего несколькими минутами ранее. ‘Должно быть, произошла ошибка’.

‘По-видимому, нет. Они были точным совпадением. И вот в чем дело. Профиль ДНК состоит из двадцати чисел и полового признака. Вероятность совпадения профилей ДНК двух неродственных индивидуумов в среднем составляет менее одного на миллиард.’

Глава тридцать первая

Лондон, октябрь 1986

Многоквартирный дом находился в южном конце Клэпхэм-Хай-стрит, недалеко от зеленых открытых пространств Коммон. Это был шестиэтажный дом с облицовкой из гальки, построенный в тридцатых годах девятнадцатого века. Во время недавнего ремонта ржавые окна в стиле ар-деко были заменены на стеклопакеты, которые не пропускали тепло и шум. Нежеланных посетителей также не пускала система входа, для которой требовался шестизначный код. Ближайшей станцией была Клэпхэм-Коммон, и вы могли быть в центре Лондона в течение тридцати минут.

Ричард сидел в кафе é через дорогу, размышляя, каково это, должно быть, жить в таком месте, как это. Иметь квартиру, которую ты мог бы назвать своей, деньги в кармане, родителей, которым ты мог бы позвонить, когда у тебя были проблемы.

Он задавался вопросом, на что, должно быть, было похоже Рождество в его семье. Как ему показалось, оно сильно отличалось от тех, которые он проводил наедине со своей матерью в доме на утесах. Она сделала все, что могла, с украшениями и рождественским чулком. Она осыпала его подарками, которых он не хотел, тщетная попытка завоевать его расположение. Но всегда были только они, и ему становилось скучно. Если у нее и были друзья или родственники, они никогда не приходили, никогда не звонили. Она никогда не смотрела телевизор, предпочитая сидеть и читать, отвозя его в спальню, где он проводил часы в одиночестве, лелея свое негодование по поводу того, как хорошо проведут время его друзья из школы, которые, как он знал, будут веселиться.

Он не смог допить свой кофе. Кофе был слабый, с молоком, и никакое количество сахара не придало бы ему вкуса. Он любил кофе крепкий и черный. Настоящий кофе. Он никак не мог привыкнуть к тому, как его подают англичане: порошок из банки, залитый молоком.

На улице снаружи на него напал рев уличного движения, и он подождал на светофоре, пока не сможет перейти дорогу. На углу стоял красный почтовый ящик, в котором люди оставляли письма, и он закурил сигарету и прислонился к нему, делая вид, что читает номер "Ивнинг стандард", который он купил в газетном киоске. Отсюда ему был хорошо виден вход в апартаменты, и он мог бы добраться туда за тридцать секунд, если бы захотел.

Он наблюдал, как пара средних лет вышла и направилась на север по Хай-стрит, а затем молодой человек в большой спешке поднялся по ступенькам к двери, перепрыгивая через две ступеньки за раз, прежде чем Ричард успел перехватить его.

Прошел почти час, прежде чем представилась прекрасная возможность. Молодая женщина, которой на вид было не больше двадцати пяти-двадцати шести, замешкалась у подножия лестницы, жонглируя несколькими пакетами с покупками. Она достала из сумочки листок бумаги, и к тому времени, как она дошла до двери, Ричард был прямо за ней. Он мог видеть код, написанный аккуратным почерком, когда она неуклюже пыталась ввести его. Должно быть, она была новенькой, номер еще не запомнился. Она уронила пакет, и лук рассыпался по ступенькам. Ричард быстро наклонился, чтобы поднять их и засунуть обратно в сумку. Она покраснела от смущения.

‘Спасибо’.

Он протянул ей сумку. ‘Привет, как дела?’ сказал он, как будто знал ее. ‘Почему ты не позволяешь мне сделать это?’ И он набрал номер, который только что прочитал через ее плечо.

‘Я такая неуклюжая", - сказала она и толкнула дверь ногой, когда раздался звонок. Он придержал ее для нее, чтобы она могла пройти в вестибюль. Вдоль одной стены стояли почтовые ящики, а в дальнем конце коридора был лифт. ‘Вы на четвертом этаже, не так ли? Я видел вас раньше, в лифте’.

‘Совершенно верно", - сказал Ричард. ‘И я никогда не забываю хорошенькие личики’.

Она покраснела, на этот раз от удовольствия, когда они втиснулись вместе в интимное пространство лифта.

‘Ты здесь совсем недавно", - сказал он.

‘Нет. всего на пару недель’.

‘Тебе действительно придется потрудиться, чтобы запомнить этот номер’.

‘О, я знаю. Я просто никогда не прилагал к этому усилий. Глупо, не так ли? Я никогда не могу вспомнить об этом, когда приходят друзья и спрашивают код’.

Лифт резко остановился на четвертом этаже, и Ричард вышел в коридор. ‘Надеюсь, еще увидимся’.

‘Да, я тоже на это надеюсь’.

Двери закрылись, и Ричард посмотрел вдоль коридора. Он понятия не имел, что это за дверь, и быстро пошел вперед, проверяя каждую табличку с именем.

Брайт был вторым с конца. Он остановился за дверью и на мгновение прислушался, хотя был уверен, что квартира пуста. Он достал из внутреннего кармана куртки длинную, толстую отвертку, вставил ее между дверью и наличником и несколько раз нажал на нее, пока дерево не раскололось и замок не поддался. Он стоял совершенно неподвижно, затаив дыхание, прислушиваясь к любым признакам того, что его услышали, прежде чем открыть дверь и быстро проскользнуть внутрь.

Он закрыл ее за собой и прислонился к ней, делая глубокие, ровные вдохи, чтобы успокоиться. Он стоял в коротком коридоре. Слева открылись две двери. Один вел в спальню, другой - на кухню. В дальнем конце был туалет. Справа дверь вела в гостиную-столовую с окнами, выходящими на Хай-стрит.

У Ричарда возникло странное ощущение чего-то знакомого. Он никогда не был здесь, и все же странно чувствовал себя как дома. На него снизошло спокойствие, и он пошел в спальню. Кровать не была заправлена. Очертания головы все еще были вдавлены в подушку. Затхлый запах сна, отработанного воздуха и пота заставил его вспомнить о спальне, в которой он спал, видел сны и мастурбировал всю свою жизнь. Он открыл шкаф. Мужские рубашки и пиджаки, пальто и брюки в неопрятном виде свисали с перекладины. На полках были сложены футболки, спортивные костюмы и толстовки с капюшоном, обувь стояла на полке внизу. Кожаные туфли и спортивная обувь, пара Doc Martens.

Он бросил сумку на кровать, разделся до нижнего белья и примерил несколько рубашек. Они сидели так, как будто он купил их сам. Пара джинсов была ему немного велика, но он нашел ремни в ящике стола и примерил пару костюмов. Идеальный.

На шкафу стоял чемодан. Он снял его и открыл на кровати, затем повернулся к шкафу и начал методично доставать одежду, чтобы упаковать. Ему не нужно будет покупать ничего в течение довольно долгого времени.

На кухне он нашел в холодильнике банки с пивом и, открыв одну, делал большие глотки, направляясь в гостиную. Остатки пиццы на вынос все еще лежали в коробке на столе вместе с двумя пустыми банками из-под пива. Столешница была испачкана бесчисленными кольцами, оставленными банками, стаканами и кружками. В одном углу стоял огромный телевизор, перед ним был расстелен футон. На подоконниках и на телевизоре стояло еще больше пустых пивных банок. Ковер с ворсистым ворсом был усеян обломками жизни, крошками, одеждой и сигаретным пеплом, и Ричард брезгливо подумал, не проводил ли кто-нибудь по нему пылесосом.

Совершенно новый компьютер Amstrad с зеленым фосфорным экраном стоял на заваленном бумагами столе, придвинутом к дальней стене. Ричард выдвинул верхний ящик и улыбнулся, когда его взгляд упал на синюю обложку британского паспорта с золотым гребнем. Он колебался, почти наслаждаясь моментом. Это было то, кем он отныне будет. Он взял его и почувствовал текстуру между пальцами, прежде чем открыть и посмотреть на себя, улыбающегося с фотографии, заверенной официальной печатью Паспортного агентства Соединенного Королевства.

Глава тридцать вторая

Лондон, ноябрь 2008

Клэпхем-Хай-стрит не сильно изменилась за двадцать два года, прошедшие с тех пор, как здесь побывал Ричард Брайт, хотя Энзо помнил ее по более ранним временам. В 1978 году он четыре месяца жил в ночлежке на Клэпхэм-Коммон во время четырехмесячного стажировки в лаборатории судебной экспертизы столичной полиции.

Было странно возвращаться, пересматривать то, что было немногим больше, чем мимолетным моментом в его жизни. Тогда он был кем-то другим, и ему было трудно вспомнить неуклюжего молодого Энцо, только что окончившего годичную магистратуру по судебной медицине, шотландскую рыбку, вытащенную из воды в огромном лондонском пруду.

Кафе é тоже не сильно изменилось с тех пор, как Брайт провел в нем полчаса в 1986 году, потягивая кофе с молоком, который он так и не допил. Но Энзо не должен был этого знать. Если кафе и было здесь во времена Энцо, он ничего о нем не помнил. Что оставалось правдой, так это то, что из него по-прежнему открывался прекрасный вид на жилой дом через дорогу.

Он сидел за столиком у окна, перед ним стоял горький, черный, водянистый кофе. Он знал, что нужно попросить черный кофе, но забыл, насколько это будет плохо, и пожалел, что вместо этого не заказал чай. Кирсти сидела напротив, потягивая диетическую колу. Она более свежо познакомилась с британской безвкусицей.

Он все еще слышал, как Софи скулила ему на ухо, умоляя его взять ее с собой. Было ясно, что она все больше ревнует к своей сводной сестре, и она не хотела этого слышать, когда Энцо объяснил, что единственная причина, по которой он рискнул забрать Кирсти, заключалась в том, что она могла опознать мужчину из Страсбурга. Если, действительно, человек, чей лондонский адрес дал ему Мартино, был тем самым. Что было далеко от уверенности.

Они пообедали в кафе é и провели там большую часть дня, наблюдая за приходящими и уходящими через улицу. Их было довольно много. Но никого, даже отдаленно напоминающего человека, который поднял Кирсти с пола во Дворце Конгрессов. Энцо с трудом сдерживал свое нетерпение. Он проверил таблички с именами, когда они впервые приехали туда. И теперь он хотел просто перейти дорогу и нажать на зуммер с яркой надписью . Но если это действительно был их человек, тогда он подвергал бы риску Кирсти, а также себя.

Он поднял глаза и обнаружил, что Керсти наблюдает за ним. ‘Что случилось между тобой и Шарлоттой?’ - спросила она ни с того ни с сего.

Он встретил Шарлотту, когда впервые начал расследование убийств, описанных в книге Раффина. В то время она переживала разрыв с Раффином, и Раффин так и не простил его за то, что он завязал с ней отношения. ‘Шарлотта - свободная душа, Кирсти. Она счастлива спать со мной, но не хочет отношений. Я был счастлив спать с ней. Но я хотел большего.’

‘Значит, все кончено?’

‘С Шарлоттой я никогда не знаю наверняка’.

‘Роджер говорит, что она настоящая стерва’.

‘Она тоже хорошо отзывается о Роджере’. На самом деле, она сказала Энзо, что в Раффине есть что-то темное. Что-то, к чему невозможно прикоснуться. К чему ты бы не хотел прикасаться, даже если бы мог. Он хотел сказать ей это, но не сказал, а Кирсти не стала настаивать.

Вместо этого она спросила: ‘А Анна?’

‘Она мне очень нравится, Кирсти. Я знаю, что ты не одобряешь ..." Он поднял руку, чтобы пресечь ее возражения. ‘Но той ночью, в Страсбурге, мы оба были, знаете ли, довольно подавлены. Это было хорошо для каждого из нас’.

‘Она сказала мне. Ты думал, что умираешь. Она только что вернулась с похорон’.

Энзо покачал головой. ‘Нет, она навещала своих родителей, и они доставили ей немало хлопот’.

Кирсти посмотрела на него. ‘Это не то, что она мне сказала. Она сказала, что только что была на похоронах друга’.

Энзо пожал плечами и подумал о еще одном глотке кофе, но передумал. ‘Может быть, она тоже была на похоронах. На самом деле это не имеет значения. Факт в том, что наши пути пересеклись, и я не жалею об этом. Он поднял глаза и увидел, что Керсти смотрит в окно, ее лицо бледное, в глазах застыл страх. ‘ Что это? - спросил я.

Он обернулся и увидел мужчину, стоявшего по другую сторону стекла, обхватив ладонями сигарету, чтобы прикурить. У него были коротко подстриженные светлые волосы, и он был одет в темное пальто цвета Кромби. ‘ Это он. ’ Ее голос был едва слышен как шепот. ‘ Он только что вышел из автобуса. Если бы между ними не было окна, она могла бы протянуть руку и дотронуться до него.

‘ Ты уверен? - Спросил я.

‘Абсолютно уверен. Я узнал бы его где угодно’. Автобус тронулся, и он повернулся к ним, выпуская дым в окно. Он смотрел прямо на них. Энзо услышал панику в голосе Кирсти. ‘Папа, он увидел нас!’

Но рука поднялась, чтобы пригладить его взъерошенные волосы, и он слегка склонил голову набок, приподняв подбородок. И Энцо понял, что он их вообще не видит. Он смотрел на свое отражение в стекле. И затем, когда он отвернулся, Энцо услышал, как Кирсти ахнула.

‘О, Боже мой!

Он обеспокоенно посмотрел на нее. ‘Что?’ Мужчина начал переходить дорогу.

‘Я не думаю, что это он. Я имею в виду, этого не может быть’.

‘Как это возможно, всего минуту назад вы были абсолютно уверены?’

У мужчины в Страсбурге не хватало мочки правого уха. Я вам уже говорил об этом. То же самое, что и у мужчины в парикмахерской в Каоре. Но ухо того мужчины не повреждено. Как только он отвернулся от окна, я смогла разглядеть это довольно отчетливо. Мочка уха и все такое.’

‘Господи!’ Внезапно сказал Энцо. ‘Это все объясняет. Пошли’. И он схватил ее за руку, и они выбежали из кафе é. Они могли видеть, как мужчина в пальто Кромби поднимается по ступенькам к двери жилого дома, но на светофоре горел зеленый, и они не могли перейти дорогу. Затем наступил перерыв, и Энцо потащил Кирсти между машинами под хор гудков, и они добрались до дальнего тротуара как раз в тот момент, когда мужчина вводил цифры в систему домофона. К тому времени, как они взбежали по ступенькам, дверь захлопнулась и была почти закрыта. Энцо поймал ее до того, как щелкнул замок, и широко распахнул. Мужчина входил в лифт в дальнем конце коридора. ‘Уильям Брайт!’

Мужчина просунул руку между дверьми, чтобы они не закрылись, и сделал полшага наружу, когда Энзо и Керсти побежали по коридору. ‘Кто вы, черт возьми, такие?’ Кирсти почувствовала, как холодок страха пробежал по ее телу. Но он смотрел на них обоих, не узнавая.

Энзо пытался отдышаться. ‘Меня зовут Энзо Маклауд. Мне нужно поговорить с вами, мистер Брайт. О вашей семье. Уделите мне всего несколько минут вашего времени’.

* * *

Квартира Брайта на четвертом этаже была маленькой. Типичная холостяцкая берлога, захламленная и неопрятная. ‘Прошу прощения за беспорядок. Уборщица придет только завтра’. Он придержал для них дверь открытой. ‘Проходите в гостиную. Я буду у вас через минуту’.

Пол в гостиной был завален книгами. Небольшой обеденный стол на круглых ножках был завален картонными коробками. На стене висел огромный плазменный телевизор и пара глубоких кресел для его просмотра. Они услышали, как в туалете спустили воду и открылся кран, затем Брайт вошел в комнату и оглядел ее с печальной покорностью судьбе. Казалось, он почувствовал необходимость объясниться. ‘Половина этого барахла не моя. Сдаю его годами. Пришлось уведомить последнего арендатора, когда моя чертова жена выгнала меня. Я только что вернулся. Он обнаружил, что Керсти смотрит на него со странной пристальностью, и повернулся к Энзо. ‘Итак, что я могу для вас сделать, ребята?’

‘Вы провели девять месяцев в тюрьме в 1992 году после драки в ночном клубе’.

‘Господи Иисусе! Вы кто, копы?’

‘Я судебный эксперт, мистер Брайт, расследую убийство’.

Брайт покачал головой. ‘Я никогда не убивал этого парня’.

‘Я знаю это. Просто избей его до потери сознания’.

‘Это была самооборона. Кровавая судебная ошибка!’

‘Затем, двенадцать лет спустя, вы были повторно арестованы по подозрению в торговле наркотиками’.

‘И никогда не заряжался. Какого хрена вам нужно, мистер?’

‘Возможно, вам не предъявили обвинения. Но они продержали вас для допроса двенадцать часов, в течение которых взяли мазок ДНК с внутренней стороны вашего рта. Я не знаю, известно ли вам об этом, но с того времени ваша ДНК хранится в национальной базе данных ДНК Великобритании.’

‘Ну и что?’

‘Вот так мы вас и нашли. Образец ДНК, найденный на месте преступления во Франции, идеально совпал с образцом, который вы предоставили британской полиции ’.

Брайт нахмурился. ‘Это невозможно. Я даже никогда не был во Франции’. Затем он сделал паузу. ‘На каком месте преступления?’

‘Убийство, которое я расследую’.

Брайт рассмеялся им в лицо. ‘Я тут ни хрена не при чем! Я никогда никого не убивал’.

‘Я знаю это, мистер Брайт. Вы были в тюрьме здесь, в Великобритании, когда было совершено убийство’.

‘Тогда вы не смогли бы найти мою ДНК’.

‘Но мы это сделали’.

Брайт качал головой. ‘Невозможно’.

Энзо глубоко вздохнул. ‘ У вас есть близнец, мистер Брайт? - спросил я.

‘Нет’.

Энцо на мгновение растерялся. ‘Ты уверен?’

‘Конечно, я чертовски уверен. Я бы знал, если бы у меня был близнец, не так ли?’ Затем он сделал паузу, скорчил гримасу и пренебрежительно махнул рукой ни на кого конкретно. ‘Ну, ладно, технически, может, и был. Когда-то. Я имею в виду, у меня был брат-близнец. Но он мертв. Вот уже почти сорок лет’.

Энзо уставился на него, недоумевая, как это возможно. ‘Объясни’.

Брайт засунул руки в карманы и отошел к окну. ‘Господи, я даже не знаю, хочу ли я говорить с вами, люди, об этом’. Он прижался лбом к стеклу и посмотрел вниз, на улицу внизу. ‘Это то, о чем я никогда не думаю. Господи, я даже не могу его вспомнить. ’ Его дыхание разорвалось маленькими облачками конденсата.

Он закрыл глаза, и ему показалось, что он каким-то образом перенесся в другое место. Что его дух покинул комнату, и осталось только тело. Затем его глаза резко открылись, и он повернулся к ним лицом. ‘Мы были в отпуске в Испании. Июль 1972 года. Место под названием Кадакус, на побережье Коста-Брава. Мои родители, моя сестра, мой брат-близнец и я. Они каждый вечер укладывали нас спать в нашем гостиничном номере, прежде чем спуститься поесть. В отеле была служба няни, которая должна была присматривать за нами.’ Небольшой сгусток воздуха сорвался с его губ. Они были чертовски хороши . Однажды ночью мои родители вернулись и обнаружили повсюду кровь, а Рики исчез.’

‘Твой брат?’

‘Да. В то время нам было около двадцати месяцев. Мы с Люси, это моя старшая сестра, ничего не слышали. Оказалось, что кровь принадлежала не Рики. Но его так и не нашли. Никто так и не узнал, кто его похитил и почему.’

‘Так что же заставило вас подумать, что он мертв?’

‘Копы. Примерно через три месяца они сдались. Сказали моим родителям, что ему почти наверняка конец. ‘Конечно, моя мать никогда в это не верила’. Он посмотрел на них и покачал головой. ‘Она все еще там, ты знаешь. Не могла заставить себя уйти, пока был шанс, что Рики все еще жив и может вернуться. Держала нас там тоже, Люси и меня. Это место, где я вырос. Говорю по-испански, как на родном. За всю ту охуенную пользу, которую это мне приносит.’

Энзо уставился на странно печальное лицо близнеца, которого лишили его брата, и почувствовал, как все волосы у него на затылке встают дыбом. ‘Я не знаю, хорошая это новость или плохая, мистер Брайт. Но ваш брат не мертв’.

Уильям Брайт ничего не сказал. Просто уставился на Энцо, как будто только что увидел привидение.

Энзо сказал: ‘Только идентичные близнецы имеют идентичную ДНК. Это означает, что, когда вы были в тюрьме здесь, в Англии, в 1992 году, ваш брат-близнец убивал мужчину-проститутку в парижской квартире. И он все еще очень даже жив сегодня.’

С лица Брайта сошли все краски. Дрожащими пальцами он открыл пачку сигарет и закурил одну. ‘Мне нужно выпить", - сказал он и пошел на кухню, чтобы достать банку пива из холодильника. Они услышали шипение открывающейся банки, и Брайт вернулся, сжимая ее в дрожащей руке. Он сделал большой глоток пива, затем затянулся сигаретой. Его рот скривился в выражении чего-то похожего на гнев. ‘Значит, это гребаный Рики стащил мой паспорт’.

Энцо нахмурился. ‘Что ты имеешь в виду?’

‘Это было много лет назад. Где-то в середине восьмидесятых. Вскоре после того, как я вернулся из Испании. Это была настоящая гребаная тайна. Никогда не забывал этого’.

‘ Что случилось? - спросил я.

‘Я некоторое время жил у своего старика, когда мы только вернулись. Потом он пристроил меня в это заведение. Не мог поверить в свою удачу. Мне было восемнадцать лет, и у меня была собственная мастерская по изготовлению изделий. Он сказал, что это хорошая инвестиция. Чертовски верно. Сейчас это стоит целое состояние’. Он выпустил сигаретный дым в потолок. ‘Итак, однажды ночью я пришел и обнаружил, что в дом вломились. Ублюдок стащил половину моей одежды, кредитные карточки, паспорт. Но вот что странно. Когда копы поговорили с другими жильцами, эта девушка двумя этажами выше сказала, что я заходил с ней в тот день, и что мы ехали в одном лифте по пути наверх.’ Он посмотрел на Энзо. ‘Но это было невозможно. Я был в Илфорде. Вечеринка у моего отца. Я думаю, копы подумали, что я пытаюсь провернуть какую-то страховую аферу. Но это был не я. У меня была дюжина свидетелей, которые опознали меня на другом конце города. Он сделал паузу. ‘Должно быть, это был Рики". Он в ужасе пожал плечами. ‘Какого черта ему понадобился мой паспорт?’

Энзо сказал: ‘Ваша личность’. И он знал, что если он хочет раскрыть убийство Ламберта, ему придется вернуться назад еще на двадцать два года, чтобы выяснить, кто похитил маленького мальчика с прибрежного курорта на севере Испании.

Глава Тридцать третья

Свет быстро угасал, когда они вышли из жилого дома на крыльцо. В воздухе висел тонкий холодный туман, создавая ореолы вокруг уличных фонарей. Дорожное движение, как холестерин, закупоривало артерию, которая называлась Клэпхэм-Хай-стрит, выбрасывая окись углерода в воздух, наполненный звуком бензиновых и дизельных двигателей.

Кирсти сказала: "Итак, теперь ты знаешь, кто он’.

Но Энцо покачал головой. ‘Мы знаем, кем он был тридцать восемь лет назад. Маленький мальчик, похищенный из отеля для отдыха в Испании. Мы понятия не имеем, кем он стал или кто он сейчас.’

‘Ты сказал, что он украл личность своего брата’.

‘Где-то в восьмидесятых, да. Сколько бы времени это его тогда ни устраивало. Но это не было бы долгосрочным решением - принять облик другого живого человека. Слишком рискованно’.

‘Значит, мы на самом деле совсем не продвинулись вперед?’

‘Да, мы знаем, как он выглядит, Кирсти. Мы знаем, что человек, с которым вы столкнулись во Дворце конгрессов в Страсбурге, - это человек, который убил Ламберта, человек, который пытался убить вас и который убил Одлин Поммеро в Каоре. Из записи в автоответчике Ламберта мы знаем, что он говорит по-французски с южным акцентом. Говорит на нем как на родном. Что означает, что он, вероятно, там вырос. Чего мы не знаем, так это кем или где именно он был все эти годы.’

‘Так как же нам это выяснить?’

‘Вернувшись на тридцать восемь лет назад в гостиничный номер в Испании. Чтобы выяснить, кто его похитил. И куда они отправились’.

Энзо почувствовал, как пальцы Кирсти сжались вокруг его руки. ‘Папа...’ Он едва расслышал ее из-за шума уличного движения.

Он обернулся. - Что? - спросил я.

Но ее взгляд был прикован к месту. Она смотрела прямо перед собой, как будто попала в ловушку какого-то демонического транса. Энзо проследил за линией ее взгляда, и когда грузовик скрылся из поля его зрения, он увидел стоящего на тротуаре на дальней стороне улицы мужчину, которого они только что оставили в квартире четырьмя этажами выше. Но это не мог быть он. Энцо почувствовал, как по спине пробежал холодок, словно по следу от холодных пальцев. Он вздрогнул. Он смотрел прямо на убийцу Ламберта. Человек, который убил Одлин Поммеро и пытался убить его дочь. И этот человек смотрел прямо на него в ответ.

На мгновение Энцо потерял всякий рассудок, непреодолимая волна гнева лишила его как страха, так и здравого смысла. Он вырвал свою руку из хватки Кирсти и спрыгнул со ступенек на тротуар. Он услышал, как она зовет его вслед. Водитель такси нажал на клаксон, так как казалось, что он вот-вот нырнет в поток транспорта. И он был вынужден остановиться на обочине, когда мимо прогрохотал автобус, воздух, который он вытеснил, едва не сбил его с ног.

Когда зрение прояснилось, Рики Брайта, или как он там себя теперь называет, уже не было. Люди в пальто и шарфах стояли в очереди на автобусной остановке. Другие, с поднятыми воротниками, жались друг к другу от холода и потоками двигались в час пик в обоих направлениях, силуэты на фоне ярко освещенных витрин магазинов напротив. Теперь Кирсти была рядом с ним, снова сжимая его руку, ее голос звучал настойчиво. ‘Ради бога, папа, что ты делаешь?’

И как только его первая вспышка гнева утихла, пустоту заполнил страх. ‘Господи, Кирсти, я не знаю. Должно быть, я не в своем уме’. Он повернулся, чтобы посмотреть на нее. ‘Он знает, что мы знаем. Сейчас мы в большей опасности, чем когда-либо’.

* * *

Платформа станции метро в Клэпем Коммон была забита пассажирами в час пик. Они направлялись обратно в город по Северной линии. Их поезд, которому предшествовал порыв теплого воздуха, с пронзительным визгом тормозов остановился. Двери открылись, выпуская людей на и без того переполненную полосу бетона. Началась война, когда пассажиры боролись за то, чтобы попасть внутрь и занять свое место. Поток увлек Энцо и Кирсти, втиснувшихся в невероятно маленькое пространство между дверями и теми, кто вошел раньше них. Раздался звуковой сигнал, и двери закрылись. Поезд дернулся, выбив всех из равновесия, прежде чем ускорился в темноте туннеля.

По дороге на станцию Энцо искал еще один проблеск Брайта, постоянно оборачиваясь, чтобы посмотреть позади них, его глаза мерцали среди мириад лиц, которые проносились мимо них, как разлившаяся река. Теперь он вытянул шею, чтобы осмотреть вагон. Те, кто уже занял места, уткнулись лицами в газеты и книги. Те, кого заставили встать, старательно избегали зрительного контакта. Сквозь рев и дребезжание поезда он мог слышать, как люди чихают и кашляют микробами в зловонном воздухе этого зимнего инкубатора гриппа и простуды.

И тогда он увидел его. В соседнем вагоне, прижавшись лицом к стеклу разделяющей двери, не делая никаких попыток спрятаться. Он хотел, чтобы они знали, что он там. Он хотел, чтобы они боялись. Энцо потянул Кирсти за руку и кивнул в сторону следующего экипажа. Ее глаза проследили за его взглядом, чтобы встретиться со взглядом Брайт, и она стала призрачно-белой. ‘Что мы собираемся делать?’

‘Нам нужно оторваться от него’.

‘ Как? - спросил я.

‘Я не знаю. Пока мы в толпе, мы должны быть в безопасности’. Но он думал о темных, тихих переулках Темзы за Батлер-Уорф, где они собирались провести ночь в квартире Саймона. Саймон все еще был занят своим судебным делом в Оксфорде, но отправил им электронное письмо с сообщением, что они могут забрать ключи у соседа и пользоваться квартирой в его отсутствие. Энзо знал, что им придется постараться оторваться от Брайта, прежде чем они пересядут на Кэннон-стрит, чтобы сесть на поезд до Тауэрского моста.

Он наблюдал, как названия станций проплывают мимо, когда они подъезжают одна за другой, выдыхая пассажиров, всасывая других, а затем переходя к следующей. Кеннингтон, Элефант энд Касл, Боро. Лондонский мост был последней остановкой перед Кэннон-стрит, где им предстояло преодолеть лабиринт пешеходных туннелей, чтобы добраться до станции метро "Монумент" на линии Серкл-энд-Дистрикт. Он убедился, что Брайт все еще на месте, затем прошептал Кирсти. ‘ Мы выйдем здесь. Подожди, пока мы не увидим его на платформе, а затем запрыгни обратно, как раз перед закрытием дверей.’

‘Это не сработает’.

‘Конечно, так и будет. Однажды я видел это в фильме. И в Кагоре это сработало’.

‘Вероятно, никто не следил за тобой в Каоре. И в любом случае, там слишком много людей. Не останется места, чтобы вернуться, прежде чем двери закроются’.

Поезд дернулся, загрохотал и вкатился на ярко освещенную станцию Лондон-Бридж, его платформа была забита еще большим количеством пассажиров, прижавшихся к ограждениям, готовясь к битве за то, чтобы попасть на борт. Двери разъехались в стороны.

Кирсти толкнула колеблющегося Энцо. ‘Давай, слезай’. И они вместе с десятками других вывалились наружу, чтобы бороться с надвигающимся потоком. Энзо напрягся, пытаясь разглядеть проблеск Брайта над морем голов. И вот он был там, прокладывая локтями дорогу вниз, к платформе. Энзо повернулся, чтобы схватить свою дочь, но она исчезла. На мгновение он запаниковал, затем увидел, как она проталкивается сквозь толпу туда, где двое полицейских в форме, предупрежденных о терроризме, стояли, сжимая в руках короткие черные автоматы Heckler и Koch MP5. Они внимательно слушали, когда она остановилась перед ними, что-то быстро говоря, прежде чем повернуться и указать на Брайт. Энзо увидел, как застыли выражения их лиц, и они немедленно направились к нему. Один из них крикнул: “Эй, ты!’ Прозвучал звонок, предупреждая, что двери вот-вот закроются. Брайт повернулся, протискиваясь плечом обратно в вагон, когда двери закрылись. Энцо мог видеть страх на его лице. Если бы была заблокирована хотя бы одна дверь по всей длине поезда, все они снова открылись бы, и он был бы пойман.

Но поезд дрогнул и напрягся, набирая скорость на выезде со станции, и Брайт позволил себе легкую разочарованную улыбку через стекло, когда поезд уносил его в ночь.

Полицейские снова разговаривали с Кирсти, и Энцо услышал, как один из них сказал: "Извините, мисс. Все, что вы можете сделать, это сообщить об этом, но я не думаю, что от этого будет много пользы’.

Она поблагодарила их и повернулась к выходу. Энцо догнал ее на эскалаторе. ‘Что ты им сказал?’

Она посмотрела на своего отца и ухмыльнулась. ‘Я сказала им, что в поезде у него был свой вилли, которым он показывал мне всю дорогу от Элефант энд Касл’.

* * *

Они спустились по ступенькам с южной оконечности Тауэрского моста и прошли под кирпичной аркой в узкую тень Темзы. Уличные фонари едва пробивались сквозь темноту этого древнего прохода между высокими складами, где когда-то с лодок, пришвартованных к причалу Батлер, выгружали трофеи империи. Балочные металлические мосты тянулись под необычными углами над головой. Огромные ворота вели к самой Темзе. В девятнадцатом веке рабочие каждый день выстраивались здесь в очередь в надежде поработать несколько часов. Теперь эти огромные кирпичные здания были превращены в роскошные апартаменты, дома для богатых, обслуживаемые винными барами и ресторанами изысканной кухни, окна которых освещали мощеные улочки.

Огни "Пицца Экспресс" вспыхнули в темноте, и они повернули мимо пристани Ява, с реки поднимался ледяной туман, превращая людей в призраков, а здания - в тени. Он казался непроницаемо темным. Где-то на воде баржа включила сирену, и шум пабов и ресторанов, которые они оставили позади, растворился в ночи. Только их собственные шаги, эхом отражающиеся от невидимых стен, сопровождали их.

Энцо обнял Керсти за плечи и привлек к себе, ища утешения и тепла. Она с благодарностью уступила, положив голову ему на плечо. Они оба устали и замерзли, измученные страхом и предчувствиями. У закрытого входа на улицу Батлер и Колониал Энцо набрал код входа, который Саймон отправил по электронной почте, и они прошли по булыжной мостовой ко входу в то, что когда-то служило складом для хранения специй. Он вспомнил, как Саймон рассказывал ему, что перед началом работы он обошел здание в каске и что все помещение пропахло гвоздикой. Но если запах прошлого все еще витал там, то ни Энцо, ни Кирсти не знали об этом, когда забирали ключи, чтобы оставить свои сумки тем утром.

Энзо остановился у ворот и заставил Кирсти повернуться к нему лицом. Она выглядела изможденной. Он сказал: "Ты, наверное, не помнишь, но когда ты была совсем маленькой, я каждую ночь относил тебя в постель. Я тогда слушал альбом Кросби и Нэша, и на нем была песня под названием "Неси меня" . Я пел ее тебе, когда нес тебя вверх по лестнице.’

Слезы мгновенно навернулись на ее глаза. Неси меня, неси меня через весь мир . Конечно, она помнила. Она просто не думала, что он согласится. Но все, что она сделала, это кивнула.

‘Если бы я мог, я бы все равно сделал это. Я имею в виду, отнес тебя наверх по лестнице. Но ты слишком большой, а я слишком старый’.

Она засмеялась, положила голову ему на грудь и обняла его. ‘О, заткнись, папа’.

Он ухмыльнулся, и она взяла его за руку, и они поспешили через ворота к двери. Энцо отпер ее, и они с благодарностью ступили в тепло крошечного холла у подножия крутого, узкого лестничного пролета. На первом этаже находилась парковка, доступная с улицы. Квартира Саймона была этажом выше. Кирсти засмеялась и сказала: ‘Тебе было бы трудно нести меня по этой лестнице даже двадцать лет назад’.

Но Энцо стоял неподвижно и быстро поднес палец к губам.

Ее улыбка исчезла. - Что это? - спросил я.

‘Я выключил весь свет, когда мы выходили сегодня утром’. Его голос был низким и ломким от беспокойства.

Она подняла глаза и увидела холодный свет, исходящий от голой желтой лампочки, висящей на лестничной клетке, и ее взгляд переместился вверх, на верхнюю площадку. ‘Дверь открыта’.

Энзо увидел, что дверь в квартиру наверху лестницы была слегка приоткрыта. По двум ее краям виднелась полоска света. Он огляделся в поисках какого-нибудь оружия. Зонт для гольфа на вешалке у подножия лестницы был единственной вещью, которая напрашивалась сама собой. Слабая защита от профессионального убийцы. Он все равно потянулся за ним и держал его обеими руками. ‘Оставайся здесь’.

‘Нет’. Ее голос был настойчив. ‘Это безумие. Мы все еще можем выбраться отсюда и вызвать полицию’.

Он покачал головой. ‘Я не собираюсь провести остаток своей жизни, оглядываясь через плечо. Наступает время, когда тебе приходится противостоять своим страхам. Если я попаду в беду, иди за помощью’.

‘Да-а-а...!’ Но он не слушал. Он высвободился из ее объятий и медленно начал подниматься по лестнице, стараясь производить как можно меньше шума. К тому времени, как он добрался до лестничной площадки, он услышал, как кто-то ходит внутри квартиры. Но только что. Звук пульсирующей в голове крови заглушал почти все остальное. Очень осторожно он толкнул дверь. Длинный коридор, который вел к обширному пространству открытой планировки в дальнем конце, был погружен в темноту. Свет исходил из открытой двери, ведущей в одну из спален. Тень пересекла продолговатую полосу света, которая падала в коридор, затем стала огромной, когда из дверного проема появилась фигура. Энцо схватил зонт так, чтобы он мог использовать его прочную деревянную ручку как дубинку, и поднял его на уровень своей головы.

Фигура повернулась к нему, пораженная движением, уловленным боковым зрением. Щелкнул выключатель, и зал залил свет. Саймон стоял, изумленно уставившись на Энцо, сжимающего свой зонтик для гольфа. Он спросил: ‘На улице идет дождь?’

Глава Тридцать четвертая

Очень быстро стало очевидно, что Саймон был пьян. В его глазах появился легкий блеск, и он произносил все свои слова слишком тщательно, чтобы не пропустить их мимо ушей.

В его приветствии Энцо было недостаточно теплоты - беглое рукопожатие, прежде чем он экстравагантно обнял Кирсти, почти оторвав ее от земли. Она была одновременно рада и успокоена, увидев его.

‘Что ты здесь делаешь? Я думал, у тебя судебное дело в Оксфорде’.

Прокуратура сняла обвинения. Совершенно неожиданно. Похоже, они куда-то подевали жизненно важную улику и не смогли представить ее в суде. Итак, мой клиент вышел на свободу, и я смог вернуться домой, чтобы увидеть свою любимую девушку.’

Одна сторона огромного открытого этажа склада была отгорожена для строительства спален и ванной комнаты. Остальное пространство было разделено только мебелью, создавая определенные зоны для приема пищи, отдыха, приготовления пищи. Его подчеркивали огромные растения в горшках с мясистыми листьями, ветвями и цветами, которые выделяли кислород, чтобы воздух был сладким. Скрытое освещение подчеркивало стены из красного кирпича и стальные балки. Высокие окна с одной стороны выходили на улицу внизу, а двери патио вели на балкон из кованого железа сзади. Саймон жил здесь один большую часть из пятнадцати лет, прошедших с момента его развода, развлекая череду молодых женщин, и ни одно из отношений не продолжалось дальше первоначального всплеска секса и энтузиазма.

На стене висела двенадцатиструнная акустическая гитара. Энцо кивнул в ее сторону. ‘Ты все еще играешь?’

‘Только чтобы развлечь моих подружек’.

‘Ах. Это объясняет, почему ты проходишь через такое количество из них’.

Обычно Саймон бы рассмеялся. Это был своего рода дружеский поединок за оскорбление, которому они предавались всю свою жизнь. Но он отвернулся, чтобы скрыть свое раздражение. ‘Я не знаю, чем я собираюсь тебя накормить’.

‘ Мы могли бы куда-нибудь сходить, ’ предложила Кирсти.

Но Саймон быстро подхватил идею. ‘Нет, у меня есть сыр в холодильнике и вино на полке. Этого должно быть достаточно по-французски, чтобы твой отец был доволен’.

Он открыл бутылку австралийского каберне совиньон "Вольф Бласс". ‘Извините, у меня нет французского напитка. Я предпочитаю австралийское или калифорнийское. Даже чилийское. В наши дни за приличное французское вино приходится дорого платить.’

Они сели вокруг стола в кухонной зоне, лампа была спущена с балок наверху, чтобы держать их в ярком круге света, и Саймон выложил на доску несколько сортов сыра и немного хлеба, разогретого в фольге в духовке. Он наполнил их бокалы и сделал большой глоток из своего, прежде чем откинуться назад и посмотреть на них обоих. ‘ Итак, ты так и не рассказала мне, что привело тебя в Лондон.

Кирсти сказала: ‘Папа извлек ДНК со старого места преступления и отследил убийцу до адреса в Клэпхеме’.

Саймон бросил на Энцо мрачный взгляд. ‘И зачем ты привел с собой Кирсти?’

Но Кирсти ответила за него. ‘Я была единственной, кто действительно видел его. Это был тот самый парень, который пытался убить меня в Страсбурге. Только оказалось, что это вовсе не он. У него есть брат-близнец, который думал, что он мертв. Брат был изрядно потрясен, узнав, что это не так. А потом мы увидели настоящего убийцу возле квартиры его близнеца.’

‘Что?’ Саймон обратил свое беспокойство на нее.

‘Он ждал нас на улице и последовал за нами в метро. Но мы потеряли его на Лондонском мосту’. Она засмеялась и, потянувшись к руке Энцо, сжала ее. ‘Папа был таким забавным. Он хотел, чтобы мы запрыгнули обратно в поезд. Но я сказал этим полицейским с автоматами, что парень светил в меня, и это ему пришлось запрыгнуть обратно в поезд. Вы бы видели его лицо, когда поезд с ним в нем отъезжал от станции, а мы все еще были на платформе.’

Но Саймон не разделял ее веселья. Он наклонился через стол к Энзо. ‘Ты гребаный идиот! Я думал, что сказал тебе бросить все это дерьмо. Ты подвергаешь риску жизни людей, ты знаешь это?’

Кирсти была шокирована внезапной вспышкой Саймона. Энзо встретился взглядом со своим старым другом. ‘Этот парень пытается уничтожить меня, Сай. И всех, кто мне близок. Ты это знаешь. Единственный способ, которым я могу остановить его, - это выследить его и разоблачить как убийцу, которым он является.’

Саймон пристально смотрел на него несколько долгих секунд, прежде чем откинуться на спинку стула и осушить свой стакан. Он снова наполнил его.

‘Это не папина вина, дядя Сай. У него все мы в безопасном доме в Оверни. И он не заставлял меня приезжать в Лондон. Я хотел. Этот парень пытался убить меня. Я хочу увидеть, как его поймают.’

Саймон сделал глоток вина и поджал губы. Мысли, которые мелькали в его голове за угрюмыми глазами, остались невысказанными. Казалось, он немного расслабился. ‘Да, ну, было бы неплохо, если бы ты вернулся в тот безопасный дом и оставался там, пока все это не закончится’.

‘Это именно то, что она собирается сделать", - сказал Энцо.

‘ Неужели я? ’ Керсти казалась удивленной.

‘Я сажаю тебя на первый утренний рейс в Клермон-Ферран. Я позвоню Роджеру, чтобы он забрал тебя из аэропорта’.

‘И куда ты направляешься?’

‘Испания’.

Саймон переводил взгляд с одного на другого. ‘Я даже не собираюсь спрашивать’.

Неуловимое напряжение висело над остальной частью ужина. Кирсти изо всех сил старалась не обращать на это внимания, быть веселой и болтливой, как будто ничего не было сказано. Но Саймон оставался угрюмым, выпил больше вина, чем было ему полезно, и открыл еще одну бутылку, когда первая опустела. И Кирсти, и Энзо отказались наливать, и Саймон начал пить сам. Энзо спросил, может ли он подключиться к wi-Fi Саймона, и Саймон кивнул в сторону своего ноутбука и сказал ему воспользоваться этим. Энзо потребовалось меньше десяти минут, чтобы найти билет на самолет для Кирсти, вылетающий из Станстеда на следующее утро. И дешевый рейс авиакомпании Czech Airlines в Барселону из того же аэропорта. Он купил электронные билеты и распечатал их, а когда вернулся к столу, сказал: "Нам повезло, что мы купили вам один на завтра. В Клермон-Ферран всего три рейса в неделю.’

Кирсти встала. ‘Тогда я лучше пойду спать. Постарайся немного поспать’. Оба мужчины встали, и она небрежно поцеловала Саймона, а своего отца крепко обняла. ‘Увидимся утром’.

Энзо и Саймон долгое время сидели в тишине. Они услышали, как Кирсти готовится ко сну, а затем все стихло. Наконец, Энзо сказал: "Что случилось, Сай?" Что все это значит?’

Саймон просто уставился в свой бокал с вином. ‘Кажется, вы с Керсти неплохо ладите в эти дни’.

‘Да, так и есть’.

Саймон хмыкнул. ‘Забавно, как быстро она только что бросила своего суррогатного отца ради того, кто бросил ее.’ Он отхлебнул еще вина. ‘Знаешь, до всего этого дерьма в Страсбурге я месяцами ничего о ней не слышал. А потом кто-то пытается убить ее, и она звонит тебе, а не мне.’ Он поднял глаза, и Энзо был потрясен, увидев слезы в его глазах. ‘Все эти годы я был тем, к кому она обращалась. Всегда. И ты уехал трахать какую-то женщину во Франции. Но в ту минуту, когда у нее проблемы, она обращается к тебе. К тебе.’

‘Ну, а почему бы и нет? В конце концов, я ее отец’.

‘Да?’ Саймон уставился на него сияющими зелеными глазами, в которых кипело негодование. Алкоголь высвободил поток сдерживаемых эмоций, которые он держал в себе годами. ‘Ну, это ты так думаешь’.

Энзо уставился на него. ‘Что это должно означать?’

‘Ничего’. Теперь Саймон избегал его взгляда, снова сосредоточившись на своем стакане.

‘Это не было пустяком, Сай. Если тебе есть что сказать, лучше скажи это’. Все равно он не был уверен, что хочет это услышать.

Дыхание Саймона стало прерывистым. Он снова поднял глаза, держась за свой стакан, чтобы унять дрожь в руках. ‘Она не твой ребенок", - сказал он сквозь стиснутые зубы.

Мир Энзо замер. Все его тело покалывало от шока. ‘Что ты имеешь в виду?’

‘Она моя’.

‘Это ложь!’

‘Нет, это не так’.

Боль, гнев и неверие прорвались сквозь замешательство Энцо. ‘Ты лжец!’

‘Ты помнишь, как это было раньше, когда мы были в группе? Там всегда были ты, я и Линда. У меня всегда было к ней что-то особенное. Ты это знаешь. Но она хотела тебя. Они всегда хотят тебя. Вот почему я уехал, поехал изучать право в Лондон. Вы, ребята, собирались пожениться, как только закончите школу, потом я не знаю, что произошло. Вы внезапно расстались. Я никогда не знал почему. Это длилось всего три недели, но я не должен был этого знать. Я вернулся из Лондона молниеносно. Линда была не в себе. Я помог ей прийти в себя. И я подумал, вот оно. Затем внезапно вы, ребята, снова стали парой, и свадьба возобновилась ’. Секрет, который он хранил все эти годы, вырвался наружу, как гной, и релиз Саймона в "наконец-то вскрытии нарыва" был запатентован. ‘Я никогда не знал, что она забеременела от меня. Не знал, пока ты не уехал, не сбежал во Францию и не бросил их двоих на произвол судьбы. И вот я снова в Глазго, пытаюсь собрать осколки’. Он глубоко вздохнул. ‘Вот когда она напилась, и все это выплыло наружу’.

Энцо онемел. ‘Ты ублюдок!’

‘Эй!’ Саймон поднял руки в порядке самозащиты. ‘Я не сделал ничего плохого. Линда тоже. Когда я переспал с ней, вы, ребята, расстались. Потом, когда она поняла, что беременна, а отцом ребенка был я, вы собирались пожениться. Поэтому она держала это при себе. Ничего из этого не вышло, пока ты не ушел.’ Он налил еще вина в свой бокал. ‘Подумай, как тяжело мне было все это время. Знать, что я был отцом Кирсти и не мог сказать ей. И теперь, когда я вижу вас двоих вместе, как будто меня больше не существует.’

Он сделал глоток вина и перегнулся через стол. ‘Но ты не можешь сказать ей, Сорока. Ты никогда не сможешь сказать ей’.

Энзо сидел в ошеломленном молчании. Он вспомнил, как нес ее вверх по лестнице, когда ей было всего пять, и пел ей на ходу. Он вспомнил, как стоял около квартиры Саймона менее двух часов назад, ее голова покоилась у него на груди. Он вспомнил, как угрожал причинить вред Раффину, если он когда-нибудь причинит ей боль.

Ничего из этого не изменилось. Она все еще была его маленькой девочкой. Он все еще любил ее. Он посмотрел на Саймона и почувствовал гнев и предательство, и понял, что никогда больше не сможет думать о своем друге так, как раньше. Если что-то и было разрушено этим откровением, так это дружба на всю жизнь. Он пододвинул к себе свой стакан. ‘ Тебе лучше наполнить его.

* * *

Она только на минуту улеглась в свою постель, когда вспомнила, что не приняла таблетку. Выругавшись себе под нос, она встала, чтобы пойти в ванную, и только открыла дверь, как услышала, как ее отец сказал: Ну, почему бы и нет? В конце концов, я ее отец . И ответ Саймона. Да? Ну, это то, что ты думаешь.

Теперь она стояла, прижавшись спиной к двери спальни, и вся их ссора эхом отдавалась в ее голове. Заканчивая настойчивостью Саймона: Ты не можешь сказать ей, Сорока. Ты никогда не сможешь сказать ей .

Слишком поздно, подумала она. И она ничего не чувствовала под ногами. Ни пола, ни земли, ни мира, когда она беззвучно падала в бездну.

Глава Тридцать пятая

Равнины Эссекса были покрыты густым утренним туманом, и вылет был отложен более чем на полчаса. Энзо и Кирсти сидели в вестибюле, глядя через высокие окна на серые просторы унылой, влажной юго-восточной Англии, исчезающие в неопределенной дали.

Они почти не разговаривали во время поездки на поезде из Лондона, каждый был погружен в мысли, которые не мог высказать. Между ними возникла неловкость, которую ни один из них не знал, как развеять. Энзо купил газету и уткнулся в нее лицом, пока они ждали. Но он не читал. И когда, наконец, объявили рейс Кирсти, он сложил ее и оставил на сиденье рядом с собой.

Они вместе дошли до выхода и остановились, не зная, как попрощаться. Как быть естественными друг с другом. Он поставил свою сумку и обнял ее. Сначала она неохотно отвечала, а когда ответила, он крепче обнял ее.

В конце концов Кирсти отстранилась, и они стояли, глядя друг на друга. ‘Ты в порядке?’ спросил он. Она была такой бледной.

Она кивнула. ‘Просто устала. На самом деле плохо спала’. Она посмотрела на табло вылета. ‘Они все еще не объявили ваш рейс’.

Он пожал плечами. ‘Туман расставил все по местам’.

‘Как ты доберешься туда из Барселоны?’

‘Я возьму напрокат машину. Это, наверное, всего около полутора часов езды по дороге’.

‘ Я лучше пойду. ’ Она протянула руку и коснулась губами его щеки. ‘ Увидимся, когда ты вернешься.

‘Да’. И он смотрел, как она проходит через ворота, с разбитым сердцем.

* * *

Полет прошел в тумане неопределенности. Если она вообще спала ночью, то не осознавала этого. У нее болела голова, как и горло, а глаза горели от слез, которые пропитали подушку. Ей пришло в голову, думая о маленьком мальчике, который был похищен много лет назад в Испании, что, должно быть, был момент, когда он обнаружил, что он кто-то другой. Незнакомец, который всю свою жизнь жил во лжи.

Точно так же, как сейчас она задавалась вопросом, кем она была, кем она была.

И все же на первый взгляд ничего не изменилось. Ни один момент ее жизни не прошел иначе. Детство, наполненное любовью и уверенностью отца, который, как она думала, всегда будет рядом. А потом все эти годы без него, обида на него, даже ненависть к нему. Постоянное присутствие дяди Сая. Того, кого она любила, но кто никогда не смог бы заменить ей отца. Ее настоящий папа. И теперь оказалось, что он был ее настоящим папой. Так какая же это имела разница? Это была всего лишь генетика, кровь и семья. Как это изменило ее отношения с Энцо? Но каким-то образом это произошло.

Эта мысль вызвала новые слезы на ее глазах, и она отвернулась к окну, чтобы избежать пристальных взглядов мужчины через проход, который похотливо разглядывал ее с тех пор, как они сели в самолет. Она прислонила голову к прохладному стеклу и не могла дождаться, когда увидит Роджера в Клермон-Ферране. Кому-то, кому можно довериться. Плечо, на котором можно выплакаться. Сильные руки, которые обнимут ее. Ее единственная опора, оставшаяся в мире, распадающемся вокруг нее.

* * *

Она была разочарована, когда в зале прилета ее встретила Анна. Пожилая женщина расцеловала ее в обе щеки.

‘ Где Роджер? - спросил я.

Анна колебалась. ‘Ему пришлось вернуться в Париж’. Она пристально посмотрела на Кирсти. ‘Ты выглядишь ужасно’.

‘Спасибо. Ты и сам неплохо выглядишь’.

Анна улыбнулась. ‘Прости. Ты просто выглядел так, как будто, возможно, плакал’.

‘Я не очень хорошо спал, вот и все’.

Они вышли на улицу, к автостоянке, и яркий зимний солнечный свет падал с гор на раскинувшийся плоский участок земли, на котором раскинулся город Клермон-Ферран, расположенный высоко на Центральном массиве. Здесь было холоднее, чем в Лондоне, но приятная перемена после серого уныния влажного ноября на юге Англии.

Они поехали по автотрассе A75 на юг, прежде чем свернуть с нее в Массиаке и направиться на запад по шоссе N122, в горы Канталь. Кирсти сидела, уставившись в окно, но едва замечала меняющийся пейзаж, драматическую череду поросших елями холмов, увенчанных зазубренными пиками покрытых снегом скал. Дорога поворачивала и петляла по горным долинам, которые никогда не видели зимнего солнца, прежде чем внезапно выйти в пятна ослепительного солнечного света, пробивающегося между вершинами.

Анна сдерживала свое любопытство, пока они не были почти дома, уверенно пробираясь сквозь деревья к горнолыжному курорту Ле Лиоран. Еще несколько километров, и они начнут спуск в крошечную долину, в которой раскинулась деревня Мирамон. Наконец она взглянула через весь салон на свою молчаливую пассажирку. - Что случилось, Керсти? - спросил я.

Кирсти проснулась, словно ото сна. - Что? - спросила я.

‘Ты не сказал ни слова за всю дорогу от Клермона’.

‘Извини. Я просто думал о том, что произошло в Лондоне’.

‘ Что все-таки произошло? - спросил я.

‘В базе данных не было ДНК убийцы. Это была ДНК его брата-близнеца, брата, которого похитили в Испании, когда он был совсем ребенком. Все думали, что он мертв’.

‘Так вот почему Энзо не вернулся с тобой?’

Кирсти кивнула. ‘Он уехал в Испанию’.

Она повернулась, чтобы посмотреть на Анну. ‘Мы видели его, ты знаешь. Убийцу. Он преследовал нас в Лондоне. Но нам удалось оторваться от него.’ Она на мгновение задумалась. ‘Это было действительно страшно’.

‘Но ты плакала не из-за этого’.

Кирсти резко повернула голову. ‘Кто сказал, что я плакала?’

‘Кирсти, я видел достаточно покрасневших глаз, смотрящих на меня из зеркала, чтобы понять, когда кто-то проливал слезы’.

Кирсти на мгновение задержала на ней взгляд, прежде чем отвернуться, и Анна щелкнула указателем поворота и резко затормозила, заставляя их неожиданно повернуть налево. Кирсти увидела указатель "Добро пожаловать в Ле Лиоран", и дорога нырнула вниз к обширной автостоянке. Покрытые соснами склоны возвышались повсюду вокруг почти пустынного горнолыжного курорта. Альпийские домики, уродливый многоквартирный дом, отель, крошечный торговый центр, магазины, набитые лыжным снаряжением и сувенирами. Кресельные подъемники были проложены между деревьями, но кресла висели тихие и пустые, раскачиваясь на холодном ветру, который дул с гор. На парковке почти не было машин.

‘Сезон еще не начался", - сказала Анна. ‘И летние туристы давно разъехались. Похоже, это место в значительной степени в нашем распоряжении’. Она остановила свою машину и заглушила двигатель. Она повернулась к Кирсти. ‘Так ты собираешься рассказать мне, или собираешься вечно держать это в себе?’

Кирсти покачала головой. ‘ Мне нечего рассказывать. Но она не была уверена, что сможет долго держать это в себе.

‘Поверь мне, Кирсти. У меня чутье на такие вещи’.

Теперь Кирсти изо всех сил старалась сдержать слезы, глядя прямо перед собой в никуда. ‘Что бы ты почувствовала, если бы внезапно узнала, что твой отец на самом деле не был твоим отцом?’

Чего бы Анна ни ожидала, это было не это. Несколько мгновений она сидела молча, переваривая откровение. "Он знает это?’

Он узнал об этом одновременно со мной. Мы гостили у его самого старого друга. Я был чем-то вроде суррогатного отца. Тот, кто всегда был рядом, когда Энцо не было. Он был пьян. Ревновал, я думаю. И между ними было какое-то напряжение. Потом все это вышло наружу. Я пошел спать. Я не должен был слышать, но услышал.’

‘Значит, он не знает, что ты знаешь’. Кирсти покачала головой. ‘Ты собираешься ему рассказать?’

Кирсти уставилась на свои руки. ‘Я не знаю. Я так не думаю. Я не знаю, что делать.’

‘И что ты об этом думаешь?’

‘Как ты думаешь, что я чувствую по этому поводу?’

‘Нет, я имею в виду, как ты относишься к Энцо? Это что-нибудь меняет?’

Кирсти бросила на нее заплаканный взгляд. ‘Это все меняет’.

‘ Как? - спросил я.

Кирсти взвизгнула. ‘ Я не знаю. Я не могу этого объяснить. Это просто происходит.’

Анна накрыла ее руку своей. ‘Прости. Я думаю, ты сейчас в замешательстве. Я не очень хорошо прочитала предупреждающие знаки: Конфиденциально. Не входи. Верно?’ Кирсти взяла ее за руку и крепко сжала. Анна подождала, пока хватка на ее руке ослабнет, прежде чем вернуть ее, чтобы открыть дверцу машины. ‘Пойдем, здесь есть кое-что, на что ты должен посмотреть’.

Когда она захлопнула дверцу и обошла машину, ее дыхание окутало голову, пойманное солнечным светом, который струился через замерзшую автостоянку. Кирсти посидела мгновение, прежде чем выйти с пассажирской стороны. ‘Что можно увидеть в таком месте, как это?’

Анна взяла ее за руку. ‘Я покажу тебе’.

Ни здесь, на курорте, ни на одном из нижних склонов снега не было. Но вершины над ними сверкали белизной на фоне бриллиантово-голубого неба. Пивной бар был пуст. На крытой торговой полосе лишь горстка беспорядочных фигур бродила среди прилавков с карточками, кружками и лыжными куртками. Вывески магазинов колыхались на ветру. École de Ski Les Yétis, Spar Alimentation, Salon de Thé . Скучающего вида администратор рисовала за стойкой в пустом вестибюле отеля в форме барабана над торговым центром.

Они поднялись по ступенькам в большое здание терминала T él éph érique, и в пустом билетном зале Анна купила им пару обратных билетов на фуникулер, который доставит их на пик Пломб-дю-Канталь, самую высокую гору в хребте. Летом и зимой на бетонном вестибюле наверху терпеливо стояли бы длинные очереди. Но в это мертвое время между сезонами там не было ни души, и застывший на месте сотрудник пробил их билеты и махнул рукой, пропуская на посадочную площадку.

Отсюда им были видны два кабеля, протянутых между стойками, круто поднимающихся через заросший травой просвет между деревьями к линии снега. Их вагончик с канатом стоял в доке. Другой только что покинул посадочную площадку на вершине, далекое пятнышко, спускающееся в ослепительно белом свете.

Они пересекли зону стыковки с выкрашенными в красный цвет барьерами и прошли через открытые двери в пустой вагон канатной дороги. В каждом углу были раздвижные двери, а с обоих концов - панорамные окна. Объявление предупреждало, что в вагоне может быть не более восьмидесяти пассажиров. Но, похоже, сегодня их будет только двое. Анна прислонилась спиной к голубому поручню и скрестила руки на груди. Она сказала: "Я выросла здесь, в Кантале. Здесь я научилась кататься на лыжах’.

Кирсти сказала: ‘Я никогда не каталась на лыжах’.

Анна посмотрела на нее с недоверием. ‘И вы родом из Шотландии?’

‘Я вырос в Глазго. На Байрс-роуд было не так уж много лыжных трасс’.

‘Ты должен попробовать. Это замечательно’. Ее лицо светилось какой-то внутренней страстью. ‘Волнующе. Как только ты теряешь страх, ничто с этим не сравнится’.

‘Я не уверен, что когда-нибудь избавлюсь от страха. Я плохо держу равновесие. Я даже не могу надеть роликовые коньки, не упав’.

Мужчина, который брал у них билеты, вышел из терминала, топая ногами и хлопая в ладоши. Он вошел в вагон канатной дороги через дальнюю дверь, открыл настенную панель, чтобы получить доступ к управлению, и нажал кнопку, чтобы закрыть двери. Он кивнул Анне и Кирсти. ‘Mesdames .’

Он нажал другую кнопку, и вагончик дернулся, завывание электродвигателя привело в действие колеса на тросе наверху, и они выехали из дока, чтобы начать подъем от терминала. Ряды пустых деревянных столов для пикника, установленных на площадке вокруг отеля, быстро стали крошечными, как мебель в кукольном домике, а вокруг курорта открылось зеленое пастбище, доходящее до линии деревьев и снежных вершин за ними.

Было ощущение парения, почти полета, внезапного погружения у первого опорного столба, а затем подъема еще более крутого. Мир начал расплываться под ними, горизонт со всех сторон обрывался до неровной снежной бахромы на горизонте, лоскутное одеяло солнечного света на зеленом и белом. Другой вагончик канатной дороги, совершая спуск, проехал мимо них справа, повиснув на изгибе руки, которая зацепилась за трос, на борту было всего несколько отважных душ.

А затем они миновали линию снега, черная скала рваными лоскутами пробивалась сквозь все еще скудный покров. Анна и Кирсти перешли из задней части вагона в переднюю, когда подъезжали к зданию терминала на пике, квадратному сооружению из дерева, стали и бетона, построенному на распорках для стыковки вагонов канатной дороги. Они вышли на решетчатую платформу, гора обескураживающе обрывалась у них под ногами. Затем поднялись по ступенькам на твердый бетон, огромные желтые колеса, установленные на крыше над головой, чтобы тянуть кабели.

Оператор канатной дороги закурил сигарету и наблюдал, как они прошли через открытые двери в бетонный зал, где вода ледяными пятнами лежала на неровном полу. Вывеска рекламировала Стеллу Артуа, но кафетерий был закрыт. Они прошли по короткому коридору, затем вышли через вращающиеся двери на ледяной ветер. Снег лежал толстым слоем под высокой радиомачтой, и хорошо протоптанная тропа вела последние триста метров к вершине. Здесь, на крыше мира, было всего несколько других отважных душ, одетых во флисовую одежду и ботинки, которые изучали наглядную карту гор с ее трассами и горнолыжными склонами, прежде чем отправиться на саму вершину.

Кирсти плотнее запахнула пальто и почувствовала, как ледяной порыв ветра обжег ее щеки. ‘Зачем ты привел меня сюда?’

‘Ты увидишь. Пойдем.’ Анна взяла ее за руку и повела мимо ряда столбов ограды, утопленных в снегу, через подъем, который привел их к терминалу канатной дороги. Мир уносился под ними. ‘Посмотри’, - сказала она. ‘Просто посмотри на это, Кирсти’. И Кирсти посмотрела, медленно поворачиваясь почти на триста шестьдесят градусов. Франция мерцала во всех направлениях до горизонта, теряющегося в несфокусированной дали. ‘Вы можете видеть буквально на сотни километров. Это великолепно. Разве вы не чувствуете этого? Это чувство... ’ она поискала подходящее слово. ‘...незначительности. Ты, или я, всего лишь крошечное пятнышко на краю бесконечности. Раньше я поднимался сюда всякий раз, когда жизнь брала надо мной верх. Каждый раз, когда я начинал зацикливаться на себе и своих проблемах. И я всегда находил своего рода равновесие. То чувство равновесия, которое приходит с перспективой. Помня, что какие бы проблемы у вас ни были, они ничто в великой схеме вещей. Ничто по сравнению с этим.’

То ли из-за нехватки кислорода на высоте шести тысяч футов, то ли из-за чистого, бодрящего ветра, дующего в лицо, Кирсти почувствовала себя почти опьяненной чувством незначительности, о котором говорила Анна, словно пьяно смотрела на усыпанное звездами небо летней ночью и понимала, что у него нет ни начала, ни конца. Она глубоко вздохнула и почувствовала, как часть груза неуверенности ускользает. Но она не могла найти слов, чтобы описать свои чувства, и ее единственным ответом было повернуться к Анне, на ее лице появилась неохотная улыбка, и молча кивнуть в знак понимания.

Анна сказала: ‘Если бы это была я, я бы не хотела никаких секретов от людей, которых я любила. Секреты - это яд, Кирсти. Ты должна выпустить их наружу’.

‘Мне страшно’.

‘ От чего? - спросил я.

‘Что это все изменит’.

‘Это уже произошло. Ты сказал, что это все изменило’.

Но Кирсти все еще была сбита с толку избытком противоречивых эмоций. ‘Я не знаю, что думать или что сказать’.

‘Если ты любила его раньше, значит, ты любишь его до сих пор. Он не изменился, и ты тоже. Ты не можешь изменить прошлое, но ты можешь создать будущее’. Затем она отвернулась, глядя на обширное центральное плато своей родной земли, и Кирсти заметила намек на слезу в уголке ее глаза.

‘Что это?’ Она взяла ее за руку.

Но Анна сморгнула слезу и улыбнулась, чтобы скрыть ее. ‘Я никогда не знала своего собственного отца настолько хорошо. Я всегда была слишком занята. Всегда думала, что наступит завтра. Когда-нибудь, когда мы сядем, поговорим и, наконец, узнаем друг друга получше. Потом он поднялся и умер на мне, и не было ни завтра, ни пути назад.’

Кирсти посмотрела на нее. - Когда это было? - спросила я.

‘Десять лет назад’.

И странный укол дурного предчувствия пронзил боль Кирсти.

Глава Тридцать шестая

Хотя солнце стояло низко в зимнем небе, в нем еще оставалось много тепла. Дисплей в взятой напрокат машине Энцо показывал двадцать градусов по Цельсию. Парковка на площади Фредерика Рахолы в это время года не была проблемой. Площадь Грана, за статуей Сальвадора Дали, была пустынна. Только пара столиков в кафе на набережнойé были заняты. Он обошел казино и тапас-бар Entina и вышел на крошечную мощеную площадь, где листья упрямо цеплялись за деревья, которые летом затеняли ее. Он сверился с картой, которую приобрел в туристическом бюро, затем поднял глаза и увидел узкую, вымощенную шифером улочку, круто взбирающуюся через арку в старый город.

Он отмахнулся от призрака вчерашнего откровения о Кирсти и Саймоне. Это преследовало его на протяжении всего полета и поездки на север от Барселоны. Но теперь он чувствовал, что находится всего в нескольких шагах от Рики Брайта. Брайт знал бы это и, подобно загнанному в угол животному, стал бы еще опаснее. Энзо требовалась вся его концентрация.

Многие названия улиц и витрины магазинов здесь были обязаны своим происхождением странному каталонскому языку, который колебался где-то между испанским и французским. Улицы были вымощены плитами сланца, уложенными впритык, с неровной поверхностью, выгнутой для дренажа, и такими узкими, что они никогда не видели солнца, кроме как в разгар лета.

Стайка школьников прошла мимо него на крутом подъеме, сумки перекинуты через плечи, настроение приподнятое в конце учебного дня. Мужчина на лестнице красил балкон из кованого железа. Впереди него пожилая леди в платке, только что вернувшаяся с сиесты, сидела на пороге своего дома, сложив руки на розовом фартуке. Она смотрела, как он проходит мимо, с тупым любопытством.

Пройдя через лабиринт крошечных, пересекающихся проходов, Энцо, наконец, оказался на улице, которая вела прямо к церкви. Он знал, что дом, который он искал, находился сразу под ним, под номером 9. Справа от него, под узловатой бугенвиллией, он миновал небольшой ресторан под названием El Gato Azul. На панели рядом с дверью была нарисована голубая кошка. На стене напротив было меню, испещренное отпечатками лап. Чуть дальше, на другой стороне улицы, была двойная дверь цвета засохшей крови. Рядом с ней - номер 9.

Энцо поднял глаза на побеленный трехэтажный дом. Все его ставни были плотно закрыты, и его сердце упало при мысли, что он, возможно, проделал весь этот путь только для того, чтобы обнаружить, что ее нет дома. Над почтовым ящиком сбоку от двери была кнопка звонка. Он нажал на нее и услышал отдаленный звон колокольчика, где-то в глубине дома. Через мгновение он услышал медленные шаги за дверью, скрежет замка, и одна половина дверей распахнулась, чтобы показать маленькую темноволосую женщину неопределенного возраста. Она была одета во все черное, за исключением белого передника. Ее кожа была оливково-темной, а лицо изборождено глубокими морщинами. Он знал, что это была не та женщина, которую он искал. Она посмотрела на Энцо, наполовину скрытого темным интерьером прихожей, и он почувствовал, как дом обдал его холодным, влажным воздухом в лицо.

‘Я ищу Сеньору Брайт".##241;ора Брайт.

Темноволосая женщина покачала головой. Энцо снова попытался заговорить по-французски, но она, похоже, по-прежнему не понимала, а его познания в испанском были ограниченными.

"Неужели это так ñ или ярко?’

Она подняла один палец, приказывая ему подождать, и отвернулась, чтобы ее поглотила темнота. Он ждал, казалось, целую вечность, пока она не вернулась, чтобы вручить ему клочок бумаги. На нем она нацарапала слово "иглесия" . Это было достаточно близко к église, французскому слову, обозначающему церковь, чтобы он понял. Он указал вверх по улице.

- Там, наверху? - спросил я.

Она кивнула и резко захлопнула дверь у него перед носом. Он перекинул сумку с одного плеча на другое, от веса его портативного компьютера начали болеть мышцы, и преодолел последние несколько метров до крошечной площади перед церковью. Панель на стене гласила: Església de Santa Maria. Кошка, сидевшая на ступеньке, настороженно наблюдала за ним. Església, подумал Энцо, должно быть, по-каталонски означает церковь . Он прочитал в архиве, скачанном из Интернета, что Сеньора Брайт молилась здесь за своего потерянного сына каждое утро. Возможно, у нее также была привычка произносить вечернюю молитву за Рики.

Внутри было прохладно и темно, и он прошелся по всей длине нефа, высматривая среди кучки молящихся лицо, которое он узнал бы по газетным фотографиям. Только когда он отбросил их все, он заметил маленькую боковую часовню за сетчатыми занавесками. Одинокая фигура стояла на коленях у алтаря, по обе стороны от которого горели свечи. Он раздвинул шторы и пошел по проходу между скамьями. Скрип его резиновых ботинок по полированным плиткам эхом отдавался высоко под крышей. Он остановился рядом с леди в черном. ‘Ты такой яркий?’

И когда она повернулась, чтобы посмотреть на него, он увидел, что это была она. Он также увидел странный взгляд в ее глазах. Одновременно страх и надежду. И он внезапно почувствовал себя предвестником рока, несущим вести от Богов. Хорошие новости и плохие. ‘Да", - сказала она и неуклюже поднялась на ноги.

‘Кажется, у меня могут быть новости о вашем сыне’. Слова, которые она ждала тридцать шесть лет, чтобы услышать.

* * *

Когда он шел с ней вниз по крутому склону к дому, солнце садилось за красными черепичными крышами, небо за холмами пылало красным. Залив внизу, неподвижный, как стекло, был цвета меди.

Она открыла дверь в боковой части дома, почти скрытую плющом и бугенвиллией, и он последовал за ней в маленький, обнесенный стеной сад, затененный высокими деревьями. Между камнями мостовой росли трава и цветы, а вода стекала по крошечному саду камней в бассейн, наполовину скрытый мясистыми листьями лилий. Она щелкнула выключателем рядом с французскими окнами, ведущими в дом, и скрытые лампы осветили сад мягким светом. Они сели на стулья вокруг выкрашенного в белый цвет стола из кованого железа, и Сеньора Брайт подняла маленький колокольчик и энергично потрясла им.

‘ Чаю, мистер Маклауд? - спросил я.

‘Спасибо тебе’.

"У меня только Эрл Грей’.

‘Это прекрасно’.

Горничная, которая открыла дверь Энцо всего пятнадцать минут назад, появилась из темноты дома, и Сеньора Брайт быстро заговорила с ней по-испански. Горничная слегка поклонилась и снова исчезла внутри.

Пожилая леди сидела и задумчиво смотрела на Энцо, как будто оттягивала момент. Она сложила руки на столе перед собой и рассматривала их в течение нескольких секунд. Затем она снова подняла глаза, набравшись храбрости, готовая услышать худшее. ‘Итак, расскажи мне’.

‘Сначала я хотел бы услышать твою историю, Сеньора’.

‘Анджела", - сказала она. ‘Только испанцы называют меня Сеньора’. Она вздохнула. "Вы решили пытать меня, мистер Маклауд?" Я уверен, вы, должно быть, читали все об этом в архивах газет.’

‘Я бы предпочел услышать это от тебя’.

Она выдохнула в ночь свое раздражение, измученное годами и бесконечными разочарованиями. ‘В тот вечер мы пришли немного позже обычного. Мы встретили другую пару из Эссекса, и Род заказал вторую бутылку вина. О, как мы вместе смеялись. Когда все это время кто-то наверху крал нашего сына. Она очень прямо посмотрела на Энзо. ‘Вы хоть представляете, насколько разрушительным может быть чувство вины? Оно разъедает вас, мистер Маклеод, изнутри, пока не останется ничего, кроме самой пустой скорлупы. Только то, что ты видишь перед собой.’

‘Вы наняли гостиничную службу няни’.

‘О, да. Обещал проверять каждые пятнадцать минут. Какая-то молодая девушка отвлеклась на кухонного подмастерья. Наш сын сдал из-за подростковых гормонов. Их обоих, конечно, уволили, но Рики это не вернуло. Когда мы поднялись в комнату, Билли и Люси крепко спали, как ни в чем не бывало. Но моего ребенка уже не было.’

‘Были ли у вас какие-нибудь мысли, тогда или сейчас, о том, кто мог его похитить?’

‘В то время я была почти уверена, что знаю, кто это сделал. Я рассказала полиции, но, думаю, они подумали, что мне это показалось’. Она пожала плечами. ‘Забавно, как со временем уменьшается уверенность. Сейчас я едва могу даже вспомнить тот момент. Просто я рассказываю об этом’.

‘В какой момент?’

‘Накануне я водил Рики к бассейну. Было жарко, около полудня, и большинство людей отправились перекусить или нашли места в тени, чтобы лечь и поспать. Но Рики все утро был капризным. Горячий, почти в лихорадке, и я подумал, что стоит отвести его в бассейн, чтобы остудить. Когда мы вышли из воды, я отвела его в тень зонтика, чтобы обсушить, а за соседним столиком сидела женщина. Рики все еще был в плохом настроении, пытался оттолкнуться от полотенца, ныл и сопротивлялся мне на каждом шагу. И она просто наблюдала, с такой улыбкой на лице, с обожанием глядя на Рики. Я сказал ей, что он голоден. Вы знаете, просто оправдание его поведения. И она стала защищаться от его имени. Все становятся сварливыми, когда голодны, сказала она. Боже, я все еще слышу ее!’

‘Какой национальности?’

‘О, она была англичанкой. В этом нет сомнений. Немного шикарно. Что-то вроде родных графств’.

‘Возраст?’

Лет тридцати, чуть за тридцать. Я не знаю. Трудно сказать. У нее была хорошая фигура, но она не выставляла это напоказ. На ней было что-то вроде старомодного цельного купальника. Ее волосы были немного вьющимися, стянутыми сзади в неопрятный узел. Она была не очень хорошенькой.’

‘И что заставило вас подумать, что это могла быть она?’

Анджела Брайт покачала головой. ‘Понятия не имею. Просто что-то в ней есть. Что-то в ее глазах. Что-то похожее на голод. Или ревность. Я не знаю. То, как она смотрела на Рики. Она ни разу не встретилась со мной взглядом.’

‘Ты раньше ее здесь не видел?’

‘Нет. Насколько я знал, нет. А потом, когда полиция начала свое расследование, в отеле не было никого, кто был бы даже похож на нее. Они определенно подумали, что она была плодом моего воображения. Но у женщин есть инстинкт, мистер Маклауд. Эта женщина возжелала моего ребенка. Тогда я этого не осознавал, но когда я подумал об этом позже ...’ Она замолчала, почти подавившись словами. ‘Слишком поздно. Слишком, черт возьми, поздно!’

Горничная вернулась с серебряным подносом, уставленным чашками, чайником, горячей водой и белым сахаром. Она поставила все это на стол, затем снова удалилась в дом. Анджела Брайт налила. К ней вернулось самообладание.

‘ Сахар, мистер Маклауд? - спросил я.

‘Нет, спасибо’. Энцо налил немного молока и сделал глоток. Он годами не пробовал Эрл Грей, и на мгновение это вернуло его в другое место, в другую жизнь. Возможно, именно поэтому Анджела Брайт сохранила эту привычку. Напоминание о том, кем она когда-то была, в своей предыдущей жизни в качестве жены и матери троих детей, в более счастливые дни, когда ее семья все еще была цела. Он задумчиво посмотрел на нее. ‘В газетных сообщениях говорилось, что весь гостиничный номер был залит кровью’.

‘Они преувеличили. Там было немного крови. Пятна на полу, несколько пятен на панде Рики. Тогда это казалось таким ярким. Красные брызги на белом меху. Теперь все стало коричневым, как поблекшая ржавчина.’

‘Он все еще у тебя?’ Энзо почувствовал, как у него участился пульс.

‘Конечно. В конце концов я убедила полицию позволить мне забрать его. Это единственная вещь Рики, которая у меня все еще есть. Единственная часть его, которая все еще принадлежит мне’.

‘Могу я взглянуть на это?’

Впервые она, казалось, неохотно согласилась сотрудничать. ‘ Почему? Кто вы такой, мистер Маклауд?’

‘Раньше я был судмедэкспертом, Анджела. Тридцать шесть лет назад по крови, найденной в гостиничном номере Рики, можно было определить только группу крови. Теперь мы можем рассказать гораздо больше о человеке. Например, об их генетическом коде. Их ДНК. Маловероятно, что тот, кто похитил вашего сына, будет найден в какой-либо базе данных ДНК. Для этого все произошло слишком давно. Но мы можем, по крайней мере, назвать пол похитителя Рики.’

‘Пятна крови тридцатишестилетней давности на мягкой игрушке?’ Она казалась недоверчивой.

‘Если повезет, да. Тогда мы бы точно знали, кто его похитил - мужчина или, может быть, ваша женщина в бассейне’.

Анджела Брайт снова позвонила горничной и отдала краткое распоряжение. Затем снова повернулась к Энцо. ‘Вы сказали мне, что у вас есть новости о моем сыне’.

Энзо колебался, не зная, как много ей рассказать. ‘Я пытался разыскать пропавшего человека", - сказал он. Он тщательно подбирал слова. ‘В ходе моего расследования я обнаружил два идентичных образца ДНК, каждый из которых принадлежал другому человеку. Что невозможно’. Он снова заколебался. Отсюда пути назад не было. ‘За исключением случаев однояйцевых близнецов’.

Даже в сгущающейся темноте Энцо мог видеть, что с ее лица сошли краски. Она не была глупой женщиной. ‘И один из них принадлежал Билли?’

‘Да, твой сын, Уильям’.

‘Что означает, что Рики все еще жив’.

‘Это означало, что в 1992 году он был еще жив. Именно тогда мы восстановили его ДНК. Я также полагаю, что шестью годами ранее он вломился в квартиру Уильяма в Лондоне и украл его паспорт и его личность’.

Энзо внимательно наблюдал за ее реакцией. Но ему почти показалось, что ее больше там не было. Ее глаза были остекленевшими и отстраненными. Затем тонким голоском, который шептал в ночи, она сказала: ‘Я знала это’. И она заставила себя вернуться в настоящее, снова сосредоточившись на Энцо. ‘ Это было через двенадцать-четырнадцать лет после того, как его похитили, где-то в середине восьмидесятых. Я был уверен, что это он. Уверен, как ни в чем в своей жизни.

‘ Ты видел его? - спросил я.

‘В минимаркете в городе. На нем была бейсболка и солнцезащитные очки. На мгновение я подумала, что это Билли. Но Билли вернулся в Англию. Он просто стоял там, уставившись на меня. И когда я увидела его, он развернулся и выбежал из магазина. Я бросилась за ним, но к тому времени, как я вышла на улицу, он исчез.’ Ее глаза медленно поднялись к темнеющему небу, усыпанному звездами. ‘Я проигрывала этот момент так много раз. Ты понятия не имеешь. Так часто, что в конце концов я начала сомневаться, что это вообще когда-либо случалось. Она оглянулась на Энцо. ‘До сих пор’.

Дверь из дома открылась, и появилась горничная, прижимая к себе игрушечную панду, размером с детского плюшевого мишку. Она была взъерошенной, грязной и местами поношенной. Она отдала его хозяйке дома, и Анджела Брайт прижала его к груди, как будто это мог быть ее потерянный мальчик. Энзо протянул руку. ‘Могу я посмотреть?’

Она неохотно протянула его ему, и он очень быстро обнаружил пятна засохшей крови, все еще запекшиеся среди комков шерсти. Часть отслоилась, и цвет поблек, но осталось достаточно, чтобы получить приличный образец. Достаточно для проведения любого количества тестов.

Он поднял глаза, едва осмеливаясь спросить. ‘Могу я взять это? Пожалуйста. Я обещаю, что верну это’.

Она уставилась на него глазами, внезапно лишенными всех эмоций, лишенными какого-либо чувства самообмана. ‘Судебный эксперт, извлекающий образцы ДНК моего сына." Она сделала паузу, выражение ее лица стало жестче. ‘ Что он сделал, мистер Маклауд? Во что превратился мой сын?’

Энзо глубоко вздохнул. Больше не было никакого способа избежать правды. ‘Я думаю, что твой сын - убийца, Анджела’.

Глава Тридцать седьмая

Ночь высосала весь свет с неба, за исключением звезд, которые пронзали его черноту. Луна еще не взошла, и закоулки Кадакуса были почти непроницаемо темными. Не по сезону его рестораны были закрыты, а по праздникам пустовали. Те немногие оставшиеся жильцы были плотно заперты за закрытыми ставнями, смотря телевизор допоздна, когда наступало время есть.

Энзо осторожно спускался по круто уходящей под уклон мощеной улице, сжимая игрушечную панду Рики Брайта в пластиковом пакете и унося с собой память об отчаянии матери. Тридцать шесть лет надежд, одновременно сбывшихся и разбившихся в один и тот же ужасный момент. Он мог только представить, как Анджела Брайт отнеслась бы к правде о своем сыне. В его присутствии она была храброй, вежливой. Вежливая, но холодная. Одному Богу известно, какие демоны поджидали ее теперь, когда она осталась одна лицом к лицу с ночью.

Где-то на улице над ним он услышал звук шагов, спускающихся по пустынному городу. Мягкие, крадущиеся шаги в темноте. Температура упала, но, хотя вечер еще не стал холодным, Энцо почувствовал дрожь беспокойства. Он остановился, чтобы прислушаться, задаваясь вопросом, не почудилось ли ему это. Но нет, они снова были там. Кто-то следовал за ним, просто вне поля зрения за поворотом улицы.

Он повернул налево и поспешил по самому узкому из переулков. Здесь почти совсем не было света, и ему пришлось пробираться ощупью вдоль стены, спотыкаясь и почти падая на коротком лестничном пролете, ведущем к двери, которая была плотно закрыта от ночи. Пройдя небольшое расстояние, аллея разделилась на три. Одна ее ветка взбиралась на холм слева от него. Одна вела прямо. Другая спускалась к берегу. Он мог видеть, за крышами, первый отблеск лунного света, отраженный на спокойной воде залива. Позади себя он слышал шаги, все еще идущие следом. Теперь быстрее, полная решимости не потерять его.

Он задавался вопросом, удалось ли Рики Брайту каким-то образом последовать за ним. Или он просто предвидел его следующий шаг. В любом случае, ему было бы ясно, вне всякого сомнения, что Энзо теперь знал, кто он такой. Или, по крайней мере, кем он был. Больше нет смысла пытаться закоротить расследование. Для отчаявшегося человека оставался открытым только один выход.

Энзо свернул направо, направляясь к заливу, и бросился бежать. Он слышал, как следующие шаги ускоряются, пытаясь соответствовать его. Через плечо он мельком увидел темную тень, появившуюся из лабиринта наверху, и он протиснулся налево по узкому переулку, пробежал его всю длину, а затем снова повернул направо, спускаясь так круто, что его собственная инерция быстро лишила его контроля над ногами. Улица поворачивала направо. Сквозь просветы в домах он мог видеть уличные фонари вдоль набережной. И почти в то же время он услышал музыку, разносящуюся в ночи. Аккордеон и скрипки, испанская гитара. Послышались возгласы и возгласы, а также смех. Люди. Безопасность.

У подножия холма улица резко поворачивала направо. За низкой стеной, которая ограничивала его изгиб, осколки света разветвлялись в темноте сквозь плетеную тростниковую циновку, туго натянутую на деревянный каркас, непрочную крышу, чтобы сдерживать музыку и веселье на открытой площади внизу. Скользя по мокрым от росы булыжникам, Энцо понял, что не сможет остановиться. Он поднял ногу, чтобы опереться о стену у подножия холма, и рухнул на нее, размахивая руками, пытаясь сохранить равновесие.

Он развернулся лицом назад, туда, откуда пришел, и, когда его отбросило назад в пространство, он увидел, как темная фигура его преследователя сворачивает на улицу выше. На краткий миг у него возникло ощущение парения, прежде чем он всем весом приземлился на тростниковый коврик внизу. Она резко просела под ним, предотвращая падение, и на полсекунды он подумал, что она поддержит его. Но затем он услышал, как она порвалась, резкий звук раздирания по всему краю, и это вырвало его из колыбели в сумятицу музыки, света и тел.

Он тяжело приземлился на импровизированный деревянный танцпол, приземление было мягче, чем на булыжную мостовую под ним. И все же это выбило весь воздух из его легких. Музыка прекратилась очень внезапно, и его уши наполнились звуками женских криков. Сквозь огни, которые, казалось, светили прямо ему в глаза, он увидел фигуры, отступающие вокруг него, как вытесненная вода. Музыканты на маленькой сцене застыли в анабиозе, недоверчиво уставившись на него. Энцо поднял руку, чтобы прикрыть глаза от света, и увидел мужчин в темных костюмах и молодую женщину во всем белом. Он увидел столы, расставленные на площади. Люди с бокалами в руках, сигарами во рту. Теперь все встали. Он только что ворвался без предупреждения в брачную ночь какой-то ничего не подозревающей пары.

Невысокий, коренастый мужчина с черными волосами, зачесанными назад над лысеющей макушкой, наклонился, чтобы помочь ему подняться на ноги. Он посмотрел на дыру в тростниковой циновке наверху, и на собравшихся снизошла тишина. Он снова опустил глаза, чтобы посмотреть на Энцо, и дал залп по-испански.

Энцо все еще пытался отдышаться. ‘Извините, я не говорю по-испански. Ни по-английски, ни по-французски’. Он наклонился, чтобы поднять панду из сумки.

‘Хорошо, на английском’, - сказал мужчина. ‘Тебя не пригласили на свадьбу, се ñор’.

‘Я знаю. Мне жаль. Но кто-то пытается меня убить’. Как только слова слетели с его губ, он понял, как нелепо они звучали.

Мужчина перевел для собрания, и раздалось несколько сдавленных смешков. ‘Почему кто-то пытается убить вас в таком мирном месте, как Кадаку ès, se ñor?’

‘Он убийца’. Энцо усугубил это безумие. ‘Он следил за мной. Если бы вы просто позвонили в полицию ...’

‘ Се, или, выражаясь языком Кадаку, я полицейский. Кто такой тайс асесино?’

Но прежде чем Энцо смог ответить, они все услышали шаги, сбегающие по каменной лестнице с улицы наверху, и гости замолчали. Все обернулись, когда фигура горничной Анджелы Брайт вбежала в круг света и внезапно остановилась, тяжело дыша, моргая от яркого света, пораженная и озадаченная.

Энзо изумленно уставился на нее. Она держала его сумку.

‘Это твой килер, се ñор?’ Он снова перевел для остальных, и теперь они покатились со смеху. Энцо покраснел от смущения, и горничная подняла его сумку. Она понятия не имела, в чем заключалась шутка, но все равно улыбнулась.

Энзо сказал: "Должно быть, я оставил свою сумку в доме Сеньоры Брайт’. Он почти выхватил ее у нее. ‘Почему ты просто не позвала меня?’

Его переводчик перевел для толпы, вызвав еще один рев и несколько аплодисментов. ‘Сеñор. Она не могла. Мария Кристина Санчес Праделл эс муда . Немая. За всю свою жизнь она не произнесла ни единого слова’. Он позволил себе широко ухмыльнуться. ‘У тебя очень развитое воображение. Сеньора Санчес никогда никому не причинит вреда’.

Невеста выступила вперед, ее вуаль была откинута с красивого худощавого латиноамериканского лица, большие черные глаза смотрели на него с удивлением. Она быстро заговорила, и невысокий мужчина посмотрел на ее жениха в поисках подтверждения. Молодой человек кивнул, и полицейский из Кадаку снова повернулся к Энцо.

‘Она сказала, что высокий темноволосый незнакомец не часто выпадает на свадьбу. Может, повезет. Как насчет того, чтобы остаться выпить и потанцевать?’

Энзо обвел взглядом лица собравшихся, ожидая своей реакции, и впервые увидел во всем этом забавную сторону, разрядку напряжения после погони по темным улицам города, полагая, что Рики Брайт прямо за ним. Он сказал: ‘Если вы дадите мне в руку бокал, я с удовольствием выпью за счастливую пару’. Он посмотрел на великолепную молодую женщину, улыбающуюся ему в первую брачную ночь, и подумал, как повезло молодому человеку рядом с ней. У них была вся оставшаяся жизнь вместе. Его время с Паскаль было таким коротким. Но он заставил себя улыбнуться. "До тех пор, пока я смогу танцевать с невестой’.

Часть четвертая

Глава Тридцать восьмая

Энцо сидел с бокалом красного вина в руке у окна кафе "Бонапарт". Он наблюдал за лицами, проходящими мимо на площади Сен-Жермен-де-Прюс снаружи. Бледные лица серым ноябрьским днем, вдыхающие драконий огонь в загрязненный зимний воздух. И ему стало интересно, наблюдает ли за ним кто-то снаружи. Имел ли Брайт хоть малейшее представление о том, где он находится, и если да, то что он, возможно, планирует с этим делать.

Раффин, как обычно, опаздывал. Точно так же, как и тогда, когда они встретились здесь впервые более двух лет назад. Энцо прилетел прямо в Париж из Барселоны и пробыл там два дня, вызывая друзей, прежде чем принял решение позвонить Анне. Именно тогда он узнал, что Раффин покинул Овернь несколькими днями ранее, чтобы вернуться в столицу. Он немедленно позвонил ему домой, чтобы договориться о встрече.

‘Хочешь еще вот это?’

Энзо поднял глаза и увидел, что Раффин развязывает кроваво-красный шарф у себя на шее. Его длинное верблюжье пальто было распахнуто, воротник поднят. Под ним на нем был бежевый свитер с круглым вырезом и черные джинсы. Его коричневые кожаные ботинки были начищены до блеска. Он показывал на стакан Энцо.

‘Нет, спасибо’.

Раффин пожал плечами и, усаживаясь, подал знак официанту заказать маленький черный кофе. - Итак... какие новости? - спросил я.

‘Как много ты знаешь?’

‘Только то, что Кирсти сказала мне по телефону’. Одного упоминания ее имени было достаточно, чтобы вызвать депрессию, которая преследовала Энцо с той ночи в квартире Саймона. ‘О близнецах Брайт и Рики Брайте, преследовавшем тебя в лондонском метро. Как у тебя дела в Испании?’

Энзо рассказал ему о своей встрече с Сеньорой Брайт, ее подозрениях по поводу женщины у бассейна, окровавленной игрушечной панды.

‘Ты можешь что-нибудь сделать с кровью?’

‘У меня есть кое-кто, кто работает над этим прямо сейчас. Мы должны получить результат позже сегодня днем’.

Раффин весело потер руки. ‘Это превращается в настоящую историю, Энцо’. Какая бы вражда ни была между двумя мужчинами, какими бы словами они ни обменялись, Раффин, казалось, отодвинулся в какую-то другую область своей жизни. Журналист в нем почуял сенсацию. Энзо уже раскрыл два из семи убийств, о которых он написал в своей книге. Оба они вызвали переписку и споры. Теперь, похоже, они были на грани раскрытия третьего.

‘Почему ты вернулся в Париж, Роджер?’

Роджер бросил на него взгляд, и Энзо уловил в нем нотку настороженности. ‘Я сходил с ума, сидя взаперти в этом чертовом доме. Кроме того, мне нужно зарабатывать на жизнь. Я не хочу, чтобы какой-то университет платил мне зарплату, пока я разгуливаю, изображая Шерлока Холмса.’

‘Ты не волновался?’

- По поводу чего? - спросил я.

‘Этот Брайт может прийти за тобой?’

Раффин рассмеялся. ‘Нет. Он охотится за тобой, Энцо, а не за мной. Я, вероятно, в большей опасности, когда я с тобой, чем когда меня нет’. Он сделал глоток кофе. ‘ Вы сказали, что у вас назначена встреча на сегодня днем. Это по поводу анализа крови? - спросил я.

‘Нет, это по поводу кассеты, которую я отправил своему эксперту по озвучиванию здесь, в Париже. Запись разговора между Брайтом и Ламбертом за день до убийства’.

Раффин приподнял бровь. ‘Что насчет этого?’

‘Я пока не знаю. Это то, что мы собираемся выяснить’.

* * *

Пьер Газень был руководителем проекта по анализу разговорного французского языка, спонсируемого Университетом Париж-Юг 11 и Университетом Пьера и Марии Кюри. Проект был основан в небольшом комплексе офисов и звуковых лабораторий на верхнем этаже перестроенного жилого дома девятнадцатого века на Лионской улице в двенадцатом округе .

Энцо и Раффин пошли пешком на юг от остановки métro на площади Бастилии. Они нашли здание в трехстах метрах ниже, на западной стороне улицы, и втиснулись в крошечный лифт, который поднял их на шестой этаж. Они вышли в мрачный коридор, наполненный сигаретным дымом и серыми лицами полудюжины никотиновых наркоманов, угрюмо попыхивающих сигаретами.

Один из них закашлялся, мокрота забурлила у него в горле. - Вы кого-то ищете? - спросил я.

‘Профессор Газейн’.

Курильщик мотнул головой в сторону стеклянной двери. ‘Проходите. Вы найдете его в лаборатории справа, в дальнем конце коридора’.

Газейн сидел за огромной консолью с ошеломляющим набором ползунков и фейдеров под рядом компьютерных экранов. Звуковые графики замигали разными цветами, и громкий визг раздался из огромных динамиков по обе стороны. Он повернулся, когда дверь открылась, и щелкнул выключателем. Графики выровнялись, и визг прекратился. Это был пожилой оборванец в грязном белом лабораторном халате, с белыми волосами, зачесанными назад на плоской голове. За ухом у него был карандаш, на кончике носа сидели очки в форме полумесяца, а в темно-карих глазах горел огонек.

"Ах, это роскошь!’ Он вскочил на ноги и протянул Энцо большую руку. ‘Ты выглядишь старше каждый раз, когда я тебя вижу’.

‘Это потому, что ты видишь меня примерно раз в десять лет’.

‘Это бы все объяснило’.

‘Это мой коллега, Роджер Раффин, журналист’.

Газен раздавил руку Раффина "Очаровательноé, месье . Придвиньте стул. Он махнул рукой в сторону консоли. ‘Несколько лет назад здесь были бы ряды катушечных автоматов. Nagra, Sony, Revox, Teac. Теперь все это цифровое. Современная электроника. Произвольный доступ. Но, знаете, требуется много усилий, чтобы превзойти старомодную кассету, работающую со скоростью 76,2 сантиметра в секунду. Высокие частоты, которые вы получали от этих старых магнитофонов, были непревзойденными. К сожалению, люди с завязанными карманами верят пиару производителей, поэтому теперь мы перешли на цифровые технологии. Нравится нам это или нет. И мы многое потеряли в процессе. Прогресс любой ценой, говорю я, даже если это обратный путь.’

Он посмотрел на два лица, смотревших на него в ответ, и расхохотался. ‘Но ты же не хочешь слушать, как какой-то старый пердун говорит о том, что все уже не так, как в старые добрые времена. Ты хочешь знать, что я нашел на твоей паршивой маленькой кассете.’

‘Что ты нашел, Пьер?’ Спросил Энцо.

‘Звук дерьмового качества, вот что я тебе скажу’.

‘ А что еще? - спросил я.

"Что ж, ты был прав насчет шибболета , Энцо. Портсмуз . Очевидная выдача. Видите ли, я даже не могу это произнести. Но этот парень произнес это как туземец. Очень интересно. Потому что он не такой. Он родом с юга Франции. Точнее, и почти наверняка, Руссильон.’

‘Как ты можешь судить?’

‘Несколько факторов. Мне показалось интересным то, как он использовал tu и другие vous . Как вы предположили, очень четкий способ установления иерархии. Tu, однако, говорит нам больше. Не то чтобы это было сильно доказано. Но если вы внимательно прислушаетесь, произношение становится красноречивым. Он произносит ту почти как ти . Послушайте ...’ Он отвернулся, чтобы нажать на клавиатуру и вызвать меню на одном из своих экранов. Он провел курсором по списку файлов и выбрал один. Он дважды щелкнул, и на соседнем мониторе немедленно начал появляться график, когда из динамиков прогремел голос Брайта. J’ai pensé que tu te démanderais pourquoi je n’avais pas appelé . ‘Ты слышишь? Я думал, ты удивишься, почему я не позвонил . tu рядом с te, кажется, подчеркивает это. Он определенно склоняется к тому, чтобы произносить это как ti .’

Для Энзо это было слишком тонко, но Раффин кивнул. ‘Я слышу это’, - сказал он. ‘Теперь, когда ты указал на это, но я не могу сказать, что заметил бы’.

‘Ti as или ti es для tu as или tu es изначально происходит от марсельского акцента рабочего класса, но за последние пару десятилетий приобрел определенный хит é среди молодежи. Особенно на юге, где акцент в целом похож в любом случае.’

‘Но ты сказал, что этот парень был из Руссильона?’

‘Это верно’.

‘Как ты можешь быть в этом так уверен?’

‘Словарныйзапас’. Старик ухмыльнулся. ‘Ты живешь в Миди-Пиренее, Энцо. Если бы вы зашли в boulangerie, вы, вероятно, попросили бы шоколадку, в то время как остальная Франция попросила бы шоколадную кашу — и они бы знали, откуда вы родом. Но Midi-Pyr én & # 233;es - это большая территория с множеством разных диалектов, поэтому они не могли точно знать, где именно. Руссильон, с другой стороны, представляет собой меньшую территорию, ранее известную как Северная Каталония, и почти в точности соответствует современной части Пиренейского полуострова на Востоке. И вот тут-то все и становится интересным.’

Он повернулся обратно к компьютеру, выбрал другой файл и нажал клавишу возврата. Снова прогремел голос Брайта. Мой путь. Il faut que nous parlions . И Газейн повернулся к Энцо. ‘Скажи мне, что, по-твоему, он сказал’.

"Он сказал, послушай, нам нужно поговорить’.

"Конкретно слушаешь меня? Ecoute-moi?"

‘Да’.

Но старый профессор покачал головой. ‘Похоже на то, не так ли? Сначала я не был уверен. Но я прослушивал это дюжину раз, замедлял, прокручивал в обратном направлении, называйте как хотите. На пленке много шума, и мне пришлось попытаться его отфильтровать. Итак, послушай еще раз.’

На этот раз он выбрал другой файл, и голос Брайта зазвучал резче, четче и замедлился, возможно, на пятнадцать-двадцать процентов.

‘Что ты теперь думаешь?

Раффин сказал: "Звучит как éкуте-ной . Но это не имеет смысла’.

‘Это так, если вы родом из Руссильона. Там до сих пор говорят на многих каталонских языках. В конце концов, исторически сложилось так, что прошло не так уж много времени с тех пор, как это все еще было частью Каталонии. Многие каталонские слова вошли в обиход французского языка там, особенно жаргонные ’. Газейн повернулся к Энцо. ‘Совсем как в Шотландии. Вы используете много гэльских слов, не понимая, что это такое. Даже французские слова, впитанные в язык, когда французы и шотландцы были союзниками против англичан. Вы говорите о красивой девушке . Но на самом деле, bonny происходит непосредственно от французского слова bonne, что означает "хороший". За исключением того, что ты сделал так, чтобы это означало "симпатичный".’

Он нажал клавишу возврата и снова воспроизвел строку. Éкут-ной . На этот раз Энзо услышал ее довольно отчетливо.

‘Ной - каталонское слово, обозначающее друга или приятеля . Эквивалент французского слова mec или gars . Итак, ваш убийца на самом деле говорил: "Послушай, друг" или "послушай приятеля", что звучало гораздо более угрожающе, даже если его жертва этого не понимала ’. Он снова ухмыльнулся. ‘Не такая уж большая сумма, и я не азартный человек. Но если бы вы попросили меня поставить на это деньги, я бы сказал, что ваш мужчина родом из Руссильона’.

Энцо задумчиво смотрел куда-то вдаль. Руссильон находился на западной оконечности французского Средиземноморья, образуя границу с Испанией на юго-восточной оконечности Пиренейского горного хребта. Не намного больше часа езды от Кадаку. Кто бы ни забрал маленького Рики Брайта, он увез его не очень далеко.

* * *

‘Что ты думаешь?’ Раффин поднял воротник и перекинул волочащийся конец шарфа через плечо, когда они вышли на Лионскую улицу.

Рев машин в час пик был почти оглушительным. Энцо пришлось повысить голос. ‘Я думаю, что в Руссильоне ужасно много людей’.

‘Итак, с чего мы начнем?’

С англичанкой, которая прибыла в Пиренейский полуостров с двадцатимесячным сыном в июле 1972 года. Возможно, у нее был отец, но, скорее всего, она была бы предоставлена самой себе.’

‘Как вы можете быть уверены, что это была англичанка?’

‘Я не могу. Но женщина, с которой Анджела Брайт познакомилась у бассейна в отеле, была англичанкой. По ее словам, шикарная, с акцентом местных графств. И я не могу избежать того факта, что Рики Брайт произносил Портсмут как родной. Если бы он вырос в Руссильоне, то именно так он говорил бы по-французски. Но если бы его мать была англичанкой и говорила с ним дома только по-английски, тогда он говорил бы на нем, как подобает англичанину. Точно так же, как Софи говорит по-английски с моим шотландским акцентом, хотя никогда не была в Шотландии. Он посмотрел на Раффина. ‘Значит, Рики Брайт мог бы выдать себя за француза или англичанина’.

Глава Тридцать девятая

Париж, ноябрь 1986

Фонтене-су-Буа находился всего в трех остановках от Лионского вокзала на красной линии RER A. Ришар едва видел серые пригороды Парижа, которые размазывались за стеклами поезда, залитыми дождевыми полосами. Все это было просто размытым пятном, как и каждый из восемнадцати лет его жизни на сегодняшний день. Только будущее лежало в четком фокусе. Принятое решение. Решимость выполнить его. Все, что у него было в мире, теперь содержалось в чемодане, который он украл у своего брата. Чемодан, на который он жил последние шесть недель. Череда дешевых отелей на площади Пигаль, тратящий деньги своего брата, зарабатывающий их, пока строит свои планы.

Теперь у него в животе запорхали бабочки. Это не было краткосрочным обязательством. Пути назад, второго шанса не будет. Вот кем он собирался стать. Мужчина, которого он создал сам. Будущее, определяемое никем, кроме него самого. Но, тем не менее, это пугало его.

Моросил дождь, когда он вышел на платформу вокзала в Фонтене, проталкиваясь сквозь толпу к улице снаружи. Здесь было жутко холодно, и он поднял воротник куртки, чувствуя, как холод пробирает до костей. Он прошел всю улицу Кло д'Орлеан, прежде чем свернуть на север, на шоссе де Сталинград. На улице Вобан он повернул направо, и ему потребовалось всего несколько минут, чтобы добраться до глубокой каменной арки, встроенной в стену форта. В туннеле было сухо, и за ним он мог видеть другой, а за ним - плац ред блейз. Под надписью "Форт де Ножан", высеченной в камне вокруг арки, были буквы, которые описывали его судьбу. Яéгион Этрангèре .

Солдат, несущий караульную службу, остановил его у входа. ‘Какое у тебя дело?’

Ричард расправил плечи и набрался храбрости от собственного голоса. Он смело заговорил по-английски. ‘Я англичанин. Меня зовут Уильям Брайт, и я пришел вступить в Легион’.

Глава сороковая

Париж, ноябрь 2008

Кафеé на авеню де л'Опéра было переполнено до отказа. Окна запотели от конденсата, и официанты протискивались между переполненными столами, балансируя напитками на подносах над головами. Это было популярное место среди студентов, душераздирающий визг Caravane Рафаэля ëЛ., превосходимый только безумными разговорами молодых людей, только что закончивших дневную учебу.

Мод оставила для них места в алькове, потертые кожаные скамейки по обе стороны стола, заляпанного пивом. Это давало им хотя бы немного уединения.

‘Дорогой, ты опоздал’. Она дважды поцеловала Энцо в каждую щеку, когда он скользнул рядом с ней, а затем, надув губки, запечатлела влажный поцелуй на его губах. ‘Но я прощаю тебя. За то, что ты привел ко мне такого симпатичного молодого человека. ’ Она перевела взгляд "собирайся в постель" на Раффина через стол, и он покраснел до корней волос.

Мод громко смеялась, в восторге от своих маленьких озорных удовольствий. Ей было где-то под шестьдесят. На ней была просторная накидка, а ее длинные серебристые волосы были неопрятно уложены на макушке. На ее щеках было слишком много румян, а на губах - слишком много алого. Но было видно, что когда-то она была очень привлекательной женщиной. Тлеющая сексуальность все еще таилась где-то недалеко от поверхности.

Энзо получал удовольствие от дискомфорта Раффина. ‘Мод и я прошли долгий путь назад", - сказал он. "Она научила меня значению слова allumeuse’ .

Раффин казался озадаченным. ‘ Придурок-дразнилка?’

‘Это я, дорогая. Как сказал Энцо, мы прошли долгий путь. Но мы никогда не заходили достаточно далеко, что касается меня’. Она подняла бровь и окинула Раффина оценивающим взглядом. ‘Хотя ты бы подошел’. И она повернулась к Энцо. ‘Он свободен?’

‘Он встречается с моей дочерью’.

‘ Ах. Молодые. Да. Она снова переключила внимание на Раффина. ‘ Они могли бы хорошо смотреться на твоей руке в ресторане или при походе в театр. Но я подарю тебе лучшее времяпрепровождение в постели, дорогой. Она усмехнулась. ‘Я закажу бутылочку, хорошо?’ Она помахала рукой в воздухе и каким-то образом привлекла внимание официанта. ‘ Бутылку "Пуйи Фюисс" и три бокала. Она мило улыбнулась Энцо. ‘И, конечно, ты будешь платить’.

‘Конечно. У вас есть результаты?’

"Спасибо за это, моя дорогая’. Множество серебряных и золотых браслетов, свисающих с ее запястий, зазвенели, когда она порылась в огромном пакете на сиденье рядом с ней. Она вытащила большой бежевый конверт, который шлепнула на стол, блестя отполированными длинными красными ногтями. ‘Все, что ты всегда хотел знать о крови, но боялся спросить’.

‘Вам удалось восстановить ДНК?’

‘Да, конечно. Хотя и не очень интересно. Гораздо больше можно узнать о человеке по его крови’.

‘Итак, какие еще тесты вы проводили?’

‘Группа крови, конечно. Я провел полный подсчет клеток. И биохимический анализ крови. Потрясающие результаты’.

‘Например, что?’

‘Ну, для начала, человек, который пролил кровь на панду маленького мальчика, страдает гемофилией’.

Энцо был необъяснимо разочарован.

‘Ты, кажется, не очень доволен’.

‘Я бы скорее надеялся, что это будет женщина, Мод’.

Она похлопала его по руке. - Не делай поспешных выводов, Энцо. Вопреки распространенному мнению, не все больные гемофилией мужчины. Я знаю, что женщины обычно просто переносчики. Но если женщина-носитель выйдет замуж за страдающего мужчину, то все дети тоже будут страдающими. Мужчина или женщина.’

"Так это женщина?’

‘Да’.

Раффин оперся локтями о стол. ‘ Откуда ты можешь знать? - спросил я.

Мод поджала губы и выпустила через них воздух, как будто имела дело с идиоткой. ‘Потому что маркер пола в ее ДНК был женским, дорогой’.

Энзо потребовалось время, чтобы переварить это. ‘Значит, у нее, вероятно, тогда никогда не было ребенка, Мод’.

‘Маловероятно. Риск кровотечения сделал бы это чрезвычайно опасным. На самом деле, женщинам с нарушениями свертываемости крови повезло просто пережить половое созревание ’. Она перевела взгляд лани на Энцо. ‘Просто занятие сексом может привести к летальному исходу. Что было бы ужасным несчастьем, ты так не думаешь?’

‘Абсолютно’.

‘Но что за путь!’ Она подмигнула Раффину, затем снова повернулась к Энцо. ‘Скажи мне, дорогой. Эта женщина живет во Франции?’

‘Почти наверняка’.

‘Тогда вы должны быть в состоянии найти ее. Больные гемофилией всегда хорошо известны местным органам здравоохранения. Они должны быть. От этого зависит их жизнь’.

* * *

К тому времени, когда Энцо и Раффин вышли из métro на Одéон и прошли небольшое расстояние по Рю де Турнон до квартиры Раффина, уже стемнело. Здание S énat с золотым куполом в верхней части улицы было освещено прожекторами, окрашенными в светлые тона на фоне синевато-черного неба. Прерывистые капли дождя проносились по улице на грани порывистого ветра. Зеленый брезентовый экран хлопал на грохочущих трубчатых строительных лесах, возведенных каменщиками на здании напротив квартиры.

Раффин набрал свой код и толкнул одну половину тяжелых зеленых дверей, чтобы впустить их в мрачный проход, который вел во внутренний двор за ними. Булыжники мостовой влажно блестели под дождем в свете высящихся повсюду окон, а старый каштан над гаражом, с которого сняли листья, скрипел и стонал на ветру. Как, казалось, всегда бывало, когда Энцо навещал Раффина, кто-то в одной из других квартир играл на пианино. Сегодня вечером пианист разучивал гаммы. Монотонно, однообразно и неуверенно. Возможно, ребенок.

И Энзо, и Раффин были рады вырваться на сухую теплую лестничную клетку и при ярком желтом электрическом освещении поднялись на первый этаж. ‘ Я собираюсь открыть бутылку "Жевре-Шамбертен", - сказал Раффин. ‘ Чтобы отпраздновать.

‘Мы его еще не поймали", - предупредил Энцо.

Но Раффин только ухмыльнулся. ‘Мы не можем быть далеко сейчас. Сколько англичанок, страдающих гемофилией, может быть в одном отделении?’

‘Поиск женщины, похитившей Рики Брайта, не обязательно приведет нас к нему’.

‘О, ради Бога, Энцо, перестань быть таким пессимистом! От него просто захватывает дух. Я чувствую это.’ Он отпер свою дверь и распахнул ее, пропуская Энзо вперед. Квартира была погружена в темноту, но двери в séjour и кабинет Раффина за ними были открыты, и свет из освещенного здания напротив длинным прямоугольником тянулся к ним через окно по полу. Именно в этом свете Энцо увидел сложенный белый лист бумаги, лежащий на полу, где его подсунули под дверь.

Когда он наклонился, чтобы поднять его, он услышал, как разбилось стекло в окне, звук, как будто кого-то ударили, и Раффин хрюкнул. В своем испуганном замешательстве Энцо поднял глаза и увидел, как Раффин, пошатываясь, отступает на лестничную площадку, врезается в дверь крошечного лифта, прежде чем опрокинуться вперед и тяжело упасть лицом в дверном проеме. Энцо встал, сбитый с толку, все еще не понимая, что произошло. Деревянная рама в двух дюймах справа от его головы раскололась. Большой обломок дерева вонзился ему в щеку. И внезапно он понял, что в них стреляли. Он упал как камень, вжимаясь в пол рядом с Раффином, прежде чем осмелился поднять глаза. Он почувствовал порыв ветра, дующего через разбитое окно. На строительных лесах здания напротив кто-то был. Фигура, скрытая развевающимся зеленым полотном.

Энзо осознал, что его руки были липко мокрыми, а в ноздрях стоял железный запах крови. В момент паники он подумал, что его ударили. Прежде чем до него дошло, что это кровь Раффина. Он вообще не мог ясно мыслить. Но он знал, что ему это нужно. Он перекатился на бок и перевернул журналиста на спину. Бежевый воротник-стойка Раффина стал алым, под цвет его шарфа. Энцо услышал звук булькающей крови в его груди и горле. Его глаза были широко открыты, наполненные паникой кролика, попавшего в свет фар. Его рот открылся, но слов не было.

Свет на лестнице погас, его шестьдесят секунд истекли. Действительно ли всего минуту назад они нажали на выключатель у подножия лестницы? Энзо встал на колени и выбрался на лестничную площадку. Он схватил Раффина за ноги и полностью вытащил его из квартиры, затем встал на ноги и прислонил его к стене, на безопасном расстоянии от линии огня. Раффин закашлялся, и кровь забрызгала его всего. Свет в его глазах угасал.

‘Господи Иисусе, чувак, держись!’ Энзо протянул руку, чтобы нажать на выключатель света, и окровавленными, дрожащими пальцами набрал номер службы экстренной помощи на своем мобильном телефоне. Когда оператор ответила, потребовалось огромное усилие воли, чтобы сохранять спокойствие. Он дал ей их адрес, затем услышал свой собственный повышающийся голос. ‘Ранен мужчина. Состояние критическое. Нам срочно нужна скорая!’

К тому времени, когда он снова посмотрел на Раффина, его глаза были закрыты. А где-то в здании над ними пианист все еще разучивал гаммы.

Глава сорок первая

Энзо понятия не имел, сколько прошло времени. Он все еще был в шоке. На его руках и одежде засохла ржаво-коричневая кровь Раффина. Он сидел на обеденном стуле, наклонившись вперед на коленях, склонив голову, слепо уставившись на узор на полу.

У него болели глаза и раскалывалась голова. Освещение, установленное в квартире полицейским фотографом, было ослепляющим. Криминалисты были повсюду, снимали отпечатки пальцев, собирали каждую крошечную улику, пули, волосы и кровь. Он случайно услышал, как кто-то излагал теорию о том, что в квартиру могли вломиться перед стрельбой.

Улица снаружи была перекрыта, и еще больше полицейских копошились на строительных лесах здания напротив, ища какие-либо следы, которые могли быть оставлены стрелком.

После того, как Раффина увезли, медик осмотрел Энцо, промыв рану на его щеке, продезинфицировав ее и заклеив ватным тампоном. Затем он дал добро на то, чтобы Энцо был допрошен следователем.

Это было долгое и запутанное интервью. Энзо все еще не мог ясно мыслить. Но офицер знал, кто он такой. Огласка, связанная с его расследованием двух нераскрытых дел, описанных в книге Раффина, принесла ему определенную известность во французской полиции. Они относились к нему со смесью подозрительности, благоговения и откровенной неприязни. Когда стало ясно, что Энцо и Раффин работали над делом Ламберта, он услышал, как один из других полицейских в штатском сказал: ‘Позовите Мартино к телефону. Посмотрим, не сможем ли мы доставить его сюда.’

Он уже некоторое время слышал тихий гул голосов, доносившийся из вестибюля, затем поднял глаза, услышав свое имя. ‘Месье Маклауд’. Знакомый голос, говорящий мягко, в нем слышалось сочувствие, которого не хватало другим. ‘Я никогда не ожидал, что окажусь на другом месте преступления’. Жан-Мари Мартино был одет в темно-синее пальто с пятнами от еды, и Энзо заметил, что его носки все еще не подобраны. Его фирменная широкополая фетровая шляпа была немного сдвинута на затылок, и он принес с собой запах свежего табачного дыма. Он потянулся, чтобы пожать руку Энцо, но Энцо просто раскрыл свою, чтобы показать ему кровь Раффина, и пожал плечами в знак извинения. Возможно, когда-нибудь скоро они позволят ему пойти принять душ и переодеться. Хотя он сомневался, что сколько-нибудь интенсивный душ сможет смыть ужас от стрельбы в Раффина. ‘Я думаю, он охотился за тобой’.

‘Я должен так думать’.

‘Так как же он промахнулся? В конце концов, мы оба считали, что он профессионал’.

Энцо кивнул на листок бумаги, лежащий на столе. На нем были его кровавые отпечатки пальцев, но он даже не подумал взглянуть на него. ‘Должно быть, кто-то подсунул это под дверь. Я наклонился, чтобы поднять его, как раз в тот момент, когда прозвучал выстрел. Чистая чертова случайность, что Раффин попал, а не в меня. Он, должно быть, знал, что промахнулся в первый раз, так что второй выстрел, вероятно, был произведен в спешке’. И Энцо вспомнил почти пророческие слова Раффина, сказанные ранее в тот же день. Он охотится за тобой, Энцо, а не за мной. Я, вероятно, в большей опасности, когда я с тобой, чем когда меня нет. ‘Мы знаем, как у него дела?’

Мартино выглядел мрачным. ‘Не очень хорошо, месье. Одно из его легких разрушилось, и он потерял много крови’.

‘Я знаю, большая часть этого при мне’.

Комиссар в отставке задумчиво посмотрел на него. ‘ Так почему наш человек пытается убить тебя сейчас? Ты знаешь, кто он?’

‘Я знаю, кем он был’. И Энцо рассказал ему о поездке в Лондон, о своей встрече с братом-близнецом, о похищении из Кадаку в начале семидесятых. ‘Тот факт, что у него есть идентичный близнец, означает, что мы точно знаем, как он выглядит. Если мы сможем раздобыть фотографию Уильяма Брайта, то это сойдет за его фотографию. Вы можете распространить это среди полицейских сил по всей Франции, опубликовать в средствах массовой информации. Мы также знаем, что у него отсутствует мочка правого уха. Так что это должно помочь.’

К Энцо возвращалось присутствие духа, а вместе с ним и нежелание рассказывать Мартино слишком много. Он не доверял полиции в том, что она сможет наилучшим образом использовать всю имеющуюся у него информацию. И поэтому он держал откровения о воспитании Брайта в Руссильоне и о его похитительнице, страдающей гемофилией, при себе. В конце концов, ничто из этого сейчас не помогло бы Раффину. Это было на коленях у богов.

Мартино вздохнул. ‘Я восхищаюсь вашим мастерством, месье Маклеод. Но, знаете, вам действительно следует оставить такого рода дела профессионалам’.

Энцо поднял на него глаза. ‘Я участвую в этом деле только потому, что профессионалы потерпели неудачу с первого раза’. И он тут же пожалел о своих словах. Мартино в свое время сделал все, что мог. Он был хорошим полицейским с добрым сердцем. В его распоряжении просто не было технологий.

Лицо старика потемнело. ‘Тебе лучше привести себя в порядок’, - сказал он. ‘Это будет долгая ночь’. С этими словами он повернулся и вышел обратно в холл.

Энцо посидел мгновение, шок и депрессия давили на него безжалостным грузом. Затем он потянулся за листком сложенной бумаги на столе. Записка, которая спасла ему жизнь. Он открыл его дрожащими пальцами. Оно было от горничной Раффина, сообщавшей, что она не сможет прийти завтра.

Глава сорок вторая

Обань, Юг Франции, 1986

Дневник Уильяма Брайта

5 декабря

Мы прибыли на поезде этим утром из Парижа. Нас пятнадцать. Они называют нас электромобилями. Привлекайте добровольцев. Это дом 1er R égiment étranger, штаб-квартиры Иностранного легиона. На юге намного теплее. Больше похоже на то, к чему я привык. Мы все еще далеко от моря, но мне нравятся яркие цвета Проверенного солнца на холмах и эта чистая синева неба. Это напоминает мне о доме.

Они забрали все, что у меня было. Мою одежду, все, сложили в пластиковые пакеты и составили опись. Они сказали, что если я провалю отбор, они будут возвращены мне. Если я продолжу снимать La D éclaration, я никогда их больше не увижу.

Они выдали нам всем спортивные костюмы, и это выделяет нас как новичков. Кто-то сказал, что мы будем вставать в пять каждое утро, и что они заставят нас загружать грузовики, чистить туалеты и тому подобное. И что они будут следить за нами, чтобы проверить на плохое отношение.

В основном мы англичане. Но есть также японец, и канадец французского происхождения по имени Жак — по крайней мере, он сказал, что его так зовут, — и парень из Новой Зеландии. Здесь много национальностей, но общий язык новых ребят - английский.

Первый офицер, который заговорил с нами, сказал, что первую неделю мы будем в паре с франкоговорящим. Когда я сказал, что говорю по-французски, он рассмеялся и попросил меня что-нибудь сказать. Я процитировал слова из Марсельезы, и это было все, что я мог сделать, чтобы не рассмеяться, когда увидел, как у него отвисла челюсть. Я сказал ему, что все каникулы своего детства провел на юге Франции, и он сказал, что возьмет в пару со мной одного из других новичков. Я получил японца.

Капрал сказал, что в течение следующих трех недель нас будут проверять на физическое и психологическое здоровье, безопасность, интеллект и физическую форму. На следующей неделе, сказал он, тем из нас, кто все еще был здесь, выдадут набор боевых костюмов и зеленую вспышку для ношения на плечах. Если бы мы дожили до третьей недели, мы бы носили красные вспышки на погонах. Но не для того, чтобы затаить дыхание, потому что большинство из нас никогда бы не зашли так далеко. Если бы мы это сделали, то подписали бы клятву, обязательство вверить свои жизни в руки Легиона на следующие пять лет. И нас отправили бы в Кастельнодари на базовую подготовку. Я не могу дождаться.

Мое первое личное собеседование с майором состоялось днем. Он посмотрел на мой паспорт и сказал, что они проверят, нет ли у меня судимости. Я полагал, что мой брат окажется чистым. Затем он положил мой паспорт в ящик стола и сказал, что это последний раз, когда я его вижу — если только я не пройду проверку.

С этого момента Уильям Брайт больше не существует. С этого момента у меня французское имя и французская идентичность. Я Ив Лабрусс. Мне всегда нравилось имя Ив. Англичане думают, что это женское имя, потому что оно звучит как Ева. Но это хорошее французское имя.

Майор сказал, что через три года, если я захочу французского гражданства, я могу его получить.

Он уже не знал, что я француженка. Но теперь они сделали мне подарок. Я совершенно другая. Даже не та, за кого они меня принимали. Если я смогу выдержать это, я буду Ивом Лабруссом до конца своих дней. Человеком без прошлого. И будущее, которое решу только я.

* * *

26 декабря

Было жарко, когда они высадили нас сегодня в Обани, на улице Р éпаблик. Это совсем не было похоже на Рождество. На нашей боевой форме были красные нашивки. Капрал сказал нам, что у нас есть пять минут, чтобы написать и отправить письма или открытки. Это был последний раз, когда мы могли написать кому-либо за пределами Легиона, сказал он. Это был последний раз, когда нам разрешили действовать самостоятельно.

Я последовал за остальными в Дом прессы, но на самом деле не знаю почему. Мне не было никого, кому я мог бы написать, не с кем поделиться последними мыслями перед тем, как моя жизнь изменится навсегда. Лишь горстка парней, с которыми я приехал в Обань три недели назад, выдержали этот темп. Жак, канадец французского происхождения, который теперь Филипп, японец — кажется странным называть его Анри — и несколько других. Новозеландца и нескольких англичан отправили паковать вещи несколько дней назад.

Я наблюдал, как Филипп что-то строчит на обороте открытки, и задавался вопросом, что он пишет. Что ты говоришь кому-то, когда это в последний раз? Повинуясь чистому порыву, я взял открытку со стойки — вид на закат в красном свете, омывающий предгорья Приморских Альп. Я перевернул его, взял ручку со стойки и написал ее имя и адрес, который знал всю свою жизнь. Забавно, но я никогда по-настоящему не задумывался о том, о чем она могла подумать, что она почувствовала, когда зашла в мою комнату и обнаружила, что я ушел. Она хоть немного счастливее, или она оплакивает меня так же, как моя настоящая мать все эти годы?

После того, как я написала адрес, я понятия не имела, что сказать.

Филипп хлопнул меня по плечу. ‘Давай, приятель. Нам достанется дерьма, если мы опоздаем!’

Я все еще понятия не имел, что ей сказать, и чуть не порвал открытку.

‘Давай! - кричал он мне от двери. ‘ Грузовик ждет.’

И поэтому я очень быстро и очень просто нацарапал "До свидания". И подписал: "Ив". Я лизнул марку, постучал по ней тыльной стороной ладони и пробежал десять метров по улице до почтового ящика.

Только когда я забирался в кузов грузовика, мне стало интересно, что, черт возьми, она об этом подумает.

Я вижу ее лицо, представляю ее замешательство. И эта мысль заставляет меня смеяться. Скатертью дорога. Я отправляюсь в новую жизнь, учиться обращаться с оружием, драться. Как убивать.

Часть пятая

Глава сорок третья

В комнате повисла неловкая тишина. Никто толком не знал, куда смотреть. Инстинктивно Софи хотелось броситься на защиту отца, но она увидела предостерегающий взгляд Бертрана и промолчала. Их пребывание в этом большом, беспорядочно разбросанном “безопасном” доме, спрятанном в том, что другие могли бы счесть идиллической горной долиной, превращалось в кошмар. Бесконечные дни скуки и разочарования, жизни в ожидании, пока мир проходит мимо них. Это стало похоже на тюрьму. И теперь это.

Николь тоже испытывала искушение вступиться за своего наставника, но она знала, что лучше не вмешиваться в конфликт другой семьи. И поэтому ей с трудом удалось сохранить самообладание, и она сидела, уставившись на свои руки, с порозовевшим от смущения лицом.

Анна, находившаяся на кухне в другом конце коридора, слышала каждое слово, но продолжала приготовления к обеду, как будто ничего не происходило.

‘Ты невероятен, ты знаешь это? Невозможно, блядь, поверить!’ Лицо Кирсти тоже порозовело, но от гнева, граничащего со слезами. Она все еще была в шоке. Шок от известия о том, что Роджера застрелили, а затем гнев из-за того, что Энцо даже не позвонил. Что это произошло сорок восемь часов назад, а она ничего об этом не знала.

Она звонила Роджеру несколько раз за последние несколько дней и не могла понять, почему он никогда не отвечал ни на свой домашний номер, ни на мобильный. Теперь она знала.

‘Если бы я не был здесь, чтобы остановить тебя, ты бы сбежала из Парижа, даже не подумав’. Энзо попытался урезонить ее.

‘Чертовски верно, я бы так и сделал’.

‘И поставь себя прямо на линию огня’.

Кирсти энергично покачала головой. ‘Нет. Не до тех пор, пока я держалась от тебя подальше. Ты тот, кто всему этому причиной. Ты Иона. У тебя на лбу должно быть написано гребаное предупреждение о вреде для здоровья. Держись подальше! Любой, кто подойдет слишком близко, рискует быть взорванным или застреленным!’ Взгляд метнулся к Бертрану. ‘Или чтобы их мир сгорел дотла’.

Когда она отвернулась, Энцо схватил ее за руку. ‘Куда ты идешь?’

‘Как ты думаешь, куда? Я собираюсь в Париж’.

‘Нет, ты не такой’.

И вот теперь они находились в состоянии противостояния.

‘Ты не можешь указывать мне, что делать’.

‘Я могу помешать тебе быть идиотом. Поездка в Париж не окажет ни малейшего влияния на то, поправится Роджер или нет’.

‘Так что ты собираешься делать? Посадить меня под домашний арест? Запереть меня в моей комнате?’

‘Если мне придется’.

‘О, отвали. Мне больше не пять. Ты ничего не можешь сделать, чтобы остановить меня’.

‘Так как ты собираешься туда добраться? Пешком?’

‘Бертран подбросит меня до станции в Орийаке’.

Бертран густо покраснел.

‘Нет, он не будет. Потому что он знает, что я прав. И потому что он не собирается делать ничего, что могло бы подвергнуть тебя риску’. Энцо посмотрел на Бертрана. Взгляд, который не требовал слов. Кивок Бертрана был почти незаметен. ‘И Анна тоже’.

Кирсти уставилась на него широко раскрытыми глазами, остекленевшими от слез. ‘Ты не имеешь права...’ Она начинала терять контроль. ‘Ты не можешь указывать мне, что делать’.

‘Да, я могу’.

‘Нет, ты не можешь!’

‘Я твой отец’.

В дверном проеме появилась Анна, периферийным зрением Кирсти уловила движение, и она быстро повернула голову, чтобы поймать взгляд Анны, едва заметное покачивание ее головы. Она повернулась обратно, чтобы встретиться взглядом с отцом. Ей хотелось крикнуть: "Нет, ты не такой!" Ты не мой отец, ты никогда не был моим отцом! Слова были прямо у нее во рту, ненадежно балансируя на кончике языка. Но что-то остановило ее, какой-то инстинкт, который заставил ее проглотить их, прежде чем они смогли сбежать. Вместо этого она сказала: ‘Тебе никогда не нравился Роджер, не так ли? Ты никогда не хотела, чтобы я была с ним’.

Плотину Кирсти наконец прорвало, поток слез вынес ее из комнаты и унес вверх по лестнице. Они слышали, как она всхлипывала всю дорогу до лестничной площадки, а затем дверь ее комнаты с грохотом захлопнулась.

В тишине, которую она оставила позади, Энцо мог слышать медленное тиканье дедушкиных часов в холле. Пылинки висели в подвешенном состоянии в солнечном свете. Снаружи, через покрытое инеем поле, до них доносились крики детей на игровой площадке деревенской школы. Нормальный, счастливый мир, который, казалось, существовал в совершенно другой вселенной.

* * *

Энзо нашел Николь в компьютерном зале. Прошло полчаса после вспышки гнева Кирсти. Софи и Бертран ушли. Они сказали, что пошли прогуляться. Энзо решил, что угодно, лишь бы избежать ужасной атмосферы в доме. Анна вернулась на кухню, и Энзо остался один, заново переживая свой конфликт с Кирсти.

Он почувствовал внезапный прилив гнева по отношению к Рики Брайту. Во всем этом была его вина. Никого из них не было бы здесь, если бы не Брайт. Этот человек намеревался разрушить жизнь Энцо, остановить его расследование, но он никогда не мог знать, насколько успешным оно окажется. Во многих отношениях Энзо больше не волновало, почему Брайт убил Ламберта. Он просто хотел добраться до него. Заставить его заплатить. Снять все слои его обмана, показать его миру таким бессердечным, хладнокровным убийцей, каким он был. Разрушителем жизней. Поставщик чистого, неразбавленного зла.

Николь смутилась, встретившись с ним взглядом. Она удалилась в безопасный компьютерный зал сразу после ухода Софи и Бертрана, ища утешения в эфире, где она управляла миром кончиками пальцев.

‘У меня есть еще несколько лиц, на которые ты можешь посмотреть", - сказала она.

‘Лица?’ На мгновение он понятия не имел, о чем она говорит.

‘Твой фальшивый доктор’.

‘О. Да’. Он не был уверен, насколько это теперь имело значение.

‘Я наткнулся на действительно хороший веб-сайт. Ежегодник называется Bellefaye Directory . Это список всех сценаристов, техников, режиссеров и актеров, работающих во французской киноиндустрии и на телевидении.’

Она пробежала проворными пальцами по клавиатуре и вывела на экран каталог Bellefaye.

‘Это действительно здорово, если вы продюсер или режиссер, желающий взять на роль кого-то с очень специфической внешностью’. Ряд разноцветных прямоугольников в верхней части экрана позволял выбирать из актеров, агентов, техников, компаний, киношкол . Николь нажала на актеров . Появилось больше полей. Пол, типаж, язык, возраст, рост, вес, глаза, волосы . "Это просто, вы просто выбираете каждый из этих критериев по очереди и определяете, какими они должны быть". Она нажала на пол и выбрала Мужской. Затем введите и выберите Европейский из девяти вариантов, начиная от африканского, через скандинавский и азиатский, до индийского. Она посмотрела на Энзо. - Я только что ввела твое описание его в каждую категорию. Цвет волос и глаз, рост, вес. И был составлен список из пятидесяти шести актеров, соответствующих этим критериям.’

Она провела мышкой по коврику и открыла страницу , сохраненную в закладках . Это был список , созданный справочником Беллефай . Она прокрутила страницу вниз.

‘Как вы можете видеть, не у всех есть фотографии. Но у двадцати одной из них они были. Я вытащил их все и скопировал в одну папку, чтобы вы могли посмотреть’.

Она открыла папку, выбрала файлы в формате jpeg и открыла их в полноэкранном слайд-шоу. Изображения мужчин раннего среднего возраста с короткими темными седеющими волосами, смешанные одно с другим, все улыбающиеся в камеру. Казалось, бесконечная череда незнакомых лиц. Энзо уставился на экран, почти ничего не видя. Он все еще проигрывал бой с Кирсти. И ему было трудно избавиться от образа Раффина, лежащего на кровати в отделении интенсивной терапии, трубки и провода тянутся от его изломанного тела к аппаратам, которые пищали и мигали, доставляя кровь и жидкость взамен потерянных литров. Его лицо было неестественно бледным. Нереальным. Как посмертная маска, надетая на живые черты. И Энцо не нуждался в Кирсти, чтобы сказать ему, что он виноват.

Внезапно он осознал, что человек, которого он знал, смотрит на него с монитора. ‘Стоп!’ Николь поставила слайд-шоу на паузу, и Энцо обнаружил, что смотрит на лицо человека, который сказал ему, что умирает. Как он мог забыть то, что принял за сочувственную искренность в этих холодных голубых глазах? Только сейчас они улыбались, полные теплоты, надеясь убедить какого-нибудь продюсера или режиссера взять его на главную роль. И, возможно, он этого заслуживал. Роль, которую он сыграл для Энцо, была блестяще убедительной. ‘Кто он?’

Николь вернулась к списку Беллефей и кликнула на имя Филипп Рансу. Появилось его резюме. Она просмотрела его. ‘Франко-канадец. Также говорит по-английски. Кажется, у него много работы. Но в основном небольшие роли в боевиках и телевизионных драмах. Типичные военные или головорезы. Иногда сам исполняет трюки. Однако, кажется, никто не выбрал его в качестве доктора.’

‘Пока не станет ярким. Интересно, как он его выбрал.’

‘Это он?’

‘Да’.

Она просияла от удовольствия. ‘Я говорила тебе, что найду его. Что ты хочешь, чтобы я сделала с этой информацией?’

‘Распечатай пару копий его фотографии и резюме, его агенту. Все, что у тебя есть. Мы отправим их начальнику полиции в Каоре и месье Мартино в Париж’. Так или иначе, Энцо был полон решимости, что Филипп Рансу заплатит сейчас за причиненную им боль. ‘Но до этого мне нужно, чтобы ты сделала кое-что еще, Николь’. Ему пришлось заставить себя сосредоточиться.

‘Что угодно’.

‘Я хочу, чтобы вы попытались раздобыть список всех больных гемофилией, живущих в Руссильоне’.

Он увидел ее удивление. В ее глазах зарождался вопрос. Но все, что она сказала, было: "Это d éчасть Пир éн éэс-Ориентал, не так ли?’ Энцо кивнул. ‘Значит, административной столицей будет Перпиньян’.

‘Возможно’.

‘Хорошо. Больные гемофилией’. Она сделала паузу. ‘Есть ли что-нибудь конкретное, что я должна искать?’

Энцо глубоко вздохнул. ‘Да. Женщина.’

Глава сорок четвертая

Дни становились короче по мере того, как тянулся ноябрь. Солнце уже стояло низко в небе, тени удлинялись почти на глазах. В воздухе осталось не так уж много тепла, дневной зной, каким бы он ни был, поднимался в большое, широкое, пустое небо над головой. Небо, которое на западе побледнело до желтого, затем оранжевого и, наконец, красного по мере того, как земля поворачивалась вокруг своей оси. В нем уже был виден призрак полной луны.

Кирсти не спустилась на ланч, и они впятером ели в неловком молчании. После этого Николь удалилась в компьютерный зал, а Бертран и Софи сели составлять последний ответ на постоянно растущий поток пересылаемой корреспонденции со страховой компанией по поводу компенсации за спортзал.

Энцо и Анна шли по деревне, завернувшись в пальто и шарфы, их дыхание сгущалось в последних холодных лучах уходящего дня. Она хотела знать, как много он выяснил, и это помогло ему прояснить свои собственные мысли, чтобы пройти через все это для нее, шаг за шагом.

‘Это самая странная история. Ребенок, которому было всего двадцать месяцев, похищенный из отеля для отдыха на побережье Коста-Брава почти сорок лет назад. Ребенок, который вырос и стал убийцей. Похищен англичанкой и воспитан, вероятно, где-то в Руссильоне, всего в паре часов езды от того места, где его похитили. Все это время не подозревал, что всего в нескольких минутах езды на юг его мать отказалась покидать место его похищения. Решил остаться там на случай, если он когда-нибудь вернется.’

Он посмотрел на Анну и увидел тепло в ее темных глазах, перенесенных его словами в другое время, в другое место.

‘В какой-то момент, где-то в подростковом возрасте, он, должно быть, узнал правду. Выяснил, кем он был на самом деле. К тому времени, когда ему исполнилось восемнадцать, он разыскал свою настоящую семью и обнаружил, что у него есть идентичный брат-близнец, живущий в Лондоне. Он украл его деньги, его одежду и его личность и начал новую жизнь как его собственный близнец.’

‘Ты думаешь, он все еще выдает себя за своего брата?’

‘Я сомневаюсь в этом. Вероятно, он использовал это только как ступеньку к другому образу. Но, по крайней мере, теперь мы знаем, как он выглядит, и это хорошая отправная точка для наших поисков’.

‘Итак, как вы думаете, насколько вероятно, что вы его поймаете?’

‘О, я достану его.’ В голосе Энцо звучала сталь. ‘Если он не убьет меня первым. Я также знаю, где искать женщину, которая его похитила. Может быть, я найду там что-нибудь, какую-нибудь зацепку, которая приблизит меня еще на шаг’. Он погрузился в умозрительные размышления, прежде чем резко вернуться в настоящее. ‘И мы нашли актера, которого он нанял, чтобы выдать себя за моего врача в Каоре. Еще один свободный конец. Еще одна ниточка, которая могла бы привести нас к нему. Я приближаюсь к нему, Анна. Он почти попал в конец моей лески. И когда мне это удастся, так или иначе, я собираюсь поймать его прямо на крючок.’

Она взяла его под руку и слегка сжала. ‘В прошлый раз, когда вы были здесь, вы сказали мне, что считаете его кем-то вроде профессионала’.

‘Это верно’.

‘Итак…как, ты сказал, его настоящее имя было...?’

‘Яркий. Рики, или Ричард Брайт’.

‘Такой Яркий не убивал Ламберта по личным причинам’.

‘Я так не думаю. Я думаю, его, вероятно, наняли, чтобы сделать это’.

‘И вы хоть немного приблизились к разгадке того, кто его нанял и почему?’

Энзо покачал головой. ‘Вовсе нет. Я полагаю, что единственный способ узнать это - взять Брайта под стражу и убедить его рассказать нам’.

Они прошли мимо ряда деревьев перед церковью, хрупкие, покрытые инеем листья хрустели под ногами. Гранитный камень деревенских домов сверкал в заходящем солнечном свете по всей одной стороне улицы, а уличные фонари мерцали и отбрасывали неэффективный электрический свет в сгущающийся мрак на другой.

Анна сказала: "Ты не должен воспринимать то, что говорит Кирсти, слишком серьезно’.

Что вернуло разум Энцо из того другого места, куда он снова забрел. ‘Кажется, она всегда хочет причинить мне боль", - сказал он. ‘Наброситься и причинить вред’.

‘Иногда, когда нам больно, единственные люди, на которых мы можем выместить это, - это те, кого мы любим’.

‘Она провела всю свою жизнь, обвиняя меня во всех причиненных ей страданиях. Я думал, она это пережила’. Он хотел рассказать ей о ночи у Саймона. Поделиться этим с кем-нибудь, снять бремя. Но он боялся, что озвучивание этого сделает это каким-то образом более реальным. И он все еще не хотел в это верить. Он никак не мог знать, что Анна уже знала, что его собственная дочь рассказала ей. И так они были двумя людьми, разделенными общим знанием, которым не могли поделиться.

‘Ты не можешь недооценивать, насколько она сейчас уязвима, Энцо. Она едва спаслась в Страсбурге. Ее лучшая подруга была убита. Она думала, что ее отец умирает, а потом его арестовали за убийство. А теперь застрелили ее возлюбленного, и она не знает, выживет ли он.’ Там было что-то еще, но, как и Энцо, она не собиралась туда заходить. ‘Ты в центре всего этого. Так кого же еще ей винить?’

Энцо остановился и взял ее лицо в ладони. Он посмотрел в темные глаза, которые она повернула к нему, и нежно поцеловал ее в губы. ‘Я не знаю, что бы я делал без тебя, Анна. Я действительно не знаю’.

Она поцеловала его в ответ. ‘Ты и я оба’.

‘Просто пообещай мне…Если мне снова придется уехать, ты не позволишь ей уехать в Париж’.

Она улыбнулась. ‘Я не позволю ей сделать это, Энцо. Я обещаю’. И затем ее лицо потемнело, как будто по нему пробежала туча. ‘Ты знаешь, почему он ушел?’

- Кто? - спросил я.

‘Понял. Почему он на самом деле ушел?’

Энзо напрягся. ‘Он сказал, что ему нужно вернуться к работе’.

‘Он приставал ко мне. Чуть не изнасиловал меня. Если бы я не была в такой хорошей форме, как сейчас, он мог бы добиться успеха’.

‘Господи! Неужели Кирсти ...?’

‘Нет, конечно, нет. Я ясно дала ему понять, что если он не соберет свои вещи и не уйдет, тогда я скажу ей. И что единственная причина, по которой я бы этого не сделал, заключалась в том, чтобы защитить ее, а не его.’

Энзо почувствовал, как на него накатывает волна усталости. Он не был уверен, сколько еще этого сможет вынести. Казалось, что это просто происходит одно за другим. ‘Она не должна знать, Анна. Ты никогда не должен говорить ей. Если Раффин выживет, тогда я разберусь с ним сам.’

* * *

К тому времени, как они вернулись в дом, уже стемнело. Свет из кухни лился в неосвещенный холл. Софи и Бертран смотрели телевизор в séjour . Какая-то девушка плохо поет, и голос за кадром, в котором Энцо узнал ведущего Star Academy. Кирсти по-прежнему не было видно. Дверь в компьютерный зал была приоткрыта, и луч света зигзагами пробивался на первые несколько ступенек винтовой лестницы. Голос Николь позвал из темноты. ‘ Это вы, месье Маклауд? - спросил я.

‘Да, Николь’.

‘У меня есть для тебя кое-какая информация’.

Когда он вошел в компьютерный зал, она повернулась и улыбнулась ему, явно довольная собой. Анна прислонилась к дверному косяку и прислушалась.

‘ Что ты нашел? - спросил я.

‘Ну, не так-то просто получить доступ к конфиденциальной медицинской информации онлайн, месье Маклеод. Итак, я позвонил в больницу Сен-Жан, госпитальный центр в Перпиньяне, и сказал им, что я научный сотрудник Министерства здравоохранения в Париже. Я сказал, что мне нужен доступ к реестру больных гемофилией, проживающих в их приюте .’

‘И они тебе поверили?’

‘А почему бы и нет? Я имею в виду, зачем кому-то еще нужна такого рода информация?’ Она ухмыльнулась. ‘В любом случае, я провела небольшое исследование, прежде чем позвонить. Вы знаете, во всей Франции насчитывается всего около трех с половиной тысяч больных гемофилией. Что означает, что, по статистике, в таком районе, как Пиренейский полуостров, с населением менее полумиллиона человек, их, скорее всего, всего около двадцати трех.’

‘Это редкая болезнь, Николь. К чему это нас ведет?’ Энзо с трудом сдерживал свое нетерпение.

‘Ну, опять же, по статистике, все они, скорее всего, мужчины’. Она сделала драматическую паузу. ‘Так что угадай, что?’ Но она не стала ждать, пока они догадаются. ‘На самом деле в их списке было двадцать два’. Она вынула лист бумаги из принтера и протянула его Энцо. ‘И вопреки статистическим ожиданиям, одна из них - женщина’.

Энзо посмотрел на распечатку, которую держал в дрожащих пальцах. Он вспомнил слова Раффина в Париже. Он на расстоянии вытянутой руки. Я чувствую это. И впервые он тоже это почувствовал. Что Рики Брайт был не за горами. Очень возможно, что он выжидал своего часа, просто ожидая появления Энзо.

Он едва расслышал триумфальный завершающий удар Николь . ‘ Ее зовут Элизабет Архангел. Она живет в старом рыбацком порту на Средиземном море, недалеко от границы с Испанией. Она называется ’Коллиур". Крошечная пауза для ударения. ‘И она англичанка’.

Глава сорок пятая

Энцо припарковался на площади 8 мая 1945 года, в тени королевского дворца. Он знал, что в туристический сезон здесь будет практически невозможно найти парковку, но на закуску город был почти безлюден, в прохладной дымке туманного утреннего воздуха, который опускался с предгорий Пиренеев. Магазины, галереи и рестораны закрылись на зиму. Тротуары, лишенные ярких летних витрин с товарами и произведениями искусства, казались печальными и пустыми. Платаны вдоль всей авеню Камилла Пеллетана сбросили листву вдоль набережной, где всего месяц назад люди сидели бы за столиками мягкой средиземноморской осенью и ужинали. Теперь те же столы и стулья были сложены и накрыты до следующей весны.

Внизу, в овраге, было припарковано несколько машин. Опасное место для того, чтобы оставлять свой автомобиль во время летних штормов, когда проливные дожди могут привести к тому, что стоки с холмов потекут по его сухому каменному ложу в залив. Но сегодня не было и намека на дождь из-за холодного бриза, который дул с моря.

Энцо мысленно отметил вывеску в окне кафе "Сола" на дальней стороне улицы Р éпаблик —Acc ès Wifi , беспроводной доступ в Интернет — и пошел по набережной Амиро é, мимо булодрома, к маленькому мостику, перекинутому через овраг. Он остановился на мосту и наблюдал, как солдаты под командованием Центрального национального подразделения "Энтра"înement Commando были приведены в порядок лающими офицерами. Молодые люди, обремененные полным снаряжением, с коротко остриженными волосами и худыми, решительными лицами, толкали резиновые лодки в залив. Та же самая процедура, хотя он и не должен был знать об этом, которую молодой Рики Брайт наблюдал ежедневно по дороге домой из школы тридцать лет назад.

Он взял карту улиц в туристическом бюро напротив муниципальной полиции на площади 18 Жуин и прошел через арку в стене старого города к бульвару Борамар. Отсюда открывался вид на галечный пляж и залив до школы дайвинга напротив, где лодки поднимались и опускались на пологой оловянной зыби, привязанные и укрытые на зиму.

В южном конце бульвара находился Собор Парижской Богоматери с его колокольней с золотым куполом. На северной оконечности была набережная, прославившаяся картиной Андре Дерена, изображающей ярко раскрашенные рыбацкие лодки с наклоненными мачтами и свернутыми парусами. Пара из них все еще сохранилась, напоминая туристам о том, какой была здесь жизнь во времена Дерена, почти столетие назад. Коллиур был городом, богатым искусством и историей. Убежище для испанских и французских художников, спасающихся от войны и преследований. Место, где художники без гроша в кармане платили за еду и жилье одними картинами. Отчаянные люди, которые действительно жили своим искусством. И владельцы гостиниц, которые неплохо нажились на своей будущей славе.

Он повернул на юг, а затем на север, к старому рыбацкому порту, который поднимался на холм к форту. Улица Бельвю с южной стороны была ограничена остатками древней укрепленной стены. Энцо остановился, чтобы посмотреть через крошащуюся стрелочную щель вниз, на серую морскую воду, разбивающуюся зеленым и белым о черные скалы внизу. Трехэтажные бывшие рыбацкие жилища, выкрашенные в розовый, кремовый и персиковый цвета, доминировали на северной стороне улицы, которая круто поднималась к вершине холма, где вдоль края утеса был построен ряд каменных коттеджей. Виноградные лозы с красными листьями обвивали ржавые железные решетки, которые летом обеспечивали бы тенистую передышку от южного солнца. Кактус с мясистыми листьями выглядел усталым и измученным. Мощеный проход вел к лестнице рядом с арочными воротами, и Энцо поднялся по ней на небольшую парковку, которая обслуживала коттеджи на вершине утеса.

Под ним маленькие ворота с кирпичной аркой вели в частный сад, полный цветущих зимних кустарников, на стене которого ненадежно примостилась каменная рыба. Слева от него площадка с цветной брусчаткой, заполненная деревьями и терракотовыми растениями в горшках, вела к первой двери в ряду. На крошечной тенистой террасе стояли старый стол для шитья из кованого железа и складной стул. На квадратных окнах были закрыты синие ставни. К стене рядом с дверью был прикреплен старый, проржавевший корабельный колокол, и Энцо дернул за его веревку. Резкий, звучный звон металла о металл завибрировал в прохладном воздухе, и через несколько мгновений Энцо услышал, как в двери поворачивается замок.

Она вела в длинный узкий коридор, а за ним Энцо увидел гостиную с большими окнами, выходящими на Средиземное море. Невысокая женщина с коротко подстриженными седыми волосами смотрела на него из полумрака. Даме было под шестьдесят или чуть за семьдесят. На ее коже не было заметно морщин, но возраст выдавали коричневые пятна на бледной коже лица и рук. На ней был вязаный кардиган поверх белой блузки и твидовой юбки в клетку, а на шее был повязан короткий розовый шелковый шарф.

Энцо ничего не сказал, и она долго смотрела на него голубыми глазами, такими бледными, что они казались почти бесцветными. И затем осознание нахлынуло на нее, и она заметно поникла, глаза внезапно затуманились, как будто из-за созревшей катаракты.

‘Ты знаешь, не так ли?’ Ее голос был шепотом, едва слышным за шумом моря в тридцати футах внизу. Энзо кивнул, и она сказала: ‘Я ждала тебя почти сорок лет’.

* * *

Она подала им чай в чашках из костяного фарфора, наливая из чайника с длинным носиком в гостиной с видом на море. Это была маленькая комната, в которой вся ее мебель казалась большой. Буфет из орехового дерева у одной стены, комод в уэльском стиле у другой и большой, мягкий, старый диван с двумя креслами в тон, на подлокотниках вышиты вручную макароны. Все стены и полки были увешаны фотографиями в рамках. Летопись жизни маленького мальчика на всех его этапах от малыша до подростка. Летопись, которая, казалось, внезапно оборвалась на середине двенадцатого. На большинстве из них он казался хмурым, но был один, который выделялся среди всех остальных, его лицо преображала лучезарная улыбка, светлые кудри падали на широкий лоб. Он улыбался не в камеру, а чему-то слева от камеры. Необычайно счастливый момент, пойманный в несчастливой жизни.

Элизабет Архангел проследила за линией его глаз. "Да, это действительно бросается в глаза, не так ли? Он не был мальчиком, склонным улыбаться или выражать какие-либо эмоции. Все эти годы мне часто казалось, что он каким-то образом знал, что он всегда знал, и обижался на меня за это. Но, конечно, он не мог этого знать. Сахар?’

Она протянула миску, но Энзо покачал головой. ‘Нет, спасибо’.

‘Конечно, он улыбался не мне. Он бы никогда так не улыбнулся мне. Это был Доми. Его собака. Обычно у меня в доме не было животных. Слишком велик риск царапин или укусов. Но не было ничего такого, чего бы я не сделала для Ричарда, даже если он никогда этого не ценил.’

И Энцо понял, что она сохранила имя мальчика. Его настоящая мать назвала его Рики. Женщина, которая украла его, предпочла более официальное Ричард. Так что он вырос как Ричард Архангел.

‘Конечно, он винил меня, когда нам пришлось усыпить собаку. Хотя я не был причиной этого. Сначала все было в порядке, но у него почему-то развилась аллергия на животное. Настолько серьезная, что мой врач посчитал, что это может быть опасно для жизни. У меня не было выбора.’ Она сделала паузу, погрузившись в грустные воспоминания. ‘Он так и не простил меня’.

Энцо снова просмотрел все фотографии и не почувствовал ничего, кроме закипающей ненависти к этому ребенку, который уже тогда, должно быть, заронил семена разрушения в его душу. Ему пришлось заставить себя оставаться объективным. Он повернулся к пожилой леди. ‘Почему ты украла его?’ Казалось странным говорить о краже другого человеческого существа.

Она закрыла глаза, и ее голова слегка задрожала. ‘Будь осторожен в своих желаниях, чтобы они не сбылись. Так говорят, не так ли?’ Она снова открыла глаза. ‘У меня было трудное детство, мистер Маклауд. Я не мог принимать участие ни в одной из игр, в которые играли другие дети. Я был завернут в вату и защищен от мира. Не может быть ничего хуже, чем наблюдать, как жизнь проносится мимо твоего окна, и никогда не иметь возможности участвовать в ней.

‘Мои родители были параноиками. То, что это была их вина, казалось, никогда не приходило им в голову. Моя мать всегда утверждала, что не знала, что была носителем, но теперь я уверена, что она все равно знала и хотела ребенка ’. Она быстро добавила: ‘Не то чтобы я ее виню. Тогда я не понимала. Но когда я стала женщиной, я поняла, что значит хотеть собственного ребенка. И когда ты знаешь, что не можешь чего-то получить, ты хочешь этого больше всего на свете.’

Она потягивала чай и смотрела на воду, в которой отражалось свинцово-серое небо. Поднимался ветер, прогоняя туман и поднимая маленькие белые гребни на взъерошенной поверхности моря. ‘У меня не самая тяжелая форма гемофилии, мистер Маклеод. В моей крови всегда было по крайней мере несколько свертывающих веществ. И благодаря навязчивой родительской заботе я пережила детство почти без происшествий. Но они не смогли защитить меня от полового созревания. Вот тогда начался настоящий кошмар. С менструацией. Были времена, когда это просто не останавливалось. У меня были повторные переливания крови, а затем они посадили меня на лекарства, гормоны, чтобы попытаться контролировать это. Они поддерживали мою жизнь ровно столько, сколько хватило для введения противозачаточных таблеток в 1960 году. Я был одним из самых первых, кто принял его по рецепту и за счет старой доброй британской службы здравоохранения. Эстроген и прогестин, чтобы заставить мое тело думать, что оно постоянно беременно, чтобы оно прекратило производство яйцеклеток и скрепило мой эндометрий, чтобы у меня не было кровотечения. Ирония заключается, конечно, в том, что я никогда не смогла бы забеременеть в реальности. Не без того, чтобы не столкнуться с почти верной смертью.’

‘Значит, ты украл чужого ребенка’.

‘О, нет, мистер Маклауд. Я не был в таком отчаянии. Пока нет. И я сделал кое-что гораздо худшее, прежде чем прибегнуть к этому’.

Энцо нахмурился. Что может быть хуже? ‘Я не понимаю’.

‘Я влюбилась. Встретила мужчину, который украл мое сердце и весь мой разум и женился на мне. Не то чтобы что-то из этого было его виной. Он с самого начала знал, что у нас не может быть детей. Он знал, что занятия любовью со мной будут осторожными и опасными. Что ему придется проявлять максимальную осторожность, чтобы никогда не пустить мне кровь. И он никогда этого не делал. Я никогда не знала никого настолько нежного и заботливого. Это всегда была я, кто хотел отбросить осторожность на ветер. Во мне была страсть, разве ты не видишь? Мне нужно было жить, после всех этих лет лишений, даже если это означало, что я умру в процессе. Вот почему, в конце концов, я перестал принимать таблетки.’

Она глубоко выдохнула.

‘Конечно, я ему не сказала. Он понятия не имел, почему я предъявляла к нему такие сексуальные требования ночь за ночью. Не то чтобы он возражал. Но я знала, что если бы я могла забеременеть на самом деле, то я бы пережила прекращение приема таблеток. Тогда единственным вопросом было, переживу ли я роды.’

‘ И ты это сделала? Я имею в виду, забеременела?’

‘К абсолютному ужасу Реджинальда, да. Он не мог поверить, что я подвергла себя такому риску. Он всегда принимал то, что у нас никогда не будет детей. Но я не могла. И я был готов умереть, пытаясь. Он просто не мог этого понять.’

Энцо посмотрел на маленькую старушку, сидящую в кресле напротив кофейного столика, и понял, что ею, должно быть, двигало нечто такое, чего он, как и ее муж, никогда бы не понял. Какое инстинктивное побуждение могло бы побудить вас хотеть детей больше жизни? Он оказался втянутым в ужас жизни Архангелов, сопереживая обезумевшему мужу, из-за которого она невольно забеременела, и которому не хватало какого-либо реального понимания одержимости своей жены. ‘ Так что случилось? - спросил я.

Она тяжело вздохнула, допила остатки чая и осторожно поставила чашку на блюдце. ‘Возможно, вы помните авиакатастрофу под Манчестером в марте 1968 года. Без сомнения, ты тогда был всего лишь подростком, так что, может быть, и нет. Это был рейс из Лондона в Глазго. Погибло сто тридцать три человека. Мой Реджинальд был одним из них. Я была на третьем месяце беременности, и любовь всей моей жизни ушла. Почему-то тогда было тем более важно, чтобы я прошла через это. Что у меня есть мой ребенок. Это было все, что у меня от него осталось.’

Теперь она была взволнована, заламывала руки на коленях, рассеянная, почти не замечая присутствия крупного шотландца, сидящего напротив. "Врачи сделали все, что могли, чтобы подготовить меня к родам. Но почти невозможно избежать даже самого маленького разрыва. И я чуть не истек кровью до смерти. Это было на ощупь в течение нескольких дней и многих переливаний. Кровотечение было внутренним, вы видите. Очень трудно остановить. Но они остановились, и через неделю я держала на руках своего собственного мальчика, единственную оставшуюся в живых часть его отца ’. Ее лицо потемнело. Но на этом сходство между отцом и сыном заканчивалось. Он слишком многим был обязан своей матери. Я наложила на него свое проклятие. Шансы пятьдесят на пятьдесят. Но для него монета упала не так, как надо.’

К ней вернулась сосредоточенность, а также определенное спокойствие, и она посмотрела на Энцо так, словно была удивлена, увидев его. ‘Еще чаю?’

‘ Нет, спасибо. ’ Он поставил чашку с блюдцем на поднос. ‘ Что случилось с вашим сыном, миссис Архангел.

‘Ну, он, конечно, умер. Ему было всего восемнадцать месяцев. Я так заботился, мистер Маклауд, чтобы защитить его от любой возможности получить травму. Со мной было хуже, чем с моими собственными родителями. Я никогда не выпускала его из виду. Я планировала, когда придет время, обучать его дома. Она покачала головой. ‘Возможно, в каком-то извращенном смысле это было лучше для него. Какая жизнь могла бы у него быть, изолированного от мира в пузыре, который я бы построил для него?’

Она отвернулась к окну, прикусив нижнюю губу. ‘Я была с ним, когда это случилось. Видела, как он упал, и ничего не могла с этим поделать. Восторг малыша, который учится ходить, отсутствие координации. Неуклюжие ноги. Мы были на кухне. Каменный пол. Очень неподатливый. Он споткнулся и повалился вперед. Приземлился прямо на лицо. Я почти услышала, как лопнул его нос. А потом хлынула кровь. И я запаниковала. О Боже, как я запаниковала. Потому что я знал, понимаете. Я просто знал. Я сразу позвонил в скорую, но она никогда не доберется туда вовремя. Я сделал все, что мог, но кровотечение просто не останавливалось. Такое крошечное тело. Просто маленький человечек. Для начала не так уж много крови. Он был мертв в течение нескольких минут.’

Она подняла чайник. ‘Ты уверен, что я не могу налить тебе еще чаю?’

Энзо покачал головой, и она налила себе еще чашку, сосредоточившись на мельчайших процессах. Один кусочек сахара, размешанный до полного растворения. Всплеск молока. Вращение ложки. Чашку медленно поднесли к губам, делая крохотные глотки. Затем она снова подняла глаза на море, это кажущееся бесконечным, постоянно меняющееся водное пространство, на которое она, должно быть, смотрела в течение неисчислимых часов одиночества.

‘И вот я осталась одна. Мой ребенок и мой возлюбленный оба мертвы. Весь мой мир вокруг меня в руинах. Я чувствовала себя по-настоящему проклятой, мистер Маклауд. Вы понятия не имеете. Я бы никогда не была с другим мужчиной. Никто никогда не смог бы заменить моего Реджинальда. Но я могла бы воспитать ребенка. Привнести какой-то смысл в жизнь, которая потеряла всякую цель. Хотя я знала, что даже если бы кто-то сделал меня беременной, я бы никогда не пережила еще одни роды.’

Она сделала несколько маленьких глотков чая, прежде чем поставить чашку на блюдце. ‘Ты знаешь, куда бы я ни посмотрела, повсюду вокруг меня у женщин были дети. Женщины, которые не заслуживали иметь детей или даже не хотели их. Женщины, которые забеременели в мгновение ока. Ночь веселья, минутная беспечность.’ Она посмотрела на Энцо, взывая к пониманию. ‘И я никогда не смогла бы усыновить. Не тогда. Одинокая женщина. Больная гемофилией. Это было так несправедливо’.

‘И ты думал, что было справедливо украсть чужого ребенка?’

‘О, я выбирал очень тщательно, мистер Маклауд, могу вас заверить. Это не было спонтанным поступком. У меня ушло несколько месяцев на подготовку. Реджинальд оставил мне хорошее обеспечение в своем завещании. Я продала дом в Англии и приехала во Францию. У меня не было живых родственников, поэтому у меня не было никаких связей, никто не знал моей истории.

‘Я нашел этот дом здесь, в Коллиуре. Я купил и обставил его. Когда, наконец, я перееду, я буду убитой горем английской вдовой, спасающейся от трагедии в Англии, которая привезет с собой своего маленького сына, чтобы начать новую жизнь. Видите ли, в моем паспорте был указан Ричард. У меня все еще было его свидетельство о рождении. Люди из паспортного контроля никак не могли знать, что он мертв.’

Внезапное понимание осенило Энцо. ‘Ричард. Твоего собственного сына звали Ричард?’

‘О, да. На самом деле, это было то, что решило все для меня в Кадаку. Я уже выбрала мальчика, прежде чем узнала, что его зовут Ричард. Это было слишком большое совпадение. Я думал, что это судьба. Что так должно было быть. Хотя теперь я понимаю, что, если уж на то пошло, это должно было стать наказанием, а не благословением.’

Ее улыбка была задумчивой и отстраненной, полной боли, а не удовольствия от процесса воспоминания. ‘Я остановилась в другом отеле, недалеко от залива. Я был там пару недель и проводил дни, сидя у бассейнов других отелей, наблюдая за семьями и их детьми. Иногда следил за ними. Иногда завязывал разговоры. Видите ли, никто никогда не видел во мне угрозы. Молодая женщина, оставшаяся одна, с кольцом на безымянном пальце. Если кто-нибудь спрашивал, я говорил им правду. Мой муж погиб в авиакатастрофе, и я убегала от всего этого ужаса на несколько коротких недель.

‘Тогда я впервые увидела Ричарда. У бассейна с его семьей. А потом, позже, на пляже. Я даже сфотографировала их и заказала студию в городе, чтобы она проявила ее для меня. Он был таким красивым мальчиком. Светлый, как мой собственный Ричард. Но что делало это таким совершенным, понимаете, их было двое. Одинаковые. Какой бы ни была боль от потери одного ребенка, его мать всегда получит компенсацию от другого. И еще у нее был брат или сестра. Старшая сестра.’

‘И это все устроило?’ Энзо не смог скрыть неодобрения в своем голосе.

Она отреагировала так, словно ее укололи булавкой, заставив искать самооправдания. ‘У нее уже было трое детей, и она могла бы родить еще, если бы захотела. Она была католичкой, так что, вероятно, родила бы’.

‘Значит, ты забрал его’.

‘Да. Я мог бы дать ему гораздо больше. И мое внимание было бы безраздельным, а не распыленным на всю семью. Я потратил несколько дней, придумывая способ сделать это. Но, в конце концов, это было почти слишком просто. Они сделали это таким образом для меня. Каждый вечер оставляя своих детей одних в гостиничном номере, пока они ели, пили и смеялись со своими друзьями в ресторане. И эта глупая девчонка, которая должна была проверять, как они, слишком занята, флиртуя с парнем с кухни. Свидание каждую ночь у мусорных баков. Подростковые ласки. Отвратительно. Захватить Ричарда должно было быть так просто.’

‘И это было не так?’

‘Это была катастрофа. Когда я поднял его с кроватки, он все еще наполовину спал, и его маленькая ручка поднялась, чтобы обвиться вокруг моей шеи. В этот момент острый уголок ногтя разорвал кожу на моей щеке, и у меня потекла кровь. Такая глупая мелочь. Но я не мог остановить это, понимаешь? Когда я истекаю кровью, я истекаю кровью. Я собиралась взять его маленькую панду в качестве утешителя, но в конце концов мне пришлось с этим расстаться. Это было все, что я могла сделать, чтобы нести Ричарда и одновременно пытаться остановить кровотечение. Я почти отказалась от всего этого. Я был в коридоре, раздумывая, вернуть ли его на место, когда услышал, что кто-то поднимается на лифте. Поэтому я побежал. Жребий был брошен. Пути назад не было.’

Она снова подняла свою чашку, но чай был уже остывшим, и она, скорчив гримасу, снова поставила ее. ‘Потребовалось всего два часа, чтобы доставить его сюда. Но мы пересекли границу, а в те дни средства массовой информации не были такими всепроникающими, как сейчас. Французская пресса практически не освещала похищение. Я знал, что полиция обыщет ближайшие окрестности, Кадаку и его окрестности. И они, вероятно, будут искать повсюду. По всей Испании и, без сомнения, в Великобритании. Но в двух часах езды вверх по побережью, во Франции? Я был совершенно уверен, что никому и в голову не придет искать нас здесь.’

Она улыбнулась странной улыбкой, полной горечи и иронии. ‘И вот мы были свободны, чтобы начать совместную жизнь нашей мечты. За исключением того, что мечта превратилась в кошмар, и он был у меня всего шестнадцать лет. Шестнадцать долгих, трудных лет.’

‘Что пошло не так?’

‘О, ничего не пошло не так. Это был просто Ричард. Каким он был. Каким, я полагаю, он был бы, несмотря ни на что. Трудный, непослушный, угрюмый, замкнутый мальчик. Возможно, ему не хватало такого отца, такого образца для подражания, как Реджинальд. Он, конечно, не хотел меня. Он отшатнулся от моего прикосновения, возненавидел, когда я поцеловала его, не захотел держать меня за руку. Вы не представляете, как это было тяжело для матери. Как, в конце концов, он мне так сильно не понравился, что, возможно, я даже возненавидел его. Когда он ушел, это было и горем, и облегчением.’

Энзо заметил, как легко она называла себя его матерью, как будто почти с самого начала верила, что это правда. Какая-то огромная способность к самообману. Он сомневался, что она вообще следила за историей в британской прессе. Британские газеты были бы доступны здесь даже тогда. Но она бы не захотела читать о том, как она разрушила семью, разрушила жизнь матери. Это сделало бы самообман намного сложнее поддерживать. ‘Так что же заставило его уйти?’

‘Однажды я пришел домой и застал его в состоянии крайнего возбуждения. Я оставил его готовиться к получению степени бакалавраéв . Он не был особенно одарен в учебе, но мог бы добиться большего. Ему не хватало концентрации, мотивации. Полагаю, именно поэтому в тот день он бросил учебу и отправился исследовать чердак. Так он нашел все мои старые бумаги. Фотографии, которые я сделала в Кадаку, свидетельства о рождении, браке. Свидетельство о смерти Реджинальда. Она сделала паузу. ‘Свидетельство о смерти моего Ричарда. Которое, насколько он был обеспокоен, было его собственным’.

Энзо мог только представить, каким шоком, должно быть, было для тебя наткнуться на твое собственное свидетельство о смерти. ‘Что он сказал?’

‘Он требовал ответов, которые я не мог ему дать. Видите ли, я не был готов. У меня не было убедительного способа солгать ему. Поэтому я просто загораживался. Обвинил его в любопытстве, во вмешательстве в то, чего он не понимал, в поспешных выводах. Он сказал, что в таком случае я должен объяснить ему это, чтобы он понял. Но я отказалась обсуждать это дальше и отправила его в его комнату.’ На ее лице появилось выражение усталой покорности. ‘Я не осмелилась снова попытаться поговорить с ним той ночью. И когда я пошла разбудить его утром, он ушел. Почти ничего с собой не взял. Всего несколько предметов одежды. Окно было открыто, так что я предполагаю, что он спрыгнул в сад.’

‘И вы не заявили о его исчезновении в полицию?’

‘Как я мог? Любое расследование только раскрыло бы правду, особенно если бы они нашли его. Нет, мистер Маклауд, он исчез, и я просто должен был принять это. Снова одна, как, кажется, мне всегда было суждено быть. Я сказала его школе, что он вернулся в Англию, и на этом все закончилось.’ Она посмотрела на Энцо грустными, бледными глазами. ‘Я полагаю, вы будете сообщать обо мне властям’.

‘Вы совершили преступление, миссис Архангел. Возможно, давным-давно, но вам все еще нужно вернуть долг, особенно его матери. Она все еще там, вы знаете. В Кадакуèс. Все эти годы спустя, ожидая возвращения своего сына.’

Он увидел, как пожилая леди поджала губы, чтобы сдержать свои эмоции. Это были вещи, которые она никогда не хотела слышать, никогда не осмеливалась представить. ‘А Ричард? Что с ним стало?’

Его голос был пустым, лишенным эмоций. ‘ Он зарабатывает на жизнь убийством людей, миссис Архангел. Он профессиональный убийца.’

Шок, промелькнувший на ее лице, на мгновение был необычайно ярким отражением внутреннего эмоционального смятения. Ужас, страх, отвращение. А потом это прошло, сменившись своего рода принятием, молчаливым признанием того, что она вырастила монстра, и что, возможно, она знала это все это время.

‘Возможно, что он использует имя Уильяма Брайта’.

Она резко подняла глаза. ‘ Его фамилия.’

‘Уильям - его брат’.

‘Значит, он их нашел?’

‘Так кажется’.

‘И знают ли they...do они?’

‘Теперь знают’.

Она закрыла глаза. Ложь о том, что она жила почти всю свою взрослую жизнь, закончилась. Одному Богу известно, что ждет ее в будущем. Когда она снова открыла глаза, они были полны слез. От жалости к себе.

‘Вы когда-нибудь получали от него известия после того, как он ушел?’

Она покачала головой. ‘Никогда’. Затем какое-то далекое воспоминание заставило ее пересмотреть. ‘Ну, один раз. Только один раз. Я уверена, что это был он, хотя он этого и не сказал’.

‘Я не понимаю’.

‘ Подожди. ’ Она с трудом выбралась из кресла и подошла к комоду в уэльском стиле. Она несколько минут рылась в ящике стола, перебирая папку с бумагами, прежде чем повернулась с открыткой в руке. Энзо мог видеть, что это была ярко раскрашенная сцена заката, красный свет на голубых холмах. ‘Это было сделано через несколько месяцев после того, как он ушел’. Она подняла очки для чтения и всмотрелась в карточку. ‘Датировано 26 декабря 1986 года". Она подняла руку в легком жесте раздражения. "Все, что здесь сказано, - "До свидания". Но это его почерк. Я бы узнала его где угодно. Она снова вгляделась в записку. ‘Хотя, странная вещь’.

‘Что такое?’

"Он подписал это, Ив’ . Она подняла глаза. ‘Зачем ему это делать?’

‘Может быть, миссис Архангел, до 26 декабря 1986 года так его звали’. Он протянул руку за карточкой, и она отдала ее ему. И по почтовому штемпелю он совершенно ясно увидел, что оно было отправлено из местечка под названием Обань.

Глава сорок шестая

Ив наблюдал с улицы Сент-С é Бастьен, как Маклеод выходил из дома. Высокий шотландец с конским хвостом пересек небольшую автостоянку и исчез, спустившись по ступенькам на Рю дю Мирадор. Но Ив задержался. Он знал, что не было никакой опасности потерять его, и поэтому был готов позволить себе роскошь немного горько-сладкой ностальгии.

Он вышел из тени деревьев и медленно пошел по асфальту к дому, где он вырос. Ничего особенного не изменилось. Все выросло. Ставни были перекрашены. Наверху лестницы он посмотрел вниз на маленькие арочные ворота, через которые он сбежал много лет назад. Он мог видеть окно своей спальни и почувствовал укол чего-то незнакомого. Возможно, это было сожаление. Море за окном было таким, каким было всегда. Как и он сам. Капризным, переменчивым. Он слушал его дыхание, звук своего детства. Он почувствовал его солоноватый аромат. Вдохнул его.

У входа в коттеджи появилась новая вывеска. Улица без проблем . Тупик. Это всегда была тупиковая улица, где он прожил тупиковую жизнь. На стене рядом с ним висела в рамке репродукция картины, изображавшей коттеджи, которую кто-то нарисовал. Яркие средиземноморские цвета, солнечный свет, пятнами ложащийся на холмы на мысе за ними.

Несколько минут он просто стоял, прислушиваясь. Он был удивлен, обнаружив, что боится. Боялся, что может увидеть ее, познакомиться с ней, услышать ее голос. Женщину, которая украла его жизнь. Но в доме было тихо. Ни голосов, ни шагов в холле. Он перешел на террасу и увидел стол для шитья из кованого железа, где она обычно заставляла его сидеть и читать школьные учебники. Раскладной стул, на котором он так часто сидел. Металлические конструкции были выкрашены в синий цвет, в тон ставням. В его времена все было зеленым.

Она была там, где-то по другую сторону двери. Он знал, что она дома. Он видел, как Маклауд входил, и он был там больше часа. Без сомнения, теперь он знал еще больше о молодом Ричарде Архангеле, его истории в Кадаку и Коллиуре. Иву полностью не удалось остановить его. Он должен был быть уже мертв. Только случайность в Париже спасла ему жизнь. И вот он здесь, все еще копается в прошлом, роется в дерьме.

Ив попытался контролировать свое дыхание, успокоиться. Гнев не был ответом. Успех в убийстве шотландца будет зависеть от хладнокровного расчета. И он убьет его. В этом он был уверен.

Откуда-то из глубины дома донесся звук бьющегося стекла. Он напрягся и внимательно прислушался. Но больше ничего не услышал. Он снова учащенно дышал, его сердце билось о ребра, как у боксера на тренировке. Удар, джеб-джеб, удар, джеб. Кулаки в перчатках колотят по груше для ударов.

Он понятия не имел, что побудило его сделать это. Какое-то болезненное очарование, странное чувство возвращения в безопасность материнской утробы, каким бы несчастливым ни было проведенное там время. Он взялся за ручку и открыл дверь, осторожно толкнув ее в темноту коридора. Все его чувства были атакованы запахом, который перенес его назад во времени, на мгновение лишив самообладания. Он протянул руку, чтобы коснуться стены и удержаться на ногах. Он чувствовал себя призраком, преследующим его собственное прошлое, и ожидал, что в любой момент увидит себя выходящим из своей спальни, спускающимся по лестнице на террасу с видом на море, где он провел так много времени, читая, размышляя, мечтая, плача.

Не было слышно ни звука. Гостиная казалась пустой. Затем, когда он вошел в комнату, он был потрясен, увидев свое изображение на каждой поверхности, на каждой стене. Как место поклонения, алтарь, где она молилась за мальчика, которым он когда-то был. Или, возможно, за мальчика, которым она хотела, чтобы он был. Он подошел к окну и выглянул на террасу. Там никого. Затем к двери своей спальни. Он на мгновение заколебался, внутри него нарастало чувство страха. Действительно ли он хотел открыть эту дверь в свое прошлое? Он нажал на ручку, и дверь распахнулась, и обнаружил, что перенесся на двадцать два года назад. Все его постеры все еще висели на стене, теперь выцветшие и загибающиеся по краям. Его гитара была прислонена в углу. Одна из струн на ней оборвалась. Кровать была заправлена. То же самое покрывало, которым она была накрыта в ночь, когда он ушел.

Это было почти больше, чем он мог вынести, и он быстро закрыл дверь снова.

Где она была? Она не могла выйти. Если только ей каким-то образом не удалось проскользнуть через арочные ворота в переулок внизу так, что он ее не заметил.

Его внимание привлек малейший звук. Сначала он не смог определить, что это. Затем он раздался снова. Капельница. Звук льющейся воды. Он доносился из ванной. Он двинулся бесшумными шагами призрака, которым он и был, по коридору к двери ванной. Она была не совсем закрыта. Рукой, которую он не мог держать ровно, он толкнул ее, открывая.

Она лежала голая в ванне. Странная, сморщенная, седовласая пожилая леди. Почти плывущая. Ее руки по бокам, ладонями вверх, кровь ярко-красными пульсациями вытекает из темных порезов на запястьях. Он посмотрел вниз и увидел кровавые осколки разбитого зеркала на полу.

Она была все еще жива. Ее глаза были широко открыты, она смотрела на него с тем же бледно-голубым вниманием. Всего на секунду он увидел, как какая-то мимолетная эмоция вспыхнула, как пламя спички, прежде чем снова погаснуть, когда выгорел фосфор. Он стоял в дверном проеме и наблюдал, как медленно остекленели глаза и погас свет. Он понял, что она мертва, когда ее сердце перестало перекачивать кровь в воду.

Глава сорок седьмая

Со своего места у окна кафе é Сола Энцо мог видеть рыночную площадь через дорогу и ремонтный грузовик из гаража, припаркованный рядом с его машиной. Механик в синем комбинезоне нажимал на рукоятку пневматического домкрата, чтобы приподнять дальний угол автомобиля. Энцо обнаружил, что в багажнике была только запасная часть на случай непредвиденных обстоятельств, поэтому не было смысла менять проколотое колесо самому. Гараж прислал механика, чтобы тот приехал и снял колесо. Теперь он вернулся с новой шиной.

Энзо снова сосредоточился на своем ноутбуке и услышал, как он звонит, ожидая ответа Николь. Его собственное изображение со встроенной веб-камеры смотрело на него из открытого окна на рабочем столе. Затем звон прекратился, и его голова уменьшилась до почтовой марки в верхнем углу, чтобы ее заменило улыбающееся лицо Николь.

‘Месье Маклеод. Где вы находитесь?’

‘Все еще в Коллиуре’.

‘Ты говорил с ней?’

‘Я так и сделал’.

‘И что?’

‘Я расскажу тебе все об этом позже, Николь. Прямо сейчас мне нужно, чтобы ты кое-что сделала для меня’.

‘Конечно’.

Это было то, что он мог бы сделать сам. Но у него были другие причины позвонить в iChat. ‘Как дела у Кирсти?’

Николь пожала плечами. Если она и была смущена, то хорошо это скрывала. ‘Ладно. По крайней мере, она снова со всеми нами разговаривает. Очевидно, Роджер исключен из списка критических, так что, похоже, он выкарабкается.’

Энзо поймал себя на том, что испытывает немилосердно смешанные чувства. Но все, что он сказал, было ‘Хорошо’. Затем: ‘Николь, мне нужно, чтобы ты выяснила для меня все, что сможешь, о местечке под названием Обань. Вы слышали о нем?’

Она покачала головой. - Ты знаешь, где это? - спросил я.

‘Без понятия’.

‘Хорошо. Дай мне посмотреть в сети. Я тебе перезвоню’.

Как только он отсоединился, дверь кафе открылась, и вошел механик в синем комбинезоне. Он сел на сиденье напротив. ‘Все готово, месье Маклауд’. Покрытыми шрамами, жирными пальцами со сломанными ногтями, обведенными черным, он выписал счет и оторвал верхнюю копию: ‘Сто двадцать евро’.

Энцо выписал ему чек, который механик взял и бегло просмотрел, прежде чем встать. Он колебался, почесывая голову сквозь копну густых жестких волос. ‘Это не было случайностью, месье’.

Энцо нахмурился. ‘Что ты имеешь в виду?’

‘Твой прокол. Кто-то проткнул лезвием стенку шины’.

Энцо почувствовал, как его лицо покалывает, как будто он получил пощечину, и страх внезапно пронзил его грудь, как лезвие, проткнувшее его шину. Все, что он мог сделать, это кивнуть.

Механик бросил на него странный взгляд, затем сложил чек и сунул его в карман. ‘Bonne journée, monsieur .’ И он ушел. Во второй раз слова Раффина прозвучали в воспоминаниях Энцо. Он всего лишь на расстоянии дыхания. Я чувствую это. Он выглянул в окно и позволил своим глазам блуждать по площади напротив, ища знакомое лицо среди жителей Коллиура, занимающихся своими повседневными делами. Но он не увидел никого, кого узнал. Огромное каменное здание Ch âteau Royal темнело на фоне серого неба, а в бухте за ним парусная лодка круто накренилась на ветру, лавируя мимо стенки гавани. Он был поражен звонком своего компьютера.

Снова появилось лицо Николь. ‘ Обань находится в Провансе, ’ сказала она. ‘ Где-то между Эксом и Марселем. В д éпартемент Буш-дю-Рон. Он не очень большой. Около сорока тысяч человек. Ничего особенного, что отличало бы его. Единственное, чем он действительно известен, так это тем, что является домом Иностранного легиона.’

‘Господи", - сказал Энцо, когда до него дошел весь смысл того, что она только что сказала. ‘Должно быть, он вступил в Легион’.

‘Как ты думаешь? Подожди ...’ Он слышал, как она стучит по клавиатуре. Затем она замолчала больше чем на минуту, и он мог видеть, как она просматривает что-то на экране. ‘Что ж, в этом был бы смысл, месье Маклауд. Очевидно, что присоединение к L égion étrang & #232;re является популярным маршрутом для иностранцев, желающих сменить свою личность. Французам не разрешается вступать. Если они вступают, им приходится выдавать себя за кого-то иностранного, например, за французского канадца или французского швейцарца. Затем каждому присваивается новая личность, как только они зачисляются.’

Но Энзо знал, что Брайт уже приобрел иностранный образ, сшитый на заказ. Образ его брата Уильяма. Англичанин.

Снова стук по клавиатуре Николь. ‘Кажется, они должны зарегистрироваться минимум на пять лет, но им разрешено получить французское гражданство через три’.

Энцо откинулся на спинку стула, когда на него нахлынуло полное осознание. Брайт эффективно отмыл свою личность. Украл личность своего брата, а затем обменял ее на новую во Французском иностранном легионе. Пять лет спустя, в возрасте всего двадцати трех лет, он вернулся бы в реальный мир совершенно другим человеком, без всяких связей с прошлым. Подтянутый, опытный и обученный убивать.

‘Спасибо, Николь. Я перезвоню тебе’. Он отключился и почувствовал, как страх и возбуждение захлестывают его грудь. Тщательно организованный след запутывания Рики Брайта быстро распутывался. Энзо уже знал христианское имя своей новой личности. Ив . Все, что ему сейчас было нужно, - это фамилия.

Он полез в бумажник и нашел слегка помятую визитную карточку. Он расправил ее уголки между большим и указательным пальцами и посмотрел на нее с новым чувством предательства. Возможно, теперь Саймон мог бы сделать что-нибудь полезное для своего старого друга. Он сунул карточку в карман и вызвал Google на экране своего компьютера. Он поискал и нашел Mappy, онлайн-планировщик маршрутов во Франции, и углубился в Коллиур и Обань. Карта и представленные на ней направления были достаточно простыми. Почти всю дорогу это был автотрасса, на восток, через южные границы Франции. Поездка займет меньше четырех часов. Он посмотрел на часы. Если он выедет сейчас, то сможет быть на месте ближе к вечеру.

Он выключил компьютер и закрыл крышку, бросив несколько монет в пустую кофейную чашку. Вставая, он взглянул в окно. Рики Брайт стоял перед воротами H ôтель-Авивé на другой стороне улицы, наблюдая за ним.

Глава сорок восьмая

К тому времени, как он упаковал свой компьютер в сумку и вышел на улицу, Брайт исчез. Энцо постоял несколько минут, чувствуя, как кровь стучит у него в голове, глядя вверх и вниз по улице Р éпаблик и через площадь. Поток машин проносился мимо, изрыгая свою желчь в прохладный ноябрьский воздух, но не было никаких признаков Брайта. Энзо отвел от него взгляд всего на мгновение, но за это время он каким-то образом ухитрился исчезнуть.

Его ноги были как желе, когда он переходил дорогу и убирал компьютер в багажник своей машины, все время оглядываясь по сторонам, опасаясь, что Брайт в любой момент может наброситься на него из какого-нибудь неожиданного укрытия. Но ничего. Никакого блеска. Никакой атаки. Просто старый средиземноморский рыбацкий порт Коллиур занимается своими неспешными делами не в сезон.

Энцо сидел в своей машине и сжимал руль, напряженный смесью страха, гнева и неуверенности. В течение нескольких коротких секунд он подумывал отказаться от своего плана поехать в Обань. Но у него не было других вариантов, открытых для него. Что еще он мог сделать? Он встал на курс, и у него не было выбора, кроме как довести его до конца.

Он выехал с площади и поехал через город, мимо фабрики по переработке анчоусов, по дороге, которая вилась вверх по холму к двухполосной дороге, которая должна была привести его в Перпиньян. В зеркале заднего вида он видел, как город исчезает внизу, море выравнивается до туманного, далекого горизонта. На дороге позади него было несколько машин. Одинокий водитель с темными волосами, в машине семья из четырех человек. Он не мог видеть остальных и чуть не въехал в машину впереди, когда она замедлила ход, чтобы свернуть на съезд в Аржель-сюр-Мер.

Потребовалось почти полчаса, чтобы добраться до Перпиньяна, и он нашел то, что искал, в торговом центре на окраине. Он заехал на парковку и стоял, наблюдая за другими машинами, которые поворачивали за ним. По-прежнему никаких признаков Брайта. Он подождал несколько минут, прежде чем решил, что если убийца где-то поблизости, он не собирается показываться. Что делало мысль о том, что он все еще был где-то там, невидимый, еще более нервирующей.

Он зашел в Галле-о-Вюртемберг и выбрал очень большой темно-синий костюм из длинного ряда вешалок, а затем белую рубашку размера XXL. Для крупного телосложения Энцо потребовался бы самый большой размер в линейке одежды, предназначенной для более худощавого средиземноморца. Наконец, он выбрал галстук. Он не мог вспомнить, когда в последний раз надевал его. Он заплатил за все это в кассе и спросил, может ли он переодеться в магазине. Он вышел из магазина со своей старой одеждой в пластиковом пакете и увидел свое отражение в витрине. Кто-то, кого он почти не узнал. Незнакомец в костюме, чопорный и неудобный. Только конский хвост выделял его как не совсем обычную фигуру, которую он хотел представить. И потертые белые кроссовки для тренировок. Они бы вообще не подошли.

Он зашел в магазин Halle aux Chaussures по соседству и купил пару прочных черных кожаных туфель. Они сковывали его ноги, и во время короткой прогулки до машины они уже начали натирать. На водительском сиденье он распустил волосы, а затем стянул их назад так туго, как только мог, чтобы свести к минимуму эффект "конского хвоста". В конце концов он решил, что, вероятно, сделал достаточно, чтобы сойти за адвоката, даже если он действительно выглядел как человек, привыкший гоняться за машинами скорой помощи.

Он выехал со стоянки в поток машин, направляясь на север по кольцевой дороге к автотрассе A9, и взглянул в зеркало заднего вида.

Машина, следовавшая за ним по пятам, была черным Renault Scenic. За рулем сидел Рики Брайт, его холодные голубые глаза были скрыты за солнцезащитными очками Ray-ban.

* * *

Брайт оставался в нескольких машинах от него всю дорогу до Обани. Это были самые напряженные три с половиной часа, которые Энцо когда-либо терпел. Он постоянно поглядывал в боковые зеркала и зеркала заднего вида. Брайт всегда был там, на расстоянии одной-двух машин, постоянно держа Энцо в поле зрения.

Должно быть, в их путешествии наступил момент, когда Брайт понял, куда направляется Энзо. И он, должно быть, знал тогда, вне всякого сомнения, что шотландец был на грани того, чтобы сложить последний кусочек головоломки на место.

Когда они въезжали в Обань, солнце начало опускаться за ними по небу, затянутому розовыми облаками. Энцо поехал по дороге в южный пригород, где Иностранный легион занимал обширный участок земли за высокими стенами и заборами. Большие знаки гласят: "Военная местность", и "Входная оборона" .

Брайт притормозил на тротуаре в пятидесяти метрах позади, когда Энцо свернул к главному входу. Сторожка у ворот была длинным низким зданием с пологими красными крышами. На стене из розового камня было выбито название полка. За барьером простирался обширный плац. В его центре был глобус, установленный на мраморном постаменте над надписью Honneur et Fidélité . Его охраняли четыре бронзовых легионера. Белые казармы и административные корпуса поднимались по склону холма с южной стороны, высокие деревья отбрасывали длинные тени на ухоженные лужайки.

Часовой вышел, чтобы остановить его у шлагбаума. Энцо протянул ему визитную карточку Саймона. Ему пришлось приложить немало усилий, чтобы скрыть дрожь в голосе. ‘Я юрист из лондонской юридической фирмы "Голд, Смит и Джексон". Мы созванивались на прошлой неделе. Я представляю имущество покойного Уильяма Брайта, англичанина, который, как мы полагаем, провел несколько лет на службе во Французском иностранном легионе в восьмидесятых годах девятнадцатого века. Мы пытаемся разыскать ближайших родственников, и я здесь, чтобы узнать, сможет ли Легион предоставить нам эту информацию из своих записей.’

Солдат посмотрел на него так, как будто у него было две головы, затем сделал то, что делают все пехотинцы, когда сталкиваются с неразрешимой проблемой. Передал это по цепочке командования.

‘Одну минуту, сэр’.

Он исчез внутри сторожки, и Энзо мог видеть, как он оживленно разговаривает по телефону, часто поглядывая на карточку, которую дал ему Энзо. Наконец, он повесил трубку и вышел на заходящий солнечный свет. Он наклонился к открытому окну Энцо и указал.

‘Если вы развернетесь и поедете обратно, поверните налево и еще раз налево, а затем следуйте по дороге в обход к музею. Вы увидите его за забором слева от вас. Припаркуйтесь там и ждите внутри. Кто-нибудь придет и заберет тебя.’

Когда он выходил из подъезда, он увидел, как машина Брайта съехала с тротуара дальше по улице, а затем следовала за ним на приличном расстоянии. Он повернул налево и, следуя указаниям часового, медленно поехал по обсаженной деревьями проселочной дороге к музею, который располагался в двухэтажном здании из белого и коричневого камня на дальней стороне плаца.

Автостоянка была пуста. Энзо заехал на стоянку, ближайшую к музею. Он вылез из своей машины, когда Брайт повернул свой Renault на стоянку позади него и остановился на дальней ее стороне. Он оставил двигатель работать на холостом ходу и наблюдал за Энцо из-за своих темных очков. Теперь он не пытался ничего скрыть. Энцо оглянулся на него через взлетно-посадочную полосу. Их разделяло всего двадцать метров. Охотник и его добыча. Пальмы, розовый солнечный свет на голубых холмах, теплый воздух, наполненный благоухающим ароматом средиземноморских цветов в период зимнего цветения. Ничто из этого не казалось вполне реальным. Это едва ли могло быть менее угрожающим. Но все это каким-то образом только усилило ощущение угрозы, которое неуместно повисло в воздухе между ними. Энцо почувствовал тошноту.

Он повернулся и прошел мимо сувениров военного прошлого Легиона, аккуратно расставленных среди деревьев. Танк, бронированный джип, пушка, пулемет. В траве были установлены резные блоки, похожие на надгробия, в память о сражениях и потерянных жизнях. Ile de Mayotte. Индокитай. Алгéрие. Марок .

Внутри военные манекены в стеклянных витринах стояли на страже знаменитой истории. Вдоль стен выстроились винтовки, флаги и эмблемы, витрины были заполнены медалями и памятными вещами. Красный к éпи, пара белых перчаток, пояс, письмо, написанное давно забытому возлюбленному, но так и не отправленное. Энцо вгляделся в темноту комнаты, где хранилась деревянная рука капитана Жана Данжу, одного из самых награжденных офицеров в истории Легиона. Имея в своем распоряжении всего несколько сотен солдат, он принял на себя мощь мексиканской армии в 1862 году и пал в бою. Только двое из его солдат выжили в бою, и их пощадили, чтобы сопроводить его тело обратно во Францию.

‘Месье Голд?’ Энцо повернулся, и из ярко освещенного бюро вышел молодой солдат в хаки. ‘Следуйте за мной, пожалуйста’.

Они прошли по коридору и вышли через дверь в задней части здания. Когда они поднимались по ступенькам к длинному белому административному зданию на вершине холма, Энцо оглянулся и увидел, что Брайт все еще ждет его на автостоянке.

* * *

‘С кем это вы говорили по телефону?’ Капитан М éрит изучал его неприятно умными глазами с другой стороны своего стола.

‘Я этого не делал. Это была юридическая секретарша в офисе. Ей просто сказали, что, если мы хотим получить информацию такого рода, нам придется представиться лично’.

‘Наши записи конфиденциальны, месье Голд’.

‘Я понимаю это, капитан. У меня нет желания их видеть. Только для того, чтобы узнать имена ближайших родственников, если таковые имеются’. Он полез в сумку за блокнотом. ‘В конце концов, молодой человек мертв, так что мы не будем ставить под угрозу его право на анонимность’. Он начал листать свой блокнот. ‘Из моих записей я вижу, что Уильям Брайт вступил в Легион в декабре 1986 года в возрасте восемнадцати лет. Вы снабдили его новой личностью. Ив ... Ив...’ Энзо пролистал еще несколько страниц, как будто на мгновение забыл фамилию и искал ее.

Капитан Мéрит удачно заполнил пробел. ‘Лабрусс’. Энцо с трудом мог поверить в свою удачу. Он был бы счастлив уйти прямо сейчас. Но он был вынужден продолжать обманывать, по крайней мере, еще немного. Мéрит открыл папку на столе перед ним и поднял верхний файл. Энзо увидел, что к нему была прикреплена фотография. ‘Подал заявление на получение французского гражданства и получил его в 1989 году. Был с честью уволен в конце 1991 года. Проходил активную службу в Чаде в 1987 году и на войне в Персидском заливе в 1990 году, где был ранен и потерял половину правого уха. Он пролистал другие листы бумаги, прикрепленные к файлу, и выругался. ‘Черт возьми! Похоже, его формы заявления и справок о прошлом нет в этом файле’. Он закрыл папку. Прошу прощения, я на минутку. Он встал и вышел из комнаты.

Энзо сидел, прислушиваясь к тишине. Снаружи уже почти стемнело, последнее красное зарево угасало на западном горизонте. Он повернул голову, чтобы прочитать надпись на обложке папки на столе Мéрита. Прием на работу, декабрь 1986 года. Повинуясь импульсу, он повернул ее к себе и каким-то образом умудрился рассыпать все ее содержимое по полу. ‘Господи!’ В панике он бросился поднимать все это и запихивать обратно в папку. До тех пор, пока Мéрит снова не заглянет внутрь, он не заметит, что теперь все это было в другом порядке. Энцо собирался закрыть его и положить на место, когда его внимание привлекла фотография, прикрепленная к папке, которая теперь лежала сверху. У него перехватило дыхание, и он обнаружил, что смотрит в лицо человеку, который приговорил его к смерти. Филипп Рансу. Франко-канадец. Настоящее имя Жак Оф. Так что Брайт, или это был Лабрусс, не случайно выбрал Рансу на роль доброго доктора. Они вступили в Легион в одном месяце. Вероятно, они вместе тренировались, были товарищами по оружию. Кто-то, кому он мог доверять без вопросов.

Он услышал шаги за дверью, быстро закрыл и положил папку на место. Мéрит вернулся, держа в руках лист бумаги. ‘Я скопировал это для тебя. Он перечислил только три имени в графе "Ближайшие родственники". И продолжил перечислять их. ‘Родители Род и Анджела. Сестра Люси’. Он протянул Энзо ксерокопию. ‘И я боюсь, что на самом деле больше я ничего не могу тебе сказать’.

И Энзо подумал, что, на самом деле, ему больше ничего не нужно было знать.

Глава сорок девятая

Автостоянка была освещена прожекторами, белые здания на холме резко выделялись на фоне черного неба. Он провел здесь всего три недели, но ему казалось, что он вернулся на родную землю. День ушел с последним заходом солнца, и солнечные очки Ива теперь лежали на приборной панели. Его лицо горело от шока и гнева. Если бы он посмотрел на себя в зеркало заднего вида, он бы увидел, как потемнела его кожа. Он сунул свой мобильный обратно в карман. Он хотел закончить это здесь. Сегодня вечером. Возвращаемся в то место, где, во многих отношениях, все это началось. Он не мог понять инструкцию ждать. Но, как хороший солдат, которым он был, он всегда выполнял приказы.

Он увидел, как Маклауд в сопровождении легионера спускается по ступенькам в музей. Несколько мгновений спустя шотландец вышел один, чтобы пройти сквозь деревья к парковке. Он остановился у своей машины и посмотрел через асфальт в сторону Ива. Он выглядел усталым. Ив понятия не имел, зачем купил себе костюм, но это казалось странно не в его характере. Их глаза встретились, и Ив увидел нерешительность, прежде чем внезапно Маклеод направился к нему.

Ив был поражен. Возможно, шотландец чувствовал себя в безопасности здесь, в ярком свете прожекторов, когда несколько сотен вооруженных солдат работали, ели, спали в гарнизоне позади него. Не то чтобы это имело значение для Ива. Один выстрел, и он был бы мертв. Солдаты выбежали бы и обнаружили человека, мертвого у его машины, лежащего в луже собственной крови. И если бы они вообще видели Ива, это был бы всего лишь проблеск темной машины, исчезающей в ночи.

Он наклонился вперед, чтобы завести двигатель. Маклеод все еще целеустремленно шагал к нему. Он включил передачу, завел мотор и резко ускорился с места под аккомпанемент визга шин. Его Ray-bans слетел с приборной панели. Маклеод остановился, застыв, как старый олень, попавший в свет фар. Как легко было бы просто сбить его с ног. Раскрутить в воздухе, а затем перевернуть тело, просто для верности. Он мог видеть страх и уверенность в смерти в глазах Маклеода, прежде чем тот резко вывернул руль вправо. Он разминулся с ним на несколько сантиметров, оставляя следы резины на асфальте, затем выехал за ворота и скрылся в темноте.

* * *

Энцо стоял, тяжело дыша, рев машины Ива затихал в ночи. Он знал, насколько близок был к смерти прямо там и тогда, на автостоянке L égion étrang ère . Это было безумием. Пытаться сразиться со львом в его собственном логове. Энцо не был уверен, что на него нашло. Почему он вообще думал, что где-то может быть в безопасности от такого человека, как Ив Лабрусс? Профессиональный убийца, отчаянно пытающийся сохранить свою личность при себе. И все же он только что дал этому человеку все возможности убить его, а тот ими не воспользовался. Почему бы и нет? Он играл с Энзо? Играл в какую-то игру? Медлил ради удовольствия? Почему-то Энцо сомневался в этом. Этот человек был профессионалом. Он убивал ради денег, а не удовольствия. И он отчаянно пытался остановить Энцо на его пути. Так почему же он этого не сделал?

Энцо медленно вернулся к своей машине и скользнул на водительское сиденье. Он дрожал с головы до ног, словно от холода. Но ночь была теплой, почти благоухающей. Хуже всего была непредсказуемость всего этого. Незнание. Непонимание. Сейчас ему нужно было найти номер в отеле, и он видел, что впереди у него долгая, бессонная ночь.

Глава пятьдесят

Кирсти сидела, уставившись на себя в зеркало. Мягкий свет прикроватной лампы едва достигал туалетного столика через всю комнату. Она выглядела ужасно. Возможно, это был просто свет или его отсутствие. Но ее глаза затерялись в темных пятнах, щеки казались впалыми. Ее волосы каким-то образом утратили свой блеск, и она зачесала их назад, чтобы завязать в свободный конский хвост, совсем как у ее отца. За исключением того, что он не был ее отцом. Что бы ни случилось, эта мысль все еще преследовала ее.

Она внезапно встала из-за туалетного столика, проклиная себя. Сколько раз она собиралась повторить это? Как слова песни, которые ты не можешь выбросить из головы, они просто продолжали крутиться, и крутиться, и крутиться.

Она вышла из комнаты, и старые половицы на лестничной площадке верхнего этажа заскрипели у нее под ногами. Спускаясь по винтовой лестнице, она услышала бормотание телевизора из séjour . Голоса, смех. Казалось, прошло так много времени с тех пор, как она смеялась. Смех стих, когда она вошла в комнату. Софи, Бертран и Николь выглядели почти виноватыми. Николь спросила: ‘Как Роджер?’

‘Из отделения интенсивной терапии. Они говорят, что это займет время, но они ожидают, что он полностью выздоровеет’.

‘Так что не унывай, ради Бога!’ Было ясно, что Софи потеряла терпение по отношению к ней. И она, вероятно, затаила обиду на нее за то, как та обошлась с Энцо. В конце концов, он был ее отцом. Ее настоящим отцом. И Кирсти знала, что любит его безоговорочно.

Казалось, что все любили Энцо, включая ее. Но она была единственной, кто не знал, как это выразить.

‘Ты хандришь уже несколько дней. Знаешь, это касается не только тебя. Мы все в этом вместе’.

‘Я думаю, возможно, что Кирсти пришлось пережить больше, чем остальным из вас’. Все обернулись на звук голоса Анны, когда она вышла из компьютерного зала. Она слегка сжала руку Кирсти, молчаливое подтверждение общего секрета, неявное понимание. ‘Я приготовлю ужин’. И она направилась на кухню.

‘Я помогу тебе’. Николь вскочила со своего кресла и поспешила за ней. Если там должна была разыграться сцена, она не хотела в ней участвовать.

Но Кирсти не собиралась оставаться здесь, чтобы обмениваться обвинениями с Софи. ‘ Я собираюсь подышать свежим воздухом. ’ По пути к выходу она взяла с вешалки пальто и шарф. Но как только она закрыла за собой дверь, у нее не было никакого желания уходить в ночь одной. Поэтому вместо этого она осталась на террасе перед домом, облокотившись на кованые железные перила и глядя через покрытое инеем поле на залитые светом церковь и школу. Она опустила голову, чтобы опереться на сцепленные руки, и закрыла глаза.

Она ничего не могла сделать, чтобы изменить прошлое, изменить события, которые так изменили ее жизнь. Но, как сказала Анна, она все еще могла сыграть важную роль в формировании ее будущего. У нее все еще была эта сила в ее даре. Анна была права. У секретности не было будущего. Если между людьми есть любовь, то не должно быть секретов. Она подумала о своей матери и правде, которую та скрывала от Энцо все эти годы. И о Саймоне, и о том, как он поделился этим секретом с Линдой. Уродливый, лживый секрет, который, в конце концов, мог только уничтожить их. Он мог быть ее кровным отцом, но, по правде говоря, она не думала, что он ей действительно сильно нравится.

Она выпрямилась, вцепившись руками в холодный металлический поручень. Она глубоко вздохнула и приняла решение. Она не могла продолжать жить во лжи с Энцо. Она должна была признаться и сказать ему, что знала.

Глава пятьдесят первая

Отель находился в коммерческом парке на восточной стороне Обани, огромном, раскинувшемся пригородном торговом центре, окруженном холмами на окраине города. К тому времени, когда Энцо поел и поехал туда, там было совершенно пустынно. Акры пустых парковок мерцали под желтыми уличными фонарями. Холмы вырисовывались темными очертаниями на фоне звездного неба, а воздух был наполнен запахом сосны от средиземноморских зонтиков pins, расставленных вдоль улиц.

Он проехал мимо закрытых на ночь ресторанов быстрого питания, мрачных, квадратных, рифленых магазинов с мигающими неоновыми огнями и тускло освещенными окнами. Автосалон, ряды блестящих автомобилей, сверкающих под прожекторами. Citr öru, Renault, Peugeot, Mercedes. Не было видно ни одной живой души, ни одного другого транспортного средства на улицах.

Он увидел вывеску Дворца конгрессов, и его мысли вернулись в Страсбург, где начался кошмар. Но Обань вряд ли мог быть дальше от мокрого снега холодного Эльзаса, и это было просто напоминанием о том, как далеко он продвинулся всего за несколько дней, и о том, насколько все, на чем он строил свою жизнь, сейсмически сдвинулось у него под ногами.

Он нашел человека, который убил Пьера Ламберта в Париже много лет назад. Но убийца все еще был на свободе и, похоже, все еще намеревался обречь Энцо на ту же участь. Единственное, чего Энцо не знал, это где и когда. Ив Лабрусс, он же Ричард Брайт, он же Ричард Архангел, всего несколькими часами ранее отказался от этой возможности, но Энзо был уверен, что это не последний раз, когда он его видит.

Он повернул направо в конце длинной прямой улицы и увидел вывеску отеля "Этап", где ранее вечером он забронировал номер по телефону. Автостоянка за высоким проволочным забором и запертыми воротами была почти заполнена. Под высокими фонарями, заливавшими ее светом, вились мотыльки. Энцо подъехал к воротам и вышел из своей машины. Пустая улица тянулась мимо отеля в размытую, темную даль. У входа в отель горел свет, но на стойке регистрации никого не было. Они сказали ему по телефону, что это была самостоятельная регистрация. Они записали номер его кредитной карты, и все, что ему нужно было сделать, это вставить свою карточку в автомат у двери. Он выдал бы ему код, дающий ему доступ к парковке, отелю и его комнате. Плата была бы снята автоматически.

Он остановился у двери и обернулся, чтобы посмотреть туда, откуда пришел, прислушиваясь к звуку мотора, наблюдая за мерцанием автомобильных фар. Но не было ничего, кроме бесконечного кваканья лягушек в каком-то близлежащем пруду.

Он повернулся обратно к автомату самостоятельной регистрации, когда дверь открылась и внезапно появилась темная фигура, силуэт которой вырисовывался на фоне света в приемной. Энзо отступил назад, восклицание непроизвольно сорвалось с его губ. Фигура подняла руку, и внезапное пламя осветило его лицо. Он выпустил дым в ночь. ‘Извини, приятель. Не хотел тебя напугать. ’ Он побрел по брусчатке к пустынной террасе кафе é напротив, все еще посасывая сигарету.

Энзо подождал, пока не успокоится дыхание, прежде чем вставить свою кредитную карточку в щель и получить свой шестизначный код. Он ввел его в блокнот рядом с воротами, затем загнал свою машину на парковку. Он достал свой ноутбук из багажника и вошел в отель, пройдя по длинному, невыразительному коридору, пока не нашел свой номер в самом конце.

Это была маленькая, простая комната с туалетом, в котором едва можно было развернуться. Металлический стол был задвинут в угол напротив неподатливой двуспальной кровати. Но это не имело значения. Он не собирался спать.

Он взял единственный в комнате стул, просунул его спинку под дверную ручку так, чтобы она была наклонена к полу, и захлопнул ее. Он убедился, что окно надежно заперто, и задернул занавеску. Теперь комната погрузилась в полную темноту. Он нащупал пульт от телевизора на прикроватном столике и включил телевизор, немедленно приглушив его. Экран давал ему ровно столько мерцающего света, чтобы можно было видеть.

Долгое время он сидел на краю кровати, изо всех сил пытаясь расслабиться, позволить напряжению травмирующего дня медленно просочиться из каждой напряженной мышцы. И когда его дыхание замедлилось, а тело расслабилось, он был почти сбит с ног внезапной волной усталости, и он немедленно снова напрягся. Он не должен позволять себе спать. Если Ив Лабрусс собирался прийти за ним сегодня вечером, то он хотел быть готовым.

Он открыл сумку с компьютером и достал ноутбук. Ему потребовалось около шестидесяти секунд, чтобы загрузить свою систему и подключиться к Wi-Fi отеля. Он ввел номер своего мобильного телефона и поставщика услуг, нажал клавишу возврата и через десять секунд получил на свой мобильный текст с паролем от Wi-Fi. Теперь он был подключен к Интернету, и почти сразу же его компьютер выдал предупреждение, сообщающее ему, что у него есть почта. Он щелкнул по своей почтовой программе и с неожиданным толчком увидел, что там было электронное письмо от Кирсти.

Он долго колебался, прежде чем, наконец, набрался смелости открыть его.

Папа …

Само слово заставляло крылатых существ трепетать в его груди

...Я называю тебя так, хотя знаю, что ты не ...

Теперь они были повсюду, в его груди, животе, голове. Панически бьющиеся крылья в неистовом полете.

...Я не могу говорить об этом по электронной почте. Но я подслушал тебя той ночью у дяди Саймона. Я знаю, что он мой кровный отец. И я должен поговорить с тобой. Я больше не могу хранить секрет. Но не здесь. Где-нибудь, где нам никто не помешает. Где-нибудь наедине. В Ле Лиоране есть место, куда Анна привела меня. Ты знаешь, горнолыжный курорт. Это недалеко отсюда. Я знаю, что тебе потребуется большая часть дня, чтобы завтра вернуться обратно. Так что встретимся в девять. Там, где причаливают канатные дороги. Сбоку от здания tél éph érique есть лестница.

Он почти мог почувствовать ее паузу.

Я люблю тебя.

Глава пятьдесят вторая

Кирсти сидела, глядя на рабочий стол на своем экране. Компьютерный зал был погружен в полумрак, светящийся в свете всех мониторов, которые Николь оставила включенными. Она только что вывела из спящего режима свой собственный ноутбук и сразу поняла, что им кто-то пользовался.

Она почувствовала всплеск гнева из ниоткуда. Ее компьютер был личным. Местом, где она хранила свою жизнь, свои секреты. То, что кто-то другой пользовался им без разрешения, заставляло ее чувствовать себя оскорбленной. Она отодвинула стул и прошла в séjour . ‘Ты пользовалась моим компьютером, Николь?’

Только что начались восьмичасовые вечерние новости, и три лица повернулись к ней от телевизора.

‘Нет’. Николь была возмущена. ‘Зачем мне пользоваться твоим компьютером?’

‘Я не знаю, но кто-то сделал’.

Софи спросила: ‘Откуда ты знаешь?’

‘Потому что Finder отсутствовал на рабочем столе. Я никогда не закрываю Finder .’

Бертран пожал плечами. ‘Возможно, это была Анна. Прошлой ночью она была в компьютерном зале’.

Кирсти бросила взгляд через холл в сторону кухни. ‘Где она?’ Обычно в это время ночи она готовила ужин. Но кухня была пуста.

‘Она куда-то ушла сегодня днем", - сказала Софи. ‘Я не слышала, как она возвращалась’. Она посмотрела на остальных в поисках подтверждения.

Бертран сказал: ‘Я вышел за дровами десять минут назад, а машины там нет’.

Кирсти взглянула на часы на каминной полке. ‘Она опаздывает’.

И Николь сказала: ‘Тогда, я полагаю, нам лучше подумать о том, чтобы приготовить что-нибудь поесть самим’. Когда она встала со своего места, они услышали хруст гравия на подъездной дорожке, и фары машины пронеслись мимо окон. ‘Теперь это, должно быть, она’.

Она вышла в холл, чтобы включить наружный свет, и открыла дверь. У подножия лестницы на холостом ходу стояла машина, но она принадлежала не Анне. Пара средних лет стояла с открытыми дверцами машины, нерешительно глядя на дом. Они казались встревоженными, когда Николь вышла на террасу . И в тоне мужчины было что-то одновременно испуганное и агрессивное. Он говорил по-английски. ‘Кто ты, черт возьми, такой?’

Николь была застигнута врасплох, и когда остальные вышли из дома вслед за ней, ответила Кирсти. "Кто ты?’

Голос женщины был пронзительным, когда она повернулась к мужу через крышу машины. ‘Джон, давай просто сейчас пойдем и вызовем полицию’.

Но он был полон решимости стоять на своем. ‘Это наш дом’, - сказал он, его голос был полон негодования. ‘Он принадлежит нам’.

Лицо Софи расплылось в улыбке облегчения. ‘Ну, тогда все в порядке. Мы друзья Анны’.

‘Джо Он", - причитала женщина.

Он все еще не сдавался. - Какая Анна? - спросила я. - Кто она?

Софи и Кирсти, Бертран и Николь изумленно посмотрели на него. Кирсти сказала: ‘Анна Каттио. Бывшая олимпийская лыжница’.

Мужчина взглянул на свою жену. Между ними произошло какое-то невысказанное сообщение, и она немедленно вернулась на пассажирское сиденье и захлопнула дверцу. Он снова повернулся лицом к террасе. ‘Я иду за полицией. Если вы все еще будете здесь, когда мы вернемся, вы сможете объясниться с ними’.

Он поспешно сел за руль и включил задний ход. Они видели, как он повернулся на своем сиденье, когда на большой скорости возвращался назад по подъездной дорожке.

Николь повернулась к остальным, на ее лице было написано недоумение. ‘Что все это значит?’

Но мысли Кирсти лихорадочно соображали, шестеренки и счетчики в ее мозгу щелкали взад и вперед в поисках комбинации, которая открыла бы понимание. ‘Черт!’ - внезапно сказала она. ‘Мы ничего не знаем об Анне, кроме того, что она нам рассказала. И я никогда по-настоящему не задумывался об этом раньше. Но кое-что из этого просто не сходится’.

‘Что ты имеешь в виду?’ Николь встревожилась.

‘Она сказала моему отцу, что была в Страсбурге, чтобы повидаться со своими родителями. Множественное число. Но она сказала мне, что ее отец умер. Она также сказала мне, что была в Страсбурге на похоронах друга’.

‘Это забавно", - сказала Софи. ‘Мы как раз говорили об этом на днях. Ну, не совсем это. Но она сказала мне, что у нее никогда не было детей, а Бертран сказал, что она сказала ему, что ее сын погиб в дорожной аварии. Мы решили, что кто-то из нас, должно быть, неправильно понял.’

Николь сказала: ‘Ну, есть один простой способ узнать правду’. Она протиснулась мимо них в дом и поспешила в компьютерный зал. Остальные последовали за ней и собрались вокруг спинки ее стула, когда она открыла домашнюю страницу Google на своем ноутбуке и ввела “Анна Каттио” лыжница . Просмотров было более шестидесяти тысяч. Вверху первой страницы из десяти была запись во французской Википедии. Николь щелкнула, чтобы открыть ее. ‘Вот. Анна Каттио. Чемпионка Франции по лыжным гонкам. Представляла свою страну на двух зимних Олимпийских играх, оба раза едва не лишившись медалей.’ Она остановилась, и ее рука замерла на мыши. ‘О, Боже мой!’

‘Что?’ Бертран наклонился, пытаясь прочесть, на что она смотрела.

Голос Николь был приглушен. ‘ Анна Каттио погибла в результате несчастного случая на лыжах двенадцать лет назад.’

Последовало долгое молчание, пока они переваривали это.

‘Так кто же она? Я имею в виду Анну, или как там ее зовут’. Именно Софи озвучила их общую мысль.

Кирсти сказала: ‘Николь, введи название в Google Images’.

Пальцы Николь застучали по клавиатуре, и на экране появилось множество изображений. Симпатичная девушка со светлыми волосами, иногда в лыжном снаряжении, иногда в джинсах, иногда в коктейльном платье на приеме или ужине. Всегда улыбающаяся. И ничего похожего на ту Анну, которая была частью их жизни последние десять дней.

‘Господи!’ Прошептала Кирсти. Все то, во что она ей поверила, поделилась секретами, рассказала истории. Она чувствовала себя обманутой, и одно-единственное слово продолжало вертеться у нее в голове. Почему? Почему? Почему обман, почему ложь? И что все это значило? Кто она такая и где она сейчас? Затем к ней вернулась мысль. "Значит, если это был не кто-то из вас, то, должно быть, моим компьютером пользовалась Анна’.

Николь сказала: ‘Что ж, давай посмотрим. Люди всегда оставляют следы". Она повернулась со своего места к ноутбуку Кирсти и нажала пробел, чтобы стереть заставку. ‘Можно?’

‘Продолжай’.

Николь вошла в меню Apple и прокрутила вниз до последних пунктов . Появился длинный список приложений и документов, которые использовались совсем недавно. ‘Вы видите что-нибудь, чем не пользовались в последнее время? Или какие-нибудь незнакомые документы?’

Кирсти просмотрела экран. В списке документов ничего не выделялось, и она подняла глаза на приложения. Она увидела свой дневник и программное обеспечение для календаря. Обработка текстов, ее интернет-браузер, ее коллекция музыки и видео в iTunes’. Внезапно ее сердце забилось быстрее. ‘Моя почтовая программа. Я не отправляла электронных писем с тех пор, как произошел взрыв в Страсбурге’.

Николь открыла почтовую программу. ‘В твоем почтовом ящике полный беспорядок’, - сказала она. "Ты что, ничего не записываешь?’

Кирсти пробежалась по длинному списку электронных писем, которые были получены и прочитаны, но остались в ее папке входящих. ‘Я всегда намереваюсь. Кажется, у меня просто никогда не доходят руки до этого.’Было несколько непрочитанных писем, которые, должно быть, были получены в течение последней недели или десяти дней, но так и не были отправлены с сервера, пока тот, кто это был, не воспользовался компьютером и не открыл ее почтовую программу. ‘Зачем ей понадобилось просматривать мою электронную почту?’

Бертран сказал: "Возможно, ее заинтересовали не твои электронные письма. Посмотри в поле "Отправлено’.

Николь щелкнула по папке "Отправленные", и появился новый экран, пустой, за исключением одного электронного письма. Под датой отправки было указано вчера . Кирсти сказала: ‘Вчера я так и не отправила электронное письмо!’ Она пробежала глазами по строчке. ‘О Боже, оно адресовано папе! Он подумает, что я его отправила. Что там написано?’ Николь открыла его.

Только гул компьютеров нарушал тишину в комнате, когда они столпились вокруг, чтобы прочитать это. Лицо Кирсти горело, почти как от лихорадки, и она чувствовала тошноту в животе, опустошенность, предательство.

Голова Софи повернулась, чтобы посмотреть на нее, в ее глазах появился странный огонек. ‘ Это правда? Дядя Сай действительно твой папа?’

Кирсти кивнула, не в силах сдержать слезы, которые навернулись у нее на глаза и тихо потекли по лицу. ‘Я рассказала ей об этом. Больше никого не было. Роджер ушел, и мне нужно было поделиться этим с кем-нибудь. И я собиралась сказать папе, что я знала, я действительно была.’

‘Только она тебя опередила", - сказал Бертран.

‘Ты больше не можешь называть его папой’. В голосе Софи послышался намек на обиду. С тех пор как Кирсти появилась на сцене, ей пришлось делить его с ней. Но не дольше.

Кирсти вытерла слезы с лица. ‘Да, я могу. Потому что он такой, какой есть. Биология не имеет значения. Он мой отец, и он всегда им будет’.

Внезапно Николь спросила: ‘Который час?’

Бертран взглянул на часы. ‘ Половина девятого.

‘Позвони ему! Позвони на его мобильный’.

Бертран открыл свой мобильный телефон и выбрал Enzo из его памяти. Он внимательно слушал, пока телефон звонил несколько раз, прежде чем сообщение сообщило ему, что номер, по которому он звонил, не подключен к сети. Он все равно оставил сообщение, больше в надежде, чем ожидая, что Энцо ответит на него в течение следующих тридцати минут.

Софи начала паниковать. ‘О, Боже мой, мы можем добраться до Ле Лиорана за полчаса? Он думает, что встречается с Кирсти в девять. Но это какая-то ловушка. Так и должно быть.’

Глава Пятьдесят третья

Мокрый снег мягко падал на его ветровое стекло, отражаясь в фарах, как звезды на сверхсветовой скорости, подгоняемый ледяным ветром, который порывами дул с гор. За шесть с половиной часов езды с юга температура упала более чем на двадцать градусов. Но в коконе его машины было тепло, и его глаза были тяжелыми после ночи, когда он почти не спал.

Ему удалось не заснуть после 5 утра, прежде чем он соскользнул и поплыл по мелководью, наполненный яркими снами, которые перенесли его в рассвет, и первые лучи света пробились сквозь занавески. Он резко проснулся вскоре после восьми и проверил свой маршрут на север по карте. С остановками ему потребовалось бы больше шести часов, чтобы добраться до Ле Лиорана, но он не должен был встречаться с Кирсти до девяти, и поэтому он не выписывался из отеля до полудня, выжидая до последнего возможного момента, прежде чем рискнуть вернуться в мир, где, как он знал, где-то его ждал Ив Лабрусс.

Но не было никаких признаков убийцы или его черного Renault Scenic, а Энцо нашел ресторан недалеко от Дворца конгрессов. Он ел там в тишине, наедине с мыслями, которые беспокоили его все часы бодрствования и последующие сны.

То, что Кирсти подслушала его разговор с Саймоном в Лондоне, потрясло его до глубины души. Но это, по крайней мере, объяснило ее настроение в аэропорту Станстед, когда они натянуто попрощались. Он понятия не имел, как к этому относиться сейчас, но все его инстинкты говорили ему, что лучше быть на виду, чем гноиться в темноте, где есть все шансы, что это может стать токсичным. Он знал, что это никогда не изменит его чувств к Кирсти. Чего он не знал, так это того, как это изменило ее чувства к нему. Единственное, за что он держался, это за то, как она подписала свое электронное письмо. Я люблю тебя . Три коротких слова, которые, как ему казалось, в данных обстоятельствах говорили гораздо больше. Именно эта мысль поддерживала его на протяжении всей долгой поездки.

Теперь, когда он свернул на крошечный горнолыжный курорт у подножия Пломб-дю-Канталь, все его страхи и сомнения вернулись. И уверенность, которую он так тщательно копил на протяжении почти пятисот пройденных километров, испарилась в одно мгновение.

Автостоянка курорта занимала три уровня, но под натриевыми фонарями стояла всего горстка машин, сквозь ореолы бледно-желтого света пробивался мокрый снег. Лишь горстка освещенных окон выделяла темные квадраты и треугольники многоквартирных домов и шале, и через стеклянные двери Энцо увидел, что тускло освещенный вестибюль отеля пуст. Всего за несколько дней курорт преобразится, поскольку сезон откроется в первые выходные декабря. К тому времени то, что здесь шло в виде мокрого снега, должно было покрыть верхние склоны толстым слоем снега, пригодного для катания на лыжах. Отель и большинство апартаментов будут переполнены, автостоянка забита зимними отдыхающими. Но сейчас это было похоже на город-призрак.

Хотя он наблюдал за падением температуры на улице на цифровом дисплее в своей арендованной машине, он оказался не готов к порыву ледяного ветра, который пронзил его, когда он открыл дверцу машины. Из-за холодного ветра температура опускалась значительно ниже нуля. Он взял свою куртку с заднего сиденья и застегнул ее на все пуговицы, защищая от дождя со снегом, поднял воротник и глубоко засунул руки в карманы. Он опустил голову и побрел в ночь, прокладывая себе путь сквозь мокрый снег, вверх по решетчатой металлической лестнице на следующий уровень.

Здание t él éph érique притулилось в темноте на краю курорта, и он подумал, какое это безумное место для встреч. Почему не в баре отеля? Они почти наверняка получили бы это место в свое распоряжение.

Сосны, растущие со всех сторон, окружали его, когда он шел по асфальтированной дорожке вокруг здания, туда, где пять пролетов металлической лестницы, выкрашенной в красный цвет, вились взад и вперед к стыковочной площадке, где два вагона канатной дороги уютно расположились бок о бок.

Энцо поднялся по нижним ступенькам и перепрыгнул через барьер на первой площадке. Лестница задребезжала и затряслась под ним, заглушая шум ветра. Его лицо было мокрым и горело от холода. Его руки и ноги уже потеряли все свое тепло. Его куртка промокла насквозь, и он чувствовал, как холод пробирает его до костей. Это было безумие.

Он поспешил подняться по оставшимся ступенькам на E-образную бетонную стыковочную платформу и увидел, что ближайший из двух вагонов канатной дороги стоит с включенными фарами и открытыми дверями. Он огляделся в поисках Кирсти, но ее нигде не было видно. Он позвал ее по имени, и ветер, казалось, сорвал его с его губ и унес в темноту. Ответа не последовало. Он посмотрел на часы. Было чуть больше девяти, и впервые он задумался, как она могла сюда добраться. Возможно, Анна одолжила ей машину. Если бы он подумал, то проверил бы его на парковке.

Он позвал снова. ‘Керсти!’ И пошел вдоль остова E мимо второго вагона канатной дороги. Здесь никого не было. Он вернулся по своим следам и заглянул внутрь ближайшего. Пусто. Он вошел внутрь, получив короткую передышку от ветра снаружи, и увидел, что дверь к панели управления на противоположной стене открыта. Под квадратом светящихся кнопок на подставке висела телефонная трубка, и лист белой бумаги, приклеенный скотчем к ее ручке, трепетал на сквозняке. Энцо пересек машину и сдернул простыню. На нем было написано два слова. Позвони мне. Он не узнал почерк, но буквы были напечатаны, и поэтому он не мог сказать, принадлежало ли это Кирсти или нет.

Он держал листок бумаги в руке, слепо уставившись на него. Что-то было не так. Почему Кирсти захотела встретиться с ним в таком месте, как это? Почему она оставила ему такую загадочную записку, приклеенную скотчем к телефонной трубке в пустом вагоне канатной дороги? И все же у него не было сомнений, что именно Керсти написала ему. Кто еще мог знать ужасную тайну, которая была раскрыта той ночью в квартире Саймона в Лондоне?

Он поднял телефон и приложил его к уху, внимательно прислушиваясь. В трубке несколько раз щелкнуло, а затем раздались гудки. Он ждал, почти оцепенев от напряжения. После третьего гудка кто-то поднял трубку на другом конце провода. Тишина. Заполненная только окружающими звуками. Но там кто-то был. Энцо был уверен, что слышит дыхание. Он сказал: ‘Алло?’ И сразу же двери закрылись.

Он бросил трубку и двумя быстрыми шагами пересек вагон канатной дороги, чтобы попытаться помешать закрытию ближайшей двери. Но было слишком поздно, и он развернулся, чтобы стоять посреди комнаты, тяжело дыша, в панике оглядываясь по сторонам, как дикий зверь, запертый в клетке.

Вагон дернулся, и он схватился за поручень, когда он со скрежетом и толчками выезжал из док-станции, прежде чем свободно развернуться в ночи. У Энцо было странное, ужасное ощущение, что он уплывает в темноту. Из освещенного салона все за окнами вагончика казалось черным. Но он мог видеть огни автостоянки, круто уходящие вниз под ним. Он почувствовал, как вагончик канатной дороги содрогнулся, потрепанный ветром. Мокрый снег таял и стекал по окнам, как слезы.

Теперь он знал, что его обманули. И заманили в ловушку. Если Кирсти написала то электронное письмо, ее заставили это сделать. Кто-то, кто каким-то образом знал их секрет. Но кто? Он никак не мог найти в этом смысла. И он не смел представить, при каких обстоятельствах ее могли заставить это сделать.

Но это должно было иметь какое-то отношение к Лабруссу и убийству Пьера Ламберта.

Машина внезапно погрузилась в темноту, миновав первый опорный столб, и поднялась еще круче. Энцо начал паниковать. Он абсолютно ничего не мог поделать. Он вернулся к панели управления и нажал все кнопки. Ничего не произошло. Каким-то образом независимые органы управления канатной дорогой были отключены, и ею управляли дистанционно. Он быстро ощупал все свои карманы, прежде чем вспомнил, что разрядил аккумулятор в своем мобильном телефоне и оставил его заряжаться в машине. Он даже не мог позвать на помощь. Он был заперт в этом проклятом ящике, его поднимали на лебедке по склону горы в темноте, чтобы встретить Бог знает какую судьбу наверху.

Его дыхание вырывалось короткими, резкими рывками, и он отошел к дальнему окну, прижимаясь к нему спиной и хватаясь за поручень, готовясь встретить лицом к лицу то, что могло поджидать его там, наверху.

Мокрый снег превратился в снег, покрывая стекла спереди, по мере того как они поднимались все выше в ночь. Машина снова нырнула. Второй пилон. Энцо выглянул в боковое окно и увидел деревенские огни, мерцающие сквозь снег в долине далеко-далеко внизу, где-то далеко на западе. Свет из окон канатной дороги темным пятном отражался на склоне горы, когда они скользили вверх по вырубленной скале. Впереди Энцо увидел темные очертания терминала на вершине горы, внезапно вырисовывающиеся из ночи, а затем снегопад прекратился, когда вагончик канатной дороги, подпрыгивая и дребезжа , въехал в укрытие своего причала. Он резко остановился, и двери открылись.

Энзо стоял неподвижно. Он слышал, как ветер завывает в похожем на пещеру бетонном пространстве вокруг него. Кабели и гофрированная пленка гремели, хлопали и вибрировали, шум от этого эхом отдавался вокруг него. Единственный свет исходил от канатной дороги. Он мог видеть металлическую лестницу, ведущую к галерее для технического обслуживания высоко на крыше, где кабели обвивались вокруг огромных желтых колес.

Еще несколько ступенек вели к металлической платформе и огромной раздвижной двери, которая открывалась в темный вестибюль. Указатели Sortie указывали на кафетерий и двери наружу. Он никого не мог разглядеть и не уловил никакого движения среди теней.

Он долго стоял не двигаясь. Его инстинктом было оставаться на свету, оставаться внутри защитной оболочки канатной дороги. Но он знал, что любое чувство безопасности здесь иллюзорно. Он был в ярком свете того самого света, который успокаивал его, ясно видимый тому, кто был там снаружи. Темнота была бы лучшим другом.

Почти повинуясь импульсу, он выбежал за дверь, с грохотом перелетев через металлическую решетку под ногами, гора обрывалась под ним, и бросился в тень. Все это время он готовился к пулям или ударам, которые, он был уверен, обрушатся на него. Он вскарабкался по лестнице, через открытую дверь и нырнул в темноту прилегающего вестибюля. Он нашел стену и прислонился к ней, вжав пальцы в пол, чтобы сохранить равновесие. Дыхание у него перехватило скорее от страха, чем от напряжения. Он мог слышать его скрежет сквозь рев ветра, который сжимался и завывал в каждом пространстве и трещине.

Его глазам потребовалось несколько минут, чтобы привыкнуть к крошечному количеству света, который просачивался из теперь уже далекого вагончика канатной дороги. Он слабо отражался в лужицах воды, собравшихся на бетонном полу. Рифленая крыша над его головой гремела, как барабан на ветру, и он увидел за указателем Стеллы Артуа проход, который вел к горе. Он понятия не имел почему, но все его инстинкты толкали его в этом направлении. Выбраться отсюда, в ночь, сбежать из этой бетонной тюрьмы, в которую его заманили.

‘Чего ты от меня хочешь?’ - проревел он во весь голос, весь его страх и гнев подпитывали вокальную вспышку чистого разочарования. Но ответил только ветер, и он поднялся на ноги и побежал к дверям, ударив кулаком по запорной планке и нырнув через них в ночь.

Ветер нанес ему физический удар, снег кружился вокруг него, как духи безумных дервишей. Загорелся свет, вызванный датчиком движения, осветив покрытый снегом холм, который вел к вершине. Он увидел радиомачту, исчезающую в пронизанной белыми полосами темноте, и понял, какой глупостью это было. Он не продержался бы здесь и десяти минут.

Он повернулся и замер как вкопанный. В дверном проеме стояла фигура, загораживая ему путь назад. Высокая фигура в темной парке с поднятым капюшоном. Одна рука поднялась, чтобы откинуть капюшон, и Энцо увидел, что это Ив Лабрусс. Молодой человек улыбнулся. ‘Она сказала, что ты придешь", - прокричал он, перекрывая шум ветра, и Энцо задумался, что он имел в виду. Он говорил о Кирсти?

‘ Что ты с ней сделал? - спросил я.

Лабрусс выглядел слегка озадаченным. ‘Я ничего с ней не делал’. Он поднял правую руку и направил пистолет прямо в грудь Энцо. ‘Ты был такой занозой в заднице. Ты понятия не имеешь’.

‘Я знаю о тебе все", - крикнул ему Энцо. ‘Всю твою историю. Твое похищение из Кадакуса. Кража личности твоего брата. Присоединяюсь к Légion Étrang ère. И я знаю о Филиппе Рансу и о том, как вы познакомились.’

‘И все эти знания умрут вместе с тобой. Но чуть раньше, чем предсказывал Рансу’.

‘ Нет. ’ Энцо энергично покачал головой. ‘ Ты взбалмошный, Лабрусс. Или Архангел. Или Брайт. Или как ты там себя называешь. Ты думаешь, я бы пришел сюда, не поделившись тем, что знаю? Ты думаешь, я не знал, что ты придешь за мной? Я провел прошлую ночь, сочиняя всю эту чертову историю, а сегодня утром загрузил ее в свой блог. Все это есть в Интернете. Что бы ты ни сделал со мной сейчас, это не изменит.’

Лабрусс уставился на него, ненависть и гнев горели в голубых глазах. ‘Ты ублюдок!’ Он сделал шаг к Энцо, и его нога выскользнула из-под него. Рыхлый гравий под мокрым снегом. Он споткнулся и чуть не упал. Энцо развернулся и побежал как раз в тот момент, когда свет в здании терминала внезапно погас. Вершина горы погрузилась во тьму.

Энцо чувствовал снег на своем лице, его ноги скользили, когда он вслепую бежал в ночь. Он услышал, как Лабрусс выкрикивает его имя, голос унесло ветром. По мере того, как он поднимался, склон становился все круче. Он почувствовал, как его ноги налились свинцом, звук его собственного голоса стал хриплым, почти ревущим, когда он попытался вдохнуть побольше воздуха. Но все было против него. Погода, нехватка кислорода, его возраст, и он чувствовал, что пробирается словно сквозь патоку, или как человек, борющийся в замедленной съемке с порывом урагана.

Пока, наконец, его ноги не подогнулись под ним и он не упал на колени, совершенно обессиленный. Он упал вперед в снег и перекатился на спину, и увидел тень своего преследователя, нависшую над ним. Лабрусс тоже задыхался, он был более подтянутым и сильным, чем Энцо, но все еще страдал от кислородного голодания на высоте шести тысяч футов. "Я никогда не знал человека, которого было бы труднее убить", - сказал он. Он поднял пистолет и выстрелил три раза.

Энцо приготовился к пулям и застонал от боли, когда на него навалился мертвый вес Лабрусса. Он чувствовал тепло крови другого мужчины, просачивающееся сквозь его одежду, усугубляя его замешательство. Он изо всех сил пытался оттолкнуть Лабрусса в сторону, но не мог сдвинуть его с места.

Затем внезапно вес был снят, и Лабрусс скатился в темноту. Другая фигура склонилась над ним, и он почувствовал теплую руку на своем лице. Снег, казалось, прекратился.

‘Ты ранен?’

Это был сон. Это должно было быть. Он был уверен, что это говорила Анна. ‘Нет. Я так не думаю.’ Он попытался отдышаться. ‘Анна?’

‘Бедный Энцо.’ Она легонько провела тыльной стороной ладони по его щеке. ‘Ты действительно этого не заслуживаешь’.

‘Что ты здесь делаешь, Анна?’ Он заставил себя приподняться на локте, и в этот момент небо расступилось, и свет луны оросил серебром белые вершины Кантала вокруг них. Он увидел пистолет в ее руке. ‘Ты застрелил его?’ Теперь он точно знал, что он либо мертв, либо спит.

Она сказала: "Сценарий, в котором два человека стреляют друг в друга, никогда не бывает очень правдоподобным. Но если бы вы стреляли в Лабрусса, а потом каким-то образом заблудились, поскользнулись и упали, вы бы умерли от переохлаждения задолго до того, как наступила ночь и вас кто-нибудь нашел. Это сработало бы. Я почти уверен, что они бы на это пошли.’

‘ Кто? О чем ты говоришь?’

Она вздохнула и села на снег рядом с ним. ‘Люди, которые наняли Лабрусса убить Ламберта, никогда не доверяли ему заставить тебя замолчать. Они боялись, что все, что приведет к нему, в конечном счете приведет и к ним. Поэтому я был их прикрытием. Если ты подойдешь слишком близко к Ламберту, я должен был убрать его. И тебя.’

Энзо посмотрел на нее с недоверием. ‘Ты собираешься убить меня?’

Она посмотрела на него и грустно улыбнулась. ‘О, Энцо. Я не хочу. Я действительно не хочу. Ты и я ... ну, знаешь, в другой жизни нам могло бы быть хорошо вместе. Но если я не убью тебя, они убьют меня. Потому что я мог бы привести тебя к ним, а они не любят концы с концами. Ты чертовски умен для своего же блага. И для моего.’

Она поднялась на ноги и наставила на него пистолет. ‘Давай, вставай’.

Энзо с трудом, превозмогая боль, поднялся на ноги. ‘Ты собираешься застрелить меня?’

‘Нет, я не мог так поступить с тобой, Энцо. Я собираюсь оставить тебя засыпать здесь, на горе. Только ты никогда не проснешься и ничего не почувствуешь. Повернись.’

‘Я не понимаю...’

‘Просто повернись’.

Он сделал, как она просила, и она колебалась всего мгновение, прежде чем свалить его с ног ударом рукоятки своего пистолета. Он упал на колени и лицом в снег. Она перевернула его и протащила за ноги десять метров до линии деревянного ограждения, которое тянулось вдоль края крутого обрыва. Она откинула перекладины и наклонилась, чтобы осторожно вложить свой пистолет в правую руку Энцо. Она мгновение смотрела на него, прежде чем наклониться, чтобы легко поцеловать его в лоб. ‘Мне жаль, Энцо", - прошептала она. Она встала и толкнула его ногой в щель, которую она проделала в заборе. Он скользнул в темноту.

Глава Пятьдесят четвертая

Бертран сжимал руками в перчатках монтировку из своего фургона. Это было самое близкое к оружию, что он смог найти. Кирсти бывала здесь раньше, и поэтому остальные последовали за ней, когда она направила свой фонарик на мокрый снег впереди них. С грохотом поднимаюсь по решетчатым металлическим ступенькам с автостоянки и скольжу по вестибюлю, мимо туристического офиса, в сторону мрачного здания t él & #233;ph & #233;rique. Мокрый снег на их лицах был почти ослепляющим, когда они бежали по нему к красной лестнице, которая поднималась в ночь.

Пристань была пуста, и только один вагончик канатной дороги стоял в доке. Он стоял в темноте, его двери были заперты. ‘Здесь никого нет!’ Кирсти прокричала сквозь шум ветра:

Николь проревела: ‘Смотрите!’ Она указала, и все они посмотрели вверх сквозь пелену мокрого снега на далекий огонек на вершине горы. Который внезапно исчез.

‘Они там, наверху. Они должны быть там!’ Голос Софи завыл среди металлических стоек и балок над головой. Она побежала вдоль причала. ‘Мы не можем запустить эту штуку?’ Ледяными пальцами она попыталась открыть ближайшую из дверей вагончика канатной дороги.

Бертран сказал: "Подожди". Он пересек комнату, чтобы осмотреть большую металлическую коробку, прикрепленную болтами к внешней стене здания tél éph érique. Из нижнего конца выходили толстые кабели, прикрепленные к стене через каждые несколько сантиметров, пока они не исчезали в бетоне пола. Прочная стальная застежка на его двери была закреплена тяжелым висячим замком. Он начал взламывать ее своей монтировкой.

‘Что ты делаешь?’ Софи закричала.

‘Похоже, это может быть блок питания. Если я смогу его открыть, мы, возможно, сможем завести кабину. Кирсти, принеси сюда фонарик’.

При его свете они увидели, что металл двери теперь был усеян небольшими вмятинами вокруг замка. Но Бертран не произвел на него особого впечатления. Он остановился и осмотрел его на мгновение, затем просунул прямой конец утюга через кольцо висячего замка и уперся ногой в стену. Он тянул обеими руками, мышцы рук и плеч напряглись, вены выступили на лбу. Годы качания железа нашли практическое применение помимо простой эстетики. Металл коробки громко застонал, когда дверь прогнулась внутрь. Но все же висячий замок выдержал.

Бертран остановился, чтобы перевести дух и собраться с силами, затем вернулся в исходное положение и снова потянул, наконец, закричав от невероятного усилия, когда вся передняя часть коробки оторвалась от своих креплений. Он чуть не упал, когда она поддалась. Внутри был большой выключатель питания, и когда он нажал на него, панель управления под ним загорелась, и вся посадочная площадка была залита светом. Он нажал кнопку с надписью Portes, и двери вагончика канатной дороги открылись. Внутри него замигали лампы дневного света, а затем наполнили его ослепительным светом.

‘Черт", - сказал он. "Кому-то придется остаться здесь, чтобы управлять этой штукой’.

Но Кирсти покачала головой. ‘Нет. Оператор подъезжает с ним. Внутри есть органы управления’.

Все они забрались внутрь, и Бертран нашел панель управления рядом с дальней дверью. Он закрыл двери и нажал зеленую кнопку "Пуск". Они услышали отдаленный вой мотора, и вагончик троса рванулся вперед, выезжая из дока, прежде чем развернуться и круто подняться к первому пилону.

Только сейчас юное воображение начало работать сверхурочно. Никто из них не имел ни малейшего представления, что или кого они могут найти наверху. И они стояли, избегая смотреть друг другу в глаза, почти боясь признать внезапный страх, который проник между ними, как пятое присутствие. Их молчание было наполнено тревогой. Бертран крепче сжал монтировку.

Они достигли точки падения у первого пилона, затем снова быстро поднялись в темноту, почти скрытую снегом.

Тишину нарушила Софи. ‘ Смотри, там свет. Она прижалась лицом к стеклу в передней части машины, вглядываясь в вершину. Слабое свечение прокладывало себе путь сквозь снег и темноту к ним, снижаясь на скорости. Кирсти прикрыла глаза от внутреннего света и напряглась, чтобы разглядеть.

‘Это другой вагон канатной дороги. Он спускается’.

‘Черт", - пробормотал Бертран и осмотрел панель управления. Но, похоже, не было никакого способа остановить машину на полпути. Они все бросились к боковому окну, затеняя стекло, чтобы видеть, как приближается другой вагон канатной дороги. Когда два вагона сошлись, казалось, что они почти набрали скорость. Свет фар другой машины выхватил дугу из-за падающего снега, и за те несколько секунд, что потребовались, чтобы проехать, они увидели, как Анна оглядывается на них, ее лицо было бледным, сердитым, напряженным. Ее губы шевельнулись в проклятии, которое они могли прочесть, а затем она исчезла, нырнув под ними в темноту.

В поднимающийся вагон вернулась тишина. Никто из них не знал, что сказать. Страх сменился теперь предчувствием, граничащим с ужасом.

Бертран повернулся к Кирсти. ‘Сколько еще это займет?’

‘Еще несколько минут’.

Но, казалось, прошла вечность, прежде чем вагончик погрузился в темноту бетонного причала и, содрогнувшись, остановился. Бертран взял фонарик у Кирсти. ‘Держись поближе ко мне. Мы не хотим здесь разделяться’. И он вышел на решетчатую дорожку и посветил фонариком вокруг похожего на пещеру зала прилета. На вершине ветер был намного сильнее, и его шум отражался от строгих плоскостей и углов бетонной конструкции. Луч фонарика пронзил его пустоту, на мгновение остановившись на открытой дверце вмонтированной в стену панели управления, подобной той, которую Бертран взломал внизу.

Казалось, здесь никого не было, и Бертран осторожно двинулся вперед, держа наготове монтировку. Девушки последовали за ним вверх по ступенькам и через вестибюль, который вел к кафетерию. Здесь тоже не было никаких признаков жизни. Только заунывный вой ветра. Бертран опустил луч фонарика, и все они увидели цепочку мокрых следов на бетоне. В них было что-то почти обнадеживающее. Что-то, что говорило о том, что люди были здесь, но ушли. Бертран перешел на бег, следуя за ними к выходным дверям.

От порыва снежного ветра у них перехватило дыхание. И как только Бертран переступил порог, датчик движения включил наружное освещение. Он сразу же увидел следы на снегу, еще не замазанные. Он сфокусировал луч на них и пошел по их следу вверх по склону к вершине. Они не успели уйти далеко, как огни позади них погасли, и внезапно здесь стало очень темно и незащищенно.

Софи схватила его за руку и указала за пределы кольца света. ‘Там что-то впереди на дороге’. Бертран поднял луч, и они увидели темную фигуру человека, лежащего на снегу, алое свечение свежей крови, поблескивающей на девственно-белом.

Кирсти пробежала мимо них и опустилась на колени возле тела, и когда Бертран поднес фонарь поближе, она обнаружила, что смотрит в лицо мужчине, который поднял ее с пола конференц-центра в Страсбурге. Мужчина с отсутствующей мочкой уха. Его глаза были открыты и пусто смотрели в вечность. Она чуть не вскрикнула от облегчения. Голос Софи перекрыл шум ветра. - Где папа? - спросила я.

‘Что это?’ Николь выхватила фонарик у Бертрана. Что-то или кого-то утаскивали по снегу. Следы были размазаны кровью. ‘О Боже’. Она бросилась бежать. Остальные погнались за ней, ужасная неизбежность в том, что они ожидали найти в конце всего этого.

Тропа резко оборвалась у сломанного забора, и Николь, перегнувшись через него, посветила фонариком в темноту. Снег прорезался в его луче, когда он сканировал склон под ними, прежде чем выделить скорчившуюся фигуру, лежащую у подножия пятнадцатифутового обрыва.

Бертран выхватил фонарик обратно и прыгнул через край, скользя вниз по склону к телу внизу. Когда он дотянулся до него и перевернул, девочки соскользнули вниз вслед за ним, и они увидели кровь по всей груди Энцо.

‘О, Боже мой, она застрелила его!’ Софи была почти в истерике.

Но Бертран щупал пульс у него на шее. ‘Он все еще жив’. И он сорвал с Энцо окровавленную рубашку. ‘Это не его кровь. Раны нет’.

Кирсти сняла пальто и быстро завернула его в него. Она наклонилась и поцеловала его в лоб, точно так же, как это сделала Анна десять минут назад. ‘Мы должны позвать на помощь", - сказала она.

Но Бертран уже набирал номер службы экстренной помощи на своем мобильном.

Возможно, это было ее теплое дыхание на его лице или знакомый аромат ее духов. Но Энцо открыл глаза и увидел, что она склонилась над ним, и откуда-то взял улыбку, которая заставила ее плакать. ‘Держись, папа", - сказала она. ‘Держись’. И он взял ее за руку и не отпускал. Кровь или нет, она все еще была его маленькой девочкой.

* * *

Анна в ярости пересекла автостоянку и захлопнула за собой дверцу своей машины. Она сидела, вцепившись в руль, стиснув зубы, уставившись на мокрый снег на ветровом стекле. Всю оставшуюся часть спуска, после того как она проехала мимо них в канатной дороге, она пыталась понять, как они узнали. Что именно привело их сюда.

И тогда это пришло к ней. Ее собственная глупая ошибка. Она не стерла электронное письмо после того, как отправила его. Она собиралась. Но звуки голосов в s éjour побудили ее преждевременно закрыть почтовую программу. Должно быть, они нашли это, Бог знает как. Они найдут Энцо, она была уверена, и единственный способ окончательно положить этому конец - это убить их всех.

Но она не могла дождаться, когда они спустятся обратно. Она знала, что у всех детей были мобильные телефоны. Они, вероятно, прямо сейчас звонили за помощью. Она стукнула по рулю тыльной стороной ладони и проклинала свою беспечность. Теперь она оказалась в безвыходном положении. Единственное, что ей оставалось делать, это бежать. И бежать. И прятаться. Оглядываясь через плечо на всю оставшуюся жизнь.

‘Будь ты проклят!’ - крикнула она в ночь. И вставила ключ в замок зажигания.

* * *

Они видели взрыв с вершины. Огромный столб огненно-оранжевого света, который взметнулся в ночное небо, прежде чем почти так же быстро снова погаснуть. Звук раздался секундой позже, как гром после вспышки.

Глава Пятьдесят пятая

Из его больничной палаты открывался вид на крыши юго-западного Каора и лесистые голубые холмы, которые круто вздымались на дальнем берегу реки.

Во время долгой транспортировки на машине скорой помощи депрессия окутала его, как зимний туман. И теперь даже солнечный свет снаружи не мог рассеять ее. Он нашел убийцу, но не тех, кто его нанял. Сейчас он был не ближе, чем раньше, к пониманию того, кто хотел смерти Ламберта и почему. Он потерпел неудачу.

И даже несмотря на то, что она пыталась убить его, он оплакивал Анну. Он знал, что это не ее имя, но он не мог думать о ней как-то иначе. Бедная Анна. Каким-то образом в ней было что-то неизмеримо печальное. Кто знал, какая доля правды была во всем, что она им рассказала? Но то, что ее жизнь была каким-то образом омрачена трагедией, казалось ему несомненным.

Единственной щелью света в его темноте были визиты Кирсти и Софи. Он усердно трудился, чтобы напустить на себя храбрый вид ради них. Странно, эти двое казались ближе, чем раньше. Как настоящие сестры. Сестры по крови. Даже не сводные сестры. И между Кирсти и Энзо теперь была связь сильнее, чем кровная. Невысказанная, но, тем не менее, общая. Связь, которую они создали в течение первых семи лет ее жизни, более прочная, чем все последующие мучения. Сильнее даже, чем откровения Саймона. Саймон никогда не был ее отцом и никогда не мог им быть.

Бертран рассчитывал, что его тренажерный зал в его временном доме Maison de la Jeunesse снова заработает в течение двух недель. Получение страхового чека может занять немного больше времени, но Энцо сказал ему, что он не торопится с этим.

Раффина перевели из больницы в Париже в отделение восстановительного лечения в пригороде, и он продолжал хорошо поправляться. Но Энцо знал, что между ними все еще было незаконченное дело.

Он отвернулся от окна, когда дверь открылась, и комиссар Хéлèне Тайяр стоял в дверном проеме, сжимая темно-зеленую папку. Ее форменный пиджак был плотно застегнут на пуговицы, облегая выпуклость груди, и тщательно уложенные пряди волос свисали с обеих сторон синей шляпы, приколотой к прическе, скопившейся под ней. Она улыбнулась ему. ‘Ты просто не можешь избежать неприятностей, Энцо, не так ли?’

Он выдавил улыбку. ‘Ты всегда выглядела сексуально в этой униформе, Эйч éл èне’.

Она пересекла комнату и села на край его кровати, нежно улыбаясь ему. ‘Я всегда думала, что и без этого хорошо выгляжу’.

‘Что, ты имеешь в виду... голый?’

Она наклонила голову и посмотрела на него. ‘Ты знаешь, что я имею в виду’.

Он усмехнулся, но ее улыбка погасла.

‘Мы арестовали Филиппа Рансу в Париже. Как только вы будете в состоянии, они захотят, чтобы вы его опознали. Менеджер агентства immobilière уже выбрал его как человека, который взял в аренду здание на улице Труа Бодю. Он признает все, за исключением любой причастности к убийствам. Она выдавила печальную улыбку. ‘Но, по крайней мере, это дает тебе алиби. Вы больше не проходите по делу об убийстве Одлин Поммеро.’

Энцо вспомнил бедную Одлин с уколом вины и горя. Он знал, что в ближайшие дни и недели он будет размышлять о ее смерти, чувствовать себя ответственным за нее.

Комиссар открыла свою папку и заглянула в нее. "Удивительно, что научная полиция Канталя извлекла ДНК из сгоревшей машины в Ле-Лиоране. К сожалению, этого не было ни в одной базе данных, к которой у нас есть доступ, поэтому мы ничего не знаем об истинной личности женщины, которая называла себя Анной Каттио.’ Она закрыла папку и задумчиво посмотрела на Энцо. ‘Эти люди действительно не хотели, чтобы ты их нашел, не так ли? И им, похоже, все равно, кого им придется убить, чтобы остановить тебя. И это включает тебя. ’ Она сделала паузу, и ее вздох был полон беспокойства. ‘Ты знаешь, что есть все шансы, что они все еще собираются попытаться?’

Энцо мрачно кивнул. "Я думаю, все началось с покушения на мою жизнь в шато в Гайаке в прошлом году. Должно быть, это было ярко.’

Но шеф полиции медленно качала головой. ‘Боюсь, что это было не так, Энцо. Мы провели проверку ДНК с образцом крови, извлеченным из ш âтео . Не Брайт пытался убить тебя в Гайлаке. Так что вы, вероятно, можете предположить, что это даже не было связано с делом Ламберта. Она глубоко вздохнула. ‘Что означает, вполне вероятно, что все еще существуют две не связанные между собой группы людей, которые хотят твоей смерти’.

Энцо выглянул из окна и увидел, как солнечный свет окрашивает холмы в розовый цвет, а небо за ними окрашивается в темно-синий. Затем он повернулся к комиссару и изобразил бледную улыбку. ‘Я рад, что вы зашли подбодрить меня’.

Питер Мэй

Беглец

Для Дженис

Движущийся Палец пишет; и, написав,

Движется дальше: ни все твое благочестие, ни остроумие

Заманим его обратно, чтобы отменить половину строки,

И ни все твои слезы не смоют ни Слова из этого.

В чем загвоздка Омара Хайи áя áт

~ ~ ~

Пролог

Лондон

Он просыпается в холодном поту от сна, пропитанного тьмой и кровью. И после целой жизни, проведенной кем-то другим в другой стране, он задается вопросом, кто он сейчас. Этот мужчина, который, как он знает, слишком быстро угасает. Жизнь, растраченная ради потерянной любви. Жизнь, которая, кажется, прошла в мгновение ока.

Три недели, прошедшие с тех пор, как он вернулся на эти берега, почему-то показались ему самыми долгими в его жизни. Странно, как боль и страх растягивают время до невообразимых пределов, в то время как поиск счастья заканчивается, почти не начавшись. И из какого-то давно забытого прошлого, затерянного в меловой пыли и теплом молоке, приходит воспоминание об относительности. Положите руку на горячую плиту на минуту, и это покажется часом. Сидишь с симпатичной девушкой целый час, а кажется, что прошла минута.

Он приплыл на лодке. Паромная переправа из Кале. Символ того давнего дня, когда он провел свою лодку через весенний хаар к чужому берегу. На паспортном контроле был момент. Его сердце почти остановилось, когда сотрудник иммиграционной службы открыл его паспорт. Но он бросил на него самый беглый взгляд. Потому что, конечно, его больше никто не искал. Не после всех этих лет. Старик, бледный и потный, ему махнули рукой, не взглянув больше ни на кого. Вот кто он. Теперь здесь чужой.

В этой убогой комнатушке темно и жарко, шторы задернуты, чтобы не пропускать огни города, и постоянный гул ночного транспорта вторгается в его сны. Тот скудный свет, что есть в комнате, постепенно формирует тени по всей комнате, и впервые он понимает, что что-то его разбудило. Какое-то шестое чувство, которое внезапно предупреждает его, что в комнате есть кто-то еще.

Он испуганно садится. - Кто там? - Спрашивает я.

На мгновение наступает тишина.

Затем из темноты доносится голос, слова, как боксерские перчатки, мягко ударяют его по голове. ‘Расслабься, старый друг. Пришло время нам поговорить’. Мягко и почти успокаивающе.

Он сразу понимает, кто это. ‘Как ты меня нашел?’

Он слышит, как другой улыбается.

Затем снова голос, снисходительный, почти упрекающий. ‘Саймон, Саймон. Проследить за тобой от кафе было проще простого’. Вдох. ‘Как, черт возьми, тебе удавалось оставаться незамеченным все это время?’

"Чего ты хочешь? Разве я не ясно выразился?"

"Кристалл".

"Тогда о чем тут говорить?"

Силуэт мужчины отделяется от тени и внезапно нависает над ним. ‘Смерть, конечно’.

Саймон скорее слышит, чем видит, движение. Шелест хлопка по шелку. А затем мягкая, прохладная текстура шнура, обвивающего его шею. Он сжимается с неожиданной скоростью и свирепостью. Нет времени кричать. Его руки хватают запястья нападающего, но быстро приходит осознание, что он недостаточно силен, чтобы остановить это. Тем не менее, он не отказывается от борьбы. Это не то, за чем он вернулся. Но его сила быстро иссякает, и он осознает, что чье-то лицо находится всего в нескольких дюймах от его. Слабый свет в комнате собирается в отражения в когда-то знакомых глазах. Жестокий сейчас и наполненный ненавистью. Он чувствует дыхание другого на своем лице, как дыхание вечности. Прежде чем придет тьма, чтобы навсегда погасить свет и жизнь.

Медленно его убийца отпускает его безжизненное тело, чтобы упасть обратно на кровать, хрупкое с возрастом, но тяжелее сейчас в смерти. Щелчок в темноте кажется оглушительным, а свет, падающий на кровать, похожую на мертвеца, почти шокирует.

Руками в латексных перчатках развязывайте холщовый рулон и разворачивайте его на еще теплых простынях. Свет отражается на пяти сверкающих стерильных скальпелях на выбор. Ночная рубашка Саймона откатывается с его левого предплечья, и выбирается один из скальпелей. Все выполняется с безошибочной уверенностью человека, который знает, что у него есть для этого все время в мире.

Осторожно, с хорошо отточенным и ловким мастерством убийца начинает срезать кожу с предплечья, эффективно сдирая с него кожу. Крови очень мало, чтобы испачкать кровать. Ибо сердце уже давно отказалось от любых попыток прокачивать его по быстро остывающему телу Саймона.

2015

Глава первая

Глазго

Я

Джек вышел из автобуса почти в конце Battlefield Road и поднял голову к темнеющему небу с дурным предчувствием. Он окинул взглядом мрачный силуэт закопченного лазарета Виктории, который поднимался на холм над полем битвы, где Мария, королева Шотландии, когда-то потерпела поражение от Якова VI, и почувствовал себя так, словно кто-то только что прошел по его могиле.

По правде говоря, он знал, что ему больше не нужна его палка. Большая часть его сил вернулась, и прогноз после небольшого инфаркта миокарда был хорошим. Диета, на которую его посадили, успешно снизила уровень холестерина, а ежедневная ходьба, по их словам, принесет ему больше пользы, чем час в спортзале.

И все же он привык полагаться на нее, как на старого друга. Ему нравилось ощущать бронзовую сову, свернувшуюся калачиком у него на ладони, устойчивую, надежную. Неизменную, непохожую на все остальное вокруг него.

Исчезла старая школа в Куинз-Парке, заброшенная, затем пострадавшая от пожара и, наконец, снесенная. The Battlefield Rest с его зеленой и кремовой плиткой и башней с часами, когда-то киоском новостей и залом ожидания городских трамваев, а теперь итальянским рестораном. Библиотека из красного песчаника в Лэнгсайде все еще была там, последний подарок от Карнеги, но сам лазарет, наполненный для Джека как формирующими, так и последними воспоминаниями, подлежал закрытию, а его функции должны были быть заменены новым Южным генералом.

Его миндалины и аденоиды были удалены здесь в детстве. Он все еще помнил запах резины, когда ему надевали маску, чтобы отправить спать в операционную, и полоску света под дверью его двухместной палаты той ночью, таинственные тени, снующие взад и вперед по коридору за ней, словно темные демоны, преследующие его юное воображение.

Но когда он вошел в убогое фойе, выкрашенное в зеленый цвет, и вдохнул удручающий больничный запах антисептиков, воспоминание, которое почти захлестнуло его, было о смерти его матери.

Те темные зимние вечера, которые он проводил у ее постели, находя ее иногда расстроенной, иногда почти в коматозном состоянии, а однажды лежащей в собственной грязи. И вот, наконец, в ту ночь, когда он приехал и обнаружил, что ее кровать пуста. Перевели, сказала ему приходящая сестра, в другое здание.

Ему потребовалось некоторое время, чтобы найти ее. И когда он это сделал, то почувствовал себя так, словно ступил на сцену, подготовленную для какой-то ужасной развязки. Похожая на пещеру викторианская палата, хаотичное расположение кроватей и ширм, свет в бассейнах, едва проникающий в темноту. Она схватила его за руку, напуганная стонами и редкими вскриками невидимых пациентов, и прошептала: ‘Они привезли меня сюда умирать’. А потом: ‘Я не хочу идти одна’.

Он сидел с ней столько, сколько они ему позволили. Затем время посещений закончилось, и они сказали ему, что он должен уйти. Она не хотела, чтобы он уходил, и его последним взглядом на нее было оглянуться и увидеть страх в ее глазах.

На следующее утро к нему в дверь постучался полицейский. В больнице потеряли его номер — как и всегда, независимо от того, сколько раз он им его давал. Ночью умерла его мать. Одна, как она и боялась, и это наполнило Джека давним чувством вины, которое никогда полностью его не покидало.

Он слышал, что Мори страдает от рака, хотя на самом деле не видел его много лет. И когда его раввин позвонил, чтобы сказать, что Мори хочет его видеть, пришло известие, что его старый друг также перенес серьезный сердечный приступ. Тем не менее, ни одна из новостей не подготовила его к появлению тени человека, который лежал, опираясь на подушки его больничной койки.

Мори всегда был склонен к полноте, даже в подростковом возрасте. Затем хорошая жизнь, последовавшая за его повышением в коллегии адвокатов Глазго — и адвокатским бизнесом по продаже недвижимости, который принес ему небольшое состояние, — превратила пухлого в тучного.

Теперь только обвисшая кожа свисала с его костей, некогда полное лицо было мертвенно-бледным, его потрепанный возрастом череп почти лишился волос после химиотерапии. Он выглядел на двадцать лет старше шестидесяти семи лет Джека. Из другого поколения.

И все же его темно-карие глаза все еще горели с интенсивностью, которая противоречила внешнему виду. К его рукам и лицу были прикреплены трубки, но он, казалось, не обращал на них внимания, когда принял сидячее положение, внезапно оживленный появлением Джека. И в его улыбке Джек увидел прежнего Мори. Озорной, знающий, надменный. Непревзойденный шоумен, уверенный в себе на сцене, знающий, что у него великолепный голос и что независимо от того, сколько их было в группе, все взгляды были прикованы к нему.

Две медсестры сидели на краю кровати и смотрели по телевизору "Улицу коронации".

"Идите, идите", - убеждал он их. "Нам нужно кое-что обсудить здесь наедине".

И Джек был поражен тем, каким слабым стал этот некогда мощный голос.

- Закрой дверь, ’ сказал он Джеку, когда они ушли. Затем: - Знаешь, я плачу за этот чертов телевизор, а они смотрят его чаще, чем я.

Ему нравилось играть роль еврея, но он никогда не воспринимал ее слишком серьезно. По крайней мере, так думал Джек. ‘Мой народ", - он всегда говорил о нем с усмешкой. Но почти четырехтысячелетняя история уходила корнями глубоко в прошлое. Джек вырос в консервативной протестантской семье на юге, и поэтому, когда он впервые начал ходить в дом Мори, это показалось ему странным и экзотическим. Приготовьте фаршированную рыбу и мацу. Шул после школы, синагога в субботу и бар-мицва, когда еврейский мальчик достигает совершеннолетия. Свечи, горящие в Меноре, две в окне накануне субботы и девять на Хануку. Мезуза , прикрепленная ко всем дверным косякам.

Отношения Мори с его родителями строились на высоком уровне, что поначалу шокировало Джека, как будто они постоянно воевали друг с другом. Всегда кричащий. До того, как он осознал, что это просто их способ.

Мори ухмыльнулся Джеку. ‘Ты ничуть не изменился’.

"Лжец!"

Улыбка Мори погасла, и он понизил голос, схватив запястье Джека удивительно сильными пальцами. ‘Мы должны вернуться’.

Джек нахмурился. ‘Куда вернулся?’

"В Лондон".

"Лондон?’ Джек понятия не имел, о чем он говорит.

"Совсем как мы делали, когда были мальчишками".

Прошло несколько долгих мгновений, прежде чем понимание наконец проникло в замешательство Джека. ‘Мори, прошло пятьдесят чертовых лет с тех пор, как мы сбежали в Лондон’.

Если уж на то пошло, костлявые пальцы Мори сжали запястье Джека с почти болезненной хваткой. Его глаза были сосредоточены и не сводили с Джека пристального взгляда, а в голосе слышался повелительный тон. ‘Флет мертв’.

Что только снова повергло Джека в замешательство. Было ли это эффектом наркотиков, которые принимал Мори? ‘Кто такой Флет?’

"Ты знаешь!’ Мори настаивал. ‘Конечно, ты знаешь. Подумай, ради Бога. Ты помнишь. Саймон Флет. Актер".

И воспоминание нахлынуло на Джека, холодное и удручающее. Воспоминания, похороненные так долго, что их внезапное раскрытие было почти поразительным. Ему потребовалось мгновение, чтобы прийти в себя. ‘Но Флет, должно быть, мертв уже много лет’.

Мори покачал головой. ‘Три недели назад’. Он с трудом протянул руку, чтобы достать из прикроватной тумбочки сложенный шотландский вестник. И он воткнул его в грудь Джека. ‘Убит. Задушен в какой-то захудалой ночлежке в лондонском Ист-Энде".

Как при вскрытии могилы какого-нибудь давно похороненного трупа, запах внезапного неприятного воспоминания заставил Джека стиснуть зубы, словно изо всех сил стараясь не вдыхать, опасаясь, что в нем могут содержаться загрязняющие вещества.

Голос Мори упал почти до шепота, когда он наклонился к Джеку. ‘ Того молодого головореза убил не Флет. ’

Теперь Джек был поражен. ‘Да, так и было’.

"Этого не было! Только я видел, что произошло. Так что только я знаю".

"Но... но, Мори, если это правда, почему ты никогда не говорил этого раньше?"

‘Потому что в этом не было необходимости. Это был секрет, который я собирался унести с собой в могилу’. Он ткнул пальцем в газету. ‘Но это все меняет. Я знаю, кто совершил то убийство в 1965 году. И я чертовски уверен, что знаю, кто убил бедного Саймона Флета. Он сделал глубокий вдох, который, казалось, задрожал у него в горле, как будто там могла быть поймана бабочка. ‘Что означает, что я должен вернуться снова, Джек. Выбора нет’. И на мгновение он перевел взгляд за спину своего старого друга, погрузившись в какие-то грустные воспоминания. Затем он вернул свое сожаление в сторону Джека. "У меня осталось не так много времени ... и тебе придется доставить меня туда.’

II

Акустическая гитара, прислоненная к стене в углу комнаты. Gibson. Но Джек мог сказать по пыли, собравшейся на ее плечиках, что прошло много времени с тех пор, как Дейв играл на ней. Это просто сидело там, как напоминание о потерянной юности и всех неудавшихся амбициях, рожденных в эпоху мечтаний.

Дэйв похудел, и Джек предположил, что он ничего не ел. Хотя он утверждал, что не употребляет алкоголь, Джек чувствовал исходящий от него запах. Вся комната провоняла несвежим алкоголем.

Дэйв проследил за его взглядом в сторону гитары. ‘С годами она стала более мягкой’, - сказал он. ‘Стареет, как хорошее вино’.

"Когда ты в последний раз играл?"

"Ооо..."

Джек мог сказать, что он собирался солгать, но потом, похоже, передумал.

- Давненько не виделись, ’ сказал он вместо этого и с сожалением провел большим пальцем по не покрытым мозолями кончикам пальцев левой руки. ‘Удивительно, как быстро они смягчаются.’ Он взглянул на Джека, кривая улыбка исказила его небритое лицо. "И как быстро они становятся болезненными, когда начинаешь снова".

Джек оглядел комнату. Занавески с сетками наполовину задернуты. Односпальная кровать придвинута к стене. Телевизор в углу. Пара потертых кресел сгрудилась вокруг старого изразцового камина. Когда-то это была спальня родителей Дейва. Дом, унаследованный после смерти его овдовевшей матери, и выбранный в качестве дома, в котором он будет растить свою собственную семью. Дом, полный темных, жестоких воспоминаний, которые не смог стереть даже приход в мир новой жизни. Дом, который, казалось, был обречен на печаль. Жена отправилась на поиски счастья в другое место, сын вернулся, как кукушонок в гнездо. Дейв боролся с алкоголизмом, теперь заперт в одной комнате, а вскоре, Джек не сомневался, и вовсе переехал. Возможно, в дом престарелых или в защищенное жилье, как у Джека.

Дейв откинулся на спинку кресла и задумчиво посмотрел на Джека. ‘ Значит, Мори недолго пробудет в этом мире?’

‘Я бы так не подумал. Он выглядел ужасно, Дэйв. Действительно ужасно.

"И как, по его мнению, он сможет совершить поездку в Лондон?"

Джек сказал: "Он хочет, чтобы мы взяли его’.

Смешок Дейва был невеселым. ‘Да, как будто мы подходим для этого’. Его бледные, сухие губы отказались от попытки улыбнуться. ‘Но я не понимаю, почему он говорит нам только то, что не Флет убил парня’.

Джек вытащил сложенный номер Herald . "Это история об убийстве Флета, которая спровоцировала это".

Они услышали, как открылась и закрылась входная дверь, затем тяжелые шаги в холле. Дверь комнаты Дейва распахнулась, и на пороге появилась женщина средних лет, тяжело дыша и свирепо глядя на них обоих. Когда-то она могла бы быть привлекательной, подумал Джек, если бы не опущенный рот, внешнее отражение внутреннего человека. Но тогда, размышлял он, кто еще женился бы на сыне Дейва? На ней были аккуратно отглаженные черные брюки, короткий серый жакет поверх белой блузки, а лицо напоминало молоко, оставленное на солнце.

Ее внимание переключилось на Дэйва. Она сухо сказала: ‘Ты вернулся’.

- Наблюдательность всегда была твоей сильной стороной.

Ее злобный рот сжался. ‘Я нашла твой тайник’.

И Джек мог видеть, насколько разочаровывающей была эта новость для его друга.

Но Дейв старался не показывать этого. ‘Как ты узнал, что это принадлежало Донни?’

"Мне все равно, чье это было. Все отправлено в раковину’. Намек на улыбку приподнял уголки ее рта, и она взглянула на Джека. "И я был бы рад, если бы ты не приводил своих собутыльников в дом".

Джек ощетинился и встал. Он сунул Herald обратно в карман. ‘Может быть, нам стоит продолжить этот разговор в другом месте, Дейв. Здесь стоит отвратительный запах.’

Дэйв заставил себя подняться на ноги. ‘Да, ты права. Кто-то должен сказать ей, чтобы она не носила нейлон’. Он скорчил гримасу в сторону своей невестки. ‘И в следующий раз, когда захочешь, чтобы я вошла в мою комнату, блядь, постучи, хорошо?’

Они сели на автобус до Куинз-парка. Позже у Джека был назначен прием у стоматолога, и он не хотел рисковать опозданием.

"Долгий путь до дантиста", - сказал Дейв.

Это семейная ассоциация, которая насчитывает поколение. Его отец был дантистом моего отца. И вообще, его имя всегда меня забавляло. Гаммерс.

‘Ha!’ Дэйв расхохотался. "Это как Искра электрика".

Они вышли из автобуса на Шоулендз-Кросс, и Дейв предложил зайти в бар "Корона". Но Джек отвел его через дорогу в парк и предложил вместо этого посидеть у пруда. Там их никто не потревожит.

Они нашли пустую скамейку у подножия извилистой дорожки, которая вела вниз к полосе сланцево-серой воды, где отец Джека играл мальчиком. Иногда на пруду были утки, но, как ни странно, сегодня это были в основном чайки. Возможно, предвестники надвигающейся бури.

Было начало апреля, но ветер все еще был холодным, и оба мужчины были тепло укутаны в зимние пальто и шарфы. Дэйв носил плоскую кепку, надвинутую на некогда точеные черты, которые потеряли четкость и стали мрачными. Обвисшая плоть на худом лице. Волосы Джека, хотя и были чисто серебристыми, были роскошными и тщательно уложенными, и тщеславие помешало ему надеть шляпу, которая их испортила. Дэйв был высоким, на добрых три дюйма выше своего друга, и они составляли странную пару, сидящую бок о бок на скамейке в парке. Как подставки для книг, подумал Джек, и припев из песни на мгновение всплыл в его памяти.

"Дай мне посмотреть", - сказал Дейв и, разворачивая газету, надел очки для чтения в черепаховой оправе.

Джек ткнул пальцем в статью в нижней половине первой страницы, и Дейв прочитал вслух. Точно так же, как их заставляли делать в классе, сидя рядами и читая по очереди абзац из какой-нибудь скучной книги по истории, как будто это каким-то образом составляло обучение.

"Убит после пятидесяти лет в бегах’ . Дейв оторвал взгляд от заголовка. ‘Пятьдесят лет, да? Скажи это быстро, и это вообще ни на что не будет похоже.’

Он вернулся к газете.

‘Кинозвезда шестидесятых Саймон Флет, который исчез в 1965 году после того, как забил человека до смерти во время вечеринки с наркотиками в лондонском Вест-Энде, был найден мертвым в своей квартире в Степни.

‘Тело 74-летнего мужчины, пропавшего без вести полвека назад, было найдено задушенным в его постели две недели назад, после того как его домовладелец был вынужден вломиться в его комнату. Полиция считает, что он был мертв неделю.

‘Его личность, однако, не была подтверждена до вчерашнего дня по результатам анализа ДНК.

‘После убийства в 1965 году Флет сбежал из дома в Кенсингтоне, тогда и сейчас, доктора Клиффа Роберта, чье рыцарское звание за заслуги в медицине недавно было объявлено в списке наград Нового года.

‘Хотя предполагалось, что Флет утонул при попытке бежать во Францию на маленькой яхте, которую он держал на якоре в порту недалеко от Портсмута, ни его лодка, ни его тело так и не были найдены. Слухи о том, что он все еще жив, сохранялись на протяжении десятилетий, о многочисленных “наблюдениях” сообщалось со всего мира. Тайна пропавшего актера была еще более загадочной, чем исчезновение почти десять лет спустя лорда Лукана, и о ней много раз писали на протяжении многих лет. ’

Дэйв наклонил голову в сторону Джека, на его лице отразилось сомнение. ‘Тогда как это возможно?’

"Что?"

"ДНК. Тогда у них не было ДНК. Как бы они получили образец Флета, даже если бы знали, для кого этот тест?’ Он сделал паузу. "И откуда, черт возьми, им это знать?"

Джек протянул руку и забрал газету обратно. Мгновение он шарил в карманах, затем сдержал раздражение. ‘Дай мне свои очки’.

Дэйв вынул их из носа, но затем убрал обратно. ‘Подожди минутку. У тебя голова больше моей. Ты слишком сильно согнешь ноги’.

Джек выхватил у него очки и надвинул их на лицо. Он просмотрел статью перед собой, затем начал читать.

‘Полиция поначалу ничего не добилась в своих попытках опознать убитого. Но следователи были заинтригованы участком кожи, срезанным с левого предплечья, и пришли к выводу, что убийца пытался удалить какой-то отличительный знак. Допрос домовладельца и других жильцов показал, что у жертвы была небольшая татуировка в виде синей птицы на предплечье. Это привело к тщательному поиску как активных файлов, так и так называемых нераскрытых дел. Но в конце концов простой поиск в Интернете обнаружил упоминание о похожей татуировке в статье, написанной десять лет назад о таинственном исчезновении актера Саймона Флета . ’

Он взглянул на Дэйва.

"Ты когда-нибудь помнишь, что видел это? Я имею в виду татуировку?"

На лице Дейва отразились мрачные воспоминания, и он кивнул.

Джек читал дальше.

‘Это привело полицию в дом выжившей младшей сестры Флета, Джин. У нее все еще была прядь волос Флета, срезанная с его головы его матерью, когда он был младенцем, и сохраненная для потомства, что было модно в то время. Сравнение ДНК подтвердило личность убитого мужчины. ’

Он снял очки для чтения со своего друга, и Дэйв схватил их обратно, примеряя и проверяя размер.

"У тебя получилось! Ты слишком сильно подогнул ноги".

Но Джек не слушал. Он пристально смотрел на воду, за шум транспорта на Поллокшоу-роуд, на террасу домов из вычищенного песчаника.

"Ты знаешь, я родился совсем рядом".

Дэйв проследил за линией его взгляда. ‘ А?’

На Мэривуд-сквер. В доме престарелых. Именно так они тогда это делали. Всего в нескольких сотнях ярдов от того места, где вырос мой отец, в Спрингхилл-Гарденс.’ Он оглянулся вдоль дороги на квадрат многоквартирных домов из красного песчаника, сгрудившихся вокруг заросшего участка сада. ‘Это забавно. Когда я вчера вечером ходил навестить Мори, я вспомнил, как мне удаляли гланды в "Виктории’. Он посмотрел на Дейва. ‘Но я также помню, как мой отец рассказывал мне, что доктор приходил к нему домой и удалил ему гланды на кухонном столе. Ты можешь себе представить? Сейчас это похоже на средневековье".

Дэйв раздраженно выдохнул. ‘Что это зацепило Тхэ Дэ за это?’ И он ткнул пальцем в статью.

Джек пожал плечами. ‘ Ничего. Просто... куда они все подевались, Дэйв?’

"Куда что делось?"

"Годы. Мечты’. Он повернулся с бледной улыбкой к другому мужчине. ‘Я никогда не думал, что буду старым, Дэйв. Никогда не чувствовал себя старым. Не совсем. В моих мыслях всегда был просто мальчик. До этого момента. Затем фокус вернулся к выцветшим голубым глазам Джека. "Что мы собираемся делать?"

- Насчет Мори?

Джек кивнул.

"Может быть, нам обоим стоит пойти посмотреть на него, Джек. Я имею в виду, он не может действительно ожидать, что мы отправимся в дурацкую погоню за гусями только из-за какой-то его предсмертной прихоти.

Джек улыбнулся. ‘Нет. Это было бы совсем не ответственно, не так ли?’

Ближайшая начальная школа выгнала детей на улицу в холодный полдень, их визги и смех перекрывали грохот движения на Поллокшоуз-роуд. Голуби порхали вокруг выводка молодняка, собравшегося у кромки воды, пытаясь поймать что-то в сеть. Матери с детскими колясками стояли вокруг игровой площадки под еще голыми деревьями, и красный цвет многоквартирных домов из песчаника резко выделялся на фоне холодного голубого неба.

Джек и Дейв вместе направились к воротам парка на углу. Двое пожилых мужчин, люди-тени с потраченными жизнями, которым особо нечего показать, невидимые для детей и их молодых матерей. На перекрестке Поллокшоу-роуд и Балвикар-стрит они пожали друг другу руки, и Дейв направился к автобусу домой. Встреча Джека с дантистом была неизбежна, но он немного постоял, наблюдая, как Дейв неторопливо проходит мимо автобусной остановки и переходит дорогу в сторону бара "Нью Риджент", прежде чем устало повернуться и направиться к Виктория-роуд.

III

Джек вышел из автобуса сразу после кафе "Дерби" в Нетерли. ‘Tallie’, как они называли это, когда были детьми, некоторое искажение ‘итальянского’, потому что все кафе тогда принадлежали итальянцам. "Дерби", "Бони" в Кларкстоне и еще один в "Басби", название которого он забыл. Все они готовили самое вкусное мороженое. Одинарные наггетсы и двойные наггетсы, а также вафли и рожки. Мимолетно он задумался, будет ли в наши дни слово "Тэлли’ считаться неполиткорректным.

Дорога в конце квартала магазинов привела его вниз, мимо начальной школы. Автостоянка там была почти пуста, но там была группа детей, игравших в футбол на траве, их громкие голоса доносились сквозь ветви зимних деревьев, едва распустившихся. В отличие от этого, автостоянка у защищенного жилья была почти заполнена. Не то чтобы у многих жильцов были машины, но в здании всегда был персонал и навещающие родственники.

Сердце Джека упало, когда он увидел свою дочь и зятя, выходящих из кирпично-красного многоквартирного дома. Вид у них был далеко не довольный, и они почти дошли до своего "Мондео", когда заметили его приближение. Их сын — внук Джека, Рики — прислонился задом к багажнику машины, уткнувшись лицом в свое обычное игровое устройство Nintendo 3D, большие пальцы яростно нажимали на кнопки. Даже на таком расстоянии Джек мог слышать бессмысленные звуки анимационной игры, разносящиеся по автостоянке.

Сьюзен была милой девушкой, но, как и ее мать до нее, не слишком напористой. Малкольм определенно был доминирующей частью партнерства. Они с Джеком никогда не любили друг друга.

Джек совсем не был уверен, в кого именно пошел Рики. Откуда-то из своей генетической истории он унаследовал ген жира. Это не досталось ему от родителей или бабушки с дедушкой, но из-за этого он постоянно боролся и проигрывал битву весов. У него был значительный избыточный вес, и он носил самые большие и мешковатые спортивные штаны и рубашки, которые он мог найти, которые подходили только к месту соприкосновения. Но в качестве компенсации он был наделен IQ, который просто-напросто находился за пределами совершенно другой шкалы. Он без особых усилий закончил школу, а затем университет, получив диплом с отличием по математике и информатике на год раньше, чем следовало. Только для того, чтобы обнаружить себя безработным и, поскольку его вес лишил его уверенности в себе, почти нетрудоспособным. Что привело его к уединению в ночном мире компьютерных игр и проспать большую часть дневного времени.

"Где, черт возьми, ты был?’ Малкольм никогда не был из тех, кто смягчает свои слова.

Джек улыбнулся. ‘Я тоже рад тебя видеть’.

"Папа, ты же знаешь, мы всегда приходим к тебе в пятницу днем’. Сьюзен была более примирительной, но в ее словах все еще звучало обвинение.

‘У меня был прием у стоматолога. Я забыл. Прости.

- Привет, дедуля. - Рикки даже не поднял глаз.

"Ну, теперь ты здесь", - сказала Сьюзен и немного нервно посмотрела в сторону Малкольма. "По крайней мере, у нас есть время выпить чашечку чая".

"Это было бы мило", - сказал Джек. Но как бы он ни старался, он не смог скрыть сарказма в своем голосе.

Он самостоятельно поднялся на лифте на первый этаж, в то время как семья поднималась по лестнице. Будь он один, он бы поднялся по лестнице сам, но это дало несколько мгновений передышки перед тем, что, как он знал, было надвигающейся бурей. Может быть, размышлял он, именно поэтому на пруду в Куинз-парке были чайки. В любом случае, в конце концов, именно поэтому он был здесь. В течение нескольких месяцев после его сердечного приступа лестница в доме была проблемой. Малкольм и Сьюзен внесли его имя в список очередников на получение защищенного жилья. Установка лестничного лифта в доме была бы слишком дорогой, сказал Малкольм, и снизила бы стоимость недвижимости при перепродаже.

Семья жила с Джеком с тех пор, как банк конфисковал их дом во время короткого периода безработицы Малкольма, когда его уволила одна из крупных страховых компаний. Это должно было быть временное соглашение. Но два года спустя они все еще были там, несмотря на то, что Малкольм нашел другую должность. В этом защищенном жилом комплексе в Нетерли появилась квартира раньше, чем кто-либо из них ожидал, и Джек переехал из гостиной на первом этаже, где он спал, в свою собственную квартиру. Он был уверен, что теперь его семья просто считает дни до того, когда они смогут заявить права на свое наследство. Джеку было неуютно чувствовать, что они просто ждут его смерти, и будь он проклят, если собирается подчиниться. По крайней мере, не в краткосрочной перспективе.

Они стояли и ждали его за дверью его квартиры в дальнем конце коридора, и Джек мог слышать, как по ней доносятся звуки "Нинтендо" Рикки.

"Может быть, тебе стоит сделать звук потише, сынок", - сказал он. "Некоторые здешние старики немного чувствительны к шуму".

Рикки раздраженно взглянул на него и начал подключать наушники.

Оказавшись внутри, Джек поставил чайник, оттягивая как можно дольше момент, когда ему придется выйти и встретиться с ними лицом к лицу. Когда, наконец, он это сделал, Сьюзен с тревогой присела на краешек кресла, а Малкольм стоял у окна, угрюмо глядя через лужайку внизу на другой квартал защищенного жилья за ним. Рикки растянулся на диване, все еще поглощенный своей игрой.

Малкольм повернулся и взглянул на Сьюзен. Это был намек на то, что она может говорить.

"Папа, родители миссис Роджерс снова звонили".

Джек знал, потому что Фиона рассказала ему.

‘Они говорят, что им придется настаивать, чтобы ты держался подальше от их матери. Если вы этого не сделаете, они подадут официальную жалобу и попросят удалить вас из комплекса.’

"Это очень по-христиански с их стороны", - сказал Джек. Он знал, что семья Фионы принадлежала к церкви, даже несмотря на то, что Фиона называла себя "отпавшей".

Сьюзан сказала: "Фиона сказала им, что вы подумываете о том, чтобы отказаться от своих одноместных квартир в обмен на двухместные’.

"Это отвратительно, Джек". Малкольм скорчил соответствующую гримасу, чтобы проиллюстрировать свою точку зрения.

"Это?’ Джек почувствовал, как у него встают дыбом волосы. "И в каком именно возрасте секс между взрослыми по обоюдному согласию перестает быть естественным и становится отвратительным?"

"Папа..." Сьюзен была смущена.

"Нет, скажи мне. Когда? В сорок, пятьдесят, шестьдесят? Сколько тебе лет, Малкольм, сорок пять? Ты все еще трахаешься с моей дочерью?"

"Папа!’ На этот раз Сьюзен была шокирована и мгновенно вскочила на ноги.

Малкольм сказал: ‘Достаточно, Джек’.

‘Нет, это не так! Как ты смеешь приходить сюда и указывать мне, с кем я могу спать, а с кем нет. Мы с Фионой не пара подростков. И выне мои гребаные родители.’,,

"Папа, ради всего святого, следи за своими выражениями в присутствии мальчика".

Джек чуть не взорвался. ‘Мальчик? Мальчик, блядь, даже не слушает!’

И все они повернулись, чтобы посмотреть на Рикки.

Потребовалось мгновение, прежде чем осознание вторглось в его игру, и он озадаченно повернул голову в их сторону. ‘Что?’ - спросил он.

Глава вторая

Я

Две ночи подряд в больнице Виктории, и Джек начал чувствовать себя амбулаторно. Пребывание в стационаре после сердечного приступа, пусть и кратковременного, было достаточно скверным. После этих критических первых нескольких часов его перевели в отделение престарелых, чтобы завершить оставшуюся часть его выздоровления. Тогда ему впервые пришло в голову, что он ‘старый’. В первый раз, когда он отступил, чтобы увидеть себя таким, каким его видели другие. Пожилой седовласый джентльмен, достаточно крепкий, но явно не тот, кого можно было продать. Всепроникающий запах мочи в палате и бессонная ночь, проведенная под вопли и кошачьи вопли пациентов с деменцией, убедили его первым делом провериться на следующее утро. Он, черт возьми, собирался поправляться дома.

Он почувствовал запах алкоголя в дыхании Дэйва, когда они встретились за пределами "Battlefield Rest", дыхание, которое клубилось вокруг его головы, как дым в прохладном, неподвижном ночном воздухе. Трудно поверить, что был апрель.

Он сказал: "Знаешь, я только сегодня вечером в автобусе понял, что в этом месяце исполнилось ровно пятьдесят лет’.

Дэйв был озадачен. ‘Что было?’

"Что мы сбежали в Лондон".

"Правда?’ Он снял кепку, чтобы почесать голову. ‘Господи. Если бы я знал тогда то, что я знаю нет... ’ Он поймал взгляд Джека, и на его лице мелькнула улыбка, грустная и забавная одновременно. - Я бы, наверное, до сих пор был пьяницей.

"Да, очень вероятно’. Джек взял Дейва за руку. "Пойдем, посмотрим, что Мори скажет в свое оправдание".

Во всяком случае, Мори выглядел хуже, чем накануне вечером. Он лежал с полузакрытыми глазами, кожа цвета и текстуры шпаклевки, его руки лежали поверх простыней, огромные суставы на иссохших ладонях. Сегодня вечером на краю его кровати сидели три медсестры, которые наблюдали за улицей, больше интересуясь пустой болтовней, чем чем-либо на экране.

"Господи!’ Сказал Джек. "У него пена изо рта!"

И все трое спрыгнули с кровати, в тревоге обернувшись, когда Мори открыл глаза и выглядел смущенным.

"Он не такой!’ Старшая медсестра бросила обвиняющий взгляд на Джека, который просто пожал плечами.

"Да, ну, он мог бы быть, и вы бы ничего не узнали, не так ли?’ Он придержал дверь открытой. "Вы не возражаете, леди?" Нам нужно кое-что обсудить с мистером Коэном.

Все трое уставились на него и вышли с нехорошим видом. Джек закрыл дверь. Дейв уставился на Мори в шоке, не веря своим ушам.

"Черт возьми, приятель, что ты пил? Ты выглядишь хуже меня".

Что вызвало улыбку на губах Мори. ‘Да, ну ...’ - сказал он. "Я думаю, что моя печень - это, пожалуй, единственное, что осталось функционирующим’. Он с трудом принял сидячее положение. ‘Рад тебя видеть, Дэйв. Ты все еще играешь?’

Дейв бросил быстрый взгляд на Джека. ‘Нет’, как бы мне этого ни хотелось, Мори. Ты все еще поешь?’

"Как пушинка’. Это вызвало у него смех, который перешел в кашель, и они услышали, как в его груди булькает мокрота и Бог знает что еще.

"Ты не в том состоянии, чтобы ехать в Лондон, парень", - сказал Дейв.

"Я в такой форме, какой никогда не буду".

"Да, что ж, наверное, это правда’. Дэйв пододвинул стул и наклонился к Мори. "Ты чертовски привязан к своей голове, чувак. Мы не можем поехать в Лондон’. Акцент Дейва всегда усиливался, когда он становился эмоциональным. ‘У нас нет денег, нет транспорта, а ты не можешь идти пешком. Значит, мы далеко зайдем, да?

"У меня есть деньги", - сказал Мори.

-Рад за тебя. Я люблю. Он посмотрел на Джека, который наблюдал за ними с края кровати. Затем он снова перевел грустные глаза на Мори. ‘Это безумная идея, чувак. Откажись от нее".

Но Мори покачал головой. ‘ Нет. ’ Он перевел взгляд с одного на другого. ‘ И если вы не пойдете со мной, я заплачу кому-нибудь, чтобы отвезли меня.

"Назови нам хоть одну вескую причину, почему мы должны это сделать", - сказал Дейв.

"Потому что это правильный поступок. Даже если мне потребовалось пятьдесят лет, чтобы осознать это".

"Джек говорит, ты хочешь сказать, что это не Флет, в конце концов, убил того парня".

Мори кивнул.

"Так кто же это сделал?"

Мори глубоко вздохнул. ‘Тебе придется довериться мне в этом’.

Дэйв выпустил воздух сквозь зубы. ‘Почему?’

Мори, казалось, был уязвлен сомнениями Дейва. ‘Потому что между нами более пятидесяти лет дружбы’. Он боролся, чтобы сделать еще один вдох. ‘И что кому-либо из нас теперь терять?" Как скоро ты окажешься в приюте, как Джек здесь? Или в палате для выздоравливающих. Как скоро мы все будем мертвы, черт возьми?’

Озвучивание вещей, о которых никто из них не смел даже подумать, вызвало внезапную задумчивую тишину в группе. Но Мори не закончил.

И я уйду раньше любого из вас. Все сожаления моей жизни скопились, как овердрафты на обанкротившемся счете. Единственное благословение в том, что у меня нет детей, которым было бы за меня стыдно. Чтобы скрыть наследие опозоренного отца. Лишен лицензии за мошенничество и восемнадцать месяцев в коллегии адвокатов-L. Господи, моя собственная семья вряд ли будет со мной разговаривать.’

Внезапный румянец на его лице был нездоровым. Поврежденное сердце работало слишком сильно, чтобы перекачивать кровь к голове.

- Успокойся, Мори, - сказал Джек.

Мори обратил в его сторону горящие глаза. ‘ И что ты можешь показать за все это, Джек? Сорок лет подсчета чужих денег? Когда-то ты был талантлив.’

Джек старался, чтобы слова Мори не причинили ему боли. Он давным-давно выстроил собственную защиту от неудач. ‘Многие люди талантливы, Мори. Но одного этого недостаточно. Ты должна знать это лучше, чем кто-либо другой.’

Мори не мог выдержать его взгляда, и его взгляд унесся в какое-то далекое прошлое, существующее сейчас только в его памяти. ‘Голос ангела, - сказали они’. Затем он резко вернулся к настоящему, вызывающе переводя взгляд с одного на другого. ‘Но нет смысла сожалеть о том, чего ты не можешь изменить. И пока я дышу, кое-что я все еще могу.’

"Например?’ Спросил Дейв.

Ну, во-первых, я прекращаю эту чертову химиотерапию. Лекарство хуже, чем гребаная болезнь, и оно меня не лечит. Так что я проведу остаток своих дней на обезболивающих, и меня не будет тошнить каждые пять минут.’ Он помолчал. ‘ И я сделаю то, что должен был сделать пятьдесят лет назад. Даже если я не могу этого изменить, я могу все исправить. Я ухожу, пойдете вы со мной или нет.’ Он вызывающе посмотрел на них. ‘Ну? Мы не боялись убегать, когда нам было семнадцать. И тогда нам было что терять. Он невесело усмехнулся. ‘Тоже все испортил’. Затем он переориентировался. "Может быть, это наш последний шанс что-нибудь сделать. Что угодно!’ Он выжидающе поднял глаза, переводя взгляд с одного друга на другого.

Холодный ночной воздух на автостоянке стал шоком после душной жары больницы.

Джек глубоко вдохнул. ‘Это безумие, Дэйв’.

Дэйв покачал головой. ‘Не-а. Сбежать из Большого дыма, когда нам было по семнадцать, это было безумием. Это намного хуже’. Он повернул серьезное лицо к своему сообщнику, прежде чем широкая улыбка стерла с него годы.

Джек сказал: ‘Нам понадобится транспорт. И кто-нибудь, чтобы вести машину. Мне все еще не разрешают’. Он взглянул на Дэйва.

"Да, я знаю. И мне нельзя доверять".

Небо над ними было сверкающим черным бархатом, огромная луна всходила над колледжем Лэнгсайд. Воздух наполнился шумом уличного движения. ‘Дэйв... Я сделаю это, только если ты пообещаешь не пить. По крайней мере, пока все это не закончится.’

Дэйв ухмыльнулся. ‘Нет проблем. Я - человек из стали. Железная сила воли’.

Джек скептически посмотрел на него и вздохнул, затем повернулся, чтобы посмотреть на уродливое черное здание лазарета, возвышающееся над ними. ‘И нам придется придумать какой-нибудь способ вытащить оттуда Мори’.

II

Он долго сидел в темноте. Свет от уличных фонарей на автостоянке падал через его окно длинными расчлененными плитами, которые лежали на полу. Он мало что взял с собой из дома, который делил с Дженни почти тридцать семь лет. Кожаное кресло с откидной спинкой и скамеечка для ног. Двухместный диван, который раскладывается в кровать для гостей, которые так и не пришли. Там был книжный шкаф, полный книг, которые он читал в молодости, когда идеи были свежими и непривычными и целое поколение верило, что они могут изменить мир. Насколько наивными они были?

На стене напротив окна висела акварель Рассела Флинта с автографом. Девушка на пляже в платке и с большой рыболовной сетью на шесте. Чудесный свет на песках, недавно открытых отступающим приливом. Он исходил из дома его родителей, одного из двух, которые были гордостью и радостью его матери. И все же, они, несомненно, могли быть лишь постоянным напоминанием о ее собственных несостоявшихся амбициях?

Большой телевизор с плоским экраном, купленный специально для этой квартиры, тихо кипел в затененном углу, и только красная лампочка режима ожидания выдавала его присутствие. Откидной столик был придвинут к стене у двери в крошечную кухню, которая была немногим больше судомойки.

Это было его пространство. Это были его вещи. Это была его жизнь. Все уменьшилось, чтобы уместиться в пределах этих четырех стен.

Он ненавидел признаваться в этом самому себе. Но он был одинок. Он скучал по Дженни. Хотя она никогда не была любовью всей его жизни, она была единственной, на ком он остановился. И они всегда были друзьями, разделяя вместе необычайно заурядную жизнь. Жизнь, похожую на многие другие, в которой они барахтались в море посредственности, пока не затонули без следа. Что она и сделала девять лет назад, унесенная своим раком.

Он поднялся с кресла и неуклюже подошел к книжному шкафу под окном. Почему все болит в эти дни? Ее фотография стояла в искусно обработанной оловянной рамке, подарок Сьюзен. Он поднял ее и повернул к свету, и ее улыбка наполнила его грустью. Он легонько провел кончиками пальцев по стеклу, как будто, возможно, все еще мог прикоснуться к ней. Но оно под его пальцами было холодным и твердым.

Здесь ей было, возможно, чуть за сорок. Вероятно, она уже тогда красила волосы, но иллюзия молодости была достаточно успешной. Это была фотография, которую он сделал сам, и в ней было что-то такое в любви в ее глазах, что всегда трогало его. И ему стало интересно, понимала ли она когда-нибудь, что он не отвечает ей взаимностью. Не совсем. И все же, что такое любовь? Ибо разве он не был опустошен, потеряв ее?

Он аккуратно поставил рамку на книжный шкаф и повернул часы к свету из окна. Пришло время сказать ей.

Он дважды проверил, что ключи у него в кармане, прежде чем захлопнуть дверь, и как можно тише проскользнул по коридору. Его шаги слабым эхом отражались от стен и стекла лестничной клетки, когда он медленно поднимался на второй этаж. Дверь ее квартиры была в конце коридора, большие окна выходили на школу.

Он тихо постучал и подождал в густой тишине ночи, глубоко дыша, чтобы отдышаться. Он не слышал ее приближения до того, как дверь открылась, и она с тревогой выглянула в коридор. Ее улыбка осветила темноту, когда она увидела его, и дверь открылась шире, чтобы впустить его. Он сразу увидел, что она сделала прическу. Прозрачная шелковая ночная рубашка спадала почти до пола под ее открытым платьем. Он почувствовал запах ее духов и знакомое возбуждение желания. Чувства, которые никогда не уходили. Наряду с необходимостью разделить с кем-то сокращающуюся жизнь.

Она закрыла дверь и выжидающе повернулась к нему лицом. Он обнял ее, привлекая к себе, и почувствовал ее тепло и мягкость. Он на мгновение положил голову ей на плечо, прежде чем поцеловать ее в шею, а затем отступил назад, чтобы посмотреть на нее. Что-то в его глазах или поведении сказало больше, чем он когда-либо мог, и ее улыбка исчезла. Женский инстинкт.

"Что случилось?"

Он собрался с духом. ‘Фиона, я должен уехать на некоторое время’.

И его поразило, что на самом деле это просто повторение истории.

Полвека спустя.

1965

Глава третья

Я

Сейчас трудно вспомнить все те разные вещи, которые объединились вместе, чтобы заставить меня захотеть сбежать. Но переломным моментом стало мое исключение из школы. И, конечно, меня всегда обвиняли в том, что я сбиваю других с пути истинного. Но на самом деле все было не так.

Я родился сразу после войны, принадлежал к тому, что позже назвали поколением ‘бэби-бумеров’. И я вырос в Глазго в пятидесятые и шестидесятые годы, два десятилетия, которые превратились из сепии в психоделику на моих глазах, когда я переходил от детства к юности.

Мы жили в южном пригороде Кларкстона, который когда-то был деревней в округе Иствуд Восточного Ренфрюшира, но уже успел влиться в стремительно разрастающуюся городскую застройку промышленного центра Шотландии. Я помню трамваи и краны на Клайде, когда там еще строили корабли. Я помню почерневшие от дыма многоквартирные дома из песчаника, которые снесли в послевоенные годы, прежде чем открыли пескоструйную обработку, и чудесный красный камень медового цвета, который скрывался под слоем грязи. В квартирах, которые после ремонта все еще живут сегодня, в то время как те, которые они построили взамен, уже давно снесены.

Иногда мне хочется, чтобы я мог схватить этих проектировщиков и архитекторов и свернуть им шею.

Мой отец преподавал английский и математику в школе в Ист-Энде. Он вырос в многоквартирных домах на южной стороне, напротив Куинз-парка. Его отец был уличным художником до Первой мировой войны, но в годы войны вступил в Королевский летный корпус и выучился на фотографа. Где-то у меня до сих пор хранится альбом с его фотографиями, сделанными, когда он лежал вдоль какого-то хлипкого фюзеляжа и наводил неуклюжую камеру на траншеи внизу. Раннее воздушное наблюдение. Траншеи выглядели просто как трещины в засохшей грязи. Трудно поверить, что в них были люди. После войны он открыл собственную фотостудию на Грейт-Вестерн-роуд.

Я полагаю, что мой папа, должно быть, унаследовал свою религию и свою политику от своего отца. Мой отец был атеистом и социалистом в избирательном округе, который тогда был оплотом консерваторов. В результате процесса осмоса, я предполагаю, что я, должно быть, перенял от него и то, и другое.

Моя мать, напротив, была набожной прихожанкой Шотландской церкви. И хотя она никогда не признавалась в этом, я всегда подозревала, что она тайная тори. Ее любимой газетой была шотландская Daily Express , так что, я полагаю, этого следовало ожидать.

Хотя мне всегда было жаль свою маму. У нее был удивительный талант к рисованию. Но ее отец отказался отдать ее в художественную школу, несмотря на страстные просьбы ее учителя рисования. В те дни для женщины просто не было принято делать карьеру в искусстве.

Поэтому вместо этого она подала заявление о поступлении на государственную службу. На вступительных экзаменах она стала лучшей во всем Глазго. Но, естественно, поскольку она была женщиной, в награду ей дали работу телефонистки. Как будто этого было недостаточно для нее, когда она выходила замуж за моего отца, ей вручили ее записи. Замужним женщинам не разрешалось работать на государственной службе.

Она продолжала рисовать и, конечно, писала замечательные портреты с тенями и акварельные пейзажи. Но с годами все меньше и меньше. Я всегда ощущал в ней ощущение, что жизнь каким-то образом прошла мимо нее. И хотя мой отец многое передал мне, возможно, чувство неудачи было единственной вещью, которую я унаследовал от нее. Если она надеялась на успех опосредованно, через меня, то я, должно быть, был источником дальнейшего разочарования.

В 1965 году, конечно, ни о чем подобном не было и намека. Я просто исследовал свои таланты и, как и мои современники, был охвачен морем перемен, захлестнувшим всю страну. И музыка была тем, что двигало этим, как луна и приливы. The Stones, the Beatles, the Who, the Kinks. Захватывающая, жестокая, романтическая, новаторская музыка, которая будоражила воображение и делала все возможным.

Все пережитки войны тоже были сметены ею. Нормирование, национальная служба (хотя по ту сторону Атлантики все еще действовал призыв), скучная старая программа BBC Light, короткие волосы, воротнички и галстуки. В Северном море были пираты, игравшие рок-н-ролл. Любой, у кого была хоть капля музыкального таланта, хотел взять гитару и играть.

Я отчаянно хотел быть в группе. Подняться на сцену, играть на гитаре и петь о любви и потере, и об этом мире, который двигался у меня под ногами. В моей голове все время звучала музыка, и прошло совсем немного времени, прежде чем я нашел единомышленников и таланты среди своих сверстников.

Но я не всегда был влюблен в музыку. Когда мне было шесть, родители отправили меня на уроки игры на фортепиано, которые вела старая дева по имени мисс Хейл, жившая в полуподвальном доме недалеко от Тинкерс Филд, всего в пяти минутах езды от нашего дома. Я ненавидел это. Я помню, как сидела в ее полутемной гостиной, играя гаммы на вертикальном пианино, а с противоположной стороны улицы доносились крики детей, качающихся на качелях. C, D, E, F. А теперь хроматика. И если я совершал ошибку, по моим костяшкам пальцев стучали двенадцатидюймовой линейкой, даже когда я все еще играл.

Я там долго не продержался.

Затем меня отправили в музыкальную школу Оммера на Диксон-авеню, до которой было добрых двадцать пять минут езды на автобусе до города. Таково было решение моих родителей, что я должен играть. Я провел четыре года, путешествуя туда и обратно каждый вторник вечером на уроки. В темноте, в любую погоду и в одиночку. В наши дни детям никогда бы не позволили этого делать. Я очень отчетливо помню, как однажды зимним вечером сидел в кафе на Виктория-роуд в ожидании автобуса домой, пил американское мороженое со сливочной содой и смотрел мистера Магу по черно-белому телевизору, установленному высоко на стене. Мужчина сел рядом со мной, и когда я сказала ему, что моего автобуса некоторое время не будет, он предложил подвезти меня домой. Но я была хорошо предупреждена. Итак, я сказал владельцу кафе é, итальянскому джентльмену, который в недвусмысленных выражениях сообщил мужчине, что он должен бросить свой крюк. И тот итальянец стоял у дверей своего кафе é и смотрел, как я сажусь в автобус в тот вечер, и с тех пор каждую ночь вторника.

Но годы занятий теорией по утрам в субботу, практики в холодных комнатах зимой или теплыми летними ночами, когда другие дети на улице играли в лапту, в конце концов взяли свое. Я ненавидел музыку, я сказал своим родителям. Я бросал уроки и никогда не возвращался.

Затем появились the Beatles. Я помню тот первый хитовый сингл. ‘Love Me Do’. В октябре 1962 года он занял 17-ю строчку в чарте, и это изменило мою жизнь. Я могу только представить ужас моих родителей, когда через шесть месяцев после того, как я бросил пианино, я продал свой килт и тренировочный комплект, чтобы купить гитару, и играл на ней до крови на пальцах.

И удивительно, как схожие умы тянутся друг к другу. К середине 1963 года я играл в группе. Мы все учились в одной средней школе, и нам было всего пятнадцать лет. Пара мальчиков, которых я знал с начальной школы, совершенно не подозревавших об их музыкальных талантах. Остальные были друзьями Мори.

Мори был одним из этих двух друзей детства. Люк Шарп был другим (я знаю! Я не знаю, о чем думали его родители).

Они вряд ли могли происходить из более разных слоев общества. Отец Мори был успешным бизнесменом. Его прадедушка прибыл в Глазго на рубеже веков на волне еврейской иммиграции с континента. Его семья поселилась в Горбалсе, основав процветающий бизнес по торговле тряпьем, и в течение двух поколений прошла путь от беготни босиком по улице до покупки отдельного дома в богатом южном пригороде Уильямвуд.

Родители Люка были Свидетелями Иеговы, и когда я сейчас вспоминаю об этом, мне кажется чудом, что он вообще смог присоединиться к группе. Он был одним из тех людей, которые наделены необыкновенным музыкальным слухом. Он мог один раз прослушать что угодно, а потом просто сесть за пианино и сыграть это. Его отправили на уроки игры на фортепиано, чтобы он мог играть песни о Царстве, которые пели Свидетели Иеговы на своих собраниях. Хотя, по правде говоря, ему не нужны были уроки. И когда он не играл или не практиковался, большинство вечеров и выходных его родители таскали за дверь. Мне предстояло узнать кое-что, что он ненавидел с удвоенной силой.

Только в школе он мог играть музыку, которая ему нравилась. И он завладел музыкальным отделом, играя джаз и блюз, и поразил главу музыкального отдела тем, что смог исполнить некоторые из самых сложных фуг Баха на слух.

Также стоит упомянуть, что Люку было немного не до гения. Он был лучшим в своем классе три года подряд и, заверши он свой последний год, наверняка стал бы Дуксом. Сегодня они, вероятно, заявили бы, что он страдал аутизмом.

Я впервые услышал, как он играет однажды в обеденный перерыв. Произведение Скотта Джоплина в стиле рэгтайм. Я никогда не слышал ничего подобного. Удивительный ритм левой руки, перемежающийся сложной, дребезжащей мелодией правой руки. Это привело меня по коридору в комнату для репетиций в конце, где он сидел и играл. Я смотрела, загипнотизированная его пальцами, танцующими по клавишам. Когда он закончил, он испуганно обернулся и увидел меня, стоящую в дверном проеме.

"Я никогда не знал, что ты играешь на пианино", - сказал я.

Он улыбнулся. ‘Ты никогда не была в Зале Царства.’

Тогда я понятия не имел, что он имел в виду, но, поддавшись импульсу, спросил: ‘Хочешь быть в группе?’

Я слышал, говорят, что лицо может светиться. Что ж, Люк определенно сиял.

"Да’. Он не колебался. Затем: "Во что ты играешь?"

"Гитара".

- Спеть?

Я скорчил гримасу. ‘ Не очень хорошо.’

Он засмеялся. ‘ Я тоже. Почему бы нам не спросить Мори?’

"Мори? Мори Коэн?’ Я не мог поверить, что он имел в виду пухлого еврейского мальчика, который был в нашем классе все начальные классы.

"У него потрясающий голос", - сказал Люк. "Он только что прошел прослушивание в шотландскую оперу, и они хотят, чтобы он тренировался у них".

"Тогда он не захочет петь с нами".

"Он мог бы. Его родители не разрешают ему заниматься шотландской оперой. Они думают, что это отвлечет его от учебы. И у них есть планы на него, ты знаешь?"

Мори чуть не откусил нам руки, когда мы попросили его. И в любом случае, его гораздо больше интересовало пение в стиле поп, чем в опере. Он думал, что его родители были бы более склонны потакать ему, если бы рассматривали это как хобби, а не как карьерный путь. И в конце концов, именно его отец купил большую часть нашего оборудования.

Наша первая репетиция была запланирована через неделю в одной из репетиционных комнат музыкального факультета после школы. Я играл на акустической гитаре, Люк - на фортепиано, а Мори - на вокале. У нас был список песен, которые мы разучивали. Мори записал все слова в блокнот. Но он появился с мальчиком, которого я не знал, хотя видел его на игровой площадке и в коридорах. Парень из нижнего района Торнлибанка. Он был довольно высоким и симпатичным, с копной вьющихся каштановых волос.

"Это Дэйв Джексон", - сказал Мори. ‘Хороший гитарист, но он хочет играть на басу’. Он повернулся к мальчику, который застенчиво стоял, сжимая гитару в мягком футляре для переноски. ‘Скажи им почему, Дэйв’. Он ухмыльнулся. "Продолжай".

Дэйв выглядел смущенным. Он сказал: "Я где-то читал, что именно низкие частоты бас-гитары заставляют девушек кричать’.

Мы все разразились смехом.

За исключением Люка, который сказал: ‘Ну, нет, вполне возможно, что скорость и давление низкой частоты могли бы оказать такой эффект. Хотя частоту имеет не звук, а способ его создания. Звук — это волна давления в воздухе ...’

И мы все бросали в него вещи. Тряпка для вытирания пыли, кусочки мела, блокнот Мори.

Наш смех был прерван появлением симпатичного парня с густыми темными волосами, которые падали ему на лоб, как будто он сам был битлом. Даже по его школьной форме было видно, что он крепко сложен. И с первого взгляда становилось ясно, что он из тех парней, за которыми девочки будут бегать повсюду, как маленькие щеночки. Он держал в руках бас-барабан и поставил его посреди комнаты.

"У меня есть малый барабан, хай-хэт, подставки и педали в конце коридора, если хочешь подойти и помочь мне".

Я его совсем не знал. Но Мори сказал: ‘Это Джефф’.

Джефф, как выяснилось, никогда в жизни не играл на барабанах, но позаимствовал базовый комплект, чтобы быть в группе с Мори. Джефф пришел из другой начальной школы, но еврейская община Саут-Сайда была небольшой, и оказалось, что они с Мори были лучшими друзьями все детство, вместе ходили в синагогу и даже праздновали бар-мицву вместе.

После того, как он разобрался, как собрать все части ударной установки skeleton вместе, Джефф сел и поколотил по ней, пока мы стояли и смотрели. Впечатляет для первого раза.

Закончив, он посмотрел на нас сияющими глазами. ‘Мой папа говорит, что если я буду хоть немного хорош, он купит мне набор’.

И вот в тот день у нас была наша первая репетиция. ‘Большие девочки не плачут’ четыре сезона; ‘плакать в дождь по Эверли Бразерс; Дель Шеннона-Эй маленькая девочка’; ‘Вернуть отправителю’ Элвиса Пресли; и еще целая куча песен Битлз , пожалуйста, пожалуйста, мне альбом, который был выпущен в марте того же года.

Хотел бы я, чтобы у меня была запись той первой сессии, чтобы услышать, как мы звучали. Должно быть, мы были довольно ужасны. Но в то время нам казалось, что это здорово. Я был Джоном Ленноном, а Мори определенно воображал себя Элвисом. Мы очень быстро обнаружили, что не обязательно обладать великолепным голосом, чтобы петь гармонии, и с того самого первого дня мы зарекомендовали себя как вокальная группа больше, чем что-либо другое. Прозорливость, я полагаю, но наши голоса просто слились.

Что касается Джеффа, нам приходилось постоянно уговаривать его играть тише. Пустая трата времени, как мы обнаружили в течение следующих полутора лет, поскольку он регулярно ломал барабанные палочки. Но к концу той первой практики он решил, что будет барабанщиком. И полный комплект не заставил себя долго ждать.

II

В течение восемнадцати месяцев мы были полностью наэлектризованы, с индивидуальными усилителями и акустической системой, и исполняли много танцевального материала Tamla Motown. У меня был Fender, а Дэйв играл на басу для скрипки H öfner, совсем как у Маккартни. Музыкальный отдел одолжил Люку их орган Farfisa. Мы выступали на танцах по всему городу и завоевали репутацию лучшей группы в Саут-Сайде. Мы назвали себя The Shuffle в честь песни Bob & Earl ‘Harlem Shuffle’.

Тогда я понятия не имел, что 1965 год станет нашим эпохальным годом, хотя и не в хорошем смысле.

Это был год, который начался со смерти Уинстона Черчилля в январе. Я должен признаться, что его кончина очень мало значила для меня, но, пережив войну, мои мама и папа были прикованы к его похоронам по телевизору. Моя мама была в слезах. ‘Вы не представляете, что значили для нас эти речи в 1940 году, - сказала она, - когда мы почти ожидали, что в любой момент увидим немецкие танки, катящиеся по нашей улице’.

И она была права. Тогда я понятия не имел. Только слушая этот голос в последующие годы и слыша твердую решимость, что мы будем сражаться с ними на пляжах, я понял, насколько влиятельными, должно быть, были те речи.

Но я был занят другими вещами. В прошлом месяце вышел альбом Beatles for Sale. Мы знали, что весной должен был выйти новый сингл, и ходили слухи, что они снимают еще один фильм.

И в феврале я встретил девушку, на которой женился пять лет спустя.

Был субботний день, и мы готовились к танцам в тот вечер в теннисном клубе Кларкстона. Джефф прошел через череду подружек, привлеченных его внешностью и совершенно бессознательным остроумием. Но они никогда не длились долго, как только узнали его получше. До Вероники.

Вероника была высокой, стильно выглядящей девушкой с длинными прямыми темными волосами и ногами в сапогах до колен и мини-юбке, которые просто притягивали взгляд. И удерживали его. Было ясно, что она увидела в Джеффе что-то, чего не видели другие девушки, но что поразило остальных из нас, так это то, как она доминировала над ним. Джефф был беспечным, простым парнем, но в нем была черта упрямства, похожая на мраморный гнейс. С Вероникой, однако, он был чистой воды шпаклевкой. Она лепила его так, как хотела, и он повсюду ходил за ней, как маленькая комнатная собачонка, которую она из него сделала. Она тоже была умнее его. Когда Джефф заставлял нас смеяться, он редко понимал почему. Вероника заставляла нас смеяться, потому что она была умной и знала, как.

В тот день она привела на репетицию подругу. Дженни Макфарлейн. В ту минуту, когда я увидел ее, я понял, что хочу, чтобы она была моей девушкой. В свое время я встречался со многими девчонками, подростковыми шалостями в затемненных кинотеатрах или на заднем сиденье фургона после концерта. Но ни от кого так не учащался мой пульс, как от Дженни Макфарлейн. Она была симпатичной девушкой. Petite. С коротко остриженными темными волосами, в джинсах, ботинках и куртке, которые она купила в магазине Army & Navy. Почти буч, за исключением того, что в ней не было ничего даже отдаленно мужского. У нее были полные, рубиновые губы, которые не нуждались в помаде, и лишь намек на коричневые тени для век на веках над поразительно голубыми глазами.

Я бы усадил ее прямо там и тогда, взял свою гитару и сыграл ей ‘Я только что видел лицо’. За исключением того, что она была выпущена только позже в том же году. Но я мог бы написать это сам, специально для нее.

Вместо этого я провел большую часть дня, болтая с ней. К раздражению остальной группы, которая хотела продолжить репетиции. Но я уже был безнадежен. И она была в восторге от того, что гитарист The Shuffle был так явно одурманен ею.

В тот вечер она стояла перед сценой и просто наблюдала за мной на протяжении всего концерта. Что касается меня, то я не мог оторвать от нее глаз и не мог стереть улыбку со своего лица. Я мог бы вынести любое количество такого рода обожания.

На перемене мы все собрались в задней комнате и пили запрещенное пиво, а я сидел на полу рядом с Дженни, не обращая внимания на ворчание группы о том, что я недостаточно сосредоточен, и наслаждался теплом ее тела рядом со мной.

Мы были на середине второго сета, когда первый кирпич влетел в окно. Крики перекрыли звуки музыки, и волна тел отхлынула от передней части зала. Мы прекратили играть и услышали, как кто-то крикнул: ‘Это Камби!’

В шестидесятых у Глазго была устрашающая репутация из-за банд и бандитских разборок. Были банды с такими названиями, как "Щипцы" и "Банди", "Мультяшки", "Той" и "КОДИ", что было аббревиатурой от "Давай, умри молодым". Я помню, как однажды увидел граффити на стене: Даже глухие слышали о Банди. В богатых пригородах тоже были свои банды. И у нас был наш собственный Басби Камби.

Мы все бросились отдернуть занавески и выглянуть наружу. И вот они были там, их было двадцать или больше, они бесновались на нетронутой траве боулинг-грин, кромсая ее ухоженную поверхность топорами и ножами, швыряя камни и кирпичи в здание клуба. Леденящие кровь крики и смех наполнили воздух.

Организаторы танцев выключили свет и заперли двери, что показалось мне безумием. Если бы Камби подожгли это место, мы все оказались бы в ловушке внутри. Я пробился сквозь толпу, чтобы найти Дженни и обнять ее, защищая. Я чувствовал, как она дрожит рядом со мной.

"Не волнуйся", - сказал я ей. "Копы будут здесь с минуты на минуту".

Но все, что она сказала, было: ‘Я собираюсь опоздать’.

На самом деле прошло почти пятнадцать минут, прежде чем мы услышали сирены, и мальчики на лужайке для боулинга растаяли, темные облака теней растворились в ночи.

После этого всем не хотелось уезжать, включая Дженни. Она сказала мне, что боялась идти домой одна. И еще больше боялась того, что скажет ее отец, когда она туда доберется. Поэтому я оставил мальчиков собирать вещи и сказал ей, что провожу ее домой.

Она жила в Стамперленде, который находился чуть более чем в миле отсюда, и мы отправились в путь в темноте, настороженно поглядывая на пустые улицы вокруг нас, на асфальте в прерывистом лунном свете искрился иней. Через Кларкстон-Толл и через железнодорожный мост, где, как я помнил, фургон с мороженым однажды проломил шлагбаум и съехал с насыпи на линию. Несколько дней после этого мы рылись в мусоре в поисках сладостей.

Дорога здесь была лучше освещена, но вокруг было мало машин, и никто не ходил пешком. Я обнял ее, наше дыхание вместе вырывалось в морозный ночной воздух, и спросил ее, в какую школу она ходила. Я был поражен, узнав, что мы оба ходили в среднюю школу Иствуда.

"Удивительно, что я никогда не видел тебя раньше", - сказал я. "Я бы запомнил, если бы видел".

Она застенчиво улыбнулась. ‘Ну, я тебя видела. Часто. Множество раз проходила мимо тебя в коридоре, но ты никогда не замечал’.

"Ну, теперь я это сделаю".

"Конечно, я отстаю от тебя на год".

Что означало, что ей было всего шестнадцать. Она выглядела старше. Но я думаю, что девочки в этом возрасте в любом случае старше мальчиков. Умственно. Так что, возможно, разница в возрасте отчасти сравняла нас.

Мы приближались к повороту дороги у церкви Стамперленд, когда увидели их. Пять или шесть мальчиков направлялись в нашу сторону, их коллективное дыхание зловеще сгущалось над их головами, как штормовое предупреждение. Между нами все еще оставалось пара сотен ярдов, поэтому я взял Дженни за руку и небрежно повел ее через дорогу. Поле для гольфа Williamwood мрачно виднелось во тьме за забором. Мальчики перешли на ту же сторону, и расстояние между нами сократилось. Я мог слышать их голоса. Ругань и смех. Они казались пьяными. Рука Дженни крепче сжала мою.

"Пошли", - сказал я и снова повел ее через дорогу.

Группа снова перешла на нашу сторону. Я начал паниковать, когда оглянулся и увидел последний красный автобус из Мирнскирка, идущий со стороны Кларкстона и направляющийся в город по другой стороне дороги. Маяки Belisha отбрасывали свой оранжевый свет на нарисованные полосы перехода "зебра" у магазинов на углу. Таща Дженни за собой, я выбежал через нее перед автобусом. Я услышал ночью визг тормозов и крики мальчишек всего в двадцати ярдах от меня.

Мы обежали автобус с дальней стороны, вне поля зрения молодежи, и запрыгнули на борт, когда он снова начал набирать скорость, подтянувшись и забравшись на платформу у шеста. Я слышал, как кондуктор кричал: ‘Эй! Вы не можете сесть в автобус, пока он движется’. Но мне было все равно.

Мальчики снова появились в поле зрения, когда мы проезжали мимо них, выбегая на середину дороги. Они прекратили погоню почти сразу, как она началась, поняв, что им нас никогда не догнать. Я помахал им двумя пальцами с безопасной платформы и крикнул: ‘Пошли вы!’

А потом автобус внезапно начал замедлять ход, и мое сердце забилось быстрее.

Дженни свесилась с платформы, чтобы посмотреть, почему мы останавливаемся. ‘Дорожные работы’, - сказала она. ‘Дорога сокращена до одной полосы’.

"Дерьмо!"

Банда поняла в тот же момент, что и мы, что автобус собирается остановиться, и они побежали по дороге к нам.

"Давай!’ Я схватил Дженни за руку, вытаскивая ее из автобуса, и мы перебежали улицу на Рэндольф Драйв, кубарем скатились с холма, размахивая руками, пытаясь сохранить равновесие на покрытом инеем тротуаре и при этом сохранить скорость. Я знал, что они преследуют нас, но я не осмеливался даже оглянуться. Этого было достаточно, чтобы услышать угрозу в их голосах, звенящих в ночи. Но у нас не было никакого способа убежать от них.

Мы повернули за поворот дороги, и Дженни ахнула: ‘Сюда!’ Она толкнула деревянную калитку в высокой стене, которая тянулась вдоль всей улицы, и мы нырнули в густо затененный листвой сад, который простирался почти у нас под ногами к дому на улице внизу.

Я захлопнула калитку, и мы двинулись через сад, следуя по заросшей сорняками дорожке, которая петляла между заросшими цветочными клумбами. И там мы укрылись за длинной лавровой изгородью, покрытой инеем.

В мимолетных проблесках лунного света я мог видеть, что сады всех домов под нами круто поднимались к обнесенной стеной стороне Рэндольф Драйв, и что в каждом была калитка, ведущая на улицу. Наши преследователи, когда выйдут из-за поворота и увидят пустую улицу, поймут, что мы зашли в один из садов. Но не в какой именно.

Мы затаили дыхание и слушали, как шаги преследователей прекратились и задыхающиеся голоса совещались. Ворчливые голоса раздавались в знак несогласия. Должны ли они продолжать погоню или сдаться? И что они собирались делать, если бы не сделали? Обыскать каждый сад?

Я обернулся и обнаружил, что Дженни смотрит на меня, и, к моему изумлению, она боролась с улыбкой. Что вызвало улыбку на моем лице. И привело к тому, что мы оба попытались подавить внезапное желание рассмеяться. Руки прикрывают наши рты. Нервы, я полагаю.

В любом случае, решением Cumbie boys было сдаться. Но их прощальный выстрел стер улыбку с моего лица.

В темноте раздался повышенный голос, уродливый по своему тембру и намерению. ‘Мы знаем, кто ты, умный ублюдок. Ты, блядь, дейд!’

Полагаю, сама по себе достаточная причина, чтобы уехать из города, хотя это произойдет не раньше, чем через шесть недель или около того.

Когда голоса парней из банды затихли в ночи, Дженни повернулась ко мне и удивила меня, коснувшись моего лица нежными пальцами. И, поддавшись импульсу, я поцеловал ее. Всего лишь краткий, сладкий поцелуй в губы, но он что-то укрепил между нами.

Затем мы спустились в темноте через сад, обошли бунгало сбоку на уровне улицы и вышли через главные ворота на Нетервейл-авеню. Прошло еще десять минут, прежде чем я отвез Дженни домой. Или почти. Мы встретили ее отца, шагающего по улице в пальто и шляпе, намеревающегося пройти пешком весь путь до Кларкстона, если понадобится, чтобы найти свою маленькую девочку.

"Мой папа", - прошептала она, когда мы впервые увидели, что он приближается, и я быстро отпустил ее руку.

Его лицо выглядело так, словно было высечено изо льда прямо из глубокой заморозки. Он сердито посмотрел на меня и взял Дженни за руку.

"Танцы сорвала банда, и Джек привез меня домой", - сказала она.

Но он не казался благодарным. ‘Танцев больше не будет", - сказал он. Его взгляд снова упал на меня. ‘И Джека ты тоже больше не увидишь’.

То, как он произнес мое имя, было почти так, будто он выплюнул неприятный привкус изо рта. Он повернулся и потащил ее за собой обратно по улице. Она бросила извиняющийся взгляд через плечо, и я устало повернулся, чтобы совершить опасное путешествие домой, придерживаясь темных боковых улиц и прячась в садах, если я кого-нибудь увижу или услышу голоса. Я бы не пережил второй встречи с Басби Камби.

III

Почему-то нет ничего более желанного, чем запретный плод. Он всегда намного слаще на вкус. И так мы с Дженни стали тайно неразлучны. То есть в тайне от ее родителей. Она приходила на все наши концерты, или, по крайней мере, на те, с которых она могла вернуться домой в назначенное ее отцом время.

Когда группа не играла, мы ходили в кино, обычно в "Толедо" в Мьюиренде, дворец в псевдомуррийском стиле в пригородном центре индустриального Глазго. Его там больше нет. Снесен, за исключением мавританского фасада, и превращен в жилые дома. Мы посмотрели фильм Клиффа Ричарда "Летние каникулы", и, возможно, это что-то еще, что натолкнуло меня на мысль о побеге в моей голове. Затем фильм Джона Уэйна "Хатари" . Я был почти рад, что это было так плохо. Это был хороший повод провести большую часть времени, обнимаясь в заднем ряду.

Думаю, тогда мы оба были еще девственницами, хотя я отчаянно хотел исправить эту ситуацию как можно скорее. Но мне не были рады в доме Дженни, и не было никаких шансов, что это произойдет в моем. У меня не было машины, и сидеть в фургоне группы было не очень привлекательной перспективой, особенно холодной зимней ночью. И, кроме того, я не был уверен, как далеко зайдет Дженни, и я не был достаточно уверен, чтобы настаивать на этом. До ночи школьных танцев.

На тот вечер было забронировано выступление The Shuffle, и это было волнующе для нас — впервые мы играли на школьных танцах перед аудиторией наших сверстников. Зал был огромным. Используется для собраний и игр в помещении, а также школьных спектаклей, регулярно проводимых особенно активным драматическим кружком. И, конечно, школьные танцы, которые обычно были старомодными мероприятиями с ‘Лихим белым сержантом’ и ‘Каплями бренди’.

Джефф к тому времени уже бросил школу. Провалив все оценки, кроме одной "О", он уволился в конце четвертого курса и устроился продавцом-стажером автомобилей в "Андерсонс" в Ньютон-Мирнсе, большом дилерском центре Rootes, расположенном на юго-западном углу Мирнс-Кросс. Это был Джефф, владелец фургона группы, потрепанного старого грузовика, который возил нас на все наши концерты. В качестве компенсации он не возился с оборудованием, а до и после бронирования сидел в передней части фургона и курил, пока мы загружали и разгружали.

Остальные из нас вернулись на пятый курс, чтобы сдать экзамены, но тот факт, что Джефф был там, работал, заставлял его казаться старше нас, более зрелым. Хотя ничто не могло быть дальше от истины.

Но Джеффу нравилось возвращаться в школу. Командовать нами. Мы были всего лишь школьниками, и он напускал на себя вид светского превосходства. В те дни мы все курили, за исключением Люка. Номер 6 для нового игрока, маленькие, грубые и дешевые, в сине-белых полосатых упаковках. Но Джефф прибыл той ночью с чем-то немного другим. Травкой. Или марихуаной, если дать ей правильное название. Или дурь, как ее называют в наши дни. Джефф назвал это "травой", потому что так ее называли американские дети. Но это было не так. Это была смола каннабиса. Маленький кусочек, завернутый в серебристую бумагу, темный и острый.

Это был первый раз, когда кто-то из нас пил что-то крепче пива. Перед танцами мы зашли в сараи за школой и собрались кучкой, пока Джефф "варил" смолу в серебристой бумаге, держа ее над пламенем спички. Затем он раскрошил его в немного рассыпчатого табака в папиросной бумаге и скрутил в косячок. В те дни вы много чего слышали о том, как от "риферов" можно сойти с ума, и мы все немного нервничали. Джефф сказал, что часто курил это, и я подумал, что это не особенно хорошая рекомендация.

Люк отказался и с ужасом наблюдал, как остальные из нас передавали косяк по кругу, и за считанные минуты превратились в беспомощных хихикающих идиотов. Я не могу припомнить, чтобы когда-нибудь меня так безнадежно ничто не забавляло.

К счастью, худший эффект прошел к тому времени, как мы вышли на сцену, и мы просто чувствовали себя мягкими и расслабленными.

У нас был сорокапятиминутный перерыв в антракте, и я попросил Джеффа дать мне кусочек смолы. Я хотел покурить с Дженни. И я полагаю, что где-то в глубине моего сознания была мысль, что горшок может привести нас к чему-то большему, чем интенсивные ласки, которым мы предавались до этого.

Снаружи толпилось много детей, поэтому мы пошли в котельную, где, я знал, нас никто не побеспокоит. В те дни у меня было большое меховое пальто, которое мама купила мне в универмаге Коупленда на Соучихолл-стрит. Конечно, это был не настоящий мех, просто какой-то грубый, измельченный полиэстер, который таял, если поджечь его сигаретой. Но она доходила мне до колен, имела большой воротник и была теплой, как ничто другое зимой.

Я положил его на бетонный пол, и мы присели на него на корточки, и я неуклюже проделал весь кулинарный ритуал, а затем умудрился просыпать на подкладку раскрошенную смолу и рассыпавшийся табак.

И в этот момент дверь распахнулась, и на пороге появился уборщик в своей темно-синей униформе, пристально глядя на нас в свете единственной желтой лампочки, освещавшей комнату, и срывая мои планы потерять девственность.

"Что, черт возьми, здесь происходит?"

Мы оба вскочили на ноги.

- Ничего, - сказал я.

Но он понюхал воздух, и на его лице появилось понимающее выражение. ‘Вы, ребята, курили травку, не так ли?’

"Нет, сэр", - честно ответила Дженни.

Он кивнул в сторону моего пальто на полу, на подкладке которого было разбросано содержимое косяка вместе с сигаретной бумагой и кусочком серебристой фольги. ‘Тогда что это?’

- Всего лишь сигарету, - сказал я, наклоняясь, чтобы поднять пальто.

Но резкость в его повышенном голосе остановила меня. ‘Оставь это!’ Он заставил нас отойти назад, когда сам присел, чтобы аккуратно накинуть пальто на себя, чтобы остатки недокуренного косяка оказались внутри. Он снова встал, прижимая пальто к груди. ‘Я знаю вас двоих", - сказал он. ‘Вы услышите об этом утром’. Он ткнул большим пальцем в сторону двери. ‘Вон!’

- А как же мое пальто?

Он бросил на меня опасный взгляд. ‘Ты получишь это обратно завтра, сынок’.

Я мало что помню о второй половине танцев, и я знаю, что в ту ночь я так и не сомкнула глаз. И на следующий день я шла в школу с болезненным чувством в животе. Скучный, холодный день с низким, оловянным небом, моросящим на бесцветный мир.

Вызов в кабинет директора поступил около десяти часов. Я прошла по коридору нижнего этажа на ватных ногах, только чтобы найти бледную Дженни, сидящую в приемной. Я молча села рядом с ней, игнорируя частые любопытные взгляды школьного секретаря, и мы ждали то, что казалось вечностью, но, вероятно, было всего лишь несколькими минутами. Рука Дженни потянулась к моей в промежутке между стульями, невидимая секретарше с глазами-буравчиками. И когда она нашла ее, то легонько сжала. Я почувствовала почти отключающую волну благодарности и привязанности за этот крошечный жест поддержки, и это придало мне сил встретить грядущие мрачные моменты.

И они пришли.

Дверь в комнату директора открылась, и он на мгновение остановился, свирепо глядя на нас. Это был коренастый мужчина с редеющими седыми волосами, зачесанными назад на широком черепе. У него были седые подстриженные усы, почти гитлеровские, и он был одет в серый твидовый костюм. На самом деле, все в нем было серым, даже цвет лица и бесцветные, выцветшие глаза. Единственным исключением был никотин, испачкавший пальцы его правой руки. Все в школе, как учителя, так и ученики, знали его просто как Вилли.

Он мотнул головой в сторону своей комнаты. ‘Сюда. Вы оба’. Он закрыл за нами дверь и оставил нас стоять, когда подошел к своему столу. Он повернулся, держа в руках белый конверт. ‘Полагаю, если бы я передал это полиции, они обнаружили бы, что в нем содержатся крупинки запрещенного наркотика класса В, называемого каннабисом". Он посмотрел на меня. ‘Собранные с подкладки твоего пальто, Маккей. Очень серьезное преступление, хранение марихуаны.’

"Это была полностью моя вина, сэр. Дженни понятия не имела, что было в сигарете".

Его глаза метнулись к ней и обратно. ‘Это правда, Маккей?’

"Да, сэр. Это была моя идея".

- Не уверен, что верю тебе, Сынок. Он перевел взгляд обратно на Дженни и глубоко вздохнул. ‘С другой стороны, у мисс Макфарлейн образцовый послужной список. Способная в учебе. Предназначенная для университета. Было бы стыдно испортить ее будущее из-за минутной глупости’. Ответный взгляд на меня. ‘И неверное суждение в выборе бойфренда’. Он снова повернулся к Дженни. ‘ Так что вы можете идти, юная леди. Но я хочу, чтобы утром ты вернулся сюда с письмом от твоего отца, в котором объясняются обстоятельства, при которых тебя нашли в котельной с Джеком Маккеем.

Я взглянул на Дженни и увидел, что она приобрела призрачный оттенок бледности.

"Уходи!"

Когда она повернулась, то на мгновение поймала мой взгляд, а затем исчезла, оставив меня стоять лицом к лицу с Вилли в одиночестве. Если он собирался нанести мне удар, я был полон решимости отказаться от этого. Он наклонил голову, и легкая улыбка скользнула по его губам. ‘Джек Маккей. Джек-Парень. Ты о необъяснимых пропусках и плохих результатах экзамена. Ты в большом пальто и с длинными волосами, гитарист в дрянной поп-группе. Подающий такой плохой пример всей школе. Ты думаешь, я не видел тебя в коридоре, сынок? Выделываешь свою петушиную походку. Что ж, на этот раз ты поднял ее по-королевски, парень.- Он сделал паузу, чтобы дать этому на мгновение осмыслиться. Затем он помахал передо мной конвертом. ‘Если бы я сообщил об этом в полицию, это было бы пятном на всю твою оставшуюся жизнь’. Он бросил конверт на стол. ‘Так что будь благодарен, что я не такой мстительный’. Он позволил этому повисеть в воздухе очень долгое мгновение. ‘Ты можешь что-нибудь сказать в свое оправдание?’

Я пожал плечами. ‘Я не думал, что у меня такие длинные волосы, сэр’.

Я увидела, как выражение его лица застыло, словно застывший бетон. Он прошел через свою комнату к вешалке, где я впервые заметила свое пальто, висящее на вешалке. Он схватил его и швырнул в меня. ‘Забирай свое большое меховое пальто и свои длинные волосы и иди домой, Маккей. И не возвращайся. Никогда’.

Я нашел Люка в художественном отделе. Он сидел на табурете за одной из высоких деревянных скамеек и читал последний номер журнала Mad. Место было пустынным. Он поднял глаза и приподнял бровь при виде моего большого мехового пальто.

"Вилли сойдет с ума, если увидит тебя в этом", - сказал он.

Но, я полагаю, что-то в моем лице, должно быть, сказало ему, что не все хорошо.

Он нахмурился. - Что случилось? - спросил я.

"Меня только что исключили".

Ему потребовалось мгновение, чтобы понять, что я не шучу. Затем его глаза широко раскрылись. ‘Почему?’

"Долгая история".

"Черт возьми, Джек. Что ты собираешься сказать своим родителям?"

"Я не такая’. За то время, которое потребовалось мне, чтобы дойти от кабинета Вилли до гончарной мастерской, я уже решила, что собираюсь делать. И сообщать родителям новость о том, что меня исключили, не входило в повестку дня. "Я уезжаю в Лондон".

"Что?"

"Мне здесь нечего делать, Люк. С таким же успехом я мог бы пойти и посмотреть, не смогу ли я чего-нибудь добиться в "Большом дыму".

Люк соскользнул со своего табурета и встал, взяв меня за плечи. ‘Ты не совсем ясно мыслишь, чувак’. Он уставился на меня своими большими светло-зелеными глазами, светлые локоны спадали золотыми локонами на нахмуренный лоб.

"Я мыслю так ясно, как никогда раньше", - сказал я. ‘Я ухожу. И я ухожу сегодня вечером".

Он пристально смотрел на меня еще мгновение, и я могла видеть работу его ума за беспокойными глазами.

Затем он сказал: ‘Без меня ты никуда’.

Я был совершенно ошеломлен. ‘Почему? Почему ты хочешь это сделать? Ты самый умный из всех нас.’

Он отвернулся, и я увидел, как он сжал кулаки по бокам.

Потому что я устал ссориться со своими родителями. Ты не представляешь, как это было тяжело, Джек. Преодолевать их неодобрение. Каждая тренировка, каждый концерт - это борьба. Я ухожу из дома в ярости. И когда я возвращаюсь, я никогда не знаю, впустят меня или нет.

Я удивленно посмотрела на него. ‘Почему ты не сказал? Почему ты не сказал нам?’

Он обернулся, глаза его были полны ярости. ‘По той же причине, по которой я никому не рассказывал о страданиях всех тех лет, когда я был представлен незнакомцам на пороге, чтобы они не захлопнули дверь перед носом моих родителей. По вечерам и выходным, гуляющий по улицам в любую погоду, подвергающийся насмешкам или оскорблениям, иногда физическому насилию. Все во имя Иеговы. Сжимаю в руках свою маленькую Библию и улыбаюсь тем бедным людям, которые еще не увидели свет. Нет смысла кому-либо рассказывать, Джек. Потому что, что бы я ни сказал или ни сделал, это ничего не изменит.’

Неожиданный всплеск эмоций, казалось, внезапно истощил его, и я увидел, как поникли его плечи и появилась боль в глазах, прежде чем он собрался с духом и снова выпрямился в полный рост.

"Так что, если ты действительно уходишь. Если ты действительно уходишь. Тогда я иду с тобой".

IV

То, что зародилось как зерно идеи в моей голове, когда я совершал ту долгую, унылую прогулку по коридору и поднялся по лестнице в художественный отдел, начало приобретать самостоятельный импульс. И когда мы встретились с Мори и Дэйвом во время ланча, это стало как снежный ком.

Они молча слушали меня и Люка с широко раскрытыми глазами, пока мы рассказывали им, что именно мы намеревались сделать и почему.

Затем Мори спросил: ‘А как насчет группы?’

Я пожал плечами. - А что насчет этого? - спросил я.

"Ну, тебе понадобится вокалист".

Люк сказал: ‘Твои родители убили бы тебя’.

Мои родители все равно убьют меня. Они распланировали за меня всю мою жизнь. Юридическое образование, адвокатская практика. Не имеет значения, что я хочу делать. Я тоже иду.’

Совершенно непроизвольно мы посмотрели на Дэйва.

Широкая ухмылка расплылась по его лицу. ‘Я все еще буду нужен тебе, чтобы заставить девочек кричать’.

И никто не задавался вопросом, почему он мог захотеть сбежать из дома. Мы все видели синяки.

Это было четверо из пяти.

- А как насчет Джеффа? - спросил Люк.‘

И лицо Мори застыло. ‘Я не уйду без него’.

Все новые автомобили у Андерсона хранились в помещении, в большом выставочном зале со стеклянными стенами. Подержанные машины стояли перед входом. Их было два ряда, с большими наклейками с ценами на окнах. Джефф сказал нам, что это была его работа - каждое зимнее утро первым делом начинать каждую из них.

"Действительно учит тебя, как заводить машину", - сказал он. "Любую машину при любой температуре".

Казалось, он гордился своим достижением, и было ясно, что это значило для него больше, чем сдача любого школьного экзамена.

Мы нашли Джеффа на свалке позади мастерских, он проводил инвентаризацию. Он был поражен, увидев нас, затем в изумленном молчании выслушал, когда я рассказал ему, что мы планируем.

‘Итак, что ты думаешь?’ Я спросил его.

"По поводу чего?"

- Идешь с нами, конечно.

Он надолго задумался. - А как насчет Вероники? - спросил я.

Крошечный вздох раздражения застрял у меня в горле. - А как насчет нее? - спросил я.

"Она не пойдет с нами".

"Никто не ожидает, что девочки придут", - сказал Дейв.

Он и Люк были единственными, у кого не было подруг.

"Я оставляю Дженни здесь", - сказал я. И впервые я представил, как это будет.

"Ты не понимаешь", - искренне сказал Джефф. "Со мной и Вероникой все по-другому".

"Послушай", - сказал я, теряя терпение. ‘Ты не обязан приходить. Это твой выбор. Но если ты не пойдешь, то и Мори не пойдет".

Джефф взглянул на Мори. ‘ Правда?’

Мори пожал плечами, теперь уже смущенный. Джефф казался искренне тронутым. Внезапно это стало выбором между Мори и Вероникой. И исход мог быть только один.

"Коммерсант не доберется до Лондона", - сказал он. И сразу же все наши планы, казалось, рассыпались, как песок у нас под ногами. Но Джефф только ухмыльнулся. ‘Это все, для чего я тебе был нужен, не так ли? Мой фургон".

Я немного неловко поерзала. Возможно, в этом было больше, чем крупица правды. Но Джефф не обращал на это внимания.

"Это не проблема. Я могу достать нам что-нибудь получше".

V

Я оставила записку для своих родителей на своей подушке. Сейчас я не могу точно вспомнить, что именно я написала. Что-то глупое, о том, что отправляюсь на поиски славы и богатства, и что им не стоит беспокоиться. Мы все собирались уходить, так что все было бы в порядке. Один в поле не воин.

В этом возрасте вы не думаете, насколько разрушительным было бы обнаружение такой записки для ваших родителей. У вас нет опыта, чтобы поставить себя на их место и представить, как бы вы себя чувствовали. Только со временем и с вашими собственными детьми на вас обрушивается полное осознание. Какими мы были бездумными. Такими безнадежно зацикленными на себе.

Джефф и Мори ждали меня в конце дороги в зеленом фургоне Ford Thames 15cwt. Он выглядел немного меньше, чем Commer, но, за исключением нескольких царапин и ударов, оказался в хорошем состоянии.

"Где ты это взял?’ - Спросил я, забираясь на капот двигателя между ними.

Джефф ухмыльнулся мне из-за руля. ‘Одолжила его. Мурлычет как ребенок, не так ли?’ Он мотнул головой через плечо. ‘Мы с Мори загрузили все снаряжение. И мы поставили старый диван сзади. Все удобства дома’.

- Что сказала Вероника?

Тень пробежала по его лицу, как облако, закрывающее солнце. ‘Даже не спрашивай’.

Мори сказал: ‘Она переживет это. И ты тоже’.

Но Джефф резко повернул голову, и это был первый раз, когда я услышала, как он повысил голос на Мори. ‘Я же говорил тебе! Со мной и Вероникой все по-другому’.

Он переключил передачу на колонке передач, и мы покатили вниз по дороге. У меня едва хватило времени оглянуться на покрытый галькой пригородный полуприцеп, где я провел всю свою жизнь вплоть до этого момента. И мой желудок сжался, когда я подумала о том, что мои родители нашли мое письмо.

Люк ждал нас на Кларкстон-Толл, высокий, томный, симпатичный парень в джинсах и куртке donkey, у его ног лежала сумка. Сначала он бросил его в кузов фургона, а затем забрался следом.

"Где орган?’ Джефф крикнул ему в ответ.

"Это принадлежит школе".

"Ты бы просто позаимствовал это".

- Я думаю, они могли бы назвать это кражей, - парировал Люк, прежде чем захлопнуть дверь.

Джефф взглянул на нас с Мори. ‘ Работяги! ’ одними губами произнес он.

Это было слово, которое он всегда использовал для обозначения "дерьма", прямо с игровой площадки начальной школы. Эвфемизм, из которого он так и не вырос.

Проблема возникла, когда мы подъехали к дому Дейва на Кросслис Драйв. Быстро темнело, и нам не терпелось оказаться подальше на случай, если какие-нибудь из оставленных нами записок будут найдены до нашего ухода. Мы несколько минут сидели у ворот, двигатель нетерпеливо работал на холостом ходу, Джефф нервно постукивал по рулю.

"Безработные!’ - продолжал бормотать он. "Где он, черт возьми?"

Дом в те дни обветшал от многолетнего забвения, как больной зуб в приятной в остальном улыбке. Сад перед домом зарос, а на дорожке гнила старая лодка.

О том, чтобы сигналить, не могло быть и речи, и никто не собирался подходить к двери.

Люк взглянул на часы, и его голос донесся до нас из задней части фургона. ‘Пока не паникуйте, он опаздывает всего на несколько минут’.

"Это земные минуты?’ Сухо спросил Мори.

Затем внезапно входная дверь Дэйва распахнулась, и появился Дэйв, одетый в джинсы, походные ботинки и зеленую непромокаемую армейскую куртку. За спиной у него был рюкзак, набитый бог знает чем, с жестяными кружками, болтающимися на брезентовых завязках. Он захлопнул за собой дверь и помчался по высокой траве лужайки перед домом, чтобы перемахнуть через стену, зацепившись за отставленную ногу и растянувшись на тротуаре.

"Господи!’ Мори выругался себе под нос, и они с Люком выскочили, чтобы поднять Дэйва и запихнуть его в кузов фургона.

Джефф повернул голову через плечо. ‘Это то, что я называю тихим уходом’.

"Уходи! Просто уходи!’ Дэйв закричал на него.

Джефф завел мотор, и мы покатили вниз по улице.

Была последняя остановка, прежде чем мы, наконец, отправились в путь. Мальчики просто хотели уехать, но я настоял. ‘Если мы этого не сделаем, ты мог бы с таким же успехом остановить фургон и выпустить меня прямо сейчас", - сказал я.

Итак, мы сделали крюк. Через Стамперленд.

К тому времени, когда мы подъехали к дому Дженни, уже стемнело и Джефф заглушил двигатель. Я позвонил ей перед тем, как выйти из дома, и услышал ее огорчение, когда рассказал ей о наших планах. Я обещала прийти и попрощаться. Мое сердце ушло в пятки, когда я поспешила вверх по тропинке.

Она, должно быть, наблюдала за мной, потому что дверь открылась прежде, чем я добрался до верхней ступеньки, и она выскользнула в темноту крыльца, закрыв за собой дверь.

- Джек, это безумие! - прошептала она.

Я просто взял ее и держал, чувствуя биение ее сердца и тепло ее тела, и всю неуверенность в моей жизни, поднимающуюся во мне. Но теперь было слишком поздно передумывать.

"Я пришлю за тобой", - сказал я, зная, что этого не сделаю. "Как только мы устроимся и все уладим".

Она высвободилась из моих рук и отступила, глядя на меня. ‘Ты думаешь, я сумасшедшая, Джек? Если ты уйдешь, ты пропал. Я тебя больше никогда не увижу’.

"Не говори так".

‘Почему? Потому что ты не хочешь слышать правду? Потому что ты воплощаешь в жизнь какую-то фантазию и не хочешь знать, какие будут последствия?

Я не знал, что сказать. Я никогда раньше не слышал от нее такой откровенности.

- С нами все будет в порядке, - неубедительно сказала я.

"Нет, вы этого не сделаете. Это будет чертова катастрофа. Вы просто дети. Вы не продумали это до конца".

"Иногда тебе просто нужно что-то делать. Ты можешь все переосмыслить".

"Говорит голос опыта".

Я слышал сарказм в ее голосе.

Откуда-то из глубины дома мы услышали, как ее отец зовет: ‘Кто это?’

"Просто друг", - крикнула она в ответ. Затем она повернулась ко мне, ее голос был похож на шепот в темноте. ‘Позвони мне, Джек, пожалуйста. Первая остановка на дороге. Дай мне знать, что с тобой все в порядке.’

Я снова притянул ее в свои объятия и поцеловал с каким-то страстным отчаянием. Все это было намного сложнее, чем я когда-либо мог себе представить. ‘Я сделаю", - сказал я.

"Обещаю!"

"Я обещаю".

И я исчез.

2015

Глава четвертая

Я

Его автоматическое оружие моталось из стороны в сторону, когда солдат осторожно переступал через обломки разбомбленного здания. Струйки дыма плыли над опустошенным ландшафтом, и Джек мог слышать грохот отдаленной стрельбы и крики людей. Вражеский комбатант внезапно появился в поле зрения из-за разрушенной стены. Солдат отреагировал прежде, чем его противник смог выстрелить в его сторону. Звук выстрела был почти оглушительным, когда очередь пуль из пистолета солдата разнесла его врага на части. Повсюду были куски тела и кровь.

Появился еще один солдат, спускающийся с разрушенного потолка. Джек начал узнавать врага по цвету униформы и форме шлема. Солдат, чью точку зрения он разделял, выстрелил два, три, четыре раза, и другой мужчина отлетел назад, чтобы упасть, истекающий кровью и мертвый, у изрешеченной пулями стены.

"Господи, Рик! Это ужасно".

"Ш-ш-ш". Концентрация Рикки была абсолютной.

Он был босиком в пижаме, присел на краешек дивана в затемненной гостиной и склонился над своим контроллером. Пятидесятидюймовый экран телевизора заполнил поле зрения Джека и Рики и стал миром, который они разделяли. Джек почти чувствовал запах кордита, дыма и отвратительный запах смерти. Шел какой-то подсчет. Счет накапливался. Но Джек больше не мог этого выносить. Он пересек комнату и выключил телевизор.

"Господи Иисусе, дедушка! Что ты делаешь?"

Джек раздвинул шторы, и солнечный свет хлынул внутрь, почти ослепив его внука. ‘Я удивлен, что солнечный свет не обжигает тебя, Рик", - сказал он. ‘Ты уже должен быть в своем гробу’.

Рики бросил свой пульт на диван рядом с собой. ‘Очень смешно’.

"Честно говоря, я действительно не ожидал застать тебя на ногах в это время".

Был почти полдень.

"Я не такой. Я не ложился спать".

- Ты что, всю ночь играл в эту чертову игру?

Рики пожал плечами. - И что? - спросил я.

"Ты провел всю ночь, убивая людей?"

"Нет, я зашел позавтракать с мамой и папой перед их отъездом".

"Ради бога, сынок, ты что, не понимаешь, что делаешь?"

"Что я делаю, дедушка?"

"Ты убиваешь ради забавы".

"Это всего лишь игра".

"Игра, в которой ты убиваешь людей и подсчитываешь счет. Это весело?"

"Это требует мастерства! У меня один из самых высоких зарегистрированных баллов в Интернете. И в любом случае, это ненастоящее".

‘С таким же успехом это могло бы быть. Это полностью снижает чувствительность. Заставляет тебя думать, что убивать других людей нормально. Так как же ты собираешься определить разницу, если когда-нибудь столкнешься с чем-то реальным?"

"Я не сумасшедший, дедушка. Я достаточно умен, чтобы отличать игру от реальности. И, в любом случае, что ты можешь знать об убийстве людей?’ В его голосе было явное презрение к своему деду.

"К счастью, ничего’. Джек вздохнул и сел в одно из кресел. ‘Серьезно, Рик. Ты не можешь так дальше продолжаться. Сидеть и играть в компьютерные игры в темноте. Ты сама это сказала. Ты не сумасшедшая. Ради всего святого, у тебя диплом с отличием по математике и вычислительной технике. Тебе нужно уйти и найти работу.

Рикки презрительно выдохнул сквозь зубы, и Джек начал злиться.

"Значит, ты просто собираешься быть обузой для общества до конца своей жизни?"

Он увидел, как шерсть Рикки встала дыбом.

"Я не из тех, кто выпрашивает пособия. Я никогда в жизни не требовал ни пенни".

"Да, только потому, что твои родители потакают тебе. У большинства людей, получающих пособия, нет выбора в этом вопросе. У них нет дипломов с отличием ни в чем".

"Нет, они просто стесняющиеся работы попрошайки и бездельники. Получают чеки от правительства и отправляются за бесплатными покупками в продовольственный банк".

Джек с отвращением покачал головой. ‘Где ты это услышал? Твой отец?’

Рикки сжал губы и отказался отвечать, что само по себе было ответом на вопрос его дедушки.

‘Ты ничего не знаешь, сынок. Сидишь здесь, в моем доме, со своим большим экраном телевизора и компьютерными играми, испорченный насквозь избалованными родителями, которые забивают тебе голову всякой ерундой. Мне стыдно за свою собственную дочь. Мой отец и его предшественники, должно быть, переворачиваются в могилах.

Пухлое лицо Рикки под черными кудрями покраснело, как свекла. ‘И что ты вообще можешь знать обо всем? Мой папа говорит, что ты потерпел неудачу во всем, что когда-либо делал. Несостоявшийся студент, несостоявшийся музыкант и сорок лет за прилавком в банке. Я полагаю, вы, должно быть, многое узнали о мире по ту сторону стеклянного экрана.’

Иногда слова, сказанные в гневе, причиняют боль, выходящую за рамки реальных намерений, и Рикки просто защищался, Джек знал. Но слова, предназначенные причинить боль, очень часто делают это, потому что они выражают правду, которой избегают условности вежливости. Джек провел жизнь, избегая того, что знал слишком хорошо. Но, тем не менее, было почти невыносимо больно, когда это было брошено ему в лицо его собственным внуком.

Если Рики и испытывал какие-то угрызения совести, он этого не показывал. Вместо этого он стал угрюмым. Возможно, чтобы скрыть свое сожаление.

‘И почему ты продолжаешь называть меня Риком ? Это Рикки !’

Джек всегда называл своего внука Риком. Почему-то так казалось нежнее.

"В любом случае, что ты здесь делаешь? Ты же знаешь, что моих родителей весь день нет дома".

Джеку потребовалось несколько минут, чтобы успокоиться. ‘Я пришел не для того, чтобы повидаться с твоими родителями’.

Легкий намек на хмурость собрался вокруг бровей Рикки. Он взглянул на своего дедушку, но теперь неохотно встречался с ним взглядом.

Джек сказал: "Может быть, ты слышал о том, как я сбежал, когда был ребенком? Я и остальные мальчики из моей группы’.

Рикки вздохнул. ‘Раз или два’. Он взял с соседнего сиденья свой игровой контроллер и притворился, что возится с ним. ‘Вероятно, это единственное интересное занятие, которое ты когда-либо делал в своей жизни’.

"Да, ну, я был на пять лет моложе тебя, когда сделал это. И ты до сих пор не сделал ничего интересного".

Время нанести ответный удар. И насмешка не прошла мимо цели. Он увидел, как губы Рикки побледнели, когда он поджал их. Но мальчик ничего не сказал. Джек позволил тишине повиснуть между ними на некоторое время, подобно пылинкам, взвешенным в солнечном свете, падающем через окно.

Наконец он сказал: ‘Так или иначе, мы делаем это снова’.

Рикки бросил угрюмый взгляд в его сторону. - Что делаешь? - Спросил я.

"Убегает в Лондон. То есть те из нас, кто остался".

Рики забыл о своем недовольстве, и его глаза открылись шире. ‘Сбежал? В твоем возрасте? Зачем ты это сделал?’

Джек пожал плечами. ‘Незаконченное дело, сынок’. Затем он заколебался. ‘Единственное... у нас нет транспорта’.

Внезапно Рики понял, почему его дедушка был там. Он раздраженно выдохнул. ‘Нет!’ - твердо сказал он. ‘Ты не одолжишь мою машину’.

И то, как он так собственнически относился к этому, заставило Джека задуматься, понимает ли он, насколько ему повезло, что у него есть родители, которые не только терпели его летаргию, но и баловали его, купив ему собственные колеса. По общему признанию, не новая машина. Подержанный Nissan Micra. Но, тем не менее, колеса.

"Я не хочу одалживать это".

Что на мгновение выбило ветер из парусов мальчика.

"Я хочу одолжить тебя, чтобы ты поехал на нем для нас".

Глаза Рикки открылись шире. ‘Ты смеешься, верно?’

"Нет, я серьезно. Всего на несколько дней. Максимум на неделю. Мы заплатим вам за бензин".

"Ни за что.’ Долгая пауза. "И в любом случае, мои родители никогда бы мне не позволили".

"Тебе двадцать два года, Рики".

"Ты не знаешь моего отца".

"О, я думаю, что знаю".

"Он бы никогда не позволил мне и за миллион лет. Особенно, если бы это было одолжением тебе".

Джек поджал губы, сдерживая свой гнев.

‘Так что нет смысла даже спрашивать. Он и слышать об этом не хотел.

Это был способ Рики снять с себя личную ответственность.

Джек вздохнул. Он не хотел этого делать. ‘Я думаю, ему было бы еще менее приятно услышать о тех сайтах, которые ты посещаешь, когда они оба спят’.

Рики покраснел до корней волос. ‘Я не понимаю, о чем ты говоришь’.

Джек покачал головой. ‘Послушай, сынок, может, я и стар, но я не сумасшедший. Я работал с компьютерами еще до твоего рождения. И ты не можешь провести почти два года в одном доме с кем-то, не зная, какие сайты они часто посещают. Ты был достаточно осторожен со своими родителями. Но я был просто каким-то глупым старикашкой. Невидимый. Что я мог знать?’ Джек позволил этому осмыслиться. ‘Все эти видео с голыми женщинами с... ну, как бы это поделикатнее выразиться? Кое-что еще?’

Если бы это было возможно, краска Рики стала еще гуще. ‘Я просто занимался серфингом, вот и все!’ - сказал он, но его голос дрожал от смущения и неуверенности, и он неуверенно добавил: ‘Мне было любопытно’.

Джек развел руки перед собой и скорчил гримасу смирения. ‘Я знаю это, Рик. Молодые люди... что ж, им нужно немного изучить, прежде чем они поймут, что именно им подходит. И я не говорю, что это то, что тебе подходит. На самом деле, я здесь вовсе не для того, чтобы судить тебя. Все, что я говорю, это то, что я не уверен, что твой отец отнесся бы к этому с таким пониманием.’ Он немного подождал, прежде чем повернуть нож. ‘Или твоя мать’.

Рикки закрыл глаза. ‘Я не такой! Я имею в виду... Я не такой’.

"Конечно, ты не такой".

Джеку почти стало жаль его. Мальчик страдал клиническим ожирением. Он никогда не переступал порога дома, за исключением пятничных визитов к дедушке днем. Когда он вообще собирался заполучить девушку, которая не была бы сделана из пикселей, независимо от того, было у нее что-то лишнее или нет? Он увидел, как поникли плечи его внука.

"Когда?"

"Сегодня вечером".

Рикки глубоко вздохнул. ‘Мы не скажем моему отцу. Или моей маме. Хорошо? Они только помешают мне сделать это. Мы просто уйдем’.

Джек кивнул. ‘Мы можем оставить им записку на твоей подушке, сынок. И не беспокойся об этом, они обвинят меня. Все всегда так делают’.

II

Вернувшись из магазина медикаментов в Шоулендсе, Джек положил сумку на кровать и начал набивать ее носками и нижним бельем, которых ему хватило бы на неделю. Он прикинул, что у него есть пара дней, чтобы добраться туда, пара дней, чтобы вернуться, и три дня в Лондоне, чтобы сделать то, что должен был сделать Мори.

И все же он не мог избавиться от ощущения, что каким-то образом он собирает вещи в последний раз, и что на самом деле не имеет значения, что он положил в сумку, ему это никогда не понадобится. Все это резко контрастировало с бездумным оптимизмом, с которым он упаковывал свою сумку пятьдесят лет назад, почти с точностью до дня. Тогда будущее простиралось вперед в непредсказуемую даль, полное оптимизма и возможностей. Мысль о том, что у него закончатся носки, никогда даже не приходила ему в голову.

Закончив, он бросил свою сумку у входной двери и побрел обратно в гостиную. Школа через дорогу была закрыта на весь день, ее ученики давно разошлись по домам. Когда он только переехал в эти квартиры, звуки детских игр во время перерывов в занятиях казались музыкой. Но зов сирены юности послужил, в конце концов, только для того, чтобы подчеркнуть, как далеко позади осталось его собственное детство и как близок он был к скалам старости, о которые он неизбежно разбился бы и умер.

Он взял фотографию Дженни и вспомнил, как они попрощались той ночью. И вот он здесь, все эти годы спустя, пускается в то же самое бесплодное путешествие. Который, как он подозревал, мог закончиться плохо. И он вспомнил слова своего старого учителя истории. Единственное, чему мы учимся у истории, это тому, что мы никогда не учимся у истории .

Он поставил рамку с фотографией обратно на книжный шкаф и посмотрел сквозь деревья на лужайки за ним. Он вспомнил день, когда переехал сюда, думая: ‘Этот вид я унесу с собой в могилу’. Что именно к этому все и сузилось. Четыре стены и пейзаж. И он обнаружил, что тогда и сейчас его переполняет почти непреодолимое чувство сожаления — о многом из того, что он сделал, но больше всего о том, чего он не сделал.

Его размышления были прерваны прибытием "Микры" Рикки на автостоянку внизу. Парень развернул машину на три очка, затем взглянул на окно Джека, когда тот сидел на асфальте на холостом ходу. Джек слегка помахал ему рукой и задумался, во что, черт возьми, он втягивает своего внука. Но когда он взял свою трость с подставки в холле и поднял сумку, он подумал, что для него все было бы лучше, чем сидеть в затемненной комнате и играть в компьютерные игры.

А что касается его самого? Какого черта? После шестидесяти семи лет пришло время начать жить.

Он поспешил вниз по лестнице и вышел на автостоянку. Рикки выглядел бледным и нервным за стеклом водительской двери. Джек оглянулся на верхний этаж многоквартирных домов и увидел, что Фиона наблюдает за ним из своего окна.

Но к тому времени, как он бросил свою сумку в багажник и повернулся, чтобы помахать, она исчезла. И пустое пространство, которое она оставила позади себя, казалось достаточно большим, чтобы поглотить его.

Точно так же, как пятьдесят лет назад, они сидели перед домом Дейва с работающим двигателем, Рикки нервно барабанил пальцами по рулю, точно так же, как это делал Джефф. Но через пять минут после назначенного времени от Дейва все еще не было никаких признаков.

Наконец Джек сказал: ‘Выключи ее, сынок. Я думаю, нам лучше пойти и поискать его’.

За прошедшие полвека дом претерпел несколько ремонтов. Сад перед домом был небольшим, но трава была аккуратно подстрижена, а на клумбах росли кусты роз. Сгнившая старая лодка, стоявшая на подъездной дорожке, исчезла, ее заменили на Vauxhall Corsa. Новый гараж, пристроенный сбоку от дома, имел над собой пристройку для спальни.

Когда они приблизились к входной двери, они услышали доносящиеся изнутри гневные голоса. Сама дверь представляла собой сложную конструкцию из кованого железа и стекла, претенциозное украшение для убогого маленького полуподвала, в которое она открывалась.

- Может быть, нам лучше подождать в машине, - нервно прошептал Рики.

Джек бросил на него взгляд. ‘Не такой уж и храбрый без полуавтомата в руках, а?’

Он постучал в дверь, но стук костяшек пальцев по стеклу заглушили крики по другую сторону. Он дернул ручку и толкнул дверь, открывая ее. Когда он влетел в холл, это прервало убогую сцену домашней дисгармонии, которая разворачивалась там.

Невестка Дейва стояла у подножия лестницы, крича двум мужчинам в своей жизни: "Остановитесь!"

Дэйв в свое время был крупным мужчиной, но Донни был еще крупнее. Он сжимал лацканы отцовского пальто огромными кулаками. Дейва почти сбило с ног и ударило о стену. Лицо Донни было в нескольких дюймах от лица его отца, когда он кричал на него, на влажных губах собиралась слюна. Джек мог видеть большой синяк на скуле Дейва, под глазом. Маленький брезентовый рюкзак был прислонен к стене у входной двери.

Это было так, как будто кто-то нажал на кнопку паузы и заморозил действие, а затем все головы повернулись к двери. Тишина, которая сопровождала этот момент, казалась бесконечной.

Пока Донни не сломил его. ‘Какого хрена ты хочешь?’

Голос Джека звучал странно спокойно и, как следствие, в нем прозвучали странно угрожающие нотки. ‘Я хочу, чтобы ты отпустил своего отца и относился к нему с небольшим уважением’.

Почти помимо своей воли Донни отпустил лацканы пиджака своего отца и обратил свой гнев на Джека. ‘Уважение? Он пьяница и вор, и получает все уважение, которого заслуживает. И в любом случае, это не твое гребаное дело.’

"Да, это так".

Теперь в голосе Джека появилась сталь, когда Рикки почти незаметно переместился, чтобы поставить своего дедушку между Донни и собой и наблюдать за разворачивающейся сценой через его плечо.

‘Что с вами, люди? Я стоял в этом самом доме более пятидесяти лет назад и наблюдал, как ваш дедушка бил кулаками собственного сына. А я стоял в стороне и ничего не предпринимал по этому поводу, потому что был слишком молод и слишком напуган. Прошло столько лет, и ничего не изменилось. За исключением того, что сын избивает отца. Этот жестокий ген, должно быть, перешел через поколение, потому что Дэйв - самый мягкий человек, которого я когда-либо знал. И он этого не заслуживает ".

Лицо Донни стало уродливым, когда он вытащил из кармана пачку банкнот, зажатую в большом кулаке, и помахал ею перед Джеком. ‘Да, ну, твой нежный гребаный приятель воровал у собственной семьи’.

"Только для того, чтобы я мог избавиться от твоих волос раз и навсегда!’ Сказал Дейв.

Донни снова повернулся к нему, изо рта у него брызнула слюна. "Это мои деньги!"

- И это его дом, ’ сказал Джек. ‘ И я готов поспорить, что ты не платишь ему ни пенни за аренду. Так что, возможно, он в долгу перед тобой.

- Давай, ’ сказал Дейв. - Давай просто уйдем.

И он попытался протиснуться мимо Донни, чтобы забрать свой рюкзак. Но его сын схватил его за пальто и снова прижал к стене.

"Ты никуда не пойдешь, старый пьяница!"

Звук бьющегося стекла оглушил их всех тишиной, нарушаемой только испуганным писком жены Донни. Осколки стекла посыпались на ковер в холле. Джек стоял, все еще подняв трость. Голова латунной совы разбила застекленную дверь одним резким ударом.

‘Отпусти его!’ Его голос прозвучал в наступившей тишине. Повелительный. Повелительный.

И Донни отпустил своего отца, как будто старик внезапно раскалился в его руках.

‘Я ничего не сделал, чтобы остановить его отца. И, может быть, ты думаешь, что я слишком стар, чтобы остановить тебя. Но ты совершишь ошибку, если сделаешь это.’ Он взмахнул тростью, чтобы разбить ее латунный набалдашник о стену, проделав глубокую дыру в штукатурке и подняв белую пыль в неподвижный воздух зала. "Это превратило бы твою черепушку в адский беспорядок".

Жена Донни сказала дрожащим голосом, подняв руки, как бы успокаивая их: ‘Теперь в этом нет необходимости, мальчики’.

Джек проигнорировал ее. ‘Отдай ему деньги’.

В течение нескольких долгих мгновений Джек мог видеть, что Донни взвешивает свои варианты. В конце концов он сунул деньги своему отцу.

И Джек полуобернулся к Рикки. ‘Возьми его сумку’.

Рики был похож на кролика, попавшего в свет фар, с широко раскрытыми глазами и испугом. Но он быстро наклонился, чтобы забрать рюкзак Дейва. Дэйв присоединился к ним в дверном проеме, и они втроем отступили по дорожке к ожидающей Микре.

Они услышали голос Донни, ревущий позади них: ‘Даже не думай возвращаться сюда, старый ублюдок. Ты не перелезешь через дверь’.

Джек повернулся и увидел, как Донни почти отшатнулся, как от удара. "ДверьДейва", - сказал он. ‘ Не твоя. И, может быть, тебе лучше подумать о том, чтобы завести собственное жилье. Потому что я уверена, что Дейв не захочет видеть тебя здесь, когда вернется.

- Да, совершенно верно, - отозвался Дейв из-за безопасных ворот.

Когда они сели в машину, Рики взглянул на своего дедушку и сказал: "Я думал, ты не веришь в насилие’.

Джек ничего не сказал, но молча сидел, дрожа, на пассажирском сиденье. И впервые за очень долгое время чувствовал себя живым.

III

Они припарковались на Battlefield Road, напротив лазарета, на холме, который поднимается от Остальных к кольцевой развязке Лэнгсайд. За самой кольцевой развязкой элегантные колонны греческой церкви Томсона, которая теперь была рестораном, были освещены, поскольку вечер вымывал последний дневной свет с затянутого тучами неба. Желтые огни горели во всех окнах старого лазарета; палаты, похожие на ноги, тянулись от главного здания к эркерным окнам, выходящим на юг.

"С кем мы здесь встречаемся?’ Спросил Рики.

"Мы ни с кем не собираемся встречаться", - сказал Дейв. ‘Мы пришли, чтобы забрать его. Он не слишком здоров, так что мы собираемся оказать ему помощь.

Рики выглядел обеспокоенным. ‘ Что ты имеешь в виду, “не слишком хорошо”?’

Джек сказал: ‘У него рак в последней стадии, Рик. И они подключили его ко всем видам мониторов после сердечного приступа’.

Беспокойство Рики сменилось ужасом. ‘И они просто позволят ему уйти?’

Джек и Дейв обменялись взглядами. ‘Не совсем", - сказал Джек. ‘Не то чтобы у них было какое-то право держать его там, имейте в виду. Но нам придется... ’ он поискал подходящее слово, ‘... помочь ему уйти. Он сделал паузу. ‘ Хотя и не совсем “мы”. Еще одна пауза. ‘Ты’.

"Что?’ Ужас Рики сменился тревогой.

Джек выбрался из машины, игнорируя протесты Рикки, и достал из багажника свою сумку. Он положил ее на пассажирское сиденье и достал большой белый докторский халат. ‘Самый большой, который я смог достать", - сказал он. ‘Тройной X. Но ты должен быть почти в состоянии застегнуть его’.

"Я?"

Дэйв рассмеялся с заднего сиденья. ‘Доктор Маллинс. В этом есть что-то особенное’.

Джек вытащил из сумки стетоскоп. ‘Возможно, это немного банально & # 233;, но из него получится хороший реквизит’.

"Я абсолютно не собираюсь этого делать", - сказал Рики.

Джек бросил на него взгляд. ‘Ты совершенно прав, Рик’. Затем он улыбнулся. ‘Но не волнуйся. Мы с Дейвом отвлечем медсестер. Правда, тебе понадобится инвалидное кресло’.

Глаза Рикки широко раскрылись. ‘Где мы собираемся достать инвалидное кресло?’

- В больницу, конечно.

"Ты имеешь в виду, украсть одну?"

Джек засмеялся. ‘Конечно, нет. Мы только собираемся позаимствовать его. Больницы постоянно предоставляют пациентам оборудование для передвижения. И их целая куча прямо за пределами палаты. Складное разнообразие’. Он подтолкнул пальто и стетоскоп к Рикки. ‘Теперь надень это’.

"Я слишком молод, чтобы быть врачом".

"Ты выглядишь достаточно взрослой, чтобы быть юниоркой. И вообще, кто бы мог знать?"

"Что, если нас поймают?"

Но Джек только покачал головой. Он чувствовал себя безрассудно. ‘Ну, строго говоря, мы не родственники, так что у нас здесь нет никаких прав. Но что они собираются с нами сделать, сынок? Застрелить нас? Я так не думаю.’

В отделении коронарной терапии было больше народу, чем во время их предыдущих визитов. Посетителей было больше, и Джек был рад видеть, что дежурная медсестра не была одной из тех, кого он обидел прошлой ночью. Ему нужно было, чтобы она была восприимчива к его чарам.

Они помедлили у двойных дверей, ведущих в палату Мори, где у стены было сложено с полдюжины инвалидных колясок. Лицо Рикки порозовело от напряжения и нервов. Но он ни разу не повернул головы, пока они шли по больнице. Из него получился очень убедительный врач, подумал Джек.

"Подожди здесь", - сказал он ему. ‘Пока не увидишь, что мы отвлекли медсестру. Затем просто войди, как будто ты здесь хозяин. Никто не собирается тебя допрашивать. Комната Мори - последняя дверь налево. Он будет полностью отключен от своих трубок и проводов и будет ждать вас. Когда вы вытащите его, мы будем прямо за вами.

Рикки выглядел так, будто его вот-вот вырвет.

Джек и Дэйв небрежно прошли через палату. Но прежде чем они добрались до палаты Мори, Дэйв схватил своего друга за руку, и они ненадолго остановились.

Дейв понизил голос. ‘Просто хотел сказать... о Донни и обо всем остальном...’

Джек увидел то, что подозрительно напоминало слезы, навернувшиеся на глаза Дейва. Но взрослые шотландцы не показывали своих эмоций, и он не собирался позволять им выплеснуться. Он просто пожал плечами и сглотнул. ‘Ты знаешь... спасибо’.

Джек кивнул, но больше сказать было нечего.

Они направились к двери личной палаты Мори, и там они почти столкнулись со странно неприятным, коренастым мужчиной с коротко остриженными черными волосами, спешащим к выходу. Он не обратил на них внимания, но засунул руки глубоко в карманы, втянув голову в плечи, и зашагал к выходу. Он оставил за собой запах дешевого лосьона после бритья, распространяющийся по его следу.

Мори сидел на кровати рядом с дорожной сумкой. На нем были пальто и шляпа, которые казались ему на несколько размеров больше. Увидев его в таком состоянии из постели, Джек осознал, насколько он на самом деле ничтожен. И на мгновение его поразила глупость того, что они делали.

‘Кто это был?’ Спросил Дейв, мотнув головой в сторону двери.

Но Мори только покачал головой. ‘Никто. У нас все готово?’

Джек посмотрел на ряд мониторов рядом с кроватью. Там, где прошлой ночью мигали и пищали зеленые и красные огоньки, а на зеленом фосфорном экране регистрировался кардиомонитор, ничего не светилось. Оборудование выглядело мертвым. Провода и датчики были разбросаны вокруг него на полу.

"Разве это не включило бы сигнализацию или что-то в этом роде?"

"Он отключен от сети’. Голос Мори звучал раздраженно. "Просто забери меня отсюда".

Джек сказал: ‘Мой внук приедет за вами буквально через минуту. Мы займем медсестру’. Он заколебался, заметив мелово-белый цвет лица Мори и глубокие темные круги под его глазами. ‘Ты в порядке?’

"Настолько хорошо, насколько может быть в порядке любой умирающий. Уходи!"

Дежурная медсестра разговаривала с парой средних лет о состоянии их престарелой матери, что очень хорошо соответствовало целям Джека и Дейва. Они стояли, ожидая возможности поговорить с ней, скрывая ее взгляд в сторону двери комнаты Мори, и Джек жестом показал Рикки, ожидавшему в коридоре, что он должен сделать свой ход сейчас. Когда Рикки быстро катил инвалидное кресло по полу палаты, медсестра повернулась к Джеку.

"Чем я могу вам помочь?"

Джек выудил из кармана пиджака коробочку для таблеток с прозрачной пластиковой крышкой. Она была разделена на шесть отделений, в каждом из которых находились таблетки определенного цвета.

Он сказал: "Я знаю, что вы не врач или что-то в этом роде. Но поскольку это кардиологическое отделение, я подумал, что могу спросить вас’. Он одарил ее своей лучшей улыбкой. ‘Это таблетки, которые я принимаю после моего собственного маленького эпизода, и завтра я уезжаю в небольшую поездку. Только я потеряла свой список инструкций, в которых указано, что и когда принимать, и у меня нет времени обратиться к врачу перед отъездом.’

"Однако красивые цвета, не правда ли?’ Сказал Дейв.

Медсестра бросила на него странный взгляд.

"Ты даже не представляешь, насколько они опасны".

Медсестра нахмурилась. ‘Опасный?’

"Да, мой старик принимал эти препараты после сердечного приступа, и они, возможно, и поддерживали его работу, но они разрушили его почки".

"Полипрагмазия", - сказал Джек. "Это то, с чем тебе нужно быть осторожным, не так ли?"

"Боюсь, вам придется поговорить со своим врачом о вашем рецепте, мистер ..."

"Да, я так и думал, что ты это скажешь.’ Джек напустил на себя самый лучший обеспокоенный вид. ‘Я имею в виду, я думаю, я помню, в каком порядке я должен их принимать, когда и в каком количестве. Но я бы не стал в этом клясться. Я думал, ты можешь знать. Видишь ли, у нас просто нет времени спрашивать доктора.

Он почувствовал, как Дейв ударил его, и, оглянувшись через плечо, увидел, как Рикки выкатывает Мори из палаты.

"В любом случае, спасибо за вашу помощь, сестра. Вы всегда можете прийти на мои похороны".

Ее глаза широко раскрылись, и он ухмыльнулся.

- Просто шучу. И он повернулся, чтобы последовать за Дейвом в холл.

Рикки опередил их на добрых двадцать ярдов и не болтался поблизости. Им пришлось почти бежать, чтобы догнать его.

Но как только они это сделали, Мори начал кричать: ‘Стой! Стой!’ и охваченный паникой Рикки резко затормозил.

Первым к ним подбежал Дэйв, затем Джек, оба они запыхались.

"Что, черт возьми, это такое?’ Джек ахнул.

- Мне нужно идти, - сказал Мори

Джек поднял глаза и увидел вывеску мужского туалета над дверью справа от них. Он выругался себе под нос. - Это не может подождать? - спросил я.

"Нет, не может. Просто помоги мне встать со стула. Я могу сделать это сам".

Они втроем помогли Мори подняться на ноги и, волнуясь, стояли в коридоре возле инвалидной коляски, пока за ним закрывалась дверь туалета. Посетители, медсестры и иногда врачи проходили мимо, пока они ждали. И ждал.

"Иисус Христос!’ В конце концов, Дэйв прошептал сквозь стиснутые зубы. "Что он там делает?"

Джек вздохнул. ‘Я пойду и выясню’.

Он обнаружил Мори на коленях в кабинке, его руки обхватывали бачок унитаза, как будто он обнимал его, его рвало между огромными глотками воздуха.

"Ради бога, чувак, что с тобой не так?"

Мори выдохнул: ‘Через минуту я буду в порядке’. И его снова вырвало. Когда он отдышался, он сказал: ‘Это химиотерапия’.

"Я думал, ты остановишь это".

"У меня только что было’. На этот раз его вырвало всухую. ‘Я думаю, на данный момент это все. Помоги мне подняться".

Джек помог ему подняться на ноги и порылся в кармане в поисках носового платка, чтобы вытереть слюну и рвоту с губ и подбородка своего старого друга. ‘Еще не поздно все бросить, Мори. Мы все еще можем вернуть тебя’.

Мори обратил на него печальные карие глаза, такие большие сейчас на его сморщенном лице, и Джек увидел решимость, которая все еще горела в них. ‘Ни за что!’

Вернувшись в холл, Мори почти в полубессознательном состоянии плюхнулся в инвалидное кресло, и они снова направились к лифтам, стремясь убраться оттуда как можно быстрее. Но когда двери лифта закрылись за ними, они услышали пронзительный крик медсестры из дальнего конца коридора.

"Мистер Коэн! Ради бога, где мистер Коэн?"

Казалось, лифту потребовалась вечность, чтобы спуститься на первый этаж, и ощутимая тишина в нем была такой плотной, что ее можно было резать. Ни один из них не осмеливался встретиться взглядом с остальными. Когда, наконец, двери открылись, это было только для того, чтобы показать акры вестибюля, который нужно было пересечь, прежде чем они смогут скрыться в ночи, и охранника в форме, стоящего в дверном проеме.

Джек попытался сглотнуть, когда его язык прилип к небу от очень сухого рта. ‘Не торопись", - сказал он себе под нос. ‘Просто не торопись’.

Но Рикки рванул с места, как будто флаг только что был поднят на поул-позиции на Гран-при. Джек и Дэйв изо всех сил старались не отставать от него.

Они были на полпути через холл, когда зазвонил настенный телефон рядом с охранником, и он снял трубку. Он слушал мгновение, затем его глаза обшаривали вестибюль, пока он говорил, остановившись на Рикки и инвалидном кресле, прежде чем он повесил трубку. Джек увидел, как тонкая струйка пота стекает по шее Рикки из-за уха.

Охранник взглянул на часы, затем поднял руку, чтобы остановить их. ‘Извините, доктор", - сказал он.

На мгновение Джеку показалось, что Рикки сейчас упадет в обморок, но откуда-то ему удалось пробормотать: ‘Да?’

"У тебя есть при себе время? Мои часы, кажется, испустили дух".

Облегчение, охватившее Рики, почти лишило его способности встать, и он едва не пошатнулся, когда отпустил ручку инвалидного кресла, чтобы посмотреть на часы. ‘Без четверти восемь", - сказал он.

"Спасибо, док’. Охранник придержал для них дверь открытой. "Лучше укутайтесь потеплее, там чертовски холодно".

К тому времени, как они добрались до вершины холма, все они жалели, что не смогли найти место для парковки у его подножия. Им потребовалось все трое, чтобы затащить Мори вверх по крутому склону, мимо библиотеки в Лэнгсайде и магазинов под многоквартирными домами, которые проделали остаток пути до кольцевой развязки.

Когда они подошли к машине, Рики сказал: ‘Я не могу отпустить. У этой штуки нет тормозов’.

Джек фыркнул. ‘Я думал, ты должен был быть гением, сынок. Поверни это в другую сторону’.

"О да." Рики казался наказанным.

Он открыл машину, и они втроем помогли Мори забраться на заднее сиденье.

Тогда Рики спросил: ‘Что мы будем делать с инвалидным креслом? Даже в сложенном виде мы не сможем втащить его в багажник’.

И они обернулись как раз вовремя, чтобы увидеть, как его передние колеса поворачиваются, направляя его обратно вниз по склону.

Дэйв захихикал. ‘Да, хорошо, это решает проблему’.

"Господи!’ Рикки бросился за ним. Но оно быстро набирало темп, и он почти сразу понял, что не был ни достаточно здоров, ни достаточно быстр, чтобы поймать его.

Они втроем стояли у машины, наблюдая, как пустое инвалидное кресло покатилось вниз по склону, лихо отскакивая от припаркованных машин и стен, как будто оно наслаждалось невообразимой скоростью и свободой. Пока он не врезался в будку на углу Синклер Драйв и не завалился набок, наполовину обернувшись вокруг столба знака "Уступи дорогу". Как раз в тот момент, когда двое патрульных полицейских в форме завернули за угол.

"Срань господня!’ - воскликнул Дейв, что послужило для них сигналом как можно быстрее сесть в Micra. Как школьники, убегающие с места преступления.

Рикки повозился с ключами и завел мотор, выруливая в поток машин, не указывая и не глядя. Большой фургон просигналил им.

- Нет ничего лучше незаметного побега, - пробормотал Джек, бросив мрачный взгляд на своего внука.

Но Рикки не обращал на это внимания. Он ускорился, пересек кольцевую развязку и направился по Лэнгсайд-авеню в сторону Шоулэндс-Кросс, крошечные капли холодного пота выступили у него на лбу.

Не отрывая глаз от дороги, он тихо сказал: "Я никогда не прощу тебе этого, дедушка. Никогда!’

IV

Рикки поехал по дороге через Ист-Килбрайд на двухполосную дорогу, которая соединялась с автомагистралью М74. На южных полосах автострады было тихо, и к десяти часам они уже давно миновали Кроуфорд и направлялись в унылые холмистые пустоши Южного Ланаркшира. Темнота подкралась к ним, как туман, мрачная и безмолвная, как настроение в самой машине.

Бурлящие адреналином моменты в лазарете остались позади, и теперь, когда они были в пути, холодная реальность этого безумия, в которое они ввязались, сидела среди них как пятое присутствие. Белые линии, пойманные светом фар, проносились под ними с гипнотической регулярностью, и постоянный вой мотора маленькой машины заполнил их коллективное сознание.

Мори спал на заднем сиденье, его голова упала на плечо Дэйва. Дэйв сидел прямо, с остекленевшими глазами, его рюкзак лежал у него на коленях.

Джек оглянулся на него, пораженный внезапной мыслью. ‘Что у тебя в рюкзаке, Дейв?’

Дэйв собственнически обхватил его руками. ‘Ничего’.

"В этом должно что-то быть".

- Только моя туалетная сумка и немного нижнего белья.

"Показался тяжеловатым для туалетной сумки и нижнего белья".

Джек снял рюкзак с заднего сиденья, пока они затаскивали Мори в машину. Тогда он обратил внимание на его вес, но до сих пор забыл.

Дейв пожал плечами, молча защищаясь.

"У тебя там есть выпивка?"

"Нет". Его отрицание последовало слишком быстро.

Рики взглянул на своего дедушку. - А что, если он сбежал? - спросил я.

- У Дейва небольшая проблема, - мрачно сказал Джек.‘

‘Пффффф.’ Он услышал, как воздух сорвался с губ Рикки. "Это все, что нам нужно".

Джек повернулся на своем сиденье, чтобы пристально посмотреть Дейву в глаза. ‘Ты обещал’.

Дэйву было неловко, но он не стал извиняться. ‘Это всего лишь несколько кружек пива’.

Джек схватился за сумку. ‘Дай мне это’.

Дейв отвернулся от него. ‘Нет’.

"Ради бога!’ Сказал Рики, пытаясь сосредоточиться на дороге.

Джек перегнулся через свое сиденье, потянулся к рюкзаку, на этот раз схватив его и вырвав из рук Дейва. Он швырнул его в переднюю часть машины.

"О, Джек, перестань! Это нечестно".

Джек открыл рюкзак у себя на коленях и нашел упаковку из шести банок пива, завернутую в ночную рубашку. Он опустил стекло и посмотрел в боковое зеркало, прежде чем выбросить банки в ночь, одну за другой. Он видел, как они взрывались, когда падали на дорогу, всплески фосфоресцирующей пены, на мгновение вспыхивающие розовым в задних боковых огнях автомобиля.

Он услышал, как Дейв стонет в темноте.

Когда все банки были убраны, и Джек закрыл окно, позади него раздался голос Дэйва, свинцовый и горький. ‘Видишь, что я сказал тебе в больнице, о Донни и об этом? Я беру свои слова обратно.’

В густую тишину, установившуюся после этого момента, вторгся гул электронной музыки, перемежаемый повторяющимся вокальным рефреном: Отказывайся от чего .

"Что это, черт возьми?’ Спросил Джек.

"Мой телефон’. Голос Рикки донесся до него из темноты. ‘Это классный рингтон. С сингла DJ Snake и Lil Jon. Это в кармане моего пиджака. Ты мог бы достать это для меня".

Джек порылся в кармане Рикки и почувствовал, как телефон вибрирует в его руке, когда он вытаскивал его.

"Там должно быть написано, кто звонит".

Джек посмотрел на дисплей и почувствовал, как в животе у него заиграл миксер. ‘Это твой папа’.

"О черт. Который час?"

- Сразу после десяти. Куда, ты сказал, ты собирался сегодня вечером?

"К фотографиям".

"Значит, ты сейчас в середине фильма. С чего бы ему звонить?"

"Должно быть, он нашел записку. Не отвечай на нее".

"Не волнуйся, я и не собирался".

Они сидели в напряженной тишине, пока телефон не перестал кричать на них "Выключи что". Затем тишина усилилась, пока они выжидательно ждали сигнала, который сообщил бы, что отец Рикки оставил сообщение. Оно пришло почти через тридцать бесконечных секунд. Рикки выхватил телефон у своего дедушки. Переводя взгляд с дороги на экран, он активировал воспроизведение сообщения по громкой связи.

Голос Малкольма был напряженным. ‘Рикки, ты глупый чертов идиот! Что, по-твоему, ты делаешь? Как ты мог позволить этому старому пердуну уговорить тебя сделать что-то настолько глупое?’

Джек ощетинился.

Они почти слышали, как отец Рикки пытается выровнять дыхание. ‘Но все в порядке, сынок. Я не виню тебя. За это придется чертовски дорого заплатить, но платить придется твоему дедушке.’

"Видишь?’ Сказал Джек, взглянув на своего внука. "Я же говорил тебе, что меня обвинят".

Лицо Рикки было белым, как китовый жир, но его глаза были прикованы к дороге. ‘Так и должно быть. Это все твоя вина’.

Голос его отца потрескивал в системе обмена сообщениями. ‘Я сейчас в дороге. И ты знаешь, что в конце концов я тебя догоню. Так что заезжай на первую попавшуюся станцию техобслуживания и перезвони мне.’

"Не смей!’ Сказал Джек.

Рики с трудом сглотнул. ‘ Что мы собираемся делать? - спросил я.

Джек подумал об этом. ‘Что ж, он прав. "Мондео" обгонит "Микру" по времени. Но у нас есть часовая фора. Мы просто продолжим движение. Вниз по М6, пока мы не сможем свернуть с автомагистрали и ехать по пересеченной местности в Лидс. Оттуда мы можем выехать на М1 на юг.’

С заднего сиденья донесся хихикающий голос Дэйва. На мгновение он забыл о своем пиве. ‘Совсем как мы тогда, а?’

Джек взглянул на Рикки и увидел напряжение в руках своего внука, костяшки пальцев почти светились белым в темноте, и у него возникло тошнотворное ощущение d éj à vu.

1965

Глава пятая

Я

"Рабочие места!"

Никто не обращал особого внимания ни на Джеффа, ни на дорогу. Мы все были погружены в свои собственные мысли. Примирение с тем, что мы сделали и продолжаем делать, и осознание того, что пути назад нет. Это были мрачные моменты сомнений и сожалений, но в то же время соблазнительные и волнующие. Подобно тем первым первопроходцам, которые пересекли североамериканский континент, мы отправлялись в путешествие, не имея ни малейшего представления о том, куда оно нас приведет и вернемся ли мы когда-нибудь обратно. Это было путешествие в наше коллективное будущее. Путешествие в неизвестность.

"Что случилось?’ Спросил я. Я все еще неудобно сидел на капоте двигателя, Мори - на пассажирском сиденье, а Люк и Дейв - на диване сзади. Я надеялся, что не собираюсь провести всю поездку с ревущим под моей задницей двигателем объемом 1703cc. Сейчас меня бросает в дрожь при мысли, что никто из нас не был пристегнут ремнями безопасности. В фургоне их не было, и в 1965 году мы просто не придали этому значения. Но если бы мы столкнулись или даже экстренно остановились, я бы вылетел головой вперед через это ветровое стекло.

"Я пропустил поворот", - сказал Джефф. Мы проезжали Басби и Нью-Таун Ист-Килбрайд. В детстве я думал, что в Ист-Килбрайде есть что-то почти футуристическое. Скопления квартир в небоскребах, которые я мог видеть на горизонте через поля. Там, где мы жили, не было ничего подобного, и я подумал, что они выглядят экзотично, как страница из научно-фантастического комикса, приклеенная к горизонту. Конечно, тогда я понятия не имел, какими бездушными местами на самом деле были новые города.

"По какой дороге нам следует двигаться?"

- По А776 до Гамильтона, а потом по А74.

"Ну, на находимся?" - спросила я.,,,

- По А726 в Стратхейвен, ’ сказал Джефф. (Это произносится как "Стравен’, хотя в нем есть ‘атх’. Я никогда не знал почему.) - В отделении для перчаток есть Дорожная книжка АА. Достань это и скажи мне, как мы доберемся до шоссе А74.

Я достал из бардачка большую книгу анонимных алкоголиков "Ридерз Дайджест" и при свете фонаря из вежливости пролистал страницы с картами, пока не нашел нас. ‘Хорошо", - сказал я. ‘Мы едем прямо через Стратхейвен и держимся А726, пока не увидим поворот на Лесмахагоу. Сейчас это самый прямой маршрут, чтобы попасть на А74 ’. Именно так я стал нашим навигатором в этом путешествии. Случайно и по умолчанию.

В конце концов мы благополучно выбрались на главную дорогу на юг и погрузились в темноту ночи. Я видел тени безлесных холмов, поднимающихся вокруг нас, старый фургон, с трудом взбирающийся по склонам, а затем набирающий скорость на спуске. Джефф, казалось, делал все возможное, чтобы задавить кроликов, которые постоянно перебегали нам дорогу, как будто это была какая-то игра.

Был долгий, медленный подъем на вершину Битток. Я чувствовал, как ветер там, наверху, ударяет в высокие борта нашего фургона, и видел, как Джефф борется с рулем, чтобы удержать нас на своей полосе. В течение этих первых двух часов никто почти не разговаривал. Это было время размышлений о наступающей уродливой реальности.

Затем сзади послышался голос Дэйва. ‘ Скоро мне придется остановиться, чтобы отлить.’

Прошло еще пятнадцать минут, прежде чем мы увидели огни транспортного кафе é впереди в темноте, словно остров света, плавающий в черноте ночи. Когда я думаю о той ночи, я задаюсь вопросом, каковы были шансы на то, что мы остановимся в том кафе é в тот момент. Но с тех пор я узнал, что судьба и мочевой пузырь Дейва действуют самым странным образом.

Высокие четырехглавые фонарные столбы проливали свой желтый свет на широкую гравийную парковку, когда мы съехали с дороги. Там было несколько грузовиков, стоящих бок о бок, фургон и пара частных машин. Мы все с трудом выбрались наружу, на холодный ветер, который дул с холмов над нами, заставляя кровь возвращаться в спящие конечности, и вошли в прокуренное тепло кафе é. Несколько водителей грузовиков, которые явно знали друг друга, сидели за парой столов с пластиковыми столешницами, которые были покрыты кофейными кружками и сигаретными ожогами и липкими от рассыпанного сахара. Пара других столиков была занята одинокими путешественниками, и пожилая женщина за стойкой спросила нас бархатистым голосом курильщика, что бы мы хотели. Мы заказали кофе и пирожные к чаю от Tunnock's и по очереди сходили в туалет.

Ожидая своей очереди, я заметил молодого человека, прислонившегося к дальнему концу стойки, посасывающего сигарету и бросающего заинтересованный взгляд в нашу сторону. На нем были джинсы, ботинки на кубинском каблуке и клетчатая рубашка с аккуратно подвернутыми до локтя рукавами, открывающими татуировки на обоих предплечьях. У него была классическая стрижка Элвиса, или Тедди бой, сильно смазанная маслом и зачесанная назад до утиной задницы, высокая челка, опасно подрагивающая над открытым лбом. Черная кожаная куртка-бомбер была наброшена на спинку стула позади него, и у него был вид такой спокойной уверенности в себе, что на вас можно было только произвести впечатление. Он был тощим и выглядел полуголодным, но я подумала, что он классный. Особенно то, как он втягивал щеки, когда яростно затягивался сигаретой. Он выпустил кольца, которые повисли в неподвижном воздухе, и теперь я жалею, что никогда его не видел.

Я заметил телефон-автомат на задней стене и попросил у женщины с бархатным голосом мелочь, чтобы я мог позвонить. Я оставил остальных собравшимися у стойки и направился к телефону. Именно с участившимся пульсом я закачал пенни в щель и набрал номер. Я не нажимал кнопку "А", пока не услышал ее голос, будучи готовым немедленно нажать "Б" и вернуть свои деньги, если ответит ее отец.

"Привет, это я". Я не был уверен, какой ответ получу.

Голос Дженни сразу понизился до заговорщицкого. "Джек, где ты?" - Спросила я.

"Точно не знаю. Где-то к югу от вершины Битток".

"Твой отец преследует тебя".

"Что!’ Шок от ее слов заставил мое лицо покраснеть.

"Он с отцом Мори, в машине отца Мори. Они уехали примерно полчаса назад, чтобы попытаться догнать тебя".

У меня было абсурдное, мимолетное видение двух наших отцов, сидящих в темноте в машине отца Мори и не имеющих возможности сказать друг другу ни слова. Двух более разных людей было бы трудно представить. Еврей и атеист. Насколько мне известно, они никогда на самом деле не встречались. Но я сразу же переориентировался.

‘Как они узнали? Я имею в виду, еще не так поздно. Они еще не должны были найти записки.

На другом конце провода воцарилось зловещее молчание.

"Дженни?"

И она выпалила это. ‘Это была я, Джек. Я рассказала им. Вскоре после того, как ты ушел’.

"Почему, ради бога?"

"Потому что это безумие. Вы понятия не имеете, во что ввязываетесь. Я подумал, может быть, они могли бы остановить вас".

Я сделал глубокий вдох и поднял глаза к потолку в пятнах никотина. ‘Господи, Дженни! Тебе не следовало этого делать. Господи!’ Мысли проносились в моей голове, как ласточки летним вечером, и я не мог уследить ни за одной из них.

"Брось это, Джек. Возвращайся домой".

"Нет!’ Я почти закричал на нее в трубку. Затем, более спокойно: "Не уверен, что когда-нибудь снова заговорю с тобой, Дженни’. И я повесил трубку, тяжело дыша, пульс участился.

Если бы папаши уехали полчаса назад, они могли бы отстать от нас всего на час, если так. И, учитывая скорость фургона, прошло бы совсем немного времени, прежде чем они поймали бы нас. И что тогда? В моей голове возникла ужасная картина ссоры на обочине дороги и унижения от того, что нас с Мори за уши оттащили на заднее сиденье машины его отца, а потом с позором отвезли домой.

Люк, Дейв и Мори отнесли свой кофе к столу и уселись вокруг него, потягивая горячие напитки с молоком и разговаривая тихими голосами. Я придвинул стул и облокотился на стол. По моему поведению они сразу поняли, что что-то не так.

"Двое папаш гонятся за нами на машине".

"Господи! Чьи отцы?’ Спросил Дейв.

- Моя и Мори. Я повернулась к Мори. - Они в машине твоего отца.

Я никогда не видел, чтобы кто-то так быстро менял цвет лица. Обычно румяное лицо Мори стало серым, затем белым.

"Как они узнали, что мы уже ушли?"

Наверное, я покраснела от чувства вины. ‘Дженни рассказала им’.

Дэйв откинулся на спинку сиденья, выдыхая проклятия.

Люк, который слушал молча, внезапно спросил: ‘А как насчет моего отца?’

Я пожал плечами. ‘Она ничего о нем не говорила’. И я увидел на его лице, всего лишь мимолетно, то, что я всегда считал разочарованием. Я сказал: ‘Они отстают от нас всего примерно на час’.

В глазах Мори я увидел чистую панику. ‘Что мы собираемся делать?’

"Мы должны съехать с трассы А74’, - сказал я. ‘И держаться подальше от нее. По крайней мере, сегодня вечером’. Я огляделась, внезапно осознав, что Джеффа с нами нет. "Где Джефф?"

Мори кивнул мне за спину в сторону прилавка, и мне показалось, что я уловил нотку ревности в его голосе.

"Он разговаривает вон с тем парнем".

Я повернулась на своем стуле, чтобы увидеть Джеффа и двойника Элвиса, оживленно беседующих в дальнем конце стойки. Между ними произошла какая-то шутка, и они оба рассмеялись.

Я сказал: ‘Мы должны убираться отсюда сейчас же’. Я встал и поспешил через кафе é, чтобы схватить Джеффа за руку. ‘Извините меня’. Я виновато кивнул Элвису и увел Джеффа прочь. Приглушенным голосом я объяснил ему, почему мы должны были уйти.

Глаза Джеффа широко раскрылись. ‘Безработные! И они действительно сейчас в разъездах?’

"Да".

Он взглянул на часы. - Как они узнали? - спросил я.

Я мог бы сказать, что это причинит мне некоторое огорчение в ближайшие часы. ‘Долгая история. Но нельзя терять времени. Нам придется съехать с главной дороги’.

‘Извините меня.’ Элвис вмешался в наш разговор, и с улыбающихся губ сорвался неожиданно мягкий ирландский акцент. ‘Не мог не подслушать. Джефф тут рассказывал мне, чем вы, ребята, занимаетесь.

Я сердито посмотрела на Джеффа, но он не обратил на это внимания, и Элвис протянул мне руку.

"Кстати, меня зовут Деннис".

Это была теплая, сухая рука, которая крепко пожала мою. Но в его улыбке было что-то такое, что не совсем касалось его янтарных глаз, и я сразу почувствовала недоверие.

"Похоже, вам, ребята, придется кое-что объяснить, если старики вас догонят".

Остальные собрались позади меня, и Деннис улыбнулся, глядя на встревоженные лица.

"Как долго они отстают от тебя?"

- Около часа, - неохотно ответил я.

"Ну, если ты собираешься съехать с трассы, тебе понадобится план".

Я понятия не имел, о чем он говорит, но я сказал: ‘У нас есть хорошие карты’.

"Превосходно’. Деннис одобрительно кивнул, улыбаясь. ‘Но карта - это не план. Вот что я тебе скажу. Я уже некоторое время болтаюсь здесь в поисках попутки. Подумал, что не доберусь домой сегодня вечером. Но если вы, ребята, хотите меня подвезти, я могу предложить вам кровать на ночь. Или, по крайней мере, этаж. Он ухмыльнулся. "И твои папы никогда тебя не найдут".

"Где?’ По голосу Люка я поняла, что он был так же насторожен, как и я.

Я снимаю крошечный коттедж для работника фермы в Озерном крае. Я и моя жена. Она устроилась на местную молочную фабрику, а я только что был в Глазго в поисках работы.

Он посмотрел на свои часы, и я увидел, что татуировка на его левом предплечье представляла собой змею, обвившуюся вокруг кинжала.

"Если мы уедем сейчас, то доберемся до Пенрита до того, как старики тебя поймают, тогда мы свернем с главной дороги, и они тебя никогда не найдут и через миллион лет".

Джефф не колебался. ‘Блестяще, это то, что мы сделаем’.

Я взглянул на Люка, который едва заметно пожал плечами. Дэйв и Мори выглядели неуверенными.

Я сказал: "Может быть, нам стоит поговорить об этом’.

Деннис закурил еще одну сигарету. ‘Будь моим гостем’.

"Только между нами", - сказал я и направился к столу, за которым мы сидели ранее. Остальные последовали за ним.

"В чем проблема?’ Джефф ткнул большим пальцем в сторону Денниса. ‘Это действительно парень из поколения в поколение. И мы не собираемся получать еще одно подобное предложение сегодня вечером".

"Он мне не нравится", - сказал я. “На сегодняшний вечер мы можем сами сойти с трассы”.

"Я с Джеком", - сказал Люк, и мы посмотрели на Дейва и Мори.

Их совместная нерешительность была парализующей.

"Это просто грубо", - сказал Джефф. ‘Сейчас мы оскорбляем парня. И у нас нет времени спорить об этом. Это мой фургон. Я предлагаю пойти с ним.’ Он посмотрел на каждого из нас по очереди, почти провоцируя нас сказать "нет". И когда никто не предложил лучшего плана, он повернулся и помахал Деннису. "Мы начинаем".

Деннис улыбнулся и приподнял свою куртку-бомбер. ‘Отличное решение, парни. Вы не пожалеете об этом’.

Но у меня было плохое предчувствие, что мы могли бы.

II

К моему огорчению, мне по-прежнему суждено было сидеть на капоте двигателя. Мори переместился в заднюю часть, чтобы разделить диван с Люком и Дэйвом, а впереди его сменил крутой Деннис, который, словно для того, чтобы подчеркнуть свой имидж, непрерывно курил ментоловые сигареты американской марки Kool.

Произошел странный, невысказанный сдвиг в иерархической структуре нашей маленькой группы. Я была главной движущей силой в принятии решения сбежать вместе с Люком, и до этого момента меня молча принимали, если не признавали на самом деле, как лидера. Но теперь меня сместил Деннис. Он был на три или четыре года старше нас, и рядом с ним мы казались просто школьниками, какими и были. А Джефф, единственный из нас, кто еще не ходил в школу, стал его лейтенантом. Я чувствовал, что контроль над нашей ситуацией ускользает от нас, но был бессилен что-либо с этим поделать.

Автострада A74 отправила нас в извилистый тур по южному нагорью Шотландии, прежде чем выехать на пойменные равнины Солуэй-Ферт и реки Эск. Я увидел, как в свете наших фар мелькнул указатель на место под названием Металлический мост, а вскоре после этого мы увидели на обочине дороги указатель на АНГЛИЮ, и я впервые в жизни покинул Шотландию. Странно, как сразу же все стало по-другому, как будто я попал в чужую страну. И эти различия сразу же проявились в переходе от каменных домов к кирпичным и хозяйственным постройкам. Я почувствовал, как меня охватывает холодок неуверенности. Теперь я был далеко за пределами своей зоны комфорта.

Карлайл был похож на город-призрак, чужой и странный. Пустые улицы, погруженные во тьму под слабыми уличными фонарями. Мы остановились на заправочной станции, работавшей всю ночь, чтобы заправиться, и выехали из города по шоссе А6.

Напряжение в фургоне было почти осязаемым. На самом деле никто не озвучивал эту мысль, но теперь казалось вероятным, что мы с отцом Мори не могли сильно отстать. Я видел, как Джефф постоянно проверял боковые зеркала и напрягался каждый раз, когда нас обгоняли.

Единственным из нас, кто полностью смирился с ситуацией, был Деннис. Он закурил еще одну сигарету, когда мы проезжали дорожный знак на Пенрит. Это было всего в десяти милях отсюда.

"Теперь осталось недолго", - сказал он.

Я слышал, как он ухмыляется в темноте, и видел, как его кольца дыма расплываются по ветровому стеклу в свете фар приближающегося автомобиля.

А потом мы съехали с А6, направляясь на запад к Кесуику по А594, и с нас всех словно свалился огромный груз. Мы свернули с дороги до того, как папы догнали нас, и теперь мы были свободны дома, как будто невидимая пуповина, которая каким-то образом привязывала нас ко всем и вся, что мы знали с рождения, наконец, безвозвратно была разорвана. Мы вступили на неизведанную территорию нашей новой жизни.

Как оказалось, у Дэйва в рюкзаке были банки стаута, набитые досками. Он раздавал их по кругу, а мы курили "Плейерс № 6" и размышляли о том, сколько времени нам потребуется, чтобы добраться до Лондона, и что мы собираемся делать, когда доберемся туда.

Дорога вилась по холмистой открытой местности, усеянной более темными участками леса, и луна в три четверти освещала землю своим бесцветным светом. Мы проезжали через крошечные деревни, дома утопали в темноте, и по мере того, как мы въезжали в горы Камбрии, земля вокруг нас снова начинала подниматься.

Лунный свет каскадом струился по черной воде под нами, когда мы въезжали в более крупный город за деревней Трелкельд. Его уличные фонари мерцали в ночи, световое загрязнение скрывало великий полог космоса, чье драгоценное небо до тех пор сверкало над траекторией нашего полета.

- Это Кесуик, ’ сказал Деннис. - И Дервент Уотер.

Джефф переключил передачу, когда мы спускались в город, мимо вилл из сланцевого камня, гордо возвышающихся над крутыми садами, и полицейского участка из красного песчаника на повороте у подножия холма.

Когда мы свернули на главную улицу, Деннис сказал: ‘Остановись здесь’.

Джефф резко затормозил. Деннис распахнул дверцу и спрыгнул на тротуар. Из фургона повалил сигаретный дым, и внутрь ворвался холодный воздух.

"Собираюсь позвонить жене, просто чтобы сообщить ей, что я приеду с несколькими парнями. Если тебе повезет, она может приготовить тебе жаркое".

Он ухмыльнулся и открыл дверь красной телефонной будки, которая стояла на углу, выходя на свет внутри и выуживая из кармана несколько монет.

Я захлопнул пассажирскую дверцу и сказал: ‘Он нам больше не нужен, и он почти дома. Мы могли бы просто уехать’.

Джефф развернулся на водительском сиденье и уставился на меня. ‘Ты с ума сошел? Этот парень только что спас нашу шкуру. И ты действительно хочешь провести ночь в фургоне?’

"Он мне не нравится", - сказал я.

"Я тоже". Голос Люка донесся сзади, и я почувствовала себя увереннее от его поддержки.

Но Дэйв сказал: "Мне кажется, с ним все в порядке".

И Джефф крепко сжал руки на руле. ‘Что ж, я за рулем, и я не оставлю его здесь. Конец спорам’.

И это было.

Деннис забрался обратно, принеся с собой прохладу ночного воздуха. ‘Все готово. Пока мы разговариваем, моя добрая леди разбивает яйца на сковородку. Держу пари, вы, ребята, проголодались’.

"Конечно, есть", - пропищал Дэйв со спины.

Люк ничего не сказал, и Мори, который был зловеще уклончив по поводу всего этого, хранил молчание.

Джефф свирепо посмотрел на меня. ‘Я мог бы съесть паршивую копанку", - сказал он и с хрустом переключил колонку обратно на передачу.

Фургон мчался по Кесуику, набирая скорость, пока мы не выехали из его зеленых пригородов на дорогу, указывающую на Брейтуэйт. Мы были там в считанные минуты, сбавив скорость, чтобы проложить свой путь по узким улочкам, застроенным каменными коттеджами, затем снова вышли в яркий лунный свет, который омывал дно долины с невозделанными полями и фосфоресцирующими ручьями.

Поросшие деревьями холмы смыкались вокруг нас. Мы миновали коттедж под названием Саур Риггс, спрятавшийся за высокой живой изгородью, и въезд в местечко под названием Лэдсток Холл. Но самого дома мы не увидели.

"Здесь чуть впереди поверни направо", - сказал Деннис Джеффу. Его прежнее расслабленное поведение исчезло, и теперь он казался настороже, немного на взводе, сидел подавшись вперед на своем сиденье и вглядывался вперед через ветровое стекло.

Джеффу пришлось сбросить скорость почти до остановки, чтобы свернуть на то, что было немногим больше переулка. Я увидел деревянный указатель, указывающий дорогу к церкви Торнтуэйт.

"Ты живешь в церкви?’ - Скептически спросила я.

Деннис взглянул на меня. Было ясно, что он знал, что он мне не нравится.

Но он все еще улыбался. ‘Ха-ха, нет. Я нерелигиозный. Жена тоже. Я не был в церкви много лет’. Он сделал паузу. ‘Коттедж сразу за ним’.

Джефф снизил скорость фургона чуть больше, чем до шага пешехода, чтобы вести его между живыми изгородями, склоненными головками тысяч нарциссов, душащих заросшие обочины и светящихся ядовито-желтым в свете фар. Мы обогнули поворот у подножия склона и увидели церковь, мрачно возвышающуюся за высокой каменной стеной и окруженную надгробиями мертвых, большими и маленькими, наклоненными под странными углами. Ворота фермы перекрывали доступ к грязной дорожке с небольшой парковки, и машина стояла, наполовину развернувшись, на тропинке, которая исчезала в темном пастбище за небольшим быстрым ручьем.

Джефф нажал на тормоза, удивленный неожиданной машиной, затем ослеп, когда ее фары включились на полную мощность.

Деннис выскочил за дверь прежде, чем кто-либо из нас успел заговорить, и тени задвигались в свете фонарей, как призраки в ночи. Мужчины с толстыми палками, которыми они начали стучать по стенке фургона. Кулаки застучали по задним дверям, и чей-то голос крикнул: ‘Откройте!’

Мы оказались в ловушке. Пути вперед не было, и было бы невозможно отступить ни на какой скорости. Водительская дверь открылась, и ухмыляющийся Деннис наклонился, чтобы повернуть ключ в замке зажигания и вытащить его. Двигатель с шипением остановился, а фары незаметно потускнели.

"Джайсус", - сказал он. "Что за сборище неудачников вы, ребята’. Затем: "Все вон".

И мы знали, что с ним не поспоришь.

Джефф и я спрыгнули с переднего сиденья, а остальные открыли задние двери, чтобы выбраться наружу. Нас всех пятерых загнали в яркий свет фар двух машин, и я увидел, что нападавших было всего четверо. Но они были старше нас, крупнее и вооружены. Сопротивление просто не было вариантом.

Внезапно Мори вырвался из круга света и побежал обратно по дорожке. Я высунулся из-за фургона, чтобы посмотреть, как один из наших нападавших погнался за ним, быстро догнал его и повалил на землю, ударив сзади по бедрам. Я услышал, как Мори закричал от боли, а затем, когда его вытащили обратно на свет, увидел слезы страха и унижения, окрашивающие грязь на его лице.

Джефф почти раскалился от ярости. ‘Ты ублюдок!’ - закричал он и прыгнул на Денниса.

Но он даже не приблизился. Дубинка просвистела в свете фар, и я услышал, как она ударила его по черепу, заставив упасть на колени.

"Глупые беглые дети", - сказал Деннис, его улыбки и притворная добродушность давно потеряли свое истинное лицо. "Держу пари, что у вас при себе каждый пенни, который у вас есть. И все, что имеет хоть какую-то ценность. Он важно прошествовал по асфальту перед нами. ‘Так что ты можешь просто вывернуть все из карманов на землю и отойти. Все, имей в виду. Мы вас обыщем. ’ И он кивнул одному из своих сообщников. - Пойди проверь их сумки.

Мори помог Джеффу подняться на ноги, и Деннис приблизил свое лицо на расстояние нескольких дюймов к лицу барабанщика. ‘Надо было послушать твоего приятеля, сынок’. И он бросил на меня неприятный взгляд.

Но в тот момент я не чувствовал себя особенно оправданным. Я мог видеть, как кровь стекает по шее Джеффа из раны на голове, и был слишком зол и напуган.

Один за другим мы выложили содержимое наших карманов на асфальт. Бумажники и ключи, сигареты, зажигалки, мелочь. Один из приспешников Денниса собрал все это и начал оценивать добычу. У нас, должно быть, было около сотни фунтов на двоих, что для кучки школьников в те времена было большими деньгами. Но Деннис, казалось, был не очень доволен своей добычей.

Он уставился на нас в свете фар. ‘Ты что-то скрываешь?’

"Что бы нам пришлось скрывать?’ Спросил я. ‘Только один из нас еще не ходит в школу. Это все наши сбережения".

Тот, кто ходил рыться в наших сумках, вернулся с пустыми руками. "Только одежда, туалетные принадлежности и несколько банок пива, завернутых в журнал "Плейбой", - сказал он. У него был сильный североанглийский акцент.

Упоминание о журнале Playboy привлекло все наши взгляды к Дэйву, и я готов поклясться, что он покраснел, хотя в таком свете это было трудно сказать.

Деннис ухмыльнулся. ‘Вряд ли стоит таких кровавых хлопот’.

"А как насчет всего этого снаряжения в задней части фургона?’ - спросил тот, что с акцентом. "Барабаны, гитары и прочее дерьмо".

Но, к моему облегчению, Деннис покачал головой. ‘Слишком большой. Нам пришлось бы взять еще и фургон. И мы получили бы за него всего пенни’. Он наклонился к нам, ухмыляясь. "Если у тебя есть хоть капля здравого смысла, ты сядешь в этот фургон и поедешь обратно по дороге. Тебе давно пора спать. Твои мамочки будут гадать, где ты. Затем он ухмыльнулся. ‘ Если ты когда-нибудь сможешь найти ключи, то есть. ’ И он повернулся и швырнул ключи зажигания в темноту, через стену на кладбище. ‘ Счастливой охоты. Или это должно быть "преследующий"?’ Что вызвало взрывы смеха у его приятелей. "И тебе это не понадобится.’Он взял водительские права Джеффа и разорвал их на мелкие кусочки, прежде чем выбросить их в ночь.

Они запрыгнули в свою машину, и ее двигатель заработал. С визгом шин он вылетел из своего полуприкрытия, пронесся мимо нас, чтобы протиснуться мимо фургона, двумя колесами оставляя глубокие колеи на обочине, и умчался в темноту.

Мы стояли, не двигаясь и не говоря ни слова, слушая звук машины, медленно исчезающей в ночи, наблюдая, как ее огни возвращаются по дороге, по которой мы ехали всего десять минут назад, пока и вид, и звук ее не пропали для нас.

Джефф внезапно сел посреди дороги и приложил пальцы к шее, отведя их в сторону, измазанные кровью, поразительно красные. ‘О, работяги’.

Мори сказал: ‘У меня в сумке есть кое-что для оказания первой помощи’. И он обежал фургон, чтобы взять это.

Голос Дейва, наполненный сарказмом, ворвался в пропасть молчания, в которой он нас оставил. ‘Спасибо, Джобби Джефф! Это действительно гениальный парень. Я не оставлю его здесь .’

Голова Джеффа медленно повернулась, чтобы обратить опасный взгляд на Дэйва. ‘Отвали", - было его единственным ответом. Но затем: ‘И не называй меня Джобби Джеффом!’

- Ссоры между собой не принесут нам никакой пользы, ’ сказал Люк. ‘ Мы должны решить, что делать. Без денег мы далеко не уйдем".

Мори снова погрузился в тишину и опустился на колени рядом с Джеффом, чтобы стереть кровь с его раны и смазать ее антисептическим кремом, прежде чем грубо заклеить лейкопластырем. Мы уныло наблюдали, каждый из нас лелеял свое личное отчаяние.

Пока Дэйв тихо не сказал: "Они не получили всех денег".

Все головы повернулись к нему, и он распахнул куртку, чтобы начать вытаскивать рубашку из брюк, обнажив холщовый пояс для денег, обвязанный вокруг талии.

"Получил это в качестве рождественской газеты несколько лет назад и никогда им не пользовался. До неу. Подумал, что это может быть хорошим способом носить с собой наличные. ’ Он расстегнул одно из многочисленных отделений и вытащил пачку банкнот. Он показал их. ‘ Двадцать фунтов. Это должно нас куда-нибудь привести.

И внезапно наше затруднительное положение не показалось таким уж безрадостным.

"Более чем достаточно, чтобы вернуть нас домой", - сказал Мори, вызвав хор единодушного несогласия.

Люк сказал: "Я ни за что, блядь, не вернусь’. Его решимость довести это дело до конца была непреклонной.

Мне потребовалось мгновение, чтобы осознать, почему я была так шокирована, прежде чем я поняла. Это был первый раз, когда я услышала, как Люк ругается.

- Так что мы собираемся делать? Голос Мори был почти жалобным.

Я сказал: ‘Ну, первое, что нам нужно сделать, это найти эти ключи’.

‘Как мы собираемся это сделать в темноте?’ Джефф поморщился, когда приложил руку к глубокой ране на голове.

"Не имею ни малейшего представления", - сказал я. "Но я уверен, что ты во всем разберешься".

"Я?"

"Да", - сказал Дейв. "Мы бы не попали в эту переделку, если бы ты не заставил нас подвезти того парня".

Я наклонился, чтобы поднять зажигалки, которые воры оставили валяться на земле. Они забрали наши сигареты, так что зажигалки нам больше не были нужны. Но я швырнул их Джеффу. ‘Ты получишь немного света от них, пока они не закончатся’.

Он схватил их и вскочил на ноги. ‘И что остальные из вас собираются делать?’

- Поспи немного, - сказал Люк и направился обратно в фургон.

Джефф нервно посмотрел в сторону озера тьмы, которое поглотило церковь и кладбище за стеной. ‘Это христианское кладбище?’

Я взглянул на вывеску, которая гласила: Церковь Святой Марии Девы .

"И что?"

"Итак, я еврей".

"Какое это имеет отношение к чему-либо?"

"Духам может не понравиться, что еврей копается в христианском захоронении".

- О, ради бога!

"Вот именно!’ Джефф взглянул на Мори. "Ты мне поможешь?"

Но Мори просто поднял руки. ‘На этот раз ты сам по себе, приятель’.

К его чести, Джефф смирился со своей судьбой, наказанием за то, что уговорил нас взять Денниса на борт, и мне почти стало жаль его, когда он осторожно толкнул ворота на церковный двор. К самой церкви вела запутанная арка, десятилетиями создававшаяся из переплетенных ветвей двух деревьев. За ним и вокруг него кладбище лежало в глубоких лужах тьмы, отбрасываемых тенями деревьев в прерывистом лунном свете. Я была рада, что это Джефф вошел туда в темноте, а не я.

Я вернулся в фургон и свернулся калачиком в своем большом меховом пальто на переднем пассажирском сиденье. Остальные удобно устроились на заднем сиденье. Но сон пришел не сразу. Это был долгий день, и хотя мы все устали, адреналин все еще бурлил. Едва ли казалось правдоподобным, что это был тот самый день, который начался с того, что нас с Дженни вызвали в офис Вилли. Казалось, что это было целую вечность назад.

Из темноты донесся приглушенный голос Дейва. ‘Почему Джобби Джеффу всегда приходится произносить это гребаное слово?’

"Какое слово?’ Спросил Люк.

"Безработные . Я ненавижу это слово".

Который был встречен тишиной.

Затем: ‘Ты меня спрашиваешь?’ Из темноты донесся голос Мори.

‘Ты его приятель.’ Дейв издал звук, похожий на фырканье от отвращения. "Я имею в виду, каждый раз, когда он это говорит, я представляю коричневые, вонючие сосиски, выпадающие из задницы дага".

Мори сказал: "Это для того, чтобы он перестал ругаться’.

"Почему он хочет перестать ругаться?"

Он сказал мне, что был шокирован, когда начал работать у Андерсона. Он всегда думал, что ругаемся только мы, ну, вы знаете, дети. Я имею в виду, ты не слышишь, как ругаются твои родители, не так ли? Тогда он среди всех этих взрослых. Взрослые мужчины. И все они ругаются, как солдаты. Поэтому он подумал, что попытается остановиться.’

Я подняла голову от пальто. ‘ А как насчет тебя, Люк? Я никогда не слышала, чтобы ты ругался до сегодняшнего вечера.’

"О, я много лет назад решил, что не собираюсь ругаться’. Голос Люка был сладким голосом разума, озаряющим ночь. "Мне показалось, что если тебе пришлось поклясться, это продемонстрировало нехватку словарного запаса".

Последовало дальнейшее молчание, пока мы все переваривали это.

Пока Люк не добавил: ‘Имей в виду, бывают моменты, когда ничто другое, блядь, не годится’.

И мы все ревели и смеялись, и услышали жалобный голос Джобби Джеффа, зовущий откуда-то из-за кладбищенской стены.

"Что тут смешного?"

III

Я проснулся от леденящего холода, когда первый солнечный луч раннего весеннего утра пробился сквозь деревья и медленно прокрался в переднюю часть фургона. Я был одеревеневшим и измученным от сна в странно скрученной позе на переднем пассажирском сиденье. Но я проспал, не шевелясь всю ночь. Я потянулся и вгляделся в полумрак позади меня, чтобы увидеть Дейва и Мори на диване, сцепившихся в том, что было почти объятием, и пожалел, что у меня нет фотоаппарата, чтобы запечатлеть этот момент. Не было никаких признаков Люка.

Я посмотрела на водительское сиденье и увидела Джеффа, свернувшегося калачиком в позе эмбриона, завернутого в свою собственную куртку, спрятав голову в нее для тепла. Я не слышала, как он садился. По внутренним стенкам фургона потек конденсат.

У меня не хватило духу никого будить, поэтому я неуклюже выбрался на асфальт. Тогда я встал на обочине дороги и выпустил струю горячей мочи на нарциссы, наблюдая, как пар поднимается к солнечному свету. Звук шагов на дорожке повернул мою голову, и я увидела Люка, спускающегося с дороги, руки глубоко засунуты в карманы. Он кивнул и встал рядом со мной, чтобы расстегнуть ширинку и тоже опорожнить мочевой пузырь. Солнечный свет сверкал в двух потоках.

"На двадцати фунтах мы далеко не уйдем’, - сказал он. "Не с пятью из нас, которых нужно кормить. А Темза - зверь, изнывающий от жажды".

Я снова застегнула молнию. ‘Так что, по-твоему, нам следует делать?’

Но он только покачал головой. ‘У меня нет ни малейшей идеи’.

Я толкнула ворота фермы и скользнула вниз по берегу к ручью, который журчал за церковью, сначала окунув в него руки, а затем ополоснув лицо ледяной водой. От шока кровь прилила к моим щекам.

Я снова посмотрела на Люка, который стоял и наблюдал за мной. ‘Интересно, нашел ли Джефф ключи?’

Люк поджал губы. ‘Он этого не делал’.

"Откуда ты знаешь?"

Я все еще не спал, когда он вернулся в фургон. Он недолго искал. Честно говоря, он никогда не собирался искать их в темноте.

Я в отчаянии покачала головой. ‘Может быть, нам все-таки придется вернуться домой’.

Люк был невозмутим. ‘Ты уходи, если хочешь, но я нет’.

И я знала, что если Люк не был, то и я тоже.

Я вскарабкался на берег, когда Мори и Дейв спрыгнули с задней части фургона. Они оба опорожнили свои мочевые пузыри, а затем присоединились к нам у ручья.

Дэйв свирепо посмотрел на Мори. ‘Ночью у него был чертовски сильный стояк’.

Мы с Люком оба рассмеялись.

Я спросил: ‘Откуда ты это знаешь?’

Дэйв был возмущен. ‘Потому что это впивалось мне в спину, вот как’.

Мори покраснел. ‘Это была не моя вина’.

‘Ну, это определенно был не мой!’ Дейва это не позабавило.

Люк сдержал смех. ‘ Ночные эрекции, иначе известные как ночное набухание полового члена, Дейв. Они бывают у всех нас. От трех до пяти раз за ночь, обычно во время быстрого сна. Это не значит, что Мори влюблен в тебя. Ты, должно быть, сам просыпался с такой несколько раз.’

Мори зарычал: "Или когда его лицо ткнут в журнал ".

Дэйв ударил кулаком по мясистой части его предплечья. ‘Заткнись!’

Мори схватил его за руку. ‘Эй! Это больно!’

Я сменил тему. "Итак, у кого-нибудь из вас, яркие искорки, за ночь появились какие-нибудь идеи о том, что мы собираемся делать?’

Что резко положило конец подростковому подшучиванию. Отсутствие каких-либо серьезных предложений было зловещим, мы вчетвером стояли там, засунув руки в карманы, чувствуя, как раннее солнечное тепло вторгается в наследие ночного холода.

Затем Мори спросил: "Как ты думаешь, мы сможем добраться до Лидса?’

У него был самый странный взгляд в его глазах, который я запомню много лет спустя. Но в то время я не придал этому значения. Остальные из нас уставились на него, не веря своим глазам.

"Лидс?’ Спросил Дейв. "Зачем нам туда ехать?"

Сначала Мори, казалось, не хотел нам рассказывать. Но в конце концов он сказал: ‘Там мой двоюродный брат’.

Я нахмурился. ‘Это та девушка, которая сбежала со своим парнем?’

Он кивнул.

"Я думал, никто не знает, куда они подевались".

Мори сказал: ‘Они уехали в Лидс. Он оттуда. Энди Макнил. Я единственный, кто знает. Она позвонила мне и заставила поклясться никому не рассказывать. Ты знаешь, мы были близки, когда были детьми, поэтому она доверяла мне. Потом она написала мне. Прислала свой адрес и номер телефона. Я упаковал ее письмо, чтобы взять с собой перед нашим отъездом, на случай, если мои родители найдут его. ’ Его поразила внезапная мысль. ‘Черт, надеюсь, эти ублюдки его не забрали’.

Он бросился обратно к фургону и исчез внутри, только чтобы появиться через несколько мгновений, сжимая в руках синий конверт с загнутыми углами.

"Получил’. Когда он снова добрался до нас, он вынул письмо и посмотрел на неаккуратный почерк, нацарапанный карандашом поперек страницы. "У меня всегда было чувство, что у нее все идет не совсем так, как надо".

Он поднял взгляд. И то же самое выражение мелькнуло на мгновение на его лице, как мимолетная тень.

"Какой в этом был бы смысл?’ Сказал Дейв.

"От чего?"

"Собираюсь навестить твоего кузена".

Мори набросился на него. ‘Крыша над головой, еда в животах. И, может быть, они смогут одолжить нам денег и помочь вернуться на дорогу’.

Я почувствовал гнев Мори. Он только что нарушил обещание, данное кузену, ради нашего общего блага, и, возможно, посчитал, что идея заслуживает лучшего приема.

Я тоже. "Я думаю, это блестящая идея. И за неимением лучшего, я предлагаю поехать в Лидс’.

"Я тоже’. Люк кивнул в знак согласия

Дейв пожал плечами. ‘Предположим, что так’. И, как запоздалая мысль: ‘А как насчет Джобби Джеффа?’

‘Он не имеет права голоса.’ Я был непреклонен в этом. "Мы бы не попали в эту переделку, если бы он не настоял на том, чтобы подвезти Денниса".

"Хорошо’. Люк с удвоенным энтузиазмом потер руки. ‘Все, что нам нужно сделать сейчас, это найти ключи от фургона, и мы отправимся в путь. Кому-нибудь лучше разбудить Джобби Джеффа.

IV

Мы безуспешно искали среди надгробий более получаса. Огромные корявые сосны отбрасывали длинные тени на траву, которая еще не была подстрижена после зимы. У меня возникло странное чувство, что я вот так ищу среди мертвых, где люди были похоронены навечно. Я чувствовал, что мы нарушаем их покой. Томас Боу из "Фермы Суинсайд". Генри Герберт Джей и его жена Джесси. Джозеф Тикелл из Торнтуэйта, умерший 7 марта 1901 года в возрасте семидесяти лет. Казалось неправильным топтать их могилы, глупых мальчишек на дурацком побегушках, наивных и не от мира сего, которых приняли за лохов в их первую ночь вдали от дома.

В конце концов, именно Люк решил нашу проблему. Мы просто искали наугад. Пока он не призвал нас остановиться. Мы все выжидательно подняли головы, когда он наклонился, чтобы поднять камень с тропинки, и взвесил его на ладони.

"Это, вероятно, близко к весу ключей", - сказал он. ‘Я пойду туда и брошу это с того места, где стоял Деннис. Думаю, я примерно помню, в каком направлении он их бросил. Вы, ребята, следите за тем, где он приземлится, а мы сосредоточим наши поиски там.

Мы наблюдали, как он вернулся в зону поворота, занял позицию там, где, по его мнению, стоял Деннис, а затем бросил камень с такой же силой, с какой Деннис бросил ключи. Мы посмотрели, куда он приземлился, который оказался немного дальше, чем кто-либо из нас искал. Мы нашли ключи, лежащие в траве в трех футах от камня, менее чем за две минуты.

Еще десять минут, и мы были в дороге, следуя указателям обратно в Кесуик, где остановились в кафе é и купили чай и бутерброды с беконом. Я сверился с "Ридерз Дайджест" , путеводителем АА, и наметил курс. А потом мы тронулись в путь, направляясь на юг из Кесуика по шоссе A591 в Уиндермир и Кендал.

Первые несколько миль проехали в мрачном молчании, пока кто-то сзади не сказал: ‘Со мной и Вероникой все по-другому’.

И мы все разразились смехом.

За исключением Джеффа, который выглядел одновременно озадаченным и обиженным. ‘Что?’ - спросил он. ‘Что!’

Что только заставило нас смеяться еще сильнее.

Тогда настроение воспарило, и мы начали петь дурацкие регбийные песни с вульгарными текстами. Удивительно, как юношеское невежество может так легко отбросить невзгоды в сторону, породив беспочвенный оптимизм. Более взрослые и мудрые головы могли бы начать этот этап путешествия с немного большей осторожностью. Но когда тебе семнадцать, когда под тобой проносится дорога, а солнце светит в глаза, ты ни на секунду не представляешь, что все может сложиться как угодно, только не хорошо.

Дорога вилась через горные перевалы, покрытые деревьями склоны, круто поднимающиеся из глубоких темных озер, отражающих горы, как зеркала. Терлмер, Уиндермир. Если бы я не знал лучше, я бы поклялся, что шотландское Западное нагорье было пересажено прямо здесь, на северо-западе Англии.

Это был потрясающий день. По-прежнему прохладно, но на небе ни облачка. Нам не потребовалось много времени, чтобы добраться до города Кендал на перекрестке дорог, а затем выехать на трассу A65 по пересеченной местности до самого Лидса.

Глава шестая

Я

Во время этой поездки произошли две вещи, изменившие наше настроение. Первой была перемена погоды. С того ясного, холодного, солнечного начала день постепенно стал серым. Темные тучи нагнали нас с запада, низкие и наполненные дождем, который начался около обеда. Вторым было изменение ландшафта.

От озер и гор северо-запада мы добрались до холмистых сельскохозяйственных угодий и живописных каменных деревень Йоркширских долин. Но теперь, когда мы приближались к самому Лидсу, темнеющее небо стало сернисто-желтым, мельницы, окружавшие город, выбрасывали в воздух угольный дым, и без того густой от него. Каменные деревни и богатые пригороды уступили место ветшающим кирпичным террасам. Когда мы въехали в него, город, казалось, сомкнулся вокруг нас, втягивая в свое разрушающееся индустриальное сердце.

Это был город переходного периода, в процессе расчистки трущоб и нового строительства. Город, для которого характерны трубы мельниц, пронзающие чернеющее небо, наследие индустриализации девятнадцатого века, которое в течение четверти века будет уничтожено одиннадцатилетним правлением Тэтчер. Годы, которые разрушили промышленную базу нации и посеяли семена будущего финансового краха.

Я вырос в другом промышленном городе, но в Лидсе было мало от викторианского величия Глазго или великолепного архитектурного наследия табачных лордов. Возможно, виной тому был дождь и ядовитое небо, но в тот день, когда мы приближались к нему, город в упадке показался нам отвратительным. В другой день, при ярком солнце, Лидс, возможно, производил бы совсем другое впечатление о себе. Солнечный свет так окрашивает наш взгляд на мир. Но в тот день он говорил нам только о мрачных городских лишениях. Наш оптимизм в начале дня был подавлен хмурым небом и ползучим возвращением жестокого чувства реальности.

Мы припарковали фургон на боковой улочке на юго-западной окраине города, купили сигарет и зашли в паб, переполненный фабричными рабочими в конце их смены. Мы нашли места в нише в задней части зала и послали Джеффа принести нам по половинке светлого пива, так как он выглядел старше всех нас. Мы сидели и курили, внося свой вклад в завесу загрязнения, которая висела в заведении, пачкая нашу одежду и щипая глаза. Мори воспользовался телефоном в баре, чтобы позвонить своему двоюродному брату.

Пока его не было, Люк взял со стола ее письмо и прочитал его вслух.

Дорогой Мо,

Хотел, чтобы у тебя был мой адрес и номер телефона. На всякий случай. Энди не совсем тот, за кого я его принимала, когда мы встретились в Глазго. Забавно, как ты думаешь, что знаешь людей, когда на самом деле это не так. Но все в порядке. Я пытаюсь устроиться на работу. Это помогло бы. Я хотел бы чувствовать себя более независимым. В любом случае, береги себя. Если что-нибудь случится, скажи моим маме и папе, что я люблю их, несмотря ни на что.

Любовь,

Райч

"Райч?’ Спросил Дейв.

- Рейчел. ’ Джефф задумчиво потер подбородок. ‘ Симпатичная девушка. Когда-то она нравилась мне самому.

"До того, как Вероника украла твое сердце?’ Я подняла бровь в его сторону.

Он бросил на меня уничтожающий взгляд, затем мотнул головой в сторону письма. ‘Похоже, она не очень счастлива’.

Люк присвистнул, и мы все повернулись, чтобы посмотреть на него. Его глаза все еще были прикованы к смятому листу синей почтовой бумаги в его руках.

- Только что видел адрес. Он поднял глаза. "Куорри Хилл Флэтс".

Я нахмурился. ‘Что, ты хочешь сказать, что знаешь это?’

Люк поднял глаза от письма. ‘Оно довольно известное. Или мне следует сказать печально известное?’

"Откуда тебе знать?’ Дэйв сделал большой глоток своего пива.

"У мистера Экклстона было несколько занятий по социальному жилью двадцатого века. Это часть моего курса истории архитектуры".

Я скорчил гримасу. ‘Ты имеешь в виду, что ты действительно проснулся из-за этого?’

Люк улыбнулся. ‘Это было интересно. Центральное место в нем занимали Куорри Хилл Флэтс’.

"Почему?"

Потому что это самый большой жилой комплекс такого рода в мире. Я не помню точных деталей, но думаю, что они черпали вдохновение для этого в каком-то комплексе в Вене. Старый мистер Экклстон сказал, что это новый подход к социальному жилью. В тридцатых годах они расчистили район городских трущоб в районе Куорри-Хиллз, прямо в центре Лидса, и построили это... - он поискал слово, которое употребил мистер Экклстон, - это..... Чудовищное сооружение в стиле сталин. Почти полностью огороженное, с огромными арочными проходами, ведущими внутрь. Он показал нам его планы и фотографии. Массивные семи- и восьмиэтажные дома, тысяча квартир на три тысячи человек. Весь комплекс имеет каплевидную форму, что отчасти иронично, учитывая то, как он получился.’

"Что ты имеешь в виду?’ Мне было любопытно узнать об этом эксперименте с социальным жильем, где оказался двоюродный брат Мори.

"Ну, это место стало чем-то вроде кошмара, Джек. Действительно разваливается на части. Физически и социально. Проблемные семьи, вандализм, банды".

- Джис, ’ сказал Дейв. - И там живет двоюродный брат Мори?

Люк кивнул. ‘Похоже на то’.

Озабоченный Мори вернулся и тяжело опустился на свое место. Мы все устремили на него выжидающие взгляды, но он был затерян в какой-то пустоте с остекленевшими глазами.

Джефф не смог сдержаться. ‘Что она сказала?’

Мори вышел из задумчивости, как будто впервые заметил всех нас. ‘Она сказала не приходить раньше половины одиннадцатого вечера’.

Я наклонился вперед. ‘ И?’

"И ничего. Вот и все. Но она сказала не заезжать на фургоне в комплекс’. Он колебался. "Она подумала, что это может быть небезопасно".

Дэйв положил руки на стол и растопырил пальцы. ‘Отлично!’

- Почему мы должны ждать до половины одиннадцатого? - спросил Люк.

"Она предпочла бы, чтобы Энди там не было, когда мы пришли. Она думает, что его не будет около полуночи".

"Ну и работяги", - сказал Джефф. ‘Это значит, что она захочет избавиться от нас до этого. Вот тебе и крыша над нашими головами. Это будет еще одна ночь в фургоне.

Но мой взгляд был прикован к Мори. Это чувство беспокойной озабоченности никуда не делось.

"Что случилось?"

Он взглянул на меня, а затем быстро отвел глаза, не желая встречаться со мной взглядом. ‘Она говорит, что может раздобыть немного денег. Но она хочет пойти с нами’.

Ты мог бы прикоснуться к тишине, которая установилась среди нас, как если бы она обрела форму.

Джефф был первым, кто озвучил наши опасения. ‘Мы не можем взять с собой девушку, Мори’.

‘Почему нет?’ Мори обратил сердитый взгляд на своего друга.

"Потому что нас пятеро парней, и... ну, это бы не сработало, вот и все".

Он оглядел сидящих за столом в поисках поддержки, которая читалась на наших лицах, но никто ничего не сказал.

"Почему она хочет пойти с нами, Мори?’ Спросил я.

- Потому что она в беде, Джек. Он поколебался, затем вздохнул. - Что-то связанное с наркотиками. И Энди. Она не стала бы говорить более конкретно, чем это. - Он обвел взглядом лица собравшихся, затем яростно сказал: - Я не пойду без нее.

- А если мы не захотим брать ее? - Спросил Люк.

"Тогда ты пойдешь своей дорогой, а я - своей".

Что на самом деле было невозможно, поскольку Мори был нашим вокалистом и фронтменом, и без него мы бы ни за что не нашли работу в Лондоне.

Джефф спросил: ‘Сколько денег?’

Мори нахмурился, глядя на него. ‘ Что?’

"Сколько денег она может получить?"

Мори пожал плечами. ‘Не знаю. Более чем достаточно, чтобы добраться до Лондона. Это все, что она сказала. Я не смог уговорить ее вернуться в Глазго’.

"Хорошо, ’ сказал я, ‘ мы могли бы с таким же успехом проявить демократию и вынести это на голосование’. Я поднял правую руку. "Я говорю, что мы забираем ее".

Я посмотрела на остальных, и один за другим они неохотно подняли руки, все, кроме Джеффа. Мори посмотрел на него, но в его глазах было больше боли, чем гнева.

Пока, наконец, Джефф не сказал: ‘О, хорошо’.

И это было улажено. Но никто из нас не был доволен таким совершенно непредвиденным поворотом событий.

II

Было темно и лил сильный дождь, когда мы ехали по Истгейт к кольцевой развязке у подножия холма, вскоре после десяти часов.

"Джис", - сказал Джефф приглушенным голосом, вглядываясь сквозь дворники и дождь в доминирующую семиэтажную полосу бетона, которая характеризовала передний конец Куорри Хилл. Он огибал улицу Святого Петра, за кольцевой развязкой, и заполнил вид в конце дороги. Мы все столпились перед фургоном, чтобы посмотреть на него. Я никогда в жизни не видел ничего подобного. С архитектурной точки зрения это здание не имело никакого отношения ни к чему другому вокруг. Это было так, как будто какой-то гигантский космический корабль просто приземлился на холме, огромный и неуместный, и больше не мог взлететь.

"Похоже на тюрьму", - сказал Дейв.

И я подумал, что да, это было оно. Все было именно так, как вы могли себе представить, в каком-нибудь мрачном советском тюремном блоке, куда тысячами отправляли политических заключенных за то, что они осмеливались думать. Все, чего ему не хватало, - это колючей проволоки и широких перекрещивающихся прожекторов системы безопасности.

"Это, должно быть, Оустлер-Хаус", - сказал Мори. ‘Рейчел сказала, что весь комплекс состоит примерно из дюжины разных блоков, или “домов”, как они их называют. Она сказала войти через арку в Оастлере, а они находятся в Мойнихане, большом квартале, который тянется вдоль северной стороны.

Джефф свернул налево, на Викарий-лейн, и мы въехали в лабиринт узких переулков, вдоль которых выстроились трех- и четырехэтажные фабрики и склады из красного кирпича. Он нашел парковку на Эдвард-стрит и заглушил двигатель и фары. Мы все сидели, прислушиваясь к тиканью остывающего двигателя, не желая выходить под дождь, который, как мы могли слышать, барабанил по крыше.

Наконец, незадолго до половины одиннадцатого, дождь немного утих, и мы выскользнули в темноту. Город был практически безлюден. Мы могли слышать гул легкого транспорта на главных магистралях Истгейт и Сент-Питер-стрит, а также на Нью-Йорк-роуд за ними, но вокруг не было видно ни души, когда мы повернули налево на Леди-Лейн и поспешили в темноте вниз по холму в сторону Оастлера. Здание Кингстонского общества дружбы "Единство" возвышалось над нами справа, а слева возвышался Серкл-Хаус и затемненное окно парикмахерской Гарольда.

Сбившись в кучу, мы перебежали кольцевую развязку и оказались в вестибюле, который вел к огромной арке в центре возвышающейся арки, которой был Оустлер-Хаус. Огни горели за балконами в случайном порядке на всех семи этажах, и наши шаги эхом отражались в темноте от изогнутых стен арки, когда мы проходили через нее. Мы оказались на дальней стороне в другом мире. Мир сам по себе, закрытый и приватный, город позади нас отгорожен и затерян за доминирующими многоквартирными домами, которые окружали его по периметру. Даже в темноте можно было разглядеть запустение и упадок. Покрытый пятнами бетон, потрескавшийся и обезумевший. Уличные фонари, чьи лампочки погасли, оставив вокруг себя лужи тьмы. Сорняки, пробивающиеся сквозь трещины в асфальте. Футбольные поля и детские игровые площадки печальны в своей безвкусной, затененной пустоте.

Справа от нас я увидел старое здание из красного кирпича, которое каким-то образом было включено в застройку, и приподнятый круг огромного резервуара для хранения газа.

"Сюда". Мори повел нас налево, вокруг нас поднимались многоквартирные дома.

Мы проследовали по изгибу Остлер-стрит до Нилсона и еще одной арке, которая предлагала заманчивый выход обратно во внешний мир. Но у нас все еще были дела внутри. Вдоль фасада зданий были припаркованы транспортные средства, а дальнейшие кварталы были разделены загроможденными открытыми площадками, предоставленными ползучему наступлению природы в процессе их восстановления.

Вокруг никого не было. Никакого движения, никаких признаков жизни, за исключением освещенных окон, подчеркивающих черные пространства. Теперь я, конечно, знаю, что хорошие, работающие люди жили обычной жизнью в этих кварталах. Родились, жили и умерли здесь. Играли, дрались, смеялись, занимались любовью, а также извлекали все лучшее из ухудшающейся окружающей среды. Но нам, в темноте и под дождем той ночью в 1965 году, это казалось чужим и враждебным.

Мори нашел вход на лестницу Рейчел в дальнем конце Мойнихана, и мы спаслись от дождя на изуродованной и мрачной лестнице, где пахло мочой. Лифт был достаточно велик, чтобы вместить только двоих, и поэтому мы решили подняться по лестнице на третий этаж. Запах мочи уступил место аромату несвежей еды, капусты и лука, а также канализации — низкой, неприятной нотке, которая, казалось, пропитала все здание.

Мы прошли по тускло освещенному коридору к двери Рейчел в дальнем конце. Ее квартира находилась во внутренней части комплекса. Какой-то идиот с баллончиком краски оставил свою подпись почти по всей длине стены.

Мори постучал в дверь, и после недолгого ожидания мы услышали девичий голос, доносившийся с другой стороны.

"Кто это?"

- Это Мори.

Дверь открылась, и она почти влетела в его объятия. Он был ошеломлен не меньше нас. Она уткнулась лицом в его грудь, ее руки обхватили его солидный живот, чтобы выбить из него дыхание.

"О, Мо, я так рада, что ты здесь".

Ее голос звучал приглушенно, почти теряясь во влажной куртке, и только когда она отступила назад, я впервые по-настоящему увидел ее лицо.

Есть много способов описать подобный момент. Большинство из них погрязли в клише é. Я мог бы сказать, что время остановилось. Или что мое сердце подскочило к горлу и чуть не задушило меня. И по-своему все это было бы правдой. У меня в животе порхали бабочки, а во рту было так сухо, что я едва мог отделить язык от неба. Так что мне можно было простить небольшую гиперболу.

Когда я впервые встретил Дженни Макфарлейн, между нами возникло мгновенное и сильное влечение. Я хотел, чтобы она была моей девушкой. Но, рискуя показаться похожим на Джеффа и его Веронику, на этот раз все было по-другому. Я знал, без всякой тени сомнения, что эта девушка будет значить для меня больше, чем любая другая в моей жизни. Я знал это тогда, и я знаю это до сих пор, пятьдесят лет спустя. Но, по словам песни с альбома Rolling Stones 1969 года, Let it Bleed , вы не всегда можете получить то, что хотите.

Конечно, тогда я этого не знал.

Ее лицо было худым и очень бледным, как будто она мало ела или недавно перенесла болезнь. Но ее глаза были огромными. Самый глубокий, теплый коричневый цвет, зеркальное отражение каштановых волос, которые непослушными прядями спадали на ее плечи. Она просто вызывала у тебя желание защитить ее. От всей тьмы мира. На ней был облегающий белый халат с длинными рукавами поверх расклешенных джинсов и коричневых ботинок. Она была худенькой девушкой, но не костлявой. У нее была плоть на костях в нужных местах, и в ней было что-то почти стильное. Элегантное. На ней не было ни следа косметики, да и в этом не было необходимости. Ее губы были темными и довольно полными, в отличие от длинного тонкого носа, а линия подбородка была настолько четко очерчена, что казалась почти эльфийской.

Ее облегчение при виде Мори было ощутимым, и ее эмоции наполнили влагой эти большие карие глаза, так что они впитали и отразили почти каждую каплю света во всем этом мрачном месте.

Мы все немного отступили, чувствуя себя незваными гостями, смущенными и невольными свидетелями очень личного момента. Она едва заметила нас.

Затем она нервно оглядела коридор, прежде чем проводить нас внутрь. ‘Заходите. Быстро. Вы же не хотите, чтобы вас здесь видели’.

Мы ввалились в квартиру вслед за Рейчел и Мори, как овцы, и она осторожно закрыла за нами дверь. Через открытую дверь слева я увидел неубранную кровать, уличный свет из окна падал на перепутанные, пропитанные потом простыни. Из холла она провела нас в гостиную, где стеклянные двери выходили на загроможденный балкон, с которого открывался вид на самое сердце застройки Куорри Хилл. Казалось, что половина квартиры высыпалась на балкон, мешки с мусором, сломанные предметы мебели, остатки жизни в беспорядке, все свалено в кучу, как мусор, выброшенный на берег после шторма. С самого балкона открывался безрадостный вид на другие квартиры, свет, горящий в бесчисленных окнах, жизни других людей, разворачивающиеся за стеклом, как множество частных фильмов. Короткие, длинные, грустные, счастливые.

Но в этой квартире не было ничего радостного. Это была автомобильная авария в одном месте. Нам пришлось пробираться через кучу старой одежды, обломки жизней в хаосе, просто чтобы выбраться из зала. В квартире стоял отвратительный запах, и над ним поднимался неприятный запах керосина. Я увидел старый керосиновый обогреватель, стоящий в углу комнаты, и подумал, что это, вероятно, объясняет следы черного конденсата, запятнавшего стены и окна.

Заплесневелые остатки недоеденных блюд усеивали стол с пластиковой столешницей.

"Господи!’ Мори выразил все наши мысли в одной клятве. "Как ты можешь так жить, Райч?"

Я увидел, как в ее глазах снова появились слезы.

‘Это не мой выбор, Мо. На самом деле это не так. Это не мой дом, это дом Энди. И кто бы из его друзей ни решил, что они собираются переночевать. Иногда ночью у нас могут ночевать восемь или десять человек. Приходится перешагивать через тела, чтобы добраться до туалета.

Мори в замешательстве покачал головой. ‘Так почему ты остаешься?’

Как я уже сказал, у меня нет выбора. Если бы я попытался сбежать, Энди пришел бы за мной. Я не его девушка, я его собственность. И куда бы я пошел? Что бы я сделал? У меня совсем нет денег.’

Джефф сказал: ‘Ты сказал Мори, что можешь раздобыть немного наличных, Райч’.

Она взглянула на Джеффа, и я сразу понял, что он ей не понравился. Одного взгляда было достаточно, чтобы рассказать всю историю, о которой остальные из нас ничего не знали.

"Я знаю, где это. Я просто не могу до этого добраться".

"Что ты имеешь в виду?’ Спросил Мори.

Не говоря ни слова, она повела нас обратно через холл в спальню, которую я мельком заметила по пути сюда. Запах здесь был кислый. Запах тела и ног. На прикроватном столике стояла свеча и, разложенные на грязном носовом платке, шприц, маленький круглый металлический контейнер, полоска покрытой пятнами синей резины длиной около пятнадцати дюймов и другие, не поддающиеся идентификации детали. Хотя я никогда не видел ничего подобного, я инстинктивно знал, что это снаряжение героинового наркомана. Было поразительно видеть их разложенными вот так , как будто это были повседневные вещи в повседневном использовании. И, по правде говоря, вероятно, так оно и было. Но меня отвлекло то, что Рейчел опустилась на колени у кровати и потянулась под нее, чтобы выдвинуть небольшой сундучок, запертый на большой висячий замок.

"Здесь он хранит свои вещи. И свои наличные".

"Его вещи?’ Спросил я.

И она посмотрела на меня, я думаю, в самый первый раз. Был момент, я уверен в этом, который отразил для Рейчел момент, когда я впервые увидел ее. Я все еще могу ясно видеть и чувствовать это в своем уме, хотя сейчас я задаюсь вопросом, не было ли это преувеличено в моем воображении и не проникнуто в последующие годы воспоминаниями, которые у меня есть об этом сегодня.

"То, что он продает", - сказала она.

"Наркотики?’ Мори казался шокированным.

Она кивнула. ‘Х.’

- Он дилер?

"И пользователь’. Ее храброе лицо немного сморщилось, прежде чем она взяла себя в руки. "Он тоже начал заставлять меня принимать это".

Она закатала рукав, чтобы показать синяки и царапины вокруг мест уколов на сгибе руки. Ошеломленная тишина в комнате, казалось, подействовала на нее больше, чем что-либо другое. Как будто служила, каким-то образом, для того, чтобы донести до нее, как низко она пала. Мы были ее ровесниками. Дети из среднего класса южного пригорода Глазго, уставившиеся на нее с тем же ужасом, который она сама испытала бы при других обстоятельствах.

Тихие слезы наполнили ее нижние веки, прежде чем скатиться по щекам. ‘Пожалуйста, Мо. Забери меня отсюда’. Хотя по какой-то причине она смотрела именно на меня.

Но инициативу проявил Джефф. Не самый умный, но всегда практичный. ‘В квартире есть какие-нибудь инструменты?’

Она насухо вытерла щеки ладонями и встала. ‘Энди хранит всякую всячину в коробке под раковиной’.

Мы последовали за ней на кухню.

В картонной коробке были толстая отвертка, набор гаечных ключей, завернутый в ткань, отбойный молоток, ржавый напильник с заостренным концом, велосипедный насос и несколько проржавевших банок с чистящим средством для хрома. Джефф схватил коробку и отнес ее обратно в спальню.

Мори повернулся к Рейчел. ‘ Собирайся, Райч. Минимум, что тебе нужно. У тебя есть сумка?’

Она кивнула. ‘У Энди в задней комнате есть старая спортивная сумка’.

"Тогда собирайся сейчас".

Повелительность в голосе Мори наполнила нас всех чувством срочности. Никто из нас не хотел быть здесь, когда Энди вернется. Я поспешила помочь Джеффу открыть багажник.

"Мы никогда не взломаем этот висячий замок", - сказал он. "Лучшее, на что мы можем надеяться, - это сломать застежку".

Его любимым инструментом был напильник. Он был около двенадцати дюймов длиной и из цельного железа. Он просунул его между застежкой и корпусом сундука и уперся ногами в сам сундук, пытаясь высвободить его рычагом. Боковая часть сундука прогнулась от силы удара, но застежка осталась надежно закрепленной.

Я сел на багажник и добавил пятку и силу одной ноги, чтобы попытаться получить больше рычагов воздействия. Скрежет металла под напряжением заполнил комнату, и произошло некоторое движение заклепок, которые прикрепляли застежку к багажнику. Этого достаточно, чтобы я смог просунуть головку отвертки между ними и забить ее молотком. Панель, приваренная к застежке, прогнулась, и теперь, когда мы вдвоем нажимали на рычаги в разных точках, вся конструкция выгнулась наружу, все время протестуя, пока, наконец, не поддалась. Джефф упал навзничь, и висячий замок упал на пол.

Я откинул крышку багажника. Мы с Джеффом, Дейвом и Люком столпились вокруг, чтобы заглянуть внутрь. Если мы ожидали, что багажник будет битком набит героином, мы были разочарованы. Он был почти пуст, за исключением единственного прозрачного пластикового пакета, заклеенного липкой лентой и наполненного белым порошкообразным веществом. Он был размером примерно с двухфунтовый пакет сахара. Дно багажника было усеяно маленькими закрывающимися пластиковыми пакетиками, все пустые. Там был небольшой набор весов, футляр для очков, который открылся, чтобы показать несколько неиспользованных шприцев, и черный матерчатый мешочек с продетой через открытый конец бечевкой, собранной и завязанной бантиком. Я развязал его и открыл сумку, чтобы вытащить две пачки банкнот. Пятерки, десятки и двадцатки.

"Джис!’ Голос Дэйва прозвучал на выдохе, который, казалось, заполнил комнату. "Там, должно быть, пара сотен фунтов, если есть хоть пенни".

Я взвесил их в руке. Это, безусловно, были большие деньги.

"Мы не можем этого принять", - внезапно сказал Люк, и мы все посмотрели на него.

"Почему бы и нет?’ Сказал Джефф.

"Потому что это воровство".

Я встал. ‘Люк, это не честно заработанные деньги. Парень продает наркотики. Он торгует страданиями людей. Это не воровство, это освобождение’.

Но Люк покачал головой. ‘Это все еще воровство’.

Я почувствовала, как во мне поднимается волна разочарования. Мне нужно было дать ему логику, чтобы принять это. ‘Хорошо’, - сказала я. ‘Энди и Рейчел - пара, верно? У них общая жизнь. Итак, по праву половина этого должна принадлежать ей. Я бросил один из свертков обратно в багажник. ‘Мы возьмем только ее половину’.

- Эй! - Запротестовал Джефф.

Но я не сводил глаз с Люка. ‘Этого более чем достаточно, чтобы добраться до Лондона, Джефф. Что скажешь, Люк?’

Я мог видеть внутреннюю борьбу, происходящую в его глазах. Что бы еще ни сделали эти годы, когда его таскали по дверям, они привили ему непоколебимое чувство морали, правильного и неправильного.

Он кивнул и тихо сказал: ‘Хорошо’.

В дверях появились Мори и Рейчел. Теперь на ней была черная кожаная куртка, а он нес ее сумку.

- Мы готовы отправиться?

"Мы такие’. Я протягиваю банкноты Дейву. "Лучше спрячь это в свой пояс с деньгами".

Люк наклонился к багажнику и достал пластиковый пакет с белым порошком. ‘Но не оставлять же его с этим’. И он протиснулся мимо нас, чтобы добраться до туалета, где он разорвал пакет и вылил его содержимое в унитаз.

Голос Рейчел был приглушенным и наполненным страхом. ‘О Боже мой, он убьет нас. Он действительно убьет. Он убьет нас’.

Люк спустил воду в туалете.

Мы все были в холле, когда открылась входная дверь. Коренастый юноша, одетый в кроссовки Doc Martens цвета бычьей крови и черные джинсы с водосточными трубами, поднял голову и удивленно посмотрел на нас. На нем была клетчатая рубашка под темно-синей курткой из ослиной кожи, какие носили угольщики, с кожаными нашивками на плечах и локтях. Он носил короткую стрижку в американском армейском стиле, и у него был шрам, который тянулся от уголка одного глаза, через верхнюю и нижнюю губы к подбородку. У него были опасные голубые глаза, один из которых был значительно светлее другого, и он был так же удивлен, увидев нас, как и мы, увидев его.

Был момент напряженного противостояния, когда мы все оценивали ситуацию.

Его глаза встретились с глазами Рейчел. ‘Что, черт возьми, происходит, Рейч?’

Неуместно, но я знал, что у него не было северного акцента. Это был лондонский выговор, такой, какой вы слышали в сериале "Стептоу и сын" . Но он не стал дожидаться ответа. Его правая рука завелась за спину, чтобы вытащить из-под куртки нож с длинным лезвием. Он вытянул его в сторону, подальше от своего тела, напряженный и готовый к бою.

Остальные застыли от страха. Нас могло быть пятеро, но нож был у него. И тот, кто первым столкнулся с ним, должен был почувствовать холодное, смертельное проникновение его лезвия.

"Убери свой гребаный чибис, приятель’, - сказал Дейв со своим самым сильным акцентом из Глазго. "И ты, возможно, просто выйдешь из этого живым".

Я бросил быстрый взгляд в его сторону. Я знал, что Дэйв - нежный гигант, каким он и был, и я никогда раньше не слышал, чтобы он так разговаривал. Он воспользовался незавидной репутацией своего родного города из-за бандитских разборок и насилия, а также сопутствующим чувством угрозы, присущим акценту Глазго. Это возымело свое действие.

Док Мартенс немного ослабил свое напряжение и отступил на полшага назад. ‘Так что же происходит?’

Голос Рейчел дрожал. ‘ Просто несколько друзей Энди из Глазго, Джонно. Не нужно агрессий. ’

Я увидела, как его глаза быстро пробежались по каждому из нас по очереди, делая быструю оценку, прежде чем его взгляд обратился к двери спальни, и я поняла, что он, должно быть, увидел открытый багажник. Это был чистый инстинкт, который заставил меня дотянуться до сумки Рейчел и забрать ее у Мори. Если бы один из нас не проявил инициативу, то это сделал бы Джонно, а нож по-прежнему был у него.

"Принесла ему кое-что вкусненькое", - сказала я, и взгляд Джонно на мгновение опустился на сумку.

Я замахнулся им на его голову так сильно, как только мог, удивленный его весом, повернувшись на носке ноги и чуть не потеряв равновесие. Мешок со всей силы врезался в голову Джонно сбоку и сильно ударил ее о стену. Я увидел, как изо рта у него хлынула кровь, а глаза закатились назад. Нож выскользнул у него из пальцев, когда он упал на колени и упал вперед.

"Черт возьми!’ Я посмотрел на Рейчел. "Что у тебя здесь?"

Испуганные глаза метнулись от сумки, чтобы встретиться с моими. Она пожала плечами. ‘Ничего, на самом деле. В основном обувь’.

"Туфли?’ Мори сердито посмотрел на нее. "Это минимум, который тебе нужен ?"

‘Давайте убираться к черту из этого проклятого места!’ Дэйв перешагнул через стонущее и полубессознательное тело Джонно, свернувшееся калачиком на полу.

И один за другим мы последовали за ним по коридору, двигаясь так быстро и тихо, как только могли, к лестнице.

Мы добрались до первой площадки, эхо наших шагов преследовало нас вниз, когда мы услышали голоса и остановились как раз вовремя, чтобы увидеть трех молодых людей, выходящих из-за поворота на площадку под нами. Они тоже остановились, удивленно глядя вверх сквозь мрак и граффити, и наступила коротчайшая пауза. Затем самый высокий из них, бледный, симпатичный парень со светлыми волосами, зачесанными назад и зачесанными назад, выкрикнул имя Рейчел. Сила звука в замкнутом пространстве лестничной клетки была почти шокирующей.

"Это не то, что ты думаешь, Энди." По сравнению с этим голос Рейчел казался слабым, как жалобный крик чайки на фоне рева шторма.

Но глаза Энди нашли Мори и остановились на нем. ‘Ты?’

И я увидел, как ножи внезапно блеснули в свете, проникавшем снизу с лестницы. Мы повернулись, чтобы бежать обратно тем же путем, которым пришли.

"Продолжай идти", - задыхаясь, сказала Рейчел. ‘До самого верха. Мы можем забраться на крышу".

Что потом? Я подумал.

И, как будто услышав меня, она прошептала в темноте: ‘Мы можем спуститься по другой лестнице’.

Когда мы взбежали на следующий этаж, я услышал громкие голоса внизу, Энди возвышался над остальными. ‘Не волнуйся. Они никуда не денутся. Сначала я хочу проверить квартиру. Охраняй лестницу.’

Затем эхо шагов, бегущих по коридору. Я воспроизвела Люка, выливающего пакет с героином в унитаз, и тогда я поняла, что худшие опасения Рейчел почти наверняка оправдаются.

Энди бы убил нас, если бы поймал.

Четыре этажа спустя, с разрывающимися легкими, мы, пошатываясь, поднялись по последнему пролету лестницы к двери, которая вела на крышу. Она не поддавалась.

"Господи, она заперта!’ Голос Дейва взорвался в темноте.

Здесь не было света, и мы едва могли что-либо разглядеть. Мы с Джеффом прижались к нему плечами. С третьей попытки мы услышали треск дерева, и дверь распахнулась.

Мы вывалились на огромное открытое пространство плоской изогнутой крыши. Сочетание страха и мышц, испытывающих кислородное голодание, почти лишило мои ноги способности держаться на ногах. Я пошатнулся, хватая ртом воздух, и почувствовал, как холодный дождь смешивается с потом на моем лице. Я обратил внимание на почти жуткий, затянутый желтым туманом городской пейзаж, который простирался к северу, случайные машины или грузовики проезжали семью этажами ниже нас по Нью-Йорк-роуд. На другой стороне в удушающей тишине мерцали огни Куорри-Хилл. В течение нескольких минут это было все, что мы могли сделать, чтобы перевести дыхание, и потребовался леденящий кровь вопль, донесшийся из темноты с лестницы внизу, чтобы заставить нас снова двигаться.

Крыша была усеяна препятствиями. Обтекатели дымоходов, отверстия для лестничных клеток, квадратные блоки, в которых размещался подъемный механизм для каждой лестницы. Рейчел шла впереди, пробегая между ними, размахивая руками, запрокинув голову, и я понял, что все еще несу ее сумку.

Мы бежали на запад, я думаю, в сторону Истгейта, хотя это звучит противоречиво. Когда мы добрались до конца, крыша провалилась на этаж ниже, и нам пришлось повернуть обратно к последней лестничной клетке. К нашему большому, коллективному облегчению, дверь не была заперта, и мы шумно помчались вниз по лестнице. По какой-то причине здесь не было света, и присутствие каждого из нас скорее ощущалось и слышалось, чем виделось. Вздымающиеся легкие и перехватывающее дыхание в горле были звуками, которые сопровождали нас на протяжении почти всего спуска.

К тому времени, как мы добрались до второго этажа, там снова зажегся свет, и на площадке первого этажа мы остановились, изо всех сил пытаясь задержать дыхание и прислушаться к любым звукам, доносящимся снизу. Если повезет, Энди и его друзья понятия не будут, по какой из семи или восьми лестничных пролетов мы могли спуститься. Но мы не хотели рисковать тем, что они каким-то образом могут поджидать нас внизу.

Люк вызвался проверить. Мы наблюдали за ним с верхней ступеньки, пока он осторожно и бесшумно спускался на следующую площадку, а затем исчез из виду. Мы так долго ничего не слышали, что я начал опасаться худшего.

Дэйв облек этот страх в слова. ‘С ним что-то случилось’.

Но затем, почти сразу же, мы услышали его короткий, резкий свист, наш сигнал о том, что все чисто, и мы поспешили за ним. Только когда мы преодолели последние несколько ступенек, я понял, что Рейчел вцепилась в мою руку. Когда мы добрались до вестибюля, я посмотрел на нее, и она внезапно смутилась, отпустив меня, как будто мой рукав мог обжечь ее.

Как будто ей нужно было что-то сказать, чтобы скрыть момент, она пробормотала: "Спасибо, что понесла мою сумку. Я заберу ее сейчас, если хочешь’.

Но я держал это подальше от нее. ‘Все в порядке. Нам нужно, чтобы ты показал нам, как отсюда выбраться’.

Мори вернулся от двери, которая вела в комплекс. "Да, в какую сторону, Райч? Я никого там не вижу’.

Она слабо, неуверенно улыбнулась мне и поспешила с Мори обратно к двери. Она высунулась наружу, посмотрев в обе стороны, затем повернулась, чтобы посмотреть на наши встревоженные лица собравшихся. Казалось, что наши жизни теперь зависели от этой напуганной и ненадежной девочки-подростка, которая колола себе наркотик класса А.

"Направо от нас, - сказала она, - и затем через арку Нейлсона".

Все еще шел дождь, и теперь от земли вокруг нас поднимался туман, холодный и влажный, образующий ореолы вокруг уличных фонарей. Но даже когда мы нырнули в арку Нилсона, и мир снаружи был очерчен ее изгибом за пределами темноты, позади нас раздались сердитые голоса, и мы услышали шаги, убегающие по дороге, которая тянулась вдоль Мойнихана. Они были всего в двухстах или трехстах ярдах от нас.

Меня почти охватила паника, я почувствовал гнев в их голосах и решимость в этих бегущих ногах. Рейчел бросилась через пустынную Нью-йоркскую дорогу, и мы слепо последовали за ней по переулку, который тянулся вдоль вымощенного зеленой плиткой города Мабгейт Инн, где нас поглотила темнота.

Я слышал звук журчащей воды и содрал кожу с ладоней, когда мы спускались с покрытой мхом стены в то, что внизу казалось рекой. Хотя мы приземлились на твердую почву, рев воды теперь был оглушительным, отражая тот скудный свет, который был здесь, внизу, когда он проносился мимо наших ног. Когда мои глаза привыкли к полумраку, я смог разглядеть кирпичные склады с темными арочными окнами, возвышающиеся вокруг нас, и крошащуюся викторианскую каменную кладку стен, которая вела в темноту туннеля впереди.

"Что это за место?’ Я услышал голос Мори, который изо всех сил старался перекричать шум воды.

-Это ручей, который они превратили в канал. ’ В темноте послышался голос Рейчел. ‘ Мейнвуд-Бек. По обе стороны от него есть дорожки. Это приведет нас в туннель Мабгейт.

‘И куда это нас приведет?’ Я слышал панику Дейва. Ему не нравилась темнота.

Прямо под городом, примерно на полмили. Пока он не достигнет реки. Но мы не зайдем так далеко. Здесь есть несколько водопропускных труб, которые выведут нас обратно на другую сторону Истгейта.

‘Ты бывал здесь раньше?’ В голосе Джеффа слышалось недоверие.

"Нет. Но Энди планировала сбежать именно этим путем, если на нас когда-нибудь нагрянут копы’. Она взяла у меня свою сумку и присела, чтобы расстегнуть ее. ‘Он держал в этой сумке предметы первой необходимости на случай, если ему придется бежать за ними. Я выбросил большую часть вещей, кроме этого".

Она вытащила металлический фонарик с длинным черенком, и я понял, что было в сумке, которая нанесла наибольший ущерб голове Джонно.

Затем мы услышали голоса, приглушенные призывы, раздававшиеся невдалеке в темноте, и мы поняли, что Энди и его друзья были где-то рядом.

Рейчел быстро встала. ‘Сюда’.

И мы последовали за ней в туннель.

Только когда нас полностью окутала чрезвычайно плотная, бархатистая чернота, она включила фонарик, и его луч заиграл впереди нас в туманной подземной дали. Темные очертания того, что могло быть только крысами, юркнули вперед, затем остановились, чтобы обернуться и посмотреть на нас, крошечные глазки светились, как точки света в тени.

Широкие дорожки по обе стороны от черной воды в потоке проходили под низкой аркой кирпичного туннеля, и нам приходилось пригибаться на бегу. Я оглянулся, когда туннель повернул направо, и огни города позади нас исчезли из виду. Казалось маловероятным, что Энди и его приятели стали бы преследовать нас без света. Но его голос сделал это. Голос, наполненный ненавистью и гневом, ревущий над грохотом воды.

"Ты гребаная сука! Ты мертва! Чертовски мертва, когда я доберусь до тебя!"

Я мельком увидел ее испуганные кроличьи глаза, когда она оглянулась через плечо, и я снова почувствовал это странно сильное желание защитить ее, несмотря ни на что.

Мы продвигались вперед в темноте восемь или десять минут, прежде чем Рейчел внезапно остановилась. Она направила луч своего фонарика в грубо сконструированный боковой туннель, который сужался по мере того, как сворачивал вверх. ‘Я думаю, это одна из водопропускных труб’.

"Ты не уверена?’ Джефф, казалось, был готов полностью обвинить ее в нашем затруднительном положении.

И я полагаю, в каком-то смысле так оно и было. Но я поспешил ее защитить. ‘Она никогда раньше здесь не была. Как она могла быть уверена?’

Люк забрал у нее факел. ‘Я выше всех вас. Я буду показывать дорогу. Если я смогу пройти, то смогут все’.

"А как насчет толстяка Мо?’ - Спросил Дейв, и я увидел, как он ухмыляется в периферийном свете фонарика. "Он не" такой высокий, как ты, но он в два раза шире".

-Отвали. - Мори сердито посмотрел на него.

Мы отправляемся по боковому проходу гуськом, Люк ведет с факелом, остальные из нас соприкасаются с тем, кто впереди. Я почувствовал, как Рейчел потянулась к моей руке, нашла ее в темноте, и я позволил ей взять ее и держал, пока мы взбирались все круче и проход сужался. Мы пробирались по воде, лившейся с уровня улицы, пропитывая обувь и носки, а крыша так наклонилась, что нам пришлось согнуться почти вдвое.

Затем внезапно мы вышли в полосу желтого натриевого уличного света, распрямили затекшие спины и вдохнули свежий воздух, чтобы подпитаться облегчением. Мы находились в узкой, заросшей водопропускной трубе под высоким кирпичным зданием с одной стороны и заросшей каменной стеной под перилами с другой. Но было достаточно легко взобраться наверх и перемахнуть через перила, чтобы спрыгнуть на мощеную дорожку на дальней стороне от нее.

Рейчел стояла, задыхаясь и тревожно оглядываясь по сторонам. ‘Хорошо, я знаю, где мы находимся. И мы опережаем Энди’, - сказала она. ‘Но он обязан это проверить. Где ты припарковал фургон?’

- Эдвард-стрит, - сказал Джефф.

Рейчел кивнула. ‘Тогда мы всего в паре улиц отсюда’. И она пустилась вскачь, не сказав больше ни слова.

Мы обменялись взглядами и отправились за ней.

Она вывела нас на Бридж-стрит, затем свернула на Темплар-плейс, прежде чем мы снова оказались на Леди-Лейн и сразу же сориентировались. Эдвард-стрит была менее чем в пятидесяти ярдах от нас.

Фургон казался безопасным убежищем, и добраться до него было огромным облегчением. В кои-то веки я занял пассажирское сиденье, а Рейчел устроилась на капоте двигателя. Все остальные втиснулись на диван сзади. Джефф завел мотор, и фары отбросили блики на мокрую брусчатку, когда мы свернули на Леди-Лейн и направились к кольцевой развязке Истгейт.

Мы были почти на месте, двигаясь осторожно и настороженно поглядывая на улицы вокруг нас, когда Энди и еще трое выбежали с Бридж-стрит на середину Леди-Лейн. Бледные лица были полностью освещены нашими фарами.

- Работяги, ’ пробормотал Джефф. Он переключил передачу и ускорился прямо на них.

Рейчел закричала и уперлась ногами в металлическую панель, но в последний момент наркоторговец и его друзья отпрыгнули в сторону. Я мог слышать их громкие голоса, ругающиеся на нас в темноте, и кто-то постучал по борту фургона, когда мы проезжали мимо.

Джефф повернул налево на кольцевой развязке, следуя изгибу Оустлер-Хаус на север, прежде чем повернуть направо на Нью-Йорк-роуд и разогнаться, миновав Мойнихан, откуда мы только что сбежали. Никто не произнес ни слова, пока мы смотрели, как справа от нас проплывают сомкнутые ряды балконов, как запотевшие окна поднимаются на семь и восемь этажей, отбрасывая рассеянный желтый свет в густеющий туман.

Оттуда Йорк-роуд проходила почти прямо через город, направляясь на восток. Дождь усилился, и Джефф сбросил скорость, фары прорезали туманную ночь, пока мы ехали по тому, что теперь казалось городом-призраком. Мы проезжали лишь изредка мимо транспортных средств, и поблизости не было никого пешком.

Я проверил время. То, что казалось вечностью, на самом деле было немногим больше часа. До полуночи оставалось двадцать минут.

III

Я жонглировал книгой с картами анонимных алкоголиков на коленях при прерывистом свете проезжающих уличных фонарей, пытаясь сориентироваться.

"Мы на трассе А64, ’ сказал я, ‘ направляемся вроде как на северо-восток’. Я посмотрел на Рейчел. "У тебя есть какие-нибудь идеи, куда это нас заведет?"

Она пожала плечами. ‘Понятия не имею. Я почти не переступала порога с тех пор, как приехала сюда’.

Внезапно Джефф сказал: "Я думаю, за нами следят’.

Я вытянул шею, пытаясь мельком увидеть в зеркале заднего вида машину, которая была у нас на хвосте. Но все, что я увидел, были фары. Люк перелез через диван и груды снаряжения, чтобы заглянуть в задние окна.

"Это "Кортина’, - сказал он. ‘Белый. Довольно потрепанный на вид".

"О черт’. Рейчел была еще бледнее, чем когда я впервые увидел ее. "Это машина Энди".

"Как, во имя всего святого, ему удалось нас найти?’ Сказал Дейв.

- Его машина не могла быть припаркована далеко, ’ сказала Рейчел. - Они, должно быть, делали ставку на то, в какую сторону мы поехали.

"Чертовски удачная игра". Пробормотанное Мори ругательство было почти неслышным, но подытожило наше коллективное ощущение, что единственная удача, которая у нас была с тех пор, как мы покинули дом, была плохой.

"Я не думаю, что они попытаются что-либо предпринять посреди главной дороги", - сказал я с гораздо большей уверенностью, чем чувствовал. В конце концов, на ней практически не было другого движения. ‘Мы никогда не сможем обогнать его, это точно. Просто не позволяй ему пройти мимо нас".

‘Как я должен это сделать?’ Я слышал панику в голосе Джеффа.

Затем Люк крикнул сзади: ‘Похоже, он не пытается догнать нас. Он просто вроде как держится сзади’.

"Отстал для чего?’ Джефф с трудом мог следить за дорогой из-за того, что смотрел в зеркало.

"Чего-то ждет. Я не знаю. Может быть, подходящий момент, чтобы проскочить мимо нас".

Я снова посмотрел на карту и сказал: ‘Просто следуйте указателям на Тадкастер, и это удержит нас на главной дороге’.

Джефф начал колотить ладонями вверх и вниз по рулю. ‘Джобби, Джобби, Джобби. Тебе не следовало сливать эту дрянь в унитаз, Люк’.

Но Рейчел тихо сказала: ‘Дело не в Ч или деньгах. Дело во мне. Я говорила тебе. Он думает обо мне как о своей собственности. И если он не сможет вернуть меня, тогда он убьет меня.’

"Мы не позволим ему сделать это", - сказал Мори.

‘О, да?’ Голос Дейва был полон скептицизма. "Кто это мы , кемо сабе?"

Десять, может быть, пятнадцать минут "Кортина" следовала за нами на приличном расстоянии. Теперь мы были в пригороде, жилые улицы ответвлялись влево и вправо. На кольцевой развязке мы повернули налево и проехали по кольцевой дороге полмили, прежде чем на следующем повороте повернуть направо, придерживаясь А64 и указателей на Тадкастер.

Жилья вокруг нас становилось все меньше, и впереди я увидел, что уличные фонари внезапно погасли, оставив за ними только темноту. Страх сидел среди нас, как еще один пассажир. Это могло быть только вопросом времени, когда Энди сделает свой ход.

В довершение всего дождь усилился. Джефф сгорбился за рулем, глядя сквозь дворники, пытаясь сосредоточиться на дороге впереди.

"Вот и он!’ Люк крикнул сзади.

Я мог видеть приближающиеся фары в боковом зеркале. Я увидел, как Джефф напрягся, и в последний момент он резко вывернул руль вправо и пересек центральную линию на другую полосу. "Кортина" вильнула, чтобы объехать нас, и я увидел, как ее фары поворачивают влево и вправо через пустые весенние поля, поскольку водитель пытался удержать ее на дороге.

Мы выехали не на ту сторону дороги, и "Кортина" попыталась разогнаться с внутренней стороны. Джефф вильнул влево, и раздался оглушительный хлопок, когда борт фургона соприкоснулся с передним крылом автомобиля. "Кортина" затормозила и откатилась назад, сильно накренившись.

Джефф вцепился в руль, отчаянно пытаясь вернуть Темзу под контроль без торможения. Но мы все знали, что он не сможет продолжать в том же духе. "Кортина" снова с визгом подъехала к нам снаружи.

И я крикнул: ‘Налево, Джефф! Здесь иди налево’.

Впереди была узкая проселочная дорога, обрывающаяся под углом. Указатель на местечко под названием Торнер. Джефф яростно затормозил, затем резко дернул влево, и мы скорее заскользили, чем свернули, задняя часть фургона извивалась позади нас, прежде чем Джефф восстановил контроль.

Кортина проскочила поворот, и я увидел ее стоп-сигналы, когда мы поворачивали. Ее колеса потеряли сцепление с мокрой поверхностью, и машина боком заскользила по середине дороги. Потом я потерял его из виду за живой изгородью.

Теперь мы были на Торнер-лейн. Но самого Торнера нигде не было видно. Просто длинная прямая дорога, которая исчезала за пределами досягаемости наших фар. Джефф разогнался до опасной скорости.

И тут позади нас раздался голос Люка. ‘Они снова вернулись’.

Я мог видеть огни Кортины в зеркале. Она все еще была далеко позади нас, но никогда не было никаких сомнений в том, что она нас догонит. Однако эта дорога была гораздо более узкой, и если Джефф придерживался ее середины, то у "Кортины" не было возможности обгонять.

И тогда я увидел огни машины, едущей в противоположном направлении.

Я взглянула на Джеффа. Его зубы были стиснуты, челюсть сжата, а взгляд устремлен прямо перед собой. Он не сделал ни малейшей попытки замедлиться.

"Джефф", - я почти закричал на него. "Тебе никогда не проскочить мимо него на такой скорости".

Его лицо было освещено фарами приближающейся машины. Рейчел снова положила ноги на приборную панель, чтобы собраться с духом, и водитель приближающейся машины несколько раз мигнул фарами

"Джефф!’ Я почти закричал на него, но это все равно не произвело никакого впечатления. Теперь я мог видеть лица водителя и его пассажира впереди нас. ‘Господи! Они копы!’

В последний момент Джефф повернул фургон влево, и приближающаяся полицейская машина вильнула вправо от нас, выехав на обочину и потеряв управление, когда мы проезжали мимо нее. Мы все обернулись, чтобы посмотреть, что произошло. Полицейская машина резко затормозила боком посреди дороги, и тормозящая "Кортина" врезалась в нее боком. Все это, казалось, происходило в замедленной съемке. К тому времени, когда "Кортина" врезалась в полицейскую машину, она ехала со скоростью не более пяти—десяти миль в час — этого было недостаточно, чтобы кто-нибудь пострадал, - но я слишком хорошо мог представить панику в одной машине и ярость в другой.

Я снова посмотрела на Джеффа и увидела то, в чем я могла бы поклясться, была улыбка на его губах. В его глазах было безумие.

"Ты сумасшедший’, - заорал я на него. "Черт бы тебя побрал!"

Он уперся ногой в пол, и сквозь рощицу черных деревьев мы увидели огни Торнера, мерцающие в темноте впереди.

‘Нам нужно съехать с дороги.’ Голос Люка раздался совсем близко позади нас, и я обернулась, чтобы увидеть страх, побледневший на его лице. "Копы сейчас придут за нами".

Джефф сбавил газ, когда мы въехали в деревню. Длинная улица со старыми коттеджами из желтого камня и более новыми кирпичными домами, затерянными среди холмистой лесистой местности. На некоторых деревьях цвели цветы, розовые и белые в свете наших фар, наряду с весенней зеленью огромной плакучей ивы. Еще больше деревьев стояло по-зимнему сурово и блестело на фоне черноты за ними. Мы миновали каменные фронтоны и эркерные окна "Мексборо Армз", расположенные за пустой автостоянкой, и у подножия холма я увидел колокольню деревенской церкви, стоявшую квадратом на углу крутого поворота дороги. Мы все еще ехали слишком быстро, чтобы воспринимать это с комфортом.

"Притормози, Джефф".

Он проигнорировал низкий повелительный тон в моем голосе.

И поэтому я закричал сейчас. ‘Ради Бога, притормози!’

Я не знаю, где была его голова, но только в последний момент он, казалось, понял, что у него ничего не получится, и нажал на тормоза. Колеса заблокировались и просто заскользили по мокрому асфальту, как по льду, и мы почти грациозно проплыли, поворачивая на ходу, чтобы врезаться прямо в церковные ворота.

Шум был оглушительным. Оглушительный хлопок, за которым последовал скрежет металла о металл. Затем наступила странная, почти жуткая тишина. Двигатель заглох, и единственным звуком было шипение пара, выходящего из пробитого радиатора. Никто не произнес ни слова. Я посмотрел на Джеффа и увидел, что он ударился головой о дверную стойку. По его лбу стекала кровь. Рейчел была почти на мне, но чудесным образом никто из нас не пострадал. Задняя часть фургона представляла собой хаос из тел и оборудования.

"Ты там в порядке?’ Я не знаю, почему я говорила шепотом.

Но Дейв прошептал в ответ. ‘Нет, мы не такие. Я собираюсь убить этого придурка!’

"Мы должны идти!’ Настойчивость в голосе Люка вывела нас из состояния шока. "Берите только то, что сможете унести".

Он распахнул задние двери, и я почувствовал, как внутрь хлынул холодный, влажный воздух. Трое на заднем сиденье спрыгнули на дорогу. Я мог видеть, как в домах вокруг нас загораются огни.

Джефф все еще казался ошеломленным. ‘А как же мои барабаны? Мой отец убьет меня’.

"Ты уже мертв, Джефф".

Я выбрался из фургона и обежал вокруг дома, чтобы взять свою сумку и гитару в жестком черном чехле для переноски. Тяжелая, но я не собирался оставлять ее здесь. Дэйв тоже схватил свою.

Люк подошел и вытащил Джеффа со стороны водителя. ‘Давай, чувак, мы должны выбираться отсюда’.

И когда испуганные жители, так грубо разбуженные ото сна, начали появляться из дверных проемов и дорожек, мы вшестером побежали обратно по дороге под дождем к пабу. Несколько голосов звали нас вслед, но мы так и не оглянулись.

На Мексбург-Армс дорога сворачивала направо, и там был указатель на станцию Торнер.

Люк сказал: ‘Если мы сможем добраться до станции, то сможем выйти отсюда по рельсам, не сворачивая с дороги’.

Отдаленный звук полицейской сирены донесся сквозь сырую ночь, ускорив наше продвижение прочь от главной улицы. За пабом дорога повернула направо, мимо лужайки для боулинга, которая утопала в тени. На другой стороне улицы в темноте виднелось скопление каменных фермерских построек. За ними, на подъеме, виднелся низкий силуэт Торнер Виктори Холл, а справа обрывался Стейшн Лейн. Сладкий аромат теплого навоза наполнил ночной воздух, когда мы молча пробежали мимо фермы Мэнор к арке каменного моста и проходящей под ним железнодорожной ветке.

Затем переулок круто поднимался вверх к самой станции, которая стояла в темноте на вершине набережной. Ворота на платформу были заперты на висячий замок, а все окна кирпичного здания вокзала были заколочены досками. К стене был приклеен потрепанный плакат. Станция закрыта из-за резких сокращений .

Я сказал: "Может быть, мы сможем затаиться здесь на несколько часов, укрывшись от дождя, а затем отправиться в путь до рассвета’.

"Ну, мы не собираемся встречать поезда, это точно", - сказал Дейв.

Я перелез через ворота, и остальные передали мне свои сумки и гитары, прежде чем перелезть через них самим. При том слабом рассеянном свете, который просачивался сквозь деревья из деревни, мы могли видеть, что платформа была завалена мусором. Сами рельсы уже были подняты и уложены вдоль пути в ожидании сбора. Это место вызывало печальное чувство заброшенности, его преследовали воображаемые призраки всех пассажиров, которые, должно быть, когда-то проезжали этим путем, отдаленное эхо забытых паровозов, затерянных в тумане истории железных дорог. Старое расписание, приклеенное к стене, перечисляло все станции от Лидса до Уэзерби. Скоулз, Торнер, Бардси, Коллингем-Бридж...

Дейв и Мори пинком распахнули дверь комнаты ожидания, и мы всей толпой ввалились внутрь, спасаясь от дождя. Здесь стоял сырой, затхлый запах, запах запущенности. Вся фурнитура была сорвана с него, окно билетной кассы заколочено с другой стороны, пол усыпан щебнем и покрыт слоем пыли.

Я положил свою сумку, прислонил гитару к стене и соскользнул по ней, чтобы сесть на пол, впервые переводя дыхание и чувствуя, как на меня опускается пелена депрессии, когда адреналин, подпитывавший нас в эти последние несколько часов, иссяк.

Когда мы приехали, было почти совсем темно, но теперь разрыв в облаках позволил небольшому количеству лунного света пробиться по земле, и мы впервые отбросили тени на пыльный пол, когда свет упал через открытую дверь.

Рейчел стояла, нерешительная и почему-то болезненно одинокая, посреди комнаты, пока мы все занимали свои места и устраивались, чтобы скоротать следующие несколько часов.

Я вытащила руки из своего большого мехового пальто, держа его распахнутым, и сказала: "Оно достаточно большое, чтобы им можно было поделиться’.

Она не нуждалась во втором приглашении, и я скорее почувствовал, чем увидел, как Мори пристально смотрит на меня через комнату. Она села рядом со мной, и я накинул пальто нам обоим на плечи. Мне понравилось, как она прижалась ко мне, ее голова покоилась на моем плече, и я обнял ее за талию, чтобы притянуть ближе.

Я был почти ошеломлен просто мягкостью и теплом ее тела. От нее пахло землей, мускусом, и я почувствовал первые всплески желания. Я прижался щекой к ее макушке и закрыл глаза, волны усталости захлестывали меня.

Затем, нарушив тишину, установившуюся в комнате ожидания, Джефф внезапно спросил: ‘Что за Бичующие сокращения?’

На мгновение никто не ответил.

Затем Люк закурил сигарету, его лицо на мгновение осветилось пламенем зажигалки, и он сказал: ‘Бичинг - парень, которому правительство поручило заставить железные дороги платить’.

"Что, вы имеете в виду, они теряют деньги? В любом поезде, в котором я когда-либо ездил, есть только стоячие места’. Лицо Дэйва тоже на мгновение осветилось, когда он закурил № 6.

"Они теряют миллионы", - сказал Люк. ‘Итак, решение доктора Бичинга состоит в том, чтобы перерезать все ответвления, которые приводят к убыткам. Предположительно, как это".

"Откуда ты все это знаешь?’ Спросил Джефф.

Я услышала веселье в голосе Люка. ‘Современные исследования, Джефф. Наш учитель истории ведет занятия. Я думаю, он у тебя тоже был, Джек’.

- Что? Мистер Шед?

‘Да. Ты бы послушал, как он пищит. Считает парня идиотом.

"Почему?’ На этот раз Мори.

Я видел, как он прикуривал свою сигарету от кончика Джеффа, и запах сигаретного дыма в этом холодном, пустом месте был странно успокаивающим. Как в нашем разговоре, который не смог затронуть ни одной из реальных проблем, стоявших перед нами.

Потому что он говорит, что Бичинг разрушает лучшую железнодорожную сеть в мире. Считает, что к тому времени, когда он добьется своего и закроет половину дела, мы, вероятно, столкнемся с худшим.’

"Что ж, он добился своего", - сказал я. И на мгновение у меня возникло странное чувство, что я стал свидетелем конца чего-то. Возможно, целой эпохи. Поворотный момент в истории нашей страны. Мечты нации, описанные заброшенной железнодорожной станцией и разорванными рельсами. Путь из прошлого, ведущий в никуда в неопределенном будущем. Трасса, по которой мы сами пошли бы в ближайшие несколько часов, не имея ни малейшего представления о том, куда это нас приведет.

"Полагаю, теперь у нас будут большие неприятности", - сказал Джефф. Проверка на практике.

Я оторвал голову от Рейчел. - Из-за того, что убрал копов с дороги?’

"Ну... и это тоже".

"Что еще?

Тишина.

"Что еще, Джефф?’ Спросил Люк.

- Ну, я всегда полагал, что мы вернем фургон прежде, чем кто-нибудь заметит его пропажу. Знаешь, разберемся с делами в Лондоне, а потом я отвезу его обратно в Глазго.

Напряжение в комнате ожидания положительно потрескивало в темноте.

"Ты украл это?’ Я не мог поверить в то, что слышал.

"Я позаимствовал его. Это был обмен в гараже. Я отвечаю за инвентаризацию, так что его не хватились бы в течение нескольких недель".

"Иисус!"

Еще один первый. Я никогда раньше не слышал, чтобы Люк богохульствовал.

"Так что теперь мы еще и угонщики машин. Спасибо, Джефф".

Я закрыл глаза и попытался представить сцену у ворот церкви. Жители собрались вокруг обломков фургона. Синие мигалки одной или нескольких полицейских машин. Все наше снаряжение брошено в задней части. Треск полицейской рации. Возможно, регистрационный номер "Темзы" передают по радио на базу. Через сколько времени они обнаружили, что машина украдена? Часы? Дни? Недели? Теперь у нас было больше проблем, чем я мог себе представить.

Я снова прижался щекой к голове Рейчел и вдохнул ее аромат. По какой-то причине это сняло мою депрессию.

Глава седьмая

Я

Должно быть, я задремал, потому что, когда я пришел в себя, я понял, что все остальные спали. Сама комната ожидания, которая когда-то была, казалось, дышала, наполненная мягкими звуками сна. Кто-то храпел, но я не мог разобрать кто.

Моя левая рука, протянутая вокруг талии Рейчел, чтобы притянуть ее ближе, тоже затекла. Я чувствовал покалывания в своей руке, но мне не хотелось двигаться, чтобы не потревожить ее. Нежное мурлыканье ее дыхания было приглушено моей грудью, где она повернула голову, чтобы прислониться ко мне. Я протянул руку, чтобы почувствовать его форму сквозь мягкие волосы, и погладил ее, наполненный странной нежностью. Я задавался вопросом, что такого было в ней, что так подействовало на меня, но я думаю, что нет никакого способа когда-либо понять эти вещи.

Она пошевелилась, и я почувствовал, как ее голова повернулась так, что она посмотрела на меня. Я едва мог ее видеть. Мой голос был самым слабым шепотом в ночи.

- Почему ты приехала с ним в Лидс?

Я почувствовал ее напряжение.

"Я совершил ошибку".

"Настоящая ошибка".

Я почувствовал, как она кивнула.

Иногда ты не можешь разглядеть настоящего человека за тем, кого они хотят, чтобы ты видел. Энди был таким... ну, он заставлял меня смеяться. Он был забавным и по-своему довольно обаятельным. Он относился ко мне с уважением. Я чувствовала себя желанной.

Ее голова снова поднялась, как будто она отчаянно хотела встретиться со мной взглядом. Но я не мог по-настоящему видеть ее.

"Ты не можешь знать, как это хорошо - чувствовать себя желанным, когда ты никогда не был таким всю свою жизнь".

Я, наконец, вытащил руку из-за ее спины и растянул ее, чтобы заставить кровь течь. ‘Кто тебя не хотел?’

- Для начала, мои родители.

"Я уверен, что это неправда".

‘О, это так. Спроси Мо. Они хотели мальчика. Кого-нибудь, кто мог бы заняться семейным бизнесом. Но были осложнения при родах, и после меня у них больше не могло быть детей. Я всегда чувствовала себя немного обиженной. Все, на что я годилась, это выйти замуж и завести детей, чтобы продолжить еврейскую линию ’. Она выпрямилась. "У тебя есть педик?"

Я прикурил одну, потом другую от своей и протянул ей.

"Не то чтобы они когда-либо плохо обращались со мной. Я получил все, что когда-либо хотел. Просто чтобы заставить меня замолчать, на самом деле, пока они живут своей собственной жизнью’. Я услышал ее ироничный смешок. ‘Бедный маленький богатый ребенок’. Она сделала паузу. ‘Я была так несчастна, Джек. Энди вошел в мою жизнь как рыцарь в сияющих доспехах. Он был старше меня. У него были деньги, машина. Я знаю, это чертовски банально, но он сбил меня с ног.

"Я помню, как Мори рассказывал нам о том, как ты сбежала с ним".

Тихий смешок потряс ее. ‘Должно быть, это были разговоры стимпанка’.

"Так когда ты понял, что совершил ошибку?"

Почти сразу. Вы увидели, на что похожи Куорри-Хиллз. И равнина. Примерно так все и было, когда мы туда добрались. С шикарной виллы в Уайткрейгсе на кончик муниципальной квартиры в Лидсе. Вряд ли мог пасть еще ниже. И Энди... ну, это было так, как будто он просто стал кем-то другим. Настоящий Энди. Тот, кого он прятал за всем этим дерьмом".

- Но он все еще хотел тебя.

‘О да. Но он не просто хотел меня. Он хотел обладать мной. Я была его трофейной птичкой. Он улетал в приступе ревности, если кто-нибудь просто смотрел на меня. Он не выпускал меня одну. Я всегда должна была быть с ним или оставаться в квартире. Это был кошмар. И было бессмысленно пытаться что-то изменить, навести порядок, свить гнездо. Он бы только пришел и снова нагадил в него ".

Все ее напряжение вернулось, и я мог чувствовать, как дрожит ее тело, как будто она дрожала от холода. Я попытался притянуть ее ближе к себе под пальто, но она отстранилась и встала, ее лицо на мгновение покраснело, когда она затянулась сигаретой.

"Где-то здесь должен быть туалет".

"Сомневаюсь, что там будет проточная вода", - сказал я.

Но все, что она сказала, было: ‘Я пойду посмотрю, смогу ли я это найти’.

Я наблюдал, как тончайшая тень, которую она отбрасывала, впитывалась в темноту, и слышал шарканье ее шагов, когда она удалялась через комнату ожидания. Дверь со скрипом открылась, и она исчезла в здании участка.

Вернулась тишина, за исключением общего дыхания спящих беглецов. На мгновение мне показалось, что я слышу голоса где-то вдалеке и рев двигателя. Я напряженно прислушался. Но удивительно, какой агрессивной и оглушительной может быть тишина. Что бы я ни думал, что слышал, я этого больше не слышал.

Невозможно было сказать, как долго я ждал возвращения Рейчел. Возможно, я даже снова отключился, всего на мгновение. Но в конце концов я начал беспокоиться.

Я с трудом поднялся на ноги и размял ноющие конечности, прислушиваясь в темноте, чтобы увидеть, не потревожил ли я кого-нибудь из остальных, прежде чем на цыпочках пересечь комнату ожидания, чтобы найти дверь, которую она открыла. Я почти врезался в него и ощупью добрался до того, что, должно быть, когда-то было домом начальника станции. Здесь было так тихо, как будто кто-то надел мне на глаза мягкую черную повязку. Я ощупью пробирался вдоль стен, пока не нашел еще одну открытую дверь, и когда я вышел в узкий коридор, мои глаза сразу же заметили свет. Едва заметная мерцающая линия этого, исходящая из-под двери в конце коридора. Воздух, казалось, был пропитан странным, сладким, приторным запахом уксуса, и у меня перехватило горло. Всего на мгновение мое замешательство дезориентировало, прежде чем меня осенило внезапное осознание.

Я прошел по коридору и распахнул дверь. Маленький туалет был залит желтым светом свечи, пламя которой то опускалось, то опускалось от внезапного движения воздуха. Она уже приготовила героин в маленьком круглом металлическом контейнере и набирала его в шприц через ватный фильтр. Полупустой пакетик с белым порошком лежал на крышке сиденья унитаза, рядом с обгоревшей фольгой и ватным тампоном. Рядом с ним лежал открытый кейс, в котором она носила свои принадлежности.

Она сняла куртку и закатала рукав, черная резиновая трубка уже была обвязана вокруг ее предплечья.

Ее голова удивленно повернулась, темные глаза были полны страха, нужды и обмана.

"Ты дура!’ Мой голос прогремел в замкнутом пространстве, и я смахнул все принадлежности ее одежды с сиденья унитаза. Я схватил шприц и швырнул его на пол, топча до тех пор, пока он не стал разбитым и бесполезным, и рассыпал ее приготовленный H в пыль.

Звук ее крика раздался еще до того, как затихло эхо моего голоса, и она в ярости бросилась на меня. Я почувствовал силу молотящих кулаков, молотящих по моему лицу и груди. Я попытался, но безуспешно, поймать ее запястья, и в конце концов просто обхватил ее руками и сильно прижал к себе, так что у нее не было места для движения. Она боролась, пиналась и кричала, и я услышал шаги других, бегущих по станции, громкие голоса, выкрикивающие наши имена.

К тому времени, как они добрались до нас, Рейчел превратилась в рыдающую развалину, все еще крепко прижимающуюся ко мне, но больше не сопротивляющуюся этому. Лицо Мори в дверном проеме казалось бледным в свете свечей, глаза широко раскрыты. Лица остальных сгрудились вокруг него. Я кивнул в сторону пола, разбитого шприца, разбросанных принадлежностей привычки пользователя, и я увидел, как его глаза закрылись в отчаянии. Когда они снова поднялись, чтобы встретиться с моими, я увидел в них вопрос. Что он мог сделать?

Мое почти незаметное покачивание головой сказало, что ничего не было. Я увидела руку Люка на своем плече, оттаскивающую его прочь, и они вчетвером растворились в темноте.

Я долго держал Рейчел вот так, чувствуя, как она почти бесконтрольно дрожит.

Затем раздался ее голос, всхлипывающий и приглушенный. ‘ Я не хочу принимать это. Я не хочу. Но ты понятия не имеешь, как плохо, когда я не могу.’

"Это пройдет", - сказал я и тут же почувствовал, как она прижалась ко мне.

Ее лицо поднялось, глаза горели гневом. ‘ Откуда ты знаешь? Что ты можешь знать обо всем этом? Я ненавижу тебя!’

И я все еще держал ее. ‘Я помогу тебе’.

"Как?"

"Я помогу тебе пройти через это".

"Через это не пройти, есть только ад".

"Тогда я отправлюсь с тобой в ад!’ Я закричал на нее. "Но я верну тебя обратно".

Она тяжело сглотнула и уставилась на меня глазами, полными множества эмоций. Замешательство, боль, недоверие. И что-то еще. Что-то почти животное. И внезапно ее лицо поднялось, чтобы встретиться с моим. Губы ко рту. Поцелуй, настолько полный первобытной страсти, что, клянусь, я почти потерял сознание. Ее язык протиснулся мимо моих зубов, затем она прикусила мою нижнюю губу и втянула ее в рот, прежде чем так же внезапно отстранилась. И мы оба стояли, затаив дыхание, уставившись друг на друга. Я все еще не был уверен, было ли то, что она чувствовала, отвращением или похотью.

Но это был первый раз, когда мы с Рейчел поцеловались, и этот момент я унесу с собой в могилу.

II

Большую часть оставшихся часов, которые мы провели в том месте, она провела, обвившись вокруг меня, как пиявка под моим пальто, иногда сильно дрожа, а иногда просто дрожа. Она часто плакала, и я понятия не имел, через какую боль она проходила.

Однажды она высвободилась из моих объятий, чтобы выйти на платформу, и я услышал, как ее вырвало. Я вышел вслед за ней и обнаружил, что она стоит прямо на краю, обхватив себя руками для тепла, и ее неудержимо трясет. Дождь прекратился, и небо над головой теперь было расколото, лунный свет вспыхивал сквозь серебристые облака урывками. Но было холодно, и в бесцветном лунном свете у нее было бескровное лицо призрака. Я обнял ее и укутал в свое пальто, отдавая ей свое тепло, чтобы попытаться остановить дрожь.

"На что это похоже?’ Прошептала я. "Что это тебе дает, что заставляет тебя возвращаться?"

Долгое время она молчала, и я не знал, думала ли она об этом или просто игнорировала меня.

Затем тоненьким голоском она сказала: ‘Забвение. Оно уносит тебя туда, где больше ничего не имеет значения, Джек. Это так приятно, как будто боль прекратилась’. Пауза. ‘Но когда ты возвращаешься, боль все еще там, она просто ждет тебя. Мир кажется еще более дерьмовым, чем раньше, и тебе не терпится снова сбежать от него’.

Я попытался представить, на что это должно быть похоже. И я сказал: "Наверное, вся жизнь на самом деле состоит из боли, не так ли? Вот что такое чувство. Любое чувство. Даже хорошие чувства могут быть по-своему болезненными. А боль, чистая боль, - это просто самое обостренное чувство из всех.’ Я почувствовал, как она подняла голову, и, посмотрев вниз, увидел, что ее большие карие глаза смотрят на меня. Я усмехнулся. ‘Никогда не знал, что я философ, не так ли? Я тоже".

Улыбка вернула немного оживления на ее лицо.

Если ты ничего не чувствуешь, Рэйч, то с таким же успехом можешь быть мертв. Я не претендую на то, что знаю, на что похож героиновый кайф, и никогда не хотел знать. Но то, что ты описываешь, кажется мне немного похожим на смерть. Я бы предпочел быть живым и иметь дело с болью.’

Она кивнула и положила голову мне на грудь. ‘Я тоже. Но как только ты начнешь идти по этой дороге, Джек... Спуск по пологому склону, но Эверест снова поднимается наверх’.

"Так позволь мне быть твоим шерпом".

Что заставило ее рассмеяться, и я думаю, что это был первый раз, когда я услышал, как она это делает.

Момент был нарушен звуком автомобильного двигателя, работающего на низких оборотах и медленно приближающегося сквозь ночь. Затем раздался звук ускорения, и фары взметнулись в небо, прежде чем выровняться и засиять среди мокрых ветвей деревьев, которые росли вдоль ближайшей набережной. Машина остановилась у станции.

Мы быстро вбежали внутрь, чтобы разбудить остальных, но они уже были на ногах. Звук открывающейся дверцы машины показался необычайно громким в ночной тишине.

Джефф выглянул через щель в досках, закрывавших одно из окон. ‘ Джобби, это копы!’

Его шепот передавал его панику, и не требовалось слов, чтобы управлять нашим полетом. Осколки света пробивались сквозь все щели в обшивке, словно щели в темноте, когда кто-то снаружи осветил здание факелом. В торопливом молчании мы собрали наши вещи и быстро вышли на платформу. Звук шагов по гравию сопровождал луч фонарика, когда он мелькнул за воротами справа от нас, и мы спрыгнули на рельсы и побежали на север, через мост, который мы видели со Станционного переулка. Дома и пастбище мерцали под нами по обе стороны набережной, ручей журчал в отраженном лунном свете, и я почувствовал, насколько мы были полностью беззащитны, прежде чем добрались до тенистого укрытия деревьев.

Я не оглядывался назад, пока рельсовый путь не начал изгибаться влево, и я увидел, как лучи двух факелов заиграли вокруг платформы станции, прежде чем исчезнуть внутри самого здания. Конечно, мы оставили следы. Окурки. Разбросанные останки неудачной попытки Рейчел вернуть забвение. Они будут знать, что мы были там, но не узнают, сколько времени прошло с тех пор, как мы ушли, и в каком направлении мы пошли. Нам оставалось только до рассвета преодолеть как можно большее расстояние между ними и самими собой.

И вот мы двинулись дальше. Было нелегко развивать хорошую скорость, идя по неровному балласту, который был всем, что осталось от пути после подъема рельсов и шпал. Природа уже отвоевывала его, сорняки и трава пробивались между камнями, а поросль с насыпей по обе стороны вторгалась в то, что когда-то было чистой и ухоженной дорогой.

Время от времени мы поднимались над землей или погружались в тень крутых насыпей, уходящих в ночь. Иногда выставленная на всеобщее обозрение, а иногда теряющаяся под нависающими ветвями, пробирающаяся сквозь высокую траву и шиповник.

Говорить было особо нечего, пока мы тащились сквозь темноту, усталые и подавленные, каждый из нас, возможно, задавался вопросом, как все это дошло до этого. Как быстро мы перешли от предсказуемого существования в пригороде, школы и группы, экзаменов и танцев к хаосу последних тридцати с лишним часов. Как легко мы полностью потеряли контроль над своими жизнями. И я полагаю, что только сейчас мы начали смиряться с тем, какими потерянными, глупыми и наивными мы были на самом деле.

Рассвет наступил почти незаметно для нас. Серый свет, который постепенно придавал четкость окружающему нас миру, прежде чем первые неглубокие лучи наклонного солнечного света заиграли сквозь ветви деревьев. Пение птиц было почти оглушительным.

По обе стороны круто вздымались заросшие деревьями насыпи, а впереди мы увидели высокие арки моста, который вел дорогу через старую линию примерно в тридцати футах над нами. По нему, невидимый за высокими кирпичными стенами, проехала машина. Солнечный свет падал прерывистыми пятнами повсюду вокруг нас, и я почувствовал, как ночной холод медленно начинает рассеиваться.

Я понятия не имел, как далеко мы продвинулись, но Люк предположил, что, возможно, пришло время сойти с трассы и вернуться на дорогу, и никто из нас не собирался с ним спорить.

Это был трудный подъем, с сумками и гитарами, вверх по мокрой, заросшей насыпи, ежевика и ветки цеплялись за нашу одежду. Но наградой был солнечный свет и гладкий асфальт под нашими ногами. Я взглянул на Рейчел. Ее бледность была почти смертельной, и она, казалось, съежилась за ночь, ее глаза на черепе стали еще больше.

"Ты в порядке?’ Я спросил ее тихим голосом.

Она кивнула, но не подала виду.

Затем мы шли пятнадцать или двадцать минут по узкой проселочной дороге, которую мост перекинул через железную дорогу, пока не добрались до главной дороги А58 на Уэзерби. Прошло еще десять минут, прежде чем мы успешно остановили фермера на тракторе, который тащил пустой трейлер для животных. Люк проделал потрясающую работу, убедив его, что наш фургон сломался по дороге и что нам нужно добраться до ближайшего города, чтобы позвонить за помощью. Я думал, что все эти годы провел на пороге дома с его родителями, улыбаясь и притворяясь уязвимым, вызывая жалость или сочувствие во всем остальном враждебных домовладельцев.

Фермер усмехнулся и сказал: ‘Что ж, если ты не возражаешь присесть на корточки в соломе и дерьме в трейлере, я собираюсь на рынок в Уэзерби и могу отвезти тебя туда’.

И вот что мы сделали. Своего рода окончательное унижение. Но, по правде говоря, к тому времени нам было уже все равно.

III

В кафе é в Уэзерби мы заказали яичные рулетики и кружки с дымящимся горячим чаем и снова почувствовали себя почти людьми. Я наблюдал, как Рейчел жадно ест, как будто она неделями как следует не питалась. Она поймала мой взгляд на себе, затем быстро отвела глаза, смутившись. Мы закурили сигареты и сквозь клубы дыма составили план нашей битвы.

Мори перешел улицу и зашел в газетный киоск, чтобы принести карту, чтобы мы могли видеть, где мы находимся. Он ткнул пальцем в Уэзерби, затем провел линию вдоль шоссе В1224 до Йорка.

"Оттуда наверняка удастся сесть на поезд до Лондона", - сказал он.

Люк кивнул. ‘Это на главной линии восточного побережья из Эдинбурга’. Он взглянул на Дейва. ‘У нас достаточно денег на это?’

Дэйв похлопал себя по животу. ‘Более чем’. Затем он взглянул на Джеффа. ‘Но, может быть, нам стоит поискать нового барабанщика. Это сэкономило бы нам деньги’.

"Эй!’ Джефф запротестовал

Но именно Мори заставил его замолчать. ‘У тебя даже нет права голоса в этом. Мы убегали из дома, вот что мы делали. Участие в краже не было частью сделки. Меньшее, что вы могли сделать, это рассказать нам.’

Джефф принял обиженный вид. ‘Мы бы вообще никогда не отправились в дорогу, если бы я не раздобыл нам фургон’.

И я начал думать, что, возможно, это был бы лучший исход из всех.

Последовало молчаливое противостояние, прежде чем Джефф сказал: ‘О, да ладно, ты же это несерьезно’.

Дэйв перегнулся через стол, его голос был низким и опасным. ‘Я бы бросил тебя в мгновение ока, приятель’.

Всех нас удивила Рейчел. ‘Может быть, вам всем стоит просто пойти домой’.

Двадцать четыре часа назад раздался бы мгновенный хор "НЕТ!" Тот факт, что никто ничего не сказал, говорил о многом.

Я посмотрел на Рейчел. - А как насчет тебя? - спросил я.

"Я еду в Лондон’. Ее спокойная уверенность не оставила ни у кого из нас сомнений в том, что она говорила серьезно.

"Я иду с Рейчел", - сказал я.

"Я никогда не сомневался", - сказал Люк. ‘День, когда я ушел из дома, был первым днем всей моей оставшейся жизни. И это не включает возвращение. Когда-либо"

"Ну, я иду с вами, ребята’. Мори посмотрел на своего кузена. "Кто-то должен присматривать за Рейчел".

Она свирепо посмотрела на него. ‘Я могу позаботиться о себе’.

"О, правда? До сих пор ты не так уж хорошо справлялся с этим".

Я почувствовал прилив гнева и толкнул Мори рукой в грудь, толкая его обратно на сиденье. ‘Отстань от нее’.

Вмешался Люк. ‘Ладно, хватит! Хватит! Мы едем в Лондон, верно?’

За столом последовало молчаливое, раздраженное признание, и Джефф сказал: ‘Но не без меня’.

Это был скорее вопрос, чем утверждение, хотя никто и не захотел на него отвечать.

Люк сказал: ‘Нам нужно экономить наши деньги. Поэтому мы должны добираться автостопом. Но не все вместе. По одному и по двое. Это не так далеко. Около пятнадцати миль. Мы должны успеть к обеду и все сможем встретиться на вокзале.’

"Я пойду с Рейчел", - сказал Мори и посмотрел на меня так, что я осмелилась ему возразить.

Что, конечно, я и сделал. ‘Нет, я сделаю’.

Он сверкнул глазами. ‘Ну, может, нам стоит спросить Рейчел.’

Все взгляды обратились к ней. Она посмотрела на нас обоих, и я пожелал, чтобы она выбрала меня.

Наконец ее взгляд встретился с моим, передавая путаницу невысказанных сообщений. ‘Я пойду с Джеком’.

И Дэйв сказал: ‘Да, и если Джефф приедет последним, мы просто сядем на поезд без него’.

Поэтому неудивительно, что Джефф каким-то образом ухитрился быть первым.

Нас с Рейчел почти сразу же подвезли. Я старался быть незаметным, пока она стояла на обочине дороги. Белый фургон доставки, которым управлял молодой человек лет двадцати, подъехал в течение первых нескольких минут. Он выглядел серьезно разочарованным, когда я появился позади Рейчел, чтобы забраться на переднее сиденье рядом с ней. Но к тому времени было слишком поздно. Он неохотно засунул мою гитару в кузов фургона и довез нас до Стейшн-роуд в Йорке, высадив прямо перед историческим зданием вокзала из желтого кирпича.

Однако ему пришлось остановиться, чтобы сделать несколько поставок по пути, и Джефф стоял под часами, ожидая нас, когда мы туда добрались. Он попросил подвезти его на мотоцикле, сидя на заднем сиденье без шлема, и его волосы выглядели так, будто его протащили сквозь живую изгородь задом наперед. Он был рад, как панч, что добрался туда раньше нас.

К половине одиннадцатого мы все были в сборе на вокзале. К одиннадцати у нас было шесть билетов в один конец, до Лондона, и мы стояли на платформе в ожидании нашего поезда. Через полчаса у нас было купе второго класса в полном нашем распоряжении. Мы были странно подавлены, когда, наконец, дизельный поезд Deltic 55-го класса отправился со станции в двух с половиной часовой путь до столицы.

В конце концов, мы были на пути к Большому Дыму, и ни у кого из нас не было ни слова, чтобы сказать об этом.

2015

Глава восьмая

Я

Это была идея Джека вернуться по их следам всех тех лет назад, как будто при этом они могли найти что-то, что потеряли по пути.

Прошлой ночью Рикки съехал с трассы М6 вскоре после Карлайла, а затем проехал по пересеченной местности, используя GPS на своем iPhone. Они нашли стоянку с туалетами где-то в национальном парке Нортумберленд и остановились там, чтобы переночевать.

Мори проспал большую часть пути и вышел из машины только после того, как они остановились на ночлег. Его вырвало, он опорожнил мочевой пузырь, принял обезболивающее и через несколько минут снова уснул.

Дэйв все еще едва разговаривал с Джеком за то, что тот выбросил его банки с пивом из машины на автостраде. Он поплотнее закутался в пальто и повернулся лицом к окну, там, где вырывалось его медленное, затрудненное дыхание, образовалось небольшое пятно конденсата.

Рикки тоже был в гневе на своего дедушку, отодвинув свое сиденье как можно дальше, а затем закрыв глаза.

Который оставил Джека единственным пассажиром в машине, к которому сон просто не приходил. Он прислушивался к фырканью своих спящих товарищей на заднем сиденье и тихому похрапыванию своего внука на сиденье рядом с ним. Ночь сомкнулась вокруг них, туманное созвездие Млечного Пути было таким видимым, каким он когда-либо видел его над верхушками деревьев. Как дым. И, как это бывало всегда, любое созерцание необъятности Вселенной заставляло его чувствовать себя бесконечно маленьким.

Как и пятьдесят лет назад, он обнаружил, что его разум полон сомнений в мудрости того, что они делали. И полон трепета по поводу того, что ждало его впереди. Но это были такие крошечные заботы в великой схеме вещей, что на рассвете они исчезли с восходом солнца, как утренний туман.

Он разбудил остальных с первыми лучами солнца, чтобы окунуть сонные лица в ледяную воду, и GPS вывел их на шоссе А66, затем А1, прежде чем повернуть на шоссе А64 в сторону Лидса.

Только когда они проехали указатель справа на Торнер, Джек внезапно сел. ‘Эй, запомни это место!’

"Что?’ Дейв оторвал глаза от какой-то незрячей задумчивости.

Джек повернулся на своем сиденье, оглядываясь назад, когда они проезжали мимо. ‘ Торнер-лейн. Именно там мы чуть не столкнулись лоб в лоб с полицейской машиной.

Мори, казалось, впервые полностью проснулся. ‘Там, где мы разбили фургон?’

- Где Джефф разбил фургон, - поправил его Дейв.

"Да, в самом Торнере", - сказал Джек. ‘Остановись, Рик. Давай вернемся".

Рикки притормозил, и машина позади просигналила. Он взглянул в зеркало. ‘Зачем?’

"Просто повернись, и я тебе скажу".

Рикки вздохнул и перешел в режим ожидания у выхода на поле. Когда дорога освободилась, он развернулся, и они направились обратно к повороту на Торнер, в то время как Джек рассказывал своему внуку сокращенную версию того, что произошло той ночью. Рики слушал с растущим чувством изумления, его рот был разинут, а глаза расширились при виде дороги впереди.

Торнер-Лейн тянулся долго и прямо, по обе стороны от него в туманное утро простирались невозделанные поля. Это было все, что Джек мог вспомнить о дороге. Было так темно и мокро, что единственным оставшимся у него воспоминанием об этом была черная блестящая лента асфальта, уходящая в бесконечность, и Рейчел, сидящая на капоте двигателя рядом с ним, закинув ноги на приборную панель.

Сам Торнер только начинал оживать, люди отправлялись на работу в Лидс. Напротив "Мексборо Армс" был припаркован автобус, на тротуаре стояла кучка пожилых мужчин, шаркая и притопывая ногами на раннем холодке. У подножия холма солнце осветило медовый камень церковной башни, и Джек почти ожидал увидеть их старый фургон, помятый и сломанный, там, где он врезался в ворота.

- Иди налево, Рик, - сказал он, и они свернули сбоку от паба, мимо боулинг-грин и фермерских построек, туда, где Стейшн-лейн поворачивала направо, а слева возвышался Торнер Виктори-Холл. Они всегда бывали здесь только в темноте, и все же почему-то казалось, что ничего не изменилось. Железнодорожный мост и вырубка все еще были там. Усадебная ферма. Сладкий запах навоза. Рикки съехал на обочину, и Джек с Дейвом неуклюже выбрались из машины, чтобы помочь Мори сзади подняться на ноги, поддерживая его с каждой стороны, пока они стояли, глядя на набережную, где когда-то стояла станция. Его давно не было. На его месте построили современный дом. Хотя мост все еще существовал, линия дороги за ним превратилась в небольшой тупик из частных домов.

Джек взглянул на Мори и увидел выражение печальных воспоминаний на его лице, таком сером и бледном, что казалось, будто его вообще не существует. И Джеку пришло в голову, что никто из них не существует. По крайней мере, не в этом месте. Здесь они были просто призраками, преследующими свое собственное прошлое, прошлое, давно ушедшее и такое же иллюзорное, как и они сами.

Но где-то там, наверху, где кто-то с тех пор построил дом — жил, растил семью, возможно, умер — Рейчел впервые поцеловала его. Неважно, насколько это было затеряно сейчас во времени и пространстве, ничто не могло стереть память о том моменте.

И внезапно Джек понял, почему он здесь. Почему он вообще согласился поехать с Мори и Дейвом обратно в Лондон. Глубоко в его подсознании, где мысль отказывалась свертываться, он лелеял безнадежную фантазию о том, что каким-то образом, где-то он мог бы снова найти ее.

Он сжал руку Мори чуть крепче, и два старика встретились глазами друг с другом. Мори заглянул Джеку в глаза, как будто угадал мысли своего друга.

Джек сказал: ‘Я хочу знать, что с ней случилось, Мори. Прежде чем ты умрешь. Ты у меня в долгу’.

Но Мори просто перевел взгляд обратно на набережную, где они жались друг к другу, замерзшие и напуганные, в темноте все эти годы назад, и сказал: ‘Я тебе ничего не должен, Джек’.

II

Они въехали в центр Лидса вскоре после девяти часов тем ослепительно солнечным весенним утром. GPS повел их по окольным пригородным дорогам, мимо парков и скверов, заросших вишнями и яблонями, в центр города. Пятьдесят лет назад мельницы сливали свою желчь в реки и изрыгали свои отбросы в небеса. Люди жили, работали и умирали в сомкнутых рядах полуразрушенных кирпичных террас или в новых муниципальных жилых комплексах, которые обещали так много и принесли так мало. Или в неудачном эксперименте с социальным жильем, которым был Куорри Хилл. Тогда это был город , стоящий на коленях, съежившийся под свинцовым небом, с которого лились кислотные слезы.

Как дурной сон, тот Лидс, который был пятьдесят лет назад, исчез в утреннем свете этого весеннего дня в 2015 году. Новые дороги пронеслись через его сердце. Блестящие конструкции из стекла и стали двадцать первого века ярко вздымались в голубое небо. Мрачные промышленные каналы, по которым когда-то курсировали баржи с углем или хлопком, теперь превратились в магистральные водные пути для любителей удовольствий. Дорогие лодки курсируют мимо винных баров и ресторанов, построенных на месте бывших складов. Трансформация. Видимость достатка и успеха, потускневшая лишь благодаря случайным проблескам какого-нибудь гниющего кирпичного завода в полускрытом переулке, трещинам, открывающим путь к скрытому прошлому, которое все еще таилось, несмотря на внешность, где-то недалеко под поверхностью. Мимолетные воспоминания о дурном сне.

"Эдвард-стрит’, - сказал Джек Рики. "Там мы припарковались".

И Рикки ввел это в GPS.

Джеку показалось, что здания были снесены, чтобы освободить место для парковки автомобилей вдоль северной стороны Эдвард-стрит. Но в 1965 году было так темно, что разрыв мог быть и тогда. Возможно, место взрыва, повреждения нанесены во время воздушного налета военного времени. Официальная автостоянка была переполнена, но они нашли свободное место на улице, и Рикки помог им вытащить Мори на тротуар. Джек тяжело опирался на свою палку, поддерживая Мори за правую руку, и они медленно продвигались по Леди-Лейн и вниз к кольцевой развязке, которая теперь называлась City Centre Loop.

Они не прошли и десяти ярдов, когда Мори остановился. ‘Куда он делся?’

И все они посмотрели вниз по улице в сторону луп. Пятьдесят лет назад над горизонтом возвышался огромный Оустлер-хаус. Его больше не было.

"Куда что делось?’ Спросил Рикки.

И пока они медленно продвигались к началу дороги, Джек рассказал ему о равнинах Куорри Хилл. Но когда они добрались до кольцевой развязки, стало ясно, что весь комплекс исчез. Справа был многоквартирный дом и квадратное коричневое здание, в котором размещался театр Западного Йоркшира. А где-то за ним находились Би-би-си и Музыкальный колледж Лидса. На дальней стороне петли, где когда-то стоял Оустлер, возвышался вестибюль из бетона и стекла, и широкие ступени вели к дорожке, которая тянулась на восток за линией высоких, по-весеннему зеленых деревьев, ведя к огромному зданию, которое возвышалось над горизонтом, возможно, даже больше, чем жилые дома до него. На его крыше странное сооружение из серебряных колонн и сфер поднималось к острию, которое пронзало самое синее из утренних небес.

У Джека было дезориентирующее ощущение, что он только что приземлился на другой планете.

Они стояли под деревьями-головоломками у подножия холма, и Рикки постучал по экрану своего iPhone.

"Вот мы и на месте’, - сказал он. ‘Куорри Хилл Флэтс. Снесен в 1978 году из-за социальных проблем и плохого обслуживания’. Он поднял глаза. ‘Вон то огромное здание называется Куорри-Хаус. Здесь находится штаб-квартира Национальной службы здравоохранения Англии и Департамента труда и пенсий’. Он усмехнулся. "По-видимому, его прозвали Кремлем".

"Ага, - сказал Дейв, - значит, они просто заменили одно сталинское чудовище другим".

- Давай позавтракаем, - предложил Джек.

Они нашли кафе во французском стиле é на Истгейте и заказали кофе и круассаны, усевшись за трубчатый столик из стали и стекла у окна.

Но Мори отказался что-либо есть. ‘Меня просто вырвет", - сказал он.

Лица проносились мимо в солнечном свете по ту сторону стекла, и у Джека возникло очень сильное ощущение, что он и другие даже не были видны им. Призраки из другого столетия, преследующие мир будущего. Мори выглядел таким больным, что Джек начал сомневаться, доберется ли его старый друг на самом деле до Лондона. Все, что он заказал, это стакан воды, чтобы запить сердечные таблетки и обезболивающее.

Телефон Рикки зазвонил, как уже несколько раз за это утро. Джек наблюдал за лицом своего внука, когда тот смотрел на дисплей.

"Это снова папа".

Повинуясь импульсу, Джек протянул руку и забрал у него телефон. ‘Вот. Я поговорю с ним’.

Он коснулся зеленого значка ответа и поднес телефон к уху, прежде чем Рикки смог его остановить. И он заговорил, прежде чем его зять смог вставить слово.

Послушай, Малкольм. Просто прекрати, черт возьми, беспокоить нас, ладно? Мы вернемся через несколько дней. И ни в чем из этого нет вины Рика. Ты можешь винить меня. Я выкрутил ему руку, чтобы он подбросил нас до Лондона. Я одолжил его всего на несколько дней, и я верну его в целости и сохранности. Так что, тем временем, не мог бы ты, пожалуйста, просто отвалить! ’ Он повесил трубку и сунул телефон обратно Рикки. - Извини за мой французский.

Головы в кафе é повернулись в их сторону, и Рики покраснел от смущения.

- Мне нужно в туалет, - внезапно сказал Мори.

Джек посмотрел на него и увидел, что он был цвета пепла. ‘Ты забираешь его, Рик’.

"Я?"

"Да, ты. Нам придется поделиться этим со всеми".

‘Мне нужно идти сейчас!’ В голосе Мори слышалась настойчивость.

Рики тяжело вздохнул, прежде чем подняться со своего места, чтобы помочь Мори дойти до двери туалета в задней части кафе é. Джек обернулся и увидел, как его племянник протиснулся в маленький туалет вместе со стариком. Хотя он закрыл за ними дверь, в кафе не было никого, кто не слышал, как Мори вырвало. И когда они вышли снова, Рики был, пожалуй, еще более бледным, чем старик. Он свирепо посмотрел на своего дедушку.

Рикки и его пожилые спутники направились обратно по Истгейт, мимо ресторана Red Sea и банкоматов, в переулок, который вел обратно на Эдвард-стрит. Они прошли половину улицы, прежде чем поняли, что Micra пропала.

Был момент дезориентации, когда Рики сказал: ‘Машины там нет!’ В его голосе нарастала паника.

И Джек сказал: "Нет, мы, должно быть, припарковали его дальше". Хотя он и не думал, что они это сделали.

"Нет, это было здесь", - сказал Рики.

Пространство между белыми линиями казалось болезненно пустым, и никто из них не мог в это до конца поверить.

"Мы совершили ошибку. Должно быть, ошиблись", - сказал Дейв. "Мы не на той улице".

Но именно Мори покачал головой. ‘Мы не такие’. Он выглядел мрачным и бесконечно усталым. ‘В нем были все мои вещи. Бумажник, все остальное’.

"Мой тоже", — сказал Дейв, внезапно осознав, что если машины там не было, значит, кто-то украл ее - и все их вещи вместе с ней.

- У меня в бумажнике только десятка и немного мелочи. Джек выудил ее из заднего кармана и открыл.

- По крайней мере, у тебя есть кредитная карточка. - Дейв ткнул в нее пальцем.

Джек скорчил гримасу. ‘Это уже слишком’.

Долгий, скорбный вопль прервал их перепалку, и они повернулись, чтобы посмотреть на Рикки. Он был почти в слезах.

"Мою машину угнали", - крикнул он. ‘И все, о чем ты можешь говорить, это о десятке, которая у тебя в бумажнике, и о дурацкой чертовой кредитной карточке, которая не работает. Моя машина пропала! Она пропала! Моя машина, моя сумка, моя Nintendo, все. Мой папа так собирается убить меня ".

"Что нам делать?’ Спросил Дейв.

И Джек впервые увидел его каким-то потерянным и постаревшим. Он пожал плечами. ‘Сообщите об этом в полицию’. Он повернулся к Рикки. ‘У тебя есть с собой журнал регистрации, сынок?’

Рикки прикусил нижнюю губу и покачал головой. ‘Нет’.

- Но вы знаете регистрационный номер, верно?

- Э-э... ’ Он быстро заморгал, пытаясь сообразить. Затем поморщился и покачал головой. ‘ Я не знаю, дедушка. У меня никогда не было причин запоминать это.

Джек тяжело опустился на один из ряда желтых столбов, отделявших улицу от автостоянки. Он подумал об этом. ‘Ну, у твоего отца будут документы с того момента, как он купил это. Значит, у него будет номер.’

‘Я не буду звонить своему отцу!’ Рикки был категоричен.

‘Тебе не обязательно звонить ему, сынок. Просто отправь ему электронное письмо. Используй свой телефон, чтобы сфотографировать место, где была припаркована машина, и отправь своему отцу электронное письмо с подробностями. Он может связаться с копами.

Рикки почти прыгал на одной ноге от волнения. ‘Я не могу’.

Дэйв сказал: ‘Твой дедушка прав, сынок. Твой папа - единственный, кто может во всем этом разобраться’.

"Если ты сообщишь о краже, страховка покроет это’, - внезапно сказал Мори. ‘И твой старик может сделать это за тебя, хорошо? Нам нет необходимости торчать здесь дольше, чем это необходимо.

Дэйв удивленно поднял бровь, глядя на него. ‘Куда мы направляемся?’

- Из Лондона, конечно.

"Как?’ Джек покачал головой. ‘У нас нет колес, Мори. Нет денег".

Мори сказал: ‘Я позвоню по телефону. Переведи нам немного денег’.

"Подключенный?’ Переспросил Джек. "Они все еще это делают?"

Мори пренебрежительно махнул рукой. ‘Я не знаю. Как бы это ни было сделано, это не должно быть слишком сложно.’

Звук клаксона напугал их, и они обернулись, чтобы увидеть микроавтобус, остановившийся у китайского супермаркета Wing Lee Hong Kong напротив. Водитель выскочил и открыл боковую дверь. Это был мужчина средних лет, одетый в подвернутые джинсы и вязаный джемпер. У него было багровое лицо, которое предупреждало о высоком кровяном давлении, и птичье гнездо жестких волос, уложенных вокруг лысой макушки.

"Извините, что я так поздно, джентльмены", - сказал он. "Сегодня утром пробки ужасные, и мне еще нужно сделать несколько звонков, но мы должны доставить тебя туда вовремя".

На мгновение никто из них не знал, что сказать.

Затем Джек начал импровизировать. - Куда мы направляемся? - спросил я.

Ну, ты встретишься с тренером в Брамли. Но сначала ты перекусишь со стариками в обеденном клубе в общественном центре. Там тебя и заберут. ’ Он посмотрел на Рикки. - Ты присматриваешь за ними, юноша?

"Да, это он", - сказал Джек и кивнул остальным в сторону фургона.

Рикки впился в него взглядом и прошипел себе под нос: ‘Что теперь?’

"Ты слышал этого человека. Собираюсь перекусить, сынок", - сказал Джек и ухмыльнулся. "Лучше сделай это фото, прежде чем мы уйдем".

Они с Дейвом помогли Мори перейти дорогу и забраться в фургон, в то время как Рикки сделал несколько быстрых снимков пустого парковочного места, где стояла его Micra, а затем поспешил присоединиться к ним.

Водитель улыбнулся. ‘Осматриваешь достопримечательности, не так ли, сынок?’

Рики не доверял себе, чтобы заговорить, и просто кивнул.

"Забавная штука, чтобы показать людям, вернувшимся домой. Парковочное место в Лидсе’. И он усмехнулся. ‘Хорошо, джентльмены. Все благополучно на борту?’ Он захлопнул дверцу, затем обогнул фургон, чтобы забраться обратно на водительское сиденье. ‘Надеюсь, ты не возражаешь, но у меня там в подсобке целая куча всякой всячины, которую я должен занести в "Фарсли Фуд Бэнк". Это не займет слишком много времени".

III

Фарсли был старым городком на полпути между Лидсом и Брэдфордом, который сейчас входит в столичный район Лидс. Казалось, что она состояла из главной улицы, которая круто взбегала на холм к церкви на вершине, с дорогами, похожими на спицы, расходящимися влево и вправо к фабрикам, бывшим заводам и микрорайонам.

"Это чертовски обидно", - сказал водитель, когда они ехали в гору. ‘В Фарсли есть люди, которые всю свою жизнь усердно работали, пока не пришли те банкиры и не разрушили экономику. Чертовы игроки, вот кто они такие. И расплачиваются за это честные рабочие, вроде тех, что живут здесь. Почти десять процентов безработных, если вы даже верите цифрам.’ Он презрительно фыркнул. ‘Те, у кого есть работа, не зарабатывают достаточно даже для того, чтобы оплачивать свои счета. А эти ублюдки все еще получают свои премии!"

"Тогда кто же тебя нанимает?’ Спросил Джек.

‘О, я работаю в ночную смену на фабрике в Брэдфорде. Это просто волонтерская работа.’ Он полуобернулся. ‘Ты должен внести свою лепту, не так ли? Потому что чертово правительство этого не сделает. Мы являемся одной из самых богатых чертовых стран в мире, и у нас более трех с половиной миллионов детей, живущих в бедности. Каждый четвертый! И почти половина из них в крайней нищете. Такого большого разрыва между богатыми и бедными не было со времен Первой мировой войны. Кровавый позор!’

Джек сказал: ‘Когда я бросил школу в шестидесятых, безработица составляла один процент’. Он покачал головой. ‘Сейчас в это трудно поверить. Вакансий было так много, что если тебе не нравилась та, на которой ты работал, ты мог уволиться, завернуть за угол и найти другую.’

Дэйв усмехнулся. ‘Я помню старого, как там его, Гарольда Макмиллана, который говорил, что у нас никогда не было так хорошо. И мы подумали, чертовы тори!’ Он издал звук, который был чем-то средним между фырканьем и смехом. ‘Если бы мы только знали. Но старый мудак был прав’.

Они свернули налево с главной улицы на Олд-роуд, доехали до поворота перед рядом старых кирпичных домов с террасами, а затем заехали на парковку общественной церкви Фарсли.

"Раньше здесь была методистская церковь’, - сказал водитель. ‘И внутри все еще есть действующая часовня. Зал теперь отдан продовольственному банку.’ Он остановился у высокого деревянного крыльца, пристроенного к почерневшей каменной церкви, и повернулся к Рики. - Ты мог бы помочь мне с этими коробками, юноша, если не возражаешь.

Рикки выглядел так, как будто он очень сильно возражал.

Но Джек сказал: ‘Он будет только рад помочь, не так ли, Рик?’

Он увидел, как у Рикки сжалась челюсть, но молодой человек ничего не сказал. Он выбрался из фургона и обошел его сзади, чтобы помочь водителю разгрузиться.

Джек повернулся к двум другим. ‘Интересно, кем мы должны быть’.

Дэйв улыбнулся. ‘Разве это имеет значение? Пока мы не показываем, что мы не те, за кого он нас принимает, самое меньшее, что мы получим, - это бесплатный обед’.

"Думаю, да’. Джек посмотрел на большую старую церковь. ‘Сам никогда не видел продовольственный склад. Не хочешь взглянуть?"

Мори сказал: ‘Иди. Жизнь и так достаточно унылая штука’.

Джек и Дейв последовали за Рикки и водителем вверх по лестнице в главный зал. Под полированным деревянным потолком солнечный свет проникал через высокие арочные окна и падал на столы, расставленные по периметру. Консервированные и упакованные продукты были разложены по синим пластиковым ящикам, и группы людей, некоторые с детьми, переходили от стола к столу, наполняя свои сумки всем необходимым.

Джек и Дейв стояли у двери, наблюдая. Среди добровольцев происходили некоторые сдержанные подшучивания, но сами получатели перемещались вокруг столов в мрачном молчании, лишь изредка обмениваясь шепотом репликами за пачкой риса или пакетом сахара. И тогда до Джека дошло, что то, чему он был свидетелем, было унижением. Люди, лишенные всякого достоинства и вынужденные приходить сюда, чтобы прокормить себя или своих детей. И он немедленно ощутил похоть.

Он обернулся на звук голоса их водителя, низкого и задыхающегося, как будто делился секретом. ‘Вопиющий позор, не так ли? Вы знаете, в прошлом году в этой стране более миллиона человек были вынуждены воспользоваться продовольственными банками. И многие из этих людей получили работу. Они просто не зарабатывают достаточно, чтобы прокормить свои семьи.’

Джек посмотрел поверх него на Рики и увидел, что молодому человеку неловко.

Большинство людей этого не осознают, но главная причина, по которой людям приходится пользоваться продуктовыми кассами, - задержки с выплатами пособий. У них просто нет никаких чертовых денег вообще. Вторая по значимости причина - низкий доход. Он покачал головой. ‘Низкий доход! Вы можете себе представить? Как вообще законно платить людям меньше денег, чем им нужно для жизни?’ Он еще больше понизил голос. ‘А это?’ Он кивнул в сторону рядов столов. "Это всего лишь последний шаг в своего рода ритуальном унижении".

Джек заметил, что водитель использовал именно то слово, которое пришло ему на ум.

Если верить газетам, можно подумать, что любой может просто прийти сюда и помочь себе сам. Они не могут. Их должны осмотреть специалисты по уходу. Социальные работники, врачи, полицейские. И если будет решено, что у них кризис, они получат ваучеры для обмена на еду.’ Он посмотрел на Джека и Дейва и с отвращением приподнял бровь. "Трудно поверить, что сейчас 2015 год".

Когда они, шаркая, выходили, Джек поймал внука за руку на лестнице и, наклонившись, прошептал. ‘ Чертовы попрошайки, да? Просто пополняют свои еженедельные покупки за наш счет.’

IV

Рики сидел на заднем сиденье микроавтобуса, управляя большим пальцем на своем iPhone, отправляя отцу электронное сообщение и фотографию пустого парковочного места. Дорога из Фарсли вела их через пригородные жилые комплексы и новые промышленные зоны, по кольцевым дорогам и петлям. Добравшись до Брамли, они миновали бесчисленное множество объявлений о продаже и сдаче в аренду на домах и магазинах. Дороги были залатаны и изрыты выбоинами, а их микроавтобус подпрыгивал и кренился, из-за чего Рики было практически невозможно нажимать правильные клавиши.

У Строительного общества Галифакса они повернули направо мимо ряда уродливых квадратных кирпичных магазинов, грубо сколоченных в торговый центр для бедных. Длинная улица с двухквартирными виллами из красного кирпича круто уходила к горизонту Лидса, который мерцал на фоне голубого неба в туманной дали весенней жары и загрязнения. Участок пустыря был неухоженным, усыпанным желтыми одуванчиками. На другой стороне дороги стоял Общественный центр Брамли с его свежевыкрашенным в синий цвет фасадом и узкой полосой парковки за разрушенной каменной стеной.

Их водитель загнал микроавтобус на стоянку и удовлетворенно хлопнул по рулю. ‘Вот мы и приехали. Вовремя, джентльмены. Автобус должен прибыть с минуты на минуту. Тогда после обеда ты сможешь присоединиться к ним до конца путешествия.’

‘Откуда едет карета?’ Невинно спросил Джек. Хотя на самом деле он хотел знать, куда она направляется.

Водитель подчинился по обоим пунктам. ‘Разве они тебе не сказали? Северо-восток. Ньюкасл. Вы - последняя партия, которую забрали, прежде чем они выехали на шоссе М1 в Лондон’.

Джек и Дейв обменялись взглядами, и Мори серьезно кивнул. Рикки закрыл глаза и свел свой вздох к почти неслышному выдоху.

Водитель помог им спуститься на асфальт. ‘ У вас с собой не так уж много багажа для трехдневной поездки. ’ Он помолчал и нахмурился. ‘На самом деле, у тебя, похоже, их вообще нет’.

Джек сказал: ‘Мой сын направлялся в Лондон на этой неделе. Поэтому он взял наши вещи заранее. Избавил нас от необходимости нести их’.

"Очень мудро. Сюда, джентльмены’. И водитель повел их в холл общественного центра.

Здесь были расставлены ряды столов, накрытых бумажными скатертями и уставленных тарелками, столовыми приборами и фарфоровыми чашками. Ряд окон вдоль фасада здания отбрасывал на них солнечный свет ломаными зигзагообразными плитами.

Рикки наклонился и прошептал на ухо своему дедушке. ‘Я никогда не слышал, чтобы кто-то лгал так легко’.

Джек вглядывался в его лицо, как будто искал признак, любой признак того, что его внук чему-то научился на своем опыте. Он сказал: ‘Это называется выживанием, сынок. Ты узнаешь об этом, если когда-нибудь присоединишься к остальным из нас в реальном мире.’

"Это ресторанный клуб "ОАП ланч", - сказал водитель, - которым управляет Брэмли Олд Экшн. Единственная полноценная еда, которую получают некоторые из этих людей, и часто единственная компания, которая у них бывает от недели к неделе. Сегодня здесь есть несколько постоянных посетителей, но в основном это будут люди из вашего тура. Почему бы тебе не сесть рядом с мистером Молтби? Он интересный старик. По-моему, девяносто с лишним.

Мистер Молтби сидел за столиком в глубине зала. Были и другие, они сидели группами по двое или трое, но мистер Молтби был один и выбрал место под ярким солнечным светом, льющимся из окна. Он казался выжженным этим, как переэкспонированная фотография, так что казался почти призрачным.

Его темный костюм был поношенным и блестящим. Должно быть, когда-то он был ему впору, но он явно усох, и теперь костюм был ему на несколько размеров больше. Его рубашка была застегнута на все пуговицы до шеи, но свободно болталась вокруг нее. На нем не было галстука, и его руки были сложены вместе на столе перед ним. Скрюченные, пораженные артритом руки с огромными суставами и деформированными пальцами. Его ногти были слишком длинными, а кожа на тыльной стороне ладоней была в синяках и покрыта коричневыми пятнами возраста.

У него было волевое лицо, освещенное светом из окна, так что его кожа казалась довольно гладкой и почти блестящей. Его уши и нос были огромными, как будто остальная часть его лица сузилась вокруг них, и только несколько прядей посеребренных волос упрямо прилипали к голове. Капля прозрачной слизи, свисающая с кончика его носа, блестела на солнце.

- Сюда, молодой человек, ’ водитель выдвинул стул рядом с мистером Молтби. - Вы можете иметь честь сесть рядом с ним.

Рики выглядел так, как будто меньше всего на свете ему хотелось сидеть рядом с мистером Молтби, и он нехорошо придвинул свой стул к столу, тут же скорчив гримасу и прижав руку к носу. Мистер Молтби, казалось, распространял аромат старости. Джек свирепо посмотрел на своего внука и очень демонстративно занял место с другой стороны. Дейв и Мори сели напротив.

Джек протянул руку, чтобы пожать старику руку. ‘Рад познакомиться с вами, мистер Молтби. Я Джек, а это мои друзья Дейв и Мори’. Он кивнул в сторону Рикки. ‘И мой внук, Рик’.

- Рикки, - поправил его Рикки.

Джек был удивлен силой рукопожатия мистера Молтби. ‘Когда-то знал Рикки", - сказал старик. ‘Это был рядовой Ричард Тайсон. Но все знали его как Рикки. До войны работал в шляпном отделе лондонского "Хэрродс". Абсолютно бесполезный, черт возьми, и все такое. Его зеленые глаза светились озорством, голос был сильным и ясным, несмотря на его годы.

- Значит, ты был на войне? - Спросил Джек.

"Да, я был таким. В любом случае, последние два года. Они не позволяли мне идти и сражаться с кровавыми гуннами, пока мне не исполнилось восемнадцать".

‘Что ты сделал? Ты был на передовой?’ Дэйв с любопытством посмотрел на него. Никто из его поколения не участвовал ни в одной войне.

Старик усмехнулся. ‘Нет, мы были за линией фронта. Между ними и нами была ничейная земля. С рацией и парой чертовых биноклей. Нашей задачей было сообщать по радио о расположении противника, чтобы наши ребята могли сбрасывать снаряды в нужном месте. На самом деле, это было самое безопасное место. В середине. Никто не сбрасывал туда свои бомбы. Но это было чертовски шумно, могу тебе сказать. ’ Далекое воспоминание промелькнуло на его лице в мимолетной улыбке. ‘ Рикки, мальчик в шляпе, он не смог с этим справиться. Обосрался в первый раз, когда мы его вытащили, потом начал кричать, когда снаряды пролетали над нашими головами. Нам с Томми пришлось сесть на него, чтобы он заткнулся.’ От смеха у него появились морщинки под глазами, затем он растворился в каком-то грустном воспоминании, которое так и не нашло выражения.

Они знали, что карета прибыла, когда вечеринка пенсионеров из Ньюкасла шумно хлынула в зал, толпы женщин и группы мужчин заняли свои места за отдельными столами, как будто существовал какой-то негласный запрет на интеграцию полов. Почти сразу волонтеры начали разливать суп - густую овощную смесь из чечевицы и ячменя.

Джек поужинал своим и обмакнул в хлеб. Затем он озорно сказал: ‘Наш Рикки немного солдат, мистер Молтби’.

Старик удивленно посмотрел на Рикки и окинул его оценивающим взглядом. ‘Правда? Ты выглядишь не очень подтянутым, сынок’.

Рикки покраснел.

"Это потому, что он солдат в кресле, мистер Молтби. Телеэкраны и пульты дистанционного управления. Для него все это игра".

Мистер Молтби серьезно покачал головой. ‘Война - это не игра, сынок. Это кровавая трагедия. Просто будь благодарен, что тебе никогда не приходилось заниматься этим по-настоящему, и я молюсь, чтобы ты никогда этого не сделал’.

Рикки уставился на своего дедушку в безмолвной ярости, и они молча доели суп.

Основным блюдом был ростбиф в подливе с йоркширским пудингом и картофельным пюре. Во время еды старый мистер Молтби тыльной стороной ладони вытирал капли подливы с подбородка. Чудесным образом капелька слизи все еще оставалась на кончике его носа.

Затем ни с того ни с сего он сказал: ‘Бедный ублюдок’.

"Кто?’ - Спросил Мори.

"Рикки".

Джек нахмурился. ‘Мой Рикки?’

"Нет, Рики из "Хэрродс"".

И когда показалось, что он не собирается ничего объяснять, Джек спросил: ‘Что с ним случилось?’

Мистер Молтби сидел с вилкой, поднятой на полпути ко рту, с ростбифа капала подливка обратно на его тарелку, и он, казалось, уплыл в пространстве и времени туда, где мог видеть и слышать только он. Затем он опустил вилку обратно в тарелку.

"Я убил его", - сказал он.

И хотя гул голосов, переходящий в болтовню и смех, окутывал их со всех сторон подобно туману, на их конце стола повисла странная завеса тишины, которую никто не мог пробить.

Наконец, Дэйв сказал: ‘Что ты имеешь в виду?’

Джек мог видеть, как внутри старика поднимаются эмоции. Дрожащая нижняя губа, трясущиеся руки, когда он вцепился в край стола.

"Вы не обязаны рассказывать нам, если не хотите, мистер Молтби".

Если он и услышал, то не подал виду. Он сказал: ‘Мы не спали два дня. Рикки научился не кричать, иначе мы снова сели бы на него, но он все еще был чертовски бесполезен. Наконец обстрел прекратился, и на поле боя воцарилась прямо-таки неестественная тишина. Поэтому мы воспользовались шансом попытаться урвать немного сна’. Он покачал головой. ‘Шел дождь, и повсюду был мусор. Вы знаете, брошенные джипы и разрушенные огневые точки, и больше, чем несколько тел. И Рикки, тупой кровавый ублюдок, заполз под этот сгоревший танк, никому ничего не сказав. Просто чтобы укрыться от дождя. Ну, остальные из нас просыпаются от того, что он снова кричит. Нам потребовалась минута, чтобы найти его в темноте. И вот он, зажатый под танком. Эта чертова штука тонет в грязи.’

"Джис!’ Голос Мори прервал рассказ и вызвал драматическую паузу.

Старый мистер Молтби сидел, погрузившись в свои воспоминания, и боль от них была слишком заметна в его глазах.

Наконец, он сказал: ‘Конечно, мы пытались вытащить его. Безрезультатно. И мы пытались копать под ним, но там не было свободного места. Это было просто невозможно. А чертова штуковина просто продолжает тонуть. Как угодно медленно. Но раздавливает его до смерти, по доле дюйма за раз.’

Он поднял голову и обвел взглядом лица Джека, Дейва, Мори и Рикки. И он, казалось, внезапно вернулся в настоящее. ‘Что бы ты сделал? Я имею в виду, он кричит. Теперь не просто от страха. Но в агонии. И ни черта никто из нас не мог сделать.’

"Что ты"? Лицо Рики было молочно-белым, глаза как блюдца, в ужасе смотревшие на старика.

"Я достал пистолет, парень. Я приставил его к его голове и застрелил его".

Ужас момента витал среди них, как призрак самого продавца шляп из "Хэрродс".

"Выражение его глаз в тот момент, прежде чем я нажал на курок —’ Голос мистера Молтби оборвался. И было мгновение, прежде чем он обрел его снова. ‘С тех пор этот взгляд живет со мной каждое мгновение каждого дня’. Он сглотнул, и Джек увидел, как слезы задрожали, а затем потекли из налитых кровью уголков глаз. ‘Прошел через всю эту кровавую войну, не убив ни единой души, за исключением Рикки Тайсона. И он был на нашей стороне".

На десерт был какой-то торт с розовым заварным кремом, который навел Джека на мысль о школьных обедах шестидесятых.

Слезы на лице мистера Молтби к этому времени высохли, хотя капельки слизи все еще упрямо липли к его носу. Словно не в силах больше этого выносить, Рики достал чистый носовой платок, положил руку на спину мистера Молтби и вытер ему нос.

"Вот так", - сказал он. "Так-то лучше".

Старый мистер Молтби повернулся и посмотрел на него с любопытством в глазах. ‘Прости, Рики’, - сказал он. "Я бы сделал все, чтобы вытащить тебя из-под этой чертовой штуковины. Мы пытались. У нас получилось. И его глаза снова наполнились слезами. ‘Я надеюсь... Я надеюсь, сынок, что однажды ты сможешь простить меня’.

Рики выглядел пораженным и несколько долгих мгновений, казалось, не знал, что сказать. Затем тихим голосом он сказал: ‘Вам не за что прощать, мистер Молтби’.

И старик сжал руку Рикки двумя своими. ‘Спасибо тебе, сынок. Ты не представляешь, как я это ценю’. Он помолчал. ‘Может, ты и был отличным продавцом шляп, но солдатом ты был чертовски никудышным’.

Водитель автобуса пересчитал их всех в автобус после того, как с едой было покончено. ‘ Вы, должно быть, из Лидса, ’ сказал он Джеку и обвел взглядом их группу. ‘ Парочки не хватает.

- Отмена в последнюю минуту, - сказал ему Дейв, украдкой взглянув на Джека.

Водитель посмотрел на Рикки. ‘А ты кто такой, сынок?’

Рики взял Мори за руку. ‘Медсестра мистера Коэна", - смело сказал он. ‘Он не смог бы совершить поездку без меня’.

"Достаточно справедливо’. Водитель кивком указал им на ступеньки. "Сзади много мест".

Рикки помог Мори добраться до задней части вагона, и они нашли себе места в двух задних рядах.

"Быстро соображаешь, Рикки’. Дейв положил руку на плечо Рикки. ‘Очень убедительно. Особенно с учетом того, что вчера ты был врачом’. И он рассмеялся.

Рикки театрально вздохнул, закатив глаза, и Джек сказал: ‘Да, мальчик учится’.

Пять минут спустя автобус тронулся с места и покатил вниз по склону в сторону Лидса. С кольцевой дороги они выехали на М621 и, наконец, на саму М1. Джек сидел у окна, глядя на послеполуденное солнце, когда городской пейзаж уступил место пригородам и, наконец, открытой местности.

Он задавался вопросом о группе, чьи места они заняли в автобусе, и что, черт возьми, с ними случилось. Они, должно быть, давно поняли, что пропустили встречу и собирались также пропустить свои три дня осмотра достопримечательностей в Лондоне. Он испытал мгновенный укол совести, затем отогнал его в сторону. Ни Джек, ни другие не собирались никого обманывать. Это был простой случай ошибочного опознания, который сработал в их пользу. Им причиталось немного удачи.

Он посмотрел на часы. По его подсчетам, поездка займет три с половиной часа. Может быть, четыре, с остановками. К вечеру они будут в Лондоне.

1965

Глава девятая

Я

Мы с удивлением и немалым разочарованием наблюдали, как поезд совершил свой последний заход на вокзал Кингс-Кросс в Лондоне. Последние несколько миль заканчивались задними рядами полуразрушенных террас, убогих и почерневших от дыма, уродливыми многоэтажками и фабриками, выбрасывающими свой яд в холодное серое небо. Лондон не без причины заслужил прозвище "Большой дым".

Конец платформы тонул в дыму и свете. Огромные металлические арки со стеклянными панелями на крыше, пропускающими тусклый послеполуденный свет, падающий мазками по всей его длине, и мы прошаркали вместе с другими пассажирами мимо рядов полуосвещенных деревянных тележек для багажа, чтобы пройти через ворота и попасть в переполненный зал ожидания.

Лондон! Наконец-то мы были там.

Башня с часами, расположенная между арками на величественном фасаде вокзала, возвышалась над Кингс-Кросс и показывала пять двадцать. Транспортный поток забил артерию Юстон-роуд, извергая пары до позднего вечера.

Девушка в мини-юбке, белых сапогах до колен и черно-белом полосатом топе прошла мимо с такой уверенностью, что, должно быть, знала, что все взгляды устремлены на нее. Мои, конечно, были!

Казалось, в том году все было "мини". Даже автомобили. Джефф пришел в восторг, когда увидел Mini Cooper S.

Люди одевались по-другому, особенно молодежь. Подростки, следящие за одеждой, выставляют напоказ все новинки уличной моды Карнаби, стрижки Мэри Квант и Битлз, моду лихих шестидесятых, которая не доберется до провинции в течение года или больше. Я чувствовала себя какой-нибудь бедной деревенской родственницей, приехавшей на денек в большой город, серой и устаревшей, беженкой из мира сепии пятидесятых. Бросающаяся в глаза старомодность.

Что поразило меня больше всего в тот первый день, впечатление, которое со временем только усилилось, было ощущение прибытия в чужую страну, страну богатства и привилегий. Я бы узнал, конечно, что в некоторых жилых комплексах и захудалых районах вокруг столицы царили ужасающая бедность и лишения, но в самом городе изобилие собиралось в лужи и водовороты повсюду вокруг вас. В таком разительном контрасте с индустриальной нищетой мест, откуда мы приехали. Глазго. Лидс. Улицы Лондона не были, как в легенде, вымощены золотом, но деньги ходили по тротуарам и разъезжали по дорогам.

Рейчел схватила меня за руку. ‘Пойдем, давай исследуем’.

"Подожди!’ Я удержал ее. ‘Нам нужно куда-нибудь сесть на метро. Я даже никогда не был в метро в Глазго".

"Зачем тебе это?’ Сказал Дейв. "Это просто ходит по маленькому глупому кругу".

Итак, мы все ввалились на станцию метро Кингс-Кросс и потратили несколько минут, сверяясь с большой картой метро, прежде чем решили воспользоваться синей линией до площади Пикадилли. Ни по какой другой причине, кроме того, что это было имя, которое мы все слышали.

Мы спустились в недра города, где прибывающие поезда рассеивали горячий воздух, устремляясь вверх по лестничным клеткам и коридорам. Пара парней стояли за барной стойкой, музыка эхом разносилась по выложенным плиткой коридорам. Бренчали акустические гитары, а голоса искаженно имитировали the Everly Brothers. Я подсчитывал монеты, которые бросали прохожие в открытый гитарный футляр, лежащий на полу у их ног.

Я не знаю, действительно ли я ожидал, что на Пикадилли будет цирк, но я был почти разочарован, обнаружив, что его там не было. Просто прославленная кольцевая развязка с крылатой статуей Эроса в центре, красные лондонские автобусы и черные наемные такси кружат, прежде чем с шумом отправиться в другие районы города. Рев уличного движения был изматывающим и безжалостным, и нам приходилось кричать, чтобы нас услышали сквозь него.

Здесь для нас ничего не было, и мы направились прочь по Шафтсбери-авеню. В театре "Лирик" шел мюзикл "Роберт и Элизабет" с Джун Бронхилл и Китом Мичеллом в главных ролях. Фарсовый Боинг-"Боинг" на "Аполлоне". Я узнал имя Дэвид Томлинсон как актер, которого я видел в "Мэри Поппинс" в прошлом году, и внезапно почувствовал себя очень близко к знаменитости и сердцу всего сущего. В конце концов, это был Лондон. Самый центр вселенной.

В начале авеню мы свернули на Чаринг-Кросс-роуд и пошли вверх по холму мимо Фойлза, чтобы остановиться под тремя выкрашенными золотом шарами, висящими у двери ломбарда.

Я увидел наши отражения в окне. Разношерстная компания растрепанных подростков, которые две ночи плохо спали и не меняли одежду и не мывались как следует почти сорок восемь часов.

"Это музыкальный магазин?’ Спросил Джефф.

Я переключил фокус и увидел, что в витрине полно музыкальных инструментов.

Люк сказал: ‘Это ломбард. Дает людям взаймы деньги в обмен на товары. Если они не вернутся, чтобы забрать их, магазин продаст их. ’ Он повернулся и задумчиво посмотрел на множество музыкальных инструментов на витрине. ‘ Я думаю, музыкантам, должно быть, приходится довольно туго.

- Это обнадеживает, - сухо сказал Мори.

Но у меня была идея. ‘Что, если бы мы обменяли наши электрогитары на пару акустических. Тогда мы могли бы потусоваться в андеграунде и заработать немного денег’.

Это было встречено несколькими мгновениями молчаливого созерцания, прежде чем Джефф сказал: ‘И что бы я сделал?’

"Подержи шляпу", - сказала Рейчел, и мы все рассмеялись.

"Мне бы тоже не во что было играть", - сказал Люк.

Но я указал в окно на крошечную двухоктавную клавиатуру длиной около пятнадцати дюймов с мундштуком на верхнем конце. ‘А что насчет этого?’

"Мелодика", - сказал Люк. ‘Я читал о таких. Ты дуешь в нее, и когда нажимаешь клавишу, открывается отверстие, чтобы воздух проходил через язычок. К тому же полифонический.

"Давайте посмотрим, что у нас получится", - сказал я, и мы всей гурьбой ввалились внутрь, а Джефф замыкал шествие.

"Безработные!’ Я услышал, как он пробормотал.

В итоге, добавив десять наших драгоценных фунтов к сделке, мы смогли обменять мою электрогитару и бас Дэйва на две акустические гитары, мелодику и пару барабанов бонго, чтобы удовлетворить Джеффа.

Нас отвлекла толпа, собравшаяся у дверей небольшого музыкального магазина ярдах в двадцати или около того дальше. Его витрина была забита обложками классических альбомов. Битлз, Стоунз, Бич Бойз, Кинкс, братья Эверли, Бадди Холли, Элвис.

Я услышал, как кто-то спросил: ‘Что происходит?’

И кто-то отвечает: ‘Они играют новый сингл Beatles. Он выходит сегодня’.

Мы присоединились к толпе, проталкиваясь к двери как раз вовремя, чтобы успеть на "Ticket to Ride" в самый первый раз. Услышать первое воспроизведение новой пластинки Beatles было все равно что прикоснуться к частичке истории. Наша история. Сейсмический сдвиг от прошлого и поколения наших родителей.

‘Послушайте эти барабаны!’ Джефф был в восторге.

Прерывистые, отрывистые полуботинки Ринго двигали песней, выстраиваясь вокруг повторяющегося гитарного риффа и приводя к акцентированной гармонии в конце строки. Это было захватывающе, и мне это сразу понравилось.

Но Рейчел вслушивалась в слова. ‘Боже, Леннон звучит совсем как Энди’, - сказала она. "Как будто во всем этом была моя вина или ее в песне. Потому что, конечно, он , , пришлось уйти. Этого не могло быть, потому что он был таким дерьмом".

Я посмотрел на нее в изумлении и впервые понял, что, возможно, мужчины и женщины по-разному интерпретировали текст песни. Я сочувствовал его печали. Его девушка бросила его и придумала этому оправдание, обвинив его.

"В любом случае, ’ сказал я. "Это отличная песня".

Она равнодушно пожала плечами. ‘Я голодна’.

На Уордор-стрит мы наткнулись на вход в клуб Marquee, понимая, что это, вероятно, самое важное место в поп-музыке нашего поколения. The Stones, the Who, the Yardbirds с Эриком Клэптоном и the Animals - все играли здесь, и нам оставалось только мечтать, что когда-нибудь мы сможем сделать то же самое.

Но именно Рейчел заметила недавно открывшуюся пиццерию "Пицца экспресс" прямо по дороге. Впервые кто-либо из нас столкнулся с британским фастфудом. Иронично, поскольку кухня там была итальянской. Это было не особенно дешево, но мы были склонны праздновать. Мы добрались до Лондона, у нас были музыкальные инструменты, немного денег в карманах и полная уверенность в себе.

Мы разделили между собой три пиццы. Горячие, мягкие пиццы в панировке с восхитительной начинкой из помидоров и сыра, запиваемые бутылками кока-колы со льдом, а к концу трапезы в пепельнице оставалось более дюжины окурков.

Поев, мы побрели сквозь опускающийся вечер, и я впервые осознал, что здесь теплее. В воздухе чувствовалась мягкость, которая сохранялась, несмотря на сгущающиеся сумерки. Город был живым. Люди и огни. Посетители, толпящиеся за столиками у витрин дорогих ресторанов, любители выпить вываливаются из пабов, направляясь на шоу в Вест-Энде.

В конце Парк-Лейн мы добрались до Марбл-Арч, не пройдя мимо Go и не собрав 200 фунтов стерлингов, и перешли в Гайд-парк, где устроили концерт для толпы в Углу ораторов. Джефф присел на корточки на траву рядом с открытым футляром для гитары, а остальные из нас собрались вокруг, чтобы начать проигрывать наш репертуар.

На самом деле не мне судить, но я думаю, что мы были довольно хороши, несмотря на наши акустические ограничения. По крайней мере, я мог видеть по лицу Рейчел, что она так думала. Было ясно, что мы превзошли все ее ожидания, и она стояла, наблюдая за нами с каким-то изумлением в широко раскрытых глазах. Она увидела, что я смотрю на нее, и наши взгляды на мгновение встретились. Я чувствовал, как будто что-то пиналось у меня в животе, пытаясь вырваться наружу. Бабочки с копытцами.

Пенни и трехпенсовики, шестипенсовики, а иногда и шиллинги сыпались в наш гитарный футляр, и я почти начал верить, что мы могли бы зарабатывать на жизнь, просто занимаясь этим. Мы играли полчаса и заработали почти три фунта, прежде чем два лондонских бобби в высоких шлемах с серебряными звездами Брансуика вывели нас вперед. Джефф позволил себе дерзость, и они сказали нам убираться, и мы побежали прочь по траве, прыгая, улюлюкая и выкрикивая непристойности в адрес наступающей ночи. Пока мы не устроились на берегу Серпантина, лежа на спине в траве и наблюдая, как небо над головой проясняется, когда тьма опускает вуаль на парк.

С наступлением ночи и первым холодным дуновением влажного воздуха, поднимающегося от воды, эйфория от простого пребывания там начала исчезать, и более мрачная реальность осела на нас, как пух после боя подушками.

‘Где мы будем сегодня спать?’ Спросил Люк.

Никто не знал.

- Где-нибудь должны быть дешевые отели, или молодежный хостел, или что-то в этом роде, - предположил Джефф.

Но я был тем, кто быстро развеял мечты о мягкой постели на ночь. ‘Мы не можем себе этого позволить. Даже где-нибудь подешевле у нас моментально закончились бы наличные’.

"Так что ты предлагаешь, умная задница?’ Мори поднял бровь в мою сторону.

Мы недавно проходили мимо закусочной. Кажется, ресторана "Серпантин". С видом на озеро. Странная штука со стеклянными пирамидками на крыше. К этому времени он уже будет закрыт.’

Голос Джеффа в темноте звучал насмешливо. ‘Ну, если он закрыт, какая нам от этого польза?’

"Там было что-то вроде открытых террас под бетонными карнизами. Это дало бы нам убежище на ночь".

"Мммм, бетонные подушки", - сказала Рейчел. "Как раз то, о чем я всегда мечтала. Вы, мальчики, действительно знаете, как развлечь девушку".

Я сказал: ‘Только на одну ночь. Может быть, завтра мы сможем заняться чем-нибудь получше’.

II

Должно быть, было уже за полночь, когда мы устроились в тени на террасе ресторана "Серпантин". Куртки лежали на бетоне, нижнее белье свернуто внутри рубашек вместо подушек. Мы с Рейчел разделили мое пальто, но еще долго сидели без сна, курили в темноте и прислушивались к тяжелому дыханию остальных, когда они один за другим засыпали. Это было необыкновенное путешествие, которое привело нас сюда, и я ни на минуту не ожидал встретить по дороге кого-то вроде Рейчел.

Лунный свет играл на воде, и его серебристое отражение мерцало под карнизом ресторана. Я украдкой взглянул на нее, когда она смотрела на озеро.

"Как ты себя чувствуешь?"

Она пожала плечами. ‘Хорошо’. Но на самом деле она так не выглядела.

Я взял ее за руку. Она была ледяной, и я чувствовал, как она дрожит. ‘Все еще плохо?’

Она сжала губы, как будто пытаясь не заговорить. ‘Я в порядке. Прошлой ночью было хуже. Дай мне еще сигарету’.

Я зажег одну и передал ей. Она яростно затянулась и глубоко втянула дым в легкие.

"О чем ты мечтал?’ Спросил я.

Она странно посмотрела на меня. ‘ Что? Прошлой ночью?’

Я улыбнулся. ‘Когда ты был молод. О чем ты мечтал? Чем ты хотел заниматься в своей жизни? Кем ты хотел быть?’

Ее улыбка была кривой, когда она подняла глаза к звездам. ‘Быть знаменитой. Звездой киноэкрана. Быть тем, на кого люди смотрят и завидуют. Быть богатой. Быть влюбленной в прекрасного мужчину, который любил меня в ответ.’

"Тогда я многого не хотел".

Она засмеялась. ‘Я была всего лишь ребенком. Ты знаешь, каково это, когда ты просто маленькая девочка’.

"Нет!’ Настала моя очередь смеяться. ‘Я всегда был маленьким мальчиком. Не важно, как сильно моей матери хотелось бы нарядить меня в юбку и заплести волосы в косички.

"Значит, у тебя нет братьев или сестер?"

‘Нет. Сразу после моего рождения мой отец заболел туберкулезом и провел два года в санатории в Писвипе. Я полагаю, ему повезло пережить это в те дни, но я не думаю, что впоследствии у него могли быть еще дети. И я уверен, что моя мама хотела маленькую девочку.

Рейчел сказала: ‘Нам следовало поменяться родителями’.

"Хммм", - с сомнением произнес я. "Не уверен, что был бы очень рад обрезанию".

Она засмеялась. ‘Не будь таким ребенком. На самом деле, я никогда не видела ни одного без крайней плоти’.

"И, конечно, ты такой эксперт".

Она улыбнулась.

И я спросил: ‘Значит, Энди не был евреем?’

"Нет".

"И ты, и он..."

Она повернулась, чтобы посмотреть на меня, в ее больших темных глазах мелькнуло веселье. ‘Он и я что?’

"Ты знаешь..."

Теперь она рассмеялась. ‘Конечно, мы это сделали’.

Я кивнула, и мне не хотелось думать об этом, или об иррациональной ревности, которую это вызвало во мне.

"А как насчет тебя?"

Я посмотрел на нее. ‘А как же я?

"У тебя есть девушка?"

- Вроде того.

"Ну, либо ты это делаешь, либо нет".

Я пожал плечами в темноте. ‘Ну, я так и сделал, прежде чем мы убежали’.

"И вы с ней были...?"

"Она и я что?"

"Ты знаешь".

Я ухмыльнулся, несмотря на свое смущение. ‘Нет, мы не были’.

Внезапно я почувствовал, как все ее тело повернулось ко мне. ‘Ты девственница!’

‘Я не такой!’ Мое отрицание было слишком горячим и слишком быстрым.

"Оооо, Джек.’ Она погладила меня по щеке тыльной стороной ладони, и мое разгоряченное лицо почувствовало холод. "Моя собственная маленькая девственница".

"Я не такой", - снова сказал я. На этот раз с меньшей силой, но без большей убежденности.

"Посмотрим".

И я повернулся, чтобы встретиться с ее глазами. Они почти светились в темноте. Темнее, чем сама ночь. Собирая, как казалось всегда, каждую частичку света, чтобы отразиться где-то в их скрытых глубинах. И мне стало интересно, что она имела в виду под этим. Хотя я уверен, что на самом деле знал, когда дело касалось девушек, я был так неуверен в себе, что меня всегда терзала неуверенность.

Но в тот момент ее слова придали мне смелости, и я поцеловал ее во второй раз. Поцелуй сильно отличался от того, что был прошлой ночью. Мягкий поцелуй, полный нежности, и я почувствовал ее язык у себя во рту, посылающий небольшие электрические сигналы в мои чресла, где быстро возникла эрекция, с силой вдавившаяся в мои брюки.

По глупости, слова Люка, сказанные два дня назад, пришли мне в голову. Припухлость полового члена . Я чуть не рассмеялся.

Она отстранилась и вопросительно посмотрела на меня. ‘Что?’

Я улыбнулся, чувствуя себя застенчиво, и рассказал ей. О Мори и Дейве, и ночной эрекции, и описании Люка этого как ‘набухания полового члена’. Мы подавили наше хихиканье, как дети в темноте. И вдруг она протянула руку, чтобы просунуть ее мне между ног, застав меня совершенно врасплох.

‘Я думаю, что в твоем случае больше подходит разговорное “стояк”.

Я смотрел на нее, мой желудок переворачивался, наслаждаясь тем, как ее рука оставалась там, сжимая меня. И я сказал: ‘Только в моем случае это связано с эффектом Рейчел, а не с фазой быстрого сна’.

Она рассмеялась. ‘Тебе, черт возьми, лучше не засыпать на мне!’

Итак, я поцеловал ее снова, и мы как бы потерялись в этом, как мне показалось, на очень долгое время. Когда, наконец, мы оторвались, чтобы глотнуть воздуха, она смотрела на меня еще дольше.

"Ты мне нравишься, Джек Маккей", - сказала она.

Я не знал, что сказать. Ты мне тоже нравишься, это показалось мне таким неубедительным ответом, что я ничего не сказал.

Затем она спросила: ‘А как же твой сон?’

Я на мгновение задумался. ‘Полагаю, я живу этим. Ну, во всяком случае, в фэнтезийной версии этого. Играть в группе. Создавать музыку. Это все, чем я действительно хочу заниматься в своей жизни сейчас.’

Откуда я мог тогда знать, что крах амбиций подобен долгой, затяжной смерти, и что разочарование в своей жизни никогда не проходит? С течением времени оно становится только сильнее, поскольку часы отсчитывают оставшиеся дни твоей жизни, и любая остаточная надежда ускользает, как песок сквозь пальцы, пораженные артритом.

Она коснулась моих губ кончиком пальца. ‘Ты талантлив", - мягко сказала она. ‘Сегодня вечером я сразу это поняла’. Она поцеловала меня. ‘Это возбуждает. Талант. Ты знаешь это?’ Затем она улыбнулась и сказала: ‘Нам нужно поспать’.

Итак, мы легли вместе, укрывшись, насколько это было возможно, моим пальто. Бетон под нами был неподатливо твердым, и я пристроился позади нее, прижимаясь к мягкости ее ягодиц, позволяя моей руке скользнуть и обхватить одну из ее грудей. Я наполовину ожидал, что она уберет его, но она этого не сделала. И я был одновременно возбужден и успокоен, и заснул через несколько минут.

Глава десятая

Я

Мы проснулись рано, с первыми лучами солнца и припевом "Рассвет". Все мы окоченевшие, замерзшие и покрытые синяками от бетона, смертельно бледные, с темными, полутенистыми пятнами под налитыми кровью глазами. Наш третий день был тяжелым, и я подумал, что мы начинаем выглядеть как неудачники.

Мы нашли подземные общественные туалеты в Найтсбридже на углу Гайд-парка и, по крайней мере, смогли умыться и почистить зубы. Я переоделся в драгоценные пары свежих носков и трусов и задумался, что мы будем стирать, когда придет время.

Мы поехали на метро от Гайд-Парк-Корнер до Лестер-сквер. Мы с Рейчел разделились в вагоне в толпе в час пик, и я почувствовал, что Мори подталкивает меня сзади. Его рот был очень близко к моему уху, и я чувствовала его горячее дыхание на своей шее.

"Я наблюдаю за тобой, Джек".

В его голосе было что-то опасное. Угрожающее. Я повернула голову, чтобы посмотреть на него, и его лицо было очень близко.

"О чем ты говоришь?"

"Она моя кузина. Она не для тебя".

Я почувствовала, как гнев покалывает мои плечи, и повернула к нему лицо так, что наши лбы почти соприкоснулись, как у молодых оленей, сцепившихся рогами. Мой голос был низким и таким же угрожающим.

"Не твое собачье дело, Мори!"

Мы смотрели друг на друга, пока не открылись двери Грин-парка. Люди выходили, и еще больше садилось, и Рейчел снова нашла меня и взяла за руку. Но ее большие глаза ничего не упускали.

Она посмотрела на меня. ‘Что случилось?’

Я просто покачал головой. ‘Ничего’.

Это было серое, пасмурное утро, прохладнее, чем накануне, и наше настроение упало вместе с погодой, когда реальность начала вступать в свои права. Недалеко от площади, на Беар-стрит, мы нашли кафе "Жирная ложка" é и подкрепились яйцом, беконом и сосисками, запив горячим чаем с молоком. Почти сразу мир стал выглядеть более многообещающим местом. Женщина за прилавком неохотно одолжила нам свои "Желтые страницы", и мы начали просматривать их в поисках музыкальных агентств и студий звукозаписи. Люк составил аккуратный список, и мы отправились обратно на станцию метро, чтобы свериться с большой картой и составить маршрут.

Был короткий спор о том, стоит ли нам разделиться, чтобы сэкономить время и деньги, но мы решили, что нам следует держаться вместе на случай, если кто-нибудь попросит нас сыграть за них. Насколько наивными мы были?

Мы проделали долгий путь до Фулхэм-Бродвея и крошечной студии звукозаписи, спрятанной в промышленном комплексе недалеко от Кингс-Роуд, за франшизой Warr's Harley-Davidson и литейным цехом old art bronze. Мотоциклы были сложены бок о бок вдоль всей улицы.

Худощавый, несимпатичный молодой человек с длинными сальными волосами и редеющей макушкой назвал нам свою почасовую ставку за двухдорожечные демо. Он скептически оглядел нас сквозь дым, поднимавшийся от сигареты, постоянно зажатой во влажных губах, и сказал нам, что нам нужно будет привезти наше собственное снаряжение, и что время наладки будет включено в почасовую оплату. Но мы уже потеряли интерес. У нас не было снаряжения, и мы не могли позволить себе нанять его. Кроме того, почасовая оплата сама по себе была нам не по средствам.

Снаружи, на Кингз-роуд, Люк ткнул испачканным никотином пальцем в свои записи и предложил нам обратиться в некоторые агентства поближе к городу.

Итак, мы отправились на бесплодные поиски агентства, которое подписало бы с нами контракт. Поиски привели нас в Белсайз-парк на севере, Шордич на востоке и агентство Роджера Морриса на Оксфорд-стрит. Везде была одна и та же история. Нам понадобились бы демо-кассеты. Никто не хотел слушать нашу игру. Мы сказали, что будем выступать где угодно. В пабах, отелях, на танцах... похороны — которые даже не вызвали улыбки. Когда нас попросили указать контактный адрес и номер телефона, у нас, конечно, их не было.

К концу утра мы были уставшими и обескураженными и сидели в приемной агентства на Стрэнде.

Секретарша просунула голову в дверь своего кабинета и сказала: ‘Извините, ребята. Босс не будет развлекать вас без демо-записи’. Она одарила нас своей самой милой улыбкой и чуть не захлопнула дверь перед молодым человеком, который собирался уходить. ‘О, извини, Джон", - сказала она.

У него были каштановые волосы до воротника, он был одет в джинсы и кожаную куртку. Проходя мимо, он ухмыльнулся и подмигнул. ‘Это крутые парни, да? Вы сами пишете свои вещи?’

Я покачал головой. ‘Нет, просто прикрывает’.

‘Тогда вы зря тратите свое время, парни. Это никому не интересно. Мой совет - уходите и пишите. И, знаешь, если ты не умеешь писать, забудь об этом. - Он приподнял бровь и скорчил гримасу. - Увидимся.

Он выскочил через вращающиеся двери и спустился по лестнице.

Голос Рейчел был приглушен недоверием. - Ты знаешь, кто это был? - Спросила я.

"Он показался мне немного знакомым", - сказал Джефф.

"Это был Джон Леннон".

"Не-а".

Невозможно, чтобы я только что разговаривал с Джоном Ленноном и даже не осознавал этого.

Но Люк медленно кивал. ‘Я думаю, что так оно и было, ты знаешь. Во плоти люди выглядят по-другому. И это определенно был ливерпульский акцент’.

"Говорю тебе, это был Джон Леннон", - настаивала Рейчел.

Много лет спустя, когда такие вещи были возможны, я попытался выяснить в Интернете, где Леннон мог быть в тот день. Оказалось, что The Beatles весной 1965 года снимались в Лондоне на киностудии Twickenham Film Studios в фильме "Помогите!". Так что вполне возможно, что это мог быть он, и мне нравится думать, что так оно и было. И что у меня была своя маленькая история.

К сожалению, на мне не осталось ни капли его звездной пыли, но я пережил его на десятилетия.

II

Отель Savoy находился прямо вдоль дороги, на южной стороне, напротив отеля Strand Palace и Manfield House. Должно быть, я где-то слышал название Savoy, потому что в моем сознании оно ассоциировалось с классом и деньгами, и когда мы стояли на углу у витражей гильдии Savoy Taylors в витражных рамах, я понял, почему.

Вход в отель находился в стороне от дороги, под блестящим треугольным фасадом, напоминающим нос гигантского "Роллс-ройса", но с выгравированным названием SAVOY и увенчанным золотой фигурой, держащей щит и копье. Носильщики в цилиндрах и фраках провожали клиентов на территорию и за ее пределы, постоянный поток такси и частных автомобилей вращался вокруг искусственного фонтана в центре его поворотного круга, останавливаясь лишь ненадолго, чтобы высадить или забрать. Большие пальмы росли по бокам порталов с мраморными колоннами, через которые элегантные дамы и лощеные, надушенные джентльмены в костюмах с Сэвил-Роу прогуливались с такой непринужденной непринужденностью, что можно было подумать, будто это место принадлежит им.

Это было богатство такого масштаба, с которым никто из нас никогда не сталкивался, и мы немедленно расположились на углу, чтобы начать играть, в надежде привлечь какие-то прибыльные взносы. Конечно, вы учитесь на своих ошибках.

Первое, что мы узнали, это то, что богатые люди относятся к вам так, как будто вы невидимы. Вы просто не существуете как нечто иное, кроме незначительного раздражения. Будь мы струнным квартетом, играющим прелюдию Баха, нас, возможно, приняли бы по-другому. Но Элвиса и the Beatles стошнило, как от ведра простудной тошноты — по крайней мере, судя по сморщенным лицам и повернутым в нашу сторону носам.

Второе, что мы узнали, это то, что носильщики из рабочего класса педантичны в том, чтобы избавить своих богатых клиентов от общения с таким сбродом, как мы. Они знали свое место и поспешили сказать нам, что мы должны знать свое. Два носильщика в цилиндрах в считанные минуты оторвались от своих обязанностей у двери и в недвусмысленных выражениях велели нам двигаться дальше.

Рейчел предположила, что они, возможно, хотели бы пойти дальше и размножаться.

И старший из двоих понизил голос: ‘Если ты не уберешься отсюда через две чертовы минуты, я позвоню роззерам’.

Я мог видеть, что Люк собирался начать одну из своих обличительных речей о свободе личности, когда наше капризное собрание было прервано молодым человеком, одетым в сшитый на заказ костюм, который сидел на его худощавом теле, как будто он был манекенщиком. Волосы длиннее, чем обычно, были, тем не менее, красиво подстрижены. Его кожа была слегка загорелой, как будто он недавно был за границей, и я сразу обратила внимание на его длинные пальцы с бледными, ухоженными ногтями. На нем была светло-голубая рубашка с расстегнутым воротом, без галстука. От его лосьона после бритья пахло дорого, и у него была соответствующая улыбка. Это был первый раз, когда мы увидели доктора Клиффа Роберта, и этот момент я никогда не забуду.

"Я разберусь с этим", - уверенно сказал он носильщикам. "Не нужно устраивать сцену".

- Если вы так говорите, сэр.

Они неохотно отступили к двери, и молодой человек повернулся к нам.

"Кто здесь главный?"

Было несколько моментов замешательства. Никогда ничего не обсуждалось и не признавалось в отношении того, кто должен говорить от имени группы, но все головы повернулись ко мне, и мужчина сделал свой собственный вывод. Он протянул руку, чтобы пожать мою, и я неуверенно пожала ее.

"Клифф Роберт", - сказал он. "И вы ...?"

"Джек Маккей".

"А. шотландец, я бы сказал, судя по акценту".

Это был акцент, который казался неуклюжим и широким по сравнению с его сливочным произношением, характерным для государственной школы.

"У группы есть название?"

"Перетасовка", - сказал я.

Но он, похоже, не был впечатлен. ‘Интересное звучание. Мне нравится твой вокал. Но это, может быть, в другой раз. Прямо сейчас, как бы вы, мальчики, ’ он наклонил голову в сторону Рейчел, ‘ и девочка, хотели заработать несколько фунтов?

Я обвел взглядом лица моих друзей и увидел на них тот же трепет, что и я сам. ‘Что делаю?’

О, ничего особенного, и это займет не более получаса или около того вашего времени. У нас есть съемочная группа в задней части отеля, которая готовится провести небольшую съемку. Нам просто нужно несколько стратегически расположенных тел, чтобы транспортные средства или пешеходы не помешали нам при повороте.’ Он выжидающе посмотрел на нас, обнажив красивые белые зубы за бледными губами, и обаятельную улыбку, от которой вокруг его голубых глаз появились морщинки. "Что вы скажете?"

III

Узкая мощеная улочка под названием "Савойские ступени" взбиралась по склону Савойского холма, втиснутая между маленькой белокаменной часовней королевы и кирпичной стеной позади отеля, покрытой строительными лесами. Группа молодых людей столпилась вокруг коренастого мужчины с громоздким на вид киноаппаратом, пристегнутым к груди. Он тоже был молод, с непослушной копной волнистых каштановых волос. Вокруг валялось различное оборудование, и группа, казалось, была вовлечена в дискуссию по поводу слов, нацарапанных на стопке больших белых карточек размером примерно восемнадцать дюймов на двенадцать, которые были сложены у стены. Казалось, случайные слова не имели никакого значения. На верхнем было написано "ПОДВАЛ" . Оператор разговаривал с маленьким тощим парнем, которому на вид было около шестнадцати. У него были длинные вьющиеся волосы, которые, возможно, были завиты химической завивкой, и он был одет в темный жилет, расстегнутый поверх рубашки с длинными рукавами. Мне показалось, что он нуждался в полноценном питании.

"Джис, Боб, я знаю, что они тяжелые, но они станут легче, когда ты их бросишь".

По его акценту сразу можно было сказать, что оператор - американец, и я сразу же почувствовал волнение. Я никогда раньше не встречал американца.

"Для тебя это нормально, Донн", - сказал парень. "Тебе не обязательно держать их там наверху".

"Может быть, ты захочешь примерить камеру на размер, Боб. Можешь поспорить на свою жизнь, что она чертовски тяжелее".

Парень с химической завивкой втянул дым от своей сигареты и выбросил ее. ‘Просто шучу, чувак. Давай сделаем это’.

- Хорошо, ’ сказал Донн. Он повернулся к остальным. "Эй, Аллен, вы с Нойвиртом встаньте вон там, у мешков, и попытайтесь выглядеть как рабочие, ладно?"

Крупный лысый мужчина с бородой и в очках, одетый так, словно он мог быть рабочим, и худой парень в плоской кепке и с тростью отделились от группы и встали у деревянного ящика на другой стороне переулка, прикуривая сигареты.

"Что конкретно происходит?’ Я спросил Клиффа Роберта.

"Они снимают документальный фильм о турне по Великобритании", - сказал он. ‘Это вступительный эпизод, который они снимают здесь. На всех этих карточках нацарапаны фрагменты текста из нового сингла. Боб поднимет их и бросит одну за другой, когда в песне появятся слова".

Джефф спросил: ‘Чей сингл?’

-УБоба, конечно. Это называется "Subterranean Homesick Blues".

- Дурацкое название для песни, - сказала Рейчел.

"Какой Боб?’ Спросил Мори.

Клифф Роберт посмотрел на нас так, как будто у всех нас было по две головы. ‘Дилан. Он только что приехал в свой первый тур по Британии’.

Я снова посмотрел на тощего парня с вьющимися волосами и затравленным лицом, когда он перекладывал карты на сгиб правой руки. И был одновременно поражен и взволнован. Боб Дилан! Мы были в присутствии королевской семьи рока.

У меня отвисла челюсть. ‘Дилан и Леннон в один и тот же день!’

Клифф Роберт нахмурился. ‘Леннон?’

И я рассказала ему о нашей встрече в агентстве.

Он улыбнулся. ‘Я очень сомневаюсь, что это был Джон Леннон’.

Но у меня не было времени разочаровываться. Потому что это действительно был Боб Дилан.

Было четыре возможных подхода к углу Савойской лестницы, и нам были даны инструкции стоять на страже у каждого из них и вежливо останавливать любых людей или транспортные средства, проезжающих во время съемок.

С тех пор я много раз смотрел это видео. Аллен Гинзберг и Боб Нойвирт парят на заднем плане, притворяясь рабочими, скучающий Дилан стоит на переднем плане, справа от кадра, бросая карточки в соответствии со словами песни. Ну, почти. Он немного сбился с ритма то тут, то там.

Это было холодное серое лондонское утро. Видео прекрасно передает это, а также угрюмое настроение Дилана. И все эти годы спустя я почти могу поверить, что сам мир в тот день был черно-белым, и что это была не просто пленка в камере. Говорят, это было признано самым первым современным поп-видео. И мы с Рейчел стояли вместе у входа в туннель под отелем Savoy и смотрели, как они снимали это.

После этого Дилан и его свита направились обратно в отель, и один из мужчин заплатил нам десятку за наши хлопоты.

"Работа Иисуса", - сказал Джефф. "Это больше, чем я заработал за неделю у Андерсона".

Мы поднялись обратно на холм к Стрэнду и стояли, обсуждая, что нам теперь делать. Неприятное утро закончилось хорошо, но будущее не выглядело многообещающим.

- Так что привело вас в Лондон, мальчики?

Мы все обернулись на звук голоса Клиффа Роберта. Он поднимался на холм вслед за нами.

Мне было неловко говорить ему об этом, и я нерешительно пожал плечами. ‘Мы вроде как сбежали’.

"Вся группа", - быстро добавил Джефф. "Мы хотим, чтобы агентство подписало с нами контракт на запись".

Клифф Роберт улыбнулся. ‘Вот так просто’.

"У нас все хорошо". Люк защищался.

Мужчина постарше пожал плечами. ‘Я в этом не сомневаюсь. Но в мире полно замечательных групп, о которых никто никогда не слышал. Ты просто еще одна в длинном списке’.

Один из заговорщиков с "Савойской лестницы" прошел мимо нас и хлопнул Клиффа Роберта по плечу. ‘Спасибо, док’.

"С превеликим удовольствием".

"Док?’ Спросил Мори.

Роберт улыбнулся. ‘Я квалифицированный врач. Но медицина - не моя страсть. Музыка - это.’

"У тебя есть практика?’ Спросила Рейчел.

И он снова улыбнулся. ‘Давайте просто скажем, что я внештатный сотрудник’. Его улыбка исчезла. ‘Послушайте, если вы, ребята, хоть немного хороши и серьезно настроены добиться успеха в этом бизнесе, я мог бы помочь’. Он посмотрел на наши две акустические гитары. ‘Это все, что у тебя есть?’

Джефф быстро сказал: ‘Наш фургон украли. Со всем нашим снаряжением". И он неловко поерзал, когда остальные из нас посмотрели на него.

Доктор Роберт кивнул. ‘Что ж, я знаю, где вы можете позаимствовать кое-какое оборудование и найти место для репетиции. Но я хотел бы выслушать вас, прежде чем давать какие-либо обещания. И если вы хотите тем временем немного подзаработать, я знаю кое-кого, кто ищет исполнителей.’

"Ты имеешь в виду, что можешь устроить нам концерт?’ Спросил Джефф.

Добрый доктор, казалось, не хотел вдаваться в подробности. ‘Ну, не совсем концерт. И не то представление, к которому вы, вероятно, привыкли. Но это деньги, и я могу предложить вам крышу над вашими головами. По крайней мере временно. Если вы захотите вернуться ко мне, я вам все объясню. ’ Он взглянул на часы. ‘Мне просто нужно закончить небольшое дело с Доном Пеннебейкером, и я сейчас вернусь. Подумай об этом’.

Он направился вдоль Стрэнда ко входу в отель. Мы стояли на углу, мимо нас по улице проносились машины, а с хмурого неба падали первые капли дождя. Довольно долго никто не знал, что сказать.

Это был Джефф, который прервал наши колебания. ‘Я думаю, мы должны пойти на это’.

Скептицизм Рейчел был очевиден в ее голосе. ‘Ты действительно доверяешь этому парню?’

"Не так далеко, как я мог бы его забросить", - сказал Люк. "Он говорит, что он врач, так какая возможная связь у него может быть с музыкальным бизнесом?"

Я сказал: ‘Ну, он был в окружении Дилана, не так ли? Это довольно взаимосвязано, если вы спросите меня’.

Мори взвесил ситуацию. ‘Не знаю, как остальные из вас, но я был бы не прочь приклонить голову сегодня вечером в каком-нибудь достаточно цивилизованном месте. И мне кажется, это то, что здесь предлагается’.

"Да, но что еще предлагается?’ Рейчел посмотрела на меня. ‘Давай, Джек. Этот парень - подонок".

"Мерзавец со связями", - сказал я. ‘Это единственное предложение, которое мы получили за весь день, и, вероятно, единственное, которое мы, скорее всего, получим. Нас шестеро. Если мы будем держаться вместе, какой от этого может быть вред? Мы должны хотя бы точно выяснить, что нам предлагают.

"Я согласен", - сказал Мори.

"Я тоже’. Джефф обвел взглядом лица остальных, как собака, надеющаяся, что кто-нибудь бросит мяч.

Люк вздохнул. ‘Полагаю, да’.

"Да, что ж, итого будет пятеро’. Это был первый раз, когда мы получили весточку от Дейва за все утро.

Рейчел только покачала головой. ‘Вам, мальчики, нужно осмотреть головы, вы знаете об этом?’

И с тех пор я часто задавался вопросом, насколько другой могла бы быть вся наша жизнь, если бы мы последовали ее инстинктам и решили не ходить с доктором Робертом в тот день.

Глава одиннадцатая

Я

Доктор Роберт жил в Онслоу Гарденс в Королевском районе Кенсингтон и Челси, в потрясающем четырехэтажном таунхаусе с подвалом, мансардными помещениями и огромной террасой на крыше. Из окон открывался вид на сады в тени деревьев за коваными перилами, в двух шагах от Олд-Бромптон-роуд и ее отдаленного шума транспорта.

Это было великолепное здание из желтого кирпича и выкрашенного в белый цвет камня, с портиками и балюстрадами. Улицы вокруг него пахли богатством, вдоль них стояли дорогие автомобили, а по бокам раскинулись прекрасно ухоженные сады. На этих улицах царила своего рода благоговейная тишина, как будто повышать голос могло показаться вульгарным. Однако наше молчание было вызвано благоговейным трепетом с открытыми ртами.

Мы приехали, все семеро, на двух такси, за которые заплатил доктор Роберт, и он провел нас по ступенькам и через застекленные двери в широкий коридор с покрытой ковром лестницей, ведущей через полуподпольную площадку на следующий этаж. Все выглядело свежевыкрашенным. Белая глянцевая отделка из дерева, стены бледно-пастельных тонов, голубые, желтые и кремовые. Холл и лестница были устланы коврами насыщенного серого цвета с тонким рисунком. Через открытые двери я мог видеть большую кухню в задней части дома и столовую, окна которой выходили в сад, где деревья были густыми и благоухали цветением.

Доктор Роберт отвел нас на следующий этаж. ‘Я в основном живу на этом уровне", - сказал он. И, указав на длинный коридор с открывающимися по обе стороны дверями, он сказал нам: ‘Мой кабинет там, в конце. Но большую часть свободного времени я провожу здесь’.

Мы прошли через дверь в комнату с высоким потолком, которая тянулась от передней части дома к задней. Возможно, когда-то это были две комнаты, но теперь они переходили одна в другую через арку. В передней половине доминировал огромный, украшенный резьбой камин из дерева и мрамора, вокруг которого на полированном деревянном полу были расставлены диванчики и мягкие кресла, словно сгрудившиеся там в поисках тепла. Из эркерных окон открывался вид на парк. Полки на стене напротив камина от пола до потолка ломились от книг. Задняя комната использовалась для столовой. Длинный полированный овальный стол отражал свет из каждого окна, а на элегантном низком буфете из красного дерева стоял сверкающий серебряный чайный сервиз.

В разительном контрасте со старомодной аристократичностью этих комнат стены были увешаны самыми необычными современными произведениями искусства. Большие и маленькие холсты, в основном черно-белые. Квадраты и круги, кубы и завитки, нарисованные таким образом, чтобы создать иллюзию глубины. Почти 3D. Изображение складывается само по себе. Еще одно изгибание в рамках. Искаженная геометрия. Тромпель , выражение, которому я научился на уроках истории искусств в школе. Обманывающий глаз. На самом деле это были потрясающие работы, совершенно не сочетающиеся с остальной частью дома.

"Они вам нравятся?’ Доктор Роберт явно гордился своей коллекцией.

Никто толком не знал, что сказать.

"Все работы моей подруги. Бриджит Райли. Скоро ее выставка в Нью-Йорке. Она будет грандиозной’. Он самодовольно улыбнулся. ‘А это, друзья мои, однажды будет стоить небольшого состояния’. Подумав, он добавил: ‘Хотя у меня нет намерения их продавать".

Он провел нас по остальной части дома, широко размахивая руками по коридорам слева и справа от себя, следуя изгибам полированных деревянных перил с этажа на этаж. Казалось, что большинство других комнат в доме были спальнями, включая несколько на чердаке, которые, по его словам, когда-то служили жильем для персонала.

"Конечно, у меня нет персонала", - сказал он. ‘Не смог бы себе этого позволить, даже если бы захотел. Мне повезло унаследовать дом от моих родителей, но это все, что я могу сделать, чтобы просто платить за содержание этого места.

На верхнем этаже мы вышли через французские окна на широкую квадратную террасу с низкой, выкрашенной в белый цвет каменной балюстрадой с трех сторон. Отсюда открывался вид на крыши Кенсингтона. Лес дымовых труб, прорастающих из крутых шиферных крыш, в свою очередь разбитых бесчисленными мансардными окнами.

"Здесь чудесно летним вечером", - сказал доктор. ‘С мягким воздухом, овевающим твое лицо, ароматом тысячи цветов в твоих ноздрях и стаканом отличного скотча в твоей руке’. Он повернулся, чтобы улыбнуться нам. ‘С другой стороны, в подвале пахнет немного сыростью. Но я уверен, что ты не будешь возражать против этого".

В подвале было намного темнее, чем в остальной части дома, скудный свет проникал под острыми углами через высокие окна, выходившие в переулок под тротуаром, где каменные ступени вели к запертым воротам из кованого железа. Здесь, внизу, были три маленькие спальни, туалет и гостиная, и всепроникающие миазмы сырости, которые, казалось, в равной степени загрязнили занавески, ковер и мебель. Но доктор был прав. Мы совсем не возражали. Это было значительное улучшение на бетонной террасе ресторана Serpentine или в задней части фургона.

"Чувствуйте себя как дома", - сказал он. ‘Раз в неделю приходит девушка, чтобы поменять простыни и постирать белье’. Он скорчил гримасу. ‘Кстати об этом, могу я предложить вам раздобыть себе сменную одежду. Или, по крайней мере, нижнее белье. И ванна не помешала бы. Здесь много горячей воды.’

Он достал свой бумажник и, к нашему изумлению, отсчитал пачку банкнот, которые бросил на кофейный столик в гостиной.

Считай это авансом за то небольшое служебное задание, о котором я тебе говорил. Дальше по Олд-Бромптон-роуд полно магазинов. Когда вы приведете себя в порядок, я закажу что-нибудь на ужин и расскажу вам все об этом.

II

Мы были в холле, направляясь за покупками нижнего белья, когда услышали скрежет ключа в замке, и входная дверь открылась прежде, чем мы до нее добрались. Болезненно привлекательный молодой человек с копной скандинавских светлых волос, спадающих на лоб, как солома, выглядел пораженным, увидев нас. Он был не очень высоким, но с первого взгляда становилось ясно, насколько у него прекрасные пропорции. На нем была рубашка с открытым воротом и тщательно закатанными рукавами, открывавшими татуировку синей птицы на его левом предплечье. Пара аккуратно отглаженных брюк сложилась поверх безупречно чистых теннисных туфель. Он выглядел так, будто приобрел загар в то же время и в том же месте, что и доктор Роберт, но его бледно-зеленым глазам не хватало теплоты, и он смотрел на нас так, словно мы были инопланетянами.

‘Кто это?’ Его голос резко прорвался сквозь нашу болтовню, вопрос был задан непосредственно нашему благодетелю у подножия лестницы. В нем было нечто большее, чем просто намек на враждебность.

Доктор сказал: ‘Это молодая группа из Глазго, Сай. Едут помогать в Виктория-Холл. Они пока поживут в подвале’.

Сай выглядел далеко не довольным. ‘ Мне нужен покой, Клифф, ты это знаешь. ’ В его голосе слышалось раздражение. ‘Я должен быть на съемочной площадке завтра в шесть, и мне нужно выучить пять страниц диалогов’.

-Никто не собирается тебя беспокоить, Сай. ’ Голос доктора Роберта звучал спокойно, успокаивающе, как у психолога, успокаивающего взволнованного пациента. ‘Мальчиков не будет до конца дня, не так ли, мальчики?’ Он едва взглянул на нас и не стал дожидаться ответа. ‘Это место будет в вашем полном распоряжении. И ты можешь позже повторить свои реплики со мной, если хочешь.

Но Сай, казалось, не был успокоен обещанием мира и предложением помощи. Он театрально махнул рукой в воздухе и протиснулся мимо нас, брезгливо избегая контакта, как будто мы могли каким-то образом заразиться.

‘Мне просто не нужно это прямо сейчас, Клифф. Я не хочу.’ И он преодолел две ступеньки за раз, исчезая за поворотом лестницы за первой площадкой.

Внешне невозмутимый, доктор Роберт сказал нам: ‘Тогда увидимся позже’.

И мы все вывалились на улицу. Дверь за нами захлопнулась, и Рейчел взволнованно обернулась на тротуаре.

"Ты знаешь, кто это был?"

"Ну, это определенно был не Джон Леннон", - сказал я.

Она скорчила гримасу. ‘Это был Саймон Флет’.

Когда мы все непонимающе посмотрели на нее, она возвела глаза к небесам.

"Актер. Он снимался в том фильме в прошлом году. Ты знаешь, тот, который номинировали на "Оскар". Черт, как он называется?"

Никто из нас не мог ей помочь. Мы с Дженни несколько раз вместе ходили на фильмы, но не обращали особого внимания на фильмы. И в любом случае, меня интересовала музыка, а не фильмы.

"Убийственное дыхание", - внезапно сказала она. ‘Это был психологический триллер. Саймон Флет получил восторженные отзывы, и каждая девушка в стране влюбилась в него. Он совершенно великолепен".

"Ну, тогда они все будут разочарованы, не так ли?’ Сказал Дейв.

Рейчел бросила на него вопросительный взгляд. ‘Почему?’

Дэйв хмыкнул. ‘Очевидно, не так ли?’ Когда никто не ответил, он удивленно оглядел наши любопытные лица. "Ну, он странный, не так ли?" И я готов поспорить, что доктор Роберт - да, тэ.’

III

Картины Бриджит Райли в стиле оп-арт при свечах приобрели почти зловещий вид. Мерцающее пламя дюжины или более свечей, расставленных по столовой, пляшет по геометрии черно-белых узоров, заставляя их менять форму и искажаться, если вы позволите своему взгляду задержаться на них дольше нескольких секунд. Наряду с действием вина, это было довольно тревожно.

Я не думаю, что кто-либо из нас когда-либо раньше пил вино. Теплое, насыщенное, пьянящее красное вино, которым доктор Роберт наполнял наши бокалы каждый раз, когда им грозила опасность опустеть. Мы все сидели за его столом, переодетые и умытые, ели греческую еду, которую он доставил из ресторана на хай-стрит. Еще одно первое блюдо — по крайней мере, для меня. Я никогда раньше не пробовал ничего подобного. Баранина, приправленная мятой и корицей. Рис, завернутый в виноградные листья. Говядина, приготовленная на медленном огне в густом соусе, который просто разваливается, когда вы протыкаете его вилкой. Стейк из тунца, похожий на ломтики, подается в салате с маленькими кубиками белого сыра.

Это была первая приличная еда, которую мы ели за три дня, и мы ее проглотили.

Доктор Роберт лениво сидел в своем кресле во главе стола. На нем были джинсы и белая рубашка с открытым воротом, а его загар казался более глубоким при свете свечей. Когда мы вернулись в дом, Саймона Флета нигде не было видно.

Мы мало разговаривали, сосредоточившись на еде, но вино рассеяло большую часть напряжения, которое сохранялось между нами, и мы начали расслабляться.

Добрый доктор вытер губы матерчатой салфеткой и закурил сигарету, прежде чем наклониться вперед и поставить локти на стол, как будто собирался поделиться какой-то торжественной тайной. "Когда-нибудь слышал о Дж. П. Уокере?’ сказал он, только чтобы быть встреченным непонимающими взглядами. ‘Он из вашей лесной глуши’.

Затем Люк спросил: ‘Психиатр?’

Доктор Роберт кивнул. "Автор книги "Мы вдвоем" , международного бестселлера и прямого вызова всем фундаментальным принципам психиатрии двадцатого века".

Никто из нас понятия не имел, к чему это приведет, и поэтому никто не сказал ни слова. Доктор улыбнулся.

‘Джей Пи оспаривает само существование безумия, по крайней мере, в том виде, в каком мы привыкли его принимать. Он утверждает, что “нормальное” - это просто усреднение человеческого поведения, и что на самом деле такого понятия не существует. И поэтому то, что мы определяем как безумие, - это просто еще одна форма поведения, которая по праву должна входить в очень широкий спектр нормальности ".

"Я что-то читал об этом", - сказал Люк. “Дж. П. Уокер считает, что лечение психических заболеваний наркотиками или чем похуже неправильно, потому что ”болезни", как ее определяют психиатры, на самом деле не существует".

Доктор Роберт с улыбкой кивнул в сторону Люка. ‘Среди вас есть немного ученых, мальчики’. Он сцепил пальцы на столе перед собой. ‘В целом это верно. Доктор Уокер считает, что то, что в профессии определяется как шизофрения, является формой поведения, обусловленной конфликтом в семье, и может лечиться с помощью своего рода регрессии, во время которой пациента возвращают в младенчество или даже раньше и перестраивают таким образом, чтобы общество считало его “нормальным”. Своего рода второй шанс повзрослеть.’

Мне было интересно, с какой стати он рассказывает нам это, когда он посмотрел на меня и улыбнулся, как будто услышал мысль, высказанную вслух.

"Тебе, наверное, интересно, какое это имеет отношение ко всему".

Я была рада дыму и мерцающему свету, которые скрывали мой румянец. И у меня было странное чувство, что меня изнасиловали, пальцы его разума проникли в мои самые сокровенные мысли.

Доктор Уокер - тот, кто будет нанимать вас. И вы должны чувствовать себя польщенным. Этот человек известен по обе стороны Атлантики. Он организовал проект в лондонском Ист-Энде, чтобы проверить свои теории. Вместе с коллегами он завладел бывшим общественным комплексом, известным как Виктория-Холл, в Бетнал-Грин. Он живет там с несколькими пациентами, которые в противном случае были бы заключены в психиатрические лечебницы. Под его опекой они являются свободными и равноправными членами примерно двадцати пяти ординаторов холла, в число которых входят психиатры и психологи. И, поверь мне, тебе было бы трудно заметить разницу.’

Теперь я мог слышать музыку, но не помнил, чтобы доктор Роберт что-нибудь включал, и понятия не имел, откуда она доносится. Странным было то, что, хотя я знал, что это музыка, я не мог бы сказать вам, что это за музыка. Классика, поп, рок-н’ролл, джаз. Это была просто музыка, и она показалась мне потрясающей.

Эксперимент в Виктория-Холле уже приобрел неплохую репутацию. К нему проявляет большой интерес пресса, и многие из тех, кого вы могли бы назвать знаменитостями, заглядывают, чтобы проконсультироваться с Джей Пи или просто потусоваться’. Он ухмыльнулся. - Имена и лица, которым вы, вероятно, не поверили бы.

Он затушил сигарету и закурил другую. Мне захотелось прикурить самому, и хотя мне удалось вытащить сигарету из пачки, я почему-то не мог держать ее между пальцами. Оно продолжало двигаться, как будто было живым. Я поднял глаза и увидел, что Рейчел повернула голову к окну. Это оставило своего рода цветной след, который прослеживал движение ее головы, и я почувствовал, как крошечное семя тревоги начало прорастать глубоко внутри меня.

"В любом случае, наш друг Джей Пи ищет артистов, которые будут импровизировать для жителей по его указанию. Ничего слишком структурированного, но рассчитанного на то, чтобы спровоцировать дискуссию’. Он выпустил дым к потолку, и мне показалось, что он принял форму дракона, изрыгающего огонь. ‘В Бетнал-Грин есть местная поп-группа, которая использует зал для репетиций. Они оставляют там свои вещи. Я уверен, Джей Пи сможет убедить их разрешить вам использовать их снаряжение для самостоятельных тренировок. И тогда мы сможем получить представление о том, насколько вы хороши. Или нет.

Наконец, мне удалось поднести сигарету ко рту. Но когда я повернул колесико зажигалки, вырывающееся из нее пламя достигло потолка. Я поднял глаза, когда он расплющился о штукатурку и растекся, как вода, покрывая всю поверхность.

Я услышал, как Дэйв сказал: ‘Какого хрена?’ И когда я обернулся, он дикими глазами уставился на одну из картин Бриджит Райли на стене.

Я почувствовал, как рука Рейчел скользнула в мою, и на мгновение все мои тревоги улетучились. Она улыбалась. Безмятежная и прекрасная. Ее волосы сияли серебром и золотом, красным и зеленым, и когда она протянула руку, чтобы коснуться моего лица, я видел каждое движение ее руки как последовательность образов, каждое из которых исчезало по мере формирования следующего, замедленный след пальцев и плоти, а затем прикосновение ее пальцев к моей коже, как иголок.

И все же голос доктора Роберта проник в мое сознание.

"Джонни... так они его называют. Джонни Уокер. Понимаешь? Джонни использует ЛСД в некоторых своих процедурах. Он отправляется в путешествие вместе с ними, чтобы поделиться тем, что часто может быть психотическим опытом, и провести их через это. Конечно, некоторым людям нравится использовать это в чисто развлекательных целях. В наши дни этим увлекаются некоторые громкие имена, ребята. Бьюсь об заклад, вы не знали, что Битлз употребляют кислоту. Я слышал кое-что из того, что они пишут. Чувак, это просто выводит их на новый уровень. И они не единственные. Он откинулся на спинку стула и улыбнулся. "Почти все приходят ко мне, когда хотят покататься. Вы знаете, что такое ЛСД, ребята?’

Я услышал откуда-то голос Люка. ‘Диэтиламид лизергиновой кислоты. Широко известный как кислота’.

‘А, опять наш ученый. Наш всезнайка. Но абсолютно прав. Полусинтетический психоделический наркотик, который может изменять мыслительные процессы, визуальное и слуховое восприятие, приводя иногда к интенсивным духовным переживаниям’. Он ухмыльнулся. "Ну и как у вас дела, мальчики?"

И я осознал, с внезапной и очень интенсивной ясностью, что доктор Роберт каким-то образом подсыпал кислоту в нашу еду. Все мое беспокойство вернулось в один миг, и рука Рейчел в моей, казалось, раздавливала меня. Я обернулся и увидел ее волчью голову, рычащую мне в лицо.

Но голос Люка каким-то образом прорвался сквозь все это. Ясный, контролируемый и обнадеживающий.

‘Вам не следовало этого делать, доктор Роберт. Не без их разрешения. Я читал, что ЛСД - это единственное, не считая рака, что действительно может расщепить ваши гены и изменить вашу личность".

Я посмотрела через стол и увидела, что бокал Люка был нетронут. Он не выпил ни капли. Значит, дело было в вине, и на него это совершенно не подействовало.

Доктор Роберт сказал: ‘По этому поводу ведутся некоторые споры. Но, в любом случае, не нужно беспокоиться. Это была самая маленькая доза, и действие очень быстро пройдет.’ Он обвел взглядом сидящих за столом, глаза его сияли. ‘Сейчас шестидесятые, ребята. Вам нужно испытать все это. Вы не можете делать это из вторых рук. Нет, если ты хочешь конкурировать с остальными.’

К тому времени, как мы спустились на ночь в подвал, мы тоже возвращались с прогулки. Злые и возбужденные одновременно. Я был совершенно потрясен. Мне не понравились странные визуальные искажения, вызванные кислотой, и я все еще испытывал остаточное чувство тревоги.

Люк, из всех нас, был в ярости больше всех и хотел, чтобы мы собрали наши вещи и немедленно уехали. ‘Он не имел права. Вообще никакого права!’

Но мы не собирались идти по этому пути. И Мори, и Дэйв не были уверены в этом опыте и не решались попробовать это снова. Но я знал, что их колебания означали, что они пойдут.

Я знал, что не сделаю этого. Обостренное чувство осознанности, которое пришло от курения наркотиков, было другим. Ты чувствовал, что контролируешь это. Но поездка с кислотой казалась случайной и полностью зависела от вашего настроения, чтобы определить, будет ли это хорошим или плохим путешествием по дороге в рай или психоз.

Я поймал на себе взгляд Рейчел со странно расширенными зрачками, слегка понимающей улыбкой, изогнувшей уголки ее рта, и я задался вопросом, каким опытом это было для нее.

Для Джеффа, однако, сомнений не было. ‘Чувак, это было ПОТРЯСАЮЩЕ’, - сказал он. ‘Ты их видел? Правда?’

"Что видишь?’ Спросил Мори.

"Радуги. Выходящие прямо из стены. Клянусь Богом, я никогда не видел таких цветов. Это было просто прекрасно’. Он обвел взглядом все наши отсутствующие лица. "Разве ты их не видел?"

"Это все было в твоей голове, Джефф", - сказал ему Люк. "Каждый испытал что-то свое".

И Джефф, казалось, был разочарован этим.

Люк взял свою сумку. ‘Я думаю, нам всем следует как следует выспаться ночью и поговорить об этом утром’.

Я думал, что будет какой-то спор о том, кому какой номер достанется. Их было всего три: одноместный и два двухместных. Но, похоже, остальные уже обсудили это и приняли решение, в которое ни Рейчел, ни я не были посвящены. Рейчел, по словам Мори, должна была получить сингл в конце зала. Он поделился бы с Джеффом, а Люк и Дэйв поделили бы другую. Я должен был получить диван.

"Это нечестно!’ Сказал я.

"Никого не волнует, что ты думаешь", - сказал Мори. "Это было решено".

Я взглянул на Рейчел, но она просто пожала плечами, подняла свою сумку и направилась прочь по коридору.

Люк задержался, когда остальные ушли. Он понизил голос. ‘ Мне это не нравится, Джек.’

Но я был не в настроении это слушать. ‘Что ж, давайте проведем по этому поводу демократическое голосование утром. Я мог бы даже сказать вам, что у нас это есть. В отличие от некоторых людей’.

"Джек..."

"Отвали, Люк’. Я скинул туфли и рухнул на диван, натягивая на себя пальто и зарываясь головой в подушки. - И выключи свет.

Он постоял некоторое время, не двигаясь, затем я услышал, как он пересек комнату, направляясь в холл, и свет погас.

IV

Я не знаю, как долго я спал, когда почувствовал ее пальцы на своей шее, прохладные и дрожащие. Я вздрогнул и резко сел, чуть не ударившись головой о нижнюю часть ее подбородка.

Она хихикнула в темноте. ‘Что ты пытаешься сделать? Вырубить меня?’

Я схватил ее за руки и потянул вниз, на диван. И каким-то образом, не имея возможности видеть ее, я нашел ее губы. Это был голодный поцелуй, полный похоти и нетерпения, и я не думаю, что когда-либо в своей жизни я так быстро просыпалась. ‘ Ты хочешь, чтобы я кончила? - Прошептала я.

"Нет. Кровать слишком маленькая".

Я был разочарован. ‘Диван еще хуже’.

Она снова хихикнула в темноте, и я бы все отдал, чтобы увидеть свет в этих больших глазах цвета полной луны. ‘Это наш первый раз, Джек. Мы заслуживаем чего-то немного лучшего’.

У меня так пересохло во рту, что я с трудом глотал. ‘ В первый раз?’

Я услышал, как она улыбнулась. ‘Ну, не для меня. Для тебя. Для нас’. А затем глубокий вздох. ‘Мы в доме, полном спален, которыми никто не пользуется’.

"Док выгонит нас, если поймает".

"Может быть. И, может быть, оно того стоит".

Я сбросил пальто и встал, нащупывая ее руку. ‘Тогда пошли’.

И нам обоим было трудно сдерживать смех, когда мы выскользнули из квартиры на цокольном этаже и начали подниматься по лестнице. Возможно, это были остатки нашего кислотного трипа, но я думаю, что более вероятно, это были нервы.

Свет уличных фонарей снаружи отбрасывал длинные, вытянутые прямоугольники через стекло в двери, и наши тени танцевали по коридору, как мультяшные силуэты, когда мы бежали по нему босиком, мягко ступая по ковру с глубоким ворсом. Изогнутая лестница привела нас на первый этаж. Где-то в конце коридора тускло горел ночник. Это был этаж, где, по словам доктора Роберта, он проводил свое время. Одна из этих комнат наверняка была бы его спальней. Гостиная была погружена в темноту, но я увидела тонкую полоску света под дверью его кабинета и услышала приглушенный звук далеких голосов.

Рейчел потянула меня за руку, и мы быстро поднялись на следующий лестничный пролет. Переговорив шепотом, мы решили пройти весь путь до чердака. В конце концов, что касается ‘класса’, то наши родители с гораздо большей вероятностью работали у родственников Клиффа Роберта, чем были их ровесниками. Поэтому показалось уместным, что мы должны заняться любовью там, где, возможно, когда-то спала горничная. Но прежде чем мы поднялись по последнему, узкому пролету к помещениям для прислуги, она оттащила меня назад.

‘Остановись!’ В ее шепоте слышался приказ. - Разве не было бы веселее заняться этим в постели хозяина?

‘Что? В собственной постели Роберта?’ Я не смогла скрыть недоверия в своем голосе.

‘Нет, глупышка! Не его. Не совсем. Но в одной из гостевых комнат пукка. Дом с хорошей большой мягкой кроватью, пуховыми подушками и стеганым одеялом, в которое можно завернуться.

Мы проверили три комнаты на верхнем этаже, прежде чем нашли большую спальню в передней части дома с кроватью с балдахином. Никто из нас не мог в это поверить. Настоящая кровать с балдахином! Я никогда раньше не видел ни одного из них во плоти. Это было похоже на то, что вы видели в исторических драмах по телевизору или в фильмах. Он был накрыт балдахином с занавесками по четырем углам. И, судя по тому, как он заскрипел, когда мы бросились на него, это мог быть настоящий антиквариат. Он почти засосал нас в свое лоно, а матрас с мягкими пружинами положительно обволакивал нас.

Шторы были раздвинуты, и свет с улицы заливал комнату. Где-то над крышами я мог видеть почти полную луну, поднимающуюся в усыпанное бриллиантами небо. Но теперь мы были на взводе. Стаскивали друг с друга одежду, небрежно бросая ее на пол. А потом я почувствовал ее кожу на своей, гладкую и прохладную, как тысяча крошечных электрических разрядов. Я не уверен, что когда-либо чувствовал себя настолько безнадежно возбужденным — настолько потерянным в похоти и моменте, — что мой мозг, казалось, отказался от всех рациональных мыслей.

За эти годы я прочитал много рассказов о молодых мужчинах и женщинах, теряющих девственность. По большей части это были неловкие, разочаровывающие встречи, которые заканчивались преждевременно, часто с болью и кровью. Возможно, именно опыт Рейчел спас нас от этого.

Из-за полного разрыва между мной и моим мозгом она полностью контролировала ситуацию. Настолько, насколько позволяла наша страсть. И она почти заставила меня ждать и смаковать. Чтобы задержаться на наших поцелуях, прижимая мою голову к ее груди, побуждая меня укусить, затем отводя мою голову, когда было слишком больно, прежде чем снова притянуть меня к ней, чтобы смазать следы зубов моими губами и языком.

Все мои примитивные сексуальные инстинкты хотели, чтобы я просто был внутри нее. Но она заставила меня подождать этого, вместо этого научив меня, что мы можем доставлять и получать столько же удовольствия ртом. Вещи, о которых я никогда бы не узнал или не подумал сделать. Но который, в конечном счете, привел к самому острому моменту освобождения, когда я наконец оказался внутри нее, чувствуя, как она сжимает меня своими мышцами, когда мои бедра поднимались и опускались в самом древнем ритме, известном человечеству.

Я не могу представить, какой шум мы, должно быть, подняли, но мы были безудержны, давая волю нашей страсти, и никого из нас это не волновало.

Когда все закончилось, мы лежали, задыхаясь и обливаясь потом, в объятиях друг друга, сплетя ноги. Целовались и шептали слова, которые пришли без раздумий.

"Я люблю тебя’. Я действительно так сказала? Это прозвучало в моем духе, но я понятия не имела, откуда это взялось. В конце концов, что я вообще могла знать о любви? Мне едва исполнилось семнадцать, и я только что потерял девственность с девушкой, которую знал два дня.

Она сказала: ‘Ш-ш-ш’, обняла мою голову и поцеловала меня. ‘Для этого достаточно времени’.

Но у нас не было времени даже заметить, как открылась дверь, прежде чем комнату залил резкий, холодный электрический свет. Я быстро перевернулась на кровати, голая, незащищенная и чувствующая себя ужасно уязвимой. Доктор Роберт стоял в дверях, глядя на нас. Мы лежали на кровати и поэтому не могли прикрыть свою наготу. Рейчел, казалось, это не волновало. Она просто лежала там, нагло отвечая на его пристальный взгляд. Я хотел что-то сказать, но не мог придумать никаких слов.

На его губах появилась легкая похотливая улыбка, когда он окинул нас взглядом и, казалось, обдумывал ситуацию. В конце концов, все, что он сказал, было: ‘Наслаждайся’, - и захлопнул дверь.

Глава двенадцатая

Я

На следующее утро нас подобрали в микроавтобусе Volkswagen, за рулем которого был молодой человек с невероятно длинными волосами. Доктор Роберт сел впереди, а мы все разместились сзади. Когда мы направлялись к Олд-Бромптон-роуд, он откинулся на спинку сиденья. ‘Просто заскочим на Эбби-роуд, чтобы забрать несколько демо-записей, потом мы отправимся в Бетнал-Грин, и ты сможешь познакомиться с Джонни’.

Оказалось, что Эбби-роуд - это обсаженная деревьями пригородная авеню к северо-западу от Риджентс-парка. Сразу за зеброй наш водитель тронулся с места, медленно протискиваясь сквозь внушительную толпу подростков, стоявших у черных кованых ворот. Ворота открылись, пропуская его на небольшую парковку перед выкрашенной в белый цвет виллой. Ступеньки вели к входной двери. Над ней на белой застекленной панели красовалась надпись Abbey Road Studios .

Доктор Роберт спрыгнул на асфальт и откинулся на спинку сиденья, ухмыляясь нам. ‘Вы знаете, здесь записывается альбом Beatles’. А потом он рассмеялся над выражениями наших лиц. ‘Внутри что-то вроде Тардис’.

Он взбежал по ступенькам в помещение, похожее на большую загородную виллу. Трудно представить что-либо менее похожее на студию звукозаписи, по крайней мере, снаружи. Но когда я вспоминаю об этом сейчас, тот переход по зебре, который мы пересекли, должно быть, был тем самым, который появился в 1969 году на обложке предпоследнего альбома Beatles, Abbey Road , четверо The Beatles переходили дорогу гуськом, появление Пола босиком породило всевозможные слухи, в том числе о том, что он мертв.

Доктор Роберт вернулся, сжимая в руках несколько коробок с пленкой, и мы направились на юг, к Серкус-роуд, затем на восток, к Веллингтон-роуд.

Когда мы пересекали Кавендиш-авеню, доктор Роберт сказал: ‘Маккартни в процессе покупки дома здесь, под номером семь. Менее чем в десяти минутах ходьбы от студии. Сорок штук, он сказал мне, что это обойдется ему в копеечку, и, вероятно, еще столько же на ремонт.’

Рейчел сказала с каким-то затаенным благоговением: ‘Вы знаете Пола Маккартни?’

Его улыбка была самодовольным подтверждением нашей наивности. ‘Я знаю много людей’.

Нам потребовалось еще полчаса, чтобы добраться до Бетнал-Грин. Виктория-Холл, как и следовало ожидать, находился на Альберт-сквер, на небольшом участке запущенного сада, окруженного многоэтажными муниципальными квартирами. Это было удивительно впечатляющее здание из черного и красного кирпича, построенное на четырех уровнях, с высокими арочными окнами на первом этаже и террасой на крыше, с которой открывался потрясающий вид на окрестности к югу от садов в направлении железной дороги. На засохшей за зиму лиане, которая постепенно распускала свои усики по стенам, появились первые листья, и зеленый отблеск заиграл вокруг высоких деревьев с ранними бутонами в соседних садах. Большое граффити белыми буквами на стене призывало ПСИХОВ УБИРАТЬСЯ ВОН! В то время как другая надпись провозглашала ПРАВИЛА ДЕРЬМА .

Доктор Роберт сказал: ‘Эксперимент в Виктория-Холле не очень популярен среди местных жителей’.

Он провел нас через главные двери и наверх, в сам холл. Солнечный свет ранней весны пятнами лежал на его деревянном полу. Ударная установка и усилители были установлены на низкой сцене в одном конце, электрогитара и бас были прислонены к единственному органу Vox Continental с характерным красным верхом и белыми диезами на черных клавишах.

В другом конце была дверь, ведущая в то, что доктор назвал общей комнатой. ‘Здесь все едят", - сказал он.

Я заметила маленькую кухню, открывающуюся с одной стороны. Вокруг никого не было, но я могла слышать голоса, разносящиеся по зданию. Кто-то пел. Два, или, может быть, три голоса были вовлечены в какой-то оживленный разговор. Воздух был тяжелым от кислого запаха тела и чего-то еще. Чего-то явно неприятного. Я заметил огромные цветные свечи, стоящие в лужицах расплавленного воска по всему полу и почти на каждой поверхности для укладки.

Доктор Роберт пошел на кухню, чтобы поставить чайник. ‘Чувствуйте себя как дома", - сказал он. ‘Или прогуляйтесь по окрестностям. Джей Пи скоро спустится, как только закончит свои утренние консультации’.

Мори и Джефф ушли осматривать групповое оборудование в дальнем конце зала, а Люк сел за стол, чтобы закурить сигарету. Он выглядел явно несчастным.

"Хочешь осмотреться?’ Я спросил Рейчел.

"Конечно", - сказала она.

И мы рука об руку отправились исследовать здание.

Я обнаружил, что все утро почти невозможно было сдерживать улыбку на своем лице или не смотреть ей в глаза. Время от времени она ловила мой взгляд на себе и смеялась, качая головой.

"Ты как влюбленный щенок", - прошептала она мне на ухо в "Фольксвагене".

И я полагаю, что именно такой я и была. Также нет сомнений в том, кто был вожаком стаи. В отличие от Люка, я не могла быть счастливее. Дерьмо последних нескольких дней отступило в темные уголки моей памяти, и все мое существо было наполнено и поглощено присутствием Рейчел в моей жизни.

Мы бродили по темным коридорам, двери которых вели в офисы или спальни. На одной лестничной площадке стены были покрыты грубо нарисованными фигурами, и в помещении стояла вонь.

Я сморщила нос. "Что это за запах?"

Рейчел понюхала стену и отшатнулась, как будто ее ударили по лицу. ‘Господи! Это не краска, это дерьмо!’

Мы поспешили прочь в поисках свежего воздуха, вверх по узким лестницам, через выжженные лужи света из неожиданных окон на пыльных лестничных площадках, пока не вынырнули, моргая, на яркий солнечный свет на крыше. Низкая стена окружала его черную битумную поверхность. Вокруг полусгнившего деревянного стола было расставлено несколько потрепанных шезлонгов, а крыша была усеяна пластиковыми стаканчиками, обертками от еды и тысячью окурков.

Фигура в кремовом халате сидела, скрестив ноги, на стене, глядя в сад, поднятые руки покоились раскрытыми на коленях, большие и средние пальцы слегка соприкасались. Мы не могли разглядеть, кто это был, пока он не обернулся на звук наших голосов. Саймон Флет. Я почувствовал, как рука Рейчел крепче сжала мою от волнения при виде его. Ее реакция глубоко внутри меня пробудила чувство ревности, несмотря на утверждения Дейва о том, что он ‘педик’.

Он был не слишком рад видеть нас. ‘Чего вы хотите?’ Его голос был немногословен, граничил с враждебностью. ‘Я пришел сюда за тишиной и покоем, если вы не возражаете’.

- Извините, что прерываю, - сказала Рейчел.‘

Он свирепо посмотрел на нас. ‘Вы те дети, которых Клифф привел в дом. Надеюсь, вы не останетесь надолго. Вы никому не нужны’.

И он снова отвернулся, чтобы возобновить свою медитацию. Хотя я и представить себе не мог, какого внутреннего покоя может достичь такая беспокойная личность. Рейчел скорчила мне рожицу, и было ясно, что ее увлечение знаменитостями было недолгим. Мы спустились обратно вниз, в общую комнату, где на столе нас ждали кружки с горячим чаем.

Мы прибыли почти в тот же момент, что и Джей Пи Уокер. Он прошаркал за нами, глубоко засунув руки в карманы, очевидно, не подозревая, что там вообще кто-то есть.

"Джонни, это те дети, о которых я говорил тебе по телефону прошлой ночью", - сказал доктор Роберт.

Джей Пи вышел из своих мечтаний, как будто кто-то только что включил свет в темной комнате. Его лицо сразу оживилось, а улыбка стала странно соблазнительной. Он шагнул вперед, чтобы пожать всем нам руки.

- Рад познакомиться с вами, мальчики. Затем, когда он заметил Рейчел, - О, и девочка.

На нем были только джинсы, разорванные на коленях, и белая рубашка без воротника с открытым воротом, болтающаяся на талии. Он был босиком, худощавый мужчина лет тридцати пяти, с длинными редеющими каштановыми волосами и самыми гипнотическими карими глазами, которые, мне кажется, я когда-либо видел. Если он смотрел прямо на тебя, ты чувствовала себя пойманной в ловушку и удерживаемой его взглядом. Это приводило в замешательство. Его личность полностью затмевала его скромный рост. Но было что-то знакомое в его мягком произношении с акцентом из Глазго, что странно успокаивало и устраняло любое чувство запугивания.

Доктор Роберт сказал: ‘Послушайте, мне нужно идти. Вы можете вернуть пробирку, ребята, когда закончите здесь. Центральная линия до Холборна, Пикадилли до Южного Кена. ’ Он ухмыльнулся. ‘Веселитесь.’ И он ушел.

Джей Пи лучезарно улыбнулся нам. ‘Клифф, наверное, рассказал вам все о нас и о том, что именно я ищу’.

"Какой-то импровизированный театр", - сказал я.

Он обратил на меня улыбающиеся удивленные глаза. ‘ Шотландец?’

Я кивнул. ‘ Из Глазго.’

"Никогда! Я вырос в Шоулэндсе".

"Там родился мой отец".

Он покачал головой. ‘Какой это, черт возьми, маленький мир. Знаешь, я мог бы сам заняться музыкальной карьерой, если бы все было немного по-другому. Дошел до восьмого класса по классу фортепиано в музыкальной школе Оммера.’

Настала моя очередь удивляться. ‘Ты шутишь! Я ходил в школу Оммер. На Диксон-авеню’.

"Ты несерьезно!’ Эти гипнотические глаза широко раскрылись, чтобы полностью охватить меня. Он снова пожал мою руку, сжимая ее обеими своими. ‘Школа Оммер. Блин, эти сестры были такими девчонками! И приятно слышать звуки дома. Меня слишком долго не было. Когда-нибудь нам придется пожевать жвачку, тебе и мне. ’ Он отступил назад, чтобы оглядеть нас всех, и его улыбка немного поблекла. "Клифф говорит, что ты сбежала из дома".

Мы все кивнули и обменялись застенчивыми взглядами.

"Твои родители знают, где ты?"

"Нет", - сказал я.

"Ну, самое меньшее, что тебе нужно сделать, это позвонить им и сообщить, что ты в безопасности. Пообещай мне, что ты это сделаешь".

Я взглянул на Рейчел. ‘Мы сделаем’.

"Почему ты это сделал?"

"Сделать что?"

"Убегай".

"Это долгая история".

"Слушать - это то, чем я зарабатываю на жизнь’. Он ухмыльнулся.

И тогда мы все сели за стол и рассказали ему всю эту грязную историю. Меня исключили из школы, я решил сбежать группой, меня ограбили в первую ночь, а на следующий день я спас Рейчел от ее парня.

Он слушал в гробовом молчании. Когда мы закончили, он сказал: ‘Ну, ты все равно получаешь образование. Амбиции - это все очень хорошо, но знаете, ребята, в этом мире ничего не дается даром, и люди не всегда такие, какими кажутся. Тебе повезло, что ты приземлился здесь, и если все получится, я буду рад, если ты будешь помогать в холле столько, сколько захочешь.’

Его глаза шарили по столу, как прожекторы темной ночью, бросая пронзительный свет в скрытые места. Но затем он привнес в разговор свою собственную мрачность.

Однако слово к мудрым. Твой благодетель... Доктор Роберт. У него есть свои достоинства и своя польза. Но если ты последуешь моему совету, держись на расстоянии. Затем он снова улыбнулся, так же внезапно. ‘Ты можешь устроить для нас маленькое шоу сегодня вечером. Я расскажу тебе об этом позже. А пока тебе лучше остаться на ланч".

II

Обед был странным. Один за другим пациенты и врачи начали собираться в общей комнате. И доктор Роберт был прав, было почти невозможно сказать, кто есть кто. Они были повсеместно растрепаны, большинство мужчин с длинными волосами или бородами, или и тем и другим, бедно одетые и часто немытые. Я заметила ногти, обкусанные до мяса, и другие, которые были длинными, сломанными и грязными.

Согласно расписанию, прикрепленному к стене, они готовили еду по очереди, но, заглянув на кухню, выяснилось, что правила гигиены не обязательно соблюдались. Мы были голодны, но в тот день почти ничего не ели.

Там было почти равное количество мужчин и женщин, в возрасте, я бы сказал, от двадцати с небольшим до где-то пятидесяти. Некоторые представились, некоторые нет. Некоторые таращились на нас с неприкрытым любопытством, другие игнорировали нас.

Большая часть разговора за столом казалась мне тарабарщиной, и я боялся встретиться взглядом с Рейчел или кем-либо еще, чтобы не начать смеяться. Что шокирует, когда я сейчас вспоминаю об этом. Это были бедные души, большинство из них, и мы должны были рассчитывать на наши благословения.

Один мужчина средних лет вел оживленную беседу ни с кем, кого мы не могли видеть, дико жестикулируя, повышая и понижая голос, как будто в споре. ‘Математики обсуждали это столетиями", - утверждал он. ‘Умеренность - вот символ. Умеренность, читаешь ты дома или нет. И мне все равно, что ты говоришь, но так устроен мир. Это так. Да, это так. Это так. Это так.’

Подобно игле, застрявшей в пластинке, он повторял это утверждение до тех пор, пока оно не стало почти невыносимым. И все же никто, казалось, даже не слышал его. Крупный мужчина с окладистой черной бородой поймал мой взгляд, улыбнулся и подмигнул, и я подумал, не был ли он одним из врачей.

Сам Джей Пи сидел в конце стола, погруженный в какие-то далекие внутренние мысли, и не обращал никакого внимания на то, что происходило вокруг него. Возможно, мы все были невидимы для него, или он для нас.

После обеда резиденты начали убирать со стола и мыть посуду, а мы пошли в зал, чтобы осмотреть оборудование на сцене. Это было хорошее оборудование. Кто бы ни финансировал эту группу из Бетнал Грин, он не жалел средств.

Гул и потрескивание усилителей с клапанным приводом заполнили зал, когда мы включили питание, настраивали гитары и кричали Джеффу, чтобы он заткнулся, пока он опробовал комплект. За все годы моей музыкальной деятельности барабанщики всегда были самыми шумными, раздражающими и невнимательными участниками любой группы. И когда перед ними не было набора, их пальцы непрерывно постукивали по любой поверхности, оказавшейся под рукой, как будто какое-то внутреннее побуждение общаться заставляло их постоянно выбивать сумасшедшую татуировку. Я помню, как был дома у Джеффа на ужине с его семьей, когда трапеза неоднократно прерывалась отцом Джеффа, чье почти бессознательное предостережение ‘Прекрати стучать, Джефф’ раздражало почти так же, как само постукивание.

Когда мы, наконец, настроились и были готовы, мы начали сет, который обычно исполняем в первой половине танцевального концерта. Просто чтобы вернуться в ритм. Акустика в Victoria Hall была хорошей, и мы были свежи и полны энергии, просто потому, что давно не играли.

Группами по двое и по трое участники эксперимента Дж. П. Уокера "Демократия безумия" толпой вошли в зал и замерли, слушая нас. В коммуникативной силе музыки есть что-то универсальное. Это преодолевает все языковые и культурные барьеры, здравомыслие и безумие. И в тот первый день мы сблизились почти со всеми в зале. Кто-то начал танцевать, и очень скоро все они танцевали. Безумный, дикий танец, который превосходил музыку. И на это было захватывающе смотреть. Знать, что ты делаешь это с людьми и что, каким бы ни было их настроение или депрессия, каковы бы ни были их физические или психические проблемы, они оставили их за дверью вместе с их запретами. Музыка сделала их и нас свободными. И едиными.

Сам Джей Пи стоял и с интересом наблюдал, на бледных губах играла слабая улыбка, и я уловил восхищение в глазах Рейчел. Они были устремлены на меня и наполнены интенсивностью, которая высвободила что-то глубоко первобытное внутри меня. И я вспомнил, как она говорила мне, что не находит ничего более возбуждающего, чем талант.

Мы только что закончили ‘Roll over Beethoven’ и досчитывали до ‘Ей было всего семнадцать’, когда леденящий кровь вопль прервал нас на середине счета. Дверь в холл распахнулась, и на пороге стояла женщина средних лет, совершенно голая и вопившая во весь голос. Вопли перемежались рыданиями, раздирающими легкие, а затем новыми воплями.

Ей было за сорок, груди как пустые мешки, плоть обтягивала маленькую фигурку, похожую на детский комбинезон, который был на два размера больше. Ее тело было вымазано каким-то густым темным веществом, и нам не потребовалось много времени, чтобы по запаху определить, что это было. Она была покрыта собственным дерьмом.

"Где моя бутылка?’ - закричала она. ‘Я хочу свою бутылку! Джонни говорит, что мне нужна моя бутылка".

И она начала бегать по залу, разбрасывая всех на своем пути. Никто не хотел приближаться к ней. Бег превратился в прыжки, и она начала напевать какую-то бесцветную, неузнаваемую мелодию.

Я взглянул на Джей Пи, но он не предпринял попытки вмешаться. Мгновение он безучастно наблюдал, затем повернулся, чтобы исчезнуть в общей комнате.

Запах начал наполнять зал, и Рейчел нашла убежище на сцене рядом с нами. Но женщина остановилась прямо под нами, уставившись на нас дикими глазами.

‘Почему ты остановился? Почему ты, блядь, остановился?’ Ее голос был похож на рвущуюся бумагу. ‘Я хочу танцевать. Играй! Играй!’

Я взглянул на Джеффа и кивнул. Что угодно, лишь бы увести ее от нас. Он четыре раза стукнул своими палочками друг о друга, и мы запели ‘Я видел, как она стояла там", на самом деле желая, чтобы ее там вообще не было. Но она не отодвинулась. Она начала извиваться на месте в самом гротескном и сильно вонючем танце, который я когда-либо видел. Это было все, что я мог сделать, чтобы меня не вырвало.

Затем внезапно один из мужчин, которые были за столом во время обеда, выбежал из общей комнаты. Крупный мужчина, совершенно лысый, все волосы на голове собраны в густую черную бороду, а спутанные кудри покрывают грудь и шею. Его руки были широко раскинуты, держа большое серое одеяло, которым он обернул танцующую женщину, когда добрался до нее, полностью накрыв ее. Я мог видеть по его лицу отвращение к запаху. И все же он все еще держал ее — несмотря на все ее брыкающиеся, бьющиеся, кричащие протесты — пока постепенно она не начала терять порыв, сдавшись, наконец, его объятиям, хныча и всхлипывая.

Женщина вышла из общей комнаты с детской бутылочкой, наполненной молоком, и протянула ее бородатому мужчине, который немедленно засунул сосок между измазанными дерьмом губами женщины, которую держал в руках. Она начала сосать его со страстью и позволила увести себя, отвлечь и поглотить процессом кормления. Оставшиеся жильцы расступились, словно расступающееся Красное море, чтобы пропустить их, затем несколько человек побежали по залу, открывая все окна.

Маленький лысый человечек подошел к передней части сцены и ухмыльнулся нам, обнажив два отсутствующих передних зуба, один верхний, другой нижний. ‘Это Элис’, - сказал он. ‘Звезда шоу’. Он затянулся сигаретой, затем засунул ее кончик в углубление между нижними зубами так, что он застрял там и двигался губами, когда он говорил. ‘Ей сейчас около шести месяцев’.

"Какое шоу?’ Спросила я, сбитая с толку.

"Шоу в Виктория-Холле. Призовой пациент Джонни. Раздетый до матки и снова растущий до детства’. Он обхватил губами сигарету и втянул дым. ‘Привлекает все гребаное внимание!’ Он повернулся и протопал через холл обратно в общую комнату.

Не в первый раз я был не в состоянии различить, был ли это врач или пациент. Мне предстояло узнать, что различие столь же тонкое, как между безумием и здравомыслием.

Я повернулся, чтобы посмотреть на остальных, и увидел на их лицах тот же трепет, что и я. Никто из нас не был уверен, что это тот концерт, который мы действительно хотели.

III

Зал был таким большим и темным, что несколько свечей, которые несли неясные фигуры, едва производили впечатление. В невидимых углах горели ароматические палочки, наполняя воздух сладким, острым ароматом. Я ощущал тела повсюду вокруг нас, образующие большой свободный круг. Мы вчетвером медленно двигались по его внутренней окружности. Я, Мори, Люк и Дейв. И Рейчел. Она настояла на том, чтобы быть частью этого.

У нее был плохой день, она медленно поддавалась дрожи и коварному зуду, из-за которого чесала руки и кожу головы. Я ничего не мог сделать, чтобы утешить ее, и в конце концов Джей Пи увел ее посреди брифинга, обняв за плечи, его голос был мягким и наполненным уверенностью. Когда он привел ее обратно полчаса спустя, она была спокойной, почти безмятежной, и я разрывался между ревностью и облегчением, задаваясь вопросом, дал ли он ей лекарство, или это сила его личности одержала победу над ее страстным желанием.

Теперь она вернулась к нормальной жизни, если хоть что-то из этого можно было назвать нормальным.

Внезапно прямоугольник желтого света упал из двери общей комнаты, прорезая толпу и простираясь до задней части зала. Сквозь него, спотыкаясь, пробрался мужчина. Силуэт. И хотя мы не могли видеть его лица, мы могли чувствовать его замешательство.

Это был наш сигнал окружить его, более широкий круг сомкнулся вокруг нас, когда мы это сделали. Теперь мы были достаточно близко в темноте, чтобы дотронуться до него и почувствовать его запах, и я толкнула его, как было велено, в объятия Люка. Люк немедленно развернул его, передавая Мори, Дейву, Рейчел, а затем мне. Круг за кругом наш тесный маленький круг. Его тело расслаблялось, обретая доверие, становясь тяжелее по мере того, как это происходило, его инерция не давала ему упасть. Все быстрее и быстрее, пока мы сами двигались вокруг тел, которые окружали нас. Пока треск, подобный выстрелу, не стал нашим сигналом отступить.

Внутренний и внешний круги расходились от центра, как круги воды от камешка, брошенного в пруд. И мужчина упал на пол, присев на колени. Несущие свечи приблизились, создавая круг света вокруг него, и он неуверенно поднялся на ноги, чувствуя головокружение и растерянность после всех своих кружений.

Еще одна фигура вступила в круг, развевающаяся белая мантия закружилась вокруг него, когда он повернулся, чтобы показать себя в мерцающем свете. Молодой человек с белым от пудры лицом и красной полоской накрашенных губ. На нем была фетровая шляпа с игрушечным попугаем, прикрепленным к ее макушке. Хотя я знал, что это Джефф, я бы никогда его не узнал. Он выглядел драматично, наполовину комично, наполовину страшно.

Я мог видеть свет страха в глазах человека в центре круга, когда Джефф вытащил пистолет из-под мантии и направил его прямо ему в голову. Мужчина поднял руки, как будто каким-то образом верил, что они могут остановить пули.

"Нет!’ - закричал он. ‘Нет! Нет!"

Но Джефф держал свою руку прямо и уверенно, на его лице медленно расплылась улыбка. Он наслаждался этим. Затем, очень медленно, он начал опускать пистолет, все еще держа его в вытянутой, как шомпол, руке, пока его дуло не оказалось направленным прямо в промежность мужчины.

Теперь он был почти в истерике. Кричал на Джеффа. Убеждал его не стрелять. Руки схватили его за промежность, когда он согнулся почти вдвое.

Затем, Бах! Бах! Бах! Джефф выстрелил три раза, и крик мужчины прорезал темноту, как нож сквозь плоть. Он рухнул, хныча, на пол, схватившись за свои интимные места, катаясь взад-вперед, постанывая и рыдая.

Почти сразу же несколько фигур отделились от толпы и шагнули вперед, чтобы поднять его на ноги, торопя его прочь через желтое сияние общей комнаты, когда в самом зале включился свет, заставив нас моргать от их внезапного света, бледные испуганные лица вокруг были похожи на плавающие китайские фонарики.

Джей Пи стоял у двери, одинокая фигура, чей одинокий хлопок эхом прокатился по стропилам. ‘Браво! Браво!’ - крикнул он. Затем: ‘Время есть’.

Как и за обедом, мы ели очень мало. Но на столе было вино, казалось, его неисчерпаемый запас, и мы пили, чтобы забыться. Это был самый странный из дней.

Цветные свечи в лужицах расплавленного воска горели по всей общей комнате, отбрасывая тени обедающих, танцующих по стенам. Стопка альбомов проигрывалась на проигрывателе Dansette на буфете, и звуки the Beatles и Beach Boys, the Kinks и the King сгущали наполненный дымом воздух. Мужчина, оказавшийся в центре небольшой вечерней драмы, казалось, полностью оправился от уколов в промежность, и он жадно ел и пил. Джефф умылся и переоделся, но остатки помады сделали его рот неестественно красным, и он выглядел странно женственно.

Мы с Рейчел окружили Джей Пи по бокам, но именно Рейчел набралась смелости спросить о том, о чем я только догадывался.

Она была резка и по существу. ‘Что все это значило сегодня вечером?’

Улыбка Джей Пи, казалось, всегда достигала его глаз, и он казался искренне удивленным. Он понизил голос, стараясь перекрыть шум за столом, и сказал: "Ричард страдает от того, что я могу описать только как страх кастрации. Несколько месяцев психотерапии привели к очень незначительному прогрессу. Итак, сегодняшний вечер был экспериментом последней инстанции. Своего рода шоковая терапия, которая заставила его осознать иллюзорную природу своего беспокойства. Не придавая этому особого значения, Джефф оторвал себе яйца. По крайней мере, так он думал или боялся. Теперь ему придется смириться с тем фактом, что его яички все еще целы, и что его опасения беспочвенны’. Он кивнул, признавая возможность неудачи. ‘Только время покажет, сработало это или нет’. Он посмотрел на каждого из нас по очереди. ‘Вот в чем суть эксперимента в Виктория-Холле. Применение нетрадиционного, немедикаментозного подхода к проблемам, которые обычно лечатся лекарствами.’

Его глаза заблестели, и я почувствовала его возбуждение.

Когда с едой было покончено, открыли еще вина, свернули косяки и передали по кругу. Остаточное возбуждение от предыдущей драмы постепенно рассеялось, и настроение стало более мягким. Я впервые заметил, что не было никаких признаков Элис или большого, лысого, бородатого мужчины, который оттащил ее.

"Расскажи нам историю, Джонни", - взмолилась одна из женщин. "Расскажи нам историю".

"Я рассказал столько историй, что их хватит на всю жизнь", - сказал Джей Пи. "Очередь за кем-нибудь другим".

За столом воцарилась выжидательная тишина, и какое-то время казалось, что никто не собирается подходить к черте.

Затем щеголеватый мужчина в белой рубашке и брюках поправил на переносице круглые очки в черепаховой оправе и облокотился на стол. ‘Я расскажу тебе историю’.

У него был ленивый североамериканский говор, а серебристо-стальные пряди в блестящих волосах заставили меня подумать, что ему могло быть за сорок или пятьдесят, что тогда казалось мне очень старым.

Он подергал себя за кончик своих коротких жестких усов. ‘Это было, когда мы с Джонни были в том прошлогоднем турне по Штатам с выступлениями’.

Все взгляды обратились к нему, и он, казалось, на мгновение смутился из-за света прожекторов. Но он быстро восстановил самообладание.

Все знают, какие тяжелые времена они нам устроили. Институт американских психиатров был не просто настроен скептически. Они были оскорбительны. Они были грубы. Они использовали любую возможность, чтобы критиковать нас в прессе, чтобы развенчать наши исследования и наши статьи. Они посылали нападки на все наши выступления. Это было похоже на попытку принести просвещение в темные века. В конце концов, эти люди все еще верили в электрошоковую терапию и лоботомии. Они были как знахари".

Его страсть была очевидна, и я взглянул на Джей Пи, чтобы увидеть, как он реагирует. Но он мало что выдавал, откинувшись на спинку стула, закинув одну босую ногу на стол, и едва заметная загадочная улыбка играла на его губах, когда он затягивался косяком.

В общем, мы были где-то на Среднем Западе. Огайо или еще где-то, я точно не помню. И они устроили нам эту засаду. Они знали, что Джонни должен будет принять своего рода вызов, но он никогда не сможет победить.

‘Они ждали нас после события той ночью. Группа психиатров из местной психиатрической больницы. По их словам, они отдались на нашу милость. Но это не было совпадением, что пресса ждала нас, когда мы приехали туда. Проблема, с которой, как они утверждали, они обращались за помощью к Джонни, заключалась в молодой женщине в глубоко психотическом состоянии. Ее заперли в обитой войлоком камере для ее собственной безопасности. Отказывалась носить какую-либо одежду и не разговаривала, в буквальном смысле, ни с кем более шести месяцев. Они перепробовали с ней все виды дерьма, и ничего не помогало. Она была в кататонии.

Итак, мы посмотрели на нее через стекло в двери. И она сидит там, скрестив ноги, на полу, уставившись в стену. Кто-то говорит, что она не меняла позы с тех пор, как совершала свой последний туалет. И Джонни говорит: “Впустите меня”. Что они и делают. Когда дверь за ним закрывается, он начинает раздеваться. “Что за черт!” - говорят они, и мне приходится останавливать их, чтобы они снова его вытащили.

Джонни складывает всю свою одежду аккуратной стопкой в углу, подходит и садится, скрестив ноги, на пол рядом с ней. Он ничего не говорит. Даже не смотрит на нее. Просто сидит там. Проходит полчаса. Сорок минут. Затем, примерно через три четверти часа, я вижу, как она полуоборачивает голову, чтобы посмотреть на него. Он продолжает игнорировать ее. К тому времени, как мы проводим час, она пристально смотрит на него. Затем внезапно она протягивает руку, касается его лица и говорит: “Что случилось?” В течение пятнадцати минут они рассказывают друг другу истории своей жизни.

Рассказчик ухмыльнулся в свете свечи.

"Полностью обернулось против них. Пресса на следующий день была полна сообщений о том, как Джонни за час вывел эту женщину из кататонии, в то время как местные психиатры не могли дозвониться до нее в течение шести месяцев".

За столом прокатился шквал восторженных аплодисментов.

Джей Пи откинулся еще дальше на спинку стула и сказал: ‘Мне было нужно только ее тело’.

Что вызвало взрыв смеха. Когда смех стих, исчезла и его улыбка.

"Проблема в том, что большинству психиатров слишком нравится звук собственного голоса. Важно то, что говорит пациент. Умение слушать - это достоинство".

И я подумал, насколько это верно. Не только по отношению к психиатрам и их пациентам. Но и ко всем, в любых отношениях. И прошло не так уж много времени, прежде чем я пожалел, что это не урок, который я сам раньше применил на практике.

Мы так и не вернулись в Южный Кенсингтон той ночью. Мы были пьяны от вина и под кайфом от наркотиков. И к тому времени, как мы осознали, который час, последний поезд метро уже ушел. Итак, все отправились искать себе местечко, где можно свернуться калачиком и выспаться на ночь. Мы с Рейчел собирались подняться на крышу, когда Мори втиснулся между нами.

- Я хочу поговорить с Джеком, - сказал он.

Я заколебался, почувствовав опасность в его голосе, затем кивнул Рейчел. Она театрально вздохнула и пошла ждать меня в общей комнате. Голос Мори был низким и напряженным, а его пальцы держали меня за мясистую часть предплечья, я была уверена, что у меня остались синяки.

"Я же говорил тебе, Джек. Она не для тебя".

Я долго смотрела в его глаза, пытаясь найти в них какую-то причину для такой навязчивой защиты его кузена. Но все, что я увидела, была враждебность. ‘Да, ты это сделал’.

Мы очень долго смотрели друг на друга, прежде чем я высвободил руку и вышел в общую комнату, чтобы найти Рейчел и отвести ее на крышу.

Погода изменилась в течение этого весеннего дня, смена сезона, и ночной воздух там, наверху, был положительно ароматным. Как летним вечером. Вы могли чувствовать запах цветов и аромат листьев, распускающихся из бутонов, и откуда-то доносился аромат сирени, сладкий и приторный. Это был аромат, который у меня всегда ассоциировался с приходом лета, незримо исходящий от сиреневого дерева, которое росло за окном моей спальни дома.

Мы откинулись на спинки шезлонгов, глядя в небо, и я заставила себя перестать думать о Мори.

"Что он тебе дал?’ - Спросил я.

"Кто?"

"Джей Пи. Сегодня днем, когда тебя затрясло".

Я почувствовал ее колебания в темноте, ее нежелание рассказывать мне.

"Я не знаю", - сказала она наконец. ‘Но что бы это ни было, после этого я почувствовала себя лучше’. Еще одно колебание. Затем: "Я думаю, он может быть наркоманом".

Я сел, пораженный. ‘Что заставляет тебя так говорить?’

"Следы от уколов на его левой руке’. Возможно, она почувствовала мое разочарование, потому что через мгновение добавила: ‘Но кто знает? Может быть, он просто диабетик".

Я снова откинулся на спинку шезлонга и уставился на космос, затерянный в его необъятности, мой разум притягивался ко всем этим светящимся точкам, как мотылек к миллиону языков пламени. ‘Ты когда-нибудь задумывался, что там снаружи?’

Я обернулся и увидел, как она качает головой.

‘Я никогда не знаю. Что там снаружи... что ж, мы, вероятно, никогда не узнаем. И, скорее всего, мы бы этого не поняли, даже если бы узнали. Я всегда беспокоюсь только о том, что здесь.’ Она положила руку на грудь и повернула голову, чтобы встретиться со мной взглядом.

"И что там внутри?"

"День или два назад я не смог бы тебе сказать".

"А теперь?"

Ее улыбка была бледной и омытой лунным светом. ‘Ты’, - сказала она. ‘Ты там. Заполняешь большую пустоту, которая раньше была мной. Заполняешь ее чем-то лучшим. Что-нибудь хорошее.’

Хотя прошлой ночью я могла прошептать ‘Я люблю тебя’ в порыве страсти, теперь в глубине души я знала, что это правда. Что бы это ни было, что бы это ни сделало со мной, как бы долго это ни продолжалось, я знал, что это было то, что я чувствовал. Я осторожно выбрался из шезлонга и взял ее за руку. Затем она встала, и мы поцеловались. И большое меховое пальто, которое мой бывший директор набросил на меня в тот день в своем кабинете, было разложено на асфальте. Наша кровать на ночь и мягкие подушки под нами, когда мы снова занимались любовью, на этот раз под звездами, как будто вся вечность существовала только для того, чтобы создать этот момент.

Глава тринадцатая

Я

Забавно, как причудливая природа того первого опыта в Victoria Hall стала не только привычной, но и рутинной. Примерно в следующем месяце мы привыкли проводить время между домом доктора Роберта в Кенсингтоне и дафти в Бетнал-Грин. Я использую слово ‘дафти’ в той нежной шотландской манере, которая не предназначена для того, чтобы обидеть. Потому что, на самом деле, все мы очень быстро вообще перестали думать о жителях зала как о дафти. Норма стала распространяться на то, что поначалу казалось возмутительно ненормальным.

Однако вымазывать себя и стены дерьмом никогда не было приемлемо, и все в зале испытали огромное облегчение, когда Джей Пи подарил Элис краску. Использование своего дерьма для рисования на стенах было, по его словам, ее способом выразить свою внутреннюю сущность. Буквально. Но краска очень быстро стала приемлемой заменой, и в течение этих недель мы увидели заметные изменения в ней. Краска стала ее новым средством общения. Джей Пи раздобыл где-то огромный рулон газетной бумаги, и Элис отрывала от него огромные куски, чтобы развесить по стенам по всему залу и раскрасить. Фантастические, красочные создания со своими собственными повествованиями. Фигуры в бедственном положении, занимающиеся любовью, сражающиеся. Иисус. Бог. Дева Мария.

Зал часто посещали актеры, поп-звезды, писатели, художники — и доктор Роберт, казалось, знал их всех. Он был другом каждого. И жители, и гости относились к нам как к равным. Не раз я ловил себя на том, что сижу и разговариваю с людьми, которых раньше видел только по телевизору или на большом экране. Как будто я был одним из них. Однажды я видел Ричарда Бертона. И еще одна Одри Хепберн. И у нее был очень напряженный разговор с Брайаном Джонсом. Постепенно я пришел к пониманию, что, несмотря на всю их известность, они были такими же, как мы, со всеми теми же страхами и неуверенностью. Осознание этого, как ни странно, уменьшило мое, и я обнаружил, что во мне растет уверенность и зрелость.

Приехала съемочная группа документальных фильмов Би-би-си и несколько дней снимала в холле. Я никогда не видел фильм, который они сняли, но полагаю, что где-то в хранилищах корпорации все еще хранятся несколько пыльных старых катушек с пленкой, запечатлевших для потомков частичку колорита того времени, которое мы провели в Бетнал-Грин.

Группа часто играла как для местных жителей, так и для гостей, всегда вызывая аплодисменты и заставляя людей вставать и танцевать. Сам Джей Пи никогда не танцевал, но часто стоял у двери, наблюдая за танцующими с любопытной улыбкой на лице.

Однажды он спросил меня, не воспринимаю ли я танцы как нечто немного странное.

Я сказал, что не делал.

И он сказал: "Что, если бы ты не могла слышать музыку?’

Я не понимал, как это было возможно. Моя голова всегда была забита этим.

Он улыбнулся своей загадочной улыбкой и сказал: "Ницше однажды заметил, что те, кого видели танцующими, считали сумасшедшими тех, кто не мог слышать музыку. Забавная мысль, тебе не кажется?’

И я не думаю, что с тех пор я когда-либо видел танцоров в совершенно таком виде.

Доктор Роберт пообещал, что организует сессию звукозаписи, чтобы мы могли записать демо-записи. Не на Эбби-роуд, а в крошечной четырехдорожечной студии над Marquee Club в Сохо, где, по его словам, он знал одного из инженеров. Но он также сказал, что мы должны начать писать наши собственные песни, как и посоветовал нам молодой человек, который мог бы быть Джоном Ленноном в наш первый день в Лондоне.

Итак, Люк и я провели часы в квартире на цокольном этаже в Онслоу Гарденс с акустической гитарой и мелодикой, пытаясь писать песни. Я полагаю, что это был, вероятно, первый раз в моей жизни, когда я действительно столкнулся со своими собственными ограничениями. Мы оба столкнулись. У Люка был экстраординарный талант, а я неплохо играл на гитаре, но одно дело копировать других, другое - быть оригинальным. Сочинение песен было самым трудным, что кто-либо из нас когда-либо пробовал. Это требовало чего-то другого. Чего-то большего. Чего-то более глубокого. И чем больше мы пытались, тем больше осознавали, что у нас просто этого не было.

Как ни странно, именно Дэйв придумал лучшую песню во время тех разочаровывающих, иногда зажигательных сессий, когда мы вымещали друг на друге недостаток таланта, как будто вина могла лежать снаружи, а не внутри нас. Однажды днем он появился со словами песни, нацарапанными на листе бумаги. Это была история нашего побега. Неудивительно, что он назвал ее ‘Runaway’. Это были простые повествовательные тексты, совершенно непохожие на производные истории о любви и потерях, с которыми мы с Люком играли.

У меня никогда не было много друзей, по правде говоря, я не хотел их.

Был одиноким ребенком в своем собственном маленьком мире, все, что я делал, это сосал большой палец.

Вся песня была построена вокруг трех аккордов. G, C и D, с повторяющимся припевом Беги, беги, беглец, Беги-беглец .

Теперь я почти могу вспомнить, как звучала мелодия. Но сама песня так и не была закончена и никогда не записывалась, так что мне нечего вернуть к ней, кроме самого смутного воспоминания о косых лучах солнца из высоких окон в прокуренной комнате и всепроникающем запахе сырости.

Я последовала совету Джей Пи и связалась со своими родителями. У меня не хватило смелости позвонить, поэтому я написала им короткое письмо, чтобы сказать, что со мной все в порядке. Что у нас все в порядке, и что я свяжусь с тобой, когда все уляжется. Было трудно подобрать правильные слова, и поэтому это была самая короткая записка. Жестоко, когда они, должно быть, были так голодны до новостей. Тогда я не имел реального представления о том, через что я заставлял их проходить. Только с течением времени, когда я сам стал отцом, я смог представить их боль и осознать, каким эгоистичным и бездумным я был.

Я просто потерял себя в Рэйчел в течение тех недель. Погружаюсь в свою одержимость ею, зарываю голову в песок наших отношений и игнорирую реальный мир, с которым, как я знал, однажды мне придется столкнуться. Мы часто занимались любовью, иногда по нескольку раз в день. Спальня с кроватью с балдахином стала нашей по умолчанию. Доктор Роберт никогда не упоминал о той ночи, когда он застал нас там, но каждую неделю, когда девушка приходила убираться, мы обнаруживали, что нам поменяли постельное белье.

Мы часто часами лежали ночью, просто разговаривая, узнавая друг о друге все, что только можно было знать. Приключения в детстве, школьные учителя, первые поцелуи. Ссоры с родителями. Лучшие друзья, злейшие враги. Надежды, мечты, ревность, фантазии. Впервые я почувствовал, что на самом деле впитываю другого человека в саму ткань себя. Я узнал каждый физический и ментальный облик этой девушки, которая так околдовала меня. Каждый из нас начал предвосхищать, что скажет другой, еще до того, как мы произнесли это, а затем рассмеялся, когда мы это сделали, оба зная, что другой уже понял. Возможно, единственный раз в своей жизни я не чувствовал себя одиноким во вселенной.

И наоборот, мои отношения с Мори ухудшались почти с каждым днем. Он едва мог заставить себя заговорить со мной. Мы с Рейчел не делали секрета из наших отношений или из того факта, что мы спали вместе в той комнате наверху, и однажды вечером все это достигло апогея, когда я прервал спор между Мори и Рейчел в гостиной доктора Роберта. Я не знаю, где были остальные, но я поднялся наверх в поисках Рейчел. И когда я обнаружил, что ее нет в нашей комнате, я спустился обратно и услышал громкие голоса. Голос Рейчел был пронзительным и расстроенным, Мори издавал лишь низкое рычание.

Когда я вошла в комнату, Мори рявкнула на нее: ‘Не смей говорить ему!’

"Кому что сказать?"

Они оба были поражены моим неожиданным появлением, возможно, задаваясь вопросом, как много я услышал. А это было почти ничего.

Рейчел долгое тяжелое мгновение смотрела на свою кузину. ‘Не имеет значения", - сказала она, повернулась и выбежала из комнаты, протиснувшись мимо меня, когда поспешила в холл.

Я услышал ее шаги на лестнице. ‘Что, черт возьми, происходит, Мори?’

Он повернулся ко мне, почти багровый от гнева. ‘Я сказал тебе держаться от нее подальше’.

Его гнев разжег мой. ‘И я сказал тебе, это не твое гребаное дело’.

"Она моя кузина!"

‘Такая чертова, что? Это не дает тебе права указывать ей, с кем она может быть, а с кем нет. Она самостоятельный человек. Имеет право принимать собственные решения без оглядки на тебя.’

Он сделал шаг ко мне, все его тело излучало едва сдерживаемую ярость. ‘Держись от нее подальше’.

"Какого черта я должен?"

"Потому что ты не еврей!’ Он почти прокричал это.

Я вряд ли был бы более поражен, если бы он физически ударил меня.

"Что?’ Я с трудом мог в это поверить. Религия никогда не была проблемой — по крайней мере, такой, о которой я знал. "О, не будь таким жидом", - сказала я, зная, что это причинит ему боль.

Его кипящий гнев перерос в полномасштабную ярость. Он бросился на меня. Схватив меня за воротник и толкая обратно к дверному проему. Почти врезался в Саймона Флета, который как раз выходил из темноты зала.

Его гнев остановил нас на полпути. ‘Во что, черт возьми, вы, мальчики, по-вашему, играете?’ Было удивительно, как дурной характер мог сделать такое красивое лицо уродливым. 'Это не какой-нибудь паб, где можно устраивать драки и ругаться матом. И кто тебе сказал, что ты можешь заходить в личные апартаменты Клиффа, когда его здесь нет?’

Никто из нас не знал, что сказать, и мы стояли, наказанные, как непослушные школьники.

"В самом деле! Если ты вообще собираешься здесь пробыть — а я надеюсь, что это ненадолго, — тогда оставайся в подвале, если тебя не пригласят иначе’. Он повернулся и свирепо посмотрел на меня. "И тебе, возможно, захочется пересмотреть свои условия сна. Это не бордель".

Я уверена, что покраснела. И я нервно взглянула на Мори, чье лицо было как камень.

"А теперь убирайся!"

Я не осмелилась сразу подняться наверх, поэтому спустилась обратно в подвал с Мори. Он пошел прямо в свою комнату, а я сидела, лелея свое негодование на диване. Я подождал полчаса, прежде чем прокрасться обратно в нашу комнату на втором этаже, и обнаружил, что Рейчел стоит у окна, глядя на крыши, скрестив руки на груди.

Она не повернулась и не ждала, пока я заговорю, упреждая мой вопрос коротким: ‘Даже не спрашивай’.

И мы больше никогда об этом не говорили.

II

Иногда, когда Саймона не было дома, мы все шестеро сидели по вечерам с доктором Робертом в гостиной на первом этаже, смотрели телевизор и курили травку. Однажды мы увидели, как Дж. П. Уокер в вечерней программе текущих событий рассказывал об эксперименте в Виктория-Холле, и нам показалось странным наблюдать за кем-то, кого мы знали, на экране телевизора. Это, вероятно, усилило нашу иллюзию того, что мы находимся в центре событий. И это была иллюзия. Потому что мы быстро двигались в никуда. Топчемся на месте в глубоком, темном пруду, который в конечном итоге засосет нас вниз и утопит.

Я уверен, что в ту же ночь доктор Роберт сказал нам, что личная жизнь Джей Пи была в полном беспорядке. Как он пожертвовал своим браком на алтарь карьеры, потеряв жену и семью из-за разлуки, а затем развода.

"Он настоящая развалина", - сказал он. ‘Как ему удается справляться с проблемами других людей, когда он не может справиться даже со своими собственными, я никогда не узнаю’. Он наполовину сидел, наполовину лежал в кожаном кресле, вытянув ноги, посасывая косяк. ‘Он принимает лекарства от депрессии’. Он ухмыльнулся. ‘Я должен знать. Я выписываю ему рецепты.

Что показалось мне нарушением медицинской этики и его клятвы Гиппократа. Думаю, именно тогда я окончательно решила, что доктор Роберт мне действительно не нравится.

Но самой тревожной вещью в течение тех недель было ощущение, что мы теряем Джеффа. С той первой ночи, когда Джефф увидел радуги, выходящие из стен, он был потерян для ЛСД. Я думаю, может быть, Мори и Дейв повторяли это несколько раз, но Джефф не мог насытиться этим. И доктор Роберт, казалось, позаботился о том, чтобы у него было все, что он хотел. Это высвободило что-то в Джеффе, какое-то внутреннее ощущение самого себя, о котором он никогда раньше не подозревал. Он всегда был плохим учеником в школе, коротышкой среди интеллектуального мусора. Я полагаю, что в наши дни терапевты сказали бы, что у него была низкая самооценка, и что его экстравертное, часто дерзкое поведение было компенсацией за это. Ну, с кислотой он не требовал компенсации. Он нашел что-то прекрасное, сказал он. Часть себя, о существовании которой он никогда не подозревал.

Но это изменило его. И не в хорошем смысле. Он больше не чувствовал себя частью группы ни для нас, ни для себя. Он часто не приходил на практику в зал и проводил все больше и больше времени с доктором Робертом. Они часто выезжали вместе в такси или на метро. Не то чтобы он скрывал, куда они отправились, он просто считал, что это не наше дело. И все чаще казалось, что доктор Роберт оказывает на него влияние, почти как Свенгали.

Однажды у нас был военный совет. Я, Люк, Дейв и Мори. Мы теряли Джеффа и знали, что так больше продолжаться не может. Мори переживал это тяжелее всех. Они были так близки все свои детские годы, делились всем. Надеждами, мечтами, амбициями, мыслями. Для Мори это было почти так, как если бы Джефф умер. И хотя мы с Мори по-прежнему почти не разговаривали, Рейчел сказала мне, что он становился все более подавленным. Хотя они с Джеффом жили в одной комнате, казалось, что они почти никогда больше не разговаривали.

Но что касается группы, то мы теряли нашего барабанщика, и поэтому было решено, что Мори должен поговорить с Джеффом тем вечером, обсудить с ним наши опасения и попытаться вернуть его в группу.

Мы вчетвером и Рейчел сидели в квартире на цокольном этаже, нервно курили, ожидая возвращения Джеффа домой. Мы вернулись из Бетнал-Грин поздно вечером, и от него не было никаких признаков. Он не оставил ни слова о том, где он, а доктора Роберта не было рядом, чтобы спросить.

Было почти девять, когда он наконец появился, и я предполагаю, что он, должно быть, почувствовал атмосферу в тот момент, когда вошел. Он помедлил, почти незаметно, у двери, когда спустился в квартиру, оглядывая комнату с каким-то безразличием в потухших глазах. Даже с того места, где я сидел, я мог видеть, насколько расширены его зрачки.

- Привет, ребята, - сказал он и направился прямиком в спальню.

Несколько мгновений мы сидели в тишине, никто из нас не хотел смотреть на Мори. Наконец он поднялся со стула, и я увидела, как он побледнел. В его глазах появилось опасение. Он тяжелыми шагами последовал вслед за Джеффом.

Я полагаю, мы всегда знали, что ничего хорошего из этого не выйдет, но настал момент, когда мы больше не могли этого так оставлять. В комнате был слон, и пришло время признать это. Хотя никто из нас не предполагал, насколько плохо все закончится.

Сначала мы слышали только приглушенный разговор. Затем голос Мори повысился от гнева, хотя мы не могли расслышать, что именно он сказал.

Затем тишина. Почти сразу за ней последовали более громкие голоса.

И, наконец, отчетливо, как колокольный звон, Джефф кричит: ‘Ты просто ревнуешь!’

- Ревнуешь? Голос Мори звучал одновременно обиженно и сердито. - К чему мне ревновать?

Громкий треск поднял нас всех на ноги. Мы обменялись взглядами, но никто не пошевелился.

Дверь в спальню распахнулась, и мы услышали, как Джефф кричит: ‘Вы просто кучка маленьких тупых придурков. Ни таланта, ни будущего. Вырастите, идите домой!’ И он прошествовал из холла в гостиную. Он встал и посмотрел на нас по очереди с самым странным выражением в глазах, прежде чем развернуться, выскочить на лестницу и взбежать на первый этаж.

Прошло много времени, прежде чем Мори вышел в прокуренную тишину подвальной гостиной. Он ничего не сказал. Просто плюхнулся на свое место и закурил еще одну сигарету. Но я по сей день готов поклясться, что в его глазах были слезы.

Другая вещь, которая стала слишком очевидной в течение тех недель, заключалась в том, что доктор Роберт и Саймон Флет были любовниками.

Когда он не был на съемочной площадке, Флет проводил все свое время дома, часто бродя по лестницам и коридорам, произнося невнятные реплики из диалогов и рыча на любого из нас, с кем сталкивался. Он был совершенно нежелательным человеком, и я никогда не встречал никого, кто мог бы сказать о нем доброе слово. Но то, что он и доктор Роберт были одержимы друг другом, было очевидно для всех.

Они делили спальню и завтракали вместе на кухне, проводя вечера, когда Флет был свободен, за курением и выпивкой на террасе на крыше. Они вместе ходили на кинопремьеры и шоу в Вест-Энде и часто ужинали где-нибудь, возвращаясь под утро, подвыпившие, хихикающие и едва способные сдерживаться, пока не добрались до спальни.

Флет никогда не делал вид, что ненавидит наше присутствие в доме. Он был открыто груб с нами, индивидуально и коллективно, и было очевидно, что он глубоко ревновал к отношениям своей возлюбленной с Джеффом. Отношения, которые были непонятны никому, и меньше всего нам.

Я знал, что назревает выяснение отношений, когда однажды услышал, как они ссорятся. Я спускался по лестнице с верхнего этажа, и когда я приблизился к площадке первого этажа, я услышал их голоса, доносящиеся из кабинета доктора.

‘Я больше не собираюсь с этим мириться, Клифф. Не буду. Они ужасны. Немытые. Грубые. Шотландцы! Я не знаю, почему ты настаиваешь на том, чтобы держать их здесь.’

Доктор Роберт рассмеялся. ‘Шотландец? В наши дни это уничижительный термин?’

Они неотесанны. Заурядны как грязь. Они загрязняют этот дом своим языком и своей музыкой, а эти парень и девушка трахаются каждую ночь на верхнем этаже. Клянусь Богом, почему ты с этим миришься?’

Голос доктора Роберта был успокаивающим, убедительным. ‘ От них есть своя польза, Сай. И когда их полезность иссякнет, они уйдут. Я обещаю тебе. Пауза. ‘ Иди сюда...

Раздраженный голос Флета вернулся к нему. ‘Ты не сможешь завоевать меня таким образом’.

Я слышал веселье в голосе доктора Роберта. ‘О, да, я могу’.

Мне не хотелось представлять, что они делали, и я на цыпочках пересек площадку, чтобы бесшумно спуститься по лестнице, задаваясь вопросом, в чем была наша "полезность" и как долго это может продолжаться, прежде чем закончится.

Но всему остальному помешала бомба, которую Рейчел внезапно подбросила в эту смесь. Его взрыв уничтожил нас, разрушив всю мою оставшуюся жизнь, и, вероятно, был единственным наиболее влиятельным фактором, ускорившим грядущую трагедию.

Глава четырнадцатая

Я

Той ночью мы не занимались любовью, и я не задавал этому вопросов. Она была угрюмой и отстраненной в течение нескольких дней, и я предположил, что это просто ее время месяца. Но когда мы лежали в постели, в темноте, бок о бок, даже не касаясь друг друга, я почувствовала что-то большее. Что-то гораздо большее. И поскольку я не могла этого видеть, создаваемое этим присутствие было почти пугающим.

Это росло в моем сознании, пока не завладело всем моим сознанием. Я стал осознавать ее медленное, нетерпеливое дыхание. Я знал, что она не спит, но я также не чувствовал, что она была там, в нашей постели. Не совсем. Она была где-то далеко, и я никогда не чувствовал себя настолько отделенным от нее за все наши недели вместе.

Очень долго я лежал, глядя на свет снаружи, падающий на потолок, разделенный рамами окон. Пока я больше не мог этого выносить. Я повернул голову набок на подушке. Она смотрела прямо перед собой широко открытыми глазами, вбирая в себя, как они всегда делали, весь свет, который был в комнате. Я мог видеть, как это отражается где-то глубоко в их недоступной тьме.

"Что случилось?"

Ни дрогнули ее веки, ни на ее лице не отразилось никаких признаков того, что она услышала меня. И она так долго ничего не отвечала, что я начал верить, что она этого не сделала. Я собиралась спросить снова, когда она сказала: ‘Я беременна’.

И я почувствовал, как дно проваливается из моего мира.

Я немедленно села. ‘Этого не может быть!’

- Я. - Ее голос был ровным и бесстрастным.

"Но мы принимаем меры предосторожности".

"Нет. Я принимаю меры предосторожности. Ты принимаешь это как должное".

Мы никогда не пользовались презервативами. В ту первую ночь она сказала мне, что у нее диафрагма. Я понятия не имел, что это такое, но она сказала, что мне не нужно беспокоиться об этом. И у меня никогда не было.

"Тогда, как...?"

"Понятия не имею. Ничто не безопасно на сто процентов".

Я слышала о женщинах, заманивающих в ловушку своих мужчин, намеренно забеременевая. Но я ни на секунду не поверила в это Рейчел. Ей не нужно было заманивать меня в ловушку. Я однозначно принадлежал ей. И нам было всего по семнадцать. Рождение детей не было даже отдаленной тенью желания на нашем горизонте. Ни один из нас не хотел бы этого. Мы сами были немногим больше, чем дети.

Сначала я просто не мог в это поверить. Должно быть, произошла какая-то ошибка.

"Ты уверена?’ Затем, хватаясь за соломинку: "Ты уверена, что это мое?’ Я увял под пристальным взглядом, который она обратила на меня.

"Да, и еще раз да". Снова этот ровный, бесцветный голос.

"Ты обращался к врачу?"

"Да".

"Кто?"

Доктор Роберт организовал это в частном порядке.

Меня пронзил укол ревности. ‘Ты хочешь сказать, что рассказала ему раньше, чем мне?’

"Рассказывать было нечего. Я не знал, пока не прошел тест".

Я потянулся, чтобы включить прикроватную лампу. И в ее резком желтом свете я увидел, что ее лицо было бескровным. Она лежала, как привидение, рядом со мной на кровати и не смотрела мне в глаза.

"Иисус!’ Я уронила лицо в руки. ‘Иисус! Что мы собираемся делать?"

Я увидел, как вся моя жизнь развеялась, как дым на ветру. Все, что я мечтал делать, кем быть. И отцовство никогда не фигурировало в этом списке, как и любая из обязанностей, которые с ним связаны. Работа, квартира, еженедельная аренда. Ипотека, если повезет. Ночи, проведенные дома, когда я застрял, строя свою жизнь по телевизору. Я наблюдал, как это происходило с моими родителями. Две недели на холодном пляже где-то летом, неровная кровать в дешевом пансионе и ребенок, который не давал тебе спать полночи. Это был мой худший кошмар.

"Что ты хочешь делать?" - спросила она.

‘Я не знаю. ’ Мой голос непроизвольно повысился, я вышла из-под контроля. Полагаю, паника. - Откуда, черт возьми, мне знать? Иисус Христос, почему ты не был более осторожен?’

"Почему ты не была?’ Я услышал боль в ее голосе.

"Потому что ты сказала, что позаботишься об этом’. Я повернулся, чтобы посмотреть на нее. "Ты ведь на самом деле не хочешь иметь ребенка, не так ли?"

- Я не хотела беременеть, если ты это имеешь в виду.

"Черт!’ Мой голос разнесся по комнате, и тишина, которая последовала за ним, была оглушительной.

Я откинулся назад, снова уставившись в потолок, и почувствовал движение ее головы, когда она впервые повернулась, чтобы посмотреть на меня. Я склонил голову набок, чтобы встретиться с ней взглядом, и то, что я там увидел, было настолько болезненным, что я чуть не закричал. Я полагаю, когда я думаю об этом сейчас, это, должно быть, просто было отражением того, что она увидела во мне. Мой страх, мой эгоизм, мое полное отсутствие заботы о ней или ребенке, которого она зачала. Наш ребенок. И, думаю, я тоже видел ее разочарование. Осознание того, что я не был и никогда не буду тем мужчиной, на которого она надеялась . Все иллюзии, которые мы строили друг вокруг друга, рушатся, как строительные леса, открывая уродливую реальность зданий внизу. Просто двое детей, подсевших друг на друга, на секс и хорошее времяпрепровождение. И, по крайней мере, один из нас не готов отказаться от своей мечты.

Я был в беспорядке эмоций, неспособный ясно мыслить. И поэтому я ухватился за то, что она сказала дальше, как утопающий хватается за кусок плавника.

"Я мог бы избавиться от этого".

Я была так наивна, что не имела ни малейшего представления, о чем она говорила. Но это были слова, которые пролили первый луч света во тьму моего кошмара.

"Что ты имеешь в виду?"

"Есть способы сделать аборт ребенку, если вы поймаете его достаточно рано".

"Аборт?’ Я, конечно, слышала об этом, хотя и не совсем понимала, что это значит. Но одну вещь я знала. "Это незаконно, не так ли?"

Она втянула нижнюю губу, прикусив ее, и кивнула.

Я был сбит с толку. ‘Ну, тогда как это возможно?’

"Есть женщины, которые сделают это. За деньги".

Весь свет в ее глазах отразился в навернувшихся в них слезах. Теперь я знаю, что она всем сердцем хотела, чтобы я сказал "нет". Что я никак не мог заставить ее сделать аборт в каком-то захолустье, что идея убить нашего ребенка была для меня предосудительной и даже не рассматривалась. Все надежды, или мечты, или иллюзии, которые у нее когда-либо были обо мне, висели прямо там, в той комнате, в тот момент. И все, что я мог видеть, был выход для меня. Способ вернуть свою жизнь обратно. Слепой и эгоистичный.

Сейчас я могу найти всевозможные оправдания тому, каким я был тогда. Молодые. Невежественный. Наивный. Бесчувственный. Неспособный видеть общую картину. Не хватает зрелости и сочувствия, чтобы понять, как это должно было быть для Рейчел. Но это все, чем они являются. Оправдания. В тот момент она увидела меня таким, какой я есть, и, думаю, в тот момент она тоже перестала любить меня. И как бы я хотел каждой частичкой своего существа повернуть время вспять и изменить это. Измени меня. Измени слова, которые следующими слетели с моих губ.

"Сколько это будет стоить?"

II

Мы никогда больше не обсуждали это, и единственным человеком, которому я доверилась, был Люк. Он был больше шокирован идеей аборта, чем новостью о том, что Рейчел беременна.

Мы были в квартире на цокольном этаже, только мы вдвоем, и он немедленно закрыл дверь на лестницу. Он понизил голос, и я редко видела такую напряженность в его глазах.

"Ты не можешь этого сделать, Джек. Ты не можешь позволить ей сделать аборт".

"Это была не моя идея".

Мое чувство вины уже заставляло меня обвинять ее. Я все отрицала, и Люк знал это. Он взял меня за плечи, и на мгновение мне показалось, что он собирается физически встряхнуть меня.

- Ты не можешь этого сделать. ’ Он произносил каждое слово как отдельное предложение. - Джек, ты будешь сожалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

Я отстранилась от него. ‘Мне не нужно твое осуждение. Мне нужна твоя поддержка’.

"Я не осуждаю тебя, Джек. Я говорю тебе. Еще не слишком поздно, ты можешь остановить это".

Тогда я этого не знал, но все уже шло своим чередом. Впервые я узнал об этом, когда доктор Роберт однажды утром отвел меня в сторонку после завтрака. Рейчел избегала меня в течение нескольких дней. Мори пришел к выводу, что мы расстались, и был счастливее, чем я видел его за последние недели. Почти злорадствующий, бойко не подозревающий о том, что создало трещину между нами.

Но Рейчел избегала не только меня. Это были все. Она вернулась спать в единственной спальне в квартире на цокольном этаже, в то время как я остался наверху, в большой комнате, без сна растянувшись на большой пустой кровати с балдахином, надеясь вопреки всему, что однажды ночью дверь откроется и она проскользнет рядом со мной, чтобы сказать, что все еще любит меня, и что все будет хорошо.

Остальные уже направились к ожидавшему микроавтобусу "Фольксваген", когда доктор Роберт позвал меня в гостиную на первом этаже. Это была комната, в которой я никогда раньше не был. Комната, заставленная антикварной мебелью, на каждой полке и поверхности висят фотографии в рамках, которые, должно быть, принадлежали семье доктора. Его родители. Братья и сестры, или, возможно, двоюродные братья, поскольку он был единственным, кто, казалось, унаследовал. Тети и дяди. Бабушка и дедушка. Черно-белые изображения мертвых людей, запертых в этой забытой комнате, которая никогда не использовалась.

Он осторожно закрыл за нами дверь. Через окно позади него я мог видеть фольксваген, ожидающий меня на улице.

"Рейчел сказала мне, что ты хочешь, чтобы она сделала аборт".

У меня тут же шерсть встала дыбом. ‘ Я никогда этого не говорил.’

Он нетерпеливо вздохнул. ‘ Ну, так ты или нет?’

Пришло время принимать решение, и я все еще не мог заставить себя сказать это. Возможно, я полагал, что если просто буду плыть по течению, мне не придется винить себя. Я пожал плечами, парализованный нерешительностью.

В его голос закралось раздражение. ‘Послушай, я могу это исправить, или мы можем отказаться от этого. Решать тебе. Я знаю кое-кого, кто знает женщину в Степни. Бывшая медсестра. Она выполнит хорошую профессиональную работу. Но это будет дорого стоить.’

"Сколько?"

"Много".

‘У меня нет денег’.

Он покачал головой. ‘Нет, ты не знаешь’. Он снова вздохнул. ‘Я одолжу тебе это. Но тебе придется вернуть мне деньги’.

"Как?"

"Всегда есть способы заслужить это. Мы можем поговорить об этом позже".

Я чувствовал, что стою на краю пропасти. Один шаг вперед, и я бы безвозвратно провалился в большую черную дыру сожаления. И все же отступление просто не казалось вариантом. Я протянула руку, хватаясь за соломинку, отчаянно ища какой-нибудь способ избежать этого решения.

"Насколько это безопасно?"

"Безопасно?’ Доктор Роберт едва не рассмеялся. ‘Такого понятия, как безопасность, не существует. Женщины умирают при родах. Все в жизни сопряжено с риском, Джек. Все, что мы делаем. Аборт ничем не отличается. Существуют ли риски? ДА. Это более рискованно, чем идти на полный срок? ДА. Но это выбор, который мы делаем.

Водитель микроавтобуса просигналил, и я почувствовал, как в моей груди поднимается что-то похожее на панику.

"Ну?"

Я глубоко вздохнул и кивнул. Жребий был брошен.

III

То утро, когда мы приехали на такси в тот полуразрушенный дом с террасой из красного кирпича на Раскин-авеню, 23А, вероятно, будет расценено как худшее и позорнейшее в моей жизни. За несколько дней прекрасной теплой погоды на деревьях Западного Лондона распустились все листья. Воздух был ароматным, теплым и напоенным ароматом раннего лета. Тот факт, что солнце взошло в чистейшем из голубых небес, казалось, только издевался над нашими страданиями. Покрытое синяками и слезами небо в унылый холодный день стало бы гораздо более подходящим фоном для того, что я могу рассматривать сейчас только как акт убийства и предательства. Я был преступником, а Рейчел и наш ребенок - жертвами.

Доктор Роберт дал мне деньги в коричневом конверте, который я засунул во внутренний карман. Все остальные отправились в Бетнал-Грин, и я взял за правило избегать их до того, как они ушли, чтобы мне не пришлось искать оправдание, чтобы не пойти с ними.

Рейчел ждала меня в холле, когда я спустился вниз, освещенная солнечным светом из двери, какая-то уменьшенная и уязвимая. Все, что я хотел сделать, это заключить ее в свои объятия и проснуться вместе с ней в кровати с балдахином с осознанием того, что все это было просто каким-то ужасным сном.

Она несла небольшую сумку и избегала встречаться со мной взглядом.

Я спросил: ‘У тебя есть адрес?’

Она кивнула, и такси просигналило на улице.

И вот так мы уехали, не сказав ни слова, в то прекрасное солнечное утро, чтобы взять такси на другой конец города и убить нашего ребенка.

Раскин-авеню находилась на расстоянии одной улицы от маленькой площади вокруг огороженного участка садов. Эти дома с террасами, должно быть, когда-то были довольно величественными, но теперь были разделены, а иногда и подразделены на квартиры и студии. У дома номер 23А была ухоженная садовая дорожка перед входом и ступеньки к двери, на которой было всего два имени. Гриффин был тем, кого мы хотели, и я слегка дрожащим пальцем нажала на кнопку звонка.

Рявкнул голос из громкоговорителя. ‘ Да?’

"Это Ричард. Мы пришли по поводу кота".

Это звучало так нелепо, что почти при любых других обстоятельствах мы бы рассмеялись.

"Наверх".

Раздался звонок, и дверь открылась. Я толкнул ее, и мы вошли в темный, пыльный холл, в котором пахло несвежей кухней и запахом тела. Запах стариков. Это напомнило мне о посещениях моей бабушки в детстве. Я последовал за Рейчел на следующую лестничную площадку. Мы не произнесли ни единого слова в течение тридцати пяти минут поездки с запада на восток, разделяя сиденье на заднем сиденье такси, но между нами была пропасть шире, чем когда-либо можно было измерить в футах и дюймах.

Мисс Гриффин была дамой лет пятидесяти. Я был удивлен, когда она открыла нам дверь на первой лестничной площадке. Не уверен, чего я ожидал. Думаю, кого-то похожего на ведьму. Худая, с костлявыми, похожими на когти руками и впалыми щеками, от нее исходил запах смерти. Вместо этого у нее было круглое лицо и приятная улыбка, а из ее кухни доносился запах выпечки.

"Входите, входите, мои дорогие", - сказала она. Она сняла пинни и повесила его на спинку кресла в маленькой удобной гостиной с окном, выходящим в сад за домом. Солнечный свет пробивался сквозь листья большого каштана пятнами, похожими на мазки желтой краски. На тумбочке в углу стоял большой телевизор. Радиоприемник на буфете был настроен на программу BBC Light, транслировавшуюся по выбору домохозяек . Звонкий женский голос из местных округов зачитывал запросы и щебетал, как одна из птичек на дереве за окном, представляя пластинки, которые были такими же успокаивающими, как бумага, наклеенная на стены этой неуместно веселой маленькой комнаты.

Мисс Гриффин взяла Рейчел за руку. ‘Теперь тебе не нужно ни о чем беспокоиться, любовь моя. Я делала это много раз, и у меня есть медицинское образование. Здесь нет ничего инвазивного. Ни иголки, ни вешалки для одежды не протыкали матку.’

Она улыбнулась, как будто это каким-то образом успокаивало. Но все, что она сделала, это вызвала в моем воображении картину какого-то темного подземелья, заполненного орудиями пыток. Бог знает, что это сделало с Рейчел.

"Лекарства, которые я использую, совершенно безопасны. У тебя самопроизвольный выкидыш в течение следующих двадцати четырех часов. Ты можешь испытывать некоторый дискомфорт, и это будет немного неприятно’. Она рассмеялась. "Но мы, женщины, привыкли к этому, не так ли, моя дорогая?"

Впервые за этот день мои глаза встретились с глазами Рейчел, и все, что я мог увидеть в них, был беспредельный ужас. Меня тошнило. Я хотел закричать: ‘Прекрати!’ Но я по-прежнему ничего не говорил.

По правде говоря, чего я действительно хотел, так это чтобы это закончилось. Сейчас мне трудно поверить, что это был я. Что я был тем человеком. Этот эгоистичный, трусливый ублюдок, который позволил девушке, которую любил, пройти через это. Но это был я, и я сделал . И я унесу позор от этого с собой в могилу.

Мисс Гриффин открыла дверь в холл и сказала Рейчел: ‘Комната справа в конце, любовь моя. Просто устраивайся поудобнее. Я подойду к тебе через минуту’.

Я видел, как она исчезла во мраке. Солнце из окна в задней части зала не проникало в зал, и поэтому я едва видел ее лицо, когда она оглянулась, черные глаза, похожие на блюдца, на самом бледном из лиц. Мисс Гриффин осторожно закрыла дверь и повернулась ко мне. Все еще улыбаясь, в ее глазах не было осуждения. Как часто она имела дело с такими же парами, как мы?

‘У вас есть деньги?

Я протянул ей конверт, который дал мне доктор Роберт, и она открыла его, чтобы старательно пересчитать банкноты внутри. Было что-то в той заботе, которую она проявила по этому поводу, и в корыстном взгляде ее глаз, что, должно быть, нашло отражение в моих. Потому что, когда она подняла глаза, удовлетворенная тем, что все это было на месте, ее улыбка исчезла при виде моего лица.

"Не суди меня!" - сказала она противным тихим шепотом.

И она повернулась и вышла из комнаты.

Я долго стоял, мое лицо горело от шока от ее слов, прежде чем я повернулся и медленно подошел к окну, засунув руки в карманы, чтобы посмотреть на мир, наполненный солнечным светом, что совершенно контрастировало с темнотой в моем сердце. В тот день я заплатил ужасную цену за то, что считал своей свободой. Но истинная цена заключалась в том, что я позволил Рейчел заплатить это за меня.

Мисс Гриффин, к которой вернулась улыбка, но теперь напряженная, наконец вывела Рейчел из темноты обратно в гостиную. Та храбрая маленькая девочка, которую мы вырвали из лап ее наркоторговца в Лидсе, выглядела раздавленной. Ее лицо было залито слезами, глаза покраснели от того, что они пролились, и она абсолютно не могла заставить себя встретиться со мной взглядом.

"Когда привезешь ее домой, оставь ее в покое на денек".

Холодность, с которой мисс Гриффин посмотрела на меня, почти заморозила мою душу. Но в ее взгляде было что-то еще, что-то, что я никогда не мог определить, что выбивало меня из колеи тогда и продолжает беспокоить по сей день. Взгляд, который преследовал меня в худших кошмарах и в самые мрачные часы. Как будто сам Бог заглянул сквозь трещину в хрупкой скорлупе моей смертности, чтобы вынести мне свой приговор перед могилой.

Поездка на такси домой была мучительной. Рейчел смотрела из окна невидящими глазами, ее безмолвное страдание наполняло кабину до тех пор, пока я больше не мог этого выносить.

- Прости, ’ наконец сказала я. Мой голос был едва слышен как шепот.

Но она не могла услышать меня из-за грохота и рева такси и обратила холодный взгляд в мою сторону. ‘Что?’

- Рейчел, мне так жаль. И когда она не ответила, — Я хотел бы...

"Чего ты хочешь, Джек?"

"Я бы хотел... Я бы хотел, чтобы я не позволял тебе этого делать".

Странная улыбка исказила ее лицо, и цинизм придал тонкости ее голосу. ‘ Уже немного поздно. ’

IV

Доктор Роберт ждал нас, когда мы вернулись. Он сидел в зале для завтраков с кофейником кофе, курил и читал газету. Я увидела его через открытую дверь, как только мы вошли в холл. Он сложил газету, встал и прошел, чтобы поприветствовать нас. Он проигнорировал меня, все его внимание и забота были сосредоточены на Рейчел.

"Как все прошло?"

Она лишь слегка пожала плечами.

"Я приготовил для тебя комнату на чердаке. Это твоя комната, Рейчел.’ Он взглянул на меня холодными глазами, затем снова перевел их на Рейчел. ‘ Я останусь дома на следующие двадцать четыре часа. Если я тебе понадоблюсь в любое время... ’ Он снова посмотрел на меня. ‘ Я перенес твои вещи в подвал. Старая комната Рейчел. Кровать с балдахином запрещена.’

Как наказание. Хотя, по правде говоря, я бы не хотел сейчас спать в комнате, где мы с Рейчел проводили большую часть наших отношений. Кровать, в которой мы зачали ребенка, которого мы только что уничтожили.

Но мне также не нравилась маленькая одноместная комната в сыром, темном подвале, где я знал, что рано или поздно мне придется столкнуться с неодобрением других.

Доктор Роберт повел Рейчел вверх по лестнице, и она исчезла за поворотом лестничной площадки, не оглянувшись, оставив меня стоять в залитом солнцем холле наедине с моей виной и сожалением, чувствуя себя более одинокой, чем когда-либо в своей жизни.

Я был в своей комнате в подвале, когда услышал, что остальные вернулись поздно вечером того же дня. Но я не мог смотреть им в лицо и сидел несчастный и подавленный на краю своей кровати. Их голоса доносились до меня из коридора, звуки смеха и остроумных выкриков. Через некоторое время они стихли, и я услышала, как кто-то поднимается обратно по лестнице.

Прошло десять, может быть, пятнадцать минут, прежде чем на лестнице снова раздались шаги, и я услышала повышенные голоса в гостиной. Это звучало как спор, хотя я не могла разобрать, о чем они говорили.

Затем голос Мори возвысился над остальными, пронзительный и наполненный яростью. - Где он, черт возьми? - спросил я.

Я услышала его шаги в коридоре и встала, когда дверь распахнулась. Его лицо было мертвенно-бледным, темные глаза горели. Он посмотрел на меня на самое короткое мгновение. ‘Ты ублюдок!’ Слова сорвались с его губ на одном дыхании, и он бросился на меня через всю комнату.

Весь вес его тела сбил меня с ног, и мы оба приземлились на кровать, прежде чем упасть на пол, Мори сверху, выбивая весь воздух из моих легких.

"Ты гребаный ублюдок!" На его губах собралась слюна, и его кулак врезался мне в лицо.

Я почувствовал, как зубы вонзились в мою щеку, и кровь хлынула мне в рот. Второй удар сломал мне нос, слезы и кровь ослепили меня. Я не делал попыток защититься. Если это было худшим наказанием, которое я мог получить за свои грехи, то я легко отделался. Конечно, теперь я знаю, что наказание на этом не закончилось. Наказание никогда не прекращалось.

Я думаю, что Мори вполне мог убить меня, если бы Люк и Дейв не оттащили его. Я не знаю, где был Джефф, но они вдвоем оттащили Мори, все еще брыкающегося и кричащего, и каким-то образом мне удалось подняться на колени. Кровь текла у меня из носа и рта, капала с подбородка на ковер.

Я выплюнула зуб и посмотрела на Мори сквозь слезы. ‘Прости’, - сказала я.

Эхо слов, которые я произнес в такси. Слишком мало и слишком поздно. Мой голос был хриплым и едва слышным. Мори тяжело дышал, вырвался из рук Люка и Дейва и стоял, уставившись на меня с ненавистью в глазах.

"Мне очень, очень жаль’. И тогда я снова села на пол, уронив лицо в ладони, и заплакала, как ребенок.

Я не видел Рейчел весь следующий день. Я остался в доме, в то время как остальные отправились в Бетнал-Грин, лелея, возможно, слабую надежду, что она может прийти искать меня, и что я был бы там для нее, если бы она это сделала.

Доктор Роберт настоял на том, чтобы обработать мой рот и лицевые травмы. Он вправил мне сломанный нос и закрепил его на месте с помощью какого-то прочного белого эластопласта, который он натянул на переносицу. Я не видел его до конца дня, хотя знал, что он был где-то в доме, возможно, в своем кабинете.

Он дал мне парацетамол, но я его не принимала. Почему-то мне хотелось почувствовать боль, наказать себя. Мое лицо и рот адски болели, а голова раскалывалась. Я не мог заставить себя поесть и большую часть дня сидел один в квартире на цокольном этаже и курил.

Когда Рейчел, наконец, появилась на следующее утро, она казалась хрупкой, размытой тенью самой себя. Жизнь и свет ушли из этих темных глаз, и было так больно смотреть на нее, что я едва мог заставить себя сделать это.

Она спустилась в подвал в поисках кое-чего из своих вещей, и я почти ожидал, что она соберет свои сумки и уйдет. Она ни разу не взглянула в мою сторону, хотя поздоровалась с остальными ребятами.

Собрав свои вещи, она посмотрела на Мори. ‘Мне нужно с тобой поговорить", - сказала она.

Мори кивнула, и они вдвоем скрылись обратно в доме. Как раз в тот момент, когда она выходила из комнаты, ее глаза почти непроизвольно метнулись в мою сторону, и я увидел в них потрясение.

Затем она исчезла.

Дэйв откинулся на спинку дивана, положив акустический плеер на колени, лениво ковыряясь в каком-то риффе, над которым работал, сигарета горела в уголке его рта. Люк сидел на краю одного из кресел, наклонившись вперед на коленях, уставившись в пространство. Я понятия не имею, где он был и о чем думал, но мы все уже знали, что сон закончился. Ни у кого из нас не было желания говорить.

За исключением Джеффа, который сидел за столом, сворачивая себе косяк. Он посмотрел на меня и покачал головой. ‘Ты глупый большой работяга", - сказал он.

Когда Мори вернулся примерно через двадцать минут, он принес новости о том, что доктор Роберт предложил Рейчел работу уборщицы в доме в обмен на ее комнату. ‘Я не знаю, как долго она пробудет здесь", - сказал он. Затем он посмотрел на меня. ‘Но, по-видимому, вы, ребята, должны Клиффу немного денег’.

Я опустил голову и почувствовал неодобрение в комнате. ‘Она не обязана этого делать’, - сказал я. ‘Я верну ему деньги’.

"О да, как ты собираешься это сделать?"

Когда я снова подняла взгляд, я увидела странное выражение в глазах Мори. Гнев, да. Презрение, да. Но что-то еще. Что-то, что мне потребовалось мгновение, чтобы определить. Жалость. Это не то, чего я ожидал. И я всегда думал, что, как бы он ни был зол на меня, при холодном свете дня он сожалел о том, что сделал со своим другом.

"Я не знаю. Я что-нибудь придумаю".

"И ты так хорош в этом, Джек, не так ли? Устраиваешь все так, что платить приходится кому-то другому". Момент сожаления, казалось, прошел.

‘Это была не моя идея. Аборт. Мне бы это никогда даже в голову не пришло.’ Я не знаю, почему я пыталась защититься.

"Нет", - сказал Мори, в его глазах снова вспыхнул гнев. ‘И она бы тоже не стала. За исключением того, что ты был слишком эгоистичен, чтобы позаботиться о ней во время беременности. И она знала это.

И я ничего не мог сказать. Потому что это была правда, и все остальные тоже это знали.

В ту ночь я снова не мог уснуть, лежал весь в поту, укрытый одной лишь простыней, свет с улицы проникал сквозь зарешеченный вентилятор высоко в стене и зигзагообразно падал на мою потрепанную кровать.

Где-то около 3 часов ночи я встал, натянул джинсы и футболку и на цыпочках бесшумно прокрался через квартиру на цокольном этаже. Я мог слышать звук тяжелого дыхания, доносящийся из других спален, и осторожно открыл дверь на лестничную площадку и лестницу, ведущую в дом.

Весь дом погрузился во тьму, за исключением тех мест, где свет падал через окна под неожиданными углами и формами. Я последовал за собственной тенью, поднявшись на два лестничных пролета, а затем поднялся по узкой лестнице на чердак.

Дверь Рейчел была единственной, которая была закрыта. Когда она не открылась, я тихонько постучал. Я подождал, но ответа не последовало. Я постучал снова, немного сильнее.

"Кто там?’ Ее голос звучал тихо и испуганно.

"Это Джек. Рейчел, мне нужно с тобой поговорить".

Долгая пауза.

"Рейчел?"

- Тут нечего сказать, Джек.

"Тут есть что сказать".

"Нет".

Еще одна пауза.

"Все кончено, Джек. И что бы ты ни сказал, это никогда не изменится".

2015

Глава пятнадцатая

Я

В сорока милях от Лондона автобус из Лидса остановился в Тоддингтон Сервисз, и их водитель остановился на пустом месте в парке грузовиков. В течение нескольких минут он оживленно разговаривал с кем-то по своему мобильному телефону, прежде чем потянулся к микрофону. Они сделали небольшой перерыв для отдыха, сказал он своим пассажирам, и они, возможно, захотят воспользоваться случаем, чтобы перекусить или выпить кофе. Там были Costa Express и Burger King, а также M & S Simply Food, если кто-то хотел купить бутерброды на потом.

Джек потряс Рикки, разбудив, и молодой человек растерянно заморгал. Было очевидно, что на мгновение он понятия не имел, где находится. Затем туман рассеялся, и реальность прояснилась. И с ясностью пришла депрессия, его мозг затопили воспоминания обо всем, что произошло за последние двадцать четыре часа. Его жизнь превратилась в дерьмо в течение одного дня. Он печально взглянул на своего дедушку, который улыбнулся ему.

"Давай, Рик. Пора сходить в туалет и выпить кофе’. Он сделал паузу. "А ты можешь отвести Мори в туалет".

Рики свирепо посмотрел на него и с трудом поднялся на ноги, разминая мышцы, которые затекли за последние три часа. Он взял Мори за локоть и помог ему подняться.

Сам Мори выглядел ужасно. Если что, то даже хуже. Кожа на его лице имела текстуру глины, но была бледнее и отливала зеленью. Ранее он принимал обезболивающие, и их действие все еще затуманивало его зрение.

Джек наблюдал, как его внук помогал умирающему мужчине пройти по проходу автобуса, и вспомнил, как Мори в ярости набросился на него в тот день, когда узнал об аборте Рейчел. Как его кулаки вырвали зуб изо рта Джека и сломали ему нос. И он подумал, какими молодыми, глупыми и импульсивными они все были.

Он так и не простил Мори за то, что тот сделал с ним в тот день, потому что ему никогда не приходилось. Прощать было нечего. Мори не сделал ему ничего такого, чего бы он не заслуживал. Что было более удивительным, так это то, что каким-то образом, где-то по пути, Мори простил его. Они продолжали играть в группе вместе до последнего курса Мори в университете, и о Рейчел никто ни разу не упоминал. Как будто ее никогда и не существовало. Но привязанность, которую они когда-то испытывали друг к другу, была утрачена. До того момента, три ночи назад, когда Джек сел на больничную койку Мори и посмотрел смерти в лицо. И что-то из того, что когда-то было между ними, появилось снова, во взгляде и прикосновении. Связь пятидесяти лет, которая так и не была полностью разорвана.

Они последними вышли из автобуса, Дейв шел впереди. Но водитель поднялся со своего места, когда они подошли к двери, и преградил им путь. Без своего места он казался намного больше, чем внутри. Трое стариков и Рикки посмотрели на него, и наступило короткое замешательство.

"Хорошо", - сказал водитель. "Кто вы?"

Дэйв взглянул на Джека.

И Джек сказал: ‘Вечеринка из Лидса’.

"Вы что, черт возьми!’ Водитель сердито посмотрел на них. ‘Я только что закончил телефонный разговор с Лидсом. Группу, которая должна была сесть в автобус там, нашли бродящей по центру города. Бедные чертовы души, гадающие, что случилось с их лифтом, и спрашивающие, уехал ли уже автобус.

Джек увидел панику в глазах Дэйва.

"Беги!’ Крикнул Дэйв и толкнул водителя в грудь, заставив здоровяка отступить назад и тяжело опуститься на свое сиденье.

Но скорость их выхода из вагона не соответствовала срочности призыва Дейва бежать. Он неуклюже спустился по ступенькам и повернулся, чтобы помочь Рикки спуститься с Мори. Джек был вынужден стоять и ждать, пока освободится дверь, смущенный и избегающий взгляда водителя.

Водитель посмотрел на них со смесью гнева, испуга и веселья. Он покачал головой и подождал целых шестьдесят секунд, пока все четверо не выбрались на взлетно-посадочную полосу.

Затем он встал и высунулся из двери. ‘С такой скоростью ты, возможно, как раз успеешь добраться до туалета к тому времени, как приедут копы’. Он начал набирать номер на своем мобильном. ‘Я звоню им сейчас. Но даже если они не будут торопиться, вы, ребята, никуда быстро не денетесь. Отсюда нет другого выхода, кроме как вернуться на автостраду’.

Они пробирались так быстро, как только позволял прогресс Мори, через автостоянку к зданию Moto building, в котором размещались магазины, рестораны и туалеты. Они направились прямиком в мужской туалет, где Джек и Дейв стояли у писсуара, слушая, как Мори блюет в кабинке, дверь была открыта, а юный Рики стоял над ним, чтобы не дать ему свалиться головой в унитаз.

Дейв взглянул на Джека. ‘Это безумие, Джек. Нам не следовало этого делать’.

"Уже поздновато’. И слова Рейчел, сказанные ему в такси, эхом отозвались через полвека. "Единственное, что мы можем сделать, это добраться туда".

"Что потом?"

Джек пожал плечами и застегнул ширинку. ‘Как захочет Мори’. Он оглянулся через плечо и понизил голос. ‘Я буду удивлен, если он продержится неделю’.

После того, как они вымыли руки и лицо Мори, а Рикки стер тошнотворное с воротника старика, они зашли в Costa Coffee и сели за столик.

"Не могу позволить себе даже чертов кофе", - пробормотал Рики. ‘Так что же нам делать? Сидеть здесь, пока не приедет полиция и не заберет нас?"

"Нет!’ Мори удивил их всех силой в своем голосе.

"Тогда что?’ Спросил Джек. "Как сказал нам водитель, отсюда нет другого выхода, кроме как вернуться на дорогу".

"Мы поймаем попутку".

Они все посмотрели на Мори, как на сумасшедшего.

- Мори, нас четверо, ’ сказал Джек. ‘ И ни у кого из нас не хватит сил для этого. Раньше я неплохо смотрелась в килте, но о мини-юбке не может быть и речи.

Мори на мгновение забыл об их проблемах и усмехнулся про себя. ‘Райч подбросил бы нас за пять минут.’ Затем, как будто он только сейчас услышал свой собственный голос, он внезапно смутился и взглянул на Джека.

Лицо Джека покраснело. ‘Да", - это все, что он сказал, и он посмотрел на свои руки, лежащие на столе перед ним.

Дэйв внезапно встал. ‘Что ж, если мы собираемся кого-то подвезти, нам лучше начать поиски до того, как сюда приедут копы’.

Они решили, что их лучший шанс выпросить попутку будет у заправочных станций, и поэтому проделали свой медленный, мучительный путь через парковку к заправочной станции.

"Это безумие", - продолжал повторять Рики. ‘Никто нас не собирается подвозить. Я бы нас не подвез.

Джек оставил остальных болтаться у автозаправок, а сам расположился за дверью магазина, куда приходили и уходили все автомобилисты, чтобы заплатить за бензин.

Первый человек, к которому он подошел, водитель Ford Transit, в недвусмысленных выражениях сказал ему, куда он может ехать, и Джек приложил два пальца к его спине, когда тот возвращался к своему фургону. Другие были не так грубы, но столь же твердо отказывались их подвезти.

Остальные наблюдали, как Джек остановил полдюжины или больше автомобилистов на их пути внутрь или наружу, прежде чем завел продолжительную беседу с молодым человеком в темном костюме. Когда мужчина скрылся в магазине, чтобы расплатиться, Джек поспешил через двор к синему "Вольво Универсал". Он остановился у водительской двери и заглянул внутрь, затем обернулся и настойчиво помахал своему племяннику и двум его старым друзьям.

"Давайте, быстрее", - сказал он, когда они подошли, и придержал заднюю дверь для Дейва и Мори. Дэйв проскользнул первым, затем Рикки помог Мори и собирался последовать за ним, когда Джек сказал: ‘Не ты. Ты за рулем’. Он открыл для него водительскую дверь, затем взглянул в сторону магазина, прежде чем поспешно обогнуть его и забраться на пассажирское сиденье.

Но Рикки просто стоял на привокзальной площади, выглядя ошеломленным. ‘Зарулем?’

"Быстрее садись в машину", - крикнул ему Джек. ‘Быстрее! Ключ в замке зажигания".

И внезапно до Рики дошло, что происходит. ‘Я не угоняю машину!’ - решительно заявил он.

Мы не крадем его, Рик. Мы берем его взаймы. У молодого человека там торговый бизнес. Мы подбросим его ему на следующей остановке обслуживания. Небольшое неудобство.’

Рики не поверил. - Ты хочешь сказать, что он согласился на это? - Спросил я.

"Просто садись в гребаную машину!"

Рикки неохотно скользнул за руль.

"Беги, беги!’ Джек закричал на него.

И Рикки завел машину. Он включил первую передачу и вырулил из-под навеса к знакам съезда.

"Почему он согласился одолжить нам свою машину?"

Джек закатил глаза. ‘Иногда я задаюсь вопросом, не ошиблись ли они в цифрах, когда давали тебе тест на IQ’.

Дэйв хихикал сзади. ‘Ха-ха! Прямо как Тельма и как-там-ее-там.’

"Ты хочешь сказать, что мы крадем его?’ Рики взглянул в зеркало заднего вида и увидел молодого человека в темном костюме, бегущего за ними, крича и размахивая руками. ‘Господи!’ Он начал замедлять ход.

Джек посмотрел на него, в его голосе звучала настойчивость. ‘Лучше уходи, сынок, или у нас действительно будут неприятности’.

Рикки выдохнул свой гнев и разочарование. ‘Я не могу поверить, что я это делаю!’ И он переключился на вторую передачу и ускорился, уходя от преследующего водителя.

Когда они проезжали мимо своего автобуса, все еще припаркованного в секции коммерческого транспорта, Дейв высунулся из заднего окна и показал средний палец водителю, лицо которого, когда они проезжали мимо, было маской изумления.

II

"Безумие! Чистое кровавое безумие!’ В глазах Рикки был испуганный взгляд оленя, попавшего в свет фар. Они постоянно метались между дорогой и зеркалом заднего вида. ‘Я не знаю, почему я позволил тебе уговорить меня на все это. Ты знаешь, что мы отправимся в тюрьму?’ Он перевел взгляд, полный страха и гнева, на своего дедушку. "Ты разрушил мою жизнь".

Было время, когда Джек тоже, возможно, разделял беспокойство Рикки. Но, к своему удивлению, он обнаружил, что ему действительно больше все равно. Какое это имело значение? И что кто-то может сделать с ним такого, что могло бы быть хуже, чем посредственная жизнь, которой он жил до сих пор? Жизнь, которую он потратил впустую. Если до этого дойдет, он сделает шаг вперед и возьмет всю вину на себя.

- Нас засекут камеры слежения, ’ причитал Рики. - Копы узнают, кто мы такие.

"Они понятия не будут иметь, кто мы такие", - сказал Джек. ‘Трое стариков и толстый парень берут напрокат машину и высаживают ее на следующей службе. Не совсем высокий приоритет, если сравнивать нас с убийцами и грабителями банков.

Но Рикки не собирался утешаться. ‘И этот бедняга’.

"Какой бедняга?’ Спросил Дейв.

"Тот, в чьей машине мы находимся!"

"Бедный, ничего!’ Сказал Джек. ‘На нем был чертовски дорогой костюм. И машина в любом случае не его. Он представитель. Это машина компании. И, как я уже сказал, это не украдено, это позаимствовано.

Следующие рейсы оказались последними на трассе М1, всего в тринадцати милях от Лондона. Ранее Скрэтчвуд, а ныне Лондонские ворота, это место служило обзорной площадкой восемнадцать лет назад, когда катафалк принцессы Дианы следовал по трассе М1 к дому ее детства в Олторпе, где она была похоронена. Джек вспомнил, как смотрел это по телевизору. Обычно не будучи сентиментальным человеком, он удивил самого себя, расплакавшись.

Рики загнал "Вольво" на парковочное место и заглушил двигатель. Он откинулся на спинку водительского сиденья и глубоко вздохнул. Контуры его лица покрывала тонкая испарина.

Джек сказал: ‘Видишь? Не так уж и трудно, правда?’

Взгляд, полный едва сдерживаемой ярости, который Рикки бросил на своего дедушку, был больше, чем мог выдержать даже Джек, и он отвел глаза, чтобы избежать обвинения в нем.

Момент был нарушен тем, что Дэйв открыл заднюю дверь. ‘Я пошел пописать. Вернулся в темпе’.

"Ты только что был", - сказал Мори.

Дэйв ухмыльнулся. ‘Ох, это было полчаса назад. Ты же знаешь, как это бывает в нашем возрасте’. Он выскользнул из машины и поспешил прочь по асфальту к магазинам странной, пригибающейся походкой.

Джека отвлек мобильный телефон, лежавший в пустом подстаканнике между двумя передними сиденьями, и он поднял его. ‘Смотри", - сказал он Рикки. ‘Мы можем просто позвонить ему и сказать, где его машина’.

Рики скорчил гримасу. ‘Как мы можем позвонить ему, когда у нас есть его телефон?’

"А. Хорошее замечание. Так вот почему у тебя тогда высокий IQ’. Он подумал об этом, затем включил телефон и открыл адресную книгу, чтобы пролистать имена. Он остановился в конце буквы "Б". ‘Это он здесь. Адам Берли".

"Откуда ты это знаешь?’ Спросил Мори.

Джек ухмыльнулся ему в ответ. ‘Потому что рядом с именем написано “Я”’. Он прокрутил страницу вниз. ‘А вот Джессика Берли. Держу пари, это его жена. Или его мать, или его сестра. Подойдет любое из вышеперечисленных. ’ Он нажал на кнопку набора номера и передал телефон Рики. ‘ Вот.

Рикки чуть не выронил его, вертя в руках так, словно он был раскаленным докрасна. - Что? - спросил я.

"Просто скажи ей, где машина".

"Я?"

Они услышали ответивший голос, и Джек ободряюще кивнул своему внуку.

Рикки оскалил зубы и поднес телефон к уху. ‘Миссис Берли? Я... Я не знаю, слышали ли вы что-нибудь от Адама. Но его машина была угнана. Ну, не угнана. Взят. Затем он снова поправил себя. ‘Взаймы’. Он вздрогнул от голоса в своем ухе. ‘Не имеет значения, кто я. Дело в том, что его машина в целости и сохранности, и она находится на автостоянке в лондонском сервисном центре Gateway на шоссе M1. Мы оставим ключи для него под ковриком водителя.’ И он быстро повесил трубку, прежде чем она смогла ответить.

От взгляда, которым он одарил своего дедушку, молоко свернулось бы. Но он не мог подобрать слов, адекватных выражению его чувств. Вместо этого он наклонился, чтобы бросить телефон в отделение для перчаток, и вышел из машины.

"Вон!’ - сказал он. "Чем скорее мы уберемся подальше от этой чертовой машины, тем лучше".

Они с Джеком помогли Мори выбраться с заднего сиденья, затем Рикки спрятал ключи, и они заковыляли через автостоянку к скоплению коробчатых зданий, в которых размещались медицинские учреждения, металлический кончик трости Джека беспорядочно постукивал по асфальту.

Оказавшись внутри, они стояли посреди переполненного зала, оглядываясь по сторонам, чувствуя себя более чем немного потерянными. Они были так, так близки к своей цели. Но без колес они с таким же успехом могли бы все еще находиться в Глазго. Люди толпились вокруг них, как будто их там не было, и у Джека снова появилось ощущение невидимости. Это больше не был его мир. В какой-то момент, без его ведома, эстафетная палочка перешла от одного поколения к следующему. Прошлое и настоящее сосуществуют в одном пространстве, но едва соприкасаются. Мир, который он знал, теперь населенный другими. Поколение Рикки, предположил он, и их родители. Хотя Рикки был таким же чужаком здесь, как и его дед. Слишком умен, слишком толст, его знания о реальности едва простираются за пределы его спальни и виртуального мира его жестоких компьютерных игр.

Названия всех торговых точек вокруг них, конечно, были известны Джеку, но знакомы только по названию. Starbucks. Waitrose. Costa Express. Ошеломляющий набор еды и напитков, газет, журналов, людей, детей, еще больше людей.

‘И что теперь?’ Голос Рики вывел его из состояния неуверенности, и он попытался прояснить свой разум. Но к нему ничего не приходило.

"Понятия не имею".

"Ну, мы не собираемся угонять еще одну машину".

"Нет".

Голос Мори, тонкий и пронзительный, перекрыл гвалт. Когда-то такой красивый голос, подумал Джек.

"Где Дейв?"Спросил я.

Они осмотрели все вокруг, но его нигде не было видно. Он отсутствовал минут десять или больше.

Джек сказал: ‘Лучше проверь туалеты’.

К писсуарам шел постоянный поток мужчин. Но Дейва среди них не было. Три кабинки были заняты. Джек повысил голос. ‘Дэйв, ты там?’

Ответа нет.

Рикки отправился обыскивать магазины и рестораны, в то время как Джек и Мори остались в туалетах на случай, если появится Дейв. Мори прислонился спиной к стене рядом с сушилкой и закрыл глаза.

"С тобой все будет в порядке, Мори?"

Мори медленно открыл глаза, чтобы посмотреть на Джека, и кивнул. ‘При условии, что я переживу завтрашний день. К завтрашнему вечеру мы должны быть где-то’.

"Куда?"

"Ты увидишь".

"Мори, мы здесь слишком много полагаемся на доверие".

Мори смотрел на него сквозь свое страдание. ‘Это все, о чем я когда-либо просил тебя, Джек. Чтобы ты доверял мне. Ты сделаешь это? Ты сделаешь?’ Он помолчал, затем: "Мне жаль, что я тебя ударил. Мне действительно жаль. Это было у меня на уме’.

Улыбка Джека была кривой и тронутой грустью. ‘ Да, на пятьдесят лет. Затем: ‘ Я доверяю тебе, Мори.’

Рики вернулся примерно через десять минут. Он покачал головой. ‘Никаких признаков его присутствия’.

Джек глубоко вздохнул. ‘Черт бы его побрал!’ Затем червячок подозрения пробрался в начало череды его мыслей. ‘Подожди минутку’. Он зашагал по полу туалета. ‘Та дальняя кабина была занята все время, пока мы здесь находились’. Он постучал в дверь набалдашником своей трости. ‘Дэйв! Дэйв, ты там?’

Наступила короткая пауза, прежде чем к ним вернулся приглушенный голос Дейва. ‘ Разве мужчина не может ’выкроить пять минут для себя’?

"Что ты там делаешь?"

"Что ты думаешь?"

"Ты пьешь?"

Последовавшее молчание было наполнено чувством вины перед отрицанием. ‘Конечно, нет!’

Рики в ужасе посмотрел на своего дедушку. ‘Где он мог достать выпивку?’

Джек снова постучал в дверь латунной совиной головой. ‘Открывай, Дэйв. Давай, открой дверь!’

Еще одна пауза, затем они услышали, как отодвигается засов, и дверь распахнулась, открывая Дэйва, сидящего на унитазе с тремя банками пива в пластиковой обертке на коленях, двумя пустыми на полу и третьей в руке. ‘Вы просто портите всем удовольствие, большинство из вас’.

Джек изумленно уставился на него. ‘Где ты это взял?’

Они были на полу у моих ног на заднем сиденье машины. Я не собирался тебе говорить. Ты бы просто выбросил их из окна.

Джек потянулся, чтобы попытаться схватить оставшиеся банки, но Дэйв обхватил их руками.

"Я был хорошим достаточно долго. Мы тут, блядь, охотимся за гусями, и понятия не имею, почему’. Он свирепо посмотрел на Мори, который не двинулся со своего места рядом с сушилкой для рук. Затем хитрая улыбка появилась на его лице. "В любом случае, я их заслужил".

‘Как это?’ Джек был не в настроении для прощения. Дэйв обещал оставаться трезвым.

О, только что заметил там крошечное объявление. Не знал, что это автобусная остановка, не так ли? По дороге в Лондон. Еще один должен прибыть через... - он взглянул на часы, - примерно через двадцать минут.

Рики выразил свои чувства фырканьем. ‘И на что мы собираемся покупать билеты?’

Дэйв аккуратно поставил оставшиеся банки на пол и встал. Слегка дрожащими пальцами он вытащил рубашку из брюк и закатал ее до груди, обнажив потертый холщовый пояс для денег вокруг талии. Он ухмыльнулся. ‘Помнишь это? Спас нас однажды, спас и снова". Теперь он рассмеялся, увидев выражение лица Джека. ‘Что более удивительно, чем тот факт, что у меня все еще есть эта чертова штука, так это то, что я могу засунуть ее себе в живот’.

Джек покачал головой. ‘Да, это называется алкогольная диета. Ты худеешь, когда не ешь’. Он сделал паузу. ‘Сколько у тебя есть?’

"Около сотни фунтов".

"И когда ты собирался рассказать нам?"

Дэйв возмущенно поднял брови. ‘Я говорю тебе "нет", не так ли?’

Полчаса спустя грохот колес по асфальту завибрировал под ними, когда их автобус набирал скорость по шоссе М1 в направлении того, что они когда-то назвали бы Big Smoke.

Они снова сели в задней части автобуса. У Дейва осталась только одна банка пива, и Джек с облегчением обнаружил, что на борту есть туалет. Но в данный момент Дейв спал, одна сторона его носа и рта была прижата к оконному стеклу, крошечная струйка слюны сочилась из ближнего уголка его рта.

Рики сел рядом со своим дедушкой, его настроение немного улучшилось. ‘Так где мы будем спать сегодня вечером?’

Джек пожал плечами. ‘ Понятия не имею.’

Рикки вздохнул. ‘Отлично!’

Похожая на когтистую лапу старческая рука Мори просунулась между ними с заднего сиденья, в пальцах с большими костяшками дрожал листок бумаги. ‘Вот", - сказал он Джеку, убеждая его взять его. ‘Позвони по этому номеру’.

Джек развернул листок бумаги и посмотрел на номер. ‘Чей это?’

Мори выдавил из себя самую бледную улыбку. - А ты как думаешь, Джек? - спросил я.

Прошло мгновение или два, прежде чем до Джека дошло, и глаза Джека расширились. ‘Правда?’

Мори кивнул.

Джек передал номер Рики. ‘Позвони по этому номеру для меня, Рики, сынок’.

‘С кем, черт возьми, ты хочешь, чтобы я сейчас поговорил?

Но Джек покачал головой. ‘Просто набери номер. Говорить буду я’.

III

Был вечер, когда их автобус подъехал к автовокзалу Виктория и пристроился рядом с длинным рядом автобусов. Поздний солнечный свет косо проникал сквозь стеклянную крышу, отбрасывая тень на выкрашенную в белый цвет железную надстройку, которая поддерживала его на асфальте внизу.

Джек наблюдал за тем, как город распаковывался на его глазах по другую сторону окна. Высокие здания и узкие улочки были забиты транспортом. Тротуары были забиты людьми, возвращавшимися домой с работы. Обсаженные деревьями аллеи в весеннем цветении, ласточки ныряют в лучах убывающего солнечного света, пробивающегося под углом между многоквартирными домами и небоскребами. И это очень живо напомнило тот день пятьдесят лет назад, когда они прибыли на поезде на Кингс-Кросс и впервые ступили на улицы Лондона. И в этом все еще чувствовалось волнение.

Они последними вышли из автобуса, Дейв все еще был одурманен пивом и сном. А Мори, казалось, терял силы с каждой минутой. Джек и Рики помогли ему спуститься по ступенькам в вестибюль. Только когда он обернулся, Джек увидел стоящего там Люка.

Это был странный, останавливающий сердце момент. Он не видел своего друга с того дня, как они расстались на вокзале Юстон. Между ними не было никаких контактов на протяжении многих лет. Ни писем, ни телефонных звонков. На самом деле неудивительно, поскольку ни один из них не знал адреса или номера телефона другого. Но, с другой стороны, ни один из них не приложил усилий, чтобы это выяснить. Каждый из них мог умереть в тот день, и все же они были здесь полвека спустя, глядя друг на друга через все прошедшие годы. И Джек знал, что он узнал бы Люка где угодно.

Он по-прежнему был высоким, худощавым и мальчишеским. Его копна светлых вьющихся волос теперь превратилась в копну седых вьющихся волос, но таких же обильных. Его лицо было изрезано глубокими шрамами времени, но его светло-зеленые глаза были так же полны жизни и серьезности, как и тогда, когда он был мальчиком. Он смотрел на Джека с нескрываемой любовью. А Джек стоял и смотрел на него, почти подавленный неожиданной волной эмоций, захлестнувшей его. Как удивительно, подумал он, что чувства, возникшие за эти несколько коротких подростковых лет, должны были пережить все десятилетия, прошедшие с тех пор. Он шагнул вперед, чтобы пожать Люку руку, но в последний момент обнял его и вместо этого прижал к себе, почувствовав силу ответных объятий другого мужчины.

Когда они оторвались друг от друга, глаза Люка сияли. ‘Ты не изменился, Джек’.

Джек рассмеялся. ‘А тебе следовало пойти в Спецсохранители. Или ты слишком тщеславен, чтобы носить очки?’

Люк рассмеялся. Но морщинки нежности, избороздившие его лицо, быстро сменились озабоченностью, когда он перевел взгляд с Джека на слабую, угасающую фигуру Мори Коэна. ‘Черт возьми!’ Клятва была произнесена шепотом у него под носом.

Джек оглянулся, затем понизил голос. ‘ Ему осталось недолго, Люк. Может быть, всего несколько дней. Самое большее - недели. Я даже не знал, что у него есть ваш номер, иначе я позвонил бы вам раньше’. Затем он повернулся к остальным. ‘Что вы думаете, ребята? Это Питер Пэн! Как получилось, что мы все теперь старые пердуны, а он не постарел ни на день.’

Люк рассмеялся и подошел, чтобы пожать Дэйву руку. ‘Все еще проблемы с твоими геморроем, Дэйв?’

"О, да, они убивают, Люк. Висят группами, нееет".

Затем он взял руку Мори и сжал ее обеими своими. Его улыбка исчезла, когда он посмотрел в затуманенные наркотиками глаза Мори. ‘Я не знал, Мори. Ты должен был сказать мне.’

‘И что бы ты сделал? Взмахнул палочкой и все это исчезло?’ Он усмехнулся. ‘Тебе не нужно было знать, Люк. Но я разозлюсь, если тебя не будет на моих похоронах. Он положил другую руку на тыльную сторону ладони Люка. ‘ Но мне нужна твоя помощь, прежде чем я умру. Как и все мы.

"Все, что угодно", - сказал Люк. "Все, что тебе нужно сделать, это попросить. Ты это знаешь".

Затем, почти как будто впервые, он заметил Рикки, который неуклюже маячил на заднем плане, настолько незаметно, насколько позволял его вес.

"Мой внук", - сказал Джек. ‘Рик. Извините. Рикки. Никогда не говори, что я тебе говорил, но я чертовски горжусь им. И он был смущен, встретив удивленный взгляд Рикки, обращенный в его сторону.

Люк пожал ему руку. ‘Тогда для меня большая честь познакомиться с тобой, Рикки’. Он кивнул в ответ через плечо. ‘Моя машина припаркована снаружи. Я собирался отвезти тебя прямо к себе домой, но ты выглядишь так, будто тебе не помешала бы приличная еда. И я как раз знаю такое место.’

IV

Таверна "Мерчанты" находилась недалеко от Грейт-Истерн-стрит в Шордиче, в узком переулке с магазинами, пабами и ресторанами под зданиями из желто-красного кирпича, которые нависали над головой и, казалось, закрывали ее от темнеющего неба.

Сам ресторан находился в переоборудованной мастерской с мансардными окнами и открытыми воздуховодами, но он был дорого отремонтирован с использованием полированного красного дерева и зеленой кожи. Люк позвонил заранее, чтобы забронировать столик.

Когда они сели, Люк сказал: ‘Шеф-повар - молодой шотландец. Постригся во Франции у одного из лучших шеф-поваров мира. Открыл это заведение примерно год назад. Фантастическая еда. Пройдет совсем немного времени, прежде чем он получит звезду Мишлен или две.’

То, что Люк был здесь в своей стихии, было очевидно для остальных, и это заставило их почувствовать себя явно неуютно. В то время как он явно привык к изысканной еде в дорогих ресторанах, Дэйв или Джек больше привыкли к китайским или индийским блюдам на вынос или пицце в Dino's. Возможно, было время, когда Мори не чувствовал бы себя такой уж выброшенной из воды рыбой. Но все его дни хорошей жизни предшествовали восемнадцати месяцам в Барлинни. И жизнь уже никогда не была прежней.

Голос раздался из-за кожаных банкеток, с кухни, открытой при ресторане. Силуэты шеф-поваров перемещались взад-вперед от кастрюли к сковороде и от духовки к грилю, создавая своего рода упорядоченный и срежиссированный хаос.

"Мистер Шарп!’ Высокий молодой человек в белой одежде шеф-повара отделился от остальных и, широко улыбаясь, направился к их столику. Он пожал Люку руку. ‘Рад видеть тебя снова. Как дела?’ Его шотландский акцент с восточного побережья был безошибочно узнаваем.

Дейв сказал: ‘Господи Иисусе, мы были в Лондоне полчаса и не разговаривали ни с кем, кроме шотландцев!’

Ухмылка шеф-повара стала шире. ‘Мы захватываем мир’.

Люк сказал: ‘Нил, это мои друзья из Глазго. Хотел угостить их чем-нибудь немного особенным. Думаю, просто основным’.

‘ Тогда я приготовлю для тебя маленькое фирменное блюдо. Подавай к столу. Ребрышки, приготовленные на медленном огне, обжаренный с тимьяном лук и несколько джиролл. Как тебе это?’

"Звучит заманчиво’. Люк лучезарно посмотрел на остальных, ища одобрения. Но улыбка немного поблекла перед их пустыми взглядами. "Не так ли?"

Джек пожал плечами. ‘Если ты это порекомендуешь, для меня этого достаточно’.

Мори сказал: ‘Я не буду есть, если ты не возражаешь. Только немного воды для меня’.

‘К этому будет вино?’ Дэйв посмотрел с надеждой.

Люк кивнул. ‘Мы закажем что-нибудь из списка’.

"Тогда я с этим разберусь", - сказал Нейл.

Но прежде чем он смог вернуться на кухню, Рики спросил: ‘Что такое ребрышки? Это ведь не ... глаза, не так ли?’ В его голосе отчетливо слышалась паника.

Нейл снисходительно улыбнулся. ‘Это говядина’.

"У тебя нет бургера, или пиццы, или еще чего-нибудь?"

Джек уронил голову на руки, приглушая голос. ‘О, дорогой Боже!’

"Ты не любишь говядину?’ Спросил его Нил.

"Ну ... все в порядке, я полагаю. Хотя мне не нравится, когда из него течет кровь".

Джек думал, что терпение Нила само по себе стоило звезды.

Шеф-повар сказал: ‘Из этого блюда не потечет кровь, я обещаю вам. Если оно не растает у вас во рту, вы можете получить свои деньги обратно’.

- Мои деньги обратно. ’ Люк ухмыльнулся. - Я угощаю.

И никто из них не собирался с ним спорить.

Люк заказал бутылку красного. Когда их бокалы наполнились и они приготовили ребрышки, за столом воцарилось странно неловкое молчание.

Люк переводил взгляд с одного лица на другое. ‘ Итак, как у всех дела? Чем ты занимался последние пятьдесят лет?’

Смех Джека был немного натянутым. ‘ Не очень.’

Люк улыбнулся. ‘Тогда, должно быть, ты был очень занят’.

Дэйв выпалил: ‘Я сделал свой город и гильдии водопроводчиками и гнул трубы на коленях для большинства из них. Чертовски разрушил их и все остальное’. Он сделал большой глоток вина из своего бокала. ‘Мои колени, то есть’.

Люк перевел взгляд на Джека. ‘Ты собирался поступать в университет, Джек’.

Джек кивнул и посмотрел на свои руки, лежащие на столе перед ним. ‘Я так и сделал. Но это было не для меня, Люк. Закончилось тем, что я попал в Банк Шотландии’. Он бросил взгляд на Рики и увидел, что его внук старательно избегает его взгляда. Он отвлек внимание от дальнейших разъяснений. ‘Мори был самым умным. Получил диплом юриста.’

Люк казался удивленным. ‘ Чем ты занимался, Мори? Уголовное право?’

"Нееет.’ Мори покачал головой. ‘Гражданский. Собственность. В основном передача имущества".

Затем повисло еще более неловкое молчание, и Джеку и Дейву стало ясно, что он не собирается упоминать о лишении лицензии или своих восемнадцати месяцах тюрьмы.

"А как насчет тебя?’ Спросил Джек. ‘Хорошая машина, хорошая одежда’. Он обвел взглядом таверну. ‘Шикарный ресторан. Ты, очевидно, неплохо поработал для себя.’

Люк кивнул. ‘ Да. Но это далось нелегко. Или быстро. Правда в том, что я, вероятно, оказался бы в дверях какого-нибудь магазина, если бы не встретил Джен. Она спасла мне жизнь, это так.’

"Как?’ Дэйв осушил свой стакан и пододвинул его к Люку, чтобы тот налил еще.

"Влюбившись в меня’. Он засмеялся. ‘Хотя Бог знает почему. Но, знаешь, иногда нужно, чтобы кто-то другой увидел в тебе ценность, чтобы ты нашел ее в себе’. Он обвел взглядом сидящих за столом. - Значит, никто не собирается делать музыкальную карьеру?

Последовало коллективное покачивание голов, и Люк печально улыбнулся.

"Я тоже. Разрабатывала дизайн и печатала футболки и продавала их с прилавка на рынке. Джен преподавала, и мы сняли квартиру на севере Лондона. Она забеременела, и у нас родился маленький мальчик, и нам нужен был дополнительный доход. Кто-то рассказал нам о работе для детей, ну, знаете, сниматься в рекламе на телевидении и тому подобном. Крошка Джеймс был чертовски мил, и мы довольно легко нашли для него работу через агентство. Сначала мы этого не понимали, но деньги пришлось передать в доверительное управление для него. Не то чтобы мы жаловались на это, но, пройдя через этот процесс, мы подумали, почему бы не создать собственное маленькое агентство, взять на учет еще несколько детей ? Возьмите процент. Очевидно, что нужно было что-то предпринять. Вот что мы сделали, начав с задней комнаты в квартире.’

Он покачал головой и сделал глоток вина.

Я бы никогда не подумал, что жизнь поведет меня в таком направлении. Но одно привело к другому. Мы расширились, чтобы привлечь к нашим книгам взрослых. К тому времени, когда мы вышли на пенсию, у нас было крупнейшее модельное и актерское агентство в Великобритании. Два мальчика сейчас управляют бизнесом, и это наша пенсия ’. Он посмотрел на остальных. "Ребята, у вас есть дети?"

- Только одна дочь, ’ сказал Джек. ‘ И мой внук, конечно. Он помолчал. - Жена умерла год или два назад.

Немного блеска погасло из глаз Люка. ‘Мне жаль это слышать, Джек’.

Дэйв сказал: ‘Моя жена бросила меня. И у меня есть сын-скотина. Скатертью дорога им обоим’.

Люк казался смущенным, неуверенным в том, что сказать, и позволил своему взгляду переместиться на Мори. Но Мори был занят, его глаза и мысли были где-то далеко.

Джек сказал: ‘Мори никогда не был женат’.

За столом снова воцарилась та же неловкость, но она почти сразу же исчезла с появлением их еды. Рикки подозрительно потыкал в мясо, покрытое густой темной подливкой, прежде чем очень неохотно протолкнул немного мимо невосприимчивых губ. Только для того, чтобы его лицо осветилось удивлением, а глаза широко открылись. И он сделал еще один, больший глоток.

"Вау!’ - сказал он. "Это потрясающе".

И Джек позволил себе легкую, интимную улыбку.

Дэйв допил остатки вина в свой бокал и сказал: ‘Может быть, нам лучше взять еще бутылку. Я заплачу за это’.

Но Люк только улыбнулся и подозвал официанта с вином. ‘Как я уже сказал, это мой крик’.

Вино и еда освободили от запретов, накопленных за пять десятилетий, и вскоре четверо стариков заговорили о том дне пятьдесят лет назад, когда Джека исключили из школы и они все вместе решили сбежать.

Они смеялись над ограблением в Озерном крае, и Джеффом, ползающим в темноте по кладбищу в поисках ключей от фургона. Они вспоминали волнующий момент своего побега с Рейчел из Куорри Хилл Флэтс, когда их преследовали в кромешной тьме по туннелям и водосточным трубам под городом.

Дэйв сказал: "Я никогда не забуду, как за мной гналась ваша машина в темноте и я чуть не столкнулся лоб в лоб с копами. Джис! Джефф был за рулем как сумасшедший!’

Рикки ел и молча слушал с широко раскрытыми глазами, как его дедушка и бывшие товарищи по группе предавались воспоминаниям. Иногда смеясь, иногда недоверчиво качая головами в давно забытых моментах. Даже Мори присоединился.

Но к тому времени, как их тарелки были вымыты и вторая бутылка вина опустела, они исчерпали источник своего разговора. Воспоминания могли только подпитывать разговоры. Большая часть их индивидуальных жизней едва соприкасалась, если вообще соприкасалась. И за исключением нескольких очень насыщенных лет, проведенных в подростковом возрасте, у них было мало общего.

На самом деле оставалось решить только одну проблему. Но, как будто все они знали, что эти приятные моменты драгоценного воссоединения будут потеряны навсегда, как только они это сделают, никто из них не хотел быть первым, кто поднимет этот вопрос.

Чтобы избежать этого, Люк спросил: "Так что ты делал, застряв на автостраде на трассе М1?’

Театральный вздох Рикки заставил Джека рассмеяться, и он рассказал Люку сокращенную версию всего их богатого событиями путешествия из Глазго.

Люк слушал в изумлении. Когда Джек закончил, и Люк перестал смеяться, он сказал: ‘Вы, ребята, такие же сумасшедшие, какими были тогда’.

"Так на что это похоже, Люк?’ Спросил Джек. "Жить в Лондоне".

Это то, что они намеревались сделать все эти годы назад, но остался только Люк.

Люк задумчиво почесал подбородок. ‘ Забавно. С тех пор как мы впервые прибыли сюда в шестьдесят пятом, все изменилось, но ничего не изменилось, если ты понимаешь, что я имею в виду. Не совсем. Лондон существует в том же старом пузыре. Это все еще другая страна. В наши дни виртуальный город-государство, питающийся финансовыми услугами и не знающий ничего о том, что происходит где-либо еще в стране. Если вы живете и работаете здесь, почему вас должно волновать, что происходит в других местах? Пока чертовы шотландцы не пригрозили проголосовать за независимость и отобрать доходы от продажи нефти! Дорожные знаки указывают на север . А север - это отпуск, или охота, или рыбалка. Никто не хочет знать о безработице, о продовольственных банках или о нищих пенсионерах. Никто здесь не хочет поднять этот камень, чтобы увидеть, что лежит под ним.’ Он покачал головой. ‘Но правда в том, что Лондон был добр ко мне, и теперь я не мог вернуться в Шотландию, как не мог летать по воздуху. Это мой дом’.

После чего за столом воцарилось задумчивое молчание, и Джек мимолетно задумался, как бы все могло быть, если бы он тоже остался.

Но этот момент больше нельзя было откладывать.

Люк облокотился на стол и внимательно вгляделся в их лица. ‘Почему вы здесь?’

С трудом Мори выудил из внутреннего кармана свою помятую газетную вырезку из "Геральд" и подтолкнул ее через стол к Люку. Люк читал молча, и они наблюдали, как его рот медленно открылся.

"Как я это пропустил?’ - спросил он. Но он не ожидал ответа. Он читал дальше, затем поднял глаза. ‘Кто бы мог подумать, что Флет все эти годы был все еще жив?’ Когда, наконец, он закончил читать, он выглядел озадаченным. "Это то, что привело тебя обратно в Лондон?"

Больше никто, казалось, не желал ничего объяснять, поэтому Джек сказал: ‘Мори утверждает, что, в конце концов, не Флет убил того парня. Но он не скажет, кто это сделал. Только то, что он знает, кто убил Флета.’

Джек мог видеть, как в глазах Люка формируется тысяча вопросов.

В конце концов, все, что сказал Люк, было: ‘В таком случае, почему бы тебе просто не пойти в полицию?’

Все головы повернулись к Мори.

Старый вокалист The Shuffle вздохнул, как будто на его плечах лежала тяжесть мира. ‘Теперь для этого слишком поздно. Опоздал на пятьдесят лет’. Он набрал воздуха в легкие, словно набираясь храбрости. ‘Перед тем, как мы покинули Глазго, я договорился о встрече с нашим старым другом завтра вечером’.

"Кто?’ Джек спросил

Но Мори только покачал головой. ‘Ты узнаешь это, когда доставишь меня туда’.

"Куда?’ Спросил Люк. "Куда ты хочешь, чтобы мы тебя отвезли?"

Мори вздернул подбородок, выпятив его почти вызывающе. ‘Виктория-Холл’.

Джек лежал в темноте, прислушиваясь к медленному, ровному дыханию Рикки, и знал, что тот не спит. Они были в задней комнате на втором этаже двухквартирного таунхауса Люка в Хэмпстед-Хит, Джек в двуспальной кровати, Рики на раскладном диване. Шторы на окнах, выходивших на обширный сад за домом и вересковую пустошь за ним, были задернуты. У Дейва и Мори были комнаты этажом ниже. Мальчики Люка жили в больших комнатах на чердаке, которые он встроил в крышу, прежде чем они выросли и переехали, чтобы устроить свою собственную жизнь и свои семьи. Теперь Люк разгуливал по этому большому дому один со своей Джен, которая оказалась миниатюрной, очень милой леди лет шестидесяти с небольшим с коротко остриженными волосами цвета матовой стали. Ее волевые черты отражали сильный характер, который проявился в первые минуты знакомства с ней.

Она приняла старых друзей Люка с распростертыми объятиями, дипломатично скрыв шок, который, должно быть, испытала, столкнувшись с умирающим Мори. Она заварила чай, приготовила комнаты для всех них и щебетала, как птичка. Но Джек мог видеть, что все ее разговоры были всего лишь способом скрыть ее беспокойство, и он поймал ее частые взгляды на Люка, возможно, ищущие какого-то утешения. Чего они хотели? Как долго они пробудут здесь?

Дом был в прекрасном состоянии и безукоризненно обставлен. По текущим лондонским ценам, по подсчетам Джека, он, вероятно, стоил где-то от 1,5 до 2 миллионов фунтов стерлингов. Как человеку, который всю свою жизнь считал деньги других людей, ему было ясно, что у Люка их было больше, чем он мог себе представить.

Депрессия осела на него, как пыль от взрыва, когда он лежал в постели Люка, в доме Люка, проигрывая историю успеха Люка. Думая о женщине, которую встретил Люк и на которой женился, о партнерстве, которое они создали из любви, чтобы создать счастливую семью и создать успешный бизнес. Не то чтобы Джек был обижен или даже завидовал. Он не завидовал Люку ни за что из этого. Но контраст с его собственной печальной историей был настолько болезненно резким, что все сожаления его жизни нахлынули на него и чуть не утопили. Все упущенные возможности и упущенные шансы. Потеря Рейчел. Его нереализованная мечта стать профессиональным музыкантом. Бросил университет. Всегда выбирал второе место, потому что это был путь наименьшего сопротивления. Оставив его сейчас, в его поздние шестьдесят, вдовцом и одиноким, выступающим в роли немногословного статиста, пока не настанет его очередь уходить со сцены.

Он был почти поражен голосом Рикки, неожиданно раздавшимся из темноты. ‘Я всегда думал, ’ сказал он, ‘ я не знаю почему... но я всегда думал, что, знаете, старики просто раздражают.’

Джек усмехнулся, радуясь, что может сосредоточиться на чем-то другом, кроме жалости к самому себе. "Полагаю, временами я могу быть довольно раздражающим".

- Я не имел в виду конкретно тебя. Хотя ты можешь быть более чем надоедливым. Поверь мне. Я имел в виду стариков в целом.

"Одним из которых я являюсь".

"Одним из которых ты являешься".

‘Ну, видишь ли, вот в чем дело, Рик. Я не считаю себя старым. В своих мыслях я все еще тот мальчик, каким был в семнадцать. Я просто не могу делать то, что делала тогда, и я испытываю шок, когда смотрю в зеркало. Но я не вижу себя такой, какой видишь ты. На самом деле, я могу смотреть на парней на десять лет моложе меня и думать о них как о “старых парнях”. Я смотрю на привлекательных молодых женщин и обманываю себя, что я все еще могу им нравиться. Это просто вопрос перспективы"

Он услышал вздох Рики. - Могу я закончить? - спросил я.

"Прости, Рик".

Я пытаюсь сказать, что вы никогда не думаете о пожилых людях как о тех, кто когда-то был молодым. Я имею в виду, вы знаете, что они были молодыми, но вы просто не можете себе этого представить. Все, что ты видишь, - это серость и старость, и тебе надоедает слушать, как все было намного лучше, когда они были молоды".

Джек рассмеялся. ‘Когда-нибудь ты сам это скажешь’.

"Да, ну, видишь ли, это тоже трудно себе представить".

Джек подумал об этом. ‘Ты никогда не сможешь. Не тогда, когда ты молод. Ты думаешь, что будешь жить вечно. Ты знаешь, что когда-нибудь умрешь. Но это так далеко, что ты и представить себе этого не можешь. Потом однажды ты посмотришь в зеркало и увидишь, что на тебя смотрит сорокалетний Рикки. И не успеешь оглянуться, как это будет пятидесятилетний Рикки, затем шестидесятилетний Рикки. И вдруг ты увидишь впереди финиш, похожий на буферы в конце пути, и ты мчишься к ним, и нет никакой возможности остановить поезд. И где бы ты ни был на своем жизненном пути, люди, которых ты любил, вещи, которые ты узнал и увидел, все это исчезнет. Через мгновение. Как будто их никогда и не было. И все, что тебе захочется сделать, это схватить людей за плечи и сказать им, что ты совершал экстраординарные поступки. Как тот старик в the lunch club в Лидсе. Просто чтобы они знали, что ты существовал. Просто чтобы тебя не вычеркнули из истории, как будто тебя там никогда и не было.’

Затем голос Джека затих, и он лежал, думая о своих собственных словах, мыслях, которым он никогда раньше не придавал формы. И он услышал свой голос: ‘Но тогда, может быть, ты этого не делал. Я имею в виду, совершал экстраординарные поступки. Может быть, ты никогда не был и никогда не будешь ничем особенным. И никто не будет скучать по тебе, когда ты уйдешь, и когда ты испустишь последний вздох, ты будешь задаваться вопросом, в чем, черт возьми, был смысл всего этого.’

Наступила долгая, напряженная тишина.

Затем голос Рикки. ‘Но у тебя есть".

"А?"

Совершала экстраординарные поступки, дедушка. Я имею в виду, я знал, что ты сбежал в Лондон, когда был ребенком. Мне это всегда казалось просто скучным. Но, слушая вас всех сегодня вечером, за столом, я понял, что это было гораздо больше, чем я когда-либо представлял. Для вас. И для них. И вся эта чушь об убийстве? И убийство того актера? И Рейчел? Я ничего о ней не знаю. И Джефф. Я даже не знал, что в группе вас пятеро.’

Да, сынок, нас было пятеро. А Рейчел...? Рейчел была самой большой любовью и самым большим сожалением в моей жизни. Тогда и сейчас. Я поступил с ней неправильно, Рик, и я потерял ее.

Затем наступило долгое молчание, и Джек начал прислушиваться к признакам того, что его внук задремал. Он не ожидал этого, когда мальчик заговорил снова, несколько минут спустя.

"Дедушка?"

"Да, Рик".

"Что случилось с Джеффом?"

1965

Глава шестнадцатая

Я

В дни, последовавшие за абортом Рейчел, всем нам, за исключением Джеффа, было ясно, что мы распадаемся. Не просто как группа, но и как друзья. Хотя в первую очередь нас всех объединила музыка, дружба была тем клеем, который помогал нам пережить последние недели. И теперь мы просто отклеивались. Мы не тренировались больше недели. Мори едва замечал мое существование, и я не видел Рейчел с тех пор, как она сказала мне через запертую дверь своей комнаты, что мы закончили.

Но сам конец был ускорен совершенно непредвиденным событием.

Это было одно из тех утра поздней весны, когда температура воздуха сравнялась с температурой крови, солнце поднималось над парком, утренний туман поднимался над верхушками дымоходов, чтобы испариться в болезненно чистом голубом небе. Тот день, который поднимает настроение. Но в Онслоу Гарденс депрессия окутывала дом доктора Роберта подобно туману.

Я не знал, где остальные, и мне было на самом деле все равно. Я погрузился в оцепенение, из которого мне было почти невозможно выбраться. Я знал, что нужно что-то делать. Статус-кво больше не был приемлемым, но я понятия не имел, как это изменить, и у меня не было сил, чтобы это произошло, даже если бы я это сделал. Я сидел и курил в зале для завтраков, наблюдая, как дым от моей сигареты клубится в солнечном свете, струящемся из сада за домом, и потягивал кофе, который я налил, а затем оставил остывать.

Я обернулась на звук чьих-то шагов в коридоре, и доктор Роберт наклонился к двери. На нем были джинсы с низкой посадкой и белым поясом и бледно-розовая рубашка с изысканно закатанными рукавами.

Он улыбнулся. - У тебя есть минутка, Джек? - спросил я.

"Конечно".

"Я бы хотел, чтобы ты кое-что увидел".

Он вернулся в дом, и было ясно, что я должна была последовать за ним. Я неохотно поднялась со стула и вышла в холл. Он был уже на полпути вверх по лестнице.

Он позвонил вниз: ‘У меня назначена дата для этой демо-записи в the Marquee. И фотосессия после. Итак, мы должны разработать для группы визуальную идентичность. Прически, одежду. Мне прислали несколько нарядов от подруги с Карнаби-стрит. Большая подруга Твигги. Ты знаешь, модель?’

Я этого не сделала. Но я все равно последовала за ним вверх по лестнице. Я должна была заподозрить неладное, когда мы прошли по коридору на втором этаже в его личную спальню.

Я никогда не была здесь раньше, и если бы я не знала лучше, я бы подумала, что это женская комната. Она была наполнена тяжелым мускусным ароматом одеколона, а через открытую дверь ванной комнаты я мог видеть розовые полотенца, брошенные на пол. Вся комната была со вкусом оформлена в бледно-пастельных голубых и розовых тонах — шторы и простыни, стены и потолок. Ковер был из белого ворса.

Вычурная накидка с оборками покрывала очень большую кровать, на одном конце были сложены подушки, и я заметила зеркало, прикрепленное к потолку над ней. Когда я вспоминаю об этом сейчас, я поражаюсь тому, насколько наивной я была, не понимая, зачем это было нужно. На кровати было разложено множество цветных рубашек и брюк.

Доктор Роберт тихо прикрыл за собой дверь и сказал: ‘Примерь это, Джек. Определи размер и цвет. Я имею в виду, я думаю, что вы все должны носить одинаковую экипировку — одних и тех же цветов, но разных — например, ваша рубашка должна сочетаться с брюками Джеффа, брюки Мори - с рубашкой Люка. Вы уловили идею.’

Я кивнула и подождала, пока он уйдет, чтобы я могла что-нибудь примерить. Но он просто стоял и смотрел на меня с самым странным выражением в глазах.

"Иди", - сказал он.

И мне стало не по себе. ‘Не когда ты смотришь’.

Он засмеялся. ‘Не говори глупостей. Не увижу ничего такого, чего не видел раньше’.

Полагаю, мне следовало просто выйти прямо там и тогда. Но я была смущена и все еще не была уверена в своем понимании ситуации. Я сняла футболку и быстро натянула одну из рубашек. Оно было персикового цвета, с длинными рукавами и оборками по бокам с петлицами. Я его сразу возненавидела.

"Выглядит неплохо", - сказал доктор Роберт. "Застегни его".

Я застегнула пуговицы и мельком увидела свое отражение в зеркале во весь рост. Больше, чем рубашка или ее ужасный персиковый цвет, я увидела, насколько красным было мое лицо, окрашенное моим смущением.

‘Попробуй это с синими брюками. Они по последней моде. Их называют хипстерскими, потому что они сидят на бедрах, на два-три дюйма ниже талии. Очень сексуально"

Я не знала, что еще можно сделать, поэтому я скинула туфли и сбросила джинсы, все время чувствуя на себе его взгляд. Я избегала смотреть на него и натянула пару синих хипстеров так быстро, как только могла. Но они были тесными. Такими тесными, что я едва смогла натянуть их на бедра.

"Они не подходят", - сказал я. "Они слишком тесные".

"Ерунда. Такова мода, Джек. Тебе нужно, чтобы они были в обтяжку. Покажи девушкам, на что ты способен, когда выходишь на сцену. Прямо как Пи Джей Проби’. Он ухмыльнулся. ‘ Не разделяя их, конечно. Вот, позволь мне помочь тебе.

Он обошел меня сзади и схватил за пояс, чтобы натянуть его до половины на мои бедра, пока он так сильно не втиснулся мне в промежность, что это было почти больно. Он был очень близко, запах его лосьона после бритья почти пересиливал. Его тело прижалось ко мне сзади, и я почувствовала, как его рука протянулась, чтобы расстегнуть молнию, а затем сомкнулась вокруг выпуклости, которая там была.

Я отреагировал инстинктивно и без раздумий, резко отстранившись. ‘Отвали!’

Когда я повернулся к нему лицом, он сделал шаг ко мне, и я замахнулся сжатым кулаком на его лицо, соединившись с ним сбоку, почувствовав, как его зубы пронзили щеку. Он отшатнулся, наполовину упав на кровать, прижав руку ко рту, на пальцах была кровь.

"Ты маленький ублюдок!"

Я вывернулась из хипстеров так быстро, как только могла, и натянула джинсы, прыгая на одной ноге, затем на другой, прежде чем упасть навзничь и натянуть их до конца, пока лежала на ковре. Я застегнула молнию, схватила туфли и вскочила на ноги.

К этому времени он тоже был на ногах. Тяжело дыша и свирепо глядя на меня. Он схватил салфетку из коробки на прикроватной тумбочке и промокнул рот.

"Бесхитростный маленький засранец!’ - заорал он на меня. ‘Сейчас шестидесятые. Время экспериментировать, малыш. Делай все по-другому".

Мое сердце колотилось так сильно, что я подумала, что мне грозит сломать пару ребер. Я сорвала персиковую рубашку и схватила свою футболку. И даже сквозь его гнев и унижение я могла видеть, как он разглядывает мое тело.

"Прости, что я тебя ударил", - сказал я. ‘Но тебе придется найти кого-нибудь другого для экспериментов’. И я поспешил из комнаты.

Даже когда я бежала по коридору, натягивая футболку, я услышала, как он кричит мне вслед из спальни.

"Ты у меня в долгу, Джек. Помнишь? Вы все у меня в долгу".

Я начал спускаться по лестнице, и он повысил голос до рева, похожего на то, как слон трубит о своем гневе.

"Или, может быть, ты предпочел бы вернуться на улицу, где я тебя нашел, только в той одежде, в которой ты стоишь!"

В холле первого этажа я столкнулся с Саймоном Флетом, направлявшимся внутрь. Он бросил на меня свой обычный беглый презрительный взгляд.

И тут что-то в моем лице, должно быть, насторожило его, потому что он остановился и окликнул меня, когда я сбегала по лестнице в подвал. ‘Что случилось?’

Я не отвечал, пока не добрался до подножия лестницы и, оглянувшись, увидел, что его голова повернута в сторону площадки первого этажа. Я повысил голос, чтобы он меня услышал. ‘ Ничего.’

Он мельком взглянул на меня сверху вниз, прежде чем повернуться и подняться по лестнице на первый этаж, перепрыгивая через две ступеньки за раз.

Я был поражен, обнаружив Рейчел в гостиной на цокольном этаже, и остановился как вкопанный. Я не уверен, что она там делала, но она была так же поражена, увидев меня. Мы стояли, глядя друг на друга в течение нескольких долгих мгновений неловкого молчания. Затем я увидел слегка насмешливый взгляд в этих темных-пречурных глазах, и ее голова немного склонилась набок.

"Что случилось?’ Эхо Саймона Флета.

Я не сказал ей. "Где все?" - Спросил я.

Она пожала плечами. ‘Понятия не имею. Вероятно, в холле’.

Я снял свою куртку со спинки стула и натянул ее. И мы стояли в еще более неловком молчании.

Я сказал: ‘Тогда увидимся’.

Но я не двигался, пока она не кивнула и не отвернулась, и я побежал обратно по лестнице на первый этаж. Затем вышел в великолепное майское утро, тяжело дыша и готовый разрыдаться, если бы я мог быть уверен, что меня никто не увидит.

II

Я поехала на метро через весь город в Бетнал-Грин. За недели, прошедшие с момента нашего приезда в Лондон, у меня начало складываться какое-то представление об этом месте. Но лишь смутно. Я провел так много времени под землей, что познакомился только с теми районами столицы, которые расположены вокруг станций метро, к которым я ездил и с которых возвращался. Как какое-нибудь подземное существо, которое высовывает голову на несколько минут, чтобы сориентироваться, прежде чем нырнуть обратно в темноту.

Как и все остальные, я сидел в поезде, погруженный в свои мысли, отгороженный от окружающих людей своим полным безразличием к ним.

Это были те же мысли, которые я брал с собой, когда шел по покрытым листвой, замусоренным улицам Бетнал-Грин под весенним солнцем. Темные, отчаянные мысли.

Теперь я знал, что все это было большой ошибкой. Что улицы Лондона были вымощены не золотом, а иллюзией. Что независимо от того, как далеко вы убегаете, вещи, от которых вы пытаетесь убежать, ждут вас, когда вы прибудете. Потому что вы всегда берете их с собой.

В своем отчаянном желании сбежать я совершил ужасную вещь. Я сделал девушку беременной и лишил жизни. И стих из Омара Хайяма, который я выучил в школе, вспомнился мне, когда мои ноги ступали по теплому асфальту. Я уверен, что моему учителю английского, мистеру Толми, было бы приятно узнать, что я не только запомнил это, но и полностью понял сейчас, возможно, впервые.

Движущийся Палец пишет; и, написав,

Движется дальше: ни все твое благочестие, ни остроумие

Заманим его обратно, чтобы отменить половину строки,

И ни все твои слезы не смоют ни Слова из этого.

Но, о, как бы я хотел, чтобы это было возможно.

Когда я добрался до холла, других не было видно. Один из жильцов поднимался по лестнице снаружи, прибивая доску к разбитому окну. По всему тротуару было разбито стекло, а главная дверь, похоже, была каким-то образом повреждена, местами расколота, а у входа валялись зазубренные осколки дерева. Я узнал резидента по имени Джозеф.

"Что здесь произошло, Джо?"

Он прервал свой стук и посмотрел на меня сверху вниз. ‘Прошлой ночью группа местных напилась и напала на зал, когда они выходили из паба. Бросал камни в окна и пытался выломать дверь топором. Мы все были заперты внутри. Это было довольно страшно.’

В самом зале никого не было. Кроме Элис. К счастью, в кои-то веки она прикрывала свою наготу легким белым халатиком и танцевала вокруг длинной картины в полоску, которая висела на дальней стене. Краска, все еще влажная там, где ее только что нанесли на бумагу, блестела в солнечном свете, падавшем через арочные окна на южной стороне. Музыка гремела из танцевального зала в общей комнате. Версия хита Martha and the Vandellas "Танцы на улице" в исполнении Kinks.

"Где мальчики?’ Я спросил ее.

"Понятия не имею, дорогой’. Она сделала пируэт вокруг меня, водя в воздухе длинной кистью. "Потанцуй со мной".

"Нет, спасибо, Элис. Доктор Уокер здесь?"

Мне нужно было с кем-то поговорить. Кто-то, кто дал бы мне перспективу, и я всегда чувствовал связь с Джей Пи, с тех пор как узнал, что мы оба посещали музыкальную школу Оммера.

"Аххх, Джонни, бедный Джонни. Шеф полиции здравомыслия наказывает меня своими лекарствами. Врач, исцели себя сам".

"Он здесь?"

"Попробуй его офис, дорогая".

Казалось, что вокруг никого не было, когда я пробирался через здание, вверх по темной задней лестнице, сквозь полосы света из окон высоко на лестничной клетке, и я задавался вопросом, куда подевались все жильцы.

Офис Дж. П. Уокера находился на втором этаже. Он был обставлен просто: поцарапанный письменный стол, офисный стул и два потертых старых кожаных кресла с подлокотниками, набитыми конским волосом. Когда я подошел к его открытой двери, я услышал, как кто-то тихо всхлипывает. Сдерживаемое рыдание, сдавленное в груди. Не раздумывая, я замедлила шаг и приподнялась на цыпочки, чтобы меня не услышали.

Дневной свет, льющийся из окна офиса, вылился через открытую дверь в темноту коридора, и я осторожно вышла на свет, высунувшись из-за дверного косяка, чтобы разглядеть, кто плакал в кабинете Джей Пи.

Меня тут же пронзило чувство шока. Джей Пи развалился в своем офисном кресле, вытянув ноги перед собой, наклонив лицо вперед так, что его лоб опирался на раскрытую ладонь. Лицо доктора блестело от слез, а на серой коже под глазами прорезались глубокие темные морщины.

Он плакал как ребенок. Я понятия не имела почему, и на мгновение забылась, стоя там и глядя на него с нескрываемым любопытством. Внезапно он поднял голову и увидел меня. На мгновение мне показалось, что он собирается что-то сказать, затем он наклонился вперед, чтобы захлопнуть дверь у меня перед носом.

Я пошла обратно по коридору, чувствуя себя одновременно виноватой и наказанной. Виноватой из-за похотливого удовольствия, которое я получила на мгновение, став свидетельницей его страданий. Наказанный, потому что дверь, закрывшаяся у меня перед носом, сказала мне красноречивее слов, что, какова бы ни была причина его слез, это не мое дело.

Я услышал голоса в общей комнате, когда спускался по лестнице, и, войдя, обнаружил, что Дейв, Люк и Мори готовят чай. Они казались удивленными и немного смущенными, увидев меня.

"Хочешь чаю?’ Спросил Дейв.

"Конечно".

Люк положил пакетик чая в четвертую кружку, и Мори спросил: ‘Что ты здесь делаешь?’

Я сел в конце стола, на место Джей Пи, и уставился на свои руки перед собой. The Kinks дошли до финального трека на первой стороне и так устали ждать. Элис все еще танцевала и раскрашивала в холле.

Я поднял глаза и сказал: ‘Я ухожу’.

Все трое посмотрели на меня. Явно удивленный.

Мори спросил: ‘Что ты имеешь в виду?’

"Я имею в виду, я ухожу. Ухожу. Увольняюсь. Ухожу. Сваливаю отсюда на хрен. Я не знаю, как еще это сказать".

Люк передал мне кружку с дымящимся чаем, а остальные придвинули стулья.

"Это из-за Рейчел?" - спросил он.

Я пожал плечами. ‘Да. И нет. Ну, я имею в виду, она часть этого.’ Я глубоко вздохнул. ‘Доктор Роберт пытался... Я не знаю, как это сказать... соблазни меня этим утром.’

За столом воцарилась мертвая тишина. Мне было неловко говорить об этом, как будто каким-то образом это отразилось на мне. Но я начал. А остальное просто вылилось из меня. Весь этот грязный инцидент, закончившийся ударом.

"Джиииии", - сказал Дейв. "Ты на самом деле прикончил его?"

Я кивнул и почувствовал их коллективный шок. Долгое время никто не произносил ни слова. The Kinks больше не уставали ждать, но рычаг не смог подняться в конце альбома, и игла стала щелкать, щелкать при каждом бесконечном обороте пластинки.

Затем Дэйв нарушил тишину, его голос был необычно тихим. ‘Со мной тоже случилось’.

Мы все посмотрели на него.

Я спросил: ‘Что ты имеешь в виду?’

Он густо покраснел. ‘То же самое. Хотел, чтобы я примерила одежду’. Ему было трудно скрыть свой стыд. ‘Жаль, что я не ударила его, и все такое’.

Внезапно никто ни на кого больше не смотрел. Взгляды были прикованы к рукам или чашкам.

Затем Люк сказал: ‘И я’.

Он оказался в центре нашего внимания, и он тоже покраснел. Потребовалось мгновение, прежде чем мы все перевели глаза на Мори. Он выглядел мрачным, но его губы оставались твердо сжатыми, и все, что он сделал, это кивнул.

"Твою мать!’ Сказал Дейв. И он обратил пылающие глаза в мою сторону. "Ты никуда не пойдешь без меня".

- Или я, - сказал Люк.

И мы все снова посмотрели на Мори.

"Есть ли план?"

Но я покачал головой. ‘Никакого плана. Мы облажались. Что бы это ни было, мы думали, что найдем здесь, но это не так. Моя вина. Я поднял руки. ‘Mea culpa.’

И я увидел себя в треснувшем зеркале на дальней стене, с моим разбитым лицом, с белым эластопластом, все еще прилипшим к моему носу. Картина неудачи.

‘Но я действительно никогда не хотел, чтобы что-то из этого произошло. Я действительно не хотел. Я взглянул на Мори. ‘И я никогда, никогда не думал, что потеряю своих друзей’. Мне пришлось подавить свои эмоции.

"Ты не сделал этого’. В голосе Люка прозвучала какая-то стальная решимость, и он многозначительно посмотрел на Мори.

Мори заговорил гораздо тише и по-прежнему избегал моего взгляда. ‘ Ты не видел.

"Тогда должен быть план", - сказал Дейв.

"Я возвращаюсь домой", - сказал я им.

Мори пожал плечами. ‘Тогда таков план’. Он сделал паузу. ‘Но я никуда не пойду без Рейчел. Или Джеффа’.

"Чертовски верно.’ Дэйв стукнул кулаком по столу. "Мы пришли раньше, мы уходим позже".

Я печально улыбнулся. ‘Сбежавший домой’.

Глава семнадцатая

Я

Это была идея Люка подождать до вечера, прежде чем вернуться в дом за нашими вещами. Доктор Роберт устраивал вечеринку. Мы узнали об этом только потому, что было некоторое обсуждение того, будем ли мы играть в этом или нет. Но в конце концов было решено, что логистика была слишком сложной. И раскол между нами был дополнительным осложнением.

Итак, мы провели остаток дня в городе, в кафе и пабах, обсуждая, что мы будем делать, когда вернемся домой, как мы собираемся все объяснить нашим родителям и какой прием нас, скорее всего, ожидает. Никто из нас не ждал этого с нетерпением.

Мы пересчитали наши наличные и подошли к стойке информации на вокзале Юстон, чтобы подсчитать стоимость шести разовых билетов обратно в Глазго, чтобы понять, можем ли мы себе это позволить. Мы могли, но только и всего. Мори сомневался, пойдет ли Рейчел с нами. Но, по его словам, по крайней мере, он хотел увезти ее подальше от Онслоу Гарденс. И я лелеял тайную надежду, что если бы мы смогли убедить ее вернуться в Глазго, возможно, появился бы какой-то шанс залатать то, что было между нами.

Мы вернулись домой около девяти, когда знали, что вечеринка только-только начнет набирать обороты и никто не заметит нашего прибытия. В заведении уже все кипело. Музыка доносилась с середины улицы, и мы могли видеть завсегдатаев вечеринок, танцующих за балюстрадой на террасе на крыше. Силуэты на фоне вечернего неба. Входная дверь была открыта, холл и лестница, ведущие на следующий этаж, были забиты молодыми и красивыми людьми из этих раскачивающихся шестидесятых. Богатые и знаменитые из мира музыки и фильмов с напитками в руках выходят из кухни в зал для завтраков и гостиную на первом этаже. Из гостиной доносилась песня "Under the Boardwalk’ в версии Stones с их второго альбома, и я мог слышать, как с первого этажа доносится сингл "Zoot Suit", грубый и наполненный энергией.

Мы протолкались через тела в холле к лестнице, ведущей вниз, в квартиру на цокольном этаже. Никто не хотел там веселиться. Там было слишком мрачно, холодно и пахло сыростью. Мори прокричал сквозь шум, что он собирается найти Рейчел, и направился в дом.

Когда я повернулся, чтобы спуститься по лестнице, девушка схватила меня за руку. Она была красивой, с длинными спутанными светлыми волосами и в такой короткой юбке, что она едва прикрывала ее задницу. Ее глаза были остекленевшими, зрачки темными и расширенными, бледно-розовая помада размылась вокруг слегка слишком полных губ.

Она надулась на меня. ‘Кто разбил тебе нос, детка?’

- Долгая история, - сказал я и высвободил руку.

- Разве ты не хочешь меня трахнуть? - крикнула она мне вслед, когда я спешил вниз по лестнице.

"Нет!’ Я прокричал, перекрывая шум схватки, не оглядываясь.

И я услышал, как она закричала: ‘Ну, тогда пошел ты!’

Звуки вечеринки в подвале были приглушены, но они вибрировали под потолком. Мы разошлись по нашим отдельным комнатам, чтобы собрать наши вещи и упаковать их в сумки, которые мы привезли с собой. Это не заняло у нас много времени, и через пять минут мы собрались в гостиной, ожидая Мори и гадая, был ли Джефф вообще в доме. Никто не видел его весь день.

Прошло почти пятнадцать минут тревожного ожидания, прежде чем появился Мори с угрюмого вида Рейчел, сжимающей в руках сумку. Черная подводка для глаз была размазана вокруг ее глаз.

"Она едет с нами", - сказал он. "Всю дорогу".

Но она не выглядела счастливой, и было ясно, что она не хотела уходить. Каким-то образом Мори убедил ее, и мне стало интересно, что же он такого сказал.

‘Что насчет Джеффа?’ Спросил Дейв.

Мори вздохнул. ‘Рейчел говорит, что он танцует на крыше. Нам придется пойти и забрать его’.

Рейчел пожала плечами. ‘Я думаю, ты поймешь, что он тоже не хочет идти с тобой. Я видела его примерно полчаса назад. Он был под кайфом, как воздушный змей. Возможно, он пропустил счет.’

- Не пойду без него. - Голос Мори был низким и решительным.

И мы все знали, что единственный шанс спасти Джеффа от самого себя - это вернуть его домой.

"Тогда пошли", - сказал я. "Пойдем, приведем его вниз".

Мы оставили наши вещи в квартире и поспешили вверх по лестнице в холл. Дэйв был впереди группы, но еще до того, как он достиг верха лестницы, он внезапно остановился и повернул назад, столкнувшись с остальными из нас.

"Господи", - прошипел он. "Это гребаный Энди!"

‘Что? Рэйчел - это Энди?’ Мори недоверчиво посмотрел на него.

Рейчел побледнела до болезненно-зеленого оттенка.

Я выглянул из-за тел за перилами и увидел Энди и двух других, которых я узнал по лестничной клетке в Куорри Хилл. Энди был одет в черную кожаную куртку с поднятым воротником. Его лицо было высечено из бетона. Жесткое и с грубыми краями, пораженное раком и неумолимое. Он проталкивался сквозь гостей вечеринки доктора Роберта, как будто их там не было. Игнорируя их протесты, отталкивая их в сторону. Его приспешники следовали за ним по пятам, пиная любого, кто вставал у них на пути. Напитки были пролиты, бокалы разбиты, но за пределами тропинки, по которой они пробирались сквозь толпу, гуляки на кухне или в гостиной ничего не замечали, уши были оглушены музыкой, чувства притуплены выпивкой и наркотиками.

Я нырнул обратно, скрывшись из виду. ‘Это, черт возьми, так и есть!’

‘Как, черт возьми, он нас нашел?’ Дейв зарычал.

И все посмотрели на Рейчел.

"Я никогда не давал ему этот адрес".

Глаза Мори недоверчиво выпучились. ‘ Ты хочешь сказать, что разговаривала с ним? После всего, через что мы прошли, чтобы вытащить тебя оттуда?’

Оборонительная позиция разозлила ее. ‘ Это было после того, как я забеременела... и перед абортом— ’ Она замолчала и впервые встретилась со мной взглядом. Но только на самое мимолетное мгновение. ‘Я был так низок. Я хотел... Мне было нужно... Я не знаю, что мне было нужно". Затем, более решительно: ‘Я хотел исправить ситуацию, вот чего я хотел. И Энди был единственным, кого я знал, кто мог дать мне это.’

‘Так ты сказала ему, где мы были?’ Мори хлопнул себя ладонями по обе стороны от головы. "Я не могу тебе поверить, Рейчел".

"Я этого не делал!"

Люк увел нас всех с глаз долой, обратно вниз по лестнице.

Голос Рейчел понизился до шипящего шепота. ‘Я сказала ему, что у меня есть работа с психами в экспериментальном центре в Ист-Энде. Я ни на минуту не думал, что он сможет выследить нас до Виктория-Холла.’

‘Ну, очевидно, он это сделал!’ Лицо Дейва побледнело, и он свирепо уставился на Рейчел. "Кто-то там, должно быть, дал ему наш здешний адрес".

‘Мне жаль!’ Но извинения Рейчел были агрессивными и неискренними. ‘Я была в депрессии. Понятно? Я не видела другого выхода из этого.’ Она глубоко вздохнула. ‘В любом случае, я передумала на следующий день. Никогда, никогда не думала, что он придет искать меня".

"Черт!’ Раздражение Мори заставило меня подумать, что он не собирался так легко ее прощать.

"Послушай", - сказал я. ‘Нам просто нужно забрать Джеффа и убираться отсюда. И при этом держаться подальше от Энди".

И вот мы снова поднимаемся по лестнице, очень осторожно. Прокладывая путь сквозь ткань вечеринки, по одному и по двое поднимаемся на первый этаж.

Здесь, где у доктора Роберта были кабинет и спальня, было меньше людей. Дверь в гостиную была закрыта. Я подергал ручку, но она была заперта.

Поскольку все двери в коридоре, который вел в заднюю часть дома, были закрыты, там было темно. Но в дальнем конце коридора электрический свет падал на пол и поднимался под углом к стене напротив открытой двери кабинета доктора Роберта. В свете двигались тени, и мы услышали громкие голоса.

"О Боже мой, это Энди!" рука Рейчел взлетела ко рту.

Я слышал, как доктор Роберт кричал: ‘Убирайтесь! Просто убирайтесь!’

Мы крались по коридору, пока не смогли заглянуть в комнату. Энди был один, и я оглянулся через плечо, внезапно испугавшись, что его приятели могут подкрасться к нам сзади. Но там никого не было.

Энди наклонился вперед, его руки были сжаты в кулаки и положены на стол доктора Роберта. ‘Нет, пока ты не скажешь мне, где я могу их найти. Или я выбью из тебя все дерьмо. И это не пустая угроза, друг.’

Доктор Роберт встал по другую сторону своего стола, ободренный его присутствием между ним и незваным гостем. ‘Я предупреждаю вас. Я вызову полицию’.

Он поднял телефон, и Энди выхватила трубку у него из рук, швырнув ее обратно на рычаг.

"Я же сказал тебе. Делай. Не. Трахайся. С. Мной!"

Я прошипела Люку: ‘Господи, просто давай заберем Джеффа и уйдем!’

И мы повернулись и побежали обратно по коридору, чтобы пробиться вверх по лестнице на второй этаж. Только когда мы достигли верхней площадки, я понял, что Мори и Рейчел с нами нет. Но поворачивать назад не было смысла. Да и времени, в любом случае, не было. Никто из нас не имел ни малейшего представления, где могут быть сомнительные друзья Энди, и последнее, чего мы хотели, это столкнуться с ними.

Мы с Дейвом последовали за Люком в гостиную. Французские окна, ведущие на террасу на крыше, были открыты. Рейчел сказала, что в последний раз, когда она видела его, Джефф танцевал там.

На крыше было полно танцоров, музыка из динамиков, передаваемая граммофоном в гостиной, гремела в угасающем вечернем свете и эхом разносилась по крышам. Воздух был пьянящим от запаха марихуаны и кипел от раскованной сексуальности. Танцоры казались увлеченными, неистовыми, тела терлись друг о друга. Мужчина, женщина. Мужчина, мужчина. Женщина, женщина. Казалось, это не имело значения. Танец и музыка были примитивными, племенными, высвобождали самые базовые человеческие инстинкты.

На краткий миг я увидел Джей Пи, танцующего как маньяк среди всех этих красивых людей, с безумными глазами, перенесенного так же далеко от реальности, как пациенты, которых он лечил в Victoria Hall. И я вспомнил, как видел его всего несколькими часами ранее, плачущим, как ребенок, в своем кабинете.

"Вот он".

Я обернулась на звук голоса Люка, и мое сердце почти остановилось. Джефф балансировал на низкой каменной балюстраде со стороны улицы на крыше. Его ноги были сведены вместе, и он держался очень прямо, вытянув руки по обе стороны, словно спортсмен, готовящийся к прыжку в воду с медалью на олимпийских соревнованиях. Никто не обращал на него никакого внимания, и он, казалось, не замечал присутствия танцоров, толпившихся на крыше.

"Джефф!’ Я положительно закричала на него.

Его голова повернулась. Он улыбнулся, когда увидел нас, и мы начали проталкиваться через тела, чтобы добраться до него.

- Я умею летать, - крикнул он поверх их голов.

"Иисус!’ Голос Дейва сорвался с его губ.

"Нет, ты не можешь!’ Крикнул Люк.

Но Джефф только ухмыльнулся своей широкой глупой ухмылкой. ‘Да, я могу’.

Прежде чем мы смогли добраться до него, он согнул колени и вытянул руки прямо перед собой, как будто он думал, что он Супермен. И он запустил себя в космос.

Я услышал эхо моего собственного голоса, кричащего мне в ответ с крыш. А затем и другие. Те, кто был ближе к балюстраде, кто видел, как он уходил. И ударная волна прокатилась по танцующим, как цунами. Те, кто добрался до балюстрады первыми, начали кричать.

Я все еще был ошеломлен подавляющим чувством неверия. То, что я только что видел, никак не могло произойти. Я хотела подойти к балюстраде и посмотреть вниз, чтобы увидеть Джеффа, улыбающегося на улице внизу и машущего нам в ответ.

Но все эти иллюзии развеялись за миллисекунду, когда мы достигли места, где прыгнул Джефф, и сменились самым выворачивающим наизнанку чувством, которое я когда-либо испытывал в своей жизни, ни до, ни после.

Джефф был распростерт на кованых перилах внизу лицом вверх, пронзенный полудюжиной шипов, которые проткнули его спину и вышли через торс и шею. Я видел, как его глаза расширились и уставились на нас, и я знал, что он мертв. Но его тело все еще подергивалось, теряясь в конвульсиях какой-то ужасной агонии смерти.

Я отвернулась, ослепленная слезами, и меня вырвало на битум, я хватала ртом воздух и думала, что мои внутренности вот-вот вывалятся из меня. Я почувствовала руку Люка на своей руке, сильную, успокаивающую.

"Нам нужно идти".

И я посмотрела на него, чтобы увидеть шок на его лице.

Вокруг царил хаос. Девушки кричали, люди забегали внутрь. Я выпрямилась, и Люк подтолкнул меня к двери, Дейв был рядом, и нам каким-то образом удалось пробиться через гостиную в холл.

Люди внутри все еще понятия не имели, что произошло, и снизу по лестнице донеслась музыка. Мы добрались до верха лестницы, когда я увидел друзей Энди, бегущих к нам с поднятыми лицами, искаженными запахом мести. И весь шок и потеря, которые я испытал после того, чему я только что стал свидетелем, каким-то образом превратились в чистую, дистиллированную ярость.

Я обернулся и увидел прикрепленный к стене огнетушитель. Я даже не могу начать описывать мыслительные процессы, которые побудили меня сорвать его с кронштейна и врезать выпускным клапаном в стену. Я был просто раскален. Из короткого резинового шланга, который я направил на головорезов, когда они достигли верха лестницы, брызнула пена. В лицо одному, затем другому, прежде чем я всадил полную канистру в грудь ближайшего из двоих. От силы удара он врезался в своего друга, и они упали спиной вниз по лестнице.

Крики вокруг меня были оглушительными, заглушая даже грохот музыки, которая доносилась из гостиной и с лестницы. Эти люди, должно быть, подумали, что я сумасшедший, и, по правде говоря, я чувствовал себя одержимым, когда бежал вниз по лестнице, Люк и Дейв прямо за мной, перепрыгивая через распростертые тела головорезов из Лидса, которые лежали в беспорядке на полпути вниз.

Я слышал, как кто-то кричал: ‘Вызовите полицию. Ради Бога, кто-нибудь, вызовите полицию’.

Мы добрались до первой лестничной площадки и свернули в коридор, чуть не столкнувшись с Саймоном Флетом. Я почувствовала, как его раскрытая ладонь ударила меня в грудь, когда он оттолкнул меня с дороги, и я увидела кровь на его лице и руках и ужас в его глазах, когда он пробегал мимо, поворачиваясь, чтобы сбежать по лестнице на первый этаж, крича завсегдатаям вечеринок, чтобы они убирались с его пути.

Каким-то образом контроль над чем-либо, казалось, ускользнул из моих рук. Все происходило одновременно быстро и медленно. Как будто мы все снимались в нашем собственном фильме, прокручивающемся в замедленной съемке. Я увидел Мори, стоящего в конце коридора, наполовину силуэт, наполовину очертания освещены лампой в кабинете доктора Роберта. Он казался прикованным к месту и повернулся к нам, на его лице застыло замешательство. Люк побежал к нему по коридору, а мы с Дейвом последовали за ним.

Дверь в кабинет доктора Роберта была распахнута настежь. Сам доктор Роберт теперь был с ближней стороны своего стола и стоял над телом Энди. Бывший парень Рейчел лежал скрюченной кучей на полу, вокруг его головы собиралась лужа крови. Одна сторона его была разорвана, и я мог видеть серо-белый мрамор его мозга с красным, которое сочилось через него. Большое латунное пресс-папье в форме Оскара неуместно прямо стояло на полу рядом с ним, как свидетель убийства, и в то же время явно было самим орудием убийства, кровь стекала по контурам тела с окровавленной головы.

Доктор Роберт уставился на мертвеца у своих ног, прежде чем поднять глаза и увидеть нас, стоящих в холле.

Его голос был чуть громче шепота. ‘Саймон... убил его’. Теперь его голос повысился. ‘Он убил его!’ Он снова посмотрел на Энди сверху вниз. ‘Я даже не знаю, кто этот человек’. Затем он вскинул голову, в его голосе прозвучало обвинение. ‘Чего он хотел от тебя?’

И в момент его беспомощного замешательства мне почти стало жаль его.

Потребовалось хладнокровие Люка, чтобы вернуть контроль над ситуацией. Он схватил Мори за руку, и Мори повернулся, ошеломленный, чтобы посмотреть на него.

"Мы должны идти!’ Сказал Люк. И когда Мори не ответил, он заорал ему в лицо. "Сейчас, Мори, сейчас!"

И он практически тащил его по коридору, пока мы бежали обратно к лестнице.

Нам потребовалось совсем немного времени, чтобы выбраться из дома. Люди убегали из него, как крысы из канализации, и нас просто несло течением. Через холл, за дверь, вниз по ступенькам и на улицу. Все время под неуместный аккомпанемент песни Rolling Stones ‘Pain in My Heart’.

Теперь было почти совсем темно, уличные фонари отбрасывали лужи света, разбитые порхающими тенями обезумевших мотыльков. Посетители вечеринки из дома высыпали с тротуара на дорогу, образовав полукруг вокруг перил, на которые упал Джефф. Мы не могли видеть дальше них, где его тело было насажено на шипы. Но я слышал рыдания, чей-то крик, девушка, пошатываясь, выбралась из толпы, чтобы согнуться пополам на коленях в теплой ночи и выплеснуть содержимое своего желудка на асфальт. И я понял, что это была девушка, которая сделала мне предложение в холле всего полчаса назад.

Мори казался ошеломленным, как будто у него было сотрясение мозга.

Я взяла его за плечи и уткнулась своим лицом в его. - Где Рейчел? - Спросила я.

Он непонимающе посмотрел на меня.

"Рейчел. Мори, где она?"

Он просто покачал головой. ‘Ушел’.

"Ушла? Что ты имеешь в виду? Куда ушла?"

"Ушел", - сказал он. Затем, как будто впервые осознав, где он находится, он сосредоточился и сердито посмотрел на меня. ‘Где Джефф?’ И когда я не могла встретиться с ним взглядом, именно он схватил меня за плечи. ‘Джек, где Джефф?’ Внезапный страх в его голосе. "Джек?"

Затем он отпустил меня, оглядываясь вокруг дикими глазами, как будто только сейчас осознал хаос на улице. Я услышала отдаленный звук полицейской сирены.

Люк сказал: ‘Мори, нам нужно идти’.

Но Мори не слушал. Он протиснулся мимо нас и проложил себе путь через толпу на тротуаре с такой яростью, что сбил с ног одного мужчину и толкнул девушку на колени. Не очень красивые люди расступились перед лицом его ярости, чтобы пропустить его. И в тот же момент, когда он это сделал, мы увидели распростертое тело бедняги Джеффа, насаженного на перила, кровь стекала, образуя лужи на стене под ним. Его рот был разинут и заполнен изгибом языка, глаза широко раскрыты и смотрели, как будто в шоке.

Самый дикий и пугающий человеческий звук, который я когда-либо слышала, вырвался из губ Мори, и у меня по рукам и плечам побежали мурашки. За этим последовала странная тишина, поскольку страдание в его голосе донеслось до всех на улице. Я протиснулась к нему, разворачивая его за плечи, чтобы увести прочь. Он не оказывал сопротивления, его лицо было маской страдания и неверия.

"Он думал, что может летать", - сказал я.

И голова Мори медленно повернулась. Он посмотрел на меня с таким непониманием.

Полицейская сирена была теперь совсем близко. И "Стоунз" пели что-то о том, что они боятся того, что они найдут.

Люк сказал: ‘Мы ничего не можем для него сделать, Мори. Мы должны идти. Мы действительно должны идти’.

"А как же наши вещи?’ Спросил Дейв.

"Не имеет значения’. Глаза Люка были так широко открыты от напряжения, что я могла видеть их белки вокруг радужки. "Если мы не хотим увязнуть во всем этом, мы должны уйти".

Я кивнул, и мы почти потащили Мори прочь по улице, подальше от света уличных фонарей. Дэйв дернул калитку в сады, и она открылась в темноту. Темнота, которая поглотила нас, когда мы бежали по подстриженной траве, которая казалась мягкой под нашими ногами, сквозь тени деревьев к далекому свету и звукам движения на Олд-Бромптон-роуд.

Позади нас я услышал вой сирены, когда прибыла первая полицейская машина, ее синий свет мигал в ночи.

II

В это время ночи зал ожидания в Юстоне был практически пуст. В вестибюле пассажиры стояли нестройными группами по двое и по трое, курили, смотрели на табло прибытия и отправления, время и платформы, названия мест, которые можно было увидеть только в расписании поездов, пункты назначения, известные только тем, кто там жил.

Мори сидел между мной и Люком в дальнем углу, наклонившись вперед, уперев локти в колени, спрятав лицо в ладонях. Он безутешно плакал в метро, а теперь, казалось, был захвачен инерцией. Почти в кататоническом состоянии, как обнаженная леди Джей Пи в Огайо. Люк обнимал Мори за плечи. Он наклонился вперед и заговорил так тихо, что я едва расслышала, что он сказал.

"Что случилось, Мори? В кабинете доктора Роберта".

Что бы он ни видел, он был свидетелем убийства. Но он ничего не говорил. Ни тогда, ни все последующие годы. Он слегка покачал головой, прежде чем выпрямиться и уставиться прямо перед собой в дымный полумрак зала ожидания. Его лицо все еще было мокрым от слез, но глаза теперь были сухими. Красный и опухший.

"Бедный Джефф", - сказал он. "Бедный Джобби Джефф".

Я закрыл глаза и глубоко вздохнул. ‘Мори, ты должен рассказать мне, что случилось с Рейчел’.

Его голова медленно повернулась, и боль в его глазах была почти невыносимой для меня. Я изо всех сил старался поддерживать зрительный контакт.

"Я не обязан тебе ничего говорить".

Но я не собирался так легко сдаваться. - Где она? - спросил я.

"Я же сказал тебе, она ушла".

Я раздраженно вздохнул. ‘Ушел куда?’

"Просто ушла, Джек. Подальше от тебя. Подальше от всех нас. Просто ушла. Забудь ее".

Дверь распахнулась, и вошел Дейв, выдыхая дым от своей последней сигареты. ‘Мы опоздали на последний поезд в Глазго. Следующий задержится до утра. Мы собираемся заставить тебя провести ночь здесь.’

"Дерьмо’. Я ударился головой о стену и закрыл глаза.

Дэйв сел напротив и затянулся сигаретой. И я услышал голос Люка, тихий, но полный решимости.

"Я не собираюсь возвращаться".

Я широко открыла глаза и повернулась, чтобы посмотреть на него. ‘Что ты имеешь в виду?’

"Я остаюсь здесь".

- В Лондоне?

Он кивнул. ‘Мы не оставили в Онслоу Гарденс ничего, что могло бы нас опознать. Немного грязного белья, пару гитар и мелодику. Эти головорезы из Озерного края вырвали водительские права Джеффа, так что они даже не узнают, кто он такой. Вы можете вернуться домой и просто продолжить свою жизнь с того места, на котором остановились.’ Он сделал паузу. ‘ Не я. Я не собираюсь возвращаться к ним . К своим родителям. В Зал Царства и бродить по улицам в любую погоду. К лучшему или к худшему, это то, где я собираюсь устроить свою жизнь ".

"У тебя нет никаких денег", - сказал Дейв.

Люк пожал плечами. ‘ У меня есть несколько фунтов. Во всяком случае, столько, сколько я сэкономлю на стоимости проезда на поезде. Я выживу.

Я посмотрела на него его большими зелеными, невинными глазами и вспомнила все хорошие времена, которые у нас были. Смех. Безумие. И я подумала о Джеффе и его Веронике. Пятеро из нас сбежали в ту роковую ночь больше месяца назад. Только трое из нас вернутся. И ничто, ничто уже никогда не будет прежним.

III

И вот мы провели ту ночь в зале ожидания на вокзале Юстон, зная, что не уснем, и все же в моменты непреодолимой усталости погружаясь в сны о Джеффе и его бедном изломанном теле, насаженном на перила в Онслоу Гарденс. Я не знаю, как часто я проигрывал момент, когда он запустил себя в космос, веря, что может летать, и искал что-нибудь, что я мог бы сделать, чтобы остановить это. Но это всегда заканчивалось одним и тем же трагическим выводом.

Снова, и снова, и снова.

В моменты пробуждения от страданий я видел черные-пречерные глаза Рейчел, смотрящие на меня из темноты, свет в которых, в свою очередь, выражал любовь, боль и предательство. И я проклял свою трусость.

Утро не принесло облегчения от мучений. Люк пошел и купил для нас билеты, и мы собрались в вестибюле, когда станция ожила вокруг нас. Новый день. Первый без Джеффа. Или Рейчел. Звуки поездов, набирающих обороты на своих платформах. Шипение тормозов. Монотонные объявления о прибытии и отправлении, отражающиеся от стропил.

Люк вручил наши билеты, и каждый из нас по очереди торжественно пожал ему руку. Потому что мальчики, особенно мальчики из большого мачо Рейнтауна, не обнимались. В конце концов, я взяла его правую руку в свою левую и вложила ему в ладонь пачку сложенных банкнот.

"Что это, черт возьми?’ Он отдернул руку, как будто я обжег его, и в замешательстве посмотрел на банкноты, которые держал в руках.

"Это все, что у нас есть на троих", - сказал я.

"Я не могу этого вынести!"

"Конечно, ты можешь. Какая, черт возьми, нам от них польза? Мы не можем потратить их в поезде, а на другом конце они нам не понадобятся".

Он был тронут и смущен. ‘Спасибо", - пробормотал он. Затем, очень быстро, как будто он не доверял себе, чтобы сказать больше: ‘Тогда увидимся как-нибудь’.

И я увидел, как его глаза наполнились слезами как раз перед тем, как он отвернулся и быстро зашагал через вестибюль, засунув руки глубоко в карманы.

2015

Глава восемнадцатая

Я

"И я никогда больше не видел его, пока мы не вышли из автобуса сегодня на автовокзале Виктория’. Голос Джека замер в темноте, сменившись очень долгим молчанием. И он начал думать, что Рикки уснул. "Рик?"

"Я здесь, дедушка. Просто...’ Его голос был приглушен. "Бедный Джефф".

"Да. Бедный Джефф".

"Ты никогда не обнимала Люка тогда, но ты сделала это сегодня".

Джек не смог удержаться от улыбки, которую никто не увидел бы. - Я улыбнулся. Времена изменились, Рик. Не уверен, как и почему. Кажется, в наши дни нам разрешено проявлять свои эмоции.’

-Ты мог бы остаться. Я имею в виду, пятьдесят лет назад. Когда Люк остался.

‘Я мог. И, возможно, если бы я это сделал, все было бы по-другому. Но, видишь ли, у меня не было мужества Люка, Рик. Я боялся. Я хотел вернуться. Я хотела безопасности в утробе матери. Безопасности семьи.

Рики слышал горечь в голосе своего дедушки.

"Итак, я вернулся к жизни, сформированной страхом’. Он повернул голову на подушке, пытаясь разглядеть своего внука в темноте. И это самое большое преступление, которое ты можешь совершить в жизни, Рик. Бояться прожить его. Это единственное, что у нас есть, а у тебя большая часть твоего еще впереди. Так что не трать это впустую, сынок. Поверь мне. Ты же не захочешь оглядываться назад через пятьдесят лет и желать, чтобы все было по-другому. Нет ничего более разъедающего, чем сожаление.

Между ними повисло еще одно молчание, но ни один из них не был готов ко сну.

Рики спросил: "Что случилось, когда ты вернулся домой?’

Это была долгая пятичасовая поездка на поезде, Рик. Может быть, самые долгие пять часов в моей жизни. Я не уверен, что кто-то из нас обменялся хоть единым словом на всем пути через Англию и обратно в Шотландию. Как будто все, что мы говорили, могло быть признанием того, что Джеффа больше нет, и что Люка больше нет среди нас. Я думаю, мы все чувствовали себя униженными. Как будто мы потеряли конечности. Это трудно объяснить.’

Впервые за много лет Джек почувствовал, что хочет выкурить сигарету. Мимолетная тоска по комфорту, который может принести вдыхание дыма в легкие, никотиновый удар, который одновременно стимулирует и успокаивает. Он не испытывал никакого желания курить с тех пор, как бросил курить более тридцати лет назад, и был поражен внезапной тягой.

Он сказал: "Когда Люк ушел покупать билеты, и мы разделили наши оставшиеся наличные, чтобы отдать ему, когда он вернется, я оставил остальных, чтобы позвонить. Обратный звонок моим родителям ’. Он вспомнил приглушенное чувство недоверия в голосе своей матери, когда он сказал: Это Джек, мам. Я возвращаюсь домой . ‘Итак, мой отец ждал на платформе, когда поезд прибыл на Центральный вокзал. Платформа первая. Это странно, потому что мы никогда не обсуждали это. Но он, должно быть, позвонил другим семьям. Они все были там. Отец Мори и Люка. И Джеффа. Правда, не Дэйва. Моему отцу пришлось подвезти Дэйва домой.’

Джек колебался, вспоминая этот момент так ясно, как будто это было вчера. Его отец выступил вперед, чтобы пожать ему руку. Молодец, сынок. Я рад, что у тебя хватило смелости вернуться . И отец Мори пожимает сыну руку и говорит почти то же самое. Как будто это было обсуждено и отрепетировано. И отец Люка и Джеффа, стоящие там, озадаченные, испуганные. Потерянные.

Мы так и не рассказали родным Джеффа, что с ним случилось. Только то, что он остался в Лондоне с Люком. Что в некотором смысле было правдой. И я полагаю, было добрее позволить им продолжать верить, что их сын где-то жив и прокладывает свой путь в этом мире. Как мы могли сказать им правду? Было достаточно тяжело нести это в наших собственных сердцах".

Джек сильно стиснул зубы и плотно сжал губы, чтобы остановить эмоции, которые поднимались внутри него, не дать им выплеснуться наружу. Это было бы неловко перед его внуком.

"Об остальной части моей жизни ты почти все знаешь".

В темноте повисло еще одно долгое молчание, прежде чем Рики сказал: ‘Итак, если этот актер, Саймон Флет, не убивал парня Рейчел, то кто это сделал?’

Джек закрыл глаза и почувствовал, как его желудок скрутило от мысли, которую он отказался даже принимать с тех пор, как Мори сказал ему, что Флет не убийца.

Рейчел так и не вернулась домой. А Мори всегда отказывался говорить, куда она ушла или что с ней случилось.

Он сказал: ‘Я не знаю, Рик. Думаю, мы узнаем завтра’.

II

Рано на следующее утро Джек и Люк гуляли по Хэмпстед-Хит с черным шнауцером Люка, Одином, оставив остальных завтракать с Яном. На этом слегка холмистом пастбище среди высокой травы росли дикие цветы, и Джеку было трудно поверить, что они все еще находятся в центре города. За верхушками деревьев он мог видеть дымовые трубы и небоскребы в туманной дали прохладного серого утра, но казалось, что они были за много миль отовсюду. И немного чувства подавленности, которое снизошло на него с момента их прибытия в Лондон, словно тяжесть упала с его груди. Внезапно показалось, что дышать стало легче.

Бегунья трусцой в облегающей сиреневой лайкре обогнала их по посыпанной гравием дорожке, прорезавшей траву, к ее руке был прикреплен iPod Nano, в ушах плотно заткнуты наушники, чтобы отгородиться от окружающего мира. Она почти наверняка не слышала игривого лая Одина или упрекающего крика Люка, который заставил собаку проворно подчиниться.

"Ты когда-нибудь связывался со своими родителями?’ Спросил его Джек.

Люк задумчиво смотрел вдаль. ‘Никогда не делал’. Он повернулся к Джеку. ‘Это было жестоко с моей стороны?’

Джек пожал плечами. ‘ Думаю, не более жестоко, чем то, через что они заставили тебя пройти.

"Я часто задаюсь вопросом, какой была бы моя жизнь, если бы я вернулась".

Джек улыбнулся: ‘Наверное, так же часто, как я думаю, какой была бы моя жизнь, если бы я остался’.

Люк погрузился в задумчивое молчание. "Иногда я думаю, что мне следовало связаться с вами. Но я этого не сделал, и я не жалею об этом. Сожаление - это такая пустая трата энергии. Ты не можешь отменить то, что было сделано. Но каждый новый день дает шанс изменить все так, как ты хочешь. И именно так я прожил свою жизнь, Джек. Глядя вперед, а не назад. Он сделал паузу. ‘Единственное, о чем я сожалею. Единственное, что я хотел бы вернуть и изменить, это то, что случилось с Джеффом. Я так много раз задавался вопросом, насколько по-другому все могло бы быть, если бы только мы поднялись на крышу на шестьдесят секунд раньше.’ Он снова посмотрел на Джека. ‘Ты когда-нибудь думаешь о тех днях?’

Джек кивнул. ‘ Часто.’

"Что бы кто-то из нас ни сделал или не сделал с тех пор, Джек, это были лучшие дни нашей жизни. Не думаю, что я когда-либо чувствовал себя таким живым’. Он нежно улыбнулся. ‘Бедный старый Джобби Джефф...’ он усмехнулся, ‘как назвал бы его Дейв. Он так много упустил".

"У нас с Вероникой все по-другому", - сказал Джек.

И они оба рассмеялись.

Один склонил голову набок и посмотрел на них, без сомнения задаваясь вопросом, что означали странные крякающие звуки, которые исходили из их ртов.

Когда их смех стих, а улыбки погасли, Люк сказал: "Ваш внук сказал мне, что он закончил университет с отличием по математике и информатике’.

"Этот парень чертов гений, Люк. Не знаю, откуда у него это. Конечно, не у меня. Он в любой день устроит тебе побеги за твоими деньгами’. Он наклонился, чтобы поднять палку и бросить ее перед ними, чтобы Один погнался за ней. ‘Но он рискует все это выбросить. Я думаю, он стесняется своего веса. Нет настоящей уверенности. Запирается, полночи играет в компьютерные игры, а большую часть дня спит. И его родители - это огромная потеря.

Один вернулся с палкой, и Джек снова бросил ее ему.

"Каким бы кошмаром это ни было, я думаю, что эта поездка на самом деле могла пойти ему на пользу. Хотя мы оба получим по шее, когда вернемся домой".

Затем они некоторое время шли молча.

Люк, казалось, погрузился в раздумья, прежде чем сказал: ‘Мои ребята как раз собираются нанять ИТ-разработчика для написания программного обеспечения для базы данных и системы учета, изготовленной на заказ для агентства’. Он посмотрел на Джека. ‘Это что-то, что Рики мог бы сделать?’

Джек улыбнулся. ‘Это мило с твоей стороны, Люк. И я ценю это. Но ты ведешь профессиональный бизнес. Тебе нужен профессиональный разработчик программного обеспечения’.

Если бы он мог это сделать, я бы предпочел, чтобы контракт достался друзьям или семье. И у нас здесь достаточно места в доме. Он славный парень. Я думаю, он понравился Джен.

Джек сказал: "Я выкрутил парню руку, чтобы заставить его привезти нас сюда. Он действительно не хотел этого делать. Но, ты знаешь, мы бы никогда не справились без него. ’ Он наклонил голову в сторону Люка. ‘Почему бы тебе не спросить его? Посмотрим, что он скажет. Он не будет вешать тебе лапшу на уши. Если он не сможет этого сделать, он скажет тебе.’

Люк ухмыльнулся. ‘Тогда я спрошу’.

Они почти вернулись в дом, когда Джек сказал: ‘Люк... насчет сегодняшнего вечера’. Он избегал смотреть на него. ‘Ты не обязан идти с нами, если не хочешь. Мы уже сожгли наши лодки, но тебя это не должно касаться. И одному Богу известно, что задумал Мори.’

Но Люк покачал головой. ‘ Вы думаете, я позволю вам, старым пердунам, отправиться в Виктория-Холл одним? Он поднял голову, чтобы в задумчивом изумлении уставиться на небо. "Виктория-холл". Само название этого места возвращает меня ко всему. Я много думал об этой группе людей на протяжении многих лет. Дж. П. Уокер. И та сумасшедшая женщина, как ее звали? Алиса. Теперь оба мертвы.’

"Это они?"

Она умерла где-то в семидесятых. Вы, вероятно, мало что слышали о ней там, но какое-то время она была незначительной знаменитостью в Лондоне. Вылечена Джей Пи. Ее искусство стало довольно модным. Были выставки, она написала книгу, начала зарабатывать много денег.’ Он сделал паузу, чтобы немного подумать. ‘Она внезапно упала замертво на вернисаже с бокалом шампанского в руке. По-видимому, аневризма".

"А Джей Пи?"

Печаль пробежала по лицу Люка, как тень от облака, когда солнце на мгновение скрылось за ним. ‘Его философия и его труды были à la mode в течение нескольких лет. Но, казалось, он просто исчез с радаров в семидесятых. Я полагаю, его догнали возраст и мода. Потом я увидел его некролог в The Times . Должно быть, была середина восьмидесятых. В семидесятые он ввязался в драку с американскими иммиграционными властями из-за осуждения за хранение марихуаны. Незадолго до этого у него был дом и какие-то отношения в Нью-Йорке. Вернулся сюда на похороны своей бывшей жены, матери его детей, и его не пустили обратно в Штаты. К тому времени у него тоже появились проблемы с алкоголем. Похоже, законченный алкоголик. В общем, его нашли мертвым в гостиничном номере в Вест-Энде. Огромная передозировка барбитуратов.’

Джек был потрясен. ‘Он покончил с собой?’

Люк кивнул.

И Джек вспомнил тот день, когда он нашел Джей Пи плачущим в своем кабинете. И последний раз, когда он его видел. Дико танцевала на крыше дома доктора Роберта за мгновение до того, как Джефф прыгнул навстречу своей смерти. А тех, кого видели танцующими, те, кто не мог слышать музыку, сочли сумасшедшими.

Люк остановился и устремил серьезный взгляд на своего старого друга. ‘Я иду с тобой сегодня вечером, Джек. Что бы на самом деле ни произошло тогда, я был такой же частью этого, как и любой из вас. И я все еще им являюсь. Я тоже хочу знать, что произошло.’

Глава девятнадцатая

Я

Последний вечерний свет погас к тому времени, когда они медленно проехали по закоулкам Бетнал-Грин в Мерседесе Люка, наконец свернув на площадь, ограниченную с южной стороны Виктория-холлом, темным и доминирующим на фоне низко нависшего облачного неба, в котором отражались городские огни.

С трех других сторон от него поднимались те же самые многоквартирные дома, которые были здесь пятьдесят лет назад. Теперь с подтянутыми лицами, многие из них принадлежат частным лицам и в них живут арабы и азиаты, восточноевропейцы и, возможно, горстка коренных жителей Ист-Энда.

Сады заросли еще больше, чем в прежние времена, а сам Виктория-Холл был заколочен досками, разрисован граффити и заброшен, брошенный на будущий снос и перепланировку.

Люк остановил свой "Мерс" на обочине у входной двери и посмотрел на мрачное, разрушающееся здание, в котором когда-то проводился смелый эксперимент по лечению психических заболеваний. ‘Заперт наглухо. Мы туда не попадем.’

- Да, мы сделаем это, - донесся с заднего сиденья голос Мори, на удивление сильный и полный решимости. ‘ Всегда есть выход. Помоги мне выбраться.

Рикки и Дэйв выскользнули из каждой задней двери, затем помогли Мори выйти на тротуар перед залом. Под ногами хрустело битое стекло, совсем как в тот последний день, когда Джек пришел за остальными, чтобы сказать им, что он возвращается домой. Джек обошел машину, чтобы присоединиться к ним, а Люк нерешительно стоял у открытой дверцы своей машины.

Мори выдавил улыбку. ‘ Я не виню тебя, Люк. Я бы тоже не хотел оставлять здесь свой "Мерс", если бы у меня был такой. Он повернулся к Рикки. ‘Вот почему этот парень останется с ним, припаркует его на улице или в двух от нас, чтобы мы не спугнули нашего посетителя. Если вы доверите ему это, то есть.’

"Конечно, хочу", - сказал Люк.

Но Рикки был разочарован. ‘Я хочу пойти с тобой’.

Мори покачал головой. ‘ Это не твое дело, парень. И не должно касаться. Ты остаешься с машиной и следишь за ее безопасностью.

Люк бросил ему ключи, и Рикки неохотно поймал их.

Мори посмотрел на часы. ‘ Возвращайся около двенадцати. К тому времени мы должны закончить.

Джек кивнул своему внуку, и Рики раздраженно скользнул за руль, захлопнул водительскую дверь и завел двигатель. Он несколько раз нажал на газ, наполнив прохладный ночной воздух ядовитыми парами угарного газа, прежде чем переключить передачу и медленно отъехать, свернув в конце улицы, чтобы исчезнуть из виду.

Когда звук мотора затих, на площади воцарилась жуткая тишина. Огни в окнах рассекали темноту вокруг них, но на улице никого не было. Четверо из первоначальных пяти участников The Shuffle стояли в тени Виктория-Холла. Они не играли вместе и не стояли вместе на этом месте уже полвека, и хотя прошло пятьдесят лет и многое изменилось, призрак Джеффа все еще витал среди них, как будто он всегда был там.

"Так как же нам попасть внутрь?’ Спросил Джек.

"Служебный вход", - сказал Мори. "Всегда был слабым местом".

Он закутался в свое тяжелое зимнее пальто, как будто ему было холодно, и Джек подумал, как он выглядит в нем утонувшим. Уменьшенный своей болезнью, тень человека, которым он когда-то был.

Они шли вдоль стены вдоль фасада здания, игнорируя главную дверь, пока не достигли ржавых кованых железных ворот, которые преграждали путь в узкий переулок, ведущий вниз по стене здания к служебной двери, к которой можно было попасть через кирпичную арку. По другую сторону сломанной ограды мрачно раскинулись сады, покрытые листвой и запущенные.

Дэйв дернул ручку ворот, и они открылись внутрь со скрипом ржавых петель. Переулок был завален мусором. Кирпичи и битое стекло, куски расчлененной куклы, рваные остатки пальто, остов зонта, единственный промокший кроссовок.

Люк вытащил фонарик из кармана куртки и посветил им в темноту, выискивая следы десятилетий заброшенности. Они осторожно прошли через нее к выкрашенной в черный цвет двери за аркой. Она была заперта на висячий замок.

- Сюда хода нет, - сказал Люк.

- Да, есть. ’ прогремел из темноты голос Дейва. - Дай мне фонарик на минутку.

И он взял фонарик из рук Люка и направился обратно по аллее, прежде чем переключить свет и свое внимание на сломанный забор. Ему потребовалось меньше двух минут, чтобы выломать ржавый якорь из одного из ограждений и вернуться, торжествующе размахивая им.

"Ладно, зажги для меня замок. Вот маленький листочек из книги Джеффа".

Он сунул факел обратно Люку и в круге его света просунул частокол через петлю висячего замка и уперся в дверь ногой. Годы сгибания труб, поднятия ванн, раковин и унитазов нарастили мускулы на его руках и плечах, которые все еще были на месте и по-прежнему сильны.

Но в конце концов поддался не сам навесной замок. Это была скоба, которая крепила застежку к двери. Дерево раскололось и затрещало в ночной тишине, и оно вылетело целиком, вместе с висячим замком и всем прочим.

Затем хлипкий йельский замок не оказал никакого сопротивления ботинку Дэйва, когда он ударил им в дверь один, два, три раза. Он стоял, торжествующе дыша, когда она наконец поддалась, и дверь распахнулась в черноту за ней.

Он ухмыльнулся. ‘Пропустил мое призвание, да?’

Мори сорвал с головы Дэйва плоскую кепку и швырнул в него. ‘Вот, иди и повесь это на ворота, чтобы наш друг знал, как войти’.

"Мама баннет?’ Запротестовал Дейв.

Но Мори отнесся к этому пренебрежительно. ‘Никто не собирается красть твою старую засаленную кепку, Дейв’.

Темнота за дверью была полна плесени и воспоминаний, а также всепроникающего запаха сырости и разложения. Люк повел нас по усыпанному щебнем коридору, освещая лучом фонарика пол впереди, затем вверх по узкой служебной лестнице на площадку, которая вела в общую комнату и холл. Здесь выцветшая краска на покрытых шрамами стенах носила едва заметные следы рисунков, когда-то нарисованных на них дерьмом сумасшедшей Алисой.

Никто не произнес ни слова, когда они всей толпой вошли в то, что раньше было общей комнатой. В центре стоял стол, белый от штукатурной пыли, по его поверхности были разбросаны куски разбитого потолка. Возможно, это был тот самый стол, за которым они все сидели в те давние дни безумия. Люк поправил пару опрокинутых стульев, прежде чем ненадолго осветить лучом своего фонарика старую кухню. Древняя ржавая плита все еще стояла там, ее дверца была открыта и свисала со сломанной петли. Как ни странно, на одной из конфорок стояла почерневшая алюминиевая кастрюля для приготовления пищи, как будто ожидая, когда кто-нибудь приготовит им утреннюю кашу.

Когда остальные последовали за ним, он прошел в сам зал. Пара столов для настольного тенниса были наполовину прикрыты пыльными листами. В свое время деревянный пол был размечен разными цветами для бадминтона и баскетбола. На стенах с обоих концов были закреплены обручи, а сбоку грудой валялись старые, изъеденные молью сетки для бадминтона.

"Должно быть, в какой-то момент они использовали это как молодежный или общественный центр", - сказал Джек. Он повернулся к Мори. "Что теперь?"

"Мы ждем".

- Когда должен прибыть наш гость?

Мори посмотрел на часы. ‘ Не раньше, чем через час. Я хотел быть уверен, что мы будем здесь задолго до назначенного времени. Кто знал, сколько времени нам может потребоваться, чтобы попасть внутрь?

II

Вернувшись в общую комнату, они смахнули пыль со стульев и уселись вокруг стола. Но Люк сомневался, надолго ли хватит батареек в его фонарике, и он отправился на поиски блока предохранителей, чтобы посмотреть, есть ли еще электричество в зале. Остальные остались в темноте, сидя за столом и прислушиваясь к его шагам, когда он ходил по площадке и поднимался по лестнице.

Когда он вернулся, то покачал головой. ‘Сока нет’.

Он пошел на кухню и порылся в шкафах и ящиках, прежде чем они услышали его ‘Ага!’, и вернулся с картонной коробкой старых свечей, некоторые из них наполовину сгорели, другие с нетронутыми вощеными фитилями.

- У кого-нибудь есть прикурить?

Никто этого не сделал, и улыбка Люка быстро исчезла. Он поставил свечи на стол и вернулся на кухню, вернувшись через несколько мгновений с обновленной улыбкой на лице и коробком спичек, зажатым в свободной руке. Но они были влажными и старыми, и один за другим они искрили, шипели и теряли свой фосфор, но не воспламенялись. До предпоследнего, который шипел и хлопал, прежде чем охватить пламенем щепку дерева. Он быстро зажег первую свечу, и все они схватили по одной, зажигая каждую по очереди и устанавливая их на полу вдоль стен, закрепленных в их собственном расплавленном воске.

Затем они снова сели за стол, как делали все эти годы до этого, их тени танцевали по стенам под запоминающуюся музыку. Джек вспомнил все эти лица, бледные и осунувшиеся, многие из них бородатые, глаза, горящие безумием, запах сигаретного дыма и марихуаны, висящий над ними облаком. И Джей Пи откинулся на спинку стула во главе стола, скрестив босые ноги перед собой, потчевая их рассказами о безумии и чудесных исцелениях, его обаяние и харизма были единственным фактором, который связывал и удерживал обитателей зала вместе.

Пыль осела вокруг них вместе с их молчанием, и они ждали в мерцающей темноте вместе с призраками прошлого, и Джек почти мог представить, что Элис все еще танцует там, в холле, рассекая воздух кистью, раскрашивая их обычную жизнь необыкновенными красками. И всего на мгновение ему показалось, что он действительно слышит отдаленное эхо the Kinks, играющих на этом старом скрипучем Dansette. Тогда они так устали ждать.

Джек тоже устал ждать. Он всю жизнь гадал, что стало с Рейчел, а Мори по-прежнему ничего не выдавал.

- Что, черт возьми, это было между тобой и Рейчел? - внезапно спросил он.

И глаза Мори метнулись к нему.

Хотя его внимание было приковано к Мори, Джек чувствовал напряжение среди остальных за столом, похожее на сжатие кулака.

‘И не говори мне, что это не мое дело, или что ты мне ничего не должен. Только не после всех этих лет. Не после всего, через что я прошел, чтобы доставить тебя сюда.

Выражение лица Мори было мрачным. Его глаза задержались на Джеке всего на мгновение, прежде чем они ускользнули, устремившись в какое-то давно похороненное прошлое. Или, возможно, навстречу убывающему будущему, которое не сулило ничего, кроме боли и смерти. Как бы то ни было, это принесло ему мало утешения, и Джек увидел, как его руки сжались в кулаки на столе перед ним, отчего костяшки пальцев побелели. Физическое проявление того, что они все чувствовали.

"Ты всегда хотел, чтобы мы поехали в Лидс, не так ли?’ Сказал Джек. ‘Вот почему у тебя было с собой ее письмо. Так или иначе, ты бы уговорил нас поехать туда и вытащить ее из того места.’ Мысли Джека прошлись по старым углям и обнаружили, что среди тлеющих углей все еще тлеет огонек. "Может быть, это единственная причина, по которой ты вообще пошел с нами".

Это была мысль, которую он никогда раньше не лелеял и не предвидел до сих пор. Но он видел, как это повлияло на состояние человека, сидящего напротив него. Как физический удар, придающий оттенок бледности мертвенно-белому лицу. Мори разжал пальцы и положил их на стол перед собой.

"Мне было одиннадцать лет, когда я нашел письмо от Бет Дин.’ Его голос был тонким и пронзительным, не намного громче шепота, но каким-то образом он заполнил комнату. ‘Я не знаю, зачем это понадобилось моим родителям. Может быть, раввин попросил показать это, я не знаю. Но мой отец оставил это на прикроватной тумбочке. Иногда я пробиралась в их спальню, когда их не было дома, чтобы посмотреть мягкие порножурналы, которые он прятал под кроватью. И тогда я увидела это.

Он оторвал взгляд от их сосредоточенности на своих руках и обвел взглядом лица, молча наблюдавшие за ним. И вопреки себе он улыбнулся их испугу.

‘Бет Дин - еврейский суд, который выносит решения по вопросам иудейского права. Письмо было помечено как “Конфиденциальное” и адресовано обоим моим родителям. Секретарь суда писал, чтобы сообщить им, что "Бет Дин" установила, что Морис Стивен, их приемный сын, был евреем по происхождению, и что соответствующая запись была внесена в протокол судебного заседания".

"Тебя удочерили?’ Спросил Дейв.

Мори кивнул.

"И до этого ты ничего не знал?"

‘Нет.’ Грустная улыбка попыталась оживить его лицо, но почему-то не получилось. ‘Это такое чувство, когда все, чем ты себя считал и что знал, уходит у тебя из-под ног. В моей голове были только две вещи. Первая заключалась в том, что они солгали мне. Мои родители. Возможно, по недосмотру, но это было то, что они должны были мне сказать. Я имел право знать.’ Он сделал паузу, и все они услышали, как хрипит его дыхание в трахее. ‘Вторым был вопрос. Кем, черт возьми, я был?’

Джек закрыл глаза. В его голове внезапно прояснилось, к чему все это клонится, и его мысли понеслись назад во времени, подобно барабанам в игровом автомате, придавая смысл столь многому, что в то время не имело никакого значения.

"Что ты сделал?"

Я просмотрела все коробки с документами в кабинете моего отца, пока не нашла папку с пометкой “Усыновление”. И там все это было. Квитанция из отдела по делам детей совета округа Ренфру об оплате сборов, причитающихся при законном усыновлении Мориса Стивена Коэна. Пять фунтов и пять шиллингов. Или пять гиней. Вот чего им стоило купить меня. Дешево по цене, вы не находите?"

Его горький смешок перешел в кашель, и ему потребовалась почти целая минута, чтобы взять себя в руки.

Наконец он сказал: ‘Но там были и другие вещи. Личная переписка между моим отцом и женщиной, которая управляла отелем и рестораном в Горбалсе. Отель Смита. Хотя я предполагаю, что the Smith, вероятно, был искажением Schmitt. В послевоенные годы он был знаменит как место сбора еврейской общины. Любой еврей, прибывший в Глазго, оказывался там. А Айза Смит была чем-то вроде крестной матери для всей общины. Моя мать, моя приемная мать, работала там бухгалтером. Именно Айза организовала усыновление.’

Его взгляд снова устремился в какое-то далекое прошлое.

Я знала это место. Моя мать часто брала меня с собой, и я ела на кухне. Там работала пожилая женщина. Всегда так суетилась из-за меня. Угощала меня вкусняшками, целовала в лоб. Всегда с подарком для меня на мой день рождения. Оказалось, что она моя бабушка. Моя кровная бабушка. Ее дочь забеременела. Не замужем. Всего лишь подросток. И в те дни незамужним матерям было обычным делом отдавать своих детей на усыновление. Только она не хотела. Она хотела сохранить этого ребенка. Я.

И на мгновение показалось, что Мори захлестнут эмоции.

Он с трудом сглотнул. ‘ Но ей никогда бы не удалось сохранить ребенка без помощи своей матери. А потом глупая девчонка забеременела снова, почти сразу. Даже не от того же мужчины. И ее мать говорит ей, что она не может присматривать за двумя малышами и что второго придется усыновить. Он покачал головой. ‘Но еще до того, как у нее появился выбор, она поехала и умерла при родах, и ее мать никак не могла с этим справиться. Это была идея Исы отдать нас обеих на усыновление’. Он снова сосредоточился, чтобы встретиться взглядом со своими старыми друзьями. ‘Я и Рейчел’.

Голос Люка был приглушен. ‘Она была твоей сводной сестрой’.

Мори кивнул. ‘Моя приемная мать и ее сестра обе были пожилыми женщинами. Ни одна из них не смогла забеременеть. Вероятно, что-то генетическое. Поэтому я пошел к одному, а Рейчел к другому. Идеальное решение. Мы оба остались в одной семье. За исключением того, что моя тетя хотела меня, мальчика, но вытянула короткую соломинку и получила Рейчел.’

"Рейчел знала?’ Голос Джека был таким тихим, что его почти не было слышно. "Я имею в виду, о том, что его удочерили".

Пока я не рассказал ей. И тогда это был наш секрет. Тот, который мы поклялись хранить всегда. Только мы двое. Наши родители никогда не знали, что мы знали. Я столкнулась с женщиной, которая работала на кухне у Смита. Моя настоящая бабушка. Она ни в чем не могла мне отказать. Меньше всего в правде. И я думаю, в конце концов, она хотела, чтобы я знал. Она не выдержала и рассказала мне всю эту грязную историю, но заставила меня поклясться, что я никогда никому не расскажу. Которого, кроме Рейчел, у меня до сих пор не было.

Глаза Мори опустились на стол, затем медленно поднялись, чтобы найти взгляд Джека. ‘ В ней было слишком много от ее матери. Я испугалась...

- Что она собиралась переспать с каким-то парнем и забеременеть. - Джек выдержал его взгляд, не моргая.

Мори снова проглотил свои эмоции, затем выплюнул их в виде гнева. ‘Это было слишком ясно для меня. История повторяется. Сначала этот головорез Энди... ’ он поколебался, ‘... а потом ты, Джек. Она слишком легко отдалась. Совсем как ее мать. И ты воспользовался этим. Его губы задрожали, когда он втянул воздух. ‘ И я был прав. Потому что это случилось, не так ли? Как будто это было запрограммировано в ее ДНК. Забеременела, совсем как ее мать! И я видел, как весь этот проклятый цикл повторялся через поколение. Это могло закончиться только плохо.’

Никто не знал, что сказать, и тишина повисла среди них, как завеса сигаретного дыма в пабе шестидесятых.

Прошло несколько минут, прежде чем они услышали это. Первый скрежет кожи по бетону. Шаги, разбрасывающие щебень на лестнице. Медленные, осторожные шаги. Джек взглянул на часы. Кто бы это ни был, он прибыл раньше. И напряжение в общей комнате стало ощутимым. Луч фонарика блеснул на лестничной площадке, затем погрузился в темноту, прежде чем высокая, худощавая фигура ступила в колеблющуюся полосу света свечей в дверном проеме. Пожилой мужчина, хорошо за семьдесят, подумал Джек. На нем было дорогое верблюжье пальто и блестящие черные туфли. Его сильное, красивое лицо под копной густых седых волос, зачесанных со лба назад, все еще было необычайно знакомым. Даже спустя столько времени.

Джек наполовину ожидал увидеть доктора Роберта, и поэтому это не стало неожиданностью. Что его действительно удивило, так это крепкое здоровье и мощное телосложение мужчины, который был старше их лет на десять. Очевидно, жизнь обошлась с ним хорошо.

Но если он все еще был им знаком, его непонимание, когда он смотрел на лица, собравшиеся вокруг стола, было очевидным.

Он нахмурился. ‘Кто ты, черт возьми, такой?’

"Разве ты не помнишь?’ Сказал Мори.

Доктор Роберт перевел глаза в сторону Мори, и его потрясение при виде умирающего мужчины на мгновение расширило их.

Пятеро парней из Глазго, которые больше месяца жили в квартире на цокольном этаже в Онслоу Гарденс. Которые были там в ночь, когда актер Саймон Флет забил до смерти молодого головореза по имени Энди Макнил. Должно быть, тяжело видеть молодых парней в этих стариках".

Переход доктора от замешательства к страху, к узнаванию и смирению отразился на его лице, как множество оттенков одного и того же цвета. Но с каждым разом все темнее.

"Перетасовка", - сказал он.

И Джек удивлялся, как, черт возьми, он помнит это имя после всех этих лет.

- Джек, - сказал Джек.

"Люк".

"Дэйв".

Взгляд доктора Роберта вернулся к Мори, чья улыбка больше походила на гримасу.

"Нет. Ты бы не узнал меня и за миллион лет, не так ли?"

"Мори", - сказал доктор Роберт таким тихим голосом, что он едва проник в тишину комнаты.

"Хорошо запомнился".

"Что с тобой не так?"

"Почти все, что могло быть. Садитесь, доктор. Это я отправил вам электронное письмо".

Доктор Роберт сделал шаг в комнату, но не сел.

Мори наблюдал за ним, не мигая, полностью сосредоточенный. ‘Должно быть, мое сообщение напугало тебя до чертиков, да? Боялся прийти, боялся не прийти. Но тебя поймало жало в хвосте, не так ли?’ Он оскалил зубы. ‘Просто неотразимо. Я знал, что так и будет’. Он сделал эффектную паузу. ‘Что я знаю, кто на самом деле убил Энди Макнила’.

Доктор Роберт был бесстрастен, и его голос теперь звучал сильнее. ‘Это был Флет’.

Мори покачал головой. ‘ Это не так.’

Джек повернулся к доктору Роберту. ‘Тогда, должно быть, это были вы’.

И глаза доктора метнулись в его сторону, враждебность на мгновение вспыхнула за его опасением.

Но Мори снова покачал головой. ‘Нет. И не добрый доктор тоже.’ Он не сводил глаз с мужчины постарше. ‘Но ты убил Саймона Флета. Не так ли?’

Кровь отхлынула от загорелого лица доктора Роберта, придав ему желчный вид. Но он ничего не сказал.

Мори наклонился вперед над столом. "Этот подонок Энди Макнил напал на тебя той ночью, не так ли? Вырвал твой телефон из стены и набросился на тебя из-за стола. И ты поднял это пресс-папье "Оскар" и ударил его им. И кто мог бы винить тебя? Явный случай самообороны. Он упал на колени, схватившись за голову, кровь сочилась сквозь его пальцы’. Он прерывисто вздохнул. ‘Я знаю, потому что мы с Рейчел были в коридоре. Мы все это видели. И ты выбежал, чтобы позвонить в полицию с другого телефона, находящегося где-то в другом месте дома. Пробежал мимо и даже не заметил нас.’

Теперь у него были проблемы с дыханием, и ему потребовалось время, чтобы собраться с силами, прежде чем он повернул голову, чтобы посмотреть на остальную часть группы.

Это единственная причина, по которой меня не было с тобой на крыше, когда ты отправился на поиски Джеффа. Рейчел думала, что сможет вразумить Энди. Я этого не делал и не собирался позволять ей пытаться.

Прошла почти целая минута, когда единственным звуком в комнате было прерывистое дыхание Мори.

Затем Люк спросил: ‘Так что случилось, Мори?’

Когда док ушел, мы вошли в кабинет, когда Энди поднялся на ноги. Он был довольно шатким, я бы сказал, с серьезным сотрясением мозга. По его лицу текла кровь, и он был в отвратительном настроении. Рейчел хотела помочь ему, но я ей не позволил. Он начал кричать на нее. Проклинал ее, обзывал всеми нецензурными словами, какие только мог придумать. Рассказал ей, как он собирается заставить ее заплатить за то, что она сбежала от него. Запри ее и сделай своей трахающейся щеночкой.’ Его рот скривился от отвращения. "Его слова".

Теперь Мори полез в карман пальто, чтобы почти неудержимо дрожащей рукой достать носовой платок и вытереть рот.

"Он был куском дерьма. И он угрожал моей сестре. Поэтому я взял "Оскар" и размозжил его гребаную башку".

В комнате не было слышно ни звука. И, насколько Джек мог судить, во всей вселенной не дышала ни одна живая душа.

Затем Мори сказал: ‘Я все еще слышу звук проламывающегося его черепа’.

"Вы убили его?’ Доктор Роберт почти задыхался от недоверия.

"Я убил его. И я бы сделал это снова. Сотню раз".

- Но тебя там не было, когда я вернулся. Только Саймон. Склонившийся над телом.

Мори теперь с трудом говорил. ‘У нас есть вода? Мне нужно немного воды’.

Люк прошел на кухню и нашел треснутую кружку, которую он сполоснул под краном, наполнил и принес Мори, чтобы тот отпил из нее. Мори откинул голову назад, когда пил, вода стекала каскадом с обеих сторон его рта, стекая с подбородка на грудь. Его лицо было цвета и текстуры воска. Он глубоко дышал добрых тридцать секунд. Затем собрал все свои силы, чтобы заговорить снова.

Рейчел была в истерике. Она знала, что я убил его. Я вытащил ее обратно в коридор. Он позволил своему взгляду блуждать по столу. ‘Вы, ребята, вероятно, никогда не знали об этом, но в задней части дома есть служебная лестница, которая ведет с первого этажа прямо на чердак. Однако Рейчел знала. В конце коридора за кабинетом доктора есть дверь, которая ведет к ним. Она отвела меня туда и сказала, что мы можем сбежать незамеченными. Но я сказал ей, что теперь это моя проблема, а не ее, и я не уйду без Джеффа. Но что она должна уйти. Когда она отказалась, я накричал на нее и дал ей пощечину. Сильно. И сказал ей, что если она не уйдет, я больше не буду хранить ее секрет. Его глаза сверкнули на нас.

Дэйв спросил: ‘Какой секрет, Мори? Что она была твоей сестрой?’

И крошечная горькая улыбка искривила его губы. ‘Нет. Не это. И, в конце концов, она ушла, не так ли? Так что это был секрет, который я сохранил.’ Он снова сосредоточился на докторе Роберте. ‘Я вернулся в холл как раз в тот момент, когда вы вернулись в кабинет, и обнаружил там Саймона. Очевидно, он пошел искать вас, пока мы были на лестнице. Он нашел Энди Макнила мертвым на полу твоего кабинета и подумал, что это сделал ты. И когда ты вернулся и обнаружил Энди мертвым, ты тоже подумал, что это сделал ты.’

Впервые с момента своего приезда доктор Роберт выглядел на свой возраст. Побледневший и хрупкий, уверенность в жизни внезапно исчезла, чтобы поставить его лицом к лицу с правдой, которая ускользала от него все эти годы.

Мори сказал: "Ты действительно думал, что убил его, не так ли? Итак, когда Саймон посмотрел тебе в глаза, вот что он там увидел. Чувство вины, страх. Осознание того, что твоя жизнь, какой ты ее знала, вот-вот изменится безвозвратно из-за одного глупого, необдуманного поступка. И этот глупый молодой человек пожертвовал собой ради тебя. За человека, которого он любил, за человека, который, как он верил, тоже любил его.’

Мори перенесся на пятьдесят лет назад, в его глазах яростно горела та маленькая жизнь, которая еще оставалась в нем.

‘Он не знал, что его любовник был серийным растлителем мальчиков. Или, может быть, он подозревал это, кто знает? Кто может хотя бы начать догадываться, что было у него на уме? Но я видел, как ты вздрогнула, когда он поднял это пресс-папье, как будто ты думала, что он может ударить тебя им. И я был так же сбит с толку, как и вы, когда он снова поставил его вертикально на пол рядом с телом, весь в своих отпечатках пальцев, и начал мазать лицо и руки кровью. И до меня дошло, что он берет вину на себя. Взял вину на себя ты. Этот глупый человек чуть не сбил меня с ног, когда выбегал из твоего кабинета.

Доктор Роберт пододвинул стул и тяжело опустился, уставившись на свои руки, лежащие плашмя на столе перед ним. ‘Я всегда думал, что это я. Всю свою жизнь. Что я убил того человека. И мне потребовалось все это время, чтобы понять, почему Саймон сделал то, что он сделал.’

- Потому что он любил тебя, - сказал Люк.

"И ты убил его за это.’ Мори устремил на доктора взгляд, полный такой ненависти, что Джек отпрянул от него, как будто это было что-то физическое. "Полвека спустя ты убил человека, который пожертвовал своей жизнью ради твоей".

Доктор Роберт поднял голову, глаза его горели. ‘ Нет! Сай был... ’ он поискал слово, ‘... он был эгоистом. Высокомерный. Подрывной характер на съемочной площадке. Его уволили из фильма, над которым он работал тем утром. Он им просто надоел. И его агент его бросил. Итак, он был в довольно неустойчивом состоянии духа. Видите ли, Сай не был актером, он был знаменитостью . Все, что его интересовало, - это слава. И то, что он сделал той ночью, взяв вину на себя, не просто сделало его знаменитым. Это сделало его ... легендой. Человек, который просто исчез с лица земли.’

Он оглядел их лица, как будто ища у них сочувствия.

‘Ты думаешь, это была любовь? Правда? Так как же получилось, что он возвращается пятьдесят лет спустя, угрожая разоблачить меня, если я не сдамся? Если я не сниму ему маленькую квартирку где-нибудь в Лондоне с ежемесячной стипендией, чтобы он мог прожить остаток своих дней в анонимной безопасности, финансово обеспеченный.

"Почему ты просто не сделал этого?"

‘Как я мог доверять ему? Как? Я имею в виду, кто знает, как он выжил все эти годы или где? Или какая горькая ревность заставила его вернуться. Видеть, как я достигаю вершины своей жизни и карьеры. Моя страна чтит меня. Встань, сэр Клифф. Кто, черт возьми, знает? Но я не собирался так рисковать. Позволить ему сейчас все испортить. Даже если бы никто ему не поверил, огласка запятнала бы меня. Я не мог этого допустить.

Он снова встал, внезапно взволнованный.

‘И в любом случае, этот человек был уже мертв. Так думали все. Никто не скучал по нему и не сожалел о его кончине.

Он сделал паузу, глядя поверх них всех в какой-то свой личный ад.

‘Я был уверен, что устранил все возможности для идентификации, когда срезал его татуировку.’ Он в отчаянии покачал головой. ‘Но я ошибался. Ошибался!"

И он стукнул кулаком по столу. Шум от этого разнесся по комнате и вышел в коридор. Кровь снова прилила к его лицу, покраснев от коктейля смешанных эмоций.

"Я полагаю, ты собираешься обратиться в полицию".

Мори покачал головой. ‘ Нет.’

Облегчение доктора Роберта было ощутимым, но оно мгновенно исчезло, когда Мори вытащил пистолет из внутреннего кармана. Странно, но Джеку это показалось игрушечным пистолетом, который был у него в детстве. Но он не питал иллюзий по поводу того, что это игрушка. Пистолет так сильно дрожал в руке Мори, что ему пришлось придерживать его другой рукой, вытянув обе руки перед собой, направив пистолет через стол на доктора Роберта.

Трое его друзей мгновенно вскочили на ноги, стулья опрокинулись назад, подняв пыль в свете свечей.

"Ради Бога, Мори!’ Голос Дейва повысился от тревоги.

Улыбка Мори была гротескной. ‘Поразительные знакомства, которые ты заводишь за восемнадцать месяцев за решеткой. И то, что они могут тебе дать, когда ты действительно в этом нуждаешься’.

Голос Люка был более сдержанным, но Джек слышал в нем напряжение.

- Не будь глупцом, Мори. Этим ты ничего не добьешься. Ты едва знал Флета. Он ничего для тебя не значил.

Взгляд Мори был прикован к доктору Роберту. ‘Это не для Флета", - сказал он, и внезапно свет всех свечей, казалось, стал ярче отражаться в его глазах. ‘Это для Джеффа. Бедный Джефф, который думал, что умеет летать. Бедный Джефф, который был моим лучшим и единственным другом все детство, который защищал меня от хулиганов. Который всегда был рядом со мной, независимо от проблемы. Бедный Джефф, у которого никогда не было той жизни, которая у него должна была быть’. Его глаза держали доктора Роберта в беспомощном плену. ‘Тебя соблазнили принять наркотики и Бог знает что еще, ты, ублюдок’.

И он трижды нажал на спусковой крючок, всаживая пули прямо в грудь доктора Роберта, отдача чуть не отбросила Мори назад в его кресле.

Шум был оглушительным в замкнутом пространстве, и доктор отлетел спиной к стене, затем медленно сполз на пол, оставляя за собой кровавый след, блестевший на крашеной штукатурке.

Звук выстрелов, казалось, затихал целую вечность, и у них осталось ощущение, что их уши заткнули ватой.

Доктор Роберт сидел на полу, прислонившись спиной к стене, его глаза были широко раскрыты, рот отвис, кровь окрашивала его верблюжью куртку в темно-коричневый цвет.

Дейв в ужасе уставился на него. ‘Господи Иисусе, Мори, ты убил его’.

Мори опустил руки, чтобы положить их на стол, но все еще держал пистолет. ‘Это то, зачем я пришел. Доктору Роберту рыцарства не занимать’.

Люк наклонился, чтобы проверить пульс доктора. Он поймал взгляд Джека и покачал головой, затем снова встал.

Мори сказал: ‘Тебе лучше уйти. Эти стены, вероятно, удерживали звуки выстрелов, но кто знает, кто еще мог их слышать?’

Джек нахмурился, тяжело дыша и все еще пребывая в шоке. ‘Мы не уйдем без тебя, Мори’.

"Да, это ты’. Теперь Мори был совершенно спокоен. Даже его руки, казалось, перестали дрожать. ‘У меня осталось всего неделя или две. Может быть, даже не столько. Вы, мальчики... что ж, возможно, у всех вас впереди еще целая куча лет. Так что идите и живите своей жизнью, и максимально используйте то, что у вас от нее осталось".

- Мори... - Люк сделал шаг к нему.

"Уходи!’ Мори поднял пистолет, чтобы направить на него.

Люк был поражен. ‘Ты бы не стал!’

Мори выдавил улыбку. ‘Нет, я бы не стал’. Он повернул пистолет, чтобы прижать дуло к виску. ‘Но если ты действительно не хочешь посмотреть, как я вышибу себе мозги, я предлагаю тебе уйти сейчас’.

Джек сказал: ‘Ты действительно собираешься это сделать, не так ли?’

Я, Джек. Быстро и просто. И исчез. Но... - Он сунул свободную руку в карман и вытащил белый конверт, который положил на стол перед собой и подтолкнул к Джеку. - Я хочу, чтобы ты... ‘Я думаю, может быть, я в долгу перед тобой, хотя часть меня говорит, что ты все еще этого не заслуживаешь. Но, что ж... Я никогда не обещал Рейчел, что унесу ее тайну с собой в могилу".

Джек почувствовал холодок дурного предчувствия, когда потянулся за конвертом.

- Она никогда не делала аборт, Джек.

Лицо Джека горело, как от пощечины, и он чувствовал на себе взгляды Люка и Дейва.

‘О, я знаю, что ты отвез ее к той женщине. Но в конце концов она не смогла пройти через это. И не сказала тебе, потому что не хотела, чтобы ты думал, что должен быть рядом с ней. Хотя, на мой взгляд, это было бы достойным поступком. Даже несмотря на то, что ты не был евреем. В любом случае, единственным человеком, которому она рассказала, был я, и она взяла с меня обещание не рассказывать.

Мир Джека перестал вращаться вокруг своей оси. Он стоял парализованный. ‘ Ты хочешь сказать, что у нее был мой ребенок?’

"Она это сделала, Джек. Ребенок не знает’. Он усмехнулся. "Хотя сейчас уже вряд ли ребенок".

Джек почти боялся спрашивать. - А Рейчел? - спросил я.

Мори кивнул в сторону конверта. ‘ Ты найдешь адрес на конверте. Приходи туда завтра в три. Кто-нибудь встретит тебя и расскажет все о Рейчел.’

Конверт дрожал в пальцах Джека. Казалось, что в нем заключена его судьба. Код к жизни, которая никогда не оправдывала его надежд на это. Обычная жизнь, отупляющая в своей обыденности, за исключением тех нескольких необычных недель в 1965 году. Дни их жизни, как назвал их Люк, и это то, кем они были.

"Теперь уходи!’ Голос Мори эхом разнесся по коридору.

Но Джек обогнул стол, не обращая внимания на пистолет.

Мори запаниковал. ‘Что ты делаешь?’

Джек наклонился и поцеловал его в лоб. ‘Спасибо тебе, Мори’. И он увидел слезы, навернувшиеся на глаза его старого друга.

"Ради всего святого, убирайся отсюда. Я ненавижу прощания".

Трое стариков остановились у двери и оглянулись на сморщенную фигуру, которая когда-то была их солистом. Но они не видели сморщенного старика, готового пустить себе пулю в голову. Они увидели пухленькую молодую певицу, которая когда-то проходила прослушивание в шотландской опере и обладала ангельским голосом. Мори. Их друг. И ни один из них не смог заставить себя попрощаться.

Они добрались до переулка, где Дейв взломал служебную дверь, прежде чем услышали выстрел.

Один выстрел, четкий и непорочный, каким когда-то был голос Мори.

Эпилог

Они ехали вверх по холму мимо пригородных полуприцепов слева от них, а справа от них было что-то похожее на городской парк, брошенный на произвол природы за стеной и забором. Мрачный и запущенный. Высокая трава и спутанный шиповник, мертвые деревья среди живых, застывшие в своей безлиственности.

Сначала Рики вел машину Люка в лондонском потоке машин с педантичной осторожностью, порожденной страхом. То, что Люк доверил ему это, было лестно, но он боялся ударов или царапин, и его уверенность на незнакомых дорогах в незнакомой машине была невысокой. Но через полчаса он начал немного расслабляться.

GPS бормотал свои инструкции. Женский голос, который звучал сверхъестественно, как у Маргарет Тэтчер. Рики предпочитал полагаться на видеоэкран, чтобы отслеживать их продвижение, и оранжевую стрелку, которая указывала путь правильно. Его дедушка сидел рядом с ним. Молчание. Черная дыра. Погруженный в мысли, которыми он не собирался делиться. Рики на мгновение оторвал взгляд от дороги, чтобы посмотреть на него.

"Ты когда-нибудь собираешься мне сказать?"

"Нет".

"По крайней мере, расскажи мне, что случилось с Мори. Я заслуживаю знать это".

"Тебе лучше не знать".

"Я верю".

"Поверь мне, Рик, на самом деле это не так".

Рикки снова впал в полузадушенное состояние. Затем, когда они достигли начала Брансуик-Парк-роуд, он сказал: ‘Люк предложил мне работу’.

"Я знаю".

- Он тебе сказал?

"Да.’ Джек впервые посмотрел на своего внука. "Ты можешь это сделать?"

Рикки насмешливо фыркнул. ‘Конечно, могу. Он сказал, что я могу остаться с ним и Джен. Он также сказал, что мне, как внештатному сотруднику, нужно разобраться с моей национальной страховкой, тогда мы могли бы поговорить о контракте и условиях.’

"Это отличная возможность, Рик. Сбежать из дома. Разорвать порочный круг. Посмотреть немного на мир".

Рикки был возмущен. ‘За последние несколько дней я увидел в мире больше, чем когда-либо хотел!’

Джек улыбнулся. ‘Ты просто скользишь по поверхности, сынок’.

Они ехали вниз по дальнему склону холма, и GPS предупредил их, что они находятся в трехстах ярдах от места назначения.

- Спасибо, дедушка, - внезапно сказал Рики.

Джек приподнял бровь, отвлекшись от того, куда они направлялись, из-за своего удивления. ‘Зачем?’

"За то, что заставил меня отправиться с тобой в это путешествие".

Джек невольно рассмеялся. ‘Это не то, что ты говорил три дня назад’.

Но лицо Рикки было задумчивым. ‘Я никогда этого не знал, но это было похоже на то, что я был в спячке или что-то в этом роде. Просто ждал, чтобы проснуться. Это... ’ он снова окинул взглядом машину, ‘ ... это был чертовски интересный опыт, дедушка. Я просто хочу, чтобы ты рассказал мне, что произошло прошлой ночью. Я уже большой мальчик, честно.’

Но миссис Тэтчер избавила Джека от ответа. Она сказала: ‘Вы достигли места назначения’.

И Джек удивленно огляделся. Они подъехали к небольшой развязке у подножия холма. Он искал дом. Номер 147. Но слева от них была открытая парковая зона за сетчатым забором, а слева - кованые железные ворота на каменных столбах, ведущие на территорию со взрослыми деревьями и ухоженными газонами. Он пропустил знак, но Рикки нет.

Голос мальчика звучал приглушенно. Он сразу понял, что это значит. ‘Кладбище Нью-Саутгейт и крематорий", - прочитал он.

И сердце Джека замерло.

Он понятия не имел, чего ожидать, или каково было бы встретиться с Рейчел, которой перевалило за шестьдесят, все эти годы спустя. И, возможно, где-то в самых темных уголках своего сознания он знал, что она уже ушла. Действительно ушла.

Рикки подъехал, чтобы припарковать "мерседес" за воротами, и они вышли на солнечный свет этим свежим весенним днем, чтобы увидеть мужчину, продающего цветы с тележки прямо на территории кладбища.

Рики неловко взглянул на своего дедушку. - Она мертва? - спросил я.

Джек кивнул. ‘Я должен был догадаться, что это был единственный способ, которым Мори выдала бы свой секрет’.

Рикки взял его под руку. ‘Тогда пошли. Тебе лучше пойти и попрощаться с ней’.

Оказавшись внутри, они до боли осознали размер и протяженность этого старого кладбища. Он был огромен, с дорожками, образующими концентрические круги, соединенные спицами, и часовней, наполовину скрытой деревьями в их центре. Холмистая местность была разделена на бесчисленные участки. Население мертвых было таким огромным, что они построили специальные стены из белого камня, чтобы вместить гробы глубиной в четыре. Издалека они выглядели как миниатюрные многоквартирные дома.

Рики был сбит с толку. ‘Как мы ее когда-нибудь найдем?’

Но Джек заметил крошечную табличку, воткнутую в траву. Белые буквы на черном фоне и стрелка, указывающая путь: Кладбище реформаторской синагоги Гендона .

С Рикки на одной руке и палкой в свободной он следовал указателям, поворачивая налево от них. Они прошли мимо могилы, украшенной разноцветными пластиковыми бабочками и цветами с крупными лепестками, на другой висело сердечко. Слова в центре его гласили: Я люблю тебя, папочка . Названия здесь происходили из многих отдаленных мест. Италия, Греция, Россия, Китай. Космополитическое сообщество мертвых. Здесь нет предубеждений против иммигрантов.

Кладбище реформистской синагоги Гендона находилось напротив часовни - небольшой участок евреев, отгороженный от моря христианских крестов ветхой деревянной оградой, которая местами обвалилась.

Джек сказал Рикки подождать и вошел сам. Над дверью небольшого кирпичного здания красовалась надпись на иврите, а одна внешняя стена была отведена под ниши, где можно было хранить пепел. Те, что были заняты, были закрыты серыми табличками с выгравированными золотыми буквами. В память о Джоне Хансе Шаке, горячо любимом муже и отце, 1919-2002.

Сам участок был небольшим, на склоне холма, посыпанный гравием с цементными дорожками, и он был заполнен почти до отказа. Простые мраморные надгробия, установленные над бетонными постаментами.

Женщина средних лет самостоятельно стояла на полпути вниз. Когда-то худая, но теперь немного сбросила вес, который приходит с возрастом. У нее были темные волосы, зачесанные назад с волевого лица, и она подняла взгляд от могилы, над которой стояла, когда Джек приблизился.

Он взглянул на надгробие. Рейчел Шталь. 1949-2013 . Итак, она никогда не была замужем или, по крайней мере, сохранила свою девичью фамилию. И умер всего два года назад. Джек почувствовал, как волна меланхолии ослабила его ноги, и он тяжело оперся на свою палку.

Когда он поднял глаза, то обнаружил, что женщина смотрит на него с озадаченным любопытством.

"Вы тот человек, который, по словам дяди Мори, должен был встретиться со мной здесь?"

Джек кивнул, не доверяя себе, чтобы заговорить.

"Вы его друг?"

"С тех пор, как мы были мальчишками".

Ей потребовалось некоторое время, чтобы переварить это. ‘Я никогда не встречала его, пока он не вышел из тюрьмы", - сказала она. А затем, словно опасаясь, что это было нескромностью, быстро добавила: "Я полагаю, вы должны были знать об этом?’

Джек кивнул, и она, казалось, почувствовала облегчение.

"Он сделал это для меня и моей матери, ты знаешь. Она сказала, что это была единственная причина, по которой он снял те деньги со счета клиента. Когда мы действительно были на подъеме’. Она сделала паузу. ‘Он сказал, что ты можешь рассказать мне о моей матери’. У нее были глаза ее матери. Такие темные и в то же время такие полные света.

Джек набрался храбрости. ‘Я думаю, ты, вероятно, сможешь рассказать мне о ней гораздо больше, чем я когда-либо мог’. Он сделал паузу. ‘У тебя есть братья или сестры?’

Она покачала головой, и в ее голосе прозвучала печаль. ‘Я была единственным ребенком’. Затем она просияла. ‘Но у меня своих трое’. И ее любопытство вернулось. Она нахмурилась. - Кто это вы?’

У Джека так пересохло во рту, что он едва мог говорить. ‘Я верю, что я твой отец’.

Питер Мэй

Бегущий

Посвящение

Для моей сестры Линн

Благодарность

Как всегда, я хотел бы от всего сердца поблагодарить тех, кто так щедро отдавал свое время и опыт во время моих исследований для The Runner . В частности, я хотел бы выразить свою благодарность профессору Джо Камминсу, почетному профессору генетики Университета Западного Онтарио; Стивену К. Кэмпману, доктору медицинских наук, судебно-медицинскому эксперту из Сан-Диего, Калифорния; доктору Ричарду Х. Уорду, профессору криминологии и декану Колледжа уголовного правосудия и судебной экспертизы имени Генри К. Ли при Университете Ньюхейвена, Коннектикут; профессору Дай Ишэну, бывшему директору Четвертого китайского института разработки полицейской политики, Пекин; профессору Ю Хуншэну, генеральному секретарю Комиссии юридической литературы, Пекин; Профессор Хэ Цзяхун, доктор юридических наук и профессор права юридического факультета Китайского народного университета; профессор Ицзюнь Пи, заместитель директора Института правовой социологии и преступности несовершеннолетних Китайского университета политических наук и права; доктор В éроник Дюместр-Туле из Лаборатории BIOffice, Франция; Мак Маккоуэн из ChinaPic, Шанхай; Калум Маклеод и Чжан Лицзя за "Снежный мир Пекина" и "Замороженный коттедж в Далинцзяне"; и Шимэй Цзян за ее понимание И Цзин.

Эпиграф

‘Я говорю, что каждый должен умереть здоровым!’

— Том Маккиллоп, глава AstraZeneca, июль 2001

Пролог

Пловцы заходят через южные ворота, недалеко от Чэнфу-Лу. Дюжина из них, осторожно балансирующих в темноте раннего вечера, когда резко падающие температуры превращают тающий снег в лед под скользящими шинами их велосипедов. Единственное, что может испортить им настроение в преддверии завтрашних соревнований, - это смерть, которая молча поджидает их всего в нескольких минутах ходьбы.

Но сейчас их внимание сосредоточено только на теплом, наполненном хлоркой воздухе, воде, легко скользящей по гладким, подтянутым мышцам, хрипе легких, нагнетающих воздух в огромной гулкой камере бассейна. Заключительная тренировка перед завтрашним противостоянием с американцами. Трепет страха в животе, прилив адреналина, сопровождающий эту мысль. От них так много зависит. Устремления нации. Китай. Более миллиарда человек вкладывают свои надежды в усилия этих немногих избранных. Тяжелая ответственность.

Они машут охраннику, который угрюмо смотрит на них, когда они проезжают мимо на велосипеде. Он топает замерзшими ногами и плотнее кутается в свое серое пальто с меховой подкладкой, чтобы согреться, ледяное дыхание клубится вокруг его головы, как дым.

Поворачивая направо, у розовых жилых блоков, пловцы кричат о своем изобилии в самое чистое ночное небо. Туманный пар от их дыхания рассеивается после них, как загрязнение, которое власти пообещали убрать с летнего неба Пекина, прежде чем мир, наконец, спустится на Величайшее шоу на Земле. Мимо высоких колонн механического факультета, двигая ногами в унисон, они выруливают на главную трассу. Впереди них холодно сияют в темноте десять освещенных этажей главного здания. Справа от них - освещенные бетонные углы технологического факультета. Слева от них - внушительные ступени юридического департамента. Огромный, раскинувшийся кампус Университета Цинхуа, названный одним американским вице-президентом MIT Китая, раскинулся перед ними, очерченный в темноте светом, отражающимся от куч убранного снега. Но это не репутация превосходства в науке и технике, которая привела их в это место. Это другой вид превосходства. В спорте. Именно здесь Джон Ма более семидесяти лет назад вдохновил возрождение китайского спорта, построив первый современный спортивный комплекс в Китае. Снег лежит теперь на его голове и плечах, собираясь также на коленях, холодная каменная статуя у замерзшего озера где-то слева от них.

Но они даже не знают об этом крупице истории, о статуе, о старом бассейне, где Мао плавал в гордом одиночестве, в то время как здание было окружено вооруженной охраной. Их интересует только освещение нататориума за пределами спортзала и беговой дорожки. Потому что именно здесь они провели эти последние недели, сжигая мышцы, доводя себя до предела боли и выносливости, подгоняемые безжалостным хриплым лаем своего тренера.

Проходя в тени трибуны для легкой атлетики, горстка студентов гоняет мяч по освещенной баскетбольной площадке, расчищенной от снега, спорт для них - развлечение. Их единственное давление связано с учебой, и неудача разочарует только их семьи и друзей.

Пловцы паркуются среди сотен велосипедов, сложенных рядами под студенческими квартирами. Выстиранная одежда, оставленная висеть на балконах, уже окоченела. Они бегут через вестибюль, размахивая руками, чтобы согреться, и открывают двойные двери восточного входа, теплый воздух обжигает холодную кожу. По пустынным коридорам в раздевалку, которая стала такой скучно знакомой, синонимом боли тренировок, которые, как они надеются, принесут свои плоды всего через несколько напряженных минут соревнований. Стометровка баттерфляем. Двести метров кролем. Гребок на спине, вольный стиль. Эстафета.

Только когда они раздеваются и натягивают костюмы, они замечают, что его нет.

"Эй, а где Суй Миншань?"

"Сказал, что встретит нас здесь", - отвечает кто-то. "Ты видел его, когда мы вошли?"

‘Нет...’ Качают головами. Никто его не видел. Его здесь нет. Что необычно. Потому что, если уж на то пошло, Суй Миншань самая проницательная из них. Безусловно, самый быстрый и с наибольшей вероятностью победит американцев. Лучшая перспектива на Олимпиаду.

"Вероятно, его задержала погода".

Они проходят через дезинфицирующую ванночку для ног и поднимаются по ступенькам, ведущим к бассейну, возбужденные голоса эхом разносятся между рядами пустых синих кресел в зрительном зале, мокрые ноги шлепают по сухим плиткам. Электронные часы над северной частью бассейна показывают без десяти семь.

Когда они впервые видят его, они медленно понимают. Момент непонимания, глупая шутка, а затем тишина, не нарушаемая даже дыханием, когда они, наконец, осознают, чему они являются свидетелями.

Суй Миншань обнажен, его длинное, прекрасно вылепленное тело медленно поворачивается в движениях, вызванных кондиционером. У него прекрасные широкие плечи, сужающиеся к тонкой талии. У него нет бедер, о которых можно было бы говорить, но его бедра под ними изогнуты и мощны, созданы для того, чтобы продвигать его по воде быстрее, чем любого другого живого человека. За исключением того, что он больше не живет. Его голова вывернута под неестественным углом, где веревка вокруг его шеи прервала его падение и сломала шею. Он болтается почти на полпути между самой высокой из платформ для дайвинга наверху и спокойными водами бассейна для дайвинга внизу. С обеих сторон его окружают высокие полосы белой ткани, красные цифры отсчитывают метры до десяти, отмечая, что он умер в пять.

Всем пловцам, товарищам по команде, которые знали его лучше всего, требуется несколько мгновений, чтобы понять, кто он такой. Потому что его густые черные волосы были выбриты наголо, и в смерти он выглядит странно незнакомым.

Глава первая

Я

Стены были бледно-пастельно-розовыми, оклеенными плакатами, иллюстрирующими упражнения для осанки и дыхания. Серый линолеум под ней был прохладным, воздух теплым и наполненным концентрированными звуками глубокого дыхания. Почти гипнотизирует.

Маргарет пыталась игнорировать боль в пояснице, которая начала беспокоить ее в последние пару недель. Она села, выпрямив спину и вытянув ноги перед собой. Затем она медленно согнула ноги в коленях, сведя подошвы ступней вместе и подтянув их к себе. Она всегда находила это упражнение особенно трудным. Сейчас, когда ей перевалило за тридцать, она была на десять лет старше большинства других женщин здесь, и суставы и мышцы уже не крутились и не растягивались с той легкостью, с какой они это делали когда-то. Она закрыла глаза и сосредоточилась на том, чтобы вытянуть позвоночник при глубоком вдохе, а затем расслабить плечи и заднюю часть шеи при повторном выдохе.

Она открыла глаза и посмотрела на женщин, распростертых на полу вокруг нее. Большинство из них лежали на боку с подушками под головами. Предплечья и ноги были согнуты вверх, подушка поддерживала колено. Голени были вытянуты и выпрямлены. Будущие отцы сидели на корточках у голов своих жен, закрыв глаза, дыша как одно целое с матерями своих нерожденных детей. На практике это была новая политика "Дружелюбия к семье". Там, где когда-то мужчинам было запрещено посещать родильные отделения китайских больниц, теперь их присутствие поощряется. Одноместные палаты для матери и ребенка с раскладным диваном для отца были доступны на втором этаже Первой учебной больницы Пекинского медицинского университета для женщин и детей. Для тех, кто мог себе это позволить. Текущая ставка в четыреста юаней в день вдвое превышала недельный доход среднего рабочего.

Маргарет почувствовала укол ревности. Она знала, что у Ли Яня должна была быть веская причина для того, чтобы он не появился. Она всегда была. Вооруженное ограбление. Убийство. Изнасилование. Встреча, которой он не мог избежать. И она не могла винить его за это. Но она чувствовала себя обделенной им; расстроенной тем, что она была единственной из двадцати, чей партнер регулярно не посещал занятия; обеспокоенной тем, что в третьем триместре беременности она была единственной в своем дородовом классе, кто не был женат. В то время как отношение на Западе, возможно, изменилось, к матерям-одиночкам в Китае по-прежнему относились неодобрительно. Она выделялась из толпы во всех отношениях, и не только из-за своих кельтских голубых глаз и светлых волос.

С другого конца комнаты она заметила, что Джон Маккен смотрит на нее. Он ухмыльнулся и подмигнул. Она заставила себя улыбнуться. Единственное, что у них действительно было общего, - это американское гражданство. С момента возвращения в Пекин с целью сделать его своим постоянным домом, Маргарет делала все возможное, чтобы избегать толпы эмигрантов. Им нравилось собираться вместе в ресторанах и на вечеринках, они были замкнутыми, самодовольными и высокомерными. Хотя многие вышли замуж за китайцев, большинство не предпринимало попыток интегрироваться. И ни для кого не было секретом, что эти выходцы с Запада часто рассматривались их китайскими партнерами как билеты в один конец в Первый мир.

Справедливости ради надо сказать, что Макен не попадал в эту категорию. Фотограф-фрилансер, он приехал в Китай пятью годами ранее по заданию и влюбился в свою переводчицу. Ему было где-то за шестьдесят, а Исюань был на четыре года моложе Маргарет. Ни один из них не хотел покидать Китай, и Макен зарекомендовал себя в Пекине как лучший фотограф, когда дело доходило до съемки высокопоставленных гостей или глянцевых снимков для последнего совместного предприятия.

Исюань назначила себя неофициальным переводчиком для сбитой с толку Маргарет, когда они вместе посещали свое первое занятие по дородовой подготовке. Маргарет потерялась в море непонятного китайского, потому что, как и почти на каждом уроке с тех пор, Ли там не было. Маргарет и Исюань подружились, время от времени встречаясь за послеобеденным чаем в одном из самых модных чайных домов города. Но, как и Маргарет, Исюань была одиночкой, и поэтому их дружба велась на расстоянии, ненавязчиво, а потому терпимо.

Когда класс разошелся, Исюань вразвалку прошла через комнату к Маргарет. Она сочувственно улыбнулась. ‘Все еще вдова полицейского?’ - спросила она.

Маргарет пожала плечами, с трудом поднимаясь на ноги. "Я знала, что это связано с территорией. Так что я не могу жаловаться’. Она положила ладони на суставы над ягодицами и выгнула спину. ‘Боже...’ - вздохнула она. ‘Это когда-нибудь пройдет?’

‘Когда родится ребенок", - сказал Исюань.

‘Я не знаю, смогу ли я выдержать это еще целый месяц’.

Исюань нашла в сумочке листок бумаги и начала нацарапывать на нем паутинные китайские иероглифы. Она сказала, не поднимая глаз: ‘Путешествие в тысячу миль начинается с одного шага, Маргарет. Тебе осталось взять всего несколько.’

‘Да, но они самые трудные", - пожаловалась Маргарет. ‘Первый был легким. Он включал секс’.

‘Я слышал, кто-то упомянул мою любимую тему?’ Маккен подошел, чтобы присоединиться к ним. Он выглядел странно тощим в джинсах и футболке, с коротко подстриженными седыми волосами и клочковатой белой бородой.

Исюань сунула ему в руку свою нацарапанную записку. ‘Если ты отнесешь это в магазин на углу, ’ сказала она, ‘ они упакуют вещи для тебя. Я возьму такси и встречу тебя там примерно через десять минут.’

Маккен взглянул на записку и ухмыльнулся. ‘Знаешь, это то, что я люблю в Китае’, - сказал он Маргарет. ‘Это заставляет меня снова чувствовать себя молодым. Я имею в виду, кто может вспомнить, когда в последний раз их отправляли в продуктовый магазин с запиской, которую они не смогли прочитать?’ Он повернулся с ухмылкой к Исюань и нежно чмокнул ее в щеку. ‘Я догоню тебя позже, милая’. Он похлопал ее по животу. ‘Вас обоих’.

Маргарет и Исюань вместе осторожно спустились по лестнице, держась за поручни, как две пожилые женщины, тепло укутавшись, чтобы встретить порыв холодного ночного воздуха, который встретит их, когда они выйдут на автостоянку. Исюань ждала, пока Маргарет искала свой велосипед, выделяя его среди десятков других, припаркованных на велосипедных стоянках, по обрывку розовой ленты, привязанной к корзине на руле. Она шла, катя его, вместе с Исюанем к главным воротам.

‘Ты не должен все еще ездить на этой штуке", - сказал Исюань.

Маргарет рассмеялась. ‘Ты просто завидуешь, потому что Джон не разрешает тебе кататься на своем". В Америке Маргарет на каждом этапе беременности отговаривали бы от езды на велосипеде. И в течение первого триместра, когда риск повторного выкидыша был самым высоким, она держала его под замком на территории университета. Но когда врачи сказали ей, что худшее позади и что ребенок прочно укоренился, она снова выкопала его, устав от переполненных автобусов и вагонов метро. Она полагала, что в общественном транспорте подвергалась большей опасности, чем на своем велосипеде. И, в любом случае, женщины здесь катались на велосипеде до тех пор, пока у них не отошли воды, и она не видела причин отличаться еще чем-то.

Исюань сжала ее руку. ‘Береги себя", - сказала она. ‘Увидимся в среду’. И она смотрела, как Маргарет вскочила в седло и влилась в поток велосипедов, направляющихся на запад по велосипедной дорожке. Шарф Маргарет прикрывал нос и рот от пронизывающего ночного Пекина. Шерстяная шапочка, надвинутая на лоб, согревала ее голову. Но ничто не могло остановить слезы на ее глазах. Синоптики предсказывали минус двадцать по Цельсию, и казалось, что они были правы. Она опустила голову, не обращая внимания на рев транспорта на главной дороге Сяньмэнь Дадзе. По другую сторону дороги, за высокими, выкрашенными в серый цвет стенами Чжуннаньхая, руководство этой обширной страны жило в безопасности и тепле в виллах с центральным отоплением, которые выстроились вдоль замерзших озер Чжунхай и Наньхай. В реальном мире снаружи люди заворачивались в несколько слоев одежды и сжигали угольные брикеты в крошечных печках.

Рестораны и закусочные оживленно работали под голыми зимними деревьями, которые росли вдоль тротуара. Металлический голос кондукторши, отчитывающей пассажиров своего автобуса, пронизывал ночной воздух. Казалось, что из громкоговорителей и мегафонов всегда доносились голоса, объявляющие то-то и то-то. Часто резкие, гнусавые женские интонации, отражающие общество, в котором женщины доминировали внутри страны, если не политически.

Не в первый раз Маргарет поймала себя на том, что задается вопросом, какого черта она здесь делает. Случайные отношения с пекинским полицейским, ребенок, зачатый по ошибке, а затем выкидыш в слезах. Решение, которое нужно было принять, обязательство, которое нужно было взять на себя. Или нет. А затем второе зачатие. Хотя и не совсем незапланированное, оно приняло решение за нее. И вот она здесь. Высокооплачиваемую работу главного судмедэксперта в Техасе бросила ради низкооплачиваемой должности лектора в Университете общественной безопасности в Пекине, обучая будущих китайских полицейских методам современной судебная патология. Не то чтобы они позволили ей преподавать дальше. Декретный отпуск был принудительным. Она чувствовала себя так, словно все, над чем она работала, чтобы стать, исчезло, оставив ее обнаженной в ее самом базовом состоянии — как женщины и будущей матери. И будущая жена, до свадьбы осталось всего неделя. Она никогда не видела себя в таких ролях, и она не была уверена, что они когда-нибудь придут естественно.

Она помахала охраннику у ворот университетского комплекса и увидела, как в темноте загорелась его сигарета, когда он затянулся, прежде чем выкрикнуть приветствие и весело помахать в ответ. От больницы до двадцатиэтажной белой башни в Мухсиди, в которой размещалась тысяча сотрудников Университета общественной безопасности, было почти час езды на велосипеде, и Маргарет была измотана. Она готовила себе что-нибудь простое на ужин и ложилась спать пораньше. Ее крошечная двухкомнатная квартирка на одиннадцатом этаже напоминала тюремную камеру. Уединенное место, которое ей официально не разрешалось делить с Ли. Даже после свадьбы им пришлось бы продолжать жить раздельно до тех пор, пока Министерство не выделило Ли квартиру женатого офицера.

Лифт медленно поднимался через одиннадцать этажей, женщина-служащая в толстых подушечках старательно игнорировала ее, сидя на корточках на низком деревянном табурете и лениво листая страницы какого-то зловещего журнала. Воздух был насыщен запахом застоявшегося дыма и раздавленных окурков, а у ее ног лежали кучки пепла. Маргарет ненавидела поездку в лифте, но больше не могла подниматься по лестнице. Она попыталась задержать дыхание, пока не сможет выйти в коридор и с некоторым облегчением вставить ключ в дверь номера 1123.

Внутри коммунальное отопление делало холод неизолированной квартиры почти терпимым. Отраженные огни города внизу проникали в ее кухонное окно, и этого было достаточно, чтобы она могла поставить чайник, не прибегая к яркой лампочке над головой, которая была без абажура и унылой. Если бы она думала, что это что-то иное, чем временный адрес, она могла бы попытаться создать гнездо. Но она не видела в этом смысла.

Она также не увидела тень, которая пересекла холл позади нее. Стремительный силуэт высокой фигуры, которая бесшумно прошла через дверной проем. Его рука, скользнувшая сзади, чтобы прикрыть ей рот, помешала крику сорваться с ее губ, и затем она сразу же расслабилась, почувствовав, как другая его рука мягко скользнула по выпуклости ее живота, его губы, мягко дышащие, уткнулись носом в ее ухо.

‘Ты ублюдок", - прошептала она, когда он убрал руку с ее рта и повернул ее лицом к себе. ‘Ты не должен был меня так пугать’.

Он приподнял бровь. ‘Кому еще могло быть интересно приставать к какому-то уродливому толстому иностранцу?’

‘Ублюдок!’ - снова прошипела она, а затем встала на цыпочки, чтобы зажать его нижнюю губу между передними зубами и удерживать ее там, пока он не раздвинул их языком, и она не почувствовала, как он набухает, прижимаясь к упругости ее живота.

Когда они оторвались друг от друга, она посмотрела в его угольно-темные глаза и спросила: ‘Где ты был?’

‘Маргарет...’ Его голос звучал устало.

‘Я знаю", - быстро сказала она. ‘Забудь, что я спрашивала". Затем: ‘Но я действительно скучаю по тебе, Ли Янь. Я боюсь проходить через это в одиночку’. Он привлек ее к себе и прижал ее голову к своей груди, его большая рука баюкала ее череп. Ли был крупным мужчиной для китайца, мощного телосложения, более чем на шесть футов ниже его короткой стрижки "ежик", и когда он держал ее вот так, это заставляло ее чувствовать себя маленькой, как ребенок. Но она ненавидела чувствовать себя зависимой. ‘Когда ты услышишь о квартире?’

Она почувствовала, как он напрягся. ‘Я не знаю", - сказал он и отодвинулся от нее, когда закипел чайник. Она постояла мгновение, наблюдая за ним в темноте. В последнее время она чувствовала его нежелание обсуждать эту тему.

‘Ну, а ты спрашивал?’

‘Конечно’.

‘И что они сказали?’

Она скорее почувствовала, чем увидела, как он пожал плечами. ‘Они еще не решили’.

‘Что еще не решили? Какую квартиру мы собираемся снять? И собираются ли они предоставить нам ее вообще?’

‘Маргарет, ты знаешь, что это проблема. Старший офицер полиции, имеющий отношения с иностранным гражданином ... прецедента нет’.

Маргарет пристально посмотрела на него, и хотя он не мог видеть ее глаз, он чувствовал, как они прожигают его. "У нас нет отношений, Ли Янь. У меня будет твой ребенок. Мы поженимся на следующей неделе. И я устала проводить одинокие ночи в этой чертовой холодной квартире ’. К своему раздражению, она почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Это был лишь один из многих нежелательных способов, которыми беременность повлияла на нее. Необъяснимая склонность к внезапным всплескам эмоций, сопровождающимся неловкими приступами плача. Она пыталась контролировать себя. Ли, она знала, была так же беспомощна в этой ситуации, как и она. Власти неодобрительно смотрели на их отношения. Ночи, проведенные вместе в ее квартире или у него, были украдены, тайные связи, несанкционированные, а в случае ее пребывания у него на ночь - незаконные. Она была обязана сообщать о любой смене адреса, даже на одну ночь, в местное бюро общественной безопасности. Хотя на практике в наши дни это никого особо не волновало, положение Ли как главы отдела по борьбе с тяжкими преступлениями в Пекине в значительной степени подчиняло их правилу, из которого были исключены почти все остальные. Это было трудно принять, и они оба надеялись, что их решение вступить в брак изменит это. Но пока они не получили благословения свыше.

Он придвинулся ближе, чтобы снова заключить ее в объятия. ‘Я могу остаться на ночь’.

‘Тебе лучше", - сказала она и отвернулась от него, чтобы налить горячей воды на листья зеленого чая в две стеклянные кружки. Чего она действительно хотела, так это водки с тоником со льдом и лимоном, но она не прикасалась к алкоголю с тех пор, как забеременела, и упустила тот путь спасения, который он иногда предлагал, от тех вещей в жизни, с которыми она действительно не хотела сталкиваться.

Она почувствовала жар его тела, когда он прижался к ее спине, а его руки скользнули ей под мышки, чтобы нежно обхватить ее набухшие груди. Она задрожала, когда сексуальная чувствительность разветвилась в ней. Секс всегда был замечательным опытом с Ли. Как ни с кем другим. Поэтому она была удивлена необычайно обостренным чувством сексуальности, которое пришло с приближением материнства. Это едва ли казалось возможным. Она боялась, что беременность испортит их отношения в постели; что она или он потеряет интерес. К удивлению их обоих, все оказалось наоборот. Сначала страх перед вторым выкидышем заставил их насторожиться, но после медицинского заверения Ли нашел способы быть с ней нежным, используя ее повышенную чувствительность, получая удовольствие от того, что доводил ее почти до грани безумия. И он нашел набухшие ее груди и живот чрезвычайно возбуждающими. Теперь она почувствовала это возбуждение, отдающееся в пояснице, и она оставила зеленый чай и повернулась, чтобы найти его рот своим, желая поглотить его, поглотить целиком.

Удручающе знакомый сигнал звонка мобильного телефона Ли вибрировал в темноте. ‘Не отвечай’, - прошептала она. И на мгновение она действительно подумала, что он не ответит. Он жадно ответил на ее исследующий язык, руки скользнули по ее ягодицам и притянули ее к себе. Но пронзительная трель телефона была неумолимой, и, наконец, он сдался, вырвавшись, раскрасневшийся и запыхавшийся.

‘Я должен", - сказал он, отстегнул телефон от пояса, отяжелевший от разочарования, и поднес его к уху. "Вэй?’

Маргарет вернулась к своему зеленому чаю, все еще дрожа и возбужденная, отчаянно желая заняться с ним сексом, но зная, что момент упущен. Злясь на него, но зная, что это не его вина. Его работа постоянно вторгалась в их жизни. Она всегда знала, что так и будет. И было даже время, когда она могла бы разделить это. Но прошло несколько месяцев с тех пор, как она в последний раз работала над делом, проводила вскрытие. Ли запретил это, опасаясь, что это может быть опасно для здоровья ребенка, и она не сопротивлялась. Просто еще одна эрозия, еще одна частичка себя, падающая обратно в море, от которого она так старалась защититься. Теперь было легче просто сдаться, и ее больше не интересовали его дела.

Он повесил телефон обратно на пояс. ‘Мне нужно идти", - сказал он.

‘Конечно, ты понимаешь", - сказала она ровным тоном, протянула руку, чтобы включить верхний свет, и повернулась, чтобы моргнуть от внезапной яркости. ‘Что на этот раз? Еще одно убийство?’ Пекин, казалось, был охвачен волной преступности. Показатели преступности стремительно росли. И там произошло несколько особенно ужасных убийств. Команда Ли только что арестовала этнического корейца за убийство двадцатидевятилетней женщины из-за ее волос. Охваченный каким-то странным желанием завладеть ее длинными черными локонами, он зарезал ее до смерти, а затем обезглавил топором. После того, как он забрал голову домой с собой, он снял кожу головы и волосы. Когда детективы из Первого отдела ворвались в его квартиру, они обнаружили, что он поджаривал кожу ее лица с явным намерением съесть ее.

‘Нет", - сказал Ли. ‘Не убийство. По крайней мере, так не кажется’. Хотя он улыбнулся, он был озадачен. ‘Смерть от секса, по-видимому’. Он наклонился, чтобы нежно поцеловать ее в губы. ‘Возможно, мы едва спаслись’.

II

Мотоцикл Ли дребезжал на заднем сиденье его джипа. Полноприводный Chrysler, построенный в городе китайско—американским совместным предприятием, был ласково известен как Beijing Jeep, очень любимый муниципальной полицией, которая приняла его почти как свой собственный. Автомобиль, выделенный Ли как начальнику отдела, был темно-зеленого цвета без опознавательных знаков с окнами из затемненного стекла. Единственным признаком того, что это была полицейская машина, для тех, кто знал, был символ цзин и ноль, который следовал за ним на номерном знаке. Обычно он оставлял его на первой секции и ехал домой на велосипеде, что часто было быстрее, чем пытаться преодолевать все более частые столичные пробки, но до квартиры Маргарет по пронизывающему холоду было далеко через весь город, поэтому сегодня вечером он оставил свой велосипед на заднем сиденье.

Многие боковые улицы, которые не были очищены от снега, все еще были покрыты предательским гололедом. Но когда он свернул на Западную Чанъань-авеню, на этой ярко освещенной магистрали, которая пересекала город с востока на запад, льда не было, и движение было небольшим. Все отели и здания министерства China Telecom были освещены прожекторами, и Ли мог видеть огни рождественских елок, неуместно мерцающие во дворах отелей. До Рождества в Пекине оставалось всего две недели. Оно предназначалось в первую очередь для туристов. Но китайцы приветствовали любой повод для банкета.

Слева от него он проехал мимо впечатляющих главных ворот Чжуннаньхая, а справа - мимо большой черной дыры за Большим народным залом, где уже начались работы по строительству спорного нового Национального Большого театра Китая стоимостью в триста двадцать пять миллионов долларов. Впереди были Врата Небесного мира и портрет Мао, благожелательно улыбающегося над площадью Тяньаньмэнь, где кровь протестующих за демократию восемьдесят девятого года, казалось, была смыта морем радикальных экономических перемен, которые с тех пор захлестнули страну. Ли мимолетно задумался, что бы Мао сделал с нацией, которую он отвоевал у националистического Гоминьдана все эти десятилетия назад. Он не узнал бы свою страну в этом двадцать первом веке.

Ли повернул налево, через арку, в Наньчан Цзе и увидел длинную, узкую, обсаженную деревьями улицу, уходящую перед ним в темноту. За перекрестком Сихуамен она превратилась в Бэйчан Цзе — улицу Северный Чанг — и справа от него высокая серая стена скрывала из виду отреставрированные дома мандаринов и партийных кадров, которые выстроились вдоль этой древней магистрали по берегам рва, окружавшего Запретный город. Впереди две патрульные машины подъехали к пандусу, ведущему к высоким электронным воротам в стене. Ли увидела джип первой секции, припаркованный у обочины, и доктор "Фольксваген" Вана притормозил за ним. Там была пара фургонов без опознавательных знаков из отдела криминалистики в Пао Чжоу ü Хутуне. Офицер в форме стоял у ворот, кутаясь в свое блестящее черное пальто с меховым воротником, курил сигарету и притопывал ногами. Его черно-серебристая кепка с козырьком была низко надвинута на глаза, чтобы хоть как-то защитить лицо от ледяного ветра. Хотя она была представлена незадолго до его пребывания в китайском посольстве в Вашингтоне, округ Колумбия, Ли все еще было трудно привыкнуть к новой черной форме с белой и серебристой отделкой. Зеленые армейские цвета полиции с красной отделкой в первые пятьдесят лет существования Народной Республики были практически неотличимы от цветов НОАК. Сейчас их сохранила только вооруженная полиция.

Звонок детектива Ву на мобильный телефон Ли был загадочным. У него не было причин полагать, что это место преступления. Это был деликатный вопрос, возможно, политический, и он понятия не имел, как с ним справиться. Ли был любопытен. Ву был дерзким, самоуверенным детективом с пятнадцатилетним стажем. Деликатность обычно не ассоциировалась с ним. Как и такт. Все, что он счел возможным сказать Ли по телефону, это то, что произошел несчастный случай со смертельным исходом, и что он носил сексуальный характер. Но как только он дал Ли адрес, Начальник отдела понял, что это не обычный вызов. Это была улица, населенная могущественными и привилегированными людьми, пользующимися влиянием. Нужно было действовать осторожно.

Офицер на воротах сразу узнал Ли, поспешно выбросил сигарету в снопе искр и отдал честь, когда Ли вышел из джипа. Ворота были открыты, и пара легковых автомобилей, BMW и Mercedes, стояли во дворе за ними, под нагромождением серых шиферных крыш.

‘Кто здесь живет?’ Спросил Ли офицера.

‘Понятия не имею, начальник отдела’.

- Где детектив Ву? - спросил я.

‘Внутрь’. Он ткнул большим пальцем в сторону внутреннего двора.

Ли пересек мощеный двор и вошел в просторный одноэтажный дом через двойные стеклянные двери, ведущие в солнечную зону. Трое полицейских в форме стояли среди дорогой мебели из тростника, занятые приглушенной беседой с Ву и несколькими офицерами-криминалистами. Кожаная куртка Ву, от которой морозило задницу, была распахнута, воротник все еще поднят, кремовый шелковый шарф свисал с шеи. На нем были джинсы и кроссовки, и он нервно теребил свои жалкие попытки прикрутить усы пальцами, испачканными никотином. Его лицо просияло, когда он увидел Ли.

‘Привет, шеф. Рад, что ты здесь. Этот - настоящий облом’. Он быстро вывел Ли в узкий коридор с полированным паркетным полом, стенами, уставленными антикварными шкафами и старинными драпировками. Откуда-то из дома донеслись женские рыдания. Из шезлонга позади них Ли услышала сдавленный смех.

‘Что, черт возьми, здесь происходит, Ву?’

Голос Ву был низким и напряженным. Час назад местным ребятам из службы общественной безопасности позвонила горничная. Она была в истерике. Они не смогли добиться от нее ничего вразумительного, кроме того, что кто-то был мертв. Итак, они выслали машину. Полицейские приезжают сюда и думают: “Черт, это выше наших сил”, и нам звонят. Я приезжаю сюда и думаю примерно то же самое, черт возьми. Поэтому я вызвал Дока и его гончих и позвонил тебе. Я ни к чему не прикасался.’

‘Так кто же мертв?’

‘Парня звали Цзя Цзин’. Ли показалось, что это имя звучит смутно знакомо. "Чемпион Китая по тяжелой атлетике’, - пояснил за него Ву.

‘Как он умер?’

‘Док думает, что это естественные причины’. Он кивнул головой в конец коридора. ‘Он все еще там’.

Ли был озадачен. ‘Так в чем же дело?’

‘Сделка в том, - сказал Ву, - что мы находимся в доме высокопоставленного члена BOCOG’. Ли нахмурился. Ву пояснил. ‘ Пекинский организационный комитет Олимпийских игр. Он сейчас в Греции. Его жена в их спальне, а на ней лежит мертвый тяжелоатлет весом в триста фунтов. И он, как бы это сказать... ’ он сделал эффектную паузу, но Ли догадалась, что Ву уже точно придумал, как он собирается это выразить, ‘... зафиксирован в миссионерской позе и все еще находится в процессе проникновения.’ Он не смог удержаться от ухмылки. ‘Похоже, его сердце не выдержало как раз тогда, когда все становилось интересным’.

‘Во имя неба, Ву!’ Ли почувствовала первую вспышку гнева. ‘Ты хочешь сказать, что просто оставила его вот так? Больше чем на час?’

‘Эй, шеф", - Ву поднял руки вверх. "У нас не было выбора. Док говорит, что у нее был какой-то непроизвольный мышечный спазм, и она держит его там. Мы не можем их расцепить, даже если бы захотели. И, эй, ты когда-нибудь пробовал перетащить триста фунтов мертвого мяса? Чтобы поднять его, понадобятся все присутствующие.’

Ли поднял глаза к небесам и глубоко вздохнул. Что бы он ни воображал, этого никогда не могло быть. Но последствия были скандальными, а не криминальными, и его непосредственным побуждением было как можно быстрее умыть руки в секции. ‘Каков прогноз доктора?’

‘Он дал ей успокоительное. Говорит, когда оно подействует, спазм должен ослабнуть, и мы сможем освободить его’. Снова намек на ухмылку, и Ли знала, что Ву тщательно подбирает слова по цвету, наслаждаясь моментом и перекладывая ответственность на других.

‘Сотри эту гребаную улыбку со своего лица!’ Тихо сказал Ли, и ухмылка мгновенно исчезла. ‘Здесь мужчина мертв, а женщина серьезно расстроена’. Он сделал еще один глубокий вдох. ‘Тебе лучше показать мне’.

Ву провел его в спальню необычайной роскоши и безвкусицы. Толстый красный ковер, стены обиты малиновым шелком. Черные лакированные ширмы, инкрустированные перламутром, установлены вокруг огромной кровати, обитой персиковым и кремовым атласом. Розовые шелковые кисточки свисали с нескольких раскрашенных вручную фонарей, свет которых мгновенно впитывался в темные тона комнаты. Воздух был липким и теплым, пропитанным ароматами благовоний и секса.

Неуместным фокусом комнаты были большие, вялые ягодицы чемпиона Китая по тяжелой атлетике в трехсотфунтовом весе. Его бедра и икры были огромными ниже толстой талии, а спина и плечи мускулистыми. Косичка, похожая на старомодную китайскую косичку, обвивалась вокруг затылка. По контрасту, ноги, между которыми он лежал, были абсурдно хрупкими. Женщина была бледной и худой, с коротко подстриженными волосами, ее макияж размазался от секса и слез. Казалось невероятным, что она не была раздавлена этим чудовищем-мужчиной, который лежал ничком на ней, буквально мертвым грузом. Ли подумала, что выглядит лет на сорок, возможно, вдвое старше своей покойной возлюбленной.

Она все еще тихо всхлипывала, но ее глаза были затуманены, как катаракта, и смотрели куда-то в невидимую даль. Доктор Ван Син, дежурный патологоанатом из Центра криминалистической экспертизы в Пао Чжоу ü Хутун, сидел на стуле у кровати, держа ее за руку. Он поднял бровь в направлении Ли. ‘Давать успокоительные и держаться за руки - не моя обычная сфера деятельности", - сказал он. ‘Но это книга для моих мемуаров, если мне когда-нибудь позволят их опубликовать’. Он мотнул головой в сторону хозяйки дома. ‘Я думаю, что, возможно, стоит попытаться оторвать его от нее сейчас’.

Потребовалось восемь человек, чтобы оторвать Цзя Цзин от его любовницы на время, достаточное для того, чтобы доктор Ван смог ее освободить. Она была жидкой и вялой от успокоительного, и ему с трудом удалось усадить ее в кресло. Ли набросила шелковый халат на свою наготу и вышла из комнаты.

‘Так ты думаешь, это был сердечный приступ?’ Сказал Ли.

Ван пожал плечами. ‘Так это выглядит. Но я не буду знать наверняка, пока не положу его на плиту’.

‘Что ж, я был бы признателен, если бы вы поручили своим ребятам забрать его отсюда как можно скорее’.

‘Они уже в пути’.

- А женщина? - спросил я.

"С ней все будет в порядке, шеф. Она сейчас немного не в себе от успокоительного, но это пройдет’.

Ли опустился на колени рядом с ней и взял ее за руку. Ее подбородок опустился на грудь. Он приподнял его большим и указательным пальцами, слегка повернув ее голову, чтобы она посмотрела на него. ‘Есть ли кто-нибудь, кто мог бы прийти и провести с тобой ночь? Может быть, друг?’ Ее глаза остекленели. ‘Ты понимаешь, о чем я говорю?’

Ответа не последовало. Он посмотрел на Вана. ‘Есть ли кто-нибудь, кого мы могли бы пригласить переночевать?’

Но внезапно она схватила его за запястье, и блеск наполовину осел с ее глаз. Теперь они были темными и испуганными, черная тушь размазалась вокруг них. ‘Ему не обязательно знать, не так ли?’ Ли не нужно было спрашивать, кто. ‘Пожалуйста...’ - невнятно произнесла она. ‘Пожалуйста, скажи мне, что ты ему не скажешь’.

III

Улица Дунчжименнэй была полна света и оживления, когда Ли вел свой джип на запад, в сторону Бэйсиньцяо. Сотни красных фонарей перед десятками ресторанов танцевали на ледяном ветру, который дул с пустыни Гоби на севере. Они назвали эту дорогу улицей призраков. Пока большая часть города спала, молодые и богатые, нувориши Китая, посещали рестораны и бары Дунчжименнея до трех часов ночи. Или позже. Но вдалеке, по направлению к пересечению Дунчжимен со Второй кольцевой дорогой, огни Призрачной улицы растворились во тьме, где молотки подрядчиков по сносу сделали свое худшее. Целые общины в древних домах во дворе сихэюань были демонтированы и разрушены, чтобы освободить место для нового Пекина, который строился к Олимпийским играм. Ошибки Запада повторяются сорок лет спустя, городские общины выкорчевываются с корнем и переселяются в бездушные многоэтажки на окраинах. Будущая питательная среда для социальных волнений и преступности.

Ли повернул налево и увидел огни Первого отдела над крышей продовольственного рынка. В окнах бара One Nine Nine тоже горел свет, когда он проходил мимо, за запотевшими стеклами виднелись темные фигуры. Он снова повернул налево, на пустынную улицу Бэйсиньцяо Сантьяо, и припарковался под деревьями напротив фасада из коричневого мрамора Всекитайской федерации возвращающихся китайцев из-за рубежа. В течение дня был бы постоянный поток этнических китайцев, желающих получить документы на возвращение в страну своего рождения или рождения своих предков, стремящихся воспользоваться возможностями, предоставляемыми самой быстрорастущей экономикой на земле.

Он проскользнул в боковой вход четырехэтажного кирпичного здания, в котором размещался первый отдел Департамента уголовных расследований пекинской муниципальной полиции, и поднялся по лестнице на верхний этаж. Офис детективов гудел от активности, когда он просунул голову внутрь. Ночью там часто было оживленнее, чем днем. Ву уже сидел за своим столом, задумчиво выпуская дым на экран компьютера и засовывая в рот свежую полоску жвачки. Он поднял глаза, когда в дверях появилась Ли. ‘Как ты хочешь, чтобы я это разыграл, шеф?’ - спросил он.

‘Абсолютно честный", - сказал Ли. Он был слишком хорошо осведомлен о возможных последствиях того, чему они стали свидетелями сегодня вечером. Члены Пекинского организационного комитета Олимпийских игр были политическими назначенцами. Его президентом был мэр города, исполнительным президентом - глава Олимпийского комитета Китая. Китай считал успех Игр жизненно важным для своего положения в мире, и на сам комитет был возложен огромный груз ответственности. Скандал, связанный с одним из ее высокопоставленных членов, вызвал бы волну шока в коридорах власти. И становилось все труднее скрывать скандал от средств массовой информации. Ли собирался подготовить свой собственный отчет об инциденте в дополнение к отчету Ву.

Он взглянул в сторону кабинета своего заместителя. Дверь была приоткрыта, а кабинет за ней погружен в темноту. Он не ожидал застать Тао Хенга за своим столом в такой час и испытал облегчение от того, что ему не пришлось обсуждать это с ним. Он прошел по коридору в свой кабинет и включил настольную лампу, откинувшись на спинку стула так, чтобы его голова находилась за пределами круга света, который она отбрасывала. Он закрыл глаза и страстно пожелал, чтобы у него была сигарета. Но он обещал Маргарет, что бросит, ради ребенка, и не собирался нарушать свое обещание. В любом случае, у нее был нюх, как у ищейки, и она бы немедленно учуяла его запах.

Стук в дверь резко вывел его из табачных грез, и он снова наклонился вперед на своем стуле. ‘Войдите’.

Из коридора вошел Сун Си. "Мне сказали, что вы на месте. У вас есть минутка, шеф?’ Это был молодой человек, которому еще не исполнилось тридцати, недавно перешедший в Пекин из Кантона, где у него был блестящий послужной список по раскрытию преступлений и арестам. Как и когда-то Ли, теперь он был самым молодым детективом в Первом отделе, который специализировался на раскрытии самых тяжких преступлений в Пекине. И, как и Ли до него, он уже раскрыл впечатляющее количество дел всего за несколько коротких месяцев работы в секции. Он очень напоминал Ли его самого в том же возрасте, хотя Сун был более экстравертным, чем Ли когда-либо был таким, быстро улыбался и еще быстрее справлялся со своими остротами. Ли сразу заметил его потенциал и взял его под свое крыло. Сан элегантно одевался, его белые рубашки всегда были аккуратно отглажены, брюки в складку надевались на начищенные черные туфли. Его волосы были коротко подстрижены над ушами, но на макушке становились длиннее, разделялись пробором посередине и спадали по обе стороны лба над густыми темными бровями и черными озорными глазами. Он был симпатичным молодым человеком, и все девушки в офисе стремились привлечь его внимание. Но за него уже высказались.

‘Придвинь стул", - сказал Ли, радуясь возможности отвлечься. И когда Сун скользнул на сиденье напротив, он спросил: ‘Как устроился Вэнь?’

Сан пожал плечами. ‘Ты знаешь, как это бывает, шеф", - сказал он. ‘Провинциальная девушка в большом городе. Это сводит ее с ума. И малышка начала выбивать из нее дух ’. Как и Ли, Сун ожидал отцовства чуть больше чем через месяц. В отличие от Ли, Сун уже получил квартиру женатого офицера на Чжэньи-роуд, а его жена только что приехала из Кантона.

‘Она уже разобралась со своими дородовыми приготовлениями?’

‘Ты шутишь! Ты же знаешь, каковы женщины, она все еще распаковывает вещи. Мне понадобится совсем другая квартира, просто чтобы развесить ее одежду’.

Ли улыбнулся. Хотя он видел в Сан младшую версию себя, они женились на совершенно разных женщинах. Гардероб Маргарет можно было охарактеризовать только как спартанский. Она терпеть не могла ходить по магазинам. Он сказал: ‘Маргарет уже несколько месяцев посещает курсы дородовой подготовки в родильном доме. Может быть, она могла бы дать Вэнь несколько советов о том, куда пойти, к кому обратиться’.

‘Я уверен, Вэнь был бы признателен за это", - сказал Сун.

Ли сказал: ‘Я поговорю с ней’. Затем он откинулся на спинку стула. ‘Итак, что у тебя на уме?’

Сан достала пачку сигарет. ‘Все в порядке?’

‘Конечно", - неохотно согласился Ли и с завистью посмотрел, как Сан закуривает и выпускает полные легкие дыма из своей сигареты.

‘Ранее этим вечером меня вызвали на подозрительную смерть, шеф. Вскоре после того, как вы ушли. В тренажерном зале Университета Цинхуа’. Он ухмыльнулся. ‘Для нас с тобой это бассейн’. Он снова затянулся сигаретой, и его улыбка погасла. ‘Очевидное самоубийство. Чемпион по плаванию. Он должен был принять участие в тренировке в бассейне с национальной командой перед завтрашним соревнованием двух наций с американцами. Он сделал паузу и посмотрел на Ли. ‘Ты следишь за спортом?’

Ли покачал головой. ‘Не совсем’.

‘Ну, на этой неделе они устроили соревнование с США. Два дня соревнований по плаванию на "Олимпик Грин" и три дня соревнований по легкой атлетике в помещении на столичном стадионе. Впервые в истории между Китаем и Америкой’.

Ли знал об этом. Смутно. В средствах массовой информации этому событию уделялось значительное внимание, но он не обратил на это особого внимания.

‘В любом случае, ’ сказал Сан, ‘ этот парень бьет мировые рекорды, ожидалось, что он побьет американцев наголову. Только он приходит на сегодняшнюю тренировку на полчаса раньше остальных. Охранник у двери утверждает, что даже не видел, как он входил. Заведение пустое, карета не прибыла. Пловец заходит в раздевалку и выпивает полбутылки бренди для храбрости, прежде чем раздеться и аккуратно повесить все свои вещи в шкафчик. Затем он берет пятиметровую веревку и поднимается к бассейну, одетый только в свой праздничный костюм. Он взбирается на самую высокую платформу для прыжков в воду, на высоту десяти метров. Привязывает один конец веревки к перилам, другой обвивает вокруг шеи и спрыгивает. Пять метров веревки, падение с высоты десяти метров. Сан издал хрустящий звук языком в задней части рта. ‘Шея ломается, чисто, как вам нравится. Мертв в одно мгновение’.

Ли почувствовал, как в животе разливается ледяной холод. Случайные фрагменты информации, похожие на цифровые байты на компьютерном диске, внезапно начали выстраиваться в неожиданные последовательности в его голове. Он сказал: "Не было ли трех членов национальной сборной по легкой атлетике, погибших в автокатастрофе в районе Сюаньву в прошлом месяце?’ Он видел сообщение об этом в People's Daily .

Сан был удивлен. ‘Да ... это верно. Члены весенней эстафетной команды’. Он нахмурился. ‘Я не вижу связи’.

Ли поднял руку, его мозг просеивал и каталогизировал информацию, которую он впитывал ежедневно и подшивал под Не представляющую очевидной важности, но заслуживающую сохранения. Возможно . Он нашел то, что искал. ‘Там был велосипедист…Я не могу вспомнить его имя…Прошлым летом он занял второе или третье место на Тур де Франс. Лучшее выступление китайца за всю историю. Утонул в результате несчастного случая при плавании пару недель назад.’

Сан кивнула, снова нахмурившись, связи начали выстраиваться сами собой.

‘И я только что вышел из дома, где тяжелоатлет упал и умер сегодня вечером во время полового акта. Сердечный приступ. По-видимому.’ Если бы не это странное событие, возможно, Ли никогда бы даже не узнал, что между ними могут быть какие-то связи.

Сан усмехнулся. ‘Значит, ты считаешь, что американцы отстраняют наших лучших спортсменов, чтобы они получили больше медалей?’

Но Ли не улыбался. ‘Я ничего не прикидываю’, - сказал он. ‘Я выкладываю на стол некоторые факты. Возможно, нам следует взглянуть на них’. Ему вспомнились слова его дяди Ифу. Знание невежества - это сила. Игнорирование знаний - это слабость . Он сделал паузу. "Вы сказали, очевидное самоубийство’.

Сан наклонился к свету настольной лампы Ли, сигаретный дым клубился вокруг его головы. ‘Я не думаю, что это было, шеф’.

Телефонный звонок Ли ворвался в комнату, как незваный гость. Ли раздраженно схватил трубку. "Вэй?’

‘Начальник отдела, это генеральный прокурор Мэн Юнцзи’. У Ли перехватило дыхание. Генеральный прокурор был самым высокопоставленным сотрудником правоохранительных органов в Пекине, и Ли не привык отвечать на его звонки. Именно Генеральная прокуратура решала, возбуждать дело в судах или нет, и в некоторых случаях полностью брала на себя расследование. Прошло мгновение, прежде чем Ли смог набрать достаточно воздуха, чтобы сказать: "Да, генеральный прокурор’.

‘Несколько минут назад мне позвонил исполнительный помощник министра общественной безопасности’. Мэн, похоже, был не слишком доволен этим, и Ли взглянул на часы. Было почти половина одиннадцатого, и была большая вероятность, что Мэн был в своей постели, когда отвечал на звонок. ‘Кажется, министр хотел бы поговорить с вами, начальник отдела. У себя дома. Сегодня вечером. За тобой едет машина.’

Теперь Ли понимал, почему Мэн казался недовольным. Протокол требовал, чтобы любая просьба министра передавалась через вышестоящего офицера. Но, по сути, Генерального прокурора разбудили ото сна, чтобы передать простое сообщение, и ему явно не нравилась роль посыльного. Он услышал, как Мэн прерывисто дышит через ноздри на другом конце провода. ‘Чем ты занимался, Ли?’

‘Ничего, генеральный прокурор. Насколько мне известно, нет’.

Фырканье. ‘Я был бы признателен, если бы меня держали в курсе’. Щелчок, и линия оборвалась.

Ли несколько мгновений держал трубку на полпути между ухом и телефоном, прежде чем, наконец, повесить трубку. Ледяное ощущение, которое он испытывал ранее в животе, вернулось, и холодная мантия, казалось, спустилась с его плеч по всему телу. Быть вызванным в дом министра общественной безопасности в десять тридцать холодной декабрьской ночью могло означать только плохие новости.

IV

Черный, первоклассный BMW, казалось, будто он скользит по воздуху, когда он промчался мимо северных ворот Запретного города и повернул на юг, в Бэйчан-Цзе, где Ли присутствовал при смерти Цзя Цзина всего двумя часами ранее. Ли переоделся в форму в своем кабинете и теперь сидел на мягком кожаном заднем сиденье министерского автомобиля, напряженный и встревоженный. Когда они проходили мимо них, Ли увидел, что электронные ворота высокопоставленного чиновника BOCOG были заперты, а в его доме не горел свет. Все полицейские ушли. Ли пробыл там достаточно долго, чтобы увидеть, как тело тяжелоатлета упаковали в мешки и увезли в фургоне с мясом, все это время пытаясь унять растущую истерию неверной жены, поскольку действие ее успокоительного начало заканчиваться. Он сказал ей, что не было никаких гарантий, что ее муж не узнает о том, что произошло там той ночью, и она разразилась неконтролируемыми рыданиями. Он ушел, когда, наконец, приехала девушка, чтобы провести ночь.

Улица была практически пустынна, когда они проехали туннель из деревьев, которые дугой пересекали проезжую часть, и на перекрестке Сихуамэнь повернули на запад. Перед ними выросли высокие стены Чжуннаньхая. Когда машина остановилась у ворот, его электронное окно автоматически опустилось, и Ли показал свое бордовое удостоверение сотрудника службы общественной безопасности вооруженному охраннику, который по очереди внимательно изучил его лицо и фотографию. А потом машине помахали рукой, и Ли впервые в жизни оказался в стенах Чжуннаньхая. Он обнаружил, что его дыхание стало немного более поверхностным. В окнах комплекса правительственных учреждений слева от них горел свет, но они быстро оставили его позади, когда машина понесла их по темной дороге, обсаженной ивами, прежде чем выйти в яркий лунный свет, отражающийся от замерзшей воды. Озеро Чжунхай. Оно было белым от льда и россыпи снега, отражающего почти полную луну.

Здесь, на берегах этого озера, лидеры его страны и высокопоставленные чиновники жили в роскоши и уединении своих государственных вилл и апартаментов. Привилегированные пользовались привилегиями власти. Поймав свет на дальнем берегу, Ли увидела павильон у небольшого причала, карнизы которого изгибались наружу и вверх по каждому из его четырех углов. Теперь от льда поднимался туман, и сквозь него мерцали огни в домах за еще большим количеством деревьев на другой стороне.

Водитель свернул с дороги на берегу озера на подъездную дорожку, которая вилась через бамбуковые заросли. Свисающие листья голых ив мягко шелестели по крыше. Он подъехал к впечатляющей вилле, построенной на двух уровнях в традиционном китайском стиле, с колоннами цвета засохшей крови, поддерживающими покатую крышу веранды, которая тянулась по всему периметру дома. Внутри водитель оставил Ли нервно стоять в темном коридоре с красной лакированной мебелью и полированным деревом, прежде чем появилась молодая женщина в черном костюме и попросила его следовать за ней по лестнице, покрытой толстым ковром.

В конце длинного зала с висячими фонарями она провела его в маленькую комнату, освещенную только угловатой мебелью и мерцающим светом телевизора. На нем шел футбольный матч, но звук был приглушен. Полированный деревянный пол был устлан синьцзянскими коврами. Небольшой письменный стол с портативным компьютером находился под окном, вид на которое был скрыт деревянными жалюзи. Стены были увешаны фотографиями в рамках, на которых министр в парадной форме пожимал руки высокопоставленным офицерам полиции и ведущим политикам. Он был изображен улыбающимся вместе с Цзян Цзэминем; возвышающимся над Дэн Сяопином, когда они пожимали друг другу руки; тепло обнимающим Чжу Жунцзи.

Министр сидел на мягком черном двухместном диване и что-то строчил при свете "anglepoise" на пачке бумаг, лежащей у него на коленях. На сиденье рядом с ним было разбросано еще больше бумаг и официальных изданий. На нем были мягкие вельветовые брюки, рубашка с открытым воротом и ковровые тапочки. На кончике его носа балансировали очки для чтения в форме полумесяца. Он рассеянно поднял глаза и махнул Ли на потертое кожаное кресло напротив. ‘Садись, Ли, я подойду к тебе через минуту", - сказал он и вернулся к своим бумагам.

Ли чувствовал себя скованно и неловко в своей униформе и задавался вопросом, не совершил ли он ошибку, надев ее. Он неловко присел на краешек сиденья и снял свою кепку с козырьком из тесьмы. Он взглянул на экран телевизора и увидел, что Китай играет с Южной Кореей. Корея была на два гола впереди.

‘Ты любишь футбол, Ли?’ - спросил Министр, не поднимая глаз.

‘Не особенно, министр", - ответил Ли.

‘Хммм. Легкая атлетика?’

‘Не совсем’.

‘Значит, тебе совсем не нравятся игры?’

‘Я люблю шахматы’.

Министр взглянул на него поверх своих полумесяцев. ‘ А сейчас? Есть что-нибудь хорошее?’

‘Раньше я давал моему дяде приличную игру’.

‘Ах, да...’ Министр отложил свои бумаги в сторону и впервые полностью переключил внимание на Ли. ‘Старина Ифу. Он был хитрым старым ублюдком, твой дядя. Однако хороший полицейский. Он сделал паузу. ‘ Думаешь, ты когда-нибудь получишь его оценку, начальник отдела?

‘Ни за что, министр’.

‘Ах...’ Министр улыбнулся. ‘Скромность. Мне это нравится’. Затем его улыбка исчезла. ‘Но тогда ты вообще не добьешься никаких успехов, если не будешь готов пересмотреть свои личные планы’.

Сердце Ли упало. Так вот зачем его вызвали.

Но Священник оборвал его мысли, как будто прочитал их. ‘Хотя вы здесь не для этого’. На несколько мгновений он, казалось, погрузился в размышления, как будто не был уверен, с чего начать. Затем он сказал: ‘Некая жена некоего члена некоего комитета звонила по телефону сегодня вечером после того, как вы ушли из ее дома’. Министр сделал паузу, чтобы изучить реакцию Ли. Но Ли оставался бесстрастным. Он должен был понимать, что женщина в ее положении всегда будет знать кого-то влиятельного. Министр продолжил: ‘Получатель этого звонка сделал еще один звонок, и затем зазвонил мой телефон .’ Он улыбнулся. ‘Ты видишь, как устанавливаются связи?’ Ли видел слишком хорошо.

Министр снял очки для чтения и вертел их в руках, пока говорил. ‘Насколько нам известно, сегодня ночью не было совершено никакого преступления. Я прав?’ Ли кивнул. ‘Тогда вполне возможно, что некий тяжелоатлет прибыл в дом некоего члена комитета по неизвестным нам причинам. Возможно, он хотел сделать представление от имени своего вида спорта тому члену комитета, который, к сожалению, находился за пределами страны. Но тогда мы никогда не узнаем, не так ли? Поскольку бедняга потерял сознание и умер. Сердечный приступ, это верно?’

‘Мы будем знать наверняка после вскрытия’.

‘И это, конечно, все будет отражено в официальном отчете?’

Ли долго колебался. Ему претила мысль о том, чтобы быть каким-либо образом вовлеченным в сокрытие. Если бы он думал, что в этом было что-то большее, чем избавление от стыда нескольких чиновников, он мог бы побороться с этим. Но в данных обстоятельствах это вряд ли того стоило. Он почти слышал, как его дядя Ифу отсылает его к Искусству войны Сунцзы и совету самого известного военного стратега в истории о том, что тот, кто знает, когда сражаться, а когда нет, всегда победит . И он знал, что впереди были другие, более важные сражения. ‘Я позабочусь о том, чтобы это произошло, министр", - сказал он.

Министр улыбнулся и, казалось, расслабился. ‘Я рад. Было бы очень жаль, даже вредно, если бы определенные люди были смущены некоторыми необоснованными предположениями’.

‘Конечно, было бы", - сказал Ли, не в силах скрыть нотку сарказма в своем голосе.

Министр пристально взглянул на него, ища любой намек на это в выражении его лица, его улыбка быстро растворилась в изучающем размышлении. Через мгновение он сложил очки для чтения, аккуратно положил их на столик рядом с диваном и встал. Ли сразу почувствовал себя ущемленным, все еще неловко балансируя на краю кресла, сжимая в руках шляпу. Но его не пригласили встать.

‘Однако, ’ сказал министр, ‘ есть другие, более важные вопросы, поднятые смертью Цзя Цзина сегодня вечером. Возможно, ты не знаешь об этом, Ли, но он пятый китайский спортсмен старшего возраста, умерший за последний месяц. Все, по-видимому, от естественных или случайных причин.’

‘Три члена команды по спринтерской эстафете’, - сказал Ли. ‘Велосипедист, тяжелоатлет’.

Министр задумчиво посмотрел на него и поднял бровь. ‘Вы не спускали глаз с мяча’. Он казался удивленным.

Ли не хотел признавать, что в тот вечер он впервые заметил мяч. Для него было важно то, что другие следили за ним задолго до него. Но теперь он был на шаг впереди них. ‘Вам придется пересмотреть эту цифру, министр. Число увеличилось до шести’.

У священника было молодое лицо без морщин, в волосах ни малейшего намека на седину, хотя ему, вероятно, было за пятьдесят. Казалось, он внезапно постарел лет на десять. ‘Скажите мне’.

‘У меня пока нет всех подробностей. Похоже, это было самоубийство. Член команды по плаванию. Его нашли повешенным на платформе для прыжков в воду в тренировочном бассейне в Цинхуа’.

- Кто это был? - Спросил я.

‘Его звали Суй Миншань’.

Это имя ничего не говорило Ли, но министр сразу понял, кто он такой. ‘Во имя неба, Ли! Суи была нашей лучшей надеждой на олимпийское золото. Завтра он должен был плавать против американцев’. Он возвел глаза к небу и глубоко вздохнул. ‘Как, черт возьми, мы собираемся держать это под контролем?’ Затем его мысли устремились в другом направлении. ‘Это не может быть совпадением, не так ли? Шесть наших ведущих спортсменов умерли в течение месяца?’

‘С точки зрения вероятности, министр, это кажется маловероятным", - сказал Ли.

‘Что ж, тебе лучше узнать, и чертовски быстро. И я не хочу читать об этом в иностранной прессе, ты понимаешь? Американцам будет достаточно сложно объяснить отсутствие таких спортсменов на этом мероприятии, но с приближением Олимпийских игр в Пекине в 2008 году мы не можем позволить себе даже намека на скандал. На карту поставлены престиж и международное положение Китая.’

Ли встал, все еще держа в руках свою черную фуражку с серебряной тесьмой и блестящим значком общественной безопасности. ‘Расследование уже ведется, министр’.

Министр обнаружил, что смотрит снизу вверх на Ли, который был на добрых шесть дюймов выше его. Но он не испугался. Власть его кабинета придавала ему абсолютной уверенности. Он задумчиво изучал Ли. ‘Мы не можем позволить себе терять офицеров вашего уровня, начальник отдела", - сказал он. "Эта ... личная проблема, которая у вас есть…Как ее можно решить?’

‘При всем моем уважении, министр, я не верю, что проблема во мне. Нет никаких юридических требований —’

Министр прервал его. ‘Черт возьми, Ли, это не закон, это политика’.

‘Тогда ты мог бы сделать исключение’.

‘Нет’. Его ответ был немедленным и категоричным. ‘Никаких исключений. Ты делаешь одно, за тобой следуют другие. И когда многие люди идут одним путем, прокладывается дорога’.

‘Тогда мне, возможно, придется передать эстафету до того, как дело будет раскрыто’.

Министр впился в него взглядом. ‘Ты упрямый сукин сын, Ли. совсем как твой дядя’.

‘Я приму это как комплимент’.

Министр несколько долгих мгновений молча смотрел на Ли, и Ли не была уверена, был ли он в ярости или просто не находил слов. Наконец он отвернулся, взял со стола свои полумесяцы и снова сел на диван, положив пачку бумаг обратно на колено. ‘Просто держи меня в курсе’.

И Ли понял, что его уволили.

V

Отчет Ву ждал его на столе, когда он вернулся в первый отдел. Была почти полночь. Он слишком устал, чтобы снять форму, бросил фуражку на стол и устало плюхнулся на свое место, чтобы прочитать отчет, заново переживая печальную абсурдность всей этой грязной истории. Он встал, подошел к двери и крикнул на весь коридор: ‘Ву!’

Через мгновение появился Ву, выходящий из офиса детективов, за его спиной клубился сигаретный дым. ‘Шеф?’

Ли глубоко вдохнул, как будто мог украсть немного табачного дыма из вторых рук, помахал ему рукой в коридоре и вернулся к своему столу. Когда вошел Ву, он швырнул ему свой отчет обратно. ‘Сделай это снова’. Ву нахмурился. ‘Только на этот раз оставь вещи в спальне’.

‘Но это самый пикантный момент, шеф’.

Ли проигнорировал его. ‘Наш тяжелоатлет прибыл в поисках члена нашего комитета, но прежде чем он смог сказать почему, он упал и умер. Хорошо?’

Ву с любопытством посмотрел на него. ‘Это на вас не похоже, босс’.

‘Нет, это не так. Просто сделай это’. Ву пожал плечами и направился к двери, а Ли крикнул ему вслед: "И скажи Сун, что я хочу с ним поговорить’.

Когда Сун вошел, Ли сказал ему закрыть за собой дверь и выключить верхний свет, в результате чего осталось только кольцо света, отбрасываемое настольной лампой вокруг стола. Он жестом пригласил Сан сесть, затем откинулся назад, чтобы тот мог наблюдать за ним, находясь вне досягаемости света. Его глаза щипало от песка. Это был долгий день. ‘Скажи мне, почему ты думаешь, что этот пловец не покончил с собой", - сказал он.

Наполовину встав, Сан сказал: "Я закончил свой отчет, если вы хотите его прочитать’.

‘Нет, просто скажи мне’.

Ли закрыл глаза и слушал, как Сун описывает, как он и Цянь И, один из старших детективов отдела, прибыли в нататориум вскоре после половины восьмого.

‘Что поначалу вызвало у нас подозрения, так это то, что охранник у двери сказал, что не видел, как Суи входила. Я спросил его, был ли какой-нибудь шанс, что Суи вошла, когда он был в туалете. Он сказал, что был на своем посту два часа без перерыва. Поэтому я спросил, есть ли какой-нибудь другой способ проникнуть внутрь. Оказывается, есть полдюжины запасных выходов, которые можно открыть только изнутри. Мы просмотрели их все. Одна из них не была должным образом закрыта, что, должно быть, и привело к тому, что Суи вошла незамеченной.’

Ли на мгновение задумался об этом. ‘Зачем ему понадобилось прокрадываться через запасной выход? Разве он не мог просто войти через парадную дверь? И если он действительно вошел через запасную дверь, как он открыл ее снаружи?’

‘Я задавал себе те же вопросы", - сказал Сан.

‘И вы нашли какие-нибудь ответы?’

‘Единственное, о чем я мог думать, это о том, что он был не один’.

Ли нахмурился и открыл глаза. ‘Что ты имеешь в виду?’

Сан наклонился вперед, к свету. ‘ Я имею в виду, что он пошел туда не по своей воле, шеф. Что его забрали, против его воли, люди, которые уже напоили его. Люди, которые позаботились о том, чтобы пожарная дверь осталась незапертой.’

Ли скептически поднял бровь. ‘ И все эти домыслы из-за того, что охранник не видел, как он входил? Очевидцы, как известно, ненадежны, Сан. Воспоминания - это дефектная вещь. Может быть, он действительно ходил в туалет и просто не помнит. Может быть, он читал и не заметил, как Суи прошла мимо.’

- А пожарная дверь? - спросил я.

Ли пожал плечами. ‘Двери оставляют открытыми’. Сан казался слегка удрученным. Ли сказал: "Скажи мне, что ты основываешь свои сомнения не только на сотруднике службы безопасности и пожарной двери’.

Сан покачал головой, раздраженный скептицизмом своего босса. ‘Шеф, я не знаю, что сказать. Это просто казалось неправильным. Все об этом. Его товарищи по команде сказали, что он никогда не прикасался к алкоголю. Никогда. И все же от него разило выпивкой, а в сумке в его шкафчике лежала полупустая бутылка бренди. И, я имею в виду, если бы он выпил полбутылки бренди, был бы он в состоянии сложить свою одежду и оставить ее висеть в своем шкафчике? И, в любом случае, зачем ему это? И зачем ему брить голову?’

Ли подался вперед. Это была новая информация. - Он побрил голову? - спросил я.

‘Да. Он мог сделать это всего пару часов назад. На его голове были свежие порезы, засохшая кровь, и когда его видели в последний раз, у него была густая шевелюра’.

Ли несколько мгновений ломал голову над этим. ‘Присутствовал ли патологоанатом?’

‘Доктор Чжу, один из заместителей Вана из Пао Цзиньü Хутун’.

Ли знал его. Он был молод, не очень опытен. ‘Что сказал Чжу?’

‘Немного, шеф. Только то, что не было никаких внешних признаков борьбы, и что смерть, по-видимому, наступила в результате перелома шеи в результате повешения. Конечно, он не мог согласиться с этим до окончания вскрытия.’

‘Кто проводит вскрытие?’

‘Так и есть’.

Ли покачал головой. ‘Прекрати это. Я не хочу, чтобы кто-то с таким недостатком опыта прикасался к телу".

Сан был захвачен врасплох и на мгновение не знал, как реагировать. Было ли это оправданием? ‘Вы имеете в виду, что я могу быть прав? Что это не просто прямое самоубийство?’

Ли ненадолго задумался над своим ответом. ‘Признавая, что твои предположения спекулятивны, Сан, я думаю, что они не лишены оснований. По двум причинам’. Он поднял большой палец, обозначая первую. ‘Одна. Мы должны смотреть на это в контексте гибели шести лучших спортсменов за месяц. Это немного расширяет теорию совпадений ’. Он добавил указательный палец, обозначая второе. ‘И второе. Есть еще эта история с волосами. Это просто не имеет смысла’.

Сан выглядел озадаченным. ‘Что ты имеешь в виду?’

‘Вы спросили, почему Суй побрил голову. Насколько я понимаю, для пловцов нет ничего необычного в том, что они сбривают волосы, чтобы создать меньшее сопротивление в воде’.

Солнце кивнула. ‘И...?’

Ли сказал: ‘Ну, если бы ты планировал покончить с собой, зачем бы тебе брить голову, чтобы быть быстрее в гонке, в которой ты не собирался участвовать?’ Он увидел свет понимания, загоревшийся в глазах Сан, и добавил: ‘Но это ставит нас перед еще более неправдоподобным вопросом. Зачем кому-то другому это делать?’

VI

Маргарет было трудно заснуть. Ей нравилось держать шторы раздвинутыми, в безопасности, зная, что поблизости нет других многоэтажек, в которые можно было бы заглянуть, даже если бы она включила свет. Ей нравилось передвигаться по квартире, видеть при свете своего маленького телевизора и окружающие ее городские огни. По какой-то причине она стала более чувствительной к яркому свету с тех пор, как забеременела, и в темноте у нее появилось чувство безопасности. Она чувствовала себя в большей безопасности. Ей также нравилось смотреть на город в такую ясную ночь, как эта. За много миль можно было разглядеть задние огни автомобилей и автобусов, когда они проезжали по сети столичных дорог, выстраиваясь в длинные очереди в час пик, мчась по пустынным кольцевым дорогам поздно ночью, как сейчас.

Но сегодня вечером почти полная луна заливала ее спальню ярким серебристым светом, падавшим через окно и ложившимся поперек кровати искаженными прямоугольниками, не давая ей уснуть. И уход Ли оставил ее расстроенной и одинокой, и все еще с болезненным сожалением о несбывшемся сексе.

Чуть больше чем через неделю она выйдет замуж. И все же эта мысль наполнила ее ужасом. Об испытаниях, которые ей придется пережить в ближайшие несколько дней. Запоздалая помолвка. Воссоединение с ее матерью. Первая встреча с отцом Ли. И что потом? Что было бы по-другому? Пока Ли не выделили квартиру для женатых офицеров, они все равно были вынуждены проводить большую часть своей жизни порознь. А когда появился ребенок…Она закрыла глаза. С этой мыслью она не хотела сталкиваться. За время своей стажировки в медицинском центре UIC в Чикаго она присутствовала на достаточном количестве родов, чтобы знать, что это был опыт, который она предпочла бы не переживать лично. Ей было достаточно тяжело справляться с болью, когда она причинялась другим людям. Ее собственная пугала ее до смерти.

Она повернулась на бок, натягивая одеяло на голову, решив попытаться заснуть, и услышала, как в замке поворачивается ключ. Она резко села и взглянула на красный цифровой дисплей на прикроватных часах. Было 1:14 ночи. Неужели он вернулся в такое время ночи? ‘ Ли Янь? ’ позвала она, дверь ее спальни распахнулась, и она увидела его, стоящего там в лунном свете. На нем все еще были форма и фуражка, пальто перекинуто через плечо.

‘Я не хотел тебя будить", - сказал он.

Она показала свое недоверие. ‘Конечно, ты это сделал. Ты помешан на сексе. Зачем еще ты здесь?’

Но он не улыбнулся. ‘Я хочу попросить тебя о паре одолжений’.

‘О, да?’ Но она не спросила что. ‘Ты собираешься стоять там в холле всю ночь или идешь спать?’ Она ухмыльнулась. ‘Мне действительно нравятся мужчины в форме’.

Он вошел в комнату, закрыв за собой дверь, и начал раздеваться. Она наблюдала за тем, как свет косо падал на его грудные мышцы и отбрасывал тени на упаковку пива, которая обтягивала его живот, когда он расстегивал рубашку. Он двигался с легкой, мощной грацией, и она почувствовала возрождение своих прежних неудовлетворенных желаний, когда он выскользнул из штанов и встал, вырисовываясь силуэтом на три четверти на фоне окна. Но он не сделал попытки лечь в постель. Он сказал: ‘В секции есть молодой парень. Я говорил с тобой о нем. Солнце.Она молча ждала, гадая, что, черт возьми, он может сказать. ‘Он приехал из Кантона три месяца назад, и они только сейчас выделили ему комнату для женатых’.

‘О, понятно", - сказала она уязвленно. ‘Итак, младший детектив получает квартиру, но его боссу приходится ждать’.

‘Это всего лишь административный вопрос", - быстро сказал Ли, не желая ввязываться в дискуссию о квартирах. ‘Дело в том, что его жена только что приехала с юга. Она никого здесь не знает, она не знает Пекин. И она должна родить примерно в то же время, что и ты. Я подумал…ну, я подумал, не могли бы вы, так сказать, ввести ее в курс дела.’

Маргарет фыркнула. ‘Хах! Как будто мне и так мало о чем нужно думать с приездом моей матери, помолвкой, свадьбой ...’ Она остановилась и пристально посмотрела на него. ‘Вы пришли сюда в час ночи не только для того, чтобы попросить меня посидеть с какой-нибудь деревенской девушкой, женой одного из ваших детективов’.

‘Ну", - сказал Ли. ‘Было кое-что еще’.

- И что это было? - спросил я.

‘Я хочу, чтобы вы провели вскрытие’.

Она очень долго молчала. ‘Я думала, мне запретили", - тихо сказала она. ‘Ты думал, что это может быть опасно для здоровья ребенка, и я не стала с этим спорить. Что изменилось?’

‘Я бы не спрашивал, если бы не считал это важным’. Он сделал паузу. "И я не буду спрашивать, считаете ли вы, что есть хоть малейший риск’.

Она знала, что на самом деле, если не было риска для нее, то не было риска и для ребенка. И она никогда не была склонна подвергать себя риску. "В чем дело?’ Она едва могла скрыть волнение в своем голосе. Это был шанс вернуть ее жизнь назад, снова стать самой собой, отодвинуть все эти другие роли — жены, матери, дочери — на задний план, по крайней мере на время.

Он сел на край кровати и рассказал ей о событиях вечера. Она долго лежала, размышляя об этом. ‘Кто проводит вскрытие тяжелоатлета?’

‘Ван’.

Она кивнула. С Вангом все было в порядке. Она работала с ним раньше. ‘А как насчет других? Жертвы дорожно-транспортного происшествия, парень, который утонул. Могу я посмотреть отчеты об их вскрытии?’

Ли покачал головой. ‘Мы не проводим вскрытие каждой смерти в результате несчастного случая, Маргарет. Только если есть подозрительные обстоятельства или причина смерти неочевидна. У нас недостаточно патологоанатомов’.

‘Это неудобно", - сказала она, не впечатленная. ‘Я не думаю, что мы сможем их выкопать?’

Ли вздохнул, осознав, как мало им осталось жить дальше. ‘Захоронения в городе запрещены. Я проверю, но я почти уверен, что все они были кремированы.’

‘Ты не очень-то облегчаешь нам задачу, не так ли?’

Ли сказал: ‘Чем больше я думаю об этом, тем больше мне кажется, что кто-то другой пытался сделать это таким образом’.

Маргарет презрительно фыркнула. ‘В том случае, если у тебя когда-нибудь найдется время для настоящего расследования’.

- Вы будете делать вскрытие пловца? - ровным голосом спросила Ли.

Ее лицо было в тени, но он услышал ее усмешку. ‘Попробуй остановить меня’. И после паузы она схватила его за руку. ‘Хотя, прямо сейчас я надеюсь, мы сможем перейти к третьей причине, по которой ты вернулся’.

‘Была и третья причина?’ - невинно спросил он.

‘Лучше бы так и было". И она затащила его в свою постель.

Глава вторая

Я

Она опаздывала, но знала, что торопиться может быть опасно. И поэтому она крутила педали медленно, равномерно, не отставая от потока велосипедистов, направляющихся на восток по сокращенной велосипедной полосе на проспекте Чанъань. Поскольку число автомобилистов увеличилось, а велосипедистов уменьшилось, власти разрешили транспортному потоку вторгаться на широкие велосипедные дорожки, первоначально проложенные отцами города в двадцатом веке. Разделители теперь сократили свою ширину вдвое, и потоки такси запрудили асфальт, который когда-то был велосипедным пространством.

Когда она проснулась, Ли уже не было, но его тепло и запах остались на простынях и подушке рядом с ней. Она перевернулась и вдохнула его, вспоминая, как это было хорошо всего несколько часов назад, когда он занимался с ней любовью медленно и осторожно, и она почувствовала желание просто быть поглощенной им полностью, раствориться во всей его мягкой доброте. Чтобы стать лучшим человеком. А потом она увидела часы и поняла, что Мэй Юань будет ждать ее.

Небо на востоке посветлело, бледно-золотое сияние переходило в темно-синее, но солнце еще не пробилось между небоскребами, чтобы отбросить свои длинные тени на запад. И было так холодно, что ее мышцы почти затвердели.

Впереди, на площади Тяньаньмэнь, движение было остановлено, чтобы провести утренний ритуал поднятия флага. Она увидела, как солдаты своим замедленным гусиным шагом маршируют впечатляющим строем от Ворот Небесного мира к флагштоку на площади, и она быстро спешилась, чтобы направить свой велосипед между стоящими машинами на другую сторону проспекта. Под высокими красными стенами парка Чжуншань старик в берете сидел, съежившись, на скамейке, наблюдая за солдатами. Подметальщик улиц в армейской шинели из запаса провел метлой по замерзшему тротуару под деревьями. Маргарет подъехала на велосипеде к арочным воротам и припарковала свой велосипед, прежде чем поспешить в вестибюль с его малиновыми колоннами и висячими фонарями и заплатить два юаня за вход в кассе.

За залом Чжуншань и Алтарем Пятицветной почвы она нашла Мэй Юань во внутреннем дворике перед павильоном Юй Юань. Ряд окон выходил на аквариумы с тридцатью различными породами золотых рыбок, которые плавали, не обращая внимания на холод, в воде, нагретой до тропических температур. Вместе с полудюжиной других Мэй Юань выполняла медленные, контролируемые упражнения под традиционную китайскую музыку, мягко доносившуюся из чьего-то гетто-бластера. Тайцзицюань для непрактикующего человека казался легким, но его неторопливый контроль требовал напряжения почти каждой мышцы. Это был замечательный способ поддерживать физическую форму без особых усилий, особенно для пожилых людей. Или беременных.

Увидев ее приближение, Мэй Юань прервалась, чтобы обнять Маргарет. ‘Я подумала, что, возможно, ты сегодня не придешь’. Она выглядела на сорок, но ей было ближе к шестидесяти. Ее гладкое круглое лицо под мягкой белой лыжной шапочкой расплылось в улыбке вокруг красиво раскосых миндалевидных глаз. Она была ниже Маргарет, коренастая и закутанная в несколько слоев одежды под стеганой зеленой курткой. На ней были синие хлопчатобумажные брюки и массивные белые кроссовки. "Ты ел?" - спросила она на китайском языке путунхуа. Это было традиционное пекинское приветствие, рожденное во времена, когда еды было мало, а голод был образом жизни.

‘Да, я ела", - ответила Маргарет. Также в путунхуа. Она пристроилась рядом с пожилой женщиной, и через мгновение они присоединились к остальным в медленном выполнении тайцзи, следуя интуитивным методичным ритмам, выработанным за пять тысяч лет практики. ‘Я не могу задержаться сегодня утром. Ли Янь попросила меня провести вскрытие’. Она взглянула на Мэй Юань и поняла, что та этого не одобрит.

‘Конечно, ты сказал "да"".

Маргарет кивнула. Мэй Юань ничего не сказала. Она знала, что лучше не подвергать сомнению решение Маргарет. Но Маргарет ясно видела неодобрение на ее лице. К беременности в Поднебесной относились с почти духовным почтением, а к будущей матери относились как к самому тонкому и драгоценному фарфору эпохи Мин. Даже после родов родственники и друзья часто принуждали мать к месяцу бездействия в затемненной комнате. У них даже была фраза для описания феномена: цзо юэцзы . Буквально ‘месяц родов’ женщины после рождения ребенка. Маргарет, однако, не была склонна подчиняться принуждению в любое время — ни до родов, ни после.

Полчаса спустя собрание разошлось, когда женщина с гетто-бластером извинилась и сказала, что ей нужно идти. Мэй Юань и Маргарет вместе шли обратно через парк мимо большой группы, следуя за своим у шу, мастером в искусстве замедленной игры на мечах. Красные кисточки, свисавшие с рукоятей их церемониального оружия, изгибались в лучах солнечного света, который теперь пробивался сквозь голые ветви древних деревьев-ученых в парке.

Мэй Юань сказала: ‘Я зарезервировала комнату для свадебной церемонии’. Она была самым близким человеком в жизни Ли к материнской фигуре. Его собственная мать умерла во время Культурной революции. Маргарет тоже очень полюбила ее. Она думала о ней как о своей ‘китайской’ матери. И ей было интересно, как ее настоящая мать поладит со своим китайским коллегой, когда та приедет. Ли попросила Мэй Юань организовать традиционную китайскую свадьбу, и Маргарет была счастлива доверить все кому-то другому. Сейчас она слушала Мэй Юань лишь вполуха. Свадьба все еще казалась далекой и отдаленной, как будто все это происходило с другим человеком.

‘И я заказала цветы для алтарей", - говорила Мэй Юань. Она уже объяснила Маргарет, что в китайской культуре не существует официальных свадебных клятв. Пара просто взялась за руки и выпила из чаш, соединенных красной нитью, символом их связующего обязательства. Это было совершено перед двумя алтарями в честь предков каждой семьи. Уже было решено, что это не будет проходить дома у Ли, как это было традиционно, поскольку квартира была слишком маленькой. "Итак, принято ставить миску с рисом и палочки для еды на один из алтарей, если в одной из семей недавно случилась тяжелая утрата’. Она оставила это висеть. Это было не столько утверждение, сколько вопрос. Маргарет сразу подумала о своем отце. Но она не знала, как отреагирует ее мать.

‘Возможно, Ли захочет сделать этот жест в память о своем дяде", - сказала она.

Мэй Юань сказала: ‘Прошло несколько лет с тех пор, как Ифу умер’.

‘Да, но его смерть все еще бросает тень на семью. Я знаю, что не проходит и дня, чтобы Ли не думал о нем’. Описание Ли смерти своего дяди было таким ярким в памяти Маргарет, как будто она сама была свидетелем этого. ‘Я спрошу его’.

Мэй Юань кивнула. ‘Я поговорила с Ма Юнь, ’ сказала она, ‘ и она будет счастлива организовать свадебный банкет. Конечно, ее цена слишком высока, но мы можем договориться о ее снижении. Однако есть определенные блюда, которые должны появиться в меню, и они будут дорогими.’

‘О?’ Маргарет была не слишком обеспокоена. Ее определение "дорого" и Мэй Юань были довольно разными. Мэй Юань зарабатывала на жизнь передвижным киоском по продаже пекинских блинов быстрого приготовления под названием цзянь бин . Ей повезло, если она зарабатывала семьдесят долларов в месяц.

‘Там должна быть рыба, жареный молочный поросенок, голубь, цыпленок, приготовленный в красном масле, лобстер, десертная булочка, фаршированная семенами лотоса ...’

‘Звучит заманчиво", - сказала Маргарет. ‘Но почему?’

‘Ах, ’ сказала Мэй Юань, ‘ потому что каждый продукт питания имеет символическое значение. У нас должна быть рыба, потому что в китайском языке слово, обозначающее рыбу, произносится так же, как изобилие , что означает, что молодоженов ждет изобилие богатства.’

‘Я выпью за это", - сказала Маргарет, а затем быстро добавила: ‘Не с алкоголем, конечно’.

Мэй Юань снисходительно улыбнулась. "Лобстер по-китайски буквально называется "драконья креветка’, - сказала она, - и совместное употребление лобстера и курицы на свадебном банкете указывает на то, что дракон и феникс находятся в гармонии и что элементы Инь и Ян в союзе сбалансированы’.

‘И нужно просто держать свои Инь и Ян в равновесии", - сказала Маргарет.

Мэй Юань проигнорировала ее. ‘Жареного молочного поросенка обычно подают целиком как символ девственности невесты’. Она внезапно остановилась, осознав, что сказала, и краска залила ее щеки, когда ее взгляд остановился на шишке Маргарет.

Маргарет ухмыльнулась. ‘Может быть, нам лучше пропустить молочного поросенка, Мэй Юань’.

Они поспешили к бронзовой статуе доктора Сунь Ятсена и миновали слева от себя красные, украшенные шипами ворота Пекинского центра коммуникации и образования в области планирования семьи. И Маргарет напомнили, что в стране, где рождаемость десятилетиями контролировалась политикой "Одного ребенка", ребенок был драгоценной вещью. Ее руки скользнули к выпуклости под шерстяной накидкой, и она испытала чувство предвкушения, которое было одновременно волнующим и пугающим.

У ворот она взяла свой велосипед и сказала: ‘Передай от меня привет Ли. Возможно, ты увидишь его раньше меня’. Киоск Мэй Юань находился на углу улицы недалеко от Первого участка. Именно там Ли впервые встретил ее. Он до сих пор почти каждое утро ел цзянь бин на завтрак.

Мэй Юань открыла свою сумку, достала маленький квадратный сверток и вручила его Маргарет. ‘Подарок, - сказала она, - ко дню твоей свадьбы’.

Маргарет смущенно взяла его. ‘О, Мэй Юань, тебе не следовало идти покупать мне вещи’. Но она знала, что не сможет отказаться. ‘Что это?’

‘Открой это и посмотри’.

Маргарет осторожно открыла мягкий сверток, чтобы показать сложенный внутри большой красный квадратик из шелка и кружев. ‘Это красиво’, - сказала она. Это был настоящий шелк, и она поняла, что он, вероятно, обошелся Мэй в половину недельного заработка в юанях.

‘Это вуаль", - сказала Мэй Юань. "Ее надевают на голову во время церемонии. Красный, потому что это символический цвет счастья’.

Глаза Маргарет наполнились слезами. Она обняла улыбающуюся Мэй Юань. ‘Тогда, конечно, я надену это’, - сказала она. ‘И пожелаю всего счастья в мире’. Потому что в последние неспокойные годы этого было очень мало.

II

Из-за дыма было почти невозможно что-либо разглядеть с одной стороны конференц-зала до другой. Потолочный вентилятор был включен, но только рассеивал дым. Было слишком холодно, чтобы открывать окно, и почти единственным человеком в комнате без сигареты был Ли. Он задавался вопросом, почему он потрудился отказаться. С такой скоростью он возвращался бы к тридцати в день, ни разу не поднеся ни одной к губам.

В комнате находилось более двадцати детективов, некоторые расположились вокруг большого прямоугольного стола для совещаний, другие сидели на низких стульях, выстроившихся вдоль стен. На столе стояли бутылочки с обжигающе горячим зеленым чаем, и у каждого детектива была своя кружка или термос. Центральное отопление с трудом справлялось с температурой на улице, которая пока не поднималась выше минус пяти по Цельсию, и большинство детективов были в пальто или куртках. Один или двое даже в перчатках. Теперь все знали, почему они были там, что это было приоритетное расследование.

Тон встречи с самого начала был задан столкновением между Ли и его заместителем Тао Хенгом. Тао был мужчиной лет пятидесяти с редеющими темными волосами, зачесанными назад через покрытый пятнами череп, его выпуклые глаза увеличивались за очками в толстой оправе. Он никому не нравился.

‘Я был бы признателен, - сказал Тао, - если бы мне объяснили, почему было отменено вскрытие жертвы самоубийства прошлой ночью’. Он оглядел комнату. ‘Поскольку я, похоже, здесь единственный, кто не знает’.

‘Вскрытие не отменено, заместитель начальника отдела", - сказал Ли. ‘Просто назначено повторно’.

‘О? И кто собирается это сделать?’ Спросил Тао.

‘ Американский патологоанатом Маргарет Кэмпбелл, ’ спокойно ответила ему Ли.

‘А", - сказал Тао. ‘Значит, это останется в семье?’

За столом все дружно вздохнули. Кумовство считалось одной из форм коррупции, а в нынешнем политическом климате коррупция в полиции была в значительной степени под микроскопом. Ни у кого не было никаких иллюзий относительно подтекста комментария Тао.

Ли холодно сказал: ‘Доктор Кэмпбелл - самый опытный судебный патологоанатом, доступный нам. Если у тебя с этим проблемы, Тао, ты можешь обсудить их со мной после встречи’.

Отношения между Ли и его заместителем были в лучшем случае натянутыми. Когда Ли покинул отдел, чтобы занять должность связного по уголовным делам в посольстве Китая в Вашингтоне, округ Колумбия, Тао сменил его на посту заместителя начальника отдела, перейдя из департамента уголовных расследований Гонконга. Он знал, что не было никакого способа, которым он мог бы попытаться пойти по стопам самого популярного помощника шерифа, которого кто-либо в Секции мог вспомнить. Так что с самого начала он был сам по себе и все делал по-своему. Который был отстраненным и превосходящим. Он верил в дресс-код. Который был непопулярен. Он всегда носил свою форму и штрафовал детективов за использование нецензурных выражений в офисе. Если бы кто-нибудь перешел ему дорогу, он мог бы рассчитывать на получение всех дерьмовых заданий в секции в течение следующих шести месяцев.

Когда начальник отдела Чэнь Аньмин ушел в отставку ранее в том же году, ожидалось, что его преемником станет Тао. Но отставка Чэня совпала с возвращением Ли из Америки, и Ли был назначен через голову Тао. Встреча с самого начала окрасила их отношения. И с двумя такими диаметрально разными личностями эти отношения были обречены на провал.

Тао возобновил свое молчаливое недовольство, и они слушали, как Ву рассказывал о злоключениях Цзя Цзина, связанных с прелюбодеянием, с женой члена BOCOG прошлым вечером. Приглушенный смех был немедленно прерван предупреждением Ли, что он уволит с работы любого, кто раскроет подробности дела за пределами секции. Официальный отчет, по причинам, которые им не нужно было знать, отражал меньше, чем полная история, которую он им рассказал. И ни у кого из них не было сомнений в том, что это означало.

Затем они сели, разложив перед собой открытые папки, слушая, как Сун просматривает свой отчет о ‘самоубийстве’ пловчихи Суй Миншань. Он изменил это, чтобы учесть мысли Ли о бритой голове, которые он повторил сейчас, как если бы они были его собственными.

Ли взял инициативу в свои руки. Он сказал: "Я хочу, чтобы бассейн и дом Суи рассматривались как потенциальные места преступлений. Мы не узнаем наверняка причину смерти, пока не получим отчет о вскрытии, поэтому, пока у нас не будет оснований полагать иначе, мы будем относиться к этому как к подозрительному.’

Он пролистал папку, лежащую перед ним. ‘У всех вас есть отчет об аварии, в результате которой в прошлом месяце погибли три члена команды по спринтерской эстафете’. Тогда ни у кого не было причин думать, что это было что-то иное, кроме несчастного случая. Трое молодых людей поздно ночью ехали на машине слишком быстро, потеряли управление на гололедице и врезались в фонарный столб. Ли сказал: "И велосипедист, который погиб в нелепой аварии в частном бассейне’. Все они перетасовали свои бумаги, чтобы вывести этот отчет на первое место. "Три свидетеля видели, как он поскользнулся на трамплине для прыжков в воду и разбил череп, когда падал. К тому времени, как его вытащили, он был мертв’. Он глубоко вздохнул. ‘У нас нет отчетов о вскрытии. Тел нет. Но в свете смертельных случаев прошлой ночью у нас нет выбора, кроме как вернуться ко всем этим смертям в мельчайших деталях. Я понятия не имею, что мы ищем, и даже есть ли там что-нибудь, что можно найти, но я сомневаюсь, что в этом зале есть кто-нибудь, кто счел бы смерть шести спортсменов чуть более чем за четыре недели достойной чего-либо, кроме нашего безраздельного внимания.’

В комнате не было никого, кто это сделал.

‘Итак, давайте продолжим", - сказал Ли. ‘У кого-нибудь есть какие-нибудь мысли?’

У него перед носом лежал открытый отчет о велосипедисте. "У этих трех свидетелей, ’ сказал он. ‘У всех у них есть адреса на Тайване. Они все еще будут здесь для дальнейшего допроса?’

‘Почему бы вам не взять на себя личную ответственность за выяснение?’ Сказал Ли. Ву скорчил гримасу, и за столом раздался взрыв смеха. ‘Поговорите с дежурными офицерами. Попросите их повторить все это еще раз, в мельчайших деталях. Могут быть вещи, которые так и не попали в отчет. Он повернулся к детективу, стоявшему рядом с ним. ‘И Цянь, почему бы тебе не поговорить с полицейскими, которые присутствовали при автокатастрофе? То же самое’. Цянь был примерно на десять лет старше Ли. Он никогда бы не подошел для руководства, но он был устойчивым и надежным, и у Ли было много времени для него.

‘Конечно, шеф’.

‘Разве мы не должны поговорить и с родственниками тоже?’ Это исходило от Чжао, самого молодого детектива в отделе, проницательного и умного следователя, которому, по мнению Ли, суждено было стать в будущем заместителем начальника. Но приход Солнца несколько затмил его, и он провел последние несколько месяцев, дуясь в тени.

‘Безусловно, ’ сказал Ли, ‘ и тренеры, и другие спортсмены, столько друзей, сколько мы сможем найти. Нам нужно просмотреть финансовые отчеты, все оставшиеся личные вещи ...’ Он обвел взглядом стол. ‘Я уверен, что заместитель Тао сможет организовать вас всех, чтобы вы наилучшим образом использовали свое время’.

Раздалось несколько сдавленных смешков. Тао любил диаграммы, рабочие листы и ротации.

‘А как насчет наркотиков?’ - спросил Санг. Он был еще одним из молодых детективов отдела. В свои тридцать с небольшим Санг отличился, еще находясь в центре города, во время расследования особо кровавого серийного убийства и вскоре после этого был переведен в Первый отдел.

"Что насчет наркотиков?’ Спросила Ли.

‘Что ж", - сказал Санг. ‘Если мы ищем мотив...’

‘Мы не ищем мотив, детектив", - резко оборвал его Тао, и прежнее напряжение немедленно вернулось в комнату. ‘Мы ищем улики. Столько, сколько сможем собрать. Неважно, насколько болезненно или насколько медленно. Только тогда мы увидим картину в целом. Коротких путей не существует.’

Это был старый аргумент, традиционный китайский подход к уголовному расследованию. Соберите достаточно улик, и вы раскроете преступление. В отличие от подхода криминальных следователей на Западе, мотив рассматривался как нечто второстепенное, нечто, что станет самоочевидным, когда будет собрано достаточно доказательств.

Ли сказал: ‘Помощник шерифа Тао явно считает, что вы начитались слишком много американских детективных романов, Санг’. Что вызвало смех и смягчило напряжение. ‘Но я согласен с ним. Слишком рано говорить о мотиве. Мы даже не знаем, имело ли место преступление.’

Когда собрание закончилось и Ли собрал свои бумаги, он заметил, что Тао задержался, чтобы поговорить с ним, и мысленно вздохнул. Тао сохранял спокойствие, пока они не остались наедине. Затем он закрыл дверь, чтобы их не могли подслушать, и пересек комнату, чтобы бросить свой экземпляр отчета Ву о смерти Цзя Цзина перед Ли. ‘Почему со мной не посоветовались по этому поводу?’

‘Тебя не было здесь прошлой ночью, Тао’.

‘А сегодня утром? Перед встречей? Вам не приходило в голову, начальник отдела, что меня следовало проинформировать до появления детективов?" Ты хоть представляешь, каково это, когда младший офицер сообщает тебе, что вскрытие отменено, когда ты ничего об этом не знаешь?’

‘Мне жаль, Тао, если ты чувствуешь себя ущемленным. У протокола есть свое время и свое место. К сожалению, этим утром не было времени.’ Ли взял свою папку, чтобы уйти, но Тао еще не закончил. Он стоял на своем.

‘Я хочу официально заявить о своих самых решительных возражениях против того факта, что этот отчет был подделан’. Говоря это, он постучал указательным пальцем по папке.

Ли терял терпение. Педантичность Тао и в лучшие времена была утомительной. Но в данном случае он также задел за живое. ‘Вы возражаете против искажения отчета или против того факта, что с вами не консультировались по этому поводу?’ Каждый из них знал, что это последнее.

‘И то, и другое", - вызывающе сказал Тао. ‘Насколько мне известно, в этой секции не принято подавать неточные отчеты’.

‘Ты прав", - сказал Ли. ‘Это не так. Но по причинам, которые я не готов обсуждать, этот случай является исключением. И если у вас с этим проблемы, то я предлагаю вам обсудить это с министром.’

Тао нахмурился. ‘Министр?’

‘ Из службы общественной безопасности, ’ устало сказал Ли. Он взглянул на часы. ‘Я уверен, что он уже будет на своем рабочем месте, если вы хотите позвонить ему и выразить свое неодобрение лично’.

Тао сжал губы в тонкую, напряженную линию. ‘И министр также несет ответственность за повторное назначение вскрытия Суй Миншань?’

‘Я уже говорил тебе причину этого’.

‘Ах, да", - сказал Тао. ‘Доктор Кэмпбелл - “лучший из доступных”. Вы, кажется, придерживаетесь мнения, начальник отдела, что все американское лучше всего китайского’. Он сделал паузу. ‘Возможно, тебе следовало остаться там’.

Ли свирепо посмотрел на него в ответ. ‘Твоя беда, Тао, в том, что ты слишком долго жил под властью британцев в Гонконге, учась быть высокомерным и надменным. Возможно, тебе следовало остаться там’.

Он протиснулся мимо своего заместителя, но задержался в дверях достаточно надолго, чтобы сказать ему: ‘Кстати, я беру на себя личную ответственность за это расследование и буду ожидать, что офицеров освободят от других обязанностей по мере моей необходимости’.

Он вышел, оставив Тао молча кипеть от злости в холодном, пустом конференц-зале.

III

Ли и Ву прибыли в Пао Джей ü Хутун, когда вскрытие близилось к завершению. Цзя Цзин лежал на столе для вскрытия из нержавеющей стали, его грудная клетка была вскрыта и широко распорота, как туша в мясной лавке. Ли скачал важную информацию о Цзя Цзине из Интернета. Его рост составлял пять футов восемь дюймов, а весил он триста тридцать три фунта. Три тройки. Это должны были быть счастливые числа, но у Джиа все почему-то пошло не так. Он установил текущий китайский рекорд по тяжелой атлетике, подняв экстраординарный присед на тысячу восемь фунтов.

Его сердце, легкие, печень, почки уже были удалены. Посторонние жидкости организма стекали по боковым каналам, стекая в дренаж внизу. Тело было свежим, поэтому запах не был невыносимым, а температура в комнате для вскрытия была такой низкой, что дыхание конденсировалось через маски и облаком окутывало их лица. Холодный белый свет, резко отражающийся от выскобленных белых плиток, делал его еще холоднее.

Ли вздрогнул, глядя на огромный труп мужчины, который когда-то был способен поднять вес, в три раза превышающий его собственный, - достижение, дополненное тем фактом, что потребовалось восемь полицейских, чтобы освободить его от любовницы, и четыре крепких ассистента при вскрытии, чтобы перенести его с каталки на стол. Но теперь вся его сила ушла, украденная смертью, и все, что осталось, - это гора выпуклых мышц, которые он так усердно развивал, вялые и бесполезные.

Доктор Ван был закутан в несколько слоев защитной одежды, глаза его бегали за защитными очками, пот, несмотря на холод, скапливался вдоль эластичной линии пластикового головного убора. Он снял скальп с лица мертвеца и готовил вращающуюся пилу, чтобы прорезать верхнюю часть черепа и извлечь мозг.

‘Никогда не видел таких мышц, ’ говорил он. ‘За все мои годы. От мужчины такого роста можно было ожидать много жира. Его едва ли хоть унция’.

‘Это ненормально для тяжелоатлета?’ Спросил Ву.

‘Если бы я вскрыл один из них раньше, я, возможно, смог бы вам сказать", - сказал Ван слегка иссушающим тоном. ‘Но я могу сказать вам, что весь вес, который он нес, и весь вес, который он поднимал, в немалой степени способствовали его смерти. В конце концов, сердце - это всего лишь еще одна мышца. Вы слишком напрягаете его, вы его повредите.’ Он отложил пилу и подошел к столу, где под углом лежали части сердца Цзя Чжана, наваленные одна на другую, как толстые ломти хлеба. ‘В этом случае...’ - он взял кусочек сердца, ‘…левая передняя нисходящая коронарная артерия была закупорена, в результате чего она просто прорвалась. Вероятно, врожденная.’ Подняв поперечный разрез артерии, он добавил: ‘Также произошел острый разрыв атеросклеротической бляшки. Вы видите эту желтую, творожистую массу? У пожилых людей она становится твердой как камень и кальцинируется. Она перекрывает просвет артерии, подобно отложениям ила в старой трубе, сужая доступное пространство для прохождения крови. Здесь вы можете видеть, что артерия имеет диаметр около ноль целых четырех десятых сантиметра и заблокирована примерно на семьдесят пять процентов. И если ты присмотришься повнимательнее к этой сырной дряни...’ Ли скорчила гримасу, но подошла ближе, чтобы разглядеть: ‘... там тонкий слой красного. Кровь. Под давлением артерии она рассекла бляшку внутри и под ней, расширяя ее, чтобы еще больше заблокировать просвет, закупорив его и остановив приток крови к той части сердца, которую обслуживает артерия.’ Ван втянул воздух сквозь зубы. ‘Фактически, у него был обширный сердечный приступ’. Он посмотрел на Ли. "Возможно, это произошло из-за того, что он находился в момент полового акта. Многие мужчины умирают, чтобы job...so заговорить’.

‘Так держать", - сказал Ву.

Ван окинул его критическим взглядом. ‘Я бы не подумал, что ты в большой опасности, Ву’. Детектив скорчил гримасу. ‘Однако я поражен, что наш друг догадался, куда именно’. Он вернулся к телу, и они последовали за ним, наблюдая, как он поднял пенис и оценивающе взвесил яички в руке. ‘Крошечный", - сказал он.

‘В этом есть какой-то смысл?’ Спросила Ли.

Ван пожал плечами. ‘Мышечная масса, уменьшенный размер яичек. Может быть связано со злоупотреблением стероидами.’ Он сделал паузу. ‘Или нет. Возможно, у него просто были маленькие яички, и он нарастил мышечную массу, очень усердно тренируясь.’

‘Да, ’ вмешался Ву, ‘ но если бы его яйца были такими маленькими, это снизило бы выработку тестостерона, а следовательно, и сексуальное влечение, не так ли? Вряд ли это соответствует тому, что у мужчины роман’.

Ван сказал: "Тестостерон часто является стероидом выбора, когда дело доходит до наращивания мышечной массы. В краткосрочной перспективе это действительно может усилить сексуальное влечение, хотя побочным эффектом может стать сокращение яичек и, в конечном счете, серьезное нарушение сексуальной активности.’

‘Есть ли какой-нибудь способ с уверенностью сказать, принимал ли он стероиды?’ Спросил Ли. Он почуял скандал. В девяностых годах у некоторых известных китайских тяжелоатлетов и пловцов был положительный результат теста на употребление наркотиков, и им запретили заниматься национальным и международным спортом. Власти очень стремились улучшить имидж страны.

‘Я специально попросила провести гормональный скрининг. Если он принимал что-либо в течение последнего месяца, это покажет токсикологический анализ. Если прошло больше времени, то нет ’. Он провел своей вращающейся пилой по верхней части черепа и извлек мозг в чашу из нержавеющей стали. ‘Конечно, при злоупотреблении стероидами часто происходят изменения в поведении. Потребители могут стать капризными, агрессивными. Поговорите с людьми, которые его знали’.

Ли подошел к боковому столику у стены, где была разложена одежда Цзя Цзина вместе с содержимым его карманов и маленькой сумкой через плечо, которая была у него с собой. Одежда была огромной. Широкие хлопчатобумажные брюки на резинке, огромная майка, рубашка, похожая на палатку, кардиган ручной вязки и стеганая куртка, которую он, должно быть, заказал специально. На нем была странная маленькая синяя шапочка с застежкой на макушке, и, должно быть, он выглядел очень странно со своей плиссированной косичкой, свисающей ниже нее до лопаток. Ли оглянулся на стол для вскрытия, когда Ван откинул скальп, закрывавший его лицо. Черты лица Джиа были почти такими же грубыми, как и все остальное в нем: толстые бледные губы и приплюснутый нос, глаза, похожие на щелочки в набухающих припухлостях под бровями. Он заставил Ли подумать о японском борце сумо. Он был уродливым мужчиной, и только небеса знали, что увидела в нем женщина, на которой он умер.

В его карманах оказалось совсем немного. Там был кожаный кошелек с несколькими монетами; бумажник с несколькими банкнотами по сто юаней, парой международных кредитных карточек и членскими карточками трех разных спортивных залов; несколько квитанций на такси и счет из ресторана; маленький золотистый аэрозольный освежитель дыхания. Ли подумал, не вызывают ли стероиды неприятный запах изо рта. Он распылил в воздухе крошечную струю этого вещества, понюхал и отпрянул от его едкой ментоловой остроты. На каждом конце был отрезок белого шелкового шнура с кисточками. ‘Для чего эта веревка?’ Спросила Ли.

Ван засмеялся. ‘Это был его ремень. Бесконечно гибкий, когда дело доходит до удержания брюк на таком животе, как у него’.

Ли взяла в руки фотографию с загнутыми углами, глазурь на которой потрескалась в нескольких местах, где она была сложена. Цвет был слишком ярким, а изображение немного нечетким, но Ли сразу узнала Цзя. На нем была майка для подтягивания и белые кожаные накладки на спине, черные ботинки, зашнурованные до икр. На шее у него была золотая медаль на голубой ленте, и он держал ее повыше, чтобы подчеркнуть это. С одной стороны его окружал невысокий пожилой мужчина с редеющими седыми волосами, а с другой - еще более миниатюрная женщина с круглым лицом и глубокими морщинами , расходящимися от улыбающихся глаз. Оба сияли перед камерой. Ли перевернула фотографию. На обороте Цзя нацарапала "С мамой и папой", июнь 2000 года. Ли снова посмотрел на маму и папу и увидел гордость в их улыбках, и на мгновение он почувствовал их боль. Люди, которых они привели сюда, чтобы разделать, не жили и не умерли в изоляции. У них были матери, отцы, мужья, жены, дети. Он положил фотографию обратно к вещам Джии и задался вопросом, как это возможно, что такая маленькая женщина могла носить в себе такого гиганта.

Он быстро повернулся к Вану. ‘Вы дадите мне свой отчет, как только получите результаты токсикологического анализа?’

‘Конечно’.

Ли сказал Ву: "Ты мог бы с таким же успехом продолжать в том же духе. Мы с Сун направляемся в Университет Цинхуа, чтобы поговорить с товарищами по команде Суй Миншань. Держи меня в курсе всех событий’.

И он поспешил к выходу, испытывая странную брезгливость. Смерть никогда не была легкой, но с таким большим, сильным мужчиной она почему-то казалась особенно жестокой. Ему было всего двадцать три года.

IV

Сун осторожно вел джип Ли сквозь толпу велосипедов и трехколесных тележек, запруженных узкой улицей Дунчжимен Бэйсяо, ведя их от Первого участка к улице Призраков. Ли сидел на пассажирском сиденье, съежившись в своем темно-сером шерстяном пальто длиной три четверти, на шее был повязан красный шарф, руки в перчатках покоились на коленях. Он посмотрел на пустошь слева от них. Улицы и дворы, нагромождение крыш, которые когда-то простирались до далеких деревьев парка Наньгуань и российского посольства за ним, - все исчезло. Их заменила плоская, безликая пустошь, где высотные здания и магазины в конечном итоге заменят жизнь, которая когда-то там существовала. На данный момент здесь предусмотрена временная парковка для сотен велосипедов и тележек, принадлежащих торговцам и покупателям продовольственного рынка напротив. Ли посмотрел направо, и на другой стороне улицы старый Пекин, который он так хорошо знал, все еще существовал, как и всегда. Хотя, сколько еще он не был уверен.

Мальчик стоял в дверях магазина дешевой одежды в своих красных тапочках, прихлебывая лапшу из миски. По соседству женщина, закутанная в коричневое пальто, раскладывала апельсины по коробкам вдоль фасада своего магазина. Группа молодых людей доставляла свежеприготовленные булочки с лотосом с заднего сиденья трехколесного велосипеда, руки у них посинели от холода. Мимо них медленно проехала на велосипеде женщина в щегольской шляпе и зеленом шарфе, оживленно разговаривая по мобильному телефону. Старик со спутанными волосами, в армейской куртке и брюках, изо всех сил нажимал на педали, чтобы сдвинуть с места шатающуюся груду угольных брикетов со скоростью, меньшей, чем у пешехода.

Ли сказал Сун остановиться на углу, где женщина готовила цзянь бин в стеклянном навесе со скатной крышей, установленном на задней части удлиненного трехколесного велосипеда. Поверх белой куртки на ней были синие защитные рукава с подкладкой, а поверх них длинный черно-белый клетчатый фартук. Круглая белая шляпа была надвинута на ее волосы, прикрывая брови, а вокруг шеи был несколько раз обернут длинный красно-белый шелковый шарф. В течение многих лет Мэй Юань занимала место на юго-восточном углу перекрестка. Но все здания были снесены и возведены ограждения. Ее вынудили перейти на противоположную сторону дороги.

Ли обнял ее.

‘Ты пропустил завтрак этим утром", - сказала она.

‘Я пришел для тебя слишком рано", - улыбнулся он. ‘А у меня все утро урчит в животе’.

‘Ну, мы можем это исправить прямо сейчас", - сказала она, карие глаза сияли нежностью. Она взглянула на Сан. ‘Один? Два?’

Ли повернулся к Сун. "Ты уже пробовал цзянь бин?’

Сан покачал головой. ‘Я достаточно часто проезжал мимо, - сказал он, - но никогда не останавливался, чтобы попробовать что-нибудь". В его голосе не было особого энтузиазма.

‘Что ж, теперь у тебя есть шанс", - сказал Ли. И он снова повернулся к Мэй Юань. ‘Два’.

Они смотрели, как она наклонилась в укрытие через большое отверстие на дальней стороне и вылила ложку смеси для теста на большую конфорку. Она нарисовала идеальный круг, прежде чем разбить на него яйцо и размазать его по блинчику. Из банки она посыпала блинчик семечками, а затем перевернула его, при этом от него все время поднимался пар. Сквозь рев транспорта на улице Призраков и звуки автомобильных клаксонов они могли слышать повторяющийся ритмичный стук кувалд по бетону, когда подрывники усердно работали, превращая город вокруг них в руины.

Мэй Юань намазывала блинчики хойсином, перцем чили и другими специями из баночек, расставленных по всей плите, прежде чем положить пару горстей нарезанного зеленого лука. Наконец, она положила в центр блинчика квадратик поджаренного во фритюре взбитого яичного белка, сложила блинчик вчетверо и положила в бумажный пакет. Ли протянула его Сун, которая выглядела встревоженной. ‘Продолжай", - сказал он. ‘Попробуй’.

Сан неохотно откусил от мягкого, пикантного, пряного блинчика, который почти сразу растворился у него во рту. Он удивленно улыбнулся. ‘Вау", - сказал он. ‘Это вкусно’. И он сделал еще один глоток, и еще. Ли ухмыльнулся. Мэй Юань уже принялся за свой.

Она сказала: ‘У меня есть ответ на твою загадку. Это действительно было слишком просто’.

‘Загадка?’ Сан выглядел озадаченным. ‘Какая загадка?’

Ли сказала: ‘Мы с Мэй Юань каждый день задаем друг другу загадки, которые нужно разгадать. Она всегда сразу разгадывает мои. Обычно мне требуются дни, чтобы разгадать ее ’.

Сун недоверчиво переводил взгляд с одного на другого, прежде чем сделать еще один глоток цзянь бина и сказать: ‘Хорошо, попробуй это на мне’.

Ли выглядел слегка смущенным. ‘Это просто глупая игра, Сан’.

‘Пусть мальчик посмотрит, сможет ли он с этим справиться", - сказала Мэй Юань.

Ли пожал плечами. ‘Хорошо", - сказал он. ‘Что старо как мир, но никогда не старше пяти недель?’

Сан на мгновение задумался, затем подозрительно перевел взгляд с одного на другого. ‘Это шутка? В этом есть подвох, верно? Итак, я выставляю себя дураком’.

‘Здесь нет подвоха", - сказал Ли.

Солнце пожал плечами. ‘Ну, тогда это очевидно’, - сказал он. ‘Это луна’.

‘Ха!’ Мэй Юань восхищенно захлопала в ладоши. ‘Видишь? Слишком просто’. Затем она задумчиво посмотрела на Сун. ‘Знаешь, с тобой я мог бы разгадать загадку получше’.

Сан был захвачен врасплох. ‘Что ты имеешь в виду?’

‘Тебя зовут Сан. Латинскими буквами это будет писаться S-U-N. Что по-английски означает солнце в небе. Будь у меня немного времени, я мог бы сыграть интересную игру слов с солнцем и луной, чтобы создать загадку специально для вас.’

‘Вы говорите по-английски?’ Сан был явно поражен идеей, что какая-то крестьянка, торгующая закусками на углу улицы, может говорить на иностранном языке. Затем внезапно осознал, как, должно быть, звучал его голос. ‘Прости, я не имел в виду...’

"Ты говоришь по-английски?’ Спросила Мэй Юань.

Он пожал плечами, теперь уже смущенный. ‘Немного’, - сказал он. ‘Не очень хорошо’.

Ли ухмыльнулся. ‘Мэй Юань окончила Пекинский университет по искусству и литературе’.

‘Но жизнь не всегда идет по тому пути, который мы для нее планируем", - быстро сказала она. "У вас есть какие-нибудь книги на английском? Моя страсть - чтение’.

‘Боюсь, что нет", - сказал Сан, явно разочарованный тем, что не смог услужить. Затем внезапно он сказал: "Но у меня есть друг, который отлично говорит по-английски. У него много книг. Я уверен, что он был бы рад одолжить тебе немного. Какой сорт тебе нравится?’

‘О, что угодно", - сказала Мэй Юань. ‘История, литература...’ Она улыбнулась, на ее щеках появились ямочки, ‘... хороший детективный рассказ ...’

‘Я посмотрю, что у него есть".

Ли протянула руку и вытащила книгу, засунутую за спинку ее седла. Именно там она всегда держала свою текущую книгу, страницы, прочитанные урывками между приготовлением блинов. "Приятного аппетита", - прочитал он, нахмурив брови от неведения. ‘Что это?’

Ее лицо просияло. ‘Ах, - сказала она, - жизнь Наполеона Бонапарта. Вы знаете его?’ Ее глаза перебегали с одного на другого.

‘Не лично", - сказал Сан.

Ли покачал головой.

‘Он был диктатором во Франции девятнадцатого века, - сказала она им, - который завоевал почти всю Европу. Он умер в одиноком изгнании, сосланный на крошечный остров в Южной Атлантике. Некоторые люди даже думают, что его там убили. Это захватывающая история. Я могу одолжить ее вам, если вам интересно.’

‘Мой английский был бы недостаточно хорош", - извинился Сан.

‘Положи это для меня на полку", - сказал Ли, и он засунул это обратно за седло. Он почти доел свой цзянь бин и вытер рот тыльной стороной ладони, облизывая губы. ‘Итак, что у тебя есть для меня сегодня?’

Улыбка Мэй Юань стала шире, в ее темных глазах заплясали озорные огоньки. ‘Это хорошая история, Ли Янь", - сказала она. ‘Это история Вэй Чанга’. И она вытерла холодные красные руки о фартук. ‘ Вэй Чанг, ’ начала она, ‘ родилась второго февраля тысяча девятьсот двадцать пятого года. Он был великим практиком И Цзин, и люди приезжали со всего Китая, чтобы обратиться к нему за советом и узнать будущее. Однажды, в его шестьдесят шестой день рождения, к нему пришла молодая женщина. Прежде всего он объяснил ей, насколько важны цифры и вычисления для правильной интерпретации ее ситуации и перспектив. По этой причине, сказал он, он не будет спрашивать ее имя, а вместо этого даст ей уникальный номер. Таким образом, они могли бы вести учет ее показаний. Затем он объяснил, как он получит этот уникальный номер.

‘Он брал дату того дня, ставил в конце ее возраст, затем переворачивал — чтобы ей было легко запомнить. Поэтому он записал дату, и когда она назвала ему свой возраст, он не мог в это поверить. Удивленно глядя на нее, он сказал: “За все мои шестьдесят шесть лет такого никогда раньше не случалось. И подумать только, что это случилось в мой день рождения. Это самый благоприятный день для нас обоих ”.’

Мэй Юань сделала паузу и посмотрела на них обоих. ‘Почему он это сказал?’

Ли и Сун непонимающе посмотрели на нее, к ее великому удовольствию.

Сан сказал: "Думаю, мне больше нравятся ваши загадки, шеф. Они намного проще’.

Ли был погружен в свои мысли. ‘Очевидно, что-то связанное с цифрами", - сказал он.

"Подумай об этом, - сказала ему Мэй Юань, - и ты сможешь сказать мне завтра, когда я приготовлю тебе еще один цзянь бин’.

Ли кивнула. ‘Ты видел Маргарет этим утром?’

‘Да’. Она печально улыбнулась. ‘Я делаю все, что в моих силах, Ли Янь, чтобы рассказать ей о тонкостях традиционной китайской свадьбы. Но она кажется немного ... рассеянной’. Она сделала паузу. ‘Она просила передать тебе привет, я не уверена почему, потому что она увидит тебя на вскрытии’.

По ее тону Ли сразу понял, что она не одобряет. ‘Увидимся завтра, Мэй Юань", - многозначительно сказал он, явно проводя черту, которую он не хотел, чтобы она переступала. Он опустил банкноту в десять юаней в ее жестянку.

- А твой юный друг? - спросил я.

‘Попробуй держать меня подальше", - ухмыльнулся Сан. "Ты не возражаешь, если я как-нибудь приведу свою жену? Она всегда жалуется, что я держу ее привязанной к кухне и никогда не беру куда-нибудь поесть’.

Ли игриво шлепнул его по голове. ‘Скряга’, - сказал он.

* * *

Когда они выехали на кольцевую дорогу, направляясь на север, Сан сказал: "Значит, ты продолжаешь в том же духе?’

Ли посмотрел на него, но Сун не отрывал глаз от дороги. ‘Чем?’

‘Свадьба’.

Ли предположил, что все в секции, должно быть, уже знают. Тао тоже. Он, без сомнения, ждет своего часа, чтобы занять его место. ‘Да", - просто сказал он.

Сан воздержался от комментариев. Вместо этого он спросил: ‘Когда твои родители приедут за этим?’

‘Мой отец прибывает сюда завтра из Сычуани", - сказал Ли. ‘Мать Маргарет прилетает из Америки послезавтра’. Он поморщился и выпустил воздух сквозь стиснутые зубы. ‘Я не с нетерпением жду этого. Два человека с противоположных концов света и с обоих концов социального спектра. Я не представляю, как они смогут поладить’.

Сан спросила: ‘Разве они не встречались на собрании по случаю помолвки?’

Ли смущенно взглянула на него. ‘У нас еще не было встречи по случаю помолвки’. Обычно встреча по случаю помолвки состоялась бы за шесть месяцев до свадьбы. В этом случае это был бы всего лишь вопрос нескольких дней. ‘Слава богу, у нас есть Мэй Юань, чтобы преодолеть разрыв’.

‘Она необычная женщина", - сказала Сан. "Как кто-то с дипломом Бейды закончил тем, что продает блины на углу улицы?’

‘Культурная революция", - сказала Ли. ‘Она была интеллектуалкой и страдала особенно сильно. Они забрали ее маленького мальчика и отправили ее работать в деревню. Она больше никогда его не видела и так и не оправилась’. Он знал, что во многих отношениях заполнил пустоту в ее жизни, оставленную сыном, которого она потеряла и у которого никогда не было шанса вырастить. Он повернулся к Сун, внезапно возвращаясь к воспоминаниям. ‘Кого ты знаешь в Пекине, у кого есть книги на английском?’

Сан пожала плечами. ‘Никто", - сказал он. "Я подумал, может быть, я мог бы купить ей несколько книг в англоязычном книжном магазине. Ей ведь никогда не придется знать, не так ли?’

Ли посмотрела на него, тронутая его заботливостью. ‘Нет’, - сказал он. ‘Она бы не стала’.

Глава третья

Я

Тренер национальной сборной по плаванию был невысоким мужчиной лет пятидесяти пяти, жилистым и нервным, с коротко остриженными седеющими волосами и черными бегающими глазами. Он не выглядел так, как будто у него хватило бы сил проплыть бассейн олимпийского размера под ними, не говоря уже о том, чтобы тренировать обладателя золотой медали. Даже под его толстой толстовкой и штанами от спортивного костюма Ли могла видеть, что у него не было телосложения пловца. Он был худощавым, почти тщедушным. Возможно, он достиг своего нынешнего положения благодаря своим мотивационным качествам.

Они сели среди многоярусных рядов синих кресел с видом на бассейн с трибуны. Воздух был теплым и влажным. И Ли, и Сун расстегнули свои пальто, и Ли ослабил шарф на шее. Справа от них криминалисты оцепили место погружения скотчем и тщательно обыскивали каждый квадратный дюйм плитки. Сам бассейн для дайвинга осушался через большие фильтры, которые улавливали любые следы, которые могли находиться в воде. Платформа для дайвинга и ведущие к ней ступеньки были закреплены скотчем. Но до сих пор все их усилия не были вознаграждены.

Тренер Чжан не мог усидеть на месте. ‘Это возмутительно", - сказал он. ‘Моя команда сегодня днем на соревнованиях, и им негде тренироваться, негде размяться’.

Сан спросила: ‘Разве в Олимпик Грин нет двух бассейнов?’

‘Они оба используются", - раздраженно сказал Чжан. ‘Один для плавания, другой для дайвинга. У нас нет доступа ни к тому, ни к другому’.

Ли сказал: "Вы, кажется, больше беспокоитесь о тренировочных площадках, чем о смерти вашего лучшего пловца’.

Чжан бросил на него обиженный взгляд. ‘Конечно, я потрясен смертью Суй’, - сказал он. ‘Но соревнования продолжаются. Я не могу вернуть его, и мы все еще должны соревноваться.’

Ли цинично улыбнулся. ‘Шоу должно продолжаться. Как это по-американски’.

‘О, я был бы рад отменить", - быстро сказал Чжан. ‘Но нам даже не разрешено говорить, почему имя Суи было отозвано. Это ваши люди вынудили нас к этому’.

У Ли не было ответа на это. Вместо этого он спросил о Суи. ‘Когда вы видели его в последний раз?’

‘На тренировке, позавчера вечером’.

‘И как он выглядел тогда?’

‘Угрюмый. Но он всегда был таким. Не один из самых общительных членов нашей команды’.

‘Он когда-нибудь обсуждал с вами идею побрить голову?’

Чжан нахмурился. ‘Нет. Нет, он этого не делал. И я бы не одобрил. Голая голова - такая уродливая штука, и я не верю, что это имеет хоть сантиметровое значение. Он задумчиво почесал подбородок. ‘Но меня это не удивляет. Суи был очень целеустремленным молодым человеком. Около десяти дней назад у него случился приступ гриппа. Он выбил из него дух. Мы думали, что он не сможет участвовать в соревнованиях на этой неделе. Но он так усердно работал на тренировках...’ Чжан на мгновение погрузился в какие-то далекие, личные мысли, а затем посмотрел на Ли и Сун. "Он был полон решимости, что у него все получится. Абсолютно решительный. Я просто не могу поверить, что он совершил самоубийство.’

Как и его товарищи по команде. Ли и Сун нашли их собравшимися в одной из раздевалок внизу, сидящими вокруг решетчатых скамеек со спортивными сумками у ног в ожидании мини-автобуса, который заберет их и отвезет через весь город в Олимпик Грин. В отличие от приподнятого настроения предыдущего вечера, их настроение было мрачным и молчаливым. Не совсем благоприятным для успешного соревнования.

Хотя Сун и Цянь допрашивали их прошлой ночью, они по-прежнему стремились помочь всем, чем могли. Но никто из них не контактировал с Суи в день его смерти, поэтому никто не видел его бритой головы, пока его не нашли болтающимся над бассейном для дайвинга.

‘Каким он был, я имею в виду, как личность?’ Спросила Ли.

Некоторые из них высказывали взгляды, не отличающиеся от взглядов его тренера. ‘Раньше с ним было намного веселее’. Это от высокого, широкоплечего юноши по имени Го Ли, на которого возлагались большие надежды в беге на двести метров баттерфляем.

‘Вы знали его долгое время?’ Спросила Ли.

‘Мы вместе учились в школе в Гуйлине. Раньше с ним было весело. Знаете, он серьезно относился к своему плаванию, но с ним было весело. В последнее время он начал относиться ко всему этому намного серьезнее’.

‘ Как давно? - Спросил я.

Шесть месяцев назад, один из другим сказал. - Он начал получать…Я не знаю, слишком серьезно.’

‘И начал выигрывать по-крупному", - отметил другой из них.

‘Он был занозой в заднице", - сказал кто-то еще. И когда остальные уставились на него, сказал, защищаясь: ‘Ну, он был. Он откусил бы тебе голову, если бы ты посмотрел на него не так.’

Ли вспомнил наблюдение Вана на вскрытии Цзя Цзина. При злоупотреблении стероидами часто могут наблюдаться изменения в поведении. Потребители могут стать капризными, агрессивными. Он спросил: "Есть ли какой-нибудь шанс, что он принимал наркотики?’

‘Ни за что!’ Го Ли не оставил места для сомнений. И в раздевалке послышался одобрительный шепот, даже от того, кто считал Суи занозой в заднице. ‘Он относился к своему телу как к храму", - сказал Го. ‘Его диета, его тренировки. Он ни за что не сделал бы ничего, что могло бы навредить ему’.

‘И все же, ’ сказал Ли, ‘ если верить внешнему виду, он выпил полбутылки бренди, а затем повесился. Вряд ли это действия человека, который относился к своему телу как к храму’.

Ни у кого из них не нашлось, что на это сказать.

* * *

Снаружи солнце стояло по-зимнему низко в небе, и снег все еще лежал поперек вестибюля с затененной стороны здания. Дорога внизу тоже оставалась белой, и когда они спускались по насыпи, студенты осторожно проезжали мимо на велосипедах, которые могли выскользнуть из-под них без предупреждения. Сан припарковал их джип напротив студенческого общежития. - Куда теперь, шеф? - спросил я.

‘Давайте пойдем и посмотрим, где живет претендент на золотую олимпийскую медаль’.

II

Суй Миншань, лучшая претендентка на олимпийское золото в китайском плавании, сняла квартиру в одном из самых престижных новых жилых комплексов города, над пекинской New World Taihua Plaza на улице Чонгвенменвай. Три сияющие новые взаимосвязанные башни образовали треугольник вокруг площади внизу. Восемнадцатиэтажные роскошные апартаменты для богатых нового Китая. Перед домом огромная рождественская елка, украшенная гирляндами и упакованными в фольгу свертками, затмевала стайку пластиковых рождественских отцов, нелепо похожих на огромных садовых гномов. Неземной О, придите, все верные, на китайском проплыл через вестибюль. Внешние лифты поднимались в полированных стеклянных трубах.

Сан припарковалась на боковой улице, и они вошли в жилой дом под номером 5 на северо-западном углу. Мраморная лестница привела их к хромированному и стеклянному входу, из-за которого охранник в светло-серой униформе наблюдал за их продвижением.

‘Могу я помочь?’ - спросил он и оглядел их с ног до головы, как будто думал, что они могут быть террористами. Сан показал ему свое удостоверение общественной безопасности, и его отношение немедленно изменилось. ‘Вы, должно быть, пришли посмотреть на дом Суй Миншань. Некоторые из ваших людей уже здесь. Я провожу вас, если хотите’.

Он поднялся с ними в лифте на пятнадцатый этаж. ‘Как долго Суи жила здесь?’ Спросил Ли.

Охранник втянул воздух сквозь зубы. ‘Вам нужно было бы уточнить в офисе продаж за углом. Но я бы подсчитал, что около пяти месяцев’. Он улыбнулся им необъяснимо по-товарищески. ‘Я сам подумывал о том, чтобы поступить в полицию", - сказал он, как будто это могло расположить их к нему. ‘Пять лет в охране. Я полагаю, это почти как нога в двери’.

Но ни один из них не ответил на его улыбку. ‘Вам лучше побыстрее подать заявление, - сказал Ли. - Я слышал, что скоро может появиться вакансия’. И двери на пятнадцатом этаже открылись.

Когда они вышли на лестничную площадку, Сан спросила: ‘У него было много посетителей?’

‘За все время, что я нахожусь на дежурстве, ни одного’, - сказал сотрудник службы безопасности. ‘Что делает его практически уникальным в этом месте’.

Дверь квартиры Суи была открыта, между косяками была перекрещена желто-черная лента с места преступления. Ли сказал: "Мы позвоним вам, если вы нам понадобитесь’. И они с Суном стояли и смотрели, как разочарованный сотрудник службы безопасности идет обратно по коридору к лифту. Они нырнули под ленту в квартиру и ступили в другой мир, ступни утонули в ковре с глубоким ворсом бежевого цвета с рисунком, расстеленном по всей квартире. Стены были выкрашены в пастельно-персиковые и кремово-белые тона. Дорогая черная лакированная мебель была расставлена в зоне отдыха вокруг окна, выходящего на панорамный вид на город. Вокруг обеденного стола из черного стекла было расставлено шесть кресел, отражавшихся в большом настенном зеркале из граненого стекла, разделенном на ромбы. Огромный натюрморт с цветами в окне украшал одну стену, настоящие цветы были расставлены в хрустальных или керамических вазах, аккуратно расставленных на различных поверхностях вокруг просторной открытой гостиной. Из двери, ведущей на кухню, доносились звуки голосов. Ли позвал, и через мгновение Фу Кивэй просунул голову в дверь. Он был старшим офицером-криминалистом из Пао J ü Хутун, маленького роста, сморщенный человечек с крошечными угольно-черными глазками и едким чувством юмора. На нем был белый костюм от Tivek, пластиковые бахилы и белые перчатки.

‘О, привет, шеф", - сказал он. ‘Добро пожаловать в рай’.

‘Нам нужно надеть скафандры, Фу?’ Спросила Ли.

Фу покачал головой. ‘Не-а. Мы здесь почти закончили. Не то чтобы мы нашли что-то стоящее. Едва ли даже волосок. Как будто он был призраком, совершенно лишенным индивидуальности. Нигде не оставил своих следов.’

‘Что ты имеешь в виду?’ Ли стало любопытно.

‘Вы только посмотрите на это место’. Фу провел их в спальню. ‘Это как гостиничный номер. Когда мы приехали сюда, кровать была застелена так, словно на ней никогда не спали. Ни следа пыли на любой поверхности, по которой вы могли бы провести пальцем’. Он раздвинул зеркальные дверцы встроенного шкафа. Ряды одежды, безукоризненно выстиранной и выглаженной, аккуратно висели на перекладине. ‘Я имею в виду, как ты думаешь, кто-нибудь когда-нибудь носил это?’ Начищенные ботинки и белые кроссовки без опознавательных знаков были аккуратно расставлены на полке для обуви внизу. "И я думаю, этому парню сколько — девятнадцать?" Вы когда-нибудь бывали в спальне подростка, которая выглядела вот так? И взгляните сюда ...’ Он провел их на кухню.

Каждая поверхность была отполирована до блеска. Варочная панель выглядела так, как будто ею никогда не пользовались. Посуда была аккуратно сложена в шкафчиках, столовые приборы тихо поблескивали в выдвижных ящиках. На островке в центре кухни стояла ваза с фруктами. Они были свежими, но выглядели так, словно их специально приготовили. Холодильник был практически пуст. Там была открытая упаковка апельсинового сока, несколько банок йогурта. В кладовой тоже было мало продуктов. Рис в пакете, немного консервированных овощей, сушеная лапша. Фу сказал: "Если бы я не знал, что парень жил здесь, я бы сказал, что это шоу-хаус, ну, знаете, чтобы показать потенциал". клиенты, какими могли бы быть их собственные апартаменты. Абсолютно бездушными, блядь’. Он усмехнулся. ‘Оказывается, конечно, у них здесь есть прислуга. Горничные приходят каждый день, чтобы убрать квартиру, поменять постельное белье, постирать белье, заменить цветы. У них даже есть служба, которая сделает покупки за вас. Вы можете в это поверить? И эй, взгляните на это...’ Они последовали за ним в небольшой кабинет, где полированный стол красного дерева занимал большую часть свободного пространства. Лампа стояла в углу рядом с горсткой книг, зажатых между книжными полками, которые выглядели так, как будто их разместил там дизайнер. Но именно здесь они впервые увидели единственное свидетельство того, что Суи вообще здесь жила. Стены были увешаны медалями победителей в рамках, сертификатами отличия, газетными статьями, восхваляющими победы Суи, фотографиями Суи на пьедестале почета победителей. Почти как в святилище. И слова Го Ли вернулись к Ли. Он относился к своему телу как к храму.

Фу открыл один из ящиков и достал глянцевую брошюру о апартаментах Beijing New World Taihua Plaza. На обложке было написано, что это идеальная резиденция в мегаполисе. Фу открыл его и прочитал изнутри. "Послушайте это: На вершине каждой многоквартирной башни расположены эксклюзивные двухуровневые пентхаусы для знаменитостей, с экстравагантным вертикальным пространством вестибюля и гостиных на первом этаже, щедрым естественным освещением и открытыми солнечными террасами, откуда открывается великолепный вид на город — образ жизни, которого заслуживают только очень богатые и успешные люди.’ Фу посмотрел на них, удивленно качая головой. ‘Я имею в виду, вы когда-нибудь слышали что-нибудь подобное? Образ жизни, которого заслуживают только очень богатые и успешные! Я что, заснул на двадцать лет или что-то в этом роде? Я имею в виду, это все еще Китай? Коммунистическая партия по-прежнему всем заправляет, да?’ Он продолжал качать головой. "Как это возможно?" Только богатые и успешные заслуживают такого дерьма? Так ли это сейчас?’ Он бросил брошюру на стол. ‘А я думал, что видел все это’.

Он повернулся к двум детективам. ‘Вы знаете, внизу по лестнице есть частный тренажерный зал и частный бассейн. В каждой квартире есть оптоволоконное широкополосное подключение к Интернету, а также международное спутниковое и кабельное телевидение. Скажи мне, Ли. Этот парень был пловцом, верно? Просто мальчик. Как он мог позволить себе такие вещи?’

‘В наши дни в международном спорте много денег", - сказал Сан. ‘Большие призовые на ведущих соревнованиях по всему миру, миллионы спонсоров от коммерческих компаний’.

‘Мы знаем, была ли у Суи спонсорская сделка?’ Спросила Ли.

Сан покачал головой. ‘Нет’.

‘Тогда нам лучше выяснить’. Ли натянул перчатки и порылся в верхнем ящике стола Суи. Там было несколько счетов и квитанций, аккуратно обрезанных, чековая книжка HSBC, полдюжины банковских выписок. Ли быстро пробежался глазами по цифрам и покачал головой. ‘Ну, его банковский счет достаточно здоров, но недостаточно, чтобы финансировать подобный образ жизни’. Он сложил чековую книжку в пакет и передал ее Сан. ‘Лучше проверь его банк. Возможно, у него были другие аккаунты.’

Затем им потребовалось некоторое время, чтобы побродить по квартире, рассматривая все в деталях. Фу был прав. Действительно, казалось, что здесь живет призрак. Там практически не было никаких личных вещей любого рода. Никаких книг — кроме тех, что были расставлены для пущего эффекта, — никаких журналов, никаких семейных фотографий. Никакой мелочи, никаких расчесок с застрявшими в зубах волосами, никаких билетов на метро или квитанций на такси.

Ванная комната, как и остальная часть квартиры, была пугающе безупречной. В шкафчике в ванной обнаружилась запасная коробка зубной пасты, две упаковки мыла, нераспечатанная коробка аспирина, баночка ватных дисков. Сан сказал: ‘Ну, если он принимал стероиды или какие-либо другие средства, повышающие производительность, он не держал их здесь’.

На полке над раковиной стояла бритва Gillette Mach3 и коробка с четырьмя насадками. Там же были два флакона аэрозольного лосьона после бритья Chanel. Ли нахмурился, неожиданная подсказка о характере в стерильной обстановке. Молодой человек, которому нравились его ароматы. Ли взяла один из флаконов. Он распылил его в воздухе и понюхал, его нос сморщился от аромата горького апельсина. ‘Не застал бы меня в этом", - сказал он.

Сан сказал: "Я был бы поражен, если бы он побрился". Не похоже, что он брился. Он поднял коробку с бритвенными головками. ‘Ни одной из них не пользовались’. Китайцы не были волосатой расой. Некоторым мужчинам никогда не приходилось бриться. Он взял маленький золотистый аэрозоль размером меньше губной помады. ‘Что это?’

Ли взял у него флакон и нахмурился. ‘Это освежитель дыхания’. Он был точно таким же, как тот, что был найден среди вещей Цзя Цзин. Он распылил его в воздухе, как сделал пару часов назад в комнате для вскрытия. Тот же резкий запах ментола.

Сан шмыгнул носом и скривил лицо. ‘Думаю, я предпочел бы, чтобы у меня был неприятный запах изо рта’. Он огляделся. ‘Ну, не похоже, что он и сам побрил голову. По крайней мере, не здесь.’

‘Мы должны выяснить, был ли у него постоянный парикмахер", - сказал Ли. Сун кивнул и сделал пометку. ‘И попросите местную полицию в Гуйлине поговорить с его семьей. Выясните, когда он ушел из дома, как долго он живет в Пекине, была ли у него здесь семья.’

В гостиной Ли отдернула сетчатые занавески на окне и посмотрела на солнце, пробивающееся между небоскребами на фоне растущего горизонта Пекина. Улица внизу была забита машинами, и вдалеке он мог видеть вереницы машин, ползущих по длинной эстакаде кольцевой дороги. Заводские трубы изрыгали свои токсины в необычайно голубое небо, гарантируя, что оно не останется таким надолго. Он задавался вопросом, каким мальчиком был Суи, который мог вести свое аскетичное, непыльное существование в этом пузыре богатого человека и не оставить после себя ни следа. Что он делал здесь совершенно один? О чем он думал, когда сидел в своем выставочном павильоне мебели, глядя на город за тысячу миль от дома? Или все вращалось исключительно вокруг бассейна, жизни, проведенной в хлорированной воде? Было ли его существование в этой квартире, в этом городе буквально подобно существованию рыбы, вытащенной из воды? Поэтому он не оставил никаких следов? За исключением его собственного тела, его храма и комнаты, полной медалей и фотографий, его святилища.

Он обернулся и увидел, что Сан наблюдает за ним. ‘Я не думаю, что у этого мальчика была какая-то жизнь вне бассейна, Сан. Нет смысла жить, кроме как побеждать. Если он покончил с собой, то только потому, что кто-то убрал эту причину.’

‘Ты думаешь, он это сделал?’

Ли посмотрел на часы. ‘Маргарет скоро начнет вскрытие. Давайте выясним’.

III

Студенты, будущие офицеры полиции, играли в баскетбол на площадке напротив Центра определения вещественных доказательств в южной части кампуса. Университет общественной безопасности располагал самыми передовыми учреждениями в области судебной патологии в Китае, и они размещались в приземистом, зловещем четырехэтажном здании на одном конце игровых площадок. Студенты были тепло укутаны в спортивные костюмы с капюшонами и спортивные штаны для бега трусцой, кричали и дышали огнем в морозный полдень. Через маленькие окна высоко в холодных белых стенах комнаты для вскрытий Маргарет слышала, как они окликали друг друга. Она тоже была укутана, но скорее для защиты, чем для тепла. Хлопчатобумажный халат с длинными рукавами и пластиковый фартук поверх зеленой хирургической пижамы. На ногах у нее были пластиковые бахилы, на руках - пластиковые чехлы, на голове - пластиковая шапочка для душа, выбившиеся пряди светлых волос аккуратно убраны с глаз долой. На левой руке у нее была стальная сетчатая перчатка, на которой не было порезов, и обе руки были покрыты латексом. Она надела защитные очки для защиты глаз и повязала белую синтетическую, у нее на рту и носу была маска из бумажного волокна. Маски, которые Центр обычно поставлял патологоанатомам, были хлопчатобумажными. Но промежутки между нитями в переплетении хлопчатобумажных масок были относительно большими и более подвержены проникновению бактерий, микроскопических капель воды или аэрозольной костной пыли. Остро ощущая выпуклость под своим фартуком, Маргарет не хотела рисковать. Она воспользовалась своим истощающимся личным запасом синтетических масок, обеспечив себе и своему ребенку гораздо большую защиту от нежелательных вдыханий.

С ней работали два ассистента, и она позволяла им выполнять тяжелую работу под ее пристальным наблюдением: вскрывать грудную клетку, извлекать органы, разрезать их по длине вдоль кишечника, вскрывать череп. Они выполняли ее инструкции, и она подошла поближе только для того, чтобы лично осмотреть то, что привлекло ее внимание. Она записывала свои комментарии через верхний микрофон.

Прямо сейчас она осматривала сердце на другом столе. Оно было твердым и нормального размера. Она тщательно проследила коронарные артерии от их истоков в аорте, вокруг внешней части сердца, делая надрезы через каждые пять миллиметров в поисках закупорки. Она ничего не обнаружила и начала медленно передвигаться, исследуя мышцу на наличие признаков старой или недавней травмы. Когда она добралась до клапанов, разделяющих камеры сердца, она прекратила делать разрезы и осмотрела их. Они были хорошо сформированы и податливы. Хотя левый желудочек, который перекачивает кровь из сердца через аорту, был слегка утолщен, она не считала это ненормальным. Следовало ожидать небольшой гипертрофии в левом желудочке спортсмена. В конце концов, это была просто еще одна мышца, над которой усердно работали и которую развили физические упражнения. Она была удовлетворена тем, что этого молодого человека убило не его сердце.

Затем она приступила к процессу взятия небольших срезов, примерно один на одну десятую сантиметра, из каждого из органов для будущего микроскопического исследования. Хотя она и не считала, что в этом будет необходимость. Она осторожно поместила каждую из них в крошечные кассеты, в которых они были зафиксированы в формалине, обезвожены в спирте и пропитаны парафином, создавая кусочки восковой ткани, достаточно плотные, чтобы их можно было разрезать настолько тонко, что микроскоп мог видеть прямо сквозь них.

Ее сосредоточенность была нарушена звуком голосов в коридоре, и она подняла глаза, когда вошли Ли и Сун, натягивая фартуки и шапочки для душа. ‘Вы немного опоздали", - едко сказала она.

‘Ты начал?’ Спросила Ли.

‘Я закончил’.

Ли выглядела удрученной. Она знала, что ему нравилось быть рядом, проходить с ней каждый этап, подхватывая каждое маленькое наблюдение. ‘Услуги ассистентов были доступны мне лишь короткое время", - сказала она ему. ‘И я не думала, что была в таком состоянии, чтобы самой таскать тело’.

‘Нет, конечно, нет", - быстро сказал Ли. Он полуобернулся к Сан. "Ты встречался с Сан, не так ли?’

‘Я так не думаю", - сказала Маргарет. ‘Но у меня такое чувство, что да, из-за того, сколько разговоров вы о нем наговорили’. Сан покраснела. ‘Ты не говорил мне, что он такой симпатичный мальчик. Боялся, что я могу заигрывать с ним?’

Ли ухмыльнулся. ‘Я бы не пожелал такого своему злейшему врагу.’ Он посмотрел на Сан. ‘Ты что-нибудь из этого понимаешь?’

‘Немного", - сказал Сан.

‘Не обращай на нее внимания. Она любит ставить людей в неловкое положение’.

‘Ну, в любом случае’, - сказала Маргарет. ‘Не имеет значения, что ты опоздал. Ты пропустил все скучные моменты. Мы можем сразу перейти к делу’.

‘Который из них?’ Спросила Ли.

Она подошла к столу, где лежал Суй Миншань, вскрытый, как и его коллега-участник на другом конце города, холодный и неживой, без органов, с удаленным мозгом. Даже в таком виде он был великолепным экземпляром. Широкие плечи, прекрасно развитые грудные мышцы, гибкие, мощные ноги. Его лицо было скрыто верхним лоскутом кожи над Y-образным разрезом, который начинался у каждой лопатки. Маргарет сняла его, открыв молодое, не очень красивое лицо, невинное в своем покое, застывшее в смерти, со щеками, усеянными прыщами. Его бритая голова была очень грубо острижена и местами все еще была довольно щетинистой. Ли попытался представить этого молодого человека в квартире, которую они осматривали всего час назад. Возможно, его дух вернулся туда и все еще преследует его.

Маргарет сказала: ‘Вы можете видеть, что вокруг лица, глаз или шеи нет петехиального кровоизлияния. Он умер не от удушения’. Она снова подняла лоскут, чтобы обнажить мышцы шеи и открытую область, где она рассекла трахею и пищевод, отделив их от позвоночника и спустив в грудную клетку. ‘Подъязычная кость, чуть выше адамова яблока, сломана, а шея вывихнута между вторым и третьим шейными позвонками, как вы можете видеть, полностью повредив спинной мозг’.

Она поворачивала голову в разные стороны, чтобы показать им глубокие красно-фиолетовые ссадины там, где веревка обожгла ему шею, высоко под челюстной костью. ‘Все это очень необычно для самоубийцы’.

‘Почему?’ Спросила Ли.

‘Большинство суицидальных повешений не связаны с таким падением, поэтому шея обычно не сломана. Фактически они задушены веревкой, и были бы признаки точечных кровоизлияний там, где лопнули крошечные кровеносные сосуды вокруг лица, глаз, шеи. Петехиальное кровоизлияние. Как вы видели, его нет.’

Она кивнула одному из своих помощников и попросила его перевернуть тело. Она сказала: "Мы знаем, что он был жив, когда совершил прыжок, потому что ссадины, оставленные веревкой на его шее, красные и кровоточащие. Нет сомнений, что смерть наступила в результате вывиха шейных позвонков, повредивших спинной мозг. Тебе сломана шея.’

‘Так что…ты думаешь, он покончил с собой?’ Сан отважился перейти на английский.

Маргарет поджала губы под маской. ‘Ни за что’.

Ли посмотрел на нее. ‘Как ты можешь быть так уверена?’

‘Количество алкоголя в его желудке", - сказала она. ‘Разве ты не чувствуешь его запаха?’ Ли обнаружил, что ему трудно выделить какой-то один запах из смеси фекалий, крови и разлагающегося мяса, которыми был пропитан воздух. ‘Я чуть было не отправил мальчиков за газировкой, чтобы мы могли устроить вечеринку’.

‘ Полбутылки бренди, ’ сказал Сан.

‘О, гораздо больше, чем это", - радостно сказала Маргарет. ‘Мне чуть не пришлось попросить принести хлеба и молока. В воздухе было так много алкоголя, что я подумала, что напиваюсь. Не самая лучшая идея в моем состоянии.’

‘Но он не пил", - сказал Ли. ‘Его товарищи по команде были совершенно уверены в этом’.

"Что ж, тогда я удивлен, что его убил не алкоголь. Исходя только из запаха, я бы сказал, что мы смотрели на что-то около нуля и четырех десятых процента. Достаточно, чтобы серьезно вывести из строя или даже убить нетренированного любителя выпить. Возможно, кто-то подтолкнул его выпить первые несколько рюмок. Возможно, приставив пистолет к его голове. И если он не привык к алкоголю, то, вероятно, прошло совсем немного времени, прежде чем они смогли влить его ему в горло.’

‘Откуда ты знаешь, что он не пил это сам?’ Ли настаивал.

‘Ну, может быть, он и сделал’. Маргарет сняла маску и защитные очки, и Ли увидела бисеринки пота у нее на лбу. ‘Но с таким количеством алкоголя, бегущего по его венам, он не смог бы встать, не говоря уже о том, чтобы подняться на десять метров к верхнему пандусу бассейна для дайвинга, обвязать один конец веревки вокруг перил, другой вокруг своей шеи, а затем спрыгнуть. Кто-то сильно напоил его, отвел туда, надел петлю ему на шею и столкнул вниз.’

В наступившей тишине они услышали жужжание кондиционера, а парни с баскетбольным мячом все еще колотили по корту снаружи.

В конце концов, Ли глупо сказал: "Значит, кто-то его убил’.

Она резко сказала: ‘Когда ты сталкиваешь кого-то с тридцатифутового пандуса с веревкой на шее, Ли Янь, они обычно называют это убийством’.

Она немедленно вернула свое внимание к телу и спросила: ‘Возник ли вопрос о приеме наркотиков?’

Ли нахмурился. ‘Почему? Он принимал наркотики?’

‘Понятия не имею. Я отправил несколько образцов на токсикологию и попросил провести первоочередной анализ’.

"Значит, ты думаешь, что он был?’

Она неопределенно пожала плечами и провела пальцами по верхней части его плеча и спины. Вся область была покрыта прыщами и шрамами. ‘Прыщи - довольно распространенный побочный эффект стероидов. С другой стороны, мальчики его возраста могут так страдать.’

‘Однако токсикология должна нам что-то сказать?’

Она сняла свои латексные перчатки. ‘Вообще-то, наверное, нет. Он должен был плавать сегодня на соревнованиях, верно?’ Ли кивнула. ‘Таким образом, был бы высокий риск тестирования. Если бы он принимал стероиды, он бы бросил достаточно давно, чтобы это не проявилось. ’ Она снова пожала плечами. ‘Так кто, черт возьми, знает?’

* * *

Снаружи баскетболисты делали перерыв на сигарету, от них поднимался пар вместе с дымом, когда они стояли вокруг, лениво болтая, один из них сидел на корточках над мячом. Это подняло Сану настроение, и он тоже загорелся, когда Ли набрал номер первого отдела на своем мобильном телефоне. Его соединили с комнатой детективов.

‘Цянь? Это Ли. Скажи ребятам, что это официально. Суй была убита’. Он смотрел, как Сун затягивается сигаретой, и завидовал ему с каждым глотком. ‘И Цянь, я хочу, чтобы ты уточнил у различных спортивных властей, когда кто-либо из этих спортсменов в последний раз проходил тестирование на наркотики’.

‘Значит, ты думаешь, это связано с наркотиками?’ Спросил Киан.

‘Нет, я ничего не думаю", - сказал Ли. "Мне просто нужна каждая крупица информации, которую мы можем получить. Чем больше пикселей, тем четче картинка’. Он больше не мог этого выносить. Он прикрыл рукой мундштук и сказал Сун: ‘Дай мне одну из этих’. И он протянул руку за сигаретой.

Сун выглядел удивленным, затем достал сигарету и протянул ему. Ли сунул ее в рот и сказал Цяну: ‘Это соревнование по легкой атлетике в помещении с американцами, оно начинается сегодня, верно?’

‘Да, шеф’.

- На Столичном стадионе? - Спросил я.

‘Да, место, где они катаются на коньках’.

‘Ладно, достань мне пару билетов на сегодняшний вечер’.

‘Я не знал, что вы спортивный фанат, шеф’.

‘Я не такой", - сказал Ли и отключился. Он пристегнул телефон к поясу и начал шарить по карманам в поисках фонарика, прежде чем вспомнил, что у него его нет. Сан щелкнул зажигалкой, и сине-желтое пламя заплясало в солнечном свете. Ли наклонился вперед, чтобы прикурить сигарету, и увидел через плечо Сана Маргарет, спускающуюся по ступенькам Центра определения вещественных доказательств позади него. Он быстро кашлянул в ладонь, выхватывая сигарету изо рта и сминая ее в кулаке. Сан остался с зажигалкой в воздухе. Он выглядел озадаченным. "Убери эту гребаную штуку!’ Прошипел Ли.

Сан отпрянул, как от пощечины, быстро засовывая зажигалку обратно в карман. Затем он увидел приближающуюся Маргарет, и медленная улыбка понимания появилась на его лице. Ли встретился с ним взглядом и покраснел, затем угрожающе прошептал: ‘Ни слова!’ Улыбка Сана стала еще шире.

Присоединившись к ним, Маргарет спросила: ‘Куда ты сейчас направляешься?’

‘Мы собираемся взглянуть на дом тяжелоатлета’.

‘Я думал, Ван сказал, что это были естественные причины’.

‘Он сделал", - сказал Ли. ‘Я просто не люблю совпадений’.

Волосы Маргарет были стянуты сзади лентой, на лице не было ни следа косметики. Но она выглядела прелестно, ее кожа была чистой и нежной и порозовела из-за беременности. ‘Я возвращаюсь в квартиру, - сказала она, - принять душ и переодеться. Потом, наверное, пойду на урок физкультуры. Увидимся позже?’

‘Сегодня вечером я покупаю пару билетов на соревнования по легкой атлетике в помещении. Я подумал, что вам, возможно, захочется пойти с нами и посмотреть, как китайцы показывают американцам, как это делается’.

Маргарет приподняла бровь. ‘Наоборот, ты имеешь в виду? Вы, люди, прошли долгий путь за короткое время, но вам еще предстоит пройти долгий путь’.

Ли ухмыльнулся. ‘Посмотрим. Значит, ты придешь?’

‘Конечно’.

И тут он вспомнил: ‘О, да, и я подумал, что мы могли бы пообедать завтра с Сунь Си и его женой Вэнь. Было бы неплохо познакомиться с ней. И ты, возможно, мог бы отвезти ее в больницу завтра днем. Приведи ее в порядок.’

В глазах Маргарет была жажда убийства, но она сохраняла улыбку на лице. ‘Возможно, это было бы неудобно для детектива Сан", - сказала она сквозь слегка стиснутые зубы.

Солнце ничего не заметило. ‘Нет’, - сказал он со всей невинностью. ‘Завтра все будет хорошо. Я очень благодарен вам, мисс, э... Мисс ...’

‘Доктор", - сказала Маргарет, бросив на Ли взгляд, который мог бы сбить с толку более слабого человека. ‘Но вы можете называть меня Маргарет. И это доставляет мне удовольствие’. Она отмахнулась от сигаретного дыма Sun у себя перед лицом. ‘Знаешь, тебе давно следовало отказаться от этого. Помимо того факта, что это нехорошо для вас, это нехорошо для вашей жены или вашего ребенка.’

Сан выглядел пристыженным. ‘Я знаю", - сказал он. ‘Я должен последовать примеру Шефа. У него огромная сила воли’.

Ли выглядел так, словно мог убить его, а затем он увидел, что Маргарет одарила его еще одним своим взглядом. Ее взгляд опустился на его все еще сжатый кулак, где смятая сигарета Сана начала превращаться в кашицу. ‘Да", - сказала она. ‘Он любит, не так ли?’ А затем она блаженно засияла. ‘Увидимся, ребята, позже’. И она повернулась и направилась навстречу раннему послеполуденному солнцу к белому многоквартирному дому в северной части кампуса.

Сун ухмыльнулся Ли. ‘Близкая к тому вещь, шеф’.

‘Давай просто уйдем", - сказал Ли с усталой покорностью человека, который знает, что его разгромили.

IV

Цзя Цзин жила в другом из новых роскошных жилых комплексов Пекина, на этот раз за Китайским всемирным торговым центром в восточном конце проспекта Цзяньгоменвай. Когда они поднимались на лифте на двенадцатый этаж, Ли сказал: ‘Что-то не так с миром, Сан, когда ты можешь так жить только потому, что можешь поднять больший вес, чем кто-либо другой, или бегать дальше, или плавать быстрее. Я имею в виду, что делает что-либо из этого более ценным, чем парень, который подметает улицы?’

‘Люди не будут платить за то, чтобы смотреть, как парень подметает улицы, шеф", - сказал Сун. И, конечно, Ли знал, что он прав.

Они вошли в квартиру ключом, который дал им охранник на стойке регистрации. Если квартира Суй была верхом роскоши, к которому стремились богатые люди, то квартира Цзя была полной противоположностью. Она была большой, с длинной прямоугольной гостиной и обеденной зоной и тремя спальнями рядом с ней. Но она была заполнена холодными, твердыми поверхностями, неумолимыми и аскетичными. Цзя Цзин был не из тех мужчин, которые ищут утешения, разве что, возможно, между ног жены другого мужчины.

Полы из полированного дерева отражали холодный голубой свет из окон. Мебель была антикварной, приобретенной скорее из-за ее ценности, чем из-за комфорта. Там были лакированные деревянные стулья и непрощающий диван, великолепный зеркальный шкафчик из темного дерева, инкрустированный буком. Старомодная наружная китайская дверь, отреставрированная, покрытая лаком и установленная на тяжелой раме, стояла в центре комнаты, не служа никакой видимой цели. По обе стороны от нее сидели собаки-драконы. За ним единственный уют в комнате — роскошный толстый китайский ковер, вытканный в бледно-пастельных тонах. Стены были увешаны традиционными китайскими свитками. Свечи в богато украшенных подсвечниках стояли на туалетном столике под длинным антикварным зеркалом и сценой из древнего Китая, вырезанной из слоновой кости и вставленной в футляр.

Одна из спален была пуста. В другой большой ковер на стене над антикварной кроватью Джии был выткан странным современным узором из углов и кругов. Напротив кровати на еще одном антикварном комоде стоял огромный телевизор.

‘Я удивлен, что это еще и не антикварный телевизор", - сказал Сан.

На комоде рядом с ним стоял видеопроигрыватель, а в верхнем ящике лежал аккуратно сложенный ряд кассет в коробках без опознавательных знаков. Ли достала одну, вставила в проигрыватель и включила телевизор. Через мгновение они обнаружили, что наблюдают за мелькающими изображениями двух чернокожих мужчин и белой женщины, занимающихся причудливыми половыми актами. Ли тихо выругался и извлек кассету. Он попробовал другую. Две женщины корчились вместе в явно неудовлетворенном стремлении к сексуальному удовлетворению. По их проклятиям и взаимному подбадриванию было ясно, что они американки. Ли выключил его и смущенно взглянул на Сана. "У него был большой аппетит для мужчины с такими маленькими яичками’.

Сан нахмурился. ‘Маленькие яички?’

‘По словам Вана, аномально маленький’.

Третья спальня была превращена в кабинет. В ней было всего три предмета мебели. Письменный стол, стул и антикварный комод на колесиках. Ящики и шкафы комода были заполнены личными бумагами — счетами, квитанциями, письмами. Смерть Цзя Цзина не была расследованием уголовного дела, поэтому его личные вещи остались бы нетронутыми. Ли включил компьютер и, когда загрузилась Windows, прибегнул к трюку, которому его научила Маргарет. Он кликнул по веб-браузеру Internet Explorer и открыл документ, озаглавленный ИСТОРИЯ, где хранились последние триста сайтов, которые посетила Джиа. Быстрый просмотр их вниз подсказал Ли, что Цзя пользовался Интернетом в основном для просмотра порно.

‘Не столько аппетит, сколько навязчивая идея", - заметил Сан.

Ли выключил компьютер. Было что-то угнетающее в том, чтобы копаться в темной стороне тайных жизней людей после их смерти.

Ванная комната была спартанской и функциональной, пол выложен холодной белой плиткой, никаких ковриков, чтобы смягчить шок для голых ног. В настенном шкафчике над раковиной они нашли два флакона аэрозольного лосьона после бритья, идентичных тем, что они нашли в ванной Суй Миншань. Той же марки. Chanel.

‘Ты думаешь, может быть, вся китайская команда получила много работы?’ С улыбкой спросила Сун. ‘Может быть, Шанель спонсирует наши олимпийские усилия. Мы могли бы быть самой благоухающей командой на Играх’.

Но Ли не улыбался. В его голове зазвенели предупреждающие колокольчики. Он знал, что здесь что-то не так. Он взял один из флаконов и выпустил в воздух струю аэрозольных духов. Они оба принюхались и отпрянули в унисон. Это был странный мускусный запах, похожий на миндаль и ваниль, с горьковатой ноткой. Не сладкий.

‘Неудивительно, что ему пришлось прибегнуть к просмотру порно, если от него так пахло", - сказал Сан.

Но Ли не мог вспомнить никакого запаха, исходившего от Цзя в ту ночь, когда они нашли его в спальне на улице Бэйчан. Он помнил только сладкий, тяжелый аромат благовоний и секса в комнате.

Он распылил крошечную струйку из другого флакона на запястье и почувствовал тот же аромат горького апельсина, что и в квартире Суй Миншань. Он протянул запястье, чтобы Сун понюхала.

Сун сморщил нос. "Такой же, как тот, что был у Суи’.

Ли кивнул. ‘Давай выбираться отсюда’. Запах, казалось, заполнил ванную. Это оскорбляло обонятельные чувства Ли и вызывало у него легкую тошноту. ‘Мне не нравится дышать этой дрянью’.

Они открыли дверь квартиры и увидели пожилую пару, стоящую в коридоре с озадаченным видом. ‘Это номер двенадцать ноль пять?’ - спросил старик.

‘Да", - осторожно сказал Ли. ‘Кого ты ищешь?’

‘Это квартира нашего сына", - сказала женщина, и Ли внезапно узнал в них пожилую пару по бокам от Цзя на фотографии, которую они нашли среди его вещей. Его родители. Сун бросил на него быстрый взгляд.

‘Мы офицеры полиции", - сказал Ли. Он понятия не имел, были ли они уведомлены.

‘Они сказали нам сегодня утром", - сказал отец Цзя. ‘Мы приехали из Юфы на автобусе’. Ли знал Юфу. Это был маленький городок по дороге на юг, в Гуань. Поездка на автобусе заняла бы несколько часов. Он мог представить, каким унылым было это путешествие. ‘Вы знали его?’

‘Боюсь, что нет’.

‘Он был милым мальчиком", - сказала его мать. ‘Не мог сделать для нас достаточно. Он купил нам цветной телевизор, и видеомагнитофон, и новый холодильник...’

‘Присылал нам деньги каждый месяц", - сказал его отец. Деньги, которые теперь прекратятся. И Ли задавался вопросом, сколько из того, чем владел Цзя, они унаследуют. Стоимость одного только антиквариата в квартире составляла, вероятно, несколько тысяч долларов. Больше, чем они могли надеяться заработать за всю жизнь. Но законы о наследовании все еще находились в состоянии изменения. Возможно, все отошло государству. Имели ли они какое-либо реальное представление о том, сколько зарабатывал их сын?

‘Ты знаешь, как он умер?’ спросила его мать, и Ли снова удивился тому, что такое маленькое существо произвело на свет такого монстра, как Цзя. В своем воображении он увидел тяжелоатлета, лежащего мертвым между ног своего неверного любовника, лежащего вскрытым на столе патологоанатома. Любой образ был бы шокирующим для этой пожилой пары.

‘Это произошло по естественным причинам", - сказал Ли. ‘Сердечный приступ’. И он добавил без необходимости: ‘Он умер в доме друга’. Он проследит, чтобы они никогда не узнали правды. Их гораздо больше стоило защищать, чем тех, кто касался министра общественной безопасности.

Но когда они с Сан покинули их, чтобы войти в квартиру их сына, он знал, что ничто не сможет защитить их от того, что они найдут в верхнем ящике комода в спальне. Его сердце болело за бедных родителей умершего богатого мальчика.

На улице снаружи подметальщик в неряшливой белой шляпе и синей маске для лица гремел прутьями своей метлы по водосточной канаве, собирая мусор в бак с длинной ручкой, который открывался и закрывался, как рот, чтобы поглотить мусор. Он высыпал содержимое в большой мусорный бак на колесиках. Его глаза над маской были мертвыми и пустыми, кожа сухой, потрескавшейся, въевшейся в нее городской пылью. И Ли задавался вопросом, почему он не заслужил этого так же, как тяжелоатлет или пловец. Но новое кредо, казалось, заключалось в том, что только богатые и успешные заслуживают вознаграждения. Хотя смерть, подумал он, вероятно, никогда не была частью этого расчета. И он вспомнил, как его дядя Ифу цитировал старую китайскую пословицу. Хотя ты накопил десять тысяч сребреников, в момент смерти ты не сможешь взять с собой даже медного пенни.

V

Кто-то принес портативный телевизор из офиса внизу, и когда Ли и Сун вернулись в первый отдел, большинство офицеров детективного отдела столпились вокруг него. Возбужденные голоса пары комментаторов перекрыли рев толпы, доносившийся из крошечных динамиков съемочной площадки.

‘Что, черт возьми, происходит?’ Рявкнул Ли. И все они виновато повернулись к двери, как непослушные дети, застигнутые за недозволенным занятием. Кто-то поспешно выключил телевизор. Сан радостно ухмыльнулся им. Он не был одним из плохих парней.

Ву сказал: ‘Профессиональный интерес, шеф. У них уже были четыреста метров вольным стилем и сто метров баттерфляем. Впереди у них брасс и кроль. Сто и двести метров. Мы подумали, что должны принять это к сведению.’

‘О, неужели? И что думает помощник шерифа Тао?’

‘Он сказал нам выключить это", - сказал Санг.

‘И ты проигнорировал его?’ Ли был недоверчив.

‘Нет, пока он был здесь", - сказал Ву. ‘Но он вышел примерно полчаса назад. Он не сказал, что мы должны держать его выключенным, когда его здесь не было’.

Ли обвел неодобрительным взглядом лица, повернутые к нему. ‘Вы, ребята, дураки", - сказал он. ‘Вы даже не выставили часового на лестнице’.

И все они разразились смехом.

Но лицо Ли так и не дрогнуло. ‘Я предлагаю вам вернуться к вашей работе. У нас здесь ведется расследование убийства’. Он повернулся к двери, когда они начали возвращаться к своим столам, но остановился и повернулся обратно. ‘Просто из интереса ... как у нас дела?’

‘Выиграл баттерфляй, первый и второй, ’ сказал Ву. ‘Проиграл в вольном стиле, но занял второе и третье место. Мы впереди по очкам’.

Ли позволил себе едва заметную улыбку. ‘Хорошо", - сказал он.

Он был на полпути по коридору, когда Цянь догнал его. Он сжимал в руке пачку заметок. ‘Пара вещей, шеф’. Он последовал за Ли в его кабинет. ‘Вы спрашивали о тестировании на допинг’.

Ли был удивлен. ‘У тебя это уже есть?’

‘Это вопрос протокола, шеф. То же самое касается всех спортивных властей. Похоже, что в настоящее время все они проводят внеконкурсное тестирование, чтобы отговорить спортсменов и других спортсменок от употребления наркотиков для улучшения своих тренировок. Они получают уведомление за двадцать четыре часа, а затем в обязательном порядке предоставляют требуемые образцы мочи.’

‘Разве они не могли просто сдать чистые образцы?’ Спросила Ли. ‘Даже чужую мочу?’

‘По-видимому, не в наши дни", - сказал Цянь. ‘Парень, с которым я разговаривал из китайских властей, сказал, что спортсмену, проходящему тестирование, назначено то, что они называют сопровождающим. Кто-то того же пола. Он или она остается со спортсменом все время. Должен наблюдать, как они мочатся в банку, а затем спортсмен должен перелить жидкость в две маленькие бутылочки, на этикетках которых указаны образцы А и В. Они упаковываются в небольшие коробки, закрываются специальными пломбами и отправляются в лабораторию для анализа.’

‘Так что насчет людей, которые нас интересуют?’

‘Sui был протестирован две недели назад. Чистый. Двое из трех погибших в автокатастрофе были протестированы за неделю до аварии. Тоже чистый. Велосипедист не проходил тестирование с тех пор, как он в последний раз участвовал в соревнованиях. Нормально тестировать первого, второго и третьего в любом соревновании, а затем они выбирают кого-то другого наугад. Он занял третье место в своем последнем соревновании и тогда был чист. Цзя Цзин прошел тестирование шесть недель назад. Тоже чист.’

Ли задумчиво сел. ‘Почти слишком хорошо, чтобы быть правдой", - сказал он. ‘Должны быть способы, которыми эти люди могут обмануть тесты’.

‘Похоже, международные спортивные организации поумнели во всех этих хитростях, шеф. То, что рассказал мне этот парень! Одна пловчиха в Европе, по-видимому, добавила в свой образец виски, что сделало его хуже, чем бесполезным. Они называли это "Ссыт в напиток". Ее забанили. Хотя женщинам легче обманывать. Я имею в виду, что мы с тобой выставили свои члены на всеобщее обозрение, и ты мало что можешь с этим поделать. Но этот парень сказал, что они поймали женщин, которые прятали чистые образцы в презервативах, засунутых внутрь себя. Они даже покупали мочу, на сто процентов не содержащую наркотиков, в Интернете.’

Ли сказал: ‘Ты издеваешься, верно?’

Цянь ухмыльнулся. ‘Прямо, шеф. Но теперь есть Всемирное антидопинговое агентство, и у них есть люди, которые контролируют каждый трюк в книге. Трудно поставить кого-то рядом с ними. Действительно трудно. И особенно в Китае, потому что правительство здесь так хочет, чтобы у нас был безупречно чистый имидж для Олимпийских игр.’

Ли кивнул. ‘Ты сказал, пару вещей’.

‘Это верно, шеф. Офицер, который присутствовал при автокатастрофе, в которой погибли три спортсмена? Он в комнате для допросов внизу, если вы хотите поговорить с ним’.

* * *

Дорожный полицейский сидел и курил в комнате для допросов на втором этаже. Его черное пальто с меховым воротником было распахнуто, а пиджак расстегнут, под ним виднелась аккуратно отглаженная синяя рубашка. Его фуражка с белым козырьком лежала на столе рядом с пепельницей. У него были широкие, четко очерченные северные черты лица, короткие волосы, тщательно зачесанные назад, и он наклонился вперед, поставив локти на колени, когда вошли Ли и Цянь. Он немедленно встал, затушил сигарету и схватил шляпу со стола. Ему было явно не по себе, потому что он оказался не на той стороне допроса по первому разделу.

‘Сядьте", - сказал ему Ли, и они с Цянь сели лицом к нему через стол. "У нас есть отчет, который вы подали по автокатастрофе со смертельным исходом, в которой вы участвовали, в районе Сюаньву десятого ноября. Три спортсмена, члены китайской команды по спринтерской эстафете на сто метров, были найдены мертвыми в обломках своей машины.’ Ли бросил отчет на стол. ‘Я хочу, чтобы ты рассказал мне, что ты нашел, когда добрался туда’.

Офицер нервно прочистил горло. ‘Я был в патруле с офицером Сюй Пэном в окрестностях парка Таорантин в одиннадцать тридцать три ночи на десятое ноября, когда мы получили звонок о дорожно-транспортном происшествии в Юаньмэньней Дадзе—’

Ли прервал его. ‘Офицер, я не хочу, чтобы вы сидели здесь и перечитывали свой отчет. Я умею читать, и я его прочитал. Я хочу знать, чего нет в отчете. Что ты чувствовал, что ты нюхал, что ты думал. Он кивнул в сторону пепельницы. ‘Ты можешь курить, если хочешь’.

Офицер, казалось, почувствовал облегчение и достал пачку сигарет. После того, как он закурил, ему запоздало пришло в голову, что ему следовало предложить сигарету своим допрашивающим. Он протянул пачку. Цянь взял одну. Ли - нет. Офицер глубоко затянулся своей. ‘Я ненавижу автомобильные аварии", - сказал он. ‘Они могут быть чертовски грязными вещами. Повсюду обрывки человеческих тел. Руки и ноги. Повсюду кровь. То, что вы не хотите видеть ’. Это было так, как если бы Ли открыла шлюзы. Теперь, когда он стартовал, дорожный полицейский, казалось, не мог остановиться. "Моя жена продолжает уговаривать меня бросить это. Найди работу в службе безопасности. Что угодно, только не дорожное движение. ’ Он бросил на них нервный взгляд. ‘Бывали ночи, когда я приходил домой и просто лежал на полу, дрожа.’

‘Так ли это было в ту ночь, когда вы присутствовали при аварии в Ю'анменней Даджи?’

Полицейский кивнул. ‘В значительной степени. Машина, должно быть, развивала скорость более ста километров в час. Это был адский беспорядок. Как и парни внутри. Их было трое. Двое спереди, один сзади — по крайней мере, именно с этого они начали. Они не были пристегнуты ремнями безопасности.’ Он поморщился, вспоминая сцену, вызывая в памяти образы, которые, как он, вероятно, надеялся, исчезли навсегда. ‘Достаточно плохо, когда ты их не знаешь, но когда это люди, которых ты видел по телевизору, ну, знаешь, звезды большого спорта ... Ну, ты всегда думаешь, что с такими людьми ничего подобного не случается’.

‘ Значит, вы их узнали? - спросил я.

‘Не сразу. Ну, двое из них, да. Я имею в виду, они все равно всегда носили короткие волосы, так что с выбритыми головами они не сильно отличались’.

Ли почувствовал, как комната вокруг них погрузилась во тьму. Он сосредоточил все свое внимание на офицере перед ним. ‘Их головы были обриты?’ медленно произнес он.

Полицейский, казалось, был удивлен интересом Ли. Он пожал плечами. ‘Ну, в наши дни это что-то вроде моды, не так ли? Все эти звезды спорта на Западе бреют головы последние пару лет. Сейчас это становится популярным и здесь.’

‘Значит, тебе это не показалось странным?’

‘Не в этих двух, нет. Меня немного шокировал другой. Син Да. Вот почему я сначала его не узнал. Он всегда носил волосы до плеч. Это было что-то вроде его фирменного знака. Вы всегда знали, что это он был на трассе, все эти волосы развевались у него за спиной.’

‘И его голова тоже была обрита?’ Спросила Ли.

‘Все пропало", - сказал дорожный полицейский. ‘На нем это выглядело действительно странно’.

* * *

Когда они поднимались по лестнице обратно на верхний этаж, Ли спросила: ‘А как насчет заключения врача?’ Кусочки этой причудливой головоломки, казалось, внезапно встали на свои места, но Ли по-прежнему не мог уловить смысла в картине, которую она складывала. Тем не менее, это подстегнуло его прилив адреналина.

Киан сказал: ‘Отнесли это наверх, шеф. Но все, что он сделал, это подписал свидетельства о смерти. Смерть наступила в результате многочисленных травм, полученных в автомобильной аварии’.

‘Черт!’ Ли резко выругался. Инсценированное самоубийство, при котором голова жертвы была обрита наголо. Три смерти, которые на тот момент казались несчастным случаем. У всех были обриты головы. И все четверо, члены олимпийской сборной Китая. Проблема была в том, что улики после аварии — автомобиль и тела — давно исчезли.

Ву перехватил их в верхнем коридоре. ‘Те билеты, которые вы поручили Цянь заказать на сегодняшний вечер, шеф? Они прибыли с курьером. Я положил их вам на стол’.

‘Отлично’. Ли прошел мимо, его мысли были заняты другими вещами, но Ву окликнул его. ‘Кое-что еще, шеф...’

Ли обернулся и рявкнул: ‘Что!’

‘Те три спортсмена в автокатастрофе?’

Теперь он завладел вниманием Ли. - А что насчет них? - спросил я.

‘Только двое из них были кремированы, шеф. Родители другого живут в деревне неподалеку от гробниц династии Мин. Кажется, они похоронили его в своем саду’.

Ли хотел ударить кулаком по воздуху. Но все, что он сказал, было: "Который из них?’

‘Син Да’.

VI

Деревня Далинцзян находилась в пятидесяти километрах к северо-западу от Пекина в тени гор Тяньшоу, в двух шагах от места последнего упокоения тринадцати из шестнадцати императоров династии Мин. Считалось, что в Далинцзяне, представляющем собой беспорядочное скопление кирпичных коттеджей с шиферными крышами и обнесенными стеной внутренними двориками, действует лучший фэн-шуй во всем Китае. В конце концов, рассуждали его обитатели, тринадцать мертвых императоров не могли ошибаться.

Ли взял Сун с собой за руль джипа. Они выехали из города по скоростной автомагистрали Бадалин, мимо бесчисленных комплексов роскошных апартаментов, выкрашенных в пастельные тона, с охраняемыми комплексами и частными бассейнами. Построен в соответствии с требованиями новой буржуазии.

Солнце опускалось все ниже, когда они приблизились к могилам. Горы потеряли свою четкость и выглядели так, как будто их вырезали из бумаги и наложили одна на другую, в уменьшающихся оттенках темно-синего на фоне бледно-оранжевого неба. Дорога была длинной и прямой, вдоль нее росли высокие голые деревья с выкрашенными в белый цвет стволами. Обочина была завалена кирпичами и штабелями золотистых кукурузных стеблей. Они проехали мимо крестьянина на велосипеде с большим свертком в корзинке и его дочерью на самодельном сиденье над задним колесом. Возможно, он потратил свои с трудом заработанные деньги на рождественский подарок для своей Маленькой императрицы.

Слева от них Ли увидел большой белый шрам, врезавшийся в тень холмов. Это прервало его безмолвные размышления. ‘Что это, черт возьми, такое?’ - спросил он Суна.

Сан прищурился от заходящего солнца и посмотрел в направлении взгляда Ли. ‘Это Снежный мир Пекина’, - сказал он.

‘ Что в Пекине? - спросил я.

‘Снежный мир. Это искусственный горнолыжный склон. По крайней мере, это настоящий снег, созданный искусственно. Гарантированно не растает до весны’. Он взглянул на Ли. ‘Разве ты не слышал об этом?’

Ли покачал головой. Он чувствовал себя чужаком в своей собственной стране. Горнолыжный склон! ‘Кто, во имя неба, катается на лыжах в Китае?’ он спросил.

Сан пожал плечами. ‘Новенькие в квартале от Пекина. Сыновья и дочери богатых и успешных. Все довольно аккуратно’.

Ли был поражен. ‘Ты был там?’

‘Несколько друзей взяли меня на прогулку, когда я впервые попал сюда’. Он ухмыльнулся. ‘Я думаю, они думали, что я буду впечатлен, деревенщина из провинции’.

‘ А ты был таким? - спросил я.

‘Еще бы’. Они приближались к повороту. "Хочешь посмотреть?" - спросил я.

Ли взглянул на часы. Время еще было. ‘Давай сделаем это’.

Длинная, недавно вымощенная дорога привела их к замысловатым воротам из черного и золотого кованого железа между двумя низкими белыми зданиями с крутыми красными крышами. Разносчики продавали фрукты, овощи и туристические безделушки с задних сидений велосипедных тележек, притопывая ногами от холода, с мрачным выражением лица, несмотря на скудость торговли. Сан припарковала джип среди примерно сотни частных автомобилей за воротами и вошла в здание справа, чтобы купить им пропуска для посетителей. Ли стоял, слушая музыку в стиле вестерн в лифте, которая звучала из динамиков, установленных на каждой стене. Через ворота он мог видеть фонарные столбы, выстроившиеся вдоль длинной дорожки, ведущей к главному зданию, с громкоговорителями, свисающими с каждого. Воздух был наполнен их музыкой, наполнявшей каждый поросший деревьями склон, достигая, возможно, даже могил самих императоров.

Он порылся в кармане, чтобы найти кошелек, когда появилась Сан с их билетами. ‘Сколько я тебе должен?’

Но Сун отмахнулся от него. ‘Думаю, я могу позволить себе купить вам билет в десять юаней, шеф’.

Служащие в красных лыжных костюмах пропустили их через ворота. Прогулка по мощеной дорожке привела их к длинному зданию с зеленой крышей. Внутри было тепло, слева и справа располагались большие рестораны, из окон от пола до потолка открывался вид на сам горнолыжный склон. Тот, что слева, все еще занимался поздними делами, группы богатых молодых мужчин и женщин в модной лыжной экипировке собрались за круглыми столами, собирая остатки своей еды и допивая остатки пива. Другой ресторан был пуст, и Сун провел Ли через него в кафеé в дальнем конце. Там тоже было пусто, если не считать молодой женщины за прилавком из полированного дерева. На ней была форма Snow World - темно-серые брюки и темный жилет поверх белой блузки. Они заказали у нее чай и сели у окна.

Ли в изумлении смотрела на десятки лыжников, скользивших вниз по пологому склону, затем выстраивавшихся в очередь, чтобы их снова втащили наверх на непрерывном канате. На дальней стороне кричащие дети, сидевшие в огромных накачанных шинах, летели по отдельной трассе, в то время как моторизованный skidoo безостановочно совершал для пучеглазых любителей острых ощущений скачки вверх и вниз по пустынному склону справа. Он наблюдал, как новичок, молодая девушка, одетая в самую дорогую дизайнерскую лыжную одежду, пыталась продвигаться по равнине с помощью лыжных палок. Она выглядела неуклюжей в огромных пластиковых ботинках, которые были пристегнуты к ее лыжам, и в итоге она со стуком села, сильно поранив свое достоинство. Во всем этом не было ничего особо сложного, но для Ли это был совершенно новый опыт в Китае. ‘У этих людей действительно есть свои лыжи?’ он спросил Сунь.

Сан рассмеялась. ‘Нет, большинство из них берут здесь напрокат все’.

‘Сколько это стоит?’

"Около трехсот шестидесяти квай за день катания на лыжах’. Половина месячного дохода среднего китайца.

Ли изумленно посмотрел на Сана. ‘Триста шестьдесят...?’ Он покачал головой. ‘Какая невероятная трата денег’. Он был в Америке чуть больше года, но каким-то образом Китай сильно изменился за это время, и он чувствовал себя так, словно его оставили позади, и теперь он, затаив дыхание, гонялся за переменами, которые ему никогда не уловить. Он взглянул на Сан и увидел зависть на лице молодого человека, когда тот смотрел на этих привилегированных детей, предающихся занятиям, которые всегда будут ему не по карману. Между ними было всего десять лет, но разрыв был почти поколенческим. В то время как Ли рассматривал Снежный мир Пекина как нечто агрессивное и чуждое культуре его страны, это было то, к чему явно стремился Sun. По другую сторону стекла мимо прошла молодая женщина с двумя крошечными белыми собачками, резвившимися у ее ног. На одной из них был розовый жилет.

Солнышко засмеялась. ‘Это, должно быть, чтобы сохранить его теплым. Должно быть, она собирается сначала съесть другого’.

Заходящее солнце превратилось в огромный красный шар и начало опускаться за линию холмов. Ли допил свой чай и встал. ‘Лучше идти", - сказал он.

* * *

Были сумерки, когда они въехали в Далинцзян. Деревенская площадь представляла собой пыльный открытый участок неровной земли, где мужчины деревни сидели на истертых бревнах, выстроенных в ряд у стены ныне разрушающегося штаба производственной бригады старой коммуны. Несколько деревенских старейшин собрались в предрассветных сумерках, курили трубки и вели отрывочную беседу. Старая ржавая доска объявлений, поднятая на двух столбах, ничего не сообщала. В Далинцзяне больше ничего особенного не происходило. Они в странном молчании наблюдали, как джип прогрохотал мимо. На другой стороне площади были разложены бревна для женщин. Но они были пусты.

Солнце остановилось у деревенского магазина, одноэтажного кирпичного здания с ветхой крышей и плохо пригнанными окнами. Кукурузные початки были разложены сушиться на бетонном крыльце. Дверь задребезжала и пожаловалась, когда Ли толкнул ее, открывая. Женщина средних лет за двумя стеклянными прилавками улыбнулась ему. Он скользнул взглядом по полупустым полкам позади нее. Банки с консервами, китайскими специями, соевым соусом, сигареты, жевательная резинка. Под стеклом лежали пакеты с сушеными бобами, кухонные принадлежности, цветные карандаши. Под окном были сложены ящики с пивом.

‘Могу я вам помочь?’ - спросила женщина.

‘Я ищу дом Лао Да’, - сказал он. ‘Ты его знаешь?’

‘Конечно", - сказала женщина. ‘Но вы не сможете туда доехать. Вам придется припарковаться в конце дороги и идти пешком’.

Она дала ему инструкции, и они припарковали джип дальше по грунтовой дороге и свернули через лабиринт замерзших колей, которые вели их между высокими кирпичными стенами домов, расположенных во дворе деревни. По краям больших переулков были навалены кучи мусора, штабеля красного кирпича, снопы кукурузных стеблей для кормления ослов. Собаки лаяли в сгущающейся темноте, тощая дворняга под куском рифленого железа рычала и поскуливала на них, когда они проходили мимо. Осел с интересом оторвался от своей вечерней трапезы, и стайка кур с кудахтаньем выбежала из-за своей проволочной сетки. Воздух был наполнен сладким ароматом древесного дыма, и они увидели, как дым мягко струится из труб, горизонтально выходящих из отверстий в боковых стенах домов. На крышах не было дымоходов.

Они нашли дом родителей Син Да рядом с заброшенным коттеджем, давно заброшенным и оставленным гнить. Дети деревни больше не оставались, чтобы обрабатывать землю, как это делали их предки за столетия до них. Они уехали в город при первой же представившейся возможности, и когда их родители умерли, их домам позволили разрушиться — или же их выкупили предприниматели и превратили в загородные коттеджи для богатых.

Ли толкнул ржавые зеленые ворота, и Сун последовал за ним во двор коттеджа Лао Да. В свете из окон они могли видеть дрова и уголь, сложенные вдоль стены. На подоконниках была разложена замороженная хурма. Ли постучал в дверь, и ей открыл высохший старик, слишком старый, чтобы быть отцом Син Да. Ли сказал ему, кто он такой и кого ищет, и старик поманил их к себе. Как оказалось, он был дедушкой Син. Его жена, которая выглядела еще старше, сидела на большой кровати, придвинутой к окну у двери на кухню. Она взглянула на незнакомцы, не проявляющие ни малейшего интереса. Ее глаза были пустыми. При свете Ли увидела, что лицо старика было похоже на пергамент, высохший и сморщенный. Его руки цвета пепла были похожи на когти. Но его глаза были достаточно живыми, темными и быстрыми. Он крикнул в спальню, и появился Лао Да, с подозрением глядя на Ли и Сун. Хотя лао означало старый , Лао Да было всего за сорок, вдвое моложе своего престарелого отца. Он взглянул поверх полицейских на кухонную дверь, откуда появилась его жена, придерживая в сторону рваную занавеску, которая свисала с нее.

‘Это полиция", - сказал он ей. А затем обратился к Ли: ‘Чего ты хочешь?’

‘Это насчет вашего сына", - сказал Ли.

‘Он мертв", - сказал его отец, и в его голосе прозвучало все, что для него значило.

‘Я знаю", - сказал Ли. "У нас есть основания полагать, что авария, в которую он попал, возможно, не была несчастным случаем’. Он увидел, как по лицу Лао Да расползается смятение, словно кровь впитывается в ковер. ‘Мы хотели бы провести вскрытие’.

‘Но мы похоронили его", - сказала его мать с порога тихим голосом, который выдавал ее страх перед тем, что должно было произойти дальше. ‘Там, в саду’.

‘Если вы согласитесь на это, ’ сказал Ли, - я бы хотел, чтобы его эксгумировали’.

‘Ты хочешь сказать, что хочешь выкопать его?’ спросил его отец. Ли кивнул, и Лао Да взглянул на свою жену. Затем он снова посмотрел на Ли. ‘У тебя будет работа", - сказал он. ‘Земля там промерзла крепче бетона’.

Глава четвертая

Я

Они ехали на запад по Сижименвай Дадзе мимо высоких, освещенных прожекторами зданий в стиле неоклассицизма, в которых размещались Монетный двор и Китайская корпорация по запасам зерна, Палеозоологический музей, охраняемый велоцираптором, французский супермаркет и универмаг Carrefour, последний писк пекинского шика. Ли погрузился в безмолвные мысли, Маргарет не хотела прерывать. На его сетчатке все еще горел образ могилы в тени гор. Лао Да провел их при свете факелов через лунные ворота со двора в небольшой прилегающий фруктовый сад. Деревья, которые летом были бы усыпаны плодами и листьями, зимой были суровыми, молчаливыми плакальщиками по молодому человеку, который ребенком играл в этом месте, хранителями могилы, отмеченной грубой каменной плитой. Большой розовый венок все еще был прислонен к стене. Замороженные фрукты и овощи, миска с рисом были разложены у камня. Обугленные остатки бумажных денег, сожженных бедняками, чтобы обеспечить своего богатого сына средствами для выживания в загробном мире, были развеяны ветром и теперь прилипли морозом к земле повсюду вокруг. Он слышал рыдания матери и видел, как ее тень двигалась во дворе. Она не хотела, чтобы ее сына беспокоили. Но его отец сказал, что если есть хоть малейшее сомнение в том, как он умер, то они должны знать правду. Потому что они не могли должным образом похоронить его, пока не сделают этого.

Ли подождал, пока они с Суном отойдут от дома, прежде чем вызвать команду по эксгумации по своему мобильному телефону. Он сказал им, что им понадобятся кирки, чтобы рыть землю, возможно, даже пневматическая дрель. И он предупредил их, чтобы они принесли ширмы, чтобы установить их вокруг могилы. Он не хотел подвергать родителей большему горю, чем он уже причинил им. И свет, потому что было бы темно.

Маргарет согласилась провести вскрытие. Но он намеренно воздержался от того, чтобы рассказать ей слишком много. Он не хотел каким-либо образом влиять на ее выводы.

Он свернул у входа в Китайскую ассоциацию конькобежцев и показал свое удостоверение сотрудника общественной безопасности человеку на воротах, который неохотно вышел из своей стеклянной кабинки, закутанный в толстое пальто с капюшоном, плотно натянутым на покрасневшее от холода лицо. Он махнул им, проезжайте. Ли направился на север мимо зала соревнований и тренировочного зала и припарковался перед отелем Shouti, где остановились американские спортсмены.

Остаток пути до стадиона они прошли пешком, присоединившись к потокам людей, направлявшихся в возбужденном ожидании посмотреть на атлетику, и пересекли декоративный мост через узкий ручей, тихая вода которого наполняла воздух вокруг ароматом неочищенных сточных вод.

Стадион представлял собой огромный овал с верхними террасами, ведущими к восемнадцати тысячам мест, которые окружали внутреннюю дорожку. В разное время площадку заливали и замораживали, чтобы создать ледовый каток, а перед входом для участников соревнований было установлено массивное серебряное изображение конькобежца. В обширном подземном пространстве под стадионом тысячи покупателей все еще толпились на популярном рынке одежды и модных товаров.

‘На самом деле мы пришли сюда не только для того, чтобы посмотреть на легкую атлетику, не так ли?’ Спросила Маргарет, когда они подошли к большой декоративной стене, на которой были вырезаны фигуры фигуристов и пять соединенных колец Олимпийских игр.

Ли заставил себя оторваться от своих мыслей. ‘Я хочу поговорить с некоторыми спортсменами", - сказал он. ‘И их тренер.’ Цянь загрузил для него некоторую биографическую информацию о китайской легкой атлетике’ недавно назначенный супервайзер тренерской работы, должность, созданная с новыми полномочиями даже над тренером национальной команды. Это было интересное чтение.

* * *

Руководитель Цай Синь был высоким, худощавым мужчиной с короткими седыми волосами и в квадратных очках в стальной оправе. Ли ожидал увидеть его в спортивном костюме и кроссовках. Вместо этого на нем был темный деловой костюм с начищенными черными ботинками, белая рубашка и красный галстук. Он казался рассеянным и не очень-то обрадованным встрече с Ли и Маргарет. В разгар полевых соревнований и первого соревнования по легкой атлетике менее чем за час он счел, что сейчас неподходящее время для интервью с полицией, и сказал им об этом. Ли извинился и представил Маргарет. Цай, хотя и был недоволен, оставался вежливым. Его английский был безупречен, и он заговорил на нем, сам того не желая, из уважения к американскому врачу. Он провел их по длинному, ярко освещенному коридору под главной трибуной в отдельную комнату с кожаными диванами, большим телевизором и панорамными окнами с видом на трассу. Стадион был огромен, ряды сидений поднимались по обе стороны в похожее на пещеру пространство на крыше, пересеченное трубчатыми опорами. Прыжки с шестом, прыжки в длину у мужчин и толкание ядра у мужчин уже начались. Участники и официальные лица толпились вокруг площадки внутри шестиполосной дорожки. Трибуны были заполнены примерно на две трети, и люди все еще шли потоком. Случайные взрывы аплодисментов подчеркивали шум людей и соревнований, заполнивших зал.

Цай велел им сесть, но сам остался стоять, патрулируя окно, не сводя постоянного рассеянного взгляда с происходящего за ним. ‘Чем я могу вам помочь?’ - спросил он.

‘Я хочу поговорить с некоторыми из ваших спортсменов", - сказал ему Ли. ‘В частности, с членами мужской команды по спринтерской эстафете. Но, в общем, любой, кто знал трех спринтеров, погибших в автокатастрофе в прошлом месяце.’

Цай пристально посмотрел на него, его рассеянность внезапно исчезла, он совершенно ясно сосредоточился. ‘Почему?’

"У меня есть основания полагать, что их смерть, возможно, не была случайной’. Ли очень внимательно наблюдала за его реакцией и могла бы поклясться, что румянец слегка выступил на его щеках.

Цай явно ждал ответа, но в итоге ничего не последовало.

Ли сказал: ‘И когда-нибудь я хотел бы поговорить с коллегами Цзя Цзина, его тренером, другими людьми в его весовой категории. Я думал, протокол требует, чтобы я сначала поговорил с руководителем тренерской работы. Ты знаешь, что Джиа была найдена мертвой прошлой ночью?’

Цай молчал еще минуту или две. Затем он тихо сказал: "Я понял, что это был сердечный приступ’.

‘Так и было’.

‘Тогда в чем связь?’

‘Я не знаю, есть ли такой’.

Цай задумчиво посмотрел на него. ‘Кажется, мы теряем большую часть наших надежд на медали", - сказал он наконец. ‘Но, на самом деле, я не думаю, что хочу, чтобы вы разговаривали с кем-либо из моих спортсменов, когда они только собираются участвовать в соревнованиях с Соединенными Штатами. Я не думаю, что мое начальство, или ваше, было бы особенно счастливо, если бы мы расстроили наших конкурентов и проиграли американцам. Он сделал легкий кивок в сторону Маргарет в знак признания. ‘При всем должном уважении’.

‘При всем моем уважении, ’ сказал Ли, - я ни с кем не буду разговаривать, пока они не закончат соревноваться. У нас сегодня вечером будут какие-нибудь соревнования по спринту?’

- На дистанциях шестьдесят метров у мужчин и женщин, четыреста и восемьсот, - неохотно сказал Цай. - Я забегаю на дистанции шестьдесят метров у мужчин и женщин.

‘Тогда я смогу поговорить с некоторыми из них позже", - сказал Ли.

Цай взглянул на часы. - Это все? - спросил я.

‘Вообще-то, нет", - сказал Ли. ‘Я бы хотел, чтобы вы рассказали мне, что вам известно о допинге’.

Лицо Цая омрачилось, и вокруг его глаз собрались морщинки. Его поведение выражало одновременно оборонительную позицию и подозрительность. ‘Почему ты спрашиваешь меня?’

‘Потому что, как Национальный супервайзер тренерской работы, я бы подумал, что у вас может быть некоторый опыт в этом предмете", - спокойно сказал Ли. ‘Хотя бы для того, чтобы убедиться, что никто из наших спортсменов не принимает наркотики’.

‘Это невозможно", - вызывающе сказал Цай.

‘Почему?’

‘Потому что у нас так много конкурентов во стольких дисциплинах и так много разных препаратов’.

‘Итак, расскажи мне о некоторых из них’.

Цай глубоко вздохнул. ‘Существует пять основных категорий наркотиков, начальник отдела. Стимуляторы, наркотики, анаболические средства, диуретики и пептидные гормоны’. Он, казалось, думал, что этого достаточно.

Ли сказал: ‘Это мне мало о чем говорит. Какие вещества чаще всего используются?’

Цай снова взглянул на часы. ‘Анаболические стероиды", - сказал он. ‘В основном тестостерон и его производные, включая клостебол и нандролон. Они увеличивают мышечную силу, стимулируя рост новых мышц’.

Маргарет заговорила, почти впервые. ‘И костная масса", - сказала она. ‘Они стимулируют мышечные и костные клетки вырабатывать новый белок’.

Цай кивнул. ‘Они помогают спортсмену тренироваться усерднее и дольше. Но обычно спортсмен прекращает принимать их по крайней мере за месяц до соревнований, потому что их так легко обнаружить. Они используются в основном пловцами и спринтерами.’

‘А тяжелоатлеты?’ Спросила Ли.

Цай бросил на него быстрый взгляд. ‘Да", - подтвердил он. "Хотя, как правило, гормон роста человека был бы препаратом выбора для тяжелоатлетов. Поскольку гормон вырабатывается естественным путем, его очень трудно обнаружить. Он отлично подходит для наращивания мышечной массы и позволяет пользователю делать более короткие перерывы между тренировками.’

Маргарет сказала: ‘И это может вызвать заболевания сердца и щитовидной железы’. Ли посмотрела на нее и подняла бровь. Она продолжила: ‘А также акромегалию’.

‘Что это?’ Спросила Ли.

Цай сказал: ‘Увеличение и утолщение рук и лица’.

Маргарет сказала: ‘Не обязательно это заметно у тяжелоатлета, который уже исказил свое тело, наращивая мышцы сверх их естественной формы и размера. Но если бы он занимался этим достаточно долго, это могло бы также нарушить рост костей и внутренних органов.’

‘Что, конечно, было бы предпочтительнее приема стероидов, которые только уменьшат твои яички и вызовут прыщи", - сказала Ли.

‘О, хуже того", - сказал Цай, игнорируя сарказм Ли. ‘Стероиды могут повредить вашу печень и почки. Они могут изменять уровень холестерина в крови и увеличивать риск сердечных заболеваний и инсульта. Как ни странно, у некоторых мужчин даже вырастает грудь. И это не говоря уже о психологических последствиях. Паранойя, психоз или ярость, как это называют американцы.’

‘И это касается только мужчин", - сказала Маргарет. ‘Женщины становятся волосатыми, это нарушает их менструальный цикл и придает им низкие голоса’.

Ли слушал с растущим недоверием. Ему казалось непостижимым, что люди добровольно подвергают себя таким ужасам. ‘Так что еще они принимают?’

‘ЭПО", - сказал Кай. ‘Эритропоэтин. И его новая, улучшенная версия, Дарбэпоэтин. Это естественный гормон, вырабатываемый в почках. Способствует выработке красных кровяных телец, благодаря чему к мышцам поступает больше кислорода, повышая выносливость спортсмена. Используется бегунами на длинные дистанции и велосипедистами.’ Он смотрел, как китайский прыгун с шестом преодолел дистанцию пять метров семьдесят два, и толпа одобрительно взревела. ‘Когда в конце восьмидесятых появилась генетически модифицированная версия ЭПО, ее использование стало практически повсеместным среди велосипедистов’. Он повернулся и посмотрел на Ли. "Между тысяча девятьсот восемьдесят седьмым и тысяча девятьсот девяностым почти двадцать велосипедистов загадочно умерли во сне’.

‘Я читала об этом", - сказала Маргарет. ‘Все они умерли от сердечной недостаточности. Увеличьте количество красных кровяных телец, и вы увеличите вязкость крови. Она становится гуще, снижает скорость кровотока, а когда спортсмен спит и частота его сердечных сокращений падает, кровь становится такой густой, что просто останавливается. То же самое происходит и с сердцем.’

Ли тихо выругался.

‘Конечно, они обошли это, ’ сказал Цай, ‘ разбавляя собственную кровь физиологическим раствором и контролируя частоту сердечных сокращений во время сна. Раньше это было незаметно, вот почему им всем это нравилось. Но теперь есть очень эффективный тест, который может обнаружить синтетический ЭПО, отличая его от эндогенного гормона.’

‘А как насчет допинга в крови?’ Спросила Маргарет.

Цай кивнул. ‘Это случается’.

‘Что это?’ Спросила Ли.

Маргарет сказала: ‘Спортсмен берет немного собственной крови и хранит ее в замороженном виде. Он тренируется при своем истощенном состоянии крови, побуждая свое тело пополнять запасы крови, затем повторно вводит себе собственную кровь непосредственно перед соревнованием, снова увеличивая количество красных кровяных телец. Конечно, он с такой же вероятностью заразит себя чем-нибудь неприятным, и если он использует препараты крови, отличные от его собственных, то рискует вызвать аллергическую реакцию, повреждение почек, лихорадку, желтуху, даже СПИД или гепатит.’

‘Есть много других лекарств", - сказал Цай. ‘Мочегонные для похудения или выведения других веществ из организма. Амфетамины, которые дают вам конкурентное преимущество, повышают бдительность, снимают усталость, если вы играете в командные виды спорта. Бета-блокаторы, чтобы укрепить руку, если вы стрелок или лучник. Наркотики, чтобы замаскировать боль от травмы.’

Ли покачал головой. ‘Мы живем в больном мире", - сказал он.

Цай пожал плечами. ‘Такова человеческая природа, начальник отдела. Точно так же, как сегодня, победа на древних Олимпийских играх в Греции приносила богатые награды. Деньги, еду, жилье, налоговые льготы, освобождение от армейской службы. Итак, спортсмены начали принимать вещества, повышающие производительность — грибы, растительные экстракты. В конечном счете употребление наркотиков стало одной из главных причин отказа от древних игр. Итак, вы видите, за последние две тысячи лет ничего по-настоящему не изменилось.’

‘Вряд ли это оправдание для того, чтобы не расправиться с этим сейчас", - сказал Ли.

‘Конечно, нет", - ответил Цай. Он взглянул на Маргарет, как будто чувствовал необходимость подчеркнуть свою точку зрения. ‘Именно поэтому поставка запрещенных препаратов спортсменам была объявлена уголовным преступлением в Китае в 1995 году. В отличие от Соединенных Штатов, где большинство из них можно свободно купить в Интернете.’

‘Почему бы нам не оставить наши очки в легкой атлетике?’ Многозначительно сказал Ли.

Цай свирепо посмотрел на Ли. ‘Я действительно не могу больше тратить время, начальник отдела. Вы закончили, как вы думаете?’

Коллективный вздох прокатился по стадиону за стеклом. Китайский прыгун с шестом наконец-то обрушил штангу вместе с собой.

‘На данный момент", - сказал Ли.

II

Они заняли свои места высоко на главной трибуне, откуда открывался превосходный вид на трассу внизу и расположение полевых соревнований на ней. Гигантский телевизионный экран держал их в курсе происходящего, а постоянно меняющееся табло высвечивало цифровые цифры красным, зеленым и желтым цветами. Прыжки в длину, набранные высоты, заброшенные дистанции; текущее положение в каждом текущем соревновании; общее количество очков на сегодняшний день. Все места были заняты, и стадион наполнился гулом предвкушения и монотонным голосом женщины-диктора, чьи неустанные, пронзительные, гнусавые комментарии проникали в самую душу.

Вокруг них офицеры Народно-освободительной армии в зеленой форме сидели вместе, шутили, закусывали и пили пиво. Ли, очевидно, достали билеты в секцию, отведенную для ‘гостей’. Тот факт, что его сопровождал некитайец, привлек несколько любопытных взглядов.

Американец гигантского вида со светлыми волосами, собранными сзади в "конский хвост", метнул свое толкание ядра более чем на двадцать три метра шестьдесят, лидируя в соревновании, под стон разочарования толпы и шквал вежливых аплодисментов. Американцы уже выиграли в прыжках с шестом.

‘Я не понимаю, ’ сказала Ли Маргарет, ‘ почему спортсмен так рискует только для того, чтобы подняться на пьедестал почета победителя. Я имею в виду, это не просто риск быть пойманным и заклейменным мошенником. Унижение - это достаточно плохо. Это то, что они делают со своим телом. Побочные эффекты этих препаратов ужасны. Они, должно быть, не в своем уме!’

‘Ну, я уверена, что психология - это самая большая часть этого", - сказала Маргарет. ‘Давление, необходимое для победы, должно быть огромным. И это не только ожидания вашей семьи и друзей, не так ли? Или ваш штат. Это ваша страна. Миллионы людей, которые живут своей жизнью опосредованно через вас. Ваша победа - это их победа. Вы выигрываете для Китая или для Америки, вы выигрываете для них. Итак, когда ты проигрываешь... - Она оставила последствия этого в подвешенном состоянии. ‘ И потом, конечно, есть награды. Большие призовые, миллионы спонсоров.

Ли подумал о квартирах, которые он посетил ранее в тот день.

‘А потом приходит слава и прославление. В одну минуту ты никто, а в следующую - звезда. Все хотят быть твоими друзьями. Твоя фотография во всех газетах, у тебя берут интервью на телевидении. ’ Она пожала плечами. ‘Я понимаю, как можно соблазнить слабых людей.’ Она на мгновение задумалась об этом. ‘И еще есть национальный престиж. Просто посмотрите, на что пошла Восточная Германия, чтобы ее спортсмены привезли домой золотые медали’.

Ли покачал головой. Он ничего не знал о восточногерманских спортсменах. ‘Я никогда по-настоящему не следил за спортом, Маргарет’.

‘Спорт?’ Она рассмеялась. Но это был смех без юмора, полный презрения. ‘Речь никогда не шла о спорте, Ли Янь. Восточногерманское государство, похоже, считало, что если их спортсмены привезут домой больше золотых медалей, чем кто-либо другой, это каким-то образом поддержит всю политическую систему, докажет остальному миру, что их коррумпированный и репрессивный режим действительно работает. Поэтому они забрали своих самых многообещающих молодых спортсменов у их родителей, многие из которых все еще были детьми, и систематически накачивали их наркотиками.’

‘И дети просто взяли материал, без вопросов?’ Ли было трудно в это поверить.

Маргарет покачала головой. ‘Они не знали. Двенадцатилетних, тринадцатилетних, четырнадцатилетних детей забирали из их домов, подвергали самым жестким режимам тренировок и каждый день давали маленькие розовые и голубые таблетки, которые, как им сказали, были витаминами.’

‘Но это были наркотики?’

Стероиды государственного производства. Вещество под названием оральный Туринабол, активным ингредиентом которого был хлордегидрометилтестостерон. У них также было что-то под названием Туринабол-Депо, которое они вводили в мышцу. Оно содержало нандролон.’

‘И спортсменов поймали?’ Спросила Ли. ‘Я имею в виду, проверяли на наркотики на соревнованиях?’

Маргарет покачала головой. ‘В первые дни простого анализа мочи на тестостерон не существовало. Затем, в начале восьмидесятых, они изобрели тест, который мог измерять уровни тестостерона в организме по сравнению с другим естественным гормоном, эпитестостероном. Если соотношение тестостерона к эпитестостерону было больше шести к одному, они знали, что вы увеличивали естественную выработку тестостерона в вашем организме. Конечно, вся коррумпированная машина восточногерманского государства перешла на гиперпривод, чтобы найти способ обойти новое испытание.’

‘И они это сделали?’

Маргарет скорчила гримасу. ‘На самом деле это было очень просто. Они начали производить искусственный эпитестостерон и давать его своим спортсменам в прямой зависимости от количества тестостерона, которое они принимали. Таким образом, баланс между ними был сохранен, и поэтому употребление наркотиков не обнаружилось в анализах мочи.’

Ли вопросительно посмотрела на нее. ‘Похоже, ты много знаешь об этом’.

Она улыбнулась. ‘В наши дни я не слишком много знаю о приеме наркотиков, но в девяностые я столкнулась с этим лицом к лицу на столе для вскрытия. Бывшая восточногерманская пловчиха Гертруда Климт, эмигрировавшая в Соединенные Штаты.’ Она все еще могла видеть бледную, бескровную плоть молодой женщины, лежащую на ее столе. Короткие светлые волосы. Смелые, агрессивные арийские черты лица. ‘Ей было всего чуть за тридцать. Умерла от опухоли почек. Прокуроры в Берлине заплатили за то, чтобы я поехал в Германию давать показания в суде против бывших тренеров из Восточной Германии. Многие бывшие спортсменки давали показания. У некоторых были опухоли, у некоторых женщин были дети с ужасающими врожденными дефектами, одну даже накачали таким количеством тестостерона, что она сменила пол. Хайди стала Андреасом. Я давал показания от имени бедняжки Гертруды’. Она глубоко вздохнула. ‘Видите ли, все это выплыло наружу после падения Берлинской стены и обнародования досье тайной полиции, Штази. Оказалось, что многие из этих тренеров и врачей также были членами штази, с кодовыми именами и всем прочим. В те дни спортсмены были жертвами, и они наконец отомстили в конце девяностых, когда люди, которые обманом заставили их принимать стероиды в детстве, были осуждены в новой, воссоединенной Германии.’

Ли удивленно покачал головой. ‘Я никогда ничего об этом не знал’.

Маргарет приподняла бровь. ‘Можешь назвать меня циничной, Ли Янь, но я очень сомневаюсь, что кто-нибудь в Китае много слышал об этом. И у китайцев были свои проблемы с приемом наркотиков в девяностых, не так ли? Кажется, я припоминаю, что примерно у тридцати с лишним китайских спортсменов положительный результат был получен на чемпионате мира в середине девяностых.’

Ли пожал плечами, смущенный рекордом своей страны на международных соревнованиях. ‘Все изменилось", - сказал он.

- А они есть? - Спросил я.

Он посмотрел на нее очень прямо. ‘Я не думаю, что в наши дни какая-либо страна считает достоинством победу обманом’.

Маргарет сказала: ‘Особенно если их собираются поймать’. Ее улыбка отразила сарказм. Затем она на мгновение задумалась. ‘Что происходило внизу между тобой и Кай?’

‘Что ты имеешь в виду?’

‘Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду, Ли Янь. Ты подталкивал его, чтобы посмотреть, завизжит ли он.’ Она передразнила: "Как национальный супервайзер тренерской работы, я бы подумала, что вы могли бы обладать некоторым опытом в этом предмете . Что все это значило?’

Ли наблюдала за женщинами, разминающимися на дорожке внизу перед спринтом на шестьдесят метров. Три китаянки, три американки. Он вздохнул. ‘В конце девяностых Цай тренировал команду спортсменов из одной из западных провинций. Некоторые из них добились больших успехов. Дома и за рубежом. Золотые медали, мировые рекорды. Затем один за другим у них начали появляться положительные результаты в допинг-тестах. Почти все они были дискредитированы, как и Цай.’

Маргарет посмотрела на него с изумлением. ‘Так вы назначили его своим руководителем по тренерской работе?’

Ли сказал: ‘Он несколько лет провел в глуши. В значительной степени дискредитирован. Но он всегда утверждал, что понятия не имел, что его спортсмены принимали наркотики, и против него никогда не было никаких доказательств. И нельзя было отрицать его таланты. Он украдкой взглянул на нее, снова смутившись. ‘Я думаю, у него должны быть высокопоставленные друзья, которые верят, что эти таланты нельзя упускать из виду’.

Щелчок стартового пистолета прервал их разговор, и они обернулись, чтобы увидеть, как шесть женщин вылетают из своих блоков, размахивая ногами и руками в течение нескольких коротких мгновений мощной интенсивности. Американки и китаянки покрывают площадку с поразительной скоростью. И это были не крошечные, застенчивые азиатские женщины. Они были такого же роста, как американки, мощного телосложения, мышцы их ног выделялись, как сучки в дереве. Чуть более чем за семь секунд они преодолели шестьдесят метров и пересекли финишную черту, чтобы взбежать по пандусу, чтобы остановиться. Американцы победили, и Маргарет издала восторженный вопль, но внезапно смутилась, когда все вокруг нее обернулись, чтобы посмотреть на молчаливые лица. ‘Упс", - пробормотала она себе под нос.

Ли опустил лоб на ладонь и закрыл глаза. Он мог сказать, что это будет долгая ночь.

* * *

Маргарет стояла в фойе, привлекая взгляды как конкурентов, так и официальных лиц. Все они знали, что она не была спортсменкой из-за ее раздутого живота. Охранник у двери продолжал неуверенно смотреть на нее, как будто задаваясь вопросом, действительно ли ей следует быть здесь. Но он никогда не спрашивал. Она услышала несколько знакомых акцентов, когда группа американских бегунов мужского пола в спортивных костюмах со спортивными сумками пронеслась мимо нее. Она почувствовала мгновенный укол тоски по дому, услышав их смех, и она смотрела, как они выходят через стеклянные двери в поток зрителей, покидающих стадион. Это была большая честь - даже в течение всего вечера. Китайцы были чуть впереди по очкам, так что зрители расходились по домам довольные. А Ли был в раздевалке и разговаривал со спортсменами.

Здесь было жарко и душно, стоял кислый запах тела, и ноги болтались в воздухе, который там был. Она начала чувствовать легкую слабость и на мгновение закрыла глаза и осознала, что покачивается.

Она почувствовала руку на своей руке, и девичий голос спросил: ‘Ты в порядке?’

Маргарет испуганно открыла глаза и обнаружила, что смотрит в обеспокоенное лицо молодой женщины с уродливым фиолетовым родимым пятном, покрывающим большую часть одной щеки. ‘Да. Спасибо’.

Девушка нервничала. ‘Меня зовут Дай Лили. Все зовут меня Лили’. Улыбка на мгновение промелькнула на ее лице, прежде чем его снова омрачила тень, и она быстро огляделась вокруг.

‘Ты спортсменка?’ Спросила Маргарет. Она забыла о своей слабости.

‘Конечно. Завтра я участвую в заплыве на три тысячи метров. Надеюсь, послезавтра буду в финале’. Она поколебалась. ‘Вы леди-патологоанатом, да? С китайским полицейским?’

Маргарет была захвачена врасплох. ‘Откуда ты это знаешь?’

‘Все говорят об этом в раздевалке. Главный тренер Цай, он сказал, чтобы с тобой никто не разговаривал’.

Маргарет почувствовала, как у нее встают дыбом волосы. ‘Неужели и сейчас?’ Она посмотрела на девушку. "Но ты разговариваешь со мной’.

‘Да", - сказала она. ‘Я хочу поговорить с вами, леди. Я должна поговорить с вами. Это...э-э... важно. Не знаю, с кем еще поговорить.’ Ее взгляд метнулся налево и дальше по коридору к раздевалкам. Ее лицо заметно побледнело, а родимое пятно, казалось, потемнело. ‘Не сейчас. Позже, хорошо?’

И она поспешила прочь по коридору, опустив глаза в пол, протиснувшись мимо главного тренера Цая, когда он вышел в фойе. Он посмотрел вслед девушке, а затем перевел взгляд на Маргарет, явно задаваясь вопросом, произошел ли между ними какой-то обмен. Вопреки всем своим желаниям, Маргарет улыбнулась ему. ‘Поздравляю, супервайзер Цай", - сказала она. ‘Завтра американцам придется выступить лучше’.

Он склонил голову в знак мельчайшего признания, но его лицо так и не дрогнуло. Он повернулся и прошел через двойные двери, ведущие на беговую дорожку.

Маргарет была встревожена этой встречей. Образ лица девушки запечатлелся в ее сознании. Невзрачная девушка с черными волосами до плеч, собранными сзади в свободный конский хвост. Высокая и худая, с темными глазами испуганного кролика. Странное фиолетовое родимое пятно. Маргарет повторила имя про себя, чтобы запомнить его. Дай Лили. О чем она, возможно, хотела с ней поговорить?

Когда Ли вышел из раздевалки пятнадцать минут спустя, его настроение было мрачным. ‘Пустая трата времени’, - сказал он ей. ‘Я не узнал ничего такого, чего бы уже не знал’. Он вывел Маргарет в холодную ночь, и они направились к декоративному мосту и запаху канализации.

‘Они были не очень разговорчивы, не так ли?’ Спросила Маргарет.

‘Это было все равно что пытаться выжать кровь из камня", - прорычал Ли.

‘Возможно, это потому, что надзиратель Цай предупредил их всех, чтобы они не разговаривали с тобой’.

Он остановился и посмотрел на нее. ‘Откуда ты это знаешь?’

‘Потому что мне сказала молодая спортсменка. Завтра она участвует в заплыве на три тысячи метров. Она сказала, что ей нужно срочно поговорить со мной о чем-то очень важном, и что супервайзер Цай сказал всем спортсменам не разговаривать с нами.’

Ли кипел. ‘Во что, по мнению этого ублюдка, он играет?’ И это было все, что Маргарет могла сделать, чтобы остановить его от возвращения, чтобы затеять драку.

‘Он бы только отрицал это, Ли Янь", - сказала она. "Что еще интереснее, так это то, почему эта девушка хотела поговорить со мной. Что она хотела сказать’.

‘Она тебе не сказала?’

Маргарет покачала головой. ‘Она увидела приближающуюся Цай и убежала. Но что бы это ни было, у меня не возникло ощущения, что она собиралась рассказать мне об этом здесь и тогда’. Она взяла его под руку, и они вместе поспешили по мосту, затаив дыхание. Когда они добрались до другой стороны, она спросила: "Значит, они вообще ничего тебе не сказали?’

Ли пожал плечами. ‘Просто подтвердил то, что я уже знал. Ни у кого из троих погибших в дорожной аварии не были выбриты головы, когда их видели в последний раз’. Он покачал головой. "И все думали, что было действительно маловероятно, что Син Да решил обрезать свои волосы. Они сказали, что это был его флаг независимости, его заявление об индивидуальности’.

‘Так зачем кому-то другому это делать?’ Спросила Маргарет.

Ли была сбита с толку. ‘Понятия не имею, Маргарет. Но это просто не может быть совпадением. Четверо из пяти спортсменов, умерших за последний месяц, все с выбритыми головами?’

‘А тяжелоатлет?’

Ли вздохнул. ‘Я не знаю. Кажется, нет никаких сомнений в том, что он умер от естественных причин. Может быть, здесь нет никакой связи. Может быть, он действительно просто совпадение’.

‘Но ты так не думаешь’.

Он в отчаянии всплеснул руками. ‘Я не знаю, что и думать. Я действительно не знаю’. Он посмотрел на часы. ‘Но прямо сейчас мне лучше отвезти тебя домой. У меня назначена встреча с мертвым бегуном.’

Маргарет тихо спросила: ‘Ты вернешься в квартиру после?’

Он покачал головой. ‘Завтра мне рано вставать. Первым делом назначена встреча’.

- Какая встреча? - Спросил я.

Но он отвел взгляд, и она знала, что, когда он отказывался встретиться с ней взглядом, он был уклончив. ‘Просто встреча", - сказал он, и она была уверена, что он что-то скрывает от нее.

III

Поездка в Далинцзян была опасной. На дороге был черный лед, там, где иней растаял на солнце, а затем снова замерз. Ли вел машину осторожно, с включенным обогревом, но все равно его ноги замерзли. Показания температуры на приборной панели были минус девятнадцать по Цельсию.

Он припарковал джип в начале грунтовой дороги, где Сан припарковал его несколько часов назад. Только теперь там собралась целая фаланга транспортных средств. Официальные машины и фургон с мясом из Пао Джей ü Хутун, а у входа в переулок, ведущий к дому Лао Да, собрались любопытные жители деревни. Даже в этот час и при такой температуре любопытство китайцев взяло верх.

Ли услышал скорострельное "рататат" пневматической дрели, как только заглушил двигатель. И когда он открыл дверь своего джипа, был потрясен тем, насколько громко это прозвучало в тихом ночном воздухе. Неудивительно, что жители деревни проявили любопытство. Над головой на небосводе сияли звезды, похожие на кончики раскаленных добела игл, невероятно яркие на фоне чистейшего черного неба. Вдали от городских огней они были такими яркими, что вам почти казалось, что вы можете протянуть руку и дотронуться до них, уколоть пальцы об их свет. Луна, уже близкая к своему зениту, поднялась над горами и омыла мир серебристым светом, который можно было отличить от дневного только по полному отсутствию цвета. Ли протолкался сквозь толпу и при ее свете легко добрался до ворот внутреннего двора Лао Да, где на страже с несчастным видом стоял офицер в форме, гадая, что он такого сделал, чтобы заслужить подобную работу в такую ночь, как эта. Ли показал ему свое удостоверение, и офицер чопорно поднял руку в перчатке к своему застывшему лицу в хрупком приветствии.

Через лунные ворота во внутреннем дворе Ли мог видеть черные простыни, натянутые между деревьями в саду, чтобы скрыть действия семьи Син Да вокруг могилы. Дуговые фонари за ними отбрасывали свой свет на небо над головой, затмевая звезды. Бур остановился, и Ли услышала скрежет нескольких кирков, пытающихся пробиться сквозь замерзшую землю.

Через окна Ли мог видеть, в освещенном интерьере дома, Лао Да, сидящего в одиночестве за столом, перед ним бутылка и стакан. Он поднял глаза, когда Ли вошел внутрь. Из спальни Ли доносились слабые, хриплые рыдания матери Син Да. Не было никаких признаков бабушки с дедушкой. Возможно, они ушли в дом соседей. Лао Да жестом пригласил его сесть напротив и наполнил еще один стакан прозрачным ликером из круглой бутылки с этикеткой, на которой было написано "Монгольский король" . На дне бутылки был большой белый скрученный корень женьшеня. Алкоголь имел острый, слегка ароматизированный запах мао тай, полученный из горьковатого на вкус сорго пшеницы.

"Ган бэй", - сказал отец бегуна без энтузиазма, и они чокнулись бокалами, а затем осушили их. Ли пытался отдышаться, наблюдая, как Лао Да снова наполняет их. На столе лежала фотография в рамке, и Ли повернул ее, чтобы рассмотреть. Это был Син Да, который преодолел ленту, заняв первое место на каком-то крупном соревновании, его волосы развевались позади него, безошибочно узнаваемый флаг независимости, который описывали его коллеги-спортсмены.

Снаружи пневматическая дрель заработала еще раз.

‘Самым печальным, ’ сказал Лао Да, - было то, что он должен был приехать к нам в конце октября, на день рождения своей матери. Но он позвонил и сказал, что не сможет приехать, потому что он и некоторые другие члены команды подхватили грипп на встрече в Шанхае. Его голос звучал ужасно. Мы все были очень разочарованы, потому что, знаете, мы его почти не видели. ’ Он сделал паузу, чтобы осушить половину своего бокала. ‘ Это было примерно за три недели до аварии. Мы его больше никогда не видели.

Ли осушил свой второй стакан и встал. Ему нечего было сказать. Он не мог утешить. Он почувствовал, как мао тай обжигает его до самого живота. ‘Я пойду и проверю прогресс", - сказал он. Он хотел, чтобы это закончилось как можно скорее.

За экранами полдюжины мужчин с кирками разбивали остатки земли вокруг гроба. Он был зарыт всего в трех футах почвы, и земля почти на всем протяжении была промерзшей. Ли был уверен, что должны быть правила, касающиеся подобных захоронений, но если они и были, то никто их не знал. А если и заметили, то проигнорировали. Сам гроб представлял собой грубый самодельный ящик с тяжелой крышкой, хорошо прибитой гвоздями. Офицерам, открывавшим гроб, потребовалось несколько минут, чтобы выбить все гвозди и снять крышку. Тело внутри было завернуто в белое одеяло. Ли подошел ближе, чтобы лучше рассмотреть, когда патологоанатом спустился в могилу, чтобы снять обертку.

Син Да лежал обнаженный, скрестив руки на груди. В свете дуговых ламп его кожа казалась бескровной сине-белой, и, если не считать ужасных травм груди и головы, полученных в аварии, он выглядел так, как будто лег там накануне и просто уснул. Признаков разложения практически не было. Температура резко упала всего через день или два после того, как его похоронили, и он был свежее, чем если бы его держали в холодильной камере в морге.

Он был крупным мужчиной с хорошо развитой верхней частью груди и руками и толстыми, крепкими ногами. Спринтер. Создан для силы. Тень его волос лежала на голове там, где они были сбриты, шокируя своим отсутствием, и на его лице было что-то вроде намека на улыбку. Как будто он насмехался над ними. У них было так много вопросов. И у него были ответы на все. Вот только он никогда не мог им сказать. Не сейчас. Никогда.

Глава пятая

Я

Ли сидел в большом приемном покое, неудобно примостившись на краю очень низкого дивана, который едва не поглотил его, когда он впервые сел на него. Молодая секретарша за компьютером старательно игнорировала его, а охранник в серой униформе с интересом наблюдал за ним по другую сторону стеклянной двери. Из окна Ли увидела солнце, все еще стоявшее низко в небе, отражающееся на стеклянной стене небоскреба и отбрасывающее длинные тени на городские улицы двадцатью тремя этажами ниже. Он в сотый раз взглянул на часы. Его заставили ждать почти полчаса.

Прошло еще пять минут, прежде чем зазвонил телефон, и секретарша махнула ему в сторону двери внутреннего офиса. ‘Теперь вы можете входить’. Ли встал и разгладил складки на своем лучшем костюме. Он неловко потянул за узел своего галстука. Казалось, что он душит его. Ли никогда не носил галстука. Он осторожно постучал в дверь и, повинуясь голосу за ней, вошел во внутренний офис.

Это был большой офис с огромным письменным столом, установленным перед окнами от пола до потолка, из которых открывался захватывающий вид на город, обращенный на запад. Ли отчетливо видел на фоне далекого неба горы Тяньшоу, где прошлой ночью в полночь они подняли с земли тело Син Да. Стены были увешаны фотографиями сотрудников службы безопасности в различной форме и в разных местах. Справа от стола мужские и женские манекены демонстрировали новейшую форму. Мужчина был одет в светло-серую рубашку и брюки с короткими рукавами, темный галстук и берет. На его эполетах были серебряные звезды и планки. На ней была светло-серая бейсболка с серебряной тесьмой, украшенная значком службы безопасности Пекина. Ненормально большие груди выпирали из складок ее блузки с короткими рукавами. На ней были белые перчатки, юбка до колен и черные сапоги.

За столом, в черном кожаном кресле для руководителей, которое он носил как просторную куртку, сидел крупный мужчина с гладкими черными волосами, зачесанными назад со лба, похожего на скалу. Широкая улыбка, растянувшая его толстые, бледные губы, превратила сверкающие глаза в глубокие раны по обе стороны от сломанного носа. Не было сомнений в его неподдельном восторге при виде Ли. Он выпустил дым в воздух и спросил: "Как ты, черт возьми, поживаешь…как тебя теперь называют…Шеф? Я с нетерпением ждал этого с тех пор, как мы получили твое письмо. Он не сделал попытки встать, просто поудобнее откинулся в своем руководящем кресле и жестом пригласил Ли занять довольно скромное место по другую сторону стола. ‘Присаживайся, Ли’.

Ли постоял мгновение, колеблясь. Ему пришло в голову, что он мог бы просто развернуться и уйти прямо сейчас. Избавить себя от унижения. Но каким-то образом он знал, что это доставит Йи еще большее удовлетворение. Он сел.

‘Сигарета?’ Йи протянул пачку.

Ли покачал головой. ‘Я сдался’.

Йи бросил рюкзак на стол. ‘Почему я не удивлен? Ты всегда был лучше всех нас. Сильнее, умнее, быстрее. Больше силы воли.’ Он ухмыльнулся. ‘Итак, как дела в Секции?’

‘Они хороши", - сказал Ли.

Йи поднял бровь. ‘Настолько хорош, что хочешь все бросить и перейти работать в службу безопасности Пекина?’ Он наклонился вперед, нахмурившись. ‘Ты знаешь, я ломал голову над этим несколько дней. Ты известная личность, Ли. Раскрыл множество громких дел. Самый молодой детектив, когда-либо занимавший должность начальника отдела’. Он сделал паузу для драматического эффекта. ‘И ты хочешь все это бросить?’

"У меня есть свои причины", - сказал Ли.

‘Я уверен, что ты понимаешь. Так же, как я уверен, что у тебя были причины вышвырнуть меня из Секции’.

‘Ты был плохим полицейским, Йи. Мне не нравятся офицеры, которые берут взятки’.

"У вас не было доказательств’.

‘Если бы у меня были доказательства, ты бы сейчас здесь не сидел. Ты бы учился реформированию на лейбористском поприще. Считай, что тебе повезло’.

‘Повезло?’ Его голос повысился, а улыбка превратилась в далекое воспоминание. ‘Что ты испортил мою карьеру в полиции? Что я шесть месяцев был безработным? Ты знаешь, что моя жена ушла от меня?" Забрал детей?’

‘Молодец для нее’.

Йи уставился на Ли, положив оба сжатых кулака на стол перед собой. Ли почти ожидал, что тот перепрыгнет через него и нападет на него. И затем внезапно Йи расслабился и снова откинулся на спинку стула, улыбка вернулась. ‘Но потом я сам добился своей удачи’, - сказал он. "Поступил на первый этаж здесь, в "Пекин Секьюрити"." Это было новое совместное предприятие государства и частного бизнеса, призванное взять на себя некоторые аспекты безопасности старых Бюро общественной безопасности. ‘Подняться на самый верх’.

‘Накипь обычно скапливается на поверхности", - сказал Ли. С того момента, как он увидел Йи, он знал, что здесь для него не будет работы. Не то чтобы он когда-либо мог заставить себя работать на этого человека. Теперь весь вопрос был в том, кто из них потеряет лицо. И у Йи были на руках все карты в этом конкретном соревновании.

Улыбка Йи не дрогнула. Он сказал: ‘Но я не держу зла. В конце концов, когда кто-то с вашим опытом и квалификацией стучится в дверь, было бы глупо закрыть перед ним дверь, не задумываясь ни на секунду. Он затушил сигарету и тут же закурил другую. ‘Конечно, вы не могли ожидать, что начнете с двадцать третьего этажа. Вам пришлось бы начинать снизу и продвигаться вверх. Ты когда-нибудь задумывался, Ли, каково это - дежурить в ночную смену у ворот какого-нибудь правительственного здания в середине декабря? Мне не нужно удивляться. Я знаю. И знаешь что, я считаю, что это опыт, который должен быть у каждого. Это лучше готовит их к управлению ’. Он склонил голову набок и оценивающе посмотрел на Ли. ‘Ты бы снова хорошо смотрелся в форме’. И он мотнул головой в сторону манекенов. ‘Довольно изящно, да?’

Ли встал. Пришло время положить этому конец. ‘Я думаю, ты зря тратишь мое время, Йи’.

Йи внезапно наклонился вперед на своем сиденье, улыбка снова исчезла, глаза наполнились ненавистью. ‘Нет’, - сказал он. "Это ты тратишь мое время. Как только ваше заявление попало ко мне на стол, я понял, что в этом есть что-то странное. Какого черта такому человеку, как вы, на пике своей карьеры, вдруг все бросать? Поэтому я навел несколько справок. Кажется, эта сучка-патологоанатом наконец-то забеременела от тебя. И теперь ты хочешь на ней жениться?’ Йи покачал головой. "И ты хоть на минуту подумал, что мы могли бы тебя нанять?" Это охранная фирма, Ли. А китаянка, вышедшая замуж за американца, представляет угрозу безопасности. Ты безработный в этом бизнесе. И внезапно его лицо расплылось в улыбке. ‘До свидания’.

Он закрыл папку на столе перед собой, взял телефонную трубку и развернул свое кресло так, чтобы оказаться спиной к Ли, любуясь видом на город. ‘Да, соедини меня с Центральной службой", - услышала ли его слова.

Йи разыграл свои карты, и не было никаких сомнений, что Ли проиграл. Он постоял мгновение, охваченный своим унижением, затем повернулся и вышел из офиса.

II

‘Ты опоздал. Опять.’ Маргарет подняла глаза сквозь очки и замерла на середине кадра. Она с удивлением посмотрела на Ли в его аккуратно отглаженном темном костюме, белой рубашке и синем галстуке. Даже если галстук был ослаблен на шее, Ли никогда не носил галстук. ‘Ты выглядишь так, словно только что пришел с собеседования о приеме на работу", - пошутила она.

Ли неловко поерзал и взглянул на Сун, которая стояла по другую сторону тела от Маргарет, одетая в зеленый фартук и пластиковую шапочку для душа. Лицо Сун ничего не выражало.

‘Я же говорил тебе, что сегодня утром у меня была важная встреча", - сказал Ли.

‘Встреча, ты сказал", - поправила его Маргарет. У нее была привычка запоминать все с большой точностью. "Таинственная встреча, о которой ты мне ничего не сказал’.

‘Я что-нибудь пропустил?’ Спросила Ли, игнорируя колкость.

‘И, по-видимому, все еще не будет", - пробормотала Маргарет себе под нос. Она снова обратила свое внимание на Син Да. Теперь его тело было просто оболочкой, ребра прорезаны и раздвинуты, плоть на груди и животе сложена по обе стороны от центрального разреза в виде буквы "Y’. Органы были удалены, так же как и мозг, верхняя часть черепа лежала на блюде рядом со столом для вскрытия. Выбритый скальп Сина был спущен на глаза и нос. ‘Он был в ужасном состоянии", - сказала она. ‘Сломанные ребра, печень и селезенка раздавлены, вероятно, рулевым колесом. Кажется, он был за рулем. Не был пристегнут ремнем безопасности, поэтому при ударе о лобовое стекло он получил серьезные травмы головы и лица. Вы могли бы почти выбрать из полудюжины различных травм причину смерти, хотя на самом деле это не было ни одной из них.’

‘Так что же все-таки убило его?’ Заинтригованный Ли спросил.

‘Я понятия не имею. Пока. Но я могу сказать тебе, что его не убило’. Ли ждала, но она хотела, чтобы он спросил.

‘Что его не убило?’ - согласился он.

‘Автомобильная авария’.

Ли нахмурился. ‘Что ты имеешь в виду?’

"Я имею в виду, что он был мертв до того, как машина врезалась в фонарный столб. И поскольку он был за рулем, а мы все знаем, что мертвецы не умеют водить, остается только удивляться, как получилось, что машина ехала со скоростью сто километров в час по пекинской улице в одиннадцать часов вечера.’

"Как вы можете сказать, что он был мертв до аварии?’

‘Детектив Сан расскажет вам", - беззаботно сказала Маргарет. ‘Поскольку он был здесь вовремя, ему уже все описали. Тем временем я собираюсь подготовить замороженные срезы сердца для микроскопического исследования ’. Она исчезла в другом конце комнаты для вскрытий, где были разложены органы, и быстро заговорила с одним из своих ассистентов.

Ли посмотрел на Сун. - Ну? - спросил я.

‘Эй, шеф, ’ сказал он, ‘ мой английский не так уж хорош. Думаю, я понял, но...’ Он пожал плечами.

Ли сказал: ‘Попробуй’.

С некоторым отвращением Сун указал на поверхностные повреждения Син Да, ушибы, ссадины и рваные раны на его голове, груди и животе. ‘Доктор Кэмпбелл говорит, что если бы этот парень был жив, когда получил все эти травмы, они выглядели бы совсем по-другому. Они должны быть красными или фиолетовыми, знаете, как кровь под поверхностью кожи. Очевидно, у тебя не слишком сильное кровотечение, если ты мертв, так что, если бы ты был мертв, когда получил их, подобные раны были бы жесткими, золотистыми, как пергамент ’. Какими они и были. Сан глубоко вздохнул. "То же самое с внутренними материалами. Его печень была в значительной степени раздавлена. Согласно Доктору, в результате должно было остаться по крайней мере пару литров крови. Ее практически не было.’

Ли задумчиво посмотрел на тело спортсмена. Если он был мертв за рулем автомобиля до аварии, то казалось невероятным, что остальные в машине все еще были живы.

Он повернулся, когда ассистенты вкатили криостат, морозильную камеру размером со стиральную машину для приготовления замороженных срезов органов для быстрого микроскопического исследования. Подготовка постоянных парафиновых срезов занимала часы. Замораживание срезов заняло несколько минут. Ли перешла к другому столу и наблюдала, как Маргарет подготавливает срез сердечной ткани, запрессовывая его в металлический патрон вместе с шариком желеобразной поддерживающей среды. Он сказал: "Почему вы не можете сказать, что его убило?’

‘Потому что я еще не закончил изучать все улики, начальник отдела’.

- А как насчет токсикологии? - Спросил я.

‘Я отправила образцы мочи, желчи, сердечной крови, содержимого его желудка и части печени на анализ", - сказала она. ‘Результаты мы получим только завтра. И даже это подталкивает к этому.’

Он кивнул в сторону образцов, которые она готовила для криостата. ‘Почему вы делаете микроскопические срезы сердца?’

‘Инстинкт", - сказала она. ‘Неважно, что вызывает это, в конце концов мы все умираем, потому что наши сердца останавливаются. На первый взгляд, я не могу найти никакой причины, почему у этого конкретного субъекта остановилось сердце. Он был твердым, ожидаемого размера. Эпикард был гладким и имел обычное количество эпикардиального жира. Мускулатура как левого, так и правого отделов сердца была красно-коричневой, и практически не было участков инфаркта или фиброза. Поверхность эндокарда имела нормальный внешний вид, и не было стенозирующих тромбов. Клапаны были тонкими и податливыми, не были ни стенозированными, ни расширенными. Коронарные артерии имели нормальное распределение с небольшим атеросклеротическим заболеванием или вообще без него. Тромбов не было, аорта была в порядке, без повреждений, и снова был обнаружен минимальный атеросклероз ’. Она улыбнулась ему, наслаждаясь возможностью применить свои знания.

Он бросил на нее взгляд. ‘Все это означает...?’

‘Что я не смог найти в нем ничего плохого. Не было никакой очевидной причины, по которой он перестал биться’.

Она установила образцы на подставку в холодной рабочей зоне криостата и прижала металлические радиаторы к лицевой стороне ткани, чтобы расплющить и заморозить ее. Через несколько минут образцы были готовы. Она перенесла первый нож, все еще в патроне, в специальную зону резки, где провела лезвием толщиной с пластину по его поверхности. Она прикоснулась тонким, как струйка, кусочком ткани к предметному стеклу микроскопа, и Ли увидела, как он мгновенно расплавился. Она испачкала его химикатами и сунула стекло под микроскоп, чтобы рассмотреть его через линзу.

Через мгновение она выпрямилась, уперев обе руки в поясницу и выгибаясь назад. Казалось, она смотрела на Ли, но он увидел, что ее глаза остекленели. Она смотрела прямо сквозь него на что-то, что существовало только в ее сознании.

‘Что это?’ - спросил он.

К ней вернулась сосредоточенность, но вся ее легкомысленность исчезла. ‘Я не уверена, что раньше видела что-либо подобное у здорового молодого мужчины", - сказала она и покачала головой. ‘У лиц, злоупотребляющих стимуляторами, да. Кокаин, метамфетамин могли бы это сделать. Но я не думаю, что этот молодой человек увлекался стимуляторами. Возможно, стероиды, хотя доказательств этому пока нет.’

Ли сказал: ‘У него взяли анализ мочи за неделю до смерти’.

- И что? - спросил я.

‘Он был чист’.

Маргарет кивнула.

Но Ли больше не мог сдерживать свое нетерпение. ‘Итак, что вы увидели в микроскоп?’

Маргарет сказала: "На поверхности сердца есть большие коронарные артерии, которые все мы, похоже, умудряемся закупоривать с возрастом. Это самая распространенная причина того, что вы могли бы назвать сердечным приступом.’ Она сделала паузу. ‘Но есть также крошечные артерии, которые проходят через мышцу сердца. Мы называем их микроциркуляторной сетью. Они могут утолщаться, но сердце по-прежнему будет выглядеть нормально, даже если его разрезать. Требуется микроскопический срез, чтобы выявить проблему.’

Ли был необъяснимо разочарован. Это не прозвучало как большое откровение. ‘И это то, что было у Син?’ Маргарет кивнула. ‘Так что же их засорило?’

"Дело в том, - сказала она, потерпев неудачу в попытке описать то, что она видела, - что на самом деле они ничем не забиты. Это похоже на то, что гладкие мышцы, которые выстилают эти крошечные артериолы, гипертрофировались, каким-то образом утолщились. Фактически они закрылись сами по себе и вызвали у него обширный коронарный инфаркт.’

‘Что могло заставить их сделать это?’

Она растерянно пожала плечами. ‘Понятия не имею’.

Ли была нетерпелива. ‘Давай, Маргарет, ты должна об этом подумать’.

Она фыркнула. ‘Ну, если бы вы попросили меня угадать, и это все, что было бы, я бы сказала, что это выглядело так, как будто они могли — возможно — быть атакованы каким-то вирусом’.

‘Если бы это был вирус, вы смогли бы найти его в его крови, не так ли?’

‘Может быть’. Она снова увильнула. ‘Дело в том, что нужно знать, что ты ищешь. И если ты даже не знаешь, что там что-то есть ...’

Сун последовал за Ли к столу, внимательно слушая, изо всех сил концентрируясь на том, чтобы попытаться все понять. Но технический словарь был выше его сил. ‘Так как же он умер?’ - спросил он Маргарет.

‘На данном этапе это всего лишь теория", - сказала Маргарет. ‘И если вы процитируете меня, я буду это отрицать. Но с точки зрения непрофессионала, похоже, что у него был сердечный приступ, вызванный — возможно — вирусом.’

Неудачное собеседование Ли в службе безопасности Пекина казалось теперь далекой вечностью, не имеющей большого значения. Вместо этого его голова была заполнена единственным сбивающим с толку вопросом. Он озвучил его. ‘Зачем вам брать кого-то, кто умер естественной смертью, и пытаться представить все так, будто он погиб в автомобильной катастрофе?’

Маргарет погрозила пальцем. ‘На этот вопрос я не могу ответить за тебя, Ли Янь. Но у меня есть еще один вопрос, на который мы можем ответить очень быстро.’

‘Который из них что?’

‘Были ли наше самоубийство-убийство и наш тяжелоатлет также страдали от утолщения микроциркуляторного русла?’

Ли выглядела озадаченной. ‘ Это были они?’

Маргарет рассмеялась. ‘Я не знаю. Нам придется посмотреть, не так ли?’ Она снова сдвинула очки на лоб. ‘Я приготовил для хранения постоянные парафиновые срезы сердца Суй Миншань. Я предполагаю, что доктор Ван сделал то же самое с сердцем Цзя Цзин. Почему бы тебе не позвонить ему и не попросить взглянуть на срезы сердца Джиа под микроскопом, пока я достаю те, что приготовил вчера?’

Когда Ли вернулась, позвонив по телефону Пау Джей ü Хутуну, Маргарет достала из лаборатории предметные стекла, приготовленные из тканей, оставленных для вскрытия накануне, и подносила первое из них под микроскоп. Она перевела взгляд на объектив и отрегулировала фокусировку. Через мгновение она наклонила голову и посмотрела на Ли. ‘Так, так’, - сказала она. ‘Если бы кто-то не вытащил нашего мальчика и не подвесил его с платформы для прыжков в воду в Цинхуа, у него бы остановилось сердце. Скорее раньше, чем позже. То же самое, что и у нашего друга на столе. У него было выраженное утолщение микроциркуляторного русла.’

Обсуждать было нечего. Факты говорили сами за себя, но не имели абсолютно никакого смысла. И Ли не хотелось делать поспешных выводов до того, как они услышат от доктора Вана. Итак, Маргарет получила результаты токсикологического анализа образцов Суи, присланные из лаборатории. К этому времени они привыкли готовить для нее копии на английском и китайском языках. Она сняла халат и фартук, перчатки и маску и вымыла руки, хотя не чувствовала себя чистой, пока не приняла душ. Она сидела на столе в кабинете патологоанатома и зачитывала результаты, пока Ли и Сан наблюдали в выжидательной тишине. Она пожала плечами. ‘Как я и предсказывала, я думаю. Уровень алкоголя в крови почти ноль целых четыре десятых процента. В остальном ничего необычного. И ничего, что указывало бы на то, что он принимал стероиды. По крайней мере, не в последний месяц. Но мне нужно попросить их еще раз проверить его кровь на вирусы. Хотя, как я уже сказал, вам действительно нужно знать, что вы ищете.’

Зазвонил телефон, и Ли чуть не выхватил трубку из розетки. Это был Ван. Он слушал почти две минуты без комментариев, а затем поблагодарил доктора и повесил трубку. Он сказал: ‘У Цзя также было заметное утолщение микроциркуляторного русла. Но Ван говорит, что его все равно убило сужение главной коронарной артерии’.

Маргарет сказала: ‘Да, но утолщение артериол в конце концов сделало бы свое дело, даже если бы у него не лопнула артерия’.

Ли кивнул. ‘Почти то же самое сказал Ван. О, и токсикология также подтвердила отсутствие стероидов’.

Сан снова сосредоточился на преследовании англичан. И теперь он повернулся к Ли и сказал: "Итак, если бы Цзя Цзин не умер от сердечного приступа, он, вероятно, погиб бы где-нибудь в результате несчастного случая или “покончил с собой”’.

Ли задумчиво кивнул. ‘Возможно. И ему, вероятно, сбрили бы этот его длинный конский хвост’. Он сделал паузу, испуганно нахмурившись. ‘Но почему?’

III

Брифинг был коротким и по существу. Комната для совещаний была заполнена детективами и дымом. Там были почти все офицеры отдела, и для всех не хватило стульев. Некоторые прислонились к стене, потягивая зеленый чай. Заместитель начальника отдела Тао Хэн сидел и обиженно слушал, лелея обиду, чтобы согреть их в этом холодном, переполненном людьми помещении.

Доставка предварительных отчетов о вскрытии в отдел помогла Ли прояснить ситуацию в его собственной голове, собрав факты в каком-то соответствующем порядке, создав этот порядок из того, что все еще казалось хаосом.

‘Что совершенно ясно, ’ сказал он им, - так это то, что у нас одно убийство и по меньшей мере три подозрительные смерти. Результаты вскрытия почти не вызывают сомнений в том, что пловец Суй Миншань не совершал самоубийства. Он был убит. Син Да, который был за рулем автомобиля, в котором погибли три спортсмена, был мертв до того, как машина разбилась. Таким образом, авария была инсценирована. И хотя у нас нет их тел для подтверждения, я думаю, мы должны предположить, что двое других также были мертвы до аварии. Но что странно, так это то, что Син, похоже, умер от естественных причин. Возможно, вирус, который атаковал микроскопические артерии сердца.’

Он обвел взглядом лица присутствующих в комнате, все сжимали в руках свои предварительные отчеты и восхищенно слушали, как Ли излагал им факты, похожие на странные и непостижимые фрагменты ужасной загадки. ‘Еще более странным является тот факт, что пловчиха Суй Миншань и тяжелоатлет Цзя Цзин страдали точно от того же, что и Син. Гипертрофия — утолщение — микроциркуляторного русла. Оба умерли бы от этого рано или поздно, если бы не вмешались убийство и судьба.’

Он наблюдал, как Ву затягивается сигаретой, и ему до боли захотелось втянуть в свои легкие глоток дыма. Он представил, как это немедленно облегчит его боль и набросит завесу спокойствия на его беспокойный разум. Он выбросил эту мысль из головы. ‘Но, возможно, самым странным из всего этого было то, что у каждого из них была выбрита голова. За исключением, конечно, Джии’.

Вмешался Ву. ‘Может быть, это потому, что он был единственным, кто действительно умер естественной смертью?" Я имею в виду, конечно, это закупоривание крошечных артерий в конце концов убило бы его, но он умер прежде, чем кто-либо смог с ним связаться.’

Один из других детективов сказал: ‘Но зачем кому-то вообще было связываться с кем-то из них, если их убивал какой-то вирус?’

‘Я бы подумал, что это чертовски очевидно", - сказал Ву. И сразу же поймал неодобрительный взгляд заместителя начальника отдела Тао. Он поднял руку. ‘Извините, босс. Я знаю. Десять юаней. Он уже в коробке.’

"Что, черт возьми, очевидно, Ву?’ Спросил Ли. Это была преднамеренная пощечина его заместителю. В комнате раздался сдавленный смех.

Ву ухмыльнулся. ‘Ну, у всех этих людей был какой-то вирус, верно?’

‘Может быть", - уточнил Ли.

‘И, очевидно, кто-то другой не хотел, чтобы кто-нибудь знал об этом’.

‘Заговор", - сказал Ли.

‘Конечно’.

- А бритые головы? - спросил я.

Ву пожал плечами. ‘Голова Цзя не была обрита’.

"Вы сами сказали, что его смерть, вероятно, застала ваших заговорщиков врасплох’.

Ву сказал: ‘Есть еще велосипедист. Мы не знаем, была ли у него выбрита голова’.

‘Мы вообще не знаем, замешан ли он в этом деле", - сказал Ли.

‘На самом деле, я думаю, что да, шеф’. Это от Киана. Все головы повернулись в его сторону.

‘Что ты имеешь в виду?’ Спросила Ли.

Цянь сказал: "Я разговаривал с врачом, который подписал свидетельство о смерти. Он совершенно отчетливо помнил, что голова покойного была обрита. Он подумал, что недавно. На голове было несколько порезов. В комнате повисло продолжительное молчание, прежде чем он добавил. ‘И есть кое-что еще’. Он ждал.

‘Ну?’ Нетерпеливо спросил помощник шерифа Тао.

‘Трое ”друзей", которые были с ним, когда он упал в бассейн? Все они вернулись на Тайвань. Так что никто из них не доступен для дальнейшего допроса’.

‘И это все?’ На заместителя начальника отдела это не произвело впечатления.

Цянь неуверенно взглянул на Ли. ‘Ну, нет…У меня есть друг в полиции Тайбэя…Я назвал ему имена’. И он быстро добавил: ‘Совершенно неофициально’. Отношения между Пекином и Тайбэем в тот момент были особенно напряженными. Официального сотрудничества между соответствующими полицейскими силами не было.

‘Продолжай", - сказал Ли.

‘Эти трое известны тамошней полиции’. Он сделал паузу. ‘Все подозреваемые члены, по-видимому, базирующейся в Гонконге банды Триад’.

В комнате снова воцарилась тишина. А потом Ли сказал: "Итак, кто-то привел их сюда, чтобы они стали свидетелями “несчастного случая”’.

‘И вытащил их снова чертовски быстро", - сказал Ву. Он прищурился, осознав, что сказал, и его рука взметнулась вверх. ‘Извините, босс. Еще десять юаней’.

В комнате раздался смех. Но Ли не улыбался. Казалось, чем больше они знали, тем более плотным становился туман запутанности, окружавший это дело.

* * *

Заместитель начальника отдела Тао преследовал Ли по коридору после собрания. ‘Нам нужно поговорить, шеф", - сказал он.

‘Не сейчас’.

‘Это важно’.

Ли остановился, обернулся и обнаружил, что пожилой мужчина смотрит на него со смесью разочарования и неприязни. ‘В чем дело?’

‘Не думаю, что нам следует обсуждать это в коридоре", - многозначительно сказал Тао.

Ли пренебрежительно махнул рукой. ‘У меня сейчас нет времени. У меня назначена встреча за ланчем’. И он повернулся и направился к лестнице, где его ждал Сан.

Тао стоял и смотрел ему вслед с глубокой обидой, пылающей в его сердце.

IV

Старый пекинский ресторан Zhajiang Noodle King находился на юго-западном углу улицы Чонгвенменвай Дайцзе, над парком Тяньтан и напротив нового торгового центра Hong Zhou, где можно было купить жемчуг практически любого размера, какой только можно себе представить, а запах моря был почти невыносимым. Что было странно для города, находящегося так далеко от океана. Zhajiang Noodle King был традиционным рестораном, где подавались традиционные пекинские блюда, бесспорным королем которых была лапша. Отсюда и название.

Ли и Сун забрали жену Суна из полицейского участка на Чжэньи-роуд по пути в Тяньтан, и когда Ли припарковался возле кондитерской в переулке рядом с рестораном, они увидели Маргарет, которая стояла на ступеньках и ждала их. Ее велосипед был прикован цепью к группе других у входа в магазин напротив. Ли увидела, как маленький кусочек розовой ленточки, привязанный к корзинке, развевается на холодном ветру, и почувствовала мгновенный укол гнева. Он неоднократно просил ее больше не кататься на велосипеде до рождения ребенка, но она настаивала, что ничем не будет отличаться от любой другой китаянки , и повсюду возила свой велосипед. Он сказал ей, что это был и его ребенок тоже. И она предложила ему попробовать носить его в своем животе в автобусах и поездах метро, прижатого к толпе. Она была непреклонна в том, что на велосипеде ей безопаснее.

Знакомство состоялось на ступеньках перед рестораном. Английский Вэнь был еще хуже, чем у Сунь. Ей было чуть за двадцать, стройная, симпатичная девушка, на которой отек ее ребенка казался неестественно большим. Она застенчиво пожала Маргарет руку, непривычная к общению с иностранными дьяволами. ‘Очень рада познакомиться с вами", - сказала она, краснея. ‘Вы называете меня английским именем. Кристина’. Маргарет мысленно вздохнула. Многим молодым китайским девушкам нравилось давать себе английские имена, как будто это делало их каким-то образом более доступными или более утонченными. Но Маргарет никогда не приходило в голову использовать их естественным образом. Она предпочитала придерживаться китайского языка или вообще избегать использования названия.

‘Привет", - сказала она, скорчив гримасу. ‘I’m Margaret.’

Вэнь с трудом заставила свой язык частично произнести это странное, иностранное имя. "Личинка", - сказала она.

Маргарет бросила взгляд в сторону Ли и увидела, как он ухмыляется. Она сильно достала Личинку. Она всегда склонялась к тому, чтобы указывать, что личинка - это отвратительная маленькая личинка, которая любит питаться мертвой плотью. Но поскольку это могло оставить ее открытой для остроумного ответа от любого, кто хорошо владеет английским, она обычно воздерживалась. ‘Вы можете называть меня Мэгги", - сказала она.

‘Мэгги", - сказала Вен и улыбнулась, довольная собой. И Маргарет знала, что они никогда не станут родственными душами.

Внутри метрдотель в традиционной китайской куртке стоял у вырезанного старика, держащего птичью клетку. ‘Se wei! ’ Заорал он, и Маргарет чуть не выпрыгнула из собственной кожи. Почти сразу же из-за большого предмета мебели с витиеватой резьбой, который отгородил ресторан, раздался хор голосов, отвечавших на вызов. ‘Se wei! ’

Маргарет в замешательстве повернулась к Ли. ‘На что они кричат?’ Он не приводил ее сюда раньше.

‘Se wei! ’ Повторил Ли. ‘ Четверо гостей. Метрдотель позвал снова, и ему снова ответил припев с другой стороны экрана. Он показал, что они должны следовать за ним. Ли сказал: ‘Традиционно объявлять, сколько гостей придет в ресторан. И каждый официант будет звать вас, желая, чтобы вы подошли к его столику’.

Когда они вышли из-за ширмы, ряды квадратных лакированных столов тянулись перед ними до стены, покрытой надписями в рамках и старинными гобеленами в задней части, и панорамного окна, выходящего на улицу слева от них. Повара в белых куртках и высоких белых шляпах лихорадочно трудились за длинными стойками, готовя блюда, в то время как за каждым столом обслуживал молодой официант в традиционном синем пиджаке с белыми подвернутыми манжетами и аккуратно сложенным белым полотенцем, перекинутым через его левое плечо. Какофония звонков приветствовала четырех гостей, каждый официант выкрикивал, показывая, что он хотел бы обслужить их за своим столом. Поскольку они пришли рано, и большинство столиков еще не были заняты, шум стоял оглушительный.

Ли подвел их к столику в глубине зала, и Сун с Вэнь широко раскрытыми глазами огляделись. Пекинский король лапши тоже был для них чем-то новым. Маргарет предположила, что у них, вероятно, больше опыта в Burger King. ‘Заказать?’ Спросила Ли, и они кивнули. Ли взял меню и лишь мельком взглянул на него. Он знал, что вкусно. Его дядя Ифу часто приводил его сюда, когда он еще был студентом Университета общественной безопасности.

Официант нацарапал их заказ в бледно-голубом блокноте и поспешил к одной из длинных стоек. Новый хор звонков приветствовал компанию из шести человек.

‘Итак", - сказала Вэнь, перекрывая шум, и похлопала себя по животу, - "как долго?’

‘Я?’ Спросила Маргарет. Вен кивнула. ‘Месяц’.

Вэнь нахмурился. ‘Невозможно. Ты слишком большой’.

На мгновение Маргарет была озадачена, а затем ее озарило. ‘Нет, не на одном месяце беременности. Остался один месяц’.

Вэнь явно не поняла, и Ли объяснила. Затем она улыбнулась. ‘Я тоже. Еще четыре недели’.

Маргарет улыбнулась, кивнула и пожалела, что не находится где-нибудь в другом месте. "Какое совпадение", - сказала она, задаваясь вопросом, сколько беременных женщин в стране с населением 1,2 миллиарда человек, возможно, находятся на последних четырех неделях родов.

Вэнь потянулась через стол и положила свою руку поверх руки Маргарет. ‘Девочка? Мальчик?’ И Маргарет немедленно почувствовала вину за то, что вела себя так высокомерно.

‘Я не знаю", - сказала она. ‘Я не хочу знать’.

Брови Вэнь изумленно взлетели вверх. Технология ультразвука оказалась простой. Как кто-то мог не хотеть знать? "У меня мальчик", - гордо сказала она.

‘Молодец’. Щеки Маргарет запылали от застывшей улыбки. Она перевела взгляд на Ли, и он сразу увидел, какой гримасой это было на самом деле.

Он поспешно обратился к Вэнь по-китайски: ‘Ты уже записалась здесь на занятия по дородовой подготовке?’

Она покачала головой и посмотрела на Сан. ‘Нет, я была слишком занята распаковкой’.

Сан ухмыльнулась. ‘Я говорила тебе, что мы могли бы открыть магазин с тем количеством снаряжения, которое она привезла с собой, шеф’.

На стол прибыли два пива и два стакана воды.

Ли сказал Вэнь по-английски: ‘Может быть, Маргарет могла бы отвести тебя сегодня днем на свои занятия по дородовой подготовке’. Он многозначительно посмотрел на Маргарет. ‘И ты могла бы записать ее’.

‘Конечно", - сказала Маргарет. ‘Есть три занятия в неделю, и еще пара дополнительных, на которые я хожу’. Как только она доставила ее туда, она знала, что может переложить ответственность на жену Джона Маккена, Исюань, которая могла бы поговорить с ней по-китайски. ‘Они поощряют мужей тоже ездить’. И она ответила на проницательный взгляд Ли, улыбка вызвала боль в ее челюсти. ‘Только, похоже, у некоторых из них никогда не хватает времени’. Она повернулась к Сан. ‘Но вы ведь захотите поехать, детектив Сан, не так ли?’

Сан выглядел немного озадаченным. Он пришел из мира, где мужчины и женщины вели раздельную жизнь. Он посмотрел на Ли в поисках руководства. Ли сказал: "Конечно, он так и сделает. Но не сегодня днем. Он будет слишком занят.’

‘И я полагаю, это относится и к его боссу", - сказала Маргарет.

‘Я забираю своего отца на станцию. Помнишь?’ Сказала Ли, и внезапно реальность нахлынула обратно. В течение двух дней Маргарет смогла вернуться к себе прежней, сосредоточившись на своей работе, на мельчайшем изучении медицинских показаний, на выполнении всей своей подготовки и опыта. И внезапно она снова оказалась в роли будущей матери и невесты. Сегодня приехал отец Ли, завтра - ее мать. Помолвка состоялась послезавтра. Свадьба на следующей неделе. Она внутренне застонала и почувствовала, как ее жизнь возвращается в свое неподвластное ей русло.

Принесли еду. Жареные клецки с баклажанами, баклажанное пюре с кунжутной пастой, нарезанная говядина и тофу. И они ковырялись палочками в блюдах в центре стола, перекладывая то, что им нравилось, на свои тарелки, чтобы запить пивом или водой.

‘Я думала, это ресторан с лапшой", - сказала Маргарет.

‘Терпение", - сказал Ли. ‘Все откроется’. И они ели в тишине в течение нескольких минут, поворачивая головы к двери каждый раз, когда прибывала новая группа гостей, и припев начинался снова. Ресторан уже начал заполняться.

Затем Вэнь сказал Маргарет: ‘У тебя, должно быть, большая квартира, Мэгги, ты замужем за старшим офицером’.

Маргарет покачала головой. ‘Мы не женаты. Пока’. Вэнь был шокирован, и Маргарет поняла, что это не то, что Сунь обсуждал с ней. ‘Но мы женимся на следующей неделе", - добавила она для пояснения. ‘И, да, у нас будет большая квартира. Я надеюсь’.

Ли заметил, что Сун поглядывает в его сторону, но во время еды не отрывал глаз от своей еды. А потом принесли лапшу. Четыре чаши для приготовления на пару на подносе, каждая в окружении шести маленьких блюдечек с бобовым соусом, огурцом, кориандром, нарезанной редькой, нутом и зеленым луком. Четыре официанта окружили владельца подноса и выкрикивали название каждого блюда, когда его выливали поверх лапши.

‘Это чертовски шумный ресторан", - сказала Маргарет, смешивая лапшу с добавленными ингредиентами. Она подняла миску и отхлебнула немного палочками для еды, теперь поднаторев в китайском способе приготовления пищи. ‘Но еда чертовски вкусная’.

Когда они закончили есть, Ли сказала Маргарет: ‘Почему бы вам с Вэнь не взять такси до больницы. Я положу твой велосипед на заднее сиденье джипа, и ты сможешь добраться домой на такси’.

‘Увижу ли я это когда-нибудь снова?’ - спросила она.

‘Я верну это сегодня вечером’.

"А как же твой отец’.

Ли улыбнулся. ‘Он рано ложится спать’. Он помолчал. ‘А твоя мама приезжает завтра’.

‘Не напоминай мне", - сказала она. Но она не упустила его из виду. Это был бы их последний шанс побыть наедине перед свадьбой.

Ли попросил счет, и Вэнь с Маргарет отправились в дамскую комнату. Сунь минуту или две посидел молча. Затем он посмотрел на Ли. ‘ Шеф?’ Ли оторвал взгляд от своей сумки. ‘Она не знает, не так ли?’

И весь свет погас в глазах Ли. Он предположил, что это, вероятно, обычная тема для разговоров в комнате детективов. Но никто никогда не поднимал эту тему с ним напрямую раньше. ‘Нет", - сказал он. ‘И я не хочу, чтобы она это делала’.

V

Переполненный тротуар был обсажен голыми по-зимнему деревьями. Пешеходы, закутанные в шерстяные куртки, шагали между ними, входя и выходя с велосипедной дорожки, уворачиваясь от велосипедов и друг друга. Своего рода полуупорядоченный хаос. На улице автомобилисты вели себя так, как будто они все еще шли пешком или на велосипедах. Четыре полосы движения превратились в шесть. Пищали и ревели клаксоны, когда машины переключали несуществующие полосы движения и медленно продвигались через послеполуденный затор. Голос кондукторши автобуса прорезал шум, настойчивый, раздражающий, постоянный аккомпанемент к реву уличного движения.

Такси высадило Маргарет и Вэнь на углу, и им пришлось возвращаться обратно по улице Сяньмэнь Дадзе, Траляля и Труляля бок о бок пробирались сквозь толпу, от мороза перехватывало дыхание. К удивлению и озадаченности Маргарет, Вэнь взяла ее за руку. Она чувствовала себя так, словно попала в искривление времени, снова была маленькой девочкой, идущей в школу рука об руку со своей лучшей подругой. За исключением того, что ей было за тридцать, это был Пекин, и она едва знала девушку, которую держала за руку. Тем не менее, даже если в этом была какая-то неловкость, в этом было также утешение. И Вэнь была совершенно не застенчива. Она что-то бормотала на своем ломаном английском.

‘Очень интересно быть в Пекине. Я всегда мечтаю оказаться здесь. Все так по-би-игски’. Она усмехнулась. ‘Мне действительно нравится. Тебе нравится?’

‘Конечно", - сказала Маргарет. Хотя она, возможно, и не признавалась в этом, Пекин, вероятно, был так же близок к тому, чтобы быть домом, как и любое другое место, где она когда-либо жила.

‘Шеф Ли, он очень хороший человек. Вам очень повезло’.

Улыбка Маргарет была искренней. "Я так думаю’.

Лицо Вэнь слегка омрачилось. ‘Очень повезло", - повторила она, как бы про себя. Затем она снова просветлела. ‘У тебя может быть больше одного ребенка, да?’

‘Наверное", - сказала Маргарет. ‘Если бы я захотела. Но я думаю, что одного, вероятно, более чем достаточно’.

‘Тебе очень повезло. У меня может быть только один ребенок. Политика "Один ребенок".

Маргарет кивнула. ‘Да, я знаю’.

‘Может быть, мы можем поменяться, да? У тебя один ребенок для меня, у меня много детей для тебя’. Она озорно усмехнулась, и Маргарет поняла, что, возможно, в Вен есть нечто большее, чем кажется на первый взгляд. Язык был таким барьером. Без понимания его нюансов и тонкостей было почти невозможно общаться со своим настоящим "я" или полностью понимать истинный характер и индивидуальность других. И она задавалась вопросом, как бы у нее вообще сложились отношения с Ли, если бы его английский не был так удивительно хорош, как раньше. Даже тогда, она иногда подозревала, что были части друг друга, которые они никогда по-настоящему не узнают.

Когда они проходили мимо входа в двухэтажный административный корпус Первой учебной больницы Пекинского медицинского университета с мраморными колоннами и стеклянными дверями, к ним по ступенькам спустилась девушка, которая явно ждала их уже некоторое время. Ее руки в перчатках были засунуты под мышки, чтобы согреть их, глаза слезились, а нос ярко-красный. Когда она встала перед ними, чтобы остановить их продвижение, она топнула ногой, чтобы стимулировать кровообращение.

Поначалу Маргарет показалось, что в этой девушке есть что-то знакомое. Но из-за надвинутой на лоб шерстяной шляпы и шарфа на шее от нее было мало что, что могло бы подойти. Маргарет не оглядывалась, пока не обернулась, чтобы посмотреть назад, и не заметила фиолетовое родимое пятно на ее левой щеке. ‘Лили’, - сказала она, вспомнив имя. За холодными слезами она совершенно ясно увидела, что в глазах девушки был страх.

‘Я же сказал вам, мне нужно с вами поговорить, леди’.

‘Разве ты не должен был сегодня бегать?’

‘Я уже участвую в заплывах. Первое место. Завтра я выйду на инсайд-лейн в финале’.

‘Поздравляю’. Маргарет нахмурилась. ‘Как ты узнал, что найдешь меня здесь?’

Лили почти улыбнулась и опустила глаза на животик Маргарет. ‘Я звоню в больницу, чтобы узнать время занятий по дородовой подготовке’.

‘И как вы узнали, что это была именно эта больница?’

‘Лучший родильный дом в Пекине для иностранцев. Я рискую. Мне нужно поговорить’.

Маргарет заинтригованно посмотрела на часы. ‘Я могу уделить тебе несколько минут’.

‘Нет’. Девушка внезапно огляделась, как будто подумала, что кто-то может наблюдать. ‘Не здесь. Я прихожу к тебе домой. Ты даешь мне адрес’.

Впервые Маргарет насторожилась. "Нет, если ты не скажешь мне, о чем именно ты хочешь со мной поговорить’.

‘Пожалуйста, леди. Я не могу сказать’. Она взглянула на Вэнь, которая смотрела на нее широко раскрытыми глазами. ‘Пожалуйста, леди, пожалуйста. Вы даете мне адрес’.

В ее глазах была такая мольба, что Маргарет, хотя и неохотно, не смогла устоять. ‘Подожди", - сказала она и порылась в сумочке в поисках визитной карточки с загнутыми краями. На нем были ее домашний адрес и номер телефона, а также записка с номером друга, который она нацарапала на нем, когда не смогла найти ничего другого, на чем можно было бы написать. Она перечеркнула его. ‘Вот’. Она протянула его, и девушка взяла, зажав каждый уголок между большим и указательным пальцами. ‘Когда ты придешь?’

‘Я не знаю. Может быть, сегодня вечером. Ты будешь дома?’

‘Я в большинстве вечеров’.

Лили аккуратно положила карточку в карман и вытерла слезящиеся глаза. ‘Спасибо вам, леди. Спасибо вам’, - сказала она. И она отвесила легкий поклон, а затем протолкнулась мимо них, быстро растворившись в толпе.

Вэнь взволнованно повернулась к Маргарет. ‘Ты знаешь, кто это? Это Дай Лили. Она очень знаменитая китайская бегунья’.

VI

Ли сидел на стене у входа в метро, наблюдая за толпами путешественников, выходящих в вестибюль из выхода на посадку на железнодорожном вокзале Пекина. Слева от него на гигантском телевизионном экране шла реклама всего - от шоколадных батончиков до стиральных машин. Агрессивный голос женщины-диктора выкрикивал время отправления и прибытия с усыпляющей чувствительностью компьютерного голоса, объявляющего о неминуемой ядерной катастрофе. Никто не слушал.

У Ли в животе запорхали бабочки, а во рту пересохло. Он чувствовал себя школьником, ожидающим в кабинете директора школы, которого вызвали, чтобы наказать за какой-то предполагаемый проступок. Он не видел своего отца почти пять лет, и он знал, что такое положение дел, в котором отец винил его. Не без причины. За все годы, прошедшие с тех пор, как Ли покинул свой дом в провинции Сычуань, чтобы поступить в Университет общественной безопасности в Пекине, он возвращался лишь несколько раз. И хотя он был слишком молод, чтобы быть активным участником культурной революции, Ли чувствовал, что его отец каким-то образом винил его в смерти матери в то время безумия. Время, которое также сделало его отца в некотором роде приниженным. Меньшим человеком, чем он был. Лишенным надежды и амбиций. И любви.

Они ни разу не разговаривали с момента их короткой встречи на похоронах дяди Ли Ифу, брата его отца. Это было болезненное, стерильное мероприятие в городском крематории, на котором присутствовали в основном коллеги-полицейские, служившие под началом Ифу в те годы, когда он был одним из лучших полицейских Пекина, или вместе с ним в первые дни. Старые друзья проделали долгий путь из Тибета, куда Ифу был отправлен коммунистами в пятидесятых годах, когда они решили, что этот конкретный интеллектуал будет представлять для них меньшую опасность, работая офицером полиции вдали от столицы. Им не нужно было беспокоиться, поскольку единственным желанием Ифу было построить лучший и более справедливый Китай для его народа. Те же люди, которые позже издевались над ним и бросили его в тюрьму на три года во время Культурной революции. Опыт, из которого он черпал только силу, в то время как другой человек, возможно, был бы сломлен. Как и его брат, отец Ли.

Ли увидел, как его отец выходит из ворот, волоча за собой небольшой чемодан на колесиках. Он был печальной, шаркающей фигурой в длинном поношенном спортивном пальто, распахнутом, открывая мешковатый шерстяной джемпер с дыркой поверх синей рубашки, обтрепанной у воротника. Полосатый кремово-красный шарф свободно висел у него на шее, а брюки, которые казались ему на пару размеров больше, чем нужно, собирались складками вокруг обуви, которая больше походила на тапочки. На нем была меховая шапка, похожая на феску, надвинутая на редеющие седые волосы. Ли сразу стало стыдно. Он был похож на одного из нищих, которые бродили по улицам вокруг резиденций иностранных резидентов на территории посольств. И все же в этом не было необходимости. У него была достаточная пенсия от университета, где он читал лекции большую часть своей взрослой жизни. О нем хорошо заботились в доме престарелых, и Ли посылал деньги каждый месяц.

Ли пробирался сквозь толпу, чтобы поприветствовать его с налитым свинцом сердцем. Когда он подошел поближе, его отец показался ему очень маленьким, как будто он съежился, и у Ли возникло внезапное желание обнять его. Но это был порыв, который он сдержал, вместо этого протянув руку. Его отец посмотрел на него маленькими черными глазками, которые сияли за прядями волос, похожими на проволоку, торчащую из-под покатых бровей, и на мгновение Ли подумал, что он не пожмет ему руку. Затем маленькая, похожая на коготь рука появилась из рукава спортивной сумки, покрытая коричневыми от времени пятнами, и исчезла в руке Ли. Было холодно, и кожа на ощупь напоминала полиэтилен, который мог порваться, если обращаться с ним слишком грубо.

‘ Привет, папа, ’ сказала Ли.

Его отец не улыбнулся. ‘Ну что, ты собираешься взяться за мое дело?’ - спросил он.

‘Конечно’. Ли взяла у него ручку.

‘Ты теперь большой человек, Ли Янь", - сказал его отец.

‘Не думаю, что я вырос с тех пор, как ты видел меня в последний раз’. Он повел старика к стоянке такси, где тот припарковал свой джип, на крыше которого все еще мигала полицейская мигалка.

‘Я имею в виду, ты большой человек в своей работе. Твоя сестра сказала мне. Начальник отдела. Ты молод для такой должности’.

‘Я помню, как однажды, ’ сказала Ли, - ты сказал мне, что я всегда должна быть только тем, чем могу, и никогда не пытаться быть тем, чем не могу’.

Его отец сказал: ‘Выдающийся человек выполняет свое предназначение и не хвастается своими достижениями’.

‘Я не хвастался, отец", - сказал уязвленный Ли.

‘Тот, кто стоит на цыпочках, не может быть устойчивым’.

Ли вздохнул. Не было смысла обмениваться с отцом колкостями общепринятой китайской мудрости. Старик, вероятно, забыл больше, чем Ли когда-либо знал. И все же мудрость, которой он делился, всегда была негативной, в отличие от его брата Ифу, который всегда был только позитивным.

Ли поставил чемодан на заднее сиденье джипа и открыл пассажирскую дверцу, чтобы помочь отцу забраться внутрь. Но старик оттолкнул его руку. ‘Мне не нужна твоя помощь", - сказал он. ‘Я прожил шестьдесят семь лет без какой-либо помощи с твоей стороны’. И он с трудом забрался на пассажирское сиденье. Ли захлопнул дверцу и глубоко вздохнул. Он знал, что это будет трудно, но не настолько. Депрессия окутала его, как туман.

Они молча ехали от станции до Чжэньи-роуд. Ли повернул направо и развернулся напротив ворот муниципального управления Пекина, пересекая остров парковой зоны, разделяющий дорогу надвое, и проезжая мимо шанхайского ресторана "Куан Фу", где он и его отец, вероятно, будут чаще всего ужинать. Вооруженный охранник у заднего входа в Министерство государственной и общественной безопасности выглянул в окно, увидел Ли и махнул им рукой, чтобы они проходили.

Ли подъехал к своему многоквартирному дому справа от них, и они с отцом вместе поднялись в лифте на четвертый этаж. С тех пор, как сели в джип, они по-прежнему не разговаривали.

Квартира была маленькой. Одна спальня, гостиная, крошечная кухня, ванная комната и длинный узкий коридор. Ли приходилось спать на диване, пока его отец был там. Он позаимствовал одеяла и дополнительные подушки. Он проводил старика в его комнату и оставил его там распаковывать вещи. Он подошел к холодильнику и достал холодное пиво, открутил крышку и прошел в гостиную, которая выходила на большую застекленную террасу с видом на обсаженную деревьями улицу внизу, а за зданием министерства - на Верховный суд и штаб-квартиру муниципальной полиции Пекина. Он осушил почти половину бутылки одним большим глотком. Он не был уверен, почему его отец приехал на свадьбу. Конечно, было необходимо пригласить его, но таково было состояние их отношений, что он был удивлен, когда старик написал, что будет там. Теперь он жалел, что просто не приехал.

Ли обернулся на звук открывающейся двери позади него. Без пальто и шляпы его отец казался еще меньше. Его волосы были очень жидкими, пряди зачесывались назад на блестящий, покрытый пятнами череп. Он посмотрел на бутылку в руке своего сына. ‘Ты не собираешься предложить мне выпить? Я проделал долгий путь.’

‘Конечно", - сказал Ли. "Я покажу тебе, где я держу пиво. Ты можешь налить себе в любое время’. Он достал из холодильника еще одну бутылку и, открыв ее для своего отца, налил содержимое в длинный стакан.

Они вернулись в гостиную, их неловкость походила на присутствие третьего. Они сели и выпили в продолжающемся молчании, пока, наконец, старик не сказал: "Итак, когда я смогу с ней встретиться?’

‘Послезавтра. На собрании по случаю помолвки’.

‘Ты приведешь ее сюда?’

‘Нет, мы устраиваем помолвку в отдельном зале ресторана’.

Его отец посмотрел на него с явным неодобрением в глазах. ‘Это не традиционно’.

‘Мы стараемся сделать все как можно более традиционным, папа. Но моя квартира едва ли достаточно велика для всех. Сяо Лин хотела быть там, и, конечно, Синьсинь. ’Сяо Лин была сестрой Ли, Синьсинь - ее дочерью. После развода с фермером из Сычуани Сяо Лин увезла Синьсинь жить в квартиру на юго-востоке Пекина, недалеко от того места, где она работала на заводе совместного предприятия, производившем Beijing Jeep. Сяо Лин всегда была ближе к своему отцу, чем Ли, и поддерживала с ним регулярный контакт.

Его отец долго смотрел на него, прежде чем медленно покачать головой. ‘Почему американец?’ - спросил он. ‘Китайские девушки недостаточно хороши?’

‘Конечно", - сказал Ли, сдерживая порыв сказать отцу, что он просто старый расист. ‘Но я никогда ни в кого не влюблялся’.

‘Любовь!’ Его отец был пренебрежителен, почти презрителен.

‘Разве ты не любил мою мать?’ Спросила Ли.

‘Конечно’.

‘Тогда ты знаешь, каково это - быть влюбленным в кого-то, чувствовать к нему то, что ты никогда не чувствовал ни к кому другому, знать его так же хорошо, как ты знаешь себя, и знать, что они знают тебя таким же образом’.

‘Я знаю, каково это - потерять кого-то, к кому ты испытываешь такие чувства’. И глаза старика потерялись в отраженном свете, когда они наполнились слезами.

‘Я тоже ее потеряла", - сказала Ли.

И внезапно в голосе его отца послышался огонь. ‘Ты не знал свою мать. Ты был слишком молод’.

‘Мне нужна была моя мать’.

‘И мне нужен был сын!" И вот оно, обвинение, которое он никогда раньше не облекал в слова. Что его бросил сын, бросил на произвол судьбы, в то время как Ли эгоистично продолжал карьеру в Пекине. В традиционной китайской семье сын остался бы в доме своих родителей и привез бы туда свою новую жену. Всегда был бы кто-то, кто присматривал бы за родителями, когда они состарились. Но Ли ушел из дома, а его сестра вскоре после этого уехала жить к родителям своего мужа. Их отец был предоставлен самому себе, размышляя о смерти женщины, которую он любил, от рук хунвейбинов Мао. И Ли подозревал, что его возмущал тот факт, что Ли делил квартиру в Пекине с Ифу, что Ли всегда был ближе к своему дяде, чем к отцу. Он боролся с противоречивыми чувствами гнева и вины.

‘Ты никогда не терял своего сына", - сказал Ли.

‘Может быть, я бы хотел, чтобы у меня его никогда не было", - выпалил в ответ его отец, и Ли ощутил его слова как физический удар. ‘Твоя мать навлекла на себя гнев хунвейбинов только потому, что хотела защитить тебя от их идеологической обработки, потому что она пыталась забрать тебя из той школы, где они напичкали твою голову своим ядом’. И теперь, наконец, он высказал свое самое глубокое негодование из всех. Что, если бы не Ли, его мать могла бы все еще быть жива. Что они не забрали бы ее для “перевоспитания”, не подвергли бы ее жестоким и кровавым сеансам борьбы, где ее упорное сопротивление привело к тому, что преследователи в конце концов забили ее до смерти. Просто подростки. "И, возможно, мой брат был бы все еще жив сегодня, если бы не беспечность моего сына!’

Слезы Ли теперь ослепляли его. Он всегда знал, что какая-то извращенная логика заставила его отца обвинить его в смерти матери. Хотя он никогда не чувствовал за это никакой вины. Как он мог? Он был всего лишь ребенком. Он знал, что вина его отца была возложена на него в пылу ужасов, с которыми он сам столкнулся в то ужасное время, маршируя по улицам в дурацкой шляпе, пригвожденный к позорному столбу, осмеянный и оскорбленный. В конце концов, заключенный в тюрьму и подвергшийся жестокому обращению, как физически, так и морально. Стоит ли удивляться, что это изменило его, заставило ожесточиться, искать причины и находить только вину?

Но обвинять его в смерти его дяди? Это было ново и гораздо более болезненно. Он все еще видел глаза старика, расширенные от страха и неверия, застывшие в момент смерти. И его отец, обвиняющий его в этом, причинил боль больше, чем во всем остальном, в чем он мог бы когда-либо обвинить его, потому что в глубине души Ли также винил себя.

Он встал, решив, что отец не должен видеть его слез. Но было слишком поздно. Они уже текли по его лицу.

‘Я должен идти", - сказал он. ‘У меня расследование убийства’. И когда он повернулся к двери, он увидел растерянное выражение на лице своего отца, как будто впервые в жизни старику могло прийти в голову, что нельзя безнаказанно винить других, что другим людям тоже бывает больно.

‘Ли Янь", - окликнул его отец вслед, и Ли услышал дрожь в его голосе, но он не остановился, пока не закрыл за собой дверь квартиры, и стоял, дрожа и пытаясь сдержать вопль боли, который пытался вырваться изнутри.

VII

Маргарет ждала так долго, как могла. По телевизору она смотрела драму, действие которой происходило в сельской местности во время культурной революции. Это был прекрасный снимок, и хотя она не смогла понять ни слова из него, страдание, которое он передавал, все еще было сильным. Это угнетало ее, и теперь у нее отяжелели веки, и она знала, что больше не может оставаться на ногах.

Когда она раздевалась перед сном, умываясь в лунном свете, который лился в ее окно, она увидела свой силуэт на стене, причудливый из-за большой выпуклости под грудями, и она провела руками по натянутой коже этого места, задаваясь вопросом, какой ребенок будет у них с Ли. Будет ли он похож на китайца, будет смуглым или светлым, с карими глазами или голубыми? Будет ли у него ее вспыльчивый характер или приводящее в бешенство спокойствие Ли? Она улыбнулась про себя и поняла, что, как бы ни сочетались их гены, это будет их ребенок, и она будет любить его.

Простыни кровати были прохладными на ее теплой коже, когда она скользнула между ними, разочарованная тем, что собирается провести ночь одна, что Ли не пришел, как обещал. Она подумала о Вэнь и ее детском, улыбающемся лице, и о той доле секунды, когда оно омрачилось. Тебе очень повезло, - сказала она Маргарет о Ли, и Маргарет задалась вопросом, не означал ли тот момент тени, что, возможно, между Вэнь и Сун было не совсем хорошо. Но это было не ее дело, и у нее не было желания знать. Ее собственная жизнь была достаточно сложной.

На этот раз она была не единственной будущей матерью, чей партнер не смог прийти. Сан, конечно же, там не было. Но впервые на памяти Маргарет Исюань тоже была сама по себе. Джона Маккена с ней не было.

Ее мысли были прерваны звуком ключа в замке, и ее сердце подпрыгнуло. Ли все-таки пришел. Она взглянула на часы. Было почти одиннадцать. Лучше поздно, чем никогда. Но как только он открыл дверь спальни, она поняла, что что-то не так. Он только сказал: ‘Привет’, и она не могла видеть его лица, но каким-то образом его голос в этом единственном слове передал мир несчастий.

Она знала, что лучше не спрашивать, и просто сказала: ‘Иди в постель’.

Он быстро разделся и скользнул рядом с ней. Он принес с собой ночной холод снаружи, и она обняла его, чтобы поделиться своим теплом и прогнать ночь. Они долго лежали, обнявшись, ничего не говоря. В вертикальном мире, за пределами их постели, он всегда возвышался над ней, доминирующий и сильный. Но здесь, лежа бок о бок, она была ему равна или выше, и могла положить его голову себе на плечо и по-матерински относиться к нему, как к маленькому мальчику. И сегодня вечером она почувствовала, что каким-то образом это было то, в чем он нуждался больше всего на свете. Тогда она заговорила с ним, из потребности что-то сказать. Что-то обычное. Что-то, что не имело веса, чтобы обременять его.

‘Джон Маккен не появился сегодня на занятиях по дородовой подготовке", - сказала она. ‘Впервые с тех пор, как я туда поехала’. Ли ничего не сказал, и она продолжила: "Оказалось, что в его студию вломились прошлой ночью. Ты знаешь, у него какой-то маленький магазинчик в Ксидане. Впрочем, там безопасно. У него была установлена сигнализация и все остальное. Так что, должно быть, это были профессионалы.’ Ли хмыкнул. Первый признак интереса. Она знала, что работа всегда была хорошим способом вывести его из себя. ‘В любом случае, странно то, что на самом деле они не требовали много. Разгромил место и снял какие-то отпечатки пальцев или что-то в этом роде, и все. Он говорит, что полиция была бесполезна. Исюань думает, что им, вероятно, было наплевать на то, что с каким-то “богатым американцем” покончат. Страховка оплатила бы счет, и в любом случае случается всякое дерьмо, и, вероятно, лучше, чтобы это случилось с американцем, чем с китайцем.’

Теперь Ли фыркнул. ‘Для меня это звучит как паранойя", - сказал он.

‘Может быть, это не казалось бы таким образом, если бы вы были на принимающей стороне’.

‘Принимающий конец чего? Он говорит по-китайски?’

‘Нет’.

‘Так что ему было бы трудно рассказать копам, что именно произошло, или что он потерял. И им было бы так же трудно сказать ему, что в прошлом году в Пекине было совершено почти пятьдесят тысяч краж и что у них столько же шансов найти преступников, сколько получить Грин-карту в Америке.’

Маргарет вздохнула. ‘Означает ли это, что ты не будешь заниматься этим для него?’

"Что?" - спросил я.

"Я сказал Исюань, что ты спросишь об этом’.

‘Какого черта ты ей это сказал?’

‘Потому что она моя подруга, а я твоя жена. Ну, почти. И какой смысл быть замужем за одним из лучших полицейских Пекина, если ты не можешь подергать за несколько ниточек?’

Его молчание тогда удивило ее. Она думала, что проделала хорошую работу, выведя его из себя. Она понятия не имела, что задела за живое. Поэтому она была еще больше удивлена, когда он сказал: ‘Я спрошу об этом завтра’.

Наконец она приподнялась на одном локте и спросила: ‘Что случилось, Ли Янь?’

‘Ничего такого, чего не вылечила бы семейная трансплантация’.

‘Твой отец", - сказала она ровным голосом.

"По словам отца, я не только бросила его, но и была ответственна за смерть своей матери, а также...’ Но он замолчал и не смог заставить себя сказать это.

Маргарет всегда знала, что у Ли были сложные отношения с его отцом. И, видит бог, она понимала это достаточно хорошо. Ее отношения с собственной матерью были далеко не идеальными. Но она почувствовала прилив гнева из-за жестокости его отца. Как Ли мог быть ответственен за смерть своей матери. ‘А также за что?’ - тихо спросила она.

‘Ифу’.

Она услышала, как у него сжалось горло, и голос сорвался, и ей захотелось просто обнимать его вечно и забрать всю его боль. Она знала, что он чувствовал к Ифу, как чувство вины терзало его все эти годы после его убийства. Почему они должны были убить его? он спрашивал ее снова и снова. Это была моя борьба, не его. Какое право имел его отец возлагать вину за это на своего сына? Что он вообще знал обо всем этом, что произошло и почему? Маргарет боялась встречи с ним, боялась, что не сможет придержать язык. Ее послужной список в области тактичного молчания был не из лучших. Она нашла губы Ли в темноте и поцеловала его. Она почувствовала слезы на его щеках и сказала: ‘Ли Янь, это была не твоя вина’. Но она знала, что никогда не сможет убедить его. И поэтому она обняла его крепче и пожелала ему своей любви через каждую точку соприкосновения между ними.

Он лежал в ее объятиях, казалось, целую вечность. А потом: ‘Я люблю тебя", - тихо сказала она.

‘Я знаю’. Его голос прошептал ей в ответ в темноте.

Она целовала его лоб и глаза, его щеки и подбородок, провела руками по его груди и нашла зубами его соски. Это была их последняя ночь вместе, прежде чем завтра приедет ее мать и вторгнется в ее пространство, как инопланетянин. Она хотела извлечь из этого максимум пользы, полностью отдаться Ли, дать ему шанс раствориться в ней и, по крайней мере, на короткое время, оставить свою боль позади. Ее руки скользнули по гладким контурам его живота, пальцы пробежались по спутанным волосам на лобке, обнаружив, что он там растет, пока она держала его. А потом он целовал ее, проводя руками по ее грудям, возбуждая чувствительные соски и посылая крошечные электрические разряды по ее телу к тому месту между ног, где ей хотелось притянуть его к себе и удерживать вечно.

Стук в дверь обрушился на их страсть, как ведро ледяной воды. Она села, сердце бешено колотилось. Цифры на часах у кровати сказали ей, что уже полночь. ‘Кто это, черт возьми, такой?’

Ли сказал: ‘Оставайся в постели. Я пойду посмотрю’. Он выскользнул из-под простыней и натянул брюки и рубашку. Он вышел из спальни, когда стук раздался снова. В конце коридора он отпер дверь и, открыв ее, обнаружил, что смотрит в лицо худенькой девушке с растрепанными волосами до плеч. У нее было осунувшееся лицо, красное от холода, и она куталась в свою стеганую куртку, чтобы согреться. Она выглядела встревоженной, обнаружив, что столкнулась лицом к лицу с высокой, растрепанной, босоногой фигурой Ли.

‘Что тебе нужно? Кого ты ищешь?’ - требовательно спросил он, зная, что она, должно быть, ошиблась дверью.

‘Никто", - сказала она дрожащим голосом. ‘Мне очень жаль’. И она повернулась, чтобы поспешить к лестнице и спуститься по своим следам на одиннадцать пролетов, которые она, должно быть, преодолела, чтобы попасть сюда, потому что лифт в это время ночи не работал. В свете фонаря на лестничной площадке, когда она обернулась, Ли увидела, что у нее на левой щеке большое неприглядное фиолетовое пятно. Он закрыл дверь и вернулся по коридору в спальню.

‘Кто это был?’ Спросила Маргарет. Она все еще сидела.

‘Я не знаю. Какая-то девушка. Должно быть, она ошиблась квартирой, потому что она довольно быстро убежала, когда увидела меня’.

Сердце Маргарет бешено колотилось. ‘У нее было большое фиолетовое родимое пятно на лице?’

Ли был удивлен. ‘Да’, - сказал он. ‘Ты ее знаешь?’ Он не смог скрыть недоверия в своем голосе.

Маргарет совсем забыла о ней. Но в любом случае, никогда бы не подумала, что она придет в такое время ночи. ‘Ее зовут Дай Лили. Это спортсменка, которая сказала, что хочет поговорить со мной прошлой ночью на стадионе.’

Теперь Ли была поражена. ‘Как, во имя неба, она узнала, где ты живешь?’

‘Я дал ей свою визитку’.

Теперь он был зол. ‘Ты злишься? Когда? Прошлой ночью?’

‘Она разыскала меня в родильном доме сегодня днем. Она была напугана, Ли Янь. Она сказала, что должна поговорить со мной, и спросила, может ли она приехать сюда. Что еще я мог сказать?’

Ли тихо выругался себе под нос, осознав, что только что оказался лицом к лицу с единственным человеком в этом деле, который был готов поговорить — если не с ним. ‘Я все еще мог ее поймать’.

Маргарет с тревогой смотрела, как он натянул ботинки и побежал к двери. ‘ Тебе нужно пальто, ’ крикнула она ему вслед. ‘ Там холодно. Единственным ответом был звук захлопнувшейся за ним двери квартиры.

Холод на лестнице был зверский. Он остановился на лестничной площадке и прислушался. Он слышал ее шаги на лестнице несколькими этажами ниже. На мгновение он подумал, не позвонить ли ей, но испугался, что она может испугаться. Поэтому он направился за ней. Два шага за раз, пока холодный пот не выступил у него на лбу, а смола от многолетнего курения не позволила кислороду попасть в его кровь. Пятью этажами ниже он остановился, и сквозь хриплое дыхание услышал быстрый, испуганный топот ее шагов, доносившийся до него в холодном, сыром воздухе. Она услышала его и увеличила расстояние между ними.

К тому времени, как он добрался до первого этажа и вышел через стеклянные двери, он знал, что она ушла. В потоке лунного света все, что он мог видеть, был охранник, съежившийся в своей хижине, сигаретный дым поднимался в ночь. Даже если бы он знал, в какую сторону она ушла, он понял, что никогда не смог бы ее догнать. В конце концов, она была бегуньей, молодой, на пике своей физической формы. А у него за плечами было слишком много лет курения и алкоголя.

Мгновение он стоял, задыхаясь, пот на его коже превратился в лед, прежде чем, дрожа, повернулся лицом к долгому обратному подъему на одиннадцатый этаж.

Маргарет встала и ждала его, кутаясь в халат, с кипящим чайником, чтобы приготовить зеленый чай, чтобы согреть его. Ей не нужно было просить. Его лицо сказало все. Он взял предложенную ею кружку чая, обхватил ее ладонями и позволил ей накинуть одеяло ему на плечи.

‘О чем она хотела с тобой поговорить?’ спросил он, наконец.

Маргарет пожала плечами. ‘Я не знаю. И поскольку маловероятно, что она вернется снова, мы, вероятно, никогда не вернемся’.

‘Мне не нравится, что ты вот так раздаешь свой адрес незнакомым людям", - твердо сказала Ли.

Но Маргарет не слушала. В голове у нее была картинка испуганных кроличьих глаз девочки на стадионе прошлой ночью и тревоги на ее лице, когда она заговорила с ней тем днем. И она почувствовала страх за нее.

Глава шестая

Я

Ли притормозил на пустыре напротив продовольственного рынка и пошел обратно по улице Дунчжимен Бэйсяо Цзе к прилавку Мэй Юань на углу.

Он спал как убитый в объятиях Маргарет, но проснулся рано, все еще окутанный туманом депрессии, который его отец привез с собой из Сычуани. И он знал, что ему придется вернуться в свою квартиру до того, как проснется отец, приготовить ему завтрак, принять душ и переодеться для работы. Накануне вечером Ли принесла ему еду на вынос из ресторана внизу, но он почти ничего не ел и лег спать вскоре после десяти. Как только Ли подумал, что старик уснул, он выскользнул из машины и поехал через весь город, чтобы провести свою последнюю ночь с Маргарет.

Но когда он вернулся этим утром, старик тоже не съел свой завтрак. Он принял кружку зеленого чая и просто сказал Ли: ‘Ты не пришел домой прошлой ночью’.

Ли не видел причин лгать. ‘Нет. Я остался на ночь у Маргарет, ’ сказал он и, прежде чем его отец смог ответить, перебил его словами: ‘И не говори мне, что это не традиционно, или что ты не одобряешь. Потому что, ты знаешь, мне действительно все равно.’

Старик был бесстрастен. ‘Я собирался сказать, как жаль, что я не смогу встретиться с ней до помолвки’. Он ждал ответа, но когда Ли не нашлась, что сказать, добавил: ‘Разве это неразумно для мужчины - хотеть познакомиться с матерью своего внука?’

По-видимому, не имело значения, что сказал или сделал Ли, у его отца был способ заставить его чувствовать себя виноватым. Он оставил ему запасной ключ и сбежал в безопасное место на своей работе.

Теперь, когда он подошел к прилавку Мэй Юань, чтобы перекусить цзянь бином, он впервые задумался о загадке, которую она загадала два дня назад. Он не уделил этому ни времени, ни размышлений и тоже чувствовал себя виноватым из-за этого. Он быстро прокрутил это в уме. Женщина пришла на прием к специалисту по И Цзин в день его шестьдесят шестого дня рождения. Он родился второго февраля тысяча девятьсот двадцать пятого. Так что это означало бы, что она пришла повидаться с ним второго февраля тысяча девятьсот девяносто первого. Он собирался создать число из этой даты, поставить в конце ее возраст, а затем перевернуть его. И это было бы особое число, по которому он запомнил бы ее. Хорошо, значит, дата будет 2-2-91. Но какого возраста была женщина? Он прокрутил в уме то, что сказала ему Мэй Юань, но не смог вспомнить, говорила ли она, какого возраста была девочка.

‘Я скучала по тебе вчера’. Мэй Юань увидела, что он приближается, и уже вылила смесь для блинчиков на плиту.

‘У меня был...’ - он колебался. ‘Встреча’.

‘Ах", - сказала она. И Ли сразу поняла, что она знала, что он что-то скрывает. Он обнял ее и быстро сменил тему.

‘Я в разгаре расследования убийства’.

‘Ах’, - снова сказала она.

‘И мой отец приехал из Сычуани’. Он заметил, как ее взгляд на мгновение оторвался от плиты в его сторону, а затем вернулся обратно. Она знала, что отношения между ними были непростыми.

‘И как он?" - Спросил я.

‘О, ’ беззаботно сказала Ли, ‘ почти такой же, как обычно. С ним все в порядке, чего не излечило бы прикосновение убийства’.

Мэй Юань улыбнулась. ‘Надеюсь, это не то расследование, которое вы проводите’.

‘Хотел бы я", - сказал Ли. ‘Это было бы легко раскрыть. Только один подозреваемый, у которого есть и мотив, и возможность’. Легкомыслие было простым способом скрыть свои эмоции, но он знал, что ее не одурачишь.

Она закончила его "цзянь бин" и протянула ему, завернутую в коричневую бумагу. Она сказала: ‘Когда тьма стремится сравняться со светом, обязательно возникнет конфликт’.

Он встретился с ней взглядом и почувствовал, что она смотрит прямо ему в душу. И это привело его в замешательство. Потому что он знал, что все, что она могла там увидеть, были бы темные мысли, негодование и вина.

"Вы читали учения Лао-цзы в Дао дэ Цзине", - сказала она. Это был не вопрос. Она знала это, потому что дала ему книгу, даосскую Библию, хотя даосизм был скорее философией, чем религией. Он кивнул. ‘Тогда ты знаешь, что Дао учит: будь добр к тем, кто добр. К тем, кто не добр, тоже будь добр. Так достигается добродетель’.

Ли откусил от своего цзянь бина и почувствовал, как его мягкая, пикантная горячность наполняет его рот своим вкусом. Он сказал: ‘Ты определенно достигла совершенства с этим, Мэй Юань’. Он не собирался обмениваться с ней даосской философией в восемь часов утра.

Она улыбнулась ему со снисходительностью матери. ‘И ты нашел решение моей загадки?’

"А", - сказал он и набил рот еще цзянь бина .

Ее черные глаза блеснули. ‘Почему я чувствую, что напрашивается оправдание?’

‘У меня не было времени", - запинаясь, сказал он. ‘И, в любом случае, я не смог вспомнить, какого возраста, по вашим словам, была молодая женщина’.

‘Я этого не делал’.

Он нахмурился. ‘Ты не сделал этого?’

‘Это ключ, Ли Янь. Найди его, и ты откроешь дверь к просветлению’.

‘Это тоже философия Дао?’

‘Нет, это философия Мэй Юань’.

Он засмеялся и бросил несколько монет в ее жестянку. ‘Увидимся завтра вечером", - сказал он.

Когда он повернулся, чтобы направиться обратно к джипу, она сказала: ‘Вчера приезжал твой юный друг’. Он остановился, и она достала книгу из своей сумки. ‘Он принес мне это’.

Это был экземпляр классического романа Скотта Фицджеральда, "Великий Гэтсби" . ‘Ты его не читал, не так ли?’ Спросила Ли.

‘Нет", - ответила Мэй Юань. ‘Но и никто другой тоже’. Она сделала паузу. ‘Он сказал, что его друг дал это ему, чтобы он одолжил мне’. Она провела пальцем по корешку. ‘Но это совершенно новая книга, никогда не открывавшаяся’.

Ли улыбнулся. "У него добрые намерения’.

‘Да", - сказала Мэй Юань. ‘Но он слишком легко лжет. Скажи ему, что если он захочет подарить мне книгу, я буду счастлива принять это. Но я бы предпочла его честность’.

* * *

Ли остановился у двери офиса детективов. "Где Сун?" - Спросил я.

‘Он выбыл, шеф", - сказал Ву.

Ли взглянул на телевизор, который мерцал в углу с выключенным звуком. ‘И заместитель начальника отдела Тао, я полагаю, тоже’.

Ву ухмыльнулся и кивнул. ‘Все финалы по плаванию сегодня утром, по легкой атлетике сегодня днем’.

‘ Как у нас дела? - спросил я.

Ву пожал плечами. ‘Могло быть и лучше. Они впереди по очкам, но впереди еще несколько больших гонок. Хочешь, я буду держать тебя в курсе?’

‘Я думаю, что смогу прожить без этого’. Ли бросил взгляд на стол Цяня. Детектив был сосредоточен на печатании отчета, двумя пальцами неуклюже барабаня по клавиатуре компьютера. Он так и не освоился с технологией. ‘Цянь?’ Он поднял глаза. ‘Я хочу, чтобы ты занялся для меня кражей со взломом. Этим, вероятно, занимается местное бюро общественной безопасности. Американский фотограф по имени Джон Маккен. У него была студия на Ксидане. Позапрошлой ночью ее взломали.’

Киан нахмурился. ‘Какой у нас в этом интерес, шеф?’

Сказал Ли. ‘Насколько я знаю, ничего подобного. Просто взгляни на это для меня, хорошо?’

‘Конечно’.

Он уже собирался уходить, когда Киан остановил его. ‘Шеф, я оставил записку на вашем столе’. Он заколебался, и у Ли создалось отчетливое впечатление, что все в комнате слушали, хотя, казалось, все еще работали. ‘Звонили из офиса комиссара Ху Ишэна. Комиссар хочет видеть вас немедленно’. Несколько голов поднялись, чтобы увидеть его реакцию. Теперь он знал, что они слушали. И почему.

II

Шум экскаваторов и сноса зданий раздавался в узком переулке Дон Цзяминьсян. Двое ремонтников велосипедов сидели, съежившись от холода, под слабым зимним солнцем напротив заднего входа в штаб-квартиру муниципальной полиции Пекина. Каменная арка, которая когда-то вела на задний двор, была снесена, и вход был заблокирован тяжелой техникой, экскаватором, краном.

Ли прошел мимо них к зданию из красного кирпича, в котором все еще размещалась штаб-квартира Департамента уголовных расследований, хотя он не знал, как долго еще это продлится. Здание выглядело обшарпанным, покрытым пылью от сноса, окна были размазаны и непрозрачны. Большинство секций давно переехали в другие помещения по всему городу, а первоначальная штаб-квартира CID через дорогу — когда-то дом американского Ситибанка — теперь превратилась в музей полиции.

Даже в приемной начальника отдела уголовного розыска Ли мог слышать настойчивый скрежет пневматической дрели и рев двигателей, когда машины перемещали землю и бетон, готовясь к какому-либо новому проекту, который планировался. Секретарь комиссара Ху позвонил ему, чтобы сообщить, что Ли на месте, и через мгновение он вышел из своего кабинета, надевая куртку. Он кивнул в сторону Ли. ‘Начальник отдела’. А затем сказал своей секретарше: ‘Не могу думать из-за всего этого проклятого шума. Если меня кто-нибудь ищет, мы будем за соседней дверью’.

Они проскочили мимо рабочих, столпившихся у старого входа, и Ли последовала за комиссаром вверх по ступеням музея, между высокими колоннами, и через его высокий арочный вход. Внутри они оказались перед искусно вырезанным тотемным столбом, посвященным "душе полиции", причудливого вида памятником, центральным элементом которого был герб Министерства общественной безопасности. Но здесь, в этом старом мраморном здании, работа демонтажников снаружи была отдаленным грохотом, и царило ощущение покоя.

‘Раньше у меня был офис на верхнем этаже", - сказал комиссар, и они поднялись на несколько этажей, мимо экспонатов, которые иллюстрировали историю полиции и пожарных подразделений, ужасные убийства и ужасающие пожары. Верхний этаж был праздником современных вооруженных сил: манекены, моделирующие новую униформу, электронный тир, где вы могли помериться силами с видео-злодеями. Но над всем этим возвышалась огромная изогнутая каменная стена высотой в двадцать футов, на которой в стиле кубизма были вырезаны черты лица полицейских прошлого. Глаза, носы, рты, руки. Это была Стена мучеников, памятник всем полицейским Пекина, которые погибли при исполнении служебных обязанностей с момента создания Народной Республики в 1949 году. Там были стратегически расставлены цветы в память о погибших и большая книга на стеклянном возвышении, в которой были названы имена всех пятидесяти девяти офицеров, ушедших на тот момент, чтобы присоединиться к своим предкам.

Группе полицейских в форме проводилась официальная экскурсия, и молодая женщина-офицер в наушниках, которые усиливали ее голос на весь верхний этаж, описывала историю и назначение памятника. Увидев Комиссара, она прервала свою речь, и группа осторожно отошла, чтобы попытать счастья на электронном тире. Ли стояла, уставившись в стену. Это был первый раз, когда он посетил музей.

‘Впечатляет, не правда ли?’ Сказал комиссар Ху.

Ли посмотрел на него. Он был невысоким мужчиной с впечатляюще большой головой, и Ли подумала, что, возможно, он был моделью для некоторых лиц на стене. Его волосы поседели с тех пор, как Ли видела его в последний раз, и на гладком лице начали проступать первые морщинки. ‘Необычно", - дипломатично сказал Ли.

‘Ты знаешь, что твой дядя числится среди мучеников?’

Ли был потрясен. Он впервые услышал об этом. ‘Но он умер не на действительной службе’, - сказал он. "Он был в отставке’.

‘Он был убит объектом активного расследования. И в свете его выдающегося послужного списка в полиции было решено, что его имя должно быть внесено в список почетных гостей’.

Как ни странно, Ли нашел это неожиданно утешительным. Его дядя не попал в невоспетые анналы истории, чтобы быть забытым со смертью живой памяти. Ему было даровано своего рода бессмертие, место среди героев, кем он и был.

Комиссар внимательно наблюдал за ним. Он сказал: ‘Есть два вопроса, которые я хочу обсудить с вами, начальник отдела’. Он оглядел зал, чтобы убедиться, что их не подслушают, и понизил голос. ‘Вчера вечером мне позвонил Генеральный прокурор по поводу официального сообщения о смерти тяжелоатлета Цзя Цзина. Его внимание было обращено на то, что отчет был не совсем точным.’ Ли открыл рот, чтобы что-то сказать, но комиссар поднял руку, останавливая его. ‘Его расспросы по этому вопросу показали, что это правда. Он также обнаружил, что, поскольку вы присутствовали при инциденте, вы, должно быть, знали, что это так. И все же вы подписали отчет как точное изложение событий. Генеральный прокурор в ярости. И, честно говоря, начальник отдела, я тоже.’

Ли спросил: ‘И кто же обратил внимание Генерального прокурора на эту предполагаемую неточность?’

‘Я не думаю, что в этом смысл’.

‘Я думаю, в этом очень много смысла’.

Комиссар крепко взял Ли за руку и подвел его ближе к стене. Его голос понизился до сердитого шипения. ‘Не играй со мной в игры, Ли. Я думаю, вы очень хорошо знаете, кто это был. Лояльность - это не то, что вы наследуете вместе с работой. Вы должны ее заслужить. И я слышал, что между вами и другим высокопоставленным членом вашей секции далеко не все хорошо.’

‘Если бы я был начальником отдела на момент его назначения, он бы никогда не получил эту работу’.

Комиссар свирепо посмотрел на него. ‘Не льсти себе, Ли. Решение мог принимать не ты’. Он отпустил руку Ли и глубоко вздохнул. Хотя Ли возвышался над ним, он все еще был солидной и внушительной фигурой в своей черной парадной форме с тремя сияющими серебряными звездами на каждом лацкане. ‘Вы собираетесь рассказать мне, почему этот отчет был подделан?’ Даже то, что он употребил слово ‘подделанный’, заставило Ли задуматься.

Ли тихо сказал: ‘Возможно, вам следует спросить министра, комиссар’.

Ху прищурил глаза. ‘Вы хотите сказать, что министр попросил вас изменить официальный отчет?’ Ли кивнул. ‘И вы думаете, что хотя бы на минуту он признался бы в этом?’

И Ли впервые увидел, в какие неприятности он мог попасть. Он сказал: "Один или два незначительных факта были опущены исключительно для того, чтобы не ставить в неловкое положение вовлеченных людей. Вот и все. Ничего, что существенно повлияло бы на дело.’

‘Тот факт, что чемпион Китая по тяжелой атлетике трахал жену высокопоставленного члена BOCOG, вряд ли можно назвать незначительным упущением, начальник отдела’.

— Министр... - Начал он.

Ху прервал его. ‘Министр не поддержит тебя в этом деле и не внесет за тебя залог, Ли. Поверь мне на слово. В нынешней обстановке ему есть что терять. Все, от самого низкого офицера до самого министра, должны быть безупречны. Не забывайте, что его бывший вице-министр был приговорен к смертной казни за свои проступки.’

Ли запротестовал: ‘Ли Цзичжоу получил почти полмиллиона долларов взяток от банды контрабандистов! Несколько раз покраснев за супружескую неосторожность, он вряд ли находится в той же лиге’. Но он пинал себя. Он знал, что ему никогда не следовало соглашаться на это.

Комиссар сердито посмотрел на него. ‘Ты дурак, Ли. К счастью, еще не слишком поздно что-то с этим сделать. Попросите соответствующего сотрудника подготовить полный и точный отчет, и мы изменим определение текущего отчета как “промежуточного” и отзовем его.’

Ли знал, что обойти это было невозможно. Когда пересмотренный отчет попал в обращение, скандал был неизбежен. И, учитывая высокий авторитет самого Джиа, был хороший шанс, что это также попадет в СМИ. Все, о чем он мог думать, были родители Джиа, печальная пожилая пара, с которой он столкнулся на пороге квартиры их сына. Он сказал: ‘Текущее расследование смерти Джиа и нескольких других ведущих спортсменов, похоже, превращается в расследование убийства, комиссар’.

Комиссар был явно потрясен. ‘Я думал, он умер от сердечного приступа’.

‘Так и было. Но, как и все остальные, он страдал от того, что, как мы думаем, было вызвано вирусным заболеванием сердца, которое, несомненно, убило бы его, если бы судьба не нанесла удар первой. По крайней мере, один из этих других был убит — пловчиха Суй Миншань. И трое других, которые предположительно погибли в автомобильной аварии, были мертвы до того, как машина разбилась.’

Комиссар задумчиво посмотрел на него. ‘И к чему вы клоните?’

‘Похоже, что Цзя наверняка подключится к расследованию убийства, которое потрясет китайскую легкую атлетику до глубины души, комиссар. Достаточно того, что на горизонте маячит Олимпиада в Пекине. Насколько хуже, если существует связь между Цзя и высокопоставленным членом Пекинского организационного комитета Олимпийских игр?’

Комиссару потребовалось долгое время, чтобы обдумать свою точку зрения. Наконец он сказал: ‘Пока не предпринимайте никаких действий, начальник отдела. Я поговорю с Генеральным прокурором. И другими. И я сообщу тебе о своем решении.’ Он сделал паузу. ‘Но только не думай, что тебе что-то сойдет с рук. Ты понимаешь?’

Ли кивнул и почувствовал пристальный изучающий взгляд комиссара, пытающегося разгадать, что скрывается за сознательно пустым выражением лица Ли. "Вы сказали две вещи, комиссар’.

- Что? - спросил я.

"Ты хотел поговорить со мной о двух вещах’.

‘Ах ... да’. И впервые комиссар Ху избегал его взгляда. ‘Это вопрос, который я в любом случае намеревался обсудить с вами на этой неделе’.

‘Чтобы сказать мне, что мне выделили квартиру женатого офицера?’

Гнев быстро вспыхнул в глазах Ху, и он рявкнул: "Ты прекрасно знаешь, что о том, чтобы ты снял квартиру, не может быть и речи!’

Ли почувствовал, как негодование, которое кипело внутри него в течение нескольких недель, теперь начало выплескиваться на поверхность. Если комиссар думал, что Ли облегчит ему задачу, он ошибался. ‘Правда? Это первый раз, когда кто-то когда-либо передал мне эту конкретную информацию. Так что я не знаю, как я мог бы это узнать, совершенно хорошо или как-то иначе.’

На мгновение ему показалось, что Комиссар собирается ударить его. ‘Ты, сукин сын, ты действительно одержим желанием положить конец своей карьере, не так ли?’

‘Я не знал, что у меня был большой выбор, комиссар’.

‘Мой офис запрашивал у вас несколько недель назад, ’ сказал комиссар очень сдержанно, ‘ информацию о вашем намерении жениться на американском патологоанатоме Маргарет Кэмпбелл. Эта информация не поступила’.

‘Эта информация, ’ невозмутимо ответила Ли, - была предоставлена во всех подробностях, когда я подавала заявление на проживание в браке. Ничего не изменилось’.

‘Так ты все еще намерен жениться на ней?’

"На следующей неделе’.

Комиссар сделал очень глубокий вдох и поднял глаза на лица, взиравшие на них со Стены мучеников. ‘Ты действительно дурак, Ли, не так ли? Вы знаете, что политика общественной безопасности гласит, что ни один из ее сотрудников не может жениться на иностранке.’ Он разочарованно вздохнул. ‘Во имя неба, почему ты должен жениться на ней? До сих пор мы закрывали глаза на ваши отношения’.

‘Потому что я люблю ее, и она носит моего ребенка. И я не собираюсь красться по ночам, нанося тайные визиты, чтобы увидеть своего возлюбленного и моего ребенка. Если женитьба на ней - такая угроза национальной безопасности, я бы подумал, что ведение незаконной связи - еще большая угроза. И если вы готовы закрыть на это глаза, то не лицемерите ли вы просто?’

Комиссар в отчаянии покачал головой. ‘Я не знаю, что бы подумал о тебе твой дядя’.

‘Мой дядя всегда говорил мне быть верным самому себе. Он обычно говорил, что вселенной правят, позволяя вещам идти своим чередом. Ею нельзя править, вмешиваясь’.

‘И я ничего не могу сказать, что заставило бы тебя передумать?’ Ли покачал головой. ‘Тогда я буду ожидать, что твое заявление об уходе будет у меня на столе на следующей неделе’.

‘Нет’.

Комиссар с удивлением посмотрел на Ли. ‘Что значит "нет"?"

‘Я имею в виду, что я не собираюсь подавать в отставку, комиссар. Если вы собираетесь настаивать на соблюдении этой политики, тогда вам придется отстранить меня от занимаемой должности’.

Комиссар сузил глаза. ‘Ты действительно упрямый... высокомерный... ублюдок, Ли’. Его повышенный голос заставил головы со стрельбища повернуться в их сторону. Он быстро понизил его снова. "Если ты настаиваешь на том, чтобы следовать этим курсом, то поверь мне, я лишу тебя звания и уволю тебя из полиции. Вы потеряете свою квартиру и пенсию, все медицинские права и права на социальное обеспечение. И кто возьмет на работу опозоренного бывшего офицера полиции?’ Он сделал паузу, чтобы его слова дошли до сознания. ‘Ты действительно все это продумал?’

Ли стоял неподвижно, как скала, держа свои эмоции в ежовых рукавицах. Во многих отношениях он вообще не продумал это до конца. Его заявка на должность в службе безопасности Пекина была нерешительной попыткой смириться с реалиями его ситуации. Но, по правде говоря, он прятал голову в песок и надеялся, что каким-то образом все это пройдет.

‘Ради всего святого, Ли, ты самый молодой начальник отдела за всю историю департамента. Ты один из самых уважаемых полицейских в Китае. Что это за женщина, которая будет просить мужчину отказаться от всего этого ради обручального кольца?’

‘Маргарет не просила меня ни от чего отказываться", - быстро встала на ее защиту Ли.

‘Что ты имеешь в виду? Она должна знать, что произойдет, если ты женишься на ней.’ Ли ничего не сказал, и глаза Комиссара расширились. ‘Ты хочешь сказать, что не сказал ей? Чего она не знает?’

Ли быстро заморгал, почувствовав, что его глаза начинают наполняться слезами. ‘Она понятия не имеет’. И впервые он увидел в глазах Комиссара что-то похожее на жалость.

‘Тогда ты еще больший дурак, чем я думал", - сказал он с печальной покорностью судьбе. ‘Просто жаль, что твоего дяди нет здесь, чтобы вразумить твою костлявую башку’.

‘Если бы мой дядя был здесь, ’ натянуто сказал Ли, - я уверен, он был бы потрясен отсутствием гибкости в своем старом департаменте. Он всегда говорил мне: "если ты не можешь согнуться вместе с ветром, тогда ты сломаешься’.

Комиссар покачал головой. ‘Тогда жаль, что вы его не послушали’. Он решительно нахлобучил шляпу на голову и коротко кивнул. ‘Вы можете ожидать уведомления о том, что ваш стол будет очищен в течение нескольких дней’. И он повернулся и быстрым шагом направился к лестнице.

Одинокая фигура Ли стояла у Стены мучеников и чувствовала на себе их взгляды. Мертвые были его единственной компанией, и он не был уверен, что когда-либо чувствовал себя таким одиноким.

* * *

Головы поднялись с едва замаскированным любопытством, когда Ли вошла в офис детективов. Тао стоял у стола Ву и читал пачку отчетов судмедэкспертов, глядя поверх своих очков в толстой оправе. Он поднял глаза, когда вошел Ли, и его рука опустилась, опустив бумаги, которые он держал, за пределы поля зрения его объективов. Ли посмотрел на него очень прямо. ‘На пару слов, пожалуйста, заместитель начальника отдела’. И он вошел в кабинет Тао, оставив своего заместителя следовать за ним, и все взгляды в офисе были устремлены на его спину. Ли закрыл за ними дверь и повернулся лицом к Тао, его голос был низким и контролируемым. ‘Я боролся с желанием выбить из тебя все дерьмо всю дорогу через весь город", - сказал он.

‘Это было бы не очень умно’. Тао снял очки, как будто боялся, что Ли еще ударит его. ‘Я бы выдвинул обвинения’.

Ли угрожающе сказал: ‘Ты был бы не в состоянии что-либо предпринять, Тао. Они бы кормили тебя с ложечки до конца твоих дней’. Тао промолчал, и Ли сказал: "Единственное, что меня остановило, - это то, чему мой дядя научил меня много лет назад. Если вас оскорбляет какое-то качество в ваших начальниках, не ведите себя подобным образом с теми, кто ниже вас. Если вам не нравится качество в тех, кто ниже вас, не показывайте это качество тем, кто работает над вами. Если вас что-то беспокоит в человеке, идущем за вами по пятам, не толкайте того, кто перед вами .’

‘Разумный совет", - сказал Тао. "Жаль, что ты им не воспользовался’.

Ли долго смотрел на него. ‘Ты действовал за моей спиной в отношении отчета Цзя Цзин’.

Тао покачал головой. ‘Нет", - сказал он. ‘Я пытался поговорить с тобой об этом на днях, но ты был “слишком занят”’. Его губы скривились, когда он выплюнул эти слова. ‘Встреча за ланчем, я думаю’. Он колебался, как будто ожидая, что Ли что-то скажет.

‘Продолжай’.

‘Вчера утром мне позвонил генеральный прокурор Мэн и попросил проверить детали, содержащиеся в отчете Ву’.

‘Почему он позвонил тебе, а не мне?’

‘Я бы подумал, что, поскольку вы подписали отчет, а он добивался подтверждения, это было очевидно’.

‘Итак, ты сказал ему, что я подлечил его’.

‘Нет. Я попросил Ву зайти в мой кабинет и подробно рассказать мне, что произошло той ночью. Затем я передал эту информацию Генеральному прокурору, как его просили. Я действую по правилам, начальник отдела Ли. Я всегда так делал. И, учитывая, как обстоят дела в наши дни, я бы подумал, что даже вы могли бы увидеть заслугу в том, чтобы делать то же самое.’ Его высокомерная улыбка выдавала, насколько безопасным он себя считал, учитывая, что до исключения Ли из полиции оставались считанные дни. Теперь это явно был открытый секрет.

Ли смотрел на него с нескрываемым отвращением. Он знал, что был неправ, вмешиваясь в отчет Ву. Он проигнорировал одну из основных заповедей старого Ифу. Если есть что-то, о чем ты не хочешь, чтобы кто-нибудь знал, не делай этого . Не было такого понятия, как секрет. Слово, сказанное шепотом на ухо, можно услышать за многие мили, любил он говорить. И Ли также, как с таким ликованием отметил Тао, проигнорировал совет Ифу относиться к другим так, как вы хотели бы, чтобы они относились к вам. И в процессе нажил врага в лице своего заместителя. Не имело значения, что ему не нравился этот человек. Он плохо с ним обращался, и это вернулось, чтобы преследовать его, как плохая карма. Что делало ситуацию еще хуже, солью на рану, было осознание того, что Тао, вероятно, сменит его на посту начальника отдела. Это было почти больше, чем он мог вынести. "Даже если вы считаете, что я не заслуживаю вашего уважения, заместитель начальника отдела, мой офис, безусловно , заслуживает. Тебе следовало поговорить со мной, прежде чем обращаться к Генеральному прокурору.’ Тао начал протестовать, что он пытался, но Ли поднял руку, останавливая его. Это было достаточно сложно сказать без необходимости говорить через него. ‘И в будущем я постараюсь взять за правило слушать’.

Тао казался застигнутым врасплох, возможно, осознав, что его босс был так близок к извинению, как только мог когда-либо получить. Это развевалось между ними, как белый флаг перемирия, столь же неловкое, сколь и неожиданное. Он коротко кивнул в знак подтверждения, и Ли повернулся и вышел из его кабинета, не обращая внимания на любопытные взгляды, которые провожали его через комнату детективов до двери. Пока он шел по коридору к своему собственному офису, он боролся с искушением пожалеть себя. На следующей неделе у него отнимут работу, которую он любил. Но он был полон решимости раскрыть это странное и озадачивающее дело о погибших спортсменах до того, как это сделали они, чтобы, по крайней мере, выйти с высоко поднятой головой. И для этого ему нужны были бы друзья вокруг него, а не враги.

III

Такси высадило Маргарет у верхнего трапа в столичном аэропорту Пекина, резкий ветер гнал темные тучи с северо-запада, воздух был наполнен звуком натянутых тросов, бьющихся о высокие флагштоки. Она вошла в зал вылета и спустилась на эскалаторе в зал прилета внизу. Большое электронное табло над выходом сообщило ей, что рейс ее матери прибыл вовремя, и она мысленно застонала. Любая задержка дала бы ей краткую передышку. Еще несколько мгновений свободы, прежде чем она окончательно попадет в семейную ловушку, которая удержит ее по крайней мере до окончания свадьбы.

Неряшливого вида молодой человек, одетый в кожаную куртку с меховым воротником, бочком подошел к нам. ‘Хочешь доллару?’

‘Нет’. Маргарет начала уходить.

Он последовал за ней. ‘Тебе нужны юани? Я шанджа марни’.

‘Нет’.

‘Вам нужно такси? Я могу предложить вам хорошую цену’.

‘Я хочу мира. Уходи’.

‘Действительно хорошая цена. Всего триста юаней’.

‘ Отвали, ’ выдохнула она ему в лицо, и он в удивлении отпрянул от этого светловолосого иностранного дьявола с безумными голубыми глазами.

‘Ладно, ладно", - сказал он и поспешил прочь в поисках кого-нибудь более доверчивого.

Маргарет вздохнула и попыталась успокоиться. Но неминуемый приезд матери выводил ее из-под контроля. Она откладывала даже мысли об этом до самой последней минуты. Почти до тех пор, пока она не отправилась на поиски такси, которое отвезло бы ее в аэропорт. Хотя они разговаривали по телефону, они не встречались лицом к лицу с тех пор, как Маргарет поехала в Чикаго на похороны своего отца. И потом, они всего лишь поссорились. Она была дочкой своего папочки. Он уделял ей часы своего времени, когда она была ребенком, играя в бесконечные игры, читая ей, водя ее в кино или на озеро летом. Напротив, ее самые ранние воспоминания о матери были о холодной, отстраненной женщине, которая почти не проводила с ней времени. После того, как брат Маргарет утонул в результате летней аварии, она стала еще более замкнутой. И по мере того, как Маргарет становилась старше, ее мать, казалось, только придиралась к ней. Маргарет, по-видимому, была неспособна делать что-либо правильно.

Первые пассажиры проходили через ворота по одному и по двое, таща чемоданы или толкая тележки. А затем постепенно это превратилось в поток, и вестибюль начал заполняться. Пассажиры направлялись к кассам Сельскохозяйственного банка Китая, чтобы разменять деньги, или к рядам такси, ожидающих у пандуса снаружи. Маргарет всматривалась в лица, нервно высматривая свою мать. Наконец она увидела ее, бледную и встревоженную среди моря китайских лиц, высокую, стройную, со свеженанесенной помадой, ее уложенные с проседью волосы оставались безукоризненными, даже после пятнадцатичасового перелета. На ней был темно-зеленый костюм с кремовой блузкой и пальто из верблюжьей шерсти, наброшенное на плечи, и она выглядела на весь мир как модель из каталога одежды для пожилых. У нее было три больших чемодана, сложенных на тележке.

Маргарет поспешила перехватить ее. ‘ Мама, ’ позвала она и помахала рукой, и ее мать обернулась, когда она приблизилась. Маргарет кивнула в сторону трех ящиков. ‘Я думал, ты приедешь всего на неделю’.

Ее мать холодно улыбнулась. ‘Маргарет", - сказала она, и они обменялись небрежным объятием и поцелуем в щеку, прежде чем ее мать бросила неодобрительный взгляд на опухоль, которая выпирала у нее из-под халата. ‘Боже мой, посмотри на себя! Я не могу поверить, что ты пошла и забеременела от этого китайца’.

Терпеливо сказала Маргарет. ‘ Он не китаец, мама. Он китаец. И он мужчина, которого я люблю. ’

Что бы ни было на уме у ее матери, она передумала выражать это. Вместо этого, когда Маргарет вела ее к выходу, она сказала: ‘Это был ужасный полет. Полный…китайского’. Она произнесла это слово так, словно оно оставило неприятный привкус у нее во рту. Ее мать считала любого, кто не был белым, англосаксом, едва ли человеком. ‘Они ели, сопели, храпели и чихали в течение пятнадцати часов ада’, - сказала она. ‘И запах чеснока…Вам не нужно думать, что я буду постоянным посетителем’.

‘Что ж, это благословение", - сказала Маргарет, отводя от нее взгляд. Она улыбнулась. ‘Просто шучу. Пошли, поймаем такси’.

На шеренге к ним подошел другой зазывала. ‘Вам вызвать такси, леди?’ - спросил он.

‘Да", - сказала мать Маргарет.

‘Нет", - сказала Маргарет

‘Мы хотим", - запротестовала ее мать.

‘Не от него. Это будет стоить в три раза дороже’. Она подтолкнула свою мать к очереди. Ветер трепал их одежду и за пятнадцать секунд уничтожил прическу, которая пережила пятнадцать часов полета. Ее мать сунула руки под пальто и поежилась. ‘Боже мой, Маргарет, здесь холоднее, чем в Чикаго!’

‘Да, мам, и он больше, грязнее и шумнее. Привыкай к этому, потому что так будет всю следующую неделю’.

Мужчина средних лет подошел и встал позади них в очереди. Он катил небольшой чемоданчик. Он улыбнулся и кивнул, а затем очень шумно набрал в рот огромный комок мокроты и сплюнул его на землю. Ветер подхватил его и отбросил прочь, чтобы он ударился о квадратный бетонный столб, поддерживающий люминесцентную рекламу спутниковых телефонов.

Глаза матери Маргарет широко раскрылись. ‘Ты это видел?’ - сказала она театральным шепотом.

Маргарет вздохнула. Неделя обещала быть долгой. ‘Добро пожаловать в Китай", - сказала она.

* * *

Мать Маргарет молча смотрела из окна их такси, когда они мчались в город по автостраде из аэропорта, и Маргарет попыталась представить, что видит все это снова, другими глазами. Но даже за несколько лет, прошедших со времени первой поездки Маргарет, Пекин изменился почти до неузнаваемости. Новые высотные здания меняли очертания горизонта почти ежедневно. Вездесущие желтые ‘хлебные’ такси были запрещены в одночасье в отчаянной попытке уменьшить загрязнение окружающей среды. Количество велосипедов сокращалось более или менее в прямой зависимости от увеличения количества автомобилей. Когда-то в Пекине было по меньшей мере двадцать один миллион велосипедов. Одному Богу известно, сколько транспортных средств сейчас на дорогах. Гигантские электронные рекламные щиты пестрели теми же логотипами в ветреный полдень, что и в любом американском городе. McDonald's. Toyota. Sharp. Chrysler.

Они выехали на Третье транспортное кольцо и начали длинный круг по южной части города. ‘Я понятия не имела, что все будет так, - сказала ее мать. Она в изумлении повернула голову при виде молодой женщины на тротуаре, одетой в мини-юбку и сапоги до бедер.

"На что, по-твоему, это было бы похоже?’

‘Я не знаю. Как в туристических брошюрах. Китайские фонарики, и изогнутые крыши, и улицы, заполненные людьми в синих костюмах эпохи Мао’.

‘Ну, кое-что из этого все еще сохранилось", - сказала Маргарет. ‘Но, на самом деле, Пекин - просто большой современный город, какой можно найти где угодно в Штатах. Только больше’.

Потребовался почти час, чтобы добраться до жилого дома Маргарет в северной части кампуса. Мать Маргарет окинула внимательным взглядом окружающую обстановку — в поисках недостатков, подумала Маргарет, — пока водитель их такси заносил тяжелые чемоданы в вестибюль и ставил их в лифт. Не было никаких признаков угрюмого оператора. Только обломки ее сигаретных окурков на полу и затхлый запах ее сигаретного дыма в воздухе.

Водитель улыбнулся, кивнул и придержал дверь лифта открытой, чтобы они могли войти.

"Се-се", - сказала Маргарет.

‘Се-се? Что это значит?’ - требовательно спросила ее мать.

- Это значит "спасибо тебе’.

‘Ну, разве ты не собираешься дать ему чаевые?’

‘Нет, в Китае люди не дают чаевых и не ожидают их’.

‘Не будь смешным’. Она махнула рукой водителю такси. ‘Не уходи’. И она порылась в сумочке в поисках денег. Она нашла пятидолларовую банкноту и протянула ее.

Водитель смущенно улыбнулся и покачал головой, отмахиваясь от записки.

‘Давай, возьми это", - настаивала ее мать.

‘Мам, он этого не возьмет. Здесь считается унизительным принимать чаевые. Ты его оскорбляешь’.

‘О, не говори глупостей! Конечно, он хочет денег. Или он думает, что наши американские доллары недостаточно хороши для него?’ И она бросила ему записку.

Водитель такси отступил назад, потрясенный этим жестом, и стоял, наблюдая, как записка, порхая, упала на пол. Двери лифта закрылись.

Маргарет была взбешена и смущена. ‘Это был ужасный поступок’.

‘О, не будь смешной, Маргарет, как только эти двери закрылись, ты можешь быть уверена, что он положил эту записку в карман быстрее, чем ты успела сказать ... Ага-ага’.

‘О, да?’ Маргарет сердито ткнула в кнопку со стрелками, направленными наружу, и двери снова открылись. За стеклом в дальнем конце вестибюля они увидели водителя, спешащего вниз по ступенькам к своему такси. Пятидолларовая банкнота лежала нетронутой на полу. Маргарет повернулась к матери. ‘Никогда больше так не делай’.

* * *

‘Я не ожидала, что моя собственная дочь будет так обращаться со мной", - сказала ее мать, когда они вносили три огромных чемодана в крошечную прихожую квартиры Маргарет. ‘Мы никогда не ладили, ты и я, Маргарет. Но ты моя дочь. И, по крайней мере, я приложил усилия, чтобы быть здесь. Не важно, как сильно я могу не одобрять, я проехал полмира, чтобы быть на твоей свадьбе. Думаю, я имею право на небольшое внимание взамен.’

Маргарет крепко стиснула зубы и закрыла за ними дверь. ‘Твоя спальня в этой стороне", - сказала она, ведя свою мать по коридору. Впервые миссис Кэмпбелл остановилась, чтобы осмотреться. Она заглянула в спальню, двуспальная кровать которой почти занимала всю комнату. Пришлось протиснуться мимо старого деревянного шкафа, чтобы добраться до маленького письменного стола под окном, который выполнял роль туалетного столика.

"Ты живешь здесь?" Ее мать не поверила. Она прошла по коридору и окинула взглядом крошечную кухню, прежде чем свернуть в гостиную. Трехместный диван занимал почти половину комнаты. Там было одно мягкое кресло и два обеденных стула рядом со столиком на высоких ножках, придвинутым к стене у окна. Маргарет большую часть времени ела в одиночестве, сидя у калитки или встав с колен перед двенадцатидюймовым телевизором. Невозможно было скрыть ужас на лице ее матери. "Вся квартира поместилась бы в гостиную в Оук-парке". Она серьезно повернулась к дочери. ‘Маргарет, до чего тебя довели в этой забытой богом стране?’

‘Я здесь совершенно счастлива", - солгала Маргарет. "У меня есть все, что мне нужно. И, в любом случае, после свадьбы мы с Ли переедем в семейное жилье, предоставленное полицией. Это большие апартаменты.’

Ее мать поразила еще одна ужасающая мысль. ‘Маргарет, у тебя ведь здесь есть еще одна спальня, не так ли?’

‘Нет. Только один’.

‘Ну, я надеюсь, ты не ожидаешь, что я буду делить с тобой постель?’

‘Нет, мам, я буду спать на диване’.

Ее мать посмотрела на нее. ‘Разумно ли это? В твоем состоянии?’

‘Тогда, может быть, ты захочешь поспать на диване’.

‘Ты знаешь, что я не смог бы этого сделать, Маргарет. Не с моей спиной’.

И Маргарет позволила себе едва заметную горькую улыбку. Этот мимолетный момент беспокойства о своей беременной дочери, спящей на диване, был пределом беспокойства ее матери.

Еще одна мысль пришла в голову миссис Кэмпбелл. ‘Надеюсь, вы не рано ложитесь спать", - сказала она. ‘Вы знаете, что я не очень хорошо сплю. Я люблю засиживаться допоздна перед телевизором’.

‘Мама, ты можешь смотреть телевизор сколько угодно, но ты же понимаешь, что там все китайское?’

‘Что? У вас что, нет никаких американских каналов?’

‘Ты в Китае, мама. Люди здесь говорят по-китайски. Они не смотрят американское телевидение’.

‘Я полагаю, коммунисты бы этого не допустили’.

Маргарет в отчаянии покачала головой. ‘Никто бы этого не понял!’

Им потребовался почти час, чтобы распаковать вещи и найти места для всей одежды ее матери. И впервые Маргарет осознала, насколько на самом деле ограничено ее пространство. Она не могла представить, как будет справляться в этой квартире с ребенком, и горячо надеялась, что Ли выделят их новый дом до рождения ребенка. Ее мать явно сомневалась в том, сможет ли она продержаться до свадьбы. ‘Неужели до твоей свадьбы действительно осталась неделя?’

‘Шесть дней", - сказала Маргарет. ‘Но завтра вечером у нас собрание по случаю помолвки’.

‘Что это, черт возьми, такое?’

‘Это своего рода то место, где Ли Янь официально просит меня выйти за него замуж. На глазах у обеих семей’.

‘Ты хочешь сказать, что завтра мне придется встретиться с его людьми?’

‘Только его отец. Его мать умерла в тюрьме во время культурной революции’. Миссис Кэмпбелл выглядела потрясенной. Такие вещи просто не происходили в Соединенных Штатах. ‘Но там также будут сестра Ли и его племянница. Мы сняли отдельный зал в ресторане, и у нас будет традиционная еда’.

Миссис Кэмпбелл скривила лицо. ‘Маргарет, ты же знаешь, я не люблю китайскую кухню’.

‘В Китае не готовят китайскую еду, мам’.

Ее мать нахмурилась. ‘Разве нет?’

‘Нет, здесь это просто называют едой’. И Маргарет быстро добавила. ‘Просто ешь, что можешь. Еще одно традиционное блюдо, которое мы собираемся устроить перед едой, - это обмен подарками. Между семьями.’

Миссис Кэмпбелл была поражена. ‘Но я ничего не принесла’. Ей бы не понравилось, если бы кто-то считал ее подлой. Особенно если бы они были китайцами.

‘Не волнуйся, в этом нет ничего слишком сложного. Мы купим то, что нам нужно, завтра’.

‘Например, как?’

‘Ну, самое легкое - это деньги. Всего лишь символическая сумма. Обычно девяносто девять юаней или даже девятьсот девяносто девять. Девять - очень счастливое число в Китае, потому что оно трижды по три, а три - самое счастливое число из всех.’

‘Хм-м-м", - сказала ее мать. ‘И кто же дает деньги? Они или мы?’

‘Ну, я думаю, мы должны, поскольку нам немного лучше, чем им’. Она знала, что это понравилось бы ее матери. Все, что подчеркивало ее чувство превосходства. ‘Другие подарки — это такие вещи, как чай, пирог с драконом и фениксом, пара самцов и самок домашней птицы ...’

‘Я не собираюсь ни дарить, ни принимать кур", - твердо заявила миссис Кэмпбелл, возвышаясь со своим достоинством. ‘Это ужасные, вонючие создания. И что бы мы с ними сделали?" Ты не мог держать их здесь!’

Маргарет не смогла сдержать улыбку. ‘Люди в городе не обмениваются настоящей домашней птицей, мама. Только символами. Обычно фарфоровыми украшениями или вырезанными из бумаги фигурками’.

‘А что бы мы сделали с изображением курицы?’

Маргарет покачала головой и продолжила. ‘Они также обычно дают конфеты и сахар, может быть, немного вина или табака. Но чай - самый важный из них. Потому что, по традиции, обе семьи хотят, чтобы у пары было столько потомков, сколько чайных листьев.’

Миссис Кэмпбелл приподняла бровь. ‘Это было бы немного затруднительно в стране, которая разрешает парам иметь только одного ребенка, не так ли?’

И на ужасный момент Маргарет увидела и услышала себя в своей матери. Тон. Уничтожающий сарказм. И она совсем не была уверена, что ей это нравится. Как будто ловишь неожиданный взгляд на свое собственное отражение, раскрывающее нелестную сторону себя, которую ты обычно не видишь.

Ее мать продолжила: "Я не уверена, что одобряю что-либо из этого’.

‘Что ты имеешь в виду?’

‘Это... встреча по случаю помолвки, и Бог знает, на что будет похожа сама свадьба! Маргарет, мне все это кажется языческим ритуалом. Ты был воспитан добрым христианином, я не знаю, почему ты не мог провести простую церковную церемонию. Но, тогда, я полагаю, что все эти коммунисты - атеисты.’

Она направилась обратно по коридору в гостиную. Маргарет вздохнула и последовала за ней, и обнаружила, что она, уперев руки в бедра, оглядывает крошечную комнату и качает головой. ‘И если ты думаешь, что я собираюсь провести следующие шесть дней, целыми днями сидя в этом убогом местечке и ничего не делая, ты очень сильно ошибаешься". Она порылась в сумочке и вытащила брошюру. Маргарет узнала фотографию Врат Небесного покоя. ‘Мой турагент сказал мне, что если и есть что-то, что стоит посмотреть, пока я здесь, так это Запретный город. Конечно, я видел это в фильме, Последний император , но совсем другое дело увидеть место своими глазами. Она взглянула на часы. "И нет времени лучше, чем сейчас’.

Маргарет пожалела, что вообще сказала матери, что выходит замуж. ‘Ты не устала, мам? Я имею в виду, не хотела бы ты прилечь. Дома середина ночи’.

‘Если я усну сейчас, то никогда не усну ночью. И ничто так не помогает тебе уснуть, как глоток свежего воздуха’.

IV

Перед Ли на столе лежали все отчеты. Вскрытие, судебно-медицинская экспертиза, токсикология. Отчеты офицеров по каждому расследуемому делу. Официальные результаты, отправленные по факсу в Первый отдел тем утром, всех допинг-тестов, проведенных у погибших спортсменов за недели и месяцы до их смерти. Он прочитал все. Дважды. От рассказов ‘свидетелей’ смерти велосипедиста до рассказов Суна об их посещениях квартир Суй Миншань и Цзя Цзин. По-прежнему ничто не имело для него никакого смысла. Никто из них, похоже, не принимал наркотики. Случайные анализы мочи и результаты токсикологии подтверждают друг друга.

И зачем кому-то понадобилось инсценировать смерть людей, которые уже умерли, очевидно, от естественных причин? Странным здесь было то, что в случае с тремя спринтерами-эстафетчиками никто из них даже не обращался к врачу в недавнем прошлом, поэтому было очевидно, что они понятия не имели, что были нездоровы. Но где они были, когда умерли, до того, как их запихнули в злополучную машину и отправили на большой скорости в фонарный столб? И все ли они умерли одновременно? Ли нашел это сбивающим с толку.

У них не было никаких доказательств того, что велосипедист стал жертвой нечестной игры. Но свидетели его ‘случайной’ смерти были, что очень удобно, недоступны для них и явно ненадежны.

И у него тоже была выбрита голова.

Бритье голов беспокоило Ли. Он чувствовал, что каким-то образом это должно было быть ключом ко всей грязной тайне. Это был какой-то ритуал? Наказание? И этот таинственный вирус, который, вероятно, убил бы их всех. Откуда он взялся? Как они были заражены? Кто хотел скрыть это и почему? Неважно, сколько раз Ли прокручивал эти вещи в уме, это не приблизило его к просветлению. Было так много тупиковых путей, в которые у него могло возникнуть искушение свернуть, тратя драгоценное время и уводя его от истины. Он был уверен, что ему чего-то не хватало. Чего-то простого, чего-то очевидного, чего он просто не видел. Чего-то, что имело бы все значение и, возможно, только возможно, подтолкнуло бы его в правильном направлении.

Стук в дверь нарушил ход его мыслей. Он раздраженно крикнул: ‘Войдите’.

Это был Киан. ‘Извините за беспокойство, шеф. Я получил информацию, которую вы просили, о взломе в студии того фотографа’.

Ли нахмурился, на мгновение задумавшись, о чем говорит фотограф Цянь. И тут он вспомнил. Американец женился на китайской подруге Маргарет на курсах дородовой подготовки. Он почти сказал Киану забыть об этом, но тот зашел так далеко, что с таким же успехом мог бы выслушать его сейчас. Он жестом пригласил его сесть. "Что-нибудь интересное?’

Киан пожал плечами. ‘Не совсем, шеф’. Он сел и открыл папку, содержащую одностраничный отчет офицеров, проводивших расследование, и записи, которые он сделал во время телефонного разговора с самим фотографом. ‘Просто вломился. Фотографа зовут Джон Маккен. Американец. Он работает в Пекине более пяти лет. Женат на местной девушке’.

‘Да, да, я все об этом знаю", - нетерпеливо сказал Ли. ‘Что они забрали?’

‘Ну, это единственная странность во всем этом, шеф. Они ничего не взяли. Рулон пленки. Это было все’.

‘Мы сейчас расследуем мелкие ограбления?’ Голос Тао напугал их обоих. Он стоял в открытом дверном проеме с охапкой папок.

Ли сказал: ‘Я попросил Цяня разобраться в этом для меня’.

Вошел Тао и положил папки на стол Ли. ‘На подпись, когда у вас будет минутка", - сказал он. Затем он взглянул на папку на коленях Ли. ‘В чем наш интерес?’

‘Я не знаю", - сказал Ли. ‘Может быть, никакого. Почему бы вам не придвинуть стул, заместитель начальника отдела, и не послушать? Тогда мы сможем решить вместе’.

Тао на мгновение заколебался, но Ли знал, что он примет предложение. Любопытство, гордость и тот факт, что это было впервые. Тао жаждал получить работу у Ли, и вот был лакомый кусочек, чтобы разжечь его аппетит. Он придвинул стул к столу и сел с другой стороны от окна. Нейтральная территория. Ни с той, ни с другой стороны. Цянь подвел итог за него.

‘Так зачем кому-то понадобилось утруждать себя проникновением в студию с системой сигнализации только для того, чтобы украсть рулон пленки?’ Спросила Ли.

‘Это был использованный ролик", - сказал Киан. ‘Я имею в виду, Макен уже сделал с ним целую кучу снимков и проявил их’.

‘Итак, были сняты негативы", - сказал Тао.

‘Это верно. Они устроили небольшой беспорядок в этом месте, но это было все, что он смог обнаружить пропавшим’.

‘И что было на пленке?’ Спросила Ли.

‘Ничего особо интересного", - сказал Киан. ‘Маккену поручили сделать снимки для глянцевой брошюры, рекламирующей клуб, который открылся в городе около полугода назад. Он был там на разведке за день до этого и сделал несколько снимков для справки. Просто порезы. Ничего такого, что, по вашему мнению, кто-то хотел бы украсть.’

‘Ну, этого мы никогда не узнаем, ’ сказал Тао, ‘ поскольку у него их больше нет’.

‘О, но он сделал это", - сказал Киан. ‘Очевидно, он уже снял отпечатки пальцев с контактов. Они все еще у него. Он сказал мне, что очень внимательно просмотрел их все, но не может найти ни единой причины, по которой кто-то захотел бы украсть негативы.’

‘Может быть, они и не делали этого", - сказал Тао. ‘Я имею в виду, не конкретно. Возможно, это просто совпадение, что были похищены именно те фотографии’.

‘Это место, которое ему поручили сфотографировать. Что это, ночной клуб?’ Спросила Ли.

‘Нет, ничего подобного, шеф’. Глаза Киана расширились. ‘На самом деле, похоже, это действительно потрясающее место. Макен мне все о нем рассказал. Это что-то вроде инвестиционного клуба для очень богатых.’

Ли нахмурился. ‘Я не понимаю’.

Цянь сказал: "Тебе стоит миллион юаней только за то, чтобы присоединиться, шеф. Миллион!’ Он повторил это слово с чувством благоговения, как будто, снова обведя его языком, он мог бы действительно ощутить его вкус. ‘И тогда это дает вам право на пять миллионов кредита’.

‘Заслуга в чем?’ Спросил Тао.

Инвестиции. Это место подключено к фондовым биржам по всему миру. Если вы являетесь участником, вы можете покупать и продавать акции в любом месте одним нажатием кнопки. Маккен говорит, что в отеле около тридцати отдельных комнат с телевизорами и шезлонгами, два ресторана, четыре конференц-зала, коммуникационный центр, который транслирует последние биржевые котировки на каждый телевизионный экран в заведении. Здесь есть сауна, бассейн…называйте что хотите.’

‘Другими словами, высококлассный игорный притон", - сказал Тао с оттенком неодобрения.

Ли удивленно покачал головой. ‘Я понятия не имел, что такие места существуют", - сказал он, а затем вспомнил "Снежный мир Пекина" и подумал, что, возможно, он был более оторван от реальности, чем думал.

Киан пожал плечами. ‘Как и все остальное, шеф. В наши дни все меняется. За этим трудно угнаться’.

Тао встал. ‘Ну, не похоже, что там есть что-то такое, что могло бы нас заинтересовать", - сказал он.

Ли сказал: ‘Я согласен. Я думаю, мы оставим это местным’.

Цянь закрыл свою папку и поднялся на ноги. ‘ Была еще одна вещь, ’ сказал он. Ли и Тао ждали. ‘Макен получил работу, потому что он и его жена дружат с личным помощником исполнительного директора клуба. Она рекомендовала его’. Он поколебался. ‘Ну, по-видимому, она исчезла’.

Ли нахмурился. - Что вы имеете в виду, говоря "исчез’?

‘Ну, в этом не обязательно есть что-то зловещее", - быстро сказал Киан. ‘Просто, знаете, она молодая девушка, чуть за двадцать. Живет сама по себе, и, похоже, никто не знает, где она. Маккен говорит, что не может дозвониться до нее по телефону, она не на работе ...’

‘О, ради всего святого", - пренебрежительно сказал Тао. ‘Она может быть где угодно. Я имею в виду, кто-нибудь действительно заявил о ее исчезновении — кроме Маккена?’

Цянь покачал головой. Тао посмотрел на Ли, который пожал плечами. ‘Передай это обратно в бюро", - сказал Ли. У него на уме были более важные вещи.

V

Верхний свет отражался от поверхности полированного мрамора на полах, стенах и колоннах. Наверху лестницы Маргарет вручила их билеты девушке в кроссовках и армейской шинели, которая повернула робкие, темные, пытливые глаза, чтобы посмотреть, как они спускаются на платформу внизу.

‘Не понимаю, почему мы не могли взять такси", - сказала миссис Кэмпбелл, затаив дыхание.

‘Я же говорил тебе, мама, это займет в два раза больше времени. На метро мы доберемся туда за десять минут’.

‘Если бы только нам не потребовалось полчаса, чтобы добраться до метро!’

На самом деле, потребовалось двадцать минут, чтобы дойти до станции метро в Мухсиди, холодный ветер снизил температуру до минус двенадцати или даже хуже. И ее мать жаловалась на каждом шагу, шатаясь на неподобающе высоких каблуках. Маргарет сказала ей, что прогулка по самому Запретному городу займет почти час и что ей нужна удобная обувь. Но ее мать сказала, что у нее их не было. Маргарет подозревала, что это был скорее случай соблюдения приличий. Имидж всегда был очень важен для миссис Кэмпбелл.

Им оставалось ждать на почти пустынной платформе всего несколько минут, прежде чем прибудет поезд, который отвезет их на восток, на площадь Тяньаньмэнь. Миссис Кэмпбелл попыталась восстановить самообладание и прическу. Поезд был полупустой, и они без труда нашли места. Шум разговоров в купе прекратился, когда они вошли, но тишина поначалу не была очевидной из-за записанного объявления на китайском и английском языках, информирующего их, какая станция следующая. В данном случае Нанлиши Лу. Затем послышался стук колес по рельсам. Маргарет осознала, что мать подталкивает ее локтем.

- Что это? - спросил я.

‘Все на нас пялятся’. Это снова был сценический шепот ее матери.

Маргарет окинула взглядом вагон и увидела, что почти все действительно наблюдают за ними с молчаливым, но беззастенчивым любопытством. Это было то, что Маргарет давно перестала замечать. Но даже сегодня вид человека с Запада по-прежнему вызывает изумленные взгляды. Иногда люди просили потрогать волосы Маргарет и, не мигая, смотрели ей в глаза, поражаясь их ясному голубому цвету. ‘Это потому, что мы выглядим такими странными", - сказала она.

"Мы странно выглядим?’ - возмущенно спросила миссис Кэмпбелл.

‘Да", - сказала Маргарет. ‘Мы - диковинка. Пара странного вида, круглоглазых иностранных дьяволов’.

‘Чужеземные дьяволы!’

‘Янггизи . Так они называют нас, когда ведут себя не слишком вежливо. Буквально, иностранные дьяволы. А еще есть да бидзе . Большие носы. Видите ли, вы можете подумать, что у китайцев плоские лица и раскосые глаза. Они думают, что у нас выдающиеся брови и грубые черты лица, и у нас больше общего с неандертальцем. Это потому, что они считают себя более высокоразвитой разновидностью вида.’

‘Смешно", - сказала миссис Кэмпбелл, свирепо глядя на лица китайцев, повернутые в ее сторону.

‘Не более нелепо, чем те белые американцы англосаксонского происхождения, которые думают, что они чем-то лучше, скажем, чернокожих или латиноамериканцев’.

"Я не хочу!’ - запротестовала ее мать.

Но Маргарет была в ударе. ‘Видишь ли, мама, самый бедный китайский крестьянин будет смотреть свысока на самого богатого американца, потому что он может оглянуться на цивилизацию, которой тысячи лет. Их название Китая переводится как Срединное королевство. Это потому, что для них Китай находится в центре всего на земле, а его жители выше тех, кто живет на периферии. И это ты и я. Так что, хотя тебе, возможно, хотелось бы смотреть свысока на некоторых людей дома, здесь ты тот, на кого смотрят свысока.’

Это явно стало откровением для миссис Кэмпбелл. Она неловко поерзала на своем стуле. ‘Смешно’, - пробормотала она себе под нос. Но теперь она избегала встречаться взглядом с кем-либо, кто был обращен в ее сторону.

Маргарет улыбнулась про себя.

Когда они вышли из эскалаторов на Западной площади Тяньаньмэнь, их чуть не сдуло ветром, словно земля испустила свое ледяное зимнее дыхание с громким вздохом. Маргарет взяла мать за руку и поспешила за ней по широкому мощеному тротуару, мимо белых мраморных мостов, перекинутых через ров, к Воротам Небесного мира, красные флаги развевались на ветру вокруг портрета Мао. Миссис Кэмпбелл, прижимая пальто к шее, повернулась и проследила за взглядом Мао на юг. Она много раз видела фотографии портрета и ворот в новостях. Это было клише é Перед которым тележурналисты никогда не могли устоять, передавая на камеру бесчисленные репортажи с Мао и воротами за спиной. ‘Где площадь?’ - спросила она.

‘Ты смотришь на это’.

Глаза миссис Кэмпбелл расширились. "Это площадь?’ Она впитала это в себя. "Маргарет, она огромная.’ В тусклой дымке этого ветреного зимнего дня она не могла даже разглядеть его южную оконечность. Исторический музей на востоке и Большой зал народа на западе были на самой периферии их видения.

Маргарет сказала: ‘Мы можем потом пройти по нему пешком’. И она провела свою мать через сводчатый туннель, который привел их под Врата Небесного Покоя, в длинный вестибюль, который вел к высоким крышам Меридианных ворот и входу в сам Запретный город. Через ряды искривленных кипарисов в обоих направлениях по вестибюлю шла постоянная процессия людей, хорошо укутанных для тепла, хотя здесь здания с серым шифером, выстроившиеся вдоль ограждения, обеспечивали определенную защиту от ветра. Тщательно продуманные киоски в стиле древнего города продавали туристические безделушки и горячие напитки. Молодые девушки, одетые в одежду королевских наложниц, позировали посетителям, чтобы сфотографироваться. Металлические голоса выкрикивали постоянные объявления через мегафоны, установленные на столбах, бестелесные голоса, анонимные владельцы которых были спрятаны вне поля зрения.

Неряшливо выглядящий мужчина приблизился к ним наискосок. ‘Вы хотите потрепанный лом?’

Миссис Кэмпбелл спросила: ‘Сэди Лом? О чем он говорит?’

‘Компакт-диск", - пояснила Маргарет и, повернувшись к продавцу, твердо сказала: ‘Нет’.

‘Как насчет DVD? Халли Поталла. У меня есть Халли Поталла’.

‘Моя мама действительно похожа на человека, который хочет посмотреть фильм о Гарри Поттере?’ Сказала Маргарет. Зазывала выглядела смущенной. ‘Это значит "нет"", - добавила она и быстро увела свою мать прочь. ‘Если кто-нибудь попытается тебе что-нибудь продать, просто уходи", - сказала она ей. ‘Не разговаривай и не встречайся с ними взглядом’.

Она несколько раз последовала собственному совету, когда они затем пробивались сквозь толпу зазывал, пытавшихся продать глянцевые путеводители по Запретному городу, только для того, чтобы, подойдя к кассе за воротами Меридиана, обнаружить цепи, натянутые между столбами, ограждающими вход, и большую вывеску на китайском языке, установленную снаружи.

‘Хочешь купить книгу?’ - раздался голос у ее локтя.

Она повернулась к обладательнице голоса, старой крестьянке, и спросила: ‘Что написано на табличке?’

‘Близко", - сказала пожилая леди.

‘Закрыто?’ Маргарет не верила своим ушам. ‘Этого не может быть’.

‘Большая работа внутри. Они чинят’.

- Ремонт? - Спросил я.

Пожилая леди энергично закивала. ‘Да, да, да. Ремонт. Ты все еще можешь посмотреть. Купи книгу’.

‘Я в это не верю", - сказала мать Маргарет. ‘Что мне сказать родным дома? Я поехала в Китай, и там все было закрыто?’

* * *

На площади Тяньаньмэнь было многолюдно, возможно, потому, что Запретный город был закрыт. Но по ее просторам прогуливалось больше людей, чем обычно, несмотря на пронизывающий ветер. Воздух был наполнен воздушными змеями, которые ныряли и пикировали на ветру, красные лица были обращены вверх, руки в перчатках натягивали веревки. Группы крестьян из сельской местности позировали для фотографий на фоне Врат Небесного мира, и очереди у мавзолея Мао казались длиннее, чем обычно, крестьяне с бледными лицами терпеливо ждали, чтобы увидеть тело человека, который провел их страну через столько бурных десятилетий, которое сейчас хранится в стеклянной витрине. Мать Маргарет отказалась присоединиться к очереди. С нее было достаточно.

‘Я начинаю уставать, Маргарет. Возможно, нам лучше пойти домой’. Слова, которые Маргарет с облегчением услышала.

Они прошли через пешеходное метро и поднялись по лестнице на северную сторону проспекта Чанъань, где могли добраться домой на подземном поезде. Когда они снова вышли под ледяной ветер, миссис Кэмпбелл, все еще ковылявшая на своих неподходящих каблуках, споткнулась и упала с тревожным криком. Маргарет попыталась поймать ее, но рука матери каким-то образом выскользнула у нее из пальцев. Она с грохотом упала на тротуар и растянулась во весь рост, все мысли о попытке сохранить достоинство исчезли вместе с болью, пронзившей ее ногу от колена, принявшего на себя основную тяжесть ее веса.

Маргарет немедленно присела на корточки рядом с ней. ‘Мама, ты в порядке?’

‘Я в порядке, я в порядке’. Но глаза ее матери были полны слез, и когда она повернулась, чтобы попытаться встать, Маргарет увидела, что кровь стекает по ее голени из глубокой раны на колене. Ее чулок был разорван.

‘Не пытайся двигаться", - сказала Маргарет. ‘У тебя идет кровь. Мне нужно перевязать рану’.

Роясь в сумочке в поисках чистого носового платка, Маргарет заметила, что вокруг них собирается толпа. Китайцы были заядлыми любителями совать нос не в свое дело. Они всегда должны были знать, что происходит, и видеть своими глазами. Как только начала собираться толпа, подобно Топси, она просто росла и росла. Женщина взяла сумочку миссис Кэмпбелл и протянула ей. Другой опустился на колени и взял ее за руку, что-то невнятно бормоча ей. Маргарет нашла упаковку антисептических салфеток и начала промывать рану. Рана была неглубокой, на самом деле ссадина, но ее мать поморщилась, когда антисептик ужалил. Кто-то предложил ей конфету, но она отмахнулась. Теперь вокруг них было так много людей, что они выключали большую часть света. Маргарет достала носовой платок — она всегда держала чистый на всякий случай — и повязала его вокруг колена, чтобы остановить дальнейшее кровотечение. ‘Все в порядке, мама, это просто ссадина. Ты можешь попытаться встать прямо сейчас’. И она взяла свою мать за руку, чтобы помочь ей подняться.

В толпе немедленно раздался вздох, и несколько пар рук оттащили Маргарет в сторону. Одна женщина выпустила ей в лицо струю скорострельного мандаринского наречия. У Маргарет было отчетливое впечатление, что ей читают нотацию за какой-то проступок, а потом она поняла, что именно это и происходит. Она была беременна. Ей не следовало даже пытаться помочь своей матери подняться. Толпа была в ярости.

К крайнему смущению миссис Кэмпбелл, множество рук подняли ее вертикально и поставили на ноги. Ее нога подогнулась под ней, и она вскрикнула от боли. Но толпа поддержала ее. ‘Я не могу взвалить на это вес", - крикнула она Маргарет. Ее горе было ясно по слезам, катившимся по ее щекам.

‘Нам нужно поймать такси", - сказала Маргарет, расстроенная тем фактом, что она, казалось, потеряла всякий контроль над ситуацией.

Невысокий мужчина в синих хлопчатобумажных брюках, надетых поверх грязных кроссовок, и пальто на несколько размеров больше, чем нужно, повысил голос над голосом других зрителей и взял на себя заботу о матери Маргарет. Толпа расступилась, как Красное море, и он провел сквозь нее пожилую американку, прихрамывающую, к своему "тришоу", которое он поставил на тротуар.

Отчаяние миссис Кэмпбелл усилилось. ‘Маргарет, он прикасается ко мне’, - причитала она. "У него грязные руки, куда он меня тащит?’

Маргарет поспешила взять ее за локоть. ‘Похоже, ты впервые катаешься на "тришоу", мам’.

Он усадил ее на мягкое сиденье, установленное над задней осью его трехколесного велосипеда. На тонкой хлопчатобумажной крыше сзади и по бокам были откидные створки, создающие ограждение, которое обеспечивало хотя бы небольшую защиту от непогоды. Маргарет забралась на сиденье рядом с ней и назвала ему их адрес.

Толпа все еще собиралась на тротуаре, шумно обсуждая события и, без сомнения, обсуждая, стоит ли вообще Маргарет выходить из дома. Маргарет улыбнулась и помахала рукой в знак благодарности. "Се-се,’ - сказала она, и тридцать или более человек, собравшихся там, разразились спонтанными аплодисментами. Водитель напряг жилистые старые ноги, чтобы повернуть педали, и они выехали на велосипедную полосу, ведущую на запад.

Это был долгий и трудный цикл, занявший почти сорок минут. Миссис Кэмпбелл, бледная и осунувшаяся, сидела, сжимая руку дочери. Ее лицо было перепачкано и в пятнах слез, волосы напоминали птичье гнездо, сорванное с дерева бурей. Все достоинство исчезло, а гордость сильно пострадала. Кровотечение из ее колена прекратилось, но оно было в синяках и опухло. ‘Мне не следовало приезжать’, - продолжала повторять она. ‘Я знала, что мне не следовало приезжать’. Она вздрогнула. ‘Все эти ужасные люди прикасались ко мне своими руками’.

‘У этих “ужасных” людей, ’ сердито сказала Маргарет, - не было ничего, кроме заботы о твоем благополучии. Как ты думаешь, если бы ты вот так упала на улице Чикаго, кто-нибудь остановился бы, чтобы спросить, все ли с тобой в порядке? Кто-нибудь почти наверняка убежал бы с твоей сумочкой. И я просто вижу, как водитель такси останавливается, чтобы подвезти тебя домой.’

‘О, и я полагаю, ваш драгоценный китайский кули подвезет нас по доброте душевной". Миссис Кэмпбелл была недалека от того, чтобы расплакаться еще больше.

"Он не кули", - сказала потрясенная Маргарет, понижая голос. ‘Это ужасные вещи, которые ты говоришь’.

Когда они наконец добрались до жилого дома, водитель "тришоу" помог миссис Кэмпбелл выйти из такси, отмахнувшись от предложения Маргарет о помощи, и настоял на том, чтобы проводить ее мать до лифта и поднять в квартиру. Только когда он усадил ее в гостиной, выражение серьезной сосредоточенности исчезло с его лица, и широкая улыбка озарила его лицо.

‘О, боже мой’, - выдохнула мать Маргарет. ‘Посмотри на его зубы!’

У него был один одинокий желтый колышек, торчащий из верхней губы, и три на нижней. Маргарет была оскорблена и поспешно полезла в сумочку, чтобы достать несколько банкнот в юанях. ‘Сколько?’ - спросила она его. ‘ Дуошао? ’ Он ухмыльнулся, покачал головой и махнул рукой. ‘Нет, нет, ты должен", - настаивала Маргарет и попыталась сунуть ему в руку банкноты в пять-десять юаней, но он просто попятился. И Маргарет знала, что, единожды отказавшись, он не мог передумать, не потеряв лица, мианзи.

- Зай Цзянь, ’ сказал он и направился к двери.

Маргарет схватила его за руку. ‘У тебя есть ребенок?’ - спросила она.

Он непонимающе посмотрел на нее, и она лихорадочно оглядела комнату в поисках чего-нибудь, что могло бы передать ее смысл. На столе стояла маленькая фотография в рамке племянницы Ли, Синьсинь. Она схватила его и указала на Синьсинь, а затем на водителя. ‘У вас есть ребенок?’

Он на мгновение нахмурился, сбитый с толку, а затем понял, к чему она клонит. Он кивнул и ухмыльнулся, затем указал на фотографию и покачал пальцем, прежде чем указать им на себя.

‘У тебя есть сын", - сказала Маргарет. И она подняла сложенные банкноты и сунула их ему в руку. ‘Для твоего сына’. И она снова указала на фотографию Синьсиня, а затем на него.

Очевидно, он понял, потому что мгновение колебался, неуверенный, позволит ли ему гордость принять приглашение. В конце концов, он сжал банкноты в ладони и торжественно поклонился. "Се-се", - сказал он.

Когда он ушел, Маргарет вернулась в гостиную и стояла, свирепо глядя на свою мать, которая к этому времени очень жалела себя. ‘Ты даже не сказала ему спасибо", - упрекнула ее Маргарет.

‘Я не говорю на этом языке’.

Маргарет покачала головой, в ней нарастала ярость. ‘Нет, дело не в этом. Правда в том, что он не в счет. Не так ли? Он просто какой-то китайский крестьянин с плохими зубами’.

‘И умеющий быстро зарабатывать деньги. Я видел, что он не замедлил взять ту пачку банкнот, которую ты ему сунул’.

Маргарет возвела глаза к небесам и глубоко вздохнула. Когда она справилась с желанием ударить женщину, которая привела ее в этот мир, она сказала: ‘Знаете, было время, когда я впервые приехала сюда, и лица китайцев казались мне очень странными, совершенно чуждыми’. Она сделала паузу. ‘Сейчас я даже не воспринимаю их как китайцев. Может быть, однажды ты тоже почувствуешь то же самое, и тогда ты увидишь их такими, какие они есть — просто людьми. Такими же, как мы’.

Миссис Кэмпбелл обратила печальный взгляд на свою дочь. ‘В свете моего опыта на сегодняшний день, Маргарет, это кажется крайне маловероятным’. И она откинула голову на спинку дивана и закрыла глаза.

‘Господи!’ - разочарованно прошипела Маргарет. ‘Лучше бы я никогда не приглашала тебя на свадьбу’.

Ее мать открыла глаза, наполненные слезами. ‘Лучше бы я никогда не приезжала!’

Глава седьмая

Я

Ли ехал на велосипеде по улице Чаоянмэнь Наньсяоцзе, когда на свинцовом небе забрезжил первый свет. Накануне вечером он пригласил своего отца поужинать, и они сидели, молча глядя друг на друга через стол, пока ели. Несмотря на всю боль и непонимание, которые лежали между ними, им нечего было сказать друг другу. У него был соблазн позвонить Маргарет и предложить ему заскочить, но это была ее первая ночь с матерью, и инстинкт подсказывал ему держаться подальше. Он встретится с ней достаточно скоро, на помолвке. Вместо этого он рано лег спать и рано встал, чтобы освободиться от атмосферы, которую привнес в квартиру его отец. Он не был уверен, когда сможет вырваться из офиса сегодня вечером, поэтому его сестра согласилась забрать старика из квартиры Ли и отвезти его в ресторан "Империал" на площади Тяньаньмэнь, где они забронировали зал для встречи по случаю помолвки. Ли боялся этого.

Узкая улочка была забита машинами и велосипедами. Жаровни вспыхивали и выбрасывали искры на тротуар, когда разносчики готовили завтрак в огромных бамбуковых пароварках для работников ранней смены. Сегодня все были в шляпах и в большей степени кутаны. Хотя было, возможно, на градус или два теплее, воздух был сырым от жгучей влажности, которая принесла с собой северный ветер, несущий обещание снега.

Для Мэй Юань было слишком рано продавать свой jian bing на углу Дунчжимен Бэйсяоцзе. Прямо сейчас она была бы среди тех отважных практиков тайцзи, которые собрались бы среди деревьев парка Чжуншань, как только он открыл свои ворота. Он позавтракает позже.

Свет хлынул из офисов Первого отдела в темный, обсаженный деревьями Бэйсиньцяо Сантьяо, когда Ли проехал на своем велосипеде мимо красного фронтона стоянки транспортных средств и приковал его цепью к перилам у бокового входа. Первые офицеры прибывали на дневную смену, в то время как ночная смена расходилась по домам, чтобы перекусить и поспать несколько часов.

Ву был за своим столом, когда Ли просунул голову в дверь комнаты детективов. Телевизор был включен, и он смотрел ранний выпуск новостей. Он подпрыгнул, когда Ли заговорил. "Что-нибудь новенькое за ночь?’

‘О, это вы, шеф’. Он поспешно убавил звук в телевизоре. ‘Мы потерпели поражение в плавании. И в легкой атлетике тоже не слишком преуспели. Возможно, мы просто перехватили инициативу, но чемпионка в беге на три тысячи метров среди женщин не смогла выступить, и американки опередили ее на половину круга.’

Ли вздохнул. ‘Я говорил о расследовании, Ву’.

‘Извините, шеф. На самом деле ничего. Много беготни и никакого прогресса’.

Дверь кабинета Тао открылась, и оттуда вышел Цянь, сжимая в руках охапку папок, жонглируя ими, чтобы освободить руку и выключить свет. ‘Доброе утро, шеф’.

‘Цянь. Я подумал, что для заместителя начальника отдела рановато’. Цянь ухмыльнулся и бросил папки на свой стол.

Ли был на полпути по коридору, когда Цянь догнал его. ‘ Шеф, ’ крикнул он ему вслед, и Ли остановился. ‘Возможно, это пустяки, но поскольку вы интересовались взломом в студии того фотографа, я подумал, что вам, возможно, будет интересно узнать’.

‘Что это?’ Спросил Ли, его интерес был менее чем вялым. Он продолжил идти по коридору. Цянь последовал за ним.

‘Первым делом мне позвонили из местного бюро, чтобы сообщить мне. Прошлой ночью снова произошел еще один взлом. Только на этот раз там был Маккен, и они устроили ему небольшую проверку’.

Ли остановился. ‘С ним все в порядке?’ В его памяти запечатлелся образ Маккена маленького, хрупкого человечка. Не потребовалось бы многого, чтобы причинить ему вред.

‘Просто нарезка и тушение, я думаю. Дело в том, шеф, что они охотились за чем-то очень специфическим’. Он сделал паузу, зная, что теперь заинтересовал Ли.

‘Что?’ Спросил Ли.

‘Контактные отпечатки, которые он сделал с негативов, которые они украли прошлой ночью’.

Ли нахмурился. Теперь он был более чем заинтересован. ‘Как, черт возьми, они узнали, что он снял контактные отпечатки?’

Киан слегка пожал плечами. ‘Это то, о чем я думал, шеф. Я имею в виду, за пределами местного бюро и нас троих, кто вообще знал, что он их сделал?’

Ли взглянул на часы и принял мгновенное решение. ‘Пойдем, навестим его’.

* * *

Макен и Исюань жили в небольшой квартире с двумя спальнями на десятом этаже новой многоэтажки в районе Чаоян. Исюаня не было дома, когда они приехали, и Макен провел их в свой кабинет. Это была маленькая, неопрятная комната, стены которой были увешаны гравюрами, которые были наклеены туда для справки. Компьютер Macintosh на его столе был почти полностью завален грудами бумаг, распечаток и стопками книг, в основном о фотографии. Бюро, придвинутое к одной из стен, было до отказа набито бумагами и рулонами экспонированной пленки. Полоски негативов свисали с длинного провода, натянутого поперек окна.

‘Извините за беспорядок, ребята", - сказал Маккен. ‘Мне нужно убрать это чертово место до того, как родится ребенок. Это будет детская’. Он вытащил пачку сигарет. ‘Вы, ребята, курите?’ Он хитро ухмыльнулся. ‘Единственная комната, в которой она разрешит мне курить. И только когда ее нет дома. Она говорит, что я должен бросить, когда родится ребенок. Бог знает почему. Я курю только потому, что в этом чертовом городе нет другого способа получить фильтрованный воздух.’

Цянь взял одну. Ли отказался, и Маккен закурил. У него был синяк и припухлость под левым глазом, а также неприятная ссадина на лбу и щеке. Маккен поймал взгляд Ли.

‘Они угрожали сделать намного хуже. И, эй, я не герой. Поэтому я дал им контакты’.

Ли сказал: ‘Не могли бы вы описать их?’

‘Конечно, они были китайцами’. Он пожал плечами и ухмыльнулся. ‘Что я могу тебе сказать?’ Его улыбка исчезла. ‘Чего я не могу понять, так это как, черт возьми, они узнали, что они у меня’.

‘Кто еще знал?’ Спросила Ли.

‘Кроме меня, Исюаня и офицеров из бюро, никто. Кроме вас, ребята, я полагаю’. Он затянулся сигаретой. ‘Итак, когда офицеры из бюро пришли во второй раз, я не сказал им, что у меня все еще есть копия. Полагаю, достаточно безопасно сообщить вам’.

‘Ты сделал два контактных листа?’ Спросил Ли.

‘Нет. После того, как прошлой ночью забрали негативы, я отсканировал контакты в компьютере’. Он порылся в беспорядке бумаг на своем столе и нашел Zip-диск. Он поднял его. ‘Я тоже принес их домой. Хочешь взглянуть?’

Ли кивнул и, пока Макен загружал файл в свой компьютер, взглянул на Цяня. Цянь плохо говорил по-английски, а Макен говорил быстро и очень разговорно. Ли поинтересовался, как Цянь справился с ним по телефону на днях. ‘Ты следишь за этим?’

Цянь пожал плечами. ‘Почти’. И, словно прочитав мысли Ли, добавил: ‘Его жена переводила для нас вчера’.

Маккен вывел на экран список контактов. Каждая фотография была крошечной, и ее было трудно интерпретировать. ‘Я могу взорвать их одну за другой", - сказал он. ‘Качество не очень, но, по крайней мере, вы можете их видеть’. С помощью мыши он обвел пунктирную линию вокруг первой картинки, нажал клавишу, и изображение заполнило весь экран. Это был очень зернистый, но четкий снимок бассейна, витражных окон вдоль одной стороны, мозаичных стен по обе стороны, изображающих сцены из древнего Китая. ‘Не могу понять, зачем кому-то понадобилось красть это дерьмо’, - сказал он. "Я имею в виду, что это даже не очень хорошие фотографии. Я просто перечислил их для справки. Хочешь увидеть их все?’

Ли кивнул, и Макен показал им все отпечатки, один за другим. Снимки удобных кресел для отдыха, расположенных вокруг гигантских телевизионных экранов, массажных кабинетов с одной-четырьмя кроватями, сауны, коммуникационного центра с молодыми женщинами в наушниках, сидящими за компьютерами, расположенными пятиугольником вокруг центральной колонны. Там был ресторан, зал тепиньяки, конференц-зал. На снимке главного входа, свет, падающий через двадцатифутовые окна на полированный мрамор, были видны пять фигур, выходящих из дверного проема. Трое из них, в костюмах для отдыха, выглядели как типы из руководства, с дорогие стрижки и преуспевающие лица. Ли почти чувствовал запах лосьона после бритья. Четвертым был крупный мужчина в спортивном костюме и с длинными волосами, собранными сзади в конский хвост. Пятым, неожиданно, оказался белый, европеец или американец. На вид ему было за шестьдесят, густые серебристые волосы были зачесаны назад с загорелого лица, на котором резко контрастировала его аккуратно подстриженная серебристая борода. Он выглядел пузатым и упитанным, но, в отличие от остальных, был одет небрежно, во что-то похожее на вельветовый пиджак, брюки и старые коричневые ботинки. Его белая рубашка была расстегнута у шеи.

Ли попросил его подержать это на экране. ‘Ты знаешь, кто эти люди?’

Макен сказал: ‘Тот, что слева, - генеральный директор. Важная шишка. Двое других в костюмах, я не знаю. Другой менеджмент, я думаю. Они все похожи на клонов, эти люди. Парень в спортивном костюме - личный тренер. У них есть тренажерный зал ниже по лестнице, вы увидите его через минуту. Участники могут попросить тренера разработать тренировки специально для них. Парень с бородой, без понятия.’

‘Не могли бы вы дать мне распечатку этого письма?’

‘Конечно. Я могу распечатать их все, если хочешь’.

‘Это было бы хорошо’.

Маккен возобновил их путешествие по оставшимся контактам. Тренажерный зал был хорошо оборудован всеми механическими средствами для наращивания мышечной массы, какие только можно себе представить, плюс еще кое-чем. Маккен хихикнул. ‘Похоже на то место, куда они могли бы поместить тебя в испанской инквизиции’.

Там был снимок туалетов, мрамора и зеркал в изобилии. ‘Чертов Джон пах, как цветочный магазин", - сказал Маккен. ‘Опровергает старую шутку о китайских туалетах. Ты знаешь это?’ Ли покачал головой. ‘Сколько времени требуется, чтобы сходить в туалет в Китае?’ Ли пожал плечами, и Маккен ухмыльнулся. ‘Пока ты можешь задерживать дыхание’. Он рассмеялся собственному остроумию. ‘Но там так чертовски чисто, что ты мог бы есть свой ужин с пола’. Ли это не позабавило.

Они подошли к фотографии большого офиса со стеной в шахматном порядке в одном конце напротив огромного письменного стола в форме подковы и стеклянного стола для совещаний с пятью стульями вокруг него. Одна стена также была полностью стеклянной, с вооруженным охранником, застенчиво стоявшим у двери. Комната была заставлена растениями в горшках, а у письменного стола стояла молодая женщина, одетая во все черное, расклешенные брюки и свитер с водолазным вырезом. Ее волосы были зачесаны назад, открывая привлекательное лицо с тонкими чертами и полосой красной помады. ‘Это Джоджо", - сказал Маккен и повернулся к Киану. "Ты знаешь, тот, о ком я тебе рассказывал вчера. Киан кивнул.

Ли сказал: "Тот, которого, как вы думали, не было’.

‘Я не просто так думаю", - сказал Макен. "Она пропала. Легкомыслие покинуло его, озорное выражение лица сменилось выражением искренней озабоченности. "После того, как я вчера поговорил с вами, ребята, я приложил реальные усилия, чтобы попытаться разыскать ее. Ее нет на работе. Я звонил несколько раз, и мне сказали, что ее не было там несколько дней. Я звонил ей домой около десяти раз. Никто не отвечает. Ее мобильный был отключен. Ее электронные письма возвращаются как недоставленные. Я даже попросил Исюань позвонить ее родителям, но они уже несколько недель ничего от нее не слышали. Он слегка улыбнулся. "Мои причины, по которым я хочу найти ее, не совсем альтруистичны. Она устроила меня на эту работу, но я еще не подписал контракт, а без контракта нет денег.’

‘Когда ты сделал снимки?’ Спросила Ли.

‘Позавчера’.

‘Значит, на самом деле она “пропала” всего два дня назад’.

Макен подумал об этом и пожал плечами. ‘Наверное. Кажется, дольше’.

Ли кивнул в сторону экрана. ‘Почему вооруженный охранник?’

‘О, у них в кабинете босса большая коллекция бесценных артефактов’. Он указал на дверь за столом. Вон там. ‘Вазы, драгоценности, древнее оружие, называйте как хотите. Стоит чертово состояние’.

‘У вас есть его фотография?’

‘Не-а. Они бы меня туда не пустили. Мне было чертовски любопытно. Ты знаешь, спросил. Но они ничего этого не хотели’.

Ли повернулся к Цянь. ‘Я думаю, нам лучше посетить это место, не так ли’.

II

Пекинский клуб отдыха OneChina находился в центре реконструированного района Сичэн в западной части города. Из двухэтажных жилых домов над ним открывался вид на парк Юйюаньтан и озеро. Вход находился в стороне от дороги, за высокой каменной стеной. Вооруженные охранники охраняли электронные ворота. За ним, в самом сердце того, что в остальном было чистым городским пейзажем, был разбит небольшой декоративный сад. Мощеная дорожка змеилась по подстриженной траве к беседке с преувеличенно загнутыми карнизами по четырем углам. - искусственный ручей, в котором летом кишели бы карпы, - был намертво заморожен. Большое внимание было уделено фэн-шуй этого места. Ли и Цянь поднялись по девяти ступенькам к дверям, и Ли заглянула в большую стеклянную комнату, где были выставлены вазы эпохи Мин и военные артефакты, бронзовое оружие двухтысячелетней давности, череп древнейшего ханьца. Когда они вошли, перед ними стояли три золотые статуэтки на фоне огромного гобелена, вытканного золотой нитью. Ли заранее позвонил по мобильному телефону, и их ждали. Две девушки в мерцающем золотом кипаос поклонился им в знак приветствия, когда они вошли, и высокий молодой человек в темном костюме попросил их следовать за ним.

Он провел их по тихим коридорам, стены которых были обиты светлой мешковиной, мимо дверей из полированного букового дерева, столов со статуями и цветами и неожиданных групп диванов и шезлонгов в странных укромных уголках. Они миновали стеклянную стену того, что, как узнала Ли, было центром связи. Девушки за компьютерами взглянули на них, когда они проходили. В конце коридора они поднялись на лифте на два этажа до административного уровня и вышли в офис, где Джоджо стояла у своего стола, наблюдая, как Макен делает свои фотографии. Ковры с толстым ворсом заглушали их шаги, когда лакей вел их мимо вооруженной охраны у входа. Он постучал в дверь за пустым столом Джоджо и подождал, пока не услышал голос, приглашающий их войти. Затем он открыл дверь и впустил Ли и Цянь.

Ли узнал генерального директора по фотографии. Он был молод, возможно, всего тридцати, с квадратной челюстью и круглыми глазами, привлекательной внешностью гонконгского киноактера. Его шелковый костюм был великолепно скроен, и когда он пожимал руку Ли, Ли заметила, что его ногти были не только ухожены, но и покрыты прозрачным лаком.

‘Я очень рад познакомиться с вами, начальник отдела Ли", - сказал он. ‘Ваша репутация важнее вас. Я Фань Чжилонг, исполнительный директор компании и клуба’. На его щеках появлялись привлекательные ямочки, когда он улыбался, а его манеры были легкими и уверенными. Он бегло пожал руку Цянь. ‘ Входите, входите. ’ Он закрыл за ними дверь, и они пересекли акр кремового ковра к черному лакированному столу в форме бумеранга. Три стула были расставлены вдоль ближней к нему стороны, и Фан предложил им сесть, пока он обходил стол к своему представительскому кожаному костюму. Он взял пару визитных карточек и вручил по одной каждому из них, а затем откинулся на спинку стула.

Ли взглянул на карточку. Фань Чжилонг был генеральным директором OneChina Holdings Limited, компании, зарегистрированной на Гонконгской фондовой бирже, и владельцем пекинского клуба отдыха OneChina. Он поднял глаза и увидел, что Фан задумчиво смотрит на него. ‘Чем я могу вам помочь, начальник отдела?’ Стол перед ним был почти пуст. Там были ежедневник, промокашка, подставка для ручек и калькулятор в кожаном переплете. В дальнем конце была клавиатура и монитор с плоским экраном. Мистер Фан не был похож на человека, перегруженного бумажной работой.

‘Я надеюсь, что, возможно, смогу быть вам полезен", - сказал Ли. И пока он говорил, он заметил большую нишу за письменным столом. Бесценные артефакты, о которых говорил Макен, были расставлены на черных полках вдоль трех стен, каждая со своим прожектором. Тарелки, вазы, кинжалы, крошечные статуэтки. В центре помещения стоял маленький рояль, красиво вырезанный, отполированный и подсвеченный поперечными балками в различных местах.

На щеках фанатки снова появились ямочки. ‘Я заинтригован’.

‘Мы расследуем проникновение в студию фотографа, которого вы заказали сфотографировать клуб для вашей рекламной брошюры’.

‘Ах, да. Мистер Маккен. Американец. Конечно, ему не совсем была обещана эта работа. Мы все еще должны одобрить его заявку ’. Фан сделал паузу. ‘ Проникновение со взломом?’

‘Да", - сказал Ли. ‘Странно то, что единственной украденной вещью был негатив фильма, который он снял здесь, в вашем клубе’.

Фанат выглядел соответственно озадаченным. ‘Зачем кому-то понадобилось это красть? Вы уверены, что это то, за чем они охотились?’

‘Они вернулись следующей ночью, когда узнали, что он снял контактные отпечатки пальцев, и потребовали, чтобы он отдал их’.

Фан нахмурился. ‘Ну, я уверен, что все это очень загадочно, но я действительно не понимаю, какое это имеет отношение к нам’.

‘Возможно, вообще ничего", - сказал Ли. ‘Но оказалось, что Маккен скопировал отпечатки своих контактов в свой компьютер. К счастью, у него все еще были копии, которые мы смогли просмотреть. ’ Он поднял большой конверт. ‘ На самом деле он смог сделать для нас отпечатки.

‘Могу я взглянуть?’ Фан перегнулся через стол, и Ли протянул ему конверт. Он достал снимки, чтобы взглянуть на них.

‘Именно тогда, когда мистер Маккен показывал мне их, он рассказал мне о предметах, выставленных здесь, в вашем офисе, объяснив, почему у вас там вооруженная охрана у двери’. Ли сделал паузу. ‘Именно тогда мне пришло в голову, что люди, которые охотились за этими отпечатками, вполне могли искать фотографии интерьера клуба, готовясь к ограблению’.

Фан взглянула на него. ‘Ты так думаешь?’

‘Это возможно, мистер Фан. Какую цену вы бы назначили за свою...’ - он кивнул в сторону алькова, - "... коллекцию?’

‘Страховая компания оценила его примерно в пять миллионов юаней, начальник отдела. Они застраховали бы его, только если бы мы предоставили вооруженную охрану. Мы довольно хорошо подготовлены к любым неожиданностям. Так что я не слишком обеспокоен возможностью ограбления.’

‘Это отрадно слышать, мистер Фан’. Ли протянул руку за фотографиями. ‘Но я подумал, что стоит поставить вас в известность о том, что произошло’. Фан сунула распечатки обратно в конверт и протянула их через стол. ‘Я больше не буду отнимать у вас время’. Ли встала. ‘У вас здесь отличное место. У вас много подписчиков?’

‘О, да, мы вели оживленный бизнес с тех пор, как открылись шесть месяцев назад. Однако, вы понимаете, это были огромные инвестиции. Три года только на строительство комплекса. Это долгий срок, чтобы собрать почти тридцать миллионов долларов вашего капитала. Поэтому мы всегда стремимся привлекать новых участников.’

‘Отсюда и брошюра’.

‘Именно. И, конечно, фотографии также будут размещены на нашем интернет-сайте. Так что вряд ли они являются государственной тайной’. Фан сделал паузу. ‘Не хотите ли осмотреться?’

‘Мне было бы очень интересно", - сказала Ли. ‘До тех пор, пока вы не рассматриваете нас как потенциальных клиентов. Одно членство обойдется дороже, чем совокупный годовой доход всего моего отдела’.

Фан заискивающе улыбнулся, на его щеках появились ямочки. ‘Конечно. Но, с другой стороны, у нас есть специальные вступительные тарифы для таких важных персон, как вы. Среди наших членов мы уже насчитываем нескольких высокопоставленных лиц в муниципальной администрации Пекина, а также ряд избранных представителей Всекитайского собрания народных представителей. У нас даже есть несколько членов из Центрального комитета КПК.’

Ли сдержался, хотя изо всех сил старался не показывать этого. Для его опытного уха это прозвучало одновременно как взятка и угроза. Предлагается дешевое членство, а также предупреждение о том, что Фан не лишен серьезного влияния в высших кругах. С какой стати ему чувствовать необходимость в том или ином? Он сказал: ‘Членство исключительно для китайцев?’

"Не исключительно", - сказала Фанатка. ‘Хотя, так получилось, что все наши участники такие’.

‘О?’ Ли снова достал снимки и пролистал их, пока не нашел фотографию четырех китайцев и выходца с Запада. Он поднял ее, чтобы Фань увидела. "Тогда кто это?" - спросил я.

Фанат прищурился на фотографию и пожал плечами. ‘Я не знаю’.

‘Но это ты на фотографии, не так ли?’

‘Да’. Он снова посмотрел на фотографию. ‘Я думаю, он был другом одного из членов. Они являются разрешенными гостями. Но я не могу вспомнить, кто это был. Он протянул руку в сторону двери напротив своего стола. ‘Если хотите, следуйте за мной, джентльмены’.

Генеральный директор провел их в отдельную гостиную, а затем за ширму к двойным стеклянным дверям, ведущим к бассейну, который они видели на фотографиях Маккена. Цветной свет из витражных окон переливался на поверхности бассейна миллионом разбитых осколков. Воздух был теплым, влажным и тяжелым от запаха хлорки. ‘Одно из преимуществ моей работы", - сказала Фан. ‘Бассейн в номере. Я могу окунуться в любое время, когда захочу’.

Он повел их вниз по выложенной плиткой лестнице в сауну внизу. В большом зале, стены и пол которого были выложены розовым мрамором, они сели на шезлонг, чтобы снять обувь и сунуть ноги в тапочки на мягкой подошве. Другой лакей в темном костюме провел их в длинный коридор, обрамленный колоннами. Через равные промежутки вдоль каждой стены вырезанные головы мифических морских существ извергали воду в желоба с прозрачной водой, наполненные галькой и карпами. Зона сауны была огромной. Полы были застелены тростниковыми циновками, а вдоль стен стояли индивидуальные туалетные столики с зеркалами и фенами для особо тщеславных членов клуба. Здесь были отдельные раздевалки и плетеная мебель с мягкими кремовыми подушками. Сама сауна располагалась за стеклянными стенами от пола до потолка, а ступеньки вели к небольшому бассейну с бурлящей водой, окружавшему центральную колонну. С современной скульптуры каскадом стекало больше воды, а скрытое освещение создавало впечатляющий визуальный эффект, сопровождающий звуки журчащей воды.

‘Мы очень гордимся нашей сауной", - сказал Фан. ‘Она очень нравится нашим членам’.

Он провел их в вестибюль, где находились кабинеты физиотерапии и массажа. Симпатичная девушка в клубной форме улыбнулась им из-за стойки администратора. Комнаты были такими, какими Ли и Цянь видели их на фотографиях Макена: низкие кровати, застеленные белыми полотенцами, перед большими экранами телевизоров. Ли задавался вопросом, какие действия, кроме покупки и продажи международных акций, на самом деле происходили в этих залах.

Поднявшись наверх, Фан провел их через несколько конференц-залов в свою собственную развлекательную зону. Вокруг низких столиков и выдвижного экрана проекционного телевизора стояли мягкие диваны. Там был большой круглый банкетный стол, и через арку звуковое сопровождение к еде обеспечивалось в виде рояля, со стульями и пюпитрами, расставленными для струнного квартета.

‘Хотя, по сути, комната развлечений предоставляется в пользование генеральному директору, - сказал Фан, ‘ ее также могут арендовать участники. Как, конечно, и сама главная столовая, а также несколько столовых поменьше. Но зал тепаньяки наиболее популярен для проведения частных мероприятий.’ Он провел их по коридору в небольшую продолговатую комнату, где можно было усадить восьмерых вокруг огромной прямоугольной плиты, на которой японский шеф-повар готовил еду, пока вы ждали.

Ли никогда не видел такой роскоши. И трудно было поверить, что в то время, как китайские нувориши проигрывали свое новообретенное богатство на международных биржах и сидели здесь, обедая экзотическими блюдами, или нежась в сауне, или лениво плавая с одного конца бассейна на другой, люди в нескольких кварталах отсюда делили вонючие общественные туалеты и считали свои деньги, чтобы заплатить за лишний фрукт на рынке. Он нашел это отвратительным, почти непристойным. Пузырь фантазии в море мрачной реальности.

Они последовали за Фаном обратно по лабиринту коридоров к главному вестибюлю. Фан оглянулся через плечо. ‘Дать тебе почувствовать вкус хорошей жизни, начальник отдела?’

‘Я вполне доволен своей жизнью такой, какая она есть, спасибо, мистер Фан", - сказал Ли. Он взглянул на табличку на стене рядом с высокими двойными дверями. На ней было написано "ЗАЛ МЕРОПРИЯТИЙ". ‘Что такое зал для проведения мероприятий?’

‘Только то, что здесь написано, начальник отдела", - сказал Фан. "Место, где мы проводим крупные мероприятия. Концерты, церемонии, семинары. Я бы показал вам его, но в данный момент там проводится ремонт’.

Они остановились у входной двери, чтобы пожать друг другу руки, на них смотрели сотрудники, стоявшие по стойке смирно за столами, которые выстроились вдоль холла слева и справа.

"Я ценю ваш визит и вашу заботу, начальник отдела, и в свете того, что вы мне рассказали, я подумаю о том, чтобы попросить пересмотреть нашу систему безопасности’. Он кивнул в сторону стеклянной антикварной комнаты. ‘У нас там тоже есть экспонаты стоимостью в несколько миллионов’.

Ли собирался открыть дверь, когда остановился. ‘О, кстати, ’ сказал он, ‘ мистер Маккен казался довольно обеспокоенным местонахождением вашего личного помощника, Джоджо’.

Фанат поднял бровь. ‘Неужели?’ Но он не собирался добровольно делиться никакой информацией.

- Может быть, мы могли бы перекинуться с ней парой слов перед отъездом? - спросила Ли.

‘К сожалению, это невозможно, начальник отдела. Я уволил ее’.

‘О? Для чего?’

Фанатка вздохнула. Боюсь, неподобающее поведение. У Джоджо была одна из наших квартир наверху. Это прилагалось к работе. Я обнаружил, что она “развлекала” членов клуба там в нерабочее время. Строгие правила клуба. Персоналу запрещено брататься с членами клуба.’

‘Что означает, что вы также вышвырнули ее из ее квартиры?’

‘Ее попросили немедленно уехать, и я заблокировал счет ее мобильного телефона, который также был предоставлен компанией’.

"У вас есть какие-нибудь предположения, куда она пошла?’

‘Вообще никаких. Я знаю, что одно время у нее был парень в Шанхае. Возможно, она уехала туда зализывать раны’.

Когда они снова оказались на улице, Ли повернулся к Цянь. ‘Что ты думаешь?’ он спросил.

Киан ухмыльнулся. "Думаю, если бы он предложил мне льготное членство, я бы откусил ему руку’.

Ли задумчиво кивнул. ‘Чего я не понимаю, так это почему он вообще сделал это предложение. Если ему нечего скрывать, ему нечего бояться меня. Так зачем пытаться подкупить меня?’

‘К старости ты становишься параноиком, шеф. Только подумай, какую славу он получил бы, имея в своем послужном списке лучшего полицейского Пекина’.

‘Хммм’. Ли на мгновение задумался. Затем он сказал: "Я думаю, мы, вероятно, напрасно тратим на это время, Цянь. Лучше возвращайся в секцию’.

III

Когда они припарковались у Первой секции, первые хлопья снега затрепетали на ветру с острием, похожим на бритву. Крошечные сухие хлопья, которые исчезали, когда падали на дорогу. Их было еще слишком мало, чтобы была какая-либо опасность того, что они могут солгать. Несколькими мгновениями ранее, когда они проходили мимо угла Мэй Юань, Ли видела, как она притопывала ногами, чтобы согреть их. Дела шли медленно, но у Ли не было времени поесть, и поэтому они не останавливались.

Поднимаясь по лестнице, они встретили Тао на лестничной клетке, спускавшегося вниз, и провели короткое совещание на площадке второго этажа. Ли постарался быть вежливым и рассказал ему о событиях с Макеном и их визите в клуб.

‘Так ты думаешь, кто-то планирует ограбить это место?’ Спросил Тао.

‘Это возможно", - сказал Ли. ‘Я предупреждал их об этом. Но их охрана довольно хороша, так что я не вижу, что мы можем еще сделать’.

Тао кивнул. ‘У меня встреча с администратором’, - сказал он. ‘Я вернусь примерно через час’. Он спустился еще на полдюжины ступенек вниз по лестнице, прежде чем остановился и крикнул в ответ: ‘Вы слышали о пропавшем спортсмене?’

Ли нахмурился. ‘Нет’. И тут он вспомнил, как Ву говорил что-то о том, что кто-то не явился на забег.

‘Китайская чемпионка на три тысячи метров в помещении", - сказал Тао. ‘Не смогла прийти на свой забег прошлой ночью. Теперь, по-видимому, никто не может ее найти’.

Дюжина детективов собралась вокруг телевизора в комнате детективов. Несколько лиц повернулись к двери, когда вошли Ли и Цянь. Сун помахал ему рукой. ‘Шеф, это может быть важно’.

В эфире был выпуск новостей, в котором сообщалось о последствиях китайско—американской встречи по легкой атлетике в закрытых помещениях и о том, что китайская бегунья на длинные дистанции Дай Лили не явилась на свой забег предыдущим вечером. Она была фаворитом на победу в беге на три тысячи метров, и если бы она выиграла, этого было бы достаточно, чтобы склонить общий баланс очков в пользу Китая. Так что сегодня утром вокруг было много недовольных людей. И по-прежнему никаких признаков Дай Лили. Американская пресса обратила внимание на тот факт, что происходит что-то странное, и, учитывая обещание Пекина о свободном и открытом освещении Олимпийских игр, власти не хотели слишком жестко пресекать деятельность иностранных СМИ. В прямом эфире транслировалась настоящая шумиха в СМИ за пределами крытого стадиона "Кэпитал", где как иностранные, так и отечественные журналисты требовали официального заявления. На заднем плане Ли мог слышать американского репортера, говорящего в камеру. ‘что китайская чемпионка Дай Лили не явилась на соревнования в довершение катастрофического месяца для китайской легкой атлетики, в течение которого до шести ведущих спортсменов страны погибли при необычных обстоятельствах ...’ Итак, джинн был выпущен из бутылки. И теперь не было бы никакого способа вернуть это обратно.

Ву говорил: ‘Она живет одна в квартире на северной стороне, шеф, но, по-видимому, дома никого нет. Ее родители говорят, что они тоже не знают, где она. И, учитывая наше текущее расследование, я подумал, что, возможно, за этим стоит продолжить.’

Ли кивнула. ‘Что мы знаем о ней?’

‘Пока немного", - сказала Сан. Изображение ее лица, мелькнувшее на экране, привлекло его внимание. ‘Это она’.

Ли посмотрел на лицо и почувствовал, как у него по всей голове побежали мурашки. Он видел ее всего несколько мгновений при плохом освещении на лестничной площадке квартиры Маргарет, но родимое пятно было узнаваемым безошибочно. Она хотела поговорить с Маргарет. Маргарет дала девушке свой адрес, и она уже приходила туда однажды. Учитывая судьбу, постигшую шестерых ее коллег-спортсменов, все это было слишком близко к дому, чтобы чувствовать себя комфортно.

Он сказал Сан: ‘Возьми свое пальто. Мы идем на стадион’.

* * *

Ли и Сун пришлось пробиваться сквозь толпу репортеров и операторов, собравшихся у официального входа на стадион, где большие хлопья снега падали теперь с большей регулярностью. Настроение СМИ было более подавленным, чем Ли видел ранее по телевизору, холод высасывал энергию и энтузиазм. Враждебные взгляды последовали за двумя детективами к двери, где Ли постучал по стеклу и показал свое удостоверение вооруженному охраннику внутри.

Руководитель тренерской работы Цай Синь был недоволен, увидев их. ‘У меня есть дела поважнее, чем тратить свое время на бесплодные допросы в полиции, шеф отдела’. Поражение едва ли улучшило его настроение.

Ли спокойно сказал: ‘Я могу организовать, инспектор Цай, чтобы вас доставили в Шестой отдел для допроса профессионалами, если вы предпочитаете’.

Что остановило Цая на полпути. Он оценивающе посмотрел на Ли, задаваясь вопросом, была ли это пустая угроза. В конце концов, Цай был человеком не без влияния. ‘Я не вижу, какой интерес во всем этом может быть у полиции", - сказал он.

‘У нас шесть погибших спортсменов", - сказал Ли. ‘А теперь пропал седьмой. Так что не морочь мне голову, Цай. Где мы можем поговорить?’

Цай глубоко вздохнул и повел их в свою личную комнату на беговой дорожке, где он разговаривал с Ли и Маргарет тремя ночами ранее. Краска отхлынула от его лица, превратившись в смесь гнева и страха. ‘Я мог бы подать на тебя в рапорт, начальник отдела, за то, что ты так со мной разговариваешь’, - прошипел он и взглянул на Сан.

Сун пожал плечами. ‘Мне показалось, что это совершенно вежливо, инспектор Цай", - сказал он, и Цай понял, что нет смысла продолжать свое возмущение. Лучше просто покончить с этим.

‘Что ты хочешь знать?’ - коротко спросил он.

‘Кто рассказал СМИ о погибших спортсменах?’ Спросил Ли.

‘Понятия не имею. Но когда шестеро ваших лучших олимпийских претендентов не явятся на крупное международное соревнование, тогда будут заданы вопросы. И некоторые из этих смертей вряд ли являются секретом. Об автокатастрофе, которая чуть не уничтожила мою эстафетную команду, сообщалось в China Daily в прошлом месяце.’

‘Почему Дай Лили не появилась прошлой ночью?’

‘Это ты мне говоришь? Она казалась очень уютной с твоим американским другом’.

Ли почувствовал, что Сун повернулся, чтобы посмотреть на него. Но он продолжал смотреть на Цая. ‘Что заставляет тебя так думать?’

‘Я видел, как они разговаривали там, в вестибюле, прошлой ночью’.

‘После того, как вы дали своим спортсменам строгие инструкции не разговаривать ни с кем из нас", - сказал Ли, и Цай немедленно покраснел.

‘Я ничего об этом не знаю", - сказал он.

‘Да, конечно", - сказала Ли. ‘И я полагаю, вы никогда не спрашивали ее, о чем именно она говорила с доктором Кэмпбеллом’.

‘Нет, я этого не делал’.

‘Разве она тебе не сказала? В этом была проблема? Вы из-за этого поссорились? Поэтому она не пришла?’

‘Это абсурдно!’

‘Неужели? Она очень хотела поговорить с доктором Кэмпбеллом о чем-то. О чем-то, чего у нее так и не было возможности сделать, потому что она убежала в испуге, когда увидела вас. Я не думаю, что вы знаете, что именно она так срочно хотела ей сказать?’

‘Нет, я бы не стал. И меня возмущает, что меня вот так допрашивают, начальник отдела. Меня возмущает ваш тон и ваше отношение’.

‘Ну, знаете что, супервайзер Цай? Вы, вероятно, этого не знаете, но мое расследование ваших погибших спортсменов превратилось в расследование убийства. И где-то там есть молодая девушка, которая может быть в очень серьезной опасности. Насколько я знаю, она, возможно, уже мертва. Так что меня не особенно волнует, нравится ли вам мой тон. Потому что прямо сейчас твое имя - единственное в списке подозреваемых из одного.’

Цай побледнел. ‘Ты это несерьезно’.

‘Вы поймете, насколько я серьезен, супервайзер Цай, если я не заручусь вашим полным сотрудничеством. Мне нужен ее домашний адрес, адрес ее родителей, номер ее телефона, номер ее мобильного телефона, адрес ее электронной почты и любая другая информация, которая у вас есть о ней. И я хочу это сейчас.’

Когда они пересекали мост через реку за стадионом, Сан вдохнул стойкий запах канализации, и его лицо сморщилось от отвращения. Он надул щеки и поспешил на другую сторону. Он повернулся, когда Ли догнал его. ‘Вы были немного жестковаты с ним, шеф’, - сказал он. ‘Вы же на самом деле не считаете его подозреваемым, не так ли?’

‘Прямо сейчас, - сказал Ли, - он лучшее, что у нас есть. Он единственный общий фактор. Его знали все жертвы. Он настроен враждебно и защищается, и у него очень сомнительный послужной список в отношении допинга. Он дал своим спортсменам инструкции не разговаривать со мной прошлой ночью, а затем увидел, как Дай Лили разговаривает с Маргарет. Внезапно пропадает Дай Лили. Большое совпадение.’

"О чем она хотела поговорить с доктором Кэмпбеллом?’

Ли разочарованно покачал головой. ‘ Хотел бы я знать.’

IV

Родители Дай Лили жили в полуразрушенном дворе сихэюань в квартале города к западу от Цяньмэня и к югу от старой городской стены, которая защищала императорскую семью и их куртизанок от вульгарных масс, толпившихся за воротами древней столицы. В дни, предшествовавшие приходу коммунистов, на здешних улицах было полно клубов, ресторанов и игорных притонов. Это было опасное место, чтобы рисковать в одиночку в темноте. Теперь Цяньмэнь был оживленным торговым районом, заполненным бутиками и универмагами, магазинами быстрого питания и высококлассными ресторанами.

Ли медленно вел свой джип по послеполуденному потоку машин на южной петле Цяньмэня, мимо тротуаров, заполненных покупателями, покупающими кальсоны и афганские шапки. Молодая женщина в костюме Санта-Клауса стояла в дверях, приветствуя прохожих громкоговорителем, призывая их купить украшения своим близким в это Рождество.

Они повернули налево, на улицу Сидамочан, чуть больше переулка, вдоль которого выстроились парикмахерские и крошечные ресторанчики, где владельцы уже готовили на ужин пельмени, которые были особенно вкусными, если оставить их остывшими, а затем обжарить во фритюре в воке и обмакнуть в соевый соус. Они едва не сбили с ног надменную девушку в длинном белом пальто с капюшоном, которая отказалась свернуть с ее пути. Велосипедисты раскачивались и скрещивались вокруг них, воротники были подняты, чтобы защитить от снега, который теперь сильно наносило северным ветром.

Примерно через триста метров они припарковались и отправились на поиски номера тридцать три. Бамбуковые клетки для птиц висели на крючках снаружи узких дверей, птицы пронзительно кричали, перья распушились от холода. Возле дома номер тридцать три молодой человек в бежевой куртке-анораке подбрасывал керамическую бусину в воздух, чтобы поймать серо-черную птицу, которая возвращалась и садилась на его вытянутую левую руку за кусочком кукурузы в награду за то, что поймает ее.

Вход в дом родителей Дай Лили был через маленькую красную дверь в серой кирпичной стене. Снаружи валялись остовы нескольких велосипедов, разобранных на части. Узкий проход вел по неровным плитам в беспорядочный внутренний двор, заваленный обломками полувековой жизни людей, выброшенными из домов, едва достаточных для проживания их обитателей. По-видимому, ничего никогда не выбрасывалось. Ли спросил пожилую женщину с кривыми ногами и в фиолетовой грелке для тела поверх старого костюма Мао, где он может найти семью Дай, и она указала ему на открытый дверной проем с висящей на нем занавеской. Ли отодвинул занавеску и почувствовал кислый запах несвежей готовки и запаха тела. ‘ Алло? Есть кто-нибудь дома? ’ позвал он.

Из темноты появился молодой человек, хмурый и агрессивный. - Чего ты хочешь? - спросил я. Его белая футболка была натянута на хорошо сложенное тело, а на правой руке была татуировка в виде змеи, обвившейся вокруг его правой руки, ее голова и раздвоенный язык были выгравированы на тыльной стороне правой ладони.

‘Полиция", - сказал Ли. ‘Мы ищем родителей Дай Лили’.

Молодой человек некоторое время угрюмо смотрел на них, затем кивнул, приглашая следовать за ним. Он отодвинул еще одну занавеску и провел их в крошечную комнату с большой кроватью, двухместным диваном и огромным телевизором на старом комоде. Мужчина лет пятидесяти курил, кутаясь в телогрейку, и смотрел телевизор. Женщина сидела на корточках на кровати, перед ней на одеяле были разложены десятки фотографий. ‘Полиция", - сказал мальчик, а затем встал в дверном проеме, скрестив руки на груди, как будто хотел предотвратить дальнейших вторжений или помешать им сбежать.

Ли наклонил голову, чтобы он мог видеть фотографии, на которые смотрела женщина. Это были фотографии, сделанные на беговой дорожке, на которых Дай Лили разрывает ленту, или пробегает последние сто метров, или поднимает руки в победном салюте. Их были десятки. ‘Ты знаешь, где она?’ - спросил он.

Женщина посмотрела на него тусклыми глазами. ‘Я подумала, может быть, вы пришли, чтобы рассказать нам’.

‘Почему?’ Спросила Сан. ‘Ты думаешь, с ней что-то случилось?’

Мужчина впервые повернулся, чтобы посмотреть на них, выпуская дым из ноздрей, как разъяренный дракон. ‘Если бы с ней что-то не случилось, она была бы там, чтобы участвовать в забеге’. В его глазах было что-то похожее на стыд, там, где раньше, Ли была уверена, была бы только гордость.

"У тебя есть какие-нибудь идеи, почему она не появилась?’

Отец Дай Лили покачал головой и снова перевел обиженный взгляд на телевизор. ‘Она нам ничего не рассказывает", - сказал он.

‘Мы ее редко видим", - сказала ее мать. ‘У нее своя квартира в районе Хайдянь, недалеко от Четвертого транспортного кольца’.

‘ Когда ты видел ее в последний раз? - спросил я.

‘ Примерно две недели назад.’

‘Как она выглядела?’

Ее отец снова отвлек свое внимание от экрана. ‘Трудно", - сказал он. ‘Спорит. Как будто она была такой уже несколько месяцев". Теперь к стыду примешивался гнев.

‘Ей было нелегко", - быстро сказала ее мать, чтобы смягчить ситуацию. ‘Ее сестра быстро катилась под откос’.

‘Ее сестра?’ Спросила Сан.

‘Десять лет назад она была чемпионкой Китая на дистанции десять тысяч метров", - сказала пожилая женщина, и боль от какого-то неприятного воспоминания отпечаталась в морщинах на ее лице. ‘Лили так хотела быть похожей на нее. Теперь она калека. Рассеянный склероз’.

‘Лили сделала для нее все!’ Ли и Сун были поражены голосом молодого человека в дверях, неожиданно вставшего на защиту своей сестры, как будто в словах его матери была скрытая критика. Два детектива повернулись, чтобы посмотреть на него. Он сказал: "Это все, что когда-либо приводило ее к победе. Получить деньги, чтобы оплатить уход за ее сестрой. Она не живет в какой-нибудь шикарной квартире, как все остальные. Все, что она когда-либо заработала, досталось Лиджии.’

Сун спросил: ‘Где Лиджиа?’

‘Она в клинике в Гонконге", - сказал ее отец. ‘Мы не видели ее почти два года’.

‘Говорят, она сейчас умирает", - сказала мать.

‘Могла ли Лили пойти повидаться с ней?’ Спросила Ли.

Мать покачала головой. ‘Она никогда не ходит к ней. Ей было невыносимо смотреть на нее, видеть, как она вот так истощается’.

Ли сказала своему отцу: "Ты сказал, что Лили была склонна к спорам’.

‘Раньше она такой не была", - быстро сказала ее мать. ‘Раньше она была такой милой девочкой’.

‘Пока она не начала выигрывать все эти крупные забеги, - сказал ее отец, - и зарабатывать все эти деньги. Она как будто чувствовала себя виноватой за то, что могла так бегать, в то время как ее сестра превращалась в тень’.

‘Если что-то и заставляло ее чувствовать себя виноватой, так это ты’. В голосе брата Дай Лили прозвучала неожиданная горечь. ‘Ничто из того, что она могла когда-либо сделать, не сделало бы ее такой же хорошей, как ее сестра. Не в твоих глазах. И тебя это возмущало, не так ли? Что она была единственной, кто мог что-то сделать, чтобы помочь Лиджии. В то время как все, что ты мог когда-либо делать, это сидеть на своей толстой заднице и смотреть телевизор и взыскивать свою инвалидность с государства.’

И Ли впервые заметила, что у отца Дай Лили была только одна нога. Левая штанина была пуста и сложена под ним на диване. Взгляд Ли остановился на грубо выглядящем протезе, прислоненном в углу комнаты, ремни которого болтались свободно и не использовались. Когда он снова поднял глаза, мальчик вышел из комнаты. ‘У вас есть ключ от ее квартиры?’ спросил он.

* * *

Теперь на улице лежал снег, едва заметный покров, красивый в свете окон и уличных фонарей, но коварный под ногами. На небе оставалось очень мало света, что усугубляло депрессию, которую Ли унес с собой из дома. Он посмотрел на часы и вручил Сун ключи от джипа.

‘Тебе лучше согласиться", - сказал он. ‘Ты опоздаешь на занятия по дородовой подготовке’.

‘Мне плевать на класс, шеф", - сказала Сун. ‘Ребенок будет у Вэнь, а не у меня. Я пойду с вами в квартиру девочки’.

Ли покачал головой. ‘Я поймаю такси. А потом я отправляюсь прямо на встречу по случаю помолвки.’ Он откуда-то вызвал улыбку. ‘Продолжай. Отправляйся в больницу. Это и твой ребенок тоже. Мы будем тебе признательны.’

V

Банкетный ресторан Tian An Men Fang Shen Imperial находился на восточной стороне площади Тяньаньмэнь, за голыми зимними деревьями, увешанными разноцветными рождественскими гирляндами. Такси Маргарет высадило их на углу, у подножия лестницы, ведущей к двум мраморным драконам, охраняющим двери ресторана. Колено миссис Кэмпбелл, забинтованное и туго перевязанное, затекло так, что она с трудом могла его согнуть. К негодованию своей матери, Маргарет одолжила трость для ходьбы у пожилой соседки. ‘Я не старая леди!’ - протестовала она, но обнаружила, что не может ходить без него. Оскорбление ее самооценки и достоинства.

Маргарет помогла ей подняться по ступенькам, и в дверях их встретили две девушки, одетые в императорские костюмы — искусно расшитые шелковые платья и высокие черные шляпы с крылышками и красными помпонами. Вход в ресторан был украшен ширмами и подвесными стеклянными фонарями, а его декоративные поперечные балки были красочно расписаны традиционными китайскими узорами. Управляющая, вся в черном, провела их мимо главного ресторана в королевский коридор. Он был длинным и узким, фонари отражались от тщательно отполированного пола. Стены были украшены лакированными панелями и красными портьерами. Слева и справа были отдельные банкетные залы. Ли забронировала им Императорский номер, и у матери Маргарет отвисла челюсть от изумления, когда она, прихрамывая, вошла в зал впереди своей дочери. Над огромным круглым банкетным столом был подвешен четырехламповый фонарь с десятками красных кисточек. В каждом из семи блюд были три золотых кубка, миска для риса, ложка, нож и подставка для палочек для еды, также из золота, а также лакированные палочки для еды с золотым наконечником на конце. Каждая салфетка была оформлена в форме императорского веера. В одном конце комнаты, на возвышении, стояли две копии тронов для императора и императрицы. С другой стороны, через искусно вырезанную деревянную арку, скамейки с подушками и сиденья были собраны вокруг низкого столика, на котором были аккуратно разложены все подарки от каждой семьи. Мягкая китайская классическая музыка мягко звучала из скрытых динамиков.

Мэй Юань сидела на длинной скамейке, ожидая их. Ранее в тот же день Маргарет отнесла подарки от семьи Кэмпбелл в дом сихэюань Мэй Юань на озере Цяньхай. Мэй Юань, действуя как доверенное лицо Ли, выбрала подарки от семьи Ли и прибыла в ресторан пораньше, чтобы разложить подношения от обеих семей и дождаться гостей. Она встала, напряженная, улыбающаяся. Маргарет удивленно посмотрела на нее. Волосы Мэй Юань были собраны в пучок на макушке серебряной застежкой. На ней был бирюзово-голубой шелковый жакет с вышивкой поверх кремовой блузки и черное платье в полный рост. Вокруг глаз у нее были карие тени, а на губах - красные. Маргарет никогда не видела ее наряженной или с макияжем. Она всегда была всего лишь маленькой крестьянкой в поношенных куртках, брюках и фартуках, с волосами, стянутыми сзади резинкой. Она преобразилась, обрела достоинство, почти красоту. И Маргарет почувствовала, как слезы защипали ей глаза при виде нее.

‘Мама, я хотел бы познакомить тебя с Мэй Юань, моей самой лучшей подругой в Китае’.

Миссис Кэмпбелл осторожно пожала руку Мэй Юань, но была предельно вежлива. ‘ Здравствуйте, миссис Юань?

Маргарет засмеялась. ‘Нет, мам, если это миссис что-нибудь, то это миссис Мэй’. Ее мать выглядела смущенной.

Мэй Юань объяснила. ‘В Китае фамилия всегда на первом месте. Я рада, что вы зовете меня просто Мэй Юань’. Она улыбнулась. ‘Я очень рад познакомиться с вами, миссис Кэмпбелл’.

Последовал неловкий обмен любезностями о рейсах и погоде, прежде чем разговор начал иссякать. Все они заняли места, когда девушка в красной тунике с рисунком и черных брюках налила им жасминовый чай в маленькие чашки из костяного фарфора без ручек, и все почувствовали минутное облегчение от необходимости вести светскую беседу, потягивая горячую ароматную жидкость. Чтобы нарушить молчание, Мэй Юань сказала: ‘Ли Янь не пришел на завтрак этим утром’.

Миссис Кэмпбелл сказала: ‘Жених Маргаретé завтракает в вашем доме?’

‘Нет, мам. У Мэй Юань есть киоск на углу рядом с офисом Ли Янь. Она готовит что-то вроде горячих, пикантных пекинских блинчиков, которые называются цзянь бин’.

Миссис Кэмпбелл едва смогла скрыть свое удивление или ужас. ‘Вы продаете блины на углу улицы?’

‘Я готовлю их свежими на плите’, - сказала Мэй Юань. ‘Но на самом деле только для того, чтобы удовлетворить свою страсть в жизни’.

Мать Маргарет почти боялась спрашивать. ‘И что это?’

‘Читаю. Я люблю книги, миссис Кэмпбелл’.

‘А вы? Мой муж читал лекции по современной американской литературе в Чикаго. Но я не думаю, что это то чтение, к которому вы привыкли’.

‘Я большой поклонник Эрнеста Хемингуэя", - сказала Мэй Юань. ‘И Джона Стейнбека. Я как раз сейчас читаю "Великого Гэтсби" Скотта Фитцджеральда.’

‘О, вам понравится", - сказала миссис Кэмпбелл, на мгновение забыв, с кем разговаривает. ‘Талантливый писатель. Но "Гэтсби" был единственной по-настоящему великой вещью, которую он написал. Его погубили алкоголь и его жена.’

‘Зельда", - сказала Мэй Юань.

‘О, вы знаете о ней?’ миссис Кэмпбелл снова была застигнута врасплох.

‘Я читал о них обоих в автобиографии мистера Хемингуэя о времени, проведенном им в Париже’.

"Подвижный праздник . Это замечательное чтение’.

‘Это заставило меня так сильно захотеть поехать туда", - сказала Мэй Юань.

Миссис Кэмпбелл оценивающе посмотрела на нее, возможно, пересматривая свои первые впечатления. Но у них не было возможности продолжить разговор, прерванный прибытием Сяо Лин и Синьсинь с отцом Ли. Синьсинь бросилась к Маргарет и обняла ее.

‘Осторожнее, осторожнее", - предостерегла Мэй Юань. ‘Помни о ребенке’. Синьсинь на мгновение отступила назад и с некоторым удивлением посмотрела на вздувшийся живот Маргарет. Затем она сказала: ‘Ты все еще будешь любить меня после того, как родишь ребенка, не так ли, Магрета?’

‘Конечно", - сказала Маргарет и поцеловала ее в лоб. ‘Я всегда буду любить тебя, Синьсинь’.

Синьсинь ухмыльнулась, а затем заметила миссис Кэмпбелл. ‘Кто это?’

‘Это моя мама", - сказала Маргарет.

Синьсинь посмотрела на нее в изумлении. ‘Вы мама Магреты?’

‘Да", - сказала миссис Кэмпбелл, и Маргарет увидела, что ее глаза впервые с тех пор, как она приехала, оживились. ‘Как вас зовут?’

‘Меня зовут Синьсинь, и мне восемь лет.’ И она повернулась к Сяо Лин. ‘А это моя мамочка. Сяо Лин. Но она совсем не говорит по-английски.’

Затем Мэй Юань взяла инициативу в свои руки и представила всех на китайском и английском языках. Миссис Кэмпбелл осталась сидеть после того, как Маргарет объяснила, что повредила ногу при падении. Последними, кого официально представили, были Маргарет и отец Ли. Маргарет пожала руку, которую он вяло протянул, и поискала в его глазах какой-нибудь признак Ли. Но она ничего там не увидела. Лицо его старика было непроницаемым, и он отвернулся, чтобы поудобнее устроиться в кресле и обратить приводящий в замешательство немигающий взгляд на мать Маргарет.

Синьсинь не обращала внимания на напряженность, которая лежала в основе отношений между этим странным сборищем незнакомцев, и спросила миссис Кэмпбелл: ‘Как тебя зовут, мама Магреты?’

‘Миссис Кэмпбелл’.

Синьсинь все смеялась и смеялась. ‘Нет, нет’, - сказала она. "Твое настоящее имя. Твое данное имя’.

Миссис Кэмпбелл казалась слегка смущенной. ‘На самом деле, это Джин’.

‘Джин", - восхищенно повторила Синьсинь. ‘Какое красивое имя. Можно мне сесть рядом с тобой, Джин?’

Пожилая американка вспыхнула от неожиданного удовольствия. ‘Конечно, Синьсинь", - сказала она, изо всех сил стараясь правильно произнести имя.

И Синьсинь забралась на скамейку рядом с ней и села так, что ее ноги не касались пола. Она совершенно не стесняясь взяла миссис Кэмпбелл за руку и сказала: ‘Мне нравится мама Магрет’. И по-китайски отцу Ли: ‘Тебе тоже нравится Джин, дедушка?’

И Маргарет впервые увидела, как он улыбнулся, хотя она понятия не имела, о чем шел разговор между дедушкой и внуком. ‘Конечно, понимаю, малышка. Конечно, понимаю’.

А потом они все сидели, улыбаясь друг другу в неловком молчании. Маргарет взглянула на часы. ‘Ну, единственное, чего не хватает, - это Ли Яня. Как обычно. Надеюсь, он не слишком опоздал’.

VI

Такси высадило Ли на краю широкой полосы пустыря. Фонарей не было, дорога здесь была изрыта, и водитель отказался ехать на своей машине дальше. Оглядываясь назад, Ли все еще могла видеть высокие уличные фонари на Четвертом транспортном кольце, ловящие в своих лучах снег, который горизонтально лежал поперек проезжей части. Он едва мог расслышать отдаленный рев уличного движения сквозь завывание ветра. Каким-то образом, где-то водитель свернул не туда. Ли мог видеть огни многоэтажек, в которых жила Дай Лили , но они находились на другой стороне этого унылого открытого участка земли, где хутуны и сихэйюань, некогда являвшиеся домом для тысяч людей, были стерты с лица земли. Было проще пройти по нему пешком, чем заставлять водителя снова объезжать в поисках правильной дороги.

Он смотрел, как задние огни такси удаляются в сторону Кольцевой дороги, и поднял воротник, защищаясь от снега и ветра, чтобы пробраться через пустошь, которая простиралась перед ним во тьме. Это оказалось сложнее, чем он себе представлял. Следы, оставленные большими шинами с тяжелым протектором, взбивающими мокрую землю при падении, намертво замерзли и затрудняли движение. Замерзшие лужи исчезли под дюймовым слоем снега, который теперь покрывал землю, делая ее скользкой и еще более коварной.

Он знал, что уже опаздывает на помолвку. Но он зашел так далеко, и как только он доберется до квартиры, он позвонит по мобильному телефону, чтобы сказать, что будет через час. Он поскользнулся, упал и с треском ударился о землю. Он выругался и мгновение посидел на снегу, потирая больной локоть, прежде чем подняться на ноги и снова двинуться к далеким башням, проклиная свою удачу и свое положение. Прошло еще пятнадцать минут, прежде чем огни внутреннего двора перед первой башней высветили припаркованные там машины и отбросили в тень велосипеды, укрытые под гофрированным железом. Он был почти на месте.

Голос раздался из темноты слева от него, низкий, певучий и зловещий. "Что у нас здесь?" - спросил я.

‘Кто-то сбился с пути’. Другой голос сзади.

‘Сбился с пути, здоровяк?’ Еще один голос, на этот раз справа от него. ‘Мы направим тебя по твоему пути. За определенную плату’.

‘Лучше надейся, что у тебя хороший толстый бумажник, здоровяк. Или ты мог бы стать большим покойником’. Снова первый голос.

Ли замер и вгляделся в темноту, и постепенно он увидел тени трех фигур, появившихся из падающего снега, приближающихся к нему с трех сторон. Он увидел блеск клинка. Он быстро нащупал в кармане фонарик, который держал на связке ключей, и направил его тонкий, как карандаш, луч на лицо ближайшей фигуры. Это был молодой человек, всего семнадцати или восемнадцати лет, и он инстинктивно поднял руку, чтобы прикрыть лицо. Снежинки мелькали по всей длине луча.

‘Вам, ребята, лучше надеяться, что вы сможете бегать чертовски быстро", - сказал Ли, понимая, что кричит, и удивленный силой собственного голоса.

‘О чем ты говоришь, дерьмо вместо мозгов?’ Это снова был первый голос. Ли направила на него факел, и он нагло встал, пойманный его светом.

‘Я коп, ты, тупой маленький засранец. И если я тебя поймаю, ты проведешь следующие пятнадцать лет, перевоспитывая себя трудом’.

‘Да, конечно’.

Ли достал свое удостоверение, поднял его и повернул фонарик, чтобы осветить его. "Не хочешь подойти поближе, чтобы получше рассмотреть?’

Последовало долгое молчаливое противостояние, в ходе которого грабители, должно быть, обменялись каким-то невысказанным сообщением, потому что почти незаметно для Ли они ушли, растворившись в ночи так же анонимно, как и появились. Он вглядывался сквозь падающий снег, но ничего не мог разглядеть и почувствовал, как напряжение в груди спадает, а воздух возвращается в легкие, обжигающий и болезненный. Одному Богу известно, как близко он был к тому, чтобы нож вонзился между ребер. Хорошее место для жизни, подумал он.

* * *

Квартира Дай Лили находилась на седьмом этаже. Лифт не работал, и Ли была благодарна, что бегун не жил двадцатью этажами выше. Он отпер дверь на лестницу и устало поднялся на семь лестничных пролетов. Каждая площадка была завалена мусором, и на каждой обычно стояло по три-четыре велосипеда, соединенных цепью. Запах старой капусты и мочи пропитал все здание. Зеленая краска облупилась с отсыревших стен, а вандалы нацарапали непристойности на всех лестничных клетках. На большинстве дверных проемов были стальные решетки с висячими замками для дополнительной безопасности.

Ли не мог удержаться от сравнения с домами других спортсменов, которые он посетил за последние несколько дней. Там не было ни одного. Они находились на противоположных концах социального и финансового спектра. Здесь жили бедняки Пекина, переселенные в ветхие многоэтажки, возведенные взамен населенных пунктов, которые муниципальные планировщики сочли нужным снести. Тогда они были такими же бедными, но традиционные китайские ценности семьи и сообщества пережили тысячелетнюю нищету, и люди чувствовали себя в безопасности, чувство принадлежности. За одну ночь их безопасность, их сообщества и их ценности были разрушены. И вот что стало результатом.

Защитная решетка на двери Дай Лили была надежно заперта, но лампочки в коридоре были украдены, и Ли потребовалось несколько минут, чтобы, нащупывая в темноте карманный фонарик, найти нужный ключ и отпереть его. Когда, наконец, ему удалось открыть саму дверь, он шагнул в другой мир. Неприятные запахи, сопровождавшие его во время восхождения, отсутствовали в прохладной, стерильной атмосфере квартиры. Он поспешно закрыл дверь, чтобы не допустить попадания этой гадости, и нащупал выключатель света. Квартира была маленькой. Две комнаты, крошечная кухня, туалет еще меньших размеров. Голые доски пола были отшлифованы и покрыты бледно-золотым лаком. Стены были выкрашены в кремовый цвет и не украшены картинами или драпировками. Мебели почти не было. Кровать и маленький письменный стол в одной комнате. В другой ничего, кроме мягкого серого коврика на полу площадью около двух квадратных метров. К одной стене была прикреплена серия диаграмм, иллюстрирующих последовательность упражнений, направленных на приведение в тонус каждой группы мышц тела. Ли могла видеть отпечатки на коврике, где Лили, должно быть, выполняла свой последний комплекс упражнений. Но не было ничего, что указывало бы, когда это могло быть.

На окнах не было занавесок, и он немного постоял, глядя на юг, на огни города и снег, падающий сквозь них с черного неба. Он повернулся и обвел взглядом комнату. Что же она была за существо, которое могло жить в таком месте, как это? Спартанка, без индивидуальности, без тепла.

Он вернулся в спальню. Односпальная кровать была застелена белым пуховым одеялом и одной подушкой, аккуратно набитой и холодной на ощупь. За раздвижными дверцами обнаружился встроенный шкаф. Ее одежда висела там аккуратными рядами. Спортивные костюмы, футболки и шорты. Ничего, чтобы принарядиться. Носки и трусики были аккуратно сложены на полках, а полдюжины пар кроссовок и кроссовок для бега стояли бок о бок на полке для обуви в нижней части шкафа. На столе, у щетки для волос, между щетинками все еще оставалось несколько прядей ее волос. Там была расческа, ванночка с вяжущим средством для лица без запаха. Никакого макияжа. Эта девушка была одержима. В ее голове, в ее жизни было место только для двух вещей: ее физической формы и ее бега.

На кухне были свежие овощи на решетке, свежие фрукты в миске на столешнице. В шкафу Ли нашла пакеты с коричневым рисом, консервированные фрукты и овощи, сушеную чечевицу и черную фасоль. В крошечном холодильнике был тофу, фруктовый сок и йогурт. Нигде никакого мяса. Ничего сладкого. Никакого алкоголя. Никакой комфортной еды.

Туалет был безупречно чистым. Из душевой лейки на стене вытекал через решетку, встроенную в бетонный пол. На полке было антибактериальное мыло, бутылка гипоаллергенного шампуня без запаха. Ли открыл маленький настенный шкафчик над раковиной и почувствовал, как волосы у него на шее и плечах встают дыбом. У этой девушки, которая не пользовалась косметикой, пользовалась мылом и шампунем без запаха, умывалась вяжущим средством без запаха, в шкафчике в ванной стояли бок о бок два флакона Chanel. Той же марки, что и лосьон после бритья, который он нашел в домах Суй и Цзя Цзин. Он побрызгал на каждую из них по очереди в холодный, чистый воздух туалета и понюхал. Одну он не узнал. У него был резкий лимонный запах, слегка кисловатый, определенно не сладкий. Другой, который он сразу узнал, был таким же, как у лосьона после бритья, который он вдохнул в квартире Цзя Цзин. Странный, мускусный, похожий на миндаль и ваниль. Снова горьковатый. Ни намека на сладость.

Это было слишком далекое от истины совпадение, причудливое и непостижимое, и он проклинал себя за то, что не уделил больше внимания своим прежним опасениям по поводу появления тех же запахов в других квартирах. В то время они произвели на него впечатление, но оно было мимолетным и почти забыто. Он сунул одну из бутылок в карман и снова начал осматривать квартиру в мельчайших деталях. Он поднял коврик в главной комнате и откатил его в угол. Больше в комнате ничего не было. В спальне он проверил внутреннюю часть каждого ботинка и обшарил карманы всех спортивных штанов. Ничего. Он собирался выйти из комнаты, когда что-то привлекло его внимание, лежавшее у стены на полу под столом. Что-то маленькое и золотистого цвета, на котором отражался свет. Он опустился на колени, чтобы поднять его, зная, что нашел то, что искал. Он держал маленький цилиндрический аэрозольный освежитель дыхания и подозревал, что, когда он наконец найдет эту девушку, она будет давно мертва.

В коридоре перед ее квартирой он запер дверь и калитку, прежде чем вспомнил, что собирался позвонить в ресторан, чтобы предупредить их, что опоздает на помолвку. Он выругался себе под нос и на ощупь включил свой телефон в темноте. Он нажал клавишу, и дисплей засветился. Малейший звук заставил его поднять голову как раз вовремя, чтобы увидеть кулак, освещенный светом его телефона, за мгновение до того, как он врезался ему в лицо. Он отшатнулся назад, выронив телефон, задыхаясь и давясь кровью, которая заполнила его дыхательные пути. Кто-то сзади очень сильно ударил его сзади по шее, и его ноги подкосились. Он упал на колени, и чья-то нога ударила его сбоку по голове, ударив ею о стену. Он услышал, как его собственное дыхание булькает в легких, прежде чем на него опустилась темнота, мягкая и теплая, как летняя ночь, и его боль растаяла.

VII

Тарелки с едой громоздились на вращающемся центре банкетного стола. Деликатесы, поданные императору. Змея и скорпион, кишечник с пятью вкусами, желейная рыба, морские слизни. И более обыденная еда. Мясные шарики и булочки с кунжутом, суп и клецки. Все горячее давно остыло. А все холодное казалось еще менее аппетитным, чем при подаче. Ничего не было тронуто. Мать Маргарет провела большую часть времени, с большим опасением поглядывая на стол, и, подумала Маргарет, когда Ли не появилась, а еде, похоже, было суждено остаться несъеденной, она испытала значительное облегчение. Подарки, лежащие перед ними, остались нераспечатанными.

Маргарет была зла и встревожена одновременно. Прошло больше часа с тех пор, как Мэй Юань позвонила в первый отдел, чтобы узнать, что случилось с Ли. Никто не знал. И с его мобильного телефона не было ответа. Атмосфера накалилась до такой степени, что напряжение между двумя семьями, собравшимися на помолвку, было почти невыносимым. Разговоры давно иссякли. Мэй Юань делала все возможное, чтобы оставаться оживленной и заполнять тишину своей болтовней. Но даже ей нечего было сказать, и теперь все они сидели, избегая глаз друг друга. Синьсинь крепко спала, положив голову на колени миссис Кэмпбелл и нежно мурлыкая, единственная из них, кого не беспокоил тот факт, что ее дядя опоздал более чем на два часа.

Две официантки, которые принесли еду, стояли по обе стороны двери, обмениваясь нервными взглядами, обеспокоенные, смущенные и борющиеся с искушением захихикать. Они быстро отступили в сторону, когда быстро вошла управляющая с измученным видом Цянь на буксире. Его лицо раскраснелось, румянец выступил на щеках под широко раскрытыми глазами, которые выдавали его беспокойство.

Маргарет немедленно вскочила на ноги. - Что это? - спросила я.

Цянь говорил быстро, задыхаясь, по-китайски в течение нескольких секунд, и Маргарет повернулась к Мэй Юань, чтобы увидеть, как краска отхлынула от ее лица. Она посмотрела на Маргарет и сказала тихим голосом: ‘На Ли Янь напали. Он в больнице.’

* * *

Ли некоторое время то приходил в сознание, то терял его, осознавая ослепительный свет над головой, звуковой сигнал машины слева от него, мигающие зеленые и красные огоньки, появляющиеся на периферии его зрения. Он также был слишком хорошо осведомлен о боли, которая, казалось, сжала его грудь, как тисками. В голове пульсировало, а лицо казалось опухшим и лишенным выражения. Его язык казался необычайно толстым в сухом рту с привкусом крови. Просто закрыть глаза и ускользнуть было блаженным избавлением.

Теперь он почувствовал тень, упавшую на его глаза, и, открыв их, увидел обеспокоенное лицо Маргарет, смотрящее на него сверху вниз. Он попытался улыбнуться, но у него болели губы. ‘Прости, я опоздал на помолвку", - сказал он.

Она покачала головой. ‘На что ты готов пойти, только чтобы не выходить за меня замуж, Ли Янь’. И ее слова вернули ему мрачное облако воспоминаний, его встречу с комиссаром. Неужели это действительно было только вчера утром? Она добавила: "Доктор говорит, что ничего не сломано’.

‘О, хорошо", - сказала Ли. ‘На мгновение я подумала, что это серьезно’. Рука Маргарет почувствовала прохладу на его коже, когда она нежно коснулась его щеки. Ей потребовалось полчаса, чтобы поймать такси, еще час, чтобы добраться до больницы. Снег на дорогах превратился в гололед, и движение превратилось в хаос. ‘Кто сделал это с тобой, Ли Янь?’

‘Какие-то сопляки’. Он проклинал свою беспечность. Они, должно быть, последовали за ним на седьмой этаж и ждали в темноте, когда он выйдет обратно.

‘Не имеет отношения к делу?’

‘Я так не думаю. Просто грабители. Они угрожали мне на улице, и я их отпугнул’. Они забрали его бумажник, мобильный телефон, ключи от квартиры, удостоверение общественной безопасности.

‘Недостаточно далеко", - сказала Маргарет.

Он приподнялся на локте и застонал от боли. ‘Что ты делаешь?’ - обеспокоенно спросила она.

Он указал на стул в другом конце комнаты. ‘ Пластиковый пакет на том стуле, ’ с трудом выговорил он. ‘ Внутри вы найдете мою куртку. Теперь ему было трудно поверить, что у него хватило присутствия духа позвать первого прибывшего на место происшествия полицейского, который снял с него это и упаковал в пакет. Он пришел в сознание, когда сосед Дай Лили из конца коридора чуть не упал на него в темноте. Почти первой его мыслью был флакон духов в кармане. Его пальцы наткнулись на битое стекло, когда они нащупывали его в темноте, странная жидкость с мускусным запахом впиталась в ткань. ‘В одном из карманов лежит флакон духов. Разбитый. Только я не думаю, что в нем были духи. Я надеюсь, что в ткань куртки впиталось достаточно влаги, чтобы вы смогли ее проанализировать.’

Маргарет ненадолго оставила его, чтобы заглянуть в сумку. Она отшатнулась от запаха. ‘Господи, кто бы стал пользоваться такими духами?’ И она туго завязала сумку.

‘Спортсмены", - сказала Ли. ‘Мертвые спортсмены. Я нашла это в квартире девушки, которая так хотела с тобой поговорить’.

Маргарет была потрясена. ‘Она мертва?’

‘Пропала. Но я не уверена, что найду ее живой’. Маргарет вернулась к кровати, присела на край и взяла его за руку.

‘Мне не нравится то, что с тобой случилось, Ли Янь. Мне ничего из этого не нравится’.

Ли проигнорировала ее беспокойство. ‘В одном из других карманов ты найдешь маленький аэрозольный освежитель дыхания. Я хотел бы знать, что в нем’.

‘Мы ничего из этого не узнаем до завтра", - сказала Маргарет и мягко толкнула его обратно на кровать. ‘Так что нет смысла беспокоиться об этом до тех пор. Хорошо?’

Его попытка улыбнуться обернулась гримасой. ‘Наверное’. Он сделал паузу. ‘Итак, что вы думаете о моем отце?’

Маргарет подумала о том, что его отец едва взглянул на нее во время их двухчасового ожидания в ресторане. ‘Трудно понять, ’ тактично сказала она, ‘ когда кто-то не говорит на твоем языке’.

Ли нахмурился. ‘Он говорит по-английски так же хорошо, как и ифу’.

Маргарет почувствовала, как внутри нее внезапно закипает гнев. ‘Ну, если и так, то он не сказал мне об этом ни слова’.

Ли закрыл глаза. "Он старый ублюдок", - сказал он. И он снова открыл глаза, чтобы посмотреть на Маргарет. ‘Он не одобряет, что я выхожу замуж не за свою расу’.

‘Щелчок", - сказала Маргарет. ‘Моя мать точно такая же. Если бы только она знала, что он говорит по-английски, они могли бы скоротать время, обмениваясь неодобрениями’. Она сжала его руку. ‘О, Ли Янь, зачем мы вообще связались с кем-то из них? Нам следовало просто сбежать’.

‘Если бы только это было так просто’.

Она вздохнула. ‘Что мы собираемся делать?’

- По поводу чего? - спросил я.

‘Обручение. Мы не сможем пожениться, если ты меня не попросишь’.

‘Я забронирую ресторан заново. Мы сделаем это завтра вечером’.

‘Ты не в форме", - запротестовала она.

‘Ты сказал, что ничего не было сломано’.

‘У тебя сотрясение мозга. Они не выпустят тебя, если утром ты все еще будешь в таком состоянии’.

‘Я ухожу отсюда завтра первым делом", - сказал Ли. ‘Независимо от того, сотрясен я или нет. Эта девушка пропала. Если есть хоть малейший шанс, что она все еще жива, то я не собираюсь лежать здесь, жалея себя, когда кто-то там, возможно, пытается ее убить.’

Глава восьмая

Я

Ремонтники велосипедов сидели, сгрудившись вокруг жаровни, ветер раздувал угли и время от времени посылал снопы искр вдогонку за снегом у ее переднего края. За ночь выпало около трех дюймов, и Пекин остановился. Не было ни плугов, ни шлифовальных машин, ни малотоннажных транспортных средств для посыпки дорог солью. Просто замедленный балет автомобилей, мягко врезающихся друг в друга, и велосипедов, бесцеремонно сбрасывающих своих седоков посреди дороги. Даже сирена и мигающий синий свет на джипе Ли не смогли ускорить их продвижение, и только полный привод удерживал их на дороге.

Сан съехал на обочину возле пекинского торгового центра New World Taihua Plaza на улице Чонгвенменвай, 5 и проскользнул на пассажирскую сторону, чтобы помочь Ли выйти. Ли раздраженно оттолкнул его в сторону и осторожно спустился на улицу. Ремень на груди, под рубашкой, помогал ему держаться, но если он наклонялся или выворачивался, это все равно причиняло адскую боль. Его лицо распухло, под каждым глазом были синяки, и ему все еще было больно есть или улыбаться. Не то чтобы он был особенно расположен улыбаться сегодня. Сан сунул руку за спину, чтобы забрать трость, которую Ву принес в секцию тем утром. Он принадлежал его отцу и имел большую резиновую пробку на конце. Что раздражало Ли больше, чем то, что ему его подарили, так это то, что он обнаружил, что без него практически невозможно передвигаться. Особенно по снегу. Он выхватил его у Сан и заковылял по замерзшему тротуару ко входу.

Охранник вспомнил их. Он не мог оторвать глаз от Ли, когда поднимался с ними в лифте на пятнадцатый этаж.

‘На что ты смотришь?’ Ли зарычал.

‘Упал в снег?’ - рискнул спросить охранник.

‘Нет, банда грабителей выбила из меня все дерьмо. Риски работы. Все еще хочешь быть полицейским?’

Охранник открыл дверь в квартиру Суи, и Ли сорвала ленту с места преступления, вместо того чтобы попытаться поднырнуть под нее. Они направились прямо в ванную. Бритва Gillette Mach3 и коробка с четырьмя насадками все еще стояли на полке над раковиной. Но два флакона лосьона после бритья Chanel с аэрозолем и золотистый освежитель дыхания исчезли.

‘Черт!’ - сказал Сан. Он открыл шкафчик в ванной. ‘Их здесь нет’.

Ли оттолкнул его с дороги. ‘Должно быть, так’. Но в шкафчике были только запасная коробка зубной пасты, упаковки мыла, нераспечатанная коробка аспирина и баночка ватных дисков. Он сердито повернулся к охраннику. ‘Кто, черт возьми, здесь был?’

‘Никто", - сказал потрясенный охранник. Он видел, как его надежды присоединиться к полиции смываются в унитаз. ‘Только копы и криминалисты. Вы, люди".

‘И ты бы знал, если бы там был кто-то еще?’ - Спросила Сан.

‘В здание не входит никто, кого здесь не должно быть’. Сотрудник службы безопасности очень старался угодить. ‘Единственные другие люди, имеющие доступ в квартиру, - это персонал’.

Зазвонил мобильный Сан. Ли рефлекторно потянулся за телефоном, который он обычно держал пристегнутым к поясу, прежде чем вспомнил, что его забрали грабители. Сан ответил, затем протянул телефон Ли. ‘Ву", - сказал он. Ли отправил Ву в квартиру Цзя Цзин, чтобы принести лосьон после бритья из тамошней ванной.

‘Шеф", - раздался в ухе голос Ву. ‘Я не могу найти лосьон после бритья. Вы уверены, что он был в шкафчике в ванной?’

Ли также отправил Цяня в квартиру Дай Лили, чтобы забрать флакон духов, который он оставил, но теперь он знал, что его тоже не будет. И он начал задаваться вопросом, были ли нападавшие на него, в конце концов, грабителями, за которых он их принял. Он сказал Ву возвращаться в секцию и вернул телефон Сун.

‘Что случилось?’ Спросила Сан.

Ли покачал головой. ‘Лосьон после бритья тоже исчез’. Мобильный Сун зазвонил снова. ‘Это, должно быть, Цянь, без сомнения, с той же историей’. Сун снял трубку. "Вэй?’ И он внимательно слушал несколько мгновений. Затем он захлопнул телефон и перевел задумчивый взгляд на Ли.

- Что это? - спросил я.

‘Они нашли тело в парке Цзиншань", - сказал Сун. ‘Молодая женщина’.

* * *

Парк Цзиншань располагался в северной части Запретного города, на искусственном холме, сооруженном из земли, извлеченной из рва вокруг Императорского дворца. Пять павильонов, расположенных вокруг холма, представляли пять направлений Будды — север, юг, восток, запад и центр. Из каждого открывался потрясающий вид на город, и в более теплую погоду Ли часто забирался в центральный павильон Ванчунтинга — Павильон Вечной весны — на самую вершину холма, чтобы посмотреть вниз на столицу Поднебесной и попытаться разобраться в бесконечных сложностях своей жизни. Сегодня, в снегу, и после побоев предыдущей ночью, он не испытывал удовольствия от восхождения. Или от осложнений, которые его ожидали.

Полиция перекрыла парк, и на дороге за южными воротами собралась большая толпа. Ли и Сун пришлось пробиваться сквозь толпу. Внутри дюжина или больше офицеров в форме слонялись по мощеному вестибюлю, наблюдая за девочкой-подростком, одетой в красный расшитый костюм императрицы, подметающей дорожку в снегу метлой с длинной ручкой. Он падал почти так же быстро, как она преодолела его. Но из-за выброшенных туристов и того, что некому было позировать с ней для фотографий, это был единственный способ согреться, который у нее был. Скорбные продавцы стояли под колоннами своих пустых магазинов, сожалея о потере дневного дохода и проклиная убийц девушки с холма за то, что они хоть немного усложнили их жизнь.

Детектив Санг поспешил через вестибюль с тропинки, которая вела на холм. ‘Нужно быть осторожным на этих ступеньках, шеф. На снегу они смертельно опасны. У нас уже было несколько несчастных случаев на мраморной лестнице наверху.’

Сквозь вечнозеленые кипарисы, взбиравшиеся по крутым склонам холма, Ли едва могла разглядеть, размытые падающим снегом, четыре загнутых угла павильона Ванчунтинга с его тремя карнизами и крышей из золотой глазурованной черепицы. ‘Где она?’ - спросил он.

‘Павильон Цзифантиня, вождь’.

Ли знал это, и его взгляд устремился на запад, чтобы увидеть, сможет ли он разглядеть покрытую зеленой глазурью черепицу на его восьмиугольной двухъярусной крыше. Но она была скрыта деревьями. Они начали долгий подъем.

‘Один из служащих парка нашел ее примерно через час после того, как они открылись этим утром, шеф", - сказал им Санг по дороге наверх. ‘Погода означала, что в парке с самого начала было не слишком много людей, иначе ее, вероятно, нашли бы раньше. Беднягу лечили от шока’.

- Служащий? - Спросил я.

‘Да. Там довольно грязно, шеф. Повсюду кровь. Должно быть, ее привезли сюда ночью и зарезали. Ее оставили лежать на чем-то вроде каменного помоста под крышей. Похоже, когда-то на нем стояла статуя или что-то в этом роде.’

‘Бронзовый Будда", - сказал Ли. ‘Он был украден британскими и французскими войсками в тысяча девятьсот.’ У него в голове сложилась четкая картина крошечного павильона, открытого со всех сторон, его крыша опирается на десять кроваво-красных колонн, резной каменный помост в центре защищен кованой железной оградой.

Потребовалось почти пятнадцать минут, чтобы подняться по извилистой тропинке вверх по склону холма, осторожно ступая на последние несколько ступенек до того места, где дорожка разделялась, направляясь на восток к вершине и Павильону Вечной весны, и на запад к Цзифантину, Павильону Ароматов. Сквозь деревья под ними Ли увидела его заснеженную крышу и толпу полицейских в форме и штатском вокруг нее. Измученные офицеры-криминалисты пытались держать всех на расстоянии, чтобы попытаться разобраться в следах на снегу. Но теперь было слишком поздно, Ли знала. И, по всей вероятности, первоначальные следы убийцы были бы покрыты еще несколькими дюймами снега.

Они с Сун осторожно спускались по тропинке вслед за Сангом.

‘Во имя неба, Ли, неужели ты не можешь держать этих чертовых детективов-идиотов подальше от моего снега!’ Ли повернулся и обнаружил, что смотрит в крошечные угольно-черные глазки старшего офицера судебной экспертизы Фу Кивея. Но сегодня в них горел гнев, а не озорство. Они широко раскрылись, когда он увидел лицо Ли. ‘Трахни меня, шеф! Что с тобой случилось?’

‘Столкновение кулаком и ногой. Ты, конечно, не можешь сейчас разобраться в этих следах, Фу?’

‘Метеорологический центр сообщает, что снег прекратился где-то ночью. Небо прояснилось примерно на час, и температура упала, прежде чем облака вернулись и выпало еще больше снега’.

- И что? - спросил я.

Следы ‘Killers’ могли быть заморожены при втором падении. Мы уже получили несколько хороших отпечатков от крови на полу внутри. Если ты сможешь не затоптать все это своими плоскостопиями, мы, возможно, сможем смахнуть снег обратно до замороженных продуктов.’

‘Хорошо", - крикнул Ли. "Все, кто не является необходимым, немедленно возвращайтесь на холм!’

Детективы и офицеры в форме отошли в молчаливом согласии, оставив команду Фу почти невидимой в их белых костюмах Tivek. Доктор Ван и его фотограф из патологоанатомического отделения стояли, дрожа, под крышей, посасывая сигареты, зажатые в латексных пальцах. Тело было накрыто белой простыней. Обычно к этому моменту кровь пропитала бы его насквозь, резко выделяясь на белом фоне. Но кровь, как и тело под ней, была намертво заморожена. И он был повсюду, по всему павильону, окутанный своей ярко-малиновой свежестью из-за низких температур. Ли редко видела столько крови. Она лежала ледяными лужами и замерзшими струями по всему центральному помосту, ее ручейки превращались в лед, стекая по резной каменной кладке.

Он глубоко вздохнул. Не важно, как часто вы сталкивались с этим лицом к лицу, вы никогда не привыкнете к смерти. Каждый раз это застало его врасплох, холодное, удручающее напоминание о его собственной смертности, о том, что он тоже был всего лишь из плоти и крови и однажды будет лежать холодным и безжизненным на плите.

Слева от них он увидел широкие карнизы северных ворот Запретного города и красновато-коричневые крыши за ними, расположенные в идеальной симметрии. Сквозь колонны павильона он мог видеть на его острове посреди озера Бэйхай Белый храм Дагоба, превращенный в фабрику во время Культурной революции. Прямо под ними современные фабрики изрыгали дым в дымку снега и загрязнений, которая заполнила небо Пекина. Где-то под ними и к востоку, недалеко от южных ворот, росло дерево саранчи, на котором повесился Чон Чжэнь, последний император династии Мин, спасаясь от мародерствующих маньчжурских орд. Это было место, не привыкшее к переменам или смерти.

К нему подошел Ван с мрачным лицом. ‘Это грязное дело, начальник отдела’, - сказал он. ‘До сегодняшнего дня я никогда по-настоящему не понимал, что такое жажда крови. Эти ублюдки, должно быть, объелись им, должно быть, были покрыты им с головы до ног.’

- Больше, чем один? - Спросил я.

‘По крайней мере, с полдюжины, судя по следам в крови’. Он вздохнул. ‘Я насчитал более восьмидесяти ножевых ранений, шеф. Эти парни привели ее сюда, раздели догола и просто продолжали наносить ей все новые и новые удары. Ножи с длинными лезвиями. Я смогу сказать точнее, когда положу ее на стол, но я бы сказал, что она длиной от девяти до двенадцати дюймов. Он покачал головой. ‘Никогда не видел ничего подобного. Хочешь взглянуть? Нам все еще нужно сделать фотографии.’

У Ли не было реального желания видеть, что лежало под простыней. Описание Вана того, как она умерла, было достаточно наглядным и отвратительным. Он представил ее такой, какой видел ее в те несколько мгновений в коридоре перед квартирой Маргарет. Она была такой юной и робкой, ее маленькое личико было испорчено фиолетовым родимым пятном. И он увидел ее на фотографиях, которые ее мать рассматривала на кровати, разрывающую ленту, улыбающуюся, ликующую. ‘Давай сделаем это", - сказал он.

Они осторожно подошли к возвышению, и Ван откинула простыню. Она выглядела так, словно была покрыта большими черными насекомыми, но Ли быстро увидела, что это были раны, оставленные на ее теле ножами. Она была вся в крови, и она была лужей повсюду вокруг нее, где когда-то статуя Будды благосклонно улыбалась миру. Ее плоть была синеватой и резко контрастировала с кровью, которая вытекала из каждой дыры, проделанной в ней ножами. Ее черные волосы веером разметались по камню, прилипнув к замерзшей крови. Дольше, чем Ли помнила. Он нахмурился. Родимое пятно исчезло. Он стоял, глядя на нее в замешательстве, прежде чем туман рассеялся, и он понял, что это не тот, кого он ожидал увидеть. Это была не бегунья, Дай Лили. Это была пропавшая подруга Джона Маккена, Джоджо. Только теперь она больше не была пропавшей.

II

Их такси медленно проползло по горбатому мосту Цяньхай, который отмечал пересечение озер Цяньхай и Хоухай. снегопад прекратился, но дороги все еще были ненадежными, а небо цвета олова обещало продолжение. На Хоухай двое мужчин прорубили лунку в заснеженном льду и сидели на ящиках, ловя рыбу и куря. Такси повернуло налево и поехало вдоль озера по обсаженной деревьями улице, справа от которой разбегались серые кирпичные дворики по обе стороны от узких хутунов.

‘Это нелепо, Маргарет’, - в сотый раз повторяла миссис Кэмпбелл. "Я была бы в полном порядке, оставаясь в квартире одна’.

‘Ты не можешь проделать весь этот путь до Китая, мама, и проводить все свое время в одиночестве в комнате площадью десять квадратных футов’.

"Ты живешь в одном из них", - указала ее мать. ‘И я, кажется, припоминаю, что провел больше времени, чем мне хотелось бы помнить, сидя в ресторане без еды, с людьми, которые не могли говорить на моем языке’.

Маргарет вздохнула. Она попросила Мэй Юань присмотреть сегодня за ее матерью, чтобы та могла проверить результаты лабораторных анализов духов и освежителя дыхания Ли. Но миссис Кэмпбелл была недовольна. ‘Мне не нужна нянька", - сказала она.

Такси остановилось у сихэюань Мэй Юань, и Маргарет попросила водителя подождать. Она помогла матери выйти из машины и поддерживала ее за левую руку, пока та ковыляла через красные ворота во внутренний двор. Миссис Кэмпбелл огляделась с некоторым отвращением. "Она живет здесь?’ Маргарет подумала, что это один из самых опрятных сихэюань, которые она видела.

Мэй Юань приветствовала их у двери. ‘ Доброе утро, миссис Кэмпбелл.’

И миссис Кэмпбелл сделала свое храброе лицо. ‘Мэй Юань", - сказала она, ее произношение все еще оставляло желать лучшего.

"Я подумала, что сегодня могла бы научить тебя готовить цзянь бин’ . Мэй Юань озорно улыбнулась.

‘ Джен Бин? ’ нахмурилась миссис Кэмпбелл.

‘Да, ты помнишь, мам, я тебе говорила. Это пекинские блинчики, которые Мэй Юань печет в своем ларьке’.

Ее мать выглядела испуганной. Но Мэй Юань взяла ее за руку, чтобы отвести в дом. ‘Не волнуйся, я уверена, что смогу найти тебе какую-нибудь теплую одежду, чтобы ты не замерзла’.

Маргарет быстро сказала: ‘Мне нужно идти. Хорошего дня. Я догоню тебя позже’. И прежде чем ее мать успела возразить, она исчезла, а такси заскользило прочь по дороге, ведущей к озеру.

* * *

Коридор на верхнем этаже Первого отдела был пуст. Маргарет заглянула в комнату детективов, но там было пусто. Она услышала отдаленное гудение котла центрального отопления и приглушенное постукивание пальцев по клавиатуре, доносившееся с другого этажа. Она прошла дальше по коридору и услышала голоса, доносившиеся из большого конференц-зала в конце. Множество голосов, некоторые из них на повышенных тонах. Она услышала кашель и прочищение горла, короткую рябь нервного смеха. Она почувствовала запах сигаретного дыма снаружи. И затем один голос, заглушающий остальные, серьезный и авторитетный. Она сразу узнала его. Ли. Когда она позвонила в больницу ранее, он уже уехал. Она была рада услышать, что, по крайней мере, с его голосом все в порядке. Она улыбнулась про себя, вошла в его кабинет и закрыла дверь, чтобы подождать его.

Его стол был завален папками и завален всевозможными бумагами. Вдоль стены под окном и на картотечном шкафу были сложены папки. Она не могла представить, что было во всех них, или как Ли вообще находила время их читать. Китайская полиция, как ей казалось, была одержима бумажной волокитой, мельчайшим сбором каждой крупицы улик, неважно, насколько они малы, неважно, насколько отдаленно связаны. В расследовании редко случались внезапные скачки вперед. Оно всегда было педантичным и кропотливым и занимало целую вечность. Ли, единственная среди полицейских, которых она знала здесь, развила пугающе точный инстинкт в делах, над которыми он работал, следовала интуиции, совершала прыжок веры. Он раскрыл больше дел, быстрее, чем кто-либо другой. Но он пошел против традиции, подставил свое начальство, наступил на пятки, нажил врагов. По сравнению с этим расчленение мертвых тел было детской забавой.

Она улыбнулась про себя, села на его место и увидела отпечатки Макена, разбросанные по столу под открытой папкой. Она отодвинула папку в сторону и начала лениво просматривать фотографии. Она понятия не имела, что это такое. Зернистые цветные снимки какого-то очень престижного заведения. Бассейн, сауна, рестораны, конференц-залы. Она на мгновение остановилась и посмотрела на фотографию девушки, стоящей у стола и смотрящей в камеру. Привлекательная девушка с волосами, довольно строго зачесанными назад. Она бросила его и пошла дальше, снова остановившись у единственной фотографии с людьми. Трое молодых людей в темных костюмах, четвертый, мужчина покрупнее, в спортивном костюме и выходец с Запада. Мужчина, возможно, лет шестидесяти пяти, с ухоженными седыми волосами и коротко подстриженной серебристой бородой. Он был высоким. Выше китайца, и симпатичный в грубоватом, похожем на солярий виде. В то время как мужчины в костюмах выглядели чопорными и официальными, человек с Запада казался расслабленным, его рубашка с открытым воротом была надета как знак неформальности. Странным было то, что он казался смутно знакомым. Маргарет была озадачена, потому что она знала, что не знает его, и в любом случае Китай был каким-то неправильным местом. И все же зернистое качество картинки было странно подходящим. И тогда она поняла, что видела его фотографию в газете или в кинохронике. Где и когда, она понятия не имела. Но знакомое его лицо делало вероятным, что она видела это не один раз. Она изо всех сил пыталась найти для этого контекст, но, к ее ужасу, ничего не получалось. Она отложила фотографию. Если бы она сосредоточила свое сознательное внимание на чем-то другом, возможно, ее подсознание сделало бы за нее всю тяжелую работу.

Именно тогда она заметила стопку фотографий, лежащих в верхней папке на столе. Со своего наклонного угла она могла видеть, что они были сделаны на месте преступления. Тело, лежащее в крови. Она сняла их, чтобы взглянуть, и была шокирована количеством ножевых ранений на обнаженном теле молодой женщины. Она могла видеть, даже на фотографии, что нож, или ножи, дождем сыпались на нее повторяющимися рубящими ударами. Хотя, как ни странно, они не казались бешеными ударами, как можно было ожидать, когда было нанесено так много ран . В них было что-то почти регулярное, контролируемое. Это отдавало ритуалом. И затем она посмотрела на лицо и поняла, что это была привлекательная девушка, стоящая у стола на фотографии, на которую она смотрела всего несколько минут назад.

* * *

Смерть Джоджо выбила Ли из колеи. Все его мысли были заняты другим делом, и он был так уверен, что девушкой под простыней окажется Дай Лили. Хотя, оглядываясь назад, исследуя причины, которые привели его к этому ожиданию, он не нашел ни одной. Каждый год убивали десятки молодых женщин.

Но не такой.

Детективы в комнате, которые были на месте происшествия, все еще были потрясены образом девушки в павильоне, застывшей кровью на камне. Мужчины, которые видели то, что они хотели бы запомнить только в своих худших кошмарах. Но что-то в явной жестокости убийства Джоджо, в невероятном количестве ножевых ранений потрясло каждого из них. Еще один образ, который нужно сохранить в самых темных уголках их сознания.

Детективы, которых там не было, были шокированы фотографиями, разбросанными по столу.

Теперь все молча слушали, как Ли рассказывал им о событиях предыдущего дня, когда они с Цянь расследовали то, что поначалу показалось незначительным взломом в студии фотографа. Последовательность событий, которая привела их к мгновенному узнаванию девушки в парке и мысли о том, что, возможно, каким-то образом взлом и убийство могут быть связаны.

Они выдвинули идею, что фотографии были украдены при подготовке к краже со взломом, что Джоджо каким-то образом была замешана. В конце концов, именно она поручила Маккену сделать снимки. Но если она была вовлечена, зачем им понадобились фотографии Маккена? Несомненно, ее внутренние знания были бы гораздо более полезными? И, как отметил генеральный директор клуба, фотографии все равно собирались опубликовать в глянцевой брошюре и в Интернете. И почему все это могло привести к ее убийству, особенно таким жестоким и кровавым способом? Ли была особенно обеспокоена тем, что ее отвезли в такое людное место, где ее обязательно обнаружили бы лежащей на каменном возвышении, словно на жертвенном алтаре.

‘Вы думаете, кто-то пытается нам что-то сказать, шеф?’ Спросил Ву.

‘Я не знаю, нацелено ли это на нас’, - сказала Ли. ‘Но создается впечатление, что ее убийцы делали какое-то заявление. В ее убийстве есть что-то невероятно холодное и расчетливое. Хотя она была обнажена, нет и намека на какую-либо сексуальную мотивацию. Я имею в виду, если ты собираешься повести девушку в парк посреди ночи, раздеть ее, зарезать до смерти, а затем оставить распростертой на каменной плите на обозрение всего мира, у тебя должна быть причина, не так ли? И тот факт, что их было с полдюжины или больше, означает, что имел место сговор, планирование. Он покачал головой. ‘Как какой-то ритуал, или жертвоприношение, или и то, и другое’. Неосознанно он затронул ту же мысль, что и Маргарет, хотя и по другим причинам.

Он был одновременно напуган и заинтригован, но также остро осознавал, что время на исходе, по крайней мере для него. И этот случай был отвлекающим маневром, второстепенным в главном событии. Его заявление о том, что он назначает Сана ответственным за это, было встречено молчанием. Большинство офицеров в комнате были старше Сана, и у любого из них могли быть причины для обиды или ревности. Но Ли хотел, чтобы они сосредоточились на мертвых спортсменах. Он бросил взгляд на Тао, сидящего на другом конце стола, и увидел враждебность, тихо кипящую в его глазах. Самым естественным для него было бы поручить убийство Джоджо своему заместителю. Но он не хотел слишком доверять Тао. Он быстро отвел взгляд. Были проблемы поважнее, чем офисная политика.

‘Я не хочу, чтобы мы теряли наше внимание к делу об атлетике’, - сказал он. ‘Потому что события последних двадцати четырех часов начинают поднимать некоторые серьезные вопросы, не в последнюю очередь для нашего собственного расследования’. Он сделал паузу. ‘Кто-то, обладающий внутренней осведомленностью, подделывал улики’.

На этот раз тишина за столом была совершенно осязаемой. Казалось, даже дым от их сигарет застыл в воздухе. Ли объяснил себя, шаг за шагом описывая последовательность событий, которые привели его предыдущим вечером в квартиру Дай Лили в районе Хайдянь, и открытие духов Chanel и золотистого аэрозольного освежителя дыхания. ‘Было бы неправдоподобно полагать, что Цзя, Суй и Дай пользовались одними и теми же ароматами и у всех был один и тот же аэрозольный освежитель дыхания’. Он положил руки плашмя на стол перед собой. ‘Итак, я понятия не имею, какое значение имеют духи и освежители дыхания. Но то, что они имеют значение в данном случае, не вызывает сомнений. После того, как прошлой ночью я забрала один из флаконов Chanel из квартиры Дэя, все остальные флаконы исчезли из других квартир.’

Киан сказал: "Откуда ты знаешь, что их не забрали до этого?’

‘Я не знаю", - сказала Ли. ‘За исключением того, что вы сами пошли этим утром за бутылкой, которую я оставила в квартире Дай Лили прошлой ночью, и она исчезла. Теперь я подозреваю, что мое нападение, в конце концов, не было никак не связано с этим делом, и что бутылку, которую я взял, забрали бы нападавшие, если бы она не разбилась у меня в кармане. Но сам факт того, что я взял его, явно предупредил кого-то о том, что я подозревал какое-то значение. И поэтому все эти, казалось бы, невинные бутылки в других квартирах пришлось убрать.’

‘Вы предполагаете, что кто-то в секции несет за это ответственность?’ Спросил Тао, и в его голосе безошибочно угадывалась враждебность.

‘Нет", - сказал Ли. ‘Я не такой. Но кто-то очень внимательно наблюдает за нами. Кажется, кто-то знает достаточно о том, что мы делаем и где мы находимся, чтобы оставаться на шаг впереди нас’. Он сделал долгий, медленный вдох. ‘Прошлой ночью я подумал, что освежитель дыхания, который я взял из квартиры Дэя, все еще в кармане моей куртки. Итак, я получил небольшую взбучку, и во всей этой неразберихе я мог ошибаться насчет этого. Но когда я вернулся сюда из Цзиншаня этим утром, мне позвонили из лаборатории в Пау Джей ü Хутун и сказали, что они не смогли найти никакого освежителя дыхания.’ Снова тишина. Прошлой ночью доктор Кэмпбелл забрал куртку из больницы в лабораторию, запечатанную в пакет для улик. Она была заперта в хранилище на ночь, пока этим утром не пришли техники. Освежителя дыхания не было. Возможно, его там вообще не было, потому что мои злоумышленники забрали его прошлой ночью. Или, возможно, кто-то ночью удалил его из хранилища. В любом случае, очевидно, они не знали, что у нас уже был другой.’

‘Это верно", - внезапно сказал Ву, вспомнив. "У Цзя Цзина был такой же при себе. Мы нашли его, когда разбирали его вещи при вскрытии’.

Ли кивнула. ‘Итак, нам все еще нужно кое-что проанализировать. И чего похитители духов тоже не поняли, так это того, что их было достаточно, чтобы впитаться в мою куртку, чтобы мы могли проанализировать и это. Если повезет, мы получим результаты обоих этих тестов позже сегодня.’

‘Что насчет девушки?’ Спросил Санг. ‘Бегунья, Дай Лили. Как ты думаешь, что с ней случилось?’

‘Понятия не имею", - сказала Ли. ‘Но я не сомневаюсь, что ее исчезновение связано со всеми другими случаями. И я не надеюсь найти ее живой’. На несколько мгновений он позволил этой мысли проникнуть в себя. ‘Но пока мы не узнаем, что она мертва, мы должны предполагать, что это не так. И это означает, что мы должны продвигать это дело так быстро, как только можем. Он откинулся на спинку стула и обвел взглядом лица присутствующих в комнате. ‘Итак, у кого есть что-нибудь свежее?’

Цянь поднял палец. ‘Я откопал несколько интересных финансовых фактов и цифр, шеф’. Он полистал свой блокнот. ‘Я просматривал банковские выписки, текущие счета, активы…Похоже, что все эти спортсмены вели довольно экстравагантный образ жизни. Дорогие квартиры, шикарные машины, красивая одежда. И, конечно, у всех них на банковских счетах были деньги, с которыми любой из нас был бы счастлив уйти на пенсию. Призовой фонд, спонсорство…Но их и близко не хватало, чтобы покрыть их расходы.’

Ли наклонился вперед, опираясь на локти. ‘Что ты имеешь в виду?’

‘Все они жили не по средствам. Я имею в виду, далеко за пределами их официально заявленных доходов или того, что проходило через их банковские счета. У всех у них были кредитные карточки, но они ими почти не пользовались. Питание, авиабилеты и прочее. За все остальное платили наличными. Машины, компьютеры, одежду. А ежемесячная арендная плата за эти дорогие квартиры? Снова наличными. Все они каждый месяц появлялись в конторе по сдаче жилья с большими пачками банкнот.’

‘Значит, кто-то платил им наличными", - сказал один из детективов.

‘Зачем?’ Спросил Ву.

Цянь пожал плечами. ‘Кто знает? Это определенно было не для того, чтобы устраивать забеги. Я имею в виду, все они выигрывали по-крупному. Реальные перспективы на медали ". Он усмехнулся. ‘И вы вряд ли сможете заплатить кому-то за победу. Я имею в виду, не авансом’.

В комнате снова воцарилась тишина. Так за что же им платили?

Ву шумно откашлялся и сунул в рот жвачку. ‘Я наткнулся на кое-что интересное", - сказал он. "Не знаю, означает ли это дерьмо, но оно какое-то странное’.

‘Они приходят не намного более странными, чем ты, Ву", - сказал другой детектив, и короткая волна смеха немного разрядила напряжение.

‘Что это?’ Спросила Ли.

Ву сказал: "Ну, из пары заявлений я заметил, что некоторые из умерших незадолго до смерти болели гриппом’. Ли внезапно вспомнил тренера Суй Чжана, когда они брали у него интервью у бассейна. У него был приступ гриппа около десяти дней назад, сказал он о Суй. Выбил из него дух . И отец Син Да. Он сказал Ли, что Син должен был навестить своих родителей в конце октября, на день рождения своей матери. Но он позвонил и сказал, что не сможет приехать, потому что он и некоторые другие члены команды подхватили грипп на встрече в Шанхае .

Ву продолжил: "Итак, я проверил. Оказывается, что каждый из них, включая нашего тяжелоатлета, который, как мы знаем, умер естественной смертью, заболел гриппом в течение шести недель после смерти. ’ И он посмотрел на детектива, который ранее отпустил остроумную колкость. ‘Что кажется мне чертовски странным’.

* * *

Глаза Тао горели гневом. ‘Он щенок!’ - пролепетал он. ‘Самый новый ребенок в квартале, все еще мокрый за ушами. Вы не можете поручить ему такое серьезное расследование, как это.’

После встречи были только Ли и Тао, и в комнате осталось много дыма. Ли знал, что ему придется столкнуться с бурей. ‘Может, он и самый молодой парень в квартале, но он также один из самых умных", - сказал он. ‘И, в любом случае, мне нужны все остальные для другого дела’.

Тао прищурился на него. ‘Ты действительно думаешь, что раскроешь это дело до того, как они надерут тебе задницу и заставят выйти на связь на следующей неделе? Я имею в виду, в этом все дело, не так ли?’ Перчатки уже были сняты.

‘Ну, если я этого не сделаю, по крайней мере, ты будешь знать, что я хорошо подогревал для тебя горячее сиденье. И это то, чего ты действительно хочешь, не так ли? Мое сиденье. Чтобы ты мог похоронить работу этого отдела под чертовыми завалами бумажной работы, как бюрократ и педант, которым ты и являешься.’

‘Я верю в хорошую, дисциплинированную работу полиции’.

‘Это связало бы весь этот раздел на такой долгий срок, что вся олимпийская сборная, вероятно, была бы мертва к тому времени, как вы раскрыли дело’.

‘И ты делаешь такие большие шаги вперед, начальник отдела’. Голос Тао сочился сарказмом. Он больше не делал никаких попыток скрыть свое презрение к своему боссу или хотя бы на словах выразить уважение, подобающее старшему по званию офицеру. ‘Знаете ли вы, как унизительно для меня, когда самый младший офицер в отделе назначается на расследование через мою голову?’

‘Если бы ты был менее зациклен на звании и должности, Тао, и больше заботился о выполнении работы, ты бы так на это не смотрел. И тогда тебе не нужно было бы чувствовать себя таким униженным. Но если вы думаете, что заставлять детективов носить костюмы и штрафовать их за то, что они трахаются, представляет собой “хорошую дисциплинированную полицейскую работу”, то да поможет Бог этому разделу, когда я уйду.’ И он повернулся, чтобы выйти и оставить Тао гноиться в одиночестве.

* * *

Маргарет подняла глаза от своего стола, когда Ли ворвался в его кабинет, и он чуть не уронил свои папки, настолько пораженным он был, увидев ее там. ‘Что ты здесь делаешь?’ - рявкнул он.

‘Я пришла посмотреть, не смогу ли я помочь разобраться в тестах, которые они делают для вас в центре патологии’. Она встала. ‘Но если ты собираешься вести себя так же, я просто вернусь домой’.

‘Мне жаль", - быстро сказал он. ‘Утро выдалось не из приятных’.

Она посмотрела на его избитое лицо. ‘ Ты выглядишь ужасно.

‘Спасибо. Это заставляет меня чувствовать себя намного лучше’. Он вывалил свои папки на стол.

- Что случилось? - спросил я.

И он рассказал ей. О пропаже других флаконов духов и лосьона после бритья. Освежитель дыхания исчез из его кармана, хотя из-за кроваво-красного тумана от побоев он не мог быть уверен, что он все еще был там. ‘Вы не заглядывали в карманы, не так ли?’ Она покачала головой.

А потом он рассказал ей о девушке в парке.

Она взяла фотографии со стола. ‘Это она?’ Он кивнул. ‘Кто она?’ И она была потрясена, узнав, что Джоджо был другом Макена и Исюаня. ‘Что случилось со взломом в его студии?’

Он пожал плечами. ‘Мы не знаем’.

- Они связаны? - Спросил я.

‘Этого я тоже не знаю’.

Зазвонил телефон, и он схватил трубку. Маргарет заметила, как его брови нахмурились, когда он провел несколько быстрых обменов репликами. Затем он долго слушал и, наконец, повесил трубку, чтобы задумчиво посмотреть мимо нее в какое-то невидимое место. Она помахала рукой в поле его зрения. ‘Алло? Мы все еще здесь?’

Он снова сосредоточился на ней. ‘ Это был старший судебно-медицинский эксперт Фу из По Джей ü Хутун. У него были результаты анализа из лаборатории. ’

- И что? - спросил я.

‘Духи на спиртовой основе. Аромат представляет собой смесь миндаля и ванили. Точно так же, как пахло оно. Не очень приятное, но и не очень зловещее’.

- А освежитель дыхания? - спросил я.

Ли пожал плечами. ‘По-видимому, это просто освежитель дыхания. Активный ингредиент ксилит’. Он снова провел руками по своей коротко стриженной голове. ‘Я не понимаю. Я действительно думал, что это будет прорыв.’

‘Каким образом?’ Спросила Маргарет.

Он покачал головой. ‘Я не знаю. Я просто подумал, что это слишком большое совпадение.’ Он в отчаянии развел руками. ‘И, я имею в виду, кто-то проник в те квартиры и украл те другие бутылки. Взял другие освежители дыхания’.

‘Может быть, они просто пытались сбить тебя со следа", - сказала Маргарет. Затем она слегка пожала плечами в знак извинения. ‘Прости, каламбур неуместен’.

Но он все еще цеплялся за последнюю надежду. ‘Фу сказал, что они обнаружили что-то еще. Он сказал, что будет легче показать мне, чем рассказать’.

Маргарет обошла стол. ‘Что ж, пойдем посмотрим’.

* * *

Лаборатории судебной патологии Pau J ü Центра криминалистической экспертизы располагались в недрах многоэтажного белого здания, незаметно спрятанного в узком хутуне позади монастыря Йонг Хегонг. Примерно в десяти минутах от первой секции. Ли припарковался на улице в снегу и взял Маргарет за руку, когда они поднимались по пандусу мимо вооруженной охраны в подвал центра. Ему все еще нужна была палка для поддержки.

Фу приветствовал их с энтузиазмом. ‘Мы нашли несколько хороших следов, замерзших под снегом в Цзиншане", - сказал он Ли. ‘Теперь у нас есть семь совершенно разных следов. Итак, в самом убийстве участвовало как минимум семеро из них. И это... ’ он поднял стеклянный флакон с каплей белой пенистой жидкости на дне, ‘... было неосторожно. Кто-то сожрал. Мы нашли его замерзшим в снегу. Так что теперь у нас есть ДНК. Вы поймаете парня, и мы сможем доставить его на место преступления.’ Он повернулся, улыбнулся Маргарет и перешел на английский. ‘Извините, доктор. Английский не очень хорош’.

Ли нетерпеливо сказала: ‘Ты собиралась показать мне что-то, связанное с духами’.

‘Не духи", - сказал Фу. ‘Флакон’. Он провел их через стеклянные двери в лабораторию. Все было белым и стерильным, залитым мерцающим флуоресцентным светом и гудением кондиционера. На столе стоял флакон Chanel, частично восстановленный из осколков, найденных в кармане Ли. Рядом с ней на белой простыне сохла этикетка. Характерная кремовая надпись на черном. Chanel № 23. Она была порвана и помята, а черные чернила стали коричневыми там, где пропитались духами. Они также размазались по кремовой надписи.

‘Дешевое дерьмо", - сказал Фу по-английски.

‘Шанель" вряд ли можно назвать дешевкой или дерьмом, ’ сказала Маргарет.

‘Шанель, нет", - сказал Фу, ухмыляясь. ‘Но это не Шанель’.

‘Что ты имеешь в виду?’ Спросила Ли.

Фу перешел на китайский. ‘Я потратился на покупку флакона Chanel в магазине Friendship’, - сказал он. И он достал бутылку из ящика стола, поставив ее на стол рядом с разбитой бутылкой и поврежденной этикеткой. ‘Меня удивили дешевые чернила", - сказал он. ‘Итак, я подумал, что могу сравнить это с реальной вещью’.

Маргарет взяла бутылку из магазина дружбы и очень внимательно посмотрела на надпись. Там были тонкие, но отчетливые различия, а черный цвет был более глубоким и резким. Она посмотрела на этикетку, извлеченную из бутылки Ли. ‘Это подделка", - сказала она.

‘Да, это подделка", - подтвердил Фу. ‘И вы знаете, откуда я знаю наверняка?’ Он выжидающе посмотрел на них обоих. Но, конечно, они не знали. ‘Мы звоним Шанель", - сказал он. ‘Они не подходят под номером двадцать три’.

III

‘Это просто не имеет никакого смысла’. Настроение Ли не улучшилось от их визита в Пау Джей ü Хутун. Они проделали короткий путь обратно в первую секцию в молчании. Это были почти первые слова, которые он произнес, стоя на лестничной площадке третьего этажа этажом ниже своего офиса и пытаясь отдышаться. Избиение предыдущей ночью отняло у него больше сил, чем он хотел бы признать.

Маргарет сказала: ‘Почти каждая этикетка на каждом прилавке в Китае - подделка’.

‘Да, я знаю, но все эти спортсмены зарабатывали невероятные суммы денег. Помимо того факта, что они могли позволить себе настоящие вещи, зачем им всем идти и покупать одну и ту же подделку от Chanel?’ И почти как абсурдная запоздалая мысль: ‘И почему они все пользовались освежителем дыхания?’

‘В китайской кухне много чеснока", - сказала Маргарет. Ее легкомыслие обратило его пристальный взгляд в ее сторону. Она слегка извиняюще улыбнулась. ‘Извините’.

Они поднялись на верхний этаж. Ли сказал: ‘Я должен пойти и поговорить об этом с некоторыми людьми. Если вы подождете в моем кабинете, я подойду через несколько минут и вызову вам такси.’

‘Ты называл меня намного хуже", - сказала Маргарет. Но ее попытки немного пошутить подняли ему настроение, не достигли невосприимчивых ушей. Он зашел в комнату детективов, а она пожала плечами и направилась дальше по коридору к его кабинету. Когда приезжало такси, она забирала свою мать из киоска Мэй Юань и возвращалась в тот крошечный оазис спокойствия, которым была ее квартира. За исключением того, что теперь, когда ей пришлось поделиться этим со своей матерью, в нем осталось очень мало спокойствия.

Когда она вошла, в кабинете Ли стоял мужчина и смотрел в окно. Он выжидательно обернулся на звук открывающейся двери, и она сразу узнала в нем заместителя Ли Тао Хенга. Она знала мужчину, которого Ли ненавидела. Он, казалось, был поражен, увидев ее за своими толстыми квадратными очками.

‘О", - сказал он. ‘Извините. Я ждал начальника отдела’. Он выглядел смущенным. Его лицо раскраснелось, и она увидела, что он вспотел. Словно прочитав ее мысли, он достал из кармана носовой платок и вытер лоб.

‘Он будет через минуту", - сказала Маргарет.

‘Я не буду ждать", - сказал Тао и быстрым шагом направился к двери, избегая ее взгляда. Она отошла в сторону, чтобы пропустить его, и он неуклюже обогнул ее. Он остановился в дверном проеме, все еще держась за ручку, и обернулся. На мгновение он заколебался, а затем сказал: "Я полагаю, для тебя будет облегчением, что он не будет приходить домой каждый вечер, ругая своего “педантичного” заместителя’.

Горечь в его голосе была шокирующей. На самом деле, Ли почти никогда не говорил о Тао, хотя его заместитель явно думал, что говорил. Какой-то гигантский камень преткновения на его плече. Маргарет была поражена, сбита с толку. ‘Извините, я не понимаю, о чем вы говорите’.

Тао, казалось, немедленно пожалел о том, что сказал что-либо, но он, казалось, не мог контролировать себя. Казалось, что он больше не мог сдерживать поток язвительности, который он сдерживал, чтобы выпустить против Ли, и она все равно начала просачиваться наружу. ‘Что ты собираешься делать? Увезти его обратно в Америку? Я полагаю, там есть сколько угодно агентств, которые сочли бы за благо, чтобы бывший китайский полицейский Ли числился в их списках.’

Как ни странно, Маргарет на мгновение задумалась о качестве английского Тао, прежде чем вспомнить, что он годами работал с британцами в Гонконге. А затем она воспроизвела смысл его слов и почувствовала, как по ее коже пробежал холодок ужасного предчувствия. ‘Бывший китайский полицейский?’

Тао непонимающе посмотрел на нее, а затем туман рассеялся из его глаз. ‘Ты не знаешь, не так ли?’ Улыбка, которая, Маргарет могла поклясться, была почти радостной, расплылась по его лицу. ‘Он тебе не сказал’.

Потрясение и неверие Маргарет понизили ее голос почти до шепота. ‘ Сказала мне что?’

И так же быстро ликование сползло с лица Тао, как будто он сомневался, стоит ли этому радоваться. Он внезапно стал сдержанным, покачав головой. ‘Это не мне решать’.

‘Ты начал", - сказала Маргарет, шок и страх теперь боролись за место с гневом. ‘Тебе лучше закончить’.

Тао больше не мог смотреть ей в глаза. ‘Это политика", - сказал он. ‘Просто политика. Я не могу поверить, что ты не знаешь’.

‘Какая политика?’ Спросила Маргарет.

Он глубоко вздохнул, как бы показывая, что тоже принял решение. Он посмотрел ей прямо в глаза, и она внезапно почувствовала замешательство из-за него, страх. ‘Для китайского полицейского невозможно жениться на иностранке и остаться в полиции. Когда Ли женится на вас, его карьере придет конец’.

* * *

Ли видел, как Тао вошел в комнату детективов, и ему показалось, что он выглядит странно покрасневшим. Его заместитель избегал зрительного контакта с кем-либо в комнате и поспешил в свой кабинет, плотно закрыв за собой дверь. Ли больше не думал об этом. Вернувшись в свой офис, он был удивлен, не обнаружив там Маргарет. Он позвонил на коммутатор и спросил, заказывал ли кто-нибудь для нее такси. Но никто не заказал. Он посмотрел в окно на коричневый мраморный фасад Всекитайской федерации вернувшихся китайцев из-за рубежа, на снег, прилипший к ветвям вечнозеленых растений, затенявших его окна, и увидел Маргарет на улице внизу, быстро идущую к красным фонарям ресторана на углу, а затем поворачивающую на юг, к улице Призраков. Он был озадачен лишь на мгновение, прежде чем переключить свои мысли на другие вещи.

* * *

Дорога была изрыта снегом и льдом. Велосипеды и тележки тряслись и скользили по ней. Снег, похожий на сахарную пудру, покрывал щебень в уродливых местах разрывов, созданных разрушителями, если вообще возможно что-либо создать путем разрушения. Маргарет рисковала подвернуть лодыжку и даже упасть, когда она спешила, ничего не замечая, сквозь толпы покупателей позднего утра и велосипедистов, которые запрудили главный подъезд к большому крытому продуктовому рынку. Сквозь слезы, затуманивающие зрение, она не подозревала о взглядах, которые привлекала к себе от любопытных китайцев. Она производила странное впечатление здесь, на северо-западе Пекина, когда шагала по направлению к улице Призраков, ее длинное пальто расправлялось на выпирающем животе, золотистые кудри развевались позади нее, слезы окрашивали бледную кожу.

Как он мог не сказать ей? Но как только вопрос сформировался в ее голове, она знала ответ. Потому что она не вышла бы за него замуж, если бы он это сделал. Его работа была его жизнью. Как она могла попросить его бросить все это? Конечно, он знал это, и именно поэтому решил обмануть ее.

Но ты не можешь построить отношения на лжи, подумала она. Ты не можешь построить отношения на обмане. Он неделями увиливал от нее по поводу квартиры для женатых офицеров. И насколько же она была глупа, что не подозревала? Что ей даже в голову не приходило, что за замужество придется заплатить определенную цену? И что он собирался сказать ей после того, как дело было сделано? Что, по его мнению, она подумает, или скажет, или сделает?

Мысли проносились в ее голове с головокружительной скоростью. Она споткнулась и чуть не упала, и молодой человек в зеленой стеганой куртке и синей бейсболке схватил ее за руку, чтобы поддержать. Это была инстинктивная реакция, но когда он увидел, что женщина, которой он помог, была янггизи с дикими глазами и заплаканной, он немедленно отпустил ее, как будто она могла быть заряжена электрическим током. Он отступил, смущенный. Маргарет прислонилась к бетонному телеграфному столбу и попыталась привести мысли в порядок. Это было безумие. Она представляла опасность для своего ребенка. Она вытерла глаза и сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Что, во имя всего святого, она собиралась делать?

Снег, который ранее отступил в свинцовое небо, снова начал падать с новой силой. Большие, мягкие, медленно падающие хлопья. Внезапно Пекин больше не чувствовал себя как дома. Он был большим, холодным и чужим, и она чувствовала себя потерянной в нем, удивляясь, как это возможно чувствовать себя чужой в таком знакомом месте. И все же она чувствовала. Ирония заключалась в том, что в сотне метров дальше по дороге Мэй Юань в обеденный перерыв будет выпускать цзянь бина, и мать Маргарет будет с ней. У нее не было шанса побыть одной, найти какой-нибудь способ примириться со всем этим, прежде чем ей снова придется встретиться с Ли. Ее мать будет ждать ее, и она никак не могла бросить ее за десять тысяч миль от дома в городе с семнадцатимиллионным населением китайцев.

Она вытерла оставшиеся слезы и поблагодарила Бога за то, что ледяной ветер объяснил ее покрасневшие слезящиеся глаза и покрытые пятнами щеки. Она набрала полную грудь воздуха и направилась, на этот раз более осторожно, к углу, где Мэй Юань занималась своим ремеслом. Когда она приблизилась к нему, она увидела, что вокруг ларька собралась большая толпа. Она протиснулась между фигурами, сгруппировавшимися на тротуаре, и поняла, что это очередь. Мэй Юань вряд ли когда-либо занималась подобными делами. И тогда Маргарет поняла почему. Мэй Юань стояла в двух шагах от плиты, наблюдая, как миссис Кэмпбелл сделал цзянь бин с мастерством, в которое Маргарет было трудно поверить. Еще труднее было поверить, когда она увидела свою мать в синей куртке и брюках под большим клетчатым фартуком, с шарфом, повязанным вокруг головы. Китайцы толкались, чтобы быть первыми в очереди, желая, чтобы их обслужил этот иностранный дьявол, готовящий их любимые пекинские блинчики.

Миссис Кэмпбелл подняла глаза, вручая цзянь бин улыбающемуся китайцу, и приняла банкноту в пять юаней. Она заметила Маргарет, когда та передавала сдачу. ‘Тебе придется занять свое место в очереди", - сказала она. "Здесь ты не получишь никаких поблажек только потому, что ты еще один да бидзе’. И ее лицо расплылось в широкой улыбке. Маргарет была поражена тем, какой естественной и непринужденной была эта улыбка. Она не привыкла видеть свою мать такой счастливой. Это было необъяснимо.

‘Что ты делаешь?’ - спросила она.

‘На что это похоже, что я делаю?’

‘Да, но почему?’

‘Посмотри на линию. Вот почему. Мэй Юань говорит, что мы делаем в десять раз больше, чем она обычно делает. И в любом случае, это легко и весело’. Очередь, тем временем, становилась все больше по мере того, как все больше китайцев собиралось вокруг, чтобы понаблюдать за этим обменом репликами между двумя иностранками. Миссис Кэмпбелл посмотрела на первую в очереди. Это была женщина средних лет, тепло закутанная в зимнюю шерстяную одежду, с широко раскрытыми от удивления глазами. "Ни хау", - сказала миссис Кэмпбелл. "Йи? Er? ’

"Йи", - робко сказала женщина, подняв один палец, и толпа засмеялась и захлопала.

Маргарет посмотрела на улыбающуюся Мэй Юань. ‘Когда моя мама научилась говорить по-китайски?’ - спросила она.

‘О, сегодня утром у нас был небольшой урок", - сказала Мэй Юань. "Она может сказать "Привет", "до свидания", "спасибо", "не за что" и сосчитать от одного до десяти. У нее также очень хорошо получается цзянь бин ’ . Затем легкое беспокойство омрачило ее радость. Она слегка наклонила голову и пристально посмотрела на Маргарет. ‘ С тобой все в порядке? - Спросил я.

‘Да, я в порядке", - быстро ответила Маргарет, вспомнив, что это не так. "Я просто заехала за своей матерью, чтобы отвезти ее домой’.

"Я поймаю такси позже, - сказала миссис Кэмпбелл, не отрывая взгляда от своего цзянь бина . ‘Нужно заготавливать сено, пока светит солнце’.

Мэй Юань все еще странно смотрела на Маргарет. "Ты уверена, что с тобой все в порядке?’

‘Конечно", - смущенно сказала Маргарет. Она знала, что ее лицо было в беспорядке, и она знала, что Мэй Юань знала, что что-то не так. ‘Послушай, мне нужно идти. Увидимся позже, мам.’

Она знала, что должна быть счастлива этой неожиданной перемене в своей матери, женщине, которая всю свою жизнь сохраняла достоинство, которая никогда не выходила на улицу с растрепанными волосами или неполным макияжем. И вот она здесь, одетая как китайская крестьянка, продающая горячие блины в уличном ларьке. Каким-то образом освобожденная от ограничений собственного представления о себе. Впервые на памяти Маргарет быть свободной и безоговорочно счастливой. Возможно, игра в роль кого-то другого позволила ей впервые в жизни по-настоящему быть самой собой. Мэй Юань оказывала на нее глубокое влияние.

Но Маргарет не смогла освободиться от пут собственного несчастья, и когда она проскользнула на заднее сиденье такси на улице Призраков, ее снова охватило чувство жалости к себе.

IV

Квартира была странно пустой без ее матери. Было удивительно, как быстро можно привыкнуть к чужому присутствию в твоем доме. Даже к тому, кто был нежеланным. Маргарет сбросила пальто, сбросила ботинки и опустилась на диван. Она почувствовала, как внутри нее зашевелился ее ребенок, и это заставило ее сердце затрепетать от страха и предвкушения будущего, которое за пару часов превратилось в полную неразбериху. Она не хотела думать об этом. И вот она растянулась на диване и обнаружила, что смотрит в перевернутое окно на падающий густой и быстрый снег. Она закрыла глаза и увидела лицо бородатого человека с Запада на фотографии на столе Ли, почти сразу после чего пришло определенное понимание того, кто он такой. Она резко выпрямилась, сердце бешено колотилось. Fleischer. Ганс. Джон из плоти. Мысленный перевод, который она сделала с его именем в то время. Врач. Черт!

Она немедленно подошла к своему маленькому столику на ножках и подняла один из листьев. Она поставила на него свой ноутбук и подключила его, и пока он загружался, опустилась на четвереньки, чтобы отключить телефон и заменить его современным кабелем от своего компьютера. Она придвинула стул и набрала номер своего интернет-сервера. Это было хорошо, подумала она. Что-то еще, чтобы занять ее мысли. Что-нибудь, о чем угодно подумать, а не о том, что она собиралась делать на сегодняшнем собрании по случаю помолвки.

Она впервые услышала о докторе Хансе Флейшере во время своей поездки в Германию в конце девяностых, чтобы давать показания от имени своей покойной клиентки, Гертруды Климт. Прокуратура выдвинула обвинения против многих врачей в бывшей восточногерманской земле, которые были ответственны за то, что давали наркотики молодым спортсменам. Но та, кого они больше всего хотели, самая крупная рыба из всех, каким-то образом уплыла через их сети. Доктор Флейшер просто исчез. Его фотография была во всех немецких газетах; старые кадры кинохроники, запечатлевшие его на беговой дорожке во время олимпийских соревнований в восьмидесятых годах, бесконечно крутили в немецких выпусках новостей. Ходили разные слухи. Он отправился в Южную Америку. Южная Африка. Австралия. Китай. Но никто не знал наверняка, а добрый доктор успешно избежал своего дня в суде и определенного тюремного срока.

Маргарет настроила Google одновременно в качестве своей домашней страницы и поисковой системы. Она набрала ‘Доктор Ханс Флейшер’ и нажала клавишу возврата. Через несколько секунд ее экран заполнился ссылками на десятки фрагментов информации о Флейшере, собранных со всего Интернета. В основном статьи из газет и журналов, стенограммы телевизионных документальных фильмов, официальные документы, скопированные активистами в сеть. Почти все на немецком. Маргарет пролистала список, пока не наткнулась на ссылку на статью о нем, опубликованную в журнале Time в 1998 году. Она нажала на ссылку, и появился текст оригинальной истории. Полдюжины фотографий, которые прилагались к ней, подтвердили личность Маргарет. Тогда он тоже носил бороду. Коротко подстриженный, в отличие от его волос, не таких серебристых в те дни, с несколькими прядями более темного цвета. Он даже не потрудился замаскироваться. Возможно, он предполагал, что в Китае будет в безопасности, анонимно.

В статье прослеживалась карьера Флейшера от блестящей двойной степени по спортивной медицине и генетике в Университете Потсдама до его стремительного продвижения по служебной лестнице в государственном фармацевтическом гиганте Nitsche Laboratories, где он в возрасте всего двадцати шести лет стал его руководителем исследований. Следующие пять лет были чем-то вроде тайны, которую даже Время не смогло разгадать. Он просто исчез из поля зрения, его карьера в Nitsche таинственным образом оборвалась. Ходили слухи, что он провел эти пропавшие годы где-то в Советском Союзе, но это все, чем они когда-либо были. Предположения.

Затем, в 1970 году, он снова появился в маловероятной роли старшего врача в восточногерманском спортивном клубе "Динамо Берлин". На этом этапе фрагмент "Time" быстро перемотан к падению Берлинской стены и распаду Германской Демократической Республики. Досье восточногерманской тайной полиции, Штази, попало в руки прессы. И там впервые была раскрыта истинная роль доктора Флейшера. Агент Штази под кодовым именем ‘Шварц’, Флейшер сыграл важную роль в установлении и контроле систематического использования допинга спортсменами ГДР, спонсируемого государством, на протяжении почти двух десятилетий.

Будучи пионером в использовании разработанных государством стероидов, орального Туринабола и тестостерона-Депо, его первоначальный успех в выведении нового поколения супер спортсменов был поразительным. На Олимпийских играх 1972 года количество медалей составляло двадцать, но всего за четыре года участники из Восточной Германии удвоили свое количество медалей до сорока, выиграв одиннадцать из тринадцати олимпийских соревнований по плаванию в 1976 году.

Большинство спортсменов пришли к нему детьми, их забрали у родителей и обучали в строго контролируемой среде, которая включала ежедневное введение маленьких голубых и розовых таблеток. Таблетки, которые превращали маленьких девочек в неповоротливые, мужественные, движимые сексом машины для победы, а маленьких мальчиков - в рычащих, накачанных мускулами медалистов. Флейшер всегда уверял их, что таблетки - это не более чем витаминные добавки. Он был суровым отцом, которого дети прозвали отец Флейшер. Но к тому времени, когда они стали достаточно взрослыми, чтобы понять, что таблетки, которые они глотали все эти годы, были не просто витаминами, ущерб уже был нанесен. Как для их психики, так и для их тел. Многие из них, как Гертруда Климт, позже умрут от рака. Другим пришлось пережить другой вид сущего ада: женщины, рожавшие детей с отклонениями от нормы или обнаружившие, что их репродуктивные органы были непоправимо повреждены; мужчины, ставшие бесплодными, или импотентами, или и то, и другое; представители обоих полов в возрасте за тридцать, страдающие от изнуряющих опухолей.

В девяностых, когда, наконец, всплыла правда, эти дети, теперь взрослые, хотели отомстить. Многие из них вернули завоеванные медали и вышли вперед, чтобы дать показания на судебных процессах над своими бывшими тренерами, почти все из которых были вовлечены в применение допинга спортсменами, находящимися на их попечении. Но тот, кого они больше всего хотели видеть на скамье подсудимых, тот, кто обещал им землю и скормил им яд, отец Флейшер, ушел.

В статье Time цитировались источники, утверждавшие, что он покинул берлинское "Динамо" где-то в конце восьмидесятых, еще до того, как рухнул карточный домик, и вернулся к работе в Nitsche. Сообщалось, что там он участвовал в исследованиях по разработке нового метода стимулирования выработки естественных гормонов. Но из этого так ничего и не вышло, и он исчез из трудовых книжек Нитше осенью 1989 года. К тому времени, когда в 1990 году рухнула Стена, он исчез, по-видимому, с лица земли.

До сих пор.

Маргарет посмотрела на фотографию на экране, где он улыбался в камеру, на загорелом, почти красивом лице. Но в его холодных, неулыбчивых голубых глазах было что-то зловещее. Что-то уродливое. Она вздрогнула и почувствовала неприятное предчувствие. Он был здесь, этот человек. В Пекине. И олимпийские атлеты умирали без видимой причины. Клянусь Богом, неужели это было другое поколение детей, на этот раз китайских, чьи жизни разрушал отец Флейшер? И все же, не было ничего, что хоть как-то связывало бы его. Случайный снимок, сделанный в клубе отдыха для богатых бизнесменов. Вот и все.

Маргарет перечитала статью, остановившись на слухах, связанных с его деятельностью после ухода из берлинского спортивного клуба. Ходили слухи, что он был вовлечен в разработку нового метода стимуляции выработки естественных гормонов . Она нахмурилась, подумав об этом. Стимулирует выработку естественных гормонов . Как бы вы это сделали? Она вернулась к его первоначальной квалификации. Он окончил Потсдам с двойным дипломом. Спортивная медицина. И генетика. Ничто из этого на самом деле не помогло. Даже если он если бы был найден способ стимулировать естественную выработку гормонов у этих мертвых спортсменов, результаты вскрытия показали бы аномально высокий уровень гормонов в их телах. Она покачала головой. Возможно, она просто искала связи, которых не существовало. Может быть, она просто пыталась заполнить свой разум чем-нибудь, что заставило бы ее перестать думать о Ли, о том, как он солгал ей, и что она собиралась с этим делать.

Глава девятая

Я

Ли понял, что что-то не так, в тот момент, когда увидел ее. Но поскольку все остальные пришли в ресторан раньше него, у него не было возможности выяснить, что именно. ‘О, ты добрался до места сегодня вечером?’ - спросила она тем знакомым кислым тоном, который он когда-то так хорошо знал, тоном, который значительно смягчился за годы, прошедшие с момента их первой встречи. По крайней мере, так он думал. ‘Моя мать подумала, что, возможно, ты пошел и снова дал себя избить, просто чтобы тебе не пришлось встречаться с ней’.

‘Я этого не делала!’ миссис Кэмпбелл пришла в ужас.

Маргарет проигнорировала ее. ‘Мама, это Ли Янь. Честный, порядочный офицер муниципальной полиции Пекина. Он не всегда такой уродливый. Но почти. Очевидно, какие-то сомнительные члены преступного мира Пекина изменили его черты прошлой ночью. По крайней мере, это было его оправданием за то, что он не пришел и не попросил меня выйти за него замуж.’

Ли смутилась и покраснела, когда он пожал руку ее матери. "Я рад познакомиться с вами, миссис Кэмпбелл’.

‘Дядя Янь, что случилось с твоим лицом?’ Обеспокоенно спросила Синьсинь. Ли неуверенно наклонился, чтобы обнять ее, и поморщился, когда она сжала его ребра. ‘Просто несчастный случай, малышка", - сказал он.

‘Ничего такого, чего не исправила бы небольшая пластическая операция", - сказала Маргарет. Он бросил на нее взгляд, и она улыбнулась легкой эрзац-улыбкой.

Сяо Лин поцеловала его и легко провела пальцами по лицу своего брата, в ее глазах была тревога. ‘Ты уверен, что с тобой все в порядке?’ - спросила она.

Он кивнул. ‘Конечно’.

Мэй Юань быстро взяла инициативу в свои руки. ‘Сегодня вечером мы все здесь, потому что Ли Янь и Маргарет объявили о своем намерении пожениться", - сказала она. ‘А в Китае это означает объединение не только двух людей, но и двух семей’. И она повернулась к подаркам, которые она разложила на лакированном столике во второй вечер подряд, и попросила миссис Кэмпбелл и отца Ли занять места на противоположных концах стола, пока она будет их вручать.

Девяносто девять долларов от миссис Кэмпбелл.

Торт с драконом и фениксом от мистера Ли.

Сладости от Кэмпбеллов.

Табак из Лис.

‘Жаль, что никто из нас не курит", - сказала Маргарет.

Мэй Юань быстро продолжила, и они обменялись бутылками вина, упаковками сахара, набором ярко раскрашенных фарфоровых кур.

Когда, наконец, миссис Кэмпбелл преподнесли банку зеленого чая, она сказала: ‘Ах, да, чтобы подбодрить как можно больше маленьких Лиз и Кэмпбеллов’. Она многозначительно посмотрела на животик Маргарет. ‘Просто жаль, что они не подождали, пока поженятся’. Она сделала паузу на мгновение, прежде чем улыбнуться, а затем все остальные расхохотались, снимая напряжение.

Улыбка Маргарет была застывшей и фальшивой. Она сказала: "Я вижу, у мистера Ли сегодня вечером нет проблем с английским’.

Улыбка исчезла с лица старика, и он взглянул на Ли, которая могла только пожать плечами, сбитая с толку и разгневанная поведением Маргарет.

Но момент был нарушен приходом управляющей, которая объявила, что сейчас подадут еду, и не могли бы они, пожалуйста, занять свои места за столом.

Когда все встали, чтобы пересечь комнату, миссис Кэмпбелл схватила свою дочь за руку и прошипела: ‘Что, черт возьми, на тебя нашло, Маргарет?’

‘Ничего", - сказала Маргарет. Она высвободилась из объятий матери и заняла свое место, бросив салфетку на колени, после чего села в угрюмом молчании. Она знала, что ведет себя плохо, но ничего не могла с собой поделать. Ей не следовало приходить, теперь она это знала. Все это было шарадой. Фарсом.

В меню сегодняшнего ужина было меньше ‘деликатесов’, после того как Мэй Юань тихо поговорила с менеджером о тонкостях западного вкуса. И так блюдо за блюдом более традиционной кухни подавалось на стол и ставилось на ленивую Сьюзен. На собрании воцарилась тишина, пока гости выбирали и ели, а миссис Кэмпбелл изо всех сил пыталась заставить свои палочки для еды переправлять еду с тарелки в рот. Всем налили пива, а крошечные золотые кубки наполнили вином для тостов.

Мэй Юань произнесла первый тост за здоровье и процветание будущих жениха и невесты. Миссис Кэмпбелл подняла свой бокал, чтобы провозгласить тост за щедрость китайских хозяев, и когда все они пригубили вино, прочистила горло и спросила: ‘А кто именно будет платить за свадьбу?’

Ли взглянул на Маргарет, но ее глаза были прикованы к своим коленям. Он смущенно откашлялся. ‘Ну, мы с Маргарет это обсуждали", - сказал он. ‘Это не будет пышной свадьбой. Я имею в виду, в большей или меньшей степени только тех из нас, кто сегодня здесь, и одного или двух приглашенных гостей. Мы собираемся сделать все очень просто. Чайная церемония в моей квартире, декларация у двух алтарей, а затем банкет. Юридические вопросы - это просто формальность. Поэтому мы подумали…ну, мы подумали, что просто заплатим за это сами.’

‘Ерунда!’ - громко сказала миссис Кэмпбелл, напугав их. ‘Может быть, это китайская свадьба, но моя дочь американка. А в Америке существует традиция, что семья невесты оплачивает свадьбу. И это именно то, что я намерен сделать.’

‘Я не думаю, что мог бы позволить вам сделать это, миссис Кэмпбелл", - внезапно сказал отец Ли, ко всеобщему удивлению.

Но мать Маргарет накрыла его руку своей. ‘Мистер Ли, ’ сказала она, ‘ возможно, вы очень хорошо говорите по-английски, но вы мало что знаете об американцах. Потому что, если бы вы это сделали, вы бы знали, что не стоит спорить с американской леди на ее высоком коне.’

Мистер Ли сказал: ‘Миссис Кэмпбелл, вы правы. Я мало что знаю об американцах. Но я много знаю о женщинах. И я знаю, насколько опасно может быть спорить с такой женщиной, независимо от ее национальности’. Что вызвало смех за столом.

‘Хорошо", - сказала миссис Кэмпбелл. ‘Тогда мы прекрасно понимаем друг друга’. Она вернулась к своей тарелке и снова принялась возиться с палочками для еды. Она предпочла бы вилку, но никогда бы в этом не призналась.

‘Нет", - сказал мистер Ли и наклонился, чтобы взять у нее палочки для еды. ‘Вот так’. И он показал ей, как закрепить нижнюю из палочек и удерживать верхнюю подвижной. ‘Вот видишь", - сказал он. ‘Это просто’.

Миссис Кэмпбелл опробовала свой новый захват, несколько раз согнув верхнюю палочку для еды, прежде чем попытаться поднять кусок мяса со своей тарелки. К ее изумлению, она легко его подняла. ‘Ну, я никогда", - сказала она. "Я всегда думала, что палочки для еды - чертовски глупый способ поедания пищи’. Она взяла еще один кусок мяса. ‘Но я думаю, миллиард китайцев не может ошибаться’. Она повернулась, чтобы улыбнуться мистеру Ли, и обнаружила, что он оценивающе смотрит на нее.

‘Сколько вам лет, миссис Кэмпбелл?’ - спросил он.

Она была шокирована. Маргарет сказала ей, что китайцы не стесняются задавать личные вопросы. Но, очевидно, она не ожидала ничего настолько прямого. ‘Я не уверен, что это какое-то ваше дело, мистер Ли. Сколько вам лет?’

‘ Шестьдесят семь.’

‘Ну что ж", - сказала она. ‘Ты на год или два старше меня’.

‘Может быть, вы помните, как ваш президент приезжал с визитом в Китай?’

‘Наш президент? Вы имеете в виду Джорджа У. Буша?’ Она сморщила нос. ‘Я терпеть не могу этого маленького человечка!’

‘Нет. Не Буш. Президент Никсон’.

‘О’. Она была слегка смущена. Никсон стал чем-то вроде президентского изгоя после Уотергейта. ‘Вообще-то, да’.

‘Тысяча девятьсот семьдесят второй", - сказал старик. ‘Они только что выпустили меня из тюрьмы’.

‘ Тюрьма? ’ миссис Кэмпбелл произнесла это слово так, словно у нее во рту от него остался неприятный привкус.

‘Это было во время культурной революции, вы понимаете", - сказал он. ‘Я был “опасным интеллектуалом”. Я собирался сокрушить все их тяжелое оружие своим словарным запасом’. Он ухмыльнулся. ‘Итак, они попытались выбить слова из моей головы вместе с большинством моих зубов’. Он пожал плечами. ‘Им это немного удалось. Но когда меня выпустили, это было в тысяча девятьсот семьдесят втором, и я услышал, что президент Соединенных Штатов собирается приехать в Китай.’ Он сделал паузу и вздохнул, вспомнив какое-то глубоко болезненное воспоминание. ‘Вы не можете знать, миссис Кэмпбелл, что это значило тогда для кого-то вроде меня, для миллионов китайцев, которые изголодались по любому контакту с внешним миром.’

Ли, пораженный, слушал, как говорил его отец. Он никогда не слышал, чтобы тот так говорил. Он никогда не обсуждал свой опыт во время Культурной революции со своей семьей, не говоря уже о незнакомце.

Старик продолжал: ‘Это должны были показать по телевидению. Но тогда почти ни у кого не было телевизора, и даже если бы я знал кого-то, у кого он был, мне бы не разрешили его смотреть. Но я хотел увидеть Президента Америки, приезжающего в Китай, поэтому я обыскал все старые магазины и рыночные прилавки, где мы жили в Сычуани. И за несколько недель я смог собрать все детали, чтобы собрать свой собственный телевизор. Все, кроме электронно-лучевой трубки. Я нигде не мог ее найти. По крайней мере, не тот, который сработал. Но я все равно начал собирать свой телевизор, и всего за три дня до приезда вашего президента я нашел работающую трубку в старом телевизоре в городской лавке старьевщика. Когда Никсон сделал свои первые шаги на китайской земле, когда он пожал руку Мао, я видел, как это происходило’. Он пожал плечами и улыбнулся воспоминаниям. ‘Картинка была зеленой и немного размытой. Ну, на самом деле, очень размытой. Но я все равно это увидел. И...’ Он, казалось, внезапно смутился. ‘... Я заплакал’.

Маргарет увидела, что глаза ее матери увлажнились, и почувствовала, как внутри нее нарастает гнев.

Ее мать сказала: ‘Знаете, мистер Ли, я тоже смотрела эту передачу. Дети тогда были совсем маленькими, и мы с мужем допоздна не ложились спать, чтобы посмотреть прямые трансляции из Китая. Это было большое событие в Америке для таких людей, как мы, после почти тридцати лет холодной войны. Внезапно взглянуть на другой мир, угрожающий мир, мир, который, как нам говорили, так сильно отличается от нашего собственного. Вы знаете, мы боялись Китая. Они назвали тебя Желтой опасностью. И затем, внезапно, наш собственный президент отправился туда, чтобы поговорить с мистером Мао Цзэдун, как мы его называли. Как будто это было самой естественной вещью. И это заставило всех нас почувствовать, что мир стал более безопасным местом ’. Она удивленно покачала головой. ‘И все эти годы спустя я здесь, в Китае, разговариваю с китайцем, который смотрел те же самые фотографии и был тронут ими так же, как и мы’.

‘О, пощадите меня!’ Все обернулись на звук срывающегося голоса Маргарет и были потрясены, увидев слезы, до краев наполняющие ее глаза.

Ее мать сказала: ‘Маргарет, что, ради всего святого...?’

Но Маргарет не слушала. ‘Сколько времени прошло, мистер Ли? Два дня, три, с тех пор как я оказалась недостаточно хороша, чтобы выйти замуж за вашего сына, потому что я не китаянка?’ Она обратила свои слезы на мать. ‘И вы были оскорблены тем, что ваша дочь выходит замуж за одного из них’.

‘Магрет, Магрет, что случилось, Магрет?’ Синьсинь спрыгнула со стула и, обежав вокруг стола, схватила Маргарет за руку, расстроенная ее слезами.

‘Мне жаль, малышка", - сказала Маргарет и провела рукой по волосам ребенка. ‘Просто, казалось, что никто не хотел, чтобы мы с твоим дядей Яном поженились’. Она посмотрела на лица за столом. ‘И в этом вся ирония. Как раз в тот момент, когда вы все решаете, что станете такими большими друзьями, свадьбы в конце концов не будет’.

Она бросила салфетку на стол и поцеловала Синьсинь в лоб, прежде чем выбежать из комнаты Императора и слепо побежать по королевскому коридору.

На мгновение все они застыли в ошеломленном молчании. Затем Ли положил салфетку на стол и встал. ‘Извините меня", - сказал он и вышел вслед за ней.

Она оказалась на улице, прежде чем поняла, что на ней нет пальто. Снег был почти по щиколотку, а ветер пронзал ее насквозь, как лезвие. Слезы, капавшие по ее щекам, стали ледяными, и она обхватила себя руками, чтобы согреться, дико озираясь по сторонам, сбитая с толку и неуверенная в том, что теперь делать. Движение на площади Тяньаньмэнь двигалось длинными, неуверенными линиями, колеса вращались, фары ловили падающие белые хлопья. Один или два пешехода, склонив головы от снега и ветра, бросали любопытные взгляды в ее направлении. Врата Небесного Покоя, как всегда, были освещены прожекторами, вечный взгляд Мао падал через площадь. Для одних он был чудовищем, для других -спасителем. Человек, чье свидание с Никсоном много лет назад каким-то образом приобрело большое взаимное значение для ее матери и отца Ли.

‘Возвращайся, Маргарет’. Голос Ли был мягким теплым дыханием на ее щеке. Она почувствовала, как он накинул куртку ей на плечи и повел к лестнице.

Девушки в высоких черных шляпах с красными помпонами уставились на нее широко раскрытыми от удивления глазами, когда Ли повела ее обратно в ресторан. ‘Мы можем пойти куда-нибудь уединиться?’ спросил он. Одна из девушек кивнула в сторону зала за главным рестораном, и Ли поспешила провести Маргарет мимо любопытных посетителей в большой, полутемный зал, заполненный пустыми банкетными столами. Свет с площади снаружи падал в высокое окно, задрапированное тонкой, как паутинка, сеткой. В то время как император и императрица обедали в комнате, где Ли и Маргарет намеревались заключить свою помолвку, министры императора должны были обедать здесь. Однако сейчас там было пусто. Ли и Маргарет смотрели друг на друга под большой позолоченной ширмой с резными змеями. Тишину между ними нарушала только отдаленная болтовня посетителей ресторана и гул двигателей, ревущих в снегу снаружи.

Он вытер слезы с ее глаз, но она не смотрела на него. Он обнял ее, чтобы согреть и унять дрожь. И они долго стояли так, его подбородок слегка покоился на ее макушке.

‘В чем дело, Маргарет? Что я наделал?’ - спросил он в конце концов. Он почувствовал, как она сделала глубокий, прерывистый вдох.

‘Это то, чего ты не делал", - сказала она.

‘Что? Чего я не сделал?’

‘Ты не сказал мне, что потеряешь работу, если мы поженимся’.

И дно рухнуло из хрупкого мира, который ему только что удавалось удерживать вместе. Она почувствовала, как он обмяк.

"Почему ты мне не сказал?’ Она вырвалась от него и впервые посмотрела ему в глаза, увидев всю таившуюся в них боль и зная ответ на свой вопрос еще до того, как он открыл рот.

Он опустил голову. ‘Ты знаешь почему’. Он помолчал. ‘Я хочу жениться на тебе, Маргарет’.

‘Я тоже хочу жениться на тебе, Ли Янь. Но не в том случае, если это сделает тебя несчастной’.

‘Этого не будет’.

‘Конечно, так и будет! Ради Бога, быть полицейским - это все, чего ты когда-либо хотел. И у тебя это хорошо получается. Я не могу отнять это у тебя’.

Они долго стояли в тишине, прежде чем он спросил: ‘Что бы мы сделали?’

Она слегка пожала плечами. ‘Я не знаю’. И она обняла его и прижалась щекой к его груди. Он непроизвольно застонал от боли. Она немедленно отстранилась. ‘Прости. Я забыл’.

‘Как ты узнал?’ - спросил он.

‘Разве это имеет значение?’

‘Для меня это имеет значение’.

‘Мне сказал ваш заместитель. Тао Хэн’.

Гнев клокотал внутри него. ‘Этот ублюдок!’

‘Ли Янь, он не знал, что ты мне не сказал’.

‘Я убью его!’

‘Нет, ты этого не сделаешь. Важно сообщение. Не гонец’.

‘И в чем заключается послание?’

‘Что все кончено, Ли Янь. Мечта. Что бы это ни было, мы были достаточно глупы, чтобы думать, что будущее может уготовить нам. Это не в наших руках’.

Он хотел сказать ей, что она неправа, что их судьба зависит от них самих. Но слова прозвучали бы пустыми даже для него. И если он не мог убедить себя, как он вообще сможет убедить ее? Его жизнь, его карьера, его будущее выходили из-под контроля. И он казался беспомощным что-либо с этим сделать.

Он почувствовал, как на него обрушилась тяжесть мира. ‘Я скажу им, или это сделаешь ты?’

* * *

Прошло полчаса, прежде чем он усадил их всех в такси. Мэй Юань пообещала проводить миссис Кэмпбелл до квартиры Маргарет. Никто из них не спросил, почему отменяется свадьба, и Ли не предпринял никаких попыток объяснить, кроме как сказать, что им с Маргарет нужно уладить ‘кое-что’. Синьсинь была в слезах.

Когда они ушли, он вернулся в столовую министров императора и обнаружил Маргарет сидящей там, где он ее оставил. Ее слезы давно высохли, и она сидела, уныло глядя через площадь. Ее настроение изменилось, и он сразу понял, что ‘вещи’, о которых он говорил, не будут улажены сегодня вечером. Он придвинул стул и облокотился на его спинку, уставившись в пол и прислушиваясь к болтовне посетителей в ресторане. Он чувствовал запах их сигаретного дыма и молил Бога, чтобы у него самого была такая же.

После очень долгого молчания он наконец сказал: ‘Маргарет—’ и она немедленно прервала его.

‘Кстати, я забыла сказать тебе раньше ...’ И по ее тону он понял, что это был ее способ сказать, что она не собирается обсуждать это дальше.

‘ Забыл сказать мне что? ’ устало спросил он.

‘Сегодня утром я нашел фотографию на вашем столе. Одна из тех, что были сделаны Джоном Маккеном в клубе, где работала убитая девушка’.

Ли нахмурился. ‘Какая фотография?’

‘Выходец с Запада, с седыми волосами и бородой. Он был с каким-то китайцем’.

Ли спросила: ‘А что насчет него?’

‘Я узнал его. Не сразу. Но я знал, что видел это лицо раньше. Затем оно пришло ко мне сегодня днем, и я проверил его по сети’.

‘ Кто он такой? - Спросил я.

Она повернулась, чтобы посмотреть на него. ‘Doctor Hans Fleischer. Известный всем восточногерманским спортсменам как отец Флейшер, он был ответственен за применение допинга на протяжении почти двадцати лет.’

II

Пока они ехали в аккуратной колонне мимо высоких стен государственного гостевого дома Дяоюйтай на восточном склоне парка Юйюаньтан, Ли заставил себя отвлечься от мыслей о Маргарет. Прошел почти час с тех пор, как он отвез ее домой, и теперь он задавался вопросом, чего бы он добился, обыскав клуб. В конце концов, не было ничего, что могло бы связать Флейшера со смертями спортсменов. И сама Маргарет признала, что в патологоанатомии или токсикологии не было ничего, что указывало бы на то, что кто-то из них принимал наркотики. Но совпадений было слишком много, чтобы их игнорировать. И, в любом случае, ему нужно было подумать о чем-то другом.

Заместитель Генерального прокурора ужинал дома у друга и был раздосадован вмешательством Ли. Однако его раздражение, вероятно, послужило делу Ли. Если бы он более подробно рассмотрел шаткость оснований, которые ему представили, он, возможно, не подписал бы ордер.

Словно прочитав мысли Ли, Сун на мгновение оторвал взгляд от дороги и бросил взгляд на своего пассажира. ‘Как ты думаешь, что мы здесь найдем, шеф?’

Ли пожал плечами. ‘Я сомневаюсь, что это окажется чем-то большим, чем упражнение в домогательствах, детектив. Сообщаем генеральному директору Фану, что мы наблюдаем за ним. В конце концов, если это правда, что Фанат действительно не знает, кто такой Флейшер, то связь с клубом крайне непрочна.’ Он вытащил фотографию Фана, Флейшера и остальных из папки, лежавшей у него на коленях, и, прищурившись, посмотрел на нее в прерывистом свете уличных фонарей. ‘Но есть и другие факторы, которые мы должны принять во внимание", - сказал он. "Проникновение в студию Маккена с целью кражи пленки, которую он снял в клубе. Убийство Джоджо. В конце концов, она была подругой Маккена, и именно она в первую очередь устроила его туда на работу.’

- Ты думаешь, здесь есть связь? - Спросил я.

‘Я думаю, что может быть связь между взломом и тем фактом, что Флейшер занимает видное место на одной из фотографий Маккена’. Он взглянул на Сан и помахал фотографией. ‘Подумай об этом. Флейшера поносят на международном уровне, он изгой. Если бы он вернулся в Германию, он оказался бы в тюрьме. Не тот человек, с виду респектабельный бизнесмен вроде Фана, который хотел бы, чтобы люди знали, с кем он был связан. Итак, вы выходите из комнаты в вашем частном клубе. Вы с Флейшером. Ты думаешь, что ты в полной безопасности. И вспышка. Там парень с камерой, и он только что заснял вас двоих вместе на пленку. Может быть, ты захочешь вернуть эту фотографию.’

‘Но ты бы убил за это?’

‘Это может зависеть от того, насколько глубокой или сомнительной была ваша связь с Флейшером’. Ли вздохнул. ‘С другой стороны, возможно, я просто говорю через очень большую дыру в своей голове’.

Конвой остановился на перекрестке Фучэнменвай, и Ли снова взглянул на фотографию в своей руке. Он нахмурился, включил свет из вежливости и поднес снимок к нему. ‘Есть кое-что, чего я раньше не замечал", - сказал он.

- Что это? - спросил я.

Ли ткнул пальцем в табличку на стене рядом с дверью. ‘Они выходят из зала мероприятий’.

Сан пожал плечами. ‘Разве это важно?’

‘Это было единственное место, которое Фань Чжилонг не показал нам с Цянь. Он сказал, что его ремонтируют’. Он выключил сигнальную лампу, когда на светофоре загорелся зеленый, и их колеса завертелись, прежде чем поймать их и медленно завести за угол. Он вгляделся через шоссе, сквозь падающий снег, и увидел дома-близнецы, возвышающиеся в темноте над ярко освещенным входом в пекинский рекреационный клуб OneChina.

* * *

Фань Чжилун был не слишком рад тому, что его клуб наводнили Ли и группа полицейских в форме и штатском. Он взволнованно расхаживал за своим столом. ‘Это вторжение в частную жизнь", - возмущался он. "То, что полиция проводит обыск в этом заведении, ничего не изменит для репутации моего клуба. Или для доверия моих членов’. Он остановился и свирепо посмотрел на Ли. ‘У вас могут быть большие неприятности из-за этого, начальник отдела’.

Ли бросил ордер на обыск на стол Фаня. ‘Подписанный заместителем генерального прокурора", - сказал он. ‘Если у вас есть проблема, обсудите ее с ним’. Он помолчал, затем тихо добавил. ‘И не угрожай мне больше’.

Фан отреагировал так, как будто ему дали пощечину, хотя голос Ли вряд ли мог быть мягче. Генеральный директор казался шокированным, и его лицо покраснело.

Ли сказал: ‘Девушку зарезали, мистер Фан. Ваш личный помощник’.

"Мой бывший личный помощник’, - поправила его Фан.

Ли бросил фотографию Флейшера поверх ордера. ‘И в этом помещении был сфотографирован человек, разыскиваемый на Западе за систематическое злоупотребление опасными препаратами молодыми спортсменами’.

Фан фыркнул, вздохнул и возвел глаза к потолку. ‘Я уже говорил вам, начальник отдела, я никогда не встречал его до того дня, когда была сделана эта фотография. Я даже не мог назвать вам его имени’.

‘Его жертвы знали его как отца Флейшера’. Ли наблюдал за реакцией, но не обнаружил никакой. ‘И я полагаю, вы все еще не помните имени члена церкви, гостем которой он был?’

‘Ты прав, я не знаю’.

‘Что происходит, мистер Фан?’ Голос, раздавшийся из дверного проема позади них, заставил Ли и Сун обернуться. Это был личный тренер в спортивном костюме с хвостиком, который также был на фотографии Флейшера. ‘Участники внизу собирают вещи и уходят. Они недовольны’.

‘Я тоже, Хоу. Но, боюсь, я очень слабо контролирую действия начальника отдела Ли и его коллег’.

Ли взял фотографию со стола и протянул ее Хоу. ‘Кто этот человек с Запада на фотографии?’ он спросил.

Хоу взглянул на своего босса, а затем подошел к Ли, чтобы взглянуть на фотографию. Тот покачал головой. ‘Понятия не имею. Его привел один из членов клуба’.

‘ Который из них? - Спросил я.

‘Я не могу вспомнить’.

‘Как очень удобно. Я так понимаю, он не один из двух других на фотографии?’

Хоу покачал головой. ‘Сотрудники’.

‘Итак, вы, мистер Фан и два других члена персонала были предоставлены самим себе участником, чье имя вы забыли, чтобы развлекать этого выходца с Запада, чье имя вы не помните? Это правда?’

‘Это верно", - сказал Хоу.

‘Как ты забывчив’.

Киан появился в двери, ведущей в кабинет Джоджо. Вместе с полудюжиной других детективов отдела, его отозвали на смену, чтобы принять участие в обыске. ‘Шеф", - сказал он. ‘Помните тот конференц-зал, который ремонтировался? Что ж, я думаю, вам следует прийти и взглянуть на него’.

* * *

Когда они вошли, Киан включил верхние лампы дневного света, и одна за другой они закашляли, вспыхнули и загудели. ‘Звучит как "Звездные войны", - сказал он. Зал для мероприятий был огромным, мраморные стены возвышались более чем на двадцать футов, плиточный пол уходил к дальним колоннам, потолок был усеян крошечными лампочками, похожими на звезды в ночном небе. Ли огляделся с растущим чувством беспокойства. Со стен свисали длинные знамена, украшенные китайскими иероглифами, которые не имели для него никакого смысла. Между дверью, через которую они вошли, и платформой у занавешенной стены в противоположном конце стояли три, отдельно стоящие декоративные дверные проемы, расположенные через равные промежутки. Между третьим из них и платформой на полу было разложено несколько предметов. Бамбуковый обруч, достаточно большой, чтобы через него мог пройти человек, сверху и снизу к нему приклеены зазубренные кусочки красной бумаги. Кусочки древесного угля, расположенные квадратом. Три маленьких бумажных кружочка, разложенных один за другим. Два отрезка бечевки, уложенные рядом. По бокам от этих предметов с каждой стороны стоял ряд из восьми стульев, расставленных как бы для небольшой аудитории. А затем на самой платформе большой прямоугольный стол с длинной полосой желтой бумаги, приколотой к его переднему краю и свисающей до пола.

Ли медленно прошла через каждый из декоративных дверных проемов к платформе и заметила, что на каждой из боковых стен были обращенные друг к другу двери. Фан и "конский хвост" следовали за ним на почтительном расстоянии, за ними наблюдали из дверного проема Цянь, Сун и несколько других офицеров. ‘Что это?’ Спросил Ли.

‘На самом деле ничего", - сказал Фан. ‘По крайней мере, ничего, что могло бы вас заинтересовать, шеф секции. У нас здесь есть кое-какие церемониальные развлечения и игры для членов клуба’.

‘Вы сказали, что его ремонтировали’.

‘Неужели я? Я, наверное, просто имел в виду, что это переставлялось для церемонии’.

‘И из чего именно состоит эта церемония, мистер Фан?’

Фан пожал плечами и улыбнулся. Но не настолько, чтобы показались ямочки на его щеках. Он выглядел слегка смущенным. ‘На самом деле, это игра, шеф отдела. Немного похоже на масонскую церемонию посвящения. Если ты знаешь, что это такое.’

‘Я не знал, что в Китае есть масоны, мистер Фан’.

‘Их нет. Это просто то, что мы придумали. Участникам это нравится. Это заставляет их чувствовать себя частью чего-то, ну, вы знаете, эксклюзивного’.

Ли кивнул и взошел на платформу. Стол был завален еще более странными предметами. Он насчитал пять отдельных кусочков фруктов. Там были белый бумажный веер, масляная лампа, сандалии из тростника, кусок белой ткани с пятнами, похожими на красные чернила, меч с коротким лезвием, медное зеркало, пара ножниц, китайская кисточка для письма и чернильный камень. Среди них было разложено более дюжины других предметов, все, от иголки до четок. - Что это за штуковина? - спросил я.

‘Подарки", - сказала фанатка. ‘От участников. Они не обязательно должны быть дорогими. Просто необычными’.

‘Они, безусловно, такие", - сказал Ли. ‘Что за занавесом?’

‘ Ничего.’

Ли шагнул вперед и отвел ее в сторону, открывая двойную дверь. ‘Я думал, ты сказал, что здесь ничего нет’.

‘Это всего лишь дверь, начальник отдела’.

‘Куда это ведет?’

‘Никуда’.

Ли взялся за ручку и открыл правую дверь. За ней была просто мраморная стена. И дверь, и ее фасад были фальшивыми.

Ли посмотрел на Фаня, который с беспокойством посмотрел на него в ответ. Жужжание огней звучало необычайно громко. Ли взглянул на Сунь, Цяня и других детективов, а затем его взгляд упал на личного тренера клуба, и Ли впервые заметил, что, хотя волосы были собраны у него на затылке в конский хвост, его волосы были спущены на уши, скрывая их из виду. Кончик его правого уха был едва виден сквозь волосы. Но петля на левом плотно прилегала к его голове. Это выглядело как-то странно. Кое-что вернулось к Ли из его командировки в Гонконг. Что-то, о чем он слышал, но никогда не видел. Он подошел к Хоу и откинул волосы с левой стороны его головы, чтобы показать, что левого уха не было, остался только полумесяц багровой рубцовой ткани вокруг дыры в его голове. ‘Неприятный несчастный случай", - сказал он. ‘Как это произошло?’

‘Как вы и сказали, начальник отдела, неприятный несчастный случай.’ Хоу отдернул голову от руки Ли. В тоне Хоу было что-то угрюмое и вызывающее, что-то вроде предупреждения. Ли бросил еще один внимательный, долгий взгляд на Фана и увидел тот же вызов в его глазах, и почувствовал, как дрожь предчувствия пробежала по нему, как будто кто-то наступил на его могилу.

‘Я думаю, мы увидели достаточно", - сказал он. ‘Спасибо, мистер Фан, мы вас больше не побеспокоим’. И он прошел обратно через декоративные дверные проемы туда, где ждали его детективы. ‘Здесь мы закончили", - сказал он Цянь. Цянь кивнул и позвал остальных членов команды идти, когда они пересекли вестибюль к высоким стеклянным дверям.

‘Что это?’ Прошептал Сан. Он мог видеть напряжение на лице своего босса.

‘Наружу", - тихо сказала Ли, и они вышли в ледяную ночь, крупные снежинки холодно шлепали по разгоряченным лицам.

Пройдя через ворота, они остановились на тротуаре. ‘Итак, что происходит, шеф? Солнце спрашивает. ‘Атмосфера была холоднее, чем в морге в этот зимний вечер’.

"В какую сторону мы смотрим?’ Ли посмотрел на небо, как будто искал звезды, которые могли бы указать ему путь. Но их не было.

Сун нахмурился. ‘Фученгменвай проходит с востока на запад по сетке. Мы находимся на северной стороне, поэтому смотрим на юг’.

Ли повернулся и посмотрел на здание, которое они только что покинули. ‘Это означает, что мы вошли в зал мероприятий через дверь на восточной стороне", - сказал он.

Сан сказал: ‘Я не понимаю’.

Ли, прихрамывая, обошел джип с пассажирской стороны. ‘Давай уберемся с этой погоды’.

Снег в их волосах и на плечах быстро растаял в остаточном тепле джипа. На лобовом стекле начал образовываться конденсат, и Сан завел мотор, чтобы запустить вентилятор. Он повернулся к Ли. ‘Ты собираешься рассказать мне, что происходит, шеф?’

‘Эти люди - триады", - сказал Ли.

‘Триады?’

Ли посмотрел на него. ‘Ты знаешь, что такое Триады, не так ли?’

‘Конечно. Организованные преступные группировки в Гонконге или на Тайване. Но здесь? В Пекине?’

Ли печально покачал головой. ‘За это всегда приходится платить, не так ли? Кажется, мы импортировали не только свободы и экономические реформы Гонконга. Мы импортировали также их преступников’. Он повернулся к молодому полицейскому. ‘Триады подобны вирусам, Сан. Они заражают все, к чему прикасаются". Он кивнул в сторону освещенного входа в клуб. ‘Там был не зал для церемониальных игр. Это была комната посвящения. А тренер Хоу с хвостиком? Должно быть, в какой-то момент он нарушил какое-то правило. Он потерял ухо не случайно. Оно было отрезано. Вот как они наказывают участников за проступки.’

‘Дерьмо, шеф", - сказал Сан. ‘Я понятия не имел’. Он закурил сигарету, Ли выхватил у него пачку и взял одну. ‘Дай мне прикурить’.

‘Вы уверены, что хотите это сделать, шеф? Вы знаете, что они опасны для вашего здоровья’.

‘Просто дай мне прикурить’. Ли наклонился к мерцающему пламени зажигалки Сан и впервые почти за год втянул дым в легкие. На вкус он был резким и обжег ему горло до самого низа. Он запинался и чуть не задохнулся, но продолжал, и после нескольких затяжек почувствовал, как никотин попал в его кровь и натянул нервы. ‘Я провел шесть месяцев в Гонконге в девяностых", - сказал он. ‘Тогда я столкнулся с довольно большим количеством Триад. В основном это были просто группы мелких гангстеров, которым нравились названия и ритуалы. Они называют лидера Головой Дракона . Все это дерьмо там, это своего рода воссоздание путешествия, совершенного пятью шаолиньскими монахами, которые предположительно создали первое общество Триады, или Лигу Хун, как они его назвали, созданное для того, чтобы попытаться восстановить династию Мин.’

‘По-моему, звучит дерьмово", - сказал Сан.

‘Может, это и дерьмо, но это не значит, что они не опасны.’ Ли задумчиво затянулся сигаретой. ‘Хотя я никогда не сталкивался ни с чем такого масштаба. Я имею в виду, у этих людей серьезные деньги. И серьезное влияние. Он покачал головой. "Я все еще не могу поверить, что они здесь, в Пекине’.

‘Разве мы не можем просто отключить их?’ Сказал Сан.

‘Под каким предлогом? Что они Триады? Они никогда не собираются признаваться в этом, не так ли? И у нас нет никаких доказательств. На первый взгляд, Фан и его люди ведут законный бизнес. У нас нет доказательств обратного, и после сегодняшней ночи, я полагаю, нам будет трудно их найти.’ Он на дюйм опустил стекло, чтобы стряхнуть наполовину выкуренные остатки сигареты в снежную ночь. ‘С этого момента нам придется действовать очень осторожно, Солнце. Эти люди, вероятно, будут намного опаснее для нашего здоровья, чем любая сигарета.’

III

Ли быстро хромал по коридору на верхнем этаже первой секции, опираясь на палку. Через тридцать часов после избиения возле квартиры Дай Лили каждый мускул в его теле напрягся. В голове у него стучало. Сосредоточиться было трудно. Но он был целеустремленным человеком. Сан изо всех сил старался не отставать от него.

‘Иди домой", - сказал ему Ли. ‘До завтра ты больше ничего не сможешь сделать’. Он остановился в дверях комнаты детективов и поискал взглядом Цяня.

‘Ты больше никого не отправишь домой", - запротестовала Сан.

‘Ни у кого больше нет беременной жены, ожидающей их’. Он заметил, как Цянь отвечал на звонок за чьим-то другим столом. ‘Цянь!’

"Ты должен, шеф’, - настаивал Сан.

Ли посмотрел на него. ‘Она не моя жена", - сказал он. И знал, что, если Маргарет поступит по-своему сейчас, она никогда не будет.

‘Да, шеф?’ Киан повесил трубку.

‘Свяжись с иммиграционной службой, Киан. Мне нужно все, что у них есть на Флейшера. Он все еще в стране? Как долго он здесь? Какой у них есть для него адрес?’ Он осматривал столы, пока не увидел бледное лицо Ву за его компьютером. ‘И Ву, сбегай за мной вниз и попроси у дежурного офицера по персоналу досье на заместителя Тао’.

Несколько голов в комнате удивленно поднялись. Ву, казалось, проснулся, и его челюсть начала быстро жевать, как будто он только что вспомнил, что у него все еще была жвачка во рту. ‘Они не отдадут его мне, шеф’.

- Что? - спросил я.

‘Тао - офицер старшего ранга. Они передадут его досье только кому-то более высокопоставленному’.

Ли вздохнула. ‘Я надеялась избежать необходимости подниматься и спускаться на два лестничных пролета. Разве ты не можешь воспользоваться своим легендарным обаянием?’

‘Извините, шеф’.

Ли повернулся и чуть не столкнулся с Суном. ‘Ты все еще здесь?’

‘Если хочешь, я спрошу у персонала’.

‘Иди домой!’ Ли рявкнул на него, и он направился к лестнице, его настроение ухудшалось с каждым шагом.

Было уже больше десяти, когда Ли вернулся в свой офис с послужным списком Тао в полиции, всеми записями из Королевской полиции Гонконга в шести коробках. Он выключил свет и почти пятнадцать минут сидел в темноте, прислушиваясь к отдаленным звукам голосов и телефонов в комнате детективов. На самом деле ему не хотелось думать ни о чем, кроме расследования, но он не мог выбросить Маргарет из головы. Она прочно засела там вместе с болью, которая усилилась за последний час. Его глаза уже привыкли к слабому свету уличных фонарей, который проникал в окно с улицы внизу, и он открыл верхний ящик своего стола, чтобы достать обезболивающие, которые ему дали в больнице. Он проглотил пару и закрыл глаза. Он не мог вернуться, чтобы встретиться лицом к лицу со своим отцом сегодня вечером, не после всего, что произошло. И ему нужно было поговорить с Маргарет, лечь рядом с ней, положить руку ей на живот и почувствовать, как внутри шевелится их ребенок, убедиться, что у них есть, по крайней мере, какое-то будущее.

Он принял решение, включил настольную лампу и достал лист официальной бумаги первого раздела. Он вынул ручку из держателя и почти минуту держал ее над бумагой, прежде чем нацарапать несколько загадочных символов на хрустящей, девственно чистой странице. Закончив, он перечитал письмо, а затем подписал. Он быстро сложил его, сунул в конверт и написал адрес. Он встал, заковылял к двери и крикнул в коридор, зовя Ву. Детектив не был готов пробежать два лестничных пролета, чтобы принести личное дело для него, но вряд ли мог отказаться отнести письмо в отделение почты. Оно находилось на первом этаже. Небольшое удовлетворение.

Когда недовольный Ву ушел с конвертом, Ли вернулся к своему столу и придвинул к себе телефонный справочник. Он нашел номер отеля "Цзинлун" и набрал его. Он знал, что "Цзинлун" принадлежал японцам. Нейтральная территория. На звонок ответила секретарша. "Цзинлун Фандянь’.

‘Это начальник отдела Ли муниципальной полиции Пекина. Мне нужно забронировать двухместный номер на ночь’.

Сделав заказ, он снова набрал номер. Маргарет ответила на звонок почти сразу. ‘Это я’, - сказал он. Она долго молчала на другом конце линии. ‘Привет, ты все еще там?’

‘Я люблю тебя", - это все, что она сказала. И он услышал дрожь в ее голосе.

- Твоя мать там? - Спросил я.

‘Она спит’.

‘Я забронировал для нас номер в отеле "Цзинлун" на Цзяньгоменвай. Возьми такси. Я встречу тебя там через час’.

И он повесил трубку. Дело было сделано, и пути назад не было. Он открыл файлы на Тао.

Многое из того, что было в них, он уже знал. Тао родился в Гонконге. Его семья переехала туда из Кантона на рубеже двадцатого века. Он поступил на службу в Королевскую полицию Гонконга при британцах прямо со школы. Это была его жизнь, и он прошел путь от полицейского подразделения до звания детектив-сержанта в отделе уголовных расследований. Брак, в который он вступил, когда ему было чуть за двадцать, распался после того, как их маленькая девочка умерла от тифа. Он больше никогда не женился.

Полиция Гонконга вела тщательные записи о его расследованиях после того, как он перешел в детективное отделение. Он был вовлечен в несколько расследований убийств и в крупное дело о наркобизнесе, в результате которого было изъято героина на сумму более пяти миллионов долларов. Он также принимал участие в крупном расследовании банд "Триада" в колонии, включая некоторую работу под прикрытием. Ли просмотрел записи вдоль и поперек, но, несмотря на то, что, по-видимому, полиция предприняла серьезные усилия по пресечению деятельности Триад, их успех был ограничен несколькими незначительными арестами и несколькими судебными преследованиями. Ли помнил кампанию по своему короткому периоду обмена там в середине девяностых. Он также помнил упорные слухи об инсайдере "Триады" в самих силах. Слухи, которые никогда не были полностью расследованы, возможно, из-за страха перед тем, чем может обернуться такое расследование. Триады были эндемичны в Гонконге с конца девятнадцатого века, распространяя свое влияние почти на все слои общества. Десятки внешне законных предприятий были прикрытием для организованной преступности "Триады". Взяточничество и коррупция были широко распространены среди этнических китайских правительственных чиновников и полиции. Все попытки британцев искоренить их потерпели неудачу. Первоначально именно коммунисты изгнали Триады из материкового Китая, вынудив их сконцентрировать свои усилия в Гонконге и Тайване. Теперь, когда свобода передвижения и экономические реформы утвердились, бич Триад возвращался на материк. Неудача Британии снова становилась проблемой Китая.

Ли по очереди закрыл каждую из папок и аккуратно сложил их стопкой на своем столе, делая все, что могло помешать его разуму сосредоточиться на зарождающихся подозрениях. Он боялся исследовать их, опасаясь, что обнаружит только свое собственное предубеждение. Ему ничего не нравилось в Тао. Его личность, его подход к полицейской работе, то, как он обращался со своими детективами. Он знал, что Тао охотился за его работой. И Тао рассказал Маргарет о политике полиции в отношении офицеров, вступающих в брак с иностранцами.

Это нарушило баланс. Ли вздохнул и позволил своей голове наполниться худшими мыслями. Кто-то, близкий к их расследованию, знал достаточно, чтобы быть на шаг впереди них по части флаконов духов и лосьона после бритья. Почему не Тао? И кто-то сказал ворам, которые вломились в студию Маккена, чтобы украсть пленку, что он сделал контактные отпечатки. Об этом знали только следователи из местного бюро. И в первой части только Ли и Цянь. И Тао.

Ли прищурил глаза и ткнул себя узловатым кулаком в лоб. Проблема была в том, что у него не было ни единой причины связывать Тао с каким-либо нарушением. Тот факт, что он невзлюбил этого человека, не был оправданием. Даже для подозрения.

IV

Он сел на последний поезд метро на юг по кольцевой линии от Дунчжимэнь до Цзяньгомен. Там он обнаружил себя почти одинокой фигурой, бредущей по снегу в темноте мимо магазина Дружбы и нижнего конца пустынной Шелковой улицы. В McDonald's все еще оставалось несколько поздних посетителей, а в Starbucks стекла были затуманены толпой, потягивающей кофе, мокко и горячий шоколад, которые стоили больше, чем средний житель Пекина зарабатывал за день. На перекрестке Дундоцяо одинокая фигура застывшего регулировщика стояла неподвижно в своем длинном пальто с меховым воротником, в кепке, надвинутой как можно ниже на лицо. Движение было скудным, пешеходы попадались редко. Он игнорировал и то, и другое, и снег собирался выступами на его плечах. Краснолицый нищий пробирался по снегу к Ли, таща за собой плачущего ребенка. Он разочарованно отвернулся, когда увидел, что Ли китаец, а не какой-нибудь мягкосердечный янгуйцзы . Если бы он только знал, Ли никогда не преминул бы дать нищему мелочь, которая была у него в кармане.

У освещенного входа в отель Jianguo группа упитанных иностранцев вывалилась из такси и, смеясь, поспешила в вестибюль. Пластмассовые Санты на водных лыжах резвились вокруг фонтана в декоративном бассейне во дворе, а искусственный снег свисал с крыши рождественского бревенчатого домика. Мягкие звуки Jingle Bells плыли в ночном небе. Ли пробирался мимо рядов свободных такси, водители группировались внутри с работающими двигателями, включенным отоплением, играя в карты на деньги. Золотая рождественская елка, усеянная волшебными огоньками, мерцала напротив вращающейся двери отеля Jinglun. В вестибюле, под гигантским пенопластовым изображением Санта-Клауса в санях, запряженных северными оленями, посетители рождественской вечеринки вываливались из ресторана мимо персонала в красно-белых шапочках Санта-Клауса. Здесь система громкой связи включала "Тихую ночь" .

Под парящими золотыми колоннами и высокими пальмами Ли увидела Маргарет, сидящую за столиком в одиночестве. Позади нее, в дверях круглосуточного кафе é, анимированный клоун в натуральную величину танцевал и пел "Желтую розу Техаса" странным электронным голосом, который периодически прерывался, чтобы закричать: "Ха, ха, ха. Хо-хо-хо .’

Она встала, как только увидела Ли. ‘Слава Богу, ты здесь", - сказала она. ‘Еще пять минут, и ты бы расследовал смерть клоуна’.

‘Ha, ha, ha. Хо-хо-хо , ’ сказал клоун, и она уставилась на него. Он взял ее за руку. ‘Давай, пойдем наверх’.

* * *

Их комната находилась на пятом этаже, в дальнем конце длинного коридора. Ли увидела камеру слежения, которая была направлена вдоль него от лифтов, и ей стало интересно, кто же за ней наблюдает. Хотя он просил двухместный номер, ему предоставили номер с двумя односпальными кроватями. Кровати были застелены стегаными одеялами с ярким рисунком. Он выключил свет и откинул одеяло с ближайшей к окну кровати. Она была более чем достаточно большой для двоих. Он не задернул шторы, и как только их глаза привыкли, с улицы внизу стало достаточно света, чтобы что-то видеть.

Странная настойчивость охватила их, когда они разделись и скользнули в постель. Тепло ее кожи на его немедленно пробудило сексуальное желание. Он целовал ее губы, ее груди и живот, и вдыхал запах секса в ее мягком, пушистом треугольнике волос. Он почувствовал, как она схватила его за ягодицы и попыталась притянуть к себе. Но он хотел подождать, не торопиться, насладиться моментом. ‘Пожалуйста’, - прошептала она ему в темноте. ‘Пожалуйста, Ли Янь’.

Он перекатился и встал на колени между ее ног, не входя в нее, и обхватил ладонями ее набухшие груди, чувствуя, как твердеют соски под его ладонями, и провел языком вверх по ее животу, сжимая ее груди вместе, чтобы он мог быстро перемещать губы от одного соска к другому, посасывая, дразня, покусывая. Она выгнулась назад, когда он переместился к ее шее, и его горячее дыхание на ее коже заставило ее задрожать. Он нашел ее губы и сладость ее языка, а затем скользнул внутрь нее, застав ее почти врасплох, и она ахнула.

Они двигались вместе медленными, ритмичными волнами в течение пятнадцати минут или больше, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону, охваченные своей страстью, но нежные от осознания того, что их ребенок лежит, свернувшись между ними, идеальный результат предыдущей встречи. Пока, наконец, он не толкнулся сильно и глубоко, выгибаясь назад, чтобы не давить на нее, чувствуя, как ее пальцы впиваются ему в спину. Она закричала в момент его освобождения, и он почувствовал, как ее мышечный спазм высосал его досуха, забирая его семя на этот раз только для любви.

После этого они более десяти минут лежали на спине, бок о бок, слушая, как снежинки задевают окно, словно падающие перья.

‘Ты курил", - внезапно сказала Маргарет.

‘Только один. Ну, на самом деле, только половина одного’. Он долго колебался, готовясь к этому. ‘Маргарет, нам нужно поговорить о свадьбе’.

‘Я достаточно поговорил об этом сегодня вечером. Помнишь, мне пришлось встретиться с матерью после того, как ты высадил меня у квартиры’.

- Что она сказала? - Спросил я.

‘Я думаю, она испытала облегчение от того, что в конце концов у нее не будет зятя-китайца’.

Затем он несколько минут молчал. ‘Вы, кажется, воспринимаете это очень спокойно’.

‘Правда ли?’ Она наклонила голову, чтобы посмотреть на него. ‘Внешность может быть обманчивой’.

"Так о чем ты думаешь?’

"Ты имеешь в виду, помимо ненависти к тебе за то, что ты не сказал мне?’

‘Кроме этого’.

‘Я думаю о том, как сильно я просто хочу причинить тебе боль за то, что ты причинил мне боль", - сказала она. ‘За то, что ты лгал мне. За то, что обманул меня’.

‘Я все еще хочу жениться на тебе", - сказал он.

‘Забудь об этом’. И она очень старалась не поддаваться жалости к себе, которая поднималась изнутри. В конце концов, разве она не провела достаточно времени в последние недели, обсуждая сама с собой, действительно ли брак и материнство - это то, чего она хочет в жизни? Она предприняла решительную попытку сменить тему. ‘Итак, как все прошло сегодня вечером? Ты нашел Флейшера?’

Ли лег на спину и закрыл глаза. У него все еще не хватало смелости сказать ей. Поэтому он позволил своим мыслям пробежаться по ночным событиям и снова содрогнулся при воспоминании о том, что он обнаружил в клубе. ‘Нет", - сказал он. ‘Но если есть связь между Флейшером и погибшими спортсменами, то мы столкнулись с чем-то гораздо более мощным, чем я мог себе представить’.

На мгновение Маргарет забыла о своих собственных опасениях. ‘ Что ты имеешь в виду? - спросила я.

‘Клуб, где был сфотографирован Флейшер, управляется Триадами’.

Она нахмурилась. ‘Триады? Это что-то вроде китайской мафии, не так ли?’

‘Больше, всепроникающе, пропитано ритуалами и традициями’. Он повернулся и обнаружил, что она пристально наблюдает за ним. ‘Зал для мероприятий в клубе - это церемониальное помещение для введения новых членов. Она ориентирована с востока на запад, с дверями по всем четырем стенам, представляющими ложи, где проходили эти первоначальные посвящения. В большинстве случаев я бы вошел в это и никогда бы не узнал, но сегодня вечером все было подготовлено для церемонии посвящения.’

Он описал ей планировку зала с тремя отдельно стоящими декоративными дверными проемами, представляющими входы в покои традиционной ложи; предметы, разложенные на полу, символизирующие путешествие, совершенное монахами-основателями.

‘Монахи пришли из шаолиньского монастыря в Фуцзяни", - сказал он. ‘Предполагалось, что они откликнулись на призыв последнего императора династии Мин спасти династию и поднять оружие против династии Цин. Но один из них предал их, и большинство из них были убиты, когда монастырь был подожжен. Пятеро сбежали. И они те, кого они называют “Первыми пятью Предками”. Согласно легенде, у них была серия экстраординарных приключений и чудесных спасений. Я имею в виду, буквально чудесных. Как сандалия из травы превращается в лодку, чтобы они могли переплыть реку и спастись от солдат Чин . Во время этого путешествия их число росло, пока они не превратились в армию, и они назвали себя “Лигой подвешенных”. Но затем, с годами, они стали фрагментированными, разделившись на сотни различных групп или бандформирований, которые привлекали новых членов, воспроизводя оригинальную легенду ’. Он фыркнул. ‘Конечно, они так и не восстановили династию Мин. Вместо этого они обратились к преступности. Я думаю, что они были одним из первых в мире преступных синдикатов’.

Маргарет слушала с ужасом и восхищением. ‘Откуда ты все это знаешь?’

‘Я прочитал об этом перед поездкой в Гонконг. Ифу был в некотором роде экспертом. Наша семья приехала из колонии до того, как они переехали в Сычуань’.

‘И все эти вещи на полу. Что именно это означало?’

‘Я думаю, бамбуковый обруч с красной зазубренной бумагой должен был изображать отверстие, через которое монахи-основатели бежали из горящего монастыря. Я думаю, что новобранцам пришлось бы проходить через него. Куски древесного угля, разложенные на полу, представляли бы собой сгоревшие останки. Затем предполагается, что монахи перебрались через реку по камням-ступенькам. Я думаю, что это и были круги из бумаги. Я думаю, что два отрезка веревки символизируют двухпалубный мост, который также помог им спастись. Они будут подняты и туго натянуты, чтобы новобранцы могли подныривать под них во время церемонии.’

Маргарет широко раскрыла глаза от изумления. ‘Это странные вещи", - сказала она. ‘Трудно поверить, что подобное дерьмо все еще продолжается в наши дни’.

Ли кивнул. ‘Это было бы смешно, если бы эти люди не были так опасны. И, поверьте мне, так оно и есть’.

‘Почему они называются Триадами?’ Спросила Маргарет.

‘Так их назвали европейцы", - сказал Ли. ‘На протяжении многих лет они были известны под самыми разными именами. Термин “Триады”, возможно, произошел от одной из них — “Ассоциации трех объединенных”. Но я не знаю наверняка.’

Затем он рассказал ей о столе, задрапированном желтой бумагой, и странной коллекции предметов, разложенных на нем. ‘Я полагаю, что стол был чем-то вроде алтаря. Когда монахи убегали из монастыря, предполагалось, что на них упал огромный желтый занавес и спас их от огня. Я думаю, что именно это должна была изображать желтая бумага.’

‘А как насчет того, что лежит на алтаре?" Она вспомнила, как Мэй Юань рассказывала ей о миске для риса и палочках для еды, которые ставят на свадебный алтарь в память о смерти члена семьи.

‘Все связано с оригинальной легендой", - сказал Ли. ‘Я не знаю всех деталей. Я имею в виду, сандалии из тростника очевидны. Это то, что должно было превратиться в лодку. Я думаю, что белая ткань с красными пятнами представляет собой монашескую рясу, измазанную кровью. Меч использовался бы для казни предателей. Наказанием для любого, кто нарушает одну из тридцати шести клятв верности, является “смерть от мириад мечей”.’

Маргарет почувствовала, как по рукам и плечам у нее побежали мурашки. ‘Та девушка, которую ты нашел в парке", - прошептала она. "Ты сказал, что она работала в клубе’. Ли посмотрел на нее, и его впервые осенила мысль. Маргарет сказала: ‘Она умерла от множественных ножевых ранений, не так ли? Ее положили на каменную плиту, как ритуальную жертву. Или казнь.’

‘Боже мой", - сказала Ли. "Они убили ее’.

‘Но почему? Она не была бы членом клуба, не так ли?’

‘Нет. Это чисто мужская прерогатива. Но она, должно быть, что-то знала, предала доверие, я не знаю...’ Он сел в постели, вся усталость покинула тело и разум. ‘Они отвезли ее туда, зарезали до смерти и выставили на всеобщее обозрение. Как будто они ставили ее в пример. Или сделали предупреждение’.

"Кому?" - Спросил я.

‘Я не знаю. Я просто не знаю’. И тогда Ли вспомнил кое-что, что затерялось за день травм и откровений. Кое-что, о чем он собирался спросить Маргарет ранее. Он повернулся к ней. ‘Маргарет, Ву кое-что придумал на собрании этим утром. Возможно, это вообще ничего не значит. Но это действительно показалось странным’.

- Что? - спросил я.

‘Все спортсмены, включая Цзя Цзин, переболели гриппом в какой-то момент за пять или шесть недель до смерти’. Он сделал паузу. ‘Мог ли это быть вирус, который вызвал у них проблемы с сердцем?’

Маргарет нахмурилась. ‘Нет", - сказала она. ‘Грипп не мог так с ними поступить’. Она подумала об этом еще немного. ‘Но он мог сделать что-то еще’.

‘Например, что?’

‘Активировал ретровирус’.

Ли скривил лицо. "Что?" - спросил я.

Маргарет сказала: ‘Они есть у всех нас, Ли Янь, в нашей зародышевой ДНК. Ретровирусы. Организмы, которые нападали на нас в какой-то момент человеческой истории, организмы, с которыми мы научились жить, потому что они стали частью нас. Обычно безвредны. Но иногда, только иногда, активируется чем-то другим, что проникает внутрь. Вирусом. Например, герпесом. Или гриппом.’

‘Вы думаете, это то, что случилось с этими спортсменами?’

Она пожала плечами. ‘Понятия не имею. Но если все они заболели гриппом, а это единственный общий фактор, который мы можем найти, тогда это возможно’.

Ли изо всех сил пыталась понять. ‘И как это поможет нам?’

Маргарет покачала головой. ‘Я не уверена, что это помогло бы’.

Ли откинулась на подушку. ‘Я сдаюсь’.

Она улыбнулась ему и покачала головой. ‘Сомневаюсь в этом. Ты не тот тип’.

Он закрыл глаза, и они лежали бок о бок в тишине минут десять или больше. Наконец она сказала: "Так о чем ты думаешь?’

Он сказал: "Я думаю о том, как я уволился из полиции сегодня вечером’.

Маргарет немедленно приподнялась на локте. Она едва слышала свой голос из-за бешено колотящегося сердца. ‘Что?’

‘Я хочу жениться на тебе, Маргарет’. Она начала протестовать, но он заставил свой голос заглушить ее. ‘И если ты не выйдешь за меня замуж, тогда мне придется жить с этим. Но это не изменит моего мнения об уходе ’. Он повернул голову на подушке, чтобы посмотреть на нее. ‘Я написал заявление об увольнении перед тем, как уйти из офиса сегодня вечером. Оно по почте. Итак, все мои мосты сожжены. Пути назад нет.’

‘Что ж, тебе лучше найти способ", - жестоко сказала Маргарет. ‘Потому что я не выйду за тебя замуж, Ли Янь. Не сейчас. Я не хочу, чтобы твое несчастье было на моей совести до конца моей жизни.’

Глава десятая

Я

Движение в городе уже полностью остановилось. И на небе еще даже не было света. Ли проковылял мимо рядов неподвижных транспортных средств, блокирующих все шесть полос на проспекте Цзяньгоменвай. Несколько такси осторожно пробирались по велосипедным дорожкам, велосипедисты объезжали их с обеих сторон, оставляя на снегу следы пьяных. Ему пришлось бы доехать на метро до первой секции, что, вероятно, было бы для него последним разом.

Маргарет все еще спала, когда он уходил. Он понятия не имел, когда кто-то из них, наконец, задремал, чтобы на несколько коротких часов выбраться из тупика. Но он проснулся рано и лежал, прислушиваясь к ее медленному, ровному дыханию на подушке рядом с ним. Она выглядела такой умиротворенной, такой невинной во сне, эта женщина, которую он любил. Эту упрямую, совершенно неразумную женщину он любил.

Он шел быстро, чтобы выплеснуть гнев и разочарование. Не только из-за Маргарет, но и из-за всего в своей жизни. Из-за бюрократии, которая не позволила бы ему жениться на ней и при этом сохранить свою работу. С расследованием, которое становилось тем более неясным, чем больше он раскрывал. С его отцом за то, что он необоснованно обвинял его в вещах, в которых не было его вины. С самим собой за то, что он не мог решить свои собственные проблемы. Своему дяде Ифу за то, что его не было рядом, когда он больше всего в нем нуждался.

А снег все еще падал.

Он добрался до станции метро в Цзяньгомэнь и, прихрамывая, спустился по ступенькам. Теплый воздух устремился ему навстречу. Он купил билет и стоял на переполненной платформе в ожидании поезда, идущего на север. Идущий на юг поезд, направлявшийся на железнодорожный вокзал Пекина, зашел на другую линию, высадив горстку пассажиров, прежде чем засосать всех людей на дальней стороне платформы.

Ли видел лицо водителя в его такси, когда оно подъезжало, бледное и усталое ранним утром, на мгновение освещенное ослепительным светом на платформе. Когда поезд отъезжал, он увидел охранника, выглядывающего из бокового окна кабины на другом конце. Если бы поезд подошел со стороны Ли, двигаясь в другом направлении, их роли поменялись бы местами. И он впервые осознал, что поезда были обратимыми. Ими можно было управлять с любого конца. Движение вперед было таким же, как и назад. И он задавался вопросом, почему что-то, спрятанное в самых дальних и темных уголках его разума, говорило ему, что в этом есть значение.

Его поезд прибыл, и он втиснулся в него, чтобы встать, держась за поручень над головой, используя свободную руку, чтобы защитить ребра от других пассажиров, давящих на него. Записанный голос женщины-диктора сообщил им, что следующая остановка - Чаоянмэнь. И значение реверсивного поезда пришло к нему совершенно неожиданно. Это была загадка Мэй Юаня. Об эксперте по И Цзин и девушке, которая пришла к нему на консультацию в его шестьдесят шестой день рождения. Где-то за пределами осознания его подсознание обдумывало это, и теперь, когда решение пришло к нему, он удивился, почему не увидел его сразу. Это было захватывающе просто.

В Дунчжимене он с трудом добрался до верха лестницы, снова оказавшись под холодным пронизывающим ветром, который принес снег из пустыни Гоби. Небо теперь было залито пурпурно-серым светом, и движение по улице Призраков медленно замедлялось в обоих направлениях. Подрывники уже были на улице, благодарные за то, что хоть раз взялись за свои молотки, сжигая энергию, чтобы согреться. Снег лежал уступами вдоль каждой ветки каждого дерева, росшего по обе стороны улицы, на стенах, подоконниках и дверных проемах, так что казалось, что весь мир был окантован белым. Даже площадки gap выглядели менее уродливыми под их нетронутыми, сверкающими коврами.

Ли была удивлена, увидев, как Мэй Юань обслуживает клиентов в своем обычном уголке, от плиты на холоде поднимался пар, когда она засовывала цзянь бин в пакеты из коричневой бумаги, чтобы передать в обмен на наличные. Она прихватила зонтик из своей велосипедной будки, чтобы защищаться от снега во время работы. Но ветер побеждал его, и крупные, мягкие хлопья летели со всех сторон вокруг нее.

‘Ты рано", - сказал он ей.

Она удивленно подняла глаза. ‘Ты тоже’. Между ними возник момент неловкости. Незаконченные дела после встречи по случаю помолвки, невысказанные обмены. Замешательство и сочувствие. Возможно, немного рассерженная. Она сказала: ‘Я собираюсь в парк позже сегодня. С миссис Кэмпбелл. Она выразила интерес к тайцзицюань’.

‘Неужели она?’ Но на самом деле его это не интересовало.

"Не хотите ли цзянь бин?’

Он кивнул, запах блинчиков заставил его впервые осознать, насколько он голоден. Хотя его голова была защищена капюшоном куртки, снег налетел ему на лицо, сделав его мокрым и холодным. Крупные хлопья прилипли к бровям. Он смахнул их. ‘Я сожалею о прошлой ночи’.

Она пожала плечами. ‘Возможно, когда-нибудь тебе захочется рассказать мне об этом’.

‘Когда-нибудь", - сказал он. И он молча наблюдал, как она готовит его цзянь бин. Когда, наконец, она доела его и протянула ему, дымящееся и восхитительно горячее блюдо в его руках, он откусил кусочек и сказал: ‘Я разгадал твою загадку’.

‘Ты не торопился", - вот и все, что она сказала.

‘У меня были другие мысли на уме’.

Она ждала, но, когда он ничего не сказал, потеряла терпение. ‘ Ну?’

Он откусил еще кусочек и заговорил с набитым ртом, наслаждаясь и блинчиком, и своим решением. "Вэй Чанг был практиком И Цзин, верно? Она кивнула. ‘ Он родился второго февраля тысяча девятьсот двадцать пятого года, и ему было шестьдесят шесть в тот день, когда к нему пришла молодая женщина. Это означало, что дата была второго февраля тысяча девятьсот девяносто первого года.’ Она снова кивнула. ‘Если бы вы это записали, это было бы 2-2-1991. Он хотел добавить к этому ее возраст, а затем перевернуть число, чтобы создать код специально для нее. Конечно, ты не сказал мне ее возраст. Но чтобы это число было таким необычным, таким благоприятным, женщине должно было быть двадцать два. Таким образом, число, которое он придумывал для нее, было бы 22199122, да? Что делает его палиндромным. То же самое назад, что и вперед.’

Она подняла брови. ‘Я уже начала отчаиваться, что ты когда-нибудь с этим разберешься’.

‘Я был отвлечен’.

‘Я так понимаю’.

Но он не хотел вдаваться в подробности. ‘Где ты наткнулся на это?’

‘Я не делал. Я это выдумал’.

Он удивленно посмотрел на нее. ‘В самом деле? Как, во имя твоих предков, ты до этого додумалась?’

‘Английская книга, которую я читала о Наполеоне Бонапарте’, - сказала она. ‘Не очень серьезная биография. Автор, казалось, больше стремился выставить француза дураком. Он сослался на старую шутку об изгнании Бонапарта на средиземноморский остров Эльба. Утверждалось, что по прибытии туда он сказал: "Способным я был до того, как увидел Эльбу ". Идеальный палиндром. Точно такие же движения вперед и назад. Разумеется, полностью апокрифические. Он был французом! С чего бы ему говорить по-английски? Но это натолкнуло меня на идею, и поскольку палиндром не сработал бы на китайском, я написал его с помощью цифр.’

Ли ухмыльнулся ей, на мгновение забыв обо всех своих проблемах. ‘Ты умная леди, Мэй Юань. Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил это?’

‘Все время’. Она улыбнулась, и напряжение между ними растаяло, как снег на ее конфорке. ‘Это интересная книга. Я одолжу ее тебе, если хочешь’.

‘У меня сейчас не так много времени на чтение’.

‘Ты всегда должен находить время для чтения, Ли Янь. И в любом случае, в этом есть элемент уголовного расследования. Это должно тебя заинтересовать’.

И Ли подумал, как скоро у него пропадет всякий интерес к уголовному расследованию. ‘О?’

Взгляд Мэй Юань стал отстраненным, и Ли поняла, что она перенеслась в какое-то другое место на этой земле. Именно поэтому она любила читать. Ее бегство от холода и рутинной работы по приготовлению блинов на углу улицы. В данном случае ее пунктом назначения был остров Святой Елены — место последней ссылки Наполеона - и дебаты, длящиеся уже почти два столетия. ‘Когда британцы наконец победили Наполеона, ’ сказала она, - он был сослан на крошечный остров в Южной Атлантике, где и умер в 1821 году. Давно ходили слухи и писали, что на самом деле он был убит там, чтобы предотвратить его побег и возвращение во Францию. Говорили, что в его пищу был подсыпан мышьяк, и что он умер от отравления. Она потянулась за седло и вытащила книгу, держа ее с каким-то благоговением. ‘Но согласно этому, медицинский археолог из Канады опроверг теорию убийства почти через сто восемьдесят лет после смерти Наполеона’.

Несмотря на свое настроение, холод и снег, Ли обнаружил, что его интерес вызван. ‘Как?’

Пряди его волос были взяты при вскрытии и сохранены для потомков. Этот археолог-медик, доктор Питер Левин, получил доступ к волосам и смог провести их анализ, который опроверг теорию убийства путем отравления.’

Ли нахмурился. ‘Как он мог это определить, изучая волосы?’

‘По-видимому, волосы похожи на своего рода журнал химических веществ и ядов, которые проходят через наши тела. Доктор Левин утверждал, что если бы Наполеон действительно был отравлен, в его волосах все еще оставались бы следы мышьяка, который убил его. Он ничего не обнаружил.’

Но Ли больше не интересовал Наполеон. Он был далек от острова Святой Елены и отравления мышьяком. Он был в комнате для вскрытия и смотрел на молодого пловца с бритой головой. К ее удивлению, он взял красное улыбающееся лицо Мэй Юань в свои руки и поцеловал ее. ‘Спасибо тебе, Мэй Юань. Спасибо тебе’.

II

Маргарет проснулась поздно, дезориентированная, в панике от незнакомой обстановки. Прошло целых пять секунд, прежде чем она вспомнила, где находится, и пробелы в ее памяти начали заполняться сами собой, как составные части страницы в Интернете. Ли. Заниматься любовью. Триады. Его отставка. Бои. Его слова возвращаются к ней. Я уволился из полиции сегодня вечером . Как будто холодная сталь ножа для вскрытия проскальзывает между ее ребер. Но она не чувствовала гнева. Только его боль. И она хотела, чтобы она могла заставить это уйти.

Но ничто не собиралось уходить. Ни этот гостиничный номер, ни израненное небо, плюющееся снегом в окно. Ни ее мать, просыпающаяся в одиночестве в своей крошечной квартирке, ни этот ребенок, который все рос и рос внутри нее.

Или странная, неотвязная идея, которая преследовала ее во снах и все еще присутствовала в моменты бодрствования, не совсем сформировавшись и не совсем в пределах ее понимания.

Она выскользнула из постели и приняла душ, пытаясь смыть свою депрессию горячей проточной водой. Но, как и запах мыла, он еще долго сохранялся. Она оделась и поспешила вниз по лестнице, украдкой поглядывая на стойку регистрации, когда проходила мимо, надеясь, что Ли оплатила счет и что ее не остановят у двери, как какую-нибудь обычную проститутку.

Когда вращающаяся дверь вынесла ее на тротуар, холод обрушился на нее, как физический удар. Она остановилась на мгновение, чтобы перевести дыхание, и увидела, что движение на проспекте все еще заблокировано из-за снега. Никаких шансов поймать такси.

Ей потребовался час, чтобы вернуться в свою квартиру, последние двадцать минут она тащилась по снегу от станции метро. Одна сторона ее тела была белой, там, где ветер пригнал толстые, мягкие хлопья на ее пальто и джинсы. Ее лицо застыло к тому времени, как она вошла в лифт. Даже если бы она почувствовала желание улыбнуться угрюмому оператору, мышцы ее лица не подчинились бы этому. Она сняла свою красную лыжную шапочку и встряхнула волосами, которые были приглажены под ней. По крайней мере, ее уши все еще были теплыми.

‘Мама", - позвала она, входя в квартиру. Но там не было света, и она казалась странно пустой. ‘Мама?’ Она проверила спальню, но кровать была застелена, а комната прибрана. Ее матери не было ни на кухне, ни в туалете, а гостиная была пуста. На столике у ворот, рядом с ее ноутбуком, лежала записка. Она была написана аккуратным почерком Мэй Юань.

Я отвез твою маму в парк Чжуншань, чтобы научить ее тайцзи на снегу.

Маргарет почувствовала огромное облегчение. Ее мать была последним человеком, с которым ей хотелось встретиться прямо сейчас. Она включила верхний свет и увидела свое отражение в окне, и поняла, что ей тоже не очень хочется заниматься собой. Она снова выключила свет и села за стол, включив свой ноутбук. Идея, которая зародилась в ее сне, пустила корни и проникла в ее мир наяву, все еще была там. Она не хотела пытаться сфокусировать на ней слишком резко, чтобы не потерять ее. По крайней мере, не сейчас.

Она подключилась к Интернету, просмотрела список сайтов, которые посещала совсем недавно, и нашла в Time статью о Хансе Флейшере. Она прочитала все это еще раз, очень медленно, очень внимательно, а затем вернулась к началу профиля. Он окончил Потсдам с двойной степенью по спортивной медицине и генетике. Генетика. Она снова пролистала статью и остановилась у конца. После пребывания в Берлине он вернулся в Нитше, где, как говорили, был замешан в ... разработка нового метода стимуляции выработки естественных гормонов . Вчера она очень осознанно восприняла эти вещи. Но было так много других вещей, которые боролись за место в ее мыслях. Это был сон, который нашел для них там место и вытащил их шипящими на поверхность. И теперь идея, которую они породили, обретала осязаемую форму в ее бодрствующем сознании.

Она схватила свое пальто, с которого на кухонный пол все еще капал тающий снег, и натянула лыжную шапочку и перчатки, видение бегуньи с фиолетовым родимым пятном наполнило ее разум мрачным чувством срочности. Она только вошла в лифт и попросила девушку отвезти ее на первый этаж, когда в ее квартире зазвонил телефон. Но двери закрылись прежде, чем она услышала это.

* * *

Ли нетерпеливо постучал по своему столу, слушая, как длинный, единственный звонок телефона остается без ответа на другом конце. Он подождал почти минуту, прежде чем повесить трубку. Это был третий раз, когда он звонил. Он звонил в отель некоторое время назад, но она уже уехала. Администратор не знал, когда. Раздался стук в дверь, и Киан высунул голову из-за нее. - Есть минутка, шеф? - Спросил я.

Ли кивнул. ‘Конечно’. Он почувствовал укол сожаления. После сегодняшнего дня никто больше не называл его "Шеф".

‘Я получил информацию, которую вы хотели получить от иммиграционной службы. О докторе Флейшере’. Он колебался, как будто ожидая, что его пригласят продолжить.

‘Ну?’ Раздраженно сказал Ли.

Цянь сел напротив него и пролистал свои записи. ‘Впервые ему выдали въездную визу в Китай в тысяча девятьсот девяносто девятом году. Это была деловая виза сроком на один год с разрешением на работу, позволяющим ему занять должность в совместном предприятии швейцарско-китайской химической компании под названием Peking Pharmaceutical Corporation. ППЦ. ’ Он поднял глаза и усмехнулся. ‘ Драконы и часы с кукушкой. Но Ли не улыбался. Цянь вернулся к своим заметкам. ‘Виза продлевалась ежегодно и не подлежит повторному продлению в течение следующих шести месяцев. Однако, похоже, он больше не работает в PPC .’ Он поднял глаза. ‘ Что странно. Потому что нет никаких записей о том, кто его нанимает сейчас. ’ Он пожал плечами. ‘В любом случае, у него два адреса. Он снимает квартиру в ист-сайде, недалеко от Китайского всемирного торгового центра. И у него также есть небольшой загородный коттедж недалеко от деревни Гуаньлин, недалеко от водохранилища Миюнь.’ Цянь поднял брови. ‘Очевидно, он владеет этим’. Что было необычно в Срединном королевстве, потому что землевладение было одной из тех серых зон, с которыми в новом Китае еще не разобрались.

Ли хорошо знал водохранилище. Оно снабжало более половины городского водоснабжения. Огромное озеро примерно в шестидесяти пяти километрах к северо-востоку от Пекина, оно было усеяно островками и заливами на фоне высоких гор, на которых до сих пор сохранились остатки Великой китайской стены. В студенческие годы он проводил там много выходных, ловил рыбу и плавал. Он вместе с несколькими близкими друзьями часто летними днями садился на автобус из Дунчжимена, укладывал им в рюкзаки ланчи и отправлялся в предгорья за водохранилищем, чтобы найти скалистые бассейны, достаточно большие, чтобы в них можно было купаться, подальше от толпы. В ясный день с высоты гор можно было увидеть столицу, мерцающую на далекой равнине. Теперь на берегу озера был курортный поселок, и он стал популярным курортом как для китайских, так и для иностранных туристов.

Он задавался вопросом, что, черт возьми, Флейшер делал там с домом.

III

Маргарет проскользнула в парк Чжуншань через восточные ворота. Через огромные, выложенные плиткой лунные ворота она увидела заснеженные хвойные деревья, склонившиеся над длинной прямой дорожкой, ведущей на запад к павильону Максим. Но она повернула на юг, мимо древних искривленных деревьев, и услышала звуки музыки группы 1930-х годов, доносящиеся через парк вместе со снегом. Это казалось совершенно неуместным в этой самой традиционной китайской обстановке.

Мэй Юань и ее мать не были среди горстки выносливых практиков тайцзицюань, собравшихся во дворе павильона Юй Юань. Маргарет на мгновение замерла в замешательстве, задаваясь вопросом, где еще они могли быть. Одна из женщин узнала ее, улыбнулась и указала в направлении Алтаря Пятицветной Почвы.

Когда она приблизилась к обширному возвышению, которое создавало границу для алтаря, звуки музыки группы стали громче. Но она не могла видеть, откуда они доносились, из-за стены вокруг. Она поднялась на полдюжины ступенек и вошла в вестибюль через одни из четырех мраморных ворот. Группа женщин в синих халатах и белых головных уборах опиралась на свои снегоуборочные машины по краям большой толпы постоянных посетителей Zhongshan, собравшихся вокруг пары, танцующей под музыку. Маргарет узнала голос Гленна Миллера Маленький коричневый кувшин, и даже отсюда было видно, что пара скользит по припорошенным снегом плитам, как профессиональные бальные танцоры.

Она вглядывалась в лица зрителей, когда подошла ближе, и заметила, что Мэй Юань пристально наблюдает. Но не было никаких признаков ее матери. Она пробралась сквозь толпу и коснулась руки Мэй Юань. Мэй Юань обернулась, и ее лицо просияло, когда она увидела ее.

‘Она замечательная, не так ли?’ - сказала она.

Маргарет нахмурилась. ‘Кто такой?’

‘Твоя мать’. Мэй Юань кивнула в сторону танцующих, и Маргарет с ужасом увидела, что пара, так плавно танцующая под падающим снегом, состояла из пожилого китайского джентльмена и ее матери.

Рука Маргарет взлетела ко рту, и она не смогла удержаться от восклицания: ‘Боже мой!’ Минуту или две она смотрела, ошеломленная, не веря своим глазам, а затем вспомнила падение своей матери. ‘Что с ее ногой? Вчера она едва могла ходить’.

Мэй Юань понимающе улыбнулась. ‘Удивительно, как небольшая сексуальная дрожь может помочь выздоровлению’.

Маргарет посмотрела на нее так, словно у нее было две головы. "Немного чего?’

‘Она настоящая кокетка, твоя мать’.

Маргарет недоверчиво качала головой, не находя слов. "Моя мать!’ - это было все, что она смогла сказать.

Музыка закончилась, и танцоры остановились. Толпа разразилась спонтанными аплодисментами, и пожилой джентльмен-китаец поклонился миссис Кэмпбелл, прежде чем отправиться к своим друзьям. Миссис Кэмпбелл поспешила туда, где стояли Маргарет и Мэй Юань. Ее лицо было раскрасневшимся и оживленным, глаза горели волнением и удовольствием. Она также была более чем немного запыхавшейся. ‘Ну?’ - спросила она, лучезарно улыбаясь им обоим. ‘Как я справилась?’

‘Ты был великолепен", - сказала Мэй Юань с искренним восхищением.

‘Я не знала, что ты умеешь танцевать", - сказала Маргарет.

Миссис Кэмпбелл подняла бровь и бросила испепеляющий взгляд на свою дочь. ‘Есть много вещей, которых ты обо мне не знаешь", - сказала она. ‘Дети забывают, что до их рождения у их родителей была своя жизнь’. У нее перехватило дыхание. ‘Я так понимаю, тот факт, что тебя не было дома всю ночь, - хороший знак. Или я имею в виду плохой? Я имею в виду, свадьба отменяется или состоится? Мне бы не хотелось рано возвращаться домой. Я только начинаю получать удовольствие от жизни.’

Маргарет сказала: ‘Ли увольняется из полиции. Прошлой ночью он написал заявление об отставке’.

‘Нет!’ Мэй Юань поднесла тыльную сторону ладони ко рту.

‘Похоже, он думал, что это заставит меня снова захотеть выйти за него замуж’.

‘И сделала это?’ - спросила ее мать.

‘Конечно, нет. Но я не могу победить, не так ли? Будь я проклят, если выиграю, и будь я проклят, если не выиграю. И будь я проклят, если стану либо тем, либо другим’.

Миссис Кэмпбелл глубоко вздохнула. ‘Совсем как ее отец’, - сказала она Мэй Юань. ‘Упрямый до последнего’.

‘В любом случае, ’ сказала Маргарет, ‘ мне бы не хотелось портить вам веселье. Не думайте, что вы должны уходить домой раньше из-за меня. Я просто зашла сказать, что сегодня буду занята’. Она повернулась к Мэй Юань. ‘Если ты не возражаешь, посиди с ребенком еще несколько часов’.

‘В самом деле, Маргарет!’ - запротестовала ее мать.

Но Мэй Юань просто улыбнулась и сжала руку Маргарет. ‘Конечно", - сказала она. А затем ее лицо потемнело, как будто по нему пробежала туча. Она все еще держала Маргарет за руку. ‘Не бросай его сейчас, Маргарет. Ты нужна ему’.

Маргарет кивнула, боясь встретиться взглядом с матерью, не желая показывать ни малейшего признака уязвимости. ‘Я знаю", - сказала она.

* * *

На баскетбольной площадке за проволочным ограждением толстым слоем лежал снег. В такой день, как этот, все студенты были по домам, и Маргарет оставила единственные следы на дороге к югу от главного кампуса к Центру определения вещественных доказательств, где она проводила вскрытие. Внутри центра было тепло, и она, сняв шляпу, направилась по коридору первого этажа, который вел в кабинет профессора Янг.

Его секретарша улыбнулась и осведомилась на своем скудном английском о здоровье ребенка Маргарет, а затем постучала в дверь профессора и спросила, не может ли он на несколько минут принять доктора Кэмпбелла. Конечно, он согласится, сказал он, и Маргарет проводили к теплому рукопожатию и приглашению присесть. Профессор Янг был высоким, мрачным мужчиной в больших квадратных очках без оправы и с очень густыми, гладко причесанными волосами. Иногда он был немного расплывчатым, как оригинал для рассеянного профессора, но это только маскировало ум, острый как бритва. Было бы легко недооценить его при первой встрече. Довольно много людей так и сделали. За их счет. Он сам по себе был чрезвычайно способным судебным патологоанатомом. Но именно его политическая проницательность и административные навыки привели его к нынешнему властному положению главы самого современного судебно-медицинского центра в Китае. Образцы со всей страны были отправлены в здешние лаборатории для самого сложного анализа. Его сотрудники регулярно отправлялись в другие учреждения по всему миру, чтобы узнать и привезти последние усовершенствования в тестировании ДНК, радиоиммунном анализе и множестве других лабораторных методов.

Он питал слабость к Маргарет. ‘Что я могу для тебя сделать, моя дорогая?’ Его английский был почти слишком совершенен, принадлежа в некотором смысле к другой эпохе. На таком английском никто больше не говорил. Даже в Англии. Он не был бы неуместен в качестве диктора радио BBC 1950-х годов.

‘Профессор, я хочу попросить вас об одолжении", - сказала она.

‘Хммм", - улыбнулся он. ‘Тогда я, несомненно, обязан. Мне скорее нравится, когда привлекательные молодые леди у меня в долгу’.

Маргарет не смогла удержаться от улыбки. Профессор Ян воспринял китайскую систему гуаньси — оказанная услуга — это причитающийся долг - очень буквально. ‘Я работал с начальником отдела Ли над делом о погибших спортсменах’.

‘Да, ’ сказал он, ‘ я довольно внимательно следил за этим. Очень интересно’.

‘Интересно, может быть, вы знаете кого-нибудь, кто разбирается в генетике. Кого-нибудь, кто мог бы сделать для меня небольшой анализ крови’.

Профессор Ян выглядел так, как будто его интерес только что возрос. ‘Так получилось, ’ сказал он, - что мой лучший школьный друг теперь профессор генетики в Пекинском университете’.

‘Как вы думаете, его можно уговорить оказать мне услугу?’

"Моя дорогая, между мной и профессором Сюй есть определенное дело, касающееся некоего выдающегося гуаньси’. Было странно, как этот странный голос Би-би-си внезапно стал китайским в одном слове, прежде чем снова вернуться к искаженным гласным и дифтонгам его старомодного английского. "Поэтому, конечно, если я попрошу его, он окажет мне услугу’.

‘И тогда я буду у тебя в долгу’.

Он просиял. "Мне так нравится иметь guanxi в банке’.

‘Мне нужно забрать немного крови из сердца, которую я взял у пловчихи Суй Миншань. Должно остаться достаточно’.

‘Что ж, пойдем посмотрим, моя дорогая", - сказал он, встал и снял пальто с вешалки за дверью. ‘И я сам провожу тебя в университет. Я редко выхожу из дома. И я давно не видел старину Сюя.’

Вместе с кровью Маргарет отправила мочу, желчь, содержимое желудка и часть печени на анализ. В холодильнике все еще оставалось добрых пятьдесят миллилитров крови Суи, доступной для анализа. Маргарет собрала большую часть в маленький стеклянный флакон, который она запечатала, наклеила этикетку и тщательно упаковала в свою сумочку.

Профессор Янг договорился о машине с водителем, чтобы отвезти их через весь город. Плуги выехали на Четвертое транспортное кольцо, и они медленно, но неуклонно продвигались по полосам движения, направляясь на север, прежде чем свернуть на проселочную дорогу на улицу Соучжоу и углубиться в территорию университета Хайдянь.

Пекинский университет, известный просто как Бейда, располагался в великолепном заснеженном уединении за высокими кирпичными стенами, представлял собой необычайно беспорядочный кампус с озерами, павильонами и извилистыми пешеходными дорожками. Кабинет профессора Сюя находился на втором этаже Колледжа биогенных наук. Он как нельзя больше отличался от профессора Янга — невысокий, круглый, лысеющий, в крошечных очках в проволочной оправе, сидящих на кончике очень маленького вздернутого носа. Янг всегда выглядел элегантно в своих безукоризненно отглаженных темных костюмах. Сюй щеголял в поношенной китайской куртке с подкладкой, расстегнутой поверх футболки и мешковатых вельветовых брюках. Он постоянно курил, а его коричневые замшевые ботинки были покрыты опавшим пеплом.

Двое мужчин пожали друг другу руки с неподдельным удовольствием и явным энтузиазмом. Произошел обмен, которого Маргарет не поняла, но который заставил их обоих громко рассмеяться. Сюй повернулся к Маргарет. ‘Ему всегда везло больше, чем мне, Лао Янг. Всегда с хорошенькой девушкой под руку’. Его английский был не так хорош, как у Янга.

‘Это потому, что я намного красивее вас, профессор", - сказал Янг. И он повернулся к Маргарет. ‘Он тоже был уродливым мальчиком’.

‘Но умнее", - сказал Сюй, ухмыляясь.

‘Вопрос мнения", - фыркнул Янг.

Сюй обратился к Маргарет. ‘Лао Ян сказал, что тебе нужна помощь. Он у меня в огромном долгу. Но я оказываю тебе услугу. ’ И внезапно его улыбка сменилась сосредоточенным взглядом. - У тебя есть кровь? - спросил я.

Маргарет достала пузырек из сумочки. ‘Надеюсь, этого достаточно. Я взяла его у молодого человека, который страдал необычным заболеванием сердца. Гипертрофия микроциркуляторного русла’. Янг быстро перевел этот более технический язык. Маргарет продолжила. ‘Я задаюсь вопросом, могло ли его состояние быть вызвано каким-то генетическим нарушением’.

Сюй взял пузырек. ‘Хммм. Может занять некоторое время’. Он поднес его к свету.

"У нас есть не так много времени", - сказала Маргарет. ‘Это заболевание уже убило нескольких человек и вполне может убить еще нескольких’.

‘А", - сказал Янг. Он положил пузырек на свой стол и закурил еще одну сигарету. "Почему вы думаете, что здесь есть генетический элемент?’

‘Честно говоря, - сказала Маргарет, - я не знаю, есть ли такое’. Она взглянула на Янг. ‘Здесь я высказываю дикое предположение. Что эти люди, возможно, были подвергнуты какой-то генетической модификации.’

Ян перевел, и Маргарет могла видеть, что Сюй нашел предложение интригующим. Он посмотрел на Маргарет. ‘Хорошо, я придаю этому большое значение’.

На обратном пути в машине Янг и Маргарет некоторое время сидели в тишине, наблюдая за движением и снегом. Они вернулись на кольцевую дорогу, когда Янг сказал ей: "Ты думаешь, кто-то мог подделать ДНК этих спортсменов?’ Он тоже был явно заинтригован.

Маргарет выглядела смущенной. ‘Извините, профессор, надеюсь, я не отнимаю у вашего друга время. Это действительно самый дикий удар в темноте’.

* * *

Полицейский джип с непрозрачными от конденсата стеклами был припаркован у входной двери Центра определения вещественных доказательств, когда машина профессора Янга затормозила напротив баскетбольной площадки. Когда профессор помогал Маргарет подняться по ступенькам, дверцы джипа с обеих сторон одновременно открылись, и Ли и Сун вышли в облаке горячего, застоявшегося сигаретного дыма. Маргарет обернулась, когда Ли позвал ее по имени, и увидела, что он, прихрамывая, приближается к ней, опираясь на палку. По крайней мере, ей показалось, что он все еще работает. Она с тревогой вглядывалась в его лицо , когда он приблизился, и увидела там напряжение. Но также, к ее удивлению, огоньки в его глазах. Она сразу поняла, что произошли изменения. ‘Что случилось?’ - спросила она.

Он сказал: "Я знаю, почему они брили головы спортсменам. По крайней мере, я думаю, что знаю. Но мне нужно, чтобы ты это доказал’.

Янг сказал: ‘Ну, давайте не будем стоять здесь и обсуждать это на снегу, ладно? Вам лучше пройти в мой кабинет, и мы выпьем чаю’.

Ли едва мог сдерживать себя, пока шел по коридору к кабинету Янга. Прошло уже больше половины дня, и его откровение прожигало дыру в его мозгу. Ян велел своей секретарше приготовить им чай и пронесся в свой кабинет. Ли, Сун и Маргарет последовали за ним. Ян повесил пальто на вешалку и сказал: ‘Ну? Ты собираешься избавить нас от страданий, начальник отдела? Или собираешься стоять в нерешительности, пока не принесут чай?’

Ли сказал: ‘Это из-за волос. Если бы они принимали наркотики, запись об этом была бы прямо у них на головах. Даже если бы им удалось каким-то образом вывести вещество из организма, его следы все равно остались бы у них в волосах.’

‘Господи", - прошептала Маргарет. ‘Конечно’. И теперь, когда это было там, перед ней, она удивлялась, почему это не пришло ей в голову раньше.

Ли сказал: ‘Я уже провел кое-какие исследования в Интернете’. И Маргарет знала, что часы, которые она потратила, обучая его тому, как извлечь максимум пользы из поисковой системы, стоили того. Он сказал: ‘Я нашел статью в судебно-медицинском издании. Кажется, некоторые французские ученые недавно опубликовали статью об анализе волос у тестируемой группы бодибилдеров. Они обнаружили, что... ’ Он порылся в кармане в поисках распечатки, которую взял с компьютера. Он открыл ее, ища соответствующий абзац. ‘ Вот это…что, цитирую, долгосрочные истории употребления наркотиков индивидуумом доступны с помощью анализа волос, в то время как анализ мочи предоставляет только краткосрочную информацию. Конец цитаты.’ Он поднял торжествующий взгляд.

Янг сказал: ‘Но если у них у всех были обриты головы, как мы когда-нибудь узнаем?’

Маргарет сказала: ‘Но они этого не сделали, не так ли?’ Она повернулась к Ли. ‘Тяжелоатлет, который умер от сердечного приступа. У него все еще были его волосы’.

‘И этого предостаточно", - сказала Ли. ‘Конский хвост до середины спины’.

Маргарет выглядела обеспокоенной. ‘Единственная проблема в том, - сказала она, - что у меня абсолютно нет опыта в этой области’. Она посмотрела на профессора Янг. ‘И я не уверена, что кто-нибудь здесь знает’.

Секретарша Янга постучала и вошла с подносом, уставленным высокими стаканами и термосом с горячим чаем. ‘Ах, хорошо, спасибо тебе, моя дорогая", - сказал Янг. ‘Попросите доктора Пи зайти в мой кабинет на несколько минут, не могли бы вы?’ Она кивнула, поставила поднос на его стол и ушла. Профессор начал разливать. ‘Ты знаешь доктора Пи, не так ли, Маргарет?’ он сказал.

‘Глава лаборатории судебной экспертизы, не так ли?’

Янг кивнул. ‘В прошлом году провел некоторое время в поездке по обмену в США’. Он улыбнулся. ‘Одно из моих маленьких хобби - поездки по обмену’. Он начал раздавать полные стаканы чая по кругу. ‘Я полагаю, доктор Пи принимал участие в исследовании в Южной Флориде по выявлению злоупотребления кокаином у беременных женщин с помощью анализа волос’. Теперь он ухмыльнулся. ‘Никогда не знаешь, когда такие навыки могут пригодиться’.

Доктор Пи был высоким, симпатичным молодым человеком с неторопливыми, лаконичными манерами и безупречным американским английским. Да, он подтвердил, когда пришел, что принимал участие в подобном исследовании. Он потягивал чай и выжидательно ждал.

‘Это было успешно?’ Спросила Маргарет.

‘Конечно", - сказал он. ‘Мы обнаружили, что можем достоверно определить воздействие препарата через месяцы после того, как он был выведен из мочи или крови. Что угодно, вплоть до девяноста дней спустя. Своего рода ретроспективное окно обнаружения.’

Ли сказал: ‘Если бы мы могли предоставить вам образец волос, вы могли бы проанализировать его для нас, открыть это ретроспективное окно’.

‘Конечно. У нас здесь есть оборудование, которое позволило бы мне провести довольно сложный радиоиммунный анализ’.

‘Какой именно образец вам нужен?’ Спросила Маргарет.

‘Мне понадобится от сорока до пятидесяти прядей волос с макушки головы, срезанных на уровне головы хирургическими ножницами’.

Маргарет спросила: ‘Вам нужно было бы поддерживать выравнивание?’

‘Конечно. Тебе придется подготовить небольшой набор для сбора волос, чтобы упаковать его, чтобы ты поддерживала для меня ровность волос и ориентацию кончиков корней. Около двух с половиной сантиметров обеспечили бы среднюю шестидесятидневную продолжительность роста.’

Маргарет спросила Ли: ‘Тяжелоатлет все еще в Пау Джей ü Хутунге?’

‘В холодильной камере’.

‘Тогда нам лучше отправиться прямо туда и подстричь его’.

Пи отхлебнул чаю. ‘Было бы полезно, ’ сказал он, ‘ знать, что я ищу’.

‘Гормоны", - сказала Маргарет.

‘Что, ты имеешь в виду, как анаболические стероиды? Производные тестостерона, синтетический ЭПО, что-то в этом роде?’

‘Нет", - сказала Маргарет. ‘Я имею в виду настоящую вещь. Никаких заменителей, производных или синтетики. Тестостерон, гормон роста человека, эндогенный ЭПО. Вы можете измерить эндогенную молекулу, не так ли?’

Пи пожал плечами. ‘Нелегко. Интерпретация затруднена, потому что физиологические уровни неизвестны. Но мы можем посмотреть на сложные эфиры молекул, таких как тестостерон энантат, тестостерон ципионат и нандролон, и определить, являются ли они бывшими в употреблении или нет. Таким образом, я должен быть в состоянии определить, что является en dogenous.’

Ли выглядел смущенным. ‘Что, черт возьми, это значит?’

Профессор Янг сказал: "Я думаю, это означает "да, начальник отдела".

IV

К тому времени, как Маргарет вернулась в квартиру, уже смеркалось. снегопад прекратился, но он все еще густо лежал по всему городу, скрывая его красоту и несовершенства. Она отрезала прядь шелковистых черных волос Цзя Цзин в соответствии с инструкциями доктора Пи и доставила ее в надлежащем состоянии обратно в Центр определения вещественных доказательств.

Ее мать еще не вернулась, и в этом месте было что-то унылое. Более унылое, чем обычно. Она пощупала радиатор в гостиной, и он был едва теплым. Коммунальное отопление снова барахлило. Верхний электрический свет высасывал краски из всего в квартире, и Маргарет поежилась от безрадостной перспективы жизни здесь одной с ребенком. Не было и речи о том, чтобы Ли официально разрешили делить с ней квартиру. Ей даже не выделили бы квартиру супружеской пары — потому что она не была замужем за ним. И они не могли позволить себе снимать квартиру в частном порядке, если бы Ли был безработным.

Она выгнула спину назад, прижимая ладони к пояснице. Она снова начала болеть. Ее занятия по дородовой подготовке должны были начаться чуть больше чем через час. Ей не хотелось снова выходить на улицу, в холод и темноту, но квартира была такой угнетающей, что она не могла смириться с перспективой сидеть в ней одной в ожидании возвращения матери. Волна отчаяния захлестнула ее, и она прикусила губу, чтобы не расплакаться. Жалость к себе всегда приводила только к саморазрушению.

Она прошла в спальню и открыла шкаф. Среди ее одежды висело традиционное китайское ципао, которое она купила, чтобы надеть в день своей свадьбы. Она просиживала ночь за ночью, распарывая швы и перекроя его, чтобы приспособить выпуклость своего ребенка. Тем не менее, это выглядело бы абсурдно. Она намеревалась надеть поверх него свободный вышитый шелковый халат, чтобы хотя бы частично скрыть свое состояние. Она подняла ципао и халат, снятые с перекладины, и разложила их на кровати рядом с красным платком, который подарила ей Мэй Юань, и посмотрела на яркие вышитые цвета. Красные, желтые и голубые, золотые и зеленые. Драконы и змеи. На дне шкафа лежали крошечные шелковые туфельки, которые она купила к ним. Черные и золотые. Она достала их и провела кончиками пальцев по их шелковистой гладкости. Она внезапно бросила их на кровать, зная, что никогда их не наденет, и наконец-то на глаза навернулись слезы. Горячие и тихие. Она не знала, плакала ли она из-за себя или из-за Ли. Может быть, для них обоих. У них были трудные, бурные отношения. Они не облегчали себе жизнь. Теперь судьба делала их еще тяжелее. Она родилась в Год Обезьяны, а Ли - в Год Лошади. Она вспомнила, как однажды ей сказали, что лошадям и обезьянам не суждено ужиться. Что они несовместимы, и что любые отношения между ними обречены на провал. Она почувствовала, как внутри нее забился ребенок, словно напоминая ей, что не все, что они с Ли создали между собой, было провалом. Возможно, их ребенок смог бы перекинуть мост через пропасть между лошадью и обезьяной, между Китаем и Америкой. Между счастьем и несчастьем.

Стук в дверь ворвался в ее мысли и напугал ее. Это был громкий, настойчивый стук. Не ее мать или Мэй Юань. Не Ли, у которой был ключ. Она поспешно вытерла лицо и поспешила через холл, чтобы открыть дверь. Прежде чем сделать это, она надела его на цепочку. В тот момент, когда дверь открылась, стук прекратился, и молодой человек отступил на освещенную лестничную площадку, щурясь на нее между дверью и косяком. Он был грубоватым на вид мальчиком с густой копной тускло-черных волос и мозолистыми руками. Она увидела вытатуированную голову змеи , выглядывающую из рукава его куртки на тыльную сторону ладони. От него пахло сигаретами и алкоголем.

‘ Ты Докта Камбо? - Спросил я.

Маргарет почувствовала дрожь дурного предчувствия. Она понятия не имела, кто этот молодой человек. На нем были тяжелые ботинки рабочего, и он легко мог вышибить ее дверь. ‘Кто хочет знать?’

‘Ты идешь со мной’.

‘Я так не думаю’. Она попыталась закрыть дверь, но он был там в одно мгновение, его нога помешала ей закрыть ее. ‘Я буду кричать!’ - пронзительно сказала она.

‘Моя сестра хочет с тобой поговорить", - хрипло сказал он и отодвинул дверь на всю длину цепочки.

‘Кто, черт возьми, твоя сестра?’

‘Дай Лили’.

Маргарет отступила от двери, как будто ее ударило током. От бешеного стука сердца ей стало дурно. ‘Откуда я знаю, что она твоя сестра? Как она выглядит?’

Он дотронулся до левой щеки. ‘У нее отметина на лице’.

И Маргарет поняла, какой глупый вопрос она задала. Миллионы людей видели, как Дай Лили бегала по телевизору. Ее родимое пятно было ее фирменным знаком. ‘Нет. Мне нужно больше’.

Он порылся в кармане куртки и вытащил визитную карточку с загнутыми краями. ‘Она дала мне это, чтобы я передал тебе’. И он сунул ее ей в щель. Это была открытка, которую она дала Дай Лили в тот день возле больницы. Она знала, что это была та же самая открытка, потому что на ней был нацарапан номер телефона ее подруги.

Маргарет сделала глубокий, прерывистый вдох. Мальчик был явно взволнован. Он продолжал нервно поглядывать в сторону лифтов. Для нее это было важное решение. Она знала, что ей, вероятно, не следует идти, но картинка в ее сознании лица молодой бегуньи, страха в ее глазах все еще была очень яркой. ‘Дай мне минутку", - сказала она и закрыла дверь, прежде чем он смог остановить ее. Она закрыла глаза, ее дыхание стало поверхностным и учащенным. ‘Черт!’ - прошептала она про себя. А потом она пошла на кухню и сняла пальто и шляпу.

Когда она снова открыла дверь, молодой человек, казалось, был поражен, увидев ее, как будто он уже решил, что она больше не появится. ‘Где она?’ Спросила Маргарет.

- У тебя есть велосипед? - Спросил я.

‘Да’.

‘Ты следуй за мной’.

* * *

В комнате детективов вокруг телевизора собралась толпа, чтобы посмотреть рекламу, выходящую в эфир. Ли предприняла почти беспрецедентный шаг, попросив Пекинское ТЕЛЕВИДЕНИЕ опубликовать фотографию Дай Лили на всех своих каналах, обратившись к общественности с просьбой предоставить любую информацию о ее местонахождении. Они установили шесть линий с банком операторов для приема звонков. Ли была уверена, что она в этом замешана. Каким-то образом. Она отчаянно хотела поговорить с Маргарет, и теперь та пропала. Он был убежден, что если они смогут найти ее, она станет ключом ко всему. Но только если она все еще жива. И его надежды на это были невелики.

Он увидел, как Ву вешает трубку телефона. ‘Есть какие-нибудь новости?’ он позвонил.

Ву покачал головой. ‘Нет. По словам сотрудника службы безопасности, Флейшер уже несколько дней не возвращался в свою квартиру. А то место у водохранилища - что-то вроде летнего домика. Он был закрыт всю зиму.’

Ли задохнулся от разочарования. Доктор Флейшер, по-видимому, растворился в воздухе. У них были офицеры, наблюдавшие за его квартирой и клубом. Расспросы у его предыдущего работодателя, Пекинской фармацевтической корпорации, показали, что он управлял их высокотехнологичным лабораторным комплексом в течение последних трех лет, но уволился с работы шесть месяцев назад, сразу после того, как были продлены его разрешение на работу и виза. Ли направился к двери.

‘Кстати, шеф", - крикнул Ву ему вслед. "Все, что мы отправили по внутренней почте прошлой ночью, уже история’.

Ли остановился как вкопанный. ‘Что ты имеешь в виду?’

‘Курьер на мотоцикле попал в аварию на второй кольцевой автодороге сегодня утром первым делом. Почта была разбросана по всей дороге ... большая ее часть испорчена’.

Ли задержался в дверях. Было ли это судьбой? Удача, невезение? Имело ли это какое-то значение? Он спросил: ‘А как насчет курьера?’ Ему не нравилось думать, что судьба могла вмешаться в его защиту за счет какого-то невинного курьера.

‘Сломал запястье. Немного потрясен. Впрочем, ладно’.

Но даже если его заявление об отставке не дошло по назначению, это была всего лишь отсрочка исполнения приговора. Ли тряхнул головой, чтобы прояснить мысли. Сейчас это было не важно. Другие вещи имели приоритет. Он свернул в коридор и чуть не столкнулся с Суном.

‘Шеф, ничего, если я возьму пару часов, чтобы съездить в больницу с жировиком? Я все еще не попала ни на одно из этих дородовых занятий, и она меня достала’.

‘Конечно", - сказал Ли, отвлекшись.

‘Я имею в виду, я знаю, что сейчас не лучшее время для всего, что сейчас происходит ...’

‘Я сказал "о'кей", - отрезал Ли и зашагал по коридору в свой кабинет.

Тао ждал его, стоя и глядя в окно на темную улицу внизу. Он обернулся, когда вошел Ли.

‘Чего ты хочешь?’ Спросил Ли.

Тао целеустремленно прошел мимо него и закрыл дверь. Он сказал: ‘Прошлой ночью вы получили мое личное дело’.

Ли вздохнул. Ему не пришло в голову поинтересоваться, откуда Тао узнал. ‘И что?"

‘Я хочу знать, почему?’

‘У меня сейчас нет на это времени, Тао’.

‘Что ж, я предлагаю тебе найти время’. Низкая, контролируемая угроза в голосе Тао была ясной и безошибочной.

Это прорвалось сквозь озабоченность Ли, и он удивленно посмотрел на него. ‘Я не уверен, что мне нравится ваш тон, заместитель начальника отдела’.

‘Я не уверен, что меня это волнует", - сказал Тао. ‘В конце концов, ты не пробудешь здесь достаточно долго, чтобы это что-то изменило’. Шерсть Ли встала дыбом, но Тао продолжил, прежде чем он смог ответить. ‘Мне кажется, это серьезное нарушение доверия между начальником и его заместителем, когда вы просите младших офицеров забрать мое досье из отдела кадров. Создает впечатление, что это я под следствием.’

‘Ну, может быть, так оно и есть", - огрызнулся в ответ Ли.

Который, казалось, застал Тао врасплох. ‘Что ты имеешь в виду?’

‘В середине девяностых вы были вовлечены в расследование полицией Гонконга деятельности тамошних банд "Триада"".

‘К чему ты клонишь?’

‘Вы провели время, работая под прикрытием. Вы подобрались очень близко к тому, что происходило на местах. Но вы не произвели ни одного сколько-нибудь заметного ареста. Ни одно обвинение, стоящее выеденного яйца’.

‘Никто, работающий над этим расследованием, не знал’. Тао сильно побледнел.

‘И почему это было?’ Спросила Ли.

"У нас так и не получилось перерыва, в котором мы нуждались. Конечно, мы могли бы забрать всех маленьких ребят. Но больше маленьких ребят просто заняли бы их место. Мы охотились за мозгами, стоящими за ними, но так и не подобрались к ним близко.’

‘Я помню, до меня доходили слухи, что это потому, что Триады всегда были на шаг впереди полиции’.

Тао впился в него взглядом. ‘Теория инсайдера’.

‘Это верно’.

‘Никогда не было никаких доказательств того, что у них был кто-то внутри. Это было хорошее оправдание, придуманное британцами для объяснения их провала’. Двое мужчин уставились друг на друга со взаимной ненавистью. Но Ли ничего не сказал. И, наконец, Тао сказал: ‘Ты думаешь, это был я, не так ли?’

‘Я этого не говорил’.

‘Вот почему ты вытащил мое досье’.

‘У нас в Пекине есть Триады, Тао. Любой, обладающий специальными знаниями, может оказаться ценным’.

Тао сузил глаза. ‘Ты в это не веришь. Ты думаешь, я в этом замешан.’

Ли пожал плечами. ‘Почему я должен так думать?’

"Это ты мне скажи’.

Ли повернулся и побрел к своему столу. ‘В этом расследовании есть определенные аномалии, которые требуют объяснения", - сказал он. ‘Флаконы с духами, изъятые из их квартир, ответный визит воров, ограбивших Маккена’.

На лице Тао отразилось отвращение. ‘И ты думаешь, я был ответственен за эти ... аномалии?’

‘Нет", - сказал Ли. ‘Я просмотрел ваше досье, вот и все. Это вы делаете поспешные выводы’.

"Есть только один вывод, к которому я могу прийти, шеф отдела Ли. Вы пытаетесь очернить мое имя, чтобы я не получил вашу работу. Какая-то мелкая месть’. Тао издал короткий, горький смешок. ‘Твой прощальный выстрел’.

Ли покачал головой. ‘Ты одержим идеей получить эту работу, не так ли?’

‘Вряд ли у меня это получалось хуже, чем у тебя’. Тао яростно ткнул пальцем в воздух в направлении Ли. ‘И так или иначе, я не позволю тебе все испортить из-за меня!’

Ли сказал: ‘Это десять юаней за коробку для присяги, помощник шерифа Тао’.

Тао развернулся на каблуках и выбежал, хлопнув за собой дверью. А Ли закрыл глаза и изо всех сил постарался унять дрожь.

Глава одиннадцатая

Я

Снова начал падать снег. Несмотря на это, толпы людей заполнили ночной рынок Донганьмэнь, где десятки прилавков под красно-белыми полосатыми навесами жарили, готовили барбекю, готовили на пару, жарили на гриле. Запах еды поднимался вместе с паром и дымом, наполняя ночной воздух. Курица, говядина, баранина, рыба, лапша, клецки, целые птицы, нанизанные на бамбуковые палочки, личинки, приготовленные на гриле. Это была самая популярная улица в Пекине, где тысячи работников по ночам останавливались по пути домой, чтобы отведать собственную версию быстрого питания китайской кухни. Лицензированные повара в белых халатах с красными отворотами и высоких белых шляпах согревались над искрящимися жаровнями и раскаленными воками, в то время как голодные покупатели переходили от прилавка к прилавку в поисках чего-нибудь особенного, чтобы согреться по дороге домой.

Маргарет приходилось изо всех сил ехать на велосипеде, чтобы не отстать от брата Дай Лили, когда он крутил педали на восток, опустив голову, вдоль Донганьмэнь, где справа от них "безумие кормления" было отгорожено красными контейнерами и белыми перилами. Движение было очень слабым, и никто не обратил внимания на две фигуры, проехавшие на велосипеде мимо, сгорбившиеся от холода и снега в тяжелых пальто и зимних шапках. Ее ноги онемели от холода, даже сквозь джинсы.

Когда огни, звуки и запахи ночного рынка стихли, Маргарет увидела впереди, в темноте, возвышающиеся двухъярусные ворота Дунхуа, восточный вход в Запретный город. Они пересекли перекресток с улицей Нанчизи, бакалейный магазин на углу, сверкающий своими огнями прямо на заснеженную дорогу. В это время движение обычно было затруднено во всех направлениях, но здравый смысл возобладал, и очень немногие автомобилисты отважились выехать на неочищенные улицы под дюймовым слоем снега. Случайный велосипедист пересек перекресток, направляясь на север или юг. Брат Дай Лили повел их на восток, в темный омут улицы Донхуамен, в тень ворот Донхуа. Обычно ворота были освещены прожекторами. Но с тех пор, как дворец закрыли на реставрационные работы, восточные и западные ворота каждую ночь были погружены во тьму. Горстка магазинов на северной стороне закрылась рано. Никто в здравом уме не отважился бы выйти на улицу в такую погоду, если бы не была абсолютная необходимость. Снег валил так густо, что почти заслонил уличные фонари.

К удивлению Маргарет, брат Лили спешился под высокими красными стенами ворот Донхуа. ‘Оставь велосипед здесь’, - сказал он. И они прислонили свои велосипеды к стене, и она последовала за ним в затененную арку огромного центрального дверного проема. Обитые золотом темно-бордовые двери были высотой в двадцать футов. Брат Лили прислонился к правой двери и сильно толкнул. Со скрипом, приглушенным падающим снегом, она открылась ровно настолько, чтобы они могли проскользнуть внутрь. Мальчик быстро огляделся вокруг, прежде чем впустить Маргарет и захлопнуть за ними дверь. Они были в длинном, выкрашенном в кремовый цвет туннеле, который вел под ворота и выходил в зимний сад, где голые деревья были расчерчены на снегу. Они могли видеть здания впереди, отбрасываемые тенью отраженного света города за стенами. В своих стенах Запретный город лежал, тихо погруженный в размышления, в темноте, шестисотлетняя история свидетельствовала о девственных следах, оставленных Маргарет и братом Лили на снегу, когда они шли по тропинке на восток, через другие ворота, и вышли на огромную мощеную площадь, где когда-то военнопленных провели парадом перед императором, который наблюдал со своей командирской позиции высоко на Воротах Меридиана. Река золотой воды, которая вилась через площадь, была замерзшей, ее лед был покрыт безупречным слоем снега. Мраморные колонны пяти мостов, которые перекинулись через него, стояли подобно десяткам замерзших часовых, охраняющих это пустынное место, где последний император когда-то жил в окончательной, великолепной изоляции, узнавая о жизни за пределами города от своего шотландского наставника Реджинальда Джонстона.

Маргарет уже задыхалась. Она схватила мальчика за руку, чтобы остановить его. ‘Что, во имя всего святого, мы здесь делаем?’ - требовательно спросила она.

‘Я работаю на...’ - он поискал слова, ‘... строительную фирму. Мы проводим ремонтные работы в Запретном городе. Но работать невозможно из-за снега’. Он снова боролся с формулировками. ‘Я прячу Лили здесь. Никто не подходи. Ты следуешь за мной’. И он направился через обширное открытое пространство этой древней площади к залу Тайхэ с двойной крышей. Маргарет испустила вздох отчаяния и отправилась за ним, оставляя затененные следы на светящемся снегу.

Скользкие ступени привели их к древнему месту сбора. Через открытые ворота, между прочными малиновыми колоннами, Маргарет смогла увидеть следующий из серии залов, возвышающихся на мраморной террасе на дальней стороне другой площади, по бокам которой когда-то располагались сады и дома императорских придворных. К тому времени, как они добрались туда, Маргарет была измотана и встревожена спазмами в животе. Она остановилась, хватая ртом воздух, и оперлась на перила, окружающие огромный медный котел диаметром более метра. "Остановись", - крикнула она, и брат Дай Лили поспешил назад, чтобы посмотреть, в чем дело. ‘Ради бога", - сказала она. ‘Я беременна. Я не могу за тобой угнаться’.

Мальчик выглядел смущенным. ‘Ты отдыхай. Теперь недалеко’.

Внезапно и совершенно неожиданно разрыв в облаках выпустил поток серебристого света от полной луны, и Запретный город осветил все вокруг них, жуткий в своей пустынной тишине, причудливое, тайное и пустое место в центре одной из самых густонаселенных столиц мира. Падающий снег был сметен столь же внезапным порывом ветра, оставив воздух чистым и неподвижным всего на мгновение, прежде чем он возобновил свой устойчивый спуск. Их следы на площади внизу были тревожным предательством того, что они проходили там. Выгравированное объявление на подставке рядом с медным горшком, к которому прислонилась Маргарет, сообщало, что на территории дворца их было триста восемь. Они использовались для хранения воды на случай пожара. Зимой под ними разводили костры, чтобы вода не замерзала. Без сомнения, это увеличивало риск пожара, - абсурдная мысль, промелькнувшая в голове Маргарет.

Она посмотрела вперед, за следующие ворота, и увидела еще один зал, на еще одной террасе, и пожалела о своем решении пойти с мальчиком. Но она зашла слишком далеко, чтобы теперь поворачивать назад.

‘Хорошо", - сказала она. ‘Поехали. Но не так быстро’.

Мальчик кивнул, и они снова двинулись в путь, на этот раз более размеренным шагом. С террасы дворца Цяньцин Маргарет могла видеть за стенами Запретного города огни Пекина. Люди там жили своей обычной жизнью. Люди в магазинах, домах и ресторанах, люди в машинах, автобусах и на велосипедах. Обычные люди, которые видели только высокие серые стены Запретного города, когда проезжали мимо, и понятия не имели, что там были люди. Люди, скрывающиеся, люди в бедственном положении. Люди в опасности.

Указатель со стрелкой указывал за высокой бронзовой птицей и гигантской черепахой на Зал керамики, и брат Лили взял Маргарет за руку, когда они осторожно спускались по ступенькам в древний переулок и через ворота проходили во внутренний двор. Они миновали закрытые красными ставнями витрины туристического магазина, рекламирующего сувениры, и вырезанные имена на палочках для еды. Керамические крыши опускались и парили над высокими стенами узких улочек, ряды колонн отбрасывали тени на крытые галереи.

Чу Сю, Дворец собирания совершенства, был построен вокруг тихого внутреннего двора с высокими хвойными деревьями в каждом углу, отбрасывающими тени в лунном свете на заснеженные тротуары. Ноги Маргарет превратились в желе, когда она втащила себя в вольер. Теперь у нее было несколько судорог, и ее опасения начинали перерастать в страх. ‘Я не могу идти дальше’, - выдохнула она.

‘Лили здесь", - сказал ее брат. ‘Дальше не идти’. И он нежно взял ее за руку и повел через внутренний двор, мимо статуй драконов и павлинов, вверх по ступенькам на террасу длинного низкого павильона, где когда-то жила наложница и вдовствующая императрица Цыси, родившая императора.

Он громко прошептал в темноте, и через мгновение Маргарет услышала ответный шепот изнутри павильона. Последовало еще несколько реплик, прежде чем дверь со скрипом приоткрылась, и Маргарет увидела испуганное лицо Лили, освещенное лунным светом, ее родимое пятно, похожее на тень на левой щеке. Она быстрым жестом пригласила Маргарет войти. ‘Я подожду здесь", - сказал ее брат. И Маргарет проскользнула мимо него, все еще запыхавшись, и протиснулась в древнее императорское жилище.

Внутри колонны и крашеные балки, керамическая плитка, декоративный трон были погружены в тень. Единственным источником света была крошечная масляная лампа, которая отбрасывала мерцающий свет на очень маленький круг вещей Лили. Спальный мешок, подушка, спортивная сумка удерживают всю вывалившуюся одежду из своего зияющего верха. Там было несколько книг, картонная коробка с банками из-под фруктов и пустыми коробками из-под лапши, парусиновый стул и маленький керосиновый обогреватель, который не производил никакого впечатления на пробирающий до костей холод этого крайне негостеприимного места.

Маргарет взяла руки Лили в свои. Они были холоднее, чем трупы, которые проходили через ее комнату для вскрытий. Маргарет спросила: ‘Вы здесь жили?’

Лили кивнула. ‘Прячется’.

‘Во имя всего святого, почему? От чего?’

‘Они убьют меня, если найдут", - лепетала она. ‘Когда я слышу о Суи, я знаю, что я следующая. Я была так напугана в течение нескольких недель. Все умирают. И со мной они тоже это сделали. Я знаю, что скоро умру’. Рыдания разбивали ее голос на почти неразборчивые кусочки.

‘Вау", - сказала Маргарет. ‘Притормози. Если я хочу понять, ты должен начать с самого начала’. Она подвела ее к сиденью и придвинула поближе керосиновый обогреватель, а затем накинула на плечи девочки спальный мешок, чтобы попытаться унять ее дрожь.

‘Я хочу сказать тебе раньше", - сказала она. ‘Но это слишком опасно’.

Их голоса казались еле слышными, затерянными в стропилах этого темного помещения, шепчущимися среди призраков истории, императорских наложниц, которые когда-то считали это место своим домом.

‘С самого начала", - мягко подбодрила ее Маргарет.

Лили сделала глубокий, дрожащий вдох. ‘Они пришли в первый раз, может быть, шесть-семь месяцев назад’.

‘Кто такие “они”?’

‘Я не знаю. Мужчины. Мужчины в костюмах, мужчины с машинами и деньгами. Они водят меня в модный ресторан и говорят, что могут сделать меня большим победителем. И я зарабатываю большие деньги.’ Она посмотрела на Маргарет с мольбой в глазах о понимании. ‘Но я не хочу зарабатывать большие деньги. Только будь хорошей, как моя сестра’. И ее глаза опустились к полу. ‘Но она больна. Больше не может бегать. Лечение стоит очень дорого’. Она посмотрела на Маргарет, призывая к ее невиновности. "Я не жадная девочка, леди, я говорю "да" только ради своей сестры. Чтобы я могла заплатить за нее. За все’.

Маргарет присела рядом с ней на корточки и сжала ее руку. ‘Я верю тебе, Лили. Я на твоей стороне’.

‘Я говорю - никаких наркотиков. Они говорят - никаких наркотиков. Незначительная физическая адаптация. Так они говорят’. Ей самой было трудно произнести это по-английски. ‘Незначительная физическая адаптация. Это все. Она сжала руку Маргарет. ‘Они говорят мне, что это безопасно. Есть и другие. И они называют мне некоторые имена. Я знаю их, потому что это громкие имена. Все побеждают. Они говорят мне, что я тоже могу стать знаменитостью. Я хорош, но я могу быть лучше.’

‘Кто были другие имена?’

‘Син Да. Он для меня большой герой. И Суй Миншань. Они говорят, что есть и другие, но мне не говорят. Но со временем я узнаю. Потому что из маленьких победителей все они становятся большими победителями. Снова и снова. Так что я знаю или могу догадаться.’

‘Когда вы согласились на эти... незначительные физические изменения, что произошло потом?’

Лили с несчастным видом покачала головой. ‘Я не знаю, леди. У меня берут немного крови, а потом, неделю спустя, может быть, дней через десять, приезжают и забирают меня в квартиру в центре города. Они помещают меня в комнату, и я сижу и жду, пока пройдет время. Затем входит мужчина. Иностранный мужчина.’

‘ Седые волосы? Борода?’

Лили посмотрела на Маргарет с удивлением, а затем, возможно, с небольшим страхом. ‘Откуда ты это знаешь?’

‘Он всю свою жизнь причинял боль спортсменам. Он плохой человек, Лили. Мы собираемся добраться до него’. Маргарет сделала паузу. ‘Что он с тобой сделал?’

Лили пожала плечами. ‘Он нанес мне удар’. Она похлопала себя по верхней части левой руки. ‘Вот и все’.

- Инъекцию? - Спросил я.

Лили кивнула. ‘Тогда он сказал, чтобы кто-нибудь другой объяснил, и ушел’.

‘ Что объяснить? - Спросил я.

‘Как это работает". - Поправила она себя. ‘Как я заставляю это работать’.

Они услышали глухой удар со двора, и оба замерли в крошечном круге света, который отмечал границу их мира. Маргарет показалось, что с крыши падает снег, но она не была уверена. Она наклонилась и погасила масляную лампу, и они погрузились в полную темноту. Лили схватила ее за руку.

‘ Что это? ’ прошептала она.

‘Ш-ш-ш’. Маргарет приложила палец к губам, прежде чем поняла бесполезность этого жеста. Лили не могла видеть ее в темноте. Они подождали несколько минут, внимательно прислушиваясь. Но больше не было слышно ни звука. Маргарет медленно поднялась в стоячее положение. Одно из ее колен хрустнуло, и это прозвучало абсурдно громко в абсолютной тишине. Чернота, скрывавшая ее глаза, словно маска, сменилась серой, и она поняла, что откуда-то в павильон просачивается немного лунного света. Колонны и статуи начали приобретать едва заметные очертания в глубочайшем мраке, и она осторожно направилась к двери. Лили последовала за ней, вцепившись крошечной холодной ручкой в ее пальто на случай, если она потеряет ее. Маргарет приоткрыла дверь и выглянула в ослепительный лунный свет. Наконец, снегопад прекратился. Двор был пуст. Она увидела следы, которые они с братом Лили оставили на снегу, идущие через двор к павильону, а затем остановившиеся там, где они поднялись на веранду. А затем снова его шаги, когда Маргарет вошла внутрь, а он побрел обратно на площадь. Они направились к юго-западному углу, в глубокую тень, отбрасываемую длинным низким зданием, которое ограничивало южную сторону.

‘Ты видишь Соло", - прошептала Лили.

‘Соло?’ Маргарет посмотрела на нее, сбитая с толку.

‘Мой брат. Это его прозвище’.

‘Нет, его там нет. Но я слышу его шаги, направляющиеся через двор. Он, должно быть, прячется вон в той галерее. Хотя я его не вижу’.

‘Я боюсь", - прошептала Лили.

‘Я тоже", - сказала Маргарет. ‘Пойдем найдем его’. И как только слова слетели с ее губ, на двор опустилась темнота, когда небо сомкнулось над ними и закрыло луну. ‘Черт!’ - пробормотала она. ‘Принеси лампу, Лили’.

Лили побежала по каменным плитам, чтобы поднять масляную лампу. - Я ее зажгу? - спросила я.

‘Было бы лучше, если бы мы могли видеть, куда направляемся. Мы найдем твоего брата и пойдем прямо в полицию’.

‘Никакой полиции!’ Встревоженно сказала Лили.

‘Начальник отдела Ли никому не позволит причинить тебе вред. Я тебе это обещаю", - прошептала Маргарет. Но она увидела сомнение на лице Лили, когда девушка зажгла лампу, и они обе заморгали от ее внезапной яркости. А затем резкая судорога заставила Маргарет ахнуть.

‘Что случилось?’ Настойчиво спросила Лили.

Маргарет приложила руку к животу и обнаружила, что учащенно дышит. ‘ Ничего. ’ быстро ответила она. И взяла лампу. ‘Давай, пошли". Она заставила себя выпрямиться и пошире открыть дверь, чтобы они могли выскользнуть на террасу.

Лампа не очень далеко освещала внутренний двор, и из-за ее яркости все остальное за пределами ее действия казалось еще темнее. Лили держала Маргарет за руку обеими руками, и они пробирались по снегу, следуя по следам, которые вели к дальней стороне. Внезапно Маргарет остановилась, и страх коснулся ее, как холодные руки горячей кожи. Еще две цепочки следов сходились к следам Соло, приближаясь слева. Должно быть, они подошли к нему сзади, бесшумные, как призраки на снегу. Там была потасовка. Маргарет почувствовала, как хватка Лили на ее руке усилилась, и она повернулась вправо, и при свете лампы они увидели Соло, лежащего на снегу лицом вверх, с широкой ухмылкой поперек его горла, где оно было перерезано от уха до уха. Он был весь в крови, которая большими петлями растекалась по снегу, темно-ярко-красная на белом фоне, поскольку его сердце отчаянно колотилось, чтобы компенсировать внезапное падение давления, только чтобы ускорить потерю крови из перерезанной яремной вены. Смерть была быстрой и бесшумной.

Затем Лили закричала, пронзительный, дикий вопль разорвал ночной воздух, и тени людей надвинулись на них из темноты. Маргарет увидела лицо, бледное и напряженное, на мгновение попавшее в свет лампы, когда она сильно замахнулась ею на ведущую фигуру. Казалось, что это взорвалось рядом с ним, масло воспламенилось, когда брызнуло на него через битое стекло. В считанные секунды вся верхняя часть его тела была охвачена огнем, его волосы, его лицо. Он взвыл в агонии, уносясь по спирали прочь через двор.

В свете пламени, охватившего его, Маргарет увидела двух других мужчин, застывших на мгновение от ужаса, когда они увидели своего друга в огне. Все мысли о женщинах исчезли, когда они бросились к нему, сбили с ног и повалили в снег, отчаянно пытаясь погасить пламя и остановить его крики. Маргарет схватила Лили за руку. ‘Беги!’ - прошипела она, и две женщины в страхе и панике бросились бежать по каменным плитам длинной галереи и выскочили на заснеженную узкую улицу, которая тянулась с севера на юг. Инстинктом Маргарет было вернуться к воротам Донхуа, через которые Соло привел ее в Запретный город всего полчаса назад. Она потянула Лили за руку, они повернули на юг и побежали, скользя по улице, переулки через равные промежутки уводили направо, в темные дворы. Небо на юге было оранжевым, низкие облака отражали свет прожекторов на площади Тяньаньмэнь. Крыши дворцов и павильонов темными силуэтами выделялись на его фоне.

Позади них они слышали мужские крики, и Маргарет знала, что ей никогда не удастся убежать от них, даже если бы Лили смогла. Спазмы в животе появлялись часто и были очень болезненными. Она обняла набухшую грудь своего ребенка, защищая его, и опасалась худшего.

Теперь Лили была сильнее из них, она наполовину тащила ее вверх по ступенькам к огромному открытому пространству, которое лежало перед воротами Цяньцин. Они побежали через террасу, окруженные темными фигурами, которые, как поняла Маргарет, когда неразбериха рассеялась, были мраморными колоннами балюстрады, отмечавшими ее границу. Голоса их преследователей звучали совсем близко позади них.

Маргарет остановилась, почти согнувшись пополам от боли. ‘Я не могу продолжать’, - выдохнула она. ‘Я просто не могу’.

‘Мы прячемся", - настойчиво прошептала Лили. ‘Быстрее’. И она потащила Маргарет в тень ворот.

‘Куда? Здесь негде спрятаться’.

‘В горшочке", - сказала Лили. И Маргарет увидела, что по обе стороны от входа в ворота стоят огромные медные котлы - резервуары, которые когда-то использовались для защиты от огня. Она позволила подтащить себя к забору вокруг ближайшего из горшков и с большим усилием перелезла через него. Лили помогла ей перебраться через край горшка, невероятная сила в таких маленьких руках, и она спрыгнула в гулкую темноту, чтобы присесть на снег, который собрался на дне горшка. Она услышала топот ног Лили, когда та торопливо пересекала террасу на другую сторону. А затем наступила тишина. За исключением ее дыхания, которое было тяжелым, быстрым и болезненным, и оглушительным в этом замкнутом пространстве.

Долгое время она ничего не слышала. Голоса, которые преследовали их, больше не звали в темноте. И тогда она вспомнила их следы, почти в то же самое время, когда тень нависла над краем горшка над ней и внутрь потянулись хватающие руки. Она услышала крик Лили с другого конца террасы.

II

Ли поднялся в лифте на одиннадцатый этаж. Ему было холодно, он был несчастен и расстроен. Казалось, никто не знал, где находится Флейшер. Возможно, он уже покинул страну. И реакция на их призыв предоставить информацию о Дай Лили была слабой. Люди все еще боялись полиции в Китае и не хотели вмешиваться.

Он понятия не имел, попало ли его заявление об отставке на стол комиссара Ху Ишэна или нет, но ответа пока не было. В любом случае, сейчас это не имело значения. Чем бы ни закончилась ситуация, ее разрешение не было бы счастливым. Все, чего он хотел, это лечь с Маргарет, разделить их тепло, их ребенка и все счастье, на которое они были способны. Но он знал, что это тоже было невозможно, учитывая постоянное присутствие ее матери в ее квартире, а его отца - черную дыру в его.

Он вышел на лестничную площадку и глубоко вздохнул, готовясь предстать перед матерью Маргарет. Ему пришлось сдержаться, чтобы не воспользоваться своим ключом, и вместо этого он постучал. Через мгновение дверь распахнулась, и Ли оказался лицом к лицу с миссис Кэмпбелл.

‘В какое время ты это называешь?’ - резко спросила она, а затем, осознав, что Ли была одна, удивленно оглядела коридор. ‘Где она?’

- Маргарет? - спросил я.

‘Ну, о ком еще я мог бы говорить?’

‘Ее здесь нет?’ Озадаченно спросила Ли.

‘Стала бы я спрашивать вас, была ли она?’ - отрезала миссис Кэмпбелл.

Позади нее появилась Мэй Юань. ‘Тебе лучше войти, Ли Янь. Мы ждем ее уже больше двух часов’.

Миссис Кэмпбелл неохотно отступила в сторону, чтобы впустить Ли в квартиру. Он сказал: ‘Сегодня вечером у нее были занятия по дородовой подготовке’. Он посмотрел на часы. ‘Она должна была вернуться давным-давно’.

‘ Что мы вам только что говорили? ’ нетерпеливо спросила миссис Кэмпбелл.

Ли протиснулся в гостиную, схватил телефон и набрал номер коммутатора Первого отдела. Когда оператор ответил, он сказал: ‘Это начальник отдела Ли. Дайте мне домашний номер детектива Сана’. Он нацарапал это в блокноте, повесил трубку и затем набрал снова. Через несколько мгновений ответил женский голос. ‘Вэнь?’ - спросил он.

‘Кто это?’ Осторожно спросил Вэнь.

‘ Это шеф полиции Ли. ’ Он сделал паузу. ‘ Вен, Маргарет была сегодня вечером на занятиях по дородовой подготовке?’

‘Маргарет? Нет’, - сказал Вен. ‘Я был там один’.

Ли нахмурился. ‘Сам по себе?’

‘Да’.

‘Сунь Си был с тобой’.

‘Нет’.

Ли был удивлен. ‘Но он спросил меня, может ли он взять отгул, чтобы поехать с тобой сегодня’. К его ужасу, Вэнь начала тихо всхлипывать на другом конце провода. ‘Вэнь? Ты в порядке?’ И когда она не ответила: ‘Что случилось?’

Ее голос дрожал, когда она сказала: ‘Я не могу говорить об этом. Я не хочу об этом говорить’. И он услышал, как она громко заплакала за мгновение до того, как повесила трубку.

‘Ну?’ Мать Маргарет критически наблюдала за ним с порога.

‘Она не ходила на занятия по дородовой подготовке’. Он был встревожен и озадачен реакцией Вэнь и теперь более чем немного боялся за Маргарет. ‘Она не оставила записки или чего-нибудь еще?’

‘Ничего", - ответила Мэй Юань. ‘Просто ее свадебный наряд, разложенный на кровати, как будто она разложила его готовым к ношению’.

Ли бесшумно протиснулась мимо двух женщин и прошла по коридору в спальню. При виде ципао, маленьких шелковых туфелек, которые она купила, и ярко расшитого халата, разложенного на кровати вместе с красным платком на голове, у него в животе завязался тугой узел, и он почувствовал, как в груди поднимается паника, хотя и не мог бы точно сказать почему. ‘Я собираюсь спуститься, чтобы поговорить с охранником на воротах", - сказал он.

И когда он выбежал на лестничную площадку, он услышал, как миссис Кэмпбелл кричит ему вслед пронзительным голосом: ‘Вы потеряли ее, не так ли? Вы потеряли мою дочь!’

Лифту потребовалась вечность, чтобы добраться до первого этажа. Ли выбежал, сбежал по ступенькам, все еще прихрамывая, и пробрался по снегу к маленькой деревянной хижине, в которой укрылся охранник в серой униформе. Охранник сидел внутри, закутанный в пальто и шляпу, сгорбившись над маленьким обогревателем и покуривая сигарету. Он был поражен внезапным появлением Ли. Он немедленно встал.

‘Вы знаете американскую леди?’ Спросила Ли. ‘Живет на одиннадцатом этаже’.

‘Конечно", - сказал охранник.

‘Вы видели, как она выходила сегодня вечером?’

‘Да. Она поехала на своем велосипеде’.

‘На ее велосипеде?’ Ли едва могла в это поверить. ‘Ты уверен, что это была она?’

‘Конечно, я уверен. Они уехали вдвоем. Оба на велосипедах’.

‘Их двое?’ Ли в ужасе покачал головой. ‘О чем ты говоришь?’

Охраннику становилось не по себе. ‘Это был парень, который поднялся к ней", - сказал он. ‘Он остановился здесь, чтобы проверить, тот ли это квартал. Я сказал ему, что она на одиннадцатом этаже.’

‘Опиши его’, - рявкнул Ли.

Охранник пожал плечами. ‘Я не знаю. Молодой, может быть, чуть за двадцать. Немного неряшливый. Выглядел как рабочий’.

‘Тебе придется придумать что-нибудь получше этого", - сказал Ли.

Охранник скорчил гримасу. ‘Я не знаю...’ И тут он вспомнил. ‘О, да. У него была татуировка. На тыльной стороне ладони. Это было похоже на голову змеи или что-то в этом роде.’

И Ли сразу понял, что это брат Дая Лили. Он вспомнил мальчика с угрюмым лицом в доме семьи Лили, татуировку в виде змеи, которая обвивалась вокруг его руки, завершаясь головой на тыльной стороне ладони. Зазвонил мобильный телефон на его поясе. Он забыл, что она там была. Ву одолжил ему свою, чтобы с ним можно было связаться в любое время. Он нащупал ответ. "Вэй?’

‘Шеф?’ Это был Цянь. ‘У нас убийство в Запретном городе. Помощник шерифа Тао уже в пути’.

‘Так зачем ты мне это рассказываешь?’ Ли был раздражен тем, что его прервали. Нельзя было ожидать, что он будет присутствовать при каждом убийстве в городе. И прямо сейчас его гораздо больше беспокоила Маргарет.

‘Я подумал, что вы захотите знать, шеф. По-видимому, все заведение закрыто на ремонтные работы. У компании есть ночной сторож на территории. Около часа назад он обнаружил, что восточные ворота открыты, и полдюжины следов или больше ведут внутрь и наружу. Он вызвал охрану, и несколько вооруженных офицеров вошли внутрь с фонариками и пошли по следам на снегу. Они нашли тело молодого человека с перерезанным горлом во внутреннем дворе за пределами дворца Чу Сю на северо-западном углу. Ночной сторож узнал в нем одного из рабочих, нанятых компанией.’

"Почему меня это должно интересовать?’ Нетерпеливо спросила Ли.

‘Потому что мертвый парень - брат пропавшего спортсмена, Дая Лили’.

III

Ворота Донхуа были забиты полицейскими и судебно-медицинскими машинами, синие и оранжевые огни мигали в темноте. Несколько десятков полицейских в форме стояли группами, курили и разговаривали, сдерживая растущую толпу любопытных зрителей. Прожекторы были включены, и поэтому красные стены и красновато-коричневые крыши, возвышавшиеся над ними, ярко выделялись на фоне ночного неба.

Джип Ли с ревом промчался по улице Нанчицзы, сверкая фарами, и свернул за угол на Донхуамен. Он нажал на клаксон, и толпа расступилась, чтобы пропустить его. Он выскочил и чуть не упал, торопясь добраться до ворот. Он почувствовал, как чья-то рука протянулась, чтобы подхватить его. Голос. ‘Все в порядке, шеф?’

Он протиснулся мимо полицейских, стоящих у открытых ворот, и остановился как вкопанный. Там, прислоненный к стене, стоял велосипед Маргарет с характерной полоской розовой ленты, привязанной к корзине на руле. Другой велосипед лежал в снегу всего в нескольких футах от него. Тао и Ву вышли из Запретного города, когда он поднял глаза. Тао был удивлен, увидев его.

‘Что ты здесь делаешь, шеф?’ холодно спросил он.

Ли обнаружил, что едва может говорить. Он кивнул в сторону велосипеда с розовой лентой. ‘Это велосипед Маргарет’, - сказал он. ‘Доктор Кэмпбелл. Она вышла из своей квартиры около двух часов назад с братом Дай Лили.’

Ву сказал: ‘Черт возьми, шеф, ты уверен?’

Ли кивнул.

‘Ну, сейчас ее с ним нет", - мрачно сказал Тао. ‘Там только одно тело’.

‘Да, но много следов", - сказал Ву, яростно жуя жвачку.

‘Тебе лучше взглянуть", - сказал Тао, и его беспокойство казалось искренним.

Ли был так потрясен, что даже не мог ответить. Он молча кивнул, и трое мужчин вернулись через ворота в Запретный город. Все огни были включены, а крыши, дорожки и обширные открытые пространства светились на снегу, как средневековая зимняя сцена с какой-нибудь классической китайской картины.

Между дорожными конусами была натянута развевающаяся черно-желтая лента, чтобы следователи не потревожили следы, оставленные на снегу участниками какой бы то ни было трагической драмы, развернувшейся здесь. Драма, финальный акт которой привел к убийству брата Дай Лили. Тао сказал: ‘К сожалению, ночной сторож и люди из службы безопасности, которые первоначально вошли, не позаботились о том, куда они ставят ноги. Вы можете видеть, где их следы пересекаются с оригиналами’. Некоторые из старых следов были частично занесены снегопадом, но все еще были отчетливо видны. "К счастью для нас, снегопад прекратился", - добавил Тао. Ли чувствовал что угодно, только не везение.

Во внутреннем дворе Дворца Собирания совершенства тело брата Дай Лили все еще лежало там, где Маргарет и его сестра нашли его. Но здесь снег был сильно потревожен, и его было трудно разглядеть. Фотограф патологоанатома установил освещение и делал тщательную фотографическую запись места происшествия. Патологоанатом Ван стоял, куря в дальнем углу, и вполголоса беседовал со старшим судебно-медицинским экспертом Фу Кивеем. Ли, Тао и Ву проследовали вдоль ленты по периметру площади. Ван поднял мрачный взгляд и глубоко затянулся сигаретой. "Еще то же самое, шеф", - сказал он.

‘Что ты имеешь в виду?’ Спросила Ли.

‘Множественные ножевые ранения. Совсем как у девушки в Цзиншане’.

Ли взглянул на Тао. ‘Я думал, ему перерезали горло’.

‘О, конечно", - сказал Ван. "Это то, что его убило’. И он жестом пригласил их следовать за ним туда, где они могли осмотреть тело, не нарушая порядка на месте преступления. Горло было перерезано слева направо. Таким образом, убийца почти наверняка был правшой. Перерезана яремная вена и трахея. Вы можете видеть, как брызнула кровь из того места, где он упал на снег. Он был бы мертв в течение двух минут.’

‘Вы сказали, множественные ножевые ранения", - сказал Ли.

Ван кивнул. ‘ Их было где-то от тридцати до сорока. Если вы посмотрите внимательно, то увидите, где ножи прорезали его одежду. Конечно, к тому времени он был уже мертв, так что кровотечения из ран не было.’

‘Ножи?’ Спросила Ли. ‘Множественное число?’

‘И по количеству ран, и по количеству отпечатков на снегу я бы сказал, что нападавших было несколько. По меньшей мере трое’. Он взглянул на Фу, который молча кивнул в знак согласия.

‘Зачем им было наносить ему удар ножом, когда он был уже мертв?’ Сказал Ли.

‘Смерть от мириад мечей", - тихо сказал Тао, и Ли посмотрел на него. Тао поднял глаза. ‘Символично", - добавил он. ‘Все равно что оставить визитную карточку’.

Ли повернулся к Фу Кивею. ‘Как ты думаешь, что здесь произошло, Фу?’

Фу пожал плечами. ‘Это вопрос интерпретации, шеф. Не могу гарантировать, что я прав, но я попробую’. И он повел их по внутреннему двору и рассказал о своей интерпретации событий, которые там развернулись. Тао и Ву уже прошли через все это, но все равно последовали за ним. ‘Похоже, что два человека сначала прибыли сюда вместе. Частично заметенные следы. Один набор отпечатков меньше другого. Возможно, это женщина. Они вошли в здание дворца вон там, на северной стороне. По крайней мере, они поднялись в укрытие террасы.’

Они последовали за ним вокруг и в сам дворец, теперь ярко освещенный. Фу указал на вещи, разбросанные по полу. ‘Здесь кто-то жил. Судя по всему, уже несколько дней. Пустые банки, старые коробки из-под лапши. Одежда... ’ он поднял пару спортивных штанов руками в белых перчатках, ‘ ... спортивная одежда. Унисекс. Но маленького размера. Вероятно, женщина. И он подобрал длинный черный волос, как бы в доказательство своей точки зрения. ‘Как ни странно, мы также нашли кое-что из этого’. И он достал пластиковый пакет для улик и поднес его к свету, чтобы они могли разглядеть несколько длинных одиночных светлых волосков. ‘Значит, у нее была компания. Может быть, один из двух человек, которые звонили сегодня вечером’.

Желудок Ли перевернулся, и он обнаружил, что Тао пристально наблюдает за ним.

‘Дело в том, ’ сказал Фу, ‘ что здесь есть маленький обогреватель, но нет света’. Он сделал паузу. ‘Но мы нашли остатки разбитой масляной лампы на другой стороне площади, рядом с телом. Как бы то ни было, вот что, по моему мнению, могло произойти’. И он вывел их обратно на ступеньки. ‘Вы можете увидеть здесь единственную цепочку следов, ведущих через внутренний двор. Один из самых старых, частично замело. Итак, я полагаю, что один из них вошел внутрь, блондин, а другой, жертва, пересек площадь, где на него напали по меньшей мере трое нападавших. Они перерезали ему горло, и когда он был мертв, они встали на колени вокруг него на снегу и несколько раз ударили его ножом в грудь и ноги. Двое внутри что-то услышали. Они вышли с масляной лампой и нашли ребенка, лежащего мертвым на снегу. Потом на них тоже напали. Теперь вот что интересно...’ Они последовали за ним по безопасной стороне ленты через площадь. ‘Здесь был адский шум. Разбитое стекло. Растаявший снег. Мы нашли клочья сгоревшей одежды. И это. Он взглянул на Тао и Ву. ‘ Я нашел это всего несколько минут назад, после того, как вы ушли.- Он посветил фонариком на странную, почерневшую вмятину в снегу. ‘Будь я проклят, если мне это не кажется отпечатком лица’. И тогда Ли увидела очертания глаза, рта, носа. Часть щеки, изгиб лба. ‘Я полагаю, что кто-то получил зажженной масляной лампой прямо в лицо и получил довольно сильные ожоги. Мы извлекли частицы, которые, я почти уверен, окажутся обожженной плотью и опаленными волосами’.

‘Трахни меня", - сказал Ву с благоговением, затем сразу же взглянул на Тао, задаваясь вопросом, оштрафуют ли его еще на десять юаней за коробку с ругательствами. Но Тао его не слышал.

‘Потом была погоня", - сказал Фу. Они последовали за ним по галерее и вышли на узкую улочку, в конце которой появилось множество ног, оставлявших свои отпечатки на снегу. ‘Вы можете видеть, что эти отпечатки сильно отличаются от тех, что были доставлены. Только наполовину отпечатки, в основном оставленные подушечкой стопы. Они бежали. Я бы сказал, три пары ног побольше после двух пар поменьше.’

С налитым свинцом сердцем Ли последовал за судмедэкспертом по улице, мимо дворцов и павильонов, переулков и галерей, освещенных теперь прожекторами, и поднялся по ступенькам на широкий вестибюль перед воротами Цяньцина. Тао и Ву молча шли у них за спиной.

‘Я предполагаю, что эти двое в бегах, вероятно, были женщинами, судя по размеру их отпечатков. У них, должно быть, была небольшая фора, потому что вы можете ясно видеть, что они сначала подошли к одному из этих медных горшков, с одним набором следов, ведущих к другому. Они, должно быть, спрятались внутри них.’

Ли закрыл глаза, вызывая в воображении ужасный образ Маргарет, скорчившейся внутри одного из этих горшков в страхе и панике. Это было почти больше, чем он мог вынести.

Фу сказал: ‘Со всеми этими огнями мы можем видеть их следы довольно отчетливо. Хотя тогда было темно, я полагаю, что их преследователи, должно быть, тоже могли их видеть. Горшки вообще не были местом, где можно было спрятаться. Вы можете выделить другие отпечатки, которые следовали за ними, прямо к горшкам, а затем потасовки вокруг них, где они, должно быть, вытащили женщин. Здесь на снегу немного крови.’

И они посмотрели на ярко-красное пятно на замерзшей белизне. Ли быстро отвел взгляд. Каковы были шансы, что он смотрел на кровь Маргарет на снегу? Он не мог смириться с этой мыслью и пытался сосредоточить свой разум на фактах. Фактах, которые давали ему, по крайней мере, небольшую надежду. В конце концов, было только одно тело. ‘Что случилось потом?’ - спросил он почти шепотом.

‘Они утащили их", - сказал Фу. Никто не сказал ему, что блондинка почти наверняка была любовницей Ли. ‘Возвращаемся к воротам Дунхуа. Вероятно, погрузил их в какой-то транспорт, а затем уехал.’

Прочь, куда? И почему? Ли изо всех сил пытался думать, но его концентрация была нарушена. Он почувствовал руку на своей руке и, обернувшись, увидел, что Тао смотрит на него с беспокойством. Ли подумал, действительно ли он увидел сочувствие в этих темных глазах, увеличенных толстыми линзами. ‘Ты в порядке, шеф?’ спросил он. Ли кивнул. ‘Мы найдем ее’. И в его голосе прозвучали неожиданная сталь и решимость.

Они оставили Фу и молча пошли обратно к воротам Дунхуа, Ли пытался собрать воедино в уме то, что, должно быть, произошло. Брат Дай Лили пришел в квартиру Маргарет и убедил ее пойти с ним навестить его сестру. Гнев на мгновение вспыхнул в его груди. Почему, во имя небес, она пошла?

Мальчик, должно быть, прятал свою сестру в Запретном городе, но вряд ли было секретом, что Дай Лили хотел поговорить с Маргарет. Он сам сказал об этом главному тренеру Цаю. Мог ли Цай быть замешан в этом, как он сначала заподозрил? Теперь Ли проклинал себя за свою неосмотрительность. Должно быть, они наблюдали за Маргарет или за мальчиком. Или за обоими. Как бы то ни было, они последовали за ними в Запретный город. Там они убили брата и похитили двух женщин. Почему они просто не убили и женщин тоже? Почему они хотели заполучить их живыми? Возможно, информация? Узнать, как много было известно и кем? Если бы только они поняли, как мало Ли на самом деле знала или понимала что-либо из этого. Но пока они этого не сделали, возможно, все еще оставался малейший шанс найти Маргарет до того, как они убьют ее. Что они наверняка и сделают.

Они вышли под свет прожекторов в Донхуамене. За воротами толпа зрителей увеличилась. Теперь их было больше сотни, они пытались разглядеть, что может происходить, не обращая внимания на лай полицейских в форме, пытающихся удержать их за лентой.

Ли повернулся к Ву. ‘Я хочу ордера на арест Флейшера и Фань Чжилуна, генерального директора клуба отдыха "Онечина". А также руководителя тренерской работы Цай Синя. Как только мы сможем их заполучить, я хочу, чтобы их доставили в Первый отдел для допроса. Никто не должен разговаривать с ними до меня. Понятно?’

‘Вы поняли, шеф’. Ву сунул в рот свежую жвачку и поспешил прочь.

Тао пошел с Ли к своему джипу. Он достал сигарету и предложил ему. Ли взял ее, не задумываясь, и Тао прикурил им обоим. Они стояли почти минуту, молча покуривая. ‘Мне жаль", - в конце концов сказал Тао.

- По поводу чего? - спросил я.

‘Обо всем’.

За джипом Ли притормозила машина, и из нее вышла высокая фигура профессора Яна в очках, плотно закутанного в свое теплое зимнее пальто. ‘Начальник отдела", - позвал он, и когда Ли и Тао повернулись, он осторожно поспешил к ним по снегу. ‘Я уже несколько часов пытаюсь дозвониться до Маргарет. В Первом отделении мне сказали, что ты здесь. Он огляделся. ‘Я тоже так думал’. Он брезгливо пошевелил каждой ногой, чтобы стряхнуть скопившийся снег с блестящей черной кожи своих начищенных ботинок.

Ли покачал головой.

‘Что ж, тогда я должен передать информацию вам’.

‘На самом деле у меня сейчас нет времени, профессор’.

‘Я думаю, это может быть важно, начальник отдела. Я знаю, Маргарет думала, что это было важно’.

Этого было достаточно, чтобы привлечь внимание Ли. - Что? - спросил я.

Профессор снял очки без оправы, чтобы протереть их чистым носовым платком, пока говорил. ‘Маргарет спросила меня сегодня утром, знаю ли я кого-нибудь, кто мог бы провести генетический анализ образца крови, взятого у пловца, которого она вскрывала’.

‘Суй Миншань?’

‘Это он. Ну, я отвез ее навестить моего друга в Бейде. Профессор Сюй. Он глава тамошнего колледжа биогенных наук. Маргарет хотела, чтобы он проанализировал образец, чтобы посмотреть, сможет ли он найти какие-либо доказательства генетического нарушения ’. Он пожал плечами и аккуратно водрузил очки обратно на переносицу, приглаживая волосы за ушами. ‘На самом деле она не доверяла мне. Никому из нас. Но я знаю, что она надеялась на большее’.

‘И что же обнаружил профессор Сюй?’ Спросил Ли.

‘О, он действительно обнаружил гораздо больше, чем это", - сказал Янг. ‘Но не генетическое заболевание. Генетически модифицированный HERV". Он подождал, пока Ли будет впечатлен.

Но Ли только нахмурился. ‘ЭРВ? Что, черт возьми, это такое?’

Лицо Янга вытянулось, когда он понял, что ему придется объяснять. ‘Ах", - сказал он. ‘Это не особенно простая концепция для непрофессионала’.

‘Испытай меня", - сказал Ли.

Янг прочистил горло. ‘ ЭРВ. Я полагаю, это аббревиатура. От английского. Эндогенный ретровирус человека.’

‘Ретровирус’. Ли вспомнила, как Маргарет говорила о ретровирусах прошлой ночью. ‘Маргарет кое-что рассказала мне об этом. Это заложено в нашей ДНК или что-то в этом роде’.

‘Значит, ты не совсем новичок", - сказал Янг.

‘Может быть, и нет", - сказал Ли. ‘Но у меня не так много времени. Продолжайте, профессор’.

Янг взглянул на Тао. ‘Эндогенный’, - сказал он. "Означает, что это нечто, вырабатываемое внутри нас. Эти HERV, они есть в каждом из нас. Вирусные остатки первобытных болезней, поражавших вид на самых ранних стадиях эволюции. Больше не вреден для нас, но, тем не менее, включен в нашу ДНК зародышевой линии и передается от отца к сыну, от матери к дочери. Неотъемлемая часть человеческого генома. Он огляделся вокруг. ‘Немного похоже на следы, замерзшие на зимнем снегу. Но следы, которые пересекают границу между генами и инфекцией. Потому что, на самом деле, это не гены, это ретровирусы, или фрагменты ретровирусов, которые можно найти в каждой человеческой клетке.’ Его лицо выражало сосредоточенность в попытке разложить сложности по кусочкам размером с укус, которые могли бы понять его аудиторию. ‘Дело в том, что, хотя они находятся в состоянии покоя, некоторые ученые полагают, что иногда их можно активировать ...’

‘От вируса", - сказала Ли, вспомнив высказанные Маргарет мысли.

Янг улыбнулся. "Да", - сказал он. ‘Это могли сделать вирусы. Могли быть и другие факторы. Но дело в том, что после активации они, возможно, могут быть ответственны за некоторые очень опасные заболевания человека.’

Ли начал видеть проблеск света. ‘Похоже на утолщение микроциркуляторного русла сердца?’

‘Да, да, я полагаю, что так", - сказал Янг и сам начал замечать первые проблески света.

Ли сказал: "И вы говорите, что кто-то ... генетически модифицировал эти HERV?’

‘Похоже, что некоторые из них были сняты с нашего пловца, каким-то образом модифицированы, а затем вставлены обратно’.

‘Почему?’

Ян пожал плечами. ‘Я абсолютно понятия не имею, начальник отдела. И профессор Сюй тоже’. Он поднял брови. "Но у меня есть идея, что Маргарет могла бы’.

- Если бы я знал, где она, я бы спросил ее, ’ мрачно сказал Ли.

Янг нахмурился, но у него не было возможности спросить.

‘Спасибо", - сказал Ли, похлопал Тао по руке и кивнул в сторону джипа. ‘Садись’.

Тао выглядел удивленным. ‘Куда мы идем?’

‘Квартира детектива Сан’.

IV

Фургон накренился и запрыгал по замерзшей, изрытой колеями трассе. С задней стороны, где Маргарет и Лили были связаны по рукам и ногам и вынуждены были сидеть спиной к двери, Маргарет могла видеть фары, освещавшие мрачный зимний пейзаж. Скелеты холодных черных деревьев проплывали в поле зрения и пропадали из него. Крупные, мягкие снежинки хлопали по лобовому стеклу, прежде чем их соскребали в сторону и размазывали по стеклу неэффективные дворники.

Теперь она страдала от боли и знала, что у нее серьезные проблемы. Она чувствовала кровь, горячую и влажную, у себя между ног, и каждый сотрясающий кости рывок фургона вызывал новый приступ спазмов в животе. Лили была абсолютно безмолвна, но Маргарет чувствовала ее страх.

Единственным звуком, нарушавшим монотонный гул двигателя во время их путешествия, было хныканье человека, которого Маргарет подожгла. Она чувствовала запах его горелой плоти и опаленных волос. Он лежал, свернувшись калачиком, на заднем сиденье, почти на расстоянии вытянутой руки, завернутый в одеяло. Маргарет подозревала, что он плакал больше от страха, чем от боли. Его ожоги были достаточно серьезными, чтобы повредить нервные окончания. Возможно, он вообще не чувствовал боли. Но он должен был знать, что останется изуродованным на всю жизнь.

Когда они вытащили ее из медного горшка, они повалили ее на землю и пинали ногами до тех пор, пока она не подумала, что они собираются убить ее прямо здесь и тогда. Она свернулась в позу эмбриона, пытаясь защитить своего ребенка. Им было все равно, что она беременна. В конце концов они дотащили двух женщин до ворот Дунхуа и запихнули их в кузов поджидавшего фургона. Маргарет подумала, что с тех пор они, должно быть, были в пути более полутора часов.

Теперь она видела кирпичные здания и шиферные крыши, стены и ворота, случайный свет в окне. Штабеля кирпичей на обочине дороги. Трубы торчали из стен домов, выпуская дым в ночное небо. Маргарет чувствовала запах древесного дыма. Они проезжали через какую-то деревню. Маргарет понятия не имела, в каком направлении они уехали, когда покинули столицу. Они могли быть где угодно. Но где бы это ни было, она знала, что не было никакого шанса, что кто-нибудь когда-нибудь найдет их там. Через несколько минут они оставили деревню позади и вошли в густую рощу деревьев, прежде чем снова выйти на открытую местность. В темноте блеснул одинокий огонек, и постепенно он становился ярче по мере того, как они подъезжали ближе, пока фургон, наконец, не затормозил у ворот обнесенного стеной коттеджа. Двойные зеленые ворота были открыты, и свет, который они видели, был наружной лампой над дверью того, что казалось L-образным бунгало.

Водитель и его пассажир открыли двери фургона и спрыгнули. Через мгновение задние двери распахнулись, и Маргарет и Лили чуть не вывалились в снег. Грубые руки схватили их и вытащили в морозную ночь. Маргарет была вся в синяках и болела, суставы ее ног затекли, прогибаясь под ней. Она едва могла стоять. Двое мужчин присели на снег, чтобы развязать ноги, и их провели через ворота по извилистой тропинке к двери коттеджа. Маргарет смогла разглядеть, что дом из красного кирпича был недавно отремонтирован. Окна были свежевыкрашены в зеленый цвет, сад под слоем снега был подстрижен и ухожен. С карнизов свисали сушащиеся тыквы, а на подоконниках красовалась оранжевая замороженная хурма.

Дверь была не заперта, и двух женщин втолкнули через нее в маленькую гостиную. Один из мужчин щелкнул выключателем, и резкий желтый свет резко осветил комнату. Побеленные стены, ковры, устилавшие кафельный пол, пара старых диванов, письменное бюро, круглый обеденный стол под одним из окон, выходящих в сад. Из другой комнаты принесли два деревянных стула с плетеными соломенными сиденьями, и Маргарет и Лили были вынуждены сесть на них бок о бок. Их ноги были снова связаны, а руки развязаны, а затем снова привязаны к спинкам стульев.

Мужчины, которые привели их сюда, о чем-то срочно переговорили тихими голосами, и один из них вышел в сад, чтобы позвонить по своему мобильному телефону. Через несколько минут он вернулся и махнул своему другу следовать за ним. Второй мужчина выключил свет, уходя. Маргарет и Лили услышали, как двигатель фургона, кашляя, ожил, и завывание передач, когда он дал задний ход и проскользнул через трехточечный поворот, прежде чем уехать в ночь, его фары погасли в черноте.

Прошло несколько минут, прежде чем Маргарет обрела способность говорить. ‘ Что они сказали? ’ спросила она и была удивлена тем, как слабо прозвучал ее голос в темноте.

‘Они везут своего друга на лечение. Того, кто обгорел. Водитель разговаривает с кем-то по телефону, и те говорят, что скоро будут здесь’. Голос Лили тоже звучал очень тихо.

Веревки жгли запястья и лодыжки Маргарет, и она знала, что не было никакого шанса освободить их. Затем они сидели молча, казалось, часами, но, возможно, прошло не более пятнадцати или двадцати минут. А затем Лили начала рыдать, тихо, безудержно. Она знала, что они умрут. Как и Маргарет. Маргарет закрыла глаза и почувствовала, как ее собственные слезы прокладывают горячие дорожки по щекам. Но они были больше из-за ее потерянного ребенка, чем из-за нее самой.

Прошло, наверное, еще минут десять, и они увидели, как через боковые окна на дальней стене коттеджа загорелся свет, и услышали отдаленное урчание мотора. По мере того, как звук приближался, страх Маргарет возрастал. Она изо всех сил пыталась высвободить руки, но преуспела только в том, что обожгла кожу до сырой плоти.

Машина остановилась у ворот. Фары погасли, а затем они услышали, как захлопнулись три дверцы. Под ногами захрустел снег, и Маргарет повернула голову к открывшейся двери. Верхний свет, когда он зажегся, почти ослепил ее, и в комнату вошел мужчина, в котором она узнала доктора Ганса Флейшера. На нем было пальто из верблюжьей шерсти, шелковый шарф и кожаные перчатки, а из-за загара он казался здесь неуместным, неправдоподобно преуспевающим. Он лучезарно улыбнулся двум женщинам, а затем сфокусировал взгляд на Маргарет. ‘Доктор Кэмпбелл, я полагаю", - сказал он. ‘Добро пожаловать в мое скромное жилище.Его английский был почти без акцента.

За ним вошел другой мужчина. Китаец, намного моложе, безукоризненно одетый.

‘Я не верю, что вы знаете мистера Фана, моего щедрого благодетеля’, - сказал Флейшер. ‘Но он знает о вас все’.

Генеральный директор пекинского клуба отдыха "Онечина" улыбнулся, и на его щеках появились ямочки. Но он казался напряженным и ничего не сказал.

Маргарет осознала, что вошел третий мужчина. Она вытянула шею, чтобы посмотреть на него, но он стоял к ним спиной, закрывая за собой дверь. Затем он обернулся, и на мгновение надежда вспыхнула в сердце Маргарет. Это был детектив Сан. А затем так же быстро пламя погасло. Он даже не мог встретиться с ней взглядом. И она знала, что он тоже был одним из плохих парней.

Глава двенадцатая

Я

Вооруженный охранник НОАК в длинном зеленом пальто с поднятым меховым воротником стоял, щебеча, в будке часового у заднего входа на территорию Министерства государственной и общественной безопасности. Снег собирался на его красных погонах, на блестящем черном козырьке фуражки и на ботинках. Он бесстрастно взглянул на Ли и Тао, когда Ли повернул свой джип в ворота, а затем повернул направо вдоль фасада жилых домов, отведенных младшим офицерам общественной безопасности и их семьям. Свет из окон желтыми полосами падал на снег.

Ли затормозил у третьего квартала, они с Тао вышли и поднялись на лифте на седьмой этаж. Из окна на лестничной площадке Ли мог видеть огни в своей квартире в корпусе старших офицеров и знал, что его отец ждет его там один. Он не видел его сорок восемь часов. И он понятия не имел, как долго еще сможет называть квартиру своей. Но все это не имело значения. Ему было все равно, будет ли он завтра по-прежнему офицером полиции или просто другим гражданином, женат он на Маргарет или нет, делят ли они квартиру или живут порознь. Все, что имело значение, это то, что он найдет ее до того, как они убьют ее.

Тао громко постучал в дверь Сун, и через несколько мгновений Вэнь открыла ее. Ли сразу же поразило, как сильно она постарела всего за несколько дней. У нее были темные круги под глазами и красные пятна на бледных щеках. Она, казалось, не удивилась, увидев их.

‘ Его здесь нет, ’ глухо сказала она.

‘Мы можем войти?’ Спросила Ли.

Она молча посторонилась, и они прошли мимо нее в маленький коридор. Она закрыла дверь и провела их в гостиную с застекленной террасой, которая выходила на улицу Чжэньи внизу. Это было почти в точности похоже на квартиру, которую Ли столько лет делил со своим дядей Ифу. В комнате было очень мало мебели, а упаковочные ящики по-прежнему стояли у одной стены. Еще один стоял посреди пола, частично распакованный, его содержимое было разбросано вокруг.

Вэнь была одета в облегающий халат, который подчеркивал округлости ее ребенка. Она стояла, уперев ладони в бедра, чуть выше ягодиц. Поза, которую Ли часто видела у Маргарет. Это пронзило его, как электрический разряд.

‘Где он?’ - спросил он.

Она покачала головой. ‘Понятия не имею’.

Он задумчиво посмотрел на нее на мгновение. ‘Почему ты начала плакать, когда я позвонил ранее?’

Она втянула нижнюю губу и прикусила ее, чтобы не расплакаться снова. ‘Я никогда не знаю, где он", - сказала она срывающимся голосом. ‘Я почти не видела его с тех пор, как приехала сюда’. Она махнула рукой в сторону упаковочных ящиков. ‘Мне пришлось все это делать самой. Мы уже несколько дней не ели вместе. Он приезжает только в два или три часа ночи’. И она не могла сдержать подступающих к горлу рыданий. ‘Точно так же, как это было в Кантоне. Ничего не изменилось’.

‘Как все прошло в Кантоне?’ Тихо спросила Ли.

Она смахнула свежие слезы. ‘Его всегда не было дома. Иногда больше половины ночи’. Она глубоко вздохнула, пытаясь взять себя в руки, и посмотрела на потолок, как будто он мог подсказать ей направление. ‘Если бы это были другие женщины, возможно, это было бы легче принять. Может быть, ты могла бы соревноваться с другими женщинами’. Она посмотрела на Ли. ‘Он был игроком, начальник отдела. Ему это нравилось. Он никогда не мог отказаться от ставки.’ Она сделала паузу. ‘Как ты с этим соревнуешься? Тогда она не смогла встретиться с ними лицом к лицу и отвернулась в сторону террасы, сложив руки под грудью в жесте самозащиты, подошла к стеклу и уставилась в снежную темноту. ‘Он влез в ужасные долги. Нам пришлось продать почти все. А потом, когда он получил здесь работу, я подумала, что, может быть, это будет новый старт. Он обещал мне…ради ребенка’. Она вернулась в комнату и беспомощно покачала головой. ‘Но ничего не изменилось. Он ведет себя так странно. Я его больше не знаю. Я не уверена, что когда-либо знала’.

Ли был одновременно шокирован и встревожен ее описанием молодого человека, которого он когда-то считал более молодой версией себя. Это был не тот Сунь Си, которого он знал или думал, что знает, детектив, которого он лелеял и поощрял. Что потрясло его еще больше, так это то, как сильно он недооценил его. Он взглянул на Тао. Был ли он так же неправ в отношении своего заместителя? Что ему сказал комиссар полиции Ху? Лояльность - это не то, что вы наследуете с работой. Вы должны ее заслужить. Он, конечно, ничего не сделал, чтобы заслужить лояльность Тао. Возможно, в конце концов, он просто не был создан для управления.

Тао спросил Вэня: "Когда ты говоришь, что он вел себя странно, что ты имеешь в виду?’

Она ахнула и в отчаянии всплеснула руками. ‘Я нашла сложенный листок бумаги в одном из карманов его куртки. На нем было написано стихотворение. Какое-то глупое стихотворение, в котором даже не было никакого смысла. Когда я спросил его об этом, он чуть не сошел с ума. Он выхватил это у меня и обвинил меня в шпионаже за ним.’

Тао нахмурился. ‘Что это за стихотворение?’

‘Я не знаю. Просто стихотворение. Я нашел его пару дней спустя между страницами книги в его прикроватной тумбочке. Я ничего не сказал, потому что не хотел, чтобы меня снова обвинили в шпионаже.’

‘Он все еще там?’ Спросила Ли.

Она кивнула. ‘Я принесу это’.

Через несколько мгновений она вернулась с грязным листом бумаги, сложенным вчетверо, хорошо протертым на сгибах. Она сунула его Ли. Он взял его, осторожно развернул и разложил на столе. Они с Тао склонились над ним. Стихотворение было написано аккуратными иероглифами. У него не было названия, и оно не было приписано. И, как сказал Вэнь, в этом, казалось, было очень мало смысла.

Мы гуляем по зеленым горам, узким тропинкам, долинам и бухтам,

Слышно, как журчат ручьи с высоких холмов.

Сотни птиц продолжают петь в отдаленных горах.

Мужчине трудно пройти десять тысяч Ли.

Мы советуем вам не быть бедным путешественником

Который охраняет Кван Шань каждую ночь, страдая от голода и холода.

Все говорили, что он посетит вершину Ва Шань.

Я объеду все восемь гор Ва-Шаня.

Ли был в полном замешательстве: "Это не очень похоже на стихотворение", - сказал он.

Тао тихо сказал: ‘Ни одно из стихотворений Триады таковым не является’.

Ли моргнула, глядя на него, теперь сбитая с толку. ‘ Что ты имеешь в виду?’

‘Это традиция, которая в основном вышла из употребления", - сказал Тао. ‘Но все еще есть несколько групп Триады, которые практикуют это. Членам раздаются личные стихи для заучивания. Их можно допросить по ним, чтобы подтвердить их личность. Он поднял лист бумаги. ‘Но предполагается, что они уничтожат их, как только их запомнят’.

Вэнь слушала их перепалку с растущим недоверием. ‘Что вы имеете в виду, Триады?’ - спросила она. "Вы хотите сказать, что Сунь Си - это Триада? Я в это не верю’.

Тао посмотрел на Ли и пожал плечами. ‘Кантон был одним из первых районов в материковом Китае, куда Триады вернулись после передачи власти Гонконгу. Если бы у Сан были финансовые проблемы из-за азартных игр, он был бы главным кандидатом на вербовку в "Триаду". И большое перо в их шапке тоже. Детектив из отдела уголовного розыска.’

‘Теперь еще больше, ’ сказал Ли. "Теперь, когда он элитный член пекинского отдела по расследованию особо тяжких преступлений’. Ему стало дурно, когда он внезапно вспомнил, как Мэй Юань оценивала его. Он слишком легко лжет, сказала она. И он был наставником и доверенным лицом Сан. Он помогал кукушонку в гнезде, его личная неприязнь к Тао заставляла его смотреть не туда. Он был почти не в состоянии встретиться взглядом со своим заместителем. ‘Полагаю, это я должен перед тобой извиниться", - сказал он.

‘О чем ты говоришь!’ Вэнь был почти в истерике. ‘Он не Триада! Он не может быть Триадой!’

Тао не обратил на нее никакого внимания. Он сказал Ли. ‘ Извинения - это не то, что сейчас важно, шеф. Найти доктора Кэмпбелла - это.

II

Маленькая лампа на столике с напитками где-то поблизости отбрасывала единственный свет в комнате. Флейшер выключил потолочное освещение. ‘Мои глаза стали довольно чувствительными, когда я стал старше", - объяснил он без необходимости.

Затем он склонился над ней, как будто желая рассмотреть получше. У него было теплое, дружелюбное лицо, добродушное, гладкие белые волосы и коротко подстриженная седая борода создавали впечатление старого друга семьи. Заслуживающий доверия, сочувствующий. Пока вы не увидели его глаза. Маргарет посмотрела прямо в них, когда он наклонился к свету, и подумала, что никогда в жизни не видела таких холодных голубых глаз.

Теперь у нее были проблемы с концентрацией внимания. Каждые несколько минут ее охватывали почти невыносимые спазмы, и она боялась, что родит прямо здесь, все еще привязанная к креслу.

Флейшер не обращал внимания на ее отчаяние, и у нее создалось впечатление, что он выпендривается перед ней, прихорашивается перед кем-то, кто мог бы просто признать его гениальность. Он также, казалось, не обращал внимания на остальных в комнате. Генеральный директор Фан и детектив Сан парили где-то сразу за пределами света лампы, темные фигуры, нетерпение которых Маргарет чувствовала даже сквозь боль. И бедняжка Дай Лили. Она просто не в счет. Морская свинка. Неудачный эксперимент. Она тихо заскулила, откинувшись на спинку стула.

‘Всего мы отобрали семерых", - говорил Флейшер. ‘Убедившись, что мы представляем основные дисциплины: спринт, бег на длинные дистанции, пловца, тяжелоатлета, велосипедиста. Каждый из них входил в полдюжины лучших в своих видах спорта. Они уже были талантливыми, но не обязательно обладателями золотых медалей. И это было ключевым моментом. Они должны были быть хороши с самого начала.’ Он то появлялся, то исчезал со света, беспокойный, заряженный энергией собственного блеска.

‘И что ты с ними сделал?’ Спросила Маргарет. Она откинула голову назад и заставила себя сосредоточиться на нем.

‘Я сделал их лучше", - гордо сказал он. ‘Я вывел первых генетически модифицированных победителей в истории легкой атлетики. Человеческая инженерия’. Он сделал паузу и ухмыльнулся. ‘Ты хочешь знать, как я это сделал?’

И Маргарет это сделала. Несмотря на свою боль и затруднительное положение. Но будь она проклята, если позволит Флейшеру узнать об этом. Поэтому она ничего не сказала, просто вызывающе смотрела в ответ.

‘Конечно, ты знаешь", - сказал он. "Ты думаешь, я не знаю?’ Он вытащил стул из темноты в круг света, развернул его так, чтобы он мог сесть верхом на сиденье и опереться на его спинку, внимательно наблюдая за Маргарет, пока говорил. ‘Все препараты, которые эти идиоты-спортсмены по всему миру все еще используют для улучшения своих результатов, являются синтетическими. Подражатели. Все, что они могут когда-либо делать, это подражать тому, что тело делает само по себе у лучших прирожденных спортсменов мира. Настоящий тестостерон и гормон роста человека, наращивающий мышечную массу и силу. Эндогенный ЭПО, питающий кислородом уставшие мышцы. Это то, что делает победителей. Это то, что делает чемпионов’. Он пожал плечами. ‘В любом случае сейчас трудно принимать наркотики незамеченным. Здесь, в Китае, они разобрались со всеми этими конфузами в девяностых. Они запретили поставлять запрещенные препараты спортсменам. Спортсмену, признанному виновным в употреблении допинга, здесь грозит четырехлетний запрет. Его тренер, кто угодно, до пятнадцати лет. Он снова ухмыльнулся. ‘Так что мы должны быть немного умнее. Потому что теперь они могут проверить в любое время. Если вы принимали запрещенное вещество, уведомив об этом всего за двадцать четыре часа, то вывести его из организма невозможно. Итак, я делаю две вещи.’ Он поднял один палец. ‘Во-первых, я программирую организм на естественную выработку того, что ему нужно. Если ты быстро бегаешь, я повышаю уровень тестостерона. Если ты долго бегаешь, я увеличиваю уровень ЭПО. Если ты поднимаешь большие веса, я увеличиваю уровень гормона роста. Он поднял другой палец. ‘И, во-вторых, если они захотят проверить тебя, я запрограммирую твое тело на уничтожение излишков’.

Маргарет ахнула, когда ее охватила очередная судорога, и она мимолетно подумала, не подумал ли Флейшер, что она, возможно, задыхается от восхищения. Она выровняла дыхание и почувствовала, как у нее на лбу выступил мелкий холодный пот. ‘ Как? ’ сумела спросить она.

‘А, ’ сказал Флейшер. ‘Вопрос на шестьдесят четыре тысячи долларов. В данном случае, возможно, вопрос на шестьдесят четыре миллиона долларов’.

‘Я полагаю, именно так вы убедили этих спортсменов согласиться быть вашими подопытными кроликами, не так ли? С помощью денег?’

‘О, это было частью всего, доктор. Но только частью. Вы должны спросить себя, почему спортсмен хочет победить. Почему они будут подвергать себя всей этой изматывающей боли и тяжелой работе, всей этой крови, поту и слезам. В конце концов, они делали это задолго до того, как денежное вознаграждение сделало это финансово целесообразным.’ Он сделал паузу, достаточную для того, чтобы она обдумала его вопрос. А затем он ответил на него за нее: ‘Тщеславие, доктор. Это так просто. Отчаянная потребность в самоуважении или уважении других. Слава, знаменитость. И они совершенно целеустремленны в погоне за этим. ’ Он усмехнулся. ‘Итак, вы видите, убедить их было нетрудно. В конце концов, я обещал предоставить то, чего они все хотели. Как бог, я мог сделать их победителями. Или нет. Это был их выбор. Но перед ним было невозможно устоять.’

‘Только для мошенников", - сказала Маргарет.

Флейшер был возмущен. ‘Они не жульничали. Они не принимали наркотики. Я создал их, чтобы они были лучше. Естественно. Это будущее, доктор, вы должны это знать. Повышение производительности человека посредством генетических манипуляций. И не только в легкой атлетике. Мы говорим о каждом аспекте человеческой жизни. Здоровье, интеллект, физические возможности. Скоро мы все сможем принимать таблетки, которые сделают нас лучше во всех отношениях. Лекарства для генетического лечения тех, кто здоров, а не тех, кто болен. И на этом можно сколотить состояние. Ну, люди могут работать и платить за свои лекарства. Они живут дольше, чем больные люди, и поэтому они могут дольше покупать свои лекарства. Больные люди выздоравливают или умирают. В любом случае, они перестают покупать лекарства. Что ж, людям становится все лучше и лучше. Как и мои спортсмены.’

‘Правда?’ Маргарет это не впечатлило. ‘Шестеро из них мертвы. Не так уж много трупов попадается на скачках’.

Флейшер нахмурился и отмахнулся от ее нежелательного замечания, как от назойливого насекомого, которое жужжало у него в голове. ‘Сбой’, - сказал он. "Тот, который мы можем исправить’.

Маргарет впилась ногтями в ладони, чтобы не упасть в обморок. С огромным усилием она сказала: "Ты все еще не рассказал мне, как ты это сделал’.

Улыбка немца вернулась. ‘ХЕРВ’, - сказал он.

Маргарет нахмурилась. ‘ ЭРВ?’

‘Ты знаешь, что это за ХЕРВ?’

‘Конечно’.

Он был просто в восторге. "Это так восхитительно просто, доктор, у меня мурашки бегут по коже каждый раз, когда я думаю об этом. Эндогенные ретровирусы человека составляют около одного процента человеческого генома. Я выбрал вариант HERV-K, потому что известно, что он несет функциональные гены. Было достаточно просто выделить кусочки HERV-K из образцов крови, а затем амплифицировать эти кусочки, клонируя их в бактерии. Вы меня понимаете?’

‘Вот-вот’. Голос Маргарет был не громче шепота, но ее мозг все еще функционировал, и она чувствовала себя каким-то образом очарованной ледяными голубыми глазами Флейшера и почти гипнотическим восторгом, который он испытывал от собственного гения.

‘Затем я смог модифицировать клонированный HERV, внедрив в него гены с уникальным промотором, который стимулировал бы выработку гормонов. В некоторых случаях промоутер стимулирует организм спортсмена вырабатывать повышенное количество тестостерона, или гормона роста человека. В других случаях он стимулирует повышенное количество ЭПО. Это зависело от того, хотели ли мы увеличить скорость или силу у спринтера или тяжелоатлета, или хотели ли мы увеличить выносливость у бегуна на длинные дистанции или велосипедиста.’ Он еще больше наклонился к свету. "Знаете ли вы, что ЭПО может увеличить производительность на четырнадцать процентов? Четырнадцать процентов! Это дает спортсмену феноменальное преимущество. Если вы уже входите в полдюжины лучших бегунов на длинные дистанции в мире, вы становитесь неуязвимым. Вы будете побеждать каждый раз.’

Несмотря ни на что, Маргарет нашла концепцию одновременно захватывающей и ужасающей. Но в ее понимании все еще оставались пробелы. ‘Но как? Как ты заставил это работать?’

Он засмеялся. ‘Тоже просто. Я повторно заразил их их собственным HERV. Простая инъекция, и модифицированный ретровирус перенес новые гены прямо в хромосому’.

Маргарет покачала головой. ‘Но, если вдруг у этих спортсменов возникнет избыток гормона, на выработку которого вы их запрограммировали, у них будет передозировка. Это убьет их’.

Флейшера это ужасно позабавило. Он рассмеялся. ‘Простите меня, доктор. Но вы, должно быть, думаете, что я невероятно глуп’.

‘Глупый" - это не то слово, которое я бы использовала, чтобы описать тебя, ’ сказала она, изо всех сил стараясь поддерживать зрительный контакт.

Его улыбка погасла. ‘Гены можно выключать и включать’, - отрезал он. ‘Если вы хотите, чтобы я был специалистом в этом вопросе, гормональный промотор запускается химическим веществом, которое распознается ферментами, действующими на промотор, для синтеза РНК-сообщения для белкового гормона’.

‘Ты можешь быть настолько техничен, насколько захочешь", - сухо произнесла Маргарет. ‘Но это не значит, что я пойму это’.

Вернувшаяся улыбка Флейшера была самодовольной. Он снова был в выигрыше. ‘Тогда я буду упрощать для вас. Одно химическое вещество активирует ген. Другое его отключает. И второй HERV активируется третьим химическим веществом.’

‘Какова функция второго HERV?’

Стимулируемый третьим химическим веществом фермент протеаза во втором модифицированном HERV будет буквально поглощать избыток гормона. Его можно активировать в любой момент, так что присутствие повышенного гормона в организме невозможно обнаружить. Просто потому, что его там больше нет. Он пренебрежительно махнул рукой. ‘Простое уточнение. Потому что, в конце концов, МОК и все их глупые тестирующие органы не могут сказать, что вырабатываемый естественным путем эндогенный гормон представляет собой допинг’.

Маргарет позволила очередной волне боли захлестнуть ее, а затем попыталась переориентироваться. ‘Итак, вы сконструировали этих семерых спортсменов так, чтобы они вырабатывали внутри себя любой гормон, который наилучшим образом улучшил бы их конкретную дисциплину. А также способность в любой момент вывести его из организма, чтобы их никогда не обвинили в употреблении допинга.’

‘Звучит чертовски просто, когда ты так это излагаешь. Разве ты не хочешь знать, как они смогли выключать и включать гены, вырабатывающие гормоны?’

‘ С этим я уже разобралась, ’ сказала Маргарет.

‘А вы?’ Флейшер был застигнут врасплох, возможно, немного разочарован.

‘Бутылочки с лосьоном после бритья и духами’.

Его улыбка была немного менее веселой. Она украла его гром. ‘Вы очень умная леди, не так ли, доктор Кэмпбелл? Да, аэрозоли действуют как газ. Спортсмену достаточно распылить и вдохнуть, и уникальный химический состав каждого запаха, попадающего в легкие, посылает необходимое сообщение соответствующему гену. Гормон включен, гормон выключен.’

- А освежитель дыхания? - спросил я.

‘Запускает разрушительную протеазу, чтобы сжевать избыток гормона’. Он выпрямился на своем стуле и победоносно улыбнулся ей. ‘Генетически модифицированные победители. Практически гарантированно каждый раз срывают ленту’.

Из глубины своего горя Маргарет смотрела на него с чем-то близким к ненависти. ‘Так что же пошло не так?’

И его лицо потемнело, и все его самодовольное прихорашивание мгновенно исчезло. ‘Я не знаю", - сказал он. ‘Ну, не совсем. Произошла какая-то рекомбинация между введенным и эндогенным HERV. Это создало то, чего мы никогда не могли предвидеть. Новый ретровирус, который атаковал микроскопические артерии сердца.’ Он надолго задумался, глядя куда-то вдаль, на невидимую среднюю дистанцию. Затем, как будто осознав, что у него все еще есть аудитория, он сказал: "Конечно, сначала мы этого не знали. Все шло так хорошо. Все наши спортсмены побеждали. Мы очень внимательно следили за ними всеми. И вдруг наш велосипедист упал замертво без предупреждения. Конечно, я сразу понял, что возникла проблема. Но последнее, чего мы хотели, это чтобы кто-то проводил вскрытие. Поэтому мы устроили так, чтобы он умер “случайно”. Тело было извлечено из гроба перед тем, как его сожгли в крематории, а затем мы могли провести собственное обследование. Именно тогда мы обнаружили утолщение микроциркуляторного русла.’

"И вы знали, что это вызвано вашим ретровирусом?’

‘Нет, не сразу. Только когда трое членов команды по спринтерской эстафете заболели гриппом, я начал собирать все воедино. Мы знали, что велосипедист заболел гриппом незадолго до того, как потерял сознание. Именно тогда я понял, что ретровирус активируется вирусом гриппа, и что мы ничего не можем с этим поделать. Мы держали всех трех спортсменов в нашей клинике, и они умерли с разницей в несколько дней. Вскрытие одного из них, после того как он был “кремирован”, подтвердило все мои опасения.’

‘Итак, вы решили избавиться от остальных ваших подопытных кроликов, пока кто-нибудь другой не начал во всем этом разбираться’.

‘Риск был слишком велик’. Фань Чжилонг вышел на свет, напугав их обоих. Они почти забыли, что там были другие. Он сказал: ‘Мы не могли позволить, чтобы кто-то из наших спортсменов испугался и начал болтать’.

Маргарет посмотрела на него с отвращением, видя только его дорогую стрижку и дизайнерский костюм, ухоженные руки и вид уверенной неуязвимости. ‘И вы финансировали все это?’ Он склонил голову в знак признания. ‘Почему?’

‘Почему?’ Казалось, его позабавил то, что он явно считал глупым вопросом, и на его щеках появились ямочки. ‘Потому что я игрок, доктор Кэмпбелл. Мы все здесь игроки. И, как все игроки, мы тратим свою жизнь в погоне за невозможным. Верное дело. Его высокомерная улыбка не коснулась глаз. ‘И вряд ли может быть более безопасная ставка, чем на спортсмена, который гарантированно победит. Наш маленький эксперимент по созданию человека здесь, в Китае, должен был стать только началом. Если бы это было успешно, во всем мире нашлись бы спортсмены, которых не потребовалось бы много усилий, чтобы убедить присоединиться к нашему клубу победителей. Членство - гарантия успеха. Потенциальные награды могли бы исчисляться миллионами. Десятки, может быть, даже сотни миллионов.’

"Только не существует такой вещи, как уверенность, не так ли, доктор Флейшер? Маргарет обратила свое презрение к немецкому врачу и увидела, что он, казалось, внезапно постарел. Все разговоры фанатов о ‘woulds’, ‘coulds’ и ‘might have been", возможно, наконец-то дали ему понять, что все закончилось. ‘Вы, должно быть, очень гордитесь собой. Обманом заставлять молодых спортсменов в Германии принимать наркотики, которые приводили к их смерти или инвалидности. А затем использовать жадность и неуверенность молодых китайских спортсменов для реализации вашей безумной идеи о генетически модифицированном мире. Только для того, чтобы убить их в процессе. В науке также нет такого понятия, как уверенность. Если только ты не думаешь, что ты Бог. Только предполагается, что боги непогрешимы, не так ли?’

Флейшер одарил ее долгим кислым взглядом, а затем поднялся со стула. ‘В следующий раз я все сделаю правильно", - сказал он.

‘Боюсь, следующего раза не будет", - сказал Фан, и Флейшер удивленно повернулся к нему, когда Фан вытащил из-за пазухи маленький пистолет и в упор выстрелил старику в лицо.

Лили закричала, когда Флейшер на мгновение отшатнулся назад, кровь хлынула из того места, где раньше был его нос. Затем он упал на колени и лицом вперед на пол. Крик испугал Маргарет едва ли не больше, чем выстрел. Она забыла, что Лили была там. Молодая спортсменка не произнесла ни звука за все время обмена репликами.

Фан брезгливо отступил назад, чтобы не испачкать обувь кровью Флейшера. Он посмотрел на Маргарет. ‘Полиция слишком близка к истине", - сказал он. "Мы должны удалить все улики.’ И он направил пистолет на Маргарет и выстрелил снова. Маргарет сморщила лицо, готовясь к удару пули, и не почувствовала ничего, кроме оглушительного звука второго выстрела, звенящего у нее в голове в замкнутом пространстве. На мгновение воцарилась тишина и замешательство, а затем она открыла глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как Лили наклонилась вперед и рухнула на пол, все еще привязанная к своему стулу. У нее отсутствовала большая часть затылка.

Маргарет почувствовала, что начинает терять контроль. Над своим разумом, над своим телом. Она просто хотела, чтобы все это закончилось. Но Фан не особенно торопилась.

‘Я полагаю, твой парень будет интересоваться, что с тобой случилось", - тихо сказал он. ‘Может быть, он подумает, что ты просто передумала выходить замуж и уехала обратно в Америку. Может быть, ему даже будет все равно. Но одно я знаю наверняка: он никогда тебя не найдет. Так что он никогда не узнает.’ Он повернулся и кивнул Сан, которая все еще парила вне досягаемости света. ‘Ты делаешь это’.

Сан шагнул вперед. Он выглядел бледным и потрясенным. ‘Я?’

‘Я не привык просить дважды", - сказал Фан.

Не встречаясь с ней взглядом, Сан вытащил пистолет из кобуры, пристегнутой высоко под его кожаной курткой, и неуверенно поднял его в сторону Маргарет. Она смотрела прямо на него, слезы тихо текли по ее лицу. ‘По крайней мере, имей мужество посмотреть мне в глаза, Сун Си", - сказала она. И она увидела страх и замешательство в его глазах, когда они встретились с ее. ‘Я надеюсь, что твой ребенок, когда родится, будет гордиться тобой’. Серия рыданий застряла у нее в горле, на мгновение лишив ее дара речи. Она ахнула, изо всех сил пытаясь контролировать себя, решив сказать последнее слово. "И я надеюсь , что каждый раз, когда ты смотришь ему в глаза, ты будешь видеть меня. И помни о моем ребенке’.

‘Продолжай!’ Фан нетерпеливо рявкнул. Сан повернулся и всадил пулю прямо в центр лба Фана. У Фана едва хватило времени изобразить удивление. Он был мертв до того, как упал на пол.

Сан снова повернулся к Маргарет. Он покачал головой. И сквозь свои собственные слезы она увидела, что он тоже плачет. ‘Я никогда не знал, что это будет так", - сказал он трогательно. ‘Мне жаль. Мне так жаль’. Он снова поднял пистолет, и Маргарет захотелось закрыть глаза. Но она не могла. И она увидела, как он повернул ствол к себе, втягивая его в рот, как леденец. Теперь она закрыла глаза, и грохот выстрела заполнил ее голову, а когда она посмотрела снова, он лежал на полу. Четверо мертвых людей, лежащих вокруг нее, едкий запах, наполнивший холодный воздух, и боль, которая охватила ее с такой силой, что все, чего она хотела, это присоединиться к ним.

Ей показалось, что через окно она видит огни деревни, мерцающие вдалеке. Но она знала, что это слишком далеко. Они никогда не услышат ее криков. Она посмотрела вниз и увидела, что верх ее джинсов пропитан кровью. И она знала, что ей не придется долго ждать.

III

К тому времени, как они с Тао вернулись в первую секцию, Ли был измотан. Физически и умственно. Где-то он потерял свою палку, и ему было трудно ходить без нее. Он был ближе к отчаянию, чем когда-либо в своей жизни. Ближе к тому, чтобы просто сдаться. Все это казалось таким безнадежным. Прошло, возможно, два, может быть, три часа с тех пор, как Маргарет увезли из Запретного города. Шансы на то, что она все еще жива, были настолько малы, что он не мог даже думать о них. Если бы он мог, он бы заплакал. За Маргарет, за их ребенка, за себя. Но его глаза оставались упрямо сухими, полными песка неудачи.

Его кабинет казался мрачным и пустым, в нем не было никакого комфорта под резким светом флуоресцентной лампы над головой. Тао сказал: ‘Я выпью чаю и проверю, как идут дела’. Он оставил Ли плюхаться в кресло и обозревать обломки своей трудовой жизни, покрывавшие каждый ее дюйм. Жизнь, которая теперь казалась далекой, жизнь, которая принадлежала кому-то другому.

Сверху на подносе ‘входящие’ лежал отправленный по факсу отчет от доктора Пи из Центра определения вещественных доказательств. В двух с половиной сантиметрах волос Цзя Цзин он обнаружил рекордные концентрации человеческого гормона роста. Но это не был синтетический заменитель. Это был настоящий наркотик, вырабатываемый его собственным организмом в количествах, которые достигали максимума, намного превышающего нормальные концентрации, а затем снова снижались до нормального или ниже нормального уровня. И все это с регулярными интервалами в течение двухмесячного периода.

Ли позволил отчету упасть обратно на поднос. Теперь, когда он знал, почему головы спортсменов были выбриты, это вряд ли имело значение. Что каким-то образом они вырабатывали концентрацию эндогенного гормона для улучшения своих результатов. И что кто-то отрезал все свои волосы, чтобы скрыть этот факт. Без Маргарет ничто в мире больше не имело для него значения.

И тогда он увидел конверт во внутреннем почтовом ящике, его отличительную красно-золотисто-синюю эмблему общественной безопасности, выбитую на клапане, и он понял, что оно пришло из офиса комиссара. Он долго сидел, уставившись на него, не в силах или не желая заставить себя протянуть руку и открыть его. Еще одна вещь, которая больше не имела значения. Он устало взял его с подноса и разорвал. Загадочное подтверждение получения его заявления об отставке. Значит, оно все-таки дошло до комиссара. И подтверждение того, что он был освобожден от всех обязанностей с немедленным вступлением в силу. Заместитель начальника секции Тао должен был временно взять на себя управление секцией, пока не будет назначена его замена.

Ли позволил письму выскользнуть из его пальцев и упасть на стол. Он задавался вопросом, знал ли Тао. Был ли он вызван, или звонил по телефону, или было ли письмо от комиссара, ожидающее его на подносе для входящих, тоже.

Затем вошел Тао с двумя кружками дымящегося горячего зеленого чая и поставил одну из них перед Ли. Его взгляд упал на письмо, и он взглянул на своего бывшего босса. Ли пожал плечами. ‘Полагаю, теперь ты вождь’.

Тао сказал: "Очевидно, офис комиссара пытался связаться со мной весь вечер. Мой мобильный телефон был неисправен’. Он поморщился. ‘На моем столе тоже было письмо’.

Стук в дверь нарушил момент, и в комнату поспешил раскрасневшийся Цянь. ‘Шеф, мы только что получили сообщение из Бюро общественной безопасности в Миюне, что жители деревни Гуанлин сообщили, что слышали стрельбу. Они, похоже, думали, что выстрелы раздавались из коттеджа сразу за деревней’.

Ли едва могла изобразить интерес. ‘Какое это имеет отношение к нам?’

Цянь был удивлен. ‘Гуаньлин, шеф? Там у Флейшера коттедж для отдыха’.

И надежда, и страх одновременно наполнили сердце Ли, когда смысл слов Цяня попал в цель. Он посмотрел на Тао, который вздохнул, смиряясь. ‘Я мог бы сказать, что не открывал письмо до завтра", - сказал он.

Ли немедленно вскочил на ноги. ‘Мне нужны все доступные детективы’, - сказал он Киану. ‘Вооружены. Я выпишу оружие’.

* * *

На протяжении большей части поездки к водохранилищу снег перестал падать. Короткие проблески лунного света освещали серебристо-белый пейзаж, а в промежутках мир погружался во тьму, ограничивая обзор светом их фар. Когда они осторожно проезжали через деревню, несколько лучиков света на мгновение осветили покрытые снегом горы за ее пределами, с их вершинами, расселинами и тенями. Почти в каждом окне горел свет, и десятки жителей деревни вышли на замерзшие рельсы, которые пересекали их дома. Сквозь заросли темных вечнозеленых растений они увидели синие мигалки местной полиции, которая окружила коттедж со строгими инструкциями не входить.

Шеф местного бюро пожал Ли руку. ‘С тех пор, как мы приехали сюда, шеф, оттуда не доносилось ни звука, ни движения", - сказал он низким голосом. Он кивнул в сторону гладкого, блестящего черного "Мерседеса", припаркованного у ворот. ‘ Ключи все еще в замке зажигания. Он достал блокнот и начал листать страницы. ‘ Я попросил их сообщить номер. Он зарегистрирован на... ’ он нашел имя, ‘... на какого-то парня по имени Фан Чжилонг.’

Ли почувствовал стеснение в груди. Он не был удивлен, но это нисколько не уменьшило его чувства страха. Он помахал Ву и, пропев, направился к дальней стороне ворот. Ву достал свой пистолет из наплечной кобуры и щелчком отбросил окурок, все еще лихорадочно жуя. Ли мог бы поклясться, что ему это нравилось, он переживал по-настоящему то, что мог бы посмотреть в кино или в американском полицейском шоу. Тао и Цянь последовали за ним к ближайшему столбу ворот, и все они достали свое оружие.

В доме было мертвенно тихо. Они ничего не могли разглядеть через окна, но где-то внутри горел мягкий свет. К дому и от него вели несколько дорожек, частично занесенных недавним падением. И прямо на глазах у них с черного неба начали падать первые хлопья свежего дождя. Ли осторожно двинулся по дорожке и махнул остальным следовать за ним. Они рассыпались веером по саду, снег скрипел у них под ногами, как старые доски пола. Но даже когда они добрались до дома, их обзор интерьера все еще был скрыт конденсатом внутри стекла.

Ли осторожно потянула за дверную ручку. Она легко повернулась, и дверь беззвучно соскользнула с защелки. Он кивнул остальным, и после недолгого колебания они ворвались внутрь, крича на ходу, отдавая указания всем, кто там мог быть, лечь на пол, держа руки на виду. Стволы оружия повернулись влево и вправо, освещая комнату. И почти сразу же они замолчали, дыхание вырывалось быстрыми рывками в ледяном воздухе, наполненном липким запахом подсыхающей крови. На полу было четыре тела и отвратительное количество крови. Сан, Фан и Флейшер, а также Дай Лили, все еще привязанная к стулу, завалились на бок. Это было все, что Ли мог сделать, чтобы не заболеть.

Его глаза в замешательстве пробежались по кровавой бойне, прежде чем остановиться на фигуре, обмякшей в кресле. Прошло мгновение, прежде чем он понял, что это Маргарет. Ее лицо было призрачно-бледным, голова склонилась под небольшим углом, рот разинут. Она была пропитана кровью ниже пояса, и с ужасным чувством неизбежности Ли поняла, что она мертва.

IV

Что-то там пыталось проникнуть внутрь. Что-то бесформенное, пытающееся проникнуть сквозь тьму. Это был свет и это была боль, все одновременно. Запутанные ощущения, не имеющие смысла в мире без начала и конца. И затем это было там, ослепляя ее, приходя из-за защитного покрова ее век, когда они разомкнулись, впуская внешнее. Откуда-то издалека боль, которая заставила их открыться, внезапно оказалась очень близко. Это было остро и шокирующе. Она закашлялась и чуть не поперхнулась, и от кашля боль пронзила ее, как зубцы вилки. Мир по-прежнему был размытым пятном. Сосредоточилась только ее боль. Где-то там, внизу. Она сделала усилие и почувствовала, как ее рука движется, мягкий хлопок на коже, и она переместила ее к животу, где она носила своего ребенка в течение долгих восьми месяцев. И опухоль исчезла. Ее ребенка больше не было рядом. Осталась только боль. И она бурлила в ней, чтобы взорваться в горле глубоким воем боли.

Тут же она почувствовала руку на своем лбу. Прохладную и сухую на своей разгоряченной коже. Она повернула голову, и на ее глаза упала тень, размытая слезами. Звук голоса. Низкий и успокаивающий. Чья-то рука взяла ее за руку. Она сильно моргнула и увидела, как в фокусе всплыло бедное, покрытое синяками лицо Ли.

‘Мой малыш...’ Ее голос перешел в рыдания. ‘Я потеряла своего малыша ...’

‘Нет", - услышала она его необъяснимый ответ и изо всех сил попыталась разобраться в этом мире, который обрушился на нее. Она была в комнате. Пастельно-розового цвета. Кондиционер. Окно. Серый свет в небе за ним. И Ли. ‘С нашим ребенком все в порядке", - говорил он, а она не могла понять. Как мог их ребенок быть в порядке, если его больше не было внутри нее. Она попыталась сесть, и боль огнем пронзила ее живот. Но от этого все почему-то стало острее. Ли ободряюще улыбался.

‘Как...?’

‘Они вскрыли тебя. Кесарево сечение. Это был единственный способ спасти ребенка. Они сказали, что это было... ’ он попытался вспомнить, что именно они сказали, ‘ ... отрыв плаценты. Плацента немного оторвалась, и вы двое теряли кровь.’

Маргарет удалось кивнуть.

‘Они сказали, что, возможно, то, что вы были привязаны к стулу вот так, спасло вас обоих’.

"Где это?" - Спросил я.

‘Не это’. Он сделал паузу для пущей выразительности. ‘Он’. И в его улыбке не было сомнений в гордости. ‘У нас есть мальчик, Маргарет’. И он сжал ее руку. Она хотела рассмеяться, но из горла вырвались только слезы. Он сказал: ‘Они сразу же поместили его в инкубатор, потому что он был на четыре недели недоношенным. Но он сильный мальчик. Как и его папа’.

И из-за пределов ее сознательной досягаемости донесся тихий звук детского плача, и она заставила себя посмотреть за спину Ли и увидела там свою мать с пеленкой из мягкой шерсти и хлопка на руках. Она наклонилась и положила сверток рядом с Маргарет на кровать. И Маргарет повернулась, чтобы впервые увидеть своего сына. Розовое, сморщенное личико, сильно плачущее, чтобы дать им знать, что он жив.

Она услышала голос своей матери. ‘Он очень похож на своего отца. Но, с другой стороны, все дети уродливы’.

И, наконец, Маргарет смогла рассмеяться, вызвав еще один спазм боли, пронзивший ее. Ее мать улыбалась. Маргарет прошептала: "Так ты не возражаешь против того, чтобы у тебя был внук-китаец?’

‘Знаешь, это странно", - сказала ее мать. ‘Я не вижу в нем китайца. Просто мой внук’.

V

Ли услышал рев машин на Сяньмэнь Дадзе, когда вышел из дверей больницы на длинную узкую автостоянку. Бригады рабочих с деревянными лопатами расчистили его от снега предыдущим вечером, но за ночь выпал еще дюйм снега, и рабочие еще не вернулись на раннюю смену, чтобы расчистить его снова.

Но на мгновение снегопад прекратился, и первый серый свет рассвета окрасил небо на востоке. Облака рассеялись. День казался каким-то образом менее угрожающим, менее мрачным. Как жизнь. Ли больше не нуждался в своей палке. В его походке была пружинистость. Он чувствовал себя свободным. От ответственности, от страха. Его переполняло всепоглощающее чувство счастья.

Автостоянка была пуста. Там было припарковано всего несколько машин, принадлежащих, без сомнения, старшим консультантам, поскольку очень немногие другие могли позволить себе иметь собственный автомобиль. В отличие от этого, сотни велосипедов были втиснуты друг в друга, борясь за место под покрытой снегом гофрированной крышей велосипедного сарая.

Ли осторожно пробирался по замерзшему снегу к своему джипу. Из-за резкого понижения температуры ночью образовалась ледяная корка, которую ему пришлось разбивать, наступая сначала пяткой. Его дыхание собралось в венки вокруг головы, и, несмотря на всю его эйфорию, откуда-то из темноты всплыло крошечное, ноющее сомнение, которое неожиданно ворвалось в его сознание.

Картинка начала проигрываться в его голове. Он увидел себя сидящим в своем офисе с Тао и Цянь. Они обсуждали вторжение в студию американского фотографа. Он мог слышать, как Цянь говорил, что он был там на разведке за день до этого и сделал несколько снимков для справки. Просто ужасные вещи. Ничего такого, что, по вашему мнению, кто-то хотел бы украсть .

И Тао отвечает, Ну, это то, чего мы никогда не узнаем, поскольку у него их больше нет .

О, но он это сделал , Цянь отомстил ему. Очевидно, он уже снял отпечатки пальцев. Они все еще у него.

Ли нашел ключи от джипа в кармане и отпер дверь. Он забрался внутрь, сел на водительское сиденье и слепо уставился сквозь ветровое стекло ни на что, что могли видеть его глаза. Сан не присутствовал при том разговоре. Так откуда же он мог знать об отпечатках контактов?

Внезапно чья-то рука обхватила его лоб и толчком откинула его назад, к подголовнику, удерживая там, как тисками. И он почувствовал, как острое лезвие ножа вонзается в кожу его шеи. Он замер, зная, что любая попытка освободиться убьет его.

Он услышал горячее дыхание голоса Тао у своего уха. ‘Рано или поздно, - сказал Тао, - я знал, что ты разберешься’. Как будто он мог прочитать мысли Ли. ‘Ты высокомерный большой ублюдок. Ты думал, что Сан был твоим протеже ég é, твоим мальчиком. Но он был моим. С самого начала. Всегда’. Он издал короткий, кислый смешок. ‘И теперь мы оба это знаем, и ты должен умереть’.

Ли почувствовал, как напряглись мышцы на руке Тао. Он взглянул в зеркало заднего вида и увидел лицо Тао за мгновение до того, как он умер, его широко раскрытые и огромные глаза за темной оправой очков. Он почувствовал, как лезвие вонзается в его плоть. А затем раздался рев, который почти оглушил его. Стекло, дым и кровь наполнили воздух. И Тао исчез. Ли почувствовал, что по его шее течет кровь, и приложил пальцы к ране, но это была всего лишь царапина. Он обернулся и увидел Тао, распростертого поперек заднего сиденья, кровь, мозг и кости забрызгали дальнее окно.

И в его замешательство ворвался знакомый голос. Он обернулся, все еще в шоке, и увидел лицо. Челюсть, жующая безвкусную жвачку. ‘Дерьмо, шеф", - сказал Ву. ‘Я только зашел посмотреть, как там док Кэмпбелл и ребенок. Я бы отдал пистолет прошлой ночью, если бы тебя не было там, чтобы расписаться за него’. Он посмотрел на Тао с отвращением. ‘Ублюдок", - сказал он с чем-то вроде удовольствия в голосе. ‘По крайней мере, мне не придется больше класть деньги в ящик для клятв’.

Питер Мэй

Человек Льюиса

Вот где они живут:

Не здесь и сейчас, а там, где все произошло однажды.

Из ‘Старых дураков’ Филипа Ларкина

ПРОЛОГ

На этом пострадавшем от штормов острове, в трех часах езды от северо-западного побережья Шотландии, то немногое, что осталось от почвы, дает людям пищу и тепло. Она также забирает их мертвых. И очень редко, как сегодня, отказывается от одного.

Вырубка торфа - это общественное дело. Семья, соседи, дети - все собрались на болоте, где дул легкий юго-западный ветер, чтобы высушить траву и отогнать мошек. Аннаг всего пять лет. Это ее первая рубка торфа, которую она запомнит на всю оставшуюся жизнь.

Она провела утро со своей бабушкой на кухне фермерского дома, наблюдая, как варятся яйца на старой плите "Чародейка", топящейся на прошлогоднем торфе. Теперь женщины направляются через вересковую пустошь с корзинами, Аннаг босиком, коричневые воды болота хлюпают у нее между пальцами ног, когда она бежит вперед по колючему вереску, охваченная волнениями дня.

Небо заполняет ее глаза. Небо, разорванное ветром. Небо, которое пропускает солнечный свет кратковременными вспышками, проливающимися на мертвую траву, где белые кончики болотной ваты погружаются в неистовые вихри турбулентного воздуха. В ближайшие дни весенние и ранние летние полевые цветы окрасят коричневые зимние пустоши в желтый и фиолетовый цвета, но на данный момент они остаются спящими, мертвыми.

Вдалеке на фоне ослепительного солнечного света, отражающегося от океана, бьющегося о скалы из черного, неподатливого гнейса, видны силуэты полудюжины мужчин в комбинезонах и матерчатых кепках. Это почти ослепляет, и Аннаг поднимает руку, чтобы прикрыть глаза, чтобы увидеть, как они наклоняются, когда тарасгейр скользит по мягкому черному торфу, превращая его в размокшие квадратные плиты. Земля изуродована поколениями рубок торфа. Траншеи глубиной двенадцать или восемнадцать дюймов, по верхушкам которых уложен свежесрезанный дерн для просушки с одной стороны, а затем с другой. Через несколько дней лесорубы вернутся для круиннахада, сбора торфа в рудайн, небольшие треугольные кучи, которые позволяют ветру продувать между ними и завершать сушку.

Со временем их соберут в тележку и отвезут обратно на ферму, сухой хрупкий торф, уложенный, как кирпичи, один на другой, в виде селедочных костей, чтобы соорудить штабель, который согреет семью и приготовит еду, которая наполнит их желудки всю следующую зиму.

Именно так жители острова Льюис, этого самого северного острова шотландского Гебридского архипелага, выживали на протяжении веков. И в это время финансовой неопределенности, когда стоимость топлива стремительно растет, те, у кого есть открытые очаги и печи, массово возвращаются к традициям своих предков. Ибо здесь единственная стоимость отопления вашего дома - это затраты вашего труда и вашей преданности Богу.

Но для Аннаг это просто приключение, здесь, на продуваемой всеми ветрами пустоши, когда мягкий воздух наполняет ее рот, когда она смеется и зовет своего отца и дедушку, голоса ее матери и бабушки перекрикиваются где-то позади нее. Она совершенно не ощущает напряжения, охватившего маленькую группу торфорезчиков впереди нее. Судя по ее ограниченному опыту, она никак не могла прочесть язык телодвижений людей, присевших на корточки вокруг участка стены траншеи, которая рухнула у их ног.

Слишком поздно ее отец видит, что она приближается, и кричит ей, чтобы она оставалась на месте. Слишком поздно для нее, чтобы остановить движение вперед или отреагировать на панику в его голосе. Мужчины внезапно встают, поворачиваясь к ней, и она видит лицо своего брата цвета хлопчатобумажных простыней, разложенных на солнце для отбеливания.

И она следует за его взглядом вниз, к обвалившемуся торфянику и руке, которая лежит, протянутая к ней, с кожистой кожей, похожей на коричневый пергамент, пальцы скрючены, как будто держат невидимый мяч. Одна нога подвернута под другую, голова наклонена к канаве, как будто в поисках потерянной жизни, черные дыры там, где должны были быть глаза.

На мгновение она теряется в море непонимания, прежде чем осознание захлестывает ее, и крик срывается с ее губ ветром.

ОДИН

Ганн издалека увидел машины, припаркованные у обочины. Небо было черно-синим, задумчивым, контуженным, оно накатывало с океана низко и непрерывно. Первые капли дождя размазались по его ветровому стеклу из-за прерывистого движения дворников. Оловянный оттенок самого океана подчеркивался белизной разбивающихся волн высотой в десять-пятнадцать футов, а одинокий синий проблесковый маячок полицейской машины рядом со скорой помощью был поглощен незначительностью необъятного пейзажа.

За машинами виднелись разрушенные дома Сидера, жавшиеся к преобладающей погоде, выжидательные и усталые, но привыкшие к ее безжалостному нападению. Ни одно дерево не заслоняло горизонт. Просто ряды гниющих столбов вдоль обочины и ржавеющие останки тракторов и автомобилей на заброшенных дворах. Обожженные кустарники с отважными зелеными верхушками цеплялись упрямыми корнями за тонкую почву в ожидании грядущих лучших дней, а море болотного хлопка колыхалось рябью и течениями, как вода на ветру.

Ганн припарковался рядом с полицейской машиной и вышел навстречу взрыву. Густые темные волосы, отросшие сзади в виде вдовьего косички с нахмуренного лба, взметнулись в воздух, и он запахнул свою черную стеганую куртку-анорак. Он проклинал тот факт, что не догадался захватить с собой пару ботинок, и сначала осторожно ступал по мягкой земле, прежде чем почувствовал холод болотной воды, просачивающейся в его ботинки и пропитывающей носки.

Он добрался до первого из торфяных холмов и пошел по тропинке вдоль его вершины, огибая скопления высыхающего дерна. Полицейские вбили металлические колья в мягкую землю, чтобы обозначить место преступления сине-белой лентой, которая гудела и скручивалась, развеваясь на ветру. Запах торфяного дыма донесся до него от ближайших фермерских домов, расположенных примерно в полумиле отсюда, у края утесов.

Группа мужчин стояла вокруг тела, почти наклонившись на ветру, флуоресцентно-желтые машины скорой помощи ждали, чтобы его увезти, полицейские в черных непромокаемых костюмах и клетчатых шляпах, которые думали, что видели все это раньше. До сих пор.

Они безмолвно расступились, чтобы пропустить Ганна, и он увидел полицейского хирурга, который присел на корточки, склонившись над трупом, деликатно счищая крошащийся торф скрюченными пальцами. Он поднял глаза, когда Ганн навис над ним, и Ганн впервые увидел коричневую, иссохшую кожу мертвеца. Он нахмурился. ‘Он ... цветной?’

‘Только по торфу. Я бы сказал, что он был белым. Довольно молод. Лет двадцати с небольшим. Классическое болотное телосложение, почти идеально сохранившееся’.

‘Ты видел такого раньше?’

‘Никогда. Но я читал о них. Это соль, приносимая ветром с океана, позволяет торфяному мху расти здесь. А когда корни гниют, образуется кислота. Кислота сохраняет тело, почти маринуя его. Внутри его органы должны быть практически нетронутыми.’

Ганн с нескрываемым любопытством разглядывал почти мумифицированные останки. ‘Как он умер, Мердо?’

‘ Судя по всему, жестоко. В области груди, по-видимому, несколько ножевых ранений, и у него перерезано горло. Но только патологоанатом назовет тебе окончательную причину смерти, Джордж. Он встал и снял перчатки. "Лучше уведите его отсюда, пока не начался дождь’.

Ганн кивнул, но не мог отвести глаз от лица молодого человека, запертого в торфе. Хотя черты его лица были несколько сморщенными, они были бы узнаваемы любому, кто его знал. Разложились только мягкие, открытые ткани глаз. - Как долго он здесь пробыл? - спросил я.

Смех Мердо унесло ветром. ‘Кто знает? Сотни лет, может быть, даже тысячи. Вам понадобится эксперт, чтобы сказать вам это’.

ДВОЕ

Мне не нужно смотреть на часы, чтобы узнать время.

Странно, что коричневое пятно на потолке по утрам кажется светлее. Кристаллические следы плесени, которые тянутся за трещиной по нему, кажутся почему-то белее. И странно, что я всегда просыпаюсь в одно и то же время. Это делает не свет, который проникает по краям штор, потому что в это время года так мало часов темноты. Должно быть, это какие-то внутренние часы. Все эти годы вставал с рассветом на дойку и все остальное, что заполняло дневные часы бодрствования. Теперь все ушло.

Мне очень нравится смотреть на это пятно на потолке. Не знаю почему, но по утрам оно напоминает прекрасную лошадь, оседланную и готовую увезти меня в какое-то светлое будущее. Ночью, когда становится сумрачно, у него другое выражение лица. Как у какого-то необузданного рогатого существа, готового унести меня во тьму.

Я слышу, как открывается дверь, оборачиваюсь и вижу стоящую там женщину. Она кажется знакомой, но я не могу ее точно вспомнить. Пока она не заговаривает.

‘О, Тормод ...’

Конечно. Это Мэри. Я бы узнал ее голос где угодно. Интересно, почему она выглядит такой грустной. И что-то еще. Что-то, от чего уголки ее рта опускаются. Что-то похожее на отвращение. Я знаю, что когда-то она любила меня, хотя я не уверен, что когда-либо любил ее.

- В чем дело, Мэри? - Спросил я.

‘Ты снова испачкал постель’.

И тогда я тоже чувствую этот запах. Внезапно. Почти непреодолимо. Почему я не замечал этого раньше?

‘Ты что, не мог встать? Не мог?’

Я не знаю, почему она обвиняет меня. Я не делал этого нарочно. Я никогда не делаю этого нарочно. Запах усиливается, когда она откидывает одеяло и прикрывает рот рукой.

‘Вставай", - говорит она. ‘Мне придется разобрать постель. Иди, положи пижаму в ванну и прими душ’.

Я свешиваю ноги с кровати и жду, когда она поможет мне подняться на ноги. Раньше так не было. Я всегда был сильным. Я помню, как однажды она подвернула лодыжку о старый овечий клык, когда мы собирали животных для стрижки. Она не могла ходить, и мне пришлось нести ее домой. Почти две мили, с ноющими руками, и ни единого слова жалобы. Почему она никогда об этом не вспоминает?

Неужели она не видит, как это унизительно? Я отворачиваю голову, чтобы она не увидела слезы, навернувшиеся на мои глаза, и чувствую, что яростно смахиваю их. Я делаю глубокий вдох. ‘Дональд Дак’.

‘Дональд Дак?’

Я смотрю на нее и почти сжимаюсь от гнева, который вижу в ее глазах. Это то, что я сказал? Дональд Дак? Это не могло быть тем, что я имел в виду. Но сейчас я не могу вспомнить, что я действительно хотел сказать. Поэтому я говорю снова, твердо: ‘Да, Дональд Дак’.

Она поднимает меня на ноги, почти грубо, и толкает к двери. ‘Убирайся с моих глаз!’

Почему она так зла?

Я ковыляю в ванную и снимаю пижаму. Куда, по ее словам, я должен был ее положить? Я бросаю ее на пол и смотрюсь в зеркало. Старик с копной жидких седых волос и самыми светлыми из голубых глаз смотрит на меня в ответ. На мгновение я задумываюсь, кто он такой, затем поворачиваюсь и смотрю из окна на противоположный берег мачай-эр. Я вижу, как ветер треплет тяжелую зимнюю шерсть овец, пасущихся на сладкой, соленой траве, но я не слышу его. Я также не слышу океана там, где он разбивается о берег. Прекрасная белая пенящаяся морская вода, полная песка и ярости.

Должно быть, это из-за двойного остекления. У нас на ферме такого никогда не было. Ты знал, что там ты был жив, когда ветер свистел в оконных рамах и уносил торфяной дым в трубу. Там было место для дыхания, место для жизни. Здесь комнаты такие маленькие, отгороженные от мира. Как будто живешь в мыльном пузыре.

Этот старик снова смотрит на меня из зеркала. Я улыбаюсь, и он улыбается в ответ. Конечно, я все время знал, что это я. И мне интересно, как дела у Питера в эти дни.

ТРОЕ

Было темно, когда наконец Фин выключил свет. Но слова все еще были там, выжженные на его сетчатке. В темноте не было спасения.

Кроме показаний Моны, были показания еще двух свидетелей. Ни у одного из них не хватило присутствия духа записать регистрационный номер машины. То, что Мона его не видела, вряд ли было удивительно. Автомобиль подбросил ее в воздух, чтобы она с тошнотворной силой ударилась о капот и ветровое стекло, прежде чем ее отбросило в сторону и она несколько раз прокатилась по твердому металлическому покрытию дороги. То, что она не была ранена более серьезно, было чудом.

Робби, у которого был более низкий центр тяжести, съехал вниз и угодил под колеса.

Каждый раз, когда он читал эти слова, он представлял, что был там, видел это, и каждый раз чувствовал, как к горлу подступает тошнота. Это было так живо в его памяти, как будто это было реальное воспоминание. Как и описание Моной лица, которое она видела за рулем, так ясно запечатлевшееся в ее памяти, хотя это могло быть лишь мельком. Мужчина средних лет с длинноватыми, мышино-каштановыми волосами. Двух-или трехдневная щетина на его лице. Как она могла это заметить? И все же у нее не было сомнений. Он даже попросил полицейского художника сделать набросок по ее описанию. Лицо, которое осталось в досье, лицо, которое преследовало его во снах даже спустя девять месяцев.

Он повернулся на другой бок и закрыл глаза в тщетных поисках сна. Окна его гостиничного номера были приоткрыты за занавеской, впуская воздух, но также впуская и рев транспорта на Принсес-стрит. Он подтянул колени к груди, уперев локти в бока, сложив руки на груди, как молящийся эмбрион.

Завтра наступит конец всему, что он знал большую часть своей взрослой жизни. Всему, чем он был, кем стал и, вероятно, будет. Как в тот день много лет назад, когда его тетя сказала ему, что его родители умерли, и он впервые за свою короткую жизнь почувствовал себя совершенно одиноким.

Дневной свет не принес облегчения, только тихую решимость довести этот день до конца. Теплый ветерок дул через мосты, солнечный свет падал меняющимися узорами на сады под замком. Фин решительно прокладывал себе путь сквозь болтающую толпу, щеголяя легкой весенней одеждой. Поколение, которое забыло предостережения старших никогда не проявлять своего влияния до мая, слишком велико . Никогда не казалось вполне справедливым, что жизни других людей должны продолжаться по-прежнему. И все же кто бы мог догадаться о боли за его маской нормальности? Так кто же знал, какое смятение скрывалось за фасадами других?

Он зашел в копировальную мастерскую на Николсон-стрит, положил скопированные страницы в свою кожаную сумку, прежде чем направиться на восток, к Сент-Леонардс-стрит и полицейскому управлению отдела ‘А’, где провел большую часть последних десяти лет. Его прощальная вечеринка состояла из выпивки с горсткой коллег в пабе на Лотиан-роуд двумя днями ранее. Мрачное мероприятие, отмеченное в основном воспоминаниями и сожалением, но также и некоторой искренней привязанностью.

Некоторые люди кивали ему в коридоре. Другие пожимали ему руку. За своим столом ему потребовалось всего несколько минут, чтобы сложить свои личные вещи в картонную коробку. Печальный, накопленный мусор беспокойной трудовой жизни.

‘Я заберу у тебя удостоверение, Фин’.

Фин обернулся. Старший инспектор Блэк чем-то напоминал стервятника. Голодный и настороженный. Фин кивнул и протянул ему свою визитку.

‘Мне жаль, что ты уходишь", - сказал Блэк. Но он не выглядел сожалеющим. Он никогда не сомневался в способностях Фина, только в его целеустремленности. И только теперь, после всех этих лет, Фин, наконец, был готов признать, что Блэк был прав. Они оба знали, что он был хорошим полицейским, просто Фину потребовалось больше времени, чтобы понять, что это не его дело. Для этого потребовалась смерть Робби.

- В записях говорится, что вы подняли досье на наезд вашего сына три недели назад. Блэк сделал паузу, возможно, ожидая подтверждения. Когда это не пришло, он добавил: ‘Они хотели бы это вернуть’.

‘Конечно’. Фин вытащил папку из своей сумки и бросил ее на стол. ‘Не то чтобы кто-то когда-нибудь мог ее открыть’.

Блэк кивнул. ‘Наверное, нет". Он поколебался. ‘Тебе тоже пора закрыть это, Фин. Это просто съест тебя изнутри и испортит всю твою оставшуюся жизнь. Забудь об этом, сынок.’

Фин не мог встретиться с ним взглядом. Он поднял свою коробку с вещами. ‘Я не могу’.

Выйдя на улицу, он обошел здание с тыльной стороны и открыл крышку большого зеленого мусорного бака, чтобы вытряхнуть содержимое своей картонной коробки, а затем выбросить ее вслед за ними. Ему ничего из этого не понадобилось.

Он постоял мгновение, глядя в окно, из которого так часто наблюдал, как солнце, дождь и снег проносятся по затененным склонам Солсбери-Крэгс. Все времена года, все потраченные впустую годы. И он выскользнул на Сент-Леонардс, чтобы поймать такси.

Такси высадило его на крутом мощеном склоне Королевской мили, прямо под собором Святого Джайлса, и он нашел Мону, ожидающую его на Парламентской площади. Она все еще была в своем сером зимнем костюме, почти затерянном среди классической архитектуры северных Афин, зданий из песчаника, почерневших от времени и дыма. Он предположил, что это отражало ее настроение. Но она была более чем подавлена. Ее волнение было очевидным.

‘Ты опоздал’.

‘Извини’. Он взял ее за руку, и они поспешили через пустынную площадь, через арки под высокими колоннами. И он подумал, не было ли его опоздание подсознательно подстроено. Не столько нежелание отпустить прошлое, сколько страх перед неизвестностью, перед тем, чтобы оставить безопасность комфортных отношений и в одиночестве смотреть в будущее.

Он взглянул на Мону, когда они входили в здание, которое когда-то было зданием шотландского парламента, до того, как триста лет назад землевладельцы и торговцы, заседавшие здесь, поддались взяткам англичан и продали людей, которых они должны были представлять, союзу, которого они не хотели. У Фина и Моны тоже был союз по расчету, дружба без любви. Они были вызваны случайным сексом и держались вместе только благодаря общей любви к их сыну. И теперь, без Робби, все заканчивалось здесь, в Сессионном суде. Указ ниси абсолютен. Лист бумаги, завершающий главу их жизни, на написание которой ушло шестнадцать лет.

Он увидел боль на ее лице, и все сожаления всей жизни вернулись, чтобы преследовать его.

В конце концов, потребовалось всего несколько минут, чтобы отправить все эти годы на свалку истории. Хорошие времена и плохие. Борьба, смех, потасовки. И они вышли на яркий солнечный свет, льющийся на булыжную мостовую, на грохот уличного движения на Королевской миле. Мимо текли жизни других людей, в то время как их жизнь менялась от паузы к остановке. Они стояли, как неподвижные фигуры в центре замедленного фильма, а остальной мир кружился вокруг них на высокой скорости.

Прошло шестнадцать лет, и они снова были чужими, не знали, что сказать, кроме "прощай", и почти боялись произнести это вслух, несмотря на клочки бумаги, которые держали в руках. Потому что, кроме "прощай", что там еще было? Фин открыл свою кожаную сумку, чтобы положить документы внутрь, и его ксерокопированные листы в бежевой папке выскользнули и рассыпались у его ног. Он быстро наклонился, чтобы собрать их, и Мона присела, чтобы помочь ему.

Он заметил, что ее голова повернулась к нему, когда она взяла несколько из них в руку. Должно быть, ей с первого взгляда стало ясно, что это такое. Среди них было и ее собственное заявление. Несколько сотен слов, описывающих отнятую жизнь и потерянные отношения. Набросок лица, сделанный по ее собственному описанию. Одержимость Фина. Но она ничего не сказала. Она встала, протягивая их ему, и смотрела, как он запихивает их обратно в сумку.

Когда они вышли на улицу и больше нельзя было избегать момента расставания, она спросила: ‘Мы будем поддерживать связь?’

‘Есть ли в этом какой-то смысл?’

"Полагаю, что нет’.

И в этих нескольких словах все инвестиции, которые они вложили друг в друга за все эти годы, общий опыт, удовольствие и боль, были потеряны навсегда, как снежинки на реке.

Он взглянул на нее. ‘Что ты будешь делать, когда дом будет продан?’

‘Я вернусь в Глазго. Поживу некоторое время у своего отца’. Она встретилась с ним взглядом. ‘А как насчет тебя?’

Он пожал плечами. ‘Я не знаю’.

‘Да, ты знаешь’. Это было почти обвинение. ‘Ты вернешься на остров’.

‘Мона, я провел большую часть своей взрослой жизни, избегая этого’.

Она покачала головой. ‘ Но ты это сделаешь. Ты это знаешь. Ты никогда не сможешь сбежать с острова. Это было между нами все эти годы, как невидимая тень. Это разделяло нас. То, чем мы никогда не смогли бы поделиться.’

Фин глубоко вздохнул и почувствовал тепло солнца на своем лице, когда поднял его на мгновение к небу. Затем он посмотрел на нее. ‘Там была тень, да. Но дело было не в острове.’

Конечно, она была права. Ему больше некуда было идти, кроме как обратно в материнскую утробу. Обратно в то место, которое вскормило его, оттолкнуло и, в конце концов, прогнало прочь. Он знал, что это было единственное место, где у него был хоть какой-то шанс снова обрести себя. Среди своего народа, говорящего на его родном языке.

Он стоял на носовой палубе острова Льюис и наблюдал за плавным подъемом и опусканием носа судна, когда оно бороздило необычно спокойные воды пролива Минч. Горы материка давным-давно исчезли, и теперь, когда они скользнули в густой весенний хаар, покрывавший восточное побережье острова, одиноко звучал корабельный гудок.

Фин пристально вглядывался в клубящуюся серость, чувствуя ее влажность на своем лице, пока, наконец, из мрака не выступила едва заметная тень. Мельчайшее пятно на затерянном горизонте, жуткое и вечное, словно призрак его прошлого вернулся, чтобы преследовать его.

По мере того, как остров постепенно обретал очертания в тумане, он почувствовал, как все волосы у него на затылке встают дыбом, и его почти захлестнуло чувство возвращения домой.

ЧЕТЫРЕ

Ганн сидел за своим столом, прищурившись, глядя на экран компьютера. Подсознательно он уловил звук сирены неподалеку в Минче и знал, что паром скоро причалит.

Он делил свой кабинет на первом этаже с двумя другими детективами, и из его окна открывался прекрасный вид на благотворительный магазин "Блайтсвуд Кэр" на другой стороне Черч-стрит. Христианская забота о теле и душе . Если бы он потрудился вытянуть шею, то мог бы увидеть дальше по дороге индийский ресторан Bangla Spice с его ярко окрашенными соусами и неотразимым рисом, обжаренным с чесноком. Но прямо сейчас тема на его экране прогнала все мысли о еде.

Болотные тела, также известные как болотные люди, были законсервированными человеческими телами, найденными в сфагновых болотах в северной Европе, Великобритании и Ирландии, он прочитал на странице Википедии по этому вопросу. Кислая вода, низкие температуры и недостаток кислорода в сочетании позволили сохранить кожу и органы настолько, что в некоторых случаях даже удалось восстановить отпечатки пальцев.

Он подумал о теле, лежащем в холодильном шкафу в комнате для вскрытия в больнице. Теперь, когда его вытащили из болота, как быстро оно может начать разлагаться? Он пролистал страницу вниз и посмотрел на фотографию головы, снятой с тела, извлеченного шестьдесят лет назад из торфяного болота в Дании. Шоколадно-коричневое лицо удивительно четких очертаний, одна щека прижата к носу, где он лежал в покое, оранжевая щетина все еще отчетливо видна на верхней губе и подбородке.

‘Ах, да, человек из Толлунда’.

Ганн поднял глаза и увидел высокую, гибкую фигуру с худощавым лицом и ореолом темных редеющих волос, наклонившуюся, чтобы поближе рассмотреть его экран.

Углеродный анализ его волос определил, что он родился примерно в 400 году до н.э. Идиоты, проводившие вскрытие, отрезали ему голову, а остальное выбросили. За исключением ступней и одного пальца, которые все еще сохранены в формалине. Он ухмыльнулся и протянул руку. ‘Профессор Колин Малгрю’.

Ганн был удивлен силой его рукопожатия. Он казался таким хрупким.

Профессор Малгрю, словно прочитав его мысли или заметив, как он вздрогнул, когда они пожали друг другу руки, улыбнулся и сказал: "Патологоанатомам нужны хорошие руки, детектив-сержант. Для разрезания костей и разделения структур скелета. Вы были бы удивлены, узнав, сколько для этого требуется силы’. В его акценте был лишь намек на культурный ирландский. Он повернулся обратно к человеку Толлунда. ‘Удивительно, не правда ли? По прошествии двух тысяч четырехсот лет все еще можно было сказать, что его повесили и что его последней едой была каша из зерна и семечек’.

‘Вы тоже участвовали в этом вскрытии?’

‘Черт возьми, нет. Задолго до меня. Моим был старик Кроган, которого вытащили из ирландского болота в 2003 году. Хотя ему было почти столько же лет. Определенно, больше двух тысяч лет. Чертовски крупный мужчина для своего времени. Шесть футов шесть дюймов. Представьте себе. Чертов гигант’. Он почесал в затылке и ухмыльнулся. “Так как же тогда мы назовем вашего мужчину, а? Человек Льюиса?”

Ганн развернулся на своем стуле и махнул профессору в сторону свободного стула. Но патологоанатом покачал головой.

‘Сидишь уже чертовы часы. А здешние пролеты не оставляют много места для ног’.

Ганн кивнул. Сам немного ниже среднего роста, он никогда не считал это проблемой. ‘Так как умер ваш старый человек из Крогана?’

‘Убит. Сначала его пытали. Под каждым из его сосков были глубокие порезы. Затем его ударили ножом в грудь, обезглавили, а тело разрезали пополам’. Профессор подошел к окну и, говоря, смотрел вверх и вниз по улице. ‘Действительно, это было немного загадочно, потому что у него были прекрасно наманикюренные ногти. Значит, он не был работающим человеком. Без сомнения, он был мясоедом, но его последним блюдом была смесь пшеницы и пахты. Мой старый приятель Нед Келли из Национального музея Ирландии считает, что им пожертвовали, чтобы обеспечить хорошие урожаи кукурузы и молока на близлежащих королевских землях.’ Он снова повернулся к Ганну. - Индийский ресторанчик дальше по дороге хорош? - Спросил я.

Ганн пожал плечами. ‘Неплохо’.

‘Хорошо. Целую вечность не ел приличного индейца, черт возьми. Так где сейчас наш человек?’

‘В холодильнике в больничном морге’.

Профессор Малгрю потер руки. ‘Тогда нам лучше пойти и взглянуть на него, пока он не начал разлагаться у нас на глазах. Тогда что-нибудь на ланч? Я чертовски проголодался’.

Тело, лежащее сейчас на столе для вскрытия, выглядело странно усохшим, хорошо сложенным, но каким-то образом уменьшившимся. Он был цвета чая и выглядел так, словно был вылеплен из смолы.

Профессор Малгрю был одет в темно-синий комбинезон под хирургическим халатом и ярко-желтую маску, закрывающую рот и нос. Над ним возвышалась смехотворно большая пара защитных очков в черепаховой оправе, которые, казалось, уменьшали размер его головы и превращали его, неуместно, в причудливую карикатуру на самого себя. Не отдавая себе отчета в том, как нелепо он выглядит, он проворно обошел стол, снимая мерки, его белые теннисные туфли были защищены зелеными пластиковыми чехлами.

Он подошел к белой доске, чтобы нацарапать первоначальную статистику, все время говоря, перекрывая скрип своего фломастера. ‘Бедняга весит всего сорок один килограмм. Не так уж много для мужчины ростом 173 сантиметра. Он посмотрел на Ганна поверх очков. ‘Для тебя это чуть больше пяти футов восьми дюймов’.

‘Как ты думаешь, он был болен?’

‘Нет, не обязательно. Хотя он хорошо сохранился, за эти годы он сильно похудел. На мой взгляд, он выглядит довольно здоровым экземпляром’.

- Какого возраста? - Спросил я.

‘Поздний подросток, я бы сказал, лет двадцати с небольшим’.

‘Нет, я имею в виду, как долго он пробыл в торфе?’

Профессор Малгрю приподнял бровь и язвительно склонил голову в сторону Ганна. ‘Терпение, пожалуйста. Я не чертова машина для углеродного датирования, детектив-сержант’.

Он вернулся к телу и перевернул его на живот, наклонившись ближе, когда счищал кусочки коричневого и желто-зеленого мха.

‘Была ли при теле найдена какая-нибудь одежда?’

‘Нет, ничего’. Ганн подошел ближе, чтобы посмотреть, сможет ли он разглядеть, что именно привлекло внимание Малгрю. ‘Мы перерыли весь район. Ни одежды, ни каких-либо артефактов.’

‘Хммм. В таком случае я бы сказал, что его, вероятно, завернули в какое-то одеяло, прежде чем похоронить. И он, должно быть, пролежал в нем довольно много часов’.

Брови Ганна удивленно взлетели вверх. ‘Как ты можешь это знать?’

‘Через несколько часов после смерти, мистер Ганн, кровь оседает в нижней части тела, вызывая пурпурно-красное изменение цвета кожи. Мы называем это посмертной синюшностью. Если вы внимательно посмотрите на его спину, ягодицы и бедра, вы увидите, что кожа темнее, но в синяках есть более бледный рисунок.’

- Что этозначит?’

‘Это означает, что после смерти он пролежал по меньшей мере восемь-десять часов на спине, завернутый в какое-то грубое одеяло, ткань которого оставляла рисунок более темного цвета. Мы можем почистить его, сфотографировать и, если хотите, попросить художника сделать набросок, чтобы воспроизвести рисунок.’

Используя пинцет, он извлек несколько волокон, все еще прилипших к коже.

‘Возможно, это вул", - сказал он. ‘Подтвердить это будет нетрудно’.

Ганн кивнул, но решил не спрашивать, какой смысл было бы идентифицировать рисунок и ткань одеяла, сотканного сотни или даже тысячи лет назад. Патолог вернулся к осмотру головы.

‘Глаза слишком расширены, чтобы определить цвет радужных оболочек, а эти темно-красно-каштановые волосы вообще не указывают на то, какого цвета они могли быть изначально. Он был окрашен торфом так же, как и кожа. Он поковырялся в ноздрях. ‘Но это интересно’. Он осмотрел свои покрытые латексами кончики пальцев. ‘У него в носу изрядное количество мелкозернистого серебристого песка. Который, по-видимому, совпадает с песком, обнаруженным в ссадинах на его коленях и верхней части ступней’. Затем он переместился ко лбу и аккуратно смыл немного грязи с левого виска и волос над ним. ‘Черт возьми!’

- Что? - спросил я.

‘У него изогнутый шрам на левой лобно-височной части головы. Около десяти сантиметров в длину’.

- Рана? - Спросил я.

Профессор задумчиво покачал головой. ‘Нет, это похоже на хирургический шрам. На первый взгляд я бы сказал, что этому молодому человеку когда-то делали операцию по поводу травмы головы’.

Ганн был ошеломлен. ‘Ну, это означает, что это труп гораздо более позднего происхождения, чем мы думали, не так ли?’

Улыбка Малгрю выражала одновременно превосходство и веселье. - Зависит от того, что вы подразумеваете под недавним, детектив-сержант. Операция на мозге, вероятно, одно из старейших медицинских искусств. Существует множество археологических свидетельств того, что это относится ко временам неолита. Он сделал паузу, затем добавил, подумав, для пользы Ганна: ‘Каменный век’.

Теперь он обратил свое внимание на шею и широкую, глубокую рану, которая ее рассекала. Он измерил ее в 18,4 сантиметра.

"Это то, что его убило?’ Спросил Ганн.

Малгрю вздохнул. ‘Я предполагаю, детектив-сержант, что вы присутствовали не на многих вскрытиях’.

Ганн покраснел. ‘Немного, сэр, нет". Он не хотел признаваться, что раньше был только один.

‘Для меня чертовски невозможно определить причину смерти, пока я не вскрою его. И даже тогда я не могу этого гарантировать. Его горло было перерезано, да. Но у него множественные ножевые ранения в грудь и еще одно в правую лопатку сзади. На его шее имеются ссадины, которые наводят на мысль о наличии вокруг нее веревки, и аналогичные ссадины на запястьях и лодыжках.’

‘Как будто у него были связаны руки и ноги?’

‘Именно. Возможно, его повесили, отсюда ссадины на его шее, или же его, возможно, тащили по пляжу, используя ту же веревку, что объясняет песок в разорванной коже на коленях и ступнях. В любом случае, еще слишком рано выдвигать теории о причине смерти. Существует множество возможностей.’

Теперь его внимание привлек более темный участок кожи на правом предплечье. Он вытер это своим тампоном, затем повернулся, чтобы взять губку для мытья посуды из раковины из нержавеющей стали позади него, и начал грубо оттирать верхний слой кожи. ‘Боже милостивый", - сказал он.

Ганн наклонил голову, пытаясь получше рассмотреть это. ‘Что это?’

Профессор Малгрю долго молчал, прежде чем поднять глаза и встретиться взглядом с Ганном. ‘Почему вам так хотелось узнать, как долго тело могло находиться в болоте?’

‘Чтобы я мог вычеркнуть это из своей жизни, профессор, и передать археологам’.

‘Боюсь, вы не сможете этого сделать, детектив-сержант’.

‘Почему?’

‘Потому что это тело пролежало в торфе не более пятидесяти шести лет — самое большее’.

Ганн почувствовал, что его лицо краснеет от негодования. ‘Не более десяти минут назад вы сказали мне, что вы не чертова машина для углеродного датирования’. Ему нравилось делать акцент на кровавом . ‘Откуда ты вообще можешь это знать?’

Малгрю улыбнулся. ‘Внимательнее посмотрите на правое предплечье, детектив-сержант. Я думаю, вы увидите, что перед нами грубый татуированный портрет Элвиса Пресли над легендарным отелем разбитых сердец . Теперь я почти уверен, что Элвиса не было рядом во времена до Рождества Христова. И как убежденный фанат я могу сказать вам, не боясь противоречия, что ‘Heartbreak Hotel’ был хитом номер один в 1956 году.’

ПЯТЬ

Профессору Малгрю потребовалось почти два часа, чтобы завершить вскрытие, после перерыва на обед, состоявшего из лукового бхаджи, баранины бхуна с рисом, обжаренным с чесноком, и мороженого кулфи. Джордж Ганн ел бутерброд с сыром в своем кабинете, и ему было трудно его проглотить.

Качество кожи, напоминающее кожу, сделало невозможным вскрытие грудной клетки простым скальпелем, и в конце концов патологоанатом прибегнул к использованию пары тяжелых ножниц, чтобы разрезать ее, прежде чем перейти к своему обычному скальпелю, чтобы отделить оставшуюся кожу и мышцы от грудной клетки.

Теперь тело лежало вскрытым, как нечто, что можно найти подвешенным на крюке мясника, с извлеченными внутренними органами и разделанным на хлеб. Но это был сильный, здоровый молодой человек, и ничто из найденного внутри не опровергло предположения о том, что его смерть была вызвана чем-то иным, кроме жестокого убийства. Убийство, совершенное кем-то, кто, вполне возможно, все еще жив.

‘Чертовски интересный труп, детектив-сержант’. Капли пота собрались в складках на его лбу, но профессор Малгрю наслаждался собой. "У него был не такой интересный последний ужин, как у меня. Хлопья мягкого мяса и мелкий полупрозрачный волокнистый материал, напоминающий рыбьи кости. Вероятно, рыба и картофель. Он ухмыльнулся. "В любом случае, рад сейчас высказать вам гипотезу о том, как он мог умереть’.

Ганн был слегка удивлен. Из всего, что он слышал, патологоанатомы почти всегда неохотно брались за что-либо. Но Малгрю явно был человеком, в высшей степени уверенным в своих способностях. Он закрыл грудную клетку, сложил кожу и ткани обратно поперек грудной клетки в направлении первоначального разреза и потыкал скальпелем в раны.

‘Ему нанесли четыре удара ножом в грудь. Судя по углу нанесения ударов вниз, я бы сказал, что нападавший был либо намного выше его, либо жертва стояла на коленях. Я предпочитаю последнее, но к этому мы еще вернемся. Раны были нанесены длинным, тонким ножом с двойным лезвием. Что-то вроде стилета Фэрберна-Сайкса или какого-то другого вида. Например, вот это, — он указал на самую верхнюю рану, — имеет длину около пяти восьмых дюйма и заострено с обоих концов, что почти наверняка указывает на оружие с тонким двойным лезвием. Рана глубиной пять дюймов, проходит через верхушку левого легкого, правое предсердие сердца и переходит в межжелудочковую перегородку. Так что рана довольно длинная и типичная для трех других ран.’

‘И это то, что его убило?’

‘Ну, любой из них почти наверняка стал бы смертельным через несколько минут, но я подозреваю, что для него это была глубокая резаная рана, пересекающая переднюю часть шеи’. Он обратил на нее свое внимание. ‘Рана более семи дюймов в длину, простирается между сосцевидной областью слева, чуть ниже уха, и грудино-ключично-сосцевидной областью справа’. Он поднял глаза. ‘Как вы можете видеть’. Он улыбнулся и вернулся к ране. ‘Рана полностью пересекает левую яремную вену, перерезает левую сонную артерию и задела правую яремную вену. Глубина раны около трех дюймов, и она даже врезается в позвоночник.’

‘Это имеет значение?’

‘По моему мнению, угол и глубина пореза позволяют предположить, что он был нанесен сзади и почти наверняка другим оружием. Что подтверждается колотой раной в спине. Эта рана длиной в полтора дюйма с квадратным верхним концом и заостренным нижним концом. Что наводит на мысль о большом ноже с одним лезвием, который лучше подходит для того, чтобы так глубоко врезаться в шею.’

Ганн нахмурился. ‘У меня проблемы с представлением картины, профессор. Вы хотите сказать, что убийца использовал два вида оружия, одним ударил его в грудь, затем схватил сзади и другим перерезал ему горло?’

Легкая снисходительная улыбка появилась на лице патологоанатома под маской, видимая Ганну только в глазах, мерцавших по ту сторону гигантского черепахового панциря. ‘Нет, детектив-сержант. Я говорю, что нападавших было двое. Один держит его сзади, заставляет опуститься на колени, в то время как второй наносит удар ножом в грудь. Удар в спину, вероятно, был случайным, поскольку первый нападавший приготовился провести ножом по горлу жертвы.’

Он обошел стол, приблизился к голове мертвеца и начал сдирать кожу и плоть с лица и черепа после первоначального надреза.

‘Вот фотография, которую вам, вероятно, следует запомнить. Этот человек был связан за запястья и лодыжки. Вокруг шеи у него была обвязана веревка. Если бы его использовали, чтобы повесить, ссадина была бы наклонена к точке подвешивания. Но это не так. Итак, я предполагаю, что они использовали его, чтобы протащить его по пляжу. У него в носу и рту мелкий серебристый песок, а также в разорванной коже на коленях и верхней части ступней. В какой-то момент они поставили его на колени и несколько раз ударили ножом, прежде чем перерезать ему горло.’

Картина, которую патологоанатом нарисовал своими словами, внезапно стала очень яркой для Ганна. Он не был уверен почему, но почему-то представил это ночью, с фосфоресцирующим морем, разбивающимся о уплотненный серебристый песок, сияющий в лунном свете. А затем кровь, превращающаяся в белую пену, становится малиновой. Но что потрясло его едва ли не больше всего на свете, так это мысль о том, что это жестокое убийство произошло здесь, на острове Льюис, где за более чем сто лет произошло всего два предыдущих убийства.

Он сказал: ‘Возможно ли снять отпечатки пальцев? Мы собираемся попытаться идентифицировать этого человека’.

Профессор Малгрю ответил не сразу. Он был сосредоточен на том, чтобы отвести скальп от черепа, не порвав его. ‘Он такой чертовски высохший’, - сказал он. ‘Чертовски хрупкий’. Он поднял глаза. ‘Кончики пальцев немного сморщены от потери жидкости, но я могу ввести немного формалина, чтобы увлажнить их, и вы должны получить вполне приемлемые отпечатки. С таким же успехом можно было бы взять и образец ДНК.’

‘ Полицейский врач уже отправил образцы на анализ.’

‘О, неужели?’ Профессор Малгрю не выглядел довольным. "Вряд ли, конечно, это что-то прояснит, но никогда не знаешь наверняка. Ах ...’ Его внимание внезапно привлек череп, который в конце концов стал виден по отслаивающейся задней части скальпа. ‘Интересно’.

‘Что такое?’ Ган неохотно придвинулся немного ближе.

‘Вот здесь, под хирургическим шрамом нашего парня ... вшита маленькая металлическая пластинка для защиты мозга’.

Ганн увидел прямоугольную тускло-серую пластину длиной около двух дюймов, вшитую в череп металлическими нитями, продетыми через отверстия на обоих концах. Она была частично скрыта слоем светло-серой рубцовой ткани.

‘Какая-то травма. И, очень вероятно, небольшое повреждение головного мозга’.

По просьбе Малгрю Ганн вышел в коридор и наблюдал через окно, выходившее в комнату для вскрытия, как патологоанатом провел вращающейся пилой по верхней части черепа, чтобы удалить мозг. Когда он вернулся, профессор изучал его в чаше из нержавеющей стали.

‘Да ... как я и думал. Вот ...’ Он ткнул в это пальцем. ‘Кистозная энцефаломаляция левой лобной доли’.

- Что этозначит?’

‘ Это значит, мой друг, что этому бедняге чертовски не повезло. У него была какая-то травма головы, которая повредила левую лобную долю и, вероятно, оставила его … как бы это сказать ... на один сэндвич не хватает пикника?’

Он вернулся к черепу и деликатным движением скальпеля срезал пленку ткани, покрывавшую металлическую пластину.

‘Если я не ошибаюсь, это тантал’.

- Что это? - спросил я.

‘Очень устойчивый к коррозии металл, впервые примененный в первой половине двадцатого века в краниопластике. Довольно часто использовался во время Второй мировой войны для заживления осколочных ран’. Он наклонился ближе, углубляясь в металл. ‘Обладает высокой биологической совместимостью, но имеет тенденцию вызывать ужасные головные боли. Думаю, что-то связанное с электропроводностью. Развитие пластмасс в шестидесятых годах вытеснило его. Теперь он используется в основном в электронике. Ага!’

‘Что?’ Ганн преодолел свою естественную сдержанность, чтобы подойти еще ближе.

Но профессор Малгрю просто отвернулся, чтобы порыться в своем наборе патологоанатомических инструментов, который лежал на стойке рядом с раковиной. Он вернулся с увеличительным стеклом в три квадратных дюйма, которое держал между большим и указательным пальцами, чтобы навести его на танталовую пластинку.

‘Я так и думал’. В этом был намек на триумфализм.

‘Подумал что?’ Разочарование Ганна было очевидно в его голосе.

‘Производители этих пластин часто выгравировали на них серийные номера. И в данном случае кровавую дату’. Он отступил назад, приглашая Ганна взглянуть.

Ганн взял увеличительное стекло и осторожно поднес его к черепу, скривив лицо, когда наклонился поближе, чтобы увидеть самому. Под десятизначным серийным номером стояли римские цифры MCMLIV.

Патологоанатом просиял. ‘Это 1954 год, на случай, если вы не разобрались. Примерно за два года до этого он сделал татуировку Элвиса. И, судя по количеству разрастаний тканей, за три года, может быть, за четыре, до того, как его убили на пляже.’

ШЕСТЬ

Сначала Фин был полностью дезориентирован. В ушах у него прерывисто стучало, заглушая шум ветра и воды. Ему было жарко, он сильно вспотел под одеялом, но его лицо и руки были холодными. Странный голубой свет пронизывал яркость, которая ослепила его, когда он открыл глаза. Прошло целых тридцать секунд, прежде чем он вспомнил, где находится, и увидел, что белая подкладка его палатки прерывисто дышит, как бегун, хватающий ртом воздух в конце забега. Вокруг него были разбросаны вещи, наполовину распакованный брезентовый ранец, его ноутбук и разбросанные бумаги.

В сгущающихся сумерках он выбрал участок земли, который казался относительно ровным для установки его двухместной палатки. Но теперь он понял, что она шла под уклоном к скалам и морю за ними. Он сел прямо, мгновение прислушиваясь к тому, как скрипят и натягиваются на колышках ванты, затем выскользнул из спального мешка и надел свежую одежду.

Дневной свет ослепил его, когда он расстегнул внешнюю оболочку и пополз на холм. Ночью прошел дождь, но ветер уже высушил траву. Он сидел в нем босиком, натягивая носки и щуря глаза от яркого солнечного света на океане, перегоревшего кольца свечения, которое ненадолго вспыхнуло, прежде чем разрыв в облаках над ним закрылся, словно выключили свет. Он сидел, подтянув колени к груди, положив на них предплечья, и вдыхал соленый воздух, ощущая запах торфяного дыма и влажной земли. Ветер, трепавший его короткие светлые кудри, обжигал его лицо и вызывал у него удивительное ощущение того, что он просто жив.

Он оглянулся через левое плечо и увидел руины фермерского дома своих родителей, старого белого дома, а за ним остатки черного дома, где веками жили его предки и где он играл ребенком, счастливым и защищенным, ни разу не представляя, какая жизнь может уготована ему.

Выше дорога спускалась с холма через разбросанные по нему разрозненные жилища, составлявшие деревню Кробост. Красные жестяные крыши на старых ткацких станках, побеленные или выкрашенные в розовый цвет дома, неровные столбы ограды, клочья шерсти, зацепившиеся за колючую проволоку, развевающиеся на ветру. Узкие полоски земли, известные как крофты, спускались по склону к утесам, некоторые из них обрабатывались для выращивания основных культур, зерновых и корнеплодов, на других не содержалось ничего, кроме овец. Выброшенные технологии далеких десятилетий, ржавые тракторы и сломанные комбайны, захламленные заросшие участки, гниющие символы некогда желанного процветания.

За изгибом холма Фин мог видеть темную крышу церкви Кробост, возвышающуюся как над горизонтом, так и над людьми, на чьи жизни падала ее тень. Кто-то развесил белье для стирки в доме пастора, и белые простыни яростно хлопали на ветру, как безумные семафорные флажки, призывающие к хвале и страху Божьему в равной степени.

Фин ненавидел церковь и все, что она символизировала. Но в ее фамильярности было утешение. В конце концов, это был дом. И он почувствовал, что его настроение поднялось.

Он услышал свое имя, донесенное ветром, когда натягивал ботинки, и, обернувшись, с трудом поднялся на ноги, чтобы увидеть молодого человека, стоящего у своей машины, где он оставил ее у ворот фермерского дома прошлой ночью. Он двинулся в путь, пробираясь по траве, и, подойдя ближе, увидел двойственность в улыбке своего посетителя.

Молодому человеку было около восемнадцати, чуть меньше половины возраста Фина, со светлыми волосами, уложенными гелем в колючки, и васильковыми глазами, такими пронзительными, как у его матери, что от них у Фина мурашки побежали по рукам. Мгновение они стояли в неловком молчании, оценивая друг друга, прежде чем Фин протянул руку, и мальчик коротко, крепко пожал ее.

‘Привет, Фионнлах’.

Мальчик показал челюстью в сторону бледно-голубой палатки. ‘Просто проходил мимо?’

‘Временное жилье’.

‘Давненько не виделись’.

‘Так и есть’.

Фионнлах сделал паузу на мгновение, чтобы подчеркнуть свои слова. ‘Девять месяцев’. И в них было явное обвинение.

‘У меня была целая жизнь, которую нужно было закончить’.

Фионнлаг слегка наклонил голову. ‘ Это значит, что ты вернулся, чтобы остаться?’

‘Может быть’. Фин перевел взгляд на ферму. ‘Это дом. Это то, куда ты приходишь, когда тебе больше некуда идти. Останусь я или нет ... Что ж, это еще предстоит выяснить. Он снова перевел зеленые глаза на мальчика. ‘Люди знают?’

Их взгляды на несколько секунд встретились в тишине, наполненной историей. "Все, что всем известно, это то, что мой отец погиб в Сгейре в августе прошлого года во время охоты на гуга’.

Фин кивнул. ‘Достаточно справедливо’. Он повернулся, чтобы открыть ворота, и пошел по заросшей тропинке к тому, что когда-то было парадной дверью старого белого дома. Самой двери давно не было, несколько оставшихся кусков прогнившего архитрава все еще цеплялись за кирпич. Фиолетовая краска, которой его отец когда-то щедро покрыл каждую деревянную поверхность, включая полы, все еще виднелась в странных отслаивающихся пятнах. Крыша была в основном целой, но деревянные балки сгнили, и дождевая вода испачкала все стены. Половицы исчезли, осталось только несколько неподатливых балок. Это была оболочка места, от любви, которая когда-то согревала его, не осталось и следа . Он услышал, как Фионнлагх стоит у него за плечом, и обернулся. ‘Я собираюсь выпотрошить это место. Перестроить его изнутри. Может быть, ты захочешь помочь мне во время летних каникул.’

Фионнлаг уклончиво пожал плечами. ‘ Может быть. ’

‘Ты собираешься осенью в университет?’

‘Нет’.

‘Почему бы и нет?’

‘Мне нужно найти работу. Теперь я отец. У меня есть обязанности перед моим ребенком’.

Фин кивнул. - Как она? - спросил я.

"С ней все в порядке. Спасибо, что спросил’.

Фин проигнорировал сарказм. ‘А Донна?’

‘Живет дома со своими родителями и ребенком’.

Фин нахмурился. ‘А как насчет тебя?’

‘Мы с мамой все еще в бунгало ниже по склону’. Он неопределенно кивнул головой в направлении дома, который Марсейли унаследовал от Артэра. ‘Преподобный Мюррей не разрешает мне подняться к ним в пасторский дом’.

Фин был недоверчив. ‘Почему нет? Ради бога, ты же отец ребенка’.

‘Не имея средств содержать ни свою дочь, ни ее мать. Иногда Донна может тайком провести ее ко мне в бунгало, но обычно нам приходится встречаться в городе’.

Фин подавил свой гнев. Нет смысла направлять его на Фионнлаха. Для этого достаточно времени. Другое место, другой человек. ‘Твоя мать дома?’ Это был достаточно невинный вопрос, и все же они оба знали, насколько он был напряженным.

‘Она уехала в Глазго, сдавала экзамены для поступления в университет’. Фионнлах заметил удивление Фина. ‘Она тебе не сказала?’

‘Мы не выходили на связь’.

‘О’. Его взгляд скользнул вниз по склону к бунгало Макиннес. ‘Я всегда думал, что вы с мамой могли бы снова быть вместе’.

Улыбка Фина была тронута грустью и, возможно, сожалением. ‘Мы с Марсейли не смогли наладить отношения много лет назад, Фионнлаг. Почему сейчас должно быть по-другому?’ Он колебался. - Она все еще в Глазго? - Спросил я.

‘Нет. Она вернулась рано. Прилетела этим утром. Чрезвычайное положение в семье’.

СЕМЬ

Я слышу, как они разговаривают в холле, как будто я глухой. Как будто меня здесь нет. Как будто я мертв. Иногда я жалею, что это не так.

Я не знаю, почему я должен носить свое пальто. В доме тепло. Пальто не нужно. Или моя шляпа. Моя прекрасная мягкая старая кепка. Годами согревала мою голову.

В эти дни, когда я выхожу из спальни, я никогда не уверен, какую Мэри я найду. Иногда это хорошая Мэри. Иногда это плохая Мэри. Они выглядят одинаково, но это разные люди. Этим утром это была плохая Мэри. Повышала голос, говорила мне, что делать, заставляла меня надевать пальто. Сидела здесь. Ждала. Чего?

И что в чемодане? Она сказала, что это мои вещи. Но что она имела в виду? Если она имела в виду мою одежду, то у меня полный шкаф, и она туда никогда бы не поместилась. Или все мои бумаги. Счета за последние годы. Фотографии. Все. Конечно, не все поместилось бы в чемодан такого размера. Может быть, мы собираемся в отпуск.

Теперь я слышу голос Марсейли. "Мам, это просто нечестно". Мам . Конечно. Я все время забываю, что Мэри - ее мама.

И Мэри говорит, конечно, по-английски, потому что она никогда не учила гэльский: ‘Честно? Ты думаешь, это справедливо по отношению ко мне, Марсейли? Мне семьдесят лет. Я больше не могу этого выносить. По крайней мере, два раза в неделю он пачкает постель. Если он выходит один, то теряется. Как проклятый пес. Ему просто нельзя доверять. Соседи приводят его обратно. Если я говорю "белый", он говорит "черный", если я говорю "черный", он говорит "белый".’

Я никогда не говорю черное или белое. О чем она говорит? Это говорит плохая Мэри.

‘Мам, ты замужем сорок восемь лет’. снова голос Марсейли.

И Мэри говорит: ‘Он не тот мужчина, за которого я вышла замуж, Марсейли. Я живу с незнакомцем. Все - это спор. Он просто не хочет признавать, что у него слабоумие, что он больше ничего не помнит. Это всегда моя вина. Он что-то делает, а потом отрицает это. На днях он разбил кухонное окно. Я не знаю почему. Ударил по нему молотком. Сказал, что ему нужно впустить собаку. Марсейли, у нас не было собаки с тех пор, как мы уехали с фермы. Затем, пять минут спустя, он спрашивает, кто разбил окно, и когда я говорю ему, что это сделал он, он говорит, что нет, он не делал, я, должно быть, это сделал. Я! Марсейли, меня тошнит от этого.’

‘А как насчет дневного ухода? Он ходит туда три дня в неделю, не так ли? Может быть, мы могли бы уговорить их взять его на пять или даже на шесть’.

‘Нет!’ Теперь Мэри кричит. ‘Отправляя его в детский сад, становится только хуже. Несколько часов здравомыслия каждый день, дом в моем распоряжении, и все, о чем я могу думать, это о том, что вечером он снова вернется, чтобы снова превратить мою жизнь в ад.’

Я слышу ее рыдания. Ужасные мучительные рыдания. Теперь я не уверен, плохая Мэри это или нет. Мне не нравится слышать, как она плачет. Это расстраивает. Я наклоняюсь, чтобы заглянуть в коридор, но они вне моего поля зрения. Полагаю, мне следует пойти и посмотреть, не могу ли я помочь. Но плохая Мэри сказала мне оставаться здесь. Я полагаю, Марсейли будет утешать ее. Интересно, что ее так расстроило. Я помню день, когда мы поженились. Мне было всего двадцать пять. И она была слабачкой в двадцать два. Тогда она тоже плакала. Она была прелестной девушкой. Английский. Но она ничего не могла с этим поделать.

Наконец-то плач прекратился. И мне приходится напрячься, чтобы услышать голос Мэри. ‘Я хочу, чтобы он убрался отсюда, Марсейли’.

‘Мам, это непрактично. Куда он мог пойти? У меня нет оборудования, чтобы иметь с ним дело, и мы не можем позволить себе частный дом престарелых’.

‘Мне все равно’. Теперь я слышу, какой жесткий у нее голос. Эгоистичный. Полный жалости к себе. ‘Тебе придется с чем-нибудь разобраться. Я просто хочу, чтобы он убрался отсюда. Сейчас.’

‘Мама...’

‘Он одет и готов к выходу, и его сумка упакована. Я принял решение, Марсейли. Я больше ни минуты не потерплю его в доме’.

Теперь наступает долгое молчание. О ком, черт возьми, они говорили?

И вдруг, когда я поднимаю глаза, я вижу Марсейли, стоящую в дверях и смотрящую на меня. Не слышал, как она вошла. Моя маленькая девочка. Я люблю ее больше всего на свете. Когда-нибудь я должен буду сказать ей это. Но она выглядит усталой и бледной, эта девочка. И ее лицо мокрое от слез.

‘Не плачь", - говорю я ей. ‘Я уезжаю в отпуск. Меня не будет долго’.

ВОСЕМЬ

Фин стоял, обозревая дело своих рук. Он решил начать с того, что вывезет все гнилые доски, которые теперь лежали огромной кучей во дворе между домом и старым каменным сараем с проржавевшей жестяной крышей. Если дождь не будет идти достаточно долго, ветер высушит его, и он накроет его и сохранит для костра в ноябре.

Стены и фундаменты были достаточно прочными, но ему пришлось бы снять и обновить крышу, чтобы сделать здание водонепроницаемым и дать возможность внутренним помещениям высохнуть. Первой работой было бы снять и уложить шифер. Но для этого ему понадобилась бы лестница.

Ветер трепал его синий комбинезон, теребил клетчатую рубашку и высушивал пот на лице. Он почти забыл, каким безжалостным он может быть. Когда вы жили здесь, вы заметили это только тогда, когда это прекратилось. Он посмотрел вниз по склону в сторону бунгало Марсейли, но там не было машины, значит, она еще не вернулась. Фионнлах был бы в школе в Сторноуэе. Позже он спустился бы вниз и попросил бы одолжить ему лестницу.

Воздух все еще был мягким, дул с юго-запада, но он чувствовал запах дождя на его переднем крае, и вдалеке видел иссиня-черные тучи, собирающиеся на дальнем горизонте. На переднем плане солнечный свет разливался по земле в постоянно меняющихся формах, ярких и резких на фоне надвигающейся темноты. Звук двигателя автомобиля заставил его обернуться, и он увидел Марсейли в старом Vauxhall Astra Артэра. Она съехала на обочину дороги и смотрела на него с холма. В машине с ней был кто-то еще.

Казалось, он стоял очень долго, глядя на нее издалека, прежде чем она вышла из машины и направилась к нему по дорожке. Ее длинные светлые волосы развевались вокруг лица. Она казалась похудевшей, и когда она приблизилась, он увидел, что ее лицо было лишено косметики, осунувшееся и неестественно бледное в неумолимом дневном свете.

Она остановилась примерно в ярде от него, и они мгновение стояли, глядя друг на друга. Затем она сказала: "Я не знала, что ты придешь’.

‘Я не принимал решения до тех пор, пока пару дней назад. После того, как состоялся развод’.

Она поплотнее запахнула свою непромокаемую куртку, как будто замерзла, сложив руки спереди, чтобы она не закрывалась. ‘Ты остаешься?’

‘Я пока не знаю. Я собираюсь сделать кое-какую работу по дому, а потом посмотрим’.

- А как насчет твоей работы? - Спросил я.

‘Я уволился из полиции’.

Она казалась удивленной. ‘Что ты собираешься делать?’

‘Я не знаю’.

Она улыбнулась той старой сардонической улыбкой, которую он так хорошо знал. ‘Здесь лежит Фин Маклауд’, - сказала она. ‘Он не знал’.

Он улыбнулся ей в ответ. ‘У меня есть степень по компьютерным исследованиям’.

Она подняла бровь. ‘О? Это далеко продвинет тебя в Кробосте’.

На этот раз он рассмеялся. ‘Да’. Ей всегда удавалось рассмешить его. ‘Что ж, посмотрим. Может быть, я закончу тем, что буду работать в Arnish, как мой отец или Артэр.’

При упоминании Артэра ее лицо омрачилось. ‘Ты никогда этого не сделаешь, Фин’. Почему-то это всегда было последним прибежищем островитян, которые не могли устроиться на рыбацкую лодку или сбежать в университет на материке. Даже несмотря на то, что там хорошо платили.

‘Нет’.

‘Так что не говори ерунды. Ты сделал достаточно, чтобы этого хватило на всю жизнь, когда мы были молоды’.

Он ухмыльнулся. ‘Думаю, что да’. Он кивнул в сторону "Воксхолла". ‘Кто в машине?’

‘Мой отец’. Ее голос звучал ломко.

‘О. Как он?’ Это был достаточно невинный вопрос, но когда он снова посмотрел на нее, он увидел, что это вызвало тревожный отклик. Ее глаза наполнились слезами. Он был потрясен. - Что случилось? - Спросил я.

Но она крепко сжала губы, как будто не доверяя себе, чтобы заговорить. Прежде чем, наконец, сказала: ‘Моя мама выгнала его. Говорит, что больше не может этого выносить. Что теперь я несу за него ответственность.’

Фин нахмурился в замешательстве. ‘Почему?’

‘Это его слабоумие, Фин. Он был не так уж плох, когда ты видел его в последний раз. Но он быстро пошел на спад. Ухудшение состояния наблюдается почти ежедневно’. Она оглянулась на машину, и теперь ее слезы текли ручьем. ‘Но я не могу присматривать за ним. Я не могу! Я только что вернулась к своей жизни после двадцати лет, проведенных с Артэром. И его матерью. У меня впереди еще экзамены, нужно подумать о будущем Фионнлаха ... ’ Она снова перевела отчаянный взгляд на Фина. ‘Это звучит ужасно, не так ли? Эгоистично’.

Он хотел заключить ее в объятия и держать в объятиях, но прошло слишком много времени. ‘Конечно, нет", - это все, что он мог сказать.

"Он мой папа!’ Ее боль и чувство вины были слишком очевидны.

‘Я уверен, что социальные службы смогут найти что-нибудь для него, по крайней мере временно. Как насчет дома престарелых?’

‘Мы не можем себе этого позволить. Ферма была не наша. Просто арендована’. Она вытерла щеки ладонями и предприняла решительную попытку вернуть контроль. ‘Я позвонил в социальную службу от моей мамы. Я все объяснил, но они сказали, что я должен прийти и поговорить с ними. Я просто собираюсь отвезти его в детский сад, чтобы дать себе время подумать. Она покачала головой, снова находясь на грани срыва. ‘Я просто не знаю, что делать’.

Фин сказал: ‘Я переоденусь и поеду с тобой в город. Мы отведем твоего отца на ланч в паб, затем отвезем его в детский сад, а сами сходим и поговорим с социальной службой’.

Она посмотрела на него испытующим взглядом водянисто-голубых глаз. ‘Зачем ты это сделал, Фин?’

Фин ухмыльнулся. ‘Потому что мне нужен перерыв, и я бы не отказался от пинты’.

Отель Crown располагался на полосе суши под названием Саут-Бич, которая разделяла внутреннюю и внешнюю гавани Сторновея. Лаундж-бар находился на втором этаже, и отсюда открывался вид на обе. Рыболовецкий флот стоял на якоре во внутренней гавани, плавно поднимаясь и опускаясь в зависимости от набегающего прилива, ржавеющие траулеры и потрепанные краболовы, выкрашенные в основные цвета, как пожилые дамы, тщетно пытающиеся скрыть разрушительное действие времени.

Тормод был сбит с толку. Поначалу казалось, что он вообще не знает Фина. Пока Фин не заговорил с ним о своем детстве, когда он навестил Марсейли на ферме, уже сраженный наповал, как будто будущие страдания были предопределены. Тогда лицо Тормода озарилось узнаванием. Казалось, у него было четкое воспоминание о молодом Фине.

‘Ты быстро вырос, мальчик", - сказал он и взъерошил его волосы, как будто он все еще был пятилетним. ‘Как поживают твои родители?’

Марсейли смущенно взглянул на Фина и тихо сказал: ‘Папа, родители Фина погибли в автокатастрофе более тридцати лет назад’.

Лицо Тормода омыла печаль. Из-за круглых очков в серебряной оправе он перевел влажные голубые глаза на Фин, и на мгновение Фин увидел в них свою дочь и ее сына. Три поколения погибли в его замешательстве. ‘Мне жаль это слышать, сынок’.

Фин усадил их за столик у окна и пошел к бару, чтобы взять меню и заказать им напитки. Когда он вернулся к столу, Тормод пытался что-то вытащить из кармана брюк. Он крутился и извивался на своем стуле. ‘Черт, черт возьми", - сказал он.

Фин взглянул на Марсейли. - Что он делает? - спросил я.

Она уныло покачала головой. ‘Он снова начал курить. После того, как бросил курить более двадцати лет назад! У него в кармане пачка сигарет, но, похоже, он не может их достать.’

‘Мистер Макдональд, вам нельзя здесь курить", - сказал ему Фин. ‘Вам придется выйти на улицу, если вы хотите курить’.

‘Идет дождь", - сказал старик.

‘Нет", - мягко поправил его Фин. ‘Оно еще сухое. Если хочешь сигарету, я постою с тобой снаружи’.

‘Не могу вытащить эти чертовы штуки из кармана!’ Теперь Тормод повысил голос. Почти кричал. Бар заполнялся горожанами и туристами, пришедшими на обед, и головы повернулись в их сторону.

Голос Марсейли был сценическим шепотом. ‘Папа, нет необходимости кричать. Вот, позволь мне достать их для тебя’.

‘Я вполне способен сделать это сам!’ Еще больше голов повернулось в мою сторону.

Подошел бармен с их напитками. Молодой человек лет двадцати с небольшим с польским акцентом.

Тормод посмотрел на него снизу вверх и сказал: ‘Обрети жизнь!’

‘Я думаю, он имеет в виду зажигалку", - сказала Марсейли в качестве извинения. Она повернулась к Фин. ‘Ему понадобятся спички. Моя мать прятала их от него’.

Бармен просто улыбнулся и оставил их напитки на столе.

Тормод все еще пытался засунуть руку в карман. ‘Это там. Я это чувствую. Но это не выходит’.

За соседними столиками послышался приглушенный смех. - Позвольте мне помочь вам, мистер Макдональд, - сказал Фин. ‘ И хотя он не принял бы предложение Марсейли о помощи, Тормод был вполне счастлив позволить Фин попробовать. Фин бросил на нее извиняющийся взгляд. Он опустился на колени рядом с ее отцом, заметив, что головы в баре повернулись в их сторону, и сунул руку в карман Тормода. Он чувствовал пачку сигарет там достаточно отчетливо, но, как и Тормод, он, казалось, не мог ее вынуть. Казалось, что сигареты были под карманом, а не в нем. Но Фин не мог понять, как это было возможно. Он приподнял свитер старика, чтобы проверить, нет ли на поясе какого-нибудь потайного кармана, и то, что он увидел, заставило его невольно улыбнуться. Он поднял глаза. "Мистер Макдональд, на вас две пары брюк’. Что вызвало взрыв смеха у тех за ближайшими столиками, кто мог слышать.

Тормод нахмурился. ‘ Это я?’

Фин поднял глаза на Марсейли. "Сигареты в кармане той пары, что внизу. Я лучше отведу его в туалет и заберу у него одну из них’.

В туалете Фин завел Тормода в кабинку. Ему с трудом удалось снять верхнюю пару брюк после того, как он убедил его снять обувь. Затем, как только он снова надел ботинки, Фин заставил его сесть на пьедестал, а сам опустился на колени, чтобы завязать шнурки. Он сложил брюки и снова поставил Тормода на ноги.

Тормод позволял ему делать все без сопротивления, как хорошо обученный ребенок. За исключением того, что он настаивал на выражении чрезмерной благодарности. ‘Ты хороший парень, Фин. Ты мне всегда нравился, сынок. Ты такой же, как твой старик’. И погладил Фина по волосам. Затем он сказал: ‘Мне сейчас нужно в туалет’.

‘Идите, мистер Макдональд, я подожду вас’. Фин повернулся, чтобы включить воду в раковине, пока она не стала теплой, чтобы старик мог вымыть руки.

‘Ах, черт!’

Он обернулся на звук ругани Тормода, когда очки старика соскользнули с кончика носа и упали в писсуар. Однако неудача никак не повлияла на уменьшение или перенаправление потока желтой мочи, вытекающей из мочевого пузыря Тормода в желоб. Если уж на то пошло, он, казалось, целился в свои очки. Фин вздохнул. Ему было ясно, кто должен был их вернуть. И когда, наконец, Тормод закончил мочиться, Фин наклонился мимо него, чтобы осторожно наклонился и вытащил залитые мочой стаканы из стока.

Тормод молча наблюдал, как молодой человек тщательно промыл их под струей воды из-под крана, прежде чем намылить руки с мылом и ополоснуть их тоже. ‘А теперь вымойте руки, мистер Макдональд", - сказал он и наклонился в кабинку за мягкой туалетной бумагой, чтобы вытереть стаканы. Когда Тормод закончил вытирать руки, Фин надел очки, плотно водрузив их над переносицей и за ушами. ‘Вам лучше не допустить, чтобы это повторилось, мистер Макдональд. Мы же не хотим, чтобы ты сейчас мочился себе на ноги, не так ли?’

По какой-то причине Тормоду идея помочиться себе на ноги показалась довольно забавной. И он от души рассмеялся, когда Фин повел его обратно в бар.

Марсейли выжидающе подняла глаза, полуулыбка появилась на ее лице при виде смеющегося отца. - Что случилось? - спросил я.

Фин усадила старика. ‘Ничего", - сказал он и протянул ей аккуратно сложенную запасную пару брюк. ‘У твоего папы все еще отличное чувство юмора, вот и все’.

Садясь, он увидел благодарный взгляд Тормода, как будто старик знал, что для Фина рассказать правду было бы унижением. Никто не знал, что он думал или чувствовал, или насколько он осознавал что-либо вокруг себя. Он был погружен в туман где-то в своем собственном сознании. Возможно, были времена, когда туман немного рассеивался, но Фин знал, что будут и такие времена, когда он опустится, как летний хаар, и затмит весь свет и разум.

Детский сад Solas должен был находиться на северо-восточной окраине Сторновея, на Вествью-Террас, в современном одноэтажном здании, расположенном под углом к автостоянкам спереди и сзади. Он находился по соседству с муниципальным домом-интернатом Дан-Эйсдин для престарелых, в окружении деревьев и аккуратно подстриженных газонов. За ним лежало покрытое белыми пятнами торфяное болото, ненадолго поблескивающее в последних лучах послеполуденного солнца перед тем, как начнутся дожди. В косом желтом свете они казались золотыми полями, простиравшимися до Эйрда и Бродбея. С юго-запада надвигались темные тучи на фоне усиливающегося ветра, порывистого, зловещего и обещающего дождь.

Марсейли припарковалась сзади, напротив ряда жилых фургончиков, привезенных для расширения и без того перегруженных объектов, и когда они с Фин поспешили ко входу с Тормодом между ними, начали падать первые крупные капли дождя. Когда они подошли к нему, дверь распахнулась, и темноволосый мужчина в черной стеганой куртке-анораке придержал ее для них. Только когда они оказались под дождем, Фин понял, кто это был.

‘Джордж Ганн!’

Ганн, казалось, был не менее удивлен, увидев Фина. Ему потребовалось мгновение, чтобы собраться с мыслями, затем вежливо кивнул. ‘ Мистер Маклауд. Они пожали друг другу руки. ‘Я не знал, что вы были на острове, сэр’. Он бросил подтверждающий взгляд в сторону Марсейли. ‘Миссис Макиннес’.

‘Теперь это Макдональд. Я вернула себе девичью фамилию’.

‘И это тоже больше не “сэр”, Джордж. Просто Фин. Я сдал свои записи’.

Ганн поднял бровь. ‘О. Мне жаль это слышать, мистер Маклауд’.

Пожилая дама с выцветшими голубыми прядями в посеребренных волосах подошла, чтобы взять Тормода за руку и мягко увести его прочь. ‘Привет, Тормод. Не ожидал тебя сегодня. Заходи, и мы приготовим тебе чашку чая.’

Ганн посмотрел им вслед, затем снова повернулся к Марсейли. ‘На самом деле, мисс Макдональд, я хотел поговорить с вашим отцом’.

Глаза Марсейли удивленно распахнулись. ‘Ради всего святого, о чем ты хочешь поговорить с моим отцом? Не то чтобы ты добился от него хоть какого-то толку’.

Ганн торжественно кивнул. ‘ Так я понимаю. Я был в Эоропайдхе, чтобы повидаться с твоей матерью. Но раз уж вы здесь, было бы полезно, если бы вы могли подтвердить и для меня некоторые вещи.’

Фин положил руку на предплечье Ганна. ‘Джордж, что все это значит?’

Ганн осторожно убрал свою руку из ладони Фина. ‘Если бы я мог просто попросить вашего терпения, сэр ...’ И Фин знал, что это не было обычным расследованием.

‘Какого рода вещи?’ Спросил Марсейли.

‘Семейные дела’.

‘Например?’

‘ У вас есть какие-нибудь дяди, мисс Макдональд? Или двоюродные братья? Какие-нибудь родственники, близкие или иные, помимо вашей ближайшей семьи?

Марсейли нахмурился. ‘Я думаю, у моей матери есть какие-то дальние родственники где-то на юге Англии’.

‘Со стороны твоего отца’.

‘О’. Замешательство Марсейли усилилось. ‘Насколько я знаю, нет. Мой отец был единственным ребенком. Ни братьев, ни сестер.’

‘ Двоюродные братья?’

‘Я так не думаю. Он родом из деревни Сейлебост на Харрисе. Но, насколько я знаю, он единственный выживший член его семьи. Однажды он повел нас посмотреть ферму, на которой вырос. Сейчас, конечно, заброшенную. И школу Сейлебост, куда он ходил ребенком. Чудесная маленькая школа, расположенная прямо там, на мачай-ре, с самым невероятным видом на пески Лускентайра. Но никогда не было никаких разговоров о родственниках.’

‘Да ладно, Джордж, что происходит?’ Фину было трудно выполнить просьбу Ганна о терпении.

Ганн бросил на него быстрый взгляд и казался странно смущенным, проведя рукой по темным волосам, которые образовывали вдовий пик у него на лбу. Он мгновение колебался, прежде чем принять решение. ‘Несколько дней назад, мистер Маклеод, мы извлекли тело из торфяного болота в Сидере на западном побережье. Это был прекрасно сохранившийся труп молодого человека лет двадцати. Он умер насильственной смертью. Он сделал паузу. ‘Сначала предполагалось, что телу могло быть сотни лет, возможно, со времен норвежской оккупации. Или даже старше, еще в каменном веке. Но татуировка Элвиса Пресли на его правом предплечье пробила брешь в этой теории.’

Фин кивнул. ‘Было бы’.

‘Ну, в любом случае, сэр, патологоанатом установил, что этот молодой человек, вероятно, был убит в конце 1950-х годов. Это означает, что его убийца, возможно, все еще жив’.

Марсейли в ужасе покачала головой. ‘Но какое отношение все это имеет к моему отцу?’

Ганн глубоко вздохнул сквозь стиснутые зубы. ‘ Дело в том, мисс Макдональд, что на нем не было одежды или чего-либо еще, что могло бы помочь нам опознать мертвеца. Когда мы впервые обнаружили тело, полицейский хирург откачал немного жидкости и взял образцы тканей, чтобы отправить на анализ.’

‘И они сверили ДНК с базой данных?’ Спросил Фин.

Ганн слегка покраснел и кивнул. ‘Вы помните, ’ сказал он, ‘ в прошлом году, когда большинство мужчин в Кробосте сдали образцы, чтобы исключить их из числа подозреваемых в убийстве Энджела Макритчи ...’

‘Их уже должны были уничтожить", - сказал Фин.

‘Донор должен запросить это, мистер Маклеод. Подписанный бланк. Похоже, мистер Макдональд этого не делал. Ему должны были объяснить, но, по-видимому, этого не сделали, или он не понял. Он посмотрел на Марсейли. ‘В любом случае, база данных выявила семейное совпадение. Кем бы ни был тот молодой человек на болоте, он был родственником твоего отца.’

ДЕВЯТЬ

Дождь барабанит в окно. Он создает какой-то шум! Когда вы были на болоте, вы, конечно, никогда его не слышали. Вы ничего не слышали за шумом ветра. Но ты все это хорошо почувствовал. Жжение в твоем лице, когда сила в десять раз толкает его на тебя. Иногда в горизонтальном положении. Мне нравилось это чувство. Там, в дикой природе, только я и это огромное небо, и дождь, обжигающий мое лицо.

Но в эти дни они держат меня взаперти внутри. "Нельзя доверять на улице", - говорит плохая Мэри.

Как сейчас, сижу здесь, в этой большой пустой гостиной, стулья сдвинуты. Все смотрят на меня. Я не знаю, чего они ожидают. Они пришли, чтобы забрать меня домой? Я, конечно, узнаю Марсейли. И молодой человек со светлыми вьющимися волосами кажется знакомым. Имя придет мне на ум. Обычно так и бывает.

Но другой Гилле . Я его совсем не знаю, с его круглым красным лицом и блестящими черными волосами.

Марсейли наклоняется ко мне и говорит: ‘Папа, что случилось с твоими родителями? У тебя были какие-нибудь дяди или двоюродные братья, о которых ты нам никогда не рассказывал?’

Я не знаю, что она имеет в виду. Они все мертвы. Наверняка все это знают?

Фин! Вот и все. Молодой человек с кудрями. Теперь я его вспомнил. Обычно приезжал на ферму, таща на лебедке моих крошечных Марсейли, еще до того, как кто-то из них был достаточно взрослым, чтобы считать. Интересно, как поживают его родители. Мне нравился его старик. Он был хорошим, основательным человеком.

Я никогда не знал своего отца. Только слышал о нем. Он, конечно, был моряком. Любой стоящий человек в те времена был моряком. День, когда моя мама собрала нас в гостиной, чтобы сообщить новости, был довольно мрачным. Это было незадолго до Рождества, и она приложила некоторые усилия, чтобы придать дому праздничный вид. Все, о чем мы заботились, - это подарки, которые мы получим. Не то чтобы мы ожидали многого. Это был просто сюрприз от этого.

На улице был снег. Его было немного, и он довольно быстро превратился в слякоть. Но в воздухе висел тот серо-зеленый сумрак, который бывает со снегом, и в любом случае между многоквартирными домами было не так уж много света.

Она была прекрасной женщиной, моя мама, из того, что я о ней помню. Чего не так много. Просто ее мягкость, когда она обнимала меня, и запах ее духов, или ее одеколона, или что бы это ни было. И этот синий фартук с принтом, который она всегда носила.

В общем, она усадила нас на диван, бок о бок, и опустилась на колени на пол перед нами. Она положила руку мне на плечо. Она была ужасного цвета. Настолько белое, что ее лицо потерялось бы в снегу. И она плакала, это я точно знал.

Тогда мне могло быть всего четыре года. А Питер на год младше. Должно быть, я был зачат в отпуске по уходу за ребенком до того, как моего отца окончательно отправили в море.

Она сказала: ‘Ваш папа не вернется домой, мальчики’. И в ее голосе послышалась дрожь. Остаток дня был потерян для меня. И Рождество в том году выдалось невеселым. В моем воображении все окрашено в цвета сепии, как на освещенной черно-белой фотографии. Скучно и уныло. Только позже, когда я был немного старше, я узнал, что его корабль был потоплен немецкой подводной лодкой. Один из тех конвоев, которые они всегда атаковали в Атлантике между Британией и Америкой. И у меня было странное чувство погружения вместе с ним, бесконечно сквозь воду в темноту.

‘У вас вообще остались какие-нибудь родственники в Харрисе, мистер Макдональд?’ Голос пугает меня. Фин смотрит на меня очень серьезно. У него прекрасные зеленые глаза, у этого парня. Я не знаю, почему Марсели так и не вышла замуж за него, а не за этого бездельника Артэра Макиннеса. Никогда не любила этого человека.

Фин все еще смотрит на меня, и я пытаюсь вспомнить, о чем он спрашивал. Что-то о моей семье.

‘Я был со своей матерью в ночь, когда она умерла", - говорю я ему. И внезапно я чувствую слезы на глазах. Почему она должна была умереть? В той комнате было так темно. Было жарко и пахло болезнью и смертью. На прикроватном столике стояла лампа. Электрическая лампа, которая отбрасывала ужасный бледный свет на ее лицо в постели.

Какого возраста мне было бы тогда? Сейчас мне это непонятно. Возможно, ранний подросток. Достаточно взрослый, чтобы понимать, это точно. Но недостаточно взрослый для ответственности. И ты не готов, если вообще можешь быть готов, броситься на произвол судьбы в одиночестве в этом мире. Мир, о котором я никогда не мог мечтать. Не тогда, не тогда, когда единственное, что я когда-либо знал, это тепло и безопасность моего собственного дома и любящей меня матери.

Я не знаю, где был Питер той ночью. Наверное, уже спал. Бедный Питер. Никогда не был прежним после того падения с карусели на ярмарочной площади. Глупый! Один неосторожный момент, когда ты выходишь из проклятой штуковины до того, как она полностью остановилась. И твоя жизнь меняется навсегда.

У моей матери были самые темные глаза, и в них отражалась лампа на прикроватном столике. Но я мог видеть, как тускнеет свет. Она повернула голову ко мне. В них была такая печаль, и я знал, что печаль эта была из-за меня, а не из-за нее. Она протянула правую руку к левой поверх одеяла и сняла кольцо со своего обручального пальца. Я никогда не видел подобного обручального кольца. Серебряное, с двумя переплетенными змеями. Какой-то дядя моего отца привез его откуда-то из-за границы, и оно передавалось по наследству в семье. У моего отца не было денег, когда они поженились, поэтому он подарил их моей маме в качестве обручального кольца.

Она взяла мою руку, вложила ее в мою ладонь и накрыла моими пальцами. ‘Я хочу, чтобы ты присматривал за Питером", - сказала она мне. ‘Он не выживет в этом мире один. Я хочу, чтобы ты пообещал мне, Джонни. Что ты всегда будешь заботиться о нем.’

Конечно, тогда я понятия не имел, какая это будет ответственность. Но это было последнее, о чем она просила меня, поэтому я торжественно кивнул и сказал, что сделаю. И тогда она улыбнулась и слегка сжала мою руку.

Я наблюдал, как свет погас в ее глазах, прежде чем они закрылись, и ее рука расслабилась и отпустила мою. А священник появился только через пятнадцать минут.

Что это за звенящий звук? Черт возьми!

ДЕСЯТЬ

Марсейли порылась в сумочке в поисках мобильного телефона. "Извините", - сказала она, взволнованная и смущенная тем, что ее прервали. Не то чтобы ее отец рассказал им много или в этом был какой-то смысл. Но после того, как он рассказал, что был со своей матерью, когда она умерла, по его лицу потекли крупные беззвучные слезы, за которыми скрывалось какое-то очень напряженное эмоциональное потрясение. Которое прервал звонок ее телефона.

‘Что, черт возьми, это такое?" - говорил он, явно встревоженный. ‘Неужели человек не может обрести покой в собственном доме?’

Фин наклонился вперед и положил руку ему на плечо. ‘Все в порядке, мистер Макдональд. Это просто мобильный Марсейли’.

‘Одну минуту, пожалуйста", - говорила Марсейли в свой телефон. Она накрыла его ладонью и сказала: ‘Я возьму это в холле’. Она встала и поспешила прочь из большой пустой гостиной. Большинство пациентов дневного ухода уехали на микроавтобусе на целый день, так что место было более или менее предоставлено им самим.

Ганн кивнул в сторону двери, и они с Фином встали и отошли от Тормода, разговаривая тихими голосами. Ганн был, возможно, на шесть или семь лет старше Фина, но на его голове не было ни единого седого волоса, и Фин подумал, не красит ли он их. Хотя он и не казался таким. На его лице почти не было морщин. Если не считать озабоченной гримасы, которая появилась сейчас. Он сказал: "Совершенно очевидно, что они пришлют кого-нибудь с материка, мистер Маклауд. Они не доверят расследование такого убийства островному копу. Ты знаешь, как это бывает.’

Фин кивнул.

‘И кого бы они ни послали, скорее всего, он будет гораздо менее щепетилен в обращении с этим, чем я. Единственная зацепка, которая у нас есть к личности молодого человека на болоте, заключается в том, что он каким-то образом связан с Тормодом Макдональдом.’ Он сделал паузу, чтобы поджать губы в жесте, который, как показалось Фину, был чем-то вроде извинения. ‘Что ставит самого Тормода прямо в рамки обвинения в убийстве’.

Марсейли вернулась из холла, убирая телефон в сумку. "Это была социальная служба", - сказала она. ‘По-видимому, есть свободная койка, по крайней мере временно, в отделении для больных Альцгеймером по соседству, в Дан-Эйсдине’.

ОДИННАДЦАТЬ

Это меньше, чем моя комната дома. Но выглядит так, как будто ее недавно покрасили. На потолке нет пятен. Красивые белые стены. Также установлены двойные стеклопакеты. Не слышу ветра или дождя, барабанящего в окно. Просто смотрю, как они стекают по стеклу. Как слезы. Слезы под дождем. Кто бы мог знать? Но если ты собираешься заплакать, сделай это сам. Неловко сидеть там со слезами на лице, а люди наблюдают за тобой.

Сейчас никаких слез, хотя мне немного грустно. Я не уверен почему. Интересно, когда Марсейли приедет и заберет меня домой. Я надеюсь, что это будет хорошая Мэри, когда мы туда доберемся. Мне нравится добрая Мэри. Иногда она смотрит на меня и прикасается к моему лицу, как будто я когда-то мог ей нравиться.

Открывается дверь, и заглядывает добрая молодая леди. Она наводит меня на мысль о ком-то, но я не уверен, о ком.

‘О, ’ говорит она. ‘Вы все еще в пальто и шляпе, мистер Макдональд’. Она делает паузу. ‘Могу я называть вас Тормодом?’

‘Нет!’ Говорю я. И я слышу, как я лаю на это, как собака.

Она, кажется, поражена. ‘О, послушайте, мистер Макдональд. Мы все здесь друзья. Позвольте мне снять с вас это пальто, и мы повесим его в гардероб. И мы должны распаковать твою сумку, разложить твои вещи по ящикам. Ты можешь решить, что куда девать.’

Она подходит к кровати, на которой я сижу, и пытается заставить меня встать. Но я сопротивляюсь, отмахиваясь от нее. ‘Мой отпуск закончился", - говорю я. ‘Марсейли приедет, чтобы забрать меня домой’.

‘Нет, мистер Макдональд, она не придет. Никто не придет. Теперь это ваш дом’.

Я сижу там долгое время. Что она имеет в виду? Что она могла иметь в виду?

И я ничего не делаю, чтобы помешать ей сейчас снять с меня кепку или поднять меня на ноги, чтобы снять пальто. Я не могу в это поверить. Это не мой дом. Марсейли скоро будет здесь. Она бы никогда не оставила меня здесь. Правда? Не моя собственная плоть и кровь.

Я снова сажусь. Кровать на ощупь довольно жесткая. По-прежнему никаких признаков Марсейли. И я чувствую себя … как я себя чувствую? Преданный. Обманутый. Они сказали, что я уезжаю в отпуск, и поместили меня в это место. Совсем как в тот день, когда меня привели к Декану. Заключенные. Так мы себя называли. Совсем как заключенные.

Был конец октября, когда мы приехали в Дин, я и Питер. Невозможно было поверить, что они построят такое место для таких детей, как мы. Оно находилось на холме, длинное каменное здание в два уровня с крыльями по обоим концам и двумя четырехугольными колокольнями по обе стороны от центрального возвышения. За исключением того, что в них не было колоколов. Просто каменные урны. У главного входа был портик с треугольной крышей над ним, поддерживаемой четырьмя гигантскими колоннами. Над ним - огромные часы. Часы, чьи золотые стрелки, казалось, отсчитывали наше время там, как будто они шли в обратном направлении. Или, может быть, это был просто наш возраст. Когда ты молод, год - это большая часть твоей жизни, и кажется, что он длится вечно. Когда ты стар, слишком многие из них прошли раньше, и все они проходят слишком быстро. Мы так медленно отходим от рождения и так быстро несемся к смерти.

В тот день мы приехали на большой черной машине. Я понятия не имею, чья она была. Было холодно, и с неба шел мокрый снег. Оглядываясь назад, с верхней площадки лестницы, я мог видеть многоквартирные дома мельников в долине внизу, холодные серые шиферные крыши и мощеные улицы. А за этим - городской пейзаж. Здесь нас окружала зелень, деревья, огромный огород, фруктовый сад, и все же мы находились всего в нескольких шагах от центра города. Со временем я узнал, что в тихую ночь можно услышать шум уличного движения, а иногда и увидеть красные задние огни вдалеке в темноте.

Это был наш последний взгляд на то, что я стал называть свободным миром, потому что, когда мы переступили этот порог, мы оставили позади весь комфорт и человечность и вошли в мрачное место, где самая темная сторона человеческой природы отбрасывала на нас свою тень.

Губернатор воплотил эту темную сторону во плоти. Его звали мистер Андерсон, и более жестокого человека вам было бы трудно найти. Я часто спрашивал себя, что это за мужчина, который нашел бы удовлетворение в жестоком обращении с беспомощными детьми. Наказание, каким он его видел. Я часто жалел, что не мог встретиться с этим человеком на равных, тогда бы мы увидели, каким храбрым он был.

Он хранил кожаный таус в ящике стола в своей комнате. Он был около восемнадцати дюймов в длину, с двумя хвостиками и толщиной в добрых полдюйма. И когда он пристегивал тебя этим ремнем, он вел тебя по нижнему коридору к подножию лестницы, ведущей в мужское общежитие, и заставлял тебя наклоняться. Твои ноги были на первой ступеньке, чтобы немного приподнять тебя, твои руки поддерживали тебя на третьей. И он надирал тебе задницу, пока твои ноги не подгибались под тобой.

Он не был крупным мужчиной. Хотя для нас был таким. На самом деле, на моей памяти он был гигантом. Но на самом деле он был ненамного выше Матроны. Его волосы были тонкими, цвета пепла, и ни с того ни с сего зачесывались назад на его узкий череп, как будто на нем была нарисована краска. Коротко подстриженные черно-серебристые усы покалывали его верхнюю губу. Он носил темно-серые костюмы, гармонировавшие с массивными черными ботинками, которые скрипели по кафелю, так что вы всегда знали, когда он придет, как тик-так крокодила в "Питере Пэне " . От трубки, которую он курил, исходил кислый запах несвежего табака, и слюна собиралась в уголках его рта, перемещаясь с нижней губы на верхнюю и обратно, когда он говорил, становясь гуще и сливочнее с каждым словом.

Он никогда не называл никого из нас по имени. Ты была ‘мальчик’ или ‘ты, девочка’, и он всегда использовал слова, которых мы не понимали. Нравится слово "съедобные’, когда он имел в виду ‘сладости’.

Я впервые встретился с ним в тот день, когда люди, которые привезли нас туда, отвели нас в его офис. Он был само очарование и легкость и полон заверений о том, как хорошо о нас здесь позаботятся. Что ж, едва эти люди вышли за дверь, как мы поняли, что на самом деле означает хороший уход. Но сначала он прочитал короткую лекцию.

Мы стояли, дрожа, на линолеуме перед его большим полированным столом, а он расположился, скрестив руки на груди, по другую его сторону, высокие квадратные окна поднимались к потолку позади него.

‘Перво-наперво. Вы всегда будете обращаться ко мне "сэр". Это понятно?’

‘Да, сэр", - сказал я, и когда Питер ничего не сказал, я толкнул его локтем.

Он свирепо посмотрел на меня. - Что? - Спросил я.

Я кивнул в сторону мистера Андерсона. ‘Да, сэр", - сказал я.

Ему потребовалось мгновение или два, чтобы понять. Затем он улыбнулся. ‘Да, сэр’.

Мистер Андерсон одарил его долгим, холодным взглядом. ‘У нас здесь нет времени на католиков. Римской церкви здесь не рады. Вас не пригласят присоединиться к нам для пения гимнов или чтения Библии, и вы останетесь в общежитии до окончания утренней молитвы. Не утруждайте себя обустройством, потому что, если повезет, вы не останетесь.’ Затем он наклонился вперед, костяшки пальцев на столе перед ним светились белым в полумраке. ‘Но пока вы здесь, помните, что существует только одно правило’. Он сделал паузу для пущей выразительности и четко выговаривал каждое слово. ‘Делай. Что. Тебе. . Говорят. ’. Он снова встал. ‘Если ты нарушишь это правило, ты будешь страдать от последствий. Ты понимаешь?’

Питер взглянул на меня в поисках подтверждения, и я почти незаметно кивнул ему. ‘Да, сэр", - сказали мы в унисон. Иногда мы с Питером были почти телепатами. Пока я думал за нас обоих.

Затем нас провели в палату старшей сестры. Я думаю, она была незамужней женщиной средних лет. Я всегда помню ее опущенный рот и эти затененные глаза, которые почему-то казались непроницаемыми. Вы никогда не знали, о чем она думала, и ее настроение всегда характеризовалось этим угрюмым ртом. Даже когда она улыбалась, что было почти никогда.

Нам пришлось целую вечность стоять перед ее столом, пока она открывала досье на каждого из нас, а затем велела нам раздеться. Питера, похоже, это не беспокоило. Но я был смущен и боялся, что у меня встанет. Не то чтобы в Матроне было что-то отдаленно сексуальное. Но ты никогда не знал, когда эта чертова штука появится на тебе.

Она осмотрела нас обоих, я полагаю, на предмет опознавательных знаков, затем тщательно прошлась по нашим волосам в поисках гнид. По-видимому, она ничего не нашла, но сказала нам, что у нас слишком длинные волосы и их придется подстричь.

А потом дело дошло до наших зубов. Челюсти разжались, и короткие пальцы с горьким вкусом, похожим на антисептик, засунулись нам в рот, чтобы пошарить там. Как будто мы были животными, которых оценивают для продажи.

Я отчетливо помню, как мы шли в ванную. Совершенно голые, держа перед собой нашу сложенную одежду, нас подталкивали сзади, чтобы поторопить. Я не знаю, где были другие дети в тот день. Наверное, в школе. Но я рад, что там никого не было, чтобы увидеть нас. Это было унизительно.

В большую цинковую ванну налили примерно шесть дюймов чуть теплой воды, и мы сели в нее вместе, чтобы взбить пену грубыми кусками карболового мыла и тщательно вымыться под бдительным присмотром надзирательницы. Это был последний раз в The Dean, когда я принимал ванну только с одним человеком. Оказалось, что еженедельный вечер принятия ванны состоял из четырех ванн, всегда с одним и тем же слоем пенящейся воды в шесть дюймов. Так что это была роскошь.

Спальня для мальчиков занимала первый этаж восточного крыла. Ряды кроватей вдоль противоположных стен длинной комнаты. Высокие арочные окна располагались на каждом конце, а более короткие прямоугольные окна располагались вдоль внешней стены. В более поздние дни она была наполнена весенним солнцем, теплым и ярким, но сегодня от нее веяло унынием и депрессией. Нам с Питером предоставили кровати рядом в дальнем конце общежития. Когда мы проходили мимо них, я заметил, что на всех аккуратно застеленных кроватях в конце лежали маленькие холщовые мешки, а когда мы добрались до нашей, я увидел два пустых мешка, накинутых на наш единственный ящик. Там не было прикроватных тумбочек, выдвижных ящиков или буфетов. Как я вскоре выяснил, нам не рекомендовали накапливать личные вещи. А связи с прошлым не одобрялись.

Мистер Андерсон вошел следом за нами. ‘Вы можете опорожнить свой чемодан и сложить свои вещи в предоставленные мешки’, - сказал он. ‘Они всегда будут оставаться в ногах ваших кроватей. Понятно?’

‘Да, сэр’.

Все в чемодане было кем-то систематически сложено. Я аккуратно отделила свою одежду от одежды Питера и наполнила оба наших мешка. Он некоторое время сидел на краю своей кровати, перебирая единственное, что осталось от нашего отца. Коллекция сигаретных пачек, которую он начал собирать еще до войны. Как альбом для марок. За исключением того, что вместо марок он вырезал лицевые стороны десятков разных сигаретных пачек и вклеил их на страницы. У некоторых из них были экзотические названия, такие как Джойстик, Проплывающее облако или Джулепс . Все с красочными графическими иллюстрациями, изображающими головы молодых мужчин и женщин, которые в экстазе затягиваются трубками, набитыми табаком, который позже убьет их.

Питеру никогда не надоедало смотреть на них. Я полагаю, что альбом действительно был моим. Но я был счастлив отдать его ему. Я никогда не спрашивал его, но эти пачки сигарет как будто каким-то образом напрямую связывали его с нашим отцом.

Я чувствовал гораздо более сильную связь с нашей матерью. И кольцо, которое она мне подарила, было символическим напоминанием о ней, которое я хранил всю свою жизнь. Даже Питер не знал, что оно у меня есть. Ему нельзя было доверить секрет. Он с такой же вероятностью мог открыть рот и разболтать кому угодно. Поэтому я спрятал его в свернутых носках. Я подозревал, что это как раз из тех вещей, которые могут быть конфискованы или украдены.

Столовая находилась на первом этаже, и именно там мы впервые встретились с большинством других детей, после того как они вернулись из школы. В то время нас было, наверное, человек пятьдесят или больше. Мальчики в восточном крыле, девочки в западном. Конечно, мы были диковинкой. Наивные новички. Остальные были пресыщенными, опытными детьми Дина. Мы были мокрые по уши и, что хуже всего, католики. Я не знаю как, но они все, казалось, знали это, и это выделяло нас из толпы. Никто не хотел с нами разговаривать. За исключением Кэтрин.

Тогда она была настоящим сорванцом. Коротко подстриженные каштановые волосы, белая блузка под темно-зеленым пуловером, серая юбка в складку поверх серых носков, собранных вокруг лодыжек, и тяжелые черные туфли. Полагаю, в то время мне было около пятнадцати, а она была примерно на год младше меня, но я помню, что заметил, что у нее уже была внушительная грудь, натягивающая блузку. Хотя на самом деле в ней не было ничего женственного. Она любила ругаться, и у нее была самая дерзкая ухмылка, которую я когда-либо видел, и она никогда ни от кого не отворачивалась, даже от мальчиков постарше.

Предполагалось, что мы должны были надевать галстуки для похода в школу, но в тот первый вечер я заметил, что она уже сняла свои, и в открытом вырезе ее блузки я увидел маленький медальон Святого Кристофера, висящий на серебряной цепочке.

‘Вы папес, верно?’ - без обиняков спросила она.

‘ Католики, ’ поправил я ее.

‘Это то, что я сказал. Папес. Я Кэтрин. Пойдем, я покажу тебе, как все это работает’.

И мы последовали за ней к столу, чтобы взять деревянные подносы и встать в очередь на кухню, где нам подадут ужин.

Кэтрин понизила голос. ‘Еда дерьмовая. Но не беспокойся об этом. У меня где-то есть тетя, которая присылает мне посылки с едой. Я полагаю, это избавляет ее от чувства вины. Многие дети на самом деле не сироты. Просто из неблагополучных семей. Довольно многие получают продуктовые посылки. Но с ними нужно разобраться побыстрее, пока здешние ублюдки их не конфисковали. ’ Она заговорщически ухмыльнулась и понизила голос до шепота. ‘ Полночные пиршества на крыше.

Она была права насчет еды. Кэтрин подвела нас к столику, и мы сели среди шума повышенных голосов, эхом отдававшихся под высоким потолком большого зала, прихлебывая жидкий овощной суп без вкуса, ковыряя зеленый картофель и жесткое мясо, плавающее в жире. Я обнаружил, что погружаюсь в депрессию. Но Кэтрин только усмехнулась.

‘Не беспокойся об этом. Я тоже папист. Здесь не любят католиков, так что мы надолго не задержимся’. Эхо предыдущих слов мистера Андерсона. ‘Священники будут здесь для нас со дня на день’.

Я не знаю, как долго она обманывала себя этой мыслью, но прошел еще год, прежде чем инцидент на мосту, наконец, привел к визиту священника.

В школе им тоже не нравились папы. Школа в деревне представляла собой строгое здание из серого гранита и песчаника, пронизанное высокими арочными окнами в каменных мансардных окнах. На стене под башней, на которой висел колокол, созывающий нас на уроки, был вырезан каменный герб школьной доски над милой леди в мантии, рассказывающей юному ученику о чудесах света. У студентки были короткие волосы, и она носила юбку, и это напомнило мне о Кэтрин. Хотя, я думаю, это должен был быть мальчик из классических времен. На нем стояла дата 1875.

Будучи католиками, нас не пустили на утреннее собрание, которое было протестантским мероприятием. Не то чтобы меня хоть сколько-нибудь волновало то, что я пропустил материал о Боге. Я нашел Бога гораздо позже в своей жизни. Как ни странно, протестантский Бог. Но нам приходилось стоять снаружи, на игровой площадке, в любую погоду, пока все не закончилось. Было много случаев, когда нас наконец впускали, промокших до нитки, чтобы мы сидели, щебеча за своими партами в ледяных классах. Удивительно, что мы не заразились насмерть.

Что еще хуже, мы были детьми Дина. Что снова отличало нас друг от друга. В конце учебного дня, когда все остальные дети могли свободно выходить на открытые улицы и дома с родителями, братьями и сестрами, нас заставляли выстраиваться парами и терпеть ругань и свист остальных. Затем нас повели обратно на холм к Декану, где нам пришлось следующие два часа сидеть в тишине и делать домашнее задание. Свобода приходила только во время еды и в короткие периоды свободного времени до того, как нас заставляли рано ложиться спать в холодных, темных общежитиях.

В зимние месяцы эти ‘свободные’ периоды были заполнены занятиями мистера Андерсона по горным танцам. Каким бы невероятным это ни казалось, танцы были его страстью, и он хотел, чтобы ко времени рождественской вечеринки мы все были идеально натренированы в па-де-ба и каплях бренди.

В летние месяцы было слишком светло, чтобы спать. К тому времени, как наступил июнь, было светло почти до одиннадцати, и, несмотря на то, что я был беспокойной душой, я не мог лежать без сна в своей постели с мыслью о том, что впереди меня ждет целый мир приключений.

Я очень рано обнаружил заднюю лестницу, ведущую с первого этажа восточного крыла вниз, в подвалы. Оттуда я смог открыть дверь в задней части здания и сбежать в сгущающиеся сумерки. Если бы я побежал, я мог бы очень быстро добраться до укрытия теней под деревьями, окаймляющими парк. Оттуда я был волен идти куда захочу. Не то чтобы я когда-либо уходил далеко. Я всегда был один. У Питера никогда не было проблем со сном, и если кто-то из остальных когда-либо знал о моем уходе, они не подавали виду.

Мои одинокие приключения, однако, резко оборвались на третьей или четвертой прогулке. В ту ночь я обнаружил кладбище.

Должно быть, было довольно поздно, потому что сумерки сменились темнотой к тому времени, как я выскользнул из спальни. Я остановился у двери, прислушиваясь к дыханию других мальчиков. Кто-то тихонько похрапывал, как мурлыкающий кот. А один из тех, что помоложе, разговаривал сам с собой. Непрерывный голос выражал скрытые страхи.

Я чувствовал холод каменных ступеней, поднимавшихся по мере того, как я спускался в темноту. В подвале стоял сырой, кислый запах, место, погруженное в тень. Я всегда боялся задерживаться, и я никогда не знал, что именно они там хранили. Засов немного заскрипел, когда я отодвинул его за дверью, и я вышел. Быстрый взгляд по сторонам, затем топот ног по асфальту к деревьям. Обычно я поднимался на холм, затем снова спускался к деревне. Уличные фонари отражались в воде там, где когда-то вращались колеса десяти или более мельниц . Теперь молчит. Брошенный. В нескольких окнах многоквартирных домов, построенных для мельников, мерцают огни, деревья и дома круто поднимаются по обе стороны ниже моста, который перекинут через реку в сотне футов над ней.

Но сегодня вечером, в поисках чего-то другого, я вместо этого повернул в другую сторону и вскоре обнаружил металлические ворота в высокой стене, которая ограничивала восточную сторону сада. Я понятия не имел, что там было кладбище, скрытое от взгляда Декана высокими деревьями. Когда я открыла врата, я почувствовала себя немного Алисой, переходящей с одной стороны зазеркалья на другую, за исключением того, что я переходила из мира живых в мир мертвых.

Аллеи надгробий уходили влево и вправо, почти теряясь в тени ив, которые, казалось, оплакивали тех, кто ушел раньше. Непосредственно слева от меня лежала Фрэнсис Джеффри, которая умерла 26 января 1850 года в возрасте семидесяти семи лет. Я не знаю почему, но эти имена запечатлелись в моей памяти так же четко, как на камне, под которым они лежат. Дэниел Джон Камминг, его жена Элизабет и их сын Алан. Мне показалось странным утешением, что они все будут вместе в смерти, как были при жизни. Я им позавидовал. Кости моего отца покоились на дне океана, и я понятия не имел, где похоронена моя мать.

По всей длине стены были установлены надгробия, перед ними были ухоженные продолговатые полосы травы, а у подножия стены росли папоротники.

Я поражен, что не испугался. Кладбище ночью. Молодой парень в темноте. И все же, я, должно быть, чувствовал, что живых мне следует бояться гораздо больше, чем мертвых. И я уверен, что был прав.

Я побрел по меловой дорожке, по обеим сторонам которой темнели надгробия и кресты. Небо было ясным, взошла луна, так что я мог видеть без труда. Я шел по изгибу тропинки на юг, когда шум заставил меня остановиться как вкопанный. Сейчас было бы трудно сказать, что именно я услышал. То, что я почувствовал, было больше похоже на глухой удар. И затем где-то далеко слева от меня послышался шорох в траве. Кто-то кашлянул.

Я слышал, что лиса издает кашляющий звук, почти человеческий, так что, возможно, это то, что я слышал. Но еще один кашель и движение в тени деревьев, гораздо большее, чем могла бы сделать любая лиса, заставили мое сердце замолчать. Еще один глухой удар, и я сорвался с места. Мчался как ветер. В тени с лунными пятнами и обратно. Почти ослепленный пятнами яркого серебристого света.

Может быть, это было только мое воображение, но я мог бы поклясться, что слышал шаги в погоне. Внезапный холод в воздухе. На моем лице выступил холодный пот.

Я понятия не имел, где я был, или как вернуться к воротам. Я споткнулся и упал, ободрав колени, прежде чем вскочить на ноги и сойти с трассы, направляясь прочь среди теней от нависающих камней. Присесть сейчас во мраке, за укрытием большой могилы, выше меня ростом, увенчанной каменным крестом.

Я попытался задержать дыхание, чтобы не издавать никаких звуков. Но стук моего сердца отдавался в ушах, а разрывающиеся легкие заставляли меня втягивать кислород, прежде чем быстро выпустить его, чтобы освободить место для большего количества. Все мое тело дрожало.

Я прислушался к шагам, но ничего не услышал и только начал расслабляться, проклиная свое сверхактивное воображение, когда услышал мягкий, осторожный хруст ног по гравию. Это было все, что я мог сделать, чтобы удержаться от крика.

Я осторожно выглянул из-за креста и увидел менее чем в двадцати футах от себя тень человека, прихрамывающего по тропинке. Казалось, он волочит левую ногу. Еще несколько шагов, и он вышел из тени огромного медного бука на лунный свет, и я впервые увидел его лицо. Они были призрачно-белыми, бледными, как у моей матери в тот день, когда она сказала нам, что наш отец мертв. Его глаза терялись в темноте под выступающими бровями, как будто глазницы были пусты. Его брюки были порваны, на нем были рваный пиджак и серая рубашка с расстегнутым воротом. На его левой руке висел небольшой мешок с пожитками. Бродяга, ищущий место для ночлега среди мертвых? Я не знал. Я не хотел знать.

Я подождал, пока он снова зашаркал прочь, чтобы его поглотила ночь, и вышел из-за могилы, чтобы впервые увидеть имя, высеченное на ее камне. И каждый волосок на моем теле встал дыбом.

Мэри Элизабет Макбрайд.

Имя моей матери. Я, конечно, знал, что это не она лежит там, под землей. Эта Мэри Элизабет жила здесь почти двести лет. Но я не мог избавиться от ощущения, что каким-то образом именно моя мать привела меня в то убежище. Она поручила мне присматривать за моим братом, но взяла на себя заботу обо мне.

Я повернулся и побежал обратно тем же путем, каким пришел, сердце пыталось расколоть мои ребра, пока я не увидел приоткрытые металлические ворота, выкрашенные в черный цвет. Я пронесся сквозь это, как призрак, и помчался по асфальту к двери позади Деканата. Думаю, единственный раз в моей жизни я был рад оказаться внутри этого.

Вернувшись в свою постель, я долго лежал, дрожа, прежде чем меня сморил сон. Я не уверен, когда именно Питер разбудил меня. Он склонился надо мной, освещенный лунным светом, который вытянутыми прямоугольниками падал на спальню. Я могла видеть беспокойство в его глазах, и он касался моего лица.

‘Джон", - шептал он. ‘Джонни. Почему ты плачешь?’

В том, что приключение на крыше закончилось катастрофой, была вина Алекса Карри. Он был грубым мальчишкой, старше всех нас, и пробыл там дольше всех. Он был примерно такого же роста, как мистер Андерсон, и, вероятно, сильнее. Другие говорили, что он всегда был бунтарем, и его подпоясывали ремнем по заднице чаще, чем кого-либо другого в Деканате. Но за три года он развился до такой степени, что его физическая сила соответствовала его бунтарской натуре. И это, должно быть, было довольно пугающим для мистера Андерсона. В последнее время он отказался стричь свои густые черные волосы и отрастил их в прическу Элвиса и утиную задницу. Я думаю, что, вероятно, это был первый раз, когда мы с Питером узнали об Элвисе Пресли. Мы едва осознавали мир за пределами нашего собственного. Избиение Алекса прекратилось, и ходили слухи, что его собираются отправить в общежитие. Теперь он был слишком стар для декана, и мистеру Андерсону с ним было не справиться.

Кэтрин пришла к нам за день до этого, подмигнув, улыбнувшись и заговорщицким тоном. На той неделе она и несколько других девушек получили продуктовые посылки, а следующей ночью на крыше должен был состояться полуночный пир.

‘Как нам попасть на крышу?’ Спросил я.

Она посмотрела на меня глазами, полными жалости к моей невинности, и покачала головой. ‘С обоих крыльев на крышу ведут лестницы", - сказала она. ‘Иди и посмотри на свою сторону. В конце лестничной площадки есть дверь, а за ней узкая лестница. Дверь никогда не запирается. Крыша плоская и совершенно безопасная, если держаться подальше от края. Это единственный раз, когда мальчики и девочки могут встретиться без того, чтобы чертов персонал наблюдал за нами. Она похотливо ухмыльнулась. ‘Это может стать интересным’.

Я немедленно почувствовал шевеление где-то глубоко в моих чреслах. Как будто червяк переворачивался. Я давно научился мастурбировать, но никогда даже не целовал девушку. И нельзя было ошибиться в выражении глаз Кэтрин.

Весь следующий день я с трудом сдерживал волнение. Занятия в школе проходили невыносимо медленно, и к концу дня я не мог вспомнить ни единой вещи, которой нас учили. В тот вечер никто много не ел за ужином, приберегая свой аппетит для полуночного пиршества. Конечно, не все пошли. Некоторые дети были слишком малы, а другие слишком напуганы. Но дикие лошади не смогли бы удержать меня. А Питер был бесстрашен.

Нас было около десяти человек, которые выскользнули из общежития на лестничную площадку незадолго до полуночи той ночью. Алекс Карри шел впереди. Я не знаю, как ему это удалось, но откуда-то он раздобыл пару дюжин бутылок светлого эля, которые он разделил между нами, чтобы отнести на крышу.

Я никогда не забуду ощущение выхода из этого темного, узкого лестничного колодца на широкое открытое пространство крыши, лунный свет свободно струился по ее просмоленной поверхности. Это было похоже на побег. Даже мои последующие одиночные прогулки никогда не были похожи на это. Мне хотелось поднять лицо к небу и громко закричать. Но, конечно, я этого не сделал.

Мы все собрались посередине, за большими часами и сбоку от огромного окна в крыше, которое освещало верхний этаж. Девочки принесли еду, мальчики взяли пиво, и мы расселись свободным кружком, поедая сыр, пирог и печенье и макая пальцы в банки с джемом. Сначала мы говорили едва слышным шепотом, но по мере того, как бутылки с пивом передавались по кругу, мы становились смелее и беспечнее. Это был первый раз, когда я пил алкоголь, и мне понравилось, какой кайф я получил от этой мягкой, горьковатой жидкости, пенящейся у меня на языке и так легко проскальзывающей внутрь, чтобы снять скованность.

Я не уверен, как, но каким-то образом я обнаружил, что сижу рядом с Кэтрин. Мы были бок о бок, плечи и предплечья соприкасались, ноги вытянуты. Я мог чувствовать ее тепло через ее джемпер, и я мог бы вдыхать ее запах вечно. Я понятия не имею, что это был за аромат. Но он всегда витал вокруг нее. Слабый аромат. Я полагаю, это, должно быть, были какие-то духи или мыло, которым она пользовалась. Возможно, что-то, присланное ее тетей. Это всегда возбуждало.

Я уже был пьян от пива и нашел в себе смелость, о которой и не подозревал. Я обнял ее за плечи, и она прижалась ко мне.

‘Что случилось с твоими родителями?’ Спросил я. Это был вопрос, который мы почти никогда не задавали. Нас никогда не поощряли зацикливаться на прошлом. Ей потребовалось много времени, чтобы ответить.

‘Моя мама умерла’.

- А твой отец? - Спросил я.

‘Ему не потребовалось много времени, чтобы найти кого-то другого. Кого-то, кто дал бы ему детей, как подобает доброму католику. У моей мамы были осложнения, когда я родился, и она больше не могла иметь детей’.

Я был сбит с толку. ‘Я не понимаю. Почему ты все еще не дома?’

"Она не хотела меня’.

Я услышал боль в ее голосе и тоже почувствовал это. Одно дело - потерять своих родителей из-за смерти, и совсем другое - быть отвергнутым, нежеланным. Особенно собственным отцом. Я украдкой взглянул на нее и был потрясен, увидев серебристые слезы, бегущие по ее щекам в лунном свете. Крошка, жестокая Кэтрин. Возбуждение, которое я чувствовал ранее, рассеялось, и все, что я действительно хотел сделать, это обнять ее и утешить, чтобы она знала, что ее кто-то хочет.

И именно тогда я заметил суматоху на дальней стороне светового люка. Кто-то отобрал у Питера бутылку пива, нераспечатанную, и несколько парней перебрасывали ее от одного к другому, дразня его, заставляя описывать головокружительные круги, пытаясь поймать ее. Казалось, что Алекс Карри был заводилой, он ненавидел и насмехался, подбадривая других. Все знали, что Питер был не совсем полноценным игроком, и без меня, чтобы заступиться за него, он был легкой мишенью.

Конечно, физически я не мог сравниться с Алексом Карри, но у меня хватало душевных сил противостоять кому угодно, когда дело касалось Питера. Я пообещал своей матери и не собирался отказываться от этого.

Я немедленно встал. ‘Эй!’ Я почти закричал, и все сразу же притихли. Бросание бутылок прекратилось, и один или два голоса шикнули на меня в тихом ночном воздухе. ‘Отстань, блядь", - сказал я, звуча гораздо храбрее, чем я себя чувствовал.

‘Ты и чья армия собираетесь сделать меня?’

‘Мне не нужна армия, чтобы надрать тебе задницу, Карри’.

Я знаю, чью задницу надрали бы в ту ночь, если бы не вмешалась судьба. Прежде чем Карри успел ответить, Питер бросился к нему, чтобы схватить его пиво, и бутылка отлетела в воздух, выбитая из рук старшего парня.

Ночная тишина была нарушена, когда бутылка пробила стекло светового люка, а затем упала в момент полной тишины, взорвавшись осколками стекла и пены, приземлившись в холле внизу. После этого посыпалось еще больше стекла. Звук был такой, как будто взорвалась бомба.

"Святая Мария, матерь Божья", - услышал я шепот Кэтрин, а затем все вскочили и побежали, тени в панике метались по крыше на восток и запад, еда и пиво были брошены в спешке и страхе.

Тела сгрудились в темноте лестничного пролета, толкаясь в спешке, чтобы спуститься на площадку. Как крысы, мы хлынули через дверь общежития и веером потянулись к своим кроватям.

К тому времени, когда двери распахнулись и зажегся свет, все свернулись калачиком под простынями, притворяясь спящими. Мистера Андерсона, конечно, не обманули. Он стоял там, его лицо было почти фиолетовым, черные глаза сверкали. Его голос, по сравнению с этим, был почти спокойным, контролируемым и от этого еще более пугающим.

Но ему потребовалось мгновение или два, чтобы заговорить. Он подождал, пока притворно сонные лица высунутся из-под одеял, головы приподнимутся с подушек, плечи приподнимутся на согнутых локтях.

‘Я знаю, конечно, что не все из вас были вовлечены, и поэтому я обращаюсь к тем из вас, кто не должен был говорить сейчас, если вы не хотите разделить наказание остальных’.

За его плечом появился уборщик, все еще в халате и тапочках, с взъерошенными волосами. Из всего персонала он был тем, кто лучше всех обращался с детьми. Но сегодня вечером его лицо было болезненно-бледным, в бегающих карих глазах читалась тревога. Мистер Андерсон наклонился к нему, шепча слова слишком быстро и тихо, чтобы мы могли их расслышать.

Мистер Андерсон кивнул и, когда уборщик удалился, сказал: ‘Еда и алкоголь на крыше. Вы глупые мальчишки! Верный путь к катастрофе. Вперед! Поднимите руки те из вас, кого не было там’. Он скрестил руки на груди и ждал. Спустя всего несколько мгновений нерешительные руки сами собой поднялись в воздух, опознавая по недомолвкам тех из нас, кто был виновен. Мистер Андерсон мрачно покачал головой. ‘И кто был ответственен за поставку алкоголя?’

На этот раз мертвая тишина.

‘Вперед!’ Теперь его голос гремел в ночи. ‘Если вы не все хотите понести одинаковое наказание, невиновным лучше отказаться от виновных’.

Парень по имени Томми Джек, который, должно быть, был одним из самых молодых в Dean, сказал: ‘Пожалуйста, сэр, это был Алекс Карри’. Вы могли бы услышать, как в Англии упала булавка.

Взгляд мистера Андерсона метнулся к непокорному Алексу Карри, который теперь сидел в своей кровати, опершись предплечьями о колени. ‘Так что ты собираешься делать, Андерсон? Пристегни меня ремнем? Просто, блядь, попробуй.’

По губам мистера Андерсона скользнула зловещая улыбка. ‘Ты увидишь", - вот и все, что он сказал. И он повернулся к маленькому Томми с кислотой презрения в голосе. ‘Я не восхищаюсь парнями, которые подшучивают над своими друзьями. Я уверен, что это урок, который вы усвоите до окончания этого вечера’.

Он выключил свет и захлопнул двери, и наступила долгая тишина, прежде чем испуганный голос Томми задрожал в темноте. ‘Я не это имел в виду, честно’.

И рычащий ответ Алекса Карри. ‘Ты маленький ублюдок!’

Мистер Андерсон был прав. В ту ночь Крошка Томми самым трудным из возможных способов усвоил, что рассказывать небылицы о своих сверстниках - недопустимое поведение. И большинство, если не все, из тех, кто поднял руки, получили похожие уроки.

Что касается остальных из нас, мы могли только с трепетом ожидать возмездия, которое мистер Андерсон запланировал для нас утром.

К нашему удивлению, ничего не произошло. Напряжение в Деканате было ощутимо за завтраком, в странной столовой с приглушенным голосом, где заключенные и персонал, казалось, одинаково боялись говорить. К тому времени, как мы отправились в школу, парами спускаясь с холма в деревню, беспокойство немного улеглось. К концу дня мы почти забыли об этом.

Мы вернулись как обычно, и ничего необычного не произошло, за исключением того, что Алекс Карри ушел. Ушел от Декана навсегда. А потом мы добрались до общежития. И тогда мы поняли, что мешки с вещами, которые стояли в конце каждой кровати, исчезли. Все они. Я запаниковал. Кольцо моей матери было в моем мешке. Я сбежал вниз по лестнице, полный огня и негодования, только для того, чтобы столкнуться с уборщиком в коридоре внизу.

‘Где наши вещи?’ Я накричал на него. ‘Что он с ними сделал?’

Его лицо было цвета пепла, почти зеленое вокруг глаз. Глаза, которые были полны тревоги и вины. ‘Я никогда не видел его таким, Джонни", - сказал он. "Он вышел из своей квартиры как одержимый после того, как вы все ушли в школу. Он обошел общежития и собрал все мешки, заставив меня и некоторых других помогать ему.’ Его слова сыпались изо рта, как яблоки, высыпающиеся из бочки. ‘Он собрал их все вместе в подвале и попросил меня придерживать дверцу печи центрального отопления, пока он бросал их все туда. По одному. Все до единого’.

Я почувствовал, как гнев ослепляет меня. Все, что у меня осталось от моей матери, исчезло. Ее кольцо с переплетающимися змеями. Потеряно навсегда. И альбом с сигаретными пачками Питера. Все связи с прошлым разорваны навеки. Сожжен в мелкой мести мистером Андерсоном.

Если бы я мог, я бы убил этого человека и ни на секунду не пожалел об этом.

ДВЕНАДЦАТЬ

Фину было немного не по себе. Было странно вернуться в этот дом, наполненный столькими детскими воспоминаниями. Дом, где их с Артэром обучал мистер Макиннес. Дом, где они играли детьми, лучшие друзья с тех пор, как впервые научились ходить. Дом, полный темных секретов, которые оба хранили по молчаливому согласию.

Для Марсейли это был просто дом, в котором она жила. Где она провела двадцать неблагодарных лет в браке с человеком, которого не любила, ухаживая за его матерью-инвалидом, воспитывая их сына.

По возвращении из Сторноуэя она пригласила Фина поужинать с ней и Фионнлахом, и он с благодарностью принял приглашение, избавленный от банки супа, которую собирался разогреть на своей крошечной газовой походной плите.

Хотя на улице все еще было светло, низкие черные тучи принесли преждевременный конец дня. Свирепый ветер свистел вокруг дверей и окон, безжалостными волнами бил по стеклу дождь, уносил дым через дымоход в гостиной и наполнял дом жгучим запахом поджаренного торфа.

Марсейли готовила ужин в тишине, и Фин догадалась, что все ее сознание было наполнено чем-то вроде вины за то, что она бросила своего отца в чужой постели в незнакомом месте, где он никого не знал.

‘Тебе хорошо с ним", - внезапно сказала она, не поворачиваясь. Она сосредоточилась на кастрюле на плите.

Фин сел за стол со стаканом пива. ‘Что ты имеешь в виду?’

‘С моим отцом. Как будто у тебя был опыт борьбы с деменцией’.

Фин отхлебнул пива. ‘ Мать Моны страдала от ранней стадии болезни Альцгеймера, Марсейли. Медленное ухудшение. Поначалу не так уж плохо. Но потом она упала и сломала бедро, и ее госпитализировали в больницу Виктории в Глазго и поместили в отделение престарелых.’

Марсейли сморщила нос. ‘Держу пари, для нее это было не очень весело’.

‘Это было отвратительно’. Глубина чувств в его голосе заставила ее обернуться. ‘Это было похоже на что-то из Диккенса. В заведении воняло дерьмом и мочой, люди кричали по ночам. Персонал, который сидел на ее кровати, загораживая ей вид на телевизор, за который она платила, смотрел мыльные оперы, в то время как колостомические пакеты были переполнены.’

‘О Боже мой!’ Ужас был написан на лице Марсейли.

‘Мы никак не могли оставить ее там. Поэтому однажды ночью мы пошли с сумкой, собрали ее вещи и отвезли ее к нам домой. Я заплатил частной сиделке, и она оставалась с нами в течение шести месяцев. Он сделал еще один глоток пива, погрузившись в воспоминания. ‘Я должен знать, как с ней обращаться. Игнорировать противоречия и никогда не спорить. Понять, что именно разочарование вызвало ее гнев, а забывчивость заставила ее выругаться. Он покачал головой. ‘У нее почти не было кратковременной памяти. Но она могла вспоминать вещи из детства с поразительной ясностью, и мы могли часами говорить о прошлом. Мне нравилась мама Моны.’

Марсейли на некоторое время погрузился в молчаливые размышления. Затем: ‘Почему вы с Моной расстались?’ И не успела она задать это, как уточнила свой вопрос. На тот случай, если, возможно, это было слишком прямолинейно. ‘Это было только из-за несчастного случая?’

Фин покачал головой. ‘Это был переломный момент ... после многих лет жизни в удобной лжи. Если бы не Робби, мы, вероятно, давным-давно разошлись бы в разные стороны. Мы были друзьями, и я не могу сказать, что был несчастен, но я никогда по-настоящему не любил ее.’

‘Тогда почему ты на ней женился?’

Он встретился с ней взглядом и подумал об этом, заставляя себя посмотреть правде в глаза, возможно, в самый первый раз. ‘Вероятно, потому, что ты вышла замуж за Артэра’.

Она ответила на его пристальный взгляд, и в нескольких футах, разделявших их, лежали все потраченные впустую годы, которые они упустили. Она снова повернулась к своему горшку, не в силах смириться с этой мыслью. ‘Ты не можешь винить меня за это. Ты был тем, кто прогнал меня’.

Наружная дверь распахнулась, и ветер с дождем ненадолго ворвались в комнату вместе с Фионнлагом. Он быстро захлопнул ее за собой и встал с порозовевшим лицом, с которого капало, его куртка промокла, резиновые сапоги облепила грязь. Казалось, он удивился, увидев Фина, сидящего за столом.

‘Снимите с себя эти штуки, ’ сказал Марсейли, ‘ и садитесь. Мы почти готовы есть’.

Мальчик скинул ботинки, повесил непромокаемые штаны и поставил на стол бутылку пива из холодильника. ‘Так что случилось с дедушкой?’

Марсейли откинула волосы с лица и подала три тарелки с чили кон карне, выложенным на рисовые тарелки. ‘Твоя бабушка больше не хочет видеть его дома. Так что он в доме престарелых в Дан-Айсдине, пока я не придумаю, что с ним делать.’

Фионнлаг отправил еду в рот. ‘Почему ты не привел его сюда?’

Глаза Марсейли метнулись к Фину, а затем снова отвели, и он уловил в них чувство вины. Он сказал: ‘Потому что сейчас ему нужен профессиональный уход, Фионнлаг. Физически и психически’.

Но Фионнлаг сосредоточился на своей матери. ‘Ты достаточно долго заботился о матери Артэра. И она даже не была твоей собственной плотью и кровью’.

Марсели обратила двадцать лет обиды на своего сына. ‘Да, хорошо, может быть, ты захочешь менять постель каждый раз, когда он ее пачкает, и искать его каждый раз, когда он уходит. Может быть, вы хотели бы кормить его за каждым приемом пищи и быть рядом каждый раз, когда он что-то теряет или забывает.’

Фионнлах ничего не ответил, разве что слегка пожал плечами и продолжал тыкать вилкой в чили себе в лицо.

Фин сказал: ‘Есть одно осложнение, Фионнлаг’.

‘ Да? Фионлаг едва взглянул на него.

‘Несколько дней назад они выкопали тело из торфяного болота близ Сидера. Молодой человек примерно вашего возраста. Насколько они могут судить, он находился там с конца пятидесятых’.

Вилка Фионнлаха замерла на полпути между тарелкой и его ртом. ‘ И?

‘Он был убит’.

Вилка вернулась на тарелку. ‘Какое это имеет отношение к нам?’

‘Кажется, он был каким-то образом связан с твоим дедом. Что означает, что он также был связан с тобой и Марсейли’.

Фионнлах нахмурился. ‘Как они могут это определить?’

‘ДНК", - сказал Марсейли.

Мгновение он непонимающе смотрел на нее, затем его осенило. ‘Образцы, которые мы давали в прошлом году’.

Она кивнула.

‘Я, блядь, так и знал! Это следовало уничтожить. Я подписал форму, отказывающуюся позволить им сохранить мою информацию в базе данных’.

‘Как и все остальные", - сказал Фин. ‘За исключением, по-видимому, твоего дедушки. Он, вероятно, не понял’.

‘Значит, они просто подключили его к компьютеру, как какого-нибудь преступника?’

Марсейли сказал: ‘Если тебе нечего скрывать, чего тебе бояться?’

‘Это вторжение в частную жизнь, мам. Кто знает, кто получит доступ к этой информации и что они могут с ней сделать?’

‘Это совершенно разумный аргумент", - сказал Фин. ‘Но прямо сейчас дело не в этом’.

‘Ну, и что же это такое?’

‘Кем был убитый мужчина и в каком он был родстве с вашим дедом’.

Фионнлаг посмотрел на свою мать. ‘Ну, он, должно быть, был двоюродным братом или что-то в этом роде’.

Она покачала головой. ‘ Насколько нам известно, Фионнах, здесь никого нет.’

‘Тогда должен быть кто-то, о ком ты не знаешь’.

Она пожала плечами. ‘ По-видимому.

‘Так или иначе, этот парень был родственником дедушки: ну и что?’

Фин сказал: ‘Ну, с точки зрения полиции, это делает Тормода наиболее вероятным убийцей’.

За столом воцарилось потрясенное молчание. Марсейли посмотрела на Фин. Она впервые услышала это. ‘ Правда?’

Фин медленно кивнул. ‘Когда CIO прибудет с материка, чтобы начать расследование, твой отец станет главным подозреваемым в списке номер один’. Он сделал глоток пива. ‘Так что нам лучше попытаться выяснить, кто этот мертвец’.

Фионнлах убрал со своей тарелки остатки перца чили. ‘Что ж, ты можешь это сделать. Мне нужно подумать о других вещах’. Он пересек кухню, чтобы взять свой анорак и начать натягивать ботинки, из-за чего хлопья подсыхающей грязи рассыпались по кафелю.

‘Куда ты идешь?’ Лоб Марсейли озабоченно наморщился.

‘Я встречаюсь с Донной на вечеринке в Кробосте’.

‘О, так ее отец действительно отпускает ее на ночь?’ Тон Марсейли был сардоническим.

‘Не начинай, мам’.

‘Если бы у этой девушки было хоть пол-унции смекалки, она бы сказала своему отцу, куда идти. Я тебе сто раз говорил, что ты можешь остаться здесь. Ты, Донна и ребенок.’

‘Ты не знаешь, какой у нее отец’. Фионнлах почти выплюнул в нее эти слова.

‘О, я думаю, что понимаю, Фионнлаг. Мы выросли вместе, помнишь?’ Марсейли быстро взглянула на Фина и снова отвела взгляд.

‘Да, но в те дни у него не было Бога, не так ли? Ты знаешь, на что они похожи, мам, когда получают кюрам , эти новорожденные. С ними не поспоришь. Зачем им слушать тебя или меня, когда Бог уже говорил с ними?’

Фин почувствовал, как по телу пробежал странный холодок. Это было похоже на то, как будто он услышал собственный голос. С тех пор как много лет назад умерли его родители, его жизнь была постоянной битвой между верой и гневом. Если бы он верил, то мог испытывать только гнев на Бога, который был ответственен за аварию. Так что не верить было легче, и у него не хватало терпения к тем, кто верил.

‘Пришло время тебе дать ему отпор’. В голосе Марсейли чувствовалась усталость, отсутствие убежденности, которые сказали Фин, что она не верит в то, что Фионнлах когда-либо сможет противопоставить себя Дональду Мюррею.

Фионнлах тоже это услышал и в ответ занял оборонительную позицию. ‘И что ты ему скажешь? Какие у меня большие перспективы? Какое замечательное будущее я могу предложить его дочери и внучке?’ Он повернулся к двери, и его последние слова почти унесло ветром. ‘Дай мне чертову передышку!’ Он захлопнул за собой дверь.

Марсейли покраснел от смущения. ‘ Мне очень жаль.’

‘Не стоит. Он просто мальчик, слишком рано столкнувшийся с ответственностью, которой у него не должно было быть. Ему нужно закончить школу и поступить в университет. Тогда, может быть, он действительно смог бы предложить им будущее ’.

Марсейли покачала головой. ‘Он этого не сделает. Он боится, что потеряет их. Он хочет бросить школу в конце семестра и устроиться на работу. Покажите Дональду Мюррею, что он серьезно относится к своим обязанностям.’

‘Упуская свой единственный шанс в жизни? Клянусь Богом, он не хочет закончить, как Артэр’.

Огонь негодования на мгновение вспыхнул в глазах Марсели, но она ничего не сказала.

Фин быстро сказал: ‘И одно я знаю наверняка. Дональд Мюррей никогда бы не стал уважать его, если бы сделал это’.

Марсейли убрал их тарелки со стола. ‘Мило с вашей стороны вернуться спустя столько времени и рассказать нам, как мы должны жить’. Тарелки с грохотом упали на столешницу, и она оперлась на нее ладонями, наклонилась вперед, чтобы перенести на них свой вес, и уронила голову. ‘Меня тошнит от этого, Фин. Тошнит от всего. Тошнит от Дональда Мюррея и его ханжеских издевательств. Тошнит от бесхарактерности Фионнлаха. Я устала обманывать себя, готовясь к будущему, которого у меня, вероятно, никогда не будет ’. Она сделала глубокий дрожащий вдох и заставила себя снова выпрямиться. ‘А теперь это.’ Она повернулась лицом к Фину, и он увидел, что она держится за контроль на тонкой ниточке. ‘Что мне делать с моим отцом?’

Ему было бы легко встать, заключить ее в объятия и сказать ей, что все будет в порядке. Но это было не так. И не было смысла притворяться, что это так. Он сказал: "Подойди, сядь и расскажи мне, что ты о нем знаешь’.

Она, отягощенная усталостью, отодвинулась от прилавка и тяжело опустилась на стул. Ее лицо было напряженным и усталым, бледным и осунувшимся в резком электрическом свете. Но он все еще видел в ней маленькую девочку, которая впервые привлекла его к себе много лет назад. Маленькая девочка со светлыми косичками, которая сидела рядом с ним в тот первый день в школе и предложила перевести для него, потому что по какой-то необъяснимой для юного финна причине родители отправили его в школу, где говорили только по-гэльски. Он протянул руку через стол и убрал волосы с ее голубых глаз, и на мгновение она подняла руку, чтобы коснуться его, мимолетный момент воспоминания о том, как это было когда-то, давным-давно. Она снова опустила руку на стол.

‘Отец приехал из Харриса, когда был еще подростком. Думаю, лет восемнадцати-девятнадцати. Он устроился разнорабочим на ферму Меланайс. Она встала, чтобы взять со столешницы полупустую бутылку красного вина и налить себе бокал. Она протянула бутылку Фину, но он покачал головой. ‘Через некоторое время после этого он встретил мою маму. Ее отец тогда еще был смотрителем маяка в Батте, и они там жили. Очевидно, папа каждый вечер после работы ходил на маяк, чтобы увидеть ее, даже всего на несколько минут, а потом возвращался обратно. В любую погоду. Четыре с половиной мили в одну сторону. Она сделала большой глоток вина. ‘Должно быть, это была любовь’.

Фин улыбнулся. ‘Должно быть, так оно и было’.

‘Они ходили на все танцы в светском заведении. И на все вечеринки фермеров. Они, должно быть, постоянно работали около четырех лет, когда фермер в Меаланайсе умер, и место было сдано в аренду. Папа подал заявку на это, и они сказали "да". При условии, что он женится.’

‘Должно быть, это было романтическое предложение’.

Марсейли невольно улыбнулась. ‘Я думаю, моя мама была просто рада, что что-то наконец побудило его спросить. Отец Дональда Мюррея обвенчал их в церкви Кробоста, и они провели следующие Бог знает сколько лет, зарабатывая на жизнь за счет земли и воспитывая меня и мою сестру. За всю свою сознательную жизнь я не могу вспомнить, чтобы мой отец хоть раз покидал этот остров. И это все, что я знаю, на самом деле.’

Фин допил остатки своего пива. ‘Завтра мы пойдем и поговорим с твоей мамой. У нее наверняка будет гораздо больше информации, чем у тебя’.

Марсейли долила себе вина. ‘Я бы не хотел отрывать тебя от работы’.

- Какую работу? - Спросил я.

‘Восстанавливаю ферму твоих родителей’.

Его улыбка была тронута печалью. ‘Она пролежала заброшенной тридцать лет, Марсейли. Это может подождать еще немного’.

ТРИНАДЦАТЬ

Я вижу тонкую полоску желтого света под дверью. Время от времени кто-то проходит по коридору, и его тень следует за светом из одной стороны в другую. Я замечаю, что не слышу никаких шагов. Может быть, они носят резиновые ботинки, чтобы вы не знали, когда они придут. Не то что мистер Андерсон с его туфлями из крокодиловой кожи "тик-так". Он хочет, чтобы вы знали. Он хочет, чтобы вы боялись. И мы боялись.

Но сейчас я не боюсь. Я ждал этого всю свою жизнь. Сбежать. От всех этих людей, которые хотят держать меня там, где я не хочу быть. Ну и пошли они к черту!

Хах! Было приятно это сказать. Ну, все равно подумай об этом. ‘Пошли они на хрен!’ Я шепчу это в темноте. И я слышу это так громко, что заставляю себя сесть прямо.

Если кто-нибудь сейчас войдет, игра окончена. Они увидят мою шляпу и пальто и заметят мою сумку, стоящую упакованной на краю кровати. Они, вероятно, позовут мистера Андерсона, и меня ждет адская расправа. Я бы хотел, чтобы они поторопились и погасили свет. К утру мне нужно будет уйти далеко. Я надеюсь, что другие не забыли.

Я не знаю, сколько времени прошло. Заснул ли я? Света под дверью больше нет. Я долго прислушиваюсь и ничего не слышу. Итак, теперь я поднимаю свою сумку с кровати и медленно открываю дверь. Черт! Мне следовало сходить в туалет раньше. Слишком поздно. Неважно. Нельзя терять времени.

Комната старины Ичана по соседству. Я видел его ранее в столовой. И сразу же вспомнил его. Раньше он руководил пением псалмов на гэльском в церкви. Мне нравился этот звук. Он так отличался от католических хоров моего детства. Больше похоже на племенное пение. Первобытный. Я открываю дверь и проскальзываю внутрь, и сразу же слышу его храп. Я закрываю за собой дверь и включаю свет. На комоде стоит коричневая дорожная сумка, а Ичан, свернувшись калачиком под одеялом, спит.

Я хочу прошептать его имя, но почему-то это ускользает от меня. Черт возьми, как его зовут? Я все еще слышу, как он поет те псалмы. Сильный чистый голос, полный уверенности. Я трясу его за плечо, и когда он переворачивается, я откидываю одеяло.

Хорошо. Он полностью одет, готов к выходу. Может быть, он просто устал ждать.

‘Ичан", - слышу я свой голос. ДА. Так его зовут. ‘Давай, чувак. Пора идти’.

Он кажется сбитым с толку.

‘Что происходит?’ спрашивает он.

‘Мы убегаем’.

‘Неужели мы?’

‘Да, конечно. Мы говорили об этом. Разве ты не помнишь? Ты полностью одет, чувак’.

Ичан садится и смотрит на себя. ‘Так и есть’. Он спускает ноги с кровати, и его ботинки оставляют грязные следы на простынях. ‘Куда мы идем?’

‘Подальше от декана’.

- Что это? - спросил я.

‘Ш-ш-ш. Мистер Андерсон может услышать нас’. Я беру его за руку и веду к двери, открываю ее, чтобы выглянуть в темноту.

‘Подожди. Моя сумка’. Ичан берет свою сумку с комода, и я выключаю свет, прежде чем мы снова выскальзываем в коридор.

В дальнем конце я вижу свет из кухни и тени, движущиеся в свете, падающем в коридор. Интересно, рассказал ли кто-нибудь из других мальчиков. Если да, то нам конец. В ловушке. Я чувствую, как старина Ичан цепляется сзади за мое пальто, когда мы приближаемся, стараясь не шуметь. Теперь я слышу голоса. Мужские голоса, и я ловко вхожу в дверной проем, чтобы удивить их. Кто-то сказал мне это однажды. Неожиданность - лучшее оружие, когда против тебя численный перевес.

Но их всего двое. Два старичка расхаживают по комнате, все в пальто и шляпах, сумки упакованы и лежат на прилавке.

Один из них кажется знакомым. Он очень взволнован и сердито смотрит на меня. ‘Ты опоздал!’

Откуда он знает, что я опаздываю?

‘Ты сказал, сразу после отбоя. Мы ждали целую вечность’.

Я говорю: ‘Мы убегаем от этого’.

Сейчас он очень раздражен. ‘Я знаю это. Ты опоздал’.

Другой просто кивает, его глаза широко раскрыты, как у кролика в свете фар. Я понятия не имею, кто он.

Теперь кто-то толкает меня сзади. Это Ичан. Чего он хочет?

‘Продолжай, продолжай", - говорит он.

‘Я?’

‘Да, ты’, - говорит другой. ‘Твоя идея. Ты делаешь это’.

И молчаливый кивает и кивает.

Я оглядываюсь, задаваясь вопросом, чего они от меня хотят. Что мы здесь делаем? Затем я вижу окно. Побег! Теперь я вспомнил. Окно выходит на задний двор. Через стену и прочь через болото. Они никогда нас не поймают. Беги со скоростью ветра. По асфальту к деревьям.

‘Вот, помоги мне", - говорю я и подтаскиваю стул к раковине. ‘Кому-нибудь придется передать мою сумку после меня. Кольцо моей матери там. Она отдала его мне на хранение.’

Ичан и кивающий поддерживают меня, пока я взбираюсь на стул и ступаю в раковину. Теперь я могу дотянуться до задвижки. Но она не двигается, черт возьми! Как бы я ни старался. Я вижу, как мои пальцы белеют от напряжения.

Внезапно в коридоре зажигается свет. Я слышу шаги и голоса и чувствую, как в моей груди поднимается паника. Кто-то нажал на нас. О Боже!

По другую сторону окна темно, когда я поворачиваюсь к нему. Я вижу, что дождь все еще стекает по стеклу. Я должен выбраться. Свобода по другую сторону. Я начинаю колотить по нему сжатыми кулаками. Я вижу, как стекло прогибается с каждым ударом.

Кто-то кричит: ‘Остановите его! Ради всего святого, остановите его!’

Наконец-то стекло разбивается. Разлетается вдребезги. Наконец-то. Я чувствую боль в руках и вижу, как по рукам стекает кровь. Порыв ветра и дождя в лицо чуть не сбивает меня с ног.

Кричит женщина.

Но все, что я вижу, это кровь. Окрашивающий песок. Шипучий пенящийся рассол, становящийся малиновым в лунном свете.

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

Фин провез их мимо социального клуба "Кробост" и футбольного поля за ним. Дома поднимались на холм отдельными группами в Файв Пенни и Эоропайдхе, выходя окнами на юго-запад, чтобы противостоять преобладающим ветрам весны и лета, и жались низко вдоль хребта, подставляя спины ледяным арктическим порывам зимы. Вдоль всей изрезанной береговой линии море засасывало, пенилось и рычало, неутомимые легионы белых лошадей без всадников разбивались о неподатливый камень неподатливых черных утесов.

Солнечный свет то появлялся, то исчезал с неба, иссеченного ветром, хаотичные случайные его участки сменяли друг друга на макхейре, где надгробия, установленные в мягкой песчаной почве, отмечали уход поколений. Немного севернее была отчетливо видна верхняя треть маяка в Батте. Фин предположил, что, выйдя на пенсию, мать Марсейли последовала какому-то основному инстинкту, который вернул ее в детство. Вспомнила моменты неожиданно солнечных дней или жестоких штормов, когда самое дикое море разбивалось о скалы под маяком, который был ее домом.

Из кухонного окна в задней части современного бунгало, которое Макдональды выбрали в качестве дома престарелых, она могла совершенно ясно видеть скопление белых и желтых зданий, в которых она когда-то жила, и красно-коричневую кирпичную башню, выдержавшую бесчисленные сезоны безжалостных штурмов, чтобы предупредить людей в море о скрытых опасностях.

Фин выглянул из окна, пока миссис Макдональд готовила им чай, и увидел, как формируется радуга, ярко выделяющаяся на фоне гряды черных облаков у мыса, ослепительный солнечный свет, отливающий на неспокойной поверхности океана, отсюда похожий на медь с ямочками. Куча торфа на маленьком участке сада позади дома сильно уменьшилась, и он задался вопросом, кто теперь рубит для них торф.

Он едва осознавал несущественную болтовню пожилой леди. Она была взволнована, увидев его. По ее словам, прошло так много лет с тех пор, как они виделись в последний раз. В тот момент, когда он вошел в дом, его поразил запах роз, который всегда сопровождал мать Марсейли. Это вызвало поток воспоминаний. Домашний лимонад на темной кухне фермерского дома с полом, выложенным каменными плитами. Игры, в которые они с Марсейли играли среди тюков сена в сарае. Мягкие английские интонации ее матери, тогда чуждые его уху, и неизменные сейчас, даже спустя все эти годы.

‘Нам нужна некоторая справочная информация об отце", - услышал он слова Марсейли. ‘Для записей в доме престарелых’. Они согласились, что, возможно, было бы лучше, если бы они пока скрывали от нее правду. ‘И я хотел бы взять несколько старых семейных фотоальбомов, чтобы поговорить с ним. Говорят, фотографии помогают стимулировать память.’

Миссис Макдональд была только рада откопать семейные снимки и хотела посидеть и порыться с ними в альбомах. В эти дни у них так редко бывала компания, сказала она, говоря во множественном числе, как будто изгнания Тормода из ее жизни никогда не было. Своего рода отрицание. Или зашифрованное сообщение. Тема не подлежит обсуждению.

Там было около дюжины альбомов. Самые последние были в ярких цветастых переплетах. Старые были более мрачного клетчатого зеленого цвета. Самый старый достался ей в наследство от родителей и содержал коллекцию выцветших черно-белых снимков давно умерших людей, одетых по моде другой эпохи.

‘Это твой дедушка", - сказала она Марсейли, указывая на фотографию высокого мужчины с копной вьющихся темных волос за потрескавшейся глазурью выцветшей и переэкспонированной гравюры. ‘И твоя бабушка’. Невысокая женщина с длинными светлыми волосами и слегка ироничной улыбкой. ‘Что ты думаешь, Фин? Она двойник Марсейли, не так ли?’ Она была так похожа на Марсейли, что это было сверхъестественно.

Затем она перешла к своим свадебным фотографиям. Яркие цвета шестидесятых, расклешенные брюки, майки и рубашки в цветочек с абсурдно длинными воротниками. Длинные волосы, челка и бакенбарды. Фин чувствовал себя почти неловко за них и задавался вопросом, как будущие поколения могли бы рассматривать его фотографии в молодости. Все, что сегодня является модным, почему-то кажется смешным в ретроспективе.

Самому Тормоду тогда было бы около двадцати пяти, с прекрасной копной густых волос, обрамлявших его лицо. Фину, возможно, было бы трудно узнать в нем того самого мужчину, чьи очки он только вчера выудил из писсуара, если бы не яркие воспоминания детства о большом, сильном мужчине в темно-синем комбинезоне и матерчатой кепке, постоянно сдвинутой на затылок.

‘У вас есть какие-нибудь старые фотографии Тормода?’ он сказал.

Но миссис Макдональд только покачала головой. ‘Ничего из того, что было до свадьбы. У нас не было камеры, когда мы поднимали лебедку’.

"А как насчет фотографий его семьи, его детства?’

Она пожала плечами. ‘ У него их не было. Или, по крайней мере, никогда не приносил с собой из Харриса.

‘Что случилось с его родителями?’

Она снова наполнила свою чашку из кофейника, который хранился теплым в вязаном чехле, и предложила еще Фин и Марсейли.

‘Я в порядке, спасибо, миссис Макдональд", - сказал Фин.

‘Ты собиралась рассказать нам о родителях папы, мам", - подсказала ей Марсейли.

Она выпустила воздух через слегка поджатые губы. ‘ Нечего рассказывать, дорогой. Они были мертвы еще до того, как я его узнала.

‘ На свадьбе не было никого из его семьи с его стороны? - Спросил Фин.

Миссис Макдональд покачала головой. ‘ Ни одного. Видите ли, он был единственным ребенком. И я думаю, что большинство, если не вся, его семья эмигрировала в Канаду где-то в пятидесятых. Он никогда много не говорил о них.’ Она сделала паузу и на мгновение казалась потерянной, как будто рылась в далеких мыслях. Они ждали, вернется ли она к ним с одной из них. В конце концов она сказала: ‘Это странно ...’ Но ничего не объяснила.

‘Что странного, мам?’

‘Он был очень религиозным человеком, твой отец. Как ты знаешь. Каждое воскресное утро ходил в церковь. После обеда читал Библию. Читал молитву перед едой’.

Марсейли взглянул на Фина, одарив его печальной улыбкой. ‘Как я мог забыть?’

‘Очень справедливый человек. Честный и без предрассудков почти во всем, кроме ...’

‘Я знаю’. Марсейли ухмыльнулся. ‘Он ненавидел католиков. Он называл их папами и фенианами’.

Ее мать покачала головой. ‘Я никогда не одобряла. Мой отец принадлежал к Англиканской церкви, которая не так уж сильно отличается от католицизма. Без Папы римского, конечно. Но, тем не менее, это была необоснованная ненависть, которую он испытывал к ним.’

Марсейли пожал плечами. ‘Я никогда не был уверен, был ли он полностью серьезен’.

‘О, он был серьезен, все в порядке’.

‘ Так что же здесь странного, миссис Макдональд? Фин попытался вернуть ее к первоначальной мысли.

Она непонимающе посмотрела на него на мгновение, прежде чем память вернулась. ‘О. Да. Прошлой ночью я перебирала кое-что из его вещей. За эти годы у него накопилось много всякого хлама. Я не знаю, почему он хранит половину этого. В старых коробках из-под обуви, шкафах и выдвижных ящиках в комнате для гостей. Он проводил там часы, перебирая вещи. Понятия не имею, почему.’ Она отпила чаю. ‘ В общем, я нашла кое-что на дне одной из тех коробок из-под обуви, что показалось ... ну, как-то не в ее характере.

‘Что, мам?’ Марсейли был заинтригован.

‘Подожди, я тебе покажу’. Она встала и вышла из комнаты, вернувшись менее чем через полминуты, чтобы снова сесть между ними на диван. Она раскрыла правую руку над кофейным столиком перед ними, и серебряная цепочка и маленький, круглый, потускневший медальон упали на открытые страницы свадебного альбома.

Фин и Марсейли наклонились ближе, чтобы получше рассмотреть, и Марсейли поднял его, перевернув. ‘Святой Христофор’, - сказала она. ‘Святой покровитель путешественников’.

Фин вытянул шею и наклонил голову, чтобы увидеть изможденную фигуру святого Христофора, опирающегося на свой посох, когда он нес младенца Христа через штормы и неспокойные воды. Святой Кристофер, защити нас, был выгравирован по краю.

‘Конечно, ’ сказала миссис Макдональд, ‘ насколько я понимаю, католическая церковь лишила его статуса святого около сорока лет назад, но это все еще принадлежит к очень католической традиции. Что твой отец делал с этим, выше моего понимания.’

Фин протянул руку, чтобы взять его у Марсейли. ‘Не могли бы мы одолжить это, миссис Макдональд? Было бы интересно посмотреть, вызовет ли это какие-нибудь воспоминания’.

Миссис Макдональд пренебрежительно махнула рукой. ‘Конечно. Возьми это. Оставь себе. Выброси, если хочешь. Мне это ни к чему’.

Фин высадил сопротивляющуюся Марсейли у бунгало. Он убедил ее, что было бы лучше, если бы она позволила ему сначала поговорить с Тормодом наедине. У старика было бы так много воспоминаний, связанных с Марсейли, что это могло бы затуманить его память. Он не сказал ей, что у него были другие дела, которыми он хотел заняться в пути.

Его машина едва скрылась из виду из коттеджа, когда он свернул с дороги и по узкой асфальтированной дорожке через выгон для скота направился к обширной автостоянке перед церковью Кробост. Это было мрачное, бескомпромиссное здание. Никакой резной каменной кладки или религиозных фризов, никаких витражей, никакого колокола на колокольне. Это был Бог без отвлечений. Бог, который считал развлечения грехом, искусство - религиозным изображением. Внутри не было ни органа, ни пианино. Только жалобное пение верующих раздавалось под потолочными балками в субботу.

Он припарковался у подножия лестницы, ведущей к особняку, и поднялся к входной двери. Солнечный свет все еще заливал лоскутное зеленое и коричневое покрывало махайра, болотный хлопок нырял между шрамами, оставленными торфорезами. Это проявилось здесь, наверху, ближе к Богу, предположил Фин, постоянное испытание веры против стихий.

Прошла почти целая минута после того, как он позвонил в звонок, дверь открылась, и бледное, бескровное лицо Донны выглянуло на него из темноты. Сейчас он был так же потрясен, как и в первый раз, когда увидел ее. Тогда она не выглядела достаточно взрослой, чтобы быть на третьем месяце беременности. Она выглядела не старше в материнстве. Густые песочного цвета волосы ее отца были зачесаны назад, открывая узкое лицо, лишенное косметики. Она казалась хрупкой и крошечной, как ребенок. Болезненно худая в обтягивающих джинсах и белой футболке. Но она смотрела на него старыми глазами. Каким-то образом понимая, что не по годам.

Мгновение она ничего не говорила. Затем: ‘Здравствуйте, мистер Маклауд’.

‘Привет, Донна. Твой отец дома?’

На мгновение на ее лице промелькнуло разочарование. ‘О... Я подумала, что вы, возможно, пришли посмотреть на ребенка’.

И сразу же он почувствовал себя виноватым. Конечно, этого от него следовало ожидать. Но он чувствовал себя, странным образом, отстраненным. Бесстрастным. ‘В другой раз’.

Смирение, словно пыль, осело на черты ее детского лица. ‘Мой отец в церкви. Заделывает дыру в крыше’.

Фин спустился на несколько ступенек, когда остановился и, оглянувшись, обнаружил, что она все еще наблюдает за ним. ‘Они знают?’ - спросил он.

Она покачала головой.

Он услышал стук молотка, когда вошел в вестибюль, но только войдя в саму церковь, обнаружил его источник. Дональд Мюррей был наверху лестницы на балконе, ненадежно примостившись между стропилами, прибивал новую обшивку вдоль восточного выступа крыши. На нем был синий рабочий комбинезон. Его песочного цвета волосы были более седыми и, казалось, теперь редели быстрее. Он был так сосредоточен на своей работе, что не заметил, как Фин, стоя среди скамеек, наблюдал за ним снизу, и пока Фин стоял там, глядя вверх, в его голове пронеслась целая история. О приключениях в ночь у костра, вечеринках на пляже, поездке по западному побережью погожим летним днем в красной машине с опущенной крышей.

В стуке молотка наступила пауза, пока Дональд искал новые гвозди. ‘Похоже, ты проводишь больше времени, подрабатывая в этой церкви, чем проповедуя слово Божье", - обратился к нему Фин.

Дональд был так поражен, что чуть не свалился со своей стремянки, и ему пришлось опереться рукой о ближайшее стропило. Он посмотрел вниз, но прошло мгновение, прежде чем пришло осознание. ‘Божья работа принимает много форм, Фин", - сказал он, когда наконец понял, кто это был.

‘Я слышал, говорят, что Бог создает работу для праздных рук, Дональд. Возможно, он проделал дыру в твоей крыше, чтобы уберечь тебя от бед’.

Дональд не смог удержаться от улыбки. ‘Не думаю, что я когда-либо встречал кого-то настолько циничного, как ты, Фин Маклауд’.

‘И я никогда не встречал никого столь же упрямого, как ты, Дональд Мюррей’.

‘Спасибо, я приму это как комплимент’.

Фин обнаружил, что ухмыляется. ‘Тебе следовало бы. Я мог бы придумать гораздо худшие вещи, чтобы сказать’.

‘Я в этом не сомневаюсь’. Дональд посмотрел на своего посетителя сверху вниз с явной оценкой в глазах. ‘Это личный визит или профессиональный?’

‘У меня больше нет профессии. Так что, я полагаю, это личное’.

Дональд нахмурился, но спрашивать не стал. Он повесил молоток в петлю на поясе и начал осторожно спускаться по лестнице. К тому времени, как он спустился в церковь, Фин заметил, что он немного запыхался. Худощавая фигура некогда спортивного молодого человека, спортсмена, бунтаря и любимца всех девушек начинала портиться. Он тоже выглядел старше, вокруг глаз, там, где его плоть утратила упругость и была пронизана линиями, похожими на тонкие шрамы. Он пожал протянутую руку Фина. ‘Что я могу для вас сделать?’

‘Твой отец женился на маме и папе Марсейли’. Фин мог видеть удивление на его лице. Чего бы он ни ожидал, это было не это.

‘Я поверю тебе на слово. Он, наверное, женился на половине жителей Несса’.

‘ Какого рода удостоверение личности ему потребовалось бы?

Дональд смотрел на него несколько долгих секунд. ‘Для меня это звучит скорее профессионально, чем лично, Фин’.

‘Поверьте мне, это личное. Я больше не служу в полиции’.

Дональд кивнул. ‘Хорошо. Позвольте мне показать вам’. И он направился по проходу в дальний конец церкви и открыл дверь в ризницу. Фин последовал за ним и наблюдал, как он отпер и выдвинул ящик в столе. Он достал распечатанный бланк и помахал им перед Фином. ‘Расписание бракосочетаний. Это для пары, с которой я выхожу замуж в следующую субботу. Регистратор выдает его только после того, как пара предоставит все необходимые документы.’

‘ Который из них?

- Ты женат, не так ли? - спросил я.

‘Был’.

Пауза, сделанная Дональдом, чтобы переварить эту информацию, была почти незаметной. Он продолжал, как будто не слышал. ‘Тогда ты должен знать’.

‘У нас был быстрый брак в ЗАГСе почти семнадцать лет назад, Дональд. Честно говоря, я очень мало об этом помню’.

‘Хорошо, хорошо, вам пришлось бы предоставить свидетельства о рождении для вас обоих, постановление об абсолютном разводе, если вы были женаты раньше, или свидетельство о смерти вашего бывшего супруга, если вы были вдовцом. Секретарь не опубликует расписание, пока не будет предоставлена вся документация и не будут заполнены все формы. Все, что делает священник, - это расписывается на пунктирной линии по окончании церемонии. Вместе со счастливой парой и их свидетелями.’

‘Значит, у твоего отца не было причин сомневаться в личности людей, на которых он собирался жениться’.

Глаза Дональда округлились в замешательстве. "В чем дело, Фин?" - спросил я.

Но Фин только покачал головой. ‘Это ни о чем не говорит, Дональд. Глупая идея. Забудь, что я когда-либо спрашивал’.

Дональд сунул брачный график обратно в ящик и запер его. Он снова повернулся лицом к Фин. - Значит, вы с Марсейли снова вместе? - спросил я.

Фин улыбнулся. ‘ Ревнуешь?’

‘Не будь глупым’.

‘Нет, мы не собираемся. Я вернулся, чтобы восстановить фермерский дом моих родителей. Разбил палатку на ферме и готовлю ее, пока не натяну крышу и не установлю элементарную сантехнику’.

"Значит, ты звонил только из-за этой глупой идеи, которая тебе пришла в голову?’

Фин долго смотрел на него, пытаясь подавить пламя гнева, которое его собственные эмоции раздували где-то глубоко внутри него. Он не хотел ввязываться в это. Но это была неравная борьба. ‘Знаешь, Дональд, я думаю, ты проклятый лицемер’.

Дональд отреагировал так, как будто ему дали пощечину. Он почти отшатнулся в шоке. ‘О чем ты говоришь?’

‘Ты думаешь, я не знаю, что Катриона была беременна, когда вы поженились?’

Его лицо покраснело. ‘Кто тебе это сказал?’

‘Это правда, не так ли? Великий Дональд Мюррей, свободный духом и любитель женщин, облажался, и девушка забеременела’.

‘Я не буду слушать подобные выражения в доме Господнем’.

‘Почему бы и нет? Это просто слова. Бьюсь об заклад, Иисус знал несколько избранных. Одно время ты и сам был довольно колоритным’.

Дональд скрестил руки на груди. ‘К чему ты клонишь, Фин?’

‘Я хочу сказать, что ты можешь ошибаться. Но да поможет Бог твоей маленькой девочке или Фионнлагу, если они сделают то же самое. Ты дал себе второй шанс, потому что тогда рядом не было никого, кто мог бы тебя осудить. Но ты не готов пойти на такую же уступку ради собственной дочери. В чем дело? Фионнлаг недостаточно хорош для нее? Интересно, что родители Катрионы думали о тебе.’

Дональд был почти белым от гнева. Его рот был сжат и плотно сжат. ‘Ты никогда не устаешь осуждать других, не так ли?’

‘Нет, это твоя работа’. Фин ткнул пальцем в потолок. ‘Ты и Он там, наверху. Я просто наблюдатель’.

Он повернулся, чтобы покинуть ризницу, но Дональд схватил его. Сильные пальцы впились в его предплечье. - Тебе-то какое дело, черт возьми, в любом случае, Фин?

Фин обернулся и высвободил свою руку. ‘ Выражайся, Дональд. Мы в доме Господнем, помнишь? И вы должны знать, что для некоторых из нас ад вполне реален.’

ПЯТНАДЦАТЬ

Здесь было холодно. Место, подходящее для мертвых. Ассистент в белом халате выдвинул ящик холодильного шкафа, и Фин обнаружил, что смотрит вниз на удивительно хорошо сохранившееся, перепачканное торфом лицо молодого человека с мальчишескими чертами, который не мог быть намного старше Фионнлаха.

Ганн кивнул помощнику, который незаметно ускользнул. Он сказал: ‘Это касается только вас и меня, мистер Маклауд. Если кто-нибудь узнает об этом, я труп. ’ И он слегка покраснел. ‘ Прошу прощения за каламбур.

Фин посмотрел на него. ‘Не думай, что я недооцениваю размер твоей услуги, Джордж’.

"Я знаю, что ты не хочешь. Но это не помешало тебе спрашивать’.

‘Ты мог бы сказать "нет"".

Ганн склонил голову в знак согласия. ‘Я мог бы’. Затем: ‘Лучше поторопитесь, мистер Маклеод. Я склонен полагать, что разложение будет прогрессировать быстро’.

Фин вытащил из кармана маленькую цифровую камеру и выпрямился, чтобы сфотографировать лицо молодого человека. Вспышка отразилась от всех плиток вокруг них. Он сделал три или четыре снимка с разных ракурсов, затем сунул фотоаппарат обратно в карман. ‘Есть что-нибудь еще, что мне было бы полезно знать?’

‘Он лежал, завернувшись в какое-то одеяло, в течение нескольких часов после смерти. Оно оставило свой рисунок на его спине, ягодицах, икрах и задней поверхности бедер. Я жду фотографий от патологоанатома, и мы наймем художника, чтобы он сделал набросок этого.’

‘Но тебе не с чем это сравнить?’

‘Нет. При теле ничего не было найдено. Ни одеяла, ни одежды ...’

Ганн постучал в дверь, и помощник вернулся, чтобы задвинуть ящик, отправляя неизвестного молодого человека, которого они вытащили из болота, в вечную тьму.

Снаружи ветер теребил их куртки и брюки, брызгая дождем, но без серьезных намерений. Солнце все еще пробивалось в кратковременные моменты просветления, быстро гаснущего из-за постоянно меняющегося неба. На вершине холма они строили пристройку к больнице, ветер доносил звук дрелей и отбойных молотков, флуоресцентные оранжевые жилеты и белые каски ловили мимолетные солнечные лучи.

После встречи со смертью всегда наступает момент внутренней тишины. Напоминание о твоей собственной хрупкой смертности. Двое мужчин, не говоря ни слова, вернулись в машину Ганна и просидели там почти минуту, прежде чем, наконец, Фин сказал: "Есть шанс, что ты сможешь передать мне копию отчета о вскрытии, Джордж?’

Он услышал прерывистое дыхание Ганна. ‘Господи, мистер Маклауд!’

Фин повернул к нему лицо. ‘Если ты не можешь, просто скажи "нет"".

Ганн свирепо посмотрел на него в ответ, дыша сквозь стиснутые зубы. ‘Я посмотрю, что я могу сделать’. Он сделал паузу, а затем голосом, полным иронии: ‘Что еще я могу для вас сделать?’

Фин улыбнулся и поднял свой фотоаппарат. ‘Вы можете сказать мне, где я могу снять с них отпечатки’.

Фотоателье Малкольма Дж. Маклеода находилось в побеленном здании roughcast на Пойнт-стрит, или том, что они называли The Narrows, где поколения островитян собирались по вечерам в пятницу и субботу, чтобы выпить и подраться, покурить травки и потакать подростковым гормонам. Ветерок доносил запах жира и жареной рыбы из магазина "рыба с жареной картошкой", расположенного через две двери отсюда.

Когда фотографии мертвого мужчины загрузились с камеры Фина и появились на экране компьютера, продавщица бросала любопытные взгляды в их сторону. Но Джордж Ганн был хорошо известным лицом в городе, и поэтому, какие бы вопросы там ни возникали, они оставались незаданными.

Фин внимательно просмотрел снимки. Вспышка его фотоаппарата немного сгладила черты, но лицо все равно было прекрасно узнаваемо для любого, кто мог его знать. Он выбрал лучший из них и постучал по нему пальцем. ‘Этот, пожалуйста’.

- Сколько копий? - Спросил я.

‘Только один’. *

Фина перехватили в коридоре, когда он входил в дом престарелых Дан Эйсдин. Взволнованная молодая женщина с темными волосами, собранными сзади в конский хвост. Она провела его в свой кабинет.

‘ Вы были с дочерью Тормода Макдональда, когда она привела его вчера, не так ли, мистер э-э...

‘Маклауд. ДА. Я друг семьи.’

Она нервно кивнула. ‘ Я все утро безуспешно пыталась дозвониться до нее. Возникли небольшие проблемы.’

Фин нахмурился. ‘ Какого рода неприятности?’

‘Мистер Макдональд … как бы это сказать... пытался сбежать’.

Брови Фина удивленно взлетели вверх. ‘Побег? Это ведь не тюрьма, не так ли?’

‘Нет, конечно, нет. Жильцы вольны приходить и уходить, когда им заблагорассудится. Но это произошло посреди ночи. И, естественно, двери были заперты по соображениям безопасности. Похоже, что мистер Макдональд провел вчерашний вечер, распространяя недовольство среди некоторых других жильцов, и четверо из них пытались выбраться.’

Фин не смог удержаться от улыбки. ‘Комитет по побегу из одного человека?’

‘Это не повод для смеха, мистер Маклауд. Мистер Макдональд залез в раковину и разбил кухонное окно голыми руками. Он был довольно сильно порезан’.

Веселье Фина испарилось. - С ним все в порядке? - Спросил я.

‘Нам пришлось отвезти его в отделение неотложной помощи в больнице. Они наложили швы на одну из его рук. Сейчас он вернулся, весь забинтованный, и находится в своей палате. Но он был действительно довольно агрессивен, кричал на персонал, отказывался снимать шляпу и пальто. Он говорит, что ждет, когда придет его дочь и заберет его домой.’ Она вздохнула и отошла к своему столу, открывая бежевую папку. ‘Мы хотели бы обсудить лекарства с мисс Макдональд’.

- Какого рода лекарство? - Спросил я.

‘Боюсь, я могу обсудить это только с семьей’.

‘Ты хочешь накачать его наркотиками’.

‘Вопрос не в том, чтобы накачать его наркотиками, мистер Маклауд. Он в очень возбужденном состоянии. Нам нужно успокоить его на случай, если он нанесет себе еще какой-нибудь вред. Или кто-нибудь другой, если уж на то пошло.’

Фин прокрутил в голове возможные последствия такого приема лекарств. Память, и без того хрупкая и фрагментарная, притупленная транквилизаторами. Это могло только помешать их попыткам вызвать у него воспоминания о прошлых событиях и установить его связь с мертвецом. Но они не могли рисковать тем, что он нанесет себе еще больший вред. Он сказал: ‘Вам лучше еще раз попытаться позвонить Марсейли и поговорить с ней об этом. Но позвольте мне посмотреть, что я могу сделать, чтобы успокоить его. Я все равно собирался взять его с собой на пробежку в машине, если ты не против?’

‘О, я думаю, это была бы хорошая идея, мистер Маклеод. Все, что угодно, лишь бы укрепить в его сознании мысль о том, что это не тюрьма, а он не заключенный’.

ШЕСТНАДЦАТЬ

Кто это теперь? Я не сдвинусь с места. Они все могут идти к черту.

Дверь открывается, и на пороге стоит молодой человек. Я где-то видел его раньше. Он здесь работает?

‘Здравствуйте, мистер Макдональд’, - говорит он, и в его голосе слышится что-то успокаивающее. Знакомое.

‘Я вас знаю?’

‘Это Фин’.

Плавник. Плавник. Странное имя. Акулий плавник. Хвостовой плавник. Французский плавник. ‘Что это за имя такое?’

Сокращение от Финли. Я был Фионнлах, пока не пошел в школу, потом мне дали мое английское имя. Финли. Это Марсейли назвал меня Фин.’ Он садится рядом со мной на кровать.

Я чувствую, как надежда наполняет меня. ‘Марсейли? Она здесь?’

‘Нет, но она спросила меня, не могу ли я взять тебя с собой на небольшую пробежку на машине. Она сказала, что тебе бы это понравилось’.

Я разочарован. Но было бы неплохо ненадолго вырваться. Я застрял здесь уже некоторое время. ‘Я бы так и сделал".

‘И я вижу, ты полностью одет и готов к выходу’.

‘Всегда’. Я чувствую, как по мне расползается улыбка. ‘Ты хороший парень, Фин. Ты всегда был таким. Но тебе не следовало появляться на ферме, когда твои родители запретили это.’

Теперь Фин тоже улыбается. ‘Ты помнишь это, не так ли?’

‘Да. Твоя мать была в ярости. Мэри испугалась, что она подумает, будто мы поощряем это. Кстати, как поживают твои родители?’

Он не отвечает. Он смотрит на мои руки и поднимает мое правое предплечье. "Они сказали мне, что вы порезались, мистер Макдональд’.

‘Неужели я?’ Я смотрю на свои руки и вижу белые бинты, обернутые вокруг них. О! Что, черт возьми, произошло? Я чувствую всплеск страха. ‘Боже", - говорю я, совершенно потрясенный. ‘Можно подумать, это будет больно. Но я ничего не чувствую. Это плохо?’

‘Они, по-видимому, наложили тебе несколько швов. Там, в больнице. Ты пытался сбежать’.

‘Сбежать?’ Само это слово поднимает мне настроение.

‘Да. Но, знаете, мистер Макдональд, вы здесь не заперты. Вы можете приходить и уходить, когда захотите. Совсем как в отеле. До тех пор, пока вы даете людям знать’.

‘Я хочу домой", - говорю я.

‘Ну, вы знаете, что говорят, мистер Макдональд. Дом там, где ваша шляпа’.

‘Неужели они?’ Кто, черт возьми, они такие?

‘Да, они это делают’.

‘Ну, где моя шляпа?’

Фин ухмыляется мне. ‘Это на твоей совести’.

Я чувствую собственное удивление и поднимаю руку, чтобы найти там свою шляпу. Я снимаю ее и смотрю на нее. Старая добрая шляпа. Она была со мной много долгих лет. Теперь я смеюсь. ‘Так оно и есть. Я не осознавал’.

Он нежно помогает мне подняться на ноги.

‘Подожди, мне нужно забрать свою сумку’.

‘Нет, вам лучше оставить это здесь, мистер Макдональд. Ваши вещи понадобятся вам, когда вы вернетесь’.

‘Я возвращаюсь?’

‘Конечно. Тебе нужно будет вернуться, чтобы повесить свою шляпу. Помнишь? Дом там, где твоя шляпа’.

Я смотрю на шляпу, все еще зажатую в моих забинтованных руках, и снова смеюсь. Я решительно надеваю ее обратно на голову. ‘Ты прав. Я почти забыл’.

Я люблю видеть солнце на океане, вот так. Ты знаешь, что там глубоко, потому что оно такого темно-синего цвета. Зеленый или бирюзовый цвет бывает только на песчаных отмелях. Здесь, однако, ничего этого нет. Песок почти сразу же уносится прочь. Это происходит из-за подводного течения. Вы всегда слышите истории о том, как здесь тонут люди. В основном приезжие или приезжие гости. Песок вводит их в заблуждение, потому что он такой мягкий, мелкий, желтый и безопасный. Местным жителям и в голову не придет заходить в воду, разве что на лодке. Большинство из них все равно не умеют плавать. Черт возьми, напомни, как называется этот пляж?

‘Далмор", - говорит Фин.

Я не осознавал, что сказал это вслух. Но, да. Далмор-Бич, это верно. Я узнал его, как только мы свернули на прибрежную дорогу, мимо коттеджей и мусорных баков на колесах к кладбищу. Бедные души нашли покой там, на мачай-ре, море пожирало их.

Эти чертовы камешки большие. По ним трудно ходить. Но по песку легче. Фин помогает мне снять ботинки и носки, и теперь я чувствую песок между пальцами ног. Мягкий и согретый солнцем. "Заставляет меня вспомнить пляж Чарли", - говорю я.

Фин останавливается и бросает на меня странный взгляд. ‘Кто такой Чарли?’

‘О, никто, кого ты мог бы знать. Он давно мертв’. И я смеюсь и смеюсь.

На песке под укреплениями у кладбищенской стены он расстилает дорожный коврик, который взял из багажника машины, и мы садимся. У него есть несколько бутылок пива. Холодное, но не охлажденное. Впрочем, все в порядке. Он открывает пару баночек и протягивает мне одну, и я наслаждаюсь тем, что у меня во рту идет пена, совсем как в самый первый раз на крыше "Дина".

Море там немного буйное от ветра, разбивающегося добела вокруг этих нагромождений скал. Я даже чувствую легкий намек на брызги на своем лице. Легкий, как прикосновение перышка. Ветер разогнал все облака. Бывали дни на болотах, которые я бы отдал за такой кусочек голубого неба, как это.

Фин достает что-то из своей сумки, чтобы показать мне. Он говорит, что это фотография. Она довольно большая. Я зарываю горлышко пивной бутылки в песок, чтобы держать ее вертикально, и делаю снимок. Мне немного неловко с такими забинтованными руками.

‘О’. Я поворачиваюсь к Фину. ‘Это цветной мужчина?’

‘Нет, мистер Макдональд. Я подумал, что это может быть кто-то из ваших знакомых’.

‘Он что, спит?’

‘Нет, он мертв’. Кажется, он ждет, пока я смотрю на это. Ожидая, что я что-нибудь скажу. ‘Это Чарли, мистер Макдональд?’

Я смотрю на него и громко смеюсь. ‘Нет, это не Чарли. Откуда мне знать, как выглядит Чарли? Ты, балач, придурок!’

Он улыбается, но выглядит немного неуверенно. Не могу понять почему. ‘Внимательно посмотрите на его лицо, мистер Макдональд’.

Итак, я смотрю на него внимательно, как он просит. И теперь, когда я вижу не только цвет кожи, в этих чертах есть что-то знакомое. Странно. Этот легкий поворот носа. Точно такой же, как у Питера. И крошечный шрам на его верхней губе, в правом углу рта. У Питера был такой же маленький шрам. Однажды порезался об осколок стакана для воды, когда ему было около четырех. И, о ... этот шрам на его левом виске. Раньше этого не замечал.

Внезапно до меня доходит, кто это, и я кладу фотографию себе на колени. Я больше не могу на нее смотреть. Я обещал! Я поворачиваюсь к Фину. ‘Он мертв?’

Фин кивает, глядя на меня так странно. ‘Почему вы плачете, мистер Макдональд?’

Питер тоже спросил меня об этом однажды.

Субботы были лучшими. Свободными от школы, свободными от Бога, свободными от мистера Андерсона. Если бы у нас были деньги, мы могли бы поехать в город и потратить их. Не то чтобы у нас часто водились деньги, но это не мешало нам ходить. Всего пятнадцать минут ходьбы - и ты в другом мире.

Замок доминировал над городом, сидя там, на большой черной скале, отбрасывая тень на сады внизу. И люди по всей длине улицы, заходящие и выходящие из магазинов и кафе, автомобили и автобусы, выбрасывающие в воздух огромные облака выхлопных газов.

Мы провернули небольшую аферу, я и Питер. Иногда субботним утром мы отправлялись в город, надев нашу самую старую одежду и самые потрепанные ботинки с отваливающимися от верха подошвами, и вешали Питеру на шею маленькую картонную табличку с нацарапанным на ней словом "СЛЕПОЙ". Это хорошая работа, у нас было наполовину приличное образование, и мы знали, как это пишется. Конечно, тогда мы понятия не имели, как картонное объявление, висящее у нас на шее, будет преследовать нас.

Питер закрыл глаза и положил левую руку на мое правое предплечье, и мы медленно двигались среди покупателей выходного дня, Питер держал кепку в вытянутой перед собой руке.

Это всегда были добрые дамы города, которые могли сжалиться над нами. ‘О-о-о, бедный маленький мальчик", - говорили они, и, если нам везло, бросали шиллинг в кепку. Вот так мы собрали достаточно денег, чтобы заплатить за татуировку Питера. И на это ушли все наши нечестно заработанные выходные за месяц или больше, чтобы сделать это.

Питер был помешан на Элвисе. В те дни все газеты и журналы были полны им. Трудно было не заметить этого человека или музыку. Тогда, в послевоенные годы, все должно было быть американским, и до того, как мы начали копить на "тату", мы ходили в кафе "Манхэттен" по соседству с кинотеатром "Монсеньор Ньюс". Оно было длинным и узким, с кабинками, в которые можно было проскользнуть, как в американской закусочной. Стены были увешаны зеркалами с выгравированными видами Нью-Йорка. Учитывая, как мы провели остальные шесть дней недели, это было похоже на побег в рай. Дразнящий взгляд на то, какой могла бы быть жизнь. На кофе или кока-колу ушли бы все наши наличные, но мы бы продержались и сидели, слушая, как Элвис распевает из музыкального автомата.

Отель разбитых сердец. Он вызвал в воображении такие романтические образы. Улицы Нью-Йорка, вспыхивающие неоновые огни, пар, поднимающийся из крышек люков. Этот медленно идущий бас, на заднем плане звенит джазовое пианино. И этот капризный, болтливый голос.

Тату-салон находился на Роуз-стрит, по соседству с пабом для рабочих. Это была довольно убогая одноместная комната с пространством в глубине, отделенным рвотно-зеленой занавеской с оборванными краями. Здесь пахло чернилами и старой кровью. По стенам были приколоты хрупкие и выцветшие эскизы и фотографии рисунков и татуированных рук и спины. У самого татуировщика были татуировки на обоих предплечьях. Разбитое сердце со стрелой насквозь, якорь, Попай. Имя девушки, Энджи, вычурными буквами с завитушками.

У него было злое, недокормленное лицо с бакенбардами, похожими на проволоку. Последние пряди волос на голове были зачесаны назад от залысин на блестящей, почти лысой макушке до пышных локонов, уложенных брилкремом, на шее. Я заметила грязь у него под ногтями и забеспокоилась, что Питер подхватит какую-нибудь ужасную инфекцию. Но, возможно, это были просто чернила.

Я не знаю, сколько правил существовало в те дни, и было ли вообще законно делать татуировку мальчику возраста Питера, но татуировщика с Роуз-стрит это не особо волновало, если и было. Он был ошеломлен, когда мы сказали, что хотим сделать татуировку Элвиса Пресли. По его словам, он никогда раньше не делал ничего подобного, и я думаю, он воспринял это как своего рода вызов. Он назвал нам цену: 2 фунта стерлингов, что по тем временам было целым состоянием. Я думаю, он думал, что мы ни за что не сможем себе этого позволить, но если он и был удивлен, когда мы вернулись с деньгами почти шесть недель спустя, он никогда этого не показывал. Он подготовил набросок по фотографии в журнале и превратил надпись под ним "Отель разбитых сердец" в нечто вроде развевающегося на ветру баннера.

Это заняло несколько часов и пролило много крови, и Питер перенес это без единого слова жалобы. Я мог видеть по его лицу, как это было больно, но он никогда не собирался в этом признаваться. Он был стоиком. Мученик за свою мечту.

Я просидел с ним весь день, слушая жужжание татуировочного пистолета, наблюдая, как иглы вонзаются в плоть, и восхищался стойкостью моего брата, когда чернила и кровь стирались с каждым вторым штрихом.

Я бы сделал что угодно для Питера. Я знал, каким расстроенным он иногда бывал, осознавая свою ограниченность. Но он никогда не злился, не ругался и ни для кого не сказал плохого слова. Он был доброй душой, мой брат. Лучше меня. У меня никогда не было никаких иллюзий на этот счет. И он заслуживал лучшего в жизни.

К концу дня его рука превратилась в сплошное месиво. Невозможно было разглядеть татуировку из-за крови, которая уже начала подсыхать в виде лоскутного одеяла из струпьев. Татуировщик вымыл его мыльной водой и высушил бумажными полотенцами, прежде чем завернуть в бинт из ворса, который он закрепил на месте английской булавкой.

‘Сними это через пару часов, ’ сказал он, ‘ и регулярно стирай татуировку. Всегда промокай насухо и не три. Тебе нужен воздух, чтобы рана зажила должным образом, поэтому не закрывай ее. ’ Он протянул мне маленькую баночку с желтой крышкой. ‘Клей для татуировки. Втирай это в рану после каждого промывания. Ровно настолько, чтобы оно оставалось влажным. Вы же не хотите, чтобы образовалась корочка. Но если это произойдет, не снимайте ее, вы вытянете чернила. По мере заживления на коже образуется мембрана. И в конце концов она отслаивается. Если вы будете тщательно за ней ухаживать, она полностью заживет примерно через две недели.’

Он знал свое дело, этот человек. На исцеление ушло около двенадцати дней, и только тогда мы увидели, какую хорошую работу он проделал. Не было никаких сомнений, что на правом предплечье Питера был Элвис Пресли, и то, как он работал с надписью на баннере отеля разбитых сердец, было похоже на воротник его рубашки. Очень умный.

Конечно, нам пришлось приложить немало усилий, чтобы скрыть это в то время. Питер всегда ходил с длинными рукавами к декану и в школу, хотя все еще было лето. В ночь купания он снова перевязал рану и держал ее подальше от воды. Я сказал другим мальчикам, что он страдает псориазом, кожным заболеванием, о котором я прочитал где-то в журнале, поэтому татуировка оставалась нашим секретом.

До того рокового дня в конце октября.

Проблема Питера заключалась в том, что, как дырявое ведро не может вместить воду, так и он не мог хранить секреты. Он был настолько открытым, настолько неспособным на нечестность или утаивание, что рано или поздно он был обязан рассказать кому-нибудь о татуировке. Хотя бы ради удовольствия, которое он получал, демонстрируя ее.

Иногда он сидел, просто глядя на это. Держа руку в разных положениях, поворачивая голову то так, то сяк, чтобы увидеть это под разными углами. Самый большой кайф он получил, когда посмотрел на свое отражение в зеркале. Увидел его в полном контексте, как будто это был кто-то другой, кто-то, достойный восхищения и уважения. Между разбитым сердцем и отелем было крошечное разбитое сердце. Красный. Единственный цвет во всей татуировке. Ему нравился этот крошечный всплеск малинового, и я иногда замечала, как он трогает его, почти гладит. Но больше всего ему нравилось ощущение, что Элвис каким-то образом принадлежит ему и всегда будет с ним. Постоянный спутник на протяжении всей, как оказалось, его короткой жизни.

В тот год выпал ранний снег. Его было немного. Но он лежал на крышах и на выступах вдоль стен и припорошил ветви деревьев, недавно обнажившихся после необычно сильных осенних ветров. По контрасту все остальное казалось темнее, чернее. Быстрая вода реки, почерневший от сажи камень старых мельниц и жилые дома рабочих в деревне. Небо было каким-то свинцовым, но в нем было и сияние. Как в естественном лайтбоксе, рассеивающем солнечный свет. Оно не отбрасывало теней. Воздух был свежим и холодным и обжигал ноздри. Снег замерз и хрустел под ногами.

В школе была утренняя перемена, и наши голоса звенели, резкие и ломкие в ледяном воздухе, дыхание клубилось над нашими головами, как драконий дым. Я увидел Питера в центре небольшой группы мальчишек у ворот. Но к тому времени, как я добрался туда, было уже слишком поздно. Вряд ли он мог бы выставить Элвиса напоказ в более опасной компании. Это были три брата Келли и пара их друзей. Столь же неприятные. Мы тусовались с Келли только потому, что они тоже были католиками, и нас всех заставляли стоять на холоде, ожидая, когда Продди закончат свою утреннюю службу. Это породило своего рода дух товарищества, даже среди врагов.

Келли были плохой компанией. Там было четверо мальчиков. Один намного младше, он еще не ходил в нашу школу. Два средних мальчика, Дэниел и Томас, были примерно моего возраста, с разницей в год. А Патрик был на год старше. Люди говорили, что их отец был связан с какой-то печально известной эдинбургской бандой и что он провел некоторое время в тюрьме. По слухам, у него был шрам, который дугой тянулся от левого уголка рта к мочке левого уха, словно продолжая нижнюю губу. Я никогда его не видел, но образ, вызванный этим описанием, навсегда остался со мной.

Кэтрин попала туда раньше меня, потому что уже тогда она стала защищать Питера. Хотя она была младше меня и примерно того же возраста, что и Питер, она суетилась и заботилась о нас обоих по-матерински. Ни в коем случае не сентиментальный. У нее была властная, почти жестокая материнская забота, возможно, рожденная опытом. Никаких нежных предупреждений или любящих поглаживаний по голове. Пинок под зад и полный рот оскорблений были гораздо больше в стиле Кэтрин.

Я присоединился к группе как раз вовремя, чтобы увидеть ее шок от татуировки на руке Питера. Мы никогда не говорили ей об этом, и взгляд, который она бросила на меня, передал всю боль, которую она чувствовала из-за того, что ее не включили.

Питер снял пиджак и закатал рукав. Даже парни Келли, на которых это мало что произвело впечатление, разинули рты от восхищения. Но Патрик был единственным, кто оценил ситуацию.

‘У тебя будут неприятности, когда они узнают об этом, Дафти’, - сказал он. ‘Кто это сделал?’

‘Это секрет", - сказал Питер, защищаясь. Он начал закатывать рукав. Но Патрик схватил его за руку.

‘Это профессиональная работа, инит? Держу пари, у этого парня могут быть большие неприятности за то, что он оставил шрам мальчику твоего возраста. Сколько тебе, пятнадцать? Я бы сказал, что для чего-то подобного тебе понадобится разрешение родителей. ’ Затем он рассмеялся, и в его голосе прозвучала жестокость. ‘Конечно, поскольку у тебя их нет, это немного усложнило бы задачу’.

‘Лучше не иметь родителей, чем отца, который сидел в чертовой тюрьме’. Голос Кэтрин прорвался сквозь смех мальчиков, и Патрик бросил опасный взгляд в ее сторону.

‘Ты, маленькое дерьмо, заткни свой рот’. Он сделал шаг к ней, и я ловко встал между ними.

‘А ты следи за своими, Келли’.

Светло-зеленые глаза Патрика Келли встретились с моими. У него были рыжие волосы и лицо цвета овсянки. Оно было усыпано веснушками. Он был некрасивым мальчиком. Я мог видеть расчет в его взгляде. Он был крупным парнем, но таким же был и я. "Тебе-то какое дело?’

‘Я немного чувствителен к сквернословию’.

Раздался смех, и старшему мальчику Келли это не понравилось. Он сердито посмотрел на своих братьев. ‘Заткнись нахуй’. Затем он повернулся ко мне. ‘Значит, в Деканате разрешают ребятам делать татуировки, если они хотят, не так ли?’ - спросил он. И когда я не ответил, он ухмыльнулся. ‘Почему у меня такое чувство, что Дафти окажется по уши в дерьме, если они когда-нибудь узнают?’

‘Зачем им вообще узнавать?’

‘Кто-нибудь может им рассказать’. Патрик Келли неискренне улыбнулся.

‘Например, кто?’

Его улыбка исчезла, и он наклонил свое лицо к моему. ‘Нравлюсь’.

Я стоял на своем, вздрагивая только от запаха гниющих зубов, которым он дышал мне в лицо. ‘Только трусы рассказывают сказки’.

‘Ты называешь меня гребаным трусом?’

‘Я тебя никак не называю. Трусы выдают себя своими собственными действиями’.

Гнев и унижение от того, что кто-то показал себя умнее его, в сочетании сделали его храбрым. Он ткнул меня пальцем в грудь. ‘Мы еще посмотрим, кто гребаный трус’. Он кивнул головой в сторону автомобильного моста, который парил над головой, соединяя город с западными пригородами. Предпоследний Томас Телфорд, как я узнал гораздо позже в жизни. ‘По внешней стороне моста, прямо под парапетом, проходит выступ. Он шириной около девяти дюймов. Сегодня вечером там, наверху. В полночь. Ты и я. Посмотрим, кто сможет пройти это.’

Я взглянул на мост. Даже отсюда я мог видеть снежную корку по всей длине уступа. ‘Ни за что’.

‘Ты напуган, не так ли?"

‘Он гребаный трус", - сказал один из младших братьев.

‘Я не дурак", - сказал я.

‘Тогда стыдно за твоего брата, а? Думаю, они могли бы даже выгнать его. Поселить его в общежитии. Такая куча дерьма у него на руке. Думаю, ты был бы не слишком рад разлуке.’

Это была реальная возможность. Я почувствовал, как вокруг меня смыкается сеть неизбежности. ‘А если я это сделаю?’

‘Элвис будет нашим секретом. Если, конечно, ты не струсишь на полпути. В этом случае я расскажу’.

‘И ты тоже собираешься совершить эту прогулку?’

‘Конечно, я такой’.

"И что я получаю от этого?’

‘Удовольствие называть меня трусом, если я струсил’.

‘А если ты этого не сделаешь?’

‘Я получаю удовольствие, доказывая, что ты неправ’.

‘Не делай этого’. Голос Кэтрин раздался у меня за спиной, низкий и наполненный предупреждением.

‘Заткнись, развратник!’

Я почувствовал, как Келли брызнула мне в лицо слюной, и посмотрел в сторону Питера. Я не был уверен, понимает ли он серьезность своего положения или в какие неприятности втянул меня, выставляя себя напоказ подобным образом. ‘Я пойду с тобой", - искренне сказал он.

‘Видишь? Даже у Дафти больше яиц, чем у тебя’. Теперь Келли злорадствовал. Он знал, что загнал меня в угол.

Я пожал плечами. Пытаясь быть предельно небрежным. ‘Хорошо. Но давай сделаем это немного интереснее. Я начну первым. Засечем время. И тот, кто медленнее, должен сделать это снова.’

И впервые я увидел, как поколебалась уверенность Патрика Келли. Настала его очередь попасть впросак. ‘Нет проблем’.

Какими глупыми мальчишками мы были! На что Кэтрин достаточно быстро указала мне, когда я потащил Питера через игровую площадку, чтобы высказать ему свое мнение.

‘Ты сумасшедший", - сказала она. ‘Этот мост высотой около сотни футов, мать его. Если ты упадешь, ты труп. Нет ничего более надежного’.

‘Я не упаду’.

‘Ну, я надеюсь, что ты этого не сделаешь. Потому что, если ты это сделаешь, у меня не будет возможности сказать, что я тебе об этом говорила’. Она сделала паузу. ‘Как ты собираешься уйти от Декана?’

Я никогда никому не рассказывал о своих ночных прогулках в деревню и на кладбище и теперь немного неохотно раскрывал свой секрет. ‘О, есть способ", - небрежно сказал я.

‘Ну, тебе лучше, блядь, сказать мне. Потому что я тоже иду’.

‘И я", - вставил Питер.

Я остановился и перевел взгляд с одного на другого. ‘Нет, ты не такой. Ни один из вас’.

‘И кто, черт возьми, собирается нас остановить?’ Сказала Кэтрин.

‘Да, кто, блядь, нас остановит?’ Питер вызывающе выпятил грудь. Было почти шокирующе слышать, как он так ругается. Кэтрин оказывала плохое влияние. Но я знал, что я побежден.

Я сказал Кэтрин: "В любом случае, зачем тебе приходить?’

‘Ну, если ты собираешься идти против часовой стрелки, кто-то должен следить за временем’. Она сделала паузу и вздохнула. ‘Кроме того, если ты все-таки упадешь, кто-то должен быть рядом, чтобы убедиться, что Питер благополучно вернется к Декану’.

Я не смог бы уснуть до отбоя, даже если бы захотел. Оставалось три часа, и я чувствовал себя больным. Что, черт возьми, на меня нашло, что меня втянуло в этот дурацкий спор? Еще более раздражающим было то, что Питер уснул почти сразу, в абсолютной уверенности, что я разбужу его, когда придет время уходить. Я поиграла с идеей улизнуть без него, но знала, что неуверенный характер его реакции, если он проснется и обнаружит, что меня нет, только сделает это опасным для нас обоих.

И вот я лежал под одеялами, не в силах по какой-то причине согреться, и дрожал от холода и собственного страха. Конечно, слух о том, что между Келли и Макбрайдами был спор, распространился как лесной пожар среди детей в школе и всех в Деканате, как лесной пожар. Казалось, никто не знал почему, но я знал, что пройдет совсем немного времени, прежде чем татуировка Питера станет достоянием общественности, и тогда только вопрос времени, когда об этом пронюхают сильные мира сего.

Тогда будущее казалось пугающим, покрытым мраком непредсказуемости. Смысл моей жизни и жизни Питера ускользал из наших рук. И хотя у нас не было никакого контроля над нашим заключением в Декане, в тот последний год это место обеспечивало определенную степень комфорта, хотя бы в жестокой определенности своего распорядка.

Время текло одновременно медленно и быстро. Каждый раз, когда я смотрел на часы, казалось, что прошло всего пять минут. И вдруг до полуночи оставалось пятнадцать минут. Я задавался вопросом, не задремал ли я, в конце концов, каким-то образом, сам того не осознавая. Но теперь мое сердце бешено колотилось, билось прямо в горло, почти душило меня. Пришло время уходить.

Я выскользнул из-под простыней, полностью одетый, и натянул туфли. У них были толстые резиновые подошвы, которые, как я надеялся, обеспечат мне некоторое сцепление. Я дрожащими пальцами завязал шнурки и потряс Питера за плечо. К моему раздражению, ему потребовалось некоторое время, чтобы очнуться. Когда, наконец, он стряхнул с себя сон и какой-то незаслуженно счастливый сон, воспоминание о том, чем нам предстояло заняться той ночью, вернулось к нему, и его глаза засияли предвкушением. ‘Пора идти?’ громко прошептал он.

Я приложил палец к губам и уставился на него.

Только когда мы подошли к двери спальни, я понял, сколько еще людей тоже не спали. Голоса шептались в темноте.

‘Удачи, Джонни’.

‘Покажи этому ублюдку, из чего сделаны парни Дина’.

Мне захотелось сказать: "Ты, блядь, покажи ему!’

Кэтрин ждала нас у подножия лестницы в подвал. У нее был с собой фонарик, и она светила нам в лица, когда мы спускались. Это почти ослепило меня.

‘Ради Бога, убери это!’ Я поднял руку, чтобы прикрыть глаза. А потом, когда свет погас, снова погрузив нас во тьму, чуть не упал. ‘Господи!’

‘Ты опоздал!’ - прошептала она. ‘Здесь, внизу, чертовски страшно. Что-то продолжает издавать странные лязгающие звуки. И какие-то предметы снуют по полу. Я уверен, что это крысы.’

Я отодвинул засов, чтобы открыть дверь, и почувствовал, как холодный ночной воздух ворвался внутрь, когда я открыл ее. На его переднем крае действительно пахло зимой, и я мог видеть звезды, похожие на крошечные дырочки в черной простыне, которой было небо, открывающие воображаемый свет, который лежал за ним. Свет, который отражался в инее, блестевшем по всему черному асфальту. Рай, идеально отраженный на земле. Или ад, идеально отраженный наверху.

К тому времени, как мы добрались до деревни, мы услышали, как где-то часы пробили полночь. Это прозвучало в холодном, чистом ночном воздухе, как звон колокола по умершим, звучный и глубокий, наполненный ужасным предвидением. Подъем по Беллс-Брэ в темноте, мимо безмолвных домов мьюз, был медленным и опасным. Выпал снег, затем растаял там, где его коснулось солнце, затем замерз. К тому времени, как мы добрались до дома Киркбрэ на вершине холма, мы, все трое, вспотели от усилий. В школе нам рассказывали, что дом Киркбрэ с башенками и ступенчатым остроконечием, половина которого исчезла под мостом, в семнадцатом веке был таверной. В тот момент я бы все отдал за стакан прекрасного шипучего эля, который они пили в те дни. Что-нибудь, что не даст моему языку прилипнуть к небу и вернет мужество, которое, как я чувствовал, покидало меня при приближении моста.

Ребята Келли ждали нас там, где начиналась первая арка моста, сгрудившись в тени дома Киркбрэ. Город был пустынен и тих, как кладбище Дин. На дороге не было ни машины, ни света ни в одном из окон каменных террас, которые тянулись вверх по Куинсферри-стрит к вест-энду. Но луна отражалась от каждой заснеженной поверхности деревни внизу. Только черные воды самой реки были полностью погружены во тьму.

‘Ты опоздал!’ Патрик Келли прошипел из тени. ‘Мы ждем здесь целую вечность. И здесь чертовски холодно!’

Я слышал, как он топает и хлопает руками в перчатках друг о друга, пытаясь согреться, и пожалел, что у меня тоже нет перчаток.

‘Что ж, теперь мы здесь", - сказал я. ‘И мы можем с таким же успехом начать. Я первый’. Я двинулся к парапету, но почувствовал, как большая открытая ладонь Патрика толкнула меня в грудь.

‘Нет. Сначала я. Я достаточно долго здесь ошиваюсь. Кто будет засекать время?’

‘Я’. Кэтрин вышла вперед, в бледно-желтый свет электрического уличного фонаря, и раскрыла ладонь, показывая серебряный секундомер с гравировкой и прикрепленной к нему розовой лентой.

Один из других парней Келли схватил ее за запястье, чтобы получше рассмотреть, и в его голосе слышалась зависть. ‘Где ты это украла?’

Кэтрин высвободила запястье и снова сомкнула вокруг него защищающие пальцы. ‘Я его не крала. Мне его подарил мой отец’.

Патрик сказал: ‘О'кей, Дэнни, проверь, не жульничает ли она’. И он потянулся, чтобы ухватиться за кованые шипы, которые тянулись вдоль изгиба парапета, подтянуться, скользя ногами и царапая лед, пока не опустился на выступ внизу.

Я много раз переходил мост, но это был первый раз, когда я по-настоящему осмотрел парапет. Позже я узнал, что его возвели около пятидесяти лет назад, чтобы люди не бросались с него. Что такого есть в мостах, что соблазняет людей покончить с собой, спрыгивая с них? Что бы это ни было, единственное, что меня тогда беспокоило, - это не упасть.

Мост был перенесен на четырех арках от Киркбрэ-Хаус на южном конце к возвышающемуся готическому зданию церкви Святой Троицы на другом. В самой высокой точке он возвышался на сто шесть футов над рекой и имел, возможно, сто пятьдесят ярдов в поперечнике. Уступ был достаточно широк, чтобы по нему можно было идти. Просто. Если вы не смотрели вниз или не думали слишком много об этом. Проблема возникла, когда он обошел каждую из вертикальных опор для трех колонн. Они были расположены под углом и уводили вас от безопасного парапета, где всегда можно было ухватиться за один из шипов.

Я почувствовал, как мой желудок перевернулся. Это было безумие. Что, во имя всего Святого, я здесь делал? Я едва мог дышать.

По лицу Патрика я видела, что он тоже был напуган. Но он делал все возможное, чтобы скрыть это. ‘О'кей, заводи вахту", - крикнул он, и мы все наклонились, когда Кэтрин нажала кнопку стартера, и Патрик Келли тронулся через мост.

Я был поражен тем, как быстро он двигался, широко расставив ноги, лицом к парапету и двигаясь боком вдоль выступа, наклоняясь, чтобы его руки могли направлять его. Он обнимал каждую арочную опору, почти лежа поперек нее, когда передвигал ноги по карнизу. Дэнни остался в конце Киркбрэ, наблюдая за секундомером с Кэтрин, а мы с Питером и другим братом Патрика, Тэмом, последовали за ним с безопасного тротуара.

Я мог слышать дыхание Патрика, затрудненное от страха и усилий. Его дыхание вырывалось вокруг него в лунном свете. Я мог видеть только макушку его головы и сосредоточенность в его глазах. Питер держался за мою руку, полностью сосредоточенный на успехах Патрика. Даже несмотря на то, что это был мальчик, который угрожал выдать секрет его татуировки Элвиса, Питер искренне опасался за его безопасность. Таким было его сочувствие. Тэм постоянно подбадривал своего брата, и когда, наконец, Патрик добрался до церкви и дрожащими руками выбрался обратно на обочину дороги, он издал громкие возгласы торжествующей радости.

Кэтрин и Дэнни подбежали, чтобы присоединиться к нам.

‘Ну?’ Сказал Патрик, его лицо теперь положительно светилось от ликования.

‘ Две минуты двадцать три секунды, ’ сказал Дэнни. ‘ Прямо, Пэдди.’

Патрик обратил свое ликование на меня. ‘Твоя очередь’.

Я взглянул на Кэтрин и увидел опасение, горящее в ее темных глазах. ‘Как там лед на той стороне?’ - Спросил я Патрика.

Он ухмыльнулся. ‘Скользкий, как черт’.

Я почувствовал, как мое сердце ушло в пятки. Две минуты двадцать три секунды показались мне очень быстрыми. И я знал, что если я не смогу побить это время, то мне придется сделать это снова. И все поведение Патрика излучало уверенность. Он ни на секунду не поверил, что я буду быстрее его. И, честно говоря, я тоже Но не было смысла зацикливаться на этом, быть побежденным собственным страхом.

Я взобрался на парапет и, держась за верхние шипы, спустил ноги с другой стороны, пока они не достигли выступа. Железо шипов было ледяным, они впивались в уже замерзшие руки. Но я держался за них, пробуя замерзший снег под ногами. К моему удивлению, мои резиновые подошвы обеспечили потрясающее сцепление. И я, наконец, отпустил их и обнаружил, что балансирую на изгибе уступа, передо мной простиралось почти четыреста футов. Если бы я пересек его, используя ту же технику, что и Патрик, то от того, улучшил я его время или нет, зависело только от богов. Но если бы я использовал вытянутые руки для равновесия и шел прямо, как по линии бордюрных камней, я был уверен, что смог бы сделать это быстрее. Главное, чтобы я не поскользнулся. Только когда я доберусь до арочных опор, мне придется прибегнуть к методу Патрика, чтобы обойти их.

Я глубоко вздохнул, сопротивляясь искушению посмотреть вниз, и крикнул: ‘Хорошо, заводи вахту’. И я отправился, не сводя глаз с дома Киркбрэ на другом конце. Я чувствовал, как под ногами скрипит замерзший снег, моя левая рука была поднята выше правой, чтобы не касаться парапета. Малейший просчет, даже самый незначительный толчок в стену парапета, скорее всего, отправил бы меня в космос.

Я добрался до первой арочной опоры и обхватил ее руками, скользя ногами вбок по карнизу, как, на моих глазах, делал Патрик. Затем закрепился на дальней стороне карниза для следующего отрезка. Я был наполнен странным чувством восторга, мне казалось, что я почти могу сорваться на бег. Конечно, это было бы невозможно, но сейчас меня захлестнула уверенность, и я увеличил скорость, осторожно переставляя одну ногу перед другой. С дальней стороны парапета я мог слышать голос Тэма. ‘Господи, Пэдди, он быстрый!’

И Питер. ‘Иди, Джонни, иди!’

К тому времени, когда я добрался до дома Киркбрэ и перебрался через парапет в безопасное место, я знал, что сделал это быстрее. Патрик тоже это знал, и я уже мог видеть, как его опасения росли, пока мы ждали, когда Кэтрин и Дэнни перебежят мост и присоединятся к нам.

Лицо Дэнни превратилось в маску трепета. Лицо Кэтрин расплылось в торжествующей улыбке.

‘ Две минуты пять секунд, ’ сказал Дэнни, его голос был едва слышен как шепот.

Мне было уже все равно. Я выиграл спор. И если Патрик Келли был мальчиком слова, то тайна Питера была в безопасности, по крайней мере, на какое-то время. ‘Давай считать, что мы расстались’.

Рот Патрика сжался в мрачную линию. Он покачал головой. ‘Ни за что, черт возьми. Тот, кто был медленнее, должен был сделать это снова. Таков был уговор’.

‘Это не имеет значения", - сказал я.

Я увидел, как отвисла челюсть старшего мальчика. ‘Для меня это так’. И он ухватился за шипы и подтянулся обратно к парапету.

Тэм сказал: ‘Давай, Пэдди, давай просто пойдем домой’.

Патрик спрыгнул на выступ. ‘Просто заведи гребаные часы, ладно?’

Дэнни посмотрел на меня, как будто я мог что-то с этим поделать. Я пожал плечами. Я сделал все, что мог. Кэтрин завела часы. ‘Вперед!’ - крикнула она, и Патрик двинулся в путь, на этот раз переняв мою технику. Но даже с самого начала я мог видеть, что у него это не сработает. Его ботинки, похоже, не обеспечивали такого сцепления с дорогой, как мои. Он несколько раз останавливался на протяжении пролета первой арки, пытаясь восстановить равновесие. Тэм, Питер и я бежали рядом с ним, подпрыгивая через каждые несколько футов, чтобы лучше видеть.

Я мог видеть бисеринки пота на его лбу, отражающие свет луны, его веснушки темными брызгами выделялись на белизне его лица. Страх в его глазах был очевиден, но вытеснен его собственной отчаянной потребностью в самоуважении. Чтобы доказать себя не только нам, но и самому себе. Я услышал, как он ахнул, когда потерял равновесие, увидел, как его рука хватается за свежий воздух, и на одно ужасное мгновение подумал, что его больше нет. Но его рука нащупала изгиб парапета, и он устоял на ногах.

Мы были примерно на полпути, когда я услышал голос Дэнни, кричавшего с конца Киркбрэ. ‘Полиция!’ И почти в то же время я услышал звук двигателя автомобиля, приближающегося со стороны Рэндольф-Плейс. Они с Кэтрин нырнули в тень дома Киркбрэ, но там, на мосту, мы были совершенно беззащитны, я, Питер и Тэм, и спрятаться нам было негде.

‘Лежать!’ Я закричал и прижался к стене, потянув Питера за собой. Тэм опустился на корточки рядом с нами. Мы могли только надеяться, что каким-то образом черная патрульная машина проедет мимо, не заметив нас. На мгновение нам показалось, что мы попали в свет ее фар, прежде чем она, казалось, пронеслась мимо. Я почувствовал, как огромная волна облегчения захлестнула меня. А потом раздался визг тормозов и звук шин, скользящих по заиндевевшему асфальту. ‘Черт!’

‘Беги за этим!’ Крикнул Тэм.

Я мог слышать вой мотора автомобиля, включающего задний ход, и мне не нужно было повторять. Я мгновенно вскочил на ноги и со всех ног помчался к дому Киркбрэ и к пути эвакуации из Беллс-Брей. Мы не преодолели и десяти ярдов, когда я понял, что Питера с нами нет. Я услышал, как Дэнни кричит с дальней стороны. ‘Что, черт возьми, он делает?’ И Тэм схватил меня за руку.

Мы обернулись и увидели, что Питер скорчился на парапете, одной рукой держась за кол, а другую протянул к охваченному паникой Патрику Келли, как будто тот его толкнул. Руки Келли размахивали как ветряные мельницы в отчаянной попытке удержать равновесие.

Но это было уже проигранное дело. И без единого звука он рухнул в темноту. Это была тишина того момента, которая живет со мной до сих пор. Мальчик так и не окликнул. Никогда не плакал, никогда не кричал. Просто беззвучно упал в тень моста. Каждой клеточкой моего существа хотелось верить, что каким-то образом он переживет падение. Но я знала, вне всяких сомнений, что он этого не сделает.

‘Черт!’ Я чувствовал дыхание Тэма на своем лице. ‘Он, блядь, толкнул его!’

‘Нет!’ Я знал, как это выглядело. Но я также знал, что Питер никак не мог этого сделать.

Двое полицейских в форме выскочили из патрульной машины и бежали по мосту к нам. Я рванулся назад, чтобы схватить своего брата и почти потащить его за собой к остальным, ожидающим на южной оконечности. Он хныкал в отчаянии. Его лицо было мокрым и блестело от слез. ‘Он звал на помощь", - сказал он, набирая полные легкие воздуха, чтобы утолить свое отчаяние. ‘Я пытался схватить его, Джонни, честное слово, я это сделал’.

‘Эй!’ - раздался в темноте голос одного из полицейских. ‘Эй, ребята! Остановитесь! Что вы делаете здесь, на мосту?’

Это был сигнал для нас разбежаться. Я не знаю, куда пошли мальчики Келли, но мы с Питером и Кэтрин быстро пошли по Беллс-Брей, спотыкаясь и опасно скользя по булыжникам, едва осмеливаясь оглянуться. Ночная тьма вместе с тенями зданий и деревьев поглотила нас в неизвестность, и, не говоря ни слова, мы взобрались на холм с другой стороны к башням-близнецам Дина.

Я не знаю как, но, похоже, все в Деканате узнали о падении Патрика Келли с моста первым делом на следующее утро. А потом, когда кто-то позвонил из деревни и сказал, что занятия в школе на сегодня отменены, все поняли худшее. Мальчик погиб, упав с моста поздно вечером накануне. Никто из персонала еще не знал, кто это был. Но в Деканате не было ни одного мальчика или девочки, которые не знали.

Странно, но никто из остальных не спросил нас, что случилось. Как будто мы были каким-то образом заражены, и никто не хотел заразиться тем, что у нас было. Все заключенные разделились на свои обычные группы, но держались от Кэтрин, Питера и меня подальше.

Мы сидели втроем в столовой, ожидая неизбежного. И это произошло незадолго до полудня.

Полицейская машина с ревом проехала по подъездной дорожке и остановилась у подножия лестницы. Двое полицейских в форме вошли в деканат и были препровождены в кабинет мистера Андерсона. Прошло всего около десяти минут, прежде чем за нами послали уборщика. Он обеспокоенно посмотрел на нас. "Чем вы занимались, дети?’ - прошептал он.

Будучи самым старшим, остальные посмотрели на меня, но я просто пожал плечами. ‘Понятия не имею", - сказал я.

Он провел нас по нижнему коридору к палате мистера Андерсона, и мы почувствовали на себе взгляды всех наших сверстников. Как будто время остановилось, остановилось, как будто все дети собрались группами, чтобы посмотреть, как осужденные идут на встречу со своим создателем. Каждый из них, без сомнения, благодарил Господа за то, что это были не они.

Мистер Андерсон стоял за своим столом, его лицо было таким же пепельным, как и волосы. Пиджак его темного костюма был застегнут на все пуговицы, а руки он скрестил на груди. Два офицера со шлемами в руках встали по одну сторону, старшая сестра - по другую. Мы трое выстроились перед столом. Мистер Андерсон сердито посмотрел на нас. ‘Я хочу, чтобы один из вас высказался за всех вас’.

Кэтрин и Питер оба посмотрели на меня.

‘Ладно, ты, Макбрайд’. Это был первый и единственный раз, когда я услышал, как он назвал меня по имени. Он посмотрел на остальных. "Если кто-то из вас не согласен с тем, что он говорит, тогда говорите громче. Ваше молчание будет воспринято как согласие’. Он глубоко вздохнул, затем положил кончики пальцев на стол перед собой, слегка наклонившись вперед, чтобы они приняли его вес. ‘Вы здесь, потому что прошлой ночью мальчик погиб, упав с моста Дин. Некто Патрик Келли. Вы его знаете?’

Я кивнул. ‘Да, сэр’.

‘Кажется, около полуночи на мосту произошли какие-то шалости. В них участвовали несколько мальчиков и девочка’. Он многозначительно посмотрел на Кэтрин. ‘И есть сообщения о двух мальчиках и девочке из Декана, которых видели в деревне незадолго до этого’. Он выпрямился в полный рост. ‘Я не думаю, что у вас есть хоть малейшее представление, кто это был?’

‘Нет, сэр’. Я знал, что они никак не смогут это доказать, если только у них не будет свидетелей, которые выйдут вперед и опознают нас. И если бы они это сделали, то наверняка были бы там, в кабинете мистера Андерсона, чтобы показать пальцем. Поэтому я просто все отрицал. Нет, мы не уходили от декана. Мы всю ночь провалялись в своих постелях. Нет, мы ничего не слышали о падении Патрика Келли до сегодняшнего утра. И нет, у нас не было ни малейшего представления о том, что он или кто-либо другой мог делать на мосту в то ночное время.

Конечно, они знали, что я лгу. Должно быть, кто-то им что-то сказал. Возможно, кто-то из мальчиков Келли. Или кто-то из их друзей.

Теперь мистер Андерсон наклонился вперед, опираясь на костяшки пальцев, и они засветились белизной, совсем как в тот первый день почти год назад. ‘Есть, ’ сказал он, взглянув на двух полицейских, ‘ некоторые сомнения относительно того, упал ли мальчик или его столкнули. Будет проведено расследование, и любой, кого признают виновным в том, что он толкнул этого мальчика на смерть, будет обвинен в убийстве. По меньшей мере, в непредумышленном убийстве. Это действительно очень, очень серьезное дело. И ужасный удар по репутации Декана, если выяснится, что кто-то из его детей замешан в этом. Ты понимаешь?’

‘Да, сэр’.

Ни Питер, ни Кэтрин за все время интервью не раскрыли рта. Теперь мистер Андерсон посмотрел на них. ‘Кто-нибудь из вас хочет что-нибудь добавить?’

‘Нет, сэр’.

Прошло полчаса после того, как нас выпроводили из комнаты, когда полицейские, наконец, ушли, и голос мистера Андерсона гремел по коридору. ‘Проклятые католики! Я хочу, чтобы они убрались отсюда.’

И, наконец, предсказание Кэтрин сбылось. Священник прибыл, чтобы забрать нас на следующее утро.

СЕМНАДЦАТЬ

Фин внимательно наблюдал за стариком. Солнечный свет играл на серебристой щетине на его лице и на дряблой плоти шеи, и они резко выделялись на фоне его бледной, кожистой кожи. Его глаза, напротив, были почти непроницаемыми, затуманенными воспоминаниями, которыми он не мог или не хотел делиться. Он долгое время молчал, и слезы высохли солеными дорожками на его щеках. Его колени были подтянуты к груди, и он сидел, обняв их, глядя на море глазами, которые видели то, чего не мог видеть Фин.

Фин поднял фотографию с дорожного коврика, куда Тормод уронил ее, и сунул обратно в свою сумку. Он взял Тормода за локоть, пытаясь мягко поднять его на ноги.

‘Пойдемте, мистер Макдональд, прогуляемся вдоль кромки воды’.

Его голос, казалось, вывел старика из задумчивости, и Тормод бросил удивленный взгляд на Фина, как будто заметил его впервые. ‘Он этого не делал", - сказал он, сопротивляясь попытке Фина заставить его встать.

‘Кто чего не делал, мистер Макдональд?’

Но Тормод только покачал головой. ‘Может быть, он и не был полным шиллингом, но он выучил гэльский намного быстрее, чем я’.

Фин нахмурился, его мысли метались в море замешательства. На островах ты вырос, говоря по-гэльски. Во времена Тормода вы бы не говорили по-английски, пока не пошли в школу. "Вы хотите сказать, что он выучил английский быстрее?’ Он понятия не имел, кто он такой.

Тормод энергично покачал головой. - Нет, на гэльском . Усвоил его как родной.’

- Чарли? - Спросиля.

Тормод ухмыльнулся, качая головой над глупостью Фина. ‘Нет, нет, нет. Это был бы итальянский, на котором он говорил’. Он протянул руку Фину, чтобы тот помог ему подняться на ноги, и встал навстречу ветру. ‘Давай промочим ноги, как мы всегда делали на пляже Чарли’. Он посмотрел на ботинки Фина. ‘Давай, парень, снимай это с себя’. Он наклонился вперед и начал закатывать штанины брюк.

Фин сбросил ботинки и стянул с ног носки, подняв штанины брюк до колен, когда встал, и двое мужчин рука об руку пошли по мягкому, глубокому песку туда, где уходящий прилив оставил его уплотненным и влажным. Ветер раздувал пальто Тормода вокруг его ног и наполнял куртку Фина. Он был сильным в их лицах и мягким, с примесью брызг, непрерывно дул через три тысячи миль Атлантического океана.

Первая пенящаяся вода хлынула им под ноги, устремляясь вверх по песчаному склону, отвратительно холодная, и старый Тормод радостно засмеялся, быстро поднимая ноги, чтобы отойти, когда вода отступила. У него слетела кепка, и каким-то чудом Фин поймал ее, увидев, как она поднялась у него со лба за мгновение до того, как ее унес ветер. Тормод снова засмеялся, как ребенок, как будто это была игра. Он хотел надеть его обратно на голову, но Фин спрятал его в карман пальто, чтобы они не потеряли.

Фин тоже наслаждался ощущением ледяной воды, омывающей его ноги, и он повел их обратно в последнюю укрощенную волну некогда огромного океана, когда она плескалась у их лодыжек и икр. Они оба смеялись и вскрикивали от шока, вызванного этим.

Тормод казался воодушевленным, свободным, по крайней мере на эти несколько мгновений, от цепей слабоумия, которые сковали его разум и уменьшили его жизнь. Счастлив, как в детстве, радоваться самым простым удовольствиям.

Они прошли в морской воде четыреста или пятьсот ярдов, направляясь к скоплению блестящих черных скал на дальнем конце пляжа, где вода разбивалась о пену белой яростью. Шум ветра и моря заполнил их уши, заглушая все остальное. Боль, воспоминания, печаль. Пока, наконец, Фин не остановился и не развернул их, чтобы идти обратно.

Они прошли всего несколько футов, когда он сунул руку в карман, чтобы вытащить медаль Святого Кристофера на серебряной цепочке, которую мать Марсейли подарила ему несколькими часами ранее. Он передал его Тормоду. ‘Вы помните это, мистер Макдональд?’ Ему пришлось перекрикивать рев стихии.

Тормод, казалось, удивился, увидев это. Он остановился и взял это у Фина, пристально глядя на то, что лежало у него на ладони, прежде чем сжать его в кулак. Фин был потрясен, увидев внезапные слезы, идущие по следам их предшественников. "Она дала это мне", - сказал он, его голос был почти неслышен из-за шума, который обрушился вокруг них.

- Кто? - спросил я.

‘Да’.

Фин на мгновение задумался. Был ли Сейт причиной его необоснованной ненависти к католикам. ‘И она была католичкой?’

Тормод посмотрел на него как на сумасшедшего. ‘Конечно. Мы все были такими’. Он быстро зашагал вдоль линии уходящего прилива, пробираясь сквозь воду, когда она набегала на песок, не обращая внимания на то, что она плещется вокруг его ног и пропитывает закатанные брюки. Фин был застигнут врасплох, и ему потребовалось несколько мгновений, чтобы догнать его. В этом не было никакого смысла.

"Вы были католиком?’

Тормод бросил на него пренебрежительный взгляд. ‘Месса каждое воскресенье в большой церкви на холме’.

- В Сейлебосте? - Спросил я.

‘Церковь, которую построили рыбаки. Та, внутри которой стоит лодка’.

- В церкви была лодка? - Спросил я.

‘Под алтарем’. Тормод остановился так же внезапно, как и начал, стоя по щиколотку в воде, которая обрушилась на них, и уставился на горизонт, где темное пятно далекого танкера пересекало границу между морем и небом. ‘Оттуда был виден пляж Чарли. За кладбищем. Словно серебряная линия, нарисованная вдоль берега между пурпуром махайра и бирюзой моря’. Он повернулся и посмотрел на Фина. ‘И все мертвые между ними хотят, чтобы ты остановился по пути. Какая-нибудь человеческая компания в загробном мире’.

Он снова отвернулся и, прежде чем Фин смог его остановить, швырнул медаль Святого Кристофера в поток прибывающей воды. Он исчез в водовороте песка и пены, чтобы быть засосанным подводным течением и похороненным где-то на глубине. Потерян навсегда.

‘Теперь нет необходимости в папистских штучках’, - сказал он. ‘Путешествие почти закончено’.

ВОСЕМНАДЦАТЬ

Фин принял звонок от Ганна на свой мобильный, когда тот выходил из дома престарелых Дан Эйсдин. Тормод был странно подавлен на обратном пути из Далмора и покорно отправился в свою комнату, где без единого слова протеста позволил персоналу снять с него пальто и отвести его в столовую. Почти ничего не съев накануне, он теперь, казалось, вновь обрел аппетит. И когда он с жадностью набросился на тарелку весенней баранины с вареным картофелем, Фин тихонько выскользнул на полуденное солнце.

Теперь он припарковал свою машину в начале Черч-стрит и спустился туда, где Ганн ждал его на ступеньках полицейского участка. Здесь, на восточном побережье, ветер был порывистым и прохладным, рябил воду в заливе, шелестел первыми листьями на деревьях на дальней его стороне, ниже темного упадка замка Льюс. Двое мужчин шли в ногу по дороге в Бэйхед и увидели рыбацкие лодки во время прилива, возвышающиеся над причалами. Сети, крючки и пустые коробки из-под рыбы были разбросаны по булыжникам, и добрые жители Сторновея подставляли лицо ветру, направляясь к центру города.

Когда они проходили мимо кафе с панорамными окнами, выходящими на лодки в доке, Ганн спросил: ‘Это не молодой Фионнлах?’

Фин обернулся и сквозь тень своего собственного отражения увидел Фионнлаха и Донну вместе за столиком по другую сторону стекла. На полу между ними стояла люлька, и Фионнлах держал на руках свою маленькую дочь, с нескрываемой любовью глядя в ее крошечные круглые голубые глазки. Она с обожанием посмотрела на своего отца, обхватив его большой палец невероятно маленькими пальчиками. Точно так же, как Робби когда-то держал большой палец Фин.

У Фина было всего мгновение, чтобы почувствовать, как на него давят сожаления всей жизни, прежде чем Донна обернулась и увидела его. Ее лицо впервые залилось румянцем, который он когда-либо видел, и она отвернулась, что-то быстро говоря Фионнлагу. Мальчик испуганно поднял глаза. И Фин увидел что-то странное в его глазах. Чувство вины? Страх? Невозможно было сказать, оно мгновенно испарилось, сменившись застенчивой улыбкой. Он кивнул Фину, который кивнул в ответ. Неловкий момент, безмолвный обмен репликами, стекло окна - гораздо более легкий барьер, который можно разрушить, чем все то, что осталось недосказанным между ними.

‘Ты хочешь войти?’ - Спросил Ганн.

Фин покачал головой. ‘ Нет. ’ Он слегка помахал молодой паре рукой и повернул прочь по Бэйхед, заставив Ганна поспешить, чтобы догнать его. Он лишь мимолетно задумался, почему Фионнлаха нет в школе.

Они нашли темный уголок в Hebridean, и Ганн заказал им пару полпинты крепкого. Когда он снова сел с их бокалами, он достал из-под куртки конверт формата А4 и протянул его через стол. ‘Ты никогда не получал этого от меня’.

Фин сунул его в свою сумку. - Что нашел? - спросил я.

Ганн ухмыльнулся, и некоторое время они в тишине потягивали пиво. Затем Ганн осторожно поставил свой стакан на подставку для пива перед собой и сказал: ‘Мне позвонили примерно полчаса назад. Северная полиция направляет старшего инспектора из Инвернесса, чтобы начать расследование убийства.’

Фин склонил голову. ‘Как и ожидалось’.

‘ Его, вероятно, не будет здесь еще неделю или около того. Похоже, власть имущие не считают, что в раскрытии убийства пятидесятилетней давности есть что-то срочное.’ Он поднял свой бокал, чтобы сделать еще глоток, затем поставил его точно на то кольцо, которое тот оставил на коврике. ‘Когда он придет, я больше не смогу вам доверять, мистер Маклауд. И это позор. Потому что я знаю, что ты был хорошим полицейским. Но тот факт, что ты больше не в полиции, скорее всего, сработает против тебя, чем в твою пользу. Я не сомневаюсь, что вам скажут не совать свой нос не в свое дело.’

Фин улыбнулся. ‘Без сомнения’. Он сделал глоток из своего бокала. ‘К чему это ведет, Джордж?’

‘Что ж, мистер Маклауд, мне кажется, у нас небольшой льготный период. И, может быть, было бы неплохо заготавливать сено, пока светит солнце’.

‘Что ты имел в виду?’

‘Что ж, сэр, я подумываю съездить утром в Харрис, в Сейлбост, проведать семью старого Тормода Макдональда и посмотреть, смогу ли я придумать что-нибудь о том, кого это мы вытащили из торфа. Было бы неплохо показать этим жителям материка, что не все мы здесь, на островах, провинциальные копы.’

- Ичто? - Спросил я.

"В последнее время у моего мотора что-то ужасно барахлит. По крайней мере, такова официальная версия. Я подумал, может быть, вы захотите меня подвезти’.

‘О, неужели ты?’

‘Да’. Ганн на этот раз сделал больший глоток пива. ‘Что ты думаешь?’

Фин пожал плечами. ‘Я думаю, Марсейли очень хочет, чтобы я докопался до сути всего этого’.

‘Да, что ж, это имело бы смысл. Ты бывший полицейский и все такое’. Он снова поднес бокал к губам, но заколебался. ‘Есть ли ... отношения между вами двумя в эти дни?’

Фин покачал головой, избегая взгляда Ганна. ‘ У тебя богатая история, Джордж. Но никаких отношений. ’ Он осушил свой бокал. - Во сколько бы ты хотел уйти? - Спросил я.

Когда он ехал обратно по западному побережью, от Барваса через Сядер и Делл, он наблюдал, как темные легионы еще одного погодного фронта собираются на горизонте. В зеркале заднего вида он все еще мог видеть, как солнце косо садится за пурпурные горы Харриса на юге. Небо на севере оставалось ясным, каждая последующая деревня четко вырисовывалась на фоне света, старые белые дома и стандартные дома с архитектурными нарушениями, выпущенные в двадцатом веке бывшим министерством сельского хозяйства и рыболовства. Дома DAF, как их называли, с их каменными стенами, крутыми шиферными крышами и высокими мансардными окнами. Безнадежно неадекватный, по современным стандартам, чтобы противостоять разрушительному воздействию климата острова.

Косые лучи солнца над болотом на востоке отливали золотом в мертвой траве, и он увидел, как среди траншей собрались группы жителей деревни, размахивающих тарасгейром с длинной ручкой, чтобы воспользоваться сухим днем для нарезки и складирования торфа.

Темная тень мрачной и неприветливой церкви в Кроссе сигнализировала о том, что он почти дома.

Дом? Действительно ли это теперь его дом, задавался он вопросом. Этот опустошенный ветрами уголок земли, где враждующие группировки неумолимой протестантской религии доминировали в жизни. Где мужчины и женщины всю свою жизнь боролись за то, чтобы зарабатывать на жизнь с земли или моря, обращаясь во времена безработицы к тем отраслям промышленности, которые возникали, и снова уходили, когда заканчивались субсидии, оставляя за собой ржавые обломки неудач.

Он казался, во всяком случае, более подавленным, чем во времена его юности, снова вступая в период упадка после краткого возрождения, подпитываемого политиками, добивающимися голосов избирателей, тратя миллионы на умирающий язык.

Но если здесь не было дома, то где же он был? Где еще на Божьей земле он чувствовал такую близость с землей, стихиями, людьми? И он обнаружил, что сожалеет о том, что никогда не приводил Робби сюда, на землю его предков.

В бунгало Марсейли никого не было, когда он остановился там, и он поехал дальше, мимо фермы своих родителей, через горный хребет, и увидел, что перед ним простирается все северное побережье. Он повернул налево по дороге, которая вела к старой гавани Кробоста, где крутой бетонный спуск под лебедочным домиком вел к крошечной пристани в тени скал. Свернутый канат и оранжевые буи лежали поверх груды ржавых цепей. У стены были сложены корзины для крабов и омаров. Крошечные рыболовные лодки лежали наклоненными под странными углами, прикрепленные к петлям из ржавого железа. Среди них до сих пор сохранились облупленные останки лодки, которую его отец когда-то отреставрировал, выкрасил в пурпурный цвет, как и дом, и назвал в честь его матери. Все эти годы спустя сохранились следы потерянных жизней.

Его собственный среди них. Грустные и горько-сладкие воспоминания все еще витали в ветшающих стенах старого белого дома, стоявшего на холме с видом на гавань. Дом, где он провел большую часть своего детства, терпимый тетей, которая неохотно взяла на себя ответственность за сироту своей покойной сестры. Дом, лишенный тепла и любви.

В окнах все еще были стекла, а двери были заперты. Но некогда белые стены почернели от сырости, а дверные и оконные рамы проржавели или сгнили. Под ним, на полосе травы вдоль вершин утесов, заброшенный каменный дом, где он мальчишкой одиноко играл в "счастливые семьи", все еще стоял, как и тогда, с двумя фронтонами, двумя стенами. Без крыши. Без дверей. Без окон. Тот, кто когда-то называл это домом, построил его ради вида, но давным-давно бросил из-за жестоких арктических штормов, которые обрушивались на это побережье зимой. Долгие, суровые зимы, которые он хорошо помнил.

Поросшая травой тропинка вела вниз к галечному пляжу. Черные камни вокруг утесов стали оранжевыми, покрытыми крошечными раковинами давно умерших морских существ, покрытыми пятнами водорослей, которые гнили по всему берегу. На дальнем мысе стояли три одинокие пирамиды из камней, которые были там столько, сколько Фин себя помнил.

На самом деле ничего не изменилось, за исключением людей, которые приходили и уходили, оставляя свои мимолетные следы.

Он услышал рокот автомобильного двигателя сквозь рев ветра и, обернувшись, увидел Марсейли, подъезжающего к обочине на старой Astra Артэра. Она вышла и захлопнула дверцу, глубоко засунула руки в карманы куртки и медленно пошла по дорожке, чтобы присоединиться к нему. Несколько мгновений они стояли в уютной тишине, глядя на дома DAF, вытянувшиеся вдоль скал на западной стороне залива, прежде чем она повернулась, чтобы посмотреть на заброшенный дом над гаванью.

‘Почему бы тебе не отреставрировать дом твоей тети? Он в гораздо лучшем состоянии, чем дом твоих родителей’.

‘Потому что он мне не принадлежит’. Фин окинул печальным взглядом запущенное здание. ‘Она оставила его какому-то благотворительному фонду для животных. Действительно, типично для нее. Они не смогли продать его, поэтому просто оставили гнить. Он снова перевел взгляд на океан. ‘В любом случае, я бы больше туда ногой не ступил, даже если бы это было мое’.

‘Почему бы и нет?’

‘Потому что там водятся привидения, Марсели’. Он повернулся и увидел, что она нахмурилась.

‘С привидениями?’

‘Клянусь молодым Фином и всеми его несчастьями. Ночь перед похоронами моей тети была последним разом, когда я спал в этом месте. И я поклялся, что больше никогда этого не сделаю’.

Она подняла руку, чтобы коснуться его щеки легкими, как перышко, кончиками пальцев. ‘Молодой Фин’, - сказала она. ‘Я помню его. Я полюбила его с первого момента, как увидела. И так и не простила его за то, что он разбил мне сердце.’

Он встретился с ней взглядом, вопрос Ганна все еще звенел в его ушах. Ветер отбросил ее волосы с лица длинными шелковистыми прядями, развевающимися позади нее, как флаг свободы. Он окрасил ее кожу в розовый цвет, тонкие черты лица немного огрубели от времени и боли, но все еще были сильными, привлекательными. Маленькая девочка его детства, расцветающая женщина его юности, и то, и другое все еще присутствовало в этой циничной, забавной, умной женщине, которую он так неосторожно обидел. Но ты никогда не смог бы вернуться.

‘Я показал твоему отцу фотографию человека, которого они вытащили из болота", - сказал он. ‘Я почти уверен, что он узнал его’.

Она отдернула руку, словно от удара током. ‘Значит, это правда’.

‘Похоже на то’.

‘Я продолжал надеяться, что они допустили ошибку. Перепутали образцы ДНК или что-то в этом роде. Твои родители - это камень, на котором ты строишь свою жизнь. Для меня немного шокирующе обнаружить, что рок - это всего лишь иллюзия.’

‘Я показал ему медаль Святого Христофора, и он выбросил ее в море’. В прищуренных уголках ее глаз читался испуг. "Он сказал, что кто-то по имени Сеит дал ему это, и что все они были католиками’.

Теперь от недоверия ее брови полезли на лоб. ‘Он сумасшедший, Фин. Буквально. Он не понимает, что говорит’.

Фин пожал плечами, не очень уверенно. Но он оставил свои опасения при себе. Он сказал: "Джордж Ганн завтра едет в Харрис, чтобы навестить семью твоего отца. Он сказал, что я могу пойти с ним. Должен ли я?’

Она кивнула. ‘ Да. Затем быстро добавил: ‘ Но только если ты хочешь, Фин. Если ты чувствуешь, что можешь уделить время. Я должен вернуться в Глазго на несколько дней. Экзамены нужно сдавать. Хотя, видит бог, я вряд ли в подходящем для этого настроении. ’ Она поколебалась. ‘ Я была бы признательна, если бы вы присмотрели за Фионнлагом ради меня.

Он кивнул, и ветер заполнил тишину между ними. Он дул среди травы, заставлял море биться о скалы вдоль всех северных утесов, доносил крики далеких чаек, когда они боролись, чтобы справиться с его порывами и течениями. Фин и Марсейли были безжалостно избиты им, когда они стояли на вершине утеса, чувствуя, как он тянется за их одеждой, проникает в их рты, когда они говорили, вырывая у них слова. Марсейли оперлась на его руку, чтобы не упасть, и он протянул руку, чтобы запустить пальцы в ее волосы, ощутив мягкую, прохладную кожу ее шеи. Она сделала почти незаметный шаг ближе. Он почти мог почувствовать ее тепло. Как легко было бы поцеловать ее.

Вдалеке раздался автомобильный гудок, и они обернулись, чтобы увидеть руку, машущую из окна водителя. Марсейли помахал в ответ. ‘Миссис Макритчи", - сказала она, и момент был упущен, унесенный ветром вместе с их словами.

ДЕВЯТНАДЦАТЬ

Хотя они называются остров Льюис и остров Харрис, на самом деле это один остров, разделенный горной цепью и узкой полоской суши.

Поездка на юг, через плоские болота северной половины острова, быстро становится извилистой, однопутная дорога петляет среди озер, вырезанных в скале последними отступающими ледяными покровами.

Фин и Ганн ехали сквозь сгущающиеся грозовые тучи, ветер и дождь, обрушивающиеся с неровных горных склонов, и пересекли Харрис как раз перед Ардворли, где на изрезанном берегах озера Лох-Сифорт стоит одинокий дом.

Оттуда дорога круто поднималась, вырезанная в горном склоне, и под ними открывался захватывающий вид на черные, рассеянные воды озера. Вдоль дороги выстроились снежные столбы, а горы сгибались вокруг них, устремляясь ввысь со всех сторон, вершины терялись в облаках, которые стекали по каменистым склонам подобно лаве.

Дворники на машине Фина едва справлялись с дождем, который хлестал по ветровому стеклу, затеняя дорогу впереди. Овцы сбились в молчаливые группы на обочине дороги, беспорядочно пощипывая редкие клочки травы и вереска, которые каким-то образом уцелели среди камней.

И затем, внезапно, когда они протискивались через узкий горный перевал, линия золотого света где-то далеко внизу сделала ямку на нижней стороне пурпурно-черных облаков, которые их окружали. Неровная граница между одним погодным фронтом и другим. Мрачные облака, сгущавшиеся между вершинами, рассеялись, когда дорога спустилась на юг, и впереди открылось южное нагорье Харриса.

Дорога огибала порт Тарберт, куда заходили паромы с островов Скай и Лохмэдди, и снова поднималась, чтобы перевалить через скалы, возвышающиеся над Лох-Тарбертом и крошечной группой домов, сгрудившихся вокруг гавани. Защищенная от преобладающих западных ветров, вода здесь была как стекло, в ней тускло отражались мачты парусных лодок, стоящих на якоре в бухте. Дальше солнечный свет сиял над посеребренными водами на востоке, и было невозможно сказать, где кончается небо и начинается море.

Когда они достигли вершины Уабхал-Биг, пейзаж снова изменился. Гранитная скала разбивала покрытые зеленью холмы, которые складками и оврагами спускались под лучами бледного весеннего солнца к сказочным золотым пескам и бирюзовому морю Лускентайр. Охваченные штормами, мрачные горные хребты севера скрылись из виду, и их настроение поднялось.

Дорога огибала пляж, огибая длинную дамбу, направляясь к скоплению домов и ферм, составлявших крошечное сообщество Сейлебост. Фин повернул направо, на узкую школьную дорогу, мимо разлагающихся останков красного грузовика, который когда-то принадлежал Wm Mackenzie (contrs) Ltd из Лаксея. Облупившийся деревянный знак, прикрепленный между двумя полусгнившими столбами ограды, предупреждал, что собаки не допускаются на общий выпас.

Изрытое выбоинами асфальтовое покрытие поднималось на поросший травой холм, откуда открывалась панорама через мачай-эр в сторону пляжа. Весенние цветы склонялись на ветру, а облака парили над далекими горами, окружавшими пески. Не важно, как часто Фин видел это, от этого зрелища у него всегда захватывало дух.

Школа стояла особняком - крошечное скопление серых и желтых зданий и футбольное поле в двух шагах от пляжа. Трудно представить более идиллическое окружение для обучения детей.

Когда Фин загнал свою машину на небольшую автостоянку перед главным зданием, полдюжины детей в защитных шлемах проходили уроки безопасности дорожного движения на своих велосипедах, объезжая красные дорожные конусы, установленные вдоль дороги их учителем.

Ганн окликнул ее, выходя из машины. ‘Мы ищем директора’.

‘Директриса", - крикнула она в ответ. ‘Здание справа от вас’. Здание справа от них было грубо выкрашено в желтый цвет, с настенной росписью подводного морского пейзажа, нарисованного на фронтоне. Внутри пахло меловой пылью и прокисшим молоком, и Фин, кувыркаясь, перенесся во времени в свое собственное детство.

Директриса оставила свой класс, пытаясь решить арифметическую задачку, и отвела двух мужчин в учительскую. Она была рада возможности рассказать им, что ее предшественники очень гордились сохранением архива школы, традицией, которую она сама стремилась увековечить, и что у них были записи в школьных реестрах, начиная со времен, предшествовавших Второй мировой войне.

Привлекательная женщина лет тридцати пяти, она заботилась о своей внешности, постоянно заправляя выбившуюся прядь каштановых волос за ухо, где остальная часть была убрана сзади в пучок. На ней были джинсы, теннисные туфли и открытый кардиган поверх футболки. Разительный контраст с суровыми дамами средних лет, которые в этом возрасте преподавали Фин. Ей не потребовалось много времени, чтобы порыться в коробках со старыми реестрами и найти те, которые относятся ко времени, когда Тормод был там.

Она пролистала взад и вперед период, охватывающий середину сороковых - начало пятидесятых. ‘Да’, - сказала она наконец, ткнув пальцем в пожелтевшие страницы старых школьных записей. ‘Вот он. Тормод Макдональд. Он был учеником начальной школы Сейлбоста с 1944 по 1951 год’. Она провела розовым ногтем по выцветшим записям, отражавшим ежедневную посещаемость. ‘К тому же хороший сопровождающий’.

‘Могли у него быть братья или кузены в школе?’ Спросил Ганн, и она рассмеялась.

‘Вполне возможно, что он это сделал, детектив-сержант, но за эти годы здесь побывало так много Макдональдов, что сказать наверняка было бы почти невозможно’.

‘И в какую школу он пошел бы отсюда?’ Фин задумался.

‘Скорее всего, это было бы среднее образование в Тарберте’. Она улыбнулась и пристально посмотрела ему в глаза, и он вспомнил, как Марсейли однажды рассказала ему, как все девочки были влюблены в него в школе. Он даже не подозревал об этом.

- У вас есть его адрес? - спросил я.

‘Я могу выяснить’. Она снова улыбнулась и исчезла в другой комнате.

Ганн повернулся к Фину, на его губах играла полуулыбка. Может быть, зависть или сожаление. ‘Со мной это никогда так не работает", - сказал он.

Ферма Макдональдов находилась примерно в полумиле от берега, на возвышенности, откуда открывался вид на пески Лускентайр и Скариста. Длинная, узкая полоса земли тянулась от фермерского дома до обочины дороги, очерченная сейчас только обрубками сгнивших столбов забора и едва различимой текстурой земли, измененной годами возделывания и выпаса скота.

Но там больше не было ни земледелия, ни выпаса скота. Земля была засеяна, давно заброшена и восстановлена природой. Сам фермерский дом представлял собой ракушку. Крыша рухнула много лет назад, дымоход на северном фронтоне превратился в груду почерневших обломков. Там, где когда-то был пол, росли длинные травы и чертополох. Утоптанный земляной пол, покрытый песком, который мать Тормода меняла бы ежедневно.

Ганн засунул руки поглубже в карманы, пристально вглядываясь в просторы золотого песка внизу, в бирюзовые и изумрудные полосы, обозначавшие далекие отмели. ‘Это тупик’.

Но Фин смотрел через склон холма на фигуру мужчины, укладывающего торф рядом со свежевыбеленным коттеджем. ‘Пошли", - сказал он. "Давай посмотрим, что знает сосед’. И он отправился в путь, шагая по высокой траве, свежая зелень пробивалась сквозь зимнюю жухлость, пурпурные и желтые цветы тянулись к небу, возвещая начало весеннего сезона. Трава колыхалась, как вода на ветру, приливала и отливала волнами и водоворотами, и Ганн пробирался через нее почти бегом, пытаясь не отставать от молодого человека.

Все на соседнем участке, казалось, было обновлено. Краска, крыша, ограждение. Двери и окна были с двойным остеклением. Блестящий красный внедорожник был припаркован на подъездной дорожке, и мужчина с копной густых седеющих волос оторвался от своей работы на торфяниках, когда они подъехали. У него было обветренное лицо человека, который проводил время на свежем воздухе, но у него не было островного акцента. На гэльское приветствие Фина он ответил по-английски. ‘Извините, я сам не говорю по-гэльски’.

Фин протянул ему руку для пожатия. ‘Без проблем. Фин Маклауд", - сказал он, поворачиваясь, когда запыхавшийся Ганн наконец догнал его. ‘И детектив-сержант Джордж Ганн’.

Теперь этот человек казался немного более настороженным, когда по очереди пожимал им руки. ‘Что здесь нужно полиции?’

‘Мы ищем информацию о семье, которая раньше жила по соседству’.

‘О’. Мужчина немного расслабился. ‘Макдональдс’.

‘ Да. Вы знали их?’

Он засмеялся. ‘Боюсь, что нет. Я родился и вырос в Глазго. Это дом моих родителей. Они переехали на материк в конце пятидесятых и родили меня сразу после того, как приехали туда. Возможно, я даже был зачат в этом доме, хотя и не мог бы в этом поклясться.’

‘Однако они должны были знать соседей", - сказал Фин.

‘О, да, конечно. Они знали здесь всех в округе. Я слышал много историй, когда был мальчиком, и мы часто приезжали сюда на летние каникулы. Но мы остановились в конце шестидесятых, после смерти моего отца. Моя мама скончалась пять лет назад, и я решил вернуться и восстановить это место только в прошлом году, после того как меня уволили. Посмотреть, смогу ли я преуспеть в качестве фермера.’

Фин огляделся по сторонам и одобрительно кивнул. ‘Пока ты хорошо справляешься’.

Мужчина снова рассмеялся. ‘Немного избыточных денег имеет большое значение’.

Ганн спросил: ‘Вы вообще что-нибудь знаете о Макдональдах?’

Мужчина глубоко вздохнул сквозь стиснутые зубы. ‘ Нет, не из первых рук. Хотя они все еще были здесь в первые год или два, когда мы приезжали в отпуск. Произошла какая-то семейная трагедия, я не знаю, что именно. Однажды мы вернулись, а они собрали все свои пожитки и ушли.’

Ганн задумчиво почесал подбородок. - Вы не знаете, где? - спросил я.

‘Кто знает? Многие последовали за своими предками со времен Разрешений в Канаду’.

Фин почувствовал, что на краю ветра повеяло холодом, и застегнул молнию на куртке. ‘Они ведь не были католиками, не так ли? Макдональды’.

На этот раз мужчина зарычал от смеха, перекрывая вой ветра. ‘Католики? Здесь? Ты, должно быть, шутишь, чувак. Это пресвитерианская страна’.

Фин кивнул. Это казалось маловероятным сценарием. ‘Где ближайшая церковь?’

‘Это, должно быть, Шотландская церковь в Скаристе’. Он повернулся и указал на юг. ‘Всего в пяти минутах езды’.

‘Что мы здесь делаем, мистер Маклауд?’ Ганн безутешно стоял на металлической парковке на вершине холма, кутаясь в свою стеганую куртку, с красным от холода носом. Хотя солнце скакало пятнами, как необузданные лошади, по холму и пляжу внизу, тепла было мало. Ветер повернул на север, вдыхая безжалостный арктический воздух в их замерзшие лица.

Церковь в Скаристе гордо возвышалась на холме над полосой скошенной травы, усеянной надгробиями, отмечающими место последнего упокоения поколений верующих. Адский вид, подумал Фин, который можно унести с собой в вечность: размытая и затемненная синева далеких гор за желтизной песков Скариста; постоянно меняющийся свет с нескончаемого неба; постоянный припев ветра, похожий на голоса верующих, возносящих хвалу Господу.

Фин посмотрел на здание церкви. Такое же простое и без украшений, как церковь в Кробосте. ‘Я хочу посмотреть, есть ли внутри лодка", - сказал он.

Ганн нахмурился. ‘ На лодке? В церкви?’

‘Да, лодка". Фин дернул дверь, и она открылась внутрь. Он прошел через вестибюль вглубь церкви, Ганн следовал за ним по пятам, и, конечно, никакой лодки там не было. Простой алтарь из букового дерева, задрапированный пурпуром, с возвышающейся над ним кафедрой, с которой служитель, занимающий возвышенное и привилегированное положение, более близкое к небесам, чем массы, которым он проповедовал, произносил слово Божье.

‘Что, во имя всего святого, заставило вас подумать, что в церкви будет лодка, мистер Маклауд?’

‘Тормод Макдональд говорил о лодке в церкви, Джордж. Церковь, построенная рыбаками’.

‘Должно быть, он это выдумал’.

Но Фин покачал головой. ‘Я так не думаю. Я думаю, что отец Марсейли сбит с толку и расстроен; у него проблемы со словами, воспоминаниями и с тем, как их передать. И, возможно, он даже что-то скрывает. Сознательно или нет. Но я не думаю, что он лжет.’

Снаружи ветер, если уж на то пошло, усилился и стал менее снисходительным. Они почувствовали его порыв, когда выходили из церкви.

‘Весь Харрис в значительной степени протестантский остров, Джордж, не так ли?’

‘Это, безусловно, так, мистер Маклауд. Я полагаю, что поблизости могут быть один или два католика, похожие на овец, отбившихся от стада, но по большей части все они на южных островах. Он ухмыльнулся. ‘Погода лучше, и веселее’. Он понизил голос. ‘Я слышал, в супермаркетах даже по воскресеньям продают выпивку’.

Фин улыбнулся. ‘Я думаю, ад замерзнет прежде, чем мы когда-нибудь увидим это на Льюисе, Джордж’. Он открыл дверцу машины. ‘Куда теперь?’

‘ Думаю, вернемся к Тарберту. Я бы хотел получить копию свидетельства о рождении Тормода из регистратуры.’

Офис регистратора находился в муниципальных офисах, занимавших бывшее школьное общежитие в Уэст-Тарберте, унылом здании с плоской крышей, построенном в конце 1940-х годов для размещения учеников из отдаленных уголков острова, посещающих городскую среднюю школу. Дом напротив уединенно прятался за обилием деревьев и кустарников, почти наверняка выращенных для того, чтобы скрыть уродство здания на другой стороне дороги.

Пожилая дама подняла глаза от своего стола, когда Фин и Ганн принесли с собой холод.

‘Закрой дверь!’ - сказала она. ‘Достаточно того, что ветер задувает во все плохо пригнанные окна в этом заведении, и без того, чтобы люди оставляли двери широко открытыми!’

Пристыженный Джордж Ганн быстро закрыл за ними дверь, затем попытался достать свое удостоверение из недр куртки. Пожилая леди изучила его через очки-полумесяцы, затем посмотрела поверх них, чтобы провести тщательный осмотр двух мужчин по другую сторону прилавка. ‘И чем я могу вам помочь, джентльмены?’

‘Я хотел бы получить выписку из книги регистрации рождений", - сказал ей Ганн.

‘Ну, вам не нужно думать, что вы получите это бесплатно только потому, что вы офицер полиции. Это будет стоить 14 фунтов стерлингов’.

Ганн и Фин обменялись намеком на улыбку.

Фин наклонил голову, чтобы прочитать табличку с именем на ее столе. ‘Вы давно здесь, миссис Маколей?’

‘Ослиные годы", - сказала она. "Но последние пять лет на пенсии. Я всего несколько дней нахожусь в отпуске. Чью выписку вы хотели бы получить?’

‘ Тормод Макдональд, ’ сказал Ганн. ‘ Из Сейлебоста. Родился, кажется, около 1939 года.

‘О, да ...’ Пожилая миссис Маколей глубокомысленно кивнула и, уставившись на экран своего компьютера, начала барабанить потрепанными возрастом пальцами по клавиатуре. ‘Вот оно: 2 августа 1939 года’. Она подняла глаза. ‘Хотите также копию свидетельства о смерти?’

В последовавшей тишине ветер, казалось, усилился и стал громче, со стоном протискиваясь через каждое незапечатанное пространство, словно панихида по мертвым.

Миссис Маколей не обратила внимания на эффект своих слов. ‘Это было ужасно, мистер Ганн. Я хорошо это помню. В то время он был всего лишь подростком. Настоящая трагедия’. Ее пальцы снова забегали по клавиатуре. ‘Вот мы и на месте. Умерла 18 марта 1958 года. Хотите копию? Это будет еще одна?14’.

Фину потребовалось всего пятнадцать минут, чтобы отвезти их обратно в церковь в Скаристе, и меньше десяти, чтобы пройти среди могил на нижних склонах, чтобы найти надгробие Тормода. Тормод Макдональд, родившийся 2 августа 1939 года, любимый сын Дональда и Маргарет, случайно утонул в Баг-Стейнигиде 18 марта 1958 года.

Ганн сел на траву рядом с покрытой лишайником гранитной плитой и наклонился вперед, опустившись на колени. Фин стоял, уставившись на надгробие, как будто, возможно, оно могло бы переписаться само собой, если бы он смотрел на него достаточно долго. Тормод Макдональд пролежал в земле пятьдесят четыре года, и ему было всего восемнадцать, когда он умер.

По дороге из ЗАГСа двое мужчин не обменялись ни словом. Но теперь Ганн поднял глаза и озвучил мысль, которая занимала их обоих с тех пор, как миссис Маколей спросила, не хотят ли они получить копию свидетельства о смерти. ‘Если отец Марсейли не Тормод Макдональд, мистер Маклауд, тогда кто он, черт возьми?’

ДВАДЦАТЬ

Я просто посижу здесь немного. Все дамы в комнате для занятий вяжут. Это не работа для мужчины. Старик в кресле напротив мне кажется немного старушкой. Он тоже должен быть там и вязать!

За стеклянными дверями виден квадратный сад, в котором было бы приятно посидеть. Я вижу скамейку. Все лучше, чем терпеть, как этот старый ублюдок все время пялится на меня. Я просто выйду.

О! Здесь холоднее, чем кажется. И скамейка мокрая. Черт возьми! Слишком поздно. Но со временем все высохнет. Я вижу квадрат неба там, наверху. Облака, проносящиеся над ним с изрядной регулярностью. Но здесь как бы защищено, даже если холодно.

‘Привет, папа’.

Ее голос пугает меня. Я не слышал, как она подошла. Я спал? Так холодно.

‘Что ты делаешь, сидя здесь под дождем?’

‘Это не дождь", - говорю я ей. ‘Это просто морская пыль’.

‘Пойдем, нам лучше зайти внутрь и дать тебе обсохнуть’.

Она хочет, чтобы я ушел с палубы. Но я не хочу возвращаться в курилку. Это даже хуже, чем в кают-компании. Все эти курящие мужчины и вонь несвежего пива. Меня снова вырвет, если мне придется сидеть там на этих потертых старых кожаных скамейках без воздуха для дыхания.

О, здесь есть кровать. Я не знал, что у них на борту есть каюты. Она хочет снять с меня мокрые брюки, но я ничего этого не потерплю. Я отталкиваю ее. ‘Прекрати это!’ Это еще не сделано. Мужчина имеет право на свое достоинство.

‘О, папа, ты не можешь сидеть здесь в мокрой одежде. Ты подхватишь свою смерть’.

Я качаю головой и чувствую, как качается лодка подо мной. ‘Сколько мы уже в море, Кэтрин?’

Она так странно смотрит на меня.

‘На какой лодке мы плывем, папа?’

"RMS Клеймор " . Вряд ли я когда-нибудь забуду это название. Первая лодка, на которой я когда-либо был’.

‘ И куда мы плывем? - спросил я.

Кто знает? Уже почти стемнело, а мы так давно оставили материк позади. Я никогда не знал, что Шотландия такая большая. Мы путешествовали несколько дней. ‘Я слышал, как кто-то в салуне говорил о Большом Кеннете’.

‘Это кто-то, кого ты знаешь?’

‘Нет. никогда о нем не слышал’.

Теперь она садится рядом со мной и берет меня за руку. Я не знаю, почему она плачет. Я присмотрю за ней. Я присмотрю за ними обоими. Я старший, так что это моя ответственность.

‘О, папа...’ - говорит она.

Священник пришел на второй день после падения Патрика. Матрона сказала нам собрать наши вещи, не то чтобы у нас было много. Мы ждали его наверху крыльца, когда подъехала большая черная машина. Я, Питер и Кэтрин. Место было пустынным, потому что все остальные дети снова вернулись в школу. Не было никаких признаков мистера Андерсона, и мы никогда его больше не видели. Что не разбило мне сердце.

Священник был невысоким человеком, примерно на дюйм ниже меня, и почти полностью лысым на макушке. Но он отрастил оставшиеся длинные волосы с одной стороны и зачесал их на другую, смазав маслом, или кремом для бритья, или чем-то в этом роде. Я полагаю, он воображал, что это скрывает тот факт, что он лысый, но на самом деле это просто выглядело глупо. С тех пор я научилась никогда не доверять мужчинам с расчесами. У них абсолютно нет суждений.

Он не производил особого впечатления и казался немного нервным. Гораздо более устрашающими были две монахини, которые сопровождали его. Обе были выше его, с орлиными глазами, неулыбчивые дамы средних лет в черных юбках и строгих белых прическах. Один сидел впереди со священником, который был за рулем, а другой был втиснут на заднее сиденье вместе с нами, прямо рядом со мной. Я был так напуган ею и так старался не прижиматься к ее костлявому телу, что едва заметил, как Декан исчез позади нас. Только в последний момент я обернулся и в последний раз увидел его пустые колокольни, прежде чем он исчез за деревьями.

Машина священника тряслась и грохотала по булыжной мостовой, огибая заросшие деревьями цирки и широкие проспекты, вдоль которых тянулись закопченные многоквартирные дома. Снег все еще лежал пятнами, почерневшими от дорожного движения там, где он скопился по обочинам дороги. Никто из нас не осмеливался заговорить, молча сидя среди представителей Бога на земле, наблюдая, как чужой мир проходит мимо нас в зимнем тумане.

Я понятия не имею, куда они нас отвезли. Я думаю, куда-то в южную часть города. Мы прибыли к большому дому, стоящему позади голых деревьев и лужайки, на которой листья лежали сугробами среди снега. Внутри было теплее, гостеприимнее, чем в доме Дина. Я никогда в жизни не был в таком доме, как этот. Полированные деревянные панели и люстры, обои из флока и блестящие кафельные полы. Нас провели по покрытой ковром лестнице туда, где нас с Питером поместили в одну комнату, а Кэтрин - в другую. Шелковые простыни и аромат розовой воды.

‘Куда мы направляемся, Джонни?’ Питер спрашивал меня несколько раз, но у меня не было для него ответа. Казалось, у нас не было никаких прав, человеческих или каких-либо других. Мы были товаром и движимостью. Просто дети без родителей, и нет места, которое можно назвать домом. Можно подумать, мы к этому уже привыкли. Но это не так. Тебе нужно только оглянуться вокруг, и жизнь всегда будет напоминать тебе, что ты не такой, как другие. В тот момент я бы все отдал за прикосновение пальцев моей матери к моему лицу, ее теплых нежных губ к моему лбу, ее голоса, мягко дышащего мне в ухо, чтобы сказать мне, что все будет хорошо. Но ее давно не было, и в глубине души я знал, что все будет не в порядке. Не то чтобы я собирался рассказывать об этом Питеру.

"Посмотрим", - сказал я ему в сотый раз, задавая этот вопрос. ‘Не волнуйся, я позабочусь о нас’.

Нас продержали в этих комнатах до конца дня, и выходили только в туалет. В тот вечер нас отвели вниз, в большую столовую, где стены были уставлены множеством цветных книг, а длинный блестящий обеденный стол тянулся от эркерного окна в одном конце до двойных дверей в другом.

На одном конце было накрыто три стола, и монахиня, которая привела нас вниз, сказала: ‘Уберите пальцы со стола. Если я найду на нем хоть одну отметину, вы все будете избиты’.

Я почти боялся есть свой суп, опасаясь, что он прольется на стол. К супу у нас было по ломтику хлеба с маслом, а потом по ломтику ветчины с холодным вареным картофелем. Воду подали в стаканах с толстым дном, и когда мы закончили, нас повели обратно наверх.

Это была долгая, беспокойная ночь, мы с Питером свернулись калачиком в одной постели. Он уснул через несколько минут после того, как мы скользнули под одеяло. Но я долго, очень долго лежала без сна. Под нашей дверью горел свет, и время от времени я слышал звуки далеких голосов, тихих и заговорщицких, разговаривающих где-то в глубине дома, прежде чем, наконец, я погрузился в неглубокий сон.

На следующее утро мы встали с первыми лучами солнца и запихнулись обратно в большую черную машину. Ни завтрака, ни времени умыться. На этот раз мы поехали по другому маршруту через город, и я понятия не имел, где мы находимся, пока не увидел замок справа от нас и дома, которые громоздились высоко над холмом. Мы съехали по крутому пандусу в большой вестибюль, освещенный стеклянной крышей, поддерживаемой сложным каркасом из металлических стоек. Паровозы, нетерпеливо пыхтя, стояли у платформ на дальней стороне вестибюля, и монахини торопливо, почти бегом, вели нас сквозь толпу, чтобы показать наши билеты охраннику у выхода, прежде чем подняться на борт и найти наши места в купе на шесть человек в конце длинного коридора. К нам присоединился мужчина в темном костюме и котелке, который, казалось, чувствовал себя неловко в присутствии монахинь и неловко сидел, положив шляпу на колени.

Это был первый раз, когда я ехал в поезде, и, несмотря ни на что, я был очень взволнован. Я видел, что Питер тоже был взволнован. Всю поездку мы были прикованы к окну, наблюдая, как город сменяется холмистой зеленой местностью, останавливаясь на небольших станциях с экзотическими названиями, такими как Линлитгоу и Фолкерк, пока из земли не вырос еще один город. Совершенно другой город. Черный от промышленного загрязнения. Фабричные трубы изрыгают желчь в сернистое небо. Длинный темный туннель, затем рев парового двигателя в ограниченном пространстве станции, когда мы въезжали на платформу на Куин-стрит в Глазго, скрежет металла о металл звенел у нас в ушах.

Несколько раз я поглядывал на Кэтрин, пытаясь поймать ее взгляд, но она упорно отказывалась встречаться со мной взглядом, уставившись на свои руки, сложенные на коленях перед ней, ни разу не отведя взгляда от окна. У меня не было возможности прочитать, что происходит в ее голове, но я чувствовал ее страх. Даже в том возрасте я знал, что девочкам в этом мире есть чего бояться гораздо больше, чем мальчикам.

Мы почти два часа просидели в ожидании на Куин-стрит, прежде чем сесть на другой поезд. Поезд, который на этот раз повез нас на север и дальше на запад, через самую живописную сельскую местность, которую я когда-либо видел. Заснеженные горы и мосты, перекинутые через кристально чистые бурлящие воды, обширные леса и виадуки над ущельями и озерами. Я помню, как видел один крошечный побеленный коттедж у черта на куличках, вокруг которого вздымались горные вершины. И мне стало интересно, кто же, черт возьми, живет в подобном месте. С таким же успехом это могло быть на Луне.

К тому времени, когда мы прибыли в порт Обан на западном побережье, уже темнело. Это был симпатичный городок с домами, выкрашенными в разные цвета, и огромным рыболовецким флотом, пришвартованным у причала. Первый раз, когда я увидел море. Залив был окружен холмами, и огромный каменный собор стоял на берегу, глядя на воды, окрашенные заходящим солнцем в кроваво-красный цвет.

Мы провели ночь в доме недалеко от собора. Там был еще один священник. Но он с нами не разговаривал. Экономка провела нас в две комнаты на чердаке. Крошечные комнаты со слуховыми окнами в скате крыши. Весь день мы ели только бутерброды в поезде и тарелку супа по прибытии. Я слышал, как урчит у меня в животе, когда я лежал в постели, не давая мне уснуть. Если Питер и слышал меня, это на него не подействовало. Он спал как младенец, как и всегда. Но я не мог выбросить Кэтрин из головы.

Я дождался после полуночи, когда в доме погас весь свет, прежде чем тихонько встать с постели. Долгое время я стоял у двери, прислушиваясь к малейшему звуку, прежде чем открыть ее и выскользнуть в коридор. Комната Кэтрин была всего в нескольких шагах от меня. Я помедлил у ее двери, прислушиваясь к тому, что ужасно напоминало сдавленные рыдания, доносившиеся с другой стороны, и у меня возникло чувство болезненного предвкушения, поднимающееся из моего живота. Крошка Кэтрин была действительно тяжелым случаем. Если что-то довело ее до слез , то это должно было быть что-то плохое. За тот год, что я ее знал, я ни разу не видел ее плачущей, за исключением того раза в лунном свете на крыше Декана. Но я уверен, что она не знала, что я это заметил.

Я повернул ручку и быстро нырнул внутрь. Почти сразу же загорелся прикроватный светильник. Кэтрин сидела на кровати, прислонившись спиной к изголовью, подтянув колени к груди, и держала в правой руке ручное зеркальце с туалетного столика, как оружие. Ее глаза почернели от страха, лицо было цвета простыней.

‘Ради бога, Кэтрин, что ты делаешь?’

Ее облегчение при виде меня почти ошеломило ее. Она позволила своей руке снова упасть на кровать и отпустить зеркало. Я мог видеть, как дрожит ее нижняя губа, как на ее заплаканных щеках отражается свет лампы. Я пересек комнату и скользнул на кровать рядом с ней, и она уткнулась лицом мне в плечо, чтобы заглушить рыдания, положив руку мне на грудь, прижимаясь ко мне, как ребенок. Я обнял ее за плечи.

‘Привет, девочка. Все в порядке. Я здесь. Что может быть такого плохого?’

Ей потребовалось много времени, чтобы обрести дар речи и довериться себе, чтобы заговорить. ‘Этот грязный гребаный священник!’

Я нахмурилась, все еще не понимая. Какой я была наивной. ‘Тот, с зачесанным назад?’

Она кивнула, ее лицо все еще было прижато к моему плечу. ‘Он пришел в мою комнату прошлой ночью. Он сказал, что, возможно, мне нужно немного утешения ... учитывая обстоятельства’.

- Ичто? - Спросил я.

- И что? - Спросил я.

- Что случилось? - спросил я.

Теперь она подняла голову и недоверчиво посмотрела на меня. ‘О чем, черт возьми, ты думаешь?’

И меня осенило.

Сначала я был шокирован, что священник из всех людей мог сделать что-то подобное. Затем разозлился, что он это сделал. А затем меня почти охватило сильнейшее физическое и умственное желание выбить из него все дерьмо. И я думаю, будь он там, я бы убил его и мог бы это сделать.

‘О черт, Кэти", - это все, что я мог сказать.

Она снова уткнулась лицом мне в плечо. ‘Я думал, другая пришла за тем же самым. Мне страшно, Джонни. Я не хочу, чтобы кто-нибудь прикасался ко мне снова, никогда’.

‘Никто этого не сделает", - сказал я. И все, что я мог чувствовать, были гнев и возмущение.

Я просидел с ней всю ночь той ночью. Больше мы не разговаривали. Примерно через час я почувствовал, что она наконец заснула, и ее тело стало мертвым грузом на моем.

Мы больше никогда об этом не говорили.

Пароход "Клеймор" отплыл от большого пирса на следующее утро. Монахини проводили нас через город до зала ожидания на паромном терминале. У нас с Питером был один маленький картонный чемодан на двоих, который я несла. У Кэтрин была брезентовая сумка из тканого полотна, которую она небрежно перекинула через плечо, как будто поездки на поезде и пароме были повседневными.

Только когда мы добрались до пирса, я понял, что мы плывем на лодке, и что монахини не едут с нами. Это стало для меня небольшим шоком. Присутствие монахинь в эти последние два дня, какими бы холодными и черными тенями они ни были, давало ощущение безопасности и целеустремленности. Мысль о том, чтобы отправиться в плавание на этом большом судне, пахнущем нефтью и соленой водой, в полном одиночестве и без малейшего представления о том, куда мы плывем, наполнила меня необъяснимым ужасом.

Пока один из них стоял в стороне и молчал, другой выстроил нас в терминале и опустился перед нами на колени. Ее лицо почему-то казалось мягче, чем когда-либо с тех пор, как они забрали нас из Деканата. Она почти улыбнулась, и я увидел в ее глазах что-то похожее на сочувствие. Откуда-то из-под юбок она вытащила три открытки размером примерно девять дюймов на шесть. У каждого из них с верхнего края свисала веревочная петля, точно такая же, как объявление, которое мы смастерили, чтобы повесить Питеру на шею, когда притворялись, что он слепой. На тех, что она подарила мне и Питеру, жирными черными буквами было нацарапано имя ДЖИЛЛИС . Кэтрин читала О'Хенли.

‘Когда вы сойдете с лодки, ’ сказала она, ‘ наденьте это на шею и ждите на причале. Кто-нибудь будет там, чтобы встретить вас’.

Наконец я набралась смелости задать вопрос, которого Питер требовал от меня последние два дня. ‘Куда мы идем?’

Ее лицо потемнело, как будто над головой прошло облако и отбросило на него тень. ‘Это не имеет значения. Просто держись подальше от палубы. Море там может быть неспокойным’.

Затем она отдала нам билеты, встала, и нас провели сквозь толпу людей на пирс и по крутому трапу на палубу. У Клеймора была одна большая красная труба с черной полосой вокруг верха и спасательные шлюпки, установленные на лебедках по обе стороны от кормы. Люди собрались у поручней, напирая друг на друга, чтобы помахать на прощание друзьям и родственникам, когда прозвучал корабельный гудок и гул его моторов разнесся по палубе, отдаваясь вибрацией в наших телах. Но монахини не стали ждать, чтобы помахать нам рукой. Я видел их черные юбки и белые головные уборы, когда они шли обратно к зданию терминала. Я часто задавался вопросом, не повернулись ли они к нам спиной, потому что не могли смотреть нам в лицо, боясь, что где-то глубоко внутри какая-то давно похороненная искра человечности, возможно, уколола их совесть.

Одиноким я чувствовал себя в тот первый час, когда лодка скользила по серым водам залива, оставляя за собой бледно-изумрудный след, а чайки кружили и каркали вокруг мачт, словно множество клочков белой бумаги, развеваемых ветром. Мы впервые осознали волнение океана и наблюдали, как материк отступает позади нас. Пока со временем зелень холмов не стала размытой и отдаленной, прежде чем исчезнуть совсем. И все, что мы видели вокруг себя, было море, поднимающееся и опускающееся, без малейшего представления о том, куда мы направляемся и когда мы туда доберемся. Или что может ждать нас, когда мы прибудем.

В последующие годы я узнал о разрешениях. Как в восемнадцатом и девятнадцатом веках отсутствующие землевладельцы, поощряемые правительством в Лондоне, выгнали людей с земли, чтобы освободить место для овец. Десятки тысяч фермеров, выселенных из своих домов и вынужденных сесть на лодки, которые доставили их в новый свет, где многие были предварительно проданы, почти как рабы. Теперь я понимаю, что они, должно быть, чувствовали, когда видели, как их дома и их страна исчезают в дымке, а впереди у них нет ничего, кроме вздымающихся морей и безнадежной неопределенности.

Затем я посмотрел на своего младшего брата, вцепившегося в поручни и смотрящего в ответ, наполненный солью ветер трепал его одежду и ерошил волосы, и я почти позавидовал его невинности, его неосведомленности. На его лице было выражение почти радостного возбуждения. Ему нечего было бояться, потому что он знал без тени сомнения, что его старший брат позаботится о нем. Впервые я почувствовал себя почти раздавленным грузом этой ответственности.

Возможно, Кэтрин тоже это заметила. Я поймал ее взгляд на себе, и легкая полуулыбка растянула ее губы, прежде чем ее рука скользнула в мою, и я не могу начать описывать комфорт и тепло этой маленькой ручки в моей.

Монахини дали нам коробку сэндвичей, которые мы довольно быстро съели, и в течение часа нас снова вырвало. Когда исчезли все следы суши, ветер пришел в ярость, а вместе с ним и море. Большая черно-белая ванна, которая была "Клеймором", бороздила волны с белыми гребнями, брызги разбивались о ее нос, разносимые ветром, и мочили любого, кто отваживался выйти на палубу.

И вот нас по очереди вырвало в туалет рядом с залом для некурящих, где нам удалось занять несколько мест у залитого дождем окна, и где люди все равно курили, и пили пиво, и кричали на непонятном нам языке, чтобы нас услышали сквозь грохот моторов.

Иногда вдалеке мы видели размытые очертания какого-нибудь острова, которые ненадолго вырисовывались в фокусе, прежде чем снова исчезнуть за волнами. Каждый раз задаваясь вопросом, не туда ли мы направляемся. Безнадежно надеясь, что этот кошмар подходит к концу. Но этого так и не произошло. Или так казалось. Час за часом мы терпели это. Ветер, дождь и море, желудки сводит от тошноты, и больше не от чего отказаться, кроме зеленой желчи. Я не уверен, что когда-либо в жизни чувствовал себя таким несчастным.

Мы отплыли рано утром. И сейчас, ближе к вечеру, начинало темнеть. К счастью, море немного успокоилось, и приближение ночи обещало более спокойный переход. И тогда я услышал, как кто-то кричит, на этот раз по-английски, что они видят Бена Кеннета, и все в большом волнении выбежали на палубу.

Мы тоже пошли, ожидая увидеть кого-то по имени Кеннет, но был ли он там, в толпе, сказать было невозможно. Только намного позже я узнал, что Кеннет, или Коинних на гэльском, было названием горы, приютившей гавань, мерцающие огни которой мы впервые увидели, выступающие из сумерек.

Вокруг города темнела земля, и вдоль горизонта тянулась единственная полоса яркого серебристого света. Последний день. Где бы мы ни были, это было то, куда мы направлялись, и у других пассажиров было большое чувство предвкушения.

Раздался голос из кабины. ‘Пожалуйста, те пассажиры, которые выходят из самолета и еще не приобрели билет, пожалуйста, пройдите в кабинет казначея’. Раздался звон колоколов и глубокий, звучный звук корабельного гудка, когда судно подошло к причалу. Матросы со швабрами и ведрами плескали водой на покрытый коркой соли настил, в то время как семьи собирались с чемоданами, чтобы посмотреть, как устанавливают трап.

Это была смесь голода, облегчения и трепета, которая заставила мои ноги дрожать, когда я спускался по крутому склону, Питер впереди меня, Кэтрин за моей спиной, чтобы найти непривычно твердую почву под ногами. Мое тело все еще двигалось в ритме лодки.

Когда толпа поредела, направляясь к автобусам и машинам, и на холмы опустилась темнота, мы достали наши маленькие картонные прямоугольнички и повесили их себе на шею, точно так, как учили монахини. И мы ждали. И дождались. Огни на пароме позади нас начали гаснуть, и длинные тени, которые мы отбрасывали на пирс, исчезли. Один или два человека бросили любопытные взгляды в нашу сторону, но поспешили дальше. Теперь на пирсе почти никого не осталось, и все, что мы могли слышать, были голоса матросов на пароме, когда они готовили его к ночевке в доке.

Чувство такого уныния охватило меня, когда мы стояли там одни в темноте, а черные воды внутри защитных рукавов гавани плескались о опоры пирса. Огни отеля за стеной гавани выглядели теплыми и гостеприимными, но не для нас.

Я мог видеть бледное лицо Кэтрин, пристально смотрящее на меня из темноты. ‘Как ты думаешь, что нам следует делать?’

‘Подожди", - сказал я. ‘Как сказали монахини. Кто-нибудь придет’.

Я не знаю, где я нашел веру, чтобы поверить в это. Но это было все, за что можно было держаться. Зачем бы они послали нас в такую даль через море и сказали нам, что там нас кто-то встретит, если бы это не было правдой?

Затем из темноты появилась фигура, спешащая по пирсу к нам, и я не был уверен, испытывать облегчение или страх. Это была женщина, и когда она подошла ближе, я смог разглядеть, что ей было под сорок или чуть за пятьдесят. Ее волосы были собраны в пучок под темно-зеленой шляпой, приколотой к голове, а длинное шерстяное пальто было застегнуто наглухо до шеи. На ней были темные перчатки и резиновые сапоги, а в руке она держала блестящую сумочку.

Она замедлила шаг, когда подошла к нам, с выражением ужаса на лице, и наклонилась, чтобы рассмотреть карточки на наших шеях. Ее хмурое выражение исчезло, когда она прочитала имя О'Хенли на имени Кэтрин, и она внимательно оглядела ее. Поднялась рука, чтобы схватить ее за подбородок и повернуть лицо в одну сторону, затем в другую. А затем она осмотрела обе свои руки. Она едва взглянула на нас. ‘Да, ты сойдешь", - сказала она и взяла Кэтрин за руку, чтобы увести ее.

Кэтрин не хотела уходить, она прижалась к ней.

‘Давай", - рявкнула женщина О'Хенли. ‘Теперь ты мой. И ты будешь делать то, что тебе говорят, или страдать от последствий’. Она сильно дернула Кэтрин за руку, и я никогда не забуду отчаянный взгляд крошки Кэти, когда она оглянулась на нас с Питером. Тогда я действительно думал, что больше никогда ее не увижу, и, полагаю, тогда я впервые понял, что влюблен в нее.

‘Куда идет Кэтрин?’ Спросил Питер. Но я только покачал головой, не доверяя себе, чтобы заговорить.

Я не знаю, как долго мы стояли там потом, ожидая, становясь все холоднее, пока я не смог перестать стучать челюстью. Я мог видеть фигуры, движущиеся внутри лаунж-бара отеля, тени на свету, людей в другом мире. Тот, в котором мы не обитали. И затем, внезапно, фары автомобиля прочертили пирс, и прямо на него выехал фургон, остановившись всего в нескольких ярдах от нас, поймав нас в луч своих фар, как кроликов.

Хлопнула дверь, и мужчина вышел на свет, отбрасывая на нас гигантскую тень. Я едва мог разглядеть его из-за света позади него. Но я мог сказать, что он был крупным мужчиной. На нем были синий комбинезон и ботинки, матерчатая кепка, надвинутая на лоб. Он сделал два шага к нам, посмотрел на карточки, висевшие у нас на шеях, и хмыкнул. Я чувствовал запах алкоголя и несвежего табака в его дыхании.

‘В фургоне", - это все, что он сказал, и мы последовали за ним вокруг фургона, где он открыл дверцу, чтобы впустить нас. ‘Поторопись, я и так уже опаздываю’. Внутри были веревки, рыболовные сети и оранжевые буйки, старые деревянные ящики, воняющие тухлой рыбой, крючки и инструментарий, а также туша мертвой овцы. Мне потребовалось мгновение, чтобы понять, что это было, прежде чем отшатнуться в ужасе. По какой-то причине это, казалось, не обеспокоило Питера.

‘Оно мертво", - сказал он и положил руку ему на живот. ‘И все еще теплое’.

Итак, мы сидели на полу в задней части этого фургона с мертвыми овцами и рыболовными принадлежностями, и наши кости тряслись, вдыхая выхлопные газы, пока он вез нас по темным одноколейным дорогам, по плоской болотистой местности, посеребренной луной, мерцающей в черной дали.

Пока мы снова не увидели и не почувствовали запах моря, почти ослепительного в сиянии луны, случайные огни, поднимающиеся вверх по склону холма, горящие в окнах невидимых коттеджей.

Длинный палец каменной пристани уходил в тихие воды, и маленькая лодка мягко покачивалась на волнах. Человек, которого мы узнали позже как Нила Кэмпбелла, сидел, покуривая в рулевой рубке, и вышел поприветствовать нас, пока крупный мужчина в кепке парковал свой фургон. Когда он закончил, он сказал нам убираться.

Двое мужчин заговорили, и произошел обмен смехом. Но я понятия не имел, о чем они говорили. Затем нас проводили вниз, в лодку, которая, пыхтя, пересекла залитый лунным светом пролив к поднимающемуся из моря острову рваных очертаний, странные огни которого были усеяны по его возвышающимся склонам холмов. Потребовалось всего десять минут или около того, чтобы добраться до него, и мы взобрались на крошащийся каменный причал с одной стороны узкого перешейка, ведущего в небольшую бухту. Я мог видеть дома по обе стороны от него. Странные, приземистые, каменные жилища с травяными крышами, которые, как я позже узнал, назывались соломенными. Был отлив, и залив был окружен черными и золотыми водорослями.

Лодка направилась обратно через пролив. ‘Следуйте за мной", - сказал здоровяк, и мы потрусили за ним по протоптанной дороге, огибавшей залив, а затем вверх по холму по каменистой, изрытой колеями тропинке к одному из тех коттеджей с соломенными крышами, которые мы видели из гавани. Там я впервые почувствовал запах торфяного дыма, когда деревянная дверь со скрипом отворилась в темную внутреннюю комнату, наполовину заполненную торфом. Слабый желтый свет исходил от лампы Тилли, низко свисавшей со стропил, и горка торфа светилась красным в открытой дверце черной чугунной печи, установленной у торцевой стены. Земляной пол был усыпан песком. Это была кухня, гостиная и столовая в одном лице, большой стол, стоящий посередине, комод у задней стены, два маленьких глубоких окна по обе стороны от двери. Узкий, обшитый деревом коридор, увешанный пальто и инструментами, вел к тому, что, как я обнаружил, было тремя спальнями. Там не было ни туалета, ни водопровода, ни электричества. Это было так, как если бы мы отправились назад во времени из двадцатого века в какое-то средневековое прошлое. Грустные маленькие осиротевшие путешественники во времени.

Женщина в темно-синем платье с рисунком и длинном белом фартуке отвернулась от плиты, когда мы вошли. Трудно было сказать, какого ей возраста. Ее волосы были как зачищенная сталь, убранные с лица и удерживаемые гребнями. Но это было не старое лицо. Конечно, без морщин. Хотя она и не была молода. Она окинула нас долгим оценивающим взглядом и сказала: ‘Садитесь за стол. Вы будете голодны’. И мы были голодны.

Мужчина тоже сел и снял кепку, так что я впервые увидел его лицо. Худое, жесткое лицо с большим горбатым носом. У него были руки, похожие на лопаты, на костяшках пальцев росли волосы, и еще больше их торчало из-под рукавов. Те немногие волосы, что у него оставались на голове, прилипли к ней завитками от пота, пропитавшего его кепку.

Женщина поставила на стол четыре тарелки с дымящимся мясом. Какое-то мясо в подливке, плавающее в жиру, и картофель, сваренный до состояния распада. Мужчина закрыл глаза и пробормотал что-то на языке, которого я не понимал, затем, когда он начал есть, он сказал нам по-английски: ‘Меня зовут Дональд Шеймус. Это моя сестра Мэри-Энн. Мистер и мисс Джиллис для вас. Это наш дом, и теперь это ваш дом. Забудьте, откуда вы пришли. Это история. Отныне вы будете Дональдом Джоном и Дональдом Питером Джиллисом, и если вы не будете делать то, что вам говорят, да поможет мне вы пожалеете о том дне, когда родились.’ Он отправил в рот полную вилку еды и взглянул на свою сестру, пока жевал. Она все это время оставалась молчаливой и пассивной. Он снова посмотрел на нас. ‘Мы говорим в этом доме на гэльском, так что тебе лучше выучить его чертовски быстро. Точно так же, как бедняги, которые говорят по-гэльски при английском дворе, если вы произнесете хоть слово по-английски в моем присутствии, вас будут считать не произнесшим. Это понятно?’

Я кивнул, и Питер взглянул на меня в поисках подтверждения, прежде чем тоже кивнуть. Я понятия не имел, что такое гэльский и как я смогу на нем говорить. Но я этого не сказал.

Когда мы закончили есть, он вручил мне лопатку и сказал: ‘Вам нужно будет облегчиться перед сном. Вы можете просто полить вереск. Но если вам понадобится что-нибудь еще, вы можете выкопать для этого яму. Имейте в виду, не слишком близко к дому.’

И вот нас выслали ночью, чтобы мы сходили в туалет. Поднялся ветер, и облака понеслись по бескрайнему небу над головой, лунный свет время от времени пробегал вспышками по склону холма. Я отвел Питера от дома туда, откуда открывался панорамный вид на воду, и начал копать, размышляя, что бы мы делали, если бы шел дождь.

‘Привет!’ Тоненький голосок, подхваченный ветром, напугал нас обоих, и я в изумлении обернулся, обнаружив Кэтрин, которая стояла там, ухмыляясь нам в темноте.

Я едва смог сформулировать вопрос. ‘Как...?’

‘Я видела, как вы переправились на маленькой лодке примерно через полчаса после меня’. Она повернулась и указала через склон холма. ‘Я как раз там, с миссис О'Хенли. Она говорит, что теперь меня нужно называть Сеит. Забавное написание. Си — Э — И —Ти, Но произносится Кейт. Это гэльское.’

‘Хорошо", - сказал я. И мне понравилось, как это звучит.

"Похоже, мы те, кого они называют гомерами . Дети, которых гребаная Церковь свалила сюда с материка. На этом крошечном острове нас десятки’. Ее лицо на мгновение омрачилось. ‘Я думала, что потеряла тебя’.

Я ухмыльнулся. ‘Ты не сможешь так просто от меня избавиться’. И я не мог быть счастливее, что снова нашел ее.

‘Папа, ты должен снять брюки. Они все еще мокрые’.

Так и есть! Должно быть, они промокли на лодке. Я встаю и, кажется, не могу расстегнуть молнию. Она помогает мне расстегнуть их, и я выхожу из них, когда они падают на пол. Теперь она стягивает мою майку через голову. Легче просто позволить ей это сделать. Но я и сам могу справиться с пуговицами на рубашке. Не знаю почему, но в последнее время мои пальцы кажутся такими жесткими и неуклюжими.

Я наблюдаю за ней, когда она подходит к гардеробу, чтобы взять свежие брюки и аккуратно отглаженную белую рубашку. Она симпатичная девушка.

‘Вот, папа’. Она протягивает рубашку мне. ‘Ты хочешь надеть ее на себя?’

Я протягиваю руку и глажу ее по лицу, и чувствую такую нежность к ней. ‘Я не знаю, что бы я делал, если бы они не забрали тебя тоже на остров, Сеит. Я действительно думал, что потерял тебя навсегда.’

Я вижу такое замешательство в ее глазах. Неужели она не понимает, что я чувствую к ней?

‘Ну, теперь я здесь", - говорит она, и я лучезарно улыбаюсь ей. Так много воспоминаний, так много эмоций.

‘Помнишь, как мы таскали водоросли с берега?’ Говорю я. ‘В тех больших корзинах на маленьких лошадках. Чтобы удобрять феаннаган . И я бы помог тебе выкопать твой.’

Почему она хмурится? Может быть, она не помнит.

"Феаннаган?’ - спрашивает она. ‘Вороны?’ Теперь переходим на английский. ‘Как ты можешь удобрять ворон, папа?’

Глупая девчонка! Я слышу свой смех. ‘Конечно, они их так и называли. Нам они тоже подарили шикарные татушки’.

Она снова качает головой. И вздыхает: ‘О, папа’.

Я хочу встряхнуть ее, черт возьми! Почему она ничего не помнит?

‘Папа, я пришел сказать тебе, что мне нужно ехать в Глазго сдавать кое-какие экзамены. Так что меня не будет здесь пару дней. Но Фионнлах приедет повидаться с тобой. И Фин.’

Я не знаю, о ком она говорит. Но я не хочу посетителей. Я не хочу, чтобы она уходила. Сейчас она застегивает мою рубашку, ее лицо совсем близко. Поэтому я просто наклоняюсь, чтобы нежно поцеловать ее в губы. Она, кажется, испугана и отскакивает. Надеюсь, я ее не расстроил. ‘Я так рад, что снова нашел тебя, Кейт", - говорю я ей, желая подбодрить. ‘Я никогда не забуду те дни в Деканате. Никогда. И башенки дома Дэнни, которые мы могли видеть с крыши ’. Мне смешно вспоминать об этом. ‘Просто чтобы напомнить нам о нашем месте в мире’. И я понижаю голос, гордясь тем, кем мы стали. "Тем не менее, мы не так уж плохо справились с парой беспризорных сирот’.

ДВАДЦАТЬ ОДИН

Было темно, когда Фин высадил Джорджа Ганна в Сторноуэе и направился через Барвас-мур к западному побережью. Это была черная, сырая ночь, Атлантический океан яростно шипел ему в лицо, когда он ехал на запад. Совсем как в ту ночь, когда на этой самой дороге были убиты его родители. Он знал, что к чему, как свои пять пальцев. Он сталкивался с этим каждую неделю в автобусе, который в понедельник отвозил его в школьное общежитие в Сторноуэе, а затем обратно в пятницу. Хотя сейчас он не мог этого видеть, он знал, что дом с зеленой крышей был всего в сотне ярдов или около того справа от него, и что как раз примерно здесь овца внезапно выскочила из канавы, заставив его отца свернуть.

Сейчас на дороге все еще паслись овцы. Фермеры давно отказались от попыток отгородить выпасы. Осталось всего несколько сгнивших столбов, свидетельствующих о том, что они когда-то пытались. Ночью вы видели глаза овец, светящиеся в темноте. Две светящиеся точки света, похожие на глаза дьявола, отражающие ваши фары обратно на вас. Они были глупыми животными. Вы никогда не знали, в какую минуту они испугаются и выбегут перед вами. В тихие дни они собирались на дороге, покидая болото, чтобы спастись от крошечных кусачих мошек, которые были проклятием Западного нагорья. И вы знали, что если они беспокоили овец, то это должно быть плохо.

Поднявшись на холм, он увидел мерцающие под дождем огни Барваса, длинная вереница которых тянулась вдоль линии побережья, прежде чем исчезнуть во тьме. Фин следовал за их прерывистыми бусинами на север, пока рассеянные огни Несса не стали более густыми по всему мысу, и он повернул к Кробосту. Океан был скрыт во мраке, задушенный ночью, но он слышал, как он дышит своим гневом вдоль скал, когда припарковался и вышел из машины у бунгало Марсейли.

Ее машины там не было, и он понял, что она, должно быть, уже уехала в Глазго. Но в кухонном окне горел свет, и он бросился к двери сквозь дождь. На кухне никого не было, и он прошел в гостиную, где в углу телевизор показывал вечерние новости. Но и здесь тоже никого не было. Он вышел в холл и позвонил наверх, в спальню Фионнлаха.

- Есть кто-нибудь дома? - Спросил я.

Полоска света легла вдоль основания двери, и он начал подниматься по лестнице. Он был только на полпути, когда дверь открылась, и Фионнлах вышел на верхнюю площадку, быстро закрыв ее за собой. ‘Фин!’ Он казался испуганным, удивленным, странно нерешительным, прежде чем поспешил вниз по лестнице и протиснулся мимо Фина по пути. ‘Я думал, ты в Харрисе’.

Фин повернулся и последовал за ним вниз, в гостиную, где при свете смог разглядеть, что Фионнлах слегка покраснел, смущен, почти смущен. ‘Ну вот, я вернулся’.

‘Так я понимаю’.

"Твоя мама сказала, что я могу пользоваться водопроводом, когда мне нужно. Пока я не приведу в порядок дела на ферме’.

‘Конечно. Не стесняйся’. Ему было явно не по себе, и он направился на кухню. Фин последовал за ним как раз вовремя, чтобы увидеть, как он открывает холодильник. ‘Пиво?’ Фионнлах повернулся, протягивая бутылку.

‘Спасибо’. Фин взял ее, открутив крышку, и сел за стол. Фионнлаг поколебался, прежде чем взять одну сам. Он стоял, прислонившись спиной к холодильнику, и бросил пробку через всю кухню в раковину, прежде чем сделать большой глоток из бутылки.

‘Так что ты узнал о дедушке?’

‘Ничего", - сказал Фин. "За исключением того, что он не Тормод Макдональд’.

Фионнлаг уставился на него с выражением пустого непонимания на лице. - Что вы имеете в виду? - спросил я.

‘Тормод Макдональд погиб в возрасте восемнадцати лет в результате несчастного случая на лодке. Я видел его свидетельство о смерти и его могилу’.

‘Тогда, должно быть, это какой-то другой Тормод Макдональд’.

Фин покачал головой. ‘Это Тормод Макдональд, за которого выдает себя твой дедушка’.

Фионнлах сделал несколько глотков пива, пытаясь переварить услышанное. ‘Ну, если он не Тормод Макдональд, то кто он?’

‘Хороший вопрос. Но не тот, на который он, вероятно, даст нам ответ в ближайшее время’.

Затем Фионнлаг надолго замолчал, уставившись в свою полупустую пивную бутылку. - Вы думаете, он убил того человека, которого нашли на торфяном болоте? - спросил я.

‘Понятия не имею. Но он был его родственником, это точно. И если мы сможем установить личность одного, то это, вероятно, подскажет нам, кто другой и, возможно, что произошло’.

‘Ты говоришь как полицейский’.

Фин улыбнулся. ‘Это то, кем я был большую часть своей взрослой жизни. Мышление не меняется в одночасье только потому, что ты бросаешь свою работу’.

‘Почему ты это сделал?’

Фин вздохнул. ‘Большинство людей тратят свою жизнь, так и не узнав, что скрывается под камнями, по которым они ходят. Копы тратят свою жизнь на то, чтобы поднимать эти камни и иметь дело с тем, что они находят.’ Он осушил свою бутылку. ‘Мне надоело проводить свою жизнь в тени, Фионнлах. Когда все, что ты знаешь, - это самая темная сторона человеческой натуры, ты начинаешь находить тьму в себе. И это пугающая вещь.’

Фионнлах бросил свою пустую бутылку в коробку из-под пива у двери, и глухой звон стекла о стекло заполнил тишину на кухне. Он все еще выглядел не в своей тарелке.

Фин сказал: "Надеюсь, я ничему не помешал’.

Быстрые глаза метнулись к нему, затем снова отвели. ‘Ты не видел’. Затем: ‘Мама сегодня днем ходила к дедушке’.

‘Есть радость?’

Мальчик покачал головой. ‘Нет. Очевидно, он сидел под дождем, но, похоже, думал, что находится на лодке. Затем он начал болтать о сборе морских водорослей для удобрения ворон.’

Фин нахмурился. ‘ Вороны?’

‘Да. Он использовал гэльское слово, феаннаган . Вороны’.

"В этом нет никакого смысла’.

‘Нет, это не так’.

Фин колебался. ‘Fionnlagh …’ Мальчик выжидающе посмотрел на него. ‘Лучше позволь мне рассказать твоей маме о твоем дедушке’. И Фионнлаг кивнул, казалось, слишком счастливый, чтобы освободиться от ответственности.

Ветер хлестал и дергал внешнюю оболочку его палатки, напрягая парней, в то время как внутренняя палатка вдыхала и выдыхала частично и беспорядочно, как отказывающее легкое. Дождь, барабанящий по тонкой пластиковой обшивке кузова, был почти оглушительным. Флуоресцентный светильник Фина, работающий на батарейках, наполнял его странным синим светом, при свете которого он сидел, завернувшись в свой спальный мешок, и читал незаконный отчет Ганна о вскрытии тела в болоте.

Он был очарован описанием татуировки Элвиса на левом предплечье и надписью "Отель разбитых сердец" , хотя именно нагрудный знак окончательно определил, что смерть наступила в конце пятидесятых. Это был молодой человек, страстно влюбленный в первую в мире рок-звезду, чьи интеллектуальные способности были подорваны каким-то несчастным случаем, в результате которого у него повредился мозг. Каким-то образом связан с отцом Марсейли, чья собственная личность теперь была окутана тайной.

Это было жестокое убийство. Связанный, заколотый, с перерезанным горлом. Фин попытался представить отца Марсейли в роли его убийцы, но просто не смог. Тормод, или кем бы он ни был, всегда был мягким человеком. Крупный мужчина, да. Могущественный в свое время. Но человек с таким ровным темпераментом, что Фин не мог вспомнить ни одного случая, когда он хотя бы слышал, как он повышал голос.

Он отложил отчет в сторону и взял открытую папку, содержащую подробности наезда Робби и побега. Он потратил почти час, просматривая его еще раз, когда вернулся в палатку от Марсейли. Бесполезно, конечно. Он потерял счет тому, сколько раз он это читал. Каждое заявление, мельчайший замер каждого следа от шины на дороге. Описание машины, водителя. Полицейские фотографии, которые он скопировал в Эдинбурге. Он знал каждую деталь наизусть, и все же каждый раз, читая это, надеялся наткнуться на одну жизненно важную вещь, которую упустил.

Он знал, что это была навязчивая идея. Неразумная, нелогичная, нежизнеспособная навязчивая идея. И все же, подобно курильщику-наркоману, он был просто не в состоянии избавиться от нее. Не могло быть завершения, пока водитель машины не привлечен к ответственности. До этого дня его жизнь не удастся вывести из колеи, не удастся вернуть ее на открытую дорогу.

Он выругался себе под нос и отбросил папку через палатку, прежде чем выключить флуоресцентную лампу и откинуться назад, чтобы лечь на простыню, утонув головой в подушке, так желая, чтобы сон забрал его, что он знал, что этого не произойдет.

Он закрыл глаза и прислушался к ветру и дождю, затем снова открыл их. Не было никакой разницы. Никакого света. Просто абсолютная темнота. Он сомневался, что когда-либо в жизни чувствовал себя таким одиноким.

Для него было невозможно угадать, сколько прошло времени. Полчаса, час? Но в конце концов он был не ближе ко сну, чем когда впервые лег. Он снова сел и включил свет, моргая от резкого света. В машине было несколько книг. Ему нужно было что-то, что забрало бы его отсюда, от того, кем он был, кем он был, куда он направлялся. Что-то, что остановило бы все неразрешенные вопросы, бесконечно повторяющиеся в его голове.

Он натянул непромокаемую куртку поверх жилета и боксеров и сунул босые ноги в ботинки, захватив свой юго-западный плащ, прежде чем расстегнуть молнию на палатке, чтобы укрыться от дождя и ветра. Двадцатисекундный рывок к машине, и он вернулся бы меньше чем через минуту, сбросив мокрые непромокаемые плащи во внешней палатке, чтобы скользнуть обратно в тепло своего спального мешка. Книга в его руке, спасение в его сердце.

И все же он не решался сделать решительный шаг. Там было дико. Вот почему поколения его предков строили дома со стенами толщиной в два-три фута. Насколько глупым он был, полагая, что сможет выжить неделями, даже месяцами, в такой хрупкой маленькой палатке, как эта? Он выдохнул сквозь стиснутые зубы, на мгновение прищурился, а затем бросился бежать. Вышел под дождь, который обжигал его лицо, сила ветра почти уносила у него ноги.

Он добрался до своей машины, нащупывая ключи мокрыми пальцами, и тут в его периферийном зрении загорелся свет. Он остановился, вглядываясь вниз с холма сквозь пелену дождя, и увидел, что это был свет над кухонной дверью Марсейли. Он отбрасывал слабый желтый отсвет на дорожку, ведущую туда, где на холостом ходу стояла машина Фионнлаха. Он не слышал двигателя, но видел выхлопные газы, вырывающиеся из задней части старого Mini и уносящиеся в ночь.

А затем фигура с чемоданом, стремительно несущаяся от кухонной двери к машине. Просто силуэт, но узнаваемый Фионлах. Фин позвал его по имени, но бунгало находилось в паре сотен ярдов от него, и его голос был утерян в шторме.

Фин стоял, измученный дождем, который простынями стекал с его непромокаемой куртки, дул в лицо, стекал по шее, и наблюдал, как Фионнлах открыл багажник и запихнул внутрь свой кейс. Он побежал обратно к дому, чтобы выключить свет, и был едва заметной тенью, когда снова бросился по дорожке к машине. Фин увидел, как его лицо на мгновение осветилось светом вежливости, когда дверь открылась, а затем снова закрылась. Машина отъехала от обочины и начала спускаться с холма.

Фин повернулся к своей машине, открыл дверцу и скользнул на водительское сиденье. Он завел ее, включил первую передачу и отпустил ручной тормоз. Пока он держал фары Фионнлаха в поле зрения, он мог держать свои выключенными. Он скатился с холма вслед за Mini.

Фин держался на расстоянии добрых двухсот ярдов между машинами и сбавил скорость, когда Mini подъехал к магазинам Crobost у подножия холма. В свете фар Фионнлага он увидел крошечную фигурку Донны Мюррей, выскочившую из-за двери магазина, держа обеими руками люльку. Фионнлах выскочила, чтобы опрокинуть водительское сиденье вперед, и задвинула его внутрь, прежде чем побежать обратно за маленьким чемоданом.

И в этот момент фары третьей машины залили место происшествия светом. Фин мог видеть, как сквозь них струится дождь, и фигуру человека, вышедшего, чтобы перекрыть их луч. Он убрал ногу со сцепления и ускорился по дороге в их сторону, включив фары, чтобы сделать эту полуночную драму более рельефной. Три испуганных лица повернулись к его машине, когда он затормозил, заносясь на гравии. Он позволил дверце распахнуться и вышел под дождь.

‘Какого черта ты здесь делаешь?’ Дональду Мюррею пришлось заорать, чтобы его услышали сквозь рев шторма. В свете машин его лицо казалось печеночно-бледным, глаза запали в тени.

‘Возможно, мне следует спросить об этом тебя", - крикнул Фин в ответ.

Дональд сердито ткнул кулаком в воздух в сторону своей дочери и ее любовника, единственный палец, направленный обвиняюще. ‘Они пытаются сбежать с ребенком’.

‘Это их ребенок’.

Усмешка скривила рот Дональда. ‘Ты в этом замешан?’

‘Эй!’ Фионнлаг с красным лицом взревел в ночи. ‘Это не ваше дело! Любого из вас. Она наш ребенок, и это наше решение. Так что вы все можете идти к черту.’

‘Это решать Богу", - крикнул ему в ответ Дональд Мюррей. ‘Но ты никуда не пойдешь, сынок. Не с моим внуком, нет’.

‘Попробуй, блядь, остановить меня!’ Фионнлах взял сумку Донны и бросил ее в машину. ‘Давай", - сказал он ей и плюхнулся на водительское сиденье.

Дональд был там в два шага, чтобы дотянуться и вытащить ключ зажигания, повернувшись, чтобы бросить его в зубы шторму. Он быстро обошел машину, чтобы дотянуться и схватить люльку.

Фионнлаг выскочил, чтобы остановить его, но Фин оказался там первым. Его юго-западный плащ сорвался с места и исчез в темноте, когда он схватил преподобного Мюррея за плечи и оттащил его от машины. Дональд все еще был мужчиной мощного телосложения, и он сильно оттолкнулся, пытаясь вырваться из хватки Фина. Оба мужчины отшатнулись назад и упали на землю, перекатившись по гравию.

Падение вышибло весь воздух из легких Фина, и он задыхался, когда Дональд поднялся на ноги. Ему удалось подняться на колени, все еще борясь за воздух, и он поднял глаза, когда Дональд протянул руку, чтобы помочь ему встать. Он заметил белую вспышку на шее Дональда. Его собачий ошейник. И на мгновение абсурдность их ситуации промелькнула у него в голове. Ради Бога, он дрался со священником церкви Кробоста! Его другом детства. Он ухватился за руку и подтянулся. Двое мужчин стояли, свирепо глядя друг на друга, оба тяжело дышали, лица обоих были мокрыми от дождя и блестели в свете фар.

‘Прекратите это!’ Донна кричала. ‘Прекратите это, вы оба!’

Но Дональд не сводил глаз с Фин. ‘ Я нашел билеты на паром в ее комнате. Завтра первое отплытие в Уллапул. Я знал, что они попытаются сбежать сегодня ночью.

‘Дональд, они оба взрослые. Это их ребенок. Они могут идти, куда им заблагорассудится’.

"Я мог бы догадаться, что ты встанешь на их сторону’.

‘Я не принимаю ничью сторону. Это ты их прогоняешь. Отказываешься позволить Фионнлагу прийти в дом, чтобы повидаться с собственной дочерью. Можно подумать, что мы все еще живем в средние века!’

‘У него нет средств содержать их. Ради Бога, он все еще в школе!’

‘Ну, он же не собирается многого добиться, бросив учебу и сбежав, не так ли? И это то, что ты заставляешь его делать. Их обоих’.

Дональд презрительно плюнул в ночь. ‘Это пустая трата времени’. Он снова повернулся, чтобы попытаться взять люльку из машины. Фин схватил его за руку, и в этот момент Дональд развернулся, его кулак пролетел сквозь свет, чтобы нанести Фину скользящий удар по щеке. Сила удара выбила Фина из равновесия, и он растянулся спиной на асфальте.

На несколько долгих мгновений сцена застыла, как будто кто-то щелкнул выключателем и поставил фильм на паузу. Никто из них не мог до конца поверить в то, что только что сделал Дональд. Ветер неодобрительно завывал вокруг них. Затем Фин с трудом поднялся на ноги и вытер капельку крови с губы. Он сердито посмотрел на министра. ‘Ради Бога, парень", - сказал он. ‘Приди в себя’. Его голос почти затерялся в реве ночи.

Дональд стоял, потирая костяшки пальцев, и смотрел на Фина, его глаза были полны недоверия, вины, гнева. Как будто каким-то образом Фин был виноват в том, что Дональд ударил его. ‘Какого черта тебя это вообще волнует?’

Фин закрыл глаза и покачал головой. ‘Потому что Фионнлаг - мой сын’.

ДВАДЦАТЬ ДВА

Беспокойство Катрионы Мюррей сменилось замешательством, когда она открыла дверь особняка и обнаружила своего мужа и Фина Маклауда, стоящих на верхней ступеньке, как две утонувшие крысы, окровавленные и в синяках. Это был не тот, кого она ожидала.

- Где Донна и ребенок? - Спросил я.

‘ Я тоже рад тебя видеть, Катриона, ’ сказал Фин.

Дональд сказал: ‘Они у Марсейли’.

Темные глаза Катрионы перебегали с одного на другого. ‘ Что помешает им первым делом отправиться в Сторноуэй и сесть на паром?’

Фин сказал: ‘Они этого не сделают’.

‘Почему бы и нет?’

"Потому что они боятся того, что мы с Дональдом можем сделать друг с другом. Есть шанс, что мы могли бы укрыться от дождя?’

Она покачала головой в замешательстве и разочаровании и широко распахнула дверь, пропуская двух промокших мужчин в коридор. ‘Вам лучше снять с себя эти мокрые вещи’.

Фин улыбнулся. ‘Лучше не снимай мою, Катриона. Я не хочу разжигать твои нежные чувства’. Он распахнул непромокаемую куртку, обнажив жилетку и боксерские шорты. ‘Я только выскочил, чтобы взять книгу из машины’.

‘Я принесу тебе халат’. Она наклонила голову, чтобы получше рассмотреть его. ‘Что случилось с твоим лицом?’

‘Твой муж ударил меня’.

Ее глаза сразу же метнулись к Дональду, малейшая морщинка пролегла между ее бровей. Вина на его лице и отсутствие отрицания усугубили их.

Пятнадцать минут спустя двое мужчин сидели у торфяного камина в гостиной, потягивая горячий шоколад из кружек при свете настольной лампы и отблесках торфа. На Дональде был черный шелковый халат, расшитый китайскими драконами. На Фине был толстый белый махровый халат. Оба мужчины были босиком и только начинали чувствовать, как восстанавливается кровообращение. По кивку Дональда Катриона удалилась на кухню, и двое мужчин несколько минут сидели, потягивая кофе в тишине.

‘Капелька виски не помешала бы к этому", - наконец сказал Фин, скорее с надеждой, чем ожидая.

‘Хорошая идея’. И, к удивлению Фина, Дональд встал, чтобы достать из комода бутылку "Балвени Даблвуд". Больше двух третей ее уже было выпито. Он откупорил его, щедро налил в каждую из их кружек и снова сел.

Они отпили еще, и Фин кивнул. ‘Лучше’. Он услышал, как Дональд глубоко вздохнул.

‘Это застревает у меня в горле, Фин, но я должен перед тобой извиниться’.

Фин кивнул. ‘Чертовски верно, что ты это делаешь’.

‘Какова бы ни была провокация, я не имел права тебя бить. Это было неправильно’.

Фин повернулся, чтобы посмотреть на своего бывшего друга, и увидел искреннее сожаление на его лице. ‘Почему? Почему это было неправильно?’

‘Потому что Иисус учил нас, что насилие - это неправильно. Кто ударит тебя по правой щеке, подставь ему и другую’.

‘На самом деле, я думаю, что это я подставил другую щеку’.

Дональд бросил на него мрачный взгляд.

‘В любом случае, что случилось с "око за око"?"

Дональд набил рот шоколадом и виски. ‘Как сказал Ганди, око за око, и мы все ослепли бы’.

‘Ты действительно веришь во всю эту чушь, не так ли?’

‘Да, я знаю. И меньшее, что ты мог бы сделать, это уважать это’.

‘Я никогда не буду уважать то, во что ты веришь, Дональд. Только твое право верить в это. Так же, как ты должен уважать мое право не делать этого’.

Дональд устремил на него долгий, проницательный взгляд, отблеск торфа окрасил одну половину его бледного лица, другая была в тени. ‘Ты предпочитаешь не верить, Фин. Из-за того, что случилось с твоими родителями. Это отличается от того, чтобы на самом деле не верить.’

‘Я скажу тебе, во что я верю, Дональд. Я верю, что Бог Ветхого Завета - это не то же самое, что Бог Нового. Как вы можете примирить жестокость и насилие, практикуемые одним, с миром и любовью, проповедуемыми другим? Вы выбираете то, что вам нравится, и игнорируете то, что вам не нравится. Вот как. Вот почему здесь так много христианских фракций. Только на этом острове насчитывается, сколько, пять различных протестантских сект?’

Дональд энергично покачал головой. "Слабость мужчин в том, что они всегда будут не соглашаться и бороться из-за своих разногласий, Фин. Вера - это ключ’.

‘Вера - это опора слабых. Ты используешь ее, чтобы сгладить все противоречия. И ты опираешься на нее, чтобы дать простые ответы на невозможные вопросы’. Фин наклонился вперед. ‘Когда ты ударил меня сегодня вечером, это шло от сердца, а не от твоей веры. Это был настоящий ты, Дональд. Ты следовал своему инстинкту. Каким бы ошибочным он ни был, это было вызвано искренним желанием защитить вашу дочь. И вашу внучку.’

Смех Дональда был полон иронии. ‘Настоящая смена ролей. Верующий наносит удар, неверующий подставляет другую щеку. Тебе, должно быть, это нравится. ’ В его голосе не было скрытой горечи. ‘ Это было неправильно, Фин, и я не должен был этого делать. Это больше не повторится.

‘Чертовски верно, что не будет. Потому что в следующий раз я дам тебе сдачи. И позволь мне сказать тебе, я играю нечестно’.

Дональд не смог удержаться от улыбки. Он осушил свою кружку и несколько долгих мгновений смотрел в нее, как будто ответы на все вопросы Вселенной могли каким-то образом быть найдены на дне. - Хочешь еще? - Спросил я.

- Шоколад или виски? - спросил я.

‘ Виски, конечно. У меня есть еще бутылка.

Фин протянул свою кружку. ‘Можешь налить туда столько, сколько захочешь’.

Дональд разделил между ними остаток бутылки, и Фин почувствовал, как гладкий солод, окрашенный и смягченный хересом, в бочках из-под которого он выдерживался, легко стекает вниз, согревая его внутренности. ‘Что с нами случилось, Дональд? Мы были друзьями. Все смотрели на тебя снизу вверх, когда мы были детьми. Ты был почти героем, примером для подражания для всех нас’.

‘Тогда чертовски ужасный образец для подражания’.

Фин покачал головой. ‘Нет. Ты совершал ошибки, конечно. Это случается со всеми. Но в тебе было что-то особенное. Ты был свободным духом, Дональд, поднимал два пальца к небу. Бог изменил тебя. И не к лучшему.’

‘Не начинай!’

"Я продолжаю надеяться, что однажды ты обернешься со своей широкой заразительной улыбкой и крикнешь: "Всего лишь шучу !’

Дональд засмеялся. ‘Бог действительно изменил меня, Фин. Но это было к лучшему. Он научил меня контролировать свои низменные инстинкты, быть лучшим человеком, чем я был. Поступать с другими только так, как я хотел бы, чтобы они поступали со мной.’

‘Тогда почему ты так плохо обращаешься с Фином и Донной? Неправильно держать их порознь. Я знаю, ты думаешь, что защищаешь свою дочь, но эта малышка тоже дочь Фионнлаха. Что бы вы чувствовали, если бы были Фионнлахом?’

‘Во-первых, она не забеременела бы от меня’.

‘О, да ладно! Бьюсь об заклад, ты даже не можешь вспомнить, со сколькими девушками ты спал в этом возрасте. Тебе просто повезло, что ни одна из них не забеременела’. Он сделал паузу. ‘До Катрионы’.

Дональд сердито посмотрел на него из-под нахмуренных бровей. ‘Пошел ты, Фин!’

И Фин расхохотался. "Так вот, это прежний Дональд’.

Дональд покачал головой, пытаясь сдержать улыбку. ‘Ты всегда плохо влиял на меня’. Он встал и подошел к комоду, нашел и откупорил новую бутылку. Он вернулся, чтобы наполнить их кружки, и снова плюхнулся в свое кресло. ‘Итак, после всего, у нас с тобой есть общий внук, Фин Маклауд. Бабушка и дедушка!’ Он выдохнул недоверие сквозь поджатые губы. - Когда вы узнали, что Фионнлаг - ваш парень? - спросил я.

‘В прошлом году. Во время расследования убийства Энджела Макритчи’.

Дональд поднял бровь. ‘Это не всем известно, не так ли?’

‘Нет’.

Дональд устремил на него любопытный взгляд. - Что случилось на Сгейре в августе прошлого года, Фин? - спросил я.

Но Фин только покачал головой. ‘Это касается меня и моего создателя’.

Дональд медленно кивнул. ‘А причина вашего визита в церковь на днях ... это тоже секрет?’

Фин подумал об этом, уставившись в тлеющие угли торфа, и решил, что не будет ничего плохого в том, чтобы рассказать Дональду правду. ‘Вы, наверное, слышали о теле, которое нашли в болоте в Сидере пару недель назад’.

Дональд склонил голову в знак признания.

‘Это было тело молодого человека семнадцати или восемнадцати лет, убитого в конце 1950-х годов’.

‘Убит?’ Преподобный Мюррей был явно шокирован.

‘Да. И оказывается, что он каким-то образом связан с Тормодом Макдональдом. Который, оказывается, не Тормод Макдональд’.

Кружка Дональда замерла на полпути ко рту. - Что? - спросил я.

И Фин рассказал ему историю о своей поездке в Харрис с сержантом Ганном и о том, что они там нашли. Дональд задумчиво потягивал виски, слушая.

"Проблема в том, - сказал Фин, - что мы, вероятно, никогда не узнаем правды. Слабоумие Тормода далеко зашло и становится все хуже. Из него трудно добиться хоть какого-то здравого смысла. Марсейли был там сегодня, и он говорил об использовании морских водорослей для удобрения ворон.’

Дональд пожал плечами. ‘Ну, это не так уж глупо’.

Фин удивленно моргнул. ‘ Это не так?’

"Конечно, феаннаган означает вороны здесь, на Льюисе, или Харрисе. Но на южных островах это то, что они называли ленивыми грядками’.

‘Я понятия не имею, о чем ты говоришь, Дональд’.

Дональд рассмеялся. ‘Ты, наверное, никогда не был на католическом юге, Фин, не так ли? И я, наверное, тоже не был бы, если бы не несколько экуменических визитов’. Он бросил на него быстрый взгляд. ‘Может быть, я не такой узколобый, как тебе хотелось бы думать?’

‘Что такое ленивые кровати?’

‘Это то, что островитяне изобрели для выращивания овощей, в основном картофеля, когда почва была разреженной или низкого качества. Подобное вы найдете в Южном Уисте или Эрискее. Они используют срезанные с берега морские водоросли в качестве удобрения. Они раскладывают их полосками шириной около фута с промежутком в один фут, где они выкапывают землю и переворачивают ее поверх морских водорослей. Это создает дренажные каналы между рядами почвы и морских водорослей, где они сажают татти. Они называют их ленивыми грядками. Или феаннаган .’

Фин сделал глоток виски. ‘Так что на самом деле не так уж глупо говорить об оплодотворении ворон’.

‘Вовсе нет.’ Дональд наклонился вперед, стоя на коленях, держа кружку в ладонях и глядя на угасающий огонь. ‘Может быть, отец Марсейли вообще не был родом из Харриса, Фин. Может быть, он приехал с юга. Южный Уист, Эрискей, Барра. Кто знает? Он сделал паузу, чтобы сделать еще глоток. ‘Но вот мысль ...’ И он повернулся, чтобы посмотреть на Фина. ‘Он никогда бы не получил от регистратора брачный график, позволяющий моему отцу жениться на нем, если бы не смог предъявить свидетельство о рождении. Так как же он мог это заполучить?’

‘Не из регистратуры на Харрис", - сказал Фин. ‘Потому что мертвого мальчика там знали’.

‘Вот именно. Значит, он знал семью или состоял в родстве с ней. Или кто-то из его близких был знаком. И он либо украл свидетельство о рождении, либо ему его дали. Все, что вам нужно сделать, это найти эту связь.’

На лице Фина появилась неохотная улыбка, и он приподнял бровь в сторону министра. ‘Знаешь, Дональд, ты всегда был умнее всех нас. Но такая связь? Это было бы похоже на поиск пылинки в космосе.’

ДВАДЦАТЬ ТРИ

Катриона подарила ему брюки Дональда и шерстяной свитер, которые он теперь носил под непромокаемыми куртками, бросая вызов ветрам, беспрепятственно проносящимся по макхейру.

Потребовалось совсем немного времени, чтобы двое мужчин расправились со второй бутылкой. Фин проснулся на диване где-то после семи, почувствовав запах бекона, доносившийся из кухни.

Дональда нигде не было видно, когда Катриона подавала ему на кухонный стол тарелку с беконом, яйцом, сосисками и поджаренным хлебом. Она отправилась спать задолго до того, как они покончили с виски, и никак не прокомментировала количество выпитого. Ни у Фина, ни у нее не было особого желания вступать в беседу. О том, что она не одобряла его, и о том, что произошло прошлой ночью, свидетельствовало ее молчание.

Ночью дождь на некоторое время прекратился, и уже мягкий южный ветер высушил травы, что стало еще одним изменением погоды. Солнце вновь обрело свое тепло и боролось с порывами ветра.

Фину нужен был воздух, чтобы прочистить голову, все еще затуманенную и хрупкую от слов и виски, которое они с Дональдом пролили и выпили между собой. Он еще не вернулся в свою палатку, боясь подумать, в каком состоянии она сейчас может быть, оставив ее открытой стихии на всю ночь. Был шанс, что этого может вообще не быть, и он не был уверен, что еще готов столкнуться с такой возможностью.

То ли влекомый своим подсознанием, то ли по чистой случайности, он оказался на дороге, ведущей к кладбищу Кробост, где надгробия торчали на склоне холма, как шипы дикобраза. Здесь похоронены все Маклауды, Макдональды и Макритчи, Моррисоны и Макреи, которые жили и умерли на этом узком перешейке мира. Твердый, как скала, и выделенный из общей массы человечества ветром, морем и дождем. Среди них его собственные родители. Теперь он жалел, что не привез Робби обратно, чтобы похоронить его здесь, в земле, рядом с его предками. Но Мона никогда бы этого не допустила.

Он остановился у ворот. Именно здесь Артэр много лет назад сказал ему, что он и Марсейли женаты. Часть его умерла в тот день с потерей, наконец, единственной женщины, которую он когда-либо любил. Женщины, которую он изгнал из своей жизни по бездумности и жестокости. Потеря, причиненная самим себе.

Он думал о ней сейчас. Видел ее мысленным взором. Кожа, раскрасневшаяся от ветра, волосы, распущенные позади нее. Представил эти васильково-голубые глаза, проникающие сквозь всю его защитную броню, обезоруживающие его своим остроумием, разбивающие его сердце своей улыбкой. И он задался вопросом, есть ли какой-нибудь путь назад. Или это правда, что он сказал Фионнлагу? Что они не могли заставить это работать все эти годы назад, почему сейчас должно быть по-другому? Пессимист в нем знал, что, вероятно, так оно и было. И, будучи поглощенным пессимизмом, лишь самая крошечная его часть думала, что у них вообще есть какой-то шанс. Было ли это причиной, по которой он вернулся? В погоне за этим самым маленьким шансом?

Он не открыл врата. Он слишком часто возвращался к прошлому и находил только боль.

Алкоголь все еще туманил его разум, и он направил усталые ноги в сторону дороги домой, мимо школы, где он так часто гулял с Артэром и Марсейли. Здесь мало что изменилось. Как и длинная прямая дорога, которая вела к магазинам в Кробосте, силуэт церкви на холме и все дома, стоящие четырехугольником к ветру вдоль гребня. Здесь не росло ничего, кроме самых выносливых кустарников. Только человек и дома, которые он построил, могли противостоять ярости погоды, которая обрушилась через Атлантику. Но только так долго. О чем может свидетельствовать кладбище на утесах и руины стольких черных домов.

Машина Фионнлаха все еще стояла на площадке перед магазином, где ее бросили прошлой ночью, ключ зажигания потерялся где-то в болоте. Без сомнения, Фионнлах вернется через некоторое время в тот же день, чтобы подключить его и забрать домой. Машина Фина гордо стояла у вершины холма, обдуваемая бризом в начале дорожки, ведущей к бунгало Марсейли. Он передал свои ключи мальчику и сказал ему отвезти Донну и ребенка к нему домой, затем вернулся на машине Дональда в дом пастора.

Он постучал в кухонную дверь, прежде чем войти. Донна отвернулась от стола, где насыпала себе миску хлопьев, ее лицо превратилось в маску опасения. Она лишь немного расслабилась, когда увидела, что это был Фин. Черты ее лица были лишены всякого цвета. Болезненно бледные. Тени под испуганными глазами. Ее взгляд скользнул мимо него, как будто она подозревала, что он может быть не один.

‘Где мой отец?’

‘Отсыпается с похмелья’.

Ее лицо исказилось от недоверия. ‘ Ты шутишь.’

И Фин понял, что Донна знала только того библейского, богобоязненного, самодовольного хулигана, которым стал Дональд. Она понятия не имела о настоящем мужчине, который прятался за религиозной оболочкой, которую он вырастил, чтобы скрыть свою уязвимость. Дональд Мюррей, которого Фин знал мальчиком. Человек, которого он мельком увидел еще раз ранним утром, когда виски ослабило его защиту.

- Где Фионнлах? - спросил я.

Она кивнула в сторону гостиной. ‘Он кормит Эйлид’.

Фин нахмурился. ‘Eilidh?’

‘Ребенок’.

И он понял, что впервые слышит ее имя. До сих пор к ней обращались только ‘малыш’ или ‘дитя’. А ему и в голову не пришло спросить. Он поймал на себе взгляд Донны, который, казалось, так легко читал его мысли, и он почувствовал, что краснеет. Он кивнул и, пройдя через комнату, обнаружил Фионнлаха, сидящего в кресле, левой рукой баюкая ребенка, а правой прижимая бутылочку для кормления к ее губам. Широко раскрытые глаза на крошечном личике смотрели на ее отца с абсолютным доверием.

Фионнлаг казался почти смущенным из-за того, что отец застал его в таком состоянии, но он был не в том положении, чтобы двигаться. Фин сел в кресло напротив, и между ними воцарилось неловкое молчание. Наконец Фин сказал: ‘Эйлид - так звали мою мать’.

Фионнлах кивнул. ‘Я знаю. В честь него ее назвали’.

Фину пришлось усиленно моргать, чтобы разогнать влагу, внезапно выступившую у него на глазах. ‘Ей бы это понравилось’.

Бледная улыбка скользнула по лицу мальчика. ‘Кстати, спасибо’.

- Для чего? - спросил я.

‘Вмешался прошлой ночью. Я не знаю, что бы случилось, если бы ты не появился’.

‘Побег - это не выход, Фионнлаг’.

Внезапный огонь негодования вспыхнул в молодом человеке. ‘Тогда что же? Мы не можем продолжать в том же духе’.

‘Нет, вы не можете. Но вы также не можете разбрасываться своими жизнями. Вы можете сделать все возможное для своего ребенка, только стараясь изо всех сил’.

‘И как мы это сделаем?’

‘Для начала тебе нужно помириться с Дональдом’.

Фионнлаг ахнул и отвернул голову.

‘Он не такое чудовище, каким ты его считаешь, Фионнах. Просто введенный в заблуждение человек, который думает, что делает все возможное для своей дочери и внучки’.

Фионнлаг начал протестовать, но Фин поднял руку, останавливая его.

‘Поговори с ним, Фионнлаг. Расскажи ему, чем ты хочешь заниматься в своей жизни и как ты намерен это делать. Покажи ему, что ты намерен поддерживать Донну и Эйлид, когда сможешь, и женись на его дочери, когда сможешь предложить ей будущее.’

"Я не знаю, что я хочу делать со своей жизнью!’ От разочарования голос Фионнлаха сорвался.

‘Вряд ли кто-то делает это в твоем возрасте. Но ты умный, Фионнлах. Тебе нужно закончить школу, поступить в университет. Донна тоже, если это то, чем она хочет заниматься’.

‘ А тем временем? - спросил я.

‘Оставайтесь здесь. Вы трое’.

‘Преподобный Мюррей никогда этого не примет!’

‘Ты не знаешь, на что он согласится, пока не поговоришь с ним. Я имею в виду, подумай об этом. У вас гораздо больше общего, чем ты думаешь. Он хочет только лучшего для Донны и Эйлид. И ты тоже. Все, что тебе нужно сделать, это убедить его в этом.’

Фионнлах закрыл глаза и глубоко вздохнул. ‘Легче сказать, чем сделать’.

Резиновый сосок выскользнул изо рта Эйлид, и она пробормотала что-то в знак протеста. Фионнах перенес свое внимание на нее и снова просунул его между крошечных молочно-белых губ.

Фин узнал машину Дональда, припаркованную там, где должна была быть его собственная, на повороте дороги над заброшенной фермой и его потрепанной ветром палаткой. Тяжелые низкие облака царапали и задевали себя, преодолевая подъемы и опускания земли, беременные дождем, но удерживающие его неподвижно, как будто понимая, что земля внизу уже не насыщена влагой.

Фин добрался до машины и огляделся. Но Дональда нигде не было видно. По крайней мере, его палатка все еще была там, побитая и потрепанная, ребра ослабли и безумно вибрировали на ветру, но все еще цеплялись за свои колышки. Он скользнул вниз по склону к нему и через открытую заслонку увидел, что внутри кто-то есть. Он опустился на колени и заполз внутрь, чтобы найти взъерошенного Дональда Мюррея, сидящего, скрестив ноги, на спальном мешке, с открытой папкой "Наезд и побег" на коленях.

Гнев пронзил Фина, и он выхватил папку. ‘Какого черта, по-твоему, ты делаешь?’

Дональд был поражен. И казался смущенным. ‘Прости, Фин. Я не хотел совать нос не в свое дело, честно. Я спустился вниз, разыскивая тебя, и обнаружил, что палатка открыта, а содержимое твоей папки разлетелось по всему помещению. Я просто собрал листы, и... Он сделал паузу. ‘Я не мог не видеть, что это было’.

Фин не мог встретиться с ним взглядом.

‘Я понятия не имел’.

Фин швырнул папку в дальнюю часть палатки. ‘Это старые новости’. Он попятился из палатки и встал навстречу ветру. Огромные клубящиеся облака, казалось, были прямо над его головой, давили на него, и он почувствовал странный плевок в лицо. Дональд выбрался вслед за ним, и двое мужчин встали бок о бок, глядя вниз по склону фермы на скалы и пляж внизу. Прошло несколько минут, прежде чем они заговорили.

‘Ты когда-нибудь терял ребенка, Дональд?’

‘Нет, не видел’.

‘Это выворачивает наизнанку. Как будто твоя жизнь больше не имеет никакого смысла. Ты просто хочешь свернуться калачиком и умереть’. Он быстро повернулся к министру. ‘И не вешай мне лапшу на уши насчет Бога и какой-то высшей цели. Это только разозлило бы меня на Него еще больше, чем я уже зол’.

‘Ты не хочешь рассказать мне об этом?’

Фин пожал плечами, засунул руки в карманы своих непромокаемых плащей и начал спускаться по склону к скалам. Дональд поспешил догнать его. Фин сказал: ‘Ему было всего восемь лет, Дональд. У нас с Моной не был удачный брак, но мы создали Робби, и в некотором смысле это придало нам какой-то смысл.’

Теперь они могли видеть под собой море, накатывающее на Минч огромными замедленными волнами, которые разбивались белой яростной пеной о скалы вдоль всего побережья, поднимая брызги на тридцать футов в воздух.

‘Однажды она была с ним на прогулке. Они ходили по магазинам. В одной руке у нее были сумки, в другой - рука Робби. Это был пеликан-кроссинг. Переходи дорогу пешеходам. И эта машина просто пронеслась прямо сквозь фары. Бах. Она поднялась в воздух, он попал под колеса. Она выжила, он умер. Он на мгновение закрыл глаза. ‘И мы тоже умерли. Я имею в виду наш брак. Робби был единственной причиной, по которой мы оставались вместе. Без него мы просто развалились’.

Теперь они почти достигли края утесов, где погодная эрозия сделала почву неустойчивой, и подходить ближе было небезопасно. Фин внезапно присел на корточки и сорвал мягкий влажный цветок с одного пучка белой болотной ваты, осторожно перекатывая его между большим и указательным пальцами. Дональд присел на корточки рядом с ним, океан рычал под ними, словно надеясь сорвать их с края утеса и засосать в глубину. Он брызгал им в лица.

- Что случилось с водителем? - спросил я.

‘Ничего. Он не остановился. Они так и не поймали его’.

‘Ты думаешь, они когда-нибудь это сделают?’

Фин повернул голову, чтобы посмотреть на него. ‘Я не знаю, смогу ли я как-то двигаться дальше в своей жизни, пока они этого не сделают’.

- А если бы они нашли его? - Спросил я.

‘Я бы убил его’. Фин покрутил болотную вату между пальцами и развеял ее по ветру.

‘Нет, ты бы не стал’.

‘Поверь мне, Дональд. Будь у меня такая возможность, я бы именно так и поступил".

Но Дональд покачал головой. ‘Ты бы не стал, Фин. Ты ничего о нем не знаешь. Кто он, почему он не остановился в тот день, через какой ад ему пришлось пройти с тех пор’.

"Расскажи это тому, кому не наплевать’. Фин встал. ‘Я видел тебя прошлой ночью, Дональд. Выражение твоих глаз, когда ты думал, что теряешь свою малышку. И все, что она делала, это садилась на паром. Подумай, что бы ты почувствовала, если бы кто-то поднял на нее руку, причинил ей боль, убил ее. Ты бы не подставляла другую щеку. Это было бы око за око, и к черту то, что сказал Ганди.’

‘Нет, Фин’. Дональд тоже встал. ‘Могу представить, что я бы чувствовал многое. Ярость, боль, желание отомстить. Но это было бы не мое место. Месть моя, говорит Господь. Я должен был бы верить, что каким-то образом, где-то справедливость восторжествует. Даже если это произойдет в следующей жизни.’

Фин долго смотрел на него, погрузившись в мириады мыслей. Наконец он сказал: ‘Бывают моменты, Дональд, я хотел бы иметь твою веру’.

Дональд улыбнулся. ‘Тогда, может быть, для тебя еще есть надежда’.

И Фин рассмеялся. ‘Ни за что. Души не приходят более потерянными, чем эта’. Он быстро отвернулся. ‘Пошли. Я знаю тропинку вниз, к скалам’. И он направился вдоль утесов, слишком опасно близко к краю, чтобы Дональд чувствовал себя комфортно, когда гнался за ним.

Примерно через пятьдесят ярдов местность пошла вниз, утес уступил место крошащемуся торфу и сланцу, защищенному от нападения моря возвышающимся скоплением камней, которые громоздились у берега. Неровная тропинка вела вниз под углом к защищенному галечному пляжу, почти скрытому от самого моря и почти недоступному с обеих сторон. Всего в нескольких футах от нас океан изливал свой гнев на скалистые отмели, его рев был приглушен стеками, которые сдерживали его. Чистейшая вода собиралась в лужицы среди камней под ними, и брызги взлетали высоко над их головами.

‘Это было моим тайным местом, когда я был ребенком", - сказал Фин. ‘Я приходил сюда, когда не хотел ни с кем разговаривать. Я так и не вернулся после того, как мои родители были убиты, и я переехал жить к своей тете.’

Дональд обвел взглядом этот крошечный оазис спокойствия, шум моря эхом отдавался вокруг, такой близкий и в то же время такой далекий. Даже ветер едва доносился сюда.

‘Я был там пару раз с тех пор, как вернулся’. Фин грустно улыбнулся. ‘Может быть, я думал, что найду прежнего себя все еще здесь. Призрак из эпохи невинности. Правда, ничего, кроме камешков и крабов, и очень далекого эха прошлого. Но я думаю, что это, вероятно, только в моей голове. Он ухмыльнулся и поставил одну ногу на выступ скалы. ‘По какому поводу вы пришли ко мне?’

‘Я проснулся с мыслью о Тормод и его украденной личности’. Дональд рассмеялся. ‘Ну, после того, как я выпил около пинты воды и проглотил две таблетки парацетамола, то есть. Я уже давно не пил столько виски.’

‘Катриона запретит мне появляться в доме пастора’.

Дональд ухмыльнулся. ‘Она уже сделала это’.

Фин рассмеялся, и ему было приятно снова смеяться с Дональдом после всех этих лет. ‘Итак, что ты подумал о Тормод?’

- Пару месяцев назад в Газетт была статья, Фин. О генеалогическом центре в южной части Харриса. Называется "Силлам". Хобби одного мужчины, ставшее навязчивой идеей. И теперь это, пожалуй, самый полный отчет о семейных отношениях на Внешних Гебридах. Лучше, чем любые церковные или правительственные записи. Этот парень проследил десятки тысяч семейных связей от островов до Северной Америки и Австралии. Если у кого-то и есть сведения о семье Макдональдов и всех ее ветвях, то это был бы он. ’ Он поднял брови. - А ты что думаешь? - спросил я.

Фин задумчиво кивнул. ‘Я думаю, на это стоило бы взглянуть’.

ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ

Поездка на юг привела Фина мимо Лускентайра и Скаристы, где он побывал накануне с Джорджем Ганном. Он был в пути почти два часа, когда голые зеленые холмы Южного Харриса поднялись из долины, превратив в карликов крошечные поселения, которые цепко цеплялись за берега небольших озер, затоплявших ущелья.

За одноэтажным белым зданием со скатными крышами, в котором располагался центр для посетителей Силлама, кремового цвета облако стекало по склонам конического холма, похожего на извергающийся вулкан. Как ни странно, ветер стих, и в долине вместе с туманом повисла неестественная тишина.

Карликовые сосны сгрудились вокруг нескольких домов, из которых состояла деревня Норттон — на гэльском языке Таоб Туат. Вдоль дороги росли желтые ирисы и розовые азалии - редкий цвет в монотонном пейзаже. Табличка гласила: САЛЛАМ! Выставки, генеалогия, чаи / кофе .

Фин припарковался на гравийной площадке на дальнем берегу ручья, который вился вниз между холмами, и пошел по неровной тропинке к небольшому деревянному мостику, который перевел его через нее в центр. Крупный мужчина с пушком седых волос, обрамляющих лысую голову, представился консультантом Силлама по генеалогии Биллом Лоусоном. Он водрузил огромные каплевидные очки семидесятых годов на переносицу длинного носа и признался, что является человеком, чье хобби превратилось в навязчивую идею , описанную в Сторноуэй Газетт .

Он был только рад показать Фину огромные настенные карты Северной Америки и Австралии, которые составляли часть публичной экспозиции центра. Скопления булавок с черными головками указывали на поселения семей с Гебридских островов, которые отправились на поиски новой жизни в Калифорнию, восточное побережье Соединенных Штатов, Новую Шотландию, юго-восточную Австралию.

‘Что именно ты ищешь?’ - спросил он Фина.

‘Это одна особая семья. Макдональды из Сейлбоста. Мердо и Пегги. У них был сын по имени Тормод, который утонул в результате несчастного случая на лодке в 1958 году. Они покинули свой участок где-то в начале шестидесятых и, возможно, уехали за границу. Сейчас он заброшен.’

‘Это должно быть достаточно просто", - сказал специалист по генеалогии, и Фин последовал за ним в небольшую торговую зону, где полки ломились от томов на журнальных столиках и туристических путеводителей по островам в твердых обложках. Билл Лоусон наклонился, чтобы достать том из стопки изданий желтовато-коричневого цвета на нижней полке. "Это наши "крофтские истории Харриса’, - сказал он. ‘Мы делаем это по деревням и фермам. Кто там жил, когда и куда они уехали. Все остальное меняется, но сама земля остается на том же месте’. Он пролистал страницы книги в спиральном переплете. ‘До регистрации актов гражданского состояния в 1855 году информации на местах было мало. Вся информация, которая хранилась, была на иностранном языке. Английском’. Он улыбнулся. ‘Итак, вы получили то, каким, по мнению регистратора, должно быть имя. Во многих случаях неправильно. И часто они просто не интересовались. То же самое, что и церковные записи. Некоторые служители вели верный реестр. Других это не беспокоило. Мы объединили информацию, передаваемую из уст в уста, с официальными записями, которые ведутся с 1855 года, и когда они совпадут, вы можете быть почти уверены, что это точно.’

‘Так ты думаешь, что можешь рассказать мне, что случилось с Макдональдами?’

Он ухмыльнулся. ‘Да, знаю. У нас есть исследования практически по каждому домохозяйству на Западных островах за последние двести лет. Более 27 500 генеалогических древ.’

Ему потребовалось около пятнадцати минут, чтобы просмотреть записи в книгах учета и своей компьютерной базе данных, чтобы отследить ферму и ее историю, а также родословную всех тех, кто жил на ней и обрабатывал землю на протяжении поколений.

‘Да, вот и мы’. Он ткнул пальцем в страницы одной из своих книг. ‘Мердо и Пегги Макдональд эмигрировали в Канаду в 1962 году. Нью-Глазго, Новая Шотландия.’

‘Были ли какие-нибудь ветви семьи, которые остались на островах?’

‘Дай-ка подумать...’ Он провел пальцем по списку имен. ‘Вот кузина Пегги, Мэрион. Незадолго до войны вышла замуж за парня-католика. Дональд Ангус О'Хенли. Он усмехнулся. ‘Держу пари, это вызвало небольшой переполох’.

‘ А кто-нибудь из оставшихся в живых членов этой семьи?

Но старый специалист по генеалогии покачал головой, изучая записи. ‘Похоже, его убили где-то во время войны. Детей не было. Она умерла в 1991 году’.

Фин разочарованно выдохнул сквозь зубы. Казалось, что он проделал свое путешествие напрасно. ‘Я не думаю, что поблизости есть какие-нибудь соседи, которые могли бы все еще помнить их?’

‘Ну, для этого тебе пришлось бы отправиться в Эрискей’.

- Эрискей? - Спросил я.

‘О, да. Вот откуда родом Дональд Ангус. И парень-католик ни за что не смог бы обосноваться среди пресвитериан Харриса, ненавидящих веселье’. Он рассмеялся собственной шутке. ‘Когда они поженились, она переехала жить к нему на его семейную ферму в Хаунне на острове Эрискей’.

Маленький паромный и рыбацкий порт на t-Ob был переименован в Левербург Уильямом Хескетом Левером, впоследствии лордом Леверхалмом, который купил город вместе с большей частью Южного Харриса сразу после Первой мировой войны.

Сейчас осталось очень мало свидетельств о полумиллионе фунтов, которые он потратил на превращение его в крупный рыбный порт, предназначенный для снабжения более чем четырехсот рыбных магазинов, которые он приобрел по всей Британии. Были построены пирсы, ангары для сушки, коптильни. Были разработаны планы по прокладке канала к внутреннему озеру, создав гавань вместимостью до двухсот лодок.

Но самые продуманные планы мышей и людей потерпели неудачу, и когда Леверхалм умер от пневмонии в 1924 году, от планов отказались, а поместье распродали.

Теперь сокращающееся население численностью немногим более двух тысяч человек жило в нескольких домах вокруг пирса и бетонного пандуса, построенного для размещения паромов roll-on roll-off, которые курсировали взад и вперед между островами, усеивающими воды между Саут-Харрисом и Норт-Уистом. Мечты о крупном рыбацком порту были безвозвратно утеряны в тумане.

Фин пристроился за двумя рядами машин, которые стояли на асфальте в ожидании парома. За грудами выброшенных корзин и пасущимися овцами тянулась вереница выкрашенных в зеленый цвет домов между холмами, которые наползали один на другой, спускаясь к берегу. Ветер полностью стих, и в воде, как в стекле, отражались камни, усыпанные янтарными водорослями. В проливе Харрис паром вынырнул вдали из серости, словно призрак, дрейфующий среди теней островов: Энсей, Киллегрей, Лангей, Гродхей.

Он сидел и смотрел, как паром приближается к гавани, и наконец услышал глухой стук его двигателей. Потребуется час, возможно, полтора, чтобы проехать на юг через Уистс, через бесплодный лунный ландшафт Бенбекулы, к проливу Эрискей и самому острову на южной оконечности архипелага, последней остановке перед Баррой.

Зацепки, которые привели его туда, были слабыми. Двоюродный брат матери покойного Тормода Макдональда, которая переехала на остров. Ленивые постели Эрискея, феаннаган, о котором говорил отец Марсейли. И потом, там была церковь на холме, которую он описал, с видом на кладбище и серебряные пески за ним. Это могла бы быть церковь в Скаристе, за исключением того, что в той церкви не было лодки, а песок, с которого она открывалась, был золотым, а не серебряным. Каким-то образом он доверял разрозненным воспоминаниям старика, фрагментам памяти, рисующим картину, которую нельзя было найти на Харрисе, где жил и умер настоящий Тормод Макдональд. Это были воспоминания из другого места, другого времени. Эрискей. Возможно.

Предупредительные сирены включились, когда "Лох Портейн" вошел в гавань и начал опускать трап на бетон. Несколько легковых автомобилей и горстка грузовиков вывалились из ее брюха, и ожидающие очереди транспортных средств начали спускаться по склону один за другим.

Часовой переход из Харриса в Бернерей пролетел как во сне. Паром, казалось, почти скользил по зеркальной поверхности пролива, проплывая мимо призрачных островков и скал, которые, как призраки, возникали из серебристого тумана. Фин стоял на носовой палубе, ухватившись за поручни, и наблюдал за облаками, которые, словно мазки кисти, оставляли более темные полосы на самом бледном из серых небес. Он редко видел острова в такой великолепной тишине, таинственные и неземные, без малейших признаков того, что человек когда-либо проходил этим путем раньше.

Наконец темные очертания острова Бернерей вырисовались из мрака, и Фин вернулся на автомобильную палубу, чтобы высадиться в начале своего долгого путешествия на юг. Это разрозненное скопление островов, которое когда-то ошибочно называли Лонг-Айлендом, теперь в значительной степени соединено сетью дамб, соединяющих броды, по которым когда-то транспортные средства могли проезжать только во время отлива. Только между Харрисом и Бернереем, а также Эрискеем и Баррой все еще необходимо было переправляться на лодке.

Северный Уист представлял собой темный, первобытный пейзаж. Высокие горы, окутанные облаками, которые стекали по их склонам, распространяя завитки тумана по болотам. Скелеты давно заброшенных домов, концы фронтонов, суровые и черные на фоне хмурого неба. Враждебная и негостеприимная болотистая местность, изрезанная лох-лощинами и рваными заливами. Повсюду были видны руины всех неудачных попыток мужчин и женщин приручить его, а те, кто остался, ютились в горстке маленьких, защищенных городков.

Дальше на юг, за еще большим количеством дамб, остров Бенбекула, плоский и безликий, проплывал как в тумане. Затем каким-то образом небо, казалось, разверзлось, гнет рассеялся, и перед ним раскинулся Южный Уист: горы на востоке, плодородные равнины махайра на западе, простиравшиеся до самого моря.

Облако теперь было выше, разогнанное усиливающимся ветром, и солнечный свет прорвался сквозь него, чтобы разлиться реками и заводями по всей земле. Желтые и пурпурные цветы склонялись на ветру, и Фин почувствовал, как у него поднимается настроение. Он проехал поворот к паромному порту Лохбойсдейл на восточном побережье, и вдали на западе он увидел заброшенные сараи старой фабрики по производству морских водорослей в Орасей, за обнесенным стеной протестантским кладбищем. Казалось, что даже после смерти между католиками и протестантами существовала сегрегация.

Наконец он повернул на восток по дороге в Лудаг и за мерцающим проливом Эрискей впервые увидел сам остров. Он был меньше, чем он себе представлял, казался каким-то карликом на фоне острова Барра и кольца его островков, мрачно простирающихся за акварельной полосой моря позади него.

Каменный причал протянулся через устье залива в Лудаге, и несколько изолированных домов стояли на холме, выходящем на юг через пролив. Был отлив, и несколько лодок, стоявших на якоре в бухте, лежали на песке, опрокинутые килями. Бетонные опоры заброшенного пирса тянулись за эллингом, где когда-то паром, должно быть, перевозил людей и товары туда и обратно.

Фин припарковал свою машину на причале и вышел под усиливающийся ветер, который обдувал его лицо теплом с юга. Он вдохнул запах моря и поднял руку, чтобы прикрыть глаза от бликов солнечного света на воде, когда посмотрел на Эрискей. Он не мог бы сказать почему, но его почти охватило странное чувство судьбы, что-то вроде дежавю, когда он смотрел на остров.

Пожилой мужчина в джинсах и вязаном джемпере работал над корпусом перевернутой шлюпки. У него было кожаное лицо под серебристой крышей. Он кивнул, и Фин сказал: "Я думал, сейчас есть дамба, ведущая к Эрискею’.

Мужчина встал и указал на восток. ‘Да, там есть. Просто продолжайте объезжать дорогу до того места’.

И Фин напрягся от яркого света, чтобы разглядеть дамбу, протянувшуюся через Пролив вдоль горизонта. ‘Спасибо’. Он вернулся в свою машину и проехал по дороге до того места, где она поворачивала к пойнту, и обнаружил, что пересекает полосу для скота на длинном прямом участке дороги, проложенной поверх тысяч тонн валунов, которые были свалены, чтобы создать дамбу между островами.

Когда он приблизился к нему, Эрискай заполнил его поле зрения, безлесный и бесплодный, одинокая гора, вздымающаяся в небо. Дорога повернула между складками вздымающихся холмов, чтобы доставить его на собственно остров. Машина достигла Т-образного перекрестка, и он повернул налево на узкую ленту асфальта, которая привела его к старой гавани в Хаунне, где, как сказал ему Билл Лоусон, находится ферма семьи О'Хенли.

Старый каменный причал в состоянии значительного упадка выходил в узкую защищенную бухту. Пара заброшенных домов стояла среди скал на дальней стороне, где бетонная набережная выглядела почти заброшенной. Несколько других домов стояли вокруг залива, некоторые обитаемые, другие в руинах. Он припарковался в конце старого причала и пошел по склону, мимо груды крючьев и сетей, разложенных для просушки, и обнаружил, что смотрит вниз по бетонному пандусу и обратно через пролив на Южный Уист.

‘Сюда раньше заходил автомобильный паром’. Старик в стеганой куртке и матерчатой кепке остановился рядом с ним, его жесткошерстный фокстерьер дергал и выворачивал конец длинного поводка. ‘Старое пассажирское судно обычно заходило к другому причалу’. Он усмехнулся. ‘Не было необходимости в автомобильном пароме, пока не построили дороги. И они не делали этого до пятидесятых. Даже тогда не у многих людей были машины.’

‘Тогда, я так понимаю, вы местный", - сказал Фин.

‘Родился и вырос. Но я могу сказать по вашему гэльскому, что вы сами не здешний’.

‘Я Леодхасах", - сказал Фин. ‘Из Кробоста в Нессе’.

‘Сам никогда не был так далеко на севере’, - сказал старик. "Что привело тебя в такую даль сюда?’

‘Я ищу старого О'Хенли Крофта’.

‘О, ну, ты недалек от истины. Пойдем со мной’.

И он повернулся и направился обратно через холм к старому причалу, его собака бежала впереди, прыгая и лая на ветер. Фин следовал за ним, пока он не остановился у причала, перед ними простиралась маленькая бухта.

‘Вон то желтое здание слева, то, что без крыши, — это раньше было деревенским магазином и почтовым отделением. Кажется, им управлял парень по фамилии Николсон. Единственный протестант на острове. Он ухмыльнулся. ‘Ты можешь себе представить?’

Фин не мог.

Сразу за этим, направо, вы увидите остатки старого каменного коттеджа. Сейчас от него мало что осталось. Это дом О'Хенли. Но она давно мертва. Тоже овдовела довольно рано. У нее была крошечная девочка, которая осталась с ней. Да, если мне не изменяет память. Но я не уверен, что она была ее дочерью.’

- Что с ней случилось? - Спросил я.

‘О, небеса знают. Ушел задолго до смерти старой леди. Как и все молодые. В те дни они просто не могли дождаться, когда уберутся с острова’. Его улыбка была тронута грустью. ‘Тогда и сейчас’.

Взгляд Фина скользнул за руины к большому белому дому, построенному на скалах над ними. То, что выглядело как совершенно новая подъездная дорожка, змеилось вверх по холму к выровненному саду перед домом и деревянной террасе, на которую выходили французские окна из дома. Над ним балкон был застеклен для защиты от непогоды, а на стене над ним неоновая звезда. ‘Кто живет в большом белом доме?’ - спросил он.

Старик ухмыльнулся. ‘О, это дом Мораг Макьюэн. Удалилась на остров, где родилась, почти через шестьдесят лет после того, как покинула его. Я ее совсем не помню, но она - персонаж, вот эта. Возможно, вы сами ее знаете.’

‘Я?’ Фин был захвачен врасплох.

‘Если вы много смотрели телик, то да. Она была большой звездой в одной из тех мыльных опер. Не жалко одной-двух шиллингов, я вам скажу. Круглый год зажигает рождественские гирлянды и ездит на розовом ’Мерседесе" с открытым верхом. Он рассмеялся. ‘Говорят, что внутри ее дом похож на пещеру Аладдина, хотя я сам никогда в нем не был’.

Фин спросил: ‘Сколько людей все еще живет на Эрискее в эти дни?’

Ох, немного. Сейчас около ста тридцати. Даже когда я был мальчишкой, их было всего около пятисот или около того. Видите ли, остров всего в две с половиной мили длиной. Полтора в самом широком месте. Здесь не так уж много средств к существованию. Не с суши, и не с моря сейчас тоже.’

Фин позволил своему взгляду блуждать по пустынным скалистым склонам холмов и задавался вопросом, как людям вообще удавалось здесь выживать. Его взгляд остановился на темном здании, стоящем высоко на холме справа от него и доминирующем над островом. ‘Что это за место?’

Старик проследил за его взглядом. ‘Это церковь’, - сказал он. ‘Святого Михаила’.

Фин поехал вверх по холму к небольшому поселению из домов, известному как Рубха Бан, которое было построено вокруг начальной школы и медицинского центра. Знак для Иглайса Наома Михейла привел его по узкой дорожке к каменной церкви с крутыми крышами и высокими окнами, выделенными белым. Арочный дверной проем, увенчанный белым крестом и логотипом Quis ut Deus — Кто подобен Богу? — открывался в церковь в ее южной части. За ее стенами на подставке был установлен черный корабельный колокол, и Фин подумал, не по нему ли звонят, призывая верующих на поклонение. Имя, написанное на нем белой краской, было SMS Дерффлингер .

Он припарковал свою машину и оглянулся вниз по склону в сторону пристани в Хаунне и через пролив в Саут-Уист. Море мерцало, искрилось и двигалось, как живое, и солнечный свет струился по холмам за ним, тени облаков быстро пересекали их контуры. Здесь, наверху, дул сильный ветер, наполняя куртку Фина и развевая тугие завитки его волос, как будто пытаясь их выпрямить.

Очень пожилая дама в красном кардигане и темно-серой юбке мыла пол в прихожей. На ней были зеленые резиновые перчатки длиной до локтя, и она плескала мыльную воду из ярко-красного ведра. На ее волосах из хлопковой шерсти был шелковый платок, и она кивнула ему в знак признательности, когда отошла в сторону, чтобы пропустить его.

Всего на мгновение время остановилось для Фин. Свет лился в арочные окна. Разноцветные статуи Девы Марии и младенца Иисуса и крылатых ангелов, склонившихся в молитве, отбрасывали длинные тени на узкие деревянные скамьи. Звезды сияли на голубом небосводе, нарисованном на куполе над алтарем, а сам стол, задрапированный белой тканью, поддерживался на носу небольшой лодки.

Каждый волосок на его руках и затылке встал дыбом. Потому что здесь была церковь с лодкой внутри, о которой говорил Тормод. Он повернулся ко входу.

‘Извините меня’.

Пожилая леди выпрямилась, оторвавшись от своего ведра. - Да? - Спросил я.

‘ А что за история с лодкой под алтарем? Ты знаешь?’

Она заложила обе руки за бедра и выгнулась назад. ‘Да, - сказала она. ‘Это замечательная история. Видите ли, церковь была построена самими людьми. Добывал и обрабатывал камень, и таскал песок и все материалы сюда на своих спинах. Они были набожными душами. Каждому из них уготовано место на Небесах. В этом нет сомнений. ’ Она сунула швабру обратно в ведро и оперлась на его ручку. ‘ Но за это заплатили рыбаки. Предложил пожертвовать выручку от улова за одну ночь на строительство церкви. В ту ночь все молились, и они вернулись с рекордным уловом. получилось 200 фунтов стерлингов. Тогда это были большие деньги. Таким образом, лодка - это своего рода дань уважения тем храбрым душам, которые рисковали гневом моря ради Господа.’

Выйдя на улицу, Фин пошел по гравийной дорожке вокруг западной стороны церкви и увидел, как земля обрывается к берегу. Мимо домов на холме и надгробий на мачай-эр внизу, к полоске пляжа, светящейся серебром на фоне неглубоких бирюзовых вод залива. Все так, как сказал Тормод.

Фин вспомнил абзац из отчета о вскрытии, который он прочитал только прошлой ночью при мерцающем свете флуоресцентных ламп в своей палатке.

В нижней части правой надколенника имеется овальный, темно-коричнево-черный, явно ссадинный ушиб размером 5-2, 5 сантиметра. Поверхностная кожа слегка шероховата, и на ней присутствуют мелкие крупинки серебристого песка.

Патологоанатом обнаружил мелкий серебристый песок во всех ссадинах и ушибах нижней части тела. Не золотой песок, как на пляжах Харриса. Но серебристый песок, найденный здесь, внизу, на том, что Тормод назвал пляжем Чарли.

Фин сосредоточился на серебристом полумесяце, который вел взгляд вокруг залива к новому волнорезу на южной оконечности, и задумался, почему он назвал его пляжем Чарли.

ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ

- Кто это? - спросил я.

‘Это ваш внук, мистер Макдональд. Fionnlagh.’

Он не кажется мне совсем знакомым. Я вижу, как некоторые другие заключенные сидят в своих креслах, как лорд и леди Мук, разглядывая этого молодого парня с его странными, торчащими торчком волосами, который пришел повидаться со мной. Они кажутся любопытными. Как он заставляет это стоять вот так? И почему?

Медсестра выдвигает стул, и мальчик садится рядом со мной. Он выглядит смущенным. Я ничего не могу поделать, если я, черт возьми, не знаю, кто он такой. ‘Я тебя не знаю", - говорю я ему. Как у меня может быть внук? Я едва ли достаточно взрослый, чтобы быть отцом. ‘Чего ты хочешь?’

‘Я сын Марсейли’, - говорит он, и я чувствую, как мое сердце замирает.

‘ Марсейли? Она здесь?’

‘Она уехала в Глазго, дедушка, сдавать какие-то экзамены. Она вернется примерно через день’.

Эта новость для меня как пощечина. ‘Она обещала отвезти меня домой. Меня тошнит от этого отеля’. Все, что я делаю весь день, это сижу в каком-то проклятом кресле и смотрю в окно. Я вижу, как дети через дорогу уходят утром в школу, и я вижу, как они возвращаются домой вечером. И я не могу вспомнить ничего из того, что произошло между ними. Полагаю, я, должно быть, пообедал, потому что я не голоден. Но этого я тоже не помню.

‘Помнишь, дедушка, как я помогал на сборе? Когда мы приводили овец на стрижку’.

‘О, Боже, да! Стрижка. Это было непосильно’.

‘Я привык помогать, когда мне было всего четыре или пять’.

‘Да, ты был милым маленьким мальчиком, Фин. Марсейли был о тебе самого высокого мнения, ты знаешь’.

‘Нет, я Фионнлах, дедушка. Фин - мой папа’.

Он одаривает меня одной из тех улыбок, которые я вижу у людей постоянно в эти дни. Немного смущенный, как будто они думают, что я сумасшедший.

‘Я помогал Мердо Моррисону из-за небольшого количества дополнительных карманных денег. В этом году помогал ему и с ягнятами’.

Я хорошо помню овцеводство. Тот первый год на острове. Снега никогда не выпадало, но могло быть чертовски холодно, а ветер сырой мартовской ночью разорвал бы тебя надвое. Я никогда раньше не видел, как рождается ягненок, и в первый раз меня чуть не стошнило. Вся эта кровь и послед. Но как удивительно было видеть это тощее крошечное создание, похожее на утонувшую крысу, делающее свой первый вдох и первые неуверенные шаги. Жизнь в чистом виде.

Я многому научился той зимой. Я понял, что каким бы тяжелым, как я думал, ни было мое существование в Деканате, в жизни были вещи и похуже. Не то чтобы кто-то плохо к нам относился. Не совсем. Но выживание было жестокой работой, и ты был избавлен от нее не потому, что ты был ребенком.

Были ежедневные хлопоты по дому. В кромешной тьме, задолго до того, как мы ушли в школу, подняться на холм и наполнить наши ведра водой из источника. Срезать водоросли с берега. Столько тонн Дональд Шеймус получил за это от "Альгинат Индастриз" на фабрике по производству морских водорослей в Орасай. Это была убийственная работа - скользить по черным камням во время отлива, согнувшись пополам, с тупым серпом, срезающим водоросли, покрытые коркой ракушки, как бритвы, кромсающие пальцы. Я думаю, они сожгли морские водоросли и использовали золу в качестве удобрения. Кто-то однажды сказал мне, что из него тоже делают взрывчатку, зубную пасту и мороженое. Но я никогда в это не верил. Они, должно быть, думали, что я такой же простак, как Питер.

После окота была вырубка торфа, на другой стороне Бейн-Сиатана, поднимали торф, пока Дональд Шеймус нарезал его тарасгейром, укладывая группами по три штуки. Мы время от времени переворачивали их, пока они не высыхали на ветру, а затем приносили в больших плетеных корзинах. Мы делили нашего пони с соседом, так что он не всегда был доступен, и тогда нам приходилось нести эти корзины на своих спинах.

После этого было сено, вручную скошенное косой на длинные полосы. Ты вынимал грубую солому и раскладывал ее сушиться, молясь, чтобы не было дождя. Его нужно было перевернуть, встряхнуть и снова высушить, иначе оно сгнило бы в штабеле. Итак, вам нужна была хорошая погода. Вернувшись на склад, все это будет превращено в тюки, и только когда склад будет заполнен, Дональд Шеймус убедится, что запасов достаточно, чтобы прокормить животных в течение зимы.

Вы бы не подумали, что у нас было много времени на школу, но нас с Питером каждое утро отправляли с другими детьми на лодке, чтобы нас забирал автобус и отвозил в здание из гофрированного железа на перекрестке Далибург, где находилась средняя школа. Примерно в четверти мили вниз по дороге было другое здание, техническая школа. Но я ходил туда только до инцидента на Новый год. После этого Дональд Шеймус отказался отправлять меня обратно, и Питеру пришлось ехать самому.

Они не были плохими людьми, Дональд Шеймус и Мэри-Энн, но в них не было любви. Я знал нескольких гомеров, над которыми ужасно издевались. Это были не мы.

Мэри-Энн почти никогда не разговаривала. Едва ли признавала наше существование, разве что кормила нас и стирала ту немногочисленную одежду, которая у нас была. Большую часть своего времени она проводила за прядением, крашением и ткачеством шерсти, а также вместе с другими женщинами участвовала в ткачестве ткани, все сидели вокруг длинного деревянного стола перед входом и переворачивали и взбивали ткань, пока она не стала плотной и полностью водонепроницаемой. Когда они раскачивались, они пели в ритме этого. Бесконечные песни, чтобы сделать терпимым бессмысленное повторение. Я никогда не слышал, чтобы женщины пели так много, как я, во время моего пребывания на острове.

Дональд Шеймус был жестким, но справедливым. Если он отдавал мне свой пояс, то обычно потому, что я этого заслуживал. Но я никогда не позволял ему поднять руку на Питера. Что бы плохого ни натворил мальчик, это была не его вина, и потребовалась очная ставка между мной и Дональдом Шеймусом, чтобы установить это.

Сейчас я не могу вспомнить, что такого сделал Питер. Может быть, уронил яйца по дороге из курятника и разбил их. Я помню, что он делал это несколько раз, прежде чем его перестали спрашивать.

Но что бы он ни натворил, Дональд Шеймус был в ярости. Он схватил Питера за шиворот и потащил его в сарай, где мы держали животных. Там всегда было тепло и воняло дерьмом.

К тому времени, как я добрался туда, брюки моего брата уже были спущены до лодыжек. Дональд Симус наклонил его над эстакадой и как раз вытаскивал его ремень из петель, готовый содрать с него кожу. Он огляделся, когда я вошел, и недвусмысленно сказал мне убираться к черту. Но я стоял на своем и оглядывался по сторонам. В углу сарая к стене были прислонены две новенькие рукоятки топора, и я поднял одну, почувствовав прохладное гладкое дерево в своей ладони, когда крепко обхватил ее пальцами и проверил ее вес.

Дональд Шеймус сделал паузу, и я встретился с ним немигающим взглядом, рукоятка топора болталась у меня сбоку. Он был крупным мужчиной, этот Дональд Шеймус, и я не сомневаюсь, что в бою он мог бы хорошо прикрыть меня. Но к тому времени я был крепким парнем, почти юношей, и с крепкой рукоятью топора в руке ни у кого из нас не было сомнений, что я мог нанести ему большой урон.

Никто из нас не сказал ни слова, но черта была подведена. Если бы он поднял руку на моего брата, он бы ответил передо мной. Он застегнул ремень и велел Питеру убираться, а я положил рукоятку топора обратно в угол.

Я никогда не сопротивлялся, когда приходила моя очередь ощутить его ремень на своей заднице, и я думаю, возможно, что он пристегнул меня вдвое сильнее, чем мог бы сделать в противном случае. Как будто я принимал наказание за нас обоих. Но я не возражал. Боль в заднице прошла, и я сдержал свое слово, данное матери.

Это было во время нашего второго ягнения, когда я спас одного из них от неминуемой смерти. Это было слабенькое крошечное создание, едва способное стоять, и по какой-то причине его мать была против этого, отказывая ему в соске. Дональд Шеймус дал мне бутылочку с резиновой соской и сказал покормить ее.

Я потратила почти две недели, кормя это маленькое животное, и не было никаких сомнений, что она думала, что я ее мать. Я позвонила Мораг, и она повсюду следовала за мной, как собачонка. Она спускалась со мной на берег, когда я ходил срезать водоросли, и когда в полдень я сидел среди камней и ел грубые сэндвичи, которые Мэри-Энн завернула для меня в промасленный бумажный сверток, она устраивалась рядом со мной, делясь своим теплом и впитывая мое. Я мог погладить ее по голове, и она смотрела на меня обожающими большими глазами. Я любил этого маленького ягненка. Первые любовные отношения, которые у меня были с любым другим живым существом с тех пор, как умерла моя мать. За исключением, возможно, Питера. Но это было другое.

Забавно, я думаю, что именно ягненок привел к моему первому сексуальному опыту с Ceit. Или, по крайней мере, к ее ревности к этому. Кажется глупым думать, что кто-то может ревновать к ягненку, но трудно переоценить мою эмоциональную привязанность к этому крошечному созданию.

У меня никогда не было секса любого рода, и какая-то часть меня полагала, что это, вероятно, только для других людей, и что я, скорее всего, проведу остаток своей жизни, изнемогая под простынями.

Пока Ceit не взял меня в свои руки. Так сказать.

Она несколько раз жаловалась на то, сколько времени я провожу с ягненком. Я всегда был на пристани, чтобы встретить ее и Питера с лодки после школы, и мы катались по гальке в заливе или пересекали холм и спускались к тому, что она всегда называла пляжем Чарли на западной стороне острова. Там никогда никого не было, и мы, да, получали огромное удовольствие, играя в прятки среди травы и разрушенных ферм, или гоняясь друг за другом по утрамбованному песку во время отлива. Но с тех пор, как появилась Мораг, я был немного озабочен.

‘Ты и этот чертов ягненок", - сказал мне однажды Кейт. ‘Меня от этого тошнит. Ни у кого нет домашнего ягненка! Собака, может быть, но ягненок?’ Это было далеко за гранью, когда мне нужно было его кормить, но я не хотел отпускать его. Мы молча шли по дорожке, которая вела мимо магазина Николсона. Был прекрасный весенний день, с юго-запада дул легкий ветерок, по небу стелились высокие облака, похожие на клочья растрепанной шерсти. Солнце согревало нашу кожу, и зима, казалось, наконец отступила, чтобы спрятаться в темноте, спокойно ожидая осеннего равноденствия, когда оно пошлет весть о своем скором возвращении на краю жестоких равноденственных штормов. Но все это казалось таким далеким в те оптимистичные дни поздней весны и начала лета.

Большинство женщин пряли и ткали у своих дверей. Большинство мужчин были далеко в море. Звуки голосов, распевающих песни, разносились по холмам с ветерком, странно воздействуя. Каждый раз, когда я это слышал, у меня по всему телу пробегали мурашки.

Кейт понизила голос, как будто кто-то мог нас подслушать. ‘Встретимся сегодня вечером", - сказала она. ‘У меня есть кое-что, что я хочу тебе подарить’.

‘Сегодня вечером?’ Я был удивлен. ‘Когда?" "После ужина?’

‘Нет. Когда темно. Когда все остальные спят. Ты можешь вылезти через свое окно сзади, не так ли?’

Я был в замешательстве. ‘Ну, я мог бы, я полагаю. Но почему? Что бы это ни было, почему ты не можешь просто отдать мне это сейчас?’

‘Потому что я не могу, глупец!’

Мы остановились на вершине холма, глядя вниз, на маленькую бухту, и через Пролив, обратно в сторону Лудага.

‘ Встретимся на набережной в одиннадцать. К тому времени Джиллис будут уже в постели, не так ли?"

‘Конечно’.

‘Хорошо. Тогда никаких проблем’.

‘Я не уверен, что Питер согласится на это", - сказал я.

‘Ради всего святого, Джонни, неужели ты не можешь хоть раз что-нибудь сделать без Питера!’ Ее лицо раскраснелось, а в глазах появилось какое-то странное выражение.

Я был ошеломлен ее внезапной страстью. Мы всегда что-то делали вместе, я, Кейт и Питер. ‘Конечно, я могу’. Я немного защищался.

‘Хорошо, тогда только ты и я. В одиннадцать часов на пристани’. И она зашагала прочь через холм к ферме О'Хенли.

Я не знаю почему, но меня странно взволновала идея улизнуть ночью в темноте, чтобы встретиться с Ceit. И когда наступил вечер, и ветер стих, я едва мог сдержать свое нетерпение. Мы с Питером закончили наши вечерние дела по дому, а затем поужинали с Мэри-Энн и Дональдом Шеймусом в тишине, которая всегда сопровождала Грейс. Дело было не в том, что они не разговаривали с нами нарочно. Они тоже никогда не говорили друг другу ни слова. По правде говоря, никому из нас было нечего сказать друг другу. О чем тут было говорить? Цикл жизни почти не менялся изо дня в день. От сезона к сезону, да. Но одно следовало за другим совершенно естественно и никогда не требовало обсуждения. Гэльский мы выучили не у Дональда Симуса Джиллиса или его сестры. Питер перенял это от других детей в школе. На игровой площадке, конечно, не в классе, где говорили только по-английски. Я перенял это от других фермеров, некоторые из которых вообще едва говорили по-английски. А если и говорили, то не собирались говорить на этом со мной.

Дональд Шеймус некоторое время курил трубку у плиты, читая газету, пока Мэри-Энн мыла посуду, а я помогал Питеру делать домашнее задание. Затем ровно в десять все отправились спать. Огонь на ночь притушили, лампы погасили, и мы разошлись по своим комнатам с запахом торфяного дыма, табака и масляной вики в ноздрях.

Мы с Питером делили двуспальную кровать в задней комнате. Там были шкаф и комод, и едва хватало места, чтобы открыть дверцу. Питер заснул через несколько минут, как всегда, и я не боялась потревожить его, снова одевшись и вылезая из окна. Но я понятия не имел, насколько хорошо или плохо спали Дональд Шеймус или Мэри-Энн. И вот, как раз перед тем, как часы пробили одиннадцать и я принял решение, я приоткрыл дверь и внимательно прислушался в темноте коридора. Чей-то храп соответствовал шкале Рихтера. Был ли это брат или сестра, я не знал, но через некоторое время я услышал другой, более высокий, прерывистый храп, который исходил скорее из горла, чем из носа. Итак, оба спали.

Я снова закрыл дверь и подошел к окну, отодвинув занавеску в сторону, чтобы отодвинуть створку и поднять ее как можно тише. Питер хрюкнул и повернулся на другой бок, но не проснулся. Я видел, как шевелятся его губы, как будто он разговаривает сам с собой, возможно, используя слова, которые никогда не требовались от него во время еды. Я сел на выступ, перебросив ноги на другую сторону, и спрыгнул в траву.

На улице все еще было на удивление светло, слабое зарево угасало на западе, луна уже проливала свой бесцветный свет на холмы. Небо было скорее темно-синим, чем черным. В разгар лета все еще было светло в полночь и позже, но до этого оставалось несколько недель. Я потянулся обратно, чтобы задернуть шторы, и задвинул окно.

И затем я помчался вниз по склону, как борзая, вырвавшаяся из капкана, пробираясь сквозь высокую траву, хлюпая ногами по болоту, воодушевленный необычайным чувством свободы. Меня не было дома, и ночь принадлежала мне. И Кейту.

Она ждала меня на пристани, как мне показалось, нервничая и немного нетерпеливая. ‘Почему ты так долго?’ Ее шепот казался чрезмерно громким, и я понял, что ветра не было, только медленное, ровное дыхание моря.

‘Должно быть, уже все пять минут пятого", - сказал я. Но она только фыркнула, взяла меня за руку и повела вверх по дорожке к Рубха Бан. Ни на одной ферме по ту сторону холма не горел ни один огонек, весь остров спал, по крайней мере, так казалось.

В потоке лунного света видимость не была проблемой, но это также заставляло нас чувствовать себя уязвимыми. Если бы кто-нибудь рискнул выйти, мы были бы хорошо видны.

‘Куда мы идем?’ Я спросил ее.

‘Пляж Чарли’.

‘Почему?’

‘Ты увидишь’.

Был только один момент, когда все могло пойти не так. Кейт внезапно дернул меня за рукав, и мы распластались в высокой траве на обочине трассы, когда в открытом дверном проеме вспыхнул свет, и мы увидели старика, выходящего на лунный свет с лопатой и газетой в руке. Большинство людей ночью пользовались песенкой, которая к утру опустела. Но старый мистер Макгинти, должно быть, решил, что это прекрасная ночь, чтобы справить нужду на пустоши. И вот нам пришлось лежать там, хихикая в траве, в то время как он вырыл себе неглубокую яму и скорчился над ней, задрав ночную рубашку до шеи, кряхтя и постанывая.

Кейт зажала мне рот рукой, чтобы я замолчал, но она едва могла сдержать собственное веселье, воздух крошечными взрывами вырывался через плотно сжатые губы. Итак, я накрыл ее руку своей, и мы лежали вот так, прижавшись друг к другу, почти десять минут, пока мистер Макгинти занимался своими делами.

Я полагаю, что, должно быть, это был первый раз, когда я осознал ее тело сексуальным образом. Ее тепло, мягкость ее грудей, прижатых к моей груди, одна нога, перекинутая через мою. И я почувствовал первые признаки возбуждения, одновременно удивительного и пугающего. На ней было что-то вроде платья с бледным принтом и V-образным вырезом, открывающим ложбинку между грудями. И я помню, что в ту ночь она была босиком. Было что-то чувственное и соблазнительное в этих обнаженных ногах, освещенных лунным светом.

Теперь она носила волосы намного длиннее, чем в Деканате, и они мягкими каштановыми локонами спадали на плечи, а слишком длинная челка постоянно падала ей на глаза.

Я также заметил, когда мы лежали на траве, что от нее исходит слабый запах цветов, ароматный, с низкой мускусной ноткой, отличный от запаха, который она почувствовала в "Декане". Когда мистер Макгинти наконец вернулся в свою постель и мы отняли руки ото ртов друг друга, я принюхался и спросил ее, что это за запах.

Она хихикнула. ‘Это одеколон миссис О'Хенли’, - сказала она.

- Что это? - спросил я.

‘Духи, глупышка. Я нанесла их пару раз себе на шею. Тебе нравится?’

Я так и сделал. Я не знаю, что в этом было такого, но от этого у меня в животе запорхали бабочки. Ее глаза казались очень темными, когда мы лежали там в лунном свете. Ее губы полные, с почти непреодолимым очарованием. Я поймал себя на том, что мне так сильно хочется поцеловать их. Но прежде чем я смог поддаться искушению, она была на ногах, протягивая руку и призывая меня быстрее вставать.

Я вскочил на ноги, она взяла меня за руку, и мы побежали вверх по холму, мимо начальной школы и по дороге над пляжем. Мы остановились, затаив дыхание, чтобы полюбоваться видом. Море кипело в мерцающей тишине за изгибом залива под нами, мягко накатываясь, чтобы разбиться мягкой серебристой пеной о песок. Отражение луны на воде простиралось в бесконечную даль, горизонт прерывался лишь горсткой темных островков и задумчивой тенью Барры.

Я никогда не видел остров таким. Мягкий, соблазнительный, почти как если бы он был участником грандиозного плана Сеита.

‘Пойдем", - сказала она и повела меня по узкой тропинке через вереск туда, где остатки старого разрушенного коттеджа смотрели на пески, и мы пробрались по камням в его травянистую часть. Она быстро села на траву и похлопала по месту рядом с собой. Я сел, сразу почувствовав тепло ее тела, мягкое вздыхание моря, бескрайний небосвод над головой, небо, ставшее черным и усыпанное звездами. Я был полон затаившего дыхание предвкушения, когда она обратила на меня свои темные глаза, и я почувствовал, как кончики ее пальцев коснулись моего лица, словно крошечные электрические разряды.

Я понятия не имею, где мы учимся делать такие вещи, но прежде чем я осознал это, я обнял ее, и мы поцеловались. Губы, мягкие и теплые, приоткрылись, чтобы наши языки встретились. Шокирующе, волнующе. Я почувствовал ее руку у себя между ног, где я уже натягивал брюки, а моя скользнула под хлопок ее платья и обнаружила мягкую, отвисшую грудь, твердый, как орех, сосок касался моей ладони.

Я чувствовал себя опьяненным. Пьяные. Захлестнутый морем гормонов. Полностью вышел из-под контроля. Мы разделись в каком-то исступлении, в спешке сбросили одежду, а потом оказались кожа к коже. Мягкие, теплые, горячие, влажные. Я понятия не имел, что делаю. Мальчики никогда этого не делают. Они просто следуют какому-то грубому инстинкту. Кейт была гораздо более контролируемой. Взяла меня за руку, нежно направляя меня внутрь себя. Задыхаясь, почти вскрикнув. Я не был уверен, было ли это от боли или от удовольствия. Затем все мои первобытные инстинкты взяли верх, и я поступил так, как, полагаю, был запрограммирован. Ее крики только сильнее возбуждали меня, толкая навстречу неизбежному, которое, конечно, наступило слишком рано.

Но Кейт была готова к этому, отталкивая меня так, что мое семя серебрилось в лунном свете по мягкому изгибу ее живота. ‘Ты же не хочешь, чтобы я забеременела сейчас, не так ли", - сказала она и опустила мою руку себе между ног. ‘Прикончи меня’.

Я понятия не имел, что она имела в виду, но под ее руководством мои неуклюжие пальцы быстро научились вызывать отклик влажной мягкостью ее губ, и я был переполнен таким желанием доставить удовольствие, когда ее тело выгибалось подо мной, прежде чем она закричала в ночь и легла, тяжело дыша, на траву, ее лицо раскраснелось и улыбалось.

Она протянула руку, взяв мою голову в ладони, и притянула меня к себе, чтобы поцеловать. Долгий, томительный поцелуй, ее язык медленно кружил вокруг моего, снова и снова. А потом она вскочила на ноги и схватила меня за руку. ‘Давай, Джонни’. И мы голышом побежали между камнями и вниз по пляжу, впопыхах по песку и в море.

От шока у меня чуть не перехватило дыхание. Ледяная вода на горячей коже. Мы оба невольно вскрикнули, и хорошо, что поблизости от пляжа не было населенных ферм, иначе нас наверняка услышали бы. А так я поражен, что нас не услышали. Наши крики, должно быть, разносились по всему острову.

‘Трахни меня!’ Сейт крикнул в темноту

И я ухмыльнулся и сказал: "Думаю, я только что сделал’.

Мы побежали, брызгаясь, обратно на пляж и по песку к старому коттеджу, где повалялись в траве, чтобы обсохнуть и быстро натянуть одежду. Теперь холод уступил место жжению кожи, когда мы лежали, заключенные в объятия друг друга, лежали и смотрели на звезды, затаив дыхание, очарованные, как будто мы каким-то образом впервые в истории человечества открыли для себя секс.

Долгое время никто из нас не произносил ни слова, пока я, наконец, не спросил: ‘Что это ты хотел мне подарить?’

И она смеялась так долго и сильно.

Я приподнялся на локте и озадаченно посмотрел на нее. ‘Что тут смешного?’

Все еще смеясь, она сказала: ‘Однажды ты разберешься с этим, большой мальчик’.

Я снова лег рядом с ней, и ощущение того, что я не на той стороне шутки, быстро прошло, преодоленное, почти подавленное чувством любви и желанием обнять и защитить ее, обеспечить ей безопасность. Она обняла меня, уткнувшись лицом в мою шею, положив руку мне на грудь, закинув ногу на ногу, а я просто смотрел на звезды, наполненный новым чувством радости от того, что я жив. Я поцеловал ее в макушку. ‘Почему ты называешь это пляжем Чарли?’ Я спросил.

‘Потому что именно здесь впервые приземлился красавец принц Чарли, когда приехал собирать армию для похода против англичан во время восстания якобитов в 1745 году", - сказала она. ‘Нас этому учили в школе’.

Мы встречались несколько раз в последующие недели, чтобы найти дорогу к тому старому разрушенному коттеджу и заняться любовью. Прекрасная весенняя погода сохранялась, и вы могли чувствовать, как океан нагревается, конвейерная лента Гольфстрима вторгается в холодные зимние воды Северной Атлантики. До штормовой ночи, когда все пошло не так.

Я договорился встретиться с Кейтом, как обычно, в тот вечер. Но где-то ближе к вечеру ветер переменился, и на горизонте появились огромные темные тучи, которые сгустились с наступлением темноты. Поднялся ветер, и, должно быть, силой 8 или 9 баллов, пригнав дождь, который шел вместе с облаком почти горизонтально по острову. В ту ночь дым из дымохода наполнил нашу гостиную дымом, в конце концов, мы рано отправились спать, хотя еще не стемнело.

Я долго лежал, уставившись в потолок, размышляя, что делать. Я договорился с Ceit, и у меня не было возможности отменить это. Хотя для нас было бы невозможно заняться любовью той ночью, я не мог не пойти, просто на случай, если она все-таки пойдет. Я не мог оставить ее одну справляться с непогодой, стоять беззащитной на причале и ждать, когда я появлюсь.

Итак, я выжидал, часто сверяясь со своими часами, их светящиеся стрелки светились в темноте, пока не пришло время уходить. Я выскользнул из-под простыней, оделся и вытащил свои непромокаемые куртки из того места, где я спрятал их ранее под кроватью. Я как раз поднимал окно, когда из темноты донесся голос Питера, немного повышенный, чтобы быть услышанным сквозь вой ветра снаружи.

‘ Куда ты идешь? - Спросил я.

Мое сердце остановилось, и я повернулся, беспричинный гнев поднимался в моей груди. ‘Черт возьми, неважно, куда я иду! Возвращайся ко сну’.

‘Но, Джонни, ты никогда никуда не ходишь без меня’.

‘Говори потише, ради Бога. Просто повернись и представь, что я все еще в постели. Я вернусь, прежде чем ты успеешь оглянуться’.

Я поднял окно до упора и высунул ноги, чтобы спрыгнуть под дождь. Когда я повернулась, чтобы снова опустить окно, я увидела бескровное лицо Питера, когда он сел на кровати и смотрел мне вслед, на нем были написаны страх и непонимание. Я закрыл окно и натянул капюшон, защищаясь от дождя.

Сегодня вечером не было гонок вниз с холма. Было совершенно темно, и мне пришлось осторожно пробираться через камни и высокую траву, защищаясь от ветра и дождя, которые били мне в лицо. Наконец я добрался до дорожки, которая вела к причалу, и смог двигаться немного быстрее.

Когда я добрался до него, не было никаких признаков Ceit. Казалось, что начался прилив, и ни набережная, ни расположение суши не обеспечивали достаточной защиты от моря. Он врывался, волна за волной разбиваясь о скалы по всему берегу. Рев его был оглушительным. Брызги, поднятые морем, бьющимся о камни причала, в сочетании с дождем промочили меня насквозь. Я чувствовал, как промокает моя одежда под непромокаемыми куртками. Я огляделся в темноте, задаваясь вопросом, как долго мне следует оставаться. Было безумием вообще выходить. Я должен был знать, что Ceit не ожидал меня в такую ночь, как сегодня.

И затем я увидел крошечную фигурку, метнувшуюся из тени холма. Кейт, в мягких зеленых резиновых сапогах, на размер ей великоватых, и закутанная в пальто, которое, должно быть, принадлежало миссис О'Хенли. Я обнял ее и прижал к себе. "Я не хотел не приходить на тот случай, если ты придешь", - прокричал я сквозь рев ночи.

‘Я тоже’. Она улыбнулась мне, и я поцеловал ее. ‘Но я рад, что ты это сделал. Даже если это было просто для того, чтобы сказать мне, что ты не смог прийти’.

Я ухмыльнулся ей в ответ. ‘ Думаю, каламбур неуместен.’

Она рассмеялась. ‘У тебя однонаправленный ум’.

Мы снова поцеловались, и я крепко прижал ее к себе, защищаясь от ударов ветра и дождя, от шторма, бушующего вокруг нас. Затем она вырвалась.

‘Я лучше пойду. Одному Богу известно, как я собираюсь объяснить всю эту мокрую чушь’.

Она подарила мне последний быстрый поцелуй, а затем ушла, поглощенная бурей и растворившаяся в ночи. Я постоял мгновение, переводя дыхание, затем нашел дорогу обратно на трассу, чтобы направиться вверх по склону к Джиллис крофт. Я не прошел и десяти ярдов, когда из темноты появилась фигура. Я чертовски испугался и чуть не вскрикнул, прежде чем понял, что это Питер. На нем не было непромокаемых штанов, только рабочие брюки и поношенный старый твидовый пиджак, доставшийся мне по наследству от Дональда Шеймуса. Он уже промок насквозь, его волосы разметались по лицу, выражение крайнего страдания было видно мне даже в темноте. Должно быть, он встал, оделся и пришел за мной, как только я ушел.

‘Ради бога, Питер, что ты делаешь?’

‘Ты был с Ceit", - сказал он.

Я не мог этого отрицать. Он, очевидно, видел нас.

‘Да’. ‘За моей спиной’.

‘Нет, Питер’.

‘Да, Джонни. Это всегда ты, я и Кейт. Всегда. Нас трое, начиная с декана’. Его глаза горели со странной интенсивностью. "Я видел, как ты целовал ее’.

Я взял его за руку. ‘Давай, Питер, давай просто пойдем домой’.

Но он вырвался. ‘Нет!’ Он уставился на меня сквозь шторм. ‘Ты лгал мне’.

‘Нет, я этого не делал’. Теперь я начинал злиться. ‘Черт возьми, Питер, мы с Кейтом любим друг друга, ясно? К тебе это не имеет никакого отношения’.

Он постоял мгновение, уставившись на меня, и я никогда не забуду выражение полного предательства в его глазах. Затем он убежал в ночь. Я был так удивлен, что мне потребовалось несколько секунд, чтобы отреагировать, за это время он уже исчез из виду.

‘Питер!’ Я крикнул ему вслед. Он убежал в противоположном направлении от фермы, к берегу. Я ахнул от отчаяния и побежал за ним.

Гористые моря разбивались о неровную северную береговую линию, где гигантские камни лежали глыбами и осколками вдоль всего подножия невысоких утесов. Теперь я мог видеть Питера, мельчайшую тень темной фигуры, карабкающегося по ним. Это было безумие. В любой момент море могло подхватить его, утащив на Звук и верную смерть. Я проклял тот день, когда он вообще родился, и пустился по скалам в погоню.

Я несколько раз кричал ему вслед, но мой голос тонул в шуме моря и уносился прочь сердитым ревом ветра. Все, что я мог сделать, это пытаться держать его в поле зрения и пытаться догнать его. Я был в пределах пятнадцати или двадцати футов от него, когда он начал набирать высоту. В обычных обстоятельствах это не сложный подъем, но сегодня вечером в этих невозможных условиях это было не что иное, как безумие. Махайр опустился примерно на двадцать футов от берега, прежде чем обрываться отвесно к скалам внизу, и от него отходила глубокая трещина, во всем мире, как будто кто-то взял гигантский клин и большую щель и расколол ее.

Питер был почти на вершине, когда упал. Если он и позвал, я этого не слышал. Он просто исчез в черной бездне той трещины в земле. Я отбросил всякую осторожность и в панике вскарабкался на скалу туда, где видел его в последний раз. Темнота подо мной, когда я заглянул в пропасть, была абсолютной.

‘Питер!’ Я выкрикнул его имя и услышал, как оно эхом отозвалось у меня из-под земли. И, к моему облегчению, я услышал слабый ответный зов.

‘Джонни! Джонни, помоги мне!’

То, что я сделал, было безумием. Если бы я остановился, чтобы подумать, я бы побежал обратно на ферму и разбудил Дональда Шеймуса. В какие бы неприятности мы ни попали, я должен был обратиться за помощью. Но я не остановился, и я не думал, и через несколько мгновений я так же сильно нуждался в помощи, как и Питер.

Я начал спускаться в трещину, пытаясь удержаться между двумя ее стенами, когда камень просто рассыпался под моей левой ногой, и я провалился в черноту.

В какой-то момент во время падения я ударился головой и потерял сознание еще до того, как достиг дна. Я понятия не имею, как долго я был без сознания, но первое, что я услышал, был голос Питера, очень близко к моему уху, повторявший мое имя снова и снова, как какую-то бессмысленную мантру.

И затем осознание принесло боль. Жгучую боль в моей левой руке, от которой у меня перехватило дыхание. Я лежал, распластавшись, на ложе из камня и гальки, моя рука была неестественно вывернута подо мной. Я сразу понял, что она сломана. Мне дорого стоило перевернуться и принять сидячее положение, прислонившись к скале, и я выкрикивал свои проклятия в ночь, проклиная Бога и Святую Мать, Питера и всех остальных, кто приходил на ум. Я ничего не мог разглядеть, но рев океана был совершенно оглушительным. Галька подо мной была мокрой от водорослей и песка, и я понял, что единственная причина, по которой мы не были под водой, заключалась в том, что, должно быть, начался прилив.

Во время прилива, в такой шторм, как этот, море ворвалось бы в эту трещину в земле яростным потоком кипящей, пенящейся воды, и мы оба утонули бы. Питер выл, и я слышал, как стучат его зубы. Он прижался ко мне, и теперь я мог чувствовать его дрожь.

‘Ты должен пойти и позвать на помощь", - крикнул я.

‘Я не оставлю тебя, Джонни’. Я почувствовал его дыхание на своем лице.

‘Питер, если у тебя ничего не сломано, ты должен выбираться отсюда и пойти за Дональдом Шеймусом. У меня сломана рука’.

Но он только крепче прижался ко мне, рыдая и дрожа, и я откинула голову на камень и закрыла глаза.

Когда я снова открыла их, первый серый свет рассвета проникал в расщелину сверху. Питер свернулся калачиком рядом со мной на гальке и не двигался. Я запаниковал и начал звать на помощь. Сумасшедший! Кто бы меня услышал?

Я охрип и почти сдался, когда тень наклонилась над отверстием в пятнадцати футах над нами, и знакомый голос позвал вниз. ‘Святая Мария, Матерь Божья, что вы там делаете, ребята?’ Это был наш сосед, Родерик Макинтайр. Позже я узнал, что он первым делом после шторма обнаружил пропажу овец и спустился вдоль скал в их поисках. Если бы не эта счастливая случайность, мы оба могли погибнуть там, внизу. Как бы то ни было, я все еще боялся за жизнь Питера. Он не двигался с тех пор, как я пришел в сознание.

Мужчины, которые не ушли с рыболовецким флотом, собрались на вершине утеса, и одного из них спустили на веревке, чтобы вытащить нас наверх. К этому времени шторм утих, но все еще дул сильный ветер, и я никогда не забуду выражение лица Дональда Шеймуса в желто-сером свете рассвета, когда меня привели наверх. Он не сказал ни слова, но поднял меня на руки и понес к причалу, где ждала лодка, чтобы отвезти нас в Ладаг. Питер все еще был без сознания, и в толпе мужчин, столпившихся вокруг нас на лодке, я услышал, как кто-то сказал, что он страдает от переохлаждения. "Гипотермия", сказал кто-то другой. ‘Ему повезет, если он выживет’. И я почувствовал ужасный укол вины. Ничего из этого не случилось бы, если бы я не сбежал тайком, чтобы встретиться с Ceit. Как бы я мог когда-нибудь встретиться со своей матерью в следующей жизни, если бы я позволил чему-нибудь случиться с Питером? Я обещал ей!

Я мало что помню о следующем дне или около того. Я знаю, что они посадили нас на заднее сиденье фургона Дональда Шеймуса в Ладах, и нас отвезли в коттеджную больницу в Далибурге. Священное сердце. Должно быть, я тоже страдал от переохлаждения, потому что я даже не помню, как они накладывали гипс на мою руку. Большой, тяжелый белый стуки от запястья до локтя, из которого торчат только мои пальцы. Я помню монахинь, склонившихся над моей кроватью. Они были страшны в своих черных одеждах и белых головных уборах, как предвестники смерти. И я помню, как сильно вспотел, был немного в бреду, в одну минуту горел, а в следующую дрожал от холода.

На улице было темно, когда я наконец пришел в себя. Я не мог бы сказать вам, прошел ли один день или два. У моей кровати горел свет, и мне показалось шокирующим снова зажечь электрический свет, как будто я перенесся обратно в свою прежнюю жизнь.

Я лежал в палате с шестью кроватями. Пара из них была занята, но Питера не было ни на одной из них, и у меня появилось нехорошее предчувствие. Где он был? Я выскользнула из кровати, ступая босыми ногами по холодному линолеуму, на дрожащих ногах, которые едва держали меня, и направилась к двери. С другой стороны был короткий коридор. Свет лился из открытого дверного проема. Я слышал приглушенные голоса монахинь и мужской голос. Возможно, доктор. ‘Сегодняшняя ночь будет критической", - сказал он. ‘Если он справится, то с ним все должно быть в порядке. Но это будет на ощупь. По крайней мере, на его стороне молодость’.

Я шел в чем-то вроде транса по этому коридору и обнаружил, что стою у открытой двери. Три головы повернулись в мою сторону, и одна из монахинь немедленно вскочила на ноги, подойдя, чтобы схватить меня за плечи. ‘Что, черт возьми, ты делаешь не в постели, молодой человек?’

‘Где Питер?’ это было все, что я мог сказать, и я увидел, как они все обменялись взглядами.

Врач был пожилым мужчиной, за пятьдесят. Одетый в темный костюм. Он сказал: ‘У вашего брата пневмония’. Что тогда ничего для меня не значило. Но по его серьезному поведению я понял, что это серьезно.

- Где он? - спросил я.

‘Он в специальной палате дальше по коридору", - сказала одна из медсестер. ‘Вы можете осмотреть его завтра’.

Но я уже слышал, как они говорили, что завтра может не наступить. У меня заболел живот.

‘Ну же, давай отнесем тебя обратно в постель’. Монахиня, которая держала меня за плечи, повела меня обратно по коридору в палату. Когда я был надежно укрыт в постели, она сказала мне не волноваться и попытаться немного поспать. Она выключила свет и выскользнула обратно в холл, шурша юбками.

В темноте я услышал мужской голос, доносившийся с одной из соседних кроватей. ‘Пневмония убивает, сынок. Лучше помолись за своего маленького брата’.

Я долго лежал, прислушиваясь к биению собственного сердца, к пульсации крови в ушах, пока не услышал нежное мурлыканье моих коллег-пациентов, когда они наконец погрузились в сон. Но я знал, что в ту ночь мне ни за что не уснуть. Я ждал, и ждал, пока, наконец, свет в коридоре снаружи не погас и на маленький коттеджный госпиталь не опустилось одеяло тишины.

Наконец я собрался с духом, чтобы соскользнуть с кровати и еще раз подойти к двери. Я приоткрыл ее и выглянул в коридор. Под закрытой дверью на пост монахини была полоска света, а немного дальше свет просачивался из-под другой двери, тоже закрытой. Я протиснулся в коридор и проплыл мимо поста монахини, пока не добрался до второй двери и очень медленно повернул ручку, чтобы ее легче открыть.

Свет здесь был приглушенным. Он имел странный желто-оранжевый оттенок. Теплый, почти соблазнительный. Воздух был удушающе горячим. Там была односпальная кровать с электрическим оборудованием вдоль одной стороны, кабели и трубки тянулись через покрывала к распростертой фигуре Питера, лежащего под простынями. Я закрыл за собой дверь и поспешил к его кровати.

У него был ужасный цвет лица. Бледнее белого, под глазами залегли темные тени, лицо блестело от пота. У него отвисла челюсть, и я увидела, что покрывавшие его простыни промокли насквозь. Я коснулась его лба тыльной стороной пальцев и чуть не отпрянула от жара. Он весь горел, неестественно разгоряченный. Его глаза двигались под веками, а дыхание было поверхностным и учащенным.

Мое чувство вины почти захлестнуло меня тогда. Я придвинула стул к его кровати и уселась на краешек, взяв его руку в свою и держась за нее изо всех сил. Если бы я мог отдать свою жизнь за него, я бы это сделал.

Я не знаю, как долго я там сидел. Думаю, несколько часов. Но в какой-то момент я заснула, и следующее, что я помню, это то, что меня разбудила одна из монахинь, которая взяла меня за руку и повела обратно в палату, без единого слова предостережения. Вернувшись в свою постель, я урывками дремал, не отходя далеко от поверхности, обеспокоенный странными снами о штормах и сексе, пока свет зари не начал пробиваться сквозь края занавесок. И затем внезапный солнечный свет лег на линолеум узкими выжженными полосками.

Дверь открылась, и монахини вкатили тележку с завтраком. Одна из них помогла мне сесть и сказала: ‘С твоим братом все в порядке. Ночью у него спала температура. С ним все будет в порядке. Ты можешь пойти и навестить его после завтрака.’

Я едва успевал проглатывать овсянку, тосты и чай достаточно быстро.

Питер все еще лежал ничком в своей постели, когда я вошла. Но теперь на его лице появился румянец, а под глазами немного прояснилось. Он повернул голову, чтобы посмотреть на меня, когда я придвинул стул к его кровати. Его улыбка была бледной, но он, казалось, искренне рад меня видеть. Я боялся, что меня никогда не простят. Он сказал: ‘Мне жаль, Джонни’.

Я почувствовал, как слезы защипали мне глаза. ‘За что? Тебе не за что извиняться, Питер’.

‘Это все моя вина’.

Я покачал головой. ‘Ты ни в чем не виноват, Питер. Если кто-то и виноват, так это я’.

Он улыбнулся. ‘Там была женщина, которая пришла и просидела со мной всю ночь’.

Я рассмеялся. ‘Нет. Это был я, Питер’.

Он покачал головой. ‘Нет, Джонни. Это была женщина. Она сидела прямо там, на том стуле’.

‘Тогда одна из монахинь’.

‘Нет. Это была не монахиня. Я не мог толком разглядеть ее лица, но на ней было что-то вроде короткого зеленого жакета и черной юбки. Она держала меня за руку всю ночь’.

Уже тогда я знал достаточно, чтобы понимать, что лихорадка может вызвать у тебя бред. Что ты можешь видеть то, чего на самом деле нет. Это я держала его за руку, и, без сомнения, монахини входили и выходили. Все это слилось воедино в его сознании.

‘У нее были красивые руки, Джонни. Такие длинные белые пальцы. К тому же она была замужем. Так что это не могла быть монахиня’.

"Откуда вы знаете, что она была замужем?’

‘На ее обручальном пальце было кольцо. Не похожее ни на одно кольцо, которое я когда-либо видел раньше. Какое-то скрученное серебряное, похожее на обвившихся друг вокруг друга змей’.

Я думаю, тогда каждый волосок на моем теле встал дыбом. Он никогда не знал о том, что наша мать подарила мне свое кольцо. Никогда не знал, как я спрятала его в носке в мешке в изножье моей кровати. Никогда не знал, как это попало в печь вместе со всем остальным, что мистер Андерсон бросил в огонь в тот день.

Я полагаю, всегда возможно, что в его памяти сохранилось какое-то детское воспоминание об этом, о том, как он видел это на руке моей матери. Но я верю, что то, что он видел той ночью, не имело ничего общего с потерянными воспоминаниями или бредом. Я верю, что моя мать была с ним все критические часы его пневмонии, желая, чтобы он жил с другой стороны могилы. Вмешалась, чтобы заполнить вакуум, образовавшийся после моего невыполненного обещания всегда присматривать за ним.

И я унесу вину за это с собой в могилу.

Прошло несколько дней, прежде чем нас отпустили домой, моя рука, конечно, все еще была в гипсе. Я боялся этого, боялся неминуемого возмездия, которое ожидало нас от рук Дональда Шеймуса. Выражение его лица, когда они вытаскивали нас из расщелины, все еще было живо в моей памяти.

Он подъехал к "Святому сердцу" на своем старом фургоне и открыл боковую дверь, чтобы позволить нам забраться на заднее сиденье. Двадцать минут до Лудага мы ехали молча. На пароме Нил Кэмпбелл спросил о нас обоих, и они с Дональдом Шеймусом перекинулись парой слов, но он по-прежнему с нами не заговаривал. Когда мы поднялись на пристань в Хаунне, я увидел, как Кейт наблюдает за нами из дверей "О'Хенли Крофт", крошечную фигурку в синем на склоне холма. Она помахала, но я не посмел помахать в ответ.

Дональд Шеймус повел нас вверх по холму к ферме, где Мэри-Энн ждала нас внутри, наш ужин готовился на плите, комната наполнилась вкусными запахами. Она обернулась, когда мы вошли в дверь, и внимательно оглядела нас, но тоже ничего не сказала, вместо этого повернувшись к кастрюлям на своей плите.

Первыми произнесенными словами были слова благодарности Господу за еду на наших тарелках, а затем Мэри-Энн подала нам блюдо, достойное короля. Тогда я не был силен в Библии, но мне запомнилась история о блудном сыне и о том, как его отец приветствовал его дома, как будто ничего не случилось. Мы проглотили густой, горячий овощной суп и вычистили тарелки ломтями мягкого хлеба, оторванными от свежей буханки. Мы ели тушеное мясо и отварные котлеты, а на закуску - пудинг из хлеба и сливочного масла. Я не уверен, что когда-либо в жизни получал такое удовольствие от еды.

После этого я переоделся в комбинезон и резиновые сапоги и вышел покормить животных, кур и пони. Не так-то просто с твоим левым предплечьем в гипсе. Но мне было приятно вернуться. И, может быть, впервые за полтора года пребывания там я почувствовал себя как дома. Тогда я спустился на ферму в поисках Мораг. Я был уверен, что она, должно быть, скучала по мне, хотя, возможно, часть меня наполовину боялась, что она забыла меня в мое отсутствие. Но я нигде не мог ее найти, и после почти получасовых поисков вернулся в дом.

Дональд Шеймус сидел в кресле у плиты и курил трубку. Он обернулся, когда открылась дверь.

‘Где Мораг?’ - Спросил я.

В его глазах было странное унылое выражение. ‘Ты только что съел ее, сынок’.

Я никогда не позволяла ему видеть, как его жестокость повлияла на меня, и не давала ни малейшего намека на слезы, которые я тихо выплакивала под одеялом той ночью. Но он не закончил со мной.

На следующий день он отвел меня в сарай, где забивают овец. Я не уверен, что такого было в той старой хижине с ее ржавой жестяной крышей, но в ту минуту, когда ты вошел в нее, ты понял, что это место смерти. Я никогда раньше не видел, как режут овцу, но Дональд Симус был полон решимости, что пришло время мне это сделать. ‘Животные предназначены для еды", - сказал он. ‘Не для привязанности’.

Он затащил молодую овцу в хлев и поднял ее на задние ноги. Он заставил меня держать его за рога, сопротивляясь, пока он ставил под него ведро, а затем вытащил длинный, острый нож, который сверкнул, поймав свет из крошечного окошка. Одним быстрым коротким движением он провел им поперек главной артерии на шее, и кровь хлынула из раны в ведро.

Я думал, что зверь будет сопротивляться больше, но он почти сразу отказался от своей жизни, большие безнадежные глаза смотрели на меня, пока не пролилась вся кровь и из них не погас свет.

Тот же взгляд, который я видела в глазах Питера в ту ночь на пляже Чарли, когда ему тоже перерезали горло.

Мальчик сидит и смотрит на меня сейчас, как будто ждет, что я что-то скажу. Странным образом я вижу себя в его глазах и тянусь, чтобы взять его за руку в свою. Проклятые слезы! Они затуманивают все. Я чувствую, как он сжимает мою руку, и вся моя жизнь, какой она была, кажется черной от отчаяния.

‘Мне жаль, Питер", - говорю я. ‘Мне так жаль’.

ДВАДЦАТЬ ШЕСТЬ

Старое кладбище было переполнено за покрытыми лишайником каменными стенами, которые теперь перетекали в новое кладбище, вырытое в мачай-ре, когда оно поднималось по склону холма к церкви.

Фин припарковал свою машину и прошелся среди надгробий в этом обширном доме для мертвых. Смерть была толпой, даже на таком крошечном острове, как этот. Кресты, вырастающие из земли, жестоко голые в таком безлесном месте. Так много душ перешло из одной жизни в другую. Все в тени церкви, где они когда-то поклонялись. Церковь, за которую заплатили рыбаки. Церковь с носом лодки под алтарным столом.

По ту сторону забора стояло современное одноэтажное бунгало с зимним садом сзади, выходящим на пролив. Но это было не частное жилище. Красная доска, прикрепленная к фронтону, и овальная вывеска на стене пандуса, ведущего к боковой двери, указывали на то, что это паб "Я политик" . Удобное место для полива мертвых, подумал Фин, по пути из церкви на кладбище, или, по крайней мере, для тех, кто их оплакивает. Место, где можно утопить свои печали.

На парковке стоял розовый "Мерседес" с мягким верхом. Тявкающий пес породы йоркшир залаял на него с другой стороны стекла, когда он проезжал мимо.

В пабе было тихо, лишь горстка посетителей потягивала напитки в этот поздний полдень. Фин заказал пиво у словоохотливой молодой женщины за стойкой, которой не терпелось объяснить ему, что паб был назван в честь лодки "Политик", затонувшей в проливе по пути в Карибское море во время войны.

"Конечно, - сказала она, - любой, кто читал "Изобилие виски" Комптона Маккензи, будет знать, что его груз включал 28 000 ящиков отличного солодового виски. И что островитяне потратили большую часть следующих шести месяцев, “спасая” его и пряча от акцизного агента.’

Когда она достала три бутылки, предположительно найденные на месте крушения, в которых все еще оставалось виски, Фин задумался, сколько раз она рассказывала эту историю.

Он отхлебнул из своей пинты и сменил тему. ‘Тот пляж на западной стороне острова’, - сказал он. ‘За кладбищем’.

‘ Да? - Спросил я.

‘Почему кто-то назвал это место пляжем Чарли?’

Девушка пожала плечами. ‘Я никогда не слышала, чтобы это так называлось’. Она повернулась и обратилась к пожилой женщине, которая в одиночестве сидела в оранжерее, глядя на залив и поигрывая своим джином с тоником. ‘Мораг, ты когда-нибудь слышала, чтобы пляж неподалеку назывался пляжем Чарли?’

Мораг повернулась, и Фин увидел, что в свое время она, должно быть, была поразительной женщиной. У нее были решительные черты лица и гладкая загорелая кожа под беспорядочной копной густых крашеных светлых волос, что, возможно, производило впечатление женщины лет пятидесяти, хотя он мог видеть, что ей, вероятно, ближе к семидесяти. На обоих запястьях свисали серебряные и золотые украшения, пальцы были унизаны кольцами, и она сделала глоток своего G & T, держа бокал элегантной рукой, украшенной длинными ногтями цвета фуксии. На ней был жакет-болеро с рисунком, белая блузка поверх прозрачных синих юбок. Она была совсем не из тех, кого можно было бы ожидать встретить в таком месте, как это.

Она послала им блаженную улыбку. "Понятия не имею, грайд’, - сказала она, говоря по-английски, но используя гэльский термин для обозначения нежности. "Но если бы я попробовал угадать, я бы сказал, что это, вероятно, потому, что именно там французский фрегат "Дю Тейе" высадил Бонни принца Чарли и семерых мужчин из Мойдарта, чтобы собрать армию для восстания якобитов против англичан в 45 году’.

‘Я этого не знала", - сказала девушка.

Мораг покачала головой. ‘ В наши дни в школе детей ничему не учат. Чарли, по слухам, укрылся в бухте, которая называется Коиллеаг-а-Фрайоннса . Принсес-Лощина. Она перевела взгляд насыщенных карих глаз на Фина. - Кто хочет знать? - спросил я.

Фин поднял свою пинту и прошел в оранжерею, чтобы пожать ей руку. ‘Фин Маклауд. Я пытаюсь разыскать семью, которая раньше жила на ферме прямо под вашим домом’.

Она удивленно подняла брови. ‘О. Значит, вы знаете, кто я?’

Он улыбнулся. ‘Нет, не раньше, чем я добрался до острова. Но кому-то не потребовалось много времени, чтобы рассказать мне. Я высказываю здесь дикое предположение, и это не имеет никакого отношения к розовому "мерсу" на автостоянке. Вы актриса, Мораг Макьюэн?’

Она просияла. "Хорошая догадка, грайд . Тебе следовало быть полицейским’.

‘Я был’. Он ухмыльнулся. ‘Очевидно, я должен знать вас по телевидению’.

‘ Не все являются рабами ложи. ’ Она отхлебнула джина. - Вы были полицейским?

‘Теперь просто старый Фин Маклауд’.

"Ну, грайд, я вырос здесь в те дни, когда все фермы были еще заселены. Так что если кто-то и может сказать вам то, что вы хотите знать, то это я. ’ Она осушила свой бокал и неловко встала, внезапно протянув руку, чтобы опереться на его плечо. ‘ Проклятый ревматизм! Зайдите ко мне, мистер Фин Маклауд, бывший полицейский, и я налью вам стаканчик-другой, пока буду рассказывать. ’ Она доверительно наклонилась к нему, хотя ее голос оставался намного выше театрального шепота. ‘Там выпивка дешевле’.

На улице она сказала: ‘Оставь свою машину здесь и поехали со мной. Ты всегда можешь вернуться за ней пешком’. Она села в свой розовый "Мерседес" под восторженный прием Йорки. И когда Фин скользнула на пассажирское сиденье, она сказала: ‘Это Дино. Дино знакомится с Фином’. Собака посмотрела на него, затем прыгнула к ней на колени, когда она завела машину и опустила крышу. ‘Он любит ветер в лицо. И в те редкие дни, когда светит солнце, кажется позором не иметь опущенной крыши, вы согласны?’

‘Абсолютно’.

Она закурила сигарету. ‘Проклятые правительственные законы. Больше нельзя наслаждаться хорошей сигаретой за выпивкой, разве что в собственном доме’. Она глубоко втянула дым в легкие и снова удовлетворенно выдохнула. ‘Так-то лучше’.

Она включила первую передачу и помчалась к воротам, едва не задев столб ворот, когда поворачивала руль, чтобы повернуть их на дорогу, ведущую вверх по холму. Дино обвился вокруг ее правой руки, высунув лицо из открытого окна навстречу ветру, и она жонглировала сигаретой и рычагом переключения передач, чтобы разогнать их на скорости к начальной школе и дороге, ведущей к церкви. Фин обнаружил, что его руки скользят вниз по обе стороны сиденья и сжимают его так, что костяшки пальцев на концах подлокотников побелели от напряжения. Мораг ничего не замечала, поворачивая налево, а иногда и направо, каждый раз, когда переключала передачу. Пепел от ее сигареты и дым изо рта уносило потоком воздуха.

"Дилер "Мерседеса" сказал, что они не делают розовый, когда я сказала им, какой цвет я хочу", - сказала она. "Я сказала им, что, конечно, у вас есть. Я показал им свои ногти и оставил им бутылочку лака для ногтей, чтобы они могли подобрать подходящий цвет. Когда они доставили машину, я сказал: "Видите, все возможно".’ Она рассмеялась, и Фин пожелал, чтобы она смотрела на дорогу, а не на него, когда говорила.

Они поднялись на вершину холма, затем ускорили спуск к гавани в Хаунне, в последний момент свернув направо, обогнули небольшую бухту и свернули на новую подъездную дорожку к большому белому дому Мораг. Они прогрохотали по решетке для скота и захрустели по гранитной крошке, усыпанной цветными стеклянными шариками.

‘Они светятся ночью, когда горят фары", - сказала Мораг, когда они с Дино вышли со стороны водителя. ‘Это как идти на свет’.

Гипсовые статуи обнаженных дам охраняли ступени, ведущие на палубу, в то время как олени в натуральную величину стояли или лежали в саду, а бронзовая русалка расположилась на камнях вокруг небольшого бассейна. Фин увидел трубчатые неоновые светильники, натянутые вдоль проволоки ограды, и блоки терракотовой плитки, выложенные среди зарослей вереска и нескольких выносливых цветущих кустарников, которые, казалось, каким-то образом пережили ветер. По всему дому звучали духовые инструменты, постоянная какофония бамбука и стали.

‘Заходи внутрь’.

Фин последовал за Мораг и Дино в коридор, где толстый клетчатый ковер вел по широкой лестнице на второй этаж. Стены были увешаны гравюрами с изображением майских цветов и мадонн, парусников и святых. На греческих колоннах стояли ситцевые украшения, а изящный серебристый гепард в натуральную величину вытянулся прямо у входа в гостиную и бар - помещение с панорамными окнами с обеих сторон и французскими окнами, выходящими во внутренний дворик. Все доступное место для сервировки, полки, столы и барная стойка, были заставлены фарфоровыми статуэтками и зеркальными шкатулками для драгоценностей, лампами и львами. Выложенный плиткой пол был отполирован до почти зеркального блеска.

Мораг бросила куртку на кожаное кресло с откидной спинкой и проскользнула за стойку, чтобы налить им напитки. ‘ Пиво, виски? Что-нибудь более экзотическое?’

‘Пива было бы неплохо’. Фин выпил меньше половины своей пинты в "Am Politician". Он взял у нее свой стакан с пеной и побрел среди безделушек к французским окнам, из которых открывался вид на север, через пролив, в сторону Южного Уиста. Прямо под ним была маленькая бухта с ее крошечной каменной гаванью, из которой приходила лодка и отправлялась по воде в Ладаг в те дни, когда строительство дорог не требовало автомобильного парома. ‘Вы здесь родились?’

‘Нет. Но большую часть своего детства я провел здесь’.

Фин обернулся и увидел, что она делает большой глоток джина с тоником. Лед в ее бокале звенел, как колокольчики на ветру снаружи. ‘И как девушка из Эрискея стала знаменитой актрисой?’

Она оглушительно расхохоталась. ‘Я не знаю насчет известности, ’ сказала она, ‘ но первый шаг для девушки из Эриски к тому, чтобы стать кем угодно, кроме девушки из Эриски, - это покинуть это проклятое место’.

‘Сколько вам было лет, когда вы ушли?’

Мне было семнадцать. Я поступила в Королевскую шотландскую академию музыки и драмы в Глазго. Видите ли, всегда хотела быть актрисой. С тех пор, как в церковном зале показали фильм с Эрискей. Не то чтобы это была драма. Это был документальный фильм, снятый каким-то немецким парнем в тридцатые годы. Но было что-то в том, чтобы видеть этих людей на большом экране. Что-то гламурное. И, я не знаю, это дало им своего рода бессмертие. Я хотела этого. Она усмехнулась и вышла из-за стойки, чтобы устроиться на диване. Дино немедленно запрыгнул к ней на колени. "Однажды я был очень взволнован, когда учитель на острове сообщил детям, что он будет показывать фильмы у себя дома. Это было сразу после того, как провели электричество, и все протиснулись в его гостиную, чтобы посмотреть на них. Он взял с нас по пенни с каждого, а затем проецировал слайды о своем отдыхе в Инвернессе. Представьте себе!’ Она расхохоталась, а Дино поднял голову и дважды гавкнул.

Фин улыбнулся. ‘Ты вернулся, чтобы навестить меня?"

Она энергично покачала головой. ‘Нет, никогда. Провела годы, работая в театре в Глазго и Эдинбурге, и в пантомимах по всей Шотландии. Затем Роберт Лав предложил мне мою первую роль на шотландском телевидении на телевидении Шотландии, и я никогда не оглядывался назад. Затем отправился в Лондон. Прошел множество кастингов, получил несколько ролей, работал официанткой, чтобы заполнить промежутки между ними. Полагаю, у меня все получалось. Но большого успеха так и не добился.’ Очередной глоток джина заставил меня на мгновение задуматься. То есть до тех пор, пока мне не предложили роль на улице . Это пришло довольно поздно в жизни, но я за одну ночь добился успеха. Не знаю почему. Людям просто нравился мой персонаж ’. Она хихикнула. ‘Я стала тем, кого можно назвать именем нарицательным. И двадцать лет славы, которые это принесло, и сопутствующие этому потрясающие доходы окупились за все это. ’ Она обвела рукой свою империю. ‘ Очень комфортная пенсия.

Фин задумчиво посмотрел на нее. ‘Что заставило тебя вернуться?’

Она посмотрела на него. ‘Ты островитянин, не так ли?’

‘ Это я. От Льюиса.’

‘Тогда ты знаешь почему. Есть что-то в этих островах, грайд, что всегда возвращает тебя в конце. У меня уже забронировано место на кладбище за холмом.’

‘Вы когда-нибудь были женаты?’

В ее улыбке была печаль. ‘Однажды была влюблена, но так и не вышла замуж’.

Фин повернулся к боковым окнам, выходящим на холм. - Так вы знали людей, которые жили на ферме здесь, внизу? - спросил я.

‘Да, я сделал это. Это была старая вдова О'Хенли, которая останавливалась там, когда я был ребенком. Она и молодая девушка по имени Кейт, которая была в моем классе в школе. Гомер.’

Фин нахмурился. ‘ Гомер? Что это?’

"Мальчик или девочка из приюта, грайд . Их были сотни, взятых из детских домов и домов местных властей советами и католической церковью, и отправленных сюда, на острова. Они были просто переданы совершенно незнакомым людям. В те дни никакой проверки не было. Детей сбрасывали с парома в Лохбойсдейле, чтобы они стояли на пирсе с фамилиями, привязанными к их шеям, ожидая, когда их заберут. В начальной школе на холме было полно таких. Когда-то их было почти сто.’

Фин был потрясен. ‘Я понятия не имел’.

Мораг зажгла сигарету и затянулась ею, пока говорила. ‘Да, они занимались этим вплоть до шестидесятых. Однажды я слышал, как священник говорил, что хорошо иметь свежую кровь на островах после поколений инбридинга. Я думаю, в этом и заключалась идея. Хотя, знаете, не все они были сиротами. Некоторые пришли из неблагополучных семей. Но пути назад не было. Как только вас отправили сюда, все связи с прошлым были прерваны. Вам запретили общаться с родителями или семьей. Бедные маленькие ублюдки. С некоторыми из них ужасно обращались. Их избивали или еще хуже. С большинством обращались как с рабами. Некоторым повезло больше, как мне.’

Фин поднял бровь. ‘Ты был гомером?’

‘Я был, мистер Маклауд. Поселился с семьей в Парксе, на другой стороне острова. Теперь, конечно, все разъехались. Своих детей у них нет, понимаете. Но, в отличие от многих, у меня остались приятные воспоминания о времени, проведенном здесь. Вот почему у меня не было проблем с возвращением. ’ Она осушила свой стакан. ‘ Мне нужно немного подлить. А как насчет тебя?’

‘Нет, спасибо’. Фин едва притронулся к своему.

Мораг убрала Дино со своего колена и встала с дивана, чтобы налить еще выпить. ‘Конечно, не только местные доставляли детям неприятности. Были и приезжие. В основном англичанин. Как директор школы в Далибурге. Она улыбнулась. "Думал, что он пришел сюда, чтобы цивилизовать нас, аграид, и запретил Джилли Каллейг’.

- Что это? - спросил я.

‘Так они назвали традицию Хогманей, когда в канун Нового года банды мальчишек обходили дома, благословляя каждый дом стихотворением, и в награду получали хлеб, булочки, пирожные и фрукты. Все это бросали в мешки с белой мукой, которые они несли. Они делали это веками. Но мистер Бидгуд счел, что это попахивает попрошайничеством, и издал указ, запрещающий кому-либо из его учеников принимать участие.’

‘И все подчинились?’

‘Ну, большинство так и сделали. Но в моем классе был один мальчик. Дональд Джон. Гомер. Он поселился с семьей Джиллис, братом и сестрой, вон там, по другую сторону холма. Он нарушил запрет и пошел гулять со старшими мальчиками. Когда Бидгуд узнал, он устроил тому парню такую взбучку с таузом.’

Фин покачал головой. ‘У него не должно было быть права так поступать’.

‘О, в те дни они имели право делать все, что им заблагорассудится. Но Дональд Шеймус — это был человек, с которым Дональд Джон работал на борту, — он возразил. Пришел в школу и избил директора до полусмерти. Извините за мой французский. В тот же день он забрал из школы и Дональда Джона, и мальчик так и не вернулся. Она улыбнулась. ‘Бидгуд вернулся в Англию, поджав хвост, в течение месяца’. Она улыбнулась. ‘У нас тогда была яркая жизнь’.

Фин огляделась вокруг и подумала, что это была красочная жизнь, которой она жила до сих пор. ‘Так у тебя есть какие-нибудь идеи, что случилось с Сеитом?’

Мораг пожала плечами и снова отхлебнула джина. - Боюсь, что совсем никакого, a ghraidh . Она покинула остров незадолго до меня и, насколько я знаю, так и не вернулась.’

Еще один тупик.

К тому времени, когда Фин собрался уходить, над западным заливом зловеще сгущались тучи, ветер усилился и принес странные капли дождя. Где-то гораздо дальше на западе, за облаками, солнце разбрызгивало жидкое золото по океану, опускающемуся к горизонту.

Мораг сказала: "Мне лучше отвезти тебя обратно за холм, грайд . Похоже, ты можешь попасть под ливень. Сейчас я просто открою двери гаража, чтобы сразу въехать, когда вернусь.’

Она ввела код в контроллер сбоку от двери, и она медленно поднялась вверх, чтобы сложиться плашмя в крышу. Когда они садились в машину, Фин заметил старую прялку в задней части гаража. ‘Ты ведь не прядешь шерсть, не так ли?’ - спросил он.

Она засмеялась. ‘Боже милостивый, нет. Никогда не любила и никогда не буду’. Дино запрыгнул к ней на колени, и она закрыла дверь, но на этот раз опустила крышу. Он шмыгал носом, повизгивал и терся мокрым носом о стекло, пока она не опустила его, и он устроился на своем обычном месте у нее на руке, чтобы подставить лицо ветру. Проезжая по подъездной дорожке, она сказала: ‘Это старое платье, которое я реставрирую. Оно будет красиво смотреться в столовой. Напоминание о давно минувших днях. Все женщины пряли здесь шерсть, когда я была девочкой. Они смазывали ее маслом и вяжли из нее одеяла, носки и трикотажные изделия для мужчин. В те дни большинство мужчин были рыбаками, выходили в море пять дней в неделю, и трикотажные изделия Eriskay, связанные из этой промасленной шерсти, были не хуже водонепроницаемых. Они все их носили.’

Она свернула в начале подъездной аллеи, затянувшись сигаретой, и на несколько дюймов разминулась со столбом ограды.

‘У каждой из женщин был свой собственный образец, вы знаете. Обычно передается от матери к дочери. Настолько характерный, что, когда из моря вытаскивали тело мужчины, разложившееся до неузнаваемости, его почти всегда можно было опознать по вязаному узору его пуловера. Это было так же хорошо, как отпечаток пальца.’

Она помахала старику и его собаке, с которыми Фин разговаривал ранее, и "Мерседес" чуть не съехал в кювет. Но Мораг, казалось, не обратила на это внимания.

‘На острове есть старый священник на пенсии, он немного историк’. Она засмеялась. ‘Мужчине, соблюдающему целибат, больше нечем заняться долгой зимней ночью’. Она озорно улыбнулась в сторону Фина. - В любом случае, он немного разбирается в вязаных узорах старого Эрискея. Я слышала, у него коллекция фотографий и рисунков. Говорят, его история насчитывает сто лет и даже больше.’

Когда они достигли вершины холма, она с любопытством взглянула на своего пассажира. ‘Вы мало говорите, мистер Маклауд’.

И Фин подумал, что в эджуэйсе было бы трудно вставить слово. Но все, что он сказал, было: ‘Мне понравилось слушать твои истории, Мораг’.

Через мгновение она спросила: ‘Что вас интересует в людях, которые жили в О'Хенли Крофт?’

‘На самом деле меня интересует не сама женщина О'Хенли, Мораг. Я пытаюсь проследить корни старика, который сейчас живет на Льюис. Я думаю, он мог быть родом из Эрискея.’

‘Ну, может быть, я его знаю. Как его зовут?’

‘О, это не то имя, которое вы могли бы знать. Теперь он называет себя Тормодом Макдональдом. Но это не его настоящее имя’.

‘Тогда что же это?’

‘Это то, чего я не знаю’.

Дождь начался, когда Фин ехал на север от Лудага, пересекая махайр от открытого моря на запад. Большие жирные капли, которые появлялись сначала по одному и по двое, прежде чем прибыло подкрепление и вынудило его включить дворники с удвоенной скоростью. Он свернул в Далибурге на Лохбусдейл-роуд, его разум все еще был заполнен мыслью о том, что рассказ Мораг о вязаных узорах Eriskay, возможно, был его последним шансом установить истинную личность отца Марсейли. Действительно, очень, очень рискованный ход.

Отель Lochboisdale располагался на холме над гаванью, с подветренной стороны от Бена Кеннета. Это было старое, традиционное, побеленное здание с современными пристройками и обеденной зоной с видом на залив. За темной стойкой регистрации в вестибюле девушка в клетчатой юбке дала ему ключи от одноместного номера и подтвердила, что у них действительно есть факс. Фин запомнил номер и поднялся по лестнице в свою комнату.

Из своего мансардного окна он смотрел вниз на пирс в меркнущем свете, когда паром "КалМак" из Обана с его красными двойными трубами вышел из-под дождя, чтобы подрулить к трапу и опустить дверь своей автомобильной палубы. Крошечные фигурки в желтых непромокаемых куртках бросили вызов погоде, чтобы помахать машинам на прощание. Фин подумал, каково, должно быть, было этим бедным сбитым с толку детям, которых оторвали от всего, что они знали, и бросили здесь, на пирсе, лицом к лицу со своей судьбой. И он почувствовал гнев на людей, чья религия и политика диктовали это.

Кто знал об этом тогда, кроме вовлеченных? Почему об этом никогда не сообщалось в прессе, как это наверняка было бы сегодня? Как бы отреагировали люди, если бы они знали, что происходит? Он был уверен, что его собственные родители были бы возмущены. Гнев захлестнул его, когда он подумал об этом. Гнев родителя. И боль сироты. Его способность сопереживать этим несчастным детям была почти болезненной. Ему хотелось наброситься и ударить что-нибудь или кого-нибудь от их имени.

И дождь стекал по его окну, как слезы, пролитые по всем этим бедным потерянным душам.

Он пересек свою комнату, чтобы присесть на край кровати в вечернем полумраке, и когда он включил прикроватную лампу, почувствовал, как депрессия опускается на него, как саван. По адресной книге своего мобильного телефона он отыскал домашний номер Джорджа Ганна и нажал клавишу набора. Ответила жена Ганна, и Фин вспомнил, что Джордж не раз приглашал его прийти и отведать дикого лосося с ним и его женой. Он до сих пор никогда с ней не встречался.

‘Здравствуйте, миссис Ганн, это Фин Маклауд. Джордж там?’

‘О, здравствуйте, мистер Маклауд", - сказала она, как будто они были старыми друзьями. ‘Одну минуту. Я схожу за ним’.

Через несколько мгновений он услышал голос Ганна. "Где вы, мистер Маклауд?" - Спросил я.

‘Лохбусдейл, Джордж’.

Он услышал удивление в своем голосе. ‘Ради всего святого, что ты там делаешь внизу?’

‘Я почти уверен, что отец Марсейли был родом из Эрискея. И я думаю, что может быть способ определить, кем он был. Или является. Но я должен разыграть неожиданную карту, Джордж, и мне нужна твоя помощь.’

Последовало долгое молчание. - В каком смысле? - Спросил я.

‘Вы когда-нибудь делали эти рисунки с рисунком одеяла, отбеленным до синеватости тела?’

Еще один сюрприз. ‘Я сделал. На самом деле художник был сегодня.’ Он сделал паузу. ‘Ты собираешься посвятить меня в это?’

‘Я сделаю это, Джордж, когда буду знать наверняка’.

На другом конце провода послышался вздох. ‘Вы испытываете мое терпение, мистер Маклауд’. Фин подождал. Затем: "Что вы хотите, чтобы я сделал?’

‘Я хочу, чтобы вы отправили рисунки мне по факсу сюда, в отель "Лохбусдейл"".

ДВАДЦАТЬ СЕМЬ

Снова проклятая тьма! Здесь всегда темно. Мне снился сон. Что-то очень ясное для меня. Будь я проклят, если могу вспомнить, что это было сейчас. Однако разбудил меня, я уверен в этом.

Который час? о. Мэри, должно быть, взяла часы у кровати. Но, должно быть, пришло время дойки. Надеюсь, дождь к этому времени закончился. Я отдергиваю занавеску и вижу, как она стекает по стеклу. Черт возьми!

Мне не требуется много времени, чтобы одеться. А на стуле лежит моя старая добрая кепка. Эта старая кепка была со мной много лет. Держал меня в тепле и сухости в любую погоду, а также несколько раз сдувал ветром.

В холле горит свет, но Мэри нигде не видно. Может быть, она на кухне готовит мне завтрак. Я просто сяду за стол и подожду. Я не могу вспомнить, что мы ели на ужин вчера вечером, но сейчас я голоден.

О Боже! Внезапно это возвращается ко мне. Этот проклятый сон. Я была где-то на пляже, гуляла с молодым человеком, и он дал мне маленький медальон, похожий на монету, на цепочке. И я потянулся назад, зажав его в кулаке, и бросил в океан. Только увидев, как он исчезает, я понял, что это было. Святой Христофор. Сеит дал его мне. Я помню это так же ясно, как день. Только было темно, и я был в ужасном состоянии.

Питер был на заднем сиденье фургона Дональда Шеймуса на пристани в Ладах, завернутый в старое вязаное покрывало. Мертвый. Кровавое месиво. И я едва мог контролировать свои эмоции.

Мы перевезли его через Пролив из Хаунна на маленькой весельной лодке, которую Дональд Шеймус держал в бухте. Ночь тоже была адской. Я почувствовал Божий гнев в ветре и упрек моей матери в его голосе. Слава небесам за огни крофтса на этой стороне залива, иначе мы бы никогда не добрались туда. Подача была той ночью, и лодку швыряло, как пробку. Были времена, когда мне было трудно опустить весла обратно в воду для следующего рывка.

Лодка была привязана в конце причала, яростно вздымаясь и опускаясь в темноте, и я знал, что Ceit придется переправлять ее обратно самостоятельно. Я знал, что она не хотела, и я никогда не забуду выражение ее глаз. Она протянула руку, чтобы схватить меня за воротник обеими руками.

‘Не уходи, Джонни’.

‘Я должен’.

‘Ты не знаешь! Мы можем сказать, что произошло’.

Но я покачал головой. ‘Нет, мы не можем". Я взял ее за плечи, держа слишком крепко. ‘Ты не можешь никому рассказать, Сейт. Никогда. Пообещай мне. ’ Когда она ничего не сказала, я встряхнул ее. ‘Пообещай мне!’

Ее взгляд опустился, и она опустила голову к земле. ‘Я обещаю’. Ее слова унес ветер почти до того, как я их услышал. И я обхватил ее руками и прижал к себе так крепко, что испугался, что могу сломать ее.

‘Это невозможно никому объяснить", - сказал я. ‘И есть вещи, которые я должен сделать’. Я подвел свою мать, и я знал, что не смогу жить с собой, пока не исправлю все. Если это вообще возможно.

Она посмотрела на меня, и я увидел страх на ее лице. ‘Забудь об этом, Джонни. Просто забудь об этом’.

Но я не мог. И она тоже это знала. Она высвободилась из моих рук и потянулась к своей шее, чтобы расстегнуть цепочку с медалью Святого Кристофера. Она протянула его мне, и он повернулся на ветру. ‘Я хочу, чтобы ты взял это’.

Я покачал головой. ‘Я не могу. У тебя это было с тех пор, как я тебя знаю’.

‘Возьми это!’ Я знал, что с таким тоном спорить бесполезно. ‘Это защитит тебя, Джонни. И каждый раз, когда ты смотришь на это, я хочу, чтобы ты думал обо мне. Чтобы помнить меня.’

Я неохотно взял это у нее и крепко сжал в руке. Маленький кусочек Ceit, который будет со мной всю мою жизнь. Затем она протянула руку и коснулась моего лица, как в тот первый раз, и поцеловала меня. Такой мягкий, сладостный поцелуй, полный любви и печали.

Это был последний раз, когда я видел ее. И хотя я женился и стал отцом двух замечательных девочек, с тех пор я больше никого не любил.

О Боже! Что заставило меня выбросить это в море? Мне это приснилось или я действительно это сделал? Почему? Зачем мне делать что-то подобное? Бедный Кейт. Потерян навсегда.

Загорается свет, и я моргаю от резкого его света. Дама смотрит на меня так, словно у меня две головы. "Что вы делаете, сидя здесь в темноте, мистер Макдональд?" Тоже полностью одетый.’

"Пора доить", - говорю я ей. ‘Я просто жду, когда Мэри принесет мне завтрак’.

‘Для завтрака еще слишком рано, мистер Макдональд. Пойдемте, я помогу вам вернуться в постель’.

Сумасшедший! Я уже встал. И коровы не будут ждать.

Она держит меня под руку, помогая подняться на ноги, и пристально смотрит мне в лицо. Я вижу, что она чем-то обеспокоена.

‘О, мистер Макдональд … Вы плакали’.

Правда? Я подношу руку к лицу и чувствую, какая она влажная.

ДВАДЦАТЬ ВОСЕМЬ

Дом старого священника стоял на холме с видом на Чарли-бич, прямо перед поворотом дороги, где единственная колея вела к Паркс и Акарсайд-Мхор. Священник был усохшим человеком, сутулым и иссохшим от лет и непогоды, хотя у него была прекрасная шевелюра из белых волос и проницательные голубые глаза, выдававшие острый ум.

Из дверей его старого фермерского дома открывался вид на всю длину Койлиг-а’Фрионнса и вплоть до нового волнореза почти сразу под ним, откуда открывался прекрасный вид на пролив Барра.

Фин приехал в середине утра и стоял на пороге, любуясь видом, пока ждал, когда старик ответит на его стук, солнечный свет каскадом падал волнами на кристально-бирюзовую поверхность залива, ветер трепал его брюки и куртку.

‘Я не могу представить лучшего места на земле, чтобы провести свои последние годы’. Голос священника напугал Фина, и, обернувшись, он увидел, что старик пристально смотрит на пролив. ‘Я каждый день наблюдаю, как roll-on roll-off приезжает и уезжает из Барры, и я продолжаю обещать себе, что однажды я сяду на него и совершу небольшую пробежку по воде. Навестите старых друзей, прежде чем они умрут. Это прекрасный остров, Барра. Вы знаете его?’

Фин покачал головой.

‘Тогда тебе следует нанести визит самому, а не быть прокрастинатором, как я. Заходи’.

Теперь он склонился над обеденным столом в гостиной, где эскизы и фотографии были разбросаны среди открытых альбомов, заполненных вырезками, ксерокопиями и рукописными списками. Он разложил все сразу после телефонного звонка от Фин. Ему не часто выпадал шанс продемонстрировать свою коллекцию. Под застегнутым на все пуговицы зеленым кардиганом на нем была белая рубашка в тонкую коричневую клетку с открытым воротом. Его серые фланелевые брюки собрались складками поверх коричневых тапочек. Фин заметил, что у него под ногтями грязь, и что он не брился, возможно, два дня, тонкая серебристая щетина прилипла к дряблой коже его лица.

‘Майка Eriskay - одно из самых редких изделий ручной работы, которые вы найдете сегодня в Шотландии", - сказал он.

Фин был удивлен. ‘Они все еще производятся?’

‘Да. Для совместной работы, Ко-Хомунн Эйрисгейд. Всего несколько женщин все еще производят их. В старые времена они были одноцветными. Темно-синий. Но теперь их делают и в кремовом цвете. Жаль, но однотонный узор на самом деле не подчеркивает замысловатости узоров.’

Он запустил руку в сумку, стоявшую на полу, и вытащил пример майки, чтобы показать Фину. Он расправил ее на столе, и Фин понял, что имел в виду старый священник. Узор был невероятно тонким, с рядами вертикальных, горизонтальных и изогнутых ребер, некоторые в форме ромба, другие в виде зигзага. Старик слегка провел пальцем по рубчатой синей шерсти.

‘Они используют очень тонкие иглы и плотный стежок. Как вы можете видеть, трикотаж бесшовный. Очень теплый и сухой. На его вязание уходит около двух недель’.

‘И в каждой семье был свой особый образец?’

‘Да, они это делали. Передавалось из поколения в поколение. Когда-то практиковалось по всем Гебридским островам, но сейчас только в Эрискее. И, без сомнения, здесь это тоже в конце концов отомрет. Молодые не проявляют особого интереса к тому, чтобы заняться этим. Понимаете, это занимает слишком много времени. Девушки теперь хотят всего сегодня. Или даже вчера. Он грустно улыбнулся и покачал головой, глядя на Фина. ‘Вот почему я подумал, что было бы позором для такого прекрасного корабля войти в историю незарегистрированным’.

‘И у вас есть примеры всех семейных традиций на острове?’

‘В значительной степени так. По крайней мере, последние семьдесят лет. Могу я предложить вам что-нибудь выпить? Может быть, глоточек’.

Фин вежливо отказался. ‘Для меня немного рановато’.

‘О, никогда не бывает слишком рано для глотка виски, мистер Маклауд. Я дожил до этого возраста не для того, чтобы ждать, когда мне дадут выпить, или пить молоко’. Он ухмыльнулся и подошел к старому бюро с откидной дверцей, которая открывалась, чтобы показать коллекцию бутылок. Он выбрал одну и налил себе небольшую порцию. ‘Уверен, что не смогу тебя соблазнить?’

Фин улыбнулся. ‘Нет, спасибо’.

Старый священник вернулся к столу и сделал крошечный глоток. ‘У вас есть пример того, что именно вы ищете?’

‘Я знаю’. Фин достал из сумки факс Ганна и разгладил его поверх свитера на столе.

Старик внимательно посмотрел на него. ‘О, да. Определенно образец Эриски’, - сказал он. ‘Где ты это взял?’

Фин колебался. ‘Это было нарисовано по отпечатку, оставленному одеялом или ковриком. Во всяком случае, чем-то вязаным’.

Священник кивнул. ‘Что ж, мне потребуется некоторое время, чтобы сравнить его со всеми моими образцами. Если я не смогу соблазнить вас на небольшой глоток, сделайте себе чашку чая’. Он кивнул в сторону плиты. ‘И посиди у огня. Я бы предложил тебе почитать Библию’. Он озорно улыбнулся. ‘Но, может быть, еще немного рановато для такого крепкого напитка’.

Фин сидел у костра, держа в руках кружку с темным сладким чаем, и смотрел в маленькое утопленное окно на пляж внизу. Все его инстинкты подсказывали ему, что он смотрит вниз, на место преступления. Что именно здесь был убит молодой человек, чье тело было извлечено из торфяного болота в Льюисе, на самом деле. Он все еще понятия не имел, кем был этот молодой человек, хотя, если бы он затаил дыхание и прислушался к ветру, он почти услышал бы его шепот, что теперь он был на расстоянии вытянутой руки.

- Мистер Маклауд? - Спросил я.

Фин повернул голову к столу.

Старый священник улыбнулся. ‘Кажется, я нашел того, кто это связал’.

Фин встал и пересек комнату, чтобы присоединиться к священнику за столом, и обнаружил, что смотрит на старую черно-белую фотографию футболки Eriskay. Он был острым, как булавка, и, помещенный рядом с факсом Ганна с эскизом художника, позволял - переводя взгляд с одного рисунка на другой — провести прямое сравнение между рисунками.

Старик указал все точки соприкосновения. Их было слишком много, чтобы можно было сомневаться в том, что они были связаны одной рукой. Они были, по сути, идентичны.

Фин ткнул пальцем в факс. ‘Но это был не свитер’.

‘Нет’. Священник задумчиво покачал головой. ‘Я думаю, это было какое-то покрывало для кровати. Вязаные квадраты, сшитые вместе. Там было бы удивительно тепло.’ Он провел пальцем по едва заметным очертаниям прямоугольного угла одного из квадратов, и Фин подумал, что мертвый человек не нуждался бы в тепле. ‘Ты все еще не сказал мне, где ты это взял’.

‘Боюсь, ’ сказал Фин, ‘ что на самом деле я пока не имею права говорить’.

Старик кивнул с фаталистическим приятием того, чья жизнь была построена на вере.

Но Фин больше не мог сдерживать свое любопытство. ‘Чей это узор для вязания?’

Священник перевернул фотографию, и на другой стороне аккуратным почерком и выцветшими чернилами было написано имя Мэриэнн Джиллис. И дата 1949.

Руины стояли на возвышенности на склоне холма, почти теряясь в высокой траве, которая клонилась на ветру. Верхняя половина фермерского дома рухнула много лет назад, входная дверь представляла собой проем между двумя осыпающимися стенами. Маленькие, глубоко посаженные окна по обе стороны от него остались нетронутыми, хотя все дерево и стекло давно исчезли. На каждом фронтоне сохранились дымоходы. На одном из них даже был высокий желтый керамический горшок, все еще ненадежно стоявший на нем. Фундаменты других зданий вокруг дома оставались видимыми среди травы: сарай, где они, без сомнения, держали животных; сарай для хранения сена на зимний корм. Полоска земли, где оно должно было выращиваться, спускалась с холма к дороге внизу. На дальней стороне дороги солнечный свет заливал всю маленькую бухту и пролив Саунд за ней. Фрагменты облаков неслись по самому голубому небу, гоняясь за собственными тенями по склону холма. В крошечном, продуваемом всеми ветрами садике белого коттеджа на обочине дороги высокие весенние цветы с ярко окрашенными красными и желтыми головками пригибались и ныряли в турбулентных потоках воздуха.

Отсюда хорошо была видна гранитная церковь, построенная на средства от улова за одну ночь, на вершине холма напротив. Он доминировал в жизни острова более века и физически нависал над ним до сих пор.

Фин осторожно пробирался по внутренней части фермерского дома, нагромождению упавших стен, наполовину скрытых травой и крапивой. Это был Джиллис Крофт, на которого Мораг Макьюэн указала ему вчера. Дом мальчика по имени Дональд Джон, которого пристегнули ремнем за неповиновение директору школы в Далибурге. Дом Мэри-Энн Джиллис, которая связала одеяло, рисунок которого был вырезан на теле молодого человека, найденного в торфяном болоте на острове Льюис в четырех часах езды к северу отсюда. Еще, размышлял Фин. Потому что в те дни, когда тело было похоронено, дороги были бы намного беднее, дамб было бы мало, если вообще были, а паромные переправы заняли бы больше времени. Для людей, живших тогда на Эрискее, остров Льюис был бы целым миром отсюда.

Ветер донес до него звук автомобильного клаксона, и он вышел из развалин, по колено в жухлой траве и желтых цветах, и увидел розовый "мерседес" Мораг, остановившийся рядом с его собственной машиной у подножия холма. Крыша была опущена, и она помахала ему рукой.

Он начал спускаться с холма, осторожно ступая по участкам болота, где земля хлюпала у него под ногами, пока не добрался до машины. Дино рявкнул приветствие со своего привычного места на коленях своей хозяйки. ‘ Доброе утро, ’ сказал Фин.

"Что ты там делаешь наверху, грайд ?’

‘Ты сказал мне вчера, что это был Джиллис Крофт’.

‘Да, это верно’.

‘И что там жил гомер по имени Дональд Джон Джиллис’.

‘ Да. Со старым Дональдом Шеймасом и его сестрой Мэри-Энн.’

Фин задумчиво кивнул. ‘Только они трое?’

‘ Нет, у Дональда Джона был брат. Мораг прикрыла от ветра свежую сигарету, когда прикуривала. ‘ Просто пытаюсь вспомнить его имя... Она раскурила сигарету и выпустила длинную струйку дыма, которая исчезла в тот же момент, как сорвалась с ее губ. ‘ Питер, ’ сказала она наконец. ‘ Дональд Питер. Так его звали. Она засмеялась. ‘Здесь всех зовут Дональд. Это твое второе имя, которое имеет значение’. Затем она печально покачала головой. ‘Бедный Питер. Он был прекрасным мальчиком. Но не весь там, если вы понимаете, что я имею в виду.’

И тогда Фин понял, что нашел место, откуда был родом отец Марсейли, и чье тело они выкопали из болота в Сидере.

ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЬ

На северной половине острова Льюис воцарилось странное спокойствие. В отличие от путаницы хаотичных мыслей, которые заполняли разум Фина во время долгого путешествия на север.

Он ни разу не остановился, за исключением получаса, проведенного в Сторноуэе, когда он информировал Джорджа Ганна о том, что он обнаружил. Ганн молча слушал в оперативном отделе. Он стоял и смотрел поверх крыш домов напротив, на замок Льюс и деревья на холме, на последние лучи заходящего солнца, пробивающиеся сквозь ветви и ложащиеся длинными розовыми полосами поперек склона. И он сказал: ‘Итак, мертвый мальчик - брат отца Марсейли’.

‘Дональд Питер Джиллис’.

"За исключением того, что ни одного из них на самом деле не зовут Джиллис. Это просто их гомеровские имена’.

Фин кивнул в знак подтверждения.

‘И мы понятия не имеем, откуда они взялись или какие у них могут быть настоящие имена’.

Покинув Сторноуэй, Фин думал об этом во время поездки через вересковую пустошь Барвас и через все деревни западного побережья. Сидер, Галсон, Делл, Кросс. Размытое пятно церквей, каждая из которых относится к другому вероисповеданию. 2-х и 3-х этажные DAF, белые дома, черные дома, современные бунгало, построенные по всему побережью для следующего нападения.

Он понятия не имел, какие записи, если таковые вообще были, могла хранить Церковь о тех бедных детях, которых она вырвала из домов на материке, чтобы перевезти на острова. Не было никакой гарантии, что местные власти будут более откровенны. Все это было так давно. И кого тогда заботили человеческие останки распавшихся семей или дети-сироты, у которых не было родственников, чтобы отстаивать свои права? Подавляющим чувством Фина был стыд за то, что его соотечественники так недавно совершили подобные вещи.

Самая большая проблема в попытке определить, кем на самом деле были Дональд Джон и Дональд Питер Жиль, заключалась в том, что никто не имел ни малейшего представления, откуда они взялись. Они бы прибыли, анонимные пассажиры с парома в Лохбусдейле, с карточками на шее и стертым прошлым. И теперь, когда Питер умер, а его брат Джон затерялся в тумане слабоумия, кто был там, чтобы помнить? Кто был там, чтобы свидетельствовать о том, кем они были на самом деле? Эти мальчики были потеряны навсегда, и была вероятность, что ни он, ни полиция никогда не узнают, кто убил Питера и почему.

Огни Несса сверкали во мраке по всему мысу, словно отражение звезд, появляющихся в ясном, установившемся небе над головой. Ветер, который бил его машину по незащищенному подъезду через Уистс, стих, сменившись неестественной тишиной. В зеркале заднего вида он все еще мог видеть облака, нависшие в своем обычном месте скопления вокруг вершин Харриса, а далеко на западе, на океане, похожем на стекло, отраженный последний свет дня переходил в ночь.

На гравийной дорожке перед бунгало Марсейли были припаркованы три машины. "Мини" Фионнала, старая "Астра" Марсейли и внедорожник Дональда Мюррея.

Дональд и Марсейли сидели вместе за кухонным столом, когда Фин постучал и вошел. На мгновение он почувствовал странно неприятный укол ревности. В конце концов, именно Дональд Мюррей лишил Марсейли девственности много лет назад. Но это было в другой жизни, когда все они были совсем другими людьми.

Дональд кивнул. ‘ Фин. ’

Марсейли быстро сказала, как будто хотела, чтобы Фин сразу понял, что для ревности нет причин: ‘Дональд пришел с предложением насчет Фионнлаха и Донны’.

Фин повернулся к Дональду. - Фионнлаг навещал тебя? - спросил я.

‘Он приходил сегодня утром’.

- Ичто? - Спросил я.

Улыбка Дональда была кривой и отягощенной историей. ‘Он сын своего отца’. Фин не смог удержаться от улыбки.

Марсейли сказала: ‘Они переехали сюда на постоянное жительство, они двое. И ребенок. Они наверху’. Она бросила неуверенный взгляд в сторону Дональда. ‘Дональд предложил, чтобы мы с ним разделили расходы и ответственность за ребенка, чтобы позволить Фионнлаху и Донне закончить учебу. Даже если это означает, что один из них или оба покинут остров, чтобы поступить в университет. Я имею в виду, мы все знаем, как важно не упускать возможности, которые предлагает жизнь, когда ты молод. Ты проведешь остаток своей жизни, сожалея об этом.’

В ее голосе было нечто большее, чем просто намек на горечь. И Фин подумал, не было ли в нем и взаимных обвинений.

‘Звучит как план’.

Марсейли опустила глаза к столу. ‘Я просто не уверена, что могу себе это позволить. Я имею в виду, что Фионнлах учится в университете. И расходы на ребенка. Я выживал благодаря жизненной политике Артэра и надеялся, что это поможет мне закончить университет, если я туда поступлю. Думаю, мне придется отложить получение степени и тем временем устроиться на работу.’

‘Это было бы позором", - сказал Фин.

Она пожала плечами. ‘Не так уж много вариантов’.

‘Могло быть’.

Она устремила на него пытливый взгляд. ‘ Например, что?

‘Как ты и я, мы разделяем бремя твоей половины’. Он улыбнулся. ‘В конце концов, я дедушка Эйлид. Может быть, мы не можем помешать нашим детям совершать те же ошибки, что и мы, но, по крайней мере, мы можем быть рядом, чтобы собрать осколки.’

Взгляд Дональда переходил с одного на другого, различая и интерпретируя все, что оставалось невысказанным. Затем он встал. ‘Что ж, я оставлю вас двоих, чтобы вы могли поговорить об этом’. Он поколебался, прежде чем предложить Фину руку. Затем, наконец, протянул ее, и они пожали друг другу руки. Он ушел, не сказав больше ни слова.

После его ухода на кухне воцарилась странная тишина, выгоревшая, почти нереальная в мерцающем свете флуоресцентной лампы над головой. Где-то в глубине дома они могли слышать стук, стук музыки Фионнлаха.

Наконец Марсейли сказал: "Как ты можешь себе это позволить?’

Фин пожал плечами. ‘У меня есть кое-какие дела. И в мои намерения не входит вечно оставаться безработным’.

Между ними снова повисло тяжелое молчание. Молчание, порожденное сожалением. Обо всех их неудачах, по отдельности и вместе.

Фин спросил: ‘Как прошли твои экзамены?’

‘Не спрашивай’.

Он кивнул. ‘Полагаю, ты был подготовлен не лучшим образом’.

‘Нет’.

Он глубоко вздохнул. ‘Марсейли, у меня есть для тебя кое-какие новости. О твоем отце’. Голубые глаза впились в него пристальным взглядом, полным неприкрытого любопытства. ‘Почему бы нам не убраться отсюда, подышать свежим воздухом. Снаружи прекрасная ночь, и на пляже не будет ни души’.

Ночь была наполнена шепчущим шумом моря. Оно вздохнуло, как будто почувствовав облегчение от того, что с него сняли обязанность сохранять сердитое поведение. Луна в три четверти поднялась в черноту над ним и пролила свой свет на воду и песок, свет, который отбрасывал тени и затемнял правду на полуосвещенных лицах. Воздух был мягким и насыщенным перспективой наступающего лета, поэзией в ночи, которую приносили мелкие волны, разбивающиеся, как пузырящаяся гиппокрена, по всему пляжу.

Фин и Марсейли прошли достаточно близко, чтобы чувствовать тепло друг друга, оставляя следы на девственном песке.

‘Было время, - сказал Фин, - когда я бы держал тебя за руку, когда мы гуляли по такому пляжу’.

Марсейли бросил на него удивленный взгляд. ‘Теперь ты можешь читать мысли?’

И Фин подумал, как это было бы совершенно естественно и как сразу же стало бы неловко. Он рассмеялся. ‘Помните, как я сбросил мешок с крабами со скалы на вас, девочки, загорающих здесь?’

‘Я помню, как ударил тебя так сильно, что поранил руку’.

Фин печально усмехнулся. ‘Я тоже это помню. Я также помню, что в то время ты была топлесс’.

‘Проклятый подглядывающий!’

Он улыбнулся. ‘И я помню, как занимался с тобой любовью там, на скалах, а потом купался нагишом в океане, чтобы остыть’. Когда она не отреагировала, он повернулся, чтобы посмотреть на нее, и увидел отстраненный взгляд в ее глазах, мысли перенесли ее в какое-то далекое место и время.

Они были уже почти у лодочного сарая. Это вырисовывалось из темноты, как предзнаменование прошлой и будущей боли, и он легонько положил руку ей на плечо, чтобы повернуть ее обратно тем путем, которым они пришли. Море уже захлестывало их следы, стирая любую историю о том, что они когда-либо проходили этим путем. Он обнял ее за плечи и почувствовал, как она прижалась к нему, когда он повел ее немного дальше по пляжу, подальше от воды.

Они прошли в молчании почти половину пути, пока не остановились, по какому-то взаимному невысказанному согласию, и он повернул ее к себе. Ее лицо было в тени, и он положил палец ей под подбородок, чтобы повернуть его к свету. Сначала она не хотела встречаться с ним взглядом.

‘Я помню маленькую девочку, которая взяла меня за руки в тот первый день в школе", - сказал он. ‘И проводила меня по дороге к магазинам Кробоста и сказала, что ее зовут Марджори, но она предпочитает свое гэльское имя Марсейли. Та самая маленькая девочка, которая решила, что мое английское имя некрасиво, и сократила его до Фин. Именно так все звали меня до конца моей жизни.’

Теперь она улыбнулась, улыбкой, тронутой грустью, и наконец встретилась с ним взглядом. ‘И я помню, как раньше любила тебя, Фин Маклауд’. Лунный свет мерцал в слезах, которые наполнили ее глаза. "Не уверена, что я когда-нибудь останавливалась’.

Затем он наклонился, пока их губы не соприкоснулись. Тепло, неуверенно. И, наконец, они поцеловались. Мягкий, сладкий поцелуй, полный всего, чем они когда-то были, и всего, что они с тех пор потеряли. Его глаза закрылись, и сожаления и страсти всей жизни нахлынули на него.

А потом все было кончено. Она отступила назад, высвобождаясь из его рук, и посмотрела на него в темноте. Ищущие глаза, полные страха и сомнения. Затем она повернулась и пошла прочь к скалам. Он постоял мгновение, наблюдая, как она уходит, затем ему пришлось бежать, чтобы догнать ее. Когда он это сделал, она спросила, не сбавляя шага: ‘Что ты узнал о моем отце?’

‘Я выяснил, что он не Тормод Макдональд’.

Она остановилась как вкопанная и повернула к нему хмурый взгляд. - Что вы имеете в виду? - Спросил я.

‘Я имею в виду, что он позаимствовал или украл эту личность у мертвого мальчика у Харриса. На самом деле его звали Дональд Джон Джиллис, и он был родом с острова Эрискей. Молодой человек, которого они вытащили из болота, был его братом, Дональдом Питером.’

Марсейли уставился на него, не веря своим ушам.

‘Только Дональд Джон - это тоже не его настоящее имя’. Он увидел, как весь ее мир рушится в выражении боли, которое появилось в ее глазах. Все определенности ее жизни уходили у нее из-под ног, как песок, на котором она стояла.

‘Я не понимаю ...’

И он рассказал ей все, что узнал, и как он этому научился. Она слушала молча, ее лицо было бледнее луны, и в конце концов положила руку на его плечо, чтобы успокоиться.

‘Мой отец был гомером?’

Фин кивнул. ‘По всей вероятности, сирота. Или ребенок, находящийся на попечении, отправленный католической церковью на острова вместе со своим братом’.

Она опустилась на песок, скрестив ноги, закрыв лицо раскрытыми ладонями. Сначала он подумал, что она плачет, но когда она отняла лицо от ладоней, оно было сухим. Потрясение притупило все остальные эмоции. Фин сел рядом с ней. Она посмотрела на преходящее благожелание моря и сказала: ‘Это странно. Ты думаешь, что знаешь, кто ты, потому что думаешь, что знаешь, кто твои родители. Некоторые вещи просто... ’ она поискала слово, -... бесспорны, неоспоримы.’ Она покачала головой. "И тогда внезапно ты узнаешь, что вся твоя жизнь была основана на лжи, и ты понятия не имеешь, кто ты такой’. Она повернулась, чтобы посмотреть на него широко раскрытыми от разочарования глазами. ‘Мой отец убил своего брата?’

И тогда Фин понял, что, хотя для него было возможно смириться с мыслью, что истинное происхождение ее отца и кто убил его брата, возможно, никогда не будет обнаружено, Марсейли не могла успокоиться, пока не узнает правду. ‘Я не знаю’. Он обнял ее, и она положила голову ему на плечо.

Они долго сидели так, прислушиваясь к медленному, ровному пульсу океана, залитого лунным светом, пока он не почувствовал, что она дрожит от холода. Но она не сделала попытки пошевелиться. ‘Я зашел повидаться с ним, как раз перед отъездом в Глазго, и нашел его сидящим под дождем. Он думал, что находится на лодке. По его словам, это был "Клеймор", приплывший с материка. Она повернулась, чтобы посмотреть на Фина, ее глаза были затуманены и печальны. ‘Я думала, он просто бредит. Что-то, что он видел по телевизору или прочитал в книге. Сначала он называл меня Кэтрин, а потом Кейт, как будто я была кем-то, кого он знал. Не его дочерью. И он говорил о ком-то другом по имени Большой Кеннет.’

‘Beinn Ruigh Choinnich. Это гора, которая прикрывает гавань в Лохбусдейле. Они увидели бы ее с парома, издалека.’ Он протянул руку, чтобы убрать выбившиеся волоски с ее глаз. - Что еще он сказал, Марсейли? - спросил я.

‘Ничего такого, что имело бы смысл. По крайней мере, не тогда. Он говорил с Кейтом, не со мной. Он сказал, что никогда не забудет их дни в Декане. Или башенки у Дэнни. Что-то в этом роде. Напоминающий им об их месте в мире. Она посмотрела на него с болью, запечатленной в каждой черточке ее лица. ‘И кое-что еще, что теперь приобретает совершенно другой смысл’. Она закрыла глаза, пытаясь точно вспомнить. Затем широко открыла их. ‘Он сказал, что мы не так уж плохо справились с парой беспризорных сирот’.

Должно быть, в глазах Фин вспыхнул огонек, потому что она нахмурилась, наклонила голову и уставилась на него. - Что это? - спросил я.

И если она увидела свет, то это был свет откровения. Он сказал: ‘Марсейли, я думаю, может быть, я точно знаю, что он имел в виду, когда говорил о Декане. И башенках Дэнни. И это должно означать, что Кейт, девушка, которая плыла на борту вместе с вдовой О'Хенли, приехала с ними на лодке." И он подумал, может быть, в конце концов, есть кто-то, кто все еще знает правду . Затем он встал и предложил Марсели руку. Она подтянулась, чтобы встать рядом с ним. Он сказал: ‘Если мы сможем достать места, то постараемся вылететь завтра первым рейсом в Эдинбург’.

Единственным источником света в комнате была синеватая подсветка экрана его ноутбука. Он сидел один за столом, в темноте, тишина дома давила на все вокруг него. Присутствие других людей в других комнатах, казалось, каким-то образом только усиливало его чувство изоляции.

Это была комната, где он провел так много часов, обучаясь у отца Артэра. Где они с Артэром сидели, по отдельности или вместе, слушая длинные лекции по истории Гебридских островов или ломая голову над математическими уравнениями. Там, где годы его детства прошли в удушливом заключении, свобода мелькала лишь изредка, украдкой бросая взгляды из окна. Марсейли сказал, что может провести ночь на раскладном диване. Но здесь было слишком много воспоминаний. Кофейное пятно в форме Кипра на карточном столике, за которым они работали. Ряды книг с экзотическими названиями, все еще стоящие на полках. Запах дыма от трубки отца Артэра, висящий в неподвижном воздухе медленно движущимися голубыми прядями. Если он глубоко вдыхал, его запах оставался, пусть даже только в его памяти.

Марсейли, хрупкий и усталый, некоторое время назад отправился спать, сказав ему, что он может оставаться здесь столько, сколько захочет, чтобы воспользоваться Wi-Fi Фионнлаха. Курсор на его экране замигал над веб-страницей с гербом Национальной галереи Шотландии. Под ним синее окно с хлопковыми облаками возвещало о другом мире. Дали, Магритт, Миро и сюрреалисты . Но он уже давно перестал смотреть на это. Ему почти не потребовалось времени, чтобы подтвердить свои подозрения и немедленно забронировать билеты на утренний рейс. Затем он провел большую часть следующего часа в глубоких исследованиях.

Он устал. Боль за глазами. Его тело казалось избитым, в синяках, мозг отключал мысли почти сразу, как только они появлялись. У него не было желания возвращаться в Эдинбург, возвращаться к болезненному прошлому, которое он был не в состоянии оставить позади. Лучшее, что он смог сделать, - это немного дистанцироваться. Теперь Судьба лишила его даже этого. Для Марсейли без этого не было бы никакого завершения, в то время как для него это послужило бы лишь к возобновлению старых ран.

Он на мгновение задумался, как бы она приняла его, если бы он тихо проскользнул по коридору в ее комнату и скользнул под одеяло рядом с ней. Не для секса и даже не для любви. Но для комфорта. Тепло другого человеческого существа.

Но он знал, что не сделает этого. Он закрыл крышку своего ноутбука и бесшумно прошел через дом, аккуратно прикрыв за собой кухонную дверь. Он шел ночью по дороге туда, где его ждала палатка. Лунный свет, отражающийся в неподвижности океана, был почти болезненно ярким, звезды над головой походили на раскаленные добела кончики миллиарда игл, пронзающих вселенную. Все, что ожидало его в бездушных пределах его палатки, - это холодный спальный мешок, несколько листов бумаги в коричневой папке с описанием смерти его сына и все бессонные часы, которые, он знал, ему придется пережить до утра.

ТРИДЦАТЬ

В Эдинбурге было мягче, с Пентлендских холмов дул легкий ветерок, солнце то появлялось, то исчезало из-за кучевых облаков, разбрызгивая свет и краски по этому серому городу из гранита и песчаника.

Они взяли с собой сумки на случай необходимости остаться, хотя Фин не был оптимистом в том, что они найдут что-нибудь еще, кроме мест, о которых говорил отец Марсейли. Поездка, которая заняла бы у них меньше часа. Из аэропорта они взяли такси, и когда оно подъезжало к Хеймаркету, водитель перевел указатель на левый поворот на Магдала-Кресент. Фин сказал ему: ‘Не этим путем’.

‘Это короткий путь, приятель’.

‘Мне все равно. Поезжай на Палмерстон-плейс’.

Водитель пожал плечами. ‘Ты платишь’.

Фин почувствовал на себе взгляд Марсейли. Не встречаясь с ними, он сказал: ‘Когда Падрейг Макбин взял меня на свой старый траулер, он рассказал мне историю о том, как он потерял новенькую лодку своего отца в Минче. Едва спасся.’ Он повернулся и увидел, что ее глаза устремлены на него, широко раскрытые от любопытства. ‘Хотя на месте, где она затонула, ничего нет, Падрейг сказал, что чувствует это каждый раз, когда проплывает над ним’.

- Ваш сын был убит на Магдала-Кресент? - спросил я.

‘На соседней улице’.

‘Ты не хочешь рассказать мне об этом?

Он смотрел мимо водителя, через ветровое стекло на поток машин, протянувшийся перед ними по Уэст-Мейтленд-стрит. Наконец он сказал: ‘Нет. Думаю, что нет’.

Такси свернуло на Палмерстон-плейс, мимо почерневших от дыма многоквартирных домов с окнами в форме залива, парка с ранней весенней листвой, готического величия епископального собора Святой Марии и вниз по холму к тому месту, где церковь из красного песчаника на углу была переоборудована в молодежное общежитие с красными дверями-коробками.

Затем машина повернула на холм, на Белфорд-роуд, чтобы высадить их во дворе отеля Travelodge напротив каменных ворот под развевающимся на ветру сине-белым флагом.

‘Галерея Дина", - прочитала Марсейли, когда они вышли из такси. Фин расплатился с водителем и повернулся к ней лицом, полным замешательства. ‘Дин - это художественная галерея?’

Фин кивнул. ‘Сейчас’. Он взял ее за руку, и они побежали через дорогу между машинами. Через черные кованые железные ворота они пошли по узкой мощеной дорожке вверх по холму между высокой живой изгородью из бирючины и каменной стеной. Затем тропинка открылась и, изгибаясь, проложила свой путь через парк, затененный высокими каштанами, где на каменных постаментах, установленных на ухоженных газонах, стояли бронзовые статуи. ‘В дни, предшествовавшие государству всеобщего благосостояния, - сказал он, - в Шотландии существовало нечто, называемое Законом о бедных. Это был вид социального обеспечения для беднейших слоев общества, в значительной степени оплачиваемый Церковью. И там, где были пробелы, иногда вмешивались частные благотворительные организации. Эдинбургская сиротская больница была основана в начале 1700-х годов Обществом распространения христианских знаний, чтобы заполнить один из этих пробелов.’

‘Это то, что ты искал в Интернете прошлой ночью?’

‘Да’. Они прошли мимо потускневшей скульптуры Мадонны с младенцем, которая называется "Дева Эльзаса". ‘В 1833 году больница переехала в новое здание, здесь, в поместье Дин, и оно стало известно как сиротский приют Дин’. Эдинбургская леди неопределенного возраста с коротко подстриженными серебристыми волосами и в темно-синих юбках поспешила мимо, обдав Фина ароматом цветов, который на мгновение напомнил Фину мать Марсейли.

Когда они завернули за поворот на вершине холма, перед ними предстал Дин во всем своем величественном великолепии из песчаника: портики, арочные окна, четырехугольные башни и каменные балюстрады. Фин и Марсейли остановились, чтобы оценить это. Было странное ощущение судьбы в том, что он нашел это здесь, на вершине холма, скрытое за живыми изгородями и деревьями, внезапно открывшееся, как проблеск истории, национальной и личной. Круг судьбы, первый виток которого начался с ухода отца Марсели, теперь завершился ее приходом.

Ее голос был приглушен благоговением. ‘ Это был сиротский приют?’

‘По-видимому’.

‘Боже мой. Это замечательное здание, Фин. Но здесь не место воспитывать детей-сирот’.

Фин думал, что дом его тети тоже был неподходящим местом для воспитания осиротевшего ребенка. Он сказал: "Прошлой ночью я прочитал, что первоначально их кормили овсянкой и капустой и что девочки-сироты должны были шить одежду для всех детей. Я думаю, в пятидесятые все было бы совсем по-другому. Он сделал паузу. ‘Но трудно представить твоего отца здесь’.

Марсейли повернулся к нему. "Ты уверен, что он имел в виду именно это?’

Он провел ее еще немного вверх по холму и указал за Деканом на башни-близнецы другого впечатляющего здания в долине внизу. ‘Мелвилл Стюарта", - сказал он. ‘Частная школа. В те дни, когда твой отец был бы здесь, это называлось Колледж Дэниела Стюарта.’

‘Дом Дэнни’.

Фин кивнул. ‘ В этом есть ужасная ирония, которую не упустил из виду твой отец. Самые бедные и обездоленные дети его поколения живут бок о бок с самыми привилегированными. Что он там сказал? Башенки у Дэнни всегда были напоминанием об их месте в мире?’

‘Да", - сказала Марсейли. ‘В самом низу кучи’. Она повернулась к Фин. ‘Я хочу войти’.

Они прошли по подъездной дорожке к портику у входа, где ступени вели между колоннами к ржаво-красной двери. Каменная лестница слева от них спускалась к открытому зеленому пространству, которое, возможно, когда-то было садом. Фин наблюдал за лицом Марсейли, когда они пересекали выложенный плиткой вестибюль в главный коридор, который тянулся по всей длине здания. Впечатляюще большие комнаты располагались по обе стороны от него, галереи, увешанные картинами или заполненные скульптурами, магазин, кафетерий. Свет каскадом падал с обоих концов из окон на лестничных клетках каждого крыла. Вы могли бы почти услышать отдаленное эхо потерянных детей.

За эмоциями на лице Марсейли было почти больно наблюдать, когда она переоценивала все о себе. Кем она была, откуда приехала, какую ужасную жизнь вел ее отец в детстве. Чем-то, чем он никогда ни с кем из них не делился. Своей одинокой тайной.

Охранник в форме спросил, может ли он им помочь.

Фин сказал: ‘Это место раньше было сиротским приютом’.

‘Да. Трудно поверить’. Охранник кивнул головой в один конец коридора. ‘Мальчики, по-видимому, раньше были в этом крыле. Девочки в другом. Выставочный зал вон там, слева, раньше был кабинетом директора. Или как там его звали.’

‘Я хочу уйти", - внезапно сказала Марсейли, и Фин увидел, что на ее щеках отражаются тихие слезы. Он взял ее под руку и повел обратно через вход, за которым наблюдал ошеломленный охранник, недоумевая, что он такого сказал. Она почти минуту стояла, глубоко дыша, на верхней ступеньке лестницы. ‘Мы можем узнать из записей, не так ли? Я имею в виду, кем он был на самом деле. Откуда происходила его семья’.

Фин покачал головой. ‘Я проверил онлайн прошлой ночью. Записи хранятся под замком в течение ста лет. Только сами дети имеют право доступа к ним.’ Он пожал плечами. ‘Я думаю, это предназначено для их защиты. Хотя, я полагаю, суды могли бы выдать полиции ордер на получение доступа. В конце концов, это расследование убийства’.

Она обратила заплаканные глаза в его сторону, вытирая щеки тыльной стороной ладоней. Он увидел на ее лице тот же вопрос, на который не смог ответить прошлой ночью на пляже. Убил ли ее отец своего брата? Фин подумал, что вряд ли они когда-нибудь узнают, если только каким-то чудом им не удастся найти девушку по имени Сейт, которая остановилась в отеле "О'Хенли Крофт".

Они молча шли обратно по мощеной дорожке к Белфорд-роуд, к кладбищу Дин, погруженному в тенистое спокойствие за высокой каменной стеной. Когда они подъехали к воротам, мобильный телефон Фина предупредил его о входящем электронном письме. Он прокрутил пальцем меню и нажал, чтобы открыть его. Когда он потратил некоторое время, чтобы прочитать это, задумчиво нахмурившись, Марсейли спросил: ‘Что-то важное?’

Он подождал, пока наберет ответ, прежде чем ответить. ‘Прошлой ночью, когда я искал в Интернете упоминания о детском доме Дина, я наткнулся на форум бывших сирот Дина, обменивающихся фотографиями и воспоминаниями. Я полагаю, между ними должна быть какая-то связь, которую они все еще чувствуют, даже если они не знали друг друга в Деканате.’

‘Как член семьи’.

Он посмотрел на нее. ‘Да. Как семья, которой у них никогда не было. Ты все еще чувствуешь большую близость к троюродному брату, которого никогда не видел, чем к какому-то совершенно незнакомому человеку’. Он засунул руки поглубже в карманы. ‘Многие из них, похоже, эмигрировали. Австралия - самое популярное направление’.

‘Так далеко от Декана, как только могли’.

‘Начать все сначала, я полагаю. Поставить целый мир между тобой и твоим детством. Стереть прошлое’. Каждое произнесенное им слово имело такой резонанс для Фина, что он почувствовал, что задыхается, почти не в силах говорить. В конце концов, это было всего лишь то, что он сделал сам. Он почувствовал руку Марсейли на своей руке. Малейшее прикосновение, которое сказало больше, чем все, что она могла бы выразить словами. ‘В любом случае, один из них все еще жил здесь, в Эдинбурге. Человека звали Томми Джек. Он вполне мог работать в Деканате примерно в то же время, что и твой отец. Там был адрес электронной почты. Я написал ему. Он пожал плечами. "Я почти этого не сделал. Это была действительно запоздалая мысль.’

‘Это был его ответ?’

‘Да’.

- Ичто? - Спросил я.

‘Он прислал свой адрес и сказал, что был бы счастлив поговорить с нами сегодня вечером у себя дома’.

ТРИДЦАТЬ ОДИН

Послеполуденный солнечный свет просачивался сквозь задернутые шторы, которые вдыхал и выдыхал ветерок из открытого окна за ними. Шум проезжающего транспорта сопровождал это, далекий и нереальный, вместе со звуком падающей воды из плотины в воды Лейта внизу.

Их комната была на крыше, с видом на реку и деревню Дин. Но Фин задернул занавеску, как только они вошли в комнату. Им нужна была темнота, чтобы найти себя.

Не было никакого обсуждения, никакого плана. Отель находился прямо через дорогу от галереи, и им потребовалось место на ночь. Фин не совсем понимал, почему ни один из них не исправил ошибочное представление администратора о том, что они пара, ищущая двухместный номер. Возможностей было предостаточно.

Они поднялись на верхний этаж в крошечном лифте, не обменявшись ни словом, и в животе у Фин от столкновения запорхали бабочки. Ни один из них не встретился взглядом с другим.

Почему-то раздеваться в темноте было легче, хотя было время, когда они близко знали тела друг друга. Каждый изгиб, каждую поверхность, каждую мягкость.

И теперь, ощущая прохладу простыней на своей коже, они заново открыли для себя ту близость. Внезапно им стало до странности комфортно и знакомо, как будто с прошлого раза вообще не прошло времени. Глубоко внутри Фин обнаружил ту же страсть, которую она пробудила в нем в тот самый первый раз. Неистовое, трепещущее, всепоглощающее желание. Он нашел руками ее лицо, все его хорошо знакомые контуры. Ее шея, ее плечи, нежная выпуклость ее грудей, изгиб ее ягодиц.

Их губы были как у старых друзей, заново открывающих друг друга после стольких лет, ищущих, исследующих, как будто не совсем веря, что на самом деле ничего не изменилось.

Их тела поднимались и опускались как одно целое, дыхание вырывалось прерывистым, непроизвольная голосовая пунктуация. Нет слов. Никакого контроля. Похоть, страсть, голод, жадность. Порождая жар, пот, полное погружение. Фин чувствовал, как кровь его островного наследия пульсирует в каждом гребке. Бесконечные, продуваемые всеми ветрами вересковые пустоши, ярость океана, разбивающегося о берег. Гэльские голоса его предков возвысились в племенном песнопении.

И внезапно все закончилось. Как в первый раз. Шлюзовые ворота открылись, выпустив воду, после многих лет сдерживания за эмоциональными дамбами, построенными из гнева и непонимания. Все это ушло в одно мгновение, смыв каждую потраченную впустую минуту их жизней.

Потом они лежали, обнявшись, погруженные в свои мысли. И через некоторое время Фин осознал, что дыхание Марсейли замедлилось, стало поверхностным, ее голова тяжелее лежала у него на груди, и он задался вопросом, куда, во имя всего Святого, они направились отсюда.

ТРИДЦАТЬ ДВА

Томми Джек жил в многоквартирном доме с двумя спальнями над винным магазином и газетным киоском на Бротон-стрит. Такси высадило Фина и Марсейли на Йорк-Плейс, и они медленно спустились с холма в мягком вечернем свете, вдыхая странные запахи города. Выхлопные газы, солодовые бочки, карри. Ничто не могло быть дальше от островного опыта. Фин провел в этом городе пятнадцать лет своей жизни, но всего несколько дней назад оказался на островах, и он уже казался чужим, вызывающим клаустрофобию. И грязный. Выброшенная жевательная резинка чернит тротуары, мусор уносит в сточные канавы.

Въезд на закрытую территорию находился на Олбани-стрит-Лейн, и когда они свернули на нее, Фин увидел фургон, проезжавший мимо, поднимаясь на холм. Это был автомобиль, принадлежащий Barnardo's, благотворительной организации для детей, с логотипом, возвращающим детям их будущее . И он задавался вопросом, как можно вернуть то, что уже было разрушено.

Томми был невысоким мужчиной с круглым сияющим лицом под гладкой, лоснящейся головой. Воротник его рубашки был обтрепан. На нем был серый пуловер с пятнами от яиц спереди, заправленный в брюки на размер больше, чем нужно, которые были высоко подняты на животе из-за ремня, затянутого на одну ступеньку больше положенного. В носках его ковровых тапочек были дырки.

Он провел их в узкий коридор с темными обоями и переднюю комнату, которая, вероятно, днем задерживала солнце, но сейчас в угасающем вечернем свете казалась тусклой. Квартиру пропитал запах несвежего кулинарного жира вместе со слегка неприятным запахом тела.

Но Томми был человеком веселого нрава, с проницательными темными глазами, которые смотрели на них сквозь очки без оправы. Фин прикинул, что ему, вероятно, было от середины до конца шестидесяти. ‘Не хотите ли чашечку чая?’

‘Это было бы здорово", - сказал Марсейли, и он поговорил с ними через открытую дверь крошечной кухонной кладовки, пока кипятил чайник и доставал чашки, блюдца и чайные пакетики.

‘В эти дни я предоставлен сам себе, с тех пор как моя жена умерла около восьми лет назад. Мы были женаты более тридцати лет. Все еще не могу привыкнуть к жизни без нее’.

И Фин подумал, что есть определенная трагическая ирония в том, чтобы и начинать, и заканчивать жизнь в полном одиночестве.

Марсейли спросил: ‘Детей нет?’

Он появился в дверях, улыбаясь. Но это была улыбка, наполненная сожалением. ‘Боюсь, что нет. Одно из самых больших разочарований в моей жизни. Никогда не иметь детей и быть способным подарить им такое детство, какого я хотел бы для себя. Он вернулся в судомойню. ‘Не то чтобы я мог дать им так много на зарплату банковского клерка’. Он усмехнулся. ‘Представь, целая жизнь потрачена на подсчет денег, и все они принадлежат кому-то другому’.

Он принес им чай в фарфоровых чашках, и они уселись на потертую ткань старинных кресел, отделанных неряшливыми белыми салфетками против макарон. Черно-белая фотография в рамке Томми и того, кто, должно быть, был его женой, стояла на каминной полке над изразцовым камином, где в полумраке тускло светился газовый камин. Фотограф запечатлел взаимную привязанность в их глазах, и Фин был тронут мыслью, что Томми, по крайней мере, нашел в своей жизни немного счастья. ‘Когда ты был в Деканате, Томми?’

Он покачал головой. ‘ Не могу назвать вам точных дат. Но я был там несколько лет в пятидесятых. Тогда им управлял грубый человек. Его звали Андерсон. Для человека, отвечающего за дом, который должен обеспечивать комфорт и убежище сиротам, он не очень любил детей. У него был отвратительный характер. Я помню, как однажды он забрал все наши вещи и сжег их в печи центрального отопления. Возмездие за то, что мы повеселились’. Он усмехнулся при этом воспоминании.

Откуда-то ему удалось найти юмор в этой истории, и Фин восхитился человеческой способностью проливать свет на худшее, что может преподнести тебе жизнь. Бесконечная стойкость. Все дело было в выживании, предположил он. Если бы ты сдался, даже на мгновение, тебя бы утащило вниз, во тьму.

‘Конечно, я был не только в Декане. Тебя довольно часто меняли. Было трудно сохранять друзей, поэтому ты просто перестал их заводить. И ты никогда не позволял себе надеяться, что этому может быть конец. Даже когда взрослые пришли посмотреть на нас и выбрать одного или двух для усыновления. Он засмеялся. ‘Сейчас они бы этого не сделали, но в те дни нас хорошенько отмывали, наряжали в наши лучшие наряды и выстраивали в очередь, пока дамы, пахнущие французскими духами, и мужчины, от которых разило сигарами, подходили и разглядывали нас, как овец на рынке. Конечно, они всегда выбирали девушек. У таких маленьких мальчиков, как я, не было шансов. Он наклонился вперед. ‘Могу я наполнить ваши чашки?’

‘Нет, спасибо’. Марсейли прикрыла рукой свою все еще наполовину полную чашку. Фин покачал головой.

Томми встал. ‘Я сам выпью еще. Если мне придется вставать ночью, я мог бы с таким же успехом иметь что-нибудь в баке, чтобы слить воду’. Он вернулся в судомойню, чтобы снова довести чайник до кипения. Он повысил голос, чтобы его было слышно, чтобы перекричать шум. ‘Я был в одном месте, которое посетил Рой Роджерс. Помнишь его? Он был знаменитым ковбоем в фильмах и на телевидении. Путешествовал по Шотландии со своей лошадью Триггер. Остановился в нашем приюте и выбрал одну из девочек. Удочерил ее и увез обратно в Америку. Представьте себе! В одну минуту ты бедная маленькая девочка-сирота в шотландском доме, а в следующую ты дочь богатого человека в самой богатой стране мира.’ Он вернулся с новой чашкой в руке. ‘О таких вещах можно только мечтать, а?’ Он сел, затем внезапно снова встал. "О чем я думаю?" Я даже никогда не предлагал тебе печенье.’

Фин и Марсейли вежливо отказались, и он снова сел.

‘Когда я стал слишком взрослым для сиротских приютов, меня поселили в общежитии на Коллинтон-роуд. Тогда они все еще говорили о мальчике постарше, который приехал погостить на короткое время лет десять назад. Вернулся домой с флота, и у его семьи не нашлось для него места. Что-то в этом роде. Его звали Большой Тэм. По общему мнению, красивый крупный парень. Один из парней услышал, что в городе проходят прослушивания в хор South Pacific, и предложил Большому Тэму принять в нем участие. Томми ухмыльнулся. ‘Ты знаешь, что за этим последует’.

Ни Фин, ни Марсейли понятия не имели.

‘Большим Тэмом был Шон Коннери’. Томми рассмеялся. ‘Большая звезда. И мы жили в одном общежитии! Он вернулся в Шотландию на открытие шотландского парламента. Впервые за почти триста лет в Эдинбурге заседал парламент. Я тоже пошел с ним. Исторический момент, да? Нельзя пропустить. В любом случае, я вижу Шона, когда он входит. И я машу ему из толпы и кричу: “Как дела, Большой Тэм?” ’ улыбнулся Томми. ‘Он меня, конечно, не узнал’.

Фин наклонился вперед. - Декан был католиком, Томми? - Спросил я.

Брови Томми удивленно взлетели вверх. ‘Господи, нет! Что мистер Андерсон ненавидел католиков. Ненавидел все и вся, если подумать’.

Марсейли спросил: ‘Были ли когда-нибудь в доме католики?’

‘О, да, но они никогда не оставались. Приходили священники, забирали их и увозили в какое-нибудь католическое место. Помню, однажды их было трое, и их выпороли вдвое быстрее после того, как на мосту умер парень.’

‘Что это был за мост?’ Спросил Фин, его интерес внезапно возрос.

‘Мост Дина. Пересекает реку Лейт прямо над деревней Дин. Должно быть, обрыв высотой в сто футов’.

- Что случилось? - спросил я.

‘О, никто не знал наверняка. Конечно, ходило много сплетен и предположений. Кто-то заключил пари или рискнул пройти по выступу с внешней стороны парапета. Что-то в этом роде. В любом случае, кто-то из детей Дина был замешан. Однажды ночью выскользнул из дома, и деревенский парень разбился насмерть. Два дня спустя эти трое детей-католиков исчезли. Судя по всему, его увезли на большой черной машине.’

Фин почувствовал спокойствие в своем сердце, это чувство того, что он достаточно близок к истине, чтобы прикоснуться к ней. ‘Ты помнишь их имена?’

‘О", - Томми покачал головой. ‘Это было давным-давно, мистер Маклауд. Там была девочка. Кэти, или Кэтрин, я думаю, это была она. И два брата. Одним из них мог быть Джон. Может быть, Джонни. Он помолчал, перебирая в памяти. ‘Хотя я совершенно отчетливо помню имя мальчика, который умер. Патрик Келли. Конечно, все знали мальчиков Келли. Они жили в деревне Дин, и их отец был замешан в какой-то преступной группировке. Они сказали, что сидели в тюрьме. Мальчики были действительно крепкими орешками. Ты держался от них подальше, если мог.’ Он склонил голову набок в момент потерянного размышления. ‘Несколько дней спустя группа из них пришла к декану в поисках дафти’.

Марсейли нахмурился. - Та дафти?’

‘Да, брат. Как его звали ...?’ Воспоминание внезапно вспыхнуло в его глазах, как утренний свет. ‘Питер! Это был он. Брат Джонни. Приятный парень, но не совсем в порядке с головой.’

К тому времени, как они вышли обратно на улицу, почти стемнело, раньше, чем это было бы на островах, и все казалось немного нереальным, лишенным красок в лужицах холодного света, падавшего от уличных фонарей над головой.

‘Итак, моего отца и его брата действительно звали Джон и Питер", - сказал Марсейли, как будто знание их имен каким-то образом делало их более реальными. ‘Но как мы узнаем их фамилию?’

Фин выглядел задумчивым. ‘Поговорив с кем-то, кто их знал’.

‘Например, кто?’

‘Как у Келли’.

Она нахмурилась. "Как мы вообще сможем найти их?’

‘Ну, если бы я все еще был полицейским, я бы сказал, потому что они нам известны’.

‘Я не понимаю’.

Из-за синего фасада винного магазина вышла молодая пара, бутылки позвякивали в бумажном пакете. Она взяла его под руку, и их голоса донеслись, как щебет птиц в сумерках.

Фин сказал: ‘Келли - хорошо известная преступная семья в Эдинбурге, Марсейли. Были там годами. Начинали там, где тогда была трущобная деревушка Дин. Наркотики, проституция. Они даже были замешаны в ряде бандитских убийств, хотя так ничего и не было доказано.’

‘Вы их знаете?’ Марсейли не смогла скрыть недоверия в своем голосе.

‘Я никогда не имел с ними никаких дел, нет. Но я знаю, что мой старый старший инспектор имел с ними дело. Он был моим боссом, когда я только пришел в полицию. Джек Уокер. Сейчас на пенсии’. Он достал свой мобильный. ‘Возможно, он был бы рад встретиться с нами и выпить’.

Кто-то, казалось, ходил по Эдинбургу, раскрашивая витрины магазинов, баров и ресторанов в основные цвета. Вандалы с неуместным чувством гражданской гордости. Виндзорский буфет в верхней части Лейт-Уок был ярко-зеленого цвета, а бывшие студии шотландского телевидения по соседству - шокирующе синего. Желтые и красные цвета появились вверх и вниз по улице, наряду с большим количеством зеленых и синих. Все увенчано унылыми многоквартирными домами из песчаника, некоторые из которых были вычищены от камня, в то время как другие почернели с годами, как плохие зубы в храброй улыбке.

"Виндзор" был почти полон, но Джек Уокер зарезервировал для них нишу в задней части зала. Он с любопытством посмотрел на Марсейли, когда их представили, но ничего не спросил. Он заказал пиво для себя и для Фина и бокал белого вина для Марсейли. Это был крупный мужчина с широкими плечами и неопрятной копной белых волос цвета брильянта. Несмотря на то, что ему, должно быть, было за семьдесят, он был не из тех, с кем можно затевать драку. У него было загорелое лицо и изумрудные глаза, в которых никогда не было той же очевидной теплоты, что и в сардонической улыбке, которая постоянно играла на его губах.

Он серьезно покачал головой. ‘Ты не хочешь связываться с Келли, Фин. Они плохие ублюдки’.

‘Я не сомневаюсь, что так оно и есть, сэр. И у меня нет намерения связываться с ними’. Даже произнося это, он осознавал, что обращается к своему бывшему боссу ‘сэр’. От старых привычек трудно избавиться. ‘Я просто хочу поговорить с любым из них, кто, возможно, был рядом в пятидесятые, когда семья жила в деревне Дин’.

Уокер приподнял бровь. Его интерес был искренним, но все годы службы в полиции научили его, что иногда есть вопросы, которые лучше оставить без ответа. ‘Единственным, кто остался с того времени, был бы Пол Келли. Тогда он был бы просто ребенком. Было два старших брата, но их застрелили возле их дома более пятидесяти лет назад. Убийства "Око за око", как мы поняли. В то время шли довольно жестокие войны за территорию. Я был всего лишь начинающим молодым полицейским. Мы никогда не расследовали эти бандитские убийства слишком глубоко, так что никто так и не получил по заслугам. А затем, на протяжении многих лет, я наблюдал, как молодой Пол Келли взял бразды правления в свои руки. Построил себе кровавую империю на фоне страданий других людей.’ Он скорчил гримасу, которая скрывала много сдерживаемого гнева и разочарования. ‘Мы так и не смогли его и пальцем тронуть’.

‘Так он все еще главный?’

‘Сейчас немного преуспевает, Фин, но да. Без сомнения, любит считать себя крестным отцом. Вышел из трущоб, но живет в большом гребаном особняке в Морнингсайде’. Он взглянул на Марсейли, но извинений за свои выражения не последовало. ‘Теперь у него есть дети и внуки. Отправляет их всех в частную школу, в то время как честные Джо вроде нас с тобой изо всех сил стараются платить за отопление. Он подонок, Фин. Просто подонок. Я бы не уделил ему и времени суток.’

Они лежали в тишине, которая казалась вечностью, в темноте их гостиничного номера. Единственным аккомпанементом к их дыханию был звук текущей воды, доносящийся из реки внизу. Та же вода, что текла под мостом Дина. Фин привел их туда после того, как они покинули "Виндзор", и они дошли до середины, глядя вниз на деревню Дин и воды Лейта в сотне футов под ней. Отец Марсейли и его брат были здесь однажды. Что-то случилось на этом мосту, и мальчик умер.

Голос Марсейли казался оглушительно громким, доносящимся из темноты, врываясь в его мысли. ‘Странно было наблюдать за тобой сегодня вечером’, - сказала она. ‘С тем полицейским’.

Фин повернул к ней голову, хотя и не мог ее видеть. ‘Почему странная?’

‘Потому что это было все равно, что смотреть на кого-то, кого я не знал. Не на Фина Маклауда, с которым я ходил в школу, и не на Фина Маклауда, который занимался со мной любовью на пляже. Даже не Фин Маклауд, который обращался со мной как с дерьмом в Глазго.’

Он закрыл глаза и вспомнил, как это было, то короткое совместное пребывание в университете в Глазго. Делил квартиру. Как плохо он обращался с ней, будучи неспособным справиться со своей болью и вымещая ее на Марсейли. Как часто, подумал он, мы причиняем боль самым близким нам людям больше всего?

‘Это было все равно, что смотреть на незнакомца. Фин Маклауд, которым ты, должно быть, был все эти годы, когда я тебя не знал. Женат на ком-то другом, растит ребенка, работает полицейским’.

Он был почти поражен внезапным прикосновением ее руки к его лицу.

‘Я не уверен, что вообще тебя знаю. Больше нет’.

И те несколько мгновений страсти, которые они разделили в тот день, тонкие линии солнечного света, нарисованные карандашом зигзагообразно на их неистовых занятиях любовью, уже казались прошлой жизнью.

ТРИДЦАТЬ ТРИ

Пол Келли жил в отдельно стоящем трехэтажном доме из желтого песчаника с фронтонами и мансардными окнами, изысканным крыльцом и оранжереей в задней части, которая выходила прямо в зрелый, ухоженный сад.

К парадному входу со стороны Типперлинн-роуд вела полукруглая подъездная дорожка с коваными электронными воротами на каждом ее конце. Солнечный свет падал на цветущие азалии с зелеными пятнами на молодых буковых листьях.

Их такси высадило Фина и Марсейли у южных ворот, и Фин попросил водителя подождать. Но тот покачал головой. ‘ Нет. Ты заплатишь мне сейчас. Я не собираюсь слоняться без дела’. Казалось, он знал адрес и старался не задерживаться. Они стояли и смотрели, как он отъехал и свернул на Морнингсайд-плейс.

Фин повернулся к переговорному устройству, вмонтированному в каменный столб ворот, и нажал на звонок. Через мгновение голос спросил: ‘Чего вы хотите?’

‘Меня зовут Фин Маклауд. Раньше я был полицейским. Я хотел бы поговорить с Полом Келли’.

‘Мистер Келли не может ни с кем разговаривать без предварительной записи’.

‘Скажи ему, что это о чем-то, что произошло на мосту Дина пятьдесят с лишним лет назад’.

‘Он тебя не увидит’.

‘Просто скажи ему’. В голосе Фина звучали повелительные нотки. Тон, не терпящий возражений.

Динамик отключился, и Фин смущенно взглянул на Марсейли. Он снова был тем самым Фином Маклаудом, которого она не знала. И он понятия не имел, как преодолеть пропасть между ними.

Казалось, они ждали непомерно долго, прежде чем динамик снова затрещал и голос вернулся. ‘О'кей", - было все, что он сказал, и ворота немедленно начали открываться.

Когда они шли по подъездной дорожке, Фин заметил сигнальные огни и камеры видеонаблюдения, установленные вокруг дома и на территории. Пол Келли, очевидно, стремился избежать нежелательных посетителей. Входная дверь открылась, когда они подошли к крыльцу, и молодой человек в белой рубашке с открытым воротом и серых брюках с резкими складками, аккуратно надетых поверх итальянских туфель, окинул их настороженным взглядом. Его черные волосы были коротко подстрижены и зачесаны назад со лба гелем. Дорогая стрижка. Фин чувствовала запах его лосьона после бритья с расстояния шести футов.

‘Нужно тебя обыскать’.

Не говоря ни слова, Фин двинулся вперед, расставив ноги и разведя руки в стороны. Молодой человек осторожно похлопал его спереди и сзади, вдоль каждой руки и по каждой ноге.

‘ И женщина тоже.’

Фин сказал: ‘Она чиста’.

‘Мне нужно проверить’.

‘Поверьте мне на слово’.

Молодой человек посмотрел на него очень прямо. ‘Больше, чем стоит моя работа, приятель’.

‘Все в порядке", - сказала Марсейли. И она представилась для обыска.

Фин с закипающим гневом наблюдала, как мужчина касался ее руками. Спереди и сзади, ягодиц, ног. Но он не задерживался там, где не должен был. Профессиональный. Марсейли оставалась бесстрастной, хотя ее лицо слегка покраснело.

‘Хорошо", - сказал мужчина. ‘Следуйте за мной’.

Он провел их по кремовому и бледно-персиковому коридору с толстым красным ковром и буковой лестницей, ведущей через два этажа.

Пол Келли развалился на белом кожаном диване в зимнем саду в задней части дома и курил очень большую гаванскую сигару. Хотя легкий ветерок шелестел весенними листьями в саду снаружи, дым от Kelly's висел неподвижными прядями, сине-серыми там, где на них падали солнечные лучи, пробивающиеся сквозь деревья. Здесь создавалось впечатление, что вы находитесь почти в самом саду, хотя вы не могли ни обонять, ни слышать его. Красные плюшевые кресла стояли вокруг стола из полированной стали, а яркий дневной свет отражался от полированного деревянного пола.

Келли встал, когда его лакей ввел их внутрь. Он был гигантом, ростом более шести футов, и, хотя немного полноват, все еще в хорошей форме для человека лет шестидесяти пяти. Его румяное круглое лицо было выбрито до блеска, серо-стальные волосы подстрижены щетиной. Его накрахмаленная розовая рубашка была слишком туго натянута на внушительном животе, джинсы выглажены до неуместной складки.

Он улыбнулся, в наклоне его головы читался легкий вопрос, и он по очереди протянул большую ладонь каждому из них. ‘Бывший полицейский и рассказы о мосте Дин. Должен признать, вы возбудили мое любопытство. Он махнул той же большой рукой в сторону красных кресел. ‘ Присаживайтесь. Могу я предложить вам что-нибудь выпить? Чай? Кофе?’

Фин покачал головой: "Нет, спасибо’. Они с Марсейли неловко присели на краешек кресел. ‘Мы пытаемся установить личность мужчины, ныне живущего на острове Льюис, который некоторое время находился в сиротском приюте Дина в середине 1950-х годов’.

Келли рассмеялся. ‘ Уверен, что ты все еще не в полиции? Для меня ты не похож на бывшего полицейского. ’ Он откинулся на спинку своего белого дивана.

"Могу заверить вас, что так и есть’.

‘ Что ж, тогда я поверю вам на слово. ’ Он задумчиво затянулся сигарой. - С чего вы взяли, что я могу помочь? - спросил я.

‘В то время ваша семья жила в старых домах фабричных рабочих в деревне Дин’.

Келли кивнул. ‘Мы были’. Он усмехнулся. ‘Хотя сейчас не узнал бы это место. В наши дни это рай для яппи’. Он сделал паузу. ‘Почему ты думаешь, что я могу знать какого-то парня из деканата?’

‘Потому что я полагаю, что он был замешан в инциденте на мосту Дин, который затронул вашу семью’.

В глазах Келли что-то мелькнуло, на его лице чуть усилился румянец. Фин подумал, не было ли это болью, которую он увидел там. ‘Как его зовут?’

Марсейли сказала: ‘Тормод Макдональд’. И Фин бросил на нее взгляд.

Он быстро сказал: ‘Но вы не могли знать его под этим именем’.

Глаза Келли обратились к Марсейли. ‘Кто он для тебя, этот человек?’

‘Он мой отец’.

Последовавшее за этим молчание тяжело повисло в воздухе, как дым от сигары Келли, и затянулось дольше, чем было удобно. Наконец, Келли сказал: ‘Мне жаль. Это то, что я потратил всю жизнь, пытаясь забыть. Нелегко потерять старшего брата таким молодым. Особенно когда он был и твоим героем тоже. Он покачал головой. ‘Патрик значил для меня очень много’.

Фин кивнул. Он сказал: "Мы думаем, что мальчика звали Джон. Что-то такое. Это то, что мы пытаемся выяснить’.

Келли медленно затянулся сигарой и выпустил дым из ноздрей и уголков рта, прежде чем выпустить его серую струйку в насыщенную атмосферу оранжереи. ‘ Джон Макбрайд, ’ сказал он наконец.

Фин попытался выровнять дыхание. - Вы знали его? - спросил я.

‘Не лично. Меня не было на мосту в ту ночь. Но трое моих братьев были’.

‘Когда Патрик разбился насмерть?’ Сказал Марсейли.

Келли перевел взгляд с Фина на Марсейли. Его голос был едва слышен. ‘ Да. ’ Он затянулся еще дымом, и Фин был потрясен, увидев то, что выглядело почти как влага, собравшаяся в его глазах. ‘Но я не говорил об этом более пятидесяти лет. И я не уверен, что хочу начинать сейчас’.

Марсейли кивнул. ‘Мне жаль. Я могу это понять’.

Они молча шли по Типперлинн-роуд, мимо каменных вилл, уединенно притулившихся за высокими стенами и высокими деревьями, мимо старого каретного сарая на Стейбл-лейн, туда, где мощеная Альберт-Террас убегала вверх по холму справа от них в буйстве зелени.

В конце концов, Марсейли больше не могла сдерживаться. ‘Как вы думаете, что на самом деле произошло на мосту Дин той ночью?’

Фин покачал головой. ‘Невозможно знать. Все, кто был там, мертвы. За исключением твоего отца. И, возможно, Сеит. Хотя мы понятия не имеем, жива она еще или нет’.

‘По крайней мере, мы теперь знаем, кто мой отец. Или был им’.

Фин посмотрел на нее. ‘Лучше бы ты не называла ему имя своего отца’.

Кровь немедленно отхлынула от ее лица. - Почему? - Спросил я.

Он глубоко вздохнул. ‘Я не знаю, Марсейли. Я просто хотел бы, чтобы ты этого не делал’.

ТРИДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ

Фин смотрел вниз с заката на неровные каменные выступы, которые тянулись в Минч, вода вокруг них отливала белым. Торфяное болото простиралось далеко в глубь острова, изрезанное веками вырубки. В озере Лох-а-Туат отражались темные зловещие тучи, собирающиеся над головой, гонимые ветром, сквозь которые маленький самолет British Airways храбро боролся, чтобы совершить плавную посадку на короткой взлетно-посадочной полосе аэропорта Сторноуэй. Тот же ветер, что хлестал их сейчас на автостоянке, когда они закидывали свои сумки в багажник и искали укрытия в машине Фина от первых тяжелых капель дождя, дувшего над пустошью с запада.

Фин завел двигатель и включил дворники. В Центре для шотландцев Национального архива Шотландии почти не потребовалось времени, чтобы разыскать Джона Уильяма и Питера Ангуса Макбрайд, родившихся в 1940 и 1941 годах соответственно в районе Слейтфорд в Эдинбурге, в семье Мэри Элизабет Рафферти и Джона Энтони Макбрайда. Джон Энтони умер в 1944 году во время службы в Королевском флоте. Мэри Элизабет одиннадцать лет спустя от сердечной недостаточности, причина которой не была указана. Марсейли заплатила за выписки из свидетельств о рождении и смерти для всей семьи и вложила их в конверт цвета буйволовой кожи, который сейчас лежал в сумке, которую она прижимала к груди на пассажирском сиденье.

Фин понятия не имел, как это на нее повлияло. Она ничего не сказала на протяжении всего обратного полета на острова. Он мог только догадываться, что она переоценивала все, что когда-либо знала или думала о себе. Она только что узнала, что, хотя родилась и выросла на острове Льюис, в ней, в конце концов, не было островной крови. Мать-англичанка, отец с материка, из католической семьи в Эдинбурге, который сфабриковал всю свою жизнь. Это было откровением.

Он взглянул на нее. Цвет лица бледный, под глазами тени, растрепанные ветром волосы тусклые и вялые. Она выглядела раздавленной и маленькой, и хотя все его инстинкты побуждали его обнять ее, он чувствовал барьер между ними. Что-то случилось с ними в Эдинбурге. В один момент, казалось, они заново открыли для себя все, чем когда-то были. В следующий момент все это развеялось, как дым на ветру.

Процесс выяснения, кем на самом деле был ее отец, изменил ее. И Марсейли, которого он знал, теперь затерялся где-то в путанице истории и идентичности. Фин боялась, что есть шанс, что ни один из них не найдет ее снова. Или что, если они найдут, перемена будет бесповоротной.

Он также знал, что установление личности ее отца и его брата все еще не привело к установлению событий, которые привели к убийству Питера Макбрайда на Эрискее много лет назад.

После очень долгого времени, когда он просто сидел там с работающим двигателем, потрепанный ветром, исхлестанный дождем, с дрожащими по ветровому стеклу дворниками, Марсейли наконец повернулся к нему. ‘Отвези меня домой, Фин’.

Но Фин не сделал ни малейшего движения, чтобы включить передачу и выехать задним ходом с их места. Обеими руками вцепился в руль перед собой. Что-то пришло ему в голову, казалось, из ниоткуда. Что-то шокирующе простое и ослепляюще очевидное. Он сказал: ‘Я хочу поехать к твоей маме’.

Она вздохнула. ‘Почему?’

‘Я хочу просмотреть вещи твоего отца’.

- За что? - Спросил я.

‘Я не буду знать наверняка, пока не найду это’.

‘В чем смысл, Фин?’

‘Дело в том, Марсейли, что кто-то убил Питера Макбрайда. Будет проведено расследование. Старший офицер прибудет на следующей неделе. И если у нас не будет доказательств обратного, твой отец по-прежнему будет подозреваемым номер один.’

Она устало пожала плечами. ‘ Меня это должно волновать?’

‘Да, ты должен. Он все еще твой отец. Ничего из того, что мы узнали о нем, этого не меняет. Он все тот же нежный гигант, который нес тебя на плечах на торфоразработки. Тот же мужчина, который целовал тебя в лоб ночью, укладывая в постель. Тот же мужчина, который был рядом с тобой всю твою жизнь, с твоего первого дня в школе до дня, когда ты вышла замуж. Теперь это ты должен быть рядом с ним.’

Она обратила к нему полные замешательства глаза. ‘Я больше не знаю, что к нему чувствовать, Фин’.

Фин понимающе кивнул. "Хотя, держу пари, что если бы он мог, то захотел бы рассказать тебе все, Марсейли. Все то, что он держал внутри все эти годы, все то, чем он ни с кем не делился. Я не могу представить, как это, должно быть, было тяжело.’ Он провел рукой по тугим светлым кудрям в расстроенном сочувствии. Кто бы мог когда-нибудь догадаться, что за фасадом скрывается правда? ‘Мы заходим в этот дом престарелых, и все, что мы видим, - это множество пожилых людей, сидящих вокруг. Пустые глаза, грустные улыбки. И мы просто игнорируем их как ... ну, старых. Потраченный, вряд ли о нем стоит беспокоиться. И все же за этими глазами у каждого из них была своя жизнь, история, которую они могли бы вам рассказать. О боли, любви, надежде, отчаянии. Обо всем, что мы тоже чувствуем. Старость не делает их менее значимыми или менее реальными. И однажды это будем мы. Сидим там и наблюдаем, как молодые отвергают нас как ... ну, старых. И на что это будет похоже?’

В ее глазах пылало чувство вины. ‘Я никогда не переставала любить его’.

‘Тогда верьте и в него тоже. И верьте, что бы ни случилось, что бы он ни сделал, он сделал это по какой-то причине’.

Видимость над северо-западным углом Льюиса была почти нулевой. Дождь дул с океана такой мелкой пеленой, что она была похожа на туман. За махаиром можно было разглядеть лишь смутный намек на белые буруны, разбивающиеся о черный гнейс. Даже мощный луч света, посылаемый в темноту маяком на Торце, был едва различим.

Мать Марсейли была поражена их прибытием, сбившись в кучку, укрываясь под пальто Фина, уже промокшим насквозь во время короткого рывка от машины до кухонной двери.

‘Где ты был?’ - спросила она. "Фионнлах сказал, что ты уехал в Эдинбург’.

‘Тогда почему ты спрашиваешь?’

Миссис Макдональд сдержала раздражение. ‘Ты знаешь, что я имею в виду’.

‘Это было личное дело, мам’. Марсейли и Фин договорились по дороге в Несс, что они ничего не скажут ее матери о том, что узнали о ее отце. Все это, без сомнения, однажды выплывет наружу. Но на данный момент они решили, что это не послужит никакой полезной цели.

Фин сказал: ‘Мы хотели бы просмотреть вещи Тормода, если это возможно, миссис Макдональд’.

Краска залила ее щеки. - Почему? - спросил я.

‘Мы просто хотели бы, мам’. Марсели направилась через дом к старому кабинету своего отца, ее мать следовала за ней по пятам.

‘В этом нет никакой цели, которой можно было бы воспользоваться, Марсейли. Ни тебе, ни мне от этого проку не больше, чем ему’.

Марсейли остановилась в дверях и оглядела пустую комнату. Картины были сняты со стен, рабочий стол убран. Она пошла открывать его ящики. Пусто. Картотечный шкаф. Пусто. Старые коробки, наполненные его безделушками, исчезли. Место было стерильным, продезинфицированным, как будто ее отец был болезнью. Все следы его пребывания были удалены. Она повернулась к своей матери, не веря своим глазам. ‘Что ты наделала?’

‘Его здесь больше нет’. Чувство вины подпитывало ее оборонительную позицию. ‘Я не позволю, чтобы мой дом был загроможден его старым хламом’.

Но обвинение в голосе Марсейли было безошибочным. ‘Мам, ты была замужем за ним почти пятьдесят лет, ради Бога! Ты любила его. Не так ли?’

‘Он не тот мужчина, за которого я вышла замуж’.

‘Это не его вина. У него слабоумие, мам. Это болезнь’.

Фин сказал: ‘Ты все выбросил?’

‘Я не собирался выносить это до дня мусоросжигания. Все это в коробках в прихожей’.

Лицо Марсели порозовело от негодования. Она подняла единственный палец перед лицом своей матери. "Не смей выбрасывать это барахло! Ты слышишь? Это вещи моего отца. Если ты не хочешь, чтобы они были в доме, я заберу их.’

‘Тогда забирай их!’ Чувство вины сейчас подпитывало гнев. ‘Забирай эту чертову дрянь. Она мне не нужна! Можешь сжечь ее, мне все равно!’ И, почти сломленная, она оттолкнула Фина и поспешила прочь по коридору.

Марсейли стояла, тяжело дыша, глядя на Фин, в ее глазах все еще горел огонь. И он подумал, что, по крайней мере, она заново открыла свои чувства к отцу. Он сказал: "Я опущу заднее сиденье, и мы загрузим машину’.

Окна кухни в бунгало Марсейли запотели от конденсата. Картонные коробки промокли при переноске из дома в машину, а затем из машины в бунгало. Но их содержимое было защищено мешками для мусора, которые Фин наклеил поверх них. Однако не было ничего, что могло бы спасти Фина и Марсейли от промокания. Фин немедленно снял свою мокрую куртку, а Марсейли все еще энергично растирала волосы большим полотенцем.

Фионнлах стоял, наблюдая, как Фин открывает коробки одну за другой. В некоторых были альбомы с фотографиями, в других - старые счета. Там были коробки с хламом, инструменты и банки из-под гвоздей, увеличительное стекло, коробки с неиспользованными ручками, чернила на которых высохли, сломанный степлер, коробки с скрепками.

Фионнлах сказал: ‘Я вроде как примирился с преподобным Мюрреем’.

Фин поднял глаза. "Он сказал, что вы были у него’.

‘ Несколько раз.’

Фин и Марсейли обменялись взглядами. ‘И?’

‘Ты знаешь, что он согласился позволить Донне и Эйлид остаться здесь’.

Фин кивнул. ‘Да’.

‘Ну, я сказал ему, что собираюсь бросить школу и попытаться устроиться на работу в Arnish. Чтобы убедиться, что я смогу накормить и одеть нас всех’.

Марсейли был удивлен. ‘Что он сказал?’

‘Он только что чуть не оторвал мне голову’. Фионнлах криво улыбнулся. ‘Сказал мне, что если я не закончу учебу и не получу место в университете, он лично выбьет из меня все дерьмо’.

Фин поднял бровь. ‘В этих словах?’

Фионнлаг ухмыльнулся. ‘В значительной степени. Я думал, что министрам не положено использовать подобные выражения’.

Фин рассмеялся. ‘У служителей есть особое разрешение от Бога дать клятву оторвать свои гребаные головы, если они хотят. Если это делается ради благого дела.’ Он сделал паузу. ‘Значит, ты собираешься поступать в университет?’

‘Если я смогу войти’.

В дверях появилась Донна с ребенком, перекинутым через плечо и поддерживаемым одной рукой. ‘Ты собираешься кормить ее или это я?’

Фионнлах ухмыльнулся своей дочери и провел по ее щеке тыльной стороной пальцев. ‘Я сделаю это. Бутылку в грелке?’

‘ Это. ’ Донна передала ему ребенка.

Он обернулся в дверях, прежде чем выйти вслед за ней. ‘Кстати, ты был прав, Фин. Насчет отца Донны. Он не такой уж плохой’.

Между отцом и сыном промелькнуло мгновение, затем Фин ухмыльнулся. ‘Да, для него еще есть надежда’.

Когда Фионнлаг ушел, он повернулся к следующей коробке и, разорвав ее, обнаружил, что она полна книг и блокнотов. Он достал верхнюю книгу в зеленом твердом переплете. Антология поэзии двадцатого века. ‘Я не знал, что твой отец любил поэзию’.

‘Я тоже". Марсейли пересек кухню, чтобы взглянуть.

Фин открыл книгу, и на внутренней стороне обложки изящным почерком были написаны слова: Тормод Уильям Макдональд. С днем рождения. Мама. 12 августа 1976 года. Фин нахмурился. ‘Мама?’

Он услышал дрожь в ее голосе, когда она сказала: ‘Они всегда называли друг друга мамой и папой’.

Когда он перелистывал страницы, оттуда выпал сложенный лист линованной бумаги. Он поднял его. Он был исписан дрожащим почерком и озаглавлен "Солас " .

‘Это детский сад, в который мы отвели его в тот день, рядом с домом престарелых", - сказал Марсейли. ‘Это его почерк. Что там написано?’ Она взяла листок у Фина, и он встал, чтобы посмотреть на него вместе с ней. Каждое третье или четвертое слово было зачеркнуто, иногда по нескольку раз, поскольку он пытался исправить свои орфографические ошибки. Ее рука взлетела ко рту, пытаясь сдержать отчаяние. ‘Он всегда гордился своей орфографией’. Затем она прочитала: "Пока я там была, там было примерно до двадцати человек. Большинство из них очень старые. ’Было три попытки написать ‘old’. Некоторые из них очень слабы и, кажется, не в состоянии говорить. Другие не в состоянии ходить, но пытаются опустить ноги примерно на дюйм за раз. Но было несколько человек, которые могли отойти на разумное расстояние. Ее голос заглушил слова, и она не могла читать дальше.

Фин взял его у нее и прочитал вслух. "Когда я пишу письма, я не могу избежать незначительных ошибок в своих словах. Моя потеря, конечно, наступила не внезапно. Это началось примерно в конце одиннадцатого года, но поначалу на это почти не обращали внимания. Однако по мере того, как время шло, и шло, и шло, я начал понимать, что все больше и больше теряю способность помнить вещи. Это ужасная вещь, и я очень близок к тому моменту, когда пойму, что беспомощен. ’

Фин положил лист бумаги на стол. Снаружи за дверью все еще завывал ветер, дождь барабанил в окно. Он провел пальцем по неровному краю, где простыня была вырвана из какой-то записной книжки. Должно быть, сознание того, что она забирает тебя, едва ли не хуже самой болезни, подумал он. Дюйм за дюймом ты терял рассудок, свои воспоминания, все, что делает тебя тем, кто ты есть.

Он взглянул на Марсейли, которая глубоко дышала, вытирая щеки ладонями. Плакать было можно только так сильно. Она сказала: ‘Я приготовлю нам по чашке чая’.

Пока она возилась с чайником, кружками и пакетиками чая, Фин снова присела, чтобы открыть еще коробки. Следующая была полна бухгалтерских книг, поступлений и расходований на ферме за все годы, что он там работал. Он вытаскивал их одну за другой, пока на дне не обнаружил большой альбом с вырезками в мягкой обложке, набитый статьями, взятыми из газет и журналов за многие годы. Фин положил его на коробку рядом с собой и открыл. Сначала вырезки были аккуратно приклеены к ранним страницам, а позже просто засунуты между ними отрывными листами. Их было так много.

Он услышал, как закипает чайник, погоду за дверью, музыку, отдаленно вибрирующую через пол из детской комнаты, и голос Марсейли. ‘В чем дело, Фин? Что это за вырезки?’

Но в самом центре внимания Фина все было тихо. Откуда-то издалека до него донесся его собственный голос. ‘Я думаю, мы должны отвезти твоего отца обратно в Эрискей, Марсейли. Это единственное место, где мы можем найти правду.’

ТРИДЦАТЬ ПЯТЬ

Марсейли здесь! Я знал, что однажды она придет за мной. И молодой парень. Я не уверен, кто он, но он достаточно любезен, чтобы помочь мне упаковать некоторые мои вещи в сумку. Носки и трусы. Пару рубашек. Пару брюк. Они оставляют много вещей в шкафу и ящиках. Но я полагаю, они вернутся за ними позже. Это не имеет значения. Мне хочется петь! Старый добрый Марсейли. Я не могу дождаться, когда вернусь домой, хотя сейчас я не совсем уверен, что помню, где именно это находится. Но они узнают.

Все сидят и улыбаются мне, когда я ухожу, и я радостно машу им рукой. Леди, которая всегда пытается заставить меня раздеться и залезть в эту чертову ванну, выглядит не слишком довольной. Как будто она присела на корточки на пустоши, чтобы пописать, и села на чертополох. Ha! Я хочу сказать. Так вам и надо. Но я не уверен, что получилось в итоге. Звучало как Дональд Дак. Кто это сказал?

На улице холодно, и этот дождь возвращает меня назад. Все те одинокие дни на земле со зверями. Раньше мне это нравилось. Эта свобода. Больше никакого притворства. Только я и дождь в лицо. Молодой человек просит меня быть уверенным и сказать, если мне понадобится отлить. Он остановится где угодно, в любое время, говорит он. Ну, конечно, говорю я. Я же вряд ли описаюсь в штаны, не так ли?

Кажется, что мы уже очень долго за рулем. Я не уверен, может быть, я немного поспал. Я смотрю на проплывающую за окном местность. Она совсем не кажется знакомой. Не уверен, то ли это трава пробивается сквозь камень, то ли камень пробивается сквозь траву. Но это все, что есть. Трава и камень на всех склонах холмов.

О, и вот, там, вдалеке, я вижу пляж. Вы не поверите, что пляж может быть таким большим, а океан таким синим. Я помню, что однажды видел такой пляж. Самый большой пляж, который я когда-либо видел. Намного больше, чем пляж Чарли. Но меня переполняли столько горя и вины, что я едва замечал. Я был за рулем старого фургона Дональда Шеймуса. Питер все еще был на заднем сиденье, завернутый в одеяло, которое я взяла из спальни, чтобы отнести его на лодку.

Мэри-Энн и Дональд Шеймус были мертвы для всего мира. Казалось, ничто не сможет пробудить этих двоих ото сна, как только они опустят головы. Это даже к лучшему, потому что той ночью я был в панике и все еще плакал. И я полагаю, что, должно быть, повсюду оставил кровь. Но я был вряд ли в том состоянии, чтобы беспокоиться.

К тому времени, как мы добрались до Людаха, я уже немного лучше контролировал себя. Мне пришлось смириться с этим ради Ceit. Я помню, как смотрел в боковое зеркало фургона Дональда Шеймуса и видел, как она стояла там, на причале, в темноте, и смотрела мне вслед. И даже тогда я знал, что больше никогда ее не увижу. Но у меня на шее был ее Святой Христофор, чтобы она всегда была со мной. Так или иначе.

Мне повезло с приливами, я смог перейти вброд, не дожидаясь. Я знал, что должен пройти как можно больше миль между мной и островом до наступления утра. Дональду Шеймасу не потребовалось бы много времени, чтобы понять, что мы с Питером исчезли вместе с его пистолетом и деньгами, и что его фургон тоже пропал. Была вероятность, что он сразу же позвонил бы в полицию. Мне нужно было установить дистанцию между нами.

Я ждал в Бернерее первого парома этого дня, когда бледный рассвет выступил из тумана над проливом Харрис. Большинство других ожидавших там транспортных средств были коммерческими, и никто не обратил на меня особого внимания. Но у меня был мой мертвый брат на заднем сиденье украденного фургона, и я чертовски нервничал. Именно здесь я был бы наиболее уязвим, в Левербурге, когда причалил паром. Но я попытался поставить себя на место полиции. Я украл пистолет, немного денег и фургон. Они, конечно, не знали о Питере. Они бы предположили, что мы были заодно. Куда бы мы пошли? Я был уверен, что они подумают, что мы попытаемся вернуться на материк. В этом случае мы поехали бы в Лохмедди, чтобы сесть на паром до Скай. Зачем нам ехать на север, в Харрис или Льюис? Что ж, таковы были мои рассуждения, хотя в тот момент я не особо в это верил.

В то утро паром пересек пролив, как призрак, просто легкая зыбь на оловянном море, солнце скрыто густыми низкими облаками. А потом я поднялся по пандусу в Левербурге и снова отправился в путь.

Именно тогда я впервые увидел пляжи в Скаристе и Лускентайре и проехал через крошечную деревушку Сейлебост, осознав, что это то место, откуда я должен был родом. Я остановился там всего на несколько минут, следуя по тропинке, ведущей к мачай, и посмотрел на золотые пески, которые, казалось, простирались до бесконечности. Теперь я был Тормодом Макдональдом. И это место, где я вырос. Столькими людьми я был, и остался, и, без сомнения, буду в будущем. Я вернулся в фургон и поехал без остановки, проехав окраину Сторновея, через вересковую пустошь Барвас к дороге на западное побережье, которая вела в Несс. Я едва ли мог уйти намного дальше.

В Барвасе я свернул на ухабистую грунтовую дорогу, которая вела мимо нескольких домов, врытых в обочину дороги, к продуваемому всеми ветрами озеру, почти полностью закрытому сушей. Я мог видеть, как море вдалеке разбивается о берег, и сидел там с Питером, ожидая темноты.

Казалось, это длилось целую вечность. Мой желудок урчал на меня. Я ничего не принимал в течение почти двадцати четырех часов, и я чувствовал сильное головокружение. Наконец, я увидел, как на западном горизонте свет угасает во тьме, а старый фургон Дональда Шеймуса кашляет выхлопными газами в ночь. Я вырулил обратно по трассе на главную дорогу и повернул на север.

В Сидере я заметил дорожку, уходящую в темноту, к морю, и свернул на нее, погасив фары и медленно, с трудом продвигаясь к скалам, ориентируясь только по редким мимолетным пятнам лунного света. Находясь в пределах видимости и слышимости моря, которое, казалось, почти фосфоресцировало в темноте, я заглушил мотор и вышел из фургона. Нигде не было видно света, и я достал tarasgeir Дональда Шеймуса с заднего сиденья автомобиля.

Несмотря на то, что болото было мягким и влажным, мне потребовался почти час, чтобы выкопать в нем яму, достаточно большую, чтобы стать местом последнего упокоения Питера. Сначала я срезал дерн сверху и отложил его в сторону, а затем копал, и копал, достаточно глубоко, чтобы вода, просачивающаяся в яму, вытеснялась телом. Достаточно глубоко, чтобы, когда я засыпал его и заменил дерном, никто никогда не узнал, что он был потревожен. И даже если бы они узнали, вероятно, подумали бы, что это была какая-то неудачная попытка добыть торф. Но я знал, что земля объединится в мгновение ока , запечатав его, заключив в свои объятия и удерживая в своих объятиях вечно.

Когда я, наконец, закончил, я вытащил моего брата из одеяла и осторожно положил его в могилу. Я опустился на колени у его изголовья, поцеловал его и помолился за его душу, хотя я больше не был уверен, что где-то там есть Бог. Затем я накрыл его, настолько поглощенный горем и виной, что едва мог орудовать лопатой. Когда я заменил последний дерн, я постоял минут десять или больше, позволяя ветру высушить мой пот, прежде чем поднять окровавленное одеяло и потащиться через вересковую пустошь и вниз по нагромождению камней к крошечной песчаной бухте.

Там я присел на песок, чтобы укрыться от ветра, когда поджигал одеяло, затем сел с наветренной стороны от него, чтобы посмотреть, как вспыхивает и ненадолго танцует в темноте пламя, унося искры и дым в ночь. Символическая кремация. Кровь моего брата вернулась на землю.

Я сидел на пляже, пока холод почти не сковал меня, прежде чем на негнущихся ногах вернуться через вересковую пустошь к фургону и завести мотор. Возвращайтесь по проселку к дороге, а затем на юг через Барвас, прежде чем свернуть на восток на узкую тропу где-то возле Арноля. Тропа, которая вилась через болото к возвышенности. Я собирался поджечь фургон, но всегда боялся, что это увидят, как бы далеко я ни уехал. И вот тогда я увидел, на мгновение при лунном свете, озеро, мерцающее подо мной. Я достал свои вещи из багажника и отвез их к краю обрыва. Затем я заглушил двигатель и выпрыгнул на мягкий газон, прижавшись плечом к двери, помогая ей преодолеть последние несколько футов, пока она не набрала собственную скорость.

Он покатился вниз по склону в темноте, и я скорее услышал, чем увидел, как он упал в воду. В кратких проблесках лунного света в течение следующего часа, сидя там, на холме, я увидел, что часть его все еще видна над поверхностью, и подумал, что, возможно, совершил ужасную ошибку. Но к утру все исчезло.

Я воспользовался темными часами, чтобы разобрать дробовик, из которого Дональд Шеймус стрелял в кроликов, чтобы положить его в свою сумку. Затем с первыми лучами солнца я погнал его обратно через пустошь к дороге. Я шел всего пять минут в направлении Барваса, когда кто-то остановился, чтобы подвезти меня. Старый фермер по дороге в Сторноуэй. Он говорил и говорил, в то время как я чувствовал, как жизнь медленно возвращается в мои конечности, согретые обогревателем в его машине. Мы были примерно на полпути через Барвас-мур, когда он сказал: ‘Ты говоришь на странном гэльском, сынок. Ты не местный’.

‘Нет", - сказал я. ‘Я из Харриса’. И я протянул руку, чтобы пожать ему руку. ‘Тормод Макдональд’. С тех пор я такой и был всю свою жизнь.

- Чем вы занимаетесь в Сторноуэе? - спросил я.

‘Я отправляюсь на пароме на материк’.

Старый фермер ухмыльнулся. ‘Тогда удачи тебе, парень. Переход нелегкий’.

Тогда я понятия не имел, что вернусь, когда все закончится. Привлеченный необходимостью каким-то образом быть рядом с моим братом, как будто это могло каким-то образом загладить мою печальную неспособность сдержать обещание, данное моей матери.

‘Где мы сейчас?’ Я спрашиваю.

‘Это Левербург, папа. Мы садимся на паром до Северного Уиста’.

Северный Уист? Я уверен, что живу не там. Я чешу в затылке. ‘Почему?’

‘Мы забираем тебя домой, папа’.

ТРИДЦАТЬ ШЕСТЬ

Марсейли и Фин уехали из Фионнлаха, понятия не имея, как долго их может не быть, поэтому она дала ему свой телефон, чтобы всегда могла с ним связаться. И поздно утром того же дня он поехал в магазины Кробоста, чтобы запастись продуктами на следующие несколько дней.

Утро было мерзким, ветер со взрывными порывами проносился через пойнт, принося с собой волны мелкого мокрого дождя и приминая только что пробившуюся весеннюю траву. Но он не возражал. Он вырос с этим. Это было нормально. Ему нравилось чувствовать, как дождь обжигает его лицо. Ему также нравилось, как в неожиданные моменты небо раскрывалось, чтобы впустить свет. Вспышки холодного, слепящего солнечного света на поверхности океана, похожие на лужицы ртути. Они могли длиться минуты или секунды.

Темные облака громоздились над ландшафтом складками, расположенными так близко к земле, что почти можно было поверить, что можно протянуть руку и дотронуться до них. Вершина холма почти скрылась в облаках, когда Фионнлах подъехал обратно к бунгало. Донна обещала приготовить им ланч. Ничего особенного. Салат из бекона и яиц, сказала она. Он был удивлен, увидев белый Range Rover, припаркованный на гравийной дорожке перед домом, где он обычно парковал свой Mini. Он не узнал номерной знак. На Льюисе было принято смотреть на номер приближающегося транспортного средства и махать рукой, если вы его узнали. Лица редко были видны через ветровые стекла, отражающие свет, или размазанные дождем. Это был не номер с острова.

Он остановился рядом с "Рейнджровером" и, выходя из машины, увидел экземпляр "Эдинбург Ивнинг Ньюс", лежащий на заднем сиденье. Он схватил свои сумки с провизией с заднего сиденья Mini и бросился под дождем к кухонной двери. Ему удалось наклониться и повернуть ручку, не уронив бумажный пакет, который он держал в правой руке, и когда дверь открылась, он увидел Донну, стоящую в дверном проеме, ведущем в холл. В доме стоял незнакомый запах дыма, и Донна прижимала к себе Эйлид так, словно та могла улететь, если бы она осмелилась отпустить ее. Ее лицо было цвета Range Rover, припаркованного в начале дорожки, ее зрачки были настолько расширены , что глаза казались черными. Он сразу понял, что что-то очень не так.

- В чем дело, Донна? - Спросил я.

Ее испуганные кроличьи глазки метнулись по кухне, и Фионнлах, обернувшись, увидела мужчину, сидящего за кухонным столом. Это был крупный мужчина с коротко подстриженными серебристо-седыми волосами. На нем была белая рубашка с открытым воротом, куртка Barbour, джинсы и черные дизайнерские ботинки Cesare Paciotti. Он курил очень большую сигару, которая уже наполовину сгорела до костяшек его пальцев, испачканных никотином.

В тот же момент Донну толкнули в кухню сзади. Она сделала два или три вынужденных шага, прежде чем успокоиться, и позади нее появился мужчина. Он был намного моложе мужчины, сидевшего за столом. Густые черные волосы, уложенные гелем до блеска, были зачесаны назад. Он был небрежно одет в синюю рубашку и темно-коричневые брюки под длинным коричневым вощеным плащом. Как ни странно, Фионнлах заметил, что его прекрасные черные итальянские туфли были заляпаны грязью. Но с чувством шока и неверия он увидел в своей правой руке то, что было очень похоже на наполовину поднятый обрез .

‘Что?’ Слово слетело с его губ прежде, чем он осознал, как глупо это прозвучало. Его первой мыслью было, что это, должно быть, какая-то шутка, но в этом не было ничего даже отдаленно смешного. И это был настоящий страх, который он увидел на лице Донны. Он стоял, держа в руках покупки, ветер и дождь обдували его ноги в открытом дверном проеме, и понятия не имел, что делать.

Мужчина, сидевший за столом, откинулся на спинку стула и задумчиво наблюдал за ним. Он осторожно потянул за мокрый кончик своей сигары. - А где твой дедушка? - спросил я.

Фионнлах в ужасе повернулся в его сторону. ‘Понятия не имею’.

‘Я думаю, ты понимаешь. Твоя мать и ее подруга забрали его из дома престарелых первым делом этим утром. Куда они пошли?’

Фионнлаг почувствовал, как у него встают дыбом волосы. ‘Я не знаю’. Он надеялся, что это прозвучит вызывающе.

‘Не прикидывайся милым со мной, сынок’. Тон курильщика сигар оставался ровным, невозмутимым. Его взгляд скользнул к Донне и ребенку. "Это твой ребенок, не так ли?" Правнучка старого Тормода?’

Страх пронзил Фионнлаха. ‘Ты только тронь их гребаным пальцем ...!’

‘И что ты сделаешь? Что ты сделаешь, сынок? Скажи мне’.

Фионнлах взглянул на человека с пистолетом. Его лицо было совершенно бесстрастным. Но что-то в его глазах предостерегало от глупости.

‘Просто скажи мне, куда они забрали твоего дедушку. Это все, что тебе нужно сделать’.

‘А если я этого не сделаю?’

Курильщик сигар едва заметно покачал головой, прежде чем сделать еще одну затяжку дыма, чтобы выпустить его вместе с улыбкой. ‘Ты даже не хочешь знать, что я сделаю с твоей девушкой и твоей дочерью’.

Сначала Фионнлаг не мог дышать и запаниковал. Прежде чем понял, что это был сон. Так и должно было быть. Он был на дне океана. Здесь было очень темно и холодно, и он понимал, что если он сделает вдох, его легкие наполнятся водой. Поэтому он оттолкнулся к поверхности. Где-то очень далеко над собой он мог видеть просачивающийся свет. Медленно, слишком медленно, вокруг него становилось светлее, но поверхность все еще казалась далекой. Теперь его легкие разрывались. Он пнул сильнее, полностью сосредоточившись на свете. Пока внезапно он не вырвался на поверхность в ослепительной вспышке, и боль расколола все сознательные мысли.

Его голова была заполнена этим, и он мог слышать свой собственный голос, задыхающийся от его абсолютной интенсивности. Он перевернулся, удивляясь, почему не может пошевелить руками и ногами, щуря глаза от света, пока постепенно кухня не обрела очертания вокруг него. Но его мысли все еще были расфокусированы, сбиты с толку. Ясность и память возвращались очень медленно.

Он лежал неподвижно, контролируя дыхание, пытаясь не обращать внимания на боль в голове, и заставил себя вспомнить свое возвращение из магазина: белый Range Rover, мужчина с пистолетом, мужчина с сигарой, угрожающий причинить вред Донне и Эйлид, если он не скажет им, куда его мать и Фин увезли Тормода. Но как бы он ни старался, он не помнил ничего, кроме этого. И тогда он понял, почему не мог пошевелиться.

Он лежал на полу со связанными лодыжками и руками за спиной. На плитках была кровь, и он запаниковал, крича: "Донна!" Так громко, как только мог. Его голос прозвучал в пустой кухне и был встречен глубокой, тревожной тишиной. Страх и паника почти парализовали его. Это был чистый адреналин, который подпитывал его отчаянные попытки принять сидячее положение.

Когда, наконец, ему это удалось, он увидел, что его ноги связаны кухонным полотенцем, скрученным и завязанным в неуклюжий узел. С огромным усилием ему удалось подняться на колени, а затем снова сесть на ноги, позволив своим пальцам добраться до завязанного узлом кухонного полотенца за спиной. Потребовалось несколько минут, чтобы развязать его и подняться на ноги. Он снова выкрикнул имя Донны и пошел на его голос по дому. Он разнесся по пустым комнатам. Не было никаких признаков ни Донны, ни ребенка. В спальне он мельком увидел себя в зеркале, кровь стекала по его лицу из раны на голове. Единственным утешением, которое он извлек из этого, была мысль о том, что кровь на кухонном полу была его собственной, а не Донны или Эйлид.

Но где они были? Куда, во имя всего Святого, эти люди их забрали?

Он побежал обратно на кухню и в бешенстве огляделся. На столешнице лежали ножи, но он не представлял, как он может достать их, чтобы разрезать ремни на запястьях за спиной. Ему пришлось обратиться за помощью.

С трудом ему удалось открыть кухонную дверь, стоя к ней спиной, пальцы нащупывали защелку. А потом он выскочил наружу. Под дождь. Бежал по высокой траве вверх по склону к дороге. Добравшись до асфальта, он споткнулся и упал, тяжело приземлившись и поцарапав щеку о металлическую поверхность. Дождь хлестал его по лицу, когда он, пошатываясь, поднялся на ноги и побежал по нему, навстречу ветру, вниз по дороге, туда, где поворот вел к церкви и особняку.

Вокруг нигде не было ни души. Никто в здравом уме не отважился бы на это без крайней необходимости.

Он чувствовал, как его силы убывают, когда он бежал вверх по холму к автостоянке, выбирая свой ненадежный путь через решетку для скота, вместо того, чтобы пытаться преодолеть ворота, затем побежал к ступенькам, ведущим к особняку. Он взял их по двое за раз. Когда он добрался до входной двери, он понял, что не может ни позвонить, ни постучать в нее. Поэтому он начал пинать дверь и кричать, слезы и кровь почти ослепили его.

Пока дверь не распахнулась, и на пороге не появился Дональд Мюррей, уставившийся на него в крайнем ужасе. Потребовалось всего мгновение, чтобы это оцепенение превратилось в страх, и Фионнах увидел, как краска отхлынула от его лица.

ТРИДЦАТЬ СЕМЬ

Они оставили плохую погоду далеко позади, ветер и дождь надвигались вместе с ними с северо-запада и в конце концов остановились в горах Северного Уиста. Чем дальше на юг они забирались, тем больше становилось прохладнее, дождь отступал, ветер утихал в океане, желтое послеполуденное солнце отбрасывало на землю длинные тени.

Только когда они остановились в чайной в Бенбекуле, Фин понял, что его мобильный телефон разрядился. Ночи, проведенные в гостиничных номерах и его палатке, означали, что прошло несколько дней с тех пор, как он в последний раз заряжал его. Когда они вернулись к машине, он вставил его в прикуриватель и бросил в подстаканник между сиденьями. Час спустя, когда они обогнули мыс в Ист-Килбрайде, они увидели маленькую пристань в Лудаге и остров Эрискей, залитый солнечным светом через воду.

Это был легкий ветерок, который трепал чистую голубую поверхность пролива, когда они проезжали по прямому участку дамбы до того места, где она делала поворот и мягко взбиралась между поднимающимися склонами. В конце дороги Фин свернул к крошечной бухте и гавани в Хаунне.

Он наблюдал за Тормодом в зеркало заднего вида, пока старик смотрел из окна, в тусклых глазах не было никаких признаков узнавания. Это была утомительная поездка вниз по хребту Лонг-Айленда . С паромной переправой и остановками на обед и кофе это заняло почти пять часов. Старик был усталым, с сонными глазами.

Там, где однопутная дорога вилась вокруг устья залива, Фин свернул на посыпанную гравием подъездную дорожку, которая вела к большому белому дому на холме. Его машина с грохотом проехала через решетку для скота, и он остановил ее рядом с розовым Мерседесом. Он и Марсейли помогли Тормоду выбраться с заднего сиденья. Он закоченел за время долгого путешествия, и ему было трудно двигаться, пока он не оказался на тропинке и не выпрямился, чтобы осмотреться, чувствуя прохладный ветерок на лице и вдыхая соленый воздух. Теперь он казался ярче. Его глаза прояснились, но все еще без узнавания, когда он обвел взглядом склон холма и спустился к гавани.

‘Где мы?’ - спросил он.

‘ Туда, где все началось, мистер Макдональд. Фин взглянула на Марсейли. Но ее глаза с тревогой были прикованы к отцу. ‘Пойдем, я хочу тебя кое с кем познакомить’.

Они поднялись по ступенькам на террасу и к входной двери, и когда Фин нажал на звонок, они услышали, как где-то в глубине дома раздаются звуки песни ‘Отважная Шотландия’. После недолгого ожидания дверь широко распахнулась, и на пороге появилась Мораг с джином и сигаретой в руке, а Дино с лаем крутился у ее лодыжек. Она оглядела троих посетителей, стоящих на пороге ее дома, прежде чем выражение смирения тенью промелькнуло на ее лице. Она сказала Фину: "У меня было странное чувство, что ты вернешься’.

‘Привет, Сейт", - сказал он.

На мгновение в ее темных глазах вспыхнула странная напряженность. "Давненько меня никто так не называл, грайд’.

‘Джон Макбрайд, возможно, был одним из последних’. Фин повернул голову к Тормоду, и рот Сейт открылся, когда она посмотрела на него.

‘О, Боже мой’. У нее перехватило дыхание. ‘Джонни?’

Он непонимающе посмотрел на нее.

Фин сказал: ‘У него слабоумие, Ceit. И он очень мало осознает все, что его окружает’.

Кейт потянулась через более чем полвека, чтобы прикоснуться к любви, безвозвратно утраченной ненастной весенней ночью в другой жизни, и ее пальцы слегка коснулись его щеки. Он посмотрел на нее с любопытством, как бы спрашивая: "Почему ты прикасаешься ко мне?" Но в его взгляде не было узнавания. Она убрала руку и посмотрела на Марсейли.

‘Я его дочь", - сказала Марсейли.

Кейт поставила свой бокал и сигарету на столик в холле и взяла руку Марсейли обеими руками. "О, грейд, ты тоже могла бы быть моей, если бы все обернулось немного по-другому’. Она снова посмотрела на Тормода. ‘Я всю жизнь гадал, что случилось с бедным Джонни’.

- Или Тормод Макдональд, - сказал Фин, поскольку вы знали его последним. ’ Он помолчал. - Вы украли свидетельство о рождении? - спросил я.

Она бросила на него взгляд. ‘Вам лучше войти’. Она отпустила руку Марсейли и взяла свой джин и сигарету, и они последовали за ней и Дино в гостиную с панорамным видом на склон холма и залив. "Как ты узнал, что я Ceit?’

Фин полез в свою сумку и вытащил книгу вырезок Тормода. Он раскрыл ее на столе, чтобы она могла взглянуть. Он услышал ее резкий вдох, когда она поняла, что все это были репортажи СМИ о ней. Вырванный или вырезанный из газет или журналов за более чем двадцать лет, с тех пор как она получила статус знаменитости благодаря своей роли на улице . Десятки фотографий, тысячи слов. ‘ Возможно, ты не знал, что стало с Тормодом, Сейт. Но он определенно знал, что стало с тобой. ’

Тормод сделал шаг к столу и посмотрел на них сверху вниз.

Фин сказал: ‘Вы помните это, мистер Макдональд? Вы помните, как вырезали их и вставили в эту книгу? Вырезки об актрисе Мораг Макьюэн’.

Старик долго смотрел на них. Слово, казалось, несколько раз слетало с его губ, прежде чем, наконец, он заговорил. ‘Ceit", - сказал он. И он посмотрел на Мораг. ‘ Ты в порядке? - Спросил я.

Было ясно, что она не смогла обрести дар речи и просто кивнула.

Тормод улыбнулся. ‘Привет, Сейт. Я давно тебя не видел.’

Тихие слезы текли по ее лицу. ‘Нет, Джонни, ты не сделал этого’. Казалось, она была на грани потери контроля и сделала быстрый глоток джина, прежде чем быстро отойти за стойку. ‘Могу я предложить кому-нибудь что-нибудь выпить?’

‘Нет, спасибо", - сказал Марсейли.

Фин сказал: ‘Вы еще не рассказали нам о свидетельстве о рождении’.

Она дрожащей рукой наполнила свой бокал и закурила еще одну сигарету. Она сделала большой глоток и глубоко затянулась сигаретой, прежде чем нашла нужные слова. ‘Джонни и я были влюблены", - сказала она и посмотрела на старика, стоящего сейчас в ее гостиной. ‘Мы обычно встречались по ночам у старого причала, а потом шли через холм к пляжу Чарли. Там были старые развалины с видом на море. Это то место, где мы раньше занимались любовью. Она смущенно посмотрела на Марсейли. ‘В любом случае, мы часто говорили о том, чтобы сбежать вместе. Конечно, он никогда бы не ушел без Питера. Он никуда бы не поехал без Питера. Видите ли, он пообещал их матери, на ее смертном одре, что будет присматривать за своим младшим братом. С ним произошел какой-то несчастный случай. Травма головы. Там было не все.’

Она поставила свой бокал на стойку и вцепилась в него, как будто боялась, что может упасть, если отпустит. Затем она снова посмотрела на Тормода.

‘Я бы отправилась с тобой на край света, Джонни", - сказала она. Когда Тормод ответил непонимающим взглядом, она снова посмотрела на Фина. ‘Вдова О'Хенли обычно брала меня с собой, когда ездила погостить к своей кузине Пегги на Харрис во время каникул. Пасха, лето, Рождество. И она взяла меня с собой на похороны, когда сын Пегги утонул в заливе. Я встречался с ним несколько раз. Он был милым парнем. В любом случае, дом был полон родственников, и я спал на полу в его комнате. В ту ночь я вообще не мог уснуть. И кто-то, возможно, его родители, положил его свидетельство о рождении на комод. Я решил, что из-за всей этой суеты с похоронами никто не пропустит это сразу. А когда они это сделают, они никогда не свяжут это со мной.’

‘Но почему вы взяли это?’ Спросил Марсейли.

‘Если бы мы собирались сбежать вместе, я и Джонни, я подумал, может быть, ему понадобилась бы новая личность. Без свидетельства о рождении мало что можно сделать’. Она задумчиво затянулась сигаретой. ‘ Когда я брала ее, я никогда не знала, при каких обстоятельствах это понадобится. Конечно, не так, как я намеревалась. Затем она улыбнулась. Легкая улыбка с оттенком горечи и иронии. ‘Как оказалось, мне было намного проще сменить собственное имя. Просто зарегистрировал новую в Equity, и я больше ни на что не был похож. Я был Мораг Макьюэн, актрисой. И я могла бы сыграть любую роль, какую захочу, на сцене или вне ее. Никто бы никогда не узнал, что я всего лишь бедная брошенная девочка-сирота, отправленная на острова в качестве рабыни вдовы.’

В комнате повисло молчание, наполненное незаданными вопросами и невысказанными ответами. Его нарушил Тормод. ‘ Теперь мы можем идти домой? ’ спросил он.

‘Через некоторое время, папа’.

Фин посмотрел на Кейта. ‘ Питера убили на пляже Чарли, не так ли? - спросил я.

Кейт втянула нижнюю губу и прикусила ее, когда кивнула.

‘Тогда, я думаю, пришло время нам всем узнать правду о том, что произошло’.

‘Он заставил меня пообещать, что я никогда никому не расскажу. И я никогда этого не делал’.

‘Это было давным-давно, Сейт. Если бы он мог рассказать нам сам, я уверен, он бы это сделал. Но Питера нашли. Выкопали из торфяного болота на острове Льюис. Будет расследование убийства. Поэтому нам важно знать. Он колебался. - Это был не Джонни, не так ли? - Спросил я.

‘О Боже, нет!’ Сейт, казалось, был поражен этой идеей. ‘Он скорее умер бы сам, чем тронул хотя бы волос на голове этого мальчика’.

‘Тогда кто это сделал?’

Кейт несколько долгих мгновений обдумывала это, затем затушила сигарету. "Будет лучше, если я отвезу тебя на пляж Чарли и расскажу тебе там. Тебе легче это представить’.

Марсейли натянула кепку своего отца ему на голову, и они последовали за Мораг в холл, где она сняла куртку с вешалки. Она наклонилась, чтобы подхватить Дино на руки. ‘Мы все можем поехать на "Мерсе"".

Фин быстро нырнул в машину, чтобы забрать свой мобильный. Похоже, он перестал заряжаться, и он включил его. На экране появилось четыре сообщения. Но он мог прослушать их позже. Он захлопнул дверцу и побежал по гравию к ожидавшему его розовому Мерседесу.

Капюшон был опущен, когда Кейт набирала скорость, переваливая через холм, Дино перекинулся через ее правую руку, мягкий воздух этого весеннего вечера на Гебридах обдавал их теплом. Тормод радостно засмеялся, крепко держа шляпу на голове, и Дино гавкнул в ответ. Фин задавался вопросом, пробудит ли церковь на холме, или начальная школа, или старое кладбище какие-нибудь воспоминания где-нибудь в тумане, которым был затянут разум Тормода, но он, казалось, не обращал внимания на окружающее.

Ceit затормозил на участке дороги с видом на Чарли-бич, прямо над старым разрушенным фермерским домом, расположенным на берегу внизу.

‘Вот мы и приехали", - сказала она. Они все вышли из машины, и маленькая группа осторожно пробралась по траве к развалинам. Ветер немного усилился, но все еще был мягким. Солнце опускалось к западному горизонту, разливая жидкую медь по кипящему морю.

"В ту ночь все было точно так же’, - сказал Сейт. ‘Или, по крайней мере, это было раньше. К тому времени, как я добрался сюда, было почти темно, и за Лингеем и Фюйдеем собирались грозовые тучи. Я знал, что это всего лишь вопрос времени, когда они пронесутся через залив. Но тогда это все еще было душно, как затишье перед бурей.’

Она прислонилась к оставшейся стене в конце двуската, чтобы не упасть, и смотрела, как Дино бешено носится по пляжу, поднимая за собой песок.

‘Как я уже говорил, сначала мы встречались на пристани в Хаунне, прежде чем вместе пересечь холм. Но это было рискованно, и после того, как пару раз нас чуть не поймали, мы решили встретиться здесь, а затем разойтись по холмам.’

Дино бегал взад и вперед по пене, омываемой приливом, лая на закат.

"В ту ночь я опоздал. Вдове О'Хенли было нехорошо, и ей потребовалось гораздо больше времени, чем обычно, чтобы заснуть. Поэтому я спешил и запыхался, когда добрался сюда. И разочарована, когда не было никаких признаков Джонни. Она сделала паузу, погрузившись в кратковременные размышления. ‘Вот тогда я услышала голоса, доносящиеся снизу, с пляжа. Я мог слышать их даже сквозь шум моря и ветра в траве. И что-то в этих голосах сразу заставило меня насторожиться. Я присел здесь, за стеной, и посмотрел через песок.’

Фин внимательно наблюдал за ее лицом. По ее глазам он мог видеть, что она была там, скорчившись среди камней и травы, глядя вниз на сцену, разворачивающуюся под ней на пляже.

‘Я мог видеть четыре фигуры. Сначала я не знал, кто они, и не мог понять, что происходит. А потом небо расступилось, и лунный свет залил пляж, и это было все, что я мог сделать, чтобы не закричать.’

Она неловкими пальцами достала сигарету и обхватила ее кончик ладонью, чтобы прикурить. Фин услышал дрожь в ее дыхании, когда она вдохнула дым. Затем его сосредоточенность была нарушена звуком мобильного телефона, зазвонившего у него в кармане. Он поискал и нашел его, и увидел, что это был звонок от Фионнлага. Что бы это ни было, это могло подождать. Он не хотел прерывать рассказ истории. Он выключил его и сунул обратно в карман.

‘Они были прямо у кромки воды", - сказал Кейт. ‘Питер был голый. Его руки были связаны за спиной, ноги связаны в лодыжках. Двое молодых людей тащили его по песку за веревку, обвязанную вокруг его шеи. Они останавливались через каждые пару ярдов, пинали его, пока он снова не встал на ноги, затем тянули, пока он не упал. Джонни тоже был там. И сначала я не мог понять, почему он ничего не предпринимает по этому поводу. Затем я увидел, что его руки были связаны перед ним, между лодыжками была натянута восемнадцатидюймовая веревка, ограничивающая его движения. Он хромал за ними, умоляя их остановиться. Я слышал, как его голос возвышался над остальными.’

Фин взглянул на Марсейли. На ее лице отразились сосредоточенность и ужас. Это был ее отец, которого Кейт описывал на пляже под ними. Беспомощный и огорченный, умоляющий сохранить жизнь его брату. И он понял, что никогда нельзя сказать, даже когда думаешь, что хорошо знаешь кого-то, через что они могли пройти в своей жизни.

Голос Кейта был низким и хриплым от эмоций, и теперь они едва могли слышать его за шумом моря и ветра. Они прошли около тридцати или сорока ярдов, смеясь и улюлюкая, как вдруг остановились и поставили бедного Питера на колени на мокром песке, а прибывающий прилив омывал его ноги. И я увидела лезвия, сверкнувшие в лунном свете’. Она повернулась, чтобы посмотреть на них, заново переживая каждый ужасный момент того, чему она была свидетельницей той ночью. ‘Я не могла поверить в то, что видела. Я продолжал думать, что, может быть, мы с Джонни все-таки встретились и занимались любовью, и что я лежал и спал в траве, и что все это был какой-то ужасный кошмар. Я видел, как Джонни пытался остановить их, но один из них ударил его, и он упал в воду. И тогда этот человек начал наносить удары Питеру. Спереди, в то время как другой держал его сзади. Я видел, как этот клинок поднимался и опускался, с него каждый раз капала кровь, и мне хотелось громко закричать. Мне пришлось зажать рот рукой, чтобы остановить себя.’

Она снова отвернулась, чтобы посмотреть через песок на воду, момент воспроизводился в душераздирающих подробностях.

Затем тот, что был сзади, провел клинком прямо по горлу Питера. Одно режущее движение, и я увидел, как из него хлынула кровь. Джонни стоял на коленях в воде и кричал. И Питер просто стоял там на коленях, запрокинув голову, пока жизнь не покинула его. Это не заняло много времени. И они позволили ему упасть лицом в воду. Даже отсюда я мог видеть, как пена на волнах становится малиновой, когда они разбиваются. Его убийцы просто повернулись и ушли, как будто ничего не произошло.’

- Вы узнали их? - спросил Фин.

Кейт кивнула. ‘Двое братьев Келли, выживших в ту ужасную ночь на мосту Дин в Эдинбурге’. Она посмотрела на Фин. ‘Ты знаешь об этом?’

Фин наклонил голову. ‘ Не всю историю.’

‘Старший брат разбился насмерть. Патрик. Дэнни и Тэм обвинили Питера. Думали, что он толкнул его’. Она в отчаянии покачала головой. ‘Бог знает, как они узнали, где мы были. Но, узнав, они узнали. И пришли, чтобы отомстить за своего мертвого брата’. Она посмотрела на пляж.

Словно отражая этот момент, природа окрасила море в цвет крови, когда солнце опустилось за горизонт.

‘Когда они ушли, я побежал по пляжу туда, где Джонни склонился над телом Питера. Вокруг них бушевал прилив. Кровь на песке, пена все еще розовая. И тогда я понял, на что похожи звуки животного, когда оно оплакивает умершего. Джонни был безутешен. Я никогда не видел взрослого мужчину таким расстроенным. Он даже не позволил мне прикоснуться к нему. Я сказала ему, что пойду за помощью, и он мгновенно вскочил на ноги, схватив меня за плечи. Я была напугана. Она взглянула на Тормода. ‘Это было не лицо Джонни, которое я видел, глядя в свое. Он был одержим. Почти неузнаваем. Он хотел, чтобы я поклялся своей душой, что никогда никому не скажу ни слова об этом. Я не мог понять. Эти парни только что убили его брата. Я был почти в истерике. Но он сильно встряхнул меня, дал пощечину и сказал, что они ясно дали понять, что, если он когда-нибудь расскажет, что здесь произошло, они вернутся за мной.’

Она повернулась к Фину и Марсейли.

Вот почему он собирался сделать то, что они сказали. Они сказали ему самому избавиться от тела и никогда не говорить об этом ни одной живой душе. Или они убили бы меня.’ Она раскрыла ладони перед собой в полном отчаянии. ‘В тот момент мне было наплевать. Я просто хотела, чтобы он пошел в полицию. Но он наотрез отказался. Он сказал, что сам похоронит Питера там, где его никто никогда не найдет, а потом ему нужно было что-то сделать. Он не сказал, что. Только то, что он в долгу перед своей матерью за то, что подвел ее.’

Фин посмотрел через руины туда, куда ушел старый Тормод, и сел на остатки передней стены, рассеянно глядя на пляж Чарли, когда солнце, наконец, скрылось из виду и на сумеречно-голубом небе начали появляться первые звезды. Он задавался вопросом, проникли ли слова Кейта, так живо воссоздающие события той ночи, каким-либо образом в его сознание. Или простое нахождение здесь, все эти годы спустя, само по себе всколыхнуло бы какое-то отдаленное воспоминание. Но он понял, что это было то, о чем они почти наверняка никогда не узнают.

ТРИДЦАТЬ ВОСЕМЬ

Так трудно вспоминать вещи. Я знаю, что они есть. И иногда я могу чувствовать их, но не могу их увидеть или дотянуться до них. Я так устал. Устал от всех этих путешествий и всех этих разговоров, за которыми я не могу уследить. Я думал, они везут меня домой.

Однако это хороший пляж. Не такой, как те пляжи на Харрисе. Но хороший. Нежный серебристый полумесяц.

О. Это сейчас луна? Посмотри, как песок почти светится от ее света, как будто подсвеченный снизу. Мне кажется, я был здесь однажды. Я уверен, что был, где бы мы, черт возьми, ни были. Это почему-то кажется знакомым. С Ceit. И Питером. Бедный Питер. Я все еще вижу его. Тот взгляд в его глазах, когда он знал, что умирает. Как та овца в сарае в тот раз, когда Дональд Шеймус перерезал ей горло.

Мне все еще иногда снится гнев. Гнев остыл. Гнев, порожденный горем и виной. Я помню тот гнев. Как это разъедало меня изнутри, пожирало каждую частичку человеческого существа, которым я когда-то был. И я наблюдаю за собой во сне. Как будто смотришь какой-нибудь мерцающий старый фильм, черно-белый или коричнево-сепиевый. Ожидание. Ожидание.

В ту ночь воздух был теплым на моей коже, хотя я не могла перестать дрожать. Звуки города такие разные. Я привыкла к островам. Для меня было почти шоком снова оказаться среди высоких зданий, автомобилей и людей. Так много людей. Но не там, не той ночью. Было тихо, и шум уличного движения доносился издалека.

К тому времени я ждал, может быть, час. Спрятавшись в кустах, присев на негнущихся ногах. Но гнев придает терпения, как похоть оттягивает момент оргазма, чтобы сделать его еще слаще. Это тоже делает тебя слепым. К возможностям и последствиям. Это притупляет воображение, сводит твое внимание к одной единственной точке и стирает все остальное.

Затем на крыльце зажегся свет, и все мои чувства обострились. Я услышала скрежет защелки в замке и визг петель, прежде чем увидела, как они выходят на свет. Они оба. Один за другим. Дэнни остановился, чтобы прикурить сигарету, а Тэм собирался откинуться назад, чтобы закрыть дверь.

И вот тогда я вышел на тропинку. На свет. Я хотел быть уверен, что они меня видят. Знать, кто я такой и что собираюсь делать. Мне было все равно, кто еще может меня увидеть, главное, чтобы они знали.

Спичка вспыхнула на кончике сигареты Дэнни, и по свету, который она отбросила в его глаза, я понял, что он знал, что я собираюсь убить его. В этот момент Тэм обернулся и тоже увидел меня.

Я ждал.

Я хотел, чтобы он осознал.

И он сделал.

Я поднял дробовик и выстрелил из первого ствола. Пуля попала Дэнни прямо в грудь, и сила удара отбросила его к двери. Я никогда не забуду выражение абсолютного ужаса и уверенности в глазах Тэма, когда я потянул снова. Немного потерял равновесие, но достаточно точно, чтобы снести ему половину головы.

И я повернулся и пошел прочь. Не нужно было убегать. Питер был мертв, и я сделал то, что должен был сделать. К черту последствия! Я больше не дрожал.

Я не знаю, сколько раз мне снился этот сон. Достаточно часто, чтобы я уже не был уверен, что это все, что когда-либо было. Но независимо от того, сколько раз мне это снилось, ничего не меняется. Питер все еще мертв. И ничто не может вернуть его. Я обещал своей матери, и я подвел ее.

‘Давай, папа. Становится холодно’.

Я оборачиваюсь и вижу, как Марсейли наклоняется, чтобы взять меня под руку и помочь мне подняться на ноги. Я встаю и смотрю на нее в лунном свете, пока она поправляет мою кепку. Я улыбаюсь и касаюсь ее лица. ‘Я так рад, что ты здесь", - говорю я ей. ‘Ты знаешь, что я люблю тебя, не так ли? Я действительно, действительно люблю тебя’.

ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТЬ

Когда они подъезжали по дорожке к ее дому, Сейт нахмурилась и сказала: ‘Здесь нет света. Таймер должен был включить их давным-давно’. Но только когда они с грохотом пересекли выгон для скота, они увидели белый Range Rover, припаркованный рядом с машиной Фина.

Фин взглянул на Сейта. ‘Похоже, у тебя посетители. Ты знаешь машину?’ Сейт покачала головой.

Они все вышли из "Мерседеса", и Дино с лаем побежал к входной двери. Когда они в темноте выбрались на веранду, Фин почувствовал, как под ногами хрустит стекло. Кто-то разбил лампочку над дверью.

Он сказал Кейту: ‘Забери собаку!’ И что-то в его тоне вызвало немедленный и беспрекословный ответ. Теперь он был в полной боевой готовности. Напряженный и встревоженный. Он осторожно двинулся к двери, протянув руку, чтобы взяться за ручку.

Сейт прошептал: ‘Она не заперта. Она никогда не запирается’.

Он повернул ее и толкнул дверь в темноту. Он завел руку за спину, предупреждая остальных, чтобы они не следовали за ним, и осторожно ступил в холл. Еще больше стекла врезалось в клетчатый ковер у него под ногами. Лампочка в холле тоже была разбита.

Он стоял, прислушиваясь, затаив дыхание. Но он ничего не мог расслышать, кроме лая Дино в объятиях Кейт на террасе снаружи. Дверь в гостиную была приоткрыта. Он мог видеть тень серебряной пантеры, отбрасываемую лунным светом, струящимся через французские окна. Он вошел в комнату и сразу почувствовал чье-то присутствие, прежде чем в темноте раздался приглушенный плач ребенка.

Вспыхнула спичка, и при свете ее пламени он увидел освещенное лицо Пола Келли. Он сидел в кресле у окна в восточной части комнаты. Он несколько раз затянулся сигарой, пока ее кончик не загорелся красным, затем потянулся, чтобы включить стандартную стеклянную лампу. Фин увидел обрез, лежащий у него на коленях.

Прямо напротив него, примостившись на краю дивана, сидела Донна, прижимая к себе своего ребенка. Черноволосый молодой человек с виллы в Эдинбурге стоял рядом с ней с другим обрезом, направленным к ее голове. Он выглядел взволнованным. Донна была похожа на привидение. Съежившаяся, с затененными глазами. Заметно дрожащий.

Фин услышал хруст битого стекла позади себя и вздох Мораг. Собака замолчала, но прошептанное Марсейли ‘О Боже мой!’ показалось почти оглушительным.

Никто не пошевелился, и в последовавшие секунды тишины оценка ситуации Фином была мрачной. Келли проделал весь этот путь не только для того, чтобы напугать их.

Голос Келли был абсолютно спокоен. ‘Я всегда думал, что это Джон Макбрайд убил моих братьев", - сказал он. ‘Но к тому времени, как мы доставили сюда людей, он бесследно исчез. Как будто его никогда и не существовало. Он сделал паузу, чтобы затянуться сигарой. ‘До этого момента’. Он поднял дробовик с колен и встал. ‘Так что теперь он может наблюдать, как умирают его дочь и внучка, точно так же, как я наблюдал, как мои братья умирали у меня на руках’. Его рот скривился в едва сдерживаемой гримасе, уродливой и угрожающей. "Я был в коридоре позади них той ночью, когда их застрелили и оставили истекать кровью на ступеньках. Ты должен знать, каково это, чтобы знать, что я чувствую прямо сейчас. Я ждал этого дня всю жизнь.’

Фин сказал: ‘Если ты убьешь одного, тебе придется убить нас всех’.

Пол Келли улыбнулся. В его глазах появились морщинки от неподдельного веселья. ‘Ты не говоришь’.

‘Ты не можешь взять нас всех сразу. Пристрели эту девушку, и тебе придется иметь дело со мной’.

Келли поднял дробовик и направил его на Фина. ‘Нет, если я убью тебя первым’.

‘Это безумие!’ - голос Марсейли разорвал тишину комнаты. ‘Мой отец находится в запущенной стадии слабоумия. Убийство людей не будет служить никакой цели. Для него это ничего не будет значить.’

Взгляд Келли стал холодным. ‘Для меня так и будет. В конце концов, "око за око" меня вполне устроит’.

Кейт шагнула вперед, Дино все еще прижимал ее к груди. ‘ Только это не будет "око за око", мистер Келли. Это будет просто кровавое убийство. Вас не было на мосту той ночью. Я был. И Питер Макбрайд никогда не толкал твоего брата. Патрик потерял равновесие во всей этой панике, когда появились копы. Он собирался упасть. Питер рисковал своей жизнью, поднимаясь на парапет, чтобы попытаться схватить его. Твои братья убили невинного человека. Бедный полоумный мальчик, который никогда бы не причинил вреда ни одной живой душе. И они получили по заслугам десерты. Все кончено! Отпусти это.’

Но Келли только покачал головой. ‘Трое моих братьев мертвы из-за Макбрайдов. Пришло время расплаты’. Он полуобернулся к Донне, нацелив дробовик на ребенка. И даже когда отчаянный Фин начал свой выпад в сторону Келли, он увидел, как молодой человек взмахнул дробовиком, целясь прямо в него.

Звук выстрела был оглушительным в замкнутом пространстве гостиной. Воздух, казалось, наполнился осколками стекла. Фин почувствовал, как оно порезало его лицо и руки, когда он поднял их, чтобы защититься. Он почувствовал, как теплая кровь брызнула ему на лицо и шею, ее запах заполнил его ноздри. Он лишь наполовину осознал, что тело Пола Келли отшатнулось назад от силы взрыва, но был полностью сбит с толку этим. Здоровяк врезался в окно в дальнем конце комнаты, окрасив его в красный цвет, в центре его груди зияла дыра, на лице застыло выражение полного удивления, когда он сполз на пол. Кричала женщина, лаял Дино. Эйлид рыдала. Фин почувствовал ветер в лицо и увидел Дональда Мюррея, стоящего по ту сторону окна, которое он разбил своим дробовиком. Он держал его неподвижно, направив на молодого протеже Келли. Мужчина выглядел потрясенным и выронил оружие, быстро подняв руки.

Фин бросился вперед, чтобы схватить его и отбросить через всю комнату, и Дональд опустил оружие. Позади него, в темноте, Фин увидел бледного Фионнлага с широко раскрытыми глазами.

‘Он не позволил мне позвонить в полицию. Он не позволил бы’. Мальчик был почти в истерике. ‘Он сказал, что они просто все испортят. Я звонил тебе, Фин, я звонил тебе. Почему ты не отвечал на звонки?’

На лице Дональда не было ни капли краски. Отчаянные глаза метнулись в сторону Донны и ребенка. Его голос перешел на шепот. - С тобой все в порядке? - спросил он.

Донна не могла заставить себя заговорить, ее рыдающий ребенок крепко прижимался к ее груди. Она кивнула, и глаза ее отца на мгновение встретились с глазами Фина, задержавшись всего на мгновение. Где-то позади них было воспоминание обо всех тех убеждениях, которые они отстаивали пьяной ночью, когда они дрались под дождем, и снова на продуваемых ветром утесах в холодном свете следующего утра. Его убило нажатием на спусковой крючок. Затем они вернулись к человеку, которого он застрелил, где он лежал среди осколков стекла и украшений в луже собственной крови. Он зажмурился, чтобы не видеть его.

‘Боже, прости меня", - сказал он.

СОРОК

Я больше не знаю, что происходит. У меня все еще звенит в ушах, и я почти ничего не слышу. Случилось что-то ужасное, я это знаю. Они усадили меня здесь, на кухне, подальше от посторонних глаз. Там, в соседней комнате, полно народу, а эта чертова собака просто не перестает лаять.

Там, в темноте, вспыхивают синие и оранжевые огни. Я слышал вертолет чуть раньше. Я никогда в жизни не видел столько полицейских. И тот человек, который приходил поговорить со мной в Соласе. Я помню его только из-за его вдовьего пика. Это напомнило мне о мальчике из The Dean.

Интересно, что здесь делает священник. Я видел его ранее. Он выглядел больным, не очень здоровым человеком. Мне жаль его. У него нет сообразительности его отца. Он был прекрасным, богобоязненным человеком. Хотя, будь я проклят, если могу вспомнить его имя.

Эта женщина сейчас входит в кухню. Я знаю, что я ее откуда-то знаю. Просто не могу вспомнить где. Что-то в ней заставляет меня думать о Сеит. Не совсем понимаю, что.

Она пододвигает стул и садится напротив меня, наклоняясь вперед, чтобы взять обе мои руки в свои. Мне нравятся ее прикосновения. У нее прекрасные, мягкие руки, и такие прекрасные темные глаза смотрят в мои.

‘Ты помнишь Священное Сердце, Джонни?’ - говорит она. Но я не понимаю, что она имеет в виду. ‘Они отвезли тебя и Питера туда после той ночи, когда вы оба попали в ловушку на утесах. Ты сломал руку, помнишь? А у Питера была пневмония.’

‘Там были монахини", - говорю я. Странно, но я вижу их в этом желтом полумраке палаты. Черные юбки, белые прически.

Она улыбается мне и сжимает мою руку. ‘Это верно. Теперь это дом престарелых, Джонни. Я собираюсь спросить Марсейли, позволит ли она тебе остаться там. И я буду приходить и видеть тебя каждый день, и приводить тебя обратно сюда, в дом, на обед. И мы можем пойти прогуляться по пляжу Чарли и поговорить о Декане и людях, которых мы знали здесь, на острове ’. У нее такие красивые глаза, она вот так мне улыбается. ‘Тебе бы это понравилось, Джонни? А тебе бы понравилось?’

Я сжимаю ее руки в ответ, возвращая ей улыбку, и вспоминаю ту ночь, когда я видел, как она плакала на крыше "Дин".

‘Я бы хотел", - говорю я.

Мэй П. Дорога гробов 641k

Мэй П. Критик 636k

Мэй П. Стоп-кадры 587k

Мэй П. Необыкновенные люди 711k

Мэй П. Ответный удар 582k

Мэй П. Черный свет синий 616k

Мэй П. Беглец 672k

Мэй П. Бегущий 777k

Мэй П. Человек Льюиса 616k

Питер Мэй

Дорога гробов

Для пчел

‘Ученые... публикующие работы о неоникотиноидах или долгосрочном воздействии ГМО-культур, вызывают жалобы корпораций... и обнаруживают, что их карьера находится под угрозой.’

Джефф Рач, исполнительный директор PEER (Государственные служащие за экологическую ответственность)

Глава первая

Первое, что я осознаю, это вкус соли. Он наполняет мой рот. Агрессивный. Всепроникающий. Он доминирует во мне, подавляя все остальные чувства. Пока меня не пробирает холод. Подхватывает меня и укачивает в своих объятиях. Держит меня так крепко, что, кажется, я не могу пошевелиться. За исключением дрожи. Неистовая, неконтролируемая дрожь. И где-то в глубине души я знаю, что это хорошо. Мое тело пытается вырабатывать тепло. Если бы я не дрожал, я был бы мертв.

Кажется, проходит вечность, прежде чем я могу открыть глаза, а затем меня ослепляет свет. Жгучая боль в голове, зрачки быстро сужаются, чтобы сфокусировать незнакомый мир. Я лежу лицом вниз, мокрый песок у меня на губах, в ноздрях. Яростно моргаю, смывая слезы с глаз. И тогда это все, что я могу видеть. Песок, простирающийся до размытого горизонта. Сильно ребристый. Платиново-бледный. Почти выбеленный.

И теперь я ощущаю ветер. Он теребит мою одежду, рассылая мириады песчинок в вуали из тонкой, как шепот, марли по пляжу потоками и завихрениями, похожими на воду.

Кажется, что я почти ничего не чувствую в своем теле, когда я заставляю себя встать на колени, мышцы движимы памятью больше, чем волей. И почти сразу мой желудок выплескивает свое содержимое на песок. Море, заполнившее ее, горькое и обжигающее во рту и горле, когда оно покидает меня. Моя голова свисает между плеч, опирающихся на дрожащие руки, и я вижу ярко-оранжевый спасательный жилет, который, должно быть, спас меня.

И тогда я впервые слышу море сквозь шум ветра, отличая его от грохота в моей голове, от ужасного шума в ушах, который заглушает почти все остальное.

Небеса знают, как, но я поднялся и стою сейчас на ватных ногах, в джинсах, кроссовках и свитере под спасательным жилетом, отяжелевшем от моря, утягивающем меня вниз. Мои легкие дрожат, когда я пытаюсь контролировать свое дыхание, и я вижу далекие холмы, которые окружают меня, за пляжем и дюнами, пурпурные и коричневые, серые скалы, прорывающиеся сквозь слой тонкой торфяной почвы, которая прилипает к их склонам.

Позади меня море отступает, мелкое, глубокого зеленовато-синего цвета, через еще больше акров песка к далеким, темным очертаниям гор, которые вздымаются в израненное и задумчивое небо. Небо, разбитое осколками солнечного света, которые ослепляют океан и покрывают холмы пятнами. Проблески синего цвета матросского костюма кажутся поразительными и нереальными.

Я понятия не имею, где это находится. И впервые с тех пор, как ко мне вернулось сознание, я осознаю, с внезапным, острым и болезненным уколом тревоги, что не имею ни малейшего представления о том, кто я такой.

Это затаившее дыхание осознание вытесняет все остальное. Холод, вкус соли, кислота, все еще поднимающаяся из моего желудка. Как я могу не знать, кто я? Временное замешательство, конечно? Но чем дольше я стою здесь, с ветром, свистящим у меня в ушах, дрожа почти бесконтрольно, чувствуя боль, холод и оцепенение, я понимаю, что единственное чувство, которое ко мне не вернулось, - это мое самоощущение. Как будто я вселяюсь в тело незнакомца, в чьи неизведанные воды меня выбросило в слепом невежестве.

И вместе с этим приходит что-то темное. Не воспоминание, но сознание чего-то настолько ужасного, что у меня нет желания вспоминать это, даже если бы я мог. Что-то затемненное... что? Страх? Чувство вины? Я заставляю себя переориентироваться.

Вдали, слева от меня, я вижу коттедж, почти у кромки воды. Ручей, коричневый от торфа, стекает с возвышающихся за ним холмов, прокладывая извилистую тропинку по гладкому песку. Надгробия возвышаются на ухоженном зеленом склоне, беспорядочно разбросанные за ограждением из колючей проволоки и высокой каменной стеной. Призраки веков наблюдают из тишины вечности, как я, пошатываясь, бреду по песку, ноги почти по щиколотку погружаются в его мягкость. Далеко справа от меня, на дальнем берегу, рядом с фургоном, прямо над пляжем, я вижу фигуру, вырисовывающуюся в силуэте, солнечный свет льется с холмов за ним. Слишком далеко, чтобы различить пол, размер или форму. Руки поднимаются к бледному лицу, локти подняты по обе стороны, и я понимаю, что он или она поднесли бинокль к любопытным глазам и наблюдают за мной. На мгновение я испытываю искушение позвать на помощь, но знаю, что, даже будь у меня силы, мой голос был бы унесен ветром.

Поэтому вместо этого я сосредотачиваюсь на тропинке, которая, как я вижу, извивается среди дюн к темной ленте одноколейной дороги с металлическим покрытием, которая цепляется за контур ближнего берега, змеясь за мысом.

Требуется огромное усилие воли, чтобы пробраться через песок и колючую пляжную траву, которая окружает дюны, и, шатаясь, подняться по узкой тропинке, которая ведет между ними к дороге. На мгновение укрывшись от постоянного пронизывающего ветра, я поднимаю голову и вижу женщину, идущую по дороге ко мне.

Она пожилая. Серо-стальные волосы волнами откидываются назад с костлявого лица, кожа туго натянута и блестит на смелых чертах. На ней парка с опущенным капюшоном и черные брюки, которые собираются поверх розовых кроссовок. Крошечная тявкающая собачка танцует у ее ног, маленькие ножки изо всех сил стараются не отставать, чтобы соответствовать ее более длинным шагам.

Когда она видит меня, она внезапно останавливается, и я вижу шок на ее лице. И я паникую, почти сразу же охваченный страхом перед тем, что лежит за черной завесой забытых событий. Когда она приближается, теперь торопливая, обеспокоенная, я задаюсь вопросом, что я могу ей сказать, когда я понятия не имею, кто я и где я, или как я сюда попал. Но она спасает меня от необходимости подбирать слова.

‘Боже мой, мистер Маклин, что, черт возьми, с вами случилось?’

Так вот кто я. Маклин. Она знает меня. Меня охватывает мгновенное чувство облегчения. Но ничего не возвращается. И я впервые слышу свой собственный голос, тонкий и хриплый, почти неслышимый даже для самого себя. ‘Со мной произошел несчастный случай с лодкой’. Не успевают эти слова слететь с моих губ, как я начинаю задаваться вопросом, есть ли у меня вообще лодка. Но она не выказывает удивления.

Она берет меня за руку, чтобы вести по дороге. ‘Ради всего святого, чувак, ты поймаешь свою смерть. Я провожу тебя до коттеджа’. Ее тявкающая собачонка чуть не сбивает меня с ног, бегает у меня между ног, прыгает на мои ноги. Она кричит на нее, а она не обращает на нее ни малейшего внимания. Я слышу, как она говорит, слова срываются с ее губ, но я потерял концентрацию, и она, возможно, говорит по-русски, насколько я понимаю.

Мы проезжаем ворота на кладбище, и с этого слегка возвышенного места мне открывается вид на пляж, куда меня выбросил прилив. Это поистине огромные, извилистые, неглубокие бирюзовые пальцы, лежащие между серебристыми берегами, которые изгибаются к холмам, образующим волнистый силуэт на юге. Небо теперь более изломанное, свет резкий и ясный, облака нарисованы на голубом фоне захватывающими дух мазками белого, серого и оловянного. Они быстро движутся на ветру, отбрасывая стремительные тени на песок внизу.

За кладбищем мы останавливаемся на полосе асфальта, которая спускается между покосившимися столбами ограды, через решетку для скота к одноэтажному коттеджу, который гордо возвышается среди дюн, глядя на пески. На фигурной и полированной деревянной панели, закрепленной между столбами забора, черными буквами выжжено: "Dune Cottage".

‘Ты хочешь, чтобы я вошла с тобой?’ Я слышу, как она говорит.

‘Нет, я в порядке, большое вам спасибо’. Но я знаю, что я далеко не в порядке. Холод настолько глубоко внутри меня, что я понимаю, если я перестану дрожать, я могу погрузиться в сон, от которого, возможно, никогда не проснусь. И я, пошатываясь, бреду по тропинке, осознавая, что она наблюдает за мной, пока я иду. Я не оглядываюсь. За трубчатыми воротами фермы дорожка ведет к какому-то сельскохозяйственному сараю, а в конце подъездной дорожки напротив двери коттеджа, которая встроена в его двускатный торец, стоит садовый сарай на бетонном основании.

Белый хайлендский пони, щиплющий жидкую траву за забором, поднимает голову и тоже с любопытством наблюдает, как я роюсь в мокрых карманах в поисках ключей. Если это мой коттедж, то наверняка у меня должны быть ключи от него? Но я не могу найти ни одного, и пробуем ручку. Дверь не заперта, и когда она открывается, меня чуть не сбивает с ног шоколадный лабрадор, взволнованно лающий и фыркающий, с широко раскрытыми глазами и улыбкой, положив лапы мне на грудь, хлещущий языком по лицу.

А потом он уходит. Через ворота и мчится прочь по дюнам. Я зову его вслед. ‘Бран! Бран!’ Я слышу свой собственный голос, как будто он принадлежит кому-то другому, и с внезапным уколом надежды понимаю, что знаю кличку своей собаки. Возможно, память обо всем остальном находится всего в нескольких шагах от меня.

Бран игнорирует мои звонки и через несколько мгновений пропадает из виду. Интересно, сколько часов меня не было, и как долго он был заперт в доме. Я оглядываюсь назад, на асфальтированную площадку для поворота за домом, и мне приходит в голову, что там нет машины, что кажется странным в этом отдаленнейшем из мест.

Волна тошноты накрывает меня, и я снова вспоминаю, что мне нужно быстро поднять температуру тела, чтобы как можно быстрее снять эту одежду.

Я натыкаюсь на то, что кажется подсобным помещением. Под окном и рабочей поверхностью находятся стиральная машина и сушилка, за корпусом тихо гудит котел центрального отопления. Деревянная скамейка придвинута к стене слева от меня под рядом пальто и курток. Под скамейкой лежат прогулочные ботинки и резиновые сапоги, а на полу засохшая грязь. Я сбрасываю обувь и срываю спасательный жилет, прежде чем неуверенно пробираюсь на кухню, опираясь о дверной косяк, когда толкаю открытую дверь.

Это самое странное чувство - войти в дом, который, как ты знаешь, твой собственный, и все же не найти в нем ни одной знакомой вещи. Слева от меня ряд столешниц и кухонных шкафчиков. Раковина и варочная панель. Микроволновая печь и электрическая духовка. Напротив, под окном, из которого открывается панорамный вид на пляж, стоит кухонный стол. На нем разбросаны газеты и старая почта. Ноутбук открыт, но спит. Среди этих вещей, несомненно, я найду подсказки относительно того, кто я такой. Но есть более неотложные дела.

Я наполняю чайник и включаю его, затем прохожу через арку в гостиную. Французские окна выходят на деревянную террасу со столом и стульями. Вид захватывает дух. Окно-иллюминатор на дальней стене выходит на кладбище. В углу - дровяная печь. Два двухместных кожаных дивана располагаются вокруг стеклянного журнального столика. Дверь ведет в холл, который проходит по всей длине коттеджа, вдоль его позвоночника. Справа другая дверь открывается в большую спальню. Кровать не заправлена, и, когда я, спотыкаясь, вхожу в комнату, я вижу одежду, сваленную в кучу на стуле. Полагаю, моя. Еще одна дверь ведет в смежную душевую, и я знаю, что должна сделать.

Дрожащими пальцами мне удается снять с себя мокрую одежду, оставляя ее лежать на полу, куда она и упала. И на подгибающихся ногах я тащу себя в душевую.

Вода нагревается очень быстро, и когда я ступаю под нее, я почти падаю в обморок от тепла, которое она разливает каскадом по моему телу. Руки вытянуты, ладони прижаты к плитке, я поддерживаю себя и закрываю глаза, чувствуя слабость, и просто стою там, а вода льется мне на голову, пока я не чувствую, как ее тепло очень медленно начинает просачиваться в мою душу.

Я понятия не имею, как долго я там нахожусь, но с теплом и прекращением дрожи возвращается то самое черное облако дурных предчувствий, которое почти окутало меня на пляже. Ощущение чего-то невыразимого, недоступного воспоминаниям. И вместе с этим полное, удручающее осознание того, что я все еще не понимаю, кто я такой. Или, что приводит в замешательство, даже то, как я выгляжу.

Я выхожу из душа, чтобы быстро растереться большим мягким банным полотенцем. Зеркало над раковиной запотело, и поэтому я кажусь просто розовым пятном, когда наклоняюсь, чтобы заглянуть в него. Я надеваю махровый халат, который висит на двери, и пробираюсь обратно в спальню. В доме жарко, душно. Теплый пол под моими ногами. И когда то же самое тепло наполняет мое тело, я чувствую все его боли. Мышцы рук, ног и туловища одеревенели и болят. На кухне я ищу кофе и нахожу баночку растворимого. Я насыпаю его ложкой в кружку и наливаю кипяченой воды из чайника. Я вижу баночку сахара, но понятия не имею, кладу ли я его в кофе. Я отпиваю дымящуюся черную жидкость, почти обжигающую губы, и думаю, что нет. Вкус и так прекрасный.

Почти с чувством трепета я несу его обратно в спальню и кладу на комод, чтобы снять халат и встать перед зеркалом в полный рост на дверце шкафа, чтобы посмотреть на посеребренное отражение незнакомца, смотрящего на меня в ответ.

Я даже не могу начать описывать, насколько это диссоциирует - смотреть на себя, не узнавая. Как будто твое место где-то за пределами этого чужеродного тела, в котором ты обитаешь. Как будто вы просто позаимствовали это, или оно позаимствовало вас, и ни то, ни другое не принадлежит другому.

Ничто в моем теле не знакомо. Мои волосы темные, и хотя не длинные, довольно вьющиеся, они мокрыми прядями падают на лоб. Этот мужчина, оценивающий меня своими льдисто-голубыми глазами, кажется довольно красивым, если я вообще могу быть объективной. Слегка высокие скулы и подбородок с ямочкой. Мои губы бледные, но довольно полные. Я пытаюсь улыбнуться, но в моей гримасе нет ни капли юмора. Она обнажает хорошие, крепкие, белые зубы, и я задаюсь вопросом, не отбеливала ли я их. Сделало бы это меня тщеславным? Откуда-то совершенно неожиданно приходит воспоминание о одном моем знакомом, который пил кофе через соломинку, чтобы не обесцветить ослепительно белые зубы, ставшие пористыми из-за отбеливателя. Или, возможно, это не кто-то, кого я знаю, просто что-то, о чем я где-то прочитал или видел в фильме.

Я кажусь худым и подтянутым, только с намеком на брюшко, формирующееся вокруг моей талии. Мой пенис вялый и очень маленький — сморщенный, я надеюсь, только от холода. И я ловлю себя на том, что улыбаюсь, на этот раз по-настоящему. Значит, я тщеславен. Или, возможно, просто неуверен в своей мужественности. Как странно не знать себя, ловить себя на том, что ты догадываешься, кто ты такой. Не ваше имя или то, как вы выглядите, а сущность вас. Я умный или глупый? У меня вспыльчивый характер? Меня легко заставить ревновать? Я милосердный или эгоистичный? Как я могу не знать этих вещей?

А что касается возраста... Ради Бога, сколько мне лет? Как трудно сказать. Я вижу начало седины на висках, тонкие гусиные лапки вокруг глаз. Тебе за тридцать? Сорок?

Я замечаю шрам на моем левом предплечье. Не недавний, но довольно заметный. Какая-то старая травма. Какой-то несчастный случай. У меня на линии роста волос ссадина, кровь медленно просачивается сквозь черные волосы. И я также вижу на своих кистях и предплечьях несколько маленьких красных выпуклых комочков с крошечными струпьями в центре. Какие-то укусы? Но они, кажется, не причиняют боли или зуда.

От размышлений о себе меня отрывает звук лая за дверью. Бран возвращается со своей прогулки среди дюн. Я надеваю халат и иду впускать его. Он прыгает вокруг меня от возбуждения, прижимается к моим ногам и тычется мордой в мои руки, ища в них утешения. И я понимаю, что он, должно быть, голоден. В багажном отделении есть жестяная миска, которую я наполняю водой, и пока он жадно лакает, я ищу собачий корм и, наконец, нахожу его в шкафчике под раковиной. Полный пакет мелких самородков цвета охры и еще одна миска. Знакомый звук перекладываемой в миску еды приводит на кухню жадно сопящего Брана, и я отступаю и смотрю, как он поглощает ее.

Моя собака, по крайней мере, знает меня. Мой запах, звук моего голоса, выражение моего лица. Но как долго? Он выглядит как молодой пес. Два года или меньше. Итак, он недолго был со мной. Даже если бы он мог говорить, много ли он мог бы рассказать мне обо мне, моей истории, моей жизни до того, как он вошел в нее?

Я снова оглядываюсь вокруг. Вот где я живу. На дальней стене кухни висит карта того, что, как я узнаю, является Внешними Гебридскими островами Шотландии. Откуда я это знаю, я понятия не имею. Это то, где я нахожусь? Где-то на этом измученном штормами архипелаге на крайней северо-западной окраине Европы?

Среди беспорядка бумаг на столе я беру разорванный конверт. Вытаскиваю сложенный листок. Счет за коммунальные услуги. Электричество. Я разворачиваю его и вижу, что оно адресовано Нилу Маклину, Дюнный коттедж, Лускентайр, остров Харрис. И я сразу узнаю свое полное имя и где я живу.

Я сажусь за ноутбук и провожу пальцами по трекпаду, чтобы пробудить его ото сна. Главный экран пуст, если не считать значка жесткого диска. С док-станции я открываю почтовую программу. Она пуста. Ничего даже в ее корзине. Папка с документами тоже не показывает ничего, кроме мерцающей пустоты, как и мусорное ведро на скамье подсудимых. Если это действительно мой компьютер, то, похоже, я не оставил в нем никаких следов от себя. И что-то в жестком белом свете, которым он светит в мои глаза, почти причиняет боль. Я закрываю крышку и решаю посмотреть еще раз позже.

Мое внимание привлекают книги, которые стоят на полках в книжном шкафу под картой. Я напряженно встаю и подхожу взглянуть. Там есть справочники. Оксфордский словарь английского языка, тезаурус, большая энциклопедия. Словарь цитат. Затем ряды дешевых книг в мягкой обложке, криминальные романы, вегетарианская кухня, рецепты из северного Китая. Потрепанные, пожелтевшие страницы. Но какой-то инстинкт подсказывает мне, что они не мои. На книжном шкафу стопка книг в твердом переплете кажется более новой. История Гебридских островов. Фотокнига под названием просто Гебриды . Здесь есть несколько туристических карт и листовок, а также потрепанный буклет с интригующим названием Тайна островов Фланнан . Я поднимаю глаза на карту на стене и провожу ими по неровной береговой линии Внешних Гебридских островов. Требуется мгновение, чтобы найти их, но вот они. Острова Фланнан. В восемнадцати, может быть, двадцати милях к западу от Льюиса и Харриса, значительно севернее Сент-Килды. Крошечная группа островов в огромном океане.

Я снова опускаю глаза на буклет в моих руках и открываю его, чтобы найти введение.

Острова Фланнан, иногда известные как Семь Охотников, представляют собой небольшую группу островов, расположенных примерно в тридцати двух километрах к западу от острова Льюис. Получив свое название в честь ирландского проповедника 7-го века святого Фланнана, они были необитаемы с тех пор, как в 1971 году был автоматизирован маяк на Эйлин М òр, самом большом из островов, и являются местом действия давней тайны, которая произошла в декабре 1900 года, когда все три смотрителя маяка исчезли без следа.

Я еще раз смотрю на карту. Острова кажутся крошечными, такими затерянными и одинокими в этом безбрежном океане, и я не могу даже представить, каково это - жить там, проводя недели или месяцы подряд только в компании своих коллег-смотрителей маяка. Я протягиваю руку, чтобы коснуться их дрожащими кончиками пальцев, как будто бумага может соприкасаться с кожей. Но никаких откровений. Я снова опускаю руку, и мои глаза блуждают по юго-западному побережью Харриса, чтобы найти Лускентайр и желтый цвет пляжа, который они называют Тр àиг Лосгаинтер. За ней пролив Тарансей и сам остров Тарансей, горы которого я увидел поднимающимися из океана позади меня, когда впервые, пошатываясь, поднялся на ноги на пляже.

Как меня прибило туда? То, что на мне был спасательный жилет, наводило на мысль, что я был на лодке. Где я был? Что случилось с лодкой? Был ли я один? Так много вопросов переполняют мое замешательство, что я отворачиваюсь, боль наполняет мою голову.

Бран сидит в арке, наблюдая за мной, и когда я ловлю его взгляд, он с надеждой поднимает голову. Но меня отвлекает бутылка виски, которую я вижу на столешнице, несколько дюймов золота улавливают свет из окна, придавая ей внутреннее сияние. В шкафчике наверху я нахожу стакан и наливаю на три хороших пальца. Не раздумывая и не колеблясь, я добавляю немного воды из-под крана. Вот так мне нравится моя uisge beatha . Совершенно бессознательно я открываю для себя разные мелочи. Даже то, что я знаю, как виски по-гэльски называется.

Вкус изумительный, теплый и дымный, с легкой сладостью. Я смотрю на этикетку. Каол Ила. Островной виски. Бледный и с торфянистым привкусом. Я несу свой стакан и бутылку в гостиную, ставлю бутылку на кофейный столик и, подойдя к французскому окну, смотрю на пески и свет, который скользит по ним между тенями быстро бегущих облаков. Вспышка на противоположном берегу привлекает мое внимание. Мимолетный отблеск света на стекле. Я оглядываю комнату позади меня. Каким-то образом ранее я заметил бинокль, стоящий на каминной полке. Я беру их, ставлю свой стакан рядом с бутылкой и подношу к глазам двойные линзы. Мне требуется мгновение, но затем появляется он. Наблюдатель на дальнем берегу, которого я видел с пляжа. Теперь я вижу в свой собственный бинокль мужчину. Я вижу его довольно отчетливо. У него длинные волосы, развевающиеся на ветру, и клочковатая, всклокоченная борода на худом, злобном лице. И он наблюдает, как я наблюдаю за ним.

Меня все еще немного трясет, и поэтому трудно держать бинокль ровно и держать мужчину в фокусе. Но я вижу, как он опускает бинокль и поворачивается, чтобы забраться в фургон позади себя. Я вижу спутниковую тарелку, прикрепленную к торцу автомобиля, и что-то похожее на небольшую радиомачту. Поворачивая налево, я нахожу потрепанный "Лендровер" с брезентовой крышей. Оба находятся на возвышенности, открытой местности, которая, как я знаю, называется махаир, это область плодородных лугов вокруг прибрежных окраин островов, где весной в изобилии цветут дикие цветы и ягнята пасутся, принося на тарелку почти сладкое, готовое к засолке мясо.

Я возвращаю бинокль на место над плитой, поднимаю стакан и опускаюсь на диван, с которого открывается вид на пляж. Интересно, который час. Трудно сказать, утро сейчас или день, и я впервые осознаю, что на мне нет часов. И все же, судя по полоске бледной кожи вокруг моего левого запястья, на загорелой от солнца или ветра руке, ясно, что это моя привычка так поступать.

Солнечные лучи теперь льются через окно, и я чувствую их тепло на своих ступнях. Я медленно потягиваю из своего бокала, пока Бран забирается на диван рядом со мной, устраиваясь поудобнее и кладя голову мне на колени. Я рассеянно провожу пальцами по его голове, лениво поглаживая шею, чтобы успокоить нас обоих, и я не помню, чтобы я даже допила свой виски.

Глава вторая

Я понятия не имею, как долго я спал. Сознание возвращается из темного сна без сновидений, принося с собой физическую боль все еще травмированного тела и воспоминание о том, что я ничего не помню. О себе, или о том, что случилось со мной за несколько часов до того, как меня выбросило на берег в Лос-Анджелесе.

Но я тоже поражен. Сердце колотится, когда я осознаю, что солнце скользнуло за холмы и опустилось где-то на западе, разбрызгивая розовые сумерки, как пыль, в умирающий день. Что-то разбудило меня. Звук. Бран поднял голову ото сна, принюхиваясь к воздуху, но не кажется встревоженным.

Голос из багажного отделения зовет меня по имени. ‘Нил?’ Женский голос. И она не одна. Я тоже слышу мужской голос, когда они закрывают за собой наружную дверь. Я мгновенно вскакиваю на ноги, мой пустой стакан из-под виски катится по полу. Бран поднимается и вопросительно смотрит на меня.

Еще до того, как мои посетители успевают открыть дверь на кухню, я выхожу в коридор и поворачиваю к спальне. ‘Нил, ты дома?’ Сейчас они на кухне, и я роюсь в одежде на стуле в спальне, чтобы найти пару джинсов, прыгая с одной ноги на другую, пока натягиваю их, падаю обратно на кровать, чтобы стянуть пояс на бедрах и застегнуть их.

‘Сейчас буду с тобой’. Я натягиваю футболку через голову. Нет времени искать носки или обувь. Я мельком вижу себя в зеркале, когда спешу из спальни, лицо бледное под моим загаром, волосы в беспорядке завиваются.

Они стоят в гостиной, когда я прохожу. Люди, очевидно, которые меня знают. И все же я не замечаю в себе ни проблеска фамильярности ни в одном из них.

Они оба моложе меня. Под тридцать, возможно, чуть за тридцать. Его светлые волосы коротко подстрижены по бокам, на макушке оставлены более длинными и зачесаны назад с узкого лба. Он хорош собой, мужчина, заботящийся о своем имидже, с плотно подстриженной бородой, которая длиннее дизайнерской щетины, украшающей худощавое лицо с миндалевидными зелеными глазами. Я уверен, что на нем толстовка с дизайнерской надписью и безупречные джинсы поверх безупречно белых кроссовок Adidas, которые выглядят так, словно их только что достали из коробки. Засунув руки в карманы куртки, он немного сутулится, но по его плечам и узким бедрам можно сказать, что он хорошо сложен. Он улыбается мне широкой, открытой, заразительной улыбкой и кивает через холл в сторону спальни. ‘Господи, у тебя там женщина? Надеюсь, мы ничего не потревожили’. Его акцент сильно отличается от моего. Он из Северной Англии, но утонченный. Средний класс. Я думаю, это скорее государственная школа, чем средняя.

‘Извини’. Я смущенно провожу рукой по волосам. ‘Я заснула’. По сравнению с этим мой собственный голос звучит довольно грубо. Шотландский, но не островной. Возможно, Центральный пояс.

Она смеется. ‘Что ж, это мило. Приглашает нас выпить, а потом сваливает спать пораньше’. Ее акцент похож на его, но шире. Мягкий голос с легкой дрожью. Почти хрипловатый. Соблазнительный. Она на шесть дюймов ниже его, но все еще довольно высокая. Лет пяти шести, возможно, или семи. Короткие, мальчишеские, каштановые волосы обрамляют почти эльфийское лицо. Глубокие карие глаза подчеркнуты красновато-коричневыми тенями для век. Широкие губы с красной полоской. Она стройная, в поношенной кожаной куртке-бомбере, наброшенной на квадратные плечи поверх белой футболки и модных мешковатых джинсов. "Когда мы не увидели машину у входа, мы подумали, что, возможно, тебя здесь нет’.

Итак, у меня есть машина, но я понятия не имею, где она. И меня внезапно охватывает желание рассказать им все. А это почти ничего. Только то, что меня выбросило на берег и я понятия не имею, кто я такой. Эти люди знают меня. Они могли бы рассказать мне так много. Но я боюсь придать форму тому черному облаку тревоги, которое нависло надо мной. О событиях за пределами памяти. Из моего сознания просто стерлись вещи, которые, боюсь, я никогда даже не захочу признавать. И все, что я говорю, это: ‘Я забыл’.

‘Это именно то, что сказала Салли. “Держу пари, он забыл”." И он очень хорошо имитирует ее акцент."

‘Так где же машина?’ Спрашивает Салли.

И я ловлю себя на том, что паникую. ‘Прикалываюсь’.

‘О, черт". Она наклоняется, чтобы взъерошить голову Брана, и он утыкается лицом в ее ладонь. ‘Что случилось? Вот так ты порезался головой?’

Моя рука инстинктивно тянется к линии роста волос, где кровь, которую я видел ранее, теперь засохла и превратилась в коросту. Но я не хочу идти дальше по этому пути. ‘О, это было не так уж и много. Я верну машину завтра’.

Он спрашивает: ‘Как ты добралась домой?’

Мои мысли лихорадочно соображают. Ты не можешь просто солгать один раз, и я очень быстро понимаю, что я плохой лжец. ‘Гараж подвез меня обратно’.

Салли говорит: ‘Всю дорогу от Тарберта? Господи, как это было мило с их стороны. Тебе следовало позвонить. Джон приехал бы и забрал тебя’.

Джон расстегивает свою толстовку и позволяет себе откинуться на спинку другого дивана, расставив ноги и положив руку поверх подушек. ‘Более того, где тот напиток, который ты нам обещал?’ И я серьезно благодарен за смену темы.

Салли снимает куртку и бросает ее на спинку дивана, прежде чем опуститься рядом с Джоном, который обнимает ее за плечи. Мне ясно, что они не только постоянные гости, которым непринужденно в моем доме, но и пара, которой комфортно друг с другом. ‘Да ладно, Нил, мы здесь умираем от жажды’.

‘Конечно", - говорю я, радуясь возможности сбежать на кухню. ‘Что бы ты хотел?’

‘Как обычно", - кричит она в трубку.

Я чувствую, как снова поднимается паника. Я должен знать, что они пьют. Как я могу объяснить, что я не знаю? Я снова обыскиваю шкафы, на этот раз в поисках выпивки, но не могу найти даже банки пива. Затем я открываю холодильник, и в дверце стоит бутылка водки, на две трети полная. Каким-то образом я просто знаю, что водка - не мой напиток. Я просматриваю полки в поисках тоника. Ничего. ‘ Кажется, у меня закончился тоник, ’ отвечаю я, надеясь, что все правильно понял.

Я слышу ее вздох. ‘Мужчины! Неужели я должна все делать сама?’

И она проскальзывает через арку на кухню, ее глаза горят и полны озорства. Она заговорщически прикладывает палец к губам и, прежде чем я успеваю отреагировать, обнимает меня за шею, притягивая к себе, открывает рот, находит мой и просовывает свой язык между моими губами и зубами. Что-то в ее запахе и прикосновениях возбуждающе знакомое, и, несмотря на этот первый момент шока, я обнаруживаю, что реагирую. Руки скользят по ее спине и притягивают ее к себе, прижимаясь к ней. А потом мы отрываемся друг от друга, и у меня одновременно перехватывает дыхание и я поражен. Она громко спрашивает: ‘Ты проверил кладовую?’

Я оглядываюсь по сторонам. Я не имею ни малейшего представления, где находится кладовая. ‘Нет’.

Она тянет меня за руку в багажное отделение. ‘Давай посмотрим’. Я виновато оглядываюсь через плечо, чтобы убедиться, что Джон нас не видит. Каким-то образом я был втянут в заговор обмана, который, должно быть, был мне знаком только вчера и, без сомнения, задолго до этого. Но сейчас, в моем незнании этого, я нахожу ее внезапную близость волнующей, почти опьяняющей.

Слева от стиральной машины она открывает шкаф от пола до потолка, чтобы увидеть полки, заставленные банками и упаковками с едой, бутылками и приправами. Она наклоняется к нижней полке и достает упаковку из шести банок тоника в пластиковой обертке. ‘Честно, Нил, ты бы забыл о своей голове, если бы она не была прикручена’. Она улыбается и тянется, чтобы легко поцеловать меня в губы, затем спешит обратно на кухню. ‘Я это починю. Проходи, налей себе виски и составь компанию Джону’.

Я прохожу, чтобы забрать свой стакан, который закатился под кофейный столик, и ставлю его рядом с бутылкой. Я действительно не хочу еще пить. Мне нужно, чтобы голова была ясной.

Джон ухмыляется. ‘ Я вижу, ты занимался этим до того, как мы приехали сюда. Поэтому ты спал?’

Я заставляю себя улыбнуться. ‘Нет. У меня только что был один. И это было давно’. Я встаю, подхожу к французским окнам и киваю в сторону дальнего берега. ‘Мужчина вон в том фургоне наблюдал за мной в бинокль’.

Джон презрительно выдыхает сквозь поджатые губы. ‘Буфорд? Он странный, этот. Очевидно, жители Сейлебоста обратились в совет, чтобы попытаться добиться его выселения. Но это обычный выпас скота или что-то в этом роде, и он отстаивает права путешественников. Салли входит, протягивает ему стакан и садится рядом. ‘Он, должно быть, сумасшедший, паркует здесь свой фургон. Он разметил ее по всему периметру, чтобы ее не унесло ветром. Должно быть, это все равно что жить в чертовой аэродинамической трубе. Он поднимает свой бокал. ‘Ура’.

Салли чокается с ним бокалами и приподнимает бровь, глядя на меня. "Не присоединишься к нам?’

Теперь Джон ухмыляется. ‘Думаю, с него уже хватит". Затем: "Полагаю, вчера ты не добрался до Фланнанов. Это была настоящая вонь. Местные говорят, что начинается равноденствие.’

Я не могу представить, почему мне могло захотеться отправиться на острова Фланнан, но, кажется, безопаснее согласиться с тем, что я этого не делал. ‘Нет, у меня так и не получилось’.

‘Я так и думал’.

Салли делает глоток водки с тоником, и я слышу, как звякает лед в ее стакане, и замечаю, что в нем есть ломтик лимона. Она действительно знает толк в моей кухне.

Джон спрашивает: "Итак, как продвигается книга?’

Каждое произнесенное предложение похоже на ловушку, расставленную, чтобы поймать меня. ‘Книга?’ Я невинно хмурюсь, или, по крайней мере, надеюсь, что хмурюсь.

Салли упрекает его. ‘Тебе следовало бы знать лучше, чем задавать писателю подобный вопрос’.

Джон смеется и говорит: ‘Что, вдохновение исчезло, как те смотрители маяка, о которых ты пишешь? В прошлый раз, когда мы разговаривали, ты сказал, что почти закончил’.

Я стараюсь избегать дальнейших ловушек. ‘Я рассчитываю закончить это где-то в этом месяце’. И внезапно я понимаю, что даже не знаю, какой сейчас месяц. Я оглядываю комнату и вижу календарь Джоломо, висящий на стене. Ярко раскрашенная картина с изображением коттеджей, стоящих над выступом скал, и лодок, стоящих на якоре в штормовом заливе. Под ней на тридцати квадратах изображен сентябрь.

Салли избегает встречаться со мной взглядом. ‘ Полагаю, это означает, что ты скоро уезжаешь.

Я киваю, наполовину изображая сожаление. ‘Полагаю, так и есть’.

Кажется, что прошла вечность, прежде чем они ушли. Мы сидим и разговариваем. Или, по крайней мере, Джон говорит, а я слушаю, изо всех сил стараясь не ввязываться в разговор, из которого я не могу выбраться. Трудно сосредоточиться. Несмотря на ранний сон, я вымотан. Мое тело чувствует себя разбитым. И я осознаю, что Салли наблюдает за мной. Молчаливая, оценивающая, как будто она может читать мои мысли, или отсутствие таковых.

Хотя он, кажется, ничего не замечает, Салли, должно быть, чувствует мое нетерпение избавиться от них, потому что именно она, наконец, встает и говорит, что им следует уйти. ‘Нил устал", - говорит она ему. ‘Мы можем сделать это в другой раз’.

Джон осушает свой стакан и поднимается на ноги. ‘Может быть, тот удар в твоей машине был немного больше, чем ты показываешь, а?’

Я просто улыбаюсь и провожаю их через дом к двери. ‘ Извините, что я такая плохая компания, ’ говорю я и с порога оглядываюсь в поисках их машины. Но никакой машины не видно.

Салли легонько целует меня в щеку, а Джон пожимает мне руку. ‘Выспись как следует ночью", - говорит он. ‘Завтра тебе станет лучше’. Очевидно, не осталось незамеченным, что я не в себе. Я почти улыбаюсь про себя. Как я могу быть, когда понятия не имею, кто я?

Я стою на ступеньке, ветер треплет мои волосы, и смотрю, как они подходят к дороге и поворачивают налево. Над ними, на дальней стороне однопутной дороги, стоит дом с видом на мой и пляж за ним. Впервые я бросаю взгляд на внешний вид моего собственного дома. Традиционный дизайн, но ему не может быть больше года или двух. Хорошо изолированный, с двойным остеклением, теплый и удобный внутри, обеспечивающий защиту современной техники от элементов этой суровой окружающей среды. Как я здесь оказался? Всегда ли я жил сам по себе?

На мгновение я отвлекаюсь на Брана, мчащегося среди дюн, лающего и гоняющегося за кроликами, а когда я оглядываюсь, то вижу Джона и Салли, поднимающихся по подъездной дорожке к дому на вершине холма. Я понимаю, что они соседи. Салли оборачивается и машет рукой, прежде чем они заходят внутрь. В доме есть двухэтажное стеклянное крыльцо в виде двускатного торца, пристроенное с передней стороны. Я могу только представить, насколько впечатляющими должны быть виды изнутри, хотя, учитывая, что Джон и Салли - соседи и друзья, я, должно быть, видел их достаточно часто.

Вдоль дороги, которая изгибается вверх по холму под хмурым небом и меркнущим светом, выстроилась всего горстка домов. Восходящий горизонт, не прерываемый ни единым деревом и очерченный стенами из сухого камня. Далеко на западе, за пляжем и морем, которое, кажется, светится каким-то внутренним светом, на фоне заходящего солнца возвышаются горы Тарансай, небо за ними проясняется от освежающего юго-западного ветра.

Я кричу Брану, и он мчится обратно.

Оказавшись внутри, я слышу, как он лакает воду из своей миски в кладовке, когда я иду на кухню и включаю свет.

Итак, я пишу книгу.

Я подхожу к книжной полке, беру брошюру о тайне островов Фланнан и сажусь, чтобы открыть ее. В нем я прочитал, что самый большой из семи островов, Эйлин М òр, что по-гэльски означает "Большой остров", возвышается на 288 футов над уровнем моря и был выбран в конце девятнадцатого века в качестве места для установки маяка, который будет безопасно направлять проходящие суда вокруг мыса гнева и далее к заливу Пентленд-Ферт. Площадь острова составляет менее 39 акров, а высота построенного там маяка составляет 74 фута. Впервые он был зажжен 7 декабря 1899 года и дважды вспыхнул на высоте. Впервые зажженная 7 декабря 1899 года, она дважды осветила лучом при свечах расстояние в 24 морских милях от моря.

Почти ровно год спустя, 15 декабря 1900 года, капитан парохода "Арктор", направлявшегося в Лейт на восточном побережье Шотландии, сообщил по радио, что свет погас. Но кто бы ни принял это сообщение в штаб-квартире пароходства Cosmopolitan Line, он не сообщил об этом в Управление Северного маяка, и только 26 числа того же месяца спасатели, задержанные из-за плохой погоды, наконец высадились на остров и обнаружили, что спасатели Джеймс Дукат, Томас Маршалл и Дональд Макартур бесследно исчезли.

Читая, я обнаруживаю, что погружаюсь в тайну. Полностью напечатано красочное стихотворение Уилфрида Уилсона Гибсона, написанное об этом событии двадцать лет спустя. В нем он представляет, что за спасателями при приземлении наблюдали три огромные птицы, которые слетели со скалы, испуганные их появлением, чтобы нырнуть в море. И когда мужчины вошли на маяк, запах извести и смолы, который встретил их, был таким же "знакомым, как наше ежедневное дыхание", но теперь пахло смертью. На столе они нашли нетронутую еду из мяса, сыра и хлеба, а на полу - перевернутый стул. На мужских койках никто не спал, и нигде на острове от них не осталось и следа.

Этой причудливой версии событий в брошюре, которую я читаю, противоречат выдержки из фактического отчета помощника смотрителя Джозефа Мура, который был первым человеком, вошедшим на маяк после прибытия спасательного судна Hesperus . Не упоминая о еде на столе или перевернутом стуле, он написал:

Я поднялся наверх и, подойдя к въездным воротам, обнаружил, что они закрыты. Я направился к входной двери, ведущей на кухню и кладовую, обнаружил, что она тоже закрыта, как и дверь внутри нее, но сама кухонная дверь была открыта. Войдя на кухню, я посмотрел на камин и увидел, что огонь не разжигали несколько дней. Затем я поочередно зашел в комнаты и обнаружил, что кровати пусты в том виде, в каком они оставили их ранним утром. Я не стал тратить время на дальнейшие поиски, поскольку слишком хорошо знал, что произошло что-то серьезное. Я выскочил наружу и направился к лестничной площадке. Когда я добрался туда, я сообщил мистеру Маккормаку, что это место пустынно. Он с несколькими мужчинами поднялся во второй раз, чтобы убедиться, но, к сожалению, первое впечатление было слишком верным. Мистер Маккормак и я проследовали в световой зал, где все было в надлежащем порядке. Лампу почистили. Фонтан наполнился. Жалюзи на окнах.

На острове, кажется, есть две пристани. Одна на восточной стороне и одна на западной. В то время как на восточной стороне все было нормально, на западной площадке исчез ящик с веревками и снастями, перила были прогнуты, каменный блок весом 20 центнеров сдвинут с места, а спасательный круг сорван с креплений — все это на высоте 110 футов над уровнем моря. Внизу на камнях были разбросаны веревки, и единственный вывод, к которому смогли прийти следователи, заключался в том, что странная волна разбилась о скалы и унесла мужчин.

Согласно моей брошюре, единственным несоответствием в этой теории был тот факт, что в правилах говорилось, что один из смотрителей всегда должен оставаться на территории маяка. И хотя ботинки и непромокаемые куртки двух хранителей исчезли, непромокаемое пальто, которое носил третий, Дональд Макартур, все еще висело на крючке в холле. Так что, если он и нарушил правила и вообще вышел на улицу, то сделал это без пиджака. Никто не мог объяснить почему.

Я закрываю брошюру и провожу рукой по лицу, впервые ощущая щетину, покрывающую мои щеки и подбородок. Интересно, сколько времени прошло с тех пор, как я в последний раз брился? Но я больше сосредоточен на тайне исчезающих хранителей и задаюсь вопросом, что я написал о них. Полагаю, довольно много, поскольку, по-видимому, я близок к завершению.

Я пересаживаюсь, чтобы сесть перед своим ноутбуком, и пробуждаю его от сна, чтобы, как и раньше, меня приветствовал почти пустой экран. На этот раз я просматриваю его более тщательно. Я открываю свой браузер, чтобы просмотреть его историю. Но ее нет. Он был настроен на приватный просмотр. Папки с файлами cookie и загрузкой пусты. Взгляд в верхнюю часть экрана говорит мне, что я подключен к Интернету. И даже когда я смотрю, я осознаю, насколько хорошо знаком с этим ноутбуком и его программным обеспечением. Компьютеры - это не какая-то чуждая мне технология. Я разбираюсь во всем. Я проверяю Последние сообщения и обнаруживаю, что там тоже пусто, если не считать почтовой программы и браузера, которые я открывал только в эти последние часы. И я понимаю, что, должно быть, заметал следы. Для чего бы я ни использовал свой компьютер, я не хотел, чтобы кто-то еще знал. Все это очень расстраивает, когда я пытаюсь узнать то, чего я явно приложил немало усилий, чтобы никто другой не узнал.

Я разочарованно выдыхаю сквозь зубы и уже собираюсь отключиться, когда замечаю папку, невинно расположенную между загрузками и музыкой . Она помечена просто, Фланнанс . Я дважды щелкаю, и она открывается, чтобы показать длинный список файлов. Глава первая, глава вторая ... дохожу до двадцатой главы . Снова дважды щелкаю, на этот раз на Первой главе , которая запускает программу текстового редактора my Pages. Открывается документ. Там есть верхние и нижние колонтитулы и заголовок главы, но ни единого слова текста. Я смотрю на него, пораженный его пустотой, прежде чем открыть Глава вторая . Точно то же самое. С нарастающим чувством дезориентации я открываю каждый отдельный документ и нахожу каждый из них пустым.

Теперь я откидываюсь назад и смотрю на свой пустой экран, чувствуя себя все более и более сбитым с толку. Что бы я ни сказал Джону и Салли или кому-либо еще, я не пишу книгу о тайне островов Фланнан. Я мошенник.

Я чувствую, как внутри меня нарастает чувство разочарования, бурлящее, как расплавленная лава, чтобы извергнуться взрывом гнева. Мой стул падает на пол, когда я внезапно встаю, совсем как в стихотворении Уилфрида Уилсона Гибсона. В этом доме должно быть что-то, что откроет мне больше о том, кто я такой. Должна быть! В конце концов, я здесь живу. Я не призрак. Я должен оставлять следы.

И следующие полчаса я провожу, роясь в каждом ящике и каждом шкафу, в исступлении вытаскивая из них всякую всячину, в поисках чего угодно, я не знаю чего. Я достаю каждую книгу с полок книжного шкафа, встряхивая каждую по очереди за корешок, на случай, если среди их страниц что-то спрятано. К тому времени, как я направляюсь в спальню, пол усеян мусором, остатками моего отчаяния.

Но я останавливаюсь в дверях, мое внимание привлекает карта, лежащая на кофейном столике рядом с бутылкой виски. Карта артиллерийской разведки, аккуратно сложенная в блестящих потрескавшихся обложках. Я подхожу к столу и поднимаю его. Карта South Harris Explorer. Она изрядно помята и порвана на некоторых сгибах. Она большая и громоздкая, когда я открываю ее, чтобы увидеть мириады контурных линий, которые очерчивают очертания этой нижней половины острова Харрис. Пейзаж, изрытый бесчисленными озерами, рваные клочки воды, отражающие штормовое небо. Красным цветом обозначена главная дорога А859, такая, какая она есть, с второстепенными дорогами, выделенными прерывистыми черными линиями и желтым цветом. Лосгайнтир, где меня выбросило на берег всего несколько часов назад, представляет собой огромный желтый треугольник. Я нахожу кладбище и свой дом рядом с ним. Затем мой взгляд привлекает толстая линия ярко-оранжевого цвета, прослеживающая часть ломаной линии от южной оконечности пляжа, которая ведет почти прямо вверх и через холмы к скоплению озер на восточном побережье. Это линия, которую я, должно быть, сам нарисовал на карте маркером. Но не так давно. Она совсем выцвела, и я задаюсь вопросом, как долго я, должно быть, был здесь, чтобы чернила потеряли свой цвет.

Держа его под светом и прищурившись, чтобы прочесть мелкий шрифт, я вижу, что дорожка, по которой идет мой фломастер, называется Беалах Эò рабхат . Гэльский. Но я понятия не имею, что это значит. Я не могу представить, почему я мог пометить этот трек оранжевым, но, по крайней мере, это дает мне возможность поискать где-нибудь еще. Отправная точка завтра. Потому что я ничего не могу с этим поделать сейчас, в темноте.

Я кладу карту, все еще открытую, на стол и иду в спальню, чтобы продолжить поиски. Здесь нет ничего, кроме чистой одежды и белья. Свободная спальня в другом конце коридора используется, похоже, как гардеробная. Там есть еще одежда. Чемодан на шкафу, но он пуст. Только когда я поворачиваюсь, чтобы выйти обратно, я вижу сумку, висящую на крючке с обратной стороны двери. Холщовый ранец. Я хватаю его и сажусь на кровать, чтобы открыть. Наконец, кое-что личное. Мои пальцы дрожат, когда я расстегиваю застежки и роюсь внутри, чтобы найти чистый блокнот и бумажник. К моему сильному разочарованию, граничащему почти с гневом, я нахожу в кошельке только деньги. Банкноты и несколько монет. Ни кредитных или визитных карточек, ни семейных фотографий. Ничего. Я швыряю чертову штуковину в стену и опускаю лицо на руки, пальцы скручиваются в хрупкие когти, царапающие мою кожу. И мой голос разрывает тишину дома, когда я поднимаю голову к небесам. ‘Ради Бога! Кто я, черт возьми, такой?’

Конечно, никто не отвечает, и я остаюсь сидеть здесь в отчаянной тишине, опустошенный. Возможно, я все-таки призрак. Возможно, я умер где-то там, в море. По словам Джона, вчерашний день был паршивым. И я отменил свою поездку на острова Фланнан. По крайней мере, я так сказал. Но что, если бы я ушел? Как я туда попал и какова была цель моего визита? Конечно, не для того, чтобы изучить книгу. Но что-то произошло. Я знаю это, я чувствую это. Что-то ужасное. Может быть, я утонул. Может быть, это просто мое тело выбросило на берег на пляже. И это был только мой дух, который поднялся с песка, чтобы преследовать это место. Возможно, именно поэтому я не могу найти никаких следов себя.

Я сжимаю кулаки и впиваюсь ногтями в ладони и по боли, которую чувствую, понимаю, что я не призрак. Я поднимаю глаза, когда Бран скачет по коридору, чтобы остановиться в дверях и посмотреть на меня. ‘Скажи мне, Бран’, - говорю я ему. "Скажи мне, кто я. Что я здесь делаю?’ И он склоняет голову набок, приподняв уши. Он знает, что я обращаюсь к нему, и, возможно, он улавливает вопрос в моем голосе. Но у него нет ответов для меня.

Эмоционально и физически истощенная, я с трудом поднимаюсь, и он следует за мной в спальню. У меня даже нет сил пройти и выключить свет на кухне. Вместо этого я сбрасываю джинсы и футболку и плюхаюсь на кровать. Если бы я могла, я бы заплакала. Но в моих глазах нет слез, только сухое ощущение жжения. У меня пересохло во рту. Я должен выпить воды. Я должен поесть. Но я слишком устал. Я ложусь на спину, отраженный свет льется из холла в темноту спальни, и закрываю глаза, лишь смутно осознавая, что Бран запрыгивает на кровать и сворачивается калачиком у моих ног.

Глава третья

Я просыпаюсь во второй раз от шума, которого я не слышу, но который каким-то образом передается из моего подсознания, чтобы заставить меня по спирали вынырнуть из глубочайшего сна и вырваться на поверхность сознания, кровь пульсирует у меня в голове. Я моргаю в темноте, зрачки сужаются, чтобы сфокусироваться на свете, который косым прямоугольником падает на пол и дальнюю стену зала. И я вижу, как сквозь него проходит тень.

‘Кто там?’ Я знаю, что это мой голос, но он кажется бессвязным. Я чувствую, что мне должно быть страшно, и все же я не боюсь. Я слышу, как Бран издает странный горловой звук, и поворачиваюсь, чтобы увидеть, как он поднимает голову в темноту, яростно принюхиваясь. Но его не потревожили, чтобы он встал с кровати.

Силуэт выходит в холл из гостиной, и я сразу понимаю, что это Салли.

‘Иисус!’ Я не уверен, почему я говорю шепотом. ‘Ты напугал меня до чертиков’.

‘Почему? Ты думал, я не приду?’

‘Я не знал, что ждал тебя’.

‘Идиот!’ Я слышу улыбку в ее голосе и перекатываюсь на бок, когда она начинает раздеваться, одежда падает на пол, пока я не вижу плавный изгиб ее бедер и темные круги ареол вокруг твердых сосков.

‘ А как насчет Джона? - спросил я.

‘А что насчет него? Ты не ожидал, что он присоединится к нам, не так ли?’ И она, ухмыляясь, скользит в кровать рядом со мной.

‘Разве он не поинтересуется, где ты?’

‘Он все еще принимает это лекарство. Вырубает его. Он не выйдет на поверхность еще восемь часов’. Я понимаю, что должен знать, от чего это лекарство, поэтому не спрашиваю.

Я не знаю, тревожиться мне или возбуждаться. Близость ее обнаженного тела к моему немедленно возбуждает. Аромат ее духов, тепло, исходящее от гладкой кожи, которая внезапно скользит по моей. Бедро на бедре, когда она двигается между моих ног, вкрадываясь своим телом поверх моего. Твердые груди прижимаются к моей груди, ее дыхание мне в лицо. Я чувствую прохладные ладони на каждой щеке, когда она держит мою голову и приближает свои губы к моим. Я могу только представить, что мы делали это много раз раньше, но для меня это как в первый раз, и такое чувство, что она зажгла огонь внутри меня. Это бушует и обжигает и разжигает неутолимое желание просто поглотить ее.

Я хватаю ее за руки и внезапно переворачиваю на спину и слышу ее тихий вздох удивления. Почти подсознательно я осознаю, как Бран спрыгивает с кровати и раздраженно удаляется по коридору. Мой рот снова находит ее, и наш голод друг по другу безграничен. Она извивается подо мной, когда я провожу ртом по каждой частичке ее тела. Груди, соски, живот и мягкий пушок на ее лобке. Вдыхать ее опьяняюще. Я чувствую, что теряю контроль, движимый, одержимый и желающий обладать ею.

Но она дает отпор, равная битва за обладание, и мы вступаем в войну нашими ртами и руками, все разумные мысли приносятся в жертву на алтарь физического желания, что в конечном итоге приводит нас к безумному, захватывающему дух заключению, которое оставляет нас задыхающимися и блестящими от пота, уставившимися на тени на потолке широко раскрытыми глазами, ожидающими возвращения какого-то подобия здравомыслия.

Наконец она говорит, как будто только сейчас переводя дыхание: ‘Это было потрясающе’.

Я киваю, не находя слов. Затем я понимаю, что она не может меня видеть, и говорю: ‘Это было’.

Она приподнимается, чтобы опереться на локоть и вглядеться в мое лицо в полумраке, слегка проводя пальцами по моей груди. ‘Лучше, чем в первый раз. Лучше, чем в последний. Что на тебя нашло, Нил? Ты кажешься... Я не знаю, другим.’

Дюжина ответов проносится у меня в голове, каждый легкомысленный или уклончивый, и все они не соответствуют истине. Я чувствую, как нервы, как бабочки, порхают в моем животе. Настал момент поделиться, потому что я уверен, что больше не смогу держать это в себе. И все же я все еще боюсь говорить о том, что я даже не могу вспомнить. В конце концов, все, что я говорю, это: ‘Я есть’.

Я поворачиваю голову и вижу, что она наполовину хмурится, наполовину улыбается. ‘ Это ты? В каком смысле?’

Я делаю глубокий, трепетный вдох. ‘Говорят, что все, чем является любой из нас, - это совокупность наших воспоминаний. Именно они делают нас теми, кто мы есть. Уберите их, и все, с чем вы останетесь, - это пустота. Как компьютер без программного обеспечения.’

Кажется, она на мгновение задумывается об этом. ‘Я пытаюсь представить, на что это могло бы быть похоже", - говорит она. ‘Странно. Я полагаю, воспоминания - это просто опыт. Мы учимся на своем опыте. Так что без них... - смеется она. ‘ Мы бы снова были как дети.

‘Нет, если бы все, что ты забрал, было воспоминаниями о себе. Кто ты, что ты такое. Все, чему ты научился в жизни, осталось. Из уравнения вычеркнули только тебя’. Полагаю, я пытаюсь найти способ объяснить это самому себе. Но это нелегко, и я не уверен, что я хоть сколько-нибудь близок к этому, но теперь ее полуулыбка исчезла, и осталось только хмурое выражение.

‘О чем ты говоришь, Нил?’

Я вздыхаю. Пути назад нет. ‘Салли, единственная причина, по которой я знаю, что я Нил Маклин, это потому, что я увидел это имя в счете за коммунальные услуги. Единственная причина, по которой я знаю, что тебя зовут Салли, это потому, что так тебя назвал Джон.’

Она смеется. ‘Это должно быть смешно?’ Затем: "Я не знаю, почему я смеюсь, потому что это не так’. И эта мысль прогоняет ее смех и улыбку. ‘Нил, ты меня пугаешь’.

‘Я просто рассказываю тебе, как это бывает, Салли. Восемь часов назад, может быть, десять, я не знаю, как долго это было, я обнаружил, что меня выбросило на берег вон там. Я промокла насквозь, замерзла на морозе и осталась жива только потому, что на мне был спасательный жилет. Я не знаю, где я была и как я туда попала.’ Я сажусь, подтягивая колени к груди, обхватываю лицо руками и дышу в них. Затем я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее с напряжением, которое, как я вижу, отражается в ее тревоге. ‘Я не помнил, кем я был или что произошло. И до сих пор не помню’.

Хмурое выражение ужаса отбрасывает глубокие тени на ее лицо. ‘Как это возможно?’

‘Я не знаю, но это так. Я - пустота, которая остается, когда ты забираешь воспоминания. Я не могу вспомнить не только свою жизнь, всю свою историю, это то, кто я есть. Какой я. На что я способен. Я колеблюсь, слишком напуганный, чтобы облечь мысль в слова. ‘Я чувствую, как будто я что-то сделал ...’ Я ищу подходящее слово. ‘Ужасно. Я не знаю. Шокирует. Каждый раз, когда я пытаюсь вытеснить воспоминания из своего подсознания, я обнаруживаю, что теряюсь в каком-то черном тумане страха. За ним, я знаю, есть ясность. Но я просто не могу до нее добраться. И теперь я не уверен, что хочу этого.’

Наступает долгое молчание. ‘Ты действительно странно вел себя сегодня днем’.

Я киваю.

‘Ты ведь не завела свою машину, не так ли?’

‘Нет’.

- Так где же это? - спросил я.

‘Я не знаю’.

Ей требуется несколько мгновений, чтобы переварить это. ‘Должно быть, ты все-таки поехала к Фланнанам’.

Я пожимаю плечами. ‘Я не знаю, зачем мне это’.

‘Ты все время ходишь туда, Нил. Проводи исследования для своей книги’.

‘Я не пишу чертову книгу!’ Мой повышенный голос пугает ее. ‘Что ты имеешь в виду?’

‘Это вы с Джоном сказали мне это. Что я пишу книгу. О тайне островов Фланнан’.

‘Только потому, что это то, что вы нам сказали’.

Я качаю головой. ‘ После того, как ты ушла, я проверил свой компьютер. Я нашел двадцать шаблонов глав, и ни в одной из них не было ни единого слова. Если это действительно то, что я тебе сказал, Салли, то я лгал. Я не пишу никакой книги.’

‘Тогда что ты здесь делал все это время?’

‘Ты скажи мне, потому что у меня нет ни малейшей идеи’. Мое разочарование выплескивается наружу, и я слышу, как мой голос становится все громче. Я заставляю себя успокоиться. ‘Прости. Это не твоя вина. Это просто... ну, ты, должно быть, знаешь обо мне гораздо больше, чем я сам.’

Ее голос тих, и я чувствую, что она ушла в себя. ‘Что ты хочешь знать?’ Теперь в ее тоне не хватает теплоты. ‘В конце концов, я могу рассказать вам только то, что вы рассказали нам’.

‘Что ж, давайте начнем с этого’.

Она откатывается, чтобы выскользнуть из кровати и начать одеваться. Интимности между нами давно нет. Когда она заканчивает, она садится на край кровати спиной ко мне, и я не могу видеть ее лица, когда она говорит. ‘Вы были на острове около восемнадцати месяцев. Взял это место в бессрочную долгосрочную аренду. Вы сказали, что-то вроде творческого отпуска после академической карьеры в Эдинбурге. Время’ которое ты использовал для написания своей книги об исчезновении людей с маяка. Она полуоборачивает голову в мою сторону. ‘По крайней мере, ты так сказал’. Затем: "Ты всегда был немного загадочным в себе. Чем именно ты зарабатывал на жизнь. Был ли ты женат или нет. Ты не носишь кольца, но я мог видеть по более светлой полоске кожи на твоем безымянном пальце, которая была у тебя до недавнего времени.’

‘Тебе не показалось странным, что я никогда не рассказывал тебе больше о себе?’

Я вижу, как она пожимает плечами. ‘В данных обстоятельствах, я полагаю, я действительно не хотела знать. Я чувствовала твое нежелание и никогда не давила на тебя. Иногда люди могут знать друг о друге слишком много. Уберите тайну, и вы избавитесь от волнения.’

‘ А как насчет тебя и Джона? - спросил я.

Мы с Джоном женаты восемь лет. Мы приехали в Харрис чуть меньше года назад из Манчестера. Тоже своего рода творческий отпуск. Единственной нашей целью была попытка залатать разваливающийся брак’. В тонком смешке, срывающемся с ее губ, нет веселья.

Я нарушаю последовавшее молчание. ‘ Тогда я должен чувствовать себя виноватым?’

- По поводу чего? - спросил я.

‘Мы’.

‘Нет’. Ее голос ровный, без эмоций. ‘Нам с Джоном очень быстро стало очевидно, что брак не подлежит восстановлению. Вначале все было так напряженно. Но говорят, что свет, который горит вдвое ярче, горит вдвое дольше.’ Она делает паузу. ‘И мы все сгорели’. Затем вздох. ‘Но мы взяли в аренду на год, так что решили потерпеть’. Она снова полуоборачивается. ‘Потом я встретила тебя’. Она полностью разворачивается, чтобы встретиться со мной взглядом. ‘И это то, что спасло мой рассудок’.

Я вглядываюсь в ее лицо и нахожу в нем напряженность. В линии ее рта, в темноте ее глаз. ‘И Джон понятия не имеет?’

На этот раз она философски пожимает плечами. ‘Я так не думаю. Но, кто знает? Если и так, он не подает виду. И, в любом случае, он часто возвращается в Манчестер, чтобы уладить дела, как он говорит. Может быть, он с кем-то там встречается. Ее улыбка бледная. ‘По крайней мере, это облегчает нам задачу’. Пауза. ‘Или делал’.

Взгляд, которым она одаривает меня, настолько пронзительный и агрессивный, что я почти не могу выдержать ее взгляда.

Она говорит: "Я даже представить не могу, каково это - не знать, кто ты. У тебя должно быть что-то в доме. Личные вещи. Вещи, которые, по крайней мере, позволили бы вам начать заполнять пробелы.’

Я качаю головой. ‘Вот что странно. Там ничего нет. Ни фотографий, ни паспорта, ни чековых книжек. Даже никаких кредитных карточек’.

‘Ну, тогда как ты живешь?’

Мой вздох рожден крайним раздражением. ‘Я не знаю. У меня есть деньги в кошельке. Но помимо этого ...’

Она хмурится еще сильнее. ‘Это нереально, Нил, ты знаешь это? Ты не мог это выдумать’.

‘Я знаю. Я знаю’. Затем я вспоминаю о карте. ‘Единственное, что я нашел ...’ И я проскальзываю мимо нее и встаю с кровати, чтобы пройти в гостиную. Я слышу ее прямо у себя за спиной и беру с кофейного столика карту Ordnance Survey Explorer. ‘Это’. Она смотрит на нее через мое плечо. ‘Это просто карта’.

Я провожу пальцем по линии оранжевого фломастера. ‘Но я нарисовал на ней вот это. Следуя какой-то тропинке, которая поднимается в холмы’.

Она присматривается внимательнее. ‘О, да. Беалах Э ò рабхат .’ И почему-то я знаю, что она совершенно неправильно произносит гэльский. ‘Дорога гробов. Прошлой весной мы с Джоном прошли всю трассу пешком.’

Я смотрю на нее, полный непонимания. ‘Дорога гробов?’

‘По-видимому, еще не так давно люди на восточном побережье Харриса перевозили своих мертвых через холмы, чтобы похоронить их здесь, на западной стороне’.

‘Почему?’

‘Почва на восточной стороне настолько тонкая, что вы не можете копать достаточно глубоко, чтобы сделать могилу. Поэтому они обычно перевозили гробы через то, что они называли Беалах Э ò рабхат, чтобы похоронить тела в махаире на западном побережье ’. Она улыбается. ‘Хотя я не уверен, что они действительно использовали гробы. Деревья на этом острове можно пересчитать по пальцам одной руки, так что вокруг было бы не так уж много леса. Может быть, у них была только одна, которую они использовали снова и снова для перевозки тел и просто хоронили их в саване или во что-то еще.’

‘С чего бы мне выделять дорогу гробов оранжевым?’

Ее улыбка бледна и не совсем сочувственна. "Это ты мне скажи, Нил’. Она снова поворачивается к карте. ‘Но она обрывается примерно на трети пути вверх, так что, возможно, там что-то есть".

‘Например, что?’

‘Откуда мне знать? Весной мы с Джоном ничего не видели. Ну, я имею в виду, кроме валунов, озер и кучи пирамид. Я где-то читал, что иногда, когда погода была действительно плохой, носильщики гробов останавливались на дороге и сбрасывали тела в озеро или хоронили их где только могли найти, и просто отмечали место пирамидой из камней.’

Я бросаю карту обратно на стол и тяжело опускаюсь на диван. ‘Есть только один способ выяснить. Я пройдусь по дороге гробов завтра’.

Она смотрит на меня сверху вниз, и впервые с тех пор, как я признался в потере памяти, я вижу, как смягчается выражение ее лица. ‘Это довольно долгий путь, чтобы добраться только до того места, где начинается дорога гробов, Нил. Прямо вокруг устья залива и через дамбу Сейлбост. Как ты доберешься туда без машины?’

‘Я пойду пешком’.

Она поджимает губы. ‘Я могла бы тебя подвезти. И пройтись с тобой по дороге гробов’.

‘Что бы сказал Джон?’

‘Я скажу ему, что еду в Тарберт, и заберу тебя с дальней стороны кладбища. От нашего дома так далеко ничего не видно’.

И меня переполняет чувство благодарности.

Глава четвертая

Когда я просыпаюсь, идет дождь. Проливной дождь, налетевший на переднем крае сильного юго-западного ветра. Я вижу, как он прорезает пляж почти горизонтально. Облако низкое, почти черное в своей наибольшей плотности. Когда я стою у французских окон, глядя через пролив в сторону Тарансея, я вижу, как дождь падает с него темными полосами, которые сменяются пятнами серо-голубого света и случайными вспышками водянистого солнечного света, которые вспыхивают короткими пятнами полированного серебра на поверхности моря.

Я спал сном мертвеца, не потревоженный снами, хорошими или плохими. Величайшим кошмаром было проснуться и встретить рассвет нового дня с воспоминаниями, которые простираются не дальше вчерашнего дня. Я чувствую себя опустошенным, опустошенным, лишенным оптимизма и поглощенным депрессией. Единственный свет в моей тьме - это Салли.

Я помню, каково было заниматься с ней любовью прошлой ночью. Вся тайна и волнение секса с незнакомцем. Как нами обоими двигало какое-то неконтролируемое внутреннее побуждение. А затем мое откровение о потере памяти привело к отдалению между нами и охлаждению нашего тепла. Я чувствовал, как она ускользает, единственная существенная вещь, за которую я должен был держаться. А затем ее предложение пройти со мной по дороге гробов, как спасательный круг. Я больше не был один.

Пока Бран доедает еду в своей миске, я натягиваю поверх джинсов непромокаемые леггинсы и засовываю ноги в поношенные прогулочные ботинки. Моя зеленая непромокаемая куртка на флисовой подкладке теплая. Я застегиваю молнию и беру с полки походную палку, прежде чем открыть дверь, чтобы встретить дождь.

Бран выбегает передо мной, бежит к пляжу, пока не видит, что я повернула в другую сторону, затем бросается за мной. В окне дома, который стоит на другой стороне дороги, я замечаю женщину, которую встретил вчера на дороге. Ту, у которой тявкающая маленькая собачка. Она машет, и я машу в ответ, прежде чем повернуть на восток и немного наклониться под дождем, который льет со стороны пляжа, обжигая мою щеку.

Однопутная дорога петляет между покосившимися столбами ограды, мимо кладбища и группы домов по другую сторону дороги, амбара с покатой ржаво-красной крышей. Впереди, вдоль подъема, горстка одиноких деревьев, которые могут быть шотландскими соснами, вырисовываются силуэтами на фоне светящегося серого неба. Деревья, чьи ветви были ободраны и превращены ветром в странные горизонтальные скелеты, которые тянутся на восток, как старые телевизионные антенны, ищущие сигнал.

За кладбищем дорога изгибается и спускается вниз, туда, где между двумя белыми столбами ворот с красными верхушками находится решетка для скота. За ней мощеная дорожка спускается к коттеджу на пляже, который я видел вчера. Я сворачиваю туда, чтобы постоять и подождать, повернувшись спиной к дождю, подальше от дома Джона и Салли, и Бран смотрит на меня так, как будто я сумасшедшая.

Проходит почти пять минут, прежде чем появляется машина Салли. "Вольво универсал". Она останавливается рядом со мной, и, когда я забираюсь внутрь, она выпрыгивает и обегает вокруг, чтобы поднять заднюю дверь. Бран вмешивается без приглашения. Очевидно, мы делали это раньше.

Машина быстро набирает скорость, и она включает вентилятор на полную мощность, разгоняясь вверх по склону, мимо корявых, низкорослых кустарников, упрямо цепляющихся за песчаную почву. Еще больше деревьев-скелетов подчеркивают унылый сентябрьский пейзаж, вереск позднего сезона вносит единственный колорит в каменно-серые холмы. Я осознаю, что Салли смотрит на меня.

‘Я полагаю, ты не проснулся внезапно, вспомнив все?’

Мой смех лишен юмора. ‘Я бы хотел’. И мне приходит в голову, что сейчас меня формируют только воспоминания, которые я создаю, и создали со вчерашнего дня. Кто я есть, или, скорее, кем я был, потерян. Новый я выковывается из момента, и я задаюсь вопросом, насколько этот новый я отличается от старого.

Мы едем в тишине по дороге, которая изгибается и извивается, огибая контуры суши, и почти на каждом повороте открывается вид на пляж, огромный и доминирующий. Даже в это самое пасмурное утро вода необыкновенно голубая, каким-то образом излучая свой собственный свет. Затем, когда мы следуем вдоль береговой линии, вокруг нас поднимаются холмы, летняя зелень травы уже бледнеет и становится зимне-коричневой.

Это долгий путь до устья залива, и я рад, что не шел по нему один под таким дождем. Мы не встречаем других транспортных средств, и в конце дороги мы выезжаем на главную автомагистраль A859, которая поворачивает на север в сторону Тарберта и на юг в Левербург. Слева от нас, залитое дождем здание автобусной остановки из плексигласа, приютило одинокую несчастную душу, ожидающую автобуса в город, рядом с которым установлена телефонная будка, возможно, для того, чтобы пассажиры могли позвонить кому-нибудь, чтобы их забрали, когда автобус высадит их. На холме к северу мы видим вереницы грузовиков и дорожных катков, укладывающих ленту густого черного гудрона на новую, более широкую отрезок дороги. Мы поворачиваем на юг, и дорога здесь все еще однопутная, с проезжими местами. Через полмили мы проезжаем идущий в противоположном направлении автобус, который поднимет настроение одинокому пассажиру, ожидающему у поворота на Лускентайре. Затем длинный прямой участок дамбы, который стрелой пересекает неспокойное море, пока не сворачивает направо, а слева от нас на север простирается огромное пространство соленого болота, поразительно зеленого цвета, пронизанного извивающимися лентами неподвижной воды, отражающими серое небо.

В конце дамбы, у указателя Seilebost, мы поворачиваем налево на покрытую металлом дорожку, мимо крошечной скатной крыши над кругом из камней, эрзац-колодца с грубо вырезанной деревянной табличкой, изображающей туриста и легенду Фрита Ратхада "Дорожка Харриса". Напротив вывеска проекта строительства сельской канализации, финансируемого Европейским союзом, и я задаюсь вопросом, как бы люди выживали в таком месте, как это, без европейских денег, которые никогда бы не поступили из Вестминстера.

Трасса вьется мимо группы коттеджей, постепенно поднимаясь в предгорья, внизу на равнине простирается солончаковое болото, и по мере того, как мы поднимаемся над ним, становятся очевидны масштабы Тр àиг Лосгайнтир позади нас. Мы бросаем машину там, где асфальт уступает место камню, траве и рекам воды, текущим по следам, оставленным сельскохозяйственными машинами. Затем мы подходим к деревянным воротам, где у нас есть выбор: продолжать движение на север или повернуть на восток. Мы выбираем последнее, следуя за Браном, который поворачивает, не задумываясь. Знакомый маршрут. Он перепрыгивает через перелаз, и мы следуем за ним по дорожке, направляясь в промокшую пустыню травы и вереска, которая пролегает между бесплодными скалистыми холмами, возвышающимися со всех сторон.

Дождь не прекращался. Здесь, на холмах, мы более беззащитны, ветер проносится между вершинами, спеша на восток, тот же ветер, который, должно быть, бросал дождь в лица всем этим носильщикам гробов на протяжении веков.

Я впервые замечаю, что, хотя парка Салли сохраняет ее тело сухим, на ней нет леггинсов, а ее джинсы уже промокли насквозь. Туристка в хорошую погоду. Я оделся инстинктивно, надев те непромокаемые вещи, которые нашел в багажном отделении. Испытал себя в защите от непогоды. И уверенность Брана в том, куда мы направляемся, говорит мне, что мы проходили этот путь много раз раньше.

Смотреть вперед обескураживает, потому что трасса бесконечно поднимается вдаль, и поэтому мы оба сосредотачиваемся на своих ногах, избегая выбоин и валунов, на которых могут подвернуться лодыжки. И когда время от времени мы поднимаем глаза, наши сердца замирают, потому что кажется, что мы вообще не прошли никакого расстояния. Пока мы не оглянемся назад и не будем вознаграждены самым захватывающим видом на пляж далеко-далеко внизу, сияющий серебром и бирюзой.

‘Смотри!’ Голос Салли заставляет меня повернуть голову, и я вижу, куда она указывает, на небольшую группу пирамид, собранных на склоне холма. Я вижу их еще больше впереди нас. Каждая из них отмечает место, где кто-то был похоронен с миром у их ног. Вид, за который можно умереть.

Под нами, справа от нас, в ложбинке собирается лох, отражающий небо, его поверхность колышется от ветра, и я проверяю свою карту, сложенную в прозрачный пластиковый пакет на молнии. Осталось совсем немного, прежде чем моя оранжевая линия подойдет к концу. Мы обходим три больших валуна, натянутых поперек трассы, чтобы помешать автомобилям проехать дальше, и тропинка начинает подниматься еще круче.

Холмы теперь поднимаются почти отвесно с обеих сторон, к вершинам, теряющимся в облаках, трасса, извиваясь, уходит во мрак, все еще поднимаясь к тому, что может быть, а может и не быть ее вершиной. До сих пор было много искусственных вершин.

‘Должно быть, мы почти на месте", - говорит Салли. Она запыхалась, ее лицо порозовело от напряжения и пронизывающего дождя. Она отводит взгляд вправо от нас. ‘Похоже, когда-то здесь добывали камень’. Поверхность утеса изломана, изрезана швами и неровностями, под ней в хаосе лежат валуны, некоторые из них размером с дом и наклонены под странными углами.

Но я качаю головой. ‘Взрывы прошлого ледникового периода, Салли. Вода замерзает и расширяется в расщелинах, пока скала не раскалывается от давления’. Я ловлю себя на том, что ухмыляюсь. ‘Природа - это динамит". И мне интересно, откуда я это знаю.

Салли улыбается мне в ответ. ‘Что, ты теперь геолог?’

Я пожимаю плечами. ‘Кто, черт возьми, знает? Может быть, так и есть’.

Я поворачиваю обратно на трассу и останавливаюсь. Два валуна, размером примерно с обувные коробки, но почти овальной формы, лежат друг на друге в равновесии. Они необычной формы, и я не могу понять, как природа могла прийти к такому ненадежному расположению.

‘Что это?’ Салли следит за моим взглядом, но не видит ничего необычного.

‘Кто-то расположил эти камни вот так’.

Она хмурится. ‘Откуда ты знаешь?’

Я качаю головой. Это трудно объяснить. ‘Это просто выглядит неестественно. Но я думаю, что большинство людей прошли бы мимо, не заметив’.

‘Я бы и второго взгляда на них не обратила’. Салли бросает на меня любопытный взгляд. ‘Значит, кто-то их туда положил?’

‘Да, я так думаю’.

Пауза. - Ты? - спросил я.

‘Это возможно’. Я снова вытаскиваю карту, стирая капли дождя с пластика ледяными пальцами. ‘Это было бы примерно в том месте’.

‘Где Бран?’ В голосе Салли слышится намек на тревогу. Я поднимаю глаза и нигде его не вижу.

‘Бран!’ Я кричу во весь голос. И я слышу его лай, прежде чем вижу его. Затем он появляется на склоне справа от нас, выходя из-за одного из тех огромных валунов, отложившихся на холме, которые были частью добычи от взрыва льда тысячи лет назад. Огромная каменная плита, расколотая по одному из швов. ‘Сюда, мальчик!’ Но он стоит на своем, лает на меня, как на идиота, и мне приходит в голову, что он ожидает, что я последую за ним, как будто мы всегда выбираем этот путь. Я поворачиваюсь к Салли. ‘Давай’.

Я помогаю ей идти по земле, которая поднимается и опускается у нас под ногами, торфяное болото засасывает наши ботинки, пропитывая их коричневой жижей. Я использую свою палку для равновесия, слегка приподнимаясь, когда мы достигаем первого из валунов, и смотрю, как Бран поворачивает и сбегает вниз, в ложбину, окруженную скальными обломками, похожими на гигантские надгробия, беспорядочно расположенные вокруг ровной площадки с примятой травой под утесом, полностью защищенной от ветра. И когда мы достигаем вершины подъема, чтобы посмотреть вниз, мы останавливаемся как вкопанные.

‘Иисус Христос", - слышу я, как говорит Салли, слова срываются с ее губ, когда она их произносит. Под нами, полностью скрытая от посторонних глаз и настолько защищенная от непогоды, насколько это вообще возможно в этой жестокой среде, находится большая коллекция пчелиных ульев. Квадратные, похожие на ящики ульи, высотой в два и три уровня, некоторые выкрашены в оранжевый цвет, другие просто выветрены, из серебристого дерева. Похоже, что они были расположены произвольно, подняты с земли на деревянных поддонах, привязаны веревкой и сверху нагружены небольшими валунами. Я быстро подсчитываю. Их восемнадцать, и я не уверен, что когда-либо в своей жизни видел что-то столь неожиданно неуместное.

Нам требуется всего несколько минут, чтобы спуститься в лощину, и мы бродим среди ульев, как воины, бредущие среди мертвых в битве, которая велась задолго до нашего прибытия.

‘Я не понимаю", - говорит Салли. ‘Кто положил их сюда? Это был ты?’

Я чувствую, как на меня нисходит странное спокойствие, и я останавливаюсь у одного из ульев. ‘Они называют это Национальным’, - говорю я. ‘Ну, модифицированный национальный, потому что он был изменен по сравнению с оригинальным ульем Лангстрот, с сотами, установленными на подвесных рамах. Практически универсальный в Британии’. И с опытом, который, кажется, исходит скорее из расовой памяти, чем из сознательных воспоминаний, я поднимаю камни с крыши и развязываю улей, снимая саму крышу, чтобы показать то, что, как я знаю, называется коронной доской. Но это не обычная корончатая доска. Прозрачный пластик позволяет нам заглядывать в улей.

Я осознаю, что Салли рядом со мной, когда мы смотрим на вскрытую упаковку белого сахара, лежащую поверх одиннадцати сотовых рамок, которые свисают с откидных полок по обе стороны. Пчелы собрались вместе здесь, справа, между двумя или тремя рамками, переползая друг через друга. Маленькие, коричневатые, со слабыми полосками. ‘Что они делают?’ - спрашивает она.

‘Сбиваются в кучу, чтобы согреться. Apis mellifera . Медоносные пчелы. Это их выводковая камера. Здесь может быть до шестидесяти тысяч пчел’. Я понятия не имею, откуда все это берется. ‘Для сбора меда наверху должна быть еще одна камера, супер, с маточником-эксклюзионом, чтобы она не откладывала в нее яйца. Но это конец сезона. Мед будет собран.’

‘Для чего нужен сахар?’

‘Чтобы кормить пчел всю зиму, поскольку мы украли большую часть меда, которым они обычно питаются’. Я заменяю крышу, тщательно обвязывая ее, затем добавляю вес камней. ‘В вереске все еще есть пыльца, но они не отважатся выйти на улицу в такой день, как этот. Единственный реальный корм здесь - сам вереск. Но весной махаир покроется полевыми цветами. Пчелы не смогут улететь слишком далеко, и это будет настоящий праздник пыльцы и нектара.’

Я отступаю назад и обнаруживаю, что она смотрит на меня. Любопытство и замешательство, и в ее глазах больше, чем намек на недоверие. ‘Ты помнишь все это", - говорит она. ‘И все же ты не помнишь, кто ты. Или меня’.

Я пожимаю плечами. Я не могу этого объяснить.

‘Это твои, не так ли? Эти ульи’.

‘Я предполагаю, что они должны быть’.

‘Но ты никогда не рассказывал мне о них. За все то время, что мы провели вместе, за все те интимные моменты, тебе ни разу не пришло в голову сказать, что ты держал пчел. Ты не хотел, чтобы я знал, не так ли?’ В этом больше, чем намек на обвинение.

Я позволяю своим глазам блуждать по ульям, а затем поднимаю их на валуны, которые стоят вокруг этой крошечной поляны, подобно множеству безмолвных свидетелей. "Мне кажется, я не хотел, чтобы кто-нибудь знал. Они полностью скрыты здесь. Бог знает, сколько пешеходов проходит по дороге гробов в летние месяцы, но ни один из них не имел ни малейшего представления о том, что за этими скалами есть ульи.’

‘Но почему?’ Я вижу сомнение в ее глазах. Подозрение. Хотя я ничего не могу сказать, чтобы развеять это.

Я почти кричу на нее: ‘Я не знаю!’ И она делает полшага назад. Бран лает, удивляясь, почему я повысила голос.

Когда мы спускаемся обратно с холма, дождь прекратился, но ветер усилился и дует прямо нам в лица. Наверное, я видел это много раз, но вид отсюда просто великолепный. Такое чувство, что мы находимся среди облаков и смотрим вниз на мир. Облачные образования, надвигающиеся с Атлантики, разорваны ветром, солнечный свет пробивается сквозь них лучами чистого золота на черном фоне, пересекая прибывающий поток воды и серебро песка, как прожекторы на сцене. Собственная театральная постановка природы, ослепительная и величественная.

Мы с Салли не разговаривали почти пятнадцать минут. Что бы ни происходило у нее в голове, она придерживается своего мнения, в то время как я испытываю необоснованное чувство вины. В конце концов, я больше не могу этого выносить. ‘ Прости, ’ говорю я, не глядя на нее.

‘Зачем?’ Ее голос холодный.

‘Все. Кричу на тебя. Не рассказываю тебе о пчелах’. И мое разочарование снова выплескивается на поверхность. ‘Господи! Какого черта мне было бы так скрывать содержание пчел?’

‘Ты мне скажи’.

‘Я бы хотел, чтобы я мог’.

Спускаться легче, чем подниматься, но молчание между нами все еще тяжелое.

Я бросаю на нее взгляд. ‘ Ты сказала, что я регулярно ездил на острова Фланнан.’

Она бросает на меня взгляд. ‘Да’.

‘Кто-нибудь отвез меня, или у меня есть лодка?’

‘У тебя есть лодка’.

- Куда? - спросил я.

‘Вы пришвартуете его в гавани в Роделе’.

- И где это находится? - спросил я.

Она снова смотрит на меня, чтобы понять, серьезно ли я, затем она почти смеется. Но смех быстро проходит, а вместе с ним и улыбка. ‘Это прямо на южной оконечности Харриса. За Левербургом. Она выходит через пролив на Северный Уист.’

‘Не могли бы вы отвезти меня туда?’

- Когда? - спросиля.

‘Сейчас’.

Проходит много времени, прежде чем она отвечает. ‘Честно говоря, Нил, я не уверена, почему я должна тебе еще доверять. Ты лгал мне, скрывал от меня кое-что’.

Ничего из этого я не могу отрицать. ‘Но у меня, должно быть, были свои причины’.

‘Очевидно’.

Я делаю глубокий вдох. ‘За все те часы, что мы провели вместе, ты, должно быть, получил некоторое представление о том, какой я мужчина. Доверял мне, испытывал ко мне чувства’.

‘ Да, любила. И до сих пор люблю. ’ Она останавливается, вынуждая меня тоже остановиться, и я поворачиваюсь к ней лицом. ‘ Но я никогда по-настоящему не знала тебя, Нил. Как я и говорила тебе прошлой ночью. Я просто не спрашивал. А ты не рассказывал.’

‘Тогда воспользуйся презумпцией невиновности, Салли. Пожалуйста. Я не уверен, что смогу справиться с этим сам’.

Она долго смотрит на меня, прежде чем вздохнуть с глубоким смирением. ‘Иди сюда’. И она раскрывает руки, чтобы обхватить меня за талию и притянуть к себе. Крепко обнимая меня, она повернула голову и прижалась к моему плечу. Я закрываю глаза и чувствую, как ветер свистит вокруг нас, треплет нашу одежду и волосы. ‘Конечно, я отвезу тебя в Родель’.

Я не уверен, как долго мы так стоим, просто обнимая друг друга, когда я слышу лай Брана где-то на трассе под нами. Мы расходимся, и я вижу его в сотне или более ярдов от нас, лающим на человека, прислонившегося к воротам у подножия холма. Он поднес к глазам бинокль и наблюдает за нами. И, когда он опускает их, я вижу, даже с такого расстояния, что это тот человек, который вчера наблюдал за мной с дальнего берега. Буфорд, как сказал Джон, его зовут. Одинокий путешественник со своим караваном, остановившимся на мачай-ре.

‘Какого черта ему нужно?’ Спрашивает Салли. ‘Ты думаешь, он следил за нами?’

‘Я не знаю. Во всяком случае, не до ульев. Почему бы нам не спросить его?’

Но пока мы смотрим, он засовывает бинокль в глубокие карманы своих непромокаемых плащей и поворачивается, чтобы поспешить прочь к дороге, длинные пряди волос развеваются на ветру позади него.

‘Пошли’. Я беру Салли за руку, и мы увеличиваем скорость нашего спуска. Но поверхность трудная, скользкая от грязи и залитая дождевой водой, стекающей с холмов, и к тому времени, как мы подъезжаем к воротам, Буфорд достигает полукруга асфальта, где его "Лендровер" припаркован рядом с "Вольво" Салли. Он дает задний ход своему автомобилю и ускоряется вниз по трассе. Когда, наконец, мы добираемся до машины, Буфорд поворачивает на север, к А859, и набирает скорость на повороте дамбы.

Глава пятая

Однопутная дорога из Левербурга прорезает холмы над южным побережьем, прежде чем свернуть в крошечное поселение Родел, где на вершине над гаванью возвышается церковь Святого Климента шестнадцатого века, выходящая окнами на залив Саунд. Церковь покрыта строительными лесами, платформы установлены на разных уровнях для облегчения реставрационных работ. Мы проезжаем мимо высокой каменной стены и ворот, чтобы свернуть на узкую петлю дороги, которая круто спускается к гавани внизу.

Сама гавань крошечная, она построена на окружающих ее мысах, которые почти сходятся. Через промежуток между ними видны горы Северного Уиста, мрачно мерцающие за проясняющимся небом. Ветер немного стих, и вспышки голубого цвета нарушают монотонные серо-серебристые волны, которые лежат низко над морем.

Здесь есть восемь или десять лодок, пришвартованных в защитных рукавах из камня и бетона, которые отражают более крупные, охватывающие рукава, предоставленные природой. Пара рыбацких лодок и полдюжины моторных лодок разных размеров. И три маленькие парусные шлюпки. В самом дальнем конце, отражаясь в спокойной глубокой воде, стоят сгрудившиеся серые здания отеля Rodel. И припаркованный у входа синий "Форд Мондео".

‘Это твоя машина", - говорит Салли. Она останавливает "Вольво" на траве, и мы обходим ее. Дверь не заперта, ключ в замке зажигания, на брелоке висят еще два ключа, которые, как я полагаю, должны быть ключами от моего дома. Я протягиваю руку, чтобы взять их, и маленький диск из полированного дерева, в который продета связка ключей, кажется странно, успокаивающе знакомым. В остальном в машине пусто, если не считать затхлого запаха мокрой собаки. Я наклоняюсь, чтобы открыть бардачок, но нахожу только пару дорожных карт, одну с Гебридских островов, другую с Шотландии. Я выпрямляюсь и обхожу багажник, чтобы открыть его. Там есть комплект непромокаемых плащей и пара заляпанных грязью веллингтоновых ботинок. Я захлопываю его и смотрю на лодки, которые покачиваются на легкой зыби.

‘Которая из них моя?’

Салли следит за моим взглядом. Она озадаченно пожимает плечами. ‘Этого здесь нет’. И почему-то я не удивлен. Но все же я спрашиваю: ‘Ты уверен?’

‘Так и должно быть. Я достаточно часто катался с тобой по ней. Возможно, ты скрывал от меня свою склонность к пчелам, но твоя страсть к лодкам не была секретом’.

Голос, донесенный ветром и зовущий меня по имени, пугает нас, и мы оборачиваемся, чтобы увидеть мужчину в джинсах, резиновых сапогах и вязаном джемпере Eriskay, взбирающегося с одной из моторных лодок на дальний причал. Он засовывает руки в карманы и обходит нас, чтобы поприветствовать, с широкой улыбкой на обветренном лице. Из-за выпадения волос он кажется старше своих лет, потому что, когда он подходит к нам, я вижу, что у него молодое лицо. Он протягивает большую мозолистую руку, и мы обмениваемся рукопожатием. "Я начал беспокоиться, когда ты так и не привез Dry White обратно, а твоя машина все еще стояла там. Он бросает взгляд на Салли и кивает в знак согласия. ‘Миссис Харрисон’. Она кивает в ответ, и "Совпадение", которым она отвечает, явно предназначено для меня. Я сразу узнаю это гэльское имя Кеннета, но, кроме этого, в нем нет ничего знакомого.

‘Когда я с ней встречался, Коиннич?’ И как только я спрашиваю, я понимаю, какой это глупый вопрос.

Он хмурится. ‘Что ты имеешь в виду?’

Салли быстро говорит: "Он имеет в виду, во сколько. Мы пытались выяснить, сколько времени ему потребовалось, чтобы добраться до Фланнанов’. Коиннич задумчиво втягивает воздух губами. ‘Точно сказать не могу. Начало дня. Но вам, должно быть, потребовалось немало времени, чтобы добраться туда. Погода уже ухудшалась. Однако вы, должно быть, добрались туда до шторма’. Я быстро киваю. ‘Да’.

‘Что ты делал, провел там ночь?’

‘Это верно’. Я почти благодарен ему за то, что он подсказал мне ответы.

‘Так где она сейчас?’

Я осознаю, что отвечаю пустым взглядом, и чувствую, как поднимается паника. "Белое драй", - поясняет он для меня.

И Салли снова вмешивается. ‘Он отвез ее в Уиг. Мы собираемся исследовать несколько пещер вдоль побережья, если погода улучшится. Я только что привез его забрать машину.’

Я смотрю на нее, поражаясь тому, как легко она может лгать, в то время как я становлюсь косноязычным и совершенно неубедительным. Однако, почему-то Коиннич кажется менее впечатленным, и он бросает на нас странный взгляд, голубые кельтские глаза перебегают с одного на другого.

Мы возвращаем обе машины на дорогу и паркуем одну за другой за церковными воротами, где табличка гласит: Fàilte Gu, Tùr Chiliamainn . Добро пожаловать в церковь Святого Климента. Ранее, когда мы въезжали в Родель, Салли рассказала мне, что однажды мы занимались любовью в тауэре, в то время как группе туристов читали лекцию об истории церкви в нефе внизу. ‘Это было безумием", - сказала она, смеясь. ‘Но риск быть пойманной сделал это... Я не знаю, захватывающим’. И теперь я задаюсь вопросом, возможно, повторное посещение сцены нашего безумия пробудит воспоминания.

Солнце отражается на мокрой каменной дорожке, когда мы идем по ней через кладбище к двери. Внутри совершенно пусто, местами из-за сырости позеленел древний люизийский гнейс. Крестообразный дизайн, в каждом из трансептов есть крошечные часовни и три обнесенные стенами гробницы. Мы поднимаемся по узким каменным ступеням, ведущим в камеру на вершине башни, которая находится в западном конце нефа, и протискиваемся в крошечную комнату, освещенную только узкой щелью, из которой лучники, возможно, когда-то выпускали стрелы, отражая атаки.

Я наклоняюсь и выглядываю из ее освинцованного окна через Пролив в сторону Уистов. Ветер почти совсем стих, и, кажется, нет разделительной линии между морем и небом. ‘Как мы вообще могли заниматься здесь любовью?’ Говорю я. ‘Помимо нехватки места, любой производимый нами шум эхом разнесся бы по всему зданию’.

Она смеется, и когда я поворачиваюсь и выпрямляюсь, ее лицо оказывается очень близко к моему, и я ощущаю жар ее тела. ‘На самом деле, мы были довольно шумными. Но там, внизу, было шумнее’. Я чувствую ее дыхание на своих губах, прежде чем она целует меня. Мягкий поцелуй, полный нежности. Она отступает всего на несколько дюймов, и я едва могу удерживать ее в фокусе. Ее голос шепотом разносится по этой каменной комнате. "Что-нибудь возвращается к тебе?’

Я задумчиво поджимаю губы. ‘ Пока нет. Может быть, нам стоит попытаться немного усерднее.’

На этот раз нежность в поцелуе сменяется чем-то более диким, и я чувствую, как все мое тело наполняется желанием. Когда мы снова прерываемся, ее дыхание учащается. ‘Это так странно", - шепчет она. ‘Все в тебе знакомо, и все же это как быть с незнакомцем’. Она снова целует меня, и я чувствую, как ее рука опускается, чтобы сомкнуться вокруг моего возбуждения. Я делаю полшага назад, и она прижимает меня к стене. Поверхность твердая, холодная и шероховатая. ‘По-прежнему ничего?’

‘Нет. продолжай’.

И мы занимаемся любовью во второй раз на моей памяти. Странный, животный акт, каким-то образом неподвластный нашему контролю. Неловко и больно в этом замкнутом пространстве, каждый из нас разделся ровно настолько, чтобы сделать союз возможным. Но необычайно интенсивный, заставляющий нас снова задыхаться и потеть. Я покрываю ее лицо и шею мелкими поцелуями, а она держится за меня так, как будто может никогда не отпустить.

Когда, наконец, она переводит дыхание, она говорит: ‘А теперь?’

Я снова качаю головой. ‘Ничего. Но если сначала...’

Ее смех эхом разносится по этой крошечной комнате, и что-то в его распутном характере вызывает во мне сильные чувства. Пока это не стихает, и ее улыбка не гаснет, и при свете из окна я вижу напряженность в ее глазах. Она проводит рукой по моему лицу, обводя все его контуры, и я закрываю глаза. ‘Был ли я влюблен в тебя?’ Я спрашиваю ее.

Когда она не отвечает, я открываю глаза и вижу, что она смотрит на меня, теперь в ее взгляде насмешка. ‘Это странный способ спрашивать меня в прошедшем времени. Как будто тебя больше нет.’

‘Я знаю, что я чувствую сейчас, Салли. Но я уже не тот, кем был два дня назад. Я хочу знать, что он чувствовал’.

В ее улыбке лишь намек на грусть. ‘Он сказал мне, что любит меня, Нил. Но, похоже, он рассказал мне много такого, что не соответствует действительности’.

Чувство вины захлестывает меня. Как я мог солгать ей? О написании книги. О пчелах, даже если только умолчал. ‘А как насчет тебя? Ты любил меня?’

Я вижу, как она проглатывает свои эмоции. ‘Я сделал’.

‘ А теперь? - спросил я.

Она улыбается. ‘Похоже, это процесс открытия’.

Глава шестая

В третий раз за два дня что-то внешнее будит меня. Я дезориентирован. Уже темно, но не поздно. Старомодные часы со светящимися стрелками на прикроватном столике говорят мне, что уже десять минут первого. Затем я вспоминаю, как лег на кровать после того, как Салли высадила меня в коттедже где-то после обеда, и понимаю, что, должно быть, проспал весь день и весь вечер.

Мы поели в ресторане Anchorage на пирсе в Левербурге. Суп, затем пирог с заварным кремом, салат и пару бокалов белого вина. Салли сказала мне, что мы часто там ужинали, и персонал приветствовал нас приветливыми улыбками. Но я совсем не помнила это место.

Теперь я в полной боевой готовности. Потому что Бран спрыгнул с кровати с опасным низким рычанием в горле. Через несколько секунд я полностью просыпаюсь и жалею, что не оставила свет в доме включенным. Но было уже светло, когда я засыпал. Я тянусь к прикроватной лампе и опрокидываю ее, ругаясь себе под нос, когда слышу, как разбивается лампочка.

Бран лает. Он все еще в комнате, но теперь стоит в открытом дверном проеме. Не то чтобы я мог его видеть. Темнота настолько плотная, что почти физическая. Ни лунного, ни звездного света, ни уличных фонарей, ни какого-либо света из близлежащих домов, просачивающегося в окна.

‘Салли?’ Я зову, больше с надеждой, чем ожидая. Бран бы так не отреагировал, если бы это была она. Я вознаграждена тишиной, нарушаемой только продолжающимся рычанием Брана, и я спускаю ноги с кровати, чтобы встать и ощупью добраться до стены. К моему ужасу, мы остаемся в темноте, даже после того, как я выключаю свет.

Теперь моя тревога превращается в страх. В доме есть кто-то, кого Бран не узнает, и нет электричества. Я нащупываю дверной косяк и вваливаюсь в холл. Я знаю, что дверь в гостиную открыта. Я шугаю Брана и стою очень тихо, напрягаясь, чтобы уловить хоть какой-нибудь звук. Но Бран не может долго сдерживаться и снова лает. Я пользуюсь шумом, чтобы проскользнуть в гостиную. Снаружи разрыв в облаках позволяет неожиданному лунному свету омыть серебром пляж, и в отраженном свете я вижу, как тень внезапно отделяется от темноты, заполняя мое зрение, вспышка на мгновение освещает длину лезвия, что сигнализирует о смертоносных намерениях. Я инстинктивно поворачиваюсь боком, чтобы сделать себя меньшей мишенью, тянусь к рукоятке ножа, чтобы остановить его опускающуюся дугу, и переношу весь свой вес за плечо, когда толкаю его в грудь нападающего.

Он меньше, легче меня, и я чувствую, как мне в лицо обдает его дыхание, кислое от застоявшегося сигаретного дыма, когда он, пошатываясь, отступает назад. Я отчаянно цепляюсь за его запястье, пока он пытается высвободить его, а затем снова толкаю, заставляя нас обоих растянуться на диване, стоящем спиной к кухне. Я приземляюсь сверху, выбивая весь воздух из его легких, и мы падаем на пол, его нож соскальзывает по половицам.

Но когда мы переворачиваемся, моя голова ударяется о то, что должно быть углом кофейного столика, и внутри нее взрываются свет и боль. На несколько долгих мгновений я становлюсь инвалидом, все мои силы иссякают, конечности становятся слабыми и бесполезными. Я слышу, как Бран яростно лает в темноте, и осознаю, что нападавший ползет по полу за своим ножом. И я ничего не могу с этим поделать.

Поворачивая голову, я вижу его силуэт, поднимающийся на колени. Луна продолжает разбрызгивать прерывистое освещение по пляжу за французскими окнами, и его лицо погружено в темноту. Нет, в момент абсурдной ясности мне приходит в голову, что я узнал бы это, даже если бы мог видеть. И вместе с этой ясностью приходит осознание того, что я не смогу помешать ему вонзать в меня свой нож столько раз, сколько ему захочется. Это один из тех моментов, когда ваша собственная смертность становится, возможно, впервые в вашей жизни, чем-то большим, чем то, что нужно запереть и иметь дело с этим в отдаленном будущем. Это здесь и сейчас, и смерть всего в нескольких шагах.

Я делаю последнюю попытку перекатиться и встать на колени, и обнаруживаю, что меня сбивает с ног фигура, которая, кажется, состоит только из тьмы. Но это тьма, одновременно плотная и человеческая, и она бросается на человека с ножом. Бран лает не переставая, и мое замешательство переполнено шумом его лая и грохотом двух мужчин, сцепившихся в физической борьбе. Слившихся в единое целое, пока я пытаюсь осмыслить происходящее.

Мой нападавший и его сообщник падают вместе на кофейный столик, который разлетается под ними вдребезги. Я чувствую, как летящее стекло порезало мне щеку, и один из них вскакивает на ноги и убегает. Через кухню и наружу, в багажное отделение. Второй мужчина поднимается медленнее, запыхавшийся, и я слышу, как он задыхается, прежде чем броситься в погоню. Бран следует за ними, лая всю дорогу до двери, и я некоторое время лежу, тяжело дыша, позволяя голове проясниться, прежде чем пытаюсь встать. Я, пошатываясь, бреду на кухню, опираясь на все, до чего могу дотянуться, прежде чем, спотыкаясь, вхожу в багажное отделение и выхожу через открытую дверь на ступеньки.

Холодный воздух - это физическое насилие, но он приводит меня в чувство настолько, что я выхожу на подъездную дорожку, откуда вижу тень человека, убегающего по дороге в направлении кладбища. Только один, и я не знаю, первый это мужчина или второй. Я оборачиваюсь, осматривая горизонт, а затем пляж, в поисках каких-либо признаков другого. Но когда облака над головой закрывают луну усиливающимся бризом, ночь снова окутывает землю покровом тьмы, которая душит землю.

В коттедже напротив загорается свет. Пожилая леди с тявкающей собачкой пробудилась ото сна. Я поворачиваюсь и кричу Брану, чтобы он заткнулся, и он прекращает свой лай. И за шумом ветра я слышу отдаленное тявканье собаки старой леди, приглушенное дверями и окнами.

Я провожу Брана обратно в дом и захлопываю дверь, поворачивая замок, чтобы запереть ее изнутри, и ощупью пробираюсь вдоль стены подсобного помещения туда, где, как я знаю, блок предохранителей установлен в углублении над бойлером. Пластиковая крышка откинута, и я нащупываю главный выключатель. Когда я включаю его, света нет, но я слышу гудение бойлера, когда он возвращается к жизни. Два шага к двери, и я нахожу выключатель, затем стою, моргая от внезапного болезненного яркого электрического света.

Мне требуется некоторое время, чтобы смириться с тем фактом, что я все еще жив, и что, кроме беспорядка в другой комнате и раны в моей голове, ничего не изменилось. За исключением того, что это произошло. Потому что кто-то только что пытался убить меня. Какой-то неизвестный человек вошел в мой дом глубокой ночью и попытался всадить нож мне между ребер. Только по милости Божьей и вмешательству второго злоумышленника моя жизнь была спасена.

Ничто, абсолютно ничто с тех пор, как я оказался выброшенным на берег в полубессознательном состоянии на трассе Лосгаинтер, не имело смысла. Моя потеря памяти. Моя неспособность найти ни единого ключа к разгадке моей личности, кроме моего имени, даже в моем собственном доме. Мой роман с Салли. Книга о тайне островов Фланнан, которую я не пишу. Ульи на дороге гробов. Моя пропавшая лодка. Теперь кто-то пытается убить меня. И кто-то другой вмешивается, чтобы спасти меня. Вес всего этого почти сокрушителен.

Бран все еще взволнован и возбудим, танцует вокруг меня, сопит и фыркает, все еще на грани лая. Но я удерживаю его ногой в комнате для обуви, пока закрываю за ним дверь. Он не понимает, но по всему полу гостиной разбито стекло, и я знаю, что должна убрать это, прежде чем впущу его обратно. Он обиженно лает на меня через дверь, когда я беру метлу и лопату из кухонного шкафа и начинаю подметать. У меня уходит почти пятнадцать минут на то, чтобы осмотреть каждое отражающее пятнышко стекла, а затем пропылесосить пол на всякий случай.

Я поправляю маленький столик, который был перевернут, заменяю лампу, которая стояла на нем, благодарный за то, что лампочка осталась целой. Затем перейдите в спальню, чтобы собрать осколки разбитой лампочки с прикроватной тумбочки и пройтись пылесосом по ковру, чтобы собрать все осколки, которые я мог пропустить.

Сам процесс уборки после нападения позволил мне успокоиться. Мое сердце снова бьется почти нормально, и сосредоточенность на поиске каждой стеклянной полки заставила меня перестать слишком много думать об этом. Я не хочу думать об этом. Я не хочу думать ни о чем. Я хочу вернуться в позавчерашний день и быть тем, кем я был тогда. С любыми секретами, которые у меня могли быть. По крайней мере, я бы знал, какими они были.

Наконец я пропускаю Брана обратно, и он бегает по дому, обнюхивая каждый угол. Странные, угрожающие запахи. Он все еще в полной боевой готовности, даже если я оставила это позади. Ну, не совсем позади меня. Это больше похоже на то, что я скатился к отрицанию.

И в этот момент я замечаю, как лезвие ножа моего нападавшего блеснуло там, где оно лежит, почти скрытое под корпусом телевизора. Я опускаюсь на колени и наклоняюсь, чтобы выудить его и с чувством благоговения подержать в руке. Это охотничий нож с девятидюймовым лезвием, острым как бритва по изогнутому краю и зазубренным с другой стороны. Его черная рукоятка имеет захваты для пальцев. Мои внутренности превращаются в воду, когда я представляю, как бы я себя чувствовал, если бы это холодное, смертоносное лезвие рассекло мою плоть, вены и органы. И я несу его с собой через спальню, чтобы положить под подушку, прежде чем забраться обратно в постель, Бран подпрыгивает, чтобы растянуться во всю длину для удобства. Если кто-нибудь снова придет за мной, на этот раз я буду готов.

День второй, AML. После потери памяти. Утро встречает меня засохшей кровью на подушке и струпом, образовавшимся над моим правым виском, где я ударился о кофейный столик во время вчерашней борьбы. У меня раскалывается голова, которая, возможно, вызвана как недосыпанием, так и моей травмой. По моим подсчетам, за последние двадцать четыре часа я проспал целых пятнадцать. Полагаю, мне, должно быть, это было необходимо, но это не улучшило ни моего физического, ни психического самочувствия.

Сейчас чуть больше шести, а Бран уже встал, терпеливо сидит в багажном отделении, ожидая, когда я открою дверь и выпущу его. Я подчиняюсь, и он убегает прочь через дюны, за которым наблюдает горный пони, который обычно пасется среди прибрежной травы. Я раскладываю еду и воду для него и оставляю дверь открытой до его возвращения, затем ставлю чайник кипятиться и разливаю кофе ложкой по кружкам.

Пока я жду, я прохожу в гостиную. Единственным свидетельством борьбы не на жизнь, а на смерть, которая произошла здесь прошлой ночью в полночь, являются искореженные остатки кофейного столика. Я поднимаю его и несу в комнату для гостей, а когда возвращаюсь, гостиная кажется больше, почему-то пустой. Я подхожу к французским окнам и смотрю на пляж, наблюдая, как солнечный свет гоняет тени по бирюзовому и серебряному цвету, прежде чем они наперегонки бегут по пурпурно-серым холмам за ним. Мое внимание привлекает фургон Буфорда, и я понимаю, что это потому, что его "Лендровер" исчез. И мне интересно, где он может быть в это время утра. Что он делает весь день, каждый день? И чем я его заинтересовал?

Чайник закипает, и я готовлю кофе, добавляя молоко, чтобы остудить его настолько, чтобы можно было пить, затем сажусь за стол с видом на раскинувшийся передо мной пляж. Я закрываю глаза, позволяя теплому кофе снова разлиться по моему горлу, и пытаюсь сосредоточиться на том, что мне нужно сделать сейчас. Что мне делать дальше? Я не могу продолжать жить в этом вакууме невежества. У меня нет ни цели, ни причины вставать утром без прошлого или какого-либо будущего. Каким-то образом я должен разобраться во всем этом, выяснить, кто я такой и что я здесь делаю.

Я наклоняю голову, чтобы взглянуть на карту на стене. Если то, что я рассказал Джону и Салли об академической карьере в Эдинбурге, правда, почему я провел последние полтора года на острове Харрис, притворяясь, что пишу книгу? Мой взгляд останавливается на скоплении точек на карте, которые обозначают острова Фланнан. Салли говорит, что я регулярно посещаю острова. Но если я не пишу эту книгу, тогда почему? Должно быть, у меня была причина. Я ни за что на свете не могу придумать ничего, что связывало бы Семерых Охотников с восемнадцатью ульями, спрятанными на дороге гробов. Но эти острова кажутся таким же хорошим местом для начала поиска ответов, как и любое другое.

Я слышу, как возвращается Бран, скребущий когтями по ламинированному полу, и его жаждущее лаканье воды перед тем, как загремит еда, когда он утыкается лицом в свою миску. Я обхожу стол, сажусь перед ноутбуком и открываю свой браузер, ища изображения островов Фланнан. В интернете, кажется, полно, в основном любительских фотографий, сделанных туристами, и не особенно полезных. Я трачу почти десять минут на то, чтобы просмотреть их, прежде чем натыкаюсь на сайт Королевской комиссии по древним и историческим памятникам Шотландии и подробную карту острова-маяка Эйлин Мòр.

По форме немного напоминающая черепаху, лежащую на спине, она открывает неровную береговую линию с возвышающимися вокруг нее скалами. Отмечены обе пристани, восточная и западная, на южной стороне острова, а также расположение кранов, которые, должно быть, использовались для подъема тяжелых снастей и припасов на берег. От каждой из них ведут тропинки, которые сходятся почти в центре острова, прежде чем направиться к самому маяку. Справа от дорожки отмечена вертолетная площадка, что наводит меня на мысль, что сервисных инженеров нужно доставлять на остров и обратно на вертолете. Я удивлен, увидев "Часовню", отмеченную на карте, прямо под маяком, и мне интересно, кто, должно быть, жил здесь когда-то достаточно долго, чтобы построить место поклонения.

Бран проходит мимо, садится рядом с моим стулом и смотрит на меня снизу вверх, затем толкает мой локоть своей мордой в поисках моей руки. Я рассеянно глажу его по голове и гладлю за ушами. Моя лодка уплыла, Бог знает куда. И мне интересно, как я оттуда выберусь.

Глава седьмая

Гавань в Роделе пустынна, когда я выезжаю из церкви и паркуюсь перед отелем. Там стоит пара других машин, но вокруг ни души. Я понятия не имею, где живет Коиннич, и бреду по набережной к лодке, из которой я видел, как он вылезал вчера. Это моторная лодка Sea Ray 250 Sundancer с двигателем 454 Magnum Alpha One. Кажется, я знаю о ней каждую мелочь, хотя и не уверен, откуда. Это изящный автомобиль, белый с фиолетовой отделкой и пластиковым капотом, который может быть установлен для укрытия водителя в плохую погоду. Хотя я знаю, что она не продержалась бы долго при ветрах, с которыми она столкнется у этих берегов. Это лодка с хорошей погодой.

Я отворачиваюсь, когда слышу, что меня зовут, и поворачиваюсь назад, чтобы увидеть, как Коиннич выходит снизу, поднимается на пару ступенек слева от водительского сиденья и выпрямляется, упираясь ладонями в поясницу. ‘Ты сегодня одна?’ - спрашивает он.

‘Да’.

‘Так что же привело тебя обратно в Родел, когда твоя лодка стоит в Уиге?’ И что-то в том, как он это говорит, заставляет меня думать, что вчера он не поверил ни единому слову из рассказа Салли.

‘Я хотел спросить, не могу ли я позаимствовать твой’.

Он смеется, и его веселье кажется достаточно искренним. ‘Я занимаюсь бизнесом не ради твоего здоровья, Нил. Но я возьму тебе напрокат машину. Куда ты идешь?’

‘Острова Фланнан’.

Он хмурится и смотрит на небо. ‘Ну ... сейчас достаточно ясно, хорошо, но прогнозируют шквалы, надвигающиеся с юго-запада. Возможно, вас не высадят’.

‘Я рискну’.

‘Ты не будешь рисковать с моей лодкой, парень. Если волна будет слишком большой, даже не пытайся. Тебе лучше взять надувную лодку с собой’.

Я киваю.

Он бросает на меня странный взгляд. ‘Какого черта ты вообще находишь, чем там заниматься во время этих поездок?’

Интересно, спрашивал ли он меня об этом раньше, и что бы я мог ответить, если бы спрашивал. Все, что я говорю, это: ‘Мне нравится одиночество’.

‘ А как насчет твоей книги? - спросил я.

Итак, я сказал ему и эту ложь. ‘Что насчет этого?’

‘Ну, вы, должно быть, уже собрали достаточно материала для этого, не так ли?’

‘Она почти закончена, Коиннич. Мне просто нужно еще несколько фотографий’.

Он приподнимает бровь. ‘Не лучший день для этого сегодня’. Затем пожимает плечами. ‘Но это твое дело, не мое. Приезжай в отель, мы оформим документы, и ты сможешь отправиться в путь до того, как поступят неприятности.’

Я вижу острова и маяк издалека, и, оглядываясь назад, я вижу темный силуэт Внешних Гебридских островов, протянувшихся вдоль восточного горизонта. До сих пор море было добрым ко мне, со средней зыбью и слабыми ветрами. Я изучил карты Coinneach, и хотя я не помню, чтобы когда-либо видел их, они кажутся мне успокаивающе знакомыми.

Во всей этой воде вокруг меня есть ощущение возвращения домой. Я полностью спокоен с этим. И это вселяет в меня чувство уверенности.

Приближаясь с юго-запада, я сбрасываю скорость и медленно курсирую между Гилтайр-Биг и более крупным Эйлин-Тай. Обогнув мыс, я направляюсь на запад и вижу необычные двойные арки, которые поднимаются из моря между двумя горными хребтами Мхаг, Бхеаг и Мхор. Нагромождения естественных черных скал, вылепленных природой и покрытых белыми шапками олуш, воздух над ними полон кружащих морских птиц, кайр и лохов, чьи жалобные крики наполняют воздух.

Последнюю милю или около того дельфины следовали за мной, описывая поверхность воды игривыми дугами, снова и снова кружа вокруг лодки. Но теперь они ушли, и впереди простирается сам Эйлин М òр, лежащий обманчиво низко в воде. С высокой точки на ее западной стороне она спускается к плоской центральной площади, прежде чем снова подняться к небольшой вершине на востоке. Маяк расположен на центральном пике, который является самой высокой точкой острова, возвышаясь, кажется, из ниоткуда. Но даже когда я приближаюсь к нему, иллюзия того, что остров лежит низко, рассеивается. Отвесные скалы поднимаются из зыби, камни уложены слоями, один на другой, и пронизаны пластами розового гнейса.

Поскольку волна надвигается с юго-запада, я направляюсь к более защищенной восточной пристани, становясь на якорь как можно ближе к берегу, насколько осмеливаюсь. Я опускаю надувную лодку, которую привязал к корме лодки, осторожно забираюсь в нее и дергаю за шнур стартера, чтобы запустить подвесной мотор.

Я подъезжаю на волне к причалу и сразу вижу, что он годами не обслуживался, размытый и разбитый временем и постоянным нападением океана. Бетонные ступени, инкрустированные ракушками, уходят в темно-зеленую воду, белеющую вокруг них во время прилива. Я медленно подталкиваю надувную лодку к ним, прежде чем повернуться боком и выключить мотор, затем прыгаю с веревкой в руке на нижние ступеньки, надеясь, что мои ноги найдут опору. С трудом я тащу тендер на десять футов вверх к разрушенному бетонному пирсу и закрепляю его за ржавое железное кольцо, вделанное в скалу.

В ста пятидесяти футах или больше надо мной находится платформа, где когда-то стоял кран, поднимавший грузы с бесчисленных судов снабжения сквозь ветер и брызги, чтобы погрузить их на верхнюю платформу, откуда тросовый трамвай доставил бы их остаток пути до самого маяка.

Ступени, на которые я приземлился, круто взбираются вверх по склону утеса, прежде чем вернуться, продолжая подниматься, к бетонному блоку посадки, куда кран будет доставлять поступающие материалы. На берегу моря находятся ржавые обрубки того, что, должно быть, когда-то было перилами безопасности, давно сорванные разрушительной силой и яростью Атлантики. Это адский подъем, тупики забились в трещины и расселины, олуши и кайры кружат рядом с моей головой, словно предупреждая меня держаться подальше, и, приближаясь к вершине, я чувствую, как усиливается ветер. Оглядываясь назад на воду, которую я только что преодолел, пенящуюся кольцами вокруг шести других вершин суши, составляющих Семь Охотников, я вижу, как поднимается океан, и понимаю, что не могу оставаться здесь слишком долго.

Я поворачиваюсь и обнаруживаю, что за мной наблюдает группа морских птиц, сидящих на скале, настороженно съежившись в капюшонах. Большие птицы. Их трое, как призраки людей с потерянного маяка, которых представили в стихотворении Уилфрида Уилсона Гибсона.

Мы видели трех странных, черных, уродливых птиц—

По моему мнению, слишком большая,

Для кайры или махорки—

Как моряки, сидящие смело и прямо

На рифе во время прилива:

Но, когда мы приблизились, они исчезли из виду,

Без звука или всплеска белого.

Напуганный, я приседаю, чтобы поднять камень и швырнуть им в них. С распростертыми огромными крыльями, медленно машущими против ветра, они испуганно поднимаются в воздух, уносясь за утес и скрываясь из виду. Я не могу объяснить почему, но их присутствие создает в моем сознании дурное предчувствие, и я быстро поворачиваюсь, чтобы совершить последнее восхождение к маяку.

Трамвайные пути все еще видны на бетонной дорожке, но рельсов давно нет, а сорняки и трава пробиваются сквозь трещины. От подъема у меня перехватывает дыхание. Справа от меня я вижу вертолетную площадку, которая была отмечена на карте исторических памятников, и часовню, такую, какая она есть. На самом деле это немного больше, чем грубой каменной кладки. Строительные леса, возведенные вдоль южной стороны комплекса, поддерживают тридцать шесть солнечных панелей, отвечая на вопрос, который возник у меня в голове о том, как питался маяк, если он был беспилотным. Здания свежевыкрашены в белый цвет, с дверями и окнами, отделанными охрой. Светлый зал на вершине башни представляет собой впечатляющее сооружение из стали, со стеклянными призмами и конической черной крышей. Все это окружено высокой каменной стеной, зацементированной и увенчанной бетонными перекрытиями.

Тропинка ведет через столбы ворот, где, должно быть, когда-то висели какие-то ворота, но их давно нет. Выветрившаяся, выкрашенная в натуральный цвет решетка закрывает зеленую дверь. Обе заперты. По обе стороны от дорожки, внутри стен, земля покрыта тонким слоем торфяной почвы и щебня. Понятия не имею, что подсказывает мне память, но без колебаний я наклоняюсь, чтобы поднять большой плоский камень, вделанный в торф, и обнаруживаю два ключа на кольце в прозрачном пластиковом пакете. Я смотрю на них несколько долгих секунд, задаваясь вопросом, как я узнал, что они там, или даже не я ли положил их под камень. Осторожно я вынимаю ключи и кладу камень на место, затем сравниваю ключи в своей руке с замками на решетке и двери. С первого раза у меня все получается правильно, я открываю обе двери и со странным чувством волнения толкаю дверь в темноту.

Сейчас я иду по стопам Джозефа Мура, который был первым человеком с "Гесперуса", обнаружившим, что маяк пуст, а смотрители ушли. Должно быть, я делал это раньше, возможно, много раз, но этот раз кажется первым, и меня почему-то тяготит ощущение истории.

Я включаю свет на стене справа от меня. Дверь на кухню открыта, точно так же, как и тогда, когда вошел Мур. То, что когда-то было спальнями, сейчас в основном пустует, дневной свет проникает через незакрытые ставнями окна. В конце коридора все еще есть стол и стулья в комнате, где, должно быть, когда-то проводили время сменявшие друг друга хранители и где Гибсон вызвал в воображении образ недоеденного блюда и перевернутого сиденья. Здесь пахнет не известкой и смолой, просто холодом и сыростью и чем-то слегка неприятным, похожим на отдаленный запах смерти.

Вернувшись в холл, я вижу ряд крючков для одежды, на которых, должно быть, когда-то висели непромокаемые куртки, включая куртки несчастного Дональда Макартура, который по какой-то необъяснимой причине покинул убежище маяка без них. И я могу вспомнить, почти слово в слово, отчет суперинтенданта об условиях внутри маяка, когда прибыла спасательная команда, почти через одиннадцать дней после того, как капитан "Архтора" сообщил о появлении света 15 декабря 1900 года.

Лампу починили, заправили масляные фонтанчики и фляги, почистили линзы и оборудование, что доказывало, что работа 15-го числа была завершена. Кастрюли и сковородки были вымыты, а кухня прибрана, что свидетельствовало о том, что человек, исполнявший обязанности повара, выполнил свою работу, что доказывает, что мужчины исчезли в тот день, когда капитан Холман проходил мимо островов Фланнан на пароходе "АРКТОР" в полночь 15-го и не мог заметить свет.

Во всем этом были отголоски Марии Селесты. Что на самом деле случилось с теми мужчинами? Могли ли они действительно быть унесены какой-то странной волной во время шторма? Волна, которая, должно быть, разбилась о скалы высотой почти 150 футов, достигнув почти того места, где в скале была установлена установка крана.

Я поднимаюсь по лестнице, которая спиралью поднимается вверх по внутренней части башни, ведущей в круглую комнату, обшитую деревянными панелями. Над моей головой находится решетка, в которую вмонтирован светильник, обеспечивающий пол для обслуживания и уборки. Я преодолеваю последние несколько ступенек железной лестницы, которая ведет меня в саму светлую комнату. И какое это необыкновенное пространство. Стеклянные призмы, действующие как линзы, обеспечивают неограниченный обзор островов Фланнан и океана за ними на 360 градусов. Стекло запотело, покрылось коркой соли, переносимой ветром, и искрится, как иней. Я слышу рев стихии снаружи и вижу белые вершины, поднимающиеся до самого горизонта. Сквозь решетку у меня под ногами я вижу комнату внизу. Сама лампа в два раза выше меня, сферическая, со стеклянными ребрами снаружи для отражения света и вращающаяся при помощи сложного электрического механизма, вмонтированного в пол. Стоять здесь, в темноте, с включенным фонарем, было бы ослепительно.

Я остаюсь там на некоторое время, глядя на мир, чувствуя себя неустроенным, неуверенным. Зачем я приходил сюда все это время? Где я брал ключи? И я понимаю, что у меня не только нет воспоминаний, предшествующих позавчерашнему дню, я до сих пор понятия не имею, каким человеком я был. Салли сказала, что любит меня, но она также сказала, что я изменился. Действительно ли? Я так много скрывал от нее, что тот я, которого, как она думала, она знала, вовсе не был настоящим мной, просто плодом моего собственного изобретения. Лжец. Обманщик.

С большим чувством неудовлетворенности я покидаю маяк, наконец, запирая его за собой и кладя ключи на место под камнем. Я ничего не узнал, и меньше всего о себе. Первые капли дождя хлещут мне в лицо на грани внезапного шквала, и, когда я спешу от ворот, я вижу дождь, несущийся с юго-запада, его длинный тянущийся рукав, более темный, чем даже облако, из которого он падает. Я начинаю спускаться по крутой бетонной дорожке, но понимаю, что никогда не доберусь до лодки до того, как хлынет дождь. И возвращаться слишком поздно. Вместо этого я бросаюсь к разрушенной часовне, которая находится всего в нескольких минутах ходьбы по траве. Ее крыша из камня и дерна местами обвалилась, но все еще обеспечивает некоторую степень укрытия. Я наклоняюсь под перекладиной открытой двери, поворачиваюсь, чтобы выглянуть наружу, и вижу, как остров исчезает под дождем, который стелется по нему, как туман.

Затем я возвращаюсь в часовню и спотыкаюсь обо что-то под ногами, удерживаясь вытянутой рукой на холодной, влажной стене. Света очень мало, и моим глазам требуется несколько мгновений, чтобы привыкнуть.

Сначала мне трудно поверить в то, что я вижу. Мужчина лежит, распластавшись на полу, ноги вытянуты и вывернуты под невозможным углом. Его голова наполовину повернута, и я вижу, где она была расколота, бледно-серое мозговое вещество, застывшее в засохшей крови, которая собралась вокруг нее.

Я чувствую, как к горлу подступает кислота от шока и отвращения. Я проглатываю ее обратно и ловлю себя на том, что задыхаюсь. Мои ноги превратились подо мной в желе и с трудом выдерживают мой вес. После нескольких долгих секунд я приседаю, упираясь кончиками пальцев в пол, чтобы не упасть, и заставляю себя посмотреть ему в лицо. Он пожилой мужчина, седые волосы редеют. Середина, возможно, конец пятидесятых. Тучный. На нем куртка с капюшоном, джинсы и что-то похожее на относительно новые походные ботинки. Если он мне и знаком, то я его не помню. Но ясно, что он не был убит недавно. Конечно, не сегодня и, вероятно, не вчера. И поскольку я не вижу и не чувствую запаха разложения, он наверняка не мог быть мертв больше нескольких дней.

Трещина в защите моего разума открывается, впуская немыслимое. Три дня назад я был здесь. На этом острове. На следующий день меня выбросило на берег на пляже в Лускентайре, все воспоминания затерялись в облаке черного ужаса, я знал, что произошло нечто ужасное.

Я смотрю на этого человека, лежащего на полу передо мной, его голова размозжена, и я задаю себе вопрос, который теснился в моем потоке сознания. Это я убил его?

Я закрываю глаза, сжимаю кулаки, при мысли об этом у меня сводит живот. Но эта мысль никуда не денется, она растет внутри меня, как раковая опухоль. Не поэтому ли я заблокировал все воспоминания о прошлом? Я встаю слишком быстро, кровь приливает к голове, и, пошатываясь, бреду к двери, опираясь на камень, когда высовываюсь на ветер и дождь, чтобы меня вырвало кислотой и кофе.

Меня трясет, слезы наворачиваются на глаза от обжигающей кислоты. Такое чувство, как будто земля разверзлась у меня под ногами, и я беспомощно падаю в вечность, или в ад, или и в то, и в другое. Недалеко отсюда, на востоке, я слышу рычание моря, когда оно бросается в глубокую расщелину в скалах почти на 200 футов ниже. И я поражен, увидев группу людей в ярких водонепроницаемых костюмах, пробивающихся по бетонной дорожке к маяку, сгибаясь под ветром и дождем. Туристы, я понимаю. Группа почти наверняка вылетела на надувном ребре Seatrek из Uig и приземлилась внизу как раз перед тем, как налетел шквал.

Теперь шок от мысли, что я мог убить этого человека, сочетается со страхом быть пойманным. Ослепленный паникой и лишенный всякого рассудка, я выбегаю на склон как раз в тот момент, когда дождь проходит и кратковременный разрыв в облаках разбрызгивает солнечный свет по острову, как волшебную пыль. Туристы почти достигли маяка надо мной, и я не оглядываюсь, чтобы проверить, заметили ли меня. Вместо этого, запертая в своем коконе отрицания, я соскальзываю по мокрому бетону и сбегаю по ступенькам с почти безрассудным пренебрежением к собственной безопасности.

Подо мной красно-черный Delta Super X RIB Seatrek вздымается и опускается на волнах, пришвартованный в нескольких футах от причала. Я вижу мужчину, ожидающего на борту возвращения туристов. Он зовет меня, когда я подхожу к подножию лестницы, как будто знает меня, его голос возвышается над шумом ветра и моря. Но я игнорирую его, тащу свою нежную спину вниз по ступенькам и опрометчиво прыгаю на нее, чуть не опрокидывая ее в процессе. Я даже не смотрю в его сторону, когда он зовет снова, вместо этого дергаю за шнур стартера, почти обезумев от желания убраться из этого места. Она оживает на третьем рывке, и я выжимаю газ, разворачиваясь против набегающих волн, чтобы помчаться через залив туда, где меня ждет Coinneach's Sundancer.

Я чуть не падаю за борт, пересаживаясь с одного судна на другое, но благополучно перебираюсь на корму, прежде чем затащить надувную лодку на борт и привязать ее. Я завожу мотор и резко разгоняюсь, направляясь на юго-восток. Я оглядываюсь назад только один раз, когда огибаю восточную оконечность Эйлин Тай, и вижу вдалеке фигуру человека, который звал меня, все еще стоящего в своей лодке и смотрящего мне вслед.

Глава восьмая

Сейчас мной овладело чувство срочности. Мне отчаянно нужно знать, кто я такой и что такого я сделал. И с тех пор, как я вернулся в коттедж, я разбирал его на части, не задумываясь о том, что может сказать владелец. Мне все равно.

Я снял матрасы со всех кроватей. Снял с них простыни и одеяла. Я опустошил все шкафы. Кастрюли и сковородки разбросаны по полу, кухонный стол завален посудой.

Я уже осмотрел машину, проверяя под сиденьями, в поисках потайных карманов. Я разорвал ковер и достал запасное колесо из багажника. И я встревожен, осознав, что у меня нет ни журнала регистрации этого автомобиля, ни, по-видимому, лицензии на его вождение.

Подушки с дивана свалены в кучу посреди пола гостиной. Я расстегнула их кожаные чехлы в поисках чего-нибудь, что могло быть спрятано внутри.

И сейчас я сижу за кухонным столом, почти в слезах. Описать мое настроение как отчаяние было бы полной противоположностью гиперболе. Я чувствую себя безнадежной, беспомощной и напуганной, внутри меня нарастает разочарование, готовое взорваться гневом или насилием, или и тем, и другим. Сейчас я ловлю себя на том, что жалею, что не утонул после того, что случилось на Эйлин М & #242;р в ночь, когда я потерял свою лодку. Я хватаюсь за волосы обеими руками, запрокидываю голову назад и кричу в потолок.

Бран, который повсюду следовал за мной, возбужденный и сбитый с толку, теперь лает. Он, должно быть, удивляется, почему у этого сумасшедшего, который бесчинствовал по дому, тот же запах, что и у его хозяина. И слезы досады, которые собирались в моих глазах, наконец, проливаются, обжигая мои щеки, когда они текут по моему лицу.

Я вытираю их ладонями и заставляю себя перестать учащенно дышать и пытаюсь мыслить ясно. Это нелегко. В доме просто нет ничего, что могло бы сказать мне, кто я, кроме имени. Когда деньги в моем кошельке заканчиваются, я понятия не имею, как я буду покупать еду или бензин для машины. Если меня остановит полиция за рулем, я не смогу предъявить им права или документы на право собственности, и тогда у меня будет всего пять дней, чтобы признаться в потере памяти или сбежать.

Я не смею даже думать о человеке в разрушенной часовне на Эйлин М òр. Потому что, чем больше я думаю о нем, тем больше убеждаюсь, что это я его убил. Желание просто бежать почти непреодолимо. Но куда бы я побежал и как бы я это профинансировал?

Я не знаю, как долго я сижу за столом, прежде чем встаю и бреду в зал, смутно думая о том, что, возможно, мне следует начать приводить себя в порядок. День прошел как в тумане, и свет за окном меркнет. Снова установилась плохая погода, и дождь барабанит в окна, стекая по стеклу, как слезы.

Бран толкает мою руку своей головой, и я понимаю, что только что стоял здесь, в коридоре, инертный, мой мозг и все мои мыслительные процессы приостановлены, неспособный точно вспомнить, почему я прошел через это. И тогда я впервые замечаю люк в потолке за пределами гостевой комнаты. Я не знаю, почему я не заметил его раньше, потому что теперь мне кажется, что я всегда знал, что он там есть.

Интересно, как я до нее доберусь, потому что я не могу припомнить, чтобы где-нибудь в доме видела стремянки. Затем я вспоминаю садовый сарай, который был бы очевидным местом для их хранения. Я выбегаю под горизонтальный дождь, который улавливает последний дневной свет и расчерчивает наступающую темноту. Я промокаю за считанные секунды. Но сарай надежно заперт на висячий замок, и я знаю, что среди тех, что я извлек из машины, не было ключа от него.

Вернувшись в дом, я снова проверяю кухонный шкаф, на случай, если я каким-то образом пропустила пару стремянок. Но, конечно, там их нет. Только метлы и лопаты и чистящие средства на полке над ними. Я почти закрываю дверь, когда вижу это. Шест длиной около двух метров с неглубоким S-образным крюком на конце висит с обратной стороны двери, и я сразу понимаю, для чего он нужен.

Выйдя из комнаты для гостей, я поднимаю взгляд и вижу металлическую петлю кремового цвета, вделанную в люк. Я поднимаю шест, вставляю в него крюк и опускаю его вниз. Сначала он сопротивляется натяжению удерживающей его пружины, пока, наконец, не зафиксируется на месте и не откроются нижние перекладины складной лестницы. Теперь я вставляю шест в лестницу и опускаю его до пола.

Бран отпрыгивает с пути шеста, когда я позволяю ему упасть, и я быстро взбираюсь на крышу. Там темно, и я тянусь к ней, шарю, пока не нахожу выключатель, который наполняет чердак светом от единственной голой лампочки. Если не считать слоев изоляции между стропилами, там совершенно пусто. За исключением единственного черного портфеля, который стоит прямо в пределах досягаемости.

Мои пальцы дрожат, когда они сжимаются вокруг ручки, и я тяну ее на себя, прежде чем быстро спуститься обратно в холл. Мне хочется бросить портфель на пол и открыть его прямо там и тогда. Но я заставляю себя сохранять спокойствие и несу его на кухню, где сажусь и ставлю на стол перед собой. И теперь я почти боюсь открывать его. Возможно, лучше жить в неведении, чем столкнуться с неприятной правдой.

Наконец я кладу его ровно, расстегиваю застежки и поднимаю крышку. Я не уверен, чего я мог ожидать, но вряд ли я мог быть более поражен. Портфель набит пачками банкнот по £50. Всего двенадцать пачек, с местом, оставленным другими, которые явно были украдены. Потрачены, без сомнения. В тишине дома, звенящей у меня в ушах, и с ощущением пульсации крови в голове, я поднимаю одну из пачек и отсчитываю двадцать банкнот. £по 1000 за пачку. £ всего 12 000, и для начала в кейсе вполне могло быть еще восемь пачек.

По крайней мере, теперь я знаю, как я финансировал свою жизнь здесь. Наличными. Но чьи деньги и почему? Это украденные деньги или какой-то платеж? Один ответ просто вызывает больше вопросов. Я очень долго сижу, не веря своим глазам, уставившись на ноты, в конце которых слышу свой собственный голос. ‘Иисус!’ Это клятва, произносимая шепотом, как будто я почти боюсь произнести ее вслух.

Затем я замечаю откидное отделение в крышке. Если бы оно было пустым, оно было бы заподлицо. Но это не так. Я открываю его и достаю синюю папку. Я отодвигаю портфель в сторону и кладу папку перед собой, чтобы открыть ее. У меня очень сухо во рту, язык почти прилипает к небу, но мне даже в голову не приходит выпить.

Внутри папки, скрепленной скрепкой, находится пачка плохо скопированных листов бумаги формата А4. Я говорю "плохо скопированных", потому что это копии газетных вырезок, которые почти нечитабельны. Слишком много чернил сделало буквы и слова текста толстыми и пушистыми, а сопроводительные фотографии такими темными, что они почти черные.

Я вытаскиваю скрепку и начинаю перебирать их, осознавая, что мое дыхание такое частое и поверхностное, что у меня начинает кружиться голова. Я останавливаюсь, делаю глубокий вдох и рассматриваю листы, которые держу в руках. Все это вырезки из статей, взятых из газет и журналов, датированных 2009 годом. И все они обо мне.

‘Тридцатипятилетний яхтсмен-чемпион, Нил Маклин’. ‘Тридцатишестилетний тренер команды, Нил Маклин’. ‘Нил Маклин (37), успешный тренер шотландской молодежи...’

Будучи в молодости сам по себе чемпионом, я, кажется, сейчас тренирую молодежные группы и отдельных участников гонок в одиночку, организуемых Королевской ассоциацией яхтинга Шотландии. Один из них на побережье Клайда. Еще один в Ферт-оф-Форт. Уик-энд гонок на озере Лох-Ломонд. Тренер команды-победителя на Неделе яхтинга Уэст-Хайленд 2012. Главный тренер сборной Шотландии, отправленный в Веймут для участия в молодежных национальных играх в 2013 году. В том же году возглавил летнюю программу Академии RYA Scotland для юниоров.

На фотографиях в основном молодые мужчины и женщины, которые выигрывали соревнования, но есть одна фотография всей молодежной сборной Шотландии. Размазанные черным улыбающиеся лица со мной в центре. Мои черты лица, как и у всех остальных, практически неотличимы, но мои вьющиеся черные волосы, тогда еще более длинные, узнаваемы безошибочно.

Я просматриваю каждую статью в поисках личных подробностей. Но их нет. Только мой возраст. И я читаю о том, что становлюсь старше почти с каждой статьей. По моим подсчетам, мне сейчас должно быть тридцать восемь или тридцать девять. Никаких упоминаний о семье, или профессии, или родном городе. Ни одно из этих сообщений не является профессиональным. Парусный спорт - мое хобби. Хотя теперь я знаю больше о том, как я провожу свое свободное время, я больше ничего не знаю о себе.

Я переворачиваю последний лист и останавливаюсь как вкопанный. Это не газетная статья. Это выписка о рождении, на которой стоит рельефная печать Главного регистрационного управления Шотландии, выданная почти ровно два года назад. Нил Дэвид Маклин, сын Мэри и Лесли, родился в 1978 году в Королевской больнице Эдинбурга. Не просто какое-то свидетельство о рождении. Мое свидетельство о рождении. Я сижу и смотрю на него, держа в трясущихся руках. Каким-то образом странное подтверждение того, что я действительно существую. И там, написанный на другой стороне рукой, в которой я узнаю свою, указан адрес дома в Хейнберн-парке, Эдинбург.

Воссоединение с тем, кто я есть, кажется, совсем рядом. Я подтягиваю ноутбук к себе и загружаю браузер, чтобы ввести телефонную книгу BT в Google. Ссылка ведет меня на домашнюю страницу телефонного справочника British Telecom. Я ввожу свою фамилию и адрес на обратной стороне выписки о рождении, затем нажимаю "Вернуть". Далее следует мое полное имя, номер телефона и адрес, включая почтовый индекс. Я почти боюсь дышать, чтобы все это не развеялось, как дым на ветру. Но пока я сижу, уставившись на экран, он остается там, выжигая себя на моей сетчатке.

Теперь я точно знаю, кто я и где я живу.

Я нашла пустую дорожную сумку на дне шкафа, и она стоит на кровати рядом с одеждой, которую я раскладываю для поездки. Нижнее белье, носки, запасная пара джинсов, пара рубашек. Я понятия не имею, сколько вещей нужно упаковать и как долго меня не будет. Потому что это путешествие в неизвестность, без заранее определенного пункта назначения и обратного билета. По крайней мере, пока.

Я слышу, как открывается дверь на кухню, и замираю, внимательно прислушиваясь. Но я едва слышу что-либо за пульсацией крови в моей голове. Бран, который растянулся на кровати, встревоженный и подавленный моими сборами, на мгновение поднимает голову, затем снова опускает ее, чтобы снова впасть в раздражение. Но я не собираюсь рисковать. Я нащупываю под подушкой охотничий нож, оставленный нападавшим прошлой ночью, и осторожно выхожу в коридор.

‘Нил?’ Голос Салли пронзительный, в нем слышится нечто большее, чем просто намек на тревогу.

Я вхожу в гостиную и вижу ее в рамке под аркой, ведущей на кухню. Она выглядит бледной, потрясенной, и ее взгляд опускается на нож, который я держу в руке.

‘Ради бога, Нил, что происходит?’

Облегчение, которое пронизывает меня, почти сводит с ума. Я кладу нож на стол рядом с лампой и делаю три быстрых шага к ней, чтобы заключить ее в свои объятия и удержать. Я чувствую ее удивление и первоначальное сопротивление, прежде чем ее руки обхватывают меня и ложатся на плечи. Ее голова откидывается назад, чтобы посмотреть на меня. Я вижу замешательство и страх в ее глазах.

‘Что, черт возьми, случилось?’

Я нежно целую ее и закрываю свои глаза, чтобы прижаться своим лбом к ее лбу. - Я скучал по тебе сегодня, ’ говорю я. ‘ Я действительно скучал по тебе.

‘Мне пришлось поехать в Сторноуэй с Джоном’. Она целует меня. ‘Прости’. Затем она отступает назад, держа меня за обе руки, и серьезно смотрит на меня. ‘Кто все это сделал?’ И движением головы она указывает на беспорядок, который нас окружает.

‘Я сделал’.

Ее изумление неподдельно. ‘Почему?’

‘Я искал себя’.

Замешательство затуманивает ее глаза, прежде чем они устремляются к столу. ‘А нож?’

Я веду ее к одному из диванов, заменяя подушки, и усаживаю нас обоих. Мы поворачиваемся вполоборота друг к другу, все еще держась за руки, и я рассказываю ей все. О нападавшем на меня прошлой ночью и вмешательстве третьей стороны, которое почти наверняка спасло мне жизнь. Я вижу, как ее глаза расширяются от ужаса и неверия.

Я рассказываю ей о своей бесплодной поездке в Эйлин М òр, но опускаю сообщение об обнаружении тела в часовне. Я боюсь даже выразить это словами. Затем мои лихорадочные поиски по дому в поисках чего-нибудь, чего угодно, что дало бы ключ к разгадке меня настоящего.

Я встаю, провожу ее на кухню и открываю портфель, чтобы достать пачки наличных. Ее глаза похожи на блюдца. Она поднимает один, как будто, только прикоснувшись к нему, она поверит, что он действительно существует. ‘Нил, это страшно’.

Я киваю. ‘ И это еще не все. Я показываю ей вырезки и свидетельство о рождении, а также подтверждение моего адреса в телефонной книге BT. Нил Дэвид Маклин, из Хейнберн-парка, Эдинбург. ‘Я собираюсь туда завтра’.

В ее глазах появляются озабоченные морщинки. ‘Это хорошая идея? Возможно, ты обнаружишь, что у тебя есть жена и семья’.

‘Я должен знать, Салли’.

Она, кажется, смирилась с этим. ‘Ты полетишь?’

‘У меня нет кредитной карты или удостоверения личности с фотографией. Но я проверил Интернет. Я могу заплатить наличными за переправу на пароме из Тарберта в Скай завтра и поехать туда’.

‘ Без лицензии или судового журнала?

‘Шансы на то, что меня остановят, ничтожно малы, Салли, если только я не попаду в аварию’.

Она обнимает меня, и я слышу ее голос, очень тихий, когда она прижимается головой к моей груди. ‘Я боюсь, что потеряю тебя’.

‘Не говори глупостей", - говорю я, но в моих словах мало убежденности.

Она смотрит на меня. ‘Кто бы ты ни был — кто бы ты ни был на самом деле — ты, возможно, не захочешь быть со мной, как только узнаешь. Как только вспомнишь’.

‘Конечно, я так и сделаю’.

Но она просто улыбается, грустной, задумчивой улыбкой. ‘Тебе следует обратиться в полицию, Нил’.

Я отступаю назад, удивленный. ‘Почему?’

‘Почему? Потому что кто-то пытался убить тебя, вот почему. И поскольку у них ничего не получилось, есть большая вероятность, что они попытаются снова’.

‘Я не могу’.

‘Почему бы и нет?’

‘Потому что мне пришлось бы сказать им, что я потерял память. Что я лгал о том, почему я здесь. Что у меня есть двенадцать тысяч наличными, спрятанных в портфеле на чердаке, и я не знаю, откуда они взялись. Мне еще так много нужно знать, Салли. Я не могу пойти в полицию’. Я колеблюсь и понимаю, что есть кое-что еще, с чем мне нужно разобраться. Но, тем не менее, я могу обратиться к этому лишь косвенно. ‘Кроме того, есть вероятность, что они довольно скоро придут за мной’.

Она поражена, глаза широко раскрыты от удивления. ‘Почему?’

‘Потому что, когда я был сегодня на маяке, я нашел тело мужчины в старой разрушенной часовне. Кто-то убил его, Салли. Размозжил ему голову. ’ Я сглатываю, мое горло пересохло и распухло. ‘И я думаю, что это мог быть я.’

Глава девятая

Карен лежала на кровати в наушниках и включила громкость своего iPhone на максимум. И все же, каким-то образом, она могла их слышать. Или, возможно, чувствовать, а не слышать их. Современные дома с шипованными стенами и композитными деревянными полами почти не оставляли простора для воображения. И она знала множество таких домов, переезжая, как они, из дома в дом, когда была маленькой, всегда вслед за карьерой своего отца. Лондон, Лестер, Эдинбург. Так много домов за такую короткую жизнь.

Она закрыла глаза и попыталась подавить болезненное чувство, которое камнем лежало у нее в животе с тех пор, как ее мать сообщила эту новость.

Карен изменилась за два года, прошедшие после смерти ее отца. Из гормонального, но почти болезненно заурядного подростка превратилась в гормональную, бунтующую маленькую сучку. Изменение, сознательным архитектором которого она была. Короткие волосы, выбритые по бокам и слегка выкрашенные в зеленый цвет сверху, но все еще черные сзади. Шпильки в носу и бровях, кольца в губе, которые они заставляли ее брать в школу. Фотографии One Direction на стене были сняты, чтобы заменить их плакатами Мэрилина Мэнсона, которые она нашла в магазине готики.

Первая татуировка вызвала грандиозный скандал с повторными толчками, который продолжался несколько дней. Но ее мать ничего не могла с этим поделать. Fait accompli . Татуировки были на всю жизнь, а эта была такой маленькой. Изящная маленькая бабочка чуть выше ее левой лодыжки. Другие, которые последовали, сделали ее незначительной. Крылатый череп у нее на груди, чуть ниже шеи. Сложная и красочная змея, обвившаяся вокруг ее левой руки от плеча до запястья. Орел с крыльями, распростертыми на спине и плечах. И еще пара, о которых она даже не рассказала своей матери.

Одетые скромно, они все могли быть скрыты. Но указание на это никак не смягчало ярость ее матери с каждым добавлением. И после каждого наказания она просто выходила и брала другое. Они не могли навсегда запереть ее в комнате.

Ее мать потребовала рассказать, где она взяла деньги. Но Карен только пожимала плечами, приводя ее в еще большее бешенство. Как она могла сказать ей, что татуировщик был другом, отвечающим взаимностью? Друг постарше, со склонностью к девочкам-подросткам.

За двадцать четыре коротких месяца она превратилась из папиной маленькой девочки в мамин кошмар. Обдуманное решение. Оставить позади хрупкого, сломленного ребенка, полного сожалений, и стать... она не знала, что. Кто угодно, но не та, кем она была на самом деле.

Наконец, она больше не могла этого выносить и спрыгнула с кровати, выдергивая наушники и подходя к ноутбуку на комоде. Она прокрутила список недавно загруженных альбомов. Anathema, Motionless in White, Dark Princess и множество других, чья музыка ей действительно не нравилась. Культура, в основном, дореволюционная. Громкая, неистовая, неистовая музыка, которую ее мать ненавидела даже больше, чем Карен. Она выбрала альбом группы We Are The Fallen под названием Tear The World Down , нажала на воспроизведение и увеличила громкость своей звуковой системы. Классический металл, кричащие тексты о печали, боли и слезах в песне под названием "Похороните меня заживо". Идеальное сопровождение к нежелательным звукам секса.

Прошло меньше пяти минут, прежде чем ее мать ворвалась в комнату, набрасывая на себя черный шелковый халат, чтобы прикрыть ее наготу. Она покраснела не только от гнева, зрачки расширились, ее светлые волосы со светлыми прядями спутались в беспорядке. ‘Ты можешь сделать этот чертов шум потише?’

Карен вызывающе стояла на своем. ‘Забавно. Я как раз собирался попросить тебя сделать то же самое’.

Ее мать нахмурилась и покачала головой. ‘О чем ты говоришь?’ И она прошествовала через комнату к компьютеру и схватила мышь, чтобы нажать паузу . Внезапная тишина казалась даже громче музыки.

‘Ты и Болди бой, трахаетесь по другую сторону стены моей спальни. Ты думаешь, я хочу слушать это всю ночь?’

‘Не смей использовать со мной такие выражения!’

‘О. О. Значит, ты не трахаешься? Ты занимаешься любовью, не так ли? Ну, по-моему, это не очень похоже на любовь. Скорее на войну. Весь этот грохот и крики. Она глубоко вздохнула, выплескивая весь свой гнев из глубины души. ‘Мне не нужно это дерьмо всю ночь, каждую ночь’.

Возможно, именно чувство вины помешало ее матери сразу же наброситься на нее. Но именно безжалостность, которую культивировала Карен, побудила ее воспользоваться своим преимуществом.

Потому что это то, чем это должно быть, не так ли? Теперь, когда он переезжает. Спать в кровати моего отца, сидеть в его кресле, трахать его жену. Указывать мне, что делать. Ее рот скривился от гнева, когда она почти выплюнула обвинение в адрес своей матери. ‘Ты не очень долго ждала, не так ли?’

‘Господи, Карен, прошло два чертовых года! Что, по-твоему, я собиралась делать? Провести остаток жизни в трауре? Одеваться в черное и жить как монахиня?" Ради бога, мне даже нет сорока.’

‘А как насчет меня?

‘А как же ты?’ Слова сорвались с губ ее матери в гневе. ‘Тебе всего семнадцать! У тебя вся жизнь впереди, и все, что ты хочешь сделать, это романтизировать какое-то воображаемое прошлое, которого даже никогда не существовало. Ты ничего не делал, только ссорился со своим отцом.’

‘Я любила своего отца!’ Слова, выкрикнутые с вызовом, сорвались с ее губ прежде, чем она смогла остановить их, и она сразу же смутилась.

Но ее мать только покачала головой. ‘Ну, у тебя был забавный способ показать это. Он мертв, Карен. Ушел. Смирись с этим!’

Она захлопнула за собой дверь, и Карен услышала ее сердитые шаги по всему коридору. Затем тихий гул голосов за соседней дверью. Но возобновления вражды не последовало.

Ее стол находился у окна, примерно в середине ряда, и она смотрела на деревья, бледно-серые здания и акры стекла. Пригородный ад. Зеленые насаждения и бункеры поля для гольфа тихо дымились за высокой живой изгородью. Она слышала, что говорила миссис Форрест, но та не слушала. Все, что отличало Карен от остальных, было скрыто от глаз. За исключением прически и нескольких заколок для лица. Белая блузка, школьный блейзер и галстук делали ее похожей на подчиненную. Почти. Зеленый лик всегда привлекал к ней внимание.

Ее имя было названо в третий или четвертый раз, что, наконец, привлекло ее внимание к передней части класса.

Миссис Форрест была потрясающей женщиной. Она преподавала английский и математику и в значительной степени принадлежала к старой школе. Она принадлежала к поколению, чьи собственные учителя владели бы таузом. И Карен не сомневалась, что, будь это приемлемо сегодня, миссис Форрест с удовольствием сама вынесла бы это необычное наказание.

‘Ты меня слушаешь, Карен?’

‘Да, миссис Форрест’.

‘Тогда что я сказал?’

‘Не имею ни малейшего представления’.

‘Значит, ты не слушал’.

‘Я был. Ты просто был недостаточно интересен, чтобы запечатлеться в моем сознании’. Коэффициент интеллекта Карен, вероятно, был на двадцать пунктов или больше выше, чем у большинства ее учителей. Это никогда не вызывало у них симпатии к ней и почти неизменно создавало ощущение их неполноценности, что делало их опасными.

Учительница вздохнула. ‘Ты же понимаешь, что ты единственная девочка в классе, которая не справилась со своим заданием’.

Карен чувствовала, что одноклассники поворачивают головы в ее сторону. Никто из них не осмелился бы перечить миссис Форрест, с таузом или без. Она была выдающейся личностью. ‘Какое бы это было задание?’

Молчание миссис Форрест напугало бы почти любую другую девушку в комнате, но Карен было все равно. Она даже не знала, зачем ей понадобилось возвращаться на шестой год. За исключением того, что она понятия не имела, что еще делать. Она могла бы подать заявление в университет в конце прошлого учебного года, и ее принял бы любой из них, о чем она удосужилась бы попросить. Но еще три или четыре года обучения были неаппетитной перспективой. Депрессия, ведущая к апатии, ведущей к еще большей депрессии, ее нисходящая спираль вялости привела ее совсем недавно к размышлениям о том, является ли самоубийство генетически наследуемым. ‘Задание, которое выполнила каждая вторая девочка в этом классе. Очевидно, у них не было проблем с пониманием того, что от них требовалось’.

‘Тогда ты, должно быть, изложил это словами из одного слога’.

Миссис Форрест поджала тонкие губы. ‘Я думаю, юная леди, пришло время назначить вам встречу со школьным психологом. Ты можешь остаться после школы сегодня днем, и мы организуем сеанс.’

‘Я занят после школы’.

‘О, это ты? Что именно делаешь?’

‘Откровенно говоря, миссис Форрест, это не ваше гребаное дело’.

Все дружно вздохнули, и миссис Форрест заметно побледнела. ‘Убирайся из моего класса", - вот и все, что она сказала.

Карен собрала свои книги и блокнот и сунула их в сумку. ‘ С удовольствием. Она встала и молча вышла, позволив двери захлопнуться за ней.

Джилли нашла ее сидящей и курящей за спортзалом после урока. Она была единственной девушкой, которую Карен когда-либо встречала за все годы учебы в школе, с которой, как она чувствовала, могла разговаривать на равных. Но их отношения были капризными и конкурентными, и, несмотря на всю их близость, между ними всегда было определенное недоверие. Джилли была некрасивой девушкой, с прямыми, мышино-каштановыми волосами и чересчур широкими бедрами, которые, как говорила Карен, когда она была грубой, делали ее идеально подходящей для вынашивания ребенка. Карен поклялась, что у нее никогда не будет детей. Какая пустая трата ума, сказала бы она, тратить свою жизнь на воспитание детей для какого-то дерьмового мужа, который считал тебя немногим лучше прославленной няньки и домработницы.

Джилли села рядом с ней и сама закурила сигарету. Это была ее единственная уступка бунту. Она не пошла по пути Карен с пирсингом на лице и татуировками. Она была уверена, что поступит в университет, где, вероятно, получит степень магистра или доктора, а затем проведет остаток своей жизни, воспитывая детей. Она сказала: ‘Ты по уши в дерьме, девочка’.

‘ Да? Чья?’

‘ Для начала, к миссис Форрест.

‘Да, ну, она довольно полна этим’.

‘ После твоего ухода она направилась прямо в кабинет директора. Оставила нас на добрых пятнадцать минут одних. Она ухмыльнулась. ‘ Там был переполох. Если бы ты баллотировался на выборах представителя студенчества, тебя бы пропустили.’

‘Это может быть немного затруднительно после того, как меня исключат’.

‘Они тебя не исключат!’

Карен пожала плечами. ‘Жаль. Тогда, наверное, мне придется уволиться’.

Джилли бросила на нее скептический взгляд. ‘И что делать?’

Карен слегка наклонила голову, но ничего не сказала. ‘Что на тебя нашло, в любом случае? Ты сегодня ведешь себя как настоящая заноза’.

Карен затянулась сигаретой и уставилась в землю.

Прошло много времени, прежде чем она сказала: ‘Этот лысый бам переезжает к моей маме’.

‘Что, тот парень, с которым она встречалась?’

‘Да, ее босс на работе’.

Джилли пожала плечами. ‘ И что?’

‘Итак, он думает, что просто войдет и возьмет верх над тем, на чем остановился мой отец. Что ж, ему нужно подумать еще об одном ’.

‘Могло быть и хуже, она могла бы выйти за него замуж’.

‘Она не может. Пройдет еще пять лет, прежде чем она сможет подать заявление о предполагаемой смерти. Как будто это и так чертовски неубедительно. Пустая лодка и предсмертная записка. По крайней мере, это означает, что она не будет менять свое имя и пытаться изменить мое тоже ’. Она щелчком отбросила сигарету на асфальт и смотрела, как от нее вылетают искры, когда она падает на землю. ‘Думаю, мне, наверное, пора съезжать’.

Джилли была застигнута врасплох. ‘Съехала? Куда бы ты пошла? Как бы ты жила?’

‘Я что-нибудь придумаю. Но я не останусь там, чтобы позволить ему командовать мной и шпионить за мной в душе’.

‘Это то, чем он занимается?’

‘Насколько я знаю, нет. По крайней мере, пока. Но он, вероятно, узнает’.

Она ухмыльнулась и встала. ‘Я ухожу отсюда’.

Она поехала на автобусе в город, затем доехала до аэропорта и обратно на трамвае. Аэропорт был каким-то символом побега. Но это была всего лишь мечта. Непрактичная фантазия.

Трамвай был забавным, и она все еще была новичком в нем. Поездки в обе стороны и обратно вели ее через западные пригороды, которые она не знала, а затем через центр города. Приоритет для трамвая и непревзойденный вид на сады и замок через панорамные окна. И независимо от того, насколько было оживленно, никто не заговорил бы с вами. Люди путешествовали в своих маленьких пузырях, слушая музыку или читая книги, или просто уставившись в пространство, как Карен.

Она сняла галстук, открыв верх блузки, чтобы немного показать свою татуировку, накрасила губы темно-фиолетовой помадой и восстановила кольца в губах. Она была полна решимости быть настолько вызывающе уродливой, насколько это возможно, пялясь на любого, у кого хватало безрассудства взглянуть на нее.

Но сегодня она не привлекала ничьего внимания. И, вопреки всему внешнему виду, она истекала кровью внутри, где папина маленькая девочка пряталась от мира, поддаваясь чувству вины и горя.

Для нее все еще оставалось загадкой, почему она доставляла ему столько хлопот. Движимая каким-то внутренним дьяволом, который заставлял ее говорить и делать то, чего она на самом деле не имела в виду. Просто быть трудной или упрямой, причинять боль со злым умыслом заранее. Она чувствовала себя почти одержимой, доведенной до жестокости, и всегда после этого испытывала сожаление, в котором никогда не могла признаться.

Ее мать души не чаяла в ней, когда она была маленькой, единственным ребенком, единственной дочерью. Но она всегда искала одобрения своего отца, с которым хотела проводить время. И в те ранние годы у него было бесконечное терпение и безграничное время, или так казалось. Он часами играл с ней в игры — "спрячь конфетку", "змеи и лестницы", "шашечки" — и читал ей каждый вечер. Глупые, детские сказки, но они пробудили в ней аппетит к чтению. Только сейчас она поняла, насколько отчаянно скучным все это, должно быть, было для него. Но он никогда не скупился на свое время. Он научил ее плавать во время отпуска во Франции, кататься на велосипеде в саду за домом, бежал рядом с ней, держась за седло. ‘Не отпускай, папочка, не отпускай", - кричала она, не подозревая, что он давным-давно отпустил.

Она посмотрела из окна трамвая на крыши вокзала Уэверли и, переключив фокус, увидела свое отражение в окне. При воспоминании об этом на ее лице появилась невольная улыбка. И слезы внезапно навернулись ей на глаза.

С двенадцати или тринадцати лет она необъяснимо злилась на него. Не совсем по ее вине, потому что работа отнимала у него все больше и больше времени, оставляя все меньше и меньше его для нее. И она безжалостно наказывала его за это своими капризами, угрюмыми взглядами и внезапными вспышками гнева. Даже когда он старался изо всех сил, чтобы уделить ей время, покататься на яхте или прогуляться по Пентлендским холмам, она находила предлоги, чтобы не ехать. Причиняла себе боль, просто чтобы причинить ему боль.

И потом, в самый последний раз, когда она видела его. Он собирался прийти и посмотреть, как она участвует в школьных дебатах. Предложение состояло в том, что ГМО - это будущее продуктов питания и единственный способ накормить мир. Она знала, что это была одна из любимых лошадок ее отца. Он всегда был непримиримым противником идеи генетически модифицированных культур, и поэтому она затронула эту тему и была основным оратором против этого предложения. Он отказался в последний момент. Проблема на работе, и ему пришлось с этим разбираться. Он сказал, что отвезет ее в школу, но не мог остаться.

То, что он даже не собирался слушать, как она говорит, после всех усилий, которые она приложила, чтобы доставить ему удовольствие, казалось последней, непростительной каплей. Она взорвалась на него, обвинив в безнадежном эгоизме, в том, что он не заботится ни о ком и ни о чем в мире, кроме самого себя. И меньше всего о ней. Как обычно, он оставался спокойным и терпеливым и пытался объяснить. Но это только еще больше взбесило ее, и она закричала ему в лицо: ‘Я ненавижу тебя, я ненавижу тебя, я ненавижу тебя!’ И выбежала из комнаты в слезах.

Она больше никогда его не видела. В те выходные они нашли его лодку в заливе Ферт-оф-Форт. Пустую. Все спасательные жилеты все еще на борту. И затем записка, которую ее мать обнаружила той ночью, оставленная на подушке, под одеялом, так что она не видела ее, пока не легла спать.

Долгое время Карен была полностью подавлена чувством вины. Это была ее вина. Каким-то образом он был вынужден покончить с собой из-за нее. То, как она себя вела, то, что она сказала. И она всем сердцем желала, чтобы она могла просто вернуться и все исправить. Сказать ему, что она никогда не имела в виду ничего из того, что сказала, что она действительно любила его. Но не было никакого способа сделать это, никакого способа отменить то, что она сказала. И, в конце концов, ее единственным способом справиться с этим было вырастить твердую внешнюю оболочку, которая никогда не позволила бы чему-либо снова причинить ей боль.

Она заметила женщину средних лет, сидящую напротив и пристально смотрящую на нее, и снова поймала свое отражение в окне, на ее лице, испачканном черной тушью и блестящем от слез.

Была середина дня, когда она вернулась в дом. Ее матери не будет дома еще почти три часа, она, без сомнения, вернется с Дереком, поскольку, похоже, он уже переехал.

Карен ни за что в жизни не смогла бы понять, что такого привлекательного находила в нем ее мать. Его голова была совершенно лысой на макушке, гладкой и неестественно блестящей. Но у него были темные волосы кольцом по бокам и сзади, немного седеющие у ушей. И он носил их слишком длинными, как будто это могло восполнить их отсутствие в других местах. Возможно, все было бы не так плохо, если бы он просто побрился наголо. В наши дни мужчины так поступают, когда лысеют. И это выглядело намного лучше.

Она предположила, что он был довольно хорошо сложен, но старомоден в своих темных костюмах, которые он обычно носил, — агенты по недвижимости, казалось, всегда были на связи, — или в аккуратно отглаженных спортивных штанах и толстовке, которые он надевал на пробежку по выходным. Он был неизменно мил с Карен, улыбчив и подобострастен, очевидно, полагая, что это может расположить его к ней. Она ненавидела его.

Она бросила сумку в своей спальне и переоделась в футболку и черные джинсы, затем прошла в спальню своей матери. В течение нескольких месяцев после смерти отца она часто заходила сюда. Одежда ее отца осталась висеть в шкафу, и она пахла им. Его запах. Она зарывалась лицом в один из его пиджаков и просто вдыхала его запах. И это душило ее каждый раз. Потому что каким-то образом казалось, что он все еще был там. Как он мог уйти, когда она чувствовала его запах? Тот успокаивающий, знакомый запах, с которым она выросла. Был ли это лосьон после бритья, или какой-нибудь другой аромат, или просто натуральные масла, которые выделяет тело, это был запах, который всегда возвращал ее в детство, вызывал в воображении те счастливые дни, когда она любила его безоговорочно.

Его одежды давно не было. Ее мать сняла их все однажды, когда она была в школе, и отнесла в благотворительный магазин. Карен была в отчаянии, когда, вернувшись домой, обнаружила, что его половина гардероба пуста. Эти костюмы, пиджаки и брюки на вешалках, сложенные стопками джемперы и футболки, ящик, полный носков, были ее последней связью с ним. Каким-то образом в глубине души она, возможно, даже верила, что однажды он вернется, чтобы снова надеть их все. Но даже это было отнято у нее с их удалением.

Теперь, когда она открыла шкаф, там висела одежда Дерека, словно он был незваным гостем в их жизнях. И все, что она почувствовала, был сильный, острый запах лосьона после бритья, который он слишком обильно наносил на свое блестящее, выбритое лицо.

Она захлопнула дверь и прошла в гардеробную рядом со спальней. Маленькая берлога ее матери. Карен знала, что ее мать хранила здесь старый фотоальбом в одном из ящиков комода. Действительно, анахронизм в наш цифровой век. Цветные отпечатки с негатива пленки. Ее дед по отцовской линии был фотографом-портретистом и свадебным фотографом, и ее отец унаследовал все его фотоаппараты и продолжал пользоваться ими почти до своей смерти, хотя обрабатывать пленку становилось все труднее и труднее. Лишь очень поздно он поддался цифровым технологиям, соблазнившись подарком в виде Sony Cybershot от матери Карен, которой надоело, что ее просят делать фотографии, которые она не может сразу увидеть и опубликовать в Facebook, как все остальные.

Съемка на пленку привела к тому, что было сделано меньше фотографий, что сделало их более ценными, и было приятно иметь альбом, чтобы сидеть и листать его. Фотографии, к которым можно прикоснуться, почти как к самим людям, прямая связь с более счастливым прошлым.

Карен села на пол, прислонившись спиной к старому креслу, подтянула ноги и открыла альбом на коленях. Она улыбнулась пошатывающейся двухлетней девочке с поднятыми ручками, которую держал за руки ее папа, поощряя ее ходить самостоятельно. Фотография, сделанная кем-то из них троих, с Карен посередине. Тогда ей было около пяти, и ее мать и отец уже казались устаревшими. В то время его волосы были длиннее и падали темными локонами на лоб. А ее мать была стройной, до того как набрала вес, с волосами, собранными сзади в конский хвост, открывающий маленькое симпатичное личико.

Была сделана фотография Карен и ее отца, когда ей было около одиннадцати. Тогда она была довольно высокой, после периода быстрого роста, который сделал ее неуклюжей и длинноногой. Она застенчиво улыбалась в камеру. Ее отец обнимал ее за плечи и с обожанием улыбался ей сверху вниз.

Она почувствовала, как снова навертываются слезы, и прикусила губу, чтобы они не пролились. Яростно моргая, она закрыла альбом и сунула его обратно в ящик. Все последние фотографии были цифровыми и, как она знала, хранились в файлах на ноутбуке ее матери.

Ноутбук стоял открытым на маленьком комоде, где ее мать проводила время, публикуя и комментируя видео и фотографии, размещенные ее скучными друзьями на Facebook. Бесконечная череда бессмысленных викторин, о детях и садах, смайликах и слащавых афоризмах. Расскажите, стоят ли животные того, чтобы за них бороться.

Карен села перед ним и постучала по трекпаду, чтобы вывести его из спящего режима. Рабочий стол представлял собой беспорядочное нагромождение значков и папок, файлов и фотографий, файлов в формате jpeg и PDF. Она щелкнула по значку "Фотографии" на док-станции, и программа, в которой хранились все фотографии ее матери, открылась, заполнив весь экран. На боковой панели перечислены события с фотографиями за несколько лет. Карен наугад просмотрела их, но не смогла найти ни одного снимка своего отца и подумала, не выбросила ли их ее мать. Самые последние были с ней и Дереком. Барбекю в саду за домом, пикник в Пентлендсе. Пьяные лица на вечеринке, пялящиеся на селфи, сделанное на смартфон ее матери.

Карен раздраженно вздохнула и выключила программу. Она собиралась снова перевести компьютер в спящий режим, когда ее внимание привлекла папка среди всех предметов на рабочем столе. На нем была простая надпись " Дерек" . Она не решалась открыть его. Это было бы похоже на шпионаж, и она знала, как разозлилась бы, если бы подумала, что ее мать копается в файлах на ее ноутбуке. Но любопытство пересилило сдержанность, и она дважды щелкнула. Папка открылась в отдельном окне, чтобы показать длинный список файлов, отслеживающих переписку по электронной почте между Дереком и ее матерью почти пятилетней давности.

Карен не совсем понимала, почему она была разочарована. Десятки писем с работы, которые неизбежно окажутся скучными. Дома на продажу. Расписания. Объявления. Встречи с клиентами. Вложения фотографий. Она подтолкнула стрелку курсора к красной Закрытой точке, затем, повинуясь внезапному импульсу, дважды щелкнула, чтобы открыть файл наугад. Оно было датировано немногим менее трех лет назад, и, когда Карен прочитала его с растущим недоверием, у нее похолодела кровь.

Она чувствовала себя так, словно у нее была лихорадка. Ее лицо было горячим и красным, а горло горело. Она могла слышать, как Дерек отступает от конфликта в холле и на цыпочках спускается вниз. Ее мать покраснела и защищалась.

‘Вы не имели права рыться в моей личной переписке!’

‘Нет, я этого не делал. Но я сделал. И даже не в этом дело. Ты и этот лысый ублюдок изменяли моему отцу задолго до того, как он умер’.

"Мы не жульничали!’

‘Ладно, тогда трахайся за его спиной’.

‘Прекрати это!’

‘Нет’. Карен вспыхнула от обиды и праведного негодования. ‘Что ты сделала, убрала его, чтобы вы могли быть вместе?’

Раздражение вырвалось сквозь зубы ее матери. Но она сдержала свой голос. ‘Не будь смешной’.

‘Что в этом смешного? Я все равно никогда не верил, что он покончил с собой. Зачем ему это?’

‘Послушай...’ Ее мать изо всех сил старалась сохранять спокойствие. ‘Да, у нас с Дереком был роман’.

‘ Ты имеешь в виду, трахаться. Наверное, над столом в том заднем офисе агентства недвижимости.’

На мгновение ее мать не знала, что сказать, и покраснела до корней волос. И Карен поняла, что именно этим они и занимались. Но ее мать быстро пришла в себя, заговорив спокойным, размеренным тоном. ‘Мой брак с твоим отцом давно распался во всем, кроме названия. Работа всегда была его любовницей, той, к которой он бежал, когда ему нужно было сбежать от меня. ’ Она многозначительно посмотрела на Карен. ‘ От нас. А потом это стало больше, чем любовницей, больше, чем бегством. Как будто он был женат на этой чертовой работе. Она завладела его жизнью. Его никогда здесь не было. Ну, ты это знаешь . Она сделала паузу, учащенно дыша, и Карен не могла придумать, что сказать, чтобы заполнить тишину. ‘Итак, да, Дерек и я стали любовниками. Но обмана не было. Я рассказала твоему отцу. Я не святая, но и не грешница. Я попросила его о разводе. Однажды, когда ты перестанешь быть ребенком и повзрослеешь, возможно, ты поймешь, каково это, когда партнер пренебрегает тобой.’

Уязвленная детской насмешкой, Карен выстрелила в ответ. ‘Что, ты имеешь в виду то, что я чувствую прямо сейчас?’ Который не промахнулся, и она настояла на своем. ‘Что, если это твое дело - просить у него развода, из-за которого он покончил с собой?’

Ее мать стояла, уперев руки в бедра, подняв глаза к небесам. ‘Минуту назад вы обвиняли нас в его убийстве’.

‘Ну, может быть, ты и сделал". Теперь ее глаза тоже горели. "Папа никогда бы не упал за борт. И даже если бы он это сделал, на нем был бы спасательный жилет. Так как же получилось, что он все еще был в лодке?’

‘Потому что он покончил с собой, глупая девчонка! Ты забыла, что он оставил записку?’

‘О, да. Знаменитая записка. Та, которую ты всегда отказывался показывать мне. Откуда я вообще знаю, что она существует?’

Мать Карен сердито ткнула в нее пальцем. ‘Не смей, блядь, двигаться’. И Карен была потрясена, услышав, как она ругается. Она вихрем понеслась прочь по коридору, и Карен слышала, как она хлопает в своей берлоге, задвигая ящики и дверцы. Когда она вернулась, у нее было учащенное дыхание, и она сунула дочери сложенный лист бумаги. ‘Это не оригинал. Он все еще у полиции. Но это копия, которую они сделали для меня.’

Карен стояла и смотрела на нее, ее сердце колотилось где-то в горле, и она даже не хотела к ней прикасаться.

‘Давай, возьми это. Ты уже большая девочка. По крайней мере, ты продолжаешь мне это говорить. Пора посмотреть правде в глаза. После шестнадцати лет брака это все, о чем он мог подумать, чтобы уйти. Ничего обо мне. Ни слова извинения. Или сожаления. Ничего. Она снова сунула его Карен. ‘Давай, возьми это. Это всегда касалось только тебя’.

Карен дрожала, когда взяла сложенный листок из протянутой руки матери. Она очень медленно развернула его и увидела знакомые каракули своего отца. Почему-то она ожидала, что там будет что-то еще. Но все, что там говорилось, было: Скажи Карен, что я люблю ее, даже если я никогда не смогу быть таким отцом, каким она хотела меня видеть .

Глава десятая

Рваные облака грубо нарисованы по небу, как эскиз при подготовке к картине. Они грубо отражаются в тихих осенних водах залива Ферт-оф-Форт на западе. К востоку, за подвесными тросами автомобильного моста, тройные горбы железнодорожного моста выкрашены в ржаво-красный цвет. Краска, которая теперь держится гораздо дольше, лишает людей работы.

Я вижу паруса случайных яхт, направляющихся к Северному морю, и где-то за низменным пятном южного берега город Эдинбург, уютно устроившийся под креслом Артура.

Я устал. Это была долгая поездка с острова Скай после ранней паромной переправы из Тарберта. С остановками я провел в дороге почти восемь часов.

Движение уже приближается к часу пик, и я рад, что направляюсь в Эдинбург, а не из него. Пока я не въезжаю в сам город, и все это со скрежетом останавливается. На Хеймаркете я чувствую запах солодовых бочек пивоварен. Их всепроникающий запах, как от несвежего пива в пабе в полночь, витает в воздухе и наполняет чувства странно ускользающими воспоминаниями, которые остаются невыносимо недоступными. Как ни странно, улицы города мне знакомы. Мне не нужны карты или GPS, чтобы добраться до отеля King James в верхней части Лейт-Уок, где Салли забронировала мне номер на две ночи, используя свою кредитную карту. Но я заплачу наличными.

Теперь я рад, что догадался зарезервировать парковочное место на крошечной автостоянке под отелем. Двигаясь по городу, я подвергался бы гораздо большему риску быть остановленным полицией, чем на открытой дороге. Хотя это не уменьшило мою паранойю в какой-либо значительной степени по дороге вниз.

Девушка за стойкой регистрации высокая и гибкая. И трудная. ‘Извините, сэр, ’ говорит она, ‘ мне нужна ваша кредитная карточка’.

"У меня его нет’.

‘Номер был забронирован с помощью карты’.

‘Карточка друга. Я не уполномочен ею пользоваться. Я заплачу наличными’.

Она бросает взгляд на экран своего компьютера. ‘Ну, леди разрешила использовать его для оплаты номера. Мы добавим к этому любые другие расходы’.

‘Нет’. Я разочарованно качаю головой. ‘Я хочу заплатить наличными’.

‘Извините, нам нужна кредитная карта для покрытия любых дополнительных расходов, которые у вас могут возникнуть. Питание, обслуживание номеров, бар ...’

‘Я дам тебе задаток. Наличными’.

Она вздыхает, как будто это со мной все сложно. И я удивляюсь, как это может быть так сложно заплатить за что-то настоящими деньгами. ‘Я позову менеджера’. Моя очередь вздыхать.

Менеджер, который выглядит не старше пятнадцати лет, настаивает на списании платы за номер и парковку с кредитной карты, поскольку эти суммы были предварительно авторизованы владельцем карты, и в конце концов принимает залог наличными в размере 1000 & # 163; евро для покрытия дополнительной платы за номер, хотя он отказывается разрешить мне оплачивать питание или напитки в номер. Мне придется возместить расходы Салли, когда я вернусь.

Когда я оставляю свою сумку в своей комнате, меня так и подмывает запрыгнуть в такси и отправиться прямиком по адресу, указанному на обратной стороне свидетельства о рождении. Но уже слишком поздно, и я устал, и даже если я плохо сплю, я знаю, что было бы лучше начать все с чистого листа утром.

Итак, я выпиваю пару порций виски в коктейль-баре, стараясь не думать о том, зачем я здесь, и ем салат в ресторане, прежде чем удалиться в свою комнату, чтобы поваляться на кровати и посмотреть телевизор, пока, наконец, где-то перед рассветом не проваливаюсь в сон.

Таксист смотрит на меня так, как будто я сумасшедший. Это черное наемное такси, и я уже проскользнула на заднее сиденье и пристегнула ремень безопасности, когда говорю ему, что хочу оставить его у себя на день. Он качает головой. ‘Я этим не занимаюсь. Не стоило бы тратить на это время’.

‘Ну, что могло бы оправдать ваше время?’ Странно, что наличие всех этих денег делает меня безрассудным.

Он смеется. ‘Забудь об этом, приятель, я тебе не по карману. Я отвезу тебя туда, куда ты захочешь’.

Я достаю бумажник и отсчитываю пачку банкнот, которые проталкиваю через щель под стеклянным разделителем. ‘ Пятьсот фунтов. И, возможно, это даже не на весь день.

Водитель смотрит на банкноты, и я вижу, как он задумчиво проводит языком по губам. Он берет сверток без комментариев. ‘Куда мы едем?’

‘ Хейнберн-парк. Это к северу от...

Он обрывает меня. ‘ Я знаю, где это. ’ И он отъезжает от входа в отель, вливаясь в утренний поток машин.

Пасмурное утро скрывает красоту этого города из серого камня. Он кажется плоским и безжизненным. Единственный цвет - на тротуарах, где подняты разноцветные зонтики для защиты от мелкого дождя, падающего подобно туману. Зелень садов на Принсес-стрит выглядит уставшей в конце сезона, и мрачная пелена нависает над столицей, как будто в ожидании зимы, которая не за горами.

Я смотрю, как город скользит мимо залитого дождем окна, когда мы направляемся на юг по мостам на Николсон-стрит, и я полагаю, что это мой город. Место, где я живу. Все это кажется мне достаточно знакомым, но я понятия не имею, вырос ли я здесь или вернулся сюда позже. В чем заключается моя работа, мое призвание, моя профессия? Я сказал Салли и Джону, что я академик. Если это правда, то в чем заключается мой предмет, моя область знаний? Являюсь ли я учителем, лектором, исследователем? Я закрываю глаза и перестаю пытаться вспомнить. Если что-то из этого вернется ко мне, мне нужно позволить этому случиться естественным образом. Попытки форсировать это только вызывают у меня головную боль.

Я начинаю теряться, когда мы поворачиваем на запад в Ньюингтоне. Улицы стали незнакомыми. Покрытые листвой пригородные улицы фешенебельного Морнингсайда, где величественные особняки незаметно прячутся в зрелых садах за деревьями и изгородями, которые стали непроницаемыми из-за того, что листья начинают опадать ближе к осени.

Дорога туда занимает чуть меньше получаса, проезжая, наконец, через деловой пригород Оксгангс, прежде чем свернуть в лабиринт отдельно стоящих вилл и бунгало, который называется Хейнберн-парк, откуда открывается вид за объездную дорогу на зеленую возвышенность Пентленд-Хиллз. Сегодня они почти потерялись в тумане.

Я следил за номерами и заметил дом справа от нас, когда мы проезжали мимо него. ‘Какой номер, приятель?’ - спрашивает водитель.

‘Вот она’, - говорю я ему. ‘Доезжай до конца дороги и поверни, затем остановись примерно через три дома’. Я вижу, как его глаза метаются в мою сторону в зеркале, но он делает, как я прошу.

Когда мы съезжаем на обочину и он глушит мотор, он говорит: ‘Что теперь?’

‘Мы ждем’.

Я чувствую беспокойство водителя, но игнорирую его и сижу, глядя в окно на мой дом. Это современная отдельная вилла с собственной подъездной дорожкой и чем-то вроде гаража на две машины. Высокие деревянные ворота ведут в сад за домом, и я вижу деревья за ними.

Белый Nissan X-Trail припаркован на подъездной дорожке рядом с короткой лестницей, ведущей на переднее крыльцо. На окнах гостиной сетчатые занавески, поэтому заглянуть внутрь невозможно. Все, что я хочу сделать, это подойти и постучать в парадную дверь, но что-то заставляет меня колебаться. Возможно, мне нужен какой-то намек на знакомство, какое-то воспоминание, каким бы далеким оно ни было, как подтверждение того, что я действительно здесь живу. Что я действительно Нил Маклин.

Водитель открыл окно, курит и читает "Scottish Sun". Окна сзади начинают запотевать, и я опускаю одно со стороны тротуара, чтобы лучше видеть дом. По-прежнему ничего не вспоминается. Такое ощущение, что я никогда нигде не был. И все же, зачем еще мне иметь выписку о рождении Нила Дэвида Маклина с этим адресом, написанным на обратной стороне?

Пока я смотрю, открывается входная дверь, и я напрягаюсь, когда выходит женщина. Я напрягаюсь, чтобы посмотреть на нее сквозь мелкую морось, когда она спускается по ступенькам и забирается в "Ниссан". Я почти разочарован ее заурядностью. Русые волосы с прядями, не слишком высокая. Женщина средних лет. Возможно, около сорока, склоняется к полноте. На ней джинсы и свитер под легким летним плащом с распахнутыми клапанами и сандалии на высоком каблуке. С ее левого плеча свисает черная сумка на коротком ремешке. Она бросает его в машину впереди себя, когда садится, затем начинает пятиться на улицу.

Я стучу в окно водителя. ‘Нам нужно следовать за ней’.

Он поднимает глаза, рассматривая X-Trail, затем снова переводит взгляд на меня. ‘Надеюсь, это кошерно, приятель, и ты не какой-нибудь чертов извращенец. Потому что я не хочу участвовать в преследовании женщины, которая тебе приглянулась.’

‘Она моя жена", - решительно говорю я ему, и неприятная улыбка расползается по его лицу.

‘О, я понимаю. Она была плохой девочкой, не так ли?’

‘Просто следуйте за машиной, пожалуйста’.

Его губы скривились от раздражения, и на мгновение мне кажется, что он собирается сказать мне, чтобы я вылезал из его такси. Но если это и было так, он передумывает и поворачивается, чтобы завести мотор и уехать в погоню за белым Nissan. Ясно, что я ему не нравлюсь или этот найм, но он взял деньги, и я счастлив, что, по крайней мере, он не пытается вовлечь меня в бессмысленную светскую беседу.

Она подъезжает к большому торговому центру на Кэмерон-Толл и садится в тележку для покупок в "Сейнсбери". Мы паркуемся в двух рядах позади нее на парковке и ждем.

На заднем сиденье кабины жарко и душно, и я частично опускаю стекло и откидываю голову назад, закрывая глаза. Я не уверен, воспоминание это или сон, или, возможно, смесь того и другого, но я вижу женщину в синем, которая кажется мне очень знакомой. Если я глубоко вдохну, я почувствую ее аромат, и это переносит меня назад во времени, в детство. Пачули. Я знаю, без слов, что она моя мать. На пальцах у нее много колец, длинные темные волосы удерживаются на месте заплетенными в косу прядями спереди, завязанными сзади. На ней расклешенные джинсы поверх коричневых кожаных ботинок, и она носит свободный топ с завязками. Ребенок ее возраста, попавший в искривление времени из эпохи ее юности, когда мир все еще был полон надежд. Она склоняется надо мной, целует меня в лоб, улыбается. А прямо за ней мужчина произносит ее имя. Но почему-то я не совсем понимаю, что именно.

‘Что ты хочешь, чтобы я теперь сделал?’

Я вздрагиваю от голоса водителя, раздраженная тем, что прерывание помешало мне услышать имя моей матери. Это было так близко, так мучительно, просто вне досягаемости. Я моргаю и вижу женщину, за которой мы следили, загружающую пакеты с покупками на заднее сиденье своего "Ниссана". ‘Просто держись у нее на хвосте’.

Мы следуем за ней по лабиринту улиц, пока, наконец, она не заезжает на парковку перед рядом одноэтажных пригородных магазинов. Мой водитель притормаживает на противоположной стороне улицы, и дизельный двигатель такси шумно работает на холостых оборотах, когда женщина заходит в парикмахерскую под названием Coif'n'Cut . Через окно мы видим, как ее приветствует человек, похожий на владельца. По поцелую в каждую щеку, смех, а затем раздают пальто и сумку, прежде чем ее уводят прочь, за пределы нашего поля зрения.

‘Зная женщин, она могла бы пробыть там какое-то время’, - говорит водитель. ‘И я не могу сидеть здесь припаркованным’.

В итоге мы паркуемся на пятнадцатиминутной стоянке в сотне ярдов вверх по дороге, и я вхожу в такси и выхожу из него, питая его в течение следующих полутора часов. Мое разочарование растет с каждой минутой, и я чувствую, как нетерпение моего водителя не отстает от него.

Когда, в конце концов, она выходит из парикмахерской, я не вижу никакой разницы в ее прическе.

‘Хах", - ворчит водитель, глядя в зеркало. ‘Либо она выскользнула через заднее сиденье, чтобы назначить какое-то тайное свидание, либо ей заплатили чертову кучу денег за все это’.

Ее следующая остановка - в Costa Coffee, но, к счастью, через несколько минут она выходит снова, потягивает большую чашку навынос и садится обратно в свой Nissan. Затем мы следуем за ней до дома и паркуемся дальше по улице, чтобы посмотреть, как она заносит покупки в дом и закрывает дверь.

С меня уже хватит. Пришло время противостоять ей. Я собираюсь выйти из такси, когда вижу группу школьниц, приближающихся со стороны Оксгангс-роуд. Их трое. И какой-то инстинкт заставляет меня остановиться и посмотреть. Они в школьной форме. Подростки пятого или шестого курса, размахивая сумками и не торопясь, пробираются к нам, оживленно беседуя под двумя зонтиками. На подъезде к моему дому они ненадолго останавливаются, затем одна из них отделяется от остальных и бежит по дорожке, чтобы открыть входную дверь своим ключом. Она слишком далеко, чтобы хорошо видеть из-за дождя, и ее заслоняет зонтик. Я бы сказал, ей шестнадцать или семнадцать лет. Довольно высокая девушка, но разглядеть ее черты невозможно.

‘Твой ребенок?’ - спрашивает водитель.

Я киваю. ‘Да’. И осознание того, что у меня есть дочь, вызывает у меня странное чувство. Я смотрю на время и вижу, что уже почти час. Она, должно быть, пришла домой из школы на ланч и, вероятно, уйдет снова примерно через полчаса. Я решаю подождать, чтобы получше рассмотреть ее.

‘Значит, мы снова ждем?’

‘Да’.

Водитель экстравагантно вздыхает, затем наклоняется влево, чтобы достать сумку, из которой достает фляжку и пакет с бутербродами. И я понимаю, насколько я сам голоден. Вчера я съел очень мало, а сегодня утром не завтракал. Поэтому я снова откидываю голову на спинку сиденья и закрываю глаза.

Почти сразу же я вижу себя бегущим рядом с детским велосипедом. Маленькая девочка сжимает ручки на руле побелевшими костяшками пальцев, покачиваясь, когда ее короткие ножки полностью вытягиваются, чтобы повернуть педали. ‘Не отпускай, папочка, не отпускай", - кричит она, и я понимаю, что вообще не держу велосипед. Я снова открываю глаза, яростно моргая. Карен. Я не знаю, откуда оно взялось, но это имя у меня на устах. Я произношу его вслух. ‘Карен’. И вижу, что водитель снова смотрит на меня в зеркало заднего вида.

‘Так зовут твоего ребенка?’

Я киваю.

‘Тогда быстро поешь. Это она уже закончила’.

И я понимаю, что водитель тоже доел свой упакованный ланч, и что я, должно быть, заснул. Я мгновенно просыпаюсь и, вглядываясь сквозь ветровое стекло, ставшее почти непрозрачным из-за мелких капель дождя, вижу, как моя дочь бежит по подъездной дорожке навстречу своим друзьям, они снова втроем делят два зонтика и жмутся друг к другу под ними.

‘ И что теперь? - спросил я.

‘Следуйте за ними’.

Водитель поворачивается и свирепо смотрит на меня через стекло. ‘Ни за что на свете я не поеду за группой девочек-подростков в своем такси’.

‘Ради Бога, это моя дочь’.

‘ У меня есть только твои слова. ’ Он делает паузу. ‘ И в любом случае, они бы нас увидели. Большое черное гребаное такси ползет за ними. ’Я не знаю, что сказать, и он оценивающе смотрит на меня. ‘Вот что я тебе скажу. Я отвезу тебя в школу раньше них. Должно быть, Фиррхилл Хай, в этом водосборном бассейне. И вы можете наблюдать, как она входит.’

Мы приезжаем туда на целых десять минут раньше них, и я предполагаю, что они, должно быть, ждали, чтобы сесть на автобус, идущий по Оксгангс-роуд. Ученики проходят через ворота группами по двое, по трое и по четверо. Дождь усилился, и никто не задерживается на улице или детской площадке. Когда я вижу их, они сразу узнаваемы. Три девушки, съежившиеся под двумя зонтиками, спешат вниз с главной дороги, и я снова разочарован, что не вижу ее лица.

Мы сидим весь день у дома в Хейнберн-парке, дождь барабанит по крыше кабины. Я чувствую, что водитель становится все более беспокойным. И единственная причина, по которой я могу сдержать свое нетерпение, заключается в том, что я решил подождать, пока моя дочь вернется из школы, когда я выйду из такси, чтобы поприветствовать ее на улице. Это более пассивно, чем идти по подъездной дорожке и стучать в парадную дверь, чтобы противостоять моей жене. И я задаюсь вопросом, являюсь ли я по натуре трусом, или увиливающим, или просто тем, кто инстинктивно уклоняется от возможности конфронтации. Знает ли она вообще, где я был последние полтора года и почему? В каком состоянии были наши отношения, когда я ушел? Мы все еще женаты? По мере того, как часы тикают, я начинаю все больше нервничать.

К тому времени, как я вижу трех девушек, спешащих по улице к нам, то, что начиналось как легкая морось, превратилось в проливной дождь. Дождь льет, как прутья лестницы, говорила моя мать. И у меня перехватывает дыхание. Еще одно воспоминание. Но она появляется, как одинокий всадник, из затуманенных глубин моего разума, и ускользает в незначительность.

Я переориентируюсь. Водосточные канавы переполнены, и я почти ничего не вижу из окон. На мне непромокаемая куртка, но у меня нет ни шляпы, ни зонтика. Как только я выйду из такси, я промокну насквозь. Они почти догнали нас, и я распахиваю дверцу и выхожу на тротуар, почти врезаясь в них. Одна из девушек издает тихий испуганный вскрик, и все три лица поворачиваются ко мне из-под зонтиков. Мимолетно я ловлю взгляд Карен и вижу лицо, полное безразличия, без следа узнавания.

Девушки спешат дальше, оставляя меня стоять под дождем, мои волосы мокрыми прядями упали на лоб, и меня наполняет ужасная, пустая боль, которая приходит с осознанием того, что девушка, которую я считал своей дочерью, не знала меня. Посмотрел мне прямо в глаза и снова отвернулся. Пренебрежительно. Какой-то глупый парень, который столкнулся с ними на тротуаре. Конечно, не ее отец.

Я смотрю, как они идут по дороге, один из них отделяется от остальных и подбегает к двери дома, за которым я наблюдал весь день, прежде чем исчезнуть внутри. Я открываю дверцу такси, снова брошенная на произвол судьбы в море полного замешательства, и вижу, как водитель наклоняется ко мне.

‘Эта девчонка не знала, что ты фейри Адам. Ты издеваешься, приятель. Ты можешь сам найти дорогу обратно в отель. Закрой гребаную дверь!’

В состоянии полушока я делаю, как он говорит, и слышу, как он заводит мотор и яростно набирает обороты. Я смотрю, как он отъезжает вверх по улице, оставляя меня стоять на обочине. Возможно, это только мое воображение, но мне кажется, что дождь усилился. Я чувствую, как он выбивает дробь у меня на голове, пропитывает джинсы, омывает ботинки. Я провожу рукой по голове, убирая волосы с глаз. Из-за дождя, стекающего по моему лицу, было бы трудно сказать, плачу я или нет. И если бы я заплакал, то это были бы слезы чистого разочарования. Возможно, вместе с возвращением страха. Ибо скала уверенности, на которой я строил свои надежды, оказалась песком самообмана. Если бы я был Нилом Маклином, жителем этого пригорода Эдинбурга, отцом Карен, то, несомненно, эта девушка узнала бы меня? Но если не ее отец, кем еще я мог быть? Сейчас я чувствую себя таким же сбитым с толку и дезориентированным, как в те первые минуты на пляже в Лускентайре, когда я открыл глаза и понял, что понятия не имею, кто я такой.

Странный, необъяснимый гнев охватывает меня. Зачем мне все эти газетные вырезки о Ниле Маклине? Его свидетельство о рождении с этим адресом, написанным на обороте. Это непостижимо. По крайней мере, каким-то образом я должен придать этому какой-то смысл.

Я поворачиваюсь и быстро иду под дождем, сворачивая на подъездную дорожку к дому, где припаркован белый "Ниссан". Дом Нила Маклина. Где живут жена и дочь Нила Маклина. У входной двери я быстро стучу три раза подряд, и мое нетерпение таково, что я едва выжидаю несколько секунд, прежде чем постучать снова. Затем я замечаю дверной звонок и нажимаю на него.

Когда дверь открывается, женщина со светлыми прядями в волосах выглядит испуганной, и по ее глазам мне сразу становится ясно, что она меня не знает. Ее дочь маячит в полумраке холла позади нее с полотенцем в руках. Она тоже безучастно смотрит на меня.

‘Чем я могу вам помочь?’ - спрашивает женщина.

Я понятия не имею, что сказать, и выпаливаю: "Ты что, меня не узнаешь?’

‘Нет, не хочу. Чего ты хочешь?’

Звонит ее дочь: "Он стоял на улице, когда я вернулась’.

Мать говорит мне: "Я думаю, тебе лучше уйти’. Я не знаю, что заставляет меня говорить это, потому что теперь я знаю, что это неправда. И я чувствую себя утопающим, хватающимся за обломки, которые я просто утащу за собой на дно. ‘Вы должны знать меня. Я Нил Маклин. Мы женаты’.

Ее глаза широко открываются от страха, вся краска мгновенно отходит от ее лица, и она захлопывает передо мной дверь. С другой стороны я слышу, как она кричит: ‘Если вы немедленно не уйдете, я вызову полицию!’

В отеле есть бар под названием The Boston Bean Company. Понятия не имею почему, и мне кажется, что это абсурдное название для бара. Но сегодня вечером она предлагает убежище и побег человеку без имени, без прошлого, без будущего. Я заново знакомлюсь со своим единственным другом, Каол Ила. Другом, который дарит тепло и спасение. И, в конечном счете, забвение. Друг, которому все равно, кто я, хороший или плохой, потерянный или найденный. Друг, который останется со мной до конца и, в конечном счете, ускорит мой уход.

Здесь было тихо, когда я впервые приехал, мои волосы все еще влажные, холод пробирает до костей. Но толпа уже прибыла. Молодые люди. Шумно. Пьют, разговаривают, смеются. И, прежде всего, уверены в том, кто они есть. Они делают из меня остров. Одинокий, тихий остров замешательства в их море уверенности. Я сижу на табурете у стойки, наблюдая, как приходят и уходят мои бокалы. Их бледно-янтарная вереница испаряется у меня на глазах. И есть один припев, который снова и снова звучит в моей голове, как ушной червь. Если я не Нил Маклин, то кто, во имя всего Святого, я такой?

Глава одиннадцатая

Меня соблазняет собачья шерсть. Не только потому, что я чувствую себя мертвецом этим серым сентябрьским эдинбургским утром, но и потому, что я хотел бы вновь обрести тот уровень забвения, которого достиг прошлой ночью. Реальный мир сегодня кажется еще более суровым и менее снисходительным.

Всего в нескольких минутах ходьбы от отеля находится начало Лейт-стрит и поворот на Принсес-стрит. Конная статуя Веллингтона установлена на постаменте у подножия лестницы, ведущей в здание Генеральной регистратуры, и смотрит на Северный мост.

По какой-то причине я знаком с историей этого здания. Построенная в восемнадцатом веке на средства, конфискованные у разгромленных якобитских поместий, она пустовала почти десять лет, став известной как самая великолепная голубятня в Европе. Оно также служило убежищем для воров и карманников, прежде чем возобновились работы над его интерьером, превратив его в то, чем оно является сегодня — одно из старейших архивных зданий, построенных по индивидуальному заказу и все еще находящихся в постоянном использовании в любой точке мира. Только в наши дни ее называют Центром Шотландцев.

На стойке регистрации в главном вестибюле я покупаю за пятнадцать фунтов пропуск на дневной досмотр, и меня провожают по великолепному круглому, увенчанному стеклом зданию Adam Dome, где на полках, повторяющих контуры помещения и величественно поднимающихся к золотому куполу высоко вверху, хранятся древние записи сасинов. Столы с компьютерами установлены через равные промежутки вдоль стен, но это не то место, где я буду проводить свои поиски.

Ассистент ведет меня через холл, мимо лестницы Рейда, которая ведет в историческую и юридическую поисковые комнаты на втором этаже, и в саму комнату Рейда, где компьютеры расположены перед синими стульями сомкнутыми рядами на столах, установленных по обе стороны комнаты. Мужчина и женщина сидят за столиком в центре, и женщина поднимает глаза и улыбается, когда я подхожу, и просит показать мой пропуск.

‘Вы раньше пользовались компьютером в поисковом центре?’ - спрашивает она.

Если и была, то я ничего об этом не помню и качаю головой. Она ведет меня к столу, и я сажусь перед компьютером, чувствуя себя ребенком в его первый день в школе. Она придвигает стул рядом со мной, чтобы загрузить компьютер и авторизовать меня.

‘Итак, что именно ты ищешь?’

‘Что-нибудь вообще о Ниле Дэвиде Маклине’. Я роюсь в своей наплечной сумке и достаю выписку из роддома.

‘Ах, вы, должно быть, подключились к ScotlandsPeople онлайн, чтобы получить это?’

‘Нет’. Я соображаю так быстро, как позволяет мое похмелье.

‘Это дал мне друг. Я обещал поискать его, пока буду здесь, в Эдинбурге’.

Она прикасается к выписке. ‘ И это твой друг? Нил Маклин?’

‘Нет. Это его родственник. Он просто хотел, чтобы я узнала о Ниле как можно больше’.

‘Ну, у вас есть его свидетельство о рождении, так что это хорошее начало. Он женат?’

‘Я думаю, что да’.

‘Тогда давай посмотрим’. Она перегибается через меня, чтобы постучать по клавиатуре. Полагаю, это то, чем я должен заниматься сам, но она, кажется, рада помочь, возможно, ей скучно сидеть бесконечные часы за своим столом в библиотечной тишине этой комнаты. ‘Да, вот и мы, это похоже на него. Женился на Луизе Элис Манро пятого февраля 1998 года. Женился молодым. Ему всего двадцать лет’.

Я прищуриваюсь на экран и вижу, что Луиза Элис Манро на два года старше Нила, что необычно. И она, должно быть, забеременела очень быстро после их свадьбы. Или, возможно, преждевременная беременность была причиной их вступления в брак в столь юном возрасте в первую очередь. ‘Есть ли какой-либо способ установить, были ли у них дети?’

‘Это может занять некоторое время’.

И я думаю, что в этом нет смысла. Я знаю, что у них есть дочь. ‘Тогда давай пропустим это’.

‘Ты хочешь вернуться тем же путем? Родители, бабушка с дедушкой’.

Я качаю головой. ‘Нет’.

И она хмурится. ‘ Я действительно не понимаю, ’ она бросает взгляд на мой пропуск, - мистер Смит. Что именно, по-вашему, вы можете здесь найти?’

Я в полной растерянности. Я действительно понятия не имею.

‘Я так понимаю, он все еще жив?’

- Кто? - спросил я.

‘Нил Дэвид Маклин’.

‘Да, я так думаю’.

‘Ну, если ты только так считаешь, может быть, нам сначала стоит это проверить’.

И когда она снова наклоняется ко мне, я чувствую запах ее духов — чего—то цветочно-сладкого - и тепло ее тела. Она запускает другой поиск и нажимает клавишу возврата, чтобы вызвать результат. Она выпрямляется на своем сиденье, одергивая куртку там, где она задралась на груди.

‘Что ж", - говорит она и бросает на меня странный взгляд. ‘Ваш друг мог бы проинструктировать вас немного лучше, мистер Смит. Нил Дэвид Маклин мертв уже более двух лет’.

И я смотрю на мигающий курсор на экране. Подтянутый мужчина, моряк, привыкший к жизни на свежем воздухе, Нил Маклин умер в возрасте под тридцать от сердечного приступа. Стоит ли удивляться, что его жена посмотрела на меня так, как будто увидела привидение?

Глава двенадцатая

На этот раз Карен ехала в аэропорт не на трамвае, а на такси. Которая пошла гораздо более прямым маршрутом, направляясь на запад по шоссе A8, мимо Корсторфайна и старого придорожного дома Мэйбери в стиле ар-деко на кольцевой развязке, недавно покрашенного, где сейчас находится казино Мэйбери. Но аэропорт не был ее пунктом назначения.

Она необъяснимо нервничала. Не потому, что она прогуляла школу или украла деньги у своей матери, чтобы заплатить за такси, а потому, что она отправлялась в путешествие открытий, чтобы противостоять демонам, которых она так усердно пыталась держать в узде последние два года.

Чувство вины было самым заметным из них. Ползучее, разрушительное чувство вины, которое разъедало, подобно множеству термитов, самые основы ее личности. Настолько, что она почувствовала себя обязанной изобрести новую себя, приукрасить старую, притвориться кем-то совершенно другим, подняв два пальца к небу, как будто ей было наплевать.

Последние слова ее отца развеяли весь этот самообман.

Скажи Карен, что я люблю ее, даже если я никогда не смог бы быть таким отцом, каким она хотела меня видеть .

Кем она хотела, чтобы он был? Она понятия не имела, и, оглядываясь назад, она поняла, что это она изменилась, а не он. Он был всем, каким она хотела его видеть, когда была моложе. Она обожала его, сделала бы для него все. Она знала, что он сделал бы для нее все, что угодно.

Как, должно быть, ему было больно и разочаровано, когда обожавшая его дочь превратилась в угрюмого, обиженного подростка, которым она стала?

Конечно, тогда она понятия не имела об отчуждении, существовавшем между ее родителями. Она была слишком поглощена собой для этого. Но опять же, оглядываясь назад, она могла видеть все признаки. Вспоминая споры шепотом в спальне, молчание за обеденным столом. Как все чаще он задерживался на работе и поздно возвращался домой. И хотя ее мать утверждала прошлой ночью, что он использовал свою работу как средство сбежать от нее, Карен теперь задавалась вопросом. Возможно, именно разочарование в дочери удерживало его вдали от дома, и именно это вбило клин между ним и мамой Карен.

Еще больше чувства вины.

Скажи Карен, что я люблю ее.

Написанные слова прошли сквозь нее, как нож. Холодные, твердые, с острыми краями. И они не встретили особого сопротивления. Сказанные матерью слова эхом отдавались в ее голове несколько часов спустя. Это всегда было только о тебе . Что она имела в виду? Ревновала ли она к отношениям между Карен и ее отцом? Или она винила Карен в том, что ее отец покончил с собой? Карен могла бы спросить, если бы не боялась ответа. Хотя с тех пор она не разговаривала со своей матерью. И, судя по тому, что она чувствовала сейчас, никогда больше не будет.

Несколько часов после того, как она прочитала записку, она плакала в своей комнате до физической боли. Затем последовало снятие всех слоев притворства, которые она окружила собой после смерти отца. В ванной она отрезала более длинные зеленые волосы на макушке, а затем покрасила их в черный цвет, как и остальные. Один за другим пирсинг и кольца для губ были удалены, оставив крошечные отверстия на бледной обнаженной коже. Она терла лицо, пока на нем не осталось ни малейшего следа косметики, затем стояла, уставившись на себя в зеркало, ища правду в голубых глазах. Задаваясь вопросом не о том, кем это она стала, а о том, кем она была. И что она сделала.

Сейчас, когда она сидела в такси, она могла видеть то же самое отражение, смотрящее на нее со стеклянного экрана. Она едва узнавала себя. Бледное, невзрачное лицо под копной коротко подстриженных черных волос с несколькими выбившимися локонами, зачесанными назад на макушке. Под глазами у нее были тени от недосыпа, а отечность все еще оставалась после всех этих слез. Она была одета, для нее, очень консервативно. Джинсы, белые теннисные туфли, простая белая футболка под темной курткой с длинными рукавами. Татуировки не было видно. С коротких ногтей, которые она всегда имела склонность грызть, сняли фиолетовый лак, и она посмотрела на свои руки и подумала, какие они маленькие и уродливые. Затем вспомнила, как татуировщик смеялся, говоря ей, что мужчинам нравятся женщины с маленькими руками, потому что так их мужественность кажется больше. Она сгорела от стыда при воспоминании о вещах, которые она совершила во имя восстания.

Ее такси проехало по подземному переходу на кольцевой развязке Гогар и, проехав полмили дальше, повернуло налево, к перекрестку поменьше, прежде чем снова повернуть налево и направиться на юг. Это была зеленая открытая местность, пересеченная горами Гогар и обрамленная рядами темных деревьев. Дорога взбиралась на возвышенность, и она увидела поле для гольфа Gogarburn справа от них, прежде чем изгиб асфальта широким кругом повел их вниз, к обширному комплексу из стали и черного стекла, заполнявшему ложбину. Она была построена на двух уровнях и находилась в окружении зрелых деревьев, которые почти скрывали ее от постороннего взгляда. Огромная автостоянка, заполненная почти до отказа, располагалась на ухоженных лужайках. Ее такси свернуло на поворотный круг в вестибюле, который вел к вращающимся стеклянным дверям у входа в главное здание, и Карен увидела длинный мраморный постамент, установленный в траве. На ней были выгравированы слова Институт научных исследований имени Геддеса . Именно здесь ее отец работал два года до своей смерти, и она ни разу не ступала туда ногой.

Крупный охранник в форме, стоявший у двери, отказался впустить ее. ‘Тебе нужен пропуск, любимая’. Но он не смотрел на нее так, как будто она была его ‘любовью’.

‘Я здесь, чтобы повидать своего крестного’.

Он скептически поднял бровь. ‘И кто бы это мог быть?’

‘Профессор Крис Коннор’.

Он колебался.

‘Мой отец тоже здесь работал’.

‘ Раньше? Где он сейчас?’

‘Он мертв’.

Это слегка вывело его из равновесия, и она увидела первую трещину в его неумолимом лоске. - Как тебя зовут? - спросил я.

‘Карен Флеминг’.

‘ А твой отец? - спросил я.

‘Том’.

Он ткнул в нее пальцем. ‘Подожди здесь’. И он проскользнул внутрь и пересек вестибюль к стойке регистрации. За ним, Карен могла видеть сквозь стекло, длинный атриум поднимался к скатной стеклянной крыше, которая проливала свет на то, что выглядело как торговая улица, которую вы могли бы найти в торговом центре. Здесь были кофейни, рестораны, пекарня, магазин одежды, супермаркет и даже книжный магазин. А вестибюль был запружен людьми, переходящими из магазина в магазин или поднимающимися на эскалаторах вверх и вниз к галерее, идущей по обе стороны первого этажа. Другие стояли группами, разговаривая и потягивая жидкий латте из стаканчиков Starbucks.

Охранник вернулся, чтобы помахать ей рукой через вращающуюся дверь и проводить к столу. Молодая женщина в наушниках с микрофоном улыбнулась ей. ‘Профессор Коннор спустится через минуту. Мне нужно будет оформить для вас пропуск. ’ Она протянула Карен бланк через стойку, чтобы та заполнила его своим именем, адресом, номером телефона, датой, временем и причиной визита. Когда это было сделано, она оторвала второй лист с копиями для подшивки и сложила верхний лист, чтобы он поместился в пластиковую подставку для посетителей, которую она дала Карен, чтобы та прикрепила ее к куртке. ‘Просто сядь вон там’.

Карен пересекла улицу и неловко уселась в одно из нескольких кожаных кресел, сгруппированных вокруг нескольких кофейных столиков, столешницы которых были покрыты пятнами и кольцами.

Голоса, переходящие в праздную болтовню и смех, эхом разносились по всему атриуму, и Карен задумалась, где же это люди здесь работают. И чем они занимались. Она всегда имела лишь смутное представление о том, чем зарабатывал на жизнь ее отец. Ученый-исследователь, нанятый университетом, - это все, что она когда-либо знала. Его областью была неврология, хотя она понятия не имела, что именно это было.

В центре вестибюля на мраморном постаменте был установлен черный бюст впечатляющего вида молодого человека с густой шевелюрой и окладистой бородой, установленный на высоте головы. Она увидела имя сэра Патрика Геддеса, а под ним даты его рождения и смерти. 1854-1932 .

‘Привет, К-Карен’. Его голос ворвался в ее задумчивость. Она подняла глаза и была так же шокирована внешностью своего крестного, как и он, казалось, ее. Он был, пожалуй, немного старше ее отца и всегда отличался склонностью к полноте. Но с тех пор, как она видела его в последний раз, он сбросил больше веса, чем было ему полезно, и выглядел изможденным и изможденным, его некогда пышная копна песочного цвета волос теперь поредела и зачесана назад, чтобы замаскировать прогрессирующее облысение.

Она встала и неловко поцеловала его в обе щеки. Его карие глаза, водянистые и налитые кровью, метались туда-сюда и, казалось, не хотели встречаться с ней взглядом напрямую. Он кивнул в сторону бюста Патрика Геддеса, чтобы отвлечь их обоих от беспокойства.

‘Удивительный парень", - сказал он. ‘Ботаник, социолог. И, вероятно, один из первых в мире защитников окружающей среды. Некоторое время преподавал зоологию прямо здесь, в Эдинбурге. Затем основал Бомбейский университет. ’ Он выдавил улыбку. ‘ Или Мумбайский, как они его сейчас называют. Планировал также Еврейский университет в Иерусалиме и основал Колледж Коссе в Монпелье во Франции. #232;ge des Écossais. Как будто этого было недостаточно, он был в значительной степени известен во всем мире как отец городского планирования. Неплохо для парня из Абердиншира. И все это достигнуто за семьдесят восемь коротких лет.’

Семьдесят восьмой показался Карен очень старым. ‘Значит, это было бы две жизни моего отца’.

Коннору снова стало неловко, и он огляделся по сторонам, как будто искал, кто мог наблюдать за ними. Хотя, насколько могла судить Карен, никто не обращал на них ни малейшего внимания. ‘Ч-что ты здесь делаешь, Карен?’

‘Я пришел повидать своего крестного’.

Коннор мгновенно принял виноватый вид, и Карен заметила, что он постоянно крутит обручальное кольцо вокруг безымянного пальца левой руки, явно не осознавая этого. ‘Прости, Карен. Я должен был оставаться на связи. Я... Я знаю, что твой отец хотел бы, чтобы я. Это просто... ’ Он поискал какое-нибудь оправдание. ‘Знаешь, дома было не так уж хорошо’. Но он ничего не объяснил. ‘Т- тебе действительно не следовало сюда приезжать. Было бы лучше, если бы ты позвонила’. Он взял ее за руку, сжав слишком сильно, и она была уверена, что от его пальцев останутся синяки. ‘Вам лучше подняться в офис’.

Когда они поднимались на эскалаторе на галерею первого этажа, Карен посмотрела вниз, на вестибюль. ‘Что это за место? Похоже на торговый центр’.

Коннор улыбнулся. ‘Мы исследовательский институт при университете’.

‘Что вы исследуете? Покупательские привычки сотрудников?’

Он покачал головой, и впервые его улыбка вышла совершенно естественной. ‘Ты говоришь как твой отец’. И по какой-то причине от этой мысли у нее на глазах выступили слезы. Она моргнула и отвела взгляд, чтобы избежать смущения. ‘Здесь работают пять тысяч сотрудников и студентов, Карен, и мы находимся далеко от города. Я думаю, Эрго вырвал листок из бухгалтерской книги Королевского банка Шотландии. Их штаб-квартира находится вон там, за холмом, и у них очень похожее расположение. Это место похоже на маленький городок. Люди делают все, но на самом деле живут здесь. Ходят по магазинам, едят, работают, общаются. Это сужает наше внимание и заставляет его концентрироваться на работе.’

Карен заметила, что его заикание, казалось, исчезло. ‘Что, следовательно?’

Теперь они дошли до галереи, и он повел ее вдоль нее, мимо офисов и конференц-залов со стеклянными стенами и открытыми дверями. ‘Это швейцарская агрохимическая компания. Вероятно, больше, чем Monsanto и Syngenta вместе взятые. Они получили название от сокращенной формы греческого слова ergostasio , означающего растение . Но, конечно, само Ergo также означает "следовательно ’ . Он повернулся, чтобы улыбнуться ей. ‘Я думаю, следовательно, я существую. Я думаю’. Когда она не ответила на улыбку, его улыбка исчезла. ‘В любом случае, Ergo - главный благотворитель института. Они финансируют девяносто процентов наших исследований’.

‘Которую они затем используют в коммерческих целях?’

Коннор бросил на нее взгляд, возможно, удивленный ее проницательностью. ‘Ну, да. Но это прекрасный ресурс как для университета, так и для профессоров и студентов’. Он обвел взглядом галерею, которая тянулась вдоль атриума. ‘Это все просто офисы и конференц-залы для персонала и администрации. Лабораторные помещения и лекционные залы расположены в отдаленных зданиях’.

В конце галереи они повернули направо в длинный коридор, затем налево в небольшой офис с двумя сдвинутыми вместе столами под окном, выходящим за деревья в сторону аэропорта. Карен могла видеть, как садятся и взлетают самолеты, но тройное остекление и искусственная изоляция окутывали их тишиной. Коннор осторожно закрыл за ними дверь и задернул жалюзи на стеклянной стене, чтобы отгородить их от коридора за ней. ‘Ч-что ты хочешь, Карен?’ Неуверенность вернулась в его голос с возвращением разговора к личным вопросам.

‘Я хочу знать о своем отце’.

Его волнение усилилось. ‘Н-ну, почему? Твоя мама могла бы рассказать тебе о нем гораздо больше, чем я’.

‘Я сейчас не разговариваю со своей мамой. И, в любом случае, я не уверен, что она действительно так много знала о нем. Ты знал его с тех пор, как вы вместе учились. Ты был его шафером. И мой крестный, ради всего святого.’

Он смотрел в пол, его руки неловко свисали по бокам. ‘ Прости. Я... У меня это довольно паршиво получалось. ’

‘Ну, может быть, теперь ты сможешь загладить свою вину’. Она увидела, как он вздрогнул, как будто она ударила его ножом. ‘Я хочу знать, каким он был. Действительно таким. Над чем он работал. ’ Она сделала паузу. ‘ Почему он покончил с собой.

Ее крестный отвернулся, чтобы переложить бумаги на своем столе. Она увидела, как он покачал головой. ‘Жаль, что ты не позвонила мне домой’.

‘Почему?’

Н-потому что здесь не место говорить о подобных вещах.’

Она разочарованно вздохнула. ‘Я нигде не смогла найти ни твоего номера, ни адреса. Я подумала, что это единственный способ связаться с тобой. Как будто, знаете, вы не очень-то облегчили задачу.’

‘Мне жаль’, - снова сказал он.’

Она, наконец, потеряла терпение. ‘Прекрати извиняться, Крис! Просто поговори со мной’. И она подумала, как странно называть его Крисом. Когда она была ребенком, он поощрял ее называть его ‘Ириска’, это было прозвище, данное ему ее отцом. Сейчас оно даже отдаленно не подходит.

Но если ‘Крис’ показалось ему неуместным, он этого не показал. Он перегнулся через стол и слегка дрожащими пальцами достал визитную карточку из прозрачного пластикового держателя. Он взял ручку и написал номер на обратной стороне, затем повернулся и протянул ей, по-прежнему избегая ее взгляда. ‘Позвони мне домой вечером. П-мы договоримся о времени и месте встречи.’

Глава тринадцатая

Детектив-сержант Джордж Ганн прочно устроился в бледно-голубом кресле, напоминающем самолет, по правому борту 42-футового самолета MV Lochlann, прокладывающего себе путь сквозь средне-серую зыбь этим сентябрьским днем середины сентября. Он надеялся, что, опираясь вытянутыми руками о сиденье впереди, отводя глаза от окна и уходящего за горизонт, он переживет поездку, не испытывая, как обычно, проклятия морской болезни. Но прошло всего пятнадцать минут, а он уже начал чувствовать себя мертвецом.

Мюррей сидел впереди, направляя лодку к темному профилю Семи Охотников, нанизанных на далекий горизонт, как множество бусин причудливой формы. Он совершал это путешествие бесчисленное количество раз, и Ганн позавидовал его легкости на воде. На ней он чувствовал себя как дома, так и на суше.

К его досаде, профессор Ангус Уилсон, казалось, действительно наслаждался происходящим. Ганн взглянул через каюту на патологоанатома и возмутился тому, что этот человек почти неизменно заставлял его чувствовать себя рядовым новичком. Кто знает, сколько вскрытий провел врач, сколько жертв убийств он препарировал. Сколько изуродованных тел он искалечил своим ножом, выясняя причину смерти, обнаруживая скрытые травмы. В то время как Ганн, прослуживший большую часть своей карьеры в полицейском участке на Черч-стрит в Сторновее, лишь изредка подвергался насильственной смерти во всей ее кровавой пестроте и отвратительном зловонии. И так и не смог к этому привыкнуть. Ему больше нравилось думать о себе как о студенте, изучающем человеческую природу, чем человеческую физиологию.

То, что профессор вообще был на острове, было чистой случайностью. Грязная, подозрительная смерть, которая, как и ожидал Ганн, оказалась самоубийством. Мужчина, который по какой-то необъяснимой причине бросился со скал в Нессе. Патологоанатом должен был успеть на вечерний рейс обратно в Эдинбург. И после звонка от Мюррея Ганн только что поймал его, когда он выписывался из своего отеля.

Ни один из двух офицеров в форме, которых они привезли с собой из Сторноуэя, казалось, не был огорчен неспособностью Ганна удержать содержимое своего желудка на месте, и они удивленно посмотрели на него, когда он внезапно выскочил из каюты, чтобы перегнуться через корму лодки и броситься в кильватерную волну.

На его лице совсем не было румянца, когда он отважился медленно вернуться на свое место. В последние годы он стал более склонен к полноте, и спасательный жилет, туго застегнутый на его шерстяном джемпере, означал, что ему приходилось втискиваться в него. Он провел рукой по темным волосам, которые густо росли из-под вдовьей косички на лбу, теперь седеющей на висках, и заметил, что профессор Уилсон смотрит на него через проход.

‘Я не удивлен, что вы чувствуете тошноту, детектив-сержант, учитывая едкость лосьона после бритья, которым вы, кажется, так щедро поливаете свое лоснящееся лицо. Я поражен, что тебе вообще нужно бриться. Я видел больше волос на заднице шлюхи.’

Ганн услышал сдавленный смех полицейских где-то позади себя.

‘Честно, чувак. Тебя тошнит в комнате для вскрытия, тошнит в машине, тошнит на корабле... Можно подумать, что к твоему возрасту ты мог бы справиться с капризами своего желудка.’

Ганн воздержался от комментариев, поскольку почувствовал, как поднимается вторая волна тошноты. Вместо этого он уставился на профессора, отвлекая свои мысли от желудка, сосредоточив свою ненависть на этом вульгарном, задиристом патологоанатоме, который, казалось, никогда не уставал дразнить его. Все в нем раздражало Ганна. От его самодовольной улыбки до спутанных рыжих усов, жестких, как проволока, и тонкого седеющего пуха, обрамляющего лысую блестящую голову, усыпанную крупными коричневыми веснушками. Худой, как хлыст, и высокий, с длинными костлявыми пальцами, он возвышался над Ганном, заставляя его чувствовать себя маленьким во всех смыслах.

‘Примерно в сорока минутах езды отсюда", - крикнул им в ответ Мюррей, и Ганн мысленно застонал.

Когда, наконец, они прибыли в Эйлин Мòр, в воздухе моросил дождь, а с юго-запада поднялся ветер. Пристань на восточной стороне была относительно защищена от набегающей зыби за счет L àmh a’Sgeire Mhor, и Мюррей поставил "Лохланн" на якорь в бухте и переместился на корму, чтобы спустить надувной тендер в поднимающуюся и опускающуюся темно-зеленую воду. Сосредоточенность Ганна на том, чтобы не упасть в море, когда он переходил от одного к другому, отвлекла его от тошноты. Когда все они были на борту, и Мюррей запустил подвесной мотор мощностью пятнадцать лошадиных сил, Ганн вцепился в борта так, что костяшки пальцев побелели от напряжения.

Надувная лодка быстро скользнула по поверхности залива, посылая брызги им в лица, затем Мюррей сбросил скорость, чтобы повернуть лодку боком и мягко подтолкнуть ее к ступенькам. Один из констеблей выпрыгнул с веревкой, чтобы привязать ее к ржавой перекладине, вделанной в стену, и один за другим они перепрыгнули с лодки на пристань, приурочив каждый прыжок к самой высокой точке волны. Профессор Уилсон постарался, чтобы это выглядело легко, и Ганну показалось, что пожилой человек обладает проворством горного козла. В разительный контраст с самим Ганном, который чуть не упал, и был спасен от этого только твердой рукой профессора, который схватил его за руку. Ганн высвободил ее. ‘Я в порядке", - коротко сказал он.

Под аккомпанемент кричащих морских птиц, кружащих над головой, пятеро мужчин совершили долгий, продуваемый всеми ветрами подъем по ступенькам, вернулись к месту установки крана, затем по рельсам старого трамвая до перекрестка, откуда единственная бетонная дорожка вела к самому маяку.

К тому времени, как они поравнялись со старой разрушенной часовней, Ганну пришлось остановиться, наклонившись вперед и уперев ладони в бедра, просто чтобы перевести дыхание. Он почувствовал, как ветер треплет его одежду и наполняет рот, когда он вдыхал кислород.

Уилсон покачал головой. То, что осталось от его волос, стояло почти дыбом на ветру. ‘Разве в наши дни вам не требуется поддерживать определенный уровень физической подготовки в полиции, детектив-сержант?" Чувак, ты не годишься для того, чтобы загнать ленивца на дерево!’

Ганн выпрямился, пытаясь хоть немного вернуть себе достоинство, но был уверен, что его лицо станет багровым, и он избегал смотреть на униформистов, которые, как он знал, наслаждались бы этим ритуальным унижением их старшего офицера.

Перед отплытием из Уига на лодке Ганн побеседовал с туристами, которые нашли труп. И теперь он повернулся к Мюррею. ‘Вы не были с группой, которая обнаружила тело, когда они пошли осмотреть часовню?’

Мюррей торжественно покачал головой. ‘Нет, я обычно остаюсь с тендером. Только когда они пришли и сказали мне, что нашли, я пошел посмотреть сам. Я не собирался призывать вас, ребята, к какой-то погоне за несбыточным.’

‘Значит, на самом деле туда вошли только вы и еще один человек?’

‘Да, это верно. Первый парень попятился назад, прежде чем остальные смогли последовать за ним, и его вырвало прямо на траву.’ Мюррей кивнул в сторону обесцвеченного участка земли возле входа в часовню. Большая часть рвоты впиталась, но следы завтрака мужчины все еще были видны.

Ганн почувствовал, как у него скрутило живот. Он махнул полицейским в сторону старых каменных развалин. ‘Вам лучше заняться своими делами, ребята’.

И пока двое констеблей вбивали металлические колья, которые они привезли с собой на лодке, связывая их развевающейся криминальной лентой, чтобы оцепить территорию перед входом, Ганн и профессор натянули латексные перчатки и пластиковые бахилы, готовясь собственными глазами осмотреть тело.

Ганн знал, что ему это не понравится, и глубоко вздохнул. Он собрался с духом, бросив взгляд на океан, где солнечный свет играл в блестящих серебряных пятнах, пробивающихся сквозь разорванные облака, и задался вопросом, что, черт возьми, кто-то мог здесь делать, чтобы его вообще убили.

Он последовал за профессором Уилсоном под лентой к узкому входу в часовню. В полумраке чувствовался запах сырости и чего-то еще. Чего-то неприятного, немного похожего на тухлые яйца. Свет падал мазками через разбитую крышу, и мертвый мужчина лежал, скрюченный под неестественным углом, его голова была повернута набок в луже давно засохшей крови и бледно-серого вещества.

Профессор Уилсон присел на корточки, а Ганн присел рядом с ним. Здесь было очень мало места, и они находились в непосредственной близости не только друг к другу, но и к самому телу. Ганн стиснул зубы, полный решимости сохранять контроль над своим желудком, и наблюдал, как патологоанатом начал тщательно обыскивать карманы мертвеца. Сначала его темно-синий анорак, который был расстегнут. Наружные карманы были пусты, если не считать обертки от конфет, а из внутреннего кармана он извлек только ручку и маленький блокнот на спирали , страницы которого были совершенно чистыми. В карманах его брюк обнаружился ключ от машины на защелке. Очень осторожно патологоанатом наполовину перевернул тело на бок и пальцами, похожими на щипцы, извлек бумажник из заднего кармана.

Поддерживая труп свободной рукой, он позволил ему мягко упасть на прежнее место, затем открыл бумажник. Он удивленно поднял брови и повернулся лицом к Ганну. ‘Только наличные. Ни кредитных карточек, ни водительских прав, — он просунул два пальца в отверстие сразу за пустыми прорезями для карточек и вытащил их пустыми, — ни чего-либо еще, по-видимому, что могло бы его идентифицировать. ’ Он протянул Ганну бумажник, затем обратил свое внимание на само тело, вытащив фонарик из кармана куртки, чтобы осветить восковые черты мертвеца. Дряблое лицо, изборожденное морщинами с годами, жир, скопившийся на щеках и в складках плоти под челюстью. Волосы, редкие и седеющие. Сейчас невозможно сказать, какого цвета она могла быть когда-то. Патологоанатом скорчил гримасу. ‘Очень ненаучно, но, по моим предположениям, ему было за пятьдесят. Показатели будут лучше, как только я положу его на стол.’

Помимо воли Ганн спросил: "Вы можете сказать, как долго он был мертв?’

Профессор бросил испепеляющий взгляд в его сторону, затем повернулся обратно к телу, поднял руку и согнул ее в локте, прежде чем поднять и опустить в плечевом суставе. Он провел пальцами по челюсти мужчины, которая была довольно вялой, позволяя ему открывать и закрывать рот без сопротивления. Губы казались слегка припухшими. Ганн наблюдал, как он расстегнул брючный ремень, ширинку и задрал джемпер, а под ним футболку, обнажив живот.

‘Зеленоватый оттенок живота", - сказал патологоанатом. ‘И слегка раздутый, вероятно, из-за газов. Хотя жир там все равно есть, и печень вполне может быть раздута. Помоги мне перевернуть его.’

Ганн протянул ему обе руки, чтобы перевернуть мужчину на бок и удерживать его там, в то время как Уилсон стянул брюки до ягодиц, обнажив красно-фиолетовое пятно там, где они лежали на земле. Он глубоко надавил большим пальцем на пятно, затем удалил его. Цвет не изменился. ‘Хммм’, - сказал он. ‘Трупная кровь хорошо выражена. И зафиксирована. Не могу бланшировать его большим пальцем.’

Ганн знал, что лучше не спрашивать.

Затем патологоанатом положил ладонь на спину мужчины и осторожно подвигал ею взад-вперед. ‘Также небольшое смещение кожи. Хорошо, давайте положим его туда, где он был’. И когда тело снова лежало так, как они его нашли, профессор Уилсон склонился над головой, чтобы осмотреть рану лучом своего фонарика. ‘Я бы сказал, что его ударили несколько раз, прежде чем был проломлен череп. Рваные раны и ушибы. Что-то шероховатое, похожее на камень."И почти непроизвольно они оба оглядели ограниченное пространство старых развалин в поисках того, что могло быть орудием убийства, луч фонарика профессора перебрал несколько возможных кандидатов. ‘Нам нужно пройтись по этому месту расческой с тонкими зубьями’. Затем он вернул фонарик к лицу жертвы и по очереди оттянул веки, чтобы направить луч прямо в глаза. ‘Роговицы довольно непрозрачны’. Он выключил фонарик. ‘Давайте выбираться отсюда’.

Ганн был только рад возможности выбраться наружу и выпрямиться, чтобы подышать холодным свежим воздухом. Профессор Уилсон последовал за ним. Мюррей и два констебля стояли футах в двадцати или больше от них на дорожке, наблюдая за ними. Теперь ветер усиливал дождь, хотя, как ни странно, было ярче, чем раньше, огромные океанские просторы вокруг покрытых пеной островов Фланнан отражали ослепительный солнечный свет из огромных прорех в низких, пузырящихся дождевых облаках.

Профессор понизил голос, повернувшись спиной к зрителям, и обратился непосредственно к Ганну. ‘Итак, Мюррей сказал, что два дня назад этого парня Маклина видели убегающим из часовни?’

‘Это верно’.

‘И тогда никому не пришло в голову заглянуть внутрь?’

‘Очевидно, дождь загнал их обратно на лодку’.

‘Что ж, я могу сказать вам вот что, сержант Ганн, если его убил Маклин, то он не делал этого два дня назад’. Что-то вроде улыбки промелькнуло на его губах. ‘Отвечая на ваш предыдущий вопрос, я не могу точно сказать вам, как долго этот человек мертв, но это точно больше двух дней. И, по моим предположениям, я бы сказал, по крайней мере, четыре. Но на данном этапе это все, что могло бы быть. Предположение. Он поднял голову, как будто нюхая воздух. ‘Скажите мне, ’ сказал он, ‘ не было найдено никакой лодки, не так ли?’

‘Нет, не было, сэр’.

‘Так как же он сюда попал?’

Ганн пожал плечами. Для него это была более привычная территория. ‘Кто знает? Возможно, ее вывел сам убийца’.

‘Возможно’. Патологоанатом задумчиво почесал подбородок. ‘Забавный поступок, однако, вам не кажется? Привести сюда человека только для того, чтобы убить его, а затем оставить его в часовне, где его рано или поздно найдут. Я имею в виду, если бы вы были человеком с наклонностями к убийству, детектив-сержант, хотя я ни на минуту не предполагаю, что это так, разве вы не столкнули бы тело со скалы? Пусть его заберет море? Скорее всего, его никогда бы не нашли.’

Ганн кивнул и посмотрел на ряды темных солнечных панелей вдоль фасада выкрашенного в белый цвет маяка. Он, конечно, знал историю об исчезнувших смотрителях маяка. Море забрало их. Или, по крайней мере, такова была теория. И ему пришло в голову, что убийца этого человека либо хотел, чтобы его жертва была найдена, либо то, что здесь произошло, было незапланированным, и что убийца просто сбежал в слепой панике.

Он услышал, что патологоанатом снова заговорил. ‘ Нам лучше позвонить в береговую охрану и отправить тело вертолетом обратно в Сторноуэй. Я бы хотел, чтобы этот парень попал на стол как можно скорее.’

Ганн надел свою зеленку и маску для лица, прежде чем войти в комнату для вскрытия, но ничто не могло подготовить его к этому запаху. Запах гниения и выворачивающая наизнанку вонь, выделяемая кишечником во время вскрытия. По его ограниченному опыту, патологоанатомы, казалось, никогда этого не замечали.

Снаружи быстро смеркалось, а Ганн был голоден и стремился поскорее попасть домой к своему чаю. Потребовалось значительное усилие воли, чтобы заставить себя присутствовать на этом вскрытии, которое, как он знал, лишит его аппетита, и он откладывал это так долго, как мог. В отличие от профессора, который уже выразил свое восхищение тем, что проведет еще одну ночь в "Ройял" за счет шотландского правительства и снова поужинает в "Индиан" на Черч-стрит, где подают карри ярко окрашенного цвета. Должно быть, размышлял Ганн, он человек, наделенный железным телосложением.

Большая часть вскрытия была завершена. Вскрытый труп лежал на столе, жидкость, выпущенная ножом патологоанатома, стекала в ведро под ним. Органы были взвешены и разложены по полочкам. А поврежденный мозг, извлеченный из проломленного черепа, теперь был подвешен в фиксаторе.

Одежда жертвы была разложена на отдельном столе вместе с камнем, который они нашли рядом с часовней. Зазубренный кусок гнейса, примерно в два раза больше кулака, который человек мог бы обхватить пальцами. На нем все еще были следы крови, волос и тканей, но они не смогли получить никаких отпечатков пальцев.

‘Кажется, он оказал немалое сопротивление", - сказал профессор Уилсон. ‘Предплечья покрыты синяками и ссадинами там, где он поднял их, чтобы защититься от нападения. Затем его убийца добил его первым ударом по голове, и этот, а может быть, и второй, мог бы свалить его на колени, если бы он был на ногах. Там значительные кровоподтеки.’ Он ударился обоими коленями. ‘Ему нанесли четыре удара по левой стороне черепа, любого из которых могло быть достаточно, чтобы вывести его из строя. Но его убийца все равно продолжал идти. Последний удар был тем, что убило его и нанесло наибольший ущерб. Вы получите все измерения и кровавые подробности в моем отчете.’

‘Не могу дождаться", - сухо сказал Ганн, вызвав взгляд патологоанатома. ‘Значит, вы подтверждаете для меня, что он был убит?’

‘ В этом, детектив-сержант, никогда не было сомнений. Профессор сделал паузу. - Вы уже нашли его машину? - спросил я.

‘Нет, мы этого не делали’.

‘ Удостоверение личности?

Ганн покачал головой. ‘Снимок, сделанный полицейским фотографом, будет опубликован в прессе сегодня вечером. Посмотрим, к чему это приведет’.

Профессор крякнул и поднял правую руку мертвеца. ‘ На его руках тоже были синяки и ссадины. Скорее всего, бедняга сам получил несколько ударов. Его пальцы покрыты грязью и, возможно, маслом, а ногти короткие и грязные, поэтому невозможно сказать, есть ли под ними кровь или кожа нападавшего. Я взял соскобы у них у всех, и лаборатория со временем покажет, удалось ли им обнаружить ДНК его убийцы. Он слегка провел латексированной ладонью по тыльной стороне руки, которую держал. "Странная вещь, однако, и я знаю об этом только потому, что моя жена раньше держала пчел. У него несколько укусов пчел на тыльной стороне ладоней’.

Ганн подошел ближе, чтобы взглянуть.

‘Видишь? Эти маленькие красные комочки с крошечными струпьями в центре. Похоже, его тоже ужалили совсем недавно’.

Глава четырнадцатая

Ганну понравилась поездка в Харрис. Юго-западные ветры за ночь разогнали по островам огромные рваные сгустки черных дождевых облаков, и в лучах раннего утреннего солнца все выглядело блестящим и новым, как будто только что покрашенным.

Когда он ехал из Льюиса в Харрис, даже Клишем, вершина которого обычно была затянута облаками, четко выделялась на фоне глубокой синевы осеннего неба, отбрасывая свою тень на запад, на реку Абхайн-Лангадейл, которая впадала на север в само озеро Лох-Лангабхат, являющееся продолжением протяженной долины рифт, пересекавшей центр острова с севера на юг.

На длинном спуске к Тарберту, южная половина острова Харрис, как он знал, простиралась во мраке за холмами, но только когда он преодолел подъем за самим городом, после поворота к Епископальной церкви, он увидел ее раскинувшейся перед ним, мерцающей в это поразительно светлое утро.

Отлив закончился, и пески Лускентайра засверкали серебром, почти заполнив поле зрения Ганна. От них у него никогда не переставало захватывать дух. Окруженная холмами на юге, горами Норт-Харрис и пиками Тарансей на западе, за всей этой мерцающей бирюзой, он задавался вопросом, может ли быть более красивое место на земле.

Но он очень быстро прочно утвердился в реальности, когда его машина подпрыгивала и грохотала на асфальте, который прокладывали для новой дороги, а затем несколько минут подряд останавливалась на сменяющих друг друга светофорах, регулируя двустороннее движение во время дорожных работ.

Наконец, скользя по новой гладкой неокрашенной ленте черного асфальта, уложенного всего неделю назад, он добрался до поворота на сам Лускентайр и провел следующие пять минут, избегая кювета, поскольку его взгляд то и дело останавливался за однопутной дорогой на проблесках рая за дюнами. Он часто говорил со своей женой о покупке маленького коттеджа здесь, когда, наконец, выйдет на пенсию. Но до этого оставалось еще несколько лет.

Он заметил знак "Дюнный коттедж" на обочине дороги сразу за кладбищем, а затем увидел полицейскую машину, припаркованную за самим домом. Он свернул на перегон для скота и припарковался рядом с ним, выйдя на свежий, порывистый ветерок, который дул с пляжа, и застегивая молнию на своем стеганом черном анораке. Сержант в форме из полицейского участка в Тарберте выбрался из машины, которая была слишком мала для его шести футов шести дюймов, и выпрямился, чтобы пожать Ганну руку. Они хорошо знали друг друга, сержант был одного возраста и прослужил большую часть своего времени на островах. Он коротко кивнул, и "Джордж" было всем, что он сказал.

Ганн высвободил свою руку из хватки другого мужчины. ‘Донни’. Он огляделся. Здесь было немного. Горстка домов, поднимающихся на холм позади коттеджа, вдоль дороги к дальнему пляжу. Какое-то сельскохозяйственное сооружение. Садовый сарай. И могилы поколений Херэчей . Он почувствовал, как ветер взъерошил его тщательно уложенные гелем волосы. - Давно здесь? - спросил я.

‘Прибыл чуть раньше тебя, Джордж’.

Ганн кивнул в сторону коттеджа. - Он дома? - спросил я.

‘Не похоже на это’.

Они обошли гейбл-энд и постучали в дверь. Когда по прошествии целой минуты ответа не последовало, Донни последовал за Ганном к передней части дома, которая выходила окнами на дюны и пляж. Пара гебридских пони, один белый, другой серый, стояли, опустив головы, и щипали траву на пляже. Двое полицейских поднялись по ступенькам на выветренную площадку, где стояли круглый деревянный стол и два стула, любуясь видом. Ганн прикрыл глаза ладонью и заглянул сквозь стекло французских окон в гостиную Нила Маклина. Смотреть особо было не на что. Два дивана и стол с лампой на нем. Дровяная печь в углу. В дальнем конце комнаты арочный проход вел обратно на кухню.

Когда он отвернулся, чтобы посмотреть на пляж, он увидел отраженный свет, несколько раз вспыхнувший на дальнем берегу, и, прикрыв глаза от солнца, увидел фигуру, стоящую перед фургоном, подняв бинокль и направив его в их сторону. ‘Кто это, черт возьми?’ - спросил он.

Донни проследил за его взглядом. ‘О, это Буфорд. Англичанин. Утверждает, что он путешественник. Местные жители неоднократно просили нас сместить его, но мы ничего не можем сделать.’ Он приподнял кепку, чтобы почесать затылок. ‘Мы получили несколько жалоб от людей на то, что он шпионил за ними в свой бинокль, но когда мы спрашиваем его об этом, он просто говорит, что наблюдает за птицами". Он надел кепку. ‘Похоже, тоже знает свое дело. На Северном Харрисе, по-видимому, самая высокая концентрация гнездящихся беркутов в Европе. Так он сказал мне, когда я пришел поговорить с ним. Я прожил здесь всю свою жизнь и не знал этого.’

‘Могу я вам помочь?’ Резкий голос заставил их обоих обернуться и увидеть маленькую пожилую леди, стоящую в конце дома. На ней были вязаные леггинсы и розовые кроссовки, а поверх зеленого кардигана - стеганый утеплитель для тела. Ее посеребренные волосы были туго зачесаны назад и собраны в пучок.

Ганн подошел поприветствовать ее, протянув руку для пожатия. ‘ Детектив-сержант Джордж Ганн, из Сторноуэя, мэм. ’ Он полуобернулся к Донни. ‘И сержант Донни Моррисон из Тарберта. Мы искали мистера Маклина’.

‘Его здесь нет", - сказала она, все еще с подозрением глядя на них. Ганн спросил: ‘А вы ...?’

‘Флора Макдональд. Я живу через дорогу, а мистер Маклин снимает у меня этот дом. Вы говорите по-гэльски, мистер Ганн?’

‘Боюсь, что это не так’.

Он явно понизился в ее оценке. ‘ Жаль. Хотя у тебя определенно есть блаз . Она посмотрела на Донни. ‘ Мистер Моррисон?’

К ужасу Ганна, Донни ответил на гэльском, и у них состоялся короткий обмен репликами, который был теплее, чем у нее с Ганном. Затем Донни повернулся к нему. ‘Она была бы счастлива приготовить нам чашечку чая у себя дома и ответить на любые вопросы, которые мы могли бы задать’.

Ганн холодно улыбнулся. ‘Спасибо, мэм". И удивился, почему она не могла сказать ему это по-английски.

Трудно было сказать, был ли дом миссис Макдональд старым, перестроенным или его построили недавно. Ганн подозревал первое. Было очень тепло, а двойное остекление защищало их как от ветра, так и от его звуков. Несмотря на современную изоляцию и отделку, это было все равно что вернуться на полвека назад, когда полицейские вошли внутрь, а маленькая тявкающая собачка миссис Макдональд бегала у них между ног и кусала за лодыжки. Обои в цветочек контрастировали с ковром с рисунком в виде роз. Сама мебель, казалось, была совершенно из другой эпохи. Мягкие, потертые диван и кресла с вышитыми антимакияжами на спинках и подлокотниках и подушками, придающими ощущение, что они пытаются тебя проглотить. Мебель из темного дерева отполирована до блеска. Комод, стол, старый книжный шкаф, заставленный фарфоровыми тарелками. Традиционный камин, выложенный плиткой, с тлеющим в очаге торфом, который наполнял комнату вечным запахом островов.

Ганн опустился на диван и задался вопросом, как он вообще собирается с этого выбираться. Донни, заподозрив, что может возникнуть проблема, остался стоять. ‘ Молоко, сахар? ’ спросила пожилая леди, проходя на кухню.

‘ И то, и другое, ’ крикнул Ганн ей вслед.

‘Не для меня", - сказал Донни.

Она крикнула им в ответ: ‘Этот дом построен на месте первоначального фермерского дома, вы знаете. Не блэкхаус. Вы увидите его остатки за домом. Сама ферма тянется прямо до берега, и мой сын построил на ней коттедж в дюне для сдачи в аренду. Чтобы поддержать меня в старости.’

‘ И она у тебя есть? - Спросил Ганн.

Миссис Макдональд появилась в дверях кухни, за ее спиной шипел чайник. ‘О, сынок, это было замечательное вложение средств. Я получаю за нее тысячу в неделю в сезон.’

‘ Но у мистера Маклина она в долгосрочной аренде?

‘Да, он был. Был здесь ... Сейчас, дай-ка подумать...’ Ее невидящий взгляд метался по комнате, пока она производила подсчеты. ‘Около восемнадцати месяцев. Прибыл ранней весной прошлого года. Мы также назначили ему хорошую цену, потому что в зимние месяцы она обычно пустовала, и это значительно облегчало ее администрирование.’

‘Но ты сказал, что его сейчас здесь нет’.

‘Нет, его там нет’. И когда она не вызвалась сказать им, где он, Ганн вздохнул и спросил. ‘О, он уехал на материк, мистер Ганн’.

‘ И все же ты ожидаешь, что он вернется?

‘Ну, он не говорил, что не будет. Хотя срок его аренды истекает примерно через четыре недели’. Ее отвлек свист из кухни. ‘Теперь это чайник’. И она снова исчезла в нем.

Ганн слегка повысил голос. - У вас есть его адрес? - спросил я.

‘Нет, не знаю’. Ее голос донесся из-за открытой двери. ‘Забавно, мы никогда не общались с ним напрямую. Заказ был сделан через агентство и оплачен авансом банковским переводом. Он просто появился однажды и переехал ко мне.’

‘И какой он из себя?’ Ганн взглянул на Донни, который начал бродить по гостиной, рассматривая украшения на полках, время от времени беря одно из них, чтобы рассмотреть. Он не обращал ни малейшего внимания на разговор.

‘О, довольно приятный молодой человек, мистер Ганн. Держится особняком, имейте в виду. За исключением, конечно,...’ Она замолчала, и Ганн терпеливо ждал, пока она закончит. Но она этого не сделала. Затем она появилась, неся из кухни поднос, уставленный чайником, чашками и блюдцами, молочником и сахарницей. Все из тончайшего фарфора. Она положила его на блестящую поверхность кофейного столика.

‘ За исключением чего, миссис Макдональд?

Она начала наливать. ‘ На самом деле мне не следовало бы сплетничать, мистер Ганн. Хотя Ганн мог сказать, что именно это она и собиралась сделать. Она понизила голос до заговорщического. ‘Его отношения с ней на дороге’.

Донни сделал паузу, держа в руке фарфоровую статуэтку, интерес, наконец, пробудился.

‘Она вдоль дороги, будучи ...?’ - подсказал ей Ганн.

‘Миссис Харрисон’. Она встала и вздернула подбородок. ‘Бесстыдница, она такая. В его доме и за его пределами, — поправилась она, — в моем доме — в любое время дня и ночи. И к тому же прямо под носом у ее мужа.

Ганн приподнял бровь. ‘Значит, у нее с мистером Маклином роман?’

‘Я действительно не могу сказать, мистер Ганн. Но любой, кто наблюдал за происходящим через дорогу, имел бы право делать свои собственные выводы’. Она протянула Ганну чашку с блюдцем. ‘Налей себе молока с сахаром’. Затем она повернулась, чтобы передать чашку Донни, который быстро поставил фигурку на место и схватил блюдце обеими руками.

Ганн изо всех сил пытался вырваться из объятий дивана, чтобы присесть на его краешек и выпить чаю с молоком и сахаром. ‘ И ее зовут...?

Салли. И ее муж Джон. Они живут в большом доме на вершине холма. Тот, со стеклянным фасадом. Приезжие тоже. Но только такие арендаторы, как мистер Маклин.’

Помешивая чай, Ганн спросил: ‘Вы не замечали ничего странного в поведении мистера Маклина в последнее время, миссис Макдональд?’

Она нахмурилась. ‘ Странная в каком смысле?

‘Ну, что-нибудь необычное’.

‘В мистере Маклине нет ничего заурядного, детектив-инспектор’. И Ганн заметил, что она повысила его. ‘Говорит, что он здесь, чтобы написать книгу, хотя я никогда не видел никаких доказательств этого, и он, кажется, не тратит много времени на написание’.

‘ Книга о чем? - спросил я.

‘Исчезновение тех бедных людей с маяка на островах Фланнан’. Хотя их исчезновение произошло более ста лет назад, она говорила так, как будто знала их лично. ‘Судя по всему, он довольно часто ездил туда и обратно на острова’.

Ганн и Донни обменялись взглядами. ‘Значит, у него есть лодка?’ Сказал Ганн.

‘Ну, должно быть, так и есть’. Она сделала паузу, чтобы подумать об этом. ‘Да, так и есть. Потому что я встретила его на дороге на днях, и он сказал, что с ним произошел несчастный случай’.

‘ Что за авария? - спросил я.

‘Он не сказал. Но он был в каком-то состоянии, мистер Ганн. Промокший до нитки и одетый в один из вон тех ярко-оранжевых спасательных жилетов. Он вернулся с пляжа, дрожа так сильно, что едва мог говорить. Из его головы тоже текла кровь.’

‘Когда это было?’

‘О, дай мне подумать... Дней пять назад это было бы так. Казалось, он меня почти не знает’.

‘Я не думаю, что вы знаете, где он держит эту лодку?’

‘Я действительно не могу сказать, мистер Ганн. Чай не слишком крепкий для вас, не так ли?’

‘Нет, нет, все в порядке, спасибо’. Ганн отпил глоток. ‘Ты можешь рассказать мне о нем что-нибудь еще? Как он проводит свои дни, когда не пишет?" Я полагаю, что здесь не так уж много дел.’

‘Ну, он ни разу не был в церкви, я могу вам это сказать. Безбожный народ, они приехали с материка’. Она поднесла чашку к губам, затем снова опустила ее, так и не отпив. ‘Он отправляется на долгие прогулки со своим Лабрадором шоколадного цвета. Часто на пляж, хотя довольно часто направляется по дороге гробов’.

Ганн слышал о дороге гробов и знал, что в наши дни это пеший маршрут для любителей горных прогулок. ‘Что там наверху?’

Она пожала плечами. ‘Ничего. Камни и вереск, несколько небольших озер и пирамид. Хотя прошло много времени с тех пор, как я сама ходила по дороге гробов’.

‘Я полагаю, он, должно быть, взял свою собаку с собой на материк?’

‘Нет, я видел, как миссис Харрисон прогуливалась по ней, так что он, должно быть, оставил ее у них’.

Это навело Ганна на мысль, что он намеревался вернуться. ‘Вы можете рассказать мне о нем что-нибудь еще? У него бывают посетители?’

‘Насколько я знаю, не видела’. Она подула на чай, затем сделала глоток. ‘Но он все лето мотается туда-сюда на почту в Тарберте с маленькими посылками’.

‘ Какого рода посылки? - спросил я.

‘Ну, они не большие, но, знаете, довольно громоздкие. Он использует вон те конверты с подкладкой’.

‘Как часто?’

Я бы сказал, каждую неделю или около того. Я сам не всегда вижу, как он уходит, но у меня есть подруга на почте, Мэри Маклеод, которая говорит мне, что он там постоянно. У него есть один из этих почтовых ящиков, вы знаете? Я не могу представить почему; там отличная почтовая доставка на дом. Мэри говорит, что он постоянно бывает дома, с мая по сентябрь, но зимой почти никогда. Она задумчиво отхлебнула чаю. ‘Также никогда не поднимается по дороге гробов в зимние месяцы, или, во всяком случае, очень редко. Не то чтобы я его виню. Там, наверху, он очень подвержен воздействию погоды.’

Ганн осторожно поставил чашку с блюдцем обратно на поднос и с трудом встал. Он порылся в карманах, чтобы достать фотографию мертвого мужчины, сделанную в морге предыдущей ночью. Он протянул ей фотографию, чтобы она посмотрела. ‘ Вы знаете этого человека, миссис Макдональд? Он когда-нибудь бывал гостем в коттедже "Дюна’?

Она нахмурилась. ‘Он не очень хорошо выглядит’. Затем покачала головой. ‘Нет, я никогда его раньше не видела. И у меня хорошая память на лица’.

Ганн сунул его обратно в карман и протянул ей визитную карточку с загнутым козырьком. ‘Я был бы признателен, миссис Макдональд, если бы вы могли позвонить мне, когда вернется мистер Маклин’.

Она взяла карточку и внимательно изучила ее. ‘Когда-то я знала ганна. Она была из Южного Уиста’. Она колебалась, слегка поджав губы. ‘Католичка’. Хотя она и не спрашивала, вопрос читался в глазах, которые она обратила к Ганну.

‘Шотландская церковь", - сказал он. И она кивнула, явно удовлетворенная.

‘Так в чем же тогда все это дело?’ Она переводила взгляд с одного на другого. "Он сделал что-то, чего не должен был?’

Ганн почесал щеку и мимолетно вспомнил высказывания профессора Уилсона по поводу роста его лица. ‘Нет, нет, ничего подобного, миссис Макдональд. Обычные вещи’. Он заколебался. ‘Я полагаю, вы не будете возражать, если мы немного осмотрим его дом?’

Она скрестила руки на груди, слишком хорошо понимая, что он только что отшил ее. ‘Ну, вы ошибаетесь, мистер Ганн. Может быть, это и мой дом, но поскольку он принадлежит мистеру Маклину на длительный срок, фактически он принадлежит ему. Вам придется получить его разрешение, если вы хотите войти в него.’

Они стояли на дороге снаружи, а вокруг них свистел ветер. Донни низко надвинул кепку на лоб, чтобы ее не сдуло ветром, но Ганн отказался от неравной борьбы за то, чтобы сохранить прическу на месте, и оживленно говорил по мобильному телефону, а завитки черных волос развевались вокруг его головы, как щупальца морского анемона. Закончив разговор, он повесил трубку и задумчиво сунул телефон в карман. ‘Я попросил их получить ордер на обыск у шерифа, но это может занять некоторое время. Тебе лучше вернуться в Тарберт, Донни, и я позвоню тебе, когда мы получим добро на продолжение.’

Он смотрел, как бело-голубой автомобиль Донни проезжает мимо кладбища по однопутной дороге в сторону главной дороги, прежде чем повернуть и подняться на холм к дому со стеклянным фасадом. На подъездной дорожке был припаркован "Вольво универсал", и он подошел к двери веранды, которая поднималась двойным шагом на второй этаж, как двухэтажный зимний сад. Он позвонил в колокольчик и повернулся, чтобы полюбоваться видом. Горстка маленьких облаков пронеслась над акрами синевы, гоняясь за своими тенями по пескам внизу. На дальнем мачере он мог видеть начальную школу Сейлебост и задавался вопросом, как, должно быть, было вырасти и ходить в школу в таком месте. Хотя он предполагал, что поколения детей, вероятно, принимали это как должное, и только с опытом, рожденным жизнью и возрастом, они пришли бы к пониманию того, насколько привилегированными они были.

Он обернулся, когда дверь открылась, и обнаружил, что смотрит на привлекательную молодую женщину с короткими темными волосами. Она склонила голову набок, в ее глазах читалось недоумение, и улыбнулась. ‘Здравствуйте. Чем я могу вам помочь?’

‘Детектив-сержант Джордж Ганн’, - сказал он. ‘Из Сторноуэя. Могу я попросить у вас несколько слов’.

‘Конечно’. Она широко распахнула дверь. ‘ Входите, входите. - Он последовал за ней через холл, залитый светом из оранжереи, в гостиную с большим панорамным окном, выходящим на залив. Молодой человек сидел и курил в кресле у камина, и он встал, гася сигарету, когда они вошли. Он бросил вопросительный взгляд на свою жену, которая пожала плечами и сказала: ‘Детектив-сержант Ганн хотел бы поговорить с нами’.

Молодой человек, казалось, был поражен. ‘Полиция? О чем вы вообще могли бы хотеть с нами поговорить?’

Шоколадный лабрадор, который растянулся перед камином, поднялся на ноги и, посапывая, подошел к ногам Ганна. Ганн рассеянно потрепал его по голове. ‘На самом деле я искал Нила Маклина, но, как я слышал, он уехал на материк’.

‘Да", - сказала молодая женщина. ‘Мы присматриваем за Браном, пока его нет’.

‘А вы Салли и Джон Харрисоны, это верно?’

‘Да", - сказал Джон. ‘Есть проблема? С Нилом все в порядке?’

‘Насколько я знаю, сэр. Мы просто наводим кое-какие рутинные справки’.

‘О чем?’ Салли, как показалось Ганну, немного побледнела.

‘Мы нашли тело на Эйлин М òр, что на островах Фланнан, миссис Харрисон. И, как я понимаю, мистер Маклин был частым гостем там’.

Джон сказал: ‘Да, был. Он пишет книгу’. Затем: ‘Тело? Чье тело?’

Ганн достал фотографию мертвого мужчины и показал им. ‘Вы его знаете?’ Он внимательно наблюдал, как они оба внимательно осмотрелись, но покачали головами, и он не увидел никаких признаков узнавания в их глазах.

‘Кто он?’ Спросил Джон.

‘Мы пока не знаем, сэр. Но мистера Маклина видели неподалеку от того места, где было найдено тело, пару дней назад, и мы просто хотели бы расспросить его обо всем, что он мог видеть. Он давал вам какие-нибудь предположения, когда он может вернуться?’

Пара обменялась взглядами, и она пожала плечами. ‘Нет", - сказала она. ‘Он этого не делал. На самом деле мы не настолько близки. Просто соседи, которые иногда выпивают вместе’.

Ганн взглянул на Брана и потрепал собаку по шее. ‘Однако достаточно близко, чтобы он мог оставить свою собаку на твое попечение’.

Джон сказал: "Он знает, как мы любим Отруби. И это совсем не проблема, на самом деле’.

Ганн избегал прямого зрительного контакта с Салли. ‘Итак, что вы знаете о мистере Маклине?’

‘На самом деле, совсем немного", - сказал Джон. ‘Мы здесь всего год. Нил приехал примерно за шесть месяцев до нас’. Он неловко улыбнулся. ‘Мы, пришельцы, склонны держаться вместе’.

‘Он в каком-то творческом отпуске", - сказала Салли. ‘Чтобы написать свою книгу’.

‘Творческий отпуск из-за чего?’

Они оба пожали плечами, и ответил Джон. ‘Он не сказал. Он довольно скрытный парень, и ты инстинктивно знаешь, когда не следует спрашивать’.

‘Но вы знаете, что он ездил туда и обратно на острова Фланнан?’

‘Да, конечно’.

‘На его собственной лодке?’

‘Ну, владеет ли он ею, или он только что зафрахтовал, я действительно не могу сказать. Но да, у него есть машина.’ Джон снова взглянул на Салли.

‘И где он его хранил?’ Спросил Ганн.

‘ Родель, ’ сказала Салли.

Ганн колебался, понимая, что это поставит его в неловкое положение. ‘Вы не возражаете, мистер Харрисон, если я перекинусь парой слов с глазу на глаз с вашей женой?’

Джон и Салли удивленно посмотрели друг на друга. Он спросил: "Ради всего святого, для чего?’

Ганн неловко улыбнулся. ‘Ну, если бы я сказал, тогда мне не нужно было бы говорить с ней наедине, не так ли?’

Джон занял оборонительную позицию. ‘Нет ничего такого, чего ты не мог бы сказать моей жене при мне’.

Ганн взглянул на Салли, безмолвно взывая о помощи, но ничего не последовало. Она сказала: ‘Я совершенно счастлива ответить на все, что вы могли бы спросить в присутствии моего мужа’.

У Ганна пересохло во рту, когда он повернулся к Салли. ‘ Меня заставили поверить, миссис Харрисон, что у вас с мистером Маклином какие-то... отношения.

Джон нахмурился, предвосхищая любой ответ от своей жены. ‘Чушь собачья! Кто тебе это сказал?’

‘Ты разговаривал с той любопытной старой коровой дальше по дороге, не так ли?’ Сказала Салли, ее лицо покраснело, и Ганн не мог сказать, было ли это от гнева или смущения. ‘Занавески колышутся каждый раз, когда мы входим в дом и выходим из него’.

Ганн сказал: "Я думал, вы не были постоянными посетителями’.

‘Мы не собираемся", - сказал Джон. ‘Но я мотаюсь туда-сюда на материк по делам, и я знаю, что Салли иногда заходит выпить с Нилом. Это естественно. Но местные жители любят придавать вещам свою собственную извращенную конструкцию.’

Ганн задавался вопросом, было ли это правдой, или он мог бы получить другой ответ, если бы смог поговорить с Салли наедине. Но сейчас, казалось, не было смысла продолжать в том же духе. ‘Что ж, извините, что побеспокоил вас", - сказал он. И он пошарил по карманам, нейлон его анорака громко зашуршал, когда он искал другую визитную карточку. Когда он, наконец, нашел один, он протянул его Салли. ‘Я был бы признателен, если бы вы дали мне знать, если что-нибудь услышите от него, или попросили его позвонить мне самому, когда он вернется’.

Она взяла его, избегая его взгляда. ‘Конечно’.

У двери он обернулся и сказал: ‘Кстати, что именно ты здесь делаешь?’

‘Мы сами в своего рода творческом отпуске’, - сказал Джон. ‘Через год’.

‘А каким бизнесом ты занимаешься там, на материке?’

‘Бетон’. Джон выдавил улыбку. ‘Я в нем по горло. Приходится время от времени возвращаться в Манчестер, чтобы убедиться, что миксер все еще крутится’.

Ганн кивнул. ‘Что ж, спасибо за вашу помощь’.

Выйдя на улицу, он засунул руки поглубже в карманы своей куртки и, сгорбившись от ветра, зашагал обратно по дороге. То, что они оба лгали о ее отношениях с Нилом, казалось вполне возможным, хотя, просто ли они отрицали перелом в своих собственных отношениях или был какой-то более зловещий мотив, он не мог судить. Какова бы ни была правда, он не слишком заботился ни об одной из них.

Он посмотрел на часы. Оставалось еще много времени, чтобы добраться до почтового отделения в Тарберте, но сначала он хотел быстро поболтать с путешественником, который обосновался на дальнем мачере и любил наблюдать за людьми в бинокль.

За покрытой металлом дорогой тропинка, которая вела вниз к рогатому полуострову на дальней стороне залива, была немногим больше, чем двумя засыпанными песком следами шин. Ганн тащил свою машину по кочкам и провалам и задавался вопросом, удастся ли ему когда-нибудь вернуться обратно.

Здесь она была безнадежно открыта для всех наступающих погодных условий.

Не то место, подумал он, которое можно было бы выбрать для стоянки автофургона. Конечно, не на постоянной основе. И когда он прибыл, он сразу увидел, как Буфорд закрепил ее, привязав со всех сторон к металлическим кольям, глубоко вбитым в песчаную почву. С подветренной стороны передвижного дома стояла радиомачта, также прикрепленная к вантам, и небольшой генератор. Большая спутниковая тарелка была надежно привинчена к юго-восточному углу. Ганн задумался, что же это за "путешественник", который смотрит спутниковое телевидение и нуждается в высокотехнологичной радиосвязи.

Старый, потрепанный "Лендровер" с брезентовой крышей был припаркован в нескольких ярдах от него. Ганн открыл дверцу своей машины и вышел навстречу ветру, который дул со стороны пролива Тарансей, и подумал, насколько более открытой она могла бы быть здесь, если бы самого острова там не было. Он пересек улицу первым, подойдя к "Лендроверу", и на мгновение положил руку на капот двигателя. Было холодно, как камень. Затем он повернулся, чтобы посмотреть на фургон. Она знавала лучшие дни, покрытая шрамами и вмятинами на протяжении бог знает скольких миль. Ближняя шина выглядела почти спущенной. От фургона к надежно закрепленному столбу тянулась бельевая веревка, а также несколько предметов серого цвета нижнее белье, натянутое на ветру на зажимах, которые его удерживали. Под дверью, выполняя роль ступеньки, стоял деревянный ящик, выбеленный солью и прикрепленный к земле. Ганн наклонился над ней и решительно постучал в саму дверь. Он подождал почти полминуты, прежде чем постучать снова. Ответа по-прежнему не было. Он попытался поднять ручку, но дверь была заперта. Необычно для этих мест. Тем не менее, этот человек был приезжим и не должен был знать, что здесь никто никогда не запирал свои двери. Для этого не было причин. Однако все инстинкты Ганна подсказывали ему, что человек по имени Буфорд не ушел куда-нибудь и не заперся за ним. Поскольку его "Лендровер" стоял там, и никаких признаков человека на дороге, у Ганна возникло сильное подозрение, что Буфорд на самом деле был дома, запер дверь изнутри и просто игнорировал стук Ганна.

Он поджал губы и повысил голос, перекрикивая шум ветра. ‘ Мистер Бьюфорд. Это полиция; откройте, пожалуйста. Но это был всего лишь ветер, который откликнулся, не умолкая в своем вечно скорбном крике. Ганн постоял несколько мгновений, лелея свое разочарование, прежде чем вернуться к своей машине, сделать широкий круг, а затем, подпрыгивая, вернуться по тропинке к дороге.

Почтовое отделение Харриса в Тарберте размещалось в кирпичном бунгало с серой черепичной крышей, которое стояло под анонимно построенной Свободной пресвитерианской церковью Шотландии. Почти напротив был дом с ржаво-желтыми воротами, на каждом столбе которых красовались неуместно орнаментированные барашки. Почтовое отделение находилось на полпути к вершине холма над городом, и за беспорядочно припаркованными машинами и красными почтовыми фургонами Ганн мог видеть ярко-желтые ограждения автомобильного паромного терминала внизу.

Он миновал ряд черных контейнеров, выстроенных вдоль внешней стены, и нырнул в темное помещение, местами освещенное тусклым солнечным светом, падавшим через окна захламленного маленького офиса.

Мэри Маклауд была моложе своей подруги из Лускентайра, но всего на несколько лет. ‘Сейчас я просто работаю неполный рабочий день", - радостно сообщила она Ганну, когда он показал ей свое служебное удостоверение. ‘Но мне больше нечем занять свое время, поэтому я провожу большую его часть здесь. Я проработала на почте почти тридцать лет, с тех пор как умер мой муж и дети разъехались, чтобы жить самостоятельно. Но ее лицо омрачилось, когда Ганн спросил ее о Ниле Маклине. ‘О, я не уверена, что имею право разглашать конфиденциальные данные о клиентах, мистер Ганн", - сказала она.

Ганн приподнял одну бровь. ‘Похоже, это не помешало вам передать их Флоре Макдональд в Лускентайр, миссис Маклауд’.

Она покраснела до корней своих серебристых волос. ‘Я уверена, что не сказала ей ничего такого, чего не должна была’.

‘Тогда ты тоже не откажешься рассказать мне’.

Она застенчиво огляделась, чувствуя на себе взгляды клиентов и персонала. ‘Вам лучше пройти’. И она провела его в маленький отдельный кабинет, стены которого были увешаны плакатами и листовками. ‘ Что именно ты хочешь знать? - спросил я.

‘Миссис Макдональд сказала мне, что мистер Маклин имеет привычку регулярно отправлять отсюда посылки’.

Пожилая леди кивнула. ‘ Да. По крайней мере, раз в неделю. Иногда дважды.’

‘Но только летом?’

‘Ну, я не могу точно сказать, когда он начинается и останавливается. Он здесь всего два сезона. Но я могу сказать вам, что мы почти не видели его всю прошлую зиму’.

‘ И когда он был здесь в последний раз?

Она подумала об этом. ‘Я бы сказал, около двух недель назад’.

‘И как он отправляет эти посылки? Заказной почтой или...?’

‘Специальная доставка’.

‘ Значит, у вас есть запись адреса, по которому он их отправляет?

‘Ну, я полагаю, это будет в компьютере. Но я не имел бы права разглашать вам эту информацию, если бы у вас не было какого-то официального разрешения’.

‘Ну, я могу достать это, если сочту нужным, миссис Маклеод. Но, возможно, вы могли бы просто вспомнить. То есть навскидку. Поскольку он так часто заходил’.

Она нервно посмотрела в сторону двери. ‘Мы обрабатываем здесь так много почты, мистер Ганн, я действительно не могу сказать’.

Но он оставил это в покое, и ей стало не по себе.

‘Это было где-то в Эдинбурге, я это помню. Какая-то лаборатория. Но где именно, я действительно не помню’.

Ганн кивнул. ‘Миссис Макдональд сказала мне, что у него здесь есть почтовый ящик’.

‘О, неужели она?’ И что-то в тоне миссис Маклауд подсказало ему, что она поговорит со своей старой подругой из Лускентайра.

‘ Значит, вся его почта доставляется сюда?’

‘Нет, нет. Большая часть отправляется в коттедж "Дюна" с почтальоном. Почта, которая приходит на его почтовый ящик, обычно тоже со специальной доставкой. Из лаборатории, куда он отправляет свои посылки. Хотя он не всегда понимает это сразу.’

‘Есть ли что-нибудь, что ждет его, чтобы забрать прямо сейчас?’

Она бросила на него взгляд. ‘Нет, ее там нет, мистер Ганн. И даже если бы она была, мне понадобилось бы разрешение, чтобы вы ее увидели’. Затем она немного смягчилась. ‘Он ничего не ел дней десять или около того’.

Ганн полез во внутренний карман своей куртки и достал фотографию мужчины, чье тело они нашли на Эйлин М òр. ‘Вы когда-нибудь видели здесь этого джентльмена?’

Она подняла очки для чтения, которые висели на цепочке у нее на шее, и надела их, чтобы, прищурившись, внимательно рассмотреть его. Но она покачала головой. ‘Нет, мистер Ганн, он мне совсем не кажется знакомым’.

Яркое раннее солнце, которое сопровождало Ганна во время его поездки из Сторноуэя, теперь было прерывистым, поскольку с юго-запада поднимались кучевые облака, принесенные усиливающимся ветром и отбрасывавшие на южную половину острова больше тени, чем солнечного света.

Случайные капли дождя падали на его ветровое стекло, когда он ехал через Норттон и мимо генеалогического центра Силлама в Левербург. Но это ни к чему не привело, и стало ярче, когда он достиг южного побережья и направился через холмы по длинной прямой дороге в Родель.

Прошло много времени с тех пор, как Ганн был здесь в последний раз. Однажды он привез свою жену на выходные из Сторноуэя, и они ели самые вкусные морепродукты в отеле Rodel. Но он предполагал, что теперь это будет всего лишь вопросом недель, прежде чем отель закроется на сезон, и маленькая гавань под ним была совершенно пустынна. Несмотря на отсутствие людей, там было много лодок. Рыбацкие лодки и моторные катера, пара парусных лодок и горстка гребных лодок, знававших лучшие дни, выстроились бок о бок, игриво подталкивая друг друга на набегающей волне, натягивая канаты и поскрипывая на ветру. Гораздо больше лодок, чем Ганн помнил из своего предыдущего визита.

Он уже собирался подойти к отелю, когда с дальней стороны гавани раздался голос. ‘Могу я вам чем-нибудь помочь?" Ганн обернулся и увидел мужчину, идущего к нему по набережной, и мог только предположить, что он сошел с одной из лодок, потому что минуту назад там никого не было. На нем были тяжелые ботинки, желтые непромокаемые кроссовки и джемпер Eriskay с замысловатым рисунком. Его обветренное лицо было молодым, но редеющие волосы старили его.

Ганн показал ему свое удостоверение. ‘Все зависит от обстоятельств’, - сказал он. ‘Вы...?’

‘Коиннич Макрей’. Он протянул руку для рукопожатия Ганну и чуть не раздавил ее. ‘Я занимаюсь чартерными перевозками лодок из здешней гавани’.

‘Аааа", - сказал Ганн. ‘Не думал, что здесь было так много лодок, когда я был здесь в прошлый раз’.

‘Это мой первый год в Роделе", - сказал Макрей. ‘Раньше я базировался в Левербурге, но Родел больше привлекает туристов’. Он повернулся и обвел взглядом гавань. ‘Не намного красивее, чем это’.

Ганн кивнул. ‘Значит, все прошло хорошо, не так ли? Твой первый сезон’.

Плечи Макрея уклончиво поднялись и опустились. ‘ Могло быть и хуже. Итак, чем я могу вам помочь, детектив-сержант?’

‘Мне интересно, знаете ли вы парня по имени Нил Маклин’.

‘Действительно, хочу’.

‘Я полагаю, он держит здесь свою лодку’.

‘Он делает это’.

Ганн повернулся к лодкам, привязанным в гавани. - А какая из них его? - спросил я.

‘Этого здесь нет’.

Ганн нахмурился. ‘Так где же это?’

Макрей провел рукой по тому, что осталось от волос песочного цвета. ‘ Понятия не имею. На самом деле все это очень странно.

‘Что такое?’

‘Ну ... пять, может быть, шесть дней назад он отправился к Фланнанам, как он довольно часто делает. Но он так и не вернулся. Его машина была припаркована вон там, перед отелем, примерно на день. Затем он появился с женщиной, с которой я видел его несколько раз. Некой миссис Харрисон.’ Он прищурил голубые глаза и возвел их к небу, напряженно размышляя. ‘ Салли, ’ внезапно сказал он. ‘ Так он ее называет. В общем, они приезжают на ее машине, чтобы забрать его, и он, кажется, удивлен, что его лодки здесь нет. Макрей заметил выражение лица Ганна и рассмеялся. ‘Я знаю, я знаю. Звучит безумно. Как он мог не знать, что его лодки здесь нет? В общем, она лезет со всей этой ерундой о том, что они пришвартовали его в Uig, и он затыкается. Я не поверил ни единому слову из этого.’

‘Так где же, по-твоему, тогда находится его лодка?’

‘У меня нет ни малейшего представления, мистер Ганн. Но на следующий день он снова появляется здесь, желая нанять одного из моих’.

‘ И вы наняли ему одного из них?

"А почему бы и нет? Он опытный моряк, и он заплатил мне наличными прямо там и тогда’.

‘ Так это должно было произойти когда? Два дня назад?’

‘Нет...’ Макрей почесал подбородок. ‘Должно быть, за день до этого. У меня будет запись об этом в книгах’.

‘ И он сказал, куда направляется? - спросил я.

‘Да, Фланнаны. Я немного волновался, потому что погода была на грани срыва’.

‘ Но он привез его обратно?

‘О, да, он пришел. Несколько часов спустя. У него тоже был такой вид, будто он увидел привидение. Лицо такое белое, что стало зеленым. Знаешь, как бывает у людей, когда их укачивает’.

Ганн знал слишком хорошо.

‘Только у такого человека, как он, не бывает морской болезни, мистер Ганн. Так что я понятия не имею, в чем была его проблема. Но у него не было настроения для болтовни, и он сбежал, как летучая мышь из ада.’

Ганн достал свою фотографию мертвеца. ‘Когда-нибудь вообще видел этого парня?’

Макрей взял его и внимательно осмотрел, прежде чем вернуть. ‘Боюсь, что нет’. Он помолчал. ‘Значит, это тот самый мертвец?’

Ганн нахмурился. ‘Откуда ты об этом знаешь?’

И Макрей ухмыльнулся. ‘Это маленький остров, мистер Ганн. Вы должны знать это лучше, чем кто-либо другой. Знаете, меня обеспокоил рассказ мистера Маклина о том, как он отправился на своей лодке в Уиг. Поэтому я позвонил Мюррею в Ситрек прошлой ночью, просто из любопытства. Оказывается, яхта Маклина вообще не в Мьявайге. И, конечно, именно тогда он рассказал мне все о том, как вчера отвез вас, ребята, в Эйлин М òр, и что вы там нашли.’

Ганн сунул фотографию обратно во внутренний карман и раздраженно выдохнул. ‘Скажите мне, мистер Макрей, как бы вы добрались до островов Фланнан, если бы у вас самого не было лодки?’

Макрей засунул руки поглубже в карманы и втянул воздух сквозь зубы. ‘ Есть несколько экскурсионных агентств, которые организуют поездки в Сент-Килду и Фланнаны, мистер Ганн. Один в Левербурге, другой в Тарберте, и, конечно же, есть сам Ситрек.’

В кармане Ганна заиграла ‘Scotland The Brave’, и он на ощупь вытащил свой мобильный. ‘Извините меня", - сказал он и, повернувшись, зашагал, шурша, прочь по набережной, чтобы ответить на звонок. Это был дежурный сержант в Сторноуэе, чтобы сказать, что он только что отправил констебля в Лускентайр с ордером на обыск от шерифа.

Глава пятнадцатая

Уже больше половины четвертого, когда я съезжаю с парома из Уига на трап в Тарберте. Ярко раскрашенные желтые ограждения направляют высаживающийся транспорт на дорогу, ведущую из города мимо магазина твида Harris. Льет дождь, и мои дворники размазывают его по засиженному мухами стеклу.

Трудно сказать, что я рад вернуться, но здесь я чувствую себя как дома больше, чем где бы то ни было в Эдинбурге, где я бывал. Где бы я ни был на самом деле, я провел последние восемнадцать месяцев своей жизни на этом острове, и поэтому есть ощущение, каким бы иллюзорным оно ни было, возвращения в материнскую утробу. Здесь, к лучшему или к худшему, есть люди, которые знают меня, или, по крайней мере, знают меня в той роли, которую я играл последние полтора года.

Но в течение всех долгих часов обратной дороги из Эдинбурга я боролся с мыслью, что у меня нет имени, на которое я мог бы откликнуться. Единственное имя, под которым меня знают, - это имя мертвеца. Поскольку у меня нет прошлого, у меня нет настоящего. А без настоящего у меня нет будущего. Эта мысль вбила клин депрессии глубоко в мое сознание, и я проваливаюсь в пучину абсолютного уныния. Я устал, моя концентрация ослабла, и я чуть не сталкиваюсь с другим транспортным средством, когда поворачиваю на юг по главной дороге. Звук клаксона другой машины заставляет мое сердце учащенно биться и прогоняет из моего разума облако, которое омрачало мое ближайшее будущее во всей его неопределенности. Я понятия не имею, что я собираюсь делать, когда вернусь в коттедж. Я отчаянно хочу чувствовать комфорт в объятиях Салли, мягких и теплых. Я хочу вдыхать ее аромат, засыпать в ее объятиях, как ребенок. И, кто знает, может быть, проснусь с завтрашним рассветом, полностью восстановив память, точно зная, кто я и почему я здесь.

Все по дороге в Лускентайр кажется успокаивающе знакомым. Указатель слева на епископальную церковь, дорожные знаки на Родел, Геокраб и Манаис. Золотая дорога. Даже дорожные работы на бре, ведущие вниз к сказочным просторам серебра и бирюзы в заливе.

Причудливо вылепленные ветром шотландские сосны справа от однопутной дороги, кажется, приветствуют меня дома, когда я поворачиваю у коттеджа перед кладбищем и поднимаюсь на холм, чтобы увидеть фалангу полицейских и других машин, столпившихся на асфальте за моим домом.

Это как удар под дых. Изнуряющая и болезненная, наполняющая все мое существо чувством полной безнадежности и почти лишающая меня возможности повернуть руль и направить мою машину по дорожке для скота. На краткий миг я подумываю о том, чтобы проехать мимо, как будто просто проезжаю мимо. Но дорога никуда не ведет, кроме как к пляжу в ее конце, и мне пришлось бы развернуться и вернуться. И что потом? Когда-нибудь мне придется смириться с реальностью моей ситуации.

Когда я пристраиваюсь позади всех других машин, припаркованных на моей подъездной дорожке, я глушу мотор и закрываю глаза. Может быть только одна возможная причина для этого скопления полицейских у моего дома. И я снова вижу лицо человека, которого я нашел мертвым в разрушенной часовне на Эйлин М òр, кровь и мозговую ткань, и знаю, что они тоже думают, что я убил его.

День ветреный, серый и унылый, когда я выхожу из машины. Облака над пляжем низкие, снизу почти фиолетовые. Свирепый ветер, и я чувствую, как он наполняет мой рот и вызывает слезы на глазах. Полицейский в форме выходит из одной из машин и подходит ко мне. ‘Простите, сэр, по какому делу вы здесь?’

И я слышу, как я говорю: ‘Я здесь живу’.

Я вижу, как его глаза широко открываются. ‘Вы мистер Маклин?’ Я киваю, зная, что это абсолютно не тот, кто я есть. ‘Лучше пройдемте со мной, сэр’. Я чувствую, как его пальцы сжимаются на моем предплечье, и он ведет меня по дорожке к двери коттеджа, которая стоит широко открытой. Мы подходим к подножию лестницы, и я вижу нескольких полицейских в форме, расхаживающих внутри моего дома. Констебль, который держит меня под руку, зовет: ‘Джордж!’ И через мгновение в дверях появляется коренастый мужчина в черном стеганом анораке. Его лицо розовое, круглое и блестящее, а козырек черной вдовы вырезает V на его лбу. Он смотрит на констебля, затем на меня, и констебль говорит: ‘Детектив-сержант Ганн, это мистер Маклин’.

Я вижу, как выражение лица Ганна мгновенно меняется. Он снова смотрит на меня, но на этот раз другими глазами. ‘Мистер Нил Маклин?’ - спрашивает он.

‘Что происходит?’ Спрашиваю я, хотя прекрасно знаю.

Ганн спускается по ступенькам, и прядь его уложенных гелем волос развевается на ветру. ‘Три дня назад, мистер Маклин, несколько свидетелей видели, как вы убегали из старой разрушенной часовни в Эйлин М òр, на островах Фланнан. Вчера в этом здании было обнаружено тело мертвого мужчины. Смерть, которую мы расцениваем как убийство. Мне интересно, как вы могли войти в то здание, не видя тела, и, если видели, почему не сообщили об этом.’

Мысли проносятся в моей голове, беспорядочные и бессвязные. Я знаю, что должен придумать убедительную историю, но я нахожу, что почти невозможно мыслить ясно. И в этот момент мне приходит в голову, что я должна просто сказать ему правду. Всю правду. Какое это может быть облегчение? Но в равной степени я понимаю, что правда будет звучать еще более неправдоподобно, чем все, что я мог бы выдумать. И теперь мне кажется, что черное облако, которое скрывало мою память с тех пор, как меня выбросило на берег на пляже, должно быть, скрывает нечто даже худшее, чем убийство. Потому что она все еще там. Поэтому я бросаюсь во лжи. ‘Вы, наверное, уже знаете, детектив-сержант, что я пишу книгу об исчезновении людей с маяка на Фланнан-Айлз’.

‘ Так мне сказали, мистер Маклин. На его губах играет странная сардоническая улыбка. ‘Мне было бы интересно взглянуть на эту рукопись, сэр, если вы не возражаете показать мне ее чуть позже’. И я знаю, что он знает, что я не пишу книгу. Тем не менее, мы оба продолжаем притворяться.

‘Конечно", - говорю я. ‘В общем, я был на маяке, чтобы провести небольшое исследование, и попал в шквал. Я собирался укрыться в часовне, но дождь немного утих, и я решил вместо этого броситься к лодке. Так что я так и не зашел в здание.’

Эта легкая сардоническая улыбка исчезла. Теперь он кажется совершенно бесстрастным, и по его лицу невозможно что-либо прочесть. Но я уверена, что он мне не верит. Через мгновение он кивает головой за мою спину, в сторону садового сарая. ‘Не могли бы вы отпереть этот сарай для меня, сэр?’

Я поворачиваюсь и с удивлением смотрю на сарай. Большой висячий замок, прочно закрепленный на застежках, заперт. Я помню, что не мог попасть в него, когда искал стремянки. ‘ У меня нет ключа, ’ говорю я и выуживаю ключи из кармана. Ключ зажигания от машины и пара ключей поменьше от дома. ‘Это единственные, которые у меня есть’.

Ганн поджимает губы. ‘Владелица дома говорит нам, что ключ от висячего замка на садовом сарае был среди ключей, которые она дала вам, когда вы только въехали’.

Я пожимаю плечами. Возможно, это правда. Но я понятия не имею, где сейчас может быть этот ключ. ‘ Тогда я, должно быть, положил его не туда, - говорю я. ‘У меня никогда не было причин пользоваться сараем’. И не успеваю я это сказать, как начинаю сомневаться, что были.

‘Тогда вы не будете возражать, если мы взломаем замок, сэр?’

‘Вовсе нет’. В моем животе появляется неприятное ощущение. ‘Хотя, возможно, владелец будет не слишком доволен’. Я не могу представить, как моя попытка изобразить улыбку воспринимается полицейскими, стоящими и наблюдающими за мной. Выражения их лиц остаются серьезными.

Ганн кивает одному из полицейских в форме, и тот идет к багажнику ближайшей машины, возвращаясь с колесной скобой, цельным куском железа с торцевым ключом на одном конце. Констебль проходит мимо нас и направляется к сараю, вставляет другой конец в петлю навесного замка и сильно прижимает его к двери. Звук раскалывающегося дерева довольно отчетливо слышен на фоне воя ветра, и застежки, скрепленные навесным замком, вырываются из двери вместе с шурупами и всем прочим. И я удивляюсь, почему кто-то вообще потрудился запереть ее на висячий замок.

Офицер, который все еще держит меня за руку, передает меня Ганну, который ведет меня к сараю. Свободной рукой он заставляет ее открыться против ветра, затем использует свое тело, чтобы удержать ее там, прежде чем протянуть руку внутрь, чтобы нащупать выключатель. Когда он находит ее, послеполуденный сумрак рассеивается, и темнота внутри становится внезапной, резкой, флуоресцирующей.

На мгновение я почти поверил, что ветер перестал дуть. Потому что в этот момент я просто его не слышу. И я чувствую шок и замешательство вокруг меня, когда все толпятся вокруг, чтобы заглянуть внутрь.

Первое, что поражает всех нас, я думаю, это запах. Мощный, сладкий, острый аромат кедрового дерева и меда. И вонь застарелого дыма, как из холодной трубы, когда чистишь очаг. Но нас отвлекает то, что мы видим. "Иисус", - слышу я, как кто-то говорит. ‘Это похоже на чертову лабораторию’.

И это именно то, что это такое. Самодельная лаборатория, оборудование которой, должно быть, обошлось в небольшое состояние. Рабочие поверхности с трех сторон, ряды полок над ними, заставленные бутылками, банками и колбами. Оборудование, большое и маленькое, на столешницах или на полу. Россыпь микропипеток и ножниц, микропипетки и ряды желтых наконечников в ярко-красном держателе. Коробки с латексными хирургическими перчатками. К моему изумлению, многое из этого кажется мне знакомым. Ручной полевой микроскоп с индикатором XY-слайдов. Белая коробка, размером с лазерный принтер, с экраном, установленным на ее скошенной передней панели. Марка и модель SureCycler 8800 выгравированы на пластике над экраном, и я знаю, что этот аппарат используется для амплификации ДНК. Небольшая морозильная камера установлена на полу у задней стены, а на рабочей поверхности над ней расположено нечто, похожее на холодильник, в верхней части которого установлена черная коробка. Но я знаю, что это не холодильник. Это система цифрового изображения, используемая для фотосъемки ДНК-гелем. Я вижу сам резервуар для геля на прилавке рядом с ним и его маленький черный блок питания.

С крючка на стене свисают груды конвертов с прокладками, кухонные весы и более крупные промышленные подвесные весы. Портативный компьютер MacBook Pro расположен рядом с цифровой зеркальной камерой, установленной в рамку и кронштейн, а стена над ним увешана десятками распечатанных фотографий в рамках honeycomb. Лазерный принтер / ксерокс / сканер стоит на низком столике в углу. Рамки и основания ульев, а также неглубокий деревянный ящик, который, как я знаю, является пыльцеуловителем, установлены вдоль всей правой стены, на которой висит защитная одежда пчеловода., перчатки, куртка и резиновые сапоги под ними, лежат рулоны картона, перевязанные бечевкой. На крючке болтается инструмент для укладки в улей, курильница с клеткой для переноски и насадкой для направления дыма в улей, а на полке рядом с красной пластиковой зажигалкой, на которой выгравированы белым цветом шляпа и маска с логотипом Ergo . Верхняя полка ломится от банок насыщенного янтарного меда. С потолка свисают самодельные ловушки для ос, сделанные из старых пластиковых бутылок из-под кока-колы. Они заполнены скоплениями утонувших ос, привлеченных в сарай медом в банках, а затем попавших в ловушки смесью джема и воды. А черные электрические кабели петляют взад и вперед, подавая питание на розетки, установленные через равные промежутки времени вдоль столешниц.

Я чувствую, как кожа моего лица горит красным, когда Ганн поворачивается, чтобы посмотреть на меня со странным чувством непонимания в глазах. ‘Значит, у вас никогда не было причин пользоваться сараем, сэр?’

Я не могу придумать, что сказать. Повисшую в воздухе тишину уносит ветром, который я слышу снова, внезапно, как будто кто-то только что нажал кнопку отключения звука. Мне не нужно оглядываться вокруг, чтобы знать, что все взгляды устремлены на меня. Они понятия не имеют, что я так же теряюсь в поисках объяснения, как и они. И я слышу, как я говорю глупо: ‘Я не могу этого объяснить’.

‘Могу я взглянуть на ваши руки, пожалуйста?’

Смущенная, но уступчивая, я протягиваю ему свои руки, и он берет их в свои, переворачивая, и я вижу странный укус пчелы на моих пальцах. Маленькие красные комочки с крошечными струпьями в центре.

Он отпускает мои руки и снова берет меня за локоть. ‘Пожалуйста, пройдемте со мной, сэр’. И он ведет меня сквозь молчаливо стоящих полицейских вверх по ступенькам в мой дом. Все в хаосе, когда мы проходим через багажное отделение на кухню. Рядом с ноутбуком на кухонном столе стоит портфель, который я нашла на чердаке, с поднятой крышкой, обнажая пачки банкнот внутри. Папка с газетными вырезками о Ниле Маклине открыта, ее содержимое рассыпано по столу. ‘Может быть, ты добьешься большего успеха в объяснении этого", - говорит он. И ад просто разверзается у меня под ногами.

Глава шестнадцатая

Линия горизонта за набережной, протянувшейся вдоль песков Портобелло, вероятно, не сильно изменилась со времен расцвета этого пляжного курорта в девятнадцатом веке. Величественные викторианские каменные виллы с красочно оформленными террасами. Церковные шпили и заводские трубы из красного кирпича. На протяжении большей части двадцатого века она вышла из моды, лишь недавно пережив ренессанс, когда пляж в летний день был таким же многолюдным, как на старых фотографиях конца восемнадцатого века, которые Карен нашла в Интернете.

Сейчас, этим серым, ветреным сентябрьским утром, она и ее крестный были единственными душами, оставляющими следы на песке. Именно там он предложил им встретиться. Необычное место, но Карен выехала на автобусе из центра города, и в животе у нее запорхали бабочки. Если Крис Коннор вел себя странно во время ее визита в Институт Геддеса, то его манера разговора по телефону была еще более странной. Немногословный, почти односложный. У Карен сложилось четкое впечатление, что он едва сдерживал нетерпение повесить трубку. Но они, по крайней мере, договорились встретиться, пусть и в этом самом неожиданном месте.

После первоначального приветствия они шли молча. Карен хотела просто вмешаться в разговор, но почувствовала сдержанность Коннора и заставила себя быть терпеливой. Плохая погода в Северном море загнала морских птиц обратно в залив Ферт, и чайки кружили над головой на ветру, выкрикивая в небо свой гнев. Немного солнечного света пробивалось сквозь разрывы в облаках вдоль береговой линии Файфа на дальнем берегу.

‘М- моя жена ушла от меня", - внезапно сказал Коннор, и Карен испуганно замерла. Но он, казалось, не заметил и продолжал идти, и ей пришлось бежать, чтобы догнать его.

‘Почему?’

Он пожал плечами. ‘Она говорит, что я н-не тот, кем был раньше’.

‘Но... почему?’ Карен пыталась разобраться в этом неожиданном повороте. ‘Я имею в виду, что в тебе изменилось?’

Он не отрывал взгляда от какого-то далекого места, которое мог видеть только он. ‘Все, я полагаю. Со смерти твоего отца’. Он глубоко вздохнул. Я думаю, мы были совместимы только потому, что были такими разными. То есть М-я и твой папа. Он был ... бесцеремонным. Предприимчивым. Сильным. Я... Я восхищался им безмерно. Но он также был импульсивен, Карен, иногда доходил до откровенной глупости. Упрямый и, ну, за неимением лучшего слова, высокомерный. Никто не собирался помыкать им, указывать ему, что делать.’

У Карен были широко раскрыты глаза и она затаила дыхание. Все это было для нее в новинку. Другая фотография ее отца. И она поняла, что мужчина, которого она знала как своего отца, был также кем-то другим, кем-то, кого она на самом деле совсем не знала. ‘А ты?’

Впервые ее крестный отец улыбнулся. ‘О, я был разумным человеком. Консервативным. Безопасным. Может быть, это то, что ему нравилось во мне. Я... Я сдерживал его выходки. Я был его якорем. Куда бы он ни пошел, он хотел, чтобы я пошел тоже. Я полагаю, именно так мы с-пришли к тому, что пошли по такому схожему академическому пути, и оба закончили работу в Институте Геддеса. Он впервые повернулся, чтобы посмотреть на Карен. ‘Потерять его было все равно что потерять лучшую, сильную половину меня". И она была потрясена, увидев, как его глаза наполнились слезами. Он быстро отвел взгляд. ‘Видишь ли, я... Я знал то, что знал он. И если у него не хватило сил справиться с этим ... если такой человек, как твой отец, мог покончить с собой... Честно говоря, я не знаю, как я пережил эти последние два года. Но часть меня умерла вместе с ним, Карен, и то, что осталось, не могло быть человеком, за которого вышла замуж моя жена, человеком, которым она хотела, чтобы я был. Это было...’ Он поискал слово, чтобы выразить это, но смог подобрать только обыденное. ‘Трудно’.

Карен больше не могла сдерживаться. ‘ Что вы имеете в виду, говоря, что знали то, что знал он? Что знал он? Почему он покончил с собой?’

Но он только покачал головой. ‘Все не так просто, Карен. Легких ответов не бывает’.

‘Ну, тогда назови мне самые трудные’. Ее разочарование придало резкости ее голосу, что заставило его обернуться, на мгновение забывшись и нежно улыбнувшись, его нерешительность рассеялась, как дым на ветру.

‘Знаешь, ты действительно очень похож на него. Я не мог смириться с этим на днях, когда ты пришел к Геддесам’. Затем его улыбка исчезла, и его взгляд устремился к дальнему берегу. ‘Твой отец работал над исследованием пчел, финансируемым Ergo’.

‘Пчелы? Я не знал, что он интересовался пчелами’.

‘Он не был таким, особенно до начала исследования’. Теперь он посмотрел на нее совершенно прямо. ‘Ч-что ты знаешь о пчелах, Карен?’

Она пожала плечами. "Из них делают мед. Они тебя жалят’.

Он печально приподнял бровь. ‘Нет, если только они не будут абсолютно вынуждены. Медоносная пчела убивает, если ужалит тебя, ты знал это?’

Карен покачала головой.

‘В отличие от осы или шмеля, которые могут жалить вас снова и снова, жало медоносной пчелы колючее, поэтому оно впивается в вашу кожу, а когда они пытаются улететь, оно вырывает им внутренности. Потрошит их.’ Он глубоко засунул руки в карманы пальто, и его каблуки, казалось, с каждым шагом все глубже зарывались во влажный песок. Сейчас был сильный отлив, и время от времени им приходилось перелезать через канавы, разделявшие пляж. "Существует более двадцати тысяч различных видов пчел, большинство из которых даже не являются медоносными пчелами, но вместе они являются крупнейшими опылителями растений на земле. Вы понимаете процесс опыления?’

Карен была возмущена. ‘Конечно, знаю. У меня пятерка по биологии. При переносе пыльцы с мужских на женские репродуктивные органы растений появляются дети. На самом деле все дело в сексе’.

Он ухмыльнулся, и она поняла, что снова заставляет его думать о ее отце. ‘Вот именно. А эти дети - это фрукты и орехи, или овощи и зерно, которыми мы питаемся’. Заикание исчезло, когда его охватила страсть. ‘Пчелы опыляют семьдесят из примерно ста видов сельскохозяйственных культур, которые питают мир, Карен. Однажды процитировали высказывание Эйнштейна о том, что если вымерла пчела, то человеческая раса вымрет в течение четырех лет. Это, конечно, апокрифично, но не так уж далеко от истины. Без пчелы мы никак не смогли бы поддерживать нынешнюю популяцию людей и животных на планете. Люди страдали бы от плохого питания, участились бы болезни. Был бы массовый голод. Тем из нас, кто остался, пришлось бы выживать на радикально сокращенном и очень дорогом рационе. Для ручного опыления растений пришлось бы широко привлекать рабочих. Можете себе представить? Но в Китае это уже начали. В конце концов, только богатые могли бы хорошо питаться.’

‘Вау’. Карен попыталась переварить все, что говорил ей крестный. Она знала, хотя и не знала откуда, что пчелы важны, но насколько важными были новости для нее. ‘Хотя, я думаю, это не повлияло бы на мясо’.

Но Коннор покачал головой. ‘О, да, это было бы так’. И она увидела, как в его глазах снова вспыхнул огонь, сменивший катаракту неуверенности, которая затуманила их ранее. ‘Производство корма для животных также зависит от пчел. Только в США пчелы опыляют более тридцати миллионов гектаров люцерны, которую срезают и скармливают в качестве сена для лошадей и крупного рогатого скота, а также ферментируют в качестве сенажа для молочных коров. Без этого им пришлось бы вернуться к традиционному выпасу скота, зимние корма были бы скудными, а производство мяса резко упало бы. Он уставился на нее пристальным взглядом, который, казалось, каким-то образом искал ее одобрения.

Карен тихонько присвистнула. ‘Значит, без пчелы нам не обойтись’.

Он глубоко вздохнул. ‘ Возможно, нам придется, Карен. Агрохимическая промышленность утверждает, что популяции пчел сильно менялись на протяжении веков. На них влияли болезни, изменения окружающей среды, множество различных факторов. Это правда. Но вот в чем дело: пчелы сейчас вымирают быстрее, чем когда-либо в истории. Он остановился как вкопанный и повернул к ней лицо. ‘Господи, Карен, только в Соединенных Штатах ежегодно умирает от тридцати до пятидесяти процентов популяции пчел’.

Карен обнаружила, что захвачена его напором. ‘И мы не знаем почему?’

‘Ну, да. И нет. Некоторые из причин мы определили и понимаем. Изменения в методах ведения сельского хозяйства, разрушение естественной среды обитания, болезни, паразиты. Но другие причины остаются загадкой. Вы знаете, в США они используют пчел в промышленных масштабах для опыления сельскохозяйственных культур, развозят их по всей стране и продают свои услуги фермерам. Там есть явление, которое они называют CCD. Расстройство распада колоний. Пчелы просто исчезают. Покидают улей и никогда не возвращаются. Никто не знает почему. Но это разрушает отрасль и угрожает уничтожить урожай. Их осталось едва ли достаточно, чтобы опылять урожай миндаля в Калифорнии. ’ Он резко повернулся и быстро зашагал к следующему гройну, и Карен пришлось почти бежать, чтобы не отстать. ‘Это обойдется экономике США в миллиарды, Карен. Не в миллионы. Миллиарды! Повторите это в мировом масштабе, и мы поговорим о сотнях миллиардов ’. Он горько усмехнулся. ‘Как и во всех вещах в этом мире, деньги всегда в центре внимания’.

Карен схватила его за руку, чтобы заставить остановиться. ‘Какое отношение все это имеет к моему отцу, Крис?’

Он повернулся к ней лицом, и дикие глаза посмотрели на нее. ‘Вы могли бы подумать, не так ли, ’ сказал он, ‘ что, когда так много поставлено на карту, все повсюду будут делать все, что в их силах, чтобы решить проблему, защитить пчел?’

‘Ну, а почему бы и нет?’

‘Деньги, Карен. Гребаные деньги!’ Его голос поднялся почти до крика, и Карен была поражена, но больше его языком, чем тенором. Она никогда раньше не слышала, чтобы он ругался. Точно так же, как она никогда не слышала, чтобы ее отец сквернословил. Она предполагала, что взрослые действительно ругаются, просто не при детях. Но все равно это было шоком услышать. Он смягчился, и неуверенность снова поглотила его. ‘Я... Мне жаль’.

Карен неловко стояла, глядя на него. А он избегал встречаться с ней взглядом. Через мгновение она шагнула вперед и обняла его. Он напрягся, затем через несколько секунд она почувствовала, что он расслабился, и его руки неуверенно обвились вокруг нее, и они замерли в долгом молчаливом объятии. Две одинокие фигуры на пустом пляже. За ними, где-то там, в заливе ферт, они оба потеряли кого-то, кого любили.

Когда, наконец, они оторвались друг от друга, она сказала: ‘Расскажи мне’.

Теперь он был бледен и как-то смирился. Он кивнул, и они продолжили свой путь к отдаленному павильону. Но теперь их походка была более неторопливой. Он смотрел себе под ноги, пока они шли, шурша по влажному, утрамбованному песку, оставленному недавно отступившим приливом, и она взяла его под руку. В этот момент она почувствовала себя такой близкой к отцу, какой не была уже много лет.

Он сказал: "Проект, для реализации которого Ergo профинансировала Тома, был...’ Он заставил себя улыбнуться. ‘Вы будете смеяться. Это звучит так прозаично’. И он сделал ударение на каждом слове. ‘Влияние разнообразия цветов на жизнестойкость пчел и способность к обучению’. Он посмотрел на нее и оценил выражение ее лица. Его смех был спонтанным и искренним. ‘Да, именно. Другими словами, они хотели выяснить, как плохое питание влияет на продуктивность пчел.’ Он заколебался. ‘Но они хотели, чтобы твой отец сделал что-то еще, что, я думаю, и было настоящей целью упражнения. Вы слышали о неоникотиноидах?’

Карен покачала головой. ‘Похоже, это как-то связано с табаком’.

‘Близко. На самом деле это класс инсектицидов, химически похожих на никотин. У них непроизносимые названия, такие как клотианидин и имидаклоприд . В любом случае, около трех лет назад Европейский союз запретил некоторые из них, потому что были убедительные научные доказательства того, что обработка посевов этим веществом вредна для пчел. Некоторые ученые даже утверждали, что это было основной причиной внезапного сокращения популяции пчел. Проблема в том, что не было никаких фактических доказательств. Нет неопровержимого доказательства. И крупные агрохимические компании, Ergo среди них, были в ярости. Потеря доходов от запрета этих продуктов исчислялась миллиардами в год.’

Коннор внезапно остановился и наклонился, чтобы поднять ракушку, застрявшую в песке. Классическая маленькая раковина морского гребешка. Он повертел ее в пальцах.

‘Миром правят крупные корпорации, Карен. Биотехнологии, агрохимия, нефть. Они крупнее многих правительств. И в некоторых случаях их прибыль превышает ВВП многих небольших стран. Они обладают огромным влиянием. Политики и политические партии, особенно в Америке, полагаются на них при финансировании избирательных кампаний. Они являются мощными лоббистами. Вот почему США не запретили использование неоникотиноидов, и тысячи тонн этого вещества все еще используются там на посевах каждый год. Наибольшее применение приходится на рапс. Они покрывают семена инсектицидом, так что, когда они прорастают, инсектицид распространяется по всему растению, включая нектар и пыльцу, которые собирают пчелы.’

‘Несмотря на опасность для них?’

Коннор рассмеялся. "Ну, конечно, агрохимические компании говорят, что опасности нет. Они проводят все эти исследования, показывающие, что уровень содержания их инсектицидов в окружающей среде не оказывает никакого воздействия на пчел.’

Карен скептически подняла бровь. ‘Ну, они бы так сказали, не так ли?"

‘Вот почему Ergo очень хотела, чтобы независимый исследователь — твой отец — недвусмысленно доказал, что неоникотиноиды не убивают пчел и, следовательно, не ответственны за сокращение популяции пчел’.

‘И он это сделал?’

Коннор кивнул. ‘Он сделал. Они заставили его повторить промышленный эксперимент, в ходе которого пчелы подвергались воздействию инсектицида, уровень которого в сто сорок раз превышал тот, который обычно можно найти в районах, где этот препарат использовался для обработки сельскохозяйственных культур. Абсолютно токсичный уровень имидаклоприда, который, как вы могли подумать, просто уничтожил бы всех пчел, подвергшихся его воздействию. Этого не произошло. Погибло только около пятидесяти процентов. Уровень, который они называют LD50. И доказательство того, что при нормальных уровнях неоникотиноиды совсем не токсичны для пчел.’

‘Вау. Так что же сделал мой отец?’

‘Ну, следовательно, мы хотели, чтобы он высказался в поддержку своих выводов’.

‘И он это сделал?’

Коннор вздохнул и кивнул. ‘Он опубликовал свое исследование, Карен. Следовательно, выпустил пресс-релизы и сделал его выводы доступными для всех средств массовой информации на планете. Он выступал на нескольких отраслевых конвенциях. Что сделало его очень непопулярным среди экологического лобби. Он пожал плечами. ‘Я имею в виду, твой отец был ученым, Карен. Это были его открытия’.

Карен сказала: "Почему у меня такое чувство, что где-то в нашем будущем есть но?’

Улыбка Коннора была печальной. ‘О, да. Помните исследовательский проект о влиянии разнообразия цветов на жизнестойкость пчел и способность к обучению?’

‘Как я мог забыть?’

Теперь его улыбка стала шире от неподдельного веселья. ‘Ну, Том передал это одному из своих студентов. Смышленому парню по имени Билли Карр. И поскольку половина пчел твоего отца пережила его эксперимент, Билли позаимствовал их для использования в своем. Он использовал их в качестве контрольной группы. Другими словами, их кормили обычной пищей, в то время как другой группе пчел давали ограниченный рацион, так что последствия плохого питания можно было сравнить с нормально питавшейся контрольной группой.’ Коннор развел руками. ‘Это была чистая чертова случайность, Карен. Полная случайность. Но в ходе своего эксперимента Билли обнаружил, что пчелы твоего отца страдали от трудностей с обучением. Они не смогли связать цветочный аромат с наградой — пыльцой и нектаром, которые они найдут в цветке. Их воспоминания были испорчены. И, Карен, память - это все для пчелы. Так они находят дорогу к пище и передают эту информацию другим пчелам. Так они находят дорогу обратно в улей. Без этого они не смогут найти еду на завтра, и колония в улье распадается.’

Внезапно Карен поняла значение этого. ‘Итак, имидаклоприд не убил пчел напрямую, но он повредил их мозг’.

‘И неспособна функционировать должным образом. Именно.’ Лицо Коннора сияло, когда он получал удовольствие от интеллекта Карен. Ее способности ясно видеть вещи и рассуждать, как это делал ее отец. Но так же быстро она снова затуманилась, как будто прямо над ней прошла тень. ‘Но для такого умного человека Том мог быть таким чертовски наивным’.

‘Что ты имеешь в виду?’

‘Ну, они с Билли взяли результаты того эксперимента и повторили его, на этот раз используя пчел, которые подвергались воздействию только неоникотиноидов в окружающей среде. То же самое. Пчелы получили повреждение нейронов головного мозга и не могли должным образом добывать пищу. Том отправился прямо в Ergo, чтобы предупредить их о серьезной проблеме. Их неоновые инсектициды разъедали мозги пчел и в конечном итоге приводили к коллапсу колонии ’. Он запрокинул голову и заорал в небеса. ‘Так чертовски глупо!’

Карен схватила его за руку. - Что случилось? - спросил я.

‘Что случилось, Карен, так это то, что весь его чертов мир просто развалился на части. У него едва хватило времени перевести дух, как его вызвал директор "Геддес" и сказал, что его увольняют’.

Карен была шокирована. - А он был? - спросила я.

Коннор энергично кивнул. ‘О, да. Они сказали, что это совершенно не связано с его исследованиями. Порезы и естественные потери. И, конечно, твой отец - это твой отец, он обвинил их в попытке скрыть его выводы. Они боялись потерять финансирование своих исследований от Ergo. Что только ускорило его отъезд. Ему сказали убрать со стола и уйти. А когда он пригрозил опубликовать результаты своих исследований в любом случае, его вывели из здания. Сотрудники службы безопасности пришли в его офис и лаборатории и все изъяли. Заметки, результаты, компьютеры, жесткие диски.’

‘Вы хотите сказать, что результаты его исследований так и не были опубликованы?’

‘Никогда. И он никак не мог повторить эксперимент. Стоимость этих вещей непомерно высока. Далеко за пределами возможностей любого человека’.

‘Я никогда не знала, что его уволили", - сказала Карен. "Я даже не уверена, что моя мама знала. Почему он не сказал нам?’

Коннор пожал плечами. Он все еще держал ракушку в руке. Он мельком взглянул на нее, затем повернулся и швырнул в воду. Начинался прилив. Он продолжил идти, и Карен снова взяла его под руку. Они прошли несколько сотен ярдов, прежде чем Коннор заговорил снова.

Он сказал: ‘Билли Карр, студент, который проводил с ним эксперименты, пытался переправить ему кое-что контрабандой через несколько недель после того, как его выгнали’.

‘Недели? Через сколько времени после того, как его уволили, он покончил с собой?’

‘Должно быть, прошло пару месяцев, Карен’.

‘Господи...’ Она покачала головой и удивилась, как он мог так долго скрывать это от них. И почему.

‘В любом случае, сам Билли исчез примерно через месяц. Понятия не имею, что с ним случилось. Он просто ... исчез. Однажды не объявился, и больше его никто никогда не видел’.

Карен осенила внезапная, ужасная мысль. ‘Они ведь не убили его, правда? Я имею в виду моего отца. Следовательно. Чтобы помешать ему публиковаться?’ По ее мнению, это все объясняло. Пустая лодка. Спасательный жилет все еще на борту. И тогда она вспомнила о записке. Скажи Карен, что я люблю ее .

Крис качал головой. ‘Я так не думаю, Карен. Они чертовски безжалостны, эти большие корпорации, но убийство? Я сомневаюсь в этом. У твоего отца была депрессия. Никогда не видел его таким подавленным. Он обратился во все крупные экологические организации, такие как "Друзья Земли", Buglife, Почвенная ассоциация. В поисках финансирования для повторения эксперимента. Но ни у кого из них не было ресурсов. В конце концов, я думаю, он просто сдался. Они избили его, и у него не было возможности дать отпор.’

Огромная волна гнева захлестнула Карен. Следовательно, возможно, они и не убивали ее отца, но они убили его так же верно, как если бы убили. С их жадностью, высокомерием и полным пренебрежением к планете и каждому мужчине, женщине и ребенку на ней. ‘Ублюдки!’ - сказала она. ‘Гребаные ублюдки!’ Это вырвалось прежде, чем она смогла остановить себя, и она смущенно взглянула на своего крестного. Но он, казалось, даже не услышал ее. Его глаза были остекленевшими и смотрели куда-то в невидимую даль.

Затем он повернулся к своей крестнице. ‘ Пойдем со мной в машину, Карен. Я хочу тебе кое-что подарить.’

Машина Криса Коннора была припаркована на Стрейтон-Плейс, за детской игровой площадкой с качелями и желобом. Почти сразу же, как они покинули пляж, чтобы пройти по тропинке через улицу назад, Карен показалось, что он потерял уверенность, которую обрел, разговаривая с ней на песке. Он снова казался нервным, и его глаза были повсюду, устремленные на каждое движение. На каждого пешехода, на каждую проезжающую машину. Пока его взгляд не упал на нескольких детей, гоняющих мяч по траве. Крошечные дети, мяч почти такой же большой, как они сами. И он, казалось, ненадолго был поглощен ими. Он остановился, наблюдая, не обращая внимания на нетерпение Карен. Затем рассеянно вытащил из кармана пульт дистанционного управления, и на его белом Renault Scenic вспыхнули фары, когда открылись двери.

Он посмотрел на Карен так, словно видел ее в первый раз. ‘Она забрала детей’.

Карен нахмурилась. ‘Что ты имеешь в виду?’

‘Моя жена. Забрала обоих детей. Моих мальчиков. Сейчас семь и девять. Сказала, что они заслуживают лучшего’.

И хотя ее крестный явно жалел себя, сердце Карен тянулось к его мальчикам. Она слишком хорошо знала, что значит потерять отца. И после откровений последних получаса ее вина и сожаление сменились гневом, который переполнял ее, почти поглощая. Но она привыкла сдерживать свои эмоции, и не было никаких внешних признаков внутренней ярости, которая разжигала в ней непреодолимое желание мести. Ее отец мог покончить с собой, но его довели до этого. Кто-то должен был заплатить. ‘Ты сказал, что у тебя есть кое-что для меня’.

"О, да ..." Он обогнул машину и поднял крышку багажника, затем сунул руку внутрь и вытащил коробку из-под обуви. Буквально коробку из—под обуви - сбоку на ней был логотип Clarks. Его крышка удерживалась закрытой бечевкой, обмотанной вдоль и поперек и завязанной сверху узлом. Это была грубая, потертая бечевка, и узел выглядел невероятно тугим. Зеленый цвет коробки выцвел, как будто она долгое время пролежала где-нибудь на солнце. Он протянул ее ей. ‘Вот. Это для тебя и твоей мамы’.

Карен взяла его, держа немного на расстоянии от себя, как будто он мог быть заражен. ‘Что это?’

Они так и не дали твоему отцу времени вынуть вещи из ящиков в его кабинете. Не то чтобы там было много личных вещей, во всяком случае. Так что я сделал это за него. А потом забыла отдать это ему. Все это время оно лежало дома.’

И вдруг Карен обхватила его руками и притянула к себе. Казалось, что она держит в них маленькую частичку своего отца. В нем было огромное удобство, и она обнаружила, что одновременно взволнована и напугана перспективой его открытия. Взволнована, потому что знала, что это будет путешествие открытий, каким бы коротким оно ни было, и что оно снова позволит ей напрямую связаться с отцом, чего она не чувствовала с тех пор, как ее мать отдала его одежду на благотворительность. Испугалась, потому что, возможно, этого было бы недостаточно, а она не хотела разочаровываться. Она увидела, как ее крестный оторвал глаза от коробки и посмотрел по сторонам вдоль улицы.

‘И кое-что еще’. Он полез во внутренний карман своего пальто и вытащил длинный белый конверт. Он держал его в левой руке, а пальцами правой нежно провел по нему, и Карен увидела свое имя, написанное на нем жирным, четким почерком ее отца. Но Крис не отдал ей это сразу, как будто не хотел с этим расставаться. ‘Он подарил мне это всего за пару дней до того, как пропал’. Он глубоко вздохнул. ‘Я должен был видеть это, я должен был знать. Но в то время, и даже сейчас, я не мог представить твоего отца человеком, который покончил бы с собой’.

Она хотела вырвать его у него. На нем было ее имя. Он принадлежал ей. ‘Что в нем?’

‘Я не знаю. Он отдал его мне запечатанным и взял с меня обещание хранить его в безопасности и отдать тебе только тогда, когда тебе исполнится восемнадцать’. Он выпустил воздух, недовольный собой. ‘Теперь я понимаю, почему он дал мне это. Но в то время я действительно не понимал’.

‘ Мне еще нет восемнадцати, ’ сказала Карен.

‘Я знаю’. Он снова посмотрел на конверт. ‘Но после того, как ты на днях пришла к Геддесам, я понял, что должен отдать его тебе. Какой смысл был ждать? Семнадцать, восемнадцать. Какая теперь разница? Это то, что он хотел, чтобы у тебя было.’ Почти неохотно он протянул ее ей, как будто отдавал последнюю частичку своего друга, произнося последнее, запоздалое прощание с человеком, которого тоже любил.

Глава семнадцатая

Снаружи меркло. Сентябрь переходил в октябрь. Лето переходило в осень. Тень зимы уже маячила на горизонте.

Карен стояла в ванной, глядя на себя в зеркало. Не раз ее крестный говорил ей, что она такая же, как ее отец. Он, конечно, не имел в виду ее внешность.

Она всегда думала, что внешне пошла в свою мать. Ее крашеные в черный цвет волосы были от природы каштановыми. Мышиный, безвкусный оттенок каштана, что-то среднее между каштаном и блондином, но без различия ни того, ни другого. Совсем как у ее мамы. Хотя волосы были вьющимися, как у ее отца. Годами ее мать красила волосы в блондинку, хотя сейчас, подумала Карен, в них было, пожалуй, столько же платиновой белизны, сколько в любом другом цвете.

Ее мать была симпатичной женщиной. Не красавицей, но у нее были мелкие, привлекательные черты лица. Миниатюрная и совершенной формы. Милые. Каким-то милым образом Карен обошла стороной. Черты ее лица были похожи на черты ее матери, но их расположение не было таким приятным для глаз. Она считала себя некрасивой. Не из тех девушек, от которых кружатся головы.

Но сейчас, когда она смотрела в зеркало, она искала любой признак своего отца. Ей было приятно думать, что она унаследовала его интеллект и, возможно, часть того воинственного характера, о котором говорил Крис Коннор. Но она отчаянно пыталась обнаружить какое-нибудь физическое проявление этого. Что-то от него, что она могла видеть каждый раз, когда ловила свое отражение в зеркале или окне. Если она и унаследовала что-то из его физических качеств, то это было в голубизне ее глаз. У ее матери были зеленые. У нее был рот ее матери, но губы были бледными, как у ее отца. И она пристально посмотрела в свои собственные глаза, как будто, возможно, ее генетическое наследие могло смотреть на нее через голубые линзы ее покойного отца, критично, оценивающе.

По какой-то причине она до сих пор не открыла ни коробку, ни свое письмо. И чем дольше она его не открывала, тем труднее это становилось сделать. Она не могла толком объяснить это самой себе, но ее тошнило каждый раз, когда она думала о том, чтобы открыть то или другое. Она вернулась по коридору в свою спальню, ненадолго задержавшись на площадке наверху лестницы. Она слышала, как Дерек и ее мать разговаривали в гостиной внизу, но бормотание телевизора заглушало их слова, и она не могла разобрать, о чем именно они говорили.

Она уже несколько дней не была в школе и знала, что рано или поздно они свяжутся с ее матерью. Но, очевидно, не сейчас. Она проскользнула в свою спальню и осторожно закрыла за собой дверь. Коробка из-под обуви Clarks и белый конверт лежали на кровати, приглашая ее подойти, сесть рядом с ними и открыть их, чтобы раскрыть секреты, которые она совсем не была уверена, что хочет знать.

Она ни словом не обмолвилась матери о поездке к Геддесам или встрече с крестным на пляже в Портобелло и не была уверена, что когда-либо чувствовала себя такой одинокой за всю свою короткую жизнь. Даже в тот момент, когда она узнала о смерти своего отца, ее мать была рядом с теплыми, защищающими руками. Но теперь эта пуповина была перерезана навсегда. Она была предоставлена самой себе в мире, колеблющемся между страхом и неуверенностью.

Она осторожно присела на край кровати и положила коробку из-под обуви себе на колени. Узел на бечевке было невозможно развязать, и в отчаянии она потянулась за ножницами, лежавшими на комоде, и перерезала его. Крышка упала на пол. Она заглянула в коробку и, как и опасалась, почувствовала, как ее захлестнуло разочарование. В ней действительно было очень мало. Ручки и карандаши, пара ластиков, небольшой степлер и пружинящий инструмент с выступающими когтями для удаления ненужных скоб. Там была коробка антацидных таблеток двойного действия "Гавискон", со вкусом клубники, флуоресцентный желтый маркер, маленький Будда из коричневой смолы. Она вспомнила, что что-то очень похожее лежало на его рабочем столе здесь, в доме, но больше. И она внезапно задалась вопросом, что случилось со всеми этими вещами.

Она достала два сложенных листа бумаги формата А4 и развернула их. Верхний лист был черновиком письма с просьбой о приеме на работу в университет в Англии. Она взглянула на дату и поняла, что это могло произойти всего за несколько недель до его увольнения. Или дней. Видел ли он надпись на стене? Если бы он получил работу, означало бы это переезд всей семьи на юг? Или они с ее матерью уже были готовы к разводу? На втором листе была его r éсумма é. Все должности, которые он занимал за эти годы, а затем длинный список его квалификаций. Она и не подозревала, что у него было так много ученых степеней. M.Sc. по молекулярной биологии, a B.Sc. Дипломы с отличием по генетике, докторская степень по клеточной биологии. Он также изучал экологию и проводил исследования хронических неврологических заболеваний как у людей, так и у насекомых.

Она ничего этого о нем не знала. Годы, в течение которых он, должно быть, учился, работы, которые он брал, исследовательские проекты, над которыми он работал. Он уходил утром, возвращался вечером. Он был мужчиной, которого она знала по ночам, выходным и праздникам. Он был ее отцом. Другой человек, которым он был, просто никогда не существовал для нее. Какую боль и давление он держал при себе? Потеря его работы, разрушение его исследований, жена, у которой был роман. Карен ничего не замечала, и когда ей показалось, что его не было рядом с ней, она обвинила его в том, что он заботится только о себе, и закричала ему в лицо: я ненавижу тебя, я ненавижу тебя, я ненавижу тебя .

Она даже не знала, что плачет, пока не увидела, что от ее слез покрывается пузырями бумага, которую она держала в руках. Она отложила ее в сторону и быстро смахнула слезы тыльной стороной ладони. На дне коробки лицевой стороной вниз лежала рамка для фотографии. Поверх нее лежала неряшливая белая визитная карточка. Она вытащила ее. Она принадлежала некоему Ричарду Делуа, руководителю кампании OneWorld. Карен слышала об этой организации. Высокопрофессиональная, очень громкая международная экологическая группа, базирующаяся в Лондоне. Карен казалось, что они всегда были в новостях. Хорошо известна трюками, призванными привлечь внимание ПРЕССЫ, если не чем иным. Она могла бы даже представить самого Делуа. Гламурный мужчина с белоснежными кудрями, полный праведного негодования и шелковистой уверенности в себе, который, казалось, был больше впечатлен самим собой, чем причинами, от имени которых выступал. Она перевернула карточку. На обратной стороне был нацарапан номер мобильного телефона и слова "Позвони мне" .

Она отложила его в сторону и снова полезла в коробку, чтобы достать последний предмет. Перевернув его, она увидела, что рамка сделана из оловянной посуды ручной работы и украшена гравировкой в виде переплетающихся тюльпанов от Ренни Макинтоша. У нее перехватило дыхание, когда она увидела фотографию в рамке. Она хорошо это помнила. Фотография, сделанная однажды во время отпуска во Франции, когда ей было, может быть, пять или шесть. На ней было бледно-голубое платье с принтом и широкополая соломенная шляпа с голубой лентой поверх вьющихся волос, гораздо более светлых, чем она помнила. Они мягкими завитками ниспадали на гладкие, загорелые, обнаженные плечи.

Она смотрела на это улыбающееся, невинное лицо и тосковала внутри по тем проведенным счастливым дням детства, потерянным в бурях, которые придут позже и разрушат ее молодую жизнь. Должно быть, она стояла у ее отца на столе. И, может быть, он тоже тосковал по тем забытым дням и годам, когда, казалось, всегда светило солнце, а любовь и счастье просто существовали, как море и небо.

Она не позволила слезам пролиться еще больше и протянула руку, чтобы поставить фотографию в рамке на прикроватный столик, решив позволить ей напомнить ей, что когда-то жизнь того стоила. Что, если она была счастлива однажды, то, возможно, однажды она будет счастлива снова.

Теперь коробка была пуста, и у нее не было оправдания для дальнейшего промедления. Она подняла письмо и взвесила его в руках. Но в нем вообще не было веса. По крайней мере, не в газете. Она знала, что слова внутри будут значительно более насыщенными, и она не могла больше откладывать их чтение.

Внезапно, словно побуждаемая какой-то внешней силой, она разорвала конверт и вытащила из него сложенный листок. Ее пальцы дрожали, когда она открыла его и увидела написанные девственными чернилами слова, которые, вполне возможно, были одними из последних в жизни написанных ее отцом. С тех пор, как он написал о них, и до настоящего времени никто другой никогда их не читал.

Моя дорогая Карен,

Я понятия не имею, как извиниться за ту боль, которую я, должно быть, причинил тебе. Я знаю, что никогда не соответствовал отцу, которым ты хотел, чтобы я был, и я не буду оправдываться за это сейчас. Всегда можно найти оправдания своим собственным неудачам, но когда вы достигаете того места, которого достиг я, не остается места для самообмана. Я знаю, что самоубийство аннулирует мою страховку жизни, но я также знаю, что отношения твоей матери с Дереком обеспечат финансовую безопасность. Одно из самых больших сожалений в моей жизни - то, что я подвел твою маму. Я надеюсь, ты не винил ее. Я не виню. И, кто знает, может быть, Дерек был тебе отцом, которого я не смог. Но как бы сильно ты ни ненавидел меня за то, что я тебе сделал, я хочу, чтобы ты знал, что я люблю тебя, и что всегда любил, даже если я не смог быть тем отцом, которого ты заслуживал. Может быть, однажды, когда пыль наконец осядет на всем этом, мы сможем снова обрести счастье, которое знали, когда оба были намного моложе.

Папа.

Карен сидела, чувствуя покалывание по всей коже головы. Каждый волосок у нее на затылке и на обеих руках встал дыбом ... снова обрести то счастье, которое мы знали ... Как они могли снова обрести счастье, когда он был мертв? Она перечитала письмо еще раз, быстро, жадно, и каждый нюанс времени, каждый выбор слова кричали только об одном. Он не был мертв. Ее отец был жив. Он написал это письмо, думая, что она не прочтет его в течение следующего года, и к этому времени, как он предполагал, она узнает то, чего не знает сейчас. Главным из них было то, что он не был мертв. Что он не совершал самоубийства. Это было извинение после откровения, призыв, пусть и предварительный, к какому-то сближению. Прося у нее прощения и второго шанса.

Мать Карен была не очень довольна ею. ‘Дерек теперь тоже живет здесь", - сказала она, когда Карен потребовала поговорить с ней наедине.

‘Ну, тогда пойдем наверх’.

Но ее мать настаивала на своем. ‘Все, что ты хочешь мне сказать, ты можешь сказать здесь и сейчас. У нас с Дереком нет секретов между нами, и тебе не следует’.

‘О, тогда ладно, забудь об этом!’ И Карен направилась в холл.

‘Нет, все в порядке’. Дерек был тем, кто подлил масла в огонь. Он встал. "В любом случае, я за то, чтобы лечь пораньше’.

Он слегка улыбнулся маме Карен, выходя из комнаты, но Карен отказалась встретиться с ним взглядом. И теперь, когда он ушел, она не совсем была уверена, с чего начать.

Ее мать стояла, оборонительно скрестив руки на груди, с лицом, подобным грому. ‘Ну?’

‘Почему ты никогда не говорил мне, что отца уволили за два месяца до того, как он пропал?’

Чего бы ни ожидала ее мать, это было не это. Она развела руками и удивленно посмотрела на дочь. ‘Ну, это чепуха’.

‘Это не так. Его выгнали из Института Геддеса за несколько недель до того, как его лодку обнаружили в заливе Ферт’.

‘Кто тебе это сказал?’

‘Крис Коннор’.

Имя, которое пришло ни с того ни с сего и поразило ее мать, как пощечина. Она покачала головой, зеленые глаза наполнились замешательством. ‘Крис ...? Когда ты с ним разговаривала?’

‘Я был у Геддесов пару дней назад’.

‘Почему?’

Карен скорчила гримасу. ‘Почему ты так думаешь?’

‘О, ради Бога, Карен, почему ты не можешь просто забыть об этом? Твой отец мертв. Смирись с этим’.

Карен чуть не прикусила язык, пытаясь утаить правду. Вместо этого она спросила: "Вы хотите сказать, что не знали, что его уволили?’

‘Нет, я не говорил. Почему бы ему не сказать мне что-нибудь в этом роде?’

‘ Значит, вы не знали, над чем он работал?

Ее мать раздраженно вздохнула. ‘Я не знаю. Что-то связанное с пчелами. Он возвращался домой с укусами по всем рукам. Что за чушь Крис вбил тебе в голову?’

‘Это не чушь! Папа проводил эксперименты по воздействию инсектицидов на пчел. Когда он придумал что-то, что не понравилось индустрии, от него избавились. Вынудил его уйти из института, угрожая прекратить его финансирование.’

Ее мать покачала головой. ‘Я не знаю, в чем заключается игра Криса, но это чистая фантазия’.

‘Нет, это не так!’ Карен так яростно накричала на нее, что ее мать отступила на полшага назад, как будто подверглась физическому насилию. В последовавшей тишине Карен пристально посмотрела на нее, тяжело дыша. "Он дал мне письмо, которое написал мой отец, и попросил его передать мне, когда мне будет восемнадцать’.

‘Ну, тогда он был немного преждевременен, не так ли?’

‘После того, как я поступила в институт, он все равно решил подарить его мне. Я открыла его сегодня вечером’.

Ее мать снова скрестила руки на груди. ‘И?’

Карен собралась с духом. ‘Он не мертв’.

Ее мать недоверчиво ахнула, отвернула голову, покачала ею и возвела глаза к потолку. ‘О, ради бога!’

‘Это не так!’

‘О, не будь такой чертовски глупой!’ Она глубоко, прерывисто вздохнула. ‘Карен... Я обсуждала это с Дереком ... и мы оба думаем, что тебе самое время обратиться к психиатру. Она выпалила это, прежде чем смогла остановить себя. То, что могло обсуждаться как один из многих возможных подходов к решению проблем с ее беспокойной дочерью, внезапно оказалось прямо там, на повестке дня.

Карен почувствовала, как кожа на ее лице покраснела, ее жгло, как будто ее ударили по обеим щекам. ‘Иди к черту!’

Она повернулась и гордо вышла из комнаты. Вслед ей донесся голос ее матери, полный сожаления о словах, сказанных в спешке и гневе. ‘Если там письмо, покажи его мне’.

Карен развернулась на каблуках в дверном проеме. ‘О, да. Так что ты можешь обвинить меня во всем этом. Пишу это сам. Потому что, конечно, я не в своем уме, блядь!’

Она поднялась по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, и увидела испуганного Дерека, стоящего в дальнем конце коридора, когда она ворвалась в свою спальню и захлопнула дверь, запирая ее за собой. В два шага она добралась до ноутбука и выбрала альбом Мэрилина Мэнсона, чтобы включить его на полную громкость. Затем она бросилась лицом вниз на кровать, обмотав голову подушкой, чтобы заглушить музыку и стук в дверь своей спальни, а голос ее матери, пронзительный и истеричный, доносился откуда-то издалека.

Она предположила, что, должно быть, плакала, пока не уснула, потому что у нее не было никаких воспоминаний о том, что альбом подходил к концу, или о тишине, которая последовала за ним. Ее мать, должно быть, давным-давно оставила попытки урезонить ее через дверь.

Она перевернулась на кровати и лежала, уставившись в потолок. Ее отец был жив, хотела ее мать верить в это или нет, и она понятия не имела, какая из двух противоречивых эмоций радости и ярости взяла верх над другой. Первоначальная эйфория уступила место обжигающему гневу. Как он мог так с ней поступить? Инсценировал его самоубийство и заставил ее пройти через два года ада, веря, что он мертв, и что она каким-то образом ответственна за это. Которая, в свою очередь, утихла с осознанием того, что, как обычно, она смотрела на вещи только с своей собственной эгоистичной точки зрения. Для того, чтобы ее отец сделал то, что он сделал, у него, должно быть, были веские причины. И то, что это каким-то образом было связано с исследованиями, из-за которых его уволили и физически выгнали из института, казалось несомненным.

Туман смешанных эмоций начал рассеиваться, и она начала мыслить более ясно, несмотря на пульсирующую головную боль, которая пришла вместе с пролитыми слезами. Если ее отец был жив, где он был, что он делал? Ей нужно было знать. Ей нужно было найти его. И она знала, что была полностью предоставлена сама себе. Кто бы ей поверил? Конечно, не Дерек и ее мать. Очевидно, они думали, что она была расстроена и нуждалась в психиатрическом лечении. И психиатры, она знала, любили давать тебе наркотики, чтобы притупить чувства и приглушить эмоции. Что ж, никто не собирался заставлять ее принимать какие-либо таблетки. Она хотела, чтобы все ее чувства были при ней. Но с чего начать?

Она лежала с закрытыми глазами несколько долгих минут, прежде чем вспомнила о визитной карточке в коробке из-под обуви. Она выпрямилась и наклонилась, чтобы поднять коробку с пола. Карточка была спрятана среди всех ручек и карандашей. Когда, наконец, она достала ее, то перевернула, чтобы еще раз взглянуть на два слова, которые умоляли: "Позвони мне " . Хорошо, подумала она, я так и сделаю.

Она схватила свой мобильный с прикроватного столика, остановившись лишь на мгновение, чтобы еще раз взглянуть на свою фотографию в голубом платье и соломенной шляпе, прежде чем сосредоточиться на наборе номера мобильного телефона, указанного на обратной стороне карточки.

Она несколько раз прослушала гудок, уверенная, что он вот-вот перейдет на голосовую почту, как вдруг ей ответил сонный, грубоватый мужской голос, который рявкнул через эфир. ‘Алло?’

Она моргнула и посмотрела на свои цифровые часы у кровати, вздрогнув, осознав, что уже почти час ночи. Она почти повесила трубку, но заставила себя сохранять спокойствие. ‘ Это Ричард Делуа? - спросил я.

На другом конце провода повисла пауза. - Кто хочет знать? - спросил я.

‘Меня зовут Карен Флеминг. Я дочь Тома Флеминга’. Она понятия не имела, какой реакции ожидать, если Делуа вообще узнает или вспомнит, кем был Том Флеминг. На этот раз пауза была еще длиннее. Но когда, наконец, мужчина ответил, его голос был низким и угрожающим, и очень бодрым.

‘Никогда больше не звони мне, ты понял? Никогда’. И он повесил трубку.

По утрам становилось все темнее, и небо освещалось лишь слабейшим серым светом, когда Карен бесшумно вышла из своей спальни с маленьким рюкзачком, болтающимся в одной руке. Она тихо закрыла за собой дверь и на цыпочках спустилась по лестнице. Избегая третьей ступеньки снизу, которая всегда скрипела, как будто стоишь на мокром снегу.

В холле первого этажа она ждала несколько долгих минут, прислушиваясь к любым признакам того, что Дерек или ее мать проснулись и могли услышать ее. Но тишина в доме была плотной, почти осязаемой. Желтый свет уличных фонарей снаружи проникал сквозь стекло входной двери и ложился на ковер в холле длинными разделенными прямоугольниками. Она прошла по нему, как призрак, в гостиную. Куртка Дерека все еще висела на спинке стула, где она видела ее прошлым вечером.

Во внутреннем кармане она нашла его бумажник. Когда она открыла его, там были видны две кредитные карточки и банковская. Она подозревала, что именно ими он пользовался чаще всего. Она расстегнула внутренний клапан и перевернула его. Там было еще три карточки. Одна была абонементом в спортзал. Одна была его водительскими правами. И третья, еще одна кредитная карточка. Тот, который он с наименьшей вероятностью пропустил бы немедленно. Она вытащила его из упаковки и проверила срок годности. Он был действителен до конца года. Но все еще оставалась проблема с ПИН-кодом. Она знала, что когда у людей было несколько карточек, они записывали где-нибудь свои ПИН-коды. Сейчас все живут в эпоху, когда слишком многое требовалось сохранить в памяти. ПИН-коды, пароли, имена пользователей. Невозможно держать все это в голове.

Она порылась в остальной части бумажника, больше с надеждой, чем ожидая. Было бы глупо хранить номера вместе с карточками. Но ты бы хотела, чтобы они были при тебе. Она на мгновение задумалась. Его телефон!

Она нашла его iPhone 6 в другом кармане и с облегчением обнаружила, что он не защитил его PIN-кодом. Идиот! Она сразу же открыла его адресную книгу и набрала его имя. В поле для заметок, под номерами телефонов и адресом, были указаны все его ПИН-коды, а также несколько паролей и имен пользователей. Ничего, если не предсказуемо. Карен нашла нужный значок и на мгновение закрыла глаза, запоминая его. Пять было ключом, затем два. Пять, плюс два, минус два, плюс два. 5735. Она вернула телефон и бумажник в его карманы, затем открыла сумочку своей матери, которая лежала на столе. Она достала из сумочки £25 долларов. Немного наличных, чтобы собраться в дорогу. Затем молча вышла обратно в холл.

Она положила свой рюкзак на пол, сняла толстовку с капюшоном с вешалки в прихожей и натянула ее. Затем она по очереди просунула руки через ремни своей сумки и закинула ее за спину.

Входная дверь бесшумно открылась, и она сразу почувствовала на лице сырость осеннего тумана. Она остановилась, чтобы застегнуть толстовку и накинуть капюшон на голову. Затем она дважды проверила карманы, просто чтобы убедиться. Телефон и зарядное устройство. Наушники и смена нижнего белья в ее сумке. Ключи не понадобились. Она не собиралась возвращаться.

Очень осторожно она закрыла за собой дверь, постояла мгновение на верхней ступеньке, чтобы глубоко вздохнуть, затем поспешила вниз по ступенькам к дорожке и главным воротам, прежде чем свернуть на улицу. Вокруг всех уличных фонарей были ореолы тумана, и она прошла не более пятидесяти ярдов, когда, оглянувшись, увидела, что ее дом уже скрылся из виду. Исчезла, как прошлое, к которому она не собиралась когда-либо возвращаться.

Глава восемнадцатая

Я понятия не имею, какое сейчас время суток. Может быть, ранний полдень? Я голоден и устал и все еще далек от уверенности, что поступил правильно. Потому что теперь, я знаю, у меня больше проблем, чем я когда-либо считал возможным.

Кажется, прошли часы с тех пор, как интервью закончилось. Трудное интервью, которое усиливало интенсивность моей головной боли с каждым вопросом, оставшимся без ответа. Я предполагаю, что это, должно быть, началось где-то около середины утра.

Я провел ночь в коттедже "Дюна". Один. В смятении. Перед отъездом Ганн предупредил меня, чтобы я ни при каких обстоятельствах не садился за руль своей машины, поскольку у меня не было действительных прав. И мне было категорически запрещено покидать остров. Как мне показалось, излишнее дополнительное ограничение, поскольку я не мог достичь последнего, не выполнив первого.

Когда стемнело, я увидела, что в доме Харрисонов дальше по дороге горел свет, но они не пришли в гости и не привели мою собаку обратно. Коттедж казался таким пустым и безжизненным без Брана. Единственным посетителем, который у меня был, была миссис Макдональд из дома через дорогу. Она была так мила и предупредительна со мной в тот первый день, когда мы встретились на дороге, но прошлой ночью ее лицо, казалось, было высечено изо льда, когда она сказала мне, что я должен покинуть коттедж к концу недели, и я понял, что это она сдавала его мне. Она сказала, что вернет мне деньги за последние несколько недель моей аренды, но не могла смириться с мыслью, что я останусь там еще на четыре недели после того позора, который я навлек на нее и ее семью. Я все еще не уверен, как все, что я говорю или делаю, хорошо или плохо отражается на ее семье каким-либо образом. Но с ней было не поспорить.

Полиция снова опечатала сарай, чтобы у меня больше не было к нему доступа. Что я нахожу таким необычным, так это то, насколько знакомым показалось мне его содержимое. Все это оборудование. Я знал и понимал, для чего предназначалась почти каждая ее деталь. Но почему она была там и для чего использовалась, для меня до сих пор остается загадкой. То, что я, должно быть, сам оборудовал сарай, кажется неоспоримым. У меня, должно быть, была причина для этого, но какая, я не могу придумать.

Я почти не спал всю эту, казалось, бесконечно долгую ночь. Сначала я был напряжен, прислушиваясь к Салли. Я был уверен, что она придет. Но она не пришла. К двум часам ночи я понял, что она не собирается этого делать. Трудно описать, насколько одинокой мне казалось в том месте, где я провел последние восемнадцать месяцев своей жизни. Возможно, одинокая - неправильное слово. Это на самом деле не передает, насколько я чувствовал себя совершенно одиноким. Брошенным. Безнадежным. И до сих пор чувствую.

Полагаю, я, должно быть, задремал где-то незадолго до рассвета, потому что меня разбудил стук в дверь. Прошлой ночью я не раздевался, а просто лежал на кровати, все еще в ботинках. И только когда я открыл дверь офицеру в форме, который стоял на ступеньке, я понял, как, должно быть, выгляжу. Небритый, волосы в беспорядке, одежда растрепана и помята. Я узнал в нем одного из полицейских, которые накануне обыскивали мой дом. Он был молод — лет на десять или больше моложе меня — и пытался казаться профессионально бесстрастным, но я мог видеть нетерпеливое любопытство в его глазах. Эту историю он долгие годы рассказывал друзьям в пабах и на вечеринках.

Он сказал: "Детектив-сержант Ганн попросил меня пригласить вас, чтобы вы помогли ему в расследовании’.

‘ А он? А если я откажусь?’

‘Мне придется вас арестовать’.

Я попыталась улыбнуться, но, вероятно, это не было похоже на улыбку. ‘Тогда это предложение, от которого я действительно не могу отказаться, не так ли?’

На его лице не дрогнуло ни малейшего выражения. ‘ Я отвезу вас в Сторноуэй, сэр. Возможно, было бы целесообразно захватить зубную щетку и взять с собой нижнее белье. На случай, если мы не вернемся сегодня вечером.’

Я подумал, так вот на что похоже добровольное участие в расследовании полиции.

По крайней мере, он не заставил меня сидеть на заднем сиденье машины, как заключенную. Я сидела впереди на пассажирском сиденье рядом с ним, держа на коленях свою дорожную сумку, и увидела, что миссис Макдональд наблюдает из окна, как мы выезжаем на однопутную дорогу.

Ближе к концу дороги, где она пересекается с шоссе А859, мы встретили идущего мужчину. Услышав наше приближение, он подошел к обочине и обернулся, когда машина проезжала мимо. Это был мужчина из каравана на другой стороне залива. Я узнал его характерную сутулость и длинные спутанные волосы. На нем была поношенная зеленая парка, на шее болтался бинокль на ремешке, а в руке он держал трость. Поношенная и порванная матерчатая кепка была надвинута ему на лоб, но впервые я увидел его лицо совершенно отчетливо. Это была длинная, ухоженная поверхность с несколькими днями роста на ней. Его глаза были темными и в тот момент, когда они встретились с моими, казались почти черными.

Но это был момент, который пролетел в мгновение ока, а затем он исчез. Я взглянул в боковое зеркало и увидел, как он снова выехал на дорогу, чтобы продолжить свой путь. Мы завернули за поворот дороги, и он исчез из виду.

Я не уверен, как долго длилось мое интервью с Ганном. Когда мы прибыли в Сторновей, меня отвели в полицейский участок через черный ход. Мы миновали барную стойку, из-за которой на меня сердито смотрел сержант в форме, и в коридоре справа от меня я увидел двери, ведущие в камеры по обе стороны от нее. Комната для допросов, где я сейчас сижу, находится где-то наверху. Там есть стол, стул, на котором я сижу, и два стула напротив. Окно выходит во внутренний двор, и я вижу выкрашенную в желтый цвет необработанную стену.

Я знаю, что мистер Ганн счел мои ответы на его вопросы раздражающими. Я уверен, что он думал, что я просто был трудным или препятствовал, скрывая свою роль в убийстве человека, которого они нашли на Эйлин М òр. Моя трудность заключалась в том, что я не мог с какой-либо степенью уверенности сказать, убил я его или нет.

Он вошел в комнату с другим офицером, которого он назвал при опознании присутствующих с помощью цифровой записывающей машины. Но я не помню имени. Только то, что он был высоким и худым и ни разу не открыл рта. Но его глаза, каждый раз, когда я смотрела на него, говорили о многом. Я была виновата как грех.

Мы неудачно начали, и видимость терпения Ганна быстро иссякла. ‘Вы Нил Дэвид Маклин, это верно?’

‘Извините, мистер Ганн, я действительно не могу сказать’.

Он бросил на меня взгляд. ‘Не можешь или не хочешь?’

‘Не могу’.

Он нахмурился, и я мог видеть, как в его глазах завертелись колесики, пока он решал, как действовать дальше. "Нил Дэвид Маклин - это имя, под которым вы живете в коттедже "Дюна", Лускентайр, в течение последних восемнадцати месяцев, это верно?’

‘Да’.

‘ И все же в коттедже и при вас не было ничего, что могло бы подтвердить вашу личность. Ни кредитных карточек, ни чековых книжек, ни даже водительских прав.

Я кивнул. ‘Это верно’.

‘И как ты это объяснишь?’

‘Я не могу’.

К этому времени, я уверен, его раздражение переросло в гнев, но он хорошо это скрывал. - А газетные вырезки о Ниле Маклине и пачки наличных в портфеле? - спросил я.

Я пожал плечами. ‘Я нашел их на чердаке, точно так же, как и ты’.

‘Ты хочешь сказать, что не ты их туда положил?’

Чем больше я пытался честно отвечать на его вопросы, не говоря правды, тем в большее количество тупиков я попадал. ‘Я думаю, весьма вероятно, что я это сделал’.

Он откинулся на спинку стула и сделал долгий, медленный вдох, прежде чем решиться на другой шаг. ‘ Вы пишете книгу об исчезновении людей с маяка на островах Фланнан в тысяча девятьсот девятом году, да?

‘По-видимому’.

‘Ну, ты или не ты?’ Теперь в его голосе появилась резкость.

‘Поскольку ни вы, ни я не можем найти никаких следов рукописи в коттедже, мистер Ганн, я думаю, нам, вероятно, придется предположить, что это не так’.

‘Но вы совершали поездки туда и обратно к Фланнанам якобы для того, чтобы исследовать это’.

‘Судя по всему, да’.

‘Я так понимаю, вы не отрицаете, что пять дней назад отправились на острова Фланнан на лодке, нанятой у Куиннича Макрея в Роделе?’

‘Я не такой, нет. И я сделал это, да’.

‘Но вы отрицаете, что нашли тело в старой разрушенной часовне под маяком?’

Я солгала об этом вчера, хотя каждая клеточка моего существа сейчас кричала: Скажи ему, скажи ему, скажи ему! Но я все еще не была готова отпустить. ‘Я бы предпочел не говорить’.

Что явно выбило его из колеи. Я мог видеть, как его глаза сузились, не только от гнева или разочарования, но и от испуга. "Вчера, когда мы открыли хижину в коттедже "Дюна", мы нашли в ней всевозможное научное оборудование, включая то, что, по-видимому, является снаряжением пчеловода. Вы держите пчел, мистер Маклин?’

Я кивнул. ‘Похоже, что да’.

- Куда? - спросил я.

‘Спрятан. В стороне от дороги гробов’.

Казалось, это застало его врасплох, и ему потребовалось несколько секунд, чтобы сформулировать свой следующий вопрос. ‘Когда вы вчера показывали мне свои руки, на них было что-то похожее на укусы пчел’.

‘Да’.

"Во время вскрытия тела мужчины, найденного убитым в старой часовне на улице Эйлин М òр, патологоанатом обнаружил очень похожие укусы на тыльной стороне его рук’.

Это стало для меня сокрушительным ударом. До сих пор не было никакой связи между мной и мертвецом. В нем не было ничего, что я узнал. Но укусы пчел на наших руках? Это была неопровержимая связь, выходящая за рамки возможного совпадения, которую я не мог объяснить. И это заставило меня еще больше склониться к мысли, что, возможно, это был я, кто его убил. Я почувствовал, как мое лицо покраснело.

‘Вы можете это объяснить?’ Спросил Ганн.

‘Нет, офицер, я не могу’.

Когда он открыл ее, я впервые обратил внимание на бежевую папку, которую он принес с собой и положил на стол. Он начал перебирать листы с напечатанными заметками. Казалось, он нашел то, что искал, и несколько мгновений читал, прежде чем поднять глаза.

‘Вы знаете леди по имени Салли Харрисон?’

‘Я верю’.

‘И ты отрицаешь, что у тебя с ней были отношения?’

‘Я не знаю’.

Он казался удивленным. ‘Она утверждает, что у нее не было секса с тобой’.

Я почувствовал, как мои брови нахмурились. - Ты спросил ее? - спросил я.

‘Как еще я мог узнать, что она это отрицала?’

Я думал об этом. - В присутствии ее мужа? - спросил я.

Я увидел, как его рот сжался. ‘Да’.

‘Что ж, тогда это все объясняет’.

Теперь он поджал губы. ‘ Итак, как долго у вас это было... предполагаемые отношения с миссис Харрисон?’

Я пожал плечами. ‘Я не совсем уверен’.

Затем, как гром среди ясного неба: ‘Я полагаю, у вас есть лодка. Та, на которой вы ездили туда и обратно к Фланнанам’.

‘Да, я думаю, что знаю’.

- Где это? - спросил я.

Я понял, что у меня нет удовлетворительного ответа на этот вопрос. ‘Я не знаю’.

‘И все же вы сказали лодочнику в Роделе, что отправились на нем в Уиг. Я знаю, потому что проверил, что вы ничего подобного не делали’.

‘Салли сказала ему об этом. Вместо того, чтобы заставлять меня пытаться объяснить, что я потерял свою лодку’.

‘И зачем ей это делать?’

‘Я говорил вам, мистер Ганн. У нас роман. Как вы думаете, почему еще она была со мной в Роделе?’

Ганн задумчиво кивнул. ‘Вы сами женаты, сэр?’ Я вздохнул и решил быть честным. ‘Я не знаю’.

‘У вас есть дети?’ На этот раз в его голосе слышалась явная агрессия.

И для меня это был переломный момент. Я просто не мог больше так продолжаться. К лучшему или к худшему, я знал, что вот-вот потеряю тот небольшой контроль, который у меня остался над собственной жизнью. Я уронила лицо на руки и закрыла глаза, осознавая, что мое дыхание стало довольно прерывистым. Когда я опустил руки и снова поднял голову, я увидел, что оба мужчины смотрят на меня странно сосредоточенными взглядами. Я сказал: ‘Мистер Ганн, вчера я был не совсем откровенен с вами. Я действительно нашел этого человека в часовне в тот день, когда посетил остров. Я понятия не имею, кто он, но, очевидно, укусы пчел как-то нас связывают. Если бы вы спросили меня, я тот, кто убил его, или нет, я должен был бы сказать вам, что я действительно не знаю. Но, наверное, я боюсь, что, возможно, я это сделал.’

В комнате воцарилась необычайная тишина. Настолько плотная, что ее можно было нарезать ломтиками. Казалось, что оба полицейских затаили дыхание. Но я вступил на путь истины и знал, что пути назад нет. Поэтому я рассказал им все. О том, как меня выбросило на берег в Лускентайре без памяти о том, кто я и где я. Обнаружив, что, по-видимому, меня зовут Нил Дэвид Маклин и что у меня были отношения с замужней женщиной. Узнав, что я пишу книгу, от которой не смог найти никаких следов. Я отправился на острова Фланнан в поисках ответов и нашел тело. Затем обыскал мой дом сверху донизу в поисках чего-нибудь, что могло бы подтвердить мою личность, но ничего не нашел. Только деньги и обрезки.

Ганн взглянул на свои записи, возможно, ища среди них вдохновения, но ничего не нашел. Когда он снова посмотрел на меня, я увидел, что, хотя он был настроен скептически, я также выбил почву из-под его ног. Наконец он сказал: "Вы говорите, что узнали, что, очевидно, вы были Нилом Дэвидом Маклином. Означает ли это, что вы думаете, что, возможно, вы им не являетесь?’

‘Я знаю, что это не так’.

- Как? - спросил я.

‘Я поехал в Эдинбург, чтобы выяснить’.

‘И что?’

‘Нил Дэвид Маклин мертв уже два года’.

Сейчас, когда я сижу здесь один, я сожалею, что сказал им правду. Потому что я не могу доказать ни слова из этого, и я больше не хозяин своей судьбы. Я не могу представить, что сейчас произойдет, и, возможно, они так же, как и я, не уверены в том, что делать дальше.

Я слышу звуки далеких голосов откуда-то из глубины здания, щелканье компьютерных клавиатур, странную трель телефона. Я также слышу грохот уличного движения на Черч-стрит и крики чаек, доносящиеся из гавани. По окну стекает дождь, загоняемый внутрь на грани порывистого ветра.

Я испуганно оборачиваюсь, когда дверь неожиданно открывается, и Ганн возвращается с высоким худощавым офицером, чье имя я не могу вспомнить, и молодым человеком в форме, который привез меня из Харриса.

Ганн говорит: ‘Я хотел бы получить ваше разрешение, сэр, взять у вас отпечатки пальцев и мазок ДНК. Если вы есть в любой из этих баз данных, тогда мы сможем провести положительную идентификацию’.

‘А если я не такой?’

‘Шаг за шагом, сэр’. Он выглядит неловко. ‘Вы были бы готовы пройти медицинское обследование?’

Я думаю об этом. Возможно, если существует какое-то медицинское объяснение моей потери памяти, диагноз мог бы привести к лечению и возвращению памяти. Я киваю. ‘Хорошо’.

‘Затем констебль Макритчи сопроводит вас в больницу Западных островов’.

‘Я арестован, детектив-сержант?’

Он сжимает губы в мрачном смирении, и его верхняя губа белеет, как будто он провел по ней меловую линию. ‘Пока нет, сэр’.

Исходя из пока, я полагаю, что мой арест, следовательно, неизбежен, и почти наверняка по подозрению в убийстве.

Глава девятнадцатая

Когда дверь в комнату для допросов закрылась за подозреваемым, Ганн на мгновение замер, глядя в окно, в его голове бушевала буря смешанных эмоций. Он почувствовал, что детектив-констебль Смит наблюдает за ним, и, обернувшись, обнаружил, что на него устремлен ястребиный взгляд другого мужчины.

‘ Что? ’ спросил он, почти защищаясь, как будто в глазах Смита было обвинение.

‘Ты ему веришь?’

‘Это самая невероятная история, которую я когда-либо слышал, Гектор’.

‘Да, но ты в это веришь?’

Ганн подумал об этом. ‘В целом, вероятно, нет’. Но какая-то часть его все еще находила весьма убедительной историю, которую рассказал им Маклин, или как там его звали. И что-то в том, как он это рассказывал, было похожее на правду. ‘Нам нужно проверить его историю о Ниле Дэвиде Маклине’. Он открыл свою папку на столе и порылся в ее содержимом, отыскав свидетельство о рождении. Он протянул его Смиту. ‘Проверить это должно быть достаточно просто. На обороте написан адрес. Давайте посмотрим, жил ли там человек, в свидетельстве о рождении которого это указано , и мертв ли он, как говорит наш человек.’

‘ А если это так? - спросил я.

‘Тогда мы будем знать, что по крайней мере часть его истории правдива’. Он взглянул на Смита и увидел по его лицу, что его младший офицер сомневается в достоверности рассказа подозреваемого, который Ганн, казалось, придавал. И как бы в подтверждение своих мыслей Ганн сказал: "Миссис Макдональд, леди, которой принадлежит коттедж "Дюна", сказала мне, что она встретила нашего мужчину на дороге примерно неделю назад, примерно в то время, когда, по мнению патологоанатома, парень на Эйлин М & #242;р мог быть убит’. Он сверился со своими записями. ‘Он промок до нитки, - сказала она, - и на нем был спасательный жилет. Он вернулся с пляжа с окровавленной головой и так сильно дрожал, что едва мог говорить. Ее точные слова? Казалось, что он едва знает меня.’ Он посмотрел на Смита. - Все это согласуется с его заявлением о том, что его выбросило на берег, и он не мог вспомнить, что произошло.

‘Очень удобно, если бы он просто убил того парня’.

‘Ну, чтобы быть справедливым к нему, он допускает такую возможность. Хотя на данный момент у нас нет ни единого доказательства, чтобы предположить, что он это сделал’.

‘Что ж, довольно скоро все это будет не в наших руках’.

Ганн хмыкнул. - Когда прибудет ИТ-директор? - спросил я.

‘Вылетаю рейсом из Инвернесса примерно завтра’.

Ганн закрыл свою папку. Поскольку средний показатель убийств на островах составлял всего одно за столетие, считалось, что следователи в Сторновее не обладали необходимым опытом. И поэтому всякий раз, когда случалось что-нибудь интересное, полиция Шотландии любила присылать с материка офицера постарше, чтобы взять руководство на себя. Ганн разочарованно вздохнул. ‘Было бы здорово, если бы мы могли покончить со всем этим до того, как он приедет’.

‘Могло бы", - сказал Смит, хотя по выражению его лица было ясно, что он не считает это вероятным. ‘О, кстати, машина нашего человека... Это долгосрочная аренда, оплаченная какой-то компанией на юге. Может потребоваться некоторое время, чтобы точно выяснить, кто за этим стоит. ’ Он повернулся к двери. ‘Я проверю этого парня, Маклина’.

‘Пока ты этим занимаешься, Гектор, мог бы также немного проверить ту пару, которая остановилась выше по дороге от коттеджа "Дюна". Он снова пробежался глазами по своим заметкам. ‘Джон и Салли Харрисон. По-видимому, из Манчестера. Она явно солгала мне о своих отношениях с нашим мужчиной. А ее муж говорит, что он в бетоне’.

Смит усмехнулся. Он знал, что где-то здесь кроется шутка, но не мог сообразить, что именно, и его улыбка погасла. ‘Сойдет", - сказал он.

Глава двадцатая

Карен впервые была в Лондоне. Когда она садилась на поезд в Эдинбурге, ее руки почти неконтролируемо дрожали. Она чувствовала себя больной, и часть ее просто хотела бросить все это и вернуться домой. Притвориться, что ничего из этого не произошло. Что ее отец все еще мертв, и она может утешиться самообвинениями и снять с себя любую дальнейшую ответственность за свою жизнь.

Но по прошествии нескольких часов ее страх постепенно рассеялся, и она увидела все негативные стороны своей жизни, жалость к себе, вину, гнев, обнаженными, как дохлая рыба, выброшенная на берег. И она поняла, что просто впустую потратила последние два года.

Страх постепенно сменился спокойной решимостью, так что к тому времени, когда она ступила на платформу на Кингс-Кросс, она была сосредоточена и четко представляла, что именно она должна сделать.

И все же ощущение одиночества в незнакомом и опасном месте поначалу почти ошеломило ее. Лондон. Это было всего лишь название. Место, которое она видела по телевизору и в фильмах. По сравнению с этим Эдинбург казался крошечным, а сам масштаб и громкость шума в этой восьмимиллионной агломерации пугали. Она знала, что ее родители жили где-то недалеко от Лондона, когда она была ребенком, но у нее не было никаких воспоминаний об этом, никакой близости с этим местом, и, помимо первоначального чувства благоговения, она была разочарована. На самом деле это был просто еще один большой, грязный, уродливый город. Те же магазины, те же люди, те же машины, та же реклама на рекламных щитах.

В метро люди втискивались в маленькие, шумные, ярко освещенные капсулы, которые с грохотом проносились по недрам города. В Эдинбурге не было метро, а Заводной апельсин в Глазго просто не шел ни в какое сравнение. Пассажиры сидели или стояли в пузырях изоляции, затерянные в своих личных мирах, не обращая внимания на потные, надушенные и равнодушные орды людей, путешествующих вместе с ними по этим темным, вонючим туннелям. И когда, наконец, они добрались до своих станций, они вышли, щурясь от дневного света, на почерневшие тротуары, блестящие от выброшенной жевательной резинки, и улицы, забитые транспортом, изрыгающим яд в воздух. Впервые в жизни Карен почувствовала себя невидимой. И странным образом в этом было утешение.

Офисы OneWorld были спрятаны в полуразрушенном здании в переулке рядом с Дин-стрит в Сохо. Карен доехала на метро до Лестер-сквер и воспользовалась телефоном, чтобы проложить себе путь через Чайнатаун к Шафтсбери-авеню. Ржавые перила и решетки на окнах характеризовали грязную маленькую улочку, где находилась штаб-квартира OneWorld. Строительные леса сделали улицу почти непроходимой, работали камнерезы, счищая десятилетиями налипавшую грязь и восстанавливая разрушающийся камень и кирпичную кладку под ним. Несмотря на свою ветхость, Карен знала, что это престижный и дорогой адрес, и ей было интересно, сколько денег, собранных OneWorld, ушло на поддержание его имиджа здесь, каким бы иллюзорным он ни был.

Она толкнула выкрашенную в черный цвет дверь с блестящей латунной фурнитурой и оказалась в мрачном коридоре с крутой лестницей, ведущей на площадку первого этажа, погруженную в темноту. Справа от нее табличка на двери из темного дерева указывала, что это офис . Напротив находился конференц-зал . Она постучала и осторожно вошла в кабинет.

Девушка, которая выглядела не намного старше Карен, сидела за столом перед компьютерным терминалом. Стена позади нее была оклеена плакатами кампании OneWorld о ГМО, загрязнении нефтью, чистой воде, выбросах CO2, охоте на китов. У нее были крашеные светлые волосы, собранные сзади в хвост, на ней была черная футболка OneWorld и джинсы в обтяжку, заправленные в кожаные сапоги до икр. Окно, выходившее в переулок, было зарешечено снаружи и непрозрачно от грязи. Эд Ширан просачивался почти подсознательно из динамиков ее компьютера, и она оживленно говорила по телефону. Она взглянула на Карен и подняла палец, показывая, что ей следует подождать. У задней стены стояли три стула в ряд и кофейный столик, заваленный журналами. Карен села и наклонила голову, чтобы прочитать обложку журнала, лежащего поверх стопки. Это была копия Нового интернационалиста, и ее заголовок кричал ‘TTIP — теперь это становится политическим’. Карен понятия не имела, что такое TTIP, и внезапно почувствовала себя очень невежественной и незначительной. Деревенская девушка, впервые приехавшая в большой город, глупая и наивная.

Когда девушка закончила разговор, Карен встала. ‘Я хотела бы видеть мистера Делуа’.

Но девушка все равно подняла палец и что-то нацарапала в блокноте, прежде чем поднять глаза. ‘У вас назначена встреча?’

‘Нет’.

‘Тогда, извините, вам придется сделать одно и зайти в другой раз. Мистер Делуа очень занятой человек’. Она открыла настольный ежедневник. ‘Если вы хотите оставить мне свое имя и номер телефона, и желательно адрес электронной почты, я могу вам перезвонить. По какому поводу вы хотите с ним встретиться?’

Карен стояла на своем. ‘Просто скажи ему, что Карен Флеминг здесь. Он примет меня’.

Девушка покачала головой. ‘Он не будет. Теперь, либо вы можете сообщить мне свои данные, либо можете уйти’.

Карен села. ‘Я не уйду, пока не увижу его’.

Девушка вздохнула. ‘Его здесь нет’.

‘Тогда я подожду, пока он не вернется’.

Карен могла видеть мыслительные процессы девушки, вращающиеся за темно-карими глазами. ‘Его сегодня не будет’.

‘Я тебе не верю’.

‘Меня не волнует, во что ты веришь. Он не примет тебя без предварительной записи’.

Карен снова встала и пересекла комнату к письменному столу. Она склонилась над ним, осознавая, что со своими коротко остриженными черными волосами и лицом, полным дыр, она, вероятно, довольно устрашающе выглядит. Она также знала, что шотландский акцент звучит агрессивно для английского уха. ‘Просто скажи ему, что я здесь, хорошо?’

Если девушка была напугана, она не собиралась этого показывать. Она сердито посмотрела на Карен, и наступила секундная пауза. Затем она подняла телефон и нажала кнопку. Через мгновение она сказала: "Здесь очень враждебная молодая леди, которая отказывается уходить, не повидавшись с вами’. Пауза. Затем: ‘Карен Флеминг’. Карен услышала, как на другом конце провода мужской голос повысился. Девушка вздрогнула и слегка покраснела. Она повесила трубку, поднявшись со стула, и сказала голосом, который мог бы превратить соленую воду в лед: ‘Пойдем со мной’.

Карен последовала за ней вверх по лестнице в темноту, и когда они приблизились к верху, зажегся свет, вызванный датчиком. В обоих концах лестничной площадки были двери без опознавательных знаков, а лестница уходила вверх, в еще большую темноту. Девушка постучала в ближайшую дверь, затем придержала ее открытой для Карен, подождала, пока она войдет, а затем закрыла ее за собой.

Это была старомодная комната с обшитыми деревянными панелями стенами и высоким потолком. Толстый темно-красный ковер поглощал каждый звук и движение, и в комнате царила тишина. Дневной свет проникал сквозь слои грязи на большом окне, которое выходило на улицу, а лампа из зеленого стекла и латуни на столе Делуа отбрасывала лужицу ярко-желтого света на поверхность вокруг его ноутбука. Это был большой письменный стол красного дерева, обтянутый кожей, и Делуа с облегчением выбрался из такого же капитанского кресла.

Карен заметила, что он был тяжелее, чем выглядел на фотографиях в прессе, линия подбородка была деформирована челюстями, а брюшко растягивало надпись на его футболке с надписью OneWorld. Его платиновые кудри отросли почти до плеч. Возможно, когда-то они были натуральными, но теперь окрашены. Вероятно, в молодости он был красивым мужчиной и в некотором смысле все еще им оставался. Но разрушительное воздействие времени и хорошей жизни начало сказываться, и его лицо исказилось от гнева, когда он обогнул свой стол и направился к ней.

‘Ты глупая маленькая сучка! Какую часть никогда не звони мне снова ты не поняла?’

‘Я не звоню тебе, я обращаюсь к тебе. И не смей называть меня гребаной сукой!’ Это выбило ветер из его парусов, по крайней мере, на мгновение. Карен использовала этот момент в своих интересах. ‘ Мой отец все еще жив, не так ли? И ты знаешь, где он.’

К нему вернулось самообладание и гнев, он сделал два шага к ней, схватил ее за руку и прижался лицом к ее лицу. ‘Ты дура! Ты рискуешь всем. За вами здесь следили?’

Карен была поражена. ‘За мной следили? Кто? Кто хотел бы следить за мной?’

Он выдохнул ей в лицо свой гнев и разочарование. ‘Ты понятия не имеешь, не так ли? Что вообще дает тебе представление о том, что твой отец не умер?’

‘Он оставил письмо для меня моему крестному. Я не должен был получить его в течение следующего года, но он отдал его мне вчера’.

Делуа откинул голову назад, устремив глаза к потолку. ‘Чертов тупой гребаный идиот!’ Затем он, казалось, взял себя в руки и направил свой гнев обратно на Карен. Она почувствовала, как его пальцы сжались вокруг ее предплечья, оставляя синяки, она была уверена. ‘Ты должен уйти. Ты должен уйти сейчас! И ты должен забыть, что все это когда-либо происходило’.

‘Почему?’ Карен почти кричала ему в лицо.

Но он покачал головой. ‘ Чего ты не знаешь, ты не можешь сказать. Но что тебе действительно нужно знать, так это то, что твой отец отказался от всего ради тебя. От всего! И если ты будешь продолжать в том же духе, ты все испортишь. ’ Он потянул ее к окну и посмотрел сквозь грязь вниз, на дорогу. ‘ Мы должны вытащить тебя отсюда. Но не через парадный вход. Пойдем со мной. ’ И он потащил ее к двери. Когда он открыл ее, она высвободила руку.

‘Я никуда не уйду, пока ты не скажешь мне, что происходит’.

Его глаза были расширены и дикие, крошечные капли слюны собрались в уголках его рта. ‘Если ты хоть немного заботишься о своем отце, если ты ценишь его жизнь и его работу, тогда ты уйдешь, Карен. Просто уходи. И поверь мне на слово. Ты подвергаешь его жизнь опасности.’

Его слова поразили ее, как удары кулака. Все до единого. Ты подвергаешь его жизнь опасности.

Он снова взял ее за руку и поспешил вниз по лестнице. Но вместо того, чтобы открыть входную дверь, он повел ее обратно по коридору в маленькую кухню, где она почувствовала запах прокисшего кофе и несвежей еды из пустых контейнеров для выноса на столешнице. Он отпер усиленную металлическую дверь и распахнул ее. Снаружи был самый узкий из переулков, вдоль которого стояли мусорные баки, вывалившиеся на булыжную мостовую. Она уловила движение какого-то существа, убегающего в послеполуденный сумрак.

Он посмотрел в обе стороны переулка, затем подтолкнул ее к выходу. ‘ Иди домой. И если ты хоть сколько-нибудь заботишься о своем отце, ты никому ни словом не обмолвишься об этом. Ты понимаешь?’

Карен кивнула и стояла безмолвная и обездоленная в тени кирпичных фасадов, которые возвышались над ней, крошечная полоска неба разделяла их далеко над головой. Хлопок двери эхом отозвался в тишине, и она услышала, как он снова запирает ее. Где-то вдалеке она услышала грохот уличного движения и с сожалением потерла руку в том месте, где ее сжимали стальные пальцы. Ей захотелось плакать. И, возможно, всего двадцать четыре часа назад были бы пролиты слезы. Но как бы агрессивно Ричард Делуа ни кричал ей в лицо, вышвыривая ее из задней двери OneWorld и говоря ей идти домой и все забыть, теперь она с уверенностью знала, что ее отец все еще жив. Что придало ей еще большей решимости, чем когда-либо, найти его.

Карен сидела в крошечном кафе Starbucks в Трокадеро, недалеко от Лестер-сквер, потягивая макиато с карамелью grande. С одной стороны стояло бюро обмена валюты, с другой - бездомный мужчина в бейсбольной кепке, завернутый в рваную и грязную куртку, сидел на корточках на тротуаре, прислонившись спиной к столбам. Две крайности современной Британии, зажатые между собой американской кофейней. Ее гневу к этому моменту было дано время перебродить, и он бурлил внутри нее. Почему она позволила Делуа так обращаться с ней? Почему она не настояла на своем и не потребовала правды? Какой жалкой она была, что позволила ему просто вытолкать ее через заднюю дверь и оставить стоять, как идиотку, в том глухом переулке?

Уровень ее негодования был таков, что у нее возникло искушение вернуться и забарабанить в его дверь, крича, требуя ответов, пока она их не получит. Но единственное, что ее остановило, это воспоминание о словах, которые он почти выплюнул ей в лицо. Ты подвергаешь его жизнь опасности.

Она понятия не имела, как это было возможно и почему. Но это напугало ее. Он инсценировал собственное самоубийство. И ты не сделал бы ничего подобного без чертовски веской причины. За тобой здесь следили? Делуа требовал от нее ответа. Кто мог следить за ней, и как бы она узнала, если бы кто-то следил? Она обвела взглядом лица всех присутствующих в кафе. В основном это были молодые люди, уткнувшиеся в телефоны, планшеты или ноутбуки, такие же не обращающие внимания, как люди в Подполье, на всех остальных вокруг них. Никто не обращал на Карен ни малейшего внимания.

Долгое время она сидела в состоянии умственного паралича, давая кофе остыть. Это была потраченная впустую поездка. Все эти часы в поезде из Эдинбурга. Стоимость этого, списанная с кредитной карты Дерека, показалась ей чрезмерной, и она испытала первый и единственный укол вины по этому поводу. Это длилось недолго. Потому что слова, сказанные на пляже в Портобелло, всплыли в ее сознании. Я знала то, что знал он.

Она спросила своего крестного, что ему известно, и он на самом деле не ответил ей. Но если кто-то и мог объяснить ей, что происходит, то это должен был быть он. Она достала свой телефон и набрала номер его мобильного. Он прозвенел четыре раза, прежде чем перейти к сообщениям, но она не оставила ни одного. Она повесила трубку, и почти сразу же зазвонил ее собственный телефон. Дисплей сообщил ей, что это ее мать, и она приглушила звонок, пока он не перестал вибрировать. Она отпила чуть теплые остатки сладкой химической смеси, которая сошла за кофе, и через тридцать секунд телефон коротко завибрировал, и она поняла, что ее мать оставила сообщение.

‘Карен, ради Бога, где ты? Мы ужасно волнуемся. Я должен был позвонить, как только проснулся этим утром и увидел, что ты ушла. Ты так странно вел себя в последнее время, но я ни на минуту не думал, что ты вот так сбежишь. Теперь позвонили из школы и сказали, что ты отсутствовал несколько дней.’ Вздох раздражения. ‘О, малышка, не делай этого со мной. Позвони мне, пожалуйста’. Последовала долгая пауза, прежде чем она повесила трубку, как будто она верила, что Карен была там, слушала и могла ответить.

Карен удалила сообщение и удивилась, почему она не испытала хотя бы крошечного чувства раскаяния или сожаления. Все, о чем она могла думать, это о том, что Дерек еще не обнаружил пропажу одной из своих кредитных карточек, иначе ее мать сказала бы что-нибудь. Но, несомненно, пройдет совсем немного времени, прежде чем он это сделает, и была вероятность, что он отменит ее.

Она вышла из Starbucks и поискала банкомат. Ей нужны были деньги в качестве резерва на случай, если карта перестанет работать. И ей нужно было быстро принять решение о том, что делать дальше. Здесь свет угасал быстрее, чем дома, и ей не нравилась ночь, проведенная в одиночестве в Лондоне. У нее не было причин оставаться. Она уже решила, что возвращение в hammer OneWorld было бы пустой тратой времени. Победа разума над сердцем. Ей нужно было снова поговорить с Крисом Коннором. Ночной поезд на Эдинбург доставит ее туда первым делом завтра утром. Но ей нужно было бы быстро купить билет, пока карточка Дерека все еще активна.

Спящий вагон покинул Юстон без десяти полночь, пронзительный свисток кондуктора эхом отозвался среди темных стропил длинной мрачной платформы, когда поезд, поскрипывая, тронулся со станции в начале своего семичасового путешествия на север. Карен обнаружила, что делит каюту с чрезмерно причесанной деловой женщиной средних лет. На ней был серый костюм и черные туфли на высоком каблуке, и она настороженно смотрела на Карен. Никому из них не было удобно раздеваться, и когда погас свет, каждая смущенно легла на спину на узких койках, прислушиваясь к ритму колес по рельсам, боясь заснуть. Подвижной состав стонал и жаловался, когда поезд, дергаясь и содрогаясь, проезжал через пригородные станции, набирая скорость с наступлением темноты и оставляя позади себя богатый лоск декадентского и загнивающего юга.

Карен была слишком напряжена, чтобы спать, и уверена, что ее попутчик тоже бодрствует. Она долго лежала, уставившись в потолок, который лишь изредка обретал форму, когда сквозь жалюзи просачивался свет из какого-нибудь освещенного уличным светом большого города. Наконец, неумолимый темп поезда унес ее в беспокойный сон.

Некоторое время спустя она, вздрогнув, проснулась в темноте. Ее попутчица была на ногах, и на мгновение Карен запаниковала. За тобой следили? Она резко села с колотящимся сердцем, прежде чем поняла, что женщина просто возвращается из туалета. Через несколько долгих мгновений она снова легла, заставляя себя успокоиться. Это было безумие. Она начинала становиться параноиком, не имея ни малейшего представления, почему. Она пыталась заставить себя дышать нормально, но это были долгие, глубокие вдохи с легкой дрожью в них, и она знала, что сегодня ночью снова не уснет.

Но когда поезд мягко въехал в серый утренний Эдинбургский свет, падавший сквозь стекло вокзала Уэверли, Карен проснулась с осознанием того, что она на самом деле поддалась. Дама в костюме встала и оделась, зубы почищены, волосы безукоризненно причесаны, и застегивала застежки на своем маленьком чемодане. Карен спустила ноги со своей койки и потерла глаза, прогоняя сон. Она чувствовала себя грязной, покрытой песком, и у нее был мерзкий привкус во рту. Она мельком взглянула на свое отражение в окне и увидела, какая она бледная.

Деловая женщина заставила себя улыбнуться. ‘До свидания", - сказала она, хотя они ни разу не поздоровались и не обменялись никакими другими словами за всю ночь.

Карен заплатила за посещение общественного туалета на станции, где она умылась в раковине и сменила нижнее белье в кабинке. В буфете она купила кофе и круассан с заварным кремом и снова начала чувствовать себя человеком. К ней вернулась уверенность в себе после возвращения в Эдинбург. Она снова была на родной земле. Она достала свой телефон и увидела, что было еще пять звонков от ее матери. Там было три сообщения, но она не стала их прослушивать. Вместо этого она повторно набрала Криса Коннора. Снова ее звонок переключился на сообщения, но на этот раз она оставила одно. ‘Крис, это Карен. Нам нужно поговорить. Я знаю, тебе не понравилось, что я пришел к Геддесам, но это то, что я собираюсь сделать. Увидимся там примерно через час.’

К тому времени, когда ее такси подрулило к поворотному кругу перед вестибюлем Института Геддеса, небо немного прояснилось, впуская солнечный свет в виде просветов и пятен, которые разбрызгивались по холмистому зеленому лесу к юго-западу от города. Карен расплатилась с водителем и поспешила через вестибюль к вращающимся стеклянным дверям. На этот раз дорогу ей преградил другой охранник. ‘Я здесь, чтобы увидеть профессора Криса Коннора", - сказала она.

‘ Тебя ждут? - Спросил я.

‘Да’. В конце концов, он почти наверняка уже получил ее сообщение.

‘Подождите здесь, пожалуйста’. Он пересек фойе к стойке регистрации, и та же девушка, которая оформляла пропуск во время своего предыдущего визита, подняла глаза и увидела Карен, стоящую в дверях. Она обменялась несколькими словами с охранником, затем встала и вышла из-за стола, чтобы проводить его обратно через атриум. За ними в торговом центре оживленно работали кофейни и пекарни, где студенты и исследователи набирались сил для предстоящего утра.

Девушка очень серьезно посмотрела в глаза Карен. ‘Вы ищете профессора Коннора?’

И что-то в ее поведении заставило тревожные звоночки зазвенеть в затылке Карен. ‘Да’.

‘Мне так жаль, вы, очевидно, не слышали. Вчера Крис погиб в автомобильной аварии на объездной дороге’.

Глава двадцать первая

Карен сидела за столиком возле кофейни "Килиманджаро" на Николсон-стрит, не обращая внимания на то, что курила на виду у Британского фонда сердца по соседству. Автобусы и такси с грохотом проезжали мимо, наполняя воздух шумом и дымом и скрывая вид на церковь напротив.

Но она ничего не слышала, ничего не видела. Ничего не чувствовала. Кроме страха, который просачивался сквозь оцепенение.

Бедный Крис, думала она снова и снова. И задавалась вопросом, был бы он все еще жив, если бы она не поехала к нему. Если бы он не отдал ей письмо и не рассказал о том, что у него было. Она проливала слезы по нему в такси на обратном пути в город, но сейчас ее глаза были сухими, жгучими и красными, как краска на фасаде кофейни.

Она затушила сигарету и дрожащими пальцами прикурила другую.

Авария на объездной дороге, сказала девушка из "Геддес". И, может быть, в конце концов, так оно и было. Несчастный случай. Но, учитывая, как взволнован был Крис из-за того, что вообще заговорил с ней, и поведение Ричарда Делуа вчера в Лондоне, Карен было трудно в это поверить. Ты подвергаешь его жизнь опасности, - сказал Делуа о ее отце. Означало ли это, что она также подвергла жизнь Криса опасности? Была ли она ответственна за его смерть? Она закрыла лицо руками и не могла смириться с этой мыслью. Потому что если это так, то, возможно, она действительно подвергала опасности и жизнь своего отца. Но если это было правдой, она все еще понятия не имела, как это было возможно.

Она оторвала голову от своих рук и глубоко вздохнула. Теперь она никак не могла вернуться домой, поскольку украла деньги и кредитную карточку и отказалась отвечать ни на один звонок своей матери. Не обращайте внимания на тот факт, что на прошлой неделе она почти не ходила в школу. Нет, пути назад не было.

Но каков был дальнейший путь? Где она остановится? Как она выживет, когда они аннулируют кредитную карту? К кому она могла обратиться? Больше не к кому. Делуа не стал с ней разговаривать. Крис был мертв. И снова она задохнулась от этой мысли.

Она закрыла глаза и прокрутила в памяти свои последние мгновения с ним, когда они вместе гуляли по пляжу в Портобелло, случайные солнечные лучи освещали пятна на заливе. И вдруг она вспомнила, что там был кто-то еще. Обрывок нити, по которой ей даже в голову не приходило проследить до ее источника. Студент ее отца. Тот, кто проводил с ним эксперимент. Билли... Как там Крис его назвал? Билли, Билли... Карр! Это внезапно вернулось к ней, когда она воспроизвела голос Криса в своей голове. Билли Карр. Что с ним случилось? Он только что исчез, сказал Крис. Был один день, на следующий исчез. Но Карен знала, что люди не исчезают просто так, без следа. Люди оставляют следы, большинство из них электронные, и у Карен возникла мысль о том, как она могла бы найти и пойти по следу Билли Карра, подобно оборванной нити, которой он был, обратно к ее источнику.

Ближе к вечеру начался проливной дождь, и Карен натянула капюшон, прислонившись спиной к поручню сиденья на автобусной остановке. Но не из-за дождя. Многие проходящие мимо дети, вероятно, узнали бы ее, поэтому она держала голову опущенной, лицо скрыто капюшоном, и показывала это только время от времени, когда бросала взгляд на дорогу в поисках знакомой фигуры.

Это был невыносимо долгий день, когда я топтался на месте, отсчитывая минуты и часы до окончания занятий в школе. Прогуливаюсь по Принсес-стрит, сижу в парке в обеденный перерыв, ем сэндвичи из пластиковой обертки и смотрю, как поезда с грохотом прибывают в Уэверли и отправляются обратно. Чувствуя себя маленькой и очень уязвимой в тени замка. Теперь она начинала бояться, что зря потратила время, и что Джилли сегодня не было в школе. Возможно, она была больна, и Карен могла бы отправиться прямо к ней домой несколько часов назад. Эта мысль почти побудила ее ударить ногой по плексигласовой стене автобусной остановки.

Но потом она увидела ее. Как обычно, одну. Неторопливо идущую по дороге без особой спешки, рассеянно размахивая школьной сумкой в свободной руке. Поднося сигарету к губам другой. Единственный раз, когда она была не сама по себе, это когда она была с Карен, хотя Карен знала, что Джилли на самом деле на сто процентов полагалась на себя. Она действительно терпела Карен только потому, что они были равны по уму. Или почти. Карен была уверена, что она обогнала свою подругу на пару пунктов IQ, и что Джилли знала это, вот почему она никогда не рассказывала Карен о результатах теста Mensa, который она проходила в прошлом году. Но что было парой пунктов между друзьями? Правда заключалась в том, что никто другой в школе и близко не подходил к их уровню интеллекта. Что делало их в то же время изгоями и неудачниками.

Джилли даже не заметила ее, когда она проходила мимо. Только ‘Привет!’ Карен привлекло ее внимание. Она удивленно обернулась, не сразу узнав ее, пока Карен не откинула капюшон. И затем ее глаза расширились. ‘Господи, девочка! Что ты сделала со своими волосами?’ Но она не стала дожидаться ответа. ‘И...’ Она пристально посмотрела на нее. ‘Господи! Я знала, что в тебе что-то изменилось. Все скобяные изделия исчезли. Она сморщила нос. ‘Ненавидела эти вещи. Но, черт возьми, ты сейчас выглядишь голой без них’. Затем она нахмурилась. ‘Ты плакал? Черт возьми, ты выглядишь адски’.

Карен изо всех сил старалась не дать слезам снова навернуться на глаза. ‘Спасибо’, - сказала она. "Всегда могу положиться на тебя, чтобы сделать плохой день еще хуже’.

Джилли вздохнула. ‘Ты в такой беде, что я не могу начать рассказывать тебе’.

И, несмотря на все, что она чувствовала, Карен улыбнулась. ‘Видишь?’

Джилли ухмыльнулась. ‘Иисус Христос, иди сюда’. И она обняла свою подругу и сжала ее так сильно, что у нее почти остановилось дыхание. К тому времени, как она отпустила ее, слезы текли по щекам Карен, и ей пришлось вытереть их обеими ладонями. Джилли посмотрела на нее с беспокойством. ‘Твоя мама была в школе. И я думаю, что она была в полиции, чтобы заявить о твоем исчезновении. Официально’.

‘Тупая сука", - сказала Карен и вспомнила, как Делуа называл ее именно так буквально вчера. ‘Мне нужна помощь, Джилли. Могу я вернуться к тебе домой? Мне нужно воспользоваться твоим компьютером’.

Джилли пожала плечами. ‘Что я собираюсь сказать своей маме?’

"Она знает, что я ... пропал?’

‘Ну, я ничего ей не сказал. Твоя мама говорила со мной в школе этим утром. Хотела знать, знаю ли я, где ты. Конечно, я не знал. Так что у нее не было бы причин спрашивать мою маму. Я имею в виду, в любом случае, их вряд ли можно назвать большими приятелями, не так ли?’

‘Хорошо. Возможно, мне понадобится, чтобы она разрешила мне остаться на ночь’.

‘Не должно быть проблем. Мы просто скажем ей, что твоя мама уехала на свадьбу или что-то в этом роде’. Она потянула за лямку рюкзака Карен и снова ухмыльнулась. ‘И посмотри, у тебя даже есть сумка для переноски. Так кто бы мог подумать, что это не так?’

Мамы Джилли не было дома, когда они добрались до дома, и они сразу поднялись в комнату Джилли на чердаке. Карен сняла толстовку и рюкзак, опустилась на двухместный диван, придвинутый к дальней стене, и закурила сигарету. Четыре окна velux были встроены в стены, которые поднимались до потолка, а письменный стол Джилли с впечатляющим набором компьютерного оборудования, купленного любящими родителями, чтобы побаловать ее, стоял у стены под одним из них. Первоклассный iMac с двумя дополнительными экранами Thunderbolt, внешним жестким диском объемом 12 терабайт, ультрасовременной звуковой системой. Если у Карен было преимущество по IQ-баллам, то семья Джилли была богаче ее на целую милю. Комната, однако, была чаевыми, как и всегда. Патологическая неопрятность Джилли как контрапункт маниакальному чувству порядка Карен.

Джилли плюхнулась в свое компьютерное кресло и закурила сигарету для себя. ‘Ты собираешься мне рассказать?’

Карен подумала об этом. Ты подвергаешь его жизнь опасности, сказал Делуа. И Крис был мертв. ‘Нет’.

Джилли пожала плечами. ‘Достаточно справедливо. Тогда тебе не придется пользоваться моим компьютером, и ты сможешь найти другое место для ночевки’.

‘Сука", - сказала Карен.

Джилли безразлично приподняла бровь. ‘Ты всегда это знал, не так ли?’

Карен вздохнула и наклонилась вперед. ‘Послушай. Это серьезно, хорошо? Ты не расскажешь ни единой живой душе. Ни своим родителям, никому. Люди погибли’.

‘Да, точно. Кто?’

‘Для начала, мой крестный отец’.

Джилли не выглядела впечатленной.

‘И то, что я делаю прямо сейчас, возможно, подвергает опасности жизнь моего собственного отца’.

Джилли едва не рассмеялась. ‘Карен, твой отец уже мертв’.

Карен закрыла глаза и затянулась сигаретой. Когда она снова открыла их, то посмотрела на Джилли очень прямо. ‘В том-то и дело, что он не такой’.

Сигарета Джилли замерла на полпути к ее губам. Впервые Карен заинтересовала ее. ‘Так расскажи мне’.

И Карен рассказала ей. Все. О ее встречах с Крисом Коннором, эксперименте ее отца с пчелами, который так расстроил Ergo, коробке с вещами ее отца из Института Геддеса, письме от ее отца. Телефонный звонок Ричарду Делуа и ее последующий визит в Лондон. А затем, когда она вернулась, новости о "несчастном случае" с ее крестным отцом.

‘Мне нужно найти этого Билли Карра", - сказала она. ‘Ученик моего отца. Он - единственная оставшаяся ниточка к нему’.

‘Парень, который исчез почти два года назад?’

‘Он может быть всего на несколько лет старше нас, Джилли. Скорее всего, он будет в социальных сетях. Twitter, Facebook, Snapchat или что-то в этом роде. Вот почему мне нужно воспользоваться компьютером. Она встала.

Но Джилли не сдвинулась со стула. Она затушила сигарету в переполненной пепельнице. ‘ Что тебе нужно, так это помощь. ’

‘Как ты думаешь, почему я пришел к тебе?’

‘Нет, я имею в виду помощь взрослых. Может, мы и умные, Кей, но мы всего лишь пара девочек-подростков. И если вы действительно противостоите такой гигантской агрохимической корпорации, как Ergo, мы им не ровня. Я имею в виду, действительно! Будьте серьезны.’

Слова Джилли прилетели, как стрелы из темноты, пробив ее хрупкий налет уверенности в себе и разрушив все ее надежды. "Там никого нет", - сказала она.

‘Давай, подумай, К. Подумай. Должно быть. А как насчет семьи твоего отца?’

Карен вздохнула. ‘Его родители умерли. У него есть брат где-то в Англии, но они никогда не были близки, и я не видела его с тех пор, как исчез папа. И это было впервые за многие годы. Я бы даже не знала, с чего начать его искать’. Но, даже произнося это, она знала, что знает. ‘Подожди минутку! Он отправил мне запрос в друзья на Facebook примерно через месяц после смерти папы. Конечно, я согласилась, но мы никогда ничем не делились и не комментировали. На самом деле, я даже не могу вспомнить, чтобы он сделал хоть один пост. Я совсем забыла о нем. Она вытолкнула Джилли из ее кресла и поменялась с ней местами перед компьютером.

‘Угощайся, почему бы тебе не попробовать?’ Сухо сказала Джилли.

Но Карен не слушала. Она открыла Facebook в браузере Джилли и вошла в систему. Вверху страницы своего профиля она нажала на Друзей, и появился короткий список из ее двадцати семи друзей, большинство из которых она едва знала и почти никогда не общалась с ними. У всех, кроме одного, рядом с их именами были фотографии профилей на почтовых марках. На одном пустом месте был белый профиль на сером фоне анонимной мужской головы рядом с именем Майкл Флеминг. ‘Это он’. Она нажала на его имя и открыла его страницу.

Страница была пустой. Он никогда не публиковал фотографию профиля или обложку. Он никогда не вводил никаких сведений о себе, где он жил или работал, или где получил образование. Не было ни фотографий, ни сообщений, и у него был единственный друг. Карен.

Джилли посмотрела через плечо на экран. ‘Это мертвый аккаунт, девочка. Возможно, в то время он подумал, что это хорошая идея, а потом так и не реализовал ее. Он, очевидно, ею не пользуется.’

Карен сидела, уставившись на экран. ‘У меня мурашки по коже от этого, Джи, как будто он только что наблюдал за мной. Все мои посты, все мои фотографии’.

‘Или он установил это импульсивно, а потом забыл об этом. Есть один способ выяснить’.

Карен повернулась, чтобы посмотреть на нее. ‘Отправить ему DM?’

Джилли пожала плечами. ‘Стоит попробовать’.

Карен открыла новое окно сообщений и набрала имя своего дяди. Она ненадолго задумалась о том, что сказать. Что-нибудь, что привлекло бы его внимание, вызвало бы ответ. Если он когда-нибудь проверит это. И она напечатала: Дядя Майкл, я думаю, папа, возможно, все еще жив. Пожалуйста, свяжитесь с нами . Коротко и по существу.

Джилли сказала: ‘Давайте дадим ему немного времени для ответа. Зависит от того, какое приложение он использует. Некоторые из них выводят предупреждения на экран’.

Они услышали, как внизу захлопнулась дверь, затем голос мамы Джилли. ‘Джилли? Ты дома?’

‘Наверх, мам. Карен здесь’.

Карен прошептала: "Что, если она услышала, что я пропала?’

Джилли ухмыльнулась. ‘Давай выясним.’ И она повысила голос. ‘Она может остаться на ночь? Ее мама уехала на свадьбу.’

‘Без проблем, милая. Девочки, хотите чего-нибудь поесть? Я могу заказать пиццу’.

‘Блестяще!’ Джилли крикнула вниз по лестнице, затем повернулась, чтобы дать пять своей подруге. ‘Какую начинку ты хочешь?’

- Чоризо? - спросил я.

‘Потрясающе!’

Они сидели и ели пиццу, когда ее принесли, за барной стойкой на кухне. Карен, Джилли и мама Джилли, болтая без умолку, пока готовила им чай. Карен никогда особо не заботилась о ней. Она считала ее пустышкой и на самом деле не очень умной. Джилли унаследовала свои мозги от своего отца, так как мозги Карен унаследовала по генетической линии от нее. Она была также уверена, что мама Джилли серьезно не одобряла дружбу своей дочери с панком-готом. Но она улыбнулась Карен и вежливо спросила, как дела у ее матери в эти дни. Как будто ей было интересно. Из злобы Карен сказала: "У нее все хорошо с тех пор, как к ней переехал ее любовник’. Рот мамы Джилли отвис, кусок пиццы застыл на полпути между ним и ее тарелкой. ‘Ее босс из агентства недвижимости. Оказывается, они занимались сексом годами’.

Когда они снова поднялись наверх, Джилли спросила: ‘Это правда? О твоей маме и ее боссе’.

‘Ага’. Карен больше не хотела об этом говорить. Вся ее шокирующая ценность была исчерпана. Она села на место Джилли и отключила экранную заставку. Краткое сообщение ее дяде было заключено в речевой пузырь, который выдавался с ее аватарки. Курсор мигал в текстовом поле. Но ответа не было. Она сидела, уставившись на нее, неподвижно, слишком долго, и Джилли поняла, что что-то не так.

‘ Что это? - спросил я.

Голос Карен был тихим. ‘Что, если я подружилась вовсе не с моим дядей? Что, если, следовательно, это было то, что они притворялись им, чтобы следить за мной?’

‘О Боже мой!’ Рука Джилли взлетела ко рту. ‘Значит, ты только что предупредила их, что знаешь о своем отце’.

Карен обратила испуганные голубые глаза к своей подруге. ‘Как мы могли быть такими чертовски глупыми!’ Она возвела глаза к небесам. ‘Господи!’ Затем: "Мы должны найти этого парня, Билли Карра. И быстро’.

‘Ладно, впусти меня’. Джилли столкнула подругу с ее места и вышла из Facebook Карен. "Первое, что мы сделаем, это скроем мой IP-адрес. Хотя это могло быть просто закрытием двери сарая после того, как лошадь убежала ’. Она запустила программу под названием VPN Unlimited и подключилась к IP-адресу, зарегистрированному где-то на юге Англии. ‘Хорошо’. Теперь она вошла в свою учетную запись Facebook и ввела "Билли Карр" в окне поиска. Появился длинный список Карров, Карверов, Кэрроллов, Кэрингтонов и других вариаций на тему Карра. Но Билли Карров было меньше, чем кто-либо из них ожидал, и не потребовалось много времени, чтобы сузить список до трех в Шотландии. Вторая, которую Джилли подняла, чтобы рассмотреть подробнее, вызвала у Карен визг.

‘Там!’ Она указала на экран. ‘Изучал генетику и нейробиологию в Университете Глазго, затем выиграл исследовательскую стипендию в Институте наук об окружающей среде имени Геддеса в Эдинбурге. Это он’.

Джилли просмотрела его личные данные, но большинство из них были пустыми. Кроме его школы. ‘Он учился в Спрингбернской академии в Глазго", - сказала она. ‘Значит, семейный дом должен быть где-то в этом районе водосбора. Давайте посмотрим, сколько Карров в Глазго’. Она переключила экраны и открыла домашнюю страницу онлайн-телефонной книги BT, нажав на Карр и Глазго . ‘Двенадцать", - сказала она, затем улыбнулась от уха до уха. ‘И только один в Спрингберне. Некий У. Карр на Хиллхаус-стрит. Вообще-то, Балорнок’. Она перешла на другой экран и запустила Google Maps. Она ввела адрес Хиллхаус-стрит и наблюдала, как материализовалась карта Спрингберна и Балорнока. ‘И всего в двух улицах от Спрингбернской академии’.

‘Это, должно быть, он’. У Карен пересохло во рту. ‘W для Уильяма; это, должно быть, его отец. Вероятно, назван в его честь’.

Но Джилли вернулась на страницу Карра в Facebook на другом экране. ‘Подожди’, - сказала она. ‘Посмотри на это’. Она листала альбом с фотографиями, который он разместил, и внезапно остановилась на группе молодых людей, собравшихся у дома "четыре в квартале" на углу улицы. За черной кованой оградой раскинулся аккуратный сад, а у обочины стояла новенькая блестящая красная машина. Молодые люди, большинству из которых, казалось, было далеко за двадцать, собрались вокруг нее, ухмыляясь и смеясь. Сообщение Билли гласило: "Моя первая машина ". Билли, гордый владелец, был в центре группы, и несколько его друзей показывали на него пальцами.

Карен наклонилась, чтобы рассмотреть его поближе. Было трудно определить его возраст, но фотография была опубликована около восемнадцати месяцев назад, и на вид ему было около двадцати двух или двадцати трех. Судя по машине, у него все было в порядке после ухода из Geddes. Его волосы были длиннее, чем модно, и собраны сзади в короткий хвост, и он носил редкую бородку и усы. Но она могла видеть, что он был симпатичным парнем, и с такой машиной у него не было бы проблем с девушками.

Но Джилли указывала на уличный знак, привинченный к ограде позади группы. ‘Смотри’, - сказала она, и Карен перевела взгляд. Табличка гласила: Хиллхаус-стрит . Джилли с улыбкой повернулась к своей подруге. ‘Я знала, Facebook когда-нибудь для чего-нибудь пригодится". Ее улыбка погасла. ‘Что ты будешь делать? Позвонить? Возможно, он больше не живет дома’.

Карен покачала головой. ‘Нет. Кому-то слишком легко повесить трубку. Завтра утром я первым делом сяду на поезд до Глазго и постучусь в дверь’.

Глава двадцать вторая

Дом семьи Карр располагался на первом этаже четырехэтажного дома на углу Хиллхаус-стрит. Она находилась напротив полудюжины полузаброшенных магазинов на углу, которые когда-то обслуживали район, где у большинства людей не было автомобилей. Только три из них все еще были заняты. Прачечная самообслуживания, китайский ресторан на вынос и минимаркет. Остальные были закрыты ставнями и покрыты граффити и старыми плакатами.

Перед домом был аккуратно подстриженный квадрат газона, окруженный красной щебенкой и обрамленный коротко подстриженной живой изгородью. Оригинальные окна были заменены на совершенно новые из твердых пород дерева с двойным остеклением. Блестящая красная краска блестела на каменных подоконниках и на низкой стене, ведущей к двери из полированного красного дерева со скошенным стеклом и латунной фурнитурой. Тщательно подрезанные розы все еще цвели, красные, желтые и белые, на аккуратно ухоженных клумбах.

Кто-то, подумала Карен, выходя из такси, заботился об этом месте и потратил на него время и деньги. Она открыла ворота и пошла по дорожке к парадной двери. Декоративные жалюзи на окнах спальни и гостиной были наполовину опущены. Она позвонила в звонок и стала ждать с болезненным ощущением внизу живота. За этой дверью лежало то, что вполне могло стать ее последним шансом соединиться со своим отцом. И если это не сработает, она знала, что ей больше некуда идти. Больше не к кому обратиться. Она перерезала пуповину и бросила себя на произвол судьбы во враждебном мире. И что бы ни случилось, она никогда больше не вернется домой.

Дверь приоткрылась, и из темноты за ней на нее пахнуло теплом и антисептиком, как будто она вошла в больницу. Бледное лицо пожилой женщины уставилось на нее. От бутонов, которые вставлялись в ее ноздри, прозрачные пластиковые трубки тянулись обратно к ушам, спускаясь петлями к подбородку, а затем сворачивались за ней. Серо-стальные волосы были коротко подстрижены вокруг худого лица, покрытого преждевременными морщинами, как теперь увидела Карен. Женщина была не такой старой, какой показалась сначала. На нее смотрели темные, печальные глаза. ‘Могу я тебе помочь, девочка?’ Ее голос был похож на текстуру наждачной бумаги.

- Миссис Карр? - спросил я.

‘Это я’.

‘Я ищу Билли, миссис Карр. Мы вместе были научными сотрудниками в Институте Геддеса’. Карен знала, что рискует.

‘ Его здесь нет. Что вам от него было нужно?’

‘Билли сказал, что, если у меня когда-нибудь будут неприятности, я должен найти его’.

Женщина усмехнулась. ‘Это ор Билли. Щедрый до безобразия’. Затем ее улыбка исчезла. ‘У тебя неприятности, девочка?’

‘Некоторое время назад умер мой отец, а мать в больнице. Банк изъял дом, и я ищу, где бы остановиться на несколько ночей.’ Карен понятия не имела, откуда все это взялось. Спонтанный вымысел. Но она понимала, что ей нужно завоевать симпатию этой женщины, если она собирается получить от нее какую-либо информацию.

‘О, джингс, это сложно... Как, ты сказал, тебя зовут?’

‘Карен’.

‘Карен. Твоя история не так уж отличается от моей. Мой мужчина тоже умер, и у меня рак легкого. Но, по крайней мере, у меня есть мой Билли, который присматривает за мной. Понятия не имею, что бы я без него делала. ’ Она широко распахнула дверь. ‘Проходите’. И Карен, войдя в холл, увидела, что миссис Карр тащит за собой кислородный баллон на хитроумном устройстве на колесиках, похожем на тележку для покупок.

Женщина закрыла дверь и провела Карен в маленькую гостиную, которая выходила на кухню в задней части дома. В оригинальном изразцовом камине горел газовый камин, и, хотя он, казалось, был на слабом огне, в комнате было удушающе жарко.

‘Присаживайся, девочка’.

Карен присела на край дивана из бычьей кожи и оглядела комнату. По бокам камина стояли два кожаных глубоких кресла, а ковер перед камином покрывал коврик из овчины. Кошка растянулась на коврике и крепко спала. В углу у окна на столе стоял большой телевизор с плоским экраном, рядом с изящным низким шкафом, в котором размещалась высококачественная стереосистема. Миссис Карр припарковала свой кислородный аппарат и опустилась в кресло с откидной спинкой, ближайшее к кухне. От этого небольшого усилия у нее перехватило дыхание. Множество пультов дистанционного управления и iPad загромождали маленький столик по правую руку от нее, и Карен была потрясена, увидев на нем пачку сигарет и зажигалку.

‘Не уверена, что я много могу для тебя сделать, Карен. Билли сейчас в отъезде, и я не знаю, когда он вернется.’ Она наклонила голову и внимательно оглядела Карен. ‘Были ли ты и он ...?’

‘О, ничего подобного. Просто друзья’.

Его мать, казалось, почувствовала облегчение. ‘Он хороший мальчик, мой Билли. Я сожалею только о том, что он так и не закончил учебу. У него есть мозги, этот парень. Не такой, как я или его отец. Не уверен, откуда он это взял. Но он умен.’

‘Да, я знаю’.

‘Я не думаю, что у вас есть какое-то представление о том, почему он уволился?’

- К Геддесам? - Спросил я.

‘Да’.

‘Понятия не имею, миссис Карр. Он был там один день, а не на следующий’. Она вспомнила и повторила слова своего крестного. ‘Так и не узнала, что с ним случилось’.

‘Да, ну, он нашел себе работу, вот что с ним случилось. Больше интересуется зарабатыванием денег, чем учебой. Но он неплохо устроился, этот парень’. Она оглядела комнату. ‘Достала мне все это. И мужчину, чтобы ухаживать за садом. И мини-такси, чтобы возить меня туда и обратно в "Ройял". Я не могу жаловаться, Карен. Он был добр к своей мамочке.’

Карен кивнула, выражая признательность Билли за то, чем он пожертвовал ради своей матери. ‘Я полагаю, вы не могли бы сказать мне, где я могу его найти?’

Тень на мгновение пробежала по ее лицу. ‘ Мне очень жаль, Карен, но я осторожна. Он заставил меня пообещать.’

Карен нахмурилась. - Что пообещать? - спросила я.

‘Никому не говорить, где он был’.

‘Почему?’

Ох, девочка, у меня нет ни малейшего представления. Иногда он может быть забавным. Он работает где-то на севере, и он сказал мне, что если кто-нибудь придет его искать, я не должна ни словом говорить о том, где он. ’ Она бросила виноватый взгляд на Карен. ‘Я уверена, что он имел в виду не тебя, совершенно верно. Но я бы не хотела давать его адрес или номер телефона, не спросив его предварительно’. Она кивнула в сторону айпада, лежащего на столе рядом с ней. ‘Он меня, что так мы можем держать связь по электронной почте.’ Она сказала написать , как будто это может быть какой-то иностранная, и потому весьма подозрительно, слово. ‘Я не очень хорош в этом. Но я пошлю ему письмо сегодня вечером, чтобы спросить, все ли в порядке’. Она казалась смущенной тем, что ей пришлось отстранить Карен, и поднялась со стула. ‘Выпьешь чашечку чая?’ Отвлекающий маневр.

Карен сказала: ‘О, не утруждайте себя, миссис Карр. Все в порядке’. Она начала вставать, но мать Билли жестом велела ей вернуться на свое место. ‘Никаких проблем. Я все равно как раз собиралась приготовить один для себя. И она утащила свой кислородный баллон на кухню.

Карен неловко присела на край дивана и задумалась, что же ей теперь делать. Билли сразу понял бы, что Карен не была сокурсницей из "Геддес". Она встала и почти невидящим взглядом обвела комнату, внутри нее нарастало чувство паники. Это была ее последняя надежда.

Миссис Карр что-то бормотала ей через открытую дверь, и она слышала, как она возится на кухне. Не было никакого смысла оставаться на чай и вести бессмысленную беседу. Это был тупик. Всеми возможными способами. Она уже собиралась повернуться и тихонько выскользнуть за дверь, когда заметила открытку, лежащую на видном месте на каминной полке рядом с часами. Это был пейзаж Хайленда. Озеро. За ним возвышаются горы. Сосновый лес. Повинуясь импульсу, она сняла его и перевернула. Оно было адресовано миссис Агнес Карр, и послание было написано на бумаге паучьим почерком. Привет, мам, вот мой новый домашний адрес и электронный адрес. Храни их в безопасности...

Когда миссис Карр подошла к кухонной двери, чтобы спросить, взяла ли Карен сахар или молоко, девочки уже не было. Как и открытки.

Глава двадцать третья

Я ненавижу больницы. Я не знаю почему. Я ожидаю какого-то плохого опыта в моем прошлом. Но это так, странная смесь чувств. Страх и печаль. Нет. Больше, чем печаль. Депрессия. И этот запах. Всегда этот запах. Антисептик. Но и что-то еще. Что-то острое и неприятное. Если бы у смерти был запах, то, возможно, именно так я бы его описал.

Они сделали мне компьютерную томографию ранее. Я думаю, ищут повреждения мозга, чтобы объяснить мою потерю памяти. Они тыкали, ощупывали, делали рентген и задавали мне бесконечные вопросы, и теперь я сижу здесь, в чьем-то офисе, последние полчаса или больше, уставившись на плакаты на желтых от мочи стенах. Смотрю на них, но не вижу их. Я не мог бы сказать вам, что ни один из них декламировал, или продавал, или предупреждал меня избегать.

Здесь есть письменный стол и картотечный шкаф, а также окно, выходящее на автостоянку. За ним я вижу дорогу, поднимающуюся к обширным внутренним просторам Барвасской пустоши. Когда едешь по этой дороге, кажется, что ей нет конца. Пустошь простирается во все стороны, насколько хватает глаз. Плоская, безликая, за исключением шрамов от вырубки торфа у обочины. На самом дальнем юге горы Харрис едва видны на далеком горизонте. И когда вы проедете полчаса, вы увидите, как Атлантический океан омывает западное побережье яростной белой пеной, поднятой ветром, который в ярости пронесся через 3000 миль непрерывного океана.

Странно, что я вспоминаю все это сейчас. То, что я, должно быть, видел и делал. И все же у меня все еще нет никакого представления о том, кто я такой.

Открывается дверь, и в комнату входит мужчина в белом комбинезоне. Он довольно высокий и, возможно, примерно моего возраста или старше. Я вижу, что под комбинезоном на нем футболка и джинсы. Его волосы необычно длинные для медика. Рыжеватого цвета и, возможно, когда-то пышные, но сейчас немного поредели на макушке. У него теплая улыбка и веснушчатый цвет лица человека, который проводит время на свежем воздухе. Я не видел его раньше.

Когда я поднимаюсь, он машет мне вернуться на мое место, пожимая мне руку и говоря, чтобы я не беспокоился. Я бы подумал, что, вероятно, я уже был изрядно встревожен, без каких-либо дальнейших подсказок, от меня самого или кого-либо еще. У него странный акцент, почти незаметный, и его английский слишком совершенен, чтобы быть британским. ‘Доктор Вульф Кимм’, - говорит он. ‘Я постоянный психиатр. Вы извините меня, если я не использую ваше имя, поскольку никто из нас, похоже, его не знает.’ Он улыбается, как будто это шутка, и я улыбаюсь в ответ, чтобы развеселить его. Немцы и их чувство юмора.

Он садится по другую сторону стола, открывает папку, которую принес с собой, и кладет ее перед собой, раскладывая несколько листов, содержащихся в ней, по столу. Он достает из нагрудного кармана комбинезона очки для чтения в серебряной оправе и надевает их, чтобы бегло прочитать лежащие перед ним заметки. Затем он снимает их, позволяя им свисать с его большого и указательного пальцев, когда он задумчиво смотрит на меня.

Совершенно неожиданно он говорит: ‘Знаете, я был младшим врачом в этой больнице более двадцати лет назад. Лучшие дни в моей жизни. Большую часть своего времени, когда я не работал, я проводил, разъезжая по острову на своем мотоцикле. Конечно, в те дни это была довольно шумная старая вещь. Теперь у меня Honda CB1000R’. Как будто это должно что-то значить для меня. ‘Я продолжил специализироваться в психиатрии еще в М üнстере. Вы можете представить мою радость, когда эта работа появилась на онлайн-досках объявлений. Я ухватился за шанс вернуться.’

‘Иногда, ’ говорю я, ‘ прошлое не соответствует твоим воспоминаниям о нем, когда ты возвращаешься к нему’.

Он наклоняет голову и с любопытством смотрит на меня. ‘И откуда ты это знаешь?’

Я пожимаю плечами. ‘Опыт, я полагаю’.

‘Но вы не можете вспомнить опыт, который научил вас этому?’

‘Я бы хотел, чтобы я мог’.

Он достает большой блокнот на спирали из ящика стола и открывает его. Выбрав ручку из того же ящика и водрузив на нос очки для чтения, он делает в нем несколько пометок, затем снова поднимает взгляд. ‘Мои коллеги не могут найти физической причины, объясняющей вашу потерю памяти. Нейровизуализация не выявила повреждений мозга’.

‘Вот почему меня передали вам’.

‘Действительно’. Он делает паузу. ‘Я собираюсь задать вам несколько вопросов, сэр. Я был бы признателен, если бы вы ответили мне так честно, как только можете’.

‘Конечно’.

‘Но сначала позвольте мне установить... Вы совсем ничего не помните о себе?’

Я думаю об этом. ‘Я могу вспомнить чувства. Эмоции. За последние несколько дней у меня появилось несколько мимолетных фрагментов воспоминаний. В основном из моего детства. Моя мать. Другой ребенок. Я не уверен, брат это или сестра. Но ничего конкретного или детализированного. Это как сон. Ты просыпаешься, и детали исчезают, как туман, испаряющийся на солнце.’ Я чешу в затылке. ‘Знаешь, это странно. Когда меня выбросило на берег, я сначала понятия не имел, где нахожусь. И все же сейчас остров кажется мне очень знакомым. Но я не уверен, что это знакомство, которому я научился или запомнил. Я поворачиваюсь к окну. Всего несколько минут назад я смотрел на пустошь. Я знаю, что это пустошь Барвас, и я знаю, что когда-то в прошлом проезжал по ней. Но на самом деле я не помню, как делал это.’

Он кивает и делает какие-то пометки.

Позже мы рассмотрим опыт нахождения на пляже в точности таким, каким вы его запомнили. Но на данный момент я хотел бы сосредоточиться на других частях вашей памяти. У вас когда-нибудь, насколько вы помните, были провалы в памяти? Периоды затмения? Провалы в памяти. Я пожимаю плечами и улыбаюсь иронии этого. ‘Я действительно не помню’.

Он не улыбается. ‘А как насчет времени? Ты когда-нибудь теряешь время? Знаешь, у тебя бывают пробелы в восприятии времени?’

И вдруг я вспоминаю, как ехал. Была ночь. Я возвращался домой. Возможно, с работы. У меня были разные мысли. И когда я свернул на подъездную дорожку, я ничего не мог вспомнить о путешествии. Ни одного переключения передач, ни одного сигнала светофора. Ничего. Как будто этого никогда и не было. Итак, я рассказываю доктору Кимму, и он делает еще несколько записей.

‘Исходя из того, что вы помните о себе, могли бы вы сказать, что вы были человеком, озабоченным деталями? Вы знаете, правила, списки, расписания, что-то в этом роде’.

‘Я знаю, что эта деталь важна для меня", - говорю я. ‘Просто исходя из моего опыта последних нескольких дней’.

‘Возможно, до такой степени, что теряешь из виду причины, по которым они вообще появились?’

‘У меня есть одна-единственная забота, доктор. И это выяснить, кто я такой и почему я здесь. Поэтому, конечно, важна каждая деталь. Но я вряд ли упущу из виду, почему.’

‘И детали того, что произошло, из-за чего тебя выбросило на берег без памяти, это так же важно для тебя?’

‘Конечно’.

"Ты хочешь знать, что произошло’.

И впервые я колеблюсь. Хочу ли я? Действительно ли я хочу знать? Что, если бы я убил того человека? Это то, что я хочу узнать о себе? Что я убийца. Что я способен лишить жизни другого человека, размозжив ему голову. Я поднимаю глаза и вижу, что доктор внимательно наблюдает за мной.

‘Что вы подумали, когда нашли тело того человека на том острове?’

Я даже не могу заставить себя ответить.

‘Вы думали, что убили его?’

Я так и сделал. Это была первая мысль, которая пришла мне в голову, и я едва могу заставить себя посмотреть доктору в глаза, когда киваю головой.

Глава двадцать четвертая

Ганн предпринял нерешительную попытку убрать беспорядок на своем столе, чтобы освободить место для промежуточного отчета доброго доктора. Он делил свой кабинет с констеблем Смитом, который был на работе, и это было его кресло, которое он предложил доктору Кимму, когда тот пришел. Он слышал рев мотоцикла на Черч-стрит, но не связал его с неизбежным прибытием психиатра из больницы Вестерн-Айлз. Пока не вошел мужчина в кожаном костюме, со шлемом под мышкой, в другой держа свой отчет.

‘Я знал, что вы торопились с этим, мистер Ганн, но мне потребуется некоторое время, чтобы подготовить подробный отчет. Это всего лишь краткий обзор моих выводов’.

Ганн просмотрел отпечатанные листы, и его сердце упало. Это не будет легким чтением. ‘Может быть, вы хотели бы дать мне краткую устную информацию", - оптимистично сказал он.

Доктор взглянул на часы. ‘Я надеюсь сегодня добраться до Левербурга’, - сказал он. ‘Поеду по Золотой дороге. Прогноз хороший, но я хочу оставить себе время, чтобы вернуться до темноты.’

‘Это не должно занять больше времени, чем вы хотите, доктор. Просто краткий набросок ваших выводов’. Он знал, что у него не будет возможности ознакомиться с отчетом, промежуточным или нет, до встречи с ИТ-директором, и он не хотел встречаться с ним лицом к лицу, не имея под рукой всех деталей.

Доктор Кимм положил свой шлем на стол Смита и расстегнул молнию на его куртке. ‘Что ж, мистер Ганн, это хорошая работа, что этот психиатр также обучен основам психологии. Вы получили два по цене одного.’ Он ухмыльнулся, но Ганн не понял шутки. ‘У вашего мужчины, за неимением лучшего способа описать его, нет никаких физических повреждений, никаких повреждений мозга, которые могли бы объяснить его потерю памяти’. Он сделал паузу. ‘По моему мнению, он страдает диссоциативной амнезией’.

‘Диссоциативный...’

‘Это одно из ряда диссоциативных расстройств, которые также включают расстройство множественной личности. Что было интересно, учитывая ваш рассказ о пациенте, который провел здесь восемнадцать месяцев, притворяясь кем-то другим. Мертв он или нет. Я не уверен, что зашел бы так далеко, чтобы сказать, что он страдал MPD, но у него действительно есть некоторые элементы OCPD.’

Ганн нахмурился. ‘ Что именно?’

‘Обсессивно-компульсивное расстройство личности. Которое вы не должны путать с ОКР, обсессивно-компульсивным расстройством, основанным на тревоге. Пациент в этом случае демонстрирует определенную озабоченность упорядоченностью и перфекционизмом. Чрезмерное внимание к деталям. Он хотел бы быть боссом в любой конкретной ситуации, но не стал бы хорошим членом команды.’

‘Какое отношение все это имеет к потере его памяти?’

‘Что ж, я объясняю все это в своем отчете, мистер Ганн. Но все это связано’. Он ухмыльнулся. ‘Или, в его случае, диссоциировано’.

Ганн выглядел растерянным.

Доктор Кимм сказал: ‘Шутка’. Он наклонился вперед. ‘У нас была хорошая долгая беседа, детектив-сержант, ваш подозреваемый и я. Я многому научился. Не его имя, или его работа, или где он живет. Но о нем. Его личность. Кто он в этом смысле. У него проявляются легкие симптомы OCPD и ананкастического расстройства личности. Это не делает его психически больным. У многих из нас в большей или меньшей степени проявляются такого рода симптомы. Но именно его личность заставила его не обращать внимания на события, которые привели к потере памяти и вызвали ее. Травма какого-то рода, которую он просто не в состоянии обработать по отношению к самому себе. Поэтому он просто удалил или диссоциировал себя от нее. И единственный способ, которым он может это сделать, - заблокировать свою память об этом. И о себе.’

‘Ты хочешь сказать, что он делает это нарочно?’

‘Нет, нет, нет, нет. Это совершенно непроизвольно’.

Ганн почесал подбородок. ‘Нет шансов, что он притворяется?’

Доктор покачал головой. ‘Исключить это невозможно, но я так не думаю’.

Ганн откинулся на спинку сиденья и вздохнул. Все это не обещало быть легким, и он обнаружил, что почти рад возможности передать ответственность ИТ-директору. ‘Ты думаешь, он убил того человека на Эйлин М òр?’

‘Понятия не имею, мистер Ганн. Возможно, у вас есть доказательства того, что он это сделал, но я подозреваю, что у вас их нет, поскольку вы спрашиваете мое мнение’. Он улыбнулся и потер руки, словно смывая с них всю дальнейшую ответственность. ‘Но вот что интересно’. Он потянулся за своим шлемом и встал. ‘Сам пациент считает, что он мог это сделать. На самом деле, он напуган тем, что сделал. Что вполне может быть причиной блокирования его памяти обо всем случившемся’.

Ганн тоже встал. ‘Это когда-нибудь вернется к нему? Его память.’

‘Это может вернуться в мгновение ока, мистер Ганн. Или это может никогда не вернуться. Или он может начать вспоминать кусочки, фрагменты, похожие на кусочки головоломки, которые в конечном итоге позволят ему составить картину того, что произошло.’

‘Лечение?’

Доктор пожал плечами. ‘На самом деле, никаких. Гипноз может помочь. Может и нет. Но я не могу дать ему таблетку, которая восстановит его память, если вы об этом думаете. Это его подсознание повернуло ключ в замке. И только его подсознание может открыть его снова. Он просиял. ‘Интересный случай’. И он выглянул в окно. ‘Светит солнце. Это будет прекрасная поездка до Харриса’.

ИТ-директор был моложе Ганна. Он был недавно повышенным детективом-констеблем в Инвернессе, когда Ганн впервые встретил его. Самодовольный маленький ублюдок, который ходил по разным местам и знал это. Хотя Ганну, в то время его старшему офицеру, все еще было поручено вытирать его за ушами и не допускать, чтобы он невольно запутался в веревках. Но амбиции Ганна никогда не простирались дальше возвращения в его родной Сторновей и обеспечения безопасных и стабильных условий для воспитания семьи. И вот, в то время как Ганн оставался сержантом детективной службы, Джимми "Молот" Чисхолм, как он стал известен, обогнал его по служебной лестнице и теперь был его старшим офицером. Ганну было довольно трудно это проглотить. Хотя самому Чисхолму не составило труда довести эту мысль до конца.

Он поднял глаза от своего стола, когда Ганн вошел. На его лице не было ни улыбки, ни признания того, что они не виделись почти два года. Его лицо было более худым, чем помнил Ганн, а нос более похожим на лезвие. И Ганну было приятно видеть, что он начал терять волосы, в то время как у Ганна они все еще росли густо.

‘Джордж’. Это было единственное признание старшего инспектора Чисхолма. И даже это раздражало. Когда-то он был Джимми у сэра Ганна . Теперь все было наоборот. Стол перед ним был завален отчетами. ‘Патологоанатом достаточно ясно дал понять, что это было убийство", - сказал он. Без предисловий. ‘Мы все еще не знаем, кто он?’

‘Боюсь, что нет, сэр’.

‘Что мы делаем, чтобы выяснить?" То есть, что делал Ганн.

‘Как вы знаете, сэр, его фотография была во всех ежедневных газетах, а также на Би-би-си и STV. Она появится во всех периодических изданиях до конца недели’.

- А дальше на юг? - спросил я.

"Crimewatch выпускает материал на этой неделе’.

‘ Ничего по отпечаткам пальцев или ДНК?

‘Я думаю, я мог бы сказать вам, если бы они были, сэр.’ Ганн просиял, как будто он пошутил, но взгляд Чисхолма ясно дал понять, что он распознал дерзость, когда услышал это.

Ганн сказал: "Мы все еще ожидаем отчета из лаборатории, чтобы узнать, была ли у жертвы под ногтями кожа нападавшего. Если есть, то мы достаточно скоро узнаем, есть ли совпадение с подозреваемым.’

Чисхолм откинулся на спинку сиденья, задумчиво поглаживая подбородок пальцами, и задумчиво посмотрел на Ганна. ‘Почему у меня такое чувство, что ты думаешь, что этого не будет?’

Ганн удивленно поднял брови. ‘Понятия не имею, сэр’.

‘Констебль Смит, кажется, подумал, что вы вполне сочувственно отнеслись к рассказу нашего подозреваемого’.

‘О, неужели он?’ Ганн отложил это дело для последующего возмездия. ‘Я просто так получилось, что он говорит правду, насколько он ее знает. Но это не значит, что он не наш убийца. Это подтверждается отчетом психиатра.’

Чисхолм заинтересованно поднял глаза. - Вы говорили с ним? - спросил я.

Ганн кивнул и положил промежуточный отчет Кимма на стол Чисхолма. ‘Это отложенный отчет о его выводах’.

Чисхолм открыл папку и пробежал глазами по первой странице. Ганн увидел, как его челюсть сжалась, а глаза почти незаметно расширились, прежде чем он поднял взгляд. ‘Скажи мне, что в нем’. И Ганн был рад, что убедил психиатра отложить поездку к Харрису для устного инструктажа.

‘По словам доктора Кимма, он страдает диссоциативной амнезией’.

‘И что это такое, когда это дома?’

Ганн самодовольно сказал: ‘Это одно из группы расстройств, сэр. Психологическое. У него нет физических причин для потери памяти. Никаких травм. Психиатр считает, что он блокирует какую-то травму.’

‘Убийство нашего человека на Эйлин Мòр’.

‘Очень возможно. Подозреваемый не помнит, как совершил убийство, но боится, что это сделал он. Потеря памяти - это способ отмежеваться от содеянного. Предполагая, что он это сделал’.

Чисхолм выглядел почти впечатленным. ‘И мы думаем, что он это сделал?’

‘Ну, в этом-то и проблема, сэр. У нас нет физических доказательств, которые связывали бы его с убийством. Мы даже не можем доказать, что он был на острове в то время, хотя он сам признает, что это возможно ’. Ганн втянул в себя воздух, прежде чем продолжить. ‘Как вы увидите из моего отчета, он жил на Харрис под вымышленной личностью в течение восемнадцати месяцев до убийства. Личность мертвеца, как выясняется. Так что ни он, ни я не имеем ни малейшего представления о том, кто он на самом деле.’

‘Итак, у нас есть жертва и подозреваемый, ни одного из которых мы не можем опознать, и никаких улик, связывающих одно с другим?’

Ганн неловко поерзал. ‘ Ну, есть одна вещь, сэр. Мы нашли кучу научного и пчеловодческого оборудования в сарае подозреваемого в Лускентайре. Он утверждает, что не знает, что все это там делает, но и у него, и у жертвы есть укусы пчел на тыльной стороне ладоней.’ И по выражению лица Чисхолма он мог видеть, что старший инспектор был в таком же замешательстве, как и он сам.

Чисхолм вздохнул и снова заглянул в записи психиатра, но Ганну было ясно, что он их не читал, и он подозревал, что Чисхолм жалел, что они не послали кого-то другого заняться этим делом. Наконец он поднял глаза. ‘Так нам задержать его или нет?’

‘Ну, учитывая, что у нас есть только один шанс на это, сэр, возможно, было бы лучше, если бы мы этого не делали. Поскольку у нас нет фактических доказательств, связывающих его с преступлением. Кроме обвинения его в вождении без прав, у нас нет ни единой причины задерживать его.’

‘Тогда тебе лучше найти ее чертовски быстро, Джордж’. И Ганн заметил, что мы превратились в тебя. Случай диссоциативной ответственности, с усмешкой подумал он. ‘И я не хочу, чтобы он покидал остров, пока с него не будет снято обвинение’.

Глава двадцать пятая

Если уж на то пошло, чувствовать себя еще более странно, когда тебя отвозит домой шофер в форме полицейского, чем когда тебя забирали прошлым утром по подозрению в убийстве. Но сейчас ясности не больше, чем было тогда. Тот факт, что они отпустили меня, не означает, что они думают, что я этого не делал. Они просто не могут этого доказать. По крайней мере, мне это ясно. Но я не стал мудрее. О чем угодно. О том, кто я, почему я здесь, и убийца я или нет.

Они предупредили меня, чтобы я не покидал остров, и поскольку мне запрещено водить свою машину, я фактически нахожусь под домашним арестом в коттедже, владелец которого хочет избавиться от меня как можно скорее.

Тем не менее, есть утешение в том, что впереди, за дюнами, раскинулся пляж, пляжная трава колышется на ветру. Этот белый хайлендский пони все еще пасется там, его силуэт вырисовывается на фоне поразительной синевы моря позади него, а небо за ним светится красно-серым. Длинные полосы темных облаков, почти закрывающие солнце, когда оно опускается к горизонту.

Я думаю, у миссис Макдональд в доме установлен какой-то радар или подслушивающее устройство дальнего действия. Потому что вот она у окна, когда мы сворачиваем через решетку для скота на металлическую парковку за коттеджем "Дюна". Наблюдает. Я вижу, как опускается сетчатая занавеска, скрывающая ее, когда я выхожу из машины и смотрю через дорогу в ее направлении.

Моя машина стоит там, где я ее оставил, и констебль выходит со стороны водителя со своей стороны и говорит: ‘Детектив-сержант Ганн попросил меня взять ключи от вашей машины, сэр’.

Я захожу в дом, который не заперт, и нахожу свои ключи, висящие на крючке сразу за дверью. Я снимаю с кольца ключи от машины и снова выхожу, чтобы передать их полицейскому. Он кивает и садится в свою машину, чтобы уехать, не сказав больше ни слова.

Я возвращаюсь внутрь, закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной с закрытыми глазами. Кошмар продолжается.

Дом в беспорядке, когда я бреду по нему, следы полицейского обыска валяются повсюду, как куча мусора, выброшенного на берег тем же морем, которое выбросило меня, в полубессознательном состоянии и без памяти, на пляж.

Я чувствую себя обязанным привести себя в порядок, вновь внести хоть какой-то порядок в жизнь, пребывающую в хаосе. И я задаюсь вопросом, может быть, психиатр прав, и я действительно страдаю в большей или меньшей степени от какого-то обсессивно-компульсивного расстройства личности. Если бы я знал себя лучше, я, возможно, смог бы подтвердить этот диагноз.

В задней спальне я натыкаюсь на обломки кофейного столика, стекло которого было разбито в ту ночь, когда на меня напал злоумышленник. И я удивляюсь, почему я не рассказала полиции о том, что произошло той ночью. Это не было сознательным решением, но, полагаю, я знал, что, поскольку не было способа доказать это, вся моя история могла звучать только еще более нелепо. Как часто бывает, что от неловкой правды легче отмахнуться, чем от утешительной лжи.

К тому времени, когда я выхожу на улицу с толстой отверткой, чтобы открутить полоску дерева, которую полиция использовала, чтобы опечатать садовый сарай, уже темно. Я не хочу, чтобы радар миссис Макдональд предупредил ее о том, что я делаю, поэтому я закрываю за собой дверь, прежде чем включить свет.

Взглянув еще раз свежим взглядом, я вижу, насколько все упорядочено. Как я расположила полки и крючки для размещения разных, хотя и связанных между собой предметов. Мое первое впечатление, когда я увидел ее на днях, было чем-то совершенно случайным, почти хаотичным, но теперь я понимаю, что здесь действует логика. Даже если я не совсем уверен, что это такое. Я смотрю на аккуратный ряд микротрубочек и ножниц, выстроенных рядом со стационарным микроскопом с двумя окулярами и сценической пластиной. Рядом с ним картонная коробка, наполненная крошечными, сужающимися кверху пластиковыми трубочками, закрывающимися с одного конца откидывающимися крышками.

На что я смотрел через этот микроскоп, и зачем мне понадобился такой крошечный пинцет? Я наклоняюсь над микроскопом и прикладываю глаза к линзам, и вдруг я вижу это. Пчела в четком фокусе на сцене, ярко освещенная. С помощью ножниц и пинцета я осторожно открываю ее головку, чтобы извлечь мозг и поместить его в одну из этих крошечных пластиковых трубочек.

Эта мимолетная вспышка воспоминания подобна удару электрическим током, и я отступаю назад, отшатываясь от неожиданности. Я одновременно напуган и заряжен энергией. Это первый реальный фрагмент возвращающейся памяти. Каким бы запутанным это ни было, это шаг к открытию того, кто я есть на самом деле. Но также и шаг в то темное облако неизвестности, которое скрывает правду о том, что случилось со мной, и о том, что я мог бы сделать той ночью на Эйлин М òр.

Я слышу, как меня зовут откуда-то снаружи, и в этот момент вздрагиваю. Я узнаю голос Салли, а затем звук открывающейся двери в коттедж. Я быстро выключаю свет в сарае и выхожу в темноту, закрывая за собой дверь и запирая ее как можно лучше.

Когда я торопливо поднимаюсь по ступенькам в дом, Бран взволнованно лает и бросается мне навстречу, кладя лапы мне на грудь, чуть не сбивая меня с ног. Я почти так же рад видеть его, как и он меня. Единственное живое существо в моей жизни, которое безоговорочно доверяет мне. Я поднимаю на него большой шум, затем поднимаю глаза и вижу Салли, стоящую в обрамлении арки, ведущей в гостиную.

Она наблюдает за нами с удивительно нейтральным выражением лица. Как часто за эти последние дни мне хотелось обнять ее. Почувствовать комфорт и тепло другого человеческого существа. Чувствовать себя любимым и желанным, и не только собакой. Но что-то, даже в том, как она стоит, воздвигает барьер между нами, и я инстинктивно знаю, что сегодня вечером она не будет тем источником тепла и уюта.

Я смотрю на нее в полумраке лампы в гостиной, которую она включила, и чувствую приступы вожделения и сожаления одновременно, и я помню, как пробегаю руками по ее шелковистым коротко подстриженным волосам, ее обнаженной коже рядом с моей. В спальне вдоль коридора. В крошечной холодной комнате на вершине башни церкви Святого Климента.

‘Полиция спрашивала о нас", - говорит она.

‘ Ты и Джон? - спросил я.

‘Ты и я’.

Я киваю. ‘Ганн сказал, что ты отрицал, что у нас были отношения’.

‘Ты рассказала ему о нас?’

‘Нет. Он уже знал. Казалось, не было смысла лгать об этом. Он сказал, что спросил тебя при Джоне’.

‘Да’. Она мгновение смотрит в пол, затем снова на меня. ‘С тех пор он ведет себя довольно странно’.

‘Ты хочешь сказать, что он тебе не поверил?’

‘Я не знаю. Мы никогда не говорили об этом после того, как ушел полицейский. Но он ведет себя холодно и отстраненно’. Она делает паузу. ‘Я думаю, нам следует прекратить встречаться’.

Я не уверен почему, но я опустошен этим. Салли - единственный человек, которому я доверяю. Единственный человек, которому я чувствовал себя способным рассказать все. Я знаю, что без нее я буду совершенно, ошеломляюще одинок. ‘Почему, Салли? Почему? Ты сказала, что между тобой и Джоном все равно что кончено’.

‘Так и есть’.

‘Тогда почему мы должны перестать встречаться?’

Она делает глубокий вдох. ‘Потому что я понятия не имею, кто ты, Нил’. Она почти смеется. ‘Нил. Я даже не знаю, твое ли это имя’.

‘Это не так’.

Ее глаза слегка хмурятся.

‘Нил Маклин мертв’.

И теперь они широко открываются. ‘Тогда кто ты, черт возьми, такой?’

‘Я не знаю’. Безнадежно одинок в своем невежестве, как я и предполагал, я буду.

Кажется, что ее челюсть сжата, в ней появляется намек на вызов. ‘ А тот человек, которого они нашли на островах Фланнан... Ты убил его?

Я закрываю глаза и держу их закрытыми, как мне кажется, слишком долго, прежде чем снова открыть их и увидеть, что она не пошевелила ни единым мускулом. ‘Для меня почти невозможно думать, что каким-то образом я способен лишить жизни другого человека. Но я думаю, что, вероятно, так и было’.

Темнота ночи снаружи кажется глубокой. Осязаемая, обволакивающая, как будто она просто обволокла меня. В моей спальне единственный свет исходит от светящихся стрелок прикроватных часов. Я оставила боковое окно на защелке, и я слышу ветер и океан. И в комнате звук тяжелого дыхания Брана. Он счастлив вернуться ко мне, не обращая внимания на мои страдания, и легко погрузился в глубокий сон. Время от времени я чувствую, как он дрыгает ногами, когда ему снится, возможно, что он гоняется за кроликами по дюнам.

Прошло несколько часов с тех пор, как Салли ушла, и я не могу уснуть. Из-за страха, что я делю это тело, в котором я живу, с убийцей.

Глава двадцать шестая

Прошло почти два часа с тех пор, как Карен села на поезд в Инвернессе. Она устала от дороги после почти трех с половиной часов езды на поезде из Глазго, а затем болталась на станции Инвернесс, ожидая пересадки. Время было скоротано за кофе и бутербродами в тыквенном кафе é и почти непрерывным потоком подшучиваний от молодого польского охранника, которому, казалось, нечем было заняться в ожидании своего поезда, кроме как потчевать Карен рассказами о своей ленивой шотландской подружке.

С тех пор Западное Нагорье проскользнуло мимо окна ее сиденья в поезде, направлявшемся в Кайл-оф-Лохалш, в мрачном пятне озер и гор. Такие места, как Долина Мороси и Скала Ворона, казались чем-то напоминающими Толкиена на этой земле, изрытой и сформированной великими ледниками какого-то прошлого ледникового периода. Покрытые деревьями острова в обширных тихих озерах отбрасывают темные блики на более темную воду, огромные зубчатые горы поднимаются над линией деревьев, чтобы исчезнуть в нависающих низких облаках.

Карен впервые была в этой части страны. Она чувствовала себя карликовой из-за этого, потерянной и незначительной, и это бросало сомнительный взгляд на ее глупую попытку разыскать Билли Карра в какой-то далекой, скрытой долине. Но у его адреса, по крайней мере, был почтовый индекс, так что его не могло быть невозможно найти.

Наконец поезд с грохотом подъехал к крошечной станции в Страткарроне, деревне Лохкаррон, протянувшейся вдоль дальнего берега самого озера, где зубчатые пики гор Торридон вздымаются в зловещее небо. Она была единственной пассажиркой, которая сошла здесь с поезда, ступив на пустынную платформу, выкрашенный в синий и кремовый цвета ржавый металлический мост, перекинутый через рельсы. Когда поезд тронулся, она почувствовала себя брошенной у черта на куличках. Она застегнула молнию на толстовке и вышла на небольшую автостоянку. Здесь было немного машин. Вдоль узкой улочки тянулся ряд побеленных коттеджей. В том, что, возможно, когда-то было старым вокзалом, находилось почтовое отделение, а за автостоянкой - отель "Страткаррон".

Здесь она спросила улыбающуюся молодую секретаршу, может ли та вызвать ей такси. ‘Куда вы направляетесь?’ - спросила девушка, и Карен показала ей открытку Билли Карра. Она нахмурилась. ‘Понятия не имею, где это находится. Хотя водитель, вероятно, знает’.

Водитель этого не сделал. Ему потребовалось пятнадцать минут, чтобы приехать и забрать ее со стоянки за вокзалом, и когда он посмотрел на адрес, то покачал головой. ‘Стратдаррох? Никогда о ней не слышал, а я прожил здесь всю свою жизнь. Затем он ухмыльнулся. ‘Благодари Господа за GPS, а?’

Запрограммированный на почтовый индекс Билли Карра, GPS вывел их в дикую местность по однопутной дороге, которая вела через дикую, невозделанную местность примерно в направлении озера Кишорн, по крайней мере, так сказал водитель. Они проехали через плантацию Комиссии лесного хозяйства, а затем то, что могло быть остатками древнего каледонского леса, зарослями неровных шотландских сосен и листопадных дубов, берез и осин давно исчезнувших тропических лесов умеренной зоны Шотландии.

Прошло почти двадцать пять минут, прежде чем водитель свернул в металлический тупик, где их дальнейшее продвижение преградили деревянные ворота, а дорога превратилась в колею, которая взбиралась на холм через густой лес.

‘Это где-то на той трассе, любимая. Но, боюсь, это все, на что я могу тебя отвезти. Оторви днище моей машины, если я попытаюсь отвезти ее туда’.

Карен неохотно выходила из такси. Если бы она не смогла найти Дэрроч-Коттедж по адресу Билли Карра, она бы застряла здесь, ей некуда было идти и не было пути назад. За последние пятнадцать минут они не видели ни коттеджа, ни машины, ни каких-либо других признаков жизни. С востока уже начало смеркаться, и дневного света могло остаться не более чем на пару часов. Если она отпустит водителя, то будет абсолютно предоставлена сама себе. Она проверила свой телефон. Здесь не было даже сигнала позвать на помощь. ‘Сколько я тебе должен?- сказала она голосом, который звучал намного увереннее, чем она чувствовала.

‘ Сорок пять фунтов, милая. Он помолчал. - Уверена, что знаешь, куда идешь? - спросил я.

Она кивнула, почти боясь заговорить, чтобы ее не вырвало от страха, который бурлил у нее в животе.

Расплатившись с ним, она вышла в сумерки и смотрела, как он развернул машину и поехал обратно тем путем, которым они приехали. Она долго стояла, прислушиваясь к звуку мотора, затихающему в сумерках, пока не перестала слышать ничего, кроме птичьего пения, наполнявшего воздух вокруг нее, и где-то вдалеке журчания бегущей воды.

Наконец, с налитыми свинцом ногами, она отперла калитку и проскользнула в нее, снова закрыв за собой, и начала подниматься сквозь деревья, темнота сгущалась вокруг нее. Она никогда не чувствовала себя такой совершенно одинокой.

Опустив глаза, следя за каждым шагом на гребнях и выбоинах дороги, чтобы не подвернуть лодыжку, она не заметила, как деревья вокруг нее начали редеть. И когда, наконец, она подняла глаза, то увидела, что тропа выводит ее из леса на утоптанную поляну, расположенную с подветренной стороны холмов.

Справа, на самой опушке леса, стоял полуразрушенный каменный коттедж с пристройкой. Слева в сгущающихся сумерках неподвижно лежало крошечное озеро, его воды мягко плескались о край поляны. На дальней стороне от нее небольшой водопад пробивался сквозь деревья и камни, посылая рябь дугой к ее центру. Пыльный, забрызганный грязью красный полноприводный аутлендер Mitsubishi Outlander стоял под углом в тени рябины, растущей среди группы камней. Билли Карру, похоже, нравился красный цвет.

Когда она пересекала поляну, пара коричневых кур с кудахтаньем скрылась за деревьями, и она крикнула: ‘Привет, есть кто-нибудь?’

Она была вознаграждена тишиной, нарушаемой только пением птиц. Дверь в коттедж была приоткрыта, и она могла видеть, что за ней все погружено в темноту. Она протянула руку и распахнула дверь в темноту. Петли скрипнули, как звуковой эффект из плохого фильма ужасов.

- Алло? - спросил я.

По-прежнему ничего. Она вошла внутрь и позволила своим зрачкам на несколько мгновений расшириться. Большую часть отпечатка занимала единственная комната, заставленная старой мебелью, стоящей под странными углами на неровном каменном полу. Диван и пара кресел, конский волос пробивался там, где обивка была истрепана или порвана. Старое кресло-качалка с красной подушкой, придвинутое к дровяной печи, установленной в том, что, должно быть, было оригинальным камином. Слева от двери обеденный стол, покрытый старой, покрытой пятнами скатертью, был загроможден всевозможными безделушками. Удочка и мушки, коробки и разорванные картонные коробки с какими-то научными принадлежностями. Там была пара больших белых перчаток с подкладкой, зеркальная камера, установленная на кронштейне с зажимом на одном конце, россыпь красных пластиковых трубочек длиной в дюйм с откидывающимися крышками.

Через открытую дверь, которая вела в пристройку, она увидела грязную посуду, сваленную вокруг старой белфастской раковины. Газовая плита, покрытая запекшимся жиром. Она услышала жужжание холодильника. Воздух был насыщен запахами несвежей пищи и древесного дыма.

‘Могу я вам помочь?’

Голос напугал ее, она резко обернулась и обнаружила, что перед ней высокая фигура в белой круглой шляпе. Сетка, свисавшая с широких полей, скрывала лицо, как у инопланетянина из того же фильма ужасов, что и дверь со звуковым эффектом. Она издала тихий, непроизвольный крик.

Рука взметнулась, чтобы сорвать шляпу и показать ухмыляющееся бородатое лицо молодого человека, фотографии которого она видела на странице Билли Карра в Facebook. Его волосы были длиннее. Борода тоже. И они обрамляли загорелое лицо, которое в жизни было красивее, чем на экране. На нем были грязная белая футболка и джинсы, заправленные в заляпанные грязью ботинки. Он сказал: ‘В этом-то и проблема с этой деревенской практикой оставлять свои двери открытыми. Иногда люди забредают без приглашения’.

К Карен немного вернулось самообладание. ‘ Прости. Как ты и сказал, дверь была открыта. Я ищу Билли Карра.’

Он оценивающе посмотрел на нее. ‘ О, это ты? И я полагаю, ты та самая Карен, которая сказала моей маме, что я знал ее по Геддесам.’ Он швырнул шляпу на стол и, сняв со спины рюкзак, поставил его на пол у своих ног. ‘Она была очень зла на то, что ты украл мою открытку и сбежал, даже не поблагодарив и не попрощавшись. Хорошо, что мой электронный адрес был в ее почтовом ящике, иначе она никогда бы не смогла связаться со мной. ’ Его улыбка давно исчезла. ‘Итак, ты не хочешь рассказать мне, что, черт возьми, представляет собой твоя игра?’

Карен сделала полшага назад. ‘Я проделала долгий путь, чтобы увидеть тебя, Билли’.

Улыбка вернулась, хотя, насколько могла разглядеть Карен, в ней не было юмора. ‘ Без сомнения, из самого Глазго. Я польщен. Не так уж много девушек отправились бы в такую даль, только чтобы увидеть меня. Должно быть, в этом мое неотразимое очарование, а? Усмешка снова исчезла. ‘А может, и нет. Чего ты добиваешься, Карен?’ И он сделал сильное саркастическое ударение на ее имени.

Она была полна решимости не поддаваться запугиванию и вызывающе выпятила челюсть. ‘Я надеялась, вы могли бы сказать мне, жив ли еще мой отец’.

Как будто за его лицом выключили свет. Темнота упала на него, как тень, и его черные глаза расширились. ‘Господи Иисусе! Карен Флеминг?’

Карен села на место, которое Билли расчистил для них на столе, и нервно курила, ожидая, когда он вернется с кухни. Он уже сорвал печать с бутылки австралийского шираза и налил им обоим по бокалу темно-фиолетового вина. Ей не очень понравился его вкус, и она оставила его нетронутым после первого глотка.

И вот он появился с деревянной разделочной доской, нагруженной ломтиками сыра и блестящим, свежемытым виноградом, а также половинкой французского батона, который он разрезал на куски прямо на столе и бросил в корзинку рукой, покрытой отпечатками грязи и подчеркнутой странным укусом пчелы.

‘ На самом деле я не голодна, ’ сказала Карен.

Билли сел напротив нее и пожал плечами. ‘Как хочешь’. Он нарезал несколько ломтиков сыра, чтобы выложить их на кусок хлеба, который с жадностью проглотил, запив большим количеством вина. Сорвав пару виноградин с грозди, он сказал: "Ты не хуже меня знаешь, что твой отец мертв’.

‘Я знаю так же хорошо, как и ты, что это не так’.

Он подозрительно посмотрел на нее. ‘И откуда именно ты это знаешь?’

‘Он оставил мне письмо, которое я должен был получить только через год’.

Билли сделал паузу, поднеся виноградину к губам. ‘Что, и он сказал вам в этом письме, что все еще жив?’

‘Так же хорошо, как.’

‘Черт!’ Он пропустил виноградину мимо своих ожидающих губ и прикусил ее, чтобы выпустить сладкий сок в рот. ‘Зачем ему это делать?’

‘Потому что он решил, что к тому времени, как я это прочитаю, ему больше не придется притворяться, что он покончил с собой’. Билли задумчиво смотрел на нее, откусывая еще кусок хлеба с сыром. ‘Да, ну, поскольку он не имел в виду, что ты получишь это еще на год, может быть, он все еще хочет, чтобы люди продолжали так думать. Тебе не приходит в голову, что, раскрывая его секрет, ты, возможно, подвергаешь риску его жизнь?’

Она затянулась сигаретой и выпустила дым в густой, зловонный воздух коттеджа. ‘Забавно. Ты второй человек, который предлагает это за последние пару дней’.

Он нахмурился. ‘О, да? Кто еще?’

‘Ричард Делуа’.

Глаза Билли широко раскрылись. ‘Делуа говорил с тобой?’

‘Ну, нет. Я говорил с ним, и он все равно что сказал мне отвалить’.

Он испуганно выдохнул через нос. ‘Так почему вы продолжаете это?’

‘Может быть, если бы ты когда-нибудь потерял своего отца только для того, чтобы узнать, что он все еще жив, тебе не пришлось бы спрашивать’.

Он сделал большой глоток вина. ‘Да, хорошо, я знаю, каково это - потерять отца, достаточно хорошо. Это тяжело. Особенно когда ты все еще ребенок. Для девушки, может быть, и по-другому, но для кого-то вроде меня это внезапно накладывает ответственность.’

‘Твоя мать’.

Он кивнул. ‘Я бы, блядь, сделал для нее все, понимаешь? И она, и мой старик оба. Пожертвовал почти всем, чтобы отправить меня в хорошую школу. Я имею в виду, не так много детей из Балорнока ходят в грамматику Хатчесона, не так ли? Мальчик из рабочего класса среди всех этих придурков. Плата за школу, университет. Я обязан им всем. И мой отец уходит и умирает как раз тогда, когда она больше всего в нем нуждается. Так что теперь все зависит от меня. Расплата. Не то чтобы я обижался на это. Я люблю эту женщину.’

И Карен подумала, каково это, должно быть, любить свою мать.

‘Так что ты здесь делаешь?’ - спросила она.

Он осторожно поставил свой стакан на стол и задумался об этом. Затем он встал. ‘Пойдем со мной", - сказал он. ‘ Я покажу тебе. ’ Он приподнял шляпу пчеловода и вышел из сумрака коттеджа в темно-розовый полумрак поляны. Карен затушила сигарету и последовала за ним. Затем он повел ее по протоптанной тропинке, которая вилась между деревьями. Испуганный олененок бросился прочь в темноту леса, ломясь сквозь подлесок и заставляя птиц с визгом и карканьем взлетать на высокие ветви.

Всего через несколько минут они вышли на естественную поляну, где деревья были повалены камнепадом с холма выше, и восемнадцать ульев стояли, прикрепленные к деревянным поддонам, установленным среди камней и спутанных остатков упавших стволов деревьев.

Они отбрасывают тени там, в умирающем свете, среди деревьев, подобно часовым, стоящим на страже будущего человечества. Несколько пчел все еще возвращались в ульи в конце долгого дня в поисках пыльцы. Билли подошел к ближайшему из них и снял крышку и доску для короны, аккуратно положив их на землю рядом с ней. Он обернулся и увидел, что Карен не сдвинулась со своего места на краю поляны. ‘Подойди и посмотри", - сказал он. "Они не ужалят тебя, если не будут думать, что ты представляешь угрозу’. Он ухмыльнулся. "Хотя им нравится заползать в узкие, темные места, такие как ноздри и уши. Вот почему шляпа’. И он надел ее, позволив сетке накинуться на плечи, прежде чем протянуть руку, чтобы вытащить одну из одиннадцати рамок с сотами, кишащих пчелами. Карен осторожно приблизилась, нервничая из-за пчел, которые жужжали вокруг улья, и фигуры Билли Карра в сетке, когда он поднимал рамку. Они ползали по его рукам, но его, казалось, это не беспокоило. ‘Посмотри’, - сказал он. "Разве они не прекрасны?" Идеальное матриархальное общество, поведение, тщательно предопределенное для сохранения вида. Мед, пчелиный воск и прополис - это всего лишь побочные продукты, которые мы научились заготавливать. Если в этом мире есть какой-то разумный замысел, Карен, тогда пчелы - ключ к выживанию человека. Даже если это был всего лишь случайный процесс эволюции, мы не можем обойтись без них.’

Карен кивнула. ‘ Я знаю.’

‘ Что ты знаешь? - спросил я.

‘Я знаю, что они опыляют две трети или более фруктов, овощей, орехов и других культур, которыми мы питаемся. Я знаю, что без них десятки миллионов людей или больше, вероятно, умерли бы с голоду’.

Он ухмыльнулся. ‘Дочь твоего отца, я вижу’.

‘Вообще-то, это Крис Коннор рассказал мне о пчелах’. Билли сердито посмотрел на меня. ‘Коннор? Что, черт возьми, он нес?’

‘Что вы с моим отцом провели эксперимент, доказывающий, что неоновые пестициды воздействуют на мозг пчел’.

‘Гребаный идиот! Он должен был знать лучше, чем вот так открывать рот’. Билли задвинул раму на место и начал заменять заводную головку и крышку. "Этот гребаный идиот был моим крестным отцом. И он больше не откроет рта, потому что он мертв’.

Билли повернулся, снимая шляпу, и она увидела, что его лицо смертельно побледнело. ‘ Мертв? Как?’

‘Автомобильная авария. Очевидно. На следующий день после того, как он встретил меня и рассказал мне все о тебе, моем отце и вашем эксперименте’. Она сделала паузу и обвела взглядом восемнадцать безмолвных стражей. ‘Вы повторяете эксперимент, не так ли?’

Он вздохнул и, казалось, смирился с тем фактом, что больше не было смысла пытаться скрыть от нее правду. Он кивнул. ‘Здесь и в двух других местах. Выбраны из-за их чистоты. Районы, незагрязненные пестицидами или гербицидами. Таким образом, когда мы вводим неонику в рацион пчел, мы с уверенностью знаем, что никакие другие причины не могут быть приписаны эффектам. Мы даже проверяем пчел на наличие болезней и клещей, хотя на самом деле это не проблема, поскольку мы проверили исходные колонии и объявили их свободными от болезней, прежде чем доставить их на место.’

‘Значит, девять из них будут контрольными ульями?’

Он удивленно поднял брови. ‘О, ты знаешь об этом, не так ли?’

‘Крис объяснил’. Она кивнула в сторону ульев. ‘Я предполагаю, что вы позволяете пчелам в половине ульев добывать пыльцу естественным путем, а другую половину подкармливать... чем? Имидаклоприд?’

Теперь Билли ухмыльнулся. ‘Ты, должно быть, была внимательна, девочка. Из тебя получилась бы хорошая ученица’. Он помолчал. ‘На самом деле мы позволяем обеим группам питаться естественным образом и в определенное время подкармливаем обе группы сахарным сиропом. Разница в том, что мы вводим крошечные количества имидаклоприда в сахарный сироп неконтролирующей группы. Такие количества, которые они ожидали бы встретить в пыльце и нектаре в любой среде, где посевы обрабатывались неоновыми пестицидами. Около 2,5 частей на миллиард, что, как уже доказано, не убивает пчел.’

‘Но это разрушает их знания и память’.

Он мрачно кивнул. ‘Так и есть’.

‘Откуда ты это знаешь, Билли?’

‘Потому что мы следим за их работой’.

‘Как? Как это возможно?’

Он пожал плечами. ‘Много способов. Раз в неделю мы измеряем колонию, взвешивая ульи. Но только ночью, когда все они возвращаются. Мы отмечаем королеву, чтобы присматривать за ней и убедиться, что ее не заменили. Мы фотографируем все рамки, после того как стряхиваем пчел, чтобы оценить площади запасов меда и пыльцы, запечатанного расплода, личинок, яиц. Мы размещаем камеры над входом в ульи для сбора данных об уровнях активности. В основном о количестве пчел, возвращающихся с пыльцой. Мы можем измерить количество собранной пыльцы с помощью пыльцеуловителей. И мы можем использовать ту же пыльцу, когда добыча хороша и их не интересует сахарный сироп, чтобы загрязнить ее имидаклопридом, а затем вернуть им на следующий день. Мы даже проверяем пчел-кормильцев на наличие кишечных паразитов у входа в улей с помощью ручного полевого микроскопа.’

‘Значит, действие пестицида поддается измерению?’

‘Абсолютно. И, Карен, это серьезно подрывает их способность выполнять свою работу’. Он ухмыльнулся. ‘Что это ...?’ Он протянул к ней раскрытые ладони, чтобы вызвать ответ. Она фыркнула и подняла глаза к небу. ‘Чтобы накормить мир’. Он позвонил в воображаемый колокольчик. ‘Бррррринг! Молодцы, вы только что выиграли микроскоп и отпуск на двоих в тропическом лесу где-то в Южной Америке.’

Она покачала головой и невольно улыбнулась. ‘Что удивительно в пчелах, Карен, так это их способность ассоциировать цвет и запах с хорошими источниками пищи. Вы действительно можете научить их запоминать и идентифицировать запахи, которые приведут их к еде. Они настолько хороши в этом, что военные теперь используют пчел для обнаружения взрывчатых веществ, таких как мины или самодельные взрывные устройства. Накормите их, подвергнув воздействию запаха любого взрывчатого вещества, и они идентифицируют его как пищу. Выпустите стаю пчел туда, где, как вы подозреваете, зарыты мины, и они немедленно соберутся вокруг них, почувствовав запах взрывчатки. Не приводя их, конечно, в действие. Его лицо омрачилось. ‘Но эффект неоники заключается в уничтожении этой способности. Это повреждает клетки их мозга. Клетки не умирают, но они перестают вырабатывать энергию, которая питает их память. Поэтому они не помнят ни запаха, ни цвета, ни пути к еде, ни обратного пути. И, вы знаете, пчелы передают всю эту информацию друг другу с помощью этих удивительных танцев, которые они исполняют в ульях. Где хорошая еда, в каком направлении идти, как далеко. Но без памяти нет точной коммуникации. И без того и другого колония зачахнет и погибнет. Он повернулся, чтобы махнуть рукой в сторону своих ульев. ‘И это именно то, что здесь происходило’.

Он поднял голову, и Карен проследила за его взглядом вверх, сквозь деревья, туда, где слабо проступали первые звезды, синий цвет сменялся черным. Он взял ее за руку, и она на мгновение вспомнила Ричарда Делуа и то, как он выгнал ее из офисов OneWorld. - Пойдем, мы должны вернуться в коттедж, пока не стемнело, и мы заблудились в woohooooods.’ Он замахал руками, как призрак в воздухе, и рассмеялся. ‘На самом деле, после восемнадцати месяцев этого, я думаю, я мог бы вернуться с завязанными глазами’.

Внезапно стемнело, и вечер превратился в ночь еще до того, как они вернулись в коттедж. Странно, казалось, что почти посветлело. Небо было ясным и усыпанным звездами, и почти полная луна поднялась над холмами, отбрасывая свое мерцающее серебряное свечение на неподвижную, отражающую поверхность озера.

Билли включил свет, когда они вошли в коттедж, и унылый желтый цвет, заливавший комнату единственной голой лампочкой в центре, сделал ее еще более убогой. Теперь Карен увидела, что здесь действительно был беспорядок. Пол был усыпан обертками от еды и окурками, а также засохшей грязью со слежавшихся ботинок. Одежда лежала на спинках стульев, а носки и нижнее белье сушились на вешалке возле плиты. Карен с отвращением огляделась. Контраст с нетронутым, продезинфицированным существованием среднего класса, которое ее мать создала для нее в пригороде Эдинбурга, вряд ли мог быть более резким или неприятным.

Билли проследил за ее взглядом и выглядел смущенным. Он провел рукой по волосам, как будто каким-то образом пытался придать себе более презентабельный вид. ‘Если бы я знал, что у меня будет посетитель, я бы прибрался. В этом нет особого смысла, когда ты сам по себе. Он кивнул в сторону большого телевизора с плоским экраном в углу. ‘Телевидение - моя единственная компания. Здесь, конечно, нет сигнала. У меня на заднем дворе есть спутниковая тарелка.’

Карен могла только представить, насколько это было бы удручающе. - И вы здесь уже восемнадцать месяцев? - спросила я.

‘Ага. У меня был небольшой перерыв в зимние месяцы. Без этого я бы давным-давно сошел с ума по стиру. Слава Богу, это почти закончилось ’.

‘Неужели?’

Сезон пыльцы почти закончен. Мы получили результаты за два года из трех разных источников. Идентичные эксперименты с восемнадцатью ульями, каждый в среде, свободной от загрязнений. Охватывает все переменные, чтобы статистик мог сделать неопровержимые выводы.’

‘Статистик?’

‘Ага. Независимая четвертая сторона, которая берет все наши цифры и результаты и сводит их к минимуму. Когда его отчет о нашем эксперименте будет опубликован, это выведет агрохимическую индустрию из равновесия, Карен.’

‘Так вы уже знаете, каковы результаты?’

‘Ну, мы предполагали, какими они могут быть. Но на самом деле я сам не видел окончательных цифр’.

‘Почему бы и нет? Если вы проводите все эти ежедневные и еженедельные измерения, то у вас наверняка есть все цифры у самих?’

‘Не самые важные’. Он направился к двери в дальнем углу комнаты. ‘Пойдем, я тебе покажу’.

Карен последовала за ним в помещение, которое, должно быть, когда-то было чем-то вроде кладовой, пристроенной в задней части коттеджа под покатой крышей. Свет, который он включил здесь, был намного ярче, чем в гостиной, придавая всему резкость. В отличие от хаоса снаружи, в крошечной секретной лаборатории, которую он открыл, царил порядок. Столешницы уставлены научным оборудованием. Микроскопы, микропипетки, пинцеты и ножницы. Электрооборудование, ноутбук, небольшая морозильная камера, гудящая в углу. Полки, уставленные стеклянными банками , чашками Петри и бутылками. Все было сияюще чистым, и, в отличие от воздуха в гостиной, в этой маленькой комнате пахло антисептиком, почти как в больнице.

‘Это, так сказать, нервный центр. Большая часть остального, что мы делаем, - это хранение и сбор цифр. Цифры. Статистика. Здесь, под этим микроскопом, мы препарируем зараженных пчел ближе к концу их жизни по сбору пыльцы, которая, кстати, длится всего около трех недель. Мы удаляем мозговое вещество и отправляем его в упакованных со льдом колбах в лабораторию в Эдинбурге. Он рассмеялся. ‘Я уверен, что добрые люди на почте в Страткэрроне, должно быть, задаются вопросом, что это такое я отправлял в этих маленьких посылках каждую неделю. Но, в любом случае, лаборатория в Эдинбурге измеряет уровни загрязняющего вещества, а затем может связать их с повреждением клеток.’

Карен посмотрела на него. ‘Но они не отправляют вам результаты обратно?’

‘Нет. Все они идут в ИП, вместе со всеми моими данными и данными от— ’ он ухмыльнулся, - моего сообщника по заговору".

‘Частный предприниматель’?

‘Главный следователь. Он руководитель группы. Третий в нашем маленьком триумвирате’. Билли выключил свет и закрыл за собой дверь, когда они вернулись в гостиную. ‘Все данные поступают к нему, и именно он передает их статистику’.

Карен покачала головой. ‘Я не понимаю. Почему бы вам всем не поделиться этими данными?’

‘ Потому что частный детектив не доверяет никому, кроме себя, Карен. Даже мне или Сэму. А частный детектив знает Сэма со времен учебы в университете. Но он, вероятно, прав, что так осторожен, потому что эти ублюдки пойдут на все, чтобы помешать нам публиковаться.’

‘Следовательно?’

Билли кивнул. ‘Вот почему вся эта секретность. Я уверен, они знают, что мы делаем, просто не совсем знают, кто это делает и где’. Он сел за стол и достал жестянку, наполненную рассыпчатым табаком, и кусок смолы каннабиса, завернутый в серебристую бумагу. ‘Видишь ли, никто раньше не проводил такого рода детальных исследований, Карен, потому что единственные, кто мог бы их финансировать, - это сама индустрия. И они просто скрывают результаты, которые им не нравятся’. В его смехе не было юмора. "Вот почему, когда твой отец отправился в Ergo с результатами нашего случайного эксперимента, они похоронили нас. Пригрозил отозвать финансирование у Геддесов, из-за чего твоего отца уволили, а мою стипендию отозвали. Он повернулся, чтобы посмотреть на нее. ‘Я не шутил, когда сказал, что публикация наших результатов выведет их из равновесия. Европейский союз будет вынужден продлить свой запрет на неоникотиноиды. Представляете, гребаное британское правительство пыталось добиться отмены этого запрета под давлением союза фермеров. Так что им придется чертовски быстро сменить тактику. И еще есть американцы. Они сопротивлялись всем попыткам запретить неонику. Мы собираемся не оставить им выбора.’

‘И агрохимическая промышленность будет не очень довольна’.

‘Чертовски верно, это не так!’ Он поднес мерцающий огонек зажигалки к маленькому пакету из фольги, который он сделал, содержавшему марихуану. ‘Им наплевать на планету или пчел, Карен. Им наплевать на то, что люди голодают. Все, что их волнует, - это деньги. Прибыль. Конечный результат. Как и "большая пятерка" табачной промышленности, они просто полностью все отрицают. И поверьте мне, они сделают все, что угодно, чтобы помешать нам публиковаться.’

Он разложил табак на листе сигаретной бумаги и накрошил в него приготовленную смолу, прежде чем свернуть его, облизать проклеенный край и приклеить. Он поднес выглядящую деформированной сигарету к губам и прикурил, глубоко затянувшись и задержав дым на несколько мгновений, прежде чем выдуть его.

Он протянул косяк Карен. - Хочешь затянуться? - спросил я.

Она взяла ее и втянула горячий дым в легкие. Когда она выдохнула, ее охватило чувство, похожее на облегчение. Она вернула сигарету и очень прямо посмотрела на Билли. ‘ИП. Главный следователь. Это мой отец, не так ли?’

Билли сделал еще одну длинную затяжку, затем медленно кивнул и выпустил дым в потолок.

Луна была почти поразительной в своей ясности. Теперь она поднялась значительно выше холмов, уменьшаясь в размерах по мере того, как поднималась над земной атмосферой. Но яркая в своем освещении, разбрызгивающем бесцветный свет по холмам и деревьям, отражающийся в водопаде на дальней стороне озера и очерчивающий рябь, которую он отбрасывал на Карен, которая стояла у кромки воды, размышляя обо всех противоречиях своей молодой жизни.

То, что ее отец все еще жив, теперь подтвердилось без всяких сомнений. Но восторг от этого открытия был умерен гневом, который все еще кипел из-за того, через что он заставил ее пройти за последние два года.

Желтый свет разлился по поляне, когда дверь коттеджа открылась, и тень Билли вытянулась по сухой, утоптанной земле. Оно стало еще длиннее, затем исчезло, когда он двинулся к ней, пока она не увидела его отражение в воде, когда он достиг ее плеча. ‘Месяц назад, - сказал он, - ты не смог бы стоять здесь в такую ночь. Мошки съели бы тебя заживо’. Он усмехнулся. ‘Просто одна из многих радостей здешней жизни. Мошки с июня по сентябрь, клеггс в июне и июле, чертовски холодная погода весной и осенью. В мае у нас здесь выпал снег, и на следующей неделе предсказывают ранние заморозки. Он посмотрел на нее. - Где ты остановишься на ночь? - спросил я.

Она засмеялась. ‘Ну, я надеялась, что это может быть здесь. На самом деле мне больше некуда пойти, не так ли?’

Он пожал плечами. ‘ Ты можешь остаться, если хочешь. Но, как я уже сказал, я не совсем ожидал гостей, так что тебе придется принимать вещи такими, какие ты их найдешь. В задней комнате есть кровать. На ней никогда не спали, так что она может быть немного сыроватой.’

Она удивленно посмотрела на него. - Где ты спишь? - Спросил я.

‘Спальный мешок на диване. Перед плитой всегда было теплее’.

Она повернулась, чтобы снова взглянуть на посеребренную поверхность озера. ‘Ты отведешь меня к моему отцу?’

Последовало долгое молчание, во время которого она не осмеливалась даже взглянуть на него. Затем она услышала, как он вздохнул. ‘Карен, я не могу’.

И вспышка гнева пронзила ее. ‘Почему нет?’

‘Потому что все, что мы делаем и до сих пор делали, было достигнуто только благодаря секретности. Твой отец убил бы меня, если бы я сказал тебе, где он был. Весь смысл нашей троицы, живущей вот так, без контактов с друзьями или семьей, был в том, чтобы мы не попадали в поле зрения радаров. Следовательно, никто не знал бы, как и где нас найти.’

Она устремила на него пылающий взгляд, и он едва не вздрогнул.

‘Эй, не смотри на меня так. Все это была не моя идея’. Он поколебался. Затем: ‘Насколько хорошо ты знаешь своего отца, Карен?’

‘Достаточно хорошо’. Весь ее вызов виден в том, как сжата ее челюсть.

Но Билли только покачал головой. ‘Я сомневаюсь в этом. Ты никогда с ним не работал. Ты не знаешь его так, как я’. Он посмотрел на озеро. ‘Он великолепен, конечно. Никто не собирается с этим спорить. Но я никогда в жизни не знала более трудного человека. Одержимый. Неумолимый. Требовательный. Ты бы не хотел видеть его в своей команде, потому что он никогда не отдаст тебе мяч. Ему пришлось бы быть главным, и ты, черт возьми, поступила бы по-его примеру, иначе он отменил бы твой выбор за наносекунду. И он параноик, Карен. Параноик .’

- По поводу чего? - спросил я.

‘Следовательно, эта сучка может трахнуть его снова’.

‘Ну, он, должно быть, был в отчаянии, раз инсценировал собственное самоубийство’.

Билли оторвал взгляд от озера и перевел его на Карен. ‘Он сделал это не для себя’.

‘Что ты имеешь в виду?’

Он сделал паузу всего на мгновение. ‘Когда твоего отца выгнали из "Геддес", он ходил повсюду, пытаясь собрать средства для частного финансирования повторного эксперимента. И вот тогда они сказали ему’.

Карен нахмурилась. ‘Сказала ему что?’

‘Что, если бы он не бросил это, они бы пришли за его семьей’.

Ее глаза широко раскрылись от шока. ‘Кто? Кто сказал ему это?’

Билли фыркнул и небрежно развел руками в воздухе. ‘Господи, Карен, кто знает? Эти люди никогда не говорят с тобой напрямую. Угрозы никогда не бывают конкретными. Они завуалированы. И, в некотором смысле, это почти делает их еще более зловещими. Я не знаю, кто угрожал ему или как, но он был напуган. Боже, он был напуган. Не за себя. Потому что, на самом деле, он не из тех парней, которые собираются отступать от чего-либо или от кого-либо. Держу пари, он получил несколько взбучек в школе за то, что противостоял классному хулигану.’ Он посмотрел на запрокинутое лицо Карен с широко раскрытыми глазами. "Единственная причина, по которой он инсценировал свое самоубийство , заключалась в том, чтобы защитить тебя. Если он был мертв, вы были в безопасности. Вот почему он провел последние два года, живя под вымышленной личностью на задворках запределья.’

Карен казалось, что на нее надели свинцовые ботинки. Она не смогла бы сдвинуть ноги с этого места, даже если бы попыталась. Все ее тело налилось тяжестью и покалывало, как от удара электрическим током. И все, что она могла вспомнить, были ее последние слова отцу. Я ненавижу тебя, я ненавижу тебя, я ненавижу тебя . Она почувствовала, как слезы наполняют ее глаза. Это были слова, которые он, должно быть, взял с собой, когда инсценировал собственную смерть и вступил на путь отрицания, пожертвовав всем, чтобы защитить ее. Во всяком случае, сейчас ее чувство вины было еще сильнее, чем тогда, когда она узнала, что он пропал. ‘ Пожалуйста. ’ Ее голос казался очень тихим. "Ты должен отвести меня к нему’.

Он повернулся и обнял ее, и она позволила ему притянуть себя к себе, уткнувшись лицом ему в грудь и пытаясь не расплакаться перед этим молодым человеком, которого она знала всего несколько часов. ‘Карен, я не могу!’

Она снова оттолкнула его, внезапно страдание сменилось гневом. ‘Билли, ты должен. Ты должен’.

Он беспомощно пожал плечами. ‘Честно, Карен. Это даже не то решение, которое я могу принять самостоятельно’.

‘Ну, тогда кто может это сделать?’

Он вздохнул. ‘Мы могли бы попросить Сэма, хорошо? Это максимум инициативы, которую я готов взять на себя сам. И если он скажет "нет", тогда все. Никаких споров’.

‘Кто такая Сэм?’ В ее голосе звучала настоящая агрессия.

‘Сэм, мы с твоим отцом - те, кто провел весь этот эксперимент. Сэм Уолтман. Твой отец знал его со времен учебы в Университетском колледже Лондона. Они вместе изучали клеточную биологию. Один из немногих людей в мире, которым он доверяет. Наш спонсор предоставил ему двухлетний творческий отпуск для проведения исследования.’

‘Ну и что? Ты можешь позвонить ему? Отправить ему электронное письмо?’

Билли засмеялся. ‘Карен, мы не общаемся напрямую. Мобильные телефоны и электронная почта небезопасны. Не то чтобы у меня здесь вообще был сигнал. Нам придется пойти и повидаться с ним’.

‘Сейчас?’

Билли снова засмеялся и покачал головой. ‘Нет, Карен, не сейчас. Завтра. Мы можем пойти и повидать его завтра. Его ульи спрятаны на полуострове Уотерниш на острове Скай. Это всего в паре часов езды отсюда.’

Рассеянный лунный свет каким-то образом пробивался сквозь густую листву на деревьях за коттеджем, чтобы проникнуть по краям потертой занавески, которую Карен натянула на окно. Она не была уверена, зачем ей это понадобилось. У нее не было намерения раздеваться или ложиться в постель, и в любом случае снаружи не было никого, кто мог бы подсмотреть за ней, даже если бы она это сделала.

Она лежала поверх мягкого, пахнущего сыростью одеяла и слышала, как скрипят под ней все старые пружины кровати. Комната была маленькой, квадратной и захламленной, свалка всего, что было перемещено из остальной части дома, включая оборудование для пчеловодства и полки с медом. Воздух был пропитан ее сладким запахом и терпкостью кедрового дерева и дыма. Здесь тоже было холодно, и она поняла, почему Билли предпочитал диван перед плитой. Что же это за жалкое, одинокое существование должно было быть , когда он полтора года торчал здесь один, отрезанный от друзей и семьи, в милях от ближайшей человеческой жизни? И она поняла, что для ее отца все не могло быть так уж по-другому, где бы он ни находился. Действительно ли все это стоило того? Обнародовать результаты какого-то эксперимента с пчелами? И не успела она мысленно задать этот вопрос, как уже знала ответ.

Это был не просто какой-то неопределенный научный эксперимент, ради которого он пожертвовал собой. Речь шла о выживании одного вида и будущем другого. О неприкрытой жадности в сравнении с самим существованием человечества. Она поняла это. Она поняла, что, должно быть, двигало им, что все еще двигало им. И, все же, оставалась часть ее, которая возмущалась этим. Почему она, и ее отец, и ее семья должны были страдать? Это разозлило ее на Ergo.

Она услышала скрип двери спальни, и тонкая, как карандаш, линия бледного света упала на комнату, зигзагообразно пересекая беспорядок. Она резко выпрямилась, сердце бешено колотилось, и смотрела, как полоса света расширилась и дверь открылась.

‘Билли?’ Ее голос прозвучал в темноте, пронзительный, испуганный. ‘Все в порядке’. Его голос звучал успокаивающе, и она увидела его силуэт, когда он вошел в комнату. ‘Просто проверяю, все ли в порядке’.

‘Все в порядке’.

Но он больше не уходил. Нерешительно стоял в открытом дверном проеме, как будто не решался, что сделать или сказать. Затем он начал осторожно пробираться через обломки к кровати. ‘Я сказал, что все в порядке’.

‘Я знаю, я знаю...’ Он сел на край кровати, и она отодвинулась, пока не уперлась спиной в стену и не почувствовала, как холод просачивается сквозь одежду. ‘Просто проверяю’.

‘Ты это сказал’.

Наступила долгая тишина, в которой все, что она могла слышать, было ее дыхание и его. ‘Ты не представляешь, как здесь было одиноко, Карен’.

‘Да, видела. Я могу себе это представить’. Ее голос звучал пронзительно.

‘Я имею в виду, я всего лишь молодой парень, понимаешь? Ненормально все это время быть одному. Это вполне естественно’.

‘Билли, пожалуйста, уходи’.

Снова тишина. Она почувствовала его движение в темноте, скрип пружин. Но он был всего лишь тенью, и она не могла сказать, придвигался ли он ближе или собирался встать. Пока она не почувствовала его дыхание на своем лице и его руки на своем теле, неуклюжие и царапающие. Его рот пытался найти ее.

Она отреагировала яростно, сжатые кулаки слепо летали в темноте, иногда ударяя по воздуху, иногда соприкасаясь с плотью и костями. Но он был намного сильнее ее, и только когда она сильно прикусила его нижнюю губу, она скорее почувствовала, чем услышала, как его голос взорвался болью ей в лицо. Он немедленно отпрянул, соскользнув с кровати на пол, затем с трудом поднялся на ноги и, пошатываясь, направился к двери. Там он щелкнул выключателем, и она моргнула от внезапного резкого света голой мерцающей лампочки, свисавшей с потолка.

Он стоял у двери, придерживая ее одной рукой, чтобы не упасть, а другую прижимая ко рту. Она увидела кровь, сочащуюся сквозь его пальцы, и впервые поняла, что на нем были только боксерские шорты. Его кожа была бледной, за исключением предплечий, шеи и лица, которые были обожжены солнцем или обветрены на ветру. Он был жилистым, худым, но с хорошо развитыми грудными мышцами и намеком на вес в шесть кубиков на плоском белом животе. Он отнял руку ото рта и посмотрел на кровь на своих пальцах. Она была размазана по всему его рту и бороде тоже. У нее во рту был железный привкус кофе, и она наклонилась вперед на кровати, чтобы сплюнуть на пол.

‘Ты гребаная маленькая сучка!’ - прошипел он на нее, разбрызгивая кровь в ослепительном электрическом свете.

Карен была напугана. Нападением, его гневом, тем, что она с ним сделала. Но больше всего на свете она боялась, что он не отвезет ее завтра к Сэму. ‘Прости", - сказала она. ‘Ты напугал меня. Я... Я погорячился.’

‘Чертовски правильно ты сделал’. Он поднес руку ко рту и убрал ее, окровавленную. ‘Господи, ты, черт возьми, чуть не откусил мне губу!’

Она соскользнула с кровати, ее сердце все еще колотилось, и пересекла комнату, чтобы отвести его руку ото рта. ‘Дай мне посмотреть’.

Он подчинился, как ребенок, и стоял безропотно, когда она наклонила его голову к себе и посмотрела на его губу. Кровь текла изнутри. Она могла видеть следы своих зубов снаружи, но они не повредили кожу, просто поцарапали ее.

‘У вас есть аптечка первой помощи?’

Он кивнул.

‘Покажи мне’.

Он провел ее на кухню, и они нашли зеленую пластиковую коробку с красным крестом на ней, спрятанную в выдвижном ящике. Она открыла его и обнаружила рулон ваты, набор пластырей, тюбик антисептической мази и различные обезболивающие в серебряных упаковках.

"У вас есть соль?’

Он открыл стенной шкаф и достал пакет с солью, и она немедленно взяла чистый стакан, чтобы приготовить крепкий раствор соли и воды.

‘Вот. Прополощи этим рот. Не глотай. Выплюнь в раковину и прополощи еще раз’.

И снова, как ребенок, он сделал то, что ему сказали, и несколько раз сполоснулся, прежде чем она пригнула его голову и осторожно оттянула нижнюю губу, чтобы заглянуть внутрь. Она открыла его, чтобы положить комок ваты, и просунула его между его губой и передними зубами. Затем она скатала кухонный рулет в толстую вафлю и держала его под струей холодной воды, пока он не пропитался, затем заставила его крепко прижать его к наружной губе. Она взяла его за руку и повела обратно в гостиную.

‘Подойди и сядь. И подержи кухонный рулет вот так пять или десять минут. Давление должно остановить кровотечение. Губы - великие целители, и солевой раствор должен был бы их продезинфицировать’.

Он смиренно сел на край дивана и посмотрел на нее теперь уже печальными глазами. И его похоть, и гнев рассеялись. Возможно, подумала она, все, чего он действительно жаждал, - это человеческого контакта.

‘Прости", - снова сказала она. ‘Ты действительно напугал меня’.

Он кивнул, но побоялся заговорить, чтобы не усугубить кровотечение. Но кровотечение прекратилось в течение нескольких минут и не возобновилось, когда, наконец, он снял кухонный валик и вату пятнадцатью минутами позже. Его голос прозвучал приглушенно, сквозь губы, которыми он не хотел шевелить. ‘ Прости, что напугал тебя. ’ Он встретился с ней взглядом. ‘ Просто хотел обняться.

В тот момент Карен показалось, что он хотел гораздо большего. Но теперь она чувствовала себя виноватой, почти жалела его. Мягко она предложила ему лечь на диван. ‘Тебе нужно немного поспать", - сказала она. ‘Завтра губа будет немного распухшей и в синяках. Но ты будешь жить, чтобы снова поцеловаться’. Она усмехнулась, и он ответил бледной улыбкой. ‘ Мне тоже лучше немного поспать. Увидимся утром.

Она осторожно пересекла комнату, словно боясь разрушить чары спокойствия, которые ей каким-то образом удалось наложить на его мужскую агрессию, и выключила свет, прежде чем скользнуть в темноту своей спальни, закрыв за собой дверь и повернув ключ в замке.

Долгое время она стояла спиной к двери, прислушиваясь к пульсации крови в голове и позволяя своему дыханию медленно стихать. Затем она на цыпочках пробралась сквозь тени, чтобы осторожно лечь на кровать, вздрагивая от скрипа пружин, ее тело все еще было напряженным.

Ночь обещала быть долгой, и она не собиралась спать.

Глава двадцать седьмая

Несмотря на самые благие намерения, сон унес ее куда-то перед рассветом, и теперь она, вздрогнув, проснулась, внезапно выпрямившись и услышав звуки чьих-то движений за дверью. Она потерла глаза и сильно поморгала, чтобы прогнать сон, и повернулась на кровати, чтобы спустить ноги на пол.

Все ее страхи и дурные предчувствия предыдущей ночи вернулись. Как Билли собирался быть с ней этим утром? Будет ли он по-прежнему готов отвести ее к Сэму? Если нет, то она понятия не имела, что собирается делать. Она застряла здесь, за много миль отовсюду, без транспорта, полностью во власти непредсказуемого молодого человека, который мог попытаться изнасиловать ее прошлой ночью, а мог и не попытаться. Сколько обиды он все еще будет лелеять после того, как она яростно отвергла его ухаживания и прикусила его нижнюю губу?

Напряженная и негнущаяся после ночи, проведенной на продавленном матрасе ее влажной кровати, она прокралась через комнату к двери и очень осторожно повернула ключ в замке. Она не была уверена, почему, но она не хотела, чтобы он знал, что она заперлась. Она резко открыла дверь и вышла в гостиную.

Ее первой реакцией было удивление при виде солнечного света, льющегося через окна и широко открытую входную дверь, где испуганная курица отбросила в ее сторону длинную тень, прежде чем, кудахча, улететь через поляну. Солнце все еще стояло низко в небе, и его свет достигал прямо противоположной стены комнаты. Ее второй реакцией было удовольствие от аромата свежесваренного кофе и звуков готовки, доносившихся с кухни. Что-то плещется и шипит на сковороде, и из открытой дверцы доносятся аппетитные запахи. Бекон.

Билли обернулся, когда она появилась в дверях кухни. Он стоял у плиты, разбивая яйца в беконный жир. Приготовленные ломтики бекона лежали на тарелке рядом с газовыми конфорками. Ему удалось изобразить, как показалось Карен, почти жизнерадостную улыбку. ‘Большое преимущество содержания кур - это свежайшие яйца каждое утро. Хочешь захватить пару тарелок?’ Он кивнул в сторону одного из кухонных шкафов.

Карен собрала тарелки и нашла столовые приборы, и он положил на каждое по два яйца вместе с полудюжиной ломтиков бекона. Она отнесла их к столу, и он последовал за ней с кофейником и парой кружек. Молоко и сахар уже были готовы. Она внимательно посмотрела на него, когда он сел напротив. "Как рот?" - спросил я.

Он пожал плечами. ‘Немного болит, но я буду жить’.

‘Мне жаль’. Она повторила свои извинения прошлой ночью. ‘Не стоит. Это я должен извиняться. Я был не в порядке ’. Он кивнул в сторону ее тарелки. ‘Заправляйся. Кто знает, когда мы снова сможем поесть’.

Она почти затаила дыхание. ‘Значит, мы все еще собираемся увидеться с Сэмом?’

‘Конечно. Чем скорее мы отправимся в путь, тем лучше’.

Это было потрясающее утро, безоблачное и ясное, темно-фиолетовые вершины горных хребтов на востоке и западе возвышались вокруг них и отражались в спокойных водах озера Лох-Каррон, когда они направлялись на юг через Стромферри и Плоктон к Кайлу Лохалш. За проливом Раасай они увидели зубчатые очертания Куиллинов, пронзающие синеву, обрамляющую остров Скай, а воды Внутренних Гебридских островов были ровными и неподвижными в безветренной тишине.

Они долго ехали, не обменявшись ни словом, затем ни с того ни с сего Билли сказал: ‘Удивительные вещи, пчелы’.

Карен посмотрела на него. ‘Вы много знали о них до того, как работали над этим экспериментом?’

Он покачал головой. ‘Ничего. Это был крутой курс обучения. Но, знаете, совершенно чертовски увлекательно. Ульем, колонией, полностью управляют женщины’. Он повернулся, чтобы ухмыльнуться ей, но поморщился от боли и с сожалением поднес руку ко рту. ‘ Черт, ’ пробормотал он. Затем, снова положив обе руки на руль: "В конце концов, это королева пчел, а не король. И женщины делают все. Они чистят улей, ухаживают за птенцами, охраняют вход, а когда становятся достаточно взрослыми, выходят и добывают пищу, принося пыльцу и нектар на хранение.’ Он усмехнулся. "Вот почему их называют рабочими . Бедные сучки живут всего около месяца и никогда не занимаются сексом’.

‘Это звучит несправедливо. А как насчет мужчин?’

‘А, ну что ж, ребятам действительно здесь уютно. Их называют дронами. Они просто слоняются вокруг и занимаются всякой хуйней, едят и производят много шума’.

Карен засмеялась. ‘Звучит так же, как большинство парней, которых я знаю. Так какой в них смысл?’

То же, что и у самцов любого вида. Чтобы самки забеременели. Или, в случае пчел, одна самка. Королева. Она отправляется на недельный fuckfest, когда она все еще довольно молода. Это единственный раз, когда она покидает улей. Улетает на поиски дронов, которые обычно зависают на возвышенностях, таких как церковные башни, чтобы видеть ее приближение. Представьте себе их волнение. Наконец-то они добьются своего ’. Он рассмеялся. ‘Почти буквально. Потому что чего они не знают, так это того, что они могут сделать это только один раз. Видите ли, их снасти колючие и застревают внутри королевы, разрывая ее внутренности, когда она улетает. Она прикрутит дюжину или больше этих дурацких дронов, и вы часто будете видеть, как она летает с их останками, свисающими с ее дудки.’

Карен сморщила нос. ‘Звучит мерзко’.

‘Да, но что за путь предстоит пройти!’ Он взглянул на нее сияющими глазами. ‘Ты так не думаешь?’

‘Думаю, я бы предпочла быть королевой’.

‘Нет, я сомневаюсь, что ты бы стал. У нее тоже довольно тяжелая жизнь. После недели секса внутри нее остается достаточно спермы, чтобы откладывать оплодотворенные яйцеклетки в течение двух или трех лет. И это все, что она делает. Возвращается в улей и откладывает яйца. А когда она начинает выбегать, другие женщины убивают ее и подкармливают одну из своих маточным молочком, чтобы получилась новая королева.’

‘ А мужчины? - спросил я.

‘Как я уже сказал, они просто слоняются вокруг улья, пируя и плюясь до конца сезона, когда женщины решают, что они выполнили свое предназначение, и выгоняют их умирать’.

Карен выпустила воздух через губы. ‘Это довольно жестоко. Не думай, что мне очень нравится быть пчелой, любого пола’.

Он ухмыльнулся. ‘Однако ты никогда не бываешь одинок. В улье может быть до шестидесяти тысяч пчел. И все они твои родственники. Представь, что ты пишешь рождественские открытки для этой толпы!’

Карен громко рассмеялась.

На мосту Скай было очень мало движения, когда они проехали первый его участок, прежде чем увидели, как он поднимается перед ними идеальной аркой над водой внизу. Горы мрачно мерцали на фоне далекого голубого неба, когда они петляли по Брейкишу и Бродфорду, затем поворачивали на север и направлялись к Портри.

Они проехали, наверное, еще минут двадцать в тишине, прежде чем Карен взглянула на Билли. ‘Как ты можешь позволить себе такой большой автомобиль с полным приводом?’ - спросила она.

‘Понадобилось большое животное, чтобы подниматься и спускаться к коттеджу", - сказал он. ‘Особенно в сырую погоду и со снегом. Наш спонсор покрывает расходы’.

‘Спонсор?’

‘Ну, мы бы не справились без него, не так ли? Я имею в виду финансирование нас троих в течение двух лет каждого, не говоря уже об оборудовании, на которое нам пришлось раскошелиться, и лабораторных тестах в Эдинбурге... Все это обошлось в чертову кучу денег.’ Он взглянул на нее. ‘Мы получаем финансирование от организации, проводящей экологическую кампанию’.

Она кивнула. ‘Единый мир’.

‘Бьюсь об заклад, Делуа был не очень доволен, когда ты появился, угрожая сорвать все дело’.

‘Я ничего не угрожала взорвать!’ Возмущенно сказала Карен. ‘Я искала своего отца’.

‘Да, которого все считают мертвым, и который хочет оставаться мертвым, пока это не закончится’.

Она бросила на него взгляд.

‘Я имею в виду, посмотри на это с их точки зрения, Карен. Они потратили на это небольшое состояние. Если бы, следовательно, вникли в то, что и где происходило, это была бы полная катастрофа. Они могут испортить все дело любым способом. Не в последнюю очередь, выставив твоего отца лжецом и мошенником.’

‘Я ничего не собираюсь испортить", - раздраженно сказала Карен. ‘Никто даже не знает, что я здесь. Все, что я хочу сделать, это увидеть его’.

‘Что ж... посмотрим, что скажет Сэм’.

В Борве они свернули с главной автомагистрали A87 на дорогу, ведущую в Данвеган, которая петляла по холмистой, безлесной сельской местности, пересекла реку Снизорт, затем направилась на запад, пока не достигла поворота на Уотерниш. Остров был ослепителен в лучах позднего сентябрьского солнца, все еще пурпурного от вереска, но теперь смешанного с золотыми и коричневыми оттенками осени. Дорога на север вдоль западной стороны полуострова Уотерниш быстро превратилась в одноколейку с проезжими местами. Но им пришлось всего пару раз затормозить, чтобы пропустить встречные машины.

Через некоторое время они увидели солнечный свет, сияющий над чистыми голубыми водами залива Лох-Бей, слева от них, мимо крошечных населенных пунктов Уотерниш, Луста и Стейн. Одинокая яхта с белыми парусами прорезала прямую линию через морское озеро, оставляя за собой растекающуюся белую полосу. Билли замедлил ход, несколько раз взглянул поверх Карен на воды внизу. ‘Идеальный день для плавания’, - сказал он. ‘Хотел бы я быть на его месте’.

Она удивленно посмотрела на него. - Ты ходишь под парусом? - спросил я.

Он бросил на нее обиженный взгляд. ‘Почему? Ты думаешь, парусный спорт - это слишком для среднего класса для мальчика из Балорнока? Это немного элитарно, не так ли?’

Карен была поражена его внезапной обидой. ‘Нет, я не это имел в виду. Я просто не думал, что ты из таких, вот и все. Мой отец был отличным моряком’.

‘Я знаю. Он руководил парусным клубом в Геддесе. Так я попал в него. Нас было всего около дюжины, но твой отец нанял инструктора из шотландского RYA, чтобы тренировать нас. Почти каждые выходные мы ездили на Ферт. Действительно хороший парень, Нил Маклин. Бедняга умер незадолго до того, как твоего отца выгнали. Сердечный приступ. Ты никогда не поверишь, такой подходящий парень’. И он погрузился, как показалось Карен, в угрюмое молчание.

Дорога пошла вниз, на середину полуострова, и они миновали дома, которые новоприбывшие построили в нетронутых побеленных коттеджах, безлико притулившихся за кустарниками и небольшими деревьями, окрашенными осенним красным и желтым. Билли сбросил скорость и резко повернул направо к местечку под названием Гири, или Gearr àidh, как было указано на гэльском, и дорога круто поднялась в гору через девственную пустошь, окрашенную в лиловый цвет цветущим вереском. Когда они поднялись на холм и миновали знак, запрещающий школьникам переходить дорогу, под ними открылся захватывающий вид на залив Уиг, на полуостров Троттерниш и саму деревню Уиг. Именно оттуда отправлялись паромы в Харрис и Саут-Уист, и были отчетливо видны острова Внешних Гебридских островов, мрачно мерцающие на горизонте. Слева от них находилось маленькое белое здание школы, и Карен поразилась мысли пойти в школу с таким видом. Она никогда бы не обратила ни малейшего внимания ни на один из своих уроков.

За школой они повернули направо, затем круто спустились, проехали насквозь и оставили позади небольшое поселение Гиллен, дома которого незаметно прятались за деревьями и высокими кустарниками. Менее чем через полмили Билли сделал резкий, неожиданный поворот направо на то, что было немногим больше грунтовой дороги, ведущей их через россыпь шотландских сосен в тень холмов, круто поднимающихся на запад. Они ехали по колеям и выбоинам, по грубому деревянному мосту через крошечный бурлящий ручей, затем поднялись на холм и внезапно спустились в маленькую скрытую долину, где среди группы деревьев стоял старый пастуший домик, сияющий белизной в солнечном свете, который лился с горных вершин.

"И вуаляà", - сказал Билли и резко остановил "Мицубиси" на траве перед коттеджем.

Спустившись с "четыре на четыре", Карен увидела, насколько запущенным было это место. Деревянный забор вокруг заросшего сада был прогнившим и рухнул в нескольких местах. Шиферная крыша была почти зеленой от мха, а деревья, которые окружали облупившиеся побеленные стены, отбрасывали свой мрак на все вокруг. Ручей плескался и скатывался по камням позади дома, ловя солнечный свет и каскадом стекая с холма за домом, прежде чем затеряться среди дрока и вереска.

Остальная часть долины представляла собой груды камней, упавших с холмов выше, и густого спутанного вереска, который в изобилии рос на влажной, черной, торфяной почве.

Билли стоял, почесывая затылок. ‘Его нет дома’.

Карен обогнула внедорожник, разочарование омрачило это солнечное утро. ‘Откуда ты знаешь?’

"Его "Лендровера" здесь нет’.

Она последовала за ним по заросшей тропинке к входной двери, и он толкнул ее, открыв в мрачное помещение. В лицо им пахнуло сыростью и застарелым древесным дымом. Крошечный квадратный холл находился у подножия узкой лестницы, которая круто поднималась к мансардным помещениям на чердаке. Слева от них старая мягкая мебель сгрудилась вокруг давно потухшего камина в маленькой гостиной. Справа от них на кухне пахло несвежей едой, а на поцарапанном деревянном столе заплесневели остатки оставленной еды.

Голос Билли был приглушенным и едва слышным. ‘ Мне это не нравится.’

Он повернулся и почти выбежал из дома. ‘ Что? В чем дело?’ Карен позвала, затем поспешила за ним, когда он целенаправленно направился прочь через вереск и камни, следуя по тому, что выглядело как оленья тропа. К тому времени, как она догнала его, они достигли вершины небольшого подъема и обнаружили, что смотрят вниз, в защищенную лощину. Восемнадцать ульев были разбиты и разбросаны среди камней.

Билли резко остановился. "Господи", - прошептал он задыхающимися губами. И он побежал дальше, в лощину, двигаясь среди остатков ульев, вытаскивая давно заброшенные рамки, где мед и воск, подвергшиеся воздействию непогоды, стали твердыми и черными. Карен наблюдала за ним с растущим чувством трепета, когда увидела его гриб паники. Все пчелы исчезли, ульи были разрушены чьей-то рукой, решившей сделать их непригодными для использования. Он поднял на нее глаза, и она увидела, каким бледным он стал, его загар теперь казался желтым, как при желтухе.

Он зашагал вверх по холму, пройдя мимо нее, не сказав ни слова и едва взглянув. Она повернулась и последовала за ним обратно к коттеджу, изо всех сил стараясь не отставать. К тому времени, как она добралась до входной двери, он был на площадке наверху лестницы. Он исчез в комнате слева от него, и она побежала за ним. Дверь справа была приоткрыта. За ней она увидела неубранную постель и почувствовала кислый запах тел и ног. Прямо перед ней открылась дверь в маленький грязный туалет и душевую. Комната слева явно когда-то была лабораторией Сэма. Билли стоял посреди нее, беспомощно оглядываясь вокруг на хаос разбитого оборудования. Пол был усеян битым стеклом. Полки были сорваны со стен. Маленький морозильник лежал на боку с открытой дверцей. ‘Его ноутбук пропал", - сказал он.

Он повернулся, чтобы оттолкнуть Карен и сбежать вниз по лестнице. Она слышала, как он хлопает по дому, открывая шкафы, выдвигая ящики, и она медленно спустилась обратно в холл и вышла в сад. На первый взгляд, день все еще был прекрасным. Но почему-то сейчас он стал отвратительным, и она почувствовала холод в своих костях. Здесь произошло что-то ужасное, и Сэм ушел. И, вместе с ним, последний шанс найти ее отца.

Она обернулась, услышав, как Билли выходит из-за ее спины. Он запыхался, его лицо было напряженным. ‘Все забрали", - сказал он. ‘Все. Все его записи, его дневник, его компьютер.’

Несколько долгих мгновений он смотрел на нее невидящим взглядом, погруженный в свои мысли, затем полуобернулся, чтобы посмотреть на коттедж.

Когда он повернулся обратно, он сказал: ‘Не могли бы вы достать мой рюкзак с заднего сиденья Mits? В нем мой iPhone. Я хочу сделать несколько фотографий этого’.

‘Конечно’. Карен была рада быть полезной, больше, чем просто свидетелем. Она быстро подошла к "Мицубиси" и подняла крышку багажника. Рюкзак лежал прямо в задней части багажного отделения, и она наклонилась, чтобы достать его. Когда она потянула его к себе, звук позади нее заставил ее обернуться. Как раз вовремя, чтобы увидеть тень, пересекающую солнце, прежде чем свет и боль взорвались в ее голове. Темнота поглотила ее еще до того, как она коснулась земли.

Было все еще темно, когда сознание вернулось, принеся с собой головную боль, какой она никогда не испытывала. Она крепко зажмурилась, надеясь, что это пройдет, но этого не произошло. Ощущение было такое, как будто кто-то несколько раз бил ее молотком. Говорят, ко всему можно привыкнуть, даже к боли, и через несколько минут ощущения, выходящие за рамки этой боли, начали медленно проникать в сознание Карен.

Она была свернута калачиком в позе эмбриона, руки связаны за спиной, ноги связаны вместе в лодыжках. Ее рот был полон чего-то мягкого и влажного. Что-то еще было туго натянуто на ее губах, не давая ей открыть их. Она подавилась, и страх задохнуться или утонуть в собственной рвоте только что спас ее от тошноты.

Она поняла, что за темнотой пробивается дневной свет, что на ее голову что-то натянуто и завязано на шее. Она чувствовала это на своем лице. Мягкое, ласкающее. И воздух, который она содержала, был горячим, насыщенным ее собственным углекислым газом. Почти удушающим.

Несколько минут она боролась с тем, что связывало ее запястья и лодыжки, но ничего не получалось, и она быстро сдалась, обессиленная. Она отчаянно пыталась втянуть побольше воздуха через ноздри, из которых потекла слеза. Она почувствовала, как слезы жгут ей глаза и щеки, и ее охватило отвратительное чувство беспомощности.

Звук открывающейся двери автомобиля, очень близкий, внезапно принес с собой порыв свежего воздуха и мимолетную надежду. Сильные руки схватили ее за руки и привели в полустоячее положение, прислонив спиной к чему-то твердому. Пальцы на ее шее ослабили то, что прикрывало ее голову, и рука дернула ее за волосы, схватившись за покрывало, чтобы стянуть его.

Она не думала, что головная боль может усилиться, но внезапное воздействие яркого солнечного света обожгло ее мозг, как раскаленное железо. Она хотела закричать, но ее голос звучал приглушенно из-за того, чем был набит ее рот. Слезы хлынули из ее глаз, и она яростно заморгала, увидев Билли, стоящего под открытой задней дверью "Мицубиси" и смотрящего на нее. Его лицо было лишено выражения, глаза холодные и мертвые, и он рассматривал ее бесстрастно, как будто изучал какой-то неодушевленный предмет.

Она изо всех сил пыталась заговорить, умолять его отпустить ее, но слышала только жалкие приглушенные звуки, которые вырывались из ее горла и носа. Он не обратил на нее ни малейшего внимания, достал из кармана свой iPhone и несколько мгновений рассматривал его, постукивая и проводя пальцем по экрану, прежде чем подержать его перед собой в альбомном режиме и сделать несколько ее фотографий. Она услышала щелчок искусственного электронного затвора пять или шесть раз, прежде чем он выключил его и сунул обратно в карман.

Не встречаясь с ней взглядом, он наклонился, чтобы поднять ее головной убор, и снова грубо натянул его ей на голову, снова погружая ее в удушающую темноту. Она пыталась сопротивляться, когда он закреплял его на шее, но это было бессмысленно. Он взял ее за плечи, полуоборачивая и переворачивая на бок. Автомобиль тряхнуло, когда он захлопнул заднюю дверь.

Некоторое время она яростно боролась, пытаясь вытолкнуться связанными ногами, но у нее быстро заканчивались воздух и надежда, и она, наконец, провалилась в бездонный колодец черного отчаяния.

Машина дернулась, когда она услышала, как он открыл дверь и сел на водительское сиденье. Он захлопнул дверцу и завел мотор, тремя быстрыми движениями развернув внедорожник, который перебросил ее с одной стороны багажника на другую, затем ускорился обратно по трассе в сторону дороги, подпрыгивая на выбоинах и колеях, швыряя ее на заднем сиденье, как какую-то тряпичную куклу.

Она изо всех сил боролась с тем, чтобы ее не вырвало, и с некоторым облегчением наконец почувствовала, как они выехали на гладкий асфальт дороги. Преодолевать панику было все равно, что пытаться дышать через соломинку. Она молилась, чтобы не упасть в обморок и ее не вырвало прямо в рот, потому что, если бы это произошло, она была бы мертва задолго до того, как они добрались туда, куда он ее вез.

Глава двадцать восьмая

Солнечный свет проникает в спальню через боковое окно, которое я оставила на щеколде. Я чувствую его тепло на своих ногах, когда он падает на кровать, и я уверена, что именно это меня разбудило.

Я смотрю на часы у кровати и с чувством шока понимаю, что уже почти полдень. Я, должно быть, проспал больше двенадцати часов. Без сомнения, я нуждался в этом, но, если уж на то пошло, я чувствую себя еще хуже. У меня болит голова, носовые трубки забиты так, что мне приходится дышать ртом. Мои глаза засыпаны песком и засорены сном. Мое тело одеревенело и ноет, и такое чувство, будто я оставил его в стране Нод, хотя мой мозг проснулся для нового дня.

Я спускаю ноги с кровати и, пошатываясь, бреду в ванную, чтобы прислониться к стене и с закрытыми глазами слушать, как моя моча льется в унитаз. Затем опускаю лицо в раковину, чтобы несколько раз ополоснуть его холодной водой, прежде чем быстро вытереть насухо свежим мягким полотенцем.

Я натягиваю джинсы и футболку и прохожу на кухню, чтобы сварить кофе. Кухня и гостиная залиты мягчайшим сентябрьским светом, и я смотрю из окна на прилив во всех его оттенках синего, отражающий солнечный свет в заводях по всему заливу. Бран растянулся у кухонной двери и с надеждой поднимается на ноги, когда я вхожу. Я захожу в кладовую и открываю входную дверь, чтобы выпустить его. Он мчится прочь через дюны, а я возвращаюсь на кухню, чтобы сесть за стол, потягивая крепкий черный кофе. Я пытаюсь вспомнить идею, которая волновала меня когда-то в те затуманенные мозгом моменты, прежде чем прошлой ночью меня сморил сон. Тогда это казалось вдохновляющим. Но теперь, когда я вспоминаю об этом, мне кажется, что в этом мало достоинств. Мне пришло в голову, что я не проверил ноутбук в сарае.

Я смотрю на другой ноутбук, стоящий на столе передо мной, и удивляюсь, почему я подумал, что компьютер в сарае может пролить больше света на мою ситуацию, чем этот.

Тем не менее, я человек, который уделяет внимание деталям. Теперь я это знаю, и поэтому я осознаю, что должен проверить ноутбук там, даже если рациональная часть моего мозга говорит мне, что я зря потрачу свое время.

В обувной комнате я надеваю свои резиновые сапоги на босу ногу и беру с собой кружку кофе, когда выхожу в сарай. Свежий и сильный ветерок дует мне в лицо, когда я выхожу на улицу. Я чувствую запах моря и вереска, и где-то на границе ветра слабейшее дуновение торфяного дыма. И мне интересно, кто разжег костер в такой день, как этот.

Загрузка ноутбука занимает несколько минут, поэтому я стою, оглядывая сарай, и жду его. Когда мои глаза, наконец, загораются на маске пчеловода, перчатках, которые, я знаю, делают мои руки слишком неуклюжими для ношения, инструментах, курильщике, у меня наступает момент, когда я так близок к тому, чтобы вспомнить все, я чувствую, что, если бы я только протянул руку, я мог бы почти прикоснуться к своему забытому прошлому. Я снимаю шляпу пчеловода и сетку для защиты лица с крючка, чувствуя, как они мягкие в моей руке, как само воспоминание. Но, к сожалению, все это по-прежнему не поддается воспоминанию.

Я понимаю, что ноутбук закончил загрузку своей операционной системы, и поворачиваюсь, чтобы осмотреть его, отставляя свою кружку в сторону. Кроме программного обеспечения, которое по умолчанию поставлялось с ОС, на нем вообще ничего нет. Никаких приложений, никаких файлов. Ничего. Интересно, как это возможно - работать с компьютером полтора года и не оставлять следов? И тогда я замечаю черный кабель firewire, отходящий от входных разъемов с левой стороны компьютера. Он около шести дюймов длиной, на другом его конце голый блестящий штекер. И до меня доходит, что я, должно быть, использовал внешний диск. Что-то загруженное программным обеспечением, в котором я хранил все свои файлы, не оставляя следов моей деятельности на самом компьютере.

Но где она находится?

Я обыскиваю сарай сверху донизу. Методично, придирчиво. Этого здесь нет. И я знаю, что этого нет в доме. В ящике стола я нахожу картонную коробку с почти дюжиной флэш-накопителей USB. Один за другим я подключаю их к ноутбуку, но на них нет данных, и никогда не было, насколько я могу судить. Неиспользуемые, первичные флэш-накопители, каждый емкостью 32 гигабайта.

В отчаянии я размахиваюсь и бью кулаком по стене, но только для того, чтобы поцарапать костяшки пальцев и помахать рукой в воздухе, проклиная боль и свою глупость.

Я хватаю свой кофе и мчусь обратно к коттеджу, осознавая, когда я пересекаю несколько ярдов между хижиной и домом, что миссис Макдональд наблюдает за мной из своего окна через дорогу. Бран ждал снаружи и вбегает в дом раньше меня. Я захлопываю дверь, скидываю резиновые сапоги и снова плюхаюсь на свой стул за столом. Я не получаю абсолютно никакого удовлетворения от того, что отмечаю очередную мысль из своего списка.

Я слышу, как мой собственный голос эхом разносится по кухне, прежде чем осознаю, что кричал в противоположную стену - неподдельное выражение сдерживаемой тоски. Моя кружка летит, и кофе разливается по клавиатуре ноутбука на столе. Я ругаюсь и вскакиваю, чтобы схватить тряпку с раковины и вытереть ее, пока она не причинила никакого вреда. Бран в ужасе лает в потолок, недоумевая, на что я кричу и почему я его не покормила.

Акт протирания тряпкой клавиатуры пробуждает ноутбук ото сна, и его рабочий стол отбрасывает серый свет обратно мне в лицо. Я кричу Брану, чтобы он заткнулся, и собираюсь захлопнуть крышку, когда впервые замечаю среди всех значков программного обеспечения на док-станции знакомую белую букву F на синем фоне. Я сразу понимаю, что это приложение Facebook, и задаюсь двумя вопросами. Почему я не заметил этого раньше и зачем мне приложение Facebook?

Я ловлю себя на том, что смотрю на нее, и где-то глубоко внутри меня зарождается семя волнения. Возможно ли, что у меня есть аккаунт Facebook? Каким бы невероятным это ни казалось, я чувствую новый прилив надежды. Я сажусь лицом к экрану и дрожащими пальцами активирую приложение. Имя пользователя и пароль автоматически вводятся из памяти компьютера с помощью связки ключей, и домашняя страница заполняет экран. Она пуста, если не считать открытого окна "Статус обновления", в котором виден силуэт белой головы на бледно-сером фоне. Статус тоже пуст. В синей строке меню в верхней части экрана рядом с именем Майкл есть миниатюрная почтовая марка с изображением белой головы.

Я делаю паузу, прежде чем нажать на нее. Майкл? Это я? Я готовлюсь к тому, что может последовать дальше, и нажимаю на имя. Открывается личная страница Майкла Флеминга. Окна профиля и обложки пустые. На странице нет ни одной записи, никаких личных данных, образования или истории работы. И только один друг.

Карен Флеминг.

Теперь я осознаю, что во рту у меня довольно сухо, и язык рискует прилипнуть к горлышку. Я тянусь за своей кружкой с кофе, но она пуста, и я не собираюсь вставать и заваривать еще.

Есть фотография профиля Карен. Она выглядит как подросток среднего возраста, со странно короткими волосами, выбритыми по бокам и выкрашенными в зеленый цвет сверху. В ее бровях стальные шпильки, в нижней губе кольца, в носу крошечный сверкающий бриллиант. У нее льдисто-голубые глаза, как у меня, и она смотрит прямо в камеру с вызывающей наглостью. Ничто в ней мне не знакомо, за исключением, возможно, глаз, но, может быть, только потому, что они того же цвета, что и у меня. На обложке ее личной страницы фотография какой-то хэви-метал-рок-группы с невероятно длинными волосами и насмешливыми лицами. У нее двадцать семь друзей. Не так уж много для девушки ее возраста. А ее посты и публикации скудны и загадочны. Я знаю, что у подростков есть свой собственный язык.

Я нажимаю, чтобы открыть меню и проверить свои предпочтения. Я установил для всего режим "Личное", хотя, поскольку я не вводил никакой личной информации и не делал никаких сообщений, это вряд ли кажется необходимым.

Рядом с тремя значками в меню настроек есть красная точка рядом с парой квадратных, перекрывающихся речевых пузырей. Кто-то отправил сообщение Майклу. Я нажимаю на значок, чтобы открыть окно с единственным сообщением для Майкла Флеминга от Карен Флеминг. Оно датировано всего тремя днями назад и гласит: Дядя Майкл, я думаю, папа, возможно, все еще жив. Пожалуйста, свяжитесь с нами .

Я откидываюсь назад, ошеломленный. Так вот кто я такой? Майкл Флеминг? Дядя Карен? Если это так, почему я внезапно не вспоминаю все? Почему воспоминания и все эти подробности моей жизни не всплывают в памяти? Мое чувство разочарования почти парализует.

После нескольких долгих минут, просто глядя на экран, я заставляю себя щелкнуть по фотографиям Карен. Их несколько десятков. Я открываю первую, а затем начинаю прокручивать остальные. Большинство из них - фотографии Карен с друзьями. Селфи. Глупые лица, снятые на камеру. Есть фотографии недавно сделанных татуировок, и я потрясен тем, до какой степени эта девушка изуродовала свою кожу.

Затем внезапно я застываю во времени и пространстве, как насекомое, попавшее в янтарь. Опубликована фотография гораздо более молодой Карен. Она сидит на стене рядом с мужчиной, они оба улыбаются в камеру, его рука обнимает ее за плечо. Ее сообщение гласит: Счастливые дни. Я и мой отец, когда мне было двенадцать .

И этот человек - я.

Полиции, похоже, никогда не приходило в голову, что у меня могут быть два ключа от моей машины. Запасной я храню в бардачке, и, поскольку машина не заперта, у меня не возникнет проблем с его извлечением.

Я беру все оборудование для пчеловодства из сарая и бросаю его в багажник. И тут я замечаю большой рюкзак на заднем сиденье. И теперь, укладывая в нее все — шляпу, перчатки, коптильню, растопку, ульевой инструмент, — я задаюсь вопросом, не так ли я переносил все свои вещи по дороге гробов во время своих посещений ульев.

Бран запрыгивает на заднее сиденье, сытый и счастливый, и потягивается, когда я завожу машину, въезжаю задним ходом в зону поворота, затем резко разгоняюсь над полосой для скота.

Мне требуется чуть больше десяти минут, чтобы добраться от коттеджа до парковки за дамбой Сейлбост, свернуть туда, где заканчивается асфальт и начинается грязевая колея, которая является старой дорогой гробов. Ветер и солнце в основном высушили грязь, и дорога покрыта колеями и коварна под ногами, дождевая вода скапливается лишь в редких лужах, в ямах и выбоинах.

Бран мчится впереди меня, довольный тем, что вырвался на свободу, часто останавливается, чтобы принюхаться к знакомым запахам, а затем скачет галопом в поисках следующего. Под полуденным солнцем жарко, и только ветер, охлаждающий мой пот, спасает меня от перегрева, когда я решительно шагаю вверх по склону. Я не уверен почему, но у меня почему-то такое чувство, что пчелы - ключ ко всему. Не только в мою память, но и во все остальное.

Меня зовут Флеминг. Мою дочь зовут Карен. Хотя больше ко мне пока ничего не вернулось, память, кажется, находится всего в нескольких шагах. Где-то сразу за самой тонкой из мембран. Я почти вижу это, цвета и формы, размытые и отказывающиеся попадать в фокус. Но где-то в этих ульях, спрятанных среди камней, разрушенных взрывами ледникового периода, я убежден теперь, что моя память ждет меня.

Это то, что гонит меня вперед, отказываясь останавливаться, чтобы перевести дух, рюкзак тяжелым грузом давит на спину, ноги ноют от неустанного подъема. Только однажды я останавливаюсь, чтобы оглянуться назад и увидеть темные грозовые тучи, собирающиеся на далеком горизонте, неуместные в солнечном свете, который льется сюда с самых голубых небес. Но я знаю, как быстро может меняться погода, и что пройдет совсем немного времени, прежде чем равноденственные ветры, усиливая свою ярость на юго-западе, разразятся бурей.

Ветер уже свежеет и набирает силу, и я поворачиваюсь, чтобы продолжить движение к вершине. Ветер вздымает рябь на поверхности озера, когда мы проезжаем мимо него, и я заставляю себя преодолеть последние 200 ярдов изнурительного подъема, мимо древних пирамид из камней, к месту, где я узнаю два камня, которые неестественно лежат один на другом.

Гигантские скалы справа от нас, стоящие на страже моих скрытых ульев, отбрасывают глубокие тени на склон. А трещины и расселины на поверхности скалы над ними в солнечном свете приобретают резкий рельеф.

Бран уже преодолел половину расстояния между камнями и дорогой, когда я отправился через торфяное болото в погоню за ним, черный глаур присасывался к моим ногам с каждым шагом. Мои ноги дрожат от усилий к тому времени, как я достигаю края впадины и смотрю вниз на то, что, как я знаю, является моими ульями, собранными среди камней подо мной.

Я спускаюсь вниз, сбрасывая рюкзак со спины, и начинаю снимать крышки и тульи, останавливаясь только для того, чтобы надеть шляпу с защитной сеткой и зажечь растопку, заматывая ее в коптильне влажной газетной бумагой, чтобы образовались клубы белого дыма, которые я пускаю в ульи, чтобы успокоить пчел.

Хотя я ничего об этом не помню, я знаю, что делал это много раз. Это стало моей второй натурой.

Наблюдается значительное движение пчел, которых хорошая погода, обещающая пыльцу и нектар среди позднесезонного вереска, соблазнила покинуть свои ульи.

Под досками кроны всех ульев есть мешки с сахаром, и я знаю, даже не задумываясь, что сезон закончился, и я подготовил их к зиме. Я также знаю, что весной мои пчелы слетятся на махайр, где они насладятся изобилием тамошних полевых цветов, и что именно во время летнего затишья, когда цветы опадут и еще до того, как зацветет вереск, я впервые накормлю их сахарным сиропом.

Я почти чувствую вкус сладко пахнущего верескового меда, который производят мои пчелы, но затем за этим моментом восторга на меня внезапно опускается тень депрессии, подобно солнечному свету, скрывающемуся за облаком. Что-то не так. Пчелы умирают. Не только здесь. Повсюду. Я с шоком, как внезапная пощечина, осознаю, насколько это катастрофично. Не только для меня.

Лай Брана возвращает меня к настоящему, и я испуганно оборачиваюсь, чтобы увидеть, как он танцует вокруг ног человека, стоящего на вершине лощины. Его силуэт вырисовывается на фоне неба, и только когда он спускается среди ульев, я понимаю, что это человек с биноклем из каравана на другой стороне залива.

Его волосы, похожие на обтрепанные веревки, развеваются позади него на ветру. Его лицо сильно загорелое и небри, и он внимательно изучает меня глазами с темными кругами. Когда он заговаривает, его голос кажется знакомым. ‘Ходят местные сплетни, что ты потерял память, Том’. Я отвечаю на его пристальный взгляд со странным чувством опасения. ‘Может быть, пришло время, чтобы кто-нибудь сказал тебе, кто ты такой’.

Но момент откровения заставляет меня покачать головой, и я смотрю на него новыми глазами. ‘Нет’, - говорю я. ‘Нет. В этом нет необходимости, Алекс’.

Глава двадцать девятая

Бран бегает по коттеджу, как щенок, гоняясь за воображаемыми кроликами или за чем-то еще невидимым. Кажется, он заражен моим волнением. Хотя, по правде говоря, волнение не передает того, что я чувствую. Я одновременно в приподнятом настроении и опустошен. Я знаю, кто я, и я знаю, что произошло на Эйлин М òр. И я слишком живо помню, что произошло той же ночью, когда шторм окончательно перевернул мою поврежденную лодку. Хотя ничего из того, что последовало, пока меня не выбросило на берег Лускентайра. Я знаю, что мне необычайно повезло быть живым.

Но всего этого, попросту говоря, слишком много. Я не могу обработать все сразу. Мой мозг страдает от информационной перегрузки и говорит мне: ‘Хватит!’ Как слишком яркий свет, возвращающаяся память ослепляет меня. Я вижу общую картину в силуэте, но большая часть деталей все еще выгорела.

Меня зовут Том Флеминг. Я нейробиолог, и раньше я работал в Институте наук об окружающей среде имени Геддеса, пока меня не выгнали за проведение экспериментов, которые не понравились их спонсорам, гигантской швейцарской агрохимической компании Ergo. Моя жена подает на меня в суд с требованием развода. Или подавала. Теперь, предположительно, она топчется на месте, пока меня не объявят юридически мертвым после исчезновения с моей яхты в заливе Ферт-оф-Форт.

И Карен. Я закрываю глаза. Моя маленькая девочка. Я могу видеть ее сейчас. Это сияющее, счастливое лицо, смотрящее на меня с нескрываемой любовью. Любовь. Зависимость. Как я обожал ее. И до сих пор обожаю. Несмотря на то, что она стала угрюмым подростком. Я вспоминаю ее последние слова, обращенные ко мне перед тем, как я инсценировал самоубийство. Я ненавижу тебя, я ненавижу тебя, я ненавижу тебя . И я хотел бы просто отмотать время назад и сделать все это снова. На этот раз по-другому.

Я открываю глаза и вспоминаю сообщение, которое она оставила моему брату Майклу, не осознавая, что это я стал ее другом на Facebook. Только так я мог поддерживать даже самые незначительные контакты без ее ведома. Наблюдает за ней с анонимного расстояния. Дядя Майкл, я думаю, папа, возможно, все еще жив. Пожалуйста, свяжитесь с нами. Каким-то образом она знает, что я не умер. Я оставила эту записку Крису, но он не должен передавать ее ей, пока ей не исполнится восемнадцать, когда все это закончится.

Но есть более неотложные дела. Сэм мертв, и его убийца на свободе, почти наверняка тот же человек, который пытался зарезать меня той ночью в коттедже. Невозможно выразить облегчение, которое я испытываю, зная, что это не я убил Сэма. Но в равной степени невозможно избавиться от чувства вины. Потому что я несу ответственность за его смерть так же несомненно, как если бы это я убил его. Несмотря на нарушение правил безопасности, я знаю, что должен связаться с Делуа и рассказать ему о случившемся.

Я сажусь за кухонный стол и придвигаю к себе ноутбук.

Мои руки дрожат, когда я провожу пальцем по сенсорной панели и пробуждаю ее от сна, чтобы открыть почтовую программу.

К моему удивлению, во входящих меня ждет электронное письмо. Я хмурюсь и щелкаю, чтобы открыть его. В последующие моменты я искренне верю, что мое сердце остановилось. Прежде чем внезапно это возвращается к жизни и начинает колотить по моим ребрам, как кто-то с кувалдой, пытающийся вырваться.

Электронное письмо содержит единственную фотографию. Это Карен. Она на заднем сиденье какого-то транспортного средства, ноги подтянуты к груди, и я вижу ремни вокруг ее лодыжек. Ее руки заложены за спину, рот заклеен широкой полосой серой клейкой ленты. Слезы размазали черную тушь по ее щекам, а широко раскрытые глаза смотрят в камеру, наполненные страхом. Сообщение под ним гласит: Честный обмен. Эйлин М òр, сегодня вечером .

Оно не подписано, но еще до того, как я смотрю на адрес отправителя, я знаю, от кого оно пришло. И меня пробирает холод абсолютного, лишающего сил отчаяния.

‘Алло? Есть кто-нибудь дома?’ Голос Джона пугает меня, и я поднимаю взгляд, когда дверь из багажного отделения открывается, чтобы показать Джона и Салли, втиснутых в небольшое пространство среди непромокаемых сапог и резиновых сапог. Бран с возбужденным лаем бросается им навстречу.

Салли смотрит на меня обеспокоенно, и я не могу представить, как я должен выглядеть, чтобы вызвать у нее вопрос. ‘Что случилось?’

Но я перевожу взгляд на ее мужа. ‘Джон, у тебя все еще есть лодка в Роделе?’

Он кивает. ‘Только что. Мы планировали отвезти ее на юг на следующей неделе. Наше время здесь истекло’.

Но я едва перевариваю то, что он говорит, только утвердительный кивок его головы. Я встаю. ‘Мне нужно, чтобы ты отвез меня на острова Фланнан’.

Он поражен. ‘Когда?’

‘Сейчас’.

Глава тридцатая

Сержант Джордж Ганн сидел за своим столом, откинувшись на спинку стула и уставившись на курсор, мигающий на пустом документе на экране его компьютера. Продвижение по делу, казалось, зашло в тупик, и он понятия не имел, что написать в своем ежедневном отчете ИТ-директору.

Распространение фотографии мертвого мужчины в средствах массовой информации не привело ни к чему, кроме обычных дурацких звонков, на которые было потрачено много человеко-часов. Из лаборатории пока ничего не поступило относительно соскобов, взятых патологоанатомом из-под ногтей жертвы. Ганн начал думать, что им придется попросить разрешения подозреваемого распространить его фотографию в надежде, что они смогут, по крайней мере, установить, кто такой он.

Он чувствовал, как нетерпение ИТ-директора доходит по коридору до открытой двери его кабинета. Чисхолм не хотел оставаться здесь дольше, чем необходимо, и ему не понравилось бы, если бы неспособность Ганна закрыть дело отразилась на нем. Как это, несомненно, произошло бы там, в Инвернессе.

Ганн вздохнул и посмотрел на время. Его смена скоро подойдет к концу, и он сбежит обратно в реальную жизнь. Он знал, что его жена прямо сейчас ловит лосося, которого он добыл для нее вчера, и через несколько коротких часов Фин и Марсейли, наконец, приедут, чтобы поужинать с ними долгожданным ужином. Ганн облизал губы. Он почти мог ощутить вкус сочной плотной рыбы и картофеля с тонким ароматом чеснока, который его жена подавала с ней. Он снова вздохнул и повернулся в кресле, когда на дверной проем упала тень. Констебль Смит стоял, почти пригнувшись, чтобы не задеть притолоку, сжимая в руке записку.

‘Возможно, это как раз тот самый, сэр’.

Ганн приподнял бровь. ‘ Расскажи мне.

Владелец лодки в Калланише. Говорит, что человек на нашей фотографии нанял его, чтобы он отвез его на острова Фланнан неделю или около того назад. И его машина все еще припаркована там, где он ее оставил. "Лендровер".’

Ганн сразу понял, что ему придется ехать в Калланиш. И были шансы, что он не успеет вернуться к ужину.

Он издалека увидел стоячие камни, сгруппированные на возвышенности, откуда открывался потрясающий вид на побережье юго-западного Льюиса. Пальцы из гнейса указывали на темнеющее небо, контуры, вылепленные погодой, геологией и временем. В них было что-то первозданное. Старше Стоунхенджа и воздвигнуты Человеком неизвестно для какой цели. Хотя они были крестообразной формы, они предшествовали Христу на тысячи лет, и Ганн был очарован ими с детства. Он вспомнил, как отец привел его сюда в первый раз. Выходной, семейный пикник, но что-то в камнях напугало юного Джорджа, и кошмары не давали ему уснуть большую часть той ночи и еще несколько последующих. Он никогда не терял чувства благоговения, которое они внушали ему.

В те дни они были туристической достопримечательностью больше, чем что-либо другое, и автобусы ежедневно с грохотом подъезжали к центру для посетителей по однопутной дороге, по которой Ганн теперь ехал к крошечной пристани, приютившейся у подножия полуострова, далеко за камнями.

Здесь мачай была относительно ровной, спускаясь к заросшим водорослями камням вдоль берега озера, а само озеро Р &##242;г Ан Ухо было сланцево-серым и очерченным усиливающимся ветром. Поскольку она тянулась на запад, в океан, воды озера были разделены только низменными островами Чирстейд и Сибхей и гораздо большей массой Грейт-Бернера.

Иэн Макивер ждал Ганна на старом каменном причале, стоя в конце его, облокотившись на перила, куря сигарету и глядя через воду на пейзаж, усеянный овцами и редкими фермами. Он оглянулся, когда Ганн подъехал, и, поскольку здесь было негде повернуть, Ганн понял, что ему придется ехать задним ходом до самой парковки на вершине холма, где он обогнал старый побитый "Лендровер", стоявший в стороне от асфальта.

Он вышел и встретил Макивера на полпути вдоль причала. Двое мужчин пожали друг другу руки. У рыбака было кожистое, обветренное лицо, почти цвета смолы, и руки с большими костяшками, которые сжали руку Ганна, которую он пожал. Вдоль правой стороны причала было привязано несколько маленьких лодок, а слева, под старыми ржавыми перилами, виднелся узкий стапель.

‘Какая лодка ваша?’ Ганн спросил его, и Макивер кивнул в сторону ярко раскрашенной старой двери рыбацкой лодки, стоявшей на якоре в бухте. ‘Черт возьми!’ Сказал Ганн. ‘Ты отнесешь это Фланнанам?’

Макивер пожал плечами и ухмыльнулся. ‘Она готова на все, эта старушка’.

Ганн смотрел на нее и не мог представить поездку, которую ему меньше всего хотелось бы совершить. Он достал оригинальную фотографию убитого мужчины из Eilean M òr и протянул ее.

Макивер посмотрел на нее и кивнул. ‘Да, это точно он. Сэм Уолтман, он сказал, что его зовут. Не знаю, почему это прижилось. За исключением того, что я помню, как подумал "Уолтмен, Уолт Дисней". Он ухмыльнулся, обнажив полный рот плохих зубов. ‘И Сэм - не то имя, которое вы здесь часто слышите’.

‘Как он с вами связался?’

‘Он этого не сделал. Мне позвонил парень из Харриса. Какой-то там Нил. Спросил, не могу ли я пригласить на свидание его друга. Поездка в один конец. Мне не нужно было бы привозить его обратно, сказал он, потому что он встретил бы его там и сам подвез бы его обратно.’ Он глубоко затянулся сигаретой, затем позволил ветру вырвать ее из его открытого рта. ‘Не знаю, что случилось, но он припарковал свой "Лендровер" вон там, на дороге, и он все еще там’.

Макивер медленно следовал за ним по дороге пешком, пока Ганн сдавал назад к парковке. Он заехал на нее и вышел, чтобы почувствовать, как усиливается ветер, поднимающийся с воды. "Лендровер" был припаркован на траве сразу за квадратом асфальта. Это было старое чудовище, внедорожный воин, поцарапанный и помятый годами, с колесами, покрытыми коркой грязи. Ветровое стекло было непрозрачным, за исключением тех мест, где дворники размазали его по двум размытым дугам. Ганн попробовал двери и крышку багажника. Все заперто. Он прикрыл водительское стекло от отражения и заглянул внутрь. Она была завалена сигаретными пачками и обертками от шоколада. На пассажирском сиденье рядом с чем-то похожим на обратную половину билета на паром лежал потрепанный дорожный атлас Шотландии.

Он обошел ее с передней стороны и записал регистрационный номер, затем повернулся к Макиверу. ‘ Я признателен вам, мистер Макивер. Нам нужно взять показания. Завтра все будет в порядке. Если ты не сможешь приехать в Сторноуэй, я пришлю кого-нибудь к тебе домой. Извини меня.’

Затем он отвернулся и проверил сигнал на своем мобильном, прежде чем позвонить в офис, прижав телефон к одному уху и заложив палец в другое.

‘Гектор, это Джордж. Я почти уверен, что он наш человек. Его зовут Сэм Уолтман. У меня есть регистрационный номер его "Лендровера". Давайте проверим это через DVLA и посмотрим, кому это принадлежит. ’ Он записал номер из своего блокнота. ‘И нам понадобится эвакуатор, чтобы доставить его обратно в Сторноуэй, и механик, чтобы открыть его для нас’.

Сигнал прерывался, и ответа констебля Смита было не расслышать.

‘Извини, Гектор, я здесь на одной полосе. Повтори?’

После пары тресков раздался громкий и отчетливый голос Смита. ‘Мы только что получили отзыв от манчестерской полиции о Харрисонах, сэр", - сказал он. ‘Я полагаю, для нас не должно быть сюрпризом, что этого человека вообще нет в бетоне’. И Ганн попрощался даже с самой отдаленной возможностью вернуться вовремя к обеду.

По однопутной дороге, ведущей на запад к пляжу Лускентайр, Ганн мог видеть, как в море собирается шторм. Синева над головой исчезла, ее сменили низкие серые клочья облаков, которые отбрасывали тень на залив. В двух, может быть, трех милях от берега дождь уже шел прерывистыми полосами темно-серого цвета, странно подсвечивавшимися в мимолетные моменты ослепительного солнечного света, пробивавшегося сквозь облака, клубящиеся на горизонте.

Проезжая мимо кладбища, он подумал, что его постоянные обитатели, должно быть, видели много штормов, приходящих и уходящих. Белый хайлендский пони, который обычно питался прибрежной травой, растущей среди дюн, тоже увидел бы несколько штук. Он пасся возле забора ниже коттеджа "Дюна", и Ганн с мрачным предчувствием отметил, что машины подозреваемого не было. На вершине холма сержант Моррисон из Тарберта стоял, прислонившись к своей машине, которую он припарковал напротив ворот дома Харрисонов. Ганн остановился перед ним и вышел, чтобы пожать ему руку.

‘Донни’.

‘Джордж’.

- Ну? - спросил я.

‘Здесь никого. Машины нет’.

Ганн кивнул вниз по склону в сторону коттеджа "Дюна". - А наш человек? - спросил я.

‘Там тоже нет, и никаких признаков машины’.

‘Черт’. Непроизвольное ругательство Ганна, едва произнесенное шепотом, унеслось ветром. Именно Ганн сказал ИТ-директору, что у них не было причин задерживать подозреваемого, но теперь они знали, что именно мистер Без памяти организовал доставку Сэма Уолтмана в Эйлин М & #242;р, где у двух мужчин было назначено свидание. Поездка в один конец была тем, что он заказал, как будто он знал, что Уолтман не вернется. И теперь он ушел. Он посмотрел на стеклянный фасад дома Харрисонов, задаваясь вопросом, какая связь была у Харрисонов со всем этим, если таковая вообще была. По его опыту, невинные люди обычно не лгут. Так почему Джон Харрисон солгал ему о том, чем он зарабатывал на жизнь? ‘Давайте поговорим с миссис Макдональд", - сказал он.

Они пошли по дороге к ее дому, и миссис Макдональд открыла дверь под какофонию лающих собак. Ее тявкающая собачонка зарычала и огрызнулась на них из-за ее безопасных ног, в то время как Бран приветствовал Ганна как давно потерянного друга, положив лапы ему на грудь, чуть не сбив его с ног.

‘Бран!’ Ее выговор заставил лабрадора снова опуститься на все четыре лапы, и она стояла, свирепо глядя на полицейских. ‘Я не претендую на то, чтобы знать, что здесь происходит, офицеры, но я думаю, что с нас всех этого было достаточно’.

‘Не могу не согласиться с вами, миссис Макдональд", - сказал Ганн. ‘Я удивлен, увидев, что у вас есть... — он колебался лишь мгновение‘ — собака мистера Маклина’.

Она фыркнула и возвела глаза к потолку. ‘Ну, обычно я бы его не взяла, но вряд ли собака виновата в том, что ее владелец мошенник и лгун’. Ганну стало интересно, что именно она слышала о нем. ‘И они уехали вместе, все трое. В обеих машинах’.

- Мистер Маклин и Харрисоны? - спросил я.

‘Это верно. Это миссис Харрисон подошла к двери с Браном. Он не посмел бы! Обычно она брала Отруби. Но поскольку они уезжали все вместе, она умоляла меня оставить его. Всего на несколько часов, сказала она.’

‘И она сказала, куда они направлялись?’

‘ По-видимому, Родел. Ищет лодку. Она посмотрела поверх двух полицейских на темнеющее небо, проносящееся над заливом. ‘Но я не могу представить, что они могли бы куда-нибудь выйти в этом’.

- Как давно они уехали? - спросил я.

‘Около получаса’. Она кивнула в сторону высокого сержанта. ‘Мистер Моррисон мог разминуться с ними только минут на десять или около того’.

Свет быстро угасал, когда Ганн въехал в тень церкви Святого Климента и укрылся в крошечной гавани в Роделе. Сержант Моррисон на своей слишком маленькой полицейской машине пристроился позади него и выскочил под первые струи дождя. Он чопорно подошел к тому месту, где детектив-сержант стоял на причале, беспомощно глядя на лодки, которые поднимались и опускались на набегающей волне, жалуясь и натягивая удерживающие их канаты. Здесь никого не было, только красный внедорожник, припаркованный на дальней набережной.

‘Похоже, вон там их машины", - сказал Моррисон, и Ганн, повернув голову, увидел две машины, припаркованные на траве под отелем "Родел". Огни самого отеля светили в сумерках, отбрасывая слабые тени в сторону гавани.

‘Может быть, они в отеле. Или кто-то там мог их видеть’. Он повернулся, чтобы посмотреть на облака и дождь, дующий сквозь Звук. ‘Никто в здравом уме не сел бы в такую лодку’. Он направился к отелю, но сержант Моррисон схватил его за руку.

‘ Что это было, Джордж? - спросил я.

Ганн обернулся. - Что было что? - спросил я.

‘Что-то стучит’.

‘Наверное, из-за ветра’.

‘Нет, вот оно снова’.

И на этот раз Ганн тоже услышал звук. Казалось, он доносился с ближайшей лодки. Двое мужчин прошли вдоль причала и остановились, внимательно прислушиваясь. Изнутри белого моторного катера, привязанного под ними, раздались три резких хлопка. Синий брезентовый тент был туго натянут над водительским пультом, и стук доносился из-под него.

‘Помоги мне", - сказал Ганн, и старый сержант схватил его за руку, чтобы поддержать, когда он спускался на подъем и падение судна. Моррисон спрыгнул за ним, и вместе они начали освобождать попперы, которые удерживали тент на месте. Когда они отодвинули ее, то увидели Коиннича Макрея, лежащего, свернувшись калачиком, на дне лодки, лодыжки и запястья связаны клейкой лентой, полоска которой заклеила ему рот, чтобы он не мог кричать.

‘Господи Иисусе!’ - Воскликнул Моррисон и полез в карман за швейцарским армейским ножом, выбирая лезвие, чтобы открыть и перерезать путы Макрея.

Ганн убрал клейкую ленту с лица мужчины и увидел кровь, засохшую среди его редеющих волос из глубокой раны на голове. ‘Что, черт возьми, с тобой случилось, чувак?’ И он повернулся к Моррисону. ‘ Для медицинской помощи лучше связаться по рации.

Макрею потребовалось мгновение, чтобы восстановить самообладание, он глубоко дышал, выпрямляясь и разминая затекшие конечности. ‘Гребаный маленький ублюдок!’ - сказал он наконец.

‘Кто?’ Ганн услышал позади себя потрескивание рации Моррисона и голос сержанта, запрашивающий "скорую помощь".

Макрей забрался на водительское сиденье и с трудом перевел дыхание. ‘ Карр. Это его имя. Я помню его по его лодочным правам. Примерно неделю назад он нанял у меня лодку. У него были все необходимые документы, так что у меня не было причин сомневаться в нем. ’ Он пошарил в карманах в поисках сигарет и зажигалки и дрожащими руками прикурил. ‘Сказал, что собирается провести несколько дней, исследуя восточное побережье. Пойти по Золотой дороге, но со стороны моря, ночью сойти на берег и разбить лагерь. Заплатил вперед. Но он вернулся на следующий день. Сказала, что погода была слишком плохой. Он пожал плечами. ‘Даже не попросила вернуть деньги’.

‘Я так понимаю, он снова появился сегодня?’ Сказал Ганн.

Макрей затянулся сигаретой, затем сердито скривил губы, выпуская дым. ‘ Да, черт возьми, он так и сделал. Сегодня днем, хотел нанять другую лодку. Я сказал ему, что надвигается шторм, но он сказал, что до его прихода его пришвартуют где-нибудь в безопасном месте. Ему нужна была такая же лодка, как у него была в прошлый раз, с надувным тендером, чтобы доставить его на берег. Но она в прокате, поэтому я показал ему другую.’ Он набрал в рот мокроты и сплюнул за борт в воду. ‘Он осматривает ее, когда я слышу стук, доносящийся из его мотора.- Он кивнул в сторону дальнего причала. ‘ Вот она, вон там. Красный "Мицубиси’.

Ганн поднял глаза и увидел внедорожник, который он заметил, когда они впервые приехали.

Итак, я подхожу, чтобы взглянуть. Сзади определенно есть что-то живое, оно пинает и раскачивает эту чертову штуковину. Я вглядываюсь сквозь дымчатое стекло и вижу это... Я не знаю, парень, девушка или что-то в этом роде. Вся связанная, с мешком на голове, выбрасывает дерьмо через заднюю дверь. Я поворачиваюсь, чтобы пойти и открыть ее, когда, бац, этот ублюдок подходит и бьет меня по окровавленной голове. Он с сожалением поднимает руку к глубокой ране на ней. ‘Не знаю, чем он меня ударил, но он только что чуть не раскроил мне череп’. Еще одна затяжка его сигареты. Следующее, что я помню, я лежу в темноте, связанный, как окровавленный цыпленок. Я даже не представлял, как долго я там пробыл. Начал пинать борт лодки как сумасшедший, когда услышал ваши голоса.’

Ганн протянул ему руку. ‘Пойдем, давай вернем тебя на сухую землю. Ты можешь нормально стоять?’

‘Да’. Но все равно он пошатнулся, когда встал, и потребовались усилия обоих полицейских, чтобы помочь ему подняться на причал.

Ганн сказал: "Я так понимаю, он взял лодку?’

Макрей окинул взглядом лодки в гавани. ‘Да, все прошло хорошо’.

‘Пропали еще какие-нибудь лодки?’

Макрей, казалось, удивился, взглянув на Ганна, затем снова перевел взгляд на гавань. ‘Да, есть’, - сказал он. ‘Лодка Харрисона исчезла’.

Ганн сказал: "Вы никогда не упоминали, что у него здесь была лодка’.

Макрей бросил на него взгляд. ‘Вы никогда не спрашивали, мистер Ганн. И почему мне вообще пришло в голову упоминать об этом? Он уже около года швартует лодку в Роделе. Хотя и не знаю почему. Он почти никогда не выходит на улицу. ’ Он на мгновение задумался. ‘ Наверное, я все еще был без сознания, когда она уехала. Так ничего и не услышал.

‘Скорая помощь уже в пути, Джордж", - сказал Моррисон.

Ганн кивнул и с тяжелым сердцем повернулся к Макрею. Он услышал свой вздох, прежде чем спросил: ‘Есть ли кто-нибудь, сэр, кто мог бы отвезти нас на острова Фланнан?’

‘Что, сейчас?’ Макрей казался недоверчивым.

‘Да’.

‘Ты думаешь, они туда ушли?’

‘Я почти уверен, что это так, сэр. Обе лодки’.

Макрей покачал головой, затем поморщился от боли. ‘Вы не заставите никого отвести вас туда в такую ночь, как эта, мистер Ганн. Возможно, ваши люди добрались до Фланнанов до того, как разразилась буря, но сегодня они не вернутся, и единственный способ добраться туда для кого-то еще сейчас - это на вертолете.’

Ганн не мог избавиться от чувства, похожего на облегчение.

Глава тридцать первая

За последний час, пока лодка Джона бороздит вздымающиеся волны и догорающие угли уходящего дня, между нами не было произнесено ни слова. Он доверился моему превосходному мореходному мастерству, и я сижу у руля. Но даже я боюсь надвигающейся бури, потому что это только ее начало. Только мой страх за Карен сильнее, и это моя единственная цель.

В течение некоторого времени мы видели, как луч света через равные промежутки времени вылетал с маяка на Эйлин М òр, пронзая мрак, отражаясь на нижней стороне темных, опасных облаков, которые собираются вокруг нас. Семь охотников - это тени, сгрудившиеся вдоль горизонта, периодически скрываемые океанской зыбью.

Наше молчание полно напряжения. Я вкратце описал им обстоятельства, которые побудили меня и их совершить это путешествие, которое ни один здравомыслящий человек не предпринял бы в такую ночь. Они слушали в гробовом молчании, не задавая вопросов и не комментируя. Все краски и оживление сошли с лица Салли, и однажды я заметил, как они обменялись взглядами, мрачным, обеспокоенным обменом, выражавшим невысказанное понимание, которое я не мог истолковать.

Но я хранил молчание. Я не могу позволить себе рассказать им то, что я знаю, до того, как мы доберемся до острова. И они должны понимать, что их успех зависит от того, доставлю ли я их и себя туда в целости и сохранности. Они также теперь знают, что ко мне вернулась память, потому что я сказал им. И поэтому наше молчание сохраняет притворство. Но в моей голове кричит голос, и, будь у меня средства, я бы сбил их обоих с ног, и бил их. И продолжал бы бить. И бил. Пока я не погасил бы все звуки, движение и жизнь.

Мы на Фланнанах почти прежде, чем я осознаю это, море, разбивающееся о неровные контуры скал, светящееся и белое. Шум моря, обрушивающегося на них с юго-запада, и вой ветра почти оглушают.

У меня нет выбора, кроме как включить прожекторы, установленные на нашей перекладине, чтобы осветить путь впереди. Я знаю, это означает, что Билли увидит, как мы приближаемся, но без них мы бы разбились о скалы.

Из мельчайших теней пятнадцать минут назад Семеро Охотников поднялись над нами сейчас, как будто они каким-то образом вынырнули из моря, толпясь вокруг нас, накладываясь друг на друга, опасно неясные, пока я пытаюсь лавировать между ними. В силе шторма наступает небольшое затишье, когда мы проскальзываем с подветренной стороны Эйлин Тай, и я с опаской поглядываю на Джилтайра Бига, находящегося по правому борту от нас. Но затем море снова набирает обороты и злость, когда оно прорывается через промежуток между двумя L àmhs, и я пытаюсь держать курс на юго-восточную сторону Эйлин М òr и на более защищенную из двух посадочных площадок.

Наконец, наши фонари выхватывают покрытые ракушками ступени, круто врезающиеся в скалу, и море, яростно разбивающееся вокруг них, когда они исчезают в глубинах внизу. Мы видим лодку Билли, стоящую на якоре в бухте, опасно вздымающуюся и опускающуюся на волне. И его надувную лодку втащили по ступенькам на разрушенный бетонный причал, где он прикрепил ее к большому ржавому кольцу, утопленному в скале. Я подхожу к его лодке так близко, как только осмеливаюсь, затем бросаю якорь. Взгляд на моих спутников показывает страх на их лицах. Они не хуже меня знают, что это самый опасный момент. Пересадка с лодки на тендер и попытка дотянуться и выпрыгнуть на трап.

Я заглушаю мотор и забираюсь на корму нашей лодки, чтобы развернуть надувную лодку на кливере и осторожно опустить ее в черные воды, которые, кажется, полны ярости и решимости засосать нас под воду. Когда тендер поднимается на подъем, я запрыгиваю в него и чувствую, как он снова уходит подо мной, когда море спадает, и я падаю спиной на его дно, благодарный за веревки вокруг его плавно накачанных бортов, которые удерживают и поддерживают меня, когда лодка снова поднимается, и вода обрушивается на меня, ледяная в темноте.

Салли следующая, и, когда она запрыгивает в тендер, я хватаю ее за руку, чтобы поддержать. В этот момент я вспоминаю все те разы, когда мы занимались любовью. Ощущение ее кожи под моими руками и напротив моей. Ее губы. Ее дыхание на моем лице. Наши глаза встречаются, но ни один из нас не может выдержать этот взгляд, у каждого по разным причинам. И вот Джон оказывается рядом с нами, и они вдвоем сидят, вцепившись в тросы, когда я дергаю за шнур стартера, и подвесной мотор оживает, рев которого мы едва слышим за шумом моря и ветра. Я отчаливаю и, набирая скорость, удаляюсь от нашей лодки, поворачиваю на волну и направляю нас к скалам.

Когда мы приближаемся к ступеням, я в последний момент разворачиваю надувную лодку, чтобы подвести нас к борту, поддерживая двигатель и газ, чтобы попытаться удержать нас на месте и не дать морю швырнуть нас на них. Это нелегко сделать, потому что море изо всех сил старается разбить нас всех вдребезги, когда наш тендер поднимается на десять футов или больше, оседлав набегающие волны. Я резко ускоряюсь, преодолевая сопротивление, пока мы внезапно снова не падаем. Я слышу крик Салли, но мы все еще целы. Джон поворачивает свои глаза ко мне, и они черны от страха. Я бросаю ему веревку и кричу во весь голос: "В следующий раз, когда мы поднимемся наверх, прыгай, а потом держи нас крепче’.

Но он упускает момент. Я вижу, как он готовится к прыжку, но у него не получается, страх порождает инерцию.

‘Сейчас!’ Я кричу ему, когда море снова подбрасывает нас высоко. И на этот раз он прыгает. На мгновение я теряю его из виду и думаю, что он ушел в воду. Но когда море отступает и мы снова падаем, я вижу, как он стоит на ступеньках, бледный, с веревкой в руках. Салли смотрит на меня, в панике от мысли, что она следующая. Я киваю, и она знает, что у нее нет выбора.

В этом случае она легко совершает прыжок, хватаясь за вытянутую руку Джона, чтобы удержаться, и они оба сильно тянут за веревку. Это худший момент для меня. Я знаю, что должен заглушить мотор перед прыжком, и верю, что Харрисоны сохранят натяжение каната. Если нет, я уйду, и некому будет защитить мою маленькую девочку от этих людей.

Я вижу приближающуюся следующую волну и готовлюсь, чувствуя нежный подъем на ее гребне. Я глушу двигатель, прежде чем прыгнуть в космос. Кажется, я целую вечность проваливаюсь во тьму, прежде чем мои ноги ударяются о твердый бетон и я чувствую поддерживающую руку Салли. Мне требуется всего мгновение, чтобы сориентироваться, а затем мы все трое втаскиваем надувную лодку на ступеньки и поднимаем ее выше уровня воды, на старую бетонную пристань. Я чувствую, как соленые брызги щиплют мои глаза, а холод сентябрьского моря проникает в мои кости.

Мы прикрепляем его к тому же кольцу, которое Билли использовал для крепления своего, и я на мгновение замираю, глядя на приближающийся океан, освещенный лучами света сверху. Ветер почти настолько силен, что сбивает меня с ног, и я знаю, что с приливом все это скоро окажется под водой, и есть вероятность, что ни одна надувная лодка не выживет.

Не говоря ни слова, я поворачиваюсь и начинаю взбегать по ступенькам. Старые ржавые железные перила не пригодны для использования, их разрушили бесчисленные штормы, и на самый короткий миг я оказываюсь в компании людей с маяка, которые погибли здесь. Они много раз ходили по этим же ступеням, и, возможно, их призраки ходят до сих пор. Но Джон и Салли не призраки. Они из плоти и крови и представляют угрозу для меня и моих близких, и они прямо за мной.

У локтя собачьей ноги я останавливаюсь, чтобы перевести дыхание. Здесь, наверху, ветер еще сильнее, луч маяка проносится сквозь ночь над нами дважды каждые тридцать секунд, удаляясь в море на двадцать миль и более. Я вижу лица Салли и Джона, призрачно белые в их отражении. Никто из нас не знает, что ждет нас в следующие несколько минут, и все мы, я подозреваю, боимся их.

Я поднимаюсь по ступенькам, перепрыгивая через две за раз, чувствуя, как болит каждая мышца в моих ногах и как дыхание вырывается из легких с каждым шагом. От посадочной платформы мы идем по бетонной дорожке и ржавым рельсам, оставленным старыми трамвайными путями, пока не достигаем места, которое когда-то в шутку называли Клэпхэм-Джанкшен, где сходятся пути с восточной и западной площадок, чтобы подняться на последний участок к самому маяку.

Там я снова останавливаюсь и смотрю на тень маяка, резко выделяющуюся на фоне грозового неба, почти полностью лишенного света. Он мерцает и исчезает, как какой-то фантом, в отраженном свете его вращающегося луча. Ветер обрушивается на нас здесь, как физический удар, и невозможно даже говорить. Наружный свет у входа в здание включен, увлекая нас, как мотыльков, навстречу нашей судьбе.

Дождь льет горизонтально, когда мы пробегаем последние несколько ярдов до сравнительного укрытия внешней стены комплекса, и я чувствую облегчение, избежав безжалостного гнева шторма. Я приседаю с подветренной стороны стены, среди мокрой травы и щебня, и Харрисоны делают то же самое, три лица повернуты друг к другу в бесцветном свете лампы над нашими головами. Время притворства прошло.

Я говорю: "Все, чего я хочу, - это моя дочь. В безопасности’.

‘Мы тоже", - говорит Салли, и взгляд, который я бросаю на нее, заставляет ее отвести глаза.

Джон все еще задыхается. Он говорит: "Все, что нам нужно, - это данные. Это все, чего мы когда-либо хотели’.

‘Почему ты думаешь, что это здесь?’

‘Потому что это не в коттедже. Ты думаешь, мы не были в этом чертовом доме сотню раз? Каждый раз, когда ты поднимался по дороге гробов к своим пчелам. Все те ночи, когда Салли оберегала тебя в твоей постели, когда ты спал после секса.’ Я смотрю на нее, но она по-прежнему избегает встречаться со мной взглядом. ‘И Билли говорит, что ты был помешан на этом, отказываясь делиться с ним или Сэмом. Что ты был единственным, у кого были все данные. Параноик. И просто достаточно сумасшедший, чтобы не хранить копии на случай, если они попадут не в те руки’. Он смотрит на меня холодным, жестким взглядом. ‘Мы взломали ваш компьютер.’ Он покачал головой. ‘ Они оба. Ничего. Никаких данных на жестком диске. И вы не загружали их в облако. Значит, у вас должна была быть какая-то печатная копия. Она где-то здесь, не так ли? Все эти поездки туда и обратно на острова. Все это было сделано для обеспечения безопасности ваших данных.’

Я киваю.

‘ И ты все знал о нас, не так ли? Ты знал, что мы наблюдаем за тобой?’

‘Да’.

‘Пока ты не потерял свою чертову память’. Он свирепо смотрит на меня. ‘Сначала я в это не поверил, но Салли была убеждена, что это реально. И тогда мы испугались, что не доберемся до нее, потому что вы не знали, где она находится. И кто знал, когда вы вспомните? Если вообще вспомните.’ Он поворачивается и смотрит в сторону двери маяка. ‘Ты спрятал это там?’

Я снова киваю. ‘Это все на жестком диске’. И взглядом, которым я одариваю его, я пытаюсь передать все презрение, которое я чувствую. ‘Ты знаешь, что делаешь, не так ли? Все время, деньги и усилия, которые были потрачены на это. Неоспоримое доказательство того, что яд, которым эти агрохимические компании поливают наши посевы, уничтожает пчел. И все, что это значит для будущего нашего собственного вида. Эта планета. И тебе все равно, потому что кто-то платит тебе много денег.’

‘Чертовски много денег’.

‘Ты гребаный идиот! Может быть, однажды, если у тебя когда-нибудь будут дети, ты поймешь, как рискуешь их будущим’.

Он невозмутим. Он говорит со странно спокойной властностью: ‘Мы пойдем туда, получим ваши данные и заберем Билли с собой’.

Но я качаю головой. ‘Билли не собирается просто уйти, Джон. Я видел, как он убил Сэма той ночью. И меня бы он тоже убил, если бы я не сбежал от него.’ Я качаю головой, вспоминая об этом. ‘Я знал, что мне придется провалить весь проект. Обратись в полицию, как только сойду на берег. И я бы так и сделал, если бы не налетел на камни, пытаясь в темноте обогнуть острова. Продырявил чертову лодку и знал, что никогда не смогу вернуться. Не знаю, сколько часов я вытаскивал ее из воды после того, как заглох двигатель. Я даже не помню, чтобы она падала в конце. Просто мысль о том, что я там умру.’

Впервые раздался голос Салли. Слабый и неуверенный. ‘ Но ты этого не сделал.’

Я бросаю на нее испепеляющий взгляд. ‘Нет. Вот почему Билли искал меня в коттедже две ночи спустя, чтобы попытаться закончить работу’.

Голос Джона заставляет меня оторвать взгляд от Салли. ‘Билли был далек от сценария, Том. Фрилансер. Этот глупый маленький идиот, должно быть, думал, что сможет сам завладеть данными исследований и, следовательно, потребовать выкуп. Все, что он должен был делать, это информировать меня и Салли, и мы бы сами узнали о результатах у вас, когда пришло бы время. Не нужно, чтобы кто-то пострадал.’

‘Кроме меня’. Я снова поворачиваю голову к Салли. ‘И я не имею в виду физически. Должно быть, требуется немалое усилие воли, чтобы так убедительно имитировать секс с кем-то".

На этот раз она заставляет себя смотреть мне в глаза. ‘ Это все было не притворство, Нил. - И произнесение имени, которое она всегда использовала для меня, поражает нас обоих, как будто мы получили пощечину. Она быстро поправляет себя. ‘Том’.

‘Хватит’. Джон встает, выходя за пределы защиты стены, и делает шаг назад, когда ветер обрушивается на него со всей силой. Он тянется за спину и достает пистолет из какой-то потайной кобуры. Его улыбка сухая и не выходит за пределы губ. ‘Не волнуйся, Том. У меня есть лицензия на это. И я не собираюсь ею пользоваться. Но кто знает, насколько неуравновешенным может быть наш друг Билли Карр? Его может потребоваться немного убедить. А нам может понадобиться небольшая защита.’

Решетки, защищающие наружную дверь, были взломаны, а замок на самой двери разбит. Джон открывает одну ее половину и проскальзывает в желтый свет, который освещает кухню и коридор, ведущий в гостиную. Мы с Салли следуем за ним, и я закрываю за собой дверь.

Шум бушующей снаружи бури немедленно стихает, и нас окутывает странная тишина. Как будто мы проходим через какой-то портал, который переносит нас в другое время в другой мир. Я осознаю, что мы все трое промокли до нитки и дрожим от холода.

Никаких признаков жизни. Ни звука. И все же я знаю, что Билли, должно быть, видел, как мы приближаемся, и что он ждет нас где-то здесь. Я только молю Бога, чтобы Карен была с ним, и чтобы она все еще была жива.

‘Билли!’ Голос Джона гремит в тишине здания.

‘Мы в башне’. Крик Билли эхом разносится по винтовой лестнице из светлой комнаты наверху.

‘Не будь идиотом, сынок. Оставь девушку там, наверху, и спускайся. Том собирается отдать нам жесткий диск, и мы уберемся отсюда’.

Но я знаю, что они этого не сделают. Сегодня ночью никто не покинет остров. Не в такой шторм. И мне интересно, имеет ли Джон какое-либо намерение позволить нам с Карен уехать вообще. Потому что не зашло ли все это уже слишком далеко? Следовательно, возможно, Сэм никогда и не намеревался причинять кому-либо физический вред, но Сэм мертв. Убит. Билли - распущенная пушка, и я свидетель. Как, теперь, и Карен.

Сосредоточившись на краткосрочной перспективе, пытаясь спасти свою дочь, я не думал дальше этого. Я не проецировал возможности в будущее, не проигрывал игру в своей голове, чтобы представить, чем это закончится. И теперь я это делаю. И вижу это ясно. Джон не может позволить, чтобы кто-то из нас ушел отсюда живым. Ни Билли, ни я, ни Карен. Не сейчас. И мне интересно, понимает ли это Салли.

Я смотрю на ее бледное, испуганное лицо, и мне трудно поверить, что она действительно способна на это.

Голос Билли снова раздается на лестнице. ‘Он видел, как я убил Сэма’.

‘Это всего лишь твое слово против его. Нет никаких физических доказательств, связывающих тебя с этим местом. Других свидетелей нет. И в любом случае, полиция уже думает, что это сделал Том. Нет смысла усугублять ситуацию’.

Но Билли не прислушивается к доводам Джона. ‘Если он не хочет, чтобы я причинил вред Карен, ему лучше подняться. Прямо сейчас.’ Я слышу, как в его голос закрадывается истерика. Его разум, несомненно, должен говорить ему, что это не может закончиться иначе, как плохо. Но что-то еще владеет им, что-то за пределами разума, и он, кажется, движим курсом на саморазрушение. Что делает его непредсказуемым и опасным.

Я бросаю взгляд на Джона. Тихим голосом я говорю ему: ‘Он собирается убить меня’.

Джон качает головой в знак несогласия. ‘Нет, пока он не получит в свои руки данные’.

Я в отчаянии закрываю глаза. Кажется, никто не мыслит ясно или рационально. Кроме меня. Но я не знаю, что еще я могу сделать. У Билли есть Карен, и у меня нет выбора, кроме как делать то, что он требует. Бросив последний взгляд на Салли, я начинаю подниматься по лестнице, опираясь вытянутыми пальцами о изгибы стен.

С лестницы я вхожу через желтую дверь в круглую комнату, обшитую деревянными панелями, расположенную под самой светлой комнатой. Свет здесь ослепительный, так как медленно вращающийся луч, отбрасываемый лампой, проходит прямо над моей головой. Я пригибаюсь, чтобы не задеть механизм лампы снизу, и взбираюсь по перекладинам лестницы через люк в решетчатом полу, подтягиваюсь и попадаю в стеклянный круг, призмы которого увеличивают свет и выпускают его в море. Кратко, иррационально, я задаюсь вопросом, достигает ли она каких-либо кораблей там в темноте, уводя их в безопасности от нас.

Почти сразу поворот лампы ослепляет меня, и я отшатываюсь к стеклу. Это проходит быстро, но оставляет меня почти слепым, и я моргаю, чтобы сфокусировать Билли и Карен на вспышке негативного цвета, которая заполняет мои глаза. На нем бейсбольная кепка, низко надвинутая на глаза, чтобы защитить их. Руки Карен связаны за спиной, а на голове у нее наволочка, которая гармонирует с плечами. Его рука лежит у нее на лбу, оттягивая голову назад, и нож прижат к ткани там, где должно быть ее горло. Я чувствую ужасную пустую боль внутри себя. Я не могу представить, что я буду делать или как я буду себя чувствовать, если ей причинят какой-либо вред. ‘Где ты спрятал данные?’

Я вижу приближающийся свет лампы и на этот раз закрываю глаза, пока он не исчезнет. ‘Что заставляет тебя думать, что копии нет?’

Он просто смеется. ‘Потому что вы слишком гребаный параноик, профессор Флеминг’. Издевательская пародия на то, как он обратился ко мне в "Геддесе". ‘Если есть один экземпляр, и он у вас, нет ни малейшей опасности, что он попадет в руки кому-то еще. Если, конечно, вы не отдадите его им’.

Я снова закрываю глаза, но даже так, свет прожигает мои веки.

И Билли все еще хочет поговорить. ‘Все данные, которые мы с Сэмом так добросовестно собирали каждую неделю. Отправляли тебе. Никогда не делились. Все образцы, которые мы отправляли в лабораторию, возвращали результаты только тебе. Значит, никто другой, никто, не смог бы собрать все это воедино. Кроме тебя. И статистика. Кем бы он ни был. ’ Насмешливый смешок. ‘Еще одна вещь, которую ты от нас утаил. Играешь в Бога. Забыв, что это я — я — открыл все это в первую очередь. Не ты. Я. И кому должны были достаться все заслуги?’ Он предостерегающе машет на меня пальцем. ‘Неправильно, профессор Флеминг. Совсем не то.’

Я еще раз закрываю глаза от яркого света и чувствую, что кто-то рядом со мной. Я открываю глаза, все еще в ярком свете лампы, и даже прежде, чем успеваю крикнуть: ‘Нет!’ Я слышу выстрел. Оглушительный в пределах светлой комнаты. Я вижу, как Билли отступает назад, стекло позади него красное от его крови, свет лампы, падающий в ночь, на мгновение становится розовым.

Меня грубо отбрасывает в сторону, когда Джон переступает через тело Билли, которое обмякло в сидячем положении у стены, голова наклонена вперед, глаза закрыты. Он срывает покрывало с головы Карен, и я вижу, как она отчаянно моргает от внезапной, ослепительной вспышки света. Ее рот заклеен скотчем, и, когда ее зрачки сужаются, я вижу ее ужас.

Я хочу броситься на Джона, но он держит ее за плечо и приставляет пистолет к ее виску.

‘Это никогда не сработает’. Похоже, он потерял всякое терпение. ‘Мне нужны данные. Сейчас же!’ Его голос разносится по освещенной комнате почти так же громко, как его выстрел мгновениями ранее.

Я киваю. ‘Это внизу’.

Я на удивление спокоен, когда стою на коленях на полу с отверткой, которую я извлек из тайника на кухне. Надо мной, вделанные в стену, крючки для одежды, на которые мужчины, ухаживавшие за этим маяком, когда-то вешали свои водонепроницаемые плащи. Их ботинки стояли бы там, где я сейчас стою на коленях. Один из них, в нарушение всех правил, оставил свое пальто висеть здесь в ночь, когда Дукат, Маршалл и Макартур исчезли во время шторма, точно такого же, как этот.

Один за другим я откручиваю винты, которые удерживают деревянные панели на месте под крючками, и начинаю поднимать панели. Джон стоит надо мной со своим пистолетом, Салли всего в нескольких шагах позади нас в коридоре, крепко держа Карен за плечи.

Джон говорит: ‘Как, черт возьми, ты вообще раздобыл ключи от этого места?’ Я хихикаю, хотя смеяться на самом деле не над чем. Полагаю, в этом ирония судьбы. ‘В первое лето, когда я был здесь, однажды я приземлился и обнаружил, что Администрация маяка прислала декораторов, чтобы они покрасили это место. Все было открыто. Ребята не возражали, когда я осмотрелся, и мы разговорились. Прогноз был хорошим, и они рассчитывали пробыть здесь несколько дней. Итак, я рассказал им историю о написании книги и сказал, что, вероятно, вернусь завтра. И я вернулся. Только на этот раз с пачкой Blu-tack. Когда они обедали, я снял ключи с внутренней и наружной дверей и сделал оттиски. Предельно просто. Вырезал ключи и после этого получал доступ в заведение, когда хотел.’

Последняя панель выпадает у меня из рук, и я тянусь за черным пластиковым пакетом. Я передаю его Джону, и он отодвигает пластик, чтобы заглянуть внутрь. Когда я встаю, я поднимаю одну из деревянных панелей. Я знаю, что это единственный шанс, который у меня есть, пока он отвлечен, и я изо всех сил бью панелью по его голове.

Сила, с которой он попадает в него, вызывает дрожь в моих руках до плеч, и я действительно слышу, как он хрустит. Он падает на колени, роняя жесткий диск, и его пистолет отлетает по полу.

Салли так напугана, что у нее едва хватает времени пошевелиться, прежде чем я сильно бью ее по лицу. Я чувствую, как ломаются зубы под силой моих костяшек, за губами, которые я когда-то целовал с нежностью и вожделением. Кровь пузырится у нее во рту.

Я хватаю Карен за руку и быстро тащу ее по коридору, пинком распахиваю дверь и вытаскиваю ее в ночь. Шторм обрушивается на нас с силой, которая поражает все чувства. Ветер оглушает, швыряя жалящий дождь горизонтально в наши лица. Холод обвивает нас ледяными пальцами, мгновенно сводя с ума.

За пределами защиты стен все еще хуже, и я нахожу почти невозможным удержаться на ногах, когда тащу свою дочь в темноту. Только неустанное вращение лампы в светлой комнате над нами обеспечивает какое-либо освещение.

Мы поворачиваем направо, и я знаю, что почти сразу остров обрывается в пропасть глубиной, должно быть, в двести или триста футов. Я слышу, как океан обрушивается на него. Рычащий, ударяющийся о камни внизу и посылающий усиленный рев почти прямо в воздух.

Я веду Карен прочь от нее, почти волоча ее, пока мы не достигаем небольшой группы камней, и я толкаю ее плашмя на землю позади них. Я срываю ленту, которая стягивает ее запястья, затем переворачиваю ее на спину, чтобы отодрать полоску скотча у нее во рту. Она задыхается, почти задыхается, и я чувствую ее тело рядом со своим, сотрясаемое рыданиями, когда она обнимает меня и прижимает к себе так, как будто может никогда не отпустить. Ее губы прижимаются к моим щекам, и я чувствую взрыв ее дыхания на своем лице, когда она кричит: ‘Папа!’ Одно простое слово, которое почти разбивает мне сердце.

‘Детка. Детка, все хорошо. У нас все будет хорошо.’ Я сжимаю ее так сильно, что боюсь, что могу сломать ее.

Мы, мы оба, промокли насквозь, промокшая земля под нами забирает последнее тепло нашего тела. Дождь такой же безжалостный, как ветер, и такое ощущение, что он сдирает кожу с наших лиц.

Я высвобождаюсь из объятий Карен и поднимаю голову над камнями, чтобы оглянуться на маяк. Он кажется почти призрачным в странном отраженном свете луча, который пересекает остров и уходит в ночь. И я как раз вовремя, чтобы увидеть, как Джон и Салли выбегают из-под защиты внешней стены. У него есть факел, но его свет почти не виден из-за темноты ночи и свирепости шторма. Он огибает их по дуге, выискивая, я полагаю, какой-нибудь знак нашего присутствия. Но он должен знать, что это бессмысленно. Он хватает Салли за руку, и они бегут по бетонной дорожке, по следам давно ушедших трамваев, и их поглощает темнота. Затем я осознаю, что лицо Карен близко к моему, она тоже наблюдает.

‘Ты не можешь просто так их отпустить", - говорит она.

‘Почему бы и нет?’

‘Потому что у них есть данные’.

Я поворачиваюсь и впервые за долгое время обнаруживаю, что могу улыбнуться. ‘ И у меня есть ты. И это все, что имеет значение. Я пристально смотрю в темноту. ‘В любом случае, они ни за что не выберутся с острова в этом’.

Карен смотрит на меня очень прямо, и я так ясно вижу себя в ее голубых глазах. ‘Хотя, можешь поспорить, они попытаются’.

Я с трудом поднимаюсь на ноги. ‘Ты подожди здесь’.

Но она хватает меня за руку и поднимается сама. ‘Я тебя больше не отпущу. Никогда’.

Я киваю. И я тоже не хочу ее отпускать. ‘Тогда давай’.

Мы бежим, пригибаясь от ветра, по траве и снова вступаем на бетонную дорожку чуть выше перекрестка Клэпхэм. Мы поворачиваем налево, вода потоками течет по бетону у нас под ногами, и спускаемся к бетонной платформе, куда кран в былые времена сбрасывал свои грузы. Оттуда короткий лестничный пролет ведет вниз к бетонному блоку, где был установлен сам кран, и мы обнаруживаем, что смотрим на ступени далеко внизу. Я поднимаю Карен на колени, и мы ложимся на бетон, оказывая меньшее сопротивление ветру, придвигаясь ближе к краю платформы, так что мы смотрим поверх нее на водоворот под нами.

Море подобно какому-то дикому животному, одержимому и в ярости бьющемуся о скалы. В заливе просто можно увидеть, как две стоящие на якоре лодки швыряет волнами, которые разбиваются о них во всплесках почти люминесцентной пены, угрожая полностью поглотить их. И я знаю, что эти якоря долго не продержатся.

В двухстах футах под нами Джон и Салли пытаются добраться до надувных лодок. Но море опередило их. Оба тендера, все еще привязанные к кольцу, раскачиваются и разбиваются о камни. Харрисоны отступают на десять или пятнадцать футов назад по ступенькам, и я слышу рев, настолько человеческий, что у меня по спине пробегает холодок.

‘Господи!’ Я слышу, как Карен говорит. ‘Смотри!’

Я поднимаю голову и вижу огромную стену черной воды, грохочущую между островами справа от нас, набирая силу и импульс. Я слышал рассказы старых моряков о причудливых волнах, которые уносят все перед собой, но я никогда не видел ничего подобного. Высота, должно быть, сто футов или больше.

Харрисоны тоже слышат и видят это, и я смотрю, как они поворачиваются и в панике бегут обратно по ступенькам. Но они слишком поздно. Светящаяся белизна, которая была до краев на краю волны, наконец выплескивается наружу, когда она врезается в остров, полностью поглощая фигуры под нами. Я чувствую, как сила брызг хлещет меня по лицу.

Я моргаю, чтобы прогнать воду из глаз, и когда я снова могу видеть, волна отступает с громким вздохом, отступая в залив в водовороте зеленого, черного и белого. И Джон, и Салли, и оба надувных судна исчезли. Как и три смотрителя маяка на западной пристани более чем за сто лет до них.

Почти сразу же я слышу звук мотора, перекрывающий шторм, и вижу ищущий луч света, который проносится по острову. Мы с Карен перекатываемся на спины и, подняв глаза, видим вертолет береговой охраны, который опасно раскачивается на ветру, опускается на вертолетную площадку прямо под маяком и с грохотом приземляется на бетон.

Глава тридцать вторая

Говорят, что после шторма всегда светит солнце. На Гебридских островах это не обязательно так, но сегодня утром.

Я провел большую часть ночи здесь, в этой комнате для допросов в Сторноуэе, давая свои показания. Карен отвезли в больницу для медицинского обследования. У нее ужасная рана на голове, там, где этот ублюдок ударил ее, и они были обеспокоены тем, что у нее могло быть сотрясение мозга или перелом черепа, так что я почти не видел ее после всего, что произошло на острове.

Я тоже не спал, и когда утреннее солнце заливает эту комнату своим светом и теплом, я чувствую, как мои глаза тяжелеют и начинают закрываться. Только для того, чтобы снова широко распахнуться от открывающейся двери. Входит детектив-сержант Ганн с толстой папкой, которую он кладет на стол, прежде чем сесть и окинуть меня любопытным взглядом. Он вздыхает.

‘Как ни трудно мне в это поверить, профессор, все, что вы мне рассказали, кажется, подтверждается’. Он делает паузу, и на его губах появляется что-то вроде улыбки. ‘Честно говоря с вами, сэр, я никогда не слышал ничего подобного за все годы моей службы в полиции’.

Я слишком устал, чтобы даже думать об этом. Во все, что происходило в моей жизни последние два года, было трудно поверить. Он открывает свою папку и просматривает первые несколько страниц.

‘ Харрисоны были братом и сестрой. Они управляли частным детективным агентством в Манчестере. Кто бы их ни нанимал ...

‘Следовательно", - говорю я ему.

Он возражает. ‘Возможно, сэр, но я сомневаюсь, что мы когда-нибудь это докажем. Кто бы это ни был, он несколькими платежами за последний год перевел на свой бизнес-счет более миллиона фунтов. Очевидно, они посчитали, что этого более чем достаточно, чтобы оправдать приостановку остальной части их бизнеса на двенадцать месяцев, чтобы приехать сюда и присматривать за тобой.’

Я качаю головой, во мне все еще живет чувство скорби по женщине, которую, как я, возможно, даже думал когда-то, любил. "Хотя вряд ли за нее стоит умирать’.

‘Нет, сэр. Никакая сумма денег не стоила бы этого’. Он снова обращает внимание на свою папку. ‘Билли Карр все еще находится в отделении интенсивной терапии больницы Вестерн-Айлс, но врачи, похоже, уверены, что он поправится’. Он смотрит на меня. ‘Я приношу извинения, профессор, за то, что доставил вам столько хлопот из-за убийства мистера Уолтмана. Но вы должны оценить, как это выглядело для нас’.

‘Да, мистер Ганн. Какое-то время я даже сам верил, что убил его’.

‘Что ж, мы наконец получили отчет из лаборатории. Они выделили ДНК из соскобов, взятых из-под ногтей мистера Уолтмана’.

И все, что я могу видеть, это двух мужчин, сцепившихся вместе, падающих на землю, перекатывающихся снова и снова, бьющих друг друга кулаками и хватающих друг друга, как школьники, дерущиеся на игровой площадке. Пока они не оторвались друг от друга, и Билли положил руку на тот камень и ударил беднягу Сэма по голове, заставив его упасть на колени. Затем ударил его снова. Три, четыре раза, в кровавом, смертельном исступлении.

‘Мы взяли мазок у мистера Карра. Полагаю, совпадение будет’. Он смотрит на меня в поисках подтверждения, и я киваю, все еще мрачный от воспоминаний. Затем он откидывается на спинку стула, складывает руки на своем внушительном животе и качает головой. ‘Я думаю, сэр, вы также можете оказаться в горячей воде за то, что инсценировали собственную смерть’.

Откуда-то я нахожу в его словах столько веселья, что почти смеюсь. ‘Наименьшая из моих проблем, мистер Ганн. Хотя на самом деле я ничего не подделывал. Вы можете прочитать все, что хотите, в моей предсмертной записке’. И я ставлю кавычки в воздухе, обводя пальцами слово "самоубийство’. ‘Но нигде не сказано, что я собирался покончить с собой. Люди сделали свои собственные выводы, когда нашли мою пустую лодку в заливе Ферт.’

Я провожу рукой по солоноватой копне своих черных кудрей. - Что слышно о Карен? - Спрашиваю я.

Ганн закрывает свою папку. ‘С ней все в порядке, сэр. Переломов нет. Никаких признаков сотрясения мозга. Очень повезло девушке. Один из констеблей только что поехал, чтобы забрать ее из больницы. Он подбросит вас обоих обратно до Харриса.’

Мое чувство облегчения огромно, и теперь я чувствую, что конец этому кошмару, в который превратилась моя жизнь с момента моего увольнения из "Геддес", уже близок. ‘Моя машина, должно быть, все еще в Роделе’.

‘Сержант Моррисон ездил за ним сегодня утром. Оно ждет вас в коттедже’.

‘Значит, мне теперь разрешено на ней ездить, не так ли?’

‘При условии, что у вас есть действующая лицензия, сэр’.

Я улыбаюсь. ‘Могу заверить вас, мистер Ганн, я так и делаю’.

Я вижу ее на улице, впервые при дневном свете. Она такая бледная, что это почти болезненно. На фотографиях, которые я видел, у нее на лице были кольца и запонки. Но не сейчас. Только дыры, которые они оставили, и мне интересно, заделают ли они когда-нибудь.

Она кажется такой крошечной. Хрупкой. И все же, за миллион миль от маленькой девочки в голубом платье и соломенной шляпке. Фотография, которая стояла у меня на столе все эти годы. Черты лица те же, хотя волосы другие, и я понимаю, что изменилось. Она превратилась из ребенка во взрослую. И в процессе потеряла свою невинность. Возможно, не потеряла ее. У нее отняли это. Я. Какой вред я причинил своей собственной маленькой девочке, пытаясь спасти мир?

Мы стоим там, на тротуаре на Черч-стрит, на солнце, падающем косыми лучами между высокими зданиями, и на крики чаек, доносящиеся с бризом из гавани у подножия дороги. Люди проходят мимо нас, даже не взглянув. Отец и дочь. В этом нет ничего примечательного. Даже когда мы обнимаемся и прижимаемся друг к другу с тихими слезами на щеках. Потому что я был мертв и снова жив. Мы были потеряны, и теперь мы найдены.

Когда, наконец, мы расстаемся, и я сморгиваю слезы, чтобы разглядеть ее более отчетливо, мой взгляд загорается на татуировках, которые уродуют ее руки и шею. Синие и черные контуры, цветные блоки. Странные и замечательные дизайны. Я спрашиваю: ‘Когда вы это купили?’

Она закрывает глаза и вздыхает. Затем снова открывает их и говорит: ‘Папа...’

‘ Что? - спросил я.

‘Не начинай!’

Освещение в Лускентайре потрясающее. Ветер резкий, но мягкий. Земля впитала в себя все, что было выброшено на нее прошлой ночью бурей. Кажется, что у нее есть бесконечные возможности для этого. Небо представляется рваными полосами голубого цвета, перемежающимися с дразнящей ватой, а солнце отражается бесчисленными оттенками бирюзы в уходящем приливе, который оставляет серебристый песок сияющим.

Карен видит это впервые. ‘Боже, папа! Это действительно то место, где ты провел последние два года?’

Я киваю и вижу, что наш водитель улыбается.

‘И ты ожидаешь, что я буду испытывать к тебе сочувствие?’

Едва мы переступаем порог коттеджа "Дюна", как появляется миссис Макдональд с Отрубями с застывшим лицом. ‘Ночевать осталось едва ли несколько часов", - холодно говорит она и марширует обратно через дорогу, не сказав больше ни слова.

Карен вопросительно поднимает бровь. ‘Долгая история", - говорю я, затем поворачиваюсь, чтобы потрепать Брана за уши, пока он прыгает у моих ног. ‘Карен, познакомься с Браном. Бран, познакомься с Карен. У меня такое чувство, что вы двое поладите, как дом в огне.’

Карен приседает, и Бран поворачивается к ней, взволнованно принюхиваясь. Может быть, по ее запаху он поймет, что она - часть меня, и что она заслуживает его любви так же, как и я, если не больше. Она кладет руки ему на голову, и он лижет ее лицо, и когда она обнимает его, он наклоняется к ней, издавая забавные звуки, глядя на меня большими проникновенными глазами, как будто ища моего одобрения.

Когда она встает, она говорит: ‘Я позвонила маме’.

‘Как она себя чувствовала?’

‘Я думаю, слово "накаленная", вероятно, описало бы ее лучше всего. Конечно, она была рада услышать, что я в безопасности. Но больше всего ей понравилось, когда я сказал ей, что ты определенно все еще жив’.

Я ухмыляюсь. ‘Должно быть, это ее разочаровало’. Но Карен не улыбается, и я вижу только боль на лице, которое она поворачивает ко мне.

‘Ты понятия не имеешь, через что ты заставил меня пройти’.

Я обнимаю ее и притягиваю к себе. ‘Думаю, что да’. И я заставляю ее посмотреть на меня. ‘И мне очень, очень жаль. Я бы никогда не поступил так, если бы у меня был выбор.’

Она кивает. ‘Я знаю. Билли рассказал мне. Они угрожали мне’.

‘Ты был моим единственным слабым местом. Моя ахиллесова пята. И они это знали’.

‘Несмотря на то, как ужасно я к тебе относился?’

Моя улыбка печальна. ‘Все мы когда-то были подростками, Карен. Мы с твоей мамой уже перегорели. Но оставить тебя позади было самым трудным, что мне когда-либо приходилось делать в своей жизни’. Я поворачиваюсь к ноутбуку на кухонном столе. ‘ Страница твоего дяди Майкла в Facebook... Это был я. Чтобы я мог наблюдать за тобой даже отсюда. Видеть, как ты растешь. Судя по твоим постам и фотографиям. Это было, пожалуй, единственное, что не давало мне сойти с ума.’

Она кивает. ‘Думаю, я уже поняла это’.

На ее лицо падает тень, как будто солнце скрылось за облаком. ‘И я все испортила ради тебя’.

Я потрясен, услышав, как она ругается. Но еще больше меня беспокоит то, что она говорит. ‘Как?’

‘Все эти данные. Потеряны. Из-за меня. Два года исследований. Вы никогда не сможете настроить это снова, не так ли? Вы никогда не смогли бы финансировать повторение всего этого ’.

Я снова беру ее в свои объятия и кладу подбородок на ее макушку, закрывая глаза. ‘Я не обязан’.

Она отстраняется и смотрит на меня. ‘Почему нет?’

‘Карен, я, возможно, и есть все то, в чем обвинял меня Билли. Маниакальный, эгоистичный, параноидальный’. Я делаю паузу. ‘Но я не глупый’. Я беру ее за руку. ‘Пойдем, я хочу тебя кое с кем познакомить’.

Глава тридцать третья

Это первый раз, когда я выезжаю через махайр туда, где старый фургон привязан веревкой к песчаной почве. Я никогда не мог рисковать тем, что меня здесь увидят, или иметь какой-либо контакт с человеком, известным как Буфорд.

Моя машина не очень подходит для этой трассы с ее колеями и выбоинами, и она кренится из стороны в сторону, поскрипывая и постукивая, когда ее нижняя часть ударяется о кочку за кочкой.

Когда мы выходим на нее, ветер снова усиливается, но облака, собирающиеся на западе, легкие и разлетаются клочьями по небу, отбрасывая тени, несущиеся впереди них по песку. Я глубоко дышу и знаю, что буду скучать по этому месту.

Я провожу Карен вокруг гигантской спутниковой тарелки и генератора, мотор которого едва слышен, и мы слышим, как вибрирует и поет на ветру радиомачта. Впереди каравана, в двух шагах от пляжа, гордо возвышается "Лендровер" на мачай-ре.

Дверь фургона открывается, и мужчина с биноклем и растрепанными волосами улыбается нам. Он спускается на махейр, и мы обнимаемся. Долгое, сердечное объятие. Он улыбается мне и качает головой. ‘Чувак, я действительно думал, что больше никогда тебя не увижу’.

Я поворачиваюсь к своей дочери. ‘Карен, это Алекс. Он мой статистик. Будучи заядлым твиттером и человеком, которому нравится собственная компания, он ухватился за возможность взять шестимесячный творческий отпуск в Университете Святого Андрея, финансируемом OneWorld, чтобы приехать сюда и подвести итоги нашего исследования.’ Она пожимает ему руку. ‘И радуйся, что он это сделал, потому что он спас мне жизнь’.

Алекс печально чешет в затылке. ‘Да, и в процессе этого я чуть не погиб’. Он возвращается в фургон. ‘Заходи’.

Я здесь впервые, и меня сразу поражает запах несвежих сигарет, готовки и тела. Алекс вполне может быть гением в цифрах, но, боюсь, его личная гигиена оставляет желать лучшего.

Одна половина фургона представляет собой груды скомканной одежды, крошечную раковину, заваленную грязными тарелками и жестяными чашками, стол, заваленный книгами и бумагами, и пепельницу, переполненную остатками самокруток и бог знает чем еще. Три почерневшие кастрюли громоздятся друг на друга на плите с двумя конфорками.

Другой конец похож на какую-то высокотехнологичную ИТ-лабораторию. На столе несколько компьютерных экранов, которые ломятся от черных и серебристых коробок, из которых во все стороны расходятся кабели. Здесь три клавиатуры и множество мышей. Под столом я вижу по крайней мере два больших процессора.

‘Вопреки внешнему виду, ’ говорю я Карен, ‘ Алекс не заядлый любитель спутникового телевидения. Тарелка обеспечивает его высокоскоростным доступом в Интернет, а маленький генератор на заднем дворе снабжает его энергией. У него также есть защищенная радиосвязь с OneWorld, так что он находится в постоянном контакте с нашими спонсорами.’

‘Вау’. Карен смотрит на компьютерное оборудование, собранное Алексом. ‘Вы бы никогда не узнали, что здесь было все это барахло снаружи’.

‘Такова была идея", - говорит Алекс. ‘Все думают, что я путешественник или хиппи Нью Эйдж. Дети боятся меня и держатся подальше. Взрослые хотят, чтобы я ушел, но власти не могут меня сдвинуть с места, так что я здесь.’

Я убираю белье и сажусь. ‘С самого начала я боялся, что весь исследовательский проект может быть скомпрометирован. Билли был прав, я никому не доверял. И когда появились Харрисоны, это просто показалось немного излишним. Поэтому я попросил OneWorld проверить их. И угадайте что. Они были совсем не теми, за кого себя выдавали. Что означало, что кто-то внутри продался Ergo.’

‘ Билли, ’ сказала Карен.

Я киваю. ‘У Делуа был кто-то, кто управлял им. Оказалось, что у него было намного больше денег, чем они ему платили. Поэтому безопасность стала первостепенной. Я перестал делиться информацией как с Сэмом, так и с Билли. Мы передавали все результаты через меня и от меня Алексу. Никто, кроме меня и Делуа, не знал об Алексе. Я работал с внешним жестким диском, который прятал на Eilean M òr, когда на нем было что-нибудь ценное. Я скопировала свои данные на флэш-накопители, которые оставила для Алекса в водонепроницаемых пакетах под парой камней на дороге гробов, недалеко от того места, где у меня стоят ульи.’

Алекс сказал: "Итак, все исследовательские данные поступали ко мне, и я проводил статистический анализ по мере их поступления. У меня все есть на моих жестких дисках’.

Я улыбаюсь. ‘И на всякий случай мы сделали резервные копии всего в Интернете’. Я поворачиваюсь к Карен. "Помнишь то веб-пространство, которое я подарил тебе около трех лет назад?" Ты собирался попробовать свои силы в разработке веб-сайта. Я делаю паузу. ‘И так и не сделал’.

У нее виноватый вид. ‘Как и все те вещи, которые я собирался сделать, но так и не сделал. Это то, что делала Джилли. Думаю, я просто хотел не отставать. Но на самом деле меня это никогда особо не интересовало’.

‘Как раз то, что надо", - говорю я ей. ‘Это место, которое мы использовали для хранения наших резервных копий. На личных страницах. Там, где никому и в голову не придет искать’.

‘Так что же произошло на острове между Билли и Сэмом?’

Я обмениваюсь мрачным взглядом с Алексом. ‘Это была плохая идея’, - говорю я. ‘И я должен винить только себя. Я подумал, что если бы мы могли выманить Билли на чистую воду, поставить его перед фактом, что мы знали, что он продался... Я подумал, что смог бы его уговорить. Снова привлечь его на нашу сторону, тогда, возможно, мы смогли бы выяснить, что, следовательно, планировали Харрисоны. Я качаю головой с искренним сожалением. Я доверилась Сэму, и мы разработали план, как заманить Билли в ловушку. Глупо! Сэм намеренно проговорился ему, что мы с ним встречались, чтобы обменяться окончательными данными и анализом статистики.’

‘ У маяка? - спросил я.

‘Да. Ложь, конечно. Я договорился, чтобы кто-нибудь отвез Сэма на остров. Я собирался встретиться с ним там, и мы посмотрим, кто, если вообще кто-нибудь, появится. Билли - это тот, кого мы ожидали, и это был Билли. Но меня задержала плохая погода, и к тому времени, как я добрался туда, Билли опередил меня, и они с Сэмом выбивали друг из друга шишки. Я не знаю, что произошло между ними, или что было сказано, но когда я попытался вмешаться, меня сбили с ног. И в следующее мгновение Билли хватает камень и обрушивает его на голову Сэма. Снова и снова. Совершенно неуправляемый. И когда он смотрит на меня, залитую кровью Сэма, я вижу только безумие в его глазах, и я знаю, что он собирается попытаться убить и меня тоже. Я ничего не мог сделать для Сэма, поэтому я убежал. Обратно к лодке и прочь в ночь. Только для того, чтобы врезаться в темноте в чертову скалу и пробить мою лодку ниже ватерлинии. Я дрожу от воспоминания об этом. ‘Я полагаю, я, должно быть, пытался вернуться сюда, и к тому времени, когда она, наконец, пошла ко дну, я не мог быть так далеко от берега. Но первое, что я осознаю, это то, что я лежу там на пляже и ничего не могу вспомнить. Ни кто я, ни что я здесь делаю, ни что-либо из того, что произошло на острове. Я качаю головой. ‘Что, черт возьми, чуть не сорвало весь проект’.

Карен слушала в напряженной тишине. И теперь она переводит взгляд с меня на Алекса и обратно. ‘Так как же Алекс спасла тебе жизнь?’

‘Билли появился в коттедже двумя ночами позже. Пытался убить меня. Завершить то, что ему не удалось сделать на острове’.

Алекс говорит: ‘Это было золотое правило. У нас с твоим отцом никогда не было никаких личных контактов. Никогда. Но я видел его в тот день выброшенным на берег. И на следующий день, когда он повел Салли к ульям, я понял, что, должно быть, что-то сильно не так. Я собирался пойти и навестить его в коттедже той ночью, но она была там. Итак, я подождал день и вернулся на следующую ночь. Именно тогда я увидел, как Билли пробирается в дом, далеко за полночь.’

‘Молодец, что ты нарушил это золотое правило", - говорю я ему. ‘Если бы ты этого не сделал, я был бы мертв’.

Глаза Карен широко распахнуты от удивления и ужаса. ‘ И все это стоило того, папа, не так ли? Три жизни и все, через что вы все прошли?’

Я глубоко вздыхаю. ‘Трудно сравнивать ценность чего-либо с потерей даже одной жизни, Карен. Сэм был отличным другом. То, что он умер такой смертью, разбивает мне сердце. Я не могу говорить за него, но если бы я умер, добиваясь того, чего достигли мы, тогда я бы чувствовал, что отдал свою жизнь за что-то стоящее. Можешь считать меня наивным, но я должен верить, что то, что мы здесь сделали, что-то изменит’. Очень сильный порыв ветра раскачивает фургон, и мы слышим, как он свистит за каждым окном. Что касается Харрисонов, они сами виноваты в том, что произошло. Мне трудно им сочувствовать.’Хотя мое сердце все еще болит за Салли, и мне интересно, что, в конце концов, она действительно чувствовала ко мне.

Карен серьезно кивает. ‘Значит, это был успех?’

Я киваю. ‘Мы прекратили сбор данных несколько недель назад. Алекс завершил свой статистический анализ, и я написал по нему свою статью. Мы научно доказали, вне всякого сомнения, что пестициды на основе неоникотиноидов разрушают пчелиные семьи, лишая их памяти. Следовательно, и остальные будут отрицать это до посинения. Правительства попытаются проигнорировать это, но общественное мнение вынудит их действовать. Все, что нам остается сделать, это опубликовать. Я поворачиваюсь к Алексу. ‘Все готово?’

Он кивает и подходит к экранам своего компьютера. Он открывает несколько документов. ‘Пресс-релиз. PDF-файлы со статистикой и всеми данными. Ваша статья.’ Он отступает. "Все, что вам нужно сделать, это нажать клавишу возврата, и это доступно. Повсюду в Интернете. Не останется ни единого укрытия ни для Эрго, ни для кого-либо из них.’ Он смотрит на меня. ‘И ваша история, когда вы начнете давать интервью средствам массовой информации, разойдется по всему миру’.

Я встаю и беру Карен за руку, ведя ее к компьютеру. ‘Ты сделаешь это’.

Она поднимает на меня взгляд. ‘Что ты имеешь в виду?’

"Ты нажимаешь клавишу возврата. Расскажи миру. Спаси пчел. Никто не заслуживает этого больше, чем ты’.

Я хорошо вижу слезы в ее глазах, когда до нее доходит чудовищность всего этого. ‘Это только начало", - говорит она. ‘Не так ли?’

Я киваю. ‘Так и есть’.

Она поворачивается, чтобы на мгновение взглянуть на экран, затем опускает взгляд на клавиатуру и нажимает возврат .

Благодарности

Я хотел бы выразить свою признательность тем, кто так щедро отдавал свое время и опыт во время моих исследований для Дороги гроба . В частности, я хотел бы выразить свою благодарность доктору Кристоферу Н. Коннолли, сотруднику Центра по изменению окружающей среды и жизнестойкости человека (CECHR) Университета Данди, Шотландия, на исследованиях которого основана наука в моем рассказе; Джо Камминсу, почетному профессору генетики Университета Западного Онтарио, Канада, чья презентация Европейскому союзу о связях между неоникотиноидами и распадом пчелиных семей на несколько лет предшествовала нынешнему спору; Гэвину Джонсу, пчеловоду с острова Харрис, и Иэну Смиту, пчеловоду с острова Льюис, Шотландия, за советы по пчеловодству на Гебридских островах; Доктор Стивен Кэмпман, судебно-медицинский эксперт, Сан-Диего, США, за его советы по патологии; Джордж Мюррей, за его понимание полицейской деятельности на Гебридских островах; Мюррей Маклеод из Ситрека, штат Уиг, остров Льюис, за его опыт доступа на острова Фланнан на лодке; Лорна Хантер из Северного совета по маякам, за фотографии и информацию, предоставленные о маяке в Эйлин М & # 242; р на островах Фланнан; и Джуди Гринуэй, исполняющая обязанности попечителя Литературное наследие Уилфрида Гибсона, за ее любезное разрешение процитировать строки из книги Уилфрида Уилсона Гибсона стихотворение ‘Остров Фланнан’, посвященное неразгаданному исчезновению в 1900 году трех смотрителей маяка на островах Фланнан.

Питер Мэй

Критик

Пролог

Среди виноградных лоз витает запах. Виноградного сока, листьев и утоптанной земли. И чего-то еще. Черный запах, обрамленный желтизной луны для сбора урожая, которая проливает свой свет на аккуратные, ухоженные грядки, которые тянутся бок о бок по этому пологому склону.

Запах, в котором нет ни капли сладости зрелых фруктов. Он гнилой и несет в себе безошибочное зловоние смерти.

Воздух теплый, приятный на ощупь и полон звуков винограда, падающего в пластиковые ведра. Мягкое хлоп, хлоп. Шелест листьев, щелканье секатора. Лучи света от фонариков на шлемах пересекаются в темноте, затем пронзают небо, словно в поисках звезд, когда головы поднимаются, чтобы глотнуть воздуха.

Энни молода. Всего шестнадцать. Это ее первый венданж. Ночной сбор вручную прохладного белого винограда сорта маузак для вина муссе. Она ничего не знает о том, как это делается - секрет, украденный столетия назад монахом по имени Дом Периньон и ставший знаменитым в другом месте на дальнем краю Франции. Она молода и спела, как виноград. Готов к выбору. И она знает, что Кристиан наблюдает за ней, выжидая своего часа с растущим нетерпением. Он в следующем ряду. Она слышит его дыхание, когда он рассматривает каждый пучок на свету, прежде чем удалить всю плесень и затем выбросить ее в ведро. Они назначили свидание у истока ручья, который сбегает по склону холма, чтобы полить виноградные лозы, прозрачные и искрящиеся в лунном свете. Место в лесу, где влюбленные встречались сотни лет, в тени замка, которого больше нет, под заброшенной церковью, возвышающейся на вершине холма. Далеко внизу река Тарн образует золотую полосу, пересекающую ночь.

Почти время. Энни смотрит на часы. Сразу после трех. И затем она слышит шум трактора, возвращающегося с чайной, чтобы забрать следующую партию винограда для прессования. Она смотрит вдоль ряда. Остальные тащат свои ведра к большим красным контейнерам для загрузки в трейлер. Раздается настойчивое шипение, и она оборачивается, чтобы увидеть Кристиана, подающего сигналы сквозь листву. Ее сердце почти подступает к горлу, а дыхание затруднено. Они никогда не будут скучать по нам, сказал он. Мы просто выключим наши лампы и уплывем в темноте, как призраки.

Липкими пальцами она нащупывает выключатель, и темнота обволакивает ее. Она ныряет под проволоку и чувствует, как его руки протаскивают ее сквозь нее, липкие, как у нее, слаще сахара. И его губы находят ее губы, и она пробует виноград, который он ел, пока собирал.

Они берутся за руки и, пригибаясь ниже уровня виноградных лоз, убегают вверх по склону к темной линии деревьев наверху. Это весело. Теперь страх прошел, его сменил трепет предвкушения, приближения, наконец, женственности. Она смеется, и он прижимает палец к ее губам, чтобы заставить ее замолчать, и она слышит, как он борется с собственным смехом.

Теперь они достаточно далеко, чтобы подняться над лианами и убежать в укрытие. Но даже когда они поворачивают к лесу, фигура отбрасывает на них длинную темную тень, вытянув руки, как будто преграждая им путь и возвращая их к выполнению их задачи.

Они останавливаются, и она слышит проклятие Кристиана. Putain! Они пойманы. Но мужчина не двигается. Длинная мантия свисает с его рук, развеваясь на ночном ветерке, предвестник грядущего vent d'autan. Белые перчатки отражают свет. Странная треугольная шляпа отбрасывает тень на его лицо. И все же он не двигается.

‘Кто это?’ - Шепчет Энни, на нее опускается странное предчувствие, похожее на ночную тьму, когда облако на мгновение закрывает луну. Свет от лампы Кристиана пронизывает его, поразительный и яркий, и обнаруживает лицо, осунувшееся и морщинистое, вытянутое назад на невероятно выдающемся черепе. Черные дыры там, где когда-то были глаза. Кожа, зубы, волосы глубокого красного цвета, как виноградный сок, в тон малиновому платью. Рот приоткрыт, как будто застыл в предсмертном крике. Но именно крик Энни наполняет ночь, полный страха смертности, который возникает при первой встрече со смертью.

Глава первая

Я

‘Петти, должно быть, был одним из самых непопулярных людей во Франции, месье Маклеод’. Префект беззаботно махнул рукой, как будто перед ним лежала вся Франция. ‘Представьте себе. Американец, который сказал французам, хорошее ли у них вино.’

Энцо не смог удержаться от легкой улыбки. ‘Я уверен, что те замки в Бордо, чьи вина продаются по сто долларов за бутылку и выше, были очень довольны оценками, которые дал им месье Петти’.

‘Да, но это не означало, что он им нравился. Скорее, они его боялись. В конце концов, одна плохая оценка может привести к краху. И не один винодел был уничтожен неодобрением Петти.’

Губы Префекта скривились от отвращения.

Собор Святой Сесиль, самое большое кирпичное здание в мире, возвышался над ними, его базилика возвышалась над горизонтом города Альби, шедевр средневековой инженерии, который еще предстоит превзойти архитекторам двадцать первого века. Префект прогуливался по мощеной соборной площади так, словно она принадлежала ему, что он почти так и сделал. На дальней стороне у ворот музея Тулуз Лотрека уже стояли очереди.

‘Конечно, один критик проходит, другой занимает его место. Роберт Паркер теперь король. И журналисты The Wine Spectator. Больше американцев’. Теперь префект с отвращением морщил нос. ‘Но никто из них никогда не приезжал в Гайяк, чтобы попробовать наши местные вина. Ходили слухи, что Паркер когда-то оценил Chateau Lastours. Я не знаю, правда это или нет, но Петти был единственным, кто пришел провести всестороннюю дегустацию. Он вздохнул и с любопытством посмотрел на Энцо, как будто ему только сейчас пришло в голову задаться вопросом, почему он вообще обсуждает этот вопрос с этим странным шотландцем с конским хвостом. ‘Но тогда мы никогда не узнаем, что он думал, поскольку его дегустационные заметки так и не были найдены. Хотя я уверен, что вы все это уже знаете’.

Энцо кивнул. Он знал каждую деталь исчезновения и убийства Петти. Не только из того, что он прочитал в книге Раффина, но и из инструктажа, который дал ему сам Раффин. Изначально в книге должно было быть всего шесть нераскрытых убийств. Мелкое дело было включено в последнюю минуту. Пресса "Стоп".

‘Так что я не совсем уверен, чем я могу вам помочь. Мой коллега по Партии очень высоко отзывался о вас. Вы знаете, мы вместе учились в ENA’.

‘Да, я знаю, месье префект. Я надеялся, что вы могли бы свести меня с кем-нибудь в Гайаке. С кем-нибудь, кто мог бы помочь мне действовать под прикрытием. Возможно, собирал виноград.’

‘Значит, вы думаете, что сможете раскрыть убийство Петти так же, как убийство Гейларда, не так ли? Еще одна ставка?’

Широко сообщалось, что Энцо раскрыл дело Гайяра в результате трехстороннего пари со своим местным префектом и начальником полиции в его родном городе Каор. Альби находился в двух часах езды к югу от Каора, высоко над рекой Тарн - быстрой водой, сверкающей в косых лучах сентябрьского солнца.

Энцо окинул взглядом обсаженный деревьями берег реки, кирпичные дома с невысокими красными крышами в римском стиле, возвышающиеся над опадающей листвой. ‘Не в этот раз, месье префект. Я пытаюсь собрать средства для нового отделения судебной экспертизы в моем университете в Тулузе. Мы привлекли много внимания к делу Гайяра, поэтому я прорабатываю другие нераскрытые дела в книге Раффина.’

Они остановились у подножия ступеней, ведущих к сложному готическому каменному входу, примыкавшему к возвышающемуся кирпичному зданию собора. Префект направлялся на утреннюю молитву, религиозный человек, исполненный благочестия за пределами светских рамок своего политического кабинета. Он задумчиво посмотрел на Энцо. ‘Я не уверен, что одобряю сыщиков-любителей, работающих вне закона’.

‘Меня трудно назвать любителем, месье префект. Я хорошо разбираюсь в искусстве судебной экспертизы’. И прежде чем Префект успел указать, что это искусство, которым он не занимался двадцать лет, он добавил: ‘И, кроме того, не было бы никакой необходимости в сыщиках-любителях, если бы полиция выполняла свою работу’.

Префект поднял бровь. ‘Префект Верн сказал, что вы человек прямолинейный’. Последовало почти незаметное колебание, прежде чем он принял решение. Он достал маленький блокнот в кожаном переплете и нацарапал имя и номер на чистой странице. Он вырвал его и протянул Энцо. ‘Я желаю вам удачи, месье Маклауд. Она вам понадобится’. И он повернулся и побежал вверх по ступенькам, опаздывая на встречу с Богом.

II

‘Я произвел первоначальное опознание в морге три года назад’. Лорану де Бонневалю было чуть за пятьдесят. Он был, возможно, на год или два старше Энцо. Он был высоким и гибко сложенным, с густыми черными вьющимися волосами, в которых пробивалась странная серебристая прядь. Его дружелюбные, влажные карие глаза теперь были полны меланхолии при воспоминании о том моменте. ‘Это было шокирующе. Я никогда не видел человека в подобном состоянии. Это было почти так, как если бы вино замариновало его, как что-то законсервированное в банке. Я полагаю, алкоголь замедлил процесс разложения. Должно быть, он был полностью погружен в это большую часть тех двенадцати месяцев, что отсутствовал.’

Бонневаль отвернулся от окна. Кровь отхлынула от его лица, сделав загорелую кожу болезненно желтой. За ним, в пятидесяти футах ниже зубчатых стен старого аббатства, река Тарн продолжала свой величественный путь к западу от Альби, теперь в тридцати милях вверх по течению.

Они находились в офисе Межпрофессиональной комиссии по виноделию Гайяка в Винном доме, являющемся частью кирпичного дома аббата Сен-Мишеля XIII века в городе тысячелетия Гайяк. Энцо чувствовал тысячелетнюю историю, заключенную в окружающих их стенах из красного кирпича. ‘Почему родственники не опознали его?’

‘Потому что никто не потрудился приехать из Штатов, когда его нашли. Он был разведен несколько лет назад и, по-видимому, отдалился от своей дочери’.

Энцо смущенно откашлялся. Это были неприятные параллели с его собственной жизнью. Но тогда месье де Бонневаль не должен был этого знать. ‘Так почему они спросили тебя?’

‘Он дегустировал мои вина в Chateau Saint-Michel за неделю до того, как пропал. Так я с ним познакомился. Но также, я полагаю, потому, что я был президентом CIVG. Я представлял всех виноделов Гайяка. Продолжаю представлять.’

Энцо посмотрел на свой пуловер в синюю рубчик с выцветшими заплатками на локтях и мешковатые брюки в клетку и подумал, что он выглядит как маловероятный представитель виноделов. Но в нем было что-то привлекательное, отеческое, что сразу делало его симпатичным. ‘В полицейских отчетах говорилось, что он был одет в церемониальный наряд какого-то местного братства виноделов’.

‘Да, орден божественной бутылки - l'Ordre de la Dive Bouteille. Действительно, довольно странно. Орден - это братство бонвиверов в духе Франсуа Рабле’.

Энцо знал о пристрастии знаменитого французского писателя XVI века к вину, а также о его печально известном завещании из одной строки: "У меня ничего нет, я многим обязан, а остальное я оставляю бедным".

Бонневаль сказал: "Братство уходит корнями в древнее общество, которое существовало пятьсот лет назад и называлось La Companha de la Poda. Пода - это короткий ручной топорик, который раньше использовали для обрезки виноградных лоз. Но в наши дни, похоже, у конфрери есть только две цели. Продвижение вина и его употребление.’

‘Значит, вы не являетесь членом клуба?’

‘Боже правый, нет. Я серьезный винодел, месье. У меня нет времени наряжаться в малиновые платья и остроконечные шляпы’. Бонневаль улыбнулся. ‘Хотя я не против выпить это пойло’.

Энцо кивнул. Он и сам был не прочь пропустить стаканчик-другой. ‘Итак, как Петти был связан с организацией?’

‘Он был принят в братство вскоре после своего прибытия сюда. Произведен в кавалеры ордена’.

‘Это было необычно?’

‘Не для человека его положения. В конце концов, он был едва ли не самым громким именем в мире виноделия, месье Маклауд. И он приходил попробовать наши вина. Может быть, даже вывел нас на карту. Хорошие оценки от Петти могли бы принести некоторым из наших виньеронов много денег.’

‘И плохие рейтинги могли погубить их’.

Бонневаль пожал плечами. ‘Если вы ищете мотив, то, я полагаю, это правда’.

‘Итак", - сказал Энцо. "Как ты думаешь, ты можешь мне помочь?’

‘О, я думаю, да’. Он достал из бумажника визитную карточку и протянул ее Энцо. ‘Послушайте, почему бы вам не прийти в "Шато" сегодня вечером, поужинать со мной и моей женой. Вы знакомы с виноделием, месье Маклауд?’

‘Я понимаю процесс. Но я не знаком со всей механикой’.

‘Тем не менее, вы любите выпить по бокалу?’

‘О, да’.

‘Хорошо. Мы выпьем бутылочку-другую, а потом я покажу тебе окрестности. А пока я посмотрю, нельзя ли устроить тебя на небольшой сбор винограда’. Он улыбнулся. ‘Надеюсь, у тебя нет проблем со спиной’.

III

Гайяк, размышлял Энцо, пересекая недавно вымощенную булыжником площадь Грифуль, нельзя было назвать красивым городом. У него не было ни масштаба, ни достоинства столицы департамента Альби, но в нем было определенное пыльное очарование. Это был рабочий городок, наполненный работающими людьми. Красные кирпичи и виноград. Воздух наполнился их запахом, богатым, пьянящим, фруктовым ароматом, который волнами разносился по воздуху. Было время сбора урожая, и жизненная сила города и виноградников, которые поднимались по обоим берегам реки вокруг него, собиралась, отжималась и ферментировалась в высоких резервуарах из нержавеющей стали в более чем ста двадцати доменах и замках.

Посетители собирались в ресторанах и кафе вокруг старого бастида, и Энцо поднялся по узкой улице Шарль Портал с ее древними консольными зданиями, наклоняющимися под странными углами, дубовыми балками и кирпичом, стеклом и неоном. Странная смесь старого и нового. Солнце стояло высоко и припекало в небе ранней осени, выгоревшее и мерцающее в мареве собственного жара, и люди спешили домой на обед, сжимая в руках теплые, свежеиспеченные буханки. Трудно было поверить, что в этом сонном городке на юго-западе Франции убийца все еще разгуливает на свободе - спустя долгое время после того, как его жертва была похоронена и почти забыта.

Вход в жандармерию находился на авеню Жан Кальве, электронные ворота открывались в горячий асфальтированный двор, ограниченный с восточной стороны многоквартирным домом, в котором проживали жандармы и их семьи. Энцо нажал на звонок и сказал девушке, которая ответила по громкоговорителю, что он хотел бы поговорить с жандармом Дэвидом Русселем.

Кабинет Русселя находился в конце коридора за выцветшей зеленой дверью с закрытыми ставнями на дальней стороне двора. Вокруг группами стояли жандармы, курили и болтали, с праздным любопытством наблюдая за Энцо, когда он пересекал улицу. Он явно был не местным. Высокий мужчина, более шести футов, со странной серебристой прядью, пробивающейся сзади в седеющих темных волосах.

Сам Руссель был невысоким мужчиной лет тридцати пяти с тонкой щетиной темных волос, обрамлявших круглый череп, как бархат. У него были большие, темные, подозрительные глаза и руки, которые могли сжать кулаки размером с белфастскую ветчину. Его темно-синие брюки были заправлены в черные кожаные ботинки, бледно-голубая рубашка поло с короткими рукавами заправлена в брюки над белым поясом и пистолетом в кобуре. Прямо под пуговицами на шее у него был темно-синий квадрат с двумя серебряными полосками, а на левой руке гордо возвышался вставший на дыбы лев на сером щите. Оба были прикреплены к рубашке на липучке, снимались для стирки, и Энцо размышлял о том, насколько практичными могли бы быть французы.

Руссель провел его в полумрак своего кабинета, небольшого загроможденного помещения с тремя письменными столами, оба окна были закрыты ставнями от яркого внешнего мира. Вырезанная из картона Лара Крофт в натуральную величину была прислонена к задней стене, выставляя на всеобщее обозрение непомерно большие груди. Постер U2 был визуальным аналогом музыки, звучавшей из динамиков компьютера Русселя. Руссель расположился за своим столом, уперев руки в бедра. ‘Лучшая рок-группа в мире. Он дал Энцо время усвоить эту мудрость, затем добавил: ‘Знаешь, есть люди, которые проводят кампанию за то, чтобы заключенных не содержали по трое в камере. Камеры больше, чем эта’. Он обвел рукой свой кабинет. ‘Нас здесь трое - и мы жандармы!’ Он едва позволил себе перевести дух. ‘Чего вы хотите, месье Маклауд?’

‘Вы получили факс от мадам Тайяр, начальника полиции в Каоре?’

‘Я так и сделал’.

‘Тогда вы будете знать, что я здесь по поводу убийства Джила Петти’.

Руссель позволил себе опуститься на свое место и скрестил руки на груди. Энзо заметил пластиковую модель Лары Крофт высотой в фут, стоящую сбоку от компьютера, картонная коробка, в которой она была доставлена, валялась среди мусора, сваленного в кучу на полу за столом. ‘Мне не нравится Национальная полиция, месье. Они гражданские, а мы армия. Они получают финансирование, а мы нет’. Он взял ручку из банки с ними, стоявшей на его столе, и нацарапал ею в своем блокноте. От этого на бумаге не осталось ничего, кроме вмятины. ‘ Жандармский выпуск. Не работает.’ Он взял папку со своего стола и снял скрепку, которая скрепляла ее, показывая Энзо. ‘Скрепки? Придется покупать их самим. Вы думаете, Национальная полиция сама покупает скрепки для бумаг?’

‘Понятия не имею’.

‘Нет, конечно, ты не понимаешь. И я понятия не имею, как я могу тебе помочь’.

‘Я хотел бы получить доступ к вашим файлам по делу Петти’.

Руссель долго смотрел на него очень прямо. Затем его лицо неожиданно расплылось в улыбке неподдельного веселья. ‘Мне нравятся мужчины с чувством юмора, месье Маклауд. Что заставляет тебя думать, что я дам тебе доступ к файлам?’ Но прежде чем Энцо смог ответить, он поднял руку, останавливая его. ‘Нет, сначала скажи мне это. Кто ты?’

Энцо был захвачен врасплох. ‘Ну, ты знаешь, кто я’.

‘Должен ли я?’

Энцо вздохнул. ‘Меня зовут Энцо...’

Рауселл оборвал его. ‘Нет, я знаю, кто вы такой. Или, скорее, я знаю, кем вы мне себя называете’. Он потянулся через стол. ‘И что я прочел в факсе от кого-то, кто якобы является шефом полиции в Каоре. Насколько я знаю, вы можете быть убийцей. И вы хотите, чтобы я передал вам свои файлы?’

Энцо был в растерянности.

‘И в любом случае, Национальная жандармерия не выдает информацию частным детективам’.

‘Я не совсем частный детектив’.

‘Нет, вы не такой’. Руссель открыл тонкую папку на своем столе и поднял лист бумаги, чтобы изучить его. ‘Вы бывший офицер-криминалист из Шотландии. Вы прожили во Франции двадцать лет и преподаете биологию в Университете Поля Сабатье в Тулузе.’

‘Я думал, ты ничего обо мне не знаешь’.

‘Я навел кое-какие справки. В моем бизнесе это окупается’.

Руссель выполнил свою домашнюю работу, но Энцо подумал, что пришло время превратить защиту в нападение. ‘Достаточно просто, месье, найти факты, которые легко доступны в Интернете. Совсем другое - раскрывать преступление, когда ни один из фактов не очевиден, и требуется определенный интеллект, чтобы их раскопать.’

Румянец выступил на щеках Русселя, испортив гладкий, загорелый цвет лица. ‘К чему вы клоните?’

Петти пропал за год до того, как нашли его тело. Вы не только не смогли его найти, вы даже не знали, что он был убит, пока его убийца не решил выставить его на всеобщее обозрение.’

Гнев Русселя проявлялся лишь в почти незаметном сжатии и разжатии его челюстей. Он пристально смотрел на Энцо спокойными темными глазами. ‘Люди пропадают постоянно, месье Маклеод’. Он постучал по другой папке у себя на столе. На этот раз толстой. ‘В моем досье на пропавших людей почти полдюжины дел. Очень часто у людей есть свои причины. Ничего зловещего. Распад брака, тайная интрижка, увольнение, психическое заболевание. Иногда они просто хотят исчезнуть.’ Он открыл папку и достал пачку бумаг, скрепленных скрепкой, которую он, без сомнения, купил сам. ‘Тот, с которым я учился в школе. Серж Косте. Только что набрал обороты и ушел год назад. Его жена говорит, что понятия не имеет, почему. Но я полагаю, у них был большой скандал. У них не было детей. Она хотела усыновить ребенка, он - нет. Такого рода вещи могут оказывать на людей всевозможное давление. Но мы, вероятно, никогда не узнаем, почему он ушел или куда он направился.’ Он закрыл папку и хлопнул по ней ладонью. ‘У нас не было причин подозревать нечестную игру, когда Петти исчез. Даже когда на нас оказывали давление - в конце концов, он был международной личностью, - мы не смогли найти никаких доказательств того, что было совершено какое-либо преступление.’

‘Даже когда его нашли привязанным к кресту, как пугало на винограднике?’

‘Это было двенадцать месяцев спустя. След был холоден как лед’.

‘ Не там, где его нашли. Он пробыл там всего несколько часов. У вас было свежее место преступления. А убийца всегда что-то оставляет после себя. Какая-нибудь зацепка. Неважно, насколько маленькая. Всегда.’

Руссель поджал губы, чтобы сдержать гнев. ‘Офицеры Научной полиции Альби исследовали место происшествия в мельчайших деталях, месье Маклеод. Если бы убийца оставил какие-то следы, мы бы их нашли.’ Он откинулся на спинку стула и выдвинул ящик. Он достал книгу и бросил ее на свой стол.

Энцо наклонил голову, чтобы взглянуть на нее.

‘Твой друг Роджер Раффин доставляет мне бесконечные неприятности, Маклеод’. Энцо заметил, что Руссель опустил слово "месье". ‘Особенно теперь, когда книга переведена и опубликована в Соединенных Штатах. Хотя, без сомнения, только потому, что в ней рассказывается о мелком деле. Вы только что разминулись с его дочерью’.

На этот раз интерес Энцо был задет. “Мишель Петти? Она здесь?’

‘Ненадолго. Она искала его личные вещи’.

‘Спустя три года? Она не торопилась’.

‘Четыре года с тех пор, как он пропал без вести. И это первый контакт, который мы получили от кого-либо из членов семьи - не считая организации отправки тела обратно для захоронения’.

‘Так что ты ей сказал?’

‘Что его личные вещи все еще рассматриваются как улики в открытом деле. Так что я не думаю, что она пробудет здесь долго’.

‘Я не думаю, что вы знаете, где она остановилась’.

Руссель смерил его жестким взглядом. ‘И почему я должен вам рассказывать?’

‘Чтобы отвязаться от меня’.

Что вызвало улыбку на лице жандарма. Первую за долгое время. ‘ А теперь поступило предложение. Она остановилась в замке Салетт, месье Маклеод. Здесь останавливаются все по-настоящему богатые туристы. Я бы сказал, что Мишель Петти неплохо пожила после смерти своего отца.’

Глава вторая

Я

Узкая дорога вилась вверх среди виноградников, которые тянулись через меловые холмы на север и юг, насколько хватало глаз. Некоторые лозы все еще были отягощены тяжелыми гроздьями плотно упакованного черного винограда сорта брауколь или дюрас, а также желто-зеленого маузака или loin de l'oeil, романтично названного “вдали от глаз” из-за длинного стебля. Другие уже были собраны и казались какими-то голыми, без плодов под жарким сентябрьским солнцем. Урожай в этом году был ранним после июльской жары и теплого, влажного августа. Это обещало прекрасный винтаж.

Пейзаж подчеркивали высокие, тонкие тополя, похожие на восклицательные знаки, и характерные зонтики pins, сосны, которые раскинули свои темные кроны, как гигантские зонтики, чтобы обеспечить тень от дневной жары. Деревни на вершинах холмов из мерцающего белого камня были покрыты красной римской черепицей и расположены под небольшими углами в средиземноморском стиле. Отполированный кремовый Citroen 2CV Энцо покатился на мягкой подвеске, когда он направил его прямо на перекресток. Автомобиль был его гордостью и радостью, с любовью восстановленный специалистом в Бельгии из остовов давно исчезнувших автомобилей. Он был типично французским, и благодаря откинутой крыше, похожей на банку из-под сардин, большой фигуре Энцо хватило места, в котором он нуждался.

Из его окон открывался панорамный вид на холмы и долину внизу, и он подумал, что во времена римской Империи этот пейзаж не выглядел бы так уж сильно иначе. Каменные виллы, тополя, виноградные лозы. Земля, прирученная и возделываемая мужчинами в юбках и сандалиях. Единственное отличие теперь заключалось в том, что дороги были покрыты металлом, а виноград собирали по большей части машинами, которые яростно вытряхивали его из стеблей. Энцо мог видеть одно из них сейчас, вдалеке, огромные колеса, оседлавшие виноградные лозы, тщательно подрезанные для их размещения. Чудовищная машина, возвышающаяся над виноградником, который неуклонно продвигается вверх по склону, сгружая виноград в огромные контейнеры с обеих сторон.

Он миновал небольшую частную часовню и кладбище и повернул к недавно отреставрированному замку Салетт на гребне холма выше. Замок был построен в самом сердце виноградника, на котором производилось вино, носящее его название, из белого камня, отражающего яркий свет вокруг средневековых башен и высоких стен, построенных для защиты от нападения. Энцо припарковался на автостоянке и прошел через арочные ворота в вечный внутренний двор за ними. Через него был натянут огромный молочно-белый брезентовый парус, обеспечивающий тень для посетителей, сидящих за столиками, расположенными внизу. Вдоль стен выстроились тополя в горшках, современные скульптуры, повторяющие их тематику, возле дегустационного зала, где можно было попробовать и купить вина шато. Дегустация. Энзо вошел в прохладную, темную приемную и спросил девушку за стойкой регистрации, все еще ли Мишель Петти гостья в отеле.

Она стояла к нему спиной, когда он вышел из-за стены замка на лужайку, которая тянулась вдоль всего здания. Он был обращен на юг, и из него открывался захватывающий вид на холмы и долину Тарн далеко внизу, на пыльную дорогу, проложенную меловой лентой по ее волнистости и, наконец, исчезающую в зеленой дымке. Она сидела и читала за столом из красного дерева и подняла голову, когда он отбросил на нее тень. Ее глаза были скрыты за темными очками, и он сначала не мог уловить ее реакцию на него, пока она не опустила очки, и он увидел любопытство в их холодной, зеленой оценке. Он был не из тех гостей, которых можно было ожидать встретить в подобном месте. На нем была просторная рубашка цвета хаки поверх мешковатых брюк-карго, на плече висела поношенная холщовая сумка. И он явно не входил в обслуживающий персонал.

‘Джис", - неожиданно сказала она. ‘Это правда или притворство?’

Энцо был захвачен врасплох. ‘Это что, притворство?’

‘Волосы. Эта белая полоска. Ты специально их красишь?’

Он улыбнулся и покачал головой. ‘У меня это с подросткового возраста. Синдром Ваарденбурга’. Он сел напротив нее. ‘Если вы присмотритесь, то увидите, что один глаз отличается по цвету от другого’.

Она совсем сняла очки и прищурилась на него от солнечного света. ‘Так и есть. Один коричневый, другой голубой. Это серьезно?’

‘Ну, я еще не умер от этого’. Он впервые заметил, что она была привлекательной девушкой. Из заметок Раффина он знал, что ей было двадцать пять, она едва вышла из подросткового возраста, когда пропал ее отец. Даже несмотря на то, что она сидела, он мог видеть, что она была высокой - длинные, элегантные ноги в обрезанных джинсах, белая блузка, частично расстегнутая и завязанная выше талии, обнажала подтянутый загорелый живот. Длинные каштановые волосы были убраны с лица заколкой и небрежно рассыпались по квадратным плечам. Ее лицо было красивым, но не миловидным. Резкие черты лица, полные губы, большие глаза и ни следа косметики. Казалось, она только сейчас осознала, что он присоединился к ней без приглашения, и стала застенчивой и настороженной.

‘Могу ли я что-нибудь сделать для вас, мистер ...?’

‘Маклеод. Энцо Маклеод’.

Казалось, ее это позабавило. Ее осторожность длилась недолго. Возможно, его обаяние подорвало ее. ‘Что это за имя такое?’

‘Моя мать была итальянкой. Энцо - сокращение от Лоренцо. Мой отец был шотландцем. Я вырос в Глазго’.

‘Итак, что вы здесь делаете, мистер Лоренцо Маклауд?’

‘Я собираюсь выяснить, кто убил твоего отца’.

Она вздрогнула, как будто он ударил ее, и все оживление покинуло ее лицо. Прошло мгновение или два, прежде чем она обрела голос, и когда она заговорила, это было тихо, в отличие от ее слов. ‘Почему бы тебе не пойти нахуй?’

‘Я серьезно’.

‘Я тоже".

‘Разве ты не хочешь знать?’

‘Мне было бы наплевать меньше’.

‘Но вы здесь, чтобы забрать его вещи’.

‘Только для того, чтобы положить этому конец. Раз и навсегда. С тех пор как эта проклятая книга была опубликована в Штатах, он как будто восстал из мертвых, чтобы преследовать меня. Газеты пишут статьи, хотят взять интервью. Часовой документальный фильм о “Сорока восьми часах”. У него никогда не было пяти минут для меня, когда он был жив. Теперь он не оставляет меня в покое. Я хочу, чтобы это прекратилось.’

‘Конца никогда не будет, пока его убийца разгуливает на свободе’.

Часть ее эмоций иссякла, она воспользовалась моментом, чтобы оценить его немного внимательнее. Она надела солнцезащитные очки, чтобы скрыть глаза. ‘Тебе-то какое дело?’

‘До того, как я приехал во Францию, я был экспертом-криминалистом в Шотландии. Я использую свой опыт и свою науку, чтобы раскрыть некоторые из тех нераскрытых дел, которые описаны в книге Раффина. Я уже похоронил одного из них.’

‘И мой отец просто следующий в списке?’ Она не смогла скрыть сарказма в своем голосе.

‘Вы могли бы сформулировать это и так’. Он воспользовался моментом, чтобы сформулировать свое предложение. ‘Я знаю, что жандарм Руссель неохотно расстается с имуществом вашего отца. Может быть, если бы вы назначили меня своим официальным представителем, я мог бы что-то с этим сделать.’

Она долго смотрела на него своим взглядом, непроницаемым за темными линзами. Когда, наконец, она заговорила, это было тем же мягким тоном, что и раньше. ‘Я так не думаю’. Она взяла свою книгу и начала читать, или, по крайней мере, сделала вид, что читает. Энцо был уволен, и она не собиралась дальше с ним общаться.

Он сидел целую минуту, прежде чем встать и бросить свою визитку на стол. ‘Это номер моего мобильного. Если вы хотите меня найти, я остановлюсь в том доме, который снимал ваш отец, когда он исчез.’

Ее внимание оставалось сосредоточенным на страницах ее книги, а он на мгновение окинул взглядом мерцающие виноградники внизу, прежде чем направиться обратно к автостоянке, где его 2CV пекся на послеполуденном солнце.

II

Это была страна вина. Так что не было ничего противоестественного в том, что Гил Петти остановился в замке. За исключением того, что он этого не сделал. Он снял небольшой загородный коттедж в тени отреставрированного замка, построенного в одиннадцатом веке. Крошечный, тесный домик работника поместья с единственной комнатой, служащей кухней, столовой и гостиной, и всего одной спальней. Тем не менее, это был красивый коттедж, увитый осенне-красным плющом. С небольшой террасы открывался вид на голубятню пятнадцатого века, стоявшую на каменных сваях в пестрой тени трех массивных каштанов. Высокие стены и башенки внушительного замка Флер находились в двух шагах от отеля, обслуживая богатых туристов в роскошных гостиничных номерах с открытой галереи, которая тянулась по всему верху здания. Хозяйка заведения славилась своей кухней. Пока Энцо ехал по длинной дороге к замку, он не в первый раз задавался вопросом, почему человек со средствами Петти решил провести месяц в тесном и недорогом заведении, когда он мог бы выбрать комфорт и изысканную кухню замка.

Белый фургон рабочего был припаркован у подножия лестницы, ведущей в gite, и когда Энцо вышел из своей машины, Пьеррик и Полетт Лефевр поспешили покинуть крошечную контору по недвижимости, которую они устроили в подвале. При первой встрече Полетт показалась Энцо высокой, привлекательной женщиной в возрасте. И тогда он понял, что она, вероятно, того же возраста, что и он, и задался вопросом, делает ли это его “пожилым мужчиной” - привлекательным или нет. Конечно, по теплоте Полетт было ясно, что она нашла его привлекательным. Кое-что, о чем Пьеррик не мог не знать. Он плохо скрывал свое раздражение. Похожий на бобового мужчину с покосившимся воротом и редеющими седыми волосами, у него были глубокие морщины на обеих щеках, которые придавали ему несколько обезьяноподобный вид. Теперь он снова был раздражен. Он махнул рукой в сторону рабочего фургона.

‘Я совсем не уверен в этом, месье. Стена наверняка повреждена’.

‘Я заплачу, чтобы это починили", - сказал Энцо. ‘Но мне нужна моя белая доска. Видите ли, я мыслю визуально’.

Когда он впервые пришел, чтобы договориться об аренде, он подумал, что было бы полезно рассказать им, почему он здесь. Это помогло использовать местные знания. И они познакомились с Петти. Они были полны энтузиазма и готовы помочь, желая, чтобы пятно исчезновения и убийства винного критика было раз и навсегда удалено с их замка и коттеджа. Теперь, возможно, Пьеррик, по крайней мере, передумал. Полетт встревоженно стояла на заднем плане, нежно заламывая руки. Она слабо улыбнулась Энцо, когда он поймал ее взгляд, затем вздрогнула, когда изнутри до них донесся стук молотка.

‘Дочь Петти здесь", - сказал Энцо, чтобы отвлечь их. ‘Она остановилась в Шато де Салетт’. Это сработало. О доске внезапно забыли.

‘Зачем она пришла?’ Пьеррик хотел знать.

‘Вещи ее отца’.

‘Некоторые из его вещей пролежали здесь целую вечность после того, как он исчез’, - сказала Полетт. ‘В то время семья не проявляла никакого интереса’.

‘Может быть, она захочет прийти и поговорить с тобой’.

Ни один из них не казался довольным такой перспективой. Они были странной парой. Парижане. Он был чем-то большим в страховой компании. Затем, двадцать лет назад, они бросили все, чтобы купить и восстановить то, что на момент покупки было немногим больше руин, и жили в маленьком коттедже, пока велись работы над замком. Теперь они обслуживали богатых туристов и делали органическое вино с четырнадцати гектаров виноградника, который они посадили сами. Они подарили Энцо бутылку своего красного, и оно оказалось неплохим.

Теперь он взбежал по ступенькам к двери, когда появился столяр с сумкой инструментов. ‘ Все готово, месье Маклеод. Я пришлю счет в "Шато", хорошо?

‘Нет, я рассчитаюсь наличными. Сколько я вам должен?’

Меню на мгновение задумался. ‘Двести’.

‘Евро?’

‘Ну, сейчас это вряд ли обошлось бы во франках, не так ли?’

Энцо неохотно пересчитал банкноты. Это было больше, чем он ожидал, а у него был лишь небольшой неофициальный бюджет от университета.

Когда столяр ушел, Энцо встал и осмотрел свою доску, установленную прямо на дальней стене. Лефевры появились у него за спиной, желая посмотреть, какой ущерб был нанесен. Но меню было аккуратным и не оставляло беспорядка, и какие бы повреждения ни были на стене, они были скрыты от посторонних глаз. Энцо пересек комнату, достал синий фломастер и написал “Джил Петти” в верхнем левом углу. В середине доски он написал “Порядок погружения в воду”, обвел его и нарисовал к нему стрелку от имени Петти.

Это было начало. Но ему нужна была помощь.

Он пошарил в карманах брюк в поисках мобильного телефона и тихо выругался, когда увидел, что индикатор заряда батареи мигает. Он повернулся к Полетт и Пьеррику. ‘Есть ли какой-нибудь шанс, что я мог бы воспользоваться телефоном в вашем офисе?’

III

Старый каменный фермерский дом на холме наверху пустовал, сколько Николь себя помнила. Ребенком она играла в нем, пока ее отец не забил дверь деревянными досками. Это было опасно, сказал он.

Теперь она поднималась по тропинке к нему, радуясь глотку воздуха, мимо дров, которые ее отец нарубил и сложил сушиться. Колли бегали у ее ног, гоняясь друг за другом, лая на ветер. Там, где трасса свернула на старый, заброшенный фермерский двор, она остановилась и посмотрела на холмистые, покрытые деревьями холмы Оверни. Кристально чистые ручьи глубоко прорезали богатую красную почву, так что казалось, что земля постоянно переворачивается сама на себя. Ей нравилась ее случайная природа; то, как она менялась в зависимости от времени года. Цвет деревьев. Поле, вспаханное в одном году, отданное под пастбище в следующем. Она в равной мере любила горячий летний ветер, дувший из Африки, и ледяные зимние порывы, дувшие с Атлантики.

Но больше всего она любила своих мать и отца, и ее сердце было наполнено страхом за них обоих.

Она сидела на старом пне, а колли резвились вокруг нее, толкаясь о ее ноги, когда она по очереди взъерошивала им головы. Она провела большую часть утра в затемненной комнате своей матери, просто держа ее за руку для утешения, затем приготовила обед своему отцу, когда он привел овец с высокогорного выпаса. Теперь у нее было немного времени для себя. Время подумать о будущем. Беспокоиться об этом. Бояться за это. Всего через несколько дней снова начнется учеба в университете, и она не знала, как ее отец собирается обходиться без нее.

Что еще хуже, она понятия не имела, как он справится без жены. Это было долгое, унылое лето с тех пор, как врач диагностировал рак в последней стадии. Он сказал, что могут пройти недели. Месяцы, если ей повезет. Повезло! Николь так не думала.

Звук автомобиля донесся до нее с ветром прежде, чем она увидела его, солнечный свет упал на его крышу, когда он поднимался по трассе из долины внизу, мимо огромной кучи старых шин, удерживающих бач, который покрывал силос. Она смотрела, как машина остановилась во дворе внизу, и ее тетя вышла, чтобы поприветствовать своего старшего брата, отца Николь. Они долго держали друг друга в объятиях, прежде чем он достал ее чемодан из багажника, и они пошли в дом. Теперь она будет там до конца, и Николь испытывала угрызения совести от облегчения, которое испытывала. Это было как будто меня выпустили из тюрьмы. Или как бегун, измученный и терпящий неудачу, передающий эстафету кому-то другому, чтобы пробежать финальный этап.

Собаки столпились вокруг нее, с тревогой заглядывая ей в лицо, чувствуя ее страдания. Она мягко заговорила с ними, проведя руками по запрокинутым головам, и почувствовала утешение в их неутомимой любви.

‘Николь!’

Она подняла глаза, услышав свое имя, донесенное ветром. Ее отец стоял на крыльце, держа телефон в поднятой руке. Он был крупным мужчиной, его румяное лицо было видно отсюда, из-под вездесущей матерчатой кепки, сдвинутой на затылок, на его бычьей голове.

‘Тебе звонят!’

IV

Энцо наблюдал, как трактор задним ходом въезжает в сарай, маневрируя прицепом blue Rock к пресс-центру. Он поднимался на пневматических поперечных рычагах, пока его воронка не соскользнула в горловину пресса, и гигантский винт внутри прицепа не начал вращаться, мягко разминая виноград на составные части - сок, кожицу, семена и плодоножку. Каким-то образом, где-то в машине, плодоножки отделялись от винограда и выплевывались в большие пластиковые контейнеры, в то время как сок, кожица и семена перекачивались под давлением через пластиковую трубку, ведущую в следующий сарай. Мужчина присел на корточки под прессом, осторожно добавляя прозрачную жидкость из пластиковой бутылки в смесь.

‘ИТАК, 2. Двуокись серы", - прокричал Лоран де Бонневаль, перекрывая рев моторов. ‘Убивает вредные бактерии, не повреждая дрожжи, и защищает вино от окисления’. На нем была футболка с пятнами вина, рваные шорты и пара зеленых веллингтоновых ботинок.

Он вернулся к стопкам бумаг, которые изучал на столе, придвинутом к стене. Стол был завален картами, прогнозами погоды, рукописными заметками, пробирками и пипетками. Мусорное ведро рядом с ним было полно пустых банок с надписью "Лафас Он Гран Крю". Энцо лениво взял один и прочитал, что в нем содержались “очищенные пектолитические ферменты” для усиления “селективного извлечения соединений из виноградной кожуры”.

Бонневаль ухмыльнулся. ‘В виноделии много науки, месье Маклеод. Мы сопоставляем сульфиты с Ph. Мы измеряем сахар, кислотность и алкоголь. Мы используем холод, чтобы замедлить брожение, тепло, чтобы ускорить его. Но, на самом деле, это гораздо больше, чем это. Все дело в инстинкте, чутье и софистике. Своего рода алхимия. Волшебство, если хотите. Он повернулся к смеси, выдавливаемой из пресс-формы. ‘Два винодела могут брать один и тот же виноград, одного урожая и производить совершенно разные вина. В одном может быть вкус мягких ванильных фруктов, в другом - танинный зеленый перец. Можно даже утверждать, что вино отражает индивидуальность винодела.’

‘А что вы готовите, месье де Бонневаль? Мягкие ванильные фрукты или танинный зеленый перец?’

Бонневаль улыбнулся, карие глаза были полны озорства и веселья. ‘О, мягкие ванильные фрукты, конечно. В наши дни виноделы должны потворствовать вкусам критиков, которые выросли на кока-коле и рутбире.’

‘Что это говорит о вашей личности?’

Он откинул голову назад и рассмеялся. ‘Возможно, просто потому, что я человек, стремящийся продавать свои вина’.

Энцо последовал за ним в соседний сарай, где на полу, как гигантские черви, лежали красные гибкие трубки, прикрепленные к мотопомпам, перекачивающим виноградный сок под давлением между емкостями. Рабочие перетаскивали пробирки из одного черного ведра, полного пенящегося розового сока, в другое, затем поднимали их по лестницам на решетчатые мостки над головой, которые обеспечивали доступ к верхушкам двух рядов огромных чанов из нержавеющей стали. Воздух был наполнен характерным запахом виноградного пюре и алкоголя, густым и пьянящим. И все это время рев прессовальной машины и пульсация насосов били по ушам.

Бонневаль повел Энцо вверх по стальной лестнице к сети переходов наверху. Он указал на трубку, по которой подается входящая смесь из пресс-камеры. Он был привязан к поручню рядом с крышкой ближайшего чана, и вы могли видеть, как виноградный сок пульсирует сквозь полупрозрачную кожицу, когда он с грохотом поднимался вверх, а затем вытекал и снова опускался в огромную черную пустоту контейнера, вмещавшего сто пятьдесят гектолитров. Энцо быстро подсчитал. Получилось пятнадцать тысяч литров. Или двадцать тысяч бутылок. Много вина.

‘Как только кюве заполнено, мы даем соку отстояться", - сказал Бонневаль. ‘Кожица и семена поднимаются наверх. Итак, мы извлекаем сок со дна и перекачиваем его обратно в верхнюю часть, повторно перемешивая сусло для получения максимального вкуса. Иногда на высокой скорости. Иногда переливаем все содержимое одного кюве в другое. Что также способствует насыщению его кислородом, который, в свою очередь, в сочетании с дрожжами выделяет больше тепла и, следовательно, больше алкоголя.’ Он ухмыльнулся. ‘Еще одна причина, по которой мы хотим собирать виноград максимальной зрелости. Сахар плюс высокая температура равняется алкоголю. И вино было бы уже не таким, как сейчас, без алкоголя, не так ли?’

‘Значит, вы измеряете содержание сахара в винограде перед сбором?’

‘Ежедневно, по мере приближения времени сбора урожая. Мы также пробуем их на сладость и аромат. И когда семена становятся коричневыми, и вы можете раздавить их зубами, вы знаете, что они созрели’. Он снова повернулся к кюве. ‘Конечно, нам также нужно контролировать выделение тепла во время брожения. Слишком много тепла равносильно слишком большому количеству алкоголя, и вы портите вино’. Он указал на большие черные трубки, идущие по внешним стенкам чайника. ‘Холодная вода. В каждый резервуар мы спускаем трубки поменьше, чтобы подавать холодную воду через нити, похожие на радиаторы, которые свисают внутри них. Таким образом мы сможем предотвратить перегрев смеси.’

Они спустились обратно на пол чайной и прошли в третий цех. "Теперь у нас есть двадцать кювет из нержавеющей стали", - сказал Бонневаль. Энцо произвел еще один подсчет и беззвучно присвистнул сквозь поджатые губы. Это составило четыреста тысяч бутылок вина! Бонневаль все еще говорил. ‘До этого мы использовали резервуары для смолы, сделанные из стекловолокна’. Он указал на ряд из полудюжины резервуаров коричневого цвета с крышками, которые поднимались и опускались с помощью старомодной системы шкивов. ‘Но мы больше не используем их для первичного производства. До этого кюветы изготавливались из бетона. Сейчас мы храним в них немного нашей розы. Он повернулся к Энцо. ‘Но хватит об этом. Пойдем попробуем готовый продукт’.

Они вышли через огромные раздвижные двери в угасающий свет. Воздух все еще хранил дневное тепло, и даже снаружи был пропитан запахом бродящего вина. Поля вокруг "чая" были полны созревающей кукурузы. Бонневаль провел их мимо заброшенного теннисного корта, сорняки пробивались сквозь трещины в асфальте, и высокой кирпичной голубятни, построенной на арках.

‘Вы видите этих голубятен повсюду", - сказал Энцо. ‘Людям здесь, должно быть, нравились голуби’.

Владелец поместья усмехнулся. ‘В Гайлаке, месье Маклеод, в средние века в качестве удобрения на виноградниках использовали голубиный помет. Таким образом, на большинстве виноградников было по крайней мере по одному голубятне. Конечно, они также ели птиц, и девушка с приданым из голубей считалась настоящей добычей.’

Они миновали огород, сезон которого подходил к концу, и прошли через арочные ворота во внутренний двор, ограниченный главным замком с южной стороны и длинными низкими крыльями с востока и запада. По словам Бонневаля, западное крыло было чайным, или винным погребом, с девятнадцатого века. Восточное крыло изначально было чайным, а позже оборудовано конюшнями для лошадей. Сам замок, представляющий собой лоскутное одеяло из нового и старого кирпича, цемента и камня, знавал лучшие дни. Тем не менее, это было впечатляюще - четырехугольник в конце длинной, прямой, обсаженной деревьями подъездной аллеи, окруженный садами всего в нескольких метрах от берега реки Тарн. Первоначальный дом был построен на трех уровнях, а затем некоторое время спустя был расширен на два с каждой стороны.

Они поднялись по ступенькам к главной двери и вошли в темный, вымощенный каменными плитами холл. В дальнем конце зала высокие деревянные двери были приоткрыты, открываясь в круглую комнату, стены которой были увешаны зеркалами и картинами в искусно оформленных рамах. Здесь царил беспорядок из антикварной мебели и семейных реликвий.

Но Бонневаль повел их на восток, по длинному коридору, освещенному окнами, выходящими на север. Все двери открывались в комнаты, выходящие на южную сторону. ‘Чтобы собирать летнее солнце и защищать нас от северного ветра’, - сказал Бонневаль. ‘Наши предки кое-что знали о проектировании зданий’.

Энцо почувствовал запах вкусной готовки, и хозяин открыл дверь в семейную квартиру, где их встретил мягкий, теплый свет и нежная, приветливая улыбка Жаклин де Бонневаль.

Энцо позволил гладкой бархатистой жидкости наполнить рот, вдыхая через нос и наслаждаясь чудесными вкусами и ароматами поджаренного дуба, сочных красных фруктов и острого перца. Когда он позволил напитку проскользнуть обратно в горло, он оставил на языке легкую кисловатую свежесть, и еще долго после того, как рот опустел, во рту оставались нотки черной смородины и лакрицы. Несколько мгновений он был полностью поглощен этим, прежде чем, подняв глаза, обнаружил, что Лоран де Бонневаль наблюдает за ним широко раскрытыми от предвкушения глазами. ‘ Ну?

Энцо покачал головой, пытаясь подобрать слова, чтобы описать свои чувства по поводу вина. Он взболтал густую гранатово-красную жидкость в бокале с широким дном, сужающемся к более узкому горлышку. И, в конце концов, он сдался. ‘Потрясающе" - это все, что он смог сказать, понимая, насколько это было неадекватно.

Бонневаль, тем не менее, просиял. ‘Это наше фирменное кюве 2002 года. Петти оно тоже понравилось. Смесь каберне, брауколя, дюраса и сира. Выдерживается, конечно, в дубе. Вы знаете, мы время от времени переливаем вино из бочек и перемещаем его. Видите ли, каждая бочка отличается, так что это улучшает консистенцию. А насыщение кислородом ускоряет старение. Он доверительно приложил палец к губам. ‘Но никому не говори’. Он ухмыльнулся и наполнил бокал Энцо, пока его жена разливала по тарелкам канарское печенье и нарезанный кубиками жареный картофель с чесноком и белыми грибами.

Жаклин де Бонневаль оказалась совсем не такой, как ожидал Энцо. Она была маленькой, пухленькой леди с миловидным лицом без морщин. Ее волосы были цвета матовой стали, густые и роскошные, и собраны сзади в пышный хвост, по крайней мере, на шесть дюймов длиннее, чем у Энцо. Было трудно определить возраст Бонневаля. Чуть за пятьдесят, подумал Энцо раньше. Но, встретив мадам де Бонневаль, он был вынужден пересмотреть свое первое впечатление. Ей было ближе к шестидесяти, чем к пятидесяти, и, если только она не была намного старше Лорана, Энцо, по его первоначальной оценке, опередил его лет на десять.

‘Мне нравится твой конский хвост", - сказала она Энцо, придвигая стул к столу.

Энцо сказал: ‘Знаете, когда я впервые приехал во Францию, и мой французский был не таким, как сейчас, я всегда произносил это неправильно, и я никогда не понимал, почему люди смеялись’. Ни Жаклин, ни ее муж не могли догадаться, как я мог неправильно произнести это. Поэтому он продемонстрировал. ‘Cul de cheval", - сказал он, и они оба расхохотались. Потребовалось лишь небольшое искажение произношения, чтобы “конский хвост” превратился в “лошадиную задницу”. Энцо печально улыбнулся. ‘Теперь я старше и мудрее’. Он сделал паузу и оценивающе посмотрел на мадам де Бонневаль. ‘А у вас гораздо более впечатляющий "конский хвост", чем у меня, мадам’.

Они приступили к еде. Утка была влажной и нежной, с хрустящей кожицей, которая таяла во рту. И Энцо подумал, что смесь картофеля, чеснока и белых грибов была лучшей, что он когда-либо пробовал.

Дверь из холла открылась, и из сгущающегося сумрака замка вышел высокий молодой человек. Его футболка была порвана и в пятнах, зеленые ботинки почернели от красного виноградного сока. ‘Папа?’

Энцо наблюдал, как лицо Бонневаля просветлело, когда он повернулся к сыну, темные глаза наполнились любовью. ‘Входи, Чарльз, входи. Познакомься с месье Маклаудом. Он шотландец. Приехал, чтобы выяснить, кто убил Гила Петти.’

Чарльз рассеянно взглянул на Энцо. Тот кивнул и обменялся беглым рукопожатием. ‘Очаровательно, месье’. Но его мысли были заняты другим. Он повернулся к своему отцу. ‘Мишель Видаль утверждает, что вы сказали, что он может получить комбайн сегодня вечером’.

Бонневаль покатился со смеху. ‘Что вы думаете?’

‘Я думаю, Видаль знает, что дождь надвигается, и он пытается устроить его побыстрее’.

Бонневаль ухмыльнулся Энцо. ‘Мальчик не безумен’.

Чарльз казался смущенным. Его свежее розовое лицо потемнело. Уши с большими мочками, торчащие из спутанных черных кудрей, горели жарким красным светом. Он смущенно взглянул на Энцо.

Но его отец не обращал внимания на его дискомфорт. ‘Только что закончил дипломный курс по виноградарству в Университете Бордо. Он - будущее шато, месье Маклауд. Будущее вина. Но больше всего ему нравится водить этот комбайн. Я прав, сынок?’

‘Я скажу Гийому, чтобы он отправил Видаля собирать вещи’.

‘Садись за стол, Чарльз’. Его мать выдвинула стул. ‘Здесь хватит на четверых’.

‘Я не могу, мама, мне нужно подготовить машину’.

‘Видишь?’ Бонневаль поднял бровь, глядя на Энцо.

‘Было приятно познакомиться с вами, месье Маклеод’. Чарльз взглянул на часы. ‘Извините’. И он поспешно ретировался.

‘Он станет гораздо лучшим виноделом, чем его отец’. Гордость Бонневаля за своего сына была почти осязаемой. Он знает обо всем этом больше, чем я когда-либо знал’.

Мадам де Бонневаль вздохнула. ‘Еще один в длинной череде Бонневалей, который собирается пожертвовать своей жизнью замку Сен-Мишель’.

‘Это его право по рождению", - сказал Бонневаль. ‘Его наследство’. Он сделал паузу для краткого размышления. ‘Его долг’.

С того места, где он сидел за большим столом на кухне, Энцо мог видеть через дверь гостиную, над которой возвышался огромный мраморный шкаф. "Это единственная часть замка, в которой вы живете?’

‘Боже милостивый, да", - сказал Бонневаль. ‘Мы никогда не смогли бы отапливать все помещение. А зимой здесь чертовски холодно, могу вам сказать. У моих предков были представления о величии, но они, должно быть, были и отважными душами.’

‘Как давно Шато Сен-Мишель принадлежит вашей семье?’ Энцо отпил еще вина.

‘Бонневалы живут на этой земле с тринадцатого века, месье Маклеод. Более семисот лет. Замок не такой уж старый, но оригинальное здание датируется пятнадцатым веком. Это был мой предок, Юбер де Бонневаль, который был ответственен за большую часть его расширения в конце семнадцатого века. Он сделал еще глоток вина, увлекаясь своей темой. ‘У него были грандиозные планы на это место. Купил кирпичный завод, просто чтобы производить кирпичи для расширения. Но это также принесло ему много денег, которые тоже помогли заплатить за это.- Он сделал паузу, его лицо омрачилось при каком-то невеселом воспоминании. ‘ К сожалению, он так и не закончил ее, и фактически восточное крыло дома было почти уничтожено пожаром. Именно его сын снова взялся за проект в начале девятнадцатого века, и он в значительной степени ответственен за то, что вы видите сегодня.’

‘Это огромная ответственность", - сказала мадам де Бонневаль. ‘Я знаю, что Лоран чувствует тяжесть истории на своих плечах. Важно, чтобы вино Шато Сен-Мишель пользовалось успехом только для того, чтобы мы могли позволить себе содержание здания.’

Энцо сделал еще один глоток из своего бокала. ‘С таким хорошим вином я не понимаю, как ты можешь потерпеть неудачу’.

Но Бонневаль только пожал плечами. “По восемь евро за бутылку, месье, мы никогда на этом не разбогатеем’.

Энцо покачал головой. ‘Это безумие. Есть вина Бордо стоимостью пятьдесят-шестьдесят евро за бутылку, которые не идут ни в какое сравнение с этим’.

‘Да, но спросите любого любителя вина в Америке, слышал ли он о бордо, и он посмеется над глупостью вашего вопроса. Спросите его, слышал ли он когда-нибудь о Gaillac, и вы получите отсутствующий взгляд и покачивание головой’. Винодел задумчиво потягивал продукт со своего собственного виноградника. ‘Гайяк" - одно из величайших неоткрытых вин Франции, месье Маклеод. Мы производим вино здесь более двух тысяч лет, еще до прихода римлян. Но очень немногие люди за пределами этого района слышали об этом. Мы были жертвами нашей собственной географии’. Он махнул рукой в сторону окна. ‘Там есть река Тарн. Это был единственный способ, которым люди могли продавать свои вина миру. Нам не повезло, что озеро впадает в Гаронну, которая приводит его в Бордо. Там нам пришлось выгружать наши вина, прежде чем отправлять их в другие пункты назначения.

‘К сожалению, Борделезу не понравилось соревнование. Поэтому они обложили нас налогами, построили плотины и дамбы через реку и обязали нас использовать шлюзы, чтобы обойти их. По сути, они перекрыли наш торговый путь с остальным миром. Именно поэтому сегодня американцы слышали о Бордо, а не о Гайаке.’ Он вздохнул. ‘Но мы делали хорошие вина, месье Маклеод. Вино дю кок поставлялось в бочках, украшенных символом петуха, и его пили в королевских домах по всей Европе. Это был большой фаворит Франсуа Премьера. Но из-за того, что Бордельез преградил нам путь, а затем филоксера уничтожила виноградные лозы, виноделие в Гайлаке было практически завершено к концу девятнадцатого века. Только за последние тридцать лет молодые виноделы-новаторы вернули нашим винам былую славу. Проблема в том, что о них никто не знает. Вот почему смерть Петти стала таким ударом. Он собирался представить вина Gaillac остальному миру. Вместо этого они по-прежнему пребывают в безвестности по заниженным ценам.’

Огни чайной вырывались из открытых дверей в темноту ночи. Небо было чернильно-черным, усыпанным звездами, едва заметный румянец все еще окрашивал западный горизонт. ‘Где вы припарковались?’ Спросил Бонневаль.

‘Я этого не делал. Я шел пешком’.

Бонневаль посмотрел на него с удивлением. ‘Пешком? До замка Флер добрых три километра’.

‘Мне нужно размяться, месье де Бонневаль. Кроме того, сегодня вечером я выпил изрядное количество вашего превосходного вина, и, возможно, вести машину было не самой лучшей идеей’.

‘Хотя в темноте это долгий путь’. Он на мгновение задумался. "Знаешь, есть короткий путь через виноградник. Если вы дадите мне несколько минут, я пройду часть пути с вами. Сегодня вечером у нас ночной сбор. Вручную. И автомата тоже не будет.’

Следуя за виноделом к его чаю, Энцо задумчиво потер подбородок. ‘Я прочитал в заметках Раффина, что тело Петти было обнаружено во время ночного сбора урожая. С какой стати вы собираете виноград в темноте?’

‘Обычно только белые, месье Маклеод. Во время ферментации они выделяют больше тепла, поэтому их лучше собирать, когда они остынут. Кроме того, ночью на лозе поднимается сок, и виноград становится жирнее, сочнее’. Он ухмыльнулся. ‘Больше алхимии. Однако сегодня вечером мы привезем и красный. С большим комбайном. По прогнозам, через несколько дней погода изменится, поэтому я хочу оборвать лозы до того, как пойдет дождь.’

Они прошли дегустационный зал и высокий деревянный стол, заваленный бутылками и записями. У стены за ним стояли использованные дубовые бочки, окрашенные в красный цвет вином.

‘Если вы хотите подождать меня здесь, ’ сказал Бонневаль, ‘ мне просто нужно перекинуться парой слов с моим бригадиром’. И он направился в грохот насосов и прессов в соседних цехах. Если комбайн собирался работать в темноте, очевидно, это означало, что виноград будет поступать в сараи всю ночь. Энцо взглянул на какие-то бумаги на столе. Блокнот был заполнен заметками, сделанными мелким, аккуратным почерком. Они выглядели как математические уравнения. Но Энцо не мог уловить в них никакого смысла. Была официальная брошюра о новых методах гигиены в виноделии, аналитический отчет о винограде , отправленный в Энологическую лабораторию Департамента в Гайлаке, фельетон о винификации от Центра Technique du Vin с графиками, отображающими уровни сахара и алкоголя. В виноделии, размышлял Энцо, было гораздо больше, чем простое дробление винограда.

Он услышал глухой удар, который, казалось, доносился из комнаты в темном конце сарая. Он несколько мгновений прислушивался, гадая, есть ли там кто-нибудь. Но больше никаких звуков не было. Дверь в комнату была приоткрыта, и откуда-то изнутри слабо горел свет. Любопытство взяло верх над ним, и Энцо пересек сарай и толкнул дверь, чтобы заглянуть внутрь.

Вдоль правой стены тянулся ряд чего-то похожего на шесть керамических дымоходов, поднимающихся из бетонного перекрытия, гибкие трубы подводились к ним из черных трубок по стенам. Холодная вода. И Энцо понял, что это были верхушки кувшинов, которые были врыты в землю. Слева от них красная лестница спускалась под углом в квадратную яму внизу, где запечатанные люки давали доступ к днищам резервуаров, предположительно для очистки. По верху ямы были установлены перила, а ступеньки вели на полметра вверх, на другой уровень , где в бетон были утоплены еще несколько керамических дымоходов. Повсюду были разбросаны шланги, а трубки тянулись от насоса над ямой к открытой двери, ведущей во внутренний двор замка, а также в саму яму. Источник света находился внизу, в яме, а остальная часть комнаты была погружена в темноту.

Энцо не мог видеть, что издало глухой звук, но, тем не менее, его привлекло любопытство. Он пробирался вдоль верхнего края ямы, держась за перила, пока не достиг лестницы. Он заглянул в нее, но не увидел никаких признаков жизни. ‘ Алло? ’ позвал он и перешел на верхнюю ступеньку.

‘Ради Христа, парень, не двигайся!’

Энцо испуганно обернулся и увидел силуэт Бонневаля в дверном проеме.

‘Просто отойди от лестницы и подойди ко мне’.

Сбитый с толку Энцо сделал, как ему сказали, и Бонневаль щелкнул выключателем, залив комнату резким, холодным светом.

‘Если бы ты спустился туда, ты был бы мертв еще до того, как спустился по лестнице. Подобные происшествия в винных погребах происходят каждый год’.

Энцо по-прежнему ничего не понимал. ‘Я не понимаю’.

Бонневаль наклонился, чтобы снять крышку с ближайшего кюве. Оно было почти доверху наполнено белым пенящимся виноградным соком. Верхняя часть радиатора холодной воды пробила поверхность, но жидкость выглядела так, как будто она кипела. ‘Оно находится в стадии полного брожения, ’ сказал Бонневаль, ‘ и когда вино бродит, особенно белое, оно выделяет большое количество углекислого газа’.

И внезапно Энцо понял, почему он подвергался такой опасности. Газ сам по себе не был ядовитым. Он растворялся в воде и был тем, что делало газированные напитки шипучими. Из-за этого в шампанском появились пузырьки. Но оно было тяжелее воздуха и наполняло ваши легкие, как вода, вытесняя весь кислород и убивая вас за считанные секунды.

‘Газ выходит из крышек кювет и опускается в яму. Ты этого не видишь, но он там, внизу. Один глоток, мой друг, и ты мертв’.

Энцо с некоторым облегчением вышел обратно в безопасное место сарая. Его ноги превратились в желе, и он осознал, что у него дрожат руки. И дело было не в эффекте вина, которое он выпил за ужином. Совершенно невольно он был неприятно близок к самоубийству. ‘Я никогда больше не буду думать о шампанском по-прежнему’, - сказал он. ‘Хотя бокал прямо сейчас мне бы не помешал’.

‘Я думаю, вы уже более чем достаточно выпили сегодня вечером, месье Маклеод. Особенно если вы собираетесь возвращаться домой в одиночестве в темноте’.

‘Я думал, ты пойдешь со мной? По крайней мере, часть пути’.

‘Боюсь, я не могу. У нас проблема с прессой. Но я укажу вам правильное направление’. И когда они вышли во внутренний двор, Бонневаль сказал: ‘Кстати, я нашел тебе работу по сбору винограда в соседнем поместье. Это ферма, а не замок, но у них в Ла Круа Бланш тридцать семь гектаров виноградников, и молодой винодел Фабьен Марре производит несколько очень хороших вин.’

‘Звучит идеально", - сказал Энцо.

‘Я сказал ему, что вы мой старый друг, который хочет попробовать венданж. Они все еще довольно часто собирают вручную, в то время как у нас большинство работ механизировано. Это недалеко от того места, где вы остановились. Но вот что интересно. Тело Петти было найдено на верхних склонах виноградника Марре, выходящих на южную сторону.’

V

Пыльная дорожка отливала серебром в лунном свете, как и полоски меловой каменистой почвы между рядами виноградных лоз, которые тянулись в темноту по обе стороны. Дорожка была приподнята на метр или более над виноградными лозами, и Энцо открывался прекрасный вид на залитую лунным светом пойму озера Тарн. Справа от себя он увидел огни vendangeurs, вручную собиравших виноград марки mauzac для vin mousseux, вина, произведенного почти таким же способом, как шампанское, за исключением того, что в Gaillac не добавляли сахар перед запечатыванием бутылки. Он был известен как methode gaillacoise и обладал большинством свойств шампанского за небольшую цену. Энцо открыл его много лет назад. Он мог слышать голоса сборщиков винограда на расстоянии, лампы на их шлемах танцевали в темноте, как сумасшедшие светлячки.

Воздух все еще был ароматным и мягким, благоухающим пьянящим ароматом спелых фруктов. Выпив несколько бокалов вина, Энцо, только что оправившийся от него, задумался о том, каким на самом деле было прекрасное творческое вино. Он задавался вопросом, каким образом человек впервые наткнулся на секретные процессы ферментации, когда был поражен внезапным ревом двигателя слева от него. Свет от массивной механической уборочной машины заливал виноградник, и Энцо на мгновение остановился, чтобы понаблюдать, как она начала свое неуклонное продвижение вдоль первого ряда к нему. Он почувствовал, как земля задрожала у него под ногами, и подумал, что предпочитает более мягкие звуки, издаваемые продавцами, собирающими вручную.

Он продолжил движение по трассе и преодолел менее двадцати метров, когда боковым зрением неожиданно вырисовалась темная тень. У него не было времени обернуться, прежде чем что-то сильно ударило его сбоку по голове. Боль была сильной, но недолгой, поскольку ночь сгорела в ярком свете, прежде чем погрузиться во тьму.

Это было похоже на борьбу с морем патоки, пытающимся вырваться на поверхность. И когда, наконец, ему это удалось, это принесло только боль. И свет. И шум. И замешательство.

Энзо понятия не имел, где он находится. У него адски болела голова. Как при сильнейшей мигрени, которая у него когда-либо была. Он чувствовал запах земли и листьев. И чего-то сладкого. Чего-то насыщенного, темного и соблазнительного. Виноград. Он попытался сосредоточиться. Но свет все еще ослеплял его. Он яростно моргал, пытаясь прояснить зрение, но безуспешно. Шум в ушах, подумал он, должно быть, из-за пульсирующей в голове крови. Он поднес руку к лицу и почувствовал что-то липкое и теплое, и почувствовал его запах, даже перекрывающий аромат винограда. Кровь не была у него в голове, она вытекала из нее. Он запаниковал и попытался подняться на ноги, но ноги не держали его. Он обнаружил, что сжимает виноградные листья в поисках опоры. Виноград лопнул в его хваткой руке, и он почувствовал, как сок стекает по его руке. И все же шум становился громче.

Он посмотрел вниз и понял, что прекрасно видит. Кровь и виноградный сок смешались у него на руках. Он снова поднял глаза только для того, чтобы снова быть ослепленным светом. Но на этот раз в его сиянии что-то появилось. Темный рифленый протектор шины высотой в метр неумолимо поворачивался к нему. Каким-то образом свет теперь поднялся над ним, и с внезапной ясностью он понял, что его вот-вот раздавит гигантский механический комбайн, за которым он наблюдал ранее. Машина, которой, вероятно, управлял сын Бонневаля, не обращая внимания на тот факт, что он собирался убить человека, с которым его познакомили менее часа назад.

Он был почти над ним, гул его мотора был невыносимо громким. Земля содрогнулась, как будто ее охватило сейсмическое событие магнитудой по шкале Рихтера. Виноградную лозу трясли и кромсали, когда перекладины по обе стороны от нее срывали виноград со стеблей. Какое-то мощное всасывание втянуло их в тело зверя. И все же ноги Энцо не держали его. Он кричал на существо в тщетном отчаянии, но ничего не мог сделать, чтобы оно не переехало через него. Затем, в самый последний момент, с огромным усилием он откатился в сторону, в самую узкую щель между колесом и прилегающим рядом виноградных лоз. Резина шины задела его лицо, когда машина проезжала мимо, и он был поражен мощным порывом горячего воздуха, который принес с собой кусочки стебля, листьев и кожуры винограда, а также тонкий туман виноградного сока.

Это оставило его липко-мокрым и задыхающимся. Шум и огни удалялись по мере того, как машина продвигалась к дальнему концу поля, Шарль де Бонневаль не подозревал, что чуть не раздавил человека насмерть.

Энцо сумел подняться на колени и пополз обратно к тропинке, по которой он шел, примерно в двадцати или тридцати метрах от него. Он обнаружил, что его наплечная сумка валяется сброшенной в сторону, и, схватившись за проволоку, натянутую между столбами для поддержки виноградных лоз, наконец смог подняться на ноги. Несколько минут он стоял там, пошатываясь, хватая ртом воздух, борясь с тошнотой, которая сопровождала головную боль, и понял, что кто-то только что пытался его убить.

Питер Мэй

Критик

Глава третья

В замке не горел свет, когда он наконец вернулся, измученный, с все еще раскалывающейся головой. Было уже за полночь. Очевидно, что Лефевры отправились спать, и, насколько Энцо знал, в гостиничных номерах не было гостей. Лунный свет заливал усыпанный гравием двор и сад за ним, белый камень замка почти светился в темноте. Вход в gite был погружен в глубокую тень, и когда он шел к нему по траве, уже мокрой от росы, он шарил в карманах в поисках ключа. Он был в шаге от выхода на лунный свет из глубокого мрака каштановых деревьев, когда его внимание привлекло движение на террасе коттеджа. Что-то блеснуло. Мельчайший осколок отраженного света. Он остановился как вкопанный, каждый нерв и сухожилие в его теле были в состоянии крайнего напряжения. В абсолютной тишине ночи его собственное дыхание казалось громоподобным.

Страх окутал его, как плащ, вызвав мурашки на плечах. Он начал дрожать в теплой ночи. Кто-то пытался убить его немногим более получаса назад. Ему потребовалось столько времени, чтобы добраться домой. Почему его потенциальный убийца не мог добраться туда раньше него, потерпев неудачу с первой попытки?

Энцо понятия не имел, что делать. Противостоять нападавшему и рисковать дальнейшими травмами или даже смертью? Или отступить в безопасное место, где он мог бы подумать? Но куда? В конце концов, он выбрал средний путь - попытаться поближе рассмотреть того, кто ждал его на террасе.

Слева от него находился "чай Пьеррика Лефевра" - длинное низкое здание, увитое плющом. Он попятился к нему, все еще оставаясь в тени деревьев, пока не оказался в метре или двух от дальнего конца. Он быстро перебежал через тропинку и скрылся из виду из коттеджа. Он остановился, прислушиваясь к любому звуку движения. Но все, что он услышал, было отдаленное уханье совы.

Он обошел вокруг задней части чайной, пока не достиг дальнего конца. Отсюда ему был виден короткий участок гравийной дорожки, ведущей к ступенькам коттеджа. Все еще было погружено в темноту, но он мог разглядеть очертания фигуры, сидящей за столом. Ожидающей его.

Оставаясь в длинной тени, отбрасываемой винным сараем, он осторожно пересек открытую местность и прижался к двускатной стене дома. Стараясь не потревожить плющ, он высунул голову из-за стены, пытаясь получше рассмотреть своего непрошеного посетителя. К его ужасу, детектор на галогенной лампе, расположенной высоко на краю чайника, уловил его движение, и все вокруг залило светом. Он выругался себе под нос. Бежать? Или атаковать, пока у него еще был элемент неожиданности? За долю секунды он решил выбрать последнее и побежал к ступенькам, подставляя себя яркому свету.

Что-то мягкое и тяжелое ударило его чуть выше колена, и он споткнулся об это, растянувшись на нижних ступеньках. Он оглянулся и увидел большой чемодан, который с глухим стуком упал. Это показалось странно знакомым.

Когда он повернулся, над ним выросла фигура.

‘Месье Маклауд! Что, черт возьми, вы делаете?’ Николь в изумлении уставилась на него, когда он с трудом поднялся на ноги.

Он посмотрел на нее, держась за поручень, чтобы не упасть снова, и увидел выражение недоверия, граничащее с ужасом, которое отразилось на ее лице. Если бы он мог видеть себя, он бы понял почему. Он был с ног до головы забрызган красным виноградным соком, брюки и рубашка были заляпаны грязью и порваны. К нему прилипли кусочки листьев и грязи, приклеенные клеем из фруктов. На одной стороне его лица была засохшая кровь. Его "конский хвост" давно потерял удерживающую его ленту, а волосы представляли собой копну липких комков и кудрей, беспорядочно рассыпавшихся по плечам.

Она открыла рот, чтобы заговорить, но в течение нескольких мгновений ничего не выходило. Затем она спросила: ‘Ты в порядке?’

Страх, который уступил место унижению, теперь перерос в гнев. ‘Нет, я не в порядке. Я хорошо выгляжу?’

Она медленно покачала головой, все еще глядя на него широко раскрытыми от изумления глазами. ‘Нет. Нет, ты не понимаешь’.

Николь была крупной девушкой хорошего фермерского происхождения, с широкими бедрами и большой грудью, полной противоположностью тощим плоскогрудым француженкам из телерекламы и с обложек журналов. Тем не менее, у нее было симпатичное лицо и длинные шелковистые каштановые волосы, которые она свободно собирала на шее, прежде чем оставить их ниспадать каскадом по спине. Она была, по большому счету, самой способной ученицей в классе биологии Энцо, возможно, самой способной ученицей своего года. Но ее воспитание на отдаленной ферме на холмах в Оверни сделало ее несколько лишенной утонченности. Она была неуклюжей и застенчивой и страдала от насмешек и колкостей своих более уличных сверстников на первом курсе университета в Тулузе.

Энзо пригласил ее в начале того первого лета, чтобы она помогла ему раскрыть дело Гайяра. Казалось, не было ничего, чего бы она не знала о компьютерах, и она могла путешествовать по Интернету и ориентироваться в нем, как опытный моряк. Ему снова нужна была помощь, поэтому он попросил ее уделить ему несколько дней перед началом первого семестра нового университетского года. Он также знал, что она провела большую часть лета, ухаживая за умирающей матерью, и что ей, вероятно, не помешал бы перерыв.

Когда он вышел из душа, завернутый в махровый халат, кровь стекала по его голове сбоку, где горячая вода вновь открыла рану. Она усадила его на стул, прижимая чистое полотенце к его голове, чтобы остановить кровотечение. Ее большие груди колыхались на уровне глаз, всего в сантиметрах от лица Энцо, и он изо всех сил старался не смотреть на них. По его мнению, они были самой выдающейся чертой Николь, не раз становившейся предметом обсуждения среди преподавателей-мужчин в преподавательской комнате университета. Казалось, она всегда стремилась извлечь из них максимум пользы, нося футболки на размер меньше или топы с глубоким вырезом, открывающие обширное декольте. Возможно, надеясь привлечь к себе внимание. Что, конечно, они и делали. Всегда не того сорта.

Энцо закрыл глаза.

"У нас есть какое-нибудь дезинфицирующее средство, месье Маклауд?’

‘Преодоление последствий покушения на мою жизнь не входило в число тех вещей, о которых я думал, когда собирал чемоданы, Николь’.

‘Вы всегда должны быть готовы’. Николь была ничем иным, как практичностью.

‘На самом деле ничто не готовит тебя к тому, что кто-то пытается тебя убить’.

‘Вы, должно быть, преувеличиваете. Вы уверены, что просто не споткнулись или что-то в этом роде и не упали перед этим комбайном’.

Энцо сдержал свое раздражение, стиснув зубы. ‘Кто-то ударил меня по голове, Николь’.

‘Ты был пьян?’ Она понюхала его дыхание.

‘Какое это имеет к этому отношение?’

‘Я так и думала’. Она оглядела комнату. ‘А, этого хватит’.

Энцо повернулся, чтобы посмотреть, как она направилась к бутылке солодового виски на столе. ‘Хорошая идея. Сделай ее побольше’.

Она подняла бутылку и фыркнула. ‘Вы, наверное, уже выпили более чем достаточно, месье Маклауд’. Она сняла пробку. ‘Из него получится идеальное дезинфицирующее средство’.

‘Николь, это односолодовый Glenlivet тридцатилетней выдержки!’ Энзо в ужасе наблюдал, как она намочила полотенце в бледно-янтарной жидкости и вернулась, чтобы еще раз прижать его к его голове. ‘Господи!’ Он вздрогнул от боли. Это была не только преступная трата хорошего виски, но и адская боль.

Николь крепко держала его. ‘Не будь ребенком’. Она взглянула на доску. ‘Так это и есть то мелкое дело, которое мы рассматриваем?’

‘Вы читали об этом, не так ли?’

Она кивнула. ‘Исчез четыре года назад’.

‘Из этого самого места’.

‘Правда? Боже, это жутко’. Она на мгновение задумалась об этом. ‘В отчете о вскрытии говорится, что он утонул в вине, а двенадцать месяцев спустя его нашли на винограднике Гайяк маринованным красным и частично консервированным. Зачем ему это делать?’

‘Мелочный?’

‘Убийца. Если ему это сходило с рук целый год, и никто даже не знал наверняка, что Петти мертв, почему он вдруг привлек к этому внимание?’

‘Если бы мы знали это, мы бы, вероятно, знали, кто это сделал?’

‘Ты принес ноутбук?" - спросил я.

Он кивнул, затем поморщился от боли. ‘Мы договоримся об этом утром’. И, как запоздалая мысль: ‘Где ты остановился?’

‘Здесь, конечно’.

Он оторвался от полотенца. ‘Николь, ты не можешь!’

‘Почему бы и нет?’

‘Потому что здесь только одна спальня. И я не хочу, чтобы твой отец ворвался сюда и обвинил меня в том, что я пытаюсь поступить с тобой по-своему’.

Она покраснела до корней волос, и ее взгляд застенчиво переместился на шаткую открытую лестницу, ведущую в мрачный мезонин, встроенный в крышу. ‘Что там наверху?’

‘Пара детских двухъярусных кроватей, которые не подошли бы ни для одного из нас’.

Она посмотрела на диван. ‘Это клик-клак. Складывается в кровать. Ты мог бы взять это’.

‘Почему вы не могли этого получить?’

‘Месье Маклеод! Мне нужно уединение в моей собственной комнате’.

Энцо вздохнул.

‘И еще кое-что, ’ она скорчила гримасу, ‘ мне неприятно спрашивать, но… как ты думаешь, ты мог бы донести мой чемодан до лестницы? Он слишком тяжелый для меня’.

Разочарование Энцо вырвалось наружу в виде взрыва воздуха, слетевшего с его губ. ‘Николь, почему ты никогда не можешь путешествовать налегке?’

‘Потому что в отличие от вас, месье Маклауд, я всегда прихожу подготовленным’.

Энцо давно знал, что, когда дело доходит до практических вещей, спорить с Николь бессмысленно. Когда-нибудь из нее получится прекрасная жена и мать, если она когда-нибудь сможет найти мужчину. Он с трудом поднялся на ноги и нетвердой походкой пересек комнату, каждый мускул его тела ныл. В дверях он остановился и обернулся. ‘Как твоя мама?’

На лицо Николь упала тень, как будто свет померк. ‘Не так уж хорошо’.

Она лежала в темноте, окно спальни было открыто в ночь, и смотрела на отраженный лунный свет на потолке. На короткое время она смогла забыть, занять себя месье Маклаудом и его травмами. Послушать его историю о попытке убийства среди виноградных лоз и почувствовать трепет от опасности, которой он подвергался. Ей не приходило в голову, что если ее наставник был в опасности, то и она могла быть в опасности.

Но любые подобные мысли были вытеснены вернувшимся воспоминанием о ее матери, угасающей в темноте, держащей свою дочь за руку, как будто она цеплялась за жизнь. Она почувствовала, как горячие слезы наполняют ее глаза, и повернулась, чтобы сморгнуть их, проливая на подушку. И на мгновение она представила, что, может быть, дверь откроется, когда она будет засыпать, и месье Маклауд проскользнет между простынями рядом с ней, прижимаясь к изгибу ее спины. И что он просто обнимет ее. Просто для утешения.

Питер Мэй

Критик

Глава четвертая

Я

Раннее утреннее небо отливало золотом, окрашивая края листьев в огненно-красный цвет и отбрасывая длинные тени от голубятни к гите. И когда солнце медленно поднялось над далекой линией деревьев, оно наполнило главный зал теплым осенним светом, сопровождавшим стук костяшек пальцев по стеклу.

Энцо резко, испытывая боль, поднял голову при звуке стука в наполовину застекленную входную дверь, только для того, чтобы быть ослепленным льющимся через нее светом. Он мог видеть силуэт фигуры на террасе, пытающейся заглянуть за отражения в стекле.

Он спал достаточно крепко, но клик-клак был жестким и неудобным и не принес пользы его ноющему телу. Он застонал, когда вытащил ноги из-под одеяла и коснулся ступнями пола. Он потянулся за халатом, натянул его, откинул волосы с лица и нетвердой походкой направился к двери. Моргая от солнечного света, когда он распахнул ее, он обнаружил, что смотрит в насмешливые зеленые глаза Мишель Петти.

Она оглядела его с ног до головы с неприкрытым любопытством, на мгновение задержав взгляд на окровавленном лацкане его халата, прежде чем рассмотреть засохшую кровь вокруг раны высоко сбоку на его голове. Затем она сфокусировалась на его глазах, и он смущенно моргнул.

‘Был в драке?’

Он отлепил язык от неба. ‘Можно сказать и так’.

‘Ну, разве ты не собираешься пригласить меня войти?’

‘Конечно’.

Он широко распахнул дверь, как раз в тот момент, когда Николь вышла из спальни, сонно потягиваясь, ее халат был распахнут поверх легкой ночной рубашки. ‘Что за шум?’

Мишель посмотрела на нее, удивление уступило место ... чему? Неодобрению? Энзо не был уверен. Но когда она снова посмотрела на него, вся теплота в них исчезла. ‘Я думаю, возможно, я ошиблась в суждении", - сказала она. ‘Я больше не буду вас беспокоить, мистер Маклауд’. Она повернулась, чтобы поспешить вниз по ступенькам.

‘Нет, подожди...’ Энцо двинулся за ней.

‘Кто это был?’ Спросила Николь.

В дверях он обернулся и ткнул пальцем в ее сторону. ‘ Ты. Приведи себя в порядок и собери сумку. Ты не останешься здесь еще на одну ночь.’

‘Ну, и куда я пойду?’

‘Я не знаю. Сними себе где-нибудь дешевую комнату’.

"В замке проводятся домашние приемы’.

‘Да, за сто двадцать евро за ночь. Дешево, я сказал. Я не состою из денег. И постарайся устроиться где-нибудь поблизости. Я не хочу, чтобы ты ночевал у меня, но тебе придется провести здесь большую часть своих дней.’

Мишель прошла под голубятней, где детские качели слегка покачивались на раннем утреннем ветерке, и направлялась к парковке в конце подъездной аллеи, когда Энцо догнал ее. ‘Послушай, мне жаль. Николь ... она не такая, как ты думаешь’.

Мишель не сбилась ни на шаг. ‘Почему для тебя должно иметь значение, что я думаю?’

‘Ну, я бы не хотел, чтобы вы думали, что я из тех мужчин, которые охотятся на молодых женщин’.

‘Она, безусловно, молода. Я бы сказал, больше девушка, чем женщина’.

‘Она одна из моих учениц’.

Они дошли до ее взятой напрокат машины, и она повернулась к нему лицом. ‘Становится только хуже’. Она сделала паузу. ‘Я думала, вы эксперт-криминалист’.

‘Бывший эксперт-криминалист. Сейчас я профессор биологии в университете в Тулузе. Они попросили меня создать кафедру судебной медицины после того, как мы раскрыли дело Гайяра’.

‘Мы?’

Энзо оглянулся на gite. ‘Николь работала моим ассистентом за небольшую подработку’. Он быстро добавил: ‘Я с ней не сплю’.

‘Меня абсолютно не интересует, с кем ты спишь’. Она посмотрела вниз на его босые ноги на гравийной дорожке, а затем снова на его покрытое синяками лицо и засохшую кровь, покрывающую волосы. ‘Вы кажетесь необычным человеком, мистер Маклауд. С кем вы дрались?’

‘Кто-то пытался убить меня прошлой ночью, мисс Петти. Треснул меня по черепу и бросил на пути механического комбайна. Я был почти просто еще одним неуловимым ароматом в бутылке вина’.

Она нахмурилась. Выражение неподдельного шока в ее глазах. ‘Почему кто-то хотел тебя убить?’

‘Потому что они не хотят, чтобы я выясняла, кто убил твоего отца’. Она погрузилась в невысказанные мысли. ‘Зачем ты пришел сюда?’

Она отвлекла свое внимание от какого-то далекого места. ‘Я мало спала прошлой ночью, думая о том, что ты сказал вчера. Я подумала, может быть ...’ Ее голос затих.

‘Вы могли бы принять мое предложение?’

‘Я не уверен, мистер Маклауд. Я имею в виду, какое вам на самом деле дело до меня или моего отца? Я мог бы быть вам полезен, вот и все’.

‘Кто-то пытался убить меня прошлой ночью, мисс Петти, что делает это очень личным для меня. Я собираюсь найти убийцу вашего отца, помогаете вы мне или нет’.

II

В поведении Русселя чувствовалась усталость, когда он проводил их в свой кабинет.

‘Я знал, что было ошибкой рассказывать вам о мадемуазель Петти’. Он сердито посмотрел на Энцо. ‘Теперь ты вернулся, чтобы преследовать меня, как и все ошибки’.

‘Не могли бы мы сделать это по-английски?’ Спросила Мишель. Хотя она сносно говорила по-французски, акцент Русселя показался ей непроницаемым.

Руссель посмотрел на Энцо за разъяснениями, затем пожал плечами, когда Энцо подчинился. ‘В прошлый раз мы сделали это через другого жандарма, чей английский был довольно плохим. Я думаю, что ваш лучше, месье.’

Энцо объяснил Мишель, затем снова повернулся к французу. ‘Мадемуазель Петти наняла меня представлять ее интересы в возвращении личных вещей ее отца’. Он проигнорировал театральный вздох жандарма. ‘И чтобы покончить с оставшимся без ответа вопросом о том, кто его убил и почему’.

‘Я уже говорил вам, месье, мы не информационная служба для частных детективов’.

‘Мадемуазель Петти имеет абсолютное право завладеть вещами своего отца. По закону они принадлежат ей’.

‘Тогда она имеет право обратиться со своей просьбой по надлежащим каналам’.

‘Что он говорит?’ Разочарование Мишель было очевидным.

‘Он ведет себя как назойливый ублюдок", - сказал ей Энцо. Затем снова повернулся к Русселю. ‘У тебя нет ни единой причины в мире держаться за этот материал. Я совершенно уверен, что Научная полиция Альби в то время тщательно все просмотрела. Без сомнения, отчеты есть в досье. Теперь мы можем сделать это простым способом, и вы можете подписать формы освобождения прямо здесь и сейчас. Или мы можем сделать это трудным путем, и я подам личную жалобу префекту на препятствие полиции.’

Руссель смерил его долгим тяжелым взглядом, прежде чем его лицо медленно расплылось в улыбке. Энцо понятия не имел, что он находит забавным. ‘Я восхищаюсь вашими яйцами, месье. Не многие французы разговаривали бы с жандармом так, как вы только что разговаривали со мной.’

"Шотландцы известны тем, что они большие’.

‘Я знаю. Я смотрел, как ваши соотечественники играли в регби против La France. Я содрогаюсь при мысли о том, что происходит в схватке’.

Энцо не смог удержаться от улыбки. По каким бы другим вопросам шотландцы и французы ни расходились, они всегда находили точки соприкосновения на поле для регби. Особенно против англичан.

‘Что, теперь мы обмениваемся шутками?’ Разочарование Мишель переходило в раздражение.

Руссель проигнорировал ее. ‘Хорошо, месье. Я позволю ей забрать вещи своего отца. Но что касается доступа к другим доказательствам, мой ответ все тот же’.

‘Ну?’ Мишель не терпелось узнать, что происходит.

Энцо сказал: ‘Он согласен. Ты можешь забрать вещи своего отца. Но, зная французский, возникнет буря бумажной волокиты’.

***

Через окно, которое выходило во внутренний двор, Энзо мог видеть Мишель, сражающуюся со снежной бурей на приеме. Руссель закурил сигарету и задумчиво выпустил дым в сторону Энзо. Солнце поднималось над небольшим уклоном крыши, отражаясь кирпично-красным цветом от терракотовой римской черепицы, и заливало внутренний двор в сторону жилых домов. Жандарм низкого ранга в рубашке с короткими рукавами мыл машину босса. Руссель кивнул в сторону травм Энцо. ‘Слишком много выпил прошлой ночью?’

‘Кто-то пытался меня убить’.

Сигарета замерла на полпути ко рту жандарма, его дым повис в неподвижном утреннем воздухе с тем же ощущением приостановленной анимации. ‘Вы это несерьезно’.

‘Я такой’. Энцо рассказал ему, что произошло.

‘Свидетелей нет?’

Энцо покачал головой, и Руссель долго смотрел на него, как будто пытаясь решить, верить ему или нет. Наконец он сказал: ‘Прошлой ночью я был в сети, изучал вашу квалификацию’.

‘Впечатляет, да?’

Руссель ухмыльнулся. ‘Статья, которую я прочитал, приписывала вам многие достоинства, месье Маклеод. Скромность не входила в их число’. Он задумчиво затянулся сигаретой. ‘Диплом с отличием по биохимии, степень магистра судебной медицины. Начальник отдела биологии полиции Стратклайда. Анализ образцов крови на местах преступлений, создание базы данных ДНК ...’

‘И один всего из четырех человек в Великобритании, получивший образование ученого в Байфорде. Что делает меня экспертом по анализу серьезных серийных преступлений’. Он встретил пристальный взгляд жандарма. ‘Нам не обязательно ссориться, жандарм Руссель. Я могу вам помочь’.

Руссель сделал последнюю затяжку сигаретой и выбросил ее. ‘Я ценю ваше предложение, месье. Действительно ценю. Но нам не нужна ваша помощь. У нас есть весь необходимый опыт в рамках сервиса.’

На мгновение Энцо показалось, что у него с этим человеком наметился прогресс. Теперь он вздохнул и сменил тему. ‘Что ж, может быть, вы могли бы рассказать мне немного о Порядке погружения в воду’.

‘Что ты хочешь знать?’

‘Сколько в нем участников?’

‘Двадцать пять’.

- И это все? - спросил я.

Руссель кивнул.

‘Так почему же вы не смогли разыскать владельца костюма, который был на Петти?’

‘Каждый нынешний член Ордена все еще носил свои мантии. Общество было образовано более полувека назад, месье Маклеод. За эти годы в нем сменились десятки членов. Когда кто-то умирает, кто-то другой занимает его место. Все имущество переходит к родственникам умершего. Не было способа учесть все это.’

‘Так кто же глава Ордена?’

‘Президент?’

‘Ах, да, всегда есть месье Президент, не так ли?’

‘Почему я должен рассказывать тебе?’

‘Это ведь не секрет, не так ли? Я все равно узнаю’.

‘Так и будет’. Руссель пнул камень на земле одним из своих больших черных ботинок. ‘Его зовут Жан-Марк Жосс, винодел из Мас-Коссе близ Кестайроля. Он долгое время заправлял шоу. Настоящий персонаж’.

Звук хлопнувшей двери заставил их обернуться, когда торжествующая Мишель вышла из здания жандармерии, размахивая пачкой бумаг. "У меня есть бланки освобождения, подписанные и запечатанные. Настоящий амазонский лес’. Она лучезарно посмотрела на Энцо. ‘Спасибо, мистер Маклеод. Теперь все, что мне нужно сделать, это съездить куда-нибудь в Альби за материалом’.

‘TGI", - сказал Руссель. ‘Трибунал Высшей инстанции на площади Пале. Это красивое старое здание’.

III

Николь сидела на террасе Grand Cafe des Sports за пластиковым столиком под желтым навесом. Столики в пивном ресторане Saint-Pierre по соседству на данный момент были пусты, в безмолвном ожидании "миди ажиотажа". В спортивном кафе была занята всего пара столиков: мужчина-инвалид в высокой инвалидной коляске и двое фермеров из сельской местности в засаленных комбинезонах и матерчатых кепках, с большими пальцами, держащими маленькие бокалы с красным вином. Машина Николь была выстроена в ряд среди других в тени деревьев на площади Освобождения, где на скамейках сидели старики, наблюдая за дорожным движением и посасывая испачканные никотином сигареты ручной скрутки, ненадежно зажатые в пересохших губах. На дальней стороне площади молодая девушка накрывала столики на тротуаре перед рестораном Cassis, где собрались любители лотуса из Англии, чтобы попрактиковаться в своем родном языке и пожаловаться на французов. Коричневый щенок с огромной головой и большими лапами носился вверх-вниз по тротуару, игриво гоняясь за прохожими.

Николь потягивала кофе, жевала шоколадное печенье, купленное в булочной на другой стороне площади, и изучала карту и список гостиничных номеров, которые она приобрела в туристическом бюро рядом с аббатством. Их были десятки. Хитрость заключалась в том, чтобы найти такую поближе к Шато де Флер, стоимость которой не привела бы месье Маклауда к очередному приступу шотландского апоплексического удара. Она подумала, что временами он мог быть очень вспыльчивым. Она списала это на отсутствие женщины в его жизни.

Она выделила Флеровский замок на карте маркером, затем обвела его кругом радиусом около двух километров. Теперь она попыталась сопоставить названия мест внутри круга с названиями мест в списке.

Она была так сосредоточена, что сначала не заметила, как ее дергают за туфли. Когда она это заметила, то раздраженно фыркнула и заглянула под стол. Коричневый щенок дергал за шнурки ее кроссовок и каким-то образом умудрился развязать их оба. Когда голова Николь показалась ниже уровня стола, он остановился, нетерпеливо глядя на нее, как бы ожидая одобрения, но готовый отступить, если его достижение возымеет противоположный эффект. Николь не могла сердиться. ‘Ах ты, маленький дьяволенок!’ Она наклонилась и взъерошила ему голову, и он радостно запрыгал вокруг стола. Она наклонилась, чтобы завязать шнурки на ботинках.

‘Извините за это. Он делал это всю неделю’.

Она подняла глаза и увидела, что официант ухмыляется ей. Это был молодой парень с копной темных вьющихся волос, коротко подстриженных сзади и по бокам головы. Николь почувствовала, как его карие глаза непроизвольно скользнули по ее декольте, а затем быстро, смущенно отвели. ‘Что, развязывать шнурки?’

Он кивнул. ‘Это трюк, которому он научился. Некоторые из наших клиентов относятся к нему менее терпимо, чем вы. Он лишь чудом избежал носка нескольких ботинок’.

‘Так кто же научил его этому трюку? Ты?’

Мальчик засмеялся. ‘Нет, он не мой. Или чей-то еще, я не думаю. Вероятно, в помете слишком много щенков, и его выбросили где-то через заднюю дверь машины. Во всяком случае, он, кажется, усыновил нас. Мы зовем его Браукол.’ Щенок услышал знакомый звук своего имени и заплясал вокруг ног официанта, пытаясь ухватиться за шнурок. Мальчик оттолкнул его носком ботинка.

- Брауколь? - спросил я.

‘Это местный красный виноград, один из сортов, который придает вину Гайяк его характерный вкус’.

‘Брокол’. Николь повторила название, пробуя его на размер. ‘Мне оно нравится. Это ему идет.’ Она почувствовала, как ее дергают за ноги, и, посмотрев вниз, увидела, что ее заново завязанные шнурки на ботинках снова развязались. Браукол отпрыгнул на безопасное расстояние, широко раскрыв глаза, наблюдая за ее реакцией.

Официант рассмеялся. ‘Он тоже будет большим. Проблема в том, что босс им уже сыт по горло. Если он подаст официальную жалобу, муниципалитету придется забрать его, и его, вероятно, усыпят. Вы же не хотите щенка, не так ли?’

Николь слегка по-галльски пожала плечами в знак сожаления. ‘Я бы сделала это, если бы могла, но я не могу’.

Пара села за соседний столик, и официант отошел принять их заказ. Николь во второй раз завязала шнурки и предостерегающе погрозила пальцем наблюдающему за ней Брауколу. ‘Уходи", - сказала она. ‘Если ты будешь болтаться здесь, то просто закончишь тем, что окажешься в той большой конуре в небе’.

Словно поняв ее, Брокол сорвался с места, преследуя колеса проезжавшей мимо детской коляски, а Николь вернулась к своему списку и карте. Почти сразу же она заметила домашнюю комнату на ферме, которая находилась практически по соседству с поместьем Шато де Флер. Она обвела кружком название "La Croix Blanche" и огляделась в поисках официанта, чтобы спросить, может ли она воспользоваться их телефоном. Но как только она поймала его взгляд, она почувствовала, как кто-то дергает ее за туфли. ‘Браукол!’ - предостерегающе прошипела она под столом. Щенок поднял брови и, казалось, улыбнулся, как будто обрадовался, что она знает его имя.

Она свернула с узкой проселочной дороги на въезд в La Domaine de la Croix Blanche, мимо маленького белого креста, который дал этому месту его название. Бесчисленные ряды виноградных лоз тянулись по всей долине, поднимаясь по меловым холмам к старой церкви, откуда открывался непревзойденный вид на правый берег озера. Механический комбайн безмолвно стоял на каменистой дороге, и ни одна живая душа не двигалась среди виноградных лоз под полуденным солнцем.

Зрелые дубы отбрасывают тени через дорогу к бледно-зеленым ставням того, что, должно быть, когда-то было оригинальным фермерским домом. Теперь, казалось, оно использовалось только для хранения, а из гаража в конце его был устроен дегустационный зал. Белье вяло висело на жаре, на веревке, натянутой между деревьями, и на ярко освещенной аллее, усыпанной крошками кастина, были припаркованы машины.

Николь оставила свой чемодан в багажнике машины и пошла пешком по подъездной дорожке к современному двухэтажному дому, который был построен взамен первоначального фермерского. Дверь пещеры была приоткрыта, и она могла слышать звуки оживленной беседы, доносившиеся изнутри.

Она остановилась у открытой двери и увидела в прохладном, темном помещении подвала дюжину человек или больше, сидящих вокруг длинного стола и поедающих закуски из крудита, которые подавались на больших блюдах из нержавеющей стали. На столе стояло несколько открытых бутылок вина. Разговор затих, когда посетители заметили Николь в дверях. Молодой человек огляделся, прежде чем неохотно покинуть свое место и подойти к двери. Это был крупный мужчина в шортах и рваной футболке, с толстыми, сильными руками и икрами, похожими на мячи для регби. У него были спутанные темные вьющиеся волосы над круглым лицом, блестящим от пота, и большие глаза, которые показались Николь почти черными. Она подумала, что ему, вероятно, чуть за тридцать и что он действительно довольно красив.

Он вышел на солнечный свет, закрыв за собой дверь. Он коротко, резко дернул головой вверх, вопросительно приподняв одну бровь. ‘Могу я вам чем-нибудь помочь?" Но его слова прозвучали так, словно он не хотел этого, и Николь быстро обнаружила, что пересматривает свое первоначальное впечатление о нем как о красивом. Он упорно избегал смотреть на ее грудь.

‘Я звонил ранее. По поводу гостиничного номера’.

‘О, да’. Он прислонился спиной к дверному проему. ‘Мама! Это девушка из комнаты’.

Мама оказалась грозной пожилой дамой с острыми, подозрительными глазами. В отличие от своего сына, она была крошечной, похожей на птичку, и обладала голосом, которым можно было резать бумагу. Она повела Николь наверх, на лестничную площадку с выцветшими обоями в цветочек и дверью, ведущей в маленькую спальню с плотно закрытыми ставнями от жаркого сентябрьского солнца. Молодой человек последовал за ними и без видимых усилий водрузил чемодан Николь на кровать. Комната казалась переполненной ими тремя, и в ней было так темно, что Николь могла разглядеть только старые семейные фотографии в рамках на стене. Внутренняя сторона двери была оклеена теми же обоями в цветочек, что и холл снаружи. Ее непосредственным ощущением была депрессия. Последние два месяца она провела, сидя в затемненной комнате у постели матери, и ее порывом было открыть окна и широко распахнуть ставни, позволив жизни хлынуть внутрь. Но она сопротивлялась этому порыву. ‘Это будет прекрасно’.

‘У нас никогда не было никаких жалоб", - сказала мама.

‘Ты ела?’ Молодой человек заговорил с ней впервые с тех пор, как поприветствовал ее у входа в пещеру.

‘Нет’.

Он посмотрел на свою мать. ‘Этого достаточно еще для одного, не так ли?’

Его мать пожала плечами. ‘Я полагаю’.

‘Это очень любезно с вашей стороны", - сказала Николь. И она протянула ему руку. ‘Меня зовут Николь’.

Казалось, он внезапно смутился. ‘Fabien.’ Он неохотно взял ее за руку, и она показалась ему огромной и грубой, и она увидела, как его глаза мимолетно скользнули к ее декольте. Возможно, он был не так уж груб в конце концов. Может быть, просто застенчив.

Его мать наблюдала за ней с явным неодобрением. ‘Ты хочешь есть или нет?’

На мгновение над собравшимися за столом воцарилась тишина, когда Фабьен и его мать вернулись с девушкой, которая ненадолго появилась в дверях несколькими минутами ранее.

Николь нашла свободное место в дальнем конце, рядом со стариком, которого все звали Паппи, и у которого не было ни одного из тех запретов, которые Фабьен позволял своим глазам блуждать по своему усмотрению. У него было острое, как лезвие, лицо и красивые мускулистые руки, видневшиеся из-под испачканного виноградом спортивного жилета. ‘Пойдете с нами собирать виноград, мадемуазель?’ - спросил он.

‘Не совсем’.

‘Значит, в отпуске?’ Это от краснолицего мужчины через стол, который налил ей бокал вина.

‘Нет, мой босс остановился в отеле "Шато де Флер". Это он собирается собирать виноград. Вроде как под прикрытием. Он здесь, чтобы расследовать смерть винного критика, вы знаете, американца, Джила Петти?’

Тишина, которую можно было потрогать, повисла за столом, и Николь задалась вопросом, что она сказала не так. Все взгляды были обращены к ней.

‘Где собирал виноград?’ Спросил Фабьен.

Николь начала думать, что было ошибкой вообще что-либо говорить. Но, начав, она уже вряд ли могла остановиться. Она сказала с легкостью, которой не чувствовала: ‘Виноградник, где было обнаружено тело. Он начинает завтра.’ Она с тревогой обвела взглядом все лица, повернутые к ней. ‘Вы знаете это?’

Последовавшее долгое молчание, наконец, было нарушено Фабьеном, чей мрачный взгляд отразился в зловещем тоне его голоса. ‘Мы делаем. Это здесь. La Croix Blanche.’ Он сделал паузу. "И ты можешь сказать своему боссу, что ему не нужно беспокоиться о том, чтобы прийти завтра’.

Питер Мэй

Критик

Глава пятая

Я

Энцо направил свой 2CV через узкий арочный проход к фасаду дома, построенного в стиле испанской гасиенды. Ступени вели через сад с небольшими деревьями и растениями в горшках к двойным стеклянным дверям, ведущим в прохладный холл для приемов. Глициния, давно миновавшая сезон слезливого фиолетового цветения, стала узловатой и обвилась вокруг дверного проема, а ярко-красная герань разлилась из своих букетов цветами, отпугивающими комаров. За домом крыша круто нависала над входом в затемненный дегустационный зал, а огромные окна выходили на чайную, где мужчины переливали свежеотжатое сусло в кюветы из нержавеющей стали.

Напротив дома, на террасе, затененной вековыми дубами, белый стол и стулья выходили через подпорную стену на долину внизу, поля золотистой стерни, мерцающие в туманной дали. Пожилой мужчина в темно-синем комбинезоне и клетчатой рубашке сидел в тени деревьев, перед ним на столе стояли остатки ужина, в руке почти пустой стакан, почти пустая бутылка была совсем рядом. Он казался погруженным в размышления и повернулся только тогда, когда Энцо захлопнул дверцу машины и направился к нему.

‘Я ищу Жан-Марка Жосса", - сказал Энцо.

Старик хмыкнул. ‘Значит, ты нашел его’. Его круглое лицо покрывала тонкая серебристая щетина, и, несмотря на то, что он почти прикончил бутылку вина, его глаза были острыми и яркими. ‘Кому он нужен?’

‘Меня зовут Энзо Маклауд’. Энзо протянул руку, и старик неохотно выпустил свой стакан, чтобы пожать его.

‘Что это за название такое?’

‘Наполовину итальянец, наполовину шотландец’.

‘Значит, вы не англичанин?’

‘Нет’.

‘Вы говорите по-английски’.

‘Я не такой’.

Старик выпятил челюсть. ‘Тогда все в порядке. Вам лучше сесть’.

Энцо придвинул стул и сел напротив, аккуратно положив руки на стол перед собой. Во Франции считалось дурным тоном прятать руки от посторонних глаз, на коленях или под столом. Возможно, это похмелье тех дней, когда скрытая рука могла держать оружие.

‘Итак, что я могу для вас сделать, месье?’

‘Я расследую смерть Гила Петти, и я хотел поговорить с вами об Ордене дайв-Бутейля’.

Лицо Жан-Марка Жосса потемнело. ‘Отвратительная интрижка. Оставила пятно на Ордере, которое так же невозможно смыть, как красное вино на белом шелке. Лучше бы он никогда сюда не приходил’.

‘Вы сделали его кавалером ордена’.

‘Он был самым влиятельным винным критиком в мире. Цель нашей организации - популяризировать богатство и разнообразие вин Гайлака. Кто лучше других мог бы стать кавалером?’

‘Итак, вы пригласили его’.

‘Мы пригласили его подать заявку’.

‘И что влечет за собой заявление?’

‘Письмо с просьбой о вступлении в сообщество и полная биографическая справка, ничего не упускающая. Чтобы быть принятым, вы должны рассказать о себе абсолютно все’. Он задумчиво потер свою щетину плоской стороной большой ладони. ‘Вы знаете, по всему миру насчитывается более двух тысяч кавалеров’.

Энцо кивнул и услышал жужжание насекомых, наполнявшее воздух вокруг них. Легкий ветерок шевелил листья над их головами, и солнечные блики плясали на столе калейдоскопом мерцающего света. ‘Вы фотографируете на этих церемониях посвящения?’

‘Конечно. Вы хотите их увидеть?’ Гордость старика за свою организацию преодолела его первоначальную сдержанность.

‘Я был бы рад этому. Спасибо вам’.

Жан-Марк Жосс поднялся со своего места, разминая затекшие конечности, и направился в дом медленной, шаркающей походкой. Он появился несколько минут спустя с огромным фотоальбомом в твердом переплете, толстой картонной папкой и бутылкой красного вина. ‘Вы пробовали наше красное Mas Causse?’ Он положил альбом перед Энцо, отложил папку и начал открывать бутылку.

‘Я не могу сказать, что у меня есть".

‘Это наша классика", - сказал старик. ‘Сорок процентов брауколя, сорок процентов дюраса и по десять процентов каждого сорта мерло и сира, чтобы смягчить его’.

‘Выдержанный в дубе?’

‘Боже милостивый, нет!’ Старый Жосс был потрясен. ‘Я не верю в дуб. Я хочу попробовать виноград. В наши дни слишком много виноделов скрывают свои недостатки за насыщенным маслянистым вкусом, который они получают от выдержки в дубовых бочках. С Mas Causse вы почувствуете настоящий вкус. Если мы приготовили плохое вино, вы это узнаете.’

Он налил немного в свой стакан и достал другой из глубоких карманов комбинезона, чтобы налить немного Энцо. Энцо наблюдал и последовал его примеру, когда старый винодел поднес свой бокал к свету, затем заглянул в него, прежде чем почти полностью погрузить нос внутрь и глубоко вдохнуть.

‘Сахарная пудра", - сказал он. ‘Малина’.

Энцо кивнул. Он мог понять, что имел в виду старик, но, возможно, его нос был не так хорошо развит. Он определенно не был таким большим.

Теперь старик покрутил свой стакан и снова вдохнул. ‘Крупные фрукты. Сливы. И малина все еще там’. Затем он сделал глоток, втягивая воздух языком и медленно позволяя вину проскользнуть обратно в горло.

Малина и лакрица были ошеломляющими ароматами, наполнившими рот Энцо. Вино было свежевкислым, не слишком тяжелым, с перечным вкусом, который приятно задерживался в носовой полости. ‘Очень мило", - сказал он, и старик приподнял бровь, как будто Энцо только что проклял его вино слабой похвалой.

Энцо открыл фотоальбом. Его страницы были заполнены крупными, красочными отпечатками, которые были наклеены с обеих сторон. Мужчины и женщины в ниспадающих малиновых платьях с черной каймой. Жан-Марк Жосс в своей трехконечной красной шляпе в стиле Рабле, размахивающий куском узловатого и отполированного виноградного корня, который служил индукционным стержнем. Вступление в confrerie символизировалось презентацией золотого изображения амфоры, греческой урны, в которой первоначально хранились и продавались вина Gaillac. Это было сделано в виде массивного медальона, который висел на шее на золотой веревке.

Он перевернул страницу, и там был Петти: бордовый фартук поверх красной куртки, Жосс вешает амфору на шею. Энцо знал, что Петти был почти того же возраста, что и он сам, но казался намного старше. Он был гораздо более консервативен, с его коротко подстриженными, выкрашенными в черный цвет волосами, с небольшим количеством седины, оставленной на висках в попытке обмануть мир, заставив поверить, что это его естественный цвет. Мало было вещей более необразованных, чем мужчина, который красил волосы и делал вид, что не красит.

Петти был скрытным человеком, но тщеславным. Биографам было трудно получить информацию о нем. Большая часть их исследовательских материалов была получена от его бывшей жены и бывших друзей. Это было то, что Энцо замечал почти во всем, что он читал. У Петти, казалось, были только бывшие друзья. В конце концов, оказалось, что он был одинокой и замкнутой душой, отдалился от своей семьи, никогда не давал интервью и лишь изредка появлялся на публичных мероприятиях.

Посвящение на фотографии проходило в помещении с кафельными полами и сводчатыми кирпичными арками. ‘Где это?’ Спросил Энцо.

‘Хранилища аббатства Сен-Мишель. Там мы храним наши главы и многие из наших посвящений’. Старый Жосс наполнил их бокалы, затем поднял свой, чтобы рассмотреть вино. ‘Трудно поверить, что виноградная лоза начала свою жизнь как лесная лиана, взбираясь по стволам деревьев на двадцать-тридцать метров, чтобы достичь кроны. Плоды предназначались птицам, чтобы унести семена и прорасти в другом месте. Вы знаете, что в человеке есть самое замечательное, что он может формировать и подчинять природу своей воле, срезать тридцатиметровую лиану до полутора метров и заставить ее приносить плоды в соответствии с его требованиями. А затем превратите это во что-нибудь столь же замечательное, как это’. Он сделал глоток. Его концентрация была напряженной, когда он извлекал из вина все до последнего мгновения удовольствия. Затем он просиял, острый взгляд стал чуть менее острым, чем раньше, его дикция немного более невнятной. Он посмотрел на Энцо. ‘Кто вы на самом деле, месье Маклауд?’

Энцо рассказал ему, и Жоссе ненадолго задумался, прежде чем вытащить лист бумаги из своей папки и подвинуть его через стол. Энцо взял его. ‘Что это?’

‘Правила и условия. Если вы хотите подать заявку на получение звания шевалье’.

Энцо взглянул на листок. ‘Разве я не должен быть кем-то, кто что-то сделал для продвижения вин Гайяка?’

‘Месье, если вы сможете выяснить, кто убил Петти, и покончить с этим делом раз и навсегда, вы сделаете для вин Гайяка больше, чем когда-либо делал Петти’. Он сделал еще один глоток темно-соблазнительного красного вина, солнечные лучи, пробиваясь сквозь его бокал, подчеркивали его прозрачность. ‘Я люблю это место. Я люблю вина, которые мы производим. Мой отец делал здесь вино до меня, а теперь мой сын - шеф-повар. Знаете, в винограде есть поэзия. Сущность человека, цивилизации, утонченности. Мы делали всевозможные вещи. Мы совершили кругосветное плавание, отправили космические корабли на Марс. Но нет более высокого достижения, чем приготовление прекрасного вина, нет большего удовольствия, чем его пить.’

Он снова предался этому удовольствию и посмотрел на Энцо водянистыми глазами. ‘Когда я был мальчиком, у нас был контракт с железной дорогой, и мы каждый год отправляли бочки вина под названием vin bourru в Париж, где его пили во всех барах. Оно было белым, мутным и сладким, и все еще бродило. Возможно, всего три процента алкоголя. Но потом, после войны, европейцы сказали нам, что мы не можем гарантировать консистенцию, поэтому его фактически запретили.’ Он злобно ухмыльнулся. ‘Хочешь попробовать?’

‘Ты все еще делаешь это?’

‘Нет, не совсем. Но белые вина в наших кюветах только начали ферментацию. И это то самое вино, которое мы отправили бы по железной дороге в Париж. Немного истории, месье.’

Никто не обратил на них никакого внимания, когда старый Жоссе повел Энцо за чаем, сжимая в руке пару свежих стаканов. Он остановился у одной из кювет и близоруко уставился на написанную от руки этикетку, прикрепленную к крану, затем удовлетворенно пробормотал. ‘ Loin de l’oeil.’ Он открыл кран и налил каждому по половине бокала. Вино, все еще находившееся на самых ранних стадиях брожения, действительно было очень мутным, почти желтым. ‘Попробуй’. Он протянул Энцо его бокал.

Оно шипело на языке, сладкое, острое, с дрожжевым привкусом и все еще теплое после брожения.

‘Я люблю пропустить стаканчик-другой во время сбора урожая’. Глаза старика озорно сверкнули. ‘Это всегда похоже на поднятие двух пальцев в честь проклятых европейцев. Они могли бы помешать нам продавать его, но они не могут помешать нам пить его.’

Вкус этого напитка остался во рту Энцо, когда они возвращались по дорожке к его машине. Он пожал старику руку и уже собирался сесть за руль, когда ему в голову пришла мысль. Он остановился, уже занеся одну ногу в машину. ‘Вы сказали, что к заявлению о присвоении звания шевалье должно быть приложено полное резюме, ничего не упущено’.

‘Это верно’.

‘У вас все еще есть заявление и резюме Петти?’

‘Конечно’.

‘Я полагаю, полиция, должно быть, попросила о встрече с ними в то время?’

‘Нет. Полицию интересовали только платье, шляпа и перчатки и то, чьими они могли быть’.

Энцо почти боялся спросить. ‘Вы позволите мне взглянуть на них?’

Старый Жосс ухмыльнулся. ‘Месье, мы вместе пили вино бурру. Конечно, вы можете их видеть’.

II

Энцо последовал за Полетт Лефевр вверх по широкой каменной лестнице, солнечный свет лился через стрельчатые окна и зигзагами падал на ступени старого замка. Покачивание ее бедер подчеркивалось полнотой юбки длиной до икр. В этом было что-то врожденно сексуальное и провокационное. Он подумал, осознает ли она это, и решил, что, вероятно, осознает. По его опыту, женщины почти всегда осознавали сигналы, которые они посылали. Ее каблуки резко застучали по каменным плитам лестничной площадки первого этажа, затем она повернула направо, через огромную, обитую гвоздями деревянную дверь, в обширный салон, заполненный старой мебелью и картонными коробками. Некоторые предметы были покрыты пыльными листами. Старая лошадь-качалка, краска на которой выветрилась от времени и истории, стояла перед огромным лепным шкафом, центральным элементом которого была выцветшая фреска в процессе реставрации. Пылинки висели в лучах солнечного света, пробивающегося сквозь маленькие окна. Пьеррик Лефевр поднял взгляд от длинного деревянного стола, заваленного бумагами, картами и древними книгами с загнутыми пожелтевшими страницами. Он листал какую-то старую бухгалтерскую книгу, потрепанную и покрытую пятнами от многовековой сырости.

‘Я просматривал все эти вещи с тех пор, как вы позвонили. Знаете, мы нашли большую их часть в старом шкафу в восточной башне, когда впервые купили это место. Одному богу известно, как оно сохранилось’.

Энцо видел фотографии внизу, в большом обеденном зале. Сделанные Пьерриком снимки демонстрировали реставрацию Замка Флер на всех ее этапах. Но наиболее впечатляющими были самые ранние фотографии. На первом или втором этажах не было половиц, и можно было стоять в обеденном зале и смотреть прямо вверх на двадцать пять метров, чтобы увидеть разорванные куски неба сквозь крышу.

Он подошел к столу, и Пьеррик повернул к нему потрескавшийся от времени том так, чтобы он мог его видеть. ‘Думаю, я нашел то, что вы хотели. Это что-то вроде трудовой книжки, в которой перечислены работники поместья, где они жили, сколько им платили. ’ Он осторожно перевернул пару страниц назад и провел пальцем по списку имен, написанному ярким старомодным французским почерком. Чернила значительно выцвели и могли затеряться в тумане выцветшей бумаги. ‘Вот’. Он ткнул пальцем в запись. ‘Жорж Пети, управляющий недвижимостью. Жил со своей семьей прямо через дорогу, там, где сейчас находится гите. Вплоть до 1789 года, когда его работа была прекращена.’

Энцо вгляделся в последнюю запись, датированную 12 августа 1789 года. Там было просто написано "Эмигрант". Эмигрировал.

‘Вероятно, в Новый свет", - сказал Пьеррик. ‘Многие люди уехали из Франции в Америку в начале Французской революции’.

Полетт рассматривала Энцо с немалым любопытством. ‘Как ты узнал?’

Энцо достал из сумки ксерокопированную пачку документов. ‘Биографическая справка Джила Петти, представленная Ордену дайв-Бутей, которому он был обязан все рассказать. Похоже, он воспринял это требование буквально. Потому что в нем он раскрыл, что его интерес к Гайяку был связан не только с вином. Его корни были здесь. Он думал, что его семья эмигрировала в Соединенные Штаты в начале девятнадцатого века. Фамилия Петти - это просто искаженное слово Petit. Его предком был Жорж Пети, который жил, как свидетельствует ваша бухгалтерская книга, в том самом доме, который Петти арендовал, когда приехал сюда четыре года назад. Для него это было путешествие открытий. Человек в поисках своей истории. Гил Петти возвращался домой. Хотя я сомневаюсь, что он хоть на мгновение осознал, что возвращается домой умирать.’

Глава шестая

Я

Николь с опаской оторвала взгляд от ноутбука, когда вошел Энцо. Он, как ей показалось, выглядел очень довольным собой. Большую часть последних двух часов она обдумывала, как сказать ему, что раскрыла его прикрытие в La Croix Blanche, и ей становилось дурно от этой мысли. Поэтому она с некоторым облегчением решила, учитывая его настроение, что сейчас не тот момент. ‘Ты похож на кота, которому достались сливки", - сказала она.

Но он прошел прямо мимо стола, где она установила компьютер, и достал маркер, чтобы написать Пети на своей доске, прямо под именем Джил Петти. Затем он повернулся к ней. ‘Что это значит для вас?’

Она пожала плечами и нахмурилась в замешательстве. ‘ Petit. Маленький.’

‘Да, но что еще?’

Она покачала головой. ‘Понятия не имею’.

‘Это имя, Николь. Фамилия Петти. Пети превратилась в Петти, когда они эмигрировали в Соединенные Штаты во время Французской революции’.

Пришло понимание. ‘Так он действительно был французом?’

‘Его предки были. И они жили в этом самом доме. Я всегда удивлялся, почему он снял это место. Теперь мы знаем’.

‘Вау!’ Она на мгновение задумалась. ‘И как это нам поможет?’

Улыбка Энцо немного погасла. Он повернулся и посмотрел на доску. ‘Я не уверен. Но это информация, Николь. Теперь мы знаем то, чего не знали раньше. Это то, что вы узнаете о применении судебной медицины при осмотре места преступления. Каждая микроскопическая частичка улики важна для составления полной картины того, что произошло. Но я думаю, это важно. Это то, о чем, похоже, никто другой не знал.’

Он склонил голову в сторону компьютера.

‘Подключены ли мы к Интернету?’

‘Ага’.

‘Как? Лефевры провели к нам телефонную линию?’

Николь сделала вид, что рассматривает что-то на экране. ‘Нет’. Ее ответ был слишком будничным.

Энцо нахмурился. ‘Тогда как мы связаны?’

‘У них есть Wi-Fi внизу, в офисе недвижимости. Он не защищен паролем. Так что я просто вроде как ... подключился к нему. Они никогда не узнают’.

‘Это воровство, Николь’.

‘Нет, это не так. Мы ничего у них не брали. У них по-прежнему есть свой собственный доступ’.

‘Мы должны будем им сказать’.

Она пожала плечами. ‘Как хочешь’. Она начала стучать по клавиатуре.

‘Ты нашел себе место для ночлега?’

Она не отрывала глаз от экрана. ‘Ага’.

Он ждал, что она скажет ему, но она просто продолжала печатать. ‘Хорошо, где?’

‘На ферме. Чуть дальше по дороге. Совсем недалеко’. Затем она быстро добавила: ‘Я провела кое-какое исследование о Петти. В Интернете о нем до сих пор много чего есть. Он действительно был винным критиком номер один, не так ли?’

‘У него было больше власти определять вкусы людей к вину и его цену, чем у любого другого человека’. Энцо говорил с чувством. На рынке было слишком много хороших вин, которые всегда были ему не по карману.

Николь ткнула пальцем в экран. ‘Я нашла здесь статью, в которой говорится, что его рекомендация одного из сортов Бордо в восьмидесятых годах прошлого века привела к взлету цен на четыреста процентов за три года!’

Энцо покачал головой. ‘В этом была ирония судьбы. Когда Петти впервые начал публиковать свой информационный бюллетень с подробными дегустационными заметками и рейтингами вин, он хотел быть чемпионом среди потребителей. Чтобы рассказывать им, какие вина хороши, а какие нет. Проблема была в том, что он стал настолько влиятельным, что, когда он давал вину хорошую оценку, его цена взлетала далеко за пределы кармана обычного потребителя. Он почти в одиночку превратил употребление хорошего вина в элитарное занятие для богатых.’

Николь прокрутила экран вниз. ‘Здесь говорится, что восемьдесят процентов вина, продаваемого в США, покупают только двенадцать процентов населения’.

Энцо пожал плечами. ‘Я настаиваю на своем’.

Николь посмотрела на него, на мгновение забыв о своем фиаско в "Ла Круа Бланш". ‘Эта Мишель Петти ...’

‘ А что насчет нее? - Спросил я.

‘Кажется, они не разговаривали, она и ее папа’.

‘Нет, они этого не делали’. Но Энцо не хотел обсуждать это с Николь. Просто все это было слишком близко к дому, чтобы чувствовать себя комфортно. Он сменил тему. ‘Давайте посмотрим, как он оценил вина, которые пробовал’.

Николь просветлела. ‘Я читала об этом ранее’. Она вошла в историю своего браузера и открыла предыдущую страницу. ‘Он не подходил по стобалльной шкале, которой пользуются другие критики, такие как Роберт Паркер или the Wine Spectator’.

‘Почему бы и нет?’

‘Кажется, он думал, что разница, скажем, между девяносто пятым и девяносто шестым, будет настолько крошечной и настолько субъективной, что на самом деле это вообще ничего не значит. Вот почему он разделил свои оценки на пятерки, которые он классифицировал по буквам алфавита. “A” в верхнем конце, “F” внизу. Так что “А” было бы примерно от девяноста пяти до ста, “Б” было бы от девяноста до девяноста пяти.’

‘Что означает, что это была стобалльная шкала под любым другим названием’.

‘За исключением того, что это оставляло место для личной интерпретации. Мясо одного человека и все такое. И... ’ она подняла палец, прокручивая страницу вниз, ‘ он дал каждому вину оценку ценности, чего Паркер не делает - от 1 до 5, где 1 - лучшее соотношение цены и качества, а 5 - чертовски дорого. Таким образом, A5 было бы отличным вином, которое стоило бы целое состояние.’

‘ А оценка А1? - спросил я.

Николь ухмыльнулась. ‘Святой Грааль. Он никогда не присуждал оценку А1, хотя, по-видимому, был убежден, что она существует и что однажды он ее найдет’.

Энцо опустился в плетеное кресло-качалку лицом к столу и поморщился, когда ушибы и перенапряжение мышц прошлой ночью напомнили ему, что он уже не так молод, как раньше. ‘Итак, эти цифры отражают фактические цены?’

‘В целом, да. Лучшая оценка, 1, была бы равна чему-нибудь до двадцати пяти долларов, увеличиваясь до 5, что составляло что-нибудь больше трехсот. Но большинство его вин категории А получили оценку 3 или выше, что обходится им более чем в семьдесят пять долларов.’

Энцо восхищался ценами, которые некоторые люди платили за бутылку вина. Двадцать пять долларов для него были бы действительно дорогими. Большинство вин, которые он покупал, стоили около пяти-шести евро. Он осторожно потер пальцами струп на ране на голове и размышлял вслух: ‘Петти привык оценивать лучшие вина из Бордо и Бургундии, шампанское и шабли. Как он мог применить такую шкалу стоимости к винам, которые он здесь дегустировал? Я никогда не видел Гайяка, который стоил бы больше двадцати пяти долларов. Большинство из них стоят меньше десяти евро.’

Николь сказала: ‘Мой папа покупает вино en vrac в большой пластиковой таре. Оно стоит полтора евро за литр’.

Он посмотрел на нее и понял, что там, откуда она родом, было бы чем-то непристойным платить двадцать пять долларов за бутылку вина, не говоря уже о сотне. Бюджет, позволяющий прокормить семью, составлял, вероятно, менее пятидесяти евро в неделю. Ее отец с трудом мог оплатить расходы на отправку ее в университет. Энцо знал, потому что видел это, что Николь делила жалкую ночлежку в Тулузе с тремя другими студентами, а ее отец едва мог справиться даже с этим.

Они услышали, как машина въезжает на гравийную стоянку за голубятней, и Энцо встал, чтобы выглянуть в окно. ‘Это Мишель Петти. Должно быть, она забрала вещи своего отца’. Он мгновение наблюдал, как она достает из багажника большой чемодан и сумку поменьше, похожую на мягкий портфель. Сегодня на ней были джинсы, кроссовки и футболка, волосы распущены и каскадом рассыпались по квадратным плечам. Когда она подняла чемодан и повернулась к коттеджу, приготовившись выдержать вес сумок, он подумал, насколько она привлекательна. Совсем не похожа на своего отца. И он вспомнил, откуда-то из всех заметок, которые он прочитал, что ее мать была участницей конкурса "Королева красоты" в Штатах, прежде чем познакомилась с Петти на вечеринке и поспешно вышла замуж. Только для того, чтобы на досуге покаяться. Он повернулся к Николь. ‘Тебе лучше уйти’.

Ее разочарование было ощутимым. ‘Почему? Я бы тоже хотел посмотреть, что у нее есть’.

‘В другой раз, Николь. Сейчас она довольно хрупкая’.

Николь скептически подняла бровь. ‘И это не имело бы никакого отношения к тому факту, что она молода и привлекательна’.

‘Николь’. Предупреждающий тон Энцо был ясен.

‘Хорошо, хорошо’. Она подняла руки. ‘Я ухожу отсюда’.

II

Энзо наблюдал, как Мишель присела, чтобы расстегнуть молнию на чемодане своего покойного отца и откинуть крышку. Затем она встала и посмотрела вниз на чемодан, лежащий открытым перед ней на клик-клаке. Аккуратно сложенная одежда, туалетная сумка, обувь в пластиковом футляре, нераспечатанные пачки носков, прикрепленные ремешком к внутренней стороне крышки. И тихие слезы наполнили ее глаза, ненадолго задержавшись на нижнем веке, прежде чем скатиться по внезапно вспыхнувшим щекам. Она сделала глубокий, прерывистый вдох. ‘О, Боже мой. От его одежды все еще исходит его запах’. Она вытерла горячие слезы тыльной стороной ладони. ‘Я не знаю, что это было. Лосьон после бритья, крем для волос. Но я помню этот запах с тех времен, когда я была маленькой девочкой, и он сажал меня к себе на колени в большом кресле, чтобы посмотреть телевизор. Это было так похоже на него. Как подпись. Когда я приходила из школы, я узнавала, дома ли он, по его запаху в коридоре.’ Она повернулась, чтобы посмотреть на Энцо, в глазах блестели слезы противоречия, счастливые воспоминания боролись за господство с грустными.

Он утешающе положил руку ей на плечо и был застигнут врасплох, когда она обняла его за талию и уткнулась лицом в его плечо, прижимаясь к нему, вжимаясь во все его изгибы, сотрясаясь от сдерживаемых рыданий у его груди. Годы отрицания дали внезапный повод для скорби. Он держал ее, казалось, необычайно долго, прежде чем она, наконец, высвободилась и отступила назад, смущенная моментом эмоциональной слабости, о которой она, возможно, даже не подозревала, что это возможно.

‘Извините’. Она не могла встретиться с ним взглядом.

‘Мы можем заняться этим позже, если хочешь’.

‘Нет!’ Внезапная пылкая решимость зажгла ее изнутри. ‘Давай покончим с этим’.

И так они перебирали чемодан, предмет за предметом. Рубашки, пуловеры, брюки, нижнее белье. Все казалось чистым, свежевыглаженным, и Энцо задался вопросом, что случилось с грязным бельем Петти. В конце концов, он провел в gite больше недели, прежде чем пропал.

У него, похоже, была только одна пара обуви, хотя, возможно, на нем была другая, когда нашли тело. В пластиковом пакете на дне чемодана лежала пара поношенных старых тапочек.

В туалетной сумке был полупустой тюбик зубной пасты для чувствительных зубов и мягкая зубная щетка. Мишель открыла флакон увлажняющего крема после бритья. Она шмыгнула носом, сжав губы, чтобы сдержать какие-то эмоции, которые нахлынули изнутри, затем снова завинтила крышку. ‘Вот оно. Это то, что он носил. Я никогда раньше не знала’.

Там был небольшой герметичный контейнер с пеной для бритья, бритва в водонепроницаемом черном пакете и пластиковая коробка со свежими бритвенными головками. Энцо внимательно осмотрел использованную головку. Между лезвиями забилась клейкая пыль от тонко подстриженных усов, возможно, там могла быть засохшая кровь от крошечных порезов, сделанных во время бритья. Он отложил ее в сторону. Мишель посмотрела на него, в ее глазах был вопрос, но она не задала его.

Там были какие-то лекарства. Почти пустая упаковка "Хедекса", обезболивающее с парацетамолом. Крем от геморроя и свечи. Таблетки ранитидина от язвы двенадцатиперстной кишки. Средство для сухой кожи на основе глицерина под названием Cuticura. Мужчина, страдающий недугами среднего возраста.

Мишель взяла крем для кожи. ‘У него был псориаз. Не все время. Приступы. Я помню, как у него ломались локти, и иногда у него появлялись участки сухой кожи на лице.’

Все симптомы человека в состоянии стресса. Псориаз, головные боли, повышенная кислотность. Стресс мог усугубить даже геморрой. Этот человек не был в ладах с самим собой или миром.

Мишель достала пластиковую расческу со дна сумки, и Энцо взял ее у нее, поднеся к свету. В корнях зубов все еще оставались волоски. Короткие, выкрашенные в черный цвет волоски. Энзо отнес это в ванную, разложил кусок белой туалетной бумаги рядом с раковиной и осторожно выдернул несколько этих драгоценных волосков. Он осознал тень Мишель у своего плеча. ‘Что ты делаешь?’

‘Между этим и бритвой мы должны быть в состоянии получить образец его ДНК’.

‘Это важно?’

Энцо пожал плечами. ‘Может быть. Но лучше иметь это, чем не иметь’.

‘Разве полиция уже не сделала этого?’

Энцо с трудом удержался от легкой циничной улыбки. ‘Сомневаюсь в этом. За последние четыре года ситуация могла бы улучшиться. Но в то время, когда пропал ваш отец, французская полиция примерно на двадцать лет отставала от британской и американской в использовании технологии ДНК. До 2000 года во Франции не было базы данных ДНК. Сегодня в нем всего сто тысяч имен. Сравните это с британцами с аналогичным населением, у которых есть отпечатки ДНК более трех миллионов правонарушителей.’

‘Это странно’. В зеркале Энцо увидел, как она прикусила нижнюю губу. ‘Он мертв уже четыре года, и все же вы все еще можете извлечь его живую сущность из волоса’.

‘Возможно’. Энцо аккуратно завернул волосы в туалетную бумагу и положил в прозрачный пластиковый пакет на молнии. ‘Посмотрим. Что в другом пакете?’

‘Его портативный компьютер. Но аккумулятор, должно быть, сел’. Они вернулись в "седжур".

‘Если есть кабель питания, мы все равно сможем его включить’.

Ноутбуком был белый G3 Macintosh Powerbook, топовая модель своего времени. Он был в мягком черном нейлоновом футляре вместе с различными кабелями, руководством по эксплуатации и книгой, которую Петти явно читал. На странице 220 была закладка. Книга американского писателя Карла Брукинса называлась "Превосходная тайна". Энзо перевернул ее и прочел заднюю обложку. Речь шла о пиарщике из Сиэтла и его жене, которые отправились в плавание среди Апостольских островов в Северном Висконсине, чтобы раскрыть старые и новые убийства.

‘Мой отец любил ходить под парусом", - сказала Мишель. ‘Но для него это было занятие в одиночестве. Лодка для одного человека на озере Вашингтон. Он был членом местного клуба в Сакраменто. Я бы с удовольствием отправился с ним в плавание, но он не был заинтересован в членстве в семье.’ Энцо услышал горечь в ее голосе и, подняв глаза, увидел, что она борется со слезами.

Он вернулся к сумке, достал кабель питания и размотал его. На нем была американская вилка с французским адаптером. Он подключил его к компьютеру и воткнул в розетку, затем открыл ноутбук. Он нажал кнопку включения, и они на мгновение затаили дыхание, прежде чем из крошечных динамиков донесся хор сигналов о запуске компьютера, а экран замерцал и засветился, начиная загрузку системного программного обеспечения.

‘Полиция, должно быть, смотрела на все это", - сказала Мишель.

‘Мне следовало бы так думать’.

‘Итак, что вы надеетесь найти?’

‘Я не знаю. Что-то они упустили’. Появился рабочий стол вместе с окном finder, открывающим доступ ко всем файлам Петти. ‘Должно быть, он сохранил здесь свои оценки’.

‘Важны ли они?’

Энцо повернулся к ней. ‘Мишель, твой отец мог прославить или разорить винодела по тому, как он оценивал свое вино. Эти оценки вполне могли послужить мотивом для его убийства’.

Энзо заглянул в папку с документами и обнаружил десятки папок. И папки внутри папок внутри папок. Здесь прошла вся трудовая жизнь Петти. Вина, которые он пробовал и оценивал, восходили к восьмидесятым. Статьи, которые он писал для своего информационного бюллетеня "Винный критик". Статьи, которые он делал для различных газетных колонок, которые ему каким-то образом удавалось вести еженедельно. Были графики дегустаций вин во Франции, США, Италии и Испании, датируемые началом девяностых. Файлы, импортированные и повторно импортированные с предыдущих компьютеров, из предыдущих жизней.

Энцо почесал в затылке. ‘Боже. На то, чтобы разобрать все это, могут уйти недели’.

‘Держу пари, французская полиция этого не делала. Для начала, это все на английском’.

‘Вероятно, они сосредоточились на том, чтобы выяснить его рейтинги Гайяка’.

‘Ну и где они?’ Она посмотрела на экран.

Но Энцо мог только покачать головой. Похоже, там не было папки с незавершенной работой. ‘Их здесь нет. Если только они каким-то образом не спрятаны на жестком диске. Хотя я почти уверен, что Полицейская научная газета попросила бы эксперта взглянуть на это.’

‘Зная папу, у него был бы какой-нибудь способ скрыть их. Он был хорош в сокрытии вещей. В основном своих эмоций’. Она сделала паузу. ‘Он был одержим секретностью, ты знаешь. Когда ежемесячно выходил его информационный бюллетень, вина, получившие высокие оценки, могли за ночь подорожать вдвое. Любой, кто заранее знал, каковы эти оценки, мог сорвать куш. Покупай дешево, продавай дорого. Он даже включил в контракт со своим типографом пункт о карательной секретности.’

‘Ну, где бы он их ни хранил, их, похоже, нет в его компьютере. Среди его вещей не было никаких записных книжек или дневников?’

Она покачала головой.

Он на мгновение задумался об этом. ‘Наверняка он делал заметки, когда пробовал. Полиция, должно быть, сохранила их в качестве улики’. Он поднял панель навигации в нижней части экрана и нажал на почтовую программу. ‘Давайте посмотрим на его электронные письма’.

Петти организовал свою переписку по электронной почте с той же скрупулезной тщательностью, с какой он составлял свой каталог винных рейтингов. Там было тридцать или сорок папок с двусторонней перепиской с винодельнями и негоциантами, журналистами, типографиями, издателями. Огромный файл из нескольких тысяч электронных писем в разделе “Разное”. Ничего личного. За исключением единственной папки над разделом “Разное”, на которой было написано “Мишель”.

Энцо оглянулся, когда она перегнулась через его плечо, чтобы посмотреть на экран. Она тоже это видела. ‘Продолжай", - сказала она. ‘Открой это’.

Он щелкнул по папке, и они обнаружили, что смотрят на пустой экран. Ничего. Папка была пуста. Он чувствовал ее напряжение. "Вы когда-нибудь переписывались по электронной почте?’

‘Никогда’.

‘Тогда почему у него была папка с вашим именем на ней?’

Она покачала головой в полной растерянности. ‘Понятия не имею. Может быть, он всегда собирался писать. Разве не говорят, что благими намерениями вымощена дорога в ад?’

‘Или, может быть, он ждал, что ты напишешь ему’.

‘Сначала ад бы замерз’.

Энцо был шокирован язвительностью в ее тоне. Он повернулся, чтобы посмотреть на нее, но она снова исчезла из поля его зрения. ‘Почему я должен бежать к нему? Он был единственным, у кого никогда не находилось на меня времени.’

Он думал несколько долгих мгновений. ‘Знаешь, иногда тебе просто нужно проглотить свою гордость и сделать первый шаг. Если ты кого-то любишь, ты должен сказать им об этом сегодня. Потому что завтра их может здесь не быть.’

Она с любопытством посмотрела на него, на мгновение забыв о своих собственных эгоистичных навязчивых идеях. ‘Это шло от сердца. Личный опыт?’

Он взглянул на часы и выглянул в окно, чтобы увидеть, как на востоке угасает свет. ‘Может быть, нам стоит перекусить", - сказал он. ‘Я знаю одно местечко’.

II

Старая площадь в Лиль-сюр-Тарн была почти пустынна, когда они шли по пыльному красному бульвару в сумерках. Лампы освещали темный интерьер кирпичных аркад вокруг бастиды тринадцатого века. Магазины были закрыты, но покупатели сидели за столиками возле ресторана Le Cepage и бара Olivier в дальнем углу. В Hotel de Ville было какое-то мероприятие, в высоких окнах по всему верхнему этажу горел свет, в теплом ночном воздухе разносились звуки аккордеона. Музей шоколада был наглухо закрыт, кондиционеры защищали шоколадные скульптуры от жары.

На юго-западном углу они прошли под огромными дубовыми балками, которые поддерживали древние, покосившиеся здания. За ними длинная узкая улица бежала между консольными домами вниз к реке. Огни ресторана Le Romuald растворялись в вечернем сумраке.

‘Так откуда ты знаешь об этом месте, если ты не местный?’ Мишель вопросительно наклонила к нему голову.

Энцо мог видеть, как ее зеленые глаза устремлены на него, яркие и вопросительные. Исчезла боль, которая омрачала их ранее, когда они разбирали вещи ее отца. ‘Это была рекомендация. От владельцев Chateau des Fleurs. Они сказали, что если я когда-нибудь захочу завести роман с молодой женщиной, то это самое подходящее место.’

Она рассмеялась. ‘Они этого не сделали’.

Он ухмыльнулся. ‘Нет, они этого не делали. Они сказали, что еду готовят на дымящихся углях открытого огня в огромной кухне и что кухня там превосходная’.

Молодой человек разгребал остатки дубовых поленьев в очаге, поднятом на высоту пояса, отодвигая свежесожженные куски дерева назад и подтаскивая к себе тлеющие остатки. Он установил решетку для гриля над тлеющими углями, и маринованные бараньи котлеты зашипели, брызгая чесноком и кровью, когда он ставил их на огонь.

Мишель зачарованно наблюдала, как она доедает свой салат с козьим сыром и гезье. Она посмотрела на Энцо, и у нее возник внезапный вопрос. ‘Почему французы называют закуску первым блюдом?’

‘Потому что так оно и есть", - сказал ей Энцо. ‘Начало трапезы. Это французское слово. Американцы извратили его, чтобы оно означало основное блюдо’.

‘Я полагаю, вы, европейцы, думаете, что американцы все испортили’.

Энцо улыбнулся. “Не все. У вас в Калифорнии делают довольно хорошее вино.’

‘Мой отец так думал. Калифорнийские красные составляли большую часть его первой десятки. Это и пригоршня бордо’.

‘Никаких бургундских?’

‘Он любил бургундское. Он просто оценивал его не так высоко. Он обожал пино нуар, но не так сильно, как каберне, мерло или сира’.

‘Что делает его оценки в значительной степени вопросом индивидуального вкуса’.

‘Конечно. Что еще должен делать критик, как не говорить, что ему нравится, а что нет? Многие люди последовали рекомендациям моего отца и обнаружили, что согласны с ним. Вот почему он был таким успешным.’

‘Для того, кто с ним не разговаривал, ты, кажется, слишком много знаешь о своем отце’.

Она покачала головой в решительном отрицании. ‘Это была его вина, не моя’.

Энзо позволил ее внезапному гневу снова угаснуть, прежде чем сказал: ‘Ранее ты говорила о том, чтобы свернуться с ним калачиком в кресле и вместе смотреть телевизор’.

‘Это было тогда, когда я был совсем ребенком. Он называл меня своей маленькой рыбкой, а я корчил ему рыбьи ротики и заставлял его смеяться. И в конце концов он назвал меня “рыбья морда”. Мои друзья были в ужасе. Но я была достаточно счастлива. Раньше я думала, что это означает, что он любит меня.’ Она отодвинула остатки салата, как будто у нее внезапно пропал аппетит. ‘Но это было до того, как его информационный бюллетень получил большой успех’.

В центральном дворе, который был открыт небу за французскими окнами, зажегся свет. Там были столы и стулья для летних обедов, растения в горшках, малиновый плющ, вьющийся по кирпичным стенам, и большой склад дров в задней части, чтобы поддерживать огонь. Мишель на мгновение отвлеклась, прежде чем снова собраться с мыслями.

‘На пике его популярности у него было почти шестьдесят тысяч подписчиков. Это все еще больше, чем у Роберта Паркера сегодня. Но начинал он всего с горстки. Это было хобби. Он любил пить вино. Они с мамой приглашали друзей на дегустации вслепую, и все они напивались. А летние каникулы он всегда проводил за дегустацией вин, объезжая замки Франции на самой дешевой арендованной машине, которую только мог найти. Великий будущий ценитель изысканных вин каждую ночь разбивал палатку и спал под брезентом. Ради бога, он был банковским клерком. Он не мог позволить себе ничего из этого, и тратил более пятидесяти процентов своего дохода на вино, чтобы продегустировать его и оценить для своего драгоценного информационного бюллетеня. Маме пришлось устроиться на работу, и боже, как она это ненавидела!’

Энцо увидел, как нежный отблеск огня отражается на ее лице, мягких впадинах и мерцающем свете. В ее напористости было что-то трогательное, детское, но глаза у нее были дикие, и временами, когда она обращала их на него, у него возникало сбивающее с толку ощущение ее сексуальности. Что-то в том, как она смотрела на него. Что-то хищное.

‘Конечно, когда он добился успеха и количество подписок росло с каждым месяцем, ему вообще не пришлось покупать вино. Его доставили прямо к нам на порог. Ящики с вином. Все хотели, чтобы он попробовал и оценил их вина. То, что начиналось как хобби, превратилось в страсть, а затем и в одержимость.’ Она осмотрела тыльную сторону своих ладоней, как будто они могли открыть какое-то окно в прошлое. ‘Вот тогда мы его потеряли. Когда он уволился с работы, начали поступать деньги, и мы смогли позволить себе то, о чем раньше только мечтали’. Она покачала головой от иронии этого. "Так же, как жизнь должна была начать налаживаться, она начала разваливаться на части’.

‘Как он заработал свои деньги?’ Энцо был озадачен. ‘Он же не мог заработать столько на информационном бюллетене, конечно?’

‘Нет, он этого не делал. Был момент, когда он получил достаточно подписок, чтобы бросить свою работу. Но деньги ему приносило все остальное. Синдицированные колонки в газетах. Книги - о Бордо, Бургундии, Роне, Пьемонте, Риохе. Он выпускал по одной в год, и все они были бестселлерами. Затем были его выступления на радио, его получасовое еженедельное шоу на кабельном телевидении, выступления с речами.’

‘Я удивлен, что у него вообще осталось время, чтобы продегустировать вина’.

‘О, у него всегда находилось время для дегустации вин. У него в доме была специально сделанная дегустационная комната. Он мог проводить там часы. И когда он уезжал на дегустацию, его не было неделями подряд. Вы знаете, он мог попробовать сотню вин утром, пообедать, а затем продолжить дегустацию днем.’

‘Если бы я попробовал сотню вин, я бы не смог встать’.

Мишель рассмеялась. ‘Он не глотал, мистер Маклауд, просто попробовал и выплюнул’.

Энцо изумленно покачал головой. ‘Даже так. Сотня вин за утро? Как, черт возьми, он вообще мог отличить одно от другого?’

‘Он, конечно, делал заметки. Но у моего отца была необыкновенная память. У некоторых людей фотографическая память. Мой отец мог запоминать запахи и вкусы. Он мог записывать их, а затем извлекать обратно по желанию. Он мог точно определить сорт винограда, год и замок вина, которое не пробовал десять лет’. На несколько долгих мгновений она погрузилась в какие-то грустные размышления. ‘В целом у него была довольно хорошая память. Он часто рассказывал нам о том, когда был ребенком, всего четырех или пяти лет. Родители заставляли его учить наизусть всех президентов США и все штаты США и заставляли рифмовать их в качестве праздничного номера для посетителей. Тем не менее, ему пришлось тренировать свое обоняние и вкус. Я обычно держал его за руку, когда мы шли по улице, и он закрывал глаза и узнавал все запахи, которые доносились до него. Скошенная трава. Смола. Гниющий мусор. Цветущая вишня. У него это хорошо получалось.’ Она глубоко вздохнула и вернулась к первоначальному вопросу Энцо. ‘Так что, да, у него всегда находилось время для дегустации вина, мистер Маклауд. У него не было времени на свою семью’. Она пожала плечами. ‘Остальное ты, наверное, знаешь. Мама развелась с ним. Получила дом и половину его денег. И его трудная, дочь-подросток отказалась с ним когда-либо снова разговаривать.’

Затем к столу подали баранину, которую они приготовили вместе с картофелем, который вынули, размяли со сливками и чесноком, затем завернули обратно в кожуру и запекли в духовке. Мясо было дымчато-нежным и идеально розовым. Энцо наполнил их бокалы из бутылки Domaine Sarrabelle Saint Andre, стопроцентного браукольского вина, выдержанного в дубе. Оно было мягким и гладким, с нотками фруктов и ванили на языке.

‘Итак, теперь вы знаете всю нашу маленькую грязную историю’, - сказала Мишель. ‘Но я ничего не знаю о вас. Вы женаты, мистер Маклауд?’

‘Энцо’.

‘Ты женат, Энцо?’

Он поднял глаза и снова увидел это странное свойство в ее глазах: расширенные зрачки, проницательное зеленое кольцо вокруг черного. Она тряхнула головой, отбрасывая волосы назад, за плечи.

‘Когда-то я был таким", - сказал он. ‘Давным-давно. Еще в Шотландии. Девушка, с которой я учился в университете’.

- Дети есть? - Спросил я.

Он избегал ее взгляда и сосредоточился на разделке баранины. ‘Маленькая девочка. Керсти. Сейчас она на пару лет старше тебя’.

‘Так что же произошло?’

‘Я встретил кое-кого другого’.

‘О-о’.

Он печально улыбнулся. ‘Да, не очень оригинальная история, не так ли?’

‘Она была француженкой?’

‘Хорошая догадка’.

‘Должна была быть какая-то причина, по которой вы оказались здесь’.

Он отхлебнул еще Сент-Андре. ‘ Ее звали Паскаль. Я познакомился с ней на конференции криминалистов в Ницце. Она была моложе меня.

‘Разве они не всегда такие?’

Он пожал плечами. ‘Я всегда соответствовал стереотипам. Это проще, чем быть оригинальным’.

‘Так что же произошло?’

‘О, ты знаешь, не так уж сильно отличаешься от своего отца. Моя жена развелась со мной, получила дом и почти все остальное. А моя маленькая девочка больше со мной не разговаривала’.

Он поднял глаза и обнаружил, что ее взгляд смягчился. В них было сочувствие. ‘А вот и я, которая весь день твердила обо мне и моем отце’. Она потянулась, чтобы накрыть его руку своей, и он почувствовал электрический разряд в ее прикосновении. ‘Прости. Я не осознавал’.

‘Конечно, нет. Почему ты должен?’ Она накрыла его руку своей, и он почувствовал себя неловко. ‘В любом случае, недавно у нас произошло своего рода сближение’.

‘Ты опять что-то говоришь?’

‘Вот-вот’.

‘Это то, что вы имели в виду, когда говорили ранее о том, чтобы говорить людям, что вы их любите, потому что завтра их может не быть рядом’.

‘Вообще-то, я думал о Паскале’. Он осторожно вытащил свою руку из-под ее, чтобы подцепить вилкой немного картофеля. Было легче, если он сосредотачивался на еде.

Он услышал ее тихий, резкий вдох. ‘Она умерла?’

‘При родах. Более двадцати лет назад. Оставила меня одну воспитывать маленькую Софи’.

‘Значит, у вас две дочери?’

Он кивнул.

‘И у вас никогда не было никого другого?’

Он пожал плечами. ‘Были женщины. Ничто не длится долго’. Он подумал о Шарлотте. Она была единственной женщиной, которая когда-либо что-то значила для него после Паскаль. Но он все еще понятия не имел, что значил для нее. И он не собирался обсуждать это с Мишель.

‘В это действительно трудно поверить’.

Он удивленно поднял глаза. ‘Что такое?’

‘Такой привлекательный мужчина, как вы, без женщины’.

Он чувствовал себя пойманным в ловушку ее глазами и сбитым с толку голодом, который он увидел в них. Во рту у него пересохло, а в чреслах возник странный укол желания. Но она была слишком молода. ‘Я же говорил тебе, я не из тех мужчин, которые охотятся на молодых женщин’.

‘А я-то надеялся, что вы, возможно, просто говорили это, чтобы убаюкать меня ложным чувством безопасности’. Она все еще смотрела на него глазами, которые, казалось, проникали в самые глубины его самых темных желаний, и он знал, что ей будет трудно сопротивляться.

III

Приятная теплота вечера уступила место легкой осенней прохладе. Это было вызвано влажностью, которая конденсировалась на траве в виде росы и собиралась вдоль реки, образуя туман, который затмит раннее солнце завтрашнего утра. Энзо поставил свой 2CV рядом с арендованной машиной Мишель, где она припарковала ее в тот день. На ветровом стекле образовался конденсат.

Они вступили в полосу лунного света. Она задрожала и забралась к нему под руку, проведя рукой по его груди в поисках тепла. Он почувствовал ее собственное тепло сквозь футболку и ее груди, прижимающиеся к его боку. Почти инстинктивно он обнял ее за плечи. Она подняла лицо вверх и приподнялась на цыпочки, чтобы коснуться губами его губ в легчайшем из поцелуев. ‘Ты собираешься пригласить меня выпить по стаканчику на ночь?’

‘У меня есть только виски’.

‘Я люблю виски. Мне нравится его запах в дыхании мужчины, когда я его целую. Сладкий, дымный и сексуальный. Но я никогда раньше не пробовала его на губах настоящего шотландца’.

Энцо почувствовал, как кровь приливает к тому месту между его ног, которое лишило бы его всякого разума.

Они прошли мимо других припаркованных там машин, и почти подсознательно Энцо услышал тиканье охлаждающегося радиатора. Вскоре прибыла машина. В замке все еще горел свет, и он предположил, что Лефевры недавно вернулись с вечерней прогулки.

У подножия лестницы Мишель выскользнула из-под его руки и запрыгнула на первую ступеньку, чтобы повернуться к нему лицом. Теперь их глаза были на одном уровне. Ее зеленые глаза почти светились, как у кошки, в лунном свете. Она взяла его лицо в обе руки и поцеловала. Долгий, ищущий поцелуй, от которого у него чуть не подогнулись ноги. Она оторвалась от меня и улыбнулась. ‘Просто хотела увидеть эффект до и после’.

Энцо не был уверен, что сможет сдерживаться достаточно долго для последующего эффекта. Он нащупал ключи в кармане и поднялся по лестнице впереди нее, чтобы поискать в темноте замочную скважину. Когда, наконец, он нашел его, ключ не поворачивался. У него был момент замешательства. Он был уверен, что помнит, как запирал дверь, когда они уходили. Затем страх прокрался внутрь, вытесняя желание, которое занимало его всего несколько мгновений назад. Он толкнул дверь и нащупал выключатель, моргая от внезапного потока света, который она принесла.

Она сидела в кресле-качалке лицом к двери, скрестив ноги под длинной струящейся черной юбкой, открывая черные кожаные сапоги с заостренными носками. Черный хлопчатобумажный топ ниспадал с ее длинной шеи цвета слоновой кости на округлости полных грудей. Черная кружевная шаль была накинута на плечи, почти скрытая каскадом темных вьющихся волос. Она очень мягко раскачивалась взад-вперед, и ее темные-пречудные глаза рассматривали Энцо и молодую женщину у его плеча с тем, что казалось бесстрастным интересом.

‘Шарлотта!’ Энцо был поражен. ‘Как...’

‘Лефевры впустили меня. Я думаю, они подумали, что я твоя любовница’. Ее глаза метнулись в сторону Мишель. ‘Очевидно, они ошибались’.

Энцо взглянул на Мишель, смущенный. ‘Мы просто собирались пропустить по стаканчику на ночь’.

‘Не позволяй мне останавливать тебя’.

Мишель прочистила горло. ‘Вообще-то, уже поздно. Мне действительно пора идти’. Она посмотрела на Шарлотту. ‘Мы вернулись только за моей машиной’.

‘Конечно’.

‘Это дочь Джила Петти, Мишель", - сказал Энцо.

‘Рад с вами познакомиться’.

‘Шарлотта - судебный психолог. Из Парижа. Я не совсем уверен, что она ...’ Он повернулся к Шарлотте: ‘Что ты здесь делаешь’.

‘У меня не было пациентов в течение нескольких дней. Я подумал, может быть, я мог бы помочь. Но, похоже, у вас все в порядке’.

Напряжение в комнате почти разрядилось. Лицо Мишель вспыхнуло от смущения. ‘Ну, в любом случае. Мне пора возвращаться в отель’. И к Энцо. ‘Я приду и заберу вещи моего отца завтра’.

Он кивнул. ‘Хорошо’.

‘Спокойной ночи’.

‘Спокойной ночи", - крикнула Шарлотта ей вслед, когда она поспешила вниз по ступенькам, и Энцо закрыл дверь.

Он повернулся к ней лицом и вспомнил, почему она показалась ему такой обворожительной. Она была красивой женщиной, на добрых десять лет старше Мишель, умной, полной остроумия и едкого юмора. Легкая, насмешливая улыбка заиграла на ее полных губах, и желание, которое он испытывал ранее, вернулось, хотя теперь оно имело другую направленность. Без чувства вины или опасения. Но, тем не менее, это была борьба за место в его эмоциях с помощью копья гнева.

‘Извините, что прерываю", - сказала она.

‘Ты этого не делал’.

Она улыбнулась. Энцо никогда не был убедительным лжецом. ‘Нет, конечно, нет’.

‘У тебя нет права ревновать, Шарлотта. У нас нет никаких отношений, помнишь? Ты единственная, кто всегда давал мне это понять’.

‘С какой стати ты думаешь, что я ревную?’

Он одарил ее долгим, тяжелым взглядом. Желание, разочарование, гнев, все в конфликте. ‘Как долго ты остаешься?’

‘Я думаю, мне, вероятно, следует уйти утром. Нет ничего хуже, чем быть излишним по отношению к требованиям’.

‘Ради бога, Шарлотта...’

Но она не хотела этого слышать. Она встала и пренебрежительно махнула рукой. ‘Я займу кровать, если ты не против. Я вижу, что "клик-клак" уже приготовлен. Можешь взять это. ’ И она прошла в спальню и закрыла за собой дверь.

Энцо еще несколько мгновений стоял в резком электрическом свете, глядя на клик-клак, удивляясь, как ночь, которая началась так многообещающе, могла закончиться так безрадостно. И еще он задавался вопросом, сможет ли он когда-нибудь уснуть в кровати, за которую платит.

Глава седьмая

Я

Ее волосы упали ему на лицо в темноте. Он почувствовал прикосновение ее обнаженной и теплой кожи к своей. Он почувствовал ее дыхание, горячее и сладкое, ее губы были так близко. Она наклонилась и обняла его, направляя к тому месту, где он мог бы раствориться в ней навсегда. И тут зазвонил телефон.

‘Господи!’ - прошипел он. ‘Просто оставь это’.

‘Мы не можем. Это может быть важно’.

‘Нет ничего важнее этого’. Но его пыл уже угасал.

‘Момент упущен, Роджер’.

Он почувствовал укол обиды. ‘Я не Роджер, я Энцо’.

‘О, черт", - услышал он ее голос в темноте, и он проснулся в спутанных простынях, весь в поту, лежа лицом вниз, с эрекцией, сильно прижатой к животу. Телефон все еще звонил - настойчивое, переливчатое электронное исполнение Девятой симфонии Бетховена. Он разрывался между разочарованием от того, что ее присутствие в его постели было всего лишь сном, и облегчением от того, что она, в конце концов, не назвала его Роджером. Где-то глубоко в его подсознании, должно быть, все еще тлело семя ревности по поводу ее отношений с Раффином. Что было нелепо. Прошло несколько месяцев с тех пор, как она рассталась с Раффином. И это было по настоянию Шарлотты.

Телефон перестал звонить. Либо звонивший сдался, либо включилась служба автоответчика Энцо. Он оставил телефон на зарядном устройстве где-то в комнате, но не мог вспомнить, где. Теперь он не мог решить, встать ли и попытаться найти это или остаться в постели и отправиться на поиски своей утраченной мечты. Он понятия не имел, как долго он спал, и было слишком темно, чтобы разглядеть часы. Но сейчас он полностью проснулся и лежал на спине, уставившись в никуда. Это было бесполезно. Он не собирался снова засыпать в спешке. Он тихо выругался и перевернулся, обнаружив холодные доски пола теплыми ногами.

Он встал и шлепнулся в кресло-качалку. Он услышал треск дерева о берцовую кость почти прежде, чем почувствовал его, и на этот раз выругался громче. Он пошарил вокруг, хватаясь за предметы мебели, пока не нашел стол и маленькую зеленую настольную лампу, которая стояла на нем.

От его света у него болели глаза, и он несколько раз моргнул, чтобы сфокусировать взгляд. Мобильный телефон лежал на книжном шкафу за столом. Он посмотрел на его дисплей и увидел, что там было сообщение. Когда он набирал номер repondeur, дверь спальни открылась, и появилась сонная Шарлотта в ночной рубашке, свет из-за ее спины очерчивал тень высокого, элегантного тела, о котором он мечтал всего несколько мгновений назад.

‘Кто звонит в такой час?’

Он посмотрел на часы. Было чуть больше двух. Затем он услышал задыхающийся голос Николь. ‘Месье Маклауд, где вы?’ В нем слышалось отчаяние. ‘Они нашли еще одно тело. В том же состоянии, что и у Джила Петти. В лесу, недалеко от того места, где они его нашли’.

II

В трехстах метрах от поворота на Ла-Круа-Бланш были открыты ворота, ведущие на дорожку, которая отходила от дороги и вела по каменистому склону вверх через виноградник к густой линии деревьев. Лунный свет струился по склону, высвечивая серебряные линии между темными рядами виноградных лоз, как будто по черным волосам провели расческой, обнажив белую кожу головы под ними. 2CV Энцо катился и подпрыгивал на неровной поверхности на своей мягкой подвеске. Он как-то читал, что владельцы 2CV ежегодно участвуют в соревновании, пытаясь перевернуть свои машины на ухабистых полях. Подвеска была настолько податливой, что это было почти невозможно сделать. Он был благодарен за это сейчас, направляясь навстречу сиянию фар и вспышкам синего и оранжевого впереди.

В свет его налобных фонарей вышел жандарм, одна рука была поднята, другая нервно покоилась на кобуре. Энцо открыл окно, и жандарм наклонился, светя фонариком ему в лицо. ‘Вы не можете подняться сюда’.

‘Я ищу жандарма Русселя’.

Жандарм подозрительно склонил голову набок. ‘И вы были бы...?’

‘Энзо Маклауд. Я специалист по судебно-медицинской экспертизе, консультирую по мелкому делу’.

Полицейский задумчиво посмотрел на него на мгновение. ‘Припаркуйся здесь и следуй за мной’.

Энцо загнал свою машину в узкое пространство между двумя рядами виноградных лоз и последовал за жандармом вверх по склону. В конце трассы, где местность круто поднималась к лесу, небольшая кучка людей стояла, разговаривая и куря. Там было скопление полицейских машин, синие и оранжевые огни мигали не синхронно, и машины без опознавательных знаков подъезжали под странными углами, брошенные для последнего подъема пешком.

‘Месье Маклауд!’ Николь отделилась от группы и поспешила к нему.

‘Николь, что ты здесь делаешь? Как ты узнала обо всем этом?’

‘Она просто случайно оказалась в нужном месте в неподходящее время’.

Энзо едва заметил молодого человека в бейсболке, который последовал за ней. Он смотрел на Энзо с явной неприязнью, отраженный свет полицейских фар отбрасывал глубокие тени на мясистое лицо. Он был крупным мужчиной, обладающим сильным присутствием в темноте. Он сосал сигарету, и тени, скрывавшие его лицо, отсвечивали красным в ее свете.

Николь неловко откашлялась. ‘Месье Маклеод, это Фабьен Марре. Он владелец "Ла Круа Бланш".’

‘Виньобль принадлежит моей семье", - поправил ее Фабьен. ‘Я делаю вино’.

Энцо снова посмотрел на молодого человека, затем снова на Николь. ‘Так что ты здесь делаешь?’

‘Она остановилась здесь, месье’.

Настойчивость Фабьен Марре отвечать за нее начинала раздражать Энцо. ‘Я не тебя спрашиваю’.

Николь была почти вне себя от смущения. ‘Я не знала, когда снимала комнату, месье Маклауд, честно. Я имею в виду, я читал все о Петти, но Бланш Круа - довольно распространенное имя. Я не понимал, пока ... ну, пока я не раскрыл твое прикрытие.’

Энцо вздохнул. Он мог в точности представить, как это произошло. Он знал, что Николь наслаждалась звуком собственного голоса.

‘Так что тебе не нужно утруждать себя тем, чтобы прийти завтра на "Ванданж", ’ сказал Фабьен. ‘И ты можешь сказать Лорану де Бонневалю, что мы поговорим’.

Энцо понял, что нет смысла во взаимных обвинениях. И, в любом случае, теперь все изменилось. Он посмотрел на Николь. ‘Ты сказала, что они нашли еще одно тело’.

‘Там, в лесу’. Николь неопределенно указала туда, где они могли видеть фонарики, прорезающие темноту, и тени офицеров, движущиеся среди деревьев. ‘Там, наверху, есть источник. La Source de la Croix. Очевидно, это было рандеву молодых влюбленных на протяжении веков. Она взглянула на Фабьена, как будто ища его разрешения. Но он просто пожал плечами. Она снова повернулась к Энцо. ‘Молодая пара постучала в дверь дома на Ла Круа Бланш сразу после полуночи. У нее была истерика. К тому времени, как я надела халат и тапочки и спустилась вниз, чтобы посмотреть , из-за чего весь этот шум, там были Фабьен и его мать, а девочка заливалась слезами. Ее парень едва мог унять дрожь.’

‘Что произошло?" - спросил я.

‘Они отправились к источнику, чтобы ... ну, вы знаете, заняться тем, чем обычно занимаются молодые пары в подобных местах’. Николь выросла на ферме. Животные занимались сексом. Люди занимались сексом. Она никогда по-настоящему не проводила различия. Но теперь, обсуждая это в присутствии Энцо и Фабьена, она внезапно почувствовала себя неловко. ‘В любом случае, они услышали, как кто-то ходит по лесу, и подумали, что это Подглядывающий. Мальчик разозлился и пошел за ним. Именно тогда он обнаружил тело’.

‘Итак, вы позвонили в полицию?’

‘Не сразу. Фабьен хотел убедиться сам’.

Энцо посмотрел на молодого винодела. ‘Почему?’

‘Я не собираюсь вызывать полицию на дикую охоту из-за высказываний пары детей’.

‘И я пошел с ним’.

В глазах Энцо вспыхнул гнев. ‘Ты забрал Николь?’

Фабьен пренебрежительно пожал плечами. ‘Вы знаете ее лучше меня, месье. Вы когда-нибудь пытались сказать ей "нет"?"

Энцо с раздражением взглянул на Николь и молча признал правоту.

‘Это было ужасно, месье Маклауд. Я имею в виду, я прочитал все описания тела Петти, которые люди дали, когда нашли его. Но ничто не готовит вас к реальному событию’.

Энцо бросил быстрый взгляд на Фабьена. ‘Итак, вы истоптали все место преступления, прежде чем вызвать полицию’.

‘ И что? - спросил я.

‘Так что, если они найдут там твои следы, то для этого есть совершенно логичная причина’.

Николь нахмурилась. ‘А почему бы и нет?’

Энцо не ответил. Он не сводил глаз с Фабьена. ‘Ты был там, когда они нашли Петти’.

‘Я был’.

Николь была потрясена, когда внезапно поняла, к чему все это клонится. ‘Месье Маклеод! Вы не можете подумать...’

Но Фабьен заговорил вместо нее, его голос был низким, ровным и наполненным скрытым гневом. ‘Я никогда не делал секрета из того факта, что мне не нравилась Петти, месье. Ничего личного. Но есть те из нас, кто производит вино, и есть другие, которые высасывают его. Те, кто не производит ничего, кроме причудливых слов, навязывают свои вкусы и набивают карманы. Они никогда не ломали спины в течение всех часов, недель и месяцев обрезки и не теряли урожай из-за капризов погоды. Итак, если вы хотите знать, что я думаю, я думаю, что тот, кто убил Петти, заслуживает медали ’. Он глубоко вздохнул. "Но это был не я’.

Николь повернулась, чтобы посмотреть на него, потрясенная силой его слов и заставленная замолчать от их ярости.

Энцо сказал: ‘Убийство никогда не заслуживает поздравлений, месье Марре’. Он сделал паузу для минутного размышления. ‘Но вам не кажется интересным совпадением, что оба тела должны были обнаружиться на вашей земле?’

Фабьен бросил сигарету и раздавил ее носком ботинка о камни, отказываясь встречаться взглядом с Энцо.

Энцо одарил Николь взглядом, от которого увяли бы цветы, и повернулся обратно к ожидающему жандарму. - Где Руссель? - спросил я.

‘Прямо к линии деревьев, месье’.

Руссель спускался, когда Энцо поднимался наверх. Они встретились на полпути, и следователь посветил фонариком Энцо в лицо. ‘Как, черт возьми, ты сюда забрался?’

‘Я сказал им, что я судебно-медицинский эксперт, консультирующий по делу Мелкого’.

Руссель впился в него взглядом. ‘Я мог бы арестовать вас за это’.

‘Почему? Это правда. Я консультирую по мелкому делу - для его дочери’.

Энцо не мог видеть выражения его лица из-за яркого света фонарика, но он почувствовал пристальный взгляд Русселя еще до того, как услышал, как его губы раздвинулись в улыбке. Руссель выключил лампу, и когда глаза Энцо привыкли, он увидел усталое веселье на самом бледном из лиц. ‘Вы - персонаж, месье Маклауд. Un vrai personnage. Я отдаю тебе должное в этом.’

‘Ты выглядишь так, словно только что увидел привидение’.

‘Может быть, потому что у меня есть’. Он глубоко, прерывисто вздохнул и вытер тонкую пленку пота со лба тыльной стороной руки, которая, как заметил Энцо, дрожала.

‘Вы знаете жертву?’

‘Я говорил с вами о нем всего пару дней назад. Один из моих пропавших без вести. Тот, с кем я учился в школе’.

Энцо вспомнил папку на столе Русселя и его бойкое утверждение о том, что люди постоянно пропадают. ‘Значит, в его исчезновении все-таки было что-то зловещее?’

Руссель бросил на него быстрый взгляд. Он не упустил эха своих собственных слов. ‘На него неприятно смотреть, месье. Был погружен в вино, вероятно, с того дня, как пропал. Но алкоголя в красном вине достаточно только для того, чтобы замедлить разложение, а не предотвратить его полностью.’

Энцо сказал: ‘Когда ваши люди убили адмирала лорда Нельсона при Трафальгаре, они отправили его обратно в Гибралтар в бочке с вином. Там они заменили вино на бренди и отправили тело обратно в Великобританию для захоронения. Так они сохраняли тела для долгого путешествия домой в колониальные времена.’ Он потер рукой щетину на подбородке. ‘Легенда гласит, что в случае Нельсона бочка была почти пуста к тому времени, когда корабль вошел в порт’.

Руссель скорчил гримасу. ‘Спасибо вам за эту мысль, месье. Это заставляет меня чувствовать себя намного лучше’.

Энцо кивнул в сторону леса. ‘Кто там, наверху?’

‘Два жандарма и адъютант из STIC’.

Энцо покачал головой. ‘Который из чего?’

‘Раздел "Техника уголовного расследования". "Полицейская научная газета Альби". Официально известная в наши дни как IRCGN. И полицейский фотограф’.

‘Могу я взглянуть?’

‘Нет’. Руссель был категоричен. ‘Вам вообще не следовало здесь находиться’.

‘Вы видели мою квалификацию, жандарм Руссель. Вы знаете, что анализ места преступления - одна из моих специальностей’.

‘Я знаю, что меня пристрелят, если я позволю тебе приблизиться к нему. У нас есть свои люди, Маклауд’.

‘Только мельком. Вот и все’.

Руссель долго и пристально смотрел на него - хотя, возможно, скорее сквозь него, чем на него, - ведя какой-то внутренний диалог, безмолвный спор с самим собой. Затем он порылся в карманах своей куртки и вытащил пару пластиковых бахил. ‘Надень это. И ни к чему не прикасайся. Это строго неофициально’.

Источник представлял собой сухие, покрытые мхом камни, аккуратно сложенные вокруг отверстия подземного источника, из которого при высоком уровне грунтовых вод вода била пузырями и стекала по склону холма для орошения виноградных лоз. Это было всего в трех или четырех метрах от линии деревьев, тропинка, протоптанная среди спутанных молодых деревьев и шиповника. Энцо не мог представить, что заставило молодых людей прийти сюда. Если бы целью упражнения был секс, он мог бы придумать много более подходящих мест.

Словно прочитав его мысли, Руссель сказал: ‘Детей привлекает романтика легенды. Я не знаю всей истории, но, само собой разумеется, в ней участвуют молодые влюбленные, встречающиеся тайно, бросающие вызов семьям и судьбе. Когда-то здесь, в лесу, был замок, но он был разрушен во время альбийских крестовых походов. Подвалы и фундаменты все еще где-то существуют, в значительной степени погребенные веками. Старая церковь, которая служила ему, все еще стоит там, на холме, откуда открывается вид на долину.’

Он повернулся к тропинке, недавно проторенной через подлесок.

‘Именно так поступил мальчик, когда услышал убийцу и подумал, что это Подглядывающий’.

‘Что именно он услышал?’

‘Кто-то пробирается сквозь подлесок, - сказал он. По-видимому, производя довольно сильный шум’.

‘Он кого-нибудь видел?’

‘Нет, пока он не наткнулся на тело’.

Они шли по его тропинке между деревьями, хаосом из гниющей древесины, покрытой мхом, свежими побегами, сломанными ветками, стволами, увитыми плющом, прислоненными один к другому. Мокрые от конденсата листья хлестали их по лицам. Вдалеке сквозь сетку растительности пробивался свет, расщепленный и фрагментированный, висящий в тумане, который теперь поднимался от гниющего лесного ложа у них под ногами.

Лампы, работающие на батарейках, были установлены на шатких подставках, чтобы освещать поляну, где кто-то разрыхлил землю лопатой, соскребая свежую, плодородную землю с одной стороны в неглубокую кучу, присыпанную опавшими листьями. Контуры того, что выглядело как могила, были четко очерчены, но глубиной не более нескольких сантиметров. Поляна была очерчена с южной стороны искривленным стволом огромного каштана, которому, должно быть, было лет триста. Он был давно мертв, его двойные стволы обвалились и сгнили. Один из них упал поперек поляны под углом, создав что-то вроде арки, естественного входа, старые ветви подпирали его, подобно множеству осыпающихся колонн, чтобы предотвратить полное обрушение. Казалось, что дерево могло получить смертельный удар от удара молнии, которая расколола центральный ствол надвое, создав глубокую естественную колыбель примерно в двух метрах от земли. Именно в этой колыбели лежало тело, фиолетовое и сморщенное, голые ноги болтались, как высохшие палки, руки были раскинуты по обе стороны, как будто для того, чтобы держать его вертикально. Голова была наклонена вперед, что выглядело гротескно в резком свете лампы. Глаз не было, только глубокие темные тени, тонкие губы растянулись над покрытыми красными пятнами зубами в жуткой гримасе. Черные волосы были разметаны по лбу. В воздухе стоял странный запах алкоголя и разложения.

Несколько одетых в форму жандармов дежурили по периметру поляны, сразу за пределами света, на котором три фигуры в белых костюмах тайвек двигались в тщательном согласовании в поисках улик. Плеск и вой камеры со вспышкой наполнили ночной воздух, когда фотограф делал снимки трупа.

Руссель сказал: ‘Убийца вошел в лес с восточной стороны. Вы можете проследить его путь между деревьями. Это довольно наезженная тропа. Я предполагаю, что люди, должно быть, приходят сюда довольно часто. Похоже, что он держал труп под обе руки и тащил его назад. Вы можете видеть следы, оставленные каблуками на опавших листьях.’ Он посветил фонариком в направлении, откуда пришел убийца, и Энцо увидел борозды, оставленные каблуками. ‘Вдоль восточной стороны леса проходит старая фермерская дорога, так что ему было легко подобраться к ней поближе’.

‘Слышала ли молодая пара, как он отъезжал?’

‘Они так и сделали. Хотя света не было. Почти полная луна, так что, я полагаю, он не хотел рисковать’.

‘Следы шин?’

Руссель покачал головой. ‘Здесь каменистая почва, месье. И дождя не было неделями’.

Энцо вытянул шею и вгляделся в темноту над ними. Ближайшие листья были освещены светом с поляны, но за ней была просто чернота. Теплая сентябрьская погода задержала осень, и только несколько листьев начали опадать. Подстилка из старых, сухих листьев, по которой убийца тащил свою жертву, была из другого года, другой осени.

Внезапно окликнул один из технических специалистов STIC. Он присел на корточки с западной стороны разбитого каштана. С предельной аккуратностью он поднял пальцами в белых перчатках нечто, похожее на выброшенный окурок. ‘Их три", - сказал он. Он понюхал его. ‘Свежий. Если на них есть хоть капля слюны, есть хороший шанс, что мы получим ДНК.’

Энцо задумчиво поджал губы. ДНК, похоже, упустил главное.

Технический специалист разложил окурки по отдельным пакетам на молнии и по очереди наклеил на каждый из них ярлык.

Энцо обратился к Русселю: "Итак, как вы опознали жертву?’

‘Я узнал его’.

‘Неужели?’ Энцо снова посмотрел на сморщенное, затененное лицо трупа. ‘Я не уверен, что стал бы’.

‘В детстве мы были лучшими друзьями. Когда ему было около десяти, он попал в ужасную аварию на велосипеде. Переднее колесо застряло на железнодорожной ветке, когда мы проезжали через переезд. Развернул машину и швырнул его через руль. Чуть не убил его. Проломленный череп, вдавленный перелом щеки, сломанная челюсть. Он был в ужасном состоянии. Им почти пришлось восстанавливать его лицо. И сделали это не очень хорошо. Всегда были видны шрамы. Он сделал паузу. ‘Все еще могу. Хотя придется попросить его жену сделать официальное удостоверение личности."Он выглядел не слишком взволнованным такой перспективой и на некоторое время погрузился в личные размышления. Затем он сказал: "После того, как мы закончили школу, мы вроде как, знаете, пошли разными путями. Но я все равно видел его. У нас было несколько хороших вечеров. Мне всегда было трудно поверить, что он вот так просто уйдет, ничего мне не сказав. Но потом я подумал, если бы это был я, сказал бы я ему что-нибудь? И я решил, что, вероятно, нет. Он покачал головой. ‘Но я никогда не мечтал ни о чем подобном’.

Подошел адъютант из STIC. Это был невысокий мужчина в костюме tyvek, который казался ему на два размера больше. Капюшон оставлял открытым только его лицо, поэтому Энцо не мог видеть, был ли он лысым. Или, если у него были волосы, были ли они темными, светлыми, серебристыми. Удивительно, как мало можно сказать о ком-то только по лицу. Но у него были густые каштановые брови, и он выглядел мужчиной лет сорока. Он осторожно взглянул на Энцо, затем обратился к Русселю. ‘До нашего приезда здесь побывало много людей, Дэвид. Дерьмовое место преступления. Это не облегчает нашу работу. Но, похоже, дети потревожили его, когда он пытался похоронить тело. Окурки указывают на то, что он пробыл здесь некоторое время. Тяжелая работа - копать могилу в такой твердой земле, как эта.’

‘Вряд ли это похоже на могилу", - сказал Энцо.

Адъютант бросил в его сторону враждебный взгляд. - Кто это? - спросил я.

‘Судебно-медицинский эксперт из Шотландии. Он здесь не в каком-либо официальном качестве’.

Адъютант снова смерил его недружелюбным взглядом. ‘Так к чему вы клоните?’

‘Я хочу сказать, что он вообще не копал могилу. И копание, которое он сделал, было закончено не сегодня вечером’.

Руссель удивленно повернулся к нему. ‘Откуда вы это знаете?’

Энцо сказал: "В этом году поздняя осень’. Он кивнул в сторону кучи земли и осевших на нее листьев. ‘Эти листья не просто упали за последние пару часов’.

Оба мужчины посмотрели на кучу земли, но ни один из них ничего не сказал.

‘Вероятно, он откопал это накануне вечером’.

‘Почему?’

Энцо пожал плечами. ‘Кто знает? Вероятно, готовил почву перед тем, как привезти тело’.

Голос адъютанта был полон скептицизма. ‘Так для чего же он привез сюда тело, если не для того, чтобы похоронить его?’

Энцо сказал: ‘Как ты думаешь, сколько весит этот труп? Семьдесят -восемьдесят килограммов? Многовато для одного человека. Вы можете видеть это по глубоким бороздкам, оставленным в лесной подстилке каблуками. Так зачем вам было утруждать себя тем, чтобы затаскивать это в дупло дерева, если вы просто собирались снова спустить это вниз, чтобы закопать?’ Он специально посмотрел адъютанту в глаза. ‘Но вы правы насчет сигарет. Вероятно, он пробыл здесь довольно долго. Ждал’.

‘Чего ждешь?’ - Спросил Руссель.

‘Кто-то должен прийти. Я имею в виду, почему вы решили похоронить тело прямо рядом с пристанищем известного любовника? Вы бы выбрали место за миллион миль от того места, где кто-нибудь, скорее всего, наткнется на вас. И даже если вы не знали, что это популярное место встреч, и вы внезапно услышали людей поблизости, вы бы затаили дыхание и не издали ни звука. Но этот парень с грохотом бросился прочь через подлесок, привлекая к себе внимание’. Энцо повернулся к тропинке, по которой привезли тело. ‘И даже если бы он запаниковал и хотел сбежать, путь к отступлению свободен. Не нужно поднимать весь этот шум.’

‘Я этого не понимаю", - сказал Руссель.

Но адъютант из STIC мрачно кивал, смущенный, но достаточно профессиональный, чтобы признать, что он пропустил то, чего не пропустил Энцо. ‘Я понимаю’.

"Ну и что?" - спросил я.

Адъютант снова посмотрел на листья на земле. ‘Он только хотел, чтобы все выглядело так, будто его помешали хоронить тело. Он хотел, чтобы его прервали. Он хотел, чтобы тело нашли.’ Теперь он повернулся к трупу. ‘Приподнятый там, чтобы весь мир мог видеть’.

Когда они спускались к машинам внизу, Руссель сказал: ‘Адъютант из STIC будет очень зол из-за того, что вот так потерял лицо, Маклеод’.

‘На меня?’

‘Нет, на меня. За то, что я позволил тебе приблизиться к этому месту. За это придется чертовски дорого заплатить. Я чувствую это нутром’.

Энцо взглянул на него. ‘Какое у тебя звание, Руссель?’

‘Жандарм’.

‘Просто рядовой жандарм?’

‘Это верно’.

‘Итак, как вас назначили ответственным за подобное дело?’

‘Я был первым офицером, прибывшим на место происшествия’.

Энцо удивленно моргнул. ‘И это дает вам право руководить расследованием?’

Руссель перешел в оборонительную позицию. ‘Мы все обучены основным методам расследования и судебной экспертизы, месье. Конечно, я подчиняюсь вышестоящему начальству, но я вполне квалифицирован для того, чтобы вести расследование’.

Они прошли в тишине несколько шагов, прежде чем Энцо сказал: ‘Когда я просматривал записи Раффина, там были цитаты из заявлений, сделанных для прессы представителем полиции, который не был вами’.

Теперь в голосе Русселя чувствовалось напряжение, намек на скрытое негодование. ‘В разгар расследования, поскольку это было такое громкое дело, они назначили сотрудника по связям с общественностью из Альби для общения с прессой. Но он не имел никакого отношения к расследованию’.

Группа, ожидавшая внизу у машин, повернулась к ним, услышав их голоса. Энцо остановил Русселя и опустил свой. ‘Я не знаю, почему убийца хотел, чтобы мы нашли вашего друга сегодня вечером, жандарма Русселя. Но я полагаю, что это его первая большая ошибка’. Руссель ждал продолжения. ‘Должна быть связь между Петти и этим человеком. И, возможно, другими в вашем досье о пропавших без вести. Это только что открыло совершенно новый путь расследования. Мы не можем упустить это из виду’.

‘Мы?’

Энцо глубоко вздохнул. ‘Хорошо. Ты’.

Руссель выдержал его пристальный взгляд. ‘Ты же не думаешь, что я способен на это, не так ли, Маклауд?’

Энцо обдумал свой ответ. Он осторожно сказал: "Думаю, я могу вам помочь’.

Глава восьмая

Прикроватная лампа отбрасывала лужицу желтого света на потолок, и его круг падал на ее подушку. Но остальная часть комнаты казалась погруженной в более глубокую тень, темную и гнетущую.

Николь сидела на краю кровати, сплетя руки, ее ночной рубашки едва хватало, чтобы согреться. Горячие слезы текли по холодным щекам, покрывая руки гусиной кожей, и, как она ни старалась, она не могла сдержать рыданий, которые вырывались из ее груди, подступали к горлу и приоткрывали губы. У нее болела голова и горели глаза.

Она подняла глаза, пораженная тихим стуком в дверь ее спальни, и в комнату из холла упал клин мягкого света. Силуэт Фабьена почти заполнил дверной проем. Он стоял, колеблясь, на пороге, и она слышала недоумение в его голосе.

‘Почему ты плачешь?’

‘Вы не имели права так разговаривать с месье Маклаудом. Он не причинил вам никакого вреда’.

‘Он приходил, чтобы шпионить за нами’.

‘Он пытается выяснить, кто убил человека. Теперь двое мужчин’. Ее дыхание задрожало, когда она втянула воздух. ‘Он хороший человек. Я обязана ему всем, и я подвела его. Я не знаю, как смогу встретиться с ним завтра. И новые слезы покатились по ее щекам.

Фабьен вошел в комнату и закрыл за собой дверь. Он немного поколебался, прежде чем сесть на кровать рядом с ней. ‘Ты не понимаешь’.

‘Я понимаю, что мне никогда не следовало приходить сюда. И когда я обнаружил, что именно здесь нашли Петти, мне следовало немедленно уехать. Я уеду первым делом утром’.

‘Тебе не нужно этого делать’.

‘Да, я знаю’.

Фабьен опустил взгляд на свои руки, смущенный и расстроенный ее переживаниями. ‘Послушай, мне жаль. Не уходи. Я не хочу, чтобы ты уходила’.

Что вызвало у нее новый приступ рыданий. Он, казалось, растерялся, не зная, что делать, прежде чем неловко обнять ее за плечо в попытке утешить. Она, казалось, ничего не заметила, и поэтому он оставил это там, и они несколько минут сидели неподвижно в тишине, нарушаемой только ее рыданиями. Наконец, она полуобернулась к нему. ‘Почему вы так сильно ненавидели Петти?’

‘Это был не он. Это была система, которую он представлял. Система, которая удовлетворяет вкусы только одного человека. Которая хочет поставлять что-то столь же неизменно предсказуемое, как кола. Система, которая уничтожает разнообразие.’

На мгновение Николь забыла о своем горе, пораженная его напором, впечатленная его красноречием.

Петти заменил Паркер, но ничего не изменилось. Виноделы теперь говорят о “паркеризации” своих вин. Делает это в соответствии со своими вкусами, пытается завоевать его расположение, добивается одного из его высоких рейтингов. Вместо того, чтобы следовать собственным инстинктам, создавая вина, которые идут от сердца и души. В наши дни критики даже рассказывают нам, как делать наши вина. Фильтруйте, не фильтруйте. Насыщайте микроокислителями. Все богатые замки нанимают консультантов за чрезвычайно завышенные гонорары только для того, чтобы производить вина, которые понравятся Паркеру, а до него Петти. Что оставляет остальных из нас, у которых нет таких денег, бороться за крохи на столе критиков.’

‘Но если вы делаете хорошее вино, наверняка люди узнают это?’

‘Что такое хорошее вино? Вино, которое нравится Паркеру? Означает ли это, что то, что ему не нравится, плохое вино? Конечно, нет. Но эти люди не хотят, чтобы вина отличались. Они хотят, чтобы все они были одинаковыми’. Теперь он был в ударе, и Николь увлекалась этим. ‘Вы понимаете, что мы подразумеваем под терруаром?’

‘Это область, целый регион’.

‘В виноделии терруар относится к винограднику и к тому, как все специфические качества земли влияют на вино и изменяют его. Тип почвы, возвышенность виноградника или равнина, обращена ли она на юг. Какие погодные системы влияют на нее, даже микроклимат, который существует между одной частью виноградника и другой.’ Фабьен покачал головой. ‘Но есть люди, которые отказываются принимать концепцию терруара. Они хотят верить, что могут производить вина в Калифорнии, или Чили, или Австралии, что их вкус точно такой же, как у вин, выращенных в Бордо, или Бургундии, или в долине Роны . Они говорят, что терруара не существует. Потому что признать, что он существует, означает, что они никогда не будут производить вина, подобные французским. Это то, к чему они все стремятся.’

‘Разве вы не хотите производить вина, по вкусу напоминающие бордо?’

‘Конечно, нет. Как я могу это сделать? Здесь другая почва, другой климат. Мы выращиваем другой виноград. Я хочу производить хорошие вина из Гайяка’.

‘Но вы также хотите, чтобы люди знали, что они существуют’.

‘Конечно’.

‘Значит, такие люди, как Петти и Паркер, важны’.

Фабьен только покачал головой. ‘Петти приходил сюда. Но я не позволил бы ему попробовать мое вино’.

Николь была поражена, ее слезы были забыты. ‘Почему нет?’

Прошло много времени, прежде чем Фабьен ответил ей. И когда он ответил, это было очень тихо для такого крупного мужчины. ‘Я был напуган’.

"О чем?" - спросил я.

‘Что я получу плохие оценки’. Он повернулся и встретил ее полный ужаса взгляд. ‘Я унаследовал виноградник восемь лет назад, когда умер мой отец. Он был очень традиционным. Сделал то же вино, которое до него делал его отец. В том же чае, в тех же старых бетонных кюветах. Но в Гайлаке работало целое новое поколение молодых виноделов, и я знал, что для конкуренции мне придется что-то менять. Модернизировать, использовать новые технологии. Поэтому я позаимствовал. Огромная сумма денег, Николь. Мне было бы страшно сказать тебе, сколько. Я заложил все. Дом, ферму. Я соорудил новый чай, установил чашки из нержавеющей стали, все новейшее оборудование. Я ездил в Бордо и Бургундию, в Калифорнию и Австралию, просто чтобы посмотреть, как это делают другие люди’. Он отвел глаза и уставился в пол. Петти был первым международным критиком, который пришел оценить вина Gaillac. Если бы он пометил вина La Croix Blanche, я бы никогда не смог их продать. Я был бы разорен. Проиграл все банку. ’ Он взглянул на нее. ‘ Как бы я мог когда-нибудь встретиться лицом к лицу со своим отцом в следующей жизни?’

Николь понятия не имела, что сказать. Она осознала, что его рука все еще обнимает ее, и тепло его тела прогнало ее озноб. Ее слезы высохли, и дыхание пришло в норму, хотя сердце, возможно, билось немного быстрее. Нежно, почти незаметно, она прижалась к нему, впитывая утешение, которое он намеревался подарить своей рукой. Она откинула волосы с лица и повернулась к нему. Он тоже повернулся, и его лицо, казалось, было очень близко к ее лицу. Она чувствовала его дыхание на своем лбу. Инстинктивно она откинула голову назад, когда он наклонился к ней. И дверь спальни открылась.

Они отшатнулись друг от друга, мгновение, разделявшее их, разлетелось, как семена одуванчика на ветру. В дверях стояла грозная мадам Марре. Она не заполнила его, как это сделал ее сын, но ее присутствие было гораздо более отталкивающим. Она надела старомодный ночной колпак поверх волос, накрученных на бигуди, и плотнее запахнула байковый халат вокруг своего костлявого тела. ‘Пора тебе вернуться в постель, Фабьен. Ты встаешь в шесть. ’ Это была инструкция, а не замечание. Фабьен немедленно встал. Она была не из тех женщин, с которыми можно спорить.

Вернувшись в постель, свернувшись калачиком среди простыней, при выключенном свете, Николь задалась вопросом, действительно ли они собирались поцеловаться, или это был плод ее воображения. Она почувствовала, как легкая дрожь возбуждения пробежала по ее телу при мысли - и знала, - что если бы он поцеловал ее, она бы поцеловала его в ответ.

Глава девятая

Я

Это была долгая ночь. И теперь Энцо нуждался в кофе, чтобы не заснуть. Он стоял на террасе, глядя на ранние утренние тени, тянущиеся к нему сквозь туман. Голубятня казалась призрачной сквозь газовую завесу, солнце - большим красным шаром, поднимающимся над линией деревьев. Но в нем еще не было тепла, не было силы сжечь мельчайшие частицы влаги, которые наполняли воздух и отражали его свет.

Через дорогу замок возвышался из брума, словно из какого-то вневременного средневекового тумана, восточная башенка возвышалась над ним, ловя свет, белый камень светился розовым.

Теплый воздух из дома донес до него запах кофе, и он обернулся через открытую дверь, чтобы посмотреть, как Шарлотта возится с кофеваркой. На ней был черный шелковый халат, расшитый яркими китайскими драконами. Ее ноги были босыми, и он мог видеть изгиб ее икры, сужающийся к лодыжке, и в его памяти всплыли отрывки сна. ‘Не ходи сегодня", - сказал он.

Она не сделала попытки обернуться. ‘Хорошо’. Никаких споров, никакой злобы, и он почувствовал прилив удовольствия от этого единственного простого слова. Она наполнила две чашки и отнесла их к столу, поставив рядом с сахарницей и парой ложек. ‘Иди и возьми свой кофе’. Она бросила два кусочка в его чашку, зная, что он предпочитает сладкое по утрам. И ему понравилось, что она это знала. Он сел напротив нее и сделал глоток.

‘Вы знаете, ’ сказал он, ‘ китайская полиция сначала проверяет все остальное. Кто, где, когда и как. Никогда - почему. Они считают, что если собрать достаточно доказательств, мотив станет очевидным. Он снова отхлебнул крепкого, сладкого, черного кофе. ‘Но это всегда первый вопрос, который мы задаем. И это вопрос, который не давал мне покоя всю ночь. Не просто, почему он это сделал, но и почему он зашел так далеко, чтобы показать нам. Показать дело своих рук.’

Шарлотта покачивала чашку в руках, словно желая согреть их, и созерцала поднимающийся от нее пар. ‘Я думаю, что китайцы не лишены оснований, Энцо. Вам нужна информация, чтобы быть в состоянии ответить на вопрос “почему”. Доказательства. Хотя, по тому же принципу, видение мотива может помочь вам искать эти доказательства в нужных местах.’ Она сделала паузу. ‘Но вы задаете два вопроса. Два "почему”. И они, вероятно, связаны’.

‘В каком смысле?’

Она сделала первый глоток кофе и закрыла глаза. ‘Если мы сначала рассмотрим ваше второе “почему” и спросим, зачем ему понадобилось демонстрировать работу своих рук, то я бы сказал, что он, вероятно, выпендривался. Он говорит: “Послушайте, я совершил два идеальных убийства, а вы даже не знали”. Он хочет, чтобы мы знали, каким умным он был.’ Еще один глоток кофе, и она открыла глаза и улыбнулась.

Энцо на мгновение отвлекся. Ему понравилась ее улыбка, приподнятые уголки ее губ, морщинки вокруг глаз, свет, пробивающийся сквозь их скрытую темноту.

‘Существует множество теорий о том, почему люди совершают преступления. Окружающая среда, стресс, импульсивность, гнев, низкая самооценка, высокая самооценка. Я бы сказал, что наш убийца не был ни скромным, ни сомневающимся в себе. У него скорее высокая, чем низкая самооценка. Но характер убийств и то, как он выставлял своих жертв напоказ, заставили бы меня думать, что его мотивация в некотором роде навязчива. Что это происходит от расстройства характера или одержимости фантазией, а не от какого-то более традиционного мотива.’

‘Из-за его МО?’

‘Частично. Хотя не стоит путать его способ действия с его подписью. То, как он убивает своих жертв, - это одно: топит их в вине, а затем сохраняет в нем для последующей утилизации. В этом есть обоснование и логика. Я бы сказал, что это была его мотивация. И, вероятно, она развивается по мере того, как он ее совершенствует. Но то, как он впоследствии показал нам тела, - это его подпись. Что-то, что не обязательно для совершения преступления, но что убийца чувствует себя обязанным сделать, чтобы достичь эмоциональной самореализации. И это , вероятно, больше связано с тем, почему он совершил преступления в первую очередь.’

‘Но подпись тоже изменилась между первым и вторым убийствами’.

‘Вы имеете в виду мантию и шляпу?’

Энцо кивнул.

‘Вероятно, это означает только то, что эти вещи были доступны ему в первый раз, но не во второй’.

И Энцо вспомнил жаркий день, проведенный с Жан-Марком Жоссом в тени старых дубов в Мас-Коссе. Мантии и шляпы Ордена Дайв-Бутей были в ограниченном количестве. Перешли во владение семьи только после смерти одного из членов ордена.

Шарлотта осушила свою чашку. ‘Дело в том, Энцо, я бы сказал, что ты имел дело с человеком, страдающим серьезным расстройством личности. А это значит, что найти причину в его мотивах будет непросто.’ Она погрозила ему пальцем. ‘Так что будь осторожен. Ницше однажды предупреждал об опасности дуэли с дьяволами. Я прочитала это много лет назад, в его работе "По ту сторону добра и зла", и я никогда этого не забуду.’ Она вздохнула и устремила на Энцо взгляд, который сказал ему, что она серьезна. "Тот, кто сражается с монстрами, должен следить за тем, чтобы в процессе он не стал монстром. Когда ты смотришь в бездну, бездна тоже смотрит в тебя. ’Это профессиональный риск судебного психолога. И полицейского. Я видел, как это уничтожало хороших мужчин и женщин’.

Звук хлопнувшей дверцы машины заставил ее отвернуться от окна. Когда она снова посмотрела на Энцо, на ее лице была тревожная улыбка. ‘Твоя девушка здесь’.

Его сердце упало. Как бы сильно Мишель ни разжигала его страсти прошлой ночью, в холодном свете дня он был рад, что это ни к чему не привело. Ибо, если бы был какой-то другой исход, следующее утро пролило бы холодный свет на их разницу в возрасте и принесло бы только сожаление. Как бы то ни было, он все еще был смущен тем, что произошло между ними. Он оставил Шарлотту за столом и пошел открывать дверь, когда Мишель появилась на террасе. ‘Привет", - сказал он.

‘Привет’. Она выглядела бледной и усталой. ‘Я пришла забрать вещи моего отца’.

Он кивнул. ‘Я перепаковал чемодан для тебя’.

Она вошла в комнату и бросила холодный оценивающий взгляд в сторону Шарлотты, задержавшись на шелковом халате и босых ногах. Почти непроизвольно она взглянула на "клик-клак" и увидела, что на нем кто-то спал. Энзо показалось, что он заметил небольшой триумф в ее глазах, и когда она снова посмотрела на Шарлотту, было ясно, что Шарлотта тоже это заметила, и ее безошибочная уверенность, казалось, немного поколебалась.

‘Прошлой ночью нашли еще одно тело", - сказал он, и Мишель резко обернулась, на ее лице был написан ужас.

"Где?" - Спросил я.

"На том же винограднике, где нашли твоего отца. Похоже, его постигла та же участь. Вероятно, сегодня будет вскрытие’.

‘Кто он такой?’

‘Я пока мало что о нем знаю. За исключением того, что он пропал год назад, и, похоже, нет никакой очевидной связи с твоим отцом’.

Стук в дверь заставил их всех обернуться и увидеть стоящую там Николь, раскрасневшуюся и встревоженную. Но ее первоначальная тревога быстро сменилась недоумением, когда она увидела Шарлотту, Мишель и Энцо, все еще одетых в махровый халат. Она поспешно пересмотрела ранее сделанный вывод о том, что все его проблемы проистекают из отсутствия женщины. Она сказала: ‘В вашей жизни слишком много женщин, месье Маклауд’.

Энцо обвел взглядом трех женщин в своем костюме. ‘Расскажи мне об этом, Николь’.

Николь посмотрела на стол и увидела компьютер Петти рядом со своим. ‘Чей это компьютер?’

‘Это принадлежало Джилу Петти. Мишель забрала его вместе с его личными вещами. Мы просмотрели все файлы в поисках его заметок о дегустации Гайяка, но не смогли их найти’.

Интерес Николь был задет. Она пересекла комнату, поблагодарив Шарлотту коротким ‘Бонжур’, и села за компьютер. ‘Он старый’. Она нажала кнопку питания, чтобы запустить его, и повернулась к Мишель. ‘У него был французский сервер для подключения к Интернету и электронной почты?’

‘Я не знаю. Я думаю, он должен был. Он определенно отправлял и получал электронные письма, пока был здесь’.

‘Тогда, возможно, он работал онлайн и хранил свои заметки на сервере для безопасности’.

Идея захватила воображение Энцо. ‘Вы имеете в виду, что они все еще могут быть где-то там, в эфире? Даже спустя столько времени?’

‘Конечно", - сказала Николь. ‘Это просто вопрос знания, где искать’.

Мишель прошлась по комнате и уставилась на белую доску Энцо. ‘Почему ты написал Пети под именем моего отца?’

Энзо почти забыл вчерашнее откровение о происхождении Петти. ‘Потому что так звали его семью, когда они жили здесь, в поместье Касл’. Она нахмурилась. ‘В этом самом коттедже. Вероятно, так написал чиновник иммиграционной службы в их документах, когда они стояли в очереди на получение американских граждан в конце восемнадцатого века.’ Он некоторое время наблюдал за ней, пока она задумчиво смотрела на доску. ‘Вы не знали?’

Она покачала головой. ‘Я понятия не имела. Я знала, что семья моей мамы была немецкой по происхождению, но я ничего не знала о линии моего отца’. Ей в голову пришла внезапная мысль. ‘Может быть, именно поэтому он хотел, чтобы у меня было французское имя’. Для нее это было как откровение. ‘Мишель’. Она произнесла свое имя так, как будто слышала его впервые. Это приобрело для нее совершенно новое значение, и, казалось, вернуло некоторые эмоции, которые вызвал в ней просмотр вещей ее отца накануне.

Момент был нарушен девятой частью Бетховена. Энцо пошарил в карманах брюк в поисках мобильного телефона. Он сразу узнал голос Русселя и почувствовал, что остальные наблюдают за ним, пока он слушает жандарма. ‘Хорошо", - сказал он. ‘В десять часов’. Он повесил трубку, засунул телефон поглубже в карман и сердито уставился куда-то вдаль.

‘Ну?’ Спросила Шарлотта.

"Ну и что?" - спросил я.

‘Что будет в десять часов?’

‘Меня вызвали в офис суда в Альби’.

Мишель выглядела озадаченной. ‘Что такое ju d'instruction?’

‘Он судья, который руководит расследованием’.

‘Я думал, Руссель был офицером, ведущим расследование’.

‘Так и есть. Но он получает инструкции от судьи и отчитывается перед ним по всем аспектам расследования’.

Мишель издала фыркающий звук. ‘Вот тебе и беспристрастность судебной власти’.

Энцо пожал плечами. ‘Это французская система’. Он вздохнул. ‘И я думаю, что система вот-вот нанесет мне сильный удар костяшками пальцев’.

II

Трибунал Высшей инстанции в Альби занимал впечатляющее здание из кирпича и камня, которое когда-то принадлежало Церкви. Энцо задумался, не было ли это реквизировано государством во время Французской революции для более светской деятельности по отправлению правосудия. В любом случае, когда он приближался к нему через площадь Пале, оно внушило ему чувство благоговения, подобающее зданию столь торжественного назначения. Это также наполнило его чувством опасения.

Он прошел по улице дю Сель и поднялся по ступенькам к боковому входу, где подозрительного вида личности стояли у зарешеченных окон, ожидая вызова на слушания по уголовным делам. Энцо слонялся с ними, пока его присутствие где-то внутри передавалось судье.

Прошло целых пять минут, прежде чем молодая женщина вышла из полузамкнутого дверного проема, стук ее каблуков эхом отдавался от красных плиток. У нее были каштановые волосы до плеч, ниспадавшие на воротник консервативного серого твидового костюма, подол юбки был скроен точно по колену. Энцо не мог не заметить изгиб ее полных икр, сужающихся к узким лодыжкам. Ей было, возможно, около тридцати пяти.

Она улыбнулась. ‘Месье Маклауд?’

Он одарил ее своей самой очаровательной улыбкой. ‘Да’.

Она протянула руку. ‘Я мадам Дюран’.

Ее рука в его руке была теплой и гладкой. ‘Очаровывайте, мадам’.

‘Не хотели бы вы последовать за мной?’

‘С удовольствием’.

Она провела его по коридору мимо Зала Пьера де Ларбуста, названного в честь бывшего прокурора Республики, и через дверной проем в сводчатые своды древнего монастыря. ‘Монастыри открыты для публики в определенные часы", - сказала она. ‘Но на данный момент они все в нашем распоряжении’.

Энцо нахмурился в замешательстве. ‘Разве ты не ведешь меня посмотреть на инструктаж судьи?’

Она улыбнулась. ‘Месье, я судья по воспитанию’. Она позволила ему на мгновение проникнуться удивлением. ‘В это так трудно поверить?’

‘При всем моем уважении, мадам, за границей бытует мнение, что французы - закоренелые шовинисты. И я сам временами замечал за собой определенное покровительственное отношение к женщинам’.

‘Позвольте мне заверить вас, месье, прошло много времени с тех пор, как кто-либо относился ко мне снисходительно’. В ее тоне звучала сталь, которая не оставила Энцо сомнений в том, что это, вероятно, правда. Она оценивающе посмотрела на него, в ее улыбке было что-то почти озорное. ‘Ты не такой, как я ожидала’.

Энзо ухмыльнулся. ‘Ни я, ни ты. Возможно, нам следует начать все сначала’. Он протянул руку. ‘Я Энзо Маклауд’.

Она улыбнулась и тепло пожала ему руку. ‘Моник Дюран’.

Они степенным шагом прошли через арки, которые образовывали квадрат вокруг розового сада, их голоса шептали им в ответ из вечного красного кирпича.

‘Вы знаете, почему вы здесь?’

‘Чтобы мне отшлепали запястья?’

Она засмеялась. ‘Я уверена, что в городе есть места, где мужчины платят за то, чтобы женщины надавали им пощечин’.

‘Но не здесь’.

‘Не здесь, месье’.

‘Это даже хорошо, иначе у вас были бы очереди у дверей’.

Она повернулась к нему, на ее лице отразилось неподдельное веселье, и она с любопытством посмотрела ему в глаза. ‘У вас очень необычные глаза, месье. Вам когда-нибудь говорили, насколько они обезоруживающие?’

‘Никогда судьей’.

Ее улыбка стала шире, прежде чем медленно погасла, и она отвернулась, чтобы сделать глубокий вдох, который Энцо принял за что-то вроде вздоха сожаления. Они миновали двойные двери, ведущие в аудиторий № 1. ‘Вы знаете, сегодня утром я первым делом получил официальную жалобу от научного полицейского управления в STIC. Вмешательство на месте преступления’.

‘Это моя специальность’.

‘Вмешательство?’

Он усмехнулся. ‘И это тоже’.

‘Я разговаривала с жандармом Русселем. И я просмотрела ваши удостоверения в Интернете. Очень впечатляет’. Она взглянула на него. ‘Но я просто не могу допустить, чтобы кто-то, официально не связанный ни с Национальной жандармерией, ни с IRCGN, вмешивался в полицейское расследование. Это просто неприемлемо. И я также очень ясно дал это понять жандарму Русселю.’

‘Это была не вина Русселя. Я вмешался в его расследование’.

Она полуобернулась к нему и скептически подняла бровь. И почти так, как будто он ничего не говорил, сказал: ‘Именно поэтому я иду на крайне нетрадиционный шаг, приглашая вас проконсультироваться по этому делу в официальном качестве’.

От неожиданности он резко остановился. Он остановился, и она повернулась к нему лицом. ‘Почему?’

‘На то есть много причин, месье, и я уверен, что мне придется выступить против некоторых политических оппонентов. Но вы явно человек, намеренный раскрыть убийство Петти. Я в курсе того, чего вы достигли в деле Гайяра. Поэтому я бы предпочел, чтобы вы работали с нами, а не против нас. И, конечно, делились ресурсами.’

‘А также заслуги, если мы найдем его убийцу. Предпочтительнее, без сомнения, чтобы я раскрыл дело самостоятельно и снова поставил полицию в неловкое положение’.

Она склонила голову набок и внимательно посмотрела на него. ‘Мне сказали, что ты из тех, кто любит высказывать свое мнение. Знаешь, это может навлечь на тебя неприятности’.

‘О, я понимаю. Но дипломатичность - это не тот атрибут, который когда-либо ассоциировался с шотландцами’.

‘И скромности тоже, если судить по тебе’.

Энцо рассмеялся. ‘Могу я спросить вас кое о чем, мадам Судья?’

‘Конечно’.

‘Не могли бы вы поужинать со мной как-нибудь вечером?’

Она откинула голову назад и громко рассмеялась, ее голос эхом разнесся по всем сводам галереи. Он застал ее врасплох, но, очевидно, не был неприятным. ‘И вы обвиняете французов в том, что они шовинисты?’

‘Это ведь не шовинизм - находить женщину привлекательной, не так ли? Или пригласить ее на ужин?’

Она посмотрела в его “необычные” глаза, один карий, другой голубой, и увидела в них огонек. "Знаешь, меня так и подмывает сказать "да". Но я думаю, что моему мужу было бы что сказать по этому поводу.’

Руссель ждал его на площади Пале, нервно сжимая в руке шляпу. Его темно-синие брюки были свежевыглажены, черные ботинки начищены до блеска. Солнце косо падало на бархатистую щетину его ежика, и Энцо увидел, что среди черных волосков пробиваются серебряные пряди.

- Ну? - спросил я.

Энцо прошел мимо него к полицейской машине, которая их привезла, и Русселю пришлось поторопиться, чтобы догнать его и идти в ногу. ‘Она официально пригласила меня проконсультироваться по этому делу’.

Руссель остановился как вкопанный. ‘Ты шутишь!’

Энцо повернулся и задумчиво посмотрел на него. ‘Как будто ты не знал’.

Руссель пожал плечами. ‘Ну... не уверен’.

‘Как будто ты этого не предлагал’.

‘Не так многословно’.

Энцо покачал головой. “Мы не нуждаемся в вашей помощи. У нас есть весь необходимый опыт в рамках службы”. Это то, что вы мне сказали, не так ли?’

‘Избавляет меня от неприятностей с STIC или кем-либо еще, когда вы станете совать нос в расследование’.

‘Итак, что я получаю? Значок и пистолет?’

‘Вас подвезут обратно в Гайяк. Если вы будете вежливы’.

‘А если я не такой?’

‘Ты можешь сесть на поезд’.

III

Энцо раньше не замечал семейных фотографий, развешанных на стене за столом Русселя. Маленький мальчик двух или трех лет, играющий на трехколесном велосипеде. Молодая женщина, смеющаяся в камеру. Пухленькая, с привлекательной улыбкой. Там был детский рисунок автомобиля, сделанный цветными карандашами. К стене над картотечным шкафом был приколот шарф футбольного болельщика в фиолетово-белую полоску и баннер футбольного клуба TFC-Тулуза. Итак, у Русселя были интересы помимо Лары Крофт.

Энцо спросил: ‘У вас всегда закрыты ставни?’

‘Мне лучше думается в темноте. Солнечный свет отвлекает. От него просто хочется побыть на улице’. Руссель достал из картотечного шкафа досье на пропавшего человека и осторожно открыл его на своем столе. Он поднял пачку бумаг, которую достал во время первого визита Энцо, и протянул ему. ‘Серж Косте, тридцати четырех лет. Женат. Бездетен. Больше не числится пропавшим без вести. Полагаю, мне следует перенести его в досье мелочей. Я сообщил новость его жене сразу после рассвета.’

‘Как она это восприняла?’

Он покачал головой. ‘Трудно сказать. Она не плакала или что-то в этом роде, пока я был там. Она просто кивнула и закусила губу. У меня почти возникло ощущение, что она испытала облегчение. В конце концов, он не сбежал и не бросил ее. Так что, не теряя лица. Она пригласила меня зайти и захотела узнать подробности. Когда я рассказал ей, она казалась искренне шокированной. Нелегко описать то, что мы видели прошлой ночью. Особенно любимому человеку.’

Энцо пробежал глазами досье. Косте был менеджером магазина "Сделай сам", одной из национальных сетей, на окраине города. Он явно не был связан с винодельческой промышленностью. Он родился в Гайаке, вырос и пошел в городскую школу. Он провалил экзамен на степень бакалавра, но все же сумел поступить в технический колледж, где отточил свои навыки в бриколаже и получил работу продавца-консультанта в магазине, которым позже будет руководить. Он был женат восемь лет, прежде чем исчез без объяснения причин в один из выходных двенадцать месяцев назад. ‘Был ли он когда-нибудь в Штатах?’

Руссель задумчиво почесал подбородок. ‘Насколько мне известно, нет. Знаете, многие люди, которые здесь родились и умерли, никогда не отваживаются ехать дальше Тулузы. Я не знаю, где Серж проводил свой отпуск, но он был не из тех, кто ездит за границу.’

Энцо несколько минут невидящим взглядом смотрел в досье Косте, погрузившись в глубокие размышления. ‘И вы не смогли найти никакой связи между Косте и кем-либо другим в вашем досье на пропавшего человека’.

‘Честно говоря, я не искал. Для этого не было причин. Никто из них не был связан при жизни, не было причин искать связи между их исчезновениями’.

Энцо протянул руку. ‘Могу я взглянуть?’

Руссель передал ему папку, и он начал листать дела. Руссель засунул большие пальцы за пояс и отодвинул свой стул к стене, наблюдая за Энцо, пока тот впитывал детали каждого из них. ‘До сих пор также не было никаких причин искать связь с Петти. В любом случае, я ничего не могу вспомнить. За исключением, может быть, Роберта Рохарта. Он был намного старше остальных, работал в одном из винных замков. Но это довольно тонкая связь. В здешней винодельческой промышленности работает много людей.’

Он продолжал наблюдать, как Энцо медленно просматривает бумаги в папке, как будто теперь каким-то образом освободился от всякой ответственности. Затем он снова подвинул свой стул вперед и оперся локтями о стол.

‘Вы знаете, у меня такой подход к работе. Это своего рода концептуализм. Я рассматриваю каждый случай как длинный коридор’. Он развел ладони на шесть дюймов друг от друга и отвел их параллельно от себя. ‘Слева и справа от него есть двери. Поэтому я останавливаюсь у каждой двери, к которой подхожу. Я захожу в комнату и принимаю во внимание все, что в ней находится. Затем я закрываю эту дверь и перехожу к следующей. Таким образом, я ничего не упускаю, и у меня никогда не будет причин возвращаться. Когда я дохожу до конца коридора, у меня есть вся информация, необходимая для раскрытия дела.’

Энцо поднял глаза и обнаружил, что скрыть свой скептицизм невозможно. ‘Что, если отключат электричество?’

- Что? - спросил я.

‘Если в этих комнатах темно, то вы ничего не увидите. Или в коридоре. Вы можете пропустить дверь. Вы могли бы найти лампочку в соседней комнате и вернуться, чтобы осветить ту, в которой вы уже побывали’. Энцо постучал костяшками пальцев по бумагам на колене. ‘По моему опыту, жандарм Руссель, уголовные расследования никогда не бывают линейными. Вы постоянно ходите взад-вперед и вбок, переоценивая то, что знали раньше, в свете того, что узнали с тех пор. Посмотрите еще раз на то, что вы уже изучили, потому что наверняка есть что-то, что вы упустили.’

Лицо Русселя покраснело, и он отодвинулся от стола, оборонительно скрестив руки на груди. ‘У каждого из нас свои способы работы’. Он раздраженно кивнул в сторону дела о пропавших без вести. ‘Итак, что я там пропустил?’

‘Связь’.

Руссель казался пораженным. ‘Неужели?’

‘Но, как вы сказали, раньше вы ничего такого не искали. Это классический пример возвращения, чтобы снова открыть дверь, которую вы уже закрыли’.

‘Скажи мне’.

‘У вас здесь четыре случая. Все они исчезли за последние три года. У трех из них есть две общие черты. Четвертая не разделяет ни того, ни другого, так что давайте пока уберем эту. Он передал ее Русселю.

‘Жанна Чемпион’.

‘Ей было шестнадцать. Все ее друзья говорили, что она беременна, но ее родители, похоже, не знали. Классический признак подростковой беглянки. Пропала в апреле 2004 года’.

‘Так чего же у нее нет общего с другими?’

‘Совершенно очевидно, что она была женщиной. Все остальные были мужчинами’.

‘И что?’

‘Она пропала весной. Все остальные исчезли в период с середины сентября по середину октября с 2004 по 2006 год.’ Он ждал, когда Руссель осознает значение этих дат, но жандарм просто выглядел озадаченным. ‘Они все пропали, когда собирали виноград. Во время продажи апельсинов’.

Румянец на щеках Русселя потемнел. ‘Иисус’.

‘И если бы Петти все еще был просто пропавшим человеком, у него были бы общие с ними черты. Как бы то ни было, он исчез первым. Серж Кост был последним. Если вы спросите меня, месье, я бы сказал, что двое других, вероятно, свернулись где-нибудь в бочках из-под вина в ожидании утилизации.’

‘Или выставлять напоказ’.

Энцо кивнул в знак согласия. ‘Или выставлять напоказ’. Он бросил папку обратно на стол Русселя. ‘Но вот что пугает. Во всех смыслах и задачах последние четыре года выходило по одному в год. Он сделал эффектную паузу.

На этот раз Руссель добился своего. ‘Но в этом году не было ни одного заявления о пропаже’.

‘Пока’.

Глава десятая

Больница отступила к железнодорожной линии, которая проходила между Альби и Тулузой, где она пересекала авеню Рене Кассен на дороге, ведущей на север из города в сторону Монтобана. Улица, которая граничила с его южным краем, была соответствующим образом названа улицей Маладрери. Те, кому не повезло, что их привезли в больничный морг или вывезли из него, были, однако, не просто больными. Они были мертвы.

За время службы в полиции Стратклайда в Шотландии Энцо присутствовал на многих вскрытиях. Все комнаты для вскрытий, как правило, были одинаковыми. Белые кафельные стены, плиточный пол, столы для вскрытия из нержавеющей стали, столешницы из нержавеющей стали. Клинический и бездушный. Комната для вскрытия в морге Гайлака ничем не отличалась. И, как всегда, Энцо нашел сопровождающий аромат смерти, муравьиной кислоты и формальдегида глубоко удручающим.

Патологоанатом заставил их надеть зеленые фартуки и хирургические маски. ‘Никогда не знаешь, чем можешь надышаться, когда мы разрезаем кости", - успокаивающе сказал он. Доктор Гарапин был невысоким человеком, но коренастым, почти квадратным. Он был лыс под пластиковой шапочкой для душа, а три дюйма обнаженных рук, видневшихся между короткими рукавами халата и пластиковыми накладками на рукавах над руками в перчатках, были густо поросшими жесткими черными волосами. Он был полной противоположностью стереотипному высокому, интеллектуальному врачу. У него был сильный местный акцент, и он был бы не к месту, подумал Энцо, подрезая лозы на винограднике шато.

‘Тело принадлежит взрослому мужчине белой расы. Возраст оценивается примерно в тридцать пять. Тело идентифицировано как Серж Косте по бирке, привязанной к правой лодыжке. Тело весит семьдесят три килограмма, имеет длину сто шестьдесят три сантиметра, было охлаждено и остается прохладным на ощупь.’

Гарапин потянулся, чтобы выключить микрофон над головой. ‘У него какой-то цвет. Как, черт возьми, мне это описать? Он как... как терпкие ягоды, пропитанные eau de vie’.

Энцо счел это описание очень точным. В резком свете комнаты для вскрытия тело не казалось таким ярко окрашенным, как в лесу предыдущей ночью. ‘Значит, вы не проводили вскрытие Петти?’

Патологоанатом покачал головой. ‘Нет, месье. Но я прочитал отчет’. Он снова включил микрофон.

‘Кожа бледная, серо-розовая по всему телу. Ладони и подошвы, все еще покрытые розовыми пятнами, более бледные и морщинистые’.

Он снова выключил микрофон. ‘Точно так же, как если бы он слишком долго оставался в ванне. Только, в данном случае, ванна с красным вином. Что за способ уйти!’ Он ухмыльнулся.

Энцо заметил, что жандарм Руссель постепенно отошел от стола и оказался примерно в метре от него. Он был неприятного цвета. Хуже, чем труп перед ними.

Гарапин тщательно осмотрел поверхность тела, отметив ушибы на левой голени, правом колене, правом предплечье и область субгалеального кровоизлияния на левом виске. С помощью ассистента он вручную перевалил мертвый груз на переднюю часть и осмотрел задние поверхности ног, ягодицы, спину, шею и голову. Он обнаружил новые ушибы на левом плече и еще одно субгалеальное кровоизлияние на голове за правым ухом.

‘Это повреждения после или до смерти?’ Спросил Энцо.

Гарапин задумчиво покачал головой. ‘Почти невозможно сказать. Они, похоже, посмертные. Тела, утонувшие в океане или озере, например, как правило, имеют травмы или повреждения от трения о дно или ударов о камни после смерти.’

‘Такие же травмы, которые вы могли бы получить, упав или будучи опрокинутым в кюве для брожения в чае?’

Патологоанатом выглядел сомневающимся. ‘Здесь много ушибов. Я совсем не уверен, что они соответствуют попаданию в кювет. И в любом случае, можно было бы ожидать, что такие повреждения были нанесены до смерти.’

‘Вы сказали, что не можете сказать, произошли ли они до или после смерти’.

‘Это верно. Видишь...’ Он перешел к травме плеча. ‘Здесь нет крови, что могло бы навести вас на мысль, что это произошло посмертно. Но жертва пропала без вести, сколько, двенадцать месяцев назад? Если он все это время был в вине, что, судя по его состоянию, кажется вероятным, и эти повреждения были нанесены до смерти, то жидкость высосала бы кровь из раны на коже, и в итоге она выглядела бы бледной и бескровной, вот так, как если бы это было посмертно.’ Он отвернулся к столешнице позади себя и пролистал папку с ксерокопиями страниц. ‘Да, видите ли, что интересно, так это то, что Петти получил очень похожие травмы, и патологоанатом, проводивший вскрытие, тоже не смог определить, были ли они после или до смерти’. Он повернулся обратно к столу и взял со своей тележки для инструментов то, что показалось Энцо очень похожим на французский поварской нож. ‘Давайте разрежем его, хорошо?’

Уложив Косту на спину, подперев голову блоком в форме полумесяца, расположенным ниже шеи, Гарапин сделал надрезы от обоих плеч к груди, а затем вниз к лобку.

‘Тело вскрыто Y-образным торакоабдоминальным разрезом через кожу и подкожный жир толщиной 3,7 сантиметра на уровне пупка. Плевральная, перикардиальная и брюшинная полости гладкие и блестящие, без аномальных скоплений жидкости или газа, и нет спаек. Все органы присутствуют и находятся в соответствующих положениях.’

Первое вскрытие, на котором присутствовал Энцо, было проведено студентами под наблюдением на законсервированном трупе на медицинском факультете Университета Глазго. Внутренние органы были приглушенного цвета, серые и бледные, кровь темная и на удивление неповрежденная. Тогда, во время первого вскрытия свежего тела, для него стало шоком обнаружить, насколько ярко оно было раскрашено внутри. Жир был ярко-желто-оранжевым, кровь темно-красной, мышцы цвета стейка, а кишки почти белыми.

Внутренности Костэ, однако, имели поразительное сходство с тем первым законсервированным трупом, который он увидел в Глазго. За исключением того, что на приглушенно-сером фоне органы имели розовый оттенок. И невыносимый запах, который поднимался от вскрытого трупа, был запахом несвежего алкоголя, как в пабе утром после пьяной вечеринки.

Орудуя парой предметов, очень похожих на садовые ножницы, Гарапин напряг толстые мышцы предплечий, чтобы легко перерезать ребра, по одному за раз. Каждое ребро поддавалось с тошнотворным хрустом. Он взял нож, чтобы отделить грудную пластинку от диафрагмы и жирового мешка, в котором находилось сердце, прежде чем отодвинуть клетку в сторону, чтобы получить полный доступ к органам.

Держа сердце в одной руке, он разрезал перикардиальный мешок в поисках крови или избыточной жидкости, но ничего не обнаружил. Затем он извлек сердце для обследования.

‘Поверхность эндокарда имеет обычный вид, на ней нет стенных тромбов. Клапаны тонкие и податливые, не являются ни стенозированными, ни расширенными. Коронарные артерии имеют обычное распределение и демонстрируют минимальное атеросклеротическое заболевание. Тромбов нет. Аорта чистая, без повреждений, с минимальным атеросклерозом.’

‘Что это значит?’ Спросил Энцо.

‘Что он умер не от сердечного приступа’.

Патологоанатом перешел к дыхательной системе, удаляя и взвешивая по одному легкому за раз. Они были серо-розовыми и пористыми. Он покачал головой. ‘Тяжелые. Заболоченные. Или, лучше сказать, под завязку. Через них он не получал никакого кислорода.’

‘Вы хотите сказать, что он утонул?’

‘Я ничего не говорю, кроме того, что в его легких было вино. То ли он вдохнул его, то ли оно просочилось со временем, сказать невозможно’.

Он разрезал их по очереди, ища посторонние частицы, кусочки виноградной кожуры, фрагменты косточек, но ничего не нашел, затем обратился к желудочно-кишечной системе.

‘Рельеф желудка нормальный, язв нет. В нем содержится 300 миллилитров темно-красной жидкости. Отмечается запах этанола’.

Патологоанатом выключил микрофон. ‘Там нет частично переваренной пищи, только вино. Значит, прошло некоторое время, прежде чем он поел’. Он усмехнулся. ‘Следовало бы подумать получше, чем пить на пустой желудок’.

Энцо почувствовал, что дыхание Русселя за его спиной становится более прерывистым. Он сказал: ‘Жандарм Руссель был в школе с жертвой, доктором Гарапином’.

Патологоанатом взглянул на полицейского. ‘Извините’. И он вернулся к своей работе, опустив голову, чтобы осмотреть кишечник. Он отрезал бесконечную трубочку от обвивавшего ее жира и разрезал ее от края до края, выпустив густой, резкий запах, от которого Энцо чуть не стошнило.

Затем он удалил поджелудочную железу, печень, почки, селезенку и щитовидную железу, взвесил и разделил их на срезы на столешнице, описывая каждый по очереди и не находя ничего необычного.

Пока он разделывал внутренние органы, его ассистент надрезал кожу головы от уха до уха сзади головы и натянул кожу головы на лицо, как будто снимая маску. Он предупредил Энцо и Русселя отойти, когда он проводил циркулярной пилой по верхней части черепа, шум от которой наполнил комнату вместе с дымным, сладковатым запахом горящей кости.

Когда он закончил и снял черепную крышку, она с чавкающим звуком и громким ‘хлопком’ отделилась от мозга. Затем он осторожно потянул сам мозг обратно к себе, начиная со лба, отделяя его от черепных нервов и спинного мозга, так что в конце концов он выпал в его сложенные чашечкой руки.

Гарапин осмотрел повреждения его лобной и височной долей. ‘Небольшие участки субарахноидального кровоизлияния’, - сказал он. "Но недостаточно, чтобы убить его. В остальном мозг практически в норме’. Он повернулся к Энцо и Русселю. ‘Господа, вам действительно больше нечего здесь показывать. Если вы хотите перейти в мой кабинет, увидимся минут через десять, после того как я приму душ.’ Энцо заметил, как пот ручейками стекает по лбу Гарапина и собирается на его густых черных бровях.

Когда они шли по выкрашенному в зеленый цвет коридору к кабинету Гарапина, Энцо спросил: ‘Ты в порядке?’

Руссель был цвета стен. Его руки дрожали. ‘Вы знаете, как полицейский, вы видите всякое. Поножовщины, утопления, самоубийства. Ужасно искалеченные люди в автомобильных авариях. Когда я только начинал работать, бывали ночи, когда я приходил домой и просто лежал на полу, дрожа. Можно было подумать, что ты к этому привыкнешь.’

‘Это никогда не бывает совсем то же самое, когда это кто-то, кого ты знаешь’.

‘Я продолжал думать о Сереже, когда мы были детьми. У него был характер. Вечно попадал в неприятности в школе. Он был не очень хорош в учебе, но он был умен, вы знаете. Всегда находил отклик, когда какой-нибудь умник-учитель проявлял сарказм. Профессора ненавидели его за это. Он глубоко вздохнул. ‘Какой дерьмовый конец’.

В итоге Гарапин заставил их ждать почти двадцать минут. За это время они почти не разговаривали, сидели, уставившись на диаграммы на стенах, диаграммы человеческих органов, структур опорно-двигательного аппарата, многоцветный план мозга. Присутствие на вскрытии всегда оставляло у Энзо чувство уязвимости. Это была очень человеческая реакция. Патологоанатомы каким-то образом привыкли к этому, смогли отделить живое от мертвого. Энзо не мог этого сделать. Он неизменно видел разрезанным на столе самого себя. Взгляд в будущее, признание неизбежного.

От Гарапина пахло гелем для душа и шампунем, но под запахом духов все еще чувствовался запах смерти. ‘Что ж, ’ сказал он, - я должен сказать вам, что, если токсикология не выявит чего-то неожиданного, я собираюсь приписать причиной смерти утопление. Не потому, что я могу доказать, что он утонул, а потому, что, учитывая все остальные факторы, это наиболее вероятное объяснение.’ Он опустился в кресло и вздохнул, казалось, намереваясь убедить самого себя. Видите ли, утопление - это диагноз отчуждения. На самом деле нет конкретного патогномоничного или диагностического признака. Если вы устраните все другие причины и учтете, что вино впиталось в его легкие, вам останется только утонуть.’

Энцо подумал об этом. Это действительно казалось единственным логичным выводом, но он все еще был обеспокоен необъяснимыми травмами и тем, были ли они нанесены до или после смерти. ‘Полагаю, невозможно сказать, откуда у него эти ушибы’.

‘Невозможно", - согласился Гарапин.

"А как насчет образца вина, извлеченного из желудка?’

‘Что насчет этого?’

‘Он это не пил’.

‘Нет, я думаю, это просочилось туда со временем’.

‘Значит, это то же вино, в котором он утонул. То же вино, в котором он сохранялся весь прошлый год’.

‘Это разумное предположение’.

‘Таким образом, химический анализ вина из желудка может сопоставить его с вином, в котором его держали’.

‘Подождите минутку’. Цвет Русселя теперь стал лучше. ‘Мы не знаем, в каком вине его держали. В Гайлаке производят, наверное, тысячу красных вин, а может, и больше. Вы не смогли бы провести сравнение со всеми ними.’

‘Мы могли бы начать с вин Ла Круа Бланш’.

Руссель нахмурился. ‘Вы думаете, это сделал Фабьен? Он должен быть сумасшедшим, чтобы выбрасывать тела на собственном заднем дворе’. И Энцо вспомнил слова Шарлотты: "Я бы сказала, что вы имели дело с человеком, страдающим серьезным расстройством личности, а это значит, что найти причину в его мотивах будет непросто’.

Гарапин прервал. ‘В любом случае, это спорный вопрос. Образец, который у нас есть, был загрязнен желудочной кислотой и распадом тканей. Мы никогда не смогли бы провести сравнение, достаточно точное, чтобы выступить в суде.’

Энцо кивнул, соглашаясь с этим, затем ему в голову пришла внезапная мысль. ‘Однако его многоэлементный состав не изменился’.

На этот раз Гарапин уступил. ‘Вероятно, нет’.

‘Что, черт возьми, такое многоэлементная композиция, когда она дома?’ Руссель переводил взгляд с одного на другого, серьезно выбитый из колеи, и осознавал это.

Энцо сказал: "Минералы и элементы, которые виноград впитал из почвы, еще находясь на лозе. Они создали бы своего рода идентифицируемый отпечаток пальца, который был бы передан вину’. Он был взволнован этой мыслью. ‘В последние годы над этим было проделано много работы, чтобы попытаться предотвратить мошенничество в винодельческой промышленности. Чтобы остановить мошенников, пытающихся выдать дешевую дрянь за бордо или бургундское. Вы знаете, людей вводит в заблуждение этикетка. Даже опытные дегустаторы вин могут быть обусловлены тем, что они читают на бутылке.’ Он повернулся к Гарапину. "У вас есть значительный образец. Не могли бы вы оставить мне немного?’

Гарапин лениво откинулся на спинку стула. ‘Что ты собираешься делать. Понюхай, попробуй и скажи нам, какой виноград и какого урожая?’

‘Нет, но я знаю человека, который мог бы точно сказать нам, откуда это взялось’.

Когда они пересекали автомобильную стоянку, Руссель сказал: ‘Извините за тупость, но вам придется объяснить мне, как вы можете взять образец вина и сказать, где был выращен виноград’.

Энцо открыл дверцу машины жандарма и облокотился на ее крышу. ‘Каждая виноградина содержит уникальный состав микроэлементов. Они поглощаются виноградом в процессе перемещения элементов из камня в почву и далее в виноград, на что, конечно, влияет растворимость неорганических соединений в почве. Но дело в том, что многоэлементный состав вина будет отражать геохимию почвы его происхождения, то есть почвы, на которой оно выращено. Это совпадет с ним так же точно, как отпечаток пальца.’

У жандарма забрезжил свет понимания. ‘Итак, вы берете образец почвы, сравниваете его с вином, и если отпечатки пальцев совпадают, значит, именно там был выращен виноград’.

‘Совершенно верно’.

‘Откуда нам знать, какие образцы почвы использовать?’

‘Мы не знаем. Нам придется взять образцы со всех виноградников, которые посетил Петти. Осторожно, конечно’.

‘И этот парень, которого вы знаете, будет проводить анализ?’

‘Я надеюсь на это’.

‘Придет ли он сюда?’

‘Я сомневаюсь в этом. Он в Калифорнии’.

‘Значит, ты отправишь их ему’.

Энцо покачал головой. ‘Нет. Это может занять недели. И если в списке нашего убийцы есть пятая жертва, то у нас нет недель. У нас может быть всего несколько дней - если это.’

‘Что же нам тогда делать?’

‘Мы ничего не будем делать, жандарм Руссель. Если мой друг вообще согласится это сделать, я сам отнесу ему образцы’.

Глава одиннадцатая

Я

От чая исходил запах измельченного, бродящего винограда с резким привкусом невидимого углекислого газа, выходящего из кювет. Он наполнил воздух пьянящим ароматом осеннего вина и донесся до Энцо с легким ветерком, когда он шел по траве к своему gite в наступающем вечере.

Силуэт замка Флер на фоне заходящего солнца казался больше, солиднее и внушительнее. Из коттеджа лился свет, отбрасывая на него тени с террасы. Это был долгий день, и он отсутствовал несколько часов.

Фигура встала из-за стола на террасе и сбежала по ступенькам к нему. Хрупкая фигура, пышущая энергией, волосы развеваются на теплом воздухе. ‘Папа!’ - Она обвила руками его шею и чуть не сбила с ног. Она осыпала поцелуями его лицо и шею, затем уткнулась головой ему в грудь.

И его усталость была снята волной любви и привязанности. ‘Привет!’ Он обнял ее и прижал к себе. ‘Софи, что ты здесь делаешь?’ И даже для его собственных ушей его голос звучал странно, он говорил по-английски с родным шотландским акцентом, который оставался неизменным все эти годы. Когда они оставались наедине, он и Софи всегда говорили по-английски, и ему нравилось слышать мягкий акцент с нотками виски, который он передал ей в наследство от родины, которой она никогда не знала. Вряд ли она могла быть более француженкой. Это была ее культура и ее язык, и она была постоянным напоминанием ему о своей матери. Она была похожа на нее. Те же черные глаза, та же заразительная улыбка. Только едва заметная серебристая полоска, отбегавшая назад через темные волосы со лба, выдавала генетическую связь с ее отцом.

Она отстранилась и надулась на него. ‘Ты не рад меня видеть?’

Он схватил ее и почти выдавил воздух из ее легких. ‘Конечно, я рад тебя видеть. Я просто удивлен, увидев тебя’.

‘Мы думали, что придем и поможем?’

‘Мы?’

‘Я и Бертран. Он нанял кого-то присматривать за тренажерным залом на неделю. Ты знаешь, он настоящий винный эксперт’.

‘Софи, год работы винным официантом-стажером не делает тебя экспертом’. Он обнял ее за талию, и они вместе поднялись по ступенькам.

‘Держу пари, он знает больше тебя’.

Когда они добрались до террасы, Бертран вышел из освещенного салона. Энцо мог видеть, как свет отражается на его бриллиантовой серьге в носу и кольце в брови. Он все еще укладывал волосы гелем в виде шипов и носил футболку без рукавов, чтобы продемонстрировать мышцы, наработанные за часы терпеливых занятий тяжелой атлетикой в спортзале, которым он руководил в Каоре. Он был невысок, но почти идеально сложен. Энцо вздохнул про себя. События вынудили его признать, что в Бертранде было больше, чем он предполагал. Но он был не таким, какого Энцо пожелал бы своей маленькой девочке. Ей едва исполнилось двадцать. Бертрану было почти двадцать семь. И что еще хуже, он спал с ней.

Бертран пожал ему руку. ‘Месье Маклауд’.

‘Бертран’. И Энцо пришла в голову внезапная мысль. ‘Где ты остановился?’

‘Вот", - сказала Софи.

‘Ты не можешь. Здесь только одна кровать и клик-клак, от которого у меня сводит спину’.

‘И две двухъярусные кровати в мезонине’.

Энцо мысленно застонал. Это становилось смешным. Их четверо в доме с одной спальней и одной ванной. А ему еще предстояло поспать в кровати. Но ‘уютно" - это все, что он сказал.

Софи не поняла его тона. ‘Да, это отличный коттедж. И сказочный замок’. Затем она сделала паузу. ‘Так кто же тогда в постели?’

‘Шарлотта’.

‘Ну, а почему ты с ней не спишь?’

Энцо сердито посмотрел на нее. ‘Даже не ходи туда’.

Они вошли внутрь, и Энзо был удивлен, увидев Мишель, неловко сидящую на краю "клик-клак". Шарлотта сидела в кресле-качалке и читала, а Николь стучала по клавишам ноутбука Петти. ‘Вы были здесь весь день?’ Энзо было трудно представить Мишель и Шарлотту, предающихся вежливой беседе.

‘Нет, я вернулся всего полчаса назад, чтобы узнать, что произошло в Альби’.

Едва заметная улыбка промелькнула на губах Энцо, когда он вспомнил свой разговор с мадам Дюран. ‘Они назначили меня официальным консультантом по расследованию’.

Шарлотта подняла глаза от своей книги. ‘Они тебе платят?’

‘Что вы думаете?’

‘Нет, я так и думал’.

‘Ш-ш-ш!’ - Николь раздраженно махнула рукой в их сторону. ‘Я не могу сосредоточиться из-за всей этой болтовни’.

Энцо подошел к компьютеру. "Что ты делаешь?" - спросил я.

‘Прямо сейчас я пытаюсь проникнуть в веб-пространство отца Мишель’. Она раздраженно вздохнула и посмотрела на своего наставника. ‘Но я потратил полдня, пытаясь убедить мадам Лефевр разрешить мне подключиться к внутреннему телефону из офиса недвижимости. В этом компьютере нет карты аэропорта. Он не настроен на Wi-Fi. ’ Она снова отвела глаза к экрану и добавила. ‘Она была не слишком рада обнаружить, что мы подключались к их аккаунту’.

‘Мы?’ Сказал Энцо, его голос повысился от возмущения.

‘Ты сказал, что собираешься рассказать ей’. Но прежде чем Энцо смог ответить, она добавила: ‘В любом случае, я начинаю добиваться прогресса. Наконец-то’.

Мишель встала и подошла к столу. ‘Что вы обнаружили?’

‘Твой отец пользовался бесплатным сервером, когда был во Франции. Он называется Freesurf. Поскольку он не работал с одной фиксированной линии, он просто платил за звонки по ходу дела. Но дело в том, что вместе с аккаунтом он получил сотню мегабайт веб-пространства.’

‘Он использовал это?’ Энцо уставился на экран, пытаясь увидеть, что она делает.

‘Ну, у него в папке приложений есть программа под названием Fetch, которая позволяет предположить, что он загружал материалы в Интернет. Обычно вы сохраняете свое имя пользователя и пароль в программе, чтобы сделать это быстрее и проще каждый раз, когда вы хотите подключиться. Но он, похоже, этого не сделал.’

‘И вы не знаете, какое имя пользователя или пароль он использовал?’

‘Я нашла имя пользователя в его почтовой программе. Кажется, это то же самое, которое он использовал для всего - gil. petty. Но все его пароли закодированы’. Она посмотрела на Мишель. ‘Полагаю, у вас нет никаких предположений, что он мог использовать в качестве пароля?’

Она покачала головой. ‘Прости. У нас не совсем были условия обмена паролями.’

Николь пожала плечами. ‘Не имеет значения. Это будет где-то среди его брелоков. Мне просто нужно выяснить, как туда попасть. Я знаю, что способ есть’.

‘Попробуй рыбью морду", - сказал Энцо.

‘Рыбья морда!’ Софи рассмеялась. ‘Что это за пароль такой?’

Энзо взглянул на Мишель и увидел, что она побледнела. ‘Просто попробуй", - сказал он Николь и наблюдал, как она вошла в “Джил. введите ”мелкий“ и ”рыбий мордашка" в соответствующие поля и нажмите клавишу возврата. Открылось новое окно, полное папок, которых они раньше не видели.

Николь в восторге захлопала в ладоши. ‘Мы в деле!’ Она осмотрела экран сияющими глазами. ‘Рейтинги Гайака. Статьи для информационного бюллетеня за октябрь 2003 года’. Она посмотрела на Энцо. ‘Как, черт возьми, ты узнал его пароль?’

‘Удачная догадка", - сказал Энзо и, посмотрев на Мишель, увидел глаза, наполненные слезами, которые она изо всех сил старалась не пролить. Боковым зрением он чувствовал, что Шарлотта наблюдает за ними.

Но ни у кого из них не было времени задуматься об этом. Николь открывала папки одну за другой. ‘Все виноградники, которые он посетил", - сказала она. ‘Они все здесь. Chateau Lastours. Domaine Sarrabelle. Шато Сен-Мишель. Домен Вайсетт. Шато Лакру. Chateau de Salettes.’ Она взглянула на Мишель, затем снова посмотрела на список, и на мгновение ее сердце, казалось, остановилось. Domaine de la Croix Blanche. Он пробовал вина Фабьена. Но Фабьен сказал ей, что он прогнал Петти.

‘Что это?’ Спросил Энцо.

‘Ничего’. Она быстро продолжила. ‘Здесь есть вложенные файлы с документом Word для каждого вина и каждой оценки. Похоже, он побывал на пятнадцати или двадцати виноградниках, продегустировал почти сотню вин. Он провел множество дегустаций всего за неделю.’

‘Этим займутся сомелье и винные критики", - сказал Бертран. ‘Я проводил этап дегустации вин в Тулузе, и все обучение было направлено на быстрое определение вкусов и запахов. Понюхай всего два раза и держи вино во рту как можно меньше времени. Таким образом, ты сможешь попробовать много вина, не испортив вкус. Он пожал плечами. ‘Не уверен, что у меня это получалось очень хорошо. Наш профессор был в прошлом французским сомелье года. Он мог выделить и идентифицировать каждый вкус даже самых сложных вин’.

Все обернулись на звук хлопнувшей пробки, и Софи встала, держа в руках открытую бутылку красного вина. ‘Кстати говоря, тебе не кажется, что пришло время для апероса?’ Она взглянула на Энцо. ‘Ты ведь не возражаешь, правда, папа?’

‘Что это?’ Спросил Бертран.

Она посмотрела на этикетку. ‘Chateau Clement Termes. Memoire rouge.’

Энцо бросил на нее кислый взгляд. ‘У тебя самое безошибочное чутье, Софи, выбирать самые дорогие вина’.

Софи ухмыльнулась. ‘У меня хороший вкус, вот и все. Должно быть, это досталось мне от матери’. Она начала разливать по бокалам.

Энзо сместил Николь с ее места перед компьютером. ‘Подвинься’.

‘О, месье Маклауд, у вас всегда получается делать хорошие вещи’. Она отошла от стола, чтобы взять бокал из протянутой руки Софи, и угрюмо отхлебнула из него в поисках утешения. Она сразу просветлела. ‘Это очень хорошо’.

‘Так и должно быть. Это стоило достаточно’.

‘О, не будь таким шотландцем, папа’.

Энцо сердито посмотрел на свою дочь, затем повернулся, чтобы просмотреть экран и открыть папку, озаглавленную Статьи, октябрь 2003 года. Там было несколько документов. Вина Гайяка. История. Цепляет. ГМ-дрожжи. Редакционная статья. Незаконченное содержание информационного бюллетеня, которое никогда не публиковалось. Что-то привлекло его к документу, озаглавленному "ГМ-дрожжи", и он нажал на него. Это была статья, написанная для The Wine Critic американским профессором генетики для The Wine Critic, впервые раскрывающая широкое использование генетически модифицированных дрожжей в производстве калифорнийских вин. Для Энцо все это не имело особого смысла: "Дрожжи ML01 модифицировали с использованием челночного вектора, содержащего кассету хромосомной интеграции с генами яблочно-молочного фермента, переносчика малата (пермеазы), регуляторных генов и последовательности, направляющей гомологичную рекомбинацию в хромосомном локусе’. Он не был уверен, что подписчики Петти тоже придали бы этому большое значение.

Он обратился к документу, озаглавленному "Редакционная статья", и пробежал глазами по тексту, переходя от предложения к предложению с растущим чувством недоверия: "Только Управление по контролю за продуктами питания и лекарствами в Соединенных Штатах рассматривает и одобряет ГМО-микробы, такие как дрожжи, используемые в пищевых продуктах. Но международное доверие к FDA быстро ослабевает, потому что на одобрение часто влияет политическое давление, а одобрение винных дрожжей оставляет нерешенными фундаментальные вопросы. Безусловно, преждевременно выводить на рынок ГМ-дрожжи для вина, а поскольку вина, произведенные с использованием ГМ-дрожжей, не маркируются на рынке, разумно избегать всех американских вин.’

‘Иисус Христос!’ Он поднял глаза и обнаружил, что остальные уставились на него.

‘Что это?’ Мишель выглядела встревоженной.

Энцо все еще с трудом мог в это поверить. ‘В своем октябрьском информационном бюллетене, который он так и не опубликовал, твой отец собирался начать кампанию по бойкоту американских вин’.

‘Почему?’

"Из-за широкого использования генетически модифицированных дрожжей, о которых потребителю не говорили. Дрожжи, одобренные в июне 2003 года FDA после тестов, которые, как он утверждает, были... ’ он поискал цитату, - основаны на вере, а не на науке. Он уставился на Мишель и покачал головой. ‘Это динамит. Человек с влиянием вашего отца. Если бы он опубликовал этот материал, это могло бы нанести катастрофический ущерб винодельческой промышленности Калифорнии’.

Шарлотта откинулась на спинку кресла-качалки. ‘И послужил мотивом для любого количества людей желать видеть его мертвым’.

Софи задумчиво потягивала вино. ‘Но если это никогда не публиковалось, и он прятал все свои заметки в Интернете, кто мог знать об этом?’

‘Если бы мы знали ответ на этот вопрос, - сказал Энцо, - мы могли бы быть намного ближе к разгадке того, кто его убил’.

Именно Николь заметила изъян в логике. ‘Но тот, кто убил Гила Петти, убил также человека, которого мы нашли прошлой ночью, верно?’

Энцо кивнул, воспоминание о вскрытии все еще было слишком свежо в его памяти. ‘Почти наверняка’.

‘Но вы сказали сегодня утром, что, по-видимому, между ними нет никакой связи. Это изменилось?’

‘Нет. Второй жертвой был местный житель по имени Серж Косте. Он управлял магазином бриколажа в Гайаке. Никакого отношения к Петти или винодельческой промышленности.’

‘Таким образом, вино не обязательно было мотивом убийств’.

Энцо склонил голову в знак признания. ‘Возможно, ты права, Николь. И, безусловно, существует опасность того, что, если мы слишком сильно сосредоточимся на мотиве, мы можем упустить то, что находится прямо у нас под носом. Вот почему мы будем продолжать прокладывать свой путь, шаг за скучным шагом, через каждый клочок информации, который сможем раскопать. Совсем как китайцы. Он повернулся к Софи. ‘Получу ли я бокал своего собственного вина или нет?’

‘Конечно, папа’. Она принесла ему стакан и чмокнула его в щеку. ‘Мы с Бертраном просто сходим, заберем наши сумки из машины и приведем себя в порядок, поднимаясь по лестнице’.

Энцо сделал маленький глоток Memoire и насладился его шелковистой ванильной текстурой на языке. Затем он сделал полный глоток и почувствовал, что немного расслабился, когда алкоголь снова проник в его горло. Он позволил послевкусию на мгновение заполнить рот и носовые проходы, прежде чем снова повернуться к экрану компьютера. Он выбрал наугад виноградник Domaine Sarrabelle и заглянул в папку. В отдельных документах были рассмотрены четыре вина. "Сент-Андре", которое они с Мишель пили прошлой ночью, "шардоне", "сира" и сладкое вино doux. Он открыл рецензию Сира и долго сидел, уставившись на нее, погрузившись в глубокую, озадаченную сосредоточенность.

‘Что не так?’ Голос Мишель донесся до него сквозь туман замешательства.

Он поднял глаза. ‘Вы сказали, что ваш отец был одержим секретностью. Вы знали, что он использовал шифр?’

Она непонимающе посмотрела на него. ‘Нет, я этого не делала’.

Энцо нажал кнопку печати, и струйный принтер на книжном шкафу загудел и выдал страницу. Он поднял ее, подошел к своей белой доске и начал копировать на нее то, что распечатал. Остальные молча наблюдали, как его синий фломастер со скрипом прокладывает свой путь по блестящей белой поверхности. Он написал:

Domaine Sarrabelle-Syrah -2002

100% Сира

Красная плитка oh & nm. ky, ks & la ky ms & nj. wjc. gf + amp; lbj ++ 5-8 jb ca

Когда он обернулся, с террасы вошли Софи и Бертран, таща огромные дорожные сумки. Энцо недоверчиво уставился на сумки. ‘Я думал, ты здесь всего на неделю?’

‘Мы такие", - сказала Софи. ‘Мне пришлось оставить так много вещей’. Она посмотрела на доску. ‘Что это?’

‘Это рецензия Петти на "Сиру" 2002 года от Domaine Sarrabelle’.

Она мгновение смотрела на него. ‘Это зашифровано’.

Энцо скривился. ‘Хорошо подмечено’.

Софи проигнорировала его сарказм. ‘Великолепно. Головоломка. У тебя хорошо получается, папа’.

Энцо посмотрел на доску. Случайные группы букв и цифр по двое и по трое. Петти был человеком исключительного таланта и интеллекта. Он знал, что расшифровать созданный им код будет непросто.

II

Николь лежала на спине, уставившись в потолок в темноте. Она взглянула на часы у кровати и увидела, что было сразу после полуночи. В ее голове бурлила масса фактов и страхов. Случайные пары букв поплыли у нее перед глазами. Без отправной точки, как они вообще могли взломать код Петти? Она попыталась сосредоточиться на этом, но воспоминание о папке под названием "Бланшевый крест" продолжало вторгаться в ее мысли. Почему Фабьен сказал ей, что прогнал Петти, когда Петти на самом деле рецензировал его вина?

Отражение фар автомобиля во дворе скользнуло по ее потолку, и она услышала, как захлопнулась дверца машины. Когда Фабьен вернулась домой, ее не было дома, и она получила лишь холодное приветствие от мадам Марре.

Она выскользнула из-под одеяла и раздвинула занавески как раз вовремя, чтобы увидеть Фабьена, освещенного ярким светом ламп системы безопасности снаружи дома, идущего через двор в чайную. Через мгновение в сарае зажегся свет, и флуоресцентный свет погас в ночи. Николь приняла очень быстрое решение и быстро повернулась, чтобы натянуть джинсы и теплую толстовку с капюшоном через голову. Она сунула ноги в кроссовки и открыла дверь в холл. Ночник отбрасывал слабый свет по всей его длине. Она прислушалась на мгновение и, ничего не услышав, закрыла за собой дверь и осторожно направилась к лестнице. Верхняя ступенька громко скрипнула, и она замерла, напряженно прислушиваясь к любым признакам того, что грозная мадам Марре могла ее услышать. Но тишину дома нарушало только тяжелое тиканье старинных напольных часов в холле первого этажа.

Она поспешила вниз по оставшимся ступенькам и вышла через парадную дверь в сад. Там она остановилась, вдохнула прохладный ночной воздух и почувствовала облегчение, выйдя из дома. В кафе все еще горел свет. Слева от нее, в тени длинного открытого сарая с ржаво-красной жестяной крышей, стояла сельскохозяйственная техника. В дальнем конце старого двора фермы, за чайной, находился сарай, где вина La Croix Blanche выдерживались в новых дубовых бочках. Его дверь была открыта, и клин света лежал, как ковер, на подходе ко входу.

Когда она бежала через двор, загорелись огни системы безопасности, и она почувствовала себя очень незащищенной. Она пробежала трусцой вдоль чайной, остановившись только для того, чтобы перевести дыхание, когда приблизилась к сараю, где хранились бочки. Свет за ее спиной снова погас, и она подошла к открытой двери с сильным нервным предчувствием. Она остановилась в дверном проеме и заглянула внутрь. Ряды бочек, уложенных в два ряда высотой, тянулись к задней части сарая. Центральная полоса каждой бочки была окрашена в розовый цвет между стальными полосами бондаря. Темные ручейки, похожие на кровь, стекали по их животам из пробок. Вино все еще бродило, и его запах в воздухе был достаточно густым, чтобы резать.

Не было слышно ни звука, и никаких признаков присутствия Фабьена. Она вошла внутрь и увидела слева от себя проем, ведущий в другую комнату, заполненную еще большим количеством бочек. На полу стоял электрический насос, и серебристые трубки обвивались вокруг него, как гигантская змея.

‘Какого черта ты здесь делаешь!’ Звук голоса Фабьена напугал ее, и она в панике обернулась, схватившись за грудь. Он стоял в дверном проеме, в своей вездесущей бейсбольной кепке, сердито глядя на нее из темноты.

‘Я искал тебя’.

‘Это не место для тех, кто не знает, что делает. Это опасно’.

Николь чуть не рассмеялась. ‘Опасно? Вино? Только если его выпить слишком много’.

Но он не засмеялся вместе с ней. Он схватил ее за руку и потащил во двор. ‘Пойдем со мной’.

Николь неохотно последовала за ним, хотя, по правде говоря, у нее был очень небольшой выбор. ‘Куда мы идем?’

‘Ты увидишь’.

Он провел ее по чайному цеху, где в ночной тишине гремели насосы, переливая свежевыжатый виноградный сок из одного кюве в другое. Мимо рядов новеньких резервуаров из нержавеющей стали и старых емкостей из-под смолы времен отца Фабьена, в большую комнату через заднюю дверь. Там верхушки утопленных банок возвышались на пятьдесят сантиметров над бетонным полом. Фабьен отпустил ее руку, опустился на колени у ближайшей из них и осторожно снял крышку.

‘Встань на колени’.

‘Почему?’

"Просто делай то, что я тебе говорю’.

Испугавшись, Николь сделала то, что ей сказали, и опустилась на колени рядом с ним.

‘Понюхай вот это’.

Она посмотрела в кюве и увидела желто-белый пенящийся виноградный сок в стадии полного брожения.

‘Продолжайте, понюхайте это’.

С большим опасением она наклонилась, чтобы понюхать бродящий сок, и почувствовала, как ее голова откинулась назад так внезапно, что она испугалась и вскрикнула. Она отшатнулась от запаха и ощущения настолько сильного, что не могла контролировать свою реакцию на него. Это было совершенно непроизвольно. Она ахнула: "Что, во имя всего Святого, это было?’

Он поднял бровь, глядя на нее, как бы подчеркивая свое предыдущее предупреждение. ‘Углекислый газ. Побочный продукт брожения. Это не ядовито, но убьет тебя в мгновение ока. Он достал из кармана зажигалку, зажег пламя, а затем медленно опустил ее в горлышко кюве. Когда он это сделал, пламя отделилось от зажигалки, но продолжало гореть до тех пор, пока расстояние между ними не составило почти десяти сантиметров и пламя наконец не погасло. ‘Видите ли, нет кислорода’. Он встал и предложил ей руку, чтобы помочь подняться на ноги.

Она встала, и они стояли, как показалось, очень долго, все еще держась за руки, пока он не преодолел смущение и не отстранился. Она отчаянно хотела спросить его о Петти, о его отзывах о винах La Croix Blanche, но слова не шли с языка. И чем дольше они стояли в тишине, тем более напряженными становились оба. Она впервые начала осознавать, какие темные у него глаза, какие длинные ресницы. И, как будто зная, что у нее на уме, он отвел свои черные глаза.

Он сказал: "Около двадцати лет назад где-то в Африке было озеро, которое выбросило кубические тонны вещества в атмосферу’.

Она была застигнута врасплох его внезапным отступлением. ‘Кубические тонны чего?’

‘Углекислый газ. Озеро находилось в старом вулканическом кратере, и газ, должно быть, поднимался из вулкана внизу. Вероятно, за сотни лет. Видите ли, он растворяется в воде’. Он указал на закрытые решеткой каналы, которые проходили по бетонному полу чайной. ‘Мы спускаем воду через эти желоба, чтобы собрать и удалить углекислый газ, образующийся в процессе брожения. Он тяжелее воздуха, поэтому опускается на пол и растворяется в воде.’

Николь прошла вдоль линии водосточного желоба во двор.

‘В любом случае, газ, должно быть, просто лежал на дне озера. Затем, во время какого-то шторма, выпало огромное количество осадков, и они думают, что холодная дождевая вода опустилась на дно озера, вытеснив углекислый газ и вынудив его подняться на поверхность.’ Он покачал головой, представляя себе это. ‘Должно быть, выглядело так, будто вода закипела. За исключением того, что была середина ночи, так что никто бы этого не увидел’.

Николь широко раскрыла глаза, представляя сцену такой, какой ее описал Фабьен. ‘Так что же произошло?’

‘Озеро находилось намного выше уровня моря. Так как газ тяжелее воздуха, он просто стекал по долинам, поглощая все деревни на своем пути. Большинство жителей деревни спали в постелях. Тысячи умерли от удушья.’

‘Боже мой, это ужасно’. Николь все еще смотрела широко раскрытыми глазами, потрясенная ужасом его истории, впечатленная широтой его знаний. Это было не то, чего она ожидала от мальчика фермера, который делал вино.

Он снова уставился на нее своими темными глазами. ‘Вот почему ты никогда не приходишь сюда одна. Понимаешь?’

Она молча кивнула.

Когда они пересекали двор по направлению к дому, он спросил: ‘Так зачем ты меня искал?’

Она была рада, что он не мог видеть ее лица. Она не была хорошей лгуньей. ‘Просто ... тебя там не было, когда я вернулся сегодня вечером’.

‘Весь день по этому месту ползали копы. Я отстал с делами’.

Когда они миновали пределы досягаемости датчиков безопасности, свет погас, и Николь увидела пятно лунного света над холмами, которые поднимались из долины реки на севере, силуэт старой церкви, четко очерченный на фоне сверкающего неба.

‘Им все еще пользуются?’ - спросила она.

Он проследил за ее взглядом. ‘Нет, все заколочено. Что обидно. Это красивое старое здание’.

‘В любом случае, почему они построили церковь так высоко там?’

‘Раньше он служил замку. Затем замок был разрушен во время альбигойских крестовых походов против еретиков Катаров’. Он посмотрел на нее. ‘Ты знаешь, кем были катары?’

Она покачала головой с растущим чувством неадекватности. В конце концов, она была студенткой университета. Конечно, это были вещи, которые она должна была знать? ‘Я знаю, что они называют это страной Катаров. Но я не знаю почему.’

‘Катары были религиозной сектой в двенадцатом и тринадцатом веках. Они сочетали в себе христианские и гностические элементы. То, что римско-католическая церковь считала еретическим, заключалось в их вере в то, что воскресение было возрождением, а не физическим поднятием мертвого тела из могилы. Итак, катары были вырезаны тысячами и изгнаны из городов и деревень по всей юго-западной Франции.’

‘Откуда ты все это знаешь?’ Она удивленно посмотрела на него.

Он пожал плечами. ‘Я много читал. Это интересно. Хотя сначала мое воображение привлекла легенда об источнике. Запретная любовь. Катарская принцесса из замка и сын римско-католического рыцаря, который намеревался уничтожить еретиков. Они тайно встречались у источника, там, в лесу, до той ночи, когда крестоносцы ворвались в замок и разрушили его. Оба их отца погибли в битве, но, согласно легенде, молодая пара бежала на север, где они поженились и создали семью.’

‘И жили долго и счастливо с тех пор?’

‘Кто знает? Знает ли кто-нибудь?’ Она увидела, как лунный свет отразился в морщинках вокруг его глаз, когда он улыбнулся. ‘Но источник стал рассматриваться как место, где несчастные влюбленные могли изменить свою удачу". Все здешние дети когда-нибудь поднимаются туда.’

‘Вы когда-нибудь поднимались туда с кем-нибудь?’

‘Однажды. Давным-давно’.

‘Значит, это не изменило твоей удаче?’

‘О, да, так и было. Я чудом избежал этого. Сейчас она замужем, у нее четверо детей, и она превращает жизнь бедняги в ад’.

Они оба рассмеялись. Но их голоса показались необычайно громкими в тишине раннего утра, и они быстро подавили свое веселье.

Они постояли минуту или больше, глядя на церковь, которая, казалось, мерцала в дымке теплого, посеребренного воздуха, прежде чем в тишине вернуться к дому. И с легким холодком дурного предчувствия Николь поняла, что нужен кто-то с очень специфическими местными знаниями, чтобы знать, что тело, оставленное источником, будет обнаружено скорее раньше, чем позже.

III

Энзо выбрал “отправить” на панели инструментов, и звук, похожий на тихий рев реактивного двигателя, передался из одного динамика в другой, обозначая отправку его электронного письма в эфир. Он перевел ноутбук в режим ожидания и опустил крышку. Когда он встал, он уставился из круга света лампы вокруг стола на отраженный свет на его белой доске и на те таинственные группы букв и цифр, которые не имели никакого смысла. Он взглянул в сторону мезонина и услышал нежное мурлыканье тяжелого дыхания. Софи и Бертран спали. Он выключил лампу и в темноте пересек комнату к открытой двери и свету свечей на террасе.

Шарлотта огляделась. - Хочешь стакан? - спросила я.

‘Если там что-нибудь осталось’.

‘Всего предостаточно’. Когда он сел, она налила ему в бокал из бутылки Chateau de Salettes Vin des Arts и снова наполнила свой. ‘Кому ты писал?’

‘Парень по имени Эл Маккончи. Мы с ним учились в университете в Глазго. Около двадцати пяти лет назад он уехал в Штаты и сейчас является крупным консультантом по виноделию в Калифорнии’.

‘Вино? Какова была его специальность?’

‘В университете?’ Энцо рассмеялся. ‘Химия. Он верил, что на проблемы Вселенной можно ответить с помощью химического анализа. И статистики. Теперь он применяет свою философию к изготовлению алкогольных напитков.’

Она обратила глаза, полные любопытства, в его сторону, ожидая дальнейших объяснений. Но он просто пожал плечами.

‘Мне нужна от него услуга’. Он был слишком утомлен, чтобы вдаваться в подробности сейчас. Он сделал глоток вина des Arts. Оно было кисловатым, с мягкими танинами, и наполнило его рот вкусом малины. ‘Хорошее вино. Нужно купить ящик такого’.

Они посидели несколько минут, потягивая перебродивший сок красного винограда и глядя на серебристую траву, влажную от росы. Тени, отбрасываемые каштанами, были почти непроницаемыми.

Свет свечи заиграл на всех мягких поверхностях лица Шарлотты, когда она повернула его к нему. ‘Была еще одна причина, по которой я спустилась сюда, чтобы увидеть тебя’.

Что-то в ее тоне зазвенело тревожными звоночками. Он резко повернул голову. - Что? - Спросил я.

Она долго колебалась, как будто не приняла решения. Затем она сказала: ‘Энцо... Роджер встречается с Керсти’.

Он не мог бы сказать, почему эта новость наполнила его такими мрачными предчувствиями. За исключением того, что в ней не было ничего, что казалось бы правильным или естественным. Энцо только-только начал общаться со своей дочерью после долгих лет отчуждения. Она была грубой и уязвимой, и он инстинктивно понимал, что отношения с Роджером Раффином были неправильными.

Раффин был умным и успешным парижским журналистом лет тридцати пяти, на написание книги о семи самых громких нераскрытых убийствах во Франции его побудила неспособность полиции найти убийцу его собственной жены. Когда Энцо начал свое расследование первого из этих убийств, они с Раффином достигли договоренности о совместных правах на публикацию. В то время у Раффина только что закончился полуторагодовалый роман с Шарлоттой, и расставание было болезненным.

‘Я полагаю, это означает, что он больше не ревнует нас с тобой’.

‘Он никогда не переставал ревновать, Энцо. И то, что он с Керсти, ничего не меняет’.

Он посмотрел на нее очень прямо. ‘Я знаю, почему мне не нравится идея Кирсти и Роджера. Почему тебе не нравится?’

‘Потому что я знаю его слишком хорошо. Он ей не подходит, Энцо. Он...’ Она отвела взгляд, и он мог видеть напряжение, собравшееся вдоль линии ее подбородка. Она закончила свою мысль с тенью в голосе. ‘В Роджере есть что-то темное, Энцо. Что-то, чего нельзя коснуться. Чего ты бы не хотел касаться, даже если бы мог’.

Прошло целых пять минут после того, как Шарлотта ушла от него, чтобы лечь спать, и в спальне погас свет, когда он обернулся на звук движения в дверном проеме.

Софи стояла там в темноте, босая, в ночной рубашке, со спутанными волосами, и у него возникло внезапное воспоминание о том, как она маленькой девочкой стояла в темноте его спальни, рассказывая ему о монстрах под ее кроватью и о том, как она хотела провести с ним ночь. И как он отвел ее обратно в ее собственную комнату и показал, что под кроватью ничего нет, и снова подоткнул ей одеяло. Ему пришлось читать ей почти полчаса, прежде чем она, наконец, отошла, ее маленькая ручка все еще сжимала его так крепко, что ему пришлось осторожно высвободить ее пальцы.

‘Я думал, ты спишь’.

‘Не мог уснуть из-за монстров под моей кроватью’.

Он посмотрел на нее в изумлении. Неужели она прочитала его мысли? И тогда он понял, что, конечно, это было общее воспоминание. Такое же яркое для нее, как и для него. Что-то в тот момент, должно быть, вызвало воспоминания у них обоих. Он улыбнулся и протянул руку. Она взяла его и села к нему на колени, прижавшись плечом к его груди и положив голову ему под подбородок, как она всегда делала в детстве.

‘Не вмешивайся в жизнь Кирсти", - сказала она.

Он напрягся. ‘Как?..’

‘Голоса доносятся во тьме’.

Он вздохнул. ‘Он ей не подходит’.

‘Это ей решать’.

После долгой паузы он спросил: ‘Ты видишь ее?’

‘Я видел ее пару раз. В Париже’.

‘Ты никогда не говорила мне’. Сводные сестры встретились в первый раз совсем недавно, каждая относилась к другой с глубоким подозрением, даже ревностью.

‘Я не рассказываю вам всего в своей жизни’.

‘Раньше ты так и делал’.

‘Я больше не ребенок’.

‘Какое это имеет значение?’

‘Ты не рассказываешь мне всего’.

‘Это совсем другое’.

‘Почему? Я спрашиваю вас о Шарлотте, и все, что я получаю, это “Даже не ходите туда”.

Она так точно спародировала его грубоватый шотландский голос, что он не смог удержаться от улыбки. Затем, через мгновение: ‘Так вы знали о Кирсти и Роджере?’

‘Это не твое дело, папа’.

Он наклонил голову и поцеловал ее в макушку.

‘Я люблю тебя", - сказала она.

‘Мне не нужно укладывать тебя спать и читать тебе вечером, не так ли?’

Она села, ухмыляясь. ‘Нет, все в порядке. Если там есть какие-нибудь монстры, Бертран может их достать’.

И когда она направилась в дом, он с уколом сожаления подумал о том, что эстафета ответственности за дочерей, когда они вырастают, всегда передается от отцов к любовникам.

Но что касается Кирсти, то, несмотря на предупреждение Софи, он не хотел передавать эстафету Роджеру Раффину.

Глава двенадцатая

Я

Николь почувствовала запах кофе в прохладном утреннем воздухе, когда поднималась по ступенькам в gite. Она проснулась рано и обнаружила, что La Croix Blanche окутан туманом, поднявшимся с реки. Не дожидаясь завтрака, она вышла из дома и поднялась на холм к старой церкви, выйдя из осеннего тумана на яркий солнечный свет, обнаружив, что церковь и вершина холма похожи на остров в море тумана. Обитая гвоздями деревянная дверь перекрывала арку из камня и кирпича, и, стоя на ступеньках, она любовалась видом на океан облаков внизу. Казалось, что это пробивалось сквозь виноградные лозы у самого основания церкви.

Затем, когда она спускалась по тропинке к Шато де Флер, туман просто растаял, поднявшись в воздух, прогретый солнцем, чтобы испариться и показать небо чистейшего, бледно-голубого цвета.

Но ее хорошее настроение, которое поднялось вместе с туманом, внезапно испарилось, когда она вошла в gite, и Энцо повернулся к ней от своей доски, даже не сказав "бонжур". Его лоб был сосредоточенно нахмурен. ‘Я тут подумал, Николь. Ты не можешь оставаться в La Croix Blanche. На самом деле, если бы я подумал об этом, я бы не позволил тебе вернуться туда прошлой ночью.’

Ее шерсть встала дыбом. ‘Почему бы и нет?’

‘Потому что Фабьен Марре совершенно ясно дал понять, что не испытывал к Петти ничего, кроме антипатии. И поскольку оба тела были найдены на его винограднике, его следует считать подозреваемым’.

‘Нет!’

Ее резкий ответ поразил его. ‘Нет, что?’

‘Ты ошибаешься насчет Фабьена’.

‘Николь...’

Она сделала все, чтобы не топнуть ногой. ‘Я остановилась в "Ла Круа Бланш", месье Маклеод. И если вам это не нравится, тогда я просто пойду домой. Ты не мой отец. Ты не можешь указывать мне, что делать.’

Шарлотта отвернулась от кухонной столешницы, на которой жарила тосты, и они с Энцо обменялись взглядами.

Энцо пожал плечами. Многолетний опыт подсказывал ему, что, когда Николь в таком настроении, рациональные доводы бесполезны. Он поднял руки в знак самозащиты. ‘Хорошо, хорошо. Только не приходи ко мне потом в слезах, рассказывая, какую ужасную ошибку ты совершил.’

Николь не сочла это достойным ответа и вместо этого с шумом села за компьютер и нажала кнопку запуска.

Скрип лестницы заставил их всех поднять головы, и Бертран спустился вниз, одетый только в боксерские трусы. Энцо заметил, что Шарлотта и Николь с интересом смотрят на него. Он был потрясающе хорошо сложен, гладкая, загорелая кожа обтягивала тугие мышцы, и Энцо испытал момент иррациональной ревности. Прошло много времени с тех пор, как женщины бросали в его сторону такие похотливые взгляды. Если вообще когда-либо. У него определенно никогда не было такого тела.

Бертран сжимал в руках старый, изрядно потрепанный номер информационного бюллетеня Джила Петти, который был среди бумаг Энцо. Произошел спонтанный обмен обязательными приветствиями, прежде чем он помахал Энцо экземпляром "Винного критика". ‘У меня появилась идея о том, как взломать код’.

Энцо скептически посмотрел на него. Хорошо развитое тело часто отражало менее развитый мозг. Но Бертран и раньше удивлял его.

‘Я просматривал его старые рецензии, и все они следуют одному и тому же шаблону’. Он дошел до подножия лестницы и подошел к белой доске.

Сонного вида Софи вышла из мезонина над ним и заглянула в комнату, убирая волосы с лица. ‘Что это за шум?’

Но Бертран проигнорировала ее. Он указал на первую строку зашифрованного отзыва, которая на самом деле вообще не была зашифрована. “Плитка красного цвета”. ‘Хорошо, он начинает с цвета. Это понятно. Затем он утыкается носом в стакан и описывает, что он чувствует’. Он ткнул пальцем во вторую строчку - “oh & nm. ky, ks & la”. ‘Таким образом, эти группы букв должны представлять запахи, которые он собирается описать, когда напишет свой отзыв. Клубничный, дубовый, ванильный, какими бы они ни были’.

Энцо терпеливо тасовал, подавляя легкое раздражение. Все это казалось довольно очевидным и пришло ему в голову почти сразу прошлой ночью. Он не мог понять, как это помогло.

‘Следующая строка представляет вкус или текстуру вина у него во рту, а затем послевкусие’. Он провел пальцем вниз к следующей строке - 5-8. ‘Это вообще не код. Он просто сообщает нам, сколько лет вино может пролежать. Затем, конечно, последняя строчка - это его оценка. Я полагаю, это было то, что он больше всего хотел сохранить в секрете.’

Энцо старался, чтобы это не звучало покровительственно. ‘Я уже обдумал большую часть этого, Бертран. К чему ты клонишь?’

Молодой человек, казалось, нисколько не смутился. Он просиял. ‘Это очевидно, не так ли? Все, что нам нужно сделать, это достать бутылку вина, которое он описывает, и попробовать его самим. Если мы сможем идентифицировать запахи и приправы, а затем сопоставить их с другими обзорами и попробовать эти вина, мы сможем выяснить, что представляют некоторые из этих кодов.’

Энцо взглянул на Шарлотту и увидел легкую улыбку, играющую на ее губах. Она подняла бровь, глядя на него, и он обнаружил, что снова пересматривает свое мнение о Бертране. Это была неплохая идея. Если бы они могли идентифицировать хотя бы два или три из этих ароматов и соотнести их с кодексом Петти, то это дало бы им отправную точку для его взлома.

‘Классно, да?’ Софи лучезарно улыбалась им с мезонина, гордо купаясь в отраженном великолепии своей маленькой подруги.

‘Есть только один недостаток’. Все повернулись к Николь, и она покраснела. ‘Я имею в виду, что месье Маклауд - опытный любитель вина. Это всем известно. Энцо свирепо посмотрел на нее. ‘Но Бертран - единственный опытный дегустатор среди нас’.

‘Без проблем’. Софи спустилась по лестнице и взяла листовку из подборки буклетов и туристических путеводителей, которые мадам Лефевр оставила в gite для своих туристов. ‘Я как раз просматривал это вчера вечером. Они проводят ежедневные курсы дегустации вин в Maison du Vin в Гайлаке. Это всего на пару часов. Мы все могли бы это сделать. Это было бы забавно.’

II

Стол был застелен прозрачным пластиком, затем белой мясницкой бумагой. С особой тщательностью Энцо разложил на бумаге красную накидку. От нее пахло влажной землей, несвежим алкоголем и смертью, а ее черная отделка была испорчена мелким налетом зеленой плесени. Трехконечная красная шляпа была помята и в пятнах. К внутренней части черной повязки на голове все еще прилипали волосы. Энзо задавался вопросом, принадлежали ли они Петти или его первоначальному владельцу.

Он оглянулся и обнаружил, что Руссель наблюдает за ним, пластиковые пакеты для улик сложены на стульях рядом с ним. Места в жандармерии были на вес золота, и поэтому офицер полиции выделил Энцо комнату в городской медицинской лаборатории для изучения улик по делу Мелкого. В то утро он был в Альби рано, чтобы забрать все с паркета.

‘Были ли какие-нибудь записные книжки, найденные среди вещей Петти в gite?’

Руссель покачал головой. ‘Нет. В то время мне это показалось странным. Потому что все говорили, что он делал заметки, когда дегустировал. Всегда в маленьком блокноте из молескиновой кожи. Но там ничего не было.’

Энцо задумался об этом. Убийца Петти, должно быть, забрал это. Или уничтожил. Почему? Могло ли в этом быть что-то компрометирующее? Они могли только строить догадки. Он снова обратил свое внимание на шляпу. ‘Была ли какая-либо попытка установить, принадлежали ли это волосы Петти?’

Руссель кивнул. ‘Там были волосы Петти и волосы по крайней мере двух других людей. Личность не установлена’. Он наклонился, чтобы достать увесистый документ из своего кожаного портфеля, и протянул его Энцо. ‘Это отчет из лаборатории в Тулузе’.

Энцо взял его и взглянул на полицейского. Он выглядел ужасно. Под его глазами залегли темные тени. Он казался усталым и изможденным, каким-то осунувшимся, как будто похудел за ночь. И Энцо был уверен, что чувствует запах несвежего алкоголя в его дыхании. ‘Ты в порядке?’

Руссель долго смотрел на него. ‘Не совсем’.

Энцо подождал, пока он уточнит.

Руссель не мог выдержать его взгляда. Он вздохнул. ‘Знаешь, мне нравилась эта работа. Она дала мне положение в обществе. Большая шишка-полицейский в маленьком городке. У меня была такая уверенность в себе. В своих силах. В своих собственных инстинктах. Я справлялся со всем, от кражи со взломом до поджога, от смертей на дорогах до домашней прислуги. Я знал, как обращаться с людьми, как управлять системой. Меня уважали на улице’. Он покачал головой. ‘Затем в моей жизни появился Петти. Известный винный критик. Растворяется в воздухе. Я не могу его найти. Затем он оказывается мертвым. Я не могу найти его убийцу. На меня оказывается большое давление сверху. Они назначают людей через мою голову. Я начинаю терять уверенность.’ Он посмотрел на Энцо. ‘Потом появляешься ты. Настоящий профессионал. И я начинаю выглядеть тем, кто я есть. Большая рыба в маленьком бассейне. Мелкий полицейский в пыльном провинциальном городке.’ Его глаза остекленели, далекие мысли затуманили их, как катаракта. ‘Достаточно одного взгляда на досье о пропавшем человеке, и вы увидите то, чего я не видел за четыре года’.

‘Только потому, что у тебя не было причин смотреть’.

Руссель резко покачал головой. ‘Нет. Это просто отговорка. Я должен был это увидеть. Если бы я это увидел, то, возможно, бедняга Серж никогда бы не пропал. Может быть, он и его жена согласились бы, наконец, на усыновление. Возможно, к этому времени у них уже был бы ребенок. Вместо этого он весь изрублен в холодильнике в морге, потому что я никогда не видел связи.’

Энцо понял, что он ничего не может сказать, чтобы облегчить боль Русселя. Он навлекал это на себя, самобичевание за свои собственные предполагаемые неудачи, когда, возможно, неудача была системной, а не личной.

Он пересек комнату и подошел к столешнице, на которой Руссель разложил полицейские фотографии Петти, сделанные на месте его обнаружения. Цвета плаща и перепачканной вином кожи Петти казались более зловещими, пойманные вспышкой фотоаппарата, ночь была черным фоном для гротескного сочетания трупа и плаща. Хотя он был привязан за запястья к крепкому деревянному кресту, вбитому в землю, изображение Петти совсем не походило на распятие - скорее на пугало, выставленное на видном месте на недавно засеянном поле, чтобы пугать птиц. Сморщенное лицо под остроконечной шляпой казалось почти комичным, как маска на Хэллоуин.

Энцо проследил за вытянутыми руками, обтянутыми длинными красными рукавами, до белых перчаток, натянутых на руки, которые были им слишком велики. Он сделал паузу и внимательно посмотрел на перчатки. В них даже не было больших пальцев; пальцы в перчатках были пусты. Перчатки были не более чем перевязочным материалом, созданным для эффекта и отражающим детали костюма, который носил l'Ordre de la Dive Bouteille.

Он повернулся к Русселю. ‘У нас там тоже есть перчатки?’

Руссель кивнул и достал их из одного из мешков. Энцо взял их в свои руки в латексных перчатках и перевернул, рассматривая в мельчайших деталях. Они были грязными, как будто их, возможно, никогда не мыли, и в фиолетовых пятнах от вина. Значит, Петти сняли свежим после употребления жидкого консерванта, еще влажным, когда убийца одевал его. На какие неприятности приходится идти, каждая минута, потраченная на перевязку тела и перенос его на виноградник, увеличивает риск обнаружения.

Энцо мог понять, почему убийца не смог полностью надеть перчатки на руки Петти. Они были крошечными и, должно быть, изначально принадлежали либо очень маленькому мужчине, либо женщине. Он вспомнил, что видел по крайней мере двух женщин среди членов Ордена в фотоальбоме Жосса. Так что это не было чем-то неслыханным, даже если это было необычно. Он сказал Руссель: "Есть большая вероятность, что эти перчатки принадлежали женщине. У Жан-Марка Жосса вы сможете получить список всех женщин-членов Ордена с момента его основания. Только мертвые. Их не могло быть много. Это могло бы серьезно сузить поле для нас в плане выявления семей, имеющих доступ к старым одеждам.’

Руссель мрачно кивнул. Казалось, что каждая новая мысль Энцо была еще одним гвоздем в крышку гроба самооценки жандарма. Вера в себя заметно ослабевала.

Энцо снова сосредоточился на перчатках, осторожно вложил пальцы каждой в ладони и вывернул их наизнанку. Тыльная сторона и ладони были в винных пятнах от пальцев Петти, но сами пальцы перчаток были почти девственно белыми. Он рассматривал кончик каждого из них по очереди, останавливаясь только тогда, когда доходил до безымянного пальца левой руки. Он сдвинул очки для чтения на кончик носа и поднес перчатку поближе к лицу, чтобы рассмотреть ее. ‘Ах-ха!’

‘Что?’ Руссель подошел ближе, чтобы посмотреть, что нашел Энцо.

Энцо указал на крошечное темное пятнышко рядом с тыльной стороной пальца. ‘Почти наверняка кровь’. Он улыбнулся. ‘Удивительно, как часто вы обнаруживаете это на пальцах перчатки. Небольшой надрыв кутикулы, крошечное кровотечение. Случается со всеми нами. Но это не может быть Петти, потому что его пальцы никогда туда не дотягивались.’

‘Как, черт возьми, лаборатория в Тулузе пропустила это?’

‘Вам придется спросить их самих. Но я подозреваю, что это потому, что они не смотрели. Или, по крайней мере, смотрели недостаточно внимательно’.

‘Этого достаточно, чтобы получить образец ДНК?’

‘Должно быть. Хотя это почти наверняка не кровь убийцы. Как и Петти, он никогда бы не запустил туда свои руки. Но это будет означать, что мы сможем подтвердить семейную связь, если у нас появится подозреваемый.’

Руссель кивнул. ‘Я позвоню прямо сейчас. Договорись, чтобы это отправили курьером в Тулузу сегодня днем’.

Выйдя из комнаты, Энзо взглянул на другие пластиковые пакеты для улик. Первая этикетка, на которую он взглянул, была помечена как “Содержимое мусорного ведра”. Он убрал со стола халат и шляпу и высыпал содержимое пакета на белую бумагу. Каждый товар был отдельно упакован в прозрачные пластиковые пакеты на молнии. Энцо просеял их. Пустой тюбик из-под зубной пасты, использованная бритвенная головка, кусочки туалетной бумаги, скомканные вокруг чего-то, похожего на засохшую слизь. Там был какой-то окровавленный комок. Энцо поднял его, чтобы рассмотреть поближе, и понял, что это использованная гигиеническая прокладка. Он брезгливо сморщил нос и двинулся дальше, чтобы найти пустую упаковку от обезболивающих "Хедекс", несколько открытых пластиковых упаковок для свечей от геморроя, кусочек жевательной резинки, завернутый в папиросную бумагу.

Он внезапно остановился, осознав, где, должно быть, были найдены эти предметы. "Хедекс", свечи - это были вещи, на которые они с Мишель наткнулись в туалетной сумке Петти. Эти выброшенные лекарства и туалетные принадлежности, должно быть, были извлечены из мусорного ведра в ванной в gite. Затем ужас нахмурил брови. Использованная гигиеническая прокладка?

Дверь открылась, Руссель вернулся после телефонного разговора. ‘Все устроено. Курьер доставит перчатки в Тулузу позже сегодня’.

Энцо показал пакет с гигиенической прокладкой. ‘Было бы неплохо, если бы он взял и это тоже’.

‘Почему?’

‘Вам не показалось странным, что у человека, живущего самостоятельно, в мусорном ведре в туалете оказалась испачканная гигиеническая прокладка?’

‘Конечно, так и было. Но не было никаких свидетельств того, что там кто-то еще останавливался. И ни семья Лефевр, ни кто-либо другой, работающий в Chateau des Fleurs, не видели Петти с женщиной и даже не видели женщину, приходящую или уходящую в gite.’

‘Вы не подумали провести ДНК-тест?’

‘Зачем нам это? Нам не с чем было сравнивать’.

‘Я бы хотел протестировать это сейчас, пожалуйста’.

‘Хорошо’. Руссель выхватил у него пакет, его прежняя жалость к себе теперь сменилась раздражением. ‘Что-нибудь еще, месье Маклауд?’

Энцо на несколько мгновений задумался. ‘Да. Есть’. Он окинул взглядом содержимое мусорного ведра Петти, разбросанное по столу. ‘Как получилось, что вы сохранили содержимое его мусорного ведра, если вы узнали о его убийстве только через год после исчезновения?’

‘Потому что к тому времени, когда он пропал без вести на неделю, начали звонить тревожные звоночки’.

‘Вы сказали мне, что люди постоянно пропадают’.

‘Они делают. Но не известные люди. Не знаменитости. Ты или я, мы могли бы раствориться в эфире. Но кто-то вроде Петти?’ Он покачал головой. ‘Не так-то просто просто исчезнуть, когда полмира знает тебя в лицо’.

‘Итак, зазвонили тревожные колокола...’ Энцо подсказал ему.

‘Пропущенные встречи, телефонные конференции, на которые он никогда не заходил. Его агент начал приставать к нам. Затем посольство США. Мы стали относиться к этому более серьезно. Он забронировал gite на месяц. Оставалось еще десять дней аренды, а он отсутствовал больше недели. Все его вещи все еще были там, включая содержимое мусорного ведра в ванной. Итак, мы упаковали все это в качестве меры предосторожности.’

‘В кои-то веки сделал что-то правильно’.

Руссель отвел угрюмый взгляд от Энцо. ‘Мы можем еще что-нибудь для вас сделать, месье?’

‘Да, есть’. Из своей сумки на плече Энцо достал пакеты на молнии, в которых были образцы волос Петти и грязь от его бритвы. На них были этикетки и даты, и он протянул их Русселю. ‘Было бы полезно также получить образец ДНК Петти’.

III

Из лаборатории, расположенной на крошечной, скрытой площади в самом сердце старого города, Энцо прошел к Eglise Saint-Pierre. Повторяющийся узор арок в сложном каменном дверном проеме отразился в архитектуре его высокого фасада из красного кирпича. Цветные осколки солнечного света, мелькавшие за полуоткрытой дверью, проникали сквозь витражные окна, освещая сумрак его обширного, гулкого интерьера. Но Энцо не зашел внутрь. Ни молитва, ни исповедь не были главными в его списке приоритетов.

Он повернул налево на улицу Портал и пошел по узкой, мощеной булыжником улочке вверх между странно наклоненными квартирами к большой, покрытой листвой площади Освобождения, где солнечный свет танцевал в тени высоких каштанов, листья которых шевелил легкий ветерок. По всей его длине старики сидели на скамейках, наблюдая, как опадают листья и ускользает время.

Софи и Бертран сидели за столиком возле Большого спортивного кафе с Николь, Мишель и Шарлоттой. Как только он присоединился к ним, Энцо осознал невысказанную напряженность между Шарлоттой и Мишель - осознав также, что он, вероятно, был ее причиной. Он не был ни польщен, ни обрадован этой мыслью, размышляя лишь о том, что его жизнь была бы намного проще, если бы в ней было меньше женщин. Софи была очень яркой, пытаясь сгладить диссонирующую атмосферу.

‘Мы ходили в винный дом", - сказала она. ‘У них есть потрясающий дегустационный зал в подвалах старого аббатства. Ряды раковин, в которые можно наливать вино’.

Николь хмыкнула. ‘Пустая трата хорошего вина’.

Софи проигнорировала ее. ‘Проблема в том, папа, что у нас сейчас не сезон, и они проводят дегустационные курсы только по вечерам в четверг’. Она порылась в своей сумке. ‘Но у нас есть это’. И она достала пачку ксерокопированных документов. ‘ Les etapes de la degustation. Все, что вам нужно знать о дегустации вина.’ Она протянула их своему отцу, и он пролистал листы бумаги с иллюстрациями винных бокалов, на которые смотрели, нюхали, крутили и осушали. La vue. La nez. Подагра. Там был список цветовых оттенков красного, белого и розового вина, категорий запахов и вкусов, иллюстрация человеческого языка с его скоплениями вкусовых рецепторов, способных различать все - от сладкого до кислого, от соленого до горького.

‘А я раньше думал, что вино - это легко", - сказал он. ‘Ты пил его, и оно тебе нравилось. Или ты не пил’.

‘Это гораздо больше, чем это, месье Маклауд", - серьезно сказал Бертран. ‘Это полно тонкости и разнообразия. И как только вы натренируете свой вкус, вы знаете, что пути назад нет. Употребление вина уже никогда не будет прежним.’

‘Хммм’. Энцо не был убежден. Он почувствовал, как что-то тянет его за ноги. ‘Какого черта...?’ Он заглянул под стол как раз вовремя, чтобы увидеть, как коричневый щенок дергает его за шнурки, прежде чем приплясывать по тротуару.’

Николь рассмеялась. ‘Это просто Брауколь. Шнурки - его трюк на вечеринках. Мы наблюдали, как он обходит все столики’.

- Брауколь? - спросил я.

‘Да, именно так они окрестили его здесь’.

‘Ну, они должны научить его не беспокоить покупателей’. Энцо наклонился, чтобы завязать шнурки.

‘О, он не принадлежит кафе. Он бездомный’.

Энцо свирепо посмотрел на собаку, которая склонила голову набок и, казалось, улыбалась ему. Он махнул на нее рукой. ‘Давай, проваливай!’

‘Папа!’

Но Браукол, похоже, воспринял увольнение Энцо как знак поощрения и помчался обратно к столу, чтобы положить передние лапы на бедро Энцо и положить ему на колени большую голову с висячими ушами.

‘Вы ему нравитесь, месье Маклауд’. Николь протянула руку и взъерошила щенку голову.

Но он смотрел только на Энцо. Большие, мягкие, неотразимые карие глаза, которые он поднял на того, кого явно считал вожаком стаи. Энцо вздохнул и сдался, почесал его за ушами, прежде чем столкнуть обратно на террасу. ‘Давай, стреляй в зоб!’

Мишель нахмурилась. ‘Прострелить зоб?’

‘Старое шотландское выражение", - сказал ей Энцо. ‘Для...для...’

‘Отвали?’ Предложила Софи.

‘Что-то вроде этого’. Энцо повернулся к Бертрану. ‘Так что ты предлагаешь?’

‘Ну, мы все равно должны пойти дальше и провести дегустацию’. Он пролистал заметки. "В любом случае, это все в значительной степени то, чему меня учили’.

Энцо снова почувствовал, как кто-то тянет его за ноги. ‘Господи Иисусе!’

Браукол побежал прочь среди деревьев, снова успешно развязав шнурки на ботинках вожака стаи.

Когда он наклонился, чтобы завязать их во второй раз, Энцо увидел, как щенок побежал по тротуару за дамой средних лет, одетой в розовые обрезанные брюки со шнурованными разрезами по бокам обеих икр. Она была тем, что мать Энцо описала бы как баранину, приготовленную в виде ягненка. Она попыталась увернуться от собаки, танцующей вокруг ее ног, затем споткнулась на ненадежно высоких каблуках и резко села, когда Браукол ухитрился ухватиться за один из ее шнурков.

‘Braucol!’ Энцо прокричал собаке предостережение, и она немедленно развернулась и помчалась обратно к их столику. Женщина посмотрела в их сторону, от унижения ее лицо стало таким же розовым, как и брюки. Она поднялась на ноги и направилась к группе потенциальных дегустаторов вин.

‘Это твоя собака?’ - спросила она у Энцо.

‘Ну, вообще-то...’

Но она не ждала объяснений. Ее рука неожиданно взметнулась откуда-то из-за сумочки, и ее открытая ладонь ударила Энцо прямо по щеке. Это издало очень громкий звук пощечины. ‘Тебе следует научиться держать своих животных под контролем’. И она зашагала прочь, восстановив достоинство, оставив Энцо безмолвным, с пылающим лицом.

На мгновение за столом воцарилась потрясенная тишина, прежде чем все они разразились смехом. За исключением Энцо. И Брауколь начал танцевать вокруг кресла Энцо, вопя от восторга.

Пес весь обед просидел рядом с их столиком, глядя широко раскрытыми глазами в ожидании, пока Николь и Софи, к раздражению Энцо, кидали ему кусочки кожи и жира из их фарша-пуле.

‘Ты его только испортишь", - прорычал Энцо.

Но независимо от того, кто кормил его объедками, он всегда возвращался к Энцо с поднятыми глазами.

‘Смотри, смотри, он смотрит только на тебя, папа’.

Энцо свирепо посмотрел на собаку. ‘Уходи!’

Брокол улыбнулся. И когда, в конце концов, они расплатились и ушли, перейдя площадь к площади д'Отпуль, где они припарковали свои машины напротив мэрии, он последовал за ними. Сначала на безопасном расстоянии, прежде чем стать смелее и нырнуть им под ноги, потираясь о ноги Энцо. Но, несмотря на несколько осторожных попыток Энцо отговорить его носком тренировочной обуви, Браукол был полон решимости остаться частью группы.

Когда они дошли до 2CV Энзо, Мишель нарушила долгое молчание. ‘Не мог бы ты отвезти меня обратно в Шато де Салетт, пожалуйста, Энзо?’ Она оставила свою арендованную машину в отеле после того, как забрала вещи своего отца из gite, и приехала с ними в Гайяк на заднем сиденье фургона Бертрана.

‘Конечно", - быстро ответила Шарлотта. ‘Мы были бы счастливы’. Она мило улыбнулась Энцо. ‘Не так ли?’

Энцо бросил на нее мрачный взгляд. ‘Конечно’.

И когда он открыл дверь для Мишель, Брауколь запрыгнул на заднее сиденье и наклонил голову, чтобы посмотреть на них из-под изгиба крыши.

Софи рассмеялась. ‘Он определенно удочерил тебя, папа’.

‘Он не может пойти с нами", - настаивал Энцо. ‘Нам нечем его накормить’.

‘Не волнуйся, мы с Бертраном остановимся и купим собачий корм и миску у Леклерка. Я уверен, что Лефевры не будут возражать против собаки в gite. У них ведь есть свой собственный, не так ли?’

Мишель скользнула на заднее сиденье рядом с Броколом и потрепала его по ушам. Шарлотта села на пассажирское сиденье. Энцо вздохнул и сел за руль. Он открыл окно и позвал Софи, когда трое подростков направлялись через автостоянку к фургону Бертрана. ‘Тебе придется забрать его с собой домой, когда будешь уезжать. Я не могу присматривать за ним здесь.’

Броколь свернулся калачиком рядом с Мишель, положив голову ей на колени, когда они ехали на северо-восток от Гайяка, направляясь в тишине в холмы к Каузаку и замку Салетт. Хотя небо все еще было ясным, поднялся ветер, теплый и влажный, благоухающий ощущением приближающегося дождя. Погода менялась.

Солнце косо освещало углы красной крыши и белого камня, когда они въезжали на территорию за обнесенными стеной воротами замка, пыль поднималась от раздавленного фарфора на краю ветра, чтобы быть унесенной через море трепещущих зеленых и красных виноградных листьев. Энзо оставил двигатель включенным, когда Мишель выходила из машины. Она колебалась, глаза были скрыты солнцезащитными очками, и откинула волосы с лица. Казалось, она смотрела мимо Энцо на Шарлотту, прежде чем снова переключить свое внимание на него. ‘Мы могли бы поговорить?’ - спросила она. ‘наедине’.

Энцо поколебался, затем выключил зажигание и вышел из машины, подвеска опасно просела. Он высунулся в окно. ‘Я вернусь через минуту’.

Он последовал за Мишель через открытую половину деревянных ворот во внутренний двор за ними. Стены, казалось, сомкнулись вокруг них в полуденную жару. Вокруг больше никого не было. Мишель остановилась у входа в приемную. Она сняла солнцезащитные очки и устремила на него сбивающие с толку зеленые глаза, удерживая его взгляд. ‘Мне жаль, что все так обернулось’.

‘Например, что?’

Она грустно улыбнулась. ‘Как будто ты не знаешь?’ Она кивнула в сторону ворот и невидимой Шарлотты где-то за стенами. ‘Я никогда не хотела вторгаться на чужую территорию’.

‘Ты этого не сделала. Я не чья-то территория’. Он печально поднял бровь. "В любом случае, между нами ничего не произошло’.

Она кивнула. ‘Я знаю. Мне никогда не доводилось пробовать виски на губах настоящего шотландца’.

‘Это звучит очень в прошедшем времени’.

‘Я ухожу, Энцо’.

‘Почему?’

‘Потому что’.

‘Мишель, мы еще не нашли убийцу твоего отца’.

Она с сожалением пожала плечами. ‘Я уверена, что так и будет. И я уверена, что ты скажешь мне, когда это сделаешь. Но пока она рядом, я буду чувствовать, что участвую в каком-то соревновании. И все это достаточно напряженно и без такого рода осложнений. Ты знаешь, я всего лишь намеревался прийти и забрать его вещи. Чтобы навсегда закрыть дверь в эту часть моей жизни. Двигаться дальше.’

Он не был уверен, был ли это жар ее тела, который он чувствовал, или солнце, отражающееся от камня. Но она стояла очень близко к нему. Почти касаясь. И ее глаза все еще смотрели на него своим безжалостным, ищущим зеленым взглядом. Она положила руку ему на плечо. Оно было прохладным.

‘Знаешь, говорят, когда закрывается одна дверь, открывается другая. Может быть, в тот вечер в "Ромуальде" я подумал, что ты и был той другой дверью. Ты другой, Энцо. Особенный’. Она приподнялась на цыпочки, чтобы поцеловать его. Мягкая, влажная ласка губ. ‘Но я думаю, этому не суждено было случиться’.

Он тяжело сглотнул. ‘Я слишком стар для тебя, Мишель’.

Она улыбнулась и покачала головой. ‘Нет, это не так. Это моя вина. Я слишком молода. Хотела бы я быть старше’.

‘Нет. Ты никогда не должна желать расстаться со своей жизнью’. Он взял ее лицо в ладони, и оно показалось ему очень маленьким и нежным в его ладонях. Он наклонился, чтобы нежно поцеловать ее, прежде чем заключить в сильные объятия и крепко держать несколько мгновений. Мгновения, в течение которых ни один из них не слышал, как хлопнула дверца машины на парковке.

Когда он отпустил ее, ее глаза были влажными, а щеки раскраснелись. Она долго смотрела на него, подыскивая слова. И когда ничего не нашлось, она потянулась, чтобы поцеловать его снова. Короткий, нежный поцелуй. ‘Прощай, Энцо’.

Она повернулась и поспешила уйти в закрытую ставнями прохладу выложенной каменной плиткой приемной, а он постоял почти минуту, прежде чем обернуться и увидеть Шарлотту, прислонившуюся к арке ворот и наблюдающую за ним. Она бросила на него очень любопытный взгляд, прежде чем оттолкнуться от стены и вернуться через кастайн к машине. Она сидела, глядя прямо перед собой, когда он скользнул на водительское сиденье рядом с ней, и машина покачнулась на больших спиральных рессорах. Он положил руки на руль и некоторое время держал его, не говоря ни слова. Наконец он сказал: "Итак, как много вы увидели?’

‘Хватит’.

‘Она уходит, Шарлотта’.

‘Это делает нас двумя’.

Он пристально посмотрел на нее, но она отказалась повернуться и встретиться с ним взглядом. ‘Из-за Мишель?’

‘Потому что у меня есть пациенты’.

И он знал, что нет смысла обсуждать это дальше. Он оглянулся через плечо и увидел, что Брокол наблюдает за ним большими печальными глазами. Как будто он все понял. Энцо тихо разочарованно выдохнул сквозь зубы и повернул ключ в замке зажигания. Единственная надежная вещь в его жизни перевернулась, как это случалось всегда, - характерное жестяное урчание двухсильного двигателя, терпеливо работающего на холостом ходу, ожидая, когда он включит первую передачу.

Софи следовала за Шарлоттой по gite, пока та собирала свои вещи. ‘Но почему ты идешь? Это из-за нее, не так ли?’ Она сердито посмотрела на своего отца. С женским чутьем она сразу перешла к тому, что, по ее мнению, было сутью вопроса. Бертран сочувственно улыбнулся Энцо, и Энцо обнаружил, что благодарен даже за эту кроху поддержки в этом заговоре полов, который, как он знал, всегда будет выставлять его злодеем.

‘Нет. У меня есть пациенты’. Шарлотта не играла в игру. ‘У меня нет причин ревновать кого-либо к твоему отцу, Софи. И меньше всего к такому ребенку, как Мишель Петти’.

Софи посмотрела на Николь за компьютером в поисках союзницы. Но Николь только пожала плечами. ‘По моему ограниченному опыту, женщины всегда ссорятся из-за него. Я не могу понять почему’.

‘Ты знаешь, я все еще в комнате", - сказал Энцо.

Когда, наконец, Шарлотта вышла из спальни с упакованным чемоданом, Бертран ловко шагнул вперед, чтобы освободить ее от бремени. ‘Я возьму это для тебя’.

Энцо сердито посмотрел на него. Взгляд, который говорил: "Предатель!" И схватился за ручку перед собой. ‘Может быть, я почти вдвое старше тебя, Бертран, но думаю, что все еще могу справиться с чемоданом’.

После того, как Софи и Шарлотта поцеловались на прощание, Энцо последовал за психологом по траве к ее машине и закинул ее чемодан в багажник. Она захлопнула крышку, и они стояли, глядя друг на друга. Он хотел взять ее за плечи, встряхнуть и сказать ей, что если бы только она посвятила себя ему, ему не была бы нужна никакая другая женщина в его жизни. Как будто она могла прочитать его мысли по выражению разочарования на его лице, ее глаза внезапно смягчились, и легкая улыбка приподняла уголки ее рта.

‘Если ты отправишься в Калифорнию, ты полетишь из Парижа?’

‘Возможно’.

‘Тогда останься у меня, прежде чем уйдешь’. Она скользнула прохладными пальцами по его шее и нежно притянула его голову вниз, чтобы она могла поцеловать его. А затем она села в машину, дала задний ход, прежде чем разогнаться и отправиться в долгий путь через деревья к дороге.

Он смотрел ей вслед, наполненный любовью, разочарованием и гневом, и задавался вопросом, сможет ли он когда-нибудь понять ее.

Кто-то дернул его за ноги, заставив опустить глаза, и Брауколь отпрыгнул, не уставая от своего трюка на вечеринке, приподняв брови в ожидании восхищения или предостережения. Сойдет и то, и другое.

Глава тринадцатая

Я

‘Стой спокойно!’

Энцо сидел в кресле, высунув язык, и изо всех сил старался, чтобы он непроизвольно не подергивался.

Бертран одной рукой откинул его голову назад, а другой сжал резиновый сосок пипетки, чтобы синяя пищевая краска капала на кончик языка Энцо.

‘Теперь держи язык за зубами, не глотай’.

Энцо бессвязно булькал, когда Бертран прижал кончиком языка пробитое отверстие в листе бумаги и поднес к его глазу увеличительное стекло. Он начал считать грибовидные сосочки, видимые в отверстии.

‘Двадцать семь", - сказал он. "Что ставит тебя, бэнг, в среднюю категорию. Дегустатор’. Он вернул Энцо его язык и наблюдал, как пожилой мужчина скривился и смыл пищевой краситель стаканом воды.

Бертран объяснил суть эксперимента, прежде чем капнуть краской на языки каждого из них по очереди. Он сказал им, что язык впитает краситель, но маленькие круглые структуры грибовидных сосочков, или вкусовых сосочков, останутся розовыми, что позволит их сосчитать. Менее пятнадцати, сконцентрированных в семимиллиметровом отверстии на листе бумаги, классифицируют вас как невкусного. От пятнадцати до тридцати пяти - как дегустатора. И более тридцати пяти сделали тебя супертейстером.

Николь была в восторге, узнав, что она суперзвезда, пока Бертран не сказал ей, что это не обязательно хорошо. ‘Если вы слишком чувствительны к вкусу, то в конечном итоге можете получить переизбыток вкуса. Все получается слишком сладким, или слишком горьким, или слишком соленым’.

У Бертрана, Софи и ее отца средние показатели были в диапазоне от пятнадцати до тридцати пяти.

‘Мы можем воспринимать только пять разных вкусов’. Бертран проникся теплотой к своему предмету, упиваясь своими знаниями. ‘Сладкий, соленый, горький, кислый и умами — это японское слово, которое переводится как мясной или пикантный’.

Энцо посмотрел на молодого человека с новым восхищением. Он действительно знал свое дело. Однако это была область, о которой Энцо тоже немного знал. ‘Но мы чувствительны к тысячам запахов", - сказал он. ‘Хотя мы можем идентифицировать максимум четыре запаха одновременно в любой смеси, независимо от того, является ли это запахом одной молекулы, как у алкоголя, или чем-то более сложным, как у дыма’. Он ухмыльнулся. ‘Так что в следующий раз, когда вы увидите какой-нибудь яркий обзор вина, превозносящий достоинства полудюжины или более замечательных ароматов, вы поймете, какая это чушь на самом деле’.

Бертран снова подхватил эстафету. ‘Однако самое трудное - идентифицировать запахи. Обонятельный эпителий...’

Софи скорчила гримасу. “Вся фабрика, что...?’

‘Эпителий", - сказал Энцо. "Ткань, которая улавливает и идентифицирует молекулы запаха’.

Бертран проигнорировал замечание. ‘Обонятельный эпителий у людей всего лишь на пятую часть чувствительнее, чем у кошек, и мы просто живем в другой обонятельной вселенной, чем собаки’. Он посмотрел на Брокола, который склонил голову набок и посмотрел на него в ответ. ‘Если бы собаки могли чувствовать вкус вина, Роберт Паркер остался бы без работы’. Он снова повернулся к Энцо. ‘Что сделало Гила Петти почти уникальным, так это его способность запоминать запахи, классифицировать их каким-то образом, который позволял ему ассоциировать их со словами’.

Энцо кивнул. ‘Мишель сказала, что у него обонятельный эквивалент фотографической памяти’.

Бертран начал расставлять бутылки и стаканы. ‘Определить запах гораздо сложнее, чем вы думаете. В первый день моего учебного курса нам выдали маленькие бутылочки с прозрачной жидкостью, наполненной различными запахами. Некоторые были легкими, например, персик или клубника. Другие были невозможны. Вы узнавали запах, но ни за что на свете не смогли бы сказать, что это такое. Пока профессор не сказал бы вам, что это молотый перец. И вы сразу подумали: "Конечно, это так!" Какого черта я не мог этого сказать?’ Он повернулся лицом к остальным. ‘Это долгий, тяжелый процесс обучения’.

‘Это же не может быть так сложно, правда?’ Спросила Николь. ‘Я имею в виду, у всех нас одинаковое чувство вкуса и запаха. Кроме меня, конечно. Я супер-мастер.’

Бертран начал наливать по чуть-чуть вина в каждый бокал. ‘В Италии проводили эксперимент с чем-то, что называется МРТ. Я не уверен, что это означает’.

‘Функциональная магнитно-резонансная томография", - сказал Энцо. ‘Это МРТ, специально применяемая к мозгу. Она позволяет ученым действительно видеть, как работает мозг’.

‘Ну, в общем, они провели этот эксперимент, взяв семь профессиональных сомелье и семь других людей, подходящих по возрасту и полу, у которых не было никаких особых способностей к дегустации вин, и просканировали их мозг, пока им давали разные вина’.

‘Хммм, я бы вызвалась на это добровольно", - сказала Софи.

Бертран бросил на нее взгляд, полный легкого раздражения. ‘Хотя вино действительно было во рту, оно стимулировало активность в одной и той же области мозга у всех четырнадцати участников’.

Николь позволила небольшому взрыву триумфа сорваться с ее губ. ‘Как я уже говорила, у всех нас одинаковое чувство вкуса и запаха’.

Но Бертран покачал головой и поднял палец. Она была преждевременна. ‘Нет, ты ошибаешься, Николь. Потому что была еще одна область мозга, которая проявляла активность только у сомелье. И затем, во время фазы послевкусия, когда они проглотили вино, у сомелье наблюдалась мозговая активность по обе стороны от ... этого ... чего-то типа амагамского бегемота ...’

‘Миндалина-гиппокамп?’ Предположил Энцо.

‘Вот и все. Что ж, профессионалы проявили активность по обе стороны от этого, а остальные - только по правой стороне’.

‘Так к чему вы клоните?’ Николь не терпелось поскорее приступить к дегустации.

‘Ну, эксперимент показал, что профессиональные дегустаторы обращались к тем частям своего мозга, которые недоступны непрофессионалам, почти наверняка обращаясь к материалам базы данных, накопленным в результате обучения и опыта. Вы не можете просто зайти с улицы и стать профессиональным виноделом, вы знаете, что этому искусству учатся, и оно требует времени.’

‘Тогда не так уж много смысла нам даже пытаться, не так ли?’ Николь была настроена скептически.

‘Что ж, давайте посмотрим", - сказал Энцо.

Бертран разложил на кухонной столешнице информационные листки с дегустацией от Maison du Vin и вручил каждому по бокалу. ‘Хорошо, вот как мы это делаем. Мы держим основание стакана между большим и указательным пальцами и отклоняем его от себя, предпочтительно в сторону чего-нибудь белого. Мы ищем здесь цвет и то, как через него проникает свет.’

В тишине все они сделали, как им было сказано, разглядывая вино сквозь наклоненные бокалы.

‘Итак, это Sarrabelle syrah. Петти описал цвет как черепично-красный. Как терракотовая черепица на крыше. Вы можете понять, что он имеет в виду. Это хороший, насыщенный красный цвет, но если вы посмотрите на его края, то увидите слегка коричневатый оттенок, который придает ему своего рода кирпичный оттенок. Это приходит с возрастом и окислением. Этому вину уже пять лет, так что оно будет более коричневым, чем когда Петти смотрел на него.’ Бертран взглянул на доску Энцо. ‘Он также предположил, что срок годности напитка составит от пяти до восьми лет. Так что он должен быть идеальным для употребления прямо сейчас. Давайте посмотрим, был ли он прав.’

Он опустил голову, уткнувшись носом прямо в стекло, и глубоко вдохнул.

‘Это важно. Первый запах. Не трясите бокал и не разбавляйте вино’. Он наблюдал, как остальные последовали его примеру. ‘Итак, что вы думаете? Чем вы пахнете?’

Ни у кого не возникло никаких неотложных мыслей, чтобы предложить. Николь выглядела разочарованной. ‘На самом деле я ничем не пахну. Я думала, что должна быть супертестером’.

Бертран покачал головой. ‘Нет, вы что-то почувствовали. Вы просто не определили, что именно. Попробуйте еще раз’.

Они все попытались снова.

‘Фрукт", - сказал Энцо.

‘Да, фрукты", - согласилась Софи.

‘Да, но что это за фрукт?’

‘Сливы’. Николь выглядела довольной собой. ‘Красные сливы’.

‘Нет, я возьму клубнику", - сказала Софи. ‘И, может быть, что-нибудь более терпкое, например, черную смородину.

‘Там могут быть расперрисы", - сказал Энцо.

‘Ага, и спелая дыня’. Теперь Николь была в ударе.

Бертран раздраженно вздохнул. ‘Звучит так, будто вы нашли там целый фруктовый салат’.

‘Ладно, умник, чем ты пахнешь?’ Николь выставила перед ним челюсть.

Бертран снова принюхался. ‘Клубника, конечно. Малина, может быть. Красные фрукты, конечно. Но нам нужно покрутить стакан и понюхать еще раз?’

‘Почему?’ Спросила Софи.

‘Чтобы наполнить вино кислородом и высвободить больше молекул запаха’.

Итак, все они покрутили свои очки и снова опустили носы за оправу.

‘Большой фрукт", - сказал Энцо. ‘И, может быть, что-нибудь мясистое. Gibier. Нравится игра. Это…что это было, запах умами?’

Бертран с сомнением наклонил голову. ‘Я не знаю. Я бы сказал, что это было более ... древесно. Может быть, дуб’.

‘Лакрица!’ Николь выглядела довольной собой. ‘Я чувствую запах лакрицы’.

Софи глубоко вдохнула из своего бокала. ‘Я тоже’.

Энцо начал считать на пальцах. ‘Итак, теперь у нас есть клубника, малина, красная слива, спелая дыня, черная смородина, мясо, лакрица и дуб. Это восемь разных запахов’. Он поднял глаза на доску. ‘Петти перечисляет пять’.

‘Я думала, ты говорил, что мы можем чувствовать запахи только четырех вещей одновременно", - сказала Николь.

Ответил Бертран. "Да, но у нас было две попытки сделать это, второй раз после насыщения кислородом. Так что мы улавливаем разные вещи’.

‘Слишком много всего", - сказал Энцо. ‘Я не уверен, что это сработает, Бертран’.

Но Бертрана было не остановить. ‘Нам еще предстоит попробовать это, месье Маклауд’.

‘Как раз вовремя’. Николь с наслаждением подняла свой бокал.

Бертран поднес свой бокал к губам. ‘Просто сделай маленький глоток, затем позволь ему снова растечься по языку. Передняя часть языка более чувствительна к сладкому вкусу, задняя часть будет улавливать более острые нотки. И пока вино все еще у вас во рту, вдохните немного кислорода, чтобы помочь вину раскрыть свои ароматы.’

Они все булькали и прихлебывали, и Николь чуть не подавилась.

Бертран продолжал свой комментарий. ‘Первое, что вы испытываете, - это приступ. Этот первоначальный вкус и текстура во рту. Затем, по мере развития сложности вина, вы должны научиться различать все вкусы. А после того, как вы выпьете, останется послевкусие - то, что называется финишем. Чем дольше это держится, тем лучше. При условии, конечно, что это приятный вкус. Тогда, действительно, нам следует это выплюнуть.’

‘Я не собираюсь тратить впустую такое хорошее вино’. Софи мечтательно закатила глаза. ‘Оно фантастическое. Гладкое и шелковистое. И я не получу ничего из того мяса, которое ты нюхал, папа. Но я все еще беру клубнику.’

‘И лакричник", - вставила Николь.

‘И мягкие, нежные танины", - сказал Бертран. ‘И дубовая ваниль’. Он несколько раз шумно причмокнул губами. ‘А послевкусие просто длится вечно’.

Но Энцо снова смотрел на доску. ‘Петти перечисляет коды для шести вкусов. Мы придумали три’.

‘Да, но он также описывает текстуры, танины, кислотность, сложность, послевкусие’, - сказал Бертран. ‘Просто взгляните на любой из его обзоров. И эти плюсы, и плюс-плюсы рядом с кодами, вероятно, переводятся как что-то вроде "очень" и "чрезвычайно", или слова с этим эффектом.’

Энцо покачал головой. ‘Все это означает, что мы зря тратим здесь время. Слишком много переменных. Мы едва ли пришли к согласию по поводу одного запаха или аромата’.

‘Неужели мы даже не можем просто попробовать другие вина?’ Разочарованно спросила Софи.

‘Или даже просто допейте это’. Николь протянула свой бокал, чтобы Бертран наполнил его.

‘Я не вижу смысла пить их только ради удовольствия, - сказал Энцо, - я не вижу в этом смысла. Как сказал Бертран, вы не можете просто зайти с улицы и стать профессиональным дегустатором вин. Нужен опытный профессионал, чтобы определить запахи и приправы, которые мы ищем.’

Бертран задумчиво отхлебнул сира. ‘И я знаю человека, который мог бы сделать именно это, месье Маклауд’.

Глава четырнадцатая

Я

Старик медленно прошаркал по большому залу. Древние деревянные половицы, опирающиеся на вековые дубовые балки, скрипели и прогибались под его ногами. Огромный шкаф из белого песчаника был встроен в почерневшую стену, поднимаясь к потолку, пересеченному еще большим количеством дубовых балок.

Последний золотистый свет уходящего дня тускнел до розового, просачиваясь сквозь окна, выходящие на крытую террасу, расположенную высоко на двускатном фасаде этого готического особняка пятнадцатого века. Энцо, Бертран и Софи последовали за стариком на террасу, Брауколь послушно трусил за ними по пятам.

Подъем в сумерках по крутым мощеным улочкам бастидского городка Кордес-ан-Сьель XIII века по крутым мощеным улочкам заставил Энцо запыхаться и вспотеть. То немногое, что осталось от дыхания, было полностью поглощено видом, открывшимся перед ними с террасы. На севере Пуеч Габель возвышался высоко над долиной серебристо-розовой реки Керуу. На востоке и западе до горизонта простирались высоты Сен-Марсель и мрачная линия леса Гресинь. Лоскутное одеяло зеленых полей, затемненных деревьями и деревнями, огоньки, время от времени мерцающие в угасающем дне. Прямо под ними нагромождение черепичных крыш обрывалось к рыночной площади в двухстах футах внизу. В неподвижном воздухе поднимался дым от дров, неся с собой первые предзнаменования зимы.

Незадолго до своей отставки Жак Доменек был награжден президентом Шираком Национальным орденом Почетного легиона за заслуги перед французской винодельческой промышленностью. В свое время он был, вполне возможно, самым известным сомелье во Франции. Когда, наконец, он продал свою сеть ресторанов, отмеченных звездами Мишлен, и купил этот необычный дом, он поселился здесь в готическом уединении, расположившись высоко над холмами юго-запада.

‘На протяжении веков, ’ сказал он, ‘ этот город был известен только как Кордес - кстати, слово индоевропейского происхождения, означающее скалистые высоты. Только недавно они сменили название на Cordes in The Sky. Но пока вы здесь не поживете, вы не поймете, почему. Весной и осенью окружающие долины наполняются туманом, и просыпаешься с иллюзией парения в небе над облаками. Это почти так же пьянящеее, как хорошее вино.’

Он с любовью посмотрел на Бертрана и положил руку ему на плечо.

‘Мальчик мой, ты ничуть не изменился. За исключением этих металлических осколков у тебя на лице. Это твоя девушка?’ Он пристально посмотрел на Софи.

‘Моя дочь", - сказал Энцо.

Он посмотрел на Энцо и кивнул. ‘Счастливчик’. Затем повернулся к Бертрану. ‘Лучший ученик своего года, ты знаешь. Мог бы стать профессиональным сомелье, если бы захотел. ’ Он вздохнул. ‘Но это был бы долгий и трудный путь, Бертран, а? А ты был слишком нетерпелив.’ И Энцо: ‘Он такой же, как все молодые люди в наши дни. Они хотят всего сейчас. И кто знает, может быть, они правы’. Он поднял палец в воздух и процитировал: "Все приходит к тем, кто ждет, я говорю эти слова, чтобы порадоваться, Но что-то отвечает мягко и печально, Они приходят, но часто приходят слишком поздно.’ Он усмехнулся. ‘ У меня была долгая и очень успешная карьера сомелье. Но только после того, как я вышел на пенсию, мне стало скучно, и я согласился немного преподавать в Тулузе, и я обнаружил, что награда за передачу мудрости другим. Слишком поздно.’ Он махнул рукой в сторону стульев, расставленных вокруг длинного деревянного стола. ‘Присаживайтесь’.

Было выставлено полдюжины бутылок отличного бордо и дюжина или больше дегустационных бокалов. "Шато Шеваль Блан", как заметил Энцо, и "Шато Лафит Ротшильд". Его глаза расширились. Эти вина вы пробовали редко за всю жизнь, если вообще пробовали. Там была большая корзина с хлебом с твердой корочкой, нарезанным толстыми ломтями, и три бутылки негазированной минеральной воды. Несколько пожелтевших и изрядно потрепанных изданий "Винного критика" Петти лежали открытыми, страницы были разделены розовыми наклейками.

‘Вы привезли Гайяки?" - спросил я.

Энцо поставил свою сумку на стол и достал три бутылки.

Старый Доменек осмотрел их по очереди. ‘Сира, а? Классифицируется как платное вино, потому что оно не содержит минимального количества запрещенного винограда, чтобы претендовать на контроль наименования Gaillac. Дурацкая система. Делает французские вина неконкурентоспособными в меняющемся мире’. Он посмотрел на лица, повернутые к нему в сумерках. ‘Вы знаете, десять лет назад Франция экспортировала в три раза больше вина, чем так называемые страны Нового Света. Сегодня мы продаем на пятнадцать процентов меньше, чем они. Мы производим вино, которое не можем продать. Даже в Бордо есть автоцистерны, ежедневно стоящие в очереди перед винокурнями, чтобы воспользоваться правительственными субсидиями на переработку непроданного вина в технический спирт. Какая трата!’

Он перешел к следующей бутылке. ‘Domaine Vaysette. Кюве Lea 2001. Не знаю этого.’ И к следующей. ‘Chateau Lastours, кюве особое 2001. Ах, да. Прекрасное вино. У вас есть коды Петти?’

Энцо разложил компьютерные распечатки на столе. ‘Это вопрос того, чтобы попытаться идентифицировать вкусы и запаха и сопоставить их между различными рецензиями’.

‘Я понимаю принцип, месье. Но я не могу ничего обещать. Я встречался с Петти несколько раз. Не знал его хорошо, и он мне не очень понравился. Его вкусы и мои несколько отличались. Но это вызов. С тех пор как позвонил молодой Бертран, я просмотрел некоторые старые информационные бюллетени Петти из своих файлов и спустился в свой погреб, чтобы откопать немного бордо, которое он рецензировал. Таким образом, мы сможем провести прямое сравнение между тем, что я пробую, и тем, что он уже описал ’. Он просиял. ‘Но сначала выпьем несколько бокалов вина в кругу друзей для удовольствия, а?’

Он потянулся за Cheval Blanc, и сердце Энцо чуть не остановилось. Это был 2005 год выпуска и, вероятно, стоил где-то в районе пятисот евро.

Когда старый Доменек совершал ритуал открытия бутылки и наливал немного вина в каждый из бокалов, он сказал: ‘Знаете, странно, что здесь так мало женщин-сомелье. Большинство винных критиков тоже мужчины. Тем не менее, все исследования показывают, что женщины лучше разбираются в дегустациях, чем мужчины, и обладают особенно обостренным обонянием во время овуляции. Он передал бокал Софи. ‘Значит, наша юная леди должна иметь честь попробовать первой’. Он ухмыльнулся. ‘Хотя необязательно сообщать нам, овуляция у вас или нет’.

Софи густо покраснела и сделала глоток вина, чтобы скрыть свое смущение. Всего за две или три секунды выражение ее лица полностью изменилось. ‘О, Боже мой!’ Ее голос был почти шепотом. ‘Я никогда не пробовала такого вкусного вина’. Она немедленно изменила свое заявление. ‘Я никогда не пробовала ничего настолько вкусного’.

Доменек просиял от удовольствия.

II

Николь старалась не смотреть на хмурое лицо мадам Марре, когда вытирала хлебом остатки соуса. Жареная телятина, нарезанная ломтиками и поданная в собственном соку, с нарезанным картофелем, обжаренным в утином жире с чесноком и политым сливками. То, чего матери Фабьена не хватало в общении, она с лихвой восполнила кулинарными способностями. Николь была разочарована, обнаружив, что Фабьен не ужинал с ними сегодня вечером, и поэтому они поужинали в гнетущей тишине, окруженные обоями в цветочек, кружевными салфеточками и большими предметами темной антикварной мебели, втиснутыми в комнату, слишком маленькую, чтобы вместить их. Мадам Марре, казалось, стремилась увековечить вкусы давно ушедшего поколения.

Десять минут назад настроение Николь ненадолго поднялось, когда Фабьен вернулся с чая. Но он просто кивнул, прежде чем направиться вверх по лестнице. Она слышала, как он ходит по своей спальне, как скрипит пол над головой, словно шаги по мокрому снегу.

‘Фабьен что, не ест с нами?’ - спросила она.

Мадам Марре сердито посмотрела на нее. ‘Он уходит’. Разговор окончен.

Николь вздохнула и пожалела, что не поехала с остальными в дом сомелье в Кордес-ан-Сиэль. Как только она закончила, она извинилась из-за стола и поспешила наверх, в свою комнату, в надежде, возможно, столкнуться с Фабьеном в холле. Чего она не ожидала, так это зрелища, которое встретило ее через полуоткрытую дверь его спальни.

Фабьен стоял перед зеркалом в полный рост, ниспадающие темно-красные и черные одежды ниспадали с плеч его крупного телосложения почти до пола. Руками в белых перчатках он поправлял свою красную треугольную раблезианскую шляпу. Николь не смогла подавить вздоха изумления, и он обернулся на звук, только для того, чтобы его лицо стало таким же красным, как и его мантия. Они стояли, уставившись друг на друга в течение нескольких долгих мгновений.

Николь наконец обрела дар речи. ‘Что ты делаешь?’

‘Я иду на собрание Ордена. Капитул в аббатстве’.

‘Я не знал, что ты член клуба’.

Фабьен пожал плечами, все еще напуганный тяжестью своего смущения. ‘Это семейная традиция’.

Николь улыбнулась. ‘Ты хоть представляешь, как нелепо ты выглядишь?’

Фабьен снова покраснел. Только теперь в его голосе прозвучали оборонительные нотки. ‘Это было достаточно хорошо для моего отца, так что достаточно хорошо и для меня’.

"Это его наряд?" - спросил я.

‘Нет. Его вещи никогда бы мне не подошли’.

‘Можно мне пойти с тобой?’

‘Нет, вы не можете. Это частная встреча’.

‘О, продолжай. Я подожду тебя в машине’.

‘Нет’.

‘Мне весь вечер больше нечем заняться. Я просто буду сидеть один в своей комнате’.

‘Ты мог бы посидеть с моей матерью’.

Николь бросила на него взгляд, и точка зрения была признана без единого слова, произнесенного между ними.

‘Ждать может оказаться долго’.

‘Я не возражаю. Я могла бы прогуляться по городу’. Она сделала свое самое привлекательное лицо. ‘Пожалуйста, Фабьен. Мне действительно тоскливо здесь одной’.

"А как насчет твоих друзей?’

‘О, они где-то дегустируют вино’.

Фабьен поправил воротник рубашки. ‘ Итак, как продвигается расследование месье Маклауда? - спросил я.

Его вопрос был слишком будничным, и Николь внезапно насторожилась. Она вспомнила предостережение Энцо: ‘Фабьен Марре совершенно ясно дал понять, что у него не было ничего, кроме антипатии к Петти. И поскольку оба тела были найдены на его винограднике, его следует считать подозреваемым.’ Не то чтобы она поверила в это ни на мгновение. Но она была полна решимости больше не совершать неосторожных поступков. ‘Прекрасно", - вот и все, что она сказала. ‘Значит, я могу пойти с тобой?’

Его вздох смирения сказал ей, что она запугала его, чтобы он подчинился.

Прошло более двадцати минут с тех пор, как Фабьен исчез за арочными воротами комплекса офисов с дегустационным залом и музеем вина, в который входил Дом вина. Аббатство по соседству в угасающем свете утратило свой розовый оттенок и теперь мрачно ютилось на берегу реки, пока не включились прожекторы, выделяющие его на фоне темнеющего неба на востоке.

Николь было скучно. Она наблюдала за верующими, приходящими и уходящими на исповедь, через небольшой дверной проем при входе в аббатство. Нашептывает темные секреты скрытому слушателю за решетчатым экраном, а затем появляется через несколько минут, бормоча "Аве Мария", освобожденный от всякой ответственности за жизнь.

Прошло много времени с тех пор, как она была в церкви. Это пробудило воспоминания о ее детстве. Она ерзала на неудобных скамьях рядом с матерью и отцом, слушая насмешки и критические замечания the cure. Слова, которые ничего не значили для нее ни тогда, ни сейчас. Но это заставило ее подумать о своей матери, и она почувствовала внезапный укол вины. В течение двух дней она почти не вспоминала о ней. За исключением звонка предыдущей ночью ее отцу, чтобы спросить, как у нее дела. Он был, как обычно, неразговорчив, и их короткий разговор поверг ее в депрессию, вызвав воспоминание о солнечном свете, пробивающемся сквозь закрытые ставни в спальне ее матери, о горячем и тяжелом воздухе с запахом надвигающейся смерти.

Она решила пойти в аббатство, чтобы зажечь свечу и помолиться за нее.

Обширное сводчатое помещение аббатства Сен-Мишель было тускло освещено. Она прошла по центральному проходу и подошла к Мадонне с Младенцем, где горели свечи, проливая воск. Она бросила несколько монет в шкатулку, взяла новую свечу и зажгла ее от уже горящей. Затем она опустилась на колени перед Девой Марией и закрыла глаза. Она понятия не имела, что делать. Прошло так много времени с тех пор, как она молилась, что она забыла, как это делается. Она сосредоточилась на своих мыслях и всем сердцем надеялась, что ее мать будет избавлена от страданий быстро и без дальнейшей боли.

Когда она снова встала, она поняла, что была одна в церкви. Исповедальня была пуста. И все же она могла слышать голоса. Их невнятный гул, некоторые из которых звучали как гнев. Справа от нее, на изгибе апсиды, была приоткрыта дверь, и она пересекла неф, чтобы прислушаться к ней. Голоса зазвучали громче, хотя все еще издалека, и поэтому она не могла слышать, о чем они говорили. Она огляделась вокруг, смущенная и нерешительная. В церкви по-прежнему никого не было. И вот после минутного колебания она толкнула дверь и вошла в прихожую с вешалками для одежды и антикварным шкафом. Старая каменная лестница спиралью спускалась в темноту, к сводчатым подвалам внизу.

Офисы Дома вина и музея были частью первоначального аббатства, соединенные между собой подвалами. И понимая, что она, вероятно, слышит собравшихся высокопоставленных лиц l'Ordre de la Dive Bouteille в середине заседания, она начала осторожно спускаться по лестнице, движимая любопытством.

Она почувствовала падение температуры, когда спускалась в темноту, опираясь только на веревочные перила в качестве ориентира. Воздух был пропитан запахом сырости. Свет, льющийся из аббатства наверху, быстро погас, и ее окутала непроницаемая чернота, которая поглотила все очертания. Ей пришло в голову, что наверху лестницы, вероятно, есть выключатель света, и она остановилась, раздумывая, возвращаться или нет. Но теперь голоса звучали громче. И когда ее глаза привыкли, она заметила слабое свечение, исходящее снизу. Она продвигалась вперед, следуя спиральному изгибу стены, пока мир снова не обрел форму в свете, и она обнаружила, что ступает в сводчатый зал со свежей кирпичной кладкой и кафельными полами. Черные треугольные светильники на стенах перекликались с горящими факелами, которые когда-то освещали это подземное место. Неосвещенный коридор вел на юг, к реке. Голоса собравшихся сановников Ордена Божественной Бутылки эхом разносились по нему. Николь сделала первые неуверенные шаги к ним, снова оставив свет позади себя. Ведя себя кончиками пальцев по шероховатому кирпичу, она повернула налево, затем направо и снова увидела впереди свет.

Свет лился через стеклянную дверь в закрытом сводчатом проходе, и из мрака Николь смогла разглядеть сквозь него большой сводчатый зал для совещаний, где одетые в малиновые мантии члены Ордена собрались на стульях лицом к главному столу. Большинство высокопоставленных лиц, казалось, были пожилыми мужчинами, хотя было трое или четверо молодых, среди них Фабьен, и две женщины.

Доминирующий голос принадлежал Фабьену. Он вскочил на ноги, снова покраснев. Только на этот раз от гнева и возмущения. ‘Я чертовски много работал весь год. А потом это. Как раз в тот момент, когда я собираю плоды своего труда, какой-то иностранец, разыгрывающий из себя детектива-любителя, шныряет по моему винограднику, нарушает мой ассортимент, угрожает моим средствам к существованию. Вы знаете, он даже послал одного из своих шпионов снять комнату в моем доме!’ Он остановился, чтобы перевести дух. ‘Я не могу возражать против официального полицейского расследования. Вчера на моей земле был найден мертвым мужчина. Но убийство Петти произошло много лет назад. Этот персонаж Маклауд просто бередит старые раны. И ради чего? Я читал о нем в газетах, как и все остальные. Все началось со пари. Ему наплевать на Петти. Ему наплевать на нас. Все, что его волнует, - это его собственная репутация - и выигрыш в пари. Что ж, он не собирается делать это за мой счет.’

Раздался хор одобрительных возгласов, и Фабьен продолжил.

‘На карту поставлены средства к существованию всех нас. Репутация вин Гайяка. Весь смысл нашего заказа заключается в защите и продвижении этих вин. Я не думаю, что мы должны сотрудничать с этим Маклаудом. Это не в наших интересах.’

Стена за плечом Николь, казалось, чуть-чуть подалась. Раздался щелчок, и коридор внезапно залил свет. К своему ужасу, она поняла, что прислонилась к выключателю. Когда головы в конференц-зале повернулись в ее сторону, она нащупала, чтобы выключить его снова, и побежала обратно тем же путем, которым пришла, скрипя кроссовками по блестящей плитке.

Она дошла до зала у подножия винтовой лестницы и снова погрузилась в темноту. Бегает вверх и вниз, обжигая ладони о веревочные перила, спотыкается на лестнице, когда глубокая тьма снова окутывает ее. А потом снова появился свет, сверху, и она, наконец, вышла, задыхаясь, в прихожую с гардеробом.

Она стояла целую минуту, тяжело дыша, обливаясь потом в полумраке, пытаясь восстановить равновесие. Но ноги у нее были как желе, а дыхание вырывалось из груди каждый раз, когда она наполняла легкие. Как она ни старалась, напрягая слух за хриплым дыханием, она не смогла уловить никаких звуков снизу. Голосов не было. Ничего. И она знала, что должна выбраться оттуда.

Собрав все самообладание, на какое была способна, она вгляделась в аббатство. Там была пара пожилых дам, преклонивших колени перед Пресвятой Девой, но не было никаких признаков исцеления, и поэтому она выскользнула в шепчущий простор нефа и поспешила в заднюю часть церкви.

Ночной воздух был мягким и теплым, когда она вышла на мощеную площадь. Она быстро прошла между припаркованными машинами, пока не добралась до машины Фабьена "четыре на четыре", и со вздохом облегчения скользнула на пассажирское сиденье. В отраженном свете прожекторов аббатства она увидела, что ее руки дрожат, и она откинула голову на подголовник и закрыла глаза.

Члены Ордена вышли на площадь аббатства из света арочного туннеля Дома Вина, потоком алого и черного, расходясь по своим автомобилям и поглощаемые ночью.

Фабьен взглянул на Николь, прежде чем открыть дверь и снять шляпу, чтобы бросить ее на заднее сиденье.

Она изо всех сил старалась улыбаться естественно. ‘Как все прошло?’

‘Прекрасно’. Он снял халат, обнажив под ним джинсы, и аккуратно сложил его, чтобы положить на заднее сиденье. Он вытащил рубашку из джинсов, где она была туго натянута на поясе, и ему, казалось, стало легче дышать. В отделении для перчаток он нашел бейсболку, которую натянул поверх своей копны кудрей, и сел за руль. Он взглянул на Николь. ‘Не слишком скучно?’

‘Нет’.

Он завел мотор и включил фары. Но она знала, что больше не может притворяться.

‘Почему вы так настроены против месье Маклауда?’

Его голова резко повернулась, глаза наполнились внезапным гневом. ‘Это был ты внизу, в подвалах’.

Она кивнула. ‘Да’.

‘Шпионит’. Он почти выплюнул в нее это слово.

‘О да, это то, чем я занимаюсь. Я профессиональный шпион месье Маклеода. Я слежу за вами в вашем доме, я слежу за вами на вашей встрече’.

‘Но ты был таким’.

‘Не нарочно. Это был несчастный случай’.

‘О, так вы случайный шпион?’

Она закуталась в свое негодование, как в плащ. ‘Я была в аббатстве, читала молитву за свою мать, и услышала голоса. Мне было любопытно, вот и все. Я не хотел шпионить за тобой, но я не мог не услышать.’

‘Тогда вы знаете, почему я против того, чтобы он копался в моем винограднике’. Он сделал паузу, чтобы собраться с духом. ‘И он подозревает меня в некоторой причастности ко всему этому. Я вижу это по его лицу.’

Николь долго смотрела на свои руки, сложенные на коленях, боясь встретиться с ним взглядом, прежде чем, наконец, спросила: ‘Что случилось со старым костюмом твоего отца?’

Она услышала его глубокий вздох разочарования и, обернувшись, увидела, как он вцепился в руль, костяшки его пальцев побелели от напряжения. ‘Значит, ты тоже так думаешь?’

‘Нет, я не понимаю. Но это разумный вопрос’.

Он повернулся и свирепо посмотрел на нее. ‘ Неужели?’

‘Да, это так, Фабьен. И если тебе нечего скрывать, тогда у тебя нет причин не отвечать на этот вопрос’.

Он снова отвел взгляд. ‘Я не знаю’.

‘Не знаю чего?’

‘Что случилось с одеждой моего отца. Моя мать, вероятно, использовала ее для своей сумки для тряпья. Трата денег на одежду никогда не была большим приоритетом в нашей семье. Моя мама умеет обращаться с иголкой и ниткой. Она делает вещи долговечными.’

Они посидели еще несколько минут, ничего не говоря. Затем Фабьен принял решение, включил первую передачу и выехал с площади на улицу.

Они ехали по городу в тишине. Площадь Освобождения была пустынна, пустые скамейки под сумраком каштановых деревьев. Группа подростков курила и смеялась возле магазина DVD, ярко освещенный интерьер пиццерии по соседству показывал, что все ее столики были пусты. Скучающий шеф-повар облокотился на столешницу перед духовкой и читал газету.

Окраина города, направлявшаяся на запад, имела убогий, запущенный вид, прежде чем они добрались до коммерческого парка с его ярко освещенными магазинами и гипермаркетом. И затем они оказались среди виноградных лоз, направляясь к холмам, которые возвышались на севере, темные очертания зонтиков "пин" вырисовывались на фоне неба, залитого лунным светом.

Во дворе La Croix Blanche Фабьен затормозил у дома и заглушил мотор. Ни один из них не произнес ни слова во время обратной дороги, и теперь ни один из них не предпринял попытки выйти из машины.

Фабьен сказал: ‘Почему ты читал молитву за свою мать?’

‘Потому что она умирает’. Она услышала, как он повернулся, чтобы посмотреть на нее.

‘Мне очень жаль’.

‘Я никогда раньше не молился за нее. Все это время я должен был молиться о чуде. Чтобы она не умерла. И когда я, наконец, молюсь, это должно положить этому конец. Чтобы смерть наступила быстро и без лишней боли’. Она повернулась, чтобы посмотреть на Фабьена, в ее глазах стояли слезы. ‘Что пугает, так это то, что я не уверен, произносил ли я молитву за нее или за себя’.

Он наклонился и обнял ее, и она уронила голову ему на плечо, и они долго сидели так. Только теперь молчание между ними было более легким, без напряжения. Нежная рука убрала волосы с ее лица, и она наклонила голову, чтобы посмотреть на него.

‘Отведи меня к источнику", - сказала она. ‘Я знаю, что мы не любовники или что-то в этом роде. Но, что ж, может быть, это изменило бы нашу судьбу. Может быть, это было бы лучше, чем молиться’.

Он казался смущенным. ‘Я не знаю, Николь’. Он наклонил голову, чтобы выглянуть из пассажирского окна в сторону дома. ‘Она поймет, что мы вернулись’.

Николь тоже посмотрела. Все окна первого этажа были закрыты ставнями, но она была уверена, что видела, как дернулась занавеска в спальне наверху. Она оглянулась на Фабьена. ‘Ты ее боишься?’

‘Нет!’ Его отрицание было яростным.

‘Тогда не используй ее как оправдание. Если ты не хочешь подводить меня к источнику, просто скажи об этом’.

В ответ он убрал руку с ее плеч и наклонился вперед, чтобы завести машину. Двигатель казался очень громким в ночной тишине, и теперь не было никаких сомнений в движении штор на окне верхнего этажа.

Фабьен ускорил выезд со двора и повернул к подножию плато Кордэ, фары освещали акры безмолвных виноградников.

III

Энцо неуверенно ступил на круто уходящие под уклон булыжники Ла Барбакане. Он увидел, как лунный свет поблескивает на поверхности, скользкой от росы, и почувствовал, что ноги уходят у него из-под ног. Сильные руки не дали ему упасть. Он повернулся, чтобы посмотреть в улыбающееся лицо Бертрана, бессмысленные кусочки металла нелепо поблескивали в лунном свете.

‘Вы слишком много выпили, месье Маклауд’.

‘Не больше, чем ты’. Энцо слышал, как его слова звучали невнятно, как будто они исходили из чьих-то других уст.

‘Бертран плевался, папа. Ты был пьян’.

‘Вино такого качества не выплюнешь. "Шеваль Блан" стоило, наверное, около десяти евро за глоток’.

‘Кому-то из нас приходится вести машину, месье Маклауд’.

‘И некоторые из нас умеют держать вино лучше тебя, папа’.

Энцо высвободился из объятий Бертрана. ‘Я прекрасно справляюсь, спасибо’. И он тут же тяжело опустился на мокрые булыжники. ‘Черт возьми!’

Бертран снова помог ему подняться на ноги и посмотрел вниз, на двести футов подъема, которые им предстояло преодолеть, чтобы добраться до фургона. Улицы были узкими, темными и опасными. Он скорчил Софи рожицу и пожал плечами.

‘Послушай, папа, почему бы тебе не остаться здесь с Броколем. Я пойду с Бертраном за фургоном’.

Энцо свирепо посмотрел на нее. ‘Если ты можешь пригнать сюда фургон, почему мы с самого начала не привезли его сюда?’

‘Потому что мы не знали", - сказал Бертран. ‘Месье Доменек говорит, что есть проселочная дорога, по которой легче подняться’.

Они помогли Энцо взобраться на гребень холма к укрепленным зубчатым стенам оригинальной ограды XIII века у ворот Вейнкера. Отсюда открывался прекрасный вид на юг, на поблескивающие от росы слои окружающей сельской местности. Осенний туман, о котором говорил старый Доменек ранее, уже собирался в долине реки, светящийся и призрачный. Энцо сидел на каменной подпорной стене и дрожал. ‘Тогда поторопись. Становится холодно.’

Когда они ушли, он посмотрел на Браукола, смотревшего на него снизу вверх, и улыбнулся отсутствию неодобрения. Конечно, он слишком много выпил, но Браукол не высказывал никаких суждений. Вина были замечательными. И теперь у него в кармане был аннотированный результат дегустации старого Доменека. Он был уверен, что им удалось объединить три или четыре вкуса с буквенными кодами Петти, поэтому ему не терпелось начать искать способы расшифровки остальных. Но он был не настолько пьян, чтобы не понимать, что не в состоянии сделать это сегодня вечером. Он закрыл глаза и почувствовал, как земля движется под ним. Когда Брауколь вздохнул, он снова открыл их и обнаружил, что щенок все еще пялится на него. ‘Для тебя все в порядке, Брауколь. У тебя нет дочери, которая не одобряет твое пьянство. Или любовник, который не хочет завязывать отношения. Или женщина вдвое моложе тебя, которая хочет затащить тебя в постель. Он фыркнул. ‘ Putain! Должно быть, мне так повезло.’

Он снова закрыл глаза и погрузился в вызванное алкоголем оцепенение. Он почувствовал, что покачивается, затем услышал опасный, хриплый рык Броукола. Лай разбудил его. Он открыл глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как Брокол исчезает в тени. Затем ничего. Ни малейшего движения. Абсолютная тишина.

Он позвал. ‘Браукол?’ Но ответа не последовало. Справа от него булыжная мостовая неровно извивалась между домами с закрытыми ставнями и темными. По всему каменному желобу росли заросли травы и сорняков. Стены зубчатой стены круто вздымались к небу. Все ворота и переулки были погружены в глубочайшую тень. Слева от него узкая дорога уходила на запад. Перед ним высокая арка открылась в туннель, поглощенный тьмой. Что-то двигалось. Фрагмент чего-то блестящего, поймавший свет. Звук, похожий на шарканье кожаного каблука по камню.

Энцо почувствовал, как пот, выступивший у него на лбу, похолодел. Всего три ночи назад кто-то пытался его убить. Но кто вообще мог знать, что он здесь? Он встал. "Кто там?" - спросил я.

Ответа не последовало. У него пересохло во рту от внезапного страха и слишком большой дозы алкоголя.

‘Будь ты проклят! Выходи оттуда, будь добр!’ Рев его голоса эхом разнесся по крепостным валам. Он был не более чем в сотне метров от безопасного дома, где они весь вечер пили вино. Но это был самый крутой спуск, и он сомневался, что у него получится. И здесь, на вершине холма, вокруг не было ни души. Ни света, ни признаков жизни. Он чувствовал себя абсолютно одиноким и ужасно уязвимым. Почему, во имя Всего Святого, он позволил Софи и Бертрану уйти без него? И где, черт возьми, Брауколь? Одно присутствие собаки могло придать ему смелости.

Внезапное движение и грохот в тени вызвали всплеск адреналина, который подстегнул противоположные инстинкты борьбы или бегства. Он был не в том состоянии, чтобы сражаться, поэтому вместо этого развернулся и побежал. Скользящий по булыжникам на трясущихся ногах. Он слышал звуки погони позади себя, но боялся оглянуться. Улица впереди погружалась во тьму, и он испугался, что если пойдет в ту сторону, то может потеряться в ней навсегда. Под стеной справа от него, где он сидел всего несколько мгновений назад, склон, густо поросший кустарником, обрывался к нижней улице, пересекающей склон холма. Снимок был сделан при свете полной луны и казался более безопасным вариантом.

Он вскарабкался по холодному камню и почувствовал свежий воздух под ногами, когда спрыгнул в кусты внизу. Приземление оказалось не таким мягким, как он надеялся. Зазубренные ветви и шипы впивались в его одежду, лицо и руки. Затем он начал неудержимо скатываться вниз по склону. Даже когда он падал, он заметил какое-то движение слева от себя. Но он не смог сосредоточиться на этом, так как мир снова перевернулся. Он остановился, как вкопанный, в ветвях молодого дерева. Ветви, которые скрипели, наклонялись и ломались под ним, чтобы бесцеремонно сбросить его на середину улицы внизу.

От падения у него перехватило дыхание, и боль пронзила руку от локтя. Он услышал, как его голова сильно ударилась о булыжники, и вся его вселенная озарилась светом. Его уши наполнил ревущий звук, который сменился внезапным визгом. Он прищурился от света и увидел, что он исходит от двух ослепляющих шаров не более чем в метре от его лица. Он поднял руку, чтобы прикрыть глаза, и тут хлопнула дверца машины.

‘Боже мой, папа, что ты делаешь?’ К его огромному облегчению, Софи вырисовалась из темноты, ее силуэт, скорчившийся на фоне света.

‘Кто-то пытался меня убить’.

- Что? - спросил я.

‘Там, наверху". Он неопределенно махнул рукой в воздухе. "Там, наверху, кто-то был".

Бертран вышел на свет и помог ему сойти с дороги. ‘Ты их видел?’

‘Well...no. Но там был кто-то.’

‘Где Брокол?’ Спросила Софи. И почти так же, как если бы он услышал ее, Браукол выскочил из подлеска, рыча и лая, черная кошка впереди него, всего в нескольких дюймах от его досягаемости.

Тремя ловкими прыжками кот взобрался на стену, подоконник, крышу и помчался прочь по черепице. Браукол остался разочарованно лаять под стеной.

Софи накричала на него. ‘Брокол, заткнись! Ты разбудишь весь город’.

Энцо подумал, есть ли во всем городе кто-нибудь, кого можно разбудить. Всего несколько минут назад он казался таким невероятно пустынным.

И когда Брокол, хлопая большими лапами, пересек мостовую, чтобы присоединиться к ним, безутешный и побежденный, Софи сказала: ‘Так вот кто пытался тебя убить, значит? Кот?’

Энцо покачал головой и обнаружил, что это причиняет боль. Конечно, его напугала не просто кошка. ‘Там кто-то был", - повторил он, но с меньшей убежденностью, чем раньше.

‘Нам лучше отвезти тебя домой", - сказал Бертран.

IV

Фабьен припарковал свой автомобиль "четыре на четыре" в начале дорожки из щебня, где полиция оставила свои машины прошлой ночью. Брошенный кусок черно-желтой ленты с места преступления был единственным доказательством того, что они когда-либо были там. Он подал Николь руку, чтобы помочь ей подняться по склону к деревьям.

‘Я все время играл здесь, когда был мальчиком", - сказал он. ‘Лес был моим миром. Я сражался с крестоносцами, прятался от немцев, потерпел кораблекрушение. Подвалы старого катарского замка все еще существуют, прямо под холмом. Только фрагменты разрушенной стены и остатки каменного пола. Но это стало моим замком, моим убежищем. Мне понравилось. ’ Он остановился и глубоко вздохнул. ‘И запах леса каждый раз возвращает меня назад.’ Он посмотрел на Николь. ‘Почти так, как будто всех лет между тогда и сейчас никогда не было’. Его лицо сияло каким-то далеким, счастливым воспоминанием. Затем тень пересекла его, как луна, скрывшаяся за облаком. ‘То дерево, на котором нашли Сержа Косте. Я забирался на него и прятался в дупле, куда убийца положил тело. Это было мое дерево. Увидев тело там в таком виде, я почувствовал себя... изнасилованным.’

Они свернули у линии деревьев и посмотрели вниз по заросшему виноградом склону на заливную равнину внизу. Луна казалась ярким шаром на усыпанном звездами небосводе, превращая ночь почти в день. Они слышали, как ветер шелестит в верхушках деревьев, ломкие листья шепчутся в ночи. Фабьен все еще держал ее за руку, и она почувствовала странное, ноющее ощущение внизу живота. Не неприятный, но сопровождающийся чувством настороженности, граничащей со страхом. Она чувствовала биение своего сердца, и оно, казалось, билось у нее в горле.

‘В любом случае, источник находится здесь’. Фабьен повернулся и повел ее по протоптанной тропинке между деревьями к небольшой поляне, где столетия назад в землю были врыты камни, чтобы защитить драгоценную воду.

‘Это все?’ Николь была разочарована. Она ожидала большего, хотя и не была уверена, чего именно.

‘За последние шесть недель дождей было немного, поэтому уровень грунтовых вод низкий. Когда она в полном затоплении, она выступает из-под земли, как живая’.

И все еще он держал ее за руку. Сквозь это она чувствовала его беспокойство. Рассеянный лунный свет падал на деревья, осыпая их серебряными искорками. За пределами источника лес казался темным и непроницаемым. Николь посмотрела в лицо Фабьена и подумала, как сильно ей нравятся его мягкие интонации и темнота его глаз. ‘Сколько тебе лет, Фабьен?’

Он неловко поерзал, выбитый из колеи ее вопросом. ‘ Тридцать один.’

‘Почему ты так и не женился?’

Что вызвало легкую улыбку сожаления на его лице. ‘Были одна или две близкие вещи. Думаю, я так и не встретил подходящую женщину’. Его улыбка стала кривой. ‘Конечно, моя мать так думает’.

‘Так ты думаешь, двенадцать лет - это слишком много?’

Он нахмурился. ‘Слишком много чего?’

‘Из-за разницы в возрасте’.

Она была уверена, что он покраснел, но его смущение было замаскировано ночью. ‘Что ты имеешь в виду?’

‘Между нами’.

Он рассмеялся. ‘Когда мне было двадцать, тебе было бы восемь. Ученик начальной школы’.

‘Впрочем, я уже большая девочка’. А затем, осознав, что она сказала, смущенно добавила: ‘Слишком большая, как, кажется, думает большинство людей’.

Фабьен взял ее за другую руку и серьезно посмотрел в ее лицо в темноте. ‘Я думаю, ты прелестна’.

Она едва могла скрыть свое удовольствие. ‘Прелестный шпион’.

‘Прекрасная шпионка’. Он отпустил ее руку и обнял ее, нежно привлекая к себе. Она обвила руками его шею и потянулась навстречу его губам, когда он наклонился, чтобы поцеловать ее. Для такого большого, неуклюжего мужчины он был очень нежен. Боль в животе распространилась и заполнила все ее тело. Ей хотелось, чтобы он положил руку ей на грудь. Мужчины всегда смотрели на нее так, как будто хотели этого, но мало у кого из них хватало смелости на самом деле сделать это. А Фабьен был слишком джентльменским. Так медленно она вытащила одну из его рук из-за спины и скользнула ладонью вверх, чтобы накрыть одну из своих грудей, возбужденный сосок сильно упирался в тугой хлопок ее футболки. Она почувствовала его напряжение, а затем почти неконтролируемую волну желания, когда она прижалась к нему всем телом, чтобы почувствовать ответный напор его страсти.

V

Энцо сильно протрезвел к тому времени, как они вернулись в gite, проведя сорок минут на пассажирском сиденье фургона Бертрана с опущенным стеклом, холодный воздух дул ему в лицо, в горло попала добрая половина литра минеральной воды.

Он чувствовал опухоль на затылке в том месте, где голова ударилась о булыжники, а локоть был распухшим и негнущимся в том месте, где он смягчил падение. Теперь он понятия не имел, то ли ему просто померещилось все на вершине холма в Кордесе, то ли там действительно кто-то был. Но это снова заставило его почувствовать себя неуверенным и уязвимым. Ибо не было никаких сомнений в том, что кто-то пытался, но потерпел неудачу, убить его в его первую ночь здесь. Почему бы им не попытаться снова?

Бертран проехал мимо ряда припаркованных машин напротив "чая" и остановил свой фургон у подножия лестницы. Энцо неуклюже спустился на гравий и отмахнулся от предложений Софи о помощи. ‘Я в порядке", - раздраженно сказал он и поднялся на террасу, чтобы отпереть дверь.

Комната наполнилась светом от экрана его компьютера, и он подошел к столу, чтобы включить настольную лампу и опуститься в кресло перед ней. Он избавился от заставки и увидел, что его ждет электронное письмо. Он открыл свою почтовую программу. Оно было от Эла Маккончи из Калифорнии.

Эй, Сорока…

Прошло много времени с тех пор, как кто-либо называл его так. Это было прозвище, которое ему дали школьные друзья, когда в подростковом возрасте его синдром Ваарденбурга проявился в серебристой полоске, проходящей через темные волосы от виска.

Принесите свои образцы. Я посмотрю, что можно сделать. Дайте мне знать, каким рейсом вы летите, и я встречу вас в аэропорту.

‘Мы идем спать, папа". Он поднял глаза, когда Софи и Бертран поднимались по лестнице в мезонин. ‘Тебе тоже следует’.

‘Я должен забронировать билет’.

‘Куда?" - спросил я.

‘Калифорния’.

Она остановилась на полушаге, и Бертран чуть не врезался в нее сзади. ‘Почему?’

‘Я объясню завтра’.

Он подождал, пока наверху не погас свет, и подумал, что, возможно, они спят, прежде чем встать, чтобы налить себе немного виски, разбавленного водой.

‘Ты не собираешься выпить, не так ли?’ Голос Софи прозвучал из темноты, как упрек богов.

‘Софи!’ Он попытался придать ее имени всю серьезность взрослого, отчитывающего ребенка. Если он собирался сделать заказ на эту ночь, ему нужно было что-нибудь, чтобы не заснуть. Он услышал, как она вздохнула.

Ему потребовалось почти полчаса поисков в Интернете и дюжина маленьких глотков виски, прежде чем он нашел рейс, который не разорил бы его. Париж - Сан-Франциско рейсом Air France через четыре дня. Без остановки. Одиннадцать часов сорок минут. Он застонал от такой перспективы. Затем он вспомнил предложение Шарлотты остаться у нее на ночь перед вылетом, и его желудок перевернулся.

Он отправил Маккончи ответное электронное письмо с информацией о своем рейсе и перевел компьютер в спящий режим. В голове пульсировало, а в глазах было полно песка. Он выключил свет и подождал, пока его зрачки расширятся, прежде чем встать и направиться к двери. Луна все еще освещала лужайку и проникала сквозь стекло. Он открыл дверь и вышел на террасу, чтобы подышать свежим воздухом. Ночь была наполнена шумом теплого ветра в кронах деревьев. Он мог видеть их темные очертания, покачивающиеся на фоне неба.

Какое-то движение отвлекло его и привлекло его внимание к ряду припаркованных машин за голубятней. И с ужасом он понял, что в одном из них кто-то сидит, в лунном свете мелькнуло белое лицо. В его голове зазвенели тревожные звоночки, и он уже собирался позвать Бертрана, когда дверца машины открылась, и в свете сигнальной лампочки он увидел, что это Мишель. Она вышла из машины и стояла, глядя на него через траву.

Он закрыл дверь gite и спустился по лестнице. Они встретились под голубятней, где детские качели раскачивались на ветру. Ее волосы развевались вокруг головы, и она откинула их с лица. Она казалась очень бледной.

‘Как долго ты здесь сидишь?’ Он изучал ее лицо в поисках какого-нибудь намека на то, что могло быть у нее в голове, но в нем была какая-то непроницаемость, уклончивая дымка в ее зеленых глазах.

‘Большую часть вечера’.

‘Почему?’

‘Я ждала тебя’. Она посмотрела в сторону gite. ‘Где Шарлотта?’

‘Она вернулась в Париж. Я думал, ты уезжаешь’.

‘Я тоже". Она ковырнула гравий носком туфли. ‘Потом я задумалась. О том поцелуе. Там, в Шато де Салетт. И о том, действительно ли я хотела пойти или нет’. Она подняла взгляд со своих ног, посмотрела ему в глаза и протянула руку, чтобы коснуться его лица.

Он покачал головой. ‘Я достаточно взрослый, чтобы быть твоим отцом’.

‘Мой отец мертв’. Ее голос был ровным, лишенным эмоций. ‘Я не ищу другого’.

Она приподнялась на цыпочки в его сторону, и ее нос сморщился в улыбке.

‘Я чувствую запах виски’.

Глава пятнадцатая

Я

Это была его первая ночь в постели. После клик-клака было мягко и тепло, он был укутан в одеяло и матрас, чтобы облегчить ноющие кости и погрузить его в глубокий сон. Теперь солнечный свет лился через незанавешенное окно, обжигая кровать, и он почувствовал дыхание Мишель на своем лице. Она поцеловала его. Мягкий, влажный поцелуй, ее язык прошелся по его губам и носу. Он протянул руку и провел по ее гладкому волосатому телу. И стрела сознания пронзила его дремоту, заставив его проснуться.

Брокол с любовью посмотрел ему в лицо и снова лизнул его.

‘Господи!’ Энзо сел, отплевываясь, затем застонал, когда боль затопила его голову. Прошлой ночью было выпито слишком много алкоголя. Но где, черт возьми, была Мишель? И тут он вспомнил. Он обернул простыню вокруг своей наготы и поспешил в ванную, чтобы ополоснуть лицо холодной водой. Она не хотела оставаться на ночь, пока Софи и Бертран были там.

‘Я Софи не нравлюсь", - сказала она ему.

‘Чепуха. Почему ты ей не нравишься?’

‘Потому что ей нравится Шарлотта, а Шарлотте я не нравлюсь’.

Женщины, размышлял Энцо, всегда, казалось, осознавали то, что проходило мимо него. И поэтому он провел ночь в одиночестве. Снова. Просыпаясь от собаки на подушке рядом с ним. Он особенно энергично почистил зубы, затем нашел свой махровый халат и прошел в столовую. Софи и Бертран разогревали круассаны в духовке. Комната наполнилась запахом их пикантной сладости и ароматом свежего кофе.

‘Бонжур", - жизнерадостно сказал Бертран. Софи сердито посмотрела на отца, затем отвернулась, чтобы налить себе кофе. Он был ей по душе. Энцо поднял брови в безмолвном вопросе в сторону Бертрана, но Бертран просто пожал плечами и изобразил на лице извинение в безмолвный ответ.

‘Сегодня мне нужна ваша помощь в сборе образцов почвы", - сказал Энцо.

На мгновение Софи забыла о своем настроении и обернулась, поднося кофе к губам. ‘Зачем?’

Он объяснил принцип снятия отпечатков пальцев с вина и сказал им, что им понадобятся образцы с каждого виноградника, который посетил Петти. ‘Мы знаем, куда он ходил, из его расписания дегустаций. Я составлю список после завтрака, и мы сможем разделить их между собой. Сомневаюсь, что кто-нибудь из виньеронов примет нас с распростертыми объятиями, поэтому мы никому не скажем, чем занимаемся. Николь может забрать образец из La Croix Blanche.’

‘А Мишель? Я полагаю, она тоже будет помогать?’ Софи неодобрительно подняла бровь, глядя на своего отца.

‘Есть возражения?’

Бертран сказал: "Думаю, я просто пойду приму душ’. Он поспешил из комнаты, оставив отца и дочь в неловком молчании.

‘Послушайте, если это из-за того, что я вчера вечером выпил немного виски ...’

‘Я видела тебя", - сказала Софи. ‘Ты и Мишель Петти там, у почтового ящика’.

‘Вы шпионили за нами?’

‘Нет, я беспокоилась о тебе. Я слышала, как ты выходил на улицу’. Она глубоко, возмущенно вздохнула. ‘Это отвратительно, папа’.

‘Что есть?’

‘Ты и эта... эта девушка. Она вдвое моложе тебя. Моложе Кирсти, ради бога!’

Энцо задохнулся от разочарования. ‘Я не верю, что моя собственная дочь читает мне нотации о моей личной жизни. Это не твое дело, Софи’.

‘Ты мой отец!’

‘Ты моя дочь. И ты совершенно ясно дала понять, что меня не касается, с кем ты встречаешься’.

‘Это совсем другое’.

‘Нет, это не так. Мы все здесь взрослые. Мы сами делаем выбор в жизни. Я двадцать лет был сам по себе, Софи. ’ Он подавил внезапный прилив жалости к себе. ‘ Иногда мужчине нужна компания женщины.

‘ А как насчет Шарлотты? - Спросил я.

‘Хороший вопрос. Я задавал его ей достаточно часто. Я все еще жду ответа’.

Они стояли, свирепо глядя друг на друга, но пламя их гнева угасало так же быстро, как и вспыхнуло. И двумя шагами Софи полностью погасила его, обвив руками талию отца и уткнувшись головой ему в грудь. ‘Прости, папа. Я просто беспокоюсь о тебе. Я не хочу видеть, как тебе причиняют боль.’

Он привлек ее к себе. Она была всем, что у него действительно было в этом мире. Единственная, на кого он мог рассчитывать в безусловной любви. И он ненавидел, когда они ссорились.

Они оторвались друг от друга при звуке открывающейся двери и, обернувшись, увидели Николь, нерешительно стоящую на пороге. Ее глаза были покрасневшими и воспаленными, лицо цвета мела. Было ясно, что она плакала, и теперь слезы снова навернулись на щиплющие глаза, как дождь в тучах.

‘Боже мой, Николь, что случилось?’ Энзо догнал ее в три шага.

Ее губы задрожали, когда слезы проложили дорожки по ее щекам, и она посмотрела ему в лицо. ‘Моя мать умерла’.

II

Жандарм была молода, привлекательна, с короткими темными волосами и черными средиземноморскими глазами. Она улыбнулась Энцо через стол и сказала ему, что жандарм Руссель взял отпуск на несколько дней. Энцо кивнул через открытое окно на другую сторону двора.

‘Он останавливается в апартаментах?’

‘Нет, они с женой съехали, когда у них родился второй ребенок. Они живут в его семейном доме недалеко от Лиль-сюр-Тарна’.

Энцо задумчиво кивнул. ‘У патологоанатома по делу Сержа Косте есть образец, который я должен забрать. Но они не опубликуют его без соответствующих документов. Жандарм Руссель собирался позаботиться об этом для меня.’

Ее улыбка стала шире. ‘Он сделал. Если вы подождете минутку ...’

Она исчезла за открытой дверью, и Энцо услышал отдаленную музыку и голоса, перешедшие в смех. Во дворе, где стояла группа жандармов и курила, тени облаков мчались по гравию - авангард дождевых туч приближался с юго-запада.

Он не мог избавиться от депрессии, вызванной новостями Николь. Он никогда не встречался с ее матерью, но знал ее отца и знал также, как тяжело мужчине, оставшемуся одному. Николь была безутешна. Независимо от того, насколько, по вашему мнению, вы готовы к смерти кого-то из близких, это всегда дается тяжелее, чем вы могли себе представить. Он отправил ее прямо домой и взял с нее обещание позвонить ему, как только они назначат дату похорон.

‘Вот вы где’. Появился улыбающийся жандарм с большим желтовато-коричневым конвертом в руках. Она протянула его ему. ‘Он оставил это для вас’.

Когда он открыл калитку, чтобы выйти на улицу, он увидел, каким темным было небо за рекой, солнечный свет резко выделял черепично-красные крыши на черном фоне. Он почувствовал сильный ветер в лицо и почуял в нем перемену погоды. Дождь не за горами. Ему нужно было поторопиться. Он не хотел выкапывать образцы земли во влажном состоянии.

Первые капли упали, когда он насыпал последнюю горсть песчаной земли в свой пластиковый пакет для переноски. Когда он впервые присел между виноградными лозами, чтобы глубоко зарыться в крошащуюся сухую почву, ветер был свирепым, трепал листья по обе стороны от его головы, наполняя уши звуком, похожим на журчание воды. Вероятно, именно поэтому он не услышал мотора приближающегося автомобиля. Теперь ветер стих, и начал накрапывать дождь. Он поднял лицо к небу, затянутому облаками, и почувствовал, как на его кожу брызнуло тепло. Он завязал сумку и встал, резко обернувшись в тень Фабьена Марре. Молодой человек преграждал ему выход из-за рядов.

Они оба были крупными мужчинами, и их взгляды встретились на одном уровне. Энцо был поражен. Он не слышал, как подошел другой мужчина. Но он стоял на своем, решив действовать нагло. Дождь полил не на шутку, так что через несколько секунд они оба промокли насквозь, дождь стекал по лицам, высеченным из камня.

‘Какого черта, по-твоему, ты делаешь?’ Взгляд Фабьена упал на сумку для переноски и мокрый совок в руках Энцо.

‘Не твое дело’. Энцо двинулся, чтобы протиснуться мимо него, но Фабьен толкнул его в грудь большой рукой.

‘Это моя земля. Что делает это моим бизнесом. Что в сумке?’

В свое время Энцо мог бы встретиться с Фабьеном на равных физических данных. Но, хотя он поддерживал себя в форме, между ними было двадцать лет разницы. Он не смог бы сравниться с молодым человеком. ‘Николь говорит, ты сказал ей, что отказался позволить Петти попробовать твои вина’.

‘ И что? - спросил я.

‘Мы нашли его рецензии. Он продегустировал пять вин от La Croix Blanche’.

Где-то по другую сторону холма сверкнула молния, за которой секундой позже последовал раскат грома.

Фабьен пожал плечами. ‘Он получил их не от меня. Вы можете купить мои вина в любом супермаркете или пещере поблизости’.

‘Зачем ему это делать?’

‘Вам нужно было бы спросить его’.

‘Я бы так и сделал. Только кто-то его убил’.

Фабьен смотрел на него твердым, немигающим взглядом, по лицу текли слезы. Смена темы застала Энцо врасплох. ‘Итак, когда похороны?’

Больше молний, больше грома. Энцо нахмурился. ‘Что ты имеешь в виду?’

‘Мать Николь’.

Энцо почувствовал, как гнев поднимается у него по спине, как щетина у дикобраза. ‘Тебе-то какое дело?’

‘Я подумал, что, возможно, пойду’.

Замешательство всего на мгновение разбавило гнев, и Энцо уставился на Фабьена прищуренными глазами. ‘Зачем ты это сделал?’

‘Я и Николь, мы have...an понимаем. Я думаю, она была бы благодарна за мою поддержку’.

Энцо покачал головой. ‘Держись подальше от Николь. Это единственное, что тебе нужно понять. Если ты подойдешь к ней как можно ближе, ты будешь отчитываться передо мной’.

‘Я дрожу в своих ботинках.’ Над их головами прогремел гром, так громко, что оба мужчины невольно пригнулись, на мгновение обуреваемые гневом, более сильным, чем их собственный, прежде чем восстановить достоинство и возобновить противостояние. Фабьен кивнул головой в сторону сумки Энцо. ‘Ты собираешься сказать мне, что в сумке?’

Энцо впился в него взглядом, и его слова прозвучали гораздо смелее, чем он чувствовал. ‘Нет’.

‘Мне кажется, вы крадете мою землю’.

‘Так ли это?’

‘И вы вторгаетесь на чужую территорию’.

Энцо выпятил челюсть. ‘Вы знаете, в Шотландии нет закона о незаконном проникновении. Потому что мы давным-давно поняли, что эта земля никому не принадлежит. Мы живем на ней недолго. И когда нас не станет, ее населят другие люди. Эта земля вечна, мы просто проезжаем по ней.’

‘Семантика’.

‘Это громкое слово’.

‘Я много читаю’.

‘Что ж, читай по моим губам. Держись подальше от Николь’. Когда Энцо попытался пройти мимо него, влажная рука Фабьена снова толкнула его в грудь. Энцо посмотрел на нее сверху вниз, на руку, которая могла бы причинить ему большой вред, если бы ее владелец решил использовать ее для этой цели. Затем он посмотрел в глаза молодому человеку. Их лица были всего в нескольких дюймах друг от друга.

‘Я мог бы пригласить тебя в любой день, старина’.

‘Возможно, вы могли бы. Но в процессе вы понесли бы большой сопутствующий ущерб’.

Двое мужчин стояли мокрые под дождем, глядя друг на друга сверху вниз, как звери в дикой природе. Каждый подбивал другого сделать первый шаг. Каждый знал, что каким бы ни был результат, он будет кровавым для них обоих. Несколько мгновений, казалось, растянулись в вечность. Затем рука Фабьена опустилась на его бок, и Энцо протиснулся мимо, их плечи столкнулись, непреклонно и жестко, ни один из мужчин не хотел терять лицо.

Фабьен повернулся и бесстрастно наблюдал, как Энцо сел в свой 2CV, объехал задним ходом машину Фабьена "четыре на четыре" и направился обратно к дороге, вниз по колее, которая превратилась в ручей. Дворники размазали засиженное мухами ветровое стекло. Молния снова сверкнула над долиной, но гром отступил за холм. Подобно угрозе насилия, которая миновала, его ярость иссякла, а рев приглушился.

III

Энцо оторвал восемь дюймов пластика от рулона в машине и провел по нему резаком, чтобы получился пластиковый пакет, достаточно большой, чтобы взять небольшую горсть земли. Затем он осторожно поместил срезанный край внутрь машины и нажал кнопку запуска. Пластик смялся вокруг почвы, когда машина отсасывала воздух, создавая вакуум перед термосвариванием пакета.

Он передал его Софи для маркировки, отрезал от рулона еще один пакет и высыпал туда последний из восемнадцати образцов, которые они собрали.

Раздался стук в дверь. Мишель открыла ее, вытряхнула свой зонт на террасу и прислонила его к стене, прежде чем войти. ‘Привет’. Она пыталась говорить бодро, но за ее улыбкой чувствовалось напряжение. ‘Дождь действительно сильный. Никто не будет собирать виноград в этом месте’.

Энцо видел уборочные машины ранее, отчаянную попытку сорвать как можно больше лоз до потопа. Теперь виноградники были пусты, уборочные машины брошены, с них капало под дождем.

Софи бросила взгляд на Мишель, затем снова повернулась к отцу, который сосредоточился на последней печати. ‘Это та, что из Шато Лакру?’

‘Да, argile calcaire’. У него была каменистая, меловая текстура.

‘Привет", - сказал Бертран Мишель. Он изо всех сил старался не обращать внимания на атмосферу, которую Софи изо всех сил старалась создать.

Мишель одарила его благодарной улыбкой и пересекла комнату, чтобы посмотреть, что они делают. Она принесла с собой запах влажной одежды и посмотрела на все пакеты, разложенные на столе. ‘Это образцы почвы?’

Энцо кивнул, нажимая кнопку "Пуск" в последний раз. ‘Да’.

‘Я думал, что собираюсь помочь с этим’.

Не глядя на нее, Софи сказала: "Некоторым из нас удается встать с постели раньше, чем другим’.

Энцо свирепо посмотрел на свою дочь, вспоминая все выходные, когда по утрам ему приходилось вытаскивать ее из постели к обеду. ‘Нам нужно было поторопиться, пока не начался дождь", - сказал он.

Машина высосала воздух из мешка, затем зажужжала, когда он закрылся термозакреплением.

‘Вау, где ты это взял?’ Сказала Мишель.

Энцо выпрямился и размял затекшую спину. ‘В городском гипермаркете. Это средство для экономии пищевых продуктов при вакуумной упаковке. Идеально подходит для предотвращения загрязнения образцов почвы’.

‘Как вы отправляете их в Штаты?’

‘Я не собираюсь. Я принимаю их сам’.

Мишель поджала губы. ‘У вас есть официальное разрешение?’

‘Зачем ему нужно разрешение?’ Софи сердито посмотрела на нее.

‘Потому что вы не можете просто взять образцы почвы с собой на самолете в Соединенные Штаты. Американцы параноидально относятся к загрязнителям, которые привозят из других стран. Насекомые, бактерии и вирусы. Они даже боятся, что вы можете пронести что-нибудь в страну в подошвах своих ботинок. Вот почему в самолете вам приходится подписывать бланк, в котором говорится, что вы не были на ферме перед поездкой.’ Она посмотрела на Энцо. ‘У тебя ведь есть разрешение, не так ли?’

Софи с беспокойством посмотрела на своего отца. ‘А ты?’

Энцо пренебрежительно пожал плечами. ‘На оформление документов для чего-то подобного могут уйти недели. У нас нет времени’.

‘Так как же вы собираетесь провести их через таможню?’ Спросил Бертран.

‘Я упакую их в подкладку своего чемодана. На рентгеновском снимке их не будет видно’.

Но Мишель покачала головой. ‘Ты знаешь, в наши дни TSA проверяет почти каждую сумку. Они найдут эти вещи в твоем чемодане, и ты не только потеряешь их, но и окажешься по уши в дерьме’.

‘Что ты будешь делать, папа?’ На мгновение Софи забыла о своей вражде с Мишель.

‘Я что-нибудь придумаю", - сказал Энцо, как будто придумать что-то могло быть самой легкой вещью в мире. Хотя, по правде говоря, он не имел ни малейшего представления о том, что именно он будет делать. Вместо этого он повернулся к своей белой доске и зашифрованному обзору, который он нацарапал на ней накануне. ‘Прямо сейчас нам нужно сосредоточиться на взломе кода Джила Петти’.

IV

Дождь еще не добрался до Ласкомбса, но, подъезжая по извилистой дороге к ферме, Николь видела, как на далеком горизонте собираются тучи. Ветер со вздохами проносился по холмам, собираясь в водовороты там, где горные потоки прорезают старые, как время, скалы, срывая листья с деревьев и поднимая их, чтобы унести по своему своенравному пути.

Все казалось таким нормальным. Трактор стоял во дворе, бензопила лежала рядом с деревянной эстакадой, на которой ее отец распиливал бревна. Собаки, как всегда, выбежали поприветствовать ее, не обращая внимания на смерть среди них, узнав по звуку старый Renault 4L, который ее отец купил для нее на автомобильном рынке. Когда она выходила из него, ветер хлестал ей в лицо, а собаки с лаем танцевали у ее ног. Она едва замечала их. Она посмотрела в сторону крыльца, где они так часто сидели теплыми летними вечерами, ее мать читала ей книги, которые она каждую неделю брала из библиотечного фургона, который останавливался в конце дороги. И когда дверь дома открылась, ей было трудно поверить, что это не ее мать выйдет поприветствовать ее. Еще труднее смириться с тем, что этого никогда не произойдет.

Ее отец стоял в дверях, глядя на нее. На нем все еще была старая плоская кепка, сдвинутая на затылок, рабочий комбинезон в рваных пятнах от работы на ферме, большие ботинки, облепленные грязью и дерьмом. Он выглядел несчастным, опустошенным. Как-то уменьшился.

Слезы снова навернулись ей на глаза, и она побежала через двор и вверх по ступенькам, чтобы броситься в его объятия. Они долго стояли, обнимая друг друга, цепляясь за каждое воспоминание, которое у них когда-либо было о женщине, которую они оба любили, на случай, если они могут ускользнуть так же, как она. Когда, наконец, она посмотрела ему в лицо, она не увидела слез в его глазах. Такие мужчины, как ее отец, не плакали. Они просто истекали кровью внутри и страдали молча.

В зале было темно, в кухне тлели остатки дубовых поленьев, в неподвижном воздухе висел запах несвежей стряпни. Тетя обняла ее и поцеловала. У нее тоже были сухие глаза, но Николь видела в них, что там были слезы. Есть предел тому, сколько можно плакать.

С ужасным чувством страха Николь толкнула дверь в спальню своей матери и увидела, что та лежит на кровати, а на прикроватных тумбочках по обе стороны от ее подушки горят свечи. Их пламя отбрасывало мерцающие тени на бескровную кожу лица ее матери, единственное тепло в сине-белом холоде смерти. Но морщины, образовавшиеся вокруг ее глаз и рта от месяцев боли, исчезли. Теперь она выглядела умиротворенной, в ней чувствовалась странная безмятежность.

Воздух был наполнен ароматом горящего воска и чего-то лекарственного, похожего на дезинфицирующее средство в больнице. Руки ее матери были сложены на коленях. Николь подошла к кровати, чтобы взять одну из них в свои. Она была шокирована тем, насколько это было холодно. Шокирована также тем, насколько мало был похож на ее мать этот мертвый человек: все оживление и индивидуальность исчезли, жизнь и смех давно ушли. Остался только сосуд, который их породил. На самом деле это совсем не ее мать.

Она закрыла глаза и снова подумала о том, как прошлой ночью стояла на коленях в аббатстве, молясь о быстром и безболезненном уходе. Она не могла не задаваться иррациональным вопросом, как и всю долгую дорогу из Гайяка, была ли она каким-то образом ответственна за смерть своей матери.

Они молча вместе дошли до старого заброшенного фермерского дома, мимо груды бревен, наваленных вдоль дороги, брезентовые чехлы хлопали и развевались на ветру. Облака закрыли солнце. Теперь они могли видеть дождь, окутывающий далекие холмы подобно туману. На горизонте сверкнула молния, и они услышали отдаленный раскат грома. Они на мгновение остановились, чтобы посмотреть, зная, что это всего лишь вопрос нескольких минут, прежде чем дождь доберется до них.

Ее отец почесал затылок пальцами, черными от сбора урожая грецких орехов. ‘Я не могу сделать это сам", - сказал он.

Николь подняла лицо, чтобы посмотреть на него, озадаченная.

‘Сделать что, папа?’

‘Управляй фермой. После смерти Мари…Я не могу делать это сам’.

Николь вздохнула. Ее мать так много делала на ферме, а также вела хозяйство, готовила для них, стирала белье. Ее отец был прав. Он никак не мог сделать все это сам. ‘Ты не можешь позвать на помощь?’

Он покачал головой, избегая ее взгляда. ‘Не могу себе этого позволить’. Он долго молчал. Возможно, только первые капли дождя, попавшие им в лица, подтолкнули его к последнему признанию. ‘Видишь ли, Николь, это всегда было нелегко. Устроить тебя в университет. Оплатить твою квартиру в Тулузе’. Он поднял большие, грустные, виноватые глаза, чтобы встретиться со своей дочерью. ‘Не могу сделать это и заплатить кому-то за помощь. Тебе нужно вернуться домой. Займи место своей матери’.

Глава шестнадцатая

Я

‘Криптография", - сказал Энцо. ‘От греческого. Kryptos, что означает "скрытый", и grafo, что означает "писать". Криптограф Рон Ривест однажды описал его как средство коммуникации в присутствии противников.’

Он сидел, раскачиваясь взад-вперед в кресле-качалке, все это время задумчиво глядя на свою белую доску. В руке он сжимал дегустационные заметки старого Жака Доменека. Он искал отправную точку.

Мишель сидела на лестнице, рядом с ней на ступеньке стоял недопитый бокал красного вина. Она подтянула колени к подбородку, обхватив руками голени, и уставилась на код, созданный ее отцом. Она понятия не имела, с чего даже начать, чтобы попытаться сломать это. Софи заняла место Николь за компьютером. Бертран стоял позади нее с бокалом вина в руке, указывая и подсказывая, пока она просматривала различные сайты в Интернете.

‘Википедия", - сказал он, и она постучала еще немного.

‘Хорошо’. Она прочитала вслух. ‘Одна из основных целей криптографии - скрывать смысл сообщений. Обычно не существование таких сообщений’. Она надула щеки и выдохнула через губы. ‘Поговорим об констатации очевидного’.

‘Нет, нет’. Энцо перебил ее. ‘Очевидное - это то, что мы так часто упускаем. Так что не повредит заявить об этом’.

Пальцы Софи застучали по клавиатуре, раздраженная тем, что ее отец поставил ее в тупик перед Мишель. ‘Вот книга под названием "Между шелком и цианидом", - сказала она. ‘О взломе кодов во время Второй мировой войны’.

‘Я читал это", - сказал Энцо. ‘Агенты использовали стихи, которые написали сами, в качестве основы для своих кодов’. Он ухмыльнулся. ‘Немцы никак не могли догадаться о следующей строке в статье, которая начиналась словами: “Член де Голля толщиной в двенадцать дюймов?”’

‘Папа, это отвратительно!’

"В этом и был смысл. Чем грубее или абсурднее, тем более невозможно для кого-то другого разгадать это’.

‘Это не похоже на моего отца", - сказала Мишель.

Энцо кивнул в знак согласия. Петти, похоже, был довольно лишенным чувства юмора человеком. ‘Но в любом случае ему не понадобилось бы так усложнять свой код. Он оберегал себя от случайного открытия. Я не думаю, что он когда-либо представлял, что кто-то будет предпринимать согласованные усилия, чтобы сломать это. Я думаю, это было почти как своего рода стенография. Больше для себя, чем для чего-либо другого.’

"Говорил ли ваш отец на другом языке?’ Бертран взглянул на Мишель.

‘Французский. Немного испанского. Не думаю, что он особенно свободно говорил ни на том, ни на другом’.

Софи подняла глаза на доску. ‘О, nm, ky, ks - это не французский. Это не похоже ни на один испанский, который я когда-либо видела’.

‘Нет, но это хорошая мысль", - сказал Энцо. ‘Что такое другой язык, кроме другого набора слов для обозначения того же самого? Например, французско-английский словарь - это всего лишь два списка соответствующих слов, один из которых в алфавитном порядке.’

‘Я понимаю, что вы имеете в виду’. Мишель подняла свой бокал и задумчиво отхлебнула. ‘Значит, вы думаете, что мой отец просто составил список терминов, которые он использует для описания вин, и сопоставил их с каким-то другим списком’.

‘Может быть, стихотворение?’ Вмешалась Софи. ‘Первая и последняя буквы каждого слова’.

‘Сомневаюсь’. Энцо покачал головой. ‘Слишком сложно. Это должно быть что-то, что он мог бы запомнить довольно легко, без ссылок на что-то написанное’. Он поймал на себе пристальный взгляд Софи и почувствовал укол вины за то, что так легко отмахнулся от нее. ‘Но это хорошая мысль’.

Ущерб, однако, был нанесен. Софи ограничила свое разочарование единственным, слышимым вздохом. Она повернулась обратно к компьютеру, и стук клавиатуры отразил ее раздражение, когда она ввела другой поиск в Google. Ее брови взлетели вверх от внезапного удивления, и она посмотрела на Мишель. ‘Ты знал, что веб-сайт твоего отца все еще есть в сети?’

Мишель пожала плечами. ‘Не нашлось бы никого, кто удалил бы это. Я думаю, что, вероятно, существуют тысячи сайтов, принадлежащих мертвым людям’.

Бертран ткнул пальцем в экран. ‘Вот. Что это?" - спросил я.

Софи вгляделась в экран. ‘Это ссылка на то, что называется "колесо вкуса". Что, черт возьми, такое "колесо вкуса"?"

Мишель сказала: "Это колесо, разделенное на вкусовые сегменты. Просто графическое представление вкусов и запахов. Концепция была впервые предложена кафедрой энологии Калифорнийского университета в Дэвисе. Мой отец опубликовал свою версию этого в книге, которую он написал о дегустации вин.’

Софи щелкнула мышкой и подождала мгновение. ‘И он разместил это прямо здесь, на своем веб-сайте’.

Энцо выбрался из кресла-качалки и обошел стол, чтобы взглянуть. Колесо было разделено на разноцветные сегменты. Внутреннее колесо было разделено на десять воспринимаемых категорий вкуса и запаха, самой большой из которых были фрукты. Затем были представлены сладкие, древесные, пряные, пикантные, травяные, цветочные, ореховые, минеральные и молочные продукты, которых было меньше всего. Каждой категории был присвоен свой цвет, разделенный с помощью внешнего круга на отдельные вкусы, представленные тональными вариациями этого цвета. Фрукты были разделены на красные и зеленые, начиная с яблок, груш и лимонов, заканчивая черносливом, инжиром и джемом. Специи были розового цвета и включали табак, дым и лакрицу; в то время как молочные продукты, которые были желтого цвета, включали только сливочное масло и сливки. Всего было шестьдесят четыре вкуса.

Энцо покачал головой и восхитился запахами и приправами, которые люди смогли различить в вине. Молотый кофе. Кожа. Срезать траву. Произносить тосты. Камни. И все же, все это было тем, что он сам ощущал в том или ином вине на протяжении многих лет. Фиалки, вишни, жареные орехи. Некоторые были привлекательными, другие - менее. Земля, зеленый перец, бензин. Он скривил лицо при одной мысли об этом.

Бертран сказал: ‘Смотрите, он также перечисляет слова, которые использовал для описания чувственных качеств вина во рту’. Он указал на алфавитный список из семнадцати слов под колесом. Они прошли путь от вяжущих, описывающих танины, от которых сморщивается рот, до твердых, тяжелых и острых, до жидких, символизирующих отсутствие вкуса и насыщенности.

‘Хорошо, ’ сказал Энцо, ‘ распечатайте все это для меня’. Он почувствовал дрожь возбуждения. Все начинало становиться на свои места. ‘Это дает нам в значительной степени его полный вкусовой словарь, описывающий, какой запах он ощущал в вине и как оно ощущалось у него во рту. Почти наверняка именно для этого он создал коды’.

‘А также его рейтинги", - добавила Софи.

Бертран кивнул. ‘От А до F и от 1 до 5’.

‘Что означает...’ Энцо произвел быстрый мысленный подсчет. ‘... мы ищем в общей сложности девяносто два кода’. Он вынул страницы из принтера, когда тот выдавал их через струйный принтер, и подошел к белой доске. Он стер кодированную оценку Петти для Sarrabelle Syrah и начал перечислять вкусы в столбцах, начиная с фруктовых. Затем он перешел к односложным чувственным описаниям и, наконец, к рейтингам. Это заняло у него почти десять минут, и остальные молча наблюдали, как его маркер со скрипом прокладывает свой путь по блестящей белой поверхности. ‘Хорошо. Энцо отступил назад и просмотрел списки, прежде чем взять записи, которые они сделали в доме старого Доменека прошлой ночью.

Он внимательно изучал свои каракули, сосредоточенно хмурясь. С течением ночи его почерк становился все менее и менее разборчивым.

‘Вот, ’ сказал он наконец. ‘Петрус Поммероль 2001 года, который у нас был. Доменек согласился с опубликованным описанием Петти вина с сильными оттенками лакрицы и ванили’. Он пробежал пальцем по своим заметкам, останавливаясь и постукивая в конце страницы. ‘Теперь, когда он попробовал три сорта красного "Гайяк", для которых у нас есть только закодированные ноты, он различил ваниль и лакрицу в сире "Саррабель" и ваниль в кюве "Ле". Он протянул руку в сторону Бертрана. ‘Дай мне распечатки’.

Бертран вручил ему зашифрованные рецензии на три вина, которые они взяли в Cordes en Ciel, и Энцо прикрепил их к стене рядом с доской. Он стоял, старательно просматривая их, прежде чем раздражение вырвалось на выдохе из поджатых губ. ‘Проблема в том, что существует слишком много повторяющихся кодов. Есть коды, уникальные для каждого из них, но есть и несколько. У нас нет способа узнать, какой из них может быть лакричным. А из тех, что повторяются, какой может быть ванильным’. Он откинулся в кресле-качалке и уронил свои заметки на колени. ‘Черт! Образец слишком мал. Нам нужно было бы продолжать дегустацию вин до тех пор, пока мы не нашли бы уникальный вкус, соответствующий уникальному коду, или нескольким кодам, которые повторялись бы так часто, чтобы мы могли быть уверены в совпадении.’

Софи приподняла бровь и усмехнулась. ‘Что ж, я полностью за то, чтобы дегустировать больше вин’.

Но Энцо был непреклонен. ‘Нет. Это не выход’. Он бросил на Бертрана полу-извиняющийся взгляд. ‘Это была хорошая идея, но мы не собираемся таким образом взламывать код’.

‘Ну и как мы собираемся это сломать?’ Софи склонила голову набок, глядя на отца.

‘Мы не собираемся ничего предпринимать. Вы должны оставить меня в покое, чтобы я мог подумать об этом’. Он бросил печальный взгляд на Мишель. ‘Все вы’.

Софи встала. ‘Что ж, спорить с ним нет смысла. Когда мой папа принимает решение о чем-то, вот и все’. Она взяла Бертрана за руку. ‘Давай, поедем в город и найдем кафе’. Она выбежала оттуда с Бертраном на буксире. Энцо увидел, что дождь все еще падает с небес.

Он вздохнул и повернулся к Мишель. ‘Ты можешь остаться, если хочешь’.

Но Мишель покачала головой. ‘Нет. Тебе нужно подумать. Я это понимаю’.

‘Я сожалею о Софи’.

‘Я тоже это понимаю. Может быть, на ее месте я бы чувствовала то же самое’. Она поднялась с лестницы и пересекла комнату, чтобы нежно поцеловать Энцо в лоб. Он почувствовал запах ее духов и ее тепло, и на мгновение у него возникло искушение забыть о кодах и убийцах и отвести ее в спальню. Но мысль о том, что кто-то еще, возможно, вот-вот пропадет, что кому-то еще грозит та же участь, что Петти и Косте, и, вероятно, остальным в досье Русселя, давила на его совесть, и он знал, что Мишель придется подождать. Он сжал ее руку и почувствовал прилив сожаления, когда она вышла на террасу, чтобы взять свой зонтик и смело встретить дождь.

Он встал, подошел к винному стеллажу и достал бутылку Chateau Lacroux 2001 Vignes de Castellan. Он откупорил его и налил себе на дюйм, прежде чем разлить по бокалам насыщенный красный напиток. Вино выдерживалось при идеальной комнатной температуре и источало характерные ароматы гайяка из винограда сортов дюрас и брауколь. Это заставило его впервые за несколько часов подумать о щенке, и он тщетно оглядел комнату, прежде чем заметил его, крепко спящего, свернувшись калачиком, под столом. Энцо улыбнулся. Дочери и собаки, подумал он. Бесконечные неприятности. Но всегда стоит того. Он сделал глоток вина. Красные фрукты, привкус черной вишни, лакрицы.

Он отнес бутылку к креслу-качалке, сел и наполнил свой стакан. Потягивая вино, он рассматривал все вкусы, которые записал на доске, пока они не расплылись у него перед глазами. Он снова наполнил свой бокал и обратил внимание на зашифрованные рецензии: ky, ms и nj. wjc. gf + amp;lbj +++ jmo, zt и nm, причем немного nj уступило место ky, la и ma

Буквы всегда были в группах по два или три. Некоторые из них образовывали слова, такие как la и ma. Другие вообще не имели смысла. jmo или hh.

Он выпил еще вина и закрыл глаза. Но коды все еще были там, запечатленные светом на его сетчатке. В этом должна была быть простая логика. Он вспомнил свой собственный намек на французско-английский словарь. Два списка соответствующих слов, один из которых был в алфавитном порядке. И что-то начало проникать в его сознание откуда-то из глубины. Что-то назойливое, настойчивое, похожее на стук дятла, сверлящего отверстия в деревьях. При этой мысли у него заболела голова, и он иррационально задался вопросом, бывают ли у дятлов когда-нибудь головные боли. Он почувствовал, как бокал выскользнул у него из руки, и поставил его на пол, прежде чем уронить. Там что-то было. Что-то, до чего невозможно дотянуться. Что-то, что кто-то сказал. Что-то прямо перед его глазами. Ключ к разгадке кода. Но он был такой, такой сонный.

Он был далеко внизу. Здесь было очень темно, и странные существа плавали во мраке, прячась в тени, выпуклые глаза смотрели на него сквозь листья, которые колыхались в водоворотах холодной-прехолодной воды. На его леске произошел рывок, и он понял, что кислорода осталось очень мало. Он мог слышать голос откуда-то очень далеко сверху, зовущий его обратно на поверхность. Он нашел что-то здесь, внизу, и хотел рассказать им. Но он знал, что не должен подниматься слишком быстро, иначе потеряет это.

Он оттолкнулся в сторону голоса, грязь и песок поднимались вокруг него. Он откинул голову назад и увидел свет, и снова услышал голос, и обнаружил, что поднимается с пугающей скоростью. Слишком быстро. Он вырвался на поверхность, задыхаясь.

‘Папа!’ Софи уставилась на него. ‘Ты выпил’.

Энцо нахмурился. ‘Всего пару бокалов’.

Открылась дверь с террасы, и вошла Мишель. Софи повернулась, чтобы посмотреть на нее. ‘Где ты была?’

‘Я ждал в машине, пока не увидел, что ты возвращаешься’.

‘Ну, этот великий ум, который хотел, чтобы мы оставили его в покое, чтобы он мог сосредоточиться, выпил немного вина и заснул. Знаете, так поступают старики. Засыпают в креслах’. Она бросила на Мишель очень целеустремленный взгляд, на случай, если та упустила суть.

‘Который час?’ Энцо проигнорировал колкость дочери.

Бертран посмотрел на часы. ‘ Почти шесть. Вы отсутствовали пару часов, месье Маклеод.

Энцо напряженно встал и сосредоточился на белой доске; затем он сорвал со стены одну из зашифрованных рецензий и уставился на нее, пытаясь вспомнить. И тогда он вспомнил. Он обернулся и увидел, что на него выжидающе смотрят три лица, он улыбнулся и помахал листком бумаги в воздухе. ‘На самом деле все довольно просто’.

‘Что такое?’ Софи взяла у него рецензию и просмотрела ее.

‘Кодекс’.

‘Ты сломал его? Во сне?’

‘Может быть, я спал, а может быть, и нет’. Он повернулся к доске и поднял свой маркер. Остальные с внезапным любопытством наблюдали, как он пишет l, b и j, затем снова повернулись к ним. Улыбка озарила его лицо. ‘Что эти буквы значат для кого-либо’. Все они тупо уставились на доску. ‘Хорошо. Давайте напишем их с заглавной буквы. Это имеет большое значение’. Он написал "Элбджей". ‘Давай. Вы должны это увидеть. ’По-прежнему ничего. ‘Ладно, может быть, вы были слишком молоды. Но в шестидесятые, во время войны во Вьетнаме, эти инициалы были у всех на устах’. Он произнес их вслух. ‘ЛБД’.

И тогда Мишель упала в цене. ‘Линдон Б. Джонстон. Он был приведен к присяге в качестве президента после убийства Кеннеди’.

‘Хорошая девочка’. Он повернулся обратно к доске и записал WJC.

Теперь Мишель не смогла сдержать улыбку на лице. ‘Уильям Джефферсон Клинтон. Они все президенты Соединенных Штатов!’

Но Энцо предостерегающе помахал пальцем. ‘Не все из них. Не было девяноста двух президентов’. Он протянул к ней открытые ладони. ‘Ты сама сказала мне как-то вечером, Мишель. Украшение вечеринки твоего отца, когда он был ребенком’.

Осознание озарило ее, как солнечный свет, пробивающийся сквозь темную тучу. ‘Штаты!’ - сказала она. ‘Президенты и штаты’.

Энзо написал о Кае.

‘Кентукки’.

Затем Нью-Джерси.

‘Нью-Джерси’.

Он лучезарно улыбнулся им. ‘Самый распространенный из всех кодов. Те, которыми пользуются миллионы людей каждый день. Почтовые коды. Это так просто. Его родители заставили его запомнить все штаты и всех президентов, когда он был еще ребенком. Он никогда не собирался их забывать. Поэтому каждый вкус на колесе был привязан к одному из них.’

‘В каком порядке?’ Спросила Софи.

Энцо пожал плечами. ‘Штаты будут расположены в алфавитном порядке, президенты - в хронологическом. Все, что нам нужно сделать, это выяснить, с какой части колеса вкусов он начал’.

Софи сказала: ‘Нам нужен список штатов и президентов’. Она обогнула стол, подошла к компьютеру и набрала быстрый поиск в Google. На ее лице появилась улыбка. ‘Пятьдесят штатов и сорок три президента. На самом деле, сорок два, потому что один из них занимал этот пост дважды. Разве интернет не замечательная вещь?’ Она щелкнула пару раз мышкой, затем нажала кнопку печати, и принтер начал выдавать список штатов США и американских президентов.

Мишель смотрела на закодированные оценки, присвоенные трем винам, которые они пробовали, затем взглянула на доску Энзо. ‘Это не совпадает, Энзо’.

‘Что вы имеете в виду?’

‘Ну, если бы от A до F и от 1 до 5 кодировались в последнюю очередь, тогда можно было бы ожидать, что все они будут недавними президентами. Но это не так. Смотри.’ Она указала на партитуру, которой ее отец наградил кюве Chateau Lastours 2001 Special. ‘АЛИ и Калифорния. Это, должно быть, Авраам Линкольн и Честер Артур.’

‘Мы неправильно их поняли, вот почему’. Все повернулись, чтобы посмотреть на Бертрана. ‘Посмотрите на описание ощущения вина во рту. WJC. LBJ. GF.’

‘Билл Клинтон, Линдон Джонстон, Джеральд Форд", - сказала Мишель. ‘Все верно, в самом последнем конце списка’.

‘Итак, мы возвращаемся к сенсорным описаниям", - сказал Энцо. ‘Начиная с Джорджа У. Буша’. Он написал "GWB" против "Thin".

Софи спросила: "Как Джил Петти снова описал "Худышку"?" Она открыла страницу с перечнем вкусов и ощущений Петти, затем расхохоталась. ‘Не хватает вкуса и тела’. Она прокрутила список вверх. ‘А его отец? GHWB? Простое. Крепкое, пригодное для питья вино, без особых изысков. Два президентства Буша доведены до совершенства’. Она посмотрела на Мишель, ухмыляясь. ‘Ты думаешь, твой отец специально подобрал это?’

‘Почему-то я в этом сомневаюсь. Больше похоже на счастливое совпадение’.

‘А как насчет Клинтона?’ Спросил Бертран. ‘Назовите его чувственное прилагательное’.

Софи собрала их вместе из разных списков и едва могла говорить от смеха. Когда, наконец, ей удалось взять себя в руки, она сказала: ‘Уильям Джефферсон Клинтон подпадает под категорию приятных’. Что вызвало спонтанный взрыв смеха по всей комнате. Браукол проснулся и начал лаять.

‘Возможно, у твоего отца все-таки было тайное чувство юмора", - сказал Энцо. Он взял распечатку президентов и государств и, начав с нижней части доски, проделал обратный путь по списку сенсорных описаний, оценок и вкусов, ставя инициалы против каждого. ‘У некоторых из этих президентов были те же инициалы, что и у штатов, или у каждого другого, так что, похоже, он добавил вторую букву фамилии, чтобы их различать’.

Когда он добрался до вкусов, которые скопировал из "Колеса вкусов", Софи спросила: "Откуда ты знаешь, с чего он начал перечислять вкусы?’

‘Я не знаю. Но давайте предположим, что, как и я, он начал с самой большой группы, Fruit. Мы присвоим инициалы порядку, в котором я их записал, а затем посмотрим, насколько они совпадут с нашими собственными дегустациями.’

Ему потребовалось еще несколько минут, чтобы закончить писать почтовые индексы штатов против вкусов, заканчивая надписью AL против Apple. Он порылся в куче бумаг, чтобы извлечь свои заметки о дегустациях Доменека.

‘Хорошо, тогда дуб будет NM. Мы пробовали его в Lastours и Sarrabelle’. Он проверил два зашифрованных отзыва и нашел NM во вкусовых линейках обоих. ‘Пока все хорошо. Мы также обнаружили ваниль как в кюве Леа, так и в Саррабель Сира. Это означает, что мы должны найти Нью-Джерси в их вкусовых линейках’. Он проверил. ‘И вот они здесь’.

‘А лакрица?’ Спросил Бертран. ‘Мы нашли ее и в Сире’.

Энцо посмотрел на доску. ‘Лакричник - это О.". Он сверил это с рецензией. ‘И вот оно.’ Он поднял глаза, сияя удовлетворением. ‘Клянусь Джорджем, я думаю, у нас получилось!’ Он снял со стены рецензию на кюве Chateau Lastours Special 2001 и поднял ее перед собой, чтобы переключать внимание с доски на бумагу. Зазвонил его мобильный. ‘Поняла это завещание, ты Софи? Я хочу перевести это’.

Софи вынесла его телефон на террасу, и Энцо начал переводить зашифрованный отзыв, лежащий перед ним.

‘Цвет-темно-красный с кирпичными тонами. Аромат - дымчатый дуб с дикими фруктами, завершающийся крепкой измельченной клубникой. Во рту - мягкие танины, бархатистые и округлые. Долгое послевкусие. Продолжительность жизни - от пяти до восьми лет. Оценка -B1. ’ Он посмотрел на Мишель. ‘Без сомнения, он сделал его немного красочнее, когда писал о нем для информационного бюллетеня, но это его основное описание вина’. Он взял рецензию на Sarrabelle Syrah. ‘И, похоже, он нашел свой Святой Грааль здесь, в Гайаке. Он присвоил Сираху оценку А1’.

Софи вернулась и мягко закрыла за собой дверь. Энцо сразу увидел, что она побледнела.

‘Что не так?’

Она прерывисто вздохнула, пытаясь сдержать свои эмоции. ‘О, просто, ты знаешь... Мы здесь, смеемся, пьем вино, разгадываем коды ...’ Она покачала головой. ‘Это была Николь. Похороны ее матери послезавтра’.

Глава семнадцатая

Я

С темного неба лил дождь, ровный и медленный. Черные зонты боролись за место над головами скорбящих. Трава под ногами превратилась в грязь, забрызгивая черные ботинки, которые были начищены до блеска только этим утром. Мраморная плита, закрывавшая семейную гробницу, была сдвинута в сторону краснолицыми профессионалами с помощью веревок. Зловонный воздух поднимался из бетонной ямы внизу. Там, внизу, были другие гробы. Бабушка и дедушка Николь. Николь наблюдала, как носильщики гроба, напрягая руки и лица, опускали ее мать в темноту. Однажды ее отец присоединится к своей жене. И Николь присоединится к ним обоим, когда придет ее очередь. Для молодой девушки было спасительно, глядя вниз, в зияющую тьму вечности, знать, что именно здесь лежит ее будущее.

Вид ее матери, исчезающей в темноте, вызвал новые слезы на глазах, которые боролись за то, чтобы остаться сухими, и она почувствовала утешение от руки Фабьена, скользнувшей по ее плечу. Она подняла глаза и увидела Энцо, стоящего по другую сторону могилы, его рот сжат в мрачную линию, глаза полны печали. Она знала, что шотландцы часто надевают килты на свадьбы. Она понятия не имела, что они надевали их и на похороны. И она была тронута тем, что Энцо взял на себя труд. Он представлял собой поразительную фигуру в своей белой рубашке с черным галстуком, черном парадном пиджаке и восьми метрах плиссированной шотландской шерсти , из которой был сшит его килт. Серебряная отделка черного кожаного споррана тускло поблескивала в том скудном свете, который пропускало небо. Были и небольшие, продуманные штрихи. Черные проблески по обе стороны длинных темных носков, которые натягиваются на крепкие икры и сворачиваются ниже колена. Черные ботинки, зашнурованные выше лодыжек. Его черные волосы, стянутые сзади в свой обычный конский хвост и перевязанные черной лентой. Но они почему-то казались более седыми, их белый отблеск был менее заметен.

А потом все закончилось, скорбящие расходились от края могилы, среди могил и надгробий этой крошечной кладбища в тени холмов. Мимо старой каменной часовни с ее выцветшими витражными окнами, на узкую дорогу, которая вилась среди нагромождения средневековых домов, сгрудившихся вокруг этого места последнего упокоения. Желуди, упавшие с высокого дуба за стеной, хрустели под ногами, и это был единственный звук, нарушивший шаркающую тишину, когда они уходили.

Николь взяла отца под руку, когда они шли к машине. Он был крупным мужчиной, уменьшенным потерей, сгорбленным и побежденным. Он выглядел неуклюжим и неуютным в костюме, который ему не шел, который не застегивался на живот, который увеличился с тех пор, как он надевал его в последний раз.

Энцо стоял в стороне и наблюдал за отцом и дочерью с болью в сердце. Печаль за них, противоречивые воспоминания для него. Он почувствовал, что кто-то остановился рядом с ним, и, повернув голову, обнаружил, что смотрит в настороженные черные глаза Фабьена Марре. Гнев вытеснил меланхолию. Он понизил голос. ‘Мне казалось, я говорил тебе держаться подальше от Николь’.

‘И я должна слушать мужчину в юбке?’

Если бы они не были на похоронах, Энцо уложил бы его быстрым левым хуком. По крайней мере, в его воображении. Он сдерживал свой гнев, сжимая и разжимая кулаки по бокам, затем засунул руки в карманы куртки, чтобы держать их под контролем. Он подумал обо всех часах, которые они потратили на расшифровку оценок Гейлака Петти. Энзо очень хотелось прочитать, что Петти написал о специальном кюве Лорана де Бонневаля, поскольку он пробовал его сам. Но этого не было среди зашифрованных отзывов, загруженных с сервера. Вина La Croix Blanche, однако, имели. Он сказал: "Мы расшифровали отзывы Петти о ваших винах’. И увидел, как напрягся Фабьен.

‘О?’

‘Разве вы не хотите знать, как он их оценил?’

‘Мне наплевать, что думал Петти’.

‘Три оценки A2 и две B1. Мы полагаем, что он, должно быть, планировал изменить свои оценки стоимости вин Gaillac, иначе все они были бы оценены в 1 ". Вряд ли найдется хоть одно вино, которое стоило бы больше пятнадцати евро.’

Фабьен ничего не сказал.

‘Ему понравились ваши вина, месье Марре. Если бы он опубликовал эти рейтинги, вы бы уже продавали их по всей Америке’.

‘Так почему я должен хотеть его убить?’

Энцо задумчиво посмотрел на него. ‘Я не уверен, что ты стал бы. Но, в таком случае, вы никак не могли знать, что он вообще вас оценит, если мы хотим верить, что вы выгнали его с виноградника.’

‘Для меня не имеет значения, во что вы верите’.

‘А как насчет Николь? Для тебя имеет значение, что она думает?’

Нахмуренные брови молодого человека сошлись в узел. ‘Почему бы нам просто не оставить Николь в покое?’

‘Ты тот, кто втягивает ее в это. Ты тот, кто здесь’. Он взглянул в сторону вереницы машин и увидел, как отец и тетя Николь уезжают, оставив ее стоять на дороге. Она повернулась и посмотрела на Энцо и Фабьена, и они оба увидели ее беспокойство. ‘Тебе не следовало приходить на похороны, Марре. Тебе здесь нечего делать’.

И когда он шел через небольшую автостоянку к Николь, он понял, что дождь прекратился, и опустил зонтик. Он взял ее на руки и долго держал, прежде чем отпустить с неожиданными слезами на глазах.

Она сказала: ‘Спасибо, что пришли, месье Маклауд’. Она протянула руку и коротко коснулась его лица холодными кончиками пальцев. Крошечное выражение благодарности и привязанности. ‘Когда ты уезжаешь в Америку?’

‘Я вылетаю завтра. Сегодня днем я отправляюсь в Париж’.

Она почти незаметно кивнула в сторону Фабьена, который остался стоять одинокой фигурой у кладбищенских ворот. ‘Надеюсь, между вами двумя нет никаких неприятностей, месье Маклауд. Мне правда нравится.’ Она избегала его взгляда, сосредоточившись куда-то вдаль. ‘Я думаю, что он действительно особенный.’ И она бросила быстрый, встревоженный взгляд на Энцо, чтобы оценить его реакцию.

Но он оставался бесстрастным. ‘Будь осторожна, Николь", - вот и все, что он сказал.

Затем она взяла обе его руки в свои и внимательно уставилась в землю. Она сделала глубокий прерывистый вдох и повернула к нему лицо. ‘Есть кое-что, что вы должны знать’. Он увидел боль в ее глазах. ‘Я не вернусь в университет, месье Маклауд’.

Двор все еще был забит машинами, а дом полон скорбящих, которые ели пирог с заварным кремом и пти-фур, приготовленный тетей Николь накануне, и пили вино, которое Фабьен привез на заднем сиденье своего фургона "четыре на четыре". Отец Николь сменил костюм, как только вернулся в дом. Теперь он снова чувствовал себя комфортно в своем рабочем комбинезоне и матерчатой кепке, стремясь двигаться дальше, забивать голову работой и не оставлять места для мыслей или воспоминаний. Они с Энцо поднялись по тропинке на холм над домом, туда, где он гулял с Николь в день ее возвращения. С юга подул теплый ветерок, чтобы очистить небо от вершин холмов. Самый сильный дождь прошел. Потрепанные и разорванные облака позволяют фрагментам света пробиваться сквозь них, чтобы в постоянно меняющихся формах мчаться по волнистому ландшафту, вестники, несущие обещание лучшей погоды в будущем.

‘Это разбивает мне сердце, месье Маклеод. Это действительно разбивает’. Собаки с лаем умчались вперед, разбросав стайку кур вокруг заколоченных остатков заброшенного фермерского дома на вершине холма.

‘Она умная девушка, месье Лафейль. Самая яркая в своем году’.

Ее отец поднял руки в жесте вины и разочарования. ‘Я знаю, я знаю. Она заслуживает лучшего. И я ценю все, что вы для нее сделали, правда ценю. ’ Он беспомощно покачал головой. ‘ Но у меня просто нет денег. Он неопределенно махнул рукой в воздухе. ‘Ферма - это все, что у меня есть. Так я зарабатываю на жизнь. У меня нет другого выбора, кроме как работать. И я просто не могу делать это сам. Видит бог, возможно, мне даже придется уступить несколько полей моим соседям. Мы уже делали это однажды, на сезон, после того, как я чуть не отрезал себе ногу бензопилой.’

Они остановились на вершине его мира и посмотрели на землю, которая связывала его так же, как и кормила его. Земля, которая требовала не только его жизни, но и жизни его дочери.

‘Единственное светлое пятно для Николь в этом мрачном месте, в котором мы находимся, месье Маклеод, - это молодой Фабьен Марре. Он прибыл вчера. Он оказал ей большую поддержку. Приятный парень. Он сумел изобразить улыбку и обратил ее к Энцо. ‘И он из этой страны. Такой же, как мы’. Он покачал головой. ‘А я-то думал, что она никогда не найдет себе мужчину’.

Энцо кивнул. Какие бы сомнения у него ни были по поводу Фабьена Марре, сейчас было не время и не место их озвучивать. Но там, где отец Николь видел в молодом виноделе свет в их тьме, Энцо опасался, что он, возможно, отбрасывает еще более глубокие тени. Он надеялся, что ошибается.

II

Мрачные розовые сумерки, словно вуаль, опустились на крыши Парижа. Дождь на юго-западе столицы не коснулся. Воздух был по-осеннему мягким, вибрируя от звуков движения на бульварах. Люди сидели за столиками возле кафе, наслаждаясь бабьим летом, потягивая охлажденное вино, оживленная болтовня сливалась со звуками птиц, которые пикировали в проносящихся облаках между зданиями.

Энцо шел по улице Турнон от бульвара Сен-Жермен к Сенату, освещенному прожекторами камню Верхнего здания, окрашенному в золотой цвет на фоне синего, переходящего в красный. Он остановился перед огромными зелеными дверями, которые открывались в скрытый мир парижских двориков, и, поколебавшись всего мгновение, набрал код входа.

Со двора за домом он мог видеть, что окна Раффина были открыты навстречу ночи. Мягкая классическая музыка из стереосистемы плыла в нежном вечернем воздухе, освещаемая светом, который падал на булыжники из незакрытых ставнями окон. Негодование, которое несколько дней назад подпитывало его решимость поговорить с Раффином, теперь уступило место нервному предчувствию.

Раффин тоже, казалось, нервничал. Он сомневался в том, сможет ли встретиться с Энцо в тот вечер. Но Энзо подчеркнул, что это был бы их единственный шанс встретиться, и поэтому он отменил встречу и перезвонил, чтобы сказать Энзо, чтобы тот приехал в квартиру.

На столе стояла открытая бутылка вина, а рядом с ней два бокала. Раффин был одет в безукоризненно отглаженные брюки в складку, которые облегали коричневые замшевые итальянские туфли. Его белая рубашка выглядела свеженакрахмаленной, расстегнутая на шее, воротник поднят так, что до него доходили мягкие каштановые волосы. Они были длиннее, чем когда Энцо видел его в последний раз. Его острая, угловатая челюсть была гладко выбрита и все еще хранила аромат какого-то дорогого лосьона после бритья, который Энцо не мог определить и, вероятно, не мог себе позволить. Раффин закурил сигарету, которую держал между длинными пальцами, и посмотрел на Энцо бледно-зелеными глазами. ‘Не выпьете ли стаканчик?’

Энцо кивнул и неловко сел за стол.

Раффин налил два бокала. ‘Итак, как продвигается расследование?’

‘Что ж. Я надеюсь, что эта поездка в Америку поможет мне разобраться в этом".

‘Тебя долго не будет?’

‘Пару дней’. Энцо сделал глоток вина и взглянул на бутылку. Конечно, это было что-то хорошее. Приорат Clos Mogador 2001 года. Чернильно-фиолетовое бордо с богатыми, насыщенными тонами черники и малины и подрумяненным свежим дубом. Энцо подумал, что оно, вероятно, стоило пятьдесят евро или больше.

Раффин сел напротив. ‘Расскажи мне’.

И тогда Энцо рассказал ему все. О зашифрованных рейтингах Петти и о том, как они взломали код. О его статье о ГМ-дрожжах, рекомендующей бойкотировать американские вина. Что вызвало изумленный свист Раффина. О покушении на жизнь Энцо на виноградниках Шато Сен-Мишель. Жан-Марк Жосс и Орден дайв-Бутей. Жандарм Руссель и его досье на пропавшего человека. Обнаружение Сержа Коста, который за один вечер самостоятельно перешел из папки с делом о пропавшем человеке в дело об убийстве. И, конечно, Фабьен Марре, на чьем винограднике нашли приют два трупа и который, казалось, был охвачен неестественной ненавистью к Джилу Петти.

Раффин слушал молча. - А поездка в Америку? - спросил я.

‘Я беру образцы почвы для анализа. Если мы сможем сопоставить их с вином, взятым из желудка Сержа Косте, это вполне может привести нас к нашему убийце’.

‘Есть какие-нибудь соображения?’

Энцо покачал головой. ‘Не совсем’.

‘Что насчет этого Фабьена Марре?’

Энцо мрачно поджал губы. ‘Надеюсь, что нет, Роджер. Николь, кажется, по-настоящему привязалась к нему’.

Раффин удивленно поднял бровь, но Энцо ничего не пояснил. ‘И это все? Это то, что было так важно для тебя, что ты пришел и сказал мне?" Вы не могли проинформировать меня по электронной почте?’

Энцо кивнул. ‘Я мог бы’.

‘Так для чего ты на самом деле здесь?’

Энцо ответил на его немигающий взгляд. ‘Керсти’. Он увидел, как у Раффина сжалась челюсть.

‘Я так и думал. Как ты узнал?’ Но он поднял руку, упреждая ответ Энцо. ‘Нет, не говори мне. Это была Шарлотта, верно? Она приезжала повидаться с тобой в Гайяк?’

‘Я имел право знать’.

‘Это не ее чертово дело!’ Голос Раффина повысился от гнева. ‘Ревнивая сука!’

‘Она не так это рассказывает’.

‘Нет. Ну, она бы не стала, не так ли?’

‘Она считает, что это ты ревнуешь ко мне и к ней’.

Раффин бросил на него мрачный взгляд. ‘Насколько я слышал, нет ни тебя, ни ее’.

‘Ну, тут ты, может быть, и прав. Но я пришел не для того, чтобы говорить обо мне и Шарлотте. Или о тебе и Шарлотте’.

‘Керсти уже большая девочка, Энцо. Ей не нужно, чтобы ее папочка проверял ее парней’.

‘Я не хочу, чтобы ты виделся с ней, Роджер?’

‘Почему?’

‘Потому что я не думаю, что ты подходишь ей’.

‘Почему?’

Энцо уставился на него и изо всех сил пытался найти ответ. Дело было не в их разнице в возрасте, которая составляла всего семь лет - не больше, чем разница между Энцо и Паскале. Так в чем же дело? Роджер был успешным журналистом. Симпатичный молодой человек. Овдовел, поэтому был доступен. Как и все остальное, это было то, что сказала Шарлотта: ‘В Роджере есть что-то темное, Энцо. Нечто, к чему невозможно прикоснуться. К чему ты бы не хотел прикасаться, даже если бы мог. ‘Ты просто не такой’. Даже для Энцо это прозвучало как самая слабая из причин.

‘О, отвали, Энзо’. В этом не было никакой злобы, просто усталое пренебрежение. Раффин встал, но Энзо потянулся через стол и взял его за запястье.

‘Я не прошу тебя, Роджер...’

‘Что ж, это действительно здорово слышать от тебя!’ Ее голос поразил его. Он обернулся и увидел, что она стоит в дверях спальни. Энцо мог видеть себя за ней в зеркальных дверях. Он мог видеть шок на своем собственном лице.

‘Керсти’. Он бросил сердитый взгляд на Раффина. ‘Ты ублюдок, ты меня подставил’.

‘Нет’. Керсти вошла в комнату. ‘Я тебя подставила. Я не могла поверить, когда Роджер сказал, что, возможно, ты придешь, чтобы предостеречь его’. Ее длинные каштановые волосы веером рассыпались по квадратным плечам. На ней была светло-голубая рубашка, завязанная на талии поверх обрезанных джинсов. Она была высокой и элегантной, и Энцо счел ее довольно красивой.

Он встал. ‘ Послушай, Керсти...

Но она не слушала. Она вошла в комнату. ‘Я не мог поверить, что мужчина, которому было наплевать на то, что он бросил свою семилетнюю дочь, объявился двадцать лет спустя и рассказал ей, с кем она могла встречаться, а с кем нет. Я не верила, что у кого-то может быть такая наглость. Она слегка фыркнула от отвращения к самой себе. ‘Показывает тебе, что я знаю’. Она очень прямо посмотрела на своего отца. ‘Во всяком случае, уж точно не ты’.

‘Керсти, я не пытаюсь указывать тебе, что делать’.

‘Нет?’

‘Я просто обеспокоен, вот и все’.

‘Ну, знаешь что, отец? Я никогда не нуждался в твоих советах за все те годы, что тебя не было рядом. Сейчас они мне не нужны’.

Они втроем стояли в напряженной тишине, и из одной из других квартир они услышали, как кто-то играет на пианино. Какая-то веселая возня в стиле рэгтайм, которая, казалось, только издевалась над ними.

‘Я думаю, тебе лучше уйти", - сказала Кирсти. И когда Энцо не сделал ни малейшего движения, чтобы уйти, она добавила: ‘Я не прошу тебя...’

III

‘Я не могу поверить, что ты сделал это, Энцо!’

‘Ты говоришь совсем как она’. Он был раздражен и защищался.

‘Я не удивлен’.

‘В любом случае, это ты рассказал мне о них. Что, по-твоему, я собирался делать?’

Шарлотта покачала головой, широко раскрыв глаза от недоверия. ‘Я ни на минуту не думала, что ты ворвешься туда, чтобы установить закон. Это двое взрослых людей, Энцо. У вас нет права.’

‘Тогда почему вы рассказали мне?’

‘Потому что я думал, что ты имеешь право знать’.

Энцо выдохнул свой гнев и разочарование сквозь стиснутые зубы. Он посмотрел вниз на улицу из окна кухни Шарлотты и увидел мужчину, выгуливающего свою собаку. В остальном улица Кожевенных заводов была пустынна под уличными фонарями этого слегка захудалого квартала в тринадцатом округе, где мельницы и кожевенные заводы когда-то сливали свою промышленную желчь в реку Бьевр.

Шарлотта обустроила свой дом в офисе бывшего торговца углем, создав внутренний сад и атриум в бывшем внутреннем дворе, где она теперь консультировала своих пациентов. Галереи на каждом этаже выходили в сад и вели в спальни, похожие на аквариумы за стеклянными стенами. Его эксцентричность отражала характер его владельца.

Он отвернулся от окна, чтобы посмотреть ей в лицо. ‘Я думаю, может быть, я тоже имею право знать, что такого есть в Роджере, что тебя так беспокоит’. Он взял ее за плечи и заставил посмотреть на него. ‘Что-то темное, ты сказала, Шарлотта’.

Она отстранилась от него и подошла к рабочей стойке, чтобы наполнить свой бокал вином. ‘Я не могу’.

‘Ты хочешь сказать, что не будешь’.

‘Нет, я имею в виду, что не могу. Это не то, на что я могу указать пальцем и сказать: “это то” или “это то”. Это просто чувство’. На ее лице была боль. Боль от поиска и неудачи найти способ выразить что-то чувствовалась глубоко внутри. ‘Я жила с ним восемнадцать месяцев, Энцо. Это было чувство, которое росло во мне. Это ощущение чего-то темного в нем, чего-то скрытого. В конце концов, это затмило все, что когда-либо привлекало меня к нему, его обаяние, его юмор, его интеллект. Я невзлюбил его так сильно, что едва мог выносить его общество. Вот почему я ушел от него. Вот почему я рассказал тебе о нем и Кирсти.’

Энцо развел руки в стороны от себя. ‘Итак, что я должен делать?’

‘Ничего. Ты ничего не можешь сделать. Кроме как осознавать и быть рядом, когда она придет к тебе, а однажды она придет, и скажет: "Папа, ты был прав’.

Он расправил пояс своего килта, застегнул пряжки и аккуратно прикрепил его к вешалке. Затем пересек спальню, чтобы повесить его на перекладину. Его чемодан лежал открытым на кровати, одежда и туалетные принадлежности были разбросаны по нему. Он почувствовал, как внутри него шевельнулся крошечный червячок опасения, может быть, даже страха. Если бы его поймали… Но он не хотел думать об этом. Если бы он это сделал, то, вероятно, не смог бы довести дело до конца. С дальней стороны кровати он смотрел сквозь стекло в темноту за ней и испытывал неприятное ощущение, что за ним наблюдают, как это всегда бывало здесь. О том, что кто-то был там, на одной из галерей, невидимый из-за темноты, в то время как он был полностью виден при свете. Он неизменно чувствовал себя уязвимым, пока не выключал лампы, а затем, когда лунный свет лился через стекло над садом, лежал и наблюдал, как в темноте обретают форму странные вещи. Он никогда не понимал, как Шарлотта могла жить одна в этом месте, с его призраками, тенями и запутанностью.

Какое-то движение боковым зрением заставило его испуганно обернуться. Шарлотта стояла в дверном проеме, наблюдая за ним. На ней был черный шелковый халат с китайскими драконами. Оно было очень свободно подпоясано на талии, и он мог видеть, что под ним на ней ничего не было. У нее был странный, хищный взгляд. ‘Тебе не обязательно проводить ночь в комнате для гостей’.

Он вернулся к своим вещам и устало вздохнул. ‘Ты чувствуешь себя как секс, а я должен просто сесть на задние лапы, высунуть язык и страстно желать этого. Вот как это работает?’

‘Если хотите’. Она была совершенно невозмутима.

‘Я не собираюсь этого делать, Шарлотта. Я не собираюсь быть твоим случайным партнером по сну. Я не собираюсь быть твоим случайным чем угодно’.

‘Ты не хочешь переспать со мной?’

Он резко обернулся. ‘Конечно, я хочу переспать с тобой! Ты красивая женщина. Ты творишь ужасные вещи с моим либидо. Но ты также творишь ужасные вещи с моей головой. И я не могу с этим смириться. Мне нужно больше, чем просто секс.’

‘Это говорит твоя женская сторона?’

‘Нет, это говорит моя одинокая сторона. Я провел двадцать лет в одиночестве, Шарлотта. Секс длится минуты, час, ночь, если повезет. Одиночество длится намного дольше’.

Он вернулся к своим вещам, и наступило долгое молчание, наконец нарушенное шелестом шелка, когда она вошла в комнату. ‘Я не знал, что у тебя есть килт’.

Он оглянулся и увидел, что она разглядывает его килт, висящий на перекладине. Она коснулась складок, почувствовала шерсть между пальцами, а затем провела ими по клетчатой ткани.

‘Это тяжело’. Она посмотрела на него. ‘Ты везешь это в Америку?’

‘Я надела это на похороны’.

‘В вашем случае это будет раздавлено’.

‘Я не кладу его в свой чемодан. Оно стоило почти тысячу евро, Шарлотта. Я не доверяю его капризам перевозчиков багажа авиакомпании. Я надену его для полета’.

Она подняла бровь. ‘Это сделает вас немного заметным на таможне. И даст возможность бортпроводникам на что-нибудь посмотреть’. Она улыбнулась. ‘Обоим полам’.

Он пожал плечами. ‘Американцам нравится килт. У многих из них шотландские корни. Если они смотрят на меня, то вряд ли обратят внимание на то, что у меня в руках’.

Она нахмурилась. ‘Что у тебя с собой?’

‘Ты не захочешь знать’.

Она задумчиво смотрела на него несколько мгновений, прежде чем легкая улыбка приподняла уголки ее рта. ‘Хотя мне было бы интересно узнать одну вещь ...’

‘Что’.

‘Кое-что, что меня всегда интересовало. Вероятно, так думает большинство женщин’. Она сделала паузу. ‘Ты знаешь…что шотландец носит под килтом’.

‘На это есть стандартный ответ’.

‘Который из них?’

‘Под моим килтом ничего не надето. Все в идеальном рабочем состоянии’.

Она усмехнулась. ‘Что не дает ответа на вопрос’.

Он выпрямился и посмотрел на нее очень прямо. ‘Ты действительно хочешь знать?’

Она кивнула. ‘Я верю’.

Он опустил глаза в пол с чувством смирения, затем снова поднял, чтобы встретиться с ней взглядом. Каким-то образом они оказались очень близко, и он чувствовал запах ее духов, поднимающийся от тепла ее тела. Он позволил своим рукам скользнуть по гладкому шелку, пока они не обхватили ее ягодицы, и притянул ее к себе. Она завела руки ему за голову и развязала ленту, чтобы освободить его волосы, и ее халат распахнулся. Полные груди свободно качнулись. Он наклонил голову, чтобы поцеловать впадинку у основания ее шеи, и когда его волосы рассыпались по плечам, касаясь ее кожи, она задрожала. ‘Тебе придется пообещать, что ты никогда никому не расскажешь’.

‘Я обещаю’. Ее голос был шепотом.

‘Потому что, вы знаете, это государственная тайна. Меня могли бы повесить на виселице в Эдинбургском замке’. Он провел ртом по всем изгибам и углам ее лица, осыпая его поцелуями, пока не нашел ее губы, а затем язык, и сильно прижался к ее животу.

Она застонала и откинула голову назад, дыша короткими рывками. ‘Я думала, ты не собираешься быть моим случайным партнером во сне’. Его собственные слова вернулись к нему со всей силой ее иронии и его сожаления.

Но либидо восторжествовало над одиночеством. Припухлость между ног говорила ему, что он перешел точку невозврата. ‘Я никому не скажу, если ты этого не сделаешь’.

Глава восемнадцатая

Я

Это было унижение, которое лишило его страха. Девушки в униформе, хихикающие за стойкой Air France в аэропорту Шарль де Голль. Его смущение. Была ли проблема? И когда они показали ему билет, он увидел опечатку - миссис Энзо Маклауд — они разразились новыми приступами смеха, многозначительно глядя на его килт. Как еще вы назвали бы мужчину в юбке, кроме миссис?

И вот он прошел через службу безопасности аэропорта в порыве унижения, почти забыв, что малейшая оплошность может привести его куда-нибудь в полицейскую камеру, к полному личному досмотру, к неудобным вопросам, на которые он не сможет ответить.

Теперь, когда его голова была заполнена гулом реактивных двигателей, а сиденье в классе автобусов было слишком маленьким для его крупного телосложения, он с трудом пытался устроиться поудобнее на долгие часы, которые предстояли впереди. Он открыл глаза, услышав звон бутылок, и обнаружил, что ему улыбается хорошенькая стюардесса. Веселый огонек в ее глазах заставил его подумать, что она, вероятно, тоже разделила шутку. Он сердито посмотрел на нее. ‘Виски", - сказал он. ‘Без льда. Вода. На самом деле, налейте двойную порцию’.

***

Иммиграционный зал был переполнен. Несколько рейсов приземлились с интервалом в полчаса друг от друга. Очереди путешественников, привыкших к задержкам, терпеливо ждали, когда их вызовут вперед лишенные чувства юмора сотрудники иммиграционной службы. Энцо сжимал в руках бланки, которые он заполнил во время полета, обещая, что он не террорист, или нацистский военный преступник, или кто-то с рецидивистскими наклонностями. Он задавался вопросом, признавался ли кто-нибудь когда-нибудь в этом. Он был счастлив заполнить свой разум чем угодно, что отвлекло бы его от мыслей о том, что может произойти в ближайшие несколько минут. Он сделал глубокий вдох и почувствовал, как он задрожал у него в груди. На лбу выступили капли холодного пота. Он подошел к желтой линии. Он был следующим. Оглядываясь по сторонам, он чувствовал, что люди смотрят на него. Килт, конечно. Он все время забывал. Мужчины в юбках не были обычным явлением в Соединенных Штатах.

‘Следующий!’

Энцо поднял глаза и увидел офицера, подзывающего его к столу. Это был крупный мужчина с бритой головой. На нем была белая рубашка с закатанными рукавами, и большими руками он взял паспорт Энцо. Он внимательно посмотрел на него, затем на Энцо, затем пропустил его через сканер кода. На стойке был электронный сканер отпечатков пальцев, и офицер сказал: ‘Приложите палец правой руки к блокноту’.

Энцо посмотрел на свои руки и нахмурился. Затем перевел взгляд на сотрудника иммиграционной службы. ‘Мой правый палец?’

Офицер бросил на него мрачный взгляд. ‘Ваш правый палец", - медленно повторил он.

Замешательство Энцо не исчезало. ‘Простите, какой палец у меня на правой руке?’

Взгляд потемнел. ‘Указательный палец вашей правой руки’. Было ясно, что он заподозрил дерзость.

‘О, точно’. Энцо нервно рассмеялся и поднял указательный палец правой руки. ‘Правый палец’. Он прижал его к электронному считывателю, чтобы зарегистрировать свой отпечаток пальца.

‘Цель вашего визита?’

Энцо почувствовал внезапную, иррациональную панику. У них... праздник.’

Офицер иммиграционной службы наклонил голову и прищурил глаза. ‘Какой праздник?’

Энцо озадаченно посмотрел на него в ответ. И тут его озарило. ‘О, ’ сказал он. ‘Не святой день’. Он внезапно вспомнил, как американцы называют это. ‘Каникулы. Это то, что вы говорите, не так ли?’

К этому времени офицер иммиграционной службы, очевидно, пришел к выводу, что Энцо сумасшедший. Он вздохнул, засунул зеленую въездную карточку в свой паспорт и бросил ее обратно через стойку. Он задумчиво посмотрел на Энцо на мгновение, а затем в его глазах появилось что-то похожее на улыбку. ‘Ты варр’, - сказал он.

Энзо почувствовал, как возвращается паника. ‘Прошу прощения?’

‘Ты варр’.

Энцо знал, что он неглупый человек, но сколько бы раз он ни обдумывал это утверждение, он не мог найти в нем никакого смысла. ‘Извините, я не понимаю, что вы имеете в виду’.

Веселье исчезло из глаз мужчины, сменившись раздражением, отразившимся в его голосе. ‘Йо-ра-варр’.

И вдруг Энцо услышал это. ‘О’, - сказал он. ‘ Au revoir! Ты говоришь по-французски. Потому что я приехал из Парижа. Он ухмыльнулся. ‘Только я не француз. Я шотландец’.

Сотрудник иммиграционной службы опустил взгляд на килт и снова поднял глаза, в его глазах читалась растущая уверенность в том, что все шотландцы, вероятно, сумасшедшие. В конце концов, они носили юбки, не так ли? Он покачал головой. С него было достаточно. Энцо был уволен.

Энцо прошел через вестибюль к багажной карусели с ногами, похожими на желе. Как он мог быть таким глупым? Он привлекал к себе ненужное внимание. И он знал, что худшее еще впереди.

После короткого ожидания он забрал свой чемодан и начал невероятно долгий путь через таможенный зал к выходу с надписью “Декларировать нечего”. Таможенники стояли за столами, наблюдая за каждым проходящим бегающими, подозрительными глазами. Они всегда заставляли Энцо чувствовать себя виноватым, даже когда ему действительно нечего было заявлять. Сегодня все взгляды были обращены в его сторону.

Женщина с большой грудью, едва сдерживаемой темно-синей форменной блузкой, заправленной в брюки, сделала ему знак остановиться. На одной груди у нее был значок таможни США, на другой - бейдж с именем. Она была ровесницей Энцо, возможно, старше, жесткие рыжие волосы собраны в пучок и удерживаются на месте заколками. У нее было гранитное лицо и немигающие голубые глаза.

‘Добрый день, сэр. Не могли бы вы поставить свою сумку на прилавок?’

‘Конечно’. Энцо пытался говорить небрежно. Но его сердце подскочило к горлу и почти душило его.

‘Откройте это, пожалуйста’.

Он расстегнул молнию на чемодане и откинул крышку. Его одежда была потревожена, распакована и переставлена. За пояс для хранения был засунут листок с печатью, информирующий его о том, что его сумка была открыта и обыскана сотрудниками Управления транспортной безопасности. Таможенница посмотрела на чемодан, затем сделала Энцо знак подойти ближе. Она доверительно наклонилась к нему.

‘Не волнуйтесь, сэр. Я остановил вас только потому, что…ну, я всегда хотел спросить’. Неожиданная улыбка расколола гранит. ‘Вы, ну, знаете, из полка там, внизу?’

Энцо нахмурился. ‘ Полковой?’

Ее улыбка стала застенчивой. ‘Ты знаешь. На тебе что-нибудь надето под юбкой?’

И Энцо внезапно вспомнил предыдущую ночь, сладкий запах и прикосновение Шарлотки в темноте. Его опасения рассеялись, к нему вернулась уверенность. Он посмотрел таможеннице в глаза, как мог, и улыбнулся в ответ. ‘Если вы хотите дать мне свой номер телефона, может быть, мы могли бы организовать частный просмотр’.

Она покраснела от удовольствия и едва смогла подавить смешок. ‘Тебе лучше убираться отсюда, пока я не потащил тебя в соседнюю дверь для личного досмотра’.

Энзо испытал огромное чувство облегчения, когда увидел Эла Маккончи, ожидающего его по другую сторону барьера. Он не видел его более двадцати пяти лет и был потрясен тем, как он постарел. Он все еще был высоким и худым, хотя теперь слегка сутулился, его мальчишеская привлекательность давно исчезла. Большая часть его волос тоже исчезла, но все еще в достаточном количестве росли по бокам, где он зачесал их назад и завязал на затылке в серебристый узел. Это больше походило на маленький вьющийся поросячий хвостик, чем на густой, пушистый "конский хвост" Энцо. Но он выглядел преуспевающим и загорелым, непринужденным в мешковатых джинсах, клетчатой хлопчатобумажной рубашке и теннисных туфлях. Одна ножка его солнцезащитных очков была зацеплена за верхнюю пуговицу рубашки. Он вложил костлявую руку в руку Энцо и ухмыльнулся. ‘Джис, чувак, что с тобой случилось?’

‘Что вы имеете в виду?’

‘Ты был таким уродливым мальчиком. Должно быть, дорос до своей внешности’.

‘Дерзкий ублюдок’.

‘А что это за килт, Сорока? Нам лучше поскорее увести тебя отсюда. На тебя будут оборачиваться. Большинство из них мужчины. В конце концов, это Сан-Франциско. Он ухмыльнулся, забрал у Энцо ручную кладь и позволил ему самому пронести чемодан через вестибюль. ‘Ты не мог бы сесть на стыковочный рейс до Сакраменто?’

Энцо покачал головой. Он всего лишь хотел испытать стресс от прохождения службы безопасности один раз. ‘Боюсь, что нет’.

‘Чувак, это была трехчасовая поездка сюда. Тебе придется взять напрокат машину на обратном пути’.

Энзо заметил, что Маккончи не полностью утратил свой шотландский акцент. Он также не полностью перенял американский акцент. Он сохранился где-то в середине Атлантики. ‘Я ценю это, Эл, правда ценю’.

‘Не беспокойся об этом. Бензин входит в твой счет’. У входа ждал автобус-шаттл. ‘До парковки всего пять минут езды’.

Они направились на юго-запад к стоянке аэропорта Берлингейм на шоссе 101, откуда открывался захватывающий вид на залив слева от них, послеполуденное солнце сверкало на алмазно-голубой воде, щедро усеянной белыми парусами мириадов маленьких лодок. Энцо показалось невероятным, что он покинул Париж в середине утра, летел более одиннадцати с половиной часов, а в Сан-Франциско все еще был ранний полдень. Он знал, что усталость быстро настигнет его.

Шаттл высадил их у машины Маккончи, и Энцо положил свои сумки в багажник. Они сели внутрь, и Маккончи повернул ключ в замке зажигания. Затем он повернулся, посмотрел на своего старого друга по университету и склонил голову набок. ‘Образцы у тебя с собой?’

‘Конечно’.

‘Чувак, ты, должно быть, свернул горы, чтобы так быстро оформить документы’.

‘Я этого не делал’.

Маккончи нахмурился. ‘Ну, и как ты протащил их через таможню?’

Энцо ухмыльнулся и задрал килт, обнажив нижнюю юбку из пластиковых пакетов для образцов, перевязанных тонким пластиковым шнуром. ‘Меня всегда спрашивают, что я надеваю под это, но никто никогда не осмеливается взглянуть’.

II

Сонома была небольшим городком с одно- и двухэтажными зданиями из кирпича и вагонки, расположенным на южной оконечности одной из самых известных винодельческих долин Калифорнии. Это был город со шпилями церквей и частоколом, с населением чуть более девяти тысяч человек. Его заросшая деревьями центральная площадь когда-то была священным местом встреч индейцев помо и мивок.

‘Дом последней миссии в Калифорнии", - сказал Маккончи. ‘Вы знаете, именно монахи-францисканцы из миссий заложили основы виноделия в Калифорнии. Они посадили и культивировали первые виноградные лозы, хотя тогда производили в основном бренди и крепленые вина.’

Он свернул на Напа-стрит с южной стороны площади и двигался на запад, пока они не дошли до Шестой улицы, после чего повернул направо и заехал на парковку перед низким одноэтажным зданием. На лужайке была установлена большая вывеска с надписью “ЭНОФИЛЫ ИНКОРПОРЕЙТЕД”.

Маккончи сказал: ‘Конечно, американцы не знают, как пишется. Когда я впервые нарисовал вывеску, мне пришлось попросить парня вернуться и поставить перед ней букву “О”.’

Энцо потягивал из кружки жидковатый кофе и удивлялся, как люди могут его так пить. Он взял образец вина из флакона лосьона после бритья в своей туалетной сумке, а Маккончи положил его в холодильник в лаборатории. Затем он снял нижнюю юбку с образцами почвы, чтобы сложить их стопкой на столе у окна в кабинете Маккончи. Компьютер Macintosh G5 на рабочей поверхности рядом с ним постоянно проверял входящую электронную почту. Маккончи облокотился на стол, на котором не было бумаг, его собственное отражение смотрело на него из полированного дерева, и сказал: "Люди думают, что я еретик , потому что я не увлекаюсь всем этим вкусовым кругом, вишнево-ягодной ерундой. Вино - это наука. То, что мы считаем хорошим, мы можем определить научно.’

‘Как?’ Энцо стало любопытно.

Маккончи ухмыльнулся. ‘Коммерческая тайна’.

‘Да ладно тебе, Эл. Ты же со мной разговариваешь’.

‘Знаешь, Сорока, у меня почти сотня клиентов, которые платят мне по пятьдесят тысяч за раз, чтобы я поделился своим секретом. У тебя есть такие деньги?’ Энцо произвел расчеты, и Маккончи наслаждался выражением, которое само собой появилось на его лице. ‘Проделал долгий путь из ист-энда Глазго, да?’

‘Как, во имя всего святого, ты вообще оказался вовлечен в винный бизнес, Эл?’

Маккончи покачал головой. ‘Никогда не хотел, Сорока. Приехал сюда со степенью по химии в поисках работы в промышленности. Однажды летом я закончил тем, что работал на винодельне, крася бочки милдицидом, и остался там ради the crush.’

‘Влюбленность?’

‘Венданж, как вы это, ребята, называете. Урожай. В любом случае, именно с этого начался интерес. Я вернулся в университет, защитил докторскую диссертацию и увлекся дисциплиной под названием химическая экология, которая изучает взаимосвязь окружающей среды и биохимии растений. Это привело меня к некоторым исследованиям, уже проведенным японцами и другими учеными в области химии винограда. В итоге я проанализировал сотни химических соединений, которые вы найдете в ферментированном виноградном соке. Вы знаете, дубильные вещества, фенолы, норизопреноиды, что-то в этом роде. Определил восемьдесят четыре из них, которые содержат те вкусы, запахи и цвета, которые делают вино особенным. Тридцать два красных и пятьдесят два белых. Соедините их в нужных количествах, и в итоге получится вино, которое получит девяносто баллов или выше от Parker или The Wine Spectator. Или пятерку или четверку от Петти в его время.’

‘Но как вы это делаете? Откуда вы знаете, из чего получается отличное вино?’

Маккончи улыбнулся. ‘Легко. Выберите тот, который, по общему мнению, великолепен, например, Petrus Pomerol 2003 года выпуска, и разберите его на части, молекула за молекулой. Как только вы узнаете его химический профиль, воссоздать его не так уж сложно.’

Энцо изумленно покачал головой. ‘Во Франции это было бы предано анафеме’.

‘Конечно. Там делают великолепные вина, потому что за ними стоят сотни лет традиций и опыта. Плюс великолепный терруар. И, эй, я не из тех, кто считает, что терруар не важен. Погода, температура, рельеф местности, химический состав почвы.’ Он махнул рукой на “нижнюю юбку” Энцо, лежащую на столе. ‘Те образцы, которые вы принесли. Каждый из них будет производить разное вино из одного и того же винограда. Я просто использую науку и технологию для достижения того же эффекта.’ Он ухмыльнулся. "Вы знаете, в чем главное различие между любым из моих клиентов и французским производителем вина? Француз водит трактор. Мой парень водит Porsche’.

‘Ты все еще не посвящаешь меня в секрет’.

‘Эй, Сорока, секрет есть секрет. Но я скажу тебе вот что: в основном это работа с цифрами. Факты, цифры, статистика’. Он кивнул в сторону своего компьютера. ‘Они все там. В базе данных. Большинство виноделов решают, когда собирать виноград, используя ареометр для измерения содержания сахара. Вы знаете, когда был изобретен ареометр? 1768. Черт возьми, чувак, говори о старых технологиях! Мои клиенты присылают мне свой виноград раз в неделю. Я измельчаю их, обрабатываю, пропускаю через жидкостно-хроматограф, подключенный к спектрометру, который поступает непосредственно в мой компьютер. И они получают возможность собирать виноград в момент совершенства. Это не суждение, это наука.

‘И, вы знаете, на этом дело не заканчивается. Как только это попадает в бочку, я регулярно провожу тесты. Вина трудно пробовать в первые дни, но я могу измерить ключевые компоненты и вынести суждение о качестве на основе фактов и цифр в моей базе данных. Затем мы можем создавать виртуальные купажи между бочками и прогонять цифры через компьютер, чтобы увидеть, какими они будут на вкус. Таким образом, вам на самом деле не нужно смешивать вино, пока вы не убедитесь, что оно будет вкусным.’

Он засмеялся. ‘На прошлой неделе я ужинал с клиентом. Он достал бутылку своего лучшего вина. Я сказал ему, что мне было бы действительно интересно попробовать его. Я пробовал это только на экране своего компьютера. Он доверительно наклонился через стол. ‘Эти винные критики… Петти, Паркер и остальные. Они такие чертовски предсказуемые. Я говорю им, это то, что вам нравится? Хорошо, это то, что я приготовлю. В слепой дегустации я в девяти случаях из десяти предсказываю оценку, которую они дадут. И ты знаешь, какую силу это дает мне, Сорока? Это все равно что знать сегодня, что акции будут делать завтра. Это внутренняя информация.’

И Энзо подумал о том, на что Петти пошел, чтобы сохранить в секрете свои рейтинги. Об алхимии, о которой говорил Лоран де Бонневаль в замке Сен-Мишель, когда Энцо впервые приехал в Гайяк. Маккончи взорвал все это. Мифы, мистицизм и двухтысячелетняя традиция. Его секретом успеха было сочетание кремния и долин Напа; его вина создавались из строительных блоков молекул. И Энцо не мог не задаться вопросом, не отсутствует ли во всей этой науке фундаментальный человеческий компонент. Инстинкт, чутье и софистика, о которых говорил Бонневаль. Этот элемент, который невозможно определить математикой или наукой - личность винодела.

Но он ничего из этого не сказал Маккончи. В этом не было смысла. Что бы он ни делал, это работало на него. На его счету сотня клиентов и оборот в пять миллионов в год. Образ жизни, о котором мальчик из жилищной программы в бедном ист-Энде в Глазго вряд ли мог осмелиться мечтать. У него были мозги, и он использовал их. Энцо задумчиво смотрел на него через стол и не мог не восхищаться им. Они оба прошли долгий путь за тридцать лет, прошедших с момента их первой встречи. И очень разные пути, как ни странно, привели их снова встретиться в этом месте, в самом сердце калифорнийской винодельческой страны, за тысячи миль и миллионы долларов от того места, где они начинали.

‘Вы знаете, если бы Петти не был убит, он собирался опубликовать статью, призывающую к бойкоту американских вин’.

Маккончи посмотрел на него с недоверием. ‘Что?’

‘Немаркированное использование генетически модифицированных дрожжей. Он считал это неэтичным. И опасным’.

‘Господи, Сорока. Если бы он опубликовал это, он мог бы разорить нас всех!’

Энцо склонил голову набок. ‘Что сокращает мой список подозреваемых всего до нескольких тысяч’. Он сделал паузу. ‘Итак, как вы будете обращаться с образцами?’

Маккончи наклонился вперед, сосредоточившись на вопросе. ‘Я полагаю, что высушу образцы почвы в духовке до постоянного веса. Просейте материал через нейлоновые сетки для дробления и гомогенизации, затем обработайте концентрированным HN0 ^ 3 в микроволновой печи высокого давления.’

Энцо посмотрел на него. ‘Ты можешь перевести что-нибудь из этого на английский?’

Маккончи ухмыльнулся. ‘Химия никогда не была твоей сильной стороной, Сорока, не так ли?’ Он задумчиво погладил подбородок. ‘Вы знаете, нелегко объяснить это с точки зрения непрофессионала. Для почвы - микроволновая обработка под высоким давлением, для вина - ультрафиолетовое облучение. Тогда, я полагаю, масс-спектрометрия с индуктивно связанной плазмой для обоих.’

Энцо откинулся на спинку стула, качая головой. ‘Думаю, простым ответом на мой вопрос было “нет”. Вот еще один. Сколько времени это займет?’

‘Некоторое время. Это мое самое загруженное время года’.

‘Может быть, от этого зависит жизнь человека’.

Маккончи задумчиво кивнул. ‘Хорошо. Два-три дня. Когда ты вылетаешь обратно?’

‘Завтра’.

‘Я пришлю вам результаты по электронной почте’. Он откинулся назад и ухмыльнулся. ‘Но сегодня вечером вы познакомитесь с моей хирургически усовершенствованной женой, попробуете мои практически совершенные вина и погрязнете в зависти’.

Но почему-то Энцо не думал, что он это сделает.

III

Жаркое калифорнийское солнце било через ветровое стекло его взятой напрокат машины, когда он медленно проезжал через жилой комплекс Shores в районе Натомас, к северу от центра Сакраменто. Дома на северной стороне Хоуккрест-Серкл были построены вдоль берегов искусственного озера, где сейчас спариваются и гнездятся дикие птицы. Отсюда до аэропорта было всего несколько минут езды, и если бы он прилетел самолетом, Энцо увидел бы отражение солнца в воде пойм, которые простирались между рекой Сакраменто на западе и Американ-Ривер на юге. Именно здесь Гил Петти купил свой дом, когда начали поступать деньги. Именно здесь рухнул его брак, отношения, истощенные долгими и частыми отлучками.

Энцо моргнул, пытаясь не заснуть. Он едва мог держать глаза открытыми во время ужина накануне вечером, и этой проблеме не способствовали насыщенные красные вина, налитые рукой Эла Маккончи. Затем, что приводило в бешенство, он не спал большую часть ночи. И теперь его снова почти одолела усталость. Джетлаг был проклятием современной эпохи.

Он затормозил у большого дома с глицинией, растущей вокруг ворот, ведущих во внутренний двор. Кустарники были в цвету по всей клумбе под окнами со ставнями, выходящими на улицу. Люди сохраняли здесь свое уединение. Он прошел по короткой подъездной дорожке к воротам и нажал на звонок. Где-то в глубине дома раздался отдаленный звон. Ему показалось, что он ждал очень долго, прежде чем ворота открылись, и маленькая женщина с желтоватой кожей в черном выглянула на него из тени. За ней он мог видеть мощеный внутренний двор, пологие крыши, спускающиеся к субтропическим цветам. В дальнем конце открылась дверь в большую, просторную комнату с видом от пола до потолка на озеро.

‘Энцо Маклауд для миссис Петти. Она ждет меня’.

Линда Петти оказалась меньше, чем он ожидал. Маленькая, но прекрасно сложенная, и он увидел, откуда Мишель унаследовала свою внешность, если не рост. На ней были джинсы, сужающиеся к лодыжкам, и белые босоножки на высоком каблуке. Ее кремовый топ был низко надвинут, чтобы продемонстрировать глубокое декольте с силиконовыми имплантатами, и укорочен на талии, обнажая загорелый живот. Несмотря на то, что она все еще оставалась привлекательной женщиной, ее лицо имело тот растянутый вид, который был создан пластической хирургией, которая подтянула дряблую плоть за ушами, оставив неестественно высокие скулы и миндалевидные глаза. Ее кожа была слишком гладкой, почти блестящей, как пластик. Волосы со светлыми прядями были коротко подстрижены и заправлены, как и ее лицо, за уши. Только коричневые пятна на тыльной стороне жилистых рук выдавали ее возраст.

Он последовал за ней в столовую и, заметив ее подтянутые ягодицы и узкие бедра, задался вопросом, в какой степени это связано с физическими упражнениями, а в какой - с липосакцией. Тема стекла от пола до потолка продолжилась и здесь, подобно гигантскому экрану, на котором постоянно воспроизводится озеро за его пределами. Одна стена столовой целиком была разделена на ячейки из букового дерева за стеклом - гигантскую винную полку, заполненную бесценными бутылками.

‘Оно запечатано и охлаждено", - сказала она. ‘Постоянно поддерживается температура в двенадцать градусов’. Она снисходительно улыбнулась. ‘По Цельсию, конечно. Ему нравилось думать, что он такой европеец. Он называл это "Своей винной стеной". Потеря этого при разводе разбила ему сердце’. Она открыла стеклянные двери и вышла на террасу. Здесь окна выходили на север, поэтому здесь было затенено от солнца. Ступеньки вели вниз, к маленькому прогулочному катеру, покачивающемуся на воде. Она поудобнее устроилась в шезлонге из красного дерева и положила ноги на такую же мягкую скамеечку для ног. Она закурила сигарету и выпустила дым в небо. ‘Как вы думаете, что я могу вам сказать, мистер Маклауд?’

Энцо присел на краешек другой скамеечки для ног с подушками. ‘Который мог его убить’.

Она улыбнулась. ‘Не я, если ты об этом думаешь. После развода у меня было все, чего я когда-либо хотела. Остатки достались моей дочери. Но, конечно, вы сказали, что встречались с ней.’

Энцо кивнул. ‘Она во Франции, чтобы вернуть вещи своего отца’.

Линда Петти выглядела не впечатленной. ‘ Правда? Значит, не торопилась.’

‘Вы когда-нибудь ездили с ним на дегустацию вин за границу?’

‘В первые дни, да. Тогда было весело. Мы много смеялись и напивались. Но новизна вскоре прошла. Вы знаете, он был совершенно одержим. И, честно говоря, меня больше интересовал мартини с водкой, чем вино’. Она снова посмотрела сквозь стакан на винную стену. ‘О, я время от времени открываю бутылку. Кое-что, чем он бы дорожил. Но я всегда беру только стакан и обычно выливаю остальное в раковину.’

Энцо было ясно, что это доставляло ей удовольствие. Ироничная, горькая, ретроспективная месть ее покойному мужу.

‘ А как насчет Мишель? - спросил я.

‘О, она тоже была одержима. Не вином. Своим отцом. Она всегда думала, что это что-то личное. Что он отверг ее из-за того, что она что-то сделала. Она так и не смогла осознать, что это не имеет никакого отношения ни к ней, ни ко мне. Что ни у кого из нас не было возможности конкурировать с его драгоценным вином.’ Она глубоко затянулась сигаретой и стряхнула пепел в воду. ‘Полагаю, именно поэтому она последовала за ним во Францию’.

Энцо нахмурился. ‘Что вы имеете в виду?’

‘В тот год, когда он уехал в Гайяк. Она вылетела во Францию через неделю после его отъезда. Она сказала, что это была поездка в Париж повидаться с друзьями. Но я никогда ей не верил. Она просто не могла оставить это так.’ Она презрительно фыркнула. ‘А потом, конечно, он берет и исчезает. Убит, как выясняется. И у нее так и не получилось с ним разобраться.’

Энзо обнаружил, что делает короткие, неглубокие вдохи, и все, что, как он думал, он знал о Мишель, вспыхнуло вокруг него, убежденность была погребена под пеплом внезапной неуверенности.

‘Но одержимость никогда не покидала ее, мистер Маклауд. После смерти ее отца в ее жизни появилась череда мужчин постарше, как будто, заставляя их любить себя, она доказывает себе, что не ее вина, что ее отец этого не сделал.’ Она взглянула на Энцо. ‘Конечно, все, что на самом деле интересует этих мужчин, - это секс. Представь. Мужчины твоего возраста. Старше. С такой молодой девушкой, как эта. Это отвратительно’.

И Энцо почувствовал, как неуверенность соскальзывает к чувству вины и стыда.

Глава девятнадцатая

Я

Когда он вернулся, было поздно. И темно. Далекая молния осветила хмурое небо.

Во время долгой поездки на юг от Парижа он несколько раз останавливался, заливая кофе в горло, чтобы не заснуть. Теперь он страдал от перегрузки кофеином, голова гудела, руки дрожали. Он вылетел из Сан-Франциско поздно вечером, не в силах уснуть на протяжении всего полета, и приземлился в Париже, имея почти целый день впереди.

Он свернул на подъездную дорожку, ведущую сквозь деревья к Шато де Флер. Огромная волна усталости захлестнула его. Подобно бегуну в конце долгого забега, вид финишной черты почти лишил его способности добраться до нее.

Все, чего он хотел, это упасть в постель. Но ему пришло в голову, что Софи и Бертран вполне могли занять ее в его отсутствие. Вероятно, ему придется довольствоваться клик-клаком. Снова. Они, без сомнения, к этому времени уже спали, а у него не хватило духу их будить.

В замке не горел свет. Лефевры сказали ему, что их не будет, когда он вернется. Gite тоже был погружен в темноту, и он застонал, когда перспектива клик-клака поманила его. Он проехал мимо парковки к подножию лестницы. Завтра он достанет свои вещи из багажника. Молния сверкнула ближе, теперь промежуток был короче перед следующим раскатом грома.

На втором или третьем шаге его нога выскользнула из-под него, отбросив его вперед. Он задел руки, пытаясь смягчить падение. Он выругался себе под нос. Кто-то пролил на лестницу что-то скользкое. Что-то вроде масла. Было очень темно, но он мог видеть, как на ступеньках скапливается что-то еще более темное, липкое и мокрое. Это было на его одежде и руках. Снова сверкнула молния, и в ее свете пятна выглядели почти черными. Он подошел к двери, нащупал ключи липкими пальцами и отпер ее. Он сунул руку внутрь и включил свет. С ужасом он увидел, что его руки были красными. Он посмотрел вниз и увидел, что его брюки были испачканы того же цвета. На краткий иррациональный момент он подумал, что кто-то пролил красную краску на ступеньки. Затем осознание того, что это кровь, ударило его с силой бейсбольной биты, угодив прямо в грудь.

‘Софи!’ Он крикнул через открытую дверь в дом, охваченный внезапным и почти парализующим страхом. Но его встретила только тишина. Он мог видеть, что большая часть крови стекала со ступеньки на другую, прежде чем была размазана по гравийной дорожке у подножия лестницы, как будто что-то или кого-то волокли по ней.

Он поспешил обратно вниз по ступенькам, на этот раз осторожно, чтобы не поскользнуться. Кровь все еще была ярко-красной. Свежей. Еще не ржаво-коричневой, какой она станет, когда высохнет и окислится. Теперь он мог видеть это в траве, кровавый след, ведущий от дома к деревьям и тени голубятни. Он мог слышать приближающийся шторм, пробивающийся сквозь деревья над ним. Свет с террасы не производил особого впечатления на ночь. За пределами круга освещения замковый парк казался еще более темным. Но кровь почти светилась. Застигнутый внезапной вспышкой молнии, он был похож на призрачный след гигантского слизняка.

Энцо забыл о своей усталости, все рациональные мысли были вытеснены всепоглощающим страхом за свою дочь. Гром гремел все ближе. Он побежал через лес, оставляя следы на мокрой траве, и мог видеть, как другие следы, оставленные там, пересекают кровавую дорожку. В непроницаемую тень под древней голубятней и врезаться во что-то мягкое и тяжелое, подвешенное к балкам над головой. Онемевшими от страха пальцами нащупал фонарик на связке ключей и посветил им перед собой.

‘Иисус!’ Богохульство непроизвольно сорвалось с его губ, когда он почувствовал, как желчь поднимается из желудка. Новая молния резко выделила изображение перед ним на фоне черноты за его пределами.

Браукола вздернули за шею. Его убийца использовал детские качели как веревку для виселицы и вспорол щенку живот от шеи до лобка. Слезы жгли глаза Энцо, как надвигающийся дождь. Он мог представить, как Брауколь приветствует незнакомца на ступеньках, доверчивый и игривый, пытается развязать шнурки на его ботинках. Совершенно не готовый к выпаду ножа, появившемуся из темноты. Количество крови на ступеньках и ее след на траве подсказали Энцо, что первый удар не был смертельным. Брокол все еще был жив, когда убийца вздернул его и вскрыл.

Отвращение подпитывало гнев и непонимание. Зачем кому-то делать что-то подобное? Затем страх вернулся, и он оглянулся на gite. Внезапная, ужасная картина заполнила его голову. Скомканные простыни, пропитанные кровью. Софи и Бертран убиты во сне. Он мчался назад сквозь ночь, движимый паникой, ужасным желанием изгнать образ из своего разума, узнать, что это неправда. Ночь прорезала молния, и почти сразу же над головой, как удар грома, ударил гром. Он преодолевал две ступеньки за раз, громко выкрикивая их имена, когда ворвался через дверь в спальню. Щелчок выключателя показал, что кровать аккуратно застелена, нетронута. Он постоял мгновение, слепо уставившись на нее, затем побежал обратно в сежур и вверх по скрипучей лестнице в мезонин. Обе двухъярусные кровати были пусты.

Замешательство заполнило его голову, как туман. Где они были? Почему их здесь не было?

И зачем, во имя Всего Святого, кому-то понадобилось убивать беззащитную собаку. Бедный Брокол.

‘Ублюдок!’ Он взревел от разочарования в ночь после того, как отгремел удаляющийся гром, затем замер на месте. Через окно в задней части gite он увидел свет, движущийся по галерее на верхнем этаже замка. Он вспыхнул в темноте в направлении коттеджа и затем погас так же внезапно, как и появился. Небо прорезала молния, осветив тень мужчины, облокотившегося на перила галереи и смотрящего через сады в сторону gite.

На краткий миг Энцо подумал, что это мог быть взломщик в замке, вор, воспользовавшийся отсутствием хозяев. Но взломщик не стал бы убивать и вешать щенка. И Энцо с абсолютной уверенностью знал, что Braucol - это визитная карточка, безошибочное послание. Свет в галерее снова вспыхнул на несколько секунд, а затем погас. Кто бы там ни был, он дал Энзо это понять. Делая ставку на гнев, пренебрегая осторожностью. Заставляя Энзо преследовать его. Заманивая его в темные залы и коридоры замка, где у его противника были бы все преимущества. И хотя все эти рассуждения промелькнули в голове Энцо всего за долю секунды, красный туман, который предвидел убийца Брокола, лишил его рассудка.

Он поспешил вниз по шатким ступенькам на кухню и достал из ящика длинный острый поварской нож. Кто-то ждал его там, наверху. Кто-то, кто пытался убить его на винограднике, кто-то, кто убил беззащитное животное только для того, чтобы разжечь его гнев. Пришло время положить этому конец, так или иначе.

По посыпанной гравием дорожке он проскользнул мимо узкой тени тополя, пригнувшись под низко свисающими ветвями каштанов, обрамлявших подъезд к замку. Гранитная крошка хрустела у него под ногами, когда он выбегал за пределы обилия тщательно ухоженных цветов и кустарников, которые росли повсюду вокруг стен конторы поместья. Над головой выдох проходящего шторма разогнал тучи, позволив лунному свету пробиться сквозь них. Все еще сверкала молния, когда она переместилась за дальние холмы, и Энцо почувствовал первые капли дождя на разгоряченной коже.

Серебристый свет лишил всех красок сады замка, лежавшие теперь освещенные перед ним. Ухоженные лужайки и низкие живые изгороди повторяющимися узорами тянулись к аллее зонтиков от солнца. Не было смысла скрываться. Его потенциальный противник, вероятно, следил за его продвижением, наблюдая невидимым из тени галереи на высоте шестидесяти футов.

Энцо взглянул на ряд прочных дубовых балок, выступающих из стены для поддержки галереи. Кирпичная кладка заполняла стены вокруг перекрещивающихся бревен. Черные окна в белом камне были похожи на отсутствующие зубы в широкой улыбке. Улыбка, которая издевалась. Казалось, что это очень долгий путь наверх.

Он остановился у двери и прислушался. Вдалеке он услышал уханье совы и рокот проходящей бури. Это было недолгое, жестокое. Его наследие дождя началось теперь всерьез. Когда луна снова скрылась за дождевыми облаками, он почувствовал, как ночь, словно живое существо, сомкнулась вокруг него. Дождь заглушал любой звук, который мог издать незваный гость. Левая половина двойных дверей, которые должны были быть заперты, стояла приоткрытой. Открываясь в темноту. И впервые с тех пор, как кровь прилила к его голове, Энцо усомнился в мудрости того, что он делал. Конечно, было бы разумнее постоять на страже здесь, под дождем, и вызвать полицию? Если бы злоумышленник захотел выйти, то они, по крайней мере, встретились бы на равных. Он проверил свой мобильный телефон и тихо выругался, когда капли дождя забарабанили по его пустому дисплею. Он не заряжал его во время поездки в Америку. Батарея разрядилась.

Но, как будто его противник мог прочитать эти мысли по его колебаниям, снова вспыхнул свет. На этот раз из окна второго этажа. Всего лишь краткий проблеск, который, казалось, говорил: "Давай, ты, трус". Приди и забери меня. Это дало Энцо новую мотивацию толкнуть дверь замка. Дверь громко заскрипела, и замок обдал его холодным влажным воздухом. Шум дождя стих, когда он вошел внутрь.

Он вспомнил, как Полетт Лефевр всего несколько дней назад вела его в большой зал на втором этаже. Широкая каменная лестница, солнечный свет, падающий через узкие окна. Он попытался вспомнить, как был спланирован замок. Слева от него находился обеденный зал, где он просмотрел фоторепортаж Пьеррика Лефевра о реставрации. Справа от него, за узким коридором, находились жилые помещения супругов. Салон, кухня, кабинет, читальный зал. Непосредственно над ним находилась спальня Лефевров. Именно там он в последний раз увидел свет. Центральная лестница разделяла замок на две равные половины. Этажом выше, напротив спальни, находился пыльный, захламленный большой зал, где Пьеррик обнаружил корешки Петти в архивах замка. Еще на один уровень выше была галерея, идущая прямо вокруг верхней части замка, с нее открывались двери в комнаты под крышей, бывшие жилые помещения обслуживающего персонала. Галерея была ограничена низкими кирпичными стенами и балками, которые поддерживали крышу. Там, где стена доходила до самой крыши, были незастекленные окна, через которые в длинный коридор проникала ночь. Зимой там было бы очень холодно, а летом - удушающе жарко.

Энцо стоял в темноте холла, прислушиваясь к малейшему звуку. Затем он услышал скрип половицы, стук чего-то упавшего или отброшенного. Тихое проклятие. Злоумышленник был в большом зале.

В тот момент, когда он понял, где находится его противник, Энцо взбежал по лестнице на половину лестничной площадки и прижался к каменной стене, пытаясь остановить собственное дыхание, чтобы оно не заглушало другие звуки. Здесь он был в самой глубокой тени. Далекая молния сверкнула в окнах этажом выше, зигзагом спустилась по ступенькам к нему, а затем исчезла, и Энцо быстро взбежал на второй этаж, в то время как образ лестницы все еще горел перед его мысленным взором.

Одной рукой опираясь на стену, чтобы ориентироваться, он прокладывал себе путь к огромной, обитой гвоздями двери большого зала. Она была открыта, но плотность темноты за ней была удушающей. Он просунул руку за дверь, чтобы нащупать выключатель. Тот громко щелкнул в необъятной тишине комнаты. Но света не было. У него не хватило смелости выйти в темноту, и он вышел на лестничную площадку, где простоял несколько долгих минут, размышляя о своей глупости. Его заманили сюда на чужих условиях, того, кто точно знал, где он находится. Тот, кто точно знал, каким будет их следующий ход, в то время как сам мог только догадываться об этом. Но для Энцо было еще не слишком поздно изменить правила, выйти из игры. Было еще не слишком поздно для того, чтобы здравый смысл возобладал.

Еще одна молния ненадолго осветила лестницу, и он увидел, как на площадке над ним шевельнулась тень, послышался скрежет кожаных подошв по камню. И воспоминание о Броколе, свисающем, окровавленном и мертвом, со стропил голубятни, вызвало новый гнев.

‘Ты ублюдок! Выйди и встреться со мной лицом к лицу, как мужчина!’ Его голос эхом отразился от холодного камня и затих в темноте. Держа нож на вытянутой руке перед собой, он начал подниматься по последним двум пролетам лестницы на вершину замка, осторожно ступая за раз.

С половины лестничной площадки он посмотрел вверх, в сторону галереи, и увидел слабый лунный свет, пробивающийся сквозь рваные облака на рваном небе за ее пределами. Но дождь все еще лил, теперь сильный, безжалостный, барабаня по крыше, заглушая все остальные звуки. Света едва хватало, чтобы что-то видеть, Энцо осторожно поднялся по последней ступеньке и вышел на галерею как раз в тот момент, когда далекая молния осветила неспокойное небо и на мгновение осветила весь открытый коридор. Выложенный плиткой пол. Стены, обшитые вагонкой, побеленные бревна. Лезвие его ножа коротко блеснуло в темноте. И тень выросла перед ним. Тень без лица или формы. И боль пронзила его предплечье до локтя, когда его нож со звоном отлетел по плиткам. У него не было времени даже крикнуть, прежде чем что-то темное и тяжелое вылетело из ночи и ударило его сбоку по голове. Он упал на колени и лицом вперед рухнул на пол. Ботинок врезался в мягкие мышцы его живота и лишил его способности дышать. Он перекатился, спасаясь от боли, и посмотрел вверх, когда его нападавший занес лезвие на уровень его головы. Последний вздох бури осветил небо позади него, и он увидел силуэт убийцы в полный рост, когда тот присел, чтобы нанести последний, смертельный удар. Молния прошла через мгновение, и темнота снова поглотила его, погрузив в безвестность. Дождь все еще барабанил по крыше.

Протянутая рука Энцо нащупала рукоятку оброненного им ножа. Он схватил его и в отчаянии бросился туда, где только что был его противник. Он почувствовал контакт, звук его клинка, рассекающего мягкую плоть, и услышал крик. В неожиданном потоке лунного света он увидел, как нападавший отшатнулся и развернулся, когда позади него появилась вторая фигура. В течение нескольких нелепых моментов оба мужчины, казалось, почти танцевали, сцепившись в яростных объятиях, каждый кряхтел от усилий, пытаясь добиться превосходства над другим. Затем они сделали несколько вынужденных шагов назад и повалились на пол, сплетясь руками и ногами. Энцо услышал тошнотворный треск черепа о терракотовую плитку, вскрик боли, а затем один мужчина отделился от другого и пролетел мимо Энцо, направляясь к лестнице. Даже сквозь шум дождя Энцо мог слышать его паническое отступление вниз по лестнице. Хриплое дыхание, всхлип боли, стук шагов по камню. Другой мужчина застонал.

Тошнота, которая заполнила мир Энцо на несколько долгих мгновений, отступила, и ему удалось подняться на ноги. Трясущимися руками он нашел свой фонарик и включил его. Фигура на плитках скатилась в крошечную лужицу желтого света, отбрасываемую факелом, и Энцо с ужасом увидел, что это был Бертран.

II

Прожекторы на чайной освещали передний двор, отбрасывая длинную тень от голубятни на деревья. Дождь смыл большую часть крови со ступеней и травы, за исключением того места, где она собралась в лужице под навесом для почтовых отправлений. Жандармы развязали Броколя и забрали тело - улику в уголовном расследовании. Детские качели мягко покачивались в потоке влажного воздуха. Ночь была липкой и теплой. Гроза и сопровождавший ее дождь прошли, и теперь со всей территории замка поднимался туман. Полицейский фургон был припаркован под деревьями, его голубая мигалка гипнотически мигала. Все фонари снаружи замка были зажжены, и через заднее окно gite Энцо мог видеть двух жандармов, которые охраняли вход в замок, расположившись на ночь, курили и разговаривали тихими голосами, которые разносились по залу.

‘ Не двигайся, папа! ’ Лицо Софи было совсем близко к его лицу, она протирала дезинфицирующим средством ссадину сбоку от его головы. Он мог видеть ее заплаканные глаза и не был уверен, плакала ли она от горя по Брауколу или от облегчения, потому что ее отец был в безопасности. Возможно, и то, и другое, а может быть, это был просто шок. ‘Бедняжка", - сказала она. ‘Я ненавижу этого человека! Он мог убить тебя’.

‘Я думаю, что таково было его намерение, Софи’.

‘Он мог убить нас обоих’. Подавленный Бертран прижимал пакет с замороженным горошком к затылку.

‘Ты вполне способен сам о себе позаботиться", - сказала ему Софи. ‘Но мой папа - пожилой человек’.

‘Спасибо тебе, Софи", - сказал Энцо. ‘Это заставляет меня чувствовать себя намного лучше’. Он сидел на стуле в сейуре в своих боксерских трусах, сняв с себя запачканную кровью одежду и вымыв руки. Но он все еще чувствовал себя грязным.

Жандармы потратили почти час, снимая показания. Энцо наполовину ожидал увидеть Дэвида Русселя, но из появившихся жандармов никто не был знаком. Бертран описал им, как они с Софи поздно вернулись с ужина в ресторане и обнаружили машину Энцо у подножия лестницы, кровь на ступеньках и мертвую собаку. А затем увидел огни и услышал крики из замка. Если бы не его вмешательство, потенциальный убийца Энцо вполне мог бы преуспеть в его убийстве.

Но Бертран все еще был зол на себя. ‘Я его поймал’, - продолжал он повторять. ‘Я был сильнее его, я мог бы справиться с ним’. И Энцо подумал, что Бертран, вероятно, был сильнее большинства мужчин, которых он знал.

Но когда они упали, именно Бертран ударился головой и на мгновение стал инвалидом. Все, что у него осталось, когда нападавший на Энцо сбежал, была горсть окровавленного материала, вырванного из кармана куртки. Энцо сказал ему держать это при себе, когда прибудет полиция. Он не хотел, чтобы часть кармана исчезла в каком-нибудь хранилище сельской жандармерии, где она, вероятно, пролежала бы, как бесполезная улика, недели, месяцы или даже годы.

Он попросил принести его сейчас, и Бертран протянул ему лоскут оторванной зеленой ткани. ‘Белье", - сказал он, рассматривая его на свет, и поморщился, когда Софи нанесла ему на лицо еще дезинфицирующего средства. По одному краю были остатки какой-то вышитой эмблемы, которую невозможно было идентифицировать из-за обрывков оторванных нитей. ‘И хороших шелковых ниток. У него не хватает нескольких евро, у нашего убийцы’.

‘Как ты думаешь, это его кровь?’ Сказал Бертран.

‘Возможно. Я определенно порезал его. Хотя это мог быть Браукол. Но будет нетрудно установить, человек это или животное’. Он потянулся к своей сумке через плечо, достал прозрачный пластиковый пакет для улик на молнии и бросил его туда. Он закрыл глаза, и образ щенка, болтающегося на конце веревки, все еще был там, запечатленный в его памяти. ‘Этот человек - психопат. И каждый из нас будет в опасности, пока его не поймают.’

Он открыл глаза и увидел, что Софи смотрит в них, на ее лице отразилось беспокойство. ‘О, папа, мне это не нравится’. Она села к нему на колени, как часто делала маленькой девочкой, и обняла его.

‘Нет, мне это тоже не нравится, Софи. Именно поэтому вы с Бертраном завтра утром первым делом возвращаетесь в Каор’.

Она отстранилась. ‘Нет!’

‘Мы не можем оставить вас здесь одного, мистер Маклауд’. Бертран встал, выпятив накачанные грудные мышцы, как будто каким-то образом его поза молодого мачо могла заставить старого козла отступить.

‘Это именно то, что ты собираешься сделать, Бертран. Я оставляю Софи на твое попечение. Если с ней что-нибудь случится, тебе придется держать ответ передо мной. ’ И он быстро указал пальцем на Софи, чтобы пресечь ее протесты. ‘ Это не подлежит обсуждению, Софи. Вы убираетесь отсюда. Вы оба. Первым делом.’

Глава двадцатая

Я

Ранний солнечный свет просачивался между зданиями, отбрасывая тень Христа на теплый асфальт на площади Жан Мулен. Энцо втиснул свой 2CV на парковочное место в синей зоне и установил на своем разрешении максимальный срок бесплатной парковки - полтора часа. Он вышел подышать свежим после шторма воздухом и почувствовал, как солнце согревает его лицо.

События предыдущей ночи, как ночной кошмар, отступили с прояснением неба и восходом солнца. Он наблюдал, как фургон Бертрана исчезает по обсаженной деревьями аллее замка в направлении дороги, продолжающиеся протесты Софи все еще звенели у него в ушах. И когда они ушли, он вернулся к the gite с глубоким чувством депрессии, которое не могли развеять даже ярды неба цвета морской волны над ним.

Теперь он свернул на авеню Жана Кальве к электронным воротам жандармерии. Та же привлекательная жандарм со средиземноморскими глазами приветствовала его в accueil, но на этот раз она не улыбалась. Когда он спросил жандарма Русселя, она сказала ему подождать.

Прошло несколько долгих минут, прежде чем она вернулась и велела ему следовать за ней. Покачивание ее бедер впереди него, подчеркиваемое движением пистолета в кобуре у нее на поясе, гипнотизировало, когда он тащился за ней по лестнице в длинный коридор. На полпути она постучала в дверь и открыла ее в большой кабинет. Энзо увидел табличку на двери. Бригада судей. И у него появилось нехорошее предчувствие.

Секретарь проводил его в кабинет адъютанта, и высокий мужчина в парадной форме отвернулся от окна, чтобы окинуть его холодным оценивающим взглядом. Его кабинет был больше, чем тот, который Руссель делил с двумя другими офицерами внизу. Его стол был огромным и ломился от бумаг и папок, сложенных аккуратными стопками. На стене за ним висела большая схема департамента жандармерии Тарна с группировкой в Альби во главе пирамидальной командной структуры. Компания в Гайаке была выделена оранжевым цветом, как и одиннадцать коммун, которые она контролировала.

Адъютант коротко пожал Энцо руку. ‘Вы, кажется, пользуетесь большой популярностью у потенциальных убийц, месье Маклауд’.

‘Несостоявшиеся потенциальные убийцы", - сказал ему Энцо.

Адъютант поднял бровь, затем обошел свой стол, чтобы опуститься в потертое кожаное вращающееся кресло и поправить очки для чтения на кончике тонкого носа. Открывая лежащую перед ним папку, он неопределенно махнул рукой в воздухе. Что Энцо воспринял как приглашение сесть. Поэтому он придвинул стул и сел, выжидая. Это дало ему время взвесить мнение старшего офицера Компании. Волосы на макушке почти полностью исчезли, оставшаяся поросль по бокам была зачесана поперек в жалкой попытке замаскировать его облысение. Там, где появилась седина, черная краска для волос приобрела рыжий оттенок. У него были длинные женственные руки с безукоризненно ухоженными ногтями. Его лицо было выбрито до блеска, и Энцо чувствовал запах его лосьона после бритья. То, что его вообще сюда привезли, беспокоило Энцо. Враждебность адъютанта была очевидна в языке его тела, и Энцо знал, что такое тщеславие, как у него, означало, что он никогда добровольно не отказался бы от своего звания.

Адъютант оторвал взгляд от папки. "Что вам нужно от Русселя?" - спросил я.

Это был не тот вопрос, который ожидал Энцо. ‘Вы знаете, что судебный исполнитель Альби назначил меня непрофессиональным консультантом по делу о мелком убийстве’.

‘Я такой’. Его неодобрение было очевидно в изгибе его губ.

‘Жандарм Руссель отправил несколько образцов в Тулузу для судебной экспертизы. По моей просьбе. Я искал результаты’.

Адъютант потянулся через стол, поднял большой конверт из кожи буйволовой кожи и подвинул его к Энцо. ‘Вчера пришли предварительные отчеты’. Он наблюдал, как Энцо взял конверт, вытащил пачку скрепленных листов бумаги и бросил на них быстрый взгляд. ‘У вас есть какие-нибудь предположения, где он?’

Энцо поднял удивленный взгляд и позволил газетам упасть обратно в конверт. ‘Что?’

‘Жандарм Руссель’.

‘Извините, я не понимаю’.

Адъютант снял очки для чтения и сложил руки на столе перед собой. ‘Жандарм Руссель взял отпуск на несколько дней в срочном порядке по причинам, которые он назвал личными. Он должен был вернуться позавчера. Именно тогда я обнаружил, что его жена была здесь, разыскивая его за день до этого. Несколько его коллег подозревают, что у него проблемы в браке. Я подумал, что вы могли бы пролить некоторый свет на его местонахождение.’

Энцо был очень спокоен, едва осмеливаясь думать о худшем. ‘Он пропал?’

‘Официально он отсутствует без разрешения. Что означает, что он будет арестован в тот момент, когда появится’.

Это была короткая прогулка до кольцевой развязки и площади Освобождения, но Энцо делал каждый шаг так, словно нес на своих плечах всю тяжесть мира. И это казалось очень долгим путем. Он двигался, как человек в трансе, в пятнистой тени каштановых деревьев, листья и каштаны падали вокруг него, высыхая на утреннем солнце и хрустя под ногами. И он плюхнулся в кресло под желтым навесом Grand Cafe des Sports и уставился на площадь невидящими глазами.

Едва ли казалось правдоподобным, что жандарм Руссель должен был стать еще одним делом в его собственном досье о пропавших без вести. Энцо боялся, что кто-то еще пропадет во время сбора винограда в этом году, но ни на секунду не подумал, что это может быть Руссель. Он пытался убедить себя, что это просто совпадение. Что этому найдется какое-то рациональное объяснение. Но хотя он знал, что жизнь может подбрасывать некоторые экстраординарные совпадения, он никогда не верил в них, когда дело доходило до расследования. Всегда были причины. Для всего.

Он порылся в уме в поисках связей между Русселем и другими пропавшими без вести людьми из досье. Их было нетрудно найти. Как и все остальные, Руссель был местным жителем. Он был лично знаком с одним из них. И он пропал без вести в то же время года. Но должно было быть что-то еще. Что-то, чего он не видел. Его коллеги думали, что это был простой случай семейной дисгармонии. Но это именно то, что сам Руссель думал о Серже Косте. И Косте оказался замаринованным в вине, как и Петти.

Мысль о Петти вернула Энцо в тот день в большом зале замка Флер, когда Пьеррик Лефевр откопал семейные записи американца из старого архива. Странным образом это тоже сделало Петти местным. Или, по крайней мере, его предшественников. Но в этом не было никакого смысла, поскольку это была первая поездка Петти в Гайяк. Его единственная связь с этим местом была исторической.

Размышления Энцо были прерваны молодым официантом с темными, вьющимися, уложенными гелем волосами, коротко подстриженными по бокам головы. ‘ Bonjour monsieur. Je vous ecoute. ’

Энцо поднял взгляд. ‘ Un petit cafe, s’il vous plait.’

Официант склонил голову набок. ‘Вы тот парень, который сбежал с Брауколом’. Он ухмыльнулся, покачав головой, к нему вернулось какое-то нежное воспоминание о щенке. ‘Как поживает малыш?’

У Энцо не хватило духу сказать ему. ‘Делаешь добро’.

Официант рассмеялся. ‘Он был занозой в заднице, вы знаете. Но я отчасти скучаю по нему".

И когда он пошел за кофе, Энцо подумал, как ему тоже будет его не хватать. Он быстро повернулся к конверту, который адъютант передал ему из Научного полицейского управления в Тулузе, и достал предварительный отчет. Он пробежал глазами текст, кивая сам себе, поскольку он подтвердил то, что он подозревал. Образец ДНК Петти не соответствовал образцу, извлеченному из пятнышка крови внутри перчатки. Были шансы, что если кровь на перчатке не принадлежала самому убийце, то она принадлежала его родственнику. Но если они найдут себе подозреваемого, сопоставление ДНК семьи все еще может обеспечить обвинительный приговор. Если они смогут найти подозреваемого.

Он перевернул страницу и почувствовал, как внезапно по всем его плечам побежали мурашки. Он почувствовал, как защипало лицо, как будто ему только что дали пощечину. Он встал, когда официант принес его кофе, и бросил на стол пару монет.

‘Отдай это кому-нибудь другому’.

II

Она сидела за столом, где он впервые увидел ее. Она читала, как и тогда. Но поздоровалась с ним несколько иначе. Когда его тень упала на ее книгу, она подняла глаза, раздражение немедленно сменилось улыбкой, которая озарила ее лицо подобно солнечному свету. ‘Ты вернулся. Я так рада. У меня возникла мысль о моем отце и тех виноградниках, которые он посетил ...’ Она сняла солнцезащитные очки, сверкнув зелеными глазами, и встала, чтобы поцеловать его.

Его отскок был почти незаметен, но между ними словно опустился затвор. Ее улыбка исчезла в одно мгновение. ‘Что случилось?’

Он бросил желтый конверт на стол и сел на свободный стул напротив, оставив ее стоять и смотреть на него сверху вниз. Он бросил взгляд на мерцающие зеленые и красные виноградные лозы. После дождя комбайнеры снова вышли на уборку последнего урожая этого года. Затем он поднял глаза, увидел беспокойство в ее глазах и вспомнил, какой привлекательной она была. Застежки убирали каштановые волосы с ее лица. Ее губы были бледными на слегка загорелом лице, и он помнил их прикосновение к своему. Мягкие, чувственные. И он вспомнил слова ее матери в Сакраменто: ‘В ее жизни была череда мужчин постарше, как будто, заставляя их любить себя, она доказывает себе, что не ее вина, что ее отец этого не сделал’.

‘Почему ты лгал?’

Ее кожа побледнела под загаром, и она села. ‘Что вы имеете в виду?’ Ее голос был тихим и неуверенным.

‘Четыре года назад, когда твой отец приехал в Гайяк, ты последовал за ним сюда. Ты пошел повидаться с ним в gite’.

Но она не собиралась легко признаваться в этом. ‘Откуда ты можешь это знать?’

‘Совпадение ДНК семьи, Мишель. Это пришло мне в голову совсем по другой причине, еще до того, как я прочитал отчет’.

Ее уверенность в себе испарялась, когда он смотрел на нее. ‘Я не понимаю’.

‘В далеком 2003 году в Великобритании ребенок уронил кирпич с моста на автостраде. Он пробил ветровое стекло автомобиля и убил водителя. Судмедэкспертам удалось извлечь образец ДНК ребенка из кирпича. У британцев самая большая база данных ДНК в мире. В ней более трех миллионов человек. Ребенок не был одним из них. Но родственник был. Они соответствовали шестнадцати пунктам из двадцати и добились осуждения в марте 2004 года. Первое в мире осуждение с использованием семейного поиска.’

Он мог видеть, что она не придала этому значения.

‘Мишель, когда ты поехала навестить своего отца, это было… как бы это поделикатнее выразиться? Это было в то время месяца. Ты оставила использованную гигиеническую прокладку в пластиковом пакете в мусорном ведре в ванной ’. Он увидел, как осознание накрыло ее подобно океанской волне. ‘По какой-то причине полиция сохранила содержимое мусорного ведра в качестве улики. Я отправил блокнот на анализ ДНК вместе с теми образцами твоего отца, которые мы нашли среди его вещей. И угадай, что ...’

Но ему не нужно было ничего объяснять дальше. Она уныло покачала головой. ‘Ты же не думаешь, что я его убила?’

Он долго смотрел на нее, вглядываясь в эти зеленые глаза, пытаясь угадать, какую сложность они скрывают. Затем он вздохнул. ‘Нет. Нет, я не понимаю. Но я знаю, что ты лгала, Мишель, тогда и сейчас. И я хочу знать, почему.’

Он видел, как слезы выступили у нее на глазах, и она изо всех сил пыталась их сдержать. ‘Я хотела противостоять ему. Я хотела заставить его посмотреть мне в глаза и сказать, почему. Почему какая-то чертова бутылка забродившего виноградного сока была для него важнее собственной плоти и крови. Но даже тогда, даже мне в лицо, он не собирался отдавать ни одной частички себя. Это был все тот же старый слепец, которого он всегда черпал из своих эмоций. Он обвинил меня в том, что я похожа на свою мать. Собственническая и территориальная. Он сказал, что женитьба на ней была самой большой ошибкой в его жизни. И подразумевается, что я был просто продолжением этой ошибки. Он даже не мог видеть во мне часть себя, принадлежность к нему. Я бы все отдал ...’ Она замолчала, ее голос дрогнул, и она сжала кулаки на столе перед собой, изо всех сил пытаясь контролировать свои эмоции, чтобы снова сублимировать их за холодными зелеными окнами запутывания. И Энцо подумал, как она похожа на него. Как, несмотря на всю свою притворную привязанность, она прятала все настоящее за теми же шторами, которые всегда задергивал ее отец.

Она вновь обрела самообладание, и Энцо увидел, как ожесточилось выражение ее лица. Это не было привлекательно.

‘Мы просто накричали друг на друга. И я умчалась. Потом, когда он пропал, мне пришло в голову, что, возможно, он покончил с собой. Из-за меня; из-за нашей ссоры’. Она рассмеялась грустным, горьким смешком, лишенным юмора. ‘Но я должна была знать лучше. Это могло означать, что ему было не все равно’. Она глубоко вздохнула. ‘В любом случае, я никому не рассказывал, что был там. И когда его нашли мертвым, убитым, было слишком поздно на двенадцать месяцев. И это все равно не помогло бы’.

Она изучала его лицо в поисках ответа, и что бы она там ни увидела, на нем появилось выражение смирения. Ее глаза метнулись в сторону от его. Она как будто подозревала, что он впервые увидел ее по-настоящему и что притворяться с ним больше не было смысла. Она смотрела вдаль, на долину, воздух вокруг них был наполнен жужжанием насекомых, отдаленные звуки комбайнов доносились из теплого вент д'Отана.

‘Итак, к чему это нас приводит?’ - спросила она.

‘Нас не существует, Мишель’. И он был поражен иронией слов, которые Шарлотта так часто использовала в разговоре с ним. ‘Такому пятидесятилетнему парню, как я, очень лестно, что какая-то молодая девушка вдвое моложе его заискивает перед ним, предлагает ему секс, возвращая ему, может быть, хоть немного утраченной молодости. Но у тебя в этом нет будущего. Иди домой. Заведи себе настоящую жизнь. Кто-нибудь из твоего собственного поколения. Забудь своего отца. Иногда люди просто ущербны."И голос его собственной дочери зазвенел у него в голове: "Я не могла поверить, что человек, которому было наплевать на то, что он бросил свою семилетнюю дочь, объявится двадцать лет спустя и скажет ей, с кем она могла встречаться, а с кем нет’. Он печально покачал головой. ‘Даже папы’.

III

Дорога огибала край холма, земля уходила влево, впечатляющий изгиб пустых виноградников, раскинувшихся по склону. За ними обширные пойменные равнины Тарна терялись в далекой дымке, река лениво змеилась по ним, города и деревни из красного кирпича были разбросаны по ее берегам.

2CV Энцо с трудом преодолел уклон, а затем набрал скорость, достигнув вершины холма. Подвеска раскачивалась и катилась по узким улочкам крошечной каменной деревушки, прежде чем дорога снова устремилась вниз, к церкви на далеком мысе.

Белая, как мел, колея отходила от дороги и вилась по склону холма мимо возвышающейся апсиды Эглиз де Вердаль двенадцатого века, приводя Энцо, наконец, в тень дубов, которые росли вокруг его древнего переднего двора. Он вышел из машины и почувствовал, как теплый ветер ударил ему в лицо. Три колокола на церковной башне мягко покачнулись в знак признания его набирающей силу силы. Виноградные лозы ниспадали со всех сторон, и отсюда вид на юг представлял собой сплошную панораму. Можно было почти поверить, что в ясный день можно увидеть все побережье Средиземного моря.

Он обнаружил, что смотрит вниз на скопление зданий Domaine de la Croix Blanche, примерно в километре от него, в долине внизу. Он мог различить чайный зал и дегустационный зал, группу сараев с красными крышами и дом Марре на дальней стороне двора.

Он отвернулся, чтобы посмотреть на старую церковь. Витражи в крошечных арочных окнах высоко на стене каким-то образом сохранились нетронутыми. Все окна на уровне земли были заколочены, деревянные ставни побелели и прогнили. Бетонная отделка осыпалась, открывая золотистые каменные стены под ней. Табличка на двери сообщала randonneurs, что отель eglise является остановкой на исторической прогулке и что Лиль-сюр-Тарн находится в десяти километрах отсюда.

Энцо пришел сюда, чтобы убежать от людей, подышать и подумать, попытаться сосредоточиться на бесчисленных источниках информации, которые он накопил за последние две недели. Увидеть, куда они вписываются и как связаны, представить мысленным взором картину, которую они могли бы создать, если бы только он мог разобраться в них.

Но ему было трудно выбросить Мишель из головы. Боль, которую она испытывала из-за своего предполагаемого отказа, ложь, которую она говорила, ее, казалось бы, бесконечная способность к самообману. И всегда этот оттенок сожаления о том, что он, в конце концов, не переспал с ней, даже если это оставило бы у него горький привкус вины. На мимолетный миг он задумался, что же она собиралась сказать ему в Шато де Салетт, прежде чем он предъявит ей обвинение во лжи. Но он знал, что никогда не узнает.

Он спустился к самому высокому краю виноградника, закрыл глаза и позволил ветру наполнить его рот. Он трепал его рубашку и его грузы, донося до него отдаленный звук автомобильного мотора. Он открыл глаза и увидел, что автомобиль следует по дороге вверх от реки в сторону Ла-Круа-Бланш. Даже отсюда он мог сказать, что это был старый автомобиль, приглушенного серо-зеленого цвета. Один из тех старых французских автомобилей, которые, кажется, будут существовать вечно. Как Citroen 2CV или Renault 4L. И он почувствовал внезапный укол дурного предчувствия. Он побежал обратно к своей машине, чтобы взять бинокль с полки для посылок, и вернулся на свой наблюдательный пункт на краю холма. Когда он сфокусировал взгляд на автомобиле, тот остановился во дворе La Croix Blanche, и из него вышла знакомая фигура.

‘Черт!’ Энзо опустил бинокль. Какого черта Николь там делала?

IV

Пыль поднялась от castine, быстро рассеиваясь на ветру, когда Энцо пристроил свой 2CV позади 4L Николь. Несколько автомобилей стояли по всему двору. Трактор стоял на холостом ходу в тени сарая с гофрированной крышей из красной жести. Он чувствовал исходящий от чая запах бродящих соков урожая этого года. Но там не было никаких признаков жизни. Энцо направился по дорожке к дому, мимо старой каменной печи для выпечки хлеба. Яблони роняли в траву спелые красные яблоки. Когда он достиг ступенек, ведущих к входной двери, из пещеры внизу появился Фабьен, волоча за собой моток желтой пластиковой трубки.

Он остановился, когда увидел Энцо. ‘Какого черта ты хочешь?’

‘Чтобы увидеть Николь’.

‘Может быть, она не хочет тебя видеть’.

‘Ну, почему бы нам не спросить ее?’ Взгляд Энцо упал на моток желтой трубки, и он увидел, что правая рука Фабьена была туго забинтована. Большой палец и ладонь обернуты свежей белой марлей. Кровь просочилась сквозь ворсинки из мясистой области у основания большого пальца и засохла, став темно-коричневой. ‘Что ты сделал со своей рукой?’

Фабьен, казалось, был удивлен вопросом и опустил взгляд на повязку. ‘Я разрезал ее’.

‘Что делаешь?’

‘Не твое собачье дело!’ Он бросил трубку и протиснулся мимо Энцо, чтобы начать подниматься по ступенькам. ‘Если ты хочешь поговорить с Николь, тебе лучше это сделать. Тогда убирайся с моей земли’.

Энцо последовал за ним в прохладу дома с закрытыми ставнями, мимо неодобрительного взгляда мадам Марре и вверх по скрипучей лестнице на лестничную площадку. Николь удивленно обернулась, когда Фабьен отошел в сторону, пропуская Энзо в дверь ее спальни. Большой чемодан, который сопровождал ее повсюду, лежал открытым на кровати, дверцы шкафа были приоткрыты, а одежда разбросана по стульям и подушкам. ‘Что вы здесь делаете, месье Маклауд?’

‘Это как раз то, о чем я собирался тебя спросить’. Он повернулся к Фабьену. ‘наедине’.

Фабьен одарил его долгим, угрюмым взглядом, затем направился обратно по лестничной площадке. Энцо услышал его шаги на лестнице и закрыл за собой дверь спальни.

‘Ради всего святого, месье Маклауд! Из-за чего вся эта драма? Когда мне позвонили по поводу моей матери, я даже не остановилась, чтобы собрать вещи. Я просто вернулся, чтобы собрать свои вещи.’

‘И повидаться с Фабьеном?’

Она ощетинилась. ‘Это мое дело’.

‘У меня тоже, Николь’.

Она выставила перед ним вызывающую грудь. ‘Я не понимаю, как’.

"Я несу ответственность за то, что вы вообще оказались здесь. И Фабьен Марре по-прежнему в значительной степени причастен к этим убийствам’.

‘О, не будь смешным’.

‘Прошлой ночью кто-то снова пытался убить меня’.

Что выбило ветер из ее парусов. Ее голос стал тише. ‘Что случилось?’

Так он сказал ей, и ему показалось, что она была чуть ли не больше расстроена из-за Браукола, чем из-за покушения на его жизнь.

‘Это не мог быть Фабьен’. Она была полна самоуверенной уверенности.

‘Почему бы и нет?’

Ее убежденность немного поколебалась. ‘Потому что... потому что он не такой’.

‘И ты так хорошо его знаешь’. Энцо не смог скрыть своего скептицизма.

‘Я знаю его почти две недели, месье Маклауд!’ И через мгновение: "И так, как вы и представить себе не могли’.

Энцо посмотрел на нее, потрясенный, неуверенный, что она имела в виду, и боящийся спросить. ‘Николь, кто бы это ни был, кто напал на меня прошлой ночью, я полоснул его в темноте своим ножом. У Фабьена сильно порезана рука. Вы, должно быть, видели повязку.’

Теперь Николь скатилась к вынужденной неопределенности, но оставалась непокорной. ‘Это ничего не доказывает’.

И Энцо мысленно выругался. Простой тест ДНК на окровавленном кусочке разорванного кармана доказал бы это так или иначе. Но для этого ему пришлось бы признаться жандармам, ведущим расследование, в том, что он утаил от них улики. ‘Идите домой’, - сказал он. ‘Сейчас же. Пожалуйста, Николь. Пока мы не узнаем наверняка, кто несет ответственность за эти убийства, мы все в опасности ’. Он мотнул головой в сторону кровати и вздохнул при виде ее огромного чемодана. Он знал, каким тяжелым он будет. Он достаточно часто носил его с собой. ‘Заканчивай собирать вещи, и я отнесу твой чемодан в машину’.

‘Спасибо, месье Маклеод, мне не нужна ваша помощь. В эти дни у меня есть кое-кто другой, кто понесет мой чемодан’. Она вернулась к упаковке, давая понять тоном и языком тела, что их дискуссия подошла к концу.

Энцо сдерживал свое разочарование. Она была упрямой девушкой, преисполненной уверенности в невежестве. Ее восприятие мира было наивным и из вторых рук, выборочно собранным из серфинга в Интернете и просмотра телевизора. То, что он знал, то, что он видел в своей жизни, было бы для нее непостижимым, шокирующим до невероятности. И все же, она всегда знала бы лучше.

Фабьен ждал его у подножия лестницы. Через кухонную дверь Энцо мог видеть свою мать, хлопочущую у раковины. Он понизил голос. ‘С этой девушкой что-нибудь случится ...’

‘И что же, старина?’

Энцо повернулся к нему лицом и увидел, как Фабьен почти поморщился от его напора. ‘Им понадобится ДНК, чтобы идентифицировать ваши останки’.

Николь молча стояла, прислушиваясь наверху лестницы. Что-то в тоне Энцо напугало ее больше, чем любой аргумент, который он мог бы привести. Мистер Маклауд был такой нежной, большой душой, что она была одновременно тронута и шокирована его угрозой Фабьену. Она отступила в тень, когда Энцо протиснулся мимо молодого человека к входной двери. Фабьен не двинулся с места. Он еще долго стоял в холле первого этажа после ухода Энцо. Возможно, он был так же потрясен словами Энцо, как и Николь. Теперь она двинулась вперед, пытаясь мельком увидеть его сквозь перила, и половицы заскрипели у нее под ногами. Фабьен повернул к ней бледное лицо и поймал на себе ее взгляд. Ничего не оставалось, как идти дальше.

Когда она спустилась в холл первого этажа, мадам Марре появилась в дверях кухни следом за своим сыном. Фабьен и Николь несколько долгих мгновений смотрели друг на друга. Затем ее взгляд упал на его забинтованную руку. ‘Что ты сделал со своей рукой, Фабьен?’

Глава двадцать первая

Я

Капля слюны переместилась между верхней и нижней губой. Его лицо было бледным и сердитым. ‘Извините, но я хочу, чтобы вы убрались отсюда, месье Маклауд. КАК можно скорее’.

Полетт Лефевр стояла позади своего мужа с порозовевшим от смущения лицом. Но она ничего не сказала. Сам Лефевр надулся от гнева и возмущения. Он только что вытащил окровавленные качели из-под вешалки для голубей и насыпал опилок, чтобы впитать остатки крови с влажной земли внизу. Они стояли, сцепившись, возле конторы по недвижимости.

‘С тех пор, как ты здесь появился, здесь не было ничего, кроме женщин, приходящих и уходящих в любое время дня и ночи. Ты испортил интерьер моего gite, просверлив отверстия в стене для своей драгоценной белой доски. И теперь это! Взломы, ритуальный забой животных. Жандармы ползают по всему поместью.

Энцо задумчиво посмотрел на него. ‘Кто еще знал, что тебя не будет дома прошлой ночью?’

Лефевр был резко остановлен. Он сердито посмотрел на Энцо. ‘Что это должно означать?’

‘Кто бы ни ждал меня здесь, он знал, что это место будет пустым’.

‘Ну, ты знал. Тебе следовало бы спросить себя, кому ты сказал. В конце концов, они ждали именно тебя. Не нас’.

Энцо прокрутил в голове события последних нескольких дней. Кому он мог рассказать? Но затем отбросил эту мысль. ‘Не имеет значения, кому я сказал. Конечно, не тот, кто мог бы захотеть меня убить. Вы единственные, кто точно знал, что место будет пустым. И вы знали, когда я вернусь, потому что я сказал вам.’

Капли слюны на каждой губе увеличились в размерах и, казалось, были соединены навсегда, когда Лефевр взорвался от негодования. ‘Вы предполагаете, что я ворвался в свой собственный дом и заманил вас, чтобы напасть на вас?’

‘Нет, я просто размышляю о том, кто что знал и когда’. Энцо взглянул на чай. ‘Почему Петти никогда не пробовал ваших вин, месье Лефевр?’

‘Кто сказал, что он этого не сделал?’

‘Он их не рецензировал’.

Полетт сказала: ‘Мы всегда оставляем бутылку в gite для наших посетителей. Мы оставили одну для вас, если вы помните’.

Энзо сделал. И тоже вспомнил, что это было неплохо. ‘Так почему Петти не сделал рецензию на это? Можно было подумать, что это могло вызвать у него некоторый резонанс, поскольку именно отсюда происходила его семья.’

‘Это вам нужно спросить у него’. Лефевр наконец избавился от слюны, стряхнув ее кончиком языка, похожего на язык ящерицы. И Энцо попытался вспомнить, кто именно предложил в точности то же самое. Fabien Marre. Вот кто. Он тоже использовал почти точно такие же слова. В тот день, когда они столкнулись лицом к лицу во время ливня в Ла-Круа-Бланш.

‘Я бы так и сделал", - сказал Энцо, повторяя свой собственный ответ в тот день. ‘Только кто-то убил его’.

‘Я хочу, чтобы ты убрался из gite к концу сегодняшнего дня’.

‘Месье Маклауд заплатил до конца недели, Пьеррик’. Полетт Лефевр очень старалась смягчить резкий выпад своего мужа.

"Тогда в субботу, в полдень. И ты можешь взять свою доску с собой!’ Пьеррик Лефевр ворвался в офис по недвижимости. Его жена на мгновение замерла, словно извиняясь, в ее глазах была мольба о прощении.

‘Мне так жаль", - сказала она и поспешила вслед за мужем.

II

Голоса мужчин раздавались на подстриженной зеленой траве, шлепки рук по коже, грохот шипов по дерну. Энцо сидел высоко на пустой трибуне, наблюдая, как игроки основной команды сражаются с резервной командой в тренировочном матче. Один или два несгибаемых болельщика облокотились на выкрашенные в белый цвет ограждения вокруг поля, наблюдая, как их герои устремляются к дальним штангам, как овальный мяч переходит из одной пары рук в другую, чтобы перелететь линию в прыжке. В день матча это вызвало бы рев фанатичных толп, забивших этот крошечный стадион. Сегодня это привело к громкому выговору от тренера. Где, черт возьми, был крайний защитник?

В конце концов, Гайяк находился в самом сердце страны регби. Католицизм занимал жалкое третье место после религий-близнецов вина и регби.

Энцо держался подальше от gite до конца дня. В любом случае, там было бы удручающе пусто без Софи и Бертрана, Николь и Мишель. И Брауколь. Брауколь был мертв. Остальных он отослал прочь. Его изоляция была вызвана им самим. Он в одиночку шел по опасному пути, пока Маккончи не отправил ему по электронной почте результаты анализа образцов. Он был почти уверен, что сегодня ночью не уснет.

На дальней стороне стадиона развевался на ветру большой баннер с надписью "Allez GAILLAC tes Supporters sont la", который отвлек его от размышлений. Он заметил, как игроки толпой покидают поле, направляясь в раздевалки под трибунами, как из горячего душа поднимается пар, как голоса молодых людей перерастают в смех, который звенит вокруг плитки. Солнце начинало садиться, и на далеком горизонте был заметен первый золотисто-розовый отблеск.

Энцо прошел среди горстки машин на огромной парковке, чтобы найти свой 2CV. Дети играли в баскетбол на асфальте, ближе к вечеру раздавались пронзительные голоса. Совершались убийства. Люди умирали, другие пропадали без вести. И все равно мир менялся. Как будто все это не имело значения. И в контексте времени, пространства и истории, подумал Энцо, возможно, на самом деле это было не так. Все, что он знал, это то, что это имело для него значение.

Южный ветер снова стих и сменился на северо-западный. Хотя небо все еще было ясным, Энцо почувствовал холод в воздухе. Первое дуновение надвигающейся зимы. Сегодня ночью температура упадет. Возможно, даже будут заморозки.

Машина Николь была припаркована напротив chai в Chateau des Fleurs, и она сидела, ожидая его за столиком на террасе gite. Еще один приход и уход, на который Лефевр мог пожаловаться. ‘Месье Маклауд, где, ради всего святого, вы были?’

‘Николь, я сказал тебе идти домой’.

Она проигнорировала его. ‘Я ждала тебя целую вечность’.

Он достал ключи и отпер дверь. ‘Ты должен был уже вернуться на ферму’.

Она вошла вслед за ним. ‘Разве ты не хочешь знать, почему я не такая?’

‘Нет. Я просто хочу, чтобы ты ушел’.

‘Месье Маклауд, вы упрямый человек!’

‘Я упрямый?’ Он сел за компьютер и нажал пробел, чтобы вывести его из спящего режима. ‘Николь, что бы ты ни хотела сказать, я не хочу знать. Я хочу, чтобы ты сел в свою машину и поехал.’

‘Я не уйду, пока ты не узнаешь правду о Фабьене’.

Что ненадолго отвлекло его взгляд от экрана компьютера. Но звон, извещающий о получении почты, снова вернул его обратно. Он открыл свою почтовую программу и увидел, что в ящике было электронное письмо от Маккончи. Он почувствовал, что его сердцебиение участилось, и нажал на него.

‘Это не Фабьен напал на тебя прошлой ночью. Он был дома со своей матерью. А тот порез? Он сделал это в чае, разбитой бутылкой. Его мать была там, когда это произошло. Это она одевала его.’ Она сердито посмотрела на него. Казалось, его внимание приковано к экрану. ‘Ты меня слушаешь?’

Он поднял глаза. ‘Не имеет значения, как он порезался, Николь. Это Фабьен Марре убил Петти и Косту’.

Она покачала головой в гневе и разочаровании. ‘Ты просто затаил на него злобу, не так ли? С самого начала’. Но в Энцо, когда он сидел за своим компьютером и пристально смотрел на нее, по-прежнему был какой-то центр. Это напугало ее, и ее голос затих. С меньшей убежденностью она сказала: ‘Откуда ты можешь это знать?’

‘Потому что многоэлементный состав почвы, которую мы взяли из La Croix Blanche, совпадает с образцом вина, взятым из желудка Сержа Косте. Это как совпадающий отпечаток пальца, Николь. Сомнений нет. Виноград, из которого изготовлено вино, был выращен на винограднике Фабьена Марре.’

В кои-то веки не последовало ни возражения, ни заявления о невиновности со стороны Фабьен, ни прикушенной губы, ни метафорического топота ногой. Кровь отхлынула от ее лица, и она была потрясена до такой степени, что замолчала. И в этот момент он почувствовал внезапный прилив жалости к ней. Все, что она чувствовала, что знала о Фабьене, все, что, как она думала, нашла в нем, было разбито о скалы науки. Вся уверенность разбилась вдребезги.

Зазвонил его телефон. Он все еще был заряжен, и он увидел, что было несколько звонков, все с одного и того же номера. Звонивший звонил ему снова.

‘Энзо Маклауд’.

Ее голос был натянутым от едва сдерживаемого напряжения. ‘Месье Маклеод, мне нужна ваша помощь’.

"Кто это?" - спросил я.

Кэти Руссель. Жена Дэвида. Я так боюсь за него, месье. В жандармерии мне не поверят. Они думают, что мы поссорились, и что он бросил меня.’

‘Откуда вы знаете, что он этого не сделал?’

‘Потому что я знаю. Дэвид - самый любящий мужчина. Даже если бы мы поссорились, он бы никогда не бросил своих детей. Он обожает их...’ Ее голос дрогнул, и он мог сказать, что ей было трудно контролировать его. ‘Я знаю, что он был высокого мнения о вас, месье. Он думал, что потерпел неудачу в своем расследовании. Вот почему он взял отгул. Чтобы принести домой свое досье на пропавших без вести. Он тратил на это почти все часы бодрствования.’

‘И он чего-нибудь добился с этим?’

‘Он думал, что нашел что-то. Связь между Джилом Петти и остальными’.

"Что это?" - спросил я.

‘Он не сказал мне. Он был действительно скрытным’. Он услышал, как у нее перехватило дыхание на другом конце линии. ‘С ним что-то случилось. Он бы так не поступил, просто не стал бы. Пожалуйста, месье, пожалуйста, помогите мне.’

‘Дай мне свой адрес, Кэти’. Он записал его, пока она давала ему указания. "Я буду там, как только смогу’.

Он повесил трубку и посмотрел поверх компьютера, чтобы увидеть крупные слезы, тихо катящиеся по лицу Николь. Он встал и обнял ее и почувствовал, как она дрожит, когда он держал ее.

‘Мне так жаль, Николь. Мне действительно жаль’. Он отстранился и взял ее лицо в ладони, поворачивая его к своему. ‘Пожалуйста. Иди домой’.

III

От кольцевой развязки на западной стороне Лиль-сюр-Тарна однопутная дорога вилась через акры плоских сельскохозяйственных угодий, высокие кукурузные стебли трепетали в прохладном северо-западном направлении, краснеющие листья трепетали вдоль ряда виноградных лоз. Куда бы вы ни посмотрели, везде были замки и шатры. Так много вина, а людей, чтобы его выпить, недостаточно. Даже во Франции. Энцо где-то читал, что во всем мире наблюдается перенасыщение, производство увеличивается на пятнадцать процентов в год. Все перепроизводят, и не все выживут. Он миновал знак "Вендре ". Возможно, кто-то уловил смысл и начал продавать до того, как дела пошли хуже. В наши дни виноделие было непростым бизнесом.

Дорога разделилась, и он свернул на левую развилку, направляясь к далеким холмам и темному небу за ними. Дом семьи Руссель представлял собой одноэтажную кирпичную виллу в римском стиле, спрятанную за высокой живой изгородью и рощицей деревьев-защитников. Прикрепите зонтики и высокие сине-зеленые хвойные деревья. Он въехал через ворота в заросший двор и припарковался перед террасной верандой. Сквозь изгородь пробивались сорняки. Там были качели и детский бассейн. Проколотый футбольный мяч, раздавленный и бесполезный, лежал среди зарослей у подножия ступеней. Порванная сетка свисала с баскетбольного кольца над гаражными воротами. В этом месте царил убогий вид, от облупившейся краски и запущенности. Муж был слишком занят своей работой, жена - своими детьми. Глаза, которые перестают видеть.

Интерьер, напротив, был чистым и опрятным, почти спартанским. Детей нигде не было видно. Возможно, они гостили у друзей. Кэти Руссель ничего не объяснила. Она была слишком расстроена. Привлекательная женщина пошла прахом, как и the house. Это было то же самое пренебрежение. У нее был избыточный вес, но не толстуха. Когда-то тщательно уложенной стрижке позволили отрасти, и она стала комковатой и неопрятной. У корней проглядывала седина. На ней была просторная рубашка поверх черных леггинсов, и Энзо подумал, не скрывает ли она очередную беременность. Но он побоялся спросить, вдруг он ошибается. На ней не было и следа косметики, а глаза были красными от пролитых слез.

Она пожала ему руку, и он заметил, что ее кожа огрубела и покраснела от мытья посуды. ‘Спасибо, что пришли, месье Маклауд. Я думаю, что сошел бы с ума, если бы ты этого не сделал. Мне больше не к кому обратиться.’

‘Когда он пропал без вести?’

‘Три дня назад. Он принес эти проклятые папки с собой домой. Он не должен был этого делать. Никто в участке не знал, чем он занимается. Он просто закрылся в своем кабинете. Ну, на самом деле, это свободная комната. Но там мы держим компьютер. Он часами сидел в Интернете, засиживаясь до рассвета каждую ночь. За день до исчезновения он сказал мне, что собирается в городскую библиотеку. Но не сказал зачем.’

‘Что случилось?’

‘Ну, ничего. На следующее утро он сказал, что собирается на виноградники. Что ему нужно кое с кем поговорить’.

‘Он не сказал, кто или где?’

Она покачала головой. ‘Он сказал, что вернется к обеду’. Она так сильно прикусила нижнюю губу, что Энцо увидел кровь, сочащуюся у нее сквозь зубы. ‘Он так и не появился. С тех пор я его не видел.’

‘Ты пошел в жандармерию’.

‘На следующий день, да. К тому времени я был вне себя. Но официально он все еще был в отпуске, поэтому, когда я появился, разыскивая его, они сделали неправильные выводы. Его друзья. Я мог видеть это по их лицам. Дэвид уходит по личным причинам, затем появляется его жена, которая ищет его. Конечно, произошел какой-то скандал, и он ушел. Может быть, с другой женщиной. Они не сказали так много, но это то, что они думали.’

Энцо колебался. ‘Рискуя повториться, вы абсолютно уверены, что он этого не делал?’

‘Я бы поставила на это свою жизнь’. И затем, чтобы подчеркнуть ее убежденность. ‘Я бы поставила на это жизни своих детей’.

‘Те файлы, над которыми он работал. Они все еще здесь?’

Она кивнула. ‘Я просмотрел материал, но не могу уловить в нем никакого смысла’.

‘Могу я взглянуть?’

‘Конечно’.

И он последовал за ней по затемненному коридору.

IV

Было почти темно, когда Николь въехала во двор La Croix Blanche. У нее были сухие глаза и она была полна решимости. Но за этой решимостью скрывалось приводящее в замешательство чувство тревоги. У нее пересохло во рту, а сердцебиение участилось, когда она вышла из 4L. Нигде не было света. Ни в чайной, ни в каком-либо из сараев. Ни в доме. Лампы системы безопасности, которые обычно реагировали бы на прибытие транспортного средства, упрямо оставались темными.

Она стояла, прислушиваясь, но слышала только тиканье радиатора, охлаждавшегося при падающей температуре. Ветер наполнял ее легкую куртку, и она дрожала под футболкой. Она отвела волосы с лица, закрепила их на затылке резинкой и направилась по дорожке к дому.

Входная дверь не была заперта, но дом за ней был погружен в темноту, которая поглотила ее голос, когда она позвала туда. Единственным ответом была тишина. Она попыталась включить свет, но не было ни света, ни уверенности. Опасения теперь граничили со страхом. Она была полна решимости противостоять Фабьену. Должно было быть какое-то логическое объяснение. Но что-то было не так. Где была его мать? Почему все было темным?

Она отступила от дома, напуганная его неестественной тишиной. На далеком западном горизонте в небе угасали последние лучи. Огненно-красный цвет сменялся черным. Вспышка электрического света привлекла ее внимание к чайному. Двойные двери открылись в темноту, пронзенную лучом фонарика. Там кто-то двигался.

Она собралась с духом, чтобы заглушить рациональные мысли, и направилась через двор к источнику, цепляясь за воспоминание о ночи с Фабьеном у источника. Он был так нежен с ней. Такой нежный и любящий. Она просто знала, что он не способен на убийство.

И затем его разговор с Энцо у подножия лестницы прокрутился в ее голове:

Что-нибудь случится с этой девушкой…

И что ты сделаешь, старина?

Им понадобится ДНК, чтобы идентифицировать ваши останки.

И в ту ночь, когда они нашли Сержа Косте в лесу, и у Энцо с Фабьеном произошла их первая конфронтация: ‘Если хочешь знать, что я думаю, тот, кто убил Петти, заслуживает медали’.

Убежденность ослабевала с каждым шагом, сменяясь страхом и неуверенностью. Она остановилась у входа в чайную. Двойные ряды чашек из нержавеющей стали исчезли в темноте. Она колебалась. Теперь не было никаких признаков фонарика или его владельца. Она позвала слабым голосом. ‘ Алло? Там кто-нибудь есть?’

Как и в доме, ее встретила только тишина. А затем откуда-то из глубины донесся громкий стук. Возможно, из пресс-центра или из сарая с затонувшими резервуарами. За этим последовал звук волочения, а затем слабый проблеск далекого света из соседнего сарая. А затем снова тишина и темнота.

Она осторожно вошла в чай и почувствовала, что ее поглощает темнота. Запах бродящего вина, распространяемый падающими углекислыми газами, был почти удушающим. Дойдя до прохода между кабинетами, который вел в соседний ангар и пресс-центр, она остановилась, чтобы прислушаться. Не было ни звука, ни света, ни намека на чье-либо присутствие. Но она знала, что там кто-то был.

Внезапный свет, ударивший ей в лицо, ослепил ее, и она закричала. Испуганный крик, который эхом отразился от каждой поверхности из нержавеющей стали. И почти как будто вызванный криком, неожиданный свет хлынул с крыши, и Фабьен встал не более чем в футе перед ней, его фонарик все еще был направлен ей в лицо. Флуоресцентные лампы жужжали и мерцали по всему периметру чая.

‘Что, во имя всего Святого...?’ Расширенные зрачки сделали глаза Фабьена еще чернее, чем обычно. Он выглядел бледным и испуганным.

‘Фабьен, что ты делаешь здесь в темноте?’ Она была уверена, что выражение ее собственного лица было таким же испуганным, как и у него.

‘У нас было отключение электроэнергии. Электричества не было почти час. Должно быть, из-за ветра. Где-то оборвался кабель. Я проверял температуру в кюветах. Если бы стало чуть теплее, мне пришлось бы включить генератор.’ Он оглядел чай. ‘Но теперь у нас снова есть электричество’. Он выключил фонарик. ‘Я думал, ты ушла домой, Николь’.

‘Где твоя мать?’

Он нахмурился. ‘Она приготовила суп и отнесла его Паппи’. Он бросил на нее долгий взгляд. ‘Николь, что происходит?’

С появлением света к ней вернулась частичка уверенности. Но она все еще нуждалась в утешении. Твердо поставив ноги на бетон, она собрала все свое мужество и решила встретиться с ним лицом к лицу. ‘Вино, в котором утонули те люди. Ты знаешь, Петти и Косте. Оно было изготовлено из винограда, выращенного на твоей земле, Фабьен’. Она увидела, как он в замешательстве нахмурил брови. ‘Как это возможно?’

V

Свет от настольной лампы казался неестественно ярким. Черные буквы плыли по белой бумаге, пока он едва мог их разглядеть. И из всех этих бумаг, которые покрывали стол, из слепящего вихря противоречивой информации, из путаницынаконец-то появился какой-то ужасный смысл.

Руссель был занят. Там были ксерокопии выдержек из исторических документов, которые он нашел в библиотеке. В нескольких книгах по местной истории были размечены страницы, целые абзацы выделены диагональными оранжевыми линиями. Там были распечатки из Интернета. Генеалогические поиски, собственное генеалогическое древо Русселя, несколько статей о Французской революции, скачанный из Википедии фрагмент о чем-то под названием "Великий страх".

Когда Энцо впервые сел за стол, у него не было ни малейшего представления, с чего начать. Итак, он начал читать наугад, прежде чем до него наконец дошла логика исследований Русселя, и он начал прослеживать шаги жандарма в том порядке, в каком они были сделаны. Теперь он просто сидел, уставившись невидящим взглядом, слова вырывались у него из груди. Теперь он знал, кто убил Петти и почему. И Косте. И, вероятно, Русселя. И все остальные в досье. И он также знал, что это не были действия здравомыслящего человека.

Ему в голову пришла абсурдная французская игра слов, jeu de mot, которая почему-то показалась ужасно подходящей. Виноделы обычно оставляли часть виноградника неубранной во время вендажа. Виноград оставался на лозе, иногда до ноября, когда засыхал и покрывался инеем, он был почти как изюм, сверхконцентрированный сахаром. Из этого винограда делали vin doux, сладкое белое вино, которое пили с фуа-гра. The late harvest был известен как vendange tardive, но Энцо не мог выкинуть из головы, что то, что обнаружил Руссель, было случаем vengeance tardive. Запоздалая месть.

‘Можете ли вы найти в этом какой-нибудь смысл?’ Голос Кэти Руссель прозвучал из темноты за пределами кольца света. Он почти забыл, что она была там, и его почти охватила собственная тошнотворная уверенность в том, что ее муж мертв. Но он никак не мог сказать ей об этом. И пока не было тела, всегда оставалась надежда.

Он обернулся и увидел, как беспокойство отразилось на лице, омраченном беспокойством. ‘Ты знаешь, что было самым Большим страхом?’

‘Я видел статью на столе. Но я ее не читал. В школе нам что-то говорили о Великом страхе. Это было частью Французской революции, но я действительно не помню’. В ее глазах ясно читалось замешательство: ‘Это важно?’

Энцо кивнул. ‘Именно здесь зародилось безумие, и оно все еще подпитывает его’.

Она покачала головой. ‘Как?’

‘Великий страх имел место в июле и августе 1789 года, в самом начале Французской революции. Среди крестьян ходили слухи о том, что знать наняла банды головорезов, которые совершали походы на деревни и уничтожали их новый урожай. В ответ крестьяне объединились в банды и разграбили замки знати, а также сожгли всю документацию, фиксирующую их феодальные обязательства’. Он повернулся к бумагам, разбросанным по столу. "То, что обнаружил ваш муж, было тем, что связывало Петти и других в его деле о пропавших без вести. Что все они были потомками группы линчевателей, которые бесчинствовали в Гайаке тем летом более двухсот лет назад. Печально известная банда, совершавшая ужасные зверства. Они избивали местную знать, разграбляли их поместья, а в некоторых случаях поджигали их дома.’

Ее раздражение выплеснулось на Энцо, как будто он каким-то образом был ответственен за все это. ‘Я не понимаю. О чем ты говоришь? Почему Дэвид исчез?’

Энцо набрался решимости в глубоком вздохе. Ибо он знал, что его следующие слова будут равносильны объявлению смерти мужчине, которого она любила. ‘Он был одним из них, Кэти. Происходил непосредственно от одного из этой группы линчевателей. В то время все знали, кем они были. Поскольку церковные и государственные архивы теперь широко доступны в Интернете, было бы относительно легко проследить родословную каждого из них.’

‘Вы хотите сказать, что кто-то убивал этих людей из-за того, что сделали их предки? Это безумие!’

‘Безумие принимает разные формы. Иногда все, что вам нужно, - это найти ему оправдание’. Он пододвинул к себе одну из открытых книг и сосредоточился на абзаце, выделенном флуоресцентным оранжевым цветом. ‘Похоже, однажды ночью банда зашла слишком далеко. Может быть, они выпили, довели себя до какого-то неистовства крестового похода. Но они ворвались в замок на окраине города, затащили его владельца во двор и забили его до смерти на глазах у его жены и детей. Затем они подожгли дом.’ Он посмотрел в отчаяние в ее глазах. "Почти двести двадцать лет спустя кто-то осуществил очень запоздалую месть’.

Глава двадцать вторая

Я

Где-то в чае был свет. Но Энцо не мог точно определить его источник. Это был какой-то ночник. Такой тусклый, что он мог видеть только достаточно далеко, чтобы не натыкаться на предметы. Он слышал, как вино бродит в кюветах, пузырится и пенится, выделяя углекислый газ, который он ощущал повсюду вокруг себя. Острый, почти невыносимый. Реки этого, невидимые, омывающие его ноги, уносимые водой, текущей по дренажным каналам в полу.

Он споткнулся, чуть не врезавшись в самодельный стол. На пустых бочках возвышались деревянные доски, заваленные бумагами и диаграммами. Грохотали пустые бутылки, стоявшие рядом, звон стекла о стекло эхом разносился по обширным пустым помещениям винодельни. Воздух был таким густым, что он почти ощущал его на своей коже, мягко освещенной скрытым светом.

Темные фигуры кюве возвышались вокруг него, когда он пробирался к задней части чайной. Он снова споткнулся, на этот раз обо что-то на полу, и упал на колени. Его проклятия шепотом уносились в темноту. Он ощупал руками пол и нашел мотки резинового кабеля, ведущего к портативной контрольной лампе с защитной сеткой. Это было причиной его падения. Энцо нащупал выключатель и включил его. Он видел, как работники винодельни подвешивали эти лампы внутри емкостей, чтобы контролировать уровень сока, перекачиваемого из одной в другую.

Он огляделся вокруг, но лампа не очень далеко отбрасывала свой свет. За пределами круга освещения все казалось еще темнее, чем раньше. Но он мог сказать, что все еще находился в старом кирпичном чайном, теперь расширенном на запад за счет огромных раздвижных дверей. Ряды заброшенных резервуаров со смолой терялись во мраке. Он встал и поднял лампу над головой, впервые осознав, что свет будет проходить через стекловолокно. Он мог видеть, что ближайший резервуар был заполнен более чем на три четверти, уровень темного красного вина, который он содержал, был отчетливо виден чуть ниже края. И он задался вопросом, почему, если его больше не использовали для брожения вина, он был почти полон. Возможно, эти старые емкости просто использовались для хранения. Или, может быть, их владелец нашел им более зловещее применение.

В конце ряда металлические ступеньки вели к решетчатому переходу, который давал доступ к верхушкам резервуаров. Энцо проверил длину своего кабеля. Его было несколько метров, уходящих в темноту. Держа лампу перед собой, он направился к ступенькам и осторожно взобрался на верхний помост. Старая, проржавевшая конструкция дребезжала и раскачивалась в темноте. Он чувствовал, как она дрожит под его тяжелым телом, когда он цеплялся за поручни и осторожно продвигался, чуть ниже угла крыши, к ряду вышедших из употребления резервуаров из стекловолокна. Черные трубы, по которым когда-то подавалась холодная вода для охлаждения бродящего вина, проходили на уровне его головы.

Он остановился у первого резервуара. Система шкивов позволяла опускать большую плоскую крышку до уровня вина, вытесняя кислород из кюве. Энцо повесил свою лампу на поручень и потянул за веревку, которая сняла с нее крышку. Одной рукой он держался за веревку, закрепленную на нужном месте, а другой поднял контрольную лампу. Он поднял лампу над резервуаром и заглянул вниз, в его резкую красную прозрачность. Бледное запрокинутое лицо Дэвида Русселя смотрело на него широко раскрытыми глазами, подвешенными прямо под поверхностью.

Испуганный крик совершенно непроизвольно сорвался с губ Энцо, и он отпрянул от кюве, отпустив веревку. Крышка опустилась на место, с громким свистом выпустив воздух. Контрольная лампа выпала у него из рук и закачалась взад-вперед, подвешенная на тросе к поручню. Тени безумно метались по чайной. Энцо схватился за кабель и трясущимися руками поднял лампу обратно. Он вспомнил Русселя в тот день, когда встретил его, руки скрещены на груди, U2 играют на компьютере, Лара Крофт наблюдает за ними со стены. ‘Люди постоянно пропадают", - сказал он. Он сам отсутствовал совсем недолго по сравнению с другими. И теперь он превратился из пропавшего в убитого в мгновение ока. Энцо было трудно контролировать свое дыхание.

Он перешел к следующему резервуару и поднял крышку. Морщинистое лицо мужчины средних лет с разинутым ртом смотрело на него из-под вина, сверкающие румяна просвечивали отраженным фиолетовым светом. Его руки были раскинуты в стороны, ладони плавали в воздухе, ноги переходили в темно-непроницаемый красный цвет. Энцо опустил крышку и перешел к следующему. Другое лицо, на этот раз более молодого человека, странная, незрячая мольба о помощи в глазах, плывущих, как облака.

Энцо опустил крышку на место. В конце ряда стоял последний резервуар. Насколько он знал, больше никто не пропал без вести, так что не было причин ожидать, что может найтись еще одно тело. Но что-то привлекло его. Какое-то шестое чувство, предчувствие, которое необъяснимо наполнило его ужасным предчувствием. Он двинулся по подиуму, держа лампу повыше, опираясь свободной рукой на перила. Он отпустил ее, чтобы схватиться за веревку, свисающую сверху, и сильно потянул, чтобы поднять крышку. На этот раз он закрепил его, привязав веревку к поручню, прежде чем наклониться вперед, чтобы подержать контрольную лампу над резервуаром.

Ее волосы веером разметались вокруг головы, как аура, в каштановых пятнах красного цвета. Ее голова была откинута назад, на него смотрели поразительно зеленые глаза, усиленные вином. На мгновение ему показалось, что он увидел в них упрек. Почему он не послушал ее? Ей было что ему сказать, а он не дал ей шанса. И тогда он понял, что в этом не было упрека. Только его собственная вина. И огромный прилив боли и сожаления, которые подступили к его горлу и почти задушили его. Бедная, заброшенная, мертвая Мишель. Слезы, которые щипали его глаза, сдерживались только гневом, который угрожал захлестнуть его. Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы подавить желание заорать о своей муке во весь голос. А затем это прошло, оставив его слабым и дрожащим.

Он увидел достаточно. Пришло время пойти и позвать на помощь. И прямо сейчас он никак не мог выбраться оттуда достаточно быстро.

Он поспешил обратно по дорожке. Она качалась и гремела под ним. Когда он достиг ступенек, он повернулся, чтобы спуститься задом наперед. Но когда он схватился за поручень, электрический кабель зацепился за что-то невидимое, и контрольная лампа вырвалась у него из рук. Она, кувыркаясь, улетела в космос. За то время, которое потребовалось ему, чтобы посмотреть вниз, он с громким треском ударился об пол, и лампа разлетелась вдребезги. Темнота сомкнулась вокруг него, как перчатка.

‘Дерьмо!’ Он услышал, как его собственное прошептанное проклятие погасло, как пламя.

Стараясь не потерять равновесие, он медленно двинулся вниз, осторожно делая шаг за шагом, пока не почувствовал под ногами твердый и безопасный бетон. Теперь было больше света, чем он помнил. Темные тени кювет и завода по розливу, насосов и бочек казались менее четко очерченными. И он заметил слабую струйку света из открытой двери дальше по сараю. Это был странный, слабый, мерцающий свет. Но он омывал чай едва заметными волнами и вел его к двери, которая тихо застонала, когда он толкнул ее, открывая. Он увидел красную ограду по краю ямы, изолированные горловины кювет, вделанные в цемент, как многие керамические крышки дымоходов. Он бывал здесь раньше. Совершил почти роковую ошибку. Оплошность по невежеству, его жизнь спас человек, который убивал без жалости. Месть за убитого предка.

Он вошел в комнату и увидел мерцающую свечу на верхней ступеньке лестницы. Ее только что зажгли, расплавленный воск еще не скопился в подсвечнике. Он заглянул в ремонтную яму на выложенный плиткой пол внизу. Там никого не было. Во всяком случае, никого живого. Он прошел вдоль перил к верхней части ступеней и заглянул за них в темноту. Он мог видеть лестницу, прислоненную к стене, трубы, змеящиеся по бетонному покрытию. Скрип обуви эхом отозвался в полумраке, и Лоран де Бонневаль вышел в свет свечей. Он смотрел на Энцо сверху вниз из фартука двумя футами выше, его лицо, высеченное из гнейса, было жестким и невыразительным.

Энцо сказал: "Твоя жена сказала мне, что я найду тебя здесь’.

Бонневаль уставился на него бесстрастным взглядом. ‘Ты знаешь, не так ли?’

‘Да’.

Едва слышный вздох. ‘Он собирался разорить нас, ты знаешь. Ему не нравились наши вина’.

‘Он сказал тебе это?’ Энцо было трудно в это поверить.

‘Не сразу. Но я мог сказать. Маленькие вопросы, которые он задавал после каждой дегустации бочки. Его неуверенность, когда он делал пометки в своем блокноте’. Его пауза была краткой. ‘Я сжег это потом’.

‘Как вы узнали, что он собирался написать?’

‘Обычно он бы мне этого не сказал, я это знаю. Но когда я обвинил его в попытке завершить то, что начал его предок, он притворился, что не понимает, о чем я говорю. Затем, когда я столкнулся с ним, он рассмеялся и сказал мне не быть смешным. Он сказал, что если и собирался дать моим винам плохую оценку, то только потому, что они были слишком жидкими, им не хватало крепости и зрелости, которых он ожидал от хорошего французского вина’. Бонневаль покачал головой. ‘Никто не должен обладать такой властью, месье Маклеод. Вкус одного человека определяет судьбу другого. Он глубоко вздохнул, и Энцо подумал, уловил ли он в этом сожаление.

‘Значит, ты убил его’.

‘Я не мог позволить ему уйти. Ты хоть представляешь, сколько я вложил в это место? В его будущее? Будущее моего сына? Он бы снова разрушил мою семью. Точно так же, как это делали его предки двести лет назад.’

‘Как давно вы знали об этом?’

‘Я обнаружил подробности полной, грязной истории около десяти лет назад. Старые семейные дневники, запертые в бюро, в комнате, которая была закрыта десятилетиями. Это был мой дедушка, который собрал записи, собрал по кусочкам всю историю. Это было шокирующе, месье Маклеод. Я был действительно потрясен.’

Какое-то незарегистрированное воспоминание промелькнуло на его лице. ‘Петти дал мне повод отомстить. Но когда Косте появился на следующий год, я понял, что на этом остановиться будет невозможно. Этот человек работал над генеалогическим древом и искал моей помощи. Это был только вопрос времени, когда он узнал правду. Прежде чем люди установили связь между мной и Петти, которая выходила далеко за рамки вина. Тогда я понял, что все они должны были уйти.’

Он вглядывался в какой-то далекий пейзаж, который мог видеть только он, пейзаж, преследуемый дьяволами-близнецами безумия и мести.

‘Юбер де Бонневаль был великим филантропом. Никто не относился к своим работникам лучше. Он был крупным вкладчиком в местное сообщество. Он открыл кирпичный завод, чтобы поставлять кирпичи для расширения замка и создать рабочие места для жителей Гайлака. Он хорошо платил своим сборщикам винограда во время сбора урожая.’ Потомок убитого человека выдохнул от гнева. ‘И они вознаградили его, убив на глазах у его собственной семьи. Его сын написал об этом десятилетия спустя. Наблюдал, как его отца забили до смерти дубинками, как его мать подвергалась насилию и избиениям, как из его дома забрали все ценное, а затем подожгли. Вы могли почувствовать его боль на странице, месье Маклеод. Я плакал, когда читал это.’

Какой-то курант воздуха помешал пламя свечи, и оно все ныряло и ныряло и почти погасло. Как будто призрак Юбера де Бонневаля проплыл мимо, волоча за собой холодный воздух.

Но Лоран де Бонневаль отвлекся лишь на мгновение. Он сфокусировал тусклые темные глаза на Энцо. ‘К счастью, пожар уничтожил только восточное крыло, где находился оригинальный чай. Большая часть замка сохранилась нетронутой. Но это чуть не погубило мою семью. Им потребовалось два поколения, чтобы встать на ноги, отстроить и отреставрировать замок, производить вино, которое они могли бы продавать, и вернуть свое богатство. И убийцы Хьюберта вышли на свободу, нагруженные награбленными богатствами.’

‘Это печальная история, месье де Бонневаль’, - сказал Энцо. ‘Но я не понимаю, как двести лет спустя вы можете обвинять в действиях этих людей их потомков’.

‘Я этого не делал. По крайней мере, до тех пор, пока Петти не начал пытаться повторить это снова ... и я вспомнил свою Библию. Исход, глава двадцать, стих пятый. “Я, Господь Бог, Бог-ревнитель, наказывающий за беззакония отцов до третьего и четвертого поколения ненавидящих Меня”. В этом была справедливость.’

Энцо покачал головой. ‘ Римлянам. Двенадцать. “Не мстите за себя, но дайте место гневу Божьему; ибо написано: отмщение мне, говорит Господь”.’

Легкая улыбка треснула по гнейсу. ‘Значит, вы тоже знаете свою Библию, месье Маклауд’.

‘Я знаю, что это опасный инструмент в руках людей, которые искажают его слова, чтобы оправдать свои собственные цели’.

В виноделе внезапно вспыхнул гнев. ‘Мой предок был жестоко и хладнокровно убит, моя семья была изгнана в пустыню. И из-за причуд истории его убийцы избежали правосудия, а их потомки жили, наживаясь на их грехах. Удобные маленькие человечки, ведущие комфортную маленькую жизнь. Упитанный, хорошо воспитанный, исполненный благих намерений потомок убийц! И вот Петти, похожий на призрак своего собственного предка, возвращается, чтобы закончить работу.’

Энцо знал, что с безумием рассуждать бессмысленно. Он смотрел на этого человека и задавался вопросом, когда, где и как чаша весов склонилась в эту сторону. Бонневаль знал историю о том, что произошло во время французской революции, и решил сублимировать те чувства, которые она в нем пробудила, в надежде получить благословение Петти и финансовое вознаграждение, которое это принесет. И когда стало ясно, что этому не суждено случиться… ‘Почему Мишель? Энцо закрыл глаза и увидел ее лицо, уставившееся на него из-под вина, прежде чем гнев заставил их открыться, чтобы сфокусироваться на убийце, который стоял перед ним. ‘Какая возможная причина могла у вас быть, чтобы причинить ей вред?’

‘Потому что она догадалась об этом. Она приходила ко мне сегодня днем. Вы, кажется, нашли его рецензии. Если Петти приходил попробовать мои вина, почему он их не рассмотрел?’ И его, казалось, почти позабавила боль осознания, которую он увидел на лице Энцо.

Голос Энцо казался еле слышным в темноте. ‘Потому что ваш виноградник был последним, который он посетил. Он никогда не делал рецензий на вина Шато Сен-Мишель, потому что вы убили его прежде, чем у него появился шанс’. Как он мог этого не видеть? Почему он не послушал Мишель вместо того, чтобы обвинять ее во лжи? ‘Она этого не заслужила. Никто из них этого не заслужил. Ты заблуждаешься, Бонневаль!’ Он услышал свой собственный голос, повышающийся от гнева.

Но Бонневаль покачал головой и посмотрел вниз, в яму. ‘Девушка ... Что ж, в этом была своего рода поэтическая справедливость. В конце концов, она была дочерью Петти. Но я ничего не сделал. Они покончили с собой, месье. Все они. По невежеству. Отправились туда на верную смерть по собственной воле. Глупые, ничего не подозревающие мужчины. И женщины.’ И Энцо понял теперь, как Петти и Косте получили ушибы, обнаруженные во время вскрытия. Когда они спускались в яму, их обдало газом, и остаток пути они падали. Бонневаль повернулся к нему. ‘И вы, люди, даже не могли сказать. Я не топил их. Они наполнили свои легкие углекислым газом. Вино было просто удобным местом для их хранения, пока я не смогу избавиться от тел.’ Он позволил себе криво улыбнуться. ‘Возможно, Петти и не понравилось мое вино. Но он, черт возьми, собирался пить его вечно’.

‘Во имя всего святого, почему вы представили его миру в таком виде? Весь разодетый и выставленный напоказ, как пугало?’

На его губах играла кривая улыбка. ‘Старая мантия и шляпа моего отца из l'Ordre de la Dive Bouteille. Это было довольно уместно, не так ли?’

Энцо покачал головой. ‘До тех пор никто даже не знал, что Петти мертв’.

‘Но в этом-то и был смысл. Никто не знал. А людям нужно было знать. Что справедливость восторжествовала. Понять, что их грехи всегда обнаружатся’.

Казалось, он забыл, что настоящая причина, по которой он это сделал, заключалась в том, что Петти не понравилось его вино. ‘Но вы, конечно же, не хотели, чтобы кто-нибудь знал, что именно вы были орудием этого правосудия’.

Бонневаль улыбнулся. ‘Нет. Никому никогда не нужно было это знать’.

‘Я знаю’.

Он кивнул. ‘И Руссель тоже. Он выбрал идеальное время. Он был последним. Настала его очередь. Но, как и он сам и Мишель Петти, я не думаю, что вы будете делиться этим с кем-то еще, месье. Он повернулся к стене и отцепил веревку, которая тянулась вверх, в темноту.

Энцо наблюдал за происходящим со смесью тревоги и непонимания. Затем услышал мягкий, быстрый шум воздуха, когда Бонневаль отпустил веревку. Он обернулся, когда что-то темное и тяжелое взметнулось из ниоткуда и сбило его с ног. Его голова с оглушительным треском ударилась о бетон. И за мгновение до того, как чернота поглотила его, он обнаружил, что смотрит в мерцающее пламя свечи, на выкрашенные красной краской ступени, спускающиеся за ней в вечность. В бездну, о которой предупреждала его Шарлотта. Он увидел, как его собственная кровь собирается лужей вокруг его головы. И он знал с абсолютной уверенностью, что он ничего не мог сделать, чтобы помешать Бонневалю столкнуть его с лестницы навстречу смерти.

II

Весь его мир был наполнен стремительным звуком, настолько всепоглощающим, что он не мог слышать ничего другого. Его глаза были открыты, но он был слеп. Он мог двигаться, но очень медленно, все его тело было сковано мягкостью, которую он мог ощущать, но не ощущал. У него не было представления о времени или пространстве. Только боль. Боль была такой сильной, что он думал, что его голова разорвется. Он вспомнил мерцающее пламя свечи. Красная лестница, уходящая в свет. Было ли это тем, что лежало у подножия ступеней? Была ли это смерть?

И все же он чувствовал себя таким очень живым. Если бы только он мог найти какую-то толику понимания, ухватиться за какую-то ссылку на мир, который он мог бы понять. Он боролся с болью в поисках просветления и нашел его в воздухе, которым дышал. Густой и сладкий, наполненный ароматом свежеразмятых фруктов. Виноград. Его ноги обрели под собой твердую форму, и он попытался встать. Но мощный поток тяжелой, влажной жидкости снова сбил его с ног. И теперь она заполнила его нос и рот. Он попробовал сладость виноградного сока, мякоть его мякоти и понял, что полностью погрузился в свежевыжатое сусло.

В панике он оттолкнулся и вырвался на поверхность. Струя раздавленного винограда ударила его по плечу, и он увернулся от нее, вытянув руки, пока не нащупал круглую гладкую стену из нержавеющей стали, которая удерживала его. Он последовал за этим по кругу, определяя в своем мозгу границы своей круговой тюрьмы, и понимание захлестнуло его, как сок, который с грохотом полился сверху. Он был на дне кюветы. Сусло еще не начало ферментацию, иначе кислород уже был бы вытеснен углекислым газом.

Но почему Бонневаль просто не столкнул его в яму? И даже когда вопрос сформировался в его голове, Энцо знал ответ. Убийце пришлось бы всего лишь вытащить его оттуда снова. И Энцо был большим человеком, больше, чем другие жертвы Бонневаля. Ему было бы достаточно тяжело перетащить мертвый груз шотландца через чай и затащить его в кювет через входной люк.

Мысль о люке вселила в него новую надежду. Несомненно, именно так он попал внутрь. Возможно, это его выход.

Он присел, снова погрузился и ощупал все вокруг, пока не нашел люк и герметизацию вокруг него. Но, к своему разочарованию, понял, что открыть его изнутри невозможно. Он снова вынырнул на поверхность и осознал, что теперь он почти по шею увяз. Он никак не мог всплыть в чем-то таком плотном. Как только это окажется у него над головой, он утонет в этом. И он ничего не мог поделать.

Слепой страх охватил его. И он запрокинул голову, отчаянно вглядываясь в темноту наверху. Там должен был быть свет. Крышка должна быть снята, чтобы обеспечить доступ тюбика к кюве. Теперь он мог слышать мотор, перекрывающий грохот сока, перекачивающего его под давлением. Из пресс-камеры? Из другого кувшина. Энцо никак не мог знать. Но, наконец, он нашел свет. Самый ничтожный его след. И только в том смысле, что он придавал смутную темную форму потоку сока, который лился сверху. Увидев это, он понял, что на полпути вниз струя разделяется на два потока. Что там что-то было. Препятствие в середине удара. Он не мог этого видеть. Он протянул руку и не смог дотронуться до него. Это было слишком высоко над его головой. Но в душе он знал, что это его единственное спасение. Он присел на корточки, снова погрузился в тяжелый, сладкий, густой сок и изо всех сил оттолкнулся. Он тянулся и тянулся в темноту, и его пальцы коснулись чего-то холодного и твердого, прежде чем он скользнул обратно в сусло. И в этот момент он понял, что это было. В один из тонких, как пластина, радиаторов по черной трубке подавалась холодная вода, которую они опускали в кюветы для охлаждения бродящего вина. Если бы он мог каким-то образом ухватиться за эту вещь, это могло бы стать спасательным кругом. Буквально. Но это казалось самой тонкой ниточкой, на которой держалась его жизнь. Он взревел от гнева и разочарования в пустоту и приготовился прыгнуть снова, почти не имея надежды поддержать его.

III

Николь увидела освещенный фасад замка в конце длинной аллеи деревьев. Ночью вокруг них поднималась пыль от колес машины Фабьена "четыре на четыре". Это было его предложение, чтобы они пришли сюда, после того, как им не удалось найти Энцо в gite.

Когда они кружили по лужайке перед главным входом, Николь с волнением указала на 2CV Энцо, припаркованный возле "чай".

‘Он здесь!’

Фабьен притормозил рядом с ним, и они выскочили на посыпанную гравием переднюю площадку. Николь направилась к "Шато", но Фабьен схватил ее за руку. ‘В чайной горит свет. Я слышу, как работают насосы.’

Они прошли вдоль старой кирпичной стены "чайной" к двери, которая была открыта, и слабый свет лился в ночь. Крошащаяся кирпичная кладка Хьюберта де Бонневаля была залатана и отремонтирована речной галькой. Фабьен широко распахнул дверь, и они перешагнули через трубу, по которой углекислый газ поступал из технической ямы под кюветами.

Лоран де Бонневаль испуганно поднял глаза, когда Николь вошла вслед за Фабьеном внутрь. Он не заметил их прибытия из-за грохота насосов. Он сидел на корточках на верхней площадке лестницы с ведром и щеткой, скребя бетон. Позади него с крыши на конце веревки свисал мешок с песком. На фартуке над ним горела свеча, теперь догоревшая до последнего дюйма. Над головой мерцали тусклые лампы дневного света. Бонневаль встал и быстро взобрался на фартук.

‘Чего ты хочешь?’

Фабьен смерил его взглядом. ‘Это ты убил Петти и Косту, не так ли?’

Бонневаль слегка насмешливо фыркнул. ‘С какой стати вы так думаете?’

‘Потому что минеральный отпечаток вина, взятый из желудка Сержа Косте, показывает, что виноград был выращен в La Croix Blanche’.

Бонневаль поднял бровь. Казалось, его это почти позабавило. ‘ Правда? В таком случае, должно быть, это ты их убил, Фабьен.

‘Именно так думал Маклауд’.

‘Неужели он?’

‘Но чего он не знал, чего знаем мы с тобой, так это того, что я не делал никакого вина в тот год, когда пропал Петти. Я переоборудовал свой чай. Помнишь? Ты должен, потому что я продал тебе весь свой виноград.’

Николь шагнула вперед, испуганная и агрессивная, и Фабьен схватил ее за руку. ‘Где месье Маклауд?’

‘Понятия не имею’.

Фабьен сказал: ‘Его машина снаружи, Лоран’.

‘Что ты делал, когда мы вошли?’ Николь вырвалась из рук Фабьена и направилась к лестнице, ведущей в яму. Она посмотрела вниз на ведро. Мыльная вода на полу вокруг него была мраморной с красными прожилками, просачивалась через цемент и проливалась на верхнюю ступеньку. ‘Это кровь’. Она повернулась к Бонневалю. ‘Что ты наделал?’

На его лице была странная, болезненная улыбка, но он ничего не сказал, а затем выглядел испуганным, когда она бросилась к нему. Он отступил назад, чтобы избежать встречи с ней, и запутался ногами в переплетении спиральных трубок. Момент повис в воздухе, как будто какой-то невидимый палец нажал кнопку паузы. Бонневаль оглянулся назад, пытаясь удержать равновесие. Здесь по краю площадки не было ограждающих перил, только отвесный спуск в яму. Его руки замелькали, когда он пытался предотвратить падение. Широко раскрытые глаза уставились на Фабьена в безмолвной мольбе о помощи. Но молодой винодел ничего не мог поделать. И, как будто пауза была прервана, он опрокинулся назад в пространство. Крик Николь заполнил комнату, прежде чем они услышали шлепок его тела, когда оно ударилось об пол внизу.

‘О, Боже мой, я убила его!’ Она спрыгнула с фартука и начала спускаться по лестнице.

Фабьен преодолел расстояние между ними в четыре быстрых шага и схватил ее за запястье. ‘Не ходи туда!’

‘Почему бы и нет?’

Он спрыгнул на землю рядом с ней и поднял свечу. ‘Я показывал тебе раньше, помнишь?’ И он оттолкнул ее в сторону и начал медленно спускаться по лестнице, держа свечу перед собой. Он прошел всего три или четыре ступеньки, прежде чем пламя отделилось от свечи, и он уронил ее, быстро отступая к вершине лестницы, хватая полные легкие воздуха. Он посмотрел вниз, в яму, где под странным углом лежало тело Бонневаля, кровь медленно растекалась по плиткам вокруг его головы. ‘Там, внизу, полно газа. Вероятно, он исчез до того, как упал на землю.’

Николь была в шоке. Белая как мел. ‘Это моя вина. Я убил его’.

‘Он покончил с собой, Николь. И Бог знает, сколько других’.

И воспоминание о страхе заменило чувство вины. ‘Месье Маклеод! Что он с ним сделал?’

На лице Фабьена отразилось мрачное принятие худшего. Но он никак этого не выразил. ‘Я не знаю’. Он склонил голову набок, прислушиваясь на мгновение к звуку насосов, гремящих в чае. Он взял ее за руку. ‘Пойдем’.

Они вбежали в старый сарай, и Фабьен щелкнул рядом выключателей, один за другим. Над головой зажужжали и вспыхнули лампочки, и они поняли, что звук насосов доносится из соседнего сарая.

Три насоса ревели в узком проходе между двумя рядами емкостей из нержавеющей стали. Розовые трубки, похожие на гигантских червей, лежали на полу, входя и выходя из красных пластиковых ванн. Еще больше насосов простаивало на тележках. Николь беспомощно взглянула на Фабьена, пока его взгляд метался по чайнику, следуя за трубками, поднимающимися к металлическому помосту над ними. ‘Он перекачивает сусло из одного кюве в другое’. Он нахмурился, а затем его глаза наполнились ясностью. ‘Господи. Маклеод, должно быть, в резервуаре’.

Он отпустил ее руку, и она побежала за ним, когда он бросился к лестнице, которая вела к решеткам доступа. К тому времени, как она вскарабкалась за ним и побежала по дорожке, он уже присел на корточки у горлышка кувшина. Она могла видеть, как темное сусло пульсирует сквозь полупрозрачный пластик тюбика, и слышала звук, с которым оно падает в резервуар. Фабьен поднес инспекционную лампу к открытому краю горлышка, и они заглянули внутрь. Пенящийся красный сок был почти до верха. На лице Николь отразилось беспокойство. Она повернулась, чтобы посмотреть на него, но он избегал встречаться с ней взглядом.

‘Если он там", - сказал он. ‘Он мертв’.

Тихий крик боли сорвался с ее губ, как раз в тот момент, когда чья-то рука оторвалась от поверхности сусла, истекая кровью, пальцы схватились за черные трубки, по которым вода подавалась в радиатор. Запрокинутое лицо Энцо с открытым ртом, хватающего ртом воздух, мелькнуло на краткий миг, прежде чем снова исчезнуть в пене.

Фабьен схватился за руку, когда она потеряла хватку на трубах, и Николь в ужасе наблюдала, как пальцы выскальзывают из цепких пальцев. И затем каким-то образом, в конце концов, образовалась связь, и Фабьен протянул руку дальше, чтобы схватить его за запястье. Он уперся в горловину кюве и потянул изо всех сил.

Энцо снова вышел на поверхность, и на этот раз его свободная рука ухватилась за край горловины. Николь протянула руку, и они с Фабьеном вдвоем вытащили его из кюве. Он попытался найти опору для ног и перевалился через перила, чтобы лежать, задыхаясь, на подиуме, окрашенный в красный цвет соком, который, казалось, сочился из каждой поры.

Николь рыдала от облегчения. Она опустилась на колени рядом с ним, снова и снова повторяя его имя. Он открыл глаза и на мгновение встретился взглядом с Фабьеном, между ними все еще был мир непонимания. И когда он приподнялся на одном локте, Николь обвила его руками и притянула его голову к ложбинке между большими, трепещущими грудями. Где он был уверен, в течение нескольких долгих секунд, что он задохнется.

Глава двадцать третья

Я

Николь сидела, наблюдая, как секретарь президента копирует документ, и недоумевала, зачем она здесь. Она письменно сообщила университету, что по личным обстоятельствам не сможет продолжить обучение на биологическом факультете в этом году. Она была ясна и недвусмысленна. Но вызов от президента университета был столь же ясен. Ее присутствие требовалось в половине третьего в четверг днем. И она начала беспокоиться, что, возможно, они собираются потребовать компенсацию за потерю гонораров. Это было бы то, чего ни она, ни ее отец не могли себе позволить.

Что ж, если она не могла заплатить, значит, она не могла заплатить. Они не могли заставить ее. Только месье Маклауд мог выжать кровь из камня.

Она вздохнула и посмотрела через открытую дверь в мезонин, где студенты стояли оживленными группами, разговаривали и смеялись, пили кофе и максимально использовали время, которое у них было между лекциями. И она позавидовала им. Она уже скучала по студенческой жизни, и ничто из того, что она могла делать дома, казалось, не радовало ее отца. Оказалось, что никто не мог соответствовать невероятно высоким стандартам, установленным ее матерью. И она никак не могла избежать ежедневного сравнения.

Она была совершенно несчастна.

Из-за закрытой двери президентского кабинета она услышала мужские голоса, повышенные в чем-то, похожем на гнев, и она была уверена, что слышала среди них странный французский месье Маклеода с шотландским акцентом.

‘Я протестую против того, что мне приказывают здесь, как какому-то школьнику, которого директор школы отчитывает!’ Директор Фраузиоль покраснел от негодования. ‘Этот университет не имеет юрисдикции в отношении научной полиции. Мы решили не участвовать в вашем отделении судебной медицины по той простой причине, что мы отказываемся работать с любителями’. Он многозначительно посмотрел на Энцо.

Месье Президент был олицетворением спокойствия, подливал масла в неспокойную воду. ‘А теперь, почему бы нам всем просто не расслабиться, джентльмены? Вам сюда никто не приказывал, месье директор. Было запрошено ваше присутствие. Не так ли, месье Жинесте?’

Все посмотрели в сторону представителя Министерства юстиции. ‘Совершенно верно, господин Президент. Мы здесь для того, чтобы найти способ облегчить сотрудничество между Тулузской лабораторией научной полиции и Университетом Поля Сабатье. По просьбе Морской гвардии. Мы все здесь по его просьбе.’

‘Что ж, я нахожу забавным, - сказал Энцо, - когда идиот назвал меня любителем’. Он сердито посмотрел на режиссера Фраузиола.

Фраузиоль была невозмутима. ‘Дилетант - вот кто ты такой, Маклеод’.

‘Месье Маклеод, если вы не возражаете. И в моем случае единственная причина, по которой вы не можете назвать меня профессионалом, заключается в том, что мне не платят за то, что я делаю. Но я более квалифицирован, чем вы.’

‘Квалификация, которая не признана во Франции’.

Энцо ткнул в него пальцем через комнату. ‘Что ж, позвольте мне сказать вам, что французская пресса и публика очень быстро поймут, когда увидят это. И это некомпетентность. Ваша.’

‘Джентльмены, джентльмены, в этом нет необходимости’. Месье президент с тоской посмотрел из окна на Лицей Бельвю на дальней стороне Нарбоннской дороги. Было ясно, что он хотел бы оказаться где-нибудь в другом месте.

‘Да, есть", - сказал Энцо. ‘Научная полиция - это финансируемая государством организация, на которой лежит ответственность перед будущими поколениями ученых-криминалистов’.

‘У нас нет времени или рабочей силы, чтобы тратить их впустую, посылая подготовленных ученых для бесед со студентами, месье’.

‘Что ж, вам лучше найти и то, и другое’. Энцо наклонился и открыл свою холщовую сумку. Он вытащил пластиковый пакет для улик, в котором была белая перчатка. ‘Вы узнаете это?’

Режиссер побледнел. ‘Это была оплошность’.

‘Оплошность? Вы называете упущением то, что вполне могло стоить людям жизни? Я бы назвал это профессиональной некомпетентностью’.

Чиновник из министерства наклонился вперед, чтобы рассмотреть перчатку. ‘Извините, я не понимаю’.

Энцо сказал: ‘Важная улика крови на внутренней стороне пальца этой перчатки, которую не обнаружила лаборатория в Тулузе, могла привести к более раннему раскрытию убийства Гила Петти и предотвратить убийство других, включая дочь Петти и жандарма Дэвида Русселя. Он принадлежал отцу Лорана де Бонневаля. Который по странной прихоти судьбы сдал образец ДНК вместе с десятками других мужчин в этом районе, чтобы исключить себя из уголовного расследования по факту изнасилования незадолго до своей смерти. Этот образец все еще находится в базе данных ДНК, и поиск родственников мог привести нас к его сыну по крайней мере два года назад.’

Фонтан и Президент повернулись, чтобы посмотреть на режиссера. Он хранил решительное молчание.

Энцо сказал: ‘Сейчас никто из нас мало что может с этим поделать. И если я могу на минуту перестать принимать это на свой счет, я признаю, что не виню месье Фраузиоля как такового. ’ Он повернулся к Фраузиолю. ‘Но как режиссер, ответственность должна лежать на тебе’. Темное облако депрессии, оставленное смертями Дэвида Русселя и Мишель Петти, все еще нависало над ним.

‘Я внедрил систему сдержек и противовесов, чтобы гарантировать, что подобные оплошности не повторятся в будущем’.

Энцо сказал: "И я скажу тебе, что еще ты собираешься сделать. Ты собираешься поручить адъютанту офицера-криминалиста проводить один день в неделю с лекциями перед моими студентами. И вы собираетесь предоставлять студентам каждого года доступ к вашим лабораториям, чтобы увидеть, как профессионалы должны это делать.’

‘Или что?’

Энцо поднял перчатку. ‘Или вы, возможно, просто читаете о своей оплошности в завтрашнем выпуске "Освобождения"".

Последовавшее долгое молчание закончилось сдержанным прочищением горла представителем Министерства. ‘Я думаю, месье Фраузиоль, вам следовало бы посоветовать договориться с университетом. Ради всех нас’.

Месье Фраузиоль выглядел так, словно проглотил мяч для гольфа. Он встал. ‘Вам придется изложить свою просьбу в письменном виде’.

Месье Президент поднялся на ноги, расплываясь в улыбке. ‘Превосходно, превосходно. Я всегда знал, что мы найдем какое-то взаимное согласие, какую-то общую почву’.

Энцо остался на своем месте. ‘Есть еще одна вещь...’

И все они выжидающе повернулись к нему.

Николь встала, когда противники с мрачными лицами вышли из кабинета президента. Фройзиоль прошла мимо нее, не обратив на это внимания. Официант вежливо кивнул. Месье Президент просунул голову в дверь. ‘Минутку, пожалуйста, Амелия’. Его секретарша схватила свой блокнот и поспешила в его кабинет, закрыв за собой дверь. После чего Энцо остался стоять, нежно улыбаясь Николь.

‘Здравствуйте, месье Маклауд’.

‘Привет, Николь’.

‘Я не думаю, что вы знаете, почему я здесь?’

‘На самом деле, да. Я верю. На самом деле это была небольшая уловка. Вас хотел видеть не президент. Это был я’.

Она посмотрела на него с удивлением. ‘Но вы можете видеть меня в любое время. Мне не обязательно было приходить сюда’.

‘Это правда. Но я подумал, что у меня могут быть новости для вас после моей сегодняшней встречи’.

Она нахмурилась. ‘Ты сделал? Я имею в виду, правда?’

‘Да’. Он лениво постучал ногой по ковру. ‘Вы ведь еще не расторгли договор аренды вашей студенческой берлоги, не так ли?’

‘Я собираюсь встретиться с домовладельцем сегодня днем’.

‘Ну, не надо’.

Она озадаченно покачала головой. ‘Почему?’

‘У меня только что состоялся интересный разговор с главой лаборатории судебной экспертизы здесь, в Тулузе. Он согласился предоставить нам лекторов и лабораторное оборудование’.

‘О?’ - спросила она, пытаясь придать голосу энтузиазм. ‘Это хорошо’.

‘Он также согласился изыскать деньги в своем бюджете для предоставления ежегодной стипендии лучшему студенту года. По моей рекомендации, конечно’. Он не смог сдержать улыбку, расползающуюся по его лицу, когда ее глаза расширились. ‘И угадай, кого я рекомендую на этот год ...’

II

Энцо провел мадам Дюран через Дворцовую площадь мимо трех арок, которые когда-то вели в вестибюль Трибунала Высшей инстанции, прежде чем они повернули направо по улице Сель. Альби сиял кирпично-розовым в лучах осеннего солнца. Но из воздуха ушло все тепло, и прохладный ветер начал срывать листья с деревьев. Судья по воспитанию снова была одета в деловой костюм консервативного покроя, на этот раз темно-серого цвета, а ее каштановые волосы развевались за спиной при ходьбе. Энцо бросил на нее восхищенный взгляд.

‘Все еще замужем, мадам Судья?’

Она улыбнулась. ‘Ты когда-нибудь сдаешься?

Он покачал головой. ‘Никогда’.

Они поднялись по ступенькам и вошли в актовый зал. Он последовал за ней наверх по коридору, обшитому деревянными панелями, в ее кабинет. Они встретились несколькими днями ранее на похоронах жандарма Русселя, и она попросила его зайти.

Она положила свою сумку на стол, заваленный папками, и опустилась в кожаное кресло с высокой спинкой позади него. Она нашла в нагрудном кармане очки для чтения и надела их, затем открыла папку перед собой.

Энцо порылся в своей сумке и вытащил бутылку красного вина. ‘Кстати, я принес тебе подарок’.

Она подняла глаза. ‘ Вино?’

‘У Петти всего лишь A1. Его Святой Грааль. Бутылка Сира 2002 года выпуска Domaine Sarrabelle. В наши дни не могу найти ее ни за любовь, ни за деньги. Но мне сказали, что 2003 год ничуть не хуже.’

Она повернула бутылку, чтобы посмотреть на этикетку. ‘Я никогда этого не пробовала’.

‘Всегда бывает в первый раз’. Энцо достал из сумки два стакана и тир бушон. ‘Будь готов, я всегда говорю’.

‘Я не уверен, что мне следует пить в офисе’.

‘Я бы не беспокоился. Я слышал, что здешний судья - женщина. По-настоящему мягкая на ощупь. Я не думаю, что она нас побеспокоит. И я не скажу ей, если ты этого не сделаешь’.

Мадам Дюран поджала губы, чтобы сдержать улыбку, не уверенная, веселиться ей или обижаться. Но Энцо только ухмыльнулся и, открыв бутылку, налил каждому по щедрому бокалу. Он поднял свой. ‘За ваше крепкое здоровье, мадам Судья’.

‘Санте’.

Они оба пригубили вино, и она подняла бровь. ‘Хммм. Я впечатлена’. Затем ее лицо омрачилось, и она поставила свой бокал. ‘Но, может быть, нам не стоит праздновать слишком рано’. Она вернулась к своему досье. ‘Тот кусочек материала, который парень вашей дочери вырвал из кармана нападавшего в "Шато де Флер" ...’ Она посмотрела на него поверх очков для чтения. ‘Знаешь, у тебя могли быть серьезные неприятности из-за того, что ты не передал это сразу’.

Энцо пожал плечами и сделал еще один глоток вина. ‘Что насчет этого?’

‘Я заказал анализ ДНК крови, и мы сравнили его с образцом, взятым с тела Лорана де Бонневаля’.

Энцо нахмурился. Он не мог понять, к чему это клонит. ‘И?’

‘Они не совпадали, месье Маклеод. Кто бы ни пытался убить вас в галерее "Шато де Флер", это был не он’.

Нахмуренный взгляд Энцо превратился в морщину. ‘Но в этом нет никакого смысла. Если это был не Бонневаль, то кто это был?’

Судья покачала головой. ‘Мы понятия не имеем. Но кто бы это ни был, он все еще на свободе’.

Питер Мэй

Стоп-кадры

О смерть, где твое жало?

О могила, где твоя победа?

— 1-е Послание к Коринфянам, 55

Часть первая

Глава первая

Мюнхен, Германия, 20 декабря 1951 года

Эрик Флейшер был человеком, который считал свои благословения.

Его жена была привлекательной женщиной с волосами, ниспадающими золотыми волнами на квадратные плечи, улыбкой, которая освещала ее душу, и завораживающими голубыми глазами. Все еще любящая после пяти бурных лет.

У него было двое замечательных детей, белокурые голубоглазые клоны своей матери. Гены Магды преобладали над его собственной средиземноморской внешностью.

Он пережил войну практически невредимым, унаследовав баварскую виллу своих родителей в этом зеленом пригороде, открыв прибыльную практику среди нового, растущего среднего класса, поднимающегося сейчас из пепла гитлеровского безумия.

Хорошая жизнь простиралась впереди до бесконечного горизонта.

Как он мог знать, что этой ночью он потеряет все?

Сидя и читая вечернюю газету, он почти бессознательно прислушивался к раскатам смеха, доносившимся из столовой. Мать и дети играли в простую настольную игру. Он наклонил голову, чтобы посмотреть поверх очков, и посмотрел на них через дверь. И с семенами возбуждения, посеянными простым взглядом на Магду, взошло стремление к третьему или даже четвертому.

Он взглянул на часы, сложил газету и отложил ее в сторону. “Я спущусь через пятнадцать”.

Магда полуобернула голову в сторону гостиной. “Ужин будет готов через двадцать минут”.

Его кабинет был элегантной комнатой, обшитой дубовыми панелями, вдоль одной стены стояли книжные полки, которые стонали под тяжестью книг его отца. Высокие окна выходили через бульвар в мрачную темноту парка за ним. Бархатные шторы во всю длину были раздвинуты, и он чувствовал, как холод прижимается к стеклу, словно ледяные ладони прижимаются к стеклам. Он задернул бархатную ткань на фоне ночи и сел за свой обитый кожей стол, на котором в мягком свете настольной лампы были аккуратно разложены истории болезни пациентов. Он проверил свой ежедневник. Первый прием был назначен завтра на восемь тридцать. И он почувствовал малейшую крупицу недовольства при мысли о бесконечном потоке беременных женщин, которые будут отмечать его дни в обозримом будущем. Но он не собирался позволить этому омрачить его настроение. Его благословения все еще преобладали. Он пододвинул к себе первую из папок и открыл ее.

Звук телефона врезался в кольцо света вокруг него, и он потянулся в темноту за ним, чтобы снять трубку. Голос был чуть громче шепота. Хриплый и сдавленный от напряжения.

“Они приближаются! Убирайся! Сейчас же!”

Он был на ногах еще до того, как телефон отключился. Он услышал, как его стул ударился об пол позади него. Ближайшее окно было в двух шагах. Он слегка раздвинул шторы и почувствовал мягкий бархат на своей щеке, когда заглянул за них в ночь, теперь наполненную демонами. За ореолами света вокруг уличных фонарей внизу было трудно что-либо разглядеть, но он был уверен, что заметил движение теней среди деревьев. Времени на раздумья не было. Он выбросил возможность такой вещи из головы, но теперь, когда это произошло , он отреагировал с тем, что казалось хорошо отрепетированной эффективностью.

Дрожащими пальцами достал ключи из кармана и отпер ящик стола. Металл армейского пистолета казался холодным в его теплой руке. Он прошел к гардеробной в дальнем конце комнаты и распахнул дверь. На вешалке рядами висели пальто и жакеты, под ними аккуратно выстроилась обувь. Он поднял тяжелое шерстяное пальто, сунул пистолет в карман и накинул его на широкие плечи, прежде чем наклонился, чтобы поднять кожаную сумку, которую приготовил как раз для этого момента.

Он не остановился, чтобы подумать. Не было никакого полного сожаления взгляда назад, когда он закрывал дверь своего кабинета и спешил по лестничной площадке к задней лестнице. Нет времени на размышления или печаль. Колебание было бы фатальным. Лишь на мгновение, когда он спешил вниз по лестнице, образ Магды и детей в столовой мелькнул в его сознании. Не было времени прощаться. Не было смысла. Все было кончено.

В подвале пахло кислятиной. Морозный воздух, зловонный и сырой. Он, спотыкаясь, пробрался в темноте к двери и нащупал пальцами в перчатках, чтобы отпереть ее.

Ледяной ночной воздух ударил его, как пощечина, и он увидел, как его дыхание вырывается в лунном свете, когда он надевал шляпу. Но теперь он остановился, чтобы прислушаться, прежде чем осторожно выглянуть вдоль переулка между холодными гранитными домами на улицу за ним. На бульваре лишь изредка проезжали машины. Но тени среди деревьев обрели форму. Он увидел скорчившиеся фигуры полудюжины мужчин. Огонек сигареты в темноте.

И затем внезапно раздался визг шин. На бульваре вспыхнули огни, когда несколько автомобилей въехали на тротуар, двери распахнулись. Сигарета рассыпалась дождем искр, когда из парка выбежали мужчины.

Эрик захлопнул за собой дверь и побежал по переулку к переулку за домом, отчасти опасаясь, что они послали людей с черного хода. Но нет - они не ожидали его предупреждения. Услышав стук в парадную дверь и голоса, зовущие в ночи, он поспешил в темноту, навстречу неизвестному будущему, полному страха и неуверенности.

Глава вторая

Агадир, Марокко, 29 февраля 1960 года

Вид с древних городских стен на гавань внизу и простирающийся далеко на юг залив были впечатляющими. Ив никогда не переставал восхищаться этим. Ему посчастливилось снять квартиру в историческом районе касба, студию на крыше переоборудованного риада в самом сердце старого города. Квартира была небольшой, но все, что могло понадобиться одинокому мужчине. Со своей террасы он смотрел на нагромождение крыш и вниз, на узкие, затененные улочки внизу. Ему нравилась жизнь касбы, ее шум, ее энергия, и он привык почти ежедневно покупать свежие продукты на базаре. Ему нравилось просыпаться под звуки призывов к молитве, которые раздавались каждое утро с минарета мечети. Жалобные призывы, призывающие людей посовещаться со своим создателем. И хотя сам он не был религиозным человеком, в духовности ритуала было что-то такое, чему он завидовал, и недостаток веры мешал ему когда-либо делиться.

Сегодня, когда он выезжал через ворота старого города, под ним, как и всегда, открылся вид. Но этим утром он едва обратил на это внимание. Туман, собирающийся вдоль побережья, уловил первые лучи рассвета, когда солнце поднялось над пустыней на востоке. Сияющий. Розовый. Беспокойный океан, омывающий все это вдоль песчаного берега. Дымка висела над городом, раскинувшимся под ним, новостройки разрастались на восток и юг по мере того, как население этого западноафриканского порта росло благодаря успеху атлантической торговли сардинами.

Но Ив был сосредоточен на зеркале заднего вида. Среди хаоса автомобилей, повозок, запряженных лошадьми, и торговых тачанок, следовавших за ним, он мельком увидел черный "Ситроен". Он ждал этого, надеясь, что в конце концов это может оказаться просто плодом чересчур активного воображения. Но не тут-то было. Он тихо выругался себе под нос и пошел по дороге, которая, извиваясь, спускалась с холма к гавани. Целые флотилии ржавеющих траулеров выстроились вдоль причала, как сардины, которые они привезли ночью.

Он выглянул из водительского окна на засушливый каменистый склон с зарослями бледно-зеленого пустынного кустарника и на изгиб дороги над ним. Из-под шин следующего "Ситроена" поднялась пыль. Он впервые заметил это почти неделю назад. Вероятно, ни один обычный человек не заметил бы этого. Но Ив не был обычным человеком. Его жизнь обладала лишь видимостью нормальности. Не проходило ни минуты, ни часа, ни дня, чтобы у него не возникало желания оглянуться через плечо. Это стало инстинктивным, такой же частью его, как дыхание. Всегда наблюдаю, сканирую лица, фокусируясь на чем-нибудь необычном, неважно, насколько незначительном. Всегда ожидаю их, зная, что они где-то рядом. Где-то. Ищу его.

Когда "Ситроен" показался из-за поворота позади него, он увидел лицо водителя, освещенное короткой вспышкой солнечного света, словно фотография, отпечатавшаяся на сетчатке глаза Ива. Знакомое лицо. Круглое. Лысое. Но откуда это знакомо? Он понятия не имел. Он знал только, что видел это раньше. Он мог видеть тени других мужчин в машине, и подозрение быстро переросло в уверенность, а затем в страх. Они нашли его. Они следовали за ним. И рано или поздно они придут за ним.

С глубоким внутренним вздохом Ив понял, что пришло время двигаться дальше.

Окно вдоль одной стороны его кабинета выходило на пол крытого рыбного рынка внизу. Это был огромный сарай, где на длинных деревянных лотках, разложенных на бетоне, был выставлен дневной улов. Сардины, макрель, дорада, кефаль, камбала. Коробки с ними аккуратно расставлены в продолговатых ящиках по всему торговому залу, где покупатели столпились, чтобы поторговаться с продавцами в белых халатах. Сквозь вонь рыбы и соли доносились громкие голоса, от которых сотрясались оконные рамы. Ив остановился всего на мгновение, чтобы подумать, что это был последний раз, когда он смотрит на эту сцену. Он полюбил запахи, достопримечательности и звуки рынка за те почти десять лет, что прошел путь от скромного трейдера до менеджера рынка. Учитывая, что он ничего не знал о рыбе или рыбаках, когда приехал из Мюнхена, его восхождение было чуть ли не стремительным. Но его интеллект и способность мыслить на ходу быстро выделили его из толпы, и его начальство не замедлило заметить это. Последовало повышение ответственности. Повышение по службе. Сначала руководителю торгового зала, затем помощнику менеджера. И когда, наконец, его наставник ушел на пенсию в прошлом году, занять его место показалось всем наиболее естественным развитием событий.

Он отворачивался от окна, переполненный разочарованием и сожалением. Каждый раз, когда казалось, что его будущее определено, вмешивалась судьба, меняя план.

Беги, Эрик, беги. Начни сначала. Перестрой свою жизнь. Но никогда не думай, что ты в безопасности. Никогда даже на мгновение не думай, что я не стою прямо за тобой, готовый наброситься.

Он снял фотографию со стены над своим столом и покрутил диск на сейфе позади него влево и вправо. Он услышал, как переключатели встали на свои места, когда он остановил его на последней цифре, и тяжелая дверь распахнулась. Внутри лежали пачки документов, официальные бумаги, денежный ящик с несколькими сотнями дирхамов. И прямо в конце - металлический футляр с висячим замком, который он снял и поставил на свой стол.

Маленький ключ на кольце для ключей его машины открыл висячий замок, и он откинул крышку. Внутри были паспорта, которые они ему дали. Все документы, которые ему понадобятся, когда придет время. Он достал их, сунул в отделение своего портфеля и взял старую черно-белую фотографию. Магда и дети. Он почувствовал укол жалости к себе, почти раскаяния. За все эти годы он почти никогда не позволял себе даже думать о том, что могло с ними случиться. И сейчас было не время. Она последовала за бумагами в его портфель, и он достал "Вальтер Р38", который он достал из ящика своего стола той роковой декабрьской ночью в Мюнхене много лет назад. Иногда смазанные маслом, но никогда не стрелявшие в гневе или в целях самообороны. Это он тоже бросил в портфель.

Он испуганно поднял глаза, когда открылась дверь. Его секретаршей оказалась полная дама лет под тридцать, неряшливая и непривлекательная, с оливковой кожей и темными глазами. Ее длинные волосы были убраны под черный шарф. “В чем дело, Акила?” Резкость его тона поразила ее.

“Извините, месье Вор”. Ее извинения были одновременно оборонительными и враждебными. Они так и не поладили. “У меня на линии месье Каттио из банка. Ты хочешь ответить на его звонок?”

“Нет, скажи ему, чтобы позвонил сегодня днем”. Его французский, после стольких лет, был почти без акцента и никогда бы не выделялся в стране, где почти все говорили на нем как на втором языке. Но над этим ему, возможно, придется поработать.

Она кивнула и закрыла за собой дверь. Он глубоко выдохнул, пытаясь сбросить накапливающееся напряжение. Его не было бы здесь сегодня днем, и он никогда больше не разговаривал бы с месье Каттио из банка. По крайней мере, это принесло ему некоторое удовлетворение. Единственная крупица комфорта, плавающая в море его проблем. Если и было что-то, что он был не прочь оставить позади, так это долги.

Он положил пустой контейнер обратно в сейф и снова запер его, аккуратно повесив картину на место. Затем он повернулся к своему столу и начал рыться в ящиках. Здесь не так уж много того, что он мог бы взять с собой. Почти невозможно предугадать, что ему может понадобиться в неясном и неизведанном будущем.

Призыв азана к молитве прозвучал по всей касбе, голос муэдзина разнесся по ночи, перекрывая шум уличных рынков и ресторанов внизу. Для Ива это был знакомый и успокаивающий звук, доносившийся вместе с мягким воздухом через открытые окна его студии. Даже в феврале ночной воздух был мягким. Он будет скучать по здешнему климату. Летняя жара, мягкая зима, чистый, сухой воздух. И запах и шум моря. Когда глубокой ночью над городом воцарялась тишина, она всегда была здесь, звук, похожий на дыхание. Глубокое, вздыхающее, вездесущее дыхание моря. В некотором смысле, подумал он, это то, чего ему, возможно, больше всего не хватает.

Маленький кожаный чемодан был открыт на кровати. Упакованный и всегда готовый, он добавлял вещи в последнюю минуту. Незначительные мелочи. Осколки жизни, к которой он слишком привязался и от которой теперь не хотел отказываться полностью. Серебряный портсигар с гравировкой, часы со светящимися стрелками, которые он купил на базаре, золотая цепочка на запястье, подаренная ему Салимой. Он сделал паузу и задумался о ее фотографии. Оно стояло в оловянной рамке на прикроватном столике. Когда он не просыпался и не видел ее на своей подушке, она всегда была там , сбоку от его кровати. Повинуясь импульсу, он оторвал картонную подложку от рамки и достал черно-белый снимок. Он посмотрел в ее темные, улыбающиеся глаза и провел кончиком пальца по ее губам. Губы, которые он никогда больше не поцелует.

Он сунул его за подкладку своего чемодана и стоял, раздумывая, стоит ли звонить ей. Но он знал, что никогда не сможет объяснить причину своего отъезда или заставить ее понять, почему она никогда его больше не увидит. И он задавался вопросом, почему эта мысль причинила ему больше боли, чем уход Магды и мальчиков.

В конце концов, он нашел более практичную причину, чтобы не звонить Салиме. Вполне возможно, что его телефон прослушивался, и он не хотел предупреждать своих преследователей о том, что собирается бежать.

Он закрыл свой чемодан и сел на край кровати, оглядывая свою студию. Взгляд на часы сказал ему, что уже вскоре после 11.30, и он внезапно почувствовал себя очень одиноким. И напуганным. Он никогда не планировал подобную жизнь. Живя в тени, наблюдая за теми, кто мог наблюдать за ним. Вынужденный перелетать из одной жизни в другую, всегда оставляя позади людей и вещи, которые он любил. Он подумал, что почти не было смысла строить новую жизнь. Потому что где-нибудь, когда-нибудь в будущем, они найдут его, и все начнется сначала.

Он устало поднялся на ноги и поднял свой чемодан. Ублюдки были безжалостны. И если они когда-нибудь поймают его, его жизнь будет кончена.

В 11:38 он тихо закрыл за собой дверь своей квартиры. Старая каменная лестница была погружена в темноту, лампочка на лестничной площадке перегорела или ее украли. Он уходил через боковой выход в коридоре рядом с квартирой смотрителя на первом этаже, на случай, если они наблюдали за улицей. Оказавшись в лабиринте переулков, пронизавших касбу, он мог незамеченным раствориться в ночи.

Но темнота на лестничной клетке была глубокой, окутывая его, как плащ, почти осязаемой. Его вытянутая свободная рука следовала за линией стены вниз, пока он каждой ногой искал перед собой следующий шаг. Его собственное дыхание громко отдавалось в тишине, которая царила за толстыми каменными стенами старого риада.

Когда он достиг лестничной площадки под своей, он впервые услышал голоса. Шепот в темноте. Иностранные языки, которые он едва различал и не мог понять. Но в голосах была настойчивость, которая передавалась без языкового барьера. В них чувствовалось напряжение. И он осознал, что люди, которым они принадлежали, были на следующей лестничной площадке внизу и поднимались наверх.

Паника поднялась, как желчь, и душила его. Это были они! Они шли за ним. Сейчас. И ему некуда было деться. Он остановился, застыв как вкопанный, посреди полета. Единственным выходом, который был ему открыт, было отступить в свою студию и попытаться сбежать по крышам. Но сама мысль о том, что его парализовало страхом. Он чувствовал себя в безопасности, всегда оставляя окна открытыми, потому что ни один вор в здравом уме не стал бы лазить по этим крышам ночью. И, кроме того, он совершенно не любил высоту.

Они приближались. Он услышал свое имя, и кровь застыла в его венах. В этом не было сомнений. Они пришли за ним. А он все еще стоял как вкопанный на лестнице, удерживаемый изнуряющей инерцией. Его единственным выходом было бы броситься вниз через них, застав их врасплох. Но что, если у них были фонарики и пистолеты? Он мог сказать, что их было несколько. Он был бы полностью разоблачен.

Предварительного предупреждения не было. Поэтому он был застигнут врасплох, когда мир вокруг него развалился на части. Внезапно и полностью. То, что казалось твердой материей, поддерживающей его, превратилось в пыль, каменную кладку и древесину, воздух наполнился скрежетом и разрывом металла и камня. Рев, который поднимался из самых недр земли, горячее, прогорклое дыхание самого дьявола, врывающееся в ночь. Ив падал, летел, поворачивался. Бесконечно. Пятнадцать секунд, которые показались ему пятнадцатью часами, прежде чем что-то ударило его по голове, и мир почернел.

Он понятия не имел, как долго был без сознания. Но первое, что поразило его, когда сознание вернулось, была тишина. Необычайная, оглушительная тишина, тем более поразительная по контрасту с грохотом разрушения, все еще отдающимся эхом в его памяти. Пыль оседала вокруг него, как тончайший снег, и он подавился ею, прежде чем поднять глаза и увидеть звезды там, где когда-то была его квартира. Он не мог разобраться в беспорядке каменной кладки вокруг себя, вообще не имел представления о том, где он находится. Но, к своему удивлению, он обнаружил, что все еще сжимает в руках свой чемодан, помятый и поцарапанный, но целый.

Он лежал под странным углом над куском того, что, по-видимому, было лестницей, и с трудом принял сидячее положение. Казалось, что чудесным образом ничего не сломано, но он чувствовал, как по его голове сбоку стекает струйка крови.

Теперь он мог слышать далекие голоса, зовущие в ночи. И чей-то крик. Ближе к руке, что-то похожее на стон. Но в своем замешательстве он не мог определить, с какой стороны это доносилось. Он понятия не имел, что только что произошло. Взрыв?

Он попытался подняться на ноги и, когда повернулся, увидел руку, торчащую из неровного куска каменной кладки, замерзшие пальцы, вцепившиеся в пустоту. Он вскарабкался по обломкам и с огромным усилием сумел сдвинуть каменную кладку в сторону, обнажив безнадежно раздавленное тело лысого мужчины с круглым лицом, теперь белым от штукатурной пыли и с багровыми прожилками крови. Водитель "Ситроена". Здесь были и другие. Он увидел ступню. Руку. Ногу. Ни звука. Никакого движения. Его преследователи были мертвы. Все они. Всего трое из шестнадцати тысяч погибших той ночью в течение пятнадцати секунд ада, в результате того, что, как он вскоре узнает, было самым сильным землетрясением в истории Марокко.

И все же Ив пережил это, и кто мог знать? Сколько тел никогда не будет найдено? Его включая.

В этот момент он понял, что с его собственной смертью ему был дан второй шанс на жизнь. Никто больше никогда не будет его искать.

Глава третья

Париж, Франция, 28 октября 2009 г.

Прошел почти год с тех пор, как пуля пробила грудь Раффина и чуть не оборвала его жизнь. Насколько Энцо мог видеть, с тех пор он никогда не был прежним человеком.

Он поднялся по винтовой лестнице в квартиру Раффина и услышал, как неуклюжие пальцы разучивают гаммы на далеком пианино. Ему показалось, что те же самые пальцы играли одиннадцать месяцев назад, когда раздались выстрелы. Казалось, с тех пор они мало продвинулись вперед.

Он помедлил у двери, вспомнив, как журналист лежал, истекая кровью, здесь, в холле, пока Энцо отчаянно пытался остановить кровотечение. На плитках не осталось никаких следов.

Раффин выглядел усталым, когда открыл дверь. Его обычная бледность была с серым оттенком, а светло-зеленые глаза, обычно такие острые и проницательные, казались тусклыми. Он слабо улыбнулся и пожал Энзо руку. “Входи”. Энзо последовал за ним в гостиную, заметив, что он больше не двигается с юношеской плавностью. Ему было всего тридцать с небольшим, но он вел себя как человек на десять лет старше. Его каштановые волосы длиной до воротника казались более тонкими, вялыми и лишенными блеска.

Он пригласил Энцо сесть за стол. Он был завален документами, фотографиями и нацарапанными заметками. Потрепанный экземпляр его книги "Тайники убийц" лежал открытым на главе о Киллиане. Недопитая бутылка Pouilly Loche 1998 года, Les Franieres, стояла рядом с пустым стаканом в ресторане Raffin's, по запотевшей бутылке стекал конденсат. “Я принесу тебе стакан”.

“Нет, спасибо”. Энцо не смог удержаться и взглянул на часы. Еще не было десяти утра. Слишком рано даже для него. И он с некоторым беспокойством наблюдал, как Раффин снова наполняет его бокал. Он никогда не считал этого модного молодого парижанина подходящей парой для своей дочери. Сейчас это стало еще хуже. “Как Керсти?” Она не выходила на связь несколько недель.

“Отлично, когда я видел ее в последний раз. Она все еще в Страсбурге”. Но он не собирался распространяться на эту тему. Он сел и отхлебнул вина. “Я просматривал свои исследовательские заметки. Я почти забыл, насколько больше там было о деле Киллиана, чем когда-либо вошло в книгу”.

“Почему это было?”

“Вдова его сына, Джейн Киллиан ... Ее все еще преследует звонок, который он сделал ей в ночь своего убийства. Он взял с нее обещание, что ничего в его кабинете не будет тронуто, передвинуто или убрано до тех пор, пока его сын Питер не сможет это увидеть. Он сказал ей, что оставил Питеру там сообщение, которое поймет только его сын. К сожалению, сын погиб в дорожно-транспортном происшествии в Аддис-Абебе и так и не смог его увидеть ”.

“Так что же так и не вошло в книгу?”

“Любое подробное описание того, что было в комнате. У нее были экстрасенсы, журналисты и частные детективы, которые тщательно проверяли это, но она всегда отказывалась разрешать публикацию деталей ”.

“Почему?”

“Она боится, что тот, о ком было сообщение, может прочитать и интерпретировать эти детали”.

Энзо покачал головой. “Но прошло почти двадцать лет с тех пор, как был убит Киллиан, Роджер. Может ли это все еще иметь значение?”

“Возможно, если это даст ключ к разгадке того, кто его убил”.

“Дом все еще принадлежит ей?”

Раффин сделал еще глоток вина. “Да. По закону наследство переходило от отца к сыну, но поскольку сын умер через неделю после отца, наследство перешло к его вдове. Как видите, детей здесь не было ”.

“И она все еще держит свое обещание старику?”

“Скрупулезно. Его кабинет остается нетронутым, как и в день его убийства”.

Энзо почувствовал первый прилив адреналина. Это было похоже на место преступления, сохраненное в капсуле времени. “Расскажи мне еще немного о самом Киллиане”.

“Рассказывать особо нечего, кроме того, что появилось в моей книге. Ему было шестьдесят восемь лет. Английский. Он владел домом на Иль-де-Груа почти двадцать лет, используя его в основном для семейного отдыха, пока не ушел на пенсию в 87-м году, через год после смерти жены.”

Энцо сверился со своими собственными заметками. “Профессор тропической медицинской генетики в Лондонском университете”.

“Да, он работал в университетской группе тропической медицины. Но по-настоящему его возбуждали насекомые. По словам его невестки, это была навязчивая идея. Он много лет был членом Общества энтомологов-любителей в Великобритании и не мог дождаться выхода на пенсию, чтобы посвятить этому полный рабочий день ”.

“Однако время было не на его стороне, не так ли? Я имею в виду, даже если бы его не убили, жить ему оставалось недолго”.

Раффин покачал головой. “Нет. Рак легких был диагностирован весной 1990 года, и ожидалось, что он не доживет до конца года”.

Не в первый раз Энзо прокрутил эту информацию в уме и нашел ее озадачивающей. “Хорошо. А что насчет Кержана? Он все еще здесь?”

“Он был, когда я был там. Судя по всему, крайне неприятный персонаж. Конечно, он не стал со мной разговаривать. После суда не дал ни одного интервью ”.

“Вы не очень подробно описываете судебный процесс в книге”.

“Он этого не заслуживал, Энцо. Конечно, у парня был мотив и возможность, но улики против него были исключительно косвенными. Это дело не должно было доходить до суда ”. Он осушил свой бокал и снова наполнил его. “В любом случае, вчера вечером у меня состоялся долгий разговор с Джейн Киллиан по телефону. Ты можешь отменить свое бронирование в отеле. Она согласилась позволить тебе остаться в доме, в маленькой мансарде над кабинетом. Он усмехнулся, но в этом не было юмора. “Я думаю, она видит в тебе последнюю надежду когда-либо раскрыть это дело. У меня сложилось очень стойкое впечатление, что если вы не сможете разобраться в этом, она собирается сдаться и продать все ”.

Энзо медленно кивнул. “Значит, никакого давления”.

Раффин ухмыльнулся. “Я бы подумал, что это как раз по твоей части, Энцо, учитывая, что ты специализировался на анализе мест преступлений”.

Энзо склонил голову в знак признания. “Я должен признаться, это интригующий вызов. Но я ненавижу быть чьей-то последней надеждой”. Он поднял глаза и увидел, что Раффин поджал бледные губы в легком изумлении. “Скажи мне…Что такого ты увидел в той комнате, о чем Джейн Киллиан не позволила тебе написать?”

“О, я думаю, я должен оставить вас, чтобы вы увидели это сами”. Раффин посмотрел на свои часы, и Энзо заметил, как дрожали его руки. “Не пообедать ли нам в midi?" Я могу позвонить и забронировать столик в ”Марко Поло"."

Энзо почувствовал, как его щеки слегка порозовели. “Я не могу сегодня. Я кое с кем встречаюсь”.

Раффин задумчиво посмотрел на него и кивнул без комментариев. Он сделал еще один глоток вина, затем через мгновение: “Ты видел Шарлотту в последнее время?”

“Нет. В последнее время нет”. Что было правдой. Но он задавался вопросом, почему ему не хотелось подтверждать очевидное подозрение Раффина, что Энцо встречался в Миди с бывшей любовницей журналистки. Он хотел уйти прямо там и тогда, но поступить так было бы невежливо. И он не должен был встречаться с Шарлоттой больше часа. “Может быть, я сейчас возьму тот бокал вина”, - сказал он. Когда Раффин подошел, чтобы взять бокал из буфета, Энцо выглянул из окна во внутренний двор внизу. Холодный осенний ветерок разметал листья с большого старого каштана по булыжной мостовой, и он задумался, зачем кому-то понадобилось убивать умирающего человека.

Глава четвертая

Иль-де-Груа, Бретань, Франция, 12 августа 1990 года

В дальнем конце сада, в тени корявого дуба, стоял сарай, который Киллиан использовал как мастерскую. Он провел здесь много часов, преследуя свою страсть. Собирать и размножаться, убивать и сохранять. Он соорудил грубый рабочий стол и расставил вдоль стен полки, заставленные банками с образцами и световыми ловушками, поддоном для насекомых и воронкой таллгрена для улавливания аптеригот.

В углу стояла стойка, где он держал свои сети. Несколько больших для ловли летающих существ. Прочная сетка для отбора проб насекомых на растительности. Сачок для ловли в пруду тех, кто жил и размножался в воде.

Он только что соорудил новый поутер - две трубки из прозрачного пластика толщиной 3 мм, выступающие с обоих концов контейнера из-под прозрачной пластиковой пленки. Маленький квадратик мелкоячеистой ваты был приклеен скотчем к концу мундштука, который находился внутри контейнера. Таким образом, он избежал бы опасности засосать одно из насекомых в рот. Он осторожно вставил другой отрезок трубки в стеклянную банку для разведения, где тонкокрылые существа, пойманные в ловушку, безумные и голодные, скулили и метались в косом свете, падавшем из окна. Он зажал мундштук между губами. Короткий, резкий вдох втянул единственное насекомое через трубку в контейнер.

Киллиан достал из ящика стола большую лупу и поднес канистру к свету, с некоторым удовлетворением рассматривая ее через линзу. Это было то, чего он хотел. Самка вида culex pipiens, самого распространенного в мире комара. В отличие от своего родственника-переносчика малярии, кулекс питался в основном птицами, хотя был не прочь полакомиться человеком, чтобы распространить такие прелести, как энцефалит Сент-Луиса и вирус Западного Нила. Его можно было найти на любом континенте земли, кроме Антарктиды, и он был обычным раздражителем здесь, на этом крошечном скалистом острове в непредсказуемом Бискайском заливе.

Киллиан извлек пробирку для сбора и заклеил отверстие в крышке квадратиком скотча. Он аккуратно вернул банку для разведения в подогреваемый контейнер и убрал со своего рабочего места. Всему было свое место, и оно должно было быть в нем.

Удовлетворенный, наконец, своей работой, он вышел в сад и запер дверь сарая. Темные тени деревьев падали через лужайку к побеленному коттеджу, резко контрастируя с солнечным светом, который пробивался между их ветвями. За ними тот же свет мерцал на сверкающих водах пролива, отделявшего остров от материкового порта Лорьян, едва видимый вдалеке. Белые треугольники парусных лодок мелькали в чистом летнем воздухе, покачиваясь взад и вперед под дуновением бриза, дувшего через канал.

Жужжание мириад насекомых наполнило горячий воздух музыкой для ушей Киллиана, когда он отвернулся от дома и направился по траве к маленькой пристройке, где у него был кабинет. Отдельное здание с крошечной спальней для гостей на чердаке, Киллиан проводил больше времени в пристройке, чем в доме. Иногда, когда он работал допоздна, он спал наверху. Он провел там гораздо больше ночей, чем любой другой гость. В эти дни гости были редкостью, и когда приезжали Питер и Джейн, они всегда снимали комнату в главном доме.

Наружная дверь пристройки открывалась в крошечный квадратный холл, из которого узкая лестница вела в спальню. Прямо по курсу была дверь в маленькую ванную, а дверь справа вела в его кабинет. Он знал, что ему придется позаботиться о том, чтобы не оставлять ее открытой дольше, чем на те несколько секунд, которые понадобятся его посетителю, чтобы войти. Теперь он закрыл ее за собой и подошел к своему столу. Он положил коробку с пленкой в лоток для входящих и подошел к окну. Он открыл ее, чтобы высунуться наружу и закрыть ставни, отрегулировав планки, чтобы впустить немного света, прежде чем снова закрыть окно и повернуть ключ в замке. Только вентилятор, лениво вращающийся на потолке, перемешивал горячий воздух в комнате.

Киллиан вернулся к своему столу и опустился в капитанское кресло. Он достал носовой платок, чтобы вытереть пот, который каплями росы выступил у него на лбу, и провел рукой по густым седым волосам. Он посмотрел на книгу, лежащую на его столе. Тонкая, изрядно потрепанная книга в мягкой обложке. Он открыл ее наугад, где-то на полпути, и провел тыльной стороной ладони между страниц, сломав корешок, чтобы книга оставалась открытой, что вызвало у него некоторое беспокойство. Но это было необходимо, он знал, для достижения своей цели.

В верхнем, правом ящике он нашел маленькую баночку с прозрачной жидкостью и чистый комок ваты. Он смочил вату небольшим количеством жидкости и слегка промокнул ею страницы открытой книги, затем наклонился вперед, чтобы высушить ее. Он знал, что сочетание молочной кислоты и углекислого газа окажет непреодолимое притягательное действие на крылатого посланника в кинопленке.

Теперь он достал из нижнего ящика аэрозоль репеллента N, N-диэтил-3-метилбензамид и, закрыв глаза, распылял его на лицо и руки. Он задержал дыхание на столько времени, сколько потребовалось мелким частицам жидкости, чтобы рассеяться в нисходящем потоке от вентилятора, затем сделал глубокий вдох.

Он откинулся на спинку стула и посмотрел на полосы света, которые зигзагообразно пересекали кресло напротив, и на мгновение его охватило сомнение. Но он быстро выбросил это из головы и проверил время. Его посетитель должен был прибыть с минуты на минуту. Он потянулся к кассете с пленкой на подносе для входящих и лишь на мгновение заколебался, прежде чем открутить крышку большим пальцем и выпустить culex pipiens в комнату.

Линии солнечного света, которые падали через комнату из-за ставен, теперь повторяли контуры посетителя Киллиана, очерчивая руки и ноги, когда он сидел в кресле, которое пустовало всего несколько минут назад. Он чувствовал себя комфортно и расслабленно, скрестив ноги, сложив руки на коленях, слегка покровительственно улыбаясь англичанину через стол. “Боже мой, как жарко”, - сказал он и достал свежий белый носовой платок, чтобы вытереть пот, собравшийся в складках шеи. “Есть шанс, что мы могли бы открыть окно?”На нем была белая рубашка с открытым воротом, рукава которой были тщательно подвернуты до локтей.

Киллиан пожал плечами. “Снаружи воздух теплее, чем внутри”. Он взглянул на потолочный вентилятор и с уколом беспокойства подумал, может ли нисходящая тяга отпугнуть комаров. Он почувствовал, как по его лицу сбегает струйка пота. “Я тоже потею. Но это не из-за жары”.

“Нет, конечно, нет”. Его посетитель сделал паузу, приподняв одну бровь и наклонив голову в знак беспокойства. “Как ты себя чувствуешь?”

“Нехорошо”. Некоторые дни были лучше других. Но в последнее время стало больше дней, когда он чувствовал себя хуже. Он предположил, что этого следовало ожидать. Он попытался прислушаться к высокому вою кулекса, но шум в ушах стал таким сильным, что его было невозможно обнаружить.

Другой мужчина внезапно наклонился вперед, полуобернув голову, чтобы посмотреть через стол. Он смотрел на открытую книгу, которая лежала на столе, и на мгновение Киллиану показалось, что он видит его насквозь. “Что ты читаешь в эти дни?” спросил он. Но не стал дожидаться ответа, вместо этого прочитав заголовок страницы. Жизнь комара, часть 4. Он посмотрел на Киллиана, и его непонимание было очевидным, запечатленное в морщинах, которые сморщили его нос и расходились вокруг глаз. “Конечно. Ты интересуешься насекомыми, не так ли?”

“Это было моей страстью на протяжении многих лет”.

“Не могу сказать, что я сам испытываю к ним что-либо, кроме здоровой неприязни. Шумные, язвительные, кусающиеся маленькие ублюдки!” И он усмехнулся, как будто сказал что-то забавное.

Киллиан снисходительно улыбнулся.

“Что ж, я полагаю, нам лучше заняться этим”. Посетитель наклонился, чтобы поднять свою сумку с пола, и внезапно хлопнул себя по предплечью свободной рукой. Когда он убрал ладонь, там было крошечное пятнышко крови, и на одно ужасное мгновение Киллиану показалось, что он действительно убил кулекса. “Черт! Промахнулся”.

Киллиан опустил глаза и увидел это таким, каким оно высветилось на страницах открытой книги. Такое хрупкое, нежное создание, с хоботком, покрытым темной чешуей, и золотистой головкой, брюшко которой раздулось после последнего приема пищи. “Вот она”.

Его посетитель нахмурился. “Она?”

“Кусается только самка этого вида”.

“Ха! Как и большинству женщин, ей нельзя доверять”. Посетитель с раздражением уставился на крошечное существо, которое только что покормилось им.

“Ей нужна кровь, чтобы накормить своих детенышей. Или, если быть более точным, для развития оплодотворенных яиц. Комары обоих полов на самом деле питаются сахаром. Нектар растений. Блюда из крови предназначены только для производства яиц.”

Другой мужчина снова поднял бровь, на этот раз одновременно с изгибом губ, демонстрируя свое отвращение. “Насколько я понимаю, единственный хороший комар - это мертвый”.

“Да”, - согласился Киллиан. И очень осторожно он просунул два пальца под одну половину книги и быстро, ловко захлопнул ее. Его посетитель с чем-то вроде восхищения наблюдал, как Киллиан снова открыл его, чтобы показать идеально раздавленное существо, его последняя трапеза теперь пачкала бумагу на первых страницах. Маленькое багровое пятно в жизни комара, часть 4.

Киллиан удовлетворенно улыбнулся и поднял глаза, чтобы встретиться взглядом со своим посетителем. “Попался!” - сказал он.

Шесть недель спустя

Киллиан закрыл дверь своего кабинета и в темноте поднялся по узкой лестнице. Добравшись до маленькой спальни на чердаке, он включил свет и увидел сутулого старика с замазанным лицом, который смотрел на него из зеркала на туалетном столике напротив. Он испытал нечто вроде шока, когда понял, что старик - это он сам. Большая часть густых серебристых волос, которые так отличали его последние годы, исчезла. Под его глазами залегли глубокие тени, кожа на шее и подбородках была серой и обвисшей. Он шел сутулой походкой пожилого человека и задавался вопросом, что случилось с молодым человеком, который много лет назад прибыл с такой большой надеждой в сердце на берега зеленой и приятной Англии.

Все, что сейчас наполняло его сердце, был страх. Не страх смерти, потому что это было неизбежно. Но страх не закончить то, что он начал. Что, в конце концов, его мучителю это сойдет с рук. Он не оправдал своего доверия к другому и слишком поздно осознал ошибку. Он перевел взгляд с окна на дом, через лужайку, погруженную в тень. Не было никаких огней, кроме бледного, бесцветного освещения луны. И на мгновение ему показалось, что он видит движение среди деревьев. Фигура, порхающая из тени в тень. Он стоял, напрягая зрение, почти минуту, прежде чем решил, что это просто его воображение.

Отвернувшись от окна, он проковылял через комнату, опираясь на свою трость, прочный кусок орехового дерева с вырезанной в виде ручки головой совы, изгиб которой теперь аккуратно помещался в его ладони. Кровать прогнулась под ним, когда он сел на ее край, и он положил палку рядом с собой, прежде чем поднять трубку. Если бы только Питер был дома, он бы рассказал ему все. Он проклинал себя за то, что не сделал этого раньше.

Телефон, звонящий пронзительно и металлически в далекой стране, звучал у него в ухе, пока он не услышал знакомые интонации голоса молодой женщины. “Алло?” И ему захотелось положить голову ей на грудь и заплакать, свернувшись калачиком, как зародыш, возвращаясь в безопасное лоно.

Вместо этого он сказал: “Джейн, это папа. Ничего не говори, просто слушай”.

Тревога в ее голосе была явной. “Папа, что случилось?”

“Ты меня не слушаешь, Джейн”. Он пытался сохранять спокойствие. “Мне нужно, чтобы ты кое-что сделала для меня, и я не хочу, чтобы возникло какое-либо недопонимание”. Он сделал паузу и был встречен тишиной на другом конце провода. Почти. Он мог слышать ее короткое, неглубокое дыхание. “Хорошо”. Он привлек ее внимание. “Я знаю, что Питер не вернется из Африки до следующего месяца. Если я все еще буду рядом, я поговорю с ним сам. Но если это не так - если со мной что-то случилось, - тогда я хочу, чтобы ты сказал ему, чтобы он шел прямо сюда ”.

“Ради Бога, папа, что с тобой могло случиться? Тебе стало хуже?”

“Джейн!” Его предостережение было почти жестоким, и он услышал, как она остановилась на полуслове. “Если по какой-либо причине меня больше не будет рядом, он должен прийти в дом. Я оставила для него сообщение. Он найдет его в моем кабинете. Но, Джейн ... если он все еще не вернулся, мне нужно, чтобы ты убедилась, что никто ничего не передвигает и не убирает в комнате. Мне нужно, чтобы ты пообещал мне это ”.

“Но, папа...”

“Обещай мне, Джейн!”

Теперь он услышал разочарование в ее голосе. “Я обещаю. Но, папа, какого рода сообщение?”

“Ничего такого, что кто-то другой понял бы, Джейн. Но Питер сразу узнает”. У него была абсолютная уверенность, что его сын поймет. А с пониманием придет просветление. “Это просто ирония судьбы, что именно сын закончит работу”.

“Почему ты не можешь мне сказать?”

Как он мог сказать ей, что это слишком большая ответственность для простой невестки? Что он не мог доверить ей что-то настолько важное. Он попытался смягчить это. “Это слишком много, чтобы взваливать на плечи молодой женщины, Джейн. Питер будет знать, что делать”.

“Папа...”

Но он больше не слушал. Глухой стук откуда-то из глубины здания слабым эхом прокатился по кровати. Он скорее почувствовал это, чем услышал. И когда он поднялся на ноги, он позволил трубке упасть обратно на рычаг. Он поднял свою трость, на этот раз для использования в качестве оружия, а не для помощи при ходьбе, и зашаркал к двери.

Свет из спальни лился по лестнице в крошечный холл внизу, отбрасывая перед ним его тень, пока он медленно, шаг за шагом, спускался к двери своего кабинета. Она была слегка приоткрыта, но он вспомнил, что закрыл ее. Страх сжал его сердце, как сжатый кулак. Используя свою палку, он широко раздвинул ее и увидел свет, который падал на зеленую кожу под настольной лампой, делая его настольный дневник четким и ясным. За пределами круга света остальная часть комнаты была погружена в полумрак. Дверь в маленькую кухню была полностью открыта. Он также знал, что оставил ее закрытой. Он попытался прислушаться, но звон в ушах заглушал все остальное.

Он вошел в комнату и почти сразу заметил движение боковым зрением. Он развернулся, когда незваный гость вышел на свет, пистолет в его руке был поднят и направлен в грудь Киллиана. Его лицо было застывшим и мрачным, и Киллиану показалось, что он увидел страх в его глазах. “Я предполагал, что это будешь ты”, - сказал Киллиан. “Я знал, что было ошибкой говорить тебе. Я мог видеть это в твоих глазах ”.

“Не могли бы вы?”

“Я увидел все это, вероятно, раньше тебя”.

“Тогда ты узнаешь, чем это закончится”.

“Да”. Теперь он смирился с этим.

“Я не мог позволить тебе никому рассказать”. Это было почти так, как если бы он умолял о понимании.

“Нет. Ты не мог”.

Три выстрела из пистолета с оглушительной интенсивностью прозвучали в ночной тишине. Первый из них отбросил Киллиана к стене, и он был мертв до того, как остальные пули вылетели из пистолета.

За отдаленным эхом выстрела последовал звук телефонного звонка в спальне наверху. На мгновение застывший при совершении убийства, убийца, казалось, был поражен этим, а затем перешел к внезапным действиям. Он понятия не имел, сколько времени у него может быть. Но ему было необходимо найти и уничтожить улики.

Глава пятая

Париж, Франция, 28 октября 2009 г.

Энцо поднял воротник своего мешковатого льняного пиджака и застегнул его на все пуговицы, защищаясь от порывов ветра. Под ней его легкая хлопчатобумажная рубашка вздымалась вокруг бедер брюк-карго, и он пожалел, что не оделся более подходяще по погоде. Когда он накануне покидал свой дом на юго-западе, было душно. Кагор наслаждался чем-то вроде бабьего лета, и холодные ветры, дующие по улицам Парижа, стали для него шоком. Только курильщики сидели на тротуарах вдоль бульвара Сен-Жермен. Выносливая, хотя и умирающая порода.

Его кожаная сумка на ночь набивалась одеждой, которой он набил столько, чтобы хватило на неделю. Он сказал себе, что недели действительно должно быть достаточно. На самом деле, он всерьез задумался, чем он собирается занять себя так долго. Взгляд на карту показал, что крошечный Иль-де-Груа был всего восемь километров в длину и три в ширину. При населении чуть более двух тысяч человек здесь было всего несколько деревень, не считая небольшого городка над главной гаванью Порт-Туди. Это не предвещало перспективы очень изысканной жизни. И поскольку не сезон, как предупреждал его путеводитель, многие рестораны будут закрыты.

Он нашел место за столиком в кафе Boneparte и с тревогой посмотрел на часы. Его поезд отходил с Монпарнаса в час дня, а ближе к вечеру пересаживался на паром из Лорьяна. Времени на обед не будет. Ему придется захватить сэндвич на станции, чтобы перекусить в поезде. Официант принес ему бокал домашнего красного, и он сидел, нетерпеливо потягивая его, наблюдая за проплывающими мимо лицами в заведении. Он должен был знать, что Шарлотта опоздает. Она всегда опаздывала.

Прошло почти три месяца с тех пор, как он видел ее в последний раз. Встреча, завершившаяся приступом неистовых занятий любовью в ее эксцентричном доме в районе тринадцатого округа, где когда-то вдоль реки располагались кожевенные заводы и изготовители гобеленов. В последующие недели она не ответила ни на один из его звонков, и он, наконец, решил оставить свои отношения с ней в прошлом. Решение, которое он принял с некоторым сожалением, поскольку она была привлекательной женщиной, интеллектуально сложной, сексуально возбуждающей. Но она не раз ясно давала понять, что, хотя ей и нравится его общество, они никогда не будут чем-то большим, чем друзьями и случайными любовниками.

Она была младше его более чем на пятнадцать лет, и он мог понять ее точку зрения. Он перешагнет пенсионный возраст, когда ей будет еще за сорок. Но после более чем двадцати лет вдовства, когда обеим дочерям исполнилось по двадцать, Энцо стремился к большему, приближаясь к возрасту тройственности.

“Я вижу, все тот же старый хиппи”.

Он поднял глаза и увидел, что она стоит над ним, темные кудри роскошно спадают на изящные, угловатые плечи, еще более темные глаза смотрят на него со слегка насмешливой улыбкой. На ней было длинное черное пальто поверх черных джинсов и ботинок на высоком каблуке. Вокруг ее шеи был небрежно наброшен яркий вязаный шарф. Он сразу почувствовал, как у него подпрыгнуло сердце и затрепетали бабочки. Она всегда производила на него такой эффект, и вся его решимость положить этому конец немедленно рассеялась, как рассветный туман, когда поднимается утренний ветерок.

“Хиппи?”

“В прошлый раз, когда мы разговаривали, ты говорил о том, чтобы отрезать конский хвост. Я рад, что ты этого не сделал”. Она села и помахала официанту. “Перье”, - сказала она, когда он подошел к столу, затем повернулась к Энцо. “Еще одно такое?”

“Нет, я не буду. У меня не так много времени”.

“О”.

Он сразу увидел ее разочарование. Встреча состоялась по ее предложению. Роджер, по ее словам, сказал ей, что будет в городе. Энзо не мог понять, почему она поддерживала контакт с журналистом. Они были любовниками в течение восемнадцати месяцев, затем резко расстались. Впоследствии она ясно дала понять, что он ей сильно не нравится. И все же по какой-то причине они все еще обменивались звонками и время от времени встречались, чтобы выпить.

“Что такого срочного?”

“Мне нужно успеть на поезд меньше чем через час”.

“Куда ты идешь?”

“Остров у побережья Бретани. Одно из нераскрытых дел Роджера. Разве он тебе не сказал?”

“Нет, он этого не делал”. Казалось, она была расстроена тем, что он этого не сделал. “Итак, как долго тебя не будет?”

“Я не знаю. Во всяком случае, неделю. Может быть, дольше”.

“Ты вернешься в Париж после этого?”

“Я и не планировал”. Он впервые заметил темные пятна на коже цвета слоновой кости под глазами-блюдцами. И ему стало интересно, похудела ли она. “С тобой все в порядке?”

Принесли ее "Перье", и она сделала большой, медленный глоток, на ее губах появились пузырьки. “Мне было не очень хорошо”. Но она быстро добавила: “Ничего серьезного”.

Он протянул руку, чтобы убрать с ее глаз упавшие локоны, и провел кончиками пальцев по ее щеке. Он посмотрел на нее с любовью, полный беспокойства. “Тебе нужно лучше заботиться о себе”.

“Откуда тебе знать, сделал я это или нет? Тебя никогда нет рядом”.

Ее упрек задел его. Это было так несправедливо. Он быстро убрал руку, как будто получил удар током. “Твой выбор, не мой”. Он сделал паузу. “Почему ты хотел встретиться со мной сегодня?”

“Мне нужно поговорить с тобой, Энцо. Нам нужно кое-что обсудить”. Теперь в ее тоне была холодность.

Даже когда он незаметно отодвинулся, он знал, что она уловит язык его тела, взгляд психолога распознает все его микросигналы. Его раздражало, что его так легко прочитать. “Я слушаю”.

Но она покачала головой. “Не сейчас. Не так. То, что я должен сказать, слишком важно, чтобы втискиваться между бокалом вина и рывком на поезд”. Она отложила свой "Перье" и встала. “Дай мне знать, когда снова будешь в городе, и я попрошу аудиенции”.

И, взмахнув пальто, она ушла, оставив Энцо раздраженно вздыхать и забирать чек.

Глава шестая

Иль-де-Груа, Бретань, Франция, 28 октября 2009

Энцо смотрел из окна морского вокзала через серое водное пространство на причал, где плотными рядами выстроились контейнеровозы, высокие краны разрывали низкие облака. Дождь был таким мелким, что казался почти туманом. В Шотландии Энцо назвал бы это смирром. Сырое, холодное, хмурое небо с синяками напоминало его родную страну. Он должен был чувствовать себя как дома. Вместо этого он чувствовал себя несчастным. И немного виноватым. Хотя бы по ассоциации.

Лорьян был скучным городом, для которого характерна невообразимая послевоенная архитектура 1950-х годов. Когда-то это был процветающий порт на бретонском побережье, место назначения флота Французской Ост-Индской компании, доставлявшего товары с Востока. Но немцы реквизировали его как базу для подводных лодок, используемых для нападения на конвои союзников в Атлантике. За четыре адские недели зимой 43-го бомбардировщики союзников полностью разрушили город. Энзо где-то читал, что во время рейдов были убиты тысячи французских гражданских лиц.

Ирония заключалась в том, что сильно укрепленная база подводных лодок сохранилась нетронутой. Теперь это была туристическая достопримечательность.

Когда он спускался с другими пассажирами по трапу к причалу и парому за ним, ветер теребил его куртку, бросая в лицо колючий дождь, и он поспешил по обитым металлом ступенькам на теплую пассажирскую палубу, чтобы найти свободное место. Дождь размыл вид на далекий пляж Лармор, где немецкий командующий Карл Дениц разместил свой штаб. Оттуда он, без сомнения, с благоговением наблюдал, как шестьдесят тысяч зажигательных бомб упали на город - его личный фейерверк.

Вода в заливе была неспокойной, цвета олова, с редкими проблесками белого. Обезумевшие чайки кружили и визжали над головой, словно клочки бумаги, развеваемые ветром. Когда паром просигналил и медленно поплыл к защитным внешним стенам гавани, Энцо смог разглядеть внушительное бетонное сооружение в Керомане, где размещались подводные лодки, темное и зловещее даже в эти самые негостеприимные дни.

Он огляделся вокруг, на лица своих попутчиков. Бледные кельтские лица, погруженные в книги или сердито глядящие из-под сдвинутых на затылок шляп и капюшонов анораков. Лица островитян, сформированные в зависимости от расы и климата, неотличимые от жителей западного побережья Шотландии, разделяющие общее наследие и родство, выходящее за рамки языка и национальных границ.

Примерно на полпути через пролив он осознал, что каждый раз, когда он поворачивает голову, другие головы утыкаются в журналы, а лица поворачиваются, чтобы посмотреть из окон. И его поразило странное и неприятное ощущение, что люди смотрят на него. Он не был непривычен к любопытным взглядам французов. Высокий мужчина крупного телосложения, с темными волосами и серебристой прядью, собранными сзади в конский хвост, он представлял собой необычную фигуру среди более стройных представителей средиземноморской расы юга. Но здесь, среди собратьев-кельтов, он не ожидал, что будет чувствовать себя настолько заметным. И все же, без сомнения, за ним следили тайные взгляды.

Когда из сгущающихся сумерек проступило первое темное пятно, которое было островом Груа, Энцо встал и подошел к дуге больших окон, выходящих на нос лодки. Проливной дождь исказил его вид на Порт Туди между двумя маяками, которые отмечали вход в гавань. За лесом мачт он мог разглядеть выкрашенные в белый, розовый и голубой цвета коттеджи, построенные вдоль невысоких скал, которые взбегали на холм по направлению к Ле Бургу.

Он обернулся и обнаружил, что почти все лица на пассажирской палубе смотрят на него. Почти выжидающе. Как будто они ожидали, что он может что-то сказать, произнести какие-то мудрые слова. Они выглядели почти готовыми зааплодировать. Ему хотелось крикнуть: на что вы смотрите! Но объявление по громкоговорителям, приветствующее их на острове Груа, спасло его от унижения, и момент был упущен. Пассажиры внезапно забыли о нем в спешке высадки, вставая со своих мест, собирая вещи и спеша к лестнице.

Но ощущение, что за ним наблюдают, вернулось еще раз, когда он ступил на причал. Рыбаки на ржаво-зеленой рыбацкой лодке "Банко" с любопытством смотрели на него, когда они причаливали к причалу, и он заметил, что еще больше голов поворачивается в его сторону, когда он спешил вдоль пирса. Он мог видеть станцию спасательных шлюпок справа от себя, белое здание с голубыми ставнями. The Societe Nationale de Sauvetage en Mer. Впереди, за небольшим кругом в конце причала, стояла пара отелей, баров с крытыми террасами, выходящими на гавань. Его соблазнила перспектива укрыться от холода и дождя и выпить пару стаканчиков виски, чтобы согреться. Но он заметил ярко-желтый фасад пункта проката автомобилей Coconut и подумал, что ему действительно следует взять напрокат машину и подъехать к дому, пока не стемнело.

Он собирался перейти улицу, когда почувствовал, как кто-то крепко тянет его за руку. Он обернулся и обнаружил, что смотрит в лицо мужчине, почти такому же высокому, как он сам, но, возможно, лет на десять моложе. Мужчина широкоплечего телосложения с темными волосами, размазанными дождем по лбу и спадающими на поднятый воротник. Его куртка промокла насквозь, а голубые глаза уставились на Энцо сбивающим с толку немигающим взглядом. Энцо почувствовал прогорклый запах несвежего алкоголя в его дыхании.

“Вы думаете, что вы такой умный, месье”.

“Что?”

“Ты думаешь, что придешь за мной и докажешь то, чего не смог никто другой. Что ж, ты ошибаешься”.

И до Энцо дошло, кто он такой. “Ты Тибо Кержан”.

“Они все еще думают, что это сделал я”.

“Кто?

“Все. Двадцать лет спустя. Даже после того, как суд оправдал меня. Ну и пошли они к черту, месье. И пошли вы. Я не был виновен тогда, и я не виновен сейчас. Так что, если ты такой умный, каким себя считаешь, держись от меня подальше. А если ты этого не сделаешь, ты пожалеешь об этом ”.

Энцо впервые осознал, что Кержан все еще держит его за руку. Он высвободил ее и уставился прямо на враждебность островитянина. “Откуда, черт возьми, ты знаешь, кто я?”

Губы Кержана скривились в нечто среднее между насмешкой и улыбкой, и он отвернулся, быстрым шагом направляясь к бару в кафе де ла Жете. Энцо стоял и смотрел ему вслед, сердитый, сбитый с толку, прежде чем снова заметил лица, повернутые в его сторону: пассажиры с парома, посетители баров, стоящие в дверях и у окон. Машина, только что сошедшая с парома, развернулась в луже на круге, и Энцо почувствовал, как брызги намочили штанины его брюк грязной дождевой водой. Он выругался и наклонился, чтобы вытереть тыльной стороной ладони штанины своих брюк , затем повернулся и свирепо посмотрел вслед водителю. Именно тогда я увидел газетный рекламный щит, прикрепленный проволокой к приветственной надписи на Иль-де-Груа. Это рекламный заголовок в сегодняшнем выпуске "Уэст-Франс". ШОТЛАНДСКИЙ ЭКСПЕРТ ПО РАСКРЫТИЮ УБИЙСТВА В ГРУА. Ниже была черно-белая фотография Энцо. Сделанная несколько лет назад, но безошибочно узнаваемая, с темным конским хвостом и белой полосой, за которую он получил прозвище Сорока.

“Ваша репутация важнее вас, месье Маклауд”.

Энцо поднял глаза и увидел высокого жандарма с серьезным лицом, рассматривающего его с задумчивым интересом. На нем были кепи с козырьком и непромокаемая накидка поверх униформы, которая выглядела намного суше, чем чувствовал себя Энцо. Его руки были сложены на груди.

“И я вижу, вы уже встречались с месье Кержаном. Я думаю, он боится, что кто-то, наконец, докажет, что он это сделал”.

Энзо приподнял бровь. “И он сделал это?” Казалось, теперь нет смысла спешить в укрытие.

“Это ему следует знать, а тебе выяснить”. Жандарм протянул теплую, сухую руку, чтобы пожать холодную, влажную руку Энцо. “Я судья Ричард Геген. Лучший полицейский в округе. Крупная рыба в очень маленьком бассейне. И я хотел бы поговорить, если вы можете уделить мне несколько минут”. Но это прозвучало скорее как приказ, чем просьба.

Энзо с тревогой посмотрел в сторону Coconut's. Он понятия не имел, во сколько они закрываются. “Мне нужно забрать свою арендованную машину”.

“О, я бы не беспокоился об этом. Без тебя ничего не получится. Кроме того, им сказали ожидать, что ты немного опоздаешь”. Намек на улыбку промелькнул на полных губах.

Жандармерия занимала господствующую позицию на холме над таможнями, откуда открывался вид на порт - выкрашенную в желтый цвет трехэтажную виллу с крутой шиферной крышей. Геген провел Энцо через боковой вход. Он зашел в небольшой общий кабинет, где за столами бездельничали трое жандармов. Он сказал, что не хочет, чтобы его беспокоили, и повел Энзо в свой собственный кабинет в задней части здания. Энзо чувствовал взгляды на своей спине, когда следовал за судьей по коридору.

Геген указал на стул напротив своего стола. “Кофе?”

“Я бы с удовольствием”.

“Сюда, пожалуйста, два кофе”. Судья прокричал свой заказ в конец коридора и демонстративно оставил дверь открытой, очевидно, чтобы их можно было подслушать. Он повесил плащ и кепку и сел за свой стол, затем наклонился вперед, вытянув перед собой предплечья и сцепив пальцы, как в молитве. “Вы интересный персонаж, месье Маклауд”.

“Так мне сказали”.

“Но я должен признаться, что никогда не слышал о вас до того, как штаб бригады дал мне указание не оказывать вам абсолютно никакой помощи”.

“И почему они проинструктировали тебя сделать это?”

“Ты имеешь в виду, помимо того факта, что копы никогда не любят, когда посторонние показывают им, как выполнять их работу?”

Энзо ухмыльнулся. “Да, кроме этого”.

“Что ж, месье Маклеод, вы должны понимать, что экономика нашего маленького острова в наши дни почти полностью зависит от туризма. Эра тунцовых флотов и переработки рыбы давно прошла. И, если быть предельно откровенным, убийство не является большой достопримечательностью для туристов ”.

“Даже тот, которому двадцать лет?”

“Это единственное дело на памяти живущих, месье Маклеод. Однако тот факт, что оно так и не было раскрыто, делает его немного похожим на незаживающую рану. И мы действительно не хотим, чтобы люди приходили ковырять струпья ”.

“Даже если разрешение дела окончательно залечит шрам?”

Геген откинулся на спинку стула и усмехнулся, снова и снова вертя карандаш между пальцами. “И что заставляет вас думать, что вы сможете добиться успеха там, где этого не удалось никому другому?”

“У меня довольно хороший послужной список”.

“Это у вас есть, месье Маклеод. Я был поражен тем, как много было о вас в Интернете, когда я посмотрел. Это было бы ... четвертым в каталоге нераскрытых дел Раффина, да?” Он открыл папку перед собой. “И я вижу, что до того, как вы приехали во Францию, вы специализировались на анализе места преступления. Без сомнения, у мадам Киллиан будут большие ожидания ”.

“Я никогда не даю никаких обещаний”.

“Очень мудро. Вы знаете, на протяжении многих лет множество людей приходили изучать это дело, и никто из них точно не улучшил его репутацию ”.

“И я здесь не для того, чтобы улучшать свои, судья Геген. Огласка, которую привлекают эти дела, помогает нам собирать средства для отделения судебной медицины в моем университете. Так что усовершенствована будет только научная система французской полиции ”.

Геген склонил голову и улыбнулся в знак согласия. “Верно, но, тем не менее, я должен сказать вам, что если вы почувствуете склонность каким-либо образом нарушить закон в ходе вашего расследования, вы не можете ожидать пощады ни от меня, ни от кого-либо из моих офицеров. И у вас не будет доступа к официальным записям или доказательствам ”.

Энзо кивнул. “Я так понимаю, вы в любом случае ничего подобного здесь не храните”.

“Нет. Вся документация и доказательства хранятся в Ванне, в нескольких километрах вдоль побережья от Лорьяна”.

“Это там, где проходил суд, верно?”

“Правильно”.

Молодой жандарм кашлянул и вошел, держа в каждой руке по пластиковой чашке кофе. Он поставил их на стол вместе с пакетиками сахара и пластиковыми мешалками и ушел. Энзо размешал сахар и, покачивая чашку в руках, чтобы согреть их, потягивал крепкую, горячую, черную жидкость. “Спасибо”, - сказал он. “Мне это было нужно”. Он поднял глаза и увидел что-то похожее на веселье в глазах молодого человека. Гегену, по его прикидкам, могло быть не более сорока с небольшим. Темные волосы коротко подстрижены, на висках теперь проглядывает немного зачищенной стали. У него были темные брови и дружелюбные влажные карие глаза. Симпатичный мужчина, который, казалось, совсем не соответствовал стереотипу лишенного чувства юмора, устрашающего жандарма. “И тебе тоже спасибо, что так мягко предупредил меня”.

Судья ухмыльнулся. “Это часть обслуживания, месье Маклеод”. Он поднял трубку. “Я позвоню в Coconut's и попрошу их оставить вашу машину здесь. Избавит вас от необходимости спускаться с холма под дождем ”.

Закончив разговор, Энцо сказал: “Спасибо вам. Еще раз”. Он оглянулся на коридор. “Сколько вас здесь?”

“Шестеро. Я, шеф-повар, два жандарма и двое стажеров. В летние месяцы, когда население острова буквально взрывается, бригада присылает нам еще шестерых”.

“И я полагаю, что любыми серьезными преступлениями, такими как убийство, будут заниматься следователи с материка?”

Геген от души рассмеялся. “Месье Маклеод, если вы хотите знать, как проводилось расследование убийства Киллиана, вам нужно только спросить”.

“Я думал, вас проинструктировали не сотрудничать”.

“Не для того, чтобы предоставить вам доступ к официальным полицейским записям или уликам”, - поправил его Геген. “Никто не говорил, что мы не можем обсуждать вещи, которые являются достоянием общественности”. И в улыбке, которая окружала его глаза, был намек на лукавство.

“Так что же произошло?”

“Ну, теоретически, мы должны были охранять место преступления до прибытия старших следователей из Лорьяна. Фактически, мы устроили там полный беспорядок. Никто не имел ни малейшего представления о том, что означает охрана места преступления, поэтому, боюсь, мы все затоптали, трогали то, чего не должны были, и не смогли защитить то, что должны ”.

“Ты был здесь тогда?” Энцо был недоверчив. “Двадцать лет назад?”

Геген ухмыльнулся. “В то время я был одним из стажеров. Большую часть своей карьеры я провел с тех пор, как служил в других бригадах в различных частях Бретани. Я вернулся только в прошлом году, впервые почти за семнадцать.”

“Как босс”.

“Да. Как босс”. Глаза Гегена снова прищурились от веселья. “Намного старше и намного мудрее. Если бы сегодня на острове было совершено какое-либо серьезное преступление, месье Маклеод, каждый из моих офицеров обучен обращению с местом преступления. Существует ротация островных врачей, которых вызовут, чтобы определить, была ли смерть подозрительной, хотя, конечно, любое вскрытие будет проводиться патологоанатомом больницы в Лорьяне. У нас было несколько самоубийств и серьезных аварий, на которых можно было попрактиковаться ”.

“Значит, это был местный врач, который определил, что смерть Киллиана была подозрительной?”

На этот раз Геген расхохотался. “Я бы вряд ли назвал три пулевых отверстия в груди подозрительными, мистер Маклеод. Но да. Так оно и было”.

Голоса в коридоре прервали их разговор. Молодой человек из компании по прокату автомобилей постучал в дверь и принес документы на подпись Энцо. Он казался застенчивым, почти почтительным в присутствии старшего жандарма и стремился как можно скорее снова уехать.

“Машина за домом”, - сказал он. “Джип ”Сузуки"". Он вручил Энцо ключи и ушел.

Геген встал из-за стола и потянулся за плащом и шляпой. “Я провожу вас”.

Энцо допил остатки кофе и поднял свою дорожную сумку, а двое мужчин вышли через тот же боковой вход и направились к задней части здания жандармерии. На дальней стороне грязной парковки стоял бетонный блок с двумя тяжелыми стальными дверями. Геген проследил за взглядом Энцо.

“Камеры”. Он подошел к ближайшей двери и толкнул ее. “Взгляните. Именно сюда мы привели Кержана, когда было решено предъявить ему обвинение”.

Энцо зашел в темную каморку. Отверстие в полу в задней части камеры служило туалетом. Высоко в стене над ним было окно, пропускавшее минимум света сквозь толстые кубы небьющегося стекла. Каменный постамент был покрыт тонким, антисанитарного вида матрасом. Было холодно и сыро, стены были испещрены граффити с изображением пьяниц и мелких жуликов. Не то место, где вы хотели бы проводить время.

“Я и один из более высокопоставленных жандармов были отправлены, чтобы задержать его”. Геген, казалось, на мгновение погрузился в воспоминания об этом событии. “Мы очень нервничали из-за этого. Кержан был ... до сих пор остается… крупным мужчиной. И у него была своего рода репутация склонного к насилию. Он не был новичком в этих камерах. Он провел здесь несколько ночей после того, как ввязался в пьяные драки в городе. И он никогда не приходил тихо.”

“Вы думали, он может оказать сопротивление при аресте?”

“Кто знает, на что может пойти отчаявшийся человек, обвиняемый в убийстве? Как оказалось, он пришел как ягненок”.

“Ты думаешь, это сделал он?” Энцо внимательно наблюдал за его реакцией, но рослый жандарм только улыбнулся.

“Конечно, он этого не делал. Его оправдали, не так ли?” Он полез во внутренний карман и достал визитную карточку с загнутыми краями. Он нашел ручку и нацарапал несколько цифр на обратной стороне, прежде чем передать ее Энцо. “Вот”.

Энцо перевернул его. Это был телефонный номер

“Это мой личный мобильный телефон. Официально я ничего не могу для вас сделать, месье Маклеод. Неофициально... ” он бросил взгляд через промокшую автостоянку в сторону дома, -... Я помогу тебе всем, чем смогу. И я не просто думаю, что это сделал Кержан, я уверен, что это так. Даже если его нельзя будет судить снова, я бы хотел увидеть, как его прижмут ”.

Глава седьмая

Кратковременный ажиотаж движения, последовавший за прибытием парома, давно улегся. Небо потемнело, последние лучи его света были вытеснены дождевыми тучами. Ле Бур, маленький городок на вершине холма над Порт-Туди, был безлюден. В витринах нескольких магазинов сияли огни: Le Relais des Mousquetaires, the Bleu The, парикмахерская I le et Elles на площади напротив военного памятника и церкви.

Энцо несколько раз сбивался с пути на узких улочках, террасах остроконечных домов с крутыми крышами и мансардными окнами, выкрашенных в розовый и белый, кирпично-красный и синий цвета. Наконец он увидел дорожный указатель на Порт Мелите.

После того, как он покинул город и супермаркет Ecomarche на его окраине, названия мест и стрелки, нарисованные на крошащемся дорожном покрытии, заменили обычные дорожные знаки. Его джип с брезентовой крышей и жесткой подвеской оказался продуваемым сквозняками, сырым и шумным, когда он вел его на восток сквозь сгущающиеся сумерки вдоль северного побережья острова. Это была плоская, унылая сельская местность, перемежающаяся странными рядами деревьев и редкими группами изолированных коттеджей. Наконец дорога превратилась в длинный спуск к крошечной деревушке Порт-Мелите, небольшой группе домов, сгрудившихся вокруг короткой полоски песчаного пляжа. Сквозь дождь и мрак Энцо мог разглядеть огни материка вдалеке за проливом.

Он припарковался рядом с белой машиной, рядом с двумя бетонными скамейками с видом на пляж. Название деревни было написано на камне, вделанном в траву. Стрелка указывала на восток. Les Grands Sables 400m. Он нашел дом примерно в двадцати метрах вдоль грунтовой дороги, ведущей к большим пескам. Он стоял за стеной и выкрашенным в синий цвет забором, наполовину скрытый высокими разросшимися кустарниками. Это было квадратное белое бунгало с голубыми ставнями, в одном из окон на фасаде горел свет, теплый и гостеприимный в холоде и сырости приближающейся ночи.

У него не было реального представления о том, чего ожидать от Джейн Киллиан, и все же Энзо обнаружил, что застигнут врасплох. Она была миниатюрной, рост пять футов два или три дюйма, и стройного телосложения. Вьющиеся каштановые волосы со светлыми прядями были коротко подстрижены на затылке, что придавало ей почти мальчишеский вид, иллюзии, которой способствовала манера одеваться. Джинсы свободного покроя, бледно-голубая рубашка с открытым воротом, обтягивающая узкие бедра, поношенные высокие топы. Но в ней не было ничего мужественного. У нее были полные, почти чувственные губы, а под темными бровями большие, яркие глаза, карие с оранжевыми, почти янтарными вкраплениями. Как он знал из книги Раффина, ей было сорок пять лет, но выглядела она на десять лет моложе и в ней чувствовалась хрупкость. Как будто ее можно было легко сломать. Она протянула маленькую изящную руку для пожатия Энцо. “Заходи. Ты, должно быть, замерз в таком виде”.

Энцо последовал за ней в гостиную, где на решетке в открытом камине тлели расколотые поленья, распространяя свое тепло и наполняя комнату сладковатым запахом горящего дуба.

“Вот, позволь мне взять эту куртку. Она промокла”. Она взяла его пальто и повесила его на спинку стула перед камином. “Тебе, наверное, не помешало бы чего-нибудь выпить. Виски?”

“Идеально”. Энцо уже знал, что она ему нравится. Любая женщина, которая вешала на вешалку его пальто и предлагала виски, занимала первое место в очереди за его привязанностью. Он заметил открытую книгу на кофейном столике рядом с креслом, где все еще был виден отпечаток, оставленный ее телом на мягких подушках. Шоколад. Итак, хотя она так и не вышла замуж вторично, она не утратила чувства романтики. Или, возможно, своих мечтаний об этом.

Она протянула ему виски и снова наполнила свой стакан. “Садись”. Она свернулась калачиком в кресле, которое занимала до его прихода. “Приятно говорить по-английски. Боюсь, мой французский не настолько хорош ”. Энцо вернулся к своему родному языку, даже не задумываясь об этом, но теперь понял, что в нем есть утешение. “Я полагаю, твой французский, должно быть, довольно хорош”.

Энзо скромно пожал плечами. “Все в порядке. Хотя я думаю, что мой шотландский акцент иногда вводит французов в заблуждение”.

“Как долго ты здесь живешь?”

“Уже около двадцати трех лет”.

“Значит, почти туземец”.

“Ну, моя дочь. Стопроцентная француженка. Хотя она говорит по-английски с моим шотландским акцентом”.

Джейн улыбнулась и слегка наклонила голову, потягивая виски и оценивающе глядя на него поверх бокала. “Тогда, я полагаю, у нее была мать-француженка”.

“Да”. Энцо пока не собирался больше ничего предлагать. Он оглядел маленькую гостиную, казавшуюся еще меньше из-за нагромождения мягкой мебели. К одной из стен был придвинут поцарапанный французский буфет, без сомнения, приобретенный в местном кафе brocante. У задней стены был откинут столик на ножках-воротах. Над ним в дюжине витрин в рамках были выставлены консервированные насекомые, прикрепленные к белым спинкам. Стены и дверь были оклеены старой коричневой и кремовой бумагой с цветочным рисунком, а половицы из полированного дуба были покрыты коврами. “Так ... значит, здесь все это произошло?”

“Не совсем”, - сказала она. “Кабинет папы находится в пристройке через лужайку. Прости… Я должна сказать Адам. Я всегда называла его Папой, потому что так звал Питер”.

“Это звучит не очень по-английски”.

Она удивленно подняла брови. “Ну, это потому, что он не был таким”.

И теперь настала очередь Энцо удивляться. “Я думал, твой тесть был британцем”.

“Он был. Ну, по крайней мере, он принял британское гражданство. Но он родился в Польше и приехал в Великобританию только в 1951 году. В конце концов, он был больше англичанином, чем сами англичане. Даже намека на акцент нет. Я думаю, он очень усердно работал над тем, чтобы больше не быть поляком ”.

Это было новостью для Энцо. В книге Раффина об этом не упоминалось. “Расскажи мне”.

“На самом деле рассказывать особо нечего. Он начал свое университетское образование в Варшаве перед немецким вторжением. Закончил его после войны, а в 51-м поступил в аспирантуру Лондонского университета ”.

“В тропической медицинской генетике”.

“Да. На протяжении многих лет он проводил много времени в тропиках, а также в других частях света. Я думаю, именно там он подхватил энтомологическую болезнь”. Она улыбнулась. “Так сказать”.

Энзо пробежал глазами по рядам витрин с насекомыми, висящих на стене. Джейн проследила за его взглядом.

“Рад сообщить, что этот интерес он не передал своему сыну”.

“Что это сделал Питер?”

“Он работал на благотворительность. Проводил много времени за границей, как и его отец”.

Энзо внимательно посмотрел на нее. “Прошло почти двадцать лет с тех пор, как он умер”.

“Да”. Если эмоциональные шрамы все еще оставались, она их хорошо скрывала.

“Но ты так и не женился повторно”.

“Нет”.

Он ждал продолжения, но ничего не последовало. Вместо этого она сменила тему.

“Я приготовила спальню прямо над папиным кабинетом. Ты можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь, или столько, сколько потребуется. Я пробуду здесь, в главном здании, около двух недель, так что, если есть что-то, что тебе нужно знать ...”

Энцо сделал большой глоток виски. “Вы можете рассказать мне, как местная газета узнала о моем приезде”.

“О Боже, неужели они?” Она покраснела от смущения. “Я не видела газету, но, боюсь, это, вероятно, была моя вина. В деревне есть женщина, которая присматривает за домом для меня, когда меня здесь нет, и готовит его к моему приезду ”. Она вздохнула. “Когда я попросил ее подготовить спальню для гостей, я по глупости объяснил ей почему”. Она пожала плечами в ответ на свои извинения. “Здесь невозможно хранить секреты. Прости, я должен был знать лучше”. Она осушила свой бокал. “Не хотели бы вы осмотреть кабинет?”

У задней двери она взяла зонтик с вешалки. Дверь вела прямо из большой кухни в сад. Странно, но кухня казалась холодной и пустой. Джейн сказала: “Я бы приготовила для тебя ужин, но я сама приехала только сегодня. У меня еще не было возможности сделать покупки. Я подумал, мы могли бы поужинать где-нибудь в городе, если ты не против.”

“Конечно”. Энзо внутренне застонал от перспективы того, что ему снова придется выходить в ночь. Теперь было совершенно темно, и при свете наружной галогеновой лампы, освещавшей сад за домом, он мог видеть, как дождь почти горизонтально струится по лужайке.

Они прижались друг к другу под прикрытием зонта и поспешили по траве туда, где среди деревьев мрачно возвышалась пристройка. Он чувствовал, как ее хрупкое, мягкое тело прижимается к его боку, когда он обнял ее за плечи, чтобы поддержать зонтик от ветра.

Она открыла дверь, и они выбрались из сырости в маленький квадратный вестибюль, потрясая зонтиком позади себя. Щелчок выключателя заставил единственную голую лампочку осветить коридор с узкой лестницы. Она толкнула дверь перед ними.

“Ванная там. Спальня вверх по лестнице. А это...” Она повернулась направо и открыла дверь, “... был папин кабинет”. Она наклонилась и включила свет, и Энзо обнаружил, что смотрит на двадцать лет назад.

Он почувствовал странный трепет предвкушения, все его инстинкты внезапно обострились. Это была комната, где умер Киллиан. Комната, в которой он каким-то образом создал сообщение для своего сына. Сообщение, которое молодой человек никогда не видел и которое с тех пор никто не расшифровывал. Он поставил свою дорожную сумку в коридоре и сделал три шага назад во времени, к раннему падению

Сентябрьская ночь 1990 года.

В большой квадратной комнате был высокий потолок. Справа из высокого окна со ставнями открывался вид на то, что, по мнению Энцо, должно было быть видом через сад на дом. Книжные полки от пола до потолка занимали противоположную стену и стену слева. Тысяча томов или больше стояли бок о бок, безмолвные свидетели убийства человека, который поместил их туда. Их разноцветный фасад придавал теплоту этому в остальном холодному помещению.

Стол Киллиана был обращен к двери, а строгое, неудобное на вид кресло для гостей стояло под углом с ближней стороны. У стены у двери стоял деревянный шкаф для хранения документов, а рядом с ним рабочий стол, за которым, по словам Джейн, Киллиан часами сохранял и монтировал виды насекомых, собранные в окружающей местности. Каждый из них был сфотографирован и снабжен комментариями в томах в кожаных переплетах. За ней другая дверь вела в маленькую кухню, где было немногим больше раковины и сушильной доски, старый холодильник, маленькая электрическая духовка и полка с электрическим чайником и заварочным чайником.

Первым впечатлением Энцо было почти навязчивое чувство порядка. Письменный стол был установлен под прямым углом к окну, тщательно выровненный по половицам. Книги на полках за ней были идеально перпендикулярны, каждый корешок аккуратно выровнен по краю полки, на которой он стоял. Энцо пересек комнату и легонько провел кончиками пальцев по одному из рядов, повторяя правильность его контуров. И он заметил, что все книги были расположены в алфавитном порядке, сначала по автору, затем по названию.

На самом столе стояли два проволочных лотка, по одному с каждой стороны. Лоток для входящих и лоток для исходящих. Каждый был пуст. Латунная настольная лампа была установлена под углом девяносто градусов в дальнем левом углу стола. Единственным несоответствием была скрученная и выцветшая желтая наклейка - она была приклеена к стеклянному абажуру скотчем. На нетронутой промокашке без пометок лежал настольный дневник, открытый на неделе, начинающейся 23 сентября 1990 года. Ручка лежала там, где страницы загибались к линии корешка.

“Когда я добралась сюда, все выглядело не совсем так”, - сказала Джейн. “Тот, кто стрелял в него, что-то искал. Было ли это что-то конкретное или просто ценные вещи, мы, возможно, никогда не узнаем”. Она вздохнула. “В любом случае, я привела все в порядок, как могла, пытаясь вспомнить, как он хранил вещи. Ничего не было сдвинуто или удалено. И ничего не внесено. Все в точности так, как было тогда”.

Она не смогла удержаться от взгляда на половицы под окном, и Энзо быстро заметил это. Хотя со временем она поблекла, кровь, которая сочилась из смертельных ран Киллиана, оставила на дереве неизгладимое темное пятно.

“Я смыл пятна крови со стены, как только полиция закончила. Там было два выходных отверстия, и вы можете видеть, где пули пробили штукатурку. Третья застряла у него в позвоночнике ”.

Энзо задавался вопросом, было ли это просто временем и, без сомнения, часто повторяющимися фразами, которые придавали механическое, бесстрастное звучание ее голосу. Он кивнул и опустился в капитанское кресло Киллиана. За все это время кожаное сиденье стало сухим и хрупким, и кресло застонало под его весом. Возможно, заняв место мужчины, он смог бы каким-то образом проникнуть в его разум.

В столе было четыре ящика. В глубоком ящике слева лежала коробка с бумагой для печати формата А4. В ящике над ней обнаружилось расположение открытых картонных коробок, наполненных различными канцелярскими принадлежностями. Скрепки, булавки для рисования, скрепки, блокнот для записей, ручки, карандаши, ластики. В глубоком ящике справа лежала коробка с прозрачными пластиковыми вкладышами для хранения документов в папках-зажимах. Поверх него лежал аэрозольный баллончик с надписью от руки. N, N-диэтил-3-метилбензамид. Энцо достал его и осмотрел. Он подержал его в воздухе, выпустил крошечную струю и понюхал, сморщив нос. “Средство от комаров”.

“Да”. Джейн кивнула. Для нее это явно не было новостью.

“Вас здесь беспокоят комары?”

“Немного. Обычно с берега дует бриз, благодаря которому мы относительно свободны от насекомых ”.

Энцо положил аэрозоль обратно в ящик и выдвинул тот, что над ним. Здесь было странное расположение прозрачных пластиковых трубок, выходящих с обоих концов контейнера из-под прозрачной пластиковой пленки вроде тех, в которых в доцифровую эпоху хранились рулоны пленки. Энцо нахмурился.

“По-видимому, это называется pooter”, - сказала Джейн. “Для ловли одиночных насекомых. Вы используете один конец в качестве мундштука, а другой конец засасываете существ внутрь, чтобы заманить их в контейнер ”.

Энзо снял крышку и увидел, что к мундштуку с одного конца примотан крошечный кусочек марли. Его назначение было очевидно. Он положил его обратно в ящик и взял единственный оставшийся предмет. Маленькая бутылочка с прозрачной жидкостью. Он поднял ее. “Ты знаешь, что в этом?”

“Я провел анализ. Это молочная кислота. Кажется, никто не знает, для чего он мог ее использовать”.

Энцо долго думал об этом. “Молочная кислота, ” сказал он наконец, “ особенно в сочетании с двуокисью углерода, является хорошо известным средством для привлечения комаров”.

“О”. Джейн казалась удивленной. “Никто до этого не додумывался”.

“Хотя и странно”. Энцо прокрутил это в уме. “Репеллент в одном ящике, аттрактант в другом”.

“Ну, он все время работал с насекомыми, так что кто знает, для чего он мог их использовать”.

Энцо закрыл ящик и посмотрел на лежащий перед ним настольный дневник, открытый. “Дневник был открыт на этой странице?”

“Да”.

Энзо перелистнул несколько страниц назад, прищурившись, чтобы прочитать записи. “Назначения врача”, - сказал он. “Судя по виду, дважды в неделю”.

“Он проходил какое-то паллиативное лечение от рака. Хотя, похоже, это не принесло ему большой пользы”.

Энзо вернулся к записи понедельника, 24 сентября, дня убийства Киллиана, и полез в свою брезентовую сумку через плечо, чтобы достать очки для чтения в форме полумесяца. Он печально улыбнулся Джейн поверх них. “Боюсь, в наши дни тщеславие должно отойти на второй план перед ясностью”. И он вернул свое внимание к последней записи Киллиана. Он прочитал ее вслух. “Пи, я разводил костер, но теперь времени больше нет, и все, что у меня осталось, - это наполовину разогретая рыба под проливным дождем”. Он озадаченно поднял глаза. “Что он имел в виду? Это и есть послание?”

Жена его покойного сына пожала плечами и выглядела слегка разочарованной. “Что ж, это то, что я надеялась, вы мне скажете, мистер Маклеод”. Она подошла к столу. “Если это сообщение, то это только его часть”. Он повсюду оставлял записки”. Она дотронулась до открытки - она была приклеена скотчем к настольной лампе. “Этот был прикреплен к лампе, но постоянно отваливался. Поэтому я приклеил его липкой лентой, чтобы он не потерялся”.

Энзо наклонился вперед, чтобы прочитать это, близоруко вглядываясь сквозь свои полумесяцы в выцветшие каракули. Он снова прочитал вслух. “Пи, однажды тебе придется смазывать мои велосипеды. Не забудь!” Он посмотрел на Джейн. “Я предполагаю, что Пи - это Питер”.

“Это предположение, которое сделали все остальные”.

“Значит, у вашего тестя было больше одного велосипеда?”

“Нет, в этом-то и странность. У него вообще ничего не было. И у Питера тоже”.

Энзо снова посмотрел на записку на лампе, затем на нацарапанную запись в настольном ежедневнике, прежде чем вернуться ко второму просмотру предыдущих записей. “Все остальные записи в его дневнике, - сказал он, - сделаны очень четким, аккуратным почерком. За исключением этой последней. И записки на лампе”. Он сравнил точки, "т" и петли. “Но явно тот же почерк. Просто нацарапано, как будто сделано в большой спешке”.

“Да. Это было очень нехарактерно для него. Он был скрупулезным и осторожным человеком”.

Энцо снова оглядел кабинет. “Очень аккуратно, очень упорядоченно”.

Джейн кивнула в знак согласия. “Почти маниакально”.

Он встал. “Какие еще заметки там были?”

Она провела его на крошечную кухню, которая была наполнена гулом и дребезжанием старого холодильника. Его дверца была увешана магнитами на холодильник, собранными за многие годы. Мультяшные насекомые, расположенные в упорядоченном порядке, значки и флажки. Нацарапанная карандашом заметка в блокноте для записей о предметах из кладовой, которые нужно пополнить. Телефонные номера медицинской клиники в Ле-Бурге тоже потускнели, а несколько размытых семейных фотографий удерживались на месте короткими магнитными полосками, аккуратно подогнанными по углам. Желтый столб - он потемнел и загнулся по углам. Прикрепленный под странным углом, он удерживался на месте тем, что казалось двумя случайно расположенными магнитными полосками.

“Что он держал в холодильнике?”

“В основном холодные напитки. И сыр. Что-нибудь в этом роде, чтобы перекусить, когда проголодается”. Он открыл дверцу, и флуоресцентная лампочка замерцала, осветив пожелтевшие пустые полки внутри. “Когда его нашли, там было пусто”. Она откинула крышку в верхней части холодильника, чтобы обнажить нарост льда, которым был забит крошечный морозильник. “И тогда это тоже было в значительной степени заморожено. Я продолжаю подумывать о том, чтобы разморозить его, но так и не сделал ”.

“Я поражен, что это все еще работает”, - сказал Энцо.

Джейн просто улыбнулась. “На самом деле, я думаю, этому больше тридцати лет. Должно быть, тогда они создавали вещи, которые прослужили дольше. В отличие от сейчас. Какая крылатая фраза в наши дни? Встроенное устаревание?”

Энцо ухмыльнулся. “Да. Поэтому тебе приходится чаще их заменять. Это помогает производителям продолжать бизнес, а людям - работать”.

Она закрыла дверь, и Энцо уставился на фотографии, их глазурь местами потрескалась и начала отслаиваться. Он узнал Адама Киллиана по фотографиям в книге Раффина. Здоровый, загорелый мужчина с густой копной белоснежных волос ухмыляется в камеру. И Джейн Киллиан, выглядящая намного моложе. Темные волосы каскадом ниспадают на плечи. Застенчивая улыбка.

“Я предполагаю, что молодой человек, должно быть, Питер”.

“Да”.

Питер был выше своего отца. Худощавый. С открытой улыбкой и теплыми глазами. Светлые волосы падали ему на лоб, и он казался очень молодым.

Джейн сказала, словно прочитав его мысли: “Это было сделано незадолго до того, как он закончил школу. Его отец так гордился им”.

Теперь он обратил внимание на список покупок и узнал тот же самый торопливый почерк. “У поваров блюз”, - прочитал он вслух и взглянул на Джейн. “Он хорошо готовил?”

“О, вовсе нет. Его жена кормила его всю жизнь. Я думаю, он был ужасно растерян после ее смерти. Казалось, он питался полуфабрикатами. Чем угодно из пакетов и банок ”.

Энзо снова перевел взгляд на дверцу холодильника и нацарапанную наклейку. На этот раз Джейн прочитала ее вслух, как она, должно быть, делала бесчисленное количество раз до этого. Возможно, она надеялась, что однажды это принесет неожиданное откровение и внезапно обретет смысл. “Немного потопа вскипятит пир”.

Энцо повторил это почти шепотом. “Немного потопа - и пир закипит”. Он выпрямился и почувствовал напряжение в мышцах спины. Он положил ладони на поясницу и потянулся назад, чтобы расслабить их. Холод и сырость брали свое. “Есть ли что-нибудь еще, что я должен увидеть”. Он совершенно сознательно хотел избежать чрезмерного сосредоточения на любой из этих вещей. Он позволял своему подсознанию выполнять тяжелую работу, в то время как сам концентрировался на более приземленных вещах, таких как еда, питье и сон.

“Единственная другая вещь, которая казалась особенно важной, ” сказала она, “ была вот здесь, над его рабочим столом”. Он последовал за ней к столу рядом с картотекой. Сам поцарапанный деревянный стол был пуст, если не считать подноса с одной стороны, на котором лежали энтомологические булавки, установочные иглы и щипцы. Рядом с ним лежали четыре сорта карандашей, две шестидюймовые линейки, ручной объектив и бинокулярный микроскоп. На стене над ним висели два ряда стеклянных витрин в деревянных рамах с коллекцией бабочек Киллиана, каждый экземпляр был аккуратно прикреплен к задней панели. Аккуратная, написанная от руки бумажная табличка с данными под каждым, в которой подробно указывалось, когда и где они были получены. Энзо отметил, что с обычным вниманием Киллиана к деталям они были расположены в таксономическом порядке.

“Что в картотечном шкафу?”

“Все его энтомологические записи. Фотографии в пластиковых упаковках, расположенные в порядке дат в папках-зажимах, и все его записные книжки в кожаных переплетах. Он отмечал каждое насекомое, которое когда-либо поймал. Все описано и идентифицировано. Или нет. По-видимому, около миллиона насекомых уже были официально идентифицированы, но они думают, что может быть целых пять миллионов, которые этого не сделали. Кажется, это привлекает любителя, что вы действительно можете обнаружить ранее неопознанный вид насекомых ”. Он поймал ее взгляд, и она улыбнулась. “Боюсь, это заставило бы меня дрожать от апатии”.

Энзо рассмеялся. “Стоит ли того, чтобы я их просматривал?”

Она пожала плечами. “Я не знаю. Только ты можешь судить об этом. Но никто другой никогда не находил среди них ничего интересного”.

“Смотрела ли полиция на все это в то время?”

Джейн вздохнула и скрестила руки на груди. “Ну, они это сделали. Но не очень осторожно. Боюсь, они не очень серьезно отнеслись к моему рассказу о телефонном звонке папы. Я думаю, они просто подумали, что я какая-то истеричная женщина, обезумевшая от убийства своего свекра и смерти мужа, и что у меня разыгралось воображение ”. Она выпустила воздух через поджатые губы, все еще раздраженная после всех этих лет. “Они так хотели повесить это на Кержана, что просто восприняли звонки папы как подтверждение того, что он знал, что этот человек придет за ним”.

Энзо рассматривал ее с интересом. “И что вы думаете, миссис Киллиан?”

“О Боже, не называй меня так. Это заставляет меня звучать как старушка. Это Джейн”.

Энзо ухмыльнулся. “Хорошо, Джейн”. Он сделал паузу. “Так ты веришь, что это сделал Кержан?”

Она покачала головой. “Я действительно не знаю. Кажется, все на острове так думают. Я ходила на его суд. Я день за днем сидел в суде и слушал показания, и наблюдал за ним на скамье подсудимых. И я должен сказать, что если бы я был в жюри присяжных, я бы тоже не осудил его ”. Она посмотрела вниз и поковыряла пол носком своего высокого топа. “Но, знаешь, даже если бы доказательства были убедительными, что-то в этом было бы неправильным. Я не знаю, как это объяснить.” Она подняла глаза и встретилась с ним взглядом очень прямо. “Это просто как-то не вязалось со звонком, который я получила от папы той ночью.”

Энцо задумчиво кивнул, затем повернулся обратно к рабочему столу. “Так что же это было здесь, что я должен был увидеть?”

“О, да”. Она вырвалась из задумчивости, которая перенесла ее назад во времени почти на половину ее жизни. “Стихотворение”. Она кивнула в сторону стены над рядами витрин.

Стихотворение, написанное аккуратным почерком, было заключено за стеклом в изящную черную рамку. Энцо склонил голову набок и в замешательстве посмотрел на него. “Он висит вверх ногами”.

“Именно так все и было, когда я попал сюда. Стихотворение висело там годами. Я никогда не обращал на него особого внимания. Но раньше оно всегда висело правильным образом”.

Энзо потянулся за ним. “Можно мне?”

“Конечно”.

Он снял рамку со стены и увидел, что ее просто перевернули другой стороной и повесили заново, как будто Киллиан хотел привлечь к ней внимание.

“Это было его любимое блюдо. Понятия не имею почему. Он сам написал его, чтобы вставить в рамку и повесить на стену”.

Энцо поправил очки для чтения и просмотрел строки.

В этот день милосердный Бог

Поместил в мою руку

Чудесная вещь; и Бог

Достойны похвалы. По его приказу,

В поисках его тайных деяний

Со слезами и затрудненным дыханием,

Я нахожу твои коварные семена,

О Смерть, убивающая миллионы.

Я знаю эту маленькую вещь

Мириады людей спасут,

О Смерть, где твое жало?

Твоя победа, о Могила?

Автором, которого приписывают, был Рональд Росс. Имя, с которым Энцо не был знаком.

“О чем это, ты знаешь?”

Она пожала плечами. “Понятия не имею. Я знаю, что последние две строки основаны на цитате из Библии.

“Да”. Энцо кивнул. Он мог определить цитату почти не задумываясь. “Первое послание к Коринфянам. О смерть, где твое жало? О могила, где твоя победа?”

Джейн посмотрела на него с неприкрытым любопытством. “Я бы не приняла вас за религиозного человека”.

“Тогда не надо. Я не такой. Но, будучи продуктом итальянской католички и шотландской пресвитерианки, религия никогда не была далека от обеденного стола в нашем доме. Меня насильно кормили этой дрянью вместе с моим фаршем и пирожками ”.

Она засмеялась и посмотрела на часы. “Не знаю, как вы, но после миди прошло много времени, и мой желудок начинает жаловаться”.

“О, это шумит твой желудок? Я думал, это мой”.

Она ухмыльнулась. “Я отведу тебя в твою комнату”.

Было холодно, когда они поднимались по узкой лестнице в крошечную спальню на крыше. Даже лампочка на потолке заливала комнату холодным светом, когда Джейн включила ее. Потолок с обеих сторон спускался почти до пола. Маленькое слуховое окно, глубоко врезанное в северную сторону, выходило через лужайку к дому. С другой стороны, окно Velux было установлено под углом крыши, чтобы улавливать солнечный свет с южной стороны.

Латунная кровать была придвинута к фронтону и по бокам от нее стояли две маленькие прикроватные тумбочки с мраморными столешницами и лампами в тон. На столике слева стоял телефон рядом со старомодным автоответчиком. Закопченная пластиковая крышка защищала кассету внутри. Рядом с кнопкой перемотки горел зеленый огонек. Джейн пересекла комнату и поменяла кассеты. “Ты, наверное, захочешь это услышать”. Она перемотала кассету и нажала кнопку воспроизведения.

Энзо бросил свою дорожную сумку на кровать и присел на ее край, потянувшись за толстой тростью, прислоненной к стене, и с удивлением прислушался, услышав то, что безошибочно было голосом Джейн.

Папа? Папа, ты там? Ради бога, папа, перезвони мне. Ты должен сказать мне, что происходит. Ты должен.

Наступила долгая тишина, во время которой можно было слышать ее учащенное дыхание. Затем,

О, Боже, папа, пожалуйста!

Еще одно молчание, затем линия оборвалась, и Джейн наклонилась, чтобы выключить аппарат. Он заметил, как она побледнела.

Она сказала: “Ты не можешь знать, каково это - слушать это. И я, должно быть, проделывала это сотню раз. Как будто слушаю призрака. Той, какой я была в прошлой жизни, когда у меня все еще был муж и впереди у меня была целая жизнь.” Она повернулась к Энзо. “Это было примерно через две минуты после его звонка мне. По какой-то причине я не смог сразу дозвониться снова. А потом телефон звонил и звонил, прежде чем включился автоответчик. ” Он услышал дрожь в ее голосе, когда она перевела дыхание. “Вы можете услышать мое отчаяние. Я всегда думал, что, должно быть, произносил эти слова в то самое время, когда его убивали. Что, возможно, убийца сам слышал их и, возможно, даже задавался вопросом, что же такого сказал мне папа.”

“Что именно он сказал в том разговоре, ваш тесть?”

“Только то, что он не мог сказать мне, в чем дело. Но если с ним что-нибудь случится, Питер должен был приехать сюда, как только вернется из Африки. Он оставил в кабинете сообщение, которое мог понять только Питер. И он сказал, что это иронично, что именно Питер закончит работу. Затем он заставил меня пообещать, что, если с ним что-то случится до возвращения Питера, я должен был убедиться, что в кабинете ничего не было потревожено ”.

“Что вы подумали, когда он имел в виду, говоря "что-то с ним происходит”?"

“Что он собирался умереть”.

“Разумеется, он был неизлечимо болен”.

“Рак легких, да. Я думал, что его состояние, должно быть, ухудшилось. Но потом, как выяснилось, дело было совсем не в этом. Он верил, что кто-то собирается его убить. Должно быть, так и было”. Энзо услышал в ее голосе то же страдание, что и по телефону. “Почему он просто не сказал мне? О Боже, он был таким старомодным! Некоторые вещи ты мог доверить только другому мужчине. У женщины было свое место, и это было в доме. Боже упаси тебя доверить ей что-то большее, чем список покупок!”

Впервые она заметила трость в руках Энцо. Он проводил ладонью по гладко вырезанной голове совы, которая была рукоятью.

“Это принадлежало ему”, - сказала она. “Должно быть, оно было у него, когда в него стреляли. Его нашли лежащим рядом с телом”.

И Энцо почувствовал внезапную, странную связь с этим человеком. В некотором смысле, это было так, как если бы он только что встретил его внизу, в своем кабинете. У него уже сложилось впечатление упорядоченного и одержимого ума. И теперь, держа свою трость, он как будто вступал в физический контакт, возвращаясь почти через два десятилетия к той ночи, когда у него отняли жизнь, и изогнутая голова совы в его руке была последней вещью, к которой он прикасался на этой земле.

Он осторожно положил трость на кровать и встал. “Знаешь, Джейн, даже если бы он сказал тебе той ночью, ты ничего не смогла бы с этим поделать. Ты был за сотни миль отсюда, в другой стране ”.

“Возможно, у меня было некоторое представление о том, кто его убил. мистер Маклеод. Возможно, я смог бы оставить это позади и двигаться дальше. Как бы то ни было, не проходит и дня, чтобы я не думал об этом. Или ночи, когда я не просыпаюсь перед рассветом и молю Бога, чтобы я был свободен от этого. Как будто он наложил на меня проклятие той ночью, и я никогда не смогу избежать этого, пока вся эта чертова история не будет раскрыта и его убийца не пойман ”. Она посмотрела на него, обезумев, в ее глазах стояли слезы. “Я не могу так дальше. Я просто не могу”.

Почти не задумываясь, Энцо протянул руку и привлек ее к себе. Она не оказала сопротивления и прижалась лицом к его груди, когда он обнимал ее, пытаясь подавить рыдания, которые, как он чувствовал, поднимались из глубины ее. “Если это было послание, которое мог понять только Питер, ” сказал он, “ тогда мы должны понять почему, чтобы знать, как смотреть на то, что он нам оставил. Мы смотрим глазами, которые не принадлежат Питеру. Это должно быть ключом ”. И он вспомнил свои слова Раффину в Париже. Я ненавижу быть чьей-либо последней надеждой. Но он понял, что для Джейн он был именно таким.

Глава восьмая

Auberge du Pecheur занимал трехэтажное побеленное здание над Эко-музеем, на изгибе холма, круто поднимающегося от Порт-Туди к Ле-Бургу. Написанное мелом от руки меню на доске было прислонено к темно-бордовым дверям в желтом свете фонаря над входом. Головы повернули любопытные взгляды в сторону двери, когда Энцо пропустил Джейн вперед себя. Официантка в джинсах и вязаном топе провела их к столику мимо столов и полок, заставленных островными безделушками: керамическими чаинками; оловянными горшочками; огромным традиционным гройсильонским кафе под названием "грек". Нарисованные лодки и морские пейзажи висели на кремовых стенах, заполненных латунью и стеклом и освещенных десятками маленьких настольных ламп.

Посетители заняли несколько столиков в ресторане, и Энцо сомневался, что среди них был хоть один, кто не знал, кто они такие. За исключением, возможно, молодой пары в походных ботинках и толстых свитерах, с анораками на спинках стульев, которые выглядели так, словно могли быть туристами в конце сезона, отправившимися на пеший отдых. В разговоре наступило заметное затишье, когда Энзо и Джейн заняли свои места, и заинтересованные уши напряглись, чтобы услышать, что они могут сказать. Энзо испытал некоторое удовлетворение от осознания того, что какой бы внятный разговор ни завязался между ним и Джейн, он будет на английском и вряд ли будет понят.

“Здесь готовят замечательные морепродукты”, - сказала Джейн. “Если тебе это нравится”.

Энцо улыбнулся. “Так и есть”.

Официантка принесла к их столику меню на доске и поставила его на стул, чтобы они могли прочитать. Ее взгляд на мгновение задержался на Энцо, затем она улыбнулась. “Приятно видеть вас снова, мадам Киллиан”, - сказала она по-французски. Джейн просто улыбнулась и ничего не сказала, и официантка предоставила им самим делать выбор.

“Креветки всегда вкусные. И дорада”.

“Тогда у меня будут креветки на первое и дорада на основное блюдо”.

Джейн ухмыльнулась. “Теперь мне будет плохо, если они тебе не понравятся”.

“Не волнуйся, я сделаю вид, что знаю, даже если это не так”.

Она рассмеялась, и часть напряжения, казалось, покинула ее. “Такой джентльмен”.

“Мне выбрать вино?”

“Пожалуйста”.

Энцо окинул взглядом карту вин и выбрал муар Блан 2005 года выпуска из Шато Клемент Терм. Когда они сделали заказ, он оперся подбородком на сцепленные руки и оценивающе посмотрел на Джейн Киллиан. “Как получилось, что такая привлекательная женщина, как ты, так и не вышла замуж вторично, Джейн?”

Казалось, она думала об этом долгое время. Возможно, решая, говорить правду или нет, или отмахнуться от его вопроса, какой-нибудь поверхностный ответ, чтобы удовлетворить его любопытство. В конце концов, Энцо был уверен, что ее ответ шел от чистого сердца. “Говорят, что для каждого из нас где-то в мире есть идеальный партнер. Еще говорят, что большинству людей никогда не удается найти своего. Мне повезло. Когда появился Питер, я понял, что встретил своего ”.

“Как вы познакомились?”

“О, в этом не было ничего особенного. Мы оба учились в Эдинбургском университете. Питер был из Лондона. Я приехала из Бристоля. Эдинбург не был нашим первым выбором, но именно там мы оба оказались. Как будто судьба решила это за нас ”.

“Значит, ты веришь в судьбу?”

Она улыбнулась. “Нет. Но иногда приятно думать, что было спланировано что-то настолько правильное. Что мы действительно что-то значим в великой схеме вещей”.

Принесли вино, и официантка наполнила их бокалы.

“Питер всегда интересовался благотворительностью. Он свято верил в то, что каждый человек может изменить мир к лучшему. Я никогда не понимал, после всего, что он увидел и пережил, как ему вообще удавалось держаться за эту веру. Иногда он возвращался из своих поездок, обычно в Африку, с историями, рассказывая которые, он плакал. Он видел ужасные вещи, мистер Маклеод. Голод, болезни, войну. Ужасные страдания невообразимых масштабов. И все же он думал, что может что-то изменить. Для некоторых, возможно, так и было ”.

“У вас никогда не возникало соблазна присоединиться к нему?”

“У меня не было его силы. Перед лицом таких страданий, я думаю, вы должны оставаться решительно бесстрастными, чтобы иметь возможность помочь. Я был бы слишком эмоционален, совершенно бесполезен. Каким-то образом Питер никогда не позволял этому влиять на него. До тех пор, пока это не произошло. В полевых условиях он всегда был исключительно практичным. Он приберегал свои слезы для меня. И странным образом это заставляло меня чувствовать себя совершенно особенной. Допущенный к тому месту в самом сердце его, которого никто другой никогда не достигал ”. Она очень прямо посмотрела на Энзо. “Итак, вы видите, мистер Маклауд, я никак не мог заменить его”.

“Это Энзо”, - сказал Энзо. “Даже мои ученики не называют меня месье Маклаудом”. Он отпил вина, и дымно-ванильный привкус снова скользнул по его языку. “Итак, чем вы заполняли свою жизнь во время его долгих отлучек?”

“У меня была своя карьера. В издательском деле. Боюсь, очень прозаично. Мне пришлось прожить свою жизнь опосредованно благодаря авторам, которых мы опубликовали. И, конечно, благодаря Питеру. Как бы я хотел, чтобы в те дни у нас был Интернет. Было бы намного проще поддерживать связь. И у меня могла бы быть более надежная запись наших разговоров. В эти дни я храню каждое электронное письмо, которое отправляю и получаю. Как будто ведение записей о моей жизни может придать ей какой-то смысл ”. Она рассмеялась, но слишком поздно, чтобы скрыть горечь.

С того момента, как он встретил ее, Энцо почувствовал в ней эмоциональный заряд, почти как контролируемый взрыв, часть ее самой, крышку которой она держала крепко закрытой. Теперь, впервые, он почувствовал, как сила этого обвинения ускользает, непроизвольные слова выдали ее разочарование жизнью и чувство жалости к себе.

“Ты все еще работаешь в издательстве?”

“Я работаю в маленьком доме в лондонском ист-Энде. Один из немногих оставшихся независимых издателей. Но я не уверен, сколько еще мы сможем продержаться. Большинство небольших издательств были поглощены конгломератами. Продажи и прибыль - единственные критерии, которые применяются в наши дни. Качество и разнообразие - грязные слова в издательском деле ”.

Это была та же горечь, которая просачивалась из нее всего несколько мгновений назад. Энцо понял, что это была женщина, которая просто так и не смогла наладить свою жизнь после смерти мужа и телефонного звонка, который предвещал убийство его отца. Если судьба действительно свела ее и ее идеального партнера вместе, то это также разорвало ее жизнь на части. И, возможно, единственным утешением, которое она могла извлечь из этой мысли, было то, что, в конце концов, она действительно что-то значила в великой схеме вещей.

Как будто почувствовав его отношение к ней, она улыбнулась, и кривая улыбка рассеяла горечь и жалость к себе. “Но я действительно стараюсь не слишком много думать о таких вещах, Энцо. Я не хочу закончить жизнь озлобленной и извращенной старой вдовой ”. Как будто она боялась, что именно такой и станет.

Креветки были поданы и на несколько минут оказались в центре внимания Энцо: мягкая мякоть, растворяющаяся в сливочно-чесночном соусе, покрывается большим количеством мелкого муара. Когда он снова поднял глаза, то обнаружил, что Джейн наблюдает за ним. “Интересные глаза. Один карий, другой голубой”.

“Синдром Ваарденбурга. Который также придает мне серебристую полоску в волосах”.

Она кивнула. “Так что же привело тебя во Францию, Энцо?” Но прежде чем он успел ответить, она добавила: “Любопытное имя для шотландца”.

“Мать-итальянка. Это сокращение от Лоренцо”.

“Ах”.

“Паром”.

Она нахмурилась в замешательстве. “Что?”

“Вы спросили меня, что привело меня во Францию. Паром Sealink из Дувра в Кале, затем десятичасовая поездка до Каора”. Он увидел, как на ее щеках появились ямочки, когда она поджала губы, и усмехнулся. “Мне жаль. Это была женщина, конечно. Француженка. Тот идеальный партнер, которого судьба приберегает для немногих счастливчиков, а затем снова забирает - просто чтобы у тебя не возникло мысли, что ты что-то особенное ”.

“О”. Ее улыбка мгновенно исчезла. “Что случилось?”

“Она умерла при родах”.

“Как давно это было?

“Моей дочери недавно исполнилось двадцать два”.

“Мне так жаль”.

Он пожал плечами. “Я тоже был таким. Но это было давно. Я всегда думаю, что оставил это позади. Но каждый раз, когда у моей дочери день рождения, я вспоминаю, что это годовщина смерти ее матери. Я бы с удовольствием просто пропустила это мимо ушей, но вы вряд ли можете игнорировать день рождения своего ребенка, не так ли?”

“Ты так и не женился повторно?”

Он пригубил вино и взглянул на нее поверх бокала. “Нет”. Он не был не в курсе сходства между ними.

“Почему бы и нет?”

“Мне действительно нужно отвечать на этот вопрос, Джейн? Ты сделала это сама”.

Она кивнула, и он понял, что, возможно, единственная причина, по которой он угадал горечь и жалость к себе в Джейн, заключалась в том, что это были качества, которые он узнавал в себе. Они разделили момент молчаливого сопереживания, прежде чем она резко сменила тему.

“Как вы оказались вовлечены в раскрытие нераскрытых дел в книге Раффина?”

Он покачал головой и ухмыльнулся. “Потому что я был идиотом. Я работал судмедэкспертом в Шотландии, Джейн, но вынужден был бросить это дело, когда приехал во Францию. В итоге я стал преподавать. Раскрытие нераскрытых дел Раффина начиналось как пари. Я был в курсе последних достижений криминалистики и полагал, что новая наука, применяемая к старым делам, может принести новые результаты ”.

“Как мне сказали, на сегодняшний день вероятность успеха составляет сто процентов”.

Энцо склонил голову. “Это никогда не бывает так просто. И есть некоторые случаи, в которых наука играет незначительную роль или вообще не играет никакой”. Он на мгновение заколебался. “Не возлагай слишком больших надежд. Я не уверен, что смогу их оправдать”.

Она кивнула. “В некотором смысле у меня вообще нет никаких ожиданий. После всего этого времени и количества людей, которые пришли, посмотрели и ушли, так ничего и не узнав, мне кажется, что, что бы это ни было, папа хотел, чтобы Питер знал, только Питер мог догадаться ”. Она откинулась назад, когда подошла официантка и забрала их тарелки, и подождала, пока они снова останутся одни. “Они были ужасно близки, Питер и его отец. Гораздо ближе, чем я когда-либо была с кем-либо из своих родителей. В каком-то смысле их было трудно разделить. Питер был как клон своего отца, повторная версия этого человека. Полагаю, именно поэтому я чувствовала такую близость к его папе. И почему я восприняла его смерть почти так же тяжело. Одно так сильно наступало на пятки другому, что это было почти невыносимо. Единственное, что удерживало меня сосредоточенной в те мрачные дни, было обещание, которое он заставил меня дать во время того телефонного звонка. Это была причина, по которой я должен был продолжать ”.

И Энцо пришло в голову, что если выполнение своего обещания и есть то, что побудило ее пережить это время, то выполнение его может оставить в ее жизни дыру, которую будет очень трудно заполнить. И хотя она отчаянно хотела освободиться, наконец, от того, что ранее назвала проклятием, эта свобода могла также лишить ее единственного смысла существования. Она была умной женщиной. И он был уверен, что это была дихотомия, о которой она слишком хорошо знала.

Прибыла рыба Энцо. Дорада целиком, обжаренная на сковороде. Мягкая, влажная мякоть, сливочное масло, чеснок, крошащийся картофель, посыпанный мукой. И это заняло все его внимание, отделяя белые хлопья от тонких косточек, пока они ели в тишине, пока не подняли глаза, чтобы обменяться улыбками общего удовольствия.

“Это было здорово”, - сказал Энцо. И после холода и дождя он чувствовал себя почти восстановленным. Но он подождал, пока им принесут кофе, прежде чем задать вопрос, который не выходил у него из головы уже несколько дней. “Вещь, - сказал он, - которая беспокоила меня больше всего с тех пор, как я впервые прочитал об этом деле, заключалась в том, зачем кому-то понадобилось убивать неизлечимо больного человека”.

Но Джейн только пожала плечами. “Я не уверена, что многие люди знали, что он умирает. Родственники и близкие друзья, на самом деле. Это не совсем то, что нужно рекламировать”.

“Нет”. Энцо слишком хорошо знал из своего краткого опыта постановки диагноза неизлечимой болезни, что это не то, чем ты хотел бы поделиться. Это было почти так, как если бы, признавая это, ты принимал это. “Тогда кто же знал?

“Я точно не знаю. Очевидно, его врач. Питер и я. И я не знаю, кому еще он мог рассказать. Конечно, не Кержану. На самом деле у папы на острове не было того, что вы назвали бы близкими друзьями. Люди знали его. Я думаю, его считали чем-то вроде эксцентрика. Но он не был человеком с активной социальной жизнью, и после постановки диагноза он выходил на улицу все реже и реже ”.

К удивлению Энцо, когда они вышли на улицу, дождь прекратился. Казалось, что он будет продолжаться несколько дней. Но неожиданно небо очистилось, и звезды покрыли его чернильно-черный небосвод, как иней на черном льду. Джейн одолжила ему один из шарфов Киллиана, и он туже затянул его вокруг шеи, пока они спускались с холма к гавани, дыхание обдавало их головы. Мягкое прикосновение к шарфу снова привело его в соприкосновение с человеком, смерть которого он пришел расследовать. От шарфа исходил запах, который он заметил, когда она впервые подарила его ему. Слегка затхлый, слегка надушенный запах. Но мужской. Что-то, что говорило о поте тела и лосьоне после бритья. Долгое, затяжное напоминание о человеке, чья жизнь была так жестоко отнята много лет назад. Присутствие, которое он оставил на этой земле, спустя долгое время после своей кончины. И странным образом это соединило его с Энцо. Каким-то образом сделало это личным. Как будто старик тоже передал ему послание.

Когда они миновали Эко-музей справа, под ними открылась гавань, залитая лунным светом, который сиял на каждой влажной поверхности, как будто все было недавно покрашено и краска еще не высохла.

Ряды парусных лодок, привязанных вдоль причала, лязгали, подпрыгивали и раскачивались на пологих волнах внутренней гавани, воздух наполнялся звуком металлических тросов, ударяющихся о стальные мачты. Огни отелей и кафе, выстроившихся вдоль харбор-роу, отражались в черных водах залива, разбитые его рябой поверхностью на мириады осколков, которые вспыхивали и исчезали, мгновения в вечности, лишь ненамного менее краткие, чем жизни людей.

Но, хотя дождь закончился, воздух был холодным. Резкий, пронизывающий холод, несущий в себе предзнаменование ночных заморозков и обледенелых дорог. Энзо был удивлен, почувствовав, как Джейн взяла его под руку, и удивился тому, насколько естественно это ощущалось. Двое людей, разделяющих тепло холодной ночью, трагические судьбы, которые привели их в это место и время, и тайна, которая уже начала обвивать его своими ледяными пальцами после того, как преследовала ее полжизни.

В этом он почувствовал предначертание судьбы, которого не испытывал в предыдущих случаях. И он подумал, не суждено ли ему на этот раз потерпеть неудачу.

“Тогда тебе, должно быть, было за тридцать, когда ты встретил свою француженку”, - внезапно ни с того ни с сего сказала Джейн.

“Да. Мне только что исполнилось тридцать. Мы встретились на международной конференции по судебной медицине в Ницце”.

“И до этого ты был холост?”

“Нет. Я был женат, когда встретил Паскаль”.

“О... Значит, ты бросил свою жену ради нее”.

“Да”. Энзо полуобернулся, чтобы краем глаза уловить выражение ее лица, задаваясь вопросом, не одобряет ли она. Но если бы она это сделала, ни в ее лице, ни в ее голосе не было ничего, что могло бы это выдать.

“Хорошо, что тогда не было детей”.

Энзо почти незаметно поколебался. “У меня была семилетняя дочь. Кирсти”. Не отрывая глаз от улицы впереди, он почувствовал, как она повернула голову, чтобы посмотреть на него.”

“И что?”

“Она провела большую часть следующих двадцати лет своей жизни, ненавидя меня за это”.

“Все еще?”

“Нет. В конце концов нам удалось оставить это позади”. И он ловко сменил тему их разговора. “А как насчет тебя? У вас с Питером не было детей”.

“Мы были слишком заняты”. И он снова услышал горечь в ее голосе. “Он со своей благотворительной деятельностью. Я со своей карьерой. Мы были еще молоды. В конце концов, у нас вся жизнь была впереди. Уйма времени для детей ”. Он повернул голову, чтобы прямо встретиться с ней взглядом, когда они подошли к ее машине. “Это самое большое сожаление в моей жизни, Энцо. Конечно, у меня могли быть дети от кого-то другого. Но я не хотела. Я хотела детей Питера”. Она нажала на пульт на связке ключей и открыла машину. “Ты счастливый человек”. Она открыла водительскую дверь и скользнула за руль.

В пристройке было еще холоднее, чем тогда, когда Джейн показывала ему окрестности ранее. Свет, отбрасываемый голой лампочкой на лестничной клетке, казался более удручающим, чем он помнил, лишенным какого-либо тепла. Он поднимал одну усталую ногу за другой, чтобы подняться по лестнице. Они почти час сидели дома, разговаривая, когда вернулись, и после двух больших порций виски Энцо едва мог держать глаза открытыми. И вот он пожелал спокойной ночи и пошел по промокшей лужайке, чувствуя, как земля хлюпает под его весом, промокая ботинки и холодя ноги.

Лунный свет падал под углом через слуховое окно, ложась ярким пятном на пол и кровать, и он поборол искушение включить электрический свет. Комната сияла в свете луны. Он воспользовался моментом, чтобы установить свой портативный компьютер на туалетном столике, подключив 3G USB-накопитель, который подключал его к Интернету и позволял проверять электронную почту. Затем он торопливо разделся на холоде, стремясь поскорее забраться под одеяла, хотя знал, что простыни будут холодными, возможно, влажными, и что сон может затянуться надолго, несмотря на его усталость.

Когда он бросил последнюю одежду на стул и приготовился к ледяному погружению, он увидел, как в окне верхнего этажа дома напротив зажегся свет. Он мог видеть выцветшую бумагу с рисунком на дальней стене комнаты, которую она открывала, затем, через мгновение, Джейн переместилась в поле его зрения, на мгновение исчезнув, прежде чем вернуться и встать в рамке окна, стягивая рубашку через голову, чтобы показать бледную кожу и черный лифчик. Теперь она наклонилась, чтобы стянуть джинсы со стройных бедер, снимая их и выпрямляясь, чтобы обнажить тонкий черный шнурок, который она носила под ними.

Она полуобернулась, и он увидел изгиб ее ягодиц и внезапно почувствовал себя виноватым, как вуайерист или подглядывающий. Он отвернулся от окна, чтобы откинуть покрывало на кровати, пытаясь отвести взгляд. Но он не смог удержаться от последнего взгляда, только чтобы увидеть ее силуэт, заполняющий кадр, когда она подошла, чтобы закрыть внутренние ставни, чтобы сохранить свет и отгородиться от ночи. И Энцо. Как будто она знала, что он наблюдает. Как будто она надеялась, что он может быть.

Глава девятая

Энзо проснулся в полной боевой готовности, сердце колотилось, кровь пульсировала в голове. Он сел прямо в темноте, прислушиваясь к ночной тишине. Лунный свет, который серебрил его комнату, когда он забирался в постель, давно погас. Темнота казалась глубокой. Густой, почти осязаемой.

Что-то разбудило его. Что-то из реального мира, проникшее в мир его грез и вызвавшее инстинктивную тревогу. Но он понятия не имел, что именно, неспособный вспомнить или воспроизвести какой-либо звук в своей голове. Он долго прислушивался, пытаясь контролировать дыхание, которое казалось чрезмерно громким, прежде чем выскользнуть из-под ставшего теплым покрывала своей кровати и сунуть ноги в холодные тапочки. На нем были только боксеры, и он потянулся за халатом, который повесил на спинку стула. Черный шелк, расшитый красными и золотыми драконами. И он удивился, почему взял с собой что-то настолько непрактичное для бретонского климата поздней осени. Дрожа, он обернул это вокруг себя и затянул пояс. Его волосы, выбившиеся из-под ленты, рассыпались по плечам веревками и локонами.

Он огляделся в поисках чего-нибудь, что он мог бы использовать в качестве оружия, и заметил трость Киллиана с головой совы, которую тот оставил прислоненной к стене. Он чувствовал себя крепким и уютным в его руке, придавая ему определенную уверенность в ощущении защищенности, которое он обеспечивал. Его чувство уязвимости, когда он был одет только в халат и тапочки, было острым.

Он открыл дверь спальни и посмотрел вниз сквозь чернильную тьму лестничного пролета, неохотно включая свет, зная, что это сделает его слишком заметным для любого злоумышленника. Держась одной рукой за стену, он медленно спускался по деревянной лестнице, вздрагивая при каждом скрипе, который разрывал ночную тишину, всегда нащупывая следующую ступеньку вытянутой ногой, пока, наконец, не оказался на маленькой, застеленной носовым платком площадке вестибюля. Слушаю. Ничего не слышу.

Он протянул руку и осторожно толкнул дверь крошечной ванной, затем потянулся внутрь, чтобы найти выключатель света.

Внезапный яркий свет неумолимого, резкого электрического света ослепил и испугал его. Он стоял, моргая, прислушиваясь к стуку крови в ушах. Ванная была пуста. Спрятаться было негде. Он повернулся к кабинету. Дверь была слегка приоткрыта, и свет лился на пол из холла к дальней стене и рядам книг, выстроившихся вдоль нее. Он сделал два осторожных шага вперед, положив кончики вытянутых пальцев на дверь, чтобы толкнуть ее внутрь, поднимая трость в левой руке.

Он скорее услышал, чем увидел, темную фигуру, упавшую сверху, и издал непроизвольный вопль страха и боли, когда что-то похожее на иглы вонзилось ему в лоб и кожу головы, вес чего-то теплого и мягкого надавил на его голову.

К его собственному голосу присоединился визг другого. Пронзительный, воющий крик, наполнивший комнату, и он, спотыкаясь, двинулся вперед, молотя себя по голове, пока не почувствовал, как иглы убираются и вес внезапно спадает. Он обернулся, хватая ртом воздух, как раз вовремя, чтобы увидеть темную фигуру, стремительно поднимающуюся по лестнице в спальню, и нащупал выключатель в холле.

Чистокровный черный кот стоял на верхней ступеньке, свирепо глядя на него сверху вниз, выгнув спину, вздыбив шерсть, трепещущий хвост указывал прямо за собой.

“Чертов кот!” Крикнул Энцо в ночь, испытывая одновременно облегчение и раздражение. Откуда, черт возьми, он взялся? Он мог только представить, что оно проскользнуло незамеченным, когда Джейн открыла ранее вечером. Укрытие от дождя. Но, судя по его поведению, оно, казалось, рассматривало Энцо как незваного гостя. Он махал на него палкой, шипел и звал, но оно стояло и неумолимо смотрело на него в ответ, как на сумасшедшего. Если бы он мог увидеть себя в своем черном шелковом халате и со спутанными волосами, размахивающего тростью на лестничной клетке, выкрикивающего имена бессловесному животному посреди ночи, он, возможно, был бы вынужден согласиться.

Возможно, это был какой-то мимолетный образ самого себя, находящегося вне тела, который заставил его остановиться и обдумать свою тактику. И ему потребовалось всего мгновение, чтобы определиться с планом действий. Он закрыл двери кабинета и ванной и широко распахнул входную дверь, почувствовав порыв холодного воздуха снаружи. Затем он начал подниматься по лестнице, держа палку перед собой.

Кот наблюдал за его приближением, сначала настороженно, затем встревоженно, но выжидал почти до последнего момента, прежде чем развернуться и броситься в спальню. Энзо последовал за ним, гоняясь за ним по комнате, пока, наконец, оно не сбежало обратно по лестнице, и он добрался до верхней ступеньки как раз вовремя, чтобы увидеть, как оно исчезает в ночи. Он поспешил вниз по лестнице и захлопнул дверь.

Он стоял, тяжело дыша, прислонившись спиной к двери, радуясь, что рядом не было никого, кто мог бы стать свидетелем разгрома. Но он знал, что возвращаться в постель сейчас не имело смысла. Он был в полном сознании, с легкой головной болью от слишком большого количества виски и вина и от напряжения последних нескольких минут. Он открыл дверь кабинета и включил свет, и его снова поразила почти удушающая атмосфера комнаты. Казалось, что она каким-то образом наполнена личностью человека, который жил и умер здесь. Даже столько лет спустя. И он позволил себе на мимолетный, причудливый момент задуматься, не явился ли черный кот как дух умершего человека, чтобы затащить его в эту комнату в предрассветные часы размышлений. Или, может быть, это был какой-то демон, посланный, чтобы отпугнуть его, посланец Смерти, несущий предупреждение, предвестник неизбежного провала.

Энцо прошел на кухню, налил себе стакан холодной воды и, выпив его маленькими глотками, побрел обратно по кабинету. Описание убийства в книге Раффина наводит на мысль, что никакого взлома не было. Злоумышленник просто вошел через незапертую дверь и затаился в ожидании своей жертвы.

Киллиан резко прервал разговор с Джейн. Он что-то слышал? Энзо все еще держал в руке трость мертвеца, трость, которую нашли на полу рядом с телом. Повесил ли он трубку на Джейн и поднял ли трость, чтобы спуститься вниз и разобраться? Если так, то нападавший скрывался недолго. Тело Киллиана было найдено у окна, справа от двери, когда вы вошли в комнату. Положение тела и траектория пуль наводили на мысль, что убийца стрелял в него со стороны кухни. Это там он прятался?

Окровавленные половицы каким-то образом вызывали воспоминания. Энзо мог представить себе тело, лежащее там, скрюченное и изломанное, кровь, сочащуюся из выходных отверстий в спине, высосанную из тела силой тяжести. Сердце больше не билось бы. Он оглядел кабинет. Если бы вы что-то искали, где бы вы посмотрели? Ящики письменного стола, картотечный шкаф, кухонный буфет. Вы едва обратили бы внимание на нацарапанный список покупок, или пост-это, или торопливую запись в дневнике, которая не имела смысла. Убийца Киллиана вообще говорил по-английски?

Энцо знал, что лучшее место, где можно что-то спрятать, находится на самом видном месте. Как часто люди не видят того, что находится прямо перед ними.

Что еще мог не заметить его убийца? Энцо снова обвел глазами комнату. Через ряды книг на их полках, рабочий стол Киллиана, его письменный стол и через открытую дверцу холодильника на кухне, конечно, это будет зависеть от того, что он искал. Энзо был уверен, что Киллиан что-то спрятал, оставив улики, которые приведут его сына к месту, где это спрятано.

Что могло так напугать Киллиана, что он испугался за свою жизнь? Потому что именно страх и чувство отчаяния были переданы рассказом Джейн о его телефонном звонке. Киллиан верил, что с ним что-то должно было случиться, что он был в опасности. И боялся, что какой-то план действий, к которому он приступил, останется незавершенным. Что он сказал Джейн? Ирония судьбы в том, что именно Питер закончит работу. Какую работу?

И чего же боится умирающий человек?

Энцо вернулся на кухню и сполоснул свой стакан в раковине, затем повернулся к дверце холодильника. У поваров бывает тоска, написал Киллиан в своем списке покупок. И в пост-посте немного потопа вскипятит пир. Объявление, которое бросилось в глаза Энзо по той простой причине, что оно не совпадало ни с чем другим, что Киллиан повесил на дверь.

Киллиан, должно быть, не сомневался, что Питер мгновенно поймет. Возможно, какой-то код, который они изобрели или которым делились в детстве Питера, значение которого могли понять только они. Отец и сын. Джейн говорила о том, как они были близки.

Энзо поежился и вернулся в кабинет. Холод пробирал его до костей. Он пересек комнату и снова сел в кресло Киллиана, осматривая стол перед собой. Его взгляд упал на Объявление - оно приклеилось к настольной лампе. Пи, однажды тебе придется смазывать маслом мои велосипеды. Не забудь! Обращаясь непосредственно к своему сыну. И снова в дневнике. Пи, я разводил костер, но теперь времени больше нет, и все, что у меня осталось, - это наполовину разогретая рыба под проливным дождем. Энцо закрыл глаза и снова и снова прокручивал в уме эти фразы, как будто простой акт повторения мог принести откровение или ясность. Ни того, ни другого не последовало, и он снова открыл глаза, чтобы перелистнуть страницу дневника на предыдущую неделю. Доктор С., 14.30 пополудни, вторник. И снова в то же время в четверг. Он перелистнул еще несколько страниц назад. С начала лета дважды в неделю.

Энзо знал, что ему нужно с чего-то начать, и это место казалось таким же подходящим, как и любое другое. Завтра он обратится за консультацией к врачу Киллиана. Мертвецы не разговаривают. Но иногда их врачи знают больше, чем могли бы рассказать, пока их пациенты были еще живы.

Глава десятая

Медицинский дом стоял в конце длинной прямой дороги, ведущей на восток от Ле-Бурга, в окружении современных пригородных домов и пышных садов, поросших деревьями. Это было угловатое здание из окрашенного в кремовый цвет бетона с крутыми шиферными крышами - пережиток утилитарной архитектуры 1970-х годов. Когда Энцо заехал на гравийную парковку перед центром, он увидел из окна, что в центре работают три врача общей практики, дантист и две медсестры.

Секретарша средних лет взглянула на него из-за своего стола, и безразличие немедленно сменилось улыбкой. “Ах. Это месье Маклеод, не так ли? Vous etes malade?”

Энцо изобразил терпеливую улыбку. Он еще не был уверен, поможет это или помешает, что все на острове, казалось, знают, кто он такой. “Нет, мадам. Я не болен. Я подумал, не мог бы я записаться на прием к тому из врачей клиники, который лечил Адама Киллиана перед его смертью ”.

Секретарша едва могла скрыть свое волнение. “Ну, конечно, я не обязана спрашивать, почему вы хотите его видеть”. Она взяла свою улыбку под контроль. “Но, боюсь, доктор Серват-старший ушел на пенсию уже много лет назад”.

“О”. Энцо недоумевал, почему он должен удивляться. За прошедшие двадцать лет многое изменилось бы. “Доктор Серват старший"… Означает ли это, что есть доктор Серват младший?”

“Да, конечно. Его сын, Ален”.

“И он консультирует здесь?”

“Он делает”.

“Тогда, как ты думаешь, я мог бы поговорить с ним?”

Она подняла указательный палец, направив его к потолку. “Минутку, пожалуйста”. И она подняла трубку, чтобы набрать две цифры. “Доктор Серват, к вам пришел месье Маклауд, чтобы поговорить с вами в связи с убийством Адама Киллиана”. Она подняла бровь в направлении Энцо, как бы ища подтверждения. Энзо глубоко вздохнул и кивнул, смиряясь с тем фактом, что все на этом острове либо знают, либо хотят знать о его бизнесе. Она повесила трубку. “Вы можете войти, как только он закончит со своим пациентом. Она указала на ряд пластиковых стульев в зоне ожидания, и он сел, чтобы подождать.

Хотя он избегал ее взгляда, он знал, что она смотрит на него. Он чувствовал ее нетерпение и с замиранием сердца услышал глубокий вдох, предшествовавший вопросу, который она больше не могла сдерживать. “Тебе понравилась еда?”

Он удивленно поднял глаза. “Моя еда?”

“В Auberge du Pecheur. Я слышал, что вы ужинали там вчера вечером с мадам Киллиан”.

“Неужели ты?”

“Они готовят самые замечательные морепродукты’

“Они делают”.

“В сезон всегда нужно делать резерв”.

“Я уверен, что знаешь”. Через мгновение Энцо решил воспользоваться ее желанием поговорить. “Когда доктор Серват-старший ушел на пенсию?”

“О, я точно не уверен. Это было до меня. Возможно, лет семнадцать-восемнадцать назад”.

“И тогда его сын занял это место?”

“О, нет, доктор Серват-младший к тому времени уже зарекомендовал себя на практике. Прекрасный человек. Никогда в жизни не слышал, чтобы он произнес хоть одно сердитое слово. Его жена одно время работала здесь медсестрой. У них тоже такие красивые девушки. Сын немного старше. Я его толком не знаю. Он, знаете ли, в университете. Но они одна из самых милых семей на острове ”.

Энцо уже начал жалеть, что спросил, но его спасло от грубости открытие двери в приемную доктора Сервата. Пожилую даму в шляпе, длинном пальто и с толстой тростью вывел в холл мужчина лет сорока пяти, который придержал ее за локоть, когда она собиралась уходить. Он пожал ей руку.

“Большое вам спасибо, доктор”.

“Просто успокойтесь, мадам Пуар. Никаких прогулок верхом или альпинизма в течение следующих нескольких недель”.

Мадам Пуар рассмеялась. “Шанс был бы прекрасной вещью, доктор”.

Доктор Серват посмотрел на Энцо, когда крупный шотландец поднялся на ноги и вышел вперед. Его рукопожатие было теплым, сухим и крепким. “Месье Маклауд. Пожалуйста, входите”.

Он провел Энзо в свою операционную. “Присаживайтесь, присаживайтесь”. Энзо сел на деловую сторону стола врача и посмотрел на ряды медицинских книг на полках позади него. Комната имела L-образную форму, и в более длинной ножке L находились смотровой стол, раковина и сушилка, а также высокий шкаф со стеклянными дверцами, полный бутылок и коробок. Серват сел напротив Энцо и сложил руки на столе перед собой. Он посмотрел на шотландца теплыми карими глазами, в которых слегка прищурились морщинки от легкого веселья. Это был мужчина среднего роста, склонный сейчас к полноте, с копной густых волос песочного цвета, лишь слегка седеющих на висках. “Итак ... вы здесь, чтобы выяснить, кто убил Адама Киллиана”. Это был не вопрос.

Энзо сказал: “Я думаю, если бы вы провели выборочный опрос на улице, девять из десяти человек, вероятно, сказали бы вам, что я был”.

Доктор рассмеялся. “О, я думаю, вы ошибаетесь, месье Маклеод. Сомневаюсь, что на острове есть кто-нибудь, кто не сказал бы мне этого”.

Настала очередь Энцо рассмеяться. “Нелегко хранить секреты”.

“Почти невозможно”.

“Тогда тем более удивительно, что убийство человека оставалось нераскрытым все эти годы”.

Доктор глубоко вздохнул. “Ну, если бы вы провели такой же ваш выборочный опрос, месье Маклеод, я думаю, что девять из десяти человек сказали бы вам, что это сделал Тибо Кержан”.

“И он это сделал?”

“Я понятия не имею. Но, по мнению судов, он этого не делал. Так кто я такой, чтобы спорить с взвешенным мнением французской судебной системы?”

“Конечно, иногда виновные выходят на свободу просто потому, что обвинение не может это доказать”.

“Это правда, месье”.

“В Шотландии вынесен третий вердикт. Виновен, невиновен и не доказан”.

Доктор откинулся на спинку стула и задумчиво одобрительно кивнул. “А. Интересная идея. Возможно, таким был бы вердикт по этому делу, если бы оно рассматривалось в шотландском суде”.

“Возможно, так и было бы”. Энцо улыбнулся. “Я полагаю, твой отец был врачом Адама Киллиана на момент его смерти”.

“Да, был. И вскоре ушел на пенсию. Даже тогда он был в солидном возрасте. Он и пара других практикующих на острове участвовали в создании Медицинского дома в семидесятых. До этого у него был собственный кабинет в семейном доме в Ле-Бурге, где я сейчас живу со своей семьей ”.

“И я не думаю, что вы могли бы пролить какой-либо свет на его медицинские отношения с Киллианом?”

“Боюсь, что нет. Я тогда совсем недолго практиковался и сам никогда не общался с Киллианом. Мой отец действительно единственный, кто мог бы тебе рассказать. Но не было бы особого смысла спрашивать его сейчас. Ему за девяносто.”

“Он все еще жив?” Энцо не смог скрыть своего удивления.

“О, да. Очень похоже. И все еще живет с нами дома”.

“Как ты думаешь, я мог бы в любом случае поговорить с ним?”

“Ну, да, конечно, ты мог бы”. Мгновенная грусть, казалось, промелькнула на его лице, настолько мимолетная, что Энцо почти пропустил это. “Но, боюсь, это не принесет тебе никакой пользы”. Он взглянул на часы. “Смотри, уже почти половина первого. До обеда у меня больше не будет пациентов. Почему бы тебе не вернуться со мной в дом?” Он поднял свой мобильный и нажал кнопку быстрого набора. “Я просто позвоню своей жене и дам ей знать, чтобы она накрыла на стол другое место”.

Семья Серват жила в большом хаотичном доме на углу площади Леур, напротив паба Le Triskell, предлагавшего кофе и комнаты. Это была небольшая площадь за церковью, в центре лабиринта крошечных улочек, которые расходились от нее веером, как спицы велосипедного колеса с пряжкой. Крошечная терраса перед отелем Le Triskell была пустынна, зонтики убраны на зиму, солнце растопило иней на пластиковых столах и стульях.

Напротив выкрашенного в персиковый цвет коттеджа с зелеными ставнями, в котором размещался Креди Агриколь банк, стояло здание, которое выделялось на площади и доминировало над ней. Это был полуразрушенный белый двухэтажный дом с квадратной башней, обрамленный с трех сторон рядами дырок размером с дыню. Сначала Энцо подумал, что это, возможно, какой-то сложный вид голубятни, но Ален Серва перехватил его любопытный взгляд в ее сторону и рассмеялся. “Трудно догадаться, не так ли? Раньше здесь была городская пожарная станция. Они развешивали шланги в башне после использования. Отверстия были для вентиляции, чтобы они быстро высыхали ”.

Он провел Энцо через калитку на узкую тропинку между экстравагантно высокими кустарниками, которые почти полностью скрывали бледно-лимонный и голубой цвета дома: гигантские гортензии с розовыми и голубыми цветами, увядающими поздней осенью; высокие листья кукурузного цвета, пробивающиеся сквозь обилие пожелтевших листьев; колючая зеленая трава, которая была выше человеческого роста.

Входная дверь открывалась в длинный узкий коридор, который тянулся до самой задней части дома, где стеклянная дверь проливала ослепительный солнечный свет на полированные деревянные полы.

“Мы дома, дорогой”, - крикнул доктор и повел Энцо налево, в большую квадратную столовую с дверью, ведущей в кухню в стиле фермерского дома. В дверях кухни появилась стройная женщина с длинными каштановыми кудрями. На ней был бордовый фартук поверх джинсов и белая блузка с закатанными до локтей рукавами.

“Привет, дорогой”, - сказала она. “Обед не займет много времени”.

“Элизабет, это месье Энзо Маклауд. Он из частной научной полиции, прибыл, чтобы возобновить расследование убийства Киллиана”.

“О”. Элизабет Серват вытерла руки о фартук и вошла в комнату, чтобы пожать Энцо руку. “Я рада познакомиться с вами, месье”. Она улыбнулась. “Я никогда не был уверен, что лучше - раскрыть дело Киллиана или похоронить его. Это немного похоже на самого Киллиана. Мертв, но продолжает возвращаться, чтобы преследовать нас”.

Энзо осознал, что она все еще держит его за руку. Дольше, чем он мог ожидать. Но она никоим образом не стеснялась этого, и поэтому он не чувствовал себя неловко. “Что ж, надеюсь, я не разбужу слишком много призраков”.

Она засмеялась и выпустила его руку, красивая женщина с широкими губами бантиком купидона и живыми темными глазами. “Никогда не знаешь, месье Маклауд, Хэллоуин не за горами”. Она взглянула на своего мужа. “Почему бы вам двоим не сесть за стол. Девочки вернутся с минуты на минуту”.

Стол выглядел так, словно принадлежал семье на протяжении нескольких поколений, его плотная деревянная поверхность была в шрамах, ожогах и пятнах от бесчисленных блюд. Кто знал, сколько душ сидело вокруг него, ели и пили на протяжении многих лет, скольким драмам и разговорам он был свидетелем. Энцо вспомнил, как его отец рассказывал ему, как его, мальчика, положили на кухонный стол, чтобы семейный врач удалил ему миндалины. Но эта мысль не способствовала обострению аппетита, и он быстро прогнал ее.

На сервировочном столе теперь стояли коврики и посуда, на каждом столе были разложены два набора приправ, большой грек и матерчатые салфетки. Запахи, доносившиеся с кухни, были восхитительными.

Комоды были придвинуты к голубым стенам под картинами и семейными фотографиями, а большая латунная лампа низко свисала с потолка над столом. Но ее свет не требовался. Солнечный свет падал через открытую кухонную дверь, и комната, казалось, светилась в его отражении.

“Я полагаю, вы, должно быть, чувствуете себя здесь, на острове, как дома”, - сказал Ален Серва. “Кельт среди кельтов”.

Энцо больше не удивлялся тому, как много люди, казалось, знают о нем. “Я знаю. Груа кажется мне любым островом на западном побережье Шотландии. Особенно вчера, когда я приехал под дождем”.

“Ах, да. Знаменитый шотландский дождь. Вы поэтому переехали жить на юг Франции, месье? Чтобы избежать этого?”

Энзо рассмеялся. “Да. Я столько лет провел под дождем, что начал покрываться ржавчиной”. Он достал салфетку из подставки и развернул ее. “А как насчет вас, доктор. Такой же кельт?”

“Достаточно близко. Моя семья родом из Парижа. Но я родился и вырос на острове. Единственное время, которое я проводил вдали от этого места, было в медицинской школе, и я зарабатывал свои нашивки в качестве интерна в различных больницах. Он кивнул в сторону кухни. “Элизабет, с другой стороны, может проследить свои островные корни вплоть до пятнадцатого века”.

Элизабет появилась из кухни с дымящимися тарелками лука-порея и картофельного супа, которые она поставила перед двумя мужчинами, когда дверь распахнулась и две девочки-подростка ворвались в комнату, таща за собой холодный воздух.

“Ладно, девочки, успокойтесь. А теперь ведите себя прилично. У нас на обед гость. Месье Маклеод, познакомьтесь с Оанезом и Севом. Двенадцать и четырнадцать, месье, и в обоих слишком много энергии.”

Энергия, немедленно подавленная подростковой неловкостью, когда девочки застенчиво представились Энцо, чтобы он поцеловал их в обе щеки. “Необычные имена”, - сказал он.

“Бретонка”. Ален махнул девушкам на их места, приложив палец к губам, чтобы подавить их желание болтать и хихикать. “Нашего сына зовут Примель. Мы хотели дать всем детям традиционные бретонские имена. Сейчас он изучает Сорбонну. Боюсь, что философию, а не медицину ”.

“Что означает, что он, вероятно, не вернется”, - сказала Элизабет, ставя на стол еще две миски. В ее голосе слышался намек на сожаление. “В наши дни молодежи не терпится уехать с острова”. Она вернулась на кухню, чтобы взять миску для себя, а затем присоединилась к ним за столом. Энцо заметил, что для доктора Сервата-старшего не было приготовлено места. Он ожидал, что старик присоединится к ним за обедом, но решил пока не спрашивать о нем.

Суп был густым, сытным и вкусным, большие куски воскообразного картофеля распадались в нем по мере того, как он ел. Он посмотрел на Элизабет. “Итак, у вас не возникло желания покинуть остров самостоятельно?”

“О, да. Я училась на медсестру на материке, месье Маклеод. Но в конце концов что-то заставило меня вернуться”.

Ален Серва усмехнулся. “Да. я”.

Элизабет ухмыльнулась. “Да, ты, Ален. Будь ты проклят!” Она обратила увядающую улыбку к Энцо. “И, к сожалению, больной отец”.

Ален сказал: “Он был одним из последнего поколения ловцов тунца. Вы знаете, именно этим когда-то славился Груа. Его тунцовый флот”.

“Когда я была девочкой, - сказала Элизабет, - мы могли видеть лодки из нашего дома, когда они возвращались в гавань Порт-Лей. Конечно, к тому времени они были моторизованы. Но в старые времена они заходили под всеми парусами. У меня где-то есть несколько фотографий. Чудесное зрелище. Тем более удивительно, когда видишь гавань сегодня. Она кажется такой маленькой. Но в моей памяти он был огромным, заполненным лодками, и громкие голоса мужчин, выгружающих свой улов, и фургоны, которые везли их на холм к рыбоперерабатывающему заводу ”. Ее улыбка была окрашена грустью. “Теперь все исчезло. Совсем как мой папа”.

Энцо повернул голову в сторону ее мужа. “А где твой отец? Я думал, он жил здесь с тобой”.

Но за него ответила Элизабет. “О, да. Но, боюсь, старина Эмиль больше не ест с нами”.

“Элизабет была замечательна с ним. Если бы не она, нам бы давно пришлось отдать его под опеку”. Ален с обожанием посмотрел на свою жену. “И это было нелегко”.

Элизабет отшутилась на это. “Кажется, я построила карьеру, ухаживая за пожилыми людьми”.

Ален поднял руку, как школьник на уроке. “Я следующий”, - сказал он. Он повернулся к Энцо. “Мужчина не может быть в лучших руках”.

“О, к тому времени, когда ты достигнешь этой стадии, дорогая, мне тоже понадобится, чтобы кто-то присматривал за мной. Тогда это будет зависеть от детей”. Элизабет повернулась к своим дочерям. “Не так ли, девочки?”

Они оба скривили лица, смущенные тем, что их внезапно втянули в разговор, и явно непривлекательные к идее ухода за престарелыми родителями.

Ален громко рассмеялся. “Боже, помоги нам!” Он повернулся к Энцо. “У моего отца своя комната в задней части дома. Я отведу тебя к нему после того, как мы поедим ”.

Комната Эмиля Серва находилась справа в конце длинного коридора, который пересекал дом с севера на юг. Ален остановился, чтобы заглянуть через обшитую стеклянными панелями дверь, прежде чем войти. Это была большая, просторная комната с высокими потолками и высокими окнами, выходившими на улицу, которая проходила вдоль дома. Стены были свежевыкрашены в насыщенный кремовый цвет, контрастирующий с темным деревом пола и мебели. Вдоль стен стояли книжные шкафы, заставленные всевозможными морскими памятными вещами. Корабельный латунный колокол. Огромный компас, установленный на подставке из красного дерева. Картины с изображением парусников и морские карты в рамках на стенах. Модели лодок на боковых столиках боролись за место с помощью миниатюрных спасательных поясов и глобусов мира. “Раньше здесь была его операционная”, - сказал Ален. “Он был без ума от лодок. Когда я был мальчиком, мы почти каждые выходные ходили кататься на яхте”.

Энцо почти сразу почувствовал запах застоявшейся мочи, аромат старости и недержания мочи. В комнате было тепло, и ее наполняла вонь, удушающий и угнетающий запах, который сигнализировал о разложении и потере контроля.

Телевизор у ближайшей стены был включен. Аплодисменты и смех зрителей викторины на FR3 звенели по комнате. Сидящий в инвалидном кресле, с головой, повернутой в сторону съемочной площадки, был тенью того, что когда-то было человеком. Высохшее существо, блестящая кожа туго натянута на костяное тело, одежда свободно висит на его сморщенном теле. Пустые глаза были устремлены на телевизор, но совершенно не реагировали. Тонкие пряди белоснежных волос были зачесаны назад поверх лысого черепа. Челюсть старого Эмиля Серва отвисла, фиолетовые губы блестели и были влажными, капли слюны свисали с его щек и, высыхая, покрывали коркой перед его кардигана.

Ален немедленно выступил вперед, достал из кармана носовой платок и вытер слюну с лица своего отца. “О, папа”. Он прошептал это, почти как тихое предостережение, и с извиняющимся видом повернулся к Энцо. “На самом деле, это не жизнь. Но мы делаем так, чтобы ему было удобно, как только можем. Кто знает, как много он чувствует или понимает. Если бы я ущипнула его за руку, он бы почувствовал боль. Иногда он смотрит на меня, но я понятия не имею, что он видит. За последние три года он почти не разговаривал ”. Он глубоко вздохнул. “Итак, ты видишь, почему не было смысла спрашивать его о Киллиане”.

Энзо кивнул. “Прости, я понятия не имел”.

“Конечно, нет. Ему было уже за семьдесят, когда умер Киллиан. Ему действительно следовало уйти на пенсию раньше, но он хотел продолжать. К сожалению, слабоумие уже начало проявляться, даже тогда. Нам пришлось заставить его уйти на пенсию. Это было трудное и душераздирающее время ”.

“Должно быть, так и было”. Энцо вспомнил, как его собственный отец впал в маразм. Постепенный процесс забвения и разочарования. Забыв, как пишется, забыв песни, которые он играл на пианино всю свою жизнь, забыв своих друзей, свою семью. И тот день, навсегда запечатлевшийся в памяти Энцо, когда он приехал, чтобы пригласить старика на ланч, но был встречен пустым взглядом и жалобным вопросом: “Кто ты?”

“По крайней мере, теперь он, кажется, обрел какой-то внутренний покой. Какое-то место в своей голове, которое он населяет, не затронутое окружающим миром. Мы позаботимся о его физических потребностях до тех пор, пока его тело не решит сдаться. Это может быть неделя, месяц, год. Кто знает?” Ален Серва печально покачал головой. “Ужасно видеть, как умный и энергичный человек дошел до такого состояния. Это тем более трогательно, что мы знаем, что нас тоже ждет то же самое. Если мы выживем”.

Стук в дверь в дальнем конце комнаты прервал мрачные мысли. Дверь открылась, чтобы впустить крупного мужчину, лишь немного осунувшегося с возрастом, с густой копной жестких седых волос над глубоким морщинистым, но мясистым лицом, полным характера и юмора.

“Салют, салют”, - сказал он. И закрыл за собой дверь, чтобы подойти к ним через комнату, опираясь на сучковатую старую трость с медным наконечником, его походка была нетвердой, но уверенной. На нем был темный костюм, наглухо застегнутый поверх пуловера с рисунком, и рубашка с открытым воротом, грязная и потертая вокруг воротника. Если бы Энцо попросили угадать, он бы сказал, что старику около восьмидесяти. В его темных глазах блеснули озорство и юмор. “Как поживает старина сегодня?”

Ален терпеливо улыбнулся и объяснил Энзо. “Жак на пару лет старше моего отца, и ему всегда нравится называть его ”старина". Это была шутка, которая явно не удалась.

Но Энцо был поражен и по-новому посмотрел на старика.

“Девяносто четыре”, - сказал Жак, отвечая на незаданный вопрос, безумно гордый своим достижением. Он протянул руку для пожатия Энцо. “Жак Гассман к вашим услугам, месье”. И Энцо уловил малейший намек на акцент, который он не мог точно определить.

В хватке большой, костлявой старой руки все еще чувствовалась сила.

Ален сказал: “У каждого из Жаков и моего отца была своя практика на острове, пока они вместе не открыли медицинский центр”.

“О”, - сказал Энцо. “Так это доктор Гассман?”

“Так и есть”, - гордо сказал старик. “Я прихожу навестить старика через день, просто чтобы присмотреть за ним. И он тоже всегда просил меня присматривать за его сыном ”. Он подмигнул Алену. “Так что я тоже этим занимаюсь”.

“Ты понимаешь”, - сказал Ален. “Это месье Энцо Маклауд, Жак”.

“Да, я знаю. Я все еще читаю газеты, молодой человек”. Он повернулся к Энцо. “Даже если это займет немного больше времени, чем раньше”. Он сделал паузу. “Вы пришли, чтобы разгадать тайну нашего маленького острова”.

Энцо пожал плечами в знак согласия. “Если смогу. Я надеялся обсудить состояние здоровья месье Киллиана с его врачом ”. Он взглянул на старого Эмиля. “Но очевидно, что это будет невозможно”.

“Ну, вы все еще можете посмотреть его медицинскую карту”. Он повернулся к молодому врачу. “Разве он не Ален? Я думал, вы принесли все старые бумажные записи Эмиля сюда, на дом, когда центр был компьютеризирован.”

“Да, мы сделали. Они все в коробках на чердаке. Я никогда об этом не думал. Полагаю, записи Адама Киллиана могли быть там, среди них ”. Он посмотрел на Энзо. “Вы хотите, чтобы я проверил?”

Энцо кивнул. “Это было бы очень полезно”.

Пыль десятилетий покрывала каждую поверхность этого большого, продуваемого сквозняками чердака. Паутина театральными сугробами свисала с окон в мансарде, и дневной свет просачивался по краям шиферных досок. Энцо осторожно последовал за Аленом по расшатанным половицам, уложенным поперек открытых балок, туда, где у дальнего фронтона были выстроены штабеля картонных коробок. Скотч, которым они были заклеены, давно потерял свою липкость, и закрывающие их клапаны были легко раздвинуты, поднимая в холодный воздух облака удушливой пыли.

Файлы были расположены в алфавитном порядке, поэтому Энзо и Алену пришлось переместить A в J обратно в центр чердака, чтобы получить доступ к K. Затем Ален сорвал крышку и начал рыться в файлах внутри пухлых папок с рукописными заметками.

“Вот оно.” Он вытащил файл в выцветшей фиолетовой папке, которая была тоньше остальных.

На мгновение Энзо задумался, почему, но затем подумал, что Киллиан был лишь случайным гостем на острове до своей отставки. Ален пролистал диаграммы и пожелтевшие страницы с рукописными заметками, чернила на хрупкой бумаге выцвели. Энзо прищурился на них, пытаясь прочесть. Но почерк был почти неразборчив. “Доктора!” - пробормотал он. “Они берут уроки по плохому почерку?”

Ален засмеялся. “Да. Я думаю, что мой отец получил пятерку с плюсом”. Он слегка склонил голову набок. “Но потом я привык это читать”. Он перевернул еще несколько листов. “А, вот и мы. Да ... Киллиан пришел к нему в марте 1990 года, жалуясь на ночную потливость и хроническую усталость, а также на кашель, который продолжался еще долго после весенней простуды, которая его спровоцировала. В конце концов папа отправил его на рентген в центр рентгенографии в Лорьяне ”. Он заглянул в конец папки и вытащил большой зеленый конверт. Внутри был снимок грудной клетки Киллиана, который рентгенограф отправил его врачу. Ален поднял его к солнечному свету, струящемуся через маленький прямоугольник светового люка, и Энцо увидел медленно движущееся облако пыли, проплывающее сквозь свет за ним. “Вот”. Он провел пальцем по нижнему краю. “Дата, когда это было сделано. 15 апреля 1990 года”. Он убрал прозрачность обратно в конверт и еще раз просмотрел записи своего отца. “Неоперабельная опухоль. Терминальная. От трех до шести месяцев, подумал рентгенолог”.

“Но на самом деле он был все еще жив после пяти и, должно быть, к тому времени был довольно близок к концу”. Энзо смотрел на папку в руках Алена. Но не видел ее. Смотрящий сквозь это, за это. Погруженный в свои мысли. “Если бы его убийца подождал неделю или две дольше, может быть, меньше, рак сделал бы свое дело за него”.

Часть вторая

Глава одиннадцатая

Бар примыкал к Auberge du Pecheur вдоль северного фронтона, из окон которого открывался вид на гавань. Было темно, когда Энцо поднялся по ступенькам к его двери в поисках дижестива после тарелки пасты в Thon Bleu, всего в паре сотен метров вверх по дороге.

У него не было реального желания возвращаться в свою холодную спальню над кабинетом Киллиана, сидеть в одиночестве, преследуемый этим человеком и тайной, которую он оставил после себя. Он почувствовал потребность в чем-то, что согрело бы его изнутри этой морозной ночью в конце разочаровывающего дня.

Поиски врача Киллиана не принесли настоящего просветления, и он провел остаток дня, знакомясь с островом, выезжая на его северо-западную оконечность и к маяку в Пен Мен. Там негостеприимное море поглотило береговую линию, въедаясь в твердый черный гнейс, создавая отвесные скалы и коварные заливы, где оно изливало свое разочарование волной за волной пенящейся пены. Затем он поехал на юго-запад, через маленький прибрежный городок Локмария, к скалистому выступу Пойнт-де-Шат, где стоял, греясь на позднем осеннем солнце, глядя на более спокойное море.

Когда он вошел, в баре было около дюжины посетителей. Головы по привычке повернулись, чтобы зарегистрировать вновь прибывшего, и за столиками воцарилась спонтанная тишина. Странное, застенчивое молчание, которое, казалось, никто не знал, как нарушить.

Энцо это почти позабавило. Он улыбнулся и кивнул. “Приятного просмотра”, - сказал он и прошел через весь зал к бару, чувствуя, что все взгляды устремлены на него. Он услышал бормотание bonsoir s в ответ, и кто-то шумно прочистил горло. Но ни один разговор не возобновился. Барменом был мужчина лет тридцати, с волосами до плеч и в очках в стальной оправе, высокий и худощавый. На нем был свитер с круглым вырезом и джинсы, свободно свисавшие с тощих бедер. Он казался совершенно невозмутимым.

Он кивнул. “Месье Маклауд”, - сказал он, как будто Энцо был постоянным посетителем. “Что я могу предложить вам сегодня вечером?” Энзо посмотрел мимо него на переполненные полки над прилавком и, к своему удивлению, увидел, что они полны хорошего шотландского и ирландского виски.

“Я буду ”Гленливет"".

“Это был бы двенадцатилетний или пятнадцатилетний подросток, месье?”

“Давайте жить опасно и пойдем на пятнадцать”.

Пока бармен ставил бутылку, Энцо оглядел бар. Темные лакированные балки поддерживали его наклонный потолок, а картины в рамках, в основном изображающие лодки или море, занимали все свободное пространство на стенах. Множество занавесок обрамляло окна и двери. Лица за столами из темного дерева все еще были повернуты в его сторону.

“Ну”, - сказал он, напугав их, как будто они думали, что они невидимы. Он был уверен, что они не ожидали, что он заговорит с ними. “Поскольку я, кажется, завладел вашим безраздельным вниманием, я хотел бы знать, есть ли здесь кто-нибудь, кто мог бы рассказать мне что-нибудь о Тибо Кержане”.

Тишина.

Бармен грохнул виски Энцо о стойку. “Вы не найдете здесь никого, кто мог бы сказать доброе слово о Кержане”.

Энцо налил немного воды в свой виски и поднял стакан. “Почему это?”

“Потому что он кровожадный, пьяный ублюдок и обращается со своими женщинами как с дерьмом!” Это исходило от крупного мужчины, сидевшего с двумя другими за столиком в дальнем углу ”.

“Убийственный?”

“Все знают, что он убил англичанина. Нам не нужно, чтобы вы приходили сюда и рассказывали нам об этом”.

“Ну, я не смог бы этого сделать, даже если бы захотел”, - сказал Энзо. “Потому что я не знаю, кто убил Адама Киллиана”. Он сделал глоток своего виски и наслаждался его ароматным вкусом, наполнившим рот, и теплом, разлившимся по горлу. Затем он добавил: “Пока”. Он обвел взглядом все взгляды, обращенные в его сторону. “Откуда ты знаешь, что он относится к своим женщинам как к дерьму?”

Худой мужчина в матерчатой кепке, сдвинутой набекрень на лоб, сказал: “Все знают, что он избивает своих женщин”.

“Неужели он? Они говорят тебе это, эти женщины, не так ли?”

“Это общеизвестно”, - сказал другой мужчина.

Энзо кивнул. “Я заметил, что ты говоришь "женщины" во множественном числе. Так что, очевидно, их было больше одной. Как ты думаешь, почему это так, если он их избивает?”

Бармен наклонился вперед, опершись на локти. “Потому что они не могут перед ним устоять, месье. Бог знает, что у него есть, но он никогда без этого не остается. Даже после убийства. Странным образом, который, казалось, делал его еще более экзотичным. Но он жестокий человек, не заблуждайтесь на этот счет. Я бы назвал его диким. И непредсказуемым из-за выпивки ”.

“И зачем ему понадобилось убивать Киллиана?” Он знал ответ на этот вопрос. Раффин рассказывал об аресте и суде над Кержаном в книге. Но он хотел услышать, что думают островитяне.

“Потому что он настучал на него”. Это снова от большого человека в углу.

И кто-то еще подал голос. “И из-за женщины тоже. Вы могли бы знать, что так и будет. Маленькая голова мужчины каждый раз управляет его большой ”. Что вызвало смех в баре.

“Дело в том, месье...” Бармен выпрямился и положил ладони на стойку перед собой. “В наши дни жизнь большинства людей здесь зависит от туризма. Либо прямо, либо косвенно ”. Он поправил очки, как бы переводя взгляд на Энцо. “Через год после убийства число посетителей острова сократилось на 15 процентов. Люди, которые хотят прийти и поваляться на пляже или прогуляться туристическими маршрутами по острову, не хотят думать, что убийца разгуливает на свободе. Но со временем все это было забыто ”.

“Пока не вышла книга Раффина, и внезапно она снова попала во все газеты”. Мужчина в матерчатой кепке бросил неприятный взгляд в сторону Энцо.

Бармен сказал: “Тогда мы тоже выпили еще по одной”.

“И теперь вы пришли снова все это разгребать”. Это был пожилой мужчина, бородатый, сидевший у одного из окон, закинув ногу на соседний стул.

Энцо почувствовал направленную на него враждебность в баре. “Если бы это был не я, это был бы кто-то другой. И всегда будет следующий раз, и еще один. Пока Кержан либо не уйдет, либо не умрет. Или кто-нибудь разгадает тайну и положит этому конец раз и навсегда ”.

“И это, должно быть, вы, не так ли, месье?” Крупный мужчина, который заговорил первым, сердито посмотрел через комнату на шотландца, и впервые Энцо почувствовал реальное давление, требующее раскрыть это дело. Само его присутствие вызывало враждебность и ожидания. Если бы он не встретился с последним, он мог бы ожидать большего только от первого.

“Я не могу этого гарантировать”.

“Вы, люди, никогда этого не делаете”.

Наружная дверь открылась, и в комнату ворвался холодный воздух с мужчиной, одетым в куртку из ослиной кожи, застегнутую до самой шеи. Джинсы, потертые на коленях, были испачканы масляными пятнами, а грязь и потертости лишили блеска кожаные ботинки на толстой подошве. Сальные темные волосы были зачесаны назад с широкого лба и безвольно свисали на поднятый воротник. Большие руки были глубоко засунуты в карманы его куртки, и гул разговоров, который снова начался, стих так же резко, как и при появлении Энцо.

На мгновение Энцо задумался, откуда он знает этого человека, прежде чем с ужасом осознал, что это был тот же человек, который столкнулся с ним, когда он сходил с парома. Это был Кержан, голубые кельтские глаза мрачно смотрели с лица, покрытого шрамами от времени и сражений, но которое, тем не менее, все еще было по-брутальному красивым. У Энцо не сложилось четкого впечатления о нем под дождем на пристани, за исключением ощущения угрозы. Теперь он ощущал присутствие этого человека, которое было чем-то большим, чем просто физическое. Вокруг него была какая-то аура, мрачная харизма. И не было человека в том баре, который не чувствовал этого и, возможно, боялся этого, может быть, даже завидовал этому.

Кержан на мгновение остановился, чтобы окинуть комнату оценивающим взглядом, затем подошел к барной стойке. Энзо показалось, что он уловил легкую неуверенность в походке мужчины, и сразу почувствовал запах напитка в его дыхании, когда тот подошел к нему, игнорируя его, сосредоточив внимание на бармене. “Гиннесс”, - сказал он.

Бармен кивнул, снял с полки высокий стакан и подставил его под кран, чтобы налить пинту разливного напитка.

“Все еще здесь, Маклеод?” Взгляд Кержана теперь был прикован к его пинтовому бокалу, в который лился прекрасный сливочный стаут, становясь черным по мере наполнения бокала.

“Нет, я сел на первый же паром обратно на материк после того, как ты меня предупредил”.

В баре раздался приглушенный смех.

Голова Кержана резко повернулась, и он обратил опасный взгляд на Энцо. “Вы думаете, что вы умный, месье”.

Энзо пожал плечами. “Возможно, достаточно умен, чтобы выяснить, кто убил Адама Киллиана”.

“О? И кто же тогда это был?”

“Понятия не имею. Я подумал, может быть, вы могли бы мне рассказать”.

“Как я мог это сделать?”

“Кажется, ты знал его”.

“Я наткнулся на него однажды. Он дышал, когда мы встретились, и он дышал, когда мы расстались”. Бармен подвинул к островитянину пинту пива через стойку, и Кержан сделал большой глоток, прежде чем тыльной стороной ладони стереть сливочную пену, выступившую на верхней губе. “Вы можете прочитать все об этом в стенограмме судебного процесса”.

“Я сделаю”.

Кержан осторожно поставил свою пинту на стойку и повернулся лицом к Энзо. Хотя он был крупным мужчиной, Энзо был выше. И хотя Энцо кипел внутри, он был полон решимости не показывать этого снаружи. Поэтому он встретил глаза островитянина таким же твердым взглядом и стоял на своем. Напряжение в баре было ощутимым, его посетители играли роль зрителей в чистом театре. “Меня судили, я был оправдан. И если ты или кто-нибудь другой захочет предложить иное, я выбью ему гребаный свет ”.

“Единственный свет, который я буду освещать, месье Кержан, - это правда. Но если это то, что вы хотите сохранить в неведении, тогда, возможно, вам есть что скрывать”.

Взгляд Кержана был непоколебим. “Я мог бы уложить тебя одним ударом, ты, высокомерный большой ублюдок”.

Энзо ни на секунду не сомневался в этом. Но последнее, что он мог позволить себе сделать, это показать это. “Вы могли бы попробовать”, - сказал он и уловил предвкушение в баре, сопровождавшееся почти коллективным вдохом.

Холодный воздух коснулся его лица и закружился вокруг ног, и он услышал, как наружная дверь снова открылась. Но тот, кто ее открыл, не закрыл ее за собой. Энцо неохотно оторвал взгляд от Кержана и, повернув голову, увидел судью Ричарда Гегена, стоящего в открытом дверном проеме. Жандарм был без формы, в коричневой кожаной куртке летчика поверх джинсов, которые сочетались с тяжелыми ботинками, длинный козырек бейсбольной кепки был низко надвинут на глаза. Его руки сами собой засунулись в карманы, чтобы согреться. Ему потребовалось не более одного взгляда, чтобы оценить ситуацию. “Иди домой, Кержан”, - сказал он.

Кержан не сводил глаз с Энцо. “Я только что заказал выпивку”.

“С тебя уже достаточно, если ты не собираешься провести ночь в одной из наших гостевых комнат”.

Энцо увидел, как сжалась челюсть Кержана. Очевидно, ночь в одной из ледяных полицейских камер Гегуэна была не слишком привлекательной. Наконец, он неохотно отвел взгляд от Энцо, чтобы посмотреть на Гегуэна. “Ты не можешь указывать мне, что делать. Ты даже не на дежурстве”.

“Жандарм всегда на посту”. Геген отступил в сторону, чтобы освободить Кержану путь к выходу. “Спокойной ночи”.

Ярость Кержана тихо закипала в нем. Он полуобернул голову к Энзо, но на этот раз не встретился с ним взглядом. “Мы поговорим еще”.

“Я уверен, что так и будет”.

Кержан повернулся и быстрым шагом прошел мимо жандарма в темноту. Геген закрыл за собой дверь и подошел к бару.

“Он так и не заплатил за эту пинту”, - сказал бармен.

Геген порылся в кармане, вытащил банкноту в пять евро и бросил ее на стойку.

Энцо сказал: “Могу я предложить тебе выпить?”

Жандарм покачал головой. “Нет, спасибо. И я бы посоветовал вам, месье, допить и отправиться домой самому”.

Энцо не собирался спорить. “Возможно, ты прав”. Он осушил свой стакан и рассчитался с барменом. “ Bonsoir.” Он кивнул всем лицам, повернутым к нему, и направился в ночь. У подножия лестницы он увидел, как Кержан исчезает в направлении баров на берегу гавани, огни которых все еще отражались в темных водах залива. Он услышал, как за ним закрылась дверь, и, обернувшись, увидел, что Геген следует за ним. Он подождал, пока жандарм спустится на тротуар. “Это не повредило бы. Один глоток. Было бы?”

“Месье, если бы я принял от вас выпивку, еще до утра об этом узнал бы весь остров”.

“Так что же ты тогда делал в баре? Вышел выпить в одиночку или пришел встретиться с друзьями?”

“У жандарма нет друзей. Я не спускал с тебя глаз”.

“О?” Энзо удивленно поднял брови. “Ты следил за мной, не так ли?”

“Я увидел твой арендованный джип на дороге. Хорошо, что я заехал. Кержан убил бы тебя”.

“Как будто он убил Киллиана?”

“Я говорил фигурально”.

Энцо ухмыльнулся. “Я знаю. И ты прав. Он бы так и сделал. Но у меня есть свой личный ангел-хранитель ”. Он вытянул шею, чтобы заглянуть через плечо Гегена. “Как, черт возьми, тебе удается засунуть туда свои крылья?”

“Я их обрезал. Видите ли, я больше не работаю на большого человека. Внизу платили лучше”.

“Я не думал, что жандармы так много зарабатывают”.

“Они этого не делают. Награда в том, что вы становитесь частью одного из самых страшных и ненавистных учреждений во Франции”. Он печально рассмеялся. “Вот почему у нас нет друзей, месье. Только коллеги”.

Энцо улыбнулся. В этом человеке было что-то располагающее. Тонкий, сухой юмор и чувство решимости и честной игры, которые заставляли вас чувствовать, что он тот, на кого вы можете положиться в кризисной ситуации. “На днях ты сказал мне, что поможешь мне всем, чем сможешь. Неофициально”.

“Да, я это сделал”.

“Я хотел бы узнать немного больше о Тибо Кержане, судье. Обстоятельства его ареста, почему именно следователи в то время считали его своим человеком. Вы были здесь. Уникальное место, чтобы увидеть все это из первых рук. Я был бы признателен за ваши идеи ”.

Впервые Геген почувствовал себя неловко. Он посмотрел вверх по дороге, а затем вниз, в сторону гавани. “Не здесь. Я действительно не хочу, чтобы меня видели разговаривающим с вами, месье Маклеод. Можете поспорить, прямо сейчас за нами наблюдают ”.

“Тогда где же?”

“Я встречу тебя завтра. В два часа у форта де Гроньон. Ты знаешь, где это находится?”

“Я видел этот указатель сегодня днем, когда ехал в Pen Men”.

“Вы найдете это на любой из туристических карт. Там нас вряд ли побеспокоят. И это место имеет важное значение для повествования истории”. Его дыхание клубилось вокруг головы, как дым в свете уличных фонарей. Он размял замерзшие щеки, обнажая зубы в усмешке. “Это интересная история”.

Свет падал из дома на грунтовую дорогу, ведущую вдоль побережья к Ле Гран Сабль, и ворота заскрипели на петлях, когда Энцо толкнул их, открывая. Он чувствовал себя обязанным зайти пожелать спокойной ночи, прежде чем направиться через лужайку в холод пристройки.

Когда он снова закрыл ворота, он повернулся и посмотрел через пролив в сторону материка. Почти полная луна низко висела в чистом черном небе, отражаясь сверкающими осколками на посеребренной поверхности океана. Береговая линия между Лорьяном и Ваном была очерчена линией огней, похожих на крошечные светящиеся бусинки на натянутой нити, протянутой вдоль горизонта.

“Любуешься видом?”

Он обернулся, удивленный, увидев Джейн Киллиан, стоящую в открытом дверном проеме, свет падал вокруг нее в сад. Он не слышал, как она открыла дверь.

“Это потрясающая ночь”.

“Летом, в такую ночь, как эта, вы можете разжечь костер на пляже и посидеть с бутылкой вина, разговаривая до рассвета. Вы даже можете искупаться, если вам захочется. Здесь мы в полной мере пользуемся гольфстримом. Вода всегда теплая ”.

“Держу пари, не прямо сейчас”.

Она засмеялась. “Нет”. Затем ее улыбка исчезла. “Я ожидала, что ты вернешься раньше. Я приготовила ужин. Но я думаю, ты, наверное, уже поел”.

“О”. Энзо внезапно почувствовал себя виноватым. И в то же время раздраженным. Он не хотел чувствовать себя обязанным проводить с ней вечера. В конце концов, он не был гостем в доме. Но, возможно, ему следовало позвонить и сказать, что он ужинает в городе. “Прости, я не знал”.

“Все в порядке. Это была запеканка. Она сохранится до завтра”.

Которые затем заманили его в ловушку, заставив есть вместе с ней. Энцо поддался внезапному чувству клаустрофобии. Несмотря на то, что Иль-де-Груа был плоским участком скалы в открытом море, он чувствовал себя загнанным в угол его изолированностью, его способностью покидать его только тогда, когда позволяло расписание паромов, и социальными обязательствами перед хозяйкой, которых, казалось, было невозможно избежать.

“Заходи и выпей”, - сказала она. И он не видел, как мог вежливо отказаться.

Они вошли в дом, и она налила ему большую порцию виски и снова наполнила стакан, стоявший на маленьком столике рядом с ее креслом. Энзо задумался, сколько раз она уже наполняла его этим вечером. Было ясно, что она была пьяна. Она не была пьяна и даже не расслабилась так, как иногда могут подействовать несколько стаканов виски, но держалась натянуто, с каким-то хрупким самоконтролем. Она села на стул, поджав под себя ноги, и устремила проницательный взгляд в сторону Энцо. “Можно подумать, ” сказала она, “ что после двадцати лет ты должен был привыкнуть к одиночеству”.

Энцо потягивал виски и задумчиво смотрел на догорающие угли в камине. “Я не думаю, что ты когда-нибудь к этому привыкнешь. Через некоторое время ты начинаешь это терпеть. Это становится образом жизни”.

“Однако у тебя были другие любовники?”

“О, да. Их было несколько. Ничего такого, что когда-либо застревало. Странным образом общение с другими женщинами просто напоминало мне о том, чего мне не хватало, даже не удовлетворяя эту потребность ”. Он взглянул на нее, внезапно смутившись, и задался вопросом, зачем он ей это говорит. Возможно, виски. Или, может быть, это было просто потому, что разделение твоего одиночества каким-то образом помогло уменьшить его. По крайней мере, на какое-то время.

“Да”, - сказала она. “Твои потребности никогда не исчезают. Только средство их удовлетворения. Забавно, не правда ли, как ты наполняешь свою жизнь другими вещами? Работа становится страстью. Хобби становятся зависимостью. Но в конце дня по-прежнему остаешься только ты. И пустой стакан ”.

“И одержимость выполнением обещания, данного мертвецу?”

Она опустила глаза к своему бокалу, как будто могла найти подходящий ответ где-то в его нежном янтаре. Но “да” было все, что она сказала. Она поднесла его к губам и сделала маленький глоток. “Итак, что ты выяснил сегодня?”

“Немного. Врач твоего тестя все еще жив. Но только что и затерян в мире, недоступном для нас. Правда, я видел его медицинскую карту, но все, что они сделали, это подтвердили то, что мы уже знали. Что он был неизлечимо болен и недолго пробыл в этом мире ”.

“Значит, не такая уж большая отдача за день работы”.

Энцо был уязвлен. “В этой работе ничего не происходит быстро, Джейн. Весь смысл судебной экспертизы заключается в изучении всего в мельчайших деталях. Выводы делаются только после тщательного анализа всех улик”.

“Прости, я не имел в виду это как критику. Можно подумать, что я научился терпению после всех этих лет. Правда в том, что чем больше проходит времени, тем более нетерпеливым я становлюсь. Я думаю, это своего рода отчаяние, потеря самоконтроля. И, в конце концов, я полагаю, что на самом деле это означает, что я потерял надежду ”. А затем, как будто она каким-то образом получила доступ к его мыслям о предыдущем вечере и воспроизвела их, она добавила: “Так что расслабься, Энцо, ты не моя последняя надежда. Это давно прошло”. Она улыбнулась, но это была неубедительная улыбка.

Энзо вспомнил видение ее в окне прошлой ночью, когда она раздевалась до лифчика и трусиков, почти так, как если бы она устраивала шоу для него. Она была симпатичной женщиной, свидетельствующей о возвышенной сексуальности. И он задавался вопросом, почему его не влекло к ней больше. Возможно, подумал он, горечь, которую он уловил в ней, приглушила его обычно здоровый аппетит. Он решил сменить тему их разговора. “Завтра я кое с кем встречаюсь в "Форд де Гроньон". У вас есть карта, которую я мог бы взять с собой, чтобы не заблудиться?”

Она засмеялась. “На этом острове нелегко заблудиться, Энцо. Здесь всего несколько дорог”. Она встала и подошла к бюро, где нашла помятый туристический план острова в три раза, с загнутыми краями. Она подошла, присела на корточки возле его кресла и смотрела, как он расстегивает его на бедрах. “Там”. Она ткнула пальцем в северо-западный угол острова. Маленьким белым квадратом было отмечено местоположение форта. “Просто следуйте по главной дороге к маяку в Пен Мен, затем сверните на Келхуит и следуйте по дороге в сторону Бег Мелен. Там есть военная сигнальная станция. Но справа, прежде чем вы дойдете до нее, есть поворот к форту.”

“Форт тоже принадлежит военным?”

“Больше нет. По-моему, это здание девятнадцатого века, но сейчас заброшено. И, я полагаю, находится под контролем мэрии. Вы увидите, что прямо под ним на побережье есть форт поменьше. Он был построен примерно на сто лет раньше. Первоначально они были построены для защиты входа в гавань Лорьяна. Именно для этого немцы использовали их во время оккупации. У них там были установлены огромные орудия, чтобы обеспечить прикрытие базы подводных лодок на материке. Впрочем, не так уж много сделали для защиты города от бомбардировок союзников ”.

“Это открыто для публики?”

“Нет, обычно он заперт. Но я думаю, что мэрия время от времени использует его как базу для молодежных мероприятий”. Она сделала паузу. “С кем ты там встречаешься?”

“Боюсь, это конфиденциально, Джейн”.

“О”. Она казалась разочарованной тем, что он не был готов поделиться с ней.

“Но я понимаю, что это важное место с точки зрения отношений вашего тестя с Кержаном”.

“Да”. Она выглядела задумчивой. “Они встретились там в первый раз. И в последний, по словам Кержана”.

“Они договорились встретиться?”

“Нет. Это была чистая случайность. Возможно, подстроенная судьбой”. И она рассмеялась, смех был испорчен этой вездесущей горечью. “Снова судьба. Но это была встреча, которая вполне могла, в конце концов, привести к его смерти ”.

Лунный свет отбрасывал темные тени деревьев через лужайку к пристройке. Энцо был почти у двери, когда какое-то движение, уловленное уголком глаза, заставило его резко повернуться направо. Он на мгновение замер, но ничего не увидел, напрягаясь в темноте, чтобы придать форму тому, что прошло мимо его периферийного зрения. Он окинул взглядом внушительные очертания деревьев, чернеющих на фоне ночи, и увидел листья, которые падали, как снежинки, в свете луны, сорванные легким ветерком, шевелившим ветви над головой. Ломкие от мороза листья, лежащие теперь сугробами на траве.

Он собирался повернуться обратно к двери, когда на этот раз звук заставил его остановиться как вкопанный. Звук, похожий на шаги среди листьев. Мягкие, осторожные шаги. И затем внезапно из тени возник силуэт, зеленые глаза светились в ночи, они остановились и уставились на него, в их взгляде горело негодование или злость.

Энцо снова вздохнул легче. “Чертов кот!” - пробормотал он себе под нос. Это был второй раз, когда существо напугало его. Он махнул на него рукой. “Кыш!” Но оно стояло, вызывающее и неподвижное, наблюдая с того, что, по его очевидному ощущению, было безопасным расстоянием. Энцо отпер дверь и вошел в пристройку, снова быстро закрыв ее за собой, и стоял в тишине холла, омываемый холодным, резким светом с лестничной клетки.

Дверь кабинета была приоткрыта, как он ее и оставил, луч света из холла пробивался через половицы и касался книг на полках за ними. Он почти испытывал искушение войти, сесть с Киллианом в его длинное пустое кресло и попытаться проникнуть в его голову. Но он устал, и каким-то образом Киллиан, казалось, добился большего проникновения в сознание Энцо, чем шотландец в его. Поэтому он предпринял сознательное усилие, чтобы освободить свои мысли как о Киллиане, так и о его убийце, очистить свой разум и подняться по лестнице в холодную постель и забыться сном.

Как и предыдущим вечером, маленькая спальня была залита лунным светом, и он воздержался от включения электрического освещения. Но когда он повернулся, чтобы повесить куртку на спинку стула, он снова увидел свет в окне напротив, четко выделяющийся на фоне ночной тьмы. Джейн Киллиан снова была занята процессом раздевания себя у всех на виду.

Она уже сняла топ и осталась в одном черном лифчике и джинсах. Рефлекторно Энцо отвернулся. Он мог бы стоять и смотреть, точно зная, что она никак не могла его видеть. Но его приводила в замешательство мысль о том, что она раздевалась при ярком электрическом свете, чтобы заставить его сделать именно это. Он чувствовал, что им манипулируют, как будто она проверяла его мужское либидо, с самого начала ощущая отсутствие у него сексуального интереса к ней.

Он разделся до боксеров и откинул покрывало с кровати. Но, как и прежде, он не смог удержаться от последнего взгляда. И на этот раз увидел ее, стоящую полностью обнаженной в окне и смотрящую через траву на пристройку. К своему сильному раздражению, он почувствовал первые толчки сексуального желания в своих чреслах и быстро скользнул под холодные простыни, чтобы утолить их. Он вздрогнул и свернулся калачиком на боку, плотнее натянув одеяло до подбородка.

Он закрыл глаза и вызвал в воображении образ Шарлотты, с ее сияющими черными глазами и длинными вьющимися локонами, спадающими на квадратные плечи. Затем с ужасом вспомнил свою последнюю встречу с ней в Boneparte в Париже. Дай мне знать, когда снова будешь в городе, и я попрошу аудиенции, сказала она, как будто это он был тем, кто мешал им быть вместе.

Он перевернулся на другой бок и крепко зажмурился, пытаясь изгнать воспоминание из своего разума. Когда сон спустился подобно ночному ангелу, оставленное им пространство немедленно заполнилось призраком Киллиана. Он погрузился в беспокойные сны о наполовину разогретой рыбе.

Глава двенадцатая

Остров был зелено-желтым и отливал сиеной в ярком осеннем солнечном свете, который косо падал на него с юга, огромные заросли папоротника становились ржаво-красными и переходили в малиновые листья зарослей шиповника, которые поднимались почти на два метра в высоту со всех сторон.

Энцо снизил скорость на своем полноприводном автомобиле по ухабистой грязевой дороге, изрытой ямами, и свернул на металлическую парковку у ворот форта. Ранее он пропустил поворот и был почти у Бег Мелен, когда заметил высокие каменные стены, возвышающиеся над зарослями справа от него. Он притормозил рядом с табличкой с надписью "ОПАСНЫЕ ГЛУБИНЫ". Впереди на дороге были глубокие ямы. Заброшенный белый коттедж, испещренный граффити, мерцал на солнце за группой темных деревьев. Энцо справился с поворотом на пять баллов на однопутной дороге, прежде чем вернуться к пропущенному повороту.

На стоянке был еще один автомобиль. Темно-серый Renault Scenic. Утренний иней давно растаял под теплым солнцем, и воздух гудел от жужжания насекомых и криков невидимых птиц. Десятифутовые заросшие земляные насыпи тянулись на север и юг, а вдалеке, там, где заросли отступали к берегу, линия материка была отчетливо видна через мерцающую воду, отделявшую остров от побережья.

Выкрашенные в зеленый цвет металлические ворота были открыты, и Энцо прошел через них, следуя по узкой тропинке между высокими стенами, поросшими буйной растительностью. Низкий мост перекинут через внешний ров к другим воротам, на этот раз в стене форта. На дальней стороне стены другой мост перебросил его через внутренний ров, затем через каменный туннель во втором земляном насыпе. Через равные промежутки по всей стене возвышались каменные сторожевые башни. Кто бы ни заказал этот форт, он не рисковал с его обороной.

Туннель выходил на большую травянистую территорию, вдоль которой стояли низкие здания, отличающиеся рядом арочных дверей и окон. Почти каждое доступное пространство на стене было изуродовано дешевыми, красочными граффити, островными любителями подражать своим более утонченным собратьям с материка. Здания справа были врыты в глинистые насыпи и покрыты травой, предположительно для того, чтобы их было менее заметно с воздуха. Слева стояли бараки с жестяными крышами более позднего происхождения. Не было никаких признаков присутствия кого-либо.

“Привет!” Энцо повысил голос и позвал в тишину. Ответа не последовало. Он заглянул в несколько затемненных комнат, где другие арочные проходы вели сквозь каменные стены в непроницаемую черноту за ними. Повсюду запах мочи, сырости и разложения.

Каменные ступени, вырубленные в земляной насыпи в конце ряда, вели к заросшей травой площадке, которая скрывала крыши зданий под ней.

Здесь, наверху, бункеры были врыты в землю и засыпаны землей и травой. Бетонные огневые точки, построенные вдоль северной стены, когда-то служили убежищем для огромных немецких пушек, которые прикрывали пролив за ней. Широкие каменные дымоходы, отводящие огонь, который когда-то обогревал офисы и жилые помещения внизу, торчали из земли и были покрыты ржавыми листами изогнутого металла.

Энцо услышал звук позади себя и, встревоженно обернувшись, увидел одетого в форму Гегена, выходящего из одного из бункеров. Жандарм держал в руке кепи и провел рукой по волосам, прежде чем решительно откинуть их на затылок. “Ты меня напугал”, - сказал Энцо.

Геген улыбнулся. “Примерно так же, как Киллиан, должно быть, напугал Кержана и его женщину”. Он повернулся и посмотрел назад через арочный дверной проем и вниз по короткому лестничному пролету, по которому он только что поднялся. “Они были там, внизу. Занимались любовью, занимались сексом. Что бы это ни было, Кержан делает со своими женщинами ”.

И Энцо подумал, что даже в Гегене он уловил намек на зависть. Казалось, у Кержана было то, чего хотел каждый мужчина. Он был привлекателен для женщин. Энцо подошел к дверному проему и вгляделся вниз, в темноту.

“Заходи. Посмотри. Это не самое романтичное место, куда можно приводить женщину. Но, с другой стороны, я не думаю, что кто-то когда-либо обвинил бы Кержана в романтичности”.

Энцо спустился по четырем ступенькам в бывшее караульное помещение. Здесь, как он представлял, солдаты, несущие дежурство по наблюдению, поели, поспали и по очереди несли вахту, готовые в любой момент взяться за оружие, если сработает сигнализация. Жалкое, ограниченное существование, ненавистный оккупант на земле, далекой от семьи и дома. На обшарпанных и осыпающихся оштукатуренных стенах виднелись пятна красного кирпича, а на большой вывеске красными буквами было написано DEFENSE DE FUMER. Итак, им даже не позволили выкурить сигарету.

“Что, черт возьми, Киллиан здесь делал?”

Геген покачал головой. “Это было до смешного невинно, на самом деле. Он вышел с сачком, ловя бабочек недалеко от берега. Должно быть, он увидел две машины, припаркованные перед входом, и открытые ворота и зашел внутрь. Обычно форт заперт, поэтому я предполагаю, что ему было любопытно ”.

И Энцо представил, как это любопытство, должно быть, привело его по маршруту, очень похожему на тот, по которому Энцо следовал сам всего несколькими минутами ранее. Вглядываясь в давно опустевшие затемненные комнаты, поднимаясь по ступенькам к огневым точкам. И ему пришло в голову, что он только что нечаянно ступил по следам мертвеца. “Как Кержан смог попасть в это место?”

“В те дни он был связан с молодежным движением острова. И это место использовалось летом как своего рода центр активного отдыха для молодежи. У него была связка ключей”.

“Значит, Киллиан наткнулся на Кержана, занимающегося сексом с какой-то женщиной, и этого было достаточно, чтобы побудить Кержана захотеть его убить?”

“Она была не просто “какой-то женщиной”, месье Маклеод. Она была Аржелой Монтин, женой первого помощника мэра, привилегированного и уважаемого человека в сообществе острова. На первый взгляд, счастлива в браке, с двумя маленькими детьми. Монтен была парижанкой, считавшейся неплохой находкой для островной девушки. Чтобы у такой женщины был роман с таким мужчиной, как Кержан… что ж, об этом заговорил бы весь остров. И это очень скоро произошло. Через неделю после того, как Киллиан застукал их здесь вместе, история вышла наружу ”.

“И Кержан думал, что это Киллиан донес на него?”

“Он не просто думал об этом. Он был убежден в этом. И это имело ужасные последствия как для Кержана, так и для его любовницы. Кержан в то время работал на совет. Что-то вроде кантонщика, занимающегося обслуживанием острова. Дороги, обочины, живые изгороди и расчистка километров тропинок, пересекающих остров, для пешеходов и рандоннеров. Администрации не потребовалось много времени, чтобы найти причину для его увольнения. Он также работал своего рода неофициальным корреспондентом бретонской газеты "Уэст-Франс". Они не смогли добиться его увольнения с этой должности, но все источники официальной информации, которые предоставили ему большую часть его текста, просто так иссякли ”. Он щелкнул пальцами.

“А женщина?”

“О, ее наградой был очень грязный развод. Первое, что сделал Монтин, это выгнал ее из семейного дома. И к тому времени, когда Кержан предстала перед судом, Монтин развелся с ней и добился опеки над детьми ”.

“Ну, по крайней мере, они все еще были друг у друга. Я имею в виду Кержана и Аржелу”.

“О нет, месье. Она отказалась когда-либо снова видеть Кержана. И когда дело дошло до суда над ним, она дала несколько довольно убедительных показаний против него”.

Энцо перевел взгляд на солнце, мерцающее над проливом. Обрывки белых парусов поймали свет, вспыхнув на фоне бензиновой синевы океана, моряки, вышедшие в конце сезона ловить бриз. “Итак, каково было общее мнение в то время? Действительно ли Киллиан был ответственен за то, что выпустил кота из мешка?”

“Никто не знает наверняка. К тому времени, когда это стало проблемой, Киллиан был мертв. Но, если быть до конца честным, месье, это показалось бы мне очень нехарактерным. Адам Киллиан не был точно интегрирован в островное сообщество. Приезжие редко интегрируются. Особенно англичане. Я уверен, что он знал Монтена или встречался с ним в какой-то момент, но я ни на секунду не могу представить, чтобы он постучал в дверь этого человека, чтобы сказать ему, что у его жены были отношения с кантоньером ”.

“Так почему же Кержан решил, что у него есть?”

“Вам следовало бы спросить об этом его. Не то чтобы я бы рекомендовал это”. Жандарм задумчиво почесал подбородок. “Хотя я предполагаю, что, вероятно, все это было сделано вовремя. Кержан и Аржела, должно быть, были совершенно уверены, что больше никто о них не знал. Затем Киллиан случайно натыкается на них здесь, в форте, и через несколько дней все становится известно.”

Затем они молча пошли вдоль поросшего травой берега туда, где он возвышался над линией труб, утопленных в землю. Отсюда открывался панорамный вид на остров, и Энцо почувствовал успокаивающее тепло солнца на своем лице. Он попытался представить встречу здесь в тот день. Как отреагировал Кержан? Он был известен своей жестокостью и сквернословием. Сказал ли он или сделал что-то, что побудило Киллиана-затворника каким-то образом отомстить? “Что первым навело следователей на мысль о Кержане?” он спросил.

“Ну, это была странная ситуация”, - сказал судья-жандарм. “Киллиана нашла его уборщица на следующее утро после убийства. Она позвонила в жандармерию, в истерике. По рации была вызвана пара офицеров, которые находились в порту в фургоне. К тому времени, как они добрались до дома Киллиана, Кержан был уже там.”

Энзо повернулся и удивленно посмотрел на него. “Что он там делал?”

“Я говорил вам, что он был корреспондентом газеты "Запад-Франс". Он сказал, что по привычке всегда был настроен на полицейские частоты и слышал радиовызов, обращенный к нашим офицерам. Сказал нам, что поехал прямо туда. Убийство на улице Груа! Он мог бы продать эту историю по всей Франции ”.

“Значит, он добрался до дома Киллиана раньше полиции?”

“Да”. Геген скорчил гримасу. “Что дало очень удобное объяснение тому, что его отпечатки пальцев были найдены на калитке и грязный след в саду. И, как я уже говорил вам, офицеры полиции острова в те дни понятия не имели, как обработать или обезопасить место убийства. Поэтому самые разные люди прошлись по нему, прежде чем с материка прибыли старшие следователи ”. Он покачал головой. “За это пришлось чертовски дорого заплатить, я могу вам сказать. И, в конце концов, это, вероятно, стоило нам осуждения”.

“Какие еще были доказательства против Кержана?”

“Ты имеешь в виду, кроме отсутствия у него алиби, его угроз убийства Киллиана и предмета личной собственности, который мы изъяли с места преступления?” Воздух сорвался с его губ в знак запомнившегося разочарования. “Черт возьми, месье Маклауд, если бы наши люди не были такими неумелыми, Кержану ни за что не сошло бы это с рук”.

“Расскажи мне”.

Жандарм снял кепи и почесал затылок. “Примерно через два дня после убийства в траве возле пристройки была обнаружена ручка. Очень дорогая ручка ручной работы под названием Montblanc. Оказалось, что на ней повсюду отпечатки Кержана. Он признался, что это его подарок, сказал он, и утверждал, что, должно быть, уронил его, когда был там, чтобы сообщить об убийстве. Парни с материка уже что-то заподозрили, и тогда они действительно обратили на него внимание. Именно тогда они обнаружили, что он не мог сообщить о своем местонахождении в ночь убийства ”.

“Где, он сказал, он был?”

“Дома, в постели”.

“Разве это не все?” Энцо ухмыльнулся. “Значит, за это никто не мог поручиться?”

Геген изогнул бровь. “На этот раз, кажется, в его постели не было женщины”. Он поднял палец. “Но вот в чем дело, месье. Его машина всегда припаркована возле его дома в Локмарии. Всегда. Но сосед, вернувшись домой поздно вечером, заметил, что машины там нет. Даже несмотря на то, что весь дом был закрыт ставнями и погружен в темноту ”.

“Так как же он это объяснил?”

“Сказал, что его машина сломалась на дороге по пути обратно из Ле-Бурга, и он был вынужден бросить ее”.

“Тогда как ему удалось добраться до дома Киллиана на следующее утро?”

Геген улыбнулся. “Хороший вопрос, месье. Конечно, у него был на него ответ. Сказал, что вышел на рассвете и снова завел свою машину. Затем пришел домой и позавтракал. Именно тогда он услышал по радио вызов полиции ”.

Энцо кивнул. “И никто его не видел?”

Жандарм улыбнулся. “Ни души”.

“Вы сказали, что Кержан угрожал убить Киллиана. Как это произошло?”

“В пабе в Ле-Бурге, месье Маклеод. Le Triskell.”

“О, да, я знаю это”. Энцо вспомнил бар с его маленькой пустынной террасой напротив дома доктора на площади Леур.

“Одно из любимых мест Кержана. Это был не первый раз, когда он напивался там. Завсегдатаи хорошо знали его и обычно обходили стороной. Но той ночью, примерно за неделю до убийства, он был погружен в свои горести по поводу разрушенных отношений с Аржелой. Он был очень вокальным, очень громко рассказывал любому, кто слушал, каким ублюдком был этот англичанин Киллиан. Как никогда нельзя доверять приезжему, да еще иностранцу в придачу. Киллиан настучал на него, сказал он. Разрушил его жизнь. И если бы их пути когда-нибудь пересеклись снова, он бы сразил старого ублюдка наповал и отправил его на кладбище, где ему и место ”.

Они спустились по замшелым и заросшим ступеням на старый плац и направились обратно к воротам на дальней стороне.

“Дело в том, ” сказал жандарм. “У Кержана был мотив и возможность. Он угрожал убить жертву, первым прибыл на место происшествия и повсюду оставил следы. Улики, конечно, были косвенными, но судебный исполнитель в Ванне решил, что их достаточно для возбуждения уголовного дела ”.

“Который не удался”.

“Да”. Рот Гегена сжался в жесткую линию. Это явно все еще раздражало. “В основном из-за нашего неумелого обращения с местом преступления. Кержан нанял хорошего адвоката, который проделал зияющие дыры в нашем деле, разоблачив процессуальные ошибки ”.

Они прошли через тень входного туннеля, и Геген закрыл за ними ворота, заперев их на цепь и висячий замок. Затем они пересекли внешний ров и пошли по грязной дорожке между высокими стенами, которая вела к внешним воротам. Энцо обнаружил, что здесь дышится легче. В форте было что-то почти гнетущее, хотя он и был открыт. Возможно, что-то связанное с его темной историей. Немецкая оккупация, случайная встреча, приведшая к разрушению жизней и, возможно, даже к смерти Адама Киллиана.

У Энзо было ощущение присутствия Киллиана почти везде, куда бы он ни пошел на острове, как будто этот человек следовал за ним, преследуя его. Костяшки пальцев постукивали его по лбу, призывая сосредоточиться, умоляя подумать. Как будто каким-то образом это должно было быть очевидно. И где-то в глубине его головы ворчал тоненький голосок, говоривший ему, что он ищет не в том месте. Вернись, сказал он. Ответ в моем кабинете. Именно там я оставила свое сообщение. Не здесь. Но Энцо был ничем иным, как методичностью. “Какие еще улики были найдены на месте преступления?” сказал он и пошел с Гегеном к машинам.

“Очень мало. Пристройку и сам дом обыскали. Не очень тщательно. Убийца явно был встревожен и спешил. В доме царил беспорядок”.

“Вы не знаете, было ли что-нибудь снято?”

“Нет. Киллиан жил сам по себе. Его невестка, конечно, обыскала это место для нас, но сказала, что не знает ни о чем очевидном, что исчезло ”. Жандарм открыл дверцу своего "Рено". “Мы нашли отпечатки пальцев повсюду. Киллиана. Его сына, жены сына, женской половины человечества. Другие, которые ничему не соответствовали в базе данных ”.

“Но не Кержана?”

“Кроме тех, что были сняты с ворот, нет. Мы обнаружили три гильзы из кабинета Киллиана. На них, конечно, нет отпечатков пальцев. Даже если бы они были, они испарились бы при выстреле. Но баллистическая экспертиза смогла определить, что использованным оружием был Walther P38. Очень распространенный полуавтоматический пистолет. Стандартная выдача немецким солдатам во время войны. Так что вполне возможно, что некоторое количество этого оружия попало в оборот на острове после оккупации. Вы знаете, в качестве трофеев ”.

Энзо кивнул. Он сказал: “Судья, я хочу попросить вас о паре очень больших одолжений”.

Геген обратил пытливый взгляд на рослого шотландца. Энцо сказал очень мало во время выступления жандарма. Спокойно слушал, время от времени задавая вопросы. Какие бы услуги он ни хотел сейчас, это наверняка дало бы какое-то представление о том, в каком направлении двигались его мысли. “Продолжай”.

“Я хотел бы, если возможно, заполучить в свои руки две улики”.

“Какие именно?”

“Отчет о вскрытии. Я так понимаю, вскрытие было?”

“Конечно. Но это непростая задача, месье. Этот отчет был бы представлен в качестве доказательства и хранился бы вместе со всем остальным в отеле greffe в Ванне”.

“Возможно, не так ли, что в файле больницы, где это было сделано, есть копия?”

Геген глубоко вздохнул. “Это возможно”. И он покачал головой. “Но я совсем не уверен, насколько легко было бы заполучить это”. Он сделал паузу. “А другой предмет?”

“Я бы хотел, чтобы одну из этих гильз нашли на месте преступления”.

Геген изумленно посмотрел на него. “Ну, даже если бы можно было прикоснуться к одному из них, зачем? Я же говорил тебе, что на них не было отпечатков пальцев. Чему вы могли бы научиться, изучая гильзу?”

“Возможно, все”, - сказал Энцо. “Побалуйте меня”.

Жандарм снова нахмурился. “Я бы с удовольствием, месье Маклеод, правда бы с удовольствием. Но я совсем не уверен, что смогу. Возможно, отчет о вскрытии. Но гильза...” Он выпустил воздух через надутые губы и преувеличенно галльски пожал плечами.

“Ну, может быть, у тебя есть пара услуг, о которых ты мог бы попросить. Я бы не просил, если бы не считал это важным”.

Геген долго стоял, уставившись на него, прежде чем сжать челюсти. “Я посмотрю, что я могу сделать”.

Глава тринадцатая

Дом прессы располагался в стороне от дороги, напротив буланжери. Это был самый большой книжный магазин и газетный киоск в Ле-Бурге. Энзо нашел место для парковки на рыночной площади и перешел улицу. Он надел шарф Киллиана на шею, чтобы уберечься от утренней прохлады. Это был еще один потрясающий осенний день, белый искрящийся иней все еще лежал в тени там, где солнце еще не зашло.

Энзо обнаружил, что резкий, холодный воздух прогнал туман из головы, которая все еще была нечеткой от слишком большого количества вина предыдущим вечером. Джейн Киллиан щедрой рукой разливала запеканку, которую они ели за обеденным столом в главном доме. Слегка подвыпившая и размягченная вином, она была разочарована, когда он ушел сразу после десяти, сославшись на усталость и необходимость лечь пораньше.

А потом он стоял в темноте холодной спальни над кабинетом Киллиана и наблюдал, как она раздевается за незанавешенным окном на другой стороне лужайки, зная, что она знает, что он будет наблюдать. И он обнаружил, что эта мысль почти возбудила его.

Все газеты и спортивные газетенки были разложены на двух вращающихся стеллажах напротив прилавка. Энцо потребовалось всего мгновение, чтобы найти номер "Уэст-Франс". Он достал его и отнес к прилавку. Ему улыбнулась женщина средних лет с тонким лицом и коротко подстриженными серебристыми кудрями. “Семьдесят сантимов, месье”. Он протянул ей банкноту в пять евро, и она поискала в кассе сдачу. “Во плоти ты выглядишь еще лучше”. Она почти хихикнула. “Так сказать”. И покраснел.

Энзо непонимающе посмотрел на нее. “Прошу прощения?”

“Ваша фотография, которая была у них в газете, не отдавала вам должного”.

“О, да”. Он выдавил улыбку. “В свое время я, как известно, разбил несколько линз”. Настала ее очередь выглядеть непонимающей. Но он продолжал: “Не могли бы вы сказать мне, мадам, где я мог бы найти старые экземпляры "Уэст-Франс”?"

Она нахмурилась. “Ммм. Как далеко назад ты хочешь вернуться?”

“Около двадцати лет”.

И ее лицо разгладилось, когда пришло просветление. “Ах. Вы хотите посмотреть на репортаж об убийстве Киллиана”.

“Вообще-то, судебный процесс”.

“О, ну, это было примерно восемнадцать лет назад. В Ванне”.

“Да”.

Она торжественно покачала головой. “Я не уверена, где вы найдете издания такой давности. В местной библиотеке обычно есть актуальное издание для посетителей библиотеки. Но хранят ли они копии или нет, я не знаю ”. Она едва сделала паузу, чтобы перевести дыхание. “Я слышала, этот человек уже угрожал тебе”.

Энцо удивленно поднял брови. “Какой мужчина?”

“Тибо Кержан”. Хотя в магазине больше никого не было, она понизила голос и доверительно наклонилась к Энцо. “Он плохой парень. И не сделал ничего, кроме того, что навлек на этот остров дурную славу. Он никому не нравится, месье. И никогда не нравился.”

“Кроме целой процессии поклонниц, по-видимому”.

Она скрестила руки под отвратительными маленькими грудями, прижатыми блузкой на два размера меньше. “Бродяги. Все до единого”.

“Аржела Монтин тоже?”

“Ха!” Женщина с презрением откинула голову назад. “Хуже всего. Все знали, что происходило между ней и Кержаном”.

“Правда? Я слышал, это было довольно хорошо хранимым секретом, пока Киллиан не наткнулся на них в Форт-де-Гроньон”.

“Нет, месье. Об этом говорили на острове”.

Но Энцо был более склонен к версии событий Гегена, что никто не знал об этом до инцидента в форте. В конце концов, это было почти двадцать лет назад, и воспоминания людей о том, когда они знали или не знали о чем-то, неизбежно вызывали подозрения. Он не сомневался, что об этом действительно заговорили на острове, как только история вышла. “Я не думаю, что вы знаете, что с ней случилось после развода”.

“О, теперь она снова замужем. Почти каждое утро звонит сюда за газетой”.

Энцо был захвачен врасплох. “Она все еще на острове?”

“Так и не уехала, месье. Нашла себе другого приезжего, который не знал ничего лучшего, и переехала жить в Келхуит ”. Она хмыкнула. “Почти в пределах видимости того самого места, где бедный Адам Киллиан застал ее за сексуальными отношениями с кантоньером. И к тому же она была замужем за помощником мэра! У нее не было стыда, месье. Тогда или сейчас. Она снова наклонилась вперед, снова в заговорщицком стиле. “Лично я, хоть убей, не могу понять, что кто-либо из этих женщин нашел в этом мужчине. Он жуткий и грубый. Заходит сюда каждый день за своей гоночной бумагой и табаком. Я всегда старался быть с ним вежливым, но он только и делал, что откусывал мне нос при каждом вежливом вопросе о его здоровье или невинном комментарии о погоде ”.

Энзо подозревал, что, вероятно, не было ничего невинного или вежливого, что когда-либо срывалось с языка библиотекаря. Но когда он поднял газету, он увидел, что она внезапно покраснела и казалась взволнованной и смущенной. Он повернулся, проследив за линией ее глаз, и увидел входящего в магазин Кержана. На нем была та же куртка donkey, что и двумя ночами ранее. Те же поношенные и перепачканные маслом джинсы. Его руки были глубоко засунуты в карманы, голова втянута в воротник. Его лицо свидетельствовало о тяжелом вечере прошлой ночью: глубокие тени под налитыми кровью глазами, цвет лица был пастозно-бледным и бескровным. Он бросил угрюмый взгляд в сторону Энцо, затем проигнорировал его, когда подошел, чтобы взять пару журналов со стойки.

Энцо повернулся обратно к библиотеке. “Так где я могу найти библиотеку?” он спросил.

Ей потребовалась минута или две, чтобы взять себя в руки. “Идите вниз по улице в сторону порта, месье. Это слева от вас. В перестроенном доме. В наши дни это тоже модно. Я думаю, это просто означает, что у них есть компьютеры ”.

Библиотекарша покачала головой и почесала ее. Молодая женщина, которая могла быть только ребенком, когда был убит Киллиан. “Извините, месье. Мы не храним здесь копии. Конечно, не так уж далеко назад. Для этого вам придется отправиться в Лорьян ”.

“Библиотека?”

“Нет, нет. Офисы самой "Уэст-Франс" на улице Порт. Я знаю, что там хранится архив издания "Лорьян". И это издание, в котором можно найти любую историю, связанную с Груа.” Она посмотрела на время. “Если ты планируешь отправиться туда сегодня, следующий паром отправляется не раньше половины второго”.

Достаточно времени, подумал Энцо, чтобы просмотреть газетное освещение судебного процесса и сесть на обратный паром ближе к вечеру. Он поблагодарил молодого библиотекаря и снова вышел на утреннее солнце.

Мужчина стоял прямо через дорогу, прислонившись к стене и закуривая сигарету, под мышкой у него была зажата газета. Когда он оторвал взгляд от сложенных рупором рук, Энзо увидел, что это Тибо Кержан. Энзо остановился, и двое мужчин встретились взглядами. Следил ли Кержан за ним, наблюдал ли за ним? Библиотекарь сказал, что он заходил в Дом прессы каждый день после обеда за газетой и табаком. Тогда было ли это просто совпадением, что он пришел сегодня раньше, когда Энцо был там?

У Энцо, как это с ним иногда случалось, произошел глупый прилив крови к голове, и он направился через дорогу к островитянину. Но Кержан просто лениво оттолкнулся от стены и пошел прочь вверх по склону, засунув руки в карманы и повернувшись спиной, как бы демонстрируя свое презрение. Энзо стоял и смотрел ему вслед, задаваясь вопросом, что могло бы произойти, если бы Кержан стоял на своем. Несдержанное поведение Энцо в подобных ситуациях в прошлом доставляло ему неприятности, и конфронтация с Кержаном посреди улицы была бы неразумной. Сам Кержан, оправданный, но все еще подозреваемый в убийстве, вероятно, думал о том же.

Итак, Энцо постоял минуту, давая своему сердцебиению успокоиться, прежде чем отправиться на поиски своего джипа и места для парковки возле парома.

Глава четырнадцатая

Кафе de la Jetee принадлежало одному из отелей с видом на гавань. На террасе были расставлены столы и стулья, и было достаточно тепло, чтобы посидеть на свежем воздухе и насладиться поздним октябрьским солнцем. На одном конце стояли растения в горшках, и Энцо устроился за столиком там, у двери, откуда открывался потрясающий вид на залив и было предостаточно предупреждений о прибытии парома.

За другим столиком сидели туристы позднего сезона, а внутри группа постоянных посетителей стояла и пила у бара. Энцо пробежал глазами по меню обеда, пока они не остановились на салате из копченой рыбы, который, по его мнению, прекрасно сочетался бы с бокалом хрустящего белого вина, пока он убивал время перед переправой.

Когда тень упала на его столик, он поднял глаза, ожидая увидеть официанта, и был удивлен, обнаружив там старого Жака Гассмана. Неагенарианец ухмыльнулся, сморщив румяное лицо. “Месье Маклеод. Могу я присоединиться к вам?”

“Конечно”. Энцо встал, чтобы подержать старика за локоть, пока тот усаживался в кресло.

Гассман был тепло закутан в пальто и шарф, темно-синяя кепка с козырьком была надвинута на его копну седых волос. Он по-прежнему производил впечатление крупного мужчины, ничуть не пострадавшего с возрастом. У него были руки с крупными костяшками пальцев, покрытые коричневыми пятнами от прожитых лет, а его улыбка обнажала ряд блестящих, белых, ровных зубов, которые не могли принадлежать ему. “Это мой день, когда я хожу по магазинам”, - сказал он. “И я всегда здесь обедаю. Ты собираешься есть?”

“Да”.

Гассман поднял руку и помахал кому-то внутри, и официантка должным образом появилась, чтобы принять их заказ. “Как обычно”, - сказал Гассман.

Энзо заказал салат из копченой рыбы, и они договорились выпить по графину белого.

“Как продвигается расследование?”

“Медленно. Сегодня днем я собираюсь в Лорьян, чтобы просмотреть газетные архивы с репортажами о судебном процессе ”.

“Ах. Да. Тибо Кержан. Неприятный персонаж”.

“Ты его знаешь?”

“Знаю. Не очень хорошо, конечно. Я не думаю, что кто-то знает его хорошо. Но достаточно хорошо, чтобы знать, что он мне не очень нравится ”. Он глубоко вздохнул. “Итак, что вы думаете о нашем маленьком острове, месье?”

“Я предпочитаю, когда светит солнце”.

Гассман расхохотался. “Ах, да. При солнечном свете все выглядит лучше. Мне это нравится. Полагаю, это ничем не примечательное место. Никаких драматических особенностей, за исключением некоторых участков северо-западного побережья и пляжей на юге и западе, конечно. Но здесь идеальный климат и скрытая красота ”.

“Спрятан?”

“Под землей. Это редкая скала, на которой мы сидим, месье Маклеод. Геологически она сильно отличается от материковой. Правительство объявило ее минеральным заповедником почти тридцать лет назад. Найдено более шестидесяти минералов. Некоторые из них довольно редкие. Голубой глаукофан и гранат”.

“Кажется, ты слишком много знаешь об этом месте для новичка”.

Гассман печально улыбнулся. “А как вы узнали, что я приезжий, месье? Акцент?”

“Ну, это не местное, я могу это сказать”.

Старик покачал головой. “Нет, это не так. И даже спустя все эти годы это все еще выделяет меня как ‘иностранца’. Но даже если бы мне удалось избавиться от этого, я бы всегда был аутсайдером для местных. Здесь нужно родиться, чтобы принадлежать этому месту. Чтобы быть настоящим греком ”.

“Грек?”

Он ухмыльнулся. “Это прозвище уроженца острова. Названо в честь больших греческих кофейников, которые обычно стояли на каждом огне, чтобы согреть рыбаков, когда они возвращались с лодок”. Он потер большие руки одну о другую, как будто ему было холодно или он мыл их. “Но в любом случае, мы, пришельцы, часто знаем об этом месте намного больше, чем люди, которые здесь родились”.

“Сколько времени прошло с тех пор, как вы впервые приехали на остров?”

“Ооо...” Старина Гассман выпятил подбородок и задумчиво почесал его. “Давно. Должно быть, сколько, почти пятьдесят лет?" Я приехал в начале шестидесятых, месье Маклеод, в поисках места, где можно было бы спрятаться после смерти моей жены. Тогда мне не очень хотелось смотреть миру в лицо, и это место показалось мне таким же хорошим местом, как и любое другое, чтобы забыться ”.

“Что случилось с твоей женой?”

“Рак молочной железы. Она была еще молодой женщиной. У нее так много жизни впереди. И все же... ” он печально покачал головой, и Энзо показалось, что он заметил влагу в его глазах, -... в любом случае, маловероятно, что она прожила бы так долго, так что я бы все равно потерял ее в какой-то момент. Я просто хотел бы, чтобы это было позже, а не раньше ”.

Официантка принесла вино и кувшин с водой, а также корзинку с хлебом. Затем принесли еду, и Энцо увидел, что Гассман заказал стейк из тунца с картофелем и салатом. Он наполнил их бокалы, когда они начали есть.

“Так ты больше никогда не женился?” Он наблюдал, как Гассман неловко нарезает стейк, держа столовые приборы странной, детской хваткой.

“Нет. Когда я впервые приехал, я купил себе коттедж на пустоши недалеко от деревни Кехелло на южной стороне острова. Тогда мне все еще было больно от моей потери, и я держался в основном сам по себе. Конечно, у меня была операция, но единственными людьми, которых я когда-либо видел по-настоящему, были мои пациенты. Я никогда не был вовлечен в светскую жизнь. И никогда не встречал женщину, которая могла бы занять место моей жены. Не то чтобы я искал ”. Он обратил сияющие глаза на Энцо. “Многие вещи в жизни одноразовые, месье Маклеод. Выбросьте их и найдите другие. Но вы не можете заменить людей”.

“Нет”. Энцо опустил взгляд на свой салат, чтобы подцепить на вилку еще рыбы, скрывая эмоциональный момент. Он слишком хорошо знал, насколько незаменимы люди в твоей жизни на самом деле. Затем он оглянулся и понаблюдал за неуклюжими движениями старого приезжего, когда тот пытался разделать тунца. “Вы держите столовые приборы самым необычным образом, месье Гассман, если позволите так выразиться”.

Гассман поднял удивленный взгляд. “Да. И я не возражаю. Вы можете винить в этом мою мать. Я левша, месье, и по какой-то причине, когда я был мальчиком, к этому было прикреплено какое-то клеймо. Как будто это было какое-то отклонение от нормы. Поэтому моя мама заставляла меня держать столовые приборы так, как это сделал бы правша ”.

Энзо улыбнулся. “Корри-фистед”, как мы назвали бы это в Шотландии".

“Мне это никогда не казалось правильным. Но к тому времени, когда я вырос, по-другому это тоже не казалось приятным”. Он засмеялся. “Итак, всю свою жизнь я ел так, словно у меня есть недостаток”. Он вдохнул и надулся. “Но, как вы можете видеть, это никогда не мешало мне донести еду до рта”.

Глубокий, пронзительный звук корабельного гудка разнесся по заливу, и они, подняв головы, увидели, как паром входит в гавань, а от его прибоя все маленькие лодки у причала поднимаются и опускаются по очереди.

Энзо доел салат и осушил свой бокал, прежде чем оставить пару банкнот на столе и встать на ноги. “Боюсь, мне нужно пойти и поставить свой джип в очередь”, - сказал он. “Мне было приятно поговорить с вами, месье Гассман”. Они пожали друг другу руки.

“Ну, не будьте незнакомцем, молодой человек. Выходите и навещайте меня в любое время. В эти дни компанию мне составляет только моя собака, и иногда ей может быть немного одиноко”.

“Я сделаю это”, - сказал Энцо и направился вдоль мощеной пристани, чтобы забрать свой автомобиль со стоянки и встать в очередь. Это заняло у него почти десять минут, и к тому времени, когда он бездельничал на набережной и оглянулся на причал, старика уже не было. Только когда он загнал свой джип на борт и поднялся на пассажирскую палубу, он увидел вдалеке Жака Гассмана, медленно поднимающегося на холм мимо магазина Coconut's и магазина велосипедов. Трудная, шаркающая походка. В старике было что-то странно печальное. Он потерял свою жену более половины жизни назад, и все эти годы спустя все еще был одинок. Ему не на что было надеяться, кроме неизбежной смерти, от которой его отделял всего один удар сердца.

Глава пятнадцатая

Улица Порт тянулась вдоль склона холма параллельно набережной Инд, которая представляла собой глубоководный канал, прорезанный в сердце города Лорьян из внутренней гавани. Там яхты выстроились бок о бок, почти чувственно соприкасаясь и подталкивая друг друга в такт отдаленному пульсированию моря. Улица на холме была пешеходной и мощеной, а по ее центру были посажены молодые деревья альбиции. Со временем они своей пышной листвой и розово-белыми цветами обеспечили бы пятнистую тень для всей улицы. Теперь они осыпались, и прекрасные красные и желтые листья кружились и собирались в крошечные сугробы на поднявшемся ветерке.

Энзо нашел офис "Уэст-Франс" под номером 55 и уселся за стол, чтобы просмотреть газетные репортажи о судебном процессе за 1991 год. Это была главная статья дня, регулярно занимавшая две страницы, с подробным описанием представленных доказательств и данных свидетельских показаний. Энцо прокладывал свой путь по ним, используя подзаголовки в качестве информационных маркеров, указывая ему на конкретные отрывки, которые он хотел прочитать.

Под заголовком "СМЕРТЕЛЬНАЯ СХВАТКА" он нашел показания, данные любовницей Кержана, Аржелой Монтин. Судебный репортер орудовала разноцветной ручкой.

Бледная и благоухающая мадам Монтен сидела, сцепив руки, с дрожью в голосе, когда она рассказывала суду о своем страхе перед обвиняемым. Описывая его как “жестокого” и “угрожающего”, она, тем не менее, утверждала, что Кержан был жестоким и страстным любовником.

“Мы занимались бы любовью, когда и где могли”, - сказала она прокурору.

На вопрос, знала ли она о его репутации склонного к насилию, когда встречалась с ним, она ответила: “Я слышала, что он был человеком с характером и склонным к насилию. В первые дни наших отношений я не видела никаких признаков этого. Но со временем наши сексуальные контакты становились все более жестокими, более ... неистовыми. И он становился все более собственническим. Если я не могла его видеть, он требовал объяснить почему. Он настаивал, чтобы я не занималась любовью со своим мужем, и сказал, что убьет любого мужчину, который встанет между нами ”.

“Вы бы сказали, что боялись его?” - спросил прокурор.

“Да, месье. В конце концов, я очень испугалась. Он становился совершенно неразумным и совершенно непредсказуемым”.

“Тогда почему ты просто не ушла от него?”

“По двум причинам”, - заявила она суду. “Я была зависима от него. Он занимался со мной любовью так, как ни один мужчина никогда не занимался со мной любовью раньше”. И когда прокурор потребовал сообщить, в чем заключалась вторая причина, она ответила: “Я очень боялась того, что он мог сделать”.

“Для тебя?”

“Моему мужу. И, возможно, мне тоже”.

Обвиняемая холодно и бесстрастно сидела на скамье подсудимых, продолжая описывать суду события 9 сентября 1990 года в заброшенном форте дю Гроньон на острове Груа. Там она и Кержан были увлечены страстным занятием любовью, когда их неожиданно прервал покойный, Адам Киллиан.

“Тибо сошел с ума”, - сказала она, и слезы наполнили ее глаза от воспоминаний. “Он был просто стариком, немного тощим и бледным. Но Тибо кричал на него. Обвинил его в шпионаже за нами, в том, что он грязный вуайерист. Он буквально преследовал его от форта. Это было бы комично, если бы не было так серьезно. Я был в ужасе от того, что о нашем романе узнают другие. Тибо был совершенно голый, он толкал старика через старый плац, нанося удары по его ногам палкой. Когда они исчезли в туннеле, я больше не мог их видеть, но я все еще мог слышать крики Тибо ”.

“Вы слышали, как он высказывал какие-либо прямые угрозы в адрес покойной, мадам Монтен?” - спросил ее сторонник гражданской партии.

Мадам Монтен, казалось, колебалась и ответила только после подсказки со скамьи подсудимых. Она сказала прокурору: “Я слышала, как он кричал: "Ты только пикнешь об этом, старый ублюдок, и я получу твой

**** я прячусь”.

Это был зловещий репортаж журналиста таблоида, и Энцо сразу же остерегся придавать этому слишком большое значение. Цитаты были отборными, утоляя неискушенный аппетит читателей к сексу, насилию и страху. Но, тем не менее, было ясно, как показания Аржелы Монтин, должно быть, усилили всеобщий антагонизм по отношению к Кержану и нанесли значительный ущерб его защите. Как быстро любовь превратилась во что-то настолько разрушительное.

Мишеля Локене, механика из гаража в Порт-Туди, где Кержан обслуживал свою машину, вызвали для дачи показаний в пользу обвинения. Он сообщил суду, что Кержан пригнал свою машину для ежегодной демонстрации утром того дня, когда был убит Киллиан. Его показаниями было то, что машина работала идеально, когда выезжала из гаража, и что не было ни одной причины, по которой она могла бы сломаться в ту ночь, как утверждал Кержан, которую он мог бы придумать. Он также сообщил суду, что впоследствии Кержан не возвращал машину для осмотра. Итак, неисправность, которая появилась, а затем так таинственно исчезла в течение одной ночи, осталась необъяснимой.

Адвокат Кержана вызвал нескольких свидетелей опровержения, чтобы дискредитировать Локене, недовольных клиентов, которые рассказывали истории об утечках масла, неисправных тормозах и двигателе после обслуживания в гараже Локене.

Нескольким посетителям Le Triskell позвонили, чтобы описать разглагольствования Кержана в баре в ту ночь, когда он угрожал отправить Киллиана на кладбище.

Но по мере того, как Энцо разбирался в версии обвинения, стало до боли ясно, что на самом деле не было никаких веских доказательств, за исключением тех, что были получены на месте преступления. Отпечатки пальцев на калитке, след ноги в саду, ручка Montblanc. И это было просто выброшено из головы безжалостным защитником, который, вне всякого сомнения, продемонстрировал, что обработка места преступления и первоначальное расследование были бы идеальным материалом для сценаристов фильма об инспекторе Клюзо. На самом деле, он намекал на это несколько раз, вызывая немалый смех на общественных скамьях. Неудивительно, размышлял Энцо, что Геген все еще был смущен всем этим, хотя сам в то время был всего лишь стажером.

Суть всего дела, размышлял Энцо, выходя обратно на улицу Порт, вращалась вокруг столкновения в форте дю Гроньон. Только три человека точно знали, что произошло в тот день. Киллиан был мертв. Кержан вряд ли мог дать какое-либо разъяснение. Оставалась только любовница, Аржела Монтин. И она все еще была на острове, живя в Келуите, согласно библиотеке. Энцо посмотрел на часы. Оставалось как раз время, чтобы успеть на обратный паром, отходящий ближе к вечеру. Вскоре после пяти он снова будет на острове. Достаточно времени, чтобы съездить в Келхуит и поговорить с бывшей хозяйкой Кержана перед ужином.

Глава шестнадцатая

Келхуит представлял собой разрозненную группу побеленных коттеджей, собранных вокруг старой церкви и растянувшихся вдоль северного берега. Меркнущий свет омыл пейзаж, когда Энцо свернул с дороги Пен Мен и повел свой джип по узкой извилистой дорожке между высокими живыми изгородями и дубами, сбрасывающими ломкие коричневые листья. Впереди на фоне темнеющего синего неба вырисовывались силуэты церкви и группы домов на холме.

Только когда он был почти на месте, Энцо понял, что Аржела больше не будет мадам Монтен. И он проклял себя за то, что не заехал в Дом прессы, чтобы спросить, какая у нее новая фамилия по мужу. Но, как всегда любил говорить его отец, у него в голове был хороший шотландский язык. Он просто должен был остановиться и спросить. Он въехал на мощеную парковку перед церковью, остановившись рядом с трактором и экскаватором. Выйдя в сумерки, он почувствовал, как с наступлением ночи становится прохладно, и снова полез в джип за шарфом Киллиана.

Он снова ощутил запах мужчины и ощущение того, что он там, у его плеча, наблюдает за его продвижением или его отсутствием.

Он толкнул калитку и услышал, как она громко заскрипела в тишине наступающей ночи. Птицы уже умолкли, и единственным звуком, который был слышен, было море, мягко набегающее на берег. Его шаги казались непропорционально громкими, когда он шуршал по гравийной дорожке к задней двери одного из ряда коттеджей с террасами. Дверь была свежевыкрашена в королевский синий цвет, и она была твердой и неподатливой под его костяшками пальцев.

Тишина, последовавшая за его стуком, казалась глубокой, пока над дверью не зажегся свет, напугавший его. Дверь открылась, и на пороге появилась пожилая леди в узорчатом фартуке поверх бледно-голубой юбки. Она вытерла перепачканные мукой руки о рисунок и посмотрела на него при свете.

“Да?”

“Извините, что беспокою вас, мадам. Я ищу дом дамы, которую раньше звали Аржела Монтин. Боюсь, я не знаю ее нового псевдонима ”.

Пожилая леди, казалось, еще дальше высунулась из двери, прищурившись на него голубыми глазами-бусинками. “Вы тот следователь”, - сказала она. “Тот, о ком писали в газете”.

“Да”. Казалось, не было уголка острова, где бы его не знали.

“Она не будет с тобой разговаривать, ты же знаешь”.

Он был захвачен врасплох. “Что заставляет тебя так думать?”

“Она никогда не говорила об этом за все годы, что пробыла здесь. Держится особняком, так и есть. Думает, что она лучше нас, только потому, что вышла замуж за приезжего и ее лицо однажды появилось во всех газетах. В центре всего этого ”. Она насмешливо фыркнула. “Ха! Глядя на нее сейчас, вы бы так не подумали. Что такая женщина может пробудить столько... ” она поискала подходящее слово, “...страсти.”

Энцо последовал ее указаниям, мимо церкви и вниз по склону, туда, где ухоженная лужайка вела к берегу моря, а среди деревьев стояло одинокое белое бунгало. Он прошел через ухоженный сад камней к оранжерее, построенной вдоль фасада дома. Далекие огни материка подмигивали и мерцали в морозном воздухе над водой, которая была неподвижной и серой, как сланец.

Когда она вышла из дома, чтобы открыть дверь и включить свет в оранжерее, Энцо понял, что имела в виду ее ядовитая соседка. Аржела Леклерк, какой она была сейчас, не соответствовала образу алой женщины, оказавшейся в центре незаконной связи, которая привела к скандалу и убийству. Энцо почувствовал себя почти разочарованным. Она была маленького роста, не более пяти футов двух дюймов. То, что когда-то могло быть стройной и гибкой фигурой, превратилось в толстушку, и она производила впечатление шара, почти полностью круглого. Ее лицо, хотя и без морщин, обвисло, линия подбородка потерялась в складках, рот опущен и довольно непривлекателен.

Она стояла, глядя на него, одетая в мантию усталой покорности. “Я ждала тебя”. Она отступила в сторону, безмолвно приглашая войти. Зимний сад был выложен плиткой и заполнен растениями в горшках с мясистыми листьями. Мебель из тростника была расставлена так, чтобы открывался вид на воду, и она жестом пригласила его сесть в кресло. “Мой муж будет дома примерно через двадцать минут. Я бы хотела, чтобы вы к тому времени ушли. Что вы хотите знать?”

Итак, соседка ошиблась в одном. Аржела Леклерк, казалось, почти горела желанием поговорить. “Обо всем”.

Она неловко присела на край дивана и, сложив руки на коленях, слегка сжала их, долгое время глядя в пол, прежде чем поднять глаза и встретиться с ним взглядом. “Есть вещи, месье, которые я держал при себе почти двадцать лет. Когда я прочитал о вас в газете, я подумал… пришло время рассказать. Если он придет, если спросит меня, я скажу ему. Может быть, тогда я наконец избавлюсь от этого ”.

Энцо обнаружил, что почти боится дышать на случай, если она передумает. “Что произошло в форте де Гроньон?” - спросил он.

“О, ничего такого, что не было бы рассказано уже тысячу раз. За исключением того, что я наконец увидел Тибо Кержана таким, каким он был на самом деле. Человеком, едва контролирующим себя. Мужчина, движимый сильными побуждениями. Секс и насилие, и с характером, который выпустил какого-то внутреннего демона, которого я раньше не видел. Не таким, каким он был с тем бедным стариком ”.

“Что случилось?”

“Он был похож на сумасшедшего, месье. Вы бы не удивились, увидев у него пену у рта. Я уверена, он верил, что если его вот так найдут, это будет нашим концом. И он был прав. Но не так, как он думал. Она сделала глубокий, дрожащий вдох. “Видите ли, он был одержим мной. Вне всякой причины”.

Энзо изо всех сил пытался видеть в ней объект одержимости любого мужчины, но обнаружил, что согласен с ней в том, что это действительно выходит за рамки разумного. Он также знал, что независимо от того, насколько болезненным и травмирующим был опыт всего того, что произошло с ней двадцать лет назад, это, вероятно, был кульминационный момент ее жизни. Единственный момент, когда, как сказал ее сосед, она была в центре всеобщего внимания.

“Я уже некоторое время знал, что так больше продолжаться не может. Но я не знал, как с этим покончить. Я никогда не смог бы сказать ему. Понимаете, я боялся его, боялся того, что он может сделать. Но когда он вот так обрушил свой гнев на бедного мистера Киллиана, я понял, что время пришло. И в этот момент я увидела, как это можно сделать ”. Она нервно взглянула на часы. “Я бы предложила вам выпить, месье. Я бы и сама не отказалась от стаканчика. Но у нас нет времени”.

Она больше не могла сидеть и встала, чтобы побродить среди растений в горшках, сложить руки на груди и посмотреть через стекло на луну, восходящую сейчас над материком по ту сторону пролива. Энзо мог видеть ее отражение в стекле, как в зеркале. Если бы она захотела, она могла бы увидеть и его отражение тоже, встретить его взгляд, не встречаясь с ним. Но вместо этого она смотрела на свое собственное отражение или, возможно, сквозь него. Вытаскивая мысли из того места, где она похоронила их много лет назад. Место, в которое она никогда не хотела возвращаться, но так и не смогла сбежать. Во всем этом, подумал Энцо, было что-то от исповеди. Он как отец-исповедник, она как кающийся, ищущий отпущения грехов. Он задавался вопросом, было ли это когда-нибудь так просто. “Так как именно все это закончилось?”

После долгой паузы она сказала: “Мистер Киллиан ничего не говорил моему мужу, месье Маклауду. Это сказала я”. Еще одно молчание, пока она пыталась подобрать правильные слова. “Понимаете, я знал, что он отреагирует. Что все это выйдет наружу. И что Тибо подумает, что это сделал мистер Киллиан. Я просто не представляла, какой свирепой будет реакция моего мужа. Я думала, я действительно думала, что мы могли бы пережить шторм. У нас было двое прекрасных детей, мы слишком много вложили в наши отношения, чтобы просто выбросить их. Но я не рассчитывала на его гордость. Упрямая, совершенно неумолимая гордость, месье. Едва ли не хуже, чем характер Тибо”.

“А Кержан?”

Он увидел, как ее рот скорбно сжался. “Я рассматривала инцидент в форте как свой шанс вырваться на свободу. Мистер Киллиан был удобным козлом отпущения. Я ни на секунду, месье, не думал, что Тибо убьет его ”.

“И ты думаешь, что он это сделал?”

Она наконец повернулась к нему лицом. И почти незаметно кивнула. “Да. И я провел каждое мгновение последних двадцати лет, чувствуя вину. Зная, что это была моя вина. Если бы я могла вернуть все назад, я бы это сделала. Я бы порвала с Тибо и столкнулась с последствиями, какими бы они ни были. Вряд ли это могло быть хуже того, чем все обернулось ”.

“Как вы думаете, это могло бы спасти ваш брак?”

Она печально покачала головой. “Нет”. Она глубоко вздохнула. “Потому что было кое-что еще, месье. Кое-что, о чем я никогда никому не рассказывала, кроме своего мужа. До сих пор”.

Энцо уставился на нее в тишине оранжереи и понял, что это было за "что-то". “Ты была беременна”.

В ее глазах на мгновение вспыхнул огонь, затем снова погас, как тлеющие угольки в конце долгой ночи. “Это то, чего он не мог принять. Мой муж. Его гордость. Я не могла притворяться перед ним, что это было его, потому что мы не спали вместе месяцами. И это, прежде всего, то, чего он не хотел, чтобы люди знали - что я ношу ребенка Кержана. Когда стало известно об этом романе, все подумали, что он меня выгнал. Но правда в том, что мы заключили сделку. И я выполнила свою часть ”.

“Который был?”

“Немедленно уехать. Отправиться на материк и прервать беременность”.

“И его конец был ...?”

“Вернуть меня назад, как только это было сделано, и попытаться добиться успеха”.

Энзо кивнул. “Но он не придерживался этого”.

Огонь вспыхнул снова, раздуваемый кислородом ее гнева, который она помнила. “Он использовал мое отсутствие, чтобы отравить умы моих детей, настроить их против меня. Как только я сделала аборт, он подал на развод и заставил суды спросить детей, с кем они предпочли бы быть - с ним или со мной ”.

“И они выбрали его”.

Воспоминание все еще причиняет боль. “Они покинули остров, все трое, почти сразу после получения развода, и с тех пор я не видела своих детей. Ни разу”.

Они услышали звук автомобиля на дороге у церкви. Он остановился, на мгновение поработав на холостом ходу, прежде чем двигатель смолк, и они услышали хлопанье дверцы машины.

Ее отчаяние было мгновенным. “Это мой муж. Уходи сейчас. Пожалуйста”.

Энзо встал. “Он ничего об этом не знает?”

Она покачала головой. “Только то, что было известно в то время. И, конечно, у меня был свой взгляд на это для него. Но теперь у меня новая жизнь, месье. И я никогда больше не буду говорить об этом. Пожалуйста, уходи ”.

Энцо кивнул и вышел, почувствовав, как температура снаружи упала, когда он повернул через сад камней сбоку от дома и увидел тень человека, идущего к нему по траве. При свете на углу дома Энцо увидел, что он был высоким. Мужчина средних лет, теряющий волосы. Он был одет в длинное пальто и нес портфель. Энзо прошел мимо него, не останавливаясь, лишь мимолетно встретившись с ним взглядом и едва заметно кивнув в знак признания. Не оборачиваясь, он знал, что мужчина остановился, и почти чувствовал его взгляд на своей спине.

Что бы она ему сказала? Что Энцо постучался в дверь, пытаясь разгрести пепел прошлого, и что она отправила его собирать вещи? Или, наконец вскрыв нарыв, который медленно отравлял ее в течение двадцати лет, скажет ли она теперь ему правду?

Энцо увидел последние красные полосы на западе неба, когда добрался до своей машины, и понял, что никогда не узнает.

Глава семнадцатая

Он забыл, что был Хэллоуин, и вспомнил только тогда, когда вышел из холода и темноты площади Лере в шумную атмосферу Ле Трискелл. Первые завсегдатаи вечеринок в масках и костюмах уже собирались на вечеринку. Каким-то образом это казалось сюрреалистичным, поскольку он был погружен в реальную трагедию и убийство, проскользнуть в этот вымышленный мир призраков и вурдалаков.

Черные шторы висели на стенах, украшенных скелетами и черепами, гигантскими пауками и тыквенными фонариками. С потолка венками свисали обильные облака паутины, а окна были облеплены рентгеновскими снимками частей тела с подсветкой для проецирования изображений в бар. Ряд мертвых голов свисал над прилавком, а скелет выглядывал из-за дымчатой стеклянной дверцы холодильного шкафа.

На обратном пути из Келхуита Энзо позвонил Джейн на мобильный, чтобы сказать, что будет ужинать в городе. Он услышал разочарование в ее голосе и почувствовал облегчение оттого, что был избавлен от перспективы, по крайней мере на сегодняшний вечер, поддаться искушению и позволить себе то, о чем он почти наверняка пожалеет.

Фигура в маске ведьмы и черной остроконечной шляпе раздулась ему в лицо. Он почувствовал запах свежего алкоголя в дыхании, исходящем из отверстий в пластике. Женский голос спросил: “Вы не будете наряжаться для нас сегодня вечером, месье Маклеод? Вы могли бы прийти в образе Шерлока Холмса”.

Пара пиратов подтолкнула его к бару. “Что ты будешь пить, сердечный? Принеси мужчине виски, Деви. Или это должна быть порция рома?”

“Что это будет, месье Маклауд?” Деви была пухленькой девушкой лет тридцати, с черными усами, нарисованными над рубиново-красными губами, и светлыми вьющимися волосами, выбивающимися из-под шляпы-котелка. На ней были черный костюм и жилет, на два размера меньше, и белая рубашка с галстуком-бабочкой. Чарли Чаплин, догадался Энцо.

“Виски будет в самый раз”.

“Я могу предложить вам Черный Буш, если вы не возражаете против ирландского”.

Энзо ухмыльнулся. “Я не возражаю пройтись по трущобам хоть раз”, - сказал он. Он полез в карман за деньгами, но чья-то рука остановила его. Это был один из пиратов.

“Нет, нет, все в порядке, месье Маклеод, это за наш счет”.

Три мушкетера врываются с террасы, унося с собой порыв холодного воздуха. “Все за одного и один за всех!” Один из них взмахнул мечом к потолку и обрушил петлю паутины каскадом на их головы. Раздался оглушительный взрыв смеха.

“Эй, осторожнее!” Крикнула Деви. “У меня ушло несколько часов, чтобы разложить все это”. Она подтолкнула черный куст Энзо через прилавок.

Он наклонился к ней, повышая голос, чтобы перекрыть гвалт. “Я не предполагаю, что вы были бы здесь во время убийства Киллиана?”

Она ухмыльнулась. “В то время я сдавала экзамен, месье. Это было до того, как я уехала в университет на материке ”. Ее улыбка стала кривой. “Достойная интерлюдия в моей жизни”. Она неопределенно обвела рукой вокруг себя. “Вы можете видеть, к чему привела меня моя докторская степень по философии”.

Энцо ухмыльнулся в ответ. Кельт почти никогда не упускал возможности предаться самоуничижению. “Говорят, что ответы на некоторые из величайших философских вопросов мира можно найти в бутылке”.

“По моему опыту, единственное, что можно найти в бутылке, - это забвение”. Это было ее признанием еще одной кельтской черты, огромной способности к саморазрушению. Кельты, казалось, были одержимы самим собой.

Энзо кивнул. “Я не думаю, что вы знали бы, был ли кто-нибудь из ваших постоянных клиентов поблизости в то время. Некоторые давали показания на суде”.

Она пожала плечами. “Я не могла тебе сказать. Но я знаю, что старина Роберт Кербер был постоянным посетителем здесь в течение многих лет. Он мог знать”. Она кивнула в конец бара, ближайший к двери. Мужчина лет шестидесяти, в матерчатой кепке, низко надвинутой на лоб, испещренный морщинами, похожими на шрамы, сидел на высоком табурете со стаканом пива в руках. На нем была клетчатая куртка с кожаными заплатками на локтях и пара потертых, мешковатых джинсов. Это был не маскарадный костюм, и на лице мужчины было выражение плохо скрываемого раздражения, он был погружен в свой собственный мир, не делая никаких попыток принять участие в праздновании. Энцо сразу узнал это имя . Кербер был одним из тех свидетелей.

“Спасибо”. Энцо поднял свой стакан и протолкался вдоль стойки, ухитряясь протиснуться рядом с ним. Прибыло еще больше гуляк: очень толстый мужчина, одетый как мадам Дефарж, сжимающий в руках вязальные спицы и метр шарфа ручной вязки; более худой мужчина с бородой в роли Марии-Антуанетты; и зомби с топором, вонзенным ему в голову. “Могу я наполнить ваш бокал?” - Спросил Энцо у Кербер.

Старый островитянин обратил мертвые глаза на шотландца. “Ты можешь”, - сказал он. “Но это тебе ничего не даст”.

“Я ни за чем не гонюсь”. Он подал знак Деви, чтобы та наполнила бокал Кербер.

“Нет?”

“Всего несколько минут вашего времени”.

“В моем возрасте, месье, дорого каждое мгновение”.

“Жизнь драгоценна в любом возрасте”.

“Это правда”. Он задумчиво почесал подбородок. “Чего ты хочешь?”

“Ты был здесь в ту ночь, когда Тибо Кержан рассказывал всем, кто готов был слушать, как он собирается похоронить Адама Киллиана на кладбище”.

“Я был, и он сделал”.

“Он был пьян?”

“Я никогда не знал этого человека, месье, когда в нем не было выпивки”. Кербер сделал глоток из своего вновь наполненного стакана. Энзо посмотрел на дорожную карту лопнувших вен на своем носу и щеках, и ему пришло в голову, что то же самое, скорее всего, можно сказать и о Кербере. Но пьяницы редко считали себя пьяницами, и Кербер, казалось, не видел иронии в его словах. Он, несомненно, обладал такой же способностью к самообману, как и к алкоголю. Еще одно кельтское "я".

“Кербер”, - сказал Энцо, как будто пробуя имя на размер. И затем: “Кержан. На острове много названий Кер”.

Кербер повернулся и посмотрел на него, как на идиота. “И в Шотландии много имен Mac, месье. Сукин сын, верно?”

“Правильно”.

“Кер - это house-of. Вас, люди, назвали в честь мужчины, от которого забеременела ваша мать. Нас назвали в честь дома, в котором мы выросли. Кербер, дом Питера. Кербол, дом Пола. Он сделал паузу. “Кержан, дом Жана”. Он сделал еще один глоток пива. “Что-нибудь еще я могу тебе сказать? Тоннаж тунца, выловленного в 1933 году? Количество немцев, расквартированных на Груа во время оккупации?”

“Вы можете сказать мне, почему, по вашему мнению, Кержан выполнил свою угрозу убить Киллиана”.

“Потому что он пьяница и грубиян. Человек, который заехал бы кулаком тебе в лицо, если бы ты хотя бы искоса посмотрел на него. Возможно, в ту ночь он был хуже всех, но его гнев вырвался не из бутылки. Это было достаточно реально. А Кержан - никто иной, как человек слова. Нет ни одной души, кто его знает, месье, которая не подумала бы, что он способен сделать именно то, что обещал.”

Энцо вышел на улицу, где резко похолодало. Ночь была ясной и пронзительной, небо недавно выкрасили в черный цвет и усыпали серебром. Его дыхание клубилось вокруг головы, как клубы тумана. Шум вечеринки доносился из бара вслед за ним на террасу, где зонтики, завернутые и привязанные, стояли между столиками, как гости, ожидающие приглашения, которое никогда не поступит. На другой стороне площади в стене Креди Агриколь горели огни банкомата. И он мог видеть свет в доме доктора.

От ближнего угла площади отходила темная узкая улочка, и Энцо решил, что она может привести прямо к церкви, где он припарковал свой джип. Он перекинул один конец шарфа Киллиана через плечо и поднял воротник его куртки, его руки были глубоко засунуты в карманы брюк, чтобы сохранить их в тепле. Темнота, казалось, поглотила его, как только он вошел в переулок, и он не прошел и десяти метров, как начал сожалеть, что выбрал короткий путь. Здесь не было уличных фонарей, и луна все еще стояла низко в небе, отбрасывая тени от домов, чтобы затемнить его путь. Он замедлил шаг, чтобы сделать размеренные, осторожные шаги в темноту, которая казалась такой глубокой, что была почти осязаемой. Кончики его пальцев нащупали стену справа от него, и он пошел по ней, пока почти не уперся в стену дома. Улица без предупреждения резко повернула налево, и он обнаружил, что прижимает руки к закрытому ставнями окну. Он споткнулся и чуть не упал с порога и, спотыкаясь, двинулся вперед, в еще более густую темноту. Он выругался себе под нос, и его голос эхом отозвался от скрытых стен. Возвращаясь тем путем, которым он пришел, он мог видеть только зарево огней с площади, и у него возникло искушение просто вернуться назад и пойти длинным обходным путем. Но сейчас он не мог быть так далеко от церкви. Конечно. Еще один поворот на улице, и он увидит впереди огни церкви. В этом он был уверен.

Он услышал кашель. Одинокий приглушенный человеческий лай где-то слева от него. И он замер. Там кто-то был. Теперь скрип ботинка. Кожа на асфальте и хруст гравия под ногами. Шепот голосов, казалось, разносился в ночи, но, возможно, это было его воображение. Он внезапно почувствовал себя очень уязвимым, и крошечный комочек страха сжался у него в животе. Подстегнутый стремлением найти безопасное место под уличным фонарем, он ускорил шаг, держась рукой за стену, следуя за ней прямо, пока она резко не повернула направо. Он повернулся вместе с ней, ожидая увидеть впереди огни церковной площади. Но там не было ничего, кроме еще большей черноты. Он поднял глаза и увидел над собой узкую полоску неба, освещенную звездами, почему-то почти яркую по сравнению с этой бесконечной затемненной улицей.

Еще один кашель. Снова шаги. Теперь он был уверен, что слышал приглушенный шепот голосов. Кто-то шел за ним. Больше не было никаких сомнений. Два человека или больше. Скрежет замерзшего песка под приближающимися ногами. Он повернулся и поспешил вперед, в темноту переулка перед ним, пока внезапно справа от него не открылась стена, за которой стояли приоткрытые высокие ворота. Они вели в большой заросший сад. Очертания деревьев и высокой травы были едва различимы в свете звезд, прежде чем тень большого дома, вырисовывавшегося из ночи, поглотила их.

Энцо проскользнул между воротами в сад. Он чувствовал, как замерзшая трава пропитывает его брюки ниже колен, и он пробирался по ней, как по воде, уверенный, что, если ему удастся добраться до тени деревьев, он сможет присесть среди них, спрятавшись от преследователей, пока они не прекратят поиски.

“Эй!” - услышал он крик мужского голоса и, испугавшись, бросился бежать. Холод, казалось, распространился от его ступней, через ноги, в самую душу, где страх сжал ледяные пальцы вокруг его сердца. Это мог быть только Кержан и, возможно, пара дружков, намеревавшихся вынести ему физическое предупреждение, нанести ему небольшой ущерб. Или что похуже. Мужчина преследовал его ранее в тот же день, и Энцо проклинал свою глупость, уклонившись от безопасного света.

Что-то зацепилось и порвало его брюки, заставив его споткнуться и упасть на колени. Он почувствовал, как шипы впиваются в кожу его икр. Но звук шагов Кержана и его друзей, пробирающихся через высокую траву у него за спиной, заставил его быстро вскочить на ноги, и он побежал в дальний конец сада, где тень дома погружала его во тьму.

Но теперь что-то холодное и мокрое обвилось вокруг него, веревка врезалась в его руку, развернула его и швырнула вперед. Он был беспомощно опутан невидимой тканью, липкой и леденяще скользкой. Он чувствовал запах сырости и разложения, чего-то гниющего и прогнившего. Раздался громкий рвущийся звук, и из полуприседа его внезапно швырнуло через высокую траву на твердую замерзшую землю внизу. Это выбило весь воздух из его легких. Он попытался встать, но не смог, как будто попал в гигантскую липкую паутину. Он мог слышать шорох, шорох ног, бегущих по траве к нему, хриплое дыхание в ночи. И внезапно его ослепили несколько фонариков, полностью осветив его, и он поднял руку, чтобы прикрыть глаза. Он услышал смех. Женский голос. Мужской. И то, что звучало как ребенок.

В своем замешательстве он увидел за пределами света лампы человеческий череп, зеленое лицо с черными пятнами. Полный скелет вышел на свет, рука поднялась из темноты, чтобы снять посмертную маску и показать совсем не пугающее лицо девочки-подростка. Лицо, расплывшееся в улыбке. Яркие, сияющие голубые глаза. И раскаты смеха, разносящиеся в ночном воздухе. Это было знакомое ему лицо. Но ему потребовалось мгновение, чтобы понять, что это дочь Алена Серва, Оанез. На свет вышла ее сестра, обладательница зеленого лица ведьмы, затем Ален и Элизабет в нарядах Лорел и Харди, в шляпах-котелках над побелевшими лицами. Алена раздули, чтобы сделать толще, на верхней губе нарисовали маленькие черные усики. Все четверо были почти беспомощны от смеха.

Ален протянул руку, помогая ему подняться. “Что, во имя всего святого, ты делаешь, чувак?”

Энцо, казалось, налетел прямо на гниющие остатки гамака, натянутого между двумя деревьями. Элизабет начала помогать ему выпутаться, в то время как девочки продолжали хихикать. Первоначальное облегчение Энзо сменилось раздражением. “Я мог бы спросить тебя, что ты делаешь, следуя за людьми в темноте”.

Ален засмеялся. “Сегодня Хэллоуин, месье Маклауд. Мы переодеваемся”.

Элизабет сказала: “Мне так жаль, мы не хотели тебя напугать. Мы всегда берем девочек с собой, чтобы переодеться на Хэллоуин. Мы возвращались домой, когда увидели, что ты выходишь из ”Ле Трискелл", и подумали, что ты, возможно, захочешь зайти выпить ".

“Но вы неуловимый человек, месье. Ныряете в темные переулки и прячетесь в садах”. Ален усмехнулся, все еще удивленный необычным поведением шотландца.

Энцо попытался вернуть себе немного достоинства, смахивая слизь, оставшуюся на его куртке и брюках от разлагающегося гамака. “О, я всегда так делаю”, - сказал он. “Нет ничего, что я люблю больше, чем валяться в замерзшей высокой траве, чтобы замерзнуть и промокнуть. Это мой праздничный трюк. Можно мне яблоко и немного арахиса?”

Это вызвало у девочек очередной приступ хихиканья. Но Элизабет успокаивающе взяла его под руку. “Я уверена, мы можем придумать что-нибудь получше, месье Маклауд. Как насчет тарелки горячего супа, а затем стакана-другого виски у теплого камина?

“Хммм. Трудный выбор”, - сказал Энцо. “Поваляться на мокрой траве. Или стакан виски у костра”.

“Ну, один из них ты уже сделал”, - засмеялся Ален.

“Верно”. К Энцо медленно возвращалось его чувство юмора. “Тогда выбора вообще нет. Пусть будет суп и виски”.

Глава восемнадцатая

Стены гостиной Сервата были выкрашены бледно-голубой краской, а деревянные элементы вокруг двери и окон были окрашены в белый цвет. Полка, которая тянулась по всей комнате чуть выше уровня двери, ломилась от традиционных греков всех форм, цветов и размеров.

“Они принадлежали моему отцу”, - сказала Элизабет, проследив за взглядом Энцо. Ему потребовалась целая жизнь, чтобы собрать их, и я не смогла вынести того, что выбросила их, когда он умер”.

Ален рассмеялся. “Я оставляю вытирание пыли с них на нее”.

Девочек отправили спать. Взрослые съели в столовой дымящиеся тарелки горячего зимнего супа вместе с толстыми ломтями домашнего хлеба и соленым бретонским маслом. Энцо теперь обсыхал перед камином, его хорошее настроение и самочувствие несколько восстановились. Было трудно не смягчиться под теплотой доктора и его жены и их очевидной привязанностью друг к другу.

Ален налил виски из антикварного шкафчика для напитков со стеклянными дверцами, за которыми открылся потрясающий ассортимент шотландского и ирландского виски. “Это что-то вроде страсти”, - сказал он. “И я тоже собираю пустые стаканчики. Однажды Праймел и девочки унаследуют их, и у них не хватит духу их выбросить”.

“Только не жди, что кто-нибудь из детей будет вытирать с них пыль”, - сказала Элизабет. “И я не уверена, что кто-нибудь из них был бы таким же сентиментальным, как мы. Я вижу, как большая часть содержимого дома распродается в местном магазине brocante ”.

“Никогда!” Ален усмехнулся. “У них гены накопительства от их матери. Они могут убрать их на чердак, но никогда с ними не расстанутся.” Он протянул Энзо бокал, насыщенный бледно-янтарным цветом. “Я не знаю, пробовал ли ты когда-нибудь это. Вино производится на самой маленькой винокурне в Шотландии. Edradour. Я не скажу вам, во сколько мне это обошлось, потому что Элизабет слушает, но оно стоило каждого сантима ”. Они с Элизабет обменялись улыбками, и он протянул ей бокал, прежде чем налить еще один себе. Элизабет устроилась на диване, а Ален стоял, греясь перед камином, и поднял свой бокал. “ Убил мхата”, - сказал он.

Энзо удивленно поднял бровь. “Ты знаешь шотландский гэльский”.

“Невозможно пить хороший шотландский виски, не зная, как приготовить с ним правильный тост”.

Энцо поднял свой бокал. “Убит”, - сказал он. Элизабет повторила тост, и все трое пригубили жидкое золото. Энзо почувствовал, как сладость медленно выходит из-под пригорания, насыщенный, ароматный вкус солодового ячменя из шотландских долин. “Ммм. Это хороший виски”.

Ален просиял от удовольствия и сделал еще глоток из своего бокала. “Итак, как продвигается ваше расследование, месье Маклауд?”

Энзо скорчил гримасу. “Очень медленно, доктор. На самом деле, чем больше я узнаю, тем меньше мне кажется, что я знаю. Я все еще ломаю голову над вопросом, был ли Тибо Кержан вовлечен в это дело ”.

“Ты думаешь, он был?” Спросила Элизабет.

Энзо покачал головой. “Я действительно не знаю. Судя по доказательствам, представленным в суде, присяжные были правы, не признав виновным. С другой стороны, если бы полиция в то время выполняла свою работу должным образом, он, вероятно, провел бы последние восемнадцать лет в тюрьме ”.

“Так ты действительно думаешь, что это сделал он?” Сказал Ален.

“Я думаю, против него есть довольно убедительные улики”. Энцо задумчиво отхлебнул виски. “Но также много места для сомнений”. Он рассмеялся. “Как я уже сказал, я очень быстро ничего не добиваюсь. Вы сами знаете этого человека?”

Ален пожал плечами. “Я сталкивался с ним раз или два. Не могу сказать, что он произвел на меня очень хорошее впечатление. Но он был пациентом старого доктора Гассмана, и когда Гассман вышел на пенсию, досье Кержана взял на себя другой практикующий врач. Я видел его, профессионально, только в очень редких случаях. В обществе - никогда. Он посмотрел на свою жену. “А как насчет тебя, дорогая?”

Она кивнула. “Да, я имела с ним дело пару раз, когда работала медсестрой в клинике. Неприятный тип мужчины”.

Энцо повернулся к жене доктора. “О, да, я совсем забыл. Секретарша сказала, что вы работали в клинике”.

“Только на короткое время, очень давно, когда мы с Аленом только поженились и он был новичком в нашей клинике. Я остался на некоторое время после рождения Примель. Моя мать очень помогла присматривать за ребенком. Но с учетом рабочего времени Алена и моего, это было просто непрактично, и в конце концов я отказалась от этого. ” Она улыбнулась, почти печально. “Я всегда обещала себе, что вернусь к уходу за ребенком, когда он станет старше. Но потом у нас родились девочки, и я все еще востребована как мама”.

Ален нежно улыбнулся своей жене. “Она больше, чем просто медсестра, вы знаете, месье Маклеод. Она опытный физиотерапевт. Мы могли бы заняться ее спиной”.

Она улыбнулась в ответ. “Может быть. Как только девочки поступят в университет. Посмотрим”.

Ален запрокинул голову и покатился со смеху. “ On verra, on verra.” Он повернулся к Энзо. “Это был один и тот же рефрен всю нашу супружескую жизнь. Посмотрим, посмотрим. И когда Элизабет говорит “Посмотрим", это означает, что вы можете поставить на это свою рубашку. Я помню, как однажды, много лун назад, мы сидели и разговаривали в этой самой комнате о возможности завести еще детей. В то время Праймел было непросто. И все, что сказала Элизабет, было: “Посмотрим’. Как вы сами видели, один стал тремя. Могу добавить, без каких-либо дальнейших обсуждений ”.

Элизабет ухмыльнулась. “Это прерогатива женщины - увиливать в начале и решать за себя в конце”. Она отхлебнула виски. “Без дальнейших обсуждений. И, в любом случае, обсуждая это, ты не заводишь детей.” Они с Аленом обменялись еще одной улыбкой, затем она поставила свой бокал. “Я лучше пойду и посмотрю на старину Эмиля”.

Когда она ушла, Ален взял бокал Энцо и снова наполнил его, а также свой собственный. Он сел на место, которое она освободила, как будто ему каким-то образом нужно было чувствовать себя рядом с ней, когда ее не было рядом, черпая тепло, которое она оставила после себя. “Знаешь, мы учились в одном классе в школе, и она понравилась мне с первого взгляда”. Он усмехнулся при этом воспоминании. “Мне удалось найти себе место за партой рядом с ней, и я обычно провожал ее домой после школы. То есть пока она не обзавелась очками. Уродливые штуки в синей оправе. И брекеты на ее зубах. Тогда я сразу от нее отделался ”. Он рассмеялся. “Бедная Элизабет. Всего за месяц она превратилась из прекрасного лебедя в гадкого утенка и не могла понять, почему я больше с ней не разговариваю ”. Он покачал головой. “Дети могут быть такими жестокими”.

Улыбка Энцо была с оттенком грусти. Это были два человека, которые так явно обожали друг друга, даже после более чем двадцати лет брака. Он подумал, насколько другой могла бы быть его собственная жизнь, если бы Паскаль была жива. Сколько еще детей они могли бы иметь вместе. Крошечный червячок зависти пробрался в его мысли, и ему пришлось стряхнуть его с себя. Он сказал: “Очевидно, она обошлась без очков и брекетов, и вы снова сошлись, когда она снова превратилась в лебедя”.

“О, это случалось время от времени на протяжении всей начальной школы, колледжа, лицея. Только когда я уезжал в медицинскую школу, и мы столкнулись с перспективой постоянной разлуки, мы пришли в себя и поняли, что на самом деле не хотим расставаться. Поэтому она поехала со мной. Мы делили студенческое жилье в Париже. Уютная сожительница. Она училась на медсестру, пока я заканчивал медицинский. Но на самом деле мы не поженились, пока я не вернулась на остров, чтобы заполнить вакансию в клинике ”.

“И это все, что вернуло тебя обратно? К работе в клинике?”

“Там были пожилые родители, месье Маклеод. Моя мать умерла несколькими годами ранее, и я знала, что моему отцу понадобится, чтобы кто-то присматривал за ним. Отец Элизабет был болен...” Он сделал паузу, задумчиво потягивая виски. “Но я думаю, что в конце концов я бы все равно вернулся. Это было замечательное место для взросления, месье. В Париже, конечно, были свои достопримечательности. Но я никогда бы не смог представить себя там воспитывающим детей. Это единственное место, где я когда-либо хотел бы создать семью ”. Он грустно улыбнулся. “Ирония, конечно, в том, что, как только они становятся достаточно взрослыми, они уходят. Не могу дождаться, когда смогу уехать”.

Прошло некоторое время и еще пара порций виски, прежде чем Элизабет вернулась. Она взяла бутылку, потрясенная тем, как мало в ней осталось, и подняла бровь. “Вы никак не сможете поехать домой на машине, месье Маклауд. Вам лучше остаться на ночь”.

“О”. Энцо попытался сосчитать, сколько напитков он выпил за последние пару часов. Виски в "Ле Трискелл" и три, может быть, четыре здесь, в доме доктора. “Это очень любезно. Но я действительно надеялся вернуться. Мадам Киллиан ожидает меня”.

Ален наклонился вперед, чтобы посмотреть на него. “Элизабет права, месье Маклеод. Вы не в том состоянии, чтобы вести машину. И я, боюсь, тоже”.

“Я отвезу тебя обратно”, - сказала Элизабет. “Я выпила только половину бокала. Я уверена, что мадам Киллиан сможет отвезти тебя в город, чтобы забрать твою машину утром”.

Когда они выезжали из Ле-Бурга по односторонней системе, луна стояла высоко, заливая остров своим ярким серебристым светом. Настолько ярким, подумал Энцо, что, возможно, можно было бы ехать без фар. Большой зеленый внедорожник Элизабет казался огромным на узких улицах, но она управляла им с непринужденной уверенностью, и Энцо чувствовал себя комфортно в ее присутствии, откинувшись на подголовник пассажирского сиденья, наслаждаясь чувством полной отдачи себя под контроль кого-то другого, снятия с себя всякой ответственности.

Они миновали указатель, указывающий обратную дорогу в Порт-Лэй. “Однажды, ” сказала она, “ если у тебя будет время, я отведу тебя туда и покажу, где я раньше жила. Для меня это самый красивый уголок острова ”.

“Возьми меня сейчас”. Он взглянул на нее. “Это не слишком далеко от нашего пути, не так ли?”

Она улыбнулась. “Нет. Пятиминутный крюк”. Она колебалась всего мгновение, прежде чем развернуть внедорожник и выехать из города другим маршрутом.

Когда они оставили крошечную агломерацию позади, она свернула на узкую дорогу, которая круто спускалась по склону холма. Энзо ловил лишь случайные проблески океана, прежде чем внезапно он открылся перед ними, лунный свет серебром отражался на его нетронутой поверхности. И там, среди скал естественного залива, глубоко врезавшегося в склон холма, лежала крошечная гавань Порт.

Каменная стена гавани перекрывает вход в нее, оставляя только самый узкий канал для прихода и отплытия лодок. В защищенных водах залива у причала было привязано с полдюжины маленьких лодок, над которыми возвышался большой белый дом, сиявший в лунном свете.

Элизабет сделала снимок на вершине холма, где мост перекинут через пляж внизу. “Сейчас трудно представить, что эти флотилии тунцов заходят в эту крошечную гавань и выходят из нее. Но они сделали, и место было оживленным. Маленькой девочкой я часто сидела на набережной, наблюдая, как они выгружают улов, и ждала моего отца. Я знала все эти лица. Лица островитян. Красные и обветренные. Такая тяжелая жизнь, месье Маклеод. Мы не осознаем, как нам повезло ”. Она погрузилась в кратковременные размышления. “Но мы вернемся в другой раз, и я покажу тебе свой дом, если тебе интересно. И старая рыбоперерабатывающая фабрика ”. Она кивнула на холм справа, где стояло большое здание, темное и пустое, наследие навсегда ушедшего образа жизни.

“Мне бы этого хотелось”.

“На солнце выглядит лучше”. Она завела двигатель, проехала по мосту, резко свернула налево на дальней стороне и помчалась по невероятно узкой улочке между побеленными коттеджами.

Они срезали путь через Ле-Бург и вскоре направлялись на восток, вдоль северного побережья, туда, где дорога спускалась к пляжу в Порт-Мелите. Энцо закрыл глаза, вдыхая аромат женщины за рулем, позволяя виски свободно нести его туда, куда ему заблагорассудится. Только когда машина остановилась, он снова открыл глаза, осознав, что погрузился в сон.

Фосфоресцирующее море омывало песчаный полумесяц в бухте под коттеджем Киллиана. Элизабет устроилась под деревьями, которые возвышались над пляжем, и снисходительно улыбалась ему. “Теперь вы можете просыпаться, месье. Ваш лимузин прибыл к месту назначения”.

“О, Боже мой!” Энзо сел. “Надеюсь, я не храпел”.

“Совсем чуть-чуть. Я просто сделала радио погромче”. Она рассмеялась, увидев ужас на его лице. “Просто шучу, месье Маклауд”.

Он застенчиво улыбнулся. “Энцо”.

“Что ж, Энцо, я рад сообщить, что храп не входит в число твоих пороков. Но ты действительно разговариваешь во сне”.

“Должен ли я?”

“У нас был очень интересный разговор. Только когда мы добрались до Кервайе, я поняла, что ты разговариваешь сама с собой”. Она засмеялась. “И я тоже”.

Энзо смотрел на нее, не уверенный, принимать ее всерьез или нет, пока не увидел огонек в ее глазах. Затем он усмехнулся. “Спасибо, что подвезла, Элизабет. И я буду с нетерпением ждать, когда увижу Портвейн, залитый солнцем ”. Он сделал паузу, открывая пассажирскую дверь. “Мне это не приснилось, не так ли?”

Она громко рассмеялась. “Нет, Энцо. Тебе это не приснилось. Спокойной ночи”.

Он стоял и смотрел, как она развернула внедорожник и завела двигатель, быстро ускоряясь вверх по холму, обратно в ожидающие объятия мужчины, который любил ее. И во второй раз за ночь ему пришлось погасить маленький огонек зависти, вспыхнувший внутри него.

Он пересек песчаную парковку и направился к дорожке, которая вела к дому, и когда он открыл ворота, входная дверь распахнулась, залив сад перед домом желтым светом. Джейн Киллиан вышла на порог. “Что случилось? У тебя сломалась машина?” Ее голос звучал пронзительно, странно напряженно.

“Нет. Слишком много выпил. Жена доктора Сервата отвезла меня домой”.

“Элизабет Серват?”

Он услышал тон в ее голосе, который предполагал не только удивление. “Я была у них дома. Доктор тоже слишком много выпил”. Почему он чувствовал необходимость объяснять это ей? Он поднялся по ступенькам к двери.

“Она привлекательная женщина”.

“Она такая”. Мгновение они стояли очень близко друг к другу.

Джейн придержала для него дверь, и он с благодарностью перешел от леденящего ночного холода к прокуренному теплу коттеджа. Он присел на корточки у камина, потирая руки перед тлеющими углями, и заметил пустой стакан на стуле Джейн. Он заметил, что она пересекает комнату позади него, и поднял глаза, когда она протягивала ему стакан виски.

“Я думаю, может быть, с меня уже достаточно на сегодня”.

“Еще одна не повредит. Я ненавижу пить в одиночестве. И, в любом случае, мне не помешала бы еще одна”. Она снова наполнила свой бокал и опустилась в кресло, поднося его к губам и наблюдая за ним, когда он присел на краешек кресла напротив. “У нас сегодня вечером был посетитель?”

Энцо нахмурился. “Кто?”

“Я не знаю. Кто-то, кто припарковался чуть дальше по дороге и остаток пути прошел пешком, чтобы я не слышал шума машины”.

Туман от виски в голове Энцо, казалось, внезапно рассеялся, и он обнаружил, что может сосредоточиться. “Расскажи мне”.

“Здесь так тихо по ночам, Энцо. Я услышала скрип калитки. Сначала я подумала, что это ты, и не могла понять, почему ты не поехал прямо к берегу. Я подошел к окну, но там никого не было. По крайней мере, я никого не мог разглядеть. Она сделала глоток виски, и он впервые заметил, какой бледной она выглядела. “Затем я прошел на кухню, но оставил свет выключенным. И из окна я увидел, как кто-то пересекает лужайку. Просто тень среди деревьев, направлявшаяся к пристройке. И тогда я подумал, что это, должно быть, ты, открыл дверь и позвал тебя по имени ”.

“Это был не я, Джейн.

“Теперь я это знаю”.

“Вы видели, кто это был?” Ее рука слегка дрожала, когда она делала еще один глоток.

“Я никого не мог разглядеть. И кто бы это ни был, он не ответил на мой звонок. Поэтому я включил наружное освещение. Оно заливает светом весь задний двор ”.

“И ты кого-нибудь видел?”

“Фигура, пробирающаяся сквозь деревья, убегающая от пристройки, а затем перелезающая через бамбуковый забор сзади”.

“Как ты думаешь, кто-то пытается вломиться?”

“Я не знаю. Но я закрыл ставни и запер заднюю дверь, и сидел здесь с включенным светом, ожидая твоего возвращения. Я не думал, что ты придешь так поздно”.

Он осушил свой стакан и встал. “Я не предполагаю, что вы пошли проверить, нет ли каких-либо признаков взлома?”

Она рассмеялась пронзительным смехом, лишенным юмора. “Нет, я этого не делала”.

“Тогда мне лучше взглянуть”.

Она встала. “Я пойду с тобой”. И она пошла взять пальто с вешалки в прихожей и последовала за ним на кухню. Она включила наружный свет, прежде чем отпереть дверь и взять фонарик с кухонной столешницы.

Сад лежал неподвижно и безмолвно, на траве белел иней. Энцо взял у Джейн фонарик и посветил им на лужайку. Цепочка следов на инее вела от стены дома к двери пристройки, а затем снова прочь к задней ограде, вторая цепочка следов располагалась дальше друг от друга, указывая на бегство и спешку. Энцо присел, чтобы рассмотреть их, но они были потертыми и нечеткими, быстро исчезая по мере того, как крепчал мороз.

Он посветил фонариком на ручку и замок двери в пристройку. Но не было никаких признаков какой-либо попытки взлома. Он слышал прерывистое дыхание Джейн рядом с собой и не был уверен, от страха это или от холода. Он отпер дверь и распахнул ее. Сразу же его взгляд привлек сложенный листок бумаги на полу в холле. Очевидно, посетитель подсунул их под дверь. Он включил свет и наклонился, чтобы поднять его, когда Джейн закрывала за ними дверь. “Что это?” Она заглянула через его плечо, чтобы прочитать вместе с ним, когда он открывал письмо. Записка была короткой и загадочной.

ВЫ ЗНАЕТЕ, КТО я. СЕГОДНЯ УТРОМ МЫ ВМЕСТЕ ВИДЕЛИ КЕРЖАНА. Я ДОСТАТОЧНО ДОЛГО ДЕРЖАЛ ЯЗЫК ЗА ЗУБАМИ, месье. Я РАССКАЖУ ТЕБЕ ТО, ЧТО знаю, ПРИ УСЛОВИИ, ЧТО ТЫ ПООБЕЩАЕШЬ НЕ УПОМИНАТЬ МОЕ ИМЯ. Меня НИКТО НЕ УВИДИТ С ТОБОЙ. ВСТРЕТИМСЯ ЗАВТРА вечером, в 19:30, На ТРУ ДЕ Л'Энфер. ПОД СТАРОЙ НЕМЕЦКОЙ ОГНЕВОЙ ТОЧКОЙ ЕСТЬ БУНКЕР. Я БУДУ ЖДАТЬ ТЕБЯ ТАМ.

“С кем ты был этим утром, когда увидел Кержана?” Джейн подняла на него глаза, теперь полные любопытства.

“Женщина, которая служит в Доме прессы. Тощая женщина с короткими вьющимися седыми волосами”.

“Мадам Бланк? Это она подсунула записку под дверь?”

Энцо скептически поднял бровь. “Ну, кто-то хочет, чтобы я так думал. В чем суть дела?”

“Едва ли не самое опасное место на острове. Достаточно скверно и при дневном свете. Но вы, конечно же, не захотите выходить туда в темноте”.

“Почему это опасно?”

“Что ж, очевидно, вы понимаете значение слова ”Путь наверх"".

Он кивнул. “Буквально “адская дыра’. Или “адская дыра”."

“Это огромная трещина в скалах на южной стороне острова, Энцо. Была ли она пробита морем или каким-то геологическим сдвигом, я не знаю. Но глубина его, может быть, семьдесят или восемьдесят футов, и он осыпается по всем краям. Во время прилива, в штормовую погоду, море врывается в него, поднимая брызги на сотни футов в воздух. И они говорят, что вы можете услышать его рев на мили вокруг. Сам дьявол взывает из ада ”.

Он увидел, что теперь она дрожит, несмотря на пальто. Температура в пристройке резко упала, даже с прошлой ночи. “Ты замерзла”, - сказал он и обнял ее, как для утешения, так и для тепла. Она ответила, скользнув руками под его куртку и обхватив его за талию, чтобы крепко прижать к себе. Он чувствовал, как дрожит ее тело.

“Не выходи туда”, - сказала она. “Я бы чувствовала себя ужасно, если бы с тобой что-нибудь случилось?

“Почему со мной должно что-то случиться?”

“За последние годы в труу погибло много людей, Энцо. Они подошли слишком близко к краю, и земля ушла у них из-под ног. Теперь они оцепили все вокруг веревками”.

“Так что, если я останусь внутри веревок, со мной все будет в порядке. И я уверен, ты одолжишь мне свой фонарик”.

Она посмотрела на него, и ее лицо, казалось, было очень близко к его лицу. Он почувствовал ее дыхание на своей шее и почувствовал исходящий от нее запах виски. “Конечно. Но я все равно предпочел бы, чтобы ты не ходил ”.

“Никто не рисковал, Джейн. Вот почему я здесь. Ты все еще хочешь выяснить, кто убил твоего тестя?”

“Только не ценой другой жизни. Никакого риска, Энцо, пожалуйста. Мне совсем не нравится, как это звучит”.

И, по правде говоря, Энцо тоже. Все в нацарапанном послании, которое он держал в руке, вызывало противоречивые нотки. Он прекрасно знал, что не мадам Бланк приложила ручку к бумаге, чтобы написать эти слова. Если бы ей было что сказать ему, она могла бы сказать это где угодно и когда угодно. Но кто-то явно хотел застать его одного в изолированном и опасном месте, и хотя это казалось очевидной ловушкой, он знал, что единственный способ выяснить, кто ее расставил, - это заглотить наживку.

Глава девятнадцатая

“Сегодня днем я установила обогреватель в твоей комнате”, - сказала Джейн. “Прости, я должна была сделать это раньше. Но я не думала, что будет так холодно. Я лучше покажу тебе, как это делается.” И она высвободилась из его объятий и начала подниматься по лестнице в спальню.

Энзо последовал за ней со странным чувством тревоги внизу живота. Он был совершенно уверен, что ему не нужна Джейн Киллиан, чтобы показать ему, как выключать и включать обогреватель. Но он увидел, как покачиваются ее бедра на лестнице перед ним. Почувствовал слабый, стойкий аромат духов, который она оставила после себя. И, как ни странно, это напомнило ему о том, как журналист из Западной Франции описал бывшую Аржелу Монтен как ароматную. Прошло много времени с тех пор, как он был с женщиной, и его послужной список в отношении неправильного выбора, вероятно, только усилился из-за ослабленной виски сопротивляемости искушению.

Поднимаясь по лестнице, он пытался убедить себя, что неправильно истолковывает сигналы. Но нет, три предыдущих вечера она раздевалась в полностью освещенной спальне за незакрытым ставнями окном напротив. Его опасения начали уступать место первым проблескам желания.

В комнате было уже тепло, когда он вошел в нее. Джейн сказала: “Закрой за собой дверь и сохраняй тепло внутри. Обогреватель включен уже несколько часов”.

Он увидел, что шторы на окне были задернуты. Чтобы сохранить тепло внутри? Или потому, что она знала, что сегодня шоу не будет. Она сняла пальто и бросила его на кровать.

“Я поместил его здесь, под наклоном потолка, чтобы он помогал циркулировать теплу по комнате. Тебе следовало раньше сказать мне, что здесь так холодно. Я бы сделала это раньше ”. Она присела на корточки перед обогревателем. “Управление здесь сбоку. Два переключателя и термостат. Я установил его на полную, с термостатом на семьдесят. Ты можешь регулировать его, как тебе нравится. Она снова встала и повернулась к нему лицом. Теперь ее лицо раскраснелось, янтарно-карие глаза расширились. Они, казалось, сияли, и Энцо увидел в них голод, намерение, от которого у него перевернулся желудок.

На ней был обтягивающий свитер с V-образным вырезом и глубоким декольте. Свет лампы на прикроватном столике, казалось, подчеркивал блики на ее коротких каштановых кудрях. Энзо обнаружил, что его взгляд невольно прикован к контуру ее груди, затем вернулся к прекрасным, полным губам, на которых был лишь намек на румянец. У него пересохло во рту.

“Ты смотрел, не так ли?” - спросила она.

Казалось, прошло много времени, прежде чем он обрел дар речи, чтобы ответить. “Да”. Это был едва слышный шепот в тишине комнаты.

“Я хочу тебя”. Ее глаза не отрывались от его глаз, пока она медленно, осторожно приближалась к нему. Она остановилась перед ним и запустила руки под его куртку, чтобы стянуть ее с плеч. “Я хотел тебя с того момента, как впервые увидел”.

Ее руки снова опустились на его грудь, расстегивая рубашку, и затем он почувствовал ее кожу на своей. Ее ладони коснулись его сосков. И он понял, что заблудился.

***

Комнату освещал только свет цифровых часов на соседнем столике, слабое красное свечение углубляло тени, когда они двигались в медленном унисоне под простынями. Ее кожа была мягкой и теплой рядом с его, и она казалась маленькой и нежной под его руками. Ее страсть была такой острой, что он успокоил ее нежными поцелуями в шею и плечи, чувствуя, как она поднимается под ним, сильно прижимаясь к нему бедрами. Ее пальцы впились в его спину, ноги обвились вокруг него, на удивление сильные. Рука скользнула за его талию, чтобы найти его, обнять его и направить к ней. Его рот нашел ее соски, и он почувствовал, как его собственный контроль ускользает.

Затем зазвонил телефон.

“Не обращай на это внимания”, - задыхаясь, прошептал ее голос в темноте.

Но было трудно сохранять фокус, поскольку один длинный одиночный звонок следовал за другим, проникающим, настойчивым. Он скользнул ртом по ее груди, чувствуя, как ее пальцы сжимаются вокруг него, когда включился автоответчик, и голос мужчины, давно умершего, заполнил комнату.

“Это Адам Киллиан. Пожалуйста, оставьте сообщение после звукового сигнала”.

“Черт!” - услышал он ее слова, когда прозвучал длинный гудок. “Я так и не изменила сообщение”.

Женский голос последовал за голосом Киллиана. Голос, странно знакомый Энзо. Но прошло мгновение, прежде чем он узнал его.

“Привет, Энзо? Надеюсь, это правильный номер. Мне его дал Роджер. Он сказал, что понятия не имеет, когда ты вернешься. И я больше не могу ждать. Итак, если Мухаммед не придет на гору ...”

Джейн перестала двигаться под ним, ее хватка на нем ослабла. “Кто это?”

“Я прибуду завтра на пароме в обеденное время. Было бы здорово, если бы ты смог заехать за мной. Я так понимаю, у тебя есть место, где я могу остановиться. Если нет, ты можешь забронировать мне номер в отеле. Тогда увидимся”. И она повесила трубку.

Джейн и Энзо лежали в постели совершенно неподвижно, как будто кто-то нажал кнопку "пауза". Молчание между ними, казалось, длилось вечность. Наконец, Энзо сказал: “Это была Шарлотта”.

Она выскользнула из-под него и откатилась, чтобы лечь рядом с ним, слепо уставившись в потолок. “А Шарлотта где?”

“Друг”.

“Любовник?”

Он не был уверен, как ответить, и думал о том, как сформулировать свой ответ.

“Слишком долго. Твоя нерешительность говорит сама за себя”.

“Я уже давно с ней не спал”.

“Кажется, она очень хочет тебя видеть”.

“Мы встретились в Париже перед моим отъездом. Она хотела поговорить. Но у меня не было времени”.

“И она не может дождаться”.

“По-видимому, нет”.

Он слышал ее медленное, ровное дыхание в темноте. “Я полагаю, ты захочешь, чтобы она осталась здесь”.

“Я не знаю. Я не думал об этом”.

“Ну, ты же не поселил бы ее в отеле, не так ли?”

“Думаю, что нет”.

“А гостевая спальня в доме забита коробками. Так что это должно быть здесь”.

“Я полагаю, так и будет”.

Он услышал звук откидываемого покрывала, и она встала, силуэт ее обнаженного тела был едва виден в слабом свете часов. “Тогда нам лучше не пачкать постель. Потому что мне действительно не хочется менять простыни ”. Она включила лампу рядом и пересекла комнату, подбирая свою одежду с того места, где она ее бросила.

“Джейн...”

Она начала одеваться. “Да?”

“Тебе не обязательно уходить”.

“Думаю, что да”.

Он положил голову на подушку и закрыл глаза, слушая звуки того, как она одевается, затем ее пальто подняли с кровати. Она ничего не сказала, когда открыла дверь, и он услышал ее шаги на лестнице, затем входную дверь, закрывшуюся за ней, когда она выскользнула в ночь.

“Черт!” Его разочарование эхом разнеслось по комнате. Казалось, что даже несмотря на то, что Шарлотта была не готова посвятить себя ему, она все еще была полна решимости, даже на расстоянии, убедиться, что никто другой тоже не сможет.

Глава двадцатая

Энцо сидел на террасе кафе де ла Жете, чувствуя, как солнце согревает его лицо. Оно наконец-то выжгло прохладу из утреннего воздуха. Сегодня в порту было тихо. Был Туссен, День всех Святых, и большинство магазинов были закрыты. Открытыми оставались только бары, рестораны и кладбище.

Однако, как обычно, прибытия парома ждала вереница автомобилей. Энцо видел, как оно появлялось из дымки на другой стороне пролива примерно пятнадцать минут назад, наблюдая со странным чувством ужаса, как оно медленно увеличивалось в размерах, прорезая себе путь сквозь воду, как сквозь стекло. Вокруг него вспыхивали белые треугольники, маленькие парусные лодки на солнце кружили, как чайки, когда он приближался к гавани. Он мог видеть лица пассажиров на верхней палубе, портвейн, наполняющий их глаза, то чувство волнения и приключения, которое всегда сопровождало прибытие на остров. Место, стоящее особняком, другое, в чем-то экзотическое.

Только когда они сошли на берег и пассажиры стали подниматься по трапу на причал, он наконец увидел среди них Шарлотту. Вопреки себе, он почувствовал, как его сердце пропустило удар. Она была выше большинства других пассажиров, ее длинные черные кудри струились позади нее. Ее черное пальто было распахнуто, развеваясь вокруг ног при ходьбе. Под ним на ней был толстый вязаный серый джемпер, обтягивающие расклешенные джинсы и белые кроссовки. Длинный красный шарф был обернут вокруг ее шеи, один конец перекинут через плечо и свисал по спине. Она несла маленькую дорожную сумку. Значит, Энцо подумал, что она не собиралась оставаться надолго. И он задался вопросом, зачем она пришла.

Он оставил несколько монет на столе рядом со своим пустым стаканом из-под Перье и пошел по булыжной мостовой к концу причала. Этим утром у него немного побаливала голова, когда молчаливая Джейн отвезла его в Ле-Бург за джипом. Она не упоминала предыдущую ночь, но теплота, которую она проявила к нему ранее, исчезла, как мороз, сменивший солнечный свет в конце дня. Кофе и несколько стаканов газированной воды прогнали головную боль, а легкое похмелье уступило место голоду.

Шарлотта целомудренно поцеловала его в обе щеки и вручила ему свою дорожную сумку. Затем отступила и окинула его оценивающим взглядом. “Ты выглядишь усталым”.

“Спасибо. Ты тоже хорошо выглядишь”.

“Тогда вы, очевидно, получили мое сообщение”.

“Очевидно”.

“Было поздно, когда я позвонил. Полагаю, тебя где-то не было”.

Он не хотел описывать ей сцену в своей спальне, когда она оставила свое сообщение. Но и лгать тоже не хотел. “Прошлой ночью я был в доме местного врача и его жены. У него было очень хорошее виски ”. Он улыбнулся. “Слишком хорошее. Его жене пришлось отвезти меня домой”.

Она приподняла бровь и посмотрела на него с усталым весельем, которому недоставало нежности. “Значит, ничего не меняется”. И он почувствовал выговор, как непослушный школьник, застигнутый за курением за навесом для велосипедов. “Я голоден. Можем мы где-нибудь поесть?”

***

Как только они вошли в ресторан, он понял, что было ошибкой приводить ее в Auberge du Pecheur. Официантка лучезарно улыбнулась ему. “Это месье Маклауд, не так ли? Вы были той ночью с мадам Киллиан”. Как будто он не заметил.

Когда она проводила их к столику и взяла пальто Шарлотты, Шарлотта посмотрела на него поверх цветов, которые стояли на столе между ними. “Мадам Киллиан?”

“Я расследую смерть ее свекра. Она унаследовала дом, где он был убит. Там я и остановился”.

“С ней и ее мужем?”

“Она вдова”.

“Ах. Это объяснило бы, почему ты ужинал с ней наедине прошлой ночью”.

“Он умер почти двадцать лет назад”.

Шарлотта кивнула. “Хорошо. Тогда опытная вдова. Не хочешь рассказать мне об этом деле?”

“Тебе действительно интересно?”

“Да, это так”.

Итак, он рассказал ей. О звонке Киллиана Джейн в ночь его убийства. Кабинет сохранился нетронутым с момента его смерти. Записки, которые он оставил своему сыну, которые не имели смысла. И о человеке, которого все считали виновным, но которого судили и оправдали. Она внимательно слушала. Темные глаза расширились от неподдельного интереса, умные глаза впитывали детали, которые, он знал, она будет молча обрабатывать, анализировать. Он никогда не знал никого с более аналитическим складом ума. И она сразу перешла к вопросу, который беспокоил Энцо с самого начала. “Зачем кому-то понадобилось убивать умирающего человека?”

“Это зависит от того, знал ли он, что Киллиан умирает”.

“Но, как вы описываете ситуацию, ему оставалось жить всего несколько недель. И, должно быть, так оно и выглядело. Даже его убийца увидел бы это”.

Энзо кивнул. “Это всегда беспокоило меня. Единственная причина, которую я могу придумать для тех, кто хочет его убить ...”

“Это значило бы заставить его замолчать”. Шарлотта закончила за него. “Поэтому, когда он позвонил своей невестке, он не боялся смерти. Он боялся того, что умрет вместе с ним”.

“Вот почему он оставил зашифрованные записки для своего сына”.

“Которые никто не может расшифровать. Вы позволите мне их увидеть?”

“Конечно”.

“И этот человек, Кержан. Что Киллиан мог знать о нем такого, что он хотел бы сохранить в секрете?”

“Ничего, насколько я могу видеть. Единственное, что кто-либо знает наверняка, что он знал о Кержане, это то, что у него был роман с женой чиновника мэрии. Но к тому времени, когда Киллиан был убит, все на острове знали об этом. Мотивом, который полиция приписала Кержану, была месть ”.

“Для чего ему потребовалось бы подождать всего несколько недель”.

“Смерть по естественным причинам вряд ли можно назвать местью. Кроме того, он мог быть пьян или просто неуправляем. Говорят, что у него ужасный характер ”.

“Вы, кажется, особенно стремитесь следовать линии Кержана. Вы думаете, это сделал он?”

“На самом деле...” Энзо подумал об этом. Было приятно, что кто-то задает ему подобные вопросы, заставляет его выкристаллизовать свои мысли. “Я не думаю, что понимаю. Но есть что-то в нем и в его истории, что не звучит правдиво. Этого не было ни тогда, ни сейчас.

Впервые Шарлотта улыбнулась. И немного напряжения, которое она принесла с собой, казалось, ускользнуло. “Это интересный случай. Возможно, на этот раз вам придется руководствоваться разумом, а не наукой ”.

“Или и то, и другое”.

Она наклонила голову, улыбаясь в знак согласия. “Или и то, и другое”.

Официантка принесла меню на стол и положила его на стул. “Сегодня особое блюдо - жареный морской окунь”, - сказала она и удалилась, предоставив им самим выбирать.

Шарлотта пробежала глазами по длинному списку вариантов. “Где я остановлюсь?”

“Кабинет Киллиана находится в пристройке к дому. У меня есть комната над ним”.

“Только одна кровать?”

Он посмотрел на нее. “Это проблема?”

“Полагаю, что нет. Я не останусь надолго”.

Он кивнул в сторону ее дорожной сумки на полу рядом со столом. “Я так и понял”. Он поколебался. “Ты не хочешь рассказать мне, почему ты здесь?”

Она покачала головой. “Нет. Для этого еще будет время”. Напряжение вернулось. “Думаю, я выберу что-нибудь особенное”.

Послеполуденный солнечный свет был мягким, когда он косо падал через океан с юго-запада, теперь теряя свою силу, окончательно признавая поражение потоку холодного воздуха, притягиваемого антициклоном прямо из арктики. Шарлотта смотрела из окна джипа Энцо на плоские, незасеянные поля и деревья, сбрасывающие листья. “Как люди проводят время в таком месте, как это?”

“Как люди проводят время где угодно. Дома или на работе. Как ты. Ты можешь жить в Париже, но вряд ли когда-нибудь переступишь порог”.

Она бросила на него холодный взгляд. “Что это значит?”

“Это означает, что вы почти никогда не переступаете порог своего дома. Вы живете, работаете, едите, спите - все в одном и том же месте. С таким же успехом вы могли бы жить на Луне, несмотря на всю разницу, которую это имело бы ”.

“За исключением того, что лунные люди, как известно, хорошо уравновешены и вряд ли когда-либо нуждаются в терапевте”.

Энзо ухмыльнулся. Это было больше похоже на старую Шарлотту. “Это правда. Я полагаю, тебе нужно жить в таком месте, как Париж, чтобы в твоей практике было полно параноиков и психотиков”.

“О, я уверен, что в таком месте, как это, их тоже немало”.

“Да, но, вероятно, недостаточно, чтобы удержать тебя в бизнесе”.

В конце длинного прямого участка дорога пошла вниз, к пляжу в Порт-Мелите, и Энцо загнал свой джип под деревья. Шарлотта вышла и прошла мимо каменных скамеек, чтобы посмотреть вниз на песчаный полумесяц. Бриз с моря откинул волосы с ее лица, и Энцо увидел ее изящные, вылепленные скулы, линию подбородка, слегка насмешливый изгиб губ. И он вспомнил, почему она сначала показалась ему такой привлекательной. “Это красивое место”. Она повернулась и посмотрела в сторону белого коттеджа Киллиан с голубыми ставнями. “Это он?”

Он кивнул. “Да”.

“Тогда, я полагаю, было бы всего лишь вежливо представить меня мадам Киллиан, прежде чем ты потащишь меня в свою спальню”.

Джейн открыла входную дверь и придержала ее, чтобы они могли войти. В ее поведении было что-то чопорное, странно официальное, ее улыбка была немного слишком застывшей, слегка напряженной. “Входите. Присаживайтесь. Могу я предложить вам чай? Кофе?”

“Нет, спасибо”. Шарлотта села в кресло, на которое ей махнула Джейн, скрестила ноги и откинулась на спинку, как будто пришла в гости к старому другу.

Энзо мог видеть оценивающий взгляд Шарлотты, когда она пробежалась глазами по англичанке. Оценивающий взгляд Джейн, встретившей его, был очень похож. Две самки одного вида, каждая оценивает конкуренцию, которую другая может предложить за единственного доступного самца. “Шарлотта - психолог в Париже”, - сказал он, надеясь отвлечь их от ритуала. “У нее своя практика. И на самом деле она получила образование судебного психолога в Штатах. Поэтому парижская полиция иногда обращается к ней за помощью ”.

“Только в крайнем случае”, - сказала Шарлотта. “Не дай Бог, чтобы шовинистическому французскому полицейскому истеблишменту пришлось обратиться за помощью к женщине”.

Улыбка Джейн сразу же немного потеплела, как будто они с Шарлоттой каким-то образом соединились, нашли общее дело против общего врага. Мужчины. Энцо неловко поерзал. Он встал. “В любом случае, я обещала показать кабинет Шарлотты Адам. Если ты не против. У нее наметанный глаз”.

“Конечно”. Джейн встала и протянула руку для пожатия Шарлотте. “Было приятно познакомиться с вами. Если вам там что-нибудь понадобится, просто дайте мне знать”.

“Спасибо, я так и сделаю”. И когда Шарлотта и Энзо шли через лужайку в удлиняющихся тенях, она сказала: “Она привлекательная женщина”.

“Да”.

“Я полагаю, вы каждый вечер ужинаете вместе”.

“На самом деле только дважды”.

Когда они подошли к двери пристройки, сбоку от здания появилась черная кошка, важно прошествовавшая мимо Энцо с поднятым хвостом и потершаяся о ноги Шарлотты. Он мягко мяукнул, и глубокое рокочущее мурлыканье зародилось в его горле. “О-о-о”. Шарлотта наклонилась, чтобы погладить его, и он выгнул спину, прижимаясь к ее руке, когда она провела по нему до хвоста. “Как его зовут?”

“Понятия не имею”. Энцо уставился на это и вспомнил ощущение иголок в голове, когда кошка приземлилась ему на голову с верхней части двери кабинета. И затем, снова, тот испуг, который это вызвало у него, когда он наблюдал из тени деревьев, когда возвращался домой двумя ночами ранее.

“Это принадлежит Джейн?”

“Я не знаю, чье это”.

Шарлотта подняла глаза, уловив его тон. “Я не знала, что ты имеешь что-то против кошек. Тебе достаточно хорошо нравится Зик, не так ли?”

“Зик не похож на других кошек”, - сказал он и имел в виду именно это. Кот Шарлотты был больше похож на инопланетянина, с коротко подстриженной кремовой шерстью на тощем теле и глазами-блюдцами на чересчур большой голове. “Этот преследует меня. Бродит по заведению в любое время суток. Однажды даже удалось проникнуть внутрь, я не знаю как”.

Она засмеялась и встала. “Может быть, это призрак Адама Киллиана”.

Но он не ответил на ее смех. Почти точно такая же мысль пронеслась в его собственной голове в те мрачно-нереальные предрассветные часы. Несерьезная мысль, конечно. Но тот же самый, который только что озвучила Шарлотта. Он почувствовал, как по его телу пробежала легкая дрожь, и подумал, не было ли это просто от холода.

На этот раз он был осторожен, чтобы не дать коту проскользнуть незамеченным, удерживая его на расстоянии ногой, пока не закрыл дверь. Он включил свет и толкнул дверь в кабинет Киллиана. Шарлотта вошла и встала в центре зала. Ее глаза блуждали повсюду, пробегая вдоль книжных полок, бросая взгляд на его письменный стол, пятно крови на полу. “О боже”, - сказала она. “Ты можешь чувствовать его”.

Энцо кивнул. “Ты можешь”.

“Такое ощущение человека в этой комнате”. Она повернулась к Энцо. “Никто не беспокоился почти двадцать лет?”

“Да”.

“Как будто он все еще жив. Каждая его грань здесь. Комната похожа на воплощение его духа. Место, где он все еще пребывает, все еще живет”. Она повернулась к нему с сияющими глазами. “О, Энцо, он разговаривает с нами. Рассказывает нам о себе. Все, что нам нужно делать, это уметь слушать. Покажи мне записи”.

Итак, он повел ее на экскурсию по загадочным сообщениям, оставленным Киллианом своему сыну. Список сообщений и наклейте его на холодильник. Запись в настольном ежедневнике, наклейка, приклеенная к настольной лампе. Перевернутое стихотворение на стене. Она озадаченно покачала головой. “Все на английском”, - сказала она. “Если ты не можешь разобраться в этом, я не знаю, как смогу я”. Она вернулась к книжным полкам и прошлась вдоль них, просматривая мириады названий. “Какой была его профессия?”

“Он работал в Лондонском университете. Эксперт по тропической медицинской генетике”.

Она подняла голову и позволила своим глазам блуждать по красочному ряду книг на эту тему. “Хммм. Да. Однако он не был англичанином, не так ли?”

Энзо удивленно поднял брови. “Откуда ты это знаешь?”

Она повернулась и провела кончиками пальцев по ряду книг на средней полке. “У какого носителя английского языка могло быть так много книг по английской грамматике и лексике? Если, конечно, он сам этому не учил”.

Энцо улыбнулся. “Не могли бы вы сказать мне, какой национальности он был?”

“Польский, я бы сказал”.

На этот раз он удивленно поднял брови. “Откуда ты это знаешь?”

Она указала на другой ряд книг на верхней полке. “Похоже, его интерес к истории распространялся только на две страны. Англию и Польшу. Одна из них - его приемный дом, другая - страна его рождения. В любом случае, это было бы моим предположением ”.

“Поздравляю, мадемуазель Ру, вы только что выиграли набор ножей для стейка и праздник на двоих в солнечной Варшаве”.

Что заставило ее улыбнуться. Но это была мимолетная улыбка, потерявшаяся, когда ее внимание вернулось в комнату. Она подошла к рабочему столу Киллиана, ни к чему не прикасаясь, но долго смотрела на него. Затем она открыла картотечный шкаф и позволила своим глазам блуждать по рядам вкладок в файлах о приостановке работы. А, Б, В ... Она задвинула верхний ящик и открыла тот, что под ним, перебирая папки, как будто что-то могло сообщиться само собой при прикосновении. Затем она подошла к его столу и стала перебирать ящики один за другим, на этот раз ни к чему не прикасаясь. Просто смотрела. После чего она долго стояла, скрестив руки на груди, ее шарф свисал почти до колен, глаза блуждали по комнате, останавливаясь на картинах и витринах, аккуратно выстроенных на противоположной стене, одна над другой.

Энзо наблюдал за ней. Физически она привлекла его с первого момента их встречи. Но его соблазнил ее разум. Когда им было хорошо вместе, это было замечательно, но такое случалось слишком редко. Дистанция, которую она сохраняла между ними, расстраивала его до безумия. В то время как он отдался бы ей полностью, она превыше всего ценила свою независимость и слишком явно дала понять, что не откажется от нее ради него. Он отвел от нее взгляд, чтобы снова оглядеть комнату. “У Киллиана был очень упорядоченный ум”, - сказал он.

Шарлотта выглядела задумчивой. “Более чем упорядоченно, Энцо. Одержимый. Это был зацикленный мужчина. Все должно было быть на своих местах. Место, которое он для этого создал ”. Она указала. “И эти витрины на стене. Посмотри на них. Должно быть, он снимал с потолка. И между рамами. Бьюсь об заклад, между ними нет разницы ни в сантиметре. Я могу представить его как человека, поглощенного рутиной, делающего одни и те же вещи одним и тем же способом каждый день. Привнося порядок в хаос жизни ”. Она подошла, чтобы повнимательнее рассмотреть витрины. Ряды насекомых, аккуратно приколотых к нетронутым спинкам. “Человека тянет к насекомым. Существа, которые живут короткой, ничем не ограниченной жизнью, но жизнью, которая также вращается вокруг ритуала и рутины. Подумайте о пчеле, ритуальных танцах, порядке в улье. Организационные качества муравья. Кажущаяся случайность бабочки. Такая короткая жизнь, но вынужден проводить ее, перелетая с одного цветка на другой - одного из природных опылителей. Жизнь насекомых, должно быть, казалась ему необыкновенной. Захватывающей, но противоречивой. Бесплатные, но упорядоченные. Короткие, но насыщенные ”.

“Итак, что все это говорит тебе о нем?”

Она перевела задумчивый взгляд в его сторону. “Я бы предположил, что этот человек провел некоторое время в тюрьме”.

Из всех выводов, к которым она могла бы прийти, это был не тот, который Энцо мог когда-либо предвидеть. “Почему?”

“Люди, которые теряют свою свободу, цепляются за вещи, которые придают их жизни смысл, Энцо, причину существовать. Порядок, рутина, ритуал, что-то, что отмечает течение времени, придает ему форму.” Она подняла бровь. “Я права?”

“Понятия не имею. Сидел ли он в тюрьме в Великобритании или в Польше, Джейн либо не знает, либо не сказала мне”.

“Тогда лучше спроси ее. За одним из ваших совместных ужинов”. И пренебрежительным взмахом руки она отправила Адама Киллиана обратно в могилу, как будто он не имел никакого значения. Она покончила с ним. “А теперь ты можешь показать мне, где я собираюсь провести ночь”.

Он поднял ее дорожную сумку с того места, где положил ее на стул, и повел ее в холл, а затем вверх по лестнице в крошечную спальню на чердаке. Она смотрела из окна на лужайку, где последний дневной свет лежал длинными осенне-желтыми полосами, разделенными деревьями вдоль западной стороны сада. Роса уже оседала на траве и скоро побелеет, поскольку замерзнет при резких перепадах температур. Она повернулась спиной к свету и с любопытством оглядела комнату, остановившись, наконец, на неубранной кровати.

Энзо не хватало холода, который внезапно окутал их. Он был отвлечен. Было почти семь, и он знал, что ему потребуется почти тридцать минут, чтобы доехать на юг до Тру-де-л'Энфер и встретиться с автором записки. “Мне придется оставить вас на некоторое время”, - сказал он. “У меня встреча через полчаса”.

“Как долго ты с ней спишь?”

Вопрос прозвучал прямо из левого поля и застал его врасплох. “Что?”

“Ты здесь всего четыре ночи. Так что либо ты очень быстрая работница, либо ты уже знал ее”.

Энзо почувствовал, что краснеет, и удивился, почему он должен чувствовать какую-то вину. Она не имела права заставлять его чувствовать себя виноватым. “О чем ты говоришь, Шарлотта?”

Она кивнула в сторону кровати. “Прошлой ночью здесь спали два человека. Совершенно отдельный отпечаток, оставленный головами на каждой подушке”.

Энцо взглянул на смятые простыни и увидел, что голова Джейн оставила глубокую впадину на левой подушке. Он провел ночь, свернувшись калачиком в одиночестве на правой стороне кровати. Будь он проклят, если собирался защищаться, но он это сделал. “Мы никогда не были взаимоисключающими, ты и я, Шарлотта. Ты была той, кто с самого начала сделала это правилом”.

“Мужчины так легко находят любовь”, - сказала она. “Или, по крайней мере, секс. Кажется, они всегда путают одно с другим. Не думаю, что хочу спать в постели, где ты прошлой ночью занимался любовью с другой женщиной.”

Он раздраженно вздохнул. “Я этого не делал. Я мог бы. Но твой звонок положил этому конец. Ты хочешь это услышать?” Он подошел к автоответчику на прикроватном столике. “Твое сообщение все еще будет на пленке. Настоящий убийца страсти. Что там сказала Джейн, уходя ...? О, да. Нам лучше не пачкать кровать. Потому что мне действительно не хочется менять простыни. Его палец завис над кнопкой воспроизведения.

“Не надо!”

Он развернулся к ней лицом. “Чего ты хочешь, Шарлотта? Джейн Киллиан ни черта для меня не значит. Но я не сделан из камня. И тебя никогда не бывает рядом”. Его голос резко оборвался, прерванный потрясением от вида беззвучных слез, которые текли по щекам Шарлотты. Ее прекрасные карие глаза были затуманены и терялись за ними. “Что случилось?” Его вопрос прозвучал слабо, безнадежно неадекватно перед лицом ее очевидного страдания. Он шагнул к ней, чтобы обеспокоенно положить руку ей на щеку.

Но она отмахнулась от него, подошла к кровати и села на самый край, сложив руки на коленях. Она казалась странно раздавленной и хрупкой, что противоречило силе, которой, он знал, она обладала. “Я беременна”.

Два простых слова, произнесенных почти шепотом, которые навсегда изменили бы его жизнь. Шок от них лишил его возможности что-либо сказать и заставил затаить дыхание. Он стоял в тишине комнаты, слыша, как кровь пульсирует у него в голове. Наконец он обрел голос. “Как?” И не успел он произнести вопрос, как понял, насколько абсурдным это было. Мысль, которая не ускользнула от Шарлотты.

“Закон природы, Энцо. Ты трахаешь женщину без защиты, есть хороший шанс, что твоя сперма найдет ее яйцеклетки”.

Он почувствовал укол гнева, который был не совсем безоснователен. “Я думал, ты принял меры предосторожности”. Это то, что она всегда говорила ему.

“Несчастные случаи случаются”. Она вытерла слезы тыльной стороной ладони и провела кончиками пальцев под каждым глазом, чтобы удалить размазанную тушь. Она восстанавливала контроль над собой. Но было ясно, что она держалась за это на волоске.

“Когда?”

“О, примерно три месяца назад. Помнишь, ты был в Париже на той конференции? Мы ужинали. Ты купил ту бутылку Сен-Жюльена. Что это было ...?”

“Шато Лалан-Бори, 2004 год”.

“Да. А потом мы вернулись ко мне домой. Пили арманьяк и занимались любовью”.

Энзо хорошо это помнил. Это была долгая и страстная ночь. Шарлотта была теплой и нежной во время того визита, стремилась провести с ним время, почти неистовствовала в своих занятиях любовью. “Ты уверен, что это мое?”

Она резко повернула голову. Взгляд, который мог бы превратить его в камень. “Я не такая, как ты, Энцо”.

Он почувствовал одновременно выговор и злость и дал отпор. “Я не видел тебя три месяца, Шарлотта. Ты не ответила ни на один из моих звонков. И вдруг ты появляешься ни с того ни с сего и говоришь мне, что беременна - моим ребенком ”.

Ее голос был напряженным. “В моей жизни нет другого мужчины”.

“У меня не было бы другой женщины, если бы ты была готова посвятить себя мне”. Его гнев утих так же быстро, как и вспыхнул, и что бы еще ни занимало его разум, он верил, что она говорит ему правду. Она носила его ребенка.

“Мне сделали УЗИ”, - сказала она. “Это мальчик”.

Энцо закрыл глаза. У него были две прекрасные дочери. И он никогда не мог желать ничего большего. И все же каким-то образом, каким-то образом, о котором он никогда не позволял себе даже думать, сын сделал бы его жизнь полноценной.

“Я хотел сказать тебе в Париже. Но не в кафе, когда ты спешил на поезд”.

Даже когда она говорила, он вспомнил о своем рандеву и мысленно выругался. “Шарлотта… мы можем поговорить об этом позже?”

Она подняла глаза, широко раскрытые от недоверия. “Что плохого в "сейчас”?"

“Я же сказал тебе, что мне нужно идти. У меня встреча примерно через двадцать минут. Я уже опаздываю”.

“Тогда отмени это”.

“Я не могу”. Он вспомнил слова из записки, которую подсунули под дверь. Я достаточно долго держал язык за зубами, месье. Я расскажу тебе то, что знаю, если ты пообещаешь не упоминать мое имя в этом. Встретимся завтра вечером на Тру де л'Энфер. Я буду ждать тебя там.

“Что может быть важнее этого?” Обвинение в ее глазах было почти таким, что он не мог вынести. Он отвел взгляд.

“Ничего, Шарлотта. Поверь мне. Но если я упущу этот шанс, возможно, никогда не будет другого, кто узнает об убийстве Киллиана ”. Он глубоко вздохнул. “У нас впереди вся оставшаяся жизнь, чтобы говорить о нашем ребенке”.

Она уставилась на него немигающим взглядом, который был почти болезненным. “Что ж. Тогда безошибочно определишь, в чем заключаются твои приоритеты. Тебе лучше уйти”. Он ответил ей взглядом, полным противоречивых эмоций, прежде чем, наконец, повернуться к двери. “Но прими эту мысль при себе”. Он обернулся. “Это мой ребенок, Энцо. Не наш. И любое решение о его будущем будет моим, а не твоим ”.

Глава двадцать первая

Энцо проехал через крошечные поселения Крехал и Керигант, направляясь прямо на юг, в сгущающийся мрак, и наконец въехал в рощу высоких шотландских сосен, где в грязи и камне была вырублена парковочная площадка. Когда он выключил свет, все вокруг, казалось, погрузилось в темноту. Он решил немного подождать, пока его глаза привыкнут к этому. Итак, он сидел, сжимая руль перед собой, в его мыслях все еще доминировали новости Шарлотты и ее прощальное замечание. Если она хотела, чтобы это преследовало его, так оно и было.

Теперь, впервые, его внимание сместилось, и он начал испытывать опасения. Он полез в отделение для перчаток, чтобы достать фонарик Джейн и включить его, выходя из джипа. Сильный холод заставил кожу на его лице натянуться при соприкосновении. Вонь влажной, гниющей растительности атаковала его обоняние, и вдалеке он услышал рев моря, разбивающегося о скалы во время прилива. Шарф Киллиана был повязан вокруг шеи, куртка застегнута поверх нее, и на нем была пара толстых шерстяных перчаток.

Несмотря на это, холод уже проникал сквозь его внешние слои, и он чувствовал, как падает температура его тела. Он обвел фонариком автостоянку, чтобы высветить тропинку, ведущую вверх через заросли утесника и ежевики к прибрежной тропинке, которая вела к вершинам утесов.

Другой машины видно не было, и теперь он с безошибочной уверенностью знал, что позволяет заманить себя в ловушку с широко открытыми глазами. Если бы он отнесся к этому разумно, то сел бы в свою машину и поехал обратно, чтобы возобновить разговор с Шарлоттой. Но он знал, что на сегодняшний день он вообще не продвинулся ни на шаг в направлении выяснения того, кто убил Киллиана, и что это, возможно, единственная зацепка, которая у него была в этом деле.

Он поднял воротник и быстро направился вверх по тропинке, следуя по ней вокруг направо, пока деревья не перешли в широкое пространство из камней и травы. Он примыкал к гравийной дороге, ведущей к деревянным воротам, которые были закрыты, но не заперты. Знак предупреждал, что дальше этого места движение транспортных средств запрещено.

Здесь было больше света, последний из них угасал на западе, когда луна начала свое неуклонное восхождение в ноябрьском небе, и он обнаружил, что может видеть без фонарика. Он прошел через ворота и целеустремленно зашагал по грязевой дорожке к вершине утеса. Он мог видеть свет, мерцающий на взъерошенной поверхности океана за его пределами, и слышал его рычание, когда он бился о скалы в сотне футов внизу. Южная возвышенность острова открывалась со всех сторон, и он мог видеть справа от себя черную полосу, где земля резко обрывалась в глубокую расселину.

Теперь он услышал звук, похожий на ветер, дующий сквозь деревья, и глубокий вздох, как будто мокрота потрескивала в сдавленном горле. Странно человеческий и в то же время странно неестественный здесь, на вершинах утесов. Он увидел знак и направил на него свой фонарик. Предупреждение соблюдать крайнюю осторожность. Здесь недавно погибли отец и двое детей, говорилось в нем. Как ни странно, в металлической подставке было три отверстия, проделанные чем-то похожим на дробинки из дробовика. Значит, опасность представляли не только скалы.

Веревка была натянута вдоль линии тру, примерно в шести дюймах от земли, создавая безопасный проход к отдаленной огневой точке на мысе. Но Энцо это больше походило на растяжку, чем на меру безопасности. Повсюду таблички предупреждали, что за нее нельзя переступать.

Энцо подобрался ближе к самому внутреннему краю тропы и увидел, что расщелина в скалах тянется на добрую сотню ярдов назад от моря. В темноте было невозможно разглядеть, насколько она глубока, но рев набегающей воды был почти оглушительным, усиливаясь из-за расширения пропасти к самому верхнему краю, что создавало эффект мегафона.

Затем он повернулся, обводя землю перед собой лучом фонарика, и проложил безопасный курс между канатами к дальней точке.

Когда он приблизился к бывшей немецкой огневой точке, он увидел, что это было немногим больше бетонной платформы, окруженной низкой полуразрушенной стеной. За ним на уровне земли лежала бетонная плита - крыша бункера, где, должно быть, дежурные солдаты проводили свои дни и ночи, укрываясь от непогоды. Земля вокруг него была усеяна камнями и обломками орудийной установки. Он осторожно пробирался через них, пока не достиг ступеней, ведущих вниз к двери бункера. Они тоже были разбиты и заросли. Он направил луч фонарика в темноту внизу, выхватывая пустые пивные банки и обломки туристических пикников и подростковых злоключений. Едкий запах несвежей мочи поднялся ему навстречу.

Он остановился, чтобы прислушаться, но мог слышать только ветер и море. “Привет!” - позвал он, и его голос тут же унесло ветром и он затерялся в эфире. Его прежние опасения переросли в страх. Ему не следовало приходить.

Он оглянулся в направлении автостоянки. Теперь в лунном свете ему было хорошо видно дальние деревья. Там никого не было видно. Ничего не было слышно. Он мог бы просто вернуться к своей машине и уехать. Вернуться в Порт-Мелите и Шарлотту. Спросить ее, что она имела в виду, говоря, что ребенок ее, а не их. К черту Адама Киллиана и его проклятые секретные сообщения! Какое вообще это имело значение?

Но он не двигался, луч его фонарика по-прежнему был направлен в темноту внизу. Проклиная собственную упрямую глупость, он дотронулся кончиками пальцев до стены и начал спускаться к отверстию, где когда-то была стальная дверь, защищавшая от ветра и дождя. Двери давно не было, как и стекла и даже рамы в оконном проеме рядом с ней. Его нога задела пустую банку из-под пива, которая с грохотом улетела в темноту, и он снова замер, еще раз прислушиваясь, прежде чем направить свой фонарик в дверной проем и направить его луч в бункер. Сквозь него прошла тень. Он услышал порыв воздуха, и что-то полетело ему в лицо. Что-то мягкое, хлопающее в панике. Ему показалось, что он услышал отдаленный крик, прежде чем понял, что он раздался у него в голове, и он невольно вскрикнул. Фонарик почти выпал из его руки, когда он поднял руки, чтобы защититься, - а затем он исчез, чем бы это ни было. В ночь. И все, что он мог чувствовать, было биение своего сердца, и все, что он мог слышать, было хриплое дыхание. Летучая мышь? Птица? Он понятия не имел. Но его ноги были как желе. Теперь он увидел, что бункер был пуст. Стены, разрисованные граффити, пол, усыпанный мусором. Вонь человеческих отходов.

Он повернулся и быстро побежал обратно вверх по ступенькам. И когда он вышел на открытую полосу скал, он почувствовал, как поднялся ветер. Сильнее, чем раньше, и мягче дует в лицо. Смена погоды. С юго-запада подул более мягкий воздух, а вместе с ним над головой пронеслись большие полосы темных облаков. На мгновение луна скрылась. Как будто кто-то щелкнул выключателем, пейзаж вокруг него погрузился во тьму. А затем свет снова омыл скалы, хлынув с моря и улетев через возвышенность на северо-восток.

Энцо ступил на разбитый цементный постамент огневой точки и огляделся. Нигде никого не было видно. Все это было погоней за несбыточным. Возможно, чья-то идея пошутить. Черт бы их побрал, кем бы они ни были!

Луна снова скрылась за грядой облаков. Он скорее почувствовал, чем услышал, движение позади себя. Какое-то шестое чувство заставило его обернуться, как раз вовремя, чтобы увидеть тень, поднимающуюся над ним. Затем его голова наполнилась светом и болью, и он почувствовал, как ноги подогнулись под ним. Бетон под его ногами был твердым и неумолимым, когда он ударился о него со всей силой своего веса, его фонарик с грохотом отлетел в сторону. Он услышал, как воздух стремительно выходит из его легких, и запаниковал, поскольку на мгновение ему показалось, что он не может сделать еще один вдох. Затем он услышал свой собственный голос в горле, долгий, болезненный вздох, когда он, наконец, снова наполнил легкие.

Полуобернувшись на скрип кожаных подошв, Энцо перекатился, чтобы посмотреть вверх и увидеть фигуру, нависшую над ним, с поднятыми для нового удара руками.

Откуда-то он нашел в себе силы подняться на ноги и, пошатываясь, направился к внешней стене платформы, подпитываемый чистым адреналином. Он перевалился через него и упал на затвердевшую от мороза землю внизу. Он непроизвольно ахнул, когда сила удара снова опустошила его легкие. Но один-единственный резкий вдох, и он снова был на ногах. Дрожащие ноги каким-то образом несли его вперед, наполовину бегом, наполовину пошатываясь. Он оглянулся и увидел, что нападавший преследует его, силуэт которого вырисовывался на фоне горизонта, двигаясь быстро и легко по его следу.

Луна вышла из-за облаков, их тени преследовали его обратно тем путем, которым он пришел, к темной линии деревьев на автостоянке. Он не оглядывался. Просто побежал. Теперь его дыхание вырывается из легких, его тело взывает о кислороде, чтобы обеспечить это внезапное и болезненное сжигание энергии.

Он мог слышать шаги позади себя. Теперь ближе. Тоже бежит. Он почувствовал, как в нем поднимается паника. А затем небо снова покрыло землю под ним темнотой. Теперь он бежал вслепую обратно к воротам и предупреждающему знаку, осыпанному дробью. Он больше не мог видеть ни его, ни что-либо еще.

Что-то врезалось ему в ногу, чуть выше лодыжки, и он обнаружил, что летит сломя голову в космос. Проклятая веревка была привязана к потолку, чтобы не подпускать людей. И он вспомнил, как думал, что это больше похоже на растяжку, чем на средство устрашения. Он снова ударился о землю, распластавшись на траве и камнях. И когда он попытался подняться на ноги, почувствовал резкую боль в правом колене. Оно почти подогнулось под ним, когда он заковылял вперед, теперь уже неуверенный в своем направлении.

Он мог слышать рев моря глубоко в складках Тру-де-л'Энфер, в сотне футов внизу. Но шум, казалось, был повсюду вокруг него. Он был ошеломлен, сбит с толку, но боялся остановиться. Понятия не имея, где находится его преследователь, он повернул туда, где, по его мнению, могли быть ворота. Свет каскадом пролился на скалы еще раз, когда ветер потянул его за куртку, и он увидел глубокую темную полосу троу прямо впереди. Почти в тот же момент земля у него под ногами ушла из-под ног. Замерзшая грязь и камни крошились и падали в темноту, и Энцо почувствовал, что падает сквозь пространство, вниз, в эту трещину в земле, которая вела прямо в ад. Зов дьявола внизу заполнил его уши. И в этот момент он понял, что его жизнь кончена, что бы Шарлотта ни имела в виду своими прощальными словами, это больше не имело никакого значения. Его нерожденный сын никогда не узнает своего отца.

В третий раз удар молотка выбил весь воздух из его легких, и боль заполнила его мир. Руки, ноги, голову, грудь, спину. Но он больше не падал. Он лежал распростертый в странной, скрюченной позе, вокруг него бушевал ветер, его уши были наполнены шумом моря, вымещающего свой гнев на неподатливом гнейсе. При свете луны он мог видеть ее далеко внизу, пенящуюся, фосфоресцирующую, разъяренную тем, что ей не удалось завладеть им.

Он лежал совершенно неподвижно, тяжело дыша, прищурив глаза от боли, боясь пошевелиться на случай, если не сможет. Наконец он снял перчатку и поднес руку к голове. Он почувствовал теплую кровь на виске, затем приподнялся на локте и согнул каждую ногу в колене. Чудесным образом, казалось, что ничего не сломано. Он наклонил голову, чтобы посмотреть на небо. Край ущелья нависал на высоте десяти-пятнадцати футов - черный клин, прочерчивающий небо. Он не видел никакого способа подняться туда снова, и знал, что ни одной земле вокруг него нельзя доверять, чтобы она выдержала его вес.

Казалось, что он находится на каком-то узком выступе, пересекающем отвесную стену скалы. Он откинул голову назад и лежал, дыша короткими, прерывистыми рывками. Если бы он лежал здесь достаточно долго, он бы умер от переохлаждения. Если бы он попытался подняться обратно, есть вероятность, что он упал бы и разбился насмерть.

Черную полосу над ним внезапно разорвала тень, наклонившаяся, чтобы заглянуть вниз, в пропасть. Должно быть, было хорошо видно Энцо, лежащего скрюченным на этом выступе скалы, и он задавался вопросом, почему нападавший рискнул подойти так близко к краю. Возможно, чтобы убедиться, что Энцо мертв, и прикончить его, если это не так. Он лежал совершенно неподвижно, глядя на силуэт, смотрящий вниз, и оба оставались так несколько минут, пока, наконец, Энцо не смог больше этого выносить. “Помогите!” - закричал он. “Помогите мне!” Хотя он вообще не ожидал, что будет оказана какая-либо помощь.

Почти сразу фигура наверху исчезла из виду, и Энцо остался смотреть на чистое небо, на луну, появляющуюся из-за облаков, ее свет то гас, то загорался, как мерцающая нить умирающей лампочки. Он закрыл глаза и прислушался к реву моря, осознавая омывающие его свет и тьму, дыша теперь медленнее и чувствуя, как его покрытое синяками и кровоточащее тело коченеет от холода.

В конце концов, он решил, что рискнет разоблачением, а не падением, надеясь дожить до рассвета и шанса, что кто-нибудь пройдет мимо, кто-нибудь, возможно, услышит, как он зовет на помощь. Но даже когда он подумал об этом, он понял, насколько маловероятно, что кто-то будет гулять вдоль скал в раннем утреннем свете. В это время года были все шансы, что его обнаружат десятки случайных прохожих, которые бродили по прибрежным тропинкам. Но сейчас был ноябрь, и туристов на острове было немного, и они были далеко друг от друга. Он почувствовал, как на него опускается пелена отчаяния, подобно темноте, которая опустилась, когда луна снова исчезла.

Он не был уверен, сколько времени пролежал, дрожа, в полукоматозном состоянии, прежде чем услышал звук, похожий на удары молотка. Повторяющийся стук металла о металл. Регулярные удары, достаточно резкие, чтобы быть услышанными за постоянным шумом моря. Они доносились сверху и звучали не так уж далеко.

“Привет!” - крикнул он в ночь. “Там кто-нибудь есть?”

И стук прекратился.

Он затаил дыхание. Ничего. Никакого ответа. Стук не возобновился, как будто он прогнал его своими звонками. Он почувствовал, как отчаяние оседает на нем, как пыль. Возможно, ему это просто померещилось. Он лежал, напряженно прислушиваясь в течение нескольких минут, но больше не было слышно ни звука.

Затем внезапно что-то упало на него, перекатываясь через него, тяжелое и грубое, и он закричал от страха и удивления. Он сел, опираясь на одну руку, пытаясь разобраться в этом. Его пальцы сомкнулись на чем-то грубом и толстом, и он понял, что это веревка. Кто-то перебросил веревку через край обрыва. Достаточно долго, чтобы она обвилась вокруг него на выступе, и теперь ее конец вырывается из его рук и падает в темноту внизу.

Он ухватился за нее обеими руками и сильно потянул. Она вообще не поддавалась. Казалось, она прочно прикреплена к чему-то на вершине утеса. И все же, он понял, что если он собирается использовать его, чтобы подтянуться в безопасное место, ему придется полностью довериться ему. Всем своим весом. От одной этой мысли его пробрала дрожь дурного предчувствия. Он мог представить себя слишком ясно, почти на вершине, когда она обвалилась, отправив его кувырком назад по свежему воздуху навстречу своей смерти.

Кто бросил ему этот спасательный круг и почему? Почему он не показался и не позвал посмотреть, все ли в порядке с Энцо?

“Привет!” Энзо снова крикнул в ночь. “Черт возьми! Кто ты такой?”

Но ответил только ветер, завывая сквозь трещины в скале и обвиваясь вокруг него, холодные пальцы лишали его сил. Даже если бы он решил доверить свою жизнь веревке, он не был уверен, что у него остались силы, чтобы выбраться самому.

Медленно ему удалось подняться на ноги, ненадежно балансируя, вынужденный теперь довериться веревке. Он сильно дернул, несколько раз, и она по-прежнему оставалась твердой, как скала. Он постоял несколько мгновений, стиснув зубы и закрыв глаза, собираясь с духом и силами, чтобы попробовать.

Он подтянул конец веревки и несколько раз обернул его вокруг талии, прежде чем надежно завязать. Если он упадет, а веревка выдержит, он выживет. Если веревка не выдерживала, он был мертв. Он вытянул руку так далеко, как только мог, ухватившись за веревку руками в перчатках, и уперся ногами в поверхность скалы, выталкиваясь наружу. Теперь, полностью отдавшись делу, он знал, что его жизнь была в руках того, кто обеспечил другой конец. Это был не столько вопрос доверия, сколько слепой веры.

Дюйм за мучительным дюймом Энцо подтягивался вверх по склону утеса, ноги искали опору, чтобы опереться, пока он перебрасывал руки вверх по веревке, одну за другой. Его руки начали болеть, ноги дрожать, силы медленно, но верно покидали его. Отчаяние ледяными пальцами сжало его сердце. Он стиснул зубы от боли и продолжал идти, ни разу не взглянув вверх до самого последнего момента, когда почувствовал, что его рука зажата между веревкой и камнем, и понял, что он почти у цели. Камень и земля рушились вокруг него, посылая ливни обломков вниз, в черноту. Он перекинул руку через верх и, схватившись за веревку, потянул изо всех сил, перекинув ногу через край, чтобы обеспечить себе дополнительную опору.

И затем он оказался на высоком гребне скалы, полностью на открытом месте, тени и свет мчались ему навстречу, пока он переворачивался снова и снова, пока не оказался достаточно далеко от края, чтобы чувствовать себя в безопасности.

Он лежал на спине, глядя на луну, широко раскинув руки и ноги. И с облегчением ему захотелось заплакать. Поэтому он закрыл глаза и сделал глубокие, ровные вдохи, чтобы успокоиться, прежде чем, наконец, с трудом, превозмогая боль, подняться на ноги и развязать веревку у себя на поясе. Он огляделся и увидел, что веревка была привязана к толстому металлическому лому, вбитому под углом глубоко в трещину в скале. Вряд ли это могло быть более надежно.

Он стоял, пошатываясь, вокруг него бушевал ветер, и смотрел вдоль линии утесов и обратно в сторону леса. Не было никаких признаков ни нападавшего, ни его спасителя. И он задавался вопросом, были ли они одним и тем же человеком, и если да, то почему? Все, что он знал, это то, что каким-то чудом он все еще был жив, и он был благодарен за это.

Он перешагнул через веревку, обозначавшую предположительно безопасную зону для прогулок, и неуклюже направился обратно к автостоянке.

Он с огромным чувством облегчения скользнул на водительское сиденье и захлопнул дверцу. Он завел двигатель, включил обогреватель на полную мощность, откинул голову на подголовник и закрыл глаза. Каждый мускул в его теле болел. Он подождал, пока двигатель прогреется и он почувствует исходящий от него жар, прежде чем переключить джип на заднюю передачу и разогнаться для поворота. Вся машина содрогнулась, и он почти заглох. Он затормозил, сел первым и попытался проехать вперед. То же самое.

Энцо открыл дверцу и выпрыгнул, чтобы посмотреть, в чем дело. Спущенная передняя шина была в офсайде. Он громко выругался и возвел глаза к небесам. Необходимость менять колесо сейчас, после всего, через что он прошел, стала последней каплей. С подпитывающей гнев решимостью он обошел вокруг туда, где запасное колесо было прикручено к задней части автомобиля. И тогда он заметил, что задняя боковая шина тоже была спущена. И задняя ближняя шина тоже. Отчаяние уступило место гневу, когда он быстрым шагом подошел к другой стороне джипа и увидел, что передняя шина также спущена. Он присел, чтобы провести кончиками пальцев по глубокому разрезу на стенке шины, и закрыл глаза, выдыхая сквозь стиснутые зубы.

Не удовлетворившись тем, что чуть не убил его, его мучитель решил, что теперь ему придется идти через весь остров в темноте, чтобы вернуться в Ле Бур. Энзо медленно встал и оперся обеими руками о крышу джипа, в нем опасно закипал гнев.

Наступила бы расплата.

Глава двадцать вторая

В нескольких окнах дома доктора горел свет, когда Энцо толкнул калитку и пошел по тропинке через джунгли, которые были садом перед домом, к двери. Он услышал усталый стук своего стука, эхом разносящийся по коридору позади него. И через мгновение приближающиеся шаги. Дверь открылась, и старшая дочь Серватов, Оанез, выглянула на него.

На мгновение на ее лице застыло выражение, похожее на шок или неверие, прежде чем она издала вопль, от которого у Энцо чуть не лопнули барабанные перепонки. Он отпрянул, пораженный, когда Элизабет, сопровождаемая Аланом, поспешно появилась в холле позади нее и посмотрела на него в изумлении.

Врач сказал: “Ради бога, чувак! Что с тобой случилось?”

Только когда Энцо увидел свое отражение в зеркале в прихожей, он понял, почему Оанез так кричала. Его лицо было испачкано засохшей кровью. Большая часть его волос выбилась из-под резинки, которая удерживала их в хвосте, и там, где они не были запачканы кровью, растрепанными спадали на плечи. Его куртка и брюки были в пятнах крови и грязи, нижняя половина правой штанины почти свисала оттуда, где она была разорвана на колене. Он был бледен от холода и дрожал.

“Заходи, заходи, ради всего святого”. Элизабет взяла его за руку, провела через столовую на кухню и усадила на стул за кухонным столом. Вся семья собралась вокруг, чтобы посмотреть на него, когда он описывал, как на него напали на мысе Энфер и он упал в воду.

Ален вскипятил немного воды, налил дезинфицирующее средство и начал методично промывать раны и царапины вокруг его головы, пока он говорил, поддерживая его, когда он морщился от боли от антисептика. Он не сказал им, с кем он ожидал встретиться или почему. Только то, что это было каким-то образом связано с его расследованием убийства Киллиана.

“Ты разглядел, кто это сделал?” Спросила Элизабет.

Энцо покачал головой. “Было слишком темно”.

Ален склонил голову набок и осторожно промокнул глубокую рану на правом виске. “Но у тебя есть свои соображения?”

“Я верю”.

“И что?”

“Это мог быть только Кержан”.

Элизабет спросила: “Ты уверен?”

“Нет. Но если это был не он, и он не убивал Киллиана, тогда, должно быть, это был настоящий убийца, который напал на меня там ”.

Ален наложил повязку на рану. “И у вас есть какие-нибудь предположения, кто бы это мог быть?”

Энзо разочарованно выдохнул. “Нет, я не хочу”.

Ален отступил назад и посмотрел на него. “К завтрашнему дню вы будете в синяках, месье Маклеод”. Он криво улыбнулся. “Вы будете представлять собой прелестное зрелище”. Затем он присел, чтобы осмотреть колено Энзо, и резко вздохнул. “Боюсь, мне придется снять с тебя эти брюки. У тебя ужасная рана на колене. Возможно, мне придется наложить на это швы ”.

Девушек выгнали из кухни, когда Энцо с трудом снял брюки. Затем он сидел с закрытыми глазами, пока Ален промывал рану и вводил анестетик в колено, прежде чем взять иглу и нитку и наложить четыре аккуратных шва. Доктор смазал свою работу дезинфицирующим кремом, затем наложил на нее повязку.

Когда Энцо снова открыл глаза, он увидел Элизабет, протягивающую стакан. Он сразу почувствовал запах виски.

Она улыбнулась. “Что-нибудь от боли”.

Он взял стакан все еще дрожащими пальцами и отпил глоток янтарного рая, позволяя ему медленно стекать обратно по языку, обжигая горло и грудь. “Я не знаю, как отблагодарить вас обоих”, - сказал он. “Во время всей обратной прогулки по острову единственное, что поддерживало меня, была мысль о том, чтобы добраться сюда. Я бы никогда не вернулся в Порт-Мелите ”.

“Что ж, я рада, что ты пришел именно к нам. Вот.” Элизабет передала ему брюки. “Я зашила колено”. Она ухмыльнулась мужу. “Немного аккуратнее, чем Ален сделал твои”.

“Я проделал с этим замечательную работу”, - сказал Ален. Он улыбнулся Энзо. “Не слушай ее. У тебя останется всего лишь шрам. Но тебе, вероятно, понадобится новая пара штанов ”.

Каждый из них поддерживал Энцо под руку, когда тот встал, чтобы снова натянуть брюки, а затем снова плюхнулся в кресло, чтобы допить виски.

“Теперь, ” сказал Ален, “ нам лучше позвонить в полицию”.

“Нет”, - быстро сказал Энцо.

Элизабет озадаченно посмотрела на него. “Но, Энцо, кто-то только что пытался тебя убить”.

Энзо покачал головой. “Я так не думаю. Если бы он хотел убить меня, я бы уже был мертв или все еще лежал на том выступе. Ирония в том, что он на самом деле спас мне жизнь. Каковы бы ни были его намерения, убить меня не входило в их число ”.

Ален сказал: “Но он напал на вас, надругался над вами, проколол вам шины. Все это касается полиции”.

Но Энзо снова просто покачал головой. “Нет. Это касается только его и меня”. Он поднял глаза, чтобы увидеть их общее неодобрение. “Но я был бы очень признателен, если бы кто-нибудь из вас мог отвезти меня домой”.

Ален подогнал внедорожник прямо к воротам коттеджа Киллианов и обошел вокруг с пассажирской стороны, чтобы помочь Энцо выйти. Все мышцы Энцо напряглись, и ему было трудно двигаться. Действие анестетика также закончилось, и его колено адски болело.

“Тебе нужна помощь по дому?”

“Нет, дальше со мной все будет в порядке, спасибо”. Энзо пожал ему руку. “Я ваш должник, доктор.

“Ты мне ничего не должен. Просто позаботься о том, чтобы ни одна из этих ран не заразилась. Приходи ко мне, если что-то не заживет должным образом”.

“Я сделаю”.

К тому времени, как Энзо добрался до двери коттеджа, Ален сдал назад на парковку и развернул внедорожник. Энзо наблюдал, как свет фар исчезает вдали, и обернулся, когда дверь открылась.

Первоначально холодное выражение лица Джейн немедленно сменилось шоком, а затем озабоченностью. “О, Боже мой! Что случилось?”

“Это долгая история”.

Она взяла Энзо за руку, когда он, прихрамывая, вошел в теплую гостиную и обнаружил Шарлотту, свернувшуюся калачиком в одном из кресел. На полу валялись разбросанные тарелки, а на столах возле каждого стула стояли бокалы с красным вином. “Мы были голодны и не могли тебя дождаться”, - сказала она. А затем увидела, в каком он состоянии. Она встала, сразу же забеспокоившись. “Боже мой, Энцо! Ты в порядке?”

“Не совсем. Оказалось, что это было не столько рандеву, сколько ловушка”.

- Что случилось? - спросила Шарлотта.

Он плюхнулся на диван и откинул голову назад. “Если ты вложишь мне в руку напиток, я, возможно, подумаю о том, чтобы рассказать тебе”.

“Тогда я, пожалуй, открою еще одну бутылку”, - сказала Джейн. “И я разогрею тебе что-нибудь поесть”.

Прошел почти час, прежде чем Шарлотта помогла Энцо перейти лужайку в темноте к пристройке. Они услышали кошку прежде, чем увидели ее. Он появился, мяукая, и выбежал из тени, чтобы прижаться к ногам Шарлотты, как он делал раньше. Энцо зашипел на него, и он испуганно убежал обратно в темноту.

“Бедняжка”, - сказала Шарлотта.

Он отпер дверь, и они сразу почувствовали холод, войдя внутрь. Когда они добрались до спальни, Энцо включил обогреватель и выглянул в окно. Ставни на окнах Джейн Киллиан были плотно закрыты сегодня вечером и, как он предполагал, останутся такими до конца его пребывания. Что, во многих отношениях, было облегчением. Он обернулся и обнаружил, что Шарлотта наблюдает за ним. Она слегка раскраснелась от слишком большого количества вина, ее глаза были почти стеклянными.

“Тебе не следует пить”, - сказал он.

“Почему бы и нет?”

“Ты беременна”.

“Я не уверена, что дает тебе право беспокоиться. Это я ношу его, а не ты. Хотя, возможно, ненадолго”.

Он стоял неподвижно, уставившись на нее. “Что ты имеешь в виду?”

“Я еще не решил, продолжать это или нет”.

Шок от ее слов задел его, как пощечина. “Ты бы не...’

“Ребенок заслуживает лучшего, чем мы, Энцо. И каким бы отцом ты стал? Подумай об этом. Ты тот, на кого мог бы равняться твой сын? Дважды женат, по возрасту годится ему в дедушки. Залезает в постель к каждой встречной женщине, слишком много пьет ”. Она сделала паузу для выразительности. “Ставишь свою работу выше семьи и друзей”.

“Это нечестно!”

“Не так ли? Посмотри хорошенько на себя, Энцо”.

И слова шотландского барда Роберта Бернса вспомнились ему. О, какая сила дает нам дар видеть своих такими, какими нас видят другие. Он закрыл глаза. После всех лет отчуждения от Кирсти они в конце концов достигли своего рода сближения. Он знал, что Софи обожала его. Его карьера в криминалистике сменилась новой - преподаванием биологии и криминалистики в лучшем университете. Дела у него шли не так уж плохо. Но после смерти Паскаль он искал и потерпел неудачу в поисках любви. Ее жизнь - и смерть - сформировали его.

“И потом, какой матерью я стала бы? Исключительная женщина. Своеобразная, эксцентричная, слишком независимая. Я так же жестока в своем самоанализе, Энцо. Была бы я готова отказаться от своей работы, своей независимости, своей жизни? Я никогда не делала этого ни для одного мужчины. Если бы я сделала это ради ребенка, моя жизнь, какой я ее знаю, была бы закончена. К тому времени, когда я верну его, тебе будет семьдесят. И чего мне тогда ждать? Заботиться о тебе до самой старости?”

“Если ты так себя чувствуешь… Я имею в виду, если ты действительно серьезно относишься к прерыванию беременности, зачем ты вообще рассказала мне об этом? Зачем ты пришла сюда?”

Она подняла на него темные глаза, и он почувствовал их напряженность. “Я надеялся, что ты дашь мне причину не делать этого”. Затем последовало долгое молчание. “И что я нахожу?" Ночью перед моим приездом сюда ты слишком много выпил и оказался в постели с другой женщиной. Ты бы переспал с ней, если бы я вовремя не позвонил. И теперь ты ввязываешься в драки в темноте и падаешь со скал. Это было бы смешно, если бы это не было так серьезно ”.

Он выдержал ее взгляд. Его голос был низким и уверенным. “Я назову тебе одну совершенно вескую причину, почему тебе не следует делать аборт”.

“Да?”

“Мы создали совместную жизнь, Шарлотта. Но мы не имеем права обрывать ее”.

Она разочарованно ахнула и отвернулась. “Я не знала, что ты обрел религию в старости”.

“Я этого не делал. Но я потратил всю жизнь на поимку людей, которые отнимают жизни. Я не собираюсь санкционировать лишение одной из них себя только потому, что это может быть неудобно для вас ”.

Она обернулась. Глаза сверкали. “Он не растет внутри тебя, Энцо. Тебе не обязательно рожать его. И где ты собираешься быть, когда он вырастет?”

“Прямо здесь. Разделяем ответственность”.

“О? Точно так же, как ты был с Керсти?”

Из всех ран, нанесенных ему этой темной ноябрьской ночью, эта была самой глубокой и причиняла боль больше всего. Не в последнюю очередь потому, что это было так несправедливо. “Я никогда не поворачивался спиной к Керсти”, - сказал он. “Никогда. Это ее мать закрыла передо мной ту дверь. Использовала свою собственную дочь как палку, чтобы избить меня ”. Но независимо от того, сколько раз он повторял себе эту простую истину, он все еще не мог избавиться от чувства вины.

Они лежали в постели, не прикасаясь друг к другу, оба очень долго бодрствовали в темноте. Энцо лежал на спине, слепо уставившись в потолок. Все, что произошло с ним сегодня вечером, каким-то образом было омрачено ситуацией с Шарлоттой. Впервые в жизни он пожалел, что не был на двадцать лет моложе, сожалел о потраченных впустую годах и течении времени. Время было против него. Голословное заявление Шарлотты о том, что к тому времени, когда их сын достигнет совершеннолетия, Энцо будет семьдесят, ошеломило его. Он все еще видел себя тем молодым человеком, которым был тридцать лет назад. Мысль о том, что ему в недалеком будущем исполнится семьдесят, была шокирующей. Семьдесят! Как это было возможно? Куда делась его жизнь? И все же он знал, что думать подобным образом - значит выбросить из головы все грядущие хорошие годы, принять мантию старости и отбросить свою молодость как потраченную, как большую часть истощающегося состояния.

Он не был вполне уверен, когда это случилось, что он наконец погрузился в беспокойный сон, но когда он проснулся, вздрогнув от какого-то тревожного сна, цифровые показания на прикроватных часах показывали 2.43. Он лежал несколько минут, прислушиваясь к собственному дыханию, прежде чем осознал, что Шарлотты больше нет в постели рядом с ним. Он повернул голову и увидел свет с лестницы в щелях вокруг двери, и неохотно выскользнул из теплых простыней, чтобы найти свой халат и тапочки.

Шарлотта сидела в капитанском кресле за столом Киллиана, черная кошка свернулась калачиком у нее на коленях. Она нежно провела пальцами по ее длинной шерсти, и Энзо услышал, как она мурлычет от двери.

“Я услышал, как он мяукает снаружи, и впустил его. Надеюсь, ты не возражаешь”.

“А было бы важно, если бы я это сделал?”

Она улыбнулась. “Нет”. Затем: “Я не могла уснуть”.

Он кивнул.

“Я потратил некоторое время, просматривая записи Киллиана”.

“И что?”

Она пожала плечами. “Возможно, если бы они были на французском. Но я не могу уловить в них никакого смысла”.

Он прошел в кабинет, закрыв за собой дверь, и сел в кресло лицом к ней. “Итак, о чем вы говорили сегодня вечером, ты и Джейн?”

“О, всякие вещи. Она грустное создание, Энцо”.

“Как же так?”

“Ее родители расстались в раннем возрасте, и она никогда по-настоящему не привязывалась ни к одному из них. Это было одной из причин, по которой ее так тянуло к Питеру. Его отношения с отцом. Она сказала, что впервые познала настоящую семью. Как будто была частью чего-то особенного. Я думаю, она была влюблена в Адама не меньше, чем в Питера ”.

Энзо покачал головой. “Боже мой, ты никогда не прекращаешь играть в психолога, не так ли?”

“Я не играю в это, Энцо. Это то, чем я занимаюсь. Людям легко со мной разговаривать. Ты тоже когда-то играл”.

“Не проецируй на меня свои недостатки. Ты тот, кто никогда не говорит, никогда не говорит мне, что у тебя в голове. Я, черт возьми, открытая книга”.

Она почесала кошку под подбородком, игнорируя насмешку Энцо. Какие бы мысли они ни вызвали, она не собиралась их разглашать. Кошка откинула голову назад, закрыв глаза. “Сам Киллиан стал бы интересным сюжетом. Иммигрант, который рассматривает свое наследие как пятно на своей новой национальности. Поляк, который хотел быть большим англичанином, чем англичане, и когда у него не получилось добиться этого самому, вложил все время и усилия в своего сына. Он превратил Питера в архетипичного англичанина, крещенного в Англиканской церкви, отправленного в государственную школу ”.

Энцо усмехнулся. “И получил образование в шотландском университете”.

“Я не думаю, что Адам Киллиан видел какую-либо разницу. Только шотландцы считают себя отличными от англичан. Для остального мира британцы, англичане, шотландцы - это одно и то же”. Она приподняла бровь и наклонила голову, ожидая вызова. Когда его не последовало, она просто пожала плечами. “В любом случае, Адам позаботился о том, чтобы никто никогда не узнал, что корни Питера не могут быть прослежены вплоть до нормандского завоевания. Они вместе играли в словесные игры, когда Питер был еще мальчиком. Все это призвано расширить его словарный запас, обеспечить ему безупречное владение языком, превратить его в англичанина, которым Адам всегда стремился быть. ” Она задумчиво посмотрела куда-то вдаль. “Трагедия Джейн заключалась в том, что она потеряла их обоих с разницей в несколько недель. Не успела она найти свою семью, как потеряла ее”. Она подняла глаза. “Немного похоже на тебя, я полагаю, с Паскаль”.

Энцо кивнул. Эта мысль не ускользнула от него.

Кот потянулся и встал, прежде чем осторожно взобраться на крышку стола и осторожно посмотреть на Энцо с безопасного расстояния.

“И какое это имело значение? Эти поиски идентичности, национальности. Когда они оба умерли, семейная линия на этом закончилась”. Она сделала паузу. “Точно так же, как моя жизнь закончится вместе со мной, если у меня не будет ребенка. Думаю, в этом и заключается особенность быть дочерью приемных родителей. Поскольку, насколько я знаю, у меня нет живых кровных родственников, я чувствую определенную ответственность. Определенное нежелание позволить моей кончине стать концом целой нити человеческой истории. Но это решение мне еще предстоит принять ”. Она изучала Энцо в холодном, резком свете кабинета Адама Киллиана. “Для тебя это не проблема, конечно. С двумя дочерьми, о которых мы знаем, и Бог знает, сколько еще потомства, которого у нас нет ”.

Воздух сорвался с губ Энцо в раздражении. “Это совершенно несправедливо, Шарлотта. Я совершал ошибки в своей жизни, конечно. Кто не совершал? Но я не тот, кто держал наши отношения на расстоянии вытянутой руки. И я, конечно, не собираюсь уходить от ответственности за нашего ребенка ”.

Шарлотта провела ладонью по голове кошки, следуя изгибу позвоночника к хвосту. “Возможно. Но я скажу тебе вот что. Иметь ребенка или нет - это решение, которое я буду принимать самостоятельно ”.

И Энцо ощутил леденящее чувство завершенности в этом.

Глава двадцать третья

Пейзаж, по которому он брел в темноте, выглядел совсем по-другому при солнечном свете следующего утра. Облака с открытки, похожие на клочья ваты, набегали на акварельную полосу бледно-голубого цвета, а безвкусно-желтое ноябрьское солнце приносило с собой южное тепло вместе с порывами свежего ветра.

Механик из Coconut's говорил мало, пока вел свой Land Rover среди скоплений коттеджей, петляя по холмистой местности к плоским открытым вершинам скал южного возвышения. Прежде чем покинуть гараж, он выслушал рассказ Энцо о вандализме с порезанными шинами с плохо скрываемым скептицизмом, переводя задумчивый взгляд туда-сюда на покрытое синяками лицо шотландца. Во что бы он ни верил, он просто бормотал проклятия. Затем он бросил четыре запасных колеса на заднее сиденье "Лендровера".

По его словам, им придется сообщить об этом жандармам, и счет оплатит страховка Энцо.

На парковке Тру де л'Энфер механик осмотрел каждую шину и недоверчиво покачал головой. “Никогда не видел ничего подобного”, - сказал он. “Не здесь, не на острове. Это мог сделать только пришелец, месье”.

“Значит, вы здесь уже давно?”

“Всю мою жизнь”.

“Всегда работал в Coconut's?”

Его смех был кислым. “Нет, месье. Раньше у меня был собственный гараж в Порт-Тьюди. Обслуживание и ремонт. До этого проклятого процесса бизнес шел неплохо”. Он открыл свой ящик с инструментами и приготовился начать поднимать джип домкратом.

Энцо нахмурился. “Процесс над Кержаном?”

“Проклятый адвокат защиты разрушил мою репутацию, месье. А те клиенты, которые давали показания, утверждая, что моя работа была некачественной? Лживые ублюдки! Все преследуют одну цель - уничтожить все. Но трудно поддерживать бизнес в месте такого размера, когда люди распространяют о тебе такие истории. Это было во всех газетах и по телевизору ”.

И Энцо понял, что это был Мишель Локене, механик, который обслуживал машину Кержана за день до убийства. “Итак, что вы на самом деле думали об истории Кержана о поломке его машины?”

Локене отвлекся от колесных гаек, которые он откручивал, и бросил уничтожающий взгляд в сторону Энцо. “Он был проклятым лжецом! С этой машиной не было ничего плохого. Если у него действительно была проблема, почему он не позвонил мне? Кержан не из тех, кто оставляет что-то подобное без внимания ”.

“Он утверждал, что починил это сам”.

“Ха! Кержан не смог бы поменять колесо на игрушечном моторчике, месье, и я сомневаюсь, что он когда-либо в своей жизни поднимал капот машины. Разве что для пополнения запасов моющих средств. Может, он и хорош в словах, но он ничего не смыслит в автомобилях ”. Он снял переднее колесо с ближней стороны, и оно откатилось на пару метров, прежде чем опрокинуться.

“Вы ничего не говорили об этом в суде”.

“Меня никто не спрашивал, месье. Прокурор был идиотом, а адвокат защиты был слишком занят, пытаясь выставить меня таковым”.

Затем Энцо в задумчивом молчании наблюдал, как Мишель Локене менял все четыре колеса, погруженный в собственные горькие воспоминания. Когда, наконец, он закончил, Энцо сказал: “Кержан все еще живет в Локмарии, не так ли?”

“Жаль еще больше. На этом острове нет ни одной души, которая не хотела бы увидеть его спину восемнадцать лет назад”.

“За исключением определенного количества дам, я так понимаю”.

Локене скривил губы в отвращении. “Бог знает почему. Должно быть, у него какая-то животная привлекательность. Потому что он такой, месье. Животное”.

***

Локмария была построена вокруг песчаной бухты в юго-восточной части острова, застроенной рыбацкими коттеджами, спускающимися с холма к пляжу, и несколькими домами, которые смотрели поверх воды на стену гавани и скалистый мыс за ней.

Энцо припарковался напротив Le Bateau Ivre, что буквально переводится как "Пьяная лодка", паба, затемненные окна которого были заполнены странными персонажами пантомимы из папье-маше. Капитан Хук. Кот в сапогах. Он заглянул сквозь застекленные панели двери и увидел молодого человека, расхаживающего внутри за стойкой. Он толкнул дверь, и она заскрежетала, открываясь. Прозвенел звонок.

“Извините, месье. Мы закрыты”. Молодой человек подметал улицу.

“Я ищу дом Тибо Кержана”.

Мужчина остановился на середине съемки и пристально посмотрел на Энцо. Если он и узнал его, то не подал виду. “И чего бы вы хотели от такого человека, как этот?”

“Немного поболтаем”.

“Пффф”. Молодой человек выдохнул сквозь губы, прижатые к передним зубам. “У тебя больше шансов получить полный рот”.

“Я так понимаю, это его местный водопой?”

“Было бы, месье. За исключением того, что ему запрещено. Он пьет в "Ле Бург”."

“Так где мне найти его дом?”

“Езжайте по дороге вокруг восточной стороны залива, месье. Там есть ряд коттеджей, обращенных к воде. Кержан - это дом с каменной облицовкой и колодцем в саду перед домом”.

Многочисленные небольшие парусные суда и рыбацкие лодки были пришвартованы в спокойных водах залива, побеленные коттеджи возвышались над скалами вдоль западной стороны, море за ними сверкало, как граненый хрусталь, в низко наклоненных солнечных лучах. Энцо прошел мимо нескольких коттеджей, выходящих окнами на запад, через залив, и наконец остановился у сухой каменной стены, которая ограничивала сад аккуратного коттеджа с каменной облицовкой, мощеным двором и круглым каменным колодцем, утопленным в его центре. Во дворе стоял потрепанный зеленый фургон Citroen Jumper. На окнах были открыты белые ставни и два комплекта портьеров. Все три слуховых окна на крыше были закрыты ставнями.

Энцо подошел к входной двери, где на стене висел черный якорь. Он глубоко вздохнул, призывая на помощь решимость, и дернул за веревку старого корабельного колокола, привинченного к каменной кладке. Этот раскат резко разнесся по заливу, вспугнув стаю чаек на набережной. Изнутри не доносилось ни звука, ни признаков жизни. Он снова позвонил в звонок. На этот раз более энергично. Было более чем возможно, что Кержан все еще отсыпался после тех излишеств, которым он, возможно, предавался прошлой ночью.

Наконец, он увидел движение за стеклом, и дверь распахнулась. Кержан выглядел плохо в холодном свете дня, который подчеркивал болезненную бледность и глубокие тени под глазами. Его лицо покрывала серебристая щетина, а волосы напоминали птичье гнездо из спутанных сальных локонов. На нем был байковый халат, и его босым ногам было холодно от каменных плит пола. Он покосился на Энцо из-под опухших глаз.

“Какого хрена ты хочешь?”

“На пару слов”. Энцо услышал напряженность в собственном голосе.

Кержан долго смотрел на Энцо, ведя какую-то внутреннюю дискуссию. Наконец он сказал: “Ты дерьмово выглядишь”.

“Ты тоже”.

И впервые Энзо увидел, как улыбка осветила лицо Кержана. Человек, которого все считали убийцей Киллиана, позволил двери распахнуться, и он, не говоря ни слова, повернулся и ушел внутрь. Энцо последовал за ним в большую квадратную кухню. Рядом с дверью было окно, которое заливало комнату розовым светом на закате. Напротив стеклянная дверь, обшитая панелями, вела на террасу, выходящую на восточную сторону. В центре комнаты стоял длинный стол. У северной стены стояла дровяная печь Raeburn, а вдоль остальных стояли шкафы, полки которых были заставлены банками, стаканами и посудой. От плиты исходило немного остаточного тепла, а стол был завален полудюжиной пустых пивных бутылок и засохшими остатками вчерашнего ужина.

Энцо закрыл за собой дверь. Кержан нашел на столе пачку сигарет и закурил. Он повернулся к шотландцу. “Итак, какое именно слово вы хотите услышать?”

Энзо уставился на него, едва способный скрыть свой гнев. “Ты ублюдок!”

Кержан стоял на своем и ухмылялся. “Это всего два слова. И я слышал их раньше”.

“Ты чуть не убил меня прошлой ночью”.

“Я спас твою проклятую жизнь, чего бы она ни стоила”.

“Значит, вы этого не отрицаете?”

“Почему я должен? Здесь и сейчас только ты и я. Твое слово против моего”.

“Зачем ты это сделал?”

“Почему я что сделал?”

“Спаси мою жизнь”.

“Вопреки распространенному мнению, месье, я не убийца. Но, несмотря на все мои предупреждения, вы совали нос повсюду, спрашивали обо мне, совали свой нос в прошлое. Итак, я решил, что пришло время немного поколотить тебя, дать небольшой стимул, чтобы отправить тебя восвояси ”. Он усмехнулся. “Но я не ожидал, что ты бросишься в Трущобы”.

Гнев Энзо захлестнул его почти с ног до головы. Внезапный, неудержимый всплеск, подпитываемый бешеным приливом адреналина. Кержан так и не увидел большого кулака, который замахнулся на него из темноты, пока тот не ударил его сбоку по голове, отчего он рухнул на кухонный стол. Его ноги подкосились, и он рухнул на стул, а затем на пол.

Энцо услышал звук удара головы Кержана о твердый, неподатливый камень, но в тот момент его больше беспокоила боль в руке. Острая, колющая, всепоглощающая. Он непроизвольно вскрикнул, сжал и разжал кулак, размахивая им, как будто это могло избавить его от боли. На мгновение он испугался, что сломал кости, и с облегчением обнаружил, что все его пальцы все еще могут двигаться. Он успокаивающе потер ладонью левой руки костяшки пальцев, которые уже начали распухать.

Кержан был ошеломлен, сначала поднялся на колени, затем, опираясь рукой о стол, покачнулся из стороны в сторону, кровь сочилась из рассеченной щеки и глубокой раны на противоположном виске. Он покачал головой и зарычал. Глубокое, дикое рычание вырвалось из его диафрагмы, и Энцо вспомнил описание Мишеля Локене о нем как о животном. Кержан с трудом поднялся на ноги и обратил убийственный взгляд на Энцо.

Энзо повернулся к нему лицом, тяжело дыша, сердце колотилось, кулак болел, но он снова сжался, готовый ударить снова, несмотря на боль. Возможно, именно то, что он увидел в глазах Энцо, решимость стоять на своем, невзирая на последствия, погасило пожар в Кержане. Он был на десять лет моложе Энцо и все еще в хорошей форме, несмотря на выпивку. Если бы он решил устроить из этого драку, он почти наверняка вышел бы победителем. Вместо этого он почти обмяк, все напряжение покинуло его, и он наклонился, чтобы поднять свою сигарету с того места, где она упала на пол.

“Я полагаю, может быть, я это заслужил”, - сказал он и глубоко затянулся дымом, прикоснувшись кончиками пальцев к щеке, почувствовав кровь, а затем посмотрев на нее на них.

Энзо заметил изменение языка тела и немного расслабился. Но он все еще был напряжен, и ему все еще было больно. “Ради бога, чувак, почему бы тебе просто не сказать мне, где ты был в ночь убийства?”

Кержан бросил на него угрюмый взгляд. “Ты, должно быть, уже знаешь эту историю”.

“Только тот, который ты рассказал на суде. Но твоя машина работала идеально, Кержан, а ты не механик. Так почему она не стояла там в ночь убийства Киллиана”. Он кивнул головой в сторону двери и двора за ней.

Кержан уставился на каменные плиты, несколько раз глубоко затянулся сигаретой, прежде чем подойти к буфету и достать бутылку айлейского солода и два стакана. Он грохнул стаканами о стол и наполнил их оба. Затем поднял один и протянул Энцо.

Энцо колебался. Как бы он ни наслаждался бокалом хорошего айлейского виски, было только начало одиннадцатого утра, и такое количество виски могло испортить остаток дня. Но чувствовалось, что здесь он был на пороге прорыва, и он не хотел, чтобы это ускользнуло у него из рук. Он поднял стакан. “Убит”.

“Да, это коврик”.

Оба мужчины молча потягивали светлую жидкость.

Кержан провел языком по пересохшим губам, наслаждаясь их вкусом. “Я люблю этот дымный, торфяной вкус виски с острова. Это как пить саму землю. Это соединяет вас с землей, которая вас питает ”.

Энзо кивнул, ничего не сказав, ожидая, когда заговорит Кержан. И даже когда он посмотрел на него, он впервые увидел что-то за пределами того образа, который сложился о нем в мире. В его глазах и линии подбородка было что-то странно привлекательное. Даже в том, как он держался. Своего рода достоинство, еще не полностью изглаженное выпивкой.

“Я был с тем, кто не должен был быть со мной”. Его голос звучал немного хрипло, как будто он не хотел выдавать секрет, который хранил так долго.

“Женщина?”

Кержан поджал губы и бросил на Энцо взгляд. “Что ты думаешь?”

“Но ты только что расстался с Аржелой Монтин”.

Кержан сделал еще глоток виски и прополоскал им десны. “Ничего не могу поделать, месье, с тем, что женщины находят меня привлекательным. Или, по крайней мере, привык. Когда я был моложе. И трезвым. Он сделал паузу. “Аржела ушла”.

“Почему вы не рассказали об этом полиции?”

Кержан сделал еще глоток виски, за которым последовало еще больше дыма, и обратил мертвый взгляд на своего посетителя. “Я мог бы быть кем угодно, месье, но я бы никогда не предал доверие женщины”.

“Даже если бы это означало отправиться в тюрьму?”

“Даже если бы это означало именно это”. Он пристально посмотрел на Энцо, как будто бросая шотландцу вызов возразить ему.

“Тогда жаль, что женщины в твоей жизни не проявляли к тебе такой же преданности”.

Кержан нахмурился. “Что ты имеешь в виду?”

“Ты всегда верил, что это Киллиан рассказал Монтину о тебе и его жене. Это было не так”.

В последовавшей почти шестидесятисекундной тишине Энцо впервые услышал медленное тиканье старых напольных часов в углу комнаты. “Откуда ты вообще можешь это знать?”

“Потому что я знаю, кто ему сказал”.

“Кто?”

Энцо сделал еще один глоток виски. “Вот что я вам скажу, месье Кержан. Ты скажешь мне, с кем ты был той ночью, и я скажу тебе, кто рассказал Монтину о тебе и Аржеле ”.

Кержан осушил свой бокал и поставил его на стол, чтобы снова наполнить. Он махнул бутылкой в сторону Энцо. “Еще?”

Энзо едва ли выпил половину своего. Он покачал головой.

Кержан поднес свой к губам и сделал еще один большой глоток. Затем он снова перевел взгляд на Энзо. “Нет”, - сказал он. Это было простое и очень окончательное утверждение.

Энзо осторожно поставил свой стакан на стол. “В таком случае, насколько я обеспокоен, ты остаешься в кадре убийства Киллиана, Кержан. До тех пор, или пока я не узнаю, что это не так ”.

Глава двадцать четвертая

Коттедж доктора Жака Гассмана стоял в конце длинной, узкой, изрытой выбоинами дороги, которая прорезала заросли дрока и ракитника, покрывавшие пустоши между Келло и морем. Его свежевыкрашенные стены резко контрастировали с хрустящей, чистой синевой океана за окном. Тени облаков проносились над пустошью, как лошади без всадников, и Энцо увидел, как сильный морской бриз уносит дым из трубы дома Гассмана.

Когда он припарковался сбоку от дома и вышел на освежающий юго-западный воздух, он почувствовал запах древесного дыма. Горьковато-сладкий запах дуба, похожий на запах торфа, который сжигали на северо-западе Шотландии.

Он обошел сад перед домом, толкнул шаткую зеленую калитку и постучал в дверь. Ответа не последовало. Он постучал еще раз и увидел "Рейнджровер" доктора, припаркованный под навесом с дальней стороны дома. Итак, старина был дома. Он дернул дверную ручку и обнаружил, что дверь не заперта. Он толкнул ее и, наклонившись, оказался в мрачной гостиной с лестницей в дальнем конце. Из нее выходило несколько дверей. Единственная дверь, которая была открыта, открывала вид на крошечную кухню, солнечный свет струился в нее из окна, выходящего на южную сторону.

“Алло?” Его голос глухо прозвучал в тишине дома. Он услышал тиканье часов, увидел тлеющие в камине дубовые угольки, почувствовал запах мокрой собачьей шерсти и доносящийся с кухни запах чего-то кипящего на плите. Суп или тушеное мясо. “Алло?” По-прежнему ничего.

Он закрыл дверь и пошел обратно по дорожке к воротам. Крошечный участок газона местами был лысым, местами заросшим, клумбы заросли сорняками. Он предположил, что, когда вам перевалило за девяносто, забота о вашем саде отошла на второй план в списке приоритетов.

Затем вдалеке его взгляд привлекла вспышка красного шарфа, и ветер донес звук собачьего лая. Он увидел знакомую синюю остроконечную шляпу старого доктора прямо над линией зарослей и понял, что тот, должно быть, выгуливает свою собаку. Энцо направился по все еще замерзшей грязевой дорожке, чтобы поприветствовать его. Они встретились в нескольких сотнях метров от дома.

“Как поживаете, месье Маклауд?” Гассман ухмыльнулся, демонстрируя свои слишком белые, слишком ровные зубные протезы, и крепко сжал руку Энцо в своей. Его золотистый лабрадор тоже был старым и ходил скованно, как и его хозяин. Он посмотрел на Энцо грустными, уставшими от мира глазами и сел терпеливо ждать, пока двое мужчин закончат разговор. “Что, черт возьми, ты сделала со своим лицом?”

Рука Энзо инстинктивно потянулась к синяку под глазом. “Неприятное падение”.

Гассман несколько мгновений задумчиво смотрел на него. “Прекрасное утро”.

“Так и есть”.

“Старина Оскар ничего так не любит, как выводить меня на прогулку в такое утро, как это”. Он потрепал пса по голове. “Это верно, мальчик?” Он ухмыльнулся. “Благодаря Оскару я все еще жив”.

“О? Как тебе это?”

“Ходьба, месье Маклеод. Каждый день в любую погоду. Иногда четыре, пять километров. Я бы прописал это любому, у кого слабое сердце или амбиции на долголетие”. Он ухмыльнулся. “Это и лишний стакан виски”.

Они повернулись и пошли, по невысказанному согласию, обратно к дому. Двое мужчин и собака.

“Ты раньше не ходил этим путем?”

“Нет”.

“Тогда вы, должно быть, не видели памятника своим соотечественникам”.

Энцо удивленно огляделся вокруг, не увидев ничего, кроме пустой вересковой пустоши. “Памятник?”

Старый Гассман улыбнулся. “Ну что ж.… память. Но ухоженная. Они не забыты, те люди, которые погибли здесь”.

Памятник оказался двумя темно-синими дощечками, привинченными к скале на крошечной полянке в чаще. К нему от главной дорожки вела короткая тропинка. Там было изображение двухмоторного самолета, раскрашенного маркировкой королевских ВВС. Под ним белой краской была надпись: "Они видели Груа в последний раз - 12 августа 1945 года". И имена четырех британских летчиков, погибших, когда их самолет потерпел крушение на острове. Их возраст варьировался от двадцати двух до двадцати шести.

“Такая пустая трата молодых жизней”, - сказал Гассман. “Даже несмотря на то, что именно британцы разбомбили Лорьян до полусмерти, местные жители предпочитали их немцам. Нации требуется много времени, чтобы смириться с унижением оккупации. Немцев здесь все еще ненавидели, когда я приехал в шестидесятые ”. Он усмехнулся. “Я должен знать. Несколько человек приняли меня за одного, когда я пришел сначала ”.

Энцо обратил любопытный взгляд на старика. “Почему?”

“Мой акцент, месье. И, я полагаю, мое имя. Оно немного немецкое”.

“Так откуда ты родом, изначально?”

“Эльзас”. Он усмехнулся. “На протяжении многих лет он был немецким в той же степени, что и французским. Так что, наверное, неудивительно, что из-за моего акцента я звучал немного как один из бошей. И прошло чуть больше пятнадцати лет с тех пор, как немцы ушли, так что ненависть была все еще свежа в памяти ”.

“Значит, было трудно быть принятым здесь как новичок?”

“Нет, нет. Врач очень быстро становится сердцем любого сообщества, месье Маклеод. Люди совершенно забывают о том, откуда вы родом, когда вы прописываете что-то, чтобы унять их боль ”. Он рассмеялся. “Или осушение карбункула”.

Они вернулись по своим следам к дорожке, которая вела обратно к дому.

“Так что же тогда привело тебя сюда?” - спросил старик. “Я совершенно уверен, что не удовольствие от моей компании”.

Энзо улыбнулся. “Всего пара вопросов, доктор, на которые, как я подумал, вы могли бы ответить за меня. Относительно одного из ваших бывших пациентов”.

Старый доктор бросил острый взгляд на молодого человека. “Вы знаете, я все еще связан клятвой Гиппократа”.

“Я понимаю это. И мне бы и в голову не пришло просить тебя нарушить это”.

“Хорошо. Потому что я бы не стал. О каком пациенте мы говорим?”

“Тибо Кержан”.

“Аааа. Я должен был это предвидеть”. Он печально покачал головой. “Как врач я мало что могу рассказать вам о нем. Всем ясно, что у этого человека проблемы с алкоголем. И самое большее, от чего я его лечил, - это порезы и ушибы, которые он получил в драках в барах ”. Он многозначительно осмотрел покрытое синяками и порезами лицо Энцо.

“Полагаю, как практикующий врач, вы должны были знать, что Адам Киллиан был неизлечимо болен?”

“Да, я сделал. Но я не понимаю, какое это имеет отношение к Кержану”.

“Я просто подумал, не мог ли каким-то образом Кержан тоже узнать об этом”.

“Тьфу!” Старик взмахнул рукой в воздухе, и его восклицание вызвало слегка испуганный взгляд Лабрадора. “Он, конечно, не услышал бы этого от меня. И, честно говоря, я никогда не обменивался с этим человеком больше чем парой слов. Так что я бы не знал, что он знал или о чем не знал ”.

“О, хорошо”. Энцо почти не удивился. Это всегда было рискованно. Иногда врачи знали о своих пациентах больше, чем другие. Но казалось, что никто никогда не был близок к Кержану, за исключением горстки женщин.

“Впрочем, ты мог бы спросить Элизабет. Она провела с ним больше времени, чем кто-либо из нас”.

Энцо повернулся, чтобы посмотреть на доктора. “Элизабет Серват?”

“Она была медсестрой на практике, когда Ален только пришел”.

“Да, она мне сказала”.

“Специализировался на физиотерапии и перевоспитании. Насколько я помню, Кержан упал на своей лодке и сломал ногу в двух местах. Элизабет ездила к нему домой в Локмарию дважды в неделю в течение пары месяцев, чтобы заставить его снова нормально ходить ”. Он снова усмехнулся. “Два-три часа в неделю в компании этого человека. Он был не самым общительным из всех, кого я когда-либо встречал, но они, должно быть, о чем-то говорили”.

Энцо остановился перекусить в Ле-Бурге, и когда он вернулся в Порт-Мелите, было уже далеко за полдень. Шарлотта и ребенок не выходили у него из головы все утро, постоянно отвлекая его внимание, как боль в спине или зубная боль, которая никогда не позволяет забыть об их существовании. Он был полон решимости противостоять ей.

Машина Джейн Киллиан была припаркована, как обычно, под деревьями над пляжем. Когда он вышел из своего джипа, он услышал тиканье остывающего металла, доносящееся из-под капота. Значит, ее недавно откуда-то вернули.

Он был на полпути через лужайку к пристройке, когда услышал ее голос, зовущий его из дома. “Если ты ищешь Шарлотту, ее там нет”.

Энзо остановился и обернулся. “О. Она с тобой?”

Джейн покачала головой. “Нет, Энзо. Она ушла”.

Он мгновение стоял, уставившись на нее. “Куда ушла?”

“Уехала. Я имею в виду остров. Я отвез ее на паром сегодня поздно утром”.

Энзо почувствовал, как румянец заливает его щеки, кожу покалывает, как будто он получил пощечину. И он задался вопросом, получала ли Джейн удовольствие от этого. “Хорошо. Спасибо” - вот и все, что он сказал.

Он поднялся в свою комнату и почувствовал ее пустоту, отражение того, что он чувствовал внутри. Смятые простыни, на которых они лежали вместе в целомудренном смущении, казалось, насмехались над ним. Напоминание о том, какой огромной стала пропасть между ними. Что они должны были провести ночь вместе, не обнимаясь и не целуясь, замкнувшись в безмолвном конфликте, слова, сказанные ранее вечером, бесконечно повторяясь в уме, как бегущие заголовки на экране круглосуточной новостной станции.

Охваченный внезапной клаустрофобией, он поспешил обратно вниз по лестнице и вышел в сад, глубоко дыша. Черная кошка, которая приглянулась Шарлотте, растянулась на нижних ветвях ближайшего дерева, наблюдая за ним с притворным безразличием. Он отвернулся и быстро пошел вокруг дома к воротам. Он не мог прямо сейчас встретиться с Джейн.

На дальней стороне парковки три дома и коттедж поменьше стояли на берегу на возвышенности, откуда открывался вид на пляж, и он подумал, каково это, должно быть, жить так близко к морю. Чувствовать его настроения, страдать от его темперамента, слышать его постоянное дыхание. Как жить с непредсказуемым любовником.

Он засунул руки в карманы и побрел по тропинке к песку. Крошечная бухта была защищена низкими утесами, возвышающимися с обеих сторон, и пальцами из черного блестящего камня, которые уходили в морскую воду. Стая чаек плавала и резвилась в воде на дальней стороне. Песок был твердым, утрамбованным. Прилив отступил, обнажив полный серебристый полумесяц, испорченный только дугой из морских водорослей, отложившихся ниже отметки прилива.

Энцо следовал вдоль линии воды, прямо за пределами ее досягаемости, чувствуя ветер в лицо, вдыхая запах морских водорослей и соленого воздуха. Но это не могло развеять его депрессию. В его возрасте он должен был с нетерпением ждать своих внуков. А не того, чтобы снова стать отцом. И все же где-то глубоко внутри у него все еще была боль, желание попробовать еще раз. На этот раз все получилось правильно. Быть отцом, которым он всегда хотел и намеревался быть.

Ребенок, которого они с Шарлоттой произвели на свет, их сын, был еще одним шансом. Безусловно, его последним. Несомненно, существовал какой-то план действий, который он мог предпринять, какую-то силу убеждения, которую он мог бы применить, чтобы помешать Шарлотте совершить немыслимое.

Часть третья

Глава двадцать пятая

Не в силах пережить вечер наедине с Джейн, Энцо провел вторую половину дня, объезжая остров, прогуливаясь по пескам длинной бухты в Порт-Сен-Николас и оставляя свои следы на пустынной песчаной отмели в Ле-Гран-Сабле, прежде чем запить свежие морепродукты охлажденным шардоне в ресторане Le Bourg.

Когда он вернулся в дом, было темно. Там все еще горел свет, но он обошел дом сбоку и направился прямо к пристройке. На этот раз Джейн не подошла к двери. Возможно, она так же, как и он сейчас, стремилась покончить со всем этим делом и покинуть остров. Он был здесь несколько дней и не добился никакого прогресса, за исключением, возможно, того, что отбросил в своем сознании мысль о том, что именно Кержан убил Киллиана.

Пьяница, невоздержанный скандалист, любовник, который привлекал женщин, как мух на дерьмо, тем не менее, в нем была определенная цельность, чувство чести, о которых Энцо догадался по их коротким, жестоким встречам. Пришло время переориентироваться.

Он поднялся в спальню, чтобы бросить сумку на кровать и проверить электронную почту на ноутбуке. В MSN Messenger было сообщение от Софи. Простое сообщение из шести слов, которое тронуло его сердце. “Скучаю по тебе, папа. Я люблю тебя”.

Он посидел некоторое время, уставившись на нее, прежде чем посмотреть в окно, через лужайку в сторону дома. Окно спальни Джейн было плотно закрыто ставнями. Он устало встал и спустился обратно в кабинет. Когда он включил свет и вошел, он вспомнил слова Шарлотты. Энцо, он разговаривает с нами. Рассказывает нам о себе. Все, что нам нужно делать, это уметь слушать. Энцо стоял и слушал, пробегая глазами по всему, что стало для него таким знакомым. Упорядоченные ряды книг на полках, аккуратный верстак. Рабочий стол с открытым дневником. Дверца холодильника с магнитами и списком сообщений, а также одинокая, нестройная наклейка. Окровавленные половицы, пулевые отверстия в стене.

Он вспомнил, как попросил у Гегена копию отчета о вскрытии и одну из гильз. Но поскольку он ничего не слышал от жандарма, он предположил, что ни одна из этих вещей, скорее всего, не попадет к нему в руки. Что разочаровывало. Ничего из этого не шло хорошо.

Он снова огляделся. Если Киллиан говорил, почему Энзо его не слышал? Он закрыл глаза, и тишина показалась оглушительной.

Теперь он дрожал, когда засунул руки в карманы и подошел к верстаку, чтобы взглянуть на перевернутое стихотворение на стене. Склонив голову набок, он попытался прочитать это снова, но сдался и положил на стол, прислонив его правильным образом к стене.

В этот день милосердный Бог

Поместил в мою руку

Чудесная вещь; и Бог

Достойны похвалы. По его приказу,

В поисках его тайных деяний

Со слезами и затрудненным дыханием,

Я нахожу твои коварные семена,

О Смерть, убивающая миллионы.

Я знаю эту маленькую вещь

Мириады людей спасут,

О Смерть, где твое жало?

Твоя победа, о Могила?

О чем, черт возьми, все это было? И кто такой Рональд Росс? Энзо подошел к книжным полкам. Несомненно, Киллиан хранил энциклопедию. Он просмотрел ряды книг, пока не нашел ряд из двенадцати темно-зеленых томов. Энциклопедия обывателя, от А до Я. Книги выглядели старыми. Он взял одну наугад и проверил дату публикации. 1957. Значит, они сильно устарели. И все же… Он пробежался по ним глазами в поисках объемной рубрики для SPI, чтобы посмотреть на Рональда Росса.

Книги не было на своем месте. Он нахмурился. Вместо нее был первый из двенадцати томов, от А до БАЛ. Ему казалось почти немыслимым, что Киллиан разложил их не по порядку. Он проверил, не заменило ли что-нибудь другое первый том, и обнаружил, что недостающая часть для SPI теперь была на месте. Эти двое были транспонированы. Кем? Киллиан? Если это сделал он, то это не могло быть случайностью. Впервые Энзо ощутил волнение, увидел самый первый проблеск света и услышал, возможно, самое первое отдаленное эхо голоса Киллиана.

Он положил две книги на стол и сел в кресло Киллиана, чтобы посмотреть на них, пораженный леденящим душу чувством того, что занимает место мертвеца, следует по его невидимым стопам.

Первый том, который он открыл, был от RAG до SPI, и он пролистал страницы, чтобы посмотреть, есть ли запись о Рональде Россе. К его удивлению, поиск был облегчен наличием пустой желтой записи - она была прикреплена к странице с записью. А само имя Росса было выделено желтым маркером. Запись была озаглавлена "Росс, сэр Рональд (1857-1932), британец. Врач и поэт.

Энзо прочитал, что Росс родился в Индии, в семье британского генерала. Он получил образование врача и в сотрудничестве с ученым Патриком Мэнсоном исследовал теорию о том, что малярия передается человеку через комаров. После многих лет совершенствования техники вскрытия желудка комара он, наконец, совершил прорыв, который принес ему Нобелевскую премию - в день, который он впоследствии назвал Днем комара. Это было 20 августа 1897 года, и это был день, когда он обнаружил в стенке желудка препарированного комара плазмодий, который долгое время определялся в крови больных малярией как причина заболевания. В ознаменование этого Росс написал свое стихотворение, предполагая, что его открытие приведет к излечению от малярии.

Энцо был озадачен. Он читал и перечитывал запись. Но в ней не было ничего, что казалось бы каким-либо образом связанным с тем, что произошло здесь, на этом крошечном бретонском острове у северо-западного побережья Франции. Конечно, Киллиан интересовался насекомыми, что могло бы объяснить его восхищение Россом и его стихотворением. Но какое это имело отношение к делу, если имело вообще?

Он некоторое время сидел, размышляя, прежде чем рассеянно взял том от А до БАЛ и пролистал его страницы, почти не задумываясь. Что-то привлекло его внимание и заставило остановиться. Вспышка желтого. Еще одна публикация. Он пролистал страницы назад, пока не нашел это. Оно было приклеено к левой странице, и на нем жирным аккуратным почерком заглавными буквами были написаны слова "ОН НЕ УМЕР". Синие чернила ручки были такими же четкими, как в тот день, когда они были нанесены на бумагу, и до сих пор никогда не подвергались воздействию света.

Энзо уставился на это, гадая, кого имел в виду Киллиан, прежде чем его взгляд привлекла выделенная желтым запись на противоположной странице. Agadir. Он обнаружил, что снова хмурится. Он знал, что Агадир был самым южным портом на атлантическом побережье Марокко, одно время считавшимся мировой сардиновой столицей. Он прочитал запись, большая часть которой касалась спора между Францией и Германией по поводу территориальных претензий к североафриканской стране.

Он снова был озадачен. Какое отношение это могло иметь к убийству Киллиана? И все же слова "ОН НЕ УМЕР" засели в его сознании, как будто в него ударили лазером.

Он снова закрыл оба тома и сидел, глядя на них. Он чувствовал, что должна быть какая-то связь между землетрясением в Агадире и стихотворением Рональда Росса. И все же, если здесь и была какая-то взаимосвязь, он ни за что на свете не смог бы представить, что бы это могло быть. Он касался книг тактильными пальцами, как будто надеялся, что что-то может передаться ему просто через контакт. И тогда ему пришло в голову, что более актуальная запись для Agadir могла бы оказаться более проливающей свет. Он еще раз обыскал полки в поисках более современной энциклопедии, но ничего не нашел и почти сдался, прежде чем вспомнил, что можно выполнить поиск в Интернете со своего ноутбука.

Энзо принес компьютер в кабинет и установил его на столе Киллиана. Он отодвинул дневник в сторону и поставил перед собой ноутбук, подключил USB-накопитель и подключился к высокоскоростному Интернету своего оператора мобильной связи. Открылась его домашняя страница в Google, и он ввел АГАДИР. На нее появилось более шести миллионов ссылок, первой из которых была статья в Википедии о марокканском морском порту.

Читая это, ничто сразу не показалось ему значительным. Расположенный у подножия Атласских гор, где река Сусс впадает в Атлантический океан, Агадир, как он читал, до сих пор считается первым в мире портом, где выращивают сардины. Это был также важный торговый порт и туристический город с его длинной полосой песчаного пляжа. Только когда он дошел до раздела об истории города, его интерес внезапно возрос. Запись гласила:

За 15 минут до полуночи 29 февраля 1960 года Агадир был почти полностью разрушен землетрясением, которое длилось 15 секунд, похоронив город и убив тысячи людей. Число погибших оценивается в 15 000 человек. Землетрясение разрушило древнюю Касбу.

Конечно, Энцо понял, что запись в энциклопедии Everyman появилась на три года раньше землетрясения. Если бы у Киллиана было более свежее издание, мог бы он выделить раздел о землетрясении? Это унесло жизни пятнадцати тысяч человек. И Киллиан написал на открытке, ЧТО ОН НЕ УМЕР. Неужели кто-то, кого считали погибшим во время землетрясения, на самом деле выжил?

Затем он потратил некоторое время на просмотр отчетов о землетрясении. Некоторые называли число погибших более 16 000 человек, другие указывали время землетрясения где-то между пятнадцатью и двадцатью минутами до полуночи. Что было ясно, так это то, что большинство людей находились внутри помещений, и что здания со структурами, безнадежно неадекватными, чтобы выдержать даже незначительное землетрясение, просто рухнули, убив почти всех внутри. Фактически, треть населения города погибла за эти короткие пятнадцать секунд.

Были целые сайты, посвященные фотографиям катастрофы. Графические изображения города, превращенного в руины. Искореженные здания, крыши которых висели в анабиозе всего в нескольких дюймах от земли. Аэрофотоснимок первоначальной обнесенной стеной касбы, полностью разрушенной, уцелела лишь горстка зданий в старом средневековом городе на вершине холма. Тела, погребенные под тоннами каменной кладки, так и не были найдены, а касба так и не была восстановлена. Энцо было почти непостижимо, что за такой короткий промежуток времени могло быть нанесено столько ущерба, так много жизней было унесено без предупреждения.

В конце концов, им овладела усталость. Он выключил компьютер и устало поплелся наверх, в спальню. И когда он лежал под ледяными простынями, как никогда раньше осознавая пустоту своей кровати, он знал, что каким-то образом он только что совершил прорыв. Но голос Киллиана был все еще слишком далеко. Энзо просто не мог слышать слова с достаточной ясностью, чтобы уловить в них какой-либо смысл.

Было где-то после четырех утра, когда он проснулся, резко выпрямившись, чувствуя холодный воздух на разгоряченной коже. Он был весь в поту, совершенно не спал и смотрел в темноту. Пять часов неглубокого сна показались не более чем пятью секундами. И все же его разум никогда не останавливался, унося его в беспокойное путешествие по разрушенным руинам Агадира, неуловимая тень Адама Киллиана всегда была вне досягаемости, его голос был далеким призывом, слова терялись в грохоте падающей каменной кладки и предсмертных криках пятнадцати тысяч других голосов.

И в голове у Энцо была только одна мысль. Он не проверил ряд энциклопедий, чтобы посмотреть, не было ли каких-либо других томов не на своем месте. Он проклял себя вслух и услышал умирающее эхо своего голоса, поглощенное ночью. Он был слишком усталым, недостаточно сосредоточенным. Но, тем не менее, это должно было прийти ему в голову раньше.

Он спустил ноги с кровати, сунул их в тапочки и накинул шелковый халат. Он включил прикроватную лампу, прищурившись от ее внезапной яркости, и начал спускаться обратно в кабинет.

Комната, казалось, ждала его. Тишина в этот самый темный час ночи была такой плотной, что Энцо почувствовал, что почти может дотронуться до нее. У него было странное чувство предчувствия, чего-то, находящегося за пределами его понимания, что скоро будет принадлежать ему. Он не был уверен, из-за этого или из-за холода волосы у него на затылке встали дыбом. Пятно крови на полу почему-то казалось темнее, недавно проделанные пулевые отверстия в стене, пыль от разбитой штукатурки висели в воздухе вместе с запахом кордита.

Он знал, что позволил своему воображению разыграться самому по себе, и все же мог поклясться, что был в комнате не один. Киллиан сам был там, где-то в тишине, желая, чтобы он слушал, слышал его голос.

Энцо обошел стол и провел указательным пальцем по ряду темно-зеленых энциклопедий Everyman.

“Черт!” Его голос разорвал ночную тишину. Были перенесены еще два тома. НЬЯ в RAG, а SPI в ZYM. Если бы он только взял на себя труд посмотреть прошлой ночью, он бы увидел их немедленно. Он снял их и, как и раньше, положил на стол перед собой, когда сел в кресло Киллиана.

Откуда-то из сада он услышал горловой кошачий вой. Он доносился из ночи, пронизывая темноту и тишину, и от него веяло холодом. Энцо встал и подошел к окну, открыл его и раздвинул ставни. Свет из комнаты заливал лужайку. В тени деревьев на дальней стороне он увидел силуэт черной кошки, беспокойно расхаживающей по комнате и воющей в ночи. На мгновение она замерла, чтобы обратить светящиеся зеленые глаза в его сторону.

На несколько секунд Энцо показалось, что он попал в ловушку, как кролик, попавший в свет автомобильных фар, прежде чем он закрыл окно. Раздраженный, он вспомнил игривый намек Шарлотты на то, что кот, возможно, был призраком Киллиана. Абсурд, конечно, но все же он не мог избавиться от ощущения чужого присутствия в комнате, глаз, следящих за каждым его движением, голоса, нашептывающего тихую поддержку, которую он не мог услышать.

Он вернулся и встал у стола, чтобы дрожащими пальцами открыть том "NYA to RAG". Он провел большим пальцем по открытым страницам книги и позволил им пролистываться мимо нее, пока его глаз не уловил желтую вспышку, на которую он надеялся. Он листал назад, пока не нашел ее. И снова Сообщение было пустым. Но на противоположной странице запись о Париже была отмечена той же желтой ручкой. Запись занимала пять страниц, и Энцо медленно пролистал их все в поисках выделенного отрывка, чего-нибудь, что привело бы его к более конкретной информации. Но там ничего не было. Все, что было выделено, это слово Париж прямо в начале записи. Так что, возможно, подумал он, сам Париж был ключом к разгадке. Город. Место. Но почему?

Он положил открытую книгу на стол и поднял том SPI к ZYM. На этот раз он нашел среди W записей заметку, на противоположной странице было выделено имя Симона Визенталя. Энцо стоял, уставившись на это, его кожу покалывало по всему черепу. Он поднял глаза и увидел свое отражение в окне. Черная мантия с красными драконами, спутанные темные волосы, разметавшиеся по плечам, серебряная прядь, отбегающая назад от лба. Внезапное движение испугало его. Он снова сфокусировался и увидел черную кошку на подоконнике снаружи, которая смотрела на него.

Он снова опустил глаза на страницу. Он знал, что Визенталь был самым известным из послевоенных охотников за нацистами, ответственным за выслеживание десятков беглецов, чтобы их можно было привлечь к ответственности за преступления против человечности. Хотя эта запись 1957 года давно устарела, Энцо все равно ее прочитал.

Визенталь был австрийско-еврейским инженером-архитектором и жертвой Холокоста, который пережил четыре с половиной года в немецких концентрационных лагерях Яновска, Плашув и Маутхаузен. После войны он начал работать на армию США, собирая документацию для процессов по военным преступлениям нацистов в Нюрнберге. Затем, в 1947 году, он и тридцать других добровольцев основали Еврейский центр исторической документации в Линце, Австрия, для сбора информации для будущих судебных процессов.

Точно так же, как Энцо предположил, что записи о Рональде Россе и Агадире каким-то образом связаны, он чувствовал, что между Визенталем и Парижем должна быть какая-то связь. Но какая? В этой старой записи не было ничего, что дало бы хоть какой-то намек на то, что это могло быть.

И поэтому, как и прежде, он повернулся к компьютеру, перезагрузил его и снова подключился к Интернету. На мгновение он остановился, чтобы взглянуть на рабочий стол Киллиана. Его ноутбук, стоящий на нем под углом, четыре открытых тома энциклопедии Everyman, рабочий дневник, сдвинутый в сторону. Чувство порядка Киллиана было бы грубо оскорблено. На его экране появился Google, и он снова сосредоточился на поиске, набрав Simon Wiesenthal и нажав клавишу возврата. Там было более полумиллиона записей. Он снова зашел в Википедию и начал читать.

Этот человек написал три книги о своем опыте и открыл множество центров по всему миру, прежде чем умереть в 2005 году в возрасте девяноста шести лет. Тем не менее, Энцо не мог найти никакой логической связи с Парижем. Он нажал на ссылку на запись о Центре Симона Визенталя в Лос-Анджелесе и прочитал заявление о его миссии, описывающее его как международную еврейскую правозащитную организацию, посвященную поэтапному восстановлению мира. Непростая задача, подумал Энцо.

Он прокрутил запись вниз, пока не дошел до раздела о расположении офисов. По всему миру было еще пять центров. New York, Miami, Toronto, Jerusalem, Buenos Aires. И Париж. Энцо затаил дыхание. Возможно, это была та связь, которую он искал.

Он вернулся в Google и нажал на Центр Симона Визенталя в Париже. Появилось более тридцати двух тысяч ссылок. Но третья сверху привела его прямо на веб-сайт европейского отделения организации Визенталя. Офис находился в семнадцатом округе, на улице Ложье, и был открыт там в 1988 году. До смерти Киллиана. Поддерживал ли он с ними контакт по какой-то причине? Если так, то наверняка у них была бы запись.

Энзо прокрутил домашнюю страницу вниз, пока не дошел до контактных данных внизу. Там был адрес электронной почты и ссылка, по которой открывался его почтовый ящик. Он нажал на строку темы, КОНТАКТ с КИЛЛИАНОМ, и составил короткое сообщение.

Господа,

Я провожу расследование смерти британского гражданина во Франции в 1990 году. У меня есть основания полагать, что он, возможно, контактировал с вами примерно в это время. Его звали Адам Киллиан. Я был бы очень признателен, если бы вы могли сообщить мне, есть ли у вас какие-либо записи о таком контакте. Мои убеждения можно проверить, перейдя по ссылке (ниже) на мою страницу на веб-сайте Университета Поля Сабатье, Тулуза, где я возглавляю факультет судебной медицины.

С наилучшими пожеланиями,

Профессор Энцо Маклауд.

Он нажал кнопку отправки, и сообщение исчезло, унося с собой больше надежды, чем ожиданий.

Затем он долго сидел, просто уставившись на экран, пока изображение почти не выгорело на его сетчатке. Он оперся локтями о стол и потер глаза тыльной стороной ладоней, а затем моргнул ими, налитыми кровью, в направлении окна. Кот все еще был там, прижимаясь к стеклу, все еще глядя на него.

Во второй раз за ночь Энцо от неожиданности проснулся. На этот раз его разбудил солнечный свет, льющийся через незакрытые ставнями окна кабинета Киллиана. В какой-то момент своих размышлений он расчистил место на столе перед собой и сложил руки на декстопе, чтобы создать подушку для головы. Он закрыл глаза, намереваясь просто дать им отдохнуть, пока он думает. И теперь, три часа спустя, он проснулся почти окоченевшим от холода.

Бледно-желтый свет падал под низким углом на хаос, который теперь был рабочим столом Киллиана. Он напряженно выпрямился, превозмогая боль, и вытянул руки над головой, зевая. Кот исчез вместе с ночной тишиной. Энцо вздрогнул. Он встал и несколько раз топнул, пытаясь вернуть кровь к ногам.

Он прокрутил в голове все, что узнал, все, что знал сейчас. О Рональде Россе и его стихотворении о комарах. О землетрясении в Агадире, о человеке, который не умер, и о Центре Симона Визенталя в Париже. Более чем когда-либо он был убежден, что все это никак не связано с Тибо Кержаном. Этот человек был ослепительным отвлекающим маневром, как тогда, так и сейчас. Он украл фокус всех расследований по этому делу, когда все это время улики были в книгах.

Энцо стоял как вкопанный.

Как только слова сформировались в его голове, пришло осознание. Он запрокинул голову назад и заорал в потолок. “Иисус Христос!” Его голос эхом разнесся по комнате. Почему, черт возьми, он не понял этого сразу? Это было так по-детски просто. И все же, как часто самое очевидное упускалось из виду? Что самое хитрое место для того, чтобы что-то спрятать, всегда было на виду?

Глава двадцать шестая

Нити тумана стелились по всему берегу, задерживаясь среди деревьев, где осколки солнечного света казались подвешенными в длинных, раскосых пальцах. Роса на траве, почти белая, сверкала, как иней, в свете раннего утра.

Энзо почувствовал, как вода пропитала его тапочки, когда он пересекал лужайку, оставляя за собой темные следы. Он плотнее запахнул халат и сильно постучал в заднюю дверь дома. Он знал, что Джейн уже встала, потому что видел, как дым лениво струится на солнечный свет из трубы на восточном фронтоне. Но, как и Энцо, она еще не оделась и смотрела на него, растрепанного и немного затуманенного, через щель в приоткрывшейся двери.

“О!” Она, казалось, была поражена, увидев его. “Я все еще в беспорядке”.

“Я тоже”.

“Я могу это видеть”.

Он едва мог сдержать свое нетерпение. “Послушай, не имеет значения, как кто-то из нас выглядит, я совершил прорыв”.

Она открыла дверь немного шире, забыв о своей внешности. Она выглядела старше в холодном свете дня, без макияжа, которым были прикрыты ранние утренние трещины. “В деле об убийстве папы?”

“Да”. Он почесал в затылке. “Послушай, ты сказал Шарлотте, что, когда Питер был мальчиком, его отец играл с ним в словесные игры, чтобы увеличить его словарный запас”.

“Это верно”.

“Какие игры?”

Она пожала плечами. “Питер никогда не говорил. Понятия не имею”.

Энзо протянул руку, чтобы взять ее за руку. “Ну, я хочу. Давай.”

“Эй! Там снаружи такой холод!”

“Расскажи мне об этом”. Энзо почти потащил ее через лужайку за собой. Она побежала, чтобы не отстать. Они оба оставили мокрые следы на полу, когда Энзо повел ее в кабинет Киллиана. Она посмотрела на беспорядок открытых книг на рабочем столе, а затем на Энцо. “Что ты нашел?”

“Сообщения. Оставленные в энциклопедиях. Страницы, помеченные надписями, записи, выделенные маркером”.

“Какие сообщения?”

“Пока ничего такого, что имело бы для меня смысл. Хотя это придет, я уверен. Но суть вот в чем. Просто спроси себя. Где были подсказки?”

Она непонимающе посмотрела на него.

“Где я нашел эти подсказки?” Он махнул рукой на открытые тома на столе.

Она пожала плечами, не до конца понимая. “В книгах, я полагаю”.

“Точно”. Он снова взял ее за руку и потащил через комнату к крошечной кухне, ведущей к ней. Он сорвал наклейку с дверцы холодильника и протянул ей. “Что там написано?”

Ее лицо было маской непонимания. “Ты знаешь, что там написано”.

“Прочти это вслух”.

Она раздраженно вздохнула. “У поваров бывает тоска”.

Он выжидающе посмотрел на нее, ожидая, что пенни упадет. Но этого не произошло. “Вы когда-нибудь слышали о докторе Спунере?” Она нахмурилась. “Доктор Уильям Арчибальд Спунер. Профессор Нью-колледжа в Оксфорде в девятнадцатом веке. Он был альбиносом, и у него иногда возникали проблемы с произношением слов, проявлялась нервная склонность иногда переставлять начальные буквы. Раньше это так забавляло его студентов, что они начали изобретать свои собственные транспозиции и называли их спунеризмами ”. Он сделал паузу, глаза его сияли, и она снова посмотрела на открытку в своей руке.

“В книгах есть подсказки”, - прочитала она. И она подняла глаза, ее лицо внезапно вспыхнуло. “О, Боже мой!” Ее взгляд обратился к магнитной доске объявлений, и она высвободила ее из захвата на холодильнике. На этот раз она прочитала: “Прилив крови остановит зверя”. Ее глаза метнулись к Энцо, теперь зараженные его возбуждением. “Что это значит?”

“Я понятия не имею. Но мы собираемся выяснить, Джейн. Я знаю, что собираемся”. Он снова взял ее за руку. “Пойдем, посмотрим на остальных”. И они пересекли кабинет к столу Киллиана.

Джейн сняла открытку с настольной лампы и прочитала ее вслух. “Пи, однажды тебе придется смазывать маслом мои велосипеды. Не забудь”. Она перевела озадаченный взгляд на Энцо. “Сварить мои сосульки?”

Он скорчил гримасу, выражавшую его собственное непонимание, и пододвинул к себе настольный ежедневник. На этот раз он сам зачитал перенесенное сообщение. “Пи, я боролся с лжецом, но теперь времени больше нет, и все, что у меня осталось, - это наполовину оформившееся желание в ревущей боли”.

Джейн сосредоточенно нахмурила лоб. “Сражаешься с лжецом?” Она сделала паузу. “Кержин?”

Энзо покачал головой. “Я так не думаю”.

“Ну, если не он, то кто?”

“Я не знаю. Пока”.

“А что такое наполовину сформировавшееся желание?”

“Я думаю, это было что-то, что он делал в процессе, но не смог закончить. Что-то, что помогло бы ему победить или разоблачить лжеца, с которым он боролся”.

“И невыносимая боль, должно быть, была следствием его болезни”. Волна эмоций, поднявшаяся в Джейн, была видна в глазах, до краев наполненных слезами. “О Боже… Бедный папа”.

Энцо окинул взглядом открытые тома на рабочем столе. Вырезанные и выделенные записи. И он задался вопросом, какое отношение все это имеет к Визенталю, Агадиру и Рональду Россу. Киллиан не облегчил задачу. Но, тогда, он, должно быть, был параноиком, его убийца нашел бы и уничтожил улики после его смерти. Он полагался на то, что его сын сразу увидит игру слов, а затем проникнет в его разум, чтобы разгадать головоломку. Каким-то образом Энзо тоже должен был проникнуть в голову Киллиана.

Глава двадцать седьмая

Уже одетый и согретый полноценным английским завтраком, который приготовила для него Джейн, Энцо прошел по своим вчерашним следам вдоль пляжа в Порт-Мелите: следам, размытым приливом. Но следы, оставленные Киллианом, не были потеряны. Просто затемнены. И один за другим Энцо открывал их, как археолог, смахивающий пыль времени. Он все еще понятия не имел, к чему они приведут.

Как проникнуть в голову Киллиана. В этом и заключалась проблема. Он знал, что ему чего-то не хватало, и этот один ключ, вероятно, открыл бы секрет. Он снова пробежался по всем подсказкам. Рональд Росс и его москиты, Агадир и человек, который не умер, Центр Симона Визенталя в Париже. И заметки. Что он мог иметь в виду, когда кипятил сосульки? Кто был лжецом, с которым он боролся? Был ли это тот же самый человек, который не погиб в Агадире? Он вспомнил телефонный звонок Киллиана Джейн в ночь убийства. Могло ли быть что-то, что он сказал той ночью, что Энзо пропустил?

Он повернулся и посмотрел назад вдоль пляжа. Высокие каштаны сбрасывали последние листья вокруг каменных скамеек, которые возвышались над ним. Дома, стоявшие на одном возвышении, стояли квадратно и солидно, щека к щеке, встречая восход солнца, как старые друзья, приветствующие новый день. За сверкающими водами бретонское побережье размазывалось по горизонту. Это было волшебное место. Защищенное и уединенное. В нем чувствовалась интимность, испорченная только пятном убийства человека. Эта мысль прозвучала резковато, как диссонирующая нота в мечтательной симфонии. Энцо повернулся и быстрым шагом направился обратно к дому.

Когда он добрался до пристройки, он снова сел за стол Киллиана и осмотрел улики, разложенные перед ним. Он достал из холодильника открытку и блокнот для сообщений и разложил их рядом с дневником и открыткой с настольной лампы. Все энциклопедии были открыты на соответствующих страницах. А к самой настольной лампе он прислонил вставленное в рамку стихотворение Рональда Росса о комарах. Его взгляд был прикован к строчке, которая теперь обрела смысл в контексте открытия Росса. Но где-то далеко в глубине его мозга вспыхивающие нейроны устанавливали почти подсознательные связи. Я нахожу твои коварные семена, О смерть, убивающая миллионы. Плазмодий, найденный в желудке комара, конечно. Но, учитывая любовь Киллиана к игре слов, может быть, здесь есть какой-то скрытый смысл? О смерть, где твое жало? Твоя победа, о Могила?

Какие бы связи он ни устанавливал глубоко в своем подсознании, на данный момент они ускользали от его сознательного разума. Чтобы отвлечься, он зашел в Интернет, чтобы проверить свою электронную почту, и увидел, что его ждет одно письмо. Оно было от человека по имени Джерард Коэн. Он открыл его.

Профессор Маклеод,

Сегодня утром Центр Визенталя первым делом переслал мне ваше электронное письмо. Хотя сейчас я на пенсии, я работал там следователем в конце восьмидесятых и большую часть девяностых. Я могу подтвердить, что весной 1990 года у меня действительно была переписка с неким Адамом Киллианом. Мне очень жаль слышать, что он был убит. Должно быть, это произошло вскоре после того, как я встретил его в Париже в июле того же года. Я заинтригован узнать больше.

Джерард Коэн

Энзо почувствовал, как его возбуждение растет. Он немедленно составил свой ответ.

Мой дорогой месье Коэн,

Спасибо за ваш быстрый ответ. Я, конечно, буду только рад поделиться с вами всем, что я знаю об убийстве месье Киллиана. Однако я был бы очень признателен, если бы сначала вы могли рассказать мне, что вы обсуждали с месье Киллианом?

Заранее благодарю вас,

Энзо Маклеод

В течение нескольких минут его ноутбук предупредил его об ответе Джерарда Коэна. Он, должно быть, сидел за своим компьютером в ожидании ответа.

Профессор Маклеод,

Тема моей переписки с месье Киллианом и нашей последующей встречи, насколько я понимаю, конфиденциальна. Я не чувствую себя вправе обсуждать детали по электронной почте с невидимым, непроверенным корреспондентом. Однако, если вы готовы приехать в Париж, чтобы встретиться со мной лицом к лицу, я тогда вынесу решение по вопросу о том, как много, если вообще что-либо, раскрыть.

С наилучшими пожеланиями,

Джерард Коэн.

Энцо сидел, задумчиво постукивая указательным пальцем правой руки по краю стола, прежде чем принять решение. Он снова нажал клавишу ответа, предлагая встретиться на следующий день днем. Ответ Коэна был, опять же, почти мгновенным. Он сказал, что встретится с Энцо у дверей Центра Визенталя в четыре.

Энцо немедленно зашел на веб-сайт SNCF, чтобы забронировать железнодорожный билет из Лорьяна в Париж на следующее утро, затем сел, уставившись на экран. Смутные мысли начали приобретать форму и сгущаться в потоке его сознания. Любая переписка между Киллианом и Коэном была бы отправлена обычной почтой в 1990 году. Так где же был конец этой переписки Киллиана? Джейн не упоминала о каких-либо подобных письмах, найденных среди его вещей. И, конечно, они были бы достаточно значимыми, чтобы упомянуть.

Его мысли были прерваны звонком мобильного телефона. Он порылся в кармане, чтобы найти его.

“Алло?”

“Энзо, привет. Это Элизабет Серват. Как ты восстанавливаешься после тяжелого испытания прошлой ночью?”

По правде говоря, Энзо почти забыл об этом. Он рассмеялся. “Прекрасно. Спасибо тебе и Алену”.

“Хорошо”. Она сделала паузу. “Я проснулась этим утром и увидела, что светит солнце, и подумала, что это был бы хороший день, чтобы отвезти Энцо в Порт-Лей. Ты сказал, что хотел увидеть это при солнечном свете ”.

Энзо колебался всего мгновение. “Я бы этого очень хотел”.

“Отлично. Я только что отправила девочек в школу, а у Алена сегодня утром операция, так что я свободна в любое время, когда ты будешь. Мне приехать и забрать тебя в Порт-Мелите?”

“Конечно”.

“А потом мы можем пойти в Порт-Тьюди и встретиться с Аленом. Мы довольно часто встречаемся за ланчем в кафе де ла Жете, когда девочки обедают в школе. Это будет нормально?”

“Звучит идеально, Элизабет”.

Он мог слышать удовольствие в ее голосе. “ Geniale. Тогда увидимся примерно через полчаса ”.

Долгое время после того, как Энцо повесил трубку, он сидел, размышляя, прежде чем, наконец, встать и пересечь лужайку к дому. Черный кот сидел у основания одного из деревьев и умывался. Он остановился на середине протирания, держа одну лапу за правым ухом, чтобы посмотреть, как Энцо постучал в заднюю дверь. Когда Джейн открыла его, уже одетая, с лицом, смягченным свеженанесенным макияжем, он спросил: “Чья это кошка вон там?”

Она посмотрела через сад и пожала плечами. “Понятия не имею. Я никогда не видела этого раньше”. Она открыла дверь, и он вошел на кухню. “Есть какие-нибудь изменения?”

“Завтра я еду в Париж, чтобы встретиться с человеком из Центра Симона Визенталя. Очевидно, он и ваш тесть обменялись письмами весной 1990 года и встретились в Париже в июле того же года”.

Джейн удивленно подняла брови. “Правда? Он никогда ничего не упоминал нам об этом”.

“Среди его вещей не было писем?”

“Нет, не было. Я бы заметил, если бы были. Кофе?”

“Конечно”. Он сел за кухонный стол, пока она наливала им обоим по чашке. “Джейн, я хочу, чтобы ты вспомнила свой телефонный разговор с ним в ночь, когда он был убит”.

“Что насчет этого?”

“Расскажи мне еще раз, как все прошло”.

Она поставила их чашки на стол и села. На несколько мгновений она погрузилась в далекие воспоминания. “Для меня это очень ясно. До сих пор. Даже спустя все эти годы. Я почти слышу его ”.

“Что он сказал?”

“Он не хотел, чтобы я говорил, просто выслушал. Сказал, что знает, что Питер не вернется из Африки до октября, и что, если с ним что-нибудь случится за это время, Питер должен был приехать прямо сюда ”.

“И он объяснил почему”.

“Да. Он сказал, что оставил сообщение для Питера в своем кабинете, и что, если он умрет до возвращения Питера, я должен убедиться, что никто ничего не трогал в комнате. Он был так настаивал на этом ”.

“Ты спросил его, какого рода сообщение?”

“Я сделал. Но он просто сказал, что никто, кроме Питера, этого не поймет. И что по иронии судьбы именно он должен был закончить это ”.

“Питер?”

“Да”.

“Закончить что именно?”

“Он не сказал. Он сказал...” И она крепко задумалась, пытаясь вспомнить его точные слова. “Просто иронично, что именно сын закончит работу”. Она вздохнула. “Я хотел знать, почему он не мог сказать мне. И он сказал, что это слишком большая ответственность. Питер знал бы, что делать”.

Но Энзо больше не слушал. Те связи, которые его мозг устанавливал глубоко в его подсознании, теперь с шипением поднимались вверх, подобно пузырькам, прорывающимся на поверхность его сознания. И он знал, что связи были установлены не наукой. Это была интуиция. Но именно наука должна была предоставить доказательства и, в конце концов, возможно, привести к истине.

Глава двадцать восьмая

После холода последних нескольких дней на солнце было необычайно тепло, словно вернулось позднее лето или ранняя осень. Он отбрасывал свой чистый желтый свет на океан, как отражающее стекло, и отбрасывал глубокие тени на защищенные воды крошечной гавани Порт-Лей. Лодки, привязанные к причалу, натягивались, ударялись и стонали на легкой зыби. Старик сидел на стенке гавани с удочкой и леской, дремля в лучах позднего утреннего солнца. Любой, кто клюнул бы на его наживку, нарушил бы его покой. Вокруг не было ни души.

Энцо и Элизабет стояли высоко на восточном берегу, глядя вниз на гавань. Они проехали мимо заброшенного рыбоперерабатывающего завода и припарковались на заросшем участке земли, который когда-то был автостоянкой. Побеленные коттеджи с шиферными крышами и голубыми и розовыми ставнями взбирались на склон холма среди деревьев, которые упрямо цеплялись за пожелтевшие листья. Море дышало через горловину гавани, которая всасывала воду с приливами и отливами, а жалобные крики чаек над головой были плачем по давно ушедшему образу жизни.

“Вон там, наверху, мой дом”. Элизабет указала на бунгало с крутой крышей, выходящее окнами на гавань на дальней стороне. Она засмеялась. “Ну, не мой дом. Дом, где я вырос. Моя мать все еще живет там ”.

Энцо попытался представить в своем воображении сцену, которую Элизабет описала на днях: лодки с тунцом на всех парусах, курсирующие в эту крошечную гавань и выходящие из нее, набережная, заполненная рыбаками, выгружающими свой улов, морские птицы, собравшиеся вокруг ящиков с рыбой, выстроившихся вдоль набережной. Но этот образ почти невозможно было вызвать в воображении из этой тихой маленькой бухты. Теперь он существовал только на фотографиях и в воспоминаниях тех, для кого он был реальностью. Если бы он мог посмотреть на это глазами Элизабет, тогда он мог бы представить себе что-то совсем другое.

Он взглянул на нее и увидел нежность в ее взгляде, когда она сквозь пелену лет оглядывалась назад, на свое детство. “Должно быть, это было особенное место для взросления”, - сказал он.

Она улыбнулась. “Так и было. Конечно, как и все островные девушки, я надеялась выйти замуж за мужчину с материка и сбежать. Когда ты ребенок, остров - это весь твой мир, наполненный бесконечными возможностями. Но когда ты становишься старше, окружающая тебя вода заставляет чувствовать себя тюрьмой. Она сжимается, становится тесной, и ты начинаешь чувствовать себя пойманным в ловушку. В конце концов, мне пришлось уйти ”.

“Но ты вернулся”.

Она засмеялась. “Только потому, что я была достаточно глупа, чтобы выйти замуж за такого же островитянина. Конечно, Ален все еще только в первом поколении. Семья его отца происходила из Парижа. Но его мать была островитянкой, как и я, так что в нем течет настоящая островная кровь.” Ее улыбка исчезла. “Но все наши дети в конце концов уйдут, и некому будет присматривать за нами так, как мы присматривали за своими родителями”.

Некоторое время они смотрели в тишине, наслаждаясь солнечным светом, покоем и успокаивающим шумом океана. Энзо молча репетировал смену темы, прежде чем перевести взгляд на нее и сказать: “Я хотел спросить тебя, Элизабет ... о твоих посещениях Тибо Кержана на дому в конце лета 1990 года, после того как он сломал ногу”.

Она не двигалась, и на ее лице не было ни малейшего изменения выражения. Но оно побледнело, и глаза покрылись пеленой, похожей на катаракту. Казалось, прошло очень много времени, прежде чем она заговорила. “Тогда ты знаешь”. Это был не вопрос. Ее голос казался совсем крошечным, затерянным в мгновение ока на краю морского бриза, который ласкал их лица. Энцо ничего не сказал, почти затаив дыхание. Его вопрос был достаточно невинным, но Элизабет поняла в нем больше, чем он мог когда-либо ожидать. “Я боялся этого двадцать лет. Тибо сказал тебе? Она устремила на него испытующий взгляд, теперь в нем было что-то похожее на страх. И оцепенение. Она покачала головой. “Зачем ему делать это сейчас, после всех этих лет?" Тогда он был готов отправиться в тюрьму, чтобы защитить меня ”.

Мысли Энзо лихорадочно соображали. Но его голос был спокоен и не выдавал стоящего за ним смятения. “Что, черт возьми, ты в нем нашла, Элизабет?”

Теперь она отвела взгляд с выражением боли на лице, ее глаза остановились на доме, где она выросла, желая, возможно, перенестись туда, в невинность детства. “Мы с Аленом переживали трудное время. Я только что родила Праймел, и после первоначальной радости от этого я погрузилась в самую ужасную послеродовую депрессию. Я была на грани самоубийства, Энцо. Ребенок не давал нам спать почти по ночам. Бесконечный, нескончаемый плач. Мои нервы были на пределе. Как и наши отношения. Ален справлялся со всем этим намного лучше, чем я, но, несмотря на это, между нами никогда не было хуже .

“Моя мать ухаживала за Праймел в течение дня, а я все еще работала неполный рабочий день в клинике. Ален подумал, что мне было бы полезно выйти из дома, отдохнуть от ребенка ”. Она глубоко, прерывисто вздохнула. “Именно тогда я познакомилась с Тибо. После того, как он сломал ногу, и доктор Гассман поручил мне его физическое перевоспитание ”.

Она перевела взгляд на Энзо, в котором читалась мольба о понимании.

“Я даже не могу начать объяснять вам, что меня привлекало. Я едва знаю себя. Люди знали, что он был бабником. У него была ужасная репутация. Когда я впервые пришла к нему домой, я действительно очень нервничала ”. Она глубоко вдохнула, закрыв глаза, оживляя какое-то далекое воспоминание. “Но в нем было что-то такое. Я ... я никогда не видела в нем той стороны, о которой говорили другие люди. Я никогда не видела характера, который описывала эта женщина в суде. Он был нежным и чувствительным. И неожиданно умным. И... Она подыскивала слова. “Он дал мне то, в чем я тогда нуждалась, Энцо. Чего-то, чего я не получал от Алена. Я даже не могу сказать тебе, что это было. Понимания, может быть, уверенности ”.

Она нервно звенела в ладоши, наблюдая за тем, как она это делает, не в силах заставить себя снова взглянуть на него.

“Это длилось недолго. Но это было очень интенсивно. Очень страстно”.

“А в ночь убийства?”

“Он был со мной. Моя мать присматривала за ребенком здесь, в Порт-Лее, и я позвонила Алену, чтобы сказать, что тоже останусь на ночь. Насколько он когда-либо знал, именно там я и была. Но я был с Тибо. Загородный коттедж, который он присмотрел для нескольких парижан. Мы всегда встречались там. Прямо на мысе, недалеко от Керведана. Соседей нет ”. Она глубоко вздохнула, качая головой. “Затем, в течение следующих нескольких дней, когда подозрение в убийстве Киллиана начало падать на Тибо, я была в панике. Ты понятия не имеешь. Я был его единственным алиби ”.

Тихие слезы катились по ее щекам.

“Я знала, что высказаться означало бы конец моего брака. Я была готова сделать это, Энцо, действительно была. Но Тибо мне не позволил. Наотрез отказался. И в конце концов, слава Богу, он был оправдан. Это немного восстанавливает вашу веру в нашу систему правосудия ”.

“А если бы его осудили?”

Теперь она повернулась к нему лицом, смахивая слезы с лица. “Я бы не позволила ему сесть в тюрьму, Энцо. Даже несмотря на то, что он был готов это сделать. Я не смог бы жить с самим собой. Тогда мне пришлось бы признаться ”.

Энцо думал обо всем, что он читал и слышал о Тибо Кержане. Он был пьяницей, скандалистом, бабником, который избивал своих женщин. У него был характер сумасшедшего. Ни у одного человека не нашлось доброго слова, чтобы сказать о нем. Было трудно согласовать это с картиной, нарисованной Элизабет. Человек чести и порядочности, который был готов пожертвовать собственной свободой, чтобы защитить ее репутацию и ее брак. И все же, разве сам Энцо тоже не испытал эту свою другую сторону? Человеческое лицо за маской гориллы. Кержан напал на него. Но он также спас ему жизнь. Он был не большим убийцей, чем Энцо или Элизабет. Просто глубоко испорченным, глубоко обеспокоенным человеком.

Словно прочитав его мысли, Элизабет сказала: “Теперь я иногда вижу его на улице, и меня шокирует, насколько сильно его подточило пьянство. Он - лишь тень того человека, которым был. Он не обращает на меня внимания. Даже не встречается со мной взглядом. Я думаю, в каком-то смысле он знает, кем он стал, и стыдится этого ”.

“А теперь?” Спросил Энзо. “Как обстоят дела между тобой и Аленом?”

Она перевела на него печальный взгляд, полный сожаления. “Лучше и быть не могло, Энцо. Я люблю его. Всегда любила. То, что произошло между мной и Тибо, было… это было отклонение от нормы. На какое-то время я сбилась с пути, но в конце концов нашла его обратно. На самом деле я никогда не хотела быть ни с кем, кроме Алена ”. Сожаление в ее глазах растворилось в тревоге. “Ты собираешься сказать ему?”

Энзо покачал головой. “Нет. Твой секрет в надежных руках, Элизабет. Я даю тебе слово в этом. Я никогда по-настоящему не верил, что это сделал Кержан. ” Он перевел задумчивый взгляд на воду. “Но сейчас произошли изменения. И я смотрю в совершенно другом направлении ”.

Глава двадцать девятая

Элизабет высадила его в Порт-Мелите, чтобы забрать его джип. На обратном пути из Порт-Лэя она почти ничего не говорила, и Энцо догадался, что теперь она с ужасом думает об обеде с Аленом в кафе де ла Жете. Как могла любая из них вести себя естественно со своим мужем после тех откровений, которые произошли между ними? Энцо чуть было не предложил отменить встречу, но отмена могла показаться неестественной.

“Тогда увидимся минут через пятнадцать”, - сказала она, и он стоял и смотрел, как она разгоняет свой внедорожник вверх по холму, обратно к Ле Бургу. Он собирался сесть в свой Suzuki, когда услышал, как Джейн зовет его из дома. Он обернулся и увидел, как она спускается по дорожке к воротам.

“Вы только что разминулись с судьей Гегеном”, - сказала она. И она помахала перед ним большим конвертом из плотной бумаги. “Он оставил это для вас и попросил вас позвонить ему”.

Энцо вышел встретить ее у ворот и взял конверт.

“Ты, кажется, очень близок с женой доктора в эти дни”. Она внимательно наблюдала за ним.

“Она милая леди”, - сказал Энцо. “И очень счастлива в браке”.

Джейн кивнула, и он увидел в ее глазах что-то похожее на сожаление. “Когда ты вернешься из Парижа, меня, вероятно, уже не будет. Но оставь свой ключ. Не стесняйся пользоваться этим местом”. Она сделала паузу. “Какие-нибудь дальнейшие события?”

Энцо долго колебался, прежде чем сказал: “Я могу сказать вам одну вещь с абсолютной уверенностью. Это был не Тибо Кержан”.

Джейн пытливо вглядывалась в его лицо. “А у тебя есть кто-то еще на примете?”

Он медленно кивнул. “Вообще-то, да. Но я пока не совсем уверен, почему”.

Он не открывал конверт, пока не сел за руль своего джипа. Он подождал, пока Джейн вернется в дом, следя за тем, чтобы закрылась дверь, прежде чем разорвал его. Внутри был скрепленный степлером документ длиной примерно в девять страниц. Он перевернул его, чтобы взглянуть на первую страницу. Это была копия отчета о вскрытии Адама Киллиана. К нему была прикреплена записка, написанная от руки.

Вот отчет о вскрытии, который вы просили. Пожалуйста, не показывайте его никому другому. Я надеюсь, что к завтрашнему дню смогу передать вам гильзу.

РГ

Энцо улыбнулся. Ему захотелось ударить кулаком по воздуху, но он сдержался. Гегуэну, должно быть, пришлось изрядно попотеть, чтобы раздобыть это для него. Но он знал, что гильза, в частности, может оказаться решающей. Он проверил время. Он мог потратить пять минут, чтобы просмотреть отчет о вскрытии, и лишь немного опоздать на обед с доктором и его женой.

Сначала он перешел к заключению патологоанатома. Там не было ничего неожиданного. Киллиан умер от трех пулевых ранений в грудь, одно из которых разорвало его сердце, прежде чем прошло прямо через него. Другой застрял в его позвоночнике, повредив спинной мозг. Любой из них убил бы его. Третий пробил его правое легкое и вышел через рану в спине.

Энзо бегло прочитал первичный осмотр и перескочил через отверстие грудной полости к вскрытию органов. Закончив, он почти целую минуту сидел, нахмурившись, напряженно размышляя, прежде чем снова просмотреть только что прочитанные абзацы в поисках того, чего там не было. Наконец, он закрыл отчет и сел, уставившись на пустой пляж перед собой. Его переполняли замешательство, оцепенение и ужас, нарастающий где-то внизу живота.

Энцо рассыпался в извинениях за опоздание, когда пришел в кафе де ла Жете. Ален и Элизабет сидели на террасе со старым Жаком Гассманом. “Я задержался дома”, - сказал Энцо. “Там были сообщения для меня”.

Ален энергично пожал ему руку. “Это было очень невнимательно с вашей стороны, месье Маклауд. Черт возьми, чувак, нам пришлось сидеть здесь и пить, пока мы ждали тебя ”.

Энцо ухмыльнулся и пожал руку старому доктору. “Рад видеть вас снова, доктор Гассман”. Он заметил, что улыбка Элизабет была немного застывшей. Затем бросил взгляд на пустые стаканы на столе. “Позвольте мне принести вам еще по одному, прежде чем мы поедим”.

Но доктор Гассман с трудом поднялся на ноги. “Не для меня, спасибо, месье Маклеод. Мне нужно идти. Не хочу портить вам обед, молодые люди ”.

“О, не говори глупостей”, - упрекнула его Элизабет.

Но старый доктор просто поднял руку и улыбнулся. “Приятного аппетита”, - сказал он и зашаркал по булыжной мостовой туда, где на набережной был припаркован его "Рейндж ровер".

Энцо взял стаканы со стола. “Опять то же самое?”

“Пожалуйста”, - сказала Элизабет. “Мы оба на красном”.

Когда Энцо добрался до бара внутри, он бросил быстрый взгляд назад, на дверь. Оба, Ален и Элизабет, стояли лицом к гавани, и он мог видеть старого Гассмана за рулем своего Range Rover, заводящего мотор. Он повернулся обратно к стойке. Барменша была занята, обслуживая кого-то другого, и он аккуратно поставил перед собой три стакана. На мгновение она повернулась спиной, наливая пастис, а он поднял один из бокалов за ножку и быстро сунул его в свою сумку через плечо.

Когда он снова поднял глаза, то увидел, что за ним наблюдает завсегдатай с отсутствующим взглядом в дальнем конце бара. Мужчина был небрит и носил бретонскую кепку с козырьком, сдвинутую на затылок. Стакан перед ним был пуст. Не могло быть, чтобы он не видел, как Энцо убирал бокал с вином в свою сумку. Энцо почти покраснел. Это был первый раз, когда его поймали на краже стакана из паба. К нему немного вернулось самообладание, он подмигнул мужчине и приложил палец к губам.

Барменша повернулась к нему, и он одарил ее своей лучшей улыбкой. “Пожалуйста, три бокала красного для столика на террасе и того, что заказывает мой друг в конце бара”.

“Коньяк", - сказала она и тут же повернулась, чтобы поднять его бокал и наполнить его из оптики. Легкая улыбка пробежала по губам мужчины в кепке с козырьком, когда он поднял свой бокал в сторону Энцо, подмигнул и сделал глоток.

“Я принесу их”, - сказала барменша.

Энцо почувствовал тепло солнечных лучей на затылке, когда занимал свое место за столом Серватов. “Внезапно у нас наступило бабье лето”, - сказал он.

Ален кивнул. “Иногда так и происходит. Просто чтобы убаюкать нас ложным чувством безопасности, прежде чем придет зима и заставит нас вернуться в дом”.

“Жаль, что я не останусь, чтобы насладиться этим”.

Элизабет удивленно подняла бровь. “Ты покидаешь нас?”

“Завтра я уезжаю в Париж. Не совсем уверен, когда вернусь”.

“Это связано с вашим расследованием?” Спросил Ален.

“Да”. Он видел, что пробудил их интерес, но не собирался добровольно делиться какой-либо дополнительной информацией. Вместо этого он полностью сменил тактику. “Скажите мне, доктор, у вас есть какие-нибудь предположения, когда доктор Гассман впервые прибыл на остров?”

Ален пожал плечами. “Я был бы просто ребенком. Где-то в начале шестидесятых, я бы предположил”.

“Вы не могли бы сказать мне что-нибудь более конкретное, чем это?”

“Боюсь, что нет”. Ален слегка наклонил голову, в его глазах появилось легкое недоумение.

Элизабет сказала: “Вы, конечно, можете узнать у мэрии. У них наверняка есть записи о том, когда он впервые прибыл в коммуну”.

“Да, конечно. Я сделаю это”.

Принесли их напитки, они чокнулись бокалами и пожелали друг другу крепкого здоровья, прежде чем пригубить мягкое красное вино с богатым содержанием фруктов и танинов.

“Итак...” - сказал доктор. “Что насчет Кержана? Он все еще у вас на прицеле?”

Энзо покачал головой. “Нет. Вовсе нет. Если на этом острове и есть один человек, который, как я точно знаю, не убивал Киллиана, то это Тибо Кержан”. Он сделал еще один глоток вина.

“Значит, у вас есть еще один подозреваемый?” Доктор смотрел на него широко раскрытыми от любопытства глазами.

“Возможно. Я пока не уверен. Я все еще ищу мотив. Но я надеюсь, что это то, что я собираюсь найти в Париже ”.

Глава тридцатая

Мэрия стояла на углу площади Джозеф Ивон, в старом двухэтажном доме напротив церкви. На улице Груа ратуше был присвоен более высокий статус Hotel de Ville, который был украшен черной надписью на белом фоне над небольшим полукруглым балконом, с которого на послеполуденном бризе свивался и разворачивался трехцветный флаг.

Энцо поднялся по короткой лестнице к арочному дверному проему и толкнул темно-синие двери в выложенное плиткой фойе. Сквозь матовое стекло он увидел, как лестница, петляя, ведет на второй этаж. Обвиняемый прошел через отверстие слева от него.

Молодая женщина за прилавком подняла глаза и улыбнулась. В ее улыбке было явное узнавание, почти сразу уступившее место насмешливому любопытству. “Чем я могу вам помочь, месье?”

“Да”. Энцо просиял, глядя на нее, и подумал, какая она привлекательная женщина. Что-то из этой оценки, должно быть, передалось ей, потому что она просияла в ответ. Польщенная и небезразличная. Энзо облокотился на стойку, доверительно опустив голову. Он увидел, как расширились ее глаза, чувствуя, что он собирается ввести ее в какой-то внутренний круг, где можно поделиться секретами. “Я хотел спросить, не могли бы вы рассказать мне, когда определенные люди впервые прибыли на остров”.

Она медленно кивнула, понимая, что положительный ответ приведет к разделению уверенности, которая действительно сделает ее частью этого внутреннего круга. “Я уверена, что смогу”.

Улыбка Энзо внезапно исчезла, и он понизил голос. “Но мне нужно быть уверенным, что я могу положиться на твое абсолютное благоразумие”.

Она понизила голос, чтобы соответствовать его. “В этом, месье Маклеод, вы можете быть совершенно уверены. Любая информация, которая передается между нами, будет делаться в строжайшей тайне”.

Энцо улыбнулся.

После полудня ветер снова усилился, но все еще был мягким на коже. Энцо посмотрел на юг, на сверкающие воды Бискайского залива, и увидел дым, уносимый порывом ветра, как только он поднимался из трубы дома Жака Гассмана. Побеленному каменному коттеджу было, вероятно, где-то между ста пятьюдесятью и двумя сотнями лет, и он выдержал все атаки зимних юго-западных ветров, обрушившиеся на него на протяжении почти двух столетий. Казалось, он снова приготовился к наступлению зимы. Усталый, но решительный. В этом не было ничего нового.

Энцо оставил свой джип и обошел вокруг дома, сжимая в руке конверт из манильской бумаги, который Геген оставил для него в Порт-Мелите. К своему разочарованию, он увидел, что "Рейнджровер" старого доктора не был припаркован под навесом. Либо он еще не вернулся из города, либо снова приехал и уехал. Энцо решил подождать.

Он подергал дверь и обнаружил, что, как и прежде, она не заперта. Старый лабрадор Гассмана растянулся перед догорающими углями костра и лениво поднял голову, чтобы бросить взгляд в сторону вошедшего Энцо. Нескольких вдохов воздуха было достаточно, чтобы убедиться, что Энцо - это тот, кого он знал, запах соответствовал так же точно, как отпечаток пальца каталогу запахов, хранящихся в каком-то отделении его памяти, предназначенном для этой цели.

Энцо пересек комнату и присел на корточки перед камином, чтобы потрепать собаку по голове и ушам, чтобы еще больше подбодрить, если таковые понадобятся. Но Оскар уже снова закрыл глаза и издал лишь слабое хныканье в знак подтверждения. Энцо встал и оглядел комнату, нетерпеливо посмотрев на часы.

Здесь пахло старостью. Несвежей готовкой и запахом тела. И вездесущим ароматом собачьей шерсти. Энцо несколько минут сидел на краешке ближайшего к камину кресла, наблюдая, как тлеющие поленья медленно рассыпаются в пепел. Но он не мог долго сдерживать свое нетерпение. Или его обуяло любопытство, и он встал и начал бродить по комнате, трогая вещи. Украшения, книги, выброшенные очки для чтения, фотография привлекательной молодой женщины в рамке. Черно-белые, датируемые началом или серединой двадцатого века по прическе и макияжу. Странно, подумал он, как фотографии эпохи, когда в мире шла война и погибли миллионы, кажутся какими-то невинными. Он представил, что это была мертвая жена доктора Гассмана, снятая, когда она была еще едва старше девочки.

Кухонная дверь была приоткрыта. Дверь рядом с ней была закрыта. Энцо остановился, прислушиваясь, уверенный, что издалека услышит шум Range Rover, если тот приблизится. Он открыл дверь рядом с кухней и оказался в крошечной комнате, заставленной картотеками и книжными шкафами, антикварным письменным бюро и маленьким рабочим столом, заваленным книгами и журналами. Кабинет Гассмана. На стене в гостиной висела еще одна фотография женщины в рамке. Немного старше, но все еще привлекательная, с яркими, улыбающимися глазами, светлые волосы отражали свет, падавший под углом на ее лицо.

Энцо бродил по тесному маленькому бюро, пробегая глазами по всему, и чувствовал себя неуютно, вмешиваясь в личный мир другого человека. Верхняя часть письменного стола была откинута, открывая полки и папки, набитые бумагами и канцелярскими принадлежностями, скрепками и ручками. И тут взгляд Энцо привлекло открытое отделение в верхнем левом углу стола, где толстой эластичной лентой была скреплена стопка, на первый взгляд казавшихся тонкими темно-бордовыми блокнотов. Но это были не записные книжки. Он увидел золотой герб Французской Республики и выбитое под ним слово Passeport.

Зачем Гассману столько паспортов? Он потянулся к стопке и снял резинку. И, просматривая их, он понял, что Гассман сохранил все свои старые паспорта, датированные аж пятидесятыми годами. Просмотр фотографий на каждой из них перенес его в путешествие назад, в молодость старика. Словно перематывая время назад. Но больше всего его заинтересовал паспорт, охватывающий период начала шестидесятых. Он остановился и пролистал страницы, рассматривая визы и иммиграционные штампы человека, который в молодые годы немало путешествовал. И то, что он увидел, подтвердило как записи в мэрии, так и его худшие опасения.

Он услышал звук автомобиля и, подняв глаза, увидел "рейнджровер" Гассмана, трясущийся по узкой дорожке к дому. Он быстро собрал паспорта в стопку и защелкнул резинку вокруг них, положив их точно так, как он их нашел. Затем он поспешил в гостиную и открыл входную дверь. Он будет в саду перед домом к тому времени, как машина обогнет дом.

Его лицо покраснело, и он глубоко дышал, пытаясь замедлить сердцебиение. Он был уверен, что теперь знает, кто убил Киллиана. Все, что ему было нужно, - это доказательства и понимание того, почему.

Когда он вернулся в пристройку, Энзо сел на место мертвеца и загрузил свой ноутбук. Со своей домашней страницы в Google он сделал поиск по веб-сайту Университета Лестера в английском Мидленде, а оттуда на страницу, посвященную его старому другу доктору Джону Бонду. Он нажал на контактную ссылку, которая открыла новое письмо в его почтовом ящике, и нажал на заголовок. Гильза. Затем он переместил курсор в текстовое поле.

Привет, Джон,

Прошло много времени, но я часто видел вас в новостях за последний год. Я хотел спросить, не могу ли я побеспокоить вас, чтобы вы оказали большую услугу старому другу…

Глава тридцать первая

Как и в день его приезда, погода снова испортилась. Низкие, похожие на синяки облака, задевающие вершины холмов, принесенные с юго-запада ветром, который был мягким, но влажным. Шел дождь в виде мелкого влажного тумана, который затягивало под зонт, который одолжила ему Джейн. Энцо опустил голову, щурясь сквозь дождь в поисках названия лодки, которое жандарм дал ему по телефону.

Понтон, протянувшийся между рядами лодок на крошечной пристани, поднимался и опускался вместе с волнением воды в гавани, заставляя его чувствовать себя немного пьяным. Он поднял глаза и увидел, что линия домов и отелей, выстроившихся вдоль причала Порт-Туди, почти исчезла в смирре. Треск кабелей и крики чаек заполнили его уши.

И вот оно. Белое, нарисованное на синей табличке. Богема. Металлические тросы, идущие вверх по мачте, вибрировали на ветру, скуля, металл вибрировал о металл. Энцо ступил на блестящие деревянные доски на корме маленькой яхты, ухватившись за трос, чтобы не упасть, затем толкнул дверь, которая вела вниз, в укрытие каюты. Через несколько шагов он укрылся от дождя и оказался там, где судья Ричард Геген сидел на обитой тканью скамейке вдоль правого борта. Между стоящими друг напротив друга скамьями стоял стол, а в дальнем конце был небольшой камбуз. Шторы на боковых окнах были задернуты. Энцо скользнул на скамейку напротив Гегуэна, прислонив свой сложенный зонт к стене, с кончика которого на пол стекали струйки дождевой воды.

Воздух здесь был спертым и сырым, и было почти темно, единственным освещением служили щели серого света между занавесками. Двое мужчин несколько минут сидели в тишине. Затем Геген сказал: “Кто-нибудь видел, как вы поднимались на борт?”

Энцо пожал плечами. “В такую погоду вокруг не так много людей. И еще рано”.

Жандарм кивнул. “Вам понравился отчет о вскрытии?”

“Это было”.

Геген поднял бровь. “Что ты нашел?”

“Это то, чего я не нашел, что сделало это интересным”.

Геген нахмурился, в его темных глазах светилось любопытство. Но Энцо ничего не пояснил. “Тебе удалось достать гильзу?”

“Я сделал”. Молодой человек сунул руку в карман своей темно-синей непромокаемой куртки и вытащил прозрачный пластиковый пакет для улик на молнии. Он бросил его на стол, и Энцо услышал стук латунной гильзы о деревянную поверхность. Он поднял его и поднес к свету, проникающему из-за окна. Гильза от 9-миллиметровой пули "Парабеллум" оказалась на удивление тяжелой.

“Ты знаешь, как это получило свое название?” - спросил он. “Парабеллум?”

Геген покачал головой.

“Это из латинской фразы "si vis pacem, para bellum”.

“Что этозначит?”

“Если вы стремитесь к миру, готовьтесь к войне”.

“Начнется война, если кто-нибудь наверху узнает, что я дал тебе это”.

“Они не услышат этого от меня”.

“Я все еще не понимаю, что вам от него нужно. На нем не было обнаружено отпечатков пальцев”.

“Я знаю”. Энцо положил гильзу в пакет на стол и подтолкнул его обратно к Гегуэну. “Мне нужно, чтобы ты оказал мне еще одну услугу”.

Геген откинулся назад и выпятил челюсть. “Вы испытываете свою удачу, месье”.

Энцо порылся в своей наплечной сумке и достал зеленую пластиковую коробку из-под еды Tupperware. Он снял крышку, обнажив грязный винный бокал с упакованными в него гранулами полистирола. “На этом стекле, вероятно, два или три набора отпечатков. Я думаю, что один из них может принадлежать нашему убийце. Мне нужно, чтобы вы надежно упаковали это и отправили вместе с гильзой моему коллеге в Англию. Если есть совпадение, значит, мы нашли нашего человека ”. Он подтолкнул через стол листок бумаги с именем и адресом. А затем запечатанный белый конверт. “И положи это вместе с ним”.

Геген наклонился вперед и вгляделся в стекло, затем посмотрел на Энцо широко раскрытыми, заинтригованными глазами. “Кого вы подозреваете?”

“Я не хочу ничего говорить, пока не буду уверен. Я бы отправил это сам, но у меня нет времени. Мне нужно успеть на поезд в Париж из Лорьяна чуть меньше чем через два часа. Итак, мне нужно быть на следующем пароме ”.

Жандарм нахмурился и снова покачал головой. “Я все еще не понимаю. Если на гильзе нет отпечатка пальца, как он может совпадать с чем-либо на стекле?”

“Потому что, ” сказал Энцо, - есть вероятность, что на корпусе есть отпечаток пальца. Просто такой, который не виден обычными методами. Видите ли,... ” он наклонился вперед, изображая иллюстрацию своих слов, “... убийце пришлось бы заряжать магазин пулями, вдавливая каждую из них большим пальцем против давления пружины. И если он это сделал, то он оставил невидимый отпечаток ”.

Кожа вокруг глаз Гегена сморщилась от ужаса. “Как?”

“Потому что естественный пот, присутствующий на пальцах, вступает в реакцию с металлом корпуса, фактически незаметно отпечатывая на нем отпечаток пальца. Пот представляет собой сложную смесь воды, неорганических солей, таких как хлорид натрия, и других маслянистых соединений. Они оказывают коррозионное воздействие на латунь. И, на самом деле, хотя тепло, выделяемое в процессе выстрела пулей, уничтожит все обычные отпечатки, на самом деле отпечаток пота глубже въелся в металл. Мой коллега, доктор Бонд, изобрел технику, позволяющую сделать видимыми эти выгравированные отпечатки.”Энцо улыбнулся. “На самом деле все обманчиво просто. Он наносит электростатический заряд напряжением 2500 вольт, затем присыпает корпус мелким углеродным порошком, который прилипает к участкам металла, разъеденным потом. И, бинго! У вас есть отпечаток пальца. К сожалению, метод еще не получил патента, поэтому единственный человек в мире, который может провести этот тест, - это сам доктор Бонд. Вот почему мы должны отправлять все ему ”.

Жандарм уставился на него, почти открыв рот. “Это поразительно, месье. Количество нераскрытых дел, которые можно было бы раскрыть...”

Энцо кивнул. “Это метод, который также может быть использован для восстановления отпечатков пальцев со взорванных бомб террористов. Убедительный способ поймать создателей бомб. Это произведет революцию в раскрытии преступлений”. Он встал. “Но на данный момент давайте просто надеяться, что это поймает нас на убийце Киллиана”. Он протянул руку, чтобы пожать руку Гегена, затем поднял свой зонтик.

Когда он ступил с лодки на понтон, он увидел сквозь пелену дождя огни парома, приближающегося к гавани. Ветер трепал его зонтик, из-за чего его было трудно держать. Он наклонил его в ту сторону, откуда дул ветер, и, пошатываясь, побрел обратно к причалу. Он поднимался по ступенькам на причал как раз в тот момент, когда паром проскользнул через узкий вход в гавань, и звук его гудка разнесся по маленькой закрытой бухте.

Пятнадцать минут спустя, когда он смотрел из залитого дождем окна на пассажирскую палубу, он увидел, как судья Геген выходит из "Богемы", чтобы направиться обратно на берег, спрятав под курткой пластиковую коробку Энцо.

Энзо предположил, что это был рискованный выстрел. Убийца мог надевать перчатки, когда заряжал пистолет. Или магазин мог быть предварительно заряжен. При любом из этих обстоятельств любой отпечаток, найденный на гильзе, не принадлежал бы человеку, убившему Адама Киллиана.

Он отвернулся от окна и нашел свободное место, и когда, наконец, лодка завершила свой поворот в относительно спокойных водах гавани и снова направилась в пролив, он на мгновение сосредоточился не на том, кто убил Киллиана, а на том, почему. Он надеялся, что ответ на этот вопрос ждет его в Париже.

Часть четвертая

Глава тридцать вторая

Париж, Франция, ноябрь 2009

Центр Симона Визенталя на улице Ложье располагался в четырехэтажном кирпичном здании напротив узкой улицы Гальвани. На первый этаж, облицованный камнем, можно было попасть через арочный дверной проем. Столь же каменнолицый Джерард Коэн встретил Энцо у входа, как и было условлено. Это был невысокий мужчина, сжимавший в руках большой кожаный портфель, и совершенно лысый. У него было морщинистое, почти высохшее лицо и маленькие черные подозрительные глазки. На нем был темно-синий костюм, знававший лучшие дни. Энцо заметил, что манжеты его белой рубашки под пиджаком были обтрепаны. Его воротник был помят, а галстук слишком туго завязан. У него были маленькие, аккуратно подстриженные серебристые усики над слишком полными губами, фиолетовыми и влажно блестящими. Энцо подумал, что ему, должно быть, по меньшей мере семьдесят пять.

Он крепко, но коротко пожал руку Энцо. Энцо потянулся к двери, чтобы придержать ее открытой для него. Но он покачал головой. “У меня здесь больше нет офиса, месье”. Он кивнул в сторону кафе "Либерте" на дальнем углу улицы Гийома Телля. “Но ты можешь угостить меня выпивкой”.

Он шел по улице быстрыми, шаркающими шагами, почти бежал, и Энцо приходилось прилагать усилия, чтобы не отставать от него. В Париже все еще было сухо и умеренно. Но свинцовое небо предвещало надвигающийся дождь, который поезд Энцо ранее обогнал. Они миновали индийский ресторан "Шри Ганеш" с его бордовыми навесами и пересекли улицу по диагонали до противоположного угла, вызвав шквал автомобильных гудков.

Коэн занял место у окна, а Энцо скользнул на стул напротив. В кафе также продавался табак и лотерейные билеты, так что поток клиентов был постоянным. Было шумно, посетители толпились в баре, с улицы доносился рокот дизельных двигателей и жестяное, похожее на осиное жужжание проносящихся мимо мотороллеров. Идеальное место для обмена конфиденциальной информацией. В заведении пахло застарелым алкоголем и жареным луком, но курильщики в эти дни стояли на тротуарах, так что они были избавлены от запаха.

По пятнам никотина на его пальцах Энзо мог видеть, что Коэн тоже был курильщиком. Он чувствовал запах застоявшегося дыма, который прилипал к его одежде, но не был уверен, было ли это вынужденным воздержанием от сигарет или какой-то более глубокой неуверенностью, которая заставляла его так нервничать. Бывший следователь Визенталя все время поглядывал из окна на квинкайлери-дрогери напротив, как будто там мог быть кто-то, наблюдающий за ними с другой стороны улицы. Он постоянно сцеплял и расцеплял пальцы на столе перед собой.

Энзо чувствовал себя выбитым из колеи своей очевидной нервозностью. “Есть ли у нас какие-либо причины беспокоиться о такой встрече?” - спросил он.

“Насколько мне известно, нет, месье. Но обычно за нами наблюдают”.

Энцо нахмурился. “Чьи глаза?”

“Нацисты”. Слово слетело с его языка почти случайно.

Энзо чуть не рассмеялся. “Конечно, те времена давно прошли? Люди, за которыми ты пошел после войны, мертвы или слишком стары, чтобы представлять угрозу”.

“Да. Но есть новое поколение, месье. И они считают людей, на которых мы охотились, героями. А тех, кто охотился на них, паразитами, подлежащими уничтожению”.

К их столику подошел бармен, и они заказали пиво.

Коэн устремил на него проницательный взгляд. “Итак. Чем я могу вам помочь?”

“Ты знаешь, как можешь мне помочь. Я хочу знать, о чем вы с Адамом Киллианом писали в вашем обмене письмами. Почему он пришел к тебе”.

Коэн почесал подбородок, и похожий на инопланетянина язык быстро прошелся по его и без того влажным губам, прежде чем снова спрятаться за пожелтевшими зубами. Он задумчиво посмотрел на Энзо. “Я проверил вас, месье. Вы довольно заметны в Сети”.

“Да”, - уныло согласился Энцо. “К сожалению, знаю”.

“Это то место, где я живу в эти дни”.

Энцо нахмурился.

Коэн объяснил. “В Интернете. Я провожу большую часть времени бодрствования онлайн. Знаете, это невероятно, сколько существует нацистской пропаганды, выдающей себя за факт, сколько существует сайтов, где ОСЗ встречаются для обмена идеями и разведданными. Они вшиваются обратно в ткань нашего общества, а мы даже не подозреваем об этом ”.

Энзо задумчиво посмотрел на него, задаваясь вопросом, был ли он просто еще одним параноидальным сторонником теории заговора, или в его утверждениях была доля правды. “Ты собираешься рассказать мне об Адаме Киллиане или нет?”

Принесли их пиво, и Коэн сделал большой глоток из своего, держа стакан в руке, которая немного дрожала, когда он подносил его ко рту. “Вы когда-нибудь слышали о человеке по имени Эрик Флейшер?”

Энзо покачал головой.

“Он был молодым баварским врачом, получившим новую квалификацию, когда началась война. Его взяли под крыло некоего Ариберта Хайма, врача СС, первоначально назначенного в концентрационный лагерь Маутхаузен в Австрии. Вы, вероятно, лучше знаете Хейма по его прозвищу. Доктор Смерть ”.

Энцо удивленно поднял бровь. Он смутно помнил о газетных статьях о нацистских охотниках, приближающихся к последнему выжившему нацисту из списка самых разыскиваемых со времен Второй мировой войны. Пресса называла его Доктором Смерть, и, по слухам, он все еще жив и скрывается где-то в Патагонии.

“Как бы то ни было, Флейшер был ассистентом Хайма, и в течение нескольких месяцев в 1941 году они проводили самые ужасные эксперименты над еврейскими заключенными в Маутхаузене. Они вводили множество веществ прямо в свои сердца, просто чтобы посмотреть, какие физические реакции они могут вызвать. Такие вещи, как бензин, вода, различные яды. В рассказе очевидца, выжившего в Маутхаузене, рассказывалось о молодом восемнадцатилетнем парне, которого доставили в их клинику с воспалением стопы. Очарованные уровнем его физической подготовки, они обнаружили, что он играет в футбол. Но вместо того, чтобы лечить воспаление стопы, они дали ему наркоз, вскрыли его, иссекли одну почку, удалили другую, затем кастрировали его. Наконец он был обезглавлен, и Хейм сварил плоть с черепа, чтобы его можно было выставить на всеобщее обозрение ”.

Энзо почувствовал, как волосы встают дыбом по всему телу от смеси гнева и отвращения, и он быстро смыл неприятный привкус изо рта еще одним глотком пива.

“Хайм отправился в другой лагерь в Эбензее, недалеко от Линца, и оказался в Финляндии. Флейшер попал в концентрационный лагерь Майданек близ Люблина, в Польше, где получил прозвище Мясник. Он продолжал экспериментировать на заключенных с различными видами ядов и хирургическими вмешательствами, прежде чем его направили в полевой госпиталь на восточном фронте. После войны он вернулся в Баварию и открыл очень успешную гинекологическую практику в Мюнхене”.

Коэн нервно отвел взгляд от окна и сделал еще несколько глотков пива.

“Люди, совершившие военные преступления, наконец-то настигли его в 1951 году. Но в те дни у нацистов все еще была хорошо отлаженная система раннего предупреждения и сеть побегов. Его предупредили, и он сбежал, оставив жену и двоих детей ”.

“Он просто исчез?”

“Поначалу, да. Следователям потребовалось почти десять лет, чтобы найти его снова. Но мы почти уверены, что они нашли. Наши оперативники в конце концов выследили его в марокканском морском порту Агадир. Он отказался от своего медицинского статуса и работал под именем Ива Вора менеджером городского рыбного рынка. Они наблюдали за ним в течение нескольких недель, фотографировали его, сравнивая с уже имеющимися фотографическими доказательствами, прежде чем решили переехать ”.

И внезапно для Энцо все начало становиться на свои места. Он сказал: “В ночь на 29 февраля 1960 года, верно?”

Коэн подмигнул ему маленькими подозрительными глазками-бусинками. “Откуда ты это знаешь?”

“Я расскажу вам через минуту, месье Коэн. Что произошло той ночью?”

“Ну, я полагаю, вы в курсе, что землетрясение разрушило большую часть города”.

“Да”.

“Все трое оперативников погибли во время землетрясения. Пропали без вести, предположительно мертвы”.

“А Флейшер?”

“Насколько нам известно, он тоже был убит. Его жилой дом в старой касбе был полностью разрушен. В том здании никто не выжил”.

“Значит, вы перестали его искать?”

“Мы бы преследовали его до самого ада и обратно, месье Маклеод. Но смерть лишила нас этой возможности. Дело закрыто”.

“Пока Адам Киллиан не связался с тобой”.

“Ну, он не пришел к нам с какой-либо свежей информацией, если вы это имеете в виду. Но он пробудил наш интерес, да”.

“Что он сказал?”

“Когда он впервые написал, он просто искал информацию о Флейшере. Он не сказал почему. Я отправил ему стандартную предысторию, которую мы опубликовали в прессе, когда считали, что он все еще жив. Затем мы обменялись несколькими репликами, прежде чем однажды он позвонил мне в центр и спросил, может ли он встретиться со мной здесь, в Париже ”.

“Почему он хотел встретиться с тобой?

“Потому что, как и в случае с вами, месье, был предел тому, сколько я был готов отдать по почте или по телефону”. Он осушил свой бокал. “Я бы не отказался от еще одного такого”.

Энцо привлек внимание бармена и заказал еще два бокала пива.

Коэн подождал, пока у него в руке не окажется новый стакан, прежде чем продолжить. “Ему было интересно посмотреть любые имеющиеся у нас фотографии Флейшера”.

“И вы смогли показать ему некоторые из них?”

“Я показал ему некоторые из тех, что были у нас в досье. Тогда Флейшер, конечно, был еще молодым человеком. Киллиан долго рассматривал их, а затем спросил, может ли он оставить их себе ”.

“Ты отдал ему копии?”

“Нет, месье, я этого не делал. Он был очень разочарован. Но мы не были готовы допустить, чтобы они попали в общее обращение”.

“Он сказал, почему его так заинтересовал Флейшер?”

“Нет, он бы мне не сказал”.

“Вы сами пришли к каким-нибудь выводам по этому поводу?”

“Мне показалось совершенно очевидным, что он думал, что нашел Флейшера, и искал какой-то способ подтвердить его личность”.

“Но ты не воспринял это слишком серьезно?”

“Нет, месье. Раньше нас заваливали сообщениями о якобы имевших место наблюдениях. Большинство из них, конечно, были либо выдумкой, либо злонамеренным. Кроме того… Флейшер был мертв”. Он сделал паузу, взбалтывая пиво в стакане и глядя на пузырьки, которые вспенивались на поверхности. “Он хотел знать, есть ли у нас какие-либо другие способы подтвердить личность Флейшера. То есть, кроме фотографического сравнения.”

“И ты это сделал?”

Коэн поднял глаза, чтобы внимательно изучить лицо шотландца, на мгновение заколебавшись, как будто размышляя, говорить правду или нет. Наконец он сказал: “Да, мы это сделали”. Он сделал паузу. “И до сих пор делаю”.

“Как?”

“В Маутхаузене, месье, был молодой заключенный, который учился на парикмахера. Ему было поручено стричь волосы офицеров СС, которые управляли лагерем. И поскольку он так хорошо справился с этим, они сохранили ему жизнь. Пожилой заключенный, до войны преподававший естественные науки в Венском университете, убедил его тайком вынести по пряди волос у каждого из офицеров. Они были сохранены, помечены, датированы и спрятаны. Старый профессор полагал, что они обеспечат идеальный способ установления личности этих преступников после войны ”.

Энцо кивнул. На протяжении десятилетий изучение волос под сравнительным микроскопом предоставляло судебно-медицинским экспертам хорошую, хотя и не надежную, основу для идентификации как жертв, так и преступников.

“И он был прав. Хотя старый профессор сам не пережил лагерей, молодому парикмахеру и его стрижкам удалось выжить. И они были использованы, наряду с фотографическими доказательствами и свидетельствами очевидцев, для осуждения нескольких военных преступников в последующие годы ”.

“И у вас все еще есть образец волос Флейшера?”

“Да. Мы с месье Киллианом обменялись несколькими письмами на эту тему. Он стремился удостовериться, что волосы будут доступны для научного тестирования, если потребуется”.

Энзо откинулся на спинку стула и возвел глаза к потолку. Внезапно записка, которую Киллиан нацарапал в списке покупок на дверце холодильника, обрела абсолютный смысл. Немного потопа - и праздник закипит. Что, с перевернутым спунеризмом, переводится как "прилив крови уничтожит зверя". Каким-то образом Киллиан получил образец ДНК человека, которого он подозревал как Эрика Флейшера. Хотя в 1990 году сравнение ДНК находилось еще в зачаточном состоянии, судебные следователи уже использовали его для идентификации преступников. Киллиан работал в области тропической медицинской генетики, так что он был бы слишком хорошо знаком с технологией. Простое сравнение митохондриальной ДНК между волосами и подозреваемым дало бы окончательное доказательство личности.

Его разум порхал со случайностью бабочки среди мириадов мыслей, наводнявших его мозг. Киллиану понадобился бы значительный образец, чтобы провести сравнение. Каким-то образом он, должно быть, получил это. Но как? И где он это спрятал? Он снова открыл глаза и обнаружил, что Коэн наблюдает за ним.

“Вы думаете, Флейшер не погиб в Агадире?” - спросил старик.

“Адам Киллиан был уверен, что он этого не делал”.

“Так вы верите, что он нашел кого-то, кого принял за Флейшера?”

“Да”.

“Но откуда ему знать? Как он вообще мог что-то заподозрить?”

Энзо покачал головой. “Понятия не имею. Но ваш образец волос дал ему возможность, как он думал, доказать это. У вас есть фотография, которую вы можете мне показать?”

“Да, конечно”. Коэн поставил свой портфель на стол и достал толстую папку из манильской бумаги. Энцо наблюдал, как он листает пожелтевшие документы с официальными печатями, выписки из реестров рождений и браков, отчеты, корреспонденцию, фотографии. Десятки фотографий, в том числе несколько старых, размытых отпечатков времен его юности. Улыбающийся молодой человек, не дающий ни малейшего представления о монстре внутри. Наконец, Коэн отделил черно-белый снимок размером восемь на десять и подтолкнул его через стол к Энзо. “Это, наверное, самое лучшее, снятое примерно в 1945 году, как мы думаем”.

“А как насчет тех, что сняты в Марокко?”

“К сожалению, фотографии, сделанные в Агадире, были утеряны нашими оперативниками во время землетрясения”.

Энцо достал свои очки для чтения в форме полумесяца и водрузил их на кончик носа, чтобы рассмотреть снимок, который дал ему Коэн. Флейшер стоял, застенчиво улыбаясь в камеру. Он был в форме, но держал фуражку в руках. Снимок явно был увеличен с более мелкого шрифта и был зернистым, но довольно четким. Его лицо было худым и бледным. У него были густые черные волосы и настороженный взгляд. Энцо очень долго смотрел на это лицо. В нем было что-то знакомое, хотя трудно было сказать, что именно. Возможно, что-то в очертаниях челюсти или линии рта. Но это было сделано более шестидесяти лет назад. Если бы мужчина на фотографии был все еще жив, сейчас ему было бы за девяносто. Практически неузнаваем.

“А вы, месье?”

Энзо поднял глаза, подняв брови, чтобы встретить неприкрытое любопытство Коэна.

“Вы верите, что он нашел Эрика Флейшера?”

“Да, знаю”, - сказал Энцо. “И я также верю, что он все еще жив”.

Глава тридцать третья

С галереи за жилой и рабочей зонами Энцо стоял в полутьме, глядя вниз, в колодец здания, где Шарлотта проводила консультации с пациентами во внутреннем саду. Дождь, наконец, добрался до него, и теперь он слышал, как он барабанит по стеклянной крыше над головой, почти заглушая музыкальное журчание искусственного ручья в саду внизу.

Отсюда он также мог видеть ее спальню, стеклянные стены которой открывали вид на сад под ними. Прикроватная лампа отбрасывала вокруг теплый свет, и он увидел смятые простыни на ее неубранной кровати. Кровать, которую он делил с ней много раз, всегда осознавая, насколько они были беззащитны перед взглядом любого, кто стоял там, где он стоял сейчас. Это всегда было сдерживающим фактором.

Но не для Шарлотты. Она посмеялась над идеей почувствовать, что за ней наблюдают, и рассказала ему историю о двух итальянских солдатах, расквартированных во время войны у бывших владельцев этого бывшего магазина угля в тринадцатом округе. В день освобождения пожилая пара убила солдат и похоронила их под полом бывшего угольного склада, который сейчас зацементирован и служит фундаментом для внутреннего сада Шарлотты. Они сказали ей об этом, когда продавали ей недвижимость, и ее позабавила мысль о том, что в ее доме могут поселиться их призраки. Если кто-то и смотрел их, как она однажды сказала Энцо, то это были бы ее итальянцы. И кто мог отказать им в небольшом развлечении после того, как их жизни были так жестоко оборваны?

“Ты останешься что-нибудь перекусить?”

Он обернулся и увидел, что она стоит на верхней ступеньке короткой лестницы, ведущей в ее офис. Он не слышал, как она повесила трубку. “Нет, я не буду. Сегодня вечером я должен вылететь к Шарлю де Голлю. У меня забронирован номер в одном из отелей аэропорта ”.

“Ты мог бы остаться здесь”, - сказала она. И когда он не ответил, добавила: “Ты же знаешь, у меня есть спальня для гостей”.

Он чувствовал необъяснимое разочарование. Может быть, он и отец ее ребенка, но, похоже, ему больше не рады в ее постели. “Рейс в Марокко вылетает рано. Там было больше смысла находиться в отеле ”.

“Тогда почему ты здесь?” Свет был позади нее, и он не мог видеть ее лица. Но ее тело было очерчено силуэтом. Высокая и гибкая, темные локоны в изобилии рассыпались по ее плечам. Он остро ощущал боль их отчуждения.

“У нас есть незаконченное дело”.

“Я так не думаю”.

“Ты ушла от Груа до того, как у нас появилась возможность поговорить”.

“Больше нечего было сказать”.

Он глубоко вздохнул, чтобы успокоиться. Эта встреча с ней не выходила у него из головы на протяжении всего долгого путешествия по железной дороге из Бретани. Он столько всего прокрутил в уме. Что он скажет, как он это скажет. И теперь он был в центре внимания, он казался парализованным страхом сцены. Но, возможно, это был всего лишь результат, которого он боялся.

“Была ли какая-то другая причина для вашего визита?”

Он колебался. “Вы сказали в Порт-Мелите, что, по вашему мнению, Киллиан мог провести некоторое время в тюрьме”.

“Ах”. Она спустилась по ступенькам. “Скрытый мотив. У тебя всегда есть скрытый мотив, Энцо, не так ли?”

Он закрыл глаза и медленно выдохнул, проклиная себя за свою глупость. Он дал ей прекрасную возможность отклонить его вопросы, изменить фокус их разговора. Теперь все, что он мог бы сказать, было бы истолковано как оппортунизм и недостаток искренности. Он решил оставить вопрос о Киллиане в стороне. “Нет. Наш ребенок - это и мой основной, и мой скрытый мотив. Все остальное не имеет значения”.

“О, хорошо. Значит, я завладел твоим безраздельным вниманием”.

“Да, ты понимаешь”.

Она отвернулась, прогуливаясь по галерее, проводя пальцами по перилам, прежде чем снова повернуться к нему лицом. “Что ж, полагаю, будет справедливо сказать тебе, что я приняла решение”.

Он почувствовал, как кровь застыла в его венах. Если бы она выбрала прекращение, он, по правде говоря, почти ничего не мог с этим поделать. “И?”

“Я решила пойти дальше и родить ребенка”.

Его чувство облегчения было почти ошеломляющим. “О, Шарлотта, я так рад”.

“Но к этому прилагается условие, Энцо”. Она долго смотрела на него. “Ребенок будет моим, не твоим. Возможно, вы его биологический отец, но я действительно не верю, что вы подходите для его воспитания. По множеству причин, большинство из которых мы уже обсудили ”.

Он открыл рот, чтобы возразить, но она оборвала его. “Ради всего святого, Энцо, хоть раз в жизни подумай для разнообразия о ком-нибудь другом”.

Энцо проглотил возражение.

“Я буду растить его сама. И за свой счет. Я не возьму у тебя ни цента. Я не хочу, чтобы у тебя были какие-либо претензии на него любого рода. Он будет полностью под моей ответственностью, и он никогда не узнает, что ты его отец ”.

Он недоверчиво уставился на нее в ответ. Холодное отсутствие эмоций в ее словах нервировало.

“Это цена жизни твоего сына, Энцо. Твой выбор. Но если ты не можешь принять это, тогда я продолжу расторжение”.

Глава тридцать четвертая

Агадир, Марокко, ноябрь 2009

Такси, подпрыгивая и дребезжа, ехало по шоссе из аэропорта. В горячем воздухе вокруг поднималась пыль, почти скрывая пустынный пейзаж из песка и кустарника. После осенних холодов во Франции казалось неуместным вернуться в рубашке с короткими рукавами и сандалиях. Энцо почувствовал, как пот выступил у него на лбу. В машине не было кондиционера, и воздух, дующий в открытое окно водителя, почти не охлаждал его. Было около тридцати градусов по Цельсию, африканское солнце ярко светило на юге неба, и Энцо был вынужден вытащить свои солнцезащитные очки из зимней спячки на дне сумки.

Во время почти трехчасового полета он слепо смотрел в бесконечную синеву, погруженный в сумятицу мыслей о Шарлотте и своем нерожденном сыне. Мысли, которые не давали ему уснуть большую часть ночи, когда он слушал шум прибывающих и улетающих самолетов, пытаясь принять какое-то решение о дальнейших действиях. В конце концов, он понял, что бессилен что-либо сделать. По крайней мере, до рождения ребенка. Затем, когда страх прерывания беременности больше не будет проблемой, он, несомненно, сможет предъявить какие-то юридические претензии к ребенку. Но его преследовали, в течение всех этих часов бодрствования, слова, которые Шарлотта использовала, чтобы вскрыть его и обнажить. Ради всего святого, Энцо, хоть раз в жизни подумай о ком-нибудь другом для разнообразия.

Он смотрел из окна, как окраины Агадира вырастали вокруг магистрали, которая неуклонно вела к центру города. Почти пятьдесят лет спустя после землетрясения он все еще выглядел как город в руинах. Недостроенные жилые дома росли, как сорняки, из пыли и щебня. Вокруг участков разрыва были проложены дороги, а спутниковые тарелки росли, как грибок на необработанном цементе. Тут и там виднелись странные всплески цвета, красного, зеленого, синего, среди всего серого. Магазины и киоски, торгующие одеждой и продуктами. Энзо вспомнились видеозаписи, которые он видел по телевизору о разбомбленном Бейруте.

Приближаясь к побережью и центру города, они миновали обнесенные стенами виллы, дремлющие в тени высоких деревьев, ряды открытых для торговли магазинов. Поток машин становился плотнее, как холестерин, замедляющий кровоток, пока они не достигли бульвара, который шел вдоль береговой линии вдоль туристической полосы. Роскошные отели, пальмы, ухоженные газоны.

Энцо увидел изгиб пляжа, глубокий полумесяц золотистого песка, омываемый теплыми водами северной Атлантики. Он простирался вдаль, в туманную даль, где земля возвышалась над доками на северной оконечности, а на холме над ней возвышались остатки старой касбы.

Энцо похлопал водителя по плечу. “Не могли бы вы отвезти меня в касбу?”

Водитель, не оборачиваясь, пожал плечами. “Там не на что смотреть, месье”.

“Все равно...”

Он снова пожал плечами. “Конечно”.

Основные новые магистрали сходились на огромном кольцевом перекрестке у подножия холма, где когда-то стоял первоначальный город, и водитель свернул, объезжая дорожные работы и подпрыгивая на разбитом асфальте, прежде чем направиться к стенам касбы. Дорога круто огибала склон холма, прежде чем вывести их на большую мощеную парковку.

“Отсюда идите пешком”, - сказал водитель. “Я подожду вас”.

Энцо стоял, глядя поверх стены, которая ограничивала автостоянку, на доки внизу, пристань для яхт и порт, где все рыбацкие лодки были пришвартованы рядами. Затем он повернулся, чтобы бросить вызов зазывалам и владельцам прилавков, которые выстроились вдоль подъема к старым воротам. Он отмахнулся от предложений ковров и украшений, керамики и прогулок на верблюдах, бутылок содовой и еды, протянутых грязными пальцами. Лица, которые с надеждой смотрели на его приближение, плевались проклятиями ему в спину, и он прошел через старые ворота, поднимаясь по разбитым ступеням в саму касбу.

Он не совсем знал, чего ожидать, но когда, наконец, прибыл, смотреть было не на что. Старые разрушенные городские стены содержали только щебень, песок и пыльные пустынные кустарники, упрямо цепляющиеся за трещины в иссушенной земле. Старик в поношенной джеллабе, с головой, обмотанной серой тканью, ходил за ним по пятам, протягивая черного козленка.

Было почти невозможно представить это процветающим городом с улицами и квартирами, ресторанами и базарами, местом, где кипят люди и жизнь. Те, кто умер здесь, остались здесь, под рухнувшими на них зданиями. Как на одном огромном кладбище, где тела многих тысяч были погребены навечно, напоминание, если таковое было необходимо, о силах, которыми природа обладала над человеком.

И здесь тоже погибли трое оперативников организации Визенталя, когда они приближались к военному преступнику Эрику Флейшеру. Там же, где предположительно погиб сам Флейшер. Но все, что Энцо мог видеть сейчас мысленным взором, была желтая открытка - она застряла между страницами энциклопедии Everyman в кабинете Киллиана. Он не умер.

В тени холма дорога шла по периметру доков. Огромные ржавые сараи мерцали на жаре, и громоздкие остовы недостроенных лодок стояли с обнаженными ребрами, похожие на скелеты странных зверей, давно вымерших. Разлагающиеся останки древних рыбацких лодок стояли в сухих доках, как гниющие останки выброшенных на берег китов, а сотни маленьких рыболовецких судов, выкрашенных в синий цвет, были привязаны к деревянным столбам, протянувшимся через внутреннюю гавань.

Рыбный рынок и Национальный офис Пехов были перестроены со времен Флейшера - большое квадратное бетонное здание кремового цвета в бледно-голубую полоску. Длинная галерея, расположенная высоко на вершине крыши, тянулась от одного конца здания до другого, и окна по всей ее длине выходили на торговый зал внизу. Рыба была красиво разложена красочными узорами в прямоугольных деревянных ящиках, содержащихся в пронумерованных партиях. Серебристый морской лещ, красная кефаль, желтый окунь, сардины, покупатели в белых халатах столпились вокруг них , лихорадочно торгуясь. Громкие голоса эхом разносились по залу, когда Энцо шел по блестящему мокрому бетону галереи с последним в длинной череде преемников Флейшера.

Ахмед эль Гумари был представительным молодым человеком с темными улыбающимися глазами и безупречной оливковой кожей. На нем был дорогой костюм с белой рубашкой и красным галстуком. Его черные ботинки были начищены до невозможного блеска. Он не был похож на человека, управляющего рыбным рынком.

“Дядя твоего отца?” - спросил он.

“Нет, он был родственником со стороны моей матери. Она была итальянкой, но ее мать была француженкой. Дядя Ив - недостающий фрагмент семейной головоломки”.

“Конечно, во время землетрясения погибло так много людей, что их тела так и не нашли. Но, боюсь, Ив Вор родился задолго до меня. Я тогда даже не родился”. Ахмед эль Гумари рассмеялся заразительным смехом, полным непринужденного добродушия. “Единственный, кого я могу вспомнить, кто мог быть рядом в те дни, был старый Халид”. В его улыбке была нежность, когда он произносил имя старика. “Давно на пенсии, но ни у кого никогда не хватало духу попросить его уйти. Сейчас он работает в бухгалтерии курьером ”. Он усмехнулся. “Я намеренно использую слово "работает". И прошло, наверное, около тридцати лет с тех пор, как он куда-либо бегал. Он сидит в офисе и курит сигареты, и отпускает комментарии о мире, и долго обедает в рыбном ресторане по соседству. Он будет только рад поговорить с вами, месье.”

Халид был еще счастливее, когда Энзо предложил угостить его обедом. На нем была серо-кремовая джеллаба поверх потертых джинсов и открытых сандалий, и он натянул капюшон поверх бейсболки, когда они вышли на полуденное солнце. Это был старик с иссушенным солнцем лицом цвета и текстуры грецкого ореха. Он прихрамывал и опирался на палку, а в правом углу рта у него была постоянно зажата самокрутка сигареты.

Вдоль дороги, ведущей к гавани, выстроились рыбные рестораны, немногим больше сборных хижин с открытыми фасадами и рядами пластиковых столов и стульев, затененных огромными белыми зонтиками. Старина Халид заказал для них обоих ассорти из морепродуктов и по кувшину пепси-колы. Энцо не отказался бы от пива или охлажденного белого вина. Но ни то, ни другое не подходило. На двух огромных тарелках подали невероятное количество жареной рыбы, креветок и кальмаров, и Халид начал наедаться так, словно не ел целую неделю. Казалось, что для мужчины вдвое меньше Энцо он мог бы съесть в два раза больше.

“На самом деле я был просто игроманом, когда месье Вор был здесь менеджером. Восемнадцать или девятнадцать. Я начал плавать на рыбацких лодках, когда мне было двенадцать, но в результате глупого несчастного случая раздробил ногу, когда мне было семнадцать. После этого я не был пригоден для рыбалки. Это месье Вор взял меня сюда. Дал мне работу, когда никто другой не согласился бы. Он был хорошим человеком ”.

Энцо вспомнил рассказ Коэна о молодом заключенном в Маутхаузене с воспаленной ногой и задался вопросом, действительно ли Флейшер и Ваурс могли быть одним и тем же человеком.

“Бедный парень. Погиб во время землетрясения. Но всего лишь один из тысяч, так что, возможно, никто по-настоящему не скорбел о нем, кроме меня. Мне повезло, я не потерял семью. Но все остальные были слишком заняты, скорбя о родителях, женах, мужьях, детях. Это было ужасное время, месье. Вы даже не представляете.” Он выплюнул несколько рыбных костей на пластиковую крышку стола и вытер рот тыльной стороной ладони, прежде чем сделать несколько глотков Пепси.

“Тогда Ив жил один?”

“Насколько кто-либо из нас знал”. Халид внезапно ухмыльнулся, обнажив рот, полный провалов и желтых обрубков. “Хотя ходили слухи о романе с женой какого-то политика”.

“Кто?”

“О, я не знаю, месье. Никто не знал. Может быть, это была просто история. Но в нем была определенная ... загадочность.… В нем самом. Понимаете? Своего рода развязность. Самоуверенный. Как мужчина, который трахал жену кого-то важного ”. Он засмеялся. “У него был стиль француза. Ты мог поверить во что угодно о нем ”.

“Значит, все думали, что он француз?”

Халид непонимающе посмотрел на него. “Почему бы и нет, месье, раз уж он был таким?” Он открыл жестянку, которую достал из какого-то потайного кармана, и достал плохо скрученную сигарету. Он прикурил и глубоко затянулся дымом. “Если подумать, у меня просто может быть его фотография где-нибудь дома. Была вечеринка по случаю чьего-то выхода на пенсию, и там был весь персонал. В ту ночь было сделано много фотографий. У меня есть несколько из них. Или, по крайней мере, я когда-то так делал ”.

Такси увезло их вглубь восстановленного сердца нового Агадира. Вдоль узких улочек выстроились многоквартирные дома с магазинами и киосками и тонкими деревьями с пыльно-зелеными листьями, отбрасывающими тень на ослов и велосипеды. Халид безостановочно разговаривал с их водителем по-арабски, сидя рядом с ним на переднем сиденье потрепанного "Фольксвагена" и много курил. Энцо сидел один на заднем сиденье, глядя из окна на размытые цвета и людей, которые заслоняли ему обзор. Он на самом деле не смотрел, все еще погруженный в уныние, в которое его ввергла Шарлотта.

Вход в жилой дом Халида находился в тенистом переулке, который круто поднимался от главной улицы. Энцо расплатился с водителем и последовал за стариком через арку и вверх по крошечной лестнице на третий этаж. Жара была удушающей и усиливалась по мере того, как они поднимались. Откуда-то из плохо настроенного радио доносилась арабская музыка, и из-за жары с улицы внизу доносились громкие голоса. Они протиснулись мимо нескольких велосипедов, запертых вместе на лестничной площадке, и перешагнули через коробки и безделушки, загромождавшие коридор прямо внутри крошечной квартиры Халида. Отдельная комната, служившая гостиной, столовой, кухонной зоной, с занавеской, закрывающей нишу с кроватью. Пол и все доступные места для укладки были усеяны обломками жизни этого человека. Газеты, книги, пустые коробки из-под еды, бутылки, грязные тарелки. Все окна были широко открыты, и зловонный воздух квартиры вибрировал от жужжания бесчисленных мух.

“Присаживайся”, - бросил Халид через плечо, обыскивая ящики старого комода.

Энцо огляделся. Но он не смог бы сесть, не сдвинув вещи со стульев. “Все в порядке”, - сказал он.

Наконец, старик повернулся к нему, сжимая конверт со старыми фотоотпечатками, широко улыбаясь, его глаза были прищурены от дыма, который поднимался в них от его сигареты. “Они у меня”. Он начал листать выцветшие снимки, цвета, которые давно потеряли свой блеск, посмеиваясь и бормоча что-то себе под нос, узнавая забытые лица и воскрешая давно утерянные воспоминания. Наконец он испустил глубокий вздох удовлетворения. “А-а-а”. И он протянул Энзо снимок с загнутыми краями, чтобы тот взял. “Ив Вор - тот, что посередине”.

Вот группа людей, неловко стоящих вместе и застенчиво улыбающихся в камеру. Женщины с покрытыми головами, пара мужчин в джеллабах, остальные в костюмах. Лица людей, давно умерших. Энцо задумался, сколько из них погибло во время землетрясения.

Мужчина в середине был выше остальных. У него была прекрасная шевелюра с густыми черными волосами, и он улыбался легче, чем остальные. Хотя он был старше, это был, безошибочно, тот же самый мужчина на фотографии, которую Джерард Коэн показал ему. Доказательства, если таковые сейчас были нужны, того, что Эрик Флейшер и Ив Вор были одним и тем же человеком. Человеком, который не погиб, как все верили, во время ужасного землетрясения 1960 года. Человек, который был все еще жив и жил на крошечном острове у побережья Бретани во Франции.

Глава тридцать пятая

Было что-то немного нереальное в возвращении на остров после жары и яркого солнечного света Северной Африки. Здесь воздух был цвета серы, небо низкое и изрытое синяками. У него было несколько часов, чтобы снова акклиматизироваться к поздней французской осени во время долгой поездки на поезде из Парижа и изматывающей переправы на пароме. Но ветер, хлещущий дождем ему в лицо, когда он высаживался в Порт-Туди, все равно стал для него шоком, покраснев от ожогов на коже и намочив куртку и брюки, пока он боролся с зонтиком, чтобы перейти улицу к пункту проката автомобилей Coconut.

К тому времени, как он съехал с холма в Порт-Мелите, дождь утих, и на него опустилось темное облако депрессии, когда он готовился разгадать последнее послание Адама Киллиана своему сыну, которое долго скрывалось. Он знал, что это приведет его туда, куда у него не было реального желания идти.

Джейн Киллиан была удивлена, увидев его. “Я не ожидала, что ты вернешься так скоро. На самом деле, тебе повезло, что ты застал меня. Я просто собираю вещи”. Она направилась обратно наверх, и он последовал за ней в хозяйскую спальню. На кровати лежал открытый чемодан, вокруг него была аккуратно сложена одежда. “Я отправляюсь на пароме ближе к вечеру. Как прошел Париж?” Она продолжала аккуратно укладывать предметы одежды в чемодан.

“Мокрый. Но я был немного дальше от этого”.

Она повернулась, чтобы посмотреть на него. “О? Где?”

“Agadir.”

Сначала она казалась удивленной, затем медленно кивнула. “Запись, которую папа отметил в энциклопедии. Что ты там нашел?”

“Человек по имени Ив Вор, который должен был умереть в 1960 году, но не умер”.

Она удивленно подняла брови. “Вы действительно встречались с ним?”

“Нет. Но я разговаривал с кем-то, кто его знал. И видел его фотографию, фотографию того же человека, чью фотографию я также видел в Париже. Человека по имени Эрик Флейшер ”.

Она уставилась на него, испуг собрал морщинки между ее бровями. “Все это не имеет для меня особого смысла, Энцо”.

Он поколебался, на мгновение отвернувшись от окна, чтобы посмотреть через мокрый сад на пристройку. Затем он снова повернулся к ней. “Почему ты не сказал мне, что Адам Киллиан провел время в концентрационном лагере во время войны?”

Она почти мгновенно побледнела, прежде чем на ее щеках, прямо под глазами, появился розовый румянец. “Откуда ты это знаешь?”

“Я предполагаю. Я прав?”

Она сжала губы в тонкую линию и кивнула. “Да. Но никто в мире не знал об этом. Кроме самого Адама и Питера. И, конечно, меня. Хотя папа никогда не знал, что Питер рассказал мне.”

“Концентрационный лагерь Майданек недалеко от Люблина, в Польше, верно?”

Ее глаза открылись шире. “Как ты вообще можешь все это знать?”

Он проигнорировал ее вопросы. “Почему это было таким секретом?”

“О,… Я не знаю”. Она неопределенно махнула рукой в воздухе. “Я думаю, все это часть папиного отрицания своего прошлого. Его польского происхождения. Хотя Питер знал об этом, он сказал, что папа никогда об этом не заговорит. Никогда. И он заставил Питера пообещать никому не рассказывать ”.

“Но он сказал тебе”.

“Мы были мужем и женой”. В ее голосе слышались оборонительные нотки. “Между нами не было секретов. Но я сдержала обещание молчать, данное Питеру. Вот почему вы нигде не найдете упоминания об этом или записи об этом ”. В ее глазах была тревога, замешательство. “Но я не понимаю… Если вы узнали об этом, значит ли это, что это как-то связано с его убийством?”

Энзо кивнул. “Это имеет прямое отношение к его убийству, Джейн”.

Тот же холод, что и всегда, пронизал пристройку. Депрессия Энцо усилилась, когда он толкнул дверь и встал под голой электрической лампочкой, которая висела на лестничной клетке. Он бросил свою дорожную сумку на пол, не уверенный, сколько еще он здесь пробудет, но неохотно поднимался с ней наверх, как будто это обрекало его на еще одну холодную, одинокую ночь в спальне на чердаке.

Широко растопырив кончики пальцев, он толкнул дверь в кабинет Киллиана, и она медленно открылась внутрь. Ставни все еще были открыты, и мрачный свет, просачивающийся сквозь деревья в саду, падал в окно и отбрасывал темные тени в каждом углу. Пока он не щелкнул выключателем и комната не наполнилась холодным, резким светом.

Где-то здесь был последний кусочек головоломки Киллиана. И он был полон решимости найти его. Он подошел к окну и уставился в сад, деревья почернели от дождя, лужайка промокла и покрылась пятнами. Краем глаза он уловил движение и, обернувшись, увидел кошку, которая преследовала его с момента прибытия. Она прогуливалась по траве, высоко подняв хвост, кончик которого был закручен в высшей точке и подрагивал. Словно почувствовав на себе его взгляд, кошка остановилась и уставилась в окно. Энзо мог видеть, как его черная шерсть блестит от влаги. Какая жалкая жизнь, подумал он. Всегда закрываешься от холода и дождя. И он задавался вопросом, чье это место и почему оно выбрало сад Киллиана в качестве своей родной территории.

Повинуясь импульсу, он вернулся в холл и открыл наружную дверь. Кот был не более чем в восьми или десяти футах от него. Он оставил дверь открытой и отступил назад, приглашая только языком тела. Животное стояло неподвижно, уставившись на него, но не двигалось. Энцо подождал несколько минут, прежде чем кошка, наконец, села и продолжала пялиться, явно не готовая принять его предложение о перемирии.

“Ладно, тогда оставайся под дождем”, - сказал он и сразу почувствовал себя глупо из-за того, что заговорил с ним.

Он оставил дверь открытой и вернулся в кабинет. Мгновение он стоял, уставившись на книжный шкаф, затем обошел стол, чтобы взглянуть на оставленные им на нем записи: блокнот для сообщений, открытый дневник, стихотворение, прислоненное к лампе.

Чего не хватало?

Он немедленно ответил на свой собственный вопрос.

Письма, отправленные Киллиану Джерардом Коэном. Его убийца, должно быть, нашел и забрал их. Но Киллиан наверняка хотел, чтобы Питер их увидел? Потому что без них его подсказки было бы почти невозможно расшифровать.

Энзо добрался туда без писем, но чего-то еще не хватало. Образец ДНК Флейшера, который, Энзо был уверен, Киллиан каким-то образом раздобыл. Он достал из холодильника открытку. Прилив крови остановит зверя. Что еще он мог иметь в виду? Прилив крови, совпадение ДНК. Но где это было?

Он плюхнулся в капитанское кресло Киллиана и позволил своим глазам блуждать по столу перед ним. Они остановились на стихотворении Рональда Росса в рамке. Какое, во имя Всего Святого, отношение имеет это стихотворение к чему-либо? И как только он задал вопрос в своей голове, ответ с грохотом вернулся к нему, громкий и ясный. Комары! Он выдвинул верхний правый ящик и увидел там то, что Джейн назвала pooter, самодельное приспособление из пластиковых трубок, вставленных с обоих концов в контейнер из прозрачной пластиковой пленки. Созданы для захвата и переноса насекомых. Там также были средство от насекомых и бутылка молочной кислоты, которая, как он знал, в сочетании с углекислым газом была признанным средством для привлечения комаров. Черт! Как кнопки кодового замка на сейфе, все внезапно встало на свои места.

Он встал и начал пробегать глазами по книжным полкам позади него. Там был целый раздел по энтомологии, разделенный на различные основные виды насекомых. Там были большие тиражи старых журналов, издаваемых различными британскими энтомологическими обществами, The Entomologist's Record, The Entomologist. Там был небольшой подраздел, посвященный комару. Энзо вытащил первую в ряду, тонкую книгу всего на восьми страницах. "Коллекционирование комаров", автор Эрик Класси. Она имела подзаголовок AES Leaflet 11 и была опубликована в 1945 году Британским обществом энтомологов-любителей. Рядом с этим была серия тонких зеленых книжек в мягкой обложке о жизни москита. Пять томов. Дрожащими пальцами он брал их одну за другой с полки и листал страницы, уверенный, что его внимание привлечет желтая почтовая рассылка. Но там ничего не было, и он быстро почувствовал, как его возбуждение сменяется разочарованием.

Только когда он положил последнюю из них на стол, он заметил ее полное название "Жизнь москита, часть 6". Но там было всего пять книг. Он проверил каждый том по очереди. Четвертая часть отсутствовала. Он поднял глаза и быстро обвел ими комнату, как будто каким-то образом ожидал увидеть пропавший том прямо перед собой, там, где он никогда не замечал его раньше. Глупо! Он повернулся обратно к книжным полкам. Было ли это подшито где-то в другом месте, не в той последовательности? Потребуется некоторое время, чтобы проверить.

Шум заставил его повернуть голову, и он увидел черную кошку, сидящую в дверном проеме и наблюдающую за ним. Она удерживала его взгляд почти минуту, прежде чем поднять правую лапу, чтобы провести по голове из-за уха, лизнуть и снова провести, очищаясь, вытирая капли дождя со своей шерсти. Даже когда он смотрел на это, Энцо поймал себя на том, что отвлекся, его взгляд остановился на наклейке, которая была приклеена к настольной лампе. Пи, однажды тебе придется смазывать мои велосипеды. Не забывайте.

“Сварите мои сосульки”. Голос Энзо был едва громче шепота, но, казалось, он эхом разнесся по комнате. Кот прервал облизывание и посмотрел на него. И внезапно лицо Энцо расплылось в ухмылке. “Ты умный старый ублюдок!” - крикнул он, и кот развернулся и убежал.

Джейн услышала, как он зовет из кухни, и вышла на верхнюю площадку лестницы. “Я все еще здесь”.

Через мгновение он появился в холле первого этажа. Его глаза были широко раскрыты и сияли от возбуждения. “Джейн, мне нужен фен, у тебя есть?”

Она посмотрела на его волосы, аккуратно собранные сзади в хвост, и нахмурилась. Он сказал ей, что собирается в пристройку, чтобы разобрать последние фрагменты послания Киллиана для Питера. Она нахмурилась и спросила: “Ты собираешься сейчас вымыть голову?”

Он чуть не рассмеялся. “Нет. Это не для моих волос. У тебя они есть?”

“Конечно. Но для чего это?”

“Просто перенеси это в приложение. Ты увидишь”.

К тому времени, как она добралась туда, сжимая в руках дорожный фен для волос, Энцо был на крошечной кухне. Дверца холодильника была широко открыта. Он взял у нее сушилку и подключил ее к розетке над рабочей поверхностью. Холодильник он уже отключил от сети. “Ты сказал, что ни разу не размораживал это за все годы, прошедшие после смерти твоего тестя”.

“Это никогда не занимало высокого места в моем списке приоритетов. Этой вещи, должно быть, лет тридцать, если считать по дням. И я никогда ничего в ней не хранил”.

Энцо открыл дверцу крошечного морозильника в верхней части холодильника. Он был забит льдом и изморозью почти до отказа, за долгие годы образовались складки замерзшего конденсата, полностью закрывавшие его. Он включил фен и направил струю горячего воздуха прямо на лед.

Она посмотрела на него, как на сумасшедшего. “Что, черт возьми, ты делаешь?”

“Именно то, о чем Адам просил Питера. Я варю его сосульки”. Он улыбнулся ее испугу. “Пи, однажды тебе придется смазывать мои велосипеды. Не забудь. Я предполагаю, что этот холодильник, вероятно, уже тогда был изрядно потрепан. Но не полностью. Я думаю, что, возможно, у вашего тестя было достаточно свободного места, чтобы протолкнуть что-то сквозь лед, чтобы это было скрыто от постороннего взгляда. И кому придет в голову размораживать его, чтобы посмотреть, есть ли там что-нибудь?”

Лед уже начал таять и стекал по холодильнику.

“Тебе лучше взять таз или что-нибудь еще, чтобы собирать талую воду, и стамеску или большую отвертку”.

Когда она вернулась с ведром и большой отверткой с плоской головкой, из морозилки уже начала литься вода. Джейн поставила ведерко под холодильник и взяла у Энцо фен, позволив ему начать счищать тающий лед с крыши холодильника. Но прошло почти пятнадцать минут, прежде чем большой кусок этого, наконец, разжал двадцатилетнюю хватку и позволил ему начать высвобождать его обжигающими холодными пальцами.

Он бросил его в раковину, отключил фен и наклонился, чтобы заглянуть в темноту холодильника. Он все еще был частично закрыт льдом. Там что-то было, но он не мог разглядеть, что именно. Осторожно он просунул правую руку за остатки льда, пока его пальцы не соприкоснулись с холодным влажным пластиком. Он сморщился от его прикосновения. После нескольких попыток ему удалось зажать уголок между указательным и средним пальцами и медленно вытащить его.

Джейн заглянула через его плечо на непрозрачный пластиковый пакет в его руках. “Что это?”

“Похоже на один из тех пакетов для еды на молнии”. Он схватил кухонное полотенце и вытер его насухо, затем защелкнул пластиковый язычок и расстегнул молнию, прежде чем протянуть руку, чтобы достать книгу "Недостающая жизнь комара", часть 4. Она была ледяной на ощупь, но совершенно сухой. Соблюдая большую осторожность, чтобы никоим образом не повредить ее, Энцо положил ее на столешницу и позволил ей раскрыться там, где это было необходимо. Между страницами 57 и 58 лежал идеально сохранившийся раздавленный трупик комара, его последняя кровавая трапеза теперь ржаво-коричневого цвета, на странице осталось маленькое неправильной формы пятно размером с ноготь на его мизинце.

Джейн смотрела на это, совершенно озадаченная. “Я не понимаю”.

Но Энцо улыбался. “Умный человек, твой тесть”, - сказал он. “Изобретательный. Должно быть, он задавался вопросом, как, черт возьми, получить у него образец ДНК”.

“От кого?”

“Erik Fleischer. Нацистский военный преступник, скрывающийся здесь, на острове Груа. Киллиан, должно быть, узнал его по временам пребывания в концентрационном лагере Майданек. Или, по крайней мере, думал, что узнал. Он не видел этого человека сорок семь, сорок восемь лет. Ему нужно было убедиться. Этого мог бы хватить образец ДНК, совпадающий с прядью волос Флейшера, которая все еще находилась у немецких властей ”.

“Как бы комар помог ему сделать это?”

“Потому что последнее, что он, должно быть, сделал на этой земле, это напился крови Эрика Флейшера. В 1990 году было недостаточно большого образца, чтобы извлечь достаточное количество ДНК. Но Киллиан должен был знать, что до ПЦР-процесса амплификации оставались считанные месяцы. И что, если он достаточно долго сохранит это в прохладном состоянии, это даст неопровержимые доказательства, подтверждающие личность Флейшера. Даже если бы Киллиан умер за это время, улики все равно были бы там. Черт возьми, они все еще здесь двадцать лет спустя ”. Он закрыл книгу и сунул ее обратно в сумку на молнии. “Нам нужно продолжать сохранять хладнокровие. Теперь это улика в деле об убийстве ”.

Он снова включил холодильник в розетку, закрыл морозильное отделение и забрал ведро с талой водой. Затем поставил пластиковый пакет с книгой на среднюю полку и закрыл дверцу.

Он обернулся и обнаружил, что пойман в ловушку проницательного взгляда Джейн Киллиан. Она сказала: “Ты знаешь, кто он? This Erik Fleischer. Или, по крайней мере, кем он притворялся все это время?”

Лицо Энзо омрачилось, и огоньки в его глазах потускнели. “Да, Джейн. Я почти уверен, что знаю”.

Глава тридцать шестая

Синий фургон Citroen Гегена с красно-белыми мигалками на капоте и синей подсветкой на крыше раскачивался от силы безудержного ветра, который бушевал на южном побережье. Это был единственный автомобиль на гравийной стоянке у подножия холма, когда Энцо спускался вниз, вглядываясь сквозь залитое дождем ветровое стекло в буруны, разбивающиеся о скалистые выступы в пойнте.

Встреча на Пуэнт-де-Шат была идеей жандарма. С тех пор как он получил отчет о вскрытии и гильзу от снаряда, он был параноиком из-за того, что его видели с Энцо. Отсюда и выбор места встречи. Вряд ли кто-нибудь случайно наткнулся бы на них ненастным ноябрьским днем у безлюдного маяка на этой открытой юго-западной оконечности острова.

Белая пена поднялась высоко в воздух, уносимая ветром, приближающимся к штормовому, на мгновение заслонив оранжевый колпак маяка, который возвышался над склонившимися деревьями. Энцо поставил свой джип рядом с полицейским фургоном и быстро пересел под дождем из одной машины в другую. Даже за то время, которое потребовалось ему, чтобы преодолеть разделявшие их несколько футов, он промок и сидел, тяжело дыша, на пассажирском сиденье, а дождь струился по его лицу. Он обернулся и увидел, что жандарм внимательно наблюдает за ним. На нем были темно-синие кепи с козырьком и непромокаемая куртка с единственной белой горизонтальной полосой поверх синего пуловера и брюк жандармского образца. На его коленях лежал большой белый конверт. Стекла "Ситроена" уже запотели до непрозрачности. Он сказал: “Ваш друг в Англии отреагировал очень быстро”.

Энцо взглянул на конверт. “Что он нашел?”

Геген покачал головой в задумчивом восхищении. “Вы удивительный человек, месье Маклауд”. Он передал конверт Энзо и, когда рослый шотландец открыл его, чтобы достать несколько отпечатанных листов, добавил: “Он отправил мне по электронной почте PDF-файл со своими находками”.

Энзо внимательно изучил распечатки PDF. Фотографические изображения цифровых отпечатков пальцев, краткий текст сравнения и короткая записка для Энзо.

“Как вы можете видеть, он действительно нашел отпечаток на гильзе. И, как вы и подозревали, на бокале для вина, который вы просили меня прислать ему, было несколько наборов отпечатков. Но один из них идеально совпал ”.

Энцо кивнул. Самый последний кусочек этой давно потерянной головоломки наконец встал на место. Но это не принесло ему удовлетворения. Его сердце свинцовой тяжестью лежало в груди.

Геген больше не мог сдерживать свое любопытство. “Чьи они?”

Но прежде чем Энцо смог ответить, из полицейской рации жандарма донесся всплеск белого шума. Голос дежурного офицера в Порт-Туди потрескивал в эфире.

“У нас подозрительная смерть, судья. В Келло. Дюбуа и Бонне уже в пути. И доктор Серват был уведомлен”.

“Кто мертв?”

“Старый доктор Гассман. Почтальон нашел его сегодня днем. Похоже на самоубийство”.

“Черт! Я уже в пути”. Геген перевел печальный взгляд на Энцо. “Мне нужно идти. Нам нужно будет продолжить это в другой раз”.

“Вы не возражаете, если я пойду с вами, судья Гегуэн?” Голос Энцо был приглушен и едва слышен за ревом ветра и моря снаружи. У него было неприятное ощущение в животе.

Жандарм нахмурился. “Почему?”

“Потому что я думаю, что есть большая вероятность, что смерть Жака Гассмана связана с убийством Адама Киллиана”.

К тому времени, как они добрались до коттеджа Гассмана на пустоши за Келло, на гравийной дорожке рядом с вест Гейбл уже остановилось несколько машин: фургон жандармерии, темно-зеленый внедорожник Алена Серва, машина скорой помощи из Ле Бурга и желтый почтовый фургон The facteur, сам почтальон ссутулился на водительском сиденье, его бледное лицо было видно через залитое дождем боковое стекло.

Энцо подставил голову под дождь и последовал за Гегуэном внутрь. Он сразу узнал запах этого места. Старость, собаки и несвежая стряпня. Но теперь в воздухе повисло что-то новое. Отдаленный звук выстрела и резкий, похожий на ржавчину запах засохшей крови. Гостиная казалась меньше, так как была переполнена людьми. Двое жандармов, Ален Серват, двое санитаров скорой помощи, а теперь Энцо и Геген. Воздух в комнате был холодным, огонь давно погас. Сверху доносился жалобный, хриплый визг собаки старого Гассмана, оплакивающей мертвых.

Геген поднял глаза к потолку. “Что, во имя всего святого, это такое?”

“Его собака”, - сказал один из жандармов.

“Оскар”, - сказал Энцо, и все повернулись, чтобы посмотреть на него. Наступила кратковременная пауза, когда стало ясно, что всем остальным интересно, почему он здесь.

“Да. Оскар”. Жандарм узнал имя. “Именно лай Оскара предупредил почтальона о том, что что-то не так. Он вошел и, ну...” Он отошел в сторону. Остальные последовали его примеру, расчищая пространство, чтобы показать тело старика, распростертое на столе в дальнем конце комнаты, столе, за которым он в одиночестве ужинал и где, похоже, покончил с собой. Не требовалось присутствия врача, чтобы сказать, что он мертв.

Его голова лежала в большой липкой луже крови, которая уже потеряла свой блеск. Она быстро коричневела по мере окисления и оставляла на дереве стойкое пятно. В правой руке отставного врача был зажат полуавтоматический пистолет Walther P38. Взгляд Энцо опустился на пол, где он увидел единственную выброшенную латунную гильзу.

“Господи”, - прошептал Геген. Он сильно побледнел. Энцо знал, что, должно быть, видел много мертвых тел за годы службы, но смерть - это то, к чему никогда не привыкнешь. И если ты это сделал, то только потому, что внутри тебя что-то умерло.

“Выглядит как довольно классическое самоубийство”, - сказал другой жандарм. Он колебался. “За исключением...”

Геген пристально посмотрел на него. “Кроме чего?”

“Ну, ты знаешь, люди обычно оставляют записку. Сообщение, последнюю мысль. Поэтому, когда мы добрались сюда, я огляделся, чтобы посмотреть, смогу ли я что-нибудь найти. Я нашел это в его бюро.” Он показал старый, потертый кожаный бумажник для удостоверения личности. Энцо заметил, что он принял меры предосторожности, надев латексные перчатки, прежде чем что-либо трогать, что является показателем усовершенствованных процедур, которые ввел сам Геген.

“Что это?”

“Документы, удостоверяющие личность, судья”.

Геген нахмурился. “Ну, его личность не вызывает сомнений, не так ли?”

“Это могло быть и сейчас”. Жандарм открыл бумажник. “Это документы военного времени, сэр, выданные германским рейхом офицеру СС по имени Эрик Флейшер”.

Затем наступила долгая тишина, нарушаемая только завыванием ветра снаружи и стуком дождя по окнам с южной стороны дома, пока голос Энцо не разнесся мягким эхом по комнате. “Не могли бы вы показать мне, где именно вы это нашли, офицер?”

Все головы повернулись в его сторону, и жандарм бросил взгляд в сторону своего судьи, ища хоть какой-то намек на то, как реагировать. Геген почти незаметно кивнул головой.

“Это было здесь, месье”. И жандарм повернулся к открытой двери позади него. Энцо, сопровождаемый Гегеном и вторым жандармом, вошел в кабинет Гассмана вслед за ним. “Вот здесь, в этом маленьком открытом отделении в правом верхнем углу его письменного стола”. Он положил в него бумажник, затем снова достал его. Именно там Энцо нашел стопку старых паспортов Гассмана, скрепленных резинкой. Его глаза пробежались по остальной части бюро, но сейчас от них не было и следа.

В дверях позади них раздалось вежливое покашливание, и, обернувшись, они увидели стоящего там доктора Сервата. До сих пор Энцо не обращал на него особого внимания. Он выглядел изможденным. Его пальто свободно и влажно висело на плечах. “Сказать людям из скорой помощи, чтобы они забрали тело сейчас?”

“Нет”. Энцо быстро заговорил и снова почувствовал, что все взгляды устремлены на него. “Ничего нельзя перемещать или трогать. Это место преступления”.

“Откуда ты можешь это знать?” Сказал Геген.

Энцо протиснулся обратно в гостиную и приблизился к телу. Геген последовал за ним и повернулся к двум санитарам скорой помощи. “Подождите снаружи, пожалуйста’, - И двое мужчин бросают угрюмые взгляды на судью, чувствуя себя обманутыми из-за того, что их исключили из этого драматического момента.

Энцо подождал, пока за ними закроется дверь. “Для начала, - сказал он, - Жак Гассман был левшой”. Он оглянулся и увидел, что все их взгляды сосредоточены на пистолете в правой руке старика. “Если бы вы собирались покончить с собой, в частности, выстрелив себе в голову, вы бы хотели быть уверены, что ничего не испортили. Если бы вы были левшой, я думаю, вы бы взяли пистолет в левую руку ”. Он повернулся к Гегуэну. “И если ваши специалисты по баллистике в Ваннес проверят пистолет, который он держит, я почти уверен, что они обнаружат, что это было то же оружие, из которого был убит Адам Киллиан”.

На этот раз тишину нарушил Ален Серва. “Вы хотите сказать, что доктор Гассман убил Киллиана?”

“Нет, я говорю, что кто-то хотел бы, чтобы мы думали, что он это сделал”.

Геген сказал: “Вы меня запутали, месье Маклеод. Я думаю, вам лучше объяснить”.

“Что ж, ” неохотно сказал Энцо, “ рискуя навлечь на себя подозрения, мне придется признаться, что всего несколько дней назад я сам рылся в личных бумагах доктора Гассмана”.

“Вы вломились?” Это от одного из жандармов.

“Нет. Я был здесь, чтобы встретиться с ним по другому поводу. Его не было, поэтому я вошел сам. Дверь была не заперта. И, полагаю, я позволил своему любопытству взять верх надо мной. Я только что вернулся из мэрии, где установил дату первого прибытия доктора на Иль-де-Груа.”

“Когда это было?” - Спросил Ален Серват.

“Май 1960 года. Примерно через два месяца после землетрясения, унесшего жизни около шестнадцати тысяч человек в марокканском морском порту Агадир. На самом деле я не верил, что между Гассманом и событиями там была какая-то связь, но когда это случилось, я смог убедиться, что был прав ”. Он обвел взглядом лица, наблюдавшие за ним. Лица, на которых застыло завороженное непонимание. Никто толком не знал, о чем спрашивать дальше. Поэтому он продолжил.

“В том же отделении, офицер, где вы нашли документы, удостоверяющие личность Флейшера, была пачка старых паспортов Гассмана, датируемых 1950-ми годами. Если бы Гассман был в Марокко в 1960 году, в его паспорте были бы иммиграционные штампы, подтверждающие это. Въезд и выезд. Он сделал паузу. “Их не было”. Он махнул рукой в сторону удостоверения личности, которое все еще сжимал жандарм, нашедший его. “В том отделении не было удостоверения личности. Только паспорта. Но я готов поспорить, что если вы сейчас поищете эти паспорта, вы их не найдете ”.

“Что это значит?” Концентрация Гегена была полностью сосредоточена на лице Энцо.

“Это означает, что кто-то взял их и заменил удостоверениями личности Флейшера, чтобы мы подумали, что Гассман действительно был Флейшером. Тот же человек, который убил его. Тот же человек, который убил Киллиана. Тот же человек, чей отпечаток пальца мы обнаружили на гильзе в кабинете Киллиана ”. Он наклонился к полу и достал карандаш из внутреннего кармана пиджака. Он осторожно просунул его заостренный конец внутрь стреляной гильзы и снова встал, держа ее так, чтобы все могли видеть. “Тот же человек, чей отпечаток пальца, я уверен, мы также найдем на этом”.

Ветер снаружи теперь усилился до штормовой силы и даже больше. Они слышали, как он завывает в стропилах, дребезжит в оконных рамах и обдувает холодным воздухом их ноги. Наверху бедный Оскар все еще лаял и визжал, теперь его голос почти полностью пропал.

“Я думаю, вам лучше рассказать нам немного больше об этом Флейшере”, - сказал Геген.

Энцо глубоко вздохнул. “Эрик Флейшер - нацистский военный преступник. Следователи, идущие по его следу, думали, что он погиб во время землетрясения 1960 года в Агадире. Но Флейшер не погиб во время землетрясения. Он сбежал и оказался здесь под вымышленным именем на острове Груа, в месте, где, как он думал, он будет в безопасности, где никто никогда не узнает его за миллион лет. За исключением того, что кто-то узнал. Бывший заключенный концентрационного лагеря Майданек в Польше, где Флейшер экспериментировал на заключенных с ядами и хирургическими вмешательствами.”

“Этим заключенным был Адам Киллиан?” Глаза Гегена расширились от изумления.

Энцо кивнул. “Киллиан был гражданином Польши, который провел почти два с половиной года в "Майданеке". Каким-то чудом он пережил и лагерь, и войну, оказался в Англии, принял британское гражданство и наконец-то удалился на этот тихий бретонский остров, чтобы заняться своим хобби - изучением насекомых. Я думаю, последнее, чего он ожидал, это столкнуться лицом к лицу с человеком, которого он знал как Мясника ”. Он осторожно положил гильзу на стол. “Но он не был уверен. Итак, каким-то образом он получил образец ДНК Флейшера для сравнения с частью волос мужчины, которые все еще находятся у следователей в Германии ”.

“Итак, ” сказал Геген, - Флейшер понял, что Киллиан знал, кто он такой, и убил его”.

Жандарм с удостоверением личности был взволнован. “И если доктора Гассмана убили, чтобы заставить нас думать, что он был Флейшером, это должно означать, что настоящий Флейшер все еще жив”.

“О, да”, - сказал Энцо. “Эрик Флейшер все еще очень даже жив”.

“Кто он?” - Спросил Геген.

Энзо повернулся к нему и одарил долгим, пристальным взглядом. Наконец он сказал: “Мы не будем знать этого наверняка, пока не сравним образец ДНК, полученный Киллианом”.

“Ты хочешь сказать, что оно у тебя есть?”

“Я имею в виду, что Киллиан спрятал это где-то в своем кабинете, каким-то образом сохранив до тех пор, пока не удастся провести сравнение. Положительное доказательство личности Флейшера”.

“Где, в его кабинете?”

“Что ж, это будет работа для ваших криминалистов, когда они прибудут завтра с материка, чтобы начать расследование убийства бедного доктора Гассмана. Им придется разбирать комнату Киллиана по кирпичикам, пока они не найдут ее. И они найдут ее, в этом я абсолютно уверен. Он глубоко вздохнул. “Тем временем, вам лучше оцепить место преступления здесь. А я позабочусь о том, чтобы никто ничего не трогал в доме Киллиана, пока не прибудет научная полиция”.

Геген долго смотрел на него, и Энцо почти мог видеть мыслительные процессы, проходящие перед его глазами. Наконец, судья сказал: “Вы сказали нам, что пришли сюда, чтобы встретиться с Гассманом по какому-то другому поводу, в тот день, когда нашли его паспорта”.

“Это верно”.

“Связано с делом Киллиана?”

“Да”.

“Не могли бы вы рассказать нам, что это было?”

Энзо пожал плечами и слегка улыбнулся. “Сейчас это почти не имеет значения. Я хотел спросить его об отчете о вскрытии Киллиана. О чем-то, чего в нем не было, но что должно было быть”. И по решительности его тона было ясно, что в данный момент он не собирался рассказывать им, что это было.

Глава Тридцать седьмая

Где-то на ветру хлопала ставня. Несколько раз Энцо подумывал о том, чтобы встать, чтобы найти и закрепить ее. Но он знал, что это было бы ошибкой.

Звук дождя, барабанящего в окно, был почти оглушительным, а ветер свистел и завывал в каждом помещении этого старого здания. Даже когда он лежал в постели, плотно натянув одеяло до шеи, Энцо чувствовал сквозняк на своем лице.

Сон никогда не был вариантом. Но по мере того, как проходили часы, он обнаружил, что его веки тяжелеют, и теперь он яростно моргал, чтобы не ускользнуть. И затем, внезапно, в этом не было необходимости. Он полностью проснулся, сидя в кровати, полностью одетый под простынями. Прикроватные часы сказали ему, что было чуть больше двух. Он внимательно слушал. В этом не было никаких сомнений. Даже сквозь шум стихии и хлопанье ставней он услышал звук бьющегося стекла, звук, который прорезал ночь, прокладывая путь в его сознание. Во рту у него пересохло, а сердце билось быстрее, чем это было необходимо для него.

Он повернулся на кровати и сунул ноги в кроссовки, стоящие у кровати, быстро наклонился, чтобы завязать их, прежде чем потянуться за старой тростью Киллиана с ручкой в виде головы совы. Та самая палка, которую Киллиан взял с собой в ночь, когда он покинул эту комнату и спустился вниз навстречу своей смерти.

Энцо крепко сжимал его не как средство для ходьбы, а снова как оружие, надеясь, что ему не представится случая использовать его как таковое. Он встал и подошел к двери, поморщившись от визга петель, когда медленно потянул ее на себя. Лестничный колодец был погружен в темноту. Он знал, что дверь в кабинет Киллиана у подножия лестницы была закрыта. Держась одной рукой за стену, он нащупывал свой путь вниз по ступенькам, одну за другой. Он напрягался каждый раз, когда дерево скрипело под его весом, надеясь, что шум бури заглушит его.

Он понятия не имел, насколько элемент неожиданности может сыграть ему на руку. Но это было предпочтительнее, чем быть услышанным приближающимся. Или увиденным. Вот почему он не включил свет. В крошечном холле у подножия лестницы он остановился, прислушиваясь, и почувствовал, как холодный воздух обвевает его ноги, когда он дул из-под наружной двери. Или это доносилось из кабинета Киллиана? Как ни странно, шум ветра и дождя казался громче с другой стороны двери кабинета.

Энзо сомкнул дрожащие пальцы на ручке двери и толкнул ее, открывая. Он почувствовал дуновение воздуха в лицо и был поражен пятном света на столе Киллиана. Посты старика, его длинные скрытые послания сыну, разлетелись по полу. Энцо повернул голову к окну. Осколки стекла были разбросаны по половицам под ним, где пятно крови Киллиана было постоянным напоминанием о его убийстве. Ветер и дождь врывались в разбитое окно, и наружный ставень раскачивался взад-вперед, выбивая беспорядочную дробь на подоконнике.

Энцо вошел в комнату и почувствовал капли дождя на правой щеке. Движение боковым зрением заставило его резко повернуть голову влево, когда Ален Серва вышел из тени. Его карие глаза горели с мрачной интенсивностью. Исчезла ироничная усмешка, которая обычно окружала их морщинками. Его желтоватая кожа выглядела обесцвеченной и туго натянутой. Его песочного цвета волосы, казалось, поседели почти за ночь.

В поднятой руке он держал маленький пистолет, направленный в грудь Энцо. Энцо на мгновение охватил парализующий страх. Этому человеку было бы легко просто нажать на курок, и Энцо исчез бы в мгновение ока. Он перевел дыхание и попытался сохранять спокойствие.

“Я ожидал тебя раньше”, - сказал он.

Ален несколько раз моргнул, явно пытаясь сдержать внутреннее смятение. “Месье Киллиан тоже не удивился, увидев меня. Положи палочку на стол”.

Медленно, чтобы не спугнуть его, Энзо положил трость Киллиана на рабочий стол. “Почему ты убил его?”

“Потому что он собирался выставить моего отца монстром. Мясник из Майданека. Один из самых отъявленных нацистов, которого никогда не привлекут к ответственности”. Он сделал паузу, как будто этого было достаточным объяснением. Но молчание Энцо привлекло его внимание. “Никто, и я имею в виду, никто не был так потрясен, как я, узнав истинную личность моего отца. Когда Киллиан впервые пришел ко мне, это казалось таким чудовищным, невероятным. Я просто не могла заставить себя поверить в это ”.

“Что вообще заставило Киллиана прийти к тебе?”

По лицу Алена пробежала тень. Боли, или страдания, или ненависти. Тень, подобная смерти. “Потому что мой отец отравлял его”. Он почти выплюнул эти слова. “Во время консультации он мельком увидел татуировку внутри левой подмышки Киллиана. Идентификационный номер, который ему дали в концентрационном лагере Майданек. И он понял, что Киллиан, должно быть, был там заключенным. Именно тогда до него дошло, почему Киллиан искал так много консультаций, когда с ним, по-видимому, было мало или вообще ничего плохого. Он узнал моего отца по тому времени, когда тот был в лагере ”.

“Значит, твой отец изобрел для него болезнь?”

“Да”. Ален провел языком по пересохшим губам и двинулся к центру комнаты, держа оружие направленным на Энцо. Его рука слегка дрожала. “Он отправил его на рентген в Лорьян, а затем ошибочно диагностировал рак легких”.

Энцо медленно отошел от окна, чувствуя за спиной ветер и дождь. Он сказал. “Я понял это, когда патологоанатом не упомянул в отчете о вскрытии опухоль ни в одном из легких. Вот почему я пошел на прием к доктору Гассману в тот день. Просто чтобы подтвердить, что если бы он был, о нем бы упомянули ”.

Ален кивнул. “Это то, чего я больше всего боялся в то время. Если бы было проведено надлежащее расследование, дознаватели наверняка заметили бы его отсутствие. Видите ли, мой отец отравлял его таллием, утверждая, что это лечение, но на самом деле вызывая все симптомы человека на последних стадиях неизлечимого рака. Конечно, у патологоанатома не было причин проверять наличие таллия в его крови или тканях. Причина смерти была ясна. Три пули в его груди ”.

Он глубоко вздохнул и позволил своим глазам на мгновение закрыться, прежде чем они снова быстро открылись, восстанавливая их интенсивность и фокусируясь на Энцо.

“Каким-то образом, с запозданием, Киллиан понял, что мой отец убивал его, а не лечил. Тогда он пришел ко мне и рассказал всю историю”. Он покачал головой. “Вы ни на секунду не можете представить, что я чувствовал, месье Маклеод. В какие глубины ужаса и отчаяния привело меня это откровение. Конечно, я немедленно обратился к своему отцу. Он уже входил в раннюю стадию старческого маразма и признался во всем. Вот так просто. Как будто это были нормальные воспоминания, которые отец мог бы вспомнить для своего сына. Я помню, как потом пошел в туалет, и меня вырвало. Меня буквально выворачивало наизнанку”.

И теперь в глазах Алена было что-то еще. Что-то вроде жалости к себе, призыв к пониманию, который, как он знал, вряд ли когда-либо последует.

“Я не мог позволить Киллиану рассказать миру, что я сын монстра. Это разрушило бы мою жизнь, месье. Жизнь Элизабет. Жизнь моего сына. Целая семья, которую мир навсегда увидит только как потомков Флейшера, Мясника из Майданека”.

Энзо почувствовал во рту привкус желчи. “Итак, ты взял старый табельный пистолет своего отца и сам превратился в монстра”.

“Я защищал свою семью!” Голос Алена повысился, как будто, протестуя громче, он мог заглушить обвинение в тоне Энцо. “Жизнь моего отца в любом случае фактически закончилась. Разоблачение его после всех этих лет не имело бы смысла. Ни одна жизнь не была бы спасена”.

“Сделан только один снимок”.

Глаза Алена отвели от Энзо, не в силах смотреть в лицо отражению собственной вины. “Киллиан знал это”, - сказал он. “Увидел это в моих глазах, я думаю. Что я никогда не выдам своего отца или свою семью. Он знал, что было ошибкой рассказать мне ”.

Внезапный гнев пересилил чувство вины, и он снова перевел горящие глаза на Энзо. “Все это было историей, мертвой и похороненной вместе с Киллианом. А потом, двадцать лет спустя, появляешься ты. Разгребаю давно остывший пепел, разжигаю огонь. И подбираюсь слишком близко к правде, чтобы чувствовать себя комфортно ”.

“Итак, ты убил старину Гассмана, пытаясь представить это как самоубийство, пытаясь выдать его за Флейшера”. Энцо был почти подавлен гневом и виной, которые захлестнули его почти в равной мере. “Хуже всего то, что я, вероятно, вложил эту идею в вашу голову в тот день, когда спросил вас, знаете ли вы, когда Гассман впервые прибыл на остров. И я думал, что просто отвлекаю тебя от того факта, что я уже подозревал тебя ”.

Ален решительно смотрел на него в ответ, не делая попыток отрицать это, и на мгновение Энцо почти испытал искушение наброситься на него и сбить с ног, выжимая из него жизнь собственными руками. Но он знал, что будет мертв, прежде чем сделает два шага, и что ничто, в конце концов, не сможет погасить его собственное чувство сожаления.

Он откуда-то взял себя в руки и заговорил спокойным, ровным голосом, который противоречил его внутренним терзаниям. “Чего ты, конечно, не понимала, так это того, что Киллиан взял ДНК у твоего отца. И что у Центра Визенталя был образец его волос. Бедного старого Жака Гассмана никогда бы не опознали как Эрика Флейшера. Вы убили его ни за что ”.

“Он был стариком”. Внезапная черствость в его голосе вызвала всплеск гнева, который пересилил чувство вины Энцо.

“После девяноста четырех лет он не заслуживал такой смерти”.

Ален очень долго ничего не говорил, и Энцо обнаружил, что его взгляд прикован к его пальцу на спусковом крючке. Казалось, он почти ласкает его, и страх вернулся. Затем, наконец, Ален сказал: “Как ты узнал, что это я убил Киллиана?”

“Ты оставил отпечатки пальцев на гильзах. Отпечатки пальцев, которые невозможно было восстановить двадцать лет назад. Но время и технологии догнали тебя, Ален. На днях я забрала твой стакан с обеда, чтобы у нас были отпечатки, с которыми можно сравнить ”.

Ален нахмурился. “Но вы, должно быть, подозревали меня уже тогда”.

Энзо кивнул. “Кое-что Киллиан сказал в том последнем телефонном разговоре со своей невесткой, и это было подтверждено датой прибытия вашего отца на остров. Я узнал об этом в мэрии, когда пошел проведать Гассмана. Гассман приехал в мае, более чем через два месяца после землетрясения в Агадире. Но твой отец был здесь в течение трех недель ”. Он видел, как челюсть доктора сжималась и разжималась

“Что это было за "что-то", что Киллиан сказал своей невестке?”

“Он сказал ей, что это ирония судьбы, что именно сын закончит работу. Я понял это как означающее, что он не надеялся остаться в живых, и что его сын Питер должен будет закончить за него его работу, какой бы она ни была. Но меня встревожило слово "ироничный". Почему оно было ироничным?” Он сам ответил на свой вопрос. “Потому что он также ожидал, что сын Флейшера завершит то, что начал его отец. Как ты сказал, он, должно быть, увидел это в твоих глазах. Знал, что ты никогда не позволишь ему разоблачить твоего отца. Что ты закончишь работу, начатую твоим отцом, и убьешь его сам.” Энцо покачал головой. “Я не хотел в это верить, Ален. Я действительно не хотел. Но Киллиан это сделал, вот почему он расставил подсказки для своего сына таким образом, что вы никогда бы их не нашли или не поняли, даже если бы нашли. И почему он спрятал образец ДНК в месте, которое вам никогда бы не пришло в голову искать.”

Ален разочарованно выдохнул сквозь стиснутые зубы. “Я повсюду искал что-нибудь, что могло бы быть связано с моим отцом. Все, что я нашел, это переписку между Киллианом и кем-то из Центра Визенталя в Париже”. Его глаза были отражением путаницы мыслей, которые, должно быть, проносились в его голове. “Как, черт возьми, он получил образец ДНК моего отца?”

“Я покажу тебе, если хочешь. Это на кухне”. Он раскрыл протянутую ладонь в сторону кухонной двери. “Можно?”

Ален молча кивнул и отступил в сторону, пропуская Энзо. Энзо осторожно прошел на кухню и включил свет. Он открыл дверцу холодильника и достал пакет на молнии, вынимая книгу изнутри. Ален подошел к двери, его пистолет все еще был направлен на шотландца. Но теперь его глаза были полны озадаченного любопытства, когда Энцо открыл "Жизнь комара", часть 4, чтобы показать раздавленное и законсервированное насекомое с его последней кровавой трапезой между страницами пятьдесят седьмой и пятьдесят восьмой.

“Твой отец приготовил тайный ужин для этого маленького существа. Там достаточно крови с ПЦР-амплификацией, чтобы получить вполне приемлемый образец для сравнения”. Он поднял глаза и увидел усталую покорность, промелькнувшую на лице Алена. “Конечно, он знал, что все должно быть спокойно. Так где же лучше это спрятать, как не в забитой морозилке в холодильнике?” Он сунул книгу в пакет и убрал его обратно в холодильник, поворачиваясь теперь лицом к доктору с холодным осознанием того, что время для разговоров почти закончилось. Сказать действительно было особо нечего.

Энцо увидел, что рука, державшая пистолет, теперь дрожала почти бесконтрольно. Во рту у него так пересохло, что он едва мог отделить язык от неба.

“Итак. что теперь? Ты собираешься снова убивать, вместо того чтобы столкнуться с позором?”

Ален уставился на него, его лицо было пассивной маской, скрывающей калейдоскоп эмоций, которые, должно быть, вращались за ней. “Да”, - сказал он. И хотя он говорил очень тихо, его голос заполнил крошечную кухню. Он поднял пистолет, и Энцо увидел сопло, из которого должна была вылететь пуля. Пуля, которая убьет его. И это было похоже на заглядывание в туннель его жизни, туннель, где все его годы были позади, а впереди лежала только тьма.

Затем внезапно Ален согнул руку и прижал дуло ко лбу.

Энзо услышал свой собственный голос, кричащий “Нет!”, как будто он доносился откуда-то еще. Но из темноты появились руки, появившиеся из теней. Он услышал возню и громкие голоса, когда Алена затащили обратно в комнату, и звук выстрела вызвал мгновенную глухоту.

Белая штукатурная пыль осыпалась на Гегена и двух сопровождавших его жандармов, прежде чем Алена Серва прижали к стене и надели наручники.

Энцо осознал, как часто он дышит, и ему потребовалось мгновение, чтобы обрести дар речи, когда Гегуэн повернулся к нему. “Господи”, - сказал он. “Ты ушел так поздно. Что, если бы он нажал на курок, когда пистолет был направлен на меня?”

Геген выдавил бледную улыбку. Он тоже был потрясен. “Тогда, я полагаю, месье, что доктору Серва было бы предъявлено обвинение в трех убийствах вместо двух”.

Энзо посмотрел мимо него, мельком заметив бледное лицо Алена, когда его уводили, и он задался вопросом, может ли быть что-то в генетическом коде, что предрасполагает человека к столь легкому убийству. Или это было просто, как сказано в Библии, что грехи отца будут наказаны сыном тысячу раз?

Движение у разбитого окна привлекло его внимание, и он увидел светящиеся в темноте зеленые глаза кошки, которая сидела на подоконнике и смотрела, как уводят убийцу Киллиана.

Глава тридцать восьмая

Едва ли прошло какое-то время после того, как паром выскользнул из относительного укрытия гавани в серую зыбь пролива, отделяющего остров от материка, как Порт-Туди поглотил дождь. Исчез, как некое воображаемое место из кельтской мифологии, затерянное в тумане времени.

Энцо оторвался от окна и снова занял свое место в салоне. Бледные зимние лица прятались за плечами пальто под шляпами, с мокрых зонтиков, разложенных под сиденьями, стекали крошечные струйки воды туда-сюда по полу при покачивании лодки. Кельтские лица, вырезанные из гнейса ветром, дождем и морем.

Он подумал о старом Флейшере, который сидел, пуская слюни, в своем инвалидном кресле, затерянный в каком-то недосягаемом мире. Человек, который без зазрения совести забирал жизни других, который в равной мере приносил боль, страдание и смерть. Человек, который никогда не предстанет перед правосудием, которого он полностью заслуживал.

И он подумал о своем сыне. Мужчина, готовый скорее убить, чем столкнуться с позором, который навлек на него его отец. Мужчина, который, в отличие от своего отца, столкнулся с осуждением своих сверстников, но оставил после себя жену и детей, которые заслуживали лучшего.

И Адам Киллиан, человек, который пережил нацистские лагеря смерти только для того, чтобы умереть от рук следующего поколения. И его сын Питер, у которого так и не было шанса разгадать последнее послание своего отца.

Отцы и сыновья, размышлял он. Печальный конец. И он задавался вопросом, чем все может закончиться для этого отца и его сына в предстоящие годы.

Питер Мэй

Необыкновенные люди

Целеустремленность

Посвящается Ариане и Гилберту

Эпиграф

“Обычные люди должны жить в подчинении, не имеют права преступать закон, потому что, разве вы не видите, они обычные. Но экстраординарные люди имеют право совершить любое преступление и любым способом преступить закон, просто потому, что они экстраординарны ”.

— Достоевский, Преступление и наказание

Благодарность

Я хотел бы выразить свою признательность некоторым “необыкновенным людям”, которые так щедро отдавали свое время и опыт во время моих исследований для этой книги. В частности, я хотел бы выразить свою благодарность патологоанатому Стивену К. Кэмпману, доктору медицины, судебно-медицинскому эксперту из Сан-Диего, Калифорния; Майку Бакстеру, руководителю службы судебной экспертизы в полицейской лаборатории судебной экспертизы в Данди, Шотландия; Ариане Батай и Жильберу Раффину за студию в Сен-Жермен-де-Пренс, их замечательную парижскую квартиру, фермерский дом в Корренде, их бесконечное терпение и самое главное за всю их дружбу; Лауре Кастелли за ее понимание византийской работы разума; Жан-Пьеру и Жаклин Лелонг за использование их дома в “тринадцатом”; Патрисии и Жан-Иву Бурбонне за то, что позволили мне побывать в их квартире на авеню Жоржа Манделя; Шарлю-Анри Монтену, выпускнику ENA, получившему повышение по службе в 1979 году, Мишелю де л'Питалю и гражданскому администратору в канцелярии премьер-министра Франции; Антуану Дюррлеману, директору &# 201; Национальная администрация Коула (ENA); Анна-Мари Стейб, ответственный за la Communication, ENA; Алену Линчу, выдающемуся художнику, за его замечательную студию в Сент-Луисе; Дельфине Серф, автору Парижских катакомб ; Барбаре Питерс, моему редактору в PPP, которая выявила во мне лучшее и заставила меня работать лучше; и последнее, но, конечно, не по значимости, моей жене Дженис Халли, чей IQ равнялся 167, мне пришлось напрячь все свое остроумие, чтобы разгадать подсказки, которые она дала мне для книги.

Пролог

Август 1996

Он оказывается в мощеном дворе, дыхание со свистом отражается от подпорных стен. Хриплое, прерывистое дыхание, полное страха и уверенности в смерти.

Он знает наизусть каждое окно в этом монастыре из двух склепов. Цвета, нанесенные на стекло эмалью. “Чудо заготовок”, "Жертва Илии”, “Мистический винный пресс”. Любимые образы, навсегда утерянные во тьме.

Лунный свет отражается от блестящей поверхности булыжников, гладко истертых ногами святых людей. Его собственные ноги скользят и цокают, когда он пробирается по аллее между контрфорсами, сердце сжимает рука отчаяния. Зеленый мусорный бак вращается в темноте, рассыпая свое разлагающееся содержимое по всему двору. Дверь перед ним приоткрыта, коридор за ней залит призрачным светом луны, изгибается между башней и апсидой и проходит под наклоном сквозь арки из матового стекла. Он видит знак и красную стрелу — Витро дю Кло îтре — и поворачивает в другую сторону, мимо ризницы.

Дверь в церковь открыта, и его почти засасывает через нее в необъятную, сияющую тишину. Витражи возвышаются повсюду, их цвета становятся черными в мертвенном свете почти полной луны. Его паника заполняет сводчатые просторы с каждым болезненным вздохом. Справа от него статуя Пресвятой Девы, баюкающей младенца Иисуса, бесстрастно наблюдает за происходящим, теперь невосприимчивая к молитвам, которые он так благочестиво возносил ей на протяжении стольких лет. Соседняя часовня была отдана под доски объявлений, обклеенные объявлениями, которые он никогда не прочтет.

Он слышит шаги, идущие за ним по пятам, и хриплое дыхание в легких, которые не являются его собственными. Он бежит по северной амбулатории, мимо часовни Святого Павла, часовни святого Иосифа и Душ в Чистилище. В конце церкви девяносто посеребренных органных труб сияющими колоннами поднимаются к фигуре Воскресшего Христа, окруженного двумя ангелами. Ему хочется закричать: "Помогите мне!" Но он знает, что они не могут.

Он проходит под девятиметровым пролетом единственного сохранившегося экрана во всем Париже, изящного узора резьбы по камню и винтовых лестниц, обвивающихся вокруг стройных колонн, уходящих в темноту, и останавливается под изображением Христа на кресте, Голгофы, перенесенной из часовни Политехнического института Коула, чтобы заменить предыдущую, разрушенную во время революции. Как часто он преклонял колени здесь, перед алтарем, чтобы принять Его плоть и испить Его кровь.

Сейчас он останавливается здесь и снова опускается на колени в последний раз, шаги почти настигают его. И когда он встает и поворачивается, последнее, что он видит в дальнем конце нефа, прежде чем красное сменяется черным, - это знак, приказывающий ему ЗАМОЛЧАТЬ.

Глава первая

Я

Июль 2006

Улица двух мостов пересекает центр Сент-Луиса, от моста Мари, расположенного на берегу Сены на северной стороне, до моста Турнель на юге. Остров не более двухсот метров в поперечнике и, бок о бок с ëгородом & #233;, находится в самом сердце старого Парижа.

Энцо удивлялся, как его дочь может позволить себе квартиру здесь, где четыре квадратных метра недвижимости могут стоить более трехсот тысяч евро. Но Саймон сказал ему, что она снимала крошечную студию на шестом этаже, на крыше своего многоквартирного дома, и что аренда субсидировалась ее работодателем.

Прошлой ночью, под утро, дома в Каоре, он усомнился в разумности попытки увидеться с ней. Ему все равно нужно было ехать в Париж. Дурацкое пари! Но, в конце концов, именно Софи приняла его решение.

Стояла семидесятиградусная жара, влажная и липкая. Где-то над нагромождением средневековых крыш с красной черепицей часы пробили два - глубокий, звучный звон, пронесшийся сквозь столетия. Старый квартал этого древнего города на юго-западе Франции был построен еще во времена римской Империи, и в некоторые из самых одиноких моментов пребывания здесь Энцо чувствовал, что всего лишь дыхание отделяет его от начала человеческой истории. Его кресло было откинуто назад у открытого окна, гитара лежала у него на груди, он смотрел в потолок и проводил стальной ползунком по всей длине грифа, струны тихо плакали, навевая блюз не столь отдаленного прошлого. Уезжая в Париж на следующий день, он пропустил бы начало ежегодного фестиваля блюза Кагор.

В холле заскрипели половицы. ‘Папа?’

Он повернул голову, чтобы увидеть Софи в ночной рубашке в дверном проеме, и ему пришлось сморгнуть внезапные слезы, иногда удивляясь тому, как сильно он ее любит. ‘Тебе следовало бы поспать, Софи’.

‘Иди спать, папа. Уже поздно", - тихо сказала она. Она всегда говорила с ним по-английски, когда они были одни. Англичане со странно неуместным шотландским акцентом, как сладкий аромат виски, витающий в теплом воздухе летней ночи. Она прошла через салон и присела на подлокотник его кресла. Он чувствовал ее тепло.

‘Поехали со мной в Париж’.

‘Почему?’

‘Чтобы познакомиться с твоей сестрой’.

‘У меня нет сестры", - сказала она. В этом не было никакой злобы. Просто холодная констатация факта, как она это понимала.

‘Она моя дочь, Софи’.

‘Я ненавижу ее’.

‘Как ты можешь ее ненавидеть? Ты никогда ее не встречал’.

‘Потому что она тебя ненавидит. Как мне вообще может нравиться тот, кто тебя ненавидит?’ Тогда она забрала у него гитару, положила ее на подоконник и скользнула на сиденье рядом с отцом, положив голову ему на грудь. ‘Я люблю тебя, папа’.

* * *

Он нашел жилой дом достаточно быстро. Дом № 19 бис, на западной стороне улицы, рядом с фруктово-овощным магазином Le March é des ëles. Он понятия не имел, какой код используется для входа во внутренний двор. Он мог бы позвонить консьержу, но что бы он ей сказал? Что его дочь жила здесь, на верхнем этаже? И если бы консьерж поднял его наверх, что бы он сказал, если бы Керсти захлопнула дверь у него перед носом?

Итак, он пообедал в бистро L'ë lot Vache на углу улицы Сент-Луис, сидя в одиночестве у окна, наблюдая за проплывающими мимо лицами, за косыми лучами солнечного света, падающими между высокими старыми зданиями, которые иногда наклонялись под странными углами. Он сидел, пока ресторан не опустел, его официант нетерпеливо топтался поблизости, ожидая, когда он расплатится, чтобы он мог пойти домой на вторую половину дня. Наконец он рассчитался и пошел через улицу в бар Louis IX, нашел себе столик в дверях и почти два часа потягивал пиво. Мимо проходили еще лица. Больше времени. Угол наклона солнца становился все более острым по мере того, как оно спускалось по небу к раннему вечеру. И все же мимо толпились туристы, потея от июльской жары, а частные автомобили и такси изрыгали свои пары в пронизывающий воздух долгого парижского летнего дня.

Потом он увидел ее, и, несмотря на все часы ожидания, все еще чувствовал себя так, словно его ударили под дых. Прошло двенадцать лет с тех пор, как он в последний раз видел ее, хрупкую, трудную пятнадцатилетнюю девушку, которая не хотела с ним разговаривать. Она переходила улицу двух Мостов с востока на запад, держа в обеих руках продукты в розовых пластиковых пакетах. На ней были джинсы, отрезанные на несколько дюймов выше лодыжек и низко сидевшие на бедрах под коротким белым топом без рукавов, который обнажал ее живот всему миру. Это была мода, хотя очень немногие девушки обладали фигурой, способной ее носить. Кирсти была одной из них. Она была высокой, как ее отец, с квадратными плечами и изящными длинными ногами. И она носила длинные волосы, опять же как ее отец, но не завязанные в конский хвост, как у него. Они были насыщенного каштаново-коричневого цвета, как у ее матери, и развевались за ее спиной на теплом ветру, как флаг независимости.

Энцо оставил несколько монет, позвякивающих на его столе, и поспешил вдоль улицы, чтобы перехватить ее. Он догнал ее, когда она жонглировала своими сумками с покупками, чтобы ввести код входа. ‘Вот, позвольте мне взять один из них", - сказал он, когда электронный замок зажужжал, и она ногой открыла дверь.

Она испуганно обернулась. То ли из-за неожиданного шотландского голоса в центре Парижа, то ли из-за странной фамильярности этого незнакомого мужчины, ей потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, кто он такой. К этому времени он взял сумки из одной из ее рук и держал дверь открытой для нее. Ее лицо вспыхнуло от смущения, и она протиснулась мимо него во внутренний двор. Времени, которое потребовалось для этого простого действия, было достаточно, чтобы она смогла сдержать свой гнев. ‘Чего вы хотите?’ - прошипела она, понизив голос, как будто боялась, что их могут подслушать.

Он поспешил за ней, когда она прошла по коридору в крошечный мощеный дворик, заполненный деревьями в горшках и зарослями пышных зеленых растений. Квартиры головокружительно возвышались вокруг них до маленького квадрата голубого парижского неба над головой. Окна первого этажа были зарешечены, а дверь в апартаменты опекуна находилась у подножия древней деревянной лестницы. ‘Просто поговорить, Кирсти. Провести с тобой немного времени’.

‘Забавные....’ Ее голос был хриплым от горечи. "Тебя никогда не было рядом, когда я хотела провести время с тобой. Ты был слишком занят своей новой семьей.’

‘Это неправда, Керсти. Я бы отдал тебе все время в мире, если бы ты только позволила мне’.

‘О, да!’ Она повернулась к нему у подножия лестницы. Все краски отхлынули от ее лица. ‘Конечно. Это была моя вина. Я должен был догадаться. Это была моя вина, что ты бросил нас. Это была моя вина, что ты решил уехать и жить во Франции с какой-то другой женщиной и создать другую семью. Почему я этого не видел? Все те ночи, когда я лежала без сна, слушая, как мама плачет перед сном в соседней комнате, и я никогда не понимала, что это была моя вина. Все эти дни рождения и Рождество, когда тебя не было рядом. Все те моменты в жизни девочки, когда она хочет знать, что ее папа смотрит, что он гордится ею. Школьный концерт. День спорта. Выпускной. Почему я тогда не понял, что это была моя вина? В конце концов, у тебя всегда была отличная причина быть где-то в другом месте, не так ли? Ее эмоции, наконец, заглушили обличительную речь, и она изо всех сил старалась отдышаться. Из-за напряженности в ее глазах Энзо было трудно встретиться с ними взглядом. Он никогда раньше не испытывал всей силы ее гнева. Он был потрясен. ‘Отдай мне это!’ Она схватила пакеты с покупками, которые он держал в руках, но он отобрал их у нее.

‘Кирсти, пожалуйста. В моей жизни не проходит и дня, чтобы я не думал о тебе или о той боли, которую причинил тебе. Ты не представляешь, как трудно пытаться объяснить эти вещи ребенку. Но я все еще твой отец, и я все еще люблю тебя. Все, что я хочу сделать, это поговорить. Чтобы рассказать вам, как это было. Как это было на самом деле.’

Она мгновение молча смотрела на него, гнев сменился презрением. ‘У меня нет отца’, - сказала она наконец. ‘Мой отец умер очень давно’. Ее взгляд опустился на пакеты, которые он все еще держал в руках. ‘Ты собираешься отдать мне их?’ Но она едва дала ему время ответить. ‘О, ну и к черту это!’ - сказала она. ‘ Оставь их себе. ’ И она повернулась и побежала вверх по лестнице, оставив его стоять во дворе, чувствуя себя глупым и обделенным.

Он понятия не имел, как долго стоял, прежде чем, наконец, аккуратно поставил сумки на первую ступеньку. Казалось, не было никакого смысла идти за ней с ними. Он медленно повернулся и вышел обратно на улицу.

II

Он сидел в одиночестве в ресторане Kong's rooftop над зданием Kenzo на улице дю Пон Неф, когда Саймон, наконец, появился. Заведение было битком набито посетителями, любующимися панорамой Парижа. Энцо надеялся поужинать в Самаритяне, откуда открывался лучший вид, где в меркнущем свете можно было разглядеть все знакомые достопримечательности: Пантеон, Нотр-Дам, Эйфелеву башню. Но она закрылась, и ему пришлось довольствоваться более ограниченным обзором Тур де Сен-Сюльпис и Vedettes du Pont Neuf, наряду с бессмысленным бормотанием парижской толпы. Толпа, в которой Энцо редко чувствовал себя таким одиноким. Тот факт, что все остальные были в компании, казалось, только подчеркивал его изоляцию. У него почти не было аппетита, и он оставил основное блюдо почти нетронутым, предпочитая вместо этого постепенно расправляться с бутылкой Пино Нуар, которую он заказал.

Саймон отмахнулся от официанта и пододвинул стул. Он сказал, что уже поел, и налил себе бокал вина "Энцо". Он повернулся, чтобы полюбоваться видом на город, потягивая его, возможно, угадывая ответ на свой незаданный вопрос. Затем он повернулся и сказал: ‘Почему ты всегда выглядишь таким чертовски несчастным, Энцо?’

Энцо ухмыльнулся. ‘Может быть, потому что я такой’. Он слегка по-галльски пожал плечами, бессознательный жест, приобретенный за многие годы. ‘Итак, когда ты возвращаешься в Лондон?’

‘Завтра’. Саймон посмотрел ему прямо в глаза и вздохнул. ‘Я не знаю, в чем твоя проблема. Посмотри хорошенько на себя, Сорока’. Это было прозвище, которое Саймон дал своему другу, когда в раннем подростковом возрасте в его темных волосах впервые пробилась седая прядь. И оно закрепилось. ‘У тебя здесь отличная жизнь. Прекрасная квартира в Каоре. Дочь, за которую большинство родителей отдали бы жизнь ...’ Не успели эти слова слететь с его губ, как он съежился от своей оплошности. ‘Господи, Энцо, прости меня’.

Энцо печально улыбнулся и покачал головой. ‘Полоумный ублюдок’, - сказал он. "Тебе просто повезло, что у тебя никогда не было детей. Приводят домой парней с дурацкими прическами и посторонними кусочками металла, воткнутыми им в лица.’

‘Бертран?’

‘Он слишком стар для Софи’.

‘Сколько ему лет?’

‘ Двадцать шесть.’

‘ А Софи сколько? Восемнадцать?’

‘ Девятнадцать.’

‘Значит, он на семь лет старше ее. Тебе было сколько? Тридцать, когда вы с Паскаль поселились в Каоре? А сколько лет было ей?’

Энцо проворчал: ‘Двадцать три. Но это было другое’.

‘Нет, не было. Семь лет есть семь лет’.

‘Я не поощрял Паскаль бросать учебу. И я думаю, что мог предложить больше, чем всю жизнь качать железо в каком-то дурацком спортзале’.

‘Например, что? Блестящая карьера криминалиста, которую ты почти сделал?’

Энцо опасно нахмурился. Он сложил руки на груди и скрестил ноги, язык тела заглушал то, что он не хотел слышать.

Саймон сказал: ‘Я не хочу никого осуждать, Энцо. Но ей было всего двадцать три. Ребенок, ради всего святого. У вас недавно был разговор с двадцатитрехлетним парнем?’

‘Не так много, как тебя", - парировал Энцо. ‘Должно быть, двадцать три - примерно средний возраст женщин, с которыми ты трахаешься в эти дни’.

‘Возможно. И, ты знаешь, секс - это здорово, но разговор - отстой. Как ты думаешь, почему ни один из отношений не длится дольше нескольких недель?’

‘Потому что ты чертовски стар. Они тебя утомляют’.

Саймон ухмыльнулся. ‘Возможно, ты прав’.

Они потягивали вино в тишине и слушали оживленные голоса посетителей за соседними столиками.

Пока Саймон не сказал: ‘Так что же произошло?

Энцо избегал его взгляда. ‘Она не хотела со мной разговаривать’.

Когда он поднял глаза, то увидел, что Саймон задумчиво смотрит на свой стакан, и внезапно увидел, что тот выглядит постаревшим. В течение многих лет он видел Саймона только мальчиком, с которым ходил в школу, играл в группе, делил подружек. Сейчас его голова была слегка наклонена, в некогда темной бороде пробивалась седина, свет падал на кожу головы под редеющими волосами и отбрасывал тени под глазами. Он выглядел на свой возраст — мужчина, приближающийся к пятидесятилетию. Саймон перестал пялиться на свой стакан и вместо этого осушил его. ‘Я думал, что все могло измениться’.

‘Почему?’ Это Саймон сказал ему, что Керсти в Париже.

‘Ее мать’. Он подозвал официанта и заказал бренди. ‘Ты же знаешь, мы всегда поддерживали связь’.

Энцо кивнул. Он никогда не был уверен, почему. Они втроем выросли вместе в Шотландии, в южной части Глазго. Саймон встречался с Линдой до Энцо, а затем почти потерял связь, когда уехал на юг изучать юриспруденцию в Англию, вернувшись только один раз, чтобы быть шафером на их свадьбе.

‘Линда думала, что все могло измениться. В конце концов, Кирсти уже большая девочка. Почти закончила аспирантуру по переводу. И вы не выиграете годичную стажировку в компании в Париже, если у вас не будет достаточно крепко накрученной головы.’

‘Ну, ничего не изменилось. Во всяком случае, не для Кирсти’.

‘Что она сказала?’

‘Она сказала мне отвалить’.

Саймону принесли бренди, и он задумчиво пригубил его. - И что теперь? - спросил я.

‘С таким же успехом я мог бы просто пойти домой’.

‘Я думал, у тебя назначена встреча с Раффином?’

‘Я не уверен, что буду утруждать себя’.

Саймон приподнял бровь. ‘Две тысячи евро, Энцо. Ты едва ли можешь позволить себе это на свою зарплату’.

Энцо впился в него взглядом. Саймон сыграл важную роль в том, что вопрос был поставлен на пари в первую очередь. И поскольку единственный присутствующий адвокат пообещал дать показания заинтересованным сторонам и хранить наличные на условном депонировании до тех пор, пока не будет согласован исход.

* * *

Столики под полосатым тентом Le Bonaparte были почти все заняты, когда приехал Энцо, парижане и туристы наслаждались культурой кафе, которая так характерна для города, сидели сомкнутыми рядами, потягивая напитки, наблюдая за бесконечными приливами и отливами человечества на площади Сен-Жермен-де-Прюс. Уже почти стемнело, бисквитного цвета камень древней церкви Сен-Жермен ярко светился на фоне темно-синего неба. Энцо занял столик на углу, под табличкой "Вход воспрещен", и заказал бренди. Он посмотрел на время. Было уже больше десяти, и он опаздывал. Он подумал, что, возможно, Раффин уже пришел и ушел. Он сказал журналисту, что узнает его по волосам, собранным в конский хвост, и серебристой полоске, отходящей от левого виска. Он никогда не думал о том, как другие люди могут относиться к нему, к его мешковатым брюкам-карго и белым кроссовкам для бега, а также к его большому выбору объемных рубашек без воротника, которые он редко заправлял. И, конечно, вездесущая холщовая сумка, которую он перекинул через плечо. Любимым оскорблением Софи было называть его старым хиппи. Вероятно, таким его видело большинство людей. Но он также был крупным мужчиной и поддерживал себя в форме, катаясь на велосипеде, поэтому имел тенденцию выделяться в толпе. Он знал, что женщины находили его привлекательным, но он всегда уклонялся от завязывания новых отношений после Паскаль.

К двадцати минутам он допил свой бренди и уже подумывал о том, чтобы уйти. Пока он искал монеты в кармане, он заметил стоящую над ним фигуру. Он поднял глаза и увидел высокого худощавого мужчину с длинными каштановыми волосами, зачесанными назад до поднятого воротника его белой рубашки. Он небрежно перекинул через плечо легкую летнюю куртку, а его брюки, подпоясанные на тонкой талии, были безукоризненно отутюжены и собирались модными складками вокруг аккуратных итальянских туфель из черной кожи. Он осторожно держал сигарету на кончиках длинных пальцев и сделал последнюю затяжку, прежде чем щелчком отбросить ее через мощеную улицу. Он протянул дымящуюся руку. ‘Роджер Раффин", - сказал он. "Извините, я опоздал’.

‘Все в порядке", - сказал Энцо, пожимая ему руку. Он был удивлен тем, насколько это было круто.

Раффин сел на свободное место и с привычной непринужденностью vrai Parisien подозвал официанта в черном фартуке и белой рубашке, который почти сразу же материализовался у их столика. - Бокал "Пуйи Фум" é. ’ Он кивнул в сторону бокала Энцо. - Бренди, не так ли? - спросил я.

Пока они ждали свои напитки, Раффин закурил еще одну сигарету и сказал: ‘Я проверил вас в Интернете, месье. Там сказано, что вы профессор биологии в Университете Поля Сабатье в Тулузе. Почему я вообще с вами разговариваю?’

"Я служил в научной полиции Шотландии. Но прошло много времени с тех пор, как я практиковал. Интернета тогда еще даже не существовало’.

‘Итак, что заставляет вас думать, что вы достаточно квалифицированы, чтобы высказать свое мнение по какому-либо вопросу сегодня?’

‘Я получил образование судебного биолога, месье Раффин. Семь лет в полиции Стратклайда в Глазго, последние два в качестве главы биологического отдела, занимаюсь всем, начиная от анализа образцов крови на местах крупных преступлений и заканчивая анализом волос и волокон. Я участвовал в раннем сборе данных ДНК, интерпретации повреждений одежды, а также в детальном изучении мест убийства. О, и я упоминал? Я один всего из четырех человек в Великобритании, получивших ученую степень в Байфорде, что также делает меня экспертом по анализу серьезных серийных преступлений.’

"Сделали вас экспертом, месье Маклеод. Все изменилось’.

‘Я держу себя в курсе всех последних научных разработок в этой области’.

‘Так почему же вы до сих пор этим не занимаетесь?’

‘Личные причины’.

Раффин оценивающе посмотрел на Энцо, устремив на него поразительно бледно-зеленые глаза. На вид ему было не больше тридцати пяти-тридцати шести. У него был кремово-гладкий загорелый цвет лица и бледные губы. Нос у него был тонкий, острый и немного слишком выдающийся, но он был симпатичным молодым человеком. Он вздохнул, когда принесли напитки, и сделал небольшой глоток из своего запотевшего бокала. ‘Почему я должен сотрудничать с вами в этом?’

Энцо поднес свой бокал с бренди к губам, и напиток обжег его до конца. Он чувствовал себя безрассудным, храбрым и нуждался в чем-то, чтобы заполнить пустоту в своей жизни. И мне показалось хорошей идеей не упоминать о пари в данный момент. ‘Потому что я собираюсь выяснить, что случилось с Жаком Гайяром", - сказал он. ‘С вашей помощью или без нее’.

III

Квартира Раффина находилась на улице Турнон, на втором этаже, над двумя художественными галереями. Это было в сотне метров от великолепного здания Сената, в котором находится Верхняя палата французского правительства, с рядами классических колонн, поддерживающих венчающий его купол в начале длинной узкой улицы, спускающейся к бульвару Сен-Жермен, а за ним - к Сене.

Раффин набрал свой входной код и толкнул огромную, тяжелую зеленую дверь в мощеный коридор. В дальнем конце они вышли во внутренний двор L-образной формы, над которым возвышался высокий каштан. В открытых окнах горел свет, охлаждая квартиры после накопившейся жары в течение долгого, знойного дня. Они могли слышать, как люди разговаривают, смеются, все еще сидя за обеденным столом. Где-то кто-то играл на пианино, в неуверенном исполнении Шопена.

‘Я хочу гарантии эксклюзивности", - говорил Раффин. ‘Никто другой не имеет права публиковать результаты ваших расследований. У меня будут исключительные права на публикацию. Возможно, нам следует изложить это в письменном виде.’

‘Все, что вам нравится", - сказал Энцо.

Раффин толкнул наполовину застекленную дверь, и они начали подниматься по деревянной лестнице, которая огибала узкую шахту лифта. Он принял решение в одно мгновение, одним глотком осушив свой бокал "Пуйи Фум" в "Ле Бонапарте" и поднявшись на ноги. ‘Хорошо, давайте сделаем это. У меня есть стопки заметок, сделанных во время моего исследования. Лишь малая часть материала попала в книгу. Приходите ко мне домой, и вы сможете забрать их с собой, чтобы посмотреть на них.’ Он уже начал переходить улицу, когда остановился и, почти спохватившись, повернулся к Энцо. ‘И ты можешь заплатить за выпивку’.

На площадке второго этажа он порылся в кармане в поисках ключа и открыл главную дверь в квадратный вестибюль. Бледный свет уличных фонарей во дворе пробивался сквозь длинные узкие жалюзи.

Энцо сразу почувствовал напряжение журналиста. ‘Что случилось?’ - спросил он.

Раффин быстро поднял руку, чтобы заставить его замолчать. Двойные двери из холла были открыты в темноту главного салона. Снаружи яркий желтый свет падал на половицы из отверстия в приоткрытых дверях спальни с зеркальным остеклением. Они могли слышать, как кто-то движется позади них, и Раффин напрягся, когда тень прошла сквозь свет.

"Кембрийцы", - прошептал он. Грабители. Он аккуратно повесил свой пиджак на спинку стула и повернулся к книжному шкафу с полками высотой до потолка. С одной из нижних полок он выбрал энциклопедию большого формата в толстом переплете. Держа его обеими руками над головой, он прошел в салон. Энцо последовал за ним, думая, что журналист выглядит просто немного нелепо. История мира от E до F казалась маловероятным оружием. Размахивая энциклопедией над головой, он, скорее всего, напугал бы грабителя до смерти, чем причинил ему физический ущерб.

Внезапно дверь спальни широко распахнулась, и комнату залил электрический свет. Раффин замер на полушаге, История мира была поднята в боевой готовности. В открытом дверном проеме стояла женщина, изумленно глядя на него. Она была высокой, в длинном черном платье, присборенном на талии. Оно было без рукавов, с довольно смелым вырезом. Темные волосы, в которых пробивалась седина, ниспадали роскошными локонами вокруг ее лица и на плечи. Ее кожа была чистой и слегка загорелой, а большие испуганные черные глаза пристально смотрели на них обоих. Энцо подумал, что она была самой красивой женщиной, которую он видел за очень долгое время.

Она посмотрела на книгу над головой Раффина. ‘Ради всего святого, убери это, Роджер", - сказала она. ‘История никогда не была твоей сильной стороной’.

Роджер медленно опустил книгу. ‘Что ты здесь делаешь?’ Он не мог скрыть своего раздражения.

Она украдкой оглянулась в спальню. ‘ Пришла забрать последние свои вещи. Тебя здесь не было, а у меня все еще есть ключ.’

Он кладет Историю мира на обеденный стол и протягивает раскрытую ладонь. ‘Что ж, теперь я избавлю вас от этого, спасибо", - сказал он. Она запустила длинные изящные пальцы в карман, спрятанный в складках ее платья, и достала ключ на длинном кожаном ремешке. Он выхватил его у нее. ‘У тебя все есть?’ В его голосе все еще чувствовалось напряжение.

‘Я думаю, да. Мне просто нужна сумка, чтобы положить это’.

‘В раздевалке есть несколько больших пластиковых пакетов’.

Но она не сделала ни малейшего движения, чтобы пойти и взять кого-нибудь из них. Вместо этого она посмотрела поверх него на Энцо. ‘Ты не собираешься нас представить?’

Раффин взглянул на Энцо, как будто забыл о его присутствии. Он пренебрежительно сказал: ‘Он просто пришел забрать кое-какие бумаги’.

Энцо прошел мимо него и протянул руку. ‘Энзо Маклауд’. Он улыбнулся. ‘Je suis enchanté, Madame .’

Она пожала ему руку и задержала ее в своей всего на мгновение дольше, чем было необходимо. Ее глаза были неотразимы, и Энцо почувствовал себя пойманным в ловушку их взгляда. Она сказала: ‘Я Шарлотта. Вы не француженка.’

‘Шотландцы’.

‘А’. Пауза. ‘Какие документы?’

‘Это действительно не твое дело, Шарлотта", - сказал Роджер.

‘Я расследую исчезновение Жака Гайара", - сказал ей Энцо.

Раффин глубоко вздохнул. ‘Теперь ты никогда от нее не избавишься. Шарлотта ... психолог’. Он произнес это слово так, как будто от него остался неприятный привкус во рту. ‘Обучен составлению криминальных профилей’.

Энцо поднял темную бровь. ‘Где вы тренировались?’

‘Как профайлер? Соединенные Штаты. Я провел там два года, прежде чем вернуться, чтобы открыть собственную психологическую практику. Время от времени парижская полиция соизволяет обращаться ко мне за советом’. Она посмотрела в сторону Роджера. ‘Но я зарабатываю на жизнь людьми, у которых повседневные проблемы. В моем случае преступление не окупается’.

Роджер сказал: ‘Я принесу тебе эту сумку’. И он направился к крошечной двери в стене слева от того, что когда-то было камином.

Шарлотта приблизилась к Энцо, и он попытался определить ее возраст. Она была немного моложе Роджера. Возможно, от начала до середины тридцатых. ‘Кто ты?’ - спросила она. ‘ Полицейский? Частный детектив?’

‘Раньше я был судмедэкспертом’.

Она кивнула, как будто это все объясняло.

Снова появился Роджер с двумя большими пластиковыми пакетами. Он сунул один из них Шарлотте и сказал Энцо: ‘Я принесу тебе эти заметки’. И он исчез за двойными дверями в свой кабинет.

‘Тогда, полагаю, мне следует собрать вещи", - сказала Шарлотта и удалилась в спальню.

Оставшись на несколько минут один, Энцо оглядел салон Раффина. Высокие окна выходили во внутренний двор внизу. Книжные полки тянулись вдоль стен с двух сторон от обеденного стола в одном конце комнаты. Остальные стены были увешаны произведениями искусства: натюрмортами, классическими сценами из греческой и римской литературы, восточными картинами и чем-то похожим на оригинальные иллюстрации со старых французских киноафиш. Рядом с окном стояло пианино, а в том, что раньше было cheminée, стояла старая эмалированная плита. Казалось, что всему есть место, и все было в нем. Наблюдалось заметное отсутствие тех мелких личных вещей, которые загромождают дома людей и дают представление об их характере. У Раффина был определенный стиль в его поведении, одежде, которую он носил, предметах, которые он выбирал для обстановки своей квартиры. Но ничто из этого не выдавало многого, как будто все это было хорошо отполированной облицовкой, призванной скрыть то, что лежало под ней. Он появился снова, пластиковая подставка теперь была заполнена тяжелыми коробками с файлами.

‘Вот, ’ сказал он. ‘Это должно занять вас на некоторое время’. Он повернулся в сторону спальни. "Извините, я на минутку’. Он закрыл за собой дверь, и Энцо остался стоять в тишине квартиры, не в силах не слышать голоса, переходящие в сердитый шепот по другую сторону зеркальных панелей. Не потребовалось много времени, чтобы шепот превратился в крик. Энцо сосредоточил свое внимание на одном из натюрмортов. Он не хотел быть вовлеченным в домашние проблемы других людей. Через несколько минут голоса снова стихли, и наступил короткий период тишины, прежде чем дверь открылась и появилась Шарлотта с пластиковой сумкой, полной одежды, ее лицо покраснело от гнева и смущения.

‘До свидания, месье Маклауд", - сказала она, не глядя на него, и вышла прямо из квартиры.

В дверях появился Раффин. Он тоже выглядел покрасневшим. ‘Извините за это’. Хотя в его голосе совсем не было сожаления. ‘В конце отношений никогда не бывает легко’. Он кивнул в сторону сумки Энцо. ‘Когда ты прочитаешь это, по любым вопросам звони мне. Тем временем я составлю какое-нибудь соглашение о правах на публикацию.’

IV

Дойдя до бульвара Сен-Жермен, Энцо увидел, что она тщетно ищет такси. На улице все еще было оживленное движение, и в кафе по-прежнему шла оживленная торговля, но такси не было видно.

Он присоединился к ней на светофоре. "Ты хочешь, чтобы я назвал тебя одним из них?’

Даже при косом взгляде ее глаза производили пугающе обезоруживающий эффект. ‘Вы живете поблизости?’

‘Моя студия вон там, рядом с институтом. Но там нет телефона. Я имел в виду свой портативный телефон’.

‘О’. Она казалась разочарованной. ‘Я подумала, может быть, ты собираешься пригласить меня на кофе’.

Он посмотрел на нее, застигнутый врасплох ее прямотой. ‘Конечно’. На дальней стороне бульвара появился зеленый человечек. ‘Тогда нам лучше перейти дорогу’.

Они продвигались на север сквозь толпы, заполонившие узкую улицу Мазарин, к освещенному куполу Института Франции. Кафе и бистро были переполнены. Голоса, ободренные выпивкой и хорошей компанией, вызванные смехом и спорами, эхом разносились по каньонам и средневековым переулкам этого издавна богемного квартала на Левом берегу. Только теперь здесь жила уже не богема, а нувориши из нового g én éрациона, кошельки которых были набиты евро, засунутыми в дизайнерские карманы и сумки.

Молодая женщина, нагруженная покупками и прижимающая к себе ребенка, торопливо вышла из открывшегося поздно мини-маркета, столкнувшись с Энцо и разбросав банки и пакеты по тротуару.

"Merde!’ - выдохнула она себе под нос.

"Я люблю тебя éсоль é’, - извинился Энцо, и они с Шарлоттой наклонились, чтобы помочь ей собрать вещи. Теперь ребенок плакал, и молодая женщина с трудом укладывала все обратно в пакеты.

‘Вот’, - сказал Энцо. ‘Позвольте мне?’ И он забрал у нее ребенка. На мгновение показалось, что матери не хочется отпускать ребенка, но что-то в Энцо, казалось, успокоило ее, и она отпустила ребенка и повернулась, чтобы поспешно наполнить свои сумки с помощью Шарлотты. За то время, которое потребовалось двум женщинам, чтобы спасти покупки, Энцо родил смеющегося ребенка. ‘Она умненькая крошка’, - сказал он, скорчив гримасу, отчего у младенца начались приступы хихиканья. Он обернулся и увидел, что Шарлотта и молодая женщина смотрят на него, и ему сразу стало неловко, он передал ребенка обратно ее матери и забрал свою сумку с картотеками.

‘Merci .’ Молодая женщина поспешила прочь сквозь толпу в ночь, ее малышка оглядывалась через плечо на Энцо, в ее глазах все еще светилась улыбка.

Шарлотта стояла на проезжей части, освещенная витриной магазина, элегантная и прекрасная в своем черном платье, задумчиво глядя на Энцо с полуулыбкой на лице.

‘Что?’ - сказал он.

Она пожала плечами. ‘Ничего. Я думала, ты собираешься приготовить мне кофе’.

* * *

Квартира-студия находилась на втором этаже на углу улицы Гу éн éгод и улицы Мазарин, почти над кафе é Ле Балто и по диагонали напротив бетонного чудовища, в котором размещалась парижская архитектурная школа Валь-де-Сен. Это было в пределах видимости от великолепного Института Франции, родины Французской академии, которая стремилась защитить французский язык от эрозии современного мира. Энцо часто думал, что должно быть подобное учреждение, чтобы помешать архитекторам-кретинам разрушать свои города.

С лестничной площадки первого этажа Энцо открыл дверь в студию, и Шарлотта ахнула. "Никогда бы не подумала, что у тебя такой дурной вкус’.

Энцо ухмыльнулся. ‘Интересно, не правда ли?’ Он закрыл за ней дверь и последовал за ней в главную комнату. Стены были обиты мягкой тканью со смелым повторяющимся рисунком в красных, коричневых и кремовых тонах. В стиле шестидесятых годов прошлого века. Только, боюсь, я не могу претендовать на похвалу. Это принадлежит очень пожилому дяде друзей в Каоре. Он находится в доме перевооружения, и они не могут продать его, пока он не умрет. Мне это нравится. Я надеюсь, что он будет жить вечно.’

Готовя кофе, он наблюдал, как она бродит по комнате, слегка прикасаясь к трофеям и артефактам, которыми было загромождено все свободное пространство. Вырезанные из дерева африканские фигурки, китайская лакированная шкатулка, зеленый с золотом фарфоровый дракон, бюст, вырезанный из слоновой кости. ‘Очевидно, он был заядлым путешественником. Интересный старик. Я бы хотел с ним познакомиться.’

Шарлотта повернулась, чтобы посмотреть на него, и насмешливая улыбка снова осветила ее лицо. ‘Вы живете в Каоре?’ Он кивнул. ‘И сколько у вас детей?’

Он удивленно поднял глаза. "Почему ты думаешь, что у меня они есть?’

‘Потому что я наблюдаю за людьми", - сказала она. ‘Это моя работа. Поэтому я не могу не замечать все маленькие микрознаки, которые выдают человека. Это делает моих друзей параноиками. Они думают, что я все время наблюдаю за ними.’

‘А вы кто?’

Она усмехнулась. ‘Конечно. Возможно, поэтому у меня их не так много’.

"Итак, какие микросигналы выдали тот факт, что я отец?’

‘Твои глаза. Это простой физиологический факт: когда мужчина, у которого есть дети, смотрит на ребенка, его зрачки расширяются. Если у него нет детей, у них их нет’.

Энцо протянул ей кофе. ‘Меня всегда выдают глаза. Из меня получился очень плохой лжец. Молоко или сахар?’

Она покачала головой. ‘И такие очень любопытные глаза. Один голубой, другой карий. Синдром Ваарденбурга?’

Энцо был удивлен. ‘Ты первый человек, которого я когда-либо встречал, который знал, что это такое’.

‘Генетическое заболевание, характеризующееся белой полосой в волосах. Иногда сопровождается выпуклым небом и преувеличенными чертами лица’.

‘А иногда еще и из-за глухоты. К счастью, у меня просто есть глаза и волосы. И, конечно, поскольку это генетическое заболевание, пятьдесят на пятьдесят шансов передать его вашим детям’.

‘А у тебя были?’

Пятьдесят на пятьдесят. У одной дочери есть, у другой - нет. Хотя матери у них разные. Так что, возможно, это как-то связано с этим.’

‘Значит, вы все еще женаты?’

‘Овдовели’. Он отхлебнул кофе, чтобы скрыть свой дискомфорт. Это была не та тема, о которой он любил говорить.

‘Простите. Это было недавно?’

‘Чуть меньше двадцати лет. Кофе подойдет?’

‘Конечно’. Несколько мгновений они пили в тишине. Затем она сказала: ‘Итак... что вас интересует в деле Жака Гайара?’

‘Академические’. Затем он застенчиво улыбнулся и признался: ‘И довольно глупое пари’.

‘Пари?’

‘ Что можно было бы раскрыть старое дело, применив новую науку. Он сделал паузу. ‘Или нет’.

‘Значит, вы выбрали не самое легкое дело. Никогда не было много каких-либо улик, на которые можно было бы опереться. Ни тела, ни следов борьбы. На самом деле, Роджеру досталось немало неприятностей за то, что он включил это убийство в число своих семи самых знаменитых нераскрытых убийств. Никто даже не смог доказать, что Гайар мертв.’

‘Значит, вы немного знаете об этом?’

‘Да’. Шарлотта отпила еще кофе, и у Энцо сложилось впечатление, что она тоже пытается скрыть дискомфорт. ‘Вы знаете, что Роджера побудило написать эту книгу только нераскрытое убийство его собственной жены?’

Энцо кивнул. ‘Это седьмой случай’.

Шарлотта разглядывала свою кофейную чашку. ‘Нелегко поддерживать отношения с жертвой’. Она подняла глаза и, словно чувствуя необходимость объясниться, добавила: ‘Выжившие тоже жертвы, ты знаешь’. Затем: "Я жил с ним, пока он работал над книгой’.

Энцо кивнул. ‘Но больше нет’.

‘Больше нет’. Она поставила свою чашку. ‘Возможно, вы могли бы вызвать для меня такси сейчас’.

‘Конечно’. Он достал свой сотовый телефон из кармана в багажнике и начал набирать номер.

‘Энцо ....’ - сказала она после того, как он заказал ее машину. Это было так, как будто она пробуяла, как это звучит, на размер. ‘Что это вообще за имя такое?’

Сокращение от Лоренцо. Моя мать была итальянкой. Замужем за шотландцем. Смертельно опасное сочетание.’

‘Это, безусловно, так’.

Когда на улице внизу подъехало такси и просигналило, Энцо спустился вниз, чтобы открыть ей дверцу. Они на мгновение задержались на тротуаре, и он почувствовал, как она ускользает, как песок сквозь его пальцы.

‘Могу я, знаешь, может быть, пригласить тебя как-нибудь поужинать?’ Он чувствовал себя глупо, как школьник, приглашающий девушку на первое свидание.

Она избегала его взгляда. ‘Я только что закончила с Роджером. Я думаю, может быть, мне нужно немного времени для себя прямо сейчас’. Она бросила сумку с одеждой на заднее сиденье такси и порылась в сумочке, вытаскивая визитную карточку с неброским тиснением. ‘Но если вам когда-нибудь понадобится профессиональный психологический анализ дела Гайяр, позвоните мне. Спасибо за кофе, месье Маклеод’.

‘ Энцо, - сказал Энцо, когда она закрыла дверь. И ее такси, кашляя дизельными выхлопами в ночь, свернуло на улицу Мазарин.

Глава вторая

Я

Жак Гайяр был мертв. Энцо был уверен в этом.

Он протер глаза и посмотрел на часы на каминной полке. Было чуть больше трех, и вечеринка в одной из квартир напротив все еще была в разгаре. Они широко открыли свои окна, мускусный ароматический запах каннабиса разносился по узкой улице, и воздух все еще вибрировал в монотонном ритме какого-то бесконечного латиноамериканского танцевального рэпа.

Вечеринка началась около полуночи, и Энцо просто отключился от нее, прочитав заметки Раффина и позволив себе погрузиться в таинственный мир Жака Гайара.

Дж.Дж., как его называли его друзья, был старшим сыном провинциального адвоката в Ангулеêя. Ранние интеллектуальные способности привели к тому, что его отправили в лицей имени Генриха IV в Париже, одну из лучших средних школ Франции. Там он стал лучшим в своем классе и получил первую премию по экономике на Конкурсе G én éral . К этому времени он уже знал, что хочет поступить в ENA. É Национальная администрация Коула, руководитель èя де ла крèя французской системы Великий Éкôлес, принимавший только самых ярких интеллектуалов в стране, и вышедший из премьер-министров и президентов, как акула, отрастающая новые зубы.

Диплом Института политических исследований, широко известного как Sciences-Po, был бы общепринятым путем. Но его отец настоял, чтобы он сначала получил “надлежащий” диплом, и поэтому он поступил на факультет é права и наук & #201;кономикес д'Ассас. Но гениальность молодого Жака была такова, что этого было недостаточно, чтобы полностью занять его. И поэтому он также поступил в Сорбонну, изучая историю.

К тому времени, когда он окончил оба института, у него сложилась хорошая сеть политически ангажированных друзей. И он начал свое исследование истории раннего французского кино.

Поступление в Science-Po было формальностью, и, учитывая его предыдущую успеваемость, его курс обучения там был сокращен с четырех лет до двух. Его репутация блестящего интеллектуала была настолько велика, что к тому времени, когда он сдавал конкурсный экзамен для поступления в ENA, его уже знала почти половина членов экзаменационной комиссии. Он провел изнурительную сорокапятиминутную устную лекцию, во время которой будущих студентов публично допрашивают по любому предмету, выбранному группой из пяти экспертов.

Согласно воспоминаниям, опубликованным позже некоторыми членами этой комиссии и другими, кто был там в тот день, Гайяр едва позволил им вставить слово.

Окончание первой десятки двадцатисемимесячного курса гарантировало ему выбор одной из лучших должностей на государственной службе. В течение следующих двенадцати лет его карьера становилась все сильнее, и после весьма успешной работы в качестве главного советника министра финансов его активно привлекала канцелярия премьер-министра, и в конечном итоге он был назначен советником самого премьер-министра.

Именно тогда он опубликовал свою книгу по истории французского кино, и его впечатляющий взлет к известности натолкнулся на кирпичную стену.

Карикатуристы-сатирики во французских СМИ использовали его как дубинку, которой можно было избить премьер-министра. Его по-разному изображали шепчущим премьеру на ухо советы о том, какой из фильмов этой недели ему следует посмотреть, или предлагающим ему советы о наиболее вероятной обладательнице премии C & # 233;sar Awards за лучшую женскую роль, или о том, какой фильм получит золотую пальмовую ветвь в Каннах. Одна особенно жестокая карикатура в сатирическом журнале "Ле Канар Энча"în é вызвал в воображении премьер-министра с исключительно грубыми чертами лица, который подсовывает Дж.Дж. толстую пачку банкнот по двести франков и спрашивает, может ли он устроить его на ночь с Софи Марсо.

Казалось, однако, что Жаку Гайяру нравилась его новообретенная знаменитость, и он положительно преуспевал во все более частых появлениях на телевидении.

Затем, между 1994 и 1996 годами, его “пригласили” — явный эвфемизм для “инструктировали” — руководить студентами ENA в расследовании истории финансовой политики Франции после войны. Возможно, попытка правительства принизить его авторитет. Но если бы это было так, то она провалилась. Ибо именно в тот же период французская телекомпания TF1 попросила Гайара раз в месяц вести по телевидению его собственное кинообзорное шоу, и он ухватился за этот шанс.

А затем, в августе того года, он исчез с лица земли. Энцо перечитал рассказ Раффина об этом в книге.

Он не смог вернуться за свой рабочий стол в конце августовских каникул. В то время это вызвало большой переполох. Газеты были полны этим в течение нескольких недель. Но полиция вообще не продвинулась ни на шаг. И, как всегда бывает в подобных случаях, пресса нашла, о чем написать, и любопытный случай исчезновения Жака Гайара постепенно ускользнул из поля зрения общественности. Это было десять лет назад. Это все еще всплывает время от времени. Статья здесь, очерк там. Но никто никогда не проливал новый свет на то, что с ним случилось.

Энцо никогда не видел шоу Гайяра, но когда он просмотрел различные фотографии в досье Раффина, его лицо показалось ему очень знакомым. Дар карикатуриста. В возрасте сорока девяти лет, когда он исчез, Гайяр замаскировал свое наступающее облысение, соорудив необычное птичье гнездо из крашеных и покрытых лаком кудрей. Он также отрастил один из тех пышных французских усов, которые после первоначального обвисания экстравагантно вились вокруг его щек.

Также в папке была копия страницы под последней записью в настольном дневнике, найденном в кабинете Гайяра. Энцо подумал, что у Раффина, должно быть, были хорошие источники, чтобы раздобыть подобный материал. Страница, содержащая саму последнюю запись, была вырвана. Но из-за впечатления, которое это оставило на странице ниже, police scientifique смогла обработать бумагу в лаборатории с помощью электростатического детектора, чтобы найти, а затем визуализировать волокна, поврежденные абразивным давлением пера. Энцо внимательно просмотрел его. "Безумная à минута", - гласила надпись. Очевидно, Гайяр потратил некоторое время на запись, поскольку он несколько раз просмотрел буквы, а затем окружил их праздными каракулями и завитушками. Такого рода рисунки он мог бы рисовать рассеянно во время длительного телефонного разговора. Полиция получила записи телефонных разговоров за ночь, предшествующую дате записи. Они показали, что незадолго до десяти часов был телефонный звонок продолжительностью около пятнадцати минут. Это был последний звонок, зарегистрированный на телефон Гейларда, и сделан он был из общедоступной телефонной будки. Несмотря на широкую огласку, никто так и не признался, что звонил.

Энцо нахмурился и читал и перечитывал запись. Безумный à минуит . Многие перед ним ломали над ней голову и, в конце концов, удалось найти в этом смысл. С ума в полночь. За исключением того, что нет такого слово, как с ума на французском языке. И почему он смешал английский и французский? Должно быть, это сокращение от другого слова. Энцо достал с книжного шкафа французский словарь и поискал слова, начинающиеся на mad . Их было немного. Мадам, мадемуазель и Мадлен, по-французски Магдалина. Мадагаскар и Мадейра, Мадрас и Мадрид. Мадалопам , крепкий ситец. Безумствоватьéfier , глагол мочить или увлажнять. Madone , Мадонна. Madriér, толстая деревянная доска. Madrure , крапинка на дереве или фарфоре. Несколько других. Но ничего такого, что звенело бы.

Дата записи была пятница, 23 августа 1996 года. Так что, предположительно, это относилось к рандеву где-то в полночь той ночью. Предполагалось, что запись была сделана в ходе того последнего телефонного звонка, зарегистрированного на его номер накануне вечером. Но доказать это было невозможно.

Затем Энцо обратил свое внимание на фотографии, сделанные в квартире Гайяра, и снова задался вопросом, как Раффину удалось раздобыть копии. Затем он заметил крошечную последовательность цифр, напечатанных красным цветом в нижнем углу снимков. 2906’03. Свидание. Эти фотографии были сделаны чуть больше трех лет назад. Он нахмурился. Как это было возможно? Прошло десять лет с тех пор, как исчез Гайяр. Он порылся в набедренном кармане своих брюк и нашел свой мобильный телефон. Он отыскал номер Раффина и нажал набрать.

Раффину удалось одним словом передать сонливость и раздражение. ‘Oui ?’

‘Роджер, это Энцо’.

На другом конце провода раздался взрыв негодования. ‘Господи Иисусе, Маклеод, ты хоть представляешь, который час?’

‘Как вам удалось сфотографировать квартиру Гейларда через семь лет после его исчезновения?’

‘Что?’ Теперь Раффин излучал смесь непонимания и гнева.

‘Это вы сделали эти фотографии квартиры Гайяра?’

‘Да’.

‘Как?’

‘Потому что к этому месту никто не прикасался с тех пор, как он исчез. Его мать сохранила его. Как святыню. За исключением того, что она отказывается верить, что он мертв. Она хочет, чтобы в тот день, когда он вернется, все было там, где он его оставил.’

Энцо едва мог поверить в свою удачу. Потенциальное место преступления, законсервированное, как заливное, доступное для повторного осмотра через десять лет. ‘Я хочу это увидеть’.

‘Поговори со мной завтра’.

‘Нет, я хочу посмотреть это завтра. Как можно раньше. Вы можете это устроить?’

Он услышал, как Раффин вздохнул. ‘Позвони мне утром’. Он помолчал. ‘В более цивилизованное время’. И он повесил трубку.

Энцо несколько минут сидел, обдумывая перспективу того, что сможет снова посетить квартиру Гайяр после всех этих лет. Без сомнения, ее убрали после того, как с ней закончили криминалисты. Но было так много всего, что можно было узнать о человеке из пространства, в котором он жил. И всегда существовала вероятность, что Энцо мог увидеть что-то, что другие упустили.

Вечеринка на другой стороне улицы безжалостно продолжалась. Боже, неужели у этих людей не было домов, куда можно пойти? Энцо отрегулировал настольную лампу и снова потер глаза от яркого света, который падал на бумаги, разбросанные по рабочему столу. Он потянулся и подумал о постели. Но его мысли все еще были заняты Гайяром, и его взгляд снова остановился на фотокопии страницы дневника, обработанной криминалистами. Он долго смотрел на это, а затем прищурился, наклонил голову и осознал, что его сердцебиение внезапно участилось. Он оглядел квартиру , расстроенный тем, что там вряд ли можно было найти кальку, в которой он нуждался. Затем ему пришла в голову мысль, и он прошел на маленькую кухню открытой планировки, где начал рыться в ящиках. В третьем ящике оказалось то, что он искал. Рулон жиронепроницаемой бумаги. Он оторвал добрых двенадцать дюймов и отнес обратно на стол, разглаживая поверх ксерокопии. Хрустящая, непрозрачная бумага, но достаточно тонкая, чтобы сквозь нее просвечивали строчки. Идеально. Он потянулся за карандашом и немедленно начал тщательный процесс повторения последних набросков Гайяра.

Глава третья

Я

Пасси находится на зеленой линии m &# 233; tro № 6, которая пересекает Париж от площади Нации на востоке до площади Шарля де Голля и Триумфальной арки на западе. От вокзала до площади Коста-Рика можно дойти пешком по крутому холму за несколько минут.

Утро было туманным, прохладным после вчерашней жары, и Раффин поднял воротник куртки, как будто ему было холодно. Но он предпочел сесть за столик на тротуаре возле пивного ресторана Le Franklin. Остатки grande crème остались на его чашке, а крошки круассана усеяли крошечный столик перед ним. В тот день он читал выпуск Lib ération, ежедневной газеты левого толка, в которую он чаще всего вносил свой вклад в качестве внештатного сотрудника. Он поднял глаза и нахмурился, когда Энцо плюхнулся на сиденье рядом с ним. Отсюда им открывался вид на обратную сторону улицы Альбони, туда, где линия м éтро тянулась далеко над землей, исчезая в тумане над мостом Бир-Хаким.

‘Вы опоздали", - сказал Раффин. Это было на целых пять минут больше, чем они договорились о встрече.

‘Это случается", - сказал Энцо без чувства вины, вспоминая, как Раффин заставил его ждать больше двадцати минут прошлой ночью. ‘Все ли улажено?’

‘Конечно. Она ждет нас в квартире’.

* * *

Элегантный каменный фасад пятиэтажного жилого дома Гайяра находился на улице Винез. Раффин ввел код, отпиравший кованые ворота, и толкнул их. Пройдя по коридору, они вошли в небольшой внутренний дворик, стеклянные двери которого вели в отделанный деревянными панелями вестибюль, где полированные латунные прутья лестницы удерживали на месте толстый красный ковер, покрывающий мраморную лестницу. За ними Энцо мог видеть другой двор, побольше, сад с ухоженной лужайкой и тенистыми деревьями. Все в этом месте пахло богатством.

Раффин сказал: "Гайяр воплотил в жизнь мечту каждого амбициозного парижанина стать при дворе и в саду.’ Энцо уже слышал эту фразу раньше. Оказаться между внутренним двором и садом - это то, чего добился Париж. Жить практически в любом месте этого престижного шестнадцатого округа - значит добиться этого. Это был район, населенный политиками и кинозвездами, телезвездами и поп-идолами.

Они поднялись на лифте на пятый этаж, и мадам Гайяр открыла высокие двери красного дерева, чтобы впустить их в давно пустующую квартиру своего сына. Она была удивительно маленькой женщиной, осунувшейся с возрастом, немного нетвердо стоявшей на ногах. По пути наверх Раффин сказал Энцо, что ей почти девяносто. Когда они пожимали друг другу руки, большие пальцы Энцо обхватили ее руку, и он побоялся сжать ее слишком крепко, чтобы она не сломалась.

‘Месье Раффин сказал мне, что вы собираетесь найти моего сына", - сказала она. И внезапно Энцо почувствовал бремя этой ответственности. Это было нечто большее, чем просто пари, заключенное за ужином. Речь шла о жизни мужчины, сына женщины. Почти несомненная трагедия.

‘Я сделаю все, что в моих силах’.

Пожилая леди оставила их бродить по квартире, как они пожелают, а сама пошла и села у окна в гостиной, глядя на море тумана, которое омывало город внизу. Прекрасно отполированный паркетный пол, щедро устланный дорогими восточными коврами, вел их из комнаты в комнату. Антикварная мебель стояла у кремовых стен. Шкаф в стиле Луи Квинце, шезлонг девятнадцатого века , старинный резной деревянный сундук, инкрустированный серебром и перламутром. Казалось, что вся мебель была куплена для эффекта. Стулья выглядели жесткими и неудобными, кровать с балдахином в спальне Гайяра была неподатливо жесткой. На всех окнах были задрапированы тяжелые шторы, перевязанные золотистым шелковым шнуром, но все еще скрывавшие большую часть света. В этой квартире на верхнем этаже с большими французскими окнами, ведущими на декоративные балконы из кованого железа, царила странно мрачная атмосфера. Энцо захотелось раздвинуть все шторы и впустить свет. Но именно так жил Гайяр. Именно так ему это нравилось.

В его гардеробе рядами висели темные костюмы, начищенные ботинки стояли в ряд вдоль перекладины под ними. Ящики комода были заполнены аккуратно выглаженными рубашками, носками, нижним бельем. На обратной стороне двери висел шелковый халат, как будто Гайяр оставил его там всего несколько минут назад. На стене над кроватью висел простой крест, украшенный фигурой Христа. Энцо обнаружил, что его отражение смотрит на него из большого зеркала в золотой раме над комодом. Он увидел позади себя Раффина, который, глубоко засунув руки в карманы, мрачно смотрел в окно. На туалетном столике в резной шкатулке из слоновой кости хранились зажимы для галстуков и запонки с выгравированными инициалами Дж.Дж. Там была щетка для одежды, позолоченная щетка для волос с двумя гребнями, застрявшими в щетине. Между корнями зубов все еще виднелись остатки волос Гайяра. Энцо оглянулся через открытую дверь, ведущую через холл в гостиную. Мадам Гайяр не сдвинулась со своего места у окна. Он вытащил из расчески одну из гребенок и осторожно вытащил щепотку густых темных волос длиной в два-три дюйма. Он достал из кармана маленький прозрачный пластиковый пакет на молнии, опустил туда образец волос и снова запечатал его. Затем он повернулся и увидел, что Раффин наблюдает за ним. Ни один из мужчин ничего не сказал.

Они пересекли холл и направились в кабинет, который примыкал к гостиной. Наполовину застекленные двойные двери между двумя комнатами были открыты, и Энцо мог видеть мраморный камин в s éjour и высокое зеркало, вделанное в стену над ним. В то время как остальная часть квартиры казалась почти выставленной напоказ, Энцо почувствовал, что впервые встречается с Гайяром, когда вошел в кабинет. Здесь этот человек был повсюду на виду. В застекленном книжном шкафу у дальней стены хранилась его коллекция классической литературы. Что-то ценное и надежно спрятанное за стеклом. Без сомнения, среди них были бы первые издания, но у Энцо было ощущение, что многие из них, вероятно, остались непрочитанными. Его “живой” книжный шкаф стоял напротив них на противоположной стене. Открытые полки по обе стороны от двери были неопрятно забиты потрепанными томами. Там были книги и журналы о французском и американском кино, ряды популярной литературы с мятыми корешками и загнутыми форзацами, целые серии работ по политике и финансам. Целая полка была посвящена коллекции комиксов —bandes dessinées, как называли их французы.

Энцо прошептал Раффину: ‘Он никогда не был женат, не так ли?’ Раффин покачал головой. ‘Он был геем?’

Раффин пожал плечами. ‘Насколько мне известно, нет’.

‘Но в его жизни не было женщин?’

Раффин снова пожал плечами и покачал головой, и Энцо подумал, должны ли они поверить, что Гайяр соблюдал странный вид безбрачия. Он обвел взглядом стены, на которых висели десятки фотографий Гайяра в рамках, запечатленных с хорошо известными лицами того времени. Пиарщик Жак Ширак, премьер-министр Ален Юппé. Звезды кино и поп-музыки. Джерард Депардье, Джонни Холлидей, Ванесса Паради, Жан-Поль Бельмондо. И другие, которых Энцо не узнал. Было несколько портретов Гайара, на которых он позировал перед камерой с властной уверенностью в себе. И портретная живопись, в которой запечатлено то же выражение. И Энцо начал задаваться вопросом, не было ли причиной отсутствия женщин или мужчин в жизни Гайяра то, что его эго не оставляло места ни для кого или чего-либо еще.

За большим письменным столом с обитой темно-бордовой кожей столешницей еще больше полок стонали под весом буквально сотен видеозаписей. Французские фильмы, американские фильмы, японские фильмы, южноамериканские, европейские, китайские. Фильмов больше, чем вы могли бы посмотреть за всю свою жизнь. В дальнем углу кабинета стоял широкоэкранный телевизор с ультрасовременной звуковой системой середины девяностых. Напротив стояло единственное удобное кресло в квартире - мягкое кожаное кресло с откидной спинкой, по правую руку от которого стоял столик с напитками. Было нетрудно представить, как Гайяр проводил все свои одинокие часы в этом кабинете.

‘Все фильмы занесены в каталог’. Энцо был поражен птичьим голосом мадам Гайяр. Она встала со своего кресла и стояла в дверях. "У него есть заметки о каждом из них’.

‘Вы смотрели их вместе с ним?’

‘О, нет. Я очень редко бывала здесь. Он всегда приходил ко мне. После смерти моего мужа он привез меня в Париж и купил квартиру всего в нескольких улицах отсюда. Он приходил каждый день’. Она прошлась по полированному полу, опираясь на палку с резиновым наконечником, и посмотрела на коллекцию фильмов. ‘Он любит свои фильмы’. Легкая улыбка озарила ее лицо, и она шагнула вперед, чтобы достать один из них с полки чуть выше уровня головы. ‘Его любимый. Он говорит, что смотрел его почти тридцать раз. Он говорит, что это абсолютная истинная сущность Парижа.’

Энцо взял у нее коробку и посмотрел на черно-белую фотографию на обложке. Название было выделено поперек желтым цветом. La Traversée de Paris . Фильм Клода Отан-Лара, в главных ролях Бурвиль и Жан Габен. Энцо смутно припоминал, что видел его по телевизору. Действие фильма, снятого в пятидесятых годах прошлого века, происходило в Париже военного времени. Под носом у нацистских оккупантов двое непохожих друг на друга соотечественников пытаются контрабандой провезти через весь город расчлененные куски свиньи, чтобы продать на черном рынке. Энцо не был уверен, почему Гайяр счел его таким замечательным. Мадам Гайяр забрала его у него и вернула на место на полке. ‘Я уверен, это первое, что он захочет посмотреть, когда вернется’.

Энцо удивлялся, как она вообще могла вообразить, что он не умер. Возможно, эта вера была единственным, что поддерживало ее в живых. Она слабо улыбнулась ему и прошаркала обратно в гостиную.

Энцо повернулся к Раффину. - Где дневник? - спросил я.

‘На столе’.

Она лежала открытой рядом с телефоном, на странице, которая была обработана полицейской криминалистической лабораторией, чтобы выявить последнюю запись Гайяра. Энцо мог видеть, где страница перед этим была аккуратно вырвана. Авторства Гайяра? Или кого-то другого? Были найдены только отпечатки пальцев Гайяра. Энцо снова пролистал дневник. Не было никаких признаков удаления других страниц. Так что это было не в привычках Гайяра. Энцо достал из кармана копию последней записи, прошедшую судебную экспертизу, и разложил ее на столе. Безумный à минуит . ‘Очевидно, вам это знакомо", - сказал он.

Раффин заглянул в него через плечо. ‘Я чуть не ослеп, глядя на эту чертову штуковину’.

‘Но иногда можно смотреть и не видеть’.

‘Что вы имеете в виду?’

‘Все эти каракули рядом со словами, на что они, по-вашему, похожи?’

‘Ну, ничего’. Раффин покосился на них. ‘Просто каракули’.

‘Вы когда-нибудь рисовали во время телефонного разговора?’

‘Конечно’.

‘Итак, вы начинаете с какого-то базового дизайна. Вы даже не обязательно осознаете, что это такое. Но чем дольше продолжается звонок, тем более сложным он становится, пока первое изображение не теряется. Возможно, вам было бы трудно заставить себя вспомнить, с чего все начиналось.’

‘ И что? - Спросил я.

‘Итак, предположим, мы смогли бы вернуть это к тому первому, бессознательному образу, возможно, это сказало бы нам что-то о том, что было у него на уме’.

‘Как бы мы это сделали?’

Энцо сказал: "Начальные линии рисунка, как правило, нужно перечитать несколько раз, прежде чем начать расширять его. Так что, если мы поищем более плотные линии ....’ Он полез в карман и достал сложенную жиронепроницаемую бумагу, которой он обводил каракули прошлой ночью, и разгладил ее поверх копии страницы дневника.

Раффин внимательно посмотрел на него. Он мог видеть линии, которые провел Энцо, и те, которые он еще не успел показать, но только когда Энцо снова убрал кальку, он увидел, что на ней нарисовал Энцо. ‘Боже милостивый! Это крест’.

‘На нем даже есть намек на фигуру Христа’. Энцо провел пальцем по контуру.

Раффин выпрямился. Он казался пораженным. ‘Ну, и что это значит?’

‘Я не знаю", - сказал Энцо. ‘На стене над его кроватью висит крест. Был ли он религиозным человеком?’

* * *

Мать Гайяр посмотрела на них со своего стула у окна, когда они подошли спросить, и казалась озадаченной вопросом. ‘Конечно", - сказала она. ‘Он ходил на мессу несколько раз в неделю. Он был абсолютно предан’.

‘В какую церковь он ходил?’

‘Сент-Тьен-дю-Мон’, - ответила она без колебаний. ‘Это приходская церковь Сорбонны. Он начал ходить туда, когда был еще студентом’.

II

Сент-Тьен-дю-Мон, что вполне естественно, стоял на вершине холма в конце улицы Монтань-де-Сент. Женевьевиèве. Она возвышалась над горизонтом, когда Энцо и Раффин поднимались по крутому склону от станции m étro в Мобер-Мутуальитé. Туман рассеялся, и солнце прокладывало себе путь сквозь затянутое дымкой небо. Это был теплый подъем.

Часы под фонарем на колокольне церкви со странной башенкой показывали почти половину одиннадцатого. Внизу, на площади аббатства Бассет, молодые художники рисовали на полукруглых ступеньках, ведущих к арочному дверному проему. Раффин провел их по площади Ste. Женевьева, пройди мимо задней части Панталоны и дальше по улице Кловис к боковому входу, ведущему к дому кюре за ней.

Дворнягаé был пожилым мужчиной, лысым, с тонкой бахромой тонких серебристых волос. Он провел их по галереям, его одежды впечатляюще развевались за ним. Солнечный свет струился через витражные окна. Их было двенадцать, ярко раскрашенные изображения Пророка, торжествующего над жрецами Ваала, чудо с Манной в пустыне, Тайная вечеря.

"Я хорошо его помню", - говорил дворняжкаé, и его голос эхом разносился по Апсидальной часовне. ‘Он приходил на мессу несколько раз в неделю. Он был завсегдатаем исповеди’. Они прошли по короткому коридору, минуя ризницу, и через дверь в саму церковь. Энцо с благоговением смотрел на его высокую сводчатую крышу. Свет проникал сквозь витражи в апсиде и в часовнях вдоль каждой амбулатории, попадая на органные трубы, возвышающиеся в дальнем конце ярусами сияющей элегантности. Где-то невидимый репетировал органист, и звучный резонанс токкаты и фуги ре минор Баха каскадом низвергался с крыши водопадом звуков. Дворнягеé пришлось повысить голос, чтобы быть услышанным. ‘Конечно, как и все остальные, мы понятия не имели, что он пропал, до тех пор, пока не закончился La Rentr ée. В конце концов, был август, и большая часть Парижа разъехалась на каникулы’.

‘Я знаю, что вы не можете нарушить конфиденциальность исповеди, отец, ’ сказал Энцо, ‘ но давал ли месье Гайяр вам какие-либо основания думать, что у него могла быть депрессия или какой-либо стресс?’

‘Честно говоря, я действительно не помню. Я уверен, что полиция, должно быть, спрашивала меня в то время. Но у меня ничего не укладывается в голове. Я помню, что в тот месяц я был гораздо больше отвлечен осквернением церкви. Мы как раз подходим к десятой годовщине этого. Я очень надеюсь, что преступники не чувствуют необходимости доставлять какие-либо напоминания. Я попросил полицейскую охрану на всякий случай.’

‘Осквернение церкви?’ Энцо был заинтригован. ‘Что произошло?’

‘Я что-то об этом помню", - внезапно сказал Раффин. ‘В то время это было во всех газетах. Кто-то вломился в дом и принес в жертву животное перед алтарем’.

Дворняжкаé сказала: ‘Это была свинья. Они ее зарезали. Бедное создание расчленили. Повсюду были кровь и ошметки’.

‘Зачем кому-то делать что-то подобное?’ Спросил Энцо.

‘Одному Богу известно’. Дворнягаé поднял глаза к Небу, словно ища запоздалого просветления. ‘Возможно, какой-то языческий обряд. Какая-то черная церемония, жертвоприношение Антихристу. Кто знает? Никто никогда в этом не признавался. Но сколько бы мы ни терли и скребли, нам так и не удалось смыть кровь с камня. Вот, смотрите сами ....’ Он быстро прошел по северной амбулатории, мимо нескольких часовен, к алтарю под изящно вытканной каменной ширмой, над которой возвышалась фигура Христа на большом кресте над головой. Территория непосредственно перед алтарем была огорожена с каждой стороны веревкой, чтобы не пускать туристов. Ряды плетеных стульев тянулись к задней части церкви. ‘Вот, видишь’. Дворняжкаé указала на древние каменные плиты и две ступени, ведущие к возвышающемуся алтарю. ‘Это выцвело с годами, но все еще хорошо видно’. Большая площадь, покрывавшая флаги и ступени, была обесцвечена. Было невозможно догадаться, что это кровь. Было просто темнее там, где кровь собралась в лужу, расплескалась и пролежала нетронутой достаточно долго, чтобы впитаться в камень.

‘Значит, это случилось ночью?’ - Спросил Энцо.

‘Я сам обнаружил это на следующее утро. Это вызвало у меня физическую тошноту’.

‘Вы можете вспомнить, какого числа это было?’

"Месье, - возмущенно надулся дворнягаé, ‘ эта дата навсегда запечатлелась в моей памяти. Это была ночь с двадцать третьего на двадцать четвертое августа 1996 года.’

Энцо взглянул на Раффина. Важность этого дня не ускользнула ни от одного из них.

Пронзительная трель телефона была едва слышна за раскатистым ревом органа, и дворнягаé полез под рясу, чтобы достать последнюю модель Samsung flip-open. Божью работу, казалось, теперь можно было выполнять с помощью мобильного телефона. "Извините меня". Дворнягаé поспешил прочь.

Энцо задумчиво смотрел на покрытые темными пятнами каменные плиты. Группа туристов стояла напротив, за веревкой на южной амбулатории, глядя на каменный экран под крестом. Они отвлеклись, когда внезапно Энцо перешагнул через веревку с северной стороны, прошел в центр церкви и присел на корточки перед алтарем, как будто молился. Но если он вообще произносил молитву, то обращался к Богу науки. Он порылся в своей сумке и достал крепкий нож с костяной ручкой, раскладывая его хорошо заточенное стальное лезвие. Он начал скрести по краю одной из каменных плит, отламывая осколки и чешуйки крошащегося камня и выковыривая грязь веков из трещин между ними. У него очень быстро скопилась небольшая кучка каменных обломков и грязи, которую он собрал вместе своим ножом и перенес на лист чистой бумаги, вырванный из блокнота. Он аккуратно сложил бумагу, чтобы запечатать вырезки, и положил ее в пластиковый пакет на молнии.

Раффин был смущен. ‘Что ты делаешь?’ он прошипел, его голос почти утонул в звуках органа.

Энцо огляделся. - Что? - спросил я.

‘Что, черт возьми, вы делаете?’ он закричал, как только органист закончил свою пьесу. Голос Раффина эхом разнесся по церкви, догоняя умирающее эхо фуги. Туристы вдоль каждой амбулатории оборачивались посмотреть.

Энцо вернул пластиковый пакет в свою сумку и пошел обратно в северную амбулаторию, перешагнув через веревку, чтобы присоединиться к Раффину. ‘Не нужно кричать’.

Раффин смущенно понизил голос. ‘ Во что ты играешь, Маклеод? Ты не можешь просто пойти и раскапывать пол в церкви пятнадцатого века.’

Энцо повел журналиста к задней части Сент-Этьен-дю-Мон и маленькой двери слева от главного входа. ‘Я не знаю, знакомы ли вы с идиоматическим английским. Но у нас есть выражение, в котором мы описываем процесс попытки вытянуть информацию из того, кто отказывается говорить, или даже деньги из шотландца, как попытку выжать кровь из камня. Это еще один способ сказать, что это невозможно.’

Раффин пожал плечами. "У нас есть похожее выражение, за исключением того, что оно написано маслом со стены —о том, как не умереть с голоду . Я удивлен, что вы этого не слышали.’

‘Ну, я не знаю насчет масла и стен, но в наши дни вполне возможно получить кровь из камня’.

Раффин нахмурился. ‘Даже кровь десятилетней давности?’

Энцо кивнул. ‘И даже с пола церкви пятнадцатого века’. Он улыбнулся. ‘Чудеса современной судебной медицины. Будет довольно просто извлечь ДНК из взятых мной образцов соскобов и подвергнуть ее некоторым базовым тестам на преципитин.’

‘Выпадаешь в осадок?’

‘Вы смешиваете ДНК на предметном стекле с каким-то антисвиньим глобулином. При положительной реакции будет виден сгусток, или комковатость, или “осадок” в форме — и мы узнаем, была это свиная кровь или нет.’

‘Но мы уже знаем, что это свиная кровь. Вы слышали проклятиеé . Они оставили зарезанное животное позади’.

‘Это верно. И я с уверенностью предсказываю, что мы действительно подтвердим наличие свиной крови. Но мы также смешаем ДНК с каким-нибудь античеловеческим глобулином, который скажет нам, есть ли среди них человеческая кровь.’

Лицо Раффина потемнело, и он смущенно огляделся. Табличка на стойке рядом с ними призывала их к ТИШИНЕ. Он понизил голос. ‘ Кровь Гайяра?’

‘Ну, это мы тоже сможем определить по ДНК’.

‘Вы думаете, Гайяр был убит здесь?’

‘Я не знаю.’ Энцо сделал паузу. ‘Пока. Но это была его церковь. Несмотря на то, что прошло еще десять дней, прежде чем его действительно объявили в розыск, он договорился о встрече с кем-то в ту же ночь, когда сюда ворвались злоумышленники и зарезали свинью. Он нарисовал крестик рядом с местом встречи в своем дневнике. Там много совпадений.’

‘Все же это своего рода скачок’.

‘Возможно. Но иногда приходится совершать такого рода скачки’. Энцо сделал паузу для размышления. ‘И вспомни сегодняшнее утро. Его мать сказала нам, что его любимым фильмом была "Траверс Парижа" . Двое мужчин контрабандой везли куски расчлененной свиньи через весь Париж. Еще одно совпадение?’

‘Что ты предлагаешь?’

‘Предположим, что кто-то заманил Гайяра сюда и убил его перед алтарем’.

‘Почему?’ Раффин нахмурился. ‘С чего бы им?’

Энцо поднял руки. ‘Это совсем другой вопрос. Но совершите прыжок вместе со мной. Предположим, что так и произошло. Предположим, что его убили прямо там ....’ Он повернулся и посмотрел назад, в конец церкви, на крест, ширму и окровавленные флаги. ‘Предположим, его разрубили на куски перед этим алтарем, каким-то причудливым ритуальным умерщвлением, а затем повсюду были разбросаны куски свиньи и ее кровь, чтобы скрыть тот факт, что это было убитое человеческое существо. Кому бы пришло в голову проверить, была ли человеческая кровь со свиной? Вы слышали проклятие é . Они были шокированы, в ужасе от мысли о жертвоприношении животных, совершаемом в их церкви. Они вызвали полицию, да, но я готов поспорить, что все было убрано до того, как кому-либо пришло бы в голову усомниться в этом.’

Эта мысль, казалось, потрясла Раффина. ‘Что заставляет вас думать, что он мог быть расчленен?’

‘Ах, теперь это сложнее определить количественно. Но мысленно я продолжаю возвращаться к Ла Траверс де Пари. Расчлененная свинья в фильме, расчлененная свинья в церкви. Только они оставили свинью позади. Так что же случилось с Гайяром? Не проще ли было бы забрать его по частям? И не может ли это также быть своего рода странным почтением к Ла Трэверсу ée? Вместо свиньи, это были расчлененные куски Гайяра, которые были контрабандой вывезены через весь город.’

Внезапно орган снова ожил, и драматические вступительные ноты Трио-сонаты Баха для органа № 2 до минор наполнили церковь.

* * *

Окружающий мир, залитый солнцем и наполненный туристами, казался странно нереальным. Только звуки органа изнутри несли с собой напоминание о темных теориях, которые Энцо вызвал к жизни из-за окровавленных флагов. Двое мужчин стояли на ступеньках, щурясь от солнечного света, вглядываясь за Пантеон и сводчатые арки Ste. Женевская библиотека ведет к древнему факультету права и мэрии шестого округа.

‘И что теперь?’ Спросил Раффин.

‘Прежде всего, я должен попросить об одолжении директора лаборатории здесь, в Париже. Затем нам нужно выяснить, сколько неопознанных частей тела было обнаружено за последние десять лет’.

Раффин скептически поднял бровь. ‘Ну, это должно быть легко. С чего ты предлагаешь нам начать?’

Энцо вытащил сложенную газету из кармана куртки Раффина. ‘Я так понимаю, у вас есть доступ к библиотеке cuttings в Libération’.

‘Конечно’. Раффин выхватил дневник обратно.

‘Тогда с этого мы и начнем’.

Глава четвертая

Я

Офисы Libération располагались на узкой улице Б éрейнджер в третьем округе, где городская торговля тряпьем осуществляет свою оптовую и розничную деятельность.

В архив газеты можно было попасть на расшатанном лифте, который поднял их на четвертый этаж, в офисы со стеклянными стенами, уставленные полками с коробками папок и переплетенными копиями, прослеживающими историю газеты с ее первого выпуска в 1973 году. Большие окна выходили на пивной ресторан Le Petit B éranger на улице внизу.

Раффин и Энзо потратили почти двадцать минут, просматривая картотеки и доставая соответствующие коробки с полок, которые ломились от пронумерованных папок. В ряду картотечных шкафов стояли ящики, помеченные чем угодно, от несчастных случаев во время родов до Вьетнама, но в их содержимом не было ничего интересного. Они не смогли найти ни одного пореза, относящегося к необъяснимым или неопознанным частям тела.

‘Неужели нет микрофильмов, которые мы могли бы посмотреть?’ Энцо был разочарован отсутствием у них прогресса.

‘Они начали записывать все на микрофиши несколько лет назад, ’ сказал ему Раффин, ‘ но каким-то образом все это поцарапалось и испортилось в ридере’.

‘Ну, разве в Интернете нет архивов?’

‘О, да. Все, начиная с 1994 года. Но вы должны подписаться, чтобы получить к этому доступ’.

‘А вы разве не подписываетесь?’

‘Ну, нет", - признался Раффин. ‘Зачем мне это? У меня есть доступ в это место’.

"Там, где вы ничего не можете найти!’ Энцо терял терпение. ‘Разве газета не может получить для вас доступ в Интернет отсюда?’

‘Я полагаю, они могли бы. Только я не думаю, что у них есть компьютер здесь, в библиотеке каттингса’.

Во всем этом месте было странное ощущение старомодной неформальности. Отсутствие охраны, потертый ковер в вестибюле, незаконченные ремонтные работы, которые встретили их, когда они вышли из лифта, столы с беспорядочно расставленными коробками с обрезками вдоль коридора. Это было чувство, которое только усилилось с приходом мужчины средних лет с темными, редеющими волосами и коротко подстриженной бородой. На нем были черные вельветовые брюки и серая футболка, и Раффин представил его Энцо как La M émoire du Journal . Память о газете. ‘Он работает в Lib é с тех пор, как первое издание вышло на улицы более тридцати лет назад’. Казалось, что самый надежный архив, которым располагала статья, был подшит в заголовке La M émoire du Journal .

‘Что именно вы ищете?’ - спросил он. Когда Энцо ответил ему, он нахмурился. ‘Я не думаю, что у нас есть отдельная категория для этого. Мы бы регистрировали только то, о чем сообщалось, и мы бы сообщали только о чем-то особенно необычном. Нет ничего, что сразу приходит на ум.’

Энцо вздохнул. Это была полная трата времени. ‘В любом случае, спасибо’. Они с Раффином повернулись к лифту.

‘За исключением, конечно, черепа в багажнике’.

Энцо обернулся. ‘Череп в сундуке?’

"Да...." Ла М éмуар начал листать картотеки, каждая из которых была тщательно написана от руки им самим. ‘Да, вот мы и здесь. Я поместил это в раздел "Катакомбы " .’

Что вызвало интерес Раффина. ‘Почему?’

‘Потому что именно там это было найдено.’ Он пересек комнату и провел пальцем по ряду папок, пока не нашел ту, которую искал. Он вытащил его и положил на стол, чтобы открыть, а затем повернул пружину, чтобы выпустить черенки. ‘В то время было довольно много освещения, просто потому, что это было так необычно. Но на самом деле это было чудо одного дня. Насколько я помню, из этого ничего не вышло.’

Энцо сел и начал раскладывать вырезки перед собой. "Что ты точно помнишь?’

‘ Только то, что это было обнаружено где-то в туннелях под площадью Италии. Около пяти лет назад. Геодезист, я думаю, работающий в Инспекции G én érale des Carri ères . Под авеню Шуази произошел какой-то обвал, и именно так обнаружился сундук.’

Раффин заглянул через плечо Энцо на вырезки. ‘И внутри был череп?’ Там были фотографии черепа с разбитым ртом и зубами.

‘Да, череп мужчины средних лет, я полагаю. Они думали, что он умер совсем недавно. Пять, десять лет назад, что-то в этом роде. Но интерес вызвал не столько череп, сколько предметы, найденные вместе с ним". Пока Ла Мéмуар говорила, Энцо перевернул один из вырезок, чтобы показать зернистую фотографию странной коллекции явно не связанных между собой предметов. "Ах, да", - сказал Ла Мéмуар . ‘Теперь я вспоминаю. Очень странный материал. Раковина морского гребешка. Старинный стетоскоп. Бедренная кость — я думаю, в ней были просверлены крошечные отверстия с обоих концов. Золотое насекомое на цепочке. Кулон, я думаю. Он перебрал вырезки. ‘Да, это была пчела’.

Раффин поднял одну из вырезок, прищурившись на ее фотографию и подпись. ‘И копия Ордена свободы от 12 мая 1943 года, выгравированная на обратной стороне’.

‘Что такое Порядок свободы éрацион?’ Спросил Энцо.

"Это были медали, врученные де Голлем мужчинам и женщинам, которые помогли в освобождении Франции", - сказал Ла Мéмуар.

Энцо скользнул взглядом по вырезкам перед ним. ‘Как странно. И они так и не поняли, о чем все это?’

‘ По-видимому, нет.’

II

Площадь Дофин, расположенная в западной части ëГородской улицы é, была местом, где офицеры криминальной бригады на набережной Орфèврес иногда перекусывали. Это была пыльная, заросшая деревьями площадь с жилыми домами и ресторанами, некогда бывшая домом Ива Монтана. А из-за близости Дворца правосудия здесь также располагалась парижская коллегия адвокатов, le Barreau de Paris , в которой адвокаты города практиковали свое черное искусство, сидя под изображением ухмыляющегося чеширского кота, нарисованного на фронтоне крыши. Столики на тротуаре под двумя навесами ресторана Le Caveau de Palais были заняты чуть раньше. Но инспектор Джордж Томас поздно обедал, и поэтому некоторые места вокруг него уже опустели. Энцо и Раффин пододвинули стулья к его столику, заказали пару бокалов охлажденного белого вина и наблюдали, как он толстыми пальцами отламывает куски хлеба и вытирает сок со своей тарелки. Его волосы были коротко подстрижены, блестящая стальная щетина обрамляла круглое загорелое лицо с посеребренными за день бакенбардами. Его губы блестели от жира после еды. Он провел по ним скомканной салфеткой, а затем вытер пальцы один за другим. Он прочистил небо последним глотком красного вина и громко рыгнул, удовлетворенно кивая.

Быстрый звонок контакту Раффина в Pr éпрокуратуре полиции установил, что Томас руководил безуспешным расследованием по идентификации черепа, найденного под площадью Италии. Сейчас ему было за пятьдесят, он топтался на месте до выхода на пенсию и имел привычку угощать себя долгими обедами на площади Дофин. ‘Череп? Да. Чертовски странный случай, ’ сказал он. ‘Местные копы передали его нам. Но, знаете, там было за что зацепиться. Никаких отпечатков пальцев ни на багажнике, ни на том странном дерьме, которое в нем было. Он подозвал официанта и сказал, что будет îфлотант и кофе.

‘Что с этим случилось?’ Спросил Энцо.

Томас посмотрел на него так, словно у него было две головы. ‘Что это за гребаный акцент?’

‘Он шотландец", - сказал Раффин.

Томас слегка выдвинул вперед челюсть, чтобы показать свое презрение ко всем, кто не был парижанином. ‘Что с чем случилось?’

‘Сундук и вещи, которые в нем были’.

"Они все еще будут в греффе’ .

"Греффе?’

‘Хранилище улик", - объяснил Раффин. Он посмотрел на Томаса в поисках подтверждения. ‘Во Дворце правосудия?’

Томас кивнул. Официант принес десерт, и детектив размазал пенистые комочки яичного белка по бледному водянистому заварному крему, который ему удалось размазать по подбородку. ‘У меня на столе завал бумаг, от которого я ослепну’. Он снова вытер лицо салфеткой. ‘Но если вы, ребята, хотите посмотреть материал, то, думаю, я всегда могу найти время, чтобы показать вам’.

* * *

Le greffe представлял собой большое подземное помещение в недрах Дворца правосудия, ряды металлических подставок поддерживали ряды полок, заполненных собранными доказательствами прошлых и настоящих расследований. Каждый предмет упаковывался, маркировался и отслеживался с помощью компьютеризированного указателя, который вел Gardien du Greffe — Хранитель. Это было менее чем в пяти минутах ходьбы от Дворца Каво.

Хранитель был человеком, который выглядел так, словно редко видел дневной свет. Его кожа была бледной, почти серой, а промасленные черные волосы были зачесаны назад на сморщенную голову. Он не проявил никакого интереса, когда Томас попросил показать сундук. Он просмотрел указатель на своем экране и дал детективу инструкции о том, где его найти — ряд 15, полка С, производственный номер 53974 / S.

Ряд 15 находился в нижнем конце зала, а полка С находилась под потолком. Томасу потребовались стремянки, чтобы добраться до нее. Он нашел сумку, обхватил руками сундук, снял его и понес к столику в конце прохода. Он развязал сумку и достал ее, чтобы показать потрепанный жестяной сундучок, примерно такого же размера, как обычный чемодан, но глубже. Он был темно-зеленого цвета, поцарапанный, поцарапанный и немного ржавый. ‘На нем не было никаких отличительных знаков", - сказал Томас. ‘Нет этикетки производителя. И он, вероятно, был поврежден при обрушении туннеля."Он отпустил защелки с обеих сторон, и крышка со скрипом открылась. ‘Et voilà .’

Энцо и Раффин заглянули внутрь. Там были предметы, описанные в газетных статьях: раковина морского гребешка; старинный стетоскоп, выглядевший для всего мира как удлиненный рожок от старинного автомобиля; бедренная кость с просверленными на обоих концах крошечными отверстиями; пчела, искусно выполненная из золота и прикрепленная к тонкой шейной цепочке; Орден свободы с черно-зеленой полоской ткани, сама медаль с выгравированным черным двойным крестом Лотарингии. ‘Где череп?’ Разочарованно спросил Энцо.

‘Патологоанатом все еще этим занимается’. Томас фыркнул. ‘Чертов чудак. Он делает эти реконструкции лица из глины. Это хобби. Как будто, знаете, ему это нравится или что-то в этом роде.’

‘Он делал реконструкцию лица по черепу, найденному в багажнике?’

‘Конечно’.

- И что? - спросил я.

‘И что?’

‘Вы распространили фотографии этого?’

‘Конечно, были. Это было довольно характерно. Полностью лысый. Но никто его не узнал’.

Энцо почувствовал волну разочарования. “Лысый” было не тем словом, которое он бы использовал, чтобы описать Гайяра. ‘Было ли лицо чисто выбрито?’

‘Совершенно безволосые’.

‘Возможно ли было бы это увидеть?’

‘Тебе нужно спросить его об этом’.

Энцо снова посмотрел на вещи в багажнике. Он запустил руку внутрь. ‘Можно мне?’

"Все в порядке’ .

Энцо вытаскивал их одну за другой и раскладывал на столе. Это была странная коллекция предметов, которые можно было найти вместе в любое время. Но захоронение в сундуке с неопознанным черепом делало их особенно необычными. ‘А как насчет бедренной кости? Была ли она связана с черепом?’

Томас покачал головой. ‘Эксперты сказали, что это было намного старше. Они решили, что это, вероятно, часть анатомического скелета. Знаете, такая штука должна быть у специалиста по костям в его кабинете’. Он приподнял бедренную кость. ‘И эти крошечные отверстия…Они решили, что именно там кости соединены проволокой’.

Раффин сказал: "И вы так и не выяснили, что эти твари делали там с черепом?’

Детектив покачал головой. ‘Полная, блядь, загадка. Для ее разгадки нужен человек получше меня’. Энзо и Раффин мимолетно встретились взглядами.

‘А как насчет даты на обратной стороне медали? 12 мая 1943 года. Имеет ли это какое-нибудь значение?’

‘Не то, чтобы мы могли понять’.

Энцо полез в свою сумку и достал маленькую квадратную цифровую камеру. Он держал ее между большим и указательным пальцами. ‘Ничего, если я сделаю несколько фотографий?’

Томас на мгновение задумался об этом, проводя пухлой рукой по заросшему щетиной подбородку. ‘Да, я думаю ...’ И пока Энцо раскладывал предметы один за другим, чтобы щелкнуть ими, детектив спросил: "Итак, когда эта статья появится в газетах?’

Энцо почувствовал, как его лицо заливается краской, и сосредоточился на фотографиях. Им потребовалась история для прикрытия. Но Раффина их уловки нисколько не смутили. ‘Зависит от того, какого прогресса мы добьемся", - сказал он.

‘До тех пор, пока вы не будете цитировать меня’, - прорычал Томас. ‘Я ухожу на пенсию на Рождество. Мне не нужны хлопоты’.

‘Любые цитаты будут строго неприменимы", - заверил его Раффин.

Энцо закончил фотографировать. "И сундук был найден в... в катакомбах?’

Детектив кивнул. ‘ Совершенно верно.’

"Я не знал, что в Париже есть катакомбы’.

Томас брызгал слюной и смеялся. ‘Ты издеваешься надо мной! Господи, под городом почти триста километров туннелей’.

‘Ты имеешь в виду канализацию?’

‘Нет, нет, нет. Катакомбы находятся намного ниже этого. И намного ниже m étro тоже’.

Раффин сказал: "Катакомбы находятся на глубине двадцати-тридцати метров. Вырублены в твердой скале каменоломнями на протяжении веков’.

Энцо был поражен. ‘Зачем?’

"Из-за камня. Весь Париж был построен из камня, вырытого из-под него. Есть несколько километров катакомб, которые вы можете посетить официально, но остальная их часть опасна и строго запрещена.’

Томас фыркнул. ‘Что делает его магнитом для каждого урода и извращенца в городе. Там творится всякое дерьмо. Торговля наркотиками, незаконный секс, называйте как хотите’.

Раффин сказал: ‘Недавно они обнаружили подпольный кинотеатр и ночной клуб. Все питается от линий, незаконно подключенных к электросети. Там, внизу, существует целая субкультура. Они называют их туннельными крысами. Люди, которые просто любят исследовать темноту и неизвестность. И есть туристы-экстремалы, которые платят нелегальным гидам, чтобы те отвели их туда для приятного времяпрепровождения. Я написал статью об этом несколько лет назад. Я ездил туда официально ....’ Он взглянул на Томаса. ‘И неофициально. У моего неофициального гида были карты получше. Он потратил годы на изучение туннелей и тщательно нанес их на карту.’

Томас вздохнул и демонстративно посмотрел на свои часы.

Раффин понял то, что, как он думал, было его намеком. ‘Что ж, спасибо, инспектор. Нам лучше вас не задерживать’.

Томас снова почесал челюсть. ‘Нет, я просто думаю. Может быть, вы, ребята, хотели бы посмотреть, где был найден сундук. Мои документы могут подождать. И, в любом случае, это дело никогда официально не закрывали. Так что любая огласка - хорошая реклама.’

Раффин посмотрел на Энцо в ожидании ответа. Энцо кивнул. ‘Это было бы очень полезно, инспектор’.

III

Энцо чувствовал, как падает температура, когда они спускались ступенька за ступенькой, рука за рукой, нога за ногой. Пока они не достигли небольшого, облицованного камнем помещения. Крышка люка в тридцати футах над ними с глухим стуком вернулась на место, закрыв дневной свет. Все, что освещало густую, бархатную черноту, которая окутала их сейчас, были лампы на батарейках, установленные на шлемах, которые по настоянию туннельного копа они надели. Их лучи метались во влажном воздухе, когда они поворачивали головы, и Энцо увидел каменную лестницу, уходящую по дуге вниз, в еще более глубокую темноту. Все еще был слышен отдаленный гул уличного движения с площади Италии над головой. Просто.

Туннельный полицейский встретил их перед высоким стеклянным фасадом Большого крана Гомон, расположенного напротив великолепной ратуши тринадцатого округа, построенной в девятнадцатом веке, и повел по боковой улочке туда, где вокруг круглой крышки канализационного люка в тротуаре был установлен временный брезентовый тент. Буквы IDC в металлической рамке были встроены в обложку, над прорезью, в которую полицейский вставлял прочный железный ключ, чтобы поднять крышку. Томас представил его просто как Фрэнка, а затем объявил, что будет ждать их в кафе é на углу улицы Бобийо.

‘Будьте осторожны, эти ступени неровные’. Франк вел их вниз по тому, что казалось бесконечной спиралью, головокружительной и дезориентирующей. Они услышали далекое рычание, воздух вокруг них завибрировал, а земля задрожала. ‘Это всего лишь m étro’, - крикнул им в ответ Франк. ‘Не беспокойся об этом’.

И все равно они падали. Энцо почувствовал, как у него заложило уши от давления, и задрожал. Температура упала более чем на пятнадцать градусов. Наконец, они, казалось, достигли подножия лестницы и склонили головы, чтобы пройти через арочный проход в узкий туннель. Стены и потолок были построены полностью из каменной кладки и привели их в секцию туннеля, вырубленного из чистого известняка. Он расходился влево и вправо. Франк повернул направо, ведя их мимо колонн и арок к перекрестку, где длинная галерея вела к другому арочному дверному проему, ведущему в квадратную комнату, вдоль стен которой стояли каменные скамьи. В стенах были ниши, обугленные свечами и покрытые сплошными цветными лужицами некогда расплавленного воска. В центре комнаты стоял каменный стол. Здесь также были следы недавнего проживания: обертки от еды, пустые пивные банки и окурки. Пахло жиром и застоявшимся дымом.

‘Я подумал, раз уж мы все равно здесь, вам, возможно, будет интересно посмотреть на это место", - сказал Франк. ‘Каменоломни построили его для собственного отдыха. Первоначально он назывался зал перевозчиков , но в наши дни он более известен как зал репо . Это любимое место встреч туннельных крыс. Время от времени мы совершаем туда набеги, но обычно у них довольно хорошая система раннего предупреждения.’

Энцо бродил по этой идеально построенной каменной комнате, расположенной более чем в тридцати метрах под ничего не подозревающим миром наверху, и слегка провел пальцами по прохладному гладкому камню. Под сводчатой нишей в задней стене на камне была высечена дата 1904. Прошло чуть больше ста лет с тех пор, как люди создали эту комнату как место отдыха. Он не мог представить, какой, должно быть, была жизнь здесь, внизу, для поколений каменотесов, которые вырубили десятки тысяч тонн камня из известняковой породы, чтобы построить свой город. Какого рода существование они влачили в этом темном, душном подземном мире?

Франк наблюдал за ним с легким изумлением. ‘Тебе следует как-нибудь посетить оссуарий’.

‘Оссуарий?’

Раффин сказал: ‘В восемнадцатом и девятнадцатом веках власти Парижа начали расчищать кладбища в центре города, которые стали представлять опасность для здоровья. Они выделили около одиннадцати тысяч квадратных метров катакомб в Денферте в качестве места захоронения костей. В этих туннелях от пола до потолка собрано что-то около шести миллионов человек. Кости и черепа расположены в жутких узорах. Он усмехнулся. ‘Я полагаю, у людей, которые переносили их с кладбищ, было достаточно причин, чтобы найти способы развлечься’.

Энцо пришло в голову, что была ирония в обнаружении одного черепа в туннелях, которые скрывали шесть миллионов.

‘В любом случае, - сказал Раффин, - это не то, на что мы пришли посмотреть, не так ли?’

‘Нет’. Франк повернулся и повел их обратно по галерее и через лабиринт туннелей. Они проходили мимо названий улиц, красиво вырезанных на каменных блоках, соответствующих названиям улиц выше — бульвар ВЕНСАН, улица АЛЬБЕРТА БАЙЕ — и окруженных поцарапанными и раскрашенными аэрозолем граффити менее элегантного поколения.

Они шли дальше, пока не достигли камня с надписью ROUTE DE PARIS à CHOISY C ôT & #233; EST, и они повернули налево в более узкий поперечный туннель, который вывел их на другую сторону улицы наверху.

‘Мы находимся здесь под авеню Шуази’, - сказал Франк. ‘Прямо под Чайнатауном’.

На другой стороне был установлен памятный камень с надписью ROUTE DE PARIS à CHOISY C ôT é OUEST. Но здесь путь был перекрыт. Крыша и часть стены обвалились, груды камня, щебня и земли препятствовали их дальнейшему продвижению.

‘Ну, вот и все’. Франк обернулся, и его лампа чуть не ослепила их. "Как бы то ни было, это того стоит’. И Энцо, и Раффин подняли руки, чтобы прикрыть глаза. Инспекционные группы én éral des Carri ères регулярно посылают геодезистов вниз для проверки нижележащих участков возможного нового строительства. Нет смысла возводить небоскребы, если они просто обрушатся снова. Это был геодезист, который наткнулся на обрушение туннеля. Похоже, жестяной сундук каким-то образом был спрятан в стене, замурован в углубление. Если бы крыша не рухнула, он все еще был бы там.’

* * *

Мир над землей был выжженно-белым, слепящим и жарким. Глаза Энцо быстро привыкли, но он знал, что солнцу потребуется больше времени, чтобы прогреть его до холода глубоко в костях. Площадь Италии была забита машинами и послеобеденными покупателями. Белые флаги, украшенные красными китайскими иероглифами, развевались по обе стороны фонарных столбов вокруг небольшого парка, который создавал кольцевую развязку для движения транспорта, и Энцо впервые заметил, что половина населения, похоже, была восточной. Этнические китайцы из французского Индокитая. Он посмотрел вдоль авеню Шуази и увидел красные фонари и мигающие неоновые символы, обозначающие Китайский квартал, и задался вопросом, где именно они находились под землей.

Франк отправился на поиски детектива Томаса с набережной Орф èврес. Раффин все еще отряхивал грязь со своих брюк. - Что теперь? - спросил я.

‘Я хочу поговорить с патологоанатомом’.

Раффин посмотрел на часы и покачал головой. ‘Тогда тебе придется идти самому. Мне все еще нужно зарабатывать на жизнь — и мне придется снять эту одежду’.

IV

От площади Италии до набережной Рэп-де-ла-Рэп в соседнем двенадцатом округе было всего четыре остановки на m étro . Энцо мрачно сидел в переполненном вагоне, солнечный свет струился через окна, когда поезд прогрохотал под балочной аркой, перекинутой через Сену. Со всеми этими телами, прижатыми к нему, жара была удушающей. Он посмотрел вниз, налево, и увидел квадратное здание из красного кирпича, в котором располагался Институт Мéдико Лéгаля на западном берегу реки. Тела, хранящиеся там, в многоярусных ящиках, будут храниться при несколько более низкой температуре.

Энцо не был настроен оптимистично. То, что казалось интересным событием, череп в багажнике, вероятно, было не более чем эксцентричным развлечением. Если патологоанатом реконструировал по нему голову без волос на лице или скальпе, то это не мог быть Гайяр. Даже если бы плоть и мозг на голове сгнили, следы волос все равно остались бы. Волосам потребовалось гораздо больше времени, чем пять лет, чтобы разложиться. У короля Тутанхамона все еще были волосы.

Так что же осталось? Ничего, кроме теории, построенной на основе заляпанного кровью пола, каракулей в дневнике и французского фильма пятидесятилетней давности.

Он вышел на набережной Рэп и пошел обратно вдоль берега реки, а внизу по скоростной автомагистрали с ревом проносились машины. На дальнем берегу у набережной Сен-Бернар были пришвартованы лодки речной полиции. Небольшой парк рядом с моргом был пуст. Легковые и грузовые автомобили с грохотом проезжали по мосту Аустерлиц, а грохот поездов m étro лишь слегка приглушался их резиновыми колесами. Это был шумный уголок города, но Энцо предположил, что нынешние жильцы морга не будут слишком обеспокоены.

Тела хранились внизу, за толстыми каменными стенами подвала, и там патологоанатомы вскрывали их в выложенных плиткой комнатах, лишенных дневного света, в погоне за мрачными тайнами смерти. Этажом выше был доступ для инвалидов к главному входу, но Энцо пришло в голову, что настоящий доступ для инвалидов был этажом ниже, через заднюю дверь. Он поднялся по ступенькам к входной двери, вошел в просторный холл для приемов, вдоль стен которого стояли бюсты знаменитых врачей, и спросил доктора Анри Беллина.

Кабинет Беллина находился на втором этаже, куда вела узкая лестница. Патологоанатому было за шестьдесят, и он производил впечатление человека, охваченного нервной энергией, которую ему было трудно сдерживать. Твидовый костюм висел на высоком угловатом теле, на котором, Энцо был уверен, было меньше плоти, чем на некоторых трупах внизу. У него была бледность патологоанатома, а сильные костлявые руки были вымыты так чисто, что на них было почти больно смотреть. Он был в процессе уборки своего стола на сегодняшний день. Как и большинство патологоанатомов, он был педантично аккуратен.

‘Да, да, да", - сказал он. ‘Я это хорошо помню. Странно, очень странно. Все эти странные предметы в багажнике. Тем не менее, это было не мое задание. Меня интересовал только череп.’

‘Вы проводили судебно-медицинскую экспертизу?’

‘Да, да, я видел. Насколько я помню, ничего особенного в этом не было. Мужчина средних лет, где-то между сорока пятью и пятьюдесятью пятью’.

‘Как ты мог догадаться?’

"У женщин более тонкие нижние челюсти и гораздо более покатые лбы’. Он нервно рассмеялся. ‘И я никогда не хотел бы обсуждать тот факт, что в женском черепе примерно на двести кубических сантиметров меньше места для размещения мозга. Женщинам не нравится это слышать’. Он сунул какие-то бумаги в портфель. ‘Я смог определить возраст, потому что швы — это соединения между костями — были полностью окостеневшими. На внутренней стороне черепа также было несколько глубоких борозд, которые обычно возникают из-за кровеносных сосудов у пожилых людей.’

‘Я думаю, что зубы были выбиты’.

‘Это верно. Кто-то взял какой-то цилиндрический инструмент и нанес значительный ущерб. Также нижней челюсти. Мне пришлось проделать довольно большую реконструкцию вокруг рта’.

‘Предположительно, зубы были выбиты, чтобы предотвратить идентификацию по стоматологическим картам’.

‘Да, конечно. Хотя некоторые остались нетронутыми. Недостаточно, чтобы облегчить идентификацию — при условии, что у нас было с чем их сравнивать, — но достаточно, чтобы я переделал и воссоздал полный рот зубов для приближения лица.’

‘Реконструкция?’

"Судебно-медицинская аппроксимация лица" - вот как я предпочитаю это называть. Я разработал свою собственную технику. Смесь российского и американского методов. Вы знаете, Герасимов утверждает, что добился стопроцентного успеха. Даже Гэтлифф претендует на семьдесят процентов.’

‘И каков ваш показатель успеха?’

‘О, я думаю, вероятно, около восьмидесяти. Череп из катакомб - одна из моих заметных неудач’. Но это была не та неудача, которая его, казалось, слишком беспокоила. Его нынешняя озабоченность, казалось, была связана с отъездом. ‘Было ли что-нибудь еще?’

‘Это все еще у тебя?’

‘Есть ли у меня еще что?’

‘Ваше криминалистическое приближение к лицу".

‘Ну, да, конечно’.

‘Могу ли я это увидеть?’

Беллин раздраженно вздохнул и взглянул на часы. ‘Полагаю, да’. Он пересек свой кабинет и распахнул дверцы высокого стенного шкафа. Полки внутри были уставлены головами, странные безжизненные глаза смотрели из темноты их странного места последнего упокоения. Почти тридцать человеческих лиц, вылепленных из пластилина. Подобия мертвых. Волосы тоже были представлены переплетенными слоями пластилина, что облегчало Энзо распознавание рассматриваемого черепа. Он был единственным, у которого их не было. Энзо с любопытством уставился на него. Казалось, что он не имел большого сходства с Гайяром, за исключением похожей мясистости губ и легкого опущения в уголках глаз. Нос, как и у Гайяра, ничем не примечательный. Энцо был разочарован тем, что лицо не показалось ему более знакомым. Прошлой ночью он часами рассматривал фотографии Гайяра. Но он знал, что волосы на лице и голове могут кардинально изменить внешность человека.

Энцо протянул руку и коснулся воссозданного лица, как будто надеялся почувствовать щетину там, где были сбриты пышные усы Гайяр.

‘Вы узнаете его?’ Беллин казался удивленным.

‘Только потому, что мне сказали, что вы сделали лицо и скальп безволосыми. Почему вы это сделали?’

‘Потому что на черепе не было волос’.

‘Разве это не необычно?’

Беллин равнодушно пожал плечами. Отсутствие успеха породило отсутствие интереса. ‘Иногда мыши отрывают волосы от разлагающихся голов, чтобы построить гнезда’.

‘Но голова была заперта в багажнике. Он не был герметичным, поэтому, без сомнения, насекомые получили доступ, чтобы ускорить процесс разложения. Но мыши никак не могли попасть в этот багажник’.

‘Это правда", - признал Беллин.

‘Так тебе не показалось странным, что там вообще не было волос?’

‘Для меня было невозможно определить, почему на нем не было волос. Возможно, он страдал алопецией. Возможно, его голова была обрита наголо’.

‘А если бы его голова и лицо были выбриты, разве кто-то не мог сделать этого по той же причине, по которой ему выбили зубы — чтобы предотвратить узнавание, остановить идентификацию?’

‘Конечно, все возможно’.

Энцо полез в свою сумку и поискал фотографию Гайяра из досье Раффина. Он протянул ее Беллину. "Бакенбарды и такая прическа могли бы быть в какой-то степени узнаваемыми, тебе не кажется?’

Фотографию сделал Беллин. ‘Боже милостивый! Это Жак Гайар’.

‘Как я уже сказал. Несколько узнаваемые’.

Беллин снял свою реконструкцию с полки и отнес ее в маленькую смежную комнату. Здесь были компьютеры, на стенах висели карты лица и черепа, а в центре комнаты стоял стол с наполовину завершенной аппроксимацией лица - крошечными деревянными стержнями, вставленными в тридцать четыре различных контрольных точки вокруг головы. Череп был отлит из гипса, а нижняя челюсть - из смолы холодного отверждения, прежде чем ее снова срастили с черепом. У обоих была видна одна половина лица, пересеченная комплексом пластилиновых нитей, представляющих мускулатуру. Беллин положил готовую голову рядом с ней и включил ряд потолочных ламп, которые заливали стол мягким, ярким светом. Он посмотрел на фотографию, изучил голову, а затем еще раз изучил фотографию. Внезапно он вновь обрел весь свой утраченный энтузиазм.

‘Здесь есть множество точек соприкосновения’.

‘Вы можете отрастить волосы на голове? И усы?’

‘Я могу добиться большего. Опасность, конечно, в том, что на человека влияет оригинал. Но я могу сфотографировать свое приближение спереди, сбоку и сзади и оцифровать изображения в компьютер. И с помощью интересной программы под названием Face, а также Adobe Photoshop я могу воссоздать необычные бакенбарды и прическу месье Гайара и наложить их на 3D-изображение головы.’ Он снял пиджак, повесив его на спинку высокого стула у стола, и снял белый комбинезон с обратной стороны двери. Его прежнее нетерпение уйти на целый день было совершенно забыто.

‘Сколько времени это займет?’ Спросил Энцо.

‘Хммм?’ Беллин, казалось, почти не замечал, что Энцо все еще здесь. Он уже начал настраивать свою камеру.

‘Как долго?’

‘Приходите завтра утром, месье’.

Глава пятая

Я

Энцо сидел у окна Le Balto, расположенного под его студией, макая круассан в большую чашку кофе с молоком и рассеянно наблюдая за завсегдатаями, выстроившимися вдоль стойки и пьющими мелкий черный кофе, который они запивали холодной водой. Утро было липким и пасмурным. На другой стороне улицы люди завтракали под зелеными навесами бистро Mazarin, а дворники открыли шлюзы, чтобы вода стекала в сточные канавы улицы Жака Калло, прежде чем стечь обратно в канализацию внизу.

Приветствую .’ Ее голос вывел его из задумчивости, и, обернувшись, он увидел Шарлотту, стоящую у его столика. На ней были джинсы и черный хлопковый жилет длиной до колен, расстегнутый поверх белой футболки. ‘Могу я присоединиться к вам?’

Он встал. ‘Конечно’. Они официально пожали друг другу руки.

Она повернулась к невысокой рыжеволосой женщине за стойкой. "Un petit café’. Они сели лицом друг к другу. ‘Ты хочешь еще?’ - спросила она, запоздало подумав.

Он покачал головой. ‘Что ты здесь делаешь?’ И затем, прежде чем она успела ответить: "Надеюсь, ты ищешь меня’.

Улыбка озарила ее лицо и вокруг глаз появились морщинки. ‘Естественно’. Когда принесли ее кофе, Энцо подождал, пока она размешивала сахар. Она сделала глоток и подняла глаза. ‘Роджер сказал мне, что вы выдвинули теорию о том, что могло случиться с Жаком Гайаром’.

Энцо пожал плечами. ‘Это всего лишь теория’. Он насмешливо наклонил голову. ‘Почему это должно вас интересовать?’

Она пожала плечами. ‘ Меня всегда интересовала психология убийства. Затем сделала паузу. ‘ И, как вы знаете, я была рядом, когда Роджер проводил свое исследование. Она сделала еще глоток кофе. ‘ И... может быть, это показалось ей хорошим предлогом увидеться с вами. - Она мгновение изучала стол, словно не желая встречаться с ним взглядом. Затем смело подняла глаза. ‘ И что? - Спросил я.

‘Ну и что?’ Ему стало приятно от того, что он, возможно, был настоящей причиной, по которой она была здесь.

‘Итак, какова ваша теория?’

‘Разве Роджер тебе не сказал?’

‘Нет, на самом деле он этого не делал’.

Энцо задумчиво посмотрел на нее. ‘Вот что я тебе скажу. Я провел анализ некоторых неопровержимых доказательств, которые я собрал. В лаборатории должны быть результаты для меня через...’ Он посмотрел на часы. ‘... примерно на полчаса. Почему бы тебе не пойти со мной? И тогда мы узнаем, является ли это чем-то большим, чем просто теория.’

Она несколько мгновений удерживала его взгляд своих темных глаз, и он почувствовал, как у него внутри все перевернулось. Она производила на него непропорционально сбивающий с толку эффект. ‘Хорошо’.

* * *

Когда он спускался к Сене с улицы Универси é Энцо увидел, как она в ожидании поднялась со скамейки, на которой ждала его. Баржи прокладывали себе путь вверх по реке. Частная моторная лодка проплыла в другом направлении. Длинные лодки со стеклянным верхом в бато-муш, расположенные ниже Пон-де-л'Альма напротив, плавно поднимались и опускались на отмели. Чуть дальше на восток, вдоль левого берега, туристы стояли в очереди за билетами на экскурсию по les égouts — парижской канализации. Они еще не были вскрыты. Энцо держал в руках большой конверт из маниллы, который ему дали в лаборатории, и, казалось, был за миллион миль отсюда.

‘Что случилось?’ Спросила Шарлотта.

Энцо заставил себя сосредоточиться на ней. ‘В ночь исчезновения Гайяра неизвестный человек или лица ворвались в церковь Святого ÉТьен-дю-Мон. Церковь Святого É Тьена была церковью Гайяра почти тридцать лет. Злоумышленники зарезали свинью перед алтарем.’

‘Почему?’

‘Чтобы скрыть тот факт, что они только что убили Жака Гайара на том же самом месте’.

Глаза Шарлотты широко раскрылись. Она сильно побледнела. ‘Откуда ты можешь это знать?’

‘Потому что я взял образец пятен крови, оставшихся на камне. И лабораторный анализ показывает, что на каменных плитах в церкви было два вида крови. Свинья. И человек’.

‘Это не доказывает, что это дело рук Гайяра’.

‘Нет. Но ДНК соответствует. ДНК, извлеченная из человеческой крови в церкви, совпадает с ДНК в образце волос, который я предоставил для лаборатории. Я снял эти волосы с расчески в квартире Гайяра. Энцо сделал паузу. ‘Гайяр был зарезан — очень возможно, расчленен — прямо там, перед алтарем, где он обычно совершал богослужения’.

На мгновение ему показалось, что она сейчас упадет в обморок. Она схватила его за руку и слегка пошатнулась.

‘С тобой все в порядке?’ Он обнял ее и почувствовал, что она дрожит.

Она оттолкнула его. ‘Я в порядке’. Она казалась смущенной. ‘Это просто... ну, это ужасно’. Она глубоко вздохнула. ‘В моей работе вы имеете дело со всем абстрактно. В уме. Это шок - столкнуться с реальностью’.

Солнце впервые пробилось сквозь туман над городом, посылая блики света на изрезанную поверхность реки. Где-то просигналил буксир, и они услышали смех, доносившийся из очереди за les égouts .

‘Тогда еще одно потрясение. Если ты сможешь это вынести", - сказал Энцо, и она посмотрела ему в лицо, глубоко нахмурив брови. Ему нравились ее глаза, когда они улыбались.

‘ Что? - спросил я.

‘Посещение морга’.

II

Доктор Беллин проводил вскрытие, когда они прибыли в Институт M é dico L égal, и поэтому они ждали в крошечном парке по соседству. Он был назван в честь архитектора Альберта Турнера и представлял собой немногим больше центральной клумбы, окруженной дорожкой, а по бокам - крошечными лужайками и горсткой деревьев. Они сидели на одной из скамеек, спиной к мертвецам, и смотрели вдоль реки вместо этого на мост Сюлли и башни-близнецы Нотр-Дам за ним. Жаркое июльское солнце выжгло утренние облака, и небо было чистейшей летней синевой. Пыльный белый жар уже начал опускаться на город.

Шарлотта едва ли произнесла два слова на m étro, и теперь она сидела в задумчивом молчании, прежде чем повернуться и задумчиво посмотреть на Энцо. ‘Знаете, я видела его по телевизору. Никогда не пропускала его шоу. Я тогда была студенткой, и фильмы были важны ’. Бледная улыбка мелькнула на мгновение на ее лице, отразив какую-то мысль, которая пришла и ушла. ‘Я полагаю, он, должно быть, был более чем в два раза старше меня, но в то время я была в него по уши влюблена".

Энцо был удивлен. ‘Он был странным парнем’.

‘У него было обаяние, индивидуальность и остроумие. Вы не найдете ничего из этого в сегодняшнем поколении знаменитостей’. Она почти выплюнула слово “знаменитость” на дорожку, что достаточно ясно свидетельствует о презрении, с которым она относилась к современным французским знаменитостям. Она повернулась и серьезно посмотрела на Энцо. ‘Зачем кому-то понадобилось убивать его подобным образом?’

‘Ты психолог. Ты мне скажи’.

Похоже, ей это не очень понравилось, и она снова отвела взгляд, и Энцо пожалел о своей резкости. Но она сменила тему, прежде чем он смог попытаться смягчить ее. "Вы сказали, что у ваших дочерей были разные матери. Что случилось?’

Он не был уверен, была ли она искренне заинтересована или просто искала повод поговорить о чем-то другом. ‘Я вышла замуж, когда мне было двадцать’.

‘Ой! Слишком молоды’.

‘Это было. Мы все еще были студентами. В университете нашего родного города. На самом деле мы сделали это, чтобы сбежать из дома. Обзавестись собственным местом’. Он покачал головой при воспоминании. ‘Сырая, убогая однокомнатная квартира в Партике с общим туалетом на лестничной площадке. К тому времени, когда мы закончили учебу, отношения, вероятно, исчерпали себя. Но потом она забеременела.’

Шарлотта посмотрела на него. "Женщины не просто становятся беременными, Энцо. Мужчины делают их беременными’.

Энзо кивнул в знак признания. "Хорошо, мы забеременели — и провели следующие семь лет, сожалея об этом. Не ребенок, не Керсти. США. Тот факт, что мы привязали себя друг к другу, когда на самом деле это было не то, чего ни один из нас хотел. И, знаете, вы делаете это, оставайтесь вместе ради ребенка. И я не уверен, что это правильно.’

‘Звучит так, будто ты придумываешь оправдание для того, чтобы уйти от них".

Энцо посмотрел на нее. ‘Я забыл. Я разговариваю с психологом’. И, через мгновение: ‘Вы собираетесь выставить мне счет за это?’

‘Значит, ты встретила кого-то другого?’

Энцо отвел взгляд. Тогда все это не казалось ему предсказуемым. Но, без сомнения, Шарлотта слышала ту же историю тысячу раз. ‘На конференции Международной ассоциации судмедэкспертов в Ницце’.

Шарлотта улыбнулась. ‘Я полагаю, они выбрали Ницца из-за ее важности для судебной медицины’.

Энцо рассмеялся. ‘Это правда. Солнечный свет и морепродукты очень важны для судмедэкспертов’.

‘Она была судмедэкспертом?’

‘Она только что закончила школу. Ей было двадцать три. Мне было тридцать. И я знал, что она та самая. С той минуты, как она пролила свой напиток мне на колени’.

На другом берегу Сены полицейский катер завел двигатель и на скорости двинулся вверх по реке, мигая синим светом и завывая сиреной.

‘Итак, вы бросили свою жену и ребенка и приехали во Францию?’

‘Я отказался не только от своей семьи. Это была моя карьера. В те дни мой французский был не так уж хорош, и я бы никогда не получил работу в научной полиции . И, конечно, к тому времени Паскаль была беременна.’ И прежде чем Шарлотта успела что-либо сказать, он исправился. "Она забеременела от меня’.

‘Боже милостивый, - сказала Шарлотта, - ты что, никогда не слышал о презервативах?’ Он улыбнулся. ‘Так что же произошло?’

Челюсть Энцо сжалась, и он молча уставился в сторону Сент-Луиса. ‘Она умерла при родах. Оставили мне прекрасную дочь, которая будет напоминать мне о ней каждый день до конца моей жизни ’. Он быстро встал, засунув руки в карманы, чтобы скрыть эмоции, которые, как он чувствовал, поднимались внутри. ‘Но Софи была также ее даром. Лучшее, что когда-либо случалось со мной’.

После долгой паузы Шарлотта спросила: ‘А как насчет вашей другой дочери?’

Губы Энцо сжались. ‘Керсти даже не хочет со мной разговаривать. И знаешь, в чем ирония?’ Он повернулся и увидел, что Шарлотта смотрит на него снизу вверх. ‘Она здесь, в Париже. Живет на Сент-Луисе. Менее чем в полумиле отсюда’. Он снова посмотрел вниз по течению реки. ‘И это так, как будто я даже не существую’.

* * *

От Беллина исходил запах смерти. Без сомнения, он принял душ после того, как сменил хирургическую пижаму, но все же он принес с собой в кабинет аромат комнаты для вскрытия. Он был явно взволнован, темные глаза сияли предвкушением. Он провел их в свою крошечную студию. Голова, которую он снял с полки накануне, все еще стояла на столе. Шарлотта с любопытством посмотрела на нее.

‘Это все?’ - спросила она. Энцо кивнул и внимательно посмотрел на нее. Она была фанаткой Гайара. Смотрела его телешоу. Была влюблена в него. Но она только пожала плечами и нахмурилась. ‘Не похож ни на кого из моих знакомых", - сказала она.

‘Подождите", - сказал Беллин, сел перед двадцатидюймовым киноэкраном своего Macintosh G5 и пошевелил мышью. Его заставка исчезла, и на ее месте появилась фотография Гайяра. Он повернулся и торжествующе посмотрел на Энцо.

Энцо был сбит с толку, неуверенный в том, что он должен был видеть. ‘Где голова?’

Беллин улыбнулся. ‘Вы смотрите на это. Цифровые фотографии этого объекта, обработанные программным обеспечением, волосы и бакенбарды наложены и трансформированы на изображение’. Он нажал клавишу, и на экране начало медленно вращаться невероятно реалистичное 3D-изображение головы.

Энцо услышал, как Шарлотта ахнула, и взглянул на нее через комнату. Ее глаза были прикованы к изображению. ‘Это он’, - прошептала она.

Энцо снова перевел взгляд на экран. ‘Это, безусловно, похоже на него. Но это не доказательство’.

‘Тогда как вы можете это доказать?’ - спросила она.

‘ДНК", - сказал Беллин.

Энцо спросил его: ‘Череп все еще у тебя?’

‘Конечно’. Беллин наклонился, чтобы открыть дверцу шкафа. На нижней полке рядком стояли семь или восемь черепов. Он проверил этикетки, а затем вытащил одну из них и положил на стол. Были заметны ремонтные работы вокруг нижней челюсти, где она была разбита.

Энцо с любопытством уставился на это и почувствовал, как волосы у него на затылке встают дыбом. Он не сомневался, что смотрит на череп Жака Гайара. Он сказал Шарлотте: ‘Когда американцы послали судебных патологоанатомов в Боснию в девяностых годах, чтобы попытаться идентифицировать тела, найденные в массовых захоронениях, они использовали новую технику, которая позволила им извлечь профиль ДНК из старых костей, буквально перемалывая их. Этот метод совсем недавно применили в Ираке. Он посмотрел на Беллина. ‘Ваши люди могут сделать это, отшлифовав кусок черепа, не так ли?’

Беллин склонил голову в знак признательности. ‘Мы можем получить результат через двадцать четыре часа’.

Глава шестая

Я

Большой белый лебедь, оставляя за собой легкую V-образную рябь, легко подплыл к их окну и ревниво уставился на еду на столе. За ними виднелись сверкающие красной черепицей крыши старого города, простиравшиеся от Порт-Буллье до внушительной каменной башни средневековой тюрьмы и болезненно-голубого неба Лотоса за ней.

Энцо был рад вернуться в Каор, сбежать от шума и загрязненности Парижа, от угнетающих высоких зданий, теснящихся на узких улочках. Здесь он снова мог дышать. Он скучал по поросшим деревьями холмам, поднимающимся повсюду с берегов реки, по чистоте воздуха, по простому звуку церковного колокола, разносящемуся над старинными крышами, призывающему верующих к молитве. Жизнь здесь казалась намного проще.

Он был доволен также дискомфортом Прéфета Верна и его начальника полиции мадам Тайяр, которые сидели напротив. На столе между ними лежал экземпляр Libération. Заголовок, который подредакторы дали истории Раффина, звучал так: УБИЙЦА ГАЙЯРÉ. В подзаголовке следует читать: "Верный ответ 233 апреля" . Там была большая репродукция сделанного Беллином в цифровой форме судебно-медицинского исследования изображения головы Гайяра в анфас и профиль.

Шеф полиции пристально смотрела на Энцо, на ее щеках горел румянец. Энцо напомнил себе, что когда-то он привлекал Нéлèне Тайяр. Было время, когда он, возможно, чувствовал что-то ответное, но это давно прошло. Он подозревал, что она чувствовала это, и что теперь это подпитывало ее враждебность — презираемая женщина. ‘Это ничего не доказывает", - пренебрежительно сказала она.

‘Это доказывает, что он был убит", - сказал Энцо.

‘Это не больше, чем все подозревали", - сказал пиарщик éфет. Он оторвал кусочек хлеба и смахнул немного соуса Рокфор со своей тарелки. Он справлялся с ситуацией с большим достоинством, чем его начальник полиции.

Энцо нравился Жан-Люк Верн. Он был одним из более чем сотни региональных администраторов, назначенных государством и чрезвычайно влиятельных. Мужчина, на несколько лет старше Энцо, последние два года руководил отделением партии. Они встретились на вечеринке и обнаружили, что у них одинаковое ироничное чувство юмора.

‘Возможно, подозревали", - сказал Энцо. ‘Но за десять лет парижской полиции не удалось найти ни единой улики, подтверждающей это’.

Мадам Тайяр сказала: ‘За десять лет методы работы полиции радикально изменились’.

‘Что, я думаю, и было точкой зрения месье Маклеода в первую очередь’, - сказал пиарщик. ‘И его следует поздравить с его достижением. Политические последствия убийства Гайяра, пока мы говорим, эхом отдаются в коридорах власти в Париже.’ Он с наслаждением отхлебнул Ch âteau Lagr ézette, который он сам выбрал из винной карты, и снова повернулся к Энцо. ‘Однако доказать, что он был убит, - это одно. Чтобы выиграть наше маленькое пари, вам нужно определить, кто его убил и почему. И это совсем другое’.

В тот вечер, когда они заключили пари, их было четверо за обеденным столом. Энцо, Саймон во время одного из своих необъявленных визитов из Лондона, пиарщик Фет Верн и шеф полиции Тайяр.

"Что, я думаю, было моей точкой зрения", - сказала она теперь, явно задетая. ‘Следу десять лет, он холодный, как камень, на котором, по всей видимости, был убит месье Гайяр’.

‘Но не такие холодные, как было", - отметил Энцо.

‘Ах, да", - сказал Прéфет Верн. ‘Вещи в багажнике’.

Все они были поражены резким стуком в окно и, обернувшись, увидели свирепо смотрящего на них лебедя. Ему не понравилось, что его проигнорировали.

Пиарщик é фет сказал: "Я думаю, что, возможно, у посетителей верхней палубы есть привычка бросать туда лакомые кусочки. Вероятно, они задаются вопросом, почему мы не делаем то же самое’. Что было бы невозможно, поскольку кондиционированный нижний салон ресторана Bateau au Fil Douceurs находился почти на уровне реки, его окна были закрыты от летней жары. И вода. Лодка была пришвартована на восточном берегу реки, за мостом Кабессут, коренастым, выкрашенным в белый цвет судном, которое выглядело так, как будто могло перевернуться, если бы когда-нибудь подняло паруса. По предложению Пиара éфета Верна они пообедали там. У него были дорогие вкусы. Он снова отвернулся от лебедя. ‘На чем мы остановились? Ах, да, вещи в багажнике. Что, черт возьми, они означают?’

‘Ну, в том-то и дело, - сказал Энцо. "Они должны что-то значить’.

‘Почему?’ - спросил шеф Тайяр.

‘Потому что вы бы не отрубили человеку голову и не закопали ее в сундук с пятью, казалось бы, не связанными между собой предметами, если бы у вас не было на то причины. И если есть причина, то должен быть способ разобраться, в чем она заключалась.’

‘И вы намерены использовать криминалистику, чтобы выяснить это?’ - спросил пиарщик éфет.

‘Нет, я намерен использовать свой мозг’.

II

Мадам Тайяр самостоятельно поехала обратно в Казерн-Бесси-рез на северной окраине города. Энцо прогуливался по мосту Кабессут с Пиром Фетом Верном, который слегка попыхивал своей сигарой после приема пищи. Яркий южный солнечный свет лился через крыши на старую городскую стену и Тур де Пендус, где когда-то на виду у всех вешали нарушителей закона. Они повернули на юг, к площади Шампольон. ‘Я знаю, мы все верили, что с ним случилось что-то ужасное, - сказал пиарщик é фет, - но человек никогда по-настоящему не готов к правде. Почему-то все всегда оказывается хуже, чем ты мог себе представить. Бедный Жак.’

‘ Вы знали его? - Спросил я.

‘Да, но не очень хорошо. Мы вместе учились в ENA. В нашем продвижении по службе участвовало почти сто тридцать человек, но все знали Жака Гайара. Он был персонажем. Не обязательно симпатичным — он был несколько самодовольен. Но он, безусловно, внес немного красок в нашу скучную академическую жизнь. Иронично, что он должен был провести свой последний год там, преподавая.’

‘Должно быть, для него это было чем-то вроде падения. От советника премьер-министра до учителя’.

‘Нет, не совсем. Он точно не был учителем. В ENA нет профессоров, работающих полный рабочий день, за исключением спорта. Самых способных учеников обучают только лучшие умы. Ведущие функционеры, капитаны промышленности, бывшие члены кабинета министров - все приглашены отдохнуть от напряженной жизни и передать свой опыт следующему поколению. Это был Джордж Бернард Шоу, не так ли, который сказал, что те, кто может, делают, а те, кто не может, учат? Что ж, по замыслу де Голля, те, у кого все получается исключительно хорошо, должны учить своих преемников поступать так же. Вот почему он создал ENA". Они повернули на запад и начали подниматься по узкой улице Марéшаль Фош позади собора к отделению Hôтель-дю-Дюé и офисам Pr éfet. ‘Так что на самом деле это было не понижение в должности как таковое", - добавил он. ‘Скорее, смещение акцента знаменитости с премьер-министра’.

Они остановились у ворот Государственного совета и пожали друг другу руки, и Прéфет Верн протиснулся через кованое железо в мощеный двор за ним, чтобы раствориться в своей собственной административной империи. Энцо пересек площадь напротив собора легким шагом. Субботний рынок закончился, и грузовик с большими вращающимися щетками убирал débris. Он достиг кирпичных арок Ла Галле у подножия площади Жан-Жака Шапу и вошел через задний вход на крытый рынок, засунув руки в карманы. Мимо poissonerie, где подают свежую рыбу, выложенную на колотый лед; магазин вина Le Chai, где вы можете сами наполнять тару из огромных чанов из нержавеющей стали; месье Шевалин, мясник; мясная лавка, где Энцо иногда покупал предварительно приготовленные блюда азиатской кухни. Продавец вина махал рукой и кричал салют . Мясник позвонил и сказал, что у него только что принесли очень нежное филе-миньон. Но Энцо не покупался. Он просто наслаждался возвращением. Где все было в известном количестве и все были знакомы. Такой контраст с враждебной анонимностью Парижа.

Его хорошее настроение длилось ровно столько, сколько потребовалось ему, чтобы открыть дверь своей квартиры и споткнуться обо что-то, притаившееся в тени холла. Это было тяжело и неподатливо и попало ему прямо в голень. Он выругался и увидел, что это был металлоискатель Бертрана.

Это было там еще до его поездки в Париж, неожиданно появившись однажды ночью, когда Энцо направлялся пропустить стаканчик перед сном в кафе Le Forum. На лестничной площадке он столкнулся с Бертраном, который баюкал существо с длинной шеей и дискообразной головой в сильных мускулистых руках.

Энцо никогда не делал никаких попыток скрыть свое неодобрение этого молодого человека с его торчащими светлыми волосами и бессмысленными кусочками металла, пронзающими бровь, нос и губу. ‘Какого черта...!’

‘Привет, папа’. Яркое, улыбающееся лицо Софи, появившееся из-за плеча Бертрана, заставило Энцо на мгновение забыть о своем раздражении. Это случалось почти каждый раз. Всякий раз, когда он не ожидал ее увидеть, и она заставала его врасплох, он всегда видел в ней ее мать. Эти яркие темные глаза, ее эльфийское личико, длинные иссиня-черные волосы, веером рассыпающиеся по плечам. И воспоминания о Паскаль захлестывали его, сильные и меланхоличные. Единственной чертой Софи, в которой можно было опознать его, была светлая прядь в ее волосах, идущая назад от левого виска, не такая ярко выраженная, как у него, хотя нельзя было ошибиться в упрямстве, которое они оба разделяли с одинаковой энергией. ‘Ты не возражаешь, если мы оставим это здесь на пару дней?’ - спросила она. ‘У мамы Бертрана нет места, и специалисты по охране труда будут возражать, если он оставит его валяться в спортзале’.

Несмотря на свою антипатию к Бертрану, Энцо никогда не мог заставить себя долго сердиться на свою дочь. ‘Что, черт возьми, это такое?’ - спросил он.

‘Металлоискатель. Бертран купил его по дешевке в магазине brocante . Сейчас они есть у многих детей. С тех самых пор, как они нашли те старинные римские монеты на берегу реки над мостом Луи-Филиппа. Знаешь, они стоят целое состояние.’

‘Это ненадолго, месье Маклауд", - пообещал Бертран. "Только до тех пор, пока я не смогу освободить место в гренье моей матери’.

Но, как свидетельствовала боль в его голени, она все еще была там. Энцо взглянул на свои часы. Сейчас было далеко за полдень, но дверь спальни Софи была плотно закрыта, и он подумал, что она, вероятно, все еще спит. Дети! Они ничего не думали о том, чтобы проспать всю свою жизнь. Почему-то казалось преступлением, когда ты прожил дольше, чем тебе осталось, думать о том, чтобы впустую потратить одно мгновение своей молодости. Оно ушло прежде, чем ты это осознал. Он подумал об этом самом известном стихе из Рубайята Омара Хайяма.

Движущийся палец пишет: и, написав,

Движется дальше: ни все твое благочестие, ни остроумие

Должны заманить его обратно, чтобы отменить половину строки,

И все ваши слезы не смоют ни слова из этого.

Это тоже казалось особенно подходящим Жаку Гайяру. Хотя он был уже немолод, судя по всему, он обладал избытком как благочестия, так и остроумия. И ни слезы, ни время не смыли его крови, пролитой на ступенях алтаря Святого ÉТьен дю Мон. Это придало Энцо еще большей решимости найти своего убийцу. Он толкнул дверь в переднюю комнату, чтобы посмотреть, закончили ли рабочие.

День прошел в хаосе. Уврие сняли книжные полки вдоль дальней стены и беспорядочно сложили сотни книг на столах и стульях и на большей части свободного пространства на полу. На их месте была установлена огромная белая доска размером три на два метра. Энцо с удовлетворением посмотрел на нее и начал расчищать путь, чтобы добраться до нее. Ему нужно было бы освободить немного места на столе, чтобы установить свой компьютер.

С лестничной площадки раздался стук в открытую дверь, и женский голос позвал: ‘Месье Маклауд?’

‘Вот здесь’.

В дверях появилась молодая девушка примерно того же возраста, что и Софи. Как только Энцо увидел ее, он понял, почему она здесь, и мысленно проклял свою забывчивость. Она не была уродливой девушкой, но физически неуклюжей, крупной, не будучи высокой. У нее было то, что в Шотландии назвали бы хорошими бедрами для деторождения. На ней были джинсы, туго обтягивающие их, и футболка с V-образным вырезом, обтягивающая груди, которые один из коллег-лекторов Энцо однажды похотливо описал как похожие на дыни-канталупы. У них была склонность привлекать к себе внимание, и, к своему стыду, Энцо не раз замечал, что его взгляды прикованы к ним. У нее было красивое лицо и очень длинные, темные, волнистые волосы, которые она часто завязывала сзади в свободный хвост. Ее щеки горели розовым румянцем смущения.

‘Извините, месье Маклеод…Надеюсь, я вам не помешал’.

‘Николь’. Энцо поднял обе руки, сдаваясь. ‘Прости, я совсем забыл. Ты знаешь, все было ... ну....’ Он оставил попытки найти оправдания. ‘Я просто забыл, вот и все’.

‘Я знаю. Я был в больнице. Они ничего об этом не знали’.

‘Ну, они бы не стали. Потому что у меня так и не нашлось времени поговорить с доктором дю Коком’.

‘Они сказали, что я опоздал, и они уже набрали своих студентов на лето’.

‘Черт", - пробормотал Энцо себе под нос.

‘Только я вроде как на это рассчитывала. Ты знаешь, из-за денег’. Она опустила глаза в пол, слишком смущенная, чтобы встретиться с ним взглядом. ‘Простите, я не знал, что еще делать или куда еще пойти’.

‘О Боже. Николь, прости меня’. Ему хотелось обнять ее и сказать, что все будет хорошо. Но он не был уверен, насколько близко эти груди позволят ему подобраться, и в любом случае он знал, что все будет не в порядке. К настоящему времени рабочие места студентов повсюду были заняты. Он сильно подвел ее. И тогда на него снизошло вдохновение, и он импульсивно сказал: ‘Послушай…почему бы тебе не прийти и не поработать у меня здесь?’ Почти сразу, как только эти слова слетели с его губ, он пожалел о них. Как он мог ей заплатить? Он предположил, что если выиграет пари — по тысяче евро каждому от пиарщика éфета и начальника полиции, — то сможет позволить себе щедро заплатить ей. Если нет ... что ж, с этим он столкнется позже.

Она удивленно подняла глаза, смущение внезапно сменилось приливом медленно разгорающегося удовольствия. ‘Для тебя?’

‘У меня есть своего рода проект, над которым я работаю этим летом. Мне бы не помешал помощник. Кто-нибудь умный. Кто-нибудь, хорошо разбирающийся в компьютерах и Интернете’.

‘Ну, это я", - с готовностью сказала она.

‘Я знаю’.

‘Я был в Сети с тех пор, как себя помню. Вы знаете, “Николь звонит миру”.’

Энцо кивнул, думая, что это определенно ошибка. Она могла быть его самой способной ученицей, и не было никаких сомнений в ее академическом блеске. Но также не было сомнений в том, что ей не хватало определенных навыков общения. Ее воспитание в качестве единственного ребенка на отдаленной ферме в горах в Авероне не подготовило ее к утонченной студенческой жизни в четвертом по величине городе Франции. Ее первый год в Тулузе был тяжелым, не в последнюю очередь из-за жестокости некоторых ее сокурсников.

‘О", - сказала она, внезапно опустив глаза. ‘Но где я остановлюсь? Это слишком далеко, чтобы ехать’.

Возможно, подумал Энцо, это был выход. ‘Здесь есть свободная комната", - сказал он, с трудом веря, что произнес это вслух. Но, в конце концов, он подвел ее.

Ее настроение снова поднялось. ‘Я не разочарую вас, месье Маклеод. Я обещаю’. А потом она спросила: ‘Что это за проект?’

Энцо вздохнул. ‘Это трудно объяснить, Николь. Почему бы тебе не пойти домой и не упаковать чемодан сегодня вечером, а вернуться завтра? Я объясню утром’.

Когда он провожал ее, сонная Софи вышла из своей спальни, завернутая в махровый халат. Она потянулась, чтобы поцеловать Энцо в щеку. ‘Что происходит?’ - спросила она, глядя на Николь и моргая, прогоняя сон из глаз.

Энцо сказал: ‘Софи, это Николь. Она студентка Поля Сабатье’. И, обращаясь к Николь: ‘Софи - моя дочь’.

Николь прикрыла рот рукой, чтобы подавить смешок. ‘Что ж, это облегчение’. А затем она протянула руку, чтобы пожать Энцо. ‘До завтра, месье Маклауд’.

Когда Николь ушла, Энцо вернулся к работе и во второй раз попал голенью в металлоискатель Бертрана. ‘Господи Иисусе, Софи! Ты можешь избавиться от этой проклятой штуки?’

‘Прости, папа, я хотела отнести это в комнату для гостей. Я сделаю это сейчас’.

‘Нет", - быстро сказал Энцо. ‘Там будет Николь’.

Софи посмотрела на него так, словно у него было две головы. ‘Та девушка?’ Энцо неловко кивнул. ‘Папа, что происходит?’ Она последовала за ним в гостиную. Французские окна были открыты, и с площади внизу врывался горячий воздух.

‘Это всего на несколько недель’.

‘Недели!’

‘Я обещал устроить ее на летнюю работу в больницу и забыл. Теперь ей слишком поздно искать что-то еще’.

"Так она говорит’. Софи была настроена крайне скептически. ‘Папа, я видела, как она смотрела на тебя снизу вверх. Она без ума’.

‘Не говори глупостей, Софи. Конечно, она не такая’. Энцо был возмущен. ‘Она родом с крошечной фермы на холме в Авероне, и ее родители изо всех сил пытались устроить ее в университет. Ей нужна была эта работа. Я у нее в долгу. Итак, она собирается помочь мне с делом Жака Гайара.’

Софи смягчилась, взяла его за руку и сжала ее. ‘Папа, ты слишком мягок для своего же блага’. Она посмотрела на него глазами своей матери. ‘Как ты собираешься ей заплатить?’

‘Мне просто нужно выиграть пари, вот и все’.

Почти впервые Софи осознала хаос, царивший в séjour . Она высвободилась из объятий отца и огляделась. ‘Что здесь происходит?’

Энцо окинул взглядом стопки книг и перевел взгляд на белую доску. ‘Это моя боевая комната’, - сказал он. ‘Это место, где я собираюсь сразиться с убийцей Гайяра’.

III

Софи ходила в тренажерный зал, где Бертран проводил курсы по всему, от танцев до тяжелой атлетики, и Энцо снова был в полном распоряжении. Компьютер был установлен на столе, провода тянулись повсюду — к настенной розетке, телефону, принтеру. Он загрузил фотографии со своей цифровой камеры и распечатал их одну за другой. Все пять предметов, найденных в сундуке под площадью Италии с черепом Гайяра. Теперь он прикреплял их к своей недавно установленной белой доске. Примерное изображение Беллина, вырезанное с первой страницы Libération , было приклеено к верхнему левому углу. Вверху по центру он поместил бедренную кость, вверху справа - пчелу. Он приклеил лентой раковину, старинный стетоскоп и Порядок питания к нижней части доски, расчистил место в своем любимом кресле с откидной спинкой и откинулся на спинку, уставившись на них. Пачка фломастеров лежала поверх стопки книг под доской, готовая для записи его первоначальных мыслей. Но он не хотел торопиться. Сначала он хотел очистить свой разум. Ему нужно было избавиться от всех предубеждений и позволить этим пяти загадочным фрагментам занять свое место в его мыслях. Это должен был быть долгий путь, и он хотел сделать как можно меньше неправильных поворотов. Он потянулся к своей гитаре и начал наигрывать медленный, заунывный блюз из двенадцати тактов, и, закрыв глаза, обнаружил, что Гайяр смотрит на него в ответ из призрачных теней своего мертвого черепа.

Глава седьмая

Я

Николь ждала его среди пустых столиков пиццерии воскресным утром, когда он вернулся с завтрака в кафе Le Forum. Она была рада его видеть. ‘Привет, месье Маклауд’. Она проигнорировала его протянутую руку и наклонилась, чтобы поцеловать его три раза, поочередно в щеки. Он был захвачен врасплох. Это было обычное французское приветствие между мужчинами и женщинами, знакомыми друг с другом, но необычное между преподавателем и студентом. Он подумал, что, возможно, Софи была права насчет Николь.

Ее чемодан был огромным и очень тяжелым, и она позволила Энцо отнести его на второй этаж. Обойдя металлоискатель, он занес чемодан в ее комнату. Она посмотрела из окна на нагромождение крыш позади квартиры. ‘Это прекрасно. Лучше, чем любая работа в больнице’.

Пока она распаковывала вещи, Энцо объяснил предысторию дела Гайяр. Для ее дальнейшего просвещения он оставил на прикроватном столике экземпляр книги Раффина, а также свою статью на первой странице в Libération об идентификации черепа. Глаза Николь широко раскрылись. ‘Значит, мы собираемся быть чем-то вроде детективов?’

‘Именно’.

‘О, вау. Это потрясающе’.

‘Это серьезная работа, Николь. Мы говорим здесь об убийстве человека. И об убийце или убийцах, которые все еще на свободе’.

‘Хорошо", - сказала она, желая поскорее начать. ‘Тогда давайте возьмем их’.

Он усадил ее за компьютер в s éjour, и она спросила: "У нас широкополосный доступ?’ Энцо кивнул. ‘Хорошо. Я не знаю, как кто-то еще может работать с коммутируемым доступом. Это ооочень медленно. Какой поисковой системой вы пользуетесь?’

‘Погугли’.

‘Хорошо, я тоже".

Энцо пробрался через книги, разбросанные по полу, к белой доске. ‘Вот как я собираюсь это сделать", - сказал он. По всей доске я прикрепил фотографии предметов, найденных вместе с черепом. Как вы можете видеть, я уже начал делать пометки под каждым из них. Каждый раз, когда мы приходим к правильному выводу о каком-либо из них, мы отмечаем это где-нибудь в центре доски, обводим это и проводим линию от предмета, который вызвал эту мысль. Затем мы будем искать связи либо между мыслями, либо между предметами, и мы нарисуем больше стрелок и кругов. Теория заключается в том, что мысль, на которую указывает большинство стрелок, является ключом к разгадке.’

Николь задумчиво смотрела на доску, и ее интеллект взял верх над незрелостью. ‘Почему ты думаешь, что это головоломка?’

‘Потому что должна быть причина для того, чтобы эти вещи были там. Какое-то послание. Оно должно быть. Каждый предмет похож на загадочную подсказку’.

‘Зачем убийце понадобилось оставлять сообщение?’

‘У меня нет ни малейшего представления. Но в данный момент меня это не волнует. Первое, что нужно расшифровать послание. Вы можете видеть, я начал делать заметки о своих первых мыслях’.

‘Тогда вам лучше рассказать мне о них’.

‘Хорошо, давайте начнем с бедренной кости’. Под ней он написал "Анатомический скелет". Полиция уже выяснила, что это, вероятно, взято с анатомического скелета, используемого в демонстрационных целях в медицинских школах. Маленькие отверстия, просверленные с обоих концов, предназначались для соединения костей вместе. И теперь я думаю, почему? В чем смысл этой кости? Иногда в примитивных обществах подобные кости использовались в качестве оружия. Вот почему я написал "Дубинка" с орудием убийства? в скобках.’ Он поднял руку. ‘Но не обращайте на это слишком много внимания. Не было никаких признаков черепно-мозгового повреждения черепа. Это была просто первоначальная мысль. И нет никакой особой причины, по которой я начал с кости ’. Он двинулся вдоль доски. ‘Но именно после этого на меня снизошло мое первое откровение’.

‘Хорошо", - сказала Николь. ‘Я люблю откровения’.

Энцо указал сначала на раковину морского гребешка, а затем на пчелу. "Что-нибудь из этого для тебя значит?’

Николь на мгновение задумалась. ‘Разве Наполеон не использовал пчелу в качестве своей эмблемы? Я вижу золотых пчел, вышитых на синем бархате. Что-то в этом роде’.

‘Хорошая девочка. А как насчет раковины?’

- Кокиль Сен-Жак... ’ задумчиво произнесла Николь.

‘Ладно, на этом я тебя остановлю. Почему это называется Кокиль Сен-Жак?’

Николь нахмурилась. ‘Что-то связанное с паломниками, не так ли?’

‘Совершенно верно. Со времен раннего средневековья паломники со всей Европы следовали тропами через юго-западную Францию в Галисию на северном побережье Испании, в место под названием Компостела. Предполагалось, что святой, которого мы по-английски называем Джеймсом, а вы по-французски Жаком, приземлился там вскоре после смерти Христа. Saint-Jacques de Compostelle.’

Николь яростно стучала по клавиатуре. ‘Да, вот и мы’. Она открыла страницу на веб-сайте о маршрутах в Компостелу. "Компостела с Кампо Стелла , поле звезд. Очевидно, обезглавленное тело Сен-Жака Старшего было найдено там в 44 году нашей эры’. Она подняла голову, глаза ее сияли. “Обезглавлены! Это еще одна подсказка?’

Энцо задумчиво наклонил голову. Они определенно искали тело без головы. ‘Возможно’.

Она снова повернулась к экрану. ‘Вау, этот парень изображен рядом с Христом на большинстве картин "Тайной вечери". Здесь говорится, что тело было выброшено на берег из каменной лодки на пляж, покрытый раковинами морских гребешков, и именно так раковина стала символом паломничества.’

Энцо сказал: ‘По этому поводу идут споры. Некоторые люди говорят, что паломники приносили с собой раковины, чтобы показать, что они достигли моря. Вы, должно быть, видели раковины морских гребешков, вырезанные на каменных перемычках домов в деревнях по всей этой местности.’

Николь кивнула. ‘Да, у нас над дверью есть такой. Я никогда не знала почему’.

‘Они говорят, что паломники просили воды, когда проходили мимо, и что ее им давали в раковинах, которые они приносили с собой. Если у вас над дверью была вырезана раковина, это означало, что вы готовы предоставить паломникам еду и питье, даже постель на ночь.’

Она снова отстукивала что-то, пока он говорил, и резко сменила тему. ‘Хорошо…Вот кое-что о Наполеоне и пчелах’. Она ухмыльнулась. ‘Я был прав’. И она прочитала: ‘Во время своей коронации в качестве императора в 1804 году Наполеон украсил свою императорскую мантию золотыми фигурками пчел, которые были обнаружены в гробнице Хильдерика Первого. А его тронный зал в Фонтенбло заполнен шелками и парчой, украшенными драгоценными золотыми пчелками’. Она оторвала взгляд от экрана и сморщила носик. ‘Почему у него был пунктик насчет пчел?’

‘Существует легенда, что Бонапарту посоветовали жениться на Жозефине и усыновить двух ее детей, потому что предполагалось, что они происходят из рода Меровингов — потомков Христа. Ему сказали, что это сделает его частью этой линии. Чилдерик был сыном короля франков Меровея, первым из рода и предположительно прямым потомком Марии Магдалины. Когда в средние века, более чем через одиннадцать столетий после его смерти, гробницу Чилдерика вскрыли, в ней оказалось триста золотых копий медоносных пчел. Он пожал плечами. ‘Это одна история, но кто знает. Пчела также имеет определенные королевские коннотации. Королеве служат трутни. Маточное молочко. Возможно, это то, что ему понравилось. Он снова повернулся к доске. ‘В любом случае, держитесь за эти мысли’. Он поднял свой маркер и написал Napoléна под пчелой, а Сен-Жак и Паломники под раковиной морского гребешка. Затем он снова повернулся к Николь. ‘ Итак, ракушка и пчела - это что? - спросил я.

‘Символы", - просто сказала она.

‘Вот именно. Итак, если эти два предмета являются символами, было бы разумно предположить, что остальные предметы также являются символами или, по крайней мере, символизируют что-то, а не важны сами по себе’.

‘Я понимаю, что вы имеете в виду’. Она уставилась на доску, где он написал "Старое лекарство" рядом со старинным стетоскопом. ‘Значит, стетоскоп сам по себе не имеет никакого значения. Он символизирует что-то вроде ранней медицины’. Она нахмурилась. ‘Когда был изобретен стетоскоп?’

‘Понятия не имею’.

‘Что ж, давайте посмотрим, сможем ли мы это выяснить’.

Энцо прошел обратно через комнату, чтобы встать у нее за спиной, пока она запускала Google. Она ввела антикварные стетоскопы в окно поиска и нажала клавишу возврата. Поиск выдал сто четыре результата, первым из которых был сайт под названием АНТИКВАРНЫЕ МЕДИЦИНСКИЕ ИНСТРУМЕНТЫ. Николь выбрала его и открыла веб-сайт, озаглавленный "АЛЕКС ПЕК — МЕДИЦИНСКИЙ АНТИКВАРИАТ". Она быстро пролистала страницу вниз, чтобы найти первое упоминание о старинных стетоскопах , но это был всего лишь список ранних типов и производителей. Она пролистала дальше до второго упоминания и здесь нашла ссылку на два конкретных типа стетоскопов. Она нажала на первый, и открылась страница, посвященная стетоскопу Laennec. Она зачитала запись. ‘Монофонический стетоскоп Laennec 1820-х годов выпуска, состоящий из трех частей из кедра. Бла-бла-бла...’ Она бегло просмотрела остальные, затем: ‘Рен &##233; Теофиль Гиацинт Лаэннек — с 1781 по 1826 год — изобрел стетоскоп примерно в 1816 году’. Она сделала паузу. ‘Как раз то, что я всегда хотела знать. Хотя на самом деле это мало о чем нам говорит’.

‘Это дата", - сказал Энцо. ‘1816’. И он пошел отметить ее на доске рядом со стетоскопом. Он слышал, как Николь стучит по клавиатуре позади него. И затем восклицание.

‘О, Боже мой!’

Энцо встревоженно обернулся. ‘Что это?’

Ее лицо раскраснелось от волнения. ‘Я ввела полное имя Лаеннека в поисковую систему, и первая из примерно тысячи ссылок, которые появились, была на Католическую энциклопедию. Вы не поверите в это. В записи для Лаеннека говорится, что во время учебы в Париже он стал учеником доктора Корвизара, которого здесь называют великим врачом Наполеона.’ Она подняла голову, глаза ее сияли. ‘Наполéвперед!’

Энцо ухмыльнулся. ‘Умная девочка’. Он немедленно повернулся и в центре доски жирными буквами написал: Доктор Наполéон . Под этим имя Корвизарт . Он нарисовал круг вокруг имен и указал стрелками на круг как со стетоскопа, так и с пчелы.

‘А как насчет бедренной кости?’ Спросила Николь. ‘Если это действительно фрагмент анатомического скелета, то это тоже медицинский намек, не так ли?’

‘Ты прав", - сказал Энцо и нарисовал еще одну стрелу от бедренной кости к кругу в центре доски. Так что теперь на нее указывали три стрелки. ‘Это работает", - сказал он. "Это то, что должно было произойти’.

А потом они заходят в тупик.

Николь провела следующий час, просматривая десятки веб-сайтов об этом враче. За этот час они узнали почти все об этом человеке, но ничего такого, что принесло бы просветление. Приводились слова Наполеона о нем: “Я не верю в медицину, но я верю в Корвизарт”.

‘Кажется, я помню, что где-то читал, что у Наполеона была язва, и он ужасно страдал от геморроя", - сказал Энцо.

Николь скорчила гримасу. ‘ Месье Маклеод! Слишком много информации!’

Энцо откинулся в кресле с откидной спинкой и уставился на доску, прислушиваясь к стуку клавиатуры Николь, отсчитывающей секунды его жизни. Какое отношение к делу может иметь доктор Наполеон? Он позволил своему взгляду блуждать по Порядку либерального рациона. Возможно, у него был веб-сайт. Он сделал мысленную пометку попросить Николь проверить, когда она закончила с Корвизартом. А затем он подумал о дате, выгравированной на обратной стороне медали. 12 мая 1943 года. Возможно, это была знаменитая дата в истории Франции. Он попросил бы Николь проверить и это. Иногда улицы или площади во Франции назывались в честь важных дат. Он отправился на поиски своего плана улиц Парижа среди нагромождения книг, в конце концов нашел его и просмотрел в поисках улицы с названием 12 мая 1943 года. Но безуспешно.

Софи вышла из своей комнаты поздним утром с затуманенным лицом и опухшими глазами. Она едва обратила внимание на Николь. ‘Я ухожу к Бертрану", - сказала она. ‘Увидимся позже, папа’. И она ушла прежде, чем Энцо успел сказать ей, чтобы она взяла с собой металлоискатель.

‘В Париже есть улица Корвизар", - внезапно сказала Николь, как будто ее мысли текли в том же направлении, что и у Энцо. Она смотрела на экран. "И отель "Корвизарт". И лицей "Корвизарт", все на той же улице. О, и еще здесь есть остановка m é tro под названием Corvisart. На зеленой линии. Всего в одной остановке от площади Италии.’

Энцо выпрямился. - Итальянская площадь? - спросил я. Он вскочил с кресла, подошел к белой доске и написал: Улица, Отель, школа, M étro, один под другим, и обвел их кружком. Затем он указал на них стрелкой из Corvisart . ‘Мы к чему-то приближаемся, Николь. Если голова была похоронена в катакомбах под площадью Италии, возможно, все остальное тоже где-то там. Есть ли какой-нибудь способ узнать, есть ли туннели под улицей Корвизар?’

‘Давайте посмотрим....’ Николь вызвала Google и ввела Catacombes, а затем info, открыв список из примерно двух с половиной тысяч ссылок. Первым в списке был сайт, рекламирующий официальный тур catacomb в Денфер-Рошро. Но они выиграли с тем, что было ниже. Ссылка привела их к www.catacombes.info, и жуткая музыка немедленно начала наполнять комнату.

‘Что это, черт возьми, такое?’ Спросил Энцо.

‘Они разместили саундтрек на веб-сайте, чтобы немного создать атмосферу", - сказала она.

Энцо пришел взглянуть на это. На сайте были яркие оранжевые и белые буквы на черном фоне. Николь навела курсор на фотографию крышки люка с синим кружком вокруг букв IDF. Она нажала на нее, и крышка люка скользнула в сторону, вызвав появление новой страницы со ссылками на страницу приветствия, страницу истории, страницу фотографий и несколько других.

‘Попробуйте страницу с фотографиями", - сказал Энцо. Николь щелкнула по ссылке, которая привела их на страницу с картой, на которой прослеживались периферийные границы Парижа и маршрут Сены через город. На нем также были обозначены районы, где было обнаружено наибольшее количество туннельных сетей. Энцо указал на тринадцатый округ. ‘Вот где находится площадь Италии’. Николь навела на нее курсор, и область туннелей на карте немедленно выделилась зеленым. Она нажала, и они перешли на другую страницу с подробной картой сети туннелей ниже. Энцо ахнул. ‘Salle des carriers ! Я был там.’

Николь навела курсор на зал перевозчиков, щелкнула по нему, и они перешли на другую страницу, заполненную фотографиями туннелей, ведущих в зал, зловеще освещенный стратегически расположенными свечами.

‘Это необыкновенно", - сказал Энцо. "Кто-то проделал огромную работу, чтобы собрать этот сайт воедино’.

Николь вернула их к карте и отыскала на ней площадь Италии. Почти вся сеть располагалась непосредственно к северу или востоку от нее. Ни один из туннелей не простирался достаточно далеко на запад, чтобы выйти на улицу Корвизар. ‘Не похоже, что под Корвизаром есть какие-либо туннели", - сказала она. ‘По крайней мере, если верить этой карте’.

Энцо был разочарован. ‘Возможно, мне придется вернуться в Париж и самому взглянуть на эту улицу Корвизар’.

‘Это довольно длинная улица’. Николь посмотрела на карту. "И вообще, не забегаешь ли ты немного вперед?" Я имею в виду, мы все еще не знаем, какое значение имеет раковина морского гребешка, или Порядок питания, или дата на обратной стороне.’

Энцо кивнул. ‘Нет, ты прав’. Было хорошо, что рядом был кто-то еще, кто помогал ему сосредоточиться. Он почувствовал, как у него заурчало в животе, и посмотрел на время. Был полдень. После двадцати лет во Франции он приобрел типично французские биологические часы, которые сообщали ему, когда пришло время обедать. ‘Я спущусь вниз, чтобы съесть пиццу. Ты идешь?’

Но внимание Николь все еще было приковано к экрану перед ней. ‘Um...no Спасибо. Я на диете’.

‘Оу. Ладно. Ну, в холодильнике есть всякая всячина, если проголодаешься’.

II

Энцо заказал простую "Маргариту" в ресторане La Lampara, расположенном под апартаментами. Он запил это квартой винного ружа и половиной бутылки Бадуа и уставился сквозь деревья напротив, мимо машин на площади, на арки Ла Галле, закрытого сейчас на обед. Столики во всех ресторанах и кафе были заполнены, группы и пары, местные жители и отдыхающие наслаждались едой и компанией. Даже после всех этих лет Энцо так и не привык ужинать в одиночестве, и у него выработалась привычка есть быстро и расплачиваться. Никогда не было причин задерживаться. Но сегодня у него была более насущная причина ускорить процесс. У него было ощущение, что они были почти на расстоянии вытянутой руки от убийцы Гайяра.

Когда он вернулся в квартиру, он застал Николь в состоянии возбуждения, ее грудь гипнотически вздымалась, когда она сказала ему, что, по ее мнению, Корвизарт завел их в тупик.

‘Почему?’ Спросил Энцо.

‘Потому что мы думали, что вся эта медицинская чепуха, приведшая нас к Наполеону, должна была привести нас к Корвизарту, потому что он был личным врачом Наполеона’.

‘ И что? - Спросил я.

‘Итак, у Наполеона был другой врач. Гораздо более известный’. Она пролистала историю недавно посещенных веб-сайтов и вспомнила страницу, которую нашла во время обеда. ‘Доктор Доминик Ларри’.

‘Что такого замечательного в Ларри?’

‘Он произвел революцию в медицинском обслуживании на поле боя. Он был пионером хирургии ампутации, ввел машины скорой помощи для вывоза раненых с поля боя и концепцию сортировки при их лечении. Наполéон назначил его главным хирургом французской армии, и он сопровождал Напол éон в его экспедициях в Египет, Палестину, Сирию, Германию, Польшу и Москву. Он стал бароном в 1810 году.’

Энцо пожал плечами. ‘Почему ты думаешь, что он более значим, чем Корвизарт?’

‘Хорошо, просто послушай’. И она начала читать. ‘Имя Ларри по-прежнему ассоциируется с ампутацией плечевого сустава, средиземноморской желтой лихорадкой и перевязкой бедренной артерии ниже паховой связки’. Она подняла глаза, ее лицо сияло. ‘Бедренная артерия. Так вы назвали бедренную кость, не так ли? Бедренная кость’.

Энцо с сомнением склонил голову в знак согласия. ‘Ну, да. Но это кажется немного тонким, Николь’.

‘Ах, но подождите, это еще не все. Вот лучшая часть. Он родился в Пиренейском Полуострове и изучал медицину под руководством дяди, который был хирургом в Тулузе.’

Впервые это вызвало интерес Энцо. ‘Тулуза?’

Николь ухмыльнулась ему. ‘Я думала, это тебя заинтересует. Я проверила. Тулуза была одним из самых важных мест остановки на пути паломников в Компостелу’. Она отошла от компьютера и прошла мимо Энцо к доске. Она взяла маркер другого цвета, вывела Corvisart под надписью "Доктор Наполéон" . "Если мы вместо этого сделаем этот Ларри..." - и она записала название, - "... мы сможем указать на него стрелками из бедренной кости, пчелы, стетоскопа и раковины морского гребешка’. Она нарисовала стрелки.

Энцо взял у нее ручку. ‘И мы можем добавить кое-что еще’. Он написал на доске "Тулуза", обвел ее кружком и нарисовал к ней стрелки из Ларрея и из раковины морского гребешка. "Итак, теперь у нас есть четыре стрелы, направленные через Ларри, и вторая из ракушки, все они ведут в Тулузу’ . Это было гораздо ближе к дому, чем Энцо мог себе представить — всего в часе езды к югу от Каора. Возможно ли, что останки Гайяра были доставлены аж в Тулузу? И если да, то почему?’ Он отступил назад и заново осмотрел доску. ‘Мы еще не ознакомились с Порядком распределения свобод’.

‘У них есть веб-сайт", - сказала Николь и направилась обратно к компьютеру. ‘Я нашла его, пока тебя не было’. Она начала стучать по клавиатуре. ‘Хотя мне это показалось не очень интересным’. Она вывела сайт на экран и прочитала: "Орден свободы" - второй национальный орден Франции после ордена Почетного легиона, учрежденный генералом де Голлем, лидером движения за свободную Францию, Указом номер семь, подписанным в Браззавиле 16 ноября 1940 года. Вступление в орден предназначено для награждения отдельных лиц, военных и гражданских организаций за выдающиеся заслуги в усилиях по освобождению Франции и Французской империи.’ Она вздохнула и щелкнула по ссылке на карту сайта, которая открыла еще десятки ссылок. ‘Там есть ссылки на всевозможные страницы об истории Ордена, хронологии, официальных текстах…Вы можете загрузить PDF-файл с именами всех тысяч тридцати восьми получателей Ордена. Есть даже список только тех получателей, которые все еще живы. Который, без сомнения, нуждается в регулярном обновлении.’

Энцо задумался об этом. ‘А дата? 12 мая 1943 года?’

‘На сайте нет ссылки на это’.

‘Можете ли вы поискать в Google только дату?’

‘Конечно’. Она ввела дату в окно поиска и нажала клавишу возврата.

Энцо стоял у нее за плечом, когда на экране появились первые десять результатов из трехсот пятидесяти девяти. Он застонал. "Слишком много ссылок, чтобы их просмотреть’.

‘Нам нужно смотреть только на тех, кто кажется интересным’. Она начала быстро просматривать их, по-видимому, способная читать их гораздо быстрее, чем Энцо. Первый сайт, который она затронула, был посвящен капитуляции немецких и итальянских войск в Тунисе 12 мая 1943 года. Многие другие сайты также были связаны с тем же событием. Но Энцо не мог увидеть никакой связи. Николь продолжала листать. В тот день была опубликована какая-то нацистская документация об антисемитизме, о командующем итальянской армией, получившем повышение, о швейцарском композиторе, дата рождения которого была такой. Николь перешла ко второй странице. Несколько ссылок вели на немецкие сайты, которые ни один из них не мог прочитать. Ничто не казалось важным, пока Николь не перешла на страницу номер три. И она выскочила у них с экрана — предпоследняя ссылка. ORDRE DE LA LIBéRATION. Николь тихонько вскрикнула и нажала на ссылку.

Они снова оказались на веб-сайте Ордена, на странице биографии одного из награжденных медалью. Солдата французской армии звали Éдуар М éрик. Там была его черно-белая фотография, на которой он был одет во что-то похожее на старое суконное пальто поверх формы. Между пальцами у него горела сигарета, а под густой копной растрепанных волос светилась легкая загадочная улыбка. Николь быстро прокрутила его жизнь. В двадцатых годах он проходил подготовку в военной школе Сен-Сир. Он провел два года в Германии, прежде чем его перевели в Марокко, где он был ранен в бою в 1926 году. Тогда он, казалось, оставался в Северной Африке в различных должностях вплоть до Второй мировой войны, когда он привел марокканское подразделение французской армии к победе над немцами в Тунисе. 11 и 12 мая 1943 года он и его люди подавили последнее сопротивление немецких и итальянских войск, захватив большое количество пленных и значительное количество оборудования.

И Энцо, и Николь были разочарованы. ‘И это все?’ Спросила Николь.

‘Похоже на то’. Энцо почесал в затылке. ‘Это даже не очень конкретная дата. Это 11 и 12 мая. И я не уверен, какое отношение имеет Тунис ко всему остальному, что мы придумали.’ Он глубоко вздохнул. ‘Я все равно отмечу это название, поскольку мы больше ничего не придумали’. И он подошел к доске и написал Éдуар М éрик рядом с медалью. Он слышал, как Николь все еще стучит по клавиатуре.

‘Знаешь, что странно?’ - спросила она, а затем ответила на свой собственный вопрос. ‘Вы можете вернуться на главный веб-сайт со страницы M éрика, но, похоже, на сайте нет ссылки на него. Что очень странно. Я имею в виду, я предполагаю, что если есть страница биографии для M & # 233; ric, то должны быть страницы для всех остальных. Но я не вижу никакого способа получить к ним доступ.’

‘Может быть, мы оба устали, Николь", - сказал Энцо. ‘У меня болит мозг, так что, возможно, я не слишком ясно мыслю. И, возможно, ты тоже. Почему бы нам не сделать перерыв?’

‘Хорошая идея’. Николь, казалось, просветлела. Она перевела компьютер в спящий режим. ‘Что ты хочешь сделать?’

‘Я ничего не хочу делать. В этом весь смысл’. Энцо откинулся в кресле с откидной спинкой. Пара бокалов красного вина за обедом всегда вызывали у него сонливость после обеда. ‘Я собираюсь ненадолго закрыть глаза. Может быть, ты хочешь пройтись по магазинам или еще что-нибудь’.

Николь мрачно покачала головой. ‘У меня совсем нет денег’. И Энцо почувствовал укол вины. ‘Может быть, я пойду повидаться с Одлайн. Ты помнишь Оделин, не так ли?’

Энцо уже начал дрейфовать. ‘Нет’.

‘Она учится у тебя на первом курсе в классе биологии. Мы всегда сидим вместе. Ее родители живут здесь. У нее летняя работа на заправочной станции ....’

* * *

Он почувствовал мягкое дыхание на своем лице, и тыльная сторона ладони нежно провела по его щеке. Он открыл глаза и увидел ее такой, какой она была все эти годы назад. Такой, какой он ее помнил.

‘ Паскаль, ’ прошептал он, и она нежно поцеловала его в лоб.

‘Это Софи, папа", - услышал он ее голос и, вздрогнув, сел. Софи сидела на подлокотнике его кресла. Воздух был очень теплым, на площади внизу все еще было многолюдно, хотя тени деревьев удлинялись к востоку. ‘Как долго ты спал?’ - спросила она.

Он моргнул, все еще не придя в себя. - Который час? - Спросил я.

‘После шести’.

И он с ужасом осознал, что проспал в кресле почти четыре часа. Поездка в Париж отняла у него больше сил, чем он думал. ‘Слишком долго’.

‘Где находится Амазонка?’

‘ Что? - спросил я.

‘Николь’.

‘Она не Амазонка’.

‘Она похожа на одного из них’.

‘Она ничего не может поделать с тем, как она сложена. И, в любом случае, женщины-амазонки отрезают себе правую грудь, чтобы не мешать натягивать тетиву лука’.

‘Совершенно верно", - сказала Софи. ‘В этой области у нее нет недостатка ни в чем’.

‘Она поехала навестить подругу’. Он тяжело поднялся со стула.

‘Значит, вы двое планируете провести уютный вечер вместе?’

‘Не будь смешной, Софи’. Сон никак не улучшил его настроения. ‘И я не думаю, что ты почтишь нас своей компанией сегодня вечером?’

‘Я иду на концерт с Бертраном’.

‘Конечно, вы такие’. Его голос был полон сарказма. Он взял мятую льняную куртку, натянул ее поверх футболки и направился в холл.

Софи последовала за ним. ‘Папа, почему ты так плохо относишься к Бертрану?’

Но он не хотел вдаваться в это прямо сейчас. Он заметил металлоискатель и пнул его ногой. ‘Потому что он оставляет для меня мины-ловушки в моем собственном доме’. Он повернулся к ней лицом. ‘Софи, если эта штука не уберется отсюда к тому времени, как я вернусь, я выброшу ее в окно’. Он открыл дверь на лестничную площадку.

‘О, папа...’

‘ Я серьезно. ’ И он направился вниз по лестнице.

III

Ночь едва ли могла быть яснее. Млечный Путь был подобен дыму, размазанному по небу. Крохотные огоньки горели во тьме, инкрустируя ее подобно драгоценным камням, каждый из которых был солнцем со своей собственной солнечной системой. Их миллионы. Возможности других форм жизни, существующих где-то там, во Вселенной, казались бесконечными. И все же ощущение одиночества Энцо было почти сокрушительным.

Мон-Сен-Сир был не столько горой, сколько самым высоким холмом в округе. Он находился на южной стороне реки Лот, в нижней части петли, которая определяла и содержала Кагор. И отсюда город раскинулся внизу, почти у ног Энцо, его огни разгоняли темноту и отражались в воде. На дальней стороне петли он мог видеть освещенные прожекторами башни моста Валент é, а далеко за ним, прорезая холмы, свет фар на автотрассе, ведущей на юг, к Тулузе.

Здесь была огромная радиомачта, увешанная антеннами и спутниковыми тарелками, телескоп для дневных туристов, чтобы с высоты поближе рассмотреть Кагор. Энцо сидел на скамейке под балюстрадой, и Мон-Сен-Сир отвесно обрывался под ним. Он пришел сюда в ту ночь, когда она умерла. Тогда казалось, что нет причин продолжать жить. Он был поглощен горем и жалостью к себе, его тянуло к пропасти. Он отказался от всего ради нее, и теперь она ушла. Но, как будто зная, что ему понадобится причина, она оставила ему одну. Крошечную частичку себя. Маленький розовощекий кричащий комочек с заплаканными глазами, завернутый в пеленальные одеяла, который он едва мог заставить себя взять на руки. И когда он сидел здесь той ночью, борясь со своими самыми темными демонами, она была единственным светом в очень темном месте. Свет, возвращающий его к здравомыслию, ответственности, к жизни.

С тех пор он часто приходил сюда. Это было место, которое символизировало надежду, место, где он знал, что каким бы одиноким он себя ни чувствовал, он не был одинок.

Сегодня вечером он слишком много выпил в Le Forum, а затем поужинал в одиночестве в крошечном бистро на площади Свободыéрацион. Он не хотел возвращаться в квартиру, проводить вечер наедине с Николь, слушать разговор девятнадцатилетней девушки, испытывать ужасное искушение от этих мускусных грудей. Алкоголь имел обыкновение ослаблять решимость. И это было не то, с чем он смог бы жить при холодном свете дня. И, итак, вот он здесь, этой жаркой летней ночью, в том же месте, где был почти двадцать лет назад. Ничего особенного не изменилось, за исключением того, что он стал почти на двадцать лет старше, розоволицая комочка была на пороге женственности, и он по-прежнему был один.

Однако сегодня вечером он боролся с разными демонами. Убийство человека. Его убийца или убийцы. У него было ощущение, что их, должно быть, было больше, чем один. Внести расчлененный труп свиньи в церковь, а затем самостоятельно унести тело Гайяра казалось монументальной задачей для одного человека. И если их было больше одного, то это было не просто убийство, а заговор с целью убийства. Для чего должна была быть какая-то веская причина. Возможно, что-то, что знал Гайяр, и что его убийцы не хотели, чтобы он раскрыл. Они успешно заставили его исчезнуть, скрывая в течение десяти лет тот факт, что он был убит, так что никто никогда не искал причины. До сих пор.

Самыми загадочными вещами были подсказки, оставленные черепом. Ибо Энцо не сомневался, что это были именно они. Но какая возможная причина могла быть у них, чтобы оставить их в багажнике — багажнике, который, как они явно надеялись, никогда не будет найден? И куда, черт возьми, они привели бы, если бы Энцо действительно был способен когда-либо расшифровать их значение?

Он услышал шум машины, подъезжающей к дому через деревья позади него, и вздохнул. Он больше не был один. В последние годы смотровая площадка стала популярным местом для молодых людей, которые приносят свои копии . Романтическое место для соблазнения на заднем сиденье. Энцо неохотно поднялся со скамейки и пошел по тропинке между деревьями обратно к тому месту, где он оставил свою машину у баскетбольных площадок. Он не хотел, чтобы его обвинили в шпионаже за ухаживающими парами. Он увидел, как фары автомобиля пронеслись мимо радиомачты и остановились у балюстрады. Двигатель заглушили, фары погасли, и, оглядываясь назад, Энцо мог видеть силуэты молодой пары через заднее ветровое стекло, когда их головы соприкоснулись в поцелуе. И ему стало интересно, бывала ли здесь когда-нибудь Софи. Это навело его на мысль о Бертране, и он почувствовал укол гнева из-за того, что его дочь забрал у него такой расточитель. Клянусь Богом, она заслуживала лучшего?

Он сел в свою машину и завел двигатель, развернулся при лунном свете и проехал несколько сотен метров вниз по склону, прежде чем включить фары. Не было смысла пугать молодых влюбленных.

* * *

Когда он вернулся, в квартире было темно. Было уже за полночь. Софи еще не было дома. Дверь ее спальни была приоткрыта, и он мог видеть лунный свет, падающий на смятые простыни ее пустой кровати. Дверь Николь была закрыта. Он на мгновение прислушался снаружи и услышал ее нежное дыхание, почти мурлыканье. Она спала. Он тихо прошел в свою комнату и тихонько прикрыл дверь. Он быстро разделся в лунном свете, который струился по крышам и через его открытое окно, и скользнул в постель.

Долгое время он лежал, думая о французских медалях, золотых пчелах и стетоскопах. О Наполеоне и врачах. Прежде чем погрузиться в неглубокий, беспокойный сон. Он снова вынырнул, когда услышал, что вошла Софи, и взглянул на электронные часы у кровати. Было четверть третьего. Он никогда не мог по-настоящему заснуть, пока не знал, что она дома. Она вошла в свою комнату, тихо прикрыв дверь, и он услышал, как она двигается, раздеваясь, а затем скрип ее кровати, когда она забиралась в нее. Что она нашла в Бертране?

А потом ему приснилась кровь на затемненном алтаре. Огромные лужи крови, почерневшие от темноты. Он поднял глаза и увидел, что с креста над головой капает вода, который внезапно накренился вперед, с грохотом приземлившись на алтарь. И он, вздрогнув, сел. Его сердце бешено колотилось. Он что-то слышал. Не падающий крест в его сне. Что-то реальное. Что-то, что разбудило его. Он посмотрел на часы. Прошел почти час с тех пор, как он услышал, как вошла Софи. Затем это повторилось. Звук был такой, как будто что-то упало на пол. И это было в квартире.

Энцо выскользнул из кровати и подошел к двери, очень медленно приоткрыв ее. Он мог видеть через лестничную площадку, что дверь Софи была закрыта. Как и дверь Николь. А потом в гостиной скрипнула половица, и Энцо увидел тень, скользнувшую по дверному косяку. Кто-то двигался в séjour .

Глава восьмая

Я

Энцо оглядел свою комнату в поисках чего-нибудь, что он мог бы использовать в качестве оружия. Но ничего такого, что бросалось бы в глаза сразу. Он думал о Раффине и его Истории мира и был бы благодарен даже за это. В конце концов он остановился на одном из своих тяжелых зимних ботинок, которые он схватил со дна шкафа. Он зажал его в правой руке, на уровне головы, и осторожно пробрался в зал, одетый только в боксерские трусы.

Он так и не удосужился запереть входную дверь и уже некоторое время собирался починить систему домофона внизу. Теперь он молча проклинал себя по обоим пунктам. Луна светила в задней части квартиры, и поэтому свет уличных фонарей с площади падал клиньями через французские окна. Они неровно лежали на заваленном книгами полу séjour, направляясь к открытым двойным дверям, ведущим в холл.

Энцо слышал, как кровь стучит у него в ушах. Это было так громко, что он был уверен, что незваный гость тоже сможет это услышать. Он увидел, как тень пересекла его поле зрения, и понял, что должен нанести удар, пока на его стороне внезапность. Он быстро двигался по коридору и зацепился голенью за что-то твердое и острое, и вскрикнул от боли, когда его швырнуло вперед, головой в séjour . Его голова погрузилась во что-то мягкое и податливое, и он услышал громкое хрюканье. И он, и незваный гость растянулись на полу. Энцо обнаружил, что лежит сверху на крупном мужчине, хрипло дышащем ему в лицо. Запах чеснока и несвежего алкоголя был почти невыносимым.

Энцо сам был крупным мужчиной, подтянутым за годы езды на велосипеде, но руки покрупнее схватили его за плечи и оттащили в сторону. Злоумышленник взревел и, прежде чем Энцо смог пошевелиться, оказался на нем сверху. Огромный, сокрушительный вес. Теперь Энцо почувствовал запах тела, отвратительную вонь застарелого пота, и у него не было выбора, кроме как вдыхать его, когда он задыхался. Он почувствовал руки на своем горле, грубые пальцы, похожие на ржавую сталь, и он в отчаянии потянулся, чтобы вонзить пальцы в лицо мужчины, ища его глаза, и обнаружил огромную копну жестких волос. Он схватил две пригоршни и потянул изо всех сил. Его нападавший взвыл, ослабил мертвую хватку на шее Энцо и попытался освободиться от хватки за его волосы.

Внезапно комнату залил свет. Яркий, желтый, электрический свет, и оба мужчины замерли в середине схватки.

‘Папа!’ - в отчаянии закричал девичий голос. Они оба оглянулись и увидели Николь, стоящую в дверном проеме. На ней была короткая, почти прозрачная ночнушка, под которой отчетливо просматривалась линия ее груди и бедер.

Человек, сидевший сверху на Энцо, издал почти дикий вой боли. "Путан!’ - завопил он, слюна собралась у него на губах, и он замахнулся на лицо, находящееся непосредственно под ним. Энцо повернул голову, пытаясь избежать удара, но кулак нанес ему скользящий удар по скуле, высоко, чуть ниже левого глаза. В его голове вспыхнули огни.

‘Папа!’

Мужчина снова огляделся. На этот раз Софи стояла рядом с Николь, обнаженная под махровым халатом, который она придерживала на себе. Глаза мужчины чуть не вылезли из орбит.

‘Их двое! Ты, грязный салауд!’ И он снова замахнулся, на этот раз левой рукой, попав Энцо чуть ниже уха. Звук, так же как и свет, взорвался в голове Энцо.

Но этого было недостаточно, чтобы заглушить крик Софи, когда она ударила нападавшего своего отца крепко сжатым кулаком прямо в глаз, а затем нанесла левый хук, который попал ему прямо в нос. Мужчина взревел, и кровь брызнула у него из лица. Энцо воспользовался шансом сбросить его с себя, и он вскарабкался на колени. Комната закружилась, и он не смог встать.

‘Папа, что, во имя всего святого, ты делаешь?’ Николь закричала на мужчину.

‘Я знал, что он замышляет недоброе!’ Он зажимал нос, кровь сочилась сквозь его пальцы, слезы текли из обоих глаз.

‘Вы отец Николь?’ Энцо был медлительнее, чем мог бы быть при других обстоятельствах. Но все еще недоверчивый. ‘И вы подумали...’ Он дико замахал рукой на Софи, которая стояла, тяжело дыша, и была готова нанести еще больший ущерб, если потребуется. ‘Господи Иисусе, чувак! Это моя дочь. Ты действительно думаешь, что я стал бы устраивать какое-то любовное гнездышко с Николь прямо под носом у собственной дочери?’

Отец Николь растерянно моргал, глядя на него, сидя на полу среди книг Энцо, истекая кровью и задыхаясь.

‘Вы можете проверить, как устроен сон, если хотите. Христос Всемогущий! За какого извращенца вы меня принимаете?’

Николь прошлась по комнате, ее лицо было красным, как свекла, от унижения. Она сильно провела рукой по лицу своего отца. Энцо увидел в этом силу и поморщился. Он не хотел бы быть объектом гнева Николь. ‘Как ты смеешь!’ - закричала она на своего отца. ‘Как ты смеешь так унижать меня! Я ненавижу тебя!’ И она повернулась и убежала обратно в свою комнату, глубокие рыдания застревали у нее в горле, когда она уходила.

Софи опустилась на колени перед Энцо и взяла его лицо в ладони. ‘Ты в порядке, папа?’

Энцо накрыл ее руки своими и пристально посмотрел ей в лицо. ‘Я в порядке, Софи’. И он сжал ее запястья. ‘Спасибо’. За ней, в холле, он увидел металлоискатель Бертрана. Именно об него он споткнулся в темноте и врезался в незваного гостя. Бертран! Снова этот приступ гнева. Но он не мог сердиться на Софи. Без ее вмешательства Бог знает, какой вред мог бы причинить ему отец Николь. ‘Иди спать, любимая. Я разберусь с этим.’

‘Вы уверены?’

Энцо кивнул. ‘Продолжайте’.

Софи неохотно встала. Она сердито посмотрела на мужчину, чей нос она, скорее всего, сломала, и промаршировала обратно через холл в свою спальню.

Энцо оперся на стопку книг и с трудом поднялся на ноги. У него кружилась голова, а лицо казалось опухшим и покрытым синяками. Его волосы до плеч были взъерошены. Он провел по ним руками, отводя их с лица. Фермер тоже с усилием поднялся с пола. Двое мужчин стояли, пошатываясь, и свирепо смотрели друг на друга.

Отец Николь вытер окровавленную руку о брюки и протянул ее Энцо для рукопожатия. ‘Pierre Lafeuille.’

Энцо мгновение поколебался, затем пожал протянутую руку. Что еще оставалось делать? ‘Энцо Маклауд’.

Лафейль кивнул, его глаза бесцельно метались по комнате, стараясь избегать взгляда Энцо. ‘Я думал...’

‘Я знаю, что ты подумал", - перебил его Энцо. ‘Ты был неправ’. И он почувствовал мгновенный укол вины, вспомнив мимолетное искушение грудей-дынь. Он посмотрел на окровавленное лицо фермера. ‘У тебя все еще идет кровь. Нам лучше тебя вымыть’.

Лафей последовал за ним через séjour, через арку в столовую. Барная стойка для завтрака отделяла столовую от кухни, и Энцо поставил на нее большую миску и вскипятил чайник. Когда все закипело, он налил в миску воды с дезинфицирующим средством и протянул отцу Николь комок марлевой повязки. Фермер грязными руками окунул марлю в воду и размазал кровь по всему лицу. Энцо бросил ему полотенце. ‘Виски?’ он спросил.

‘Никогда не пробовал", - сказал Лафей.

‘Что?’ Энцо не мог в это поверить.

"Мы сами делаем чернослив вьей на ферме. И пуаре . Нет необходимости покупать коммерческий продукт’.

‘Что ж, похоже, сейчас самое подходящее время для того, чтобы попробовать. Я бы определенно не отказался от чего-нибудь выпить". Лафейль кивнул, вытер лицо и наблюдал, как Энцо налил две щедрые порции янтарного Glenlivet в короткие, массивные стаканы и добавил немного воды. Энцо взял бутылку, поднял свой бокал и направился обратно через séjour к своему глубокому креслу. Лафей последовал за ними, сжимая стакан в одной руке, а нос в другой. ‘Убери эти книги с того стула и присаживайся", - сказал Энцо. Оба мужчины сели, и Энцо поднял свой бокал. ‘За дочерей’. И впервые Лафейль выдавил улыбку.

‘Дочерям’.

И они сделали большой глоток из своих стаканов с виски, так что Энцо очень быстро пришлось их снова наполнить. ‘Тебе нравится?’

Лафейль кивнула. Затем: ‘Мне жаль. Она моя маленькая девочка. Она очень ценная’.

Энцо был тронут. Казалось неуместным, что такой крупный мужчина, как Лафейль, выражает такие нежные эмоции. ‘Они все такие’.

‘Я никогда раньше не был в Каоре’. Лафейль жил не более чем в ста километрах отсюда. ‘Никогда нигде не был. Я скучал по национальной службе, потому что мой отец умер и больше некому было управлять фермой. Это самое далекое место, где я когда-либо был от дома ". Энцо посмотрел на него свежим взглядом. На нем были толстые синие брюки paysan и мятая хлопчатобумажная куртка поверх клетчатой рубашки с открытым воротом. Его плоская кепка была засунута в один из карманов куртки. Его руки были огромными, покрытыми шрамами лопатами, и он выглядел достаточно сильным, чтобы тянуть плуг самостоятельно.

‘Я был напуган, когда Николь поехала в Тулузу", - сказал он. ‘Ее мать поехала с ней искать жилье. Я не хотел, потому что боялся, что если увижу, что это за место, то не отпущу ее ’. Казалось, он был вынужден излить душу. Возможно, подумал Энцо, он чувствовал, что должен объясниться с человеком, которого только что пытался задушить. ‘Когда она сказала мне, что переезжает к тебе на лето, потому что ты хочешь, чтобы она у тебя работала, я знал, что она верит в это. Но я не верил’.

Энцо с сожалением провел рукой по щеке. Он почувствовал опухоль на левой щеке, и прикосновение было болезненным. ‘Нет, я, вероятно, тоже не стал бы. Честно говоря, месье Лафейль, я предложил ей работу только потому, что обещал устроить ее в больницу и забыл. И я знал, что ей нужны деньги.’

Лафейль густо покраснел и немедленно поднялся на ноги. ‘Тогда я прямо сейчас заберу ее к себе домой’.

‘Нет, нет", - быстро сказал Энцо. ‘Она отлично справляется. Мне действительно нужен кто-то с ее способностями. Она умный ребенок’.

‘Нам не нужна благотворительность’.

‘Конечно, вы этого не делаете. Но мне действительно нужна Николь. Даже спустя всего один день я понимаю, насколько трудным был бы этот проект без нее. Вот, позвольте мне наполнить ваш бокал ...’

Крупный фермер на мгновение заколебался, затем снова неохотно сел и протянул свой стакан. Энцо щедро наполнил его, и несколько минут двое мужчин пили в молчании.

‘Трудно быть отцом", - наконец сказал Энцо.

‘Это правда", - согласился Лафей. ‘Как зовут вашу девушку?’

‘Софи’.

‘Где ее мать?’

‘Она мертва’.

Лафейль посмотрел на него с переоценкой в глазах. ‘Ты сам ее вырастил?’ Энцо кивнул. "Боже мой, я бы никогда не смог вырастить Николь без ее матери’.

Энцо пожал плечами. ‘Ты учишься этому. Иногда трудным путем’. И легкая улыбка на мгновение мелькнула в его глазах. ‘Ей было около двенадцати лет, - сказал он, - однажды утром она собиралась в школу, и ее лицо было все раскрасневшееся. Она сказала мне, что у нее были судороги и ее подташнивало. И я подумала, боже мой, у нее начинаются месячные. Думаю, с такими вещами обычно сталкиваются матери.’

Лафейль усмехнулся. ‘Нет, если ты вырос на ферме. Ты узнаешь об этих вещах еще до того, как научишься ходить’.

Энцо ухмыльнулся. ‘Да, ну, у нас, горожан, все по-другому’.

‘Так что же вы сделали?’

Я усадил ее и начал объяснять это ей в терминах, которые, как я думал, она могла понять. Ничего слишком подробного. И она слушала и торжественно кивала, пока я рассказывал о домах. И когда, в конце концов, я закончила, она сказала: “Ты говоришь о менструации? Потому что у меня начались месячные в прошлом году”.’

Лафейль засмеялся, и у него снова пошла кровь из носа. Он промокнул ее марлей. ‘Putain ! Это бесценно!’

И так они сидели и пили виски, пока не осушили бутылку, разговаривая о своих девушках. И когда на небе появился первый свет, Лафей неуверенно поднялся на ноги. ‘Мне нужно вернуться и подоить коров’.

‘Вы не можете вести машину в таком состоянии’.

‘Я ездил и в худших условиях. В любом случае, в этот час на дорогах никого нет. Я убью только себя’.

‘Позволь мне хотя бы приготовить тебе кофе’.

Неохотно Пьер Лафейль остался еще на полчаса, пока Энцо вливал в него горячий черный кофе и пытался протрезветь. Наконец, его больше нельзя было удерживать. Энцо проводил его до площади. Небо на востоке окрасилось бледно-желтым сиянием, но город все еще спал. Лафей пожал ему руку. ‘Это была честь для меня, месье Маклауд’.

‘Это был незабываемый опыт, месье Лафейль’.

Лафейль ухмыльнулся и сел в свой потрепанный Deux Chevaux . Оно нездорово закашлялось, когда он повернул ключ, но с ревом ожило, и звук его эхом разнесся по площади. Энцо смотрел, как она, извиваясь, удаляется по улице Жоржа Клемансо к церкви Святого Урсисса. Это будет долгая сотня километров.

Глава девятая

Я

Снаружи город начинал оживать. Он слышал работу дворников и мусорщиков, рычание мотора машины, которая мыла тротуары, большие круглые щетки, вращающиеся вдоль сточных канав. Он услышал, как фургоны буланже отправились за первыми поставками, и в прохладном утреннем воздухе повеяло теплом и дрожжевым запахом свежего хлеба. Муравьи-коммерсанты прибывали, чтобы открыть кафе и бары, первые автомобили предъявляли права на свои парковочные места на площади, и надо всем этим возвышался неистовый щебет птиц, спрятанных среди листьев платанов.

Энцо облокотился на перила у открытых французских окон и посмотрел вниз, на площадь. Солнце начало склоняться над крышами на востоке. В голове у него стучало, а лицо болело. Теперь до него донесся запах кофе и сигаретного дыма, и он снова погрузился в séjour . Момент, когда он мог бы вернуться в постель, пришел и прошел. Сон казался маловероятным после насыщенной событиями ночи, и Порядок в обществе снова начал его раздражать. Он задумчиво посмотрел на доску и имя Эдуарда Мéрика, которое он написал рядом с фотографией медали. И он вспомнил, как Николь жаловалась, что, хотя она смогла вернуться на главный веб-сайт со страницы биографии М é рика, на самом сайте, похоже, не было ссылки на него. Или к любой другой биографии, которая, несомненно, существовала.

Он сел за компьютер и нажал пробел. Экран засветился. По крайней мере, один из них хорошо выспался. Он нашел домашнюю страницу организации "Порядок свободы и #233; рацион", и меню в левой части страницы предложило ему ссылку на "Товарищей по свободе и#233; рацион" . Он нажал на нее, и на его экране загрузился и открылся документ на пятнадцати страницах. Он состоял из трех колонок. В левой колонке были перечислены имена тысячи тридцати восьми награжденных медалью. В средней колонке были указаны их фамилии, а в правой колонке - дата вручения медали. Но список был составлен в алфавитном, а не хронологическом порядке. Итак, Энцо попросил свой компьютер выполнить поиск по дате 12/05/43 . Появилось сообщение следующего содержания: В документе не обнаружено никаких вхождений . Его сердце упало. Еще один тупик. Затем он понял, что даты в правой колонке дают полный год. Поэтому он сделал еще один поиск, на этот раз запросив 12/05/1943 . Всплыло имя Андре é Мунье . Энцо был взволнован. Ему была предоставлена возможность повторного поиска. Он воспользовался ею. И появилось другое имя. Philippe Roques . Он снова искал. Других имен не было. Итак, и Андре Мунье, и Филипп Рок были награждены Орденом свободы в один и тот же день — 12 мая 1943 года.

Энзо вернулся на главную страницу и нашел то, что Николь пропустила накануне — дополнительный список ссылок в разделе "Товарищи по свободе", который вел к биографиям отдельных людей. Он нажал на нее. На длинной странице были перечислены все имена в алфавитных группах. Энцо выбрал букву М и сразу же перешел к списку имен, начинающихся с этой буквы. Их были десятки. Он просмотрел их несколько раз с растущим чувством разочарования. По какой-то причине Андре é Мунье в списке не значился. Он вернулся в Google и попросил его выполнить поиск в Интернете по Андре é Мунье и Порядку свободы é рациона в том же режиме. Они вместе оказались в начале очень короткого списка, и ссылка привела Энцо на пустую страницу биографии на веб-сайте Ордена. В сообщении ему сообщили, что эта биография в настоящее время недоступна.

Он проклял свое невезение и вернулся на страницу со списком алфавитных группировок и нажал на букву R. Там было шесть строк имен. Филипп Рокес появился в середине четвертой строки. Он нажал на имя, и перед ним материализовалась биография Рокеса вместе с фотографией. У Рокеса было старомодное лицо с квадратной челюстью, аккуратно расчесанные на пробор темные волосы и круглые очки в черепаховой оправе. На его лице была едва заметная улыбка, он смотрел в камеру слева, в обоих глазах отражались огоньки. Он выглядел умным человеком, и его биография подтверждала это впечатление.

Рокес родился в Париже в 1910 году, изучал политологию, прежде чем стать парламентским корреспондентом. Он был призван в резерв в 1939 году, затем после перемирия яростно выступил против Пейтена и правительства Виши, пустившись в бега, чтобы попытаться установить контакт со Свободной Францией. Он был успешно вовлечен в создание сетей сопротивления в Кантале и в конечном итоге переброшен самолетом в Лондон, где де Голль доверил ему важную миссию. Он должен был вернуться во Францию и лично доставлять письма ключевым политическим фигурам. Он преуспел в своей миссии, и после того, как помог создать Национальный совет сопротивления, был отозван обратно в Лондон. Однако его самолет не смог приземлиться, и он был вынужден лететь кружным путем в Англию через Испанию. И тогда произошла катастрофа.

На железнодорожной станции Аргель на побережье Средиземного моря, почти в пределах видимости от Испании, он был арестован гестапо и доставлен в Перпиньян. За пределами штаб-квартиры гестапо он попытался сбежать и был дважды ранен.

Энцо снова посмотрел на фотографию Рокеса. Человек, который любил свою страну и делал все, что в его силах, чтобы обеспечить ее свободу, был застрелен на улице жестокими оккупантами, которые не разделяли ни его интеллект, ни его культуру. Сейчас его улыбка казалась печальной. Он не дожил до того, чтобы увидеть свою страну освобожденной от нацистской тирании.

Взгляд Энцо вернулся к заключительным абзацам истории Рокеса, и он почувствовал, как по его голове пробежали мурашки.

Громкий стук заставил его обернуться, и его волнение на мгновение прервалось при виде Николь, полностью одетой, стоящей в дверях со своим большим чемоданом рядом с ней. Она была очень бледна и избегала встречаться с ним взглядом. ‘Мне понадобится помощь, чтобы спуститься с моим чемоданом’.

Энцо был в замешательстве. ‘Куда ты идешь?’

‘Дома, конечно. Я едва ли могу остаться после того, что произошло прошлой ночью’.

Энцо пренебрежительно махнул рукой. ‘О, забудь об этом. Мы с твоим отцом во всем разобрались. Он хороший парень’.

Николь уставилась на него в изумлении. ‘Он избивал тебя’.

‘Да, ну, это понятно. Я бы, наверное, сделал то же самое’. Николь недоверчиво покачала головой, и Энцо сказал: ‘Посмотри на это с другой стороны. Это показывает, как сильно он тебя любит.’

Николь покраснела. ‘Ну, я бы хотела, чтобы он показал это как-нибудь по-другому’. Она наклонила голову и посмотрела на Энцо, как будто впервые. ‘О, твое бедное лицо. Вам нужен холодный компресс на эти синяки.’

‘Для этого слишком поздно’.

Но она уже направлялась на кухню и заметила пустую бутылку из-под виски и два стакана. ‘Вы двое пили?’

"У нас была пара’.

‘Пара? Бутылка пуста!’

"Ну, с самого начала там было не совсем полно народу’. Энцо удивился, почему он почувствовал необходимость защищаться.

Николь вернулась с кубиками льда, завернутыми в кухонное полотенце. ‘Вот’. Она приложила его к его ушибленной щеке.

Он поморщился. ‘Ой! Это больно!’ Ее большие, дрожащие груди были на уровне его глаз, и он на мгновение отвлекся от своей боли.

‘Я все еще чувствую исходящий от вас запах алкоголя", - сказала она. ‘Вам нужно выпить кофе и чего-нибудь перекусить’. И тут ей в голову пришла мысль. ‘Вы хотя бы вернулись в постель?’

‘Смотрите....’ Энцо убрал лед с лица. ‘Не обращайте на все это внимания’. Он кивнул в сторону компьютера. ‘Здесь я совершил прорыв’. Биография Рокеса и его фотография все еще были на экране.

Николь взглянула на него, ее интерес возрос. ‘Кто это?’

‘Philippe Roques. Награжден Орденом свободы 12 мая 1943 года. Он работал на Сопротивление, пока гестапо не поймало его на южном побережье. Он был застрелен при попытке к бегству у здания гестапо в Перпиньяне.’

Николь пожала плечами и снова ткнула льдом в лицо Энцо. ‘Так какое это имеет отношение к чему-либо?"

‘Ну, дело в том, что он умер не сразу. Его срочно доставили в больницу, где он скончался ранним утром’.

‘Я все еще не понимаю’.

‘Угадай, как называлась больница?’

Она нахмурилась и задумалась. А потом ее лицо просветлело. ‘ Сен-Жак?’

Энцо ухмыльнулся. ‘Я знал, что ты умный’. Он глубоко вздохнул. ‘Филипп Рокес скончался в больнице Сен-Жак в Перпиньяне. И помимо связи с нашей раковиной морского гребешка, знаете, почему это еще важно?’

Она покачала головой и пожала плечами. ‘Я не знаю…Есть ли в Тулузе больница под названием Сен-Жак?’

‘Et voilà !’

‘Ты шутишь?’

‘Я не такой. И держу пари, ты это знаешь, даже если не подозреваешь, что знаешь. Отель H ôтель-Дье Сен-Жак. Это большое здание из розового кирпича на западной стороне Пон-Неф, прямо на реке. Только это больше не больница. Некоторые его части сейчас открыты для публики, и я думаю, что там есть музей. Но изначально это была первая большая больница в Тулузе, построенная где-то в средние века и веками использовавшаяся как убежище паломниками, направлявшимися в Компостеллу.’ Несмотря на то, что отец Николь подвергся нападению, выпил слишком много виски и недосыпал, глаза Энцо сияли.

Он встал и заковылял через комнату к доске. Все его мышцы после ночных нагрузок начали затекать. Он взял ластик, стер Éдуар М éрик и написал Филипп Рок на его месте, рядом с фотографией медали. Затем он нарисовал стрелку прямо к кругу, который он очертил вокруг Тулузы, и написал H ôтель-Дье Сен-Жак под ней.

‘Все ведет сюда", - сказал он. ‘Все. Прямо или косвенно’. Он обернулся и увидел Николь на своем месте за компьютером, сосредоточенно стучащую по клавиатуре и уставившуюся на экран.

‘Вот мы и здесь’. Она торжествовала. ‘Вы были правы, сейчас там музей. La Musée d’Histoire de la Médicine de Toulouse. И в этом тоже есть абсолютный смысл старинного стетоскопа. На сайте есть кое-какая информация об этом месте ’. Она просмотрела ее. ‘Ах-ха!’ Она подняла глаза, ее лицо сияло, все воспоминания о прошлой ночи были давно забыты. ‘1 мая 1806 года больница стала Императорской медицинской школой. И это первый директор?’ Она не стала ждать, пока Энцо догадается. "Алексис Ларри — дядя Доминик Ларри, который также был назначен профессором анатомии’. Она понимающе кивнула. ‘Бедренная кость. Здесь даже есть картина Доминика Ларрея…извините, барон Доминик Ларре. Она скорчила гримасу. ‘Странный парень’. Она постучала еще по нескольким. ‘И это интересно. В одном из выставочных залов музея есть много материалов о нем’.

‘Тогда это должно быть там", - сказал Энцо.

‘Что имеет?’

Он неопределенно махнул рукой. ‘Я не знаю…Подсказка. Что-то, что приведет нас к останкам Гайяра.’

Николь выглядела испуганной. ‘Ты имеешь в виду, ты думаешь, что остальные части его тела там?’

‘Может быть’.

‘Как? Я имею в виду, как бы они доставили это в это место? Куда бы они это положили? Спрятать тело в музее было бы не совсем просто’.

Но у Энцо было вдохновение. ‘Подождите минутку. Все это место было закрыто на несколько лет в девяностых, пока его ремонтировали. Я помню, как проходил мимо него. Это было похоже на строительную площадку. Что может быть лучше места, чтобы спрятать тело?’ Он бросил пакет со льдом на стол и поднял сумку. ‘Пошли’.

‘Куда мы направляемся?’

‘Тулуза’.

‘Сейчас?’

‘Прямо сейчас’.

‘Как?’

‘В моей машине’.

‘Вы не в том состоянии, чтобы вести машину’.

‘Как и твой отец’.

‘Он никогда таким не бывает. Я не сяду с вами в машину, месье Маклауд’.

Энцо вздохнул. "Ну, а ты водишь машину?’

‘Конечно’.

‘Хорошо, тогда я сяду с тобой в машину’.

II

Еще не было десяти, когда Энцо и Николь сошли с métro в Сен-Сиприен и направились обратно по улице Р éпаблик в сторону реки. Они припарковались на два уровня ниже площади Капитолия, выехав на огромную мощеную пешеходную площадь с ее великолепным Тель-де-Виль на восточной стороне и длинной галереей магазинов с аркадами на западной. Несмотря на то, что в университетах были летние каникулы, Тулуза все еще оставалась городом молодежи, полным жизни. На каждом углу были бистро, кафе и бутики. Дети на велосипедах и роликовых коньках. La Ville Rose - так его назвали из-за характерного розового кирпича. Крыши зданий были мелкоскатными и покрыты римской черепицей в средиземноморском стиле. До самого Средиземного моря было меньше двух часов езды. Энцо не любил города. Но если бы ему пришлось жить в одном из них, он, вероятно, выбрал бы Тулузу.

Улица Р é паблик была длинной, узкой улицей. Некоторые кирпичные здания были отремонтированы и покрашены. Зеленые, розовые и персиковые, с серыми, бордовыми и бледно-зелеными ставнями. Это было сердце Латинского квартала города, который на самом деле был просто районом с большим количеством иммигрантов, в основном из бывших колоний.

Отель H ôтель-Дье Сен-Жак стоял на самом краю Гаронны, стены его подвальных помещений погружались в медленно текущую зеленую воду реки. По сути, он состоял из четырехэтажных зданий, окружавших с трех сторон длинный прямоугольный сад. Вход находился на углу улицы Вигери и улицы Р é паблик, он вел в западное крыло средневекового здания бывшей больницы и к небольшой автостоянке перед садами. На стене рядом с открытой стеклянной дверью две большие раковины морского гребешка обрамляли табличку с надписью "HôТЕЛЬ-ДЬЕ СЕН-ЖАК". К стенду с рекламой музея был приклеен большой плакат , на котором было изображено лицо человека, который показался Энцо похожим на шотландского барда Рабби Бернса. На самом деле, это была Доминик Ларри.

Мужчина в форме сидел на выступе открытого окна рядом с дверью и наблюдал за их приближением.

‘Мы ищем музей", - сказал Энцо.

‘Закрыто", - сказал мужчина.

‘Что?’ Энцо не мог в это поверить. Он посмотрел на часы. Конечно, к этому времени магазин должен быть открыт.

‘Закрыт по понедельникам и вторникам. Открыт через день с часу до шести’.

Энцо выругался. Был все еще только понедельник. А им и в голову не пришло проверить часы работы. Как они могли ждать еще два дня, чтобы попасть в музей?

Николь откинула свои длинные волосы с плеча и сделала кокетливый жест, которого Энцо никогда раньше от нее не видел. Он бы не поверил, что она на это способна. Ее отец был бы оскорблен. ‘Мы прошли долгий путь’. Она сделала большие глаза мужчине в форме. ‘Вы не могли бы открыться только для нас, не так ли?’

Мужчина позволил своему взгляду похотливо опуститься к ее трепещущей груди. А затем он поднял глаза. ‘Извините’. Очевидно, удовольствие от проявления своей власти перевесило очарование девушки с фермы.

‘Пошли’. Энцо повел разочарованную Николь обратно через ворота. Он был уверен, что когда-нибудь ее чары на кого-нибудь подействуют.

Они решили вернуться к Капитолию пешком и повернули налево через Новый мост. Над рекой они могли видеть крыши древнего центра города, возвышающиеся над жилыми домами и правительственными зданиями, нагромождение башенок и колоколен, странную смесь европейской и североафриканской архитектуры, которая каким-то образом уютно сочеталась в этом космополитичном старом городе. На дальнем берегу реки у причала были пришвартованы туристические круизные катера, а растафарианец в черной футболке и спортивных штанах практиковался в карате на полоске травы, за чем равнодушно наблюдала его старая овчарка. Любители бега трусцой с трудом пробирались по тротуару до того, как наступила дневная жара.

Тель-Дье Сен-Жак теперь был под ними, слева. Сад в его центре был окружен тщательно подстриженными липами. Лужайка была разделена на классические участки низкой ухоженной живой изгородью, а две колонны кустарников в форме яичных горшков создали травянистую аллею, протянувшуюся от фасада до задней части. Энцо едва взглянул на это. Его мысли были заняты их несчастьем. Зайти так далеко в расшифровке подсказок, быть на расстоянии вытянутой руки от решения и все же быть отвергнутым причудой времени открытия, было невыносимо. Он не представлял, чем ему заполнить следующие сорок восемь часов. Он даже не слушал Николь. Она начала обличительную речь о том, что ему нужно лучше заботиться о себе. Она отметила, что он все еще не завтракал. Он слишком много выпил. Он был слишком стар, чтобы ссориться с ее отцом. Было нелегко заглушить голос. Боже, помоги бедняге, который женился на ней! Конечно, была бы пара утешений. Хотя он сомневался, что этого будет достаточно, чтобы компенсировать остальное. Затем он почувствовал, как она тянет его за рукав. ‘ Что? ’ раздраженно спросил он, отдергивая руку.

‘Что это?’ Она указала вниз, на сады.

Энцо с раздражением посмотрел на просторы тщательно ухоженной зелени. Смысл существования какого-то идиотского садовника. ‘Это чертов сад!’

‘Нет, в дальнем конце, за линией кустов’.

Энцо посмотрел в том направлении, куда она указывала, и увидел нечто похожее на гигантское белое блюдце на самом верху лужайки. Он нащупал в карманах очки, но они торопились уйти, и он оставил их лежать на столе в séjour . ‘Понятия не имею. Почему?’

‘Ну, мне кажется, это очень похоже на гигантскую раковину морского гребешка’.

‘Что?’ Энцо изо всех сил пытался сфокусироваться на этом. ‘Давай пойдем и посмотрим’.

И они развернулись и пошли обратно к воротам. Человек в форме наблюдал за их приближением, и его глаза подозрительно сузились. ‘Все еще не открыто’.

Они прошли прямо мимо.

‘Эй, куда ты идешь?’

‘Прогулка в саду. Есть возражения?’

Розовые кусты в полном цвету окаймляли посыпанную гравием дорожку, которая вела их по периметру лужайки, и когда они приблизились к дальнему концу, стало очевидно, что глаза Николь не обманули ее. Огромная бетонная раковина в виде морского гребешка, около двух метров в поперечнике, была установлена в окружении лужайки и наполовину заполнена солоноватой зеленой водой. Сквозь слизь торчала ржавая труба.

‘Это фонтан!’ Сказала Николь. "Фонтан в форме кокиля Сен-Жак’. Хотя оказалось, что фонтан некоторое время не был в рабочем состоянии.

Энцо уставился на это. Идеальная раковина морского гребешка, ребристая и с чашечкой для удержания воды, функция, для которой сотни тысяч паломников на протяжении веков использовали ее. - Вот и все. ’ Его голос был чуть громче хриплого шепота, и ему пришлось прочистить горло.

‘Это что?’

‘Он должен быть здесь. Под панцирем’.

Николь сморщила нос. ‘Ты действительно так думаешь?’

‘Он, должно быть. Все привело нас к этому месту, Николь. Каждая из этих улик. Почему еще мы здесь стоим? Убийца, должно быть, имел доступ к планам реконструкции. Вероятно, они были доступны для публики в бюро планирования. Он должен был знать, где должен быть расположен фонтан из морских гребешков, и он похоронил тело прямо под ним. В то время это место было строительной площадкой. Вся территория вокруг, вероятно, уже была перекопана.’

Она задумчиво оглядела раковину. ‘Ну, и как мы собираемся это выяснить?’

‘Полиции придется это раскопать’.

* * *

На бульварах по обе стороны канала Миди, затененных от палящего солнца рядами деревьев с пыльными листьями, с грохотом проносились машины. Здание полиции, штаб-квартира Национальной полиции, находилось на углу бульвара Эмбушур и улицы Шоссас. Николь едва успела устроиться на террасе кафе "Les Zazous" за углом на авеню Минимес, когда увидела Энцо, несущегося к ней через дорогу. Его лицо было красным. Было бы трудно сказать, от жары это или от напряжения. Но, на самом деле, это был гнев. Он бросился на сиденье рядом с ней. ‘Ублюдки!’

‘ Что случилось? - спросил я.

‘Они думали, что я какой-то псих. Я даже не продвинулся дальше дежурного офицера’.

‘Что вы собираетесь делать?’

‘ Выпейте. Он подозвал официанта.

Николь понизила голос. ‘ Вам не кажется, что вы уже выпили достаточно алкоголя, месье Маклеод. У вас будет обезвоживание.

Официант стоял над ними. ‘Monsieur?’

"Два Перье с цитроном", - твердо сказала Николь, прежде чем Энцо успел открыть рот.

Энцо впился в нее взглядом. ‘Кто ты, моя мать?’

‘Не вымещай это на мне", - спокойно сказала она. ‘Это не моя вина, что они не воспримут тебя всерьез’. Она окинула его критическим взглядом. ‘Хотя это могло бы помочь, если бы ты не выглядел как бродяга’.

Энцо угрюмо уставился на древнюю кирпичную кладку кафе "glise des Minimes" напротив. Подошел официант с их напитками и оставил счет под стаканом Энцо. Он взглянул на это и хмыкнул. ‘Ха! Алкоголь был бы дешевле’.

Николь налила им обоим в стаканы газированной воды. "Так что ты собираешься делать?’

Он сделал глоток своего "Перье цитрон", почувствовал, как пузырьки щекочут ноздри, и на него снизошло внезапное вдохновение. ‘Я собираюсь надеть старый школьный галстук’.

‘Что вы имеете в виду?’

Он сделал большой глоток из своего стакана и встал, бросив на стол несколько монет. ‘Давай, выпей. Мы возвращаемся к кагору’.

III

Энцо толкнул тяжелые кованые железные ворота и прошел через мощеный двор. Административные здания отеля du D épartement возвышались вокруг него с трех сторон с крутыми серыми шиферными крышами. Он прошел через арку и, следуя указателю accueil, подошел к стойке регистрации.

‘Я бы хотел посмотреть на пиарщика", - сказал он молодой женщине за прилавком.

‘У вас назначена встреча, месье?’

‘Просто скажите ему, что месье Энцо Маклауду необходимо срочно с ним встретиться’.

Офис пиарщика Фета Верна находился на втором этаже, это была большая комната с тремя высокими окнами, выходящими во внутренний двор. Стена за его столом была задрапирована скрещенными триколорами. Там были его фотографии с президентом, премьер-министром, министром иностранных дел, гвардейцами. Его стол был огромным, и сам Пиарщик фет казался за ним почти маленьким. Солнечный свет золотыми косыми лучами падал на пол из полированного паркета и ложился на два кресла в стиле Луи Куаторзе и шезлонг, установленные вокруг низкого антикварного столика.

Пиарщик встал, чтобы пожать Энцо руку. ‘Мои сотрудники не привыкли к тому, что я принимаю визиты таких сомнительных личностей’. Он улыбнулся. ‘Что может быть такого срочного?’ Он махнул рукой в сторону одного из кресел Луи Куаторзе фотей, а сам сел в другое кресло, сложив руки на коленях. Энцо остался стоять.

‘Я знаю, где похоронены остальные части тела Гайяра’.

Пиарщик é фет Верн наклонил голову и поднял бровь. ‘Неужели?

‘Но мне нужна ваша помощь, чтобы доказать это’.

‘Все любопытнее и любопытнее’.

‘Мне нужно, чтобы полиция в Тулузе провела раскопки под фонтаном у старой больницы Сен-Жак. Но я не могу заставить их воспринимать меня всерьез’.

‘Я не удивлен’.

‘Но если бы пиарщик в Тулузе приказал им, они должны были бы это сделать, не так ли?’

‘И зачем ему это делать?’

‘Потому что ты попросил его об этом’.

Пиарщик фет задумчиво посмотрел на него. ‘И с чего бы ему меня слушать?’

"Потому что он почти наверняка еще один & #233; нарк , а вы, старинаны, держитесь вместе, не так ли? Одолжение здесь ответило взаимностью там. Я так понимаю, вы знаете своего коллегу в Гаронне?’

‘Естественно’. Его руки все еще были сложены на коленях, и он начал постукивать большими пальцами друг о друга. ‘Мне просто интересно, почему я попросил его сделать это?’

‘Потому что я прошу тебя’.

‘И это заставило бы меня спросить его, потому что?’

‘Потому что мы заключили пари, ’ сказал Энцо, ‘ что я не могу выяснить, что случилось с Жаком Гайяром и почему. Я полагаю, что к настоящему времени это, вероятно, довольно общеизвестно’.

Пиарщик é фет Верн слегка пожал плечами. ‘У таких вещей есть привычка распространяться’.

‘Так что, если вы откажетесь мне помочь, это может быть истолковано некоторыми людьми, не говоря уже о прессе, как ... ну, не будем придавать этому слишком большого значения, как заключение пари’.

Улыбка немного исчезла с глаз пиарщика é фета, и он поджал губы в тихом созерцании. ‘В вашей семье есть итальянская кровь, Маклауд, не так ли?’

‘Моя мать была итальянкой’.

‘Хммм. Есть какое-нибудь отношение к Макиавелли?’

IV

Дуговые лампы заливали сад светом, и розовое здание старинной больницы выделялось на фоне черноты полуночного неба. На мосту в теплом ночном воздухе собралась толпа, праздно удовлетворяя свое любопытство. Они понятия не имели, почему полицейские машины заполнили крошечную автостоянку внизу или что белые фургоны, которые они видели, принадлежали научной полиции . И они не могли видеть, что происходит за брезентовым барьером, воздвигнутым вокруг фонтана. Но они знали, что что-то происходит.

Гусеницы крана прогрызли некогда нетронутую лужайку, и он поднялся высоко над горизонтом Тулузы, когда его трос натянулся, поднимая огромный бетонный кокиль Сен-Жак над барьером. Муниципальный водопроводчик отсоединил трубы и отключил воду.

Мужчины в белых костюмах Tyvek бродили по участку, как призраки, направляя экскаватор в его мучительно медленном процессе раскопок, готовые приступить к работе при первом намеке на открытие, готовые при необходимости удалять сухую, осыпающуюся землю по крупинке за раз.

За барьером Раффин стоял рядом с Энцо, воротник его куртки был поднят, как будто вечер был холодным. Его руки были глубоко засунуты в карманы, и он наблюдал за происходящим со странным чувством профессиональной отстраненности. Он успел на первый рейс из Парижа после телефонного звонка Энцо. Все, что он сказал, было: ‘Вы уверены?’ И когда Энцо ответил: ‘На девяносто девять процентов’, он сказал: ‘Я уже в пути’. Он бросил любопытный взгляд на Николь, когда Энцо представлял их, но воздержался от комментариев.

Энцо посмотрел на бетонную оболочку, висящую над головой. В свете дуговых ламп она казалась почти сюрреалистичной, как будто парила. Он был напряжен от предвкушения и дурных предчувствий. Что, если он ошибался? Что, если там ничего не было? Его беспокойство усилилось при приближении начальника полиции города, приземистого, сурового на вид мужчины в униформе, плотно облегающей широкие плечи. У него были длинные бакенбарды, и он жевал спичку в уголке рта. Его остроконечная шляпа отбрасывала тень на его глаза. Он отвел Энцо в сторону и понизил голос. Он придвинулся поближе к уху, чтобы его было слышно сквозь рев двигателей. ‘Если это окажется погоней за несбыточным, месье, я спущу с вас шкуру, черт возьми. Высокопоставленные друзья или нет’. Очевидно, ему было неприятно получать приказы сверху.

Энцо наблюдал, как он снова неторопливо направился к группе офицеров, которые стояли и смотрели. У него пересохло во рту, и он пожалел, что не захватил с собой бутылку воды.

Затем крик перекрыл рев экскаватора. Один из призраков поднял руку, и сочлененный коготь перестал черпать. Оно дернулось и выкрутилось из ямы, рассыпая по пути песчаную почву. Другие призраки двинулись вперед, осторожно забираясь в яму, глубина которой теперь составляла более двух метров. Энцо, Раффин и Николь подошли ближе, когда криминалисты начали соскребать землю, по одному совку за раз, с угла металлического предмета, лежащего под углом в земле. Свет был перенесен внутрь, чтобы они могли лучше видеть, что они делали. Экскаватор заглушил мотор, и на стройплощадке воцарилась странная тишина. В ночном воздухе были слышны только звуки дыхания мужчин и скрежет лопаток.

Потребовалось почти пятнадцать минут, чтобы открыть жестяной сундучок. Он был того же военно-зеленого цвета, что и тот, который Энцо и Раффин видели в greffe в Париже. Потрепанный и забитый, и более ржавый, чем его близнец. Было ощущение, что все вокруг отверстия затаили дыхание, когда один из сотрудников научной полиции осторожно снял зажимы и открыл крышку. Он посветил фонариком внутрь сундука и увидел скелетообразные останки двух рук, лежащих бок о бок. Но на дне сундука были и другие предметы.

Фотограф-криминалист был осторожно спущен в яму, чтобы сделать фотографическую запись сундука и его содержимого, прежде чем главный призрак присел на корточки, чтобы рассмотреть их более внимательно тонкими пальцами с латексами. ‘Определенно похоже на две руки", - крикнул он. ‘Лучевая и локтевая кости обоих предплечий кажутся поврежденными. Какие-то шрамы или царапины. Каждая из рук, по-видимому, была аккуратно соединена от плеча до головки плечевой кости, хотя здесь также имеются повреждения кости.’ Затем он обратил свое внимание на то, что выглядело как прямоугольная деревянная коробка. ‘Это коробка для презентаций Mo ët et Chandon’. Нотки в его голосе отражали причудливую природу его слов. Он снял переднюю крышку, чтобы показать, что она наполнена древесной ватой - мелко скрученной древесной стружкой, упакованной вокруг бутылки шампанского. ‘Дом Периньон", 1990. Его никогда не открывали’. Теперь в его голосе слышался намек на недоверие.

Он закрыл крышку и поднял оловянное распятие, украшенное фигурой Христа. Оно было около пятнадцати сантиметров в длину. Он перевернул его, внимательно рассматривая. ‘На обороте что-то выгравировано’. Он достал маленький окуляр, чтобы увеличить изображение. ‘Это дата. 1 апреля. ’ Он посмотрел на все лица, смотревшие на него сверху вниз из-за края ямы. - Это шутка? - спросил Я.

‘Вы слышите, как мы смеемся?’ - мрачно сказал начальник полиции.

Офицер-криминалист положил распятие обратно на дно чемодана и поднял маленький диск, похожий на бронзовую монету. "Это булавка для лацкана’. Он осмотрел его. ‘Двое мужчин на одной лошади, рельеф спереди. Надпись по периметру’. Он снова воспользовался своим моноклем. "Sigilum Militum Xpisti", - прочитал он. Затем: ‘По-моему, на латыни. Понятия не имею, что это значит’. Он положил его обратно в сундук и поднял то, что казалось другой монетой. Но это оказался простой металлический диск с выгравированным словом Utopique . ‘Похоже на кличку для собаки’.

Офицер положил его и поднял последний предмет из багажника. Еще одна кость. ‘Не принадлежит рукам’, - крикнул он. "Слишком короткая, чтобы быть от ноги. Я не знаю, что это такое. ’ Он снова поднял глаза, его лицо превратилось в маску замешательства. ‘Иисус Христос", - сказал он. ‘Что все это должно означать?’

Но Энцо знал, что это значит. Он уставился в яму, сосредоточившись на содержимом багажника. До него уже дошло отвратительное осознание того, что эти части тела и вещи, найденные при них, были просто еще несколькими кусочками гораздо большей головоломки. И это только начало какой-то жуткой охоты за сокровищами, за оставшимися частицами убитого человека.

Глава десятая

Они проехали по авеню Президента Вильсона до площади Трокадéро. За рекой Левый берег обрывался под ними, над которым все еще возвышалась Эйфелева башня. На таком близком расстоянии это было массивное присутствие, его безошибочно узнаваемая стальная конструкция пронзала вечернее небо. На площади прав человека собрались толпы людей, чтобы посмотреть на антикитайскую демонстрацию экстремистской религиозной группы Фалуньгун, лидер которой утверждал, что является пришельцем из Космоса. Энцо задумался, где он припарковал свою летающую тарелку.

Кафе вокруг площади Трокадро вели оживленный бизнес. Возле Каретт стояли очереди, люди отчаянно нуждались в местах на террасе . В конце концов, они жили в шестнадцатом округе, и это было то место, на которое стоило обратить внимание. Стоит постоять в очереди двадцать минут с вашим Ши-тцу под мышкой.

Энцо чувствовал, что все его способности восприятия покинули его. Предметы, найденные в багажнике под снарядом в Тулузе, не имели для него ни малейшего смысла. Не то чтобы у него было даже пять минут, чтобы рассмотреть их. Он, Раффин и Николь провели большую часть ночи, допрашиваемые полицией. Долгая, бессонная ночь. А затем, этим утром, его вызвали в Париж на встречу с французским министром юстиции, иначе известным как Garde des Sceaux, буквально Хранителем печатей, занимающим один из самых влиятельных и престижных постов в правительстве. Политический руководитель как полиции, так и французской системы правосудия. Энцо предположил, что министр хотел поздравить его с успехом расследования.

У Раффина был более циничный взгляд на это. ‘Они собираются предостеречь тебя’.

‘Если бы меня собирались предупредить, то наверняка вызвали бы в ее кабинет в министерстве? А не пригласили на частный ужин в ее квартиру’.

Раффин покачал головой. ‘Если бы она позвала тебя к себе в офис, это стало бы официальным. И ты бы выбежал из здания с криком “Прикрывай!”. Ужин в ее квартире означает, что все это неофициально. Она воззовет к вашему чувству долга, попросит вас воздержаться, а не заказывать его.’

‘Но почему? Что скрывает правительство?’

‘Это позор. Десять лет назад исчез главный советник премьер-министра. Это было загадкой. Никто не мог этого объяснить. Газеты были полны этим. Какое-то время. А потом это просто ушло. И это осталось загадкой. Каждый мог бы жить с этим. Но вы только что доказали, что он был убит. Не только убиты, но и расчленены, и куски его тела разбросаны по всей стране. И теперь люди захотят знать почему. Это уже вызвало шумиху в прессе, и когда моя статья появится в Либеральный рацион завтра, в связи с открытием в Тулузе, у правительства будет очень красное лицо. Ведущие колонки будут спрашивать, почему, имея в своем распоряжении все ресурсы, правительство и полиция за десять лет не смогли раскрыть тайну исчезновения Гайяра, когда профессор биологии из Тулузы мог сделать это менее чем за неделю.’ Раффин ухмыльнулся. ‘Говорю тебе, Энцо, твое имя будет опорочено во дворце "Лис"".

‘Ну, по крайней мере, в шикарных местах грязь", - сказал Энцо.

Раффин повернул свою машину на авеню Жоржа Манделя. Обсаженная деревьями дорожка между двумя проезжими частями была названа в честь оперной певицы Марии Каллас. Раффин подъехал к многоквартирному дому под номером тридцать три, напротив бывшей квартиры покойной дивы. Энцо вышел и неловко постоял на тротуаре, непривычный к формальности костюма, воротничка и галстука. Воздух был мягким и теплым после дневной жары. Мимо проплыли дети на роликах. Молодая пара стояла, обнимаясь и целуясь, не стесняясь, посреди улицы. Мужчина с маленькой девочкой, сидящей сзади на его велосипеде, неторопливо проехал мимо. Девочка повернула голову и уставилась на Энцо с неприкрытым любопытством.

Раффин наклонился к открытой пассажирской двери. ‘Не позволяй ей запугивать тебя, Энцо. Дай мне знать, как у тебя дела’.

Энцо наблюдал, как машина Раффина направляется обратно к Трокадро, и он обернулся, чтобы посмотреть на квартиры позади него. Пять этажей, облицованных светлым камнем, вырубленным в катакомбах Парижа. Во внутреннем дворе раздавались голоса, доносившиеся из открытых окон квартиры на первом этаже. Энцо мог видеть фигуры в смокингах и вечерних платьях, слоняющиеся по большому залу с бокалами шампанского в руках. Но это была не его цель. Он нажал кнопку звонка, и через несколько мгновений ответил женский голос.

‘Энцо Маклеод для мадам Мари Окуан", - сказал Энцо, и электронный механизм открыл замок на двери. Он пересек мозаичный пол, прошел между мраморными колоннами к лестнице, устланной красным ковром, и поднялся на два этажа в апартаменты министра юстиции.

Она сама открыла дверь. Он много раз видел ее по телевизору и всегда считал ее красивой женщиной. Но во плоти она была еще привлекательнее. Ей было всего сорок пять лет, молодо для назначения на такую влиятельную должность. Длинные черные волосы ниспадали на плечи, челка с небрежным пробором обрамляла худощавое, моложавое лицо. Ее полные губы раздвинулись в широкой улыбке. Темно-синие глаза излучали необычную теплоту. Она была меньше, чем представлял Энцо, прозрачное черное вечернее платье облегало стройную фигуру, V-образный вырез открывал белую, как слоновая кость, кожу шеи и лишь намек на ложбинку между маленькими грудями.

‘Месье Маклауд, я так рад, что вы смогли прийти’.

Энцо задумался, был ли у него какой-нибудь выбор в этом вопросе. ‘Мне очень приятно, мадам министр’.

Она улыбнулась его неуклюжести в обращении к ней и протянула ему руку. Он неловко пожал ее. ‘Пожалуйста", - сказала она. ‘Входите’.

Свет лился в зал из освинцованных окон. Экзотические деревянные статуэтки ручной работы стояли на комоде с мраморной столешницей. Огромный антикварный шкаф доставал почти до карнизового потолка.

‘Лионез", - сказала Мари Окуан. ‘Louis Quatorze.’ Она улыбнулась. "Вы знаете, в тринадцатом округе есть хранилище бесценной антикварной мебели, из которой правительственные министры могут выбрать мебель для своих офисов. К сожалению, мы должны обставлять наши дома за свой счет. Что очень жаль, поскольку на самом деле они платят нам не очень много.’

Она провела его через двойные двери в классическую французскую столовую с лепными потолками, мраморным камином и позолоченным зеркалом. Но там Франция заканчивалась, и начинался Китай. Мебель была восточной. Длинный, покрытый черным лаком стол с восемью стульями. Буфеты из красного дерева в тон с дверцами, обшитыми бамбуковыми панелями, инкрустированные перламутром и украшенные тщательно расставленными вазами и украшениями династий Мин и Цин. Керамические драконы украшали чеминée по бокам . Паркетный пол был устлан ярко раскрашенными китайскими коврами, а на стенах, выкрашенных в кремовый цвет, висели оригинальные китайские картины в виде свитков. Мосты, Будды и розоволицые дети. Даже жалюзи были из красного дерева в китайском стиле. Красный фонарь рассеивал мягкий свет над столом. Где-то на заднем плане тихо поскрипывали струны классического китайского оркестра.

‘Я думал, Китайский квартал находится на Левом берегу", - сказал Энцо.

Она улыбнулась. ‘Я ходила в школу в Китае. Мой отец был послом в Сингапуре, а затем в Пекине. Я говорю на путунхуа и кантонском диалекте’. Она провела его в соседнюю гостиную, и двое мужчин и седовласая дама лет шестидесяти поднялись с кресел. Более молодой из мужчин выступил вперед с протянутой рукой. Он был высоким, с редеющими каштановыми волосами, немного моложе Энцо.

‘Кристиан Аукойн", - сказал он.

‘Мой муж", - добавила министр юстиции без необходимости. И она повернулась к своим гостям. ‘Жюж Жан-Пьер Лелонг и его жена Жаклин’.

Энцо пожал руку каждому из них. "Очароватьé’.

Молодой человек в белом пиджаке топтался у двери. Мари Окуан подала ему знак. ‘Напиток для месье Маклеода. Что это будет, виски?" Это то, что пьют шотландцы, не так ли?’

‘Это будет прекрасно’.

- Какой-нибудь конкретной марки?

‘Гленливет, если он у вас есть’. Энцо подумал, что она почти наверняка не захочет.

Но она была невозмутима. ‘Конечно’. Она кивнула официанту и пригласила Энцо сесть. "Жюж Лелонг - один из ведущих мастеров строительства в Париже. Ты знаешь, что такое судебный инструктор, не так ли?’

‘Судья, который инструктирует полицию в расследовании преступления, я полагаю’.

‘Значит, вы знакомы с нашей правовой системой?’

"Я живу здесь уже двадцать лет, министр’.

‘Конечно, были. Оставил жену и семью в Шотландии, чтобы устроить сожительство в Каоре с молодой леди, которая умерла при родах вашей дочери. Софи, не так ли?’

Тот факт, что она не чувствовала необходимости в тонкостях, давая понять, что она выполнила свою домашнюю работу над ним, заставил Энцо почувствовать себя немного неловко. ‘Да’.

‘ Расскажите мне. ’ Она присела на краешек стула и доверительно наклонилась к нему. ‘Что заставляет человека бросить свою семью и успешную карьеру, чтобы приехать и жить в чужой стране и преподавать биологию во второсортном университете?’

Энцо посмотрел на министра юстиции и решил, что она ему не очень нравится. Она была высокомерной и покровительственной. Он торжественно сказал: ‘Это был секс, министр’.

Он наслаждался моментом потрясенной тишины, которая вторглась в комнату, как пятое присутствие, прежде чем Мари Окуан расхохоталась и захлопала в ладоши в детском восторге. Остальные последовали ее примеру, вежливо улыбаясь, но их явно не позабавила вульгарность Энцо. ‘Браво, месье Маклауд, браво. Я думаю, мы с тобой очень хорошо поладим друг с другом.’

Энцо был почти уверен, что это не так. Принесли его выпивку, и был произнесен небрежный тост за здоровье всех. Они выпили и завели бессвязную беседу. Кристиан Аукойн сказал ему, что он директор банка Агриколес, что объяснило, как они могли позволить себе шкаф от Луи Куаторзе и квартиру на авеню Жоржа Манделя. Энцо знал из газетных статей, что у Аукойнов не было детей, и он заметил, что они ни разу не посмотрели друг другу в глаза. Язык их телодвижений говорил об отношениях, которые невозможно восстановить, но которые скреплены ради видимости. Джудж Лелонг держался особняком, осторожно наблюдая за Энцо из-под нахмуренных бровей, пока его жена нервно болтала о приготовлениях к августовской эвакуации в летний домик в Бретани. Судья на мгновение перевел взгляд с Энцо на его жену и зловеще сказал: ‘В этом году ты вполне можешь быть предоставлена сама себе, Джеки.’

Наконец, они перешли к столу, где их ждали бамбуковые коврики и палочки для еды. В изящных фарфоровых чашках был подан жасминовый чай, а два официанта принесли с кухни ряд китайских блюд. Еда была превосходной, и Энцо не понадобилось второе приглашение, чтобы поесть.

Гвардейцы Науки были хорошо натренированы в искусстве вести беседу, задавать вопросы, делать наблюдения. Она пробудила в Энцо его страсть к музыке и открыла ему свою любовь к приготовлению блюд. ‘Я довольно часто бываю в вашей части света", - сказала она. ‘Однажды я спускалась по канату в гуффр в Падираке’. Вино лилось рекой, и Энцо начал немного расслабляться. Именно тогда она застала его врасплох. ‘Я так понимаю, ваша шотландская дочь в данный момент работает в Париже’.

Он поднял взгляд от своей тарелки и почувствовал, как румянец заливает его щеки. ‘Да’.

‘Письменный и устный перевод. Это работа с будущим в расширяющейся Европе. Стажировка, не так ли?’

‘Я верю в это".

Министр оперлась локтями о стол. ‘Я могла бы обеспечить ей лучшую должность в одном из министерств’.

‘Я не уверен, что она была бы очень рада этому’.

Мари Окуан, казалось, была озадачена. ‘Почему бы и нет?’

‘Она не очень хорошо расположена к своему отцу. Я подозреваю, что она сразу же отвергла бы возможность, каким-либо образом связанную со мной’.

Министр пожал плечами. ‘Тогда глупая девчонка’. И она резко сменила тему. "Итак, что вы думаете о новом парламенте, заседающем в Эдинбурге?’

‘Я думаю, что все, что приближает процесс принятия решений к людям, - это хорошо’.

‘Неужели? Некоторые политические обозреватели считают, что “народ” не обладает достаточной квалификацией или информацией, чтобы принимать решения по какому-либо поводу’.

‘О, я забыл", - сказал Энцо. "Вы, французы, думаете, что государством должен управлять интеллектуал élite. Насколько я понимаю, в любой момент времени не было бы ничего необычного в том, что президент, премьер-министр и половина кабинета были выпускниками ENA. Éнаркес. Не так ли вы себя называете? И, конечно, вы отправляете неизбранных губернаторов провинций управлять населением. Это то, что делают пиарщики, не так ли?’

Она была невозмутима. ‘Интересный взгляд, месье Маклауд. Но по тем же подсчетам, в любой данный момент по крайней мере половина из нас, работающих в правительстве, не é нарки . Но, по крайней мере, все мы находимся там по заслугам.’

К этому времени трапеза подошла к концу, и Энцо был сыт по горло. Взбодренный вином, его терпение истощилось от усталости, он скомкал салфетку и бросил ее на стол. ‘Министр", - сказал он. ‘Почему я здесь?’

Взгляд Мари Окуан почти незаметно метнулся в сторону ее мужа, и он немедленно встал. ‘Жаклин", - сказал банкир. "Я нашел те гравюры, которые обещал тебе. Почему бы вам не пройти в кабинет и не сказать мне, кто из них вам бы понравился? Мы можем присоединиться к остальным за чашечкой кофе и дижестивом в séjour позже.’

‘Конечно’. Мадам Лелонг встала из-за стола с застывшей улыбкой.

‘Извините нас", - сказал Кристиан Аукойн.

Когда они ушли, Энцо обнаружил, что сидит напротив Мари Окуан и Джуга Лелонга за столом, и внезапно почувствовал себя очень одиноким.

‘У нас есть результаты анализа ДНК с рук, которые вы нашли в Тулузе", - сказал министр. ‘Подтверждающие, что они действительно являются частью останков Жака Гайара’.

‘Я никогда в этом не сомневался’.

‘Мы все еще ждем заключения патологоанатома’.

‘Что, вероятно, мало о чем вам скажет", - сказал Энцо. "За исключением того, что эти сколы и бороздки на костях предплечий, вероятно, были сделаны, когда он поднял руки, чтобы защититься от клинков нападавших’.

‘Множественное число?’ - переспросил судья. ‘Что заставляет вас думать, что их было больше одного?’

‘Было много повреждений лучевой и локтевой костей на обеих руках. Либо атака была очень яростной, либо нападавших было больше одного’.

Мари Окуан выглядела задумчивой. ‘Как вы думаете, почему убийца — или убийцы — оставили улики, ведущие к следующей части тела?’

‘Это странно, не так ли?’ - сказал судья, прежде чем Энцо успел ответить. Он был явно заинтригован. ‘Это почти так, как если бы поиск одной части тела неумолимо привел к другим’.

‘Если вы сможете расшифровать подсказки", - сказал Энцо. ‘Но совершенно ясно, что фрагменты, которые мы восстановили до сих пор, никогда не должны были быть найдены’.

‘Что несколько подрывает вашу теорию, Жан-Пьер", - сказал министр. Она взглянула на судью, а затем сложила руки на столе перед собой, устремив на Энцо взгляд темно-синих глаз. Но сейчас в них было очень мало тепла. ‘Месье Маклеод, я хочу поблагодарить вас от имени правительства и полиции за работу, которую вы проделали, чтобы раскрыть убийство Жака Гайара. Вы оказали очень ценную услугу, и я публично выражу нашу благодарность завтра на пресс-конференции’. Она сделала паузу.

‘Но?’

‘Теперь, когда обстоятельства его убийства были доведены до нашего сведения, я назначил специальную следственную группу для расследования этого дела. Команду возглавит Джудж Лелонг’. Энцо взглянул на судью, который бесстрастно наблюдал за ним. ‘Это означает, что ваша помощь больше не потребуется’.

‘На самом деле, ’ сказал Джадж Лелонг, ‘ если бы вы ввязались в дальнейшие расследования, это могло бы быть расценено как вмешательство в официальные дела полиции’.

‘Хотя, конечно, учитывая ваше знакомство с предысторией дела, любые дальнейшие соображения, которые у вас могут возникнуть, были бы приняты с благодарностью", - быстро добавила Мари Окуан и мило улыбнулась через стол. В мягком свете красного фонаря повисло долгое молчание. - Ну? - спросил я.

‘Ну и что?’

Судья подчеркнул каждое отдельное слово. ‘У вас есть какие-нибудь дополнительные соображения?’

‘Нет’. Энцо понял, что слова предупреждения Раффина действительно оказались пророческими.

‘Хорошо’. Мари Окуан откинулась на спинку стула, улыбаясь, дело сделано. Она взяла со стола маленький колокольчик и позвонила в него. ‘Думаю, пора пить кофе’.

Глава одиннадцатая

Энцо сел на заднее сиденье такси и снял галстук. Он сунул его в карман и расстегнул две верхние пуговицы рубашки. Он глубоко вздохнул. Было поздно. Почти полночь. Воздух все еще был горячим, тяжелым от влажности и загрязнения, и ночь опустилась на город, как теплое, влажное одеяло. Мимо проплывали уличные фонари, прорезая тьму, словно бестелесные существа из другого мира. Собственный мир Энцо казался очень маленьким, ограниченным пространством, которое он занимал в своем такси. Мир, наполненный замешательством, гневом, разочарованием. Будь он проклят, если собирался отказаться от своего расследования только для того, чтобы избавить правительство и полицию от дальнейшего позора. За десять лет они не смогли добиться никакого прогресса. Где была гарантия, что они сделают что-нибудь сейчас? Возможно, они надеялись, что Гайяр просто снова уйдет. И, тем не менее, он знал, как трудно ему было бы действовать, если бы власти были против него. Вмешательство в официальные дела полиции . Слова Джаджа Лелонга гремели у него в голове. Предупреждение не могло быть яснее.

Они пересекли реку по мосту Согласия. Бульвар Сен-Жермен был пустынен в его восточной части. Энцо мрачно смотрел на пустые тротуары, закрытые ставнями магазины и затемненные квартиры. Когда они проезжали перекресток с бульваром Распай, он увидел впереди огни шестого округа. Кафе по-прежнему были бы полны, и только теперь посетители, приходящие поздно вечером, начали бы выходить из баров и пивных. Он почти слышал, как узкие улочки вокруг его студии эхом отдаются от их смеха, и он не был уверен, что сможет с этим смириться. Повинуясь внезапному порыву, он попросил водителя отвезти его в Сент-Луис, а сам вышел на улице Двух мостов.

На улице было тихо, когда он смотрел, как такси исчезает в ночи. Кафе é на углу, где он сидел, высматривая Кирсти всего несколько дней назад, было закрыто. Они подметали в ресторане, где он обедал. Он стоял на тротуаре и недоумевал, что он здесь делает. Он подошел к месту напротив входа в ее квартиру. Здания на этой стороне были недавно отремонтированы. Рядом с квартирой на первом этаже над ним висела вывеска "Продается". Он вытянул шею в сторону мансардных студий напротив и подумал, выходит ли квартира Кирсти на улицу. В нескольких окнах горел свет. Принадлежало ли одно из них ей? Думала ли она когда-нибудь о нем, кроме как в гневе? Его собственный отец умер, когда он был молодым человеком, поэтому он знал, что значит быть безотцовщиной.

Почему он пришел сюда, притянутый обратно, как мотылек на пламя? Чувство вины? Осознание того, что, по правде говоря, он дал Кирсти все основания ненавидеть его? В конце концов, он знал, что причинил себе боль сам. Он вздохнул. Это было глупо. Он засунул руки в карманы и повернул в сторону улицы Сент-Луис-ан’ле. Чтобы дойти обратно до его студии, требовалось меньше пятнадцати минут. Такси проехало по другой стороне улицы и остановилось у дверей квартиры Кирсти. Молодая пара вышла, а такси осталось стоять на холостом ходу у обочины. У девушки были длинные каштановые волосы , собранные сзади в свободный узел, и он услышал ее смех, знакомый звук для него даже после всех этих лет. Он отступил в дверной проем и наблюдал, как молодой человек взял ее лицо в ладони, несколько мгновений серьезно разговаривал с ней, прежде чем притянуть ее лицо к своему и поцеловать. Затем они обнялись и поцеловались еще раз. Долгий, томительный поцелуй. Энцо наблюдал за этим с болью в груди и комом в животе. Когда они оторвались друг от друга, молодой человек что-то сказал, и они оба рассмеялись. Она была счастлива, и Энцо отдал бы все , чтобы иметь возможность разделить это счастье. Ее молодой человек сел обратно в свое такси, а она стояла и махала рукой, пока оно направлялось к мосту Турнель. Она оглянулась на улицу, и Энцо отодвинулся еще дальше в тень. На мгновение ему показалось, что она увидела его, но затем она повернулась, набрала свой код входа и была поглощена зданием.

Он стоял в темноте десять, может быть, пятнадцать минут. После всех страданий, которыми он испортил ее жизнь, она все еще была способна смеяться и быть счастливой. Он не имел права снова делать ее несчастной. Он просто был эгоистом в поисках прощения, чтобы избавиться от чувства вины, которое преследовало его все эти годы. Это был тот же самый эгоизм, который побудил его уйти в первую очередь. Украсть отца, которого она любила. Ни все твое благочестие, ни остроумие не заставят тебя отменить половину строки, ни все твои слезы не смоют из нее ни слова.

Он принял решение, стоя в дверном проеме, ее смех все еще отдавался отдаленным эхом в его памяти, что он никогда больше не побеспокоит ее. Она не хотела его. Это был ее выбор, который предстояло сделать. И он не имел права пытаться переубедить ее. Однажды у него был шанс, и он подвел ее. Самое меньшее, что он мог сейчас сделать, это позволить ей продолжать жить своей жизнью, свободной от него, свободной от прошлого. Прошлое, которое он тоже должен оставить позади и двигаться дальше.

Он вышел из тени и пересек улицу, поворачивая налево на улицу Сент-Луис-ан’ле. На противоположной стороне улицы вспыхнули огни витрин магазинов. Участки тени там, где в темноте стояли жилые дома и дверные проемы, были похожи на выпавшие зубы. Здесь, в центре города, было странно тихо, затишье в эпицентре бури. Движение было отдаленным шумом. На улице больше никого не было. В дальнем конце был закрыт пивной ресторан "Сент-Луис", столы и стулья были сложены на тротуаре под навесом. Он слышал свои собственные шаги, эхом отдающиеся от жилых домов, возвышающихся по обе стороны, каждый шаг был наполнен смирением.

Но эхо казалось странным, несинхронизированным, и он понял, что это были не его шаги. На улице был кто-то еще. Он остановился, обернулся, чтобы посмотреть назад, но никого не увидел. Искаженное эхо тоже прекратилось. Возможно, это уловка акустики. Он прошел до конца улицы и снова услышал звук следующих шагов, на некотором расстоянии позади. Он обернулся и уловил мимолетное движение в тени ворот, ведущих во внутренний двор. Снова гулкие шаги резко прекратились. Там кто-то притаился ? У него пересохло во рту, и он впервые осознал, что у него участился пульс. Он понял, что боится, но не был уверен, почему. За исключением того, что кто-то, казалось, следил за ним и не хотел, чтобы его видели.

Он ускорил шаг по направлению к пивному ресторану "Сент-Луис". И вот это повторилось. Эхо, которое было не совсем эхом. Он оглянулся через плечо и на этот раз увидел человека, следовавшего за ним по пятам, примерно в двадцати метрах позади. Он не делал никаких попыток спрятаться. Его темп ускорился, чтобы соответствовать темпу Энцо. Когда Энцо приблизился к концу улицы, он бросился бежать. Строительные леса сбросили его с тротуара. Ему показалось, что он слышит, как другой мужчина бежит за ним. Он украдкой бросил еще один взгляд через плечо, но строительные леса заслоняли ему обзор. Он повернул налево у Ла-Шоуми èре-ан-л’ëле, выйдя из темноты узкой улицы Сент-Луис на ярко освещенный мост Сен-Луи, ведущий к ëГородской площади é и освещенным башням Нотр-Дама.

Если он надеялся найти здесь людей, то был разочарован. Мост был пуст, и он все еще слышал шаги на улице, с которой только что ушел.

Он был на полпути через мост, когда увидел второго мужчину. Коренастая фигура в темном костюме стояла на дальней стороне, силуэт вырисовывался на фоне огней собора позади него. Что-то в том, как он стоял, слегка расставив ноги, руки по швам, сразу создало у Энцо впечатление, что этот человек был здесь, чтобы преградить ему путь. Он перестал бежать и стоял, затаив дыхание, уставившись на этого человека, не зная, что делать. Позади него на улице Сент-Луис послышались шаги и резко остановились. Энцо оглянулся. Его преследователь стоял на другом конце моста, и Энцо слышал, как он тяжело дышит в ночном воздухе. Он был в ловушке. С моста не было выхода. Энцо в панике оглядывался по сторонам, желая, чтобы появилось такси или группа гуляк высыпала из какого-нибудь бара. Но никого не было. Никакого движения. Никакого спасения. Никакого спасения. Человек, стоявший позади него, начал двигаться вперед. Вдалеке Энцо мог видеть огни проезжающих мимо машин на набережной Тель-де-Виль. Но с таким же успехом они могли бы быть за миллион миль отсюда.

Резкий звук клаксона напугал его. Он обернулся и увидел огни p éniche, приближающиеся по реке внизу. На самом деле, там были две баржи, из конца в конец, которые небольшой буксир тащил вниз по реке. Они сидели опасно низко в воде, придавленные грузом песка. Энцо мог видеть фигуру рулевого в окне рулевой рубки. Первая из барж уже проходила под мостом прямо под ним. Песок выглядел мягким и манящим. Падение с высоты четырех или пяти метров. Он повернулся и схватился за поручень. Это был бы отчаянный поступок. Если бы он прыгнул и неверно оценил это, он мог бы сломать ноги и Бог знает что еще на перекладинах или даже оказаться в воде.

Двое мужчин, словно поняв, что у него на уме, двинулись к нему. У Энцо больше не было выбора. Он вскарабкался на перила, на мгновение ненадежно балансируя. Он услышал крик одного из мужчин и подпрыгнул. Даже когда он падал по воздуху, ему пришло в голову, насколько это абсурдно. Что, черт возьми, он делал?

Он ударился о песок с большей силой, чем ожидал. Его ноги подогнулись под ним, и он приземлился на спину. Песок оказался не таким податливым, как он надеялся, и весь воздух был выбит из его легких. Он обнаружил, что смотрит на нижнюю часть моста, проходящего над головой, не в силах дышать, не в силах пошевелиться. Если бы у кого-нибудь из этих людей было оружие, он стал бы легкой мишенью, когда появился бы с другой стороны.

Он беспомощно лежал лицом вверх, когда снова появилось усыпанное звездами небо, и он увидел двух мужчин, смотревших на него с парапета. Один из них, казалось, смеялся, другой был серьезен и неулыбчив. Что, если опасность была только воображаемой, и двое мужчин на мосту Сент-Луис просто возвращались домой после ночной прогулки. Вот он, прыгает с моста как сумасшедший. Энцо попытался представить, как бы он отреагировал, столкнись он с человеком, который внезапно и без видимой причины бросился с моста на проходящую баржу.

С чем-то средним между кашлем и рвотой его легкие внезапно освободились от паралича, и они болезненно и быстро наполнились воздухом. Первые несколько вдохов были трудными. Казалось, ему приходилось бороться, чтобы опустошить их, а затем снова наполнить. Он наклонил голову, чтобы увидеть двух мужчин, все еще стоящих на мосту и наблюдающих за тем, как баржа огибает северную часть ë Городской набережной é. Он увидел огонек спички, когда один из них прикуривал сигарету. Он откинул голову назад и несколько минут лежал, ожидая, пока его дыхание и сердцебиение стабилизируются.

Очевидно, рулевой не заметил, как он упал с мостика. Энцо все еще мог видеть его в рулевой рубке. Он курил сигарету и время от времени подносил к губам кружку с кофе. Они прошли под четырьмя мостами и миновали оконечность ëГородской улицы é, снова оказавшись в полном течении Сены. Энцо неуверенно поднялся на ноги и начал кричать и размахивать руками. Если он сейчас же не слезет с этой штуки, то может оказаться в Руане.

В свете рулевой рубки он увидел выражение недоверия на лице рулевого, и рот мужчины начал шевелиться. Энцо мог только представить поток проклятий, который вырвался из него. Он не мог расслышать его из-за гула мотора буксира. Группа молодых людей, переходивших пешеходный мост Искусств, в изумлении посмотрела вниз. Энцо услышал, как мотор включил задний ход. И пока он ревел и набирал обороты, ниша замедлила ход, поворачивая к причалу в Порт-де-Сен-Пьер. Энцо выбрался из трюма и перебрался на ближний борт. Когда баржа подошла к причалу, он взял свою жизнь в свои руки и перепрыгнул через сужающийся проход, поскользнувшись на булыжниках и приземлившись на четвереньки. Он почувствовал, что его брюки порвались на правом колене, и когда он, пошатываясь, поднялся на ноги, то увидел, что из-за разрыва показалась кровь, размазывающая белую плоть. Ладони его рук были поцарапаны и горели.

Рулевой вышел из своей рулевой рубки и что-то кричал Энцо, который теперь мог его слышать. Он кратко поразмыслил о том, каким красочным и выразительным может быть французский язык. Толпа на мосту увеличилась вдвое, и дюжина человек или больше собрались вдоль перил, с интересом наблюдая за происходящим. Энцо удивился, почему вокруг не могло быть больше людей, когда он в них нуждался. На другом берегу реки он мог видеть длинное, обращенное к югу возвышение Лувра, утопающее в приглушенном освещении по всей длине набережной. Над ним ярко выделялся на фоне ночного неба освещенный купол Института Франции. Он понял, что находится всего в нескольких минутах езды от своей студии.

Рулевой все еще кричал. Что, черт возьми, Энцо мог ему сказать? Как он мог объяснить? Он решил даже не пытаться, повернулся и побежал, убегая с места преступления, как школьник, прогуливающий уроки, вверх по пандусу на набережную Малаки, скользя в спешке, разбрасывая за собой песок.

Улица Мазарин огибала Институт Франции, и он бежал по ней, не останавливаясь, пока не добрался до кафе "Ле Балто" на углу улицы Гу éн éгод. Там он несколько минут стоял, задыхаясь, прислонившись к стене рядом с дверью в свой многоквартирный дом, пока не собрался с духом настолько, чтобы ввести код входа и шагнуть в безопасный холл.

Он сразу понял, что что-то не так. Свет не загорелся. Свет всегда загорался. Он был включен по таймеру, который позволял ему гореть достаточно долго, чтобы дойти до каждой лестничной площадки и нажать другой выключатель, чтобы подняться на следующую. Это экономило электричество. Но без него на лестничной клетке было темно, как в кромешной тьме. Энцо стоял, затаив дыхание, внимательно прислушиваясь. Его собственное сердцебиение казалось оглушительным. Но поверх всего этого он безошибочно слышал скрип деревянной лестницы, похожий на шаги по сухому снегу. А затем тишина. На лестничной площадке первого этажа кто-то был. Кто-то ждет в темноте. Кто-то ждет его.

Он шел через вестибюль в темноте, вытянув руки, пока не почувствовал в ладони прохладные и гладкие перила лестницы, и одну за другой начал подниматься по ступенькам так тихо, как только мог. Тишина в здании была всепроникающей и нервирующей.

Энцо остановился на уровне мезонина и прислушался. Теперь он мог слышать медленный, размеренный звук чьего-то дыхания и понял, что если он мог слышать их, то и они могли слышать его. На половине лестничной площадки он остановился и снова прислушался. В окно с улицы проникал тусклый свет, но, казалось, это только погрузило тени на верхней площадке в еще большую темноту. На этот раз он ничего не услышал. Как бы он ни напрягал слух, казалось, что дыхание остановилось. Возможно ли, чтобы кто-то так долго задерживал дыхание? Пришло время проявить инициативу. Еще полдюжины ступенек, и он был бы у своей двери.

Он подбежал, перепрыгивая через двоих за раз, с приливом адреналина, и был ослеплен светом, который внезапно ударил прямо ему в глаза. Он закричал и вслепую замахнулся сжатым кулаком, ударив кулаком по стене и задыхаясь от боли.

Он услышал испуганное восклицание и женский голос. ‘Ради бога, Энцо, что ты делаешь?’

Пока он прыгал по лестничной площадке, размахивая поврежденной рукой и вспоминая инфантильные ругательства из своего детства, ему пришло в голову, что это знакомый голос. Он прикрыл глаза от света и увидел испуганное лицо Шарлотты, смотревшей на него из темноты. ‘Не могли бы вы, пожалуйста, перестать светить этой штукой мне в лицо?’ И когда она направила его на пол, он увидел, что это был такой маленький фонарик-ручка, который можно носить на кольце для ключей. ‘Как вы вошли?’

‘Я вспомнил код с той ночи, когда ты пригласил меня на кофе. Свет не работал, но у меня был этот маленький фонарик, поэтому я решил посидеть на лестнице и подождать, пока ты вернешься’.

Энцо разжимал и разжимал руку, разминая ушибленные суставы.

Шарлотта добавила: "Но я не ожидала, что ты попытаешься напасть на меня’.

‘Я не знал, что это вы’. Энцо понял, что производит не очень хорошее впечатление.

‘Так вы обычно пытаетесь ударить людей, которых встречаете на лестнице?’

‘Я думал, кто-то ждал, чтобы наброситься на меня".

‘С какой стати ты так думаешь?’

‘Потому что это был бы не первый раз, когда кто-то пытался сделать это сегодня вечером’. Энцо отпер дверь в студию и потянулся, чтобы включить свет.

Шарлотта рассмеялась. ‘Что-за?’

‘За мной следили. В ë Сент-Луисе. По крайней мере, я так думаю’.

‘Что ты делал в Сент-Луисе?" Я думал, ты ужинал с Гвардией Искусств.’

‘Это долгая история’.

Она последовала за ним в студию и наблюдала, как он налил себе большую порцию виски. ‘Чем, черт возьми, ты занимался?’ Она посмотрела на состояние его костюма. ‘Ты весь в песке. И у тебя порваны брюки.’

‘Я спрыгнул с моста Сент-Луис на проходящую мимо баржу’. Он избегал ее взгляда.

‘Думаю, мне тоже лучше выпить что-нибудь из этого’. Она кивнула в сторону бутылки виски. ‘И, может быть, тебе стоит рассказать мне, что произошло’.

Когда Энцо рассказывал эту историю Шарлотте, его страхи казались абсурдными, а его реакция на них граничила с нелепостью. Она едва могла допить виски от смеха.

‘Это не смешно", - сказал он. ‘Я действительно думал, что эти парни охотятся за мной’.

‘Но почему?’

Он пожал плечами. ‘Я не знаю. Может быть, я просто становлюсь параноиком. Вся эта история с Жаком Гайаром выходит из-под контроля. Его убийцы, должно быть, знают, что я подбираюсь к ним поближе. ’ Он поднял глаза, пораженный внезапной мыслью. - Как вы узнали, что я ужинал с Гвардией Востока? - Спросил я.

‘Роджер рассказал мне’.

‘О, правда? Вы двое, кажется, слишком много говорите для пары, которая только что рассталась’.

‘Это не было ожесточенным разрывом", - сказала Шарлотта, а затем сразу же уточнила. ‘Ну, не совсем’. Но это было не то, что она собиралась обсуждать дальше. ‘Итак, что Мари Окуан могла сказать в свое оправдание?’

‘Она создала специальную команду для расследования убийства Гайяр. И мне ясно дали понять, что я больше не должен иметь к этому никакого отношения’.

‘Так что же вы собираетесь делать?’

‘Я собираюсь в дальнейшем иметь к этому отношение’.

Шарлотта улыбнулась. ‘Конечно, ты такой’. Она взяла у него стакан с виски. ‘Почему бы тебе не снять брюки и не сесть на стойку для завтрака, а я перевяжу тебе рану’.

‘Лучшее предложение, которое я получил за весь вечер’. Энцо сбросил ботинки, расстегнул ремень и вылез из брюк. Он взобрался на стойку для завтрака, свесив ноги, и во второй раз за вечер почувствовал себя большим ребенком. Он вспомнил, как его мать усаживала его рядом с кухонной раковиной, чтобы счистить гравий с ободранных коленей, когда он был маленьким мальчиком в Шотландии.

Шарлотта нашла губку в нераспечатанной упаковке под раковиной и немного дезинфицирующего средства. Она вскипятила чайник и смешала раствор воды и дезинфицирующего средства, чтобы промыть рану на его колене. Это задело, и он закричал, отшатнувшись от губки. ‘Не будь ребенком", - сказала она. ‘Вы же не хотите подхватить инфекцию при этом’. Она обнаружила в ящике стола рулон бинта и заклеила им рану. ‘Я думаю, вы будете жить’.

Энцо хотел, чтобы она была рядом. ‘Скажите мне, по вашему взвешенному мнению как судебного психолога, почему убийцы Жака Гайяра оставили улики на каждой части его тела?’

‘Ключи к чему?’

‘К местоположению следующей части тела’.

Она пожала плечами. ‘Не зная больше об этом деле, я могу лишь высказать неосведомленное предположение’.

‘Что именно?’

‘Он, она, они ... хотят, чтобы их поймали’.

‘Но это безумие. Почему?’

‘Ну, если их не поймают, никто никогда не узнает, какими умными они были. В конце концов, убийство сошло им с рук. Для убийцы нередко желание быть пойманным, чтобы он мог присвоить себе заслуги.’

‘Но они пошли на многое, чтобы спрятать части тела так, чтобы их никогда не нашли’.

Шарлотта вздохнула. ‘Тогда твоя догадка так же хороша, как и моя’.

Помимо первоначальной острой боли, когда она промокнула губкой его колено, он наслаждался прохладным, мягким прикосновением ее пальцев к своей коже. И после того, как она закончила, она положила руку ему на бедро, ее живот все еще прижимался к другой его ноге, пока они разговаривали. Он чувствовал запах ее духов и исходящее от нее тепло сквозь платье. Она посмотрела на него снизу вверх, и ее лицо оказалось очень близко. Ее глаза были похожи на большие темные блюдца, и они уставились на него с огоньком, который был наполовину серьезным, наполовину веселым. Он почувствовал, как кровь прилила к его чреслам, и, повинуясь импульсу, наклонился вперед, чтобы поцеловать ее. К его удивлению и восторгу, она не сделала попытки отодвинуться. Ее губы были мягкими и влажными, а на языке чувствовалась сладость. Он обхватил ладонью ее затылок, ощущая мягкую, шелковистую текстуру ее кудрей, плавный изгиб черепа, спускающийся к шее. Он почувствовал ее руку на своей груди, пальцы поднялись к его лицу.

А потом все закончилось, и они оторвались друг от друга и долго смотрели друг на друга, не произнося ни слова. Наконец Энцо сказал почти шепотом: ‘Останься’.

Но она покачала головой. ‘У меня ранний клиент. В другой раз’.

‘Другого раза может и не быть. Завтра мне нужно ехать в Тулузу’.

‘Почему?’

‘Пиарщик моего университета попросил аудиенции. Я думаю, он собирается меня уволить’. Он попытался улыбнуться, но это была слабая попытка скрыть свое разочарование.

Глава двенадцатая

Я

Университет Поля Сабатье был размазан по большому, раскинувшемуся кампусу на южной окраине Тулузы. Сабатье был деканом факультета естественных наук Университета Тулузы в начале двадцатого века и лауреатом Нобелевской премии по химии в 1912 году. Энцо часто думал, как ужаснулся бы великий человек, увидев разваливающуюся коллекцию факультетских зданий, возведенных в его честь через тридцать лет после его смерти. Основанный на науке университет состоял из разрозненных, уродливых бетонных блоков, разделенных обширными автостоянками и заросшими кустарником участками выжженной солнцем травы, которая зимой превращалась в грязь.

От полуразрушенного административного здания аллея деревьев обрамляла длинный прямоугольник зеленой стоячей воды, ведущий к ряду лужаек, открывающих вид на далекий классический лицей Бельвю по другую сторону Нарбоннской дороги.

Энцо припарковался перед административным корпусом и поднялся по разбитым ступеням, мимо разрисованных колонн, к главному вестибюлю. Офис Pr éсайдента находился этажом выше, на уровне мезонина. Его секретарша провела Энцо в его кабинет и сказала ему, что пиарщик скоро будет у него. Огромные стеклянные окна открывали вид на Лицей Бельвю, бель вю которого портил университет. Студенты, посещающие летние курсы, неторопливо пересекали вестибюль внизу под палящим южным солнцем. В офисе было душно и душно. Кондиционера не было, и Энцо достал из сумки носовой платок, чтобы вытереть лоб. Он сел перед огромным столом Pr é сайдента и позволил своему взгляду блуждать по грудам бумаг, которыми он был завален. Очки Pr ésident's лежали, полуоткрытые, поверх стопки экзаменационных работ. Дизайнерская оправа из черепахового панциря, линзы разделены пополам для работы на расстоянии и вблизи . Повинуясь импульсу, Энцо протянул руку, чтобы поднять их. Это были красивые очки, и он подумал, подойдут ли они ему. Он надел их и встал, чтобы попытаться поймать свое отражение в окне. В этот момент он услышал, как позади него открылась дверь, и сорвал с лица очки. Он повернулся, заведя руки за спину, чтобы спрятать их.

‘Маклауд", - сказал пиарщик и протянул руку.

Энцо переложил очки пиарщика сайдента из одной руки в другую и крепко пожал протянутый. Когда он вернул правую руку на место за спиной, то обнаружил, что каким-то образом указательный палец его левой руки застрял в перемычке между двумя линзами. Он осторожно потянул, но она не поддавалась.

Пиарщик опустился в свое кресло и задумчиво посмотрел на Энцо. ‘Ты чертовски надоедлив, Маклеод’.

‘Да, месье ле Прéсидент’.

‘Что ж, садитесь’. Он махнул рукой на стул напротив.

Но Энцо знал, что не может сидеть, заложив руки за спину. Он снова потянул за очки. ‘Я лучше постою’. Он чувствовал себя неловко и глупо.

‘Как пожелаете’. Пиарщик начал рыться на своем столе, поднимая и раскладывая бумаги, между его глазами залегли глубокие морщины. ‘Вчера я провел неприятные пятнадцать минут, разговаривая по телефону с начальником полиции. Полагаю, вы можете представить тему разговора?’

‘Полагаю, я могу’.

Пиарщик бросил на него мимолетный взгляд, заподозрив сарказм, затем вернулся к своим поискам. ‘Он был непреклонен в том, что место профессора биологии - в классе. И я должен вам сказать, что я согласился с ним’.

‘Да, месье ле Прéсидент’.

Наконец, разочарование от его бесплодных поисков выплеснулось наружу. ‘Где, черт возьми, мои очки! Я уверен, что оставил их на столе. Проклятые вещи стоят руки и ноги’. Он посмотрел на Энцо. ‘Ты их не видел, не так ли?’

‘Нет, месье пиарщик’. Энцо зажал очки в правой руке и сильно потянул левой. Раздался громкий треск, когда рама на мосту разломилась надвое.

Пиарщик поднял глаза. Энцо повернул голову, как будто его беспокоила шея. ‘Боже милостивый, чувак, я бы позаботился об этом’, - сказал пиарщик. éсидент. Он выдвинул ящик стола и достал утренний выпуск Libération , а Энцо сунул сломанные половинки очков в карман. ‘А потом это появляется в утренней газете’. Он поднял это. Но Энцо не нужно было смотреть. Он прочитал отчет Раффина о находке в Тулузе во время полета из Парижа. ‘Я знаю, что ваше образование связано с криминалистикой, Маклеод, но это не та профессия, в которой вы работаете в этом университете. Ваши выходки привлекают нежелательную огласку. Нам требуется государственное, а также частное финансирование, и мы не можем позволить себе оскорблять наших политических хозяев. Могут возникнуть финансовые последствия. Вы понимаете?’

‘Да, месье ле Прéсидент’. Энцо размышлял, что делать с осколками очков пиарщика Сидента, которые теперь прожигали дыру в его кармане.

‘Я всегда думал, что ты индивидуалист, Маклеод. Ты слишком дружишь со студентами. Я слышал, что вы, как известно, ходите с ними выпивать, и что они даже приглашают вас на вечеринки. Это правда?’

‘Да, месье ле Прéсидент’.

Пиарщик покачал головой. Он шарил по карманам. ‘Не годится. Совсем не годится. нехорошо для дисциплины’.

‘Есть ли проблема с моими показателями успеваемости для студентов?’

‘Нет’. Пиарщик слегка пожал плечами, защищаясь. ‘Но дело не в этом’.

‘В чем смысл, месье ле Прéсидент?’

‘Дело в том, Маклеод, что я хочу, чтобы ты прекратил эту чушь о детективах-любителях’.

‘Я в отпуске, месье ле Прéсидент’.

Пиарщик встал. ‘Да, ты такой, Маклеод. И я могу устроить так, чтобы это было навсегда, если ты так предпочитаешь’.

‘Нет, месье ле Прéсидент’.

‘Хорошо, тогда мы понимаем друг друга’. Он протянул руку, показывая, что интервью подошло к концу.

Энцо пожал ее. ‘Да, месье ле Прéсидент’.

И когда он проходил через приемную, он услышал, как пиарщик крикнул своему секретарю: ‘Я éлгу! Вы видели мои очки?’

‘Нет, месье ле Прéсидент’. Яéли поспешил помочь ему их найти.

Энцо достал кусочки из кармана и выбросил их в мусорное ведро. Теперь он не чувствовал себя так уж плохо из-за того, что сломал их.

II

Было уже далеко за полдень, когда он сошел с поезда "Тулуза" в Каоре. Он был подавлен и обескуражен. Дважды предупреждал о прекращении дела Гайяра. Однажды от правительства, однажды от своего работодателя. И он провел большую часть предыдущей ночи, размышляя о том, что могло бы быть с Шарлоттой. С их первой встречи в квартире Раффина он знал, что она особенная. Она действовала на него так, как ни одна женщина со времен Паскаль. Сухость во рту, учащенное сердцебиение, потеря уверенности в себе. Это было неприятно, как снова стать подростком. Он едва знал ее, и все же он знал, что то, что он чувствовал, было больше, чем просто влечение. И прошлой ночью, когда они целовались, он хотел просто обладать ею. Полностью. Ему было трудно смириться с ее отказом, и он большую часть ночи лежал без сна, думая об этом. Никто не знал, когда он в следующий раз будет в Париже. И поэтому он понятия не имел, когда сможет увидеть ее снова. Единственной спасительной мыслью, в которой он находил утешение, было то, что прошлой ночью именно она пришла повидаться с ним.

Он позволил себе присоединиться к потоку выходящих пассажиров, выйти через вестибюль станции на послеполуденное солнце.

До его квартиры было пятнадцать минут ходьбы, где его ждала последняя капля. Он увидел это, как только открыл дверь. Металлоискатель Бертрана. Он не мог поверить, что это все еще там. ‘Софи!’ - взревел он. Но ответа не последовало. Квартира была пуста. Он понятия не имел, где может быть Николь. Он взял металлоискатель и помчался вниз по лестнице в поисках своей машины.

* * *

Тренажерный зал Бертрана находился на западном берегу реки, за Новым мостом, в дальнем конце набережной Веррери. Тренажерный зал был переоборудован по своему нынешнему назначению из заброшенной столовой . Высокие окна вдоль фасада здания заливали интерьер светом. Он был разделен на две части. Там был зал одежды, заполненный тяжелыми атлетическими снарядами и тренажерами для фитнеса. Комната за ней с пружинистым деревянным полом использовалась для занятий аэробикой и танцами. Одна из ее стен была сплошь увешана зеркалами, чтобы полные домохозяйки могли наблюдать, как вздымается их плоть, когда они пытаются избавиться от нее физическими упражнениями.

Энцо никогда не посещал тренажерный зал. Он знал, что днем там бывали клиенты постарше, а вечером это было популярное место для городских подростков. Снаружи было припарковано почти двадцать машин, и Энцо с трудом смог припарковаться сам. Он взял металлоискатель и толкнул дверь. Несколько мужчин и женщин среднего возраста оторвались от разного оборудования, кивнули и пробормотали бонжур . Телевизор, установленный на стене, транслировал музыкальные клипы MTV. Стоял кислый запах запаха тела и ног. Через окна вдоль задней стены он мог видеть тридцать или более женщин в возрасте от двадцати пяти до шестидесяти пяти лет, танцующих, притопывая в такт бесконечно повторяющемуся ритму. Бертран вел их, указывая на каждое изменение шага. На нем была мускулистая футболка и облегающие шорты, обрезанные чуть выше икр. Энцо видел его только в джинсах и футболках свободного покроя и был почти шокирован его прекрасно сложенным телосложением. Один Бог знал, сколько часов тренировок с отягощениями, сжигающих мышцы, потребовалось, чтобы построить такое тело.

Теперь, когда он был здесь, с металлоискателем в руках, Энцо не совсем был уверен, что с ним делать. Он едва ли мог ворваться на урок аэробики, размахивая им перед Бертраном. Он решил подождать, пока урок не закончится. Он сел на скамейку для упражнений и подождал еще десять минут ошеломляющего танцевального ритма, прежде чем женщины начали устремляться к раздевалкам под гул запыхавшихся, возбужденных голосов.

Он встал и увидел, что Бертран смеется и шутит с группой из них. Как ни трудно было разглядеть пирсинг на лице и покрытые гелем шипы со светлыми кончиками, Энцо неохотно предположил, что Бертран был симпатичным молодым человеком. Женщины не могли оторваться от него, все стремились поцеловать его на прощание. И он, казалось, наслаждался этим, флиртовал с ними, поощрял их. Его улыбка исчезла, когда он увидел Энцо и металлоискатель. Он отделился от дам и подошел, чтобы пожать руку, бриллиантовая серьга в его носу сверкнула в косых солнечных лучах, проникавших через передние окна. Энцо неохотно взял протянутую руку. ‘Ты что-то забыл в квартире’. Он ткнул металлоискателем в грудь Бертрана. Он был выше Бертрана, но физическое присутствие мальчика было почти пугающим. Противостояние между молодым самцом и седым старым оленем.

‘Я не могу оставить это валяться здесь. Это было бы опасно’.

‘Я могу за это поручиться. И я не хочу, чтобы это было в моем доме’.

‘Достаточно справедливо’. Бертран повернулся и направился к двери с этим. Энцо последовал за ним через автостоянку к потрепанному белому фургону "Ситроен". Бертран открыл задние двери и бросил внутрь металлоискатель. Он закрыл двери и повернулся лицом к отцу своей подруги. ‘Я вам не очень нравлюсь, не так ли, месье Маклауд?’

‘Значит, вы не только в форме, но и быстры’.

Бертран посмотрел на него с болью в своих мягких карих глазах. ‘Я не знаю почему’.

‘Потому что я не хочу, чтобы Софи тратила свою жизнь на такого расточителя, как ты. Я видел тебя там с теми женщинами. Как будто какая-то...’ Энцо поискал подходящее слово: ‘...жиголо. Отвратительный’.

‘Месье Маклеод, ’ терпеливо сказал Бертран, ‘ эти женщины платят хорошие деньги за посещение моих занятий фитнесом. Не повредит быть с ними любезным. Это полезно для бизнеса. И что касается женщин, то в моей жизни есть только одна. И это Софи.’

‘Она не женщина, она просто девушка’.

‘Нет, она женщина, месье Маклеод’. Терпение Бертрана было на исходе. ‘Она больше не ваша маленькая девочка. Так что, может быть, пришло время тебе позволить ей повзрослеть.’

Энцо взорвался. ‘Не смей указывать мне, как воспитывать мою дочь! Я делал это двадцать лет без чьей-либо помощи. Если бы не ты, она все еще училась бы в университете. Она отказалась от своего будущего. И ради чего? Какой-то накачанный придурок, который проводит свои дни, разгуливая по спортзалу с кучей женщин среднего возраста. Какое возможное будущее могло бы у нее быть с тобой?’

Теперь все краски отхлынули от лица Бертрана. Он уставился на Энцо глазами, в которых горели гнев и унижение. Он указал на спортивный зал. ‘Видишь этот спортивный зал? Это мое. Я создал это. Это была заброшенная старая фабрика, пока я не собрал деньги на ее переоборудование. Мой отец умер, когда мне было четырнадцать, и моя мать не могла позволить себе отправить меня в колледж, поэтому я сделал это сам. Я устроился на две работы, работая по ночам и выходным.’

Энцо уже сожалел о своей вспышке. ‘ Послушайте... ’ сказал он, решив, что дело должно принять более примирительный оборот. Но Бертран еще не закончил.

‘У меня там на стене висит диплом. Лучший в моем году. Ты знаешь, как трудно было его получить? Десять изнурительных месяцев в КРЕПС в Тулузе, изучение анатомии, физиологии, бухгалтерского учета, диеты, развитие мышц. Вы знаете, сколько людей подают заявки на поступление каждый год?’

Энцо покачал головой. ‘Нет’.

‘Сотни. И ты знаешь, скольких они берут? Двадцать. Физический тест тяжелый. Двадцать тяг, двадцать отжиманий, сорок наклонов, двадцать приседаний и столько кругов по стадиону, сколько вы сможете пробежать за двадцать минут. Затем письменный экзамен. Общие знания. Устное выступление перед комиссией по мотивации и амбициям, а затем изнурительная сессия вопросов и ответов, на которой они могут задать вам любой вопрос, который им чертовски понравится, в течение получаса. Было бы проще попасть в один из Grande Écoles .’

Он сделал паузу на мгновение, но только для того, чтобы перевести дух. ‘ Так что не называйте меня расточителем, месье Маклеод. Я могу быть кем угодно, но не этим. Я делаю то, в чем я хорош, и я хорош в том, что я делаю. Я чертовски усердно работал, чтобы достичь того, что у меня есть. И что касается Софи, я сделал все, что мог, чтобы убедить ее остаться в университете. Но это она хотела бросить учебу. Она сказала мне, что нет смысла даже пытаться конкурировать с ее гениальным отцом.’

Энцо ошеломленно замолчал и почувствовал, как краска заливает его лицо.

‘Спасибо, что принесли металлоискатель’. Бертран повернулся и пошел обратно в свой спортзал.

Глава тринадцатая

Я

Энцо отступил в квартиру, как раненый олень, которым он и был. Молодой самец изрядно потрепал его. Когда он вернулся, там все еще никого не было. Он выбрал свой путь в séjour, который казался, если уж на то пошло, еще более загроможденным. Повсюду валялись пустые банки из-под колы, а в коробках из-под пиццы лежали корки. Воздух был спертым, а жара удушающей. Он открыл французские окна, но тут же на него обрушилась стена еще более горячего воздуха. И тогда он заметил, что с его белой доски сняли первый набор подсказок, а по краям закрепили новый набор изображений. Грубый рисунок двух рук-скелетов; бутылка шампанского "Дом Периньон"; фотография распятия с датой 1 апреля, написанной рядом с ним; изображение собачьего жетона с На нем от руки написана утопия; схема скелета собаки с одной из ее передних ног, обведенных красным кружком; фотография булавки на лацкане, в комплекте с двумя мужчинами на одной лошади и надписью "sigilum militum xpisti " . И кто-то уже начал пытаться расшифровать их. Там были слова, написанные и обведенные кружком, со стрелками, пересекающими доску крест-накрест.

‘О, вы вернулись’. Энзо обернулся и увидел Николь, стоящую в дверях и улыбающуюся ему. Он не слышал, как она вошла. Ее длинные волосы рассыпались по плечам и спине, а ее грудь казалась более рельефной, чем обычно, в облегающей футболке. Ее V-образный вырез обнажал значительную часть декольте. Энцо старался не привлекать к себе внимания. ‘Я не знала, когда ты будешь, поэтому начала без тебя", - сказала она.

‘Так я вижу’. Она протиснулась мимо него и села за компьютер, нажав пробел, чтобы включить его. ‘Откуда вы взяли изображения?’

‘В Интернете’.

Энцо посмотрел на доску и нахмурился. ‘Почему скелет собаки?’

‘А’. Николь просияла от удовольствия. ‘Помните кость, которая была в багажнике? Та, которая, похоже, не шла к рукам? Это берцовая кость от передней лапы собаки’.

Энцо был поражен. ‘Откуда ты это знаешь?’

‘Мальчик, с которым я учился в школе, изучает зоологию в Лиможе. Именно его профессора вызвала полиция Тулузы, чтобы попытаться идентифицировать кость’. Она снова ухмыльнулась, довольная собой. ‘Ходят слухи’.

Но Энцо отвлек от ее самовосхваления странный, едкий запах, который он впервые заметил в комнате. Он скривил лицо. ‘Что, черт возьми, это такое?’

‘Что есть что?’

‘Этот запах’.

‘А...’ - сказала Николь. ‘Это, должно быть, утята’.

‘Утята?’

‘Я положил их в ванну. Я не знал, куда еще им пойти’.

Энцо посмотрел на нее с недоверием. Он повернулся, вышел в коридор и распахнул дверь ванной. Вонь поразила его, как удар бейсбольной биты. Полдюжины крошечных утят устроились на дне ванны, которое было покрыто смесью зерна и дерьма. ‘Боже милостивый! Это что, какая-то шутка?’

Николь последовала за ним и встала на цыпочки, чтобы взглянуть на них через его плечо. ‘Это подарок моего отца. В качестве извинения за ту ночь’. Она несколько раз принюхалась. ‘К запаху привыкаешь’.

Энцо посмотрел на нее через плечо. ‘Я не могу держать уток в своей квартире. Они не могут оставаться здесь’.

Николь пожала плечами. "Ты должен знать кого-нибудь, у кого есть сад. Мой папа говорит, что зарежет их для тебя, когда они достаточно подрастут’. Она отвернулась в коридор, раздраженная тем, что прервали поток ее объяснений. ‘Вы хотите знать, как далеко я продвинулась с этими подсказками или нет?’

Энцо возвел глаза к небесам и закрыл дверь перед проблемой. Он побеспокоится об утятах позже.

Он последовал за ней обратно в séjour .

Николь снова уселась перед компьютером и сказала: "Вы увидите, что я написала "собака" вверху, обвела это и нарисовала к нему стрелки от собачьего скелета и жетона’.

Энцо посмотрел на доску, все еще отвлеченный запахом, и кивнул. ‘Тебе лучше сказать мне, почему’.

"Ну, это сказал парень из полицейского научного отдела — о диске с выгравированной на нем Утопией. Он сказал, что это похоже на кличку для собаки. И так оно и было. Как раз такую штуку можно прикрепить к ошейнику вашей собаки. И если это бейдж с именем, то разумно предположить, что Utopique - это кличка собаки. Мы знаем, что посторонняя кость была берцовой костью собаки, так что просто казалось очевидным, что обе эти улики указывали на собаку.’

"Называемые утопическими’ .

‘Именно’.

‘Это возможно", - признал Энцо. Он не мог спорить с логикой. ‘Продолжай’.

Николь сияла от удовольствия. ‘Хорошо. Шампанское. Мо ëт и Шандон, Дом Периньон 1990. Вы должны понимать, что они выбрали винтаж 1990 года не случайно. Понятия не имею почему, но свидание должно быть важным.’

‘Согласен", - сказал Энцо. ‘Вероятно, поэтому он был в коробке, завернутый и защищенный древесной шерстью, чтобы этикетка не попала на влагу’.

Николь кивнула и пошла дальше. "Вы увидите, что я написал Пуассон д'Авриль под датой 1 апреля, рядом с распятием’.

‘День дурака первого апреля, как мы называли это в Шотландии", - сказал Энцо.

Упрекнула его Николь. ‘Разве ты не помнишь, когда Софи была маленькой, дети клеили друг другу на спины бумажных рыбок?’

Энцо покачал головой. ‘Нет’.

‘Ну, это, наверное, случилось в школе. Это то, что вы делаете 1 апреля во Франции. Вы пытаетесь приклеить бумажную рыбку другим детям на спины без их ведома. Вот почему мы называем это Пуассон д'Авриль .’

‘Я этого не знал", - признался Энцо. Он улыбнулся. ‘Может быть, это отвлекающий маневр’.

Николь нахмурилась. ‘Что ты имеешь в виду?’

‘Отвлекающий маневр. Что-то, что уводит вас от истины. Разве нет французского эквивалента?’

Николь посмотрела на него как на сумасшедшего. ‘Я так не думаю, месье Маклауд’. Она покачала головой. ‘В любом случае, я поискал в Интернете то, что могло произойти 1 апреля. И угадайте, что? Еще одна связь с Napol éonic. Наполеон Бонапарт женился на Марии Луизе Австрийской 1 апреля 1810 года.’

Энцо посмотрел на доску, на которой Николь написала и обвела Napoléon, и нарисовал к ней стрелку от распятия. Он задумчиво пожевал губу. ‘ Но какая связь с распятием? Мне кажется, что дата и распятие неразделимы, и что бы они ни указывали, это должно иметь отношение к обоим’. Он взял тряпку и вытер круг и стрелку. ‘Давайте просто будем иметь это в виду, и, возможно, мы к этому вернемся’.

‘О, ладно’. Николь на мгновение приуныла. А потом ее лицо просветлело. ‘Но вот настоящий прорыв. Булавка на лацкане. Sigilum militum xpisti . Вы знаете, что это значит?’

‘Печать армии Христа", - без колебаний ответил Энцо.

Это было так, как будто он воткнул в нее булавку. Она мгновенно сдулась. ‘Откуда ты это знаешь?’

‘Я изучал латынь в школе’.

‘Тогда, я полагаю, вы также знаете, что это такое?’

‘Понятия не имею’.

Она снова просветлела. "Двое мужчин на одной лошади со щитами, окруженными словами sigilum militum xpisti, являются избранной печатью рыцарей-тамплиеров’. Ее пальцы запорхали по клавиатуре, и она прочитала с экрана. ‘Печать была введена в Орден в 1168 году его великим магистром во Франции Бертраном де Бланшфором’.

Энцо выдохнул небольшую струю воздуха сквозь стиснутые зубы. Бертран! Казалось, от него никуда не деться.

Николь продолжила: ‘Говорят, что пятьдесят лет назад, когда рыцари-основатели христианства дали обет бедности, целомудрия и послушания в Иерусалиме, они могли позволить себе только одну лошадь на двоих. И изображение двух рыцарей верхом на одном коне также напоминает отрывок из книги Матфея, где Христос говорит: Где двое или более из вас собраны во имя Мое, там Я посреди вас .’

‘Что ж, это кажется довольно убедительным", - сказал Энцо. ‘Отличная находка’. И он взял фломастер и написал "Рыцари-тамплиеры", обвел это и пририсовал к нему стрелку от булавки на лацкане. ‘Интересно, можем ли мы каким-то образом связать 1 апреля с орденом тамплиеров. Может быть, это важная дата в истории Ордена’.

‘Это мысль’. Николь вызвала Google и начала поиск. Но спустя почти пятнадцать минут она не нашла ничего, что связывало бы дату с заказом. Она улыбнулась, чтобы скрыть свое разочарование. “Еще один отвлекающий маневр”.’

"А как насчет того, чтобы попытаться связать дату с распятием?’ Энцо почувствовал, что теперь он хватается за соломинку. Но попробовать стоило чего угодно.

Николь подключила crucifix и 1 апреля и начала поиск. Через мгновение она издала тихий взвизг возбуждения. Энцо пересек комнату, чтобы взглянуть. Всего было триста семьдесят восемь результатов. Но на середине первой страницы из десяти была ссылка, озаглавленная "ПЕРВОЕ ЧУДО ФАТИМЫ —1385 год", а под ней выдержка со страницы, на которую им предстояло перейти:Он умер в своей камере, сжимая в руках распятие, 1 апреля 1431 года . Николь нажала на ссылку и открыла длинный документ, подробно описывающий канонизацию блаженного Нуно, которого там описывали как последнего великого средневекового рыцаря. Но их первоначальный интерес был недолгим, когда они прочитали скучный отчет о жизни и смерти этого человека. Португальский рыцарь, овдовевший в 1422 году, он раздал все свои мирские богатства и вступил в монастырь кармелиток в Лиссабоне. По-видимому, не было никакой связи с рыцарями-тамплиерами или с Францией.

Энцо выдавил свое разочарование сквозь поджатые губы. ‘1 апреля, 1 апреля, 1 апреля’. Он повторял это снова и снова себе под нос, пока шел через комнату к открытым окнам. Он стоял, держась за перила и глядя на верхушки деревьев на площади. ‘Какое еще значение может иметь 1 апреля во французском календаре?’ Не успели слова слететь с его губ, как он одернул себя. ‘Календарь", - сказал он. ‘День каких Святых приходится на 1 апреля?’

Николь быстро поискала в Интернете. ‘Сент-Хьюз’. Она посмотрела на него. ‘Это тебе о чем-нибудь говорит?’

Энцо вернулся в комнату. ‘Нет’. Он вздохнул. "Попробуйте поискать в Сент-Хьюге и посмотрите, что мы получим’.

Стуча по клавиатуре, Николь сказала: ‘Знаете, тот, кто собрал эти подсказки вместе десять лет назад, не воспользовался бы помощью Интернета’.

Это было не то, о чем Энцо думал раньше. ‘Нет, конечно, они бы не стали. В те дни интернет все еще находился в зачаточном состоянии’.

‘И большей части материала, который мы раскопали, тогда бы на нем даже не было’.

‘Ты прав’. Энцо понял, что убийцы Гайяра никогда, даже в самых смелых мечтах, не могли представить, что десять лет спустя информация, на поиск которой тогда ушли бы дни, недели и даже месяцы, может быть доступна в Интернете за считанные секунды.

‘О, Боже мой", - внезапно сказала Николь. ‘Это единственная проблема с сетью’. Она безнадежно смотрела на экран. ‘Информационная перегрузка. Существует шесть тысяч четыреста сорок ссылок на страницы, содержащие упоминания о Святом Хьюге. Кажется, что святых Хьюгов тоже много. Saint Hugues de Cluny…de Grenoble…de Chartreuse…Ты хочешь, чтобы я продолжал?’

Энцо покачал головой. ‘Мне нужно выпить’.

Николь посмотрела на часы. ‘ Еще слишком рано, месье Маклауд.’

‘Николь, никогда не бывает слишком рано’. Энцо прошел в столовую и открыл новую бутылку виски из шкафчика с напитками. ‘Ты чего-нибудь хочешь?’

‘Диетическую колу. В холодильнике есть бутылки’.

Он налил себе изрядную порцию и принес ей бутылку диетической колы. Достав из своего кресла коробку для пиццы, он устроился в кресле. ‘Я вижу, ты хорошо поела’.

‘Я не очень хорошо готовлю, месье Маклеод. Мой отец действительно хотел мальчика, поэтому я больше знаю о вспашке, стрижке и доении, чем о готовке’.

Энцо сделал большой глоток из своего стакана и закрыл глаза, когда виски обожгло его изнутри. Он тут же снова сел прямо. ‘Мы здесь что-то упускаем. Ни одна из этих улик не стоит особняком. Я имею в виду, что они всегда каким-то образом связаны с одним или несколькими другими.’ Он сделал еще глоток виски и зажал переносицу большим и указательным пальцами, снова закрыв глаза, чтобы попытаться сосредоточиться. ‘1 апреля уже имеет религиозный оттенок, потому что оно выгравировано на обратной стороне распятия. Так что, возможно, мы ищем не Святого Хьюга. Просто Хьюги .’

‘ И что? - Спросил я.

"Так почему бы нам не попробовать объединить Хьюза с одной из других подсказок?’

‘Что, как с рыцарями-тамплиерами?’

‘Это, или…Дом Периньон. Или даже просто шампанское’.

Николь пожала плечами, набрала Хьюз и шампанское и нажала клавишу возврата. Энцо внимательно наблюдал за ее лицом, пока ее глаза бегали взад-вперед по экрану. Внезапно они загорелись, и она вскинула руки в воздух. ‘Месье Маклауд, вы гений!’

И слово "гений" было подобно тому, как пальцем тыкают в открытую рану. Она сказала мне, что нет смысла даже пытаться конкурировать с ее гениальным отцом, сказал ему Бертран.

‘Повсюду есть ссылки на Хьюга де Шампань. И вы не поверите — еще и на рыцарей-тамплиеров’.

Энцо встал. ‘Как? Какая связь?’

‘Подожди минутку....’ Ее пальцы заплясали по клавиатуре, и он подошел и встал позади нее, чтобы видеть, что она выводит на экран. Это была страница, озаглавленная "ХЬЮГ ДЕ ШАМПАНЬ 1074-1125". Энцо наклонился, чтобы прочитать ее. В нескольких абзацах подробно описывалось его происхождение, детство, женитьба, а затем его первая поездка в Палестину в 1104 году. Его первый брак в 1093 году с Констанцией, дочерью короля Франции Филиппа Первого, был расторгнут в его отсутствие, и когда он вернулся три года спустя, он женился вторично на молодой девушке по имени Элизабет де Варе. Очевидно, не потребовалось столько времени, чтобы блеск второго союза угас, потому что семь лет спустя он снова отправился в Палестину, на этот раз в компании своего вассала Хьюга де Пейна, а также Джеффри де Сент-Омера, Хьюга д'Отсвилье и еще пяти человек. Там, в Иерусалиме, в 1118 году они основали орден рыцарей Храма, и вассал Шампани Хьюг де Пейн стал его первым великим магистром.

‘Как много Хьюгов было в те дни", - сказала Николь.

‘Да, да, да!’ Прошептал Энцо в послеполуденную жару. И он почти пританцовывая пересек комнату к белой доске. ‘Hugues de Champagne.’ Он написал это на доске и обвел кружком. Затем он нарисовал экстравагантные стрелки к названию на распятии, булавке на лацкане, бутылке шампанского и рыцарях-тамплиерах. Он стоял, тяжело дыша, глядя на это, и сделал еще один глоток виски.

Николь относилась к этому без особой убежденности. ‘И?’ - спросила она, наконец.

‘И что?’

‘Просто и’.

Он снова посмотрел на доску, и его энтузиазм начал угасать. ‘Хорошо, итак, я не вижу никакой связи с собакой’.

‘А как насчет даты на бутылке шампанского? И почему именно "Мо ëт и Шандон" и "Дом Периньон"?"

Энцо сел на стопку книг и осушил свой стакан с меньшим энтузиазмом, чем наполнил его. ‘Я не знаю. Может быть, на этикетке что-то есть. Может быть, нам нужно купить бутылку этого вина, чтобы посмотреть’. Он вздохнул. Что это было за катание на американских горках. ‘Что там говорится о 1990-м в сети?’

Николь предвидела этот вопрос и уже просматривала результаты поиска. ‘Это почти все продавцы вина’, - сказала она. ‘О, подождите минутку, вот статья в журнале ....’ Она постучала еще немного, затем прочитала: ‘"Дом Периньон" был выпущен в 1921 году компанией Mo ët et Chandon в качестве первоклассного шампанского. Это вино с одного виноградника, изготовленное только из винограда, выращенного на этом единственном винограднике, и производится только в определенные годы, когда урожай исключительный. Оно славится своим цветом и вкусом, а также долгим послевкусием.’ Она подняла глаза. ‘Между 1978 и 1993 годами винтаж 1990 года получил третью оценку по баллам. Хммм. Не отказался бы от бокала такого. Я люблю шампанское.’

Они услышали, как открылась дверь на лестничной площадке, а затем восклицание Софи: ‘О, Боже мой, что это за запах?’ Послышался звук открывающейся другой двери, а затем крик, еще более пронзительный, чем первый. В дверном проеме появилась Софи, ее глаза были полны изумления и отвращения. ‘Папа, в ванне есть утки!’

‘Я знаю", - устало сказал Энцо.

‘Ну, и что они там делают?’

‘Гадят и едят", - сказал он. Но это был не тот разговор, который он хотел продолжить. ‘Я выхожу подышать свежим воздухом’. Он пересек комнату, ненадолго остановившись в дверях, чтобы чмокнуть Софи в щеку.

‘ Но для чего они нужны? ’ крикнула она ему вслед.

‘Поджаривание", - крикнул он в ответ.

Он был на полпути вниз по лестнице, когда она позвала снова. ‘Где металлоискатель Бертрана?’

‘Спросите Бертрана!’

II

Было облегчением сбежать из квартиры и пережить головокружительный процесс попыток расшифровать подсказки. Энцо чувствовал, что начинает понимать мыслительные процессы убийц Гайяра, проникать в их головы. И находиться в этом месте было не из приятных.

Город был переполнен туристами и пайсаннами, которые приехали из деревни на утренний рынок на Соборной площади. Рынок уже закончился, площадь снова выполняла свою обычную функцию автостоянки. Но люди оставались, чтобы поесть в ресторанах и пройтись по магазинам в Ла-Галле и провести день в кафе на тротуаре, попивая кофе и наблюдая за тем, как мир проходит мимо. На этой неделе город был переполнен из-за ежегодного фестиваля блюза. Энцо протолкался сквозь толпу в Ла-Галле и направился к киоску виноторговца.

Мишель был краснолицым мужчиной с копной жестких волос стального цвета. Он курил сигары Voltigeur, а его серебристые усы были окрашены в никотиновый желтый цвет. Но он знал толк в винах. Он тепло пожал Энцо руку.

‘Только не говори мне, что ты уже покончил с этим Гайлаком?’

Энцо рассмеялся. ‘Боже мой, Мишель, если бы я выпил это так быстро, я бы утонул в нем. У меня осталось еще два ящика’. Энцо предпочитал более мягкие, округлые тона вин Гайяк резким танинам кагора. ‘Сегодня я ищу шампанское’.

Брови Мишеля взлетели вверх. ‘Шампанское?’ Он издал несколько отрывистых носовых пукающих звуков, которые, как предположил Энцо, означали веселье. ‘Что-нибудь отпраздновать?’

‘Просто жизнь’.

‘Что бы вы хотели? Я могу предложить вам маленькую поджаристую "Вдову Клико". Желтая этикетка. Не слишком дорого’.

‘Я ищу Мо ëт и Шандон, Дом Периньон 1990’.

У Мишеля отвисла челюсть. ‘Merde alors ! Ты шутишь!’

"У тебя что, их нет?’

Мишель рассмеялся. ‘Я, конечно, не знаю’. Он поднял палец. ‘Но подождите’. Он повернулся к своему компьютеру, стоящему за стойкой, и застучал по клавиатуре, пристально глядя на экран. ‘Вот мы и на месте. Дом Периньон. 1990.’ Он изобразил губами гримасу и выпустил через них струю воздуха. ‘Редкое вино в наши дни, мой друг. Роберт Паркер назвал винтаж 1990 года “блестящим”’. Он ухмыльнулся Энцо. ‘Печальное положение дел, когда требуется американец, чтобы рассказать нам, насколько хороши или плохи наши вина’. Он постучал еще немного. ‘Ах-ха! Попался!’ Он торжествующе поднял глаза. ‘Я могу достать тебе бутылку’.

‘Сегодня?’

Мишель очень по-галльски пожал плечами и задумчиво надул губы. ‘Около двух часов?’

‘Идеал’.

‘Приходите и возьмите это, пока мы не закрылись’.

‘ Спасибо, Мишель. Энцо отвернулся.

‘Разве вы не хотите знать, сколько это стоит?’

Энцо остановился в арочных воротах, ведущих на улицу. ‘Полагаю, я должен. Сколько это стоит?’

‘Ну, обычно это было бы сто пятьдесят’.

Энцо чуть не поперхнулся. ‘Евро?’

Мишель кивнул и улыбнулся. ‘Но, ну, учитывая особые обстоятельства....’ Он на минуту задумался, и Энцо тепло подумал о том, как ему здесь нравится. Люди знали тебя. Люди оказали вам услугу. ‘Мне придется потребовать сто девяносто’.

* * *

После двух часов и нескольких кружек пива в Le Forum Энцо вернулся в квартиру, сжимая в руках бутылку Moët et Chandon. Он был в более приятном настроении, несмотря на то, что его кошелек стал почти на двести евро легче. Все окна были широко открыты, а Софи на четвереньках в ванной мыла ванну дезинфицирующим средством. Не было никаких признаков ни Николь, ни утят. Запах почти исчез.

‘ Где Николь? - спросил я.

‘Ушли’. Софи опустила голову, продолжая скрести.

‘Ушли куда?’

‘Домой’.

‘Почему?’

‘Потому что я сказал ей, что утки не могут оставаться здесь и что ей придется вернуть их своему отцу’.

Энцо раздраженно всплеснул руками. ‘Софи, это был подарок. Я не хочу его обидеть’.

Софи подняла глаза и покачала головой. ‘Иногда мне кажется, что я никогда не пойму тебя, папа. Мы говорим о человеке, который вломился в нашу квартиру и избил тебя. И вы беспокоитесь о том, чтобы не обидеть его?’

Энцо пожал плечами. ‘Это было недоразумение’.

Софи заметила бутылку шампанского. - По какому поводу? - спросила я.

‘Такого не существует’.

Она последовала за ним в séjour, снимая резиновые перчатки. ‘Ну, ты же не идешь покупать шампанское просто так, без причины’.

‘Я купил это для лейбла’.

‘ Что? - спросил я.

Он поставил бутылку на стол и порылся в ящиках своего письменного стола, пока не нашел то, что искал. Большое увеличительное стекло. ‘Это марка и год выпуска шампанского, которое они нашли в багажнике в Тулузе’. Он начал рассматривать этикетку через увеличительное стекло. "Я не могу понять, почему они выбрали именно эту марку или винтаж. На этикетке должно быть что-то такое".

Это была бутылка классической формы с покатыми горлышками из темно-зеленого стекла. На черной фольге вокруг клетки и пробки было золотое клеймо. Там было просто написано: Кюв éе Дом Периньон . Этикетка имела форму трехконечного щита зеленовато-охристого цвета, в верхней части этикетки была надпись Moët et Chandon à Épernay — Fondée en 1745 . Под ним шампанское — кювье "Дом Периньон", винтаж 1990 года . Под ним была изображена пятиконечная звезда и указано содержание алкоголя. 12,5 % ОБ. В самом низу этикетки бокал Enzo's с увеличенным содержанием 75cl и Брют . Он зашипел от раздражения.

‘Ну? Какие откровения на этикетке?’

Энцо бросил раздраженный взгляд поверх своей лупы, а затем снова посмотрел через нее. ‘Подожди минутку. Здесь что—то написано по краю. - Он зачитал: "É труд é пар Мо ëт à Шандон É перне, Франция - Мюзле ÉПАРНИКС’.

‘Озаряющие’.

Энцо перевернул бутылку, чтобы посмотреть на этикетку на обратной стороне. Там не было ничего, кроме логотипа Cuv ée Dom Perignon, пары символов переработки и штрих-кода. Он со стуком поставил бутылку на стол. ‘Putain !’ Пустая трата денег.

‘Папа!’ Софи была притворно шокирована. ‘Это ужасный язык’.

Энцо взял свою сумку и куртку. ‘Я собираюсь напиться’.

III

На самом деле он не собирался напиваться. Это было скорее выражением его отвращения, чем заявлением о намерениях. Но после пиццы в "Лампаре" он попал в плохую компанию на Форуме, и в его словах прозвучало больше предвидения, чем он намеревался. Был час ночи, когда он, пошатываясь, вернулся в квартиру. Его ужин и ночная выпивка стоили лишь малую толику того, что он потратил на бутылку Mo ët et Chandon. Но это было слабым утешением.

В квартире было темно, когда он открыл дверь в холл, уверенный, что сегодня вечером он не наткнется на металлоискатель Бертрана. Он, однако, умудрился споткнуться о стопку книг в s éjour и чуть не растянулся на полу. Он врезался в стол и опрокинул свою бутылку "Дом Периньон". Она покатилась по столешнице со странно глухим звоном. Он схватил бутылку, и хотя стакан был тяжелым, он оказался не таким тяжелым, каким должен был быть. Он понес его через комнату и включил свет. Обертка из фольги была сорвана, проволочный каркас размотан, а пробка вынута. Бутылка была пуста. Энцо уставился на нее, не веря своим глазам. Он посмотрел через комнату и увидел выброшенную клетку и пробку на столе и два пустых стакана. Гнев вскипел внутри него. ‘Софи!’ Его голос разнесся в тишине квартиры. Он стоял, тяжело дыша, прислушиваясь к ответу. Но ответа не последовало. Возможно, она все еще была без сознания. ‘Софи!’ Он протопал через холл и распахнул дверь ее спальни. Лунный свет пролился через окно на кровать, и два испуганных лица уставились на него из-под простыней. Ночная попойка в "Ле Форуме" на мгновение привела его в замешательство, и на мгновение ему показалось, что у него двоится в глазах. Пока бриллиантовая серьга в носу не блеснула в лунном свете. ‘Бертран!’ Мальчик был в постели со своей дочерью. В его собственном доме. Он не мог в это поверить. ‘Иисус Христос!’ - пролепетал он.

‘Папа, я могу объяснить’.

‘Нет, вы не можете’. Он указал пальцем на Бертрана. ‘Ты. Убирайся!’

‘Да, сэр’. Совершенно голый Бертран выскользнул из кровати, скромно сгорбившись, чтобы скрыть свое смущение. Он изо всех сил пытался натянуть шорты и футболку, переминаясь с ноги на другую.

‘Ты выпил мое шампанское!’ Энцо не был уверен, что разозлило его больше — обнаружение Бертрана в постели с Софи или осознание того, что они выпили его "Мо ëт и Шандон".

Софи сидела, прижимая простыню к шее. ‘Ты сказал, что купил ее только из-за этикетки’.

‘Иисус Христос!’

"Ты сделал !’

‘Ты хоть представляешь, сколько стоила эта бутылка?’

Бертран пытался расстегнуть пряжки на своих сандалиях. ‘Наверное, около ста пятидесяти евро’.

Энцо бросил пылающий взгляд в сторону несчастного молодого человека. ‘И ты все еще пил это?’

‘Папа, это была моя вина. Я думал, тебя интересовал только лейбл. И это не пропало даром, честно’.

‘О, не так ли?’

‘Нет, нам действительно было что отпраздновать’. Она взглянула на Бертрана, который приготовился к взрыву. ‘Бертран попросил меня выйти за него замуж’.

Черная туча опустилась на Энцо, и он почувствовал странную неподвижность. ‘Только через мой труп’. Он устремил пристальный взгляд в сторону Бертрана. ‘Я думал, что сказал тебе убираться’.

Бертран в отчаянии покачал головой. Спорить не было смысла. ‘Да, хорошо, я ухожу’. Им овладело угрюмое спокойствие.

‘Папа-а-а", - причитала Софи.

Бертран прошмыгнул мимо ее отца в холл, сандалии болтались у него в руке. Он что-то пробормотал на ходу.

Энцо набросился на него. ‘Что это было?’

Бертран повернулся к нему лицом. ‘Зачем кому-то в здравом уме платить сто пятьдесят евро только за этикетку?’

‘ Сто девяносто, ’ поправил его Энцо.

‘Потом тебя ограбили’.

Энцо впился в него взглядом, воспламененный осознанием того, что он, вероятно, был прав. ‘Это важная зацепка в попытке раскрыть убийство человека’.

‘Эта история с Жаком Гайаром?’

‘Да. Только я не могу понять, что это такое’.

‘Что тут думать о бутылке шампанского?’

‘Винтаж. Должно быть, это было выбрано не просто так’.

‘1990?’

‘Да’.

Бертран на мгновение задумался. - Когда именно был убит Гайяр? - спросил я.

‘В 1996 году".

Молодой человек пожал плечами. ‘Ну, вот и ваша связь’.

Энцо нахмурился. ‘Что ты имеешь в виду?’

"Дом Периньон 1990 года" был выпущен только в 1996 году’.

‘Откуда ты это знаешь?’

‘До того, как я пошел в CREPS, я в течение года обучался на винного официанта’.

‘И это делает вас экспертом?’

‘Нет. Но я немного разбираюсь в вине’.

Энцо нахмурился еще сильнее. ‘Теперь ты расскажешь мне о значении "Дом Периньон"."

‘В связи с убийством Жака Гайара - нет’. Бертран вызывающе стоял на своем. ‘Но я точно знаю, что он родился Пьером каким-то там, где-то в середине семнадцатого века, и что он стал монахом-бенедиктинцем еще до того, как ему исполнилось двадцать. Ему было меньше тридцати, когда его назначили мастером погреба в аббатстве Отвильер. Я знаю, что некоторые приписывают ему изобретение шампанского, но на самом деле игристое вино производили столетием ранее монахи на юге Франции. Я также знаю, что предполагалось, что он был слеп, что якобы усиливало его чувство вкуса. Но это еще один миф. Правда в том, что он был просто чертовски хорошим виноделом. Он ввел купажирование в регионе Шампань и был первым человеком, который успешно разлил местное игристое вино в бутылки из армированного стекла с испанскими пробками.’

Энцо посмотрел на него с изумлением. Софи вышла в коридор из спальни, завернувшись в простыню. ‘Я не знала, что ты все это знаешь", - сказала она.

‘Я могу показать вам его могилу, если хотите’.

Энцо нахмурился. ‘Что ты имеешь в виду?’

‘В Интернете. Есть сайт, где вы можете совершить экскурсию на триста шестьдесят градусов по церкви, где он похоронен’.

Энцо забыл о своем гневе. Сквозь пьянство и усталость начала проявляться странная ясность. ‘Хорошо, покажи мне’.

Они втроем докатились до séjour, и Бертран сел за компьютер. ‘Я не могу вспомнить URL, но я найду его’. Он произвел быстрый поиск. ‘Вот мы и на месте’. Он нажал на ссылку, и появился сайт о Доме Периньоне, с другой ссылкой, которая привела их к всплывающей фотографии его могилы — выгравированной черной плите, вделанной в каменный пол. Под ним были стрелки, указывающие вверх и вниз, вправо и влево. Наведя курсор мыши на стрелки, можно было заставить изображение двигаться. Бертран переместился от гробницы к алтарю за выкрашенной в черный цвет оградой и трем витражным окнам за ней. Панорамировать можно было до самой крыши. Указав на стрелку влево, он провел их вдоль обшитой деревянными панелями стены вниз по боковой части церкви к рядам скамеек, ведущим в заднюю часть. Массивная старомодная люстра свисала с балок над головой. Бертран удерживал курсор над стрелкой влево, и они прошли триста шестьдесят градусов, возвращаясь к алтарю, с которого начали.

Энцо никогда не видел ничего подобного. Солнечный свет проникал сквозь витражное стекло и ложился на пол геометрическими узорами. Было ощущение, что ты там, что ты можешь смотреть в любом направлении, фокусироваться на чем угодно. Энцо с благоговением покачал головой. ‘Это необыкновенно. Как они это делают?’

‘Шесть снимков, сделанных очень широкоугольным объективом, затем каким-то образом они соединяются вместе, чтобы дать вам панораму", - сказал Бертран.

Софи взяла отца под руку и прижалась к нему поближе. ‘Я прощена, папа?’

Но Энцо был отвлечен. ‘Нет’, - прорычал он. И, обращаясь к Бертрану: ‘Что это за церковь?’

‘Это аббатство в Отвилье, недалеко от Перне, в регионе Шампань’.

‘Отвильеры’. Когда Бертран заговорил об аббатстве несколькими минутами ранее, это поселилось где-то на задворках сознания Энцо, вызвав крошечные тревожные звоночки, которые он не слышал до сих пор — при втором упоминании о нем.

‘Это дом Мо ëт и Шандона’, - добавил Бертран.

Но Энцо вспомнил кое-что еще. ‘Вот, впусти меня’. Он поднял Бертрана со стула и сам сел перед компьютером. Он открыл меню Истории и начал просматривать все сайты, которые Николь посещала ранее, остановившись только тогда, когда нашел ссылку, которая возвращала его на страницу Хьюга де Шампани. Все время он продолжал слышать голос Николь. Как много Хьюгов было в те дни . Он пробежал глазами страницу вниз. ‘Putain con !’

‘Папа, что случилось?’

‘Ничего’. Энцо глупо ухмылялся. ‘Совсем ничего’. Он вскочил и перелез через груды книг к доске, а затем повернулся с маркером в руке ко всему миру, как будто читал лекцию в классе Поля Сабатье. ‘Хьюг де Шампань вернулся в Палестину в 1114 году в компании восьми других рыцарей. Одним из них был его вассал Хьюг де Пейн, который впоследствии стал первым великим магистром ордена тамплиеров. Другим был Джеффри де Сент-Омер. Но вот в чем дело ....’ Софи и Бертран понятия не имели, о чем он говорил. "Был еще один Хьюз. Хьюги д'Отвилье’. Его лицо сияло. ‘Разве вы не понимаете?’ Но они этого не сделали. Он повернулся к доске и написал Hautvillers, обведя его кружком, а затем стрелками к нему почти отовсюду. ‘Все ведет к Hautvillers. Шампанское, Дом Периньон, распятие и Святой Хьюз, булавка на лацкане и рыцари-тамплиеры. Все. Он нахмурился. ‘За исключением собаки. Но я разберусь с этим, когда доберусь туда.’

‘Где?’ Спросила Софи. ‘Когда ты куда приедешь?’

‘Отвильеры", - торжествующе произнес Энцо. ‘Первым делом с утра’.

Глава четырнадцатая

Я

Белая пыль поднималась из-под колес трактора, как дым. Все было белым. Пыль, почва. Даже небо было выбелено послеполуденным солнцем. Мел придал винограду характерный сухой вкус, а рекам и озерам придал странный молочно-зеленый цвет.

Холмы, которые нависали один над другим, выглядели так, словно их причесали. Энцо никогда не видел таких тщательно подстриженных лоз. Было что-то почти маниакальное в их аккуратности, бесконечных непоколебимых линиях зеленого и белого, уходящих вдаль, в туманную даль.

Он также не видел так много замков, проезжая через крошечные каменные деревушки, приютившиеся в складках и долинах Обе.

Éперне был окружен двадцатью тысячами гектаров виноградников. Это был классический французский провинциальный городок восемнадцатого века в самом сердце страны Шампань, всего в нескольких милях к югу от кафедрального города Реймс. Здесь производились многие из самых известных марок шампанского, имена которых были на слуху в богатых домах по всему миру. Но в É перне шампанское пили все, от уборщика улиц до владельца поместья. Говорили, что пить шампанское в Перне - все равно что слушать Моцарта в Зальцбурге.

Энцо забронировал два номера в отеле Hôтель-де-ла-Клош на площади Мендес-232 во Франции. Последние два свободных номера. Они сказали ему, что ему повезло, что он снял одну комнату где угодно в городе, не говоря уже о двух. Раффин позвонил ему на мобильный телефон ранее днем, чтобы подтвердить, что он прибудет в семь сорок пять той ночью на поезде из Парижа. Энцо приехал вскоре после пяти и провел время с бокалом вина на террасе, откуда открывался вид на площадь, над которой возвышается муниципальный театр и множество обслуживающих его ресторанов. В небольшом парке в центре площади росли деревья, и фонтаны играли в лучах раннего вечернего солнца. Вокзал находился в конце короткого бульвара на дальней стороне Площади. Энцо поборол искушение совершить десятиминутную поездку в крошечную деревушку Отвильерс. Он пообещал Раффину, что утром они поедут вместе. Но ожидание было едва ли не больше, чем он мог вынести. Один бокал вина превратился в три, и он с нетерпением наблюдал, как стрелки его часов медленно приближаются к восьми.

В половине восьмого он пересек площадь и направился к вокзалу. В ресторане Le Nivolet кипела работа. Вестибюль вокзала был заполнен людьми, ожидающими парижского поезда. Энцо вышел на платформу, проскользнув между двумя монахинями-азиатками в белых одеждах цвета шампанского, и остановился, глядя на далекие холмы, поросшие виноградом. Казалось, не было ни одного квадратного метра, который не был бы отдан под выращивание винограда.

* * *

Он увидел высокую фигуру Раффина, на голову выше большинства других пассажиров, выходящих из поезда на платформу. Воротник его аккуратно отглаженной белой рубашки был расстегнут у шеи и поднят, а пиджак, как обычно, небрежно перекинут через плечо. В руках он держал кожаную сумку ручной работы для переноски. Как бы ни было жарко, Раффин всегда выглядел невозмутимым, как будто он только что вышел из раздевалки сразу после душа. У себя за плечом Энцо увидел вспышку темных кудрей, и его желудок перевернулся . Шарлотта выскользнула с поминок Раффина и улыбнулась, увидев ожидающего ее Энцо с темным блеском в глазах, полных веселья и озорства. На ней были бледно-розовые теннисные туфли и белые хлопчатобумажные брюки до икр. Джинсовая рубашка мужского размера свободно свисала с ее плеч. Через одно из них была перекинута холщовая сумка. Они с Раффином составляли красивую пару.

Раффин тепло пожал ему руку. ‘Вы были заняты’.

"У меня есть", - с усмешкой признал Энцо.

‘Привет", - сказала Шарлотта и потянулась, чтобы поцеловать его в обе щеки.

Он вдохнул знакомый аромат ее духов и почувствовал, как первый намек на желание шевельнулся в его чреслах. "Что ты здесь делаешь?’

‘Ее было невозможно удержать", - сказал Раффин. ‘Когда я сказал ей, куда направляюсь, она отменила все свои встречи на сегодня и завтра’.

Она улыбнулась Энцо. ‘Я на крючке. Я хочу знать, чем закончится эта история’.

Энцо рассмеялся. ‘Я тоже. Но здесь может возникнуть проблема’.

‘Что это?’

‘В городе не осталось гостиничных номеров, а я забронировал только два’.

Раффин сказал: ‘Она всегда может поделиться со мной’.

И Энцо почувствовал внезапный, неприятный укол ревности. До недавнего времени они были неразлучны. Это не было необоснованным предложением. Но он почувствовал облегчение, когда Шарлотта сказала легким тоном: ‘Сомневаюсь, что в этом будет какая-то необходимость, Роджер. Почти всегда где-нибудь есть свободная кровать, если вежливо попросить’.

Они ели на террасе в La Cloche, тучи ласточек кружили над площадью в угасающем свете, их щебечущий хор заглушал рев уличного движения, когда дороги опустели, а рестораны заполнились. Шарлотта придвинула стул и присоединилась к ним, когда подавали закуски. Она выглядела довольной собой. ‘Мне выделили одноместную комнату на чердаке. Она предназначена для персонала, которому приходится оставаться на ночь. Я же говорил тебе, что где-нибудь всегда есть кровать’.

Раффин казался разочарованным. Он повернулся к Энцо. ‘Итак, расскажи нам, почему мы здесь’.

За ужином Энцо шаг за шагом рассказывал им о своей деконструкции улик, найденных на руках Гайяра. ‘Все ведет к Hautvillers’.

‘ За исключением собачьих улик, ’ поправила его Шарлотта.

‘Я должен понимать, что это то, что должно стать очевидным. Как раковина морского гребешка в саду в Тулузе. Я понятия не имел, что мы ищем, пока мы туда не попали’.

За едой они пили розовое шампанское и почти до полуночи сидели на террасе, попивая арманьяк. Без четверти Шарлотта внезапно встала и объявила, что идет спать. Энзо и Раффин остались выпить еще по одной. Раффин казался задумчивым, почти отстраненным. Наконец, он повернулся к Энзо и спросил: "Между тобой и Шарлоттой что-то происходит?’

Энцо был удивлен его прямотой и оттенком ревности, который был очевиден в его тоне. Он думал, что их отношениям пришел конец. ‘Я бы хотел. Она очень привлекательная женщина’.

‘Она такая", - согласился Раффин. ‘Но она слишком долго была сама по себе. Ты понимаешь, что я имею в виду? С ней нелегко жить’. И у Энцо сложилось впечатление, что Раффин, даже не предупредив его, делал все возможное, чтобы отвадить его.

‘Я был сам по себе двадцать лет’. Энцо ухмыльнулся. ‘Со мной, наверное, было бы невозможно жить’.

Они вместе поднялись по лестнице и пожали друг другу руки у двери Раффина, а Энцо прошел по коридору в свою комнату. Свет от освещенной прожекторами улицы Сен-Пьер-Сен-Поль на другой стороне улицы неравномерно падал на комнату, повторяя неровные контуры кровати. Закрывая дверь, он почувствовал запах ее духов, витающий в тихом теплом воздухе, а когда его глаза привыкли к свету, он увидел ее темные локоны, веером разметавшиеся по подушке. У него так пересохло во рту, что он едва мог говорить. Он сказал шепотом: "Я думал, у вас есть комната на чердаке’.

‘Я солгала’. Он мог слышать ее усмешку.

‘Как вы попали в мою комнату?’

‘Я сказал им, что был с вами, и они дали мне ключ, чтобы занести мою сумку наверх. Я оставил дверь на защелке, когда забирал ключ обратно’.

Значит, она планировала это с раннего вечера. ‘Это довольно коварно с твоей стороны’.

Она вздохнула. ‘Ты идешь спать или нет?’

Он распустил волосы, чтобы они рассыпались по плечам, и разделся при свете церкви. Бабочки вылупились и порхали внутри него, прежде чем он скользнул под простыню и почувствовал тепло ее кожи рядом со своей. Он повернул голову и посмотрел ей в глаза, и от ее улыбки у него почти закружилась голова. Он не мог припомнить, чтобы очень давно кого-то так сильно хотел. Она придвинулась к нему и нежно поцеловала, и он почувствовал ее мягкое дыхание на своем лице и сладкий вкус шампанского на ее губах. Это был нектар. Он позволил себе расслабиться, привлеченный во все складки и мягкость ее рта и ее тела, его твердость, вдавливающаяся в ее живот, когда она забралась на него сверху и медленно скользнула вниз по его груди и животу губами и языком, пока, наконец, не нашла и не проглотила его целиком. Он резко вдохнул и взялся за обе стороны изголовья кровати, приподняв бедра, пока она доводила его до состояния полной беспомощности. Она была безжалостной и неумолимой, полностью контролируя ситуацию и не оставляя его ни с чем. Пока годы разочарования не взорвались внутри, и она не высосала его досуха, оставив безвольным, опустошенным и сожалеющим о своем эгоизме.

"А как насчет ...?’

‘Ш-ш-ш’. Она приложила палец к его губам и скользнула вверх, покрывая поцелуями его грудь. ‘Это мой подарок тебе’.

Но он не хотел, чтобы это касалось только его. Он хотел, чтобы это касалось и ее тоже. О них. Он выскользнул из-под нее и перевернул ее так, что она оказалась лицом вверх. Она казалась такой хрупкой в его руках. Он нашел губами ее шею и почувствовал ее дрожь, когда поцеловал ее и опустился к возвышению ее полных грудей. Он услышал ее стон, когда коснулся губами ее сосков и снова двинулся вниз, по мягкой выпуклости ее живота. Тонкий пушок волос спускался к мягкому треугольнику темной влажной поросли, и он вдохнул мускусный запах ее влагалища. Она громко ахнула, когда он нашел ее своим языком и работал им так же безжалостно, как она своим с ним. Она все выгибалась и выгибалась ему навстречу, пока, наконец, не вздрогнула и не вскрикнула, и он почувствовал, как обе ее руки вцепились ему в волосы и удерживают его там, между ее ног.

Ее удовольствие снова возбудило его, и прежде чем она успела опомниться, он придвинулся, чтобы найти ее рот своим и раздвинуть ее ноги коленями. Ее пальцы впились в его спину, а затем нашли его волосы и сильно потянули за них, когда он скользнул в нее. Она снова выгнулась навстречу его толчкам, неистовым, борющимся и толкающимся, пока они оба не достигли потрясающей кульминации и не рухнули, измученные и вспотевшие, и не обернулись друг вокруг друга в клубок из простыней и подушки.

Они долго лежали, тяжело дыша, обмениваясь крошечными поцелуями. Они не могли сказать ничего такого, что не стало бы разочарованием. И, погружаясь в вялый сон со сновидениями, Энцо ненадолго и с запозданием задумался, мог ли Раффин слышать их через стену.

II

Отель Hautvillers расположился в расщелине холма, в окружении деревьев и с видом на бесконечные мили виноградников. Они проехали мимо фабрики Mo ët et Chandon у подножия холма, когда свернули с главной дороги и под лучами раннего утреннего солнца поехали в сторону деревни.

Когда Энцо проснулся, Шарлотты уже не было, остался только ее запах и отпечаток на подушке, где лежала ее голова. В ванной он нашел доказательства того, что она принимала душ перед уходом. Он не мог поверить, что все это проспал. Спустившись вниз, он обнаружил, что Раффин и Шарлотта завтракают. Она приветствовала его сдержанным бонжур и небрежным поцелуем в каждую щеку. В ее глазах не было ни малейшего намека на признание того, что произошло между ними прошлой ночью. Раффин обменялся с ним беглым рукопожатием и был сдержан на протяжении всего кофе и круассанов. Они втроем в молчании доехали до Отвилье.

Деревня уже заполнялась туристами, которые прибывали на загруженных автобусах. Энзо нашел место для парковки недалеко от площади Республики, и они с Раффином подождали, пока Шарлотта зайдет в туристическое бюро. Она вышла оттуда с картой и пачкой листовок. Раффин взял карту и повел их по улице Анри Мартен в направлении аббатства. Пока они шли, Шарлотта листала свои буклеты. ‘Знаете, это место довольно старое. Деревня была основана в 658 году. Предполагается, что это родина шампанского. Здесь говорится, что мéтод шампенуаз был изобретен в аббатстве Отвилье более трехсот лет назад монахом-бенедиктинцем Домом Периньоном.’

‘На самом деле, ’ сказал Энцо, ‘ игристое вино делали на юге Франции за сто лет до этого’.

Раффин с любопытством взглянул на него. ‘Откуда ты это знаешь?’

Энцо небрежно пожал плечами. ‘У меня есть друг, который разбирается в этих вещах", - сказал он и почувствовал укол стыда. Мысль о том, что он был преждевременен в своем суждении о Бертране, преследовала его на протяжении всей долгой поездки на север.

‘Боже мой....’ Шарлотта все еще уткнулась носом в листовки. "Знаете ли вы, что у всех крупных домов шампанского есть свои пещеры в É Перне? Ну, на самом деле, под É Перне. Согласно этому, за последние триста лет они прорыли сто двадцать километров туннелей в меловой толще под городом, и там хранится более двухсот миллионов бутылок шампанского.’ Она подняла голову, ее глаза сияли. ‘Двести миллионов бутылок!’

‘Это слишком много пузырей", - сказал Энцо.

Куда бы они ни посмотрели, везде были производители и продавцы шампанского. Гобийяр, Трибо, Локре-Лашо, Лопес Мартин, Рауль Колле, Блиард. На площади Болье они свернули на улицу Глис и поднялись на холм, миновали обнесенный стеной сад дома священника и вышли на мозаичную дорожку из полированного и неотшлифованного гранита, ведущую к задней части нефа. Боковая дверь аббатства была приоткрыта под круто скатной крышей каменного крыльца. Они прибыли к этому величайшему из святилищ Бога шампани раньше туристов, и войдя в темную прохладу церкви, они почувствовали себя покоренными ее тишиной, вынужденными ступать мягко и осторожно, общаться зрительным контактом и едва слышным шепотом.

У Энцо было сильное ощущение déja vu . Солнечный свет падал через три высоких окна позади алтаря, точно так же, как и на веб-сайте. Полированная черная плита с надписью в память о Доме Периньоне лежала бок о бок с могилой дома Жана Руайе, последнего настоятеля монастыря, который умер в 1527 году, почти за двести лет до Дома Периньона. Энцо пробежал глазами по деревянным панелям, которыми была обшита каждая сторона передней половины нефа. Он предположил, что за ними можно каким-то образом спрятать тело или части тела. Но было бы нелегко снять и заменить куски обшивки, не оставив очевидных следов.

‘Посмотрите на это", - прошептал Раффин, и все трое собрались вокруг резного и позолоченного ларца, который стоял на мраморном столе сбоку от алтаря. В нем хранились останки святого Ниварда, архиепископа Реймсского, который основал аббатство в 650 году. Кости архиепископа были хорошо видны через два овальных иллюминатора, перевязанных старинной лентой. Его череп смотрел на них из тени. "Вы не думаете?.."

Энцо покачал головой. ‘На костях Гайяра все еще была плоть, когда они их прятали. Они были бы довольно заметны за стеклом. И я думаю, кто-то мог заметить запах’.

Раффин с отвращением сморщил нос и отвернулся. Он посмотрел вдоль нефа на органные трубы, поднимающиеся к потолку в дальнем конце. ‘Здесь нелегко спрятать где-нибудь куски тела", - сказал он.

Энцо обнаружил, что неохотно соглашается. Он не был уверен, что ожидал найти. Он надеялся, что что-то очевидное напрашивается само собой, точно так же, как фонтан из ракушек в Тулузе. Но голые побеленные стены, строгие деревянные панели, статуи святых, картины с библейскими сценами и холодный каменный пол не возбуждали воображения. Он прошел в заднюю часть церкви и осмотрел мраморный мемориал погибшим в двух войнах. Энцо смотрел на имена погибших мужчин и задавался вопросом, имеют ли они какое-то значение. Но почему-то он чувствовал, что след просто остыл. Он оглянулся назад, вдоль церкви, на каменный алтарь с его колоннами, крестом и молящимися ангелами, и у него не было уверенности, что здесь есть что-то важное.

Совершенно неожиданно церковь наполнилась внезапными, жуткими звуками сопрано, эхом отражающимися от древних каменных стен. Стереосистема с таймером, скрытые динамики. Эффект был почти леденящий, и Энцо почувствовал, как все волосы у него на затылке встали дыбом. Он также почувствовал, как депрессия опускается на него подобно облаку. Он поднял свои ожидания до уровня, из-за которого теперь было трудно смириться с неудачей. Но он понятия не имел, что ищет, или куда обратиться, когда не сможет этого найти.

Шарлотта сидела на скамьях, все еще просматривая свои листовки. Она подняла глаза и обернулась, чтобы посмотреть, где Энцо. Ее голос смело возвысился над голосом хора сопрано. ‘Одной из подсказок была бутылка "Дом Периньон" 1990 года, верно?’ Энцо кивнул. "Ну, предположим, на самом деле они спрятали тело не здесь, в Отвильере, а в пещерах Мо &# 235;т и Шандон? Внизу Éперне, где хранится винтаж 1990 года.’

Раффин повернулся к Энцо. ‘Это возможно, не так ли?’

Энцо был менее уверен. Улики привели к Отвиллеру, а не É Перне. Но у него не было альтернативного предложения. Он пожал плечами. ‘Я полагаю’.

III

Кирпичные туннели с арочными крышами уводили в туман влажного воздуха, клубящийся вокруг электрических ламп. "Температура в пещерах остается постоянной круглый год", - говорила девушка. ‘Между десятью и двенадцатью градусами. Влажность постоянная - семьдесят пять-восемьдесят процентов’.

Энцо почувствовал, как холод пробирает его до костей после жара утреннего солнца. Тысячи и тысячи темно-зеленых бутылок, лежащих на боку между рядами деревянных планок, выстроились вдоль стен, насколько он мог видеть. А-образные стеллажи, называемые pupitres, вмещали еще больше бутылок под углом, чтобы держать их горлышком вниз.

"Опытные мастера по переливке каждый день понемногу переворачивают бутылки в "pupitres", - сказал гид. ‘Это делается для того, чтобы оставшийся осадок скапливался в шейках, которые затем быстро замораживаются. Осадок задерживается во льду, и когда бутылки снова открываются, естественное давление вытесняет лед и осадок вместе с ним. Именно тогда винодел завершает процесс. Перед тем, как бутылки будут окончательно закупорены и завинчены проволокой, в них добавляется небольшое количество изысканного ликера, состоящего из сахара и некоторых вин из запасов компании.’

Официальная экскурсия по пещерам Мо ëт и Шандон показалась самым простым способом проверить предложение Шарлотты, и поэтому они присоединились к туристической группе из более чем двадцати человек и последовали за гидом по туннелям непосредственно под штаб-квартирой компании на авеню Шампань.

Энцо узнал о шампанском то, чего раньше не знал. Что это смесь трех сортов винограда: Шардоне, Пино Нуар и Пино Менье. Что две из этих виноградин были красными, и их нужно было очень осторожно отжимать, чтобы цвет кожицы не передался соку. Что виноградные лозы Шампани были самыми северными во Франции, и их постоянно подрезали, чтобы обеспечить попадание солнца на виноград. Что меловая почва, которая так характерна для обесцвеченного, белого ландшафта, сохранила тепло солнца, а также дождь, который она выпускала постепенно, чтобы регулировать рост виноградных лоз.

Теперь они остановились перед глубоким углублением в стене туннеля. Стеллажи с бутылками шампанского исчезли в мерцающей темноте за ними. Девушка продолжила свой механический комментарий. ‘Обратите внимание на табличку с шестизначным кодом, который указывает, какой год и марка шампанского хранятся здесь. Это секретные коды, известные только хозяину погреба. Они постоянно меняются по мере того, как шампанское проходит через процессы ферментации, ремюажа, доработки, дозировки и так далее.’

Энцо перебил ее. ‘Значит, если бы вы знали, что это за коды, вы смогли бы определить, где хранилось шампанское любого данного года?’

Гид, казалось, была раздражена тем, что ее прервали в хорошо отработанном потоке. ‘Теоретически. Но, как я только что сказал вам, коды меняются по мере продвижения вин’.

‘Что они делают все время?’ Спросила Шарлотта.

"Пространство в пещерах на вес золота’, - сказала девушка. ‘Бутылки перемещаются дальше и, в конце концов, выходят, вытесняемые каждым новым урожаем’.

Раффин сказал: ‘То есть, например, "Дом Периньон 1990" не хранился бы в том же месте, что и десять лет назад?’

‘Абсолютно нет. На самом деле, я не уверен, сколько бутылок этого конкретного урожая у нас осталось. Но даже если бы я знал коды мастера погреба десятилетней давности, я бы не знал, где найти код 1990 года сегодня.’

Они вышли, моргая, на солнечный свет, пузырьки из трех бесплатных бокалов шампанского, которые они получили в конце экскурсии, все еще шипели у них на языках. Шарлотта виновато развела руками. ‘Извините. В то время это казалось хорошей идеей’. Части тела, спрятанные за бутылками Dom Perignon 1990 или среди них, были бы обнаружены много лет назад.

Четырнадцать великолепных вилл, в каждой из которых находится один из престижных мезонов Шампани, поднимались на холм к началу проспекта. Через дорогу отель де Вилль стоял в собственном парке за высокой каменной стеной. Они перешли дорогу и углубились в парк, не зная, что делать дальше. Никто из них не озвучивал этого, но было ясно, что каждый из них был убежден, что их поездка оборачивается чем-то большим, чем погоней за несбыточным. Энцо уныло смотрел на маленькое голубое озеро, окруженное ивами. Он чувствовал личную ответственность за их неудачу. И все же у него не было сомнений в том, что подсказки безвозвратно привели его к Дому Периньон и Отвилье. Раффин лениво гонял камешки по поверхности озера, а Шарлотта поднялась по неровным ступеням к павильону, крыша которого поддерживалась кольцом колонн.

‘Мы должны вернуться", - сказал Энцо.

Раффин повернулся, чтобы посмотреть на него. ‘Куда вернулся?’

‘Отвильеры. Должно быть, мы что-то упустили’.

‘ Что? - спросил я.

‘Ну, если бы я знал это, мы бы не пропустили это’. Энцо был зол на себя за то, что разозлился.

Но Раффин только пожал плечами. ‘Как хочешь’. Он взглянул на часы. ‘Но мне скоро нужно будет возвращаться в Париж’.

Энцо поднял глаза и увидел Шарлотту, наблюдающую за ними из-за колонн. Она склонила голову и одарила его самой бледной из улыбок. ‘Пойдем’.

Они снова ехали в тишине по огромному пространству ржавеющих железнодорожных узлов на окраине города, брошенного подвижного состава, изуродованного вандалами и оставленного гнить. Воды Марны на дальнем берегу были густого химического зеленого цвета. В считанные минуты они были среди виноградных лоз, вокруг них возвышались холмы, жители Отвилье сидели среди деревьев и грелись на солнышке. Теперь было трудно припарковаться, и к тому времени, когда они вернулись в аббатство, оно было заполнено туристами, бродившими по проходам, камеры сверкали в полумраке.

‘Я собираюсь побродить по кладбищу", - сказала Шарлотта и направилась к маленькой калитке в кладбищенской стене.

Энцо и Раффин снова прогуливались по аббатству, рассматривая те же вещи, на которые смотрели два часа назад. Ничего не изменилось. Ничто новое их не поразило. Энцо придвинул откидное сиденье под деревянную обшивку и сел, уныло оглядывая неф. Раффин остановился перед ним и понизил голос. ‘Мне не нравится, когда мне лгут’.

Энцо пораженно посмотрел на него. ‘О чем ты говоришь?’

‘Ты и Шарлотта’.

‘Ради Бога, чувак!’ Повышенный голос Энцо повернул головы в их сторону. Он снова понизил его. "Я думал, между тобой и Шарлоттой все кончено’.

Челюсть Раффина сжата. ‘Так и есть’.

‘Так в чем же проблема?’

‘Прошлой ночью я спросил тебя, было ли между вами что-нибудь...’

‘А я говорил тебе, что не было. Что было правдой. Потом.’ Энцо смущенно отвел взгляд. ‘Все меняется’.

‘Да, я так слышал’.

Энцо задумался, имел ли он в виду, что Шарлотта рассказала ему. Или что он, в конце концов, слышал, как они занимались любовью прошлой ночью. ‘У тебя с этим проблемы?’

Раффин очень долго пристально смотрел на него, а затем перевел взгляд на алтарь. ‘Нет’, - сказал он наконец.

Церковная дверь со скрипом открылась снова, и свет залил плиты. Голос Шарлотты прорезал тишину. ‘Энцо...’ Они обернулись, чтобы увидеть ее в дверном проеме, и она нетерпеливо помахала им рукой. "Есть кое-что, на что вы должны посмотреть’.

Они вышли из церкви и последовали за ней быстрыми шагами на кладбище, и она повела их по узкой тропинке между рядами могил к склепу, похожему на миниатюрный храм. Здание было выветрено и испещрено черными прожилками, а у его двери стоял печальный букет увядающих цветов. Самые ранние надписи были стерты временем и были почти нечитабельны. Но самое последнее было четким. Датированный октябрем 1999 года, он был посвящен памяти Хьюга д'Отвилье и его жены Симоны, которые погибли вместе 26 октября того же года в автомобильной аварии на дороге между Перне и Реймсом.

Энцо уставился на это, не веря своим глазам. Хьюз д'Отвилье. Так что, возможно, улики вели не к месту, а к человеку.

‘Это очень старый семейный склеп", - сказала Шарлотта. Она опустилась на колени, чтобы прикоснуться к увядающим цветам. ‘Но все еще есть кто-то рядом, кому не все равно’.

* * *

В стене рядом с воротами в дом священника был вделан колокольчик. Табличка гласила: "Сон и трапеза". Энцо сделал, как было велено, и они услышали звон колокола где-то далеко за стеной. Он толкнул одну половинку белых ворот, и они открылись на заросшую дорожку между двумя лужайками, ведущую к небольшому дому, почти примыкающему к переднему концу нефа. Дверь открылась прежде, чем они подошли к ней, и дворняжкаé посмотрела на них с легким раздражением. ‘Чем я могу вам помочь?’

‘Интересно, что вы можете рассказать нам о семейном склепе д'Отвилье на кладбище?’ - Спросил Энцо.

Дворнягаé казался удивленным. Очевидно, это был не тот вопрос, который ему задавали очень часто. ‘Рассказывать нечего. Это фамильный склеп д'Отвилье. Они веками жили в замке д'Отвилье.’

‘Хьюз д'Отвилье погиб в автокатастрофе в 1999 году, это верно?’

‘Да’.

‘Были ли у него наследники?’

‘Его сын все еще живет в шâтео’.

"Как его зовут?’ Спросил Раффин.

‘Старшего сына в семье звали Хьюз со времен рыцарей-тамплиеров, а возможно, и раньше’.

‘Значит, в "Шато" теперь живет Хьюз д'Отвилье?’ - Спросил Энцо.

У дворняжкиé кончалось терпение. ‘Я думаю, это то, что я только что сказал’.

‘Как мы туда попадем?’ Спросила Шарлотта.

IV

Менее чем в трех километрах отсюда, в соседней долине, находился замок Отвилье, перестроенный в семнадцатом веке из остатков средневековой крепости. Странный гибрид французского загородного поместья и укрепленного замка тео, он стоял на крайней площади в конце длинной подъездной аллеи, обсаженной липами, и был окружен глубоким и широким рвом. За домом простирался ухоженный парк до линии деревьев, а в центре мощеного двора перед домом искрился и пенился фонтан. Лошади фыркали, сопели и топали в конюшнях вдоль западного крыла внутреннего двора. Группа рабочих фермерских построек ютилась вдоль восточного берега рва. Когда Энцо вырулил на подъездную дорожку, они увидели синие мигалки нескольких полицейских машин на дальней стороне каменного моста. Белая машина скорой помощи стояла во дворе, задним ходом к главному входу. Его задние двери были открыты. Группа людей стояла на ближней стороне моста, молча наблюдая за происходящим. Персонал из шато, работники фермы и пара жандармов. Все они обернулись на звук подъезжающего автомобиля.

Энцо свернул с подъездной дорожки прямо перед мостом и припарковался под деревьями. Один из группы отделился и подошел, когда они вышли на траву. Ему было под шестьдесят или в начале семидесятых, с коротко подстриженными серебристыми волосами вокруг блестящей лысины. У него были манеры мастера своего дела, и он носил темный костюм с начищенными черными ботинками. ‘Могу ли я вам помочь?’

‘Что происходит?’ Спросила Шарлотта.

‘Произошло самоубийство, мадам’.

‘О, Боже мой. Кто?’

‘Боюсь, это был молодой Хьюз д'Отвилье’.

‘Самоубийство?’ Энцо с трудом мог в это поверить.

‘Да, месье. Он повесился в большом зале . Вы знали его?’

Раффин быстро сказал: ‘Мы приехали из Парижа, чтобы увидеть его’.

‘О, понятно. Вы были друзьями? Возможно, вместе учились в ENA?’

‘Это верно’.

Энцо восхищался тем, как легко Раффин мог лгать.

‘Тогда мне ужасно жаль, что я принес такие плохие новости’. Старик повернулся и посмотрел через ров в сторону шато. ‘Они просто убирают тело. Возможно, если вы потрудитесь подождать минут пятнадцать или около того, я смогу поговорить с вами тогда’.

‘Конечно", - сказал Раффин.

‘Почему бы вам не прогуляться по саду?’ Старик кивнул в сторону садов, очевидно, не желая пополнять ряды вуайеристов . Он вернулся к группе, а Энцо, Раффин и Шарлотта прошли вдоль рва до его юго-западного угла, где находились ворота, ведущие в лесопарковую зону. Коричневая курица и выводок цыплят с кудахтаньем унеслись прочь по лужайкам впереди них.

Раффин повернулся к Энцо. ‘Интересно, что человек, чье имя вызвано в памяти предметами, найденными в Тулузе, должен был оказаться мертвым всего через три дня’.

‘Вы думаете, он имел какое-то отношение к убийству Жака Гайара?’ Спросила Шарлотта.

Раффин поднял бровь. ‘Кто знает? Но если это так, то, возможно, он знал, что разоблачение неизбежно, и покончил с собой, чтобы избежать последствий. Что ты думаешь, Маклеод?’

Но Энцо был не в восторге от мысли, что из-за его действий человек покончил с собой, даже если он был убийцей. ‘Я не знаю’. Он наполовину надеялся, что Хьюз д'Отвилье не имеет ко всему этому никакого отношения и что его смерть была просто странным, печальным совпадением. Он оглянулся вдоль рва на мост с каменной балюстрадой и четырьмя арками, поднимающимися из темной воды, и увидел, что машина скорой помощи уезжает. Когда он пересекал мост, зрители расступились, чтобы пропустить его. Энцо охватило странное чувство отчаяния. Казалось, что его расследование закончится здесь, со смертью человека, чье тело увозили прямо на его глазах. Буквально, тупик.

Он засунул руки в карманы и пошел прочь по краю рва. Трехметровый обрыв был огражден низкой, поросшей мхом стеной. На каждом углу замка были построены остроконечные башенки, выходящие прямо в воду. В толстых каменных стенах были прорези для стрел, откуда защитники когда-то натягивали луки, чтобы отразить нападение. Слева от него среди ухоженных лужаек росли древние деревья, ведущие к лесу за ними. Садовник с тачкой ухаживал за цветами в рокарии, по-видимому, его не затронула деятельность в ch âteau . Группа шезлонгов стояла вокруг деревянного стола, мягко покачиваясь на горячем ветру. Энцо добрался до северо-западного угла рва, где земля круто поднималась, и сел на край подпорной стенки. В отличие от узорчатого кирпичного фасада перед ch âteau , его задняя часть была выполнена из серого бетона, сырость поднималась от стоячей воды, просачиваясь в самый фундамент.

Когда Энцо оглянулся вдоль рва, он увидел приближающуюся Шарлотту. Раффин остался у ворот, облокотившись на кованое железо, наблюдая за происходящим во дворе. Энцо поднял глаза, когда Шарлотта остановилась перед ним, и ему пришлось прикрыть глаза от полуденного солнца. "Ты рассказала ему о нас?’

Она сказала: "Нет никаких нас " . Я уже говорила тебе, что пока не готова к другим отношениям. У нас был секс, вот и все’.

Энцо был уязвлен ее словами. Для него это было нечто большее, чем просто секс. Он отнял руку, прикрывающую лоб, и наклонился вперед на коленях, уставившись на траву. ‘Почему он так взбешен? Между вами все кончено, не так ли?’

‘О, да’. Она колебалась. ‘Но это была не его идея. У него проблемы с отпусканием, вот и все’. Она вздохнула, села на стену рядом с ним и лениво зашаркала теннисными туфлями по каменной плите, лежащей в траве. ‘Прости, Энцо. Просто сейчас это немного сложно. ’ И она на мгновение взяла его руку в свою и легонько сжала.

Затем они сидели в тишине, и она провела носком туфли по контуру букв, вырезанных на каменной плите. Он наблюдал за ней невидящим взглядом, отвлеченный всеми эмоциональными противоречиями, которые она привнесла в его жизнь. Пока, совершенно неожиданно, буквы, по которым она водила пальцем ноги, казалось, не обрели внезапный четкий фокус, и он не понял, что только что обозначили эти крошечные движения. Он схватил ее за руку, пальцы глубоко впились в мягкую плоть выше локтя. Она встревоженно обернулась и увидела, что он пристально смотрит в землю перед ней. - Что это? - спросила я.

‘Utopique .’ Даже когда он прошептал это имя, он почувствовал, как по его спине и плечам побежали мурашки.

‘О чем ты говоришь?’

Он кивнул в сторону плиты и отодвинул ее ногу своей. Он прочитал: "Этот камень был установлен в земле в 1978 году в память о нашем верном семейном ретривере Утопике, который погиб, спасая своего любимого восьмилетнего хозяина Хьюза, упавшего в ров. Утопик прыгнул за ним в воду, не давая ему утонуть, пока его не смогли спасти. К сожалению, Утопик утонул до того, как его тоже смогли спасти. Мы будем вечно благодарны за его жертву .’

Энцо уставился на слова, которые он только что прочитал вслух. Слова, которые теперь плыли у него перед глазами. Утопик был собакой Хьюга д'Отвилье! Наконец-то жетон и берцовая кость обрели смысл. ‘Это должно быть под этим камнем’. Он встал.

‘Что имеет?’

‘Следующее произведение Жака Гайяра. Вероятно, еще один сундук. И, вероятно, больше улик’. Он посмотрел на Шарлотту, глаза которой сияли от нового предвкушения, и увидел, что она побледнела.

‘Прямо здесь? У нас под ногами?’

‘Так и должно быть’. Энцо огляделся, раздумывая, что ему делать, и увидел Раффина, идущего к ним. Позади него он увидел садовника, катящего свою тележку вниз с холма. Энцо кричал и махал рукой, и садовник остановился и обернулся посмотреть. Раффин оглянулся на садовника, а затем снова на Энцо.

‘Что происходит?’

Энцо сказал: ‘Прочти надпись на каменной плите’. И он снова крикнул садовнику и помахал ему рукой.

‘Господи!’ Раффин оторвал взгляд от плиты. ‘Ты думаешь, это здесь, под землей?"

"Что ты думаешь?’

‘Я думаю, что у нас чертовски хорошие шансы на это’.

Садовник оставил свою тачку и побрел через нее. Это был мужчина лет шестидесяти, потрепанный жизнью, проведенной на открытом воздухе. На нем были синие рабочие брюки поверх грязного белого жилета, его плоская кепка была сдвинута на затылок, на лбу выступили капельки пота. Он подозрительно посмотрел на них, на каждого по очереди, затем устремил на Энцо мутно-голубые глаза. ‘Могу я вам чем-нибудь помочь, месье?’

‘Мы думаем, что под этим камнем может быть что-то похоронено’. Даже когда слова слетели с его губ, Энцо подумал, как нелепо они звучат.

Садовник посмотрел на плиту и медленно покачал головой. ‘Под ней ничего, кроме земли, месье’.

‘Откуда ты знаешь?’

‘Потому что я сам положил его туда. Месье Хьюз-старший приказал выгравировать его и попросил меня закопать в землю’.

‘Но после этого", - сказал Раффин. ‘Кто-то мог поднять его и что-то спрятать под ним’.

Садовник посмотрел на них как на сумасшедших. ‘Зачем кому-то понадобилось это делать, месье?’

‘И все же это было бы возможно?’ Спросил Энцо.

Старик пожал плечами. ‘Конечно. Но я бы знал об этом’.

‘Как?’

‘Потому что я провел здесь свою жизнь, месье. Каждый божий день. Я ухаживал за этими садами почти сорок лет, как и мой отец до меня. Я знаю каждую травинку. Вы не могли бы поднять эту плиту и положить ее снова без моего ведома.’

Энцо не хотел ему верить. Это должно было быть то самое место. ‘Ты помнишь, как юный Хьюз упал в ров?’

‘Это я вытащил его оттуда’.

‘А утопические?’

‘Мертв к тому времени, как я добрался до него’.

‘Я полагаю, собака зарыта под камнем?’ Сказал Раффин.

‘Нет, месье. Камень был установлен только в память об этом событии и для обозначения места. Утопик был похоронен в том же месте, где семья веками хоронила своих собак’. Он указал на линию деревьев. - Вон там, в лесу, откуда открывается вид на шâтео. Их там похоронены десятки, у каждого свое надгробие. Можно сказать, что-то вроде собачьего кладбища.’

Энцо подумал о берцовой кости собаки, найденной в Тулузе, и они с Раффином обменялись взглядами. Невысказанное единение в одной общей мысли. ‘Ты можешь нам показать?’

Старый садовник вздохнул. ‘Полагаю, я мог бы’.

Когда они поднимались на холм, Шарлотта сказала ему: "Ты знаешь, что произошло в шâтео?’

‘Я верю’.

‘Неужели вас не волнует, что происходит?’

‘Меня ничего не касается в семье, мадемуазель. У меня никогда не было времени на аристократию’.

‘Они платят вам зарплату", - сказал Раффин.

И я забочусь об их имуществе. Это не значит, что они должны мне нравиться. Я спас жизнь тому маленькому мальчику, но им было приятнее отдать должное собаке. А теперь он покончил с собой. Скатертью дорога, говорю я.’

Когда они достигли линии деревьев, скошенная трава уступила место длинному, спутанному подлеску. Молодые саженцы росли на всех открытых пространствах, пытаясь вернуть землю, отнятую человеком у природы. Садовник провел их сквозь деревья к поляне, ограниченной остатками сухой каменной стены и поваленными воротами. Древние надгробия торчали под странными углами из высокой сухой травы. В этом скрытом месте захоронения царила печальная атмосфера заброшенности.

‘ Значит, вы не ухаживаете за кладбищем? - Спросил Раффин.

‘Я никогда сюда не прихожу. Это не мое дело’.

‘Значит, кто-то мог что-то здесь закопать, а вы бы не знали’.

‘Единственное, что здесь хоронят, это мертвых собак, месье’.

Они нашли могилу Утопика на дальней стороне участка. На надгробии было написано просто: Утопик 1971-78 . Это место казалось таким же нетронутым, как и все остальные могилы, но так будет и через десять лет. Раффин повернулся к садовнику. ‘Нам понадобится пара лопат’.

Старик недоверчиво посмотрел на него. ‘Зачем?’

Раффин открыл бумажник и достал две банкноты по пятьдесят евро. Он сложил их и протянул садовнику. ‘Ты никогда сюда не поднимаешься. Тебе не нужно знать’.

Ему потребовалось десять минут, чтобы вернуться с двумя крепкими лопатами. Достаточно скромная просьба в обмен на сто евро. Но, тем не менее, он был полон решимости остаться и посмотреть. Возможно, у него не было преданности семье, но его любопытство было возбуждено.

Энцо отбросил свою куртку и сумку в сторону и начал копать как одержимый. Раффин аккуратно положил свою куртку на остатки стены и аккуратно закатал рукава рубашки. Он осторожно ставил ноги на землю, стараясь не запачкать обувь, и присоединился к ним. Через несколько минут оба мужчины обильно вспотели, и, несмотря на все его предосторожности, ботинки Раффина быстро покрылись сухой меловой пылью. Его рубашка, мокрая от пота, прилипла к спине.

Примерно на глубине фута они начали обнаруживать кости. Не скелет, а отдельные кости, как будто, возможно, их уже однажды выкапывали и бросали обратно, когда яма снова наполнялась. Они собрали их в небольшую кучку с одной стороны.

Шарлотта прислонилась к стене и молча наблюдала за ними, ее темные глаза были глубоко задумчивы. Что бы ни было у нее на уме, она держала свое мнение при себе, тревожно покусывая нижнюю губу по мере того, как дырочка становилась глубже.

Сквозь деревья они могли видеть голубые огни, вспыхивающие внизу на château . Хотя тело было убрано почти полчаса назад, жандармы все еще были там. Снимают показания, возможно, ожидая, что офицеры из научной полиции подтвердят, что это было, в конце концов, просто самоубийство.

Энцо ударился обо что-то твердое. Металл о металл. Оба мужчины прекратили копать, и Энцо сказал Раффину отойти. Журналист отошел от открытой могилы, его аккуратно уложенные волосы упали на лицо, теперь измазанное грязью. Садовник шагнул вперед, чтобы рассмотреть поближе, когда Энцо начал более тщательно счищать землю с крышки видавшего виды жестяного сундука военного зеленого цвета. Он был таким же, как другие. Когда, наконец, он удалил всю грязь вокруг защелок, он вышел из ямы, чтобы достать из сумки пару латексных перчаток. Он надел их и снова склонился над сундуком. Осторожно расстегнул защелки и открыл крышку. Ржавые петли громко запротестовали. Его приветствовал затхлый, влажный запах, и он с отвращением отшатнулся. ‘Господи...’ Остальные столпились вокруг, чтобы посмотреть. Скелетные останки двух ног были загнуты назад в колене и свободно перевязаны пластиковым шпагатом. Кости были желтыми и покрытыми пятнами, но неповрежденными, каждая крошечная плюсна на ступнях сохранилась нетронутой.

Энцо услышал, как Шарлотта ахнула. И садовник сказал: "Что, черт возьми, это такое?’

‘Это мужские ноги", - сказал Энцо. Но они были не одни в багажнике. Как и раньше, там было еще пять предметов. Не поднимая глаз, он сказал Раффину: "Достань мою цифровую камеру из сумки, Роджер’. Журналист достал камеру и передал ее Энцо. Энцо сказал: ‘Мы должны быть очень осторожны. Не хотим, чтобы кто-нибудь обвинил нас в искажении улик’.

Один за другим он доставал предметы, чтобы разложить их поодиночке на крышке багажника и сфотографировать их. Там была брошь в форме саламандры, усыпанная драгоценными и полудрагоценными камнями. Большой золотой кулон, выполненный в виде львиной головы. Флаг на лацкане с тремя вертикальными полосами разного цвета — зеленой со стороны подъема, желтой и красной — с маленькой зеленой пятиконечной звездой в центре желтой полосы. Точная копия трофея, похожего на спортивный кубок, с крышкой и двумя большими ручками в форме ушей. На нем была выгравирована дата 1996. Последним предметом было нечто, похожее на судейский свисток, прикрепленный к шейному шнуру. На металлической обшивке были нацарапаны три едва различимые цифры, разделенные наклонной чертой: 19/3 .

Энцо положил каждую вещь в сундук туда, где она лежала, и посмотрел на лица вокруг. "Нам придется рассказать жандармам’.

V

Старый слуга, который первым приветствовал их по прибытии, шел с ними сейчас от дома по неровной брусчатке внутреннего двора. Он казался старше, чем всего три часа назад. Как будто одной смерти было недостаточно! Он служил семье более сорока лет, сказал он им. Он знал три поколения д'Отвильеров. И теперь их не стало. Он пережил их всех, и продолжить род придется двоюродному брату Хьюза.

‘Он был очень ярким молодым человеком", - сказал он о Хьюзе. ‘На самом деле, слишком ярким. Говорят, звезда, которая горит вдвое ярче, горит вдвое дольше. Но его свет погас, когда умерли его родители. Видите ли, он был единственным ребенком. И его единственным смыслом жизни, казалось, было заслужить одобрение своих родителей. Он делал все, чтобы угодить им. Это разбило его сердце, когда его отправили в военную лику в Париже, в Пританцовскую военную школу Флориды. Он был одаренным ребенком, и этот дар требовал воспитания. Я думаю, он понимал, что для полной реализации своего потенциала ему нужно было поехать в Париж. Но, вероятно, это была достаточная причина, чтобы порадовать его родителей. И все же ему было тяжело находиться вдали от них.’

Они пересекли мост и повернули на запад, миновав пару жандармов и несколько полицейских машин без опознавательных знаков, и пошли вдоль рва к воротам.

‘Конечно, вы знаете, что его ждала блестящая карьера в Государственном совете’.

Энцо чувствовал себя виноватым за то, что они продолжали притворяться, что знакомы с молодыми Хьюгами.

‘Но когда до него дошла весть о гибели его родителей в той ужасной автокатастрофе, он просто выкупил себя и вернулся сюда, чтобы скорбеть. Семь лет одиночества’. Старик покачал головой. ‘Его не интересовала компания или путешествия. Время от времени он совершал поездки в Париж для решения юридических и финансовых вопросов. Но большую часть времени он проводил, запершись в библиотеке, за чтением. Бесконечно читал. Или гулял по поместью. Холодными зимними днями он часами отсутствовал, бродя по холмам. Даже не держал собаку. Не завел бы ее после ... ну, вы понимаете. Сказал, что ни одна собака не смогла бы служить ему так хорошо, как Утопик.’

Когда они подошли к воротам, Энцо увидел ленту с места преступления, трепещущую на ветру вдоль линии деревьев, и голубую и розовую полосу, где в ожидании стояла группа жандармов. Именно тогда они впервые услышали отдаленный гул вертолета, жужжание винтов, разгоняющих теплый воздух, когда он снижал высоту над виноградниками в конце своего короткого перелета из Парижа.

Старик пристально смотрел в чистое небо, пытаясь впервые увидеть его. Когда, наконец, он увидел его, он казался разочарованным и отвернулся. Энцо шел с ним, а Раффин и Шарлотта следовали за ним. Он брел вдоль края рва, мрачно вглядываясь в его неподвижность. ‘Ты понятия не имеешь, почему он это сделал?’ - Спросил Энцо.

‘Почему он покончил с собой?’ Старик покачал головой. ‘Никаких. Если бы он собирался сделать что-то подобное, я бы подумал, что это произошло после смерти его родителей’. Он поднял руки, затем позволил им снова упасть по бокам, как бы сигнализируя о тщетности попыток понять, что побуждало людей делать то, что они делали.

‘ У него в последнее время была депрессия? - Спросила Шарлотта.

‘Он был очень меланхоличным молодым человеком. Ему было всего тридцать шесть. Но, конечно, вы это знаете. Вряд ли он был достаточно взрослым, чтобы нести на своих плечах тяжесть мира. Но он всегда казался таким". Старый слуга семьи остановился, чтобы вспомнить, и Энцо подумал, что он, должно быть, знал Хьюза от колыбели до гроба. ‘Не в депрессии, как таковой", - внезапно сказал старик. Он поискал подходящее слово. ‘ Взволнованный. Да, я бы сказал, что он был взволнован в последние дни. Провел в постели больше времени, чем обычно. Не ел как следует. Слишком много пил. Но потом это стало чем-то вроде привычки.’

Отдаленный гул вертолета превратился в рев, и они обернулись посмотреть, как он спикировал вниз, резко замедляясь, а затем мягко сел на траву. Его ближняя боковая дверь распахнулась, и Джадж Лелонг выбрался наружу в сопровождении офицера Национальной полиции в форме. За ним последовал третий офицер в штатском. Судья заметил Энцо. Он пригнулся и поспешил выбраться из-под винтов, прежде чем выпрямиться и провести рукой по взъерошенным волосам. Его костюм помялся во время полета, и он попытался вернуть немного стиля в его перекошенные линии. Он целеустремленно шагал к Энцо и остальным, его приспешники трусили за ним, как хорошо обученные собаки. Позади него пилот вертолета выключил двигатели, и лопасти замедлились с нисходящим воем. Энцо знал, что судья им не будет доволен.

Джадж Лелонг остановился перед Энцо и закурил сигару, выпуская дым в жаркий послеполуденный воздух. ‘Вы настойчивый человек’.

‘Так мне говорили’.

"Вам сказали, - сказал судья, - чтобы вы держали свои липкие пальчики подальше от горшочка с медом. Но вы просто не смогли устоять, не так ли?’

‘Насколько я знаю, мы не живем в полицейском государстве. Пока.’

Судья наградил его долгим взглядом, полным испепеляющего презрения. ‘Вы любитель, Маклеод. И я думаю, что Гвардия Наук совершенно ясно дала понять, что вы должны предоставить дело профессионалам’.

‘Если бы мы ждали, пока профессионалы добьются результата, мы бы все получали свои пенсии", - сказал Раффин.

Джадж Лелонг медленно повернул голову, чтобы охватить Раффина взглядом. ‘А кто вы такой?’

‘Роджер Раффин’. Раффин приветливо улыбнулся и протянул руку.

Если Лелонг и увидел это, то предпочел проигнорировать. ‘Ах, да. Журналист’. Он выплюнул слово "журналист" так, словно у него был горький привкус.

‘Это верно. Я слежу за расследованием Энцо Маклеода. Он только что обнаружил, что, безусловно, является частью останков Жака Гайара. И когда завтра эта история появится в свободной продаже, я думаю, что именно вы, люди, будете выглядеть дилетантами.’ Он вытащил из кармана маленькую записную книжку и вытащил ручку из ее корешка. ‘Есть какие-нибудь комментарии?’

Комментарий Джуга Лелонга содержался во взгляде, которым он обратил внимание на журналиста. И если бы его взгляд был словами, они были бы непечатными.

Глава пятнадцатая

Я

Улица Кожевенных заводов, расположенная в тринадцатом округе, находилась в самом сердце того, что когда-то было самым бедным кварталом Парижа. Кожевенные заводы, переполнявшие узкие улочки и наполнявшие воздух ядовитыми запахами, мыли свою кожу в реке Биèвре, загрязняя воду, которая питала мельницы по ее берегам. И когда Жан Гобелен открыл свою фабрику по производству гобеленов в пятнадцатом веке, его новые технологии с использованием алых красок превратили реку в кроваво-красную. Именно здесь, в офисах и на складе бывшего торговца углем, Шарлотта решила обустроить свой дом и консультационные кабинеты.

‘Мне говорили, ’ сказала она, ‘ что в старые времена, в лунную летнюю ночь, улицы выглядели так, как будто их покрывал снег. Все было покрыто слоем мелкой белой пыли от обработки кожи. Я думаю, люди, должно быть, вдыхали эту дрянь каждый день. Неудивительно, что продолжительность жизни была низкой.’

Энцо выглянул из открытого кухонного окна на улицу внизу. Большинство зданий были коммерческими, их занимали офисы и оптовые поставщики. Окна первого этажа "Шарлотт Плейс" были зарешечены, дверь заперта на решетку и висячий замок. Тяжелая, выдвигающаяся металлическая дверь охраняла вход в складское помещение на первом этаже старого склада.

Энцо повернулся, чтобы посмотреть, как она готовит еду на рабочей поверхности. Это была светлая, современная кухня с большим, выкрашенным в синий цвет столом у окна. ‘Что, черт возьми, заставило вас обосноваться здесь?’

Она улыбнулась. ‘Чтобы я не столкнулась ни с кем из своих клиентов на улице, когда пойду за покупками’. Она вернулась к нарезке овощей. ‘Я внесла несколько изменений в заведение. Почему бы вам не осмотреться вокруг?’

Они вошли через комнату ожидания внизу и поднялись по узкой лестнице в жилую зону первого этажа. Еще три ступеньки вели из кухни в огромную, раскинувшуюся гостиную за раздвижной японской дверью-ширмой. Венецианские жалюзи рассеивали свет из окон, которые тянулись вдоль передней стены от пола до потолка. Надстройка из металлических поперечных опор поддерживала крутую крышу. Кирпичные стены были выкрашены в белый цвет. На длинном столе, придвинутом к окнам, мерцали компьютерные экраны и мониторы. За ними два низких дивана определяли жилое пространство, разделенное полками, уставленными файлами и книгами.

Раффин сидел за одним из компьютеров, ища в Интернете справочную информацию о Хьюге д'Отвилье. Они вернулись в Париж ранним вечером, и Раффин указал Энцо его место для парковки на подземной автостоянке в подвале жилого дома на улице Сен-Жак, недалеко от Люксембургского сада. Его собственная машина была в ремонте. Затем они сели на m étro до Гласирера — одна остановка от Корвизара и две от площади Италии, названия, которое, казалось, преследовало Энцо, — и дошли пешком до улицы Кожевенных заводов.

Энцо спустился еще на три ступеньки, ведущие к металлической галерее, выходящей на складское помещение старого склада. Большие внутренние окна, выходящие в спальню прямо напротив, заставили Энцо почувствовать себя подглядывающим. Он мог видеть бледно-сиреневые простыни, откинутые с большой кровати, сброшенную одежду, развешанную на стуле. Он предположил, что это спальня Шарлотты.

Поздний вечерний солнечный свет струился сквозь скатную стеклянную крышу над второй галереей, и когда Энцо посмотрел вниз, в колодец пространства внизу, он увидел, что оно превратилось в внутренний сад, заполненный растениями в горшках и посыпанными гравием дорожками. Постоянное журчание небольшого фонтана наполняло все пространство своим нежным ритмом. Мягкая садовая мебель стояла вокруг низкого столика из тикового дерева в центре сада. Это был необыкновенный оазис в центре города.

‘Здесь я беру интервью у своих клиентов’. Голос Шарлотты напугал его, и, обернувшись, он увидел ее рядом с собой. Она облокотилась на перила. "Хороший фэн-шуй . Это расслабляет их. Это расслабляет меня. Это само по себе почти терапия’. Она указала на видеокамеры, установленные на металлических стойках, которые пересекали пространство над головой. ‘Я довольно часто записываю свои сеансы, чтобы потом воспроизвести их’. Она кивнула в сторону мониторов, рядом с которыми Раффин все еще работал за компьютером. ‘Это значит, что мне никогда не придется делать заметки’. Она сделала паузу. "Где ты остановишься сегодня вечером?" В студии?’

‘Возможно’.

Она немного понизила голос. ‘У меня здесь есть свободная комната’. И Энцо подумал, что, как бы сильно его ни привлекала Шарлотта, он ненавидел эту уловку.

"Вам лучше подойти и взглянуть на это", - бросил Раффин через плечо, как будто услышал ее, и они вернулись в séjour. Энцо придвинул стул рядом с собой. ‘Большая часть информации о д'Отсвилье довольно хорошо похоронена. В отличие от Utopique. Но я начинаю получать представление о нем ’. Он с энтузиазмом потер руки и начал просматривать сайты, которые он уже посетил. "Мы знали от старого слуги в шато, что он поступил в Пританцовское военное училище здесь, в Париже. Очевидно, это было сделано для того, чтобы подготовить его к конкурсному экзамену, который вы должны сдать, чтобы поступить в É Политехнический институт Коула.’ Он взглянул на Энцо и, должно быть, понял, что тупому иностранцу требуется объяснение. "Это grande école, который готовит лучших инженеров, необходимых для государственного управления. Кажется, он стал лучшим в своем году в lyc ée и выиграл конкурс G én & # 233;ral по математике.’

Он открыл другой сайт. ‘Конечно, у него не было трудностей с поступлением в Политехнический институт. Впоследствии он стал одним из лучших студентов своего курса, и по окончании учебы был отобран в Горный корпус, что в значительной степени является отличием инженерного корпуса от других.’

Он водил пальцем по экрану, пока не нашел то, что искал. ‘Но он отказался от этого, чтобы пойти по стопам довольно известного предшественника, Валери Жискар д'Эстена. Очевидно, что если вы достаточно умны, чтобы вам предложили место в Горном корпусе, вы достаточно умны, чтобы получить прямой доступ к ENA. Что он и сделал.’ Он обратил глаза, наполненные светом, к Энцо и Шарлотте.

‘Итак, вот в чем дело. Каждый период обучения в ENA называется повышением. Каждой акции присваивается название ее участниками, которые выбирают его во время двухнедельного совместного отдыха в Вогезах. В случае д'Отвиллера его повышение по службе было названо в честь Виктора Шелчера, который в девятнадцатом веке был борцом против рабства и колониальной несправедливости. Продвижение Шелчера по службе продолжалось с 1994 по 1996 год — в тот же период, когда Гайяр преподавал в ENA ’. Он торжествующе просиял. ‘Значит, Хьюз д'Отвилье, должно быть, был одним из его учеников’.

Энцо глубоко и ровно вздохнул. Прямая связь между Хьюгом д'Отсвилье и Гайяром. Означало ли это, что д'Отсвилье был одним из его убийц? Энцо неохотно совершал этот прыжок. Но это было, по крайней мере, отправной точкой в поисках мотива.

‘Подожди минутку’. Шарлотта присела на край стола и посмотрела на Энцо. ‘Имя Хьюга д'Отвилье появилось в процессе расшифровки улик, которые вы нашли в Тулузе, не так ли?’

‘Это верно’.

‘Так не было ли имени, связанного с первым набором улик? Те, что были найдены на площади Италии?’

‘Филипп Рокес", - сказал Энцо. "Но это была всего лишь зацепка, которая привела нас к больнице Сен-Жак’.

‘Вы уверены в этом? Хьюг д'Отвилье, которого вы первоначально раскопали, был одним из основателей ордена тамплиеров, не так ли?" Не Хьюги д'Отвилье, которые учились в ЭНА.’

До Энцо начал доходить смысл того, что она говорила.

‘Она права", - сказал Раффин. ‘Возможно, улики приведут нас не только к следующей части тела, но и к одному из убийц’. Он набрал Philippe Roques в своей поисковой системе и нажал клавишу возврата. ‘Посмотрим, что появится’.

Там было почти пятьсот ссылок на сайты с упоминанием имени Филиппа Рокеса.

"Merde ! Раффин начал просматривать их. Там был финансовый эксперт, профессор киноведения из Нью-Йорка, эксперт по скачиванию музыки из Интернета. Среди них был Филипп Рок, о котором они уже знали, получатель Ордена свободы, и Филипп Рок, который возглавлял инспекцию G én érale de l'Administration Министерства внутренних дел. Курсор Раффина на мгновение завис над фамилией, и он слегка наклонил голову, глядя куда-то вдаль. Затем он щелкнул по имени, и появилась биография. Раффин быстро просмотрел его, а затем хлопнул ладонью по столу. ‘Я так и знал!’ И он прочитал: ‘Филипп Рокес, пятидесяти двух лет, продвинулся по служебной лестнице в IGA, прежде чем в 1994 году воспользовался одной из нескольких внутренних возможностей продвижения по службе, ежегодно предлагаемых Национальной администрацией Коула’. Он обратил сияющие глаза на свою бывшую возлюбленную. ‘Ты в точку попала, Шарлотта. Рокес работал в ENA в то же время, что и д'Отвилье. Часть продвижения Schoelcher. Еще один из учеников Гайяра.’

* * *

Они ели в тишине на кухне, каждый погруженный в свои личные мысли. Шарлотта приготовила салат из копченого лосося, и они запили его прохладным, хрустящим Шабли. Бежевый короткошерстный кот с огромной головой и огромными зелеными глазами с завистью наблюдал за ними с подоконника. Он был похож на инопланетянина или что-то, найденное археологами из гробницы фараона. Шарлотта называла его Зик, и когда она позволяла ему, он запрыгивал ей на плечи и обвивался вокруг шеи. Наконец Шарлотта нарушила молчание. ‘Как ты думаешь, сколько существует убийц?’

‘Вероятно, их столько же, сколько частей тела", - сказал Энцо.

‘И сколько частей тела?’

‘Ну, мы уже нашли голову, руки и ноги. Вы должны понимать, что от него осталось не так уж много’.

Разговор о частях тела не помешал Раффину съесть салат. ‘Это очень вкусно’. Он отправил в рот последнюю порцию копченого лосося и рокфора. Затем он намазал хлебом оставшуюся заправку, прополоскал небо остатками шабли и вытер губы салфеткой. ‘Мне нужно сделать несколько телефонных звонков’. Он указал на лестницу, ведущую к рабочему месту. ‘Все в порядке?’

‘Конечно", - сказала Шарлотта.

Энцо все еще был погружен в свои мысли. ‘Я этого не понимаю. Почему? Я имею в виду, для кого они оставили эти улики? И почему они выдают себя, одну за другой?" В какую игру они играли?’

‘Ну, может быть, именно так все и было", - сказала Шарлотта. ‘Какая-то игра. Но, может быть, они думали, что будут единственными, кто в нее сыграет’.

Энцо посмотрел на нее. ‘Ты изучала психологию преступления. Что заставляет людей убивать?’

Шарлотта покачала головой. ‘Вот так? Понятия не имею. Существуют различные теории о том, что заставляет людей совершать преступления. Существуют так называемые социальные причины - окружающая среда, давление со стороны сверстников. Существуют ситуационные причины. Возможно, стрессовые обстоятельства. Люди ломаются под воздействием стресса. Затем есть те, кто совершает преступления импульсивно, обычно на сексуальной почве. Или навязчиво, как часть расстройства характера или одержимости фантазиями. Она отпила вина. ‘Все они довольно предсказуемы. Однако мне больше всего нравится теория кататимического поведения Фредрика Вертхэма.’

‘Что это?’

‘Вертхэм описывает кататимию как стремление довести идею до насильственного акта. Человек придает насилию символическое значение, и его мышление приобретает бредовый характер, который часто характеризуется жесткостью и непоследовательностью. Затем возникает какая-то ситуация, создающая чрезвычайное эмоциональное напряжение и приводящая к кризису насилия. Когда все заканчивается, человек возвращается к внешне нормальной жизни, и напряжение, по-видимому, исчезло.’

‘Считаете ли вы, что кататимия могла сыграть какую-то роль в убийстве Гайяра?’

Шарлотта улыбнулась. ‘Ну, мы все испытываем стресс, когда сдаем экзамены. Но обычно мы не убиваем своих учителей. И было бы трудно представить группу людей, страдающих кататимией в одно и то же время.’

Раффин появился в дверях на верхней площадке лестницы и помахал перед ними листом бумаги. ‘У меня есть адрес Филиппа Рокеса. Почему бы нам не пойти и не спросить его?’

II

Было почти половина одиннадцатого, когда такси высадило их у дома Рокеса. Последний дневной свет был почти смыт с неба, и даже сквозь световое загрязнение города можно было разглядеть первые слабые звезды, появляющиеся в своем ночном облике. Квартира находилась на третьем этаже элитного дома на бульваре Сюше, на окраине Булонского леса, недалеко от Ипподрома. Шарлотта решила не ехать с ними.

У высоких ворот Раффин позвонил консьержу, и через несколько минут пожилая дама подозрительно уставилась на них через кованое железо.

‘Извините за беспокойство, мадам", - сказал Раффин, включая обаяние. Он показал свой пропуск для прессы. ‘Меня зовут Раффин. Я из корпуса прессы в Матиньоне. Мы здесь для брифинга с месье Рокесом. Он ожидает меня, но, боюсь, я не указал свой входной код.’

Она скептически подняла бровь, и было ясно, что она ему не поверила. Но, тем не менее, она вздохнула и открыла калитку. ‘Всегда одно и то же", - сказала она. ‘Молодые люди, старики ....’ Она взглянула на Энцо. ‘Все со своими историями. Вы, люди, должно быть, думаете, что я поднялась вверх по Сене в пузыре’.

Энцо и Раффин обменялись озадаченными взглядами. О чем, черт возьми, она говорила?

‘Следуйте за мной", - сказала она, и они сделали, как им было сказано. Она провела их по ярко освещенному коридору в широкий, мощеный двор, окруженный экстравагантными садами. Ее квартира находилась на первом этаже, примыкая к мраморному вестибюлю с лифтом и покрытой ковром лестницей. ‘Подождите здесь. Я позвоню ему’. Она вошла в свою квартиру и оставила дверь открытой.

‘Что мы ей скажем, когда Рокес скажет, что не знает нас?’ Прошептал Энцо.

Но Раффин был невозмутим. ‘Я что-нибудь придумаю’.

Они долго ждали, прежде чем консьерж вернулся, скептицизм сменился испугом. ‘Я этого не понимаю. Я видел, как он входил. И я знаю, что он никуда не выходил.’

‘Никто не отвечает?’ Спросил Раффин. Она покачала головой. ‘Тогда он, должно быть, выскользнул, когда ты не смотрела’.

‘ Нет. ’ Она выразительно погрозила пальцем. ‘ Если бы он снова вышел, я бы его увидела. ’ Она кивнула в сторону зарешеченного окна, выходящего в маленькую гостиную. Экран телевизора мерцал синим в темноте. ‘Я всегда слышу шум лифта. Кроме того, юный Люк весь день никуда не выходил’. Она явно была в растерянности, не зная, что делать, и более чем немного встревожена. ‘Ты пойдешь со мной?’

‘Конечно, мадам’.

Они втроем поднялись на лифте на третий этаж и ступили на ковер с толстым ворсом. Стены лестничной площадки были выкрашены в насыщенный кремовый цвет поверх полированных панелей красного дерева. В противоположных углах коридора были двери в две квартиры. Табличка с именем Рокеса была на левой двери.

Консьерж пошла звонить в дверь и внезапно остановилась, отшатнувшись, как от удара электрическим током. ‘Открыто’, - сказала она. И Энцо двинулся вперед, чтобы увидеть, что дверь была слегка приоткрыта, как будто кто-то уходил в слишком большой спешке, чтобы закрыть ее должным образом. Он широко распахнул ее. Квартира за ней была погружена во тьму.

‘ Алло? ’ позвал он в пустоту. Казалось, она поглотила его голос и ничего не дала взамен. ‘ Алло! ’ позвал он снова, только громче. По-прежнему ничего. Но теперь он уловил запах, который показался ему смутно знакомым. Духи или лосьон после бритья. По какой-то причине это напугало его, и он начал чувствовать себя явно неловко.

‘Здесь должен быть свет", - сказал Раффин, и Энцо наклонился, чтобы нащупать выключатель на стене. Он нашел его и щелкнул выключателем. Ничего не произошло.

"Должно быть, взорвался разъединитель", - сказал консьерж. ‘Я схожу за своим фонариком. Подождите здесь’. И она, казалось, испытала облегчение, найдя предлог уйти.

Они стояли на лестничной площадке, прислушиваясь к вою лифта, спускающегося на первый этаж. А затем наступила нервирующая тишина. Энцо и Раффин обменялись тревожными взглядами. Наконец, Энцо сказал: ‘Я иду туда’.

Раффин храбро кивнул. ‘Я прямо за тобой’.

Коридор был длинным и узким и выходил за пределы досягаемости света с лестничной площадки. Слева и справа были двери. Энцо осторожно шагнул вперед, толкая дверь с правой стороны от себя. Луч света проникал через окно и ложился на прохладные плитки пола в ванной. Дальше дверь налево открывалась в спальню. Здесь было больше света от уличных фонарей на бульваре. Кровать была не заправлена, а на полу валялась одежда. Затхлый запах носков и тел. Энцо слышал отдаленный шум уличного движения.

Раффин следовал за ним, как призрак, пока он шел по коридору к следующей двери. На этот раз направо. Еще одна спальня. Меньше света. Кровать была застелена, подушки декоративно прислонены к изголовью. В комнате было странное, не обжитое ощущение. Возможно, спальня для гостей.

В конце коридора холл разделился на проходы, ведущие под прямым углом, и они оказались перед высокими двойными дверями, ведущими туда, где, как предположил Энцо, должен был находиться séjour . Одна из дверей была снята с засова, и слабая полоска света прочертила угловатую линию по полу холла и вверх по противоположной стене. Когда Энцо осторожно толкнул ее, щель расширилась. Сквозь него он мог видеть окна, выходящие на улицу, источником света которых были фонари. В остальном комната казалась погруженной в глубокую тень. Запах, который Энцо впервые почувствовал на лестничной площадке, здесь был сильнее. И, как ни странно, еще более знакомые.

Позади себя они услышали гул и грохот лифта, когда консьерж вернулась со своим фонариком. Осмелев, Энцо широко распахнул дверь. Теперь аромат духов уступил место чему-то другому. Снова странно знакомому. Но неприятному, похожему на опаленную плоть и раскаленный металл. Им был пропитан теплый воздух. Энцо осмотрел комнату, глаза привыкали к темноте, и вошел, услышав консьерж в дальнем конце холла.

Но внезапно пол под его ногами стал мягким, и он почувствовал, как подвернулась лодыжка, и он наклонился вперед, теряя всякое ощущение пространства, когда окно взлетело в его поле зрения к потолку, наклонившись под странным углом, и он ударился об пол с силой, от которой у него перехватило дыхание. Почти в тот же момент мир затопил свет, который обжигал и ослеплял, и он обнаружил, что смотрит в половину лица. Единственный, пристально смотрящий глаз. Рот, который разинулся в гротескной улыбке, обнажая окровавленные зубы и челюстную кость и исчезая в глубоком черно-красном цвете. Энцо сам открыл рот, чтобы закричать, но все, что он мог слышать, был вопль консьержа .

Он перевернулся на спину, чувствуя, как кровь липнет к его рукам и пропитывает рубашку, и когда он приподнялся на одном локте, он увидел молодого человека, сидящего в кресле, руки свисают по бокам. Его голова была откинута назад под невозможным углом, и большая часть ее задней части была разбрызгана по стене позади него. Кусочки мозга, костей и волос. Пистолет лежал на полу рядом со стулом, прямо под одной свисающей рукой.

Консьерж все еще кричала, стоя в дверях, обеими руками схватившись за лицо. Раффин стоял немного впереди нее, и его лицо было белым, как мел для шампанского.

III

Энцо слышал пронзительный вой перезаряжаемой вспышки после каждого снимка, а затем шлепающий звук, который она издавала при следующем снимке. Послышался низкий гул голосов и шаги вокруг. Что-то упало на пол, и чей-то голос с проклятием возвысился над остальными.

Раффин расхаживал у окна, что-то быстро говоря в свой мобильный телефон. За несколько минут он сделал несколько звонков, но Энцо уделял ему очень мало внимания. Он все еще был в шоке. Кровь засохла, став ржаво-коричневой и покрывшись коркой на его руках. Как Леди Макбет, все, чего он хотел, это вымыть их. Его рубашка была жесткой в тех местах, где на ней засохла кровь, и, несмотря на теплую парижскую ночь, Энцо почувствовал, что дрожит. Он хотел снять эту одежду, он хотел встать под горячий душ и смыть кровь и воспоминания одновременно.

Оба мужчины в соседней комнате были мертвы. В этом можно было не сомневаться. И одним из них был Рокес.

Энцо и Раффина заставили ждать в гостевой спальне, когда прибыли первые офицеры криминальной бригады. Никто с ними не разговаривал. Никто их ни о чем не спрашивал. Но они слышали пронзительный, почти истеричный голос консьержа из другой комнаты, описывающий все, что произошло с того момента, как они появились у ворот.

Дверь открылась, и офицер в штатском, прибывший в Шато Отвилье на вертолете вместе с Джуджем Лелонгом, стоял, задумчиво глядя на них.

‘Кто дал вам разрешение на телефонные звонки?’ резко обратился он к Раффину.

Раффин повесил трубку и сунул телефон в карман. ‘Мне не нужно твое разрешение’.

‘Неправильно’. Офицер закрыл за собой дверь. ‘С этого момента ты не дышишь без моего разрешения’.

Раффин стоял на своем. ‘Я не думаю, что у вас есть право отказывать мне в эфире. Мы арестованы?’

‘Это можно было бы устроить. В данный момент вы помогаете нам в расследовании двух подозрительных смертей’.

‘ Убийства, ’ поправил его Раффин.

‘Это может быть одно из толкований’.

‘А кто другой?’ Спросил Энцо.

‘Размолвка влюбленных. Люк Видаль жил здесь с Рокесом почти девять месяцев. У них была яростная ссора. Видаль выстрелил Рокесу в лицо, а затем в приступе раскаяния сел, сунул пистолет ему в рот и разнес ему затылок.’

‘Очевидно, это то, что вы должны думать", - сказал Раффин.

‘Я ничего не думаю’. Детектив сунул руки в карманы и прислонился к стене. "Я подожду отчетов о вскрытии и результатов полицейской научной экспертизы, прежде чем приду к каким-либо выводам. Тем временем я хотел бы, чтобы вы рассказали мне, что вы здесь делали. Он подождал ответа, и когда такового не последовало, он сказал: ‘Месье Рокес был хорошо известным гомосексуалистом. Очевидно, у него и его парня были частые гости-джентльмены.’

Энцо не любил играть в игры. ‘Я думаю, вы прекрасно знаете, почему мы были здесь. Имена Филиппа Рокеса и Хьюга д'Отвилье возникли из-за улик, найденных с частями тела Жака Гайара.’

‘Только мы, кажется, поняли это раньше вас", - сказал Раффин. ‘Как обычно’.

‘Хорошо’. Детектив оттолкнулся от стены и протянул руку к Раффину. ‘Сейчас я заберу твой мобильный телефон’.

‘Для чего?’

‘Я думаю, Джадж Лелонг сегодня днем совершенно ясно дал понять вам обоим, что он негативно отнесся бы к любому дальнейшему вмешательству в это дело. Я почти уверен, что мы можем выдвинуть обвинения в препятствовании расследованию уголовного дела и утаивании улик ’. Он открыл дверь и крикнул в коридор. Появился офицер в форме. Детектив сказал ему: ‘Отведите этих джентльменов на набережную Орфавр’. И он повернулся к Энцо и Раффину. "Размещение на ночь любезно предоставлено République’ . Он снова протянул руку Раффину. ‘Ваш телефон, пожалуйста, месье’.

IV

Полиция клеток в Ла преступления были на втором этаже в доме № 36 набережной КинèСеврского непосредственно под клетки продолжали бригады де Stups — препарат отряд. Это были глухие камеры без окон. Одна стена целиком была сделана из повторно укрепленного оргстекла. Из темноты комнаты наблюдения с другой стороны заключенный мог находиться под постоянным наблюдением.

Энцо и Раффина поместили в отдельные камеры. В полицейском фургоне Раффин сказал Энцо: "Они могут держать нас в безопасности только двадцать четыре часа’. Затем он заколебался. ‘Если, конечно, Джадж Лелонг не решит продлить контракт’. Он виновато посмотрел на Энцо. ‘В этом случае они могли бы задержать нас на сорок восемь’.

Почти два из этих часов уже прошли. Ползли в ярком свете флуоресцентных ламп. Даже если бы ему захотелось, Энцо знал, что заснуть было бы невозможно. Раз или два за плексигласом мелькали тени, но он не мог разглядеть, кто пришел взглянуть на него. Он сидел на краю жесткой двухъярусной кровати, наклонившись вперед и упершись локтями в колени. Они забрали его ремень и ботинки, но оставили ему окровавленную рубашку. Он снял его и бросил через всю камеру, туда, где он все еще лежал на полу, и они позволили ему смыть кровь с рук. С голой грудью и в носках он чувствовал себя очень уязвимым.

Он все еще страдал от шока, обнаружив Рокеса без половины лица. Две смерти за один день. Два имени, которые он раскопал по уликам, оставленным убийцами Гайяра, и оба мужчины были мертвы. Он чувствовал ответственность. Его тошнило. Его отражение в оргстекле выглядело преследуемым, как видение его собственного призрака, смотрящего на него из тени.

Дверь камеры открылась, и на мгновение он подумал, что у него галлюцинации. В дверном проеме стояла женщина в вечернем платье. Кремовый шелк, разрезанный прямо по груди до рукавов с открытыми плечами. Контраст с черными волосами, рассыпавшимися по ее плечам, и черным опалом, висевшим на тонкой цепочке у нее на шее, был поразительным. Она выглядела сногсшибательно. Накрашенные красным полные губы задумчиво надуты, между ее глаз собирается морщинка. ‘Знаешь, я хорошо проводила время сегодня вечером, пока ты все не испортил. Она позволила своему взгляду блуждать по посеребренным черным волосам, которые вились по его обнаженной груди. ‘Они вытащили меня с вечеринки сразу после полуночи’.

‘Извините за это’. Энцо с трудом сдерживал сарказм в своем голосе.

Она повернулась и кивнула офицеру в форме, скрывавшемуся в тени, и вошла в камеру. Дверь за ней закрылась.

Энцо встал. ‘Обычно ли заключенных лично посещают стражи Порядка?’

‘Старый французский обычай. С тех времен, когда еще была в ходу гильотина’.

‘Я надеюсь, вы не собираетесь отрезать мне голову’.

‘Мне хочется покончить с этим", - с чувством сказала она. ‘Боже милостивый, Маклеод, ты упрямый шотландский ублюдок’.

‘Это национальная черта характера. Нам не нравится, когда нам указывают, что делать. Англичане пытались веками’.

Она склонила голову набок и посмотрела на него с чем-то похожим на смех в глазах. "Что мы собираемся с тобой делать?’

‘Ну, для начала ты мог бы сказать им, чтобы они меня отпустили’.

‘На самом деле, это как раз то, что я планировал’.

‘О, неужели?’

‘Но я хотел бы кое-что взамен’.

‘Я никогда не был тем, кто отказывает даме’.

Улыбка мелькнула на ее лице, затем исчезла. ‘Я уверена, что сегодняшний опыт самоубийств и убийств не мог быть для вас очень приятным. Я бы подумал, более чем достаточно, чтобы убедить вас в безрассудстве ваших поступков. Но если нет, я хотел бы получить ваше слово, что это дело прекратится. Прямо здесь. Прямо сейчас.’

‘Или?’

‘Или...’ Она посмотрела на часы. ‘Ты можешь провести здесь еще сорок пять часов или около того, надрываясь’. Добродушие сползло с ее лица, как маска. ‘И поверьте мне, месье Маклауд, есть много других способов, которыми я могу сделать вашу жизнь более чем трудной. Когда я говорю кому-то что-то сделать, я ожидаю, что это будет сделано. Я начал официальное расследование дела Гайяр, и я хотел бы, чтобы оно продолжалось без дальнейшего вмешательства с вашей стороны. Ежедневные разоблачения в левой газетенке Раффина являются одновременно препятствием для полицейского расследования и позором для меня. И я хочу, чтобы они прекратили. Это ясно?’

Дверь камеры открылась, и Мари Окуан с внезапной яростью бросилась к ней. Ее голос был напряжен от гнева. ‘Мне казалось, я говорила вам, чтобы меня не прерывали!’

Раффин стоял в дверях в накинутом на плечи пиджаке и курил сигарету. Он улыбнулся и томно сказал: ‘Извините. Должно быть, им этого не хватало’. И Энцо: ‘Давай, Маклауд, пора домой’.

‘О чем вы говорите?’ Лицо Министра покраснело от гнева и унижения.

‘Адвокаты, которых прислала моя “левая газетенка”, похоже, убедили Джуга Лелонга в том, что у него нет никаких оснований для нашего задержания. И что последствия игнорирования их рекомендаций относительно законности нашего задержания будут как серьезными, так и очень публичными.’ Он снял куртку со своих плеч и бросил ее Энцо. ‘Ради Бога, прикройся, чувак. Тебя арестуют за непристойное поведение’.

Энцо надел куртку Раффина и кивнул Гвардии Искусств. ‘Вам и хорошему судье следует убедиться, что в следующий раз вы поете с того же листа гимна. Bonne soirée , madame.’

Глава шестнадцатая

Я

Спустившись по лестнице, Энцо и Раффин вышли во внутренний двор. Свет из окон геометрическими узорами ложился на булыжную мостовую. Полицейская машина стояла на холостом ходу, ее дизельное урчание эхом отдавалось в уединенном внутреннем святилище Криминальной бригады, лишь одной части этого обширного комплекса на ëГородской улице & #233;, из которого состоял Дворец правосудия. Они следовали за своими тенями по длинному коридору, шаги эхом отражались от покрытых шрамами стен. Перед ними одна половина огромных деревянных ворот была открыта. А за ним они могли видеть за Сеной огни Левого берега. Они прошли через него в парижскую ночь с огромным чувством облегчения. Женщина-полицейский в черной форме наблюдала за ними без любопытства.

Улица была забита полицейскими машинами, помеченными и без опознавательных знаков. Энцо взглянул на второй верхний этаж и задался вопросом, где именно он провел последние несколько часов.

‘Эй!’ Они обернулись на звук голоса Шарлотты, и она побежала по тротуару вдоль реки им навстречу, мягкие кудри развевались у нее за спиной. Она остановилась и посмотрела на них, затаив дыхание. ‘Я не мог припарковаться ближе. Моя машина на другой стороне реки’.

‘Это вы звонили Либ é?’ Спросил Раффин.

Она кивнула. "После того, как ты позвонила, я продолжал названивать в отдел преступности в Лос-Анджелесе, спрашивая, что с тобой случилось. В конце концов, я думаю, дежурному офицеру я надоел, и он сказал, что вас задерживают для допроса. Единственное, что пришло мне в голову, это позвонить в газету.’

‘Хорошая девочка’. Раффин обнял ее и поцеловал в щеку. Она ответила и обняла его в ответ. Энцо неловко наблюдал за происходящим, и его раздражал крошечный червячок ревности, который, как он чувствовал, шевелился внутри. Они оторвались друг от друга, и Раффин сказал: ‘Я должен пойти в офис и обновить свою историю. Двое уже мертвы. Трое, если считать Гайяра.’

‘Четверо, если считать бойфренда", - сказал Энцо.

‘Рокес действительно был убит?’ Спросила Шарлотта.

‘Он действительно был убит", - сказал ей Раффин. ‘Если не его любовницей, то кем-то другим’. Он посмотрел на Энцо. ‘Заставляет задуматься о Хьюзе. Либо кто-то готов убивать снова и снова, чтобы скрыть первоначальное убийство. Либо судьба сговорилась забрать три жизни по чистому совпадению.’

‘Я не верю в судьбу или совпадения", - сказал Энцо.

‘Нет, я тоже". Раффин потянул Энцо за лацканы, чтобы поправить его плохо сидящий пиджак, и тот с сожалением посмотрел на него. ‘Я возьму пиджак в другой раз’. И он снова поцеловал Шарлотту в щеку. ‘Увидимся позже’. Он побежал в сторону моста Сен-Мишель, размахивая руками и крича такси, появившемуся со стороны бульвара Пале.

Шарлотта и Энцо стояли, глядя друг на друга. ‘Ты немного не одет", - сказала она.

Но Энцо даже не мог заставить себя улыбнуться. ‘Господи, Шарлотта, это становится пугающим’. И он обнял ее и держал очень долго. Она повторяла все его контуры и держала его так же крепко, и он почувствовал огромный прилив усталости, облегчения и привязанности.

‘Давай", - сказала она наконец, пристально глядя в его темные глаза. ‘Давай отвезем тебя домой’.

Когда они шли по набережной, мимо здания полиции, к залитому светом Нотр-Дам, она вложила свою руку в его, и он сжал ее, благодарный за утешение. Они пересекли мост Сен-Мишель и свернули вниз, мимо самого старого дерева в Париже, седой акации, которая стояла в центре сада, мрачно нависающего за шипастыми перилами. Машина Шарлотты была припаркована за улицей Сен-Жюльен-ле-Повр. Какой-то нищий спал напротив церкви в дверях чайной.

У своей машины Шарлотта повернулась и обхватила лицо Энцо обеими руками. Она мгновение смотрела на него, испытывая мимолетный прилив смешанных эмоций, затем поднялась на цыпочки, чтобы нежно поцеловать его в губы. Он был застигнут врасплох ее внезапной нежностью. ‘Мне жаль", - сказала она.

‘Для чего?’

Она покачала головой, грустно улыбаясь. ‘Просто...все’.

II

Горячая вода лилась ему на голову и плечи, струилась по груди и каплями свисала с миллиона волосков. Он хотел стоять там вечно, просто позволяя этому омывать его, забирая с собой запах крови мертвеца, ужасный образ его разинутого рта, безжизненное лицо. Дверь душа открылась, и Шарлотта предстала перед ним обнаженной с легкой насмешливой улыбкой на губах. Она подошла, чтобы разделить с ним воду, и ее темные кудри длинными черными лентами рассыпались по плечам. Она смотрела на него сквозь пар. ‘Я люблю твои глаза", - сказала она. И она коснулась его лица и убрала его мокрые волосы назад за уши. Затем она опустила обе руки, чтобы найти и удержать мягкость его пениса, и он сразу почувствовал, как к нему приливает кровь. Ее груди прижались к его животу, и когда его страсть расцвела, она скользнула руками ему за спину, чтобы обхватить его ягодицы и притянуть к себе. Она повернула голову набок и уткнулась лицом ему в грудь.

Они долго стояли так под струей воды, прежде чем выйти, чтобы насухо вытереть друг друга полотенцем, их кожа светилась розовым, мокрые волосы свисали влажными жгутами. Она осыпала его поцелуями и нежно провела пальцами по жестким волосам у него на груди, затем взяла его за руку и повела обратно в спальню. За стеклянными стенами, которые выходили на внутренний дворик с садом внизу, темнота казалась очень плотной. Энцо чувствовал себя странно беззащитным. Любой, кто был там, на галерее напротив, мог заглянуть прямо внутрь, точно так же, как он это сделал предыдущим вечером. Теперь он лежал среди сиреневых простыней, которые видел раньше, Шарлотта лежала на нем сверху, что-то безумное было в той свирепости, с которой она прикусила его губу и просунула язык ему в рот. Она наклонилась, чтобы нащупать его эрекцию и направить его внутрь себя, и толкнулась к нему бедрами с энергией, с которой ему было трудно сравниться.

Он кончил быстро, почти подавленный усталостью и странной меланхолией, и она немедленно легла рядом с ним, прижавшись к его бедру. ‘Прости", - прошептал он. Его очередь извиняться.

‘Почему?’ Она казалась удивленной. ‘Ты был прекрасен’. Она протянула руку и выключила свет, и они лежали в темноте десять или пятнадцать минут, не шевелясь. Лунный свет, струящийся по крышам, проникал сквозь угловатую стеклянную крышу склада в сад внизу и через высокие окна спальни. Энцо лежал с открытыми глазами, и они приспособились к свету, так что он мог следить за каждой формой и контуром. Его мозг отказывался останавливаться. Он уловил боковым зрением малейшее движение и, повернув голову , обнаружил, что смотрит в два светящихся, похожих на блюдца зеленых глаза. Зик сидел на прикроватной тумбочке, уставившись на него, и Энцо подумал, наблюдал ли кот за тем, как они занимались любовью. Подумал, не ревнует ли он.

Его размышления прервал голос Шарлотты, тихий и хриплый в темноте. ‘Знаешь, я купила этот дом десять лет назад у пожилой пары, которая жила здесь во время войны. Они только что поженились, когда город был оккупирован нацистами. Они занимались торговлей углем, и немцы заставляли их поставлять им уголь. Они сказали мне, что улица была известна как Маленькая Италия из-за количества расквартированных здесь итальянских солдат. Они были созданы для того, чтобы обеспечивать едой и жильем двоих из них. - Она провела рукой по его груди, чтобы небрежно накрутить на пальцы длинные пряди его волос . ‘Затем, после высадки союзников и близкого освобождения Парижа, парижане по всему городу восстали против оккупантов. Пара, которой принадлежал дом торговца углем, застрелила двух своих итальянских жильцов. Они сказали мне это, потому что, когда я покупал недвижимость, я спросил их, почему подвал под складом был заложен кирпичом и зацементирован. И они сказали, что именно там они похоронили итальянцев. К тому времени им было за семьдесят, и они сказали, что я был первым человеком, которому они когда-либо рассказали.’

‘И ты им поверил?’

Она коротко рассмеялась. ‘Я не знаю. Но я бы хотела. Я стала думать о телах в подвале как о моих итальянцах. Похороненных навечно. И что их призраки всегда будут составлять мне компанию холодными зимними ночами.’

Энцо подумал о возникшем у него ранее чувстве уязвимости, незащищенности от любого, кто, возможно, наблюдал за ним оттуда, в темноте. И он подумал о призраках двух итальянских солдат, которые, в конце концов, так и не вернулись в оливковые рощи под южным солнцем. ‘Я надеюсь, вы не думаете о добавлении третьего итальянца в коллекцию", - сказал он.

Он услышал шелест простыней, а затем ее губы, мягкие и прохладные, коснулись его щеки. ‘Мне хотелось бы думать, что, возможно, моя настоящая итальянка осталась бы добровольно’.

Он закрыл глаза и почувствовал, что погружается в замешательство. Она оказала на него сильное воздействие. В этом не было сомнений. И все же сигналы, которые она ему подавала, были смешанными и противоречивыми. Она не хотела отношений, по ее словам. И все же она была счастлива заняться с ним любовью. Ее отношения с Раффином закончились, но она не хотела заставлять его ревновать. И теперь она хотела, чтобы ее настоящий итальянец остался добровольно. Что она имела в виду? Я люблю твои глаза, сказала она ему. Изменила ли она свое мнение о нежелании отношений? Ему было почти пятьдесят лет, и он все еще понимал женщин не лучше, чем в пятнадцать.

Он начал дрейфовать назад в пространстве, мягко падая в темноте, когда усталость захлестнула его, и сон начал окутывать его своими объятиями. А затем ее голос вернул его на поверхность, донесшийся, казалось, откуда-то издалека.

‘Вы действительно думаете, что Жак Гайар был убит группой его собственных студентов в ENA?’

Он вырвался на поверхность сознания с колотящимся сердцем. ‘Да’, - сказал он с внезапной, пугающей ясностью. ‘Да’.

‘И что ты собираешься теперь делать?’

‘Есть еще один набор подсказок, которые нужно расшифровать’.

‘Ты останешься в Париже?’ Ее голос был едва слышен как шепот.

Он колебался. ‘Нет. Я должен вернуться в Кагор’. Ее разочарование было почти осязаемым, даже в темноте. ‘Но сначала я собираюсь съездить в ENA, чтобы узнать, не смогу ли я раздобыть фотографию акции Schoelcher и список имен всех студентов’.

‘Тогда вам предстоит пройти долгий путь’.

‘Что вы имеете в виду?’ Энцо приподнялся на локте и разглядел бледные очертания ее лица, смотрящего на него с кровати. ‘Я проверил. ЭНА базируется здесь, на улице Университета é, примерно в десяти минутах ходьбы от студии в Сен-Жермене.’

‘Больше нет, это не так. Они покинули это здание в начале этого года и перевезли все, замок, инвентарь и бочки, в Страсбург’.

III

Здание на улице Обсерватории № 2 стояло бок о бок с огромным лицеем Монтень напротив южной оконечности Люксембургского сада. Даже снаружи было очевидно, что на его архитектуру повлияла история североафриканского колониализма. Арабские арочные окна и двери, замысловатая мозаика и керамический декор. Энцо потребовалась большая часть дня, чтобы обнаружить, что это место вообще существует.

Мадам Франсин Анри была близка к выходу на пенсию. Вероятно, именно поэтому, размышлял Энцо, ЭНА оставила ее, когда школа переехала в Страсбург. Она сказала ему, что почти тридцать лет работала сотрудником по связям с общественностью в Национальной администрации Коула. И теперь она работала здесь, в этом причудливом здании в арабесковом стиле, первоначально построенном для обучения администраторов из французских колоний в Африке и Индокитае. В последние годы он был передан ENA для размещения своей международной школы и был единственной частью учебного заведения, оставшейся в Париже.

Она провела его через внутренний двор, который больше напоминал марокканский риад, чем парижскую школу. Окна поднимались остроконечными арками в три яруса со всех сторон. Квадратный газон был мягко затенен двумя высокими серебристыми березами. Первый и второй этажи разделял узорчатый фриз из формованной зеленой керамики.

‘Здесь удивительно спокойно, не правда ли?" - сказала она. ‘Трудно поверить, что Париж находится совсем рядом’. Она повернулась и указала на угол главного здания. ‘Вы не можете увидеть это из-за низкой крыши с этой стороны. Но прямо под фронтоном есть раскрашенная панель с надписью Schoelcher . На самом деле, это просто совпадение.’

‘Да", - согласился Энцо.

‘Я полагаю, они, должно быть, решили посвятить здание его имени из-за его борьбы с колониальной несправедливостью’.

"В этом был бы смысл’.

‘Знаешь, тебе очень повезло", - сказала ему мадам Анри. ‘Почти все архивные материалы отправились в Страсбург вместе со школой. Но я полагаю, когда они поняли, что им будет не хватать места, в хранении архивов промоушена Schoelcher здесь появился своего рода поэтический смысл.’

‘Очень мило с вашей стороны помочь’

‘Это меньшее, что мы можем сделать. ’Мадам Анри изобразила серьезное выражение лица. ‘Я помню его, вы знаете. Молодой Хьюг д'Отвилье. Он был персонажем. Потрясающий интеллект. Должно быть, это ужасный удар для семьи.’

Мадам Анри была привлекательной женщиной для своего возраста. Слегка старомодной. Но ее мягкие карие глаза были полны тепла и сочувствия, которые только усилили чувство вины Энцо за его обман. ‘Да, это так", - сказал он. ‘Они будут очень рады получить любые памятные вещи, которые у вас могут остаться о его пребывании здесь’.

Он последовал за ней через широкую арку, и она толкнула открытые стеклянные двери в вестибюль в дальнем конце длинного, узкого коридора, увешанного картинами. Затем вниз по ступенькам, на мрачную лестничную клетку. Мадам Анри указала на дверь у подножия лестницы. ‘Она выходит на улицу. Раньше это был отдельный вход для иностранных студентов, когда они жили здесь в комнатах на верхних этажах’. Она открыла дверь слева от них. Энцо увидел лестницу, уходящую в темноту. Она щелкнула выключателем, и они спустились в подвалы.

Это был кроличий нор из кирпичных стен, поддерживающих здание наверху. Вдоль них тянулись полки, заваленные бумагами, картотеками и книгами, и мадам Анри указала на ряд рычагов высоко вдоль противоположной стены. Керамические панели под ними были помечены Séjour, Salle à Manger, Cuisine …‘Оригинальные механизмы, ’ сказала она, ‘ для открытия вентиляционных отверстий отопления по всему зданию’.

Он последовал за ней по тускло освещенному коридору.

‘Так много истории, просто запертые в темноте. Иногда я задаюсь вопросом, какая цель в сохранении всего этого. А потом появляется кто-то вроде тебя, и ты понимаешь почему’. Она остановилась и начала рыться в папках на верхних полках, которые были помечены в алфавитном порядке. ‘Захватывающая вещь - история. Сейчас вы бы этого не узнали, но это место было построено на месте бывшего монастыря, основанного монахами ордена Шартре в 1257 году. Они выкопали камень, чтобы построить его, из земли под ним, и в процессе этого создали внизу сеть туннелей и выходов. Где-то прямо под тем местом, где мы сейчас стоим. Они использовали их для приготовления пива и дистилляции ликера. Я уверен, вы слышали о зеленом шартрезе.’

‘Да", - сказал Энцо.

‘Ну, здесь они привыкли это готовить. Прямо у вас под ногами’. Она двинулась вдоль полки. ‘Ах. Вот мы и пришли’. И она вытащила картонную коробку из числа других. ‘Schoelcher.’ Она положила папку на стол, открыла ее и начала рыться в пачках документации. Наконец, вздох удовлетворения. ‘Ах-ха’. Она вытащила фотографию. ‘Я знала, что где-то такая должна быть’. Энцо всмотрелся в нее при слабом освещении. Это была черно-белая групповая фотография, как любая школьная фотография. Что-то больше сотни учеников и профессоров, выстроенных в пять восходящих рядов перед длинным зданием, все улыбаются в камеру. Это было подписано,

Продвижение Виктора Шелчераë

1994–1996

Он сразу заметил Гайяра, сидящего примерно в середине первого ряда, руки сложены на коленях, ноги скрещены, вид слегка скучающий. Ни Хьюз, ни Рокес не были сразу заметны. ‘Я могу сделать копию этого наверху", - сказала мадам Генри. Затем из глубины коробки она достала видеокассету VHS с пометкой 1994-96. Она победоносно помахала им. "Каждая рекламная акция" выпускает свой собственный видеозапись года. Симпатичный любительский хот-дог. Но я уверен, что Хьюз где-нибудь будет на нем. Если вы хотите подождать минут двадцать, я могу заказать копию и этого.’

‘Это очень любезно с вашей стороны", - сказал Энцо. ‘У вас не было бы списка всех студентов, участвовавших в продвижении Schoelcher, не так ли? Может случиться так, что семья захочет связаться с некоторыми из них.’

"Да, в ежегоднике будет список" . Я могу скопировать его для вас в мгновение ока’.

* * *

Энцо сидел в тишине внутреннего двора, солнечный свет падал на крыши. Через стеклянные двери, ведущие в вестибюль, он мог видеть, как делегаты приходят и уходят с конференции в амфитеатре. Он некоторое время смотрел на копию фотографии, которую мадам Анри сделала для него. К этому времени он узнал Хьюга д'Отсвилье и Филиппа Роке среди рядов лиц. Он посмотрел на всех остальных и задался вопросом, сколько еще из них были ответственны за убийство их мамы îтре . Большинство из них казались такими молодыми, такая невинность была на их открытых, улыбающихся лицах. Он повернулся к скопированному списку имен и пробежался по ним глазами. И вот они были там. Д'Отвилье Хьюз, РОК Филипп и сто двенадцать других имен. В руке он держал лица и имена убийц Гайяра. Он опознал двоих из них. Оба были мертвы. У него не было возможности узнать, раскроет ли он когда-нибудь маски остальных. А если и раскроет, то как долго они проживут.

Мадам Анри суетливо вошла во двор, и он встал. ‘Вот’. Она протянула ему большой конверт из плотной бумаги с видеокассетой. ‘Все готово’.

Энцо сунул фотографию и список имен рядом с ней. ‘Большое вам спасибо, мадам’.

‘О, это было наименьшее, что я могла сделать’. Она сочувственно улыбнулась. ‘Пожалуйста, передайте мои соболезнования семье’.

IV

От улицы Обсерватории до подземной парковки на улице Сен-Жак было меньше пяти минут ходьбы. Дорожная сумка Энцо все еще была в его машине вместе со сменой одежды. Он весь день чувствовал себя неловко в забытой рубашке и брюках, оставленных Раффином у Шарлотты. Это было постоянным напоминанием об истории, о которой Энцо не хотел знать. В ее спальне была почти половина гардероба вещей Раффина. Энзо не нравилось думать, что Шарлотта тратит на Раффина ту же сексуальную энергию и страсть, что и на него. Но он знал, что у них были долгие отношения.

Автостоянка располагалась на трех уровнях в подвале жилого дома между улицами Фейянтинес и Урсалин. Карцер Раффина располагался двумя этажами ниже. Раффин не смог дать Энцо ключ от лифта, но сказал ему, что он может получить доступ, спустившись по пандусу. Энцо оставил послеобеденное солнце позади себя, медленно спускаясь по круто изгибающемуся бетону. Первый уровень был пуст. Ночные огни отбрасывали слабый полумрак на тени автомобилей. Десять карцеров по обе стороны центральной улицы. У каждого своя входная дверь, каждое парковочное место отделено от другого металлической решеткой. Раффин оставил дверь своего карцера открытой, чтобы Энцо мог забрать свою машину в любое удобное для него время.

Он спустился по следующему пандусу и заметил, что верхние лампы не работают. Слабый, мерцающий желтый свет следовал за ним сверху вниз, но когда он приблизился ко второму уровню, ему показалось, что он спускается в абсолютную темноту. К тому времени, как он достиг подножия трапа, он не мог видеть своих рук перед лицом. Он знал, что где-то здесь есть выключатель. Но он понятия не имел, где. Это приводило в бешенство. Он намеревался вернуться в Каор сегодня вечером, а это добрых шесть часов езды на машине. Ему не терпелось как можно скорее отправиться в путь.

Теперь в дальнем конце прохода он мог видеть слабое свечение выходного фонаря над дверью, ведущей к лифту. Он знал, что карцер Раффина находился прямо рядом с ним. Вытянув руки перед собой, он очень осторожно двинулся вперед, пока его пальцы не коснулись холодного металла. Дверь карцера. Она задребезжала под его прикосновением, и он осторожно двинулся вперед, от одной двери к следующей. Он начал обретать способность видеть при свете указателя выхода, и впервые смутные очертания обрели форму. Его руки исчезли в пространстве. Карцер Раффина. Дверь была где-то наверху его голова. Он поискал ключи от своей машины и почувствовал зазубренную резинку на пульте дистанционного управления. Он нажал на него и услышал, как открываются двери его машины. Его боковые огни дважды вспыхнули. И в этот момент кусок тьмы отделился от теней, теплый и тяжелый, и полностью окутал его. Энцо опрокинулся навзничь. Он услышал треск своей головы, когда она ударилась о бетон, и какой-то внутренний взрыв света наполнил ее. Темнота навалилась на него сверху, выбивая дыхание из легких, и Энцо понял, что у нее есть руки. Руки, ставшие мягкими благодаря шерстяным перчаткам. Одна из них была у него на шее.

Энцо запаниковал, брыкаясь и брыкаясь, но темнота была упрямо сильна, прижимая его к полу. И затем он увидел легчайшую вспышку света, отраженную от знака выхода, когда над ним поднялось лезвие, и он понял, что нападавший собирается вонзить нож ему в грудь.

‘Мне жаль", - услышал он задыхающийся голос, прошептавший в темноте.

‘Что!’ Энцо ахнул, не веря своим глазам. Он схватил нападавшего за запястье, прежде чем тот успел начать свой смертоносный спуск. Но он сразу почувствовал силу в руке этого человека и понял, что она сильнее его. Он не смог бы противостоять ее силе. Другой рукой он схватился за лицо над собой и почувствовал горячее дыхание через шерстяную маску. Отчаянные пальцы нашли отверстия для глаз, и он изо всех сил вцепился в них. Крик мужчины разнесся по автостоянке, и сразу же рука с ножом ослабла. Энцо услышал, как лезвие со звоном скользнуло по бетону в темноте, и обе руки нападавшего взлетели к лицу, чтобы разжать пальцы Энцо. Что дало Энцо возможность сжать кулак и сильно ударить им в направлении головы мужчины. Соприкосновение сопровождалось резким треском, и он едва расслышал крик мужчины поверх своего собственного. Столкновение костей с костями было болезненным опытом.

Внезапный свет залил их конфликт. Яркий желтый свет, который падал из зияющей трещины в стене. Энцо повернул голову и увидел молодую пару в рамке выходной двери, лестница за их спинами была освещена. Девушка закричала. Энцо поднял глаза и увидел, что голова нападавшего в черной маске повернулась к ней, он схватил маску обеими руками и сорвал ее. На какой-то сбивающий с толку момент показалось, что под ней скрывается другая маска. И тогда Энцо понял, что нападавший на него был чернокожим. Он увидел, как испуганные кроличьи глаза на мгновение повернулись к нему в темноте, а затем мужчина вскочил и побежал в направлении пандуса. Мягкие шаги по бетону, все очертания быстро поглощаются тенью.

Молодая пара, казалось, застыла от страха, когда Энцо, пошатываясь, поднялся на ноги, потрясенный и нетвердый, и все еще не оправившийся от зарождающегося осознания того, насколько близко он был к тому, чтобы быть убитым. Эти молодые люди легко могли открыть дверь и обнаружить его окровавленное тело на полу автостоянки. Он с трудом сглотнул, чтобы его не стошнило, и наклонился, чтобы поднять свой конверт из манильской бумаги.

‘С вами все в порядке?’ - осторожно спросил молодой человек.

‘Я в порядке", - сказал Энцо. Настолько в порядке, подумал он, насколько может быть в порядке любой, кто только что отбился от попытки убийства. И он вспомнил прошептанные извинения нападавшего. Мне жаль . Извините! Это наполнило Энцо не только замешательством, но и гневом.

* * *

Энцо поморщился, когда Шарлотта промокнула его затылок ватой, смоченной антисептиком. Она покачала головой. "Энцо, это входит в привычку’.

‘Это не смешно, Шарлотта. Этот парень действительно пытался убить меня’. У него на затылке образовалась шишка размером с яйцо. Кровь свернулась и прилипла к волосам. ‘Ой!’ Он вырвался из ее рук. ‘Я надеюсь, вы лучше заботитесь о психике своих пациентов’.

Она схватила его за конский хвост. ‘Стой спокойно. Почему мужчины такие дети из-за небольшой боли?’ И она смазала его большим количеством антисептика. ‘Вы не можете сейчас вернуться к Кагору’.

‘Почему бы и нет?’

‘Потому что, если они знали, где ты припарковал свою машину, ты не думаешь, что они будут знать, где ты живешь?’

‘Ну, если они это сделают, тогда они, вероятно, тоже будут знать, где ты живешь’. Энцо проехал, как маньяк, через пятый округ в тринадцатый и оставил свою машину наполовину на тротуаре у склада Шарлотты.

Шарлотта сделала паузу и подтвердила эту мысль серьезным кивком головы. ‘Значит, они могут прийти искать тебя здесь’.

‘Господи, Шарлотта, я не создан для такого рода вещей. Мои сильные стороны - умственные, а не физические. Может быть, мне стоит обратиться в полицию’.

‘И что ты им скажешь? Что кто-то пытается убить тебя за то, что ты проводишь расследование, которое они дважды просили тебя прекратить?’

‘Хммм’. Энцо сделал паузу, чтобы подумать об этом. ‘Возможно, ты прав’.

Шарлотта протянула ему чистый комок марли. ‘Вот, прижми это к затылку, пока кровотечение не прекратится’. Она убрала с кухонной столешницы остатки своей аптечки первой помощи. ‘Дай мне пятнадцать минут, чтобы переодеться и упаковать сумку’.

‘Куда мы направляемся?’

У моих родителей дом для отдыха в Корр èзе. Это старый фермерский дом. Немного примитивный. Очень отдаленный. Мы каждый год ездили туда на каникулы, когда я был ребенком. Я до сих пор пользуюсь им, когда хочу сбежать от всего. Мое маленькое убежище вдали от мира. Я думаю, там мы будем в полной безопасности. Она посмотрела на часы. ‘Уже больше шести. Нам повезет, если мы доберемся туда к полуночи’.

Глава семнадцатая

Я

Хотя небо было ясным, ночь была темной. Луны не было, и автотрасса была практически пустынна. Они остановились на службе сразу за Лиможем, чтобы перекусить, и теперь Энцо чувствовал, как на него наваливается усталость. Ему нужно было чем-то занять свой мозг, чтобы не поддаться искушению закрыть глаза, и он заставил себя вспомнить, один за другим, предметы, найденные вместе с ногами в сундуке в Ch âteau Hautvillers. Брошь в виде саламандры, подвеска в виде головы льва, значок на лацкане, спортивный трофей, свисток судьи с цифрами, нацарапанными на обшивке.

‘Тебе что-нибудь приходит в голову о ком-нибудь из них?’ - спросил он Шарлотту.

‘Ну, голова льва - интересный указатель. Лев в значительной степени символизирует Африку. Поэтому я бы сказал, что был хороший шанс, что флаг на булавке на лацкане, вероятно, является национальным флагом какой-нибудь африканской страны.’

‘Во многих странах Африки’.

‘Учитывая, что большинство этих подсказок относятся к Франции, это, вероятно, бывшая французская колония’.

‘Хорошая мысль’. Энцо наблюдал за ломаными белыми линиями, приближающимися к нему нескончаемым потоком. ‘А саламандра?’

‘Саламандра была эмблемой французского короля, Франца çois Premier. Я не знаю, имеет это отношение к делу или нет. На обратной стороне броши были выгравированы даты, не так ли?’

С 1927 по 1960 год.’

‘ Хммм. В голосе Шарлотты звучало сомнение. ‘ Премьера Франческо состоялась в начале шестнадцатого века. Даты на самом деле не связаны, не так ли?’

‘Прошло всего около трехсот лет’. Энцо увидел фары в зеркале заднего вида, приближающиеся на большой скорости. У него никогда не было присущей французам склонности к быстрой езде, и он ехал на постоянной скорости сто десять километров в час. Машина, ехавшая сзади, ехала значительно быстрее.

‘А как насчет спортивного приза и судейского свистка?’ Спросила Шарлотта.

- А что насчет них? - Спросил я.

‘Я не знаю, я ищу спортивную связь. Трудно представить кого-то с Франко-премьер-министром и африканским флагом. На трофее тоже была дата, не так ли?

Энцо кивнул и взглянул на приближающуюся машину. Она не торопилась выезжать на обгон. ‘Снова 1996 год. Год исчезновения Гайяра’.

‘И ты думаешь, что в этом весь смысл?’

‘Это та же дата, когда был выпущен винтаж 1990 года Dom Perignon, и, казалось, в этом не было никакого другого смысла’. Теперь фары сзади были ослепительными. Фары на полную мощность. ‘Иисус Христос!’

‘В чем дело?’

‘Можно подумать, этот идиот пытался ослепить меня!’

Шарлотта оглянулась на яркий свет. ‘Боже мой, он слишком близко!’

Энцо почувствовал внезапный приступ страха, как будто он коснулся обнаженной меди провода под напряжением. ‘И он едет слишком быстро!’

Звук удара об их задний бампер показался необычайно громким, и головы обоих откинулись на подголовники, прежде чем они снова наклонились вперед, натягивая ремни безопасности. Энцо изо всех сил старался сохранить контроль над рулем, когда его машина начала петлять по белой полосе. Он нажал на тормоза, но автомобиль, ехавший сзади, гнал их вперед. Раздался тошнотворный визг шин. В свете фар клубился дым, и автомобиль наполнился запахом горящей резины. Энцо немедленно убрал ногу с педали тормоза и резко ускорился. Они отъехали от следующего транспортного средства, и машина перестала вилять.

Шарлотта повернулась на своем сиденье и смотрела наружу через заднее ветровое стекло. ‘Это грузовик’. Энцо слышал страх в ее голосе.

‘Что, черт возьми, он пытается сделать?’

Она снова посмотрела вперед. ‘Вы подрезали грузовик, выезжавший со стоянки на той последней остановке’.

‘Я этого не делал", - запротестовал Энцо. ‘Он был справа от меня. На дороге не было разметки. У меня был право проезда’.

‘Ну, он так не думал, не так ли? Он сигналил достаточно громко’.

Энцо посмотрел на свет в зеркале и прищурился. Они снова приближались. ‘Ты думаешь, это он?’

‘Я не знаю. Если это так, то это кажется довольно экстремальной реакцией’.

Когда грузовик снова наехал на них, Энцо выехал на внешнюю полосу. Грузовик последовал за ним. Он свернул обратно внутрь, и его шины протестующе взвизгнули. Грузовик держался так, словно собирался совершить обгон. Кабина поравнялась с задней частью машины Энцо, и как раз в тот момент, когда Энцо собирался снова нажать на тормоза, она задела его заднее крыло. Этого было достаточно, чтобы отправить машину в неконтролируемое вращение. Казалось, мир безнадежно вращается вокруг них. Дым, свет и горящая резина. И еще больше дыма, и еще больше света. Энцо повернул руль в одну сторону, затем в другую. И чудесным образом они перестали вращаться. Но теперь они скользили боком, и большой зеленый барабан с белой стрелой летел к ним на скорости. Под ними проходили перекрещенные белые линии, прежде чем они ударяли в барабан и снова устремлялись к круто изгибающемуся выходному пандусу, внезапно и неожиданно останавливаясь на полпути вверх, лицом в ту сторону, откуда пришли. Грузовик пролетел мимо по автостраде, и когда его огни и рев двигателя стихли, на них опустилась ужасающая тишина, как пыль после взрыва.

Энцо вцепился в руль, чтобы унять дрожь в руках. Он взглянул на Шарлотту. Ее лицо было почти светящимся белым. Ее руки были прижаты к приборной панели, руки полностью вытянуты. ‘Он пытался убить нас", - прошептала она. И ее голос, казалось, гремел в голове Энцо.

Все, что он мог сделать, это кивнуть в знак признательности. Казалось, что он оставил свой голос где-то там, на автотрассе . Дважды за один день он был на волосок от смерти. В первый раз не было никаких сомнений в том, что кто-то преднамеренно пытался его убить. Был ли он на этот раз жертвой дорожной ярости или очередной преднамеренной попытки убийства, он не мог знать.

Дорога все еще была пуста, сельская местность вокруг них терялась в темноте. Нигде не было видно огней, за исключением фар Энцо, направленных назад, вниз по пандусу. Двигатель заглох. Он собрался с силами, чтобы попытаться перезапустить его. Только с третьей попытки ему удалось вернуть его к жизни.

"Мы же не поедем обратно по автотрассе, не так ли?’ В голосе Шарлотты было что-то похожее на панику.

Энцо наконец нашел своего. ‘Нет. В бардачке есть карта.’ С ногами, похожими на желе, он управлял педалями, чтобы дать машине задний ход и провести их через трехточечный поворот так, чтобы они были обращены в нужную сторону. Затем он мягко тронулся с места и поехал по дороге до перекрестка, где дорожный знак ярко отражался в их фарах. 27 км ТЮЛЬ.

Шарлотта включила свет из вежливости и, прищурившись, посмотрела на карту. ‘Это должно привести нас к шоссе N120. Если мы доберемся до Тюля, я знаю дорогу оттуда. Мы должны быть в доме чуть больше чем через час.’

* * *

Было уже за полночь, и машина Энцо с трудом продвигалась по узкой дороге через туннель деревьев с пышной зеленой листвой. По главной дороге из Тюля они проезжали деревню за деревней, окутанные тьмой. Дома закрыты ставнями, уличные фонари погашены. Трудно было поверить, что кто-то обитал в этих мрачных каменных жилищах, сгрудившихся вдоль обочины. Все казалось покинутым ночью. Единственной жизнью, которую они видели с тех пор, как покинули Тюль, были случайные пары вороватых глаз, пойманных в свете фар, и невидимые существа, прячущиеся на обочине дороги.

Теперь дорога круто поднималась по покрытому лесом склону холма, петляя и поворачивая, фары выхватывали лианы, свисающие с нависающих дубов. Сова пролетела сквозь их огни, нацелившись на какую-то невидимую добычу, и тревожно закричала, прежде чем резко свернуть и исчезнуть в лесу.

Внезапно они вышли из замкнутого круга деревьев на открытый горный хребет. Взошла луна и пролила свой бесцветный свет на долину внизу. Они могли видеть далекие мерцающие очаги уличных фонарей, освещенную прожекторами церковь на далеком горизонте, реку, которая казалась тонкой, извилистой серебристой лентой далеко внизу. Земля резко вздымалась и опускалась вокруг них, покрытая черными пятнами деревьев и перемежающаяся мерцающими серебристо-зелеными пастбищами. Затем дорога свернула вверх, через крошечную каменную деревушку с огромной полуразрушенной церковью, и начала спуск с другой стороны. Белый металлический крест на обочине дороги отражал фары автомобиля, и Шарлотта сказала Энцо повернуть налево, на крошечную асфальтированную дорогу, которая вела вниз по крутому склону. Они проехали мимо дома отдыха, полностью закрытого за высокой живой изгородью, и направились к линии деревьев и дальше. Дорога неожиданно привела к тупику, и Шарлотта сказала ему повернуть еще раз налево, по неровной, мощеной дорожке. Энцо осторожно вел машину по трассе, гадая, куда, черт возьми, Шарлотта их везет.

‘Вы можете остановиться здесь", - внезапно сказала она.

Энцо резко остановился и огляделся. Они были окружены деревьями и зарослями шиповника среди густого подлеска. ‘Здесь?’ Он был недоверчив. ‘Где, черт возьми, мы находимся?’

‘Ты увидишь’. Она потянулась на заднее сиденье, чтобы достать свою сумку и ноутбук, и вышла из машины.

Энцо заглушил двигатель и фары и последовал за ней в ночь. Его глазам потребовалось несколько мгновений, чтобы привыкнуть к внезапной темноте, и чтобы мир снова обрел очертания в лунном свете, который просачивался сквозь деревья. Она углубилась в то, что казалось густо поросшим лесом холмом, и он поплелся за ней, боясь потерять ее в темноте. Но всего через несколько коротких шагов они снова вышли на яркий лунный свет, на поляну, вырубленную в склоне, и Энцо смог разглядеть, примерно в четырех метрах под ними, темные очертания старого дома , приютившегося в естественной складке скалы. Примитивные ступени были вырублены в холме и укреплены старыми железнодорожными шпалами. Шарлотта последовала за ними вниз, в крытый внутренний дворик перед домом, и включила фонарик, чтобы обнаружить замок на двери. Она повозилась со связкой огромных старых ключей и через мгновение толкнула тяжелую входную дверь внутрь дома.

‘Подождите здесь минутку", - сказала она и исчезла внутри. Энцо повернулся, чтобы полюбоваться залитой лунным светом панорамой, которая почти отвесно обрывалась под домом. Воздух мерцал от ночной жары. Он все еще мог видеть случайные обрывки серебристого огня сквозь деревья. А потом все это было стерто с лица земли, терраса была залита внезапным светом, когда Шарлотта включила электричество где-то внутри дома.

Он обернулся и увидел ее в дверном проеме, стоящей в дальнем конце кухни старого фермерского дома с кафельным полом и остроконечными каменными стенами. Она была бледной, уставшей и все еще потрясенной их соприкосновением со смертью, но в тот момент он снова вспомнил, какой красивой она показалась ему в тот первый раз, когда он увидел ее. Тогда она была дерзкой и уверенной в себе. Теперь она казалась уязвимой, побежденной. Он вошел в кухню и сразу почувствовал холод, заключенный в ее толстых каменных стенах. Разительный контраст с теплым воздухом снаружи. Он поставил свою сумку на стол, обнял ее и крепко прижал к себе. Он знал, что так или иначе, она окажет огромное влияние на его жизнь. И он не хотел отпускать ее. Никогда.

‘Что мы собираемся делать?’ - прошептала она.

‘Единственное, что мы можем сделать’.

‘Что это?’

‘Найдите их раньше, чем они найдут нас’.

II

Теперь вновь возникла настоятельная необходимость разобраться в подсказках, найденных в Hautvillers. В сарае, примыкающем к дому, Шарлотта достала белую картонную упаковку от посудомоечной машины, установленной прошлым летом, а Энцо развернул ее и прикрепил скотчем к стене на кухне. Самодельная белая доска. В огромном открытом камине пламя поленьев лизало почерневший камень, сухой дуб потрескивал в каминной решетке, не нарушая прохладу воздуха с тех пор, как дом был закрыт на зиму на Рождество. Кухню наполнил приятный запах древесного дыма.

Шарлотта разогревала суп на плите, пока Энцо устанавливал ее ноутбук на одном конце кухонного стола, подключал его к принтеру, который был у нее дома, и загружал фотографии, сделанные им на собачьем кладбище над Шато-Отвильер. Одного за другим он распечатал их и прикрепил по краям своей белой доски. Под саламандрой и спортивным трофеем он отметил даты, которые были на них выгравированы. Он написал 19/3 под свистком судьи.

Затем он сел за длинный деревянный стол и попытался очистить свой разум. Сначала он закрыл глаза, а затем снова открыл их и позволил им побродить по кухне. Это была большая комната. Для проживания, а также для приготовления пищи. Это был центр дома. Большие почерневшие балки поддерживали доски пола в мансарде наверху. Кастрюли и сковородки, ключи и ржавые цепочки свисали со старинных гвоздей, вбитых в них давным-давно. За занавеской рядом с камином старая лестница вела на чердак. Покосившиеся деревянные двери напротив вели в ванную комнату и спальню с двуспальной кроватью. Оригинальная каменная сойярда, установленная в арочной нише, все еще использовалась в качестве раковины. Здесь были книжные шкафы и старый буфет из орехового дерева, старинные напольные часы, маятник которых висел неподвижно и безмолвно. Каждая поверхность была покрыта пылью, и на ней стояли семейные фотографии в рамках.

Энцо встал, чтобы взглянуть. Большинство из них были старыми. Дешевые гравюры, кричащие цвета. Несколько снимков были сделаны во внутреннем дворике снаружи. Пара средних лет с тощей молодой девушкой, застенчиво позирующей между ними. Длинные вьющиеся черные волосы. Летнее платье, темный загар. Шарлотте лет десять или двенадцать. Энцо позволил своему взгляду задержаться на ней на мгновение, и он нежно улыбнулся. Там было несколько черно-белых фотографий, выцветших с возрастом. Воспоминания о другой эпохе, другом поколении. Молодая пара на пляже, в странно устаревшей одежде для плавания, безвкусно ухмыляющаяся в камеру. У него были усы, вившиеся вокруг обеих щек, и он носил круглые очки в толстой оправе. Ее волосы представляли собой гнездо из разлетевшихся кудрей. У них обоих были плохие зубы.

‘ Мои бабушка и дедушка, ’ сказала Шарлотта, отрывая взгляд от плиты.

Энцо взял в руки одну из фотографий, сделанных во внутреннем дворике. ‘Твои родители?’

‘Да. Думаю, мне было около одиннадцати, когда это было снято’.

‘Они все еще живы?’

Она кивнула. ‘Они живут в Ангуле и#234; я’.

Энзо смотрел на них. Странно, ничем не примечательные люди. У него начали выпадать волосы. У нее был избыточный вес. Энзо не мог разглядеть Шарлотту ни в одном из них. Он сказал: "Трудно сказать, на кого из них ты похож’.

‘Ни то, ни другое", - сказала Шарлотта. Энцо посмотрел через стол, но она была сосредоточена на своем супе. ‘Меня удочерили’.

‘Тогда это все объясняет’.

‘Но я не смогла бы любить их больше, если бы они были моими настоящими родителями", - сказала она без всякой необходимости, словно в ответ на какую-то невысказанную критику. ‘Они сделали бы для меня все’. На мгновение она погрузилась в какой-то другой мир. ‘И все еще будут’. Она начала разливать суп по глубоким тарелкам. ‘Я любил приходить сюда, когда был ребенком. Играл в лесу, придумывал свои собственные игры. Я рад, что у меня не было братьев или сестер. Мне нравилось быть самому по себе’. Она поколебалась. ‘Все еще люблю’.

Энзо подумал, не было ли это ее способом сказать ему, чтобы он не подходил слишком близко. Еще больше противоречивых сообщений?

‘Они были опустошены, когда я попытался разыскать своих кровных родителей’.

‘Почему ты это сделал?’

‘Я только что поступил в университет. Я начал пытаться понять, кто я такой. Или, по крайней мере, кем был взрослый я. Это забавно. Внутри тебя всегда есть что-то, что хочет знать, откуда ты родом. Неважно, насколько ты счастлив или насколько устроен. Она покачала головой и поставила миски на стол. ‘Вряд ли когда-нибудь получается хорошо’.

‘Как у вас это получилось?’

‘Этого не произошло. Все, что мне удалось сделать, это причинить боль своим родителям. Глупый, бездумный, эгоистичный....’ Энцо с легким потрясением увидел, что у нее на глазах выступили слезы, и она быстро повернулась, чтобы взять столовые приборы и незаметно вытереть их.

Он не хотел смущать ее и сосредоточил свое внимание на содержимом книжного шкафа. Верхняя полка была уставлена детскими изданиями известных книг. Чтение для юной Шарлотты. La Petite Dorrit, Le Tour du Monde en 80 Jours, Les Misérables (Tome II) . Энзо выбрал книгу, которую, как он помнил, покупал для Софи, когда она была маленькой. Le Père Tranquille . Он открыл ее и прочитал надпись, сделанную от руки на титульном листе. Это был подарок Мадлен по случаю ее седьмого дня рождения от мамы и папы. ‘Кто такая Мадлен?’

Она села за стол и положила ложку рядом с каждой тарелкой. ‘Идите и возьмите свой суп’.

Он поставил книгу обратно на полку и сел напротив нее. Суп представлял собой густую смесь овощей и чечевицы. Комфортная еда в этом ненадежном мире. Он сделал несколько глотков, а Шарлотта открыла бутылку красного вина и налила им обоим по бокалу. Энцо сделал глоток. ‘Так кто же она?’

- Кто? - спросил я.

‘Madeleine.’

Шарлотта пожала плечами. ‘ Никого особенного.’

Энцо был заинтригован ее уклончивостью. ‘Почему ты мне не скажешь?’

Она вздохнула. ‘Она - это я. Все в порядке? I’m Madeleine. Шарлотта - мое второе имя. В моем классе в школе были еще две Мадлен, поэтому они называли меня Шарлоттой, чтобы избежать путаницы. Единственные люди, которые до сих пор называют меня Мадлен, - это мои родители, и’... Она замолчала. ‘Ну, просто мои родители’.

‘Это красивое имя", - сказал Энцо. ‘Может быть, я буду звать тебя Мадлен’.

‘Нет!’ - резко сказала она. Затем, более мягко: ‘Я не хочу быть Мадлен. Если ты хочешь называть меня как угодно, зови меня Чарли’. Она произносила это Шарли . ‘Так меня называют мои друзья’.

‘Это так Роджер называет вас?’

Шарлотта засмеялась. ‘О, нет. Только не Роджер. Для него это было слишком заурядно. Он всегда называл меня Шарлоттой’.

Энзо понравилось, как она говорила о нем в прошедшем времени.

* * *

Шарлотта убрала пустые тарелки из-под супа и отправилась на поиски кабеля для подключения своего ноутбука к телефонной линии. Подключившись, она вызвала на экран страницу поиска Google и снова наполнила их бокалы вином. Она наблюдала, как Энцо писал Африке в центр своей импровизированной доске, обвел его и вынул стрелу из Львиная голова. Ни один из них не чувствовал себя усталым. В их венах все еще тек адреналин после инцидента на автотрассе, а суп и вино придали ослабевшему настроению новую энергию.

Энцо долго смотрел на доску. Предыдущие подсказки привели его в неудобное место, в головы убийц Гайяра. Ему нужно было вернуться туда сейчас. Думать так, как думали они, следовать тем же процессам. Устанавливать те же связи. Он услышал, как Шарлотта стучит по клавиатуре позади него, и позволил своему взгляду переместиться на значок на лацкане. ‘Нам нужно выяснить, что это за флаг", - сказал он. ‘В сети должно быть что-то, что облегчило бы нам его идентификацию’.

‘Я посмотрю’.

Взгляд Энцо вернулся к львиной голове. ‘А как насчет Эфиопии? Хайле Саласси был известен как Лев Иуды, и он был последним императором Эфиопии’.

‘Это была не французская колония", - сказала Шарлотта. ‘Подожди минутку. Вот то, что ты хотел’. Она постучала еще немного, затем прочитала: "Книга Ивана Сараджича "Поиск флага" . Это потрясающе. Вы можете выбирать из множества типов флагов, цветов и того, что он называет устройствами — объектами, которые изображены на флаге.’

Энцо подошел, чтобы встать позади нее и посмотреть на экран.

‘Тип флага. Три полосы по вертикали’. Она выбрала черно-белый флаг с тремя вертикальными полосами. Изображение было выделено белым. ‘Цвета - зеленый, желтый и красный’. И она выбрала их из одиннадцати цветов. И снова они были выделены белым. Она навела курсор на выпадающее меню со списком устройств, которые могут появиться на флаге, и прокрутила варианты вниз, пока не дошла до звезды . Она выбрала его и перешла к выбору цветов, выбрав зеленый. Затем она нажала на кнопку с надписью Найти флаг . Через несколько секунд появилось крупномасштабное изображение флага. ‘Сенегал", - прочитала Шарлотта подпись. ‘Это сенегальский флаг’.

‘Был ли Сенегал французской колонией?’

- Да, это было. Шарлотта вошла Сенегал в поисковик и придумали Всемирная книга фактов сайте. Она читала, ‘Сенегала. Западноафриканское государство, граничащее с Северной частью Атлантического океана между Гвинеей-Бисау и Мавританией. Получило независимость от Франции в 1960 году.’

‘1960", - сказал Энцо. "Это вторая из двух дат, выгравированных на "саламандре"".

‘А как насчет другого свидания?’

‘1927.’

‘Возможно, это имеет значение в истории Сенегала’. Шарлотта набрала в поисковой системе "Сенегал" и "1927", а затем застонала. ‘Двести шесть тысяч результатов. Мы могли бы пробыть здесь месяц, разбираясь в этом’.

Но Энцо все еще был взволнован. Он вернулся к доске и написал "Сенегал" , обвел его и нарисовал к нему стрелки из флага и из Африки . ‘Давайте пока оставим даты", - сказал он. ‘А как насчет самой саламандры? Вы сказали, что это эмблема Франко çois Premier. Давайте посмотрим, что мы сможем узнать о нем.’

Пальцы Шарлотты быстро забегали по клавиатуре. ‘Здесь целая гора материала о Фрэн çоис’. Она просмотрела ярды текста, прокручивая страницу вниз по экрану. ‘Поборник Возрождения. Его девизом было: Я питаюсь и умираю в огне , видимо, поэтому он выбрал саламандру в качестве своей эмблемы. Предполагается, что здесь так холодно, что любой огонь погаснет при соприкосновении. Даже к его шляпе была прикреплена украшенная драгоценными камнями саламандра. Она подняла глаза. ‘Точно такая же, как та, что в багажнике’.

Энцо покачал головой. ‘Мне это ничего не дает’.

‘Подожди минутку’. Шарлотта напечатала еще что-то. ‘Очевидно, Фрэнçois Premier была также известна как Фрэнçois d'Angoulêя’.

Энцо поднял бровь. ‘Твой родной город’.

‘Кажется, оттуда происходила его семья. Валуа Ангул и #234; я. Его сын и внук были последними в роду’. Она подняла глаза. ‘Возможно, Ангулем ê я - это ключ к разгадке. Возможно, именно там нам следует искать остальные части тела’.

Энцо выглядел сомневающимся. ‘Я не вижу здесь никакой связи. За исключением…Семьи Гайяра из Ангула и #234; меня.’ Он ненадолго задумался. ‘Я пока напишу об этом’. И он повернулся и написал Фрэнçоис Премьер (Ангулêя) в круге и нарисовал к нему стрелку от саламандры. Он снова повернулся к Шарлотте. ‘Какое еще символическое значение может иметь саламандра?’

Шарлотта начала еще один поиск и наткнулась на статью о саламандрах и символизме. ‘Огонь’, - просто сказала она. ‘Был швейцарский врач пятнадцатого века, который назвал саламандру символом огня. И знаменитый австралийский исследователь, который писал об аборигенах, аборигены были о том, чтобы гореть, гореть, вечно гореть; можно подумать, что они принадлежали к легендарной расе саламандр и жили в огне, а не в воде .’ Она пролистала статью дальше и покачала головой. ‘Огонь. Вот и все. По-видимому, слово "саламандра" происходит от арабо-персидского слова, означающего "живет в огне’.

Энцо написал слово огонь? рядом с фотографией броши-саламандры, но не обвел ее кружком. Связей по-прежнему не было. На мгновение он закрыл глаза, и невесть откуда на него нахлынула волна усталости. Он пошатнулся и оперся рукой о стол, чтобы не упасть.

‘С вами все в порядке?" Шарлотта встала, обеспокоенная.

‘Я в порядке’. Он отступил назад и снова посмотрел на доску, но она слишком ярко горела на его сетчатке, и ему пришлось зажмуриться, чтобы сфокусироваться на ней. Теперь он знал, что сегодня вечером у него ничего не получится.

‘Уже почти четыре часа", - сказала она. ‘Солнце взойдет меньше чем через час’.

Он кивнул, уступая неизбежному. ‘Тогда нам лучше пойти спать’.

Она перевела компьютер в спящий режим и забрала у него пустой бокал из-под вина. Затем она взяла его за руку и повела в спальню в задней части дома. Двуспальная кровать с тяжелым резным деревянным изголовьем и изножьем занимала почти всю комнату. Огромный шкаф занимал остальную часть. Стены и дверь были покрыты аляповато-зелеными и розовыми обоями в цветочек. Одинокая голая лампочка заливала комнату холодным светом. Воздух здесь был прохладным и пах сырыми подвалами. ‘Я должна была проветрить ее", - сказала Шарлотта. ‘Это комната моих родителей. Моя комната на чердаке. Там было бы теплее и суше. Но там, наверху, только односпальная кровать ’. Она открыла окна и широко распахнула ставни, затем вставила в оконную раму сетку от мух.

Постель была холодной и сырой, и они прижались обнаженными телами друг к другу, чтобы согреться. Она идеально вписалась в его эмбриональный изгиб, и он обнял ее одной рукой, обхватив ладонью одну из ее грудей, чувствуя, как сосок вдавливается в его ладонь, возбужденный холодом. Но мысли о сексе не было. Просто комфорт. И через несколько минут после того, как Шарлотта выключила свет, они оба уснули.

III

Его разбудил не дневной свет. Уже несколько часов было светло. Солнечный свет, льющийся через открытое окно, обжигал кровать. В комнате пахло лесом, и снаружи воздух наполняло жужжание насекомых. Должно быть, его сознание пронзил церковный колокол. Он слышал его отдаленный звон в деревне на вершине холма. Он понятия не имел, сколько раз он звонил. Семь, восемь, девять раз? Он лежал с закрытыми глазами, наслаждаясь теплом, прислушиваясь, не зазвонит ли телефон снова. Иногда они звонили, чтобы отбить время во второй раз, через две-три минуты. На всякий случай, если работники на полях ошиблись в счете в первый раз. Звонок зазвучал снова, и на этот раз он досчитал до двенадцати. Был полдень. Они проспали почти восемь часов.

Он повернул голову набок и увидел, что Шарлотта все еще спит. Ее спутанные волосы лежали под головой, разметавшись по подушке. Ее рот был слегка приоткрыт, мягкие губы почти надуты, выпуская крошечные струйки воздуха. Его охватила невероятная нежность. Он хотел легко провести пальцами по ее губам, а затем нежно поцеловать их, чтобы она проснулась и почувствовала его вкус. Он хотел заняться с ней любовью. Не отчаянно, как раньше, а мягко, не торопясь, теряя себя в долгом, медленном забвении.

Но он не хотел будить ее, поэтому осторожно соскользнул с кровати, поднял свою одежду с пола, где прошлой ночью он просто позволил ей упасть, и на цыпочках вышел на кухню. Там он натянул спортивные штаны и футболку и сунул ноги в кроссовки, убрав волосы с лица, чтобы свободно собрать их в ленту на затылке. В ванной он ополоснул лицо водой и вернулся на кухню, чтобы сварить кофе. Он открыл окно и ставни по обе стороны от главной двери, чтобы впустить свет и воздух, и вышел во внутренний дворик. При дневном свете он увидел, что терраса затенена виноградной лозой, перекинутой через ржавый металлический каркас. Без сомнения, семья ужинала бы здесь летними вечерами, любуясь собственным видом на рай. Теперь он видел крошечные деревушки из медового камня, приютившиеся в долине реки или гордо восседающие на вершинах холмов, церковные шпили, торчащие из-за деревьев, которые поднимались по каждому склону. Овраги и ущелья прорезают зелень, отмечая внешние границы долин, где когда-то огромные, быстротекущие реки безжалостно прокладывали себе путь сквозь скалы.

Это было замечательное уединенное место. Где можно было поразмышлять. Побыть в покое. Быть самим собой. Энцо увидел, как две сороки гонялись друг за другом по лугу, полному летних цветов, прямо под домом. Он услышал, как внутри булькает и плевается кофеварка, и зашел, чтобы налить себе кофе. Он нашел кружку и банку с кубиками сахара и сделал его сладким. Он сделал большой глоток и почти сразу почувствовал действие кофеина. От Шарлотты по-прежнему не было слышно ни звука.

Любопытство привело его к лестнице за занавеской. Он отдернул ее и осторожно поднялся в темноту, все еще держа в руке чашку с кофе. Наверху лестницы низкая дверь открылась в крошечную спальню, встроенную в скат крыши. Солнечный свет пробивался сквозь щели по краям маленького слухового окна. Энцо открыл его и отодвинул ставень. Свет хлынул внутрь и заполнил интимное пространство вокруг него. Вид на долину был захватывающим. Он мог представить, как юная Шарлотта просыпается каждое летнее утро, полная волнения и стремления отправиться исследовать окружающий мир, исследуя внешние границы своего воображения.

Он вернулся в комнату, пригнувшись, чтобы не задевать угол наклона потолка. Ее кровать была придвинута к дальней стене. Он представил, как она лежит в ней, ребенок с фотографий. Сон, сновидения, свобода фантазировать до того, как взрослая жизнь заставила ее столкнуться с совершенно непривлекательным миром. Еще больше фотографий выстроилось вдоль деревянного комода, вокруг миски и кувшина, аккуратно разложенных на кружевных салфетках. Семейные группы позировали в саду, любуясь видом позади них. Беседка, увитая цветами. Он узнал родителей Шарлотты и пожилую пару. Возможно, бабушку и дедушку, которых он видел, намного моложе, на фотографии, сделанной на пляже. У ее дедушки все те же вьющиеся усы. Только теперь они были чисто белыми. Шарлотта выглядела сияющей, тронутой счастьем, которое сверкало в ее темных глазах и светилось в ее улыбке. Она сидела на коленях у пожилого мужчины. Не такие старые, как ее дедушка, но с такими же экстравагантными усами и копной растрепанных волос.

Энцо почувствовал себя так, словно кто-то только что ударил его в живот. Он почувствовал головокружение и тошноту, его разум был затуманен болью и замешательством. Его кружка с кофе упала на пол и разбилась, и он поднял фотографию дрожащей рукой. Во рту у него пересохло, и он даже не мог сглотнуть. Не было абсолютно никаких сомнений. Человеком, на коленях которого сидела юная Шарлотта, был Жак Гайяр.

Глава восемнадцатая

Я

Когда он добрался до подножия лестницы, Шарлотта голышом ковыляла из спальни, вытирая заспанные глаза. ‘ Что случилось? ’ спросила она мечтательно. ‘Мне показалось, я слышал звук чего-то ломающегося’. И затем она увидела его лицо. Белое, как мел, и искаженное болью и гневом. ‘Что случилось?’ Тревога в ее голосе была явной.

Он швырнул фотографию на стол, и стекло в рамке треснуло. Она выглядела потрясенной, ее глаза были полны непонимания. Он сказал: "Я думаю, ты кое-что забыла мне сказать’.

Она подошла к столу и взглянула на фотографию за разбитым стеклом, и он увидел, как осознание накрыло ее волной, оставив пропитанной усталым смирением. Но ее первым побуждением было прикрыть свою наготу, принарядить свою внезапную уязвимость. ‘Это было не твое дело", - сказала она почти шепотом и повернулась обратно в спальню.

Энцо пошел за ней. ‘Ну, я думаю, теперь это мое дело’. Она натянула махровый халат и поплотнее запахнула его вокруг себя, затем вызывающе встала на свое место. ‘Ты собираешься мне рассказать?’ - спросил он.

‘Он был моим дядей’.

Энцо чувствовал, как внутри него закипает гнев. Он боролся с тем, чтобы не дать ему выплеснуться наружу. ‘Ты солгал мне’.

‘Я не лгал тебе. Я не говорил тебе, вот и все’.

‘Вы солгали, умолчав. Это одно и то же’.

‘О, дерьмо!’ Она бесцеремонно прошла мимо него и снова вышла на кухню. Он последовал за ней. Она сказала: ‘Я встретила тебя всего неделю назад. Я тебя не знала. И я, конечно, не был вам должен. Правду или что-нибудь еще.’

- А Раффин знает? - Спросил я.

‘Конечно, любит. Так я с ним и познакомился. Когда он изучал книгу’.

Крошечный сгусток воздуха вырвался из задней части горла Энцо. ‘О, точно. Конечно. Все становится ясно. Ты связался с Раффином, потому что думал, что сможешь узнать что-нибудь о том, что случилось с твоим дядей. Но когда он не смог сообщить ничего, чего ты еще не знал, ты бросил его. Как раз в тот момент, когда я появился на сцене, обещая взглянуть на все по-новому.’

‘Все было не так’. Она скрестила руки на груди и повернулась к нему лицом.

‘Ну, тогда расскажи мне, как это было’.

Она посмотрела на него сердито, вызывающе и защищаясь. ‘Я ни на минуту не думала, что Роджер расскажет что-нибудь новое о моем дяде Жаке. Я влюбилась в него, вот и все. Я думала, что он был очаровательным и забавным, и у нас был отличный секс.’

Энцо почти вздрогнул. Это было больше, чем он хотел знать.

‘Я бросила его, потому что узнала его получше. После той первой вспышки увлечения я обнаружила, что чем больше я его узнавала, тем меньше он мне нравился. Это случается постоянно. Ты встречаешь кого-то. Ты думаешь, что они замечательные. Потом ты обнаруживаешь, что они не такие замечательные, как ты думал, и двигаешься дальше.’

‘Для меня’.

Она покачала головой. ‘Это ты пригласил меня на кофе, помнишь?’

‘Нет. Ты спрашивал себя. И ты тот, кто продолжал появляться у моей двери. Не то чтобы я не был рад тебя видеть. Но именно вы пришли в Éперне. Это ты раздобыл ключ от моей комнаты, ты залез в мою постель.’

Она смогла встретиться с его сердитым взглядом лишь на мгновение, прежде чем отвернуться. ‘Вы были первым человеком за десять лет, который, казалось, действительно мог узнать, что случилось с моим дядей Жаком. И я хотела быть рядом, когда это сделал ты. Она повернулась к нему лицом, в ее глазах горело оправдание. ‘Я любила этого человека. Многие люди этого не любили. Я не знаю почему. Потому что для меня он был самым добрым, милейшим, нежнейшим человеком. И кто-то просто забрал его у меня. Стерли его с лица земли, без причины, без следа.’

‘Значит, ты использовал меня’.

‘Да’.

Энцо почувствовал, как из его мира уходит дно.

‘Не то чтобы я не находил тебя привлекательным’.

‘О, пожалуйста!’

‘Но, да, я подумала, что был хороший шанс, что ты можешь открыть что-то новое’. Она глубоко вздохнула. ‘А потом я узнала тебя получше. И чем больше я узнавал вас, тем больше вы мне нравились. Прямо противоположно тому, как это было с Роджером.’

‘Ты меня совсем не знаешь’. Это ранило сильнее, чем он думал.

‘Я знаю достаточно, чтобы понимать, что ты заставляешь меня чувствовать то, что я никогда раньше не чувствовала ни к одному мужчине’.

Но Энцо не хотел этого слышать. Могло стать только хуже. Он начал опускать опускную решетку. ‘Знаешь, что я думаю?’ Он сам ответил на свой вопрос. ‘Я думаю, вы используете людей. Я думаю, вы использовали Раффина, и я думаю, вы используете меня. И когда все это закончится, я буду для вас не более чем частью истории’.

Она посмотрела на него своими большими темными глазами, как раненое животное. Полными боли и непонимания. Она медленно покачала головой. ‘Ты ошибаешься, Энцо’.

И внезапно огонь их спора погас, как будто между ними встала саламандра и потушила пламя. Энцо почувствовал себя опустошенным. Он прошел мимо нее и вышел на раннее послеполуденное солнце. Жара нарастала, и он чувствовал, как солнце обжигает его кожу. Он засунул руки в карманы и пошел прочь по высокой траве, загромождавшей сад, пока не нашел каменную скамью, расположенную так, что с нее открывался нетронутый вид на долину внизу. Садясь, он почувствовал сквозь брюки жар камня и закрыл глаза. Воздух наполнился звуком миллиона жужжащих насекомых, а затем церковный колокол пробил час. Это было невероятно, подумал он, как один час может изменить твою жизнь.

И в этот момент самоанализа, когда гнев утих, в него закрались первые сомнения, которые подорвали его самодовольную уверенность. Не судил ли он ее, в конце концов, слишком поспешно, слишком сурово? Он открыл глаза навстречу яркому солнцу и понял, что какой бы ни была правда, теперь уже слишком поздно пересказывать то, что было сказано.

II

Он понятия не имел, как долго сидел там, глядя на долину Кэрри с ее холмами, ущельями и густыми лесами. Казалось, прошла вечность, но церковный колокол еще не пробил двух. Десятью минутами ранее он услышал отдаленное жужжание принтера Шарлотты, а теперь краем глаза уловил какое-то движение и, обернувшись, увидел, как она пробирается к нему по траве. На ней были джинсы и большая бесформенная футболка с выцветшей головой Барта Симпсона. В ее вытянутой руке трепетала пачка бумаг. Она остановилась в метре от него, и он поднял глаза, чтобы увидеть, что она плакала. Ее глаза были налиты кровью и слезились, а в тенях под ними виднелась печаль. Но она смотрела на него без эмоций.

‘Смирись с этим’. Она протянула лист бумаги.

‘Что это?’

‘Я снова задумалась о подсказках", - сказала она. "Это показалось мне немного более конструктивным, чем сидеть и жалеть себя’.

Энцо проигнорировал колкость. ‘И?’

‘И я задумался об этих датах. с 1927 по 1960 год. Они казались чем-то вроде дат, которые вы видите в скобках после имени кого-то, кто умер. Продолжительность жизни’.

‘Короткая жизнь. Всего тридцать три’.

‘Он был’.

- Кто? - спросил я.

Она подтолкнула к нему лист бумаги. ‘Посмотри сам. Я просто ввела даты в поисковую систему, и вот что появилось’.

Энцо взглянул на распечатку, прищурившись от яркого солнечного света. ДЭВИД ДИОП — ПОЭТ (1927-1960). Это была запись на странице библиотечного раздела веб-сайта Университета Флориды. Диоп родился в Бордо, в семье отца-сенегальца, и его творчество отразило глубокую ненависть к колониализму в Африке. Погиб в авиакатастрофе в 1960 году, большая часть его поэзии была уничтожена вместе с ним, оставив потомкам только двадцать два стихотворения, опубликованных до его смерти.

Он посмотрел на Шарлотту. ‘ Итак? У него был отец-сенегалец.’

‘Итак, я просмотрела тот список студентов Schoelcher, который ты получил от ENA’. Она протянула его ему. ‘Я отметила имя маркером’.

Он посмотрел на имя, выделенное зеленым цветом в списке. Фрэнçоис Диоп. И сквозь туман крови, гнева и боли, который омрачил его последний час, проступила необычайная ясность. Даты, выгравированные на саламандре. Фрэнçois Premier. Африка. Сенегал. Все это неопровержимо указывает на имя другого ученика Жака Гайяра. Фран çои Диоп. Он обратил сияющие глаза на Шарлотту, и на мгновение все, что произошло между ними, было забыто. ‘Что мы знаем о нем?’

Она пожала плечами. ‘Я еще не смотрела’.

* * *

Он написал François Diop на доске, обвел ее кружком и нарисовал к ней стрелки от всего остального, кроме кубка и свистка. ‘Ладно, мы знаем, кто, но не где’. Он подошел к кухонному столу и взял групповую фотографию с рекламной акции Schoelcher. Среди них было четыре темнокожих лица. Одним из них был Фрэн çоис Диоп, и Фрэн çоис Диоп пыталась его убить. В этом он был уверен. Но он не смог достаточно ясно разглядеть лицо, чтобы узнать его. Конечно, не по крошечному изображению на фотографии десятилетней давности. ‘Вы уже что-нибудь нашли?’

Шарлотта все еще печатала и управлялась с мышью. ‘Существует довольно много Фран &##231;оис Диопс. По-видимому, Диоп - одно из самых распространенных имен в Сенегале’. Она прокручивала список из более чем ста тридцати ссылок. ‘Подождите минутку, я попробую сузить поиск, связав имя с ЭНА’. Она поискала еще раз, и на этот раз появилось всего несколько ссылок. В основном статьи или официальные документы, касающиеся высокопоставленного сотрудника французской дипломатической службы. Она открыла статью, озаглавленную "ДИОП НАЗНАЧЕН СЛЕДУЮЩИМ ДИРЕКТОРОМ МИРОТВОРЧЕСКИХ ОПЕРАЦИЙ". Она быстро просмотрела текст. ‘Это он’. И Энцо обогнул стол, встал рядом с ней и, склонившись над ноутбуком, уставился на экран. Он почувствовал аромат духов в ее волосах, почувствовал жар ее тела рядом со своим и испытал огромный прилив сожаления. Он заставил себя сосредоточиться на тексте статьи.

Диоп работал на набережной Орсе, в Министерстве иностранных дел. В течение предыдущих девяти лет он занимал ряд дипломатических должностей в Вашингтоне, Токио и Москве. Он вступил на этот золотой путь после окончания школы повышения квалификации в ENA в качестве одного из лучших студентов своего курса. Его этническое происхождение сослужило ему хорошую службу, и, по словам этого конкретного журналиста, теперь друзья из канцелярии министра иностранных дел готовили его на высшую должность в ООН.

Там была фотография Диопа, криво ухмыляющегося в камеру. Он был симпатичным молодым человеком. Подпись утверждала, что ему всего тридцать пять лет, он был вундеркиндом, который более чем оправдал все, что ему было предсказано.

Далее в статье рассказывалось о его “экстраординарном” прошлом как обездоленного чернокожего ребенка, сына сенегальских иммигрантов, выросшего в одном из самых известных банье Парижа. Его исключительный интеллект был рано замечен его учителями, как и его замечательные природные способности футболиста. Редко кто был одарен одним выдающимся талантом. Но такой блеск, как в академических, так и в спортивных дисциплинах, был неслыханным, безусловно, для чернокожего ребенка из парижского гетто. В подростковом возрасте за ним охотились несколько ведущих французских футбольных клубов: "Пари Сен-Жермен", "Мец", "Марсель". Но учитель французского убедил его выбрать академический путь. Хотя его звезда, возможно, и ярко сияла в течение нескольких коротких лет в качестве первоклассного спортсмена, как сказал ему его учитель, она бы потускнела так же верно и быстро, как его телу было суждено прийти в упадок. Но его разум будет расти и расширяться на десятилетия вперед. Это был хороший совет.

Диоп получил легкий доступ в é облегченный Университет é Парижского Дофина, известный тем, что выпускает будущих капитанов французской торговли и промышленности. Там он быстро развился в блестящего разносторонне развитого человека, так что к моменту окончания университета он смог, всего за один год подготовившись в Sciences-Po, успешно сдать устный экзамен и строгие вступительные экзамены в Éc ôle National d'Administration с первой попытки. Тогда ему было всего двадцать три.

Однако даже сегодня он не полностью отказался от футбола. Будучи студентом, он был звездным игроком официальной студенческой футбольной команды ENA — смеси нынешних и бывших учеников, игравших в ночной лиге по понедельникам. С момента своего возвращения в Париж он по-прежнему выходил на поле каждый понедельник как бывший ученик и по-прежнему был их звездным игроком.

Энцо положил свою руку на руку Шарлотты, чтобы вернуться к фотографии Диопа. Он пристально смотрел на него почти полминуты. Было трудно поверить, что этот улыбающийся молодой человек пытался его убить. Что десять лет назад он был частью безжалостной и дикой группы студентов, которые убили своего учителя. Все они наделены редким умом, каждый из них на пороге блестящей карьеры. С какой стати они это сделали?

Он оставил свою руку лежать на руке Шарлотты, и ему внезапно стало неловко. Он быстро убрал ее. ‘Итак, вот наша спортивная связь", - сказал он. Он взглянул на доску. ‘Чашка и свисток должны каким-то образом привести нас к следующей части тела’. Сейчас было неловко говорить о частях тела с племянницей жертвы. Это как небрежно говорить об умершем человеке с недавно осиротевшим родственником.

‘Я полагаю, кубок мог бы стать своего рода футбольным трофеем", - сказала Шарлотта. "Чемпионат первого дивизиона или Кубок Франции’.

‘Или любой кубок, выигранный одной из тех команд, которые интересовались Диопом в подростковом возрасте’. Энцо придвинул к себе лист бумаги и нацарапал имена. ‘Пари Сен-Жермен. Metz. Марсель.’

Шарлотта встала. ‘Футбол - для мальчиков. Я оставляю вас наедине’. И она подошла к камину и отдернула занавеску, чтобы исчезнуть в темноте лестницы на чердак.

Энцо постоял мгновение, раздумывая, не пойти ли ему за ней. Но передумал и вместо этого сел перед ноутбуком. Ему потребовалось всего несколько минут, чтобы найти веб-сайт УЕФА, изобилующий футбольной статистикой со всей Европы. Он вернулся к 1996 году. Чемпион Франции и Кубок Франции в том году выиграли "Осер", Кубок лиги - "Мец". Кубок УЕФА выиграла мюнхенская "Бавария", а Лигу чемпионов - ’Ювентус". "Пари Сен-Жермен", более ласково известный как ПСЖ, выиграл Кубок обладателей кубков европейских чемпионов, а Германия выиграла Кубок европейских наций по итогам трехнедельного турнира в Англии. Итак, два клуба, которые преследовали Диопа в школьные годы, "ПСЖ" и "Мец", выиграли трофеи в 1996 году.

Он услышал, как Шарлотта спускается по узкой деревянной лестнице. Она отодвинула занавеску у подножия лестницы и вышла, неся маленький телевизор, который поставила на дальний конец кухонного стола. Это был старый телевизор со встроенным видеоплеером. Она начала искать в ящике буфета сетевой удлинитель.

‘Что мы смотрим?’ спросил он.

‘Если телевизор все еще работает, я подумала, что было бы полезно взглянуть на это’. Она взяла со стола конверт из манильской бумаги Энцо и достала видеозапись продвижения по службе Schoelcher, которую мадам Анри подарила ему в Париже. Энцо совсем забыл об этом. Он понятия не имел, чему, по мнению Шарлотты, они могли бы научиться из этого. Возможно, она просто хотела поближе познакомиться с убийцами своего дяди.

Он оставил ее настраивать телевизор и вернул свое внимание к компьютеру. Он набрал PSG в окне поиска и нажал клавишу возврата. Вверху страницы открылся официальный сайт "Пари Сен-Жермен". Он нажал на ссылку. Меню в левой части главной страницы предлагало ему широкий выбор вариантов - от матчей до продажи билетов . Он выбрал "Клуб", а в подменю - "Историю" . На странице, которая была загружена, была представлена краткая история клуба с момента его создания в 1970 году и по сегодняшний день. Энцо просмотрел текст, но ему ничего не бросилось в глаза.

Из множества вариантов в верхней части страницы он выбрал период 1990-2000 годов. Подробная история провела его через это десятилетие. События сезона 1995/96 были сосредоточены на завоевании Кубка обладателей европейских кубков — их первого европейского трофея. Он также прочитал отчет о следующем сезоне. Но опять же не было ничего, что связывало бы клуб с какими-либо другими уликами. Или с Фрэн çоис Диоп. Энцо выдохнул свое разочарование в стропила.

Шарлотта нашла кабель и подключала телевизор. Она включила его, и из крошечных динамиков послышался белый шум. Она включила звук и сказала: ‘Я думала об этих цифрах на свистке судьи’.

Энцо взглянул на доску, где под фотографией свистка было написано 19/3. Он еще не обратил на них никакого внимания. ‘А что насчет них?’

‘На кого они тебе кажутся похожими?’ Она вставила кассету в щель под экраном, и кассета открылась, как рот, чтобы проглотить ее целиком.

Энцо посмотрел на цифры, неопределенно качая головой. Он сделал выпад в темноте. ‘Я не знаю... свидание?’

‘Именно’.

Он сел. Почему он не подумал об этом? ‘Девятнадцать, три. 19 марта’. Он посмотрел на Шарлотту. "Это что-нибудь значит для тебя?’ Но даже задавая этот вопрос, он знал ответ. ‘19 марта 1962 года. Дата прекращения огня в Алжирской войне. По всей Франции есть улицы и площади, названные 19 марта 1962 года .’

‘В этом-то и проблема. Их слишком много, если только вы не можете привязать кого-то к определенному месту’.

Энцо удивленно посмотрел на нее. ‘Ты уже все продумала?’

‘Конечно’.

‘Так когда ты думал поделиться этим со мной?’

‘Я только что это сделала". Она ткнула пальцем в кнопку воспроизведения на телевизоре. ‘Ты хочешь это смотреть или нет?’

Он отошел от компьютера и обошел стол, когда пианино заиграло какую-то тихую классическую музыку. На экране появилась групповая фотография, которую Энцо так хорошо знал, с подписью "ПРОДВИЖЕНИЕ ВИКТОРА ШЕЛЧЕРА 1994-96". Затем продвижение VIE D'UNE, за которым последовали снимки лиц на фотографии крупным планом. Они все были там. Гайяр, Хьюз д'Отвилье, Филипп Рок, Франсуа Диоп. Энцо мрачно уставился на это. Скольких других они еще не опознали?

Из-за плохой обрезки звука изображение перескочило на снимок висящих французских флагов и подпись "LE CONCOURS". Это был отрывок из какого-то выпуска новостей французского телевидения. Голос за кадром, полный серьезности, перечислил имена знаменитых éнарков . Жак Ширак, Ален Юппé, Лионель Жоспен, Валери Жискар д'Эстен. Лидеры поколения. И, подумал Энцо, перекличка мошенников. Камера задержалась на фасаде бывшей парижской штаб-квартиры ENA на улице Университета é. Все эти президенты и премьер-министры, - торжественно произнес голос за кадром, - прошли через эти священные врата. И сегодня, как это продолжалось, насчитывалось более четырех тысяч éнарков, управляющих как французским правительством, так и частным сектором.

Затем камера переместилась в камеру пыток, где группа экспертов ENA проводила Грандиозный устный сеанс . Пятеро самодовольных следователей сидели за длинным овальным столом, садистски улыбаясь в ожидании начала инквизиции. На столе стоял сложный таймер, отсчитывающий минуты.

Затем короткометражный фильм включал различные эпизоды, любительские кадры и выдержки из профессиональных новостных репортажей. Студенты, сидящие в библиотеке ENA, обсуждающие свой курс, снимки лыжников в Пюи Сент-Винсент во время перерыва на сближение. Лекционный зал, полный студентов, в напряженной тишине слушающих своего лектора.

Энцо услышал резкий вдох Шарлотты и понял, что лектором был Жак Гайяр. Он был резким и деловым, обращаясь к своим студентам с абсолютной уверенностью человека, свободного от сомнений в себе. Даже в этом нечетком клипе с плохим эмбиентным звучанием его харизма была наэлектризованной. Он вызывал всеобщее внимание, абсолютное уважение. Когда камера обводила студентов, Энцо увидел томную фигуру Филиппа Рокеса, который, опершись локтем на подлокотник кресла, внимательно слушал своего учителя. Энцо нажал на кнопку "Пауза", и изображение застыло на лице Рокеса. "Филипп Рокес", - сказал он. И, обернувшись, увидел, как по щекам Шарлотты текут тихие слезы.

‘ Ублюдок! ’ прошептала она.

Энцо прокрутил пленку дальше. Еще снимки студентов, на этот раз позаимствованные у BBC World. Подпись: LA VIE à СТРАСБУРГ. Студенты прогуливались по старинным улицам этого центра европейской власти. В лингафонных лабораториях еще больше студентов вели дебаты на иностранных языках. Немецкий, итальянский, английский. Все они, казалось, свободно владели. У одного студента хватило уверенности и остроумия поправить своего председателя на английском. "Во-первых, я хотел бы отметить, - сказал он, - что я не мистер Мбала, я шеф Мбала’.

А потом был Хьюз д'Отвилье, улыбающийся, дерзкий, отпускающий шуточки на немецком, знающий о нацеленной на него камере и играющий на публику. Энцо задавался вопросом, что же привело его из раннего детства к убийствам и самоубийствам — если это действительно было так.

Фильм снят на тему спорта. Мини-марафон. Студенты гребут и отжимаются. А затем футбольный матч. Чернокожий игрок забивает эффектный гол. Фрэнçois Diop. Подтянутый. Сильный. Неудивительно, что он смог так легко одолеть Энзо. Энзо почувствовал огромную волну негодования и злости. Этим людям были даны все преимущества, которые могли предложить природа и общество. Интеллект, талант, привилегии. И все же они предпочли воспользоваться своим преимуществом, потворствуя убийствам. И тогда, и сейчас. Только теперь, казалось, они избавлялись друг от друга.

Появилась подпись к концу. BONNE CHANCE, TOUS NOS VOEUX, à BIENTOT, EN FORMATION PERMANENTE. Фильм был выпущен в марте 1996 года.

‘Они закончили школу в марте", - тихо сказала Шарлотта. ‘Таким образом, у них было пять долгих месяцев, чтобы спланировать и осуществить убийство моего дяди. Никакого прилива крови к голове, никакой страсти к преступлению . Просто холодное, спокойное, преднамеренное убийство.’

Она выключила магнитофон, и он выплюнул кассету обратно в них, как будто кассета оставила у него во рту тот же неприятный привкус, что и у них. Они сидели в тишине, уставившись на пустой экран. Затем Шарлотта ни с того ни с сего спросила: ‘А как насчет дня Святых? Это упоминалось в одном из предыдущих наборов подсказок, не так ли?’

Энцо не сразу понял. ‘1 апреля’, - сказал он. ‘Но я не понимаю ....’

‘ 19 марта, ’ терпеливо повторила Шарлотта.

Энцо снова взглянул на доску и с сомнением покачал головой. ‘У нас уже есть имя’.

Она пожала плечами. ‘Знать бы ничего плохого’.

Энцо вернулся к компьютеру и ввел дату в Google. ‘Святой Иосиф’, - сказал он. ‘Сегодня День святого Иосифа’.

В последовавшие минуты молчания ни один из них не смог придумать ни одного подходящего замечания. Затем Шарлотта сказала: ‘Я уберу телевизор’. И Энцо вернулся к своим поискам футбольных клубов. Он набрал в окне поиска "ФК МЕЦ", и когда он нажал клавишу возврата, вверху страницы появилась ссылка на официальный сайт ФК "Мец". Он нажал на нее, и сразу же зазвучала громкая рок-музыка, сопровождаемая мигающими анимированными изображениями футболиста, пересекающегося с официальным щитом клуба.

‘Что, во имя всего святого, это такое?’ Спросила Шарлотта.

Но Энцо застыл, его глаза были прикованы к экрану, сердце билось где-то в горле. Анимационный эпизод закончился на последнем изображении клубного щита, а затем перешел на главную страницу. ‘Иисус....’

‘Что это?’ Шарлотта подошла посмотреть.

"Официальная эмблема футбольного клуба "Мец". Это саламандра’. Он отодвинул стул и быстро подошел к доске. Он написал "Футбольный клуб Мец" и обвел его кружком. ‘Вот оно. Это то самое место’.

‘Metz?’

‘Да’.

‘Еще части тела? Еще подсказки?’

‘Должно быть’. Энцо повернулся обратно к доске и начал наносить на нее стрелки. ‘Все стрелки, которые указывали на Диопа, ведут к Мецу. Затем у нас есть еще одна стрела от саламандры. "Мец" выиграл кубок лиги в 1996 году, так что еще одна стрелка с футбольного трофея. А затем финальная стрелка со свистка судьи. Еще одна футбольная связь.’

Но Шарлотту это не убедило. "А как насчет 19 марта?’

‘Я не знаю. Может быть, футбольный стадион находится на улице 19 Марта 1962 года . Мы узнаем, когда доберемся туда’.

Шарлотта начала старательно сматывать сетевой удлинитель. "Ты можешь. Я не буду’.

Энцо почувствовал, как на него навалилась неприятная тишина. ‘Ты не пойдешь со мной?’

‘Нет. Я должен вернуться в Париж’.

‘Разве ты не хочешь знать, кто убил твоего дядю?’

Она повернулась к нему, в ее глазах вспыхнул гнев. ‘Какое тебе дело? Все, что тебя интересует, - это выиграть пари’.

Если бы она вонзила нож в его сердце, она вряд ли смогла бы причинить ему большую боль. Но, возможно, это было не больше, чем он заслуживал. Он молча наблюдал за ней, пока она укладывала кабели. ‘Как ты собираешься вернуться в Париж?’

Она пожала плечами: ‘Вы можете высадить меня на железнодорожной станции в Тюле’. И она подняла телевизор, чтобы отнести его обратно в свою комнату.

Глава девятнадцатая

Я

Машина стояла там, где они ее оставили, брошенная на трассе. Но здесь не было никакого движения. Даже местный фермер не проезжал этим путем. Задняя часть машины была погнута и обожжена в том месте, где грузовик их протаранил, и вся в царапинах с одной стороны, где они нанесли скользящий удар по разделительному барабану при съезде с трассы.

При его четвертой неудачной попытке завести машину двигатель издал звук, похожий на рвущийся металл, и резко заглох. Теперь он даже не переворачивался. Шарлотта вышла и обошла машину спереди. ‘Дорожка вся в масле’.

Энцо снял капот и пошел посмотреть. Небольшая река масла стекала между камнями, разделяясь, прежде чем впитаться в землю. Он поднял капот, и в их лица ударил едкий запах теплого смазочного масла. Оно блестело на каждой поверхности двигателя и его креплениях. ‘Дерьмо!’ Энцо опустил капюшон и задумался об этом. Они были за много миль отовсюду. И даже если бы им удалось убедить гаражиста выйти, машина вряд ли снова появилась бы на дороге в ближайшее время. Он нащупал в кармане брюк свой мобильный телефон. Его крошечный экран сообщил ему, что здесь сильный сигнал. Он на мгновение задумался, затем заметил, что Шарлотта смотрит на него.

Она спросила: ‘Кому ты звонишь?’

‘Моя дочь’.

Софи быстро ответила. ‘Привет, папа. Где ты?’

‘Софи, я попал в дорожно-транспортное происшествие’.

‘Oh, mon dieu ! Папа, с тобой все в порядке?’

‘Я в порядке. Но мне нужно, чтобы ты оказал мне услугу’. Он глубоко вздохнул и проглотил свою гордость. ‘На самом деле, это Бертран должен оказать мне услугу’.

‘Бертран?’

‘У него есть транспорт, не так ли?’

‘Да, у него есть фургон’.

‘Мне нужно, чтобы он приехал в Корр èзе и забрал меня. А затем отвез меня в Мец’. Он сделал паузу. ‘О, и попроси его принести пару лопат’.

II

Они вернулись в дом, и Шарлотта сварила кофе. Затем она взобралась на холм и легла в траву, опершись на локоть, потягивая горячий напиток и мрачно глядя на долину. Энцо вернулся на свою каменную скамью, и они ждали, ни один из них не произнес ни слова друг с другом, в течение трех долгих часов, пока солнце опускалось все ниже в небе.

К восьми Энцо уже собирался снова позвонить Софи, когда они услышали шум двигателя на дороге наверху. Шарлотта снова заперла дверь, и они пошли по шпалам сквозь деревья к машине Энцо. Когда они добрались туда, белый фургон Бертрана был припаркован позади, двигатель работал на холостом ходу, и они с Софи осматривали повреждения.

Софи бросилась к отцу, обвила руками его шею и чуть не сбила с ног. ‘О, папа, я беспокоилась о тебе всю дорогу сюда’. Она взяла его лицо в ладони, чтобы посмотреть на него. ‘Ты уверен, что с тобой все в порядке?’

‘Я в порядке, милая, правда’. И он притянул ее к себе и крепко обнял.

‘Месье Маклеод, вы заварили какую-то кашу со своей машиной", - сухо заметил Бертран. ‘Что случилось? Вы врезались спиной в дерево?’

Энцо уставился на него. ‘Нет, Бертран. Грузовик пытался столкнуть меня с дороги’.

‘Он не только пытался, он преуспел", - сказала Шарлотта.

Софи обернулась, чтобы посмотреть на нее. ‘Привет’. Она с минуту выжидала. ‘I’m Sophie.’

‘Я Шарлотта’. Шарлотта протянула руку, и Софи с нескрываемым любопытством пожала ее.

‘Значит, вы с папой ... друзья, значит?’

‘Да", - быстро сказал Энцо. ‘А это Бертран’.

‘Я так понял’. Шарлотта и Бертран пожали друг другу руки, и она коснулась кончиком пальца своего носа. "Мне нравится сережка. Это настоящий бриллиант?’ Энцо чувствовал, что она говорит это только для того, чтобы позлить его. Но, с другой стороны, они никогда не обсуждали Бертрана, и она понятия не имела, что он думает о пирсинге на лице.

Бертран с энтузиазмом кивнул. ‘Да. Восемнадцать карат’. Затем: ‘Вы здесь живете?’ В его голосе звучало недоверие. ‘Нам потребовалась вечность, чтобы найти это место’.

‘Это дом отдыха. Я живу в Париже’.

‘Ты едешь с нами в Мец?’ Нетерпеливо спросила Софи. Очевидно, ей не терпелось побольше узнать о “друге” своего папы.

‘Боюсь, что нет’. Шарлотте было неловко. ‘Твой отец сказал, что ты высадишь меня в Тюле. Оттуда я сяду на поезд обратно в Париж’.

‘О’. Софи была разочарована. ‘Конечно’.

‘Ты хоть представляешь, как долго нас не будет?’ Бертран спросил Энцо. ‘Мне пришлось заплатить кому-то, чтобы он присматривал за тренажерным залом’.

‘Я верну тебе деньги", - резко сказал Энцо. ‘Мы можем идти? Становится поздно’.

Но прежде чем кто-либо успел пошевелиться, задняя дверь фургона Бертрана распахнулась, и из нее выпрыгнула заспанная Николь. Она потянулась, выставив дрожащие груди к верхушкам деревьев и моргая от позднего вечернего солнца. ‘Почему никто меня не разбудил?’

Софи и Бертран обменялись взглядами.

Затем взгляд Николь упал на Энцо, и она бросилась к нему, чтобы крепко обнять. ‘О, месье Маклауд, с вами все в порядке? Я так волновалась за вас’.

Энцо высвободился из ее объятий и смущенно посмотрел в сторону Шарлотты. ‘Что ты здесь делаешь, Николь?’

Софи скорчила гримасу. ‘Она несколько дней слонялась по квартире, ожидая тебя. Как только она узнала, что ты звонил, ее было невозможно отговорить от поездки с нами’.

III

Солнце скрылось за холмами, но на небе все еще было светло, когда они высадили Шарлотту на вокзале в Тюле.

Энцо сидел на корточках на полу в задней части фургона, Николь что-то болтала ему на ухо, в то время как Шарлотта сидела впереди на пассажирском сиденье, а Софи втиснулась между ней и Бертраном. Подросток оживленно болтал с Шарлоттой, выведав за полчаса больше информации, чем ее отцу удалось за неделю.

Все они вышли из фургона на стоянке у вокзала. Софи поцеловала Шарлотту в обе щеки. ‘Ты должна приехать и навестить нас в Каоре", - сказала она. ‘Тебе бы там понравилось, а папа отличный повар’.

‘Шарлотта - очень занятая женщина", - сказал Энцо.

Шарлотта избегала его взгляда. ‘Это верно’. Она пожала руку Бертрану. ‘Спасибо, что подвез, Бертран’.

‘De rien .’ Он смотрел на нее с восхищением.

Она повернулась к Энцо. ‘Ты дашь мне знать, как у вас идут дела?’

‘Конечно’.

И она повернулась и пошла на станцию. Софи посмотрела на своего отца. ‘Ты не поцеловал ее на прощание’.

‘Нет, я этого не делал’.

Софи приподняла бровь. ‘ Размолвка любовников?’

‘Даже не ходи туда", - прорычал Энцо.

‘Она красивая женщина", - сказал Бертран.

Софи склонила к нему голову. ‘И ты тоже туда не ходи’. А потом она ухмыльнулась.

‘Мы можем ехать, пожалуйста?’ Энцо открыл пассажирскую дверь и придержал ее для Софи.

Она пронеслась мимо него и запрыгнула внутрь. ‘Ты сегодня в подходящем настроении, не так ли?’

Они выехали на автотрассу A89 в Клермон-Ферран сразу за Тюлем, Энцо, Софи и Бертран втиснулись спереди, Николь - сзади, рев двигателя и запах дизельного топлива наполнили кабину. Наконец Бертран нарушил молчание. "Вы сказали, что вас сбил с дороги грузовик’.

‘Это правда?’

‘Специально?’

‘Да’.

Николь наклонилась вперед со спины и вгляделась в него в сгущающейся темноте. ‘Почему?’

Энцо глубоко вздохнул. ‘Я полагаю, вы все имеете право знать’. Он колебался. ‘Это убийство, которое я пытался раскрыть ....’

‘Jacques Gaillard?’ Сказала Софи.

Энцо кивнул. ‘На данный момент я нашел троих его убийц. Двое из них мертвы, а третий пытался убить меня по крайней мере один раз’.

Потрясенная молодежь замолчала. Затем Софи спросила очень тихим голосом: ‘Зачем мы едем в Мец?’

‘Чтобы найти еще одну часть тела и зацепки, которые приведут нас к четвертому убийце’.

* * *

К полуночи Энцо уже не мог держать глаза открытыми. Его голова моталась по груди. Во Вьерзоне Бертран съехал с автострады и поехал по пересеченной местности по дороге D в направлении Труа. Мец был промышленным городом на северо-западе Франции, недалеко от границы с Германией. Им предстояло еще несколько часов, прежде чем они доберутся туда.

Бертран сказал: ‘Почему бы вам не лечь и не поспать, месье Маклеод? Там сзади есть свернутый матрас. Николь пользовалась им раньше’. Он мотнул головой в сторону задней части фургона.

‘Здесь очень удобно", - сказала Николь. ‘И мне бы не помешала здесь компания’.

Софи подавила улыбку. ‘Иди, папа. Мы разбудим тебя, когда доберемся туда’.

Бертран притормозил у обочины, и Энцо вышел на теплый ночной воздух. Больше на дороге ничего не было. Он обошел машину сзади и забрался в темный салон. Лампочка вежливости под зеркалом заднего вида едва доставала до водительского сиденья, но и тот слабый свет, который она отбрасывала, освещал луч удовольствия Николь. ‘Вон там, за сиденьями", - сказала она, указывая. ‘Я снова все завязал’.

Энцо шарил вокруг, пока не нашел матрас, свернутый и перевязанный бечевкой. Когда он развязал его, матрас распахнулся на полу фургона, и что-то нанесло ему скользящий удар сбоку по голове

‘Ой!’ - завопил он. ‘Что за черт....’

Бертран достал фонарик из отделения для перчаток и посветил на заднее сиденье. В его луче Энцо увидел знакомые очертания металлоискателя Бертрана.

‘Чертова тварь!’ Это было так, как будто она следовала за ним. И он услышал приглушенное хихиканье, доносившееся спереди. Он отбросил его в сторону и лег на матрас, в то время как Бертран погасил фонарик и включил свою коробку передач с помощью синхромешалки shot на первую передачу. Они рывком тронулись с места.

‘Спокойной ночи, папа", - услышал он слова Софи, а затем через мгновение почувствовал тепло тела Николь, когда она плюхнулась рядом с ним.

‘ Ты ведь не возражаешь, правда? ’ спросила она в темноте. ‘ Здесь достаточно места для нас обоих.

Он не помнил, откликнулся он или нет. Ритм двигателя, шуршание шин по асфальту очень быстро погрузили его в темный, призрачный сон, где за ним гнались саламандры и противостояли существа с окровавленными лицами. Он понятия не имел, сколько прошло времени, когда он проснулся с внезапной, поразительной мыслью в голове. Было все еще темно, и вездесущий рев дизеля казался непрекращающимся. Как реактивные двигатели в трансконтинентальном полете, это стало частью самой ткани его существования. Николь крепко спала. Он вскарабкался на колени и потянул Бертрана сзади за плечо. Бертран полуобернул голову, и Софи оглянулась с удивлением и тревогой.

‘С тобой все в порядке, папа?’

‘Зачем тебе матрас в багажнике твоего фургона?’

Бертран отвернулся и уставился на дорогу. Он ничего не сказал. Энцо был уверен, что видит, как краска заливает его шею.

Софи засмеялась. ‘Не говори глупостей, папа. Как ты думаешь, для чего это?’

Это была не та мысль, которую Энцо хотел развеять. "Ради всего святого, Бертран, она моя дочь", - это было все, что он смог придумать, чтобы сказать. И сразу же ему пришло в голову, что его беспокойство было больше за себя, чем за свою дочь, его страх потерять ее.

Бертран смотрел прямо перед собой. ‘Я уверен, что мама Софи тоже была чьей-то дочерью. И я уверен, что ты любил ее так же сильно, как я люблю Софи’.

Софи протянула руку, чтобы коснуться щеки Бертрана. Энцо почти мог почувствовать ее удовольствие от слов Бертрана.

‘У моей мамы нет места", - сказал Бертран Энцо. ‘И я знаю, что ты меня не одобряешь. Так что...’ Он оставил фразу в подвешенном состоянии со всеми вытекающими последствиями. Куда еще им было идти? Энцо был подавлен мыслью, что в чем-то виноват он. Заставлял их заниматься любовью на каком-то потрепанном матрасе в кузове фургона. Теперь он чувствовал себя еще более неуютно из-за этого и молча удалился в заднюю часть фургона, как животное, получившее рану, нанесенную самому себе.

Затем он лег на спину, оставив между собой и Николь разумное расстояние, и подумал о Паскаль. Как она перевернула его жизнь с ног на голову, подарила ему запретное счастье, а потом оставила у него только воспоминание об этом. Он вспомнил, как Бертран сердито сказал ему о Софи: Она больше не твоя маленькая девочка. Так что, может быть, пришло время тебе позволить ей повзрослеть . Софи была всего на три года моложе, чем была ее мать, когда Энцо впервые встретил ее. Но все, о чем Энцо мог думать, была маленькая девочка, которую он вырастил, все моменты ее слез и триумфа. Ее первый день в школе, полный слез, первые моменты тряски на велосипеде. Не отпускай, папа, не отпускай! Часы, проведенные в открытом бассейне на ë ле-де-Кабессут, учат ее плавать. Радость от получения ею степени бакалавра. Прокручиваются моменты, некоторые из которых слишком похожи на те, которые он пережил однажды с Кирсти в детстве. Вот только он потерял Кирсти из-за собственного эгоизма и понятия не имел, что будет делать, если потеряет и Софи. Бертран никогда не узнает, как тяжело ему было отпустить ее.

Он закрыл глаза и поддался мечтам о Шарлотте, с ее прекрасными черными глазами и мягким прикосновением ее пальцев к своему лицу. Даже во сне не было спасения от меланхолических напоминаний о его жизненных неудачах. И где-то в последних клочках сознания он снова почувствовал сожаление о том, что не справился с конфронтацией с ней по-другому.

IV

Солнечный свет лился в заднее окно и заливал матрас, горячий сквозь стекло, обжигая его одежду и кожу. Энцо пошевелился и перевернулся, обратившись лицом к большой круглой сенсорной панели металлоискателя Бертрана. Он проснулся, пораженный и дезориентированный.

‘Доброе утро, папа’.

Он обернулся и увидел Софи, улыбающуюся ему в ответ с пассажирского сиденья. - Где мы? - спросил я.

‘Metz. Мы приехали сюда посреди ночи. Мне показалось постыдным будить вас. И, в любом случае, вы ничего не могли сделать, пока было еще темно. Поэтому мы просто урвали несколько часов сна здесь, в передней части.’

Дверца водителя открылась, и появилось лицо Бертрана. ‘Он еще не проснулся?’

‘Да, он такой", - сказал Энцо.

Бертран ухмыльнулся ему. ‘ Доброе утро, месье Маклауд.’

Энцо огляделся. "Где Николь?" - Спросил я.

Софи не смогла удержаться от улыбки. ‘Все еще на седьмом небе от счастья после проведенной с тобой ночи. Если бы только ее отец мог тебя видеть’.

Энцо пристально посмотрел на нее, и Бертран сказал: ‘Она пошла побродить по стадиону’.

Энцо открыл задние двери и с трудом выбрался на утреннее солнце, моргая от его яркого света. Он надел куртку и увидел, что они припарковались у небольшой реки, протекающей за стадионом. Он также заметил, с некоторым разочарованием, что их не было на улице 19 марта 1962 года. Это была более прозаично названная улица Стад. Вдоль реки росли деревья, напротив ряда домов с террасами и спортивного магазина. Он обернулся и увидел главную трибуну, тянущуюся к далекой автостраде. Stade Symphorien. Является домом ФК "Мец" с 1987 года. Он увидел щит клуба на северной трибуне, двойной крест Лотарингии на одной стороне, саламандру на другой.

И тут из-за восточной трибуны появилась Николь. Когда она подошла к ним, Энцо увидел, что она нахмурилась. ‘Почему мы здесь, месье Маклауд?’

Энцо вздохнул. Факты легче объяснить, чем интуицию. ‘Потому что "Мец" выиграл Кубок Лиги в 1996 году. Точная копия трофея была одной из подсказок, которые мы нашли в "Отвиллерсе". И потому, что эмблема клуба - саламандра. Это был еще один из них.’

"У вас есть фотографии?’

‘Да’.

‘Тогда давайте взглянем на них", - сказала Софи, и все они столпились вокруг Энцо у открытой задней двери, пока он доставал снимки из своей сумки и раскладывал их по полу фургона.

Бертран вытянул шею, чтобы посмотреть. ‘Это трофей?’ Он ткнул пальцем в изображение кубка.

‘Да’.

‘Тогда это не Кубок Лиги. Даже не тот, старый. У Кубка Лиги уникальный дизайн. Его невозможно спутать’.

‘Так в чем же тогда дело?’ Спросила Николь.

Бертран поднял фотографию. "Это Купе де Франс’.

‘В чем разница?’ Спросила Софи.

"Разница в том, что в 1996 году Кубок Франции выиграл Осер. Не Мец’.

Глава двадцатая

Я

Средневековый город Осер стоял на холме на берегу реки Йонн, в ста семидесяти километрах к юго-востоку от Парижа, в самом сердце Бургундии. Когда они добрались туда, был ранний полдень, и зловещие, темные тучи уже начали надвигаться с запада. Воздух был влажным, горячим, наполненным обещанием летнего дождя. Когда они пересекали мост Поль-Берт, дневная тьма опустилась подобно савану на башни и контрфорсы собора Святого ÉТьенна, который доминировал над горизонтом на западном берегу. Круизные катера выстроились вдоль набережных напротив, поднимаясь и опускаясь, словно в замедленной съемке, на нежных сланцево-серых волнах реки.

Стадион Abb é Дешам стоял на берегу Йонны в южной части города, окруженный игровыми площадками и беговыми дорожками. Бертран свернул налево с главной дороги на автостоянку перед главной трибуной, и Энцо вышел из фургона, разминая затекшие за три с половиной часа езды конечности.

Дети играли в футбол по ту сторону забора, честолюбивые будущие звезды, кричали и гонялись за мячом, притягиваемые к нему, как металлические опилки к магниту. Энцо оставил Софи, Бертрана и Николь в фургоне и пошел вдоль стойки, мимо бутика, билетной кассы и административного блока. У него было тошнотворное ощущение d éj à vu . Один футбольный стадион был очень похож на другой. Метц был пустым звуком. Осер вполне мог быть таким же. Он понятия не имел, что ищет.

За трибуной Леклерка, которая выходила окнами на реку, молодежь гонялась друг за другом вверх и вниз по бетонным ступеням, их свист и смех эхом отдавались между рядами серых пластиковых сидений. В темноте под навесом он увидел двух молодых влюбленных, прижавшихся спиной к стене, не обращающих внимания на детей, играющих на лестницах и площадках над ними, движимых подростковыми гормонами, чтобы осуществить какую-то отчаянную фантазию среди разбитых бутылок и выброшенных пивных банок. За деревьями две команды гребцов рассекают неспокойные воды, лопасти их весел поднимаются и опускаются в идеальном унисоне, разбрасывая прохладные брызги в теплый воздух.

Даже когда он пробирался между трибунами к самому краю поля, в безопасности за его рвом и ограждениями, он знал, что здесь ему ничего не светит. Стригут траву и рекламные щиты, ряды пустых мест поднимаются на трибуны.

Когда он вернулся к фургону, Николь выжидающе посмотрела на него. ‘ Ну?

Он покачал головой. ‘Я зря трачу здесь свое время. И ваше. Нам следует вернуться к Кагору’.

‘Это долгая поездка", - сказал Бертран.

Энцо посмотрел на него. Молодой человек был измотан. Он ехал всю ночь до Меца, а затем снова все утро до Осера. До Каора предстояло шесть или семь часов обратного пути. ‘Почему бы нам не остаться на ночь?" Сказал Энцо. ‘Я заплачу за отель. Мы можем отправиться обратно утром’. В конце концов, зачем было спешить обратно?

* * *

Ресторан l'Aquarius находился в конце авеню Гамбетта, к востоку от реки, в новой части города. Комнаты были маленькими, окна выходили на руины красных черепичных крыш и захудалые задние дворы. Николь ушла с Софи и Бертраном исследовать старый город, а Энцо лег на кровать, уставившись на трещины в потолке. Он снова подумал обо всех подсказках, которые привели его сюда. Было слишком много аномалий. Свисток судьи с цифрами 19/3, нацарапанными на обшивке. Казалось, они ни с чем другим не сочетались. Саламандра, которая отправила его с дурацким поручением в Мец. Как он был уверен, что найдет ответы, которые искал, в футбольном клубе "Мец". Уверенность, которую так легко опровергнуть откровением Бертрана о Coupe de France и Осере. Возможно, Энцо совершенно неправильно истолковал подсказки. Возможно, между ними вообще не было связи с футболом. Когда убеждения разрушены, сомнение пробирается сквозь все щели.

Тишина в комнате Энцо давила на него. Он задавался вопросом, что ждет его в Каоре. Был ли он все еще в опасности? Он хотел бы, чтобы он никогда не слышал о Раффине и его семи самых знаменитых нераскрытых убийствах. Одно дело - приводить абстрактные аргументы во время ужина, делать смелые заявления и принимать пари, и совсем другое - встретиться лицом к лицу с реальностью. Реальная жизнь. Настоящая смерть. Убийство. Личная трагедия. Он подумал о Шарлотте и о том, как все было между ними, и ему вспомнилась старая китайская пословица. Починить разбитое зеркало нелегко .

Он потянулся к пульту дистанционного управления и включил телевизор. Мелодраматические оркестровые увертюры к какому-то дублированному американскому сериалу заполнили комнату. Но все было лучше, чем молчание, сопровождавшее сожаление. Он закрыл глаза и позволил звукам этого захлестнуть его, не прислушиваясь.

Он не был уверен, как долго он спал, но что-то в голосе, который разбудил его, проникло глубоко в его подсознание, чтобы вернуть его на поверхность. По национальному телевидению показывали новости на France 3, и он с некоторым потрясением осознал, что уже больше семи. Его мысли быстро сосредоточились на комментарии репортера. Он скосил глаза на фотографию, чтобы увидеть видеозапись с вертолета длинных пробок на кольцевой дороге p ériph érique вокруг Парижа. Его сердце бешено колотилось, но он не был до конца уверен, почему. Пожарным потребовалось более получаса, чтобы разобрать обломки и извлечь тело, сказал ему голос за кадром. Уже начато расследование того, что заставило автомобиль пересечь три полосы движения и врезаться в ограждающую стену, прежде чем вспыхнуть . Неподвижная фотография заполнила экран, и Энцо резко выпрямился. Это была та же самая фотография, которую он видел вчера в Интернете. Стандартный снимок, очевидно, используемый всеми средствами массовой информации. Безошибочно узнаваемая кривая улыбка Диопа. Франсуа Диопа выдвигали на высокий пост в Организации Объединенных Наций до сегодняшней трагедии. У него остались жена и двое маленьких детей.

Энцо сидел, чувствуя, как кровь пульсирует у него в висках. Диоп был мертв. Человек, который пытался убить его всего два дня назад. Человек, чье футбольное прошлое привело Энцо в этот провинциальный гостиничный номер в древнем городе Осер. Умер из-за Энцо. Он был уверен в этом.

Настойчивый стук в дверь напугал его. Из холла донесся голос Софи. ‘ Папа? Папа, ты здесь?’ Он соскользнул с кровати, и когда он встал, кровь бросилась ему в голову. Он оперся о дверной косяк и отпер дверь. Софи, Бертран и Николь стояли в темноте. Софи, казалось, была шокирована его появлением. ‘Папа, ты хорошо себя чувствуешь?’

‘Я в порядке, Софи. Из-за чего весь этот шум?’

Затем она ухмыльнулась, ее глаза заблестели от предвкушения. ‘Вы никогда не догадаетесь, что мы нашли в старом городе’.

‘Ты прав, я никогда не угадаю’.

‘ Ресторан, - сказала Николь, прежде чем Софи смогла ответить.

Энцо вздохнул. ‘Это намек на то, что ты голоден?’

Николь торжествующе покачала головой, но Софи опередила ее, перейдя к кульминации. - Это называется "Саламандра’.

II

Ресторан La Salamandre находился на рю де Пари, 84, по соседству с винным магазином и напротив магазина цветов для похорон. Трое молодых людей вели Энцо вверх по узким улочкам города é мéдиéвал . Кошка сидела в открытом окне, над старым велосипедом, и смотрела, как они проезжают мимо. Герань каскадами лилась из аккуратно подрезанных подвесных горшков почти на каждом углу. Туристы заполнили кафе на площади Шарля Суруге, где можно насладиться бургундскими винами и многовековой атмосферой старинных зданий с балками, которые вокруг наклонялись под странными углами. Энцо наблюдал за проносящимся мимо городом, как человек, смотрящий на мир через объектив "рыбий глаз". Здесь не было ничего необычного, и все же ничто из этого не казалось вполне реальным. Он чувствовал себя странно отстраненным, как будто судьба отняла у него способность принимать решения и отдала его жизнь на произвол судьбы. Те же самые подсказки, которые привели Энцо к Диопу , привели его теперь в ресторан на тихой улочке в этой проклятой столице Йонне. Случайная находка этих молодых людей, которых он невольно вовлек в это глупое предприятие.

Раскрашенные саламандры карабкались по бледно-зеленым рамам вокруг дверей ресторана. Poissons — Fruits de Mer, гласила надпись на обеих витринах. Они стояли снаружи на тротуаре, рассматривая меню, в котором предлагались устрицы, большие запеченные королевские креветки, половинка омара, запеченного в панцире, с обжаренными на сковороде грибами-лисичками.

‘Чем ты хочешь заниматься?’ Спросила Николь.

Энцо почти слышал, как у нее текут слюнки. ‘Я полагаю, нам лучше зайти и поесть’.

Было еще рано, и они сидели за столиком у окна. Официантом был молодой человек лет двадцати с небольшим. Бертран, по просьбе Энцо, заказал "Пуйи Фюис" 1999 года выпускаé, чтобы запивать морепродукты. Софи попросила бутылку Badoit, Николь - диетическую колу, а Энцо спросил официанта, знает ли он о какой-либо связи между рестораном и футбольным клубом "Осер".

Молодой человек бросил на него странный взгляд. ‘С какой стати это должно быть?’

Энцо пожал плечами, немного смущенный. Должно быть, это показалось ему очень странным вопросом. ‘Я не знаю. Я просто поинтересовался, вот и все’.

Официант выглядел озадаченным. ‘ Насколько я знаю, нет. Если хотите, я могу спросить владельца. Monsieur Colas. Он также шеф-повар. Он открыл это заведение более двадцати лет назад.’

‘Нет, все в порядке’. Теперь Энцо знал, что это была пустая трата времени. Не более чем причудливое совпадение. И тут ему в голову пришла мысль. "Вы его сторонник?’

‘Из Осера? Конечно. Мой отец начал брать меня с собой, когда мне было всего пять лет’.

‘Вы знаете, что саламандра была эмблемой François Premier?’

Официант посмотрел на него так, словно он был сэндвичем, которого не хватило для пикника. Все это становилось немного сюрреалистичным. ‘Правда?’ Было ясно, что он этого не сделал.

Энцо был разочарован. ‘Значит, вы не могли знать о какой-либо связи между футбольным клубом "Осер" и "Франсçоис Премьер’.

‘Я мог бы рассказать вам об английской премьер-лиге больше, чем Фрэнçois Premier. И кроме того, где они финишировали в чемпионате в прошлом сезоне, единственная необычная вещь, которую я знаю о футбольном клубе "Осер", - это их святой покровитель. Святой Иосиф. И я знаю это только потому, что так называется школа, в которой я учился.’

Энцо начинал чувствовать себя одним из Трех принцев Серендипа. - В Осере есть школа под названием "Святой Иосиф"? - спросил я.

‘Конечно. Церковь Святого Джо. Это lyc ée, coll ège и коммерческая школа в одном лице. Вон там, на холме, в квартале Сен-Симеон. Он сделал паузу. ‘Могу я вам еще что-нибудь предложить?’

Энцо покачал головой. ‘Нет. Спасибо’.

Николь посмотрела на него. ‘Это имеет значение?’

‘Одним из предметов, которые мы нашли вместе с подсказками, которые привели нас сюда, был свисток судьи с цифрами, нацарапанными на обшивке. Девятнадцать и три, разделенные косой чертой’.

‘ Девятнадцать три, ’ сказал Бертран. ‘ 19 марта.’

Энцо был ошеломлен. Потребовалась Шарлотта, чтобы указать ему на это. ‘Сегодня день святого Иосифа’, - сказал он.

Бертран на мгновение задумался. ‘Значит, ты думаешь, что улики привели к футбольному клубу "Осер" только для того, чтобы передать тебя в школу через святого покровителя клуба?’

Энцо пожал бровями. ‘Это возможно’.

‘Но что там может быть в школе?’ Спросила Софи.

‘Возможно, игровые площадки’. Энцо покачал головой. ‘Должна быть какая-то причина для включения судейского свистка’. Официант принес к их столику ведерко со льдом, "Пуйи Фюис"é охлаждается в воде со льдом. ‘Нам лучше пойти и посмотреть’. Он поймал встревоженный взгляд Николь и добавил: ‘После того, как мы поедим’.

III

Колледж Сент-Джо ège ée находился в верхней части бульвара ла Марн на северной окраине города. С западной стороны его окружали пригородные виллы и бунгало. У подножия холма велось строительство жилых апартаментов и была создана франшиза для Mitsubishi Motors. Сама школа стояла в сгущающихся сумерках, за белыми стенами и голубой оградой, на нескольких акрах лесопарковой зоны. Небо было оловянно-иссиня-черным, низкие облака задевали окружающие холмы. Уличные фонари пытались произвести хоть какое-то впечатление в сгущающихся сумерках. Бертран подъехал на своем фургоне к электронным воротам, которые были закрыты на висячий замок. За ними не было ни огней, ни каких-либо признаков жизни. Прямо напротив офисы Cr édit Agricole bank были закрыты ставнями и погружены во тьму. Единственным источником света была желтая лужица, кишащая молью, у придорожного банкомата.

На бульваре было мало движения или его вообще не было, когда Энцо вышел из фургона, чтобы почувствовать первые капли дождя, теплого и тяжелого, на своем лице. Где-то за дальними холмами небо вспыхнуло и затрещало, и несколько секунд спустя они услышали отдаленный раскат грома. Воздух наполнился запахом озона. Среди деревьев за забором, как вздох, внезапно шевельнулся воздушный курант. Первое бурное дуновение надвигающейся бури.

Энцо взобрался на ворота с минимальными усилиями и спрыгнул с другой стороны.

‘Папа, ты не можешь просто так вломиться в это место", - прошипела ему Софи из фургона.

‘Я ничего не ломаю. Я просто смотрю’.

‘Я иду с вами", - внезапно сказал Бертран. И прежде чем кто-либо из остальных успел возразить, он выскочил из фургона и легко перепрыгнул через ворота. Он ухмыльнулся нахмурившемуся Энцо. ‘Безопасность в количестве’. Он включил фонарик. ‘И это помогает иметь возможность видеть’.

Николь вылезла с заднего сиденья. ‘Будьте осторожны, месье Маклауд’.

‘И, ради всего святого, поторопитесь!’ Крикнула Софи им вслед, когда они вышли на территорию и были поглощены темнотой.

Они последовали за лучом фонарика Бертрана по покрытой металлом подъездной дорожке, справа безмолвно тянулась пустая автостоянка. Слева от них дорога убегала сквозь деревья к группе одно- и двухэтажных зданий с плоскими крышами. Впереди прожекторы, установленные на крыше школьного спортзала, были направлены на игровую площадку за высоким проволочным забором. Вдалеке Энцо мог разглядеть лишь лоскутное одеяло из бейсбольных и волейбольных площадок. Сразу же справа от них было футбольное поле. Пыльный, покрытый мелом, выгоревший участок того, что, возможно, когда-то было травой. Бертран провел лучом по полю, высвечивая белые стойки ворот. Сетки были убраны. Крупные капли дождя оставляли в пыли воронки.

‘Мы собираемся промокнуть", - сказал Бертран.

Энцо рассеянно кивнул. Он задумчиво смотрел на футбольное поле в последних лучах заходящего солнца. ‘Ты немного разбираешься в футболе, не так ли?’

‘Раньше я играл за любительскую команду’.

‘Где обычно стоит судья, когда он объявляет начало матча?’

Он услышал, как молодой человек выдохнул воздух сквозь зубы. ‘Ну, я не думаю, что здесь есть какое-то определенное место’. Бертран на мгновение задумался. ‘Я думаю, он обычно стоит где-то в центре круга’.

‘Это большая область, которую нужно раскопать’.

‘Что, ты имеешь в виду, ты думаешь, что то, что ты ищешь, похоронено где-то в центральном круге?’

‘Я не знаю. Я действительно не знаю. Здесь я хватаюсь за соломинку. Если мы находимся в нужном месте — а я должен верить, что так оно и есть, поскольку все улики привели нас сюда, — тогда должна быть причина для свистка судьи.’ Энцо разочарованно вздохнул, пытаясь сформулировать свои рассуждения. ‘Подсказки всегда были символическими или отображали что-то другое, Бертран. Так что, может быть, важен не столько сам свисток, сколько человек, который в него дует.’

Он начал выходить через поле к центральному кругу. Линии, очерчивающие игровое поле, выцвели почти до полной неразличимости. Дождь очень скоро должен был стереть все оставшиеся следы. Бертран последовал за ним к центральному кругу, направив свой фонарик на середину линии, которая привела их туда.

‘Боже мой", - сказал Энцо, осматривая что-то диаметром около двадцати метров. ‘Это огромное. Мы, вероятно, не смогли бы раскопать участок такого размера’.

‘Мы не обязаны", - сказал Бертран. ‘Подождите здесь’. И он сорвался с места, побежав обратно к воротам, прежде чем Энцо успел спросить его, о чем он говорит. Тогда он стоял одинокой фигурой в центре футбольного поля, где поколения затаивших дыхание детей гонялись за неуловимыми устремлениями в форме кожаного мяча, а когда гениальность ускользала от них, становились врачами, адвокатами, официантами. На мгновение он почувствовал себя окруженным призраками неудавшихся амбиций, пока молния не разорвала небо, и он не увидел, что остался совершенно один.

Весь дневной свет померк с вечера. Темнота была абсолютной. Над головой так громко прогремел гром, что это ощущалось как физический удар. Энцо невольно пригнулся, и когда молния снова сверкнула под опасно низкими облаками, он увидел худощавую, подтянутую фигуру Бертрана, скачущего обратно через поле с фонариком в одной руке и металлоискателем, болтающимся в другой. Бертран улыбался, когда подошел к нему. ‘Я знал, что это для чего-нибудь пригодится’.

Энцо долго смотрел на него. У него не хватало слов. Затем, наконец, он сказал: "Что ж, я надеюсь, что эта чертова штука сработает!’

Бертран начал первый обход центрального круга, металлодетектор завис всего в нескольких сантиметрах над выжженной землей, когда он методично водил им из стороны в сторону. А затем дождь начался всерьез, почти тропический по своей интенсивности. Через несколько секунд оба мужчины промокли до нитки. Энцо держал фонарик и следил за продвижением Бертрана. Обожженная земля медленно впитывала дождь, и на поверхности игрового поля образовались все увеличивающиеся лужи. Металлоискатель издавал постоянный, пронзительный вой, едва слышный за барабанным боем дождя.

‘Папа...’ Энцо обернулся, когда Софи и Николь вбежали в круг света, накинув на головы и плечи общие плащи.

‘Вы не можете оставаться в стороне от всего этого", - сказала Николь.

‘Это безумие, папа’.

‘Тебе следовало остаться в фургоне", - вот и все, что он сказал.

И внезапно вой металлоискателя усилился на пол-октавы. В этот момент небо озарила молния, озарив каждую каплю дождя своим светом, так что мир погрузился в кратковременный, ослепляющий туман. Но даже сквозь последовавший за этим раскат грома Энцо все еще мог слышать визг металлоискателя.

‘Здесь что-то есть", - проревел Бертран, перекрывая шум дождя. ‘Прямо здесь, внизу!’ Он прошел примерно две трети своего круга и стоял на круге в десять часов. Покрытые гелем шипы растворились в прядях черных волос, вертикально падающих на лоб. Вода капала с пирсинга в бровях, с заклепок в носу и губах, и он ухмылялся, как идиот. ‘Нам лучше начать копать’.

‘Мы не можем копать под таким дождем", - крикнул Энцо в ответ. ‘Яма просто заполнится водой’.

‘У меня есть старая двухместная палатка в задней части фургона. Если мы натянем внешнюю обшивку, то сможем прикрыть дыру’.

‘Вы принесли лопаты?’

‘Конечно’.

‘Вы сумасшедшие!’ Софи накричала на них.

Но Энцо просто повернулся к двум девушкам и сказал: ‘Идите и принесите палатку и лопаты’.

В течение десяти минут они соорудили арочные поперечные каркасы маленькой палатки-иглу, плотно натянув на нее пластиковую наружную обшивку и закрепив ее во все более мягкой земле. Бертран начал копать первым, пока не вырыл достаточную яму, чтобы Энцо мог войти рядом с ним, и двое мужчин яростно копали при свете фонарика, выбрасывая лопату за лопатой грязи через открытую заслонку на поле за ней. Дождь безжалостно выбивал дробь на натянутом пластике. Софи и Николь стояли снаружи, накинув плащи, наблюдая, как силуэты двух мужчин в палатке поднимаются и опускаются, словно в каком-то искаженном театре теней, разыгрывающемся на ее изогнутых стенах.

Они были почти на метр ниже, прежде чем лопата Энцо ударилась о металл. Это отдалось в его руках и плечах, но глухой звон металла о металл был приятной музыкой, сопровождавшей барабанный стук дождя. Несмотря на палатку, вода просачивалась обратно в отверстие. Энцо знал, что им придется полностью вытащить сундук, чтобы убедиться, что его содержимое останется сухим и не будет загрязнено. Потребовалось еще пятнадцать минут, чтобы извлечь его из засасывающего грязь места десятилетнего пребывания и осторожно поднять на край созданного ими кратера.

Батарейки фонарика быстро садились, и они оба стояли, тяжело дыша, и смотрели на багажник в меркнущем желтом свете. Он был такого же военного зеленого цвета, как и все остальные. Энцо взглянул на Бертрана и увидел, что его лицо покрыто полосами пота и грязью. Они были похожи на глиняных человечков, стоящих по щиколотку в жидкой земле, тяжело дышащих и полных предвкушения и трепета.

Девочки присели на корточки у отверстия и заглянули внутрь. ‘Это оно?’ Спросила Софи.

Энцо кивнул. ‘Возьми пару латексных перчаток из моей сумки и дай мне чем-нибудь вытереть руки’.

Николь протянула ему носовой платок, чтобы он вытер грязь с рук и лица, а Софи протянула ему пару хирургических перчаток из его сумки. Он вынул их из пластиковой упаковки и защелкнул. Очень осторожно он открыл крышку багажника и поднял ее. Она была жесткой, громко жалуясь, когда он отодвигал ее против воли ржавых петель. Бертран посветил внутрь фонариком.

‘Господи!’ Энцо услышал его шепот.

Скелетообразные останки туловища Жака Гайара почти заполнили интерьер. Выбеленные белые кости. Плечи, ребра, таз, позвоночник. Энцо пришлось осторожно протянуть руку через грудную клетку, изрезанную лезвиями, которыми был убит Гайяр, чтобы извлечь одно за другим то, что, как он теперь знал, было последним набором улик. Короткий нож для разделки мяса. Противень с двенадцатью формочками для печенья в форме ракушек. Связка палочек для еды, перевязанных бечевкой. Еще до того, как он их сосчитал, Энцо прикинул, сколько их может быть. Тринадцать. Некоторым не повезло. Там была модель Пизанской башни из зеленого стекла и брелок-точная копия Эйфелевой башни. Энцо внимательно рассмотрел его и увидел, что он сделан в Китае. Еще одно подтверждение. Последним предметом стал небольшой отбойный молоток с прорезиненной рукояткой.

Он разложил их рядышком на внутренней стороне крышки. Единственное, с чем он еще не разобрался, так это с именем последнего выжившего убийцы.

‘Дай мне мой фотоаппарат", - сказал он Софи, как раз в тот момент, когда фонарик Бертрана в последний раз мигнул и погрузил их в темноту.

Почти в то же мгновение их ослепил ослепительный белый свет, и звук ревущих моторов разнесся над бурей. Когда Софи и Николь обернулись, чтобы посмотреть, что происходит, Энцо увидел, как сквозь полог палатки сверкнула молния, и силуэты полудюжины автомобилей за фалангой огней на мгновение стали четкими, когда они мчались к ним через футбольное поле. Затем небо поглотила тьма, и их глаза снова наполнились только светом. Машины резко затормозили, двигатели все еще ревели, и дюжина или больше фигур выскочили на залитый дождем яркий свет, прижимая к груди автоматические винтовки. Голос протрещал через мегафон.

‘Выйди на свет. Держи руки над головой’.

Энцо и Бертран выбрались из ямы и выбрались из палатки на дождь и свет. Девочки сбросили свои общие плащи и стояли, высоко подняв руки над головами. Дождь струился по испуганному лицу Софи. Прежде чем кто-либо из мужчин смог подняться на ноги, по мокрому полу зашлепали сапоги, и сильные руки заставили всех четверых ткнуться лицом в грязь. Энцо почувствовал холодный укус наручников на своих запястьях, когда они защелкнулись.

IV

Софи была в ярости. Она беспокойно расхаживала по камере. ‘Это смешно. Совершенно чрезмерная реакция. Ради бога, мы копали яму на футбольном поле. И они посылают людей с оружием?’ Она взмахнула руками в воздухе. ‘И посмотри на меня. Посмотри!’

Они все выглядели. Грязь на ней уже подсыхала, потрескивалась и отслаивалась. Она застряла у нее в волосах, как клей, размазалась по лицу и запеклась на футболке и джинсах. Но она была просто зеркальным отражением остальных из них.

‘Это нападение!’ - возмущалась она. ‘Держу пари, я вся в синяках. Я собираюсь подать на них в суд!" Она забарабанила кулаками по стальной двери. ‘Я требую обратиться к врачу! Это мое право обратиться к врачу!’

Ей ответила оглушительная тишина. Казалось, что выкопки ямы на футбольном поле было достаточно, чтобы лишить их прав.

Им было отказано в праве на телефонный звонок. У них не было возможности воспользоваться своим правом на тридцатиминутную приватную беседу с авокадом, поскольку никто не знал, что они там были. И теперь, по словам Софи, ей отказывали в праве на осмотр у врача. Энцо предположил, что им было предоставлено право на молчание, поскольку никто их ни о чем не спрашивал.

Их затолкали в полицейский фургон и под вооруженной охраной отвезли в главное полицейское управление на бульваре Ваулабель, менее чем в километре от стадиона Аббат Дешам. Через зарешеченное окно в задней части фургона Энцо увидел нарисованных драконов и белых львов китайского ресторана Golden Pagoda, прежде чем они свернули на улицу Прейи и через раздвижные синие ворота оказались во дворе, обнесенном стеной. Там их вытолкнули под дождь по темному коридору, прежде чем бесцеремонно втолкнули в эту камеру предварительного заключения, ее прочная стальная дверь с грохотом захлопнулась за ними.

С тех пор, предположил Энцо, должно быть, прошло больше двух часов. Он понятия не имел, который час, поскольку они забрали его часы вместе со всем остальным. Гнев Софи был прерывистым, перемежаясь долгими периодами угрюмого молчания, во время которых негодование закипало и набирало обороты, прежде чем снова взорваться в очередной вспышке.

Бертран не сказал ни слова, молча сидя на полу, спиной к стене, подтянув ноги к груди. Они заставили его снять заклепки в носу и губе, а также осколки металла с брови. Странно, подумал Энцо, но без них он казался почти голым. Николь тоже была необычно тихой, теперь на ее щеках высохли слезы. Их одежда все еще была влажной под подсыхающей грязью, и в холоде их камеры Энцо мог только сдерживаться, чтобы не стучать зубами. Софи бросилась на односпальную двухъярусную кровать и погрузилась в очередной период задумчивого молчания.

Это был Бертран, который нарушил это. Он внезапно поднял голову и сказал Энцо: ‘Ты знал, что они имели в виду, не так ли?’

‘Что?’ Энцо заставил себя оторваться от мрачных мыслей.

‘Вещи, которые мы нашли в багажнике. Тебя ничто не удивило’.

Энцо пожал плечами. ‘Они замыкают круг, вот и все. Они возвращают нас к тому, с чего мы начали — к черепу под площадью Италии’.

‘Я не понимаю’.

"Первая часть тела, череп и первые пять улик были найдены случайно в обрушившемся туннеле под тринадцатым округом Парижа", - терпеливо объяснил Энцо. ‘Каждый набор улик приводил нас к следующей части тела. Те, что мы нашли сегодня вечером, возвращают нас к черепу’.

‘Как?’

‘Эйфелева башня… Что она символизирует?’

‘Париж", - сказала Николь, внезапно выныривая из своего кокона депрессии.

Энцо кивнул. ‘Это первый ключ к разгадке местонахождения. Брелок был сделан в Китае. Это второй. Пизанская башня. Ну, это Италия, не так ли? Итак, теперь у нас есть Париж, Итальянская площадь и связь с Китаем. Мы уже знаем, что череп был найден под авеню Шуази, недалеко от площади Италии, в самом сердце Чайнатауна.’

‘Держу пари, что палочек для еды было тринадцать", - сказала Николь.

Энцо выдавил бледную улыбку. ‘Ты прав. Тринадцать палочек для еды, представляющих тринадцатый округ и Китайский квартал’.

‘Значит, каменный молоток должен символизировать каменоломен’. Теперь интерес Николь проявился полностью.

Энцо снова кивнул. - Которые раскопали катакомбы, проходящие прямо под авеню Шуази. Если бы мы зашли так далеко, я уверен, что нашли бы там внизу какой-нибудь знак, который привел бы нас к сундуку. Как бы то ни было, судьба опередила нас.’

‘А как насчет мясорубки и противня для выпечки?’ Спросил Бертран.

Энцо покачал головой. ‘Я не знаю. Каждый набор улик давал нам местоположение и имя одного из убийц. Предположительно, тесак и противень для выпечки приведут нас к имени последнего убийцы. Но я еще по-настоящему не задумывался над этим.’

‘Тебе и не нужно. Это просто’.

Энцо, Бертран и Николь все повернулись к Софи, которая приподнялась на одном локте на двухъярусной кровати. Она посмотрела на них широко раскрытыми глазами.

‘Ну, это очевидно, не так ли?’

‘Правда?’ - спросил Бертран.

‘Конечно. Я имею в виду, кто пользуется таким ножом для разделки мяса?’

‘Китайский шеф-повар", - сказала Николь. ‘И я полагаю, что это также было бы еще одной китайской подсказкой’.

Софи раздраженно покачала головой. ‘Кто еще пользуется ножом для разделки мяса?’

‘Мясник’. Это от Бертрана.

‘Совершенно верно’. Софи торжествующе посмотрела на отца. "Мясник по-английски, буше по-французски. Неважно, кто именно, это фамилия на обоих языках.’

Энцо выглядел сомневающимся. ‘Ты не можешь делать поспешных выводов, используя эти подсказки, Софи. Нам нужно что-то еще, чтобы подтвердить это’.

‘А как насчет противня для выпечки?’ Сказал Бертран.

‘Ну, это не нуждается ни в каком подтверждении’. Софи была задета отсутствием энтузиазма у своего отца.

Энцо и Бертран выжидающе посмотрели на нее, и Николь сказала: ‘Конечно, будучи мужчинами, они не могли знать’.

Софи заколебалась, и Энцо увидел, что ее глаза начали наполняться слезами. ‘Каждая молодая девушка готовит их вместе со своей мамой’, - сказала она. ‘Кроме меня, конечно. Я сделала их в школе’. Она быстро смахнула слезу тыльной стороной ладони и сделала храбрую попытку улыбнуться.

Энцо смотрел на нее и чувствовал, как его собственные эмоции бурлят где-то глубоко внутри. Как бы сильно он ни старался, и несмотря на всю любовь, которую он дарил ей все эти годы, все еще оставались вещи, которые она упустила. То, что могут разделить только мать и дочь. И теперь он подвел ее, подверг опасности. Его родительским долгом было защитить ее, и в этом он тоже потерпел неудачу. ‘Что это?’ - спросил он и услышал хрипотцу в своем голосе.

‘Пирожные Мадлен", - сказала Николь. ‘Как сказала бы вам каждая маленькая француженка, для этого и нужны формы в виде ракушек на противне. Готовим пирожные Мадлен’.

‘Madeleine Boucher.’ Бертран попробовал это название из-за размера. ‘Я полагаю, это возможно’.

Софи посмотрела на своего отца в поисках его одобрения. Но это было так, как если бы он увидел лицо горгоны и превратился в камень.

Если бы Энцо верил, что его сердце может остановиться, тогда он бы сказал, что это произошло. И впервые в своей жизни он понял, каково это, если бы его кровь превратилась в лед. Он очень четко помнил надпись в книге, сделанную от руки. Для Мадлен, семи лет. С днем рождения, дорогая . И он помнил, какой уклончивой она была. Почему ты мне не скажешь? он спросил ее. И, наконец, она вздохнула и сказала ему, Она - это я. Все в порядке? I’m Madeleine . Он также помнил, как сильно она отреагировала на его предложение называть ее так. Нет! Я не хочу быть Мадлен!

‘Папа?’ Софи встала с кровати и подошла, чтобы коснуться его лица кончиками пальцев, оставляя за собой небольшой след из хлопьев грязи. ‘Папа, что случилось?’

"Безумный минуит", - сказал Энцо. ‘Мадлен в полночь. Вот с кем он встречался в Сент-Éтьен-дю-Мон.’

Бертран внимательно наблюдал за ним. - Вы ее знаете? - спросил я.

Энцо отодвинулся от края пропасти, в которую не осмеливался заглянуть. ‘Может быть’.

Софи нахмурилась. - А мы?’

‘Вы познакомились с ней прошлой ночью. Шарлотта - ее второе имя. Ее настоящее имя Мадлен’.

Глава двадцать первая

‘Папа, я в это не верю!’

Энцо не хотел. Для него было почти невозможно думать об этих темных, улыбающихся глазах как о глазах убийцы. Он помнил нежность ее прикосновений, мягкость ее губ, сладкий вкус ее губ на своих. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул.

‘Я имею в виду, сколько Мадлен должно быть во Франции?’ Настаивала Софи. ‘Тысячи, десятки тысяч. И, в любом случае, Буше - это не ее второе имя, не так ли?’

Энцо покачал головой. ‘Это Ру’.

‘Значит, вот вы где’.

‘Мы не уверены, что Буше - правильное имя. Но, в любом случае, ее удочерили, Софи. Она сама сказала мне, что разыскала своих биологических родителей, когда поступила в университет. Вполне возможно, что ее мать или ее отца звали Буше. Или что-то еще, чего мы пока не выяснили.’

Софи вызывающе махнула рукой в его сторону. ‘ Ну, есть еще кое-что. Ты сказал, когда она поступила в университет. Это была Сорбонна, верно? Она сказала мне об этом прошлой ночью.’ Энцо склонил голову в неохотном признании. ‘И вы сказали нам, что все остальные убийцы были учениками Жака Гайяра в ENA. Ну, Шарлотта не была в ENA, не так ли?’

‘Мы этого не знаем", - настаивал Энцо. "Мы знаем только то, что она нам рассказала’. Он играл роль адвоката дьявола по отношению к своим собственным чувствам. ‘Но мы точно знаем, что она была племянницей Гайяра. И большинство убийств совершается людьми, знакомыми жертвы. Обычно это члены их собственной семьи. Бог знает, какой у нее мог быть мотив ненавидеть его. За то, что она желала его смерти. Возможно, он издевался над ней в детстве.’

‘О, ради всего святого, папа!’

‘Софи, она пыталась скрыть от меня, что он был ее дядей, что ее настоящее имя Мадлен. Почему?’ И затем он ответил на свой собственный вопрос. ‘Она, должно быть, знала, что в конце концов я доберусь до этих подсказок в Осере’. Голос его рационального "я" боролся за то, чтобы быть услышанным над эмоциональным в его голове. Голос, который выкрикивал все, что он говорил. Это было неправдой. Это не могло быть правдой. Она была самым нежным, самым красивым созданием, которое он встретил за двадцать лет, прошедших после смерти Паскаль. У нее были проблемы, да, и темные уголки в ее голове, которые она тщательно оберегала. Но в ней был духовный центр, который был таким же тихим и прекрасным, как ее улыбка.

Он попытался снова представить себе все лица на фотографии продвижения Schoelcher, всех учеников, которые мелькали на экране в видеозаписи Класса 96-го года. Действительно ли она была где-то там, среди них? На десять лет моложе — волосы, возможно, другой стрижки, другого цвета? Если Шарлотта действительно была Мадлен, то она, должно быть, была абсолютно уверена, что он ее не узнает. Это была ее идея посмотреть видео. Может быть, она просто играла с ним. В конце концов, разве это не было действительно просто игрой? Экстремальный тест на IQ, в котором разгадывание улик вознаграждалось частями убитого человека?

Но почему? Это то, к чему он постоянно возвращался. В чем был смысл всего этого? Теперь он знал, что убийц было четверо. Но трое из них были мертвы, и поэтому в живых остался только один человек, который мог ответить на этот вопрос. И ее звали Мадлен.

Следующий час они вчетвером провели в задумчивом молчании, пока Бертран не сказал: ‘Разве у нас нет права позвонить?’

‘Да", - немедленно согласилась Софи. ‘И они могут удерживать нас только двадцать четыре часа, не взимая с нас платы. Но есть какой-то дурацкий пункт, в котором говорится, что если они считают, что это противоречит интересам расследования, они могут отказаться от права на звонок. Что означает, что у нас вообще нет права на звонок. Это смешно!’

Энцо никогда не переставал поражаться тому, как много дети знают о своих правах. Вещи, которые никогда не приходили ему в голову в молодости. Возможно, это было знамением времени, что молодые люди возлагали большие надежды на конфликт с властями.

Холод в камере пробирал его до костей, и, как и Бертран, он подтянул ноги к груди и обхватил их руками, чтобы согреться. Он почувствовал выпуклость чего-то твердого в коленном кармане своих брюк. ‘Господи Иисусе!’ - внезапно сказал он, напугав остальных.

‘Папа, в чем дело?’

‘У меня все еще есть мой телефон. Они никогда не брали мой портативный аппарат’. Они сняли кольца, часы и пирсинг и заставили их вывернуть карманы. Но Энцо забыл о карманах на ногах у своих грузов, и в спешке, чтобы запереть их, полиция сделала то же самое. Возможно, они были замазаны грязью.

Он сунул пальцы в карман и вытащил свой мобильный телефон. Он нажал кнопку включения. Экран засветился, и телефон громко запищал. Они все замерли, прислушиваясь к любым признакам того, что кто-то там мог это услышать. Но не было ничего, кроме все той же бесконечной тишины. Энцо посмотрел на индикатор и увидел, что батарея разряжена. Но был сильный сигнал. Он колебался. Кому бы ему позвонить?

Затем, к его ужасу, телефон начал звонить. Он был так поражен электронным исполнением песни Scotland the Brave, которая громовым эхом разнеслась по камере, что чуть не выронил телефон.

‘Ради всего святого, папа, ответь!’

Он нащупал кнопку ответа и прижал телефон к уху. ‘Господи Иисусе, Сорока, где ты, черт возьми?’ Это был Саймон. Несмотря на годы, проведенные в Лондоне, его шотландский акцент всегда был особенно сильным, когда он был в стрессе. Энцо начал рассказывать ему, что он был в полицейской камере в Осере, когда его прервал голос, и он понял, что это была запись в его службе обмена сообщениями. ‘Позвони мне, когда возьмешь трубку. Это важно’. И линия оборвалась. В голосе Саймона было что-то такое, от чего по телу Энцо пробежал странный холод предчувствия. Он повесил трубку, услышав усыпляющий голос, сообщивший ему, что у него больше нет сообщений.

‘Кто это был?’ Спросила Софи.

‘Послание от дяди Саймона’.

‘Хорошо, перезвони ему, быстро. Он юрист, не так ли?’

‘В Англии, не во Франции’.

‘Ну, он должен знать кого-то во Франции, кто может помочь’.

Энзо включил опцию отзыва и услышал, как на другом конце зазвонил телефон. Ответили почти сразу. "Сорока, где, во имя всего святого, ты была?" Я пытался дозвониться до вас весь чертов день.’

‘Саймон, просто заткнись и слушай’. Энцо знал, что должен сказать это быстро и лаконично. ‘Я нахожусь в полицейской камере в Осере. Николь, Софи, Бертран и я были арестованы. Нам нужна помощь. Юридическое представительство. Кто-нибудь, кто вытащит нас из этой передряги.’

‘Господи, Сорока, чем ты занималась?’

‘Это долгая история. Я собираюсь назвать вам имя и номер телефона в Париже’. Он пролистал репертуар в памяти своего телефона и зарифмовал номер. ‘Его зовут Роджер Раффин. Он журналист. Адвокаты его газеты и раньше вытаскивали нас из неприятностей. Скажите ему, что я знаю имена всех убийц Гайяра. На другом конце провода повисло долгое молчание. ‘Саймон, ты все еще там?’

‘Дайте мне его адрес", - сказал Саймон. ‘Я пойду и лично вытащу его из постели’.

Раздражение исказило лицо Энцо. ‘Саймон, у тебя нет времени лететь в Париж’.

"Я в Париже’.

И что-то в его голосе заставило вернуться прежние дурные предчувствия. ‘Что ты там делаешь?’

‘Энзо, вот почему я пытался дозвониться до тебя’. Энзо услышал, как он глубоко вздохнул. ‘Просто не паникуй, хорошо?’

‘С чего бы мне паниковать?’ Но он уже начал паниковать.

‘Сорока, Кирсти звонит своей маме раз в день, каждый день. Она звонит с тех пор, как приехала в Париж’.

Одно упоминание имени Кирсти заставило Энцо напрячься. ‘Что с ней случилось?’

‘Просто послушай!’ Голос Саймона был настойчив. ‘Она не звонила домой три дня. Ее мама несколько раз пыталась дозвониться до нее по мобильному телефону, но он всегда выключен, и она не отвечала ни на какие сообщения. Линда позвонила мне вчера в панике, и я прилетел первым рейсом. По словам консьержа , Кирсти не была дома три дня. На работе ее тоже не было. Сорока, она просто исчезла. Растворилась в воздухе. И, похоже, никто не знает, где она, черт возьми, находится.’

Единственная флуоресцентная полоска на потолке выжгла все вокруг. Мир стал ослепительно белым. Энцо крепко зажмурился, чтобы отгородиться от всего этого. Черта была перейдена, и пути назад не было. Он знал, что его жизнь вот-вот снова изменится. Навсегда.

‘Сорока?’

‘Просто забери меня отсюда, Саймон. Как можно быстрее?’ Его голос был едва слышен как шепот.

Он повесил трубку, и телефон выскользнул у него из рук и с грохотом упал на пол. Он слепо уставился на него.

‘Папа?’ Софи стояла на коленях рядом с ним. Она взяла трубку и посмотрела на него. Он слышал страх в ее голосе. ‘Папа, что случилось?’

Он посмотрел на нее и увидел в ней ее мать, как делал всегда. ‘Она у них’. Его голос был напряженным и тихим. У него не было никаких сомнений. Не может быть и речи о невинном совпадении.

‘У кого есть кто?’

‘Убийцы Гайяра’. Затем он поправил себя. ‘Убийца’. Он посмотрел в глаза Софи. ‘Madeleine. Кем бы она ни была, у нее есть твоя сестра.’

Глава двадцать вторая

Я

Они понятия не имели, который час и как долго они сидели в нескончаемом флуоресцентном свете этой квадратной, невыразительной полицейской камеры. Без окон они не знали, наступил ли рассвет, или на улице все еще темно. Но они не спали. Усталые глаза чесались и горели при каждом моргании, головы болели, шеи затекли, лица были в тени и осунулись.

Первым признаком того, что ситуация вот-вот изменится, стал звук повышенных голосов из коридора. Затем дверь распахнулась, и Саймон стоял там, ухмыляясь, его борода ощетинилась, и он выглядел более седым, чем помнил Энцо. Несмотря на улыбку, у него тоже были темные тени под глазами.

Софи бросилась через камеру и обвила его руками. ‘Не делай этого", - сказал он с притворным смущением. ‘Твой папа подумает, что мне нужно только твое тело’.

‘Слава Богу, ты здесь", - сказала она и крепко обняла его.

Саймон обнял ее и пожал руки Энцо, Бертрану и Николь. ‘Ребята, вы в порядке?’

Энцо кивнул.

‘Нет, мы не такие!’ Софи запротестовала. ‘Нам не разрешали звонить по телефону, нам не разрешали разговаривать с адвокатом’.

‘Ты звонил мне, не так ли?’

Презрительный смех Софи больше походил на лай. "Только потому, что они забыли отобрать у моего папы портативный аппарат. Мне было отказано в доступе к врачу после всех их издевательств.’

Саймон поднял бровь. ‘А ты был? Тогда добавлю еще одного к списку. Эти парни по уши в дерьме. Роджер считает, что они пытались держать вас в секрете и не попадаться на глаза в течение сорока восьми часов, чтобы сделать какое-то объявление для прессы.’

Энцо кивнул, понимая теперь, почему их вот так заперли. ‘Чтобы присвоить себе заслугу в поиске останков Гайяра и разоблачении его убийц’.

‘Прежде чем мы смогли опубликовать историю в библиотеке é.’ Рядом с Саймоном появился Раффин. Он выглядел раскрасневшимся и усталым, и он серьезно пожал всем им руки. ‘Приказ о вашем задержании был подписан Джадж Лелонгом. Еще раз’. Он кивнул в сторону коридора. ‘Он здесь, вы знаете. Он может попытаться возразить, что вы нанесли ущерб общественному имуществу или что вы вмешивались в полицейское расследование. Но этого не отмоешь. Не сейчас.’

Саймон ухмыльнулся. ‘Он в заднице’, - сказал он. ‘А вы, ребята, можете идти’.

Энцо положил руку ему на плечо. - Что слышно о Керсти? - спросил я.

Ухмылка Саймона погасла, и он покачал головой. ‘ Ничего.’

Раффин сказал: "У нас есть машина, которая ждет вас снаружи. Мы можем быть в Париже через пару часов’.

* * *

В баре charge им вернули все их имущество. Бертрану сказали, что его фургон стоит во дворе за полицейским участком. ‘Отвези Софи и Николь прямиком обратно в Каор", - сказал ему Энцо. ‘И не спускай с них глаз’.

‘Нет!’ Софи вызывающе стояла на своем. ‘Мы тоже едем в Париж’.

‘Все мы", - сказала Николь.

Почти впервые Софи и Николь были согласны. ‘Мы последуем за тобой’. Софи выпятила подбородок и бросила отцу вызов. Но он знал лучше, чем это. В конце концов, она была дочерью своего отца. И во многих отношениях он был счастлив, держа ее рядом. Мысль о том, что с Софи тоже что-то случится, была почти невыносима для него. Он вздохнул и кивнул, и их провели в фойе. На улице был дневной свет, но дождь, начавшийся прошлой ночью, не прекратился, и от него на стеклах по всему фасаду здания полиции Хôтель-де-Полис остались полосы. Сквозь них Энцо мог видеть размытые очертания залитой дождем церковной башни на другой стороне улицы. Пробки стояли в длинных терпеливых очередях, дворники на ветровом стекле прокладывали бесчисленные дорожки туда-сюда под бесконечным летним ливнем.

Обвинительный зал был заполнен офицерами в форме и мужчинами в темных костюмах. Шли жаркие дебаты. Когда они следовали за Раффином через парадную дверь, Энцо заметил бледное лицо Джуджа Лелонга среди мужчин в костюмах. Их взгляды встретились всего на мгновение, и Энцо увидел поражение на лице другого мужчины. Давно исчезло высокомерие, которое так характеризовало их первую встречу. Он все испортил, и Гвардия Науки будет в ярости. Теперь их обоих ждали только скандал и унижение. Но у Энцо на уме были другие вещи.

‘Который час?’ - спросил он Саймона.

‘Только что исполнилось десять’.

Они потеряли почти двенадцать часов, и до Парижа они доберутся только после полудня. Одному Богу известно, что могло случиться с Керсти за это время.

II

Как сказал им консьерж, деревянная лестница семнадцатого века была защищена системой изящных искусств.

Потребовалось десять минут и кропотливое изучение карт-де-с éжур Энцо, чтобы убедить ее, что он отец Кирсти. Наконец, неохотно, она отдала ему ключ. Она сказала, что не пойдет с ними наверх. Она больше не могла подниматься.

Лестница резко обрывалась на третьем этаже, и узкий коридор вел к винтовой лестнице, по которой им пришлось подняться еще на три пролета. К тому времени, как они добрались до верхней площадки, у Энцо перехватило дыхание. Софи тоже тяжело дышала. Но на нее это произвело впечатление. ‘Она, должно быть, в хорошей форме, моя сводная сестра. Однако ты бы не пошла случайно выпить кофе, не так ли?’

Энцо вместе с Софи и Бертраном ждал, пока Раффин и, наконец, Саймон и Николь завершат восхождение. Саймон тяжело дышал и покраснел. ‘Господи", - сказал он. ‘Она определенно знает, как отпугнуть посетителей’.

Дождь барабанил в узкое окно на лестничной клетке. Оно выходило на пожарную лестницу. Шесть этажей хлипкой стальной лестницы. Это был долгий путь вниз. Энцо вставил ключ в замок и открыл дверь. Сразу же он почувствовал запах ее духов, тот самый аромат, которым она пользовалась в тот день, когда он оставил ее сумки с покупками у подножия лестницы. Ее почти осязаемое присутствие, казалось, только подчеркивало ее отсутствие, и это вызвало тошнотворный спазм в животе. Он опасался худшего.

Квартира-студия была крошечной, встроенной в скат крыши. Два окна выходили на восточную сторону, а одно - на запад, поверх мокрых парижских крыш с высокими дымоходами и телевизионными антеннами, в сторону башен-близнецов Нотр-Дам. Это был потрясающий вид, почти нереальный, как декорации к голливудскому фильму пятидесятых годов. Энцо понял, что солнце зайдет за собор. У его дочери, должно быть, был один из самых привилегированных видов на закат в Париже.

Личность Кирсти заполнила комнату, хотя ее не было там несколько дней. Ее одежда была развешана на стуле. Диван-кровать, придвинутый к одному из окон, выходящих на восток, был сложен, не заправлен с тех пор, как она спала на нем в последний раз. Очертания ее головы все еще были вдавлены в подушку. С содроганием он узнал мягкие игрушки, выстроенные в ряд на спинке дивана. Потертая панда с отсутствующим одним глазом, большая мультяшная кошечка со склоненной набок головой, старомодная куколка в выцветшем голубом платье с оборками. Одна из его красных туфелек была потеряна. Это были вещи, которые он купил ей, когда она едва научилась ходить. Очень любимые игрушки, которые сопровождали ее повсюду. Ночевки у бабушки с дедушкой, выходные в доме ее лучшей подруги, кишащие мошками походы в горах. Панда, киска и Долли тоже всегда ездили туда. Даже здесь, в Париже, по-видимому. Даже после всех этих лет.

Но где бы она ни была сейчас, на этот раз она оставила их позади.

Софи проследила за его взглядом. ‘Довольно дерьмовые игрушки’. Энзо услышал ревность в ее голосе.

‘Никому ничего не трогать", - сказал он. И с трудом добавил: "Возможно, мы смотрим на место преступления’.

Он быстро обвел взглядом комнату. Стены были выкрашены в бледно-желтый цвет. На фронтоне висело несколько дешевых картин, купленных у уличных художников на Монмарте. Клишеéd виды на старую площадь. Огромный постер фильма "Унесенные ветром", зловещее пламя Атланты, пылающее красным за спиной Кларка Гейбла, распростертая фигура Вивьен Ли в его объятиях. Там были полки с книгами и компакт-дисками. На маленьком столике под окном, выходящим на запад, стоял открытый портативный компьютер. Прочная деревянная балка проходила по склону крыши, создавая полупрозрачную перегородку между жилой зоной и крохотной кухней, залитой светом из окна на восточной стороне. Маленький, загроможденный обеденный стол был задвинут под балку.

Энцо увидел на кухонной столешнице написанную от руки карточку, в центр которой была вдавлена кнопка для большого пальца. Kirsty, elle est chez-elle . Записка, оставленная, возможно, для друзей внизу, чтобы они знали, дома она или нет, прежде чем пуститься в долгий, бесплодный подъем на шестой этаж. Сегодня ее отец совершил восхождение, потому что знал, что ее нет дома, и он удивился, почему записка оказалась здесь. Конечно, она носила бы это с собой, когда ее не было дома, чтобы она могла повесить это у подножия лестницы, когда вернется?

‘Месье Маклауд....’ Он повернулся, и Николь кивнула в сторону обеденного стола. ‘Смотри’.

Он посмотрел и сначала не увидел ничего необычного. Неопрятная стопка книг, открытая коробка бисквитных пирожных, какая-то медаль. ‘Что?’

‘Пирожные", - настойчиво повторила она.

И он понял с потрясением, от которого кожа на его голове натянулась, что это была коробка пирожных "Мадлен". Послание. Он понял это мгновенно. Эта небрежная композиция на кухонном столе была тщательно продуманной запиской, специально для него, коробка с пирожными "Мадлен" - фирменный знак.

Раффин шагнул вперед, чтобы взглянуть на стол. ‘Что это?’ Он увидел только то, что увидел бы любой другой. Невинный беспорядок в квартире молодой женщины. Если бы полиция провела обыск в этом месте, они, несомненно, пропустили бы это, возможно, потревожили бы его, уничтожив в процессе.

Энцо было трудно контролировать свое дыхание. ‘Я бы сказал, что это, вероятно, записка с требованием выкупа’.

Саймон нахмурился. ‘О чем ты говоришь?’

‘Madeleine. Она говорит мне, что у нее есть Кирсти’. Он осторожно поднял коробку с пирожными и отложил ее в сторону. У него закончились латексные перчатки, но он не верил, что женщина по имени Мадлен была бы настолько глупа, чтобы оставить отпечатки пальцев. Он пододвинул стул и сел, чтобы осмотреть оставшиеся на столе предметы. Остальные столпились вокруг. ‘Я уже побывал в ее голове. Она знает, что я знаю, как она думает. Но, в любом случае, она не стала бы слишком усложнять это’.

Там было три книги. Полная версия "Отверженных" Виктора Гюго. Книга под названием Les Artistes Font le Mur, которая оказалась в значительной степени фотографической записью фрески длиной шестьдесят метров, созданной группой школьников. И прозаично озаглавленные Компьютеры, иллюстрированная история . Единственным другим предметом на столе был металлический крест с четырьмя расклешенными плечами одинаковой длины, прикрепленный к куску ленты. Он был черным, с буквой W в центре, датой 1914 на нижнем подлокотнике и выцветшей серебряной отделкой по краям. Он был около четырех сантиметров в поперечнике.

‘В чем дело?’ Спросил Бертран.

‘An Eiserne Kreuz ,’ Enzo said. ‘Немецкий железный крест, медаль, выданная во время Первой мировой войны’.

‘Итак, в чем послание?’ - Спросил Саймон.

Энцо раздраженно поднял руку. ‘Я не знаю. Я собираюсь с этим разобраться’. Каким-то образом срочность этого заставляла его разум отключаться. Именно Николь дала толчок его мыслительным процессам.

"Героя Виктора Гюго в "Отверженных Рабле" звали Жан Вальжан’, - сказала она. ‘Но у него был другой образ, не так ли?’

‘Месье Мадлен", - внезапно сказал Бертран, вспомнив это из какого-то давнего чтения.

Мысли Энцо лихорадочно соображали. ‘Да’. Но было что-то еще важное, что-то, что было просто за пределами его досягаемости. Затем он внезапно понял это. ‘В книге есть длинный эпизод, где Вальжан спасает человека, ведя его через парижскую канализацию’.

Саймон скорчил гримасу. ‘ Ты имеешь в виду, ты думаешь, что она затащила Кирсти в канализацию?

‘Нет, не канализация. Под ней. Катакомбы . В конце концов, именно там была найдена первая часть тела. Это было бы похоже на прохождение полного круга.’

Он взял книгу о детской фреске и пролистал ее красочные страницы с наивно нарисованными тропическими рыбками и подводными морскими пейзажами. Он, хоть убей, не мог понять, насколько это уместно. Фреска, нарисованная на стене длиной шестьдесят метров. И книга об истории компьютера. Он взял Железный Крест и зажал его между большим и указательным пальцами. Если она облегчала ему задачу, почему ему было так трудно? И, мысленно, он ответил на свой собственный вопрос. Потому что он искал трудные ответы.

Он уронил крест и взял компьютерную книгу. Компьютеры, иллюстрированная история . Почему он не мог этого увидеть? И вдруг он увидел. ‘Черт возьми!’ - сказал он, злясь на себя за попытку все так усложнить. Он встал, расталкивая остальных, и пересек студию к ноутбуку Кирсти, стоявшему на столе под окном, выходящим на западную сторону. Он проверил кабели. Телефон был подключен к электросети и к телефонной линии через ADSL-модем, что означало, что у нее было высокоскоростное подключение к Интернету.

‘В чем дело, папа?’ Спросила Софи.

‘Это здесь", - сказал он и включил компьютер. Загрузка займет около минуты.

‘Что такое?’ Раффин встал у него за спиной, когда Энцо придвинул стул к столу Кирсти и сел перед ее ноутбуком.

‘Когда вы в Сети, ’ сказал Энцо, ‘ вы оставляете след из посещенных вами сайтов. Они сохраняются в истории браузера’.

‘Конечно", - сказала Николь. "Компьютеры, иллюстрированная история’.

Они наблюдали и ждали в тишине, пока компьютеру потребовалась, казалось, целая вечность, чтобы загрузить экран рабочего стола. И когда, наконец, это произошло, Энцо в шоке, не веря своим глазам, уставился на фотографию, которую Кирсти выбрала в качестве фона. Это была старая фотография, сделанная более двадцати лет назад на заднем дворе их дома с террасой из красного песчаника в южной части Глазго. Кирсти было, наверное, лет пять. В этом возрасте она была почти блондинкой с пышными мягкими кудрями. На ней было бледно-лимонное платье без рукавов и широкополая соломенная шляпа с голубой лентой, которую она откинула назад на ее голове. Ее глаза сверкали, а невероятно широкая улыбка обнажала отсутствие одного переднего зуба. Присев рядом с ней, обняв ее за талию и притянув к себе, молодой Энцо застенчиво улыбнулся в камеру. Тогда его волосы были короче, темнее, а седая прядь более заметна. Одна рука Кирсти обвивалась вокруг его шеи. Отец и дочь, какими Кирсти их помнила. Такими, какими она хотела их помнить. Отец, которого она любила. Отец, который любил ее. Разделенный момент. И все прошедшие с тех пор годы не могли отнять у нее этого. Энцо прикусил губу и с трудом сдержал слезы. Как он мог так беспечно относиться к любви своей дочери?

‘Я думал, она тебя ненавидит’. Именно голос Софи разрушил чары, и снова он услышал в нем нотку ревности.

‘Я думал, что да", - услышал он свой голос, произнесенный почти шепотом.

‘Вы не размещаете фотографию того, кого ненавидите, на экране своего компьютера", - сказала Софи. ‘Не тогда, когда вам приходится смотреть на это каждый день’.

‘Она никогда не ненавидела тебя", - сказал Саймон. ‘Просто... просто так и не простила тебя’.

Энцо глубоко вздохнул и оторвал взгляд от фотографии. Времени отвлекаться не было.

‘Вот, впусти меня’. Николь толкнула Энцо локтем в сторону, и ее пальцы застучали по клавиатуре. Он сморгнул слезы и наблюдал, как она открыла браузер, затем нажала на вкладку "История" в левой части экрана. Открылся ящик "История". Там было пусто, за исключением единственной ссылки:

http://14e.kta.free.fr/visite/AssasObservatoire/index.html .

Николь нажала на нее. Они сразу же были подключены к странице под заголовком LE QUARTIER ASSAS — ОБСЕРВАТОРИЯ. В левой части экрана было двадцать или тридцать ссылок на улицы, бульвары и другие кварталы четырнадцатого округа . В правом верхнем углу была крошечная карта с надписью VILLE DE PARIS. Часть ее была выделена синим цветом. Большую часть экрана занимал увеличенный план синей области. Это была шаткая, сбивающая с толку карта, нарисованная от руки, с улицами, представленными одиночными, часто ломаными линиями, и названиями, втиснутыми в пробелы, которые иногда были слишком малы для них. Именно так, подумал Энцо, можно было бы изобразить кроличью нору. Это определенно выглядело симпатично.

‘В чем дело?’ Спросил Бертран.

Ответил Раффин. ‘Это карта Великого Южного исследования. Катакомбы. Или, по крайней мере, часть из них. ’ Он наклонился вперед, чтобы вглядеться в экран, а затем провел пальцем линию. ‘ Вот улица д'Ассас.

И Энцо понял, что смотрит на карту туннелей непосредственно под международным зданием ENA на авеню Обсерватории, где всего два дня назад ему дали фотографию и видеозапись рекламной акции Schoelcher. Он вспомнил, как услужливая мадам Анри рассказывала ему, как монахи основали там орден Шартре в 1257 году, выкапывая камень для его строительства из земли под землей, создавая при этом сеть туннелей и камер. Где-то прямо под тем местом, где мы сейчас стоим, сказала она. И вот оно, сразу к югу от Люксембургского сада. Над путаницей закорючек, петель и тупиков автор карты написал Фонтейн де Шартре и нарисовал стрелку, указывающую вниз, в неразбериху.

‘Что это?’ Энцо направил руку Николь с мышкой немного влево, чтобы стрелка указывала на два слова.

Все они косились на них. Они были далеко не четкими. "Похоже на Абриса Аллемана", - сказала Николь.

Энцо нахмурился. ‘Немецкие приюты? Что это значит?’

‘Разве мы не ищем кого-нибудь, имеющего отношение к Германии?’ Сказал Бертран. ‘Железный крест’.

‘Да...’ Энцо все еще не мог уловить в этом смысла. Николь слегка передвинула мышку влево, и стрелка превратилась в крошечную стрелку, что означало, что там, на карте, была невидимая связь. Она нажала на нее, и по экрану пронеслась новая страница. Статья была озаглавлена "БУНКЕР", а под ней была подробная карта чего-то под названием "БУНКЕР АЛЛЕМАНА ДЮ ЛИКЭ МОНТЕНЬ".

‘Это план старого немецкого бункера", - сказал Раффин. ‘Прямо под лицеем Монтень. Должно быть, они построили его во время оккупации. Это похоже на какой-то коммуникационный и командный центр.’

Это был огромный лабиринт комнат и коридоров, каждая из которых была тщательно очерчена и обозначена. Стрелки указывали на старые входы, которые давным-давно были замурованы. Там были предупреждения о препятствиях и ловушках.

‘Вот!’ Бертран торжествующе ткнул пальцем в карту. Энцо вгляделся туда, куда он показывал. Три крошечных, размытых слова. Salle avec fresques .

Внезапно они обрели смысл и в Железном кресте, и в книге о детской фреске. Глубоко в недрах города, в треугольнике между авеню Обсерватории и улицей д'Ассас, находился старый немецкий бункер времен войны с комнатой, полной фресок.

Затем Николь пролистала страницу вниз и обнаружила серию фотографических изображений туннелей и комнат в бункере, стены которых были покрыты граффити. А под ними была прямая ссылка на Зал фресок . Она нажала на нее, чтобы загрузить тринадцать различных изображений граффити, расклеенных по стенам единственной комнаты в бункере. Ацтекский воин, сражающийся с драконом. Астронавт на Луне с американским флагом. Скелет в смокинге и галстуке-бабочке, держащий объявление о СПИДе.

‘Вот где я должен с ней встретиться", - сказал Энцо.

Саймон почесал бороду. ‘Откуда ты это знаешь?’

‘Потому что именно туда нас привели подсказки. Таково ее послание. Идите в Зал фресок’.

Раффин задумчиво посмотрел на экран. - Когда? - спросил я.

‘Что вы имеете в виду?’

‘Когда ты должен с ней встретиться? Возможно, ты знаешь где, но не когда’.

‘Да, мы любим’. Все с удивлением обернулись и увидели Софи, стоящую у стола. Она держала коробку с пирожными "Мадлен". Она откинула крышку и протянула его, как бы предлагая им. ‘Это написано на внутренней стороне крышки’.

На белой карточке был нацарапан ряд цифр. 19070230 . За ними следовали два слова. Toute seule .

Энцо встал и пересек комнату, чтобы взять у нее коробку. Он посмотрел на цифры и сразу понял, что это такое. 19-е число 7-го, 02.30. Он посмотрел на часы. Сегодня было 18 июля. Мадлен договаривалась встретиться с ним наедине в Зале Фресок в давно заброшенном немецком бункере в двадцати метрах под улицами Парижа, завтра в два тридцать утра.

III

Дождь отбивал постоянный ритм по натянутому полотну темно-бордового тента над головой, отфильтрованный дневной свет отбрасывал красные тени на их лица. Энцо сидел, склонившись над их столиком, наблюдая за спешащими мимо туристами в ярких пластиковых плащах. Они сидели в тишине, ожидая Раффина, который все еще был внутри и разговаривал по телефону. Саймон заказал виски и сказал Энзо, что ему тоже следует выпить. Но Энзо хотел сохранить ясную голову. Настолько ясно, насколько это могло быть после бессонной ночи и всего двенадцати часов на подготовку к встрече с женщиной, похитившей его дочь. Женщина, которая убивала по меньшей мере четыре раза. Как бы то ни было, у него болела голова. В ушах стоял громкий звон, а глаза горели. Софи молча сидела, потягивая отвар, а Николь листала стопку бумаг и фотографий, которые она достала из сумки Энцо. Бертран мрачно смотрел через мост напротив, в сторону ëГородской улицы é.

Это был тот самый мост, с которого чуть более недели назад Энцо бросился в проплывающую баржу. Теперь он сидел и смотрел, как дождевая пелена опускается на вздувшиеся воды Сены, и ему было трудно поверить, что он сделал что-то настолько глупое. Тогда, в другой жизни, он был кем-то другим. Так много всего произошло с того вечера в Каоре, когда он принял пари пиарщика Фета. Но он никогда не мог предвидеть, что это приведет к такому.

Он повернулся и посмотрел в окно, за отражениями Собора Парижской Богоматери, на пивной ресторан. Официанты в черных жилетах и длинных белых фартуках убирали мусор со столов. Он мог видеть Раффина, оживленно разговаривающего по телефону у бара, плакат на стене позади него, изображающий француза из Эльзаса, лакомящегося немецкой колбасой, любезно предоставленной Produits Shmid . Раффин повесил трубку и быстрым шагом направился к двери, выйдя из ресторана на террасу . На этот раз он казался совсем не стильным. Его мокрый плащ свисал с плеч, а мокрые волосы упали на лоб. Он откинул их с глаз и закурил сигарету.

‘Он придет в мою квартиру в полночь’.

‘Ты ему доверяешь?’ - Спросил Энцо.

Раффин придвинул стул. ‘Когда он пригласил меня записать эту пьесу для Lib é я не мог быть более полностью в его руках. Честно говоря, Маклеод, я сомневаюсь, что есть кто-нибудь, кто знает катакомбы лучше. У него есть его собственные карты и зарисовки, тщательно собранные за годы личных исследований. Это дело его жизни.’

‘И он зарабатывает этим на жизнь?’ Спросил Бертран. ‘Я имею в виду, перевозит туда людей нелегально?’

‘Очень хорошо живут, судя по всему’.

‘Я не хочу, чтобы он меня унижал", - сказал Энцо. ‘Все, что мне нужно от него, это впустить меня и предоставить мне достаточно информации, чтобы я оказался там, где мне нужно быть’.

"Папа, ты не можешь спуститься туда один’. Глаза Софи покраснели от слез, которые уже пролились из-за упрямства ее отца.

‘Она права, Сорока", - сказал Саймон. ‘Я имею в виду, подумай об этом. Почему эта Мадлен вообще хочет, чтобы ты туда поехала. Чтобы она могла вернуть Кирсти и сказать тебе быть хорошим мальчиком? Я так не думаю. Я думаю, она использует Кирсти как приманку, чтобы заманить вас туда, чтобы она могла убить вас, чтобы помешать вам раскрыть ее личность.’

"Мы уже знаем, кто она", - сказала Николь. Энцо бросил на нее быстрый взгляд, и она показала список студентов Schoelcher, который откопала среди его бумаг. ‘И Софи была права насчет мясницкого тесака’. Она передала список Энцо. ‘Marie-Madeleine Boucher. Сразу после Мари Бонне и до Эрваé Булланже.’

Энцо пробежал глазами по списку, и вот он был выделен черным по белому. MARIE-MADELEINE BOUCHER.

Раффин сказал: ‘И это не Шарлотта, Энцо’. По дороге из Осера он был потрясен, узнав о страхах Энцо. ‘Я бы поставил на это свою жизнь’.

‘Ты не обязан", - сказала Софи. ‘Мой папа делает’.

‘Мари, Мадлен, Шарлотта, кем бы она, черт возьми, ни была, - сказал Саймон, ‘ даже если бы ты знал наверняка, она этого не знает’. Он сделал долгий, глубокий вдох, и Энцо услышал в нем дрожь. ‘И мне неприятно это говорить, Энцо, но вполне возможно, что Кирсти уже ...’

‘Не надо!’ Энцо оборвал его. ‘Даже не думай об этом!’ Ему потребовалось мгновение, чтобы взять себя в руки. "Я должен пойти один. Потому что именно этого хочет от меня Мари-Мадлен Буше. Я не могу просто ничего не делать. И я не могу пойти в полицию. Я должен верить, что с Керсти все в порядке, поэтому я не собираюсь делать ничего, что подвергнет ее большей опасности, чем та, в которой она уже находится. Я приду на встречу и воспользуюсь своим шансом. Потому что я больше ничего не могу сделать.’

Глава двадцать третья

Я

Николь потратила несколько часов во второй половине дня, пытаясь разыскать Мари-Мадлен Буше в Интернете. Но было почти тысяча упоминаний этого имени как во Франции, так и в Канаде, и ни одно из них не было напрямую связано с ЭНОЙ. Могли потребоваться дни, чтобы выяснить, кем она была на самом деле.

Остаток дня Энцо провел в состоянии, близком к трансу. Теперь, в ярком свете настольной лампы, карты, разбросанные по столу Раффина, выжглись на его сетчатке. На улице была кромешная тьма, и все еще шел дождь. Плотная, медленно движущаяся грозовая туча сбрасывала свои осадки на город почти сутки. В телевизионных новостях передавали, что Сена вышла из берегов в нескольких местах. По всему Парижу произошли внезапные наводнения. Но это был теплый летний дождь, воздух был липким и удушливым, и несколько раз Энцо ловил себя на том, что вытирает со лба тонкую пленку холодного пота. Черная туча ласточек кружила и пикировала у него в животе. Он взглянул на часы. Было почти четверть первого ночи.

Дым от постоянных самокруток Саму висел неподвижный и голубой в свете лампы. Раффин сказал, что туннельная крыса, по слухам, получил свое прозвище, потому что в другой жизни он был медиком в SAMU, Службе неотложной помощи. Но он не знал, правда ли это. Настоящая личность Саму была тайной, которую он тщательно охранял.

Он был высоким, худым, нервным мужчиной лет сорока пяти. Он отрастил седеющие волосы до воротника и откинул их с лица гелем. У него была бледность человека, который провел свою жизнь под землей, его цвет лица был серым и одутловатым и покрытым юношескими прыщами. Большой, указательный и средний пальцы его правой руки были никотиново-оранжевого цвета. Его джинсы и футболка свободно висели на костлявой фигуре, и он, казалось, не мог усидеть на месте и двух минут. Само его присутствие выбивало из колеи. Он медленно обошел вокруг стола, как животное, выслеживающее добычу.

‘Ты действительно не хочешь спускаться туда один", - сказал он Энцо. Это было обязательное предупреждение о вреде для здоровья, как предупреждение на пачке сигарет о том, что курение убьет тебя. ‘Если вы заблудитесь, вам крышка. Вы могли бы блуждать по этим туннелям вечно. И опять же, вы могли бы столкнуться с некоторыми нежелательными людьми. Большинство людей, которые занимаются катакомбами, все в порядке. Это немного весело, немного волнующе. Что-то другое. Ты находишь комнату внизу, зажигаешь свечи, куришь травку, включаешь музыку. Художники-граффити тоже ничего. Преданные своему делу мальчики и девочки. Как свиньи в дерьме со всеми этими девственными стенами. Но есть и плохие парни. Торговцы наркотиками, наркоманы. Парни, которые перережут тебе горло за десять сантимов и не подумают дважды об этом. И это не говоря уже о туннельных копах. Они посадят тебя за решетку и оштрафуют на гребаное состояние. Он затянул последнюю из своих текущих самокруток и растянул губы в усмешке. Дым просачивался сквозь зубы с коричневыми пятнами. "Значит, ты действительно не хочешь спускаться туда один’.

Энцо действительно этого не сделал. "Тем не менее, я ухожу’. Мадлен уже приняла решение за него. Саму понятия не имел, почему он хотел спуститься в катакомбы, а Энцо не собирался его просвещать.

Саму взглянул на Раффина. Он знал, что за этим кроется нечто большее, чем ему сказали. Но он просто пожал плечами. ‘Твои похороны’. Он повернулся и склонился над столом, просматривая различные карты. ‘Я собираюсь дать вам только три плана. Нет смысла сбивать вас с толку’. Он положил первого из них поверх остальных. Заголовок гласил: GRANDE AVENUE DU LUXEMBOURG (СЕВЕРНАЯ). Он зажал самокрутку между влажными губами и прищурился от дыма, пока шарил в карманах в поисках красного фломастера. Когда он нашел это, он снова склонился над картой, рассыпая пепел и смахивая его тыльной стороной ладони. ‘Это ваша основная карта. Я собираюсь разметить на нем твой маршрут. Ты не отклоняйся от этого, мой друг, или тебе крышка, хорошо? Там внизу лабиринт, настоящий лабиринт. Как только вы заблудились, вы пропали. Многие туннели мертвы, они были замурованы властями. В некоторых из них мы проделали кошачьи дыры. ’ Он оценивающе посмотрел на Энцо. ‘ Но ты большой парень. Тебе может быть трудно протиснуться. Большинство из них были созданы для худых парней вроде меня.’

Он взял свой фломастер и провел толстую красную линию вдоль маршрута, идущего с севера на юг. ‘Это Большая авеню Люксембурга. Большинство людей получают доступ к ней через пару потайных входов в Люксембургском саду. Власти отрицают, что они там есть. Но они действительно существуют. Проблема в том... ’ он снова взглянул на Энцо, -... Я сомневаюсь, что ты способен перелезть через перила. Но я знаю другой путь. Мы придем к этому ’. Он вернулся на Большую авеню Люксембурга. ‘Продолжайте следовать прямо по ней. Это довольно легко сделать. Вы не сворачивайте ни на один из этих поворотов, пока не доберетесь сюда.’Он остановил кончик пера на перекрестке, который ответвлялся на запад. ‘Если вы пропустите это, вы скоро узнаете, потому что туннель заканчивается тупиком, где они построили многоуровневую подземную парковку’.

Энцо мимолетно задумался, был ли это тот самый, где Диоп пытался его убить.

‘На этом уровне вы находитесь примерно на глубине десяти метров. Самая глубокая глубина, на которую вы опуститесь, - пятнадцать’. Его ручка следовала за поворотом. "Продолжайте двигаться на запад. Вы не можете ошибиться. Игнорируйте любые ответвления, просто придерживайтесь моей линии. Пока не доберетесь сюда ....’ В этот момент он вытащил вторую карту. Эта была озаглавлена "ИССЛЕДОВАНИЕ ШАРТРА". ‘Здесь более подробно показан район. Вы можете увидеть немецкий бункер, отмеченный здесь вверху слева, а внизу под ним находятся туннели, вырытые монахами из Шартре. Прямо в самом низу находится фонтан Шартре. Это большое выдолбленное помещение с камнем моются, чтобы собрать воду, которая стекает по стенам. Они называют это Фонтан де Шартре, потому что вода в нем зеленого цвета, совсем как ликер, который делают монахи. Если вы окажетесь там, вы поймете, что находитесь не в том месте. Это тупик. Раньше можно было попасть сюда из туннелей под улицей Ассас, но все они были замурованы. Если вы все-таки заблудитесь, вы всегда можете попытаться попасть на улицу Ассас через какой-нибудь из шатий в юго-западном углу немецкого бункера. Вам придется туго, но вы, возможно, справитесь. Если вы попадете на улицу Ассас, вы увидите, что там есть два туннеля, по одному с каждой стороны улицы. Они связаны этими поперечными линиями, своего рода неглубокими туннелями, которые пересекаются под дорогой под прямым углом. Возможно, вам придется воспользоваться одним или несколькими из них, чтобы найти выход на улицу выше. Это общий принцип. Под большинством основных наземных проспектов и бульваров проходят два туннеля, соединенных поперечными переходами.’

Саму встал, чтобы свернуть очередную сигарету, и Энцо мог видеть только его руки в свете настольной лампы, когда они манипулировали бумагой и табачными крошками. Его голос донесся бестелесно из темноты за пределами круга света. ‘В любом случае, главное - не заблудиться. И ты не заблудишься, если будешь следовать красной линии’.

После своего краткого посещения катакомб под площадью Италии Энцо получил хорошее представление о том, чего следует ожидать. Низкие, изогнутые туннели, холодный, сырой, зловонный воздух, темнота, клаустрофобия. Он был бы совершенно одинок, добровольно рискуя попасть в ловушку, расставленную для него женщиной, которая украла его дочь. Это было безумие. У Мадлен были все возможные преимущества. И он совершенно не представлял, что будет делать, когда доберется туда. Он почувствовал, как вокруг него начинает окутываться ползучий покров безнадежности. Но ничего другого не оставалось. Он должен был довести это до конца.

‘Хорошо, вот где вы окажетесь на карте Люксембурга’. Саму зажег свой самокрутку и проводил красной линией по карте Шартре из верхнего правого угла. ‘Дойдем до того, что здесь выглядит как кольцевая развязка. В этом месте вы более или менее ниже улицы Огюст Конт. Его замуровали в восемьдесят восьмом, а в девяносто втором мы устроили в нем чатиèре. Многие люди протиснулись через эту дыру, так что вы, возможно, просто доберетесь.’ Он снова переключил карты на подробный план бункера и обвел кружком в правом верхнем углу. ‘Хорошо? Вы видите, где мы находимся?’

Энцо кивнул.

‘Точно, теперь вы в бункере. Это бардак. Настоящая педерастическая неразбериха’. Он провел аккуратную красную линию, которая зигзагообразно вела на юг, а затем на запад через то, что казалось невозможным лабиринтом. Затем он описал небольшой круг и торжествующе встал. ‘И это все. The Salle des Fresques.’ Энцо едва мог разглядеть его ухмылку сквозь дым. ‘Это нечто особенное. Немного похоже на неудачную поездку’.

Энцо думал, что все это предприятие было одним большим неудачным путешествием. ‘Сколько времени это займет у меня?’

Саму пожал плечами. ‘От тридцати до сорока минут. Зависит от того, насколько вы быстры или медлительны. Может быть быстрее, может быть дольше’. Он развернул три прозрачных пластиковых пакета на молнии. ‘Я собираюсь положить карты в это, чтобы защитить их от влаги. После всего этого дождя вы можете обнаружить, что там внизу немного воды’. Он начал складывать карты в их сумки. ‘Охраняй их ценой своей жизни, мой друг, потому что это вполне может зависеть от них’.

II

Мраморная женщина, возлежащая на левом склоне дверного проема с треугольным выступом напротив, держала свой меч вертикально под дождем, непроницаемая для влаги, немигающая в ярком свете прожекторов, омывающих здание. В ней было что-то стоическое. На ее лице была спокойная уверенная улыбка Моны Лизы. Энцо сидел в темноте у окна кабинета Раффина и ревниво рассматривал ее. Он хотел бы обрести внутреннее спокойствие, отражающее ее каменную уверенность в себе. Но, по правде говоря, он боялся. Боялся больше, чем когда-либо в своей жизни. Боятся за Кирсти, за то, что, возможно, с ней уже случилось. Боялись, что ему не хватит ни смелости, ни ресурсов, чтобы изменить ее судьбу. Или свою. Дождь оставил дорожки на стекле, похожие на слезы, и в свете с улицы их тени полосовали его лицо.

Столб бледно-желтого цвета упал на пол, когда открылась дверь из séjour . Энцо услышал телевизор и низкий гул голосов, доносившийся из соседней комнаты. Раффин закрыл за собой дверь и отгородился от них. Он постоял мгновение, прежде чем подойти к окну. В руке у него был сверток из мягкой ткани, который он протянул и развернул, обнажив блестящий иссиня-черный ствол пистолета с полированной деревянной рукояткой. ‘Он заряжен. Я хочу, чтобы вы приняли это.’

Энцо покачал головой. ‘Нет’.

‘Почему бы и нет?’

‘Потому что я никогда не смог бы этим воспользоваться’.

‘Энцо....’

‘Нет, Роджер!’

Роджер долго стоял в темноте, все еще держа пистолет в руке, прежде чем, наконец, снова завернул его. Энцо услышал его прерывистое дыхание. ‘У тебя есть около десяти минут’.

Когда он открыл дверь, Энцо крикнул ему вслед. ‘Роджер...’ Журналист остановился и оглянулся. ‘Спасибо’.

Раффин и Саймон прошли в свете открытой двери, и Раффин закрыл ее за собой, оставив Саймона стоять в темноте.

Не сводя глаз с дамы со шпагой, Энцо сказал: ‘Мы закрыты. Разве ты не видел табличку’.

‘Сорока, я не хочу, чтобы ты это делала’. Он направился через комнату.

‘Мы уже проходили эту тему’.

‘Я не хочу терять двух людей, которых люблю больше всего на свете’.

Энцо повернулся, чтобы посмотреть на своего друга. Даже в слабом отраженном свете с улицы он мог видеть, насколько тот был бледен.

‘Ты знаешь, что мы с Линдой всегда поддерживали связь. Я много виделся с Кирсти на протяжении многих лет. Всякий раз, когда возникала проблема, ее мама всегда звонила мне’. Он опустил взгляд на свои руки. ‘Я думаю, ты знаешь, потому что у меня никогда не было своих детей ... Она стала мне чем-то вроде дочери’. Он поднял глаза и быстро сказал: ‘Не то чтобы я когда-нибудь мог занять твое место. У нее бы этого не было. Она всегда любила тебя, Сорока. Вот почему она так и не нашла возможным простить тебя. Ребенку трудно смириться с отказом.’

‘Я не—!’

‘Я знаю’. Саймон быстро поднял руки, чтобы пресечь его протест. ‘Я говорил ей тысячу раз. Но вы не можете переписать историю, которая у нее в голове. Как бы неправильно она это ни понимала, это настолько укоренилось, что высечено на камне.’

‘Это была ее мать’.

Саймон кивнул. ‘Линда не помогла. Ты причинил ей боль, Сорока. Кирсти была единственным способом, которым она могла тебе отомстить’. Он глубоко вздохнул. ‘Это старая история’. Он посмотрел мимо Энцо на статую на другой стороне улицы. ‘Я хочу позвонить в полицию’.

‘Нет’.

‘Энцо....’

‘Нет!’ Энцо повернулся лицом к своему другу, двум старым оленям, готовым сцепиться рогами, защищая свою территорию. ‘Это было бы все равно что подписать ей смертный приговор’.

‘Как будто ты не подписываешь свой собственный?’

‘Я скорее умру, чем узнаю, что я был ответственен за ее смерть’.

‘Господи, Сорока", - прошептал ему в темноте голос Саймона. И их лбы соприкоснулись в мягком признании того, что борьба закончилась, даже не начавшись. Саймон обнял мальчика, которого он встретил в их первый день в школе, и обнял его так сильно, что Энзо едва мог дышать. Его борода оцарапала Энзо щеку. ‘Господи", - снова прошептал он.

III

Энцо надел водонепроницаемые леггинсы и натянул через голову легкий пластиковый чехол. Он сложил свои карты пополам и сунул их во внутренний карман на молнии. Теперь, когда ожидание закончилось, он почувствовал себя лучше. Все часы, которые он провел, топчась на воде, казались потраченным впустую временем. Саму поправил лямки внутри каски Энцо и попросил его проверить посадку. Затем он дважды проверил лампу, установленную над козырьком. Он светил ярко и сильно, питаясь от совершенно новой батарейки. Он вручил Энцо маленький водонепроницаемый фонарик в качестве запасного. "Береги его", - сказал он. "Последнее, чего ты хочешь там внизу , - это оказаться в темноте’.

Остальные стояли вокруг s éjour Раффина, молча наблюдая. Их напряжение было ощутимым. Пришло время уходить, и никто не хотел этого признавать. Энцо посмотрел на часы. Было почти четверть второго. ‘ Вернусь через несколько часов. Он последовал за Саму в холл и на лестничную площадку.

Они пересекали двор, когда Софи побежала за ним. ‘Я тебя догоню", - сказал Энцо Саму, затем повернулся к дочери. ‘Возвращайся в дом, любимая, ты промокнешь’.

‘Мне все равно!’ Софи вызывающе стояла под дождем, глядя в лицо отцу глазами матери. ‘Если с тобой что-нибудь случится, я никогда ее не прощу’. И Энцо не мог сказать, плакала ли она, или это был просто дождь.

‘Керсти?’

"У нее нет права забирать тебя у меня’.

Энцо мягко покачал головой. ‘Софи, Кирсти ни в чем из этого не виновата. Единственный человек, которого следует винить, - это я’.

Ее нижняя губа задрожала. ‘Я люблю тебя, папа’.

Она упала в его объятия, и он держал ее, а дождь грохотал вокруг них, поднимаясь от булыжников во дворе туманом, похожим на дым. ‘ Я тоже люблю тебя, Софи. ’ Он взял ее лицо в ладони. ‘ Я хочу, чтобы ты мне кое-что пообещала.

‘Нет, я ничего не обещаю. Ты единственный, кто должен пообещать, что ты вернешься. Хорошо?’ Он закрыл глаза. ‘Папа!’

Он снова открыл глаза. ‘Я обещаю’.

Она выдержала его взгляд в течение долгого, скептического мгновения. ‘Я ненавижу ее’.

‘Нет, ты не понимаешь’.

‘Я верю’.

‘Софи, в ней слишком много от меня. Ты не можешь любить меня и ненавидеть ее’.

Ее лицо стало угрюмым. ‘Я возненавижу вас обоих, если вы не вернетесь’.

‘Я обещал тебе, что сделаю это, не так ли?’

Ее глаза сузились. ‘Тебе лучше’.

Саму заводил мотор своей машины на улице снаружи, вентиляторы работали сверхурочно, чтобы предотвратить запотевание ветрового стекла. Его дворники мотались взад-вперед с удвоенной скоростью. Энцо скользнул рядом с ним, с него капала вода. ‘Ладно, поехали’. И когда машина тронулась с места, направляясь сквозь дождь к освещенному зданию S énat в начале улицы, ни один из них не заметил темную фигуру женщины, пробиравшейся сквозь ливень под надежным прикрытием черного зонта, чтобы ввести код входа в многоквартирный дом Раффина.

IV

Звон колокольчика Раффина разорвал напряженную тишину в квартире. Энцо и Саму что-то забыли? Софи вытирала полотенцем волосы. Она бросила быстрый взгляд на Раффина. ‘Я открою", - быстро сказала она. И она прошла в холл и открыла дверь. Шарлотта стояла на лестничной площадке, с ее плаща и зонтика капала вода на половицы. Ее волосы были жидкими и влажными, локоны потеряли свой блеск. Она была призрачно бледна. Она, казалось, была удивлена, обнаружив там Софи. Софи посмотрела на нее с подозрением. Ей было трудно поверить, что Шарлотта могла быть Мадлен, но она знала, что ее отца мучили сомнения. Позади нее появился Раффин. ‘Шарлотта...’

‘Энцо здесь?’

Софи сказала: ‘Кто-то похитил его дочь’. Она сделала паузу. ‘Его другую дочь. Он спустился в катакомбы, чтобы попытаться вернуть ее.’

Шарлотта закрыла глаза и покачала головой. ‘Мне следовало позвонить’.

‘Вам лучше зайти", - сказал Раффин.

Она оставила свой зонтик прислоненным к наружной стене и последовала за ним в séjour . Софи вошла следом за ними.

‘Я знаю, кто последний убийца", - сказала Шарлотта.

‘Мы тоже", - сказала ей Софи. ‘Madeleine Boucher.’ И она наблюдала за реакцией Шарлотты.

‘Значит, вы нашли последний набор подсказок?’

‘В Осере", - сказала Софи. "Откуда ты знаешь, кто она?’

‘Потому что я просмотрел дневники моего дяди на пять месяцев назад. Раньше они ничего не значили. Но теперь, когда я знал, что ищу упоминания о студентах ENA, они были там. Все время у нас под носом. Его небольшой круг фаворитов. Он называл их своими маленькими гениями. Рокес, д'Отвилье и Диоп. И Мадлен Буше. Она обвела взглядом пустые лица. ‘Вы не знаете, кто она, не так ли? Кто она на самом деле?’ Она повернулась к Раффину. ‘Роджер, если у нее его дочь, и Энцо поехал ее встречать, тогда она убьет их обоих’.

Глава двадцать четвертая

Улица Ротру находилась всего в двух улицах от квартиры Раффина. Саму припарковался на ковре света, расстеленном на дороге у большого, переливающегося светом окна художественной галереи на восточной стороне улицы. Двое мужчин бросили машину и зашлепали по тротуару в укрытие соседнего подъезда. Саму резко постучал по застекленной двери тыльной стороной ладони, и его перстень с печаткой чуть не расколол стекло. Сквозь сгущающийся туман они увидели силуэт, вырисовывающийся на фоне света, и дверь открылась, чтобы показать человека гораздо меньшего роста, чем заставила бы их поверить его тень. На нем был костюм с ослабленным галстуком и расстегнутой верхней пуговицей рубашки. Он был лыс, с землистым цветом лица и бегающими испуганными глазами.

‘Заходите, быстро’. Он бросил взгляд на улицу и закрыл за ними дверь. ‘Одно дело, когда мы открыты для бизнеса, Саму. Но выглядит чертовски странно, что все мои лампы включены в это время утра.’

‘Тогда выключи эти чертовы штуки’. Саму достал из внутреннего кармана белый конверт и протянул ему. ‘Остальное получишь, когда вернется месье Маклауд’.

Владелец галереи нервно взглянул на Энцо. ‘Как долго вы пробудете?’

‘Столько, сколько потребуется", - сказал Саму. ‘Давай, спускай нас вниз. И выключи свет, когда будешь подниматься обратно’.

Выкрашенные в кремовый цвет стены галереи были увешаны оригиналами киноафиш Алена Линча. Там была выставка абстракций Эллен Шир и несколько стилизованных парижских пейзажей Гилберта Раффина. Энцо мельком задумался, не связана ли художница каким-то образом с Роджером.

‘Сюда’. Маленький человечек повел их вниз по крутой, узкой лестнице в подвал своего магазина. Здесь было сухо и прохладно. Десятки картин были сложены у стен и задрапированы тканью. Он достал связку ключей и отпер дверь под лестницей. Она открылась в темноту. Он потянулся к ней, чтобы найти выключатель, и единственная желтая лампочка неожиданно ярко осветила узкий проход с кирпичными стенами и земляным полом. Чувствовался запах сырости и звуки, с которыми маленькие существа убегали в тень. Старая паутина свисала складками, свисая с потолка, как тончайшие занавески из тонкой паутины. ‘Отсюда ты знаешь дорогу’.

‘Я верю", - сказал Саму и шагнул в проход, пригнувшись, чтобы не наткнуться на ржавую стальную балку. Энцо последовал за ним и поежился. Здесь, в темноте и сырости, было холодно. Дверь подвала захлопнулась за ними, и он услышал, как ключ поворачивается в замке. Саму сказал: "В основном эти подвалы используются для доступа к канализационной системе, но если вы знаете, где искать, вы можете спуститься прямо в катакомбы. Пошли. ’ И он быстро зашагал по коридору. Они поспешили мимо запертых дверей, ведущих в подвалы магазинов и многоквартирных домов. И когда свет позади них померк, они включили фонари на шлемах, острые лучи прорезали влажный воздух, поворачиваясь влево и вправо при повороте головы.

Саму, казалось, знал свой путь наизусть, без колебаний сворачивая направо или налево. Для Энцо один поворот был похож на любой другой. Кирпичные стены, ступени и узкие проемы. Ржавые стальные двери. Самуу, затаив дыхание, комментировал, пока они двигались в темноте. ‘Мы только что пересекли улицу М éдисис. Если бы мы повернули направо, то уперлись бы в стену автостоянки под S énat.’ Он открыл дверь, и они спустились по короткой лестнице в огромный туннель, который изгибался над их головами и ревел от звука бегущей воды. Капли падали, как дождь, с кирпичной кладки над головой. Луч лампы Энцо скользнул по черной, испещренной прожилками поверхности того, что выглядело как подземная река во время паводка. Вдоль него тянулся узкий проход с ржавыми железными перилами. Под ногами было скользко, как лед. ‘Иисус!’ - он услышал голос Саму, перекрывающий рев воды. ‘Я никогда раньше не видел ничего подобного!’

‘Где мы, черт возьми?’ Крикнул Энцо в ответ.

‘Мы в канализации! Но не волнуйтесь, все дерьмо в трубах. Это просто дождевая вода, стекающая с улиц’. Они скользили по дорожке двадцать или тридцать метров. ‘Сейчас мы под Люксембургским садом’.

‘Может быть, было бы легче перелезть через забор", - крикнул Энцо.

Саму ухмыльнулся и свернул в питающий туннель. Вода была по колено глубиной, и ее мощи было почти достаточно, чтобы выбить ноги Энцо из-под него. Они пробрались против течения к лестнице, ведущей к металлической двери, вделанной в стену. Саму открыл ее, и они забрались в сухое круглое бетонное помещение. Металлические ступеньки, вделанные в стену, уходили в темноту. Даже запрокинув голову и направив луч фонаря прямо вверх, Энцо не мог видеть, куда они направляются. Тьма над ними, казалось, погасила свет. Когда Саму захлопнул дверь, рев воды в канализации превратился в отдаленный гул. Он достал откуда-то из-под своих водонепроницаемых плащей железную перекладину с металлическими выступами на одном конце и опустился на колени на пол. Энцо наклонил голову, чтобы направить луч своего фонаря вниз, и увидел, что там была круглая металлическая табличка IDC, вделанная в бетон. Саму просунул выступающий конец своей перекладины в прорезь под буквами и повернул ее, как ключ, чтобы зафиксировать на месте, а затем собрался с силами, чтобы откинуть крышку в сторону. Он напрягся и крякнул, когда чугун выскользнул из своего круглого паза и потащился по бетону. Темнота, которую он открыл, была глубокой.

Саму встал, тяжело дыша и торжествующе ухмыляясь. ‘Et voilà . Вы внутри. Энцо мог видеть первые ступеньки, тускло поблескивающие в свете их шлемов. ‘Это приведет вас прямо вниз, в маленькую прихожую, сразу за главной лестницей. Там есть короткий отрезок туннеля. Он уведет вас на запад примерно на пятнадцать метров. Когда вы дойдете до конца, поверните налево. Это юг. Вы окажетесь прямо под Большой авеню Люксембург, а дальше следуйте карте. ’ Он порылся в кармане и вытащил нечто похожее на наручные часы с ремешком на липучке. Он протянул их мне. ‘Надень это на правое запястье’. Энцо взял его и понял, что это компас. ‘Ты обнаружишь, что там, внизу, ты становишься довольно дезориентированным. Это должно помочь тебе собраться с мыслями’. Он полез во внутренний карман и достал потускневший серебряный портсигар. Он открыл его, чтобы достать предварительно скрученную сигарету, и прикурил, его зажигалка придала мимолетный румянец бескровному лицу. ‘Зачем ты туда идешь, чувак?’

Но Энцо только покачал головой. ‘Ты не захочешь знать’.

Саму пожал плечами. Он посмотрел на свои часы. ‘Сейчас сразу после половины второго. Как долго ты собираешься отсутствовать?’

‘Я не знаю. Два, может быть, три часа’.

‘Я вернусь сюда в половине четвертого. Я подожду до пяти. Если ты не появишься к тому времени, ты предоставлен сам себе’.

Энцо кивнул.

"Приятного мужества’ . Саму протянул руку. Она была холодной и вялой, когда Энцо пожал ее.

Энцо присел на четвереньки и опустил ногу в отверстие, чтобы нащупать первую перекладину. Он перенес на нее свой вес, прежде чем осторожно опуститься, чтобы дотянуться до следующей. Это было крепкое сжатие. К тому времени, как он спустился на дюжину ступенек, дыра полностью поглотила его. Звук металла, волочащегося по бетону, заставил его запрокинуть голову и посмотреть вверх. Он увидел, как погас свет на шлеме Саму, когда железная табличка вернулась на место над ним. На мгновение он запаниковал, раздавленный темнотой и клаустрофобией. Ему хотелось кричать, как ребенку перед сном, родители которого выключили свет. Он дышал слишком часто и знал, что ему грозит гипервентиляция. Он боролся, чтобы контролировать это, сдерживая кислоту в желудке, пока не прошел первый приступ паники. Он должен был докопаться до сути как можно быстрее.

С дрожащими руками и ногами он спустился вниз так быстро, как только мог, и обнаружил, что стоит на небольшом пространстве, грубо вырубленном в скале и заложенном кирпичом. Перед ним простирался узкий туннель. Это выглядело так, как будто его высверлили в скале гигантским сверлом. Согнувшись почти вдвое и упираясь руками и ногами в его изогнутые стены, он медленно продвигался вперед, пока не достиг барьера, грубо сооруженного из необработанных блоков каменной кладки. Некоторые из них были нокаутированы. Он всмотрелся сквозь дыра, чтобы увидеть, что ему придется лезть через нее задом наперед, чтобы спуститься в широкий квадратный туннель, который пересекался под прямым углом за ней. Он услышал, как порвалась его кагоула, когда он протискивался через щель, ее капюшон зацепился за зазубренный край скалы. Он выругался и вырвался, прыгнув, почти упав спиной в туннель. Он оперся о кирпич, ноги дрожали от усилия, и обнаружил, что смотрит на уличный знак, нарисованный на гладкой каменной плите, вделанной в противоположную стену. G.DE ЛЮКСЕМБУРГСКИЙ проспект, CôT é DU COUCHANT. Она была покрыта граффити, красными , синими и серебряными стрелками, буквой А внутри круга. Казалось, он уже потерял ориентацию.

Поверни налево, сказал Саму. На юг. Энцо дважды сверился со своим компасом. Конечно, теперь он смотрел в другую сторону и должен был повернуть направо. Он на мгновение успокоился, затем направился вдоль туннеля на юг. Крыша и пол казались гладкими, вырубленными в твердой породе. Стены были сложены из грубо обтесанных каменных кирпичей. Она была узкой, снова чуть больше его собственной ширины, и ему пришлось нагнуться, чтобы не поцарапать шлем о крышу. Его дыхание сгущалось белыми облачками в свете лампы, когда он продвигался вперед так быстро, как только осмеливался. Он миновал несколько перекрестков, ответвляющихся на восток и запад. Местами стены рухнули, и ему приходилось карабкаться по обвалившейся каменной кладке. Иногда туннель расширялся, и для поддержки крыши сооружались колонны из грубого кирпича. В других местах стены выпирали, сужаясь до такой степени, что он едва мог протиснуться.

Он часто останавливался, чтобы свериться со своей картой. Он пересек четыре перекрестка и был уверен, что следующий поворот направо был тем, который Самуил отметил красным. Должно быть, он уже миновал Люксембургский сад и направляется на юг под авеню Обсерватории. Несмотря на холод, он сильно вспотел. Его шлем был горячим и неудобным и натирал уши. Его спина болела от постоянной сутулости.

Он прибыл на пятый перекресток. Стена на восточной стороне была частично разрушена, и ему пришлось пробираться через обломки, чтобы попасть в туннель, ведущий на запад. Он был уверен, что это его поворот. Почти. Но этого единственного, крошечного, ноющего зернышка сомнения было достаточно, чтобы полностью подорвать его уверенность. Что, если это не так? Если он заблудится, то Керсти тоже будет потеряна. Он заставил себя попытаться мыслить спокойно. Он должен был доверять своему суждению и карте Саму. И, в любом случае, Самуил сказал, что если он пропустит свой поворот, то упрется в новую многоэтажную автостоянку и поймет, что совершил ошибку. Он подумал, может быть, ему стоит продолжить путь до этого тупика, просто для верности, а затем вернуться к повороту. Но времени не было. Он посмотрел на часы. Он понятия не имел, сколько времени все это займет.

Поэтому он направился на запад, постоянно сверяясь со своим компасом. Туннель должен был начать изгибаться на юго-запад. Но если верить компасу, он, казалось, направлялся на северо-запад. Было невозможно сказать, изгибался туннель или нет. Он не мог видеть достаточно далеко вперед, чтобы сделать такое суждение, и ему приходилось опускать глаза, чтобы не спотыкаться об обломки или не проваливаться в ямы.

Через несколько минут, к его огромному облегчению, туннель, казалось, изгибался на юг, точно так же, как это было показано на карте. Он миновал еще одно отверстие, поворачивающее направо, на этот раз на север. Он посмотрел на карту. Вот она, ведущая в параллельную сеть. Он не хотел идти этим путем. Согласно плану, слева от него не должно было быть никаких поворотов. Если он будет держаться левой стены всю дорогу, это должно привести его к тому, что Саму назвал кольцевой развязкой под улицей Огюст Конт.

Он прошел, наверное, метров двадцать или тридцать, когда услышал первый леденящий кровь вой. Он был почти диким, и это остановило его на полпути. Он мог слышать слабый стук, стук, стук отдаленной музыки. Еще один вопль. А затем смех. Несколько голосов, улюлюканье и вопли. Музыка становилась громче, обретая форму в темноте. Теперь он мог различить монотонный ритм повторяющегося рэп-трека. Стук басового барабана, вибрацию бас-гитары. Еще больше криков. Это становилось все ближе, приближаясь к нему со стороны бункера.

Энцо стоял как вкопанный. Он понятия не имел, что делать. Идти было некуда. Может быть, они были просто детьми, вышедшими хорошо провести время. Может быть, они сказали бы "привет, чувак", пожали бы ему руку и пошли своей дорогой. Теперь он мог видеть свет их фонариков за поворотом туннеля. И если он мог видеть их, то и они могли видеть его.

Внезапно музыка смолкла, и погас свет. Тишина была абсолютной. И ужасающей. Гораздо хуже, чем музыка и вопли. Он услышал слабый шорох, а затем темные фигуры переместились в самые дальние уголки луча от его шлема. Он видел, как его свет отражался в их глазах, когда они медленно приближались к нему по изгибу туннеля. Их было пять, шесть пар. Они остановились, и последовал короткий, напряженный период оценки, а затем все они включили фонарики, и Энцо на мгновение был ослеплен. Еще одно противостояние, перед повторением воя, который впервые предупредил Энцо об их присутствии. Как горнист, трубящий команду к атаке. Это вызвало хор воплей, и их огни полетели к нему, как бешеные светлячки. Было ясно, что не будет никакого привет, чувак, и рукопожатий. Энцо развернулся и побежал так быстро, как только мог, обратно тем путем, которым пришел. Но они были моложе, быстрее. Это был только вопрос времени, когда они поймают его.

Он увидел завалы, скопившиеся вокруг северного поворота, который он миновал несколькими минутами ранее, и проскользнул по ним к повороту. Он нащупал выключатель на шлеме и выключил свет. Стена темноты поглотила его прежде, чем его глаза привыкли к отраженному свету молодых людей, идущих за ним по пятам. Они просто исчезли из виду за поворотом. Энцо пробрался вперед, спотыкаясь, и чуть не упал на очередном повороте слева. Он ощупью обошел опорную колонну и почувствовал, где стена обвалилась, образовав неглубокую выемку. Он перелез через камнепад и скатился в него. Он нащупал вокруг острый кусок камня, который поместился бы у него в руке, и прижался к камню, пытаясь остановить дыхание, комок в горле.

Свет становился ярче, и теперь он мог видеть туннель. Он был уже других, и его стены находились в плохом состоянии ремонта. Голоса преследователей стихли, но Энцо мог слышать их дыхание и шепот. Лучи нескольких фонариков освещали его туннель, за пределами его укрытия, пересекаясь, обыскивая каждую щель и камнепад. Последовала короткая дискуссия шепотом, а затем фонарики продолжили движение по верхнему проходу, пока постепенно их свет полностью не померк и в катакомбы не вернулась тишина .

Энцо не шевелился почти две минуты, пока не убедился, что они не вернутся. Затем осторожно выбрался в туннель. Он нащупал выключатель на своем шлеме и включил свет. Лицо, полностью попавшее в его луч, принадлежало молодому человеку с полностью выбритой головой. У него был глубокий шрам через левую бровь и черные пятна, похожие на боевую раскраску, по обеим щекам. Он открыл рот, чтобы закричать, подняв бейсбольную биту над головой. Энцо ударил его камнем, который все еще держал в руке, прямо в лицо. Он услышал и почувствовал, как ломается кость, и увидел брызнувшую кровь в свете лампы. Нападавший согнул колени и повалился вперед лицом. Энцо понятия не имел, сколько вреда он причинил, но он не собирался ждать, чтобы узнать. Он подобрал бейсбольную биту там, где она упала среди упавших камней, и выбрался в главный туннель, поворачивая направо и еще раз направо, надеясь, что он точно повторяет шаги, которые сделал всего несколько минут назад. Он бежал так быстро, как только мог, полусогнувшись, отталкиваясь плечами от стен туннеля, когда продвигался вперед, в темноту.

Даже когда он бежал, его охватывала паника. Что, если он повернул не в ту сторону? Предположим, он направлялся на север, а не на юг? Или на восток. Он мог быть где угодно. Он был уверен, что уже проходил мимо этого участка разрушенной стены раньше. Здесь туннель сужался и делал неровный поворот. Все это казалось ужасно знакомым. Он остановился и прислонился к стене, чтобы перевести дыхание, ища в кармане свои карты. И тут его сердце чуть не остановилось. Он смог найти только две. Бункер и исследование Шартре. Его карта Люксембурга исчезла. Он вспомнил, что она была у него в руке, когда он впервые столкнулся с рэперами. Что он с ней сделал? Он попытался сообразить. Должно быть, в панике он где-то ее уронил. ‘Черт!’ - заорал он во весь голос, но его крик отчаяния был заглушен тяжестью города над ним. Он уронил лицо в ладони, зажмурил глаза и хотел заплакать.

Но не было смысла жалеть себя. Он снова заставил себя сосредоточиться. Все еще прерывисто дыша, он проверил свой компас. Казалось, он все еще держал курс на юго-запад. Должно быть, он идет правильным путем. С закрытыми глазами он попытался визуализировать карту. В нижнем конце туннель делал петлю и сворачивал к кольцевой развязке Саму. Если бы он только мог добраться до кольцевой развязки, то попал бы на карту Шартре и вернулся на правильный путь. Он не собирался помогать себе паникой. Он выдохнул весь воздух из легких и сделал долгий, глубокий вдох. Поскольку стена была слева от него, все, что ему нужно было делать, это продолжать идти. Он снова двинулся в путь, на этот раз в менее бешеном темпе.

Времени, пространству и направлению здесь, в катакомбах, не было места . Энцо потерял их всех из виду. Казалось, единственное, что он мог сделать, это сосредоточиться на туннеле впереди и продолжать идти. И идти. Бесконечно продвигаясь вперед, отчаяние подкрадывалось с каждой негативной мыслью. А затем туннель начал заметно изгибаться вправо от него. Это, должно быть, был нижний конец петли. Он остановился, чтобы проверить карту Шартре. На ней был показан туннель, ответвляющийся вправо. Но никаких признаков этого не было. Он двинулся дальше. Туннеля по-прежнему не было. Паника возвращалась. И тогда это случилось. Покосившаяся опорная колонна, секция обвалившегося потолка, туннель, ведущий прямо на север.

Сразу же впереди туннель без предупреждения вывел в грубое помещение, где потолок и пол переходили один в другой, а несколько бесформенных колонн поддерживали крышу. Другой туннель вел в пространство с севера, и выход преграждала зацементированная кирпичная стена. У подножия ее кто-то воспользовался кувалдой, чтобы пробить проход. Чатиèповторно . Это было маленькое отверстие с неровными краями, и Энцо с сомнением посмотрел на него, задаваясь вопросом, сможет ли он протиснуть через него свое большое тело. Он сорвал с себя кагуль и опустился на колени. Ему удалось просунуть руку, а затем голову, и он изогнулся, чтобы просунуть плечи. Даже когда ему удалось, наконец, перебраться на другую сторону, он понял, что Мадлен не смогла бы заставить Кирсти пройти весь этот путь через катакомбы против ее воли. Либо ее обманом заставили пойти добровольно, либо Мадлен знала другой способ проникнуть внутрь.

Он потянулся назад, чтобы забрать свой кагул и бейсбольную биту, и сел на пол спиной к стене, изучая две оставшиеся у него карты. В левом нижнем углу карты бункера, на улице д'Ассас, почти непосредственно примыкающей к Залу Фресок, был нарисован круг со стрелкой. Табличка IDC с изображением библиотеки Ассаса, гласила надпись. Саму сказал ему, что все выходы на улицу Ассас были замурованы. Но, возможно, Мадлен создала свой собственный чат .

Энцо огляделся и впервые понял, где он находится. Это был северный конец немецкого бункера. Бетонные полы, остроконечные стены. Скорее коридоры, чем туннели. Дверные проемы, некоторые со старыми металлическими дверями, погнутыми и разорванными, все еще висящими на ржавых петлях. Стены были покрыты граффити. Стрелки указывали на Хинтерхофа, С. Мишеля, Н. Дама-Бонапарта . Черные буквы, нарисованные на белом фоне, предупреждали: Rauchen Verboten . Путь вперед преграждала недавно построенная стена из красного кирпича. Энцо поднялся на ноги, сверился с картой и компасом, а затем повернул строго на юг. Даже по прошествии всех этих лет немецкая страсть к порядку все еще была очевидна в руинах этого военного бункера. Из беспорядочного хаоса катакомб они создали сетку -систему коридоров и переходов, ряды дверей, ведущих в комнаты и офисы. Это упростило следование карте Саму.

Художники-граффити были повсюду. Энцо видел несколько похожих на привидения белых фигур, нарисованных на кирпиче. Череп и скрещенные кости, под которыми кто-то нацарапал "РЭМБО 21 ДЕКАБРЯ 1991". Макет уличной вывески гласил: Проход невидимок . На другой стене красно-белой краской был нарисован взрыв, в центре которого находился череп. На нем по трафарету было написаноNP NB, а под ним надпись "ЗАГРЯЗНЕНИЕ" . Бок о бок в одном коридоре он прошел мимо ряда того, что когда-то было химическими туалетами. Остатки деревянного сиденья все еще стояли над ямой в одном из них. Примитивная племенная фигура с красными боевыми отметинами на лице злобно смотрела на него со свежеобложенной кирпичной стены.

Куда бы он ни повернулся, свет выхватывал странные образы. Он видел старые распределительные коробки, закрепленные высоко на стенах, кабели, все еще торчащие из разрушенных интерьеров, из которых их вырвали более полувека назад. Совсем недавно кто-то попытался упростить навигацию, нарисовав цветные стрелки на стенах, где коридоры разделялись и уводили в разных направлениях. Но Энцо никак не мог разобраться в них.

Он прошел через дверной проем в один из оригинальных туннелей, вырубленных в скале древними перевозчиками. Он тянулся с востока на запад, фактически разделяя бункер надвое. В конце его на карте был показан коридор, ведущий дальше на запад и через другую дверь ведущий в Зал Фресок. Еще тридцать метров, и он был бы там. Он выключил фонарь и стоял в кромешной тьме, прислушиваясь к тишине. Она была такой же плотной, как темнота, и такой же непроницаемой. Его собственное дыхание было оглушительным. Он подождал, пока его глаза привыкнут к любому другому источнику света, и где-то очень слабо на далеком расстоянии уловил слабый отблеск. Очень осторожно, кончиками пальцев прокладывая себе путь вдоль стены, он как можно тише поплыл к ней сквозь темноту туннеля. Постепенно свет становился ярче, пока он не дошел до конца коридора и не вернулся в регламентированный мир немецкого планирования. Он миновал три комнаты справа от себя, прежде чем свернуть в короткий коридор. Дверной проем слева открывался в Зал Фресок. Здесь было ярче всего, хотя и все еще слабо. Мягкий, мерцающий свет, который мягко танцевал вокруг отверстия. Энцо продвигался по одному осторожному шагу за раз. По-прежнему не было слышно ни звука, кроме звона в ушах и учащенного биения сердца, отдающегося в горле.

Он шагнул в дверной проем, и перед ним открылся Зал Фресок, за тяжелой, проржавевшей железной дверью, которая была приоткрыта. Это было длинное помещение, кирпичные стены придавали форму камеры, грубо высеченной из цельной породы. Он узнал некоторые картины из Интернета. Индеец-ацтек, Армстронг на Луне, скелет с предупреждением о СПИДе. Были и другие. Марлен Дитрих, Человек-паук, пенис с крыльями, зеленый человечек из космоса, пара головорезов в больших ботинках с прической могиканина и топором. Но в остальном зал был пуст. Свет исходил от единственной свечи, которая горела посреди пола, утопая в луже собственного расплавленного воска. Рядом с ним бокал, похожий на винную бутылку, светился зеленым в мерцающем пламени. Тень от бутылки падала на пол и порхала по стенам с фресками.

Энцо не знал, испытывать тревогу или облегчение. Он вошел в комнату и включил лампу на шлеме. Он был совершенно один. Он подошел к свече и присел рядом с ней, чтобы рассмотреть бутылку. Это была бутылка шартреза. И тогда он увидел, что стекло прозрачное. Жидкость была зеленого цвета. Зеленый шартрез. Ликер, приготовленный монахами Шартре. Он выругался и от досады сплюнул на пол. До самого конца Мадлен играла с ним, оставляя ему подсказки для расшифровки. И эта была, пожалуй, самой легкой из всех.

Он достал свои карты. Исследовательские центры Шартре находились непосредственно к югу и востоку от бункера. На самой южной его оконечности находился Фонтан Шартре. Саму сказал ему, что это место получило свое название из-за зеленой воды, которая стекала по стенам и собиралась в каменной раковине, сделанной монахами столетия назад. В его юго-восточном углу был отмечен выход из немецкого бункера в хранилище. И оттуда путь к фонтен выглядел довольно простым . Он проверил время. Было двадцать минут третьего.

Когда он встал, он услышал тот же душераздирающий вой, который приветствовал его на повороте с Большой авеню Люксембург. За ним последовала серия возгласов. Он развернулся и побежал обратно к ближнему концу туннеля, который пересекал бункер. На этот раз он повернул на юг, а затем на восток, следуя по длинному прямому коридору мимо двери за дверью, ведущей в пустынные бетонные помещения. Трудно было поверить, что все это когда-то населяли офицеры немецкой разведки и административный персонал, командный и , контролирующий оккупацию города. В дальнем конце он снова повернул на юг, продолжая бежать, минуя еще больше призрачных фигур, нарисованных белой краской на стенах, пока не достиг арочного каменного дверного проема. Железные ворота преградили ему путь. За ней был ресо . Ржавые петли протестующе заскрипели, когда он распахнул ворота достаточно широко, чтобы позволить ему проскользнуть внутрь. На другой стороне он снова остановился, чтобы посмотреть на карту. Здесь он находился на глубине пятнадцати метров под землей. Маршрут, по которому он хотел следовать, был отмечен на плане как "Чемин дю Бункер". Он по-собачьи двинулся на юг, к центр связи Фонтейна в нижнем конце. Он стоял, прислушиваясь. Крики и улюлюканье стихли. Он поспешил через зал за воротами и выскочил в сеть туннелей, проходивших под бывшим монастырем Шартре.

Сейчас он находился в одном из туннелей, вырытых самими монахами, и ему пришлось низко пригнуться, чтобы не разбить шлем о крышу. Должно быть, это были маленькие люди. В некоторых местах туннель сужался до такой степени, что ему приходилось поворачиваться боком, чтобы протиснуться. В других он казался необычайно широким, с полкой, уходящей к потолку вдоль левой стены. Некоторые стены, по-видимому, были построены из цемента и гальки, возможно, в результате ремонта там, где некоторые из первоначальных стен обвалились и сделали сооружение небезопасным.

В нижнем конце бункера Чемин дю были проходы, ведущие влево и вправо, и его туннель сузился до еще одних железных ворот, установленных в квадратном дверном проеме. Энцо остановился, чтобы прислушаться. Все, что он мог слышать сейчас, было журчание воды "кап, кап, кап". Он выключил свою лампу и через мгновение увидел слабый мерцающий свет далеких свечей за воротами. Двигаясь теперь более осторожно, он проскользнул мимо нее в большое, похожее на пещеру помещение, изогнутый потолок которого поддерживался кривыми колоннами. Свет исходил из узкого отверстия в дальней стене. Энцо медленно приближался, пока не смог разглядеть, что там был пролет каменных ступеней, ведущих вниз сквозь скалу на более низкий уровень. И там, у подножия ступеней, был бассейн, который монахи высекли из известняка, чтобы собирать воду, которая капала с потолка и стекала по стенам. В нише прямо над ним горела свеча, и сама вода отливала люминесцентно-зеленым светом. Капли, похожие на капли дождя с потолка, разбивали ее поверхность все увеличивающимися гипнотическими кольцами. По обе стороны бассейна в стену были вделаны каменные полки, а на левой стене, скрестив ноги, в полумраке сидела фигура, уставившись в воду, словно в трансе. Хрупкая фигура, женщина, темные волосы падают ей на лицо. Казалось, что она была одета в лыжный костюм и альпинистские ботинки. За спиной у нее был маленький рюкзак, пристегнутый ремнем.

Когда Энцо переступил порог, она услышала его и повернулась, чтобы посмотреть вверх по лестнице. Это была Мари Окуан. The Garde des Sceaux. Она не пользовалась косметикой и выглядела старше, чем в двух предыдущих случаях, когда они встречались. Ее лицо было болезненно-белым, из глаз вытекло все веселье. Она свесила ноги так, чтобы они свисали с полки, и положила руки ладонями вниз на ее край.

‘ Удивлены?’

Он долго смотрел на нее, гнев медленно разгорался в нем. ‘Да’, - сказал он наконец.

‘Хорошо’. Она выдавила слабую улыбку. ‘Тогда, возможно, я еще не слишком опоздала’.

Глава двадцать пятая

Я

‘Я была замужем за Кристианом, когда еще работала в Soci ét é G & #233;n & #233;rale", - сказала она. ‘Но финансы были его сильной стороной, не моей. И все же было полезно иметь богатого мужа, который поддерживал меня в течение двух с половиной лет учебы в ENA.’ Она посмотрела вверх по лестнице на Энцо. Она была женщиной, которой нравился звук собственного голоса. "В то время начинало входить в моду принимать студентов из реального мира. Это шло вразрез со стереотипом замкнутого академика, хотя у меня уже была степень в Sciences-Po. Но я предпочла записаться под своей девичьей фамилией. Не хотели, чтобы обо мне думали как о содержанке. Значит, я была Мари-Мадлен Буше. Она улыбнулась. ‘Но когда я баллотировался в депутаты é в Валь-де-Марне, это имя показалось мне слишком религиозным для светского политика. И поэтому я была счастлива стать Мари Окуан и занять свое место в Национальной ассамблее.’

‘ Где Керсти? - спросил я.

Гвардия Востока, казалось, была разочарована отсутствием у него интереса к ее истории. Она вздохнула. ‘Всему свое время’.

‘Чье хорошее времяпрепровождение?’

‘Мои, конечно’.

‘Чего ты хочешь?’

Что-то ожесточилось в ее холодных голубых глазах. И в ее голосе прозвучала резкость. ‘ Чтобы исполнить свое предназначение. Мне сорок пять лет, месье. Я женщина, и я - Гвардия Искусств. Ты хоть представляешь, как невероятно трудно быть всем этим одновременно?’ Она позволила себе легкую самодовольную улыбку. ‘И это только начало. В коридорах Матиньона уже шепчутся о возможности моего назначения премьер-министром. Но дворец "Лис" - это моя настоящая судьба. Быть первой женщиной, избранной на пост президента. Офис, с которого я могу изменить будущее моей страны. Которому я могу вернуть видение Наполеона и гениальность де Голля. Я могу вернуть Францию к величию.’

‘Я восхищаюсь вашей скромностью’.

‘Скромность - для дураков!’ Она спрыгнула со своей полки. ‘Почему бы тебе не спуститься и не присоединиться ко мне?’ Это была не столько просьба, сколько указание. Она отошла от подножия лестницы в дальний конец маленькой комнаты, которую монахи построили для фонтэн. Она сняла свой рюкзак, положила его на полку рядом с собой и скрестила руки.

Энцо колебался. Он знал, что, спустившись в комнату, он окажется там в ловушке. ‘Где Кирсти?’ - снова потребовал он ответа.

‘Она рядом’.

‘Если ты причинил ей вред ....’

‘Она жива и здорова. И в мои намерения не входит что-либо делать, чтобы это изменить’.

Он все еще колебался.

‘Если только ты меня не вынудишь’.

Тогда у него не было выбора. Медленно, неохотно он спустился по шести ступенькам в яму и повернулся лицом к ней через зеленый бассейн. Их разделяло всего два метра, и теперь он видел, что ее глаза были совершенно мертвыми. Почти непроницаемыми. Она смотрела на мир сквозь катаракту самообмана. Она посмотрела на бейсбольную биту, свисающую с его правой руки, и улыбнулась.

‘В самом деле, месье, вы думали, что собираетесь забить меня до смерти?’

‘Здесь, внизу, опасно’.

‘Нет, если ты хорошо разбираешься в окружающем. Я исследую катакомбы со студенческих лет. Мне это нравится. На самом деле, это как жизнь. Вам нужно знать, что скрывается под ними, чтобы понять, что лежит на поверхности.’

‘Почему ты убил его?’

Внезапная прямота его вопроса, казалось, поколебала ее внешнее спокойствие, и на мгновение он уловил проблеск тьмы, которая лежала под ним.

‘Он унизил нас’. Ее рот скривился от гнева. ‘Выбрал нас как самых ярких и наилучших, а затем сказал нам, насколько он умнее, чем мы когда-либо будем. Процесс ежедневного, ритуального унижения. У него была непреодолимая потребность демонстрировать свое превосходство. Всегда за наш счет. наедине он говорил нам, что мы - будущее Франции, публично он выставлял нас дураками перед нашими сокурсниками. Он хотел создать нас по своему образу и подобию, но дал понять, что мы всегда будем неполноценными копиями. Он хотел, чтобы мы поклонялись на алтаре его гениальности, признавая со стороны интеллектуальных сливок нашего продвижения, что мы были просто умственными карликами в тени его выдающегося интеллекта.’ Она чуть не рассмеялась. ‘И кем же он стал, этот великий ум? Рецензентом фильмов’.

‘Так ты убил его?’

‘Имеете ли вы хоть малейшее представление о том, каково это, когда над тобой издеваются, месье Маклауд? Быть очарованным и польщенным на одном дыхании, а затем очерненным на следующем? Она сделала паузу. ‘Да, мы убили его. В конце концов, ему нужно было знать, что мы умнее его. Что будущее принадлежит нам, а не ему. Это была демонстрация нашего превосходства в интеллекте.’

Энцо начал понимать, как работают извращенные умы. Все они были вундеркиндами. Маленькими гениями. Их готовили к величию. Сливки общества, поднявшиеся на вершину продвижения Schoelcher. Элита из элиты. ‘Я всегда думал, что насилие было первым и последним средством низшего интеллекта", - сказал он.

‘Ты говоришь совсем как он’.

‘И поэтому ты тоже хочешь убить меня? Потому что я узнал, что ты не так умен, как тебе казалось? Потому что, в конце концов, убийство тебе все-таки не сошло с рук?’

Она покачала головой. ‘О, но мы это сделали. Никто даже не знал, что он мертв. Это было идеальное убийство, месье Маклауд’. Она улыбнулась. ‘Особенность интеллекта в том, что сам по себе он не имеет реальной ценности. Его нужно практиковать и применять. Если у вас есть видение, вам нужно мужество, чтобы довести его до конца. Оказалось, что моим сообщникам не хватило смелости отстаивать свои убеждения, вот и все.’

‘Значит, ты убил и их тоже’.

Она пожала плечами. ‘Хьюз избавил меня от хлопот. Филипп был слаб, и его слабость была опасна для меня’.

‘ А Диоп? - Спросил я.

‘Старая услуга, оказанная тем, кто знает лучше, чем когда-либо открывать рот’.

‘Juge Lelong?’

‘Боже милостивый, нет. Лелонг педант. Фанатик. Честен, как день. Он действительно верил, что вы показываете средний палец в ответ на его драгоценное расследование’.

‘Значит, это был не тот хороший судья, которого вы делегировали, чтобы попытаться избавиться от меня?’

В ее глазах появились морщинки неподдельного ужаса. ‘ Ты? О чем ты говоришь?’

‘Двое мужчин на мосту. Грузовик на автостраде’.

Теперь ее испуг уступил место веселью. ‘ Я думаю, вы дали волю своему воображению, месье Маклеод.

Энцо испытал мимолетное смущение. Неужели он действительно только что стал жертвой собственной паранойи? Он двинулся дальше. ‘Чего я не понимаю, так это почему вы вообще оставили подсказки с частями тела’.

‘Вы многого не понимаете, месье Маклеод. Я не уверен, что это даже стоит того, чтобы пытаться’.

‘Побалуйте меня’. Ему нужно было разговорить ее. Ему нужна была каждая минута, которую он мог вырвать у нее, чтобы подумать о выходе из этого положения.

Она вздохнула, казалось, ей стало скучно. ‘Каждый из нас взял на себя ответственность за захоронение одной части Ма îтре. И каждый из нас раскрыл это местоположение только одному другому. Затем были разработаны улики, которые вели от одного ствола к другому, каждый раз раскрывая личность одного из нас. Таким образом, никто из нас не смог бы предать других без того, чтобы цепочка улик не привела в конечном итоге к нему.’

‘Или она’.

Она склонила голову в знак признательности. ‘ Или она. Конечно, мы не могли сделать след слишком легким. Если один из сундуков был обнаружен случайно, мы не хотели, чтобы какой-нибудь тупоголовый полицейский собрал все это воедино. Нам пришлось усложнить подсказки настолько, чтобы для решения головоломки потребовался кто-то с равным интеллектом.’

‘Кто-то вроде меня’.

Тогда она рассмеялась. И ее веселье казалось искренним. ‘Нет, месье. Вы никогда не были в нашей лиге. В вашем распоряжении был Интернет. В 1996 году мы понятия не имели, чем может стать Интернет или как он может раскрыть все наши тщательно продуманные подсказки. Нам потребовалось пять месяцев, чтобы собрать их и составить наш план.’

‘И одна кровавая ночь, чтобы осуществить это’.

‘Вы бы видели его лицо, месье. Тот момент осознания. Когда он понял, при всем своем высокомерии, что те, кого он унизил, способны на гораздо большее, чем он когда-либо подозревал’.

‘Так что, на самом деле, ты просто убил его, чтобы показать, какой ты умный. Интеллектуальная игра в убийство, в которой никто никогда не узнает, что ты выиграл’.

‘До сих пор’. Она на мгновение задержала на нем взгляд, наслаждаясь возможностью повторить его слова.

‘Так что же вы собираетесь делать?’

Она повернулась, достала из рюкзака маленький пистолет и направила его на него. ‘Я собираюсь убить тебя, и тогда это будет просто нашим маленьким секретом. Достойная награда за ваше упрямое упорство, вы так не думаете?’

Страх затопил его существо, как ядовитый газ. - А как насчет Керсти? - спросил я.

‘О, мне не придется убивать ее. Природа сделает это за меня. Очень доверчивая девушка’.

‘Где она?’ Энцо огляделся в поисках какого-нибудь выхода.

‘Прикованы к стене в одном из перекрестков под улицей д'Ассас. Вода льется из канализации. Случайная летняя гроза. Он был заполнен более чем наполовину, когда я уходил от нее. Я сомневаюсь, что ее страдания продлятся слишком долго.’

Весь ужас обстоятельств, которые она так спокойно описала, еще больше усилил страх Энцо. ‘Керсти!’ - заорал он во весь голос, и когда эхо стихло, единственным ответом была тишина.

‘Возможно, уже слишком поздно’.

И затем, очень слабо, они услышали голос, зовущий из темноты. Он казался очень далеким. Тоненький голосок, полный ужаса и отчаяния. И неверия. ‘Папа?’

Он чувствовал себя так, словно кто-то вонзил нож ему в сердце. Он не мог вспомнить, когда она в последний раз называла его так.

‘Папа, помоги!’ Это был крик, наполненный одновременно страхом и надеждой.

Но он был бессилен помочь ей. Мари Окуан на мгновение опустила пистолет, но теперь снова подняла его. Дыхание Энцо стало учащенным и поверхностным, и он обратил глаза к небу, как будто взывая о помощи к высшей силе. И, словно в ответ на молитву, он услышал голос свыше. ‘Нет смысла кого-либо убивать, Мадлен’.

И он, и Гвардия Искусств обернулись и увидели Шарлотту, стоящую на верхней ступеньке. У нее был пистолет, направленный на другую женщину, слегка дрожащий в нетвердой руке. Энцо узнал полированную деревянную рукоятку. Это был револьвер Раффина. Прямо за ней он увидел блеск гвоздика в носу Бертрана и тень кого-то еще.

Уверенность Мари Окуан в себе, казалось, пошатнулась. Она обратила пылающие глаза на Энцо. ‘Я сказала тебе прийти одному!’

‘Сейчас это не имеет значения", - сказала Шарлотта. ‘Весь мир знает, кто ты, Мари-Мадлен Буше. Полиция уже в пути’.

‘И кто вы, черт возьми, такой?’

‘Ты убил моего отца’.

Мари Окуан в замешательстве нахмурилась. ‘ У Гайара не было детей.’

Шарлотта взглянула на Энцо. ‘Прости, Энцо. Еще один обман. Я сама не знала, пока не разыскала своих биологических родителей. Я всегда называл его дядей и думал, что он старый друг моих приемных родителей. Кажется, я был одной из его ранних неосторожностей. Моя мать не хотела иметь с ним ничего общего, и мне предстояло сделать аборт. Но он не мог вынести разрушения какой-либо части себя. И поэтому он откупился от нее и убедил сына и невестку старого слуги семьи, бездетную пару из Ангулема, удочерить меня. Я думаю, что я была единственным, кого он когда-либо любил, кроме себя. Человек странных противоречий. С изъянами, которые, возможно, могла бы полюбить только дочь ’. Она увидела, как Энцо вздрогнул от этой мысли, и оглянулась на Мари Окуан. Ее рука перестала дрожать. ‘Но вы, у вас гораздо более интересный случай. Хотите мой профессиональный диагноз?’

‘О чем ты говоришь?’

‘Нарциссическое расстройство личности. Это довольно редко. Сначала я подумал, что у тебя проявляются классические симптомы кататимии. Помнишь, мы обсуждали это, Энцо? Но я ошибался’. Шарлотта сделала паузу и вновь сосредоточила свое внимание на Гарде Науки. ‘Без сомнения, кто-то с вашим академическим образованием читал Достоевского’. Мари Окуан никак не отреагировала. "И поэтому, без сомнения, вы помните, как убийца Раскольников написал эссе о необыкновенных людях и о том, что такие люди выше закона. Такие люди, как ты, Мадлен. Люди, которые ценят себя превыше всех остальных. Люди, которым чуждо сочувствие. Люди, которые настолько поглощены грандиозными фантазиями, что готовы совершить любое преступление для достижения своих целей. Люди, которые верят, что они выше законов, которым должны следовать низшие существа вроде нас. Она покачала головой. ‘Как иронично, что мы должны были сделать вас стражем тех самых законов, которые вы чувствуете себя настолько вольными игнорировать’. Гнев наполнил ее темные глаза. ‘Нарциссизм - это бьющееся сердце психопатии. Я не должен вас ненавидеть, я должен вас жалеть.’

Мари Окуан опустила пистолет. Теперь она казалась меньше, униженной своим поражением. Но не больше, чем в ее собственных глазах. "Ты пришел убить меня, не так ли?’

Шарлотта кивнула. ‘ Да.’

Мари Окуан сделала глубокий вдох и выпрямилась в полный рост.

Энцо с ужасом наблюдал, как палец Шарлотты напрягся на спусковом крючке. ‘Не надо!’ - сказал он. Она снова задрожала. Пистолет дрожал все сильнее, пока она пыталась удержать прицел. И затем внезапно ее глаза прояснились. Она опустила пистолет Раффина. Она нашла свою жалость.

И это, как понял Энцо, было, вероятно, самой тяжелой пилюлей из всех, которую Мари Окуан пришлось проглотить. Она, вероятно, никогда не узнает, как узнали они, что она не была таким необыкновенным человеком, каким считала себя. Она никогда не увидела бы себя их глазами жалкой, введенной в заблуждение личностью, которой она была на самом деле.

‘В этом ваша проблема, люди’. Ее вызов был хрупким. ‘У вас нет мужества. Чтобы реализовать свое видение, вам нужна смелость довести его до конца’. Она подняла пистолет, сильно прикусила дуло и нажала на спусковой крючок.

Зеленый превратился в красный.

‘Папа!’ Крик Кирсти эхом разнесся по темным помещениям катакомб.

‘Господи...’ Энцо перешагнул через распростертую фигуру Гвардейца Искусств, с которой она упала у подножия лестницы, и взбежал вверх по ступенькам. ‘Кирсти собирается утонуть’.

‘Где она?’ Теперь Энцо увидел, что Саму была тенью позади Бертрана. Его лицо было бледным, потрясенным.

‘Где-то под улицей д'Ассас. В одном из перекрестков. Там наводнение’.

‘Тогда нам придется вернуться в бункер", - сказала Шарлотта. Она положила руку ему на плечо и сжала его. ‘Вот как Саму привел нас сюда. Бертран устроил переполох в чате с помощью кувалды.’

‘Нет времени", - сказал Энцо. "У Мари Окуан, должно быть, был свой способ проникнуть внутрь. Значит, отсюда должен быть выход на улицу д'Ассас’.

‘Раньше это было заложено кирпичом вон там, на дальней стороне", - сказал Саму, и они последовали за ним через темную пещеру, Бертран взвалил свою кувалду на плечо. От северо-западного угла отходил туннель. Пройдя по нему два метра, они достигли тупика. Он был замурован. Красный кирпич, покрытый граффити, мультяшное изображение белой свиньи с загнутым хвостом, имена бесчисленных посетителей, выведенные красным, черным и зеленым. У подножия стены была куча рыхлого щебня. Энцо упал на колени и начал отчаянными пальцами вытаскивать камень.

‘За этим кроется дыра’.

Они все присоединились и очень быстро обнаружили отверстие, вырубленное в кирпиче. Оно было достаточно широким, чтобы только очень маленький человек мог пролезть.

‘Уйди с дороги", - тихо сказал Бертран. И когда они отошли в сторону, он ударил кувалдой по кирпичу, отчего в воздух полетели искры и щепки. Он позволил тяжелой голове упасть на пол, прежде чем поднять ее над плечом и снова обрушить по дуге на стену. Энцо увидел, как от удара по телу молодого человека пробежала дрожь. С его головы стекал пот. Потребовалось пять взмахов, прежде чем, наконец, кирпич и раствор треснули, и стена вокруг первоначального отверстия рухнула. Холодный, влажный воздух хлынул через отверстие.

Теперь они могли слышать крики Кирсти, отчаянные мольбы о помощи. Энцо перелез через разрушенную кирпичную кладку в восточный туннель улицы д'Ассас. "В какую сторону?’ - крикнул он.

‘Поверни направо’. Голос Саму раздался прямо у него за спиной.

Вода, как дождь, стекала с холодного камня над их головами, делая его скользким под ногами. Свет их фонариков едва проникал сквозь влажный туман, заполнивший туннель, и они едва не врезались во вторую стену, преграждавшую им путь. В нем тоже была дыра, но на этот раз брешь была достаточно большой даже для того, чтобы Энцо смог пролезть.

Голос Кирсти теперь звучал ближе, но в нем не было прежнего жара, его прерывали рыдания.

‘Керсти, держись!’ Крикнул Энцо.

‘Да-ад-й!’ - закричала она в ответ, и он почувствовал, как слезы шока и страха наполняют его глаза, обжигая их, как кислота.

‘Там, слева от вас", - позвал Саму, и Энцо увидел узкое отверстие на западной стороне туннеля, прямо перед ними. Земля круто уходила в поворот, а затем вниз, к поперечной. Где-то по пути Энцо потерял свой шлем. Он посветил фонариком, который дал ему Самуу, в туннель и увидел, что он полон воды.

‘О, боже мой!’ Он начал пробираться в нее, почти удивленный тем, какой теплой она казалась, и очень быстро оказался по грудь. Он поднял фонарик над головой и продолжил идти. Вода доходила ему почти до шеи, прежде чем, наконец, потолок выровнялся, и он обнаружил, что смотрит вдоль щели между водой и крышей. Она была, может быть, сантиметров пятнадцать. Он посветил фонариком вдоль поверхности и увидел, что голова Кирсти запрокинута назад, так что ее рот и нос были выше уровня воды, и она едва могла дышать. Она повернула голову к свету, и он увидел ужас в ее глазах.

‘Папа!’

‘Держись, детка, я иду’. Энцо нырнул под воду, сильно брыкаясь, чтобы продвинуться вперед. Было облачно. Свет его фонарика едва проникал туда, и он едва мог видеть свою руку перед лицом. Он столкнулся с Кирсти прежде, чем увидел ее, и немедленно вынырнул, чтобы глотнуть воздуха. Уровень воды быстро поднимался. Теперь почти не осталось просвета. Он снова нырнул и схватил руки своей дочери, следуя за ними, чтобы найти металлические наручники на запястьях, прикрепленные к цепи. Цепь была полуметровой длины и пропускалась через железное кольцо, вделанное в камень. Петля была заперта на висячий замок. Он взялся за цепь обеими руками, уперся ногами в стену и потянул изо всех сил. Не было даже намека на движение. Скорее всего, кольцо было утоплено в камень много лет назад и намертво заржавело в нем.

Его легкие разрывались, и он снова вынырнул на поверхность за воздухом. На этот раз он ударился головой о крышу. Щели больше не было. Воздуха больше не было. Он увидел, как его собственная кровь окрасила воду в красный цвет. И, обернувшись, он увидел Кирсти, смотрящую на него сквозь мутную воду широко раскрытыми глазами, полными смирения, изо рта и носа у нее текли пузырьки. Он знал, что больше не может задерживать дыхание, и поэтому схватил ее и прижал к себе, задаваясь вопросом, возможно ли компенсировать все эти годы потерянной любви в их последние секунды вместе.

Чья-то рука схватила его и грубо оттащила в сторону. Он увидел пирсинг Бертрана, серьгу в носу и мрачно сжатый рот. Он пристегнул каску Саму, и ее фонарь прорезал мрак резким лучом. Мальчик взялся за цепь и, как Энцо, прислонился к стене. Подтянутые мышцы, наработанные за часы терпеливых упражнений, вздулись и напряглись. Энцо увидел, как у него на лбу вздулись вены. Кольцо по-прежнему не двигалось. Затем Бертран отпустил цепь и намотал ее на оба локтя, согнув руки и снова упершись ступнями в стену. Энцо держался за Кирсти, воздух вырывался теперь огромными вздымающимися пузырями из его легких, и видел, как Бертран напряг каждую живую клеточку, струи воздуха вырывались у него изо рта и ноздрей. Он услышал свои слова: я не хочу, чтобы Софи растрачивала свою жизнь из-за такого расточителя, как ты , и почувствовал ужасный прилив вины. И затем, внезапно, кольцо поддалось, в облаке коричневой ржавчины, и они оказались на свободе. Бертран схватил Энцо за воротник и потащил его назад по поперечной. Безвольная фигура Кирсти, плетущаяся за ними.

Как только они достигли трапа, Бертран вытащил их обоих из воды, и Энцо почувствовал, как воздух разрывает его легкие, он задыхался, ему было жалко дышать. Шарлотта и Саму помогли затащить их в туннель.

Энцо опустился на колени, из его глаз текли слезы. Кирсти лежала на полу с закрытыми глазами и разинутым ртом. Она больше не дышала. Он опоздал. Он всегда опаздывал.

Саму оттащил его, когда Бертран склонился над распростертым телом своей дочери, ущипнул ее за нос и прижался губами к ее рту. Он вдохнул воздух в ее легкие, а затем положил руки ей на грудь, чтобы снова откачать его. Изо рта у нее забулькала вода. Он повторил действие. Еще воды. Третья попытка, и на этот раз кашель, а затем непроизвольный вздох, за которым следует приступ кашля и вода, пузырящаяся на ее губах и ноздрях. Ее глаза открылись, полные страха и непонимания.

II

Теплый летний дождь полил на них из ночи, когда Бертран отодвинул в сторону тяжелую табличку IDC. Он выбрался на тротуар, а затем опустился на колени, чтобы помочь Энцо выбраться за ним. Кирсти все еще была в полубессознательном состоянии. Энцо настоял на том, чтобы нести ее, и теперь он положил ее на твердые мокрые камни мостовой, сняв с ноющего плеча, прежде чем рухнуть рядом с ней, совершенно измученный. Он увидел неоновые огни в окне пивного ресторана Les Facult és. Светофор на углу улицы Жозеф Бара горел на зеленый, но движения не было. Он повернул голову в другую сторону и увидел в дальнем конце улицы факультет é права и наук & #201;кономикес д'Ассас, который молодой Жак Гайяр окончил много лет назад.

Чьи-то руки помогли ему сесть, и, повернувшись, он обнаружил, что смотрит в темные глаза, полные беспокойства и чего-то большего. Чего-то, что он не мог точно определить. Шарлотта улыбнулась и поцеловала его в лоб. ‘Больше никаких секретов", - прошептала она.

Саму и Бертран протащили его через тротуар так, что он оказался прислоненным к стене под рядом рекламных щитов. А потом они прижали Кирсти к его груди, и она поджала ноги, как ребенок в утробе матери. Он обнял ее за плечи и откинул голову назад, прислонившись к стене, и обнаружил, что смотрит на Бертрана снизу вверх. Он удерживал его взгляд несколько секунд, а затем протянул руку. Когда молодой человек отдал ему свой, он крепко сжал его. ‘Спасибо вам’, - прошептал он.

Тогда он лишь смутно осознавал, что Бертран разговаривает по мобильному телефону, и понятия не имел, сколько прошло времени, прежде чем услышал, как к обочине подъехала машина и вдалеке послышался вой сирен. Казалось, что вокруг них были люди и голоса. Он видел, как беспокойство на бледном лице Николь то появлялось, то исчезало из поля его зрения. Он услышал, как Раффин сказал что-то о полиции. Он поднял глаза и увидел плачущую Софи, смотрящую на них сверху вниз. ‘Я обещал тебе, что вернусь", - сказал он.

Она кивнула. ‘Тем не менее, я все еще ненавижу ее’.

Кирсти повернула голову, что-то в голосе вытащило ее из глубины. Этот странный шотландский акцент со сладким привкусом виски. ‘Кто? Кого она ненавидит?’

‘Ты", - сказала Софи.

Кирсти посмотрела на своего отца глазами, которые она едва могла держать открытыми. ‘Кто она?’

Энцо улыбнулся. ‘Она твоя сестра, Кирсти. Но она всего лишь шутит. Не так ли, Софи?’

Кирсти снова посмотрела на нее. Софи улыбнулась. ‘Конечно, рада’. И она опустилась на колени, чтобы обнять их обоих, и уткнулась лицом в шею отца.

Глава двадцать шестая

Энцо стоял перед столом пиарщика Сайдента. Солнечный свет струился через окна и геометрическими узорами ложился на голубой ковер. Ликийский Бельвью отдаленно мерцал в августовской жаре. Летние курсы подходили к концу. Скоро должны были прибыть новые сотрудники, молодые умы, упражняющиеся в искусстве науки и техники. На столе пиарщика сайдента, как и всегда, царил беспорядок. Он вышел из приемной, уткнувшись носом в открытую папку. На нем были дизайнерские очки без оправы, слегка сдвинутые на переносицу.

Он посмотрел на Энцо поверх них и пожал ему руку. ‘Поздравляю, Маклеод. Чертовски хорошая работа’.

Энцо был удивлен. После их последней встречи он почти ожидал, что его уволят. ‘Спасибо вам, месье ле Пр éсидент’.

‘Присаживайтесь, присаживайтесь’. И он последовал собственному совету, плюхнувшись в капитанское кресло за своим столом и положив папку перед собой. Он снял очки и позволил им мягко покачиваться на большом и указательном пальцах. Он потер подбородок и задумчиво посмотрел на Энцо. Энцо придвинул стул и сел, а пиарщик снова взял свою папку и протянул ее. ‘Вы, без сомнения, видели большинство из них’.

Энцо открыл папку и обнаружил, что она полна газетных вырезок о деле Жака Гайара. Он поднял глаза. ‘Да, месье ле Пр éсидент’.

Пиарщик наклонился вперед, опершись на локти. ‘Был большой интерес, Маклеод. Нам предлагали финансирование’. Он махнул рукой, указывая на бумажную бурю у себя на столе. ‘ Предложение о создании кафедры судебной медицины. Это было бы настоящей находкой для нас. Конечно, я ожидал бы, что вы возглавите отдел.’

Энцо поднял бровь. ‘Интересная идея, месье ле Прéсидент’.

Естественно, потребуется время, чтобы привести все в движение. Итак, я назначил нового заведующего кафедрой биологии и хочу, чтобы вы взяли небольшой отпуск. Академический отпуск. Оплачиваемый, конечно. Придумывают конкретный план реализации. Бюджет. Заметьте, ничего слишком возмутительного.’

‘Нет, месье ле Прéсидент’.

‘И пока ты этим занимаешься, не было бы никакого вреда, если бы ты применил свои особые таланты к раскрытию еще нескольких нераскрытых дел, которые собирает Рэггин’.

‘Раффин’.

‘ Что? - спросил я.

‘Раффин. Его зовут Роджер Раффин’.

‘Это то, что я сказал’. Пиарщик аккуратно водрузил очки на переносицу и снова посмотрел поверх них на Энцо. ‘Итак, что вы скажете?’

Энцо склонил голову набок и очень долго смотрел на него. ‘Это новые очки, месье ле Пресидент?’

Питер Мэй

Ответный удар

La nature parle et l’experience traduit.

— Джон-Поль Сартр

Пролог

Центральный массив, Франция, февраль 2003

Доминик сунула два деревянных колья под мышку и застегнула молнию на своей стандартной водонепроницаемой куртке до шеи. Все еще было по-зимнему холодно. Теперь было мокро, хотя на далеких вулканических вершинах оставался толстый слой снега. Она оттолкнулась от дороги, пробираясь сквозь деревья. Сосновые иголки толстым слоем лежали в грязи, их запах наполнял влажный воздух, сильный, горьковатый запах разложения, похожий на запах смерти, который ожидал ее в конце подъема. Она почувствовала холодок предвкушения этого в своих костях.

За линией деревьев холм круто поднимался. Маленькая тропинка, ограниченная осыпающейся сухой каменной стеной, следовала ее неровному контуру, прежде чем резко повернуть, чтобы обойти группу темных деревьев. Там он снова поднялся к вершине, где холм становился плоским и тянулся вдаль, в туманную даль высокого плато.

Доминик остановилась на повороте и, оглянувшись назад, была удивлена тем, как далеко она забралась. Она на мгновение замерла, затаив дыхание, и увидела синий мигающий свет своего фургона у подножия трассы и вереницу припаркованных автомобилей, которые змеились по узкой дороге за ней к гостинице. Она увидела группу крошечных фигурок, сгрудившихся на дороге, перевернутую параболу, посылающую сигнал богам какой-то студии редактирования в Париже, где ее изображения, сопровождаемые несколькими хорошо подобранными звуковыми фрагментами, будут препарированы для удобства восприятия. Отличная история! Трагедия! Шокирующий аперитив для похотливых любителей вечерних новостей по всей Франции.

Устало молодая жандарм повернулась лицом к последним нескольким сотням метров своего подъема. Когда она приблизилась к вершине, она увидела, наконец, старый разрушенный каменный бурон, пересекающий горизонт. Теперь было трудно поверить, что такое место когда-то было обитаемо. Но только летом, когда звери питались на огромных берегах, заросших дикими цветами и сладкими травами, покрывавшими плато. И, может быть, тогда, с его мягкими осенними ветрами и панорамным видом на крыши Франции, это было хорошее место. Побег из мира внизу. Чувство возвышения. О благочестии.

Но сегодня облака низко опустились на вершину, изливая свои страдания на мир, теряя расстояние в сером тумане. И Доминик увидела две фигуры в темных, блестящих водонепроницаемых плащах, съежившихся под прикрытием мокрого камня, одна сидела на разбитых камнях, согнувшись, обхватив голову руками. Другой стоял у отверстия, которое вело в затененную внутреннюю часть бурона. Его каменная крыша казалась почти неповрежденной, крошащиеся лазы не пропускали свет, но пропускали дождь, поддерживали дымоход, который годами не ощущал тепла от огня. Вторая, более ветхая, крыша поднималась под углом над ней, служа убежищем для животных на случай ухудшения погоды.

Стоящая фигура шагнула вперед, чтобы пожать Доминике руку. Знакомое лицо. Он был крупным мужчиной, широкоплечим так же, как и высоким, но каким-то образом уменьшенным горем. Его темно-синий берет был низко надвинут на нахмуренный лоб, из-под которого мрачные глаза встретились с ее взглядом.

Доминик взглянула на сидящую фигуру и увидела муку на коротко поднятом лице женщины, прежде чем оно снова погрузилось в черное отчаяние. Это было простое признание, но без рукопожатия. Жандарм снова повернулся к мужчине.

“Покажи мне”.

Он кивнул и наклонил голову, чтобы нырнуть под притолоку, когда она последовала за ним в темноту за ней. Их тени падали на грязный пол, где вода собиралась в лужи, отражая неровный свет из дверного проема. В грязи виднелась путаница следов. Доминик отстегнула фонарик от пояса и позволила его лучу блуждать в темноте, пока он не обнаружил скрюченную фигуру мужчины в спортивном костюме, полулежащего в луже дождевой воды, ставшей красной от его крови. Она почувствовала, как короткий, резкий, непроизвольный вдох на мгновение наполнил ее грудь. Десять лет в жандармерии, и это было ее первое убийство. Хотя в то время ей приходилось вытаскивать ужасно изуродованные трупы из автомобильных аварий, ничто не подготовило ее к тому, чтобы взглянуть в мертвые, вытаращенные глаза мужчины, чье лицо было известно в каждом доме Франции. Лицо, обезображенное единственным пулевым ранением прямо в центре лба. Пуля прошла навылет. Она увидела бело-серое месиво мозга, размазанное по его окровавленным волосам и грязи, и почувствовала, как у нее скрутило живот. Она позволила своим глазам проследить за лучом своего фонарика вокруг тела, едва контролируя себя. Она услышала дрожь в собственном голосе. “Без оружия?”

“Насколько я мог видеть, ничего такого”.

“Чего-нибудь не хватает?”

“Он всегда носил пояс с сумкой для переноски портативной машинки и своего оружия. Оно исчезло”.

Доминик взглянула на него и почувствовала, как ее глаза слегка нахмурились. “Ты думаешь, кто-то убил его из-за его мобильного телефона и ножа?”

Мужчина пожал плечами, в легком движении его плеч чувствовалась беспомощность.

Доминик почувствовала, как первый приступ тошноты проходит. Она кивнула головой в сторону двери. Это было место преступления. Она достаточно хорошо знала, что ничего не следует трогать до прибытия экспертов. Она последовала за мужчиной наружу и, достав колья из-под мышки, забила их в мягкую землю молотком, который принесла из фургона. По одному с каждой стороны от входа. Затем она протянула между ними бело-голубую ленту и смотрела, как она хлопает и трепещет на ветру.

“Кто его нашел?”

“Я сделал”. Мужчина обратил болезненно-голубые глаза к ее мягким карим. “Он ушел на пробежку, как обычно, сразу после обеденного сервиза”.

“Он бегал каждый день?”

Мужчина кивнул. “Всегда одним и тем же маршрутом. Вниз по дороге от гостиницы, затем вверх через деревья к бурону, вдоль хребта и обратно к главной дороге ”. Он вздохнул. “Когда он не вернулся к четырем, мы начали беспокоиться. Элизабет испугалась, как бы он не упал”.

“Разве он не позвонил бы?”

“Если бы он был в сознании, да, я полагаю, он бы так и сделал”.

“Почему ты ему не позвонила?”

“Я позвонил. Ответа не было. Вот почему я отправился на его поиски”.

“Что заставило тебя заглянуть в "бурон”?"

“Сначала я этого не сделал. Когда я не смог его найти, я пошел по обратному пути и заглянул внутрь ”. Он поджал губы, чтобы сдержать свои эмоции. “Нелегко вот так найти своего младшего брата”.

Доминик кивнула. Она действительно не могла представить, как это, должно быть, ощущалось. “А как насчет всех этих следов?”

“Казалось, их было много. Определенно больше, чем он мог бы сделать сам. И я думаю, что мои сейчас тоже среди них”.

“Вы прикасались к телу?”

“Нет. Я подошел достаточно близко, чтобы увидеть, что он мертв. Я имею в виду, это было очевидно. Затем я вернулся в отель и позвонил вашим людям”.

Доминик позволила своему взгляду упасть на несчастную фигуру женщины на камнях.

Мужчина ответил на незаданный вопрос. “Она настояла на том, чтобы вернуться со мной наверх. Сказала, что не поверила бы в это, если бы не увидела сама. Она была почти в истерике.” Его рот сжался в мрачную линию. “Сейчас в кататонии”.

Доминик подошел к краю трассы, где она начала свой спуск сквозь сгущающиеся сумерки к размытой линии деревьев внизу. Наступление темноты затруднило бы доступ научной полиции. Только утром можно было начать надлежащий обыск в этом районе. У машин на дороге теперь были включены фары. Она обернулась к фигуре мужчины и обнаружила, что он наблюдает за ней. “Как пресса добралась сюда так быстро?”

Выражение печального смирения промелькнуло на его лице. “Они уже были здесь. Марк пригласил их всех из Парижа. Он любил развлекать, быть в центре внимания. И, конечно, ни один журналист в здравом уме не отказался бы от приглашения отобедать за столом Марка Фрейсса”.

“Что это был за повод?”

Он колебался. “Он был в глубоком отчаянии. Возможно, вы знали о спекуляциях в средствах массовой информации. Что Марк вот-вот потеряет звезду”.

“Неужели это было бы так плохо?”

Улыбка мужчины была кривой, печальной и наполненной недоверием. Простым изгибом губ она передавала всю историю и утонченность, которыми он обладал, чего никогда не мог достичь сельский жандарм. Это граничило с покровительством. “Это было бы все. Все, чему он посвятил свою жизнь, чтобы достичь. Это было бы шокирующе, унизительно, разрушительно”.

Доминик знала, что она, должно быть, кажется этому мужчине неуклюжей и бесхитростной, но продолжала настаивать. “Так зачем же он пригласил прессу?”

“Он сказал, что хочет сделать объявление”.

“Который был?”

Брат убитого выставил перед собой открытые ладони. “Он так и не выжил. Мы никогда не узнаем”.

Глава первая

Каор, юго-западная Франция, октябрь 2010

Он вымыл гребешки, замечательные жирные, сочные noix St. Jacques, приготовленные для него торговцем рыбой на крытом рынке через дорогу. Они передали восхитительный аромат моря без намека на рыбу. Он разрезал их пополам по кругу острым, как бритва, ножом, чтобы получились медальоны, затем оставил их стекать на кухонной бумаге, чтобы их молочно-сладкий сок впитался в мягкость.

Теперь он выложил салат. Несколько свежих зеленых листьев. Листья салата, молодой шпинат, руккола и густая сладкая заправка, приготовленная с сиропообразным бальзамиком, аккуратно уложенным в углу тарелки. Он повернулся обратно к плите. Его сковорода с антипригарным покрытием Calphalon была дымящейся. Крошечные лужицы пузырящегося растопленного сливочного и мерцающего оливкового масла растеклись по его поверхности, когда он наклонил его в одну сторону, затем в другую, прежде чем положить в "Сен-Жак". Шипящий звук обжариваемых морских гребешков наполнил комнату вместе с их сладким запахом. Шестьдесят секунд, а затем он перевернул их, довольный карамелизированной корочкой на приготовленной стороне. Еще шестьдесят секунд, и он проткнул тонкую металлическую шпажку сбоку самого толстого из них, глубоко в серединку, прежде чем быстро вытащить его и поднести к губам. Малейшее прикосновение подсказало ему, что гребешки прогрелись до середины и, следовательно, приготовлены. Но только-только.

Он быстро разложил пять медальонов изящной горкой рядом с салатом на каждой тарелке и повернулся к столу, по одному в каждой руке, чтобы разнести их по двум стоящим друг напротив друга местам. Он уже налил в высокие бокалы охлажденный, хрустящий Gaillac blanc sec от Domaine Sarrabelle. Элен широко раскрытыми глазами посмотрела на тарелку перед собой и глубоко вдохнула. “Боже мой, Энцо, они потрясающе пахнут. Любая женщина будет есть у тебя из рук, если ты будешь подавать такую еду каждый вечер”.

Энцо ухмыльнулся. “Может быть, в этом и есть идея”.

Хелен скептически подняла бровь. “Хммм. Если бы только”.

“Но в любом случае, я бы предпочел, чтобы вы съели их с тарелки, а не из моих рук, комиссар. И побыстрее. При такой температуре они долго не сохранят свое тепло”. Независимо от того, насколько сильно он включил центральное отопление, всепроникающий холод этой рано наступившей зимы, казалось, заполнил квартиру. Только тепло духовки и газовых конфорок, казалось, сдерживало его. Усаживаясь, чтобы нарезать гребешок и нацепить на вилку салат, он перевел взгляд с французских окон на противоположную сторону площади на освещенные фонарями двойные купола готического собора Сент-Этьен в Каоре. Дождь хлестал по диагонали поперек поля зрения, и ему почти показалось, что он видит в нем кромку мокрого снега. Что было бы беспрецедентно для конца октября в этом древнеримском городе.

“Восхитительно”.

Он повернул голову и увидел, что Хелен улыбается ему, а его "Сен-Жак" тает у нее во рту. Она запила его глотком "блан сек", затем промокнула прекрасные, полные губы салфеткой.

Она все еще была красивой женщиной, несмотря на все свои сорок с лишним лет. Волосы, обычно убранные под форменную шапочку, с роскошной элегантностью рассыпались по квадратным плечам. Всего лишь шестая женщина в истории Республики, назначенная директором общественной безопасности в одном из ста департаментов страны, она никогда не видела шутки в отказе Энцо называть ее по имени. Он всегда называл ее комиссаром, как будто это было как-то забавно. Она размышляла, и не раз, что это также мог быть тонкий способ, которым он давал ей понять, что их периодические отношения обречены никогда не перерасти в близость. Она отправила в рот еще один "Сен-Жак". “Боюсь, что в нашей попытке установить, кто пытался тебя убить, по-прежнему нет никаких результатов”.

Энцо задумчиво изучал ее, отвлеченный нежным карамельным вкусом морских гребешков, смешивающимся со сладким уксусным вкусом бальзамика и хрустящей корочкой, слегка горьковатым привкусом зелени. Он подготовил свой вкус к следующему глотку щедрым глотком вина и пренебрежительно пожал плечами. “Ну, с последней попытки прошло больше года. Так что, возможно, кто бы это ни был, он уже мертв или за решеткой ”. Но он знал, что это маловероятно. Поскольку четыре из знаменитых нераскрытых дел Роджера Раффина уже раскрыты, а осталось всего три, кто-то там будет все больше стремиться остановить его.

Хелен тоже выглядела менее чем убежденной. Но она решила сменить тему и отправила в рот последний кусочек, прежде чем взять кусочек хлеба, чтобы вытереть сок, который соблазнительно остался на ее тарелке. “Где Софи в эти дни?” Она оглядела квартиру, как будто ожидая увидеть ее внезапное появление.

“Ах”, - сказал Энцо. “Я рад сообщить, что наконец-то убедил свою дочь возобновить обучение. Я был очень разочарован, когда она бросила университет, чтобы пойти работать в Betrand's gym ”.

“О?” Хелен изобразила интерес. “Что она изучает?” И она была удивлена, заметив намек на уклончивость в ответе Энцо.

Он перегнулся через стол, чтобы забрать ее пустую тарелку, и отнес их обоих обратно к барной стойке. “О, она уехала на сцену. Всего на несколько недель устроилась на работу”. Он сделал паузу. “Я буду с тобой через минуту”.

И он переключил свое внимание на основное блюдо. Филе-миньон из свинины, которое он замариновал в соусе из хойсина, пяти специй и меда, а затем запек в горячей духовке. Теперь он вынул его из фольги, в которую завернул перед приготовлением Сен-Жака, и нарезал влажными, нежными кружочками, которые выложил на подогретую тарелку. Он сбрыз мясо небольшим количеством маринада, затем подал нарезанный кубиками жареный картофель с медом, который хрустел в духовке на подушке из розмарина.

“Вуаля!” Он поставил тарелки на стол, как фокусник, демонстрирующий развязку сложного трюка. Он схватил бутылку красного и мастерски вынул пробку. “К нему немного сира дубовой выдержки. Думаю, в нем достаточно крепости и фруктов, чтобы выдержать сладость свинины”. Он налил им по бокалу.

“ Mon dieu, Enzo!” Хелен оглядела тарелку перед собой, вдыхая ее ароматы. “Ты пытаешься соблазнить меня?”

Он ухмыльнулся. “Это не совсем трехзвездочное качество "Мишлен", комиссар. Но все, что может убедить вас снять форму на ночь, должно быть неплохим”.

Она скромно улыбнулась, зная, что его флирт был лишен намерения, но все равно наслаждаясь им. Ее нож разрезал мясо, как будто это было масло. Немного соуса, кубик жареного картофеля с медом. Она закрыла глаза, чтобы насладиться вкусом. “Ты упустил свое призвание в жизни”.

Энцо от души рассмеялся. “Это просто хобби, комиссар. Я совсем не уверен, что хотел бы провести свою жизнь, работая семь дней в неделю на горячей кухне, как Марк Фрейсс ”.

Она посмотрела на его улыбающееся лицо, на его темные волосы, собранные сзади в свой обычный конский хвост, теперь поседевшие, но не настолько, чтобы скрыть в них серебряную прядь. Его глаза искрились жизнью и весельем, один карий, другой голубой, и она подумала, как он красив для мужчины за пятьдесят. “Фрейсс следующий в твоем списке?”

Его улыбка немного затуманилась, и он кивнул. “Вообще-то я уезжаю в Пюи-де-Дом утром”. Он сделал паузу. “Рано выезжаю”.

Который она восприняла как намек на то, что он не ожидал, что она останется на ночь. Она поднесла бокал с вином к губам, чтобы скрыть свое разочарование.

Глава вторая

Холодный дождь, мелкий, как туман, пролился с потухших вулканов, которые окружали это обширное плато в самом сердце страны. Автотрасса петляла вокруг серой агломерации Клермон-Ферран, многоквартирных домов и заводов, взбирающихся на холмы вокруг его северных окраин и исчезающих в тумане, как множество миражей в промышленной пустыне. Здесь, как ни странно, находилась родина Michelin, производителя шин, который выпустил самое престижное в мире руководство по правильному питанию. Путеводитель Michelin с 1933 года присваивает французским ресторанам одну, две и три звезды.

Энцо свернул с автомагистрали A72, которая направлялась на восток в направлении Сент-Этьена, и повернул на юг в сторону Тьера, одного из пяти главных административных городов департамента Пюи-де-Дом. Этот древний город, построенный в пятнадцатом веке, был столицей столовых приборов Франции и родиной ножа Тьера. Стеклоочистители размыли его обзор, когда город медленно выплыл из тумана и дождя, поднимаясь по крутому вулканическому склону к неровной вершине. Группы грязных бело-розовых домов были построены в уклоне, высотой в четыре этажа с одной стороны, в два с другой. От подножия холма дорога змеилась вверх между ними, стены, окна и балконы поднимались по обе стороны от нее, как трещины и выступы в стенах каньона.

Узкие улочки сворачивали влево и вправо, вверх и вниз, уводя в затененное сердце средневекового города, где многовековые консольные дома нависали над мощеными площадями.

Когда он приблизился к вершине холма, перед ним открылся городок с балюстрадой, откуда открывался захватывающий вид на нагромождение красных черепичных крыш и долину внизу. Дома ненадежно цеплялись за скалистые выступы среди деревьев на дальней стороне оврага, глубоко врезавшегося в склон холма. Энцо нашел парковку для своего любимого, забрызганного грязью Citroen 2CV ниже площади и прошел мимо уродливого современного здания, в котором размещался Hotel de Ville. Линия синих машин жандармерии стояла нос к хвосту вдоль одной стороны улицы.

Сама жандармерия, рядом с кафе Central, находилась на другой стороне площади, в красивом здании из желтого кирпича и белого камня, инкрустированном красными узорами. Энцо поднялся по короткой лестнице и прошел через высокий арочный дверной проем в приемную. Жандарм средних лет за конторкой был одет в темно-синий пуловер с единственной белой полосой на груди и предплечьях. Он поднял глаза. Что бы он ни ожидал увидеть, это определенно был не этот высокий шотландец с конским хвостом, в мешковатых брюках-карго, походных ботинках и куртке-анораке цвета хаки, с большой брезентовой сумкой, перекинутой через плечо. Любопытство приподняло одну бровь, когда Энцо одарил его своей лучшей улыбкой.

“Я ищу жандарма Доминика Шазаля”.

Любопытство уступило место легкому подозрению. “А ты?”

“Я есть”.

“И кто, я должен сказать, ее ищет?”

“Энзо Маклауд”.

Жандарм долго колебался, словно не желая смириться с мыслью, что он на самом деле может быть государственным служащим, а не просто обладателем власти над населением. Затем он повернулся и быстро исчез за дверью позади себя. Прошло меньше минуты, прежде чем дверь снова открылась и появилась молодая женщина в униформе, с широко раскрытыми глазами и улыбкой. Она потянулась через прилавок, чтобы пожать Энцо руку.

“Месье Маклауд”.

Энцо склонил голову в знак признательности, впечатленный теплой твердостью ее рукопожатия.

“Я ждал тебя довольно долго”.

Энцо следовала на своем синем фургоне на север по шоссе D906 в сторону Виши, где коллаборационистский режим маршала Петена когда-то создал правительство во время нацистской оккупации. В нескольких километрах от Тьера они свернули на восток, к маленькой деревушке Сен-Пьер, кучке домов, сгрудившихся вокруг изящной церкви, построенной из местного камня цвета ржавой охры. Деревня приютилась в складке долины между двумя впечатляющими вулканическими скалами, а сразу за ней частная дорога сворачивала направо, обрамленная при въезде двумя каменными блоками, на каждом из которых установлена мемориальная доска из серого мрамора

на нем высечена монограмма, MF.

Дорога взбиралась через сосновый лес, который мрачно возвышался над ней с обеих сторон. Проехав пару сотен метров, Доминик свернул на захламленную парковку, где грунтовая дорога вела вверх через просеку между деревьями. Она уже вышла из своего фургона и стояла у подножия трассы, прежде чем Энцо смог подняться со своего водительского сиденья. “Auberge Fraysse находится в начале дороги, примерно в километре дальше по склону. Марк каждый день после обеда ходил на пробежку. Он спустился по дороге к этому месту, а затем пошел по тропе через лес к плато ”.

Энцо захлопнул дверцу своего 2CV и вгляделся в темноту. “И спустился тем же путем?”

“Нет, трасса огибает край плато и возвращается вниз по склону, выходящему на южную сторону, к главной дороге. Он должен был вернуться по дороге сюда, а затем подняться к гостинице ”.

“Он унаследовал отель и ресторан от своих родителей, не так ли?”

“Он и его брат Гай, да. Но Гай вмешался только после того, как Марк получил свою третью звезду”.

Энцо кивнул головой в сторону просвета между деревьями. “Тебе лучше поднять меня наверх”.

Подъем был крутым и трудным, корни и колеи делали дорожку под сосновыми иголками неровной и коварной. Энцо не мог представить, что будет взбираться по ней. Через несколько десятков метров он тяжело дышал. Он поднял глаза и увидел Доминик, уверенно шагающую впереди него. Она была стройной девушкой, где-то за тридцать, как он предположил, и покачивание ее бедер и попеременное напряжение тугих ягодичных мышц в обтягивающих форменных брюках в сочетании подтолкнули его преодолеть возрастной болевой порог. Только пистолет в черной кобуре, прикрепленный к ее белому кожаному ремню, заставил его задуматься. С женщинами с оружием нельзя было связываться.

Хотя дождь прекратился, туман все еще висел венками и прядями среди деревьев, как дым, в то время как дождевая вода медленно стекала с миллионов сосновых иголок, пропитывая их по мере подъема. Когда они, наконец, вышли из леса, Доминик повернулась к нему лицом, едва переводя дыхание. Энцо, покрасневший и пытающийся сдержать дыхание, с трудом преодолел последние несколько метров, чтобы догнать ее.

“Хочешь отдохнуть?”

“Нееет, нет, я в порядке”, - солгал Энцо. И затем, небрежно: “Это намного дальше?”

“Мы прошли примерно треть пути наверх”.

Его сердце упало. Он улыбнулся. “Я прямо за тобой”. И про себя он проклял упрямое мужское эго, которое отказывалось признать, что он уже не так молод, как раньше.

Им потребовалось еще пятнадцать минут, чтобы достичь вершины, и Энцо еще несколько минут, чтобы прийти в себя. Он стоял, поставив одну ногу на камень, на котором семь лет назад сидела вдова Марка Фрейсса, когда Доминик впервые прибыла на место происшествия. Пытаясь успокоить дыхание, он огляделся. Бурон был наполовину скрыт облаком, которое лежало поперек плато. Здесь туман клубился лужицами и водоворотами, которые повторяли контуры ветра, шевелящего высокую мокрую траву. Энцо позволил своему взгляду блуждать по полуразрушенному строению. “Что это было за место?”

“Бурон. Это место, куда фермер привозил свою семью с июня по сентябрь, когда он перегонял своих овец или крупный рогатый скот на плато для летнего выпаса. Ты находишь их по всей Оверни ”.

Энцо кивнул. “В Шотландии их называют щитами. Но это одно и то же”. Он встал. Он много раз просматривал подробности, изложенные в отчете Раффина об убийстве, но хотел услышать это от самой молодой жандарм. В конце концов, Доминик Шазаль была первым представителем закона, оказавшимся на месте преступления. “Расскажи мне, Доминик, что ты увидела, когда впервые приехала”. И он внимательно слушал, как она рассказывала ему о событиях того мрачного февральского дня 2003 года. Журналисты припарковались на дороге у подножия холма. Гай Фрейсс и вдова Марка, Элизабет, ждут ее у бурона. Тело, лежащее в луже дождевой воды внутри, кровь окрашивает воду в красный цвет.

Он наблюдал за искренней сосредоточенностью на ее лице, пока она пыталась вспомнить каждую деталь. И он не мог не думать, что, хотя это лицо и нельзя было назвать симпатичным, оно было привлекательным в своей простоте, лишенным макияжа. И что в глубоких теплых карих глазах ее была прекрасная безмятежность.

Он последовал за ней в бурон. “Тогда тоже было примерно так же. Дождевая вода стояла лужами в грязи. Только там была путаница следов”.

“Который вы идентифицировали?”

“Всего было пять комплектов. Сам Марк Фрейсс. Его брат. Его жена. И еще два, которые мы так и не смогли идентифицировать. Предположительно, принадлежащие убийце или убийцам ”.

“Или всем, кто мог укрыться ранее в тот же день, задолго до того, как Марк пришел сюда”.

Доминик покачала головой. “Криминалисты так не думали. Они чувствовали, что следы были свежими или, по крайней мере, оставлены в то же время, что и другие”.

“Были сделаны слепки?”

“Да”.

“И где именно находилось тело?”

Доминик шагнула глубже во мрак. “Прямо здесь. Лежит под прямым углом к стене”.

“Лицом вниз?”

“Более или менее. Его голова была повернута набок. Научная полиция обнаружила следы крови и мозговой ткани на задней стенке, и, судя по тому, как были расположены следы, казалось, что взрывной волной его отбросило назад, он ударился о стену, прежде чем опрокинуться вперед ”.

“Вы позволите мне взглянуть на отчет о вскрытии? А фотографии?”

“Я могу показать вам копию отчета о вскрытии и фотографии с места преступления. Но у патологоанатома все еще есть оригиналы фотографий, которые он сделал при вскрытии”.

Энцо кивнул, затем отступил в туман, прищурившись от света. Становилось ли ярче, или это был просто контраст с темным интерьером "бурона"? Как бы то ни было, было приятнее оказаться на улице. В полуразрушенном здании ощущалось странное, всепроникающее присутствие. Энзо и раньше чувствовал это на местах преступлений, как будто дух жертвы не мог успокоиться и преследовал это место до тех пор, пока убийца не был найден. Однако он знал, что это был всего лишь продукт чрезмерно активного воображения.

Он повернулся и обнаружил, что Доминик оценивающе смотрит на него. “Вы знали его?” - спросил он. “Марк Фрейсс”.

“Да, я встречался с ним. Он был местной знаменитостью”.

“Его прославили по всей Франции”.

“И планета. Chez Fraysse был признан пятым лучшим рестораном в мире за год до его смерти. Но он был местным парнем, родился и вырос. Так что он был нашим. Мы почувствовали то чувство гордости за него, которое вы испытывали бы к члену своей собственной семьи. Марк, Гай, Элизабет ... их знали все ”.

Энцо улыбнулся. “Тебе очень повезло, что у тебя на пороге такой ресторан”.

Ее внезапный смех и явное веселье в нем застали его врасплох. “О, я никогда не ела в Chez Fraysse!” Она подчеркнула свои слова еще большим смехом. “Тогда самое дешевое меню стоило сто пятьдесят евро, месье Маклеод. Вы думаете, я могу себе это позволить на жалованье жандарма?”

“Наверняка у такой женщины, как ты, есть мужчина, который был бы готов потратить на нее эти деньги?”

Ее улыбка немного померкла, и он увидел, как ее глаза затуманились, как катаракта. “Никогда не знала того, кто мог бы”, - сказала она. Она изо всех сил пыталась вновь обрести свою улыбку. “Если ты закончил здесь, нам следует спуститься с холма”.

Но Энцо стоял на своем. “И последнее”. Он огляделся вокруг, насколько туман позволял ему видеть. “Его пояса и сумки не было, да?”

“Это верно”.

“И так и не найден”.

“Нет”.

“Ты искал их?”

“Мы нашли. Дюжина полицейских прочесала территорию площадью около пятисот квадратных метров вокруг бурона и по всей длине трассы. Мы ничего не нашли. Даже окурка.”

Он снова перевел взгляд на нее и обнаружил, что она смотрит на него, слегка наклонив голову, так что казалось, что она смотрит снизу вверх из-под своих изящно изогнутых бровей. Ее глаза снова расширились, засияли и были полны тепла. Он сказал: “Это первый случай за все время моего расследования, когда полиция оказывает мне такого рода содействие”.

Она ухмыльнулась. “Только не говори моему начальству”.

“Почему? Я имею в виду, почему ты так помогаешь?”

Она пожала плечами с видом небрежной невинности. “Когда я ответила на звонок Гая Фрейсса, чтобы сказать, что его брат был убит здесь, на холме, мне было двадцать восемь лет. Это было мое первое убийство”. Она улыбнулась. “И последнее”. Она сделала паузу. “Я надеюсь. В любом случае, хотя номинально я отвечал за это дело, будучи первым офицером, прибывшим на место происшествия, на самом деле оно вышло у меня из-под контроля. Марк Фрейсс был не просто шеф-поваром. Он был знаменитостью. Любимый сын Франции. На меня обрушились прокуроры, инспекторы и комиссары полиции. Это было слишком важное дело, чтобы доверить его какому-то провинциальному жандарму ”. Он уловил легчайший намек на горечь в ее тоне. “Но несмотря на всех высокопоставленных лиц, прибывших во Тьере в последующие дни, ни один из них не смог пролить хоть какой-то свет на убийство. И когда шумиха, наконец, сошла на нет, то же самое сделали и они”. Она глубоко вздохнула. “Я хотела бы знать, кто его убил, месье Маклеод. И если вы не можете найти его убийцу, я не думаю, что кто-нибудь когда-нибудь найдет”.

К тому времени, когда они добрались до конца трассы, облако, если это возможно, опустилось еще ниже над вершинами холмов, и "бурон" исчез из виду, как будто его никогда и не существовало, а убийство самого знаменитого шеф-повара Франции было плодом чьего-то красочного воображения.

Доминик открыла дверь своего фургона. “Вы хотите взглянуть на улики и отчеты?”

Энцо кивнул. “Да, хочу. Но не сейчас. Я хочу пойти и зарегистрироваться в отеле auberge и сначала познакомиться с семьей. Я хочу прочувствовать это место. И этот мужчина ”.

Глава третья

По дороге к отелю Энцо миновал группу рабочих, забивавших шесты для снега. Они остановились и смотрели, как он проезжает мимо. Один из них кивнул, когда Энцо поймал его взгляд. Крупный мужчина, небритый, с темными, затравленными глазами. Их пикап был припаркован у обочины в нескольких метрах дальше, а за ним дорога внезапно поворачивала влево, и местность круто обрывалась метров на пятнадцать-двадцать к ручью, бушующему у подножия оврага. Низкий, выкрашенный в белый цвет деревянный забор служил барьером. Чуть дальше местность резко поднималась, и водопад отвесно обрушивался со скал в бассейн с бурлящей пеной, которая впадала в ручей.

Именно сквозь деревья над водопадом Энцо впервые увидел auberge, где находится Chez Fraysse, один из самых знаменитых ресторанов в мире. Когда он завернул за поворот дороги, все стало как на ладони. Первоначальной реакцией Энцо было разочарование. Он не был уверен, чего ожидать, но квадратный, солидный каменный дом с круто скатной крышей не совсем соответствовал его представлению о трехзвездочном мишленовском заведении. Но тогда, на протяжении большей части своей жизни, это был просто сельский отель, этап в пути для коммивояжеров, которые когда-то занимались своей торговлей по старой трассе D2089 между Клермон-Ферраном и Сент-Этьеном. Только когда он заехал на мощеную парковку под платанами, которые раскинули свои ветви, создавая летнюю тень, он понял, насколько обманчивым было это первое впечатление.

Каменная кладка оригинального дома была обработана пескоструйной обработкой до первоначального ржаво-желтого цвета и тщательно заострена. На юге и западе были пристроены изящные оранжереи, а на севере и востоке - со вкусом отделанные камнем пристройки. Пристройка с восточной стороны соединялась с L-образным флигелем, переоборудованным под комнаты для гостей, образуя три стороны внутреннего двора, затененного огромным каштаном, сбрасывающим коричневые листья на блестящую брусчатку. В переоборудованном сарае на западной стороне автостоянки было больше спален с красиво ухоженными террасами сада, спускающимися к открытому бассейну. Номера высокого класса для трехзвездочного ресторана, расположенного так удаленно, были обязательны. Не только для того, чтобы обеспечить ночлег для тех, кто хотел выпить и сесть за руль, но и в сочетании с рестораном, чтобы максимизировать поток высоких доходов, что означало бы выживание в сложном бизнесе.

Идя по дорожке вокруг дома к передней части, Энцо понял, почему Марк Фрейсс решил остаться здесь и реконструировать унаследованную собственность. Он гордо возвышался на выступе скалы, земля резко обрывалась под ним к лесу и открывала захватывающую панораму того, что казалось всем Центральным массивом. Даже в такой день, как сегодня, вы могли видеть всю дорогу до заснеженных горных хребтов Оверни и доминирующую тень вулкана Пюи-де-Дом, уходящую почти на пять тысяч футов в облака. Оба зимних сада обеспечивали беспрепятственный доступ к прекрасному виду, и именно за их защитными стеклами Марк Фрейсс обустроил два обеденных зала ресторана, даже рискуя отвлечься от своей кухни. Один только вид стоил бы этих денег. Летом их стеклянные фасады можно было бы убрать, чтобы создать настоящее ощущение трапезы на свежем воздухе.

Главный вход теперь находился с передней стороны восточной пристройки, и Энцо обнаружил, что его втянуло через вращающуюся дверь в ярко освещенную приемную со стеклом с трех сторон. Худощавая привлекательная женщина лет сорока пяти, сидевшая за стойкой администратора, приветливо улыбнулась ему.

“Могу я вам помочь?”

“Я полагаю, мадам Фрейсс забронировала для меня номер”. Он увидел, как легкая тень на мгновение омрачила ее улыбку.

“Ах, месье Маклауд. Да, мы ждали вас.” Она сунула руку под стол и достала электронную карточку-ключ, вставив ее в блестящий держатель с тиснеными инициалами MF, под которыми золотыми завитушками был напечатан номер его комнаты, 23. “Это на втором этаже. Слева от вас, наверху лестницы. Один из наших люксов”.

Энцо взял карточку. “Спасибо”.

“Послать кого-нибудь за багажом из вашей машины?”

Энцо поднял свою холщовую сумку. “Боюсь, это все. Я путешествую налегке”.

Ее глаза метнулись к сумке и снова к нему, но ее улыбка не дрогнула. “Конечно. Я сообщу мадам Фрейсс о вашем прибытии. Она примет вас в своих личных покоях. Двойные двери в дальнем конце вашего коридора. Она позвонит вам, когда будет готова ”.

Мадам Фрейсс была поразительно красивой женщиной под пятьдесят. Прекрасные шелковистые волосы цвета матовой стали были зачесаны назад с изящных черт лица и собраны в замысловатый бант из черных лент на затылке. У нее были самые светлые из зеленых глаз и полные, слегка накрашенные губы, которые растянулись, обнажив идеальные белые зубы, когда она приветственно улыбнулась. Она излучала класс и деньги, и Энцо подумал, что ее подтянутый цвет лица без морщин и слишком идеальные зубы, вероятно, во многом обязаны косметической и стоматологической хирургии, выдавая определенное тщеславие, которому потворствует богатство. Она крепко пожала ему руку и проводила в свои личные апартаменты.

Энцо сказал: “Я очень ценю, что вы предоставили мне такой доступ, мадам Фрейсс”.

Она жестом пригласила его сесть в кресло из бычьей кожи, а сама опустилась в другое напротив. “Я бы сделала все, месье Маклеод, чтобы выяснить, кто убил моего мужа. Полиция была хуже, чем бесполезна. И твоя репутация важнее тебя ”.

Энцо оглядел гостиную. В ней чувствовался какой-то спартанский стиль. Твердый, холодный блеск лакированных половиц; простые стены, увешанные современными абстракциями без рамок, которые, без сомнения, стоили четырех-пяти, возможно, даже шестизначных сумм; неподатливый кожаный гарнитур; Венецианские жалюзи на окнах без штор. Полированные предметы антикварной мебели стояли по всей комнате, как персонал, ожидающий инструкций, которые никогда не поступят. В комнате не было камина, и, хотя в комнате было тепло, в воздухе чувствовалась некоторая прохлада. “Я не хочу слишком завышать ваши ожидания, мадам. Кажется, в этом деле очень мало доказательств. И полное отсутствие очевидного мотива ”.

“Но вы уже раскрыли четыре из семи дел, описанных в книге Роджера Раффина, не так ли?”

“Более или менее, да. Но из всех случаев, о которых он писал, этот кажется мне самым загадочным. Зачем кому-то понадобилось убивать человека, которого, казалось, любили все?”

Повисло неловкое молчание.

“Ты меня спрашиваешь?”

“Полагаю, что да”.

“Тогда я должен сказать вам, что не имею ни малейшего представления, месье Маклеод. Во многих отношениях Марк был слабым человеком. Он хотел, чтобы люди любили его. Он нуждался в их любви. И он сделал бы почти все, чтобы выиграть его. Но он был забавным и великодушным и никогда ни для кого не сказал грубого слова. У него не было врагов во всем мире ”.

“Я читал, что он был склонен к депрессии”.

Она слегка поджала губы. “Он был, да”. Энзо уловил нежелание в этом признании. “Марк был человеком крайностей, понимаете. Крайние амбиции, крайнее усердие в работе. И крайняя депрессия, когда что-то шло не так. Но это было редко. В основном он был бодр, чрезвычайно забавен и чрезвычайно общителен. И, конечно, чрезвычайно талантлив. Он был не только уникальным и замечательным шеф-поваром, но и прекрасным мотиватором людей. Каждый, кто работал на него, последовал бы за ним в ад и обратно. И были времена, месье, когда он боролся за признание и трудился над созданием Chez Fraysse, что мы проводили в аду больше времени, чем где-либо еще ”.

“Ваш муж унаследовал auberge от своих родителей, не так ли?”

“Да. И он, и его брат, Гай”.

“Значит, это совместное владение”.

“Да, хотя это едва ли чего-то стоило, когда умерли его родители. С открытием автотрассы A72 проезжая торговля практически прекратилась. Бизнес годами шел на спад, а недвижимость находилась в плачевном состоянии. Только растущая репутация Марка с присуждением звезд спасла нас от полной безвестности. И затем, конечно, победа в третьей и последней звезде подняла нас на совершенно другой уровень. Тогда все казалось возможным ”. Она неопределенно обвела рукой вокруг себя. “Все, что вы здесь видите, стало возможным только благодаря великолепию Марка на кухне”.

“Парень никогда не готовил?”

“О, да, они с Марком тренировались вместе. Оба они учились в "фартуке" своей матери, но именно отец отправил их на формальное обучение. Что было иронично, поскольку сам он никогда не работал в auberge. Видите ли, это приносило недостаточно денег. Просто обеспечивало семейный дом и дополнительный доход. Старый месье Фрейсс путешествовал по Франции, продавая обувь. И именно в ресторане в Клермон-Ферране, где он регулярно питался в течение многих лет, он устроил своих сыновей учениками на кухню братьев Блан ”.

Энцо кивнул. Братья Блан в свое время, вероятно, были самыми известными кулинарными братьями и сестрами во Франции, даже более известными, чем братья Ру или братья Тройсгро. Отправленные отцом обучаться у лучших шеф-поваров страны, они вернулись в Клермон-Ферран, чтобы превратить семейную кухню из скромной, предлагающей дешевые блюда для работающих мужчин и женщин, в трехзвездочный ресторан Мишлен, от которого у кулинарных критиков аж слюнки потекли из Парижа.

Словно прочитав его мысли, мадам Фрейсс сказала: “Я думаю, папа Фрейсс думал, что он может пойти по стопам месье Блана, и что Марк и Ги вернутся, как братья Блан, чтобы изменить судьбу auberge. Она глубоко вздохнула, в ее глазах промелькнуло что-то похожее на веселую меланхолию. “Он, должно быть, был горько разочарован, когда Гай бросил учебу, чтобы выучиться на бухгалтера. И, конечно, он так и не дожил до того, чтобы увидеть ни одну из звезд Марка ”.

“Значит, ресторан стоит столько, сколько стоит сегодня, только благодаря Марку?”

“Кухня Марка, да. Но Марк не разбирался в цифрах. Только когда он получил свою третью звезду, структура самого здания по-настоящему преобразилась. Именно тогда Гай присоединился к нам, и именно Гай добился этой трансформации ”. Затем она встала и подошла к окну. На ней были черные брюки, доходившие до щиколоток на несколько дюймов, и черные кожаные ботинки под ними. Поверх белой блузки на ней была длинная черная шаль, которую она сейчас закутала в себя, как будто замерзла, скрестив руки на груди и глядя из окна на горный массив. “Мы усердно работали, имея ограниченные ресурсы, чтобы превратить auberge в заведение, которое произвело бы впечатление на инспектора Мишлен, но именно Гай действительно изменил ситуацию. У него прекрасное деловое чутье, месье Маклеод. Он использовал репутацию Марка, чтобы собрать деньги, необходимые для превращения нас в отель-ресторан, который однажды займет пятое место во всем мире ”.

Энзо услышал гордость в ее голосе и увидел это в ее глазах, когда она повернулась, чтобы посмотреть на него, все еще властно скрестив руки на груди.

“И многомиллионный бизнес, которым он является сегодня”, - добавила она, почти как запоздалая мысль.

“У вас есть дети, мадам Фрейсс?”

“Двое, да. Мальчик и девочка. Оба учатся в университете”.

“Тренируются, чтобы пойти по стопам своего отца?”

Ее смех выдавал неподдельное веселье. “Боже милостивый, нет! Они выросли, увидев на собственном опыте, какая чертовски тяжелая жизнь - управлять отелем и рестораном. Видите ли, месье, это гораздо больше, чем карьера. Это ваша жизнь. И от этого никуда не деться. ” Она снова рассмеялась. “И, как и большинство современного молодого поколения, мои дети на самом деле вообще не хотят работать. Они, вероятно, будут совершенно счастливы потратить следующие несколько лет на образование, прежде чем унаследовать бизнес, который позволит им придерживаться стиля, к которому они привыкли. Без сомнения, они либо продадут компанию, либо наймут других, чтобы управлять ею за них.” Она прямо встретилась взглядом с Энцо. “Ты считаешь меня очень циничной?”

Энцо слегка пожал плечами. “Вы знаете своих детей лучше, чем я, мадам Фрейсс”. И все же он не мог не пожалеть, что не смог убедить свою собственную дочь получить диплом, а не идти работать в спортзал. Обобщения были опасной вещью. “Но я думаю, что для того, чтобы я мог добиться какого-либо реального прогресса в этом расследовании, мне нужно узнать вашего мужа так же хорошо, как это сделали вы”.

“Нелегкое дело, когда его не было семь лет”.

“Вот почему я должен полагаться на тебя. И на Гая, конечно. Как ты впервые встретила Марка?”

Она улыбнулась, и ее глаза затуманились далекими воспоминаниями. “На самом деле мы были просто детьми. Думаю, мне было семнадцать, и я училась на медсестру в больнице в Клермон-Ферране. Марк и Гай были в середине своего ученичества у братьев Бланк, и, судя по всему, им пришлось довольно нелегко ”.

На мгновение Энцо показалось, что она вышла из комнаты, перенеслась в прошлое, чтобы вновь пережить эти драгоценные воспоминания о давно потерянной юности. Повисло долгое молчание, но он не осмелился его нарушить. Затем она снова улыбнулась, как будто возвращаясь из путешествия, которое в реальности заняло всего несколько секунд, но в ее воображении заняло часы. Она вернулась.

“Мы с некоторыми другими девочками обычно тайком выбирались из дома медсестер по ночам, чтобы встретиться с парнями из ресторана. Они все жили в отеле в каких-то ужасных тесных комнатах на чердаке, и им тоже приходилось выбираться тайком. Рядом с университетом был парк, Jardin Lecoq, и старый лодочный сарай на озере. Там мы обычно встречались и тайно ужинали. Мальчики всегда готовили для нас. Лучшая еда, которую мы когда-либо пробовали ”. Она засмеялась. “В те дни было много подростковых гормонов, которым дали волю. Но Марк был безнадежен. Такой застенчивый. Гай был намного смелее, намного увереннее в себе. Но я всегда питал слабость к Марку ”.

“Значит, вы были женаты молодым?”

“Боже мой, нет! Мы все пошли своими путями, и прошло несколько лет, прежде чем мы с Марком встретились снова. Мне было за тридцать, когда мы поженились”.

“А Гай? В итоге он тоже женился на одной из медсестер?”

Но мадам Фрейсс только покачала головой. “Нет. Гай никогда не был женат. Я не знаю почему. Просто никогда не встречал подходящую женщину, я полагаю”.

Энцо задумчиво почесал подбородок. “Ты бы сказал, что этот парень доминировал над своим младшим братом?”

Мадам Фрейсс на мгновение задумалась об этом. “Во многих отношениях, я думаю, так оно и было. В прежние времена, конечно. Он был старше, общительнее, никогда не испытывал недостатка в уверенности. Я полагаю, Марк, должно быть, стремился быть похожим на него. Но, в конце концов, именно у Марка были талант и стремление максимально использовать это. Парень, вероятно, все еще работал бы в какой-нибудь серой бухгалтерской конторе, тратя свою жизнь на подсчет денег других людей ”.

На несколько мгновений Энцо погрузился в размышления. Воспоминания, которые он годами не развлекал, промелькнули на периферии его сознания, как старый черно-белый фильм, увиденный краем глаза.

“Месье Маклауд?”

Он поднял удивленный взгляд.

“Ты все еще с нами?” Ее улыбка была немного натянутой.

“Прости. Просто прокручиваю в голове кое-какие мысли”. Он заставил себя снова сосредоточиться. “Что делал Марк, когда его не было на кухне?”

Мадам Фрейсс снова рассмеялась. Но на этот раз в ее смехе не было веселья. “Когда его не было на кухне?” Она снова присела на краешек кресла напротив. “Когда Марк получил свою третью звезду, Гай раздобыл деньги, чтобы построить ему кухню своей мечты. Вы скоро это увидите. Она была расширена по сравнению с первоначальным домом, но в основном скрыта от глаз клиентов. У него был пристроен офис с панорамными окнами, выходящими на кухню, чтобы он всегда мог видеть, что происходит. Он проводил там много времени, составляя меню, принимая телефонные звонки. Вы знаете, он был любимцем парижских СМИ. Они не могли насытиться им. И он всегда совершал ранние утренние перебежки в Париж, чтобы записать какое-нибудь радио- или телешоу, а затем ехал как маньяк обратно по автостраде.

“А потом, конечно, он побежал. Каждый день. Он был фанатиком своей физической формы. Так много поваров умирают молодыми, месье Маклеод. Все это масло и холестерин во французской кухне. Это была одна из причин, по которой он так усердно работал над созданием нежирного фасона Fraysse, как он любил его называть. В блюдах, в которых использовалось мало жирных ингредиентов традиционной французской кухни, но которые по-прежнему подавались с замечательными соусами, придающими им пикантный вкус. Для приготовления Marc были использованы только самые лучшие, чистейшие ингредиенты. Он действительно возвел приготовление пищи в ранг чистого искусства ”.

Она не скрывала своего неумирающего восхищения покойным мужем, как будто защищала его от нападения. Энцо знал, что были и такие критики, которые не восхищались стилем Фрейсса и которым доставляло немалое удовольствие говорить об этом.

“У него также был небольшой кабинет здесь, в квартире, рядом с нашей спальней. Вы можете посмотреть его, если хотите”.

Энцо встал. “Я бы очень этого хотел”.

Он последовал за ней через открытую дверь в спальню. Еще больше строгости. Неудобно выглядящая кровать с антикварным изголовьем и изножьем, пара розовых китайских ковриков - единственный компромисс с комфортом на твердой, отполированной поверхности пола. У окна стоял комод с большим круглым зеркалом, а у дальней стены - огромный шкаф из темного дерева.

“Вся его одежда до сих пор висит в шкафу”, - сказала она. “У меня никогда не хватало духу ее выбросить”. Она остановилась, чтобы открыть одну из дверей шкафа, показывая ряд брюк и жакетов, аккуратно висящих на вешалке. Под ними выстроились в ряд начищенные ботинки, а на полках с одной стороны лежали шарфы и шляпы, перчатки и свитера. Она протянула руку, чтобы коснуться шелкового шарфа с рисунком пейсли на подкладке из кашемира, нежно поглаживая его. Затем она схватила его и поднесла к лицу, глубоко дыша. Ее улыбка была горько-сладкой. “Я все еще чувствую его запах. Даже спустя все эти годы. Странно, как мы оставляем что-то от себя после того, как нас так долго не стало. Аромат, прядь волос. На самом деле утешительно думать, что мы не просто исчезаем совершенно бесследно ”.

Нет, подумал Энцо. Только некоторым убийцам это удается.

Она толкнула дверь в соседнюю комнату. “Здесь у него было маленькое бюро. Его маленькая личная берлога”.

Энцо последовал за ней внутрь. Это была маленькая комната с одним-единственным высоким арочным окном, выходящим на вид. Письменный стол с откидной крышкой был придвинут к стене под ним, по обе стороны от него стояли картотечные шкафы красного дерева, на одном из которых стоял струйный принтер / копировальный аппарат. Остальная часть комнаты была пуста, за исключением пары кресел, расставленных вокруг камина, который выглядел и ощущался так, как будто не видел пламени с тех пор, как его владелец погасил пламя жизни. Стены были выкрашены в кремовый цвет, плинтуса и наличники - в темно-шоколадно-коричневый. Фотографии Марка Фрейсса в рамках покрывали стены. В основном фотографии для прессы. Марк запечатлен со знаменитостями, политиками, кинозвездами; участвующий в дебатах за круглым столом в телестудии; на кухне, одетый в белую форму шеф-повара и высокую шляпу. А также рецензии в рамках, письма от Michelin и написанная от руки записка от покойного президента Франции Франсуа Миттерана. Дорогой Марк, я понятия не имею, как в полной мере выразить удовольствие, которое я получил, побаловав себя чистым “style Fraysse” вчера вечером в Saint-Pierre. У меня до сих пор текут слюнки. Или, как, вероятно, сказали бы мои политические оппоненты… дриблинг…

Энцо изучал портрет молодого Марка, сделанный знаменитым Робером Дуано. Черно-белое изображение молодого человека со свежим лицом, склонного к полноте, с темными глазами, светящимися жизнью и юмором. И что-то еще. Что-то сильно ощущаемое, горящее где-то далеко за ними. Возможно, амбиции, драйв, которые сделали его одним из лучших шеф-поваров мира в последующие годы. Что бы это ни было, Дуано уловил это. Волшебным образом. У этого человека был огромный талант запечатлевать то, чего никто другой даже не видел.

Затем он обернулся, впервые заметив еще одну дверь в стене напротив окна.

“Она выходит в холл”, - сказала мадам Фрейсс. “Ему нравилось приходить и уходить, не проходя через квартиру”. Она окинула комнату критическим взглядом. “Сейчас здесь немного холодновато”. И Энзо понял, что она имела в виду не температуру. “Я отремонтировал его после его смерти. Теперь я сожалею об этом. Здесь было так много от него. Но я просто не мог выносить постоянных напоминаний. Сейчас это могло бы быть утешением ”.

Она повернулась к выдвижной крышке и откинула крышку, открывая взгляду загроможденный рабочий стол, полки и выдвижные ящики с медными ручками, расположенные за ним. Это был красивый предмет мебели

“Но я так и не убрала с его стола. Так много личных вещей. Это казалось неправильным”.

Среди всех бумаг лежал портативный компьютер MacBook Pro титанового цвета, а рядом с ним перламутровая авторучка с белой отделкой, выполненная из чего-то похожего на матовое серебро. Она стояла в элегантной настольной подставке. Энцо поднял ее и снял колпачок, чтобы показать гравировку на посеребренном кончике. “Это красивая ручка”.

“Это Тадж-Махал Дюпона. Обработка выполнена из палладия. Он мягче платины и более красивого цвета, вы не находите? Это была одна из ограниченного тиража в тысячу экземпляров”.

Энцо поднял бровь. Это была не обычная ручка. “Должно быть, дорогая”.

“Я думаю, месье, вы могли бы ужинать в Chez Fraysse каждый вечер в течение недели и все равно иметь сдачу. После того, как он получил третью звезду, для Марка ничто не было слишком хорошим. Только самая лучшая ручка была достаточно хороша для письма на самой лучшей бумаге ”. Она взяла со стола листок бумаги. “Вам нужно только прикоснуться к нему, чтобы почувствовать качество. У него на всех наших канцелярских принадлежностях были водяные знаки с логотипом MF ”. Она поднесла их к свету, и Энзо увидел бледное графическое изображение переплетенных букв M и F, незаметно врезанных в ткань бумаги.

“Он собственноручно составлял меню на каждый день, сидя здесь, за своим письменным столом”. Она выдвинула верхний ящик правого картотечного шкафа и извлекла лист из одной из дюжины или более папок с документами. “Он сохранил все оригиналы. Своего рода архив”. Она передала его Энцо, и он был поражен отчетливо витиеватым почерком, легкими и жирными линиями палладиевого пера, росчерком в конце каждого слова. Как работа художника: пирог с белыми блюдами в стиле л'юил де нуа; изысканный аромат для всех букетов. Всего сорок евро за эту закуску по меню.

Энзо вернул ей книгу. “Мне хочется просто прочитать это”.

Она улыбнулась. “Не волнуйтесь, месье Маклеод, мы приготовили для вас место, чтобы вы могли поужинать с нами сегодня вечером по-семейному на кухне”. И он обнаружил, что немного разочарован тем, что будет есть на кухне, а не в столовой. Блюда, вероятно, будут несколько другими.

Он повернулся обратно к столу, перебирая предметы, как будто прикосновение к ним могло каким-то образом приблизить его к мертвецу. Перфоратор, линейка, ластик. Он поднял крышку ноутбука и заметил, что кабель питания змеится к какому-то скрытому источнику питания за столом. “Он часто пользовался компьютером?”

“О, да, он потратил на это много времени. Он любил свою электронную почту. Он вечно кому-то писал, и его почтовый ящик всегда казался переполненным. Он использовал свой браузер, чтобы рыскать по Сети в поисках идей. Новые ингредиенты, новые рецепты. И, конечно, критические замечания в адрес его блюд, статьи о нем самом. Видите ли, ему нужна была уверенность в постоянной похвале. К сожалению, не имело значения, сколько хороших критических замечаний он получил, одна плохая повергала его в депрессию на несколько дней ”.

Энцо снова закрыл крышку и заметил, что ноутбук стоит на большой промокашке, покрытой каракулями, небрежными каракулями мертвеца. Но здесь тоже были слова и имена. Инициалы JR, их контуры повторялись снова и снова, пока не стали почти нечитаемыми. Номер телефона, начинающийся с цифр 06. Номер мобильного телефона. Фраза "Соглашение о природе и традиция опыта", написанная характерным почерком Марка Фрейсса. Природа говорит, опыт переводит. Энзо знал цитату Жан-Поля Сартра. Его размышления были прерваны тем, что дверь из холла открылась позади них. И он, и мадам Фрейсс повернулись, чтобы их приветствовало ухмыляющееся багровое лицо крупного мужчины, теряющего волосы.

“А, Гай. Ты как раз вовремя, чтобы познакомиться с месье Маклаудом”.

“Они сказали мне, что ты был здесь”. Гай протянул огромную руку, чтобы раздавить руку Энцо. Рукава его просторной рубашки цвета хаки были закатаны до локтя, полы ее торчали поверх поношенных джинсов, на ногах у него были потертые кроссовки. Не тот образ, который представлял себе Энцо одного из самых успешных рестораторов мира. “Приятно познакомиться с вами, месье Маклеод. Мы много слышали о вас ”. В его голубых глазах был огонек и открытость, которые сразу привлекли Энцо. “Элизабет ввела вас в курс дела?”

“У нее есть”.

“Хорошо. Что ж, мы оба полностью в вашем распоряжении. Мы хотим докопаться до сути этого, месье Маклеод. Прошло слишком много времени, и до сих пор нет завершения ”.

“Что ж, я надеюсь, что смогу сделать это для вас, месье Фрейсс. Но, боюсь, гарантий нет”.

“Нет, конечно, нет. И, кстати, это Гай. Ты не возражаешь, если я буду называть тебя… Энзо, не так ли?”

“Да”.

“Я ненавижу формальности. И я уверен, что моя невестка предпочла бы, чтобы вы называли ее Элизабет”.

Взгляд на застывшую улыбку Элизабет сказал Энцо, что, возможно, она этого не сделает. Он решил остаться с мадам Фрейсс.

“В любом случае, если вы закончили здесь, я уверен, вы хотели бы осмотреть кухню”, - сказал Гай.

“Очень сильно”.

“Хорошо. Это немного особенное. Я тебя разобью. Но сначала я хочу показать тебе свою гордость и радость ”.

Энцо услышал едва слышный вздох мадам Фрейсс. “Его винный погреб”.

Гай просиял. “Совершенно верно. У меня более четырех тысяч этикеток, Энцо, и почти семьдесят тысяч бутылок. Ты не смог бы назначить цену за коллекцию. У меня там есть вина того урожая, которые никогда не будут выпиты ”.

Энцо нахмурился. “Почему нет?”

“Потому что они слишком ценны, чтобы тратить их на мгновение мимолетного удовольствия”.

В подвал можно было попасть через прочную дубовую дверь рядом с приемной, всего в нескольких шагах от столовой, выходящей на западную сторону. Гости уже собрались в лаундже, чтобы заказать аперитивы и приготовиться к угощению в этот день -буши, ароматные ложечки, поданные на лакированных блюдах, все, что шеф-повар мог придумать днем, чтобы разжечь аппетит вечерних посетителей.

Гай щелкнул выключателем на верхней площадке деревянной лестницы, ведущей вниз, в подвал. Лампы замерцали и пролили мягкий свет на ряды винных стеллажей, уходящих в холодный полумрак под ними. Подвал был огромным, занимая площадь всего дома, вырубленный в скальной породе, на которой был построен фундамент. Пол был выложен каменными плитами, а сами стены из скальной породы поднимались к каменным основаниям.

Голос Гая гремел и отдавался эхом, когда он вел Энцо вниз по ступенькам. “Температура здесь внизу никогда не колеблется”, - сказал он. “Летом или зимой. Лучше любого кондиционера. Постоянные двенадцать градусов по Цельсию. Идеально подходит для поддержания вина в наилучшем состоянии ”. Он направился по узкому проходу между двумя высокими рядами стеллажей. “Когда пришел успех, мы потратили деньги на три вещи. Само здание, кухня Марка и мой подвал. И я почти уверен, что собрал одно из лучших во Франции ”. Он остановился и повернулся, чтобы противостоять следующему Энцо с маской непонимания. Он покачал головой. “Самая странная вещь. Марк, возможно, был одним из лучших шеф-поваров, которых когда-либо производила эта страна. У него был безупречный вкус. Невероятно взыскательный. Он должен был наслаждаться дегустацией, дегустацией вин. Но он не пил. Только случайный бокал. Вино его не интересовало. Нет. Довольно необычно”.

Энцо кивнул в знак согласия. “Да”. Как кто-то, не говоря уже о трехзвездочном шеф-поваре, не мог насладиться бокалом хорошего вина, было выше его понимания.

“Вы сами любитель вина, я так понимаю?”

Энцо ухмыльнулся. “Одно из моих величайших удовольствий в жизни, Гай, это сидеть сложа руки и наслаждаться бутылкой хорошего вина”.

Луч Гая вытянул его лицо. “Превосходно! Значит, мужчина по душе мне. Я знаю, что вы здесь по… как бы это сказать… довольно неприятному делу. Но мы откроем несколько хороших бутылок в качестве компенсации, пока ты здесь. И заодно отведаем чертовски вкусной еды. Марк одобрил бы это. ” Он сделал паузу. “Вы из Кагора, не так ли?”

“Это верно”.

“Да… черное вино Каор. Мальбек - сложный сорт винограда, но при правильной обработке результаты могут быть великолепными ”. Он протянул руку и осторожно достал пыльную бутылку. “Chateau La Caminade. Девяносто пять. Замечательно сочетается с циветтой де санглиер. Кровь земли смешана с кровью дикого кабана. Но я уверен, что вы выпили не одну бутылку La Caminade ”.

“У меня есть”. Энцо почувствовал, как у него потекли слюнки от предвкушения.

Но, к своему разочарованию, Гай сунул бутылку обратно на стойку и направился прочь среди винных каньонов. Он снова остановился, на этот раз наклонившись, чтобы очень осторожно извлечь бутылку с одной из нижних полок. Он повернулся, держа бутылку обеими руками, чтобы показать этикетку Энцо. “Чего, я уверен, вы раньше не пробовали, так это одного из этих”.

Энцо взглянул на выцветшую и потемневшую этикетку и удивленно поднял брови.

Гай расхохотался. “Шокирован?”

Энзо не смог удержаться от смеха. “Я немного”.

“Никогда не ожидал, что у выкрашенного в шерстяной цвет француза в погребе есть калифорнийский винтаж, не так ли?”

“Я, конечно, этого не делал”.

Гай повернул бутылку, чтобы самому взглянуть на этикетку. “Opus One был детищем двух величайших виноделов мира, вы знаете. Барон Филипп де Ротшильд и Роберт Мондави. Они вынашивали эту идею вместе на Гавайях в 1970 году, и это был их первый урожай, которому уже более тридцати лет, но он по-прежнему прекрасен. Каберне совиньон, смешанный с шестнадцатью процентами каберне фран и четырьмя процентами мерло. Когда они впервые выпустили его, он стоил триста пятьдесят долларов. Вы можете себе представить, чего он стоит сейчас ”.

“Только столько, сколько кто-то готов за это заплатить”.

“Верно. Но позволь мне заверить тебя, Энцо, есть много людей, которые заплатили бы много за такую бутылку. Просто чтобы ощутить эти ароматы. Этот чудесно развитый, интенсивный и ароматный аромат кедра, черных фруктов, копченого мяса, специй для кожи. Такой насыщенный фруктами и мягкими танинами, но при этом элегантный в своей сложности ”.

Энзо почувствовал, как его рот снова наполняется слюной. Это было почти так, как если бы Гай нарочно мучил его, дразня обещанием чего-то, чего он никогда не выполнит. Француз вернул бутылку на прежнее место и снова пошел быстрым шагом. Энзо изо всех сил старался не отставать.

“Так много вин на выбор. Ты мог бы весь день спорить сам с собой, какое из них заказать”. Он остановился в конце ряда. “Я понимаю, вы знаете, что погреб создан якобы для удовольствия наших посетителей, что мы предлагаем им, возможно, одну из лучших винных карт в мире. Но они как мои дети, эти бутылки. Все до единой. Я ненавижу видеть, как их открывают за столом незнакомцев. Как будто маленькая часть меня умирает каждый раз, когда кто-то пьян ”.

Он повернулся налево и вытащил бутылку на уровне груди. “Теперь это...” он повернулся, сияя, к Энцо, “... то, что ты, скорее всего, увидишь только раз в жизни. И большинство людей никогда этого не сделают. У меня здесь собраны все лучшие урожаи вин из Бордо и Бургундии с 59 по 2005 год. Cheval Blanc, Ausone, Haut Brion, Lafite, Margaux, Petrus…” Он сделал паузу, широко раскрыв глаза и сияя от волнения при описании этих непревзойденных сортов винограда и этикеток, как будто, владея бутылками, он владел и всем остальным, что касалось их. “Но это... это что-то особенное”.

Он повернул этикетку к Энцо благоговейными руками.

Глаза Энцо широко раскрылись. “Шато Латур, 1863”, - прочитал он. Этикетку было едва можно разобрать.

Гай почти дрожал от возбуждения, держа это в руках. “Вот. Возьми”. Он протянул это Энзо, но шотландец покачал головой.

“Я не смог бы. Что, если бы я уронил это?”

Гай от души рассмеялся. “Я бы отправил тебя поскорее, чтобы ты присоединился к моему брату, где бы он ни был”. Он почти сунул это Энзо. “Давай, возьми это!”

Энцо напрягся, крепко сжимая бутылку, стекло было прохладным на коже его ладоней, от этикетки исходил запах старости, и ему показалось, что он держит в руках историю. Такая бутылка никогда бы даже не появилась в карте вин. Никто не мог назначить за нее цену. И все же Гай приобрел ее, вероятно, на аукционе. Значит, он назначил за нее цену тогда. Он задавался вопросом, что это было, но знал, что Гай никогда не скажет.

Гай пристально наблюдал за ним, точно зная, что, должно быть, чувствует Энзо, наслаждаясь этим, даже подержанным. Он забрал бутылку обратно, и Энзо вздохнул с облегчением, которое Гай сразу же почувствовал. Он ухмыльнулся. “Как я и говорил. Есть некоторые бутылки, которые никогда не будут выпиты, просто их владельцы бережно хранят их. Иногда радость коллекционирования почти лучше, чем выпивка”. Он осторожно положил его обратно в подставку и повернулся к Энцо, напряжение момента улетучилось в прохладном воздухе. Он улыбнулся. “Давай покажем тебе кухню”.

Глава четвертая

Раздвижные стеклянные двери раздвинулись, пропуская Гая и Энзо на кухню. Энцо не был уверен, чего ожидать, так как никогда раньше не был на кухне трехзвездочного ресторана, но это превзошло все, что он мог себе представить. Оно было огромным. Огромное прямоугольное пространство, разделенное на две половины. Одна половина была поделена между станцией официантов, где загружали тележки с сыром и варили кофе, и буланжери-кондитерской, которая пекла хлеб и готовила десерты. На другой половине готовили по-настоящему. Здесь были конфорки и газовые плиты, духовки, морозильники, кладовые и гриль на углях. Ослепительный набор блестящих поверхностей из нержавеющей стали.

Вся кухня кипела от активности. Жужжали вытяжки, звенели таймеры, и необычайное количество мужчин и женщин в белом, щеголяющих в длинных зеленых фартуках и высоких белых шляпах, перемещались между зонами приготовления пищи со всей уверенностью хорошо поставленной балетной труппы. Вечерняя служба была неизбежна.

“Здесь одновременно работает до двадцати шеф-поваров”, - сказал Гай. “Хотя большинство из них работают на сцене. Большинство стажеров проводят здесь сезон, обучаясь снизу вверх. Но у нас также есть стажеры на короткий срок, которые обычно приходят к нам после окончания курсов в колледже. Всю ослиную работу выполняют постановщики. Шинкую овощи, готовлю бульон, разделываю птицу, разделываю мясо, мою пол.” Он прошелся по пространству, разделявшему две половины кухни, где был накрыт длинный низкий мраморный стол с тремя сервировочными местами. За ним стеклянные окна от пола до потолка выходили на то, что, как предположил Энцо, должно быть, было кабинетом Марка.

Официанты в свободных черных топах и брюках входили и выходили, неся большие серебряные подносы с бушами amuse, приготовленными в кондитерской, для обслуживания гостей в лаундже. Энцо почувствовал, как любопытные взгляды метнулись в его сторону, затем снова отвернулись. На кухне не могло быть никого, кто не знал бы, зачем он здесь.

“Организация кухни довольно проста”, - сказал Гай. “Она разделена на четыре части. Кладовая, или кормушка для скота; овощной отдел; рыбный и мясной; и булочная-кондитерская. За каждое заведение отвечает шеф-повар, шеф-повар вечеринки. Затем есть су-шеф, или, во-вторых, шеф-повар кухни, и, конечно же, сам шеф-повар. Le patron.”

“И кто теперь le patron?”

“Позволь мне представить тебя”.

Гай повел Энцо туда, где под ослепительно яркой тепловой лампой устанавливалось рабочее место с деревянной разделочной доской, ножами и приправами. Шеф-повар, стоявший за этим блюдом, одетый во все белое, был почти уничтожен светом. Мужчина лет сорока с небольшим, с аккуратно подстриженными рыжеватыми усами и зелеными глазами с янтарными крапинками, он был почти болезненно худым. Энцо удивлялся, как кто-то, кто наслаждался его едой, мог быть таким истощенным.

“Это Жорж Крозес. Он был вторым у Марка, его повысили до шеф-повара, когда Марк умер”.

Джордж вытер костлявую руку о чистый торшон, свисавший с завязок его фартука, и потянулся через нержавеющую сталь, чтобы пожать руку Энцо. У него были неулыбчивые, настороженные глаза. “Очаровывайте, месье”. Но Энцо чувствовал, что он был не просто очарован встречей с ним.

Гай, казалось, ничего не заметил. “Традиционно, когда умирает трехзвездочный шеф-повар, Мишлен забирает звезду. Они говорят, что это знак уважения к покойному шеф-повару, поскольку как кто-то другой мог сразу занять эти трехзвездочные места? На самом деле, это обычно означает огромную потерю дохода для вдовы или того, кто унаследовал ресторан ”. Он одобрительно улыбнулся в сторону Жоржа Крозеса. “Однако из-за обстоятельств смерти Марка для нас сделали исключение. И во многом благодаря Жоржу мы сохранили эту третью звезду до сих пор ”.

Энцо сказал: “Я так понял, что считалось, что Michelin в любом случае собирается отобрать у Марка одну из звезд”.

Гай бросил на него быстрый взгляд. “Слух. Было ли это правдой, мы никогда не узнаем. В любом случае, Жорж был его протеже, воспитанным в стиле Фрейсс, и хотя он привнес в блюда свой индивидуальный подход, по сути, мы по-прежнему предлагаем здесь кухню Марка. И поскольку у нас все еще есть эти звезды...” Он пожал плечами, показывая, что, по его мнению, его точка зрения была высказана.

“Месье Фрейсс, ваш ужин готов”.

Энцо обернулся и увидел пожилого мужчину, доброжелательно улыбающегося им. Он был высоким, мужчине за шестьдесят, почти полностью лысым, с плотно подстриженными серебристыми усами. Он был одет во все черное, как и другие официанты, но вел себя непринужденно, как кто-то ответственный.

Гай кивнул. “Спасибо тебе, Патрик”.

Патрик махнул открытой ладонью в сторону мраморного стола, и Энцо увидел, что теперь он был уставлен едой. На столе стояла большая хлебница с четырьмя различными сортами хлеба, которые можно было разламывать вручную и есть пальцами, миски с салатом и пастой, а также большое дымящееся блюдо со свежеприготовленными мидиями в сливочно-чесночном соусе.

Элизабет Фрейсс выбежала из офиса, когда Гай и Энзо заняли свои места, и она села напротив них, пока Патрик ставил чистые тарелки перед каждым.

“Ты получил ту бутылку, о которой я просил?” Спросил его Гай.

Патрик отвесил легкий поклон, ни с того ни с сего, как опытный дворецкий или слуга старой семьи. “Я так и сделал, месье Фрейсс. Я задыхался ради вас”.

Гай ухмыльнулся Энзо. “Кое-что, чтобы отпраздновать твое прибытие”.

Когда они накладывали на тарелки салат и макароны, а также большие порции блестящих, раскрывающихся раковин мидий, из которых выглядывали сочные оранжевые моллюски, Патрик поставил на стол бутылку и протянул ее этикеткой Гаю, вызвав улыбку на лице своего работодателя.

“Идеально”. Он повернулся к Энзо, когда Патрик налил ему немного, чтобы попробовать. “Гран Крю 1993 года из ДРК, Ла Таш. Domaine de la Romanee Conti. Большинство людей считают, что белое вино следует пить только с рыбой и фруктовыми оладьями, но хороший пино нуар подойдет к большинству морепродуктов и особенно хорош к моле.” Он уткнулся носом в бокал с вином, вдохнул, покрутил его, снова вдохнул, затем сделал маленький глоток, чтобы промыть рот. “О”. Его глаза почти закрылись в экстазе. “Это будет так здорово”.

Патрик наполнил бокал Энцо, затем Гая, но Энцо заметил, что мадам Фрейсс пила только газированную минеральную воду. Гай поднял свой бокал, чтобы коснуться бокала Энцо, и они отпили бледно-красной жидкости. Рот Энцо наполнился чудесными легкими фруктовыми пряностями, и он поймал себя на том, что Гай наблюдает за его реакцией. “Я надеюсь, - сказал Энцо, - что наблюдение за тем, как я пью это, не заставит тебя немного умереть”.

Гай рассмеялся. “Никогда, когда делишься бутылкой с другом. Что ты думаешь?”

“Я думаю, что это необыкновенное вино, Гай”.

“Какой ты на вкус?”

Энцо показалось, что это было почти как проверка. Что он на самом деле знал о винах. Он сделал еще один глоток, покатал во рту и сказал: “Легкое, элегантное. Но все равно насыщенное. Насыщенный вкус сливы, ягод и легкая нотка ванили. Выдержанный, я полагаю, достаточно долго, чтобы большая часть танинов превратилась во фруктовые ”.

Гай заразительно ухмыльнулся. “В точку. Ты разбираешься в винах, Энцо. Неплохо для шотландца”.

“Может быть, мы как-нибудь попробуем дегустацию виски и посмотрим, как у тебя дела?”

Гай запрокинул голову и расхохотался. “И я готов поспорить, что в употреблении виски есть пара вещей, которым ты мог бы меня научить”.

Энцо улыбнулся. “Ты бы выиграл это пари”.

Он повернулся к моулзам, отломил кусочек хлеба, чтобы обмакнуть его в сливочный сок, затем вытащил вилкой первый из них и отправил в рот. Оно было таким мягким, нежным и полным вкуса, что, казалось, просто таяло у него на языке. Он использовал пустую скорлупу как щипцы, чтобы выковыривать остальные из скорлупы, смакуя каждое по очереди и время от времени очищая свой вкус небольшим количеством вина и слегка заправленным салатом на своей тарелке.

Он поднял глаза и обнаружил, что Элизабет Фрейсс наблюдает за ним. Ее улыбка была немного смущенной, как будто ее поймали на слежке за ним. “Я вижу, вам нравится ваша еда, месье Маклауд”.

Энзо ухмыльнулся. “Я люблю”. Он похлопал себя по животу. “Иногда немного переборщил”. Он зачерпнул еще сока другим куском хлеба. “Какое время ожидания предусмотрено для бронирования столика в Chez Fraysse?”

“В наши дни прошло около шести месяцев”, - сказала мадам Фрейсс. Рука Энцо замерла на полпути ко рту, сок капал с раковины мидии.

“Ты шутишь? Как кто-то может знать, что он будет делать или где он будет через шесть месяцев”.

Гай сказал: “Люди, которые делают заказ у нас, точно знают, где они будут и что они будут делать. Они будут есть здесь”.

Энзо задумчиво кивнул. “Ранее вы говорили о том, что стажеры остаются с вами на ‘сезон’. Какой продолжительности соответствует сезон?”

“С апреля по ноябрь”, - сказала мадам Фрейсс. “Когда Марк был жив, он настаивал, чтобы мы оставались открытыми круглый год. Но зимой это было безнадежно. При хорошей погоде мы все равно могли заполнить только половину одного из обеденных залов, даже при трех звездах. При плохой погоде у нас случались отмены. В зимние месяцы здесь выпадает много снега ”.

Гай сказал: “После смерти Марка мы приняли решение закрыться с конца октября по начало апреля. И мы по-прежнему зарабатываем больше денег, чем большинство других ресторанов за целый год”.

“Мы закрываемся на зиму в конце следующей недели”, - сказала мадам Фрейсс почти многозначительно. Как будто предупреждая его, что его время там будет ограничено.

Энцо на мгновение отвлекся, когда встретился взглядом с привлекательной молодой женщиной, работавшей за ближайшим прилавком из нержавеющей стали, где она выдавливала сливки из дозатора на верхушки круглых кабачков, наполненных дымящейся пикантной начинкой. У нее были красивые карие глаза и длинные светлые волосы, убранные под высокий поварской колпак, подчеркивающий тонкие скулы и элегантную линию изящного подбородка. Намек на улыбку заиграл на полных губах, и Энцо почувствовал, как его сердце подпрыгнуло. Затем ее взгляд снова опустился на кабачки.

“Закрытие на зиму также означает, что мы остаемся верны философии кухни Марка”, - говорила Элизабет Фрейсс. “Возможно, даже больше, чем он сам. Потому что, видите ли, не в сезон было невозможно приобрести свежую зелень и овощи, на использовании которых он настаивал. Конечно, он разработал зимние меню, но они никогда не были совсем одинаковыми ”.

Гай сказал: “Он всегда хотел только самые свежие овощи, приготовленные самым простым способом, чтобы они сохранили суть своих истинных вкусовых качеств. Который, конечно же, он усилил травами и полевыми цветами, которые растут только в этих краях. Овощные соусы, заправки и пюре, которыми он украшал свои тарелки, предназначались не только для презентации. Они придали блюду неповторимый вкус, дополняющий мясо или рыбу. Конечно, его вдохновляли другие, такие как Мишель Герард и блестящий Мишель Бра из Aveyron, но его кухня была во многом его собственной, созданной на основе его замечательного вкуса ”.

“И травы и цветы из его сада”, - добавила вдова Марка. “Мы развили и расширили огород, который Марк завел много лет назад. Ему бы понравилось то, что мы из него сделали. У нас есть садовник, который теперь ухаживает за ним полный рабочий день ”.

“Но, конечно, - сказал Гай, - большая часть того, что здесь производят, недоступна зимой. Это одна из причин, по которой мы так и не открыли ресторан в Париже. Это потребовало бы слишком большого компромисса со стилем Fraysse”.

Вслед за выбором местных сыров, запитых остатками ДРК, на стол подали десерты, свежеприготовленные шеф-поварами кондитерской. Струйки пара поднимались из цилиндра с шоколадной помадкой, поставленного перед Энцо. По бокам ванильного мороженого домашнего приготовления текли потоки расплавленного рая, заливая горячий шоколад, который сочился изнутри, когда Энцо разламывал его ложкой.

Наслаждаясь его сдержанной сладостью, он еще раз привлек внимание белокурой девушки, стоявшей за барной стойкой из нержавеющей стали. На этот раз она раскладывала идеальные формочки с приготовленным на пару чоу флером по лужицам с сиропообразным добавлением грибов и трав. Вечернее обслуживание было в самом разгаре, и Энцо был поражен тем, как гладко все проходило, каждый из поваров вносил свою лепту в хорошо отработанную хореографию. Официанты входили и выходили, мимо проносились блюда на дымящихся тарелках по пути в столовую. Просьбы об обслуживании или сделанные заказы доставлялись с безупречной вежливостью.

Тройная фуа-гра, заплетенная в косичку, приветствуется хором "Да".

Обслуживание, с вашего позволения, сопровождалось неторопливым прибытием официанта в черной рубашке. Никто, казалось, не спешил и не нервничал. Это не было похоже ни на одну кухню, на которой Энцо когда-либо бывал.

Девушка все еще улыбалась ему, и Энцо украдкой взглянул на Гая и Элизабет Фрейсс, чтобы убедиться, что они этого не заметили. Он полез в свою сумку, достал маленький блокнот и начал что-то в нем черкать, как будто делал заметки. Он улыбнулся мадам Фрейсс. “В мой первый день многое нужно осознать. Я не хочу ничего забывать”. На первой пустой странице он написал крупными цифрами число 23. И, сунув блокнот обратно в сумку, он вырвал страницу, заглушив звук театральным кашлем. “Извините меня.” Он поднес руку к рту и скомкал страницу в кулаке так, чтобы она была хорошо спрятана. Затем он спрятал ее в карман.

Он потягивал кофе, едва прислушиваясь к разговору за столом, который теперь был отрывочным, тема Марка Фрейсса на данный момент исчерпана. Он еще несколько раз встретился взглядом с девушкой, прежде чем отказаться от предложенной Гаем eau de vie и неуклюже подняться на ноги.

“Это был долгий день”, - сказал он. “И я рано встал сегодня утром. Думаю, сейчас я пойду спать, если ты не возражаешь. Большое вам спасибо за чудесный ужин”.

Гай и Элизабет тоже поднялись. “В этом не было ничего особенного”, - сказал Гай. “За исключением вина, конечно”. Он пожал Энцо руку. “Увидимся утром”.

Элизабет холодно пожала ему руку. “Спокойной ночи, месье Маклеод. Почему бы вам не позавтракать со мной завтра в столовой?”

Энцо был слегка удивлен. “Я бы этого очень хотел”. Он кивнул. “Спокойной ночи”. И когда он проходил мимо прилавка из нержавеющей стали, где все еще работала блондинка, он уронил смятую страницу из кармана на пол, в последний раз поймав ее взгляд, чтобы направить ее к своей записке. Когда раздвижные стеклянные двери открылись, чтобы вывести его из кухни, он оглянулся и увидел, как она быстро наклонилась, чтобы поднять его и сунуть в потайной карман где-то под фартуком.

Глава пятая

Энцо вышел из душа, вытираясь большим, мягким, теплым полотенцем, прежде чем надеть халат и вытереть волосы полотенцем для рук. Затем он провел по ним руками, убирая густые пряди со лба, чтобы они веревками упали на плечи.

Он посмотрел на себя в зеркало, когда чистил зубы, губы растянулись, обнажив ряд прекрасных белых верхних передних зубов, жужжание его электрической зубной щетки наполнило ванную. Он был благословлен крепкими зубами, которые на протяжении многих лет практически не требовали стоматологического ухода. Но годы были менее добрыми в других отношениях. Он мог видеть, как "гусиные лапки" обретают четкость, когда они расходятся веером от уголков его глаз, углубляющуюся складку на правой стороне лба и верхней части щеки, где он на ней спал. Иногда по утрам, прежде чем от движения кровь приливала к его лицу, это выглядело почти как шрам.

Теперь он мог видеть едва заметное изменение цвета белков своих глаз, но он давно перестал осознавать контрастные цвета своих радужек, генетическое наследование синдрома Ваарденбурга. Его линия подбородка держалась хорошо, но теперь его шее не хватало четкости, и если он не брился в течение нескольких дней, он мог видеть, что его щетина начинала седеть, как и волосы на голове. Он догадывался, что однажды его отличительная белая полоса будет потеряна навсегда.

Он прополоскал рот и прошлепал босиком обратно в гостиную. Комфортабельный номер из трех частей был обставлен вокруг широкоэкранного ЖК-телевизора, а на FR3 транслировались вечерние новости. Ковер с толстым ворсом вел через открытую арочную дверь в спальню, где горничная несколько ранее вечером расстелила покрывала на его двуспальной кровати.

Тихий стук в дверь испугал его, хотя он ожидал этого уже некоторое время. Его сердце забилось немного быстрее, когда он подошел к двери и слегка приоткрыл ее. Выйдя в затемненный коридор, он увидел бледное, взволнованное лицо блондинки. Она с тревогой оглянулась вдоль коридора, прежде чем он широко открыл дверь, чтобы впустить ее.

Она поспешила в комнату, принеся с собой холодный воздух откуда-то снаружи. Когда он закрыл за собой дверь, она обвила руками его шею и потянулась, чтобы поцеловать. Он поцеловал ее в лоб и взял ее лицо в ладони, поворачивая его к себе, чтобы посмотреть на нее. “Что, черт возьми, ты сделала со своими волосами?”

Она отстранилась. “О, папа! Это очевидно, не так ли? Если бы я не покрасила волосы, они бы увидели мою белую прядь и поняли бы, что я твоя дочь, в тот момент, когда ты появился ”. Это был единственный симптом Ваарденбурга, который он передал ей.

Он взял ее за руку и подвел к дивану. “Подойди и сядь, Софи, и расскажи мне все об этом. Хочешь выпить?”

Она плюхнулась в мягкие объятия обивки дивана. “О Боже, да! Я мог бы убить что-нибудь с добавлением алкоголя. Я почти не пил с тех пор, как я здесь! Четыре недели, а кажется, что четыре месяца. Чистить окровавленные овощи и мыть полы. Это последний раз, когда я работаю для тебя под прикрытием ”.

Энцо улыбнулся, открывая холодильник и доставая бутылку охлажденного шабли. “Это пойдет тебе на пользу. Ты узнаешь, что такое настоящая работа”.

Софи оглядела номер. “Я вижу, ты действительно предпочитаешь трущобы”. Она смотрела, как он откупоривает бутылку и наполняет один бокал. “Ты что, ничего не пьешь?”

“Только что почистил зубы”.

Она скорчила гримасу. “Да, зубная паста и шабли. На самом деле не подходит, не так ли?” Она взяла у него стакан, и он опустился в кресло напротив.

“Так скажи мне”.

Она пожала плечами и отпила вина. “На самом деле рассказывать особо нечего. Рекомендательное письмо, которое ты получила от своей подруги из школы общественного питания в Суйяке, действительно сработало. Они взяли меня на работу на целых пять недель, не задавая вопросов. Но здесь нечего делать, папа! Ты проводишь большую часть времени за работой, а остальное время сидишь взаперти в крошечной комнате в пристройке для персонала и смотришь дерьмовый телевизор, который выглядит так, словно транслирует снежную бурю. А еда? Можно подумать, что, поскольку ты работаешь на трехзвездочной кухне, ты должен хорошо питаться. Но все наши блюда готовит один из кулинаров. Чертовски ужасно. Нам всем приходится действовать по очереди. Даже мне. Так что можешь себе представить!”

Энцо мог, даже слишком хорошо. Он сморщил нос.

Но Софи не закончила. “И социальная жизнь равна нулю!”

“Ты здесь не для того, чтобы общаться. Ты здесь, чтобы быть моими глазами и ушами за кулисами, узнавать о таких вещах, о которых мне никто никогда не скажет”.

“Хотя я и не знала, что все будет так. Я думала, это будет весело. Продолжайте на следующей неделе!” Она сделала большой глоток из своего бокала.

“Это шабли, Софи. Ты не пьешь его как лимонад”.

“Ты делаешь, если не пил прилично целый месяц”.

Энцо вздохнул. Сейчас Софи было почти двадцать четыре, но иногда было трудно поверить, что ей все еще не исполнилось шестнадцати. “Ты вообще чему-нибудь научилась?”

Она скривила губы в загадочной улыбке и склонила голову набок. “Возможно”.

“Софи!” Энцо терял терпение.

Софи поджала под себя ноги и облокотилась на подлокотник дивана. “Ну что ж… наверное, много сплетен. Люди просто любят болтать”.

Энцо не смог удержаться от улыбки. С того момента, как она начала говорить, он говорил с ней только по-английски. Он знал, что она будет погружена во французский язык и культуру, когда вырастет, но он хотел, чтобы она впитала хотя бы немного своего культурного наследия. И, конечно, английский, который она выучила, был его английским, приправленным шотландскими словами и приправленным мягким шотландским акцентом, как теплый аромат виски летним вечером. “И о чем они там болтали?”

“О, то-то и то-то”. Было ясно, что ей нужно было что-то ему сказать. Что-то, чему она была довольна. Но она не собиралась выпаливать это прямо. “И я понравился су-шефу”.

“О, неужели он?” Это было не то, что Энзо хотел услышать. “Ну, я надеюсь, ты не поощряешь его”.

Она приподняла бровь. “Филипп - симпатичный парень”.

“А как насчет Бертрана?”

“А что насчет него?”

“Ты же не изменяешь ему, не так ли?”

Ее губы капризно надулись. “Я здесь не для того, чтобы выслушивать от тебя лекции об измене”. Она сразу поняла, как причинила ему боль, небрежно, бездумно. И она немедленно смягчилась. “Прости, папа. Я не имела в виду то, что прозвучало”.

Энцо кивнул, но ничего не сказал.

“В любом случае, я никому не изменяю. Просто приятно получать немного внимания, вот и все”. Она снова отхлебнула вина. “Все, кто был здесь, когда Марк Фрейсс был еще жив, действительно любили его. Я имею в виду, никто не скажет о нем плохого слова. Очевидно, он был бесконечно терпелив с артистами сцены. В отличие от его преемника ”.

“Тебе не нравится Жорж Крозес?”

Она пожала плечами. “С ним все в порядке, я полагаю. Немного холодновата рыба. Но он хорош, понимаешь? Все уважают его талант. Похоже, Марк действительно был о нем высокого мнения. Но у него вспыльчивый характер. Иногда он может выйти из себя. И ты не захочешь быть рядом с ним, когда это случится ”.

“А как насчет самого Марка? Какие-нибудь истории, анекдоты, наблюдения?”

Софи улыбнулась. “По-видимому, у него была небольшая страсть к лошадям”.

Энцо нахмурился. “Ты имеешь в виду, что он отправился кататься верхом?”

Софи рассмеялась. “Нет, папа! Не говори глупостей! Я имею в виду, что ему нравилось делать на них ставки. Кажется, он почти каждое утро ездил во Тьере в PMU, чтобы сделать несколько ставок на сегодняшние курсы.”

Энзо задумчиво кивнул. “А Гай? Какой он из себя?”

“Он прекрасный мужчина, папа. Относится ко всем как к члену семьи”.

“А как насчет него и Элизабет? Как ты думаешь, между ними что-нибудь есть?”

Софи удивленно подняла брови. “В романтическом плане, ты имеешь в виду?”

“Или сексуально”.

Она покачала головой. “Я так не думаю. Если и есть, они невероятно хорошо это скрывают. Они больше похожи на брата и сестру. За исключением того, что она намного более отчужденная. Обращается с персоналом как с персоналом. Любит, когда его называют патронессой или мадам Фрейсс. Гай рад, когда все называют его Гаем. Что делают все. За исключением Патрика, конечно. Он в нашей семье уже много лет. Очень старомодный. Но приятный. Она сделала еще один глоток из своего бокала. “Очевидно, Марк заставил всех называть его просто Марком, даже театралов. Что неслыханно. Шеф-повара всегда называют шеф-поваром ”.

“А Жорж?”

“О, он шеф-повар. В этом нет сомнений. Ты бы долго не протянула, если бы называла его Джорджес”.

Энцо задумчиво смотрел на свою дочь, пока она осушала свой бокал. “Так о чем же ты мне еще не рассказала?”

Софи надулась. “О, папа, с тобой совсем не весело. Как ты узнал?”

Энзо рассмеялся. “Софи, ты как открытая книга”.

Она нахмурилась. “Если бы это было так, я бы не смогла работать здесь под прикрытием в течение четырех недель так, чтобы никто не знал”.

Энцо снисходительно улыбнулся. “Нет, ты права. Мне жаль”. Он с нежностью посмотрел на нее. В ней так много от ее матери. Мать, с которой он по-настоящему познакомился только опосредованно, воспитывая ее дочь. “Так в чем же твой маленький секрет?”

“На самом деле довольно открытый секрет”. Но она заговорщически ухмыльнулась, слегка наклонившись вперед, как будто их могли подслушать. “Жена Джорджа, Энн, работает администратором в отеле. Ты, наверное, встретил ее, когда регистрировался.”

Энзо вспомнил стройную, красивую женщину за стойкой администратора. Он бы предположил, что женщине за сорок. Темно-рыжие волосы, строго зачесанные назад с бледного лица, решительные черты, подчеркнутые легким прикосновением макияжа. Ее улыбка была достаточно теплой. Но он помнил также мгновенную тень, которая притупила его, когда она поняла, кто он такой. “Энн”. Он повторил ее имя, как будто пробуя его на размер. Но, по правде говоря, это была техника, которую он использовал, чтобы победить свою плохую память на имена. Однажды повторенный, запоминается навсегда.

“Все, кто был здесь в то время, считают, что у Анны Крозес и Марка Фрейсса был роман”. Софи откинулась на спинку дивана, довольная собой. “Который, если бы вы искали мотив, мог бы послужить достаточным основанием либо для Джорджа, либо для Элизабет”.

Софи осталась еще на полчаса, выпила еще его вина, потчевая его рассказами о своих четырех неделях на кухне, требуя новостей о кагоре, желая знать, видел ли он Бертрана. Но его разум был только наполовину с ней. Если бы это было правдой, что у Анны Крозес и Марка Фрейсса был роман, тогда было бы разумно предположить, что если все остальные знали об этом, то и Элизабет, и Жорж, должно быть, тоже подозревали об этом. Но, хотя мотив был значительным, Энцо всегда старался не придавать ему слишком большого значения. Реальные, неопровержимые улики судебной экспертизы были гораздо более убедительными и часто вели в направлении, противоречащем мотиву. Более того, не менее верно и то, что, хотя все вокруг вас знали, что ваш супруг изменяет, вы сами очень часто были последним, кто узнал об этом. И даже тогда, последним, кто это признал. Подтвердив старую пословицу о том, что нет никого более слепого, чем те, кто не хочет видеть. Тем не менее, это была пища для размышлений.

Софи внезапно вскочила на ноги. “Я лучше пойду”.

Энцо последовал за ней к двери, где она остановилась, повернувшись, чтобы серьезно посмотреть на него. “Ты видел Шарлотту?”

“Это недопустимо, Софи”.

“О, папа...”

“Спокойной ночи”. Он открыл дверь и мягко вытолкнул ее в темноту коридора. Она мгновение колебалась, прежде чем повернуться и легко поцеловать его в щеку. “Ты не можешь просто принять это. У тебя есть права. И он тоже моей крови ”.

Но она ушла прежде, чем он смог ответить, и он увидел, как она спешит прочь по устланному ковром коридору, чтобы быть поглощенной темнотой, а в его голове царила сложная путаница мыслей, которую он успешно сдерживал. До сих пор.

Когда он повернулся, чтобы вернуться в свою комнату, его периферийное зрение уловило слабый намек на движение в противоположном конце коридора. Он стоял неподвижно, с колотящимся сердцем, и вглядывался в темноту, глаза постепенно привыкали к отсутствию света. Но там ничего не было. Никакого движения. Ни звука. Спустя несколько долгих мгновений он начал сомневаться, что вообще что-то видел. Он вернулся в свою комнату и плотно закрыл за собой дверь.

Глава шестая

Солнечный свет порхал по обширному ландшафту, раскинувшемуся под ними, когда облака неслись по небу, разорванному холодным северо-западным ветром. Дождь и низко нависшие тучи предыдущего дня закончились, и с их столика в столовой южного зимнего сада открывался захватывающий дух вид, как будто они смотрели с какой-то скрытой точки обзора в самом небе.

“Сен-Пьер”, - сказала Элизабет, - “это самое близкое, что вы можете получить к небесам, не проходя через врата”. Она улыбнулась. “Так они говорят”.

“Тогда название подходящее”, - сказал Энцо. “Если это действительно место, где пребывает Святой Петр, то мы должны быть у самих ворот”.

Элизабет наклонила голову и отломила кусочек круассана длинными изящными пальцами. “Марк, безусловно, заставил бы тебя поверить в это. Ты знаешь, ему нравилось это место. Он переделал нашу спальню из комнаты, которая когда-то принадлежала его родителям. Он родился в этой комнате. И его дети тоже были зачаты там ”. Блеск в ее глазах немного затуманился. “Он вполне мог бы умереть там, если бы был жив”. И затем ее лицо расплылось в неожиданной улыбке. “Если это не звучит слишком по-ирландски, вы бы сказали, да?" - Спросил я. "Да". - Ответный удар".… "Да".

Энзо ухмыльнулся. “Да”. Он обмакнул круассан в свой крем "Гранде" и уже наполовину поднес его ко рту, пока не понял, что Элизабет наблюдает за ним. Возможно, подумал он, его пристрастие макать круассаны в кофе не совсем соответствует требованиям трехзвездочного ресторана. Но теперь было уже слишком поздно, и его кратковременная пауза позволила кофе размягчить пропитанный кусочек круассана до такой степени, что он отломился и упал обратно в его кофейную чашку, разбрызгивая и пачкая девственно-белую скатерть вокруг него.

Он почувствовал, что краснеет. “Извините”. Он промокнул скатерть салфеткой.

Он подумал, не была ли ее улыбка просто немного покровительственной. “Не волнуйтесь, месье Маклеод, Марк одобрил бы. Он любил взбивать свои круассаны”. Это казалось почти способом подтвердить скромное происхождение ее мужа, одновременно ставя себя на немного более высокий уровень.

Молодая женщина-официантка подошла к столу с новой порцией свежевыжатого апельсинового сока. Она наклонила его над стаканом Элизабет. “Мадам Фрейсс?” Но ла патронесса просто отмахнулась от нее взмахом руки, и официантка немедленно отошла в сторону, чтобы оказаться на той стороне стола, где сидел Энцо. “Monsieur?”

Энцо дружелюбно улыбнулся ей. “Нет, спасибо”.

Девушка поклонилась и осторожно отошла. Энцо взглянул на Элизабет, но вдова теперь смотрела из окна на вид внизу, погруженная в какие-то далекие мысли.

Он сказал: “Во всем, что я читал о вашем муже, постоянно звучат предположения о том, что "Мишлен" собирается лишить его одной из звезд. Марк действительно верил, что это вот-вот произойдет?”

Она повернулась к нему с усталым выражением лица. Это была тема, которая почти наверняка исчерпала себя. “Я не знаю, поверил ли он в это. Но он определенно этого боялся ”. Она отпила дымящийся травяной отвар. “Это кошмар каждого трехзвездочного шеф-повара. Завоевание каждой звезды - это долгий трудный путь крови, пота и разочарований, месье. Ужасной неопределенности в неопределенном мире. Каждая завоеванная звезда - повод для празднования. Когда у вас есть один, вы хотите два. Когда у вас есть два, вы хотите три. Но когда у вас есть три, вам некуда идти, кроме как вниз. Это был постоянный страх Марка, что он потеряет звезду. Это приводило в движение все, что он делал, почти на грани одержимости ”.

“Но откуда взялись эти предположения? Michelin?”

“О, нет. Michelin никогда бы не поступил так нескромно. Это произошло исключительно благодаря средствам массовой информации ”.

“Должно быть, что-то привело к этому”.

Она вздохнула. “Все это было вызвано, по-видимому, единственной злонамеренной статьей, опубликованной одним конкретным парижским кулинарным критиком. Независимый критик, месье Маклеод, который пишет для нескольких наиболее уважаемых парижских изданий, но также имеет свой собственный онлайн-блог. Неприятный человек ”.

“Вы знали его лично?”

“Я этого не делал, нет. Но Марк сделал. Его и нескольких других шеф-поваров, отмеченных звездами Мишлен, часто критиковали в его колонках. Он был и остается яростным критиком системы Мишлен, и ему нравится думать, что он один должен судить о хорошем вкусе во французской кухне ”. Она сделала паузу, какая-то темная мысль тенью пробежала по ее лицу, отражая меняющиеся узоры света и тени в пейзаже за окном. “Между ним и Марком была вражда, которая началась еще в то время, когда он был награжден своей третьей звездой”.

Энцо нахмурился. “Вы сказали мне вчера, мадам Фрейсс, что у вашего мужа не было врага во всем мире”.

Ее улыбка была печальной. “За единственным исключением, возможно, Жан-Луи Грауле. Но Грауле не убивал Марка, месье Маклауд. Он был в Париже в день смерти Марка ”.

Энцо закончил макать остатки круассана в кофе и налил себе новую чашку из кувшина изысканного лиможского фарфора, стоявшего на столе. Он задумчиво отпил из него. “Был ли у Марка биограф?”

“Нет, он этого не делал. Но он несколько раз говорил о написании мемуаров. Автобиографии”.

“Многие люди на его месте наняли бы профессионала, чтобы призрак написал что-то подобное для него”.

“О, только не Марк. Он бы хотел сделать это сам”.

“И он это сделал?”

“Насколько мне известно, нет. В то время я просмотрела все его бумаги и компьютерные диски, но там ничего не было”. Она сделала паузу. “Хотя и странно”.

“Что такое?”

“В последние месяцы у него были проблемы со сном. Я обычно просыпался примерно в два или три часа ночи и обнаруживал, что его половина кровати пуста и холодна. Затем я находил его в его маленьком бюро, склонившимся над компьютером на его столе и что-то стучащим. Он всегда был странно уклончив, когда я спрашивал его об этом. У меня всегда было впечатление, что на самом деле он писал свои мемуары и по какой-то причине не хотел мне говорить. Возможно, это был сюрприз. Именно поэтому я искал их после его смерти. Но, похоже, я был неправ ”.

Энцо задумчиво почесал подбородок и понял, что не побрился в то утро. “Как ты думаешь, что тогда он делал на своем компьютере в предрассветные часы”.

Она покачала головой. “Не имею ни малейшего представления, месье Маклауд”.

Глава седьмая

Кабинет Доминик был небольшим, но необычайно ухоженным. Плакаты о предупреждении преступности, календари, газетные вырезки, официальные документы - все это было прикреплено аккуратными группами к желтовато-кремовым стенам. Ее стол был образцом хорошей организации: подносы для входящих и исходящих сообщений, безупречно чистая промокашка, компьютерный экран, расположенный под углом к стене, и мышь с ковриком и клавиатурой, расположенные рядом в идеальном порядке. Пустая кофейная чашка стояла на картонной подставке. Полированная поверхность самого стола не была испорчена неприглядными кольцами или водяными знаками.

Это было, по-своему, отражением самой Доминик. Маленькая, но почти идеальной формы. Только сейчас, в тесноте ее кабинета, Энцо осознал, насколько она была маленькой. По крайней мере, по сравнению с его шестью футами и двумя дюймами. На улице они оба казались карликами на фоне окружающего пейзажа.

Ее каштановые волосы были собраны в конский хвост сбоку и уложены в складку, прежде чем быть зачесанными назад через голову и закрепленными на месте. Это было выполнено с безукоризненной точностью, что позволяло ей носить шляпу, когда это было необходимо. Энцо задавался вопросом, зачем ей было так беспокоиться, если в ее жизни не было мужчины. Это то, что она сказала ему, не так ли? Что она была одинока. Или он неправильно понял? Он воспроизвел их разговор на холме со вчерашнего дня. Нет. Она сказала ему, что никогда не знала мужчину, который потратил бы на нее столько денег, сколько хватило бы на еду в Chez Fraysse. Но все же его первоначальное впечатление сохранилось, подчеркнутое отсутствием кольца на ее левой руке, и он подумал, не было ли это просто его воображением, что сегодня она попыталась выглядеть более привлекательно.

В отличие от вчерашнего дня, она нанесла немного макияжа. Слегка подкрасила губы румянами и нанесла голубое пятно на веки карих глаз. Этот оттенок цвета каким-то образом выделил ее лицо из заурядности. Воротник ее бледно-голубой блузки был безукоризненно отглажен и открывался над горловиной темно-синего свитера в белую полоску с погонами. Ее черная кобура казалась очень большой, поскольку покоилась на стройных бедрах, а брюки были заправлены в сапоги до щиколоток. Ее глаза были полны обычной теплоты, а щеки слегка порозовели , когда она обошла свой стол, чтобы разложить подборку фотографий, на которые он мог посмотреть.

“Это слепки, которые мы сделали со следов в буроне. Вы можете видеть, насколько мелче протекторы на кроссовках Марка Фрейсса. Все остальные отпечатки, похоже, оставлены либо туристическими ботинками, либо резиновыми ботинками ”.

Она сопоставила фотографии слепков с фотографиями отпечатков, оставленных в грязи.

“Это отпечатки Гая. И Элизабет Фрейсс”. Она провела по их следам кончиком пальца. “Мадам Фрейсс не рискнула заходить далеко внутрь. Это отпечатки Марка. Они повсюду, и вот где они прижались спиной к стене, когда в него стреляли. Но, похоже, борьбы не было ”.

Энцо посмотрел на два неопознанных слепка. “Они оба меньше, чем у Гая или Марка. У братьев Фрейсс были особенно большие ступни?”

“Нет, они оба были средними”.

“Таким образом, один или оба этих неопознанных набора могли быть изготовлены женщиной”.

“Или мужчина с ногами поменьше. Или мальчик. Может быть, подросток. Они всего на один размер меньше”.

Энзо долгое время молча изучал их, прежде чем Доминик потянулась за скрепленным документом из дюжины или более страниц.

“Отчет о вскрытии”, - сказала она. “Вы можете оставить его себе, если хотите. Я сделала копию для вас”.

Энцо поднял взгляд и увидел, что ее большие карие глаза внимательно изучают его, и на мгновение у него внутри все перевернулось. Было удивительно, как взаимное влечение могло быть передано без единого слова. Конечно, всегда можно было неправильно истолковать сигналы. Он улыбнулся. “Я действительно ценю это, Доминик. Спасибо ”. Он пролистал страницы, пока не дошел до описания раны патологоанатомом.

Доминик теснее прижалась к нему, чтобы она могла читать так же, как и он. И он почувствовал отдаленные приступы возбуждения, которые вызывала ее близость. Он заставил себя сосредоточиться.

Центр раны находится в 6,5 сантиметрах от макушки головы, а по средней линии находится круглый дефект диаметром 8 миллиметров, окруженный ссадиной шириной 3 миллиметра. Рана окружена редкими пятнами размером 5 на 4 сантиметра.

“Что вызывает рябь?” Доминик взглянула на него.

“Кусочки пороха попадают на кожу и вызывают ссадины. Чем ближе пистолет, тем плотнее штрихи. Еще около двух футов, или шестидесяти сантиметров, и ничего бы не было.”

“Значит, это было близко”.

“Вероятно, около тридцати сантиметров”. Затем Энцо перешел к описанию выходного отверстия.

Выходное отверстие располагалось в центре в 7 сантиметрах от макушки головы, на 1 сантиметр правее средней линии и имело размер 1,5 сантиметра без признаков истирания, сажи или пятен. Поскольку это было сквозное ранение, из тела не был извлечен ни один снаряд. Снаряд вошел в голову через описанное место, вызвал скошенный внутрь и раздробленный дефект лобной кости, прошел через левое полушарие головного мозга, вызвав широкий геморрагический и разрушенный путь, окруженный ушибом, и вышел из затылочной кости через скошенный наружу костный дефект в описанном месте. Направление полета снаряда было обратным, немного вниз, немного вправо.

“Хммм”. Энцо вдумчиво перечитал это.

“Что?”

“Траектория пули. Тот, кто стреляет в вас, обычно поднимает пистолет на расстоянии вытянутой руки до уровня глаз. Их. То, что пуля прошла немного вниз, указывает на то, что кто-то был выше жертвы ”.

“Или кто-то, стоящий на более высоком уровне”.

“Насколько я помню, интерьер buron был довольно плоским”.

Она кивнула. “Да, это так”.

“К сожалению, однако, в траектории нет ничего убедительного, Доминик. Марк Фрейсс, возможно, съежился, когда поднял руки, чтобы защититься, так что его убийца стрелял немного вниз”.

Он перевернул страницу назад, к предварительному описанию тела в целом.

Доминик вгляделась в отчет. “Что ты сейчас ищешь?”

“Чтобы посмотреть, что патологоанатом говорит о руках”. Почти сразу после того, как он это сказал, он нашел соответствующий отрывок.

“Отдача крови на тыльной стороне ладоней и пальцах”, - сказала Доминик. Она все еще была близко знакома с деталями дела. “На тыльной стороне его ладоней и пальцах были обнаружены брызги крови, вылетающие из входного отверстия, как будто он держал руки лицом к стрелявшему, поднятыми, чтобы защититься”.

Энцо сам прочитал описание патологоанатома. “Вы сказали, фотографии все еще у патологоанатома?”

“Да”.

“Есть ли какой-нибудь шанс приобрести их? Просто для быстрого ознакомления”.

“Конечно. Я спрошу”.

Он сунул отчет о вскрытии в свою сумку. “Кто-нибудь заглядывал в его компьютер?”

“Я полагаю, что кто-то из научной полиции проверил это. Но это так и не было передано на судебно-медицинскую экспертизу”.

“Почему бы и нет?”

Она пожала плечами. “Я не знаю. Думаю, никто не считал это важным. Криминалистика - не моя область знаний, и власть имущие, похоже, думали, что Фрейсс стал просто жертвой случайного преступления. Не в том месте и не в то время ”.

“Вы думаете, его убили из-за телефона и ножа?”

“Лично нет. Это никогда не казалось мне достаточным мотивом. Но тогда некоторым людям, похоже, не нужен мотив для убийства ”. Она засмеялась, немного смущенно. “Не то чтобы я тоже была большим экспертом в этом. Здесь совершается не так уж много убийств”. Она с любопытством посмотрела на него. “Что ты думаешь?”

“Я думаю, шансы на то, что это было случайное убийство, почти равны нулю. Никто не стал бы поджидать на том холме в надежде, что кто-нибудь пройдет мимо с ценностями, которые можно украсть. Марк Фрейсс ходил этим маршрутом каждый день. Все это знали. Значит, кто-то ждал именно его. Хотели они убить его или нет, это другой вопрос. Но они убили его ”. Он присел на край стола Доминик и нашел в ней желающую и внимательную аудиторию. “Факт в том, что восемьдесят процентов жертв убийств знают своего убийцу. Из них шестнадцать процентов связаны со своими убийцами. И у половины из них романтические или социальные отношения с ними. Это то, о чем вы должны очень сильно помнить, когда расследуете убийство ”.

“Я думал, твоя специальность - криминалистика. Улики”.

“Так и есть. Но в отсутствие улик вы должны искать мотив, а затем попытаться соединить их вместе, чтобы прижать вашего убийцу. В этом случае, из-за отсутствия улик или любых других свидетельств обратного, ваше начальство, похоже, очень стремилось списать убийство знаменитости, которое они не смогли раскрыть, на случайное убийство. Такого рода преступления практически невозможно раскрыть. Это позволяет сохранить лицо ”.

“Так ты думаешь, у кого-то была причина хотеть его убить?”

“Или угрожать, или причинить ему вред”.

“У тебя есть какие-нибудь предположения, кто бы это мог быть?”

Энцо улыбнулся и покачал головой. “Нет, я не знаю”.

“Итак, с чего ты начнешь?”

Энцо задумчиво посмотрел из окна через площадь на виднеющуюся внизу долину с балюстрады. “В своем компьютере”.

Глава восьмая

Он не был вполне уверен, почему ему не хотелось просить у Элизабет разрешения изучить компьютер ее покойного мужа. Но где-то на задворках его сознания таился страх, что, возможно, она может отказать ему, и в этом случае ценное направление расследования будет навсегда закрыто. Почему он думал, что это хотя бы отдаленно возможно, что она может это сделать, ему было неясно. Но он не хотел рисковать.

И поэтому, когда он вернулся в отель, он убедился, что Гай и Элизабет были внизу, прежде чем он направился, якобы, в свой номер. Обслуживающий персонал был во всех номерах, заправлял кровати, убирал ванные. В коридорах стояли тележки для обслуживания, из нескольких открытых дверей доносился звук пылесосов. Он проскользнул мимо своих комнат, кивнув даме средних лет в зелено-белом, которая доставала из тележки рулоны туалетной бумаги, чтобы пополнить запасы в одной из ванных комнат, и когда она вернулась в комнату, он повернул ручку на двери кабинета Гая, чтобы быстро проскользнуть внутрь.

Он закрыл за собой дверь и несколько мгновений стоял, прислонившись к ней спиной, пытаясь выровнять дыхание. Ему пришло в голову, насколько это было нелепо. Почему он просто не спросил ее? Тем не менее, сейчас он был здесь. Он быстро подошел к комоду и поднял крышку. MacBook Pro стоял там, где он видел его в последний раз, и он поднял крышку, чтобы нажать кнопку включения. Громко прозвучал сигнал запуска, и он напрягся, нервно ожидая, пока программа загрузится. Когда, в конце концов, рабочий стол загрузился на экран, он сел, чтобы посмотреть на него и подвести итоги.

Первое, что он проверил, было подключение к аэропорту, и он был рад увидеть, что компьютер все еще был подключен по беспроводной сети к системе Wi-Fi отеля. Итак, он был онлайн.

В док-станции в нижней части экрана он выбрал почтовую программу и нажал на нее для загрузки. Окно входящих, как он и ожидал, было пустым. Он проверил наличие отправленной почты. Тоже пусто. Затем прокрутил длинный список папок в левом окне. Полный архив всех электронных писем Марка Фрейсса, отправленных и полученных. Было странное чувство похоти при просмотре личной переписки мертвеца, но у Энцо не было времени зацикливаться на этом. Он просмотрел названия папок. Многие из них были просто именами людей. Jacques, Paul, Michel, Pierre. Другие каталогизировали счета и накладные, переписка с Amazon. fr, переписка между Фрейссом и дизайнером его веб-сайта. Там были папки, заполненные электронными письмами, которые передавались туда и обратно между шеф-поваром и его различными поставщиками. Затем один под названием "РЕЦЕПТЫ", из-за которого курсор прокрутки Энцо остановился. Действительно ли трехзвездочный шеф-повар Мишлен обменивался электронными письмами с другими о рецептах? Он нажал, чтобы открыть его. По-видимому, так и было. Они были разделены на папки: Boeuf, Agneau, Lapin, Cheval, Porc… Курсор Энзо заколебался и завис над папкой под названием Cheval. Почему-то казалось немыслимым, что в трехзвездочном ресторане клиентам когда-либо подадут конину. Он открыл папку. Информация в верхней части почтового ящика сообщила ему, что в нем содержалось почти 600 сообщений. Все они были отправлены на один адрес: ransou. жан@wanadoo. fr. Ни одно из них не было получено в ответ. Энзо дважды щелкнул, чтобы открыть один, и был озадачен, увидев серию явно случайных букв и цифр:

PV: 18/12: 3e: 14: 150; 7e: 4: 130; 9e: 5,9,10: 200

D: 1re: 3,7,15: 125; 4e: 13: 175; 12e: 2,5,12: 150

L: 6e: 11: 200; 8e: 10: 125; 9e: 1,7,8: 150

Там не было ни имени, ни подписи. Энзо непонимающе уставился на письмо, затем проверил дату отправки электронного письма. 18 декабря 2002 года. Итак, 18/12 было датой. Он проверил время, в которое было отправлено электронное письмо. 2:14 ночи. Он открыл следующее письмо. Снова то же самое.

МБ: 19/12: 2e: 9: 175; 5e: 3,6,9: 150; 6e: 16: 200…

Это отправлено 19 декабря в 2: 53 ночи. Энцо нахмурился. Это были не рецепты приготовления конины. Он быстро открыл несколько рецептов подряд, все они были заполнены одним и тем же таинственным кодом. Он понятия не имел, что означали буквы. PV, D, L, MB, но в потоке информации, загружаемой в его мозг, начала формироваться другая мысль.

Он быстро проверил, чтобы убедиться, что компьютер все еще подключен к принтеру. Так и было. Он включил принтер и поморщился от шума, который он издавал при запуске, молясь, чтобы им все еще пользовались и чтобы чернила не высохли полностью. Он выбрал наугад два электронных письма от Cheval и выбрал Печать. Старый струйный принтер зажужжал, загремел и выдал две распечатки, выцветшие, но разборчивые. Он сложил их вместе и сунул в карман пиджака, затем вернулся к компьютеру.

Ему казалось, что он находился в кабинете мертвеца уже необычайно долго, хотя на самом деле прошло не более нескольких минут. Он продолжал. Быстро прокрутившись по рабочему столу Finder, он нажал на домашнюю папку, которая называлась frayssemarc. В верхней части столбца папок была одна с названием Documents. Он открыл ее. Он был заполнен вложенными папками, заголовки которых, казалось, указывали на списки рецептов и ингредиентов. Открытие всего лишь нескольких из них подтвердило подозрения Энцо. Так вот, похоже, где Марк Фрейсс на самом деле хранил свои кулинарные секреты. Он прекратил прокручивать один, в середине списка. Он был озаглавлен просто: Moi. Me. Он открыл его. Внутри был единственный документ под названием moi. dssr. Энзо понятия не имел, что это такое. Он дважды щелкнул по нему и увидел, что на доке открывается программа под названием Досье. Документ moi. затем dssr появился на экране в виде пустой панели, содержащей одно большое окно и одно узкое в левой части, озаглавленное Title, и 0 записей. Выдвижная панель слева от нее содержала единственный значок под названием "Незарегистрированные записи". Энцо почувствовал волну разочарования. Казалось, что документ был пуст.

Инстинктивно он переместил курсор, чтобы щелкнуть по незаполненным записям, и внезапно в узком окне появился документ под названием Moi, а в большом рядом с ним - значок навесного замка. Заперто. Взгляд Энзо метнулся к верхней части документа и панели инструментов, где он заметил тот же значок замка. Он щелкнул по нему, и появилось окно с запросом пароля. Энцо сделал глубокий, прерывистый вдох и взглянул на часы. Он, должно быть, был здесь уже минут десять. Никто не знал, где в отеле могут находиться Гай или Элизабет, и одному Богу известно, сколько времени может потребоваться, чтобы взломать пароль Фрейссе.

Он провел мышкой по промокашке, и его курсор переместился к док-станции, где он выбрал и открыл веб-браузер Safari. Когда его окно заполнило экран домашней страницей Марка Фрейсса, он выбрал Google на панели инструментов и ввел в поиск: наиболее распространенные компьютерные пароли.

В течение нескольких секунд на его экране появилось более тридцати трех миллионов ссылок на сайты по этой теме. Он выбрал верхнюю, которая привела его к журнальной статье, в которой перечислялись десять наиболее часто используемых паролей. Он удивленно поднял брови. Неужели люди действительно были такими глупыми? Пароль номер один был password. Затем шел 123456, за которым следовал qwerty, который на французской клавиатуре был бы azerty. Скорее с надеждой, чем ожидая, Энцо начал пробовать их, одну за другой. Некоторые казались удивительными, как monkey или blink182, или идиотскими, как abc123 или letmein, но ни один из них не сработал. Он не был удивлен.

Он закрыл глаза, его разум лихорадочно переворачивался. Он знал, что некоторые люди использовали имена своих детей, но он понятия не имел, как звали детей Марка и Элизабет. Он попробовал Элизабет, но безуспешно. Затем имя и отчество Марка отдельно, за которыми следует его дата рождения. Ничего. Он вздохнул и в отчаянии откинулся на спинку стула и обнаружил, что его глаза блуждают по каракулям на промокашке Фрейсса. Они остановились на цитате из Сартра "Традиция природы и опыта". Как и в случае с письмами "Младший", Фрейсс снова и снова повторял инициал буквы каждого слова в цитате, так что они выделялись довольно заметно. Он ни на секунду не поверил, что Фрейсс сделал это сознательно, скорее подсознательно, возможно, во время телефонного разговора. Но вместе эти начальные буквы образовали аббревиатуру lnpelt. Это был серьезно рискованный шаг, но Энцо вернулся к клавиатуре, ввел буквы в окно пароля и нажал клавишу возврата. Большое пустое окно справа немедленно заполнилось текстом, а полоса прокрутки показала, что его было много.

Но у Энзо не было времени просмотреть даже несколько предложений. Он услышал, как из гостиной открылась дверь в соседнюю спальню, и его сердце с бешеной скоростью подскочило к горлу. В спальне кто-то был. Возможно, просто горничная. Но в равной степени возможно, что это могла быть Элизабет. Что делать?

Так быстро, как только мог, он повторно ввел пароль, что ему пришлось сделать дважды, прежде чем документ был заблокирован. Затем он закрыл его. Он нащупал в кармане куртки карту памяти, которую всегда носил с собой, и подключил ее к разъему USB. Когда появился ее значок, он перетащил на нее документ, и он начал копировать. Невыносимо медленно. Он слышал, как неизвестный человек передвигается в соседней комнате. “Давай, давай!” - пробормотал он себе под нос, сквозь стиснутые зубы. Он перестал дышать, когда индикатор выполнения болезненно, протяжно переместился слева направо, прежде чем, наконец, перенос был завершен, и он втянул воздух обратно в легкие. Он извлек значок и вытащил карту памяти из гнезда, засовывая ее в карман и поднимаясь на ноги, когда дверь из спальни распахнулась.

Он обернулся, надеясь увидеть служанку. Но там стояла Элизабет, ее правая ладонь была прижата к груди. Казалось, она была поражена, даже шокирована, обнаружив его здесь. “Месье Маклауд!”

Энцо изо всех сил старался казаться расслабленным. “Просто взглянул на компьютер вашего мужа, мадам Фрейсс. Я не думал, что вы будете возражать”.

“Ты напугал меня. Персонал никогда сюда не заходит. Поэтому, когда я услышал движение, я подумал, что, возможно, к нам пришел незваный гость”.

Энцо застенчиво ухмыльнулся. “Только я”.

“В приличном обществе принято, месье Маклеод, спрашивать разрешения на просмотр личных вещей. Даже у покойного”.

В ее голосе безошибочно угадывался сдерживаемый гнев.

“Мои извинения, мадам. Поскольку вы провели меня сюда вчера, я не чувствовал, что вторгаюсь в частную жизнь. И я не хотел вас беспокоить”.

“Что ж, у вас есть. Мне нечего скрывать от вас, месье Маклеод, и я счастлив показать вам все, что вы хотите увидеть. Но я хотел бы, чтобы меня спросили”.

Энцо сокрушенно кивнул. “Я ценю это, мадам. Еще раз приношу свои извинения, если я расстроил или напугал вас”. Он взглянул на компьютер. “Мне выключить его?”

“Нет, все в порядке”.

Они постояли мгновение в неловком молчании. Затем Энцо выдавил из себя улыбку. “Что ж. Тогда я оставлю тебя в покое”. Он повернулся к двери.

“Месье Маклауд?”

Он остановился и повернулся, дверь была приоткрыта. “Да?”

“Ты что-нибудь нашел?”

Он нахмурился.

“На компьютере?”

“О... Нет. Ничего сколько-нибудь существенного”. Но он знал, что в тот момент, когда он уйдет, она сможет точно отследить, где он был, проверив меню "Последние пункты". Он задавался вопросом, почему он не хотел спрашивать ее об электронных письмах или рассказывать ей о заблокированном документе. Но инстинкт и опыт подсказывали ему, что общая информация может быть скомпрометирована. “Увидимся позже”.

И когда он вышел в коридор, закрыв за собой дверь, он выдохнул с глубоким облегчением.

Глава девятая

Ноутбук Энзо стоял открытым на кофейном столике, в то время как сам он присел на краешек дивана в ожидании МВД. файл dssr для переноса с его карты памяти на жесткий диск. Софи свернулась калачиком рядом с ним, одна рука лениво лежала у него на плече, наблюдая за медленным ходом передачи. Было уже больше одиннадцати, и она прокралась прямо в его комнату после вечерней службы.

“Разве по тебе не будут скучать?” он спросил ее.

“Не-а. Все слишком устали, чтобы беспокоиться о светской жизни в конце дня. И единственный, кто может заметить, что меня нет в моей комнате, - это Филипп ”.

“Кто такой Филипп?”

“Су-шеф. Я же говорил тебе!”

“О. Парень, который запал на тебя?”

“Да”.

“Так как же он узнает, что тебя нет в твоей комнате?”

“О, папа, перестань быть таким подозрительным”. Она глубоко вздохнула от негодования. “Он довольно часто заходит послушать музыку и поболтать”.

“И это все?”

“Вот и все”. Затем она вздохнула. “В любом случае, в последнее время я играю в недотрогу, так что он не удивится, если я не отвечу, когда он постучит в дверь”.

Наконец передача файла завершилась, и он дважды щелкнул по нему. Появилось сообщение, информирующее его о том, что у него нет никакого программного обеспечения, которое могло бы его открыть.

Софи прищурилась на экран. “Так что ты собираешься делать?”

“Посмотрим, смогу ли я отследить программное обеспечение и загрузить его”.

Она высвободилась и положила компьютер себе на колени. “Как он называется? Я найду его для тебя”.

“Это называется досье”.

“Нет проблем”.

Он наблюдал, как она сосредоточилась на экране, широко раскрыв глаза и уставившись в браузер, стуча по клавиатуре в поисках программного обеспечения. Она была красивой молодой женщиной. Даже усталый, и смытый в конце дня, и без следа макияжа. Она унаследовала тонкие, волевые черты лица своей матери и темные волосы отца с ваарденбургской прядью, хотя сейчас их скрывает светлый оттенок. Он вспомнил, как в те первые недели после смерти ее матери, когда она была всего лишь мокрым, розовым, покрытым коркой свертком, он испытывал к ней такую неприязнь. Как будто каким-то образом Софи была виновата в том, что ее мать умерла при ее рождении. Теперь ему было трудно поверить, что он питал такие чувства. Конечно, они прошли. И он стал воспринимать ее как подарок Паскаль ему, маленькую частичку ее, которая будет жить в ее дочери. И, возможно, также в детях Софи, если они у нее когда-либо были.

“Что?” Вопрос Софи поразил его. Ее глаза не отрывались от экрана.

“Что ты имеешь в виду?”

“Я чувствую на себе твой взгляд”.

Он улыбнулся. Она была такой неотъемлемой частью его. “Я люблю тебя, Софи”.

Ее глаза оторвались от экрана, и он увидел, как они увлажнились, когда она встретилась с ним взглядом. “Я тоже люблю тебя, папа”. И она внезапно протянула руку и коснулась его лица. Он почувствовал, как ее пальцы легко пробежались по его щетине. “Ты когда-нибудь видишь Кирсти в эти дни?”

Он почувствовал, что напрягся. “Иногда. Когда я в Париже”.

“Она все еще с Роджером?”

Он кивнул. “Значит, ты не поддерживаешь с ней связь?”

Она пожала плечами. “Нет смысла. Поскольку мы больше не сестры”.

Откровение о том, что его дочь от первого брака, в конце концов, была не его дочерью, а плодом мимолетной интрижки между его женой и лучшим другом, стало сокрушительным ударом для Энцо. Софи встретила это почти радостно. Кирсти больше не была ее сводной сестрой. Ей больше не нужно было ни с кем делить своего отца.

“Мне нужна твоя кредитная карточка”.

“Что?”

“Ваша кредитная карта. Для оплаты загрузки”.

“Значит, ты нашел это?”

“Понадобилась бы мне ваша карточка, если бы я этого не сделал”.

Ее логика была безупречна. Раздражающе, но он слышал в ней себя. Они были очень, очень, слишком похожи. Он потянулся к своей сумке, достал бумажник и протянул визитку.

“Просто прочти это мне вслух”.

“Где ты научилась так чертовски командовать, девочка?”

“Ты, папа. Читай!”

Он вздохнул и зачитал данные своей карточки, пока она вводила их в компьютер.

Она размашисто нажала клавишу возврата. “ Et voila!” Она лучезарно улыбнулась ему. “Загрузка сейчас”. Загрузка заняла несколько минут, а затем Софи установила его, прежде чем передать ноутбук обратно отцу. Она прижалась к нему поближе, чтобы посмотреть на экран, когда он открыл moi. dssr и ввел пароль Марка Фрейсса, чтобы разблокировать документ. “Что это?”

“Подожди...” Энцо просмотрел первые несколько строк, затем быстро пролистал несколько тысяч слов текста, иногда останавливаясь, прокручивая назад, затем снова вперед. “Элизабет была права”, - сказал он наконец. “Марк Фрейсс писал мемуары”.

“Ты имеешь в виду что-то вроде автобиографии?”

“Вроде того, я думаю. Хотя на самом деле это просто выглядит как заметки и анекдоты. Как будто он собирался с мыслями, прежде чем перейти, так сказать, к сути”.

Софи ухмыльнулась. “Как сделал бы шеф-повар”.

Энзо прокрутил назад, к началу документа, к дате и месту, где для Марка Фрейсса все это началось. И голос молодого Марка сквозь годы донесся до Энцо и Софи так ясно, как если бы он был там, в комнате, вместе с ними.

Глава десятая

Клермон-Ферран, 1972

Мне только что исполнилось семнадцать, и я не очень хорошо учился в школе. Я так и не получил степень бакалавра. По правде говоря, я не видел в этом смысла. Я собиралась работать на кухне в отеле auberge. Все это знали. Мама, папа, Гай. Так зачем мне нужно было знать об алгебре и географии? Какая возможная причина была для изучения истории. Это было в прошлом, ушло в прошлое. Имело значение только будущее. И прямо сейчас я знал, каким будет мое будущее. Это было пойти по стопам моего брата. Шаги, которые приведут меня прямо на кухню "Братьев Бланк", где, как надеялся папа, я научусь содержать его в старости.

Я не хотел идти. Гай проучился там год, и я наслушался достаточно его историй, чтобы понять, что, как бы сильно я ни ненавидел школу, я буду ненавидеть Жака и Роже Блана намного больше.

В июле занятия в школе прекратились, и я провел лето, работая в буланжери во Тьере, топчась на месте, пока в октябре не уеду в Клермон-Ферран. Перспектива вытаскивать себя из постели в три часа утра каждое лето на протяжении всего того лета, чтобы работать в удушающей, наполненной мукой жаре пекарни, вселяла в меня ужас. В любом случае, мне это нравилось. Мне нравилось быть на ногах и работать, пока все остальное человечество спало. Почему-то казалось, что я унаследовал весь мир и обладал всем этим в своем распоряжении. Буланже был сварливым старым ублюдком для большинства людей. Когда я говорю "старый", он просто казался мне старым. Вероятно, ему было чуть за сорок. Но у него никогда не нашлось для меня грубого слова. Он мог видеть, что я люблю свою работу, мне нравилось быть там, и я чертовски усердно работал для него.

Я также обожал тот факт, что, когда все остальные работали днем, я был свободен как птица. Свободно взбирался на холмы и бродил по плато. Казалось, впервые в жизни я был свободен. Обучение в Клермоне было единственным облачком на моем горизонте. В начале лета казалось, что до этого еще целая жизнь. Но по мере того, как проходили недели, начало темнеть, и становилось все ближе.

Впервые в жизни у меня в кармане были деньги. Деньги, заработанные в поте лица моим собственным трудом, даже если я отдавал большую их часть своим родителям, чтобы платить за свое содержание. Конечно, я также помогала маме на кухне во время обеда и вечерней службы, но в восемь я была в постели. И я спала так, как никогда не спала ни до, ни после.

Сейчас, когда я оглядываюсь на то время, мне кажется странным. Но факт был в том, что на самом деле я не хотел быть шеф-поваром. Долгие часы отупляющей работы в тесноте и вызывающей клаустрофобию жаре ресторанной кухни - это то, о чем я уже знал. И это было не то, как я хотел провести остаток своих дней. Но когда тебе семнадцать, и у тебя нет квалификации или амбиций, жизнь тянется вперед, как тюремный срок. И ты делаешь то, что должен. Ты делаешь то, что знаешь.

Тогда я, конечно, этого не осознавал, но тираны-близнецы Жак и Роже Бланк, хотя я и возненавидел их, были теми, кто дал мне навыки и мотивацию быть тем, кем я являюсь сегодня.

Я хорошо помню день, когда я ушел из дома. Был конец октября. Погода изменилась, и равноденственные порывы ветра уже оборвали листья с деревьев. На плато опустились тучи, и мелкий проливной дождь окрасил все в черный цвет. Казалось, все это давило на меня, как давящий груз, и отражало цвет моего настроения. Папа купил мне все, что могло понадобиться для моего пребывания в Клермоне. На моей кровати были разложены две белые поварские блузки, две пары серо-белых клетчатых брюк и две пары резиновых сабо. И на этом все. Моя униформа на следующие три года, униформа, на которой будут пятна от пота, приготовления пищи и перевозки угля, и которую будут стирать и отстирывать, пока она не станет почти изношенной.

Я помню, как смотрел на эти вещи и открытый чемодан на кровати рядом с ними. Я помню, как оглядывал комнату, в которой я прожил всю свою жизнь до этого. Стены, которые были свидетелями шрамов моего детства, стены, которые видели все мои слезы и радости, мои боли взросления, мои первые неуклюжие попытки мастурбации. И эти стены были свидетелями последних слез, которые я когда-либо пролью в них.

Тогда я посмотрела из окна на вид, который всегда считала само собой разумеющимся, и поняла, что на самом деле не хочу уезжать.

Папа отвез меня в Клермон-Ферран на своем старом Катре L. Мне было семнадцать лет, и я никогда не был в городе. Для меня это было чудо. Все эти здания, которые возвышались над тобой, отбрасывая свой мрак на промокшие под дождем улицы. Движение и трамваи, и все эти люди. Я никогда не видел столько людей. Это дало мне взгляд на мою жизнь, которого у меня никогда раньше не было, и заставило меня почувствовать себя маленькой и ужасно незначительной. Моим миром были гостиница, моя школа, мои родители, мой брат. Внезапно все это показалось совсем пустяком.

Я помню, как проезжал мимо завода Michelin по дороге в город. Огромный, прокуренный промышленный комплекс выпускал шины, которые оборачивались колесами Франции. Конечно, я слышал о путеводителе Мишлен, но тогда я понятия не имел, как эти два слова и звезды, которые сопровождали их, повлияют на мою жизнь.

"Золотой лев" стоял на узкой улочке рядом с большой площадью Жода. Театр, кафедральный собор и синагога находились неподалеку, так что расположение было удачным. Здание, построенное в девятнадцатом веке, высотой в пять этажей, десятилетиями обеспечивало питанием и жильем VRP, представителей voyageur placiers, или коммивояжеров, которые разъезжали на автомобилях вдоль и поперек этой огромной страны, продавая свои товары. Но братья Бланк изменили все это, вернув из своего ученичества мастерство французской кухни, приобретенное у тогдашнего бесспорного знатока этого искусства Фернана Пойнта в его отеле-ресторане La Pyramide на берегу Роны.

Они преобразили заведение своих родителей, завоевав сначала одну звезду, затем две всего за пять лет. И большая часть полученной прибыли была вложена обратно в здание, чтобы поднять его на совершенно другой уровень. Его клиентура больше состояла не из болтающих ВРП в их поношенных костюмах, а из бизнесменов, успешных коммерсантов, политиков, некоторые из которых теперь приезжали из Парижа только для того, чтобы поесть и быть замеченными там.

В первый и последний раз в своей жизни я вошел через парадную дверь "Золотого льва". Месье и мадам Бланк приветствовали моего отца как давно потерянного друга, одного из своих старейших и самых любимых клиентов с тех с теплотой вспоминаемых неформальных дней, когда обедали рабочие. Затем папа поцеловал меня в обе щеки, вручил мне мой чемодан и ушел.

Когда он ушел, меня отвели на кухню и представили Жаку и Роджеру. Они оба были крупными мужчинами. Высокие, тучные и совершенно устрашающие. Роджер щеголял классическими французскими усами, которые вились кверху над каждой щекой. У Жака было большое, румяное, чисто выбритое круглое лицо, на котором, казалось, застыло постоянное хмурое выражение. Каждый по очереди сжимал мою руку в своей, наблюдая за галереей молчаливых учеников, наслаждающихся приходом нового мальчика, на которого они могли переложить самую неприятную из своих задач. Среди них, конечно же, был Гай, и он едва мог скрыть свое ликование.

“Твой брат может ввести тебя в курс дела и отвести в твою комнату”, - сказал Жак.

Как оказалось, “веревки” состояли из ответственности за огромную чугунную угольную плиту, которая питала кухню, нагревала духовки и доводила грили и конфорки до обжигающих температур. Это означало сгребать уголь из подвала под кухней в ведра и поднимать его наверх, чтобы печь хорошо топилась. Это также означало выгребание золы со вчерашнего вечера, установку и разжигание топки, чтобы к приходу поваров в половине девятого плита нагрелась до нужной температуры - задачу, которую мне приходилось выполнять дважды в день, на обед и ужин.

Я также должен был отвечать раз в две недели за очистку топки от черных маслянистых отложений сажи, оставшихся под конфорками, над которыми братья Блан творили свою кулинарную магию. И для этого у меня не было бы ничего, кроме проволочной щетки. Гай занимался этим в течение последнего года и был только рад передать это мне.

Он показал мне мусорные баки, которые я должен был опорожнить, и с огромным удовольствием рассказал мне, как я должен был бы каждый вечер чистить, мыть и сушить каждую столешницу и поверхность плиты на кухне. И да поможет мне Бог, если на следующий день Жак или Роджер найдут на них пятнышко грязи.

И вот я думал, что собирался научиться готовить!

Как выяснилось, я должен был делить комнату на чердаке со своим братом. Маленькая, темная, сырая комната наверху, в Богах, с крошечным окном, из которого можно было видеть только шпили-близнецы собора Парижской Богоматери. Вы могли подумать, что присутствие моего брата в компании смягчило бы переживания. Но Гай не мог беспокоиться о своем младшем брате. Он был бесцеремонен, почти жесток. Общался со всеми другими учениками. И я чувствовал себя изолированным и отчаянно одиноким.

В тот вечер, показав мне нашу комнату, он и остальные ушли, чтобы собраться в одной из других спален и поиграть в карты. Я спросила, могу ли я присоединиться к ним. Но Гай только рассмеялся и сказал, что ни у кого не будет времени на такого ребенка, как я. Они играли на деньги, а я был слишком молод. Он оставил меня сидеть на краю моей кровати, мрачно уставившись в темноту снаружи. Дождь барабанил в окно, и ветер, казалось, свистел в каждой щели и шифере на крыше. Не думаю, что я когда-либо чувствовал себя таким одиноким.

Я плакал, покидая дом. И я плакал снова сейчас. Слезы одиночества и страдания. И я откинула ледяные простыни с неумолимой кровати, на которой мне предстояло спать следующие три года, чтобы выплакаться досуха, чтобы мой брат не услышал моих рыданий, когда, наконец, ляжет спать. И тогда я понял, что мой матрас намок. Промокший от холодной воды, налитой из стаканов шаловливыми руками. Я выругался вслух. И я мог слышать сдавленное хихиканье учеников в коридоре снаружи.

Глава одиннадцатая

“Боже мой, папа, это так печально. Это было отвратительно со стороны Гая. Можно подумать, он хотел присматривать за своим младшим братом”.

Энцо задумчиво оторвал взгляд от ноутбука и переложил его с колен обратно на кофейный столик. “Дети могут быть жестокими”, - сказал он. “Иногда, когда ты молод, ты поддаешься этой внутренней жестокости. Ты делаешь и говоришь то, чего никогда бы не сделал, став взрослым”.

Он почувствовал на себе ее взгляд. “Это звучит как голос опыта, говорящий”.

Его улыбка была натянутой и немного грустной. “О, я хорошо сопереживал Марку. Но Гай был не так уж плох, на самом деле. Просто немного бесчувственный и играет на публику перед своими товарищами-учениками. Думаю, у меня был опыт и похуже ”.

“Когда?” Он услышал удивление в ее голосе и пожалел, что заговорил.

“Это не имеет значения. Это было очень давно”.

Она усмехнулась. “Ну, если бы ты был просто ребенком, тогда, должно быть, так и было”.

Он повернулся, чтобы посмотреть на нее, и предостерегающе поднял бровь. “Будьте осторожны, юная леди”.

“И у тебя нет брата”.

Последовала кратковременная пауза, прежде чем Энзо отвернулся и снова поставил компьютер на колени. “В любом случае, мне потребуется некоторое время, чтобы разобраться во всем этом”.

Он почувствовал, как Софи тянет его за руку. “Папа?”

“Забудь об этом, Софи”.

Но она не собиралась этого делать. Она схватила его голову обеими руками и повернула к себе. “Ты хочешь сказать, что у тебя есть брат?” Теперь в ее голосе звучало недоверие.

Он едва мог встретиться с ней взглядом. Он был таким плохим лжецом. “Я тебе ничего не говорю”.

“Будь ты проклят, папа!” Она заставила его посмотреть на нее. “Я не могу поверить, что мне двадцать четыре года, и только сейчас я узнаю, что у меня есть дядя”.

Энзо отдернул голову. “Все не так. На самом деле он не мой брат. Он никогда им не был”.

Она схватила его за плечи и почти встряхнула. Он почувствовал силу ее негодования в хватке ее рук. “Господи Иисусе, папа! Я имею право знать”.

Он ответил гневом. “Нет, ты этого не делаешь! У тебя нет прав в моей жизни”.

“Конечно, хочу. Если у тебя есть в моем, то у меня есть в твоем”. Она тяжело дышала. “Скажи мне, папа! Скажи мне!”

Он задохнулся от разочарования и поставил компьютер обратно на стол, вставая и отходя к окну. Он засунул руки в карманы. “Жаль, что я не держал свой длинный рот на замке”.

“Почему?”

“Потому что это больно, Софи, вот почему. Потому что иногда ты просто упаковываешь вещи в маленькие коробочки и запихиваешь их в самые темные уголки своего разума, чтобы, копаясь в своем прошлом, даже не видеть их ”.

Последовало долгое молчание, затем она сказала тихим голосом: “Я хочу знать”.

Энцо уставился в пол, затем в темноту за стеклом. Но он знал об отражении Софи в нем, все еще свернувшейся калачиком на диване и наблюдающей за ним. “Мой отец был женат до того, как встретил мою мать. У него был сын Джек. Когда его жена умерла, ему пришлось воспитывать его одному. Немного похоже на меня с тобой. Джеку было пять, когда папа женился на моей маме, и семь, когда родилась я. Я не разговаривала с ним тридцать лет. С тех пор, как похоронили папу.”

“Почему?”

“Это долгая история, Софи, и я действительно не уверен, что хочу об этом говорить”.

Он услышал разочарование в ее дыхании. “Тогда скажи мне, что он сделал, это было хуже, чем Гай с Марком”.

“О, там было много всего”.

“Но ты думал об одном конкретном, не так ли?”

Он снова сосредоточился на ее отражении в окне. “Черт бы тебя побрал, Софи! Ты не сдаешься, не так ли?”

“Нет”. Ее тон был упрямо вызывающим. “Так скажи мне”.

Он отвернулся от окна, чтобы впервые встретиться с ней взглядом, и понял, что больше нет смысла избегать этого. В неосторожный момент он выпустил джинна из бутылки, и теперь не было никакой возможности загнать его обратно. Он мог бы пнуть себя. Почти сорок лет он держал эти мысли при себе. Никто не знал о Джеке. Ни его первая жена, ни Керсти. Только Саймон, друг его детства и наперсник, знал о существовании Джека. Но Саймон предал его, став отцом дочери, которую он считал своей. И итак, Саймона тоже упаковали и отправили в самые темные уголки его сознания, чтобы он затерялся среди трясины других нежелательных воспоминаний.

Было странно, насколько сильно он отождествлял себя с Марком Фрейссом. Покидая дом, безопасность всего, что он знал, начиная обучение в незнакомом месте среди незнакомцев, где его злейшим врагом была его собственная кровь. Эмоции были те же, хотя обстоятельства совершенно другие.

Его мысли перенесли его в детство среди разрушающихся викторианских многоквартирных домов в ист-Энде Глазго, промышленного центра его родной Шотландии, крошечной страны, которая на протяжении стольких веков боролась за сохранение своей независимости против военного и культурного господства англичан. Воспоминания о тех обшарпанных зданиях из красного песчаника его ранних лет были все еще очень живы для него. Маклауды не были богатой семьей, вот почему они жили в ист-энде города. Преобладающий ветер дул с запада, поэтому всю грязь из заводских труб относило на восток. В те дни здания были черными от нее.

Проницательный взгляд Софи вернул его в настоящее.

“Твой дедушка был сварщиком на верфи. Он был честным трудолюбивым человеком, который всегда старался сделать все возможное только для своей семьи. Бог знает, как он выжил за годы между смертью его жены и встречей с моей мамой. Тогда у отца-одиночки не было поддержки. Я думаю, что моя бабушка была единственной, кто мог ему помочь ”.

Он пересек комнату и присел на краешек кресла, наклонившись вперед, опираясь на бедра, уставившись в пол, как будто это могло пролить свет на его прошлое. Казалось странным говорить о его семье после всех этих лет.

“Семья моей мамы владела кафе. В то время в Глазго было много итальянцев. Я думаю, что многие из них были интернированы во время войны и остались после. В любом случае, все они, похоже, открывали кафе или рестораны. Кафе назывались "Тэлли", и никто не готовил мороженое так, как итальянцы. Моя мама работала в кафе, мой отец - на верфи, и вдвоем они зарабатывали достаточно, чтобы вести достаточно комфортную жизнь. В те дни не существовало такого понятия, как кредит. Во всяком случае, не для таких, как мы. Ты купил то, что мог себе позволить, на те деньги, которые у тебя были. Но я никогда не помню, чтобы обходился без него. Ни я, ни Джек. Они были хорошими людьми, твои бабушка и дедушка ”.

Он поднял глаза и обнаружил, что она пристально наблюдает за ним, перенесенная сквозь годы к наследию, о котором он никогда не говорил, к месту и времени, в которых были посеяны семена ее собственного будущего.

“Дело в том, что мой отец был амбициозен. Они оба были амбициозны. Но не для себя. Для нас. Для меня и Джека. Они оба считали своей целью в жизни создать для нас жизнь лучше, чем когда-либо была у них самих. И это означало образование. Мой отец был одержим идеей, что единственный способ выбраться из нищеты - это учиться. Итак, мы вели скромное существование, и каждый лишний пенни, который у них был, шел на сберегательный счет, чтобы оплатить наше образование ”.

Софи нахмурилась. “Но в Шотландии было государственное образование, не так ли?”

Энцо кивнул. “Был. В девятнадцатом и двадцатом веках шотландская система образования считалась едва ли не лучшей в мире. Доступ к ней был у всех. Богатых и бедных. Как вы думаете, почему так много изобретений индустриальной эпохи приписывают шотландцам?”

“О, папа, только не снова!” Софи вздохнула и почти поддалась искушению присоединиться к нему в произнесении заклинания. Она слышала это так много раз. Но ничто не могло его остановить.

“Александр Грэм Белл, телефон. Джон Логи Бэрд, телевидение, Джон Бойд Данлоп, пневматическая шина, Джон Макадам, металлическое дорожное покрытие”.

“Да, да ... анестетики, велосипеды, цветная фотография, десятичные дроби, радар, ультразвуковые сканеры”.

Он рассмеялся. “Питер Пэн. Шерлок Холмс. Черт возьми, даже концепция капитализма была изобретена шотландцем. И вы можете списать практически все это на качество шотландской системы образования. Так что вы можете понять, почему мой отец так верил в это. ” Энцо покачал головой. “Но государственная система все еще была недостаточно хороша для его мальчиков. Он хотел отправить нас в частную школу”.

Софи тихо присвистнула. “Это, должно быть, стоило целое состояние”.

“Это почти сломило их. Джек был на семь лет старше меня, поэтому он ушел первым. В среднюю школу Хатчисонов, частную школу для мальчиков в южной части города с ирисочным носом. Они называли ее "Хатчи". На это ушло последние три года начальной школы и пять лет средней. Итак, Джек шел в свой пятый и последний год средней школы, когда я пошел в первый год начальной. Когда он закончил, он собирался поступать в университет. Это уже было предопределено ”.

Он помнил тот первый день в Hutchie так же живо, как Марк Фрейсс вспоминал свое знакомство с "Золотым львом". Мокрым сентябрьским утром он тащился по Битон-роуд в своей новой форме. Обязательная кепка. Блейзер. Короткие брюки, которые ему придется носить до четвертого класса средней школы, натирая бедра до красноты, когда они намокнут. Серые носки до колен с синей полосой наверху. Синий плащ с поясом, в котором девятилетний Энцо казался карликом, превращая его в нелепую карикатуру на какого-то классического детектива-нуара. Он чувствовал себя потерянным, только что оставив позади всех друзей своих первых четырех лет в начальной школе штата. И он вспомнил, каким несчастным он был.

“В любом случае, Джек был опытным игроком, к тому времени уже старостой. Стойкий игрок школьной команды по регби, преуспевающий как на спортивной площадке, так и в классе. Я думал, что он возьмет меня под свое крыло, введет в курс дела, как Жак Бланк просил Ги поступить с Марком. Чего я тогда не знал, так это того, что школьная жизнь Джека была одной большой ложью ”.

Софи озадаченно склонила голову набок. “Что ты имеешь в виду?”

“Я имею в виду, что он выдумал целую историю о себе, которая не имела никакого отношения к реальности. Мальчики, которые ходили в Hutchie, приехали со всего города. Итак, у них не было привычки возвращаться друг к другу домой после школы. Но почти все без исключения они происходили из состоятельных семей среднего и выше среднего класса, живущих в самых шикарных частях города.

“Исключением, конечно, был Джек. И он не мог заставить себя признаться своим сверстникам, что его отец был сварщиком, а мачеха - итальянкой. Ему было стыдно за то, откуда он пришел. Ему было стыдно за нас. Итак, он сочинил историю о том, где он жил и кто были его родители, и, я думаю, с годами она росла и росла, как и всякая ложь, пока не вышла из-под контроля ”.

“О, Боже мой. И вдруг в школе появляется его младший брат, и вся ложь рискует обрушиться на него ”. Глаза Софи расширились при мысли об этом.

Энзо сказал: “Да. Маленького брата звали Энзо. Он, должно быть, боялся того дня, когда я начну учиться в Hutchie. Но он никогда ни словом не обмолвился мне об этом дома. Может быть, он думал, что я просто побегу прямо к папе. Он приберег все это для моего первого дня в школе. Видите ли, ему оставалось прожить всего один год. Потом он уехал бы в университет. Свободен дома. Тогда никто никогда не поймал бы его на лжи ”.

“Что он сделал?”

“Я едва успел пройти через ворота, когда он схватил меня и потащил в спортзал. Он прижал меня к брусьям стены и ясно дал мне понять, что я должен держать свой маленький ротик на замке. Мы не были братьями. Между нами вообще не было никаких отношений.

“И чтобы мне было ясно, какой ад меня может ожидать, если я допущу хоть малейшую оплошность, он организовал для меня небольшой комитет по встрече в бизутаже. Он назвал это дедовщиной. Он и куча других пятиклассников схватили меня сразу после того, как прозвенел звонок об окончании первой перемены. Игровая площадка опустела, и они вынесли меня во двор, или quad, как его тогда называли. Прямо в центре этого был пруд ”.

Его память о моменте, месте и времени была острой. Он все еще мог видеть колоннаду, проходившую под спортивным залом, кафетерий на первом этаже с научными лабораториями и художественными залами над ним, классические залы на западной стороне, где преподавали латынь и греческий. И в центре двора - Пруд Хатчи, каким он его узнал. Два соединенных продолговатых участка мутной воды, где среди мусора на игровой площадке росли лилии. Странная особенность для школы для мальчиков, вырванная из головы какого-то обманутого архитектора.

“Они этого не сделали!” Софи ахнула.

Энзо кивнул и не смог удержаться от улыбки. “Они так и сделали. Я был полностью погружен в воду. Промокший и наполовину утонувший. И они все убежали, оставив меня в воде на растерзание моему новому классному руководителю, который подумал, что я заблудился. Конечно, меня с позором отправили домой. Глупый мальчик, который упал в пруд в свой первый день в школе. Это было неслыханно ”.

Он поднял глаза и увидел, что Софи сдерживает усмешку. “О, папа. Я думаю, это, должно быть, было ужасно для тебя в то время. Но, оглядываясь назад, ты должен признать, что это было, может быть, просто немного забавно?”

Энцо тоже ухмыльнулся. “Конечно”. Но его многолетняя вражда со сводным братом все еще мешала ему в полной мере оценить шутку. “Я никогда на него не доносил. Таким образом, ложь осталась нераскрытой ”.

Софи покачала головой. “И именно поэтому ты не разговаривала с ним тридцать лет?”

“Нет”. Энцо встал и снова засунул руки в карманы. “В последний раз мы разговаривали на похоронах твоего дедушки, хотя вражда между нами началась задолго до этого. И это не имело никакого отношения к тому первому дню в школе ”.

“Тогда что это было?”

“Как я уже сказал, это долгая история”.

“Я хочу это услышать”.

“А если я не хочу это рассказывать?”

“Я не позволю тебе не рассказать это. Ты это знаешь. Ты никогда не услышишь конца, пока не расскажешь”.

Энцо глубоко вздохнул и закрыл глаза, и его спас стук в дверь. Три тихих стука. Он замер на месте, и они с Софи обменялись испуганными взглядами.

“Что нам делать?” Софи настойчиво прошептала

Энцо кивнул в сторону двери туалета. “Иди в ванную и держись подальше от посторонних глаз. Я посмотрю, кто это, и избавлюсь от них”.

Она соскользнула с дивана и поспешила через комнату. Как только она закрыла за собой дверь ванной, он поправил подушки, на которых она сидела, и направился к двери, когда снова раздался стук.

С колотящимся в груди предчувствием он приоткрыл ее на несколько дюймов и увидел Гая, который стоял, лучезарно улыбаясь ему из темноты коридора. У него был заговорщицкий вид, и он сжимал бутылку и два стакана. Энзо позволил двери открыться немного шире и попытался изобразить небрежное удивление. “Парень?”

“Надеюсь, ты не был в постели”. Затем он огляделся с ног до головы и ухмыльнулся. “Ах. Я вижу, что нет. Надеюсь, ты не возражаешь, что я вот так тебя побеспокоил, Энцо. Но это мирабель, которой я не делюсь с кем попало ”. Он поднял бутылку без этикетки. “И я знал, что ты захочешь ее попробовать”.

Энзо не видел, как он мог отказаться от приглашения, не показавшись невежливым, и ему нужно было поддерживать Гая на стороне, если он собирался добиться прогресса в своем расследовании. Он заставил себя улыбнуться. “Тогда только по-быстрому. Я довольно устал”. Он придержал дверь открытой, чтобы впустить Гая, затем быстро закрыл ее, вспомнив о ноутбуке, и поспешно прошел мимо него, чтобы закрыть крышку и спрятать экран.

“Делаешь немного домашней работы?”

“Просто проверяю свою электронную почту и делаю несколько заметок”.

“Элизабет сказала, что сегодня ты просматривал старый ноутбук Марка. Нашел что-нибудь интересное?”

Энзо задавался вопросом, зачем ему спрашивать, когда Элизабет наверняка передала бы ему ответ, который он уже дал ей на тот же вопрос. “Не совсем, нет. Просто просмотрел некоторые из его старых электронных писем. Я пытался открыть пару файлов, но они были заблокированы.”

Гай торжественно кивнул. “В некоторых отношениях он был очень скрытным, Марк. В нем была часть, в которую он никого не посвящал. Даже Элизабет. Я думаю, он поделился с этим проклятым компьютером большим количеством секретов, чем со своей семьей ”.

“Ну, если бы он это сделал, он не оставил их доступными никому другому”. Все это было правдой. Тем не менее, Энцо чувствовал, что он потворствует обману, и чувствовал себя неловко из-за этого. Он сменил тему. “Что такого особенного в "Мирабель”?"

“Это приготовлено старым фермером на дальнем конце деревни. Замечательный материал. Вы знаете, правительство лишает вас унаследованного права ежегодно перегонять определенное количество вашего собственного алкоголя, так что, в чем бы ни заключался его секрет, он умрет вместе с ним.” Он поставил два стакана на кофейный столик и откупорил бутылку. Он налил две маленькие порции кристально чистой жидкости, и воздух вокруг них наполнился ароматом слив мирабель. “У него примерно восьмидесятипроцентная стойкость, так что будьте спокойны. В этом есть адский кайф, но за такой вкус можно умереть ”.

Каждый поднял свой бокал, они чокнулись, затем отпили в тишине. Вкус слив наполнил рот Энцо, и алкоголь обжег его до самого желудка. Это почти вызвало слезы у него на глазах. Он несколько раз моргнул. “Вау!”

Гай ухмыльнулся. “Я же говорил тебе, что это вкусно”. И он опустился на диван, где всего несколько минут назад сидела Софи. “Перенеси вес с ног, чувак”. Он кивнул в сторону кресла напротив. “Элизабет сказала, что ты хочешь узнать о Марке все, что сможешь”. Он усмехнулся. “И у меня есть несколько историй, которые я могу тебе рассказать”.

Энцо неохотно опустился в кресло. Легкого побега не предвиделось. А Гай выглядел так, словно устраивался на длительный срок.

Софи давно перестала надеяться, что Гай уедет пораньше. Он уже некоторое время потчевал Энцо историями о приключениях, которыми они с Марком поделились во время совместного обучения в chez Blanc. Она почти перестала слушать, стоя спиной к стене, затем медленно сползла по ней, чтобы присесть на корточки на полу, считая минуты до того, как сможет выбраться отсюда, вернуться в пристройку для персонала и свою кровать. Она взглянула на часы. Пробило полночь. Она закрыла глаза и глубоко вздохнула.

“Дело в том, что Марк и Жак Бланк просто не ладили”, - услышала она слова Гая. “Жак ненавидел Марка, а Марк панически боялся Жака. Как только Марк встал на ноги на кухне, он стал немного хитрожопым. И Жак, я думаю, решил, что он пытается стать Питером plus haut que son cul. Обвинять учеников в попытке пукнуть выше своих задниц было его любимым оскорблением ”. Он усмехнулся. “Видите ли, братья Бланк полностью контролировали нас. Ты делал то, что они тебе говорили, иначе. И когда тебя просили что-то сделать, они стояли над тобой и смотрели, как ты это делаешь. И, поверь мне, всего лишь с одной из этих пар орлиных глаз, устремленных на тебя, было чертовски легко все испортить ”.

Энцо кивнул. Он знал, как трудно что-либо делать хорошо под пристальным взглядом критиков.

“Итак, был один раз… Марк был занят тем, что подкладывал в топку уголь. Это было прямо перед подачей ужина, и Жак внезапно рявкнул на него. Он хотел, чтобы тот добавил какой-нибудь ингредиент в блюдо, которое готовилось на гриле более двух часов, и он выложил его на столешницу рядом с плитой. Марк в панике вскочил и поднял его. Сейчас не могу вспомнить, что это было, но в одной руке у него был ингредиент, а в другой - ведерко с углем. ‘Ну, тогда продолжай, малыш!’ Жак прикрикнул на него. И в момент полного замешательства Марк высыпал ведерко с углем в кастрюлю”.

Гай расхохотался при воспоминании об этом. “Ну, я не думаю, что я когда-либо так сильно злил Жака Блана. Двухчасовое сокращение полностью испортило. И необъяснимо. Что, черт возьми, заставило Марка сделать это, я никогда не узнаю. Но в порыве гнева Жак смахнул кастрюлю с плиты, и она разлетелась повсюду. Чертовски повезло, что никто не ошпарился. В любом случае, он отказался позволить кому-либо убрать это, и это было растоптано по всему полу, засохло на всех рабочих поверхностях и сгорело на плите. И когда с ужином, наконец, было покончено, он принес на кухню зубную щетку и вручил ее Марку. ‘Используй это, чтобы почистить ее, малыш", - сказал он. ‘Все до последней капли. Даже если на это у тебя уйдет вся ночь. И если утром я найду хоть малейший след этого, ты уйдешь отсюда и будешь подметать улицы, где тебе самое место’.

“Ну,” Гай покачал головой, “Марк не спал всю ночь. И Жак несколько раз вставал со своей кровати, чтобы проверить его. Но утром нигде не было ни малейшего следа этого. Я действительно думаю, что Жак был весьма разочарован. Это было бы для него идеальным предлогом избавиться от Марка раз и навсегда ”.

Гай наклонился вперед и снова наполнил пустые бокалы на кофейном столике, прежде чем Энзо смог остановить его. Гай поднял свой и сделал глоток. Энзо неохотно последовал его примеру. “Но Марк отомстил”, - продолжал Гай. “Примерно месяц спустя у нас была пара выходных, и мы вдвоем поехали в Париж. Первый раз там. Поехали на поезде. Ну, мы посетили катакомбы. Вы знаете, часть, которая открыта для публики, где они выбросили все кости с кладбищ, которые они перестроили под жилье. Жуткое место. Человеческие кости от пола до потолка ”.

Энцо кивнул, его разум внезапно наполнился воспоминаниями. Он слишком хорошо знал катакомбы.

Гай усмехнулся. “Марку удалось стащить один из черепов и утащить его с собой. Примерно неделю спустя, вернувшись в "Золотой лев", Жак поставил на плиту большую кастрюлю бульона. И когда никто не смотрел, Марк опустил череп в кастрюлю. Вы можете представить реакцию Жака, когда примерно полчаса спустя он пошел проверить, как восстановлен череп, и увидел там посторонний предмет. А затем его ужас, когда он выудил череп. Никто из нас не мог смотреть. У него случился апоплексический удар, он требовал сообщить, кто несет ответственность. Конечно, никто не признался, и он так и не смог доказать, что это был Марк, хотя я уверен, что он знал, что это так ”.

Он осушил свой стакан. “Я уверен, что он, должно быть, слышал, как мы все хохотали до упаду на чердаке той ночью, и проклинал тот день, когда он вообще взялся за les freres Fraysse”. Он поднял бутылку. “Еще одну?”

“Нет, нет, спасибо”, - поспешно сказал Энцо. “Я не усну, если сделаю это”. Он надеялся, что Парень поймет намек.

Но Гай снова погрузился в свои воспоминания. “Можно было подумать, что бросит учебу Марк, а не я”. Он покачал головой. “Моя проблема была в том, что у меня просто на самом деле не было таланта. Но Марк ненавидел это. Я имею в виду, он действительно ненавидел это ”. Гай посмотрел на Энзо, нахмурившись при воспоминании. “Пока однажды утром мы не спустились вниз. И все изменилось ”.

Энзо обнаружил, что его интерес задет, несмотря на давящее чувство, что Софи все еще прячется в его ванной. “Как?”

Гай ухмыльнулся. “Я не думаю, что кто-либо из нас когда-либо видел улыбающихся братьев Бланк. Но в то утро они были похожи на двух чеширских котов. Вся семья была на кухне, забыв о повседневной рутине. Они открывали бутылки шампанского. И, черт возьми, если они не разливали бокалы и для учеников тоже. Неслыханно, Энцо. Беспрецедентно ”. Его глаза расширились и засияли, когда он вспомнил тот момент. “Им только что позвонил директор путеводителя Мишлен. В предстоящем выпуске им должны были присвоить третью звезду. Ну ... телефон не переставал звонить. На кухню постоянно приходили и выходили люди. Это было волшебно, гламурно. Венец торжества. Вот эти два угрюмых, вспыльчивых брата, чья магия на кухне возвысила их до статуса суперзвезд. И Марк увидел это. И внезапно он точно понял, куда хочет, чтобы его привела жизнь. Он тоже хотел стать суперзвездой. Больше всего на свете. И это изменило его жизнь ”.

Он посидел немного, все еще погруженный в происходящее, затем хлопнул себя по бедрам и встал. “Быстренько пописай, и я оставлю тебя в покое, чтобы ты мог добраться до своей кровати”. И он направился к двери ванной, прежде чем Энцо смог придумать какой-нибудь предлог, чтобы остановить его.

Энзо медленно поднялся на ноги и стал ждать переполоха, который наверняка должен был последовать. Но все, что он услышал, это звук того, как Гай помочился в унитаз, а затем спустил воду. Из кранов донесся звук льющейся воды, а затем, несколько мгновений спустя, появился Гай, чтобы забрать свою бутылку и два стакана. Энзо все еще был напряжен, но Гай, казалось, не замечал этого.

“Послушай, Энцо, я хочу, чтобы завтра ты пообедал в столовой. За мой счет. Полноценное трехзвездочное угощение, настоящий вкус Фрейсса в стиле врай”.

Энцо был одновременно удивлен и взволнован. Он знал, что полное меню стоит почти 200 евро. Это была редкая привилегия - даже поужинать в трехзвездочном ресторане Michelin, не говоря уже о том, чтобы кто-то другой оплачивал счет. “Это очень щедро, Гай”, - вот и все, что он смог придумать, чтобы сказать.

Гай ухмыльнулся. “Увидимся завтра, Энцо. Спокойной ночи”. И он исчез в отеле.

Энзо закрыл за собой дверь и поспешил в ванную. Никаких признаков Софи не было. Куда, черт возьми, она подевалась?

Он был поражен внезапным звуком, с которым занавеска на ванной была грубо отодвинута в сторону, и в ванне стояла Софи с розовым лицом, пристально глядя на него.

“Ты не мог избавиться от него раньше?”

Энзо беспомощно пожал плечами. “Я пытался связаться с Софи”.

“Не очень сильно”. Она говорила сквозь стиснутые зубы, выходя из ванны. “Мне показалось, что тебя больше интересовало издевательство над этой чертовой мирабель”. Она понюхала воздух. “Я даже чувствую исходящий от тебя запах”. Когда она вышла в гостиную, Энцо последовал за ней. “В следующий раз, когда кто-нибудь постучит в дверь, когда я буду здесь, давай просто притворимся, что ты спишь, а?”

Она приоткрыла дверь и выглянула в коридор, прежде чем приоткрыть ее немного шире. Затем она обернулась и понизила голос.

“И не думай, что я забыл о тебе и брате Джеке. Я хочу эту историю, папа. Всю, невысказанную правду”.

И затем она ушла, ускользнув в темноту, мягко закрыв за собой дверь.

Глава двенадцатая

Энзо побрел в ванную, чтобы умыться и почистить зубы. Он чувствовал усталость, легкое головокружение от мирабель и все еще тяжесть от эмоций, вызванных тем, что он рассказал Софи о Джеке. Это было то, чего он никогда не собирался делать, и все же теперь это было открыто, он удивлялся, как, черт возьми, ему удавалось скрывать это от нее так долго.

Он тоже думал о Марке Фрейссе. В некотором смысле у них было много общего. Доминирующий старший брат, раннее отсутствие амбиций или направления в жизни.

Но в то время как Марк нашел смысл своего существования в многолетнем стремлении попасть в "Три этуаль Мишлен", Энцо нашел свою мотивацию в более негативном ключе. Самонадеянное желание добиться большего, чем его брат. Доказать свое превосходство во всем, что он делал. Школьные оценки, университетский диплом, карьера, брак. Потребовалось много времени и полное безразличие Джека, чтобы заставить его понять, что сравнивать себя с другими - бесполезное занятие. Но некоторые уроки приходят в жизни слишком поздно, чтобы можно было исправить ошибки, которые ты совершаешь, изучая их.

Он прошел в спальню и разделся, прежде чем скользнуть под прохладные простыни своей кровати. Несмотря на усталость, он долго лежал, не в силах заснуть, поворачиваясь то на один бок, то на другой, прежде чем, наконец, улегся на спину и уставился широко раскрытыми глазами в потолок. Он проклял беспокойные мысли, которые заполняли его разум и не давали уснуть, прежде чем откинуть одеяло и снова пройти в гостиную, чтобы забрать свой ноутбук.

Он отнес его на кровать, подложив под спину подушки, чтобы можно было сидеть, удерживая компьютер на бедрах. Экран отбрасывал странный голубой свет на спальню, и он почувствовал, как его блики освещают его лицо. Он снова открыл файл с фрагментированными воспоминаниями Марка Фрейсса и прокрутил их в темноте, ища ... что? Он понятия не имел.

Затем что-то привлекло его внимание, и он остановил курсор на полосе прокрутки. Это было имя ‘Элизабет’, которое запечатлелось в его сознании, и когда он быстро прочитал первые несколько предложений в верхней части экрана, он понял, что это был отчет Марка об их первой встрече.

Это было одно из тех секретных блюд, о которых Элизабет рассказала Энцо, которое ученицы из "Лион д'Ор" готовили для медсестер-стажеров в лодочном домике на берегу озера. Первое рандеву, организованное одним из старших учеников, который заручился поддержкой других и принял участие в ночном налете на кухню, одалживая кастрюли и сковородки и воруя еду из кладовой.

Я помню, как впервые увидел ее, - писал Марк. Там, в лодочном домике, когда мы все сидели у костра. Ее лицо было освещено языками пламени. Мягкий, теплый, мерцающий желтый свет. И я подумал, что она была самым красивым существом, которое я когда-либо видел. Тогда я понятия не имел, как эта случайная встреча вбьет клин между мной и Гаем, война ненависти и истощения, которая продлится следующие двадцать лет.

Энцо сел, пораженный неожиданным откровением. До сих пор ни в чем, что рассказала ему семья, не было ни намека на какую-либо вражду между Марком и Гаем. Следующие десять минут он провел, просматривая заметки и анекдоты взад и вперед. Но там не было ничего, что могло бы точно объяснить, как или почему Элизабет вызвала этот раскол между ними.

Он закрыл крышку ноутбука, опустил его на пол и снова лег на спину в темноте, чувствуя, как теплые объятия сна манят его в свои мягкие объятия. И когда он, наконец, погрузился в беспокойный, полный сновидений сон, он осознал последнюю мысль, промелькнувшую в его голове: что между ним и Марком существует еще одна параллель. Это была женщина, которая углубила раскол между Энцо и Джеком. Но в то время как братья Фрейсс каким-то образом обрели решимость и завершение, братья Маклауд никогда этого не делали.

Питер Мэй

Ответный удар

Глава тринадцатая

Ледяной ветер дул через горный массив с северо-запада, разнося листья и мусор по узким улицам Тьера под свинцовым небом, тяжелым от предзнаменования зимы. В воздухе даже чувствовался запах снега, хотя было еще слишком рано для сезона.

Энцо и Доминик сидели за стеклянным фасадом кафе Central на углу рядом с жандармерией и наблюдали за проносящимися мимо машинами. Автобусы, грузовики, частные автомобили и пешеходы, кутающиеся в пальто и шарфы, снуют по террасе, наклоняясь против ветра. Тень вулканических утесов, возвышавшихся над городом, затмевала бледно-пастельные дома, опасно прилепившиеся к их склонам.

Доминик была не на дежурстве, каким-то образом из-за отсутствия формы превратившаяся в самую обычную женщину. Миниатюрная, элегантная, с роскошными волосами, рассыпавшимися по узким плечам, она была полна женственности, которую сумел скрыть темный, жандармский синий цвет. Ее губы и глаза были накрашены так, что в униформе на это посмотрели бы неодобрительно. Но это не было преувеличением, его было как раз достаточно, чтобы подчеркнуть полноту ее губ и теплоту глаз. На ней были облегающие джинсы, замшевые сапоги до колен и теплый вязаный свитер с высоким отложным воротником, закрывавшим шею. Энзо заметил, какие маленькие у нее были руки, сложенные вместе перед ней на столе, и как тщательно ухожены ее короткие ногти, выкрашенные в нежно-жемчужно-розовый цвет. Ее желтая куртка с капюшоном висела на спинке стула, и она потягивала кофе, внимательно слушая с широко раскрытыми от любопытства глазами, когда Энцо рассказывал ей о разоблачительных заметках, которые он нашел в компьютере Марка Фрейсса.

“Вы знали о вражде между братьями Фрейсс?”

Она покачала головой. “Нет, я этого не делала. Конечно, Гай вернулся в этот район только после того, как Марк получил свою третью звезду. До этого он был в Париже. Но между ними не было и намека на какую-либо враждебность. Во всяком случае, ничего очевидного. И ничего не говорилось об этом во время расследования ”.

Энцо кивнул. “Что ты знаешь о пристрастии Марка к азартным играм?”

“Я знаю, что он привык приезжать в город по утрам, когда не спешил на собеседования. Он покупал газету о скачках в Maison de la Presse и сидел здесь, изучая бланк, пока пил кофе, прежде чем отправиться в PMU, чтобы сделать свои ставки ”.

Энцо нахмурился. По его опыту, гигантскую французскую букмекерскую контору Pari Mutuel Urbain неизменно можно было найти в кафе и барах. “Где находится PMU во Тьере?”

“В Ле Салки, баре чуть дальше по дороге”.

“Почему он не взял свой кофе туда?”

Она пожала плечами. “Кто знает? Некоторым людям нравится разделять бизнес и удовольствие”.

“Мы можем пойти и взглянуть на это?”

“Конечно”. Она отодвинула стул и встала на ноги, натягивая куртку. Энцо оставил на столе несколько монет, чтобы заплатить за их кофе.

Снаружи ветер обжигал их лица, и она держалась поближе к нему, словно пытаясь украсть его тепло, когда они склонили головы под ледяным порывом ветра, который пронесся по улице Франсуа Миттерана. Они поспешили мимо магазинов столовых приборов с освещенными витринами, полными ножей Thiers и Laguiole.

Le Sulky стоял рядом с еще одной кухонной лавкой на углу узкой улочки, которая зигзагообразно поднималась в лабиринтоподобный центр старого исторического города. Здесь царил убогий вид большинства заведений PMU, столь часто посещаемых выпивохами и игроками. В былые дни бар затерялся бы в клубах сигаретного дыма. Теперь курильщики были вынуждены стоять на улице на холоде, чтобы сохранить свою привычку, а отсутствие дыма внутри позволяло преобладать запаху несвежего алкоголя и кофейной гущи.

За стойкой стоял мужчина с темными волосами почти до плеч, зачесанными назад с худощавого, нервного лица курильщика. Было еще рано, и дела шли медленно. На стене позади него мерцал телевизионный экран, но звук был приглушен. Он сразу узнал Доминик и был настороже. Жандарм, даже в свободное от дежурства время, никогда не был желанным клиентом. Он откуда-то нашел улыбку, чтобы поприветствовать их, но она не дошла до его глаз.

“Салют, Фред”, - сказала Доминик, как будто она хорошо его знала.

Но Фред был гораздо более формален в ответе. “ Bonjour Mademoiselle. Monsieur. Что я могу для тебя сделать?”

Доминик улыбнулась. “Небольшая информация”. И улыбка Фреда медленно погасла. Он нервно взглянул на несколько лиц в баре, которые теперь с любопытством поворачивались к ним.

“Я не продаю информацию, мадемуазель Шазаль, вы это знаете. Пиво, ликер, кофе, и я поставлю ваши деньги на лошадь для вас. Но информация?” Он покачал головой. “Не мое дело”.

“Я не покупаюсь, Фред. Я спрашиваю. И я могу спросить тебя здесь, или я могу спросить тебя в жандармерии”.

Фред заметно побледнел. Встревоженный взгляд метнулся к Энцо и обратно. “Что ты хочешь знать?”

“Мы хотим, чтобы вы рассказали нам об азартных привычках Марка Фрейсса”.

Фред нахмурился. Чего бы он ни ожидал, это было не это. Он, казалось, немного расслабился. “Этот кейс еще не давно мертв?”

“Нет. Марк Фрейсс давно мертв. Дело все еще очень живо”. Доминик взглянула на Энцо, давая понять, что он хочет знать.

Энцо сказал: “Фрейсс был здесь почти каждое утро, это верно?”

“Конечно”.

“Делать ставки на лошадей”.

“Это то, за чем люди обычно приходят сюда”.

“Он никогда не пил кофе или пиво?”

Фред позволил небольшому порыву воздуха вырваться между его губ. “Место не в его вкусе, месье. Я имею в виду, хороший парень и все такое, но он пришел сюда ставить деньги на лошадей, а не пить кофе ”.

“Сколько ставок он сделал бы за день?”

Фред пожал плечами. “Я не знаю. Разные. Три или четыре. Иногда он выбирал тройную.”

“И какого рода деньги он поставил?”

Фред колебался. “Я не помню”.

“О, да ладно”, - сказала Доминик резким тоном.

“Привет”. Фред положил раскрытые ладони на стойку перед собой. “Этот парень мертв уже сколько, семь лет? Каждую неделю ко мне приходят сотни людей. Как, черт возьми, я должен помнить, какие деньги Фрейсс поставил на своих лошадей?”

Энцо говорил спокойно и ровно. “Точно так же, как вы запомнили, что он делал три или четыре ставки в день, а иногда и тройную”.

Доминик сказала: “Я могу пригласить сюда аудиторов, Фред. Мы можем просмотреть каждую запись в твоих бухгалтерских книгах за последние десять лет, если ты хочешь так поступить”.

Теперь бледность Фреда приобрела оттенок серого. Он снова пожал плечами. “Я не знаю, пятьдесят, сто евро за лошадь?”

“Ты спрашиваешь нас или рассказываешь?” Доминик теряла терпение, и Энзо мог видеть, что Фред начинает закрываться. Что бы он ни знал, он не хотел говорить, особенно не перед Доминик.

“Что ж, большое спасибо”, - сказал Энцо и почувствовал, как Доминик удивленно повернулась к нему. “Это было очень полезно”. Он повернулся к Доминик. “Почему бы тебе не отправиться в кафе Central и не поставить нам на стол пару чашек кофе. Я просто собираюсь немного развеяться здесь сам”. И он полез в сумку за бумажником.

Кожа вокруг глаз Доминик потемнела, и он увидел в них гнев. Он избавлялся от нее, и она знала это. Но какие бы мысли ни приходили ей в голову, она держала их при себе. “Хорошо”, - было все, что она сказала. Она кивнула Фреду и ушла.

Энзо подождал, пока за ней закроется дверь, прежде чем положить банкноту в сто евро через стойку. “Все, что ты мне скажешь, Фред, останется между нами”. Он поднял брови. “Хорошо?”

Фред посмотрел на записку, кончики пальцев Энцо все еще были на ней, прижимая ее к стойке, затем поднял взгляд, ища в глазах шотландца какое-то освещение. Ничего подобного не последовало, но его колебание длилось недолго. Он понизил голос. “Не здесь. Не сейчас”.

“Где тогда и когда?”

“Сегодня вечером. Около семи, после того, как я уйду отсюда. Я встречу тебя за воротами старого замка Пюймюль по дороге на Сен-Пьер. Ты знаешь его?”

Энцо кивнул. Он несколько раз проезжал мимо этого места по дороге, стоя справа по дороге к Шез Фрейсс. Впечатляющее историческое здание, открытое каждый день для публики во время туристического сезона. Но сейчас закрытое. Глаза Фреда опустились на записку на стойке, и Энцо поднял пальцы.

Одно моргание, и все исчезло.

Он увидел ее через стекло, сидящую в одиночестве, ее руки на столе перед ней, пальцы переплетены. Кафе было пусто, и она выделялась одинокой фигурой, сидящей там под резким флуоресцентным светом. Она подняла глаза, когда открылась дверь, и ее лицо потемнело. На столе не было кофе.

Он сел напротив нее, и на мгновение она отказалась встретиться с ним взглядом. Затем, когда она это сделала, он увидел, что все тепло покинуло ее. “Никогда больше так со мной не поступай”. Ее голос был низким и контролируемым.

Он почувствовал укол ее гнева, и его собственное лицо покраснело. “Он не собирался ничего говорить, когда ты была там”.

“Тогда тебе следовало вернуться позже. Я должна была жить здесь, Энцо. И ты полностью подорвал меня перед ним. Лишил меня всей моей силы и авторитета. Превратил меня в какую-то глупую женщину, от которой можно отмахнуться ”.

Энзо глубоко вздохнул. “Я уверен, что он не видел это с такой точки зрения”.

“Я уверен, что он сделал”.

Энзо потянулся, чтобы взять ее за руку. “Мне жаль”.

Она быстро отдернула руку. “Не делай хуже. Я не какая-нибудь глупая женщина, и ты не можешь просто успокоить меня пожатием руки и снисходительными извинениями”.

Энзо убрал свои руки и сунул их в карман. “Хорошо. Тогда позволь мне сформулировать это по-другому. Я здесь, чтобы расследовать убийство, Доминик. У меня есть самое большее несколько дней. На следующей неделе они закрывают отель, и все разъедутся. Я не собираюсь играть на хрупких чувствах и рисковать потерять то немногое время, которое у меня есть ”. Мгновение они свирепо смотрели друг на друга. Затем Энцо вздохнул. “Мне искренне жаль, если я наступил тебе на пятки. Я не хотел, и это больше не повторится”.

Ее голос оставался ровным. “Нет, этого не будет”. Напряжение между ними почти потрескивало в воздухе, как электричество. Прежде чем внезапно она, казалось, смягчилась, и оно рассеялось. “Что он тебе сказал?”

“Ничего. Пока”.

Она всмотрелась в его лицо. “Я была честна с тобой, Энцо. Поделилась всем, что у меня есть”.

“И я тоже буду с тобой откровенен. Он не хотел говорить там. Я встречаюсь с ним сегодня вечером. И чем бы он ни поделился со мной, я поделюсь с тобой”.

“Ты сказал ему это?”

“Нет, я сказал ему, что все, что он мне сказал, останется между ним и мной”. Он ухмыльнулся. “Но я дал ему сто евро, поэтому решил, что это дало мне право немного солгать”.

Неохотная улыбка появилась на губах Доминик, и немного тепла вернулось в ее глаза.

Энцо сказал: “Послушай, что ты делаешь на обед?”

Она пожала плечами. “Не знаю. Наверное, открою банку супа или что-то в этом роде. Я куплю немного хлеба в буланжери на обратном пути в квартиру”.

“Некому приготовить для тебя?”

Печаль притупила ее улыбку. “Или для чего готовить”.

Энцо покачал головой. “Мне это кажется невероятным. Такая привлекательная женщина, как ты”.

Она поймала его взгляд на своей руке с кольцом. “О, я когда-то была замужем. Он был чиновником в мэрии. У нас была маленькая квартирка вдали от жандармерии. Оба государственные служащие, но наши часы никогда не совпадали. В конце концов он нашел кого-то другого, с кем мог разделить свой выходной ”. Она покачала головой и заставила себя улыбнуться. “И в те часы, в которые я работаю, я не собираюсь в спешке искать кого-то другого”.

Энцо несколько мгновений задумчиво смотрел на нее.

Она сказала. “Не жалей меня. Я не чувствую жалости к себе”.

Энзо покачал головой. “Я не испытывал к тебе жалости. Я просто подумал, какая это была пустая трата времени”. Он колебался. “Может быть, я смогу предложить тебе на обед что-нибудь получше, чем банка супа и багет”.

Она рассмеялась. “Только не говори мне, что ты еще и готовишь”.

“Вообще-то да. Но я не это имел в виду. Сегодня я обедаю в Chez Fraysse. Почему бы тебе не присоединиться ко мне, раз у тебя выходной?”

Ее рот чуть приоткрылся, прежде чем она осознала это и захлопнула его.

“В конце концов, ты говорила мне, что никогда там не ела. И, может быть, наконец-то ты сможешь сказать, что встретила мужчину, который был бы счастлив потратить на тебя столько денег”.

Она несколько мгновений смотрела на него, почти не веря, прежде чем ее лицо расплылось в улыбке. “О, Боже мой! Что мне надеть?”

Глава четырнадцатая

Персонал ел в длинном помещении для отдыха на заднем дворе, за кухней. Столы и стулья в стиле столовой были расставлены в два ряда, чтобы накормить двадцать человек кухонного персонала и других служащих отеля. Туалеты и раздевалки находились в одном конце.

Утренняя служба для персонала начиналась в одиннадцать и длилась не более тридцати минут, так что к полудню кухня была готова к подаче ланча в ресторане. Большинство поваров готовились к дневным службам с восьми и были более чем готовы к употреблению.

Когда Энцо забрел внутрь, сарай был заполнен. Большие кастрюли с дымящейся едой были расставлены вдоль двух рядов столов: андуйетские сосиски, миски с макаронами, салат, картофель, несколько огромных банок с горячей коричневой чечевицей в густом луковом соусе. Бутылки с водой и дешевым vin de pays стояли через равные промежутки вдоль столов. Но никто не пил грубое красное вино. Столовые приборы были взяты со стопок на концах столов, но Энцо заметил, что у большинства поваров были свои ножи для лагуйоле или Тьера, которые они доставали из карманов и использовали для еды.

Он также заметил людей, которых видел, вбивающих снежные палки вдоль дороги в день своего приезда. Крупный мужчина с мрачным, затравленным выражением лица, который привлек его внимание тогда, привлек его и сейчас. Он был небрит, его длинные и сальные волосы свисали на воротник. Энцо кивнул и улыбнулся. Но мужчина пристально посмотрел на него своими бездонными темными глазами и никак не отреагировал. На нем был толстый рабочий комбинезон и флуоресцентно-желтый жилет. Подошвы его зеленых веллингтоновых ботинок были залеплены грязью. Его взгляд снова опустился на еду, которую он бесцеремонно запихивал в рот большими грязными руками.

Энцо протиснулся мимо и окинул взглядом лица всех, кто занимал места вдоль двух рядов столов. Он увидел Софи, старательно избегающую его взгляда. Она сидела среди группы молодых работников кухни, очевидно, кулинаров, которые смеялись и шутили, передавая еду и хватая ломти черствого хлеба из одной из многочисленных корзинок.

И тут его взгляд упал на человека, которого он искал.

Жорж Крозз сидел в конце дальнего ряда, сам по себе. Между ним и другими сотрудниками было несколько пустых стульев, как будто он либо не одобрял компанию во время приема пищи, либо другие просто не хотели сидеть рядом с боссом.

Энцо протолкался в конец ряда и сел на место напротив. Он отмахнулся от предложенной тарелки от одного из шеф-поваров вечеринки, через два места от него. Он был здесь не для того, чтобы есть. Жорж Крозз поднял глаза, чтобы посмотреть на него, как будто Энцо только что вторгся в его личное пространство. Что, вероятно, так и было.

“Ты не против поболтать несколько минут, пока обедаешь, не так ли?”

Крозз пожал плечами. “У меня есть какой-нибудь выбор?”

“Это зависит от тебя”.

Крозз разорвал кусок колбасы своим лагуйоле с перламутровой ручкой, позволив начинке из свиных кишок вырваться наружу. От запаха у Энцо чуть не вывернуло живот. Итак, вот как ел трехзвездочный шеф-повар Мишлен во время ланча. “О чем ты хочешь поболтать?”

“Марк Фрейсс”.

“А что насчет него?”

“Как долго вы работали на него до его смерти?”

“Я был с Марком с того момента, как он получил свою вторую звезду”.

“Так это было примерно ... за семь лет до того, как его убили?”

“Думаю, да”.

“Вы, должно быть, были довольно близки”.

Крозз поднял взгляд, как будто подозревал, что Энцо каким-то образом подогнал вопрос. “Профессионально, да. Лично, нет”.

“Но ты, должно быть, проводила с ним, сколько, часов десять-двенадцать в день?”

“Должно быть, я сделал”.

“Если ты проводишь с кем-то столько времени каждый день на протяжении семи лет, ты должен узнать их довольно хорошо”.

Крозз вздохнул, и за куском колбасы последовала вилка с чечевицей. “Этот человек был гением. Я никогда не работал ни с кем, подобным ему. Его внимание к деталям было экстраординарным, и он помог мне осознать, насколько важны эти детали. Он создал меня, месье Маклеод. Он сформировал меня по своему образу и подобию. И я знал, что единственная причина, по которой он это сделал, заключалась в том, что он увидел во мне себя. Он увидел, кем я мог бы быть. И он чертовски убедился, что я реализовал свой потенциал ”.

“Значит, он тебе нравился?”

Крозз покачал головой. “Нет. Он мне не нравился. Я любил его, месье. Он был отцом, братом, наставником, другом, всем в одном лице. Но только на кухне. Это было единственное место, где мы когда-либо проводили время вместе. Я ничего не знала о его личной жизни. А он - о моей. Это не имело значения. Единственное, что имело значение, это то, что мы положили на тарелку ”.

Энзо было трудно представить, как такая сильная профессиональная дружба могла не перерасти в личную. И все же что-то в тоне Крозеса и его выборе слов заставило Энзо поверить ему. И он предположил, что за пределами кухни ни у одного из мужчин на самом деле не было особой личной жизни в любом случае. Что привело его к вопросу, который прожигал сквозь фасад терпения, который он изо всех сил пытался выстроить вокруг себя. Он взглянул вдоль стола и увидел сердитое лицо молодого человека, повернутое в его сторону. Юноша, одетый в поварскую белую форму, немедленно отвел взгляд, когда увидел, что Энцо заметил его. Но что-то в его глазах заставило Энцо почувствовать себя явно неуютно.

Энцо снова повернулся к Крозесу, понизив голос. “До меня дошли слухи, что у Марка Фрейсса и вашей жены был роман”. Он внимательно наблюдал за реакцией.

Крозз ткнул вилкой с куском колбасы в свое длинное худое лицо и молча жевал, все еще уставившись в свою тарелку. Затем медленно он снова поднял глаза, чтобы встретиться взглядом с Энцо. “Повторите это кому угодно, месье, и я лично выбью из вас все дерьмо”. В его искренности сомневаться не приходилось, а учитывая его десятилетнее преимущество перед Энцо, существовала явная вероятность, что он сдержит свое обещание.

“Означает ли это, что это правда?”

Гнев вспыхнул в его глазах. “Нет, это не так. Я не знаю, откуда это взялось столько лет назад, и я не знаю, кто повторяет это тебе сейчас, но это ложь. Так было всегда. Он наклонился вперед, его голос был низким и угрожающим. “Я слышал, ты сегодня ужинаешь в ресторане”.

Энцо с опаской кивнул.

“Тогда будьте осторожны, месье. Не стоит расстраивать шеф-повара перед ужином. Никогда не знаешь, что может оказаться в твоей еде”.

Он вытер лезвие своего "Лагуйоле" о рукав и сложил его, внезапно встал, оставив перед собой недоеденный ужин, и бесцеремонно протиснулся мимо других посетителей, чтобы выйти.

В зале воцарилась тишина, и Энцо почувствовал, как взгляды обратились к нему. За двумя рядами столов не могло быть никого, кто не знал бы, что между ле патроном и шотландцем произошло что-то неладное. Он подождал несколько минут, пока разговоры во время еды не возобновились, хотя и с опаской, прежде чем подняться со своего места и выйти на улицу.

Он почти мог чувствовать гул спекулятивной болтовни, которая началась у него за спиной.

Энцо вошел в пустую западную столовую с террасы в саду. Столы были накрыты. Накрахмаленное, свежее белое столовое белье застелено простыми, но элегантными серебряными столовыми приборами с костяными ручками, изготовленными в Тире. Дозаторы для приправ были сделаны из рогов крупного рогатого скота из Оверни. Обслуживающий персонал вносил последние штрихи в презентацию. Энцо знал, что отель был переполнен. Оба обеденных зала были полностью забронированы, обед и вечер, как и каждый день. Семьдесят пять кувертов, при этом посетителей просят сделать выбор меню, еще находясь в лаундже, попробовать их amuse-bouches и выпить аперитивы, чтобы максимально заблаговременно уведомить кухню о количестве заказанных блюд из двух комплексных меню и любых необычных заказах из меню carte.

Энцо привлек к себе один или два взгляда, когда шел из столовой через гостиную в приемную. Он мельком увидел крупную фигуру Гая Фрейсса, выходящего из пещеры, и поспешил за ним.

“Парень...” Здоровяк остановился и обернулся, и его лицо расплылось в заразительной улыбке, когда он увидел Энцо. Он пожал Энцо руку.

“Как ты сегодня, дружище? Мирабель помогает тебе уснуть?”

“Я не уверен, была ли это мирабель, или разреженный воздух здесь, на плато, или, может быть, сочетание того и другого, но я спал как убитый, спасибо”.

“Превосходно. Нагулял хороший аппетит к обеду?”

“У меня есть”. Энцо поколебался. “Насчет обеда… Я хотел спросить, могу ли я привести гостя”. И он поспешно добавил: “Я заплачу, конечно”.

Гай кивнул. “Ну, поскольку я приготовил столик специально для тебя, не составит труда добавить еще одно место”.

“Отлично”.

“Кто твой гость?”

“Это Доминик Шазаль. Жандарм из Тьера”.

Гай удивленно поднял брови. “Ах. Что ж, в таком случае, она тоже будет моей гостьей”.

“О, я никак не мог с этим смириться”, - сказал Энцо.

Гай ухмыльнулся и положил большую руку на плечо Энзо. “Я не прошу тебя об этом. Просто говорю тебе… обвинения не будет. Я босс. Это моя прерогатива ”.

Энцо покачал головой. “Это невероятно великодушно с твоей стороны”.

Но Гай пренебрежительно махнул рукой в воздухе. “Несколько овощей, пара кусочков мяса или рыбы… Я не думаю, что это сорвет банк”.

Энцо на мгновение отвлекся, увидев у стойки регистрации жену Жоржа Крозеса, Энн. Она вышла из магазина при отеле и начала перебирать папки в шкафу из красного дерева, когда подняла глаза и поймала его взгляд. Он мог бы поклясться, что ее лицо покраснело.

Гай дружески приобнял его за плечо и повел к раздвижным стеклянным дверям на кухню. Он доверительно наклонился, немного театрально понизив голос. “Так скажи мне, Энцо… что могло побудить такого парня, как вы, потратить столько денег, сколько стоит здешняя еда, на молодую женщину-жандарма, с которой он только что познакомился? А? Чувствую ли я запах тестостерона в воздухе?”

Энцо совсем не был уверен, как реагировать. И на мгновение он задумался, зачем пригласил ее на ланч. Почувствовал ли он к ней жалость? Или он просто пытался искупить вину за подрыв ее авторитета в ПМУ? Или Гай был прав? Был ли он, как это часто бывало в прошлом, жертвой собственного либидо? В конце концов, он просто ухмыльнулся в ответ и позволил Гаю взять с этого все, что тот хотел. И ответная похотливая ухмылка Гая послужила довольно хорошим показателем того, что это могло быть.

Он убрал руку с плеча Энцо, когда двери перед ними открылись. “Я мог бы присоединиться к тебе за бокалом-другим во время ланча, если ты не против. Тем временем мне нужно успокоить нескольких неоплаченных поставщиков. Увидимся позже. И он исчез на кухне.

Энцо повернулся и поспешил обратно в приемную. Но Энн Крозз исчезла. Он услышал, как на парковке завелась машина, и вышел на улицу как раз вовремя, чтобы увидеть, как она сворачивает на подъездную дорожку на своем Renault Scenic, чтобы спуститься с холма.

Энцо смотрел ей вслед, когда ее машина завернула за поворот и исчезла среди деревьев. Он хотел поговорить с ней, несмотря на предупреждение ее мужа. Но казалось возможным, что она могла предвидеть его интерес и пыталась избегать его. Он знал, что в какой-то момент он догонит ее. Хотя, возможно, в свете совета Жоржа Крозеса о том, чтобы не расстраивать шеф-повара перед едой, было даже к лучшему, что сначала подадут обед.

Глава пятнадцатая

Превращение Доминика из почти невзрачного молодого жандарма, которого он впервые встретил, в красивую молодую леди, сидевшую напротив него в гостиной, было совершенно необычным. Ужин в Chez Fraysse был для нее событием, которое выпадает раз в жизни, и она явно потратила большую часть времени с тех пор, как Энцо ушел от нее, на подготовку к нему.

На ней была простая белая шелковая блузка с плиссированными шоколадно-коричневыми брюками и элегантные коричневые туфли на среднем каблуке. Бледно-розовый шифоновый шарф свободно удерживался на ее шее жемчужной брошью, а каштановые волосы, уложенные в нежные блестящие локоны, экстравагантно спадали на плечи. Оттенки розового и коричневого вокруг ее глаз подчеркивали их глубину, вишнево-красный цвет ее губ контрастировал с белизной красиво ровных зубов, делая лучезарную улыбку ослепительной. И она с трудом сдерживала улыбку на своем лице.

Даже несмотря на то, что Энцо надел свежие рубашку и брюки, он чувствовал себя по сравнению с ними явно потрепанным. Он был доволен, что, по крайней мере, нашел время побриться. “Я надеюсь, ты голоден”, - сказал он.

“Я умираю с голоду!” Она сделала паузу. “Я не знаю, как я могу отблагодарить тебя за это”.

Энзо улыбнулся. “Не благодари меня. Поблагодари Гая. Когда я сказал ему, что приглашаю тебя на ланч, он настоял, чтобы ты был его гостем. Мы оба.”

“О”. Ее улыбка немного поблекла. “Это разумно?”

“Я никогда не чувствовал себя скомпрометированным, принимая чье-либо гостеприимство, Доминик. Я живу по старой пословице: "никогда не смотри в зубы дареному коню". Особенно, если это трехзвездочный дареный конь”.

Она рассмеялась.

“Что бы вы хотели на аперитив?”

Но прежде чем она смогла ответить, появился официант во всем черном с серебряным блюдом и двумя бокалами шампанского. “Комплименты от месье Фрейса”, - сказал он, ставя бокалы перед ними. Он открыл два меню в кожаных переплетах, протягивая по одному каждому по очереди. “Месье Фрейсс сам примет ваши заказы”.

Они подняли бокалы и чокнулись ими через стол с резонирующим хрустальным звоном. “За”, - сказала Доминик.

“Санте”.

И они потягивали восхитительно лимонное шампанское с дрожжевым привкусом, тончайшие пузырьки мягко взрывались на их губах.

“Мммм, замечательно”. Доминик откинулась на спинку стула, обласканная и соблазненная его мягкой кожей. “Если бы только все расследования были такими”. Она взглянула на меню. “Какое из них нам выбрать? Когда кто-то угощает меня, я всегда чувствую, что должен заказать самое дешевое”.

“Ну, мы этого здесь не потерпим”.

Они оба обернулись, когда Гай подошел к их столику.

“Нет, не вставай”. Он наклонился, чтобы поцеловать Доминик в обе щеки. “Я настаиваю, чтобы ты заплатила двести. И если вы позволите мне выбирать за вас, тогда я могу гарантировать стопроцентное удовлетворение ”.

Энцо сказал: “Мы полностью в ваших руках”.

Гай пододвинул стул и присоединился к ним, забирая их меню, чтобы закрыть его у себя на коленях. “Что вы думаете о шампанском?”

“Восхитительно”, - сказала Доминик.

Гай ухмыльнулся. “Как тебе это на вкус, Энцо?”

Энцо сделал еще глоток и сосредоточился на ароматах, заполнивших его рот. “Ваниль. Имбирь. Мускатный орех. Цитрусовые...”

“Браво!” Гай захлопал в ладоши, как взволнованный маленький мальчик. “Это Krug brut 1992 года, blanc de blanc, Кло де Мениль”.

Энцо чуть не поперхнулся. Кло де Мениль 1992 года был одним из лучших винтажей, и он знал, что бутылка его в магазине обойдется примерно в тысячу евро. В ресторане вдвое больше. Парень пристально наблюдал за ним.

Энзо склонил голову в знак признательности. “Экстраординарно, парень”.

“Превосходно”. Он потер руки. “Тогда, я надеюсь, вы позволите мне выбрать вина к вашей трапезе”.

Энзо рассмеялся. “Я не думаю, что кто-то из нас собирается спорить с тобой по этому поводу”.

Глаза Доминик заискрились от предвкушения. “Что ты собираешься порекомендовать нам поесть?”

Гай загадочно улыбнулся и погрозил пальцем. “По одному блюду за раз, мадемуазель. Une surprise a chaque plat. Но в качестве первых блюд я бы предложил лягушачьи лапки.”

Энзо уловил проблеск разочарования в улыбке Доминик, но Гай только понимающе покачал головой. “Это не обычные лягушачьи лапки”, - сказал он. “По сути, это блюдо создано несравненным Бернаром Луазо. Марк позаимствовал концепцию и добавил в нее свою изюминку. Конечно, используются только самые пухлые и сочные бедрышки по-бургундски, которые подаются с пюре из шпината и чеснока. Луазо последовал традиции и использовал плоскую петрушку, но Марку она показалась немного вяжущей. Однако он использовал метод Луазо по отвариванию зубчиков чеснока, несколько раз меняя воду в процессе, чтобы удалить примеси и смягчить их действие. Пюре разбавляется небольшим количеством молока. И, конечно, для этого блюда чрезвычайно важен внешний вид. Позже вы поймете, почему ”. Он встал. “Я догоню тебя в столовой”.

Когда он ушел, принесли их "амьюз-буш" - яичную скорлупу в оловянных стаканчиках для яиц, верхушки которых удалены, чтобы получилось идеальное, цельное кольцо. Внутри они содержали смесь из голландского соуса, бальзамического уксуса и зелени, которой пропитывались ломтики хлеба, сбрызнутые оливковым маслом перед поджариванием.

Лицо Доминик расплылось в гримасах экстаза с первым глотком. “О, Боже мой, это чудесно”.

Энцо вынужден был согласиться. Тост был хрустящим, но таял во рту, неся с собой нежный аромат яичной смеси. Они ели в тишине, смакуя каждый кусочек, пока закуска не была съедена, и их аппетит к предстоящему ужину полностью не разгорелся.

Энцо выпил еще шампанского. Он огляделся и понизил голос, чтобы убедиться, что их не подслушивают. Шум разговоров, заполнивший гостиную, немного облегчал осмотрительность. “Я хотел спросить тебя, что ты знаешь об Анне Крозз”.

Доминик наклонила голову, явно удивленная. “Жена шеф-повара?”

“Да”.

“Не очень. За исключением того, что они женаты уже много лет и живут где-то недалеко от Сен-Пьера. Она здесь работает секретарем в приемной, не так ли?”

“Так и есть”. Энцо поколебался. “Вы не слышали никаких разговоров во время расследования о возможных отношениях между ней и Марком Фрейссом?”

На этот раз ее брови удивленно взлетели вверх. “Нет, я этого не делала”. Она сделала паузу. “Было ли?”

“Это то, что я слышал”.

Доминик нахмурилась, испортив сияние своего лица. “Где ты могла ‘услышать’ что-то подобное?”

Энзо позволил себе слегка пожать плечами. “Скажем так, у меня есть доступ к небольшой внутренней информации”.

Она мгновение смотрела на него. Очень тихо. “Я думала, мы делимся всем”.

“Мы есть, и я есть. Разве я только что не рассказал тебе то, что слышал?”

“Да. Но не тот, кто тебе сказал”.

“Это источник, который я пока не готов раскрыть. Но я открою, со временем”. Он наклонился вперед. “Дело в том, что если бы вы знали, что у Марка Фрейсса и Анны Крозес был роман, насколько это повлияло бы на ваше расследование?”

Доминик выпустила воздух через поджатые губы. “Невероятно. Это немедленно привело бы к появлению трех потенциальных подозреваемых”.

“Элизабет, Джордж и сама Анна”.

“Именно”.

“И у вас никогда не было ни одного подозреваемого, не так ли?”

Она покачала головой. “Нет, мы этого не делали. Нет мотива, нет подозреваемого”. Ее глаза осторожно обежали комнату, и она наклонилась, если уж на то пошло, немного ближе. “Но были ли они? Я имею в виду, у них был роман. Марк и Энн”.

Энзо вздохнул. “Я не знаю. Я столкнулся с этим Джорджем этим утром, и он отреагировал довольно яростно. Он, конечно, это категорически отрицал и угрожал мне насилием, если я повторю это ”.

Доминик выглядела задумчивой. “А Энн?”

“Еще не говорил с ней. Хотя у меня такое чувство, что она, возможно, пытается избегать меня”.

“Но нет никаких доказательств того, что у них был роман?”

“Вообще никаких”.

“Значит, это просто какая-то сплетня, переданная вам вашим ‘источником’”.

“Клише становятся клише, Доминик, потому что они часто повторяются как универсальные истины. И вот одна из них, на которую я всегда обращаю внимание. Нет дыма без огня ”. Он осушил свой бокал с шампанским. “Такой отель-ресторан, как этот, - это особенно замкнутый мир. Я не могу представить, что здесь происходит много такого, о чем никто не может слышать. Если у Марка и Энн действительно был роман, как это могло быть чем-то иным, кроме открытого секрета?”

“Открытый секрет, о котором никто не захотел рассказывать полиции”.

“Зачем им это? Полиция - посторонние. И если бы кто-нибудь не подумал, что это как-то связано с убийством Марка, я могу представить, как все просто сомкнули бы ряды ”.

Их официант прибыл, чтобы убрать их тарелки и стаканы, передав поднос с мусором помощнику. “Ваш столик готов, когда вы будете готовы”, - сказал он.

Доминик кивнула, и они оба встали.

“Следуйте за мной, пожалуйста”. Официант провел их из гостиной в зимний сад, выходящий на южную сторону, и Энцо был разочарован, увидев, что ровный свет, создаваемый оловянным небом над головой, украл глубину у вида, расстилавшегося под ними. Его детали были смазаны и терялись в серо-желтом свете раннего вечера.

На их коленях были разложены белые льняные салфетки, и подошел сомелье, чтобы открыть бутылку Domaine de la Pepiere 2005 года, Muscadet Granite de Clisson, которую он поставил в ведерко для льда на подставке у их стола. “Месье Фрейсс будет с вами через минуту”.

И, верный своему слову, Гай, улыбаясь, подошел к их столику меньше чем через минуту. Он поднял бутылку со льда, вытер ее и налил на полдюйма в стакан Энцо. “Итак, это, - сказал он, - гораздо более скромная цена, чем "Круг". Но вы можете быть уверены, что я бы не стал подавать его вам, если бы не считал его немного особенным. Виноделом является прекрасный библейский персонаж по имени Марк Оливье. Недавно он перешел на органику, терруар гранитный, и этот конкретный винтаж выдерживался в течение двух лет на осадке. Это не классический Мюскаде, а классический луарский белый. Сливочный, ароматный, травянистый, с замечательной сложной кислинкой. Он великолепно сочетается с лягушачьими лапками ”.

Он с волнением ждал, когда Энцо попробует вино. Энцо медленно покатал его во рту. “Вау! Мед и сливки. Мокрая косточка. Лайм, эстрагон. Легкий привкус дыма и перца”.

Глаза Гая загорелись восторгом. “Боже мой, чувак, у тебя действительно хороший вкус”. Он наполнил их бокалы и поставил бутылку обратно на лед, когда принесли закуски.

Они подавались на больших круглых белых тарелках. Круглые лужицы протертого шпината с небольшими прудиками сливочно-белого чеснока в центре. Хрустящие лягушачьи лапки, обжаренные в легчайшем кляре, были разложены по краям тарелок веером от середины.

“Вы едите это вручную”, - сказал Гай. “Икры были удалены, оставив кость в качестве палочки, за которую вы их держите. Просто обмакни их в шпинат, а затем в чеснок и ешь. Как пикантные леденцы ”. Он широко улыбнулся. “Приятного аппетита”.

Энзо и Доминик взглянули друг на друга через стол и разделили мгновение предвкушения, улыбаясь, прежде чем начать свое путешествие в трехзвездочный рай. Энцо закрыл глаза, когда его небо наполнилось ароматами его тарелки. Мягкие, мясистые бедра почти растворились на его языке. Шпинат был сладким и острым, чеснок сливочным и мягким. Сочетание вкусов было изысканным. Он поднял свой бокал и смыл остатки восхитительного луарского бланка и наслаждался его послевкусием секунд тридцать или больше, прежде чем его долгое, очень долгое послевкусие, наконец, начало исчезать. Он открыл глаза и увидел, что Доминик сияет ему в ответ. Он приподнял бровь, желая узнать ее мнение.

Но все, что она сделала, это рассмеялась. “Мне действительно нужно говорить?”

Он рассмеялся в ответ и покачал головой. “Нет”. И они снова погрузились в молчание, уступая наследию гения мертвеца.

Энцо намазал остатки шпинатно-чесночного пюре на мягкий, только что испеченный на кухне хлеб с хрустящей корочкой и запил его еще одним глотком вина. Внимательный официант быстро наполнил их бокалы вином. “Итак...” - сказал Энцо. “Вы Тьер по рождению и воспитанию, Доминик?”

“Да. На самом деле, я настоящая деревенская девушка. Вероятно, не очень искушенная по вашим стандартам и, конечно, не привыкшая питаться в трехзвездочном ресторане”. Она провела тонким пальцем по ободку своего бокала. “Мой отец был фермером. Мы ели полезные блюда французской кухни, которые готовила моя мама на кухне, которая вам, вероятно, покажется средневековой. Конечно, для братьев Фрейсс”.

Энцо покачал головой. “Не принижай себя, Доминик. Братья Фрейсс тоже были простыми деревенскими ребятишками, которые учились готовить в переднике своей матери на тесной маленькой кухне. И семья полагалась на доходы своего отца как коммивояжера обуви, чтобы оплачивать счета ”. Он сделал еще один глоток вина. “Что касается меня, я вырос в семье рабочего класса в ист-Энде Глазго. У меня нет серебряной ложки во рту. Я никогда не считал себя лучше кого-либо или думал, что кто-то лучше меня. Мы все отлиты по одной форме ”.

Поджатые губы скрыли ее веселье. “По-моему, звучит как социализм”.

“На самом деле это не так. Я черпаю вдохновение у шотландского поэта по имени Роберт Бернс. У него есть замечательное стихотворение под названием "Мужчина есть мужчина для этого”.

“Что это значит?”

“Что ж, позвольте мне процитировать последние две строчки первого куплета: звание - это всего лишь гинейская марка, человек - бог для всего этого ”.

Доминик рассмеялась. “Боюсь, я ничуть не стала мудрее”.

Энцо улыбнулся. “Гинея была золотой монетой достоинством в один фунт и один шиллинг. Бернс имел в виду, что рисунок, выбитый на золотой монете, может обозначать ее ценность, но настоящая ценность была в золоте. И что подразумевается, независимо от должности человека, или репутации, или происхождения, его реальная ценность заключается в нем самом. Или нет.”

Доминик на мгновение задумалась, затем медленно кивнула. “Мне это нравится”. Она посмотрела на Энцо. “Я не знала, что ты шотландец. В газетах тебя называют просто британцем. Энцо - шотландское имя?”

“Нет, это итальянское. Сокращение от Лоренцо. Моя мать была итальянкой”.

Она поднесла руку ко лбу и откинула ее назад через голову. “И полоска. Это ... притворство?”

Он ухмыльнулся. “Нет, это синдром”.

“О. Надеюсь, ничего серьезного”.

“Ну, я еще не умер от этого”. Это был его стандартный ответ.

Ее улыбка была немного небрежной, как будто она не совсем поняла его легкомыслие. “Раньше ты был экспертом-криминалистом”.

“Да”.

“Почему ты уволился?”

“Я влюбился во француженку”.

“О”.

Ему стало интересно, уловил ли он в этом некоторое разочарование.

“И эти два понятия несовместимы?”

Он засмеялся. “Когда я впервые приехал во Францию, мой французский был недостаточно хорош, чтобы продолжить карьеру в криминалистике. Поэтому я закончил преподавать биологию в Университете Поля Сабатье в Тулузе”.

“Где вы открыли отдел судебной медицины”. Это был не вопрос. Она выполнила свою домашнюю работу по нему.

“Это верно. Реклама, которую я получаю от раскрытия этих дел, поощряет спонсорство как со стороны государства, так и частного сектора ”.

“А твоя жена… Я так понимаю, ты женился на ней?”

“Я сделал”.

“Она также занимается криминалистикой?”

“Она была”.

“А теперь?”

Энцо колебался всего мгновение. “Она мертва”.

Доминик покраснела. “О. Мне так жаль”.

“Не стоит. Она умерла давным-давно. Рожала мою дочь Софи, которой сейчас двадцать четыре”.

“И ты так и не женился повторно?”

“Я никогда этого не делал”.

“И в твоей жизни нет никого особенного?”

Он снова заколебался. “Ну ... и да, и нет. Кто-то особенный, да. Но его больше нет в моей жизни”.

“Ты человек многих печалей”.

Энцо подумал обо всех сожалениях в своей жизни. “Наверное, так и есть. Но я пытаюсь сохранять бодрость. И хорошая еда и вино помогают. Особенно в компании красивой женщины”.

Доминик покраснела. “Неужели все шотландцы такие льстецы?”

“Да. Это наше генетическое наследие. Три "Ф". Лесть, флирт и легкомыслие”. Он ухмыльнулся. “Что заставило тебя стать жандармом?”

Она пожала плечами. “Безработица. Когда вокруг нет работы, военная служба кажется хорошим вариантом, а пехота мне не нравилась. Я определенно не была создана для учебы, и в восемнадцать лет замужество казалось очень отдаленной перспективой ”. Неохотная улыбка приподняла уголки ее рта. “Это было не то, что вы могли бы назвать призванием. Но мне это достаточно понравилось ”.

“Сколько вам было лет, когда вы поженились?”

“Двадцать пять. Хотя мне следовало подождать. Говорят, в тридцать ты понимаешь лучше. И я понял. К тому времени я был старше, мудрее и разведен”.

“И сейчас на горизонте нет никого особенного?”

“Только моя собака Таша. А Таша - это она. Так что в моей жизни вообще нет мужчин”.

“И никаких детей?”

“Нет, слава Богу! Какими бы это было осложнениями”.

“Да. Дети бесконечно усложняют твою жизнь”. Искреннее замечание Энцо заставило ее бросить на него любопытный взгляд.

“У тебя их больше одного?”

Легкий вздох, наполовину смех, наполовину раздражение, сорвался с его губ. “У меня их слишком много и недостаточно”.

Ее интерес возрос, Доминик собиралась спросить его, что он имел в виду, когда ее прервало появление за их столиком Гая Фрейсса. Он наклонил голову в их сторону, вопросительно подняв бровь. “Как это было?”

“Совершенно замечательно, месье Фрейсс”, - сказала Доминик. “Я много раз ела гренуйские блюда, но они никогда не были такими вкусными”.

“Превосходно”. Он просиял от восторга и поставил на стол бутылку красного вина, которую начал очень осторожно открывать. “Это бургундское, как вы можете видеть. Domaine Michel Gros. Aux Brulees, 2005.” Он повернулся к Энцо. “Который, как вы, да будет вам известно, провозглашается винтажем века. И мне все еще трудно что-то разглядеть за пино нуаром. Я просто оставлю это немного подышать. Его подают к телятине. Но об этом позже ”. Он проверил, сколько осталось Мюскаде. “Хорошо. Я рад оставить вам это, чтобы вы разделались с рыбой”. Он поднял палец. “Хотя, возможно, вы захотите вообще отказаться от вина к этому блюду. Оно подается в соусе из красного вина”.

Энцо не смог скрыть своего изумления. “Рыба в соусе из красного вина?”

“Еще один поклон несравненному месье Луазо. Ему нравилось подавать Сандре с добавлением красного вина. Марк подал его с филе де руже, слегка обжаренным с ронделями из тушеного лука. Сам соус довольно необычный. Семь литров крепкого южного вина с изюмом, уменьшенного до одного, загустевшего до консистенции крови и дополненного кусочком сливочного масла ”.

Крошечные филе руже, по три штуки в каждом, были поданы на белом фарфоре с хрустящей корочкой, придающей коже почти карамельный оттенок. Соус действительно имел консистенцию крови, поразительно темно-красный на фоне белого, и подавался в виде вихря с тем, что казалось художественным росчерком. Филе и соус были посыпаны нежными ронделями из лука-порея и полудюжиной горошин мягкого зеленого перца.

По рекомендации Гая, они отказались от вина, чтобы сосредоточиться на нежной мякоти мягкой, влажной рыбы, хрустящей кожице, мягком вкусе соуса, который компенсируется оттенком лука-порея и приправой острого перца. Беседа, опять же, отошла на второй план после оценки еды, и только когда они дочиста вымыли свои тарелки, Доминик вернулась к теме, которая так заинтриговала ее до того, как вмешался Гай.

“Итак, сколько у вас на самом деле детей?”

Энцо промокнул рот салфеткой и задумался, как много о себе он должен рассказать. Наконец он сказал: “У меня трое детей. Дочь от моего первого брака. Моя дочь от моей жены-француженки. Он поколебался. “И сын, которого я никогда не видел”.

Глаза Доминик широко раскрылись. “Сколько лет вашему сыну?”

“Около шести месяцев”.

Она откинулась на спинку стула и посмотрела на него с изумлением. “И вы никогда его не видели?”

“Я даже не знаю его имени”.

“Ты шутишь!”

“Его мать не хотела, чтобы я имел с ним что-либо общее. Даже не хочет, чтобы он знал, кто его отец”.

“Это несправедливо. По отношению к нему или к тебе”.

Энцо уставился на свою пустую тарелку. “Таков был уговор”.

“Какая сделка?”

Он поднял глаза. “Когда она узнала, что беременна, она поставила ультиматум. Она сделает аборт ребенку, если я не соглашусь держаться подальше от их жизней. Что я собирался делать? Я не мог позволить ей убить моего сына ”.

Доминик покачала головой, ее глаза наполнились ужасом, который она чувствовала. “С какой стати она вообще сказала тебе, что беременна?”

“Я думаю, потому что она знала, что я узнаю”.

“Кто она?”

“Ее зовут Шарлотта. Она судебный психолог. Живет в Париже. Я познакомился с ней во время моего расследования первого дела из книги Роджера Раффина. Она была бывшей любовницей Раффина ”.

“Боже мой, какую сложную жизнь ты ведешь! Ты знал Раффина?”

“Не раньше, чем я начал расследовать его нераскрытые дела. И я ввязался в это только из-за дурацкого пари с начальником полиции в Каоре и префектом Лота.” Он повертел в пальцах десертную ложку, наблюдая, как ее полированное серебро отражает свет, разливающийся по столовой. “Теперь в этом замешаны Раффин и моя старшая дочь”.

Доминик нахмурилась. “Вовлечен? Ты имеешь в виду, что у них есть отношения?”

“Они спят вместе”. Просто сказать, что это было больно.

“Ты говоришь так, словно не одобряешь”.

“Я не люблю. Мне не нравится Раффин. Я никогда не любил. Сначала мне было жаль его. Он был мотивирован написать свою книгу нераскрытых дел только из-за нераскрытого убийства собственной жены. Но я нашел его холодным, слегка напоминающим рептилию, и никогда не чувствовал себя легко в его компании ”. Он вздохнул и решительно положил ложку на место. “Но Керсти сама себе хозяйка. Сейчас ей за тридцать. Она делает то, что хочет”.

Доминик поставила локоть на стол и оперлась подбородком на поднятую ладонь, пристально глядя на него, охваченная благоговением перед тем, что она явно считала его сложным и экзотическим существованием. “У тебя есть еще какая-нибудь семья? Братья, сестры?”

Энцо снова заколебался. Но на этот раз он солгал. “Нет. Мои родители оба мертвы”. И теперь ему не терпелось переключить фокус разговора с себя. “А как насчет тебя?”

“О, у меня есть брат и две сестры. Все старше, и все сейчас живут в других частях Франции. Мы видимся только на Рождество. Моя мама все еще жива, но она вернулась к своей семье на северо-запад после смерти отца ”.

“Значит, ты здесь совсем один”.

Она улыбнулась. “Совсем одна. Только я и Таша. Хорошо, что у меня есть работа, которая занимает большую часть моей жизни”.

Гай вернулся, чтобы дать Энцо попробовать красное. “Это Vonne Romanee premier cru”, - сказал он. “Скажи мне, что ты думаешь”.

Энцо отхлебнул насыщенного красного вина, и его брови нахмурились от удовольствия. “Специи. Кофе. Чистая концентрированная вишня”. Он покачал головой. “Потрясающее вино, Гай. Действительно потрясающе”.

“Вкусно. Потому что к вашей скромной телячьей отбивной нужно изумительное вино. Марк всегда сам отрезает отбивную от ребрышек. Красивый толстый кусок мяса на кости. И он усовершенствовал процесс, который он назвал двойным обезжириванием, чтобы получить наиболее концентрированный и замечательный джус к нему, загущенный фуа-гра ”. Он сделал паузу. “О, и на случай, если вы в какой-то мере брезгливы, все наши телята выращиваются на открытом воздухе и питаются от своих матерей. Марк всегда настаивал на этом. Он считал, что животных, которых мы едим, следует уважать во всех отношениях ”.

Телятина, когда ее подали, была, без сомнения, лучшей телячьей отбивной, которую Энцо когда-либо пробовал. Хотя на тарелке это блюдо ничем не отличалось от всего, что он ел раньше, вкус был таким насыщенным, а мясо таким нежным, что трудно было поверить, что это не мифологическое блюдо греческих богов. И если телятина была амброзией, то вино было нектаром. Как будто сами боги создали их для того, чтобы их ели и пили вместе. Он доел свою тарелку и, подняв глаза, увидел на лице Доминик сожаление, которое испытывал он сам, доводя этот опыт до конца.

Они допили остатки вина с выбором восхитительных местных горных сыров и завершили трапезу изысканным пирогом из нежной тыквы в шоколадно-кофейном соусе, который подается с мороженым со вкусом фундука.

Доминик откинулась на спинку стула, раскрасневшаяся от вина, ее глаза сияли. “Я никогда не ела ничего подобного”, - сказала она. “И, вероятно, никогда больше не буду. Спасибо тебе за опыт, Энцо. Это было действительно замечательно ”. Она рассмеялась. “Теперь я сяду на диету на следующий месяц. И после всего этого вина хорошо, что я приехал на такси ”.

Глава шестнадцатая

После кофе и закусок petits four в холле Энцо и Доминик прошли через вестибюль к главному входу. Энцо заметил, что на стойке регистрации по-прежнему никого не было, и никаких признаков Анны Крозес.

Когда вращающаяся дверь вывела их на холодный ветер, дующий с гор, Доминик бессознательно взяла Энцо под руку. К его большому удивлению. Он не отреагировал, но Доминик отреагировала. Внезапно осознав, что она сделала, она быстро отдернула руку.

“О, мне так жаль!” Ее лицо покраснело еще сильнее. “Должно быть, из-за вина. Я забываю, с кем я”.

Энзо улыбнулся. “Ты можешь взять меня под руку в любое время, когда захочешь, Доминик”.

Она задумчиво посмотрела на него. “Я, наверное, не намного старше твоей старшей дочери”.

Он рассмеялся. “Ты не такая”.

“И ты, вероятно, думаешь, что я слишком молод и неискушен для такого мужчины, как ты”.

Почти машинально он протянул руку, чтобы убрать волосы, которые ветер бросил ей в глаза. “Ни то, ни другое, Доминик. Ты умна, привлекательна и одинока. И все эти вещи делают тебя очень привлекательным ”. Он ухмыльнулся. “Особенно для такого старого парня, как я”. Он усмехнулся. “Единственное замечание, которое я бы сделал, это то, что я слишком стар для тебя. Ты хочешь молодого человека с большим будущим впереди”.

“Я хочу мужчину, к которому я что-то чувствую. Для меня не имеет значения, какого он возраста”. Ее глаза встретились с его взглядом очень прямо. И улыбка на ее лице сменилась чем-то более напряженным. Он почувствовал, как его животик перевернулся. “Я бы хотела как-нибудь приготовить для тебя”. И она рассмеялась, снимая напряжение. “Не то чтобы я могла предложить тебе что-то вроде того, что мы ели сегодня. Но это было бы здорово. Только мы вдвоем ”.

“И Таша”.

Она безудержно рассмеялась. “Да. И Таша”.

“Я бы хотел этого”, - сказал он.

Они обернулись на звук автомобильного гудка, когда такси Доминик остановилось на повороте перед отелем. Она быстро наклонилась вперед, приподнявшись на цыпочки, чтобы коротко поцеловать его в губы. А потом она ушла, спустилась по ступенькам и, запахнув полы пальто, закрыла заднюю дверцу такси. Машина набрала обороты, выплюнула дизельные пары на ветер и скрылась с хрустом шин по гравию.

Энзо внезапно осознал чье-то присутствие у своего плеча и, обернувшись, обнаружил там Гая.

“Привлекательная женщина”, - задумчиво произнес Гай. “Я видел ее только в форме, так что раньше у меня не сложилось о ней настоящего впечатления”.

Энцо печально покачал головой. “И слишком молод для меня”.

Гай кивнул. “Я тоже. Такая молодая женщина? Она рано сведет тебя в могилу”. И он рассмеялся. “В любом случае, я надеюсь, тебе понравился обед”.

“Мы сделали, очень много. Это был экстраординарный опыт, Гай”.

Гай почесал подбородок. “Тебе, наверное, хочется пойти и отоспаться прямо сейчас. Но я собирался предложить, что ты, возможно, захочешь прогуляться сегодня днем. Я отведу тебя вниз посмотреть на огород, а потом на холм, чтобы размять ноги. Для тебя лучше прогуляться, чем проспаться ”.

“Я бы хотел этого”, - сказал Энцо. “Это дало бы нам возможность поговорить. Есть некоторые вещи, о которых я хотел тебя спросить”.

Звук автомобиля, поднимающегося на холм, отвлек его внимание от старшего брата Фрейссе. Он увидел ’Рено Сценик" Анны Кроз, выезжающий из-за сосен на повороте дороги. Она проехала мимо них и въехала на автостоянку под платанами.

Энзо снова повернулся к Гаю. “Тогда я догоню тебя примерно через полчаса”. И он направился к восточной стороне отеля, к автостоянке.

Анна Крозз увидела его приближение, когда захлопнула водительскую дверь. На мгновение она огляделась почти в панике, как будто ища спасения. Но был только один способ покинуть парковку, и она не могла этого сделать, не пройдя мимо него. Он увидел смирение в опущенных ее плечах, когда приблизился, и на этот раз посмотрел на нее другими глазами.

Когда он впервые встретил ее за стойкой администратора, у него сложилось впечатление, что женщине чуть за сорок, стройной, привлекательной. Но здесь, в неумолимом осеннем свете конца октября на плато, когда холод пощипывал кожу и отхлынул от ее лица, он увидел, что она выглядит старше. Было ясно, что в молодости она была привлекательной. И такое впечатление она все еще производила с первого взгляда. Но каштановые волосы до плеч, подстриженные в старомодном стиле пажа, теперь наверняка были выкрашены, а морщинки вокруг глаз и рта и худоба лица при ближайшем рассмотрении придавали им некую подлость. Энцо производил впечатление женщины, измученной жизнью, разочарованной, с горечью, читающейся в тонкой линии ее губ.

“Мадам Крозес. Могу я с вами поговорить?”

Нервные серые глаза одарили его холодным взглядом. “Мне нужно вернуться к работе”. Она попыталась обойти его, но он отодвинулся в сторону, чтобы преградить ей путь.

“Это не займет и минуты”.

“Мгновение для чего? Разрушить мою жизнь?”

“Я бы сказал, что есть большая вероятность, что это уже произошло”.

В ее глазах промелькнуло выражение, похожее на боль, которое почти сразу же сменилось гневом. “И что ты можешь знать об этом?”

“Это то, что я надеюсь, ты мне скажешь”.

Ее челюсть решительно выпятилась. “Я не хочу с вами разговаривать, месье Маклауд”.

“Или вы не хотите, чтобы вас видели разговаривающей со мной”. Снова эта вспышка боли. “Дело в том, мадам, что вы можете поговорить со мной здесь и сейчас. Или мы можем сделать это в жандармерии ”.

Она вздохнула и скрестила руки на груди. “Чего ты хочешь?”

“Я хочу знать, был ли у тебя роман с Марком Фрейссом”.

Она уставилась на него, глаза не дрогнули. “Да”.

Который застал Энцо врасплох. Он на мгновение растерялся. Она увидела это по его лицу, и что-то похожее на улыбку растянуло ее губы.

“Нет смысла лгать тебе об этом. В то время все и так знали”.

“Даже мадам Фрейсс?”

“Конечно”.

“А Жорж?”

“Это был ни для кого не секрет, месье”. И Энцо был поражен тем, что она использовала ту же фразу, которую он ранее использовал в разговоре с Доминик. Он угадал ее совершенно верно. “Открытый в том, что все знали. Секретный в том, что никто этого не признавал. Но отношения с Марком умерли, и те из нас, кто остался позади, просто должны были смириться с этим ”.

“Продолжать с чем?”

“Жизнь. Работа”.

Энцо нахмурился и озадаченно покачал головой. “Я удивлен, что мадам Фрейсс оставила тебя при таких обстоятельствах. Почему она просто не уволила тебя?”

“Потому что ей нужен был Джордж. Он был единственным шеф-поваром в штате, способным сохранить три звезды, которые им дал Марк”.

“И он ушел бы, если бы тебя уволили?”

“Если бы мадам Фрейсс подняла на меня хоть палец, это было бы признанием тайны, месье Маклеод. Пока мы все сохраняли видимость невежества, никто не терял лица. Элизабет Фрейсс, возможно, все еще мой работодатель, но она не разговаривала со мной семь лет ”.

“А Жорж?”

“Жорж - слабый и бесхребетный человек. Марк был его господином во всех смыслах. Жорж сделал бы для него все, включая пожертвование своим браком. Что показывает тебе, как много он думал обо мне.” Ее рот скривился от гнева. “В то время он закрыл на это глаза и с тех пор никогда не упоминал об этом”. Она взглянула на свои часы. “А теперь, если вы не возражаете, я опаздываю. Я не хочу давать мадам Фрейсс повод уволить меня спустя столько времени”.

Она обошла крупную фигуру шотландца и поспешила прочь сквозь платаны к отелю. Энцо обернулся, чтобы посмотреть ей вслед. Она казалась хрупкой, когда завернула за угол восточной пристройки и исчезла из виду.

Глава семнадцатая

Огород Марка Фрейсса был огромным, занимал целый акр на южном склоне холма под отелем auberge и был защищен высокой каменной стеной. Он был построен на террасах, соединенных каменными ступенями, покрытыми лишайниками и мхами. Некоторые его части были затенены фруктовыми деревьями: яблоней, грушей, вишней и сливой. Обширные сады камней служили убежищем для многих трав и полевых цветов, которые шеф-повар использовал для ароматизации своих блюд. И огромная теплица тянулась вдоль верхнего края горшечника, где на нее попадало больше всего солнечного света для проращивания семян и выращивания растений на подстилке, которые поздней весной будут перенесены на большой открытый воздух.

Сейчас, однако, большая часть его была перекопана в рамках подготовки к зиме, а на ребристости натянута прозрачная полиэтиленовая пленка для защиты зимних овощей. Вдоль дальней стены среди мясистых зеленых листьев в мягкой земле стояли огромные оранжевые тыквы.

Когда Гай открыл ворота, чтобы впустить их, Энцо увидел темноволосого мужчину с затравленным лицом, который ставил на дороге снежные палки и который бросил в его сторону такие мертвые глаза в столовой для персонала тем утром. Теперь на нем была матерчатая кепка, и он орудовал вилами с длинными зубцами, переворачивая плодородную землю в нижней части грядки.

“Конечно, один только сад не может удовлетворить все наши потребности”, - говорил Гай. “Мы покупаем свежие овощи на рынке в Клермоне три дня в неделю, и мы получаем много продуктов от местных фермеров”. Он усмехнулся. “Обычно они появляются на пороге кухни с продуктами, которые только что выкопали из земли. Марк всегда посылал су-шефа проверить качество и поторговаться о цене. Но мы хорошо им платили. Марк верил в поддержку местных жителей. Большинство наших сотрудников родились в радиусе десяти километров от отеля auberge ”.

Он начал спускаться по ступенькам, и Энцо последовал за ним.

“Но почти все наши травы и полевые цветы растут в саду. Вы знаете, Марк сам разбил эти террасы. Труд любви. Это было в первые дни. Но когда пришел успех, у него больше не было времени, и поэтому он попросил Лакки позаботиться об этом вместо него ”.

Человек, переворачивающий землю, поднял глаза, когда они приблизились.

“Энцо знакомится с Лаки. Лаки знакомится с Энзо”.

Лакки сердито посмотрел на Энцо из-под густых бровей и протянул большую руку, чтобы раздавить руку Энцо и оставить ее холодной и грязной. Энцо постарался не поморщиться и торжественно кивнул. Глаза Лакки не отрывались от его глаз.

Гай сказал: “В саду недостаточно места, чтобы занять Лакки круглый год, поэтому он выполняет другую случайную работу по всему поместью, а также выступает в роли егеря и управляющего водными ресурсами”.

“Ах”, - сказал Энцо. “Ухаживает за флорой летом и фауной зимой”.

Гай улыбнулся, Лакки - нет. Гай сказал: “На реке отличная рыбалка, а в лесу водятся олени и кабаны. У нас также есть браконьеры. Проблема, из-за которой в последнее время Лакки несколько ночей не вставал с постели. Он посмотрел на садовника. “Все еще безрезультатно, я так понимаю?”

Лакки покачал головой.

Гай повернулся, чтобы осмотреть залежный урожай в конце сезона. “Марк и Лакки проводили здесь много времени вместе в прежние времена. Бог знает, о чем они говорили все те часы в саду. Я всегда полагал, что Лаки знал Марка лучше, чем я.” Он повернулся с усмешкой к Лаки. “Это правда, Лакки?”

Лакки выпятил челюсть в невысказанном признании.

Гай хлопнул Энзо по плечу. “В любом случае, нам следует подняться на холм до того, как начнет светать”. И Лакки вернулся к раскапыванию земли, пока Гай и Энзо поднимались по замшелым ступеням обратно к воротам.

“Разговорчивый тип”, - сказал Энцо.

Гай взглянул на него. “Что?”

“Лакки. Он не произнес ни единого слова”.

Гай рассмеялся. “Это просто Лакки. Я привык называть его Словоохотливый Лакки. Но Марк всегда говорил, что нет ничего, чего бы он не знал о том, что заставляет вещи расти. Настоящий человек земли. Казалось, у него никогда не было недостатка в словах в разговоре с моим братом, но последние семь лет он в значительной степени придерживался собственного мнения ”.

Энцо оглянулся на террасы и увидел, что Лакки уже выбросил их из головы, вместо этого сосредоточившись на темной вулканической почве, которую он переворачивал и разламывал вилкой.

К тому времени, когда они достигли вершины холма, ветер был достаточно сильным, чтобы почти сбить их с ног, свистя в пучках уже мертвой горной травы. Они пошли по тропинке на север от гостиницы по безлесному склону, обращенному на запад, и теперь казалось, что они царапают небо. Здесь, наверху, действительно было похоже на вершину мира.

Вдалеке Энцо мог видеть горные пики, поднимающиеся из Оверни, они были намного выше, чем там, где они стояли сейчас, но почему-то казались карликовыми на расстоянии. Ландшафт представлял собой неправильную мозаику зеленого и коричневого цветов, землю, разделенную поколениями по раздробленному французскому наследству. Глядя на юг, в сторону нижнего плато, они могли видеть только старый разрушенный бурон, где было обнаружено тело Марка.

Конский хвост Энзо взметнулся и развевался вокруг шеи и лица, и Гаю пришлось придержать свой берет, чтобы его не сдуло ветром. Он сказал: “Вы знаете, за всю историю человечества лишь горстка людей стояла на этом месте и видела то, что мы видим сейчас. Это дает мне ощущение большой привилегии. Привилегия, которая выходит за рамки денег или положения ”.

Энцо обвел взглядом панораму мира, раскинувшуюся у их ног, и понял, что он имел в виду. Внезапно он повернулся к выжившему брату Фрейссе и спросил: “Из-за чего вы с Марком поссорились?” Это была техника допроса, которой он научился давным-давно. Всегда задавай вопрос, на который ты знал ответ.

Но это был вопрос с левого фланга, и он явно застал большого человека врасплох. “Как ты узнал об этом? Не так много людей знают”.

Энзо только пожал плечами. “Это моя работа. Насколько я понимаю, вы почти двадцать лет почти не разговаривали”.

Большая часть веселости покинула лицо Гая. “Да”. На мгновение он погрузился в свои мысли. “Это была женщина, конечно”.

“Элизабет?”

Он кивнул и полуулыбнулся. В нем была нотка грусти. “Да”.

“Что случилось?”

“Мы познакомились с ней в одно и то же время. Когда мы все еще работали учениками у братьев Бланк. И я думаю, мы оба влюбились в нее в тот самый первый день. Но первым пригласил ее на свидание Марк. Бог знает, где он черпал смелость, потому что в те дни он был застенчивым мальчиком. Я был единственным, кто знал, как завязать разговор с девушками. Но он опередил меня, и я мог бы надрать его тощую задницу ”. Он засунул руки поглубже в карманы и наклонил голову навстречу ветру, чтобы направить их на юг вдоль хребта. Энцо последовал за ним, стараясь расслышать его слова сквозь вой ветра.

“Они встречались несколько раз, а потом она, казалось, потеряла интерес. По крайней мере, я так это себе представлял. Это не было обычным делом копейн, copine. Я знал, что она отшила его на паре свиданий, поэтому пригласил ее на свидание. И она сказала "да". Я не видел никакого смысла рассказывать Марку. Я имею в виду, он все равно никогда не обсуждал ее со мной. Я начал встречаться с ней довольно регулярно. Она сказала мне, что больше не встречается с Марком, но я думаю, что они все еще встречались время от времени ”.

Он глубоко вздохнул и остановился, поворачиваясь лицом к Энцо, и ветер подхватил его берет и сорвал его с края. Гай тщетно махал им рукой в попытке поймать его. Но он исчез, и то, что осталось от его волос, встало почти дыбом, развеваясь в потоке воздуха, как морской анемон. “Черт!” Затем он неожиданно ухмыльнулся. “Вероятно, призрак Марка отомстил за себя”.

И какая бы враждебность ни была между ними в свое время, Энцо мог видеть, что этот Парень все еще питал искреннюю нежность к памяти своего брата. “Так что же произошло?”

“Однажды вечером он был вне дома, играл в петанк на булодроме. Знаете, ему это нравилось. И у него это хорошо получалось. Раньше он ставил половину своей зарплаты на то, что сможет бросить эти шары прямо на валета ”. Он с улыбкой покачал головой при воспоминании об этом. “В любом случае, я знал, что он не вернется в течение нескольких часов, и убедил Элизабет прийти в "Золотой лев". Я подумал, что смогу тайком провести ее через заднюю дверь. И единственным способом, которым я собирался заняться с ней сексом, было предоставить ей немного уединения и кровать ”. Он провел рукой по голове в тщетной попытке пригладить волосы. “В любом случае, у Марка была плохая ночь в "боулз", и он рано вернулся домой. Застал нас в постели ”. Он втянул воздух ртом, сжав губы в знак сожаления. “И это было все”.

“Что это было?”

“Конец наших отношений. Я имею в виду меня и Марка. Он сошел с ума. Не хотел со мной разговаривать, отказался делить со мной комнату. Сумел заставить всех остальных учеников видеть во мне своего рода предателя. Сделал все, что мог, чтобы выставить меня идиотом на кухне. Поэтому я уволился. К черту все! Я все равно никогда не был создан для этого. И я сразу же попал на первый курс, который мне предстоял.” Он засмеялся. “Бухгалтерия! Я бы и за миллион лет не подумал, что такое возможно. Но знаешь что? Оказалось, что я хорош в этом. Разбираюсь в цифрах, о существовании которых я и не подозревал ”.

“А Элизабет?”

“О, я продолжал встречаться с ней. И когда она закончила свое обучение, мы вместе сняли небольшую квартиру. Она зарабатывала, у меня была работа на лето. У нас было немного денег, и это было блаженство. Поначалу. Ели практически за бесценок во всех этих дешевых маленьких бистро, гуляли вместе в парке, занимались любовью, когда нам хотелось. Спали весь день, когда она была в ночную смену. Я думал, что открыл для себя рай на земле ”.

“Но?”

Его улыбка была с оттенком грусти. “Да. Всегда есть "но", не так ли? В данном случае "но" заключалось в том, что это длилось недолго. К тому времени, когда я перешел на второй курс колледжа, все закончилось. Какой бы ни была магия, мы ее всю израсходовали. Потратили. Ушли. Совсем как Элизабет. И все, что у меня осталось, - это брат, который думал, что я его предал. Брат, который не разговаривал со мной в течение ... да, ты прав… почти двадцати лет ”.

Они снова двинулись в путь, горный хребет впереди них опускался, унося их вниз, к южной линии деревьев и старому разрушенному бурону.

“Я поехала в Париж, когда закончила учебу, и несколько лет спустя узнала, что он и Элизабет снова сошлись. Конечно, меня так и не пригласили на свадьбу. Единственный контакт, который у нас был, был, когда наши родители погибли в автомобильной аварии и нам пришлось решать вопрос о наследовании.

“Марк хотел продолжать управлять auberge как отелем и попытаться сделать себе имя с помощью ресторана. Я не понимал, почему бы и нет. Итак, адвокаты составили сделку, по которой он платил мне арендную плату за мою половину имущества, и я позволил ему продолжать с этим. Я пытался поговорить с ним в то время, но он по-прежнему не соглашался. И вот мой адвокат поговорил со своим адвокатом, а его бухгалтер поговорил со мной. ” Он вздохнул. “Грустно, на самом деле”.

“Что привело к переменам?”

“Марк сделал. Совершенно неожиданно. Я следил за его успехами на расстоянии. Первые критические отзывы о ресторане. Первая звезда Мишлен. Вторая. Он сам становился звездой. Знаешь, забавно, Энцо, было время, когда повара были слугами, нанятыми богатыми людьми или рестораторами или отельерами. Теперь лучшие повара сами по себе знаменитости, и люди, которые когда-то нанимали их, кланяются и припадают к их ногам ”. Он засмеялся. “Мне нравится ирония в этом”.

Затем они перелезли через какие-то камни и пересекли мокрый участок болотистой местности, который засасывал их под ноги.

“В общем, однажды он мне позвонил. Я не мог в это поверить, когда услышал его голос по телефону. Я мог слышать другие голоса на заднем плане, как будто там происходила какая-то вечеринка, и он, возможно, слишком много выпил. В тот день он только что услышал, что получает свою третью звезду. Это все еще не было достоянием общественности. Это заставило меня вспомнить день, когда братья Бланк получили свое, и даже подмастерья смогли выпить шампанского. Он сказал, что сейчас ему нужно нечто большее, чем молчаливый партнер. Ему нужен был кто-то, кто знал бы, как вести трехзвездочный бизнес. И если я был готов оставить прошлое позади, то и он был готов ”.

Энцо изучал его лицо, когда они остановились у полуразрушенного бурона. “И что ты почувствовал по этому поводу?”

“Я гнил в Париже, Энцо. Заглядывая в серое будущее. Я ухватился за шанс. И, знаешь, в этом был смысл. В этом бизнесе не нанимают посторонних. Они украдут у тебя. Марку нужен был кто-то. Я была семьей. Поэтому мы зарыли топор войны и вместе построили империю Fraysse стоимостью в несколько миллионов евро. Бренд, который пережил все ”. Он бросил серьезный взгляд голубых глаз в сторону бурона. “Даже если Марк этого не делал”.

“А ты и Элизабет?”

Гай бросил на него быстрый взгляд. “А как насчет нас?”

“Ну, разве это не было немного сложно, учитывая твою историю?”

Гай только печально покачал головой. “То, что у нас было давным-давно, я думаю, было особенным. Интенсивным. Но свет, который горит вдвое ярче, горит вдвое дольше, Энцо. Мы перегорели так задолго до того, как я вернулся в Сен-Пьер, что на самом деле были как чужие. И во многом остаемся такими до сих пор. Мы могли бы вести бизнес вместе, но наши личные жизни, такие, какие они есть, никогда не пересекаются ”.

Глава восемнадцатая

Исторический памятник четырнадцатого века, замок Пуймуль, возвышается на скалистом холме над крошечной коллекцией средневековых домов на повороте дороги примерно в двух километрах ниже Сен-Пьера. Башенчатые крыши на каждом углу этого высокого квадратного каменного здания придавали ему не совсем реальный вид в стиле Диснея. Деревья и сады камней взбирались по склонам вокруг него за высокими железными перилами. Дорожка вилась от ворот к арочному входу под квадратной башней с круто заостренной крышей.

Когда Энцо подъехал к дороге внизу, свет уже не горел. Было еще недостаточно темно, чтобы включить прожекторы, которые осветили бы его на фоне черного неба, когда наступит ночь, но это был тот вид сумерек, который лишал мир ясности и создавал неопределенность в тенях.

Ни в одном из домов не горел свет, и только отдаленный собачий лай и запах древесного дыма в воздухе указывали на то, что поблизости есть жизнь.

Энзо посмотрел на часы. Он переоценил, сколько времени ему потребуется, чтобы добраться сюда, поэтому немного рановато пришел на встречу с Фредом. Он прошел по неровной, мощеной дорожке к воротам и увидел, что висячий замок, который обычно их запирал, был открыт, его цепочка свисала с одного из шипов. Сами ворота справа были слегка приоткрыты.

Энцо был удивлен. Табличка на воротах сообщала о ежедневных посещениях с 14:30 до 17:30 с мая по сентябрь. Замок был закрыт для публики с октября по апрель. Он напрягся, пытаясь разглядеть сквозь мрак темную тень замка, и подумал, может быть, там еще кто-нибудь живет. Многие исторические памятники находятся в частной собственности и открыты для публики только для сбора средств на реставрацию.

Ветер свистел в осенних деревьях вокруг здания, срывая последние неподатливые листья и шелестя ветками. Энцо поплотнее запахнул куртку и затопал ногами. Было чертовски холодно. Повинуясь импульсу, вместо того чтобы стоять и ждать, он толкнул калитку и направился вверх по извилистой дорожке к главному входу, влекомый любопытством и нетерпением.

Покрытые лишайником каменные стены окружали то, что когда-то было рвом, а теперь заросло травой, кустарниками и молодыми побегами рябины. Энцо пересек каменный мост, который перекинул его к высоким деревянным дверям, которые выгибались под башней. Тяжелое, выкрашенное в черный цвет железное кольцо свисало с правой двери. Энцо поднял ее обеими руками и попытался сдвинуть. К его изумлению, она повернулась по часовой стрелке, подняв какую-то древнюю тяжелую задвижку с другой стороны, и дверь открылась внутрь. Он услышал звук, эхом отдающийся в темноте. Здесь должен был кто-то быть.

“Алло?” Ответило только эхо его собственного голоса, прежде чем его заглушила ночь.

Он осторожно двинулся вперед по каменным плитам многовековой давности, чувствуя, как от них по ногам поднимается холод. Где-то впереди виднелся слабый проблеск света. По крайней мере, достаточный, чтобы позволить ему различать свой путь вперед сквозь тени. Он оказался в огромном вестибюле, каменные ступени которого спиралью уходили вправо. Впереди еще одна высокая арочная дверь была приоткрыта, и он мог видеть оранжево-желтый свет, мерцающий за ней.

“Привет”, - снова позвал он. По-прежнему никакого ответа. Он толкнул дверь достаточно широко, чтобы открыть длинный банкетный зал, залитый светом танцующих языков пламени в огромном открытом камине, дымоход которого поднимался до самых стропил, обшитый декоративными дубовыми панелями.

Длинный стол был накрыт, возможно, на двадцать мест, словно для средневекового банкета. Влажный воздух был согрет пламенем и казался липким на коже. Здесь никого не было. Но скрип ботинка по каменным плитам где-то в вестибюле успокоил его сердце. Он должен был чувствовать себя более чем немного глупо и, безусловно, смущенным, если бы зашел в чей-то частный дом.

Он вышел обратно в коридор и почувствовал, как мягкая, влажная темнота скользнула по нему, как перчатка. Какое-то движение привлекло периферийное зрение его правого глаза и заставило его обернуться как раз вовремя, чтобы увидеть кулак, надвигающийся на него из темноты. Побелевшие костяшки пальцев, блеск кольца. Инстинктивно он отпрянул, уклоняясь, и получил лишь скользящий удар. Тем не менее, это было адски больно, свет наполнил его голову и заставил упасть на одно колено. Он скорее услышал и почувствовал, чем увидел, как нападавший снова приближается к нему. И он оттолкнулся стоячей ногой, низко опустив голову и поведя плечом - прием, которому он научился на регбийных полях Хатчи Грамматик. Он соприкоснулся с мягкой плотью и твердой костью. Ему в лицо ударил едкий чесночный запах. Громкое ворчание наполнило уши. Используя свой вес в качестве рычага, Энцо прижал нападавшего спиной к стене и услышал треск черепа о камень, почти как от выстрела пули.

На этот раз мужчина закричал от боли. В правой руке Энцо держал горсть пиджаков, а левым кулаком нанес удар. Он почувствовал, как он ударился о твердую, неподатливую, защитную оболочку грудной клетки мужчины. Кость о кость, и боль пронзила его руку. Мужчина вырвался из рук Энзо, и Энзо услышал скрежет его кожаных подошв по камню, когда он, пошатываясь, направился к главной двери. Энцо последовал за ним, будь он проклят, если позволит ему уйти. Вышел на старый подъемный мост, теперь залитый внезапным лунным светом. Он увидел своего нападавшего прямо перед собой. Высокий, темноволосый, одетый в короткую флисовую куртку и джинсы. Теперь луна зашла, мужчина превратился в едва заметную тень. Но Энцо мог видеть, что беглец поранился и не двигался свободно. Он почти бросился через мост, задыхаясь, чтобы набрать воздуха в протестующие легкие, и бросился на спину мужчины. Классический прием в регби. Они оба упали, Энцо сверху, и воздух вырвался из человека под ним, как воздух из кузнечных мехов.

Энцо вскочил на колени и оседлал мужчину, схватив его за плечо и притянув к себе, как раз в тот момент, когда луна снова появилась на расколотом небе. Он был потрясен, увидев лицо молодого шеф-повара, который свирепо смотрел на него тем утром в столовой для персонала. Из глубокой раны у него на лбу текла кровь.

“Какого черта, по-твоему, ты делаешь?” Энзо закричал.

К его удивлению, молодой человек крикнул в ответ. “Просто держись от нее подальше!”

Энцо схватил его за лацканы пиджака. “О чем ты говоришь?”

“Ты просто какой-то грязный старикашка, который не может держать свои грязные руки при себе!”

“Что?” Энцо уставился на него, полный гнева и непонимания.

“Она моя девушка, ясно?”

“Кто?”

“Софи!”

Последовала секундная пауза, прежде чем ярость прорвалась сквозь Энцо подобно шторму, и он поднял плечи молодого человека за лацканы, а затем снова опустил их вниз. Сильно. “Ты тупой маленький засранец! Филипп, так тебя зовут, не так ли? Она рассказала мне о тебе.” Он набрал воздуха в легкие. “Я не знаю, кто Софи для тебя, и мне все равно. Но она моя дочь!”

На лице Филиппа застыло выражение недоверия. В мерцающих, обеспокоенных глазах появилось замешательство, пока он пытался переварить информацию.

“Это ты шпионил за нами в коридоре возле моей комнаты прошлой ночью, не так ли?”

“Я… Я... я не знал. Я не осознавал...”

“Нет, конечно, ты этого не делал. И ты не остановился, чтобы подумать или спросить.” Энцо отпустил лацканы и неуклюже поднялся на ноги, отряхивая пятна грязи и мха со своих брюк и рукавов. Он провел рукой по щеке и почувствовал припухлость на скуле. Филипп приподнялся на локте и посмотрел на фигуру Энцо, нависшую над ним. Энзо ткнул в него пальцем. “Держись подальше от моей дочери, слышишь? И держи рот на замке насчет меня и Софи, сынок. Или я мог бы просто рассказать ее настоящему парню, что какой-то тощий повар увивался вокруг нее , как собака во время течки. Бертран - культурист, чертовски ревнив и к тому же с характером. Не хотел бы я быть на твоем месте, если он придет тебя искать.”

Молодой человек с трудом поднялся на ноги, держась за ребра там, где костяшки пальцев Энцо соприкоснулись, оставив на них синяки, возможно, даже сломав одно. Он повернулся и захромал в темноту. Энцо стоял, тяжело дыша, и его на мгновение охватило чувство восторга. Он неплохо поработал для старика. Молодой шеф-повар был, конечно, вдвое моложе его, но Энцо все равно проводил его.

Если эта мысль на мгновение взбодрила его, то внезапный свет прожекторов, осветивших замок, и грубый голос, кричавший на него через ров, так же быстро обескуражили его.

“Какого черта, по-твоему, ты здесь делаешь?”

Он обернулся и увидел крупного мужчину в рабочем комбинезоне и рубашке с закатанными рукавами, закрывающими мускулистые предплечья, шагающего к нему. Он попал в яркий свет прожекторов на той стороне рва, где находился Энцо, отбрасывая гигантскую тень позади него на стену замка.

“Прошу прощения”, - сказал Энцо. “Вы владелец?”

“Я смотритель. Кто ты?” Он остановился и впился взглядом в незваного гостя, во всем языке его тела чувствовалась определенная угроза.

Уверенный вид Энцо немного поколебался. “Я только что увидел, что ворота были не заперты, и подумал, открыт ли еще замок для осмотра”.

“Ты что, слепой? На воротах висит объявление. Мы закрыты уже месяц. А теперь убирайся, пока я не вызвал жандармов и тебя не арестовали за незаконное проникновение!”

Энзо мирно поднял руку. “Хорошо, хорошо, я ухожу. Не снимай рубашку”. У него не было иллюзий по поводу того, что он сможет выпроводить этого человека, если дело дойдет до рукоприкладства. И он направился по тропинке между деревьями, чувствуя себя избитым и одеревеневшим, и думая о том, как нелепо для мужчины его возраста все еще ввязываться в драки.

Он закрыл за собой ворота и увидел машину, стоящую у начала дорожки, рядом с его собственной, двигатель работал на холостом ходу, фары пересекали дорогу и растворялись в темноте за ней. Подойдя к пассажирскому сиденью, он заглянул внутрь и увидел Фреда, нетерпеливо сидящего за рулем. Он открыл дверцу и скользнул на пассажирское сиденье. Фред бросил на него настороженный взгляд. “Ты опоздал”.

“На самом деле, я пришел раньше. Я отвлекся”.

“Ты один?”

“Да, почему?”

“Я видел, как какой-то парень бежал по трассе, а затем направился вверх по дороге на мотоцикле”.

“Я тут ни при чем”. Энзо почувствовал, что краснеет, когда солгал. Но он не собирался даже пытаться объяснять.

Глаза Фреда немного сузились, когда они блуждали по лицу Энзо, а затем опустились на его заляпанные грязью куртку и брюки. “Ты выглядишь так, словно побывал в драке”.

“Я упал”, - сказал Энзо слишком поспешно, и было ясно, что Фред ему не поверил. “В любом случае, мы здесь не для того, чтобы говорить о моих приключениях в темноте. Ты собирался рассказать мне о пристрастии Марка Фрейсса к азартным играм.”

Вынужденный переориентироваться на цель их встречи, Фред снова замкнулся в самозащитную оболочку. “Откуда мне знать, что ты не повторишь это?”

“Ты не понимаешь. Но если выбирать между официальной проверкой и неофициальной беседой со мной, я знаю, что бы я выбрал ”. Энзо глубоко вдохнул и почувствовал запах алкоголя в дыхании Фреда вместе с неприятным запахом застоявшегося сигаретного дыма. “Давай, Фред! Что ты скрываешь?”

“У нас с Марком была неофициальная договоренность”. Он бросил нервный взгляд на Энцо, затем обеими руками вцепился в руль перед собой и уставился в темноту через ветровое стекло. “Были ставки, которые он отменил официально, через PMU. И затем были деньги, которые я внес для него неофициально через… ну, давайте просто скажем, через людей, которых я знал ”.

“Незаконные азартные игры”.

Он увидел, как побелели костяшки пальцев Фреда на руле. “Просто немного свободных ставок”.

“Из которого ты взял процент?”

“Я не благотворительная организация”.

“О каких деньгах мы говорим?”

Фред колебался. “Много”.

“Что значит "много”?"

Фред пожал плечами. “Я точно не знаю”.

“О, да ладно тебе!”

“Из-за куска… может быть, двести или триста тысяч”.

Энцо был ошеломлен. “Ты хочешь сказать, что это то, на что он поставил?”

“Нет, это то, что он проиграл. Он ставил намного больше. Иногда он выигрывал”.

“Иисус”. Внезапно Энцо увидел Марка Фрейсса в совершенно новом свете. И он вспомнил слова своего брата, сказанные всего несколько часов назад. Пристрастие Марка к азартным играм в буль во время их пребывания в Клермон-Ферране. Раньше он ставил половину своей зарплаты на то, что сможет бросить эти шары прямо на валета, сказал ему Гай.

“Это была навязчивая идея, месье”, - сказал Фред. “Я имею в виду, сначала я рассматривал это как способ немного подзаработать. Но это вышло из-под контроля, понимаете, что я имею в виду. И я не мог выкрутиться из этого. Он просто не хотел останавливаться ”.

Энцо полез во внутренний карман и достал распечатки, которые он взял из папки электронной почты Марка Фрейсса. Он взял их с собой по наитию, больше, чем инстинкту, если не совсем обоснованной догадке. Он протянул их через всю машину. Фред бросил их себе на колени, опустил стекло и закурил сигарету, прежде чем протянуть руку, чтобы включить свет из вежливости. Энзо увидел пятна никотина на его пальцах, когда он втягивал дым в рот.

Фред поднял простыни к свету. “Что это?”

“Это ты мне скажи”.

Он мгновение близоруко всматривался в них, прежде чем его глаза расширились, и он повернулся, чтобы посмотреть на Энцо. “Господи Иисусе! Я не знал, что он тоже этим увлекается”.

“Скажи мне”.

Фред ткнул пальцем в адрес электронной почты. “Жан Рансу. Букмекер к звездам”.

Энцо нахмурился. “Законно или нет?”

“О, определенно нет. В этой стране азартные игры приносят доход почти в тридцать миллиардов долларов в год, месье, и правительство забирает двадцать пять процентов. Итак, это дает вам представление о том, как зарабатывать деньги на черном. Если вы кинозвезда, или поп-певец, или знаменитый шеф-повар… даже крупная шишка в преступном мире… и вы хотите поставить большие деньги, не делясь своим выигрышем и не платя налогов, тогда вы идете к Жану Рансу ”.

“Который получает свою долю, конечно”.

“Конечно, он знает”.

“И власти о нем не знают?”

Фред рассмеялся. “О, ты можешь поспорить, что так оно и есть. Они просто никогда его не ловили. Или, может быть, они не хотят. Я имею в виду, кто знает, сколько политиков, судей и высокопоставленных копов пользуются его услугами? Я не знаю, как он это делает. Деньги каким-то образом отмываются через систему. У него множество законных операций. Приносят ли они деньги, или это просто прикрытие, я бы не знал. Но он мужчина ”.

“Это ты познакомил Фрейсса с Рэнсу?”

На этот раз смех Фреда был ироничным. “Черт возьми, нет! Такой парень, как я, не приблизился бы к такому парню, как Рэнсу, и на расстояние плевка”.

Энцо махнул рукой на электронные письма. “Так что же все это значит?”

“Только даты, и скачки, и лошади, и суммы, которые он хотел поставить. Возьмем, к примеру, эту строку ...” Он указал на верхний лист, первую строку: PV: 18/12: 3e: 14: 150; 7e: 4: 130; 9e: 5,9,10: 200. “PV - это ипподром в Париж-Венсенне. 18/12 - дата. Третий заезд, лошадь под четырнадцатым номером. Сто пятьдесят евро. И так далее”.

“Значит, начальные буквы всегда указывают на ипподром?”

“Конечно. Париж Венсен, Довиль, Лоншан, Париж д'Отей, Марсель Борели. Во Франции много ипподромов”.

Энцо быстро подсчитал, основываясь на электронных письмах, которые он просмотрел. “Итак, Фрейсс вкладывал в этих лошадей более тысячи евро в день”.

Фред кивнул. “Похоже на то. И это в дополнение к тому, что он устраивал со мной, над и под столом”.

Энзо выдохнул сквозь поджатые губы. “Значит, он был серьезно зависимым игроком”.

“Он был”.

И на основании цифр, которые Фред уже приводил ему, Энцо понял, что потери Фрейсса, должно быть, были огромными.

Глава девятнадцатая

Когда Энцо вернулся в auberge, вечерняя служба в столовых была в самом разгаре. На стойке регистрации никого не было, но когда сомелье вышел из пещеры с бутылкой Beaune, он бросил на него очень странный взгляд. Энцо мельком увидел свое отражение в окне и понял, в каком он был состоянии. Его конский хвост был в беспорядке, выбившиеся пряди волос свисали на плечи. Его куртка и брюки были покрыты засохшей грязью и местами покрыты зелеными пятнами от мха. Неудивительно, что Фред так странно посмотрел на него. Он поспешил вверх по лестнице, пока его еще кто-нибудь не увидел.

В своей комнате он снова переоделся в рубашку и брюки, вымыл руки и лицо и привел в порядок волосы. Он изучил свое лицо в зеркале. На его правой щеке была большая опухоль, на которой уже начинали появляться признаки кровоподтеков. Он проклинал Филиппа. И Софи за то, что она поощряла его. Она, без сомнения, была польщена таким вниманием.

Он прошел в гостиную и снял трубку телефона, набрал номер Элизабет и ждал, пока тот звонил, и звонил, не получая ответа. Наконец он повесил трубку и выскользнул в коридор. Дверь в старый кабинет Марка была всего через три двери. Он поспешил мимо остальных и помедлил перед кабинетом, прислушиваясь на мгновение к тишине в доме. Он мог лишь отдаленно слышать болтовню гостей внизу и хор голосов, отдающих и подтверждающих заказы на кухне. Отчасти опасаясь, что дверь окажется запертой, он попробовал ручку. Но, к его удивлению и облегчению, дверь повернулась и открылась. Он быстро вошел внутрь и закрыл ее за собой. В комнате было темно, и он знал, что у него не будет другого выбора, кроме как включить свет.

Было неловко быть пойманным здесь вчера. Если бы его нашли снова сегодня, это было бы нечто большее. Вполне вероятно, что его попросили бы уйти. Элизабет ясно дала понять, что ожидает, что он попросит все, что захочет увидеть. Но он не хотел никого предупреждать об этом новом фокусе своего интереса.

Почти затаив дыхание, он щелкнул выключателем и залил кабинет мертвеца холодным желтым светом. Он бесшумно пересек комнату, чтобы откинуть крышку стола и открыть ноутбук. Хор голосов при запуске разнесся по комнате, и загрузка операционной системы, казалось, заняла целую вечность. Наконец на экране появился рабочий стол, и он открыл почтовую программу и быстро перешел к папкам архива. Он непонимающе уставился на экран, прежде чем прокрутить вверх и вниз ряд папок. Но не было никаких сомнений. Папка Cheval исчезла. Стерта. Все доказательства отношений Марка Фрейсса с Жаном Рансу, связанных с азартными играми, потеряны навсегда, вместе с любыми записями о том, сколько именно он сделал ставок. Все, что осталось, - это две распечатки, которые все еще были у него в кармане.

Он всегда знал, что любой человек, разбирающийся в компьютерах, сможет проследить свои шаги по ноутбуку Марка Фрейсса, чтобы увидеть именно то, что он просматривал накануне. Удаление этих файлов было бы простым делом.

И Энцо казалось, что единственным человеком, который мог бы это сделать, была Элизабет Фрейсс.

Вернувшись в свою комнату, он разделся, оставляя за собой шлейф из одежды, когда направился в ванную и включил душ. Горячая вода каскадом лилась на его лицо и плечи, вниз по спине и животу, согревая бедра. Он постоял несколько минут, чувствуя, как целебное тепло воды расслабляет мышцы, напряженные и одеревеневшие от непривычной нагрузки.

Он растерся большим мягким банным полотенцем и энергично высушил волосы, прежде чем облачиться в мягкий шелк своего черного расшитого халата и вернуться в гостиную. Там он налил себе большую порцию односолодового виски из холодильника, разбавил его небольшим количеством воды и погрузился в соблазнительную мягкость дивана.

Он поставил свой ноутбук на колени и проверил электронную почту, затем открыл МВД. файл dssr и прокручивал его, пока не нашел отрывок, который искал. Он быстро прочитал это ранее, но теперь хотел вернуться назад и прочитать более внимательно, чтобы убедиться, что впечатление, которое у него осталось от первого просмотра, было точным. Если так, то существовало загадочное несоответствие между тем, что ему сказали, и тем, что он прочитал.

Глава двадцатая

Сен-Пьер, Франция, февраль 1998

Это была долгая, ужасная зима. Как и многие другие зимы здесь, на плато, выпал снег, который не пускал людей. Конечно, из Парижа и из других мест. Всегда было несколько постоянных посетителей из Клермона, но местных и проезжающих никогда не было достаточно. Столовая (я закрыл западную оранжерею на зимние месяцы) в некоторые дни упорно оставалась пустой, а в другие были заняты только два или три столика. Это разрушало душу. У меня было две звезды Мишлен, а в некоторые дни меньше двух клиентов.

Элизабет, как всегда, пыталась убедить меня, что мы должны закрыться на зиму. По ее словам, мы сэкономили бы на персонале и отоплении. И люди не забыли бы о нас. Как только наступала весна, они возвращались, как гуси. Но я всегда говорил ей: как мы можем ожидать, что Мишлен даст нам третью звезду, если мы работаем только неполный рабочий день? Я был убежден, что мы должны оставаться открытыми, несмотря ни на что, даже если эта третья звезда когда-нибудь встретится на нашем пути.

Все зимние месяцы я ждал инспектора Мишлен. Каждый одинокий посетитель, мужчина или женщина, который приходил и садился в тихом уголке, был потенциальным шпионом для Гида. И все же я никогда не был уверен, почему я был так одержим этой идеей. Стал бы я относиться к нему или к ней как-то иначе? Нет. И, конечно, я знал, что не было смысла пытаться начать дискуссию на эту тему. Это сработало бы только против меня.

Я просто хотел знать. Что "Мишлен" был, и видели, и ели, и что, по крайней мере, есть шанс, что моя оценка будет пересмотрена до публикации следующего руководства. Я всю жизнь проработала на кухне, работая ради этого. Первые две звезды, казалось, появились быстро. Третья появлялась возмутительно медленно, и я начала опасаться, что этого никогда не будет. Низкие облака, рваные и темные, которые нависли над нами в том феврале, швыряя нам в лицо мокрый снег с пронизывающего северного ветра, отражали мое настроение во многих отношениях.

Это был ужасный день в конце месяца, когда раздался звонок. Я помню, у нас было три заказа на обед и пять на ужин, этого недостаточно, чтобы покрыть расходы даже на одного шеф-повара. Дождь шел через горный массив с северо-запада. Именно Джордж ответил на телефонный звонок в офисе и прибежал через весь отель, чтобы найти меня. По его словам, со мной звонил месье Бернар Негеллен и хотел поговорить. И, конечно, мы оба знали, что месье Негеллен был директором красных путеводителей Мишлен. Я чуть не сломал шею, чтобы добраться до кухни, а потом почти минуту стоял, прикрывая рукой мундштук, пока пытался контролировать свое дыхание. Когда я наконец заговорил, вы бы никогда не догадались, как колотилось мое сердце под белой блузкой шеф-повара. “ Bonjour Monsieur Naegellen. Прокомментируешь все это?”

Но он не ходил вокруг да около. В вопросе получения звезд Мишлен не было никаких тонкостей. “Месье Фрейсс”, - сказал он. “Как вы знаете, издание путеводителя Мишлен 1998 года будет опубликовано в следующем месяце. Я звоню только для того, чтобы сообщить вам, что в новом путеводителе вам будет присвоен рейтинг в три звезды”.

Я полагаю, что сменявшим друг друга директорам "Путеводителя", должно быть, доставляло огромное удовольствие сообщать такие новости, и я не сомневаюсь, что они получали множество различных реакций. Я был так напряжен, что, думаю, все, что я сказал, было: “О? Это хорошо”. Я вряд ли мог бы сильнее преуменьшить эмоции, которые бурлили внутри меня.

Он сказал мне, что, конечно, это еще не стало достоянием общественности, и что я должен держать это при себе до публикации. Но он, должно быть, знал, даже когда говорил, что у него не было ни малейшего шанса на то, что это произойдет.

Когда я положил трубку, я понял, что весь кухонный персонал столпился в моем кабинете. Кто-то рассказал Элизабет о звонке, и она тоже была там, с порозовевшим лицом и широко раскрытыми глазами. Кажется, все затаили дыхание. Но мне потребовалось мгновение, чтобы обрести дар речи. “Дамы и господа”, - сказал я. “Добро пожаловать в Chez Fraysse. Первый и единственный трехзвездочный ресторан Saint-Pierre.”

Заведение взорвалось. Я никогда не видел и не чувствовал такой безудержной радости. Если вы работаете в этом бизнесе, будь вы посудомойщиком или шеф-поваром, это кажется венцом вашей жизни. Я так хорошо помнил те празднования на кухне братьев Блан много лет назад, как лилось шампанское и как в тот момент казалось, что моя жизнь только началась. Момент, когда я понял, без всякой тени сомнения, что это было то, чего я хотел. Что это было тем, чем будет вся моя жизнь.

Кроме этого, я помню очень мало. За исключением того, что я много плакал и много пил. Я объявил, что все, кто забронировал столик в ресторане на тот день, будут ужинать за счет заведения, самые первые посетители трехзвездочного отеля Chez Fraysse.

Только в тот вечер, когда пыль улеглась и был обслужен последний клиент, мне удалось найти немного времени и пространства для себя. Я пошел в свой кабинет, закрыл дверь и сел за письменный стол. В моей жизни были незаконченные и нерешенные проблемы. Сожаления и печали. В течение некоторого времени я думал о том, что если когда-нибудь получу свою третью звезду, я все исправлю. Итак, я сделал это там и тогда, не останавливаясь, чтобы подумать или вспомнить о боли.

Все еще опьяненный своими новостями, я написал длинное и бессвязное письмо своему бывшему брату Гаю. Я сказал ему, что пришло время оставить прошлое позади и вместе построить будущее для места, которое оставили нам наши родители. Что-то, что почтило бы их память. Что-то, чем они могли бы гордиться. Я знал, что моя жизнь вот-вот изменится безвозвратно, и что я больше не смогу управлять кухней и бизнесом. Кто мог бы лучше взять на себя руководство бизнесом, чем мой собственный брат? Я отправил это письмо на следующий день.

Перед концом недели он позвонил мне. Это было самое странное чувство - снова слышать его голос после всех этих лет.

“Я получил твое письмо”, - сказал он. “И я хочу сказать только одно”. Я помню, как затаила дыхание, думая, что он собирается мне отказать. А потом он просто сказал: “Да”. И каким-то образом моя жизнь снова стала цельной.

Парень прибыл из Парижа на следующий же день с ящиком шампанского. Мы обнимались, плакали и вместе напились, и я понял, каким безумием было потратить впустую столько лет, запертые в такой жестокой вражде.

Глава двадцать первая

Энзо закрыл ноутбук и позволил себе откинуться на спинку дивана. Два совершенно разных рассказа об одном и том же моменте. Гай сказал ему, что Марк позвонил ему в тот день, когда он получил новости. Что на заднем плане происходила вечеринка.

По словам Марка, этот телефонный разговор состоялся несколько дней спустя, после того, как Марк отправил ему письмо.

По сути, оба рассказа передавали одну и ту же информацию и одни и те же эмоции. Отличались только детали. Но Энцо знал, что память часто играет с ним злые шутки. Что последовательность моментов может быть сведена в воспоминании к одному событию. Несколько разговоров в один. Рассказ Гая о том, как он слышал празднование на фоне их телефонного звонка, каким-то образом прозвучал правдиво. Это не было похоже на те детали, которые вы бы выдумали. Возможно, во время его звонка проходили какие-то более официальные торжества, и это то, что он запомнил. В любом случае, казалось, не было причин сомневаться в рассказе Марка о написании письма, ответном звонке и слезливом воссоединении.

На самом деле, казалось, не было причин сомневаться ни в одном из рассказов, и Энцо решил, что ему следует сосредоточить свое внимание на азартных играх Марка, которые казались более плодотворным направлением расследования.

Тихий стук в дверь испугал его. Он взглянул на часы. Было уже больше одиннадцати. Если бы это снова был Гай с большим количеством мирабель, ему пришлось бы найти какой-нибудь дипломатичный способ отвязаться от него. Он неуклюже поднялся с дивана и подошел к двери, приоткрыв ее лишь на щелочку. В свете, который лился в полумрак коридора, он увидел встревоженное лицо Софи и быстро широко распахнул дверь, чтобы впустить ее.

Она влетела в комнату, волоча за собой обычный холодный воздух, и повернулась к нему лицом с сияющими глазами. Возбуждение бурлило в ней, как шампанское, переливающееся через край из слишком быстро налитого бокала.

“Папа, у меня есть новости”.

“Хорошо”. Энцо прошел мимо нее, чтобы забрать со стола свой виски. Он не испытывал особого расположения к своей дочери после встречи с Филиппом.

“Ну, разве ты не хочешь это услышать?”

“Конечно”. Он сделал глоток виски, и она сердито посмотрела на него.

“Разве мне не дадут выпить?”

Он кивнул в сторону холодильника. “Угощайся”.

И она открыла новую бутылку шабли и налила себе бокал, прежде чем вновь обрести энтузиазм, который в первую очередь толкнул ее в его комнату. “Ты никогда не догадаешься”, - сказала она, поворачиваясь к нему лицом.

“Нет, если ты мне не скажешь”.

“Все знали, что у Марка и Энн Крозз был роман, верно?”

“Так кажется”.

“Но что не является общеизвестным, так это то, что они расстались незадолго до его смерти”. Она торжествующе просияла.

Энцо нахмурился. “Откуда ты это знаешь?”

В ее улыбке был элемент самодовольства. “Я ухаживала за метрдотелем”.

“Патрик?”

“Да”. Она подмигнула. “Думаю, я ему немного нравлюсь”.

Энзо неодобрительно поджал губы. “Похоже, выпускать тебя на улицу в эти дни небезопасно”.

Но она только рассмеялась. “В любом случае, мне удалось вытянуть это из него сегодня после обеда. Он любит выпить, как и Патрик. И он выпил на одну или две порции больше, чем следовало”.

“Без сомнения, с вашей поддержкой”.

Она ухмыльнулась. “По-видимому, однажды он нашел Энн Крозз в слезах в раздевалке на заднем дворе. Примерно за неделю до убийства Марка Фрейсса. Она сказала Патрику, что Марк ее бросил, и что она не знает, как сможет жить дальше. По словам Патрика, она была действительно расстроена ”.

“Она сказала ему, почему Марк порвал с ней?”

Софи покачала головой. “Нет. Просто это произошло как гром среди ясного неба. Полная неожиданность”.

Энзо переварил новости Софи в задумчивом молчании и опрокинул в рот немного виски. Почему он расстался с ней? Находился ли он под давлением Элизабет, которая явно знала об их романе? Или он просто чувствовал, что отношения исчерпали себя? Если бы Элизабет знала, что они подошли к концу, то это, несомненно, устранило бы любой мотив, который у нее мог быть для его убийства. С другой стороны, Энн Крозес могла поступить именно так из-за горя или мести.

“Ты, кажется, не очень доволен”.

Энзо улыбнулся. “Нет, это я. Это ценная информация, Софи. К сожалению, я не уверен, что это делает что-то большее, чем просто мутит воду. Чего мне не хватает, так это каких-либо реальных доказательств… от чего угодно”.

Она внезапно нахмурилась, сделала глоток вина и приблизилась, чтобы коснуться его щеки кончиками пальцев. “Что случилось с твоим лицом?”

Часть его прежнего гнева вернулась. “Твой парень - это то, что случилось с моим лицом”.

Она нахмурилась в замешательстве.

“Филипп”. Он сделал еще один успокаивающий глоток виски. “Ранее этим вечером у меня была назначена встреча с одним человеком в замке Пуймуль. Твой маленький щенок, должно быть, последовал за мной туда. Он напал на меня в темноте ”.

Недоверие сорвалось с ее губ. “Ты шутишь!”

“Хотел бы я быть таким”. Энзо печально потер щеку. “Маленький засранец подумал, что я какой-то грязный старик, у которого с тобой роман. Предупредил меня держаться подальше”.

Глаза Софи широко раскрылись от изумления. “Что ты сказал?”

“Я сказал ему, что я твой отец, и что, если он не перестанет приставать к тебе, я натравлю на него Бертрана”.

Если это возможно, ее глаза открылись еще шире, смущение, граничащее с унижением, окрасило ее щеки. “Ты этого не делал!”

“Я так и сделал. И отослал его с блохой в ухе и, возможно, с парой сломанных ребер за его беспокойство”.

Страх теперь отхлынул от прежнего прилива крови к ее лицу. “О, папа, он расскажет. Мое прикрытие будет раскрыто”.

Но Энцо только покачал головой. “Я так не думаю. Я предупредил его, что с ним случится, если он это сделает”.

Теперь гнев снова окрасил ее лицо, когда она подумала об этом. “Глупый идиот! Что, по его мнению, он делал? Я ему не принадлежу. Он даже не мой копейн!”

“Похоже, он так и думает”.

“Я убью его!”

“Нет, ты не сделаешь этого, Софи”. В голосе Энзо слышалась угроза, которую она хорошо знала с детства, и это остановило ее на полпути. “Мой совет - держаться от него подальше, когда это возможно. Я предупредил его, но никто не знает, что он может натворить, если ты начнешь приставать к нему. Мы не можем позволить, чтобы люди узнали, кто ты на самом деле ”.

Она с трудом успокоилась и бросила угрюмый взгляд на покрытое синяками лицо своего отца. “Он не имел права”.

“Нет, он этого не делал. Но давай пока оставим все как есть”. Энцо подошел к холодильнику, чтобы наполнить свой стакан. На этот раз он налил в него чуть больше виски.

Она ненадолго замолчала, прокручивая это в уме. Затем: “Хорошо”, - сказала она. “Я оставлю это на время. При одном условии. Ты расскажи мне о себе и дяде Джеке.”

“О, ради всего святого, Софи! У тебя нет дяди Джека!”

“Да, хочу. Если он твой брат ...”

“Сводный брат”.

“Сводный брат… Он все еще мой дядя. И я хочу знать, почему вы с ним не общались тридцать лет”.

“Я же говорил тебе, это долгая история. И я совсем не уверен, что хочу ее рассказывать”.

“Ну, я не уйду, пока ты этого не сделаешь”. Она опустилась на диван, поджав под себя ноги, и налила еще один бокал вина. “Я слушаю”.

“Будь ты проклята, Софи!”

“Не проклинай меня, просто скажи мне”. Она спокойно потягивала шабли, в то время как Энцо отвернулся, опорожнил свой бокал и снова наполнил его. Когда он поднял глаза, то увидел свое отражение в черном окне. На мгновение это было как окно в его прошлое, и он увидел себя таким, каким был все эти годы назад. Неуклюжий молодой человек в поисках своего места в мире и пытается найти выход из этого.

“Я все еще учился в начальной школе, когда Джек поступил в университет”, - сказал он. “Все еще был ребенком, в то время как он был молодым человеком. Но молодой человек, получивший образование в сексуально замкнутом мире школы для мальчиков. Как и многие его сверстники, он понятия не имел, как общаться с противоположным полом ”.

“Разве у них не было школьных танцев?”

“Конечно. Раз в год. Они занимались сексом с девушками противоположного пола из Хатчи, и они были такими же неопытными, как и мальчики ”.

Он вспомнил свое собственное участие в тех ежегодных мероприятиях, когда высвобождались подростковые гормоны, вызывающие раздражение в телах безнадежно плохо подготовленных мальчиков и девочек-подростков, которые стояли, глядя друг на друга через весь школьный зал, не имея ни малейшего представления о том, как себя вести.

“Тогда, и, вероятно, до сих пор, все женские роли в школьных спектаклях должны были исполняться мальчиками”. Он улыбнулся. “Раннее знакомство с идеей переодевания”.

Софи рассмеялась. “Тебе когда-нибудь приходилось это делать, папа?”

Вопреки своему желанию Энцо покраснел. “Однажды, да. Я была наряжена гейшей, чтобы сыграть одну из маленьких служанок в школьной постановке "Микадо”".

Софи села, ее лицо сияло. “О. Мой. Бог. У тебя нет никаких фотографий, не так ли?”

Энзо рассмеялся. “Даже если бы я это сделал, я бы не позволил тебе их увидеть. Я бы никогда не услышал конца этого, и вы бы разнесли их по всему Интернету, прежде чем я смог бы произнести ”Гилберт и Салливан " ".

Улыбка Софи была порочной. “Заметка для себя. Нужно поискать на семейных фотографиях папы компрометирующие улики”.

Энзо бросил на нее опасный взгляд.

“В любом случае. Итак, дядя Джек поступил в университет, ничего не зная о женщинах ...” Софи дала ему намек продолжить с того места, на котором он остановился.

Энзо кивнул, и на него нахлынул поток воспоминаний. “Он влип в большие неприятности. Переполненный тестостероном и понятия не имеющий, как с этим справиться, он переходил от одних катастрофических отношений к другим. На самом деле, я полагаю, что он, вероятно, все еще был девственником даже к тому времени, когда перешел на второй курс. Именно тогда он увлекся по-настоящему глубоким дуду ”.

“Что случилось?”

Теперь он не был вполне уверен, откуда взялись все детали. То, что он слышал от Джека. Сплетни среди его сверстников. Разговоры между его родителями, которые велись приглушенным голосом и над головой через полуприкрытые двери. “Один из его друзей устраивал новогоднюю вечеринку у себя дома. В одном из тех больших домов с террасами из красного песчаника на Хайбург-роуд в вест-Энде. Отец был каким-то крутым адвокатом, но родители недавно развелись, и отец съехал. Мать, Рита, была таким... ” он заколебался, подыскивая подходящее слово, “...прозрачным созданием. Почти окрыленная. Красивая и бездыханная. Нежная, как иллюстрация Артура Рэкхема. Она была одинокой и печальной, но сексуально опытной. И ей понравился Джек. Фактически, затащила его в постель той же ночью, судя по всему, и, вероятно, также лишила его девственности ”.

Софи была в восторге. Широко раскрытыми от удивления глазами смотрела на своего отца, пытаясь представить этот момент.

Энцо покачал головой. “Действительно, случайная встреча, и она изменила его жизнь. Он влюбился в нее. Полностью, безоговорочно, безумно”.

“Что в этом было не так?”

“Рита была почти на тридцать лет старше его. Почти пятьдесят”.

“И что? Опытная женщина, неопытный молодой человек. Почему бы им не насладиться моментом?”

“Они не просто наслаждались моментом, Софи. С того дня Рита занимала почти каждое мгновение его жизни. Он бросил университет до конца весеннего семестра, и они поженились в течение шести месяцев ”.

“О”.

“Да. О”. Он сделал паузу. Это был период больших потрясений в доме Маклаудов, когда Энцо был не более чем зачарованным зрителем. “Мои родители делали все, что могли, чтобы отговорить его. Конечно, он все равно никогда не слушал мою маму, но папа тоже не мог отговорить его от этого. Никто не мог. Полагаю, будь я постарше, я, возможно, попытался бы. Но я был всего лишь ребенком, где-то на заднем плане, отчасти осознавал все ссоры и напряжение в доме, но на самом деле не был частью этого ”.

“Ты был на свадьбе?”

“Конечно. Мы все так и сделали. К тому же это было довольно роскошное мероприятие. Рита заплатила за него сама. После развода она стала финансово независимой, и ей принадлежал тот большой дом с террасой в Вест-Энде. Джек чувствовал, что должен работать, бросив учебу, как для собственного самоуважения, так и для чего-либо еще. Он получил работу на государственной службе, намного ниже уровня, на который он пошел бы, если бы получил диплом. Мы почти не видели его в течение двух лет ”.

“Что случилось?”

“Рита ненавидела, когда его не было дома. Ненавидела, когда ее оставляли одну. Она была одинока, подавлена и становилась все более ипохондрической. Моим родителям было ясно, в тех немногих случаях, когда они видели его, что все идет не очень хорошо. Он никогда не приводил ее в дом. И каждый раз, когда они навещали его, она была ‘нездорова’. Плохо себя чувствует и отправилась в постель ”.

“Это, должно быть, было ужасно для него. Неловко”.

“Это было хуже, чем кто-либо из нас предполагал. Всю правду мы узнали позже. Кажется, она начала пить и проводила все время в постели, проводя свою жизнь в затемненной комнате с задернутыми шторами. Джек оставался верным и преданным, делая все для нее. Приносить ей еду в комнату, нанимать горничную три раза в неделю и учиться стирать самому.

“Но она все чаще видела в нем странствующего и отсутствующего. Находила недостатки во всем, что он делал. Спорила из-за каждой мелочи, срывалась при малейшем поводе”.

Он сделал паузу, снова взглянув на свое отражение в окне, понимая, что, оглядываясь назад, он испытывал к Джеку гораздо больше симпатии, чем когда-либо в то время. Тогда он считал своего старшего сводного брата глупым и эгоистичным. Но, оглядываясь назад, теперь он мог видеть, каким адом это, должно быть, было для него. Было странно, как время и опыт меняли то, как ты смотришь на вещи, давая понимание, которого у тебя никогда не было в данный момент.

“В общем, однажды он пришел домой с работы и обнаружил ее болтающейся на конце веревки в лестничном колодце. Она оставила ему записку, полную одержимости и жалости к себе, но каким-то образом умудрилась пролить на нее флакон духов, и чернила потекли, уничтожив большую часть ее слов. Поэтому он никогда по-настоящему не понимал, почему она это сделала. За исключением того, что у нее была глубоко обеспокоенная душа. Он, конечно, винил себя, хотя был предан ей и делал для нее все, что мог. Утешить его было некому ”.

“Могу себе представить”. Софи допила остатки вина и снова наполнила бокал. Было ясно, что история ее отца еще не закончена.

“После похорон все пошло наперекосяк. Джек должен был унаследовать дом, но не было завещания. И бывший Риты, который заплатил за это в первую очередь, не понимал, почему он должен это получить, поэтому оспорил это в суде. Конечно, будучи сам адвокатом, это было не оспаривание. Джек потерял все и вернулся домой, чтобы жить с нами ”.

“Хах”, - сказала Софи. “Тебе, должно быть, это понравилось”.

Энзо долго молчал. “В нашей квартире было всего две спальни. У моих родителей была одна, а когда я был маленьким, другая была у Джека. Я спал в нише рядом с кухней, которую на ночь закрывали занавесками. Когда Джек ушел из дома, я занял его комнату. ”

“И когда он вернулся, тебя снова вышвырнуло в нишу?”

Энцо кивнул. “Это было похоже на то, что кукушка вернулась в гнездо”. Он сделал паузу. “На самом деле, больше похоже на блудного сына. Его возвращение встретили с распростертыми объятиями, он был в центре внимания моих родителей. Мой отец сделал все, чтобы откормленного теленка не убили ”.

“И тебя это возмутило?”

“В то время да, я любил. К тому времени я был подростком. Нелегкий возраст и в лучшие времена. Кухня была местом, где семья готовила, ела и жила. Вдоль одной стены стояла большая черная плита с угольной плитой, которая нагревала конфорки и духовку. Гостиной пользовались только тогда, когда у нас были гости. Кухня была самой теплой комнатой в доме, и в ней всегда кто-то был. Так что я потерял всякое уединение. А в этом возрасте, когда ты только по-настоящему начинаешь узнавать себя, уединение важно ”.

“Как долго он оставался?”

“Вплоть до тех пор, пока мне не исполнилось восемнадцать”.

“И он никогда ни с кем другим не связывался?”

“Не в мои школьные годы, нет”. Энзо несколько мгновений молчал, все еще подавленный воспоминаниями. “Я остался на шестой год в средней школе и получил место в Университете Глазго. Мои родители сказали, что я могла бы устроить вечеринку в квартире, чтобы отпраздновать. И я пригласила целую кучу своих школьных друзей. Включая девушку, с которой я познакомилась на танцах пятого курса годом ранее. Фиону. У нас все было хорошо на протяжении всего шестого курса, и я был по уши влюблен в нее, Софи. Совершенно одурманен. Она была высокой, гибкой, темноволосой и знойной и полностью обвела меня вокруг своего мизинца ”.

“О-о”. Софи уже предвидела, к чему это приведет. “И Джек тоже пришел на вечеринку?”

“Он был в доме, так что ему было трудно не быть частью этого. И я полагаю, что он представлял собой своего рода гламурную фигуру для всех моих друзей. Мужчина постарше. Опытный, но все еще молодой. И к тому же симпатичный. Джек всегда был симпатичным мальчиком.”

Энцо вздохнул и задумчиво отхлебнул виски.

“Прошло еще шесть месяцев, прежде чем я обнаружил, что у Джека и Фионы были отношения за моей спиной”.

“После встречи на вечеринке?”

“Да”. Он замолчал, чтобы собраться с мыслями, удивляясь, как это могло все еще причинять боль после стольких лет. “Это было двойное предательство, Софи. Моя девушка и мой брат”.

“Твой сводный брат”, - поправила его Софи, и он бросил на нее быстрый взгляд. “Так что случилось?”

“У меня была яростная ссора с Джеком. Мне казалось, что он всю мою жизнь морочил мне голову. И это стало последней каплей. Украл первую и единственную девушку, в которую я когда-либо был влюблен ”.

“Ты не можешь красть людей, папа, ты это знаешь. Моя мать не крала тебя, не так ли?”

Энзо сердито повернулся к ней. “Это было по-другому!”

“Так и было?”

“Да, так и было. Больно было не от того, что Джек и Фиона чувствовали друг к другу. Люди ничего не могут поделать со своими чувствами, я это знаю. Это было предательство. Они лгали мне, Софи. И потворствовали, и скрывали от меня свои отношения. Фиона могла просто порвать со мной. Это разбило бы мне сердце. Но это было бы чисто и честным. Вместо этого она продолжала разыгрывать шараду целых шесть месяцев. Они оба это сделали. Мне было не просто больно, я был унижен ”.

“Значит, ты так и не простил их? Кого-нибудь из них?”

Он раздраженно вздохнул, частично из-за своих воспоминаний о событиях, а частично из-за самого себя. “Ты зацикливаешься на этих вещах, Софи. Я был молод, я был зол, я был унижен. У нас с Джеком произошла ужаснейшая размолвка. Я не мог вынести находиться с ним в одном доме. Не мог выбраться из семейного дома достаточно быстро. Осенью я поступал в университет и был вовлечен в соглашение о совместном проживании с несколькими друзьями, включая девушку, которая впоследствии стала мамой Кирсти. Вот так я и встретил ее, на самом деле, хотя я смутно знал о ней пару лет. У нас вроде как завязались отношения, я восстанавливался. Конечно, все произошло слишком быстро. Мы поженились до того, как я успел осознать, какой это было бы ошибкой ”.

“Что случилось с Джеком и Фионой?”

Энцо сделал долгий, медленный вдох, удивляясь, почему это все еще должно причинять боль после стольких лет. “Они поженились, завели детей и, насколько я знаю, жили долго и счастливо с тех пор. Последний раз, когда я видел или слышал что-либо о Джеке, был на похоронах отца. И это было тридцать лет назад.”

Энзо, вздрогнув, проснулся в темноте. Долгое, сбивающее с толку мгновение он понятия не имел, где находится, прежде чем вспомнил Марка Фрейсса и нераскрытое убийство в полуразрушенном буроне. В тусклом свете цифровых часов на прикроватной тумбочке его спальня медленно обретала неясные очертания вокруг него. Он взглянул на время. Было три часа. Софи ушла вскоре после полуночи, и он провел некоторое время в одиночестве, сидя в темноте, выпивая больше виски, чем было полезно для него, снова и снова прокручивая в уме воспоминания, которые он намеренно откладывал в сторону большую часть своей взрослой жизни.

Он мог проспать всего час или два, а у него уже начала болеть голова от слишком большого количества виски. Что-то его разбудило. Какой-то мрачный, тревожащий кошмар, который развеялся вместе с его сном, как дым на ветру.

Он поймал себя на том, что снова думает о Джеке, пытаясь восстановить в памяти его черты. Мысленно он помнил его ясно, но мысленный взор больше не мог представить ему физические детали. И, откуда ни возьмись, он внезапно вспомнил случай, о котором не вспоминал почти сорок пять лет. Момент, упущенный из виду, погребенный под лавиной других воспоминаний.

Ему было девять лет, он все еще учился на первом курсе в Хатчи, в то время как Джек учился на последнем. Угрозы держать рот на замке и инцидент у пруда были вещами, которые долгое время хранились в темных шкафчиках нежелательной памяти. По правде говоря, после того первого дня у него почти не было контактов с Джеком или кем-либо из его друзей.

На четвертом курсе средней школы была группа мальчиков, которые ходили повсюду и терроризировали детей младшего возраста. Просто хулиганы, заставляющие мальчиков намного младше себя отдавать еду из магазина, или игрушки, или сигареты, или все, что им приглянулось.

Это был день ближе к концу летнего семестра, когда Энцо впервые поссорился с ними. Это было сразу после его дня рождения, и тетя дала ему денег. Он решил потратить их в магазине tuck, покупая пачки чипсов, жевательной резинки и шоколадных батончиков и делясь ими со своими друзьями. Что делало его очень популярным.

Это также привлекло парней-хулиганов, как мух на навоз. Они протолкались сквозь круг поклонников Энцо, требуя, чтобы он отдал лакомства. Это был первый урок Энцо о том, что такое друзья в хорошую погоду. В течение нескольких секунд все они растаяли, оставив его одного противостоять большим мальчикам.

Он еще не обзавелся серебристой полоской, которая пронизывала его темные волосы, но в нем была черта упрямства, которая пронизывала его, недостаток характера, а не физический. Он отказался отдать свои вещи, и старшие мальчики быстро потеряли терпение. Один из них, заводила, мальчик по имени Энди, схватил Энцо за воротник и прижал его к школьной стене. Его лакомства из магазина "Таксист" рассыпались по всей игровой площадке. И единственный резкий голос прорвался сквозь свалку. “Оставьте его в покое!”

Энди и его банда обернулись, чтобы посмотреть, у кого хватило безрассудства вмешаться в то, что явно было не его делом. И когда мальчики расступились, Энзо увидел стоящего там Джека. “Тебе-то какое дело?” Требовательно спросил Энди.

Джек долго колебался. “Он мой маленький брат. Так что просто убери от него свои руки, хорошо?”

Энзо едва мог поверить своим ушам. Энди недоверчиво посмотрел на него, затем рассмеялся. “Что? Этот макаронник - твой брат?”

Энзо увидел, как Джек вздрогнул, и в его голосе прозвучали нотки гнева, почти слишком яростного в своем отрицании. “Он не макаронник! И я проломлю твою гребаную голову, если ты скажешь это еще раз”.

Лицо Энди исказилось в уродливой ухмылке. “Ты и кто это, блядь, из армии?”

Хотя они были на год младше Джека, все равно они были большими мальчиками. Начиная с четвертого курса, схватка длилась пятнадцать лет. И Джек был предоставлен сам себе. Но он не дрогнул. Он сказал Энзо: “Забирай свои вещи и уходи”.

Тогда Энзо колебался, но Джек был настойчив.

“Вперед! ВПЕРЕД!”

И Энцо наклонился, чтобы быстро собрать рассыпанные съестные припасы, и, не оглядываясь, побежал к дальним классам. Никто не сделал ни малейшего движения, чтобы остановить его. Все внимание было приковано к Джеку.

Теперь Энцо с острым чувством вины и сожаления вспомнил, как Джек вернулся домой той ночью, весь в синяках и крови. Он пошел прямо в свою комнату, удаляясь, как раненое животное, и сказал их родителям, что получил травму, играя в регби.

То, что он получил взбучку из-за Энцо, не подлежало сомнению. Но ни один из них не говорил об этом, и больше об этом никогда не упоминалось.

И по какой-то необъяснимой причине, лежа в своей постели в темноте, с запахом виски изо рта и головой, полной воспоминаний, Энцо почувствовал, как слезы наполняют его глаза.

Глава двадцать вторая

Сегодня утром у мадам Фрейсс, казалось, были небольшие тени вокруг глаз, как будто, возможно, она не спала. Но в ответ на вопрос Энцо, она заявила, что спала сном мертвеца. Она заняла свое место напротив него за столом для завтрака, и ее улыбка казалась слегка вымученной.

Она стояла спиной к виду, как будто все эти годы пребывания на открытом воздухе сделали ее невосприимчивой к нему. Но Энцо с трудом мог отвести от него взгляд. Погода снова изменилась. Ветер дул прямо с севера, и он сдул все те свинцовые дождевые тучи, которые пронеслись в западную Европу через три тысячи миль Атлантического океана. Облачный покров был высоким и разорванным, позволяя солнечному свету скользить по плато в постоянно меняющихся узорах золотого, зеленого и коричневого цветов. Именно постоянно меняющийся и непредсказуемый характер этого был таким притягательным, возможно, как и сама мадам Фрейсс, хотя больше всего Энцо заинтриговали ее дельфийские качества.

Он наблюдал, как она налила отвар в элегантную фарфоровую чашку и осторожно отпила его бледными губами. Вокруг ее рта клубами поднимался пар. Он сказал: “В день моего приезда вы сказали мне, что Марк будет часто ездить в Париж для записи радио- или телевизионных интервью”.

“Это верно”.

“И он проделал весь обратный путь как раз к обеду?”

“Иногда, да”.

“Это довольно долгая поездка, мадам Фрейсс. Согласно картам Google, около четырех часов”.

“Я полагаю, это было бы правильно. Хотя Марку нравились быстрые машины, и он доводил их до предела, месье Маклеод. Я уверен, что он, вероятно, сократил время на тридцать-сорок минут”.

“Даже, итак ... Поездка туда и обратно за семь часов или около того до обеда… Когда он найдет время записать интервью?”

Она бросила на него любопытный взгляд, как будто думала, что он может усомниться в ней. “Иногда он поднимался наверх накануне вечером. Он видел, как идет служба, а затем уходил. Он был постоянным участником утреннего шоу Tele Matin на France 2. И это выходит в прямом эфире. Они включали его где-то между семью и восемью. А потом он был в пути домой. Очень редко он уезжал в Париж ближе к вечеру, чтобы выступить на одном из ночных круглых столов. А что касается записи… что ж, он был достаточно громким именем, чтобы вещатели согласились с ним. Я видел, как он заводил будильник на два, чтобы вылететь в Париж к шести, а затем вернуться к полуночи ”.

“Почему он чувствовал себя обязанным вести эти трансляции?”

“Если вам интересно, было ли это эго, то я должен был бы сказать "да". В какой-то степени так оно и было. Но в них также была очень практическая цель, месье. Марк понимал, что если вы собираетесь привлечь клиентов в ресторан, спрятанный в отдаленном уголке Центрального массива, то вам придется постоянно держать его в поле зрения. Если у вас есть ресторан в Париже, заполнить его несложно, особенно если у вас три звезды. Но здесь... ” Она посмотрела на открывающийся вид. “Если ты застрял здесь, тогда тебе придется убедить гору прийти к тебе”.

Энцо кивнул и снова наполнил свою чашку кофе, прежде чем потянуться за другим круассаном. “Чем еще Марк занимался в Париже, мадам Фрейсс?”

Она приподняла брови, но он мог видеть в ее глазах, что ее удивление не было искренним. “Что ты имеешь в виду?”

“Я понимаю, что Марку нравилось ставить деньги на лошадей. На самом деле, более чем нравилось. Это был ежедневный ритуал”.

Все тепло, которое вдова шеф-повара могла бы проявить к Энцо, когда он только появился, теперь исчезло вместе с солнцем, когда оно скрылось за проплывающим облаком. Ее тон был ледяным. “Я не уверен, что понимаю точку зрения, которую вы пытаетесь донести”.

“Мне просто интересно, участвовал ли он когда-нибудь в гонках, когда был в Париже”.

“Я понятия не имею, где вы это услышали. Но это абсолютно неправда”.

“Я ничего не слышал, мадам Фрейсс. Я просто спрашиваю”.

Ее лицо сильно покраснело, и она с некоторым трудом сдерживала свой гнев. Было ли это настоящим или притворным, Энцо не мог сказать. Но он заметил, что темные круги под ее глазами стали полутемными. “Да, ему нравилось это странное трепетание”. Ее голос был ломким, но контролируемым. “Все это знали. Но не было и речи о том, что у него были проблемы. Вообще никаких. Она отодвинула свою чашку и чопорно поднялась. “А теперь, если ты меня извинишь, у меня впереди очень напряженное утро”.

Энцо наблюдал, как она широкими шагами удаляется через столовую, затем повернулся обратно, вынужденный открывшимся видом окинуть взглядом калейдоскоп цветов, который характеризовал плато. И он удивился тому, что она использовала слово “проблема”. Возможно, эта мысль была у него в голове, но, хотя он на самом деле не озвучивал ее, она озвучила.

Глава двадцать третья

Энзо нашел Гая в пещере. В северо-западном углу подвала у него был небольшой кабинет, и Энцо увидел, как в нем горит свет, отражающийся от рядов драгоценных бутылок, выстроившихся на стеллажах от пола до потолка. Его шаги эхом отдавались от скалы, когда он направлялся к дальней стороне пещеры, ощущение культуры, богатства и истории окружало его со всех сторон, темное жидкое золото в более темных пыльных бутылках.

Гай оторвал взгляд от своего компьютера, когда огромная фигура Энзо заполнила открытый дверной проем. Его лицо озарилось улыбкой. “Доброе утро, Энзо. Надеюсь, хорошо выспался”.

Энцо с сожалением приложил руку ко лбу и скорчил гримасу. “Слишком много виски”.

“Черт возьми, чувак! Тебе вредно пить в одиночестве. Ты должен был крикнуть мне. Я бы помог тебе с бутылкой”. Он ухмыльнулся и махнул рукой в сторону своего компьютера. “Обновляю свой инвентарь. Сегодня утром мне доставили довольно превосходное бордо 2005 года. Меня так и подмывает открыть бутылку, чтобы дать вам попробовать его. Боюсь, это очень расстраивает, но инвентаризация на первом месте ”. Он окинул взглядом свою уникальную коллекцию вин. “Вино, повсюду вино, и ни капли, чтобы выпить”.

Энцо склонил голову в знак признательности, улыбаясь. “Значит, ты знаешь своих английских поэтов”.

Гай театрально поднял челюсть и процитировал по памяти.

“И каждый язык, через полную засуху,

Был иссушен на корню:

Мы не могли бы говорить, не больше, чем если бы

Мы задыхались от сажи”.

Энцо ухмыльнулся. “Древний моряк”.

“Представь, Энцо, ты умираешь от жажды, и тебя окружает вода, которую ты не можешь пить. Я просто благодарю Господа, что я не алкоголик”. Он усмехнулся. “Я бы не хотел быть владельцем такой пещеры и не иметь возможности выпить что-нибудь из этого”.

Энзо покачал головой. “Ну, как бы то ни было, парень, даже если ты доживешь до ста лет, ты сможешь выпить лишь малую толику этого”.

“Ах, но я могу выбрать любую часть этого, какую захочу. Вот в чем загвоздка. И в этом-то и заключается удовольствие”. Он повернулся на своем стуле. “Послушай, как бы ты отнесся к тому, чтобы однажды пойти со мной на рынок? Марк обычно ходил на рынки в Клермон-Ферран три дня в неделю. И я до сих пор это делаю. Может, я и не трехзвездочный шеф-повар, но я разбираюсь в качестве продуктов и не хочу перекладывать это на кого-то другого ”.

“Я бы хотел этого”.

“Хорошо. Тогда послезавтра”. Гай сделал паузу и вопросительно посмотрел на Энцо. “Ты хотел, чтобы я сделал что-то особенное?”

Энцо прислонился к наличнику двери. “Я хотел спросить тебя о Жан-Пьере Грауле”.

“Кулинарный критик?”

“Элизабет рассказала мне, что между Марком и Грауле была история вражды. Просто хотела узнать, не могли бы вы сказать мне, почему”.

Гай расхохотался и хлопнул себя по бедрам. “О, Энцо, я могу. Я, конечно, могу. Это одна из моих любимых историй о Марке”. Он посмотрел на часы. “Черт возьми, меня не волнует, что еще рано. Это история, которая заслуживает того, чтобы открыть бутылку. Присаживайтесь”.

И он исчез во мраке пещеры, в то время как Энцо опустился в жесткое кресло и мысленно застонал. Его голова все еще болела после вчерашнего виски. Гай вернулся с бутылкой "Шато Марго" 2005 года выпуска. Выполняя ритуал откупоривания, он сказал: “В этом только восемь процентов мерло и восемь пять процентов каберне Совиньон. Собранное Мерло содержало более четырнадцати процентов алкоголя. Слишком насыщенное для Марго. Поэтому большая его часть пошла на второе вино шато, Pavillon Rouge ”. Он налил каждому из них по маленькому бокалу.

“О, ну, я полагаю, что собачий волос либо убьет меня, либо вылечит”.

Гай нахмурился. “Собачья шерсть?”

Энцо рассмеялся. “Кельты построили целую культуру вокруг необходимости найти лекарство от похмелья. В случае, если у вас есть шерсть собаки, которая вас укусила, лекарство, скорее всего, то же самое”.

“Ах. Тогда стоит попробовать”. Гай вдохнул вино, взболтал его, вдохнул еще раз, а затем сделал небольшой глоток, чтобы промыть десны. “О”, - сказал он, и выражение экстаза отразилось на его лице. “Попробуй, скажи мне, что ты думаешь”.

Энцо втянул кислород в рот вместе с вином. Он почувствовал, как ароматы наполняют его голову. “Сенсационно”, - сказал он. “Чудесная гармония”.

“Да, в первых сообщениях говорилось, что оно, возможно, чересчур танинное, но оно хорошо выдерживается. Я не скажу вам, сколько это стоило”. Гай наполнил их бокалы и задумчиво отхлебнул из своего. “Да… Граулет”. И он снова рассмеялся. “Напыщенный осел. Независимый критик. Пишет для нескольких парижских газет и ведет пару собственных онлайн-блогов. Самозваный ценитель хорошей кухни от имени нас, бедных, невежественных плебеев. Он крадется по лучшим ресторанам в различных масках, делая тайные фотографии, а иногда и видео, для своего блога. Он считает, что Michelin выступает за все скучное и старомодное во французской кухне, и просто обожает обрушивать на своих трехзвездочных любимцев свою самую яростную критику ”.

“Я думал, он известен тем, что "открывает" свои собственные выдающиеся рестораны”.

“О, он такой. Он обожает находить неоткрытого гения, работающего на кухне какого-нибудь малоизвестного бистро, спрятанного в укромном уголке Парижа, и показывать его миру ”. Гай фыркнул. “Я сам попробовал несколько из них и не могу сказать, что когда-либо был особенно впечатлен”.

“Так как же они с Марком дошли до того, что скрестили мечи?” Энцо пропустил еще вина через язык и почувствовал, как успокаивающее тепло алкоголя снимает головную боль.

Гай присел на край своего стола. “Вскоре после того, как Марк получил свою третью звезду, Граулет пришел попробовать стиль Фрейсс для себя. Не делал секрета из своего присутствия, и, несмотря на то, что все из кожи вон лезли, чтобы угодить ему, он был действительно довольно неприятным. Марк никогда раньше не был объектом его критики, и поэтому был вполне готов признать презумпцию невиновности. То есть до тех пор, пока на следующей неделе не появилась его колонка, в которой он критиковал Марка за его дорогую, переоцененную, недожаренную, лишенную воображения кухню ”.

“Как отреагировал Марк?”

“Сначала он был в ярости. А затем обижен. А затем впал в депрессию. Это повергло его в мрачное уныние почти на месяц. Ничто из того, что кто-либо мог сказать, не могло вывести его из этого состояния. Но, как назло, в следующем месяце ему пришлось отправиться в Париж, чтобы преклонить колени у ног мишленовских богов ”.

Энцо нахмурился. “Что ты имеешь в виду?”

Гай отхлебнул еще своего нектара. “Каждый год процессия трехзвездочных шеф-поваров предстает перед директором для своего рода отчета о результатах семестра. Все толпой один за другим входят в восьмиэтажное здание на авеню Бретей № 46. Никто не прочь совершить паломничество. Даже сам великий Поль Бокюз.

“Это был первый раз, когда Марка попросили пойти и преклонить колени перед самим режиссером. Но это был не тот режиссер, который присудил ему третью звезду. В том году Нэгеллена заменил некто Дерек Браун. Ради бога, англичанин! Вы можете себе представить? Какой-то чертов росбиф рассказывает нам, лягушатникам, что такое хорошая французская кухня!” Он рассмеялся. “На самом деле, он был хорошим человеком, Браун. Но не показывай виду, что я тебе это говорил ”.

Энцо ухмыльнулся.

“В любом случае, находясь в Париже, Марк встретился с несколькими своими трехзвездочными соотечественниками. В частности, с парой, которая также подверглась язвительному обращению Грауле. Они посвятили Марка в маленький заговор, который вынашивали, и он был только рад принять в нем участие.

“Молодой шеф-повар, который работал помощником одного из них, только что открыл небольшое бистро в Клиши, прямо на окраине Парижа. Открывался ресторан Graulet. Стратегически размещенный намек предупредил его о том, что это конкретное бистро может стать отличной ‘находкой’ для его блога. Итак, он забронировал столик и в одном из своих нелепых переодеваний появился инкогнито с группой друзей. Чего он не знал, так это того, что заказанная им еда готовилась для него на кухне теми самыми трехзвездочными поварами, таланты которых он так недавно высмеивал. Гай наполнил их бокалы и снова рассмеялся при воспоминании.

“Конечно, его еда была ‘великолепной’. Об этом он написал в своем блоге, восхваляя этого талантливого молодого шеф-повара, которого он ‘открыл’ для the rafters. На следующий день ”три мушкетера", как их стали называть, объявили средствам массовой информации, что в тот вечер они действительно готовили ужин Грауле."

Энзо рассмеялся. “Что, должно быть, заставило Граулета почувствовать себя немного идиотом”.

“Полное унижение”. Лицо Гая положительно засияло от восторга при воспоминании об этом моменте. “Граулету потребовалось много времени, чтобы прийти в себя. По какой-то причине он вбил себе в голову, что Марк был заводилой. Но он не осмелился снова критиковать его. На самом деле, насколько мне известно, он больше никогда не упоминал Марка в своих колонках или блогах ”. Его лицо потемнело. “Пока, конечно, он не стал первым, кто опубликовал слух о том, что Марк Фрейсс был на грани понижения рейтинга до двух звезд”. Он задумчиво уставился на темно-красную жидкость в своем стакане. “Что, я не сомневаюсь, доставило ему величайшее удовольствие”.

Глава двадцать четвертая

Квартира Доминик находилась на третьем этаже шестиэтажного дома, встроенного в склон холма ниже средневекового центра Тьера. Французские окна выходили на небольшие балконы, с которых открывался потрясающий вид на остальной город, раскинувшийся внизу, и на большую кривизну долины за ним.

Когда Энцо прибыл, было темно, мерцающие огни человеческого жилья внизу, в долине, создавали обратный небосвод. Таша набросилась на него, как только он приехал, взволнованная, запыхавшаяся и отчаянно желающая завести друзей. Она была красивым золотистым лабрадором-ретривером с гладкой шерстью, и Энзо не потребовалось много времени, чтобы повалить ее на пол, участвуя в притворной битве и пытаясь избежать трепещущего розового языка, которым Таша, казалось, вознамерилась облизать все его лицо.

Доминик стояла, беспомощная от смеха. “Я думаю, ты ей нравишься”.

“Я думаю, что да”, - сказал Энцо, задыхаясь, чтобы перевести дыхание. “У меня есть это фатальное влечение к женщинам. Они не могут передо мной устоять”. Ему удалось перевернуть собаку на спину и потереть ей живот. Почти сразу Таша расслабилась, подняв лапы в воздух, согнутые в суставах. “Понимаешь, что я имею в виду?”

“До тех пор, пока ты не попробуешь это со мной!”

Энзо ухмыльнулся. “Портит удовольствие!” На морде Таши появились легкие признаки седины вокруг усов. “Она не молода. Должно быть, она была у тебя долгое время”.

“Ей десять, но она у меня всего год. Большую часть своей жизни она была полицейской собакой-ищейкой. Они всегда стараются найти хорошие дома для собак, когда выводят их на пенсию. Я оказался в нужном месте в нужное время и нуждался в друге ”.

“Она красавица”. Энцо растянулся рядом с собакой, опираясь на локоть и нежно поглаживая ее грудь и живот”.

Доминик нежно улыбнулась ему. “Я бы не назвала тебя любителем домашних животных”.

“Я всегда любил собак. Но, живя в городе, как я, и часто бывая вдали, я никогда не считал правильным заводить их ”.

Доминик подобрала беспорядочный букет цветов с пола, куда они упали при первом нападении Таши. “Я так понимаю, это предназначалось мне?”

“Нет, это для Таши. На вешалке для одежды есть бутылка вина для тебя”.

Доминик безудержно рассмеялась. “Вы забавный человек, месье Маклауд”.

“Энзо”. Он поднялся на ноги, и Таша немедленно поднялась на свои, готовая продолжить игру. Но Доминик подняла палец и резко, предупреждающе выпустила воздух через передние зубы. Настоящий вожак стаи. Таша остановилась и посмотрела на нее печальными глазами, которые расширились и взволновались, когда ее хозяйка подняла черный резиновый мяч размером с теннисный.

“Кровать!” Сказала Доминик. И Таша немедленно побежала через гостиную туда, где к стене была придвинута большая корзина для собак, застеленная мягкими одеялами. Доминик последовала за ней и отдала ей мяч, который Таша с радостью схватила передними лапами и принялась грызть с почти бешеным наслаждением. “Она любит свой мяч. Я могу заставить ее сделать почти все, что угодно, дав ей мяч в качестве награды ”.

Энзо отряхнулся и поправил свой конский хвост. “Это ее тренировка”.

Доминик бросила на него вопросительный взгляд. “Что ты имеешь в виду?”

“Так они тренируют собак-ищеек. По принципу вознаграждения. И это очень редко еда. Почти всегда любимая игрушка”. Он последовал за Доминик на кухню, где она наполнила вазу водой, чтобы расставить цветы. “Собак совершенно не интересует поиск наркотиков, оружия или чего-то еще, что они натасканы вынюхивать. Их мотивирует награда. Они любят игру с игрушкой в качестве награды. Некоторые из них становятся одержимыми ею. И чем более одержима собака, тем лучше она выполняет свою работу ”.

Доминик оторвалась от своей композиции цветов. “Я этого не знала. Ты настоящий кладезь информации, не так ли?”

Он засмеялся. “Я немного работал с собаками во время моего обучения судебной медицине в Лондоне”. Он понюхал воздух. “Что-то вкусно пахнет”.

“Через минуту будет готово. Боюсь, это просто лазанья. Ничего особенного. Сегодня вечером мы ужинаем по-семейному”.

“Паста идеально подходит для парня по имени Энцо”.

Она ухмыльнулась. “Ты мог бы открыть бутылку вина, которую принес, и налить нам пару бокалов. Они на обеденном столе у окна вон там”. И она кивнула в сторону крошечной столовой рядом с кухней, где мерцающий свет свечей отбрасывал тени, танцующие по стенам.

Энцо принес бутылку и отнес ее в столовую. Маленький круглый столик был накрыт в нише у окна. Он догадался, что летом можно обедать практически на свежем воздухе с открытыми французскими окнами, а потом пить кофе и дижестивы на крошечном балконе. Город, казалось, уходил куда-то вдаль. Окна выходили на запад, так что закаты должны были быть впечатляющими.

Он окинул взглядом свежую, белую льняную скатерть, розовые тканевые салфетки в кольцах из оникса. В массивных подсвечниках из оникса горели три свечи, отбрасывая бледно-оранжевый отблеск на стол с круглыми золотыми подсвечниками. Полированные столовые приборы Thiers были с особой тщательностью разложены на столешницах. Она рассыпала по столу небольшую горсть хрустящих, завивающихся желтых и красных листьев, придавая блюду осенний вид, и он был одновременно тронут и возбужден заботой, с которой она приготовила его для него.

И всего на мгновение у него возникло ощущение очень одинокого человека, жаждущего компании, лишенного любви, тепла и близости, и это наполнило его нежностью.

“Уже налил вина?” Ее голос напугал его, и он повернулся с бутылкой в руке, обнаружив, что она стоит в дверном проеме и наблюдает за ним.

“Как раз собирался”. Он наполнил их бокалы. “Подойди и попробуй”.

Он протянул ей бокал, и они пригубили мягкое фруктово-красное вино Кот-де-Рон в молчаливом восхищении.

“Это прекрасно”, - сказала она.

Он поставил свой стакан и забрал у нее ее, поставив его на стол рядом со своим. И он взял обе ее руки. Он заметил удивление на ее лице. “Я просто хотел сказать тебе спасибо”.

Она рассмеялась. “Зачем?”

Он кивнул головой в сторону стола. “Это”.

Она улыбнулась, и ее руки показались ему очень маленькими в его. И почти прежде, чем он понял, что происходит, он привлек ее в свои объятия, удерживая ее там, чувствуя, как она тоже обвила его руками, усиливая их хватку. Он тыльной стороной пальцев откинул волосы с ее лба, и она подняла глаза, чтобы встретиться с ним взглядом. Затем внезапно она снова рассмеялась и сказала: “Лучше не говорить слишком рано. Ты еще не попробовал мою лазанью ”. Они постояли немного, оба смущенные, пока она не понюхала воздух и не добавила: “Мне кажется, я чувствую запах горелого”.

Он отпустил ее, чтобы поспешить на кухню. Конечно, он знал, что ничего не подгорело. Это был просто ее способ избавить их обоих от этого момента, но в каком-то смысле он был бы счастлив, если бы этот момент никогда не заканчивался. Может быть, он был так же одинок, как и она.

На закуску у них была фуа-гра и тосты, и ей пришло в голову посыпать тарелку "флер де сель" и украсить крошечными шариками фигового конфи. Она также открыла бутылку сладкого белого Monbazillac, который идеально подчеркивал пикантный соленый вкус печени. “Это, ” сказала она, “ самое высокое качество моей высокой кухни. И я ничего из этого не готовила. О, за исключением поджаривания тостов. Я прошла восьминедельный курс, чтобы научиться это делать ”.

“Да”. Энцо торжественно кивнул. “Это один из самых сложных навыков в освоении. Я часто сжигаю свой ”. Он наслаждался ее смехом, который дался ему легко. Когда он поднял глаза, то поймал ее в ловушку своего пристального взгляда и задержал ее там на мгновение. “Я бы с удовольствием как-нибудь приготовил для тебя”.

“Мммм”, - сказала она. “Подгоревший тост. Определенно путь к женскому сердцу”.

“Да, я всегда находил это”.

Она забрала их пустые тарелки и удалилась на кухню, чтобы вынуть лазанью из духовки. Он почувствовал запах говядины и плавленого сыра, помидоров и зелени и на мгновение перенесся в свое детство, к блюдам болоньезе и лазанье, которые готовила его мать, и простым спагетти с домашним томатным соусом. С тех пор он никогда не пробовал ничего более вкусного. Ему было интересно, какие воспоминания остались у Джека о тех днях и думал ли он вообще о них. Джек невзлюбил мать Энзо с пылом, который был почти расистским.

“Пенни для них”.

Он оторвал взгляд от своего транса, когда Доминик принесла блюдо с обжигающе горячей запеканкой и поставила его на коврик рядом с парой тарелок и сервировочной ложкой. “Просто думаю о еде, которую готовила для нас моя мама, когда мы были детьми”.

“Мы? Я думал, у тебя нет братьев или сестер”.

Его сердце подпрыгнуло. Как легко было быть пойманным на лжи. “Я имел в виду только семью”.

Она подала каждому из них по большой порции дымящейся лазаньи и принесла из кухни миску с салатом. “Угощайтесь”. И она смотрела, как Энцо накладывает пару порций салата поверх лазаньи. “Я тут подумал ...”

Энцо поднял глаза, ухмыляясь. “Это может быть опасно”.

Но она не ответила на его улыбку. “О тебе и Шарлотте”. И его улыбка тоже погасла. “Это нечестно, Энцо. Она не имеет права отказывать тебе в доступе к твоему сыну”.

Он пожал плечами, совсем не уверенный, что хочет вступать в дискуссию по этому поводу. “Таков был уговор”.

“К черту эту сделку!” Он был поражен ее страстью. “Она угрожала лишить жизни твоего будущего ребенка, если ты не согласишься держаться подальше. Это было жестоко и несправедливо, и у тебя не было выбора. Но сейчас она не может угрожать тебе жизнью ребенка. И это все меняет. У тебя есть все основания заявлять о своих правах как отца. Ты должен пойти к ней, Энцо, и потребовать, чтобы она позволила тебе увидеть твоего сына ”.

Ее вспышка гнева на мгновение лишила его дара речи.

Но она не закончила. “Это не выходило у меня из головы с тех пор, как ты рассказал мне об этом. Я с трудом могла уснуть, думая об этом. Это просто неправильно!”

Ее очевидное возмущение и забота о нем глубоко тронули его. Он потянулся через стол, чтобы взять ее за руку и нежно сжать. “Ты говоришь как моя дочь”.

“Который из них?”

“Ну, на самом деле, они оба. Они никогда не дают мне дослушать до конца”.

“И они тоже не должны. Он не просто твой сын, он их брат. Они тоже заинтересованы в этом”.

Энцо медленно кивнул. Это был первый раз, когда он посмотрел на это с такой точки зрения. Девушки никогда не высказывали этой мысли, только свое возмущение от его имени. Он выдавил из себя улыбку. “Посмотрим”. Он вонзил вилку в лазанью, и ее соблазнительный аромат поднялся с его тарелки вместе с паром. Затем они несколько минут ели в тишине.

“Мне жаль”, - сказала она наконец. “Я просто должна была снять это с себя”.

“Не стоит. Я ценю твою заботу. Я действительно ценю”.

“Я не хотел портить вечер”.

“Ты не ела”. Он взял еще кусочек со своей тарелки. “Лазанья великолепна”.

Она выдавила из себя смех. “Так же хорош, как у твоей матери?”

Энцо погрозил ей пальцем. “Ты не можешь задавать мужчине подобные вопросы, Доминик. Несправедливо заставлять его выбирать между своей матерью и другой женщиной”.

На этот раз ее смех прозвучал более свободно. “Думаю, что нет”.

“Достаточно сказать, что мой отец, вероятно, влюбился бы в тебя в мгновение ока”.

“А его сын?” Ее лицо мгновенно покраснело. Возможно, она сама удивилась собственной прямоте.

Он улыбнулся. “Его сын слишком стар для тебя”. И он с легким уколом вспомнил, как Шарлотта использовала аргумент о возрасте в защиту своего будущего сына. Энцо, по ее словам, был достаточно взрослым, чтобы быть дедушкой мальчика, и это было не то, чего она хотела для него.

“У нас уже был этот разговор раньше”.

Он поймал себя на пристальном взгляде темных глаз, сияющих в свете свечей. “У нас есть”. Он поднял бокал с вином, чтобы запить лазанью. “Я думал, Доминик, о сумке, которую Марк Фрейсс носил на ремне вокруг талии”.

“Ах”. Доминик откинулась на спинку стула со слегка грустной улыбкой и поднесла бокал к губам. “Тонкая, или не очень тонкая, смена темы”.

“Нет”. Он вернул ей улыбку. “Просто кое-что, о чем я думал с тех пор, как попал сюда”.

“О? Почему?”

“Таша”.

Доминик нахмурилась. “Я не понимаю”.

“Ваше начальство использовало пропавшую сумку, чтобы выдвинуть идею о том, что мотивом убийства Фрейсса могло быть ограбление, верно?”

“Да”.

“Но кто-то, убегающий, вряд ли может иметь при себе ценные вещи. Даже если бы его убийца пытался ограбить Марка, один взгляд в сумку сказал бы ему, что в ней нет ничего ценного. Я имею в виду, если бы он хотел телефон, он бы просто взял его ”.

“Я полагаю, он бы так и сделал”.

“Так почему он взял сумку?”

Доминик на мгновение прокрутила это в уме. “Чтобы это выглядело как ограбление?”

“Именно”.

“Возможно, убийца просто взял сумку и не заглядывал в нее, пока не убрался с места преступления”.

“В этом случае он, вероятно, просто взял бы телефон и выбросил сумку. Он, конечно, не хотел бы, чтобы его застукали с ним”.

“Так к чему это ведет?”

“Вы сказали мне, что обыскали местность”.

“Да. Офицеры из научной полиции. Они ничего не нашли”.

“Для чего Ташу учили нюхать?”

Доминик пожала плечами. “Я не знаю. Что-нибудь, чем они напоили ее, я думаю”.

“Значит, если бы мы дали ей понюхать что-нибудь от Марка Фрейсса и отпустили ее возле бурона, есть вероятность, что она подхватила бы что-нибудь, что все еще хранило бы его запах?”

“После семи лет? Это довольно маловероятно, не так ли?”

“Любые следы, конечно, были бы смыты в то время. Но запах может годами оставаться на предметах. Все, что там, наверху, принадлежит Фрейссе, может все еще нести на себе его запах ”.

Доминик кивнула в сомнительном согласии. “Думаю, стоит попробовать”. Она допила вино, и он снова наполнил ее бокал. “Я помню, как унаследовала шарф от тети, когда была ребенком, и на нем еще много лет оставался ее запах. Неважно, как часто я его надевала”.

“Значит, завтра мы первым делом отведем Ташу наверх?”

“Конечно”.

“И не забудь отобрать у нее мяч. Такова игра, помнишь?” Он доел лазанью и начисто вытер тарелку кусочком влажного дрожжевого хлеба. “Это было восхитительно. Моя мать возненавидела бы тебя ”.

На десерт были ломтики свежего манго и ванильное мороженое. После этого они перешли в гостиную, устроившись вместе на диване при свете догорающих углей в открытом очаге. Там, под бдительным взглядом Таши, они пили кофе и арманьяк. Доминик сидела сбоку, поджав одну ногу под себя, другую подогнув под подбородок, обхватив руками голень, и наблюдала за ним, пока он рассказывал об обучении, которое привело его к тому, что он стал экспертом по анализу серьезных серийных преступлений, специализирующимся на расшифровке образцов крови на местах крупных преступлений.

Он рассмеялся. “Отличная тема для разговора, чтобы завершить романтический вечер. Анализ брызг крови и волос”.

Она покачала головой. “Что, черт возьми, заставило тебя бросить все это”.

Он пожал плечами и просто сказал: “Люблю”.

“Должно быть, она была очень особенной”.

“Она была”.

“Ты все еще скучаешь по ней?”

“Не проходит и дня, чтобы я не думал о ней. И я вижу ее в нашей дочери каждый раз, когда смотрю на Софи”.

“Ты когда-нибудь думал о том, чтобы завести серьезные отношения с кем-то еще?”

“Да. С Шарлоттой. По крайней мере, это было серьезно для меня. Но не для нее, как оказалось. Она слишком ценила свою независимость ”.

“Независимый иногда может быть просто другим словом, обозначающим одиночество”.

Энцо повернул голову, чтобы посмотреть на нее. Она выглядела прелестно в угасающем свете камина. Узкие джинсы, мужская белая рубашка, натянутая на бедра, длинные рукава закатаны до локтей, босые ноги. “Тебе одиноко, Доминик?”

Она долго колебалась. “Очень”.

Он протянул руку и коснулся кончиками пальцев ее щеки, и она развернулась, чтобы пересечь диван и обхватить его голову руками. Их лица были очень близко. Он чувствовал ее дыхание на своей коже. Их губы соприкоснулись, без всякого ощущения, что кто-то из них инициировал это. Мягкий, сладкий поцелуй, полный нежности. Она немного отстранилась. “Ты можешь остаться, если хочешь”.

Он почувствовал, как в животе у него запорхали бабочки, а в чреслах разгорается глубокое желание. “Я хочу”.

Глава двадцать пятая

Ветер стих, и в воздухе стояла странная, холодная тишина, когда он с первыми лучами солнца подъезжал из Тьера в Сен-Пьер. Он хотел вернуться в свою комнату до того, как кто-нибудь узнает, что он провел ночь в другом месте. У него также была другая причина вернуться до завтрака.

Он припарковался под голыми ветвями платанов и пошел, по щиколотку увязая в опавших листьях, к входной двери. Где-то глубоко внутри него все еще было теплое, размытое сияние. Вкус Доминик задержался на его губах, как и ощущение ее, заключенной в его объятия, какой она была всю ночь, положив голову ему на плечо и нежно мурлыкая.

Сам Энцо спал очень мало, но не чувствовал усталости. Комфорт близости сделал его более расслабленным, чем он был за очень долгое время. Он смаковал это в течение всех темных часов ночи, периодически задремывая, его захлестывали смутные эротические сны, которые терялись из виду или памяти, когда он снова всплывал в сознание. В некотором смысле он не хотел спать, как будто, делая это, он мог пропустить все это; ощущение ее кожи на своей; близость и тепло другого человеческого существа.

Энн Крозз была за стойкой администратора, когда он вошел через вращающуюся дверь в вестибюль, принеся с собой холодный воздух раннего утра. Он взглянул на нее и увидел, как на ее лице промелькнул легкий вопросительный взгляд, как будто ей было интересно, что он мог делать вне дома в это время. Но она не собиралась спрашивать, а он не собирался давать никаких объяснений. Он кивнул и немедленно повернулся к лестнице, следуя по ней до первой площадки.

Вернувшись в свой номер, он быстро принял душ и оделся, все время вполглаза поглядывая на часы. Последние несколько утра Элизабет спускалась к завтраку ровно в восемь. Он не хотел пропустить ее сегодняшний спуск в столовую.

К 7:55 он стоял спиной к стене рядом с дверью своей комнаты, прислушиваясь. Было несколько ложных тревог; еще один гость спускался на завтрак; горничная несла поднос с завтраком в комнату дальше по коридору. Каждый раз, когда он слышал движение, он приоткрывал дверь, чтобы посмотреть, кто это.

Наконец, немного позже, чем в предыдущие утра, он услышал, как в коридоре открылась дверь и быстрые шаги, смягченные глубоким ворсом коврика. Он приоткрыл свою дверь сразу после того, как они прошли, и увидел Элизабет, направляющуюся к лестнице.

Он позволил ей несколько минут поудобнее устроиться в столовой, прежде чем выскользнуть в коридор и поспешить к ее квартире. У двери в кабинет Марка Фрейсса он остановился и подергал ручку. К его ужасу, дверь была заперта. И он подумал, не узнала ли каким-то образом Элизабет о его вторжении в нее прошлой ночью. Но он отбросил эту идею. Это был классический случай захлопывания двери сарая после того, как лошадь убежала. Только теперь лошадь вернулась и не смогла снова войти.

Он выругался себе под нос. Это должно было немного усложнить ситуацию. Он быстро двинулся по коридору к двойным дверям, ведущим в апартаменты Элизабет. С большей надеждой, чем ожидание, он дернул ручку и, к своему удивлению, обнаружил, что она не заперта. Он быстро вошел внутрь и закрыл за собой дверь.

Он слышал, как кровь пульсирует у него в голове. Теперь он действительно пересек границу. И отсюда не было пути назад, если его поймают.

Он проскользнул, как призрак, через стерильную тишину ее гостиной в спальню. Здесь было тепло, пахло простынями и телами. Скомканные покрывала были небрежно отброшены в сторону, розовая ночная рубашка кучей валялась на полу. Предположительно, такими вещами занимался персонал.

Одежда, которую когда-то носил Марк Фрейсс, все еще висела на вешалке в шкафу. Аккуратные ряды выстиранных рубашек, пиджаков, брюк. Маловероятно, что его запах переживет стиральную машину или поездку в химчистку. Возможно, его обувь. Глаза Энцо пробежались по аккуратному ряду обуви, выстроившемуся под развешанной одеждой. Но спрятать ботинок, когда он пытался покинуть отель, на практике могло оказаться сложнее, чем в теории. Полки возвышались одна над другой в дальнем конце шкафа, за перилами. Нижнее белье. Трусы и майки. Носки. Все тщательно выстиранное. А затем над ними - стопка аккуратно сложенных зимних шарфов. Он вспомнил рассказ Доминик о шарфе, доставшемся ей по наследству от тети, и о том, какой ее запах сохранялся в течение многих лет после ее смерти. В общем, шарфы были вещами, которые люди носили и убирали, носили и убирали. Как часто, если вообще когда-либо, их стирали?

Он протянул руку и снял сложенный шелковый шарф с узором Пейсли, подбитый кашемиром верблюжьего цвета. Развернув его, он сразу увидел, что волосы мертвеца все еще местами прилипли к шерсти. Он поднес его к лицу и вдохнул. Там был слабый влажный запах, похожий на то, что можно найти в подвале. Намек на что-то надушенное. Возможно, лосьон после бритья. И что-то еще со слегка кисловатой ноткой, похожее на запах несвежего тела. Он был уверен, что это был лучший пример, который он мог найти, чего-то, что все еще хранило запах мертвеца.

Звук открывающейся двери в гостиную Элизабет Фрейсс заставил его сердце замереть. Его лицо горело от шока, он стоял неподвижно, прислушиваясь, почти парализованный. Он услышал, как она прочистила горло, и понял, что попал в ловушку. Его разум включился в сверхпривод, просчитывая все возможные альтернативы, открытые для него. Их было немного, так что это не заняло много времени.

Он закрыл дверцу шкафа и двинулся к двери в кабинет Марка со всей осторожностью человека, ступающего босиком по стеклу. Если дверь была заперта, игра окончена. К его огромному облегчению, ручка повернулась в его пальцах, и дверь открылась с едва слышным скрипом петель. В его голове это прозвучало как звук пилы, режущей сталь. Он быстро перешел из одной комнаты в другую и захлопнул дверь, как раз в тот момент, когда услышал, как из гостиной открывается дверь спальни.

Он в панике огляделся. Спрятаться было негде. И тут он увидел ключ в двери, ведущей в холл. Три длинных, мягких шага привели его к двери. Он повернул ключ, нажал на ручку и вышел в коридор, как раз когда услышал, как из спальни открывается дверь в кабинет.

Он почти побежал по коридору, нащупывая ключ-карту, чтобы войти в свои комнаты, закрывая за собой дверь и прислоняясь к ней спиной, слыша и чувствуя, как колотится о ребра его сердце. Если бы кто-нибудь попробовал открыть дверь кабинета, он или она знали бы, что она была не заперта изнутри. Но никто его не видел, и он не оставил никаких следов. Не было ничего, что указывало бы на него. Любой из обслуживающего персонала мог разблокировать его для доступа и забыл повторно заблокировать.

Он посмотрел на шарф, все еще зажатый в его руке. Это был, возможно, самый длинный снимок, который он когда-либо делал. Но ему нужны были доказательства, неопровержимые доказательства. С чего начать. Он знал, что без этого у него было мало или вообще не было шансов когда-либо выяснить, кто убил самого известного шеф-повара Франции.

Глава двадцать шестая

Энцо встретил Доминик на парковке у подножия трассы, которая вела через лес к старому бурону. Он припарковал свой 2CV рядом с темно-синим жандармским фургоном и был встречен ласковым нападением возбужденной Таши, которая танцевала и прыгала вокруг него, как безумный дервиш.

Между ним и Доминик был момент странности. Ее униформа создала дистанцию между ними, и ни один из них не был уверен, уместен ли поцелуй. Казалось, вся интимность прошлой ночи исчезла, как снег, растаявший на воде. Какое-то невысказанное соглашение, которое каким-то образом возникло между ними, поставило бизнес выше личного удовольствия. В конце концов, они расследовали убийство человека.

“Ты что-нибудь получил?”

Он кивнул и похлопал по выпуклости под молнией своего анорака. “Шарф. На нем все еще осталось немного его волос”.

“Хорошо. Поехали”.

И они двинулись вверх по деревьям. Дождь струился сквозь непривычную тишину вокруг них, как туман, пропитывая все, к чему прикасался. Таша бежала вперед, лаяла на тени, улавливала запах кроликов или оленей и зигзагами убегала через мокрые сосны по бесплодным касательным.

Когда, наконец, они вышли из-под прикрытия деревьев, Энцо почувствовал, как дождь просачивается в его душу. Его брюки промокли, воротник рубашки под непромокаемым плащом был мокрым, волосы прилипли к голове. Даже его ноги были влажными. Лицо Доминик было розовым и влажно блестело, когда она повернулась, чтобы подождать, пока он догонит ее. Таша уже бежала прочь по сухой траве на склоне холма, не обращая внимания на дорогу, упиваясь своей свободой.

Энцо и Доминик, однако, проследовали по тропе до того места, где она сворачивала и круто поднималась к плато. Мокрая каменная тень разрушенного бурона появилась на горизонте над ними, как призрак. К тому времени, как они добрались до него, Энцо задыхался, и они стояли внутри, укрываясь от дождя, пока он не пришел в себя.

Доминик позвала Ташу, и собака, прыгая, вошла внутрь, чтобы присоединиться к ним. Жандарм заставил ее сесть. Энзо достал шарф Марка Фрейсса, чтобы дать ей понюхать его. Таша зарылась носом в шерсть, с интересом принюхиваясь к этим новым и неожиданным запахам, миллионы крошечных рецепторов в ее носу регистрировали и переводили их в закодированные сообщения, которые отправлялись и сохранялись в ее мозгу.

Доминик наблюдал, как она впитывает запах, оставленный в этом мире мертвецом более семи лет назад. “Это удивительно. Как будто ее обоняние даже важнее зрения”.

“Это, ” сказал Энцо, “ запахи для собаки создают своего рода архитектуру окружающего мира, которую их мозг преобразует в мысленную картину. Обоняние Таши в тысячу раз лучше нашего. У нее около двухсот миллионов носовых обонятельных рецепторов, и она может улавливать запахи в концентрациях, почти в сто миллионов раз меньших, чем у нас. Если бы мы попросили ее, она могла бы обнаружить одну каплю крови в пяти литрах воды ”.

Она взглянула на него, ее глаза расширились от удивления. “Ты знаешь свое дело”.

Он ухмыльнулся. “Я верю”.

Доминик полезла в карман и достала черный шар, который был объектом одержимости Таши. Это сразу возбудило ее интерес, заставив отказаться от шарфа, но Доминик мгновенно убрала мяч, чтобы спрятать его за спину и снова надеть шарф.

Началась тренировка Таши. Она вспомнила игру, и ее глаза засияли от возбуждения. Затем она рявкнула, когда Доминик держала мяч вне досягаемости и указала на дверь.

“ Allez! Алле!” - крикнула она, и Таша выскочила под дождь. Энзо и Доминик последовали за ней, изо всех сил стараясь не отставать, в то время как Таша бегала влево и вправо, уткнувшись носом в землю, абсолютно сосредоточенная на поиске запаха, который, как она знала, принесет награду в виде ее мяча. Некоторое время она следовала по тропинке над линией деревьев, затем пошла бродить среди скал на плато, время от времени поднимая голову, чтобы понюхать воздух, попробовать его ароматы.

Через пятнадцать минут ее одержимость уводила ее все дальше и дальше от бурона, но безуспешно. Энзо и Доминик с трудом поспевали за ними, и что-то в огромном открытом пространстве плато и густоте леса на склоне холма заставило Энзо осознать, насколько это безнадежно. Слова "иголка" и "стог сена" пришли ему на ум, но даже их, казалось, было недостаточно для измерения грандиозности задачи, которую они поставили перед собакой, и шансов на то, что она найдет то, чего там могло даже и не быть.

Доминик стояла, уперев руки в бедра. “Похоже на пустую трату времени”, - сказала она и позвала Ташу по имени. Ее голос разнесся по склону холма, прежде чем его поглотил дождь. Но одержимость Таши делала ее глухой или, по крайней мере, невосприимчивой к зову своей хозяйки. Она была в двухстах или трехстах метрах от нее и исчезла за деревьями. Доминик вздохнула и посмотрела на низкие облака, которые, казалось, висели прямо у них над головами. Дождь теперь был больше, чем туман, и Энцо слышал, как он выбивает дробь по их водонепроницаемым курткам. “Я думаю, со временем она сдастся. Мы должны вернуться в убежище бурона. Она знает, где нас найти.”

Они устало поплелись обратно через плато к старому разрушенному убежищу и втиснулись в сырость и темноту под лаузами, чтобы с несчастным видом вглядеться во мрак. Долину под ними поглотили облака и дождь. Воздух был сырым, и Энцо не был уверен, чувствовал ли он когда-либо такой холод.

Доминик потянулась, чтобы прислониться к потрескавшейся каменной перемычке над дверью, на ее лице застыло мрачное признание неудачи. “Что ты будешь делать, когда все это здесь закончится?”

“Возвращайся в Каор, университет в Тулузе. Через несколько месяцев я начну рассматривать дело номер шесть”.

Она кивнула, зная, что этот мужчина, который так неожиданно появился в ее жизни, снова так же внезапно уйдет. За двадцать четыре часа все изменилось, и в то же время ничего не изменилось. “Это будет твоя первая неудача?”

Энцо позволил себе криво улыбнуться. “Я еще не сдался”.

“Но у вас нет реальных доказательств. Не с чем работать. А это то, что вам нужно, не так ли? Я имею в виду, что вы знаете такого, чего не знали раньше?”

“Я знаю намного больше о самом Фрейссе. Я знаю, что у него и его брата была вражда, которая длилась почти двадцать лет, и что ссора между ними произошла из-за Элизабет. Я знаю, что у Марка Фрейсса были проблемы с азартными играми. Это слова Элизабет, не мои, хотя она отрицала это. Но у него была зависимость, это несомненно, и он был кому-то должен много денег. Я знаю, что у него был роман с женой его секунданта. Роман, который он внезапно прекратил за несколько дней до того, как был убит ”.

Он прошел через все это с ней прошлой ночью, но вот так сгустив краски, заставил его осознать, как мало ему на самом деле оставалось. И он увидел в ее глазах, что она тоже это знала.

Где-то вдалеке они услышали лай Таши. Лай, который глухим эхом разносился среди деревьев, поглощаемый тишиной и сыростью, но который был повторяющимся и настойчивым.

Доминик выглядела встревоженной. “О, боже мой, я надеюсь, с ней все в порядке. Я знаю, что недавно здесь побывали браконьеры. Я полагаю, они могли расставить ловушки. Я никогда не думала об этом ”. Даже когда она говорила, отдаленный лай Таши, казалось, стал хриплым, почти переходящим в скулеж. Доминик выбежала на склон холма, и Энцо последовал за ней, переполненный ужасным чувством вины, зная, что он не смог бы простить себя, если бы что-нибудь случилось с ее собакой.

Они пошли по следу, Энцо изо всех сил старался не отставать, до того места, где они увидели Ташу, исчезающую среди деревьев. Теперь лай был намного ближе и, если уж на то пошло, более неистовым. Доминик продиралась сквозь подлесок, в конце концов оказавшись на оленьей тропе, которая прорезала лес. И она, и Энзо обнаружили, что пропитанная дождем паутина лопается у них на лицах, когда они пробирались по девственной территории, где прошлой ночью в темноте трудились пауки.

Они увидели Ташу на небольшой поляне под ними, на участке папоротника, вырубленном собирающимися животными, вероятно, оленями. Покрытые мхом камни в какой-то момент обнажились на склоне из-за крошечных грязевых оползней. Поперек дороги лежало упавшее дерево. Энцо вскарабкался вслед за молодым жандармом, когда она перелезала через него, и они обнаружили Ташу, отчаянно копавшую землю у подножия одного из камней. Лающий и поскуливающий, возбужденный, почти бешеный.

Доминик присела на корточки рядом с ней, и ее приветствовал трепещущий розовый язык у ее лица и грязные ноги, царапающие ее бедра. Она достала черный шар. Таша выхватила его у нее из рук, затем отодвинулась, жуя его и рыча, бросила и схватила. Работа выполнена. Одержимость вознаграждена.

Энцо присел на корточки рядом с Доминик. “Что она нашла?”

“Я не знаю. Возможно, что-то похоронено здесь, под камнем”.

Энцо достал из кармана пару латексных перчаток и надел их, прежде чем начать убирать землю и камешки, потревоженные собакой. Он добрался до плоской каменной плиты, находящейся в нескольких дюймах ниже поверхности, и разгребал землю пальцами, пока не нащупал ее край, затем поднял ее.

Там, в неглубокой впадине под камнем, лежала выцветшая фиолетовая водонепроницаемая поясная сумка, все еще прикрепленная к поясу.

Шотландец и жандарм обменялись взглядами. “Пропавшая сумка Марка Фрейсса”. Он позволил себе едва заметную улыбку. Он играл с очень, очень большими коэффициентами и выиграл. Сам Фрейсс одобрил бы.

Энцо снял свои грязные и порванные латексные перчатки и заменил их новой парой. Осторожно он извлек сумку из места, где она пролежала семь лет, и почти дрожащими пальцами расстегнул ее. И он, и Доминик заглянули внутрь.

“Боже мой”, - прошептала она. “Телефон и нож все еще там”.

Нож Тьера, мобильный телефон Nokia и сумка, которую Марк Фрейсс когда-то носил на поясе, лежали на столе Доминик в прозрачных пластиковых пакетах для улик. Со всех трех предметов снимут отпечатки пальцев и подвергнут тщательной судебной экспертизе. Но Энцо слишком остро осознавал тот факт, что, хотя он и был ответственен за их обнаружение, у него не было на них никаких прав. Когда их нашли, они сразу же стали официальными уликами в расследовании убийства, которое больше нельзя было считать ‘хладнокровным’.

Доминик упала в кресло, с ее непромокаемых брюк все еще капало на вешалку. “Я отправлю их с курьером в научную лабораторию полиции в Клермон-Ферране. Мы должны получить результаты через несколько дней ”.

Энцо смотрел на вещи мертвеца, найденные на холме, расстроенный, снедаемый нетерпением. “Как насчет того, чтобы отложить это на двадцать четыре часа?”

Она удивленно посмотрела на него. “Почему?”

Он пожал плечами. “Они могут обнаружить, а могут и не обнаружить, что-то интересное. Но в целом, я полагаю, что, вероятно, нет”.

“Какая разница, если ждать двадцать четыре часа?”

“Может быть, вся разница в мире. И что такое один день после семи лет?”

Она сузила глаза и склонила голову набок. “Так что ты предлагаешь?”

“Ты можешь вытереть пыль с телефона, чтобы найти отпечатки пальцев здесь, верно?”

Она кивнула. “Да, я мог бы”.

“Ну, почему бы тебе не сделать это, а потом одолжить мне? Только до завтра”.

Она нахмурилась, а затем рассмеялась. “Почему? Я имею в виду, с ним вряд ли можно совершать звонки. Аккумулятор разрядился много лет назад”.

“Я полагаю, что в Клермоне есть несколько магазинов сотовой связи приличного размера”.

“Конечно. Все крупные поставщики. SFR, Bouygues, Orange… Я знаю, что это было в водонепроницаемом пакете, Энцо, но ты же не думаешь, что они могли заставить его работать?”

“Нет”. Он сел напротив нее. “Но sim-карта цела. И получить доступ к информации на ней должно быть довольно просто. Адреса, номера телефонов. Сделанные звонки. Звонки приняты. Теперь мы точно знаем, что кража не была мотивом убийства. Sim-карта должна быть способна указать нам, с кем он последним разговаривал по этому телефону. И это может иметь решающее значение ”. Он наклонил голову и одарил ее своей самой обаятельной улыбкой. “Разве это не стоит однодневного ожидания? Завтра рано утром я еду в Клермон с Гаем Фрейссом. Мы могли бы узнать это к обеду ”.

Она глубоко вздохнула. “Ты используешь меня в своих интересах”.

“Конечно”.

“Это может стоить мне работы”.

Он покачал головой. “Я не скажу, если ты не скажешь”.

Глава двадцать седьмая

Ярко-желтый Renault Trafic Гая в темноте спускался с холма к автотрассе. Сзади грохотали пустые ящики. Энцо до побелевших костяшек пальцев вцепился в ручку пассажирской двери, но воздержался от выражения мнения, что Гай слишком быстро ехал по мокрым дорогам. Очевидно, что он делал это много раз за эти годы, в любую погоду, и все еще был здесь, чтобы рассказать историю. Предположительно, он знал дорогу так же хорошо, как карту лопнувших вен, которую видел на своем лице каждое утро, когда брился. И о том, что он нашел время побриться перед отъездом этим утром, свидетельствовал сильно острый запах лосьона после бритья, наполнивший кабину.

Он был странно тих, когда они встретились на автостоянке сразу после пяти, и они молча доехали до Тьера, а затем спустились в долину, чтобы выехать на автостраду. Только когда извилистая проселочная дорога вывела их на западное шоссе А72, и огни автомобилей, направляющихся в город, стали ослепительными в зеркале заднего вида, Энцо нарушил молчание. На самом деле, он сделал больше, чем просто сломал его. Он бросил в него бомбу.

“Гай, ты знал о проблемах своего брата с азартными играми?”

Какие бы мысли ни занимали его до сих пор, вопрос Энцо отвлек их. Он бросил хмурый взгляд в сторону шотландца. “Марку, конечно, нравилось ставить несколько евро на лошадей. Но проблема? Где ты это услышал?”

“Его жена”.

Голова Гая снова повернулась. “Элизабет сказала тебе, что у Марка были проблемы с азартными играми?” Он казался недоверчивым.

“Нет, она отрицала, что он это сделал. Без приглашения. Что, по моему опыту, означает, что он это сделал ”.

“Ну ...” Гай, казалось, снова сосредоточил свое внимание на дороге. “Он любил пари, я отдаю тебе должное. Всю свою жизнь. Но когда много лет назад он поставил свою зарплату на игру в петанк, он делал ставку на свои собственные способности ”.

“Может быть, он думал, что кое-что знает о лошадях”.

Гай рассмеялся, но это был смех без юмора. “Марк? Я так не думаю. Никто не выигрывает, ставя деньги на лошадей, Энцо”. Он сделал паузу, и Энзо показалось, что он заметил легкую презрительную усмешку в уголке рта Гая. “Кроме букмекеров”.

Гай подъехал на своем Трафике к торговому входу на крытый рынок Сен-Пьер в старом городе. Сам рынок располагался в уродливом современном здании синего и желтого цветов, которое стояло в тени двух шпилей собора. Контраст с веком элегантности, в котором эстетика когда-то что-то значила, вряд ли мог быть более разительным. Двери и ставни были покрыты граффити, но настоящий вандализм проявился в самом здании. Он испортил эту в остальном очаровательную площадь, на которую выходят кованые балконы изящных апартаментов восемнадцатого века, вдоль которой расположены магазины фирменной еды и цветов.

Энцо последовал за Гаем внутрь, где торговцы предлагали свежие продукты прямо с окрестных ферм массива. Ошеломляющий ассортимент фруктов и овощей, мяса и сыров. Громкие голоса эхом отдавались от стропил на холоде, когда торговцы выкрикивали утренние приветствия и отпускали шуточки, на замерзших пальцах были перчатки без пальцев, ноги топали по твердому бетону, чтобы согреться. Дыхание туманилось и клубилось вокруг их голов, как дым, в то время как только что вымытый из шланга пол отражал верхний свет, как будто его только что покрасили и еще не высушили.

Гай прошелся между трибунами, пожимая руки и выкрикивая приветствия. Все знали его и называли месье Фрейсс. И хотя они использовали знакомое "ту", в том, как они обращались к нему, чувствовалось уважение. Он был одним из них, но каким-то образом поднялся над ними. И это, казалось, было достойно их уважения. Деревенский парень преуспел.

Он оглянулся на Энцо. “Я не буду покупать здесь овощи. Мне нравится покупать их прямо у фермера, но мой мясник бесподобен”. Он остановился в Бушери Клермонтуаз и пожал руку буше. Они несколько минут подшучивали, прежде чем перейти к серьезному вопросу о том, что было доступно, какого качества и сколько это будет стоить. Мясник был мужчиной с румяным лицом, почти без волос и потрескавшимися, кроваво-красными руками. Он продемонстрировал несколько кусков мяса, все еще на кости, разделанные туши овец и свиней, большие темные горы печени. Гай проверил качество мяса и утки, поулес и поулет. Что бы он ни заказал, этого должно было быть навалом, по крайней мере, столько, чтобы накормить несколько сотен ртов в течение нескольких дней, и они оживленно торговались из-за цены, по-видимому, почти до драки, прежде чем, наконец, пожать друг другу руки, улыбаясь и подмигивая, как будто все это было игрой. Что, вероятно, и было.

Гай повернулся к Энзо, когда они направлялись обратно к выходу. “Он все это упакует для меня, а я приду и заберу позже. Сейчас мы отправимся на склад в Brezet и выберем овощи. Затем отправимся на рыбный рынок ”.

“Могу я встретиться с тобой здесь? Есть кое-какие дела, которыми я хотел бы заняться, пока буду в Клермоне”.

Гай казался удивленным, немного разочарованным. “Конечно”. Они спустились по пандусу на площадь, где Гай оставил двигатель фургона включенным, чтобы в кабине было тепло. “Я могу вам чем-нибудь помочь?”

“Мне нужно найти телефонную мастерскую”, - сказал Энцо. “У меня проблема с моим мобильным телефоном”.

“С кем ты?”

“SFR.”

“О, ну тогда без проблем. Я думаю, что один есть прямо за углом, на улице де Гра”. Он неопределенно махнул рукой в сторону дальней стороны площади, затем кивнул в сторону аргентинской кока-колы рядом с сырной лавкой. “Почему бы мне не встретиться с тобой в кафе примерно через час или около того, и мы могли бы позавтракать?”

Магазин SFR находился у подножия крутой и узкой пешеходной улицы де Гра. С вершины улицы собор взирал вниз на раскинувшийся внизу город, наказывая верующих восхождением на холм, чтобы помолиться, исповедаться и выразить свое раскаяние. Не было прощения без боли.

Энцо пришлось некоторое время ждать, притопывая ногами на холоде, пока магазин не открылся. В конце концов раздвижные стеклянные двери в каменной арке пропустили его к стойке помощи, где молодой человек с длинными, ловкими пальцами и волосами, уложенными гелем в виде шипов, изучил старый мобильный телефон Марка Фрейсса, пренебрежительно пожав плечами.

“Почти музейный экспонат”, - сказал он. Таков был темп развития технологий. “Что именно вы хотите, чтобы я с этим сделал?”

“Мне было интересно, можно ли перенести данные с sim-карты на ту, которую я мог бы использовать в моем нынешнем телефоне”. И Энцо положил на столешницу свой собственный, гораздо более свежую модель мобильного телефона.

Молодой человек бросил быстрый взгляд на телефон Энзо, и Энзо был уверен, что уловил легкую усмешку в изгибе его губ. Мобильному Энзо было по меньшей мере два поколения. Ни сенсорного экрана, ни встроенной видео- или спутниковой навигации, ни набора приложений. Просто обычный телефон с камерой, которую Энцо даже не хотел. “Конечно. Вы постоянный клиент, верно?”

“Да”.

“Тогда без проблем. Правда, придется взять с вас плату за sim-карту”.

“Это прекрасно”.

“Хочешь сохранить свой старый?”

“Да, пожалуйста”.

“Хорошо”. Его длинные костлявые пальцы с поразительной скоростью и ловкостью открыли мобильный телефон Марка Фрейсса и вытащили sim-карту. Он забрал его, чтобы подключиться к какому-то устройству считывания данных и загрузить его содержимое на компьютер. Затем он вставил новую sim-карту и передал информацию обратно. Это заняло меньше двух минут. Он швырнул свежую sim-карту на стойку. “Вот так”.

С растущим чувством предвкушения Энцо вернулся по улице Сен-Бартелеми на площадь Сен-Пьер и, пройдя через другие стеклянные двери, спасся от холода в душное тепло Coq Argente. Там он скользнул в черное трубчатое кресло за столом с оранжевой столешницей напротив бара и, в ответ на поднятые брови бармена, заказал petit cafe. Он положил оба телефона на стол перед собой и аккуратно вынул новую sim-карту из держателя. Со значительно меньшей ловкостью, чем молодой человек в магазине телефонов, он открыл свой собственный телефон и вытащил sim-карту. Осторожно, чтобы не коснуться золотого рисунка чипа, он взял новую карту и вставил ее на место. Он закрыл телефон, повернул его, чтобы нажать красную кнопку.

Крошечный экран замерцал, выдал раздражающую мелодию, затем загрузился с приветствием: посеребренное изображение шестеренок и колесиков, трехполосный индикатор, показывающий, что батарея заряжена, и индикатор сигнала, показывающий почти полную мощность сигнала. Используя клавиши со стрелками вверх-вниз и влево-вправо на колесике управления под экраном, он провел свой путь по меню, наконец найдя и вызвав регистр вызовов. На нем были указаны телефонные номера последних сделанных и принятых звонков. Были звонки как Элизабет, так и Гаю и от них, а также один от Жоржа Крозеса. Были и другие имена и номера, которые ничего не значили для Энцо. Могло потребоваться некоторое время, чтобы отследить, кто есть кто, и кому принадлежали номера без привязанных к ним имен.

Последний зарегистрированный звонок был в 14.15 в день его смерти. Это был звонок на номер, которого нет в его адресной книге, потому что там не было добавлено имя. Но, должно быть, это было сделано незадолго до того, как он отправился в бега, из которых он никогда не вернется. Энцо почувствовал необъяснимое разочарование, как будто он думал, что телефон может каким-то образом воспроизвести разговоры и поделиться своими секретами. И тогда ему пришло в голову, что, возможно, в его автоответчике все еще могут быть сообщения.

Он набрал 123 и слушал гудки, пока механический голос не сообщил ему, что новых сообщений не поступало. Он выбрал опцию прослушивания архивированных сообщений, но был разочарован, когда ему сказали, что их нет. Возможно, они хранились в течение ограниченного периода времени. Фактический срок действия аккаунта Марка Фрейсса, должно быть, истек в первый год после его смерти.

Он вернулся в меню и выбрал "Сообщения". Любые текстовые сообщения, отправленные или полученные, не будут храниться сервером, а будут сохранены в памяти sim-карты.

В окне "Отправлено" было более шестидесяти сообщений. Энзо пролистал их. Многие из них были зашифрованными СМС-сообщениями, отправленными на номер, который он узнал по каракулям на промокашке в кабинете убитого. Жан Рансу. Букмекер к звездам, как его описал Фред.

Самое последнее было отправлено на тот же номер, по которому он звонил в день своего убийства, но двадцатью четырьмя часами ранее. В нем говорилось просто: "Пожалуйста, прости меня". Как последние слова умирающего.

Энзо открыл ящик "Входящие". В нем было пятнадцать сообщений. Окончательное сообщение было получено непосредственно утром в день его убийства, и оно пришло с того же номера, с которого он отправил сообщение накануне и позвонил после обеда. В нем говорилось: "Встретимся в "Олд бурон" в три". Энзо почувствовал, как все волосы у него на затылке встают дыбом. Существовала очень большая вероятность, что об этой встрече просил его убийца.

Он потягивал остывший кофе, просматривая историю звонков мертвеца, и задавался вопросом, что все это значило. За день до своей смерти Марк написал кому-то сообщение с просьбой о прощении. Тот же человек ответил на следующее утро, попросив о встрече в разрушенном буроне днем. Вскоре после обеда он сделал свой последний телефонный звонок по тому же номеру. Был ли это звонок для подтверждения запрошенной встречи? Если да, то тот, кто просил об этом, скорее всего, был последним человеком, который видел его живым? Что также делает этого человека его убийцей. Энзо знал, что если удастся выяснить, чей это был номер, то велика вероятность, что это приведет его к убийце.

“Как все прошло? Они починили твой телефон?”

Энзо испуганно поднял глаза и увидел, что Гай приближается к нему через кафе. Он сунул телефон в карман, только в последний момент осознав, что старый сотовый Марка все еще лежит на столе. Он быстро выхватил его, неуверенный, мог ли Гай заметить, что это Марка, или нет, и заметил ли он вообще это. Он выдавил улыбку. “Да, они дали мне новую симку. Кажется, мы разобрались с проблемой ”.

Гай опустился на стул напротив и махнул рукой бармену. “Принеси нам корзинку с круассанами, Жак. А мне "гранд крем".” Он бросил вопросительный взгляд на Энцо.

“Для меня то же самое”, - сказал Энцо. “Получил все, что хотел?”

Гай ухмыльнулся. “Несколько килограммов руже, быстрозамороженного на набережной, когда его выгрузили с судна в Сете, и хороший выбор свежих осенних овощей. Просто нужно забрать мясо и сыр после завтрака, и этого нам должно хватить до закрытия на следующей неделе ”.

Но Энцо не слушал. Он был за миллион миль отсюда, прокручивая в голове текстовые сообщения и телефонные звонки.

Глава двадцать восьмая

Энцо стоял у окна, глядя сквозь холодный, влажный воздух на туман, который прядями стелился по склону холма, частично скрывая дома, которые поднимались террасами к вулканическим утесам, доминирующим над городом. Он мог слышать голос Доминик, когда она говорила по телефону, но на самом деле он не слушал. Он разбирался в сложной паутине отношений, которую Марк Фрейсс сплел вокруг своей жизни, пытаясь определить, какие из них, если вообще какие-либо из них, привели к его убийству.

Доминик повесила трубку, и он услышал ее вздох разочарования. “Никогда ничего не бывает просто, не так ли?”

Он отвернулся от окна. “Что они сказали?”

“Номер, по которому он звонил, с которого отправлял и получал сообщения, не используется. Так было годами. И телефонной компании, которая первоначально обслуживала его, больше не существует. Он был захвачен France Telecom и в конечном итоге включен в Orange. Потребуется некоторое время, чтобы выяснить, кто был первоначальным владельцем этого номера ”.

Энцо задумчиво кивнул. “Под ‘некоторое время’, сколько времени ты имеешь в виду?”

“Два, три дня… кто знает?”

“В таком случае, я думаю, что поеду в Париж на пару дней”.

“Почему?” Разочарование в ее голосе было явным.

“Мне нужно заняться кое-какими личными делами”.

“Шарлотта?”

Он пожал плечами. Он все еще не определился по этому вопросу. “Возможно. Я увижу Раффина и свою дочь. Мою другую дочь, Кирсти”.

“И это единственная причина, по которой ты едешь в Париж?”

“Нет. Есть несколько человек, с которыми я хотел бы поговорить о Фрейссе”.

“Нравится?”

“Как кто-то в "Мишлен". Я хотел бы знать, правдивы ли слухи о том, что Фрейсс вот-вот лишится своей третьей звезды ”. Он снова отвернулся к окну. “И Жан-Луи Грауле”.

“Кулинарный критик?”

Он кивнул. “Марк и пара других трехзвездочных шеф-поваров разыграли с ним довольно унизительный трюк. Если мы ищем мотив, то у Грауле их предостаточно, даже если Элизабет и говорила, что в то время он был в Париже. Он обернулся и обнаружил, что она пристально смотрит на него. “Это было что-то, что вы проверили во время вашего расследования?”

Она покачала головой. “Я даже не знала, что между Марком и Грауле были плохие чувства”.

Он снова кивнул. “Тогда есть еще вся эта проблема с азартными играми и его отношениями с Жаном Рансу. Он человек, с которым мне определенно нужно поговорить”.

Доминик нахмурилась. “Будь осторожен, Энцо. Я навела кое-какие справки о Рэнсу после того, как ты рассказал мне о нем. Очень опасный человек со всех точек зрения. Хорошие связи по обе стороны юридического барьера. Его подозревали в соучастии в нескольких убийствах, но ему всегда удавалось сорваться с крючка ”.

“Тогда тем больше причин поговорить с ним”.

Когда он снова повернулся к окну, он увидел, что свет меркнет. Каким-то образом день просто исчез. Sim-карта была прорывом, но несуществующий номер мобильного телефона снова остановил его. Один шаг вперед, два разочаровывающих шага назад. Пришло время расставить точки над i и поставить крест на всех остальных нитях расследования. Или он просто искал предлог, чтобы поехать в Париж? Страстная просьба Доминик к Энцо поссориться с Шарлоттой по поводу их сына заставила всплыть на поверхность глубокое чувство обиды, которое он пытался скрыть.

Он внезапно осознал, что Доминик стоит очень близко к нему у окна. Он мог чувствовать жар ее тела, слышать ее дыхание. За дверью ее кабинета он слышал стук клавиш, голоса других жандармов, телефонные звонки.

“Приходи и поешь со мной снова сегодня вечером”. Ее голос был чуть громче шепота.

Он повернулся и обнаружил, что ее лицо обращено к нему, и что-то в ее темных глазах заставило его желудок перевернуться. Он взял ее лицо в свои ладони и нежно поцеловал в губы, когда ее руки скользнули под его куртку, обхватили его спину, прижимаясь к его груди.

“Я не хочу, чтобы ты уезжал в Париж. Я только что нашел тебя. Я не хочу тебя терять”.

Он обхватил ее руками и прижал к себе. И он знал, что какой бы поворот судьбы ни заставил их пути пересечься, это почти наверняка вернет их к дивергенции, скорее раньше, чем позже. Он сказал: “Это опять не лазанья, не так ли?” И она рассмеялась.

“Мы с Ташей съели остатки вчера. Я подумал еще ... о пицце навынос?”

Он ухмыльнулся. “Еще одно прекрасное итальянское блюдо. Как я мог устоять?”

Глава двадцать девятая

Искушением было остаться на ночь. Но Энцо был обеспокоен тем, что не видел Софи пару дней. С той ночи, когда ее начинающий бойфренд напал на него в замке. И он хотел быть рядом, если бы она нуждалась в нем. Поэтому ему с некоторым трудом удалось вырваться из объятий Доминик и снова одеться для поездки обратно в отель.

Была почти полночь, и дорога была пустынна. Облака низко нависли над холмами, воздух стал непрозрачным из-за сырости, очерчивая его фары затуманенными белыми лучами, которые освещали гектары густого соснового леса, пока он ехал по извилистой дороге вверх по холму.

Наконец он добрался до поворота и повернул налево, ускоряясь на частной дороге, которая прорезала деревья в направлении отеля auberge. Темнота казалась здесь особенно непроницаемой, и двухсильный двигатель его старого deux chevaux натужно взревел, когда он перешел на третью скорость и вдавил акселератор в пол. Он миновал разбитую парковку у подножия трассы, которая вела к бурону, следуя изгибу дороги мимо того места, где он видел мужчин, устанавливающих снежные палки в день его приезда. Столбы в красно-белую полоску теперь отражали свет его фар. Когда дорога пошла под уклон, сначала справа, затем слева, он понял, почему они будут жизненно важны для удержания автомобиля на дороге в сильный снегопад.

Когда из вентиляционного отверстия под приборной панелью подул теплый воздух, Энцо почувствовал, как на него накатывает волна усталости, и он вспомнил вкус, аромат и прикосновения женщины, с которой всего полчаса назад лежал в постели.

Он завернул за поворот, и внезапно из ночи на него вырисовалась темная фигура. Он ударил по тормозам и затормозил в нескольких сантиметрах, прежде чем врезаться в дерево, которое лежало прямо поперек дороги, преграждая ему путь. Проклиная свою удачу, он вышел из машины, чтобы взглянуть, его тело прорезало луч фар и отбросило длинную тень впереди в ночь.

Старая сосна была наполовину сгнившей и, должно быть, некоторое время находилась на грани падения. Сосновые иголки вонзились ему в штаны, когда он карабкался по стволу, чтобы посмотреть, можно ли его как-нибудь откатить в сторону. Но он был совершенно неподвижен. Потребовался бы механический экскаватор, чтобы сдвинуть его.

Только тогда он осознал, что свет вокруг него меркнет, и, подняв глаза, увидел удаляющиеся фары своей машины, когда она начала задним ходом съезжать с холма.

“Эй!” - крикнул он. Как будто оно могло каким-то образом услышать его и остановиться. Он перелез обратно через ствол, чувствуя, как ветки рвут его одежду, и побежал за ним. На мгновение ему показалось, что он улавливает это, но из-за крутизны спуска скорость быстро набирала обороты, и он понял, что это безнадежно. Он все еще бежал, размахивая руками, поскольку тоже начал терять контроль, удерживаясь от падения в последний момент только благодаря тому, что его ноги касались высоты склона. Он заставил себя резко остановиться как раз в тот момент, когда его машина бесшумно исчезла из виду, опрокинувшись задом вниз по склону на повороте дороги, ее фары внезапно поднялись вверх, словно прожекторы, обшаривающие небо.

Энцо добежал до поворота и остановился на краю крутого обрыва, глядя вниз на свою машину, наполовину утопающую в папоротнике у подножия склона. Он был укрыт сетью молодых ветвей и подлеска в невозможном положении, его фары все еще были направлены прямо вверх, двигатель работал.

Энцо почти испытал искушение спуститься за ним, но это была коварная осыпающаяся осыпь, и в темноте он рисковал упасть и сломать шею. И с какой целью? Он никак не мог вывести машину оттуда. Все, что он мог сделать, это заглушить двигатель и фары и погрузиться в полную темноту.

Итак, он стоял, тяжело дыша, с колотящимся сердцем, удивляясь, как, во имя всего Святого, это могло случиться. Он закрепил ручной тормоз, прежде чем выйти из машины. Либо отказали тормоза, либо оборвался трос.

Он повернулся и снова посмотрел на холм сквозь темноту, настолько плотную, что он мог почти дотронуться до нее. Туман и облачность эффективно затемняли любой свет с неба. Он мог видеть только свои руки перед собой из-за отраженного света от фар своей машины в овраге позади него. Но когда он начал подниматься на холм, это быстро исчезло, и он почувствовал, как ночь окутывает его своей слепотой. Очень скоро он вообще ничего не мог видеть впереди и чуть не упал, споткнувшись, когда наткнулся на упавшее дерево. Иголки и ветки царапали и рвали его, и он неуклюже перебрался на другую сторону.

У него не было другого выбора, кроме как попытаться следовать по дороге вверх сквозь деревья, пока он не смог увидеть огни auberge. Но как он ни напрягался сквозь завесу тьмы, которая лежала вокруг, он не мог различить никаких признаков их присутствия. Даже отдаленного зарева в небе. Впервые в своей жизни он испытал, каково это, должно быть, быть слепым. Только ноги под ним говорили ему, что он все еще на асфальтированной дороге, а вытянутые руки предотвращали столкновение с каким-то невидимым препятствием. Он редко чувствовал себя таким беспомощным.

Продвижение было мучительно медленным, когда он делал по одному осторожному шагу за раз, слишком хорошо осознавая, как земля уходит влево от него. Через несколько минут звук водопада, который он видел много раз, когда ехал по дороге, начал более мощно воздействовать на его сознание. То, что началось как фоновая атмосфера, выросло до чего-то близкого к реву. Ожидание его опыта, что каким-то образом его глаза постепенно привыкнут к темноте, осталось невыполненным. Он по-прежнему ничего не видел.

Затем шум где-то среди деревьев справа от него заставил его остановиться как вкопанный, напрягая слух сквозь грохот водопада. Это было снова. Звук, похожий на шелест ветвей, хруст ломких сосновых иголок под ногами. Возможно, животное. Гай сказал, что в лесу водятся олени и дикие кабаны. И браконьеры. Во рту у него пересохло, и он чувствовал, как сердце колотится в горле, почти не давая дышать.

Позвал он. “Алло? Алло, здесь есть кто-нибудь?”

Выстрел из дробовика почти оглушил его. Он увидел мгновенную вспышку обжигающего света среди деревьев и почувствовал силу пуль, когда они прошли в сантиметрах от его головы.

“Господи!” - невольно закричал он. Он бросился бежать, никоим образом не желая представлять собой сидящую мишень для второго ствола. Паника безрассудно толкнула его в темноту. Он преодолел всего несколько метров, прежде чем осознал, что больше не находится на дороге. Он мог слышать звук того, как кто-то ломится через лес над ним в погоне, и задавался вопросом, как, черт возьми, стрелок мог видеть его в темноте, когда Энзо не мог его видеть.

Почти в тот момент, когда эта мысль пронеслась у него в голове, его левая нога зацепилась за низкий деревянный забор, который тянулся вдоль обочины дороги, опрокинув его набок. Вторая очередь из дробовика прошла над его головой, не причинив вреда. Но теперь он падал в кромешную тьму. Кувыркался кубарем, время от времени соприкасаясь с землей и камнями на склоне холма, прежде чем внезапно улететь в космос. Полная пространственная дезориентация ощущалась почти как парение. Только звук водопада, становящийся все оглушительнее, дал ему какое-то ощущение собственного движения, прежде чем он почувствовал брызги на своем лице и ударился о бассейн у его подножия с силой, от которой у него перехватило дыхание.

Теперь он был не только слеп, но и глух. Полностью погружен под воду, потрясен экстремальным холодом и отчаянно пытался задержать дыхание, пытаясь вырваться на поверхность. Но как только он это сделал, сила воды, падающей на него сверху, снова заставила его уйти под воду, и он почувствовал, как ледяная жидкость, парализующая мышцы, высасывает из него силу и энергичность. В момент ужасающей ясности он понял, что если потеряет сознание, то никогда его не восстановит. Но оно неумолимо ускользало, как песок сквозь пальцы, последние мгновения жизни перед смертью.

Большинство людей, которые возвращаются после околосмертных переживаний, говорят об ослепляющем свете, как о том, что в конце длинного туннеля тьмы. Энцо увидел этот свет сейчас. Но отступать от него было некуда. Это затягивало его в себя, заполняя его голову и разум, безжалостно, болезненно, пока не завладело им полностью.

Если это и была смерть, то она не принесла облегчения от физических ощущений. Боль от холода, травмы, полученные при падении, ощущались остро. Он неудержимо дрожал. Он слышал, как стучат его зубы, и другой, совершенно непроизвольный звук, исходящий из его горла. Как будто он пытался заговорить.

Он услышал голос. “Чувак, еще тридцать секунд там, и тебе конец”.

Свет в его глазах изменился, и он увидел бурлящую белую воду водопада, попавшую в луч фонарика. Теперь он увидел лицо своего спасителя, нависшее над ним. Жесткое, невыразительное лицо с темными бровями, собранными в нечто, похожее на хмурый взгляд, под низко надвинутой остроконечной шапочкой. Это был Лукки, садовник. Энзо заметил, как дуло дробовика поднялось над его левым плечом, где оно было пристегнуто к спине.

“Ты можешь сесть?” Ему приходилось кричать, перекрывая рев воды. Сильные руки помогли Энцо принять сидячее положение. “Посмотри, можешь ли ты двигать руками и ногами. Не хочу больше тебя перевозить, если что-то сломано ”.

Энцо попробовал свои пальцы, сжимая кулаки каждой рукой, затем сгибая и разгибая каждую руку. Это было больно, но, казалось, ничего не сломано. Наконец, он подтянул колени к груди, обхватив руками голени в поисках самоуспокоения, в бесплодных поисках тепла от собственного тела.

“Тогда, полагаю, ты все еще цел. Давай, давай поставим тебя на ноги”.

Сильные руки помогли ему преодолеть болевой барьер и неуверенно поднять его на ноги. Почти сразу же его ноги подкосились под ним, и он схватился за Лакки, чтобы не упасть, его правая рука нащупала ствол дробовика, затем быстро скользнула вниз, почувствовав прикосновение холодного металла к коже. В последнее время из этого пистолета не стреляли. Так что, кто бы ни стрелял в Энцо, это был не Лакки.

Наконец, Энзо обрел голос. “С..кто-то с..стрелял в меня”.

“Я знаю, я это слышал”.

“Чт..какого черта ты здесь делал в такое время ночи?”

“Искал браконьеров. И это хорошая работа для тебя, я был. Я был там, на холме, когда увидел, как твоя машина задним ходом скатывается в овраг. Вы, должно быть, оставили ручной тормоз выключенным ”.

“Я этого не делал!” Отрицание Энзо показалось излишне напряженным даже ему самому.

Лакки не был убежден. “Тебе повезло, что тебе не снесло голову. Проклятые браконьеры! Они стреляют во все, что движется”.

Единственным освещением на кухне служило несколько стратегически расположенных ночников, и поэтому некоторые ее части оставались в тени. Но было тепло, и свет из зала падал длинными желтыми полосами через стекло на мраморный стол в его центре. Энцо сидел, завернувшись в одеяла, потягивая обжигающе горячий шоколад, его волосы влажными прядями падали на плечи. Через несколько минут он возвращался в свою комнату и стоял под горячим душем, пока не исчезали все остатки глубокого холода, который проник в каждую клеточку его тела. Но жизнь и тепло уже большей частью вернулись к нему, принеся с собой еще больше боли и ощущения жжения на коже лица и рук.

Он оглянулся, когда двери открылись и Гай вернулся с обещанной бутылкой mirabelle и двумя стопками. Он сел напротив шотландца и поставил их на стол между ними, глядя на него обеспокоенными голубыми глазами. “Сейчас чувствуешь себя лучше?”

Энцо кивнул. “Немного”.

Гай налил им по большой порции. “Это поможет”. Он подтолкнул стакан к Энцо, который поднес его к губам и одним глотком вылил обратно. У него почти перехватило дыхание, когда он почувствовал, как жар от этого обжигает его до самого живота. Его лицо вспыхнуло. Гай ухмыльнулся. “Понимаешь, что я имею в виду?” Он снова наполнил бокал Энцо, затем сделал гораздо меньший глоток из своего.

Энзо посмотрел на него. “Как, черт возьми, они могли видеть меня в такой темноте, парень, когда я не мог видеть их?”

Но Гай только пожал плечами. “В такую ночь, как сегодня, они, вероятно, надели бы очки ночного видения. У Лукки у самого есть такие ”. Он сделал еще глоток "мирабель". “Должно быть, они немного позабавились с тобой. Тебе повезло спастись, Энцо. Тебя не подстрелили и ты не утонул. Это мог быть несчастный случай со смертельным исходом”.

Энзо опрокинул свой второй стакан и со стуком поставил его на стол. “Это не было случайностью, Гай. Кто-то намеренно пытался убить меня сегодня вечером”.

Глава тридцатая

Морось оседала на них, как тонкий туман. Пронизывающая сырость. Дорога, лес, спуск к озеру у подножия водопада - все казалось странно неестественным в сернистом свете следующего утра.

Дерево было сдвинуто с дороги. Осталось лишь немного обломков, свидетельствующих о том, что оно когда-либо было там. Рев мощного дизельного двигателя наполнил неподвижный воздух, когда трактор на повороте с трудом поднял автомобиль Энцо лебедкой по осыпи. Аварийный грузовик с мигалкой оранжевого цвета был готов отвезти его в гараж в Тьере. Несколько других транспортных средств были припаркованы у обочины, включая синий фургон Доминик.

Ее непромокаемая куртка промокла в тусклом утреннем свете, ее темные глаза встревоженно изучали его лицо, когда они спускались к трактору, повторяя шаги Энцо прошлой ночью. Он двигался скованно, хотя теперь более свободно, чем когда впервые проснулся. “Ты не все еще думаешь о поездке в Париж после этого?” - спросила она.

“Конечно. Что еще мне остается делать? Сидеть здесь и ждать, пока кто-нибудь снова попытается меня убить?”

“Ты не знаешь, что кто-то пытался убить тебя, Энцо”.

Но он просто засунул руки в карманы и оставил свои мысли при себе. “Ну, в любом случае, я не тратил впустую свое утро, пока они расчищали дорогу. Я сделал несколько телефонных звонков. Договорился о нескольких рандеву.”

“Жан Рансу?”

“Среди прочих. Завтра я обедаю с Рансу на ипподроме в Венсенне”.

Глаза Доминик широко раскрылись. “Он согласился встретиться с тобой, просто так?”

“Поначалу я не думал, что он будет очень сговорчив. Но упоминание имени Марка Фрейсса все изменило”.

Она нахмурилась. “Будь осторожен, Энцо”.

Он торжественно кивнул. “Я так и сделаю”.

К тому времени, как они достигли поворота дороги, машина Энцо вернулась на асфальт, а рев трактора стих. Энцо обошел свой 2CV, осматривая его критическим взглядом. На самом деле, повреждения оказались не такими серьезными, как он опасался. Лакокрасочное покрытие было поцарапано, а задние колесные арки и крышка багажника местами были помяты. Механик в синем комбинезоне подключал его, чтобы погрузить лебедкой на свой грузовик.

“Что ты думаешь?” Энцо кивнул в сторону своей побитой машины.

Механик равнодушно пожал плечами. “Я не думаю, что есть серьезные механические повреждения. Двигатель заглох, вероятно, в течение нескольких минут, а фары разрядили аккумулятор”.

Доминик заглянула внутрь машины. “А как насчет ручного тормоза?”

“Когда я впервые спустился, чтобы взглянуть на него, ручной тормоз был в выключенном положении. Идиот, который был за рулем, должно быть, вышел, не включив его”.

Энзо ощетинился. “Я идиот, который был за рулем, и могу вас заверить, я поставил на ручной тормоз, прежде чем выйти из машины”.

“Как скажешь, приятель”. Он забрался в свою кабину, чтобы запустить лебедку.

Доминик задумчиво посмотрела на Энцо. “Ты не мог этого сделать”.

Энцо сдержал желание повысить голос. “Посмотри на уклон дороги вон там, где было дерево”, - сказал он. “Если бы я вышел из машины, не нажимая на ручной тормоз, она бы немедленно начала откатываться назад. Как бы то ни было, я выскочил из машины и перебрался на другую сторону дерева до того, как оно начало двигаться ”.

“Так как же получилось, что ручной тормоз был в выключенном положении?”

Его негодование начало брать верх над ним. “Ну, очевидно, кто-то прятался в лесу, ожидая моего прибытия, ожидая, чтобы устроить мне засаду. Я оставил дверь водителя открытой. Должно быть, он проскользнул внутрь и отпустил ручной тормоз, пока я перелезал через дерево. А потом он попытался застрелить меня ”.

“Но почему, Энцо? Кто мог хотеть тебя убить?”

“Кто бы ни убил Марка Фрейсса. Это только говорит мне о том, что мы, должно быть, чертовски близки к тому, чтобы выяснить, кто это ”.

Глава тридцать первая

Париж, Франция, октябрь 2010

Энцо не знал, чего ожидать от Жана Рансу, но образ, который предстал перед ним, когда они встретились за голубыми воротами ипподрома, в глубине Венсенского леса на восточной окраине Парижа, был похож на персонажа, только что вышедшего из французского фильма нуар пятидесятых годов.

Он был крупным мужчиной, почти таким же широким, как и в высоту. На нем была черная фетровая шляпа, слегка сдвинутая вперед под углом, и длинное черное пальто с кремовым шелковым шарфом, свободно свисающим с шеи. Его черные ботинки были начищены до безукоризненного блеска, такого ослепительного, что при желании он мог бы наклонить голову вперед, чтобы поправить угол наклона шляпы в отражении. Черный был модным цветом в Париже, резко контрастируя с серой бледностью его лица. Лицо, от которого в любой толпе повернулись бы головы.

Испещренное юношескими прыщами или, возможно, детской ветрянкой, это было широкое мясистое лицо, обрамленное огромными ушами, похожими на цветную капусту, со сломанным носом в центре, почти сплющенным с одной стороны. На толстых бледных губах виднелись шрамы от частого расщепления, и в целом они производили впечатление торта, оставленного под дождем.

Только его глаза выдавали человека, скрывающегося за лицом. Самые светлые из серых глаз, которые устремили на Энцо свой неотразимый взгляд, одновременно настороженный и насмешливый, но явно умный. Слабая улыбка тронула его губы, когда они пожали друг другу руки. “Начинал жизнь боксером”, - сказал он. “Но я вижу, что ты уже разобрался с этим”. Его голос исходил из горла и звучал так, словно кто-то пытался измельчить камень с помощью терки для сыра. “Хотя у меня это плохо получалось. Как вы можете видеть. Обнаружил, что лошади - это больше моя игра. То есть ставлю на них, а не катаюсь на них ”. Он засмеялся. “Мог бы сохранить свою привлекательность, если бы узнал об этом раньше”.

Это был явно хорошо отрепетированный вступительный гамбит, и он, вероятно, произвел впечатление на актеров и политиков. Энцо был более осторожен, позволив себе лишь самую поверхностную улыбку. Что не осталось незамеченным. Веселье исчезло из глаз Рэнсу.

“Я собираюсь сказать вам это только один раз, месье Маклеод. Повторите все, что я скажу вам сегодня, любому в полиции или судебной системе, и я передам свои соболезнования вашей семье”.

“Тогда почему ты согласилась встретиться со мной?”

“Потому что я хочу увидеть, как ублюдка, убившего Марка Фрейсса, поймают и подвесят за его яйца, пока он не упадет”. Улыбка вернулась на его лицо, и он хлопнул Энцо по спине, направляя его через турникет к главному входу. “Пойдем, поедим. Я не хочу пропустить ни одной гонки”.

Эскалаторы зигзагами поднимали их с этажа на этаж по обширному гулкому коридору главного стенда, гигантского сооружения из стали и стекла. Они поднялись по последним нескольким ступенькам к открытой двери ресторана Le Prestige на верхнем этаже здания. Лакей в смокинге чуть ли не поклонился в знак уважения человеку в черном, провожая его и Энцо к отдельному столику в кабинке, из панорамных окон которой открывался вид на ипподром внизу.

Овальный контур состоял из того, что выглядело как черный гравий или зола. Тракторы таскали по нему гигантские грабли, чтобы осушить поверхность, превратившуюся под дождем в ил. Территория, прилегающая к трассе, была покрыта травой и усеяна припаркованными автомобилями и стойлами для лошадей. Огромный экран передавал мерцающие изображения гонки в прямом эфире, проходящей в Довиле.

Официант в белой куртке принес им меню.

Энцо сказал: “Почему вы так заинтересованы в поиске убийцы Марка”.

“Потому что он мне нравился, месье. Он был одним из самых известных людей во Франции, но у него не было ни высокомерия, ни грации. Он происходил из бедной крестьянской семьи в ла Франс профонде, точно так же, как я вырос в парижских банях, сын подметальщика дорог и венгерской иммигрантки. Он относился ко мне с тем же уважением, с каким относился ко всем мужчинам, он заставлял меня смеяться, и он приготовил самую замечательную еду, которую я когда-либо пробовала ”.

“Я думаю, он также был должен тебе много денег”. Энзо внимательно наблюдал за реакцией. Но ее не было.

Рансу просто сказал: “Он сделал”.

Внизу, на трассе, несколько жокеев гуляли со своими лошадьми и салки, разогреваясь перед предстоящими соревнованиями. Это должен был быть день скачек в упряжке под дождем.

“Он был потерянной душой, месье. Снедаемый желанием играть, уничтоженный своим безрассудством и неизменной способностью проигрывать”.

“Я бы подумал, что именно с такими людьми ты зарабатываешь себе на жизнь”.

Серые глаза превратились в стальные. “Будьте осторожны, месье”. Он сделал долгий, медленный вдох, словно сдерживая какой-то неистовый внутренний порыв. “Марк Фрейсс задолжал мне больше миллиона. Но я бы никогда не сообщил об этом ”.

“Миллион?” Энцо понял, что долг, вероятно, исчислялся несколькими сотнями тысяч, но цифра в миллион с лишним захватывала дух. Мужчины убивали за гораздо меньшее. “Почему бы тебе не сообщить об этом?”

“Потому что я считал его своим другом. Мы часто встречались, когда он приезжал в Париж. И деньги, которые он мне задолжал ...? Ну, это было ненастоящим, не так ли? Я имею в виду, я не одалживал их ему. Это были условные деньги. Выигрыш по ставке. На самом деле у меня не было денег без гроша в кармане ”. Он рассмеялся. “Кроме того, ресторан был у меня в качестве охраны. Я ни за что не собирался проигрывать”.

Энцо нахмурился. “Chez Fraysse? У вас был auberge в качестве гарантии от его потерь?”

“Да. В некотором смысле я владел лучшим рестораном во Франции, пусть и только по доверенности”.

Энцо был ошеломлен этим открытием.

На дальней стороне трассы шел первый заезд, всадники маневрировали своими лошадьми, чтобы занять выгодную позицию для своих салки, выходящих из первого поворота. Рансу на мгновение отвлекся, поднеся к глазам бинокль, чтобы своими глазами увидеть, как продвигается дело ордена. Энцо смотрел телевизионную трансляцию на большом экране. Копыта лошадей выбрасывали черную жижу с трассы в лица всадников в их маленьких багги позади них. Глаза жокеев были защищены защитными очками, но ничто не могло защитить их от лошадиных хвостов, которые мокрыми хлопали их по мордам, наряду с всем остальным, что могло непроизвольно вылететь из-за спины животных. В их профессии не было ничего особо гламурного.

“Вы сами любите порхать, месье Маклауд?”

Энцо обернулся и увидел, что Рансу улыбается отвращению на его лице. “Нет, месье Рансу. Я не любитель заключать пари”.

“О? Это не то, что я слышал”.

Энцо наклонил голову и бросил вопросительный взгляд на бывшего боксера. “Что ты слышал?”

“Я слышал, что вы поспорили, что сможете раскрыть семь самых известных нераскрытых дел во Франции, применив новую науку к старым уликам”.

“Ну, давайте просто скажем, что я ставлю только на верную вещь”.

Рэнсу ухмыльнулся. “Я тоже”. Он сделал паузу. “Я бы дал тебе хорошие шансы на это”.

На этот раз Энцо был вынужден улыбнуться. “Держу пари, ты бы так и сделал”.

“Ха!” Рансу ткнул пальцем в сторону Энцо. “Вот, видишь? Ты больше любишь делать ставки, чем сам думал”.

Неохотная улыбка Энцо превратилась в усмешку. Рансу был опасным человеком, он знал. Определенно, не из тех, кому можно перечить. Но, тем не менее, в нем было что-то непреодолимо привлекательное. “Значит ... когда Марк умер, вы просто списали долг?”

Рэнсу сморщил лицо в веселом изумлении. “Боже милостивый, нет. Я позвонил, и это было оплачено полностью”.

Энзо уставился на него в изумлении. “Но... кто? Кто тебе заплатил?”

“Его брат, Гай, конечно. У меня не было никаких угрызений совести по поводу того, что я взял с него деньги ”. Первая гонка подошла к концу, жокеи погнали вспотевших лошадей через финишную черту под ними. Рэнсу выглядел довольным результатом и взял свое меню. “Давайте сделаем заказ, хорошо? Я умираю с голоду. И я только что заработал обед”.

Глава тридцать вторая

В эти дни Энцо всегда испытывал чувство страха, когда открывал тяжелую зеленую дверь, которая вела во внутренний двор позади квартиры Раффина. И, как всегда, когда дверь за ним закрылась, звуки шумного шестого округа города стали тише и отдаленнее. Его собственные шаги эхом отдавались от квартир, которые нависали со всех сторон, булыжники стали скользкими из-за мокрых листьев, опавших со старого каштана, который давал такую восхитительную летнюю тень.

Его все еще преследовали воспоминания о стрельбе, которая едва не унесла жизнь Раффина. Он вспомнил журналиста, лежащего истекающим кровью в коридоре перед его квартирой, его кровь на руках Энцо, причем во многих отношениях.

Сейчас, как и тогда, и почти каждый раз, когда он приходил, кто-то где-то упражнялся на пианино. Отдаленное, неуклюжее исполнение Рахманинова. Дневной свет быстро угасал, сменяясь холодным желтым электрическим светом, падающим квадратами и прямоугольниками из окон квартир. Он толкнул дверь на лестничную клетку и начал утомительный подъем на первый этаж. Его возмущал тот факт, что если он хотел увидеть свою дочь сейчас, это означало также встречу с Раффином.

Они с Раффином так и не поладили с момента первой встречи. Только их сотрудничество в раскрытии семи нераскрытых дел, которые Раффин так тщательно задокументировал в своей книге "Тайники убийц", поддерживало отношения между ними цивилизованными. Но теперь, когда Кирсти жила с ним, даже это было под угрозой разрушения.

Приветствие Раффина, когда он открыл ему дверь, было холодным, но вежливым. Двое мужчин пожали друг другу руки, и Энцо шагнул внутрь, спасаясь от холода. Он вспомнил, как впервые вошел в эту квартиру и свою совершенно неожиданную встречу с Шарлоттой, случайную встречу, которая изменила его жизнь.

Кирсти встал из-за стола и последовал за Раффином в гостиную, хотя название "гостиная" было несколько неправильным. В ней было всего два неудобных кожаных кресла, установленных так низко, что Энцо с большим трудом усаживался в них и вылезал из них. Ни Керсти, ни Раффин, казалось, никогда не беспокоились об этом. Они, казалось, проводили свою жизнь, сидя на еще более неудобных стульях за столом, ели, читали, писали, пили. Высокие окна на одном конце его выходили во внутренний двор внизу.

“Папа”. Кирсти обвила руками его шею и крепко обняла. Затем он мгновение держал ее на расстоянии вытянутой руки, глядя на нее.

“Папа? Что случилось с ‘папой’?”

Она ухмыльнулась. “Полагаю, я, должно быть, превращаюсь в vrai francaise”.

“Ты хорошо выглядишь”, - сказал он ей. И она так и сделала. Исчезли бледность и размытые тени у нее под глазами, которые он заметил при их последней встрече. Ее лицо почему-то казалось полнее, слегка порозовело, а глаза сияли.

Раффин наблюдал за ними в задумчивом молчании, и Энцо на мгновение задумался, не ревнует ли он к их отношениям. После многих лет отчуждения Энцо и Кирсти вновь открыли для себя близость отца и дочери. Что-то, как ни странно, не пострадавшее от откровения о том, что она на самом деле была отцом его лучшего друга. Он всегда был ее отцом, а она его маленькой девочкой. И ничто не могло этого изменить.

Она откинула с лица длинные темные волосы и откинула свою гибкую фигуру на спинку обеденного стула. “Садись. Роджер откроет бутылку чего-нибудь вкусненького”. Она бросила взгляд на Роджера, и журналист ответил легким кивком согласия и отправился на поиски чего-нибудь вкусненького. “Итак, как у тебя дела?”

“Кроме того, что меня избил один из ревнивых поклонников Софи, и кто-то пытался разнести мне голову на Массиве, все отлично”. Он ухмыльнулся, и Кирсти не была уверена, серьезно он говорит или нет. Он услышал смех Раффина в соседней комнате.

“Значит, все еще на войне?” Его повышенный голос доносился через открытую дверь.

“Боюсь, что так”.

“Как продвигается? Я имею в виду расследование Фрейсса”.

“Это медленно, Роджер. Вряд ли есть что продолжать. Но я нашел его пропавший мобильный и номер того, кто договорился встретиться с ним в "олд бурон" в день, когда он был убит”.

В дверях появился Раффин с широко раскрытыми от интереса глазами. “Правда? Чей номер?”

“Я все еще работаю над этим. Но я выяснил, что он задолжал парижскому букмекеру более миллиона евро и что он внес ресторан в качестве залога”.

Раффин тихо присвистнул.

“И это не говоря уже о романе, который у него был с женой его второго ребенка”.

“Господи, Энцо! Это вряд ли то, что я бы назвал медлительностью”. Раффин подошел к столу, держа в руках бутылку и два стакана.

Энцо улыбнулся. “Может быть, это просто кажется там, на плато, в тумане и дожде”. Когда Раффин ставил бутылку на стол, он впервые заметил, что это такое. “Дом Периньон 1995! Что за праздник?”

“Визит моего отца - это всегда повод для празднования”, - сказала Кирсти немного простодушно. Она казалась напряженной, когда Раффин с размаху открыл пробку, ее улыбка была немного натянутой.

Раффин поднял бутылку вместе с бровью в направлении Кирсти. Но она покачала головой.

“Я буду придерживаться того, что у меня есть”.

Раффин наполнил два бокала пенящимся шампанским и передал один Энцо, прежде чем поднять свой. Кирсти снова наполнила свой бокал из бутылки Бадуа, стоявшей на столе рядом с ней, и подняла его в тосте.

“А вот и мы, кто на нас похож? Чертовски мало, и они настоящие”. Классический шотландский тост.

Но Энцо не поднял свой бокал. Он переводил взгляд с одного на другого. “Что происходит?”

Лицо Кирсти слегка покраснело, и она бросила взгляд на Раффина.

“Мы собираемся пожениться”, - сказал Раффин.

И сердце Энцо замерло, как будто кто-то нажал на кнопку и поставил запись на паузу. Он посмотрел на Кирсти, которая с трудом могла встретиться с ним взглядом. Она знала, как и Раффин, что Энзо не одобрил бы. Энзо сделал огромное мысленное усилие, чтобы нажать кнопку воспроизведения и заставить свое сердце снова биться. Он поднял свой бокал и выдавил улыбку. “Что ж, поздравляю”. И они с Раффином потягивали шампанское, а Керсти - воду в смущенном молчании. “Почему?” - спросил он, отнимая бокал от губ. “Я имею в виду, в наши дни зачем беспокоиться? Многие люди просто живут вместе, даже не вступая в брак”.

“Потому что я беременна”. Слова Кирсти камнем упали в тишину комнаты. Энзо не был уверен, почему он был так шокирован. Но он был. Он недоверчиво уставился на свою дочь. “Это мальчик”, - сказала она. “Значит, я подарю тебе внука”. Она заставила себя рассмеяться. “Держу пари, это заставляет тебя чувствовать себя старым”.

Наконец, он обрел голос. “Да”, - это все, что он смог сказать. Он снова поднес бокал к губам и сделал глоток пенящейся шипучки, давая себе время восстановить присутствие духа. “Что ж, тогда уместны двойные поздравления”. Несмотря на все, что он чувствовал к нему, он протянул руку, чтобы пожать Раффину руку, сопротивляясь искушению раздавить вялые пальцы в своей более сильной хватке. И он перегнулся через стол, чтобы поцеловать дочь в лоб. Он запустил руку в ее волосы, чтобы погладить ее по затылку и притянуть к себе, пока их лбы не соприкоснулись. И он почувствовал, как ее рука сомкнулась вокруг его запястья и нежно сжала его.

Затем он откинулся на спинку стула, чтобы снова сделать глоток шампанского, его разум и сердце бешено колотились, воспоминания переполняли сознание. Как это было возможно? Его маленькая девочка. Она сказала: “В любом случае, это заставило меня немного задуматься. Я имею в виду, быть матерью”.

“Думать о чем?”

“Семья. Отцовство”. Она сделала глоток воды из своего стакана и теперь пристально посмотрела на него. “Я скучала по тебе, папа. Все те годы, когда я росла”.

И он почувствовал, как слезы вины и сожаления защипали ему глаза.

“Я не хочу этого для своего сына. Я хочу, чтобы рядом с ним были его родители. И его дедушка. Вся его семья”. Она заколебалась, на мгновение прервав зрительный контакт, пока не набралась смелости снова встретиться с ним взглядом. “И ваш сын тоже не должен страдать от этого”.

“Керсти...”

Но она подавила его протест. “Нет, папа, послушай меня. Мы должны учиться на своих ошибках, верно?”

Энзо воздержался от того, чтобы поправлять ее. Если ошибка повторялась, то это было не по какому-либо его выбору.

“Ты должен поговорить с Шарлоттой, папа. Ты должен.” Она серьезно посмотрела на него, протягивая руку, чтобы обхватить его длинными изящными пальцами. “Позвони ей. Пожалуйста”.

Он сжал ее руку в своей, долго смотрел в стол, прежде чем поднять глаза. “Я уже сделал это. Я встречаюсь с ней сегодня вечером”.

Глава тридцать третья

Cafe aux Deux Magots было классическим парижским туристическим кафе в самом сердце Сен-Жермен-де-Пре. Заведение стояло прямо на бульваре и прославилось благодаря своему самому знаменитому клиенту, писателю Эрнесту Хемингуэю. Американец провел свою бедную юность в 1920-х годах, готовя себе одну чашку кофе, или пива, или бокала вина на все утро, пока он строчил в своем блокноте в углу кафе, сочиняя рассказы, которые сделают его самым почитаемым писателем своего поколения.

Энзо предположил, что Шарлотта выбрала его, потому что там будет полно туристов, занятых и анонимных. Возможно, было легче обменяться гневными словами в таком месте, чем в каком-нибудь менее посещаемом заведении, где их слова привлекли бы любопытные взгляды.

Энцо заказал бокал красного вина у официанта в длинном черном фартуке, который держал свой огромный круглый поднос чуть выше его левого плеча. Кафе было переполнено. Энзо никогда не переставал поражаться тому, как легко быть одиноким в толпе.

Шарлотта опоздала почти на двадцать минут. Какими бы ни были его чувства к ней, вид того, как она проталкивается сквозь толпу, чтобы присоединиться к нему за его столиком, все еще заставлял его сердце биться быстрее. На ней было длинное черное пальто, распахнутое поверх шерстяного свитера-поло и джинсов. Капли дождя сверкали на черных кудрях, рассыпавшихся по ее плечам.

Она выглядела прекрасно, когда наклонилась, чтобы поцеловать его в обе щеки, а затем опустилась на стул напротив. Ее лицо раскраснелось от холода, глаза потемнели и сияли, самые темные глаза, которые Энцо когда-либо знал. Непостижимые озера, которые околдовали и загипнотизировали его. Улыбка озарила ее лицо, и она, казалось, была искренне рада видеть его.

“Как дела, Энцо? Все еще ловишь убийц?”

“Пытаюсь. Как насчет тебя?”

“О, я не пытаюсь их поймать. Просто отговори их от этого. Ты это знаешь”.

Но Энзо знал, что это не совсем так. Ее практика психотерапевта была достаточно успешной сама по себе, но она также обучалась в Штатах судебной психологии, и ей все еще время от времени звонили с набережной Орфевр, чтобы помочь полиции в расследовании какого-нибудь нераскрытого преступления. “Что ты будешь пить?”

“Кир”.

Он привлек внимание официанта и заказал Кир и еще один бокал красного.

“Так что ты делаешь в Париже на этот раз?”

Энцо пожал плечами, неохотно переходя к сути. “То-то и то-то”.

Она понимающе улыбнулась ему. “Это, должно быть, полностью занимает тебя”.

Он ухмыльнулся, затем откинулся на спинку стула, когда официант поставил их бокалы на стол. “Роджер и Керсти женятся”.

“Я знаю”.

Он не должен был удивляться. В конце концов, он знал, что у Роджера и Шарлотты все еще были случайные контакты, отношения, которые он никогда не понимал. Бывшие любовники, которые расстались в ссоре, но все еще поддерживали связь. “И она беременна”.

“Я тоже это знаю”.

“Я полагаю, Роджер рассказал тебе”.

“Нет, это сделала Керсти”.

Теперь он действительно был удивлен. “Ты видел ее?”

“Мы позавтракали на днях”. Она улыбнулась. “Закрой рот, Энцо. Из-за того, что у тебя отвисла челюсть, ты выглядишь как идиот”.

“Я не знал, что вы виделись”.

“Мы не знаем. Она позвонила мне ни с того ни с сего”. Она потягивала свой кир.

“Почему?”

“Чтобы сказать мне, какая я бессердечная, эгоистичная сука”. И она громко рассмеялась, увидев выражение его лица. “О, не за то, как я обращалась с тобой”. Теперь она сделала паузу, и ее улыбка исчезла. “За то, как я обращаюсь со своим сыном”. Она спохватилась и исправилась. “Наш сын”. Она невидящим взглядом смотрела в свой напиток, поигрывая стаканом на столе перед собой. “Она рассказала мне кое-что. О том, что она чувствовала, когда ты ушел. О том, как она ненавидела и обижалась на тебя. И как она никогда не переставала любить тебя или нуждаться в тебе. И как она никогда не чувствовала себя полноценной до того дня, когда ты снова обнял ее и сказал, что любишь ее, и она призналась, что тоже любит тебя ”.

Энзо почувствовал, как его глаза наполнились слезами, а в горле загорелось.

“И она сказала мне...” Она подняла глаза, пораженная, увидев его тихие слезы, и на мгновение, казалось, сама чуть не задохнулась. “Она сказала мне, что ты на самом деле не был ее отцом. По крайней мере, не ее биологический отец. Но это не имело никакого значения. Она все еще любила тебя и нуждалась в тебе, и ты всегда был бы для нее отцом ”.

Энзо стало трудно дышать. “Я не могу поверить, что она рассказала тебе все это”.

Шарлотта обнаружила, что уголки ее рта приподнялись в легкой грустной улыбке. “Она хотела, чтобы я поняла, что значит иметь отца. Так же сильно, как и понять, что значит его не иметь”. Она сделала паузу. “Она привела убедительные доводы, Энцо. Исходя из опыта и от всего сердца. Она сказала, что не мое дело отказывать моему сыну в праве на его отца”.

Затем мир Энзо сжался до того крошечного места в пространстве и времени, которое существовало только через стол между ними. Кафе было пусто. Не было ни клиентов, ни смеющихся голосов, ни властных официантов, несущих подносы с напитками над говорящими головами. Он едва осмеливался спросить. “И?”

“Я думаю, возможно, мой разум и мое тело были немного не в себе в те месяцы беременности. И я полагаю, что Кирсти только заставила меня почувствовать то, что я уже познал в своем сердце”. Она осушила свой бокал, и ее глаза встретились с его очень прямо. “Он и твой сын тоже”.

Его голос был едва слышен как шепот. “Как ты его назвала?”

Она улыбнулась, и в этой улыбке она увидела всю нежность к нему, которую она почему-то, казалось, была полна решимости отрицать. “Лоран”.

Дом и кабинет Шарлотты находились в старом переоборудованном складе торговца углем в тринадцатом округе. Центральным элементом был внутренний сад под стеклянной крышей, возвышающейся над ним на три этажа. Именно здесь она проводила свои сеансы терапии. Ее кухня, кабинет и гостиная располагались в квартире над главным входом. В спальни со стеклянными стенами, выходящими в сад, можно было попасть с огражденных подиумов, встроенных вокруг внутренних стен.

Их такси остановилось на улице Кожевенных заводов перед зарешеченными окнами и зарешеченной дверью того, что когда-то было офисом торговца углем. Улица была темной и пустынной, это коммерческие и промышленные объекты, запертые на висячие замки и ставни на ночь. Это был квартал, где когда-то белая пыль бесчисленных кожевенных заводов покрывала улицы подобно снегу, а воды близлежащей реки Бьевр стали кроваво-красными от красителя фабрики Жана Гобелена по изготовлению гобеленов.

Дождь хлестал по ним, когда Шарлотта отперла дверь и впустила их в маленькую прихожую, где они оставили свои пальто, прежде чем подняться по узкой лестнице на кухню наверху. “Джанин?” она позвала, когда они поднялись на верхнюю площадку лестницы. Девушка-подросток лет восемнадцати-девятнадцати спустилась по ступенькам из гостиной, когда они вошли в кухню.

Она лучезарно улыбнулась. “Привет, Шарлотта”.

“Все в порядке?”

“Да. Я покормила его около часа назад. Так что он спит как...” Она засмеялась. “Ну,… как ребенок”.

Шарлотта сунула ей несколько записок. “Это здорово, спасибо, Джанин. Ты мне больше не понадобишься сегодня вечером”.

Девушка улыбнулась. “Круто. Значит, завтра в это же время?”

“Да”.

Она улыбнулась Энзо, и он кивнул, когда она прошла мимо него, чтобы спуститься вниз и выйти в ночь. Но, по правде говоря, он не обратил особого внимания. Его разум был полон замешательства, счастья, страха, трепета, всего в одном флаконе. Он едва осознавал что-либо вокруг себя. Лоран был всем, о чем он мог продолжать думать. Лоренцо, Лоран. То же имя, на разных языках. Она назвала его в честь его отца.

Он последовал за ней в гостиную, затем спустился на несколько ступенек по дорожке, которая вела к ее спальне. При включенном свете он мог видеть все отсюда. Ее кровать, на этот раз аккуратно застеленная, и выкрашенная в белый цвет раскладушка в изножье.

“Он спит со мной”, - сказала она. “Мне потребовалось много времени, чтобы привыкнуть ко всем его забавным тихим звукам. Его дыханию”. Она взглянула на Энцо. “Знаешь, он храпит, как ты”. Она сделала паузу. “Теперь я не думаю, что смогла бы заснуть без него”.

Он слышал, как дождь выбивает дробь по стеклу над головой. Нежный звук бегущей воды из искусственного ручья в саду внизу. Ее голос эхом отражался от всех твердых, холодных поверхностей.

Прежде чем они дошли до ее спальни, она остановилась и повернулась, чтобы посмотреть на него. “Это ничего не меняет, Энцо. Между нами. Нам было хорошо вместе, в те моменты, когда мы были вместе. И Лоран - продукт этой страсти. Что не так уж плохо. Но мне нужно двигаться дальше ”. Ее слова были подобны камням, брошенным с силой. Каждый из них поразил свою цель, и он почувствовал боль каждого из них. Зная, что он никогда больше не займется с ней любовью, или не почувствует мягкое прикосновение ее губ к своим, или силу похоти, которая сделала ее такой неистовой и страстной любовницей.

“Есть кто-то еще?”

Она улыбнулась, почти тоскливо, и покачала головой. “Нет. Сейчас в моей жизни есть только один мужчина”.

Он посмотрел на нее. Темные глаза под почти насмешливыми бровями. Полные губы. Черные кудри, каскадом ниспадающие на квадратные плечи. И он знал, что, если бы проводил с ней каждую свободную минуту до конца своей жизни, он все равно не понял бы ее.

В спальне пахло теплым молоком и ароматизированной детской присыпкой. Лоран лежал на спине, завернутый в хлопчатобумажную детскую одежду и одеяла. Его крошечное розовое личико под копной черных волос было повернуто набок, маленькие ручки раскрыты ладонями вверх по обе стороны от головы. Его дыхание было медленным и ровным.

Энцо смотрел на своего сына с чувством благоговения. Иногда было трудно поверить, что, занимаясь любовью, ты можешь создать другого человека. Часть тебя, которая будет жить за пределами тебя.

“Могу я подержать его?”

Не говоря ни слова, она наклонилась над кроваткой и осторожно подняла ребенка с одеяла. Она осторожно передала его в ожидающие руки Энцо, и он почувствовал такой прилив эмоций, что на мгновение испугался, что может уронить его.

Малыш шмыгнул носом, закашлялся и повернул голову. Он открыл глаза. Темные, непроницаемые глаза, как у его матери, и он впервые поднял глаза на своего отца. Энцо почувствовал, как все волосы у него на затылке встают дыбом, и огромный груз ответственности внезапно опустился на его плечи.

Глава тридцать четвертая

Золотой купол церкви Инвалидов возвышался над северным концом авеню Бретей, воротами к комплексу зданий, первоначально построенных в семнадцатом веке как убежище для ветеранов французских военных кампаний. Позже он стал домом для коллекции армейских музеев и местом последнего упокоения многих героев войны в стране, включая самого Наполеона Бонапарта.

Здание "Мишлен" представляло собой уродливое современное восьмиэтажное здание, расположенное за черными перилами и голыми деревьями, покрытыми опилками, всего в паре сотен метров к югу.

Энцо быстро прошел мимо освещенной зеленым неоновым светом аптеки по соседству, засунув руки в карманы пальто, опустив голову под дождем. Пьер Магес стоял и ждал его под блестящим мокрым черным зонтом возле будки охраны у ворот. Это показалось ему удобным и уместным местом для встречи. Они пожали друг другу руки, и Энцо посмотрел на безликое кремово-черное здание, оказавшее такое большое влияние на пищевые привычки нации. “Мы входим?”

Маги засмеялись. “Боже милостивый, нет. Мне там больше не рады. И скатертью дорога”. Он кивнул на другую сторону длинной, широкой улицы. “Я знаю кафе недалеко отсюда”.

Кафе, которое он имел в виду, находилось в нескольких улицах отсюда, окна его наполненного паром теплого помещения запотели от сырости. Заядлые курильщики, стремящиеся сократить свою жизнь, сидели под навесом на улице, укутавшись от холода в пальто и шарфы, и потягивали кофе, который давно потерял свою теплоту.

Магес нашел им столик у окна и немедленно протер ладонью дыру в конденсате, чтобы выглянуть на серое, влажное утро. “Ты завтракал?”

Энцо кивнул. Хотя, на самом деле, он ничего не ел. Он почти не спал, образ этого крошечного личика, смотрящего на него снизу вверх, врезался в его мозг, словно выжженный раскаленным железом. Это была долгая ночь чередования счастья и депрессии. Но он заставил себя сосредоточиться сейчас. Он был здесь, чтобы разобраться в прошлом, а не беспокоиться о будущем.

Мэджес заказал каждому из них кофе, а себе по шоколадному блинчику. Энзо впервые внимательно посмотрел на него. Крашеные черные волосы были зачесаны назад над почти лысой макушкой. Цвет его лица был пастозно-бледным, обвисшая плоть обвисала вокруг печальных подбородков. Его костюм казался ему великоватым, как будто он похудел. Энцо мог бы предположить, что он, возможно, на десять лет старше его самого. Он сказал: “Что, черт возьми, заставило вас написать эту книгу? Вы, конечно, знали, что Michelin этого не потерпит?”

“Конечно. Но меня от этого тошнило, месье Маклеод. Я пятнадцать лет проработал инспектором, одним из монахов гастрономии, и три года заместителем директора. Ты знаешь, еды не так много, как может съесть человеческое существо ”.

“Большинство людей позавидовали бы тебе на такой работе. Питаешься в лучших ресторанах, счет оплачивает твой работодатель”.

Смех Магов был невеселым. “Вы понятия не имеете, месье. Никто не знает, пока они этого не сделали. Два раза в день ем огромные порции, пишу подробные отчеты о каждом съеденном кусочке, проверяю номера, цены. Поднимаюсь и спускаюсь по гостиничным лестницам. Всегда в разъездах. Всегда вдали от дома. Чертовски одинокое существование. А затем обратно в Париж, останавливаясь в Сервисе туризма ровно настолько, чтобы заполнить свои отчеты, получить следующее задание и снова отправиться в путь. О, и, конечно, вам всегда приходилось путешествовать по дорогам. В конце концов, Michelin производит шины. Его инспекторам не пристало разъезжать по стране на поездах и самолетах ”.

Он сделал глоток кофе и откусил кусочек от шоколадной конфеты "Боль в шоколаде".

“Позвольте мне заверить вас, что когда вы проедете свой путь из одного конца Франции в другой, в любом ресторане, который вы только можете себе представить, последнее, что вы когда-либо захотите снова увидеть перед собой, - это еще одну тарелку с едой. Вы начинаете это ненавидеть. Каждое блюдо - испытание, каждый прием пищи - тяжелое испытание.

“И, конечно, ты поклялся хранить тайну. Ты даже не можешь рассказать своим друзьям, чем ты зарабатываешь на жизнь. Не то чтобы это можно было назвать отличной жизнью. Я бы зарабатывал больше, работая банковским клерком. И за время моего пребывания там количество инспекторов сократилось почти вдвое, что означало только больше работы для тех из нас, кто остался. Больше еды. Больше чертовой еды, чем ты когда-либо хотел бы съесть за всю свою жизнь ”.

Энзо наблюдал, как он макает шоколадную муку в кофе. “Кажется, ты вновь обрел аппетит”.

Мэджес улыбнулся. “Это редкое удовольствие. С тех пор как я бросил курить, моя жена посадила меня на строгую диету. Я был худым молодым человеком, когда женился на ней. К тому времени, когда я вышел на пенсию, я прибавил более тридцати килограммов ”.

Энзо быстро подсчитал. Это было от шестидесяти до семидесяти фунтов.

“И это не говоря уже о вреде, который я, вероятно, нанес своим артериям, поглощая все эти соусы с высоким содержанием холестерина, приготовленные из масла, сливок и фуа-гра”.

Энзо мог бы почти поклясться, что серая кожа вокруг его глаз приобрела зеленый оттенок, когда он говорил. “Значит, тебе нравилась твоя работа?”

Бывший инспектор "Мишлен" от души рассмеялся. “Сначала мне это понравилось, месье Маклеод. Я думал, что умер и попал на небеса. Но, на самом деле, кто хотел бы жить на небесах. У вас может быть слишком много хорошего, и бесконечная рутина дорог и ресторанов становится утомительной на грани скуки ”.

Энцо отхлебнул кофе. “Они уволили тебя, когда вышла книга?”

“Нет, они запретили мне публиковать это, пока я все еще был у них на службе. "Признания инспектора Мишлен", опубликованные в виде выдержек по всей популярной прессе, были не тем изображением, которое они хотели для путеводителя ”.

“Так ты увольняешься?”

“Я сделал”.

“И была ли книга успешной?”

Мэджес пожал плечами. “Умеренно. Это вызвало небольшой ажиотаж, когда впервые вышло. Но, вы знаете, СМИ очень быстро переходят к следующей горячей теме. Нет ничего более избыточного, чем вчерашняя газета. Он сделал паузу. “Или непроданные книги на полке. Остывшая еда. Мы продали несколько штук, а много осталось”.

“Ты все еще был заместителем директора в тот год, когда был убит Марк Фрейсс”. Энзо внимательно наблюдал за ним.

“Я был”.

“Вы, должно быть, читали статью Жана-Луи Грауле, в которой он дал ход слухам о том, что Фрейсс собирался дать звезду в путеводителе того года”.

“Я сделал”.

“И?”

“И что?”

“Это было правдой?”

Пьер Магес очень пристально посмотрел Энцо в глаза. “Абсолютно нет. Если бы "Мишлен" присудил четыре звезды вместо трех, месье, Марк Фрейсс стоял бы в очереди на получение еще одной”.

Глава тридцать пятая

Ресторан "Au Gourmand" находился на удачно названной улице Мольер, недалеко от авеню Оперы, по соседству с антикварным магазином и напротив агентства недвижимости. В соответствии с меняющимися вкусами французской кухни, заведение находится на одной улице с японским рестораном и пиццерией.

Жан-Луи Грауле ждал его за столиком у окна в этой небольшой забегаловке, которая все еще обслуживала парижскую театральную публику. Он встал, чтобы пожать шотландцу руку, и жестом пригласил его сесть напротив.

“Приятно познакомиться с вами”, - сказал он. “Я много читал о вас”.

“Надеюсь, все хорошо”.

Грауле улыбнулся. “На самом деле, почти ничего из этого. Похоже, что французская полиция и политический истеблишмент не очень-то вас любят”.

“Только потому, что им не нравится, когда я указываю на их ошибки. Я полагаю, примерно так же шеф-повар может возмущаться тем, что вы захватили его кухню и унижаете его, готовя блюда получше”.

На этот раз кулинарный критик громко рассмеялся. “Боже упаси! Я люблю поесть, месье. Я ненавижу готовить”.

Он оказался меньше, чем ожидал Энцо. Худой мужчина со злобным лицом, который совсем не был похож на человека, любящего поесть. У него были живые янтарные глаза, и, несмотря на то, что черты его лица не отличались особой привлекательностью, у него была обезоруживающая улыбка. Энцо был готов к тому, что он ему не понравится, и неожиданно обнаружил, что помолвлен.

Он оглядел бледно-желтые стены ресторана, бордовые стулья с золотым кантом и монограммами Gs, книги и книжные полки, нарисованные на стене у кухонной двери. “Почему ты выбрала это место для встречи?”

“Я слышал о нем много хорошего и хочу сделать обзор в своем блоге. Раньше он назывался Barriere Pokelin и принадлежал Клоду Верже. Удачное название, вы не находите? Барьер Мольера, возможно, был очевидным выбором. Но Мольер родился Жаном Батистом Покленом. Это проявило некоторую оригинальность. Как и еда. Это место, где Бернар Луазо поскрежетал зубами и сделал себе имя, прежде чем его засосало в то ужасное место в Солье ”.

Энзо не смог удержаться от кривой улыбки. “Значит, ты здесь не переодетый?”

Он рассмеялся. “Нет, месье, я не такой. Если бы я был таким, как бы вы меня узнали?”

“Я так понимаю, у владельцев это уже есть”.

“О, вы можете поставить на это деньги. Но они будут слишком осторожны, чтобы сказать об этом”. Он сделал паузу. “Бокал шампанского?”

“Я бы не сказал ”нет"".

Граулет привлек внимание парящего официанта, который мгновенно оказался за их столиком. Он заказал два бокала "Вдовы Клико" и, взяв меню, надел очки для чтения в форме полумесяца. “Думаю, я буду ”Уеф де Пуль", - сказал он. “Мне интересно знать, что они подразумевают под современной версией яиц по-флорентийски”. Он пробежал глазами по основным блюдам. “Ах, и в вашу честь, я думаю, что обязан попробовать Селье д'Агно д'Экосс. Я полагаю, вы в свое время пробовали изрядное количество шотландской баранины”.

“У меня есть”. Энцо просмотрел меню. Баранина была замаринована в гибискусе, а затем приготовлена на сковороде. Но Энцо не мог не улыбнуться. В меню было указано, что это блюдо подается в сотейнике. Хороший каламбур, поскольку сотейник - это одновременно и сотейник, и андреевский крест, флаг Шотландии. На стол были поданы ньокки, консервированные кумкваты и уменьшено количество кулинарного сока. “Хотя никогда так не подавали”. Он просмотрел другие варианты и остановил свой выбор на равиоли с сезонными овощами в качестве закуски и циветте де санглиер, тушеном кабане, в качестве основного блюда.

“Браво”, - сказал Граулет. “Идеальный выбор для мужчины, который живет на стоянке. Какое вино вы бы хотели к нему?” Он передал Энцо карту вин.

“А как насчет кагора? "Шато Лагразетт”."

“Я и не ожидал, что ты выберешь что-нибудь другое. Оно замечательно сочетается с санглиером и бараниной ”. Он снял очки для чтения и откровенно посмотрел на Энцо. “Итак, что вы хотите знать о Марке Фрейссе?”

“Я хочу знать, почему вы напечатали слух о том, что он теряет звезду, когда это было явно неправдой”.

Граулет склонил голову набок. “Это было?”

“Так и было. И я узнал это из первых уст”.

“The horse, без сомнения, является производителем пневматических шин, которому нравится считать себя высшим арбитром хорошего вкуса”.

Энзо склонил голову в знак подтверждения.

“Хммм. Что ж, месье, думаю, я могу сказать вам без риска противоречия, что слух начался с самого Фрейсса”.

Энцо нахмурился. “Как это возможно?”

“Потому что этот человек был параноиком. Вы, без сомнения, слышали историю о наших маленьких неурядицах, которые укрепили нашу взаимную неприязнь?”

“Да”.

Грауле задумчиво потягивал шампанское. “Я должен сказать вам, что, хотя мне не понравилась его еда, нет никаких сомнений в том, что он был чрезвычайно талантливым шеф-поваром. Но его кухня слишком многим была обязана традициям восемнадцатого и девятнадцатого веков. Он привнес в нее свой собственный взгляд, я согласен с вами. Но ему не удалось перенести это в двадцать первый век, в отличие от некоторых его современников. Например, превосходный Мишель Брас, который уникален тем, что использует натуральные региональные ингредиенты для преображения традиционных блюд. Не говоря уже о его презентации, которая является чистым искусством. Брас - типичный шеф-повар, отмеченный звездой Мишлен, в то время как Фрейссе, насколько я понимаю, был просто еще одним блюдом. Еще один типичный помазанник монахов Мишлен”.

“Значит, он тебе не очень нравился”.

Впервые Граулет казался раздраженным. “Вопрос не в том, нравился он мне или нет. Я ему не нравился. Потому что он увидел в моей оценке его собственные худшие опасения. Он знал, что я был прав, и глубоко внутри он был в ужасе от того, что однажды его разоблачат ”.

Их прервал официант, который подошел принять их заказ. Когда он снова ушел, Энцо спросил: “Так как же он распустил слух о себе?”

“Боясь, что это было правдой. Он жил в страхе потерять звезду, финансовой боли и личного унижения, которые это принесет. Если вы празднуете свой успех публично, вы должны ожидать, что ваши неудачи также будут замечены в центре внимания. Той зимой он начал обзванивать всех своих друзей по бизнесу в поисках поддержки. И тем самым посеял семена сомнения в умах других. Мир французской кухни очень мал и вызывает клаустрофобию, месье. А в духоте кухни один-единственный микробный слух может размножиться и перерасти в яростное пищевое отравление ”. Он улыбнулся. “Конечно, когда я услышал это, я получил огромное удовольствие, напечатав это. Небольшая месть”.

“Даже если ты знал, что это неправда”.

“Я ничего подобного не знал”.

Впервые с тех пор, как он сел за стол переговоров с этим человеком, Энцо начал испытывать неприязнь, которую ожидал с самого начала. И когда на стол подали закуски, он сказал: “Я думал, что работа журналиста - сообщать факты, а не домыслы”.

Но Грауле был невозмутим. “Месье, в этом бизнесе нет такого понятия, как факты. Только мнения. И хотя я потрясен его убийством, мое мнение было и остается таким, что Марк Фрейсс не заслужил ни одной звезды, не говоря уже о трех ”.

Глава тридцать шестая

Saint-Pierre, Puy de Dome, France 2010

Энцо выехал из Парижа рано утром в понедельник, чтобы совершить четырехчасовую поездку на юг, и прибыл в Сен-Пьер вскоре после десяти. Это был Туссен, День всех Святых, государственный праздник, и повсюду было пустынно, за исключением кладбищ, где живые заботились о нуждах мертвых, убирая могилы и надгробия и заваливая их цветами.

Только когда он заехал на почти пустую парковку отеля auberge, он вспомнил, что отель будет закрыт. Последнее блюдо сезона должно было быть подано накануне вечером, последние постояльцы отеля уезжали утром сразу после пти-деженер. Несколько оставшихся машин, как он предположил, вероятно, принадлежали персоналу. Он знал, что многих из них, включая поваров, оставили на несколько дней, чтобы убрать и закрыть кухню и комнаты для гостей на зиму.

Он почувствовал холод в костях, пробираясь сквозь листья к фасаду отеля. С наступлением ноября дожди прекратились, но ртутный столб понизился, и потрескавшиеся оловянные небеса предвещали возможность раннего снега. Ему не нравилась эта перспектива.

Когда он завернул за угол здания, его остановил вид Софи, с несчастным видом стоящей на ступеньках перед главным входом, с чемоданом у ног.

Он нахмурился в ужасе. “Куда ты идешь? Я думал, ты не закончишь до конца недели”.

Она с трудом могла встретиться с ним взглядом. “Таков был план. Пока этот маленький засранец, Филипп, не пошел и не сказал Гаю, что я твоя дочь”.

Энзо вздохнул. Когда ее прикрытие было раскрыто, вполне вероятно, что его доступ к Гаю и Элизабет, и к кому-либо или чему-либо еще, был бы отрезан. “Почему он это сделал?”

“Мы поссорились”.

“Я думал, что сказал тебе держаться от него подальше”.

“Я пытался. Но он, похоже, думал, что знание о тебе дает ему какое-то влияние на меня. Я ясно дал ему понять, что это не так”.

“Так что же произошло?”

“Парень уволил меня”.

“Черт возьми, Софи!”

“Прости, папа, но это не моя вина!” Он увидел, как дрогнула ее нижняя губа. “Бертран не сможет приехать и забрать меня до конца недели, и мне негде остановиться”.

Он возвел глаза к небесам. Был хороший шанс, что вся его работа на прошлой неделе была потрачена впустую. “Мы снимем где-нибудь номер в отеле. Я думаю, они тоже захотят, чтобы я избавился от своего ”.

“Здесь нет номеров в отелях, папа. Все отели здесь закрываются в это время года, а лыжные станции откроются только через месяц. Ближайшие отели находятся в Клермон-Ферране.”

Энзо на мгновение задумался об этом, затем достал свой мобильный.

“Кому ты звонишь?”

“Друг”.

Доминик вышла из своей квартиры почти в тот же момент, что Энцо и Софи. Она остановила свой синий жандармский фургон у обочины и вышла, все еще в форме, им навстречу. И она, и Энцо сдержались в своем стремлении быть интимными в своем приветствии и официально пожали друг другу руки.

“Это моя дочь”, - сказал он. “Софи”.

Доминик улыбнулась и тепло пожала ей руку. “Я много слышала о тебе”.

Софи бросила любопытный взгляд на своего отца. “А ты?”

“Я бы никогда не догадался, что вы отец и дочь. Вы совсем не похожи на него”.

“Она унаследовала свою привлекательную внешность от своей матери”.

Софи скорчила гримасу. “На самом деле, если бы мои волосы не были крашеными, ты бы увидел, что я действительно очень похожа на него. Те же темные волосы, та же белая полоска”.

“Ах, так ты унаследовал Ваарденбург”.

Софи приподняла бровь и бросила на отца еще один взгляд. “Он много тебе рассказывал”.

Энзо неловко переминался с ноги на ногу. Доминик открыла входную дверь и повела их наверх, в свою квартиру на третьем этаже.

“Боюсь, мне тоже будет негде остановиться”, - сказал Энцо, когда Доминик открыла дверь, чтобы впустить их. Таша немедленно начала лаять, возбужденно прыгая по коридору, задрав лапы к Энзо, чуть не сбив его с ног. Он приветствовал ее как давно потерянного друга, потрепав по шее и ушам и уклонившись от ее языка.

“Боюсь, у меня только одна свободная комната”, - сказала Доминик, и они с Энцо обменялись взглядами.

Он быстро сказал: “Тогда, может быть, я мог бы поделиться с Софи”.

“Ну, это двуспальная кровать, и я полагаю, вы двое не совсем незнакомы”.

Софи скорчила гримасу.

“Проходи в гостиную, а я присмотрю за чистыми простынями”.

Таша последовала за Энзо и Софи в гостиную. Камин, который согревал Энзо и Доминик в их первую ночь вместе, давно погас. Он посмотрел из окна на городскую агломерацию в долине внизу, почти теряющуюся в плоском холодном сером свете. Софи потянула его за руку и приблизила свое лицо к его лицу.

“Папа!” - сказала она театральным шепотом. “Ты спишь с ней!”

Он не был вполне уверен, что сказать, но отрицание не казалось вариантом. Ее глаза были широко раскрыты от недоверия.

“Ты невозможен, папа!”

“Я человек, Софи”.

Она на мгновение впилась в него взглядом, но не смогла сдержать полуулыбки, скользнувшей по ее губам. “Ну, тогда с твоей стороны безумно делиться со мной”. Она сделала паузу. “И я в любом случае не хочу какого-то большого волосатого мужика в своей постели. Даже если он мой отец”.

Доминик появилась в дверном проеме. “Комната здесь, Софи”. И Софи потащила за собой свой чемодан, бросив на Энцо мимолетный взгляд назад. Он вздохнул. Казалось, что его жизнь была одной длинной чередой женщин, приносящих ему горе.

Доминик появилась снова через несколько мгновений. Она понизила голос. “Тогда, я полагаю, она догадалась?”

Он кивнул.

Она улыбнулась, отчасти с сожалением. “У женщин есть инстинкт на такие вещи”.

“Да. Я знаю”.

Доминик закрыла дверь и повернулась к нему, понизив голос. “Сегодня утром я получила ответ от телефонной компании. О владельце этого номера мобильного телефона. Я как раз собирался отправиться производить арест, когда вы позвонили ”.

Энзо почувствовал, что все его внимание внезапно вернулось к убийству Марка Фрейсса. “Чье это было?”

“Анна Крозес”.

Глава тридцать седьмая

Анна и Жорж Крозз жили в переоборудованном каменном фермерском доме на проселочной дороге к югу от Сен-Пьера, в складке долины, вокруг которой возвышались холмы, темно-вечнозеленые и уныло-коричневые по-зимнему. Это было впечатляющее здание, красиво заостренное, его крышу недавно переделали с использованием традиционной черепицы lauzes. Это говорило о деньгах и той доле, которую семья Кроз внесла в успех Chez Fraysse. Когда они приехали, у дома стояла только одна машина. Черный BMW. Не было никаких признаков "Сценика" Энн.

“Не похоже, что она здесь”, - сказал Энцо.

Доминик припарковала свой фургон позади BMW. “Посмотрим. Я знаю, что ее нет в отеле. Вчера закончился ее контракт на сезон”.

Они вышли на холодный воздух и услышали, как в долине эхом отдается карканье далеких ворон - единственный звук, нарушавший тишину. Синий дым поднимался прямо из трубы и висел над домом прядями, как туман. Далеко внизу, в долине, Энцо увидел, как ястреб камнем падает с неба, и понял, что какое-то ничего не подозревающее существо вот-вот умрет.

Жорж Крозз открыл дверь прежде, чем они подошли к ней. Энцо с трудом узнал его в белом костюме шеф-повара. Он почему-то казался менее внушительным. Бог на кухне, но обычный смертный в реальном мире. На нем были рваные старые джинсы, свободно свисавшие с узких бедер, и серая толстовка, которая, казалось, тонула в нем. Он тоже выглядел старше, переводя взгляд с Доминик на Энзо и впиваясь взглядом в шотландца. “Чего ты хочешь?”

“Энн дома?” Спросила Доминик.

“Зачем она тебе нужна?”

“Я бы хотел поговорить с ней”.

“Какое это имеет отношение к нему?” Он мотнул головой в сторону Энзо.

“Он помогает с нашими расследованиями”.

Он обратил проницательные зеленые глаза на Энцо. “Значит, ты не получил достаточно информации от своего маленького шпиона?”

Итак, все знали об этом. Энцо предпочел проигнорировать колкость. “Где она, Джорджес?”

“У меня нет ни малейшего представления. В последнее время она мне ничего не рассказывает”. И он выпятил челюсть, как бы призывая их усомниться в его правдивости.

Доминик сказала: “Хорошо, хорошо, скажи ей, когда увидишь ее, что мне нужно срочно с ней поговорить. И если она не придет ко мне, я вернусь за ней с ордером ”.

Лицо Крозза потемнело. “Что она сделала?”

“Просто скажи ей, Джордж”.

Он наблюдал за ними всю дорогу до фургона, прежде чем закрыть дверь. Энзо задавался вопросом, что происходит в его голове по ту сторону этого.

“Что ты думаешь?” Сказала Доминик, когда они вернулись в машину.

“Я думаю, он был очень враждебен”.

Она кивнула. “Нападение - лучшая форма защиты. Как ты думаешь, что он знает?”

“Намного больше, чем он когда-либо собирается нам рассказать”.

Потрепанный 2CV Энцо с трудом пробирался обратно на холм из Тьера. Механик в гараже проверил его на исправность, но все равно он чувствовал себя не совсем в порядке, особенно после того, как сел за руль взятого напрокат автомобиля, на котором он совершил обратную поездку в Париж, изящного, быстрого Peugeot. Возможно, пришло время, подумал он, купить себе новую машину. Или, как сказала бы Софи, настоящую машину.

Он свернул с главного шоссе на частную дорогу, которая вилась сквозь деревья к гостинице. Он оставил вещи в своей комнате и знал, что, отправляясь за ними, ему, вероятно, также придется столкнуться с музыкой вместе с Гаем и Элизабет. Перспектива, которая его не прельщала.

Впереди он увидел машину, припаркованную у подножия трассы, ведущей к бурону, и, подъехав ближе, понял, что это Renault Scenic Анны Крозес. Он заехал за нее и вышел из машины, чтобы постоять, прислушиваясь к тишине. Но все, что он слышал, было тиканье его двигателя, который начал быстро остывать на морозе, и жалобные крики вездесущих ворон, эхом разносящиеся по лесу. Он проверил водительскую дверь "Сценика", но она была заперта, и он вгляделся в зеленый сумрак леса. Ничего не двигалось.

Он запер свою машину и двинулся вверх по трассе. Десять минут спустя, запыхавшись, он вышел из темноты на открытый склон холма и пошел по тропинке до того места, где она поворачивала, поднимаясь на плато. Несмотря на холод, к тому времени, как он добрался до вершины, он вспотел и тяжело дышал. Одинокая фигура стояла на возвышенности над буроном, глядя через долину на восток. Он узнал высокую, худощавую фигуру Анны Крозз, но она стояла к нему спиной и не слышала, как он подошел. Поэтому он постоял мгновение, наблюдая за ней и переводя дыхание, прежде чем преодолеть последние несколько метров.

Она испуганно обернулась на звук его приближения. Свет, падавший с угрюмого неба, тускло отражался на слезах, увлажнивших ее щеки. Когда она поняла, кто это был, мгновенный страх сменился смирением, и она поспешно вытерла щеки насухо ладонями. Он остановился, немного не доходя до нее, и они стояли, уставившись друг на друга в непривычной тишине плато. Холод обвился вокруг них, как ледяные пальцы.

“Ты знаешь, что тебя разыскивает полиция?” - сказал он.

Она кивнула. “Джордж звонил мне на мобильный”. Она вгляделась в его лицо. “Тогда, я полагаю, это означает, что ты знаешь”. Это был не вопрос.

“Мы знаем, что ты договорилась с помощью смс встретиться с ним здесь в день его смерти. Что ставит тебя в вину за его убийство, Энн, тем более что он прекратил ваш роман всего за несколько дней до этого”.

Слезы хлынули снова. Молча. “Да, я встретила его в тот день”. Она покачала головой. “Но я не убивала его. Я не могла. Я любила его. Я все еще люблю. И всегда буду любить ”.

“Почему он порвал с тобой?”

Она прикусила нижнюю губу, все еще испытывая боль от какого-то далекого, преследующего воспоминания. “Он сказал, что у нас нет будущего”.

“Он сказал почему?”

“Не так многословно, нет. Он так странно вел себя в те последние недели. Он всегда был таким веселым, но как будто все это было просто неким прикрытием, которое он надевал ради меня. Затем маска слетела, и он стал угрюмым, несчастным существом. Я с трудом узнал его ”.

“Почему ты хотела встретиться с ним в тот день?”

“Я подумал, что если бы я мог поговорить с ним. Просто усадить его и поговорить с ним. Может быть, он открылся бы, может быть, он сказал бы мне, что было не так, что его так сильно беспокоило. И что если бы он это сделал, я мог бы вернуть его ”.

“И он это сделал? Я имею в виду, открылся тебе”.

Она безутешно покачала головой. “Он был как закрытая книга. Я не могла прочитать его, я не могла приблизиться к нему ”. Она посмотрела на Энзо с печальной мольбой о понимании в глазах. “Он казался маниакальным в тот день. Я никогда не видел, чтобы он вел себя так странно. Он и раньше был подавлен, но на этот раз это граничило почти с безумием. Странный вид восторга. Как будто выхода не было, но ему было уже все равно. Я знала, что у него были карточные долги. Я понятия не имела, насколько. Но иногда он проговаривался, и я мельком видел человека, которого едва знал. Человеком, движимым чем-то неподвластным ему. Я думаю, в некотором смысле, именно поэтому он порвал со мной. Он не хотел, чтобы я встречалась с этим человеком, и я не думаю, что он мог скрывать его дольше ”. Она сделала долгий, дрожащий вдох. “Я была так уверена, что он верил, что потеряет auberge. Но он просто стоял там с огнем, горящим в его глазах, как будто он каким-то образом поднялся над этим, и это больше не имело значения ”.

“Он говорил вам, что боится потерять отель?”

“Не так много слов. Это были просто обрывки того, что он сказал. Как разрозненные части головоломки. Я отчаянно пытался собрать их воедино ”.

“И ты думаешь, у тебя есть точная картина?”

“Я думаю, у меня сложилась картина человека, попавшего в безвыходное положение. И предположения о том, что "Мишлен" лишит его третьей звезды, похоже, просто довели его до крайности”.

Энцо пристально посмотрел на нее, чувствуя, что все, что он узнал о мертвом человеке, собралось воедино в словах Энн Крозз. На картине, которую она рисовала, была изображена потерянная душа в поисках искупления. “Вы думаете, он был склонен к самоубийству?”

“Я боялся этого, да. Он был так низок. И в тот день он стоял там, у входа в "бурон", и слезы текли по его лицу, как у ребенка, хотя по сей день я не уверена почему ”. Ее собственные слезы вернулись. “Но для меня он действительно был просто ребенком. Маленький потерянный мальчик”.

Возможно, подумал Энцо, ребенок, которого у нее никогда не было с Джорджем. Возможно, Марк пробудил в ней материнские качества в той же степени, что и любовные.

“Я бы не удивился, узнав, что он покончил с собой, месье. Но убийство!” Он увидел муку в ее глазах, когда она поймала и удержала его взгляд. “Кто мог хотеть его убить? Зачем кому-то хотеть это сделать?”

И в этот момент Энцо подумал, что, возможно, он точно знает почему.

Глава тридцать восьмая

Когда он вернулся в Тьер, было уже далеко за полночь, и в приемной жандармерии никого не было. Он нажал кнопку с надписью sonnez на столешнице и услышал отдаленный звонок где-то в соседних офисах. Через несколько мгновений в дверях появился жандарм, все еще жующий свой сэндвич, и бросил на Энцо угрюмый взгляд. Было время обеда, священный час, и никто не любил, когда его беспокоили в это время.

Доминик тоже ела, сидя за своим столом, перед ней была расстелена тканевая салфетка, на тарелке лежали ломтики помидора, разорванный пополам багет и маленькая баночка rillettes de porc - измельченных остатков вареного мяса и жира из свиной туши. Открытая наполовину бутылка красного вина и наполовину пустой бокал стояли бок о бок у ее правой руки. Она, казалось, удивилась, увидев его.

“Я думал, ты возвращаешься в отель”.

“Я так и не добрался туда. По дороге я встретил Энн Крозз. Или, по крайней мере, я увидел ее машину, припаркованную у подножия трассы, ведущей к бурону, и нашел ее там”.

“И ты не привел ее сюда?”

Энзо поднял руки. “Эй, это не моя работа”. Он сделал паузу. “Но в любом случае, я не думаю, что она убила Фрейсс”.

“Может быть, а может и нет. Но она важный свидетель, и она утаила улики от полиции. Она тебе что-нибудь рассказала?”

“Она сказала мне, что встретила Фрейсса в день его убийства. По ее словам, у него было странное настроение, почти приподнятое. Она использовала слово ”Маниакальный"". Он снял пиджак и повесил его на спинку стула напротив. “Доминик, был ли страховой полис на жизнь Марка Фрейсса?”

Она на мгновение задумалась. “Да, я уверена, что был”.

“Не могли бы вы иметь копию этого в файле”.

Она покачала головой. “Нет. Но я могла бы попросить страховую компанию прислать нам его”. Она с любопытством посмотрела на него. “Что у тебя на уме?”

“Просто смутная мысль, Доминик. Но если бы было возможно взглянуть на эту политику, она могла бы превратиться в нечто большее, чем догадка”.

Он снова стоял у окна, глядя на начало того, что обещало быть долгой, унылой зимой, пока Доминик звонила. Небо окрасилось пурпуром, воздух - печальной охрой, и даже пока он наблюдал, он увидел, как первые крошечные хлопья снега редко падают на долину. Ничего, что могло бы солгать, но все же от этого зрелища дрожь пробежала по его костям.

Доминик положила трубку и намазала несколько рулетиков на ломтик хлеба, сверху положив ломтик помидора. “Они собираются отправить это по факсу. Должно быть готово через несколько минут”. Она откусила кусочек и запила его глотком вина.

Факс пришел через пять минут. Доминик внимательно наблюдала за Энцо, пока он изучал страницы страхового полиса на жизнь Марка Фрейсса.

“Что именно ты ищешь?”

Он встал, в его глазах горел свет. Но он казался очень далеким.

“Энцо?”

Он моргнул и посмотрел на нее, как будто пробуждаясь ото сна. “Это”, - сказал он, поворачивая к ней одну из страниц и тыча пальцем в абзац посередине. И когда она придвинула его к себе, чтобы прочесть, он пояснил. “Оговорка о самоубийстве. Для защиты от возможности самоубийства застрахованного лица, чтобы гарантировать выплату бенефициару. В случае, если бы Марк Фрейсс совершил самоубийство, ни Элизабет, ни Гай не получили бы ни пенни ”.

На кухне было полно рабочих, которые скребли столешницы, разбирали плиты и грили для мытья проволочными щетками, поливали водой и дезинфицирующим средством покрытый пятнами пол и оттирали его швабрами с длинной ручкой. Болтовня молодых поваров стихла, и любопытные взгляды обратились к Энцо и Доминик, когда они проходили мимо мраморного стола к кабинету Гая в дальнем конце.

Он увидел, как они входят в окна, из которых открывалась панорама его кухни, и повернулся к ним с мрачным вызовом, когда Энцо толкнул дверь. От всего его дружелюбия не осталось и следа, а в грустных голубых глазах застыло разочарование. “Я оказал тебе гостеприимство в моем отеле не для того, Энцо, чтобы ты мог шпионить за мной”, - сказал он.

“Я не шпионил за тобой”.

“Тогда что ваша дочь делала, работая на нашей кухне?”

“Она хочет выучиться на шеф-повара”. Что было правдой, но не совсем отвечало на вопрос Гая Фрейсса.

“Под вымышленным именем?”

“Мерит была фамилией ее матери. Ей удобнее использовать французское имя. Большинство людей не могут произнести Маклауд ”.

Было ясно, что Гай не поверил ни единому слову из этого, но увидел тщетность дальнейшего обсуждения. Его глаза обратились к Доминик. “Чего ты хочешь?”

Но ответил Энцо. “Почему Марк пригласил сюда всю парижскую прессу в день своей смерти?”

Глаза Гая настороженно метнулись обратно к Энзо. “Понятия не имею”.

“Я думаю, ты понимаешь, Парень”.

“И я полагаю, ты собираешься мне сказать”.

“Мы оба знаем, что Марк был в большой беде. Действительно ли он собирался потерять звезду или нет, не имеет значения. Он думал, что собирался. Добавьте к этому карточный долг в размере более миллиона, для погашения которого потребовалась бы продажа гостиницы, и вы получите человека, загнанного в угол своей зависимостью, плюс его собственную паранойю ”.

Краска медленно отхлынула от лица Гая.

“Он считал, что был на грани потери всего, на создание чего потратил свою жизнь. Chez Fraysse. Его репутация. Его общественный имидж. Он столкнулся с разорением и унижением. Но он же не собирался уходить со скулежом, не так ли?”

“Я понятия не имею, о чем ты говоришь”.

“Да, ты хочешь. Он хотел выйти в свет в свете рекламы, не так ли, Гай? Он хотел, чтобы все эти журналисты, которых он воспитывал всю свою жизнь, прямо здесь, на месте, освещали его самоубийство. Все было потеряно, но он собирался сделать последний, грандиозный театральный жест. Такой же яркий в смерти, каким он был при жизни ”.

Доминик сказала: “Единственная проблема заключалась в том, что страховка не была бы выплачена, если бы он покончил с собой”.

“И ему, возможно, было наплевать”, - сказал Энцо. “Но тебе было наплевать. И Элизабет тоже. Потому что, если бы Марка не стало, и страховая выплата не была произведена, ты бы тоже потеряла все. Когда вы поднялись туда в тот день и нашли его мертвым в "буроне", вы знали, что вам грозит разорение. Вот почему вы подстроили сцену, чтобы все выглядело как убийство, не так ли?” Энзо глубоко вздохнул. “Чья это была идея, Гай? Твоя? Elisabeth’s?”

Но это был не тот вопрос, на который Гай собирался отвечать. Он вернул их взгляды, голубые глаза были затуманены и угрюмы. “Я думаю, ” сказал он, - что у тебя будет адская работа, пытаясь доказать это”.

И Энзо понял, насколько это было правдой.

Глава тридцать девятая

Элизабет Фрейсс нигде не было видно в отеле auberge, и никто из персонала отеля, казалось, не знал, где она. Энцо проводил Доминик через приемную к входной двери.

“Рано или поздно она должна появиться”, - сказала Доминик. “Но Гай прав. Как, черт возьми, мы собираемся это доказать?”

Энцо покачал головой. “Понятия не имею”.

“Мне лучше вернуться к Тьеру. Мне нужно написать что-то вроде отчета, хотя я и не могу сделать никаких окончательных выводов”. Она колебалась. “Штаб-квартира дивизии задавала вопросы о том, насколько активно я сотрудничал с вами в этом расследовании. Я предполагаю, что кто-то в жандармерии распускал язык ”.

“Мне жаль, Доминик, если я втянул тебя в неприятности”.

Она ухмыльнулась. “Не стоит. Я могу сама о себе позаботиться”. Она колебалась. “Как у тебя дела в Париже?”

Он рассказал ей о своих встречах с бывшим представителем Michelin и Graulet. Она слушала в задумчивом молчании.

“На самом деле, я имел в виду с Шарлоттой”.

И она сразу же увидела, как в уголках его глаз появилась задумчивая улыбка.

“Меня впервые представили моему сыну”.

Лицо Доминик озарилось. “О, Боже мой, Энзо, это замечательно. Как тебе удалось переубедить ее?”

“Я этого не делал. Это сделала моя дочь”.

“Софи?” Доминик была захвачена врасплох.

“Нет, Кирсти. Это действительно иронично. Моя дочь, которая на самом деле не моя дочь, была единственной, кто смог заставить Шарлотту понять, как важно для ее сына, что у него есть отец ”.

Брови Доминик нахмурились. “Не совсем твоя дочь?”

Он грустно улыбнулся. “Это история для другого дня”. Они прошли через вращающуюся дверь на крыльцо. “Я поднимусь наверх и заберу свои вещи из своей комнаты, и увидимся снова во Тьере”.

Она кивнула, на мгновение задержав на нем взгляд своих темных глаз, заинтригованная и очарованная, а затем протянула руку, чтобы коснуться его лица кончиками пальцев, прежде чем повернуться и поспешить вниз по ступенькам к своему фургону.

Он смотрел, как она уходит, и почувствовал укол сожаления от осознания того, что их отношениям, какими бы зарождающимися и интенсивными они ни были, суждено было родиться мертвыми.

Затем он вернулся внутрь и поднялся в свою комнату. Ему сразу стало ясно, что кто-то рылся в тех немногих вещах, которые он оставил. Несколько рубашек и нижнего белья в ящике стола, несколько книг и бумаг в его холщовой сумке лежали не так, как он их оставил. Он почувствовал неприятный привкус во рту. Он быстро собрал вещи и спустился вниз, оставив свою карточку-ключ на пустой стойке регистрации, и направился на автостоянку в поисках своей машины.

Огибая восточное крыло отеля auberge, он чуть не столкнулся с крупным мужчиной, который катил тачку, полную садового мусора. Это был Лакки, его кепка была низко надвинута на лоб, большие руки и ногти въелись в черную вулканическую почву плато. Энцо не видел его с той ночи, когда Лакки вытащил его из ручья под водопадом. Лакки едва обратил на него внимание, когда он катил мимо свою тележку. Но Энцо остановился, повернувшись, чтобы крикнуть ему вслед. “У меня никогда не было возможности сказать тебе спасибо, Лакки”.

Лакки поставил тачку. “Не стоит благодарности. Я бы сделал то же самое для собаки”.

Энзо криво улыбнулся. “Ну, это заставляет меня чувствовать себя таким теплым и пушистым”.

И впервые с тех пор, как он встретил его, он увидел, что Лакки улыбается.

“Вы бы не увидели мадам Фрейсс, не так ли?”

Большой садовник спрятался за своими черными глазами. “Нет”. И он взялся за ручки своей тачки. Затем остановился и снова опустил их. “Первое ноября, не так ли?”

“Это верно”.

“Тогда ты, вероятно, найдешь ее на кладбище. Она всегда навещает Марка в Туссенте”.

Кладбище в Сен-Пьере находилось сразу за деревней, на склоне, обращенном к западу. Отсюда открывался непрерывный вид на Горный массив, раскинувшийся под ним, такой вид, который можно унести с собой в вечность, что он, должно быть, казался почти гостеприимным для тех, кто достиг определенного возраста немощи. Но Марк Фрейсс был далек от того времени, когда люди могли начать думать о смерти. Он предпринял свою собственную вылазку из безопасности слишком рано. Печальный выбор для мужчины, который может предложить гораздо больше.

Энцо толкнул ворота в высокой восточной стене и побрел вниз среди могил и надгробий, недавно украшенных свежими цветами, к фамильной усыпальнице Фрейссе на нижнем склоне. Элизабет стояла у огромной мраморной плиты, на которой золотом было выгравировано имя ее покойного мужа, его родителей, бабушки и дедушки, кости трех поколений, лежащие вместе в бесконечной темноте внизу. Она обернулась на звук его шагов по гравию, и он увидел гнев в ее глазах, когда она отвернулась, чтобы снова взглянуть на могилу своего мужа.

Он остановился рядом с ней, и, не глядя на него, она сказала: “Я помню самый первый раз, когда я увидела его в лодочном сарае на озере. Он казался таким молодым. И невинным. Эти его красивые большие глаза, устремленные на меня и даже тогда околдовывающие ”. Она покачала головой. “Несмотря на все его недостатки, месье Маклауд, а их было много, я никогда не переставала любить его”. И она повернулась, чтобы посмотреть на него стальным холодным взглядом. “Мне не нравится, когда за мной шпионят”.

Он кивнул и увидел, что те крошечные хлопья снега, которые он видел ранее во Тьере, теперь начали падать на холм. Но они были такими легкими и невещественными, существование их было неизмеримо эфемерным, что они исчезли в тот момент, когда коснулись земли. Как и, по большому счету, жизни мужчин и женщин, лежащих здесь, под ним. Он сказал: “Я знаю, что вы с Гаем инсценировали убийство Марка, чтобы скрыть его самоубийство”.

Ее лицо почти мгновенно побледнело, и он увидел потрясение в ее глазах, за которым последовала покорность, а затем нечто, похожее на облегчение. “Гай сказал тебе это?”

“Я только что из отеля”. Это не ложь. Но он знал, что она по-своему это объяснит. “Я знаю о пункте о самоубийстве в полисе страхования жизни. И карточный долг Марка. Я поговорил с человеком, которому он был должен деньги.”

Она закрыла глаза и сделала долгий, медленный вдох, как будто все эти годы сдерживала его. “Я рада”, - сказала она наконец. “Это был секрет, который почти невозможно было вынести. Слезы, которые я выплакала из-за тех нескольких слов, которые он мне бросил. И до сих пор выплакиваю ”. Теперь он снова отчетливо увидел те же слезы в ее глазах. “Полагаю, я всегда понимала, почему он это сделал. Долг, слухи о потере звезды. Но с его стороны было типично эгоистично не думать или не заботиться о том, как это повлияет на меня или Гая. Он никогда не мог устоять перед грандиозным жестом, выходом на бис, поклоном в конце шоу. Это всегда касалось его. Больше никого ”.

“Расскажи мне, как это произошло”.

Она взглянула на него, но ее глаза метнулись в сторону, не в силах выдержать его пристальный взгляд. “Заявление, которое мы дали полиции, было правдой, до определенного момента. Марк ушел на свою обычную дневную пробежку, но не вернулся по расписанию. Приближалось время подготовки к вечерней службе, и когда он не отвечал на звонки по мобильному, Гай отправился его искать. И тогда он нашел его мертвым внутри "бурона". Он застрелился и оставил записку.”

Энцо сказал: “Человек, намеревающийся покончить с собой, обычно не стал бы утруждать себя тем, чтобы спрятать свой телефон и нож?”

Она обернулась, почти испугавшись. “Ты знаешь об этом?”

“Я восстановил их обоих. Не хочешь рассказать мне, как это произошло?”

“Парень спрятал сумку и избавился от пистолета. Но не сразу. Не раньше, чем он спустился в отель и сообщил мне новость.” Она замолчала, на мгновение погрузившись в болезненные воспоминания. “Я полагаю, ему, должно быть, было довольно трудно иметь со мной дело. Я была близка к истерике. Это ... это казалось невозможным, что Марк ушел. Вот так просто. Пламя погасло. Исчез. Ушел из моей жизни навсегда. Как будто его никогда и не существовало. Но Гай был таким спокойным. Он заставил меня сесть и посмотреть правде в глаза. Он сам только недавно узнал о размерах своих карточных долгов. И он заставил меня взглянуть на пункт о самоубийстве в полисе страхования жизни. Мы не только потеряли Марка, но и собирались потерять все остальное ”.

“Значит, это была его идея обставить это как убийство?”

Она кивнула. “Он убедил меня вернуться с ним в "бурон". Я не мог войти. Не мог пройти мимо входа. Я сидел снаружи на камне и плакал так, как никогда в жизни не плакал. Полагаю, не имело значения, был ли он убит или покончил с собой, мое горе было столь же велико ”.

“И такой же искренний”.

Она взглянула на него полными слез глазами. “Да”. Ее дыхание дрожало, когда она дышала, пытаясь контролировать себя, спасти хоть что-то от своего достоинства. “Парень забрал предсмертную записку и пистолет, а сумку спрятал, чтобы все выглядело как ограбление. У него даже хватило присутствия духа прихватить с собой еще одну пару ботинок, на размер меньше его собственных, чтобы оставить еще пару следов в грязи ”.

Затем Энцо понял, что пятая серия отпечатков, должно быть, принадлежала Анне Крозес.

“Вот тогда мы позвонили в полицию и стали ждать, когда кто-нибудь приедет. Казалось, прошла вечность, пока мы были там, в ловушке нашего собственного обмана, погруженные в чувство вины и скорби по человеку, которого мы оба любили. Я снова и снова перечитываю его предсмертную записку. Слова навсегда врезались в мою память. Я смотрю на нее до сих пор. В годовщину его смерти. В его день рождения. В Туссенте. И боль никогда не уменьшается ”.

“Он все еще у тебя?” Энзо едва осмеливался поверить, что это возможно.

“Конечно. Это были его последние слова, месье Маклеод. Как я мог от них отказаться?”

Когда они въезжали на парковку отеля auberge, Энцо следовал за Элизабет Фрейсс на ее спортивном Mercedes, он заметил, что желтый Renault Trafic Гая исчез. Хотя там все еще стояли одна или две машины персонала, сам отель казался пустынным. Сквозь мрак падал снег, похожий на крошечных исчезающих светлячков, а сгущающаяся за облаками темнота свидетельствовала о приближающейся ночи.

Энцо последовал за горем вдовы мимо двери номера, который он занимал, прежде чем они остановились перед дверью кабинета Марка Фрейсса. Элизабет достала ключ и отперла его, мельком взглянув на Энцо. Не было никаких сомнений, что и Элизабет, и Гай точно знали, кто был в кабинете Марка и когда.

Она пересекла комнату, подошла к его бюро с выдвижной крышкой, отодвинула ролик и включила настольную лампу. Портативный компьютер и пресс-папье, а также обилие бумаг, разбросанных по рабочему столу, сияли в бассейне интенсивного освещения. Она протянула к свету бледную руку с длинными пальцами, теперь покрытую первыми коричневыми отметинами возраста, и нащупала под полкой какую-то потайную защелку. Ящик, который казался декоративной панелью, открылся. Внутри лежала предсмертная записка Марка Фрейсса. Энзо осознал, как удручающе близок он был к этому каждый раз, когда садился за этот стол. Но как он мог знать?

Элизабет Фрейсс положила последние слова своего мужа на компьютер и разгладила их ладонью, почти любовно проведя ею по скомканному листу.

Энцо взглянул на нее с нескрываемым любопытством. Он сразу узнал характерный завитушечный почерк Марка. Записка была написана на тонком листе бумаги. Чернила уже начали выцветать, а верхняя треть листа была так сильно испачкана кровью и дождевой водой, что слова были полностью стерты. Самая нижняя его часть была в равной степени изуродована.

От поврежденной части в верхней части записки осталось два слова

... все по-другому.

Это продолжалось, я о стольком сожалею. Я просто хотел бы стереть прошлое. Я могу принести извинения, но я знаю, что прощение - это больше, чем я имею право просить. И, в конце концов, извинения - это всего лишь слова, а слова ничего не могут изменить. Они не могут унять боль. Они не могут стереть ошибки. И это то, что я хочу сделать. Просто сотри все это. Мне так жаль.

Его подпись была потеряна из-за повреждения водой и кровью.

“Могу я взглянуть на это?” Энцо протянул руку, где-то на задворках его сознания раздался отдаленный отзвук пропитанной духами предсмертной записки, оставленной Ритой Джеку.

Элизабет кивнула, и Энцо осторожно взял записку между пальцами, перевернул ее, прежде чем поднести к свету лампы. Он наполовину надеялся, что, возможно, есть какой-то способ восстановить утраченные слова, поднеся их к самому яркому источнику света. Но лампа не давала никакого освещения.

“Я хотел бы пока оставить это при себе, если можно”. И он пресек ее возражения, прежде чем она смогла их озвучить, подняв руку. “Я обещаю вернуть это тебе”.

“Сомневаюсь, что вам позволят, месье Маклеод. Я уверен, что полиция захочет сохранить это в качестве улики”.

Он мрачно кивнул. “Я бы также хотел получить образец одного из рукописных меню Марка, если можно?”

Ее глаза изучали его лицо, полные незаданных вопросов, затем она молча повернулась к картотечному шкафу и достала меню, чтобы вручить ему. Она посмотрела на него очень прямо, и теперь он увидел страх в ее глазах. “Что с нами будет?”

“Я полагаю, вас обвинят в обмане страховой компании и, вероятно, также в препятствовании полицейскому расследованию, фальсификации улик, даче ложных показаний”. Он беспомощно пожал плечами. “Точно так же, как вы поняли, почему Марк покончил с собой, я понимаю, почему вы скрыли это, мадам Фрейсс. Но, боюсь, закон этого не сделает”.

Доминик посмотрела на предсмертную записку, которую Энцо разложил перед ней на столе. Кровь, запятнавшая его, была ржаво-коричневой, бумага была испачкана синими пузырями там, где чернила растеклись от дождевой воды. Она прочитала это молча, затем испытующе посмотрела на Энцо. “И она только что во всем призналась?”

“Она думала, что у этого Парня уже было. Внутри нее словно взорвалось проклятие, Доминик. Вина, горе и страх дали выход в момент абсолютного облегчения после семи лет обмана. Она хотела мне рассказать ”. Он разложил меню рядом с запиской, чтобы она могла сама провести сравнение. “Он писал меню от руки каждый день, так что у нас нет недостатка в примерах его почерка”.

Доминик изучила два документа. “Они, безусловно, выглядят идентично. Но я думаю, нам понадобится эксперт по почерку, чтобы подтвердить это. ” Затем она покачала головой, присаживаясь на край своего стола и позволяя себе печальную улыбку. “Итак, вот и все. Это вообще не убийство. Прикрытое самоубийство, чтобы обмануть страховую компанию. Как мы могли об этом догадаться?” Она скрестила руки на груди. “Конечно, будут предъявлены обвинения. Мошенничество. Препятствование. Фальсификация. Предоставление ложных показаний властям ”. Она взглянула на Энцо и сразу же увидела сомнение в его глазах. Она была почти поражена. “Что?”

Он пожал плечами. “Я не знаю”.

Она снова встала. “Да, ты хочешь. Ты не уверен, не так ли?”

Он долго думал, прежде чем, наконец, ответить. “Нет”, - сказал он.

“Почему бы и нет?”

“Во-первых...” он взял предсмертную записку и осторожно потер ее между большим и указательным пальцами, “... качество этой бумаги”.

Она нахмурилась. “Я не понимаю”.

“Элизабет сказала мне, что после того, как Марк получил свою третью звезду, для него уже ничего не было слишком хорошим. У него были высококачественные канцелярские принадлежности со специальными водяными знаками с логотипом auberge”. Он поднес записку к мерцающей флуоресцентной ленте на потолке. “Это стандартная писчая бумага bog, не особенно хорошего качества. И на ней нет водяных знаков. Разве не было бы разумно предположить, что он использовал бы свою лучшую писчую бумагу, чтобы записать свои последние слова?”

Но он не дал жандарму слишком много времени, чтобы обдумать эту мысль.

“Он также обычно пользовался авторучкой. Очень дорогой авторучкой, которой он выписывал свои ежедневные меню. Почему он не воспользовался ею, чтобы написать предсмертную записку?”

“Не так ли?”

“Посмотри на это вместе”. Энцо снова положил записку на стол, рядом с меню. “Видите, как кончик перьевой ручки, используемой для ввода меню, изменяет толщину штрихов вверх и вниз? Но ручка, используемая для написания заметки, этого не делает. И это не могла быть шариковая ручка. В шариковых ручках используются чернила на масляной основе, которые не потекли бы при контакте с водой. Скорее всего, это была шариковая ручка, в которой используются чернила на водной основе и которая не произвела бы никаких изменений в штрихах вверх и вниз ”. Он посмотрел на Доминик. “Он почти наверняка написал бы эту записку, сидя за письменным столом с выдвижной крышкой в своем личном кабинете. Почему он не воспользовался своей любимой авторучкой и писчей бумагой с водяными знаками?”

На лице Доминик отразилось замешательство. “Значит, вы думаете, что это подделка?” Она еще раз взглянула на два листа бумаги, лежащие рядом на ее столе. “Если это так, то кто-то проделал потрясающую работу”.

Но Энцо покачал головой. “Нет, я почти уверен, что это почерк самого Марка Фрейсса”.

Доминик нахмурилась еще сильнее. “Тогда о чем, черт возьми, ты думаешь?”

Энцо почесал в затылке. “Фотографии рук мертвеца, сделанные патологоанатомом во время вскрытия, уже прибыли?”

“Нет. Они настолько важны?”

“Я бы действительно хотел взглянуть на них”.

“Тогда я позвоню ему лично и попрошу отправить их по факсу как можно скорее”.

Энзо кивнул. “И я хочу попросить тебя о большом одолжении”.

Она вздохнула. “Что теперь?”

“Воздержитесь от сообщений о чем-либо из этого, пока я не вернусь из Парижа”.

Она казалась шокированной. “Ты снова собираешься в Париж?”

“Я сяду на ночной поезд из Клермон-Феррана и вернусь завтра вечером”. Он поколебался, затем поднял предсмертную записку. “Но мне нужно будет взять это с собой”.

Она задохнулась от разочарования. “Энзо, у меня уже могло быть столько неприятностей из-за этого”.

Он ухмыльнулся. “Я думал, ты сказала мне, что можешь позаботиться о себе”.

На ее губах неохотно появилась улыбка. “Разве ты просто не ненавидишь, когда кто-то использует твои же слова, чтобы загнать тебя в угол?”

“Вот почему ты всегда должен в первую очередь очень тщательно подбирать слова”.

Она впилась в него взглядом. “Ублюдок!”

“Это означает "да”?"

Глава сороковая

Париж, Франция, ноябрь 2010

Париж произвел впечатление мерцающего монохромного фильма из другой эпохи, когда он сошел с поезда на Лионском вокзале вскоре после семи. Сильный северо-восточный ветер заставил жителей города надеть зимние пальто, шляпы и шарфы, а парижская склонность к черному и серому, казалось, высосала все краски из бурлящей массы пассажиров, заполонивших платформы. Лето было и далеким воспоминанием, и отдаленной перспективой, а зимние месяцы, которые маячили впереди, усмирили обычно страстное население. Глухой гул голосов был едва различим за постоянными объявлениями об отправлениях и прибытиях.

Энцо молча протиснулся сквозь толпу, опустив голову, и сбежал по ступенькам в метро. Его купе было битком набито и неуютно, как в грузовике для перевозки скота, наполненном теплым, кисловатым запахом тела и сигаретного перегара. Двадцатиминутная поездка до Северного вокзала показалась вечностью.

Энцо был рад выйти со станции, чтобы снова подышать холодным свежим воздухом. Он шел на юг по Страсбургскому бульвару, едва замечая город вокруг, погруженный в сумятицу мыслей. Предсмертных записок и авторучек, признаний и обманов. И среди всего этого чувство того, что он снова рядом со своим сыном. Существовать под тем же небом, в том же городе. У него было почти непреодолимое желание обнять его.

На улице Шато д'О он повернул налево и нашел жилой дом, который искал, примерно в ста пятидесяти метрах к юго-западу на противоположной стороне улицы.

Рэймонд Марре был все еще в халате, когда открыл дверь на лестничной площадке второго этажа. Потребовалось мгновение или два, прежде чем узнавание заставило его нахмуриться, и он приветствовал Энцо как давно потерянного брата, расцеловав его в обе щеки и проводив в тепло своей квартиры.

“ Mon dieu, mon ami, comment vas-tu? Прошло много лет. Я просто завтракаю. Ты присоединишься ко мне?”

“С удовольствием. Я умираю с голоду”. Энцо сбросил пальто и перчатки, его лицо раскраснелось от жары после холода на улице, и последовал за Раймондом в небольшую столовую, из французских окон которой открывался вид на улицу внизу. Он наблюдал за стариком, пока тот суетился в поисках другой чашки с блюдцем и тарелки для круассанов. Пакет из-под буланже лежал разорванный на столе.

“Мне повезло, что у меня есть сосед, который всегда приносит мне свежие круассаны по утрам. На самом деле я не жаворонок. Обычно к десяти или позже я одеваюсь и мой мозг начинает функционировать”. Он ухмыльнулся. “В наши дни становится все труднее и труднее начать это. Как поживает моя крестница?”

“С Софи все в порядке, Рэймонд, и она учится на шеф-повара”.

“Мммм, тогда тебе нужно будет пригласить меня на ужин как-нибудь в ближайшее время, чтобы я мог оценить ее прогресс”. Он посмотрел на Энзо. “А как у тебя дела?”

“Я в порядке, Рэймонд”.

Рэймонд был наставником матери Софи, опытным специалистом в полицейской науке, когда Паскаль только начинала свою карьеру в криминалистике. Энцо попросил его стать крестным отцом Софи после того, как Паскаль умерла при родах. Сейчас ему было далеко за семьдесят, и он давно вышел на пенсию. Он налил Энзо кофе, и они некоторое время ели в тишине.

“Итак, что привело тебя в Париж? Все еще показываешь французской полиции, как это должно быть сделано?”

Энцо улыбнулся. “Я пытаюсь выяснить, кто убил Марка Фрейсса”.

“Ах”. Глаза старика блеснули. “Я уже начинаю устанавливать связи. Софи, Фрейсс, высокая кухня”. Он сделал паузу. “Уже разобрался с этим?”

“Почти. Но мне нужна ваша помощь. Вы провели несколько лет, работая в лаборатории допрошенных документов”.

Рэймонд выглядел сомневающимся. “Прошло много времени с тех пор, как я вышел на пенсию, Энцо. Конечно, QD была моей специальностью. Но с тех пор, как я работал, было много научных достижений”.

“И ты не поспевал за ними?”

“Конечно, у меня есть. Что еще я собираюсь делать весь день?”

Энзо ухмыльнулся. “И я предполагаю, что ты все еще имеешь некоторое влияние в лаборатории на острове Сите”.

Рэймонд склонил голову набок. “Они терпят этот странный визит”. Как он ни старался скрыть это, его интерес был задет. “В чем твоя проблема?”

Энцо полез в свою сумку и достал предсмертную записку Фрейссе, надежно запечатанную в прозрачный пластиковый пакет на молнии. Он положил ее на стол между ними. “Я хочу знать, возможно ли восстановить слова, уничтоженные повреждением от воды и крови”.

Рэймонд поднял его и посмотрел на него с задумчивой сосредоточенностью, затем поднес к свету из окна. “Не должно быть проблем”.

“Неужели?”

“Это должен сделать видеоспектральный компаратор. VSC использует различные системы фильтрации света, инфракрасного, ультрафиолетового и так далее, Для улучшения стертого, выцветшего или окрашенного текста”.

“Даже несмотря на то, что оригинальный текст был утерян?”

“Конечно. Я имею в виду, надпись на самом деле не потеряна, она все еще там. Ты просто не можешь ее видеть ”.

“Как это работает?”

“Видимая и невидимая энергия излучения может побуждать чернила излучать энергию с более длинными волнами, что приводит к их люминесценции. Конечно, вы все равно не сможете увидеть это невооруженным глазом. Но компаратор имеет функцию интеграции, которая позволяет регулировать время экспозиции лучистой энергии, поступающей на черно-белую видеокамеру. Слабое свечение может быть усилено таким же образом, как замедление выдержки на обычной камере позволяет записывать изображения при слабом освещении. Таким образом, оригинальная надпись будет видна, даже если кажется, что она была стерта ”.

Энцо взглянул на пятна крови и воды, которые, казалось, стерли почти треть текста на странице, и задался вопросом, какие секреты может раскрыть компаратор. Если таковые имеются.

“И у вас был бы доступ к такой машине, как эта?”

“Я полагаю, что в лаборатории на набережной Орлог есть VSC6000”.

“Да, но вопрос не в этом. Разрешат ли они тебе им воспользоваться?”

Старый судмедэксперт откинулся на спинку стула и рассмеялся. “Enzo, Enzo, Enzo. Является ли Папа римский католиком?”

Глава сорок первая

Шарлотта была удивлена, увидев его, хотя трудно было сказать, было ли удивление приятным или нет. Опытный психолог, обученная распознаванию мельчайших микросигналов на лицах других, она сама была мастером запутывания.

“Я как раз сейчас работаю с клиентом. Но Джанин проведет Лорана”. Она провела его в совмещенный кабинет и гостиную, окна от пола до потолка выходили на улицу Кожевенных заводов. На длинном рабочем столе мерцали компьютерные мониторы, и один из них показывал черно-белое изображение с камеры, установленной где-то над внутренним садом внизу. Мужчина средних лет в костюме нервно ерзал в плетеном кресле у маленького бассейна в центре сада. Клиент Шарлотты. Ее кресло напротив оставалось пустым.

Он обернулся, когда Джанин поднималась по ступенькам с галереи, неся на руках Лорана. “Его недавно покормили”, - сказала она. “Так что, возможно, ему немного хочется спать. Я буду в видеозале, если понадоблюсь.” Няня исчезла, спускаясь по ступенькам, и он услышал ее удаляющиеся шаги по металлическому мостику. Он повернулся, прижимая ребенка к груди, и увидел, что Шарлотта заняла свое место напротив клиента.

Затем он подошел к дивану и опустился на него, усадив Лоран в колыбель у себя на руках, повернув к нему крошечное розовое личико. Изо рта ребенка вырывались бессмысленные звуки, а его широко открытые темные глаза зачарованно смотрели на Энцо. Энцо задался вопросом, есть ли даже в этом возрасте у ребенка какое-либо предчувствие относительно того, кем может быть его отец. И решил, что, вероятно, нет. Только время и разоблачение могли обеспечить это узнавание. Тем не менее, ребенок казался полностью расслабленным с ним. И Энцо мог использовать свой опыт общения с Софи. Он не был новичком в детях и их потребностях.

Он показал своему сыну указательный палец правой руки, и ребенок немедленно схватил его, крепко сжимая невероятно крошечными пальчиками и держась за него изо всех сил. Энзо ухмыльнулся ему, и, к его удовольствию, Лоран ухмыльнулся в ответ. Улыбка, которая превратилась в смешок, а затем в смех. И Энзо тоже рассмеялся.

“Что тут смешного?”

Энзо поднял глаза и увидел Шарлотту, влетающую в комнату. “Я думал, ты с клиентом”.

“Я избавился от него. Над чем вы двое смеетесь?”

“Друг другу, я думаю. Он, очевидно, считает довольно забавным, что у его отца глаза разного цвета ”.

Она присела на краешек кресла напротив и некоторое время наблюдала за ними. “Энзо, у нас так и не было возможности поговорить о Кирсти тем вечером”.

Он удивленно посмотрел на нее. “Керсти?”

“И вас понял”.

От ее зловещего тона у него по телу пробежал холодок воспоминаний. Кирсти была беременна, и они с Роджером собирались пожениться. Откровения, которые он почти сознательно предпочел похоронить.

“Я полагаю, ты не очень доволен этим?”

“Это было бы преуменьшением. Ты знаешь, что мне никогда не нравился Роджер”.

“И ты знаешь, как сильно он мне не нравится”.

“И все же ты все еще видишь его”.

“Время от времени, да. Ты знаешь, что говорят о твоем враге. Держи его всегда на виду”.

Энцо нахмурился. “Твой враг? Шарлотта, он был твоим любовником в течение восемнадцати месяцев”.

“Вот откуда я знаю”. Она сделала паузу. “Он темный и опасный человек, Энцо. Ты должен сделать все, что в твоих силах, чтобы помешать ему жениться на Кирсти”.

Энцо проехал пятнадцатиминутную поездку на метро от Гобелена до Пон-Неф по линии 7, погруженный в глубокое уныние. Он вспомнил, что однажды Шарлотта предупреждала его о Раффине. В Роджере есть что-то темное, Энзо, сказала она. Что-то, чего нельзя коснуться. Чего ты бы не хотел касаться, даже если бы мог. Энзо никогда не видел этой темной стороны. Но он видел, как тот флиртовал с другими женщинами в присутствии Кирсти, и на собственном опыте убедился в его неприятной и безжалостной жилке.

Кирсти, однако, была самостоятельной личностью. Он не имел права указывать ей, что делать, а чего нет. Не в последнюю очередь потому, что он бросил ее на попечение матери в нежном двенадцатилетнем возрасте, чтобы начать новую жизнь во Франции с Паскаль. Он часто задавался вопросом, сделал бы он все по-другому, будь у него такая возможность. Но если бы он это сделал, не было бы ни Софи, ни Шарлотты. Ни Лорана.

И Кирсти была умной девушкой, рассудительной. Она явно видела в Роджере что-то, чего не видел ее отец. Но Шарлотта, должно быть, когда-то тоже была очарована им. И только время и опыт привели ее к разочарованию. У Кирсти не было достаточно ни того, ни другого, чтобы прийти к такому выводу, и Энзо знал, что он ничего не мог ни сказать, ни сделать по этому поводу, что не привело бы его к конфликту с ней.

В воздухе шел мокрый снег, дул северо-восточный ветер, когда он вышел из метро на Пон-Неф в тени ветхой иконы, которая была зданием Самаритян. Иль-де-ла-Сите делит реку надвое, классический силуэт, закрепленный на обоих берегах мостами в разных точках по всей длине, как будто иначе он мог бы уплыть. На дальней стороне находилась штаб-квартира парижской полиции, набережная Орфевр. На ближней стороне - криминалистические лаборатории научной полиции на набережной Орлог № 3. Энцо поднял воротник и поспешил прочь сквозь мокрый снег.

Рэймонд Марре ждал его у главного входа, чтобы провести через охрану, а затем отвести наверх, на верхний этаж, где в маленькой комнате без окон размещался VSC6000. Сам аппарат был ненамного больше обычного лазерного принтера. Он был подключен к компьютерному терминалу, клавиатуре и монитору. Лампа с гусиной шеей на столе отбрасывала свет на множество бумаг, разбросанных по его поверхности. Энцо заметил среди них предсмертную записку в сумке на молнии.

“Ну?” Энцо посмотрел на него с тревогой.

Рэймонд просиял. “Кажется, на этот раз французская научная полиция действительно может что-то сделать для великого Энцо Маклеода”. Он поднял лист бумаги для ксерокопирования. “Вот оно, все подчищено и прекрасно читается. Хотя, какое освещение это может пролить на ваше расследование, вероятно, можете сказать только вы. Для меня это определенно ничего не значит ”.

Энцо взял лист и прочитал его полностью. Его немедленной реакцией было разочарование. В тексте, восстановленном сверху или снизу заметки, не было ничего, что добавило бы что-либо к тому, что там уже было. И никакой подписи. Он нахмурился.

“Я вижу, для тебя это тоже не имеет особого смысла”, - сказал Рэймонд. “Полагаю, тебе понадобились бы недостающие страницы, чтобы извлечь из этого что-то еще”.

Энцо посмотрел на него в замешательстве. “Недостающие страницы?”

Но, едва сказав это, он впервые в точности понял, что держит в руке.

Ряды темно-синих полицейских фургонов выстроились вдоль набережной снаружи, и люди в надвинутых капюшонах и с опущенными зонтиками от мокрого снега спешили мимо, опустив головы. Городской театр на другом берегу реки был почти скрыт им.

Энзо нащупал в кармане свой мобильный и нажал клавишу быстрого набора номера телефона Доминик. Было важно, чтобы она знала и могла действовать немедленно. Он почувствовал, как его пальцы коченеют от холода, пока он ждал ответа. В конце концов заработала ее служба обмена сообщениями, и он оставил быстрое сообщение с просьбой немедленно ему перезвонить. Он позвонил в жандармерию на тот случай, если она может быть там и не иметь доступа к своему мобильному телефону. Ответил дежурный офицер и сказал ему, что жандарм Шазаль не будет на дежурстве до следующего утра.

Энцо повесил трубку, на мгновение задумался, затем позвонил Софи. С растущим чувством беспокойства он слушал, как ее телефон звонил без ответа. В конце концов он услышал ее голос. “Привет, это Софи. Оставьте сообщение, и я вам перезвоню”.

Он сказал: “Софи, позвони мне, как только получишь это. Это важно”.

Он сунул свой мобильный телефон в карман и проверил время. Было уже больше 5:30, и час пик, как река, был в самом разгаре. Город, казалось, ревел вокруг него, но тревожные звоночки, вызванные этими неотвеченными звонками, достигли в его сознании такого крещендо, что начали заслонять все остальное. Он знал, что должен вернуться как можно скорее. Скоростной поезд TGV отправлялся с Лионского вокзала сразу после шести. Это привело бы его в Клермон-Ферран в половине десятого и обратно в Сен-Пьер около десяти.

Он помахал приближающемуся такси, но оно пронеслось мимо него по набережной и исчезло в сгущающихся сумерках. В такую погоду такси было бы подобно золотой пылинке, и даже если бы он его поймал, не было никакой гарантии, что оно поможет ему вовремя проскочить через пробки. Выбора не было, кроме как воспользоваться метро.

Он повернулся и побежал обратно по набережной в сторону Нового моста.

Глава сорок вторая

Клермон-Ферран, Франция, ноябрь 2010

К тому времени, когда его поезд медленно подкатил к платформе центрального вокзала Клермон-Феррана на проспекте Советского союза, болезненное предчувствие мертвым грузом заполнило внутренности Энцо.

Он звонил и Доминик, и Софи несколько раз, каждый раз оставляя расстроенные сообщения в их соответствующих автоответчиках. Ни на один из его звонков не ответили, и к этому времени он уже знал, что что-то серьезно не так.

С растущим чувством отчаяния он наблюдал, как мокрый снег в Париже превращается в снег, когда поезд направлялся на юг, к замерзшему центральному плато. Большие, жирные, мокрые хлопья летели на поезд сквозь ночь со скоростью варпа в фильме "Звездный путь". Даже в темноте он мог видеть, что местность теперь была окутана белым покрывалом.

Он поспешил со станции на пустынные, заснеженные улицы, лишь несколько следов шин пересекали хрустящую, девственно-белую поверхность. На крыше его 2CV скопилось шесть дюймов снега. Руками в перчатках он быстро очистил ветровое стекло и забрался внутрь, чтобы несколько раз включить двигатель, прежде чем он закашлял и изрыгнул в ночь угарный газ.

Склонившись над рулем и вглядываясь в темноту, его "Ситроен" поскользнулся и заскользил по боковым улочкам, почти занесенным снегом. Только когда он добрался до главной дороги на восток, где плуги и измельчители превратили белый снег в черную слякоть, он смог набрать скорость.

На автотрассе тоже работали плуги, разбрасывая соль по ходу движения, но снег уже снова начал ложиться, и Энцо мог ехать так быстро, как только осмеливался, время от времени чувствуя пробуксовку колес под собой.

Дороги заметно ухудшились, когда он свернул с автострады и начал долгий подъем к Тьеру. Главная магистраль змеилась по склону холма, смягчая самый сильный уклон, но Энцо все равно становилось все труднее удерживать машину на ходу. Его опыт вождения по снегу в Шотландии научил его держать машину на второй передаче или даже третьей, чтобы максимально увеличить сцепление. Никакого резкого ускорения или поломки.

Он черепашьим шагом полз вверх по склону, игнорируя светофоры. Остановка была бы смертельной, а на дороге не было других транспортных средств. Ни один здравомыслящий человек не вышел бы на улицу в такую ночь, как эта.

Почти на вершине холма, снег все еще скапливался между зданиями, которые возвышались над ним с обеих сторон, он повернул направо по ровному участку дороги к квартире Доминик. Он сразу же увидел скопление синих и оранжевых мигающих огней, собравшихся снаружи здания.

Он резко затормозил рядом с двумя жандармскими фургонами и машиной скорой помощи. Двое жандармов в форме стояли среди толпы любопытных соседей, укрывшихся под черными зонтиками, топая обледеневшими ногами по снегу. Энцо выскочил и чуть не упал.

“Что здесь произошло?”

Один из жандармов обернулся, и Энцо сразу узнал в нем жующего сэндвич офицера, который откликнулся на звонок в обеденный перерыв накануне. Он тоже узнал Энцо. “На Доминик напали в ее квартире”.

“Господи!” Энцо почувствовал, что его сердце почти остановилось. “Моя дочь тоже там, наверху”.

И прежде чем кто-либо из полицейских смог остановить его, он прошел мимо них, через дверь, и взбежал по ступенькам в бледном мерцании слабых желтых лестничных фонарей, его дыхание вырывалось облаками перед ним.

Дверь квартиры Доминик была широко открыта, яркий свет заливал темноту лестничной площадки. Еще один жандарм стоял в конце коридора, а за ним двое медиков склонились над распростертой на полу фигурой женщины. Головы повернулись при внезапном появлении Энцо, и он увидел окровавленное лицо Доминик, когда она приподнялась на одном локте. Цвет ее кожи был белее снега, падающего за окном, а темные глаза наполнились замешательством.

“Энцо...” Она протянула к нему руку.

Он протиснулся между медиками и опустился на колени рядом с ней, взяв ее за руку и сжимая ее. “Что случилось? Ты в порядке?”

Казалось, она с трудом подбирала слова. Один из медиков сказал: “Ей нужна помощь. У нее сотрясение мозга. Возможно, перелом”.

Но она пренебрежительно махнула рукой. “Со мной все будет в порядке. Я просто… Я действительно не помню, что произошло. Я возвращался в квартиру. Я открыл дверь, и… Я предполагаю, что кто-то, должно быть, ударил меня сзади. Когда я пришел в себя, было что-то около четырех часов спустя, и я лежал в коридоре. Мне удалось доползти сюда и вызвать Саму.”

С помощью двух медиков он поставил ее на ноги, а затем усадил в кресло. Один из них начал очищать рану у нее на затылке ватным диском и дезинфицирующим средством, и она поморщилась от боли.

“Доминик, где Софи?”

“Я не знаю. Ее парень звонил сегодня утром… Бертран?” Энцо кивнул. “Ну, Бертран позвонил и сказал, что едет за ней. Должно быть, он забрал ее до того, как я вернулся ”.

Жандарм у двери сказал: “В квартире больше никого не было”.

Энцо нахмурился. “Но если Бертран заехал за ней, почему она не отвечает на звонки?” Он встал и поспешил в спальню для гостей, и почувствовал, как страх холодными пальцами сжимает его сердце. Ее чемодан все еще был там, одежда разбросана по кровати.

К тому времени, как он вернулся в гостиную, Доминик была на ногах и отмахивалась от внимания Саму.

Он сказал: “Бертран не забрал ее. Должно быть, его задержал снег. Все ее вещи все еще здесь”.

Боль и замешательство смешались с кровью на лице Доминик. “Тогда где она?”

Энзо закрыл глаза, пытаясь контролировать свое дыхание. “Я не знаю наверняка. Но я думаю, может быть, я могу догадаться”.

Он повернулся к двери.

“Подожди!” Доминик крикнула ему вслед, и когда он обернулся, она потянулась к своему кожаному портфелю. “Я привезла это с собой из жандармерии, чтобы вы могли увидеть их, когда вернетесь”. Она вытащила большой конверт из манильи. “Это фотографии рук, сделанные при вскрытии”.

Он колебался всего мгновение, прежде чем повернуться обратно. Она разложила фотографии на кофейном столике, и он опустился на колени, чтобы рассмотреть их, держа дрожащими пальцами. Руки мертвеца. Холодный и белый, забрызганный крошечными капельками крови, вытекшей из раны на голове, которая унесла его жизнь.

Он почувствовал на себе ее взгляд. Она спросила: “Что ты думаешь?”

И, несмотря ни на что, профессионал в нем подавил панику и взял под контроль свое восприятие. Он внимательно рассмотрел фотографии. Это была его область знаний. И эти крошечные капельки крови сказали ему все, что ему нужно было знать. “Патологоанатом не ошибся в своей первоначальной оценке”.

Доминик нахмурилась. “Вы имеете в виду, что Фрейсс был убит?”

Энзо кивнул. “Гай и Элизабет, возможно, признались в том, что обставили его самоубийство как убийство, но брызги крови говорят об обратном”.

“Откуда ты можешь знать?”

“Если бы он застрелился, капли крови были бы на тыльной стороне и кончиках пальца на спусковом крючке, третьем и четвертом пальцах, а также на передней части и кончике большого пальца. Конечно, на руке, в которой был пистолет. И они появятся в тех же областях руки, которые используются для надежного удержания оружия. Что часто случается, когда вы направляете пистолет на себя ”.

Доминик сквозь боль вгляделась в фотографии. “Я понимаю, что ты имеешь в виду. Брызги крови на тыльной стороне обеих рук”.

“Точно. Как будто он стоял лицом к лицу со своим стрелком и поднял руки, чтобы защититься”.

“Значит, он не покончил с собой”.

“Нет, он был убит. Но я уже догадался об этом”.

“Как?”

“Из горстки слов, извлеченных из предполагаемой предсмертной записки Марка Фрейсса”. Он отбросил фотографии и внезапно встал. “Мне нужно идти”.

Доминик встала, чтобы пойти за ним, но пошатнулась и схватилась за медика, чтобы не упасть. “Энцо где? Куда ты идешь?”

“Софи у убийцы, Доминик. Это единственное объяснение”.

Она задохнулась от разочарования. “Я не понимаю. Почему? Кто?”

“Я ничего из этого не узнаю наверняка, пока не доберусь до отеля”.

Жандарм в дверях поймал его за руку. “Гостиница в Сен-Пьере?”

“Да”. Энзо почти прошипел это ему в лицо.

“Вы не можете подняться туда, месье. Дорога закрыта. Она непроходима”.

Энзо вырвал свою руку. “Попробуй остановить меня”.

Глава сорок третья

Несколько раз на подъеме из Тьера он думал, что у него ничего не получится. Вращающиеся колеса заставляли его машину скользить вбок, прежде чем она снова подхватывала его и толкала вперед.

Пейзаж, освещенный его фарами, был покрыт снегом. И он все еще падал. Густой и мокрый.

Теперь он оставил город позади, и дорога поднималась не так круто, но была почти неотличима от всего остального вокруг. Только красные и белые полосы снежных столбов не дали ему сбиться с пути и оказаться в канаве. Падающий снег почти закрыл ему обзор. За пределами его огней все было черным, как страх в его сердце, который гнал его вперед.

Всего за несколько часов выпало двадцать-двадцать пять сантиметров снега, и он знал, что, когда дорога пойдет круто вверх к гостинице, ему придется бросить свою машину. Потребовалось бы сложение четыре на четыре, чтобы затащить его туда.

Когда он увидел каменные колонны, мраморные таблички с выгравированным логотипом Chez Fraysse на перекрестке дорог, он попытался включить "Ситроен" на третьей передаче и плавно повернуть, не заглохнув. Передние колеса завертелись, ему едва удалось пройти поворот, и он начал медленно подниматься по склону. Он поблагодарил Бога за снежные палки Lucqui. Без них он бы наверняка потерял дорогу.

Если здесь, наверху, перед ним была другая машина, то ее следы давным-давно занесло свежим снегом. От них не осталось даже малейшего следа. На мгновение Энцо начал сомневаться во всем. Возможно, каким-то образом он все понял неправильно. Возможно, Бертран все-таки забрал Софи, и батарейка в ее мобильном телефоне просто села. Но если Бертран пришел за ней, почему ее вещи все еще в квартире Доминик?

Теперь ему было трудно распознать расположение местности. Темнота соснового леса выступала из-под снега, ветви были нагружены и прогибались под тяжестью мокрого снегопада. Он подумал, что ровный участок, срезанный справа от него, может быть парковкой у подножия трассы, ведущей к бурону, но он не был уверен.

Затем его колеса начали безнадежно вращаться, машину занесло влево к спуску к ручью под водопадом. Он попытался разогнаться, но от этого стало только хуже. Он переключился на вторую передачу и заглушил двигатель. Машина, дрожа, остановилась.

“Черт!” - крикнул он в ночь и ударил по рулю пятками обеих рук. Нет смысла даже пытаться завести двигатель. Он никогда больше не заставит шины снова сцепляться с дорогой после включения первой передачи. Он нажал на ручной тормоз и полез в бардачок за фонариком.

Прежде чем выйти из машины, он покрутился, оставляя фары включенными, и в конце концов решил, что так и сделает. Они будут освещать темноту впереди, возможно, на пару сотен метров, а затем отражать свет за ее пределами.

Мокрый снег скрипел под ногами, как старые половицы, когда он начал долгий, трудный подъем. По мере того, как свет от его фар удалялся позади него, он все больше и больше полагался на луч своего фонарика, который помогал ему ориентироваться. Его бедра болели от того, что ему приходилось так высоко поднимать ноги для каждого шага вперед по снегу. Задолго до того, как он добрался до вершины, холод и истощение истощили его силы.

Наконец, когда он дошел до конца дороги и завернул за поворот, впереди замаячили темные очертания гостиницы. Нигде не было видно ни огонька.

Желтый "Трафик" Гая стоял перед домом, на крыше скопилось несколько дюймов снега. На снегу не было следов. Он явно простоял там некоторое время.

От главного входа Энцо не смог разглядеть, есть ли на парковке другие автомобили, поэтому он обошел отель сбоку, чтобы направить на него луч света. Под платанами были припаркованы две машины. "Мерседес" Элизабет и забрызганный грязью "Лендровер". Крыши обоих были забиты снегом. Но никаких следов шин внутри или снаружи. Он вернулся к передней части отеля и выключил фонарик. Он поднял руку, чтобы толкнуть вращающуюся дверь, и обнаружил, что его засасывает во внутреннюю темноту. Он понятия не имел, где могут быть расположены выключатели света, но когда его глаза привыкли к полумраку, он понял, что аварийные ночные светильники обеспечивают какое-то освещение, и пустой отель начал обретать очертания вокруг него. Где-то внутри, он знал, были по меньшей мере три человека, может быть, больше.

Он не хотел пользоваться своим фонариком и становиться очевидной мишенью для любого, кто мог поджидать в темноте. Поэтому он сдерживал себя, пока темные очертания стойки администратора не обрели форму, затем начал осторожно продвигаться вперед и в коридор, ведущий на кухню.

Он нашел несколько выключателей прямо внутри раздвижной двери и включил их. Флуоресцентные полосы замерцали и залили кухню светом. Холодная, твердая нержавеющая сталь, на которой было задумано и приготовлено столько трехзвездочных блюд, поблескивала в тишине. Но здесь никого не было. Кабинет Гая тоже был пуст. Он вышел обратно и побродил по гостиной и двум столовым. Столы и стулья были накрыты на зиму чехлами от пыли. С панорамного стеклянного фасада он мог видеть огни Тьера, мерцающие в долине внизу, огромную белую плоскость центрального плато , исчезающую в ночи за его пределами.

В отеле было ужасно холодно, как будто отключили отопление, и Энцо почувствовал, как холод пробирает его до костей. Он уже собирался направиться вверх по лестнице, когда звук, донесшийся откуда-то из недр здания, остановил его на месте. Неуверенный в том, что именно он услышал, он внимательно прислушался, ожидая продолжения. Это мог быть голос. Это мог быть скрип двери. Но больше не было ни звука.

Он снова медленно двинулся вперед, в приемную, и на этот раз заметил линию темной тени с одной стороны двери в пещеру. Он осторожно приблизился к ней и понял, что она не была закрыта. Она была приоткрыта на несколько сантиметров. С бьющимся в горле сердцем он распахнул ее и, войдя внутрь, почувствовал дуновение холодного, влажного воздуха в лицо.

Темнота здесь была глубокой, и ему пришлось включить свой фонарик. Он провел лучом по рядам пыльных тусклых бутылок, стоящих на стеллажах внизу, прежде чем выделить деревянные ступени, которые вели вниз, в затхлый запах сырости и прокисшего вина, который поднимался ему навстречу. Он ухватился левой рукой за деревянные перила и спустился на каменные плиты, которыми был выложен пол. В отраженном свете своего фонарика он мог видеть ледяную воду, сконденсировавшуюся каплями на скальных стенах, как холодный пот.

Он скорее почувствовал, чем услышал, чье-то присутствие в подвале. Ничего, что он мог бы точно идентифицировать, но он знал, что был не один. Осторожно, шаг за шагом, он двинулся вдоль ближнего конца рядов, освещая фонариком каждый по очереди, но не нашел ничего, кроме беззвучных бутылок и холодного воздуха, запотевшего от сырости.

Внезапно он был ослеплен светом, который, казалось, пришел из ниоткуда, вызвав замешательство и страх в его мозгу. Он наполовину поднял руку, чтобы прикрыть глаза, и в дальнем конце винного каньона увидел Гая и Софи. Они были полностью освещены его собственным лучом света. Гай держал электрический фонарик в кулаке, который он сжал левой рукой, его рука крепко обхватила шею Софи, пистолет в его правой руке почти касался ее виска. Она едва могла дышать, и Энцо мог видеть неприкрытый ужас в ее глазах. Он почувствовал, как его желудок болезненно сжался при мысли, что ей может быть причинен какой-либо вред.

“Черт возьми, Энзо! Ты не торопился”. Голос Гая эхом разнесся по пещере. “Мы с Софи чертовски замерзли, ожидая тебя”.

“Ради Бога, чувак, отпусти ее! Что ты делаешь?”

“Я знал, что она была единственным, что могло привести тебя. Теперь единственные люди, которые знают правду, находятся здесь, в винном погребе”.

“Ты ошибаешься, Гай. Все кончено. Теперь все знают”. Но он мог видеть в глазах Гая и слышать в его голосе, что все благоразумие покинуло его. И это сделало его непредсказуемым, опасным.

“Когда Элизабет сказала мне, что она призналась тебе во всем, я знал, что это только вопрос времени, когда откроется настоящая правда”. Это было так, как будто он не слушал или не хотел слышать. “Особенно когда я узнал, что она передала тебе предсмертную записку. Я понятия не имел, что она сохранила ее. Возможно, этого было достаточно, чтобы одурачить ее, но не какого-нибудь эксперта-криминалиста. Это я знал точно ”. Он сделал паузу, чтобы перевести дыхание. “Я полагаю, ты уже понял это?”

Энзо кивнул. “Это была страница письма, которое Марк написал тебе, когда получил свою третью звезду. Он заключал мир, просил у тебя прощения, хотел начать все с чистого листа. Слова, которые вы оставили читаемыми на странице, были хорошо подобраны. Их легко можно было истолковать как слова человека, собирающегося покончить с собой ”.

“Элизабет так и думала”.

Энзо с тревогой взглянул на Софи. Гай был крупным мужчиной. Его хватка на ее шее была мощной. Он мог сломать ее одним движением руки. Она тоже это знала и не делала попыток бороться. Мысли сами собой путались в голове Энцо, ища ясности в замешательстве. Он знал, что должен поддержать разговор Гая. “Чего я не понимаю, так это почему вы пошли на все хлопоты по инсценировке самоубийства только для того, чтобы это выглядело как убийство”.

Что-то похожее на улыбку промелькнуло на лице Гая. Как будто он верил, что был таким умным. “Чтобы убедить Элизабет, конечно. Мне нужно было, чтобы она поверила, что Марк покончил с собой, чтобы она помогла обставить это как убийство. Убийство, которое, возможно, никто не смог бы раскрыть ”.

“Убийство, которое ты совершил”.

“Да, но она этого не знала. И никто никогда не узнает, пока она верит, что это самоубийство. Даже если история с убийством раскроется, мы с ней сможем поддержать друг друга, сообщив властям, что он покончил с собой ”.

“И почему ты убил его?”

Гай выпустил воздух через поджатые губы. “Это ты мне скажи, Энцо. Ты детектив”.

Энцо взглянул на свою дочь, затем снова на ее похитителя. “Ты собиралась потерять все”. Он сделал паузу, чтобы подумать. “Что он собирался сказать прессе в тот день?" Что он собирался продать дом, чтобы расплатиться со своими долгами?”

Невеселый смех Гая раздался в тишине пещеры. “Конечно, он не собирался продавать! Во всяком случае, не ресторан. Он слишком много вложил в это от себя.” Он глубоко, прерывисто вздохнул. “Проблема моего младшего брата, Энцо, заключалась в том, что он слишком рано добился успеха. Будущее простиралось перед ним без каких-либо проблем. Ему было скучно. Поэтому он находил свое возбуждение в другом месте. В своей безрассудной азартной игре. В своем романе с Энн. Только в последний момент он понял, что находится на пути к саморазрушению, что он собирается перечеркнуть все, ради чего работал ”.

“Так что же он собирался сказать прессе?”

“Ближе к концу он посещал какого-то психотерапевта в Париже”. Слово "психотерапевт" было наполнено презрением. “Она убедила его, что еще не слишком поздно спасти ситуацию. Что он все еще может все исправить. Именно поэтому он закончил с Энн. Чистый брейк, новый старт. Марк Фрейсс снова на вершине. Но я узнал, что он намеревался сделать, только когда мне позвонил эксперт из аукционного дома в Париже. Мужчина хотел договориться о времени, чтобы прийти и оценить вино ”. Его голос все еще дрожал от негодования. “ Мое вино, Энцо. Пещера ничего не значила для Марка. Он видел в этом только способ раздобыть денег, чтобы расплатиться с проклятыми долгами. Его долги. Теоретически ему принадлежала половина этого, но это была моя коллекция. Мое вино ”.

“Итак, вы столкнулись с ним лицом к лицу?”

“Чертовски верно, я сделал. Ты знаешь, что этот ублюдок собирался сделать? Объявить о закрытии ресторана зимой. Скажи им, что он собирался использовать эти мертвые месяцы для разработки новых блюд, нового меню, встряхнуть все и вся. Потратьте время на некоторые ремонтные работы. Весной Chez Fraysee возродится ”. Фырканье разочарования и презрения вырвалось из его ноздрей. “Но это все был дым и зеркала. Прикрытие. Ремонт, чтобы скрыть экономию на накладных расходах, новые меню - повод переоценить вино, распродать старое, чтобы купить новое ”.

Энцо все стало ясно. Именно непостоянный гений Марка на кухне создал возможность для успеха, но надежный финансовый менеджмент Гая построил империю Fraysse. И страсть Ги, одержимость Ги, благодаря которой была собрана одна из самых престижных и ценных коллекций вин во всей Франции. И его младший брат собирался отобрать ее у него. “Так ты убил его, чтобы спасти свое вино?”

“Чтобы спасти все это, Энцо. Давай! Он был наркоманом, игроком. Он поставил свой ресторан - наш ресторан - на кон букмекеру. У него на руках были свежие карты, готовые к новой игре. Но рано или поздно он проиграет, снова потерпит крах. Обречен на неудачу.” Гай покачал головой, и Энцо увидел, как в его глазах заблестели слезы. Даже на таком расстоянии. “Ирония заключалась в том, что единственной ненужной частью его империи был сам Марк. Возможно, он и был создателем, но в конце концов он нам больше не был нужен”. Он махнул рукой в сторону потолка. “Посмотри, какими успешными мы были без него”.

“А Элизабет?”

“Она понятия не имела. Она действительно думала, что он покончил с собой”.

Энзо почувствовал, как холод поднимается к его ногам сквозь каменные плиты под ногами. Его рука задрожала. “Так что ты собираешься теперь делать? Убей меня и Софи? Потому что это не принесет тебе ничего хорошего, Парень. Как я уже сказал, все кончено ”. И он очень осторожно полез во внутренний карман, чтобы достать фотокопию восстановленной ‘предсмертной’ записки, которую дал ему Рэймонд. Он встряхнул ее и поднял вверх. “Это страница вашего письма, сделанная полностью разборчивой с помощью устройства под названием VSC6000. Она уже есть в распоряжении полиции. А фотографии брызг крови на тыльной стороне ладоней Марка, сделанные во время вскрытия, без сомнения доказывают, что он был убит, а не совершал самоубийство. Теперь наше убийство ничего не изменит, Гай ”. Но он мог видеть страх и нерешительность за слезами, человека на грани. Он встал на определенный курс, и, подобно сорвавшемуся с места грузовику на опасном спуске, не было никакой гарантии, что он сможет остановиться. Энцо не мог позволить себе ждать и выяснять.

Он щелкнул выключателем, погружая Гая и Софи в темноту, затем быстро увернулся от луча фонарика Гая. Голос Гая повысился в панике. “Что ты делаешь? Я убью ее, Энцо, убью ”. Он начал тащить ее вдоль стеллажей, водя лучом своего электрического фонарика вверх и вниз по рядам. Затем он замер, услышав звук бьющегося стекла. “Ради бога, Энцо, что это было?”

Из темноты прогремел голос Энцо. “Сент-Эмильон Гран Крю, 2005 года, парень. Чего стоит… сто пятьдесят евро?”

“Прекрати это! Клянусь, я убью ее”.

“Хоть один волос упадет с ее головы, и я разобью все гребаные бутылки в этой пещере”. Угроза в его голосе никоим образом не отражала неуверенности в его сердце. Но он добился своего. Теперь он должен был довести дело до конца. Звук еще большего количества бьющегося стекла эхом разнесся по блестящей скале. “Это был Хермитаж Крозес. О, а вот и хороший. Линчеватели. В этом, должно быть, больше тысячи евро ”. Энцо швырнул его на пол. Запах вина, похожий на запах свежей крови, наполнил воздух. И он побежал по проходу между стеллажами, вытаскивая бутылки наугад, позволяя им разбиться об пол позади него. “Ты понемногу умираешь с каждой бутылкой, парень?” он закричал.

Полный боли вопль Гая заполнил подвал, и оглушительный звук выстрела заставил Энцо застыть на месте. Фонарик Гая метнулся в конец ряда, полностью осветив Энцо своим лучом. Гай все еще держал Софи за шею, но Энзо мог видеть панику в его глазах, когда он направил свой фонарик на разбитый бокал и бесценное вино, которые растеклись по полу. Он больше не держал пистолет у головы Софи, и она воспользовалась моментом, чтобы сильно ударить его локтем в живот.

Он застонал от боли и выругался, луч его фонарика бешено шарил по пещере, пока Софи пыталась вырваться. Затем он выпал из его руки и покатился по полу. Он вслепую взмахнул кулаком в ее направлении, попав ей в скулу и отправив ее, крутанувшись в темноте, упасть в полубессознательном состоянии на плиты.

Энзо сделал свой ход, пытаясь преодолеть разделявшие их четыре или пять метров, прежде чем Гай успел опомниться. Но Гай быстро направил пистолет в его сторону. И даже в отраженном свете упавшего фонарика Энцо мог видеть намерение в его глазах. Он знал, что в тот момент он ничего не мог сделать, чтобы помешать ему нажать на спусковой крючок.

Звук выстрела отразился от стен, и Энцо, пошатываясь, отступил на два шага назад, схватившись за грудь, удивляясь, почему он не чувствует боли. Он посмотрел вниз и увидел, что на его руке не было крови, когда Гай завалился назад, врезавшись в ряд винных бутылок и опрокинув стеллаж, разбив его драгоценный груз и разлив его содержимое по полу. Бесценное вино омыло все вокруг него. Теперь оно бесполезно.

Пулевое ранение было почти в центре груди Гая. Его голова была выдвинута вперед стойкой, которая наполовину поддерживала его упавшее тело. Его глаза были широко открыты, он смотрел на рану, словно не веря своим глазам. Но он был совершенно мертв.

Пещеру внезапно залил свет. Энцо обернулся и увидел Элизабет, стоящую на верхней ступеньке, пистолет, из которого она застрелила убийцу своего мужа и бывшего любовника, все еще дрожал в ее руке. “Я никогда не знала”, - вот и все, что она сказала.

Потребовался плуг, чтобы расчистить дорогу к auberge и сделать ее доступной для фаланги полицейских машин и машин скорой помощи, которые сейчас собрались у главного входа в отель. Синие и оранжевые огни вспыхивали не синхронно, отбрасывая чередующиеся цветные оттенки на девственный снег, который толстым слоем лежал вокруг.

Снегопад прекратился, и с прояснением неба температура резко упала, образовав твердую корку на снегу и лед в следах шин вверх по склону.

Криминалисты из научного полицейского управления все еще тщательно фотографировали место происшествия в пещере, прежде чем ожидавшие медики смогли извлечь тело. Энцо уже проинформировал первых жандармов, прибывших на место происшествия, но он знал, что впереди долгая ночь допросов и официальных заявлений.

Щека Софи, куда ее ударил Гай, распухла и уже темнела. Один из саму промыл и перевязал поврежденную кожу в том месте, где выступила кровь. Она была потрясена, но в остальном в порядке.

Она стояла на верхней ступеньке, завернутая в одеяло, рука отца обнимала ее, все еще слегка ошеломленная, потрясенная травмой последних часов. Энзо чувствовал, как она дрожит, прижавшись к его телу.

Они отошли в сторону, чтобы позволить двум полицейским отвести бледную Элизабет Фрейсс к ожидавшему фургону. Она взглянула на них обоих, но прошла мимо, не сказав ни слова. Энцо и Софи наблюдали, как жандармы затолкали ее в заднюю часть фургона, и впервые увидели, что на ней наручники.

“Это так печально”, - сказала Софи. “Что с ней будет?”

“Понятия не имею. Но я не могу представить, что что-то может быть хуже того, что она уже перенесла”.

“Она спасла наши жизни”.

Энцо кивнул. “Она сделала. И убила убийцу единственного мужчины, которого она когда-либо по-настоящему любила. Мужчине, которого она была готова простить все. Даже его роман с администратором отеля ”.

Софи сказала: “Это ужасно, папа, когда два брата вот так ссорятся. Когда ненависть сильнее крови”.

Энцо поднял глаза к небосводу и увидел почти полную луну, поднимающуюся над поросшими соснами холмами. “Так и есть”, - сказал он.

Эпилог

Глазго, Шотландия, ноябрь 2010

Здесь было мягче, чем на замерзших просторах центральной Франции. Гольфстрим принес более низкие температуры, но больше дождей. И сейчас шел дождь. Мелкий дождь, похожий на туман, который шотландцы называли смирр.

Энцо стоял на склоне холма, глядя поверх крыш залитого дождем многоквартирного дома на сланцево-серую реку Клайд, вокруг которой возвышались молчаливые ржавые краны. Они были похожи на динозавров из ушедшей эпохи, когда люди строили лодки, которые выходили из залива Ферт и путешествовали по всему миру. Эпоха давно прошла.

Трава зимой была пожухлой, теперь мертвой, как мужчины и женщины, похороненные под ней по всему холму, линия горизонта прерывалась мраморными постаментами и гранитными крестами.

Прошло более получаса с тех пор, как Энцо отважился подняться по опавшим листьям, под ногами хрустел гравий, и он стоял, замерзая, перед могилой своего отца достаточно долго, чтобы потерять чувствительность в ногах и руках. Он мог слышать отдаленный гул транспорта с Мэрихилл-роуд внизу.

Было странно, насколько мало он чувствовал. По правде говоря, он знал, что его отца на самом деле здесь нет. Не того человека, которого он знал, уважал и любил. Человек, чья целостность, честность и чувство справедливости были ярким путеводным светом в его жизни. Этого человека давно не было, здесь лежали только его кости. И если он вообще продолжал жить, то это было в Энзо и в Джеке.

Как, задавался он вопросом, было возможно, что братья, происшедшие из одних и тех же чресел, могли быть такими непримиримо разными? Несомненно, для Бога, общий отец дал им больше общего, чем могло когда-либо разлучить их. И все же более тридцати лет молчания свидетельствовали об обратном.

Он услышал шаги по гравию и повернулся лицом к незнакомцу. Пожилой мужчина, лысеющий и седой, и лишь смутно знакомый. Он был намного худее, чем помнил Энцо. Каким-то образом уменьшилась с возрастом. Его длинное темное пальто, блестевшее под дождем, свободно свисало с узких плеч.

“Привет, Джек”. Собственный голос Энзо показался ему странно далеким. “Я не был уверен, что ты придешь”.

Джек кивнул. “Я тоже”.

Затем они долго стояли, не зная, что сказать дальше.

“Как Фиона?”

“Умер пять лет назад, Энцо. Рак”.

И необъяснимо, Энцо почувствовал, как слезы наполняют его глаза. “Господи, Джек! Прости. Я не знал”. Все эти годы гнева и гордости. И чем все это закончилось? В смерти. Где все заканчивается, не оставляя ничего, кроме сожаления о потраченных впустую жизнях. “Я сожалею обо всем, Джек. Мне действительно жаль”.

Джек смотрел на него, казалось, целую вечность, и впервые в жизни Энцо увидел в глазах брата своего отца. Джек прикусил нижнюю губу. Его голос был едва слышен как шепот. “Я тоже”.

Энцо протянул руку. Мужчина постарше мгновение смотрел на нее, затем шагнул вперед, и спонтанным жестом, который ни один из них не мог себе представить, они обнялись. Энзо закрыл глаза и понял, что держит в объятиях частичку своего отца, частичку самого себя. И если Софи и Кирсти выросли, так и не узнав своего дядю, то, конечно, Лоран не узнает.

Питер Мэй

Блэклайт Блю

Посвящение

Для Джона, Иэна и Сюзанны

Благодарности

Как всегда, я получил восторженную помощь и поддержку во время моих исследований для Blacklight Blue от следующих людей, которым я хотел бы выразить свою признательность: доктор Стивен К. Кэмпман, судебно-медицинский эксперт, Сан-Диего, Калифорния; профессор Джо Камминс, почетный профессор генетики, Университет Западного Онтарио, Канада; Александр Тадевосян, консультант-переводчик, Женева, Швейцария; Филипп Була де Маре & #252;ил, исследователь в области лингвистики, Париж, Франция; Жан-Клод Морера писателю, поэту и генеральному секретарю Paris Tech - за его советы по каталонскому языку; и Руфусу и Джилли Доусон - за то, что позволили мне воспользоваться их замечательным домом в Оверни.

Эпиграф

Мы связаны кровью,

а кровь - это память без языка.

— Джойс Кэрол Оутс

Пролог

Испания, июль 1970

Она привлекла внимание молодой женщины накануне. У бассейна. Маленький мальчик был в отвратительном настроении, все еще нетвердо стоял на ногах и был полон решимости бросить вызов своей матери. Но это не имело значения. Она уже решила. Он был единственным.

Улыбка его матери была натянутой. ‘Он голоден. Он всегда бывает в плохом настроении, когда голоден. Его брат точно такой же’.

‘Мы все можем быть немного сварливыми, когда нам нужно поесть’. Это было почти оправданием, как будто она уже сочувствовала ему. Его мать запомнила бы этот разговор на всю оставшуюся жизнь. И всегда удивляюсь.

Тогда был полдень, и на другом берегу залитого солнцем залива скопление зданий с белыми и красными крышами, сгрудившихся вокруг церкви, отражалось в темно-бирюзовом цвете.

Теперь, всего через два часа после захода солнца, на его зеркальную поверхность пролился лунный свет, который можно увидеть, оглянувшись назад, с того места, где темные холмы нагромождались один на другой, прежде чем Средиземное море скрылось из виду. Вчерашнее спокойное ожидание сменилось страхом, граничащим с паникой. Кровь, липкая и темная, была повсюду. На ее руках, на руле. Мгновение небрежности, острый как бритва край свежесрезанного ногтя. Сонная рука, которая задела ее щеку, когда он потянулся, чтобы схватить ее за шею.

С затемненной террасы она видела его родителей в свете ресторана на дальней стороне бассейна. Вино и смех. Ее слова утешения, сказанные мальчику шепотом, были излишни. Он уже спал, его окровавленная панда осталась лежать на полу спальни, где она упала.

Дорога, петляющая по шпильке, поворачивает в темноту соснового леса, узловатые корни ищут среди камней древних террас опору для мира, их зонтики-навесы похожи на облака, заслоняющие их от яркой луны.

Когда огни Ллан çа исчезли в зеркале заднего вида, маршрут на север извилисто огибал сменяющие друг друга мысы, позволяя лишь изредка взглянуть на море. Затем, внизу, освещенный железнодорожный узел в Портбу, массивное подъемное устройство, расположенное на пересечении путей. Смена колеи перед пересечением невидимой черты, за которой все изменится. Язык и культура. Будущее. Прошлое.

Французская граница находилась в конце долгого подъема из города. Это был момент, которого она боялась больше всего. На испанской стороне никого не было. На таможенном посту горел свет, но не было никаких признаков жизни. На французском дуане шлагбаум был опущен. Сонный сотрудник иммиграционной службы поднял глаза от своего стола за раздвижным стеклом, когда она остановилась. Она нащупала свой паспорт окровавленными пальцами. Что она ему скажет? Если бы она показала ему свою визитку, то он наверняка запомнил бы ее, когда подняли тревогу. Но он даже не посмотрел. Он поднял шлагбаум и махнул ей, пропуская внутрь. Он никогда не увидит ни крови, ни ее карточки, не заметит ее лица, не увидит маленького мальчика, спящего в кроватке на заднем сиденье.

С ней покончено. Это было сделано. Впереди было только будущее.

Девяносто минут спустя она проехала мимо входа в тренировочный форт коммандос на холме, по узкой дороге под вьющимися виноградными лозами в ярких цветах, все еще погруженная в ночную тень, и припарковала свою машину рядом с маленьким каменным коттеджем, стоявшим на краю утеса. Она была дома. И ждала ребенка. И проведет следующие шестнадцать лет, воспитывая убийцу.

Часть первая

Глава первая

Париж, февраль 1992

Ив наблюдал, как движение на бульваре внизу остановилось холодным парижским утром. Бушон тянулся так далеко, насколько он мог видеть, до следующего светофора и дальше. Он почти чувствовал, как разочарование водителей, запертых в своих машинах, поднимается ему навстречу, подобно загрязнению, которое вырывается из дымных выхлопных газов. Городской воздух был ему не полезен. Пришло время перемен.

Долгий, повторяющийся монотонный звук в его ухе был прерван мужским голосом. ‘ Да, алло?’

"Салют . Это я’.

‘О, хорошо’. Голос казался напряженным.

Ив был крут, расслаблен. Каждое слово произносилось с непринужденной уверенностью солдата с автоматическим оружием, всаживающего пули в безоружного человека. ‘Прости, что я не позвонил вчера. Меня не было в стране.’ Он не совсем был уверен, почему почувствовал необходимость вдаваться в подробности. Это просто казалось более непринужденным. Разговорным. ‘Портсмут. В Англии. Деловая поездка.’

‘Это должно что-то значить для меня?’ Теперь в голосе другого мужчины явное раздражение.

‘Я просто подумал, что ты удивишься, почему я не позвонил’.

‘Ну, теперь ты мне звонишь’.

‘ Я собирался предложить завтра днем. В три часа. Если ты не против.’

‘ Где? - спросил я.

‘У тебя дома’.

Он почувствовал сдержанность собеседника в его нерешительности. ‘Я предпочитаю место, где людно, ты это знаешь’.

‘Послушай, друг, нам нужно поговорить’. Если в нарочитой интимности слова ‘друг’ и была угроза, это осталось незамеченным. Он услышал вздох на другом конце линии.

‘Ты знаешь, где меня найти?’

‘Конечно’.

‘ Тогда в три часа.’

‘Отлично’. Он убрал антенну своего мобильного телефона и увидел, что движение не сдвинулось с места.

* * *

Квартира Ламберта находилась на втором этаже недавно отремонтированного здания в тринадцатом округе . Недавно установленная электронная система входа была разработана для сокращения расходов за счет устранения необходимости в консьержах. Это означало, что никто, кроме Ламберта, не будет свидетелем его прибытия. И никто, даже Ламберт, не узнает, когда он уйдет.

‘Да?’ Динамик в стене издал искаженное воспроизведение голоса Ламберта.

‘Это я’. Ив никогда не называл его по имени, если в этом не было необходимости.

Раздался звонок, и он толкнул дверь, открывая ее.

Ламберт ждал на лестничной площадке. Позади него открылась зияющая дверь в квартиру. Это был странный молодой человек, неестественно бледный, с редкими светлыми волосами, выбритыми до коротко подстриженного пуха. Темные тени под глазами подчеркивали костлявое лицо, а костлявые пальцы сжали руку Ива в перчатке в небрежном приветствии. ‘ Войдите. ’ Он взглянул в сторону лестницы, как будто опасаясь, что кто-то может наблюдать.

Эркерные окна в салоне выходили в парк, подтверждая предположение Ива о том, что из комнаты не выходили окна. Потертый диван и кресла знавали лучшие времена, скрывая свою безвкусицу под цветастыми покрывалами с бахромой. Ив почувствовал запах старого чеснока и прокисшего кофе, доносившийся из открытой кухонной двери. И вся квартира наполнилась запахом застоявшегося сигаретного дыма. Ив почувствовал, как у него перехватило горло, и, когда Ламберт достал новую сигарету, он сказал: ‘Не делай этого’.

Ламберт замер с сигаретой на полпути ко рту и бросил настороженный взгляд на своего посетителя. Затем неохотно сунул сигарету обратно в пачку. ‘ Кофе?’

‘Почему бы и нет?’

Ламберт исчез на кухне. Ив присела на край дивана и увидела пылинки, неподвижно висящие в полосах слабого зимнего солнечного света, который падал под углом через окно. Он слышал собственное дыхание, когда вдыхал и выдыхал его из сокращающихся легких. В его голубых глазах сначала появился песок, затем они увлажнились. Его напряжение было ощутимым.

Ламберт снова появился с маленькими чашечками черного кофе и поставил их на стол. Ив наклонился вперед, чтобы положить кусочек сахара и разминать его кофейной ложечкой, пока он не растворится.

‘Вы не собираетесь снять пальто?’ Ламберт сел напротив, в кресло, не сводя глаз со своего посетителя, когда тот подносил чашку с кофе к губам.

‘Я не останусь’.

Взгляд Ламберта опустился на руки его гостя. ‘ Вы, конечно, можете снять перчатки? - спросил я.

‘У меня одна из форм псориаза", - сказал Ив. ‘Он поражает мои руки. Когда у меня обострение, мне приходится натирать их кремом. Я не снимаю перчатки, чтобы защитить их. ’ Он сделал глоток кофе. Кофе был горьким и неприятным, и он пожалел, что не отказался от предложения. Это всего лишь оттягивало момент.

‘Так о чем же нам нужно поговорить?’ Ламберт, казалось, стремился поскорее покончить с этим.

Но Ив не слушал. Стеснение в его груди стало похожим на тиски, и легкие неохотно отдавали отработанный воздух. Его горло распухло, и он чувствовал учащенный пульс крови в сонных артериях. Слезы потекли из покрасневших глаз, как и его кофе, когда он попытался поставить чашку на стол. Чихание и кашель начались почти одновременно. Его рот открылся, глаза вытаращились, и им овладела паника. Его рука метнулась к лицу, вежливость, которую привила ему в детстве деспотичная мать. Прикрывай рот, когда кашляешь! Кашель и чихание распространяют болезни! На мгновение ему показалось, что Ламберт знает, зачем он пришел, и что в кофе что-то было. Но симптомы были слишком знакомы.

Теперь было почти невозможно дышать. В мире, затуманенном слезами, он увидел, как Ламберт поднялся на ноги, и услышал тревогу в его голосе. ‘Ты в порядке? Что, черт возьми, с тобой не так?’

Он втянул в себя воздух и с усилием выдохнул снова. ‘ Ты...…ты держишь домашних животных?’

Ламберт в ужасе покачал головой. ‘Конечно, нет. Во имя Бога, чувак, что случилось?’

Пока Ив с трудом поднимался на ноги, Ламберт обогнул стол, чтобы не дать ему упасть. Сейчас или никогда. Ив схватился за протянутые костлявые руки и перенес свой вес вперед. Он услышал удивленный вздох Ламберта, а затем воздух вырвался из его легких, когда оба мужчины опрокинули кофейный столик и рухнули на пол. Ив был на нем сверху, но едва мог видеть, слизь и слюна брызгали у него изо рта и носа, пока его тело боролось с токсинами, которыми его собственная иммунная система атаковала дыхательные пути.

Ламберт кричал и извивался под ним. Руки Ива в перчатках нашли лицо молодого человека, затем шею, и он сжал их. Но его физические силы были на исходе, и он ослабил хватку на шее, чтобы добраться до головы. Он почувствовал лающее дыхание Ламберта на своем лице, прежде чем его руки нашли знакомую хватку, одна рука легла на лицо, другая на затылок. И тогда это было легко, несмотря ни на что. Быстрый поворот. Он услышал треск расслаиваемых позвонков и почти почувствовал, как острый край кости, освобожденный от хряща, прорезал спинной мозг. Ламберт обмяк. Ив скатился с него и лежал, пытаясь отдышаться. Если он потеряет сознание сейчас, был хороший шанс, что он никогда не проснется. Это было настолько плохо, насколько он когда-либо знал.

Потребовалось нечеловеческое усилие, чтобы заставить себя встать на колени. Он пошарил в кармане пальто в поисках пузырька с таблетками и в отчаянии сжал его пальцами.

Он понятия не имел, как ему удалось добраться до кухни, или как вообще было возможно запихнуть таблетки в горло, которое распухло и почти закрылось. Он услышал звон бьющегося стекла, когда стакан упал в раковину, и стук рассыпавшихся по полу таблеток. Но все это не имело значения. Если бы он сейчас не убрался отсюда, он был бы так же мертв, как и человек, которого он пришел убить.

Глава вторая

Страсбург, ноябрь 2008

Мокрый снег мягко шлепал по окну, как мягкое прикосновение кончиков пальцев, затем мгновенно становился влажным и стекал, как слезы, пролитые наступающей зимой.

Кирсти с тревогой наблюдала за происходящим с верхнего этажа старого дома. Она жила там уже шесть месяцев, и накопленного за время ее цыганской жизни имущества было более чем достаточно в единственной комнате и кухне. Это была одна из двенадцати квартир-студий в этом особняке начала двадцатого века, построенном, по слухам, каким-то богатым немецким промышленником.

Страсбург был городом неуверенным в себе. Ни французский, ни немецкий. Оспариваемый веками старыми врагами, он, наконец, решил стать европейским, решительно аморфным понятием, лишенным какого-либо чувства общей культуры или идентичности. В то время как его граждане говорили по-французски, немецкое влияние было повсеместным, и создание Европейского парламента на его северном фланге привело к наводнению политиков и государственных служащих, говорящих на всех языках - от польского до португальского, от эстонского до итальянского.

Что, подумала Кирсти, было даже к лучшему. Поскольку без них она осталась бы без работы. Она взглянула на часы и почувствовала укол дурного предчувствия. Если ее такси не прибудет в ближайшие несколько минут, ей вскоре придется искать новую работу.

Она проклинала погоду. И она проклинала тот факт, что решила не брать свой велосипед. Обычно она ездила в парламент на велосипеде - ежедневная двадцатиминутная поездка по Оранжерее и зеленым пригородным улочкам, протянувшимся вдоль реки. Но в кабинках переводчиков, которые выходили окнами на полукруглый зал для дискуссий, не имело значения, что на ней надето. Сегодня это имело значение. Сегодня она была бы в самом центре внимания прессы с их камерами, микрофонами и вопросами. Она сидела бы по правую руку от человека, финансовые мускулы и политическое влияние которого были почти непревзойденными в Европейском союзе. Она была бы его ушами и его голосом, и ей нужно было выглядеть наилучшим образом.

Гудок, раздавшийся снизу, ускорил ее пульс. Наконец-то! Она схватила пальто и сумку и сбежала вниз по лестнице. Открыв дверь на улицу Бернеггер, она остановилась, подняв зонтик, чтобы защитить дорого уложенные волосы и тщательно наложенный макияж. Затем она скользнула на заднее сиденье такси и стряхнула мокрый снег обратно на улицу.

‘Ты опоздал’. Она не смогла скрыть раздражения в своем голосе.

Водитель пожал плечами. ‘Пробки- это сука. Когда ты должен быть там?’

‘Девять’. Она услышала, как у него перехватило дыхание.

"На это мало шансов, мадемуазель . По обоим мостам ничего не движется’.

Ее начало подташнивать. Это превращалось в кошмар. ‘Ну, разве ты не можешь поехать в центр и вернуться на авеню де ла Пэ?’

"Сентер вилль ничуть не лучше. Единственное, что все еще движется, - это трамваи’.

Она разочарованно вздохнула. ‘Мне действительно важно добраться туда к девяти’. Если бы она собиралась в парламент, они могли бы просто проехать по набережной Оранжери. Но пресс-конференция была во Дворце конгрессов, огромном конференц-центре на северной стороне площади Бордо. И чтобы добраться туда, им нужно было пересечь два из множества водных путей, которые разделяли город.

Она сидела сзади, почти оцепенев от напряжения, и смотрела, как за стеклами, покрытыми полосами мокрого снега, виднелись городские улицы, усыпанные опавшими листьями. Поначалу они двигались свободно, и она начала расслабляться. Но когда они подъехали к мосту, который пересекал реку между бульваром Дордонь и бульваром Жака Прейса, движение остановилось. Она увидела, что мокрый снег превращается в снег.

Она сделала глубокий вдох и почувствовала, как он задрожал у нее в горле. У них ничего не могло получиться. Она согласилась на недельную помолвку в надежде, что это может привести к лучшему. Это прекрасно совпало с окончанием ее годичного испытательного срока в Европейском парламенте и началом нового двухлетнего срока на полной оплате. Совсем скоро ей предстояло сдавать тест, и если она его пройдет, то станет профессиональным переводчиком в Европейском союзе. Перспектива этого, казалось, простиралась перед ней, как тюремный срок. Если жизнь собиралась предложить больше, то она хотела узнать сейчас, что это может быть.

Вот почему она ухватилась за шанс поработать на итальянца. Он был главным исполнительным директором крупного производителя автомобилей. Но его компания зарабатывала большую часть своих денег на системах управляемых ракет и батареях противовоздушной обороны, и парламент угрожал отклонить одобрение Совета министров на производство противопехотных мин и кассетных бомб. Однако, в отличие от Совета министров, чье решение было одобрено большинством голосов, парламенту потребовалось единогласное голосование, чтобы отменить его. Редкий случай. Но в спорном вопросе о наземных минах и кассетных бомбах на этот раз казалось, что депутаты Европарламента действительно могут проголосовать одним голосом.

Итальянец приехал в город, чтобы лоббировать против такого голосования и оказывать давление на итальянских членов Европейского парламента, чьи избиратели на родине могут потерять работу, если контракт сорвется. Он нанял Кирсти в качестве переводчицы и для того, чтобы она была привлекательным и приемлемым лицом его кампании. Она не осознавала этого в полной мере до брифинга в его отеле накануне, когда никакое маслянистое обаяние не смогло скрыть его неприкрытых намерений. Но она уже подписала контракт и была предана работе. В конце концов, сказала она себе, она всего лишь посланник. Она не могла контролировать сообщение.

Но она также не могла контролировать движение. Ее глаза закрылись в отчаянии. Она все испортила. Ей следовало заказать такси на полчаса раньше. Она порылась в сумочке в поисках мобильного и нажала клавишу быстрого набора.

‘Привет, Кирст. Как дела?’

‘Сильви, у меня неприятности. Я застрял в пробке на бульваре Таулер. Я ни за что не успею во Дворец конгрессов вовремя.’

‘Это итальянская работа?’

‘Да’.

"Мерде! Я могу что-нибудь сделать?’

‘Ты можешь заменить меня’.

‘Керсти, я не могу. Меня не проинструктировали’.

‘Пожалуйста, Сильви. Ты в пяти минутах езды, и я знаю, что у тебя смена только после обеда. Просто держи оборону ради меня. Я приеду, как только смогу’.

* * *

Было уже больше половины десятого, когда ее такси свернуло с авеню Херреншмидт. Автостоянка была забита машинами прессы и фургонами спутниковой связи. Флаги двадцати семи государств-членов Европейского союза безвольно свисали в сером утреннем свете, а мокрый снег коркой лежал вдоль изгибов неприступной бронзовой скульптуры на лужайке за ее пределами. Она нащупала в сумочке деньги, когда ее водитель притормозил под знаком "Страсбургские вечера". Затем она полетела по брусчатке к стеклу, ее пальто развевалось позади нее, забота о прическе и макияже была давно забыта.

Ее голос эхом разнесся по огромному, сверкающему вестибюлю, и головы повернулись в ее сторону. ‘Пресс-конференция! В каком зале?’

Молодая женщина подняла взгляд из-за длинной стойки администратора, ее лицо было маской безразличия. ‘Тиволи Один. Первый этаж’.

Кирсти бежала по бледному мрамору, выложенному головокружительными узорами, стук ее каблуков эхом отражался от стекла и бетона. Время от времени стоящие группами по двое и трое прерывали праздную беседу, чтобы бросить любопытные взгляды в ее сторону. Через открытые двери, под странным потолком, похожим на ряды шелковых подушек, она увидела поставщиков провизии, раскладывающих еду, молодого человека, устанавливающего бар. Если ты хотел, чтобы пришла пресса, ты должен был накормить и напоить их. У подножия лестничного пролета, под табличкой с надписью "1er Etage", она быстро просмотрела список имен. Salle Oberlin, Salle Schuman, Salle Schweitzer C-D . И вот он появился, Саллес Тиволи 1-2 .

Она поднялась по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, оказавшись в широком, устланном ковром вестибюле с окнами от пола до потолка по всей одной стороне. Ковер поглощал стук ее каблуков, и только ее дыхание заполняло огромное пространство над головой, дыхание, которое вырывалось короткими, задыхающимися рывками. Слева от нее висел странный гобелен с чернокнижниками и ведьмами. Вывеска над дверным проемом гласила: "Зал Оберлин" . Высоко над ней - еще больше шелковых подушек. Она пробежала мимо стеклянной балюстрады, глядя вниз на раскинувшийся лабиринт гардеробных. Треугольный указатель над головой сообщил ей, что она все еще находится на пути к Тиволи 1 . Вверх по ступенькам, через открытые стеклянные двери, и она услышала голос итальянца, доносящийся из дальней комнаты. Затем четкий, уверенный перевод Сильви на английский, затем на французский. Конференц-зал был полон. Камеры располагались вдоль задней стены, телевизионные лампы четко фокусировали все происходящее. Сильви сидела немного справа от итальянца за столом на подиуме, график продаж проецировался на экран позади них.

Кирсти протиснулась мимо тел в дверном проеме и почувствовала жар взрыва почти до того, как взрывная волна сбила ее с ног. Ослепленный вспышкой, оглушенный ее шумом, казалось, прошла вечность, прежде чем слух и зрение вернулись, открыв заполненный дымом мир беспорядочной путаницы. Крики, вопли, плач. Когда она пыталась подняться на колени, чья-то рука, сильная и нежная, схватила ее за руку, поднимая на ноги. Она откинула с лица длинные каштановые волосы и посмотрела в глаза мужчине, который все еще обнимал ее. Голубые глаза, наполненные странной безмятежностью. Его, казалось, не беспокоил хаос вокруг. Улыбался ли он? Кто-то кричал с трибуны. Мужчина повернул голову, и она увидела, что у него не хватает мочки правого уха.

‘Синьор Капальди! Где синьор Капальди?’ Голос был истеричным.

Другой голос. ‘Он жив! Господи, он все еще жив.’

Женщина, кричащая: ‘Переводчик...?’

‘Чувак, она умерла. От нее почти ничего не осталось’.

Звук чьей-то рвоты.

Кирсти почувствовала, как у нее подгибаются колени, и только хватка руки на ее предплечье удержала ее на ногах. Мужчина снова повернулся к ней. ‘Ты счастливая девушка’.

И Кирсти знала, что, если бы не погода и не опоздавшее такси, ее бы там разорвало на куски.

Глава третья

Сады под собором Сент-Этьен были пустынны за серыми перилами в холодном ноябрьском свете. Засохшие цветы были убраны со своих клумб, и слой инея покрывал лужайки. За площадью Шампольон, у подножия улицы Мар éшаль Фош, над рекой все еще висел холодный туман. Энцо слышал, что на севере шел снег. Но здесь, на юго-западе Франции, было просто холодно. Глубокий, пронизывающий холод.

В четверг был тренировочный день в парикмахерской. Двадцатипроцентная скидка на технику . Поэтому было естественно, что шотландец с бережливыми убеждениями выбрал четверг для своей ежемесячной стрижки. Ксавье, его парикмахер, обрезал кончики его длинных локонов всего на полдюйма. Ровно настолько, чтобы они не спутались, когда Энзо завязал свои волосы в обычный конский хвост.

Стажер вымыл шампунем и кондиционировал волосы, когда впервые прибыл сюда, и теперь, под наблюдением Ксавье, проводил по ним расческой, прежде чем закрепить ее по всей длине указательным и средним пальцами, чтобы обрезать кончики. Энцо с легким беспокойством посмотрел на волосы, выбившиеся из-под расчески. Когда-то черные волосы, теперь быстро седеющие.

‘Я схожу с ума?’ - спросил он Ксавье.

Ксавьер театрально пожал плечами. Ему было преувеличенно весело, где-то за сорок, возможно, на пять или шесть лет моложе Энцо. ‘Мы постоянно линяем. Он натуральный. У тебя все еще хорошая густая шевелюра. ’ Он сделал паузу. ‘ Впрочем, я мог бы тебя ополоснуть. Что-нибудь, что уберет седину. Хорошая практика для стажера.’

Но Энцо только покачал головой. ‘Мы такие, какие мы есть’. Он повернулся, чтобы посмотреть в сторону соборных садов через улицу, маленький комочек страха сжался у него внутри.

Завье склонил голову набок. ‘ Вы сегодня не совсем в своем обычном состоянии, месье.

‘Тогда, может быть, я кто-то другой’.

Парикмахер усмехнулся. ‘О, вы комик, месье Маклеод’. Но Энцо не улыбался.

Он тоже не улыбался, когда появился десять минут спустя, его волосы были пышными и гладкими после сушки феном, а на затылке они были перевязаны взъерошенной серой лентой. Его прощание было рассеянным, когда он повернул от реки в сторону площади Клеман Маро, мимо интернет-кафе é на углу. Официанты в crêperie, Le Baladin и Le RendezVous по соседству уже накрывали столы к обеду. На площади Свободы царило самое странное ощущение обычной жизни. Люди, стоящие в очереди в буланжери за хлебом, старик возле Дома прессы стоит с сигаретой в пятнах от никотина в уголке рта и читает La D ép êche . Но для Энзо все это не казалось вполне реальным.

Он достал письмо из внутреннего кармана пиджака, чтобы еще раз проверить адрес. Он пытался не думать об этом в течение нескольких дней, но больше не мог этого избегать. Он изучил карту в ежегоднике, чтобы найти улицу Труа Бодю, и был удивлен, обнаружив, что она находится почти напротив музыкального магазина на улице Шато-дю-Руа. Это был магазин, где он обычно покупал гитарные струны. Улица была немногим больше переулка, и он никогда не обращал на нее второго внимания. Чуть дальше по улице находилась старая тюрьма в самом Шато-дю-Руа. Висячий двор на вершине холма был тем местом, где когда-то вешали заключенных на виду у всех. Но улица Труа Бодю всегда ускользала от него.

Его визит к врачу был обычным. Ежегодный осмотр, который никогда не давал ему повода для беспокойства. На самом деле, его врач связался с ним только для того, чтобы назначить дату встречи в следующем году. Итак, письмо пришло как стрела из темноты, предвестник того, что могло быть только плохими новостями. Назначена встреча со специалистом для обсуждения его результатов.

Энцо глубоко вздохнул, поднимаясь на холм мимо аптеки на углу, мимо успокаивающе знакомого музыкального магазина Алена Пюнье и свернув на улицу Труа Бодю. Он порылся в словаре, чтобы узнать, что такое боду, но, к сожалению, этого слова нигде не было найдено. Возможно, это было имя. Граффити покрывали стену и диспенсер Toutounet, который выдавал пластиковые пакеты для утилизации собачьего дерьма. Похоже, что никто в городе Каор ими не пользовался.

Переулок был узким и пустынным. Окна были закрыты ставнями, и только узкий луч холодного зимнего света сверху пробивался сквозь сырость и темноту внизу. Номер 24 бис находился справа, за дверным проемом с кирпичной аркой. Дверь была светлой, отделанной дубом, а окно справа от нее было зарешечено. Блестящая табличка, прикрепленная к стене, заставила желудок Энцо перевернуться.

Docteur Gilbert Dussuet

Oncologue

Под кнопкой звонка была маленькая табличка: Позвоните и войдите . Энзо сделал, как просили, и открыл дверь в узкую комнату ожидания с четырьмя пластиковыми стульями и крошечным столиком, заваленным старыми журналами. Здесь пахло сырыми подвалами, и естественного освещения не было. С потолка свисала всего одна голая лампочка. Он сел на ближайший к двери стул, как будто это могло дать какую-то надежду на спасение, и стал ждать.

К тому времени, как дверь в приемную доктора открылась, Энцо знал каждое пятно и потертость на выцветшем линолеуме, прочитал и перечитал каждый плакат на стене. Призывы регулярно проводить самопроверку на рак яичек и молочной железы. Страшные предупреждения о меланомных последствиях для кожи из-за несоблюдения защиты от солнца. Ничто из этого не сделало ничего, чтобы улучшить углубляющееся чувство дурного предчувствия Энцо.

Доктор Дюссуэ оказался моложе, чем он ожидал. Под тридцать или чуть за сорок. Он обладал определенной привлекательной внешностью и очаровательной улыбкой. Он протянул руку для рукопожатия Энцо и провел его в свое святилище. Офис был скудно обставлен. Пара шкафов для документов, письменный стол, несколько стульев. На стенах висело несколько плакатов, жалюзи были опущены, хотя на улице почти не было дневного света. Настольная лампа отбрасывала ослепительный круг электрического света на полированную поверхность стола, и двое мужчин сели по обе стороны от нее. На промокательной бумаге лежал открытый файл, и Энзо увидел свое имя вверху него.

Доктор не взглянул на него. Вместо этого он сцепил руки перед собой и оперся локтями о стол. Он серьезно посмотрел на Энцо, в его глазах было хорошо отработанное выражение сочувствия и печали.

‘Ты знаешь, почему ты здесь?’

Энзо покачал головой. ‘К плохим новостям, я полагаю’.

Доктор позволил себе секунду поразмышлять, затем вновь сосредоточился на своем пациенте. ‘У вас очень редкая форма лейкемии, месье Маклеод’. Он сделал паузу. ‘Ты знаешь, что такое лейкемия?’

‘Рак крови’. Энцо слышал свой собственный голос, но, казалось, он принадлежал не ему.

‘Рак крови. Или костного мозга. Характеризуется аномальной пролиферацией белых кровяных телец. Эти клетки участвуют в борьбе с патогенами и обычно подавлены или дисфункциональны. Приводит к тому, что иммунная система пациента атакует другие клетки организма.’

Энцо уставился на него. Его лицо в ярком свете настольной лампы, казалось, выгорало прямо у него на глазах. ‘Это поддается лечению?’

Доктор внезапно откинулся назад и поджал губы. ‘Боюсь, ваша болезнь неизлечима, месье Маклеод. Конечно, мы немедленно назначим вам курс химиотерапии’.

Но Энзо больше ничего не хотел слышать. ‘Сколько у меня времени?’

‘С лечением... возможно, шесть месяцев’.

‘Без?’

Доктор Дюссюэ виновато наклонил голову. ‘Три. Самое большее’.

Глава четвертая

Ей было, наверное, лет сорок пять. Ее волосы были коротко подстрижены на затылке и завиты на макушке. Она подкрасила их в светлые пряди и выглядела моложе своих лет. Она родила двоих детей, когда ей было за двадцать, но все еще сохраняла свою фигуру. Она была стройной, привлекательной и разведенной, а ее дети уже были взрослыми. Что означало, что у нее никогда не было недостатка в поклонниках мужского пола. Днем она работала в La Poste на улице президента Вильсона, поэтому была дома, когда раздался звонок в ее дверь.

Ее квартира была одной из двух в переоборудованной загородной вилле недалеко от больницы в юго-западном углу Каора. Ее соседка работала в агентстве immobilière на бульваре Л é Гамбетта, поэтому она знала, что это была не она. На лестничной площадке было сумрачно, когда она открыла свою дверь, но она сразу увидела, что на ее посетителе была странная белая маска, закрывающая нос и рот. У нее едва хватило времени изобразить удивление, прежде чем он ударил ее железным кулаком. Свет и боль взорвались в ее голове, и она упала навзничь, потеряв сознание еще до того, как упала на пол. Мужчина в маске перешагнул через нее, отодвинув ее ногой, чтобы он мог закрыть дверь. Он склонился над ее распростертым телом, остановившись на мгновение, чтобы подумать, что, действительно, она была довольно красивой женщиной. Что было пустой тратой времени.

Он заложил одну руку ей за голову, другую положил ей на лицо и почувствовал мгновенное удовлетворение от хлопка, который раздался, когда он потянул их в противоположных направлениях. Самая трудная часть жизни - это жить. Смерть была легкой.

Руками в перчатках он осторожно нащупал вырез ее блузки, затем разорвал ее. Пуговицы со звоном рассыпались по полу. Ее бюстгальтер был черным с маленькими кружевными петельками по верхним краям. Он просунул два пальца между тонкими чашечками и оторвал их. У нее были мягкие, округлые груди с темно-розовыми ареолами. Но это было не то, за чем он пришел.

Он встал и направился по коридору в séjour . Это была женщина, которая наслаждалась порядком в своей жизни. Всему было свое место и, по-видимому, все было в нем. Его мать была такой же. Анально аккуратной. Поэтому ему доставляло некоторое удовольствие вносить немного хаоса. Ящики выдвинуты на пол, вазы разбиты, витрина, полная посуды и бокалов для вина, перевернута. В ее спальне он вытащил одежду из шкафа и бросил ее поперек кровати. Там был ящик, полный черного нижнего белья, подтяжек, красной подвязки. Либо она наслаждалась сексом, либо была просто аллюзией . Как бы то ни было, они ей больше не понадобились. Он горстями выбрасывал их в коридор.

На кухне он смел все со столешниц, открыл холодильник и вытащил мясо, сыр и полупустые банки на пол. Затем он заметил часы на циферблате духовки. Часы с вращающимися счетчиками. Он разбил стекло тыльной стороной ладони, затем наклонился и приложил к нему ухо. Он слышал, как электронный механизм за ним пытается провернуться, но счетчики были сломаны и зафиксированы на месте. Одиннадцать, двадцать девять.

Он вернулся в séjour, где оставил ее портативный компьютер нетронутым на столе. Теперь он открыл крышку и загрузил программу, терпеливо ожидая, пока ее рабочий стол не заполнит экран. Он выбрал и открыл ее программное обеспечение iCal и наблюдал, как сама собой отображается ее повестка дня на месяц. Так быстро, как только позволяли его пальцы в перчатках, он ввел новую запись и сохранил ее. Работа выполнена. Почти.

В холле он склонился над своей жертвой и снова посмотрел на ее милое личико. Он снял перчатку и пощупал ее кожу тыльной стороной ладони. Она уже остывала. Он поискал и нашел маленький прозрачный пакет на молнии в одном из своих внутренних карманов и достал его.

Глава пятая

Кирсти сидела неподвижно, наклонившись вперед, ее руки были зажаты между бедер. Ее глаза горели, но не могли пролить больше слез. В голове стучало, горло распухло. Они допрашивали ее большую часть ночи, пока у нее почти не остался голос.

Какие у нее были отношения с Сильви? Как долго они были знакомы? Почему она не появилась во Дворце Конгрессов? Как долго она работала на итальянца? Они, казалось, не поверили ей, когда она сказала, что впервые встретилась с ним за день до пресс-конференции.

Молодой детектив задал все вопросы. Женщина, которая была постарше, сидела молча, просто наблюдая, не сводя с нее глаз. Она заставила Кирсти почувствовать себя преступницей.

Они заставили ее ознакомиться с ее ежедневным расписанием в парламенте. Она понятия не имела почему. Она объяснила, что они работали в группах по двое во время утренних и дневных или утренних и вечерних заседаний. Типичная сессия длилась бы три часа, но каждый переводчик работал только по полчаса за раз, затем за дело брался другой. Это была изматывающая работа, требовавшая чрезвычайной концентрации. В перерывах между занятиями вы бы поели, зарядились энергией, затем потратили пять-десять минут на то, чтобы переориентироваться и снова запустить адреналин. Совсем как спортсмен. Когда вы заканчивали на день, вы были готовы. Потрачены. И это могло занять несколько часов, чтобы распаковать.

Как правило, вы общались только с другими переводчиками. Людьми, которые понимали процесс и те издержки, которых это стоило. Когда вы завязывали дружбу с коллегой-переводчиком, это была связь на всю жизнь. Кирсти знала Сильви всего год, но в теплице, которая служила кабинкой переводчика, они стали самыми близкими подругами. Они все делали вместе, делились друг с другом своими самыми темными секретами. Они собирались жить в одной квартире, когда у Кирсти начался контракт на второй год с полной оплатой. Вот почему, после того как первоначальный шок от взрыва отступил, Кирсти обнаружила, что оставленное им пустое пространство заполнилось ошеломляющим горем. А затем чувством вины. Ужасное, изнуряющее, навязчивое чувство вины. Она убила свою подругу, так же верно, как если бы сама спровоцировала этот взрыв.

Если бы она не опоздала на пресс-конференцию, если бы она не сделала тот телефонный звонок, Сильви была бы все еще жива.

Она была одна в комнате с тех пор, как первые лучи солнца отбросили слабую тень от зарешеченных окон на противоположную стену, и она не знала, сможет ли когда-нибудь снова задуматься о жизни за ее пределами.

Она понятия не имела, сколько времени прошло, прежде чем дверь открылась и вернулся ее молодой следователь. Молчаливая пожилая женщина последовала за ним в комнату и села, не говоря ни слова. Кирсти на мгновение подняла сердитые, изголодавшиеся по сну глаза, чтобы встретиться с ней взглядом. Она не могла бы сказать почему, но каждая эмоция, которую она испытывала, казалось, была сосредоточена в мощной ненависти к этой женщине. Молодой детектив бросил папку на стол между ними и посмотрел на Кирсти со странным выражением озадаченного любопытства.

"Научная полиция провела первоначальную оценку места происшествия", - сказал он. ‘Вашему работодателю чрезвычайно повезло, что он выжил’. Он поднял глаза и, казалось, уставился на серый свет, просачивающийся через маленькие окна высоко в стене. 'Но это, вероятно, потому, что он не был намеченной целью.’ Он еще раз смерил Кирсти насмешливым взглядом. ‘Это было маленькое взрывное устройство, мадемуазель Маклеод. Ограниченное. Предназначался. Он был установлен под трибуной, прямо под сиденьем переводчика. И поскольку расположение сидений было оговорено заранее, это может означать только одно. Бомба не предназначалась итальянцу. Это было предназначено для тебя.’

Глава шестая

Энцо шел по городу в трансе. Ходячий мертвец. Улицы и здания были нарисованы с ощущением нереальности, как будто он уже был в шаге от них. Как будто он уже отправился в путешествие в то другое место.

В своем воображении он имел.

Улицы были населены призраками. Некоторые из них казались знакомыми. Некоторые даже говорили "бонжур", как будто знали его. Но его больше никто не знал. Никто никогда больше не узнает его. Он прошел мимо собора в верхней части площади и почувствовал, как его холодный воздух выдыхается через открытую дверь. У него не было искушения войти, упасть на колени и вознести молитвы чужому Богу.

Его мать была доброй итальянской католичкой, но вырастила его в протестантской стране, в городе, где сектантская ненависть нашла свое отражение в футболе. Он отверг все это и теперь задавался вопросом, могла ли вера принести утешение. Почему-то он сомневался в этом.

Когда он проходил Ла Галле и кафе é Форум на углу. Он услышал, как кто-то окликнул его по имени. Знакомый голос. Но он продолжал идти.

Он понятия не имел, дома Софи или занимается в спортзале. Но если она все еще в квартире, он не мог встретиться с ней лицом к лицу. Пока нет. Он не был уверен, что когда-нибудь будет готов к этому. Как он мог сказать ей, что из-за жизни, которую она провела без матери, вскоре у нее отнимут и отца? Ее горе было бы слишком болезненным. Сильнее даже, чем его собственная жалость к себе. В конце концов, ей придется с этим жить. Через три коротких месяца его жизнь будет закончена.

Он забрал свою машину из карцера, свой любимый отреставрированный 2CV с откидной крышей и мягкой подвеской, и поехал на юг из города, через мост Луи-Филиппа, прежде чем повернуть налево после статуи Вьерж и начать долгий подъем.

Название Мон-Сен-Сир было неправильным. На самом деле это была не гора. Просто очень высокий холм. Но отсюда открывался потрясающий вид на город внизу, расположенный в длинной петле реки Лот, и за Пон-Валент é до виадука, который вел RN20 через глубокую долину реки на юг, к Тулузе. Летом сюда приезжали туристы, чтобы полюбоваться захватывающим видом с воздуха, посмотреть в платный бинокль и сфотографироваться. Но в этот туманный холодный ноябрьский день здесь было пустынно, как и тогда, когда Энцо впервые приехал сюда более двадцати лет назад, в ночь, когда умерла Паскаль , оставив его одного воспитывать их новорожденную дочь.

Он спустился на несколько ступенек к скамейке, на которой сидел той ночью, задаваясь вопросом, где бы ему найти мужество продолжать жить. Теперь он задавался вопросом, как бы ему найти мужество умереть. Это было не само умирание. Мы все должны были умереть, и мы знали это. Мы просто не знали когда. И это было самое тяжелое. Он вспомнил, когда он был еще ребенком в Глазго, всего четырех или пяти лет. Кто-то умер. Возможно, это был его дедушка. И он впервые столкнулся лицом к лицу с осознанием того, что он тоже когда-нибудь умрет. Он сел на край своей кровати и некоторое время думал об этом, прежде чем решил, что это далеко в будущем, и что он не будет беспокоиться об этом, пока не наступит день. Удобное разделение смерти, которое хорошо служило ему большую часть его пятидесяти одного года. Только сейчас кто-то сломал печати и открыл отделение, и он обнаружил, что смотрит прямо в лицо в тот момент, когда его так удобно отправили в далекое место. Черт возьми, его судьбой могло быть погибнуть завтра в дорожно-транспортном происшествии. Но он не знал бы об этом до последнего момента, если бы знал вообще. Наблюдать, как последние драгоценные недели и дни утекают сквозь его пальцы, как песок, казалось такой жестокой пыткой.

А потом он подумал о Кирсти, плоде отношений в Шотландии, которые увяли и умерли, когда она была еще ребенком. Он думал обо всех упущенных моментах, о том, что они могли разделить, но не сделали за все годы отчуждения. Он всегда думал, что каким-то образом у них еще может быть время. Наверстать упущенное. Чтобы помириться. Между ними произошло своего рода сближение, но она все еще была нежной и обидчивой и держала его на расстоянии вытянутой руки. И теперь время, которое, как он думал, у них еще было, уходило, и все сожаления, казалось, давили намного тяжелее.

Он позволил своим глазам блуждать по нагромождению крыш внизу, пока они не остановились на крышах-близнецах собора. Они были идеально круглыми, как женские груди, и увенчаны короткими литыми громоотводами, похожими на два торчащих соска. Он подумал обо всех женщинах, которых знал, которых любил, которых подвел, которые довели его до безумия. Он покачал головой и позволил себе легкую улыбку печального сожаления. Теперь все было позади. Игра была почти закончена. Все, что оставалось, это дождаться свистка судьи в конце дополнительного времени.

* * *

Он пробрался между пустыми столиками на террасе перед рестораном Lampara и толкнул дверь, ведущую на лестничную клетку за ней. Он поднялся по ступенькам на отяжелевших ногах, надеясь, что Софи там не будет.

Он позвал ее по имени, когда открыл дверь, и с облегчением услышал в ответ тишину. Днем он распахнул французские окна и впустил холодный воздух с площади внизу. Деревья сбросили большую часть своих листьев и лежали толстыми и все еще хрупкими от инея среди машин на автостоянке. Только когда он вернулся в комнату, он заметил мигающий красный огонек на своем телефоне DECT. Кто-то позвонил и оставил сообщение. У него возникло искушение проигнорировать его. В конце концов, что бы это ни было, для него это больше не имело бы никакого значения. Но даже когда он лениво перебирал бумаги на своем столе, она продолжала мигать в его периферийном зрении, пока он не смог больше этого выносить. Он поднял телефон, нажал кнопку повтора и поднес трубку к уху. Он испытал нечто похожее на шок, когда услышал голос Кирсти.

‘Папа ...? Где ты? Тебя никогда не бывает рядом. Пожалуйста, ты должен приехать в Страсбург. Я не знаю, что делать. Кто-то пытается меня убить’.

Он прокрутил это дважды, прежде чем повесить трубку. Если ему когда-нибудь и нужна была причина для жизни, он только что ее нашел.

Глава седьмая

Комиссар Нéл èне Тайяр отличилась тем, что стала лишь шестой женщиной в истории R é publique, назначенной директором общественной безопасности в одну из ста частей dé страны . Тремя годами ранее она была повышена со звания инспектора до комиссара в департаменте дю Лот, унаследовав большой, комфортабельный офис в казарме Национальной полиции на площади Бесси èрес в северной части Каора.

После звонка с места преступления рано днем водитель отвез ее в центр города на западный конец длинной улицы Виктора Гюго, которая пересекает город с востока на запад в южной части петли. Теперь, когда она вышла из машины, она одернула свой синий форменный пиджак там, где он задрался на ее пышной груди. Она была привлекательной женщиной, ей все еще было за сорок, но если ее коллеги-мужчины думали, что ее женское прикосновение может быть мягким, они быстро осознали свою ошибку. Эйч éлèнэ Тайяр была хорошим полицейским, такой же крутой, как любой мужчина, который занимал ее место, а может и еще жестче. Она была беззаветно предана тем, кто был предан ей, но да поможет вам Бог, если вы перейдете ей дорогу. Она рассталась со своим мужем, когда им обоим стало ясно, что ее карьера важнее брака.

На улице перед домом стояло несколько полицейских машин с включенными фарами. Два белых фургона без опознавательных знаков, принадлежащие научно-полицейской экспертизе, были припаркованы на тротуаре напротив. Лента в сине-белую полоску на месте преступления трепетала на ледяном ветру, который дул со сланцево-серых вод реки.

Дом был разделен на две квартиры, одна на первом этаже, другая на верхнем. Жертва была найдена наверху. Комиссар Тайяр поднялась по внутренней лестнице на плохо освещенную площадку, где несколько ее офицеров собрались снаружи квартиры. Они говорили приглушенными голосами и внимательно наблюдали за реакцией комиссара. Убийство в Каоре было редким событием.

Инспектор Давид Трюке пожал ей руку. - Она только что вошла, комиссар . С другой стороны двери.’ И он протянул ей пару латексных перчаток и пару пластиковых бахил.

Полицейский фотограф установил в холле прожекторы, и тело приобрело резкий рельеф. Криминалисты в белых костюмах tyvek отошли в сторону, чтобы пропустить комиссара. Она посмотрела вниз на мертвую женщину. Ее кожа казалась бледной и восковой, все оживление давно ушло с некогда красивого лица. Ее голова лежала под странным углом, блузка разорвана, а лифчик сорван, обнажая грудь. На одной стороне ее лица были темно-фиолетовые кровоподтеки.

‘Сексуальное нападение?’

Инспектор Трюке неуверенно приподнял бровь. "На первый взгляд так и может показаться, комиссар. Но на ней все еще были трусики, и m édecin l égiste говорит, что ей никто не мешал ... ну, вы знаете, там, внизу.’ Ему было неудобно обсуждать интимные места женщины со своей начальницей. ‘ И в доме все перевернули. Возможно, он что-то искал.’

‘Он?’ Комиссару Тайяру не нравились сексуальные стереотипы ни того, ни другого.

"Тот, кто ее ударил, свалил ее с ног одним ударом, а затем сломал шею. Быстрый, чистый перелом. Патологоанатом говорит, что это работа настоящего профессионала. Я думаю, было бы справедливо предположить, что это был мужчина.’

‘Так почему он разорвал ее блузку?’

Трюке пожал плечами и покачал головой.

Комиссар посмотрел вдоль коридора в сторону беспорядка в séjour . - Он что-нибудь взял? - спросил я.

‘Невозможно сказать. Она жила одна, так что будет трудно установить, пропало ли что-нибудь. Однако он действительно разгромил квартиру. Как будто, возможно, он выводил что-то из своего организма.’

‘Убийство из-за обиды?’

‘Возможно’.

‘Как насчет времени смерти?’

‘Сегодня утром, незадолго до половины двенадцатого’.

Она бросила удивленный взгляд на своего инспектора, проводящего расследование . ‘Откуда вы можете знать так точно?’

Он направился к кухне и показал, чтобы она следовала за ним. Они осторожно пробирались через мусор на полу и вонь созревающего козьего сыра, и он показал ей сломанные часы на духовке.

‘Одиннадцать двадцать девять. Предполагая, что он разбил его, когда громил кухню, и что он уже убил ее, это указывает на время смерти незадолго до этого. Прошло чуть больше трех часов, а трупное окоченение только начинает наступать. Так что все сходится.’

‘Как удобно’. Она оглядела кухню. Она была в американском стиле, со стенными шкафчиками, столешницами и островом в центре. ‘Кто ее обнаружил?’

‘Почтальон. У него была для нее колиза, и ему нужна была подпись. Дверь была неплотно закрыта, и когда он толкнул ее, открывая...’

‘Так кто же она, или, скорее, кем она была?’

‘Одлин Поммеро. Сорок шесть. Разведена. Мать двоих детей. Дети выросли. Днем она работала в La Poste на улице прéСидента Уилсона.’

Она заметила его колебание. - Что? - спросил я.

Он взял со столешницы сумочку Оделин Поммеро и достал из одного из ее внутренних карманов визитную карточку с загнутыми краями. Он протянул ее своему боссу. ‘Мы нашли это’. И он наблюдал за ее реакцией.

Комиссар Тайяр осторожно подержала его между переплетенных пальцев и почувствовала, как ее профессиональная отстраненность внезапно исчезла. Но ее лицо оставалось бесстрастным, скрывая замешательство. Она держала визитную карточку Энцо Маклеода, профессора биологии Университета Поля Сабатье, Тулуза. Она перевернула его и увидела написанный знакомыми каракулями номер его домашнего телефона и слова: Позвони мне . Она услышала свой голос: "Значит, она знала Энзо Маклауда. Это ничего не значит’. Но теперь на ее щеках заиграл румянец, выдавая историю неудачного эмоционального вовлечения, которая, казалось, каким-то образом была общеизвестна среди ее младших офицеров.

"Это еще не все, комиссар’.

Она последовала за Трюке через холл к séjour . Сотрудники научной полиции вернулись к задаче изучения тела жертвы в мельчайших деталях, прежде чем доставить его в морг. Посреди беспорядка на столе стоял открытый портативный компьютер, на мониторе которого в качестве заставки была установлена подборка семейных фотографий.

Трюке склонился над клавиатурой и отключил экранную заставку, чтобы показать ежемесячную повестку дня. Он встал. ‘Это то, что показывалось на экране, когда мы пришли сюда’.

Комиссар Тайяр вгляделась в него, пробежав глазами записи за четыре недели, пока они не остановились на сегодняшней дате. И ее сердце, казалось, подскочило к горлу, пытаясь остановить дыхание. Энцо—11 утра, - гласила надпись.

‘Commissaire .’ Голос из коридора.

Она подняла глаза, но отвлеклась, и потребовался второй звонок, прежде чем она отреагировала. Она вышла в коридор. Старший офицер-криминалист стоял верхом на теле в шапочке для душа и белом пластиковом костюме. В одной латексной руке он держал пинцет, который он протянул ей, чтобы она увидела. ‘Волосы, найденные с одежды жертвы, мэм. Не ее. Определенно не ее.’

Она сделала шаг ближе и увидела несколько длинных черных волосков, зажатых между ножками пинцета.

‘Длинный, как у женщины", - сказал офицер-криминалист.

‘ Или мужчина с конским хвостом. ’ раздался сзади голос Дэвида Трюке. Она повернулась, чтобы увидеть, что он пристально наблюдает за ней, и болезненное чувство страха опустилось, как саван на жертву убийства.

Глава восьмая

Кирсти проталкивалась сквозь толпу на Вокзальной площади к огромному стеклянному пузырю, который они необъяснимо соорудили, чтобы скрыть исторический фасад станции. Архитектурная аберрация, с которой столкнутся грядущие поколения страсбуржцев. Работы по реконструкции станции и подключению ее к растущей трамвайной сети города были завершены совсем недавно вместе с этим стеклянным чудовищем.

Ранее мокрый снег превратился в дождь, дувший с восточным ветром всю дорогу из Сибири, и путешественники спешили, опустив головы под потрепанными зонтиками, по тропинкам, которые сходились, как спицы колеса на ступице, которая была Страсбургским вокзалом.

Огромные часы в зале отправления показывали почти половину пятого. Поезд ее отца должен был прибыть очень скоро. Кирсти нервно взглянула на лица пассажиров, которые, казалось, окружали ее со всех сторон. Если кто-то пытался убить ее, подумала она небезосновательно, это мог быть любой из них. Откуда она могла знать?

Кирсти не могла уснуть после смерти Сильви. Прошлой ночью она лежала, ворочаясь с боку на бок в квартире подруги, разрываясь между чувством вины и замешательством. Она понятия не имела, почему кто-то мог желать ее смерти. Для нее это было необъяснимо. И все же, казалось, не было никаких сомнений, что целью была она. Также нет сомнений в том, что, поскольку ее потенциальный убийца потерпел неудачу в первый раз, он вполне может попытаться снова. Она чувствовала себя уязвимой, беззащитной и бессильной что-либо с этим поделать.

Звонок ее отцу был рефлекторной реакцией. Возвращение в детство. Маленькая девочка, тянущаяся к безопасным и успокаивающим рукам. Кто-то, кто никогда не подведет ее, несмотря ни на что. И все же, разве он не делал именно этого все эти годы?

Еврейский священнослужитель с длинной белой бородой и в черной шляпе пристально смотрел на нее, и она смущенно отвернулась, спеша через ряд каменных арок к залу прилета.

И тогда она увидела его.

Только мельком. Странно знакомое лицо за десятками людей, стоящих в очереди в продуктовом магазине Эльзаса. Она остановилась, переводя дыхание. Где он был? И затем она увидела его снова. Он смотрел на нее со странной безмятежностью в пронзительных голубых глазах. А потом он ушел, и как бы она ни вглядывалась, она не могла снова увидеть его. Кто он был? Она знала, что знает его. Затем до нее дошло. Как будто момент был воспроизведен заново. Сильная рука помогла ей подняться на ноги. Ты счастливая девушка, сказал он. И дрожь страха сотрясла ее тело.

* * *

Она увидела своего отца почти сразу, как только он сошел с TGV. Он был почти на голову выше других пассажиров, и хотя его волосы начали седеть, фирменная белая полоска, проходившая через них от левого виска, все еще выделялась. Ее решимость оставаться сильной немедленно испарилась, и она преодолела надвигающийся прилив, чтобы броситься в его объятия. Он бросил свою сумку и обнял ее так, как будто завтра может не наступить — что для него было слишком близко к истине.

Он чувствовал, как ее рыдания пульсируют у его груди, и держал ее, пока они не начали стихать. Когда, наконец, она отстранилась, смахивая слезы с глаз, четвертая платформа была почти пуста. Она провела рукой по своим длинным волосам, убирая их с сильного, красивого лица. У нее были темные глаза и полные губы, как у ее матери. Но она была высокой, с квадратными плечами и длинными ногами, как у ее отца. Когда она заговорила, ее обычно сильный, уверенный шотландский голос был хриплым, почти шепотом.

‘Мне так страшно’.

Он обнял ее за плечи. ‘ Я не позволю, чтобы с тобой что-нибудь случилось, Кирсти. Никогда. И это было потрясением, когда ему напомнили, что для него ‘навсегда’ - это всего лишь несколько месяцев. После этого она будет предоставлена самой себе.

Он взял ее за руку, и они спустились по ступенькам в длинный мраморный коридор, который вел к передней части станции. Ее хватка на его руке усиливалась каждый раз, когда она видела приближающегося мужчину, и он взглянул на нее, чтобы увидеть бледное напряжение, отразившееся на ее лице. Он обнял ее за плечи и повел через торговый пассаж к привокзальному буфету. Здесь было полно народу, и он подумал, что в толпе она будет чувствовать себя в большей безопасности. Девушка за стеклом в билетной кассе взглянула на них, когда они проходили мимо, как будто их неуверенность была видна. Они опустились на трубчатые металлические стулья за столиком в углу, откуда им было видно любого приближающегося, и невероятно худая восточная девушка подала им кофе. Огромный постер с изображением крок-месье на стене напомнил ему, что он голоден. Он ничего не ел с тех пор, как переночевал в Париже и убивал время до первого свободного места в скоростном трамвае. Но были более неотложные дела, с которыми нужно было разобраться.

Ему пришлось повысить свой собственный голос, чтобы перекрыть эхо других голосов, которое звенело между колоннами и сводами, и постоянные объявления, доносившиеся из громкоговорителя. - Что случилось? - спросил я.

И она рассказала ему. О своем недельном контракте на устный перевод для итальянца. О своем разочаровании, когда она узнала, зачем он приехал в город. Как из-за непогоды остановилось движение утром в день пресс-конференции, и как она позвонила Сильви из такси, чтобы попросить ее присоединиться.

‘Трудно поверить, что целью были вы, а не итальянец. У него, должно быть, много врагов’.

Полиция была уверена. Бомба была заложена под сиденье переводчика. То, на котором я должен был сидеть. Не Сильви.’

Она поперхнулась словами, и он успокаивающе накрыл ее руку своей. ‘Это не твоя вина, Кирсти’.

‘Эта бомба предназначалась мне. На той пресс-конференции это должен был быть я’.

Это было почти так, как если бы она желала себе смерти. Смерть была бы легче, чем чувство вины. Энзо подумал о том, что бы он чувствовал прямо сейчас, если бы Кирсти добралась туда вовремя. И он знал, что независимо от того, с какими ужасами он может столкнуться сам, его работа прямо сейчас заключалась в том, чтобы защитить своего ребенка. Ценой своей жизни, если необходимо.

Он взглянул на нее. Она все еще была рассеянна, нервно поглядывая на проходящую толпу в галерее. "Ты все еще встречаешься с Роджером?’

Глаза быстро метнулись в его сторону и остановились на нем с выражением боли и разочарования. ‘Разве это имеет значение? Я знаю, что он тебе не нравится, но он не имеет к этому никакого отношения.’

Он хотел сказать, что ни черта не значит, нравится ему Раффин или нет. Суть в том, что ему не нравилось, что он был с Керсти. Но он держал свое мнение при себе. ‘ Он знает, что произошло? - спросил я.

Она покачала головой, и он почувствовал какую-то крошечную толику утешения от осознания того, что первым человеком, к которому она обратилась, был он.

Он бросил на стол несколько монет и встал. ‘Пойдем. Мы пойдем к тебе домой, соберем сумку, и ты вернешься со мной в Кагор. Там ты будешь в безопасности, и мы решим, что делать.’

Но она не сделала ни малейшего движения, чтобы встать. ‘ Я не была в квартире с тех пор, как ... с тех пор, как это случилось. Прошлой ночью я осталась у подруги. Она колебалась. ‘Я боюсь возвращаться’.

Он кивнул и взял ее за руку. ‘ Мы возьмем такси, чтобы оно подождало нас. Я забронировал для нас отель, и утром мы сядем на первый поезд до Парижа.

Но она все равно не хотела вставать. ‘Есть кое-что еще ...’

Он нахмурился. ‘Что?’ Он снова сел.

‘Когда я добралась туда, вы знаете, как раз в тот момент, когда взорвалась бомба, взрывная волна сбила меня с ног’. Он мог видеть ужас в ее глазах. ‘Этот человек подобрал меня. Просто как бы поднял меня на ноги. Мне показалось, что он почти улыбался. Вы знаете, его совершенно не затронуло то, что только что произошло. Была паника, люди кричали. Повсюду дым. И он просто посмотрел на меня и сказал: “Ты счастливая девушка”.’

Энзо понятия не имел, к чему это клонит. Он вглядывался в ее лицо в поисках понимания. ‘Ты была’.

‘Но это было так, как будто он знал, что я должен был быть там, наверху. Откуда он мог это знать?’

‘Ты когда-нибудь слышал о собачьем актерстве?’

Ее лицо сморщилось в замешательстве. ‘Что ты имеешь в виду?’

‘На телевидении и в кино, когда они переходят к кадру собаки, у собаки на морде нет никакого выражения. Мы, зрители, читаем в нем то выражение, которое уместно. Хорошие актеры знают это. Они могут сделать пустое лицо и сказать тысячу разных вещей.’

‘Папа, я не понимаю’.

‘Ты был прав. Откуда бы ему знать, что ты должен был быть там, наверху? Ты был единственным, кто это знал. Значит, ты был тем, кто передал ему эту интерпретацию.’

Но она не нашла утешения в его словах и просто покачала головой. ‘Нет’. Она глубоко вздохнула. ‘Видишь ли, дело в том, что я только что снова его увидела’.

‘ Где? - спросил я.

‘Здесь. На станции. Как раз перед тем, как прибыл ваш поезд’.

И он почувствовал ту же дрожь страха, которую она испытала всего пятнадцать минут назад.

Глава девятая

Когда они добрались туда, было темно. Снег был мокрым, падал в свете уличных фонарей сугробами, похожими на пух, и достаточно густо, чтобы он снова начал ложиться. Энзо сказал их водителю подождать их и огляделся, пока Кирсти открывала входную дверь. На первом этаже находились булочная и агентство недвижимости. В некоторых окнах верхних этажей были маленькие балкончики, закрытые чугунными перилами. По соседству находился современный жилой дом, а на дальней стороне главной дороги - ряд элитных вилл.

Так вот где жила его маленькая девочка. Все имена на дверной табличке выглядели иностранными. Божович, Маринелли, Букара . Ему стало интересно, все ли они переводчицы, как Кирсти. Фургон электрика, припаркованный на улице Бернеггер, носил название Дроллер-Шеер . Ничто в этом месте не походило на французское. Возможно, он был в другой стране.

Он последовал за ней по темной каменной лестнице на длинную площадку с дверями, ведущими налево и направо. Она нажала на выключатель, и ничего не произошло. Она сказала: ‘Это экономит энергию. Выключается само по себе. Иногда это просто не работает.’

Он придержал ее за руку, чтобы она не пошла дальше, и достал связку ключей. К ней был прикреплен маленький фонарик-карандаш длиной около трех дюймов, которым он пользовался, чтобы находить замочные скважины в темноте. ‘Я пойду первым’. Тонкий луч света пронзил темноту перед ними.

‘Это тот, что в конце. Слева’.

Он остановился у двери и посветил фонариком на замок. Он почувствовал, что напрягся. ‘ К вам недавно кто-нибудь вламывался? Забыли ключ, пришлось взламывать самому?’

‘Нет. Почему?’

‘Этот замок был взломан. Видишь царапины?’

Она вгляделась в выгоревший круг света вокруг замка и увидела крошечные царапины, блестящие на тусклой латуни.

‘Дай мне свой ключ’.

Она протянула ему свой ключ и наблюдала, как он отпер дверь и осторожно толкнул ее внутрь. Если бы это был только он сам, осознание своей неминуемой смерти могло бы сделать его безрассудным. Но ответственность за Кирсти заставила Энзо быть осторожным.

‘Где здесь выключатель света?’

‘Слева’.

Он нащупал его левой рукой и нашел. Раздался слышимый щелчок, но он не принес света в их мир. ‘Блок предохранителей?’ Он говорил чуть громче шепота, хотя и не был уверен почему. Если бы внутри их кто-то ждал, то он бы уже знал, что они там.

‘На стене, справа’.

Он широко распахнул дверь и направил луч света толщиной с карандаш вверх и вправо. Он увидел квадратную дверцу ящика, встроенную в стену. Затем он быстро обвел светом комнату. Это выглядело хаотично, и он услышал, как Кирсти ахнула. Но, похоже, там никого не было. Он проворно вошел внутрь, протянул руку, чтобы открыть коробку, и посветил в нее фонариком. Разъединитель был включен. Он должен был быть выключен. Он щелкнул им, и крошечную квартиру-студию, где жила его дочь, внезапно залил резкий свет.

‘О, Боже мой!’ Кирсти в ужасе оглядела студию. Там был беспорядок. Мебель перевернута, ящики опустошены, одежда и бумаги разбросаны по полу. Она быстро подошла к своему рабочему столу под окном. Все ящики были выдвинуты. Она проверила верхний и увидела, что ее паспорт и складной бумажник с кредитными и банковскими карточками все еще были там. ‘Похоже, он ничего не взял’.

Энзо распахнул дверь в ванную и включил свет. Там никого не было. Но содержимое настенного шкафчика было выброшено в душ, а чистые полотенца лежали неопрятными кучами на полу. Он повернулся обратно к Кирсти и увидел, что вся кровь отхлынула от и без того бледного лица. Она выглядела шокирующе белой. Он сказал: "Похоже, возможно, он просто оставлял визитную карточку. Сообщение о том, что он был здесь.’ Он увидел, как она прикусила нижнюю губу, и пересек комнату в три шага, чтобы заключить ее в объятия. Он положил морду ей на макушку и вдохнул ее далекий, знакомый запах. ‘Давай, любимая. Побросай кое-какие вещи в сумку и давай выбираться отсюда.’

Он стоял у окна и ждал, наблюдая, как снег снаружи плывет в свете фар такси. В тенях, отбрасываемых деревьями на другой стороне улицы, были круглые темные мокрые пятна, и он увидел, как из одного из них вышел мужчина, оставляя за собой цепочку черных следов, когда переходил дорогу. На ходу он поднял воротник своего длинного пальто, затем наклонился к открытому окну, за которым их водитель курил сигарету. Они поговорили с полминуты, прежде чем мужчина полез под пальто, чтобы достать бумажник. Деньги перешли из рук в руки, и он открыл заднюю пассажирскую дверь такси и проскользнул внутрь.

‘Эй!’ Энзо закричал и постучал в окно, затем лихорадочно поискал задвижку. Кирсти выбежала из ванной, когда он задвигал ее.

‘ Что это? - спросил я.

‘Какой-то парень берет наше такси’. Он высунулся в ночь и заорал. ‘Эй! Остановись!’

Если таксист и услышал его, то не обратил внимания. Он развернул машину через улицу, затем развернулся задним ходом на три точки. Энзо и Кирсти беспомощно наблюдали, как их такси начало набирать скорость в противоположном направлении. И, когда это произошло, они увидели запрокинутое лицо человека, который взял его, на мгновение освещенное уличным фонарем.

Энцо услышал, как у его дочери перехватило дыхание, и почувствовал, как ее пальцы сомкнулись на его руке. ‘Это он!’

Он повернулся к ней. - Кто? - спросил я.

‘Мужчина на пресс-конференции. Тот, кого я снова видел в участке’.

Энцо повернулся, чтобы посмотреть, как такси исчезает в ночи. Он почувствовал, что поддается страху и замешательству. Этот человек играл в какую-то игру. Сначала он пытался убить свою дочь, а теперь он играл с ними. Почти смеялся над ними. Кто, во имя всего святого, он такой? Почему он это делал? И впервые у него возникло странное предчувствие. Чего-то большего, чем кажется на первый взгляд. Чего-то личного и всепроникающего. Он повернулся к Кирсти. ‘ Заканчивай собирать вещи. Я вызову другое такси.’

Прошло еще десять минут, пока он пробирался по страсбургскому ежегоднику, прежде чем Энцо, наконец, дозвонился в фирму такси, которая ответила на его звонок. Только для того, чтобы мне сказали, что автомобиль будет доступен примерно через час.

‘Я не собираюсь здесь ждать’. Кирсти стояла у своей раскладной кровати, как ребенок, сжимая спортивную сумку, набитую туалетными принадлежностями, нижним бельем и сменой одежды. ‘Мы можем срезать путь через парк и, может быть, поймать такси на авеню Европы’.

* * *

В двухстах метрах к западу от квартиры была транспортная развязка, а за ней - мрачный Парк Оранжери. Они оставили следы на снегу вдоль всего тротуара. На дорогах было крайне мало движения. По прогнозам, температура резко упадет, и весь этот мокрый снег скоро превратится в лед. Никто не хотел выходить на улицу в такую ночь, как эта. А те, кто был, взяли все доступные такси.

Они обогнули круг и перешли улицу, и Энцо заколебался на краю парка. Ведущая в него тропинка была наполовину скрыта листьями и снегом и очень быстро исчезала среди деревьев. ‘Мне это не нравится. Давай просто обойдем это’.

‘Все в порядке, папа. Я сотни раз проезжал здесь на велосипеде и трусцой’.

‘В темноте?’

Она скорчила гримасу. ‘Никто не выйдет на улицу в такую погоду. И, в любом случае, она открывается, как только ты пробираешься сквозь деревья. Честно говоря, нам потребуется вдвое больше времени, чтобы обойти его.’

Она взяла его за руку свободной рукой, когда они углубились в темноту, оставляя на снегу нетронутые следы. Тропинка немного опустилась, прежде чем снова подняться сквозь деревья. Через участок открытой парковой зоны справа от них Энцо мог видеть огни улиц вдоль набережной Оранжери и фары случайных проезжающих машин. Они прошли, наверное, с полкилометра, прежде чем он услышал звук, похожий на шаги, идущие за ними по пятам. Он остановился, приложил палец к губам и прислушался. Ничего. Только мертвый звук ночи, приглушенный снегом.

‘Что?’ Прошептала Кирсти. Но он только покачал головой и поторопил их. Парк, казалось, сомкнулся вокруг них, вызывая удушье и клаустрофобию из-за падающего снега. Он ускорил шаг, и Кирсти изо всех сил старалась не отставать.

А потом это повторилось. Только на этот раз он не остановился. Он взял свою дочь за руку и побежал. Сначала она отстранилась, но потом тоже услышала это и, оглянувшись назад, увидела тени, появляющиеся из темноты. Теперь ей не нужно было подбадривать, и они побежали так быстро, как только могли, к далеким огням.

Но внезапно огни перестали быть такими далекими. Они были прямо перед ними, светили им в лица, ослепляя своей интенсивностью, и они резко остановились, затаив дыхание и испугавшись. Позади них зажегся фонарик, и в его свете они смогли разглядеть впереди четырех молодых людей в куртках с капюшонами. У двоих из них были фонарики, и Энзо увидел бейсбольную биту, зловеще свисающую с руки другого. Двое других молодых людей подошли сзади, направив свой фонарик на Энзо, и он увидел еще больше бит. Он положил руку на плечо своей дочери, защищая ее, и повел ее назад, к краю дорожки.

‘Чего ты хочешь?’ Он позволил своей сумке упасть на землю.

‘Немного весело. Что скажешь?’ Лицо говорившего юноши было скрыто тенью его капюшона. Молодые люди образовали полукруг и медленно приближались.

Энзо сказал: ‘У меня на бедре шестидюймовое лезвие, и я знаю, как им пользоваться’.

‘Мне так страшно’.

‘Так и должно быть. Вас пятеро. И вы победите меня. Я знаю это. Но один из вас, может быть, двое, пойдут со мной. Рассчитывай на это. ’ Он сделал паузу, чтобы дать мысли осесть. ‘Кто будет первым?’ В их движении вперед была почти незаметная нерешительность.

‘Putain .’ Это был один из тех, других. ‘Просто отдай нам свой бумажник’.

‘Почему я должен?’

Первый снова заговорил. ‘Только подумай, что будет с твоей дочерью после того, как мы тебя уничтожим’.

Энзо вздрогнул. Он сунул руку под пальто и вытащил бумажник, бросив его в их сторону так, что тот упал на снег.

‘Ты тоже’. Свет фонарика ударил в лицо Кирсти, и она бросила свою сумку к их ногам.

Один из них наклонился, чтобы открыть его. Он быстро просмотрел содержимое, пока не нашел ее бумажник с кредитными карточками и банкнотами. Он вытащил банкноты и засунул их в карман, а бумажник уронил обратно в снег. Он отбросил ее сумку и порылся в бумажнике Энцо, вынув банкноты, но оставив пластик. Он встал, и фонарики, которые были направлены на землю у его ног, снова осветили лица своих жертв.

Наступила странная пауза, мгновенное замешательство, когда казалось, что никто не знал, что произойдет дальше. Тот, кто заговорил первым, нарушил молчание.

‘У тебя действительно есть клинок?’

Энзо смело посмотрел на него в ответ. ‘Ты хочешь выяснить?’

Но мальчику не потребовалось много времени, чтобы подумать об этом. Он повернулся к остальным. ‘Давайте выбираться отсюда’.

Фонарики погасли, погрузив их во внезапную слепоту, и пятеро молодых людей в капюшонах растаяли в падающем снегу.

Энзо и Кирсти простояли почти целую минуту, прежде чем Энзо наклонился, чтобы забрать свой бумажник и бумажник Кирсти. Она с любопытством посмотрела на него, когда он пошел за ее сумкой. ‘А ты?’ - спросила она.

‘Что мне делать?’

- У тебя есть клинок? - спросил я.

Он почти рассмеялся. ‘Конечно, нет. Но они этого не знали’. Затем он покачал головой, и она увидела замешательство в его глазах.

‘ Что? - спросил я.

Он встретился с ней взглядом. ‘ Это было не просто случайное ограбление, Кирсти. Они знали, кто мы такие. ’

Она нахмурилась. ‘Откуда ты можешь это знать?’

‘Как еще они узнали бы, что ты моя дочь?’

Глава десятая

После того, как они вышли из парка, им потребовалось сорок минут, чтобы дойти до площади Бордо. Они взяли все такси, и на дороге было мало других машин. К тому времени, как они добрались до трамвайной остановки в Лицее ée Kl éber, они оба промокли насквозь и онемели от холода. На северном конце площади находился отель "Холидей Инн", а за ним - Дворец Конгрессов. Кирсти была не в состоянии заставить себя даже посмотреть в том направлении.

Она тоже не могла унять дрожь, а Энцо стоял, обнимая ее в темноте, несчастный, сбитый с толку и подавленный. Цифровой дисплей над головой сообщил им, что следующий трамвай будет через три минуты. Онемевшими пальцами нащупал кредитную карточку, чтобы купить им билет в автомате. После третьего отказа он попробовал другую карту. И по-прежнему автомат ее не принимал. Также он не принимал ни одну из карточек Кирсти. Он выругался, и ему захотелось пнуть эту проклятую штуковину. У них не было наличных, и поэтому им пришлось бы ехать на трамвае без билетов. Может быть, их арестовали бы и бросили в тюрьму. По крайней мере, там могло бы быть тепло.

Они ждали одни, в тишине, пока огни трамвая не вынырнули из темноты, его колокол звенел, когда он с грохотом проезжал через перекресток.

В нем было всего несколько других пассажиров. Они бросали незаинтересованные взгляды на холодную, несчастную пару, которая поднялась на борт лайнера Lycée Kl éber и сидела бок о бок, не говоря ни слова. Трамвай, скрипя и натуживаясь, двигался на юг по авеню Мира, вокруг площади Республики, а затем на восток, к площади Человека-де-Фер, что, как ни странно, переводится как площадь Железного человека.

Там они неохотно отступили под ледяной ветер, укрывшись под странной круглой конструкцией из стали и стекла. Затем снова вышли в снег, прижавшись друг к другу, пересекли мост на улице Севастополь к площади Халль, где небоскреб H ôtel Ibis высоко поднимался в запорошенное снегом небо, над неуместно британским универмагом C &A.

Энцо уже мечтал о горячем душе, когда они поднимались по ступенькам напротив китайского ресторана Lion d'Or, и стеклянные двери раздвинулись, впуская их в тепло гостиничной стойки регистрации.

‘У меня забронирован номер. Два номера на имя Маклеода’.

Девушка за стойкой постучала по клавиатуре и внимательно посмотрела на экран. ‘Извините, месье, мы освободили эти комнаты’.

Энзо уставился на нее с недоверием. ‘Что? Почему?’ Его горячий душ внезапно отодвинулся в неопределенное будущее.

‘Боюсь, что ваша кредитная карта была отклонена’.

Энзо разочарованно фыркнул. Он дал им номер по телефону. ‘Это невозможно. Должно быть, произошла ошибка’. Он порылся в бумажнике в поисках своей карточки. ‘Вот, попробуй это с настоящей картой’.

‘Боюсь, это ничего не изменит. Отель переполнен’.

‘Просто попробуй, ладно?’ Энзо рявкнул на нее, и она поморщилась, но решила не спорить. Она вставила карточку в устройство. Он ввел свой код. Они подождали, а затем она с нескрываемым удовольствием покачала головой. ‘Извините, месье. Это все еще отклонено’.

Он тяжело вздохнул и дал ей другую карточку. ‘Попробуй с этой’. Девушка сжала челюсти в угрюмом согласии, и они повторили ту же процедуру снова. Вторая карточка также была отклонена.

Кирсти протянула девушке карточку. ‘Попробуй одну из моих’.

То же самое.

Энцо посмотрел на свою дочь. ‘Значит, это был не неисправный билетный автомат на трамвайной остановке. Это были наши карточки’. Он разочарованно замахал руками. ‘Все они. И это не может быть совпадением. Как и ограбление в парке, которое оставило нас без денег. Нас обвели вокруг пальца, Кирсти. По-королевски облапошили.’

Девушка за стойкой улыбнулась им с приводящим в бешенство самодовольством. ‘Извините. Как я уже сказал, отель переполнен. Я собираюсь попросить тебя уйти.’

На улице Кирсти изо всех сил пыталась сдержать слезы. Она была очень близка к концу, и Энзо не сильно отставал. Но слезы по этому поводу не могли помочь. Она полезла в сумочку в поисках мобильного телефона. ‘Я собираюсь позвонить Роджеру’.

Энцо почувствовал, как сквозь его страдания в него вонзилось копье иррационального гнева. ‘Почему? Что может сделать Роджер? Он в Париже’.

‘Он может воспользоваться своей кредитной картой, чтобы забронировать нам номер в отеле по телефону. И, может быть, он сможет приехать и забрать нас утром’.

Энзо бросил на нее угрюмый взгляд. Привлечь Раффина было бы все равно что признать, что каким-то образом он потерпел неудачу. Старый добрый Энзо бросился на помощь и упал ничком. Но прямо сейчас он не мог придумать жизнеспособной альтернативы.

* * *

Они сидели в баре и пили кофе, оплаченный горстью монет, которые им удалось наскрести из карманов и сумочек. Энцо угрюмо смотрел на улицу, наблюдая за каждым прохожим на тротуаре, задаваясь вопросом, может ли кто-нибудь из них быть тем незнакомцем, который так эффективно разрушает их жизни. Он пытался не слушать, как Кирсти объясняла Раффину их затруднительное положение. Он мог только представить, как молодой парижский журналист истолковал бы их обстоятельства как вину Энцо. Он мог представить выражение надменного превосходства на лице любовника своей дочери.

И затем они ждали почти полчаса, прежде чем Раффин перезвонил с новостями о том, что он нашел им комнаты в отеле H ôtel Regent в Ла Петит Франс.

* * *

Река разделяется в центре Страсбурга, делая петлю вокруг самого сердца старого города, прежде чем присоединиться к основному потоку в паре километров ниже по течению. Таким образом, первоначальный средневековый центр города с его собором и шестью церквями фактически был островом. Восточная оконечность острова с ее причалами, водными путями и древними узкими улочками была известна как Маленькая Франция. В средние века здесь жили городские торговцы и процветающий средний класс. Теперь это была главная туристическая достопримечательность, заполненная ресторанами, отелями и сувенирными лавками.

Энцо и Кирсти свернули на пустынную площадь, последние посетители сидели у витрины вегетарианского ресторана. Трехэтажный дом семнадцатого века, выкрашенный в белый цвет и отделанный старинными дубовыми балками, находился в процессе реконструкции. Персонал мыл кухню в ресторане Maison des Tanneurs, где подавались фирменные эльзасские блюда - шукрут и тарт фламбée. Он выдохнул на них соблазнительно теплый воздух, когда они проходили мимо. Вращающийся мост привел их через реку туда, где H ôtel Regent обосновался на старой мельнице, которая когда-то обслуживала кожевенные заводы, расположенные вдоль берега реки.

Пока они тащились через фойе к стойке регистрации, убогой и холодной, Энцо с некоторым удовлетворением отметил, что номер стоил почти триста евро за ночь, а petit-déjeuner еще двадцать. Раффин был бы не в восторге от счета на его кредитной карте в размере более шестисот евро.

Их комнаты находились высоко на крыше, с окнами, выходящими на воду внизу, глубоко врезающимися в крутые наклонные стены, омываемые тонко скрытым освещением. Оригинальная несущая балка была выкрашена в белый цвет. Энзо отнес сумку Кирсти в ее комнату, и они сняли промокшие пальто. Она пошла в ванную за полотенцами и бросила ему одно, чтобы высушить волосы.

Он примостился на багажной полке в изножье ее кровати, усталый и побежденный, и распустил резинку на волосах, прежде чем быстро вытереть их полотенцем. Его кожу покалывало в теплом воздухе гостиничного номера. Он поднял глаза и увидел, что Кирсти раскраснелась, а ее глаза покраснели и припухли. Он встал. ‘Иди сюда’.

И она уронила полотенце и позволила ему обнять себя.

‘У нас все будет хорошо’. Он хотел сказать, что они должны максимально использовать время, проведенное вместе, потому что его осталось так мало. Но у него не хватило духу сказать ей, что он умирает. ‘ Ты наконец простила меня? ’ прошептал он. И она немедленно отстранилась.

Она посмотрела на него со странной, отстраненной болью в глазах, как домашняя собачка, которую только что пнул ее доверенный хозяин. ‘Нет", - просто сказала она. ‘Я не уверен, что когда-нибудь смогу это сделать. Ты украл половину моего детства, и это не то, что я когда-либо смогу вернуть’.

Он хотел сказать ей, что все было не так, но в этом не было никакого смысла. Линда использовала ее как оружие против него и в конечном итоге отравила своего собственного ребенка в процессе. Все, что он мог придумать, чтобы сказать, было: ‘Мне жаль’. Как он говорил тысячу раз прежде. ‘Если бы я мог сделать все это снова ...’

‘Ты бы что? Ты бы не бросила нас ради своего французского любовника?’

"Я никогда не покидал тебя. Если бы я мог взять тебя с собой, я бы взял’. Но в глубине души он знал, что даже если бы он мог сделать все это снова, он все равно уехал бы к Паскаль. И когда он посмотрел своей дочери в глаза, он знал, что она тоже это знала.

Она сказала: ‘Когда ты вернулся в мою жизнь, ты принес с собой боль. И тогда мне пришлось столкнуться с осознанием того, что причина, по которой было так больно, заключалась в том, что я любила тебя. И до сих пор люблю. Даже если я не могу тебя простить.’

Они оба были поражены пронзительным звонком его мобильного. Эмоции между ними рассеялись, как дым на ветру. Он взглянул на дисплей и увидел, что это Софи, и понял иронию в этом. Она ревновала к Кирсти и тому месту, которое ее сводная сестра занимала в сердце отца. Она могла бы получить некоторое удовлетворение от осознания того, что прервала интимный момент между ними. Но эта мысль быстро исчезла, когда он услышал страдание в ее голосе.

‘Папа, произошла катастрофа!’

‘В чем дело, Софи? Что случилось?’ Он поднял взгляд и увидел, что Кирсти наблюдает за ним темными глазами своей матери.

‘Сегодня вечером был пожар. Тренажерный зал Бертрана сгорел дотла’.

Энцо закрыл глаза и почувствовал боль Бертрана. Сначала он не одобрял парня своей младшей дочери. Он был на семь лет старше ее, носил серьги-гвоздики и укладывал волосы гелем. Но время изменило первые впечатления, и Бертран заслужил его сдержанное уважение. Он знал, как много спортзал значил для мальчика. Как он сменил две работы, чтобы погасить кредит, который он взял, чтобы переоборудовать старую мастерскую в успешный спортивный зал, как он работал, чтобы окончить центр КРЕПС в Тулузе со степенью по мускулатуре, все это время поддерживая свою овдовевшую мать.

‘С ним все в порядке?"

‘Он закрылся примерно за час до того, как это случилось. Мы услышали шум пожарных машин еще до того, как увидели свет в небе. Кто-то позвонил и сказал, что это из спортзала’. Он услышал дрожь в ее голосе. ‘Мы стояли на мосту Кабессут и смотрели, как он горит’.

‘ Но ведь он застрахован, да?

‘Папа, ты знаешь, сколько времени займет выплата. Бертран не знает, что он собирается делать. Ему придется найти деньги, чтобы вернуть долг всем клиентам, которые оплатили подписку’. Он мог сказать, что она была на грани слез. ‘Папа, где ты?’

‘Я все еще в Страсбурге’.

На мгновение воцарилась странная тишина, а затем ее голос понизился почти до шепота. ‘ Тебя искала полиция.’

‘ Что? Почему?’

‘Они не сказали. Они дважды были у двери. Несколько из них. Папа, это был не светский визит. Я сказал им, что ты уехал в Страсбург, но они, похоже, не поверили мне, когда я сказал, что у меня нет адреса.’

Энзо внезапно пришел в полную боевую готовность, его мозг работал сверхурочно, преодолевая усталость, устанавливая связи, делая неприятные выводы. ‘Софи, я хочу, чтобы ты немедленно покинула квартиру. Вы с Бертраном соберите по сумке каждый. Попросите его отвезти вас на ферму отца Николь в Авероне. Вы знаете, где это находится, не так ли?’

‘Папа, почему?’

‘Просто сделай это, Софи. Поверь мне. Возможно, пожар в спортзале не был случайностью. Возможно, есть связь с тем, что происходит здесь, в Страсбурге’.

‘Я не понимаю...’

‘Тебе не нужно. Просто поверь мне, когда я говорю тебе, что ты можешь быть в опасности. Я позвоню папе Николь, чтобы сообщить ему, что ты приезжаешь’.

Когда он повесил трубку, Кирсти озадаченно смотрела на него. ‘Как может пожар в Каоре быть связан с тем, кто пытается убить меня здесь?’

Энцо встретил ее пристальный пристальный взгляд. ‘Я начинаю думать, что то, что произошло в Страсбурге, тебя совсем не касается’.

‘Я думаю, что кто-то, пытающийся убить меня, очень сильно связан со мной’.

Он покачал головой. ‘Нет. Происходит слишком много всего другого. Ограбление в парке. Кредитные карточки — твоя и моя. Спортзал Бертрана горит дотла, полиция ищет меня.’

‘Зачем ты нужен полиции?’

‘Я не знаю. Но я думаю, есть большая вероятность, что все это не имеет никакого отношения к тебе, или Бертрану, или Софи. Я думаю, это может быть связано со мной’.

Она долго и пристально смотрела на него, затем подняла полотенце, которое бросила на кровать. Она устало вздохнула. ‘Это всегда из-за тебя, папа, не так ли? Всегда был и всегда будет. ’ Она повернулась в сторону ванной. ‘Я собираюсь принять душ. Ты можешь выйти.’

Глава одиннадцатая

Желтый свет тускло отражался от полированных деревянных полов. Ржавые шестеренки, колеса и шурупы погружались в темные воды за стеклянными стенами - механизмы, которые когда-то приводили в действие эту старую мельницу. За барной стойкой был еще только один человек, женщина, державшая в руках бокал с шампанским - светлым, искрящимся "Дом Периньон".

Энцо взобрался на табурет в дальнем конце, рядом с большой стеклянной чашей, наполненной бутылками шампанского, охлаждающимися во льду. Помещение освещалось восходящим сиянием листов тонкого мрамора с подсветкой, которыми был отделан бар. Он пробежал взглядом по стеклянным полкам, уставленным бутылками. Хотя отель позиционировал его как бар с шампанским, в нем был приличный выбор виски. Он заказал Glenlivet у скучающего на вид молодого бармена, который налил ему изрядную порцию, а затем отошел на почтительное расстояние, чтобы почистить бокалы.

Энцо на некоторое время склонился над своим напитком, просто глядя на него, пытаясь найти утешение в его бледно-янтарном цвете. Но утешал не цвет, а алкоголь. И если не утешение, то, возможно, забвение. Болезненное путешествие, на котором он, казалось, неохотно делал первый шаг. И поэтому он продолжал смотреть на него, пытаясь прогнать противоречивые и неприятные мысли из головы.

‘Оно испарится прежде, чем ты его выпьешь’.

Он поднял глаза и увидел единственную покупательницу, которая смотрела на него с насмешливой улыбкой. До сих пор он не обращал на нее внимания. Но, взглянув впервые, он увидел, что она привлекательна. Не в красивом смысле, но с сильной линией подбородка и четко очерченными скулами. Ее глаза были темными, почти черными, и у нее был необычно маленький рот с полными губами. Пока она не улыбнулась. Это была улыбка, которая озарила ее лицо.

Длинные, шелковистые каштановые волосы были убраны с лица и небрежно уложены на затылке. Она была женщиной, давно пережившей первый румянец юности. Энзо подумал, что ей могло быть около сорока, высокая и худощавая. Но она одевалась моложе. Короткая черная кожаная куртка, джинсы и кроссовки, и ни следа косметики. Что было необычно для женщины ее возраста. Она была либо в высшей степени уверена в себе, либо просто ей было все равно.

Ее кожа была загорелой, как будто она только что провела время где-то на солнце, и, осмотрев ее руки, он увидел, что они были сильными и элегантными, с коротко подстриженными ногтями без лака.

‘Может быть, это то, чего я жду’.

‘Зачем тебе это делать?’

‘Если я выпью это, то закажу только еще одно’.

Он на мгновение задержал на ней взгляд, затем вернул его к своему напитку. Он потянулся к кувшину с водой, налил немного воды, чтобы высвободить аромат, сохраненный в нем дистиллятором, затем наполнил рот, чтобы напиток медленно проскользнул через горло. Его ароматный вкус заполнил его ноздри, а тепло разлилось по всей груди. Это было приятно, но ему предстояло пройти долгий путь, прежде чем он найдет утешение, которое искал.

‘Знаешь, это забавно...’

Он поднял глаза, с удивлением обнаружив, что она все еще наблюдает за ним. Он уже почти забыл о ней. ‘Что такое?’

‘Не часто я оказываюсь одна в баре, и ко мне не пристает какой-нибудь мужчина’.

‘Тогда тебе следует извлечь из этого максимум пользы. В любой момент может зайти какой-нибудь мужчина и попытаться забрать тебя’.

Она слегка пожала плечами в знак смирения. Казалось, что Энцо не собирался быть тем, кто попытается. ‘Наверное, я подхожу к тому возрасту, когда мужчины просто перестают меня замечать’.

Энзо откуда-то нашел улыбку. ‘Они должны быть довольно слепы.’ Он сделал еще один глоток виски. ‘Не обижайся. Дело не в тебе. Это я.’

Она приподняла бровь. ‘ Гей?’

Что неожиданно заставило его рассмеяться. ‘Нет. Просто…У меня на уме другие вещи.’

‘Общая проблема - это проблема, уменьшенная вдвое’.

‘Две ласточки не создают лета’.

На мгновение ее лоб нахмурился. А потом она увидела, что это за игра, и улыбка скользнула по ее губам. ‘Два разума лучше, чем один’.

‘Пустая бочка производит больше всего шума’.

‘Мудрые люди согласны, а дураки редко расходятся во мнениях’.

Но теперь его улыбка была натянутой. Игра уже теряла свою отвлекающую способность, становясь ребяческой и бессмысленной. Он пришел сюда, чтобы напиться. Он осушил свой бокал и заказал еще.

Она молча наблюдала, как бармен снова наполняет его бокал, затем заказала еще один бокал шампанского для себя. Когда бармен налил вино, пузырящееся до краев ее бокала, она подняла его и прошла вдоль стойки, скользнув на табурет рядом с Энцо. В другой день, при других обстоятельствах, он, возможно, почувствовал бы легкую дрожь сексуального возбуждения. Вместо этого он почувствовал, что она вторгается в его личное пространство, и это могло бы его возмутить. За исключением того, что она не дала ему времени.

‘Почему бы мне не купить тебе вот это? Я буду говорить, и, может быть, это отвлечет тебя от того, что тебя беспокоит’.

Он был удивлен во второй раз улыбкой, появившейся на его губах. ‘Никогда не подводит’.

‘ Что? - спросил я.

‘Каждый раз, когда я захожу в бар один, ко мне пристает какая-нибудь женщина’.

Настала ее очередь смеяться. ‘Тогда я должна представиться. Тогда я не буду просто “какой-то женщиной”.’ Она протянула руку. ‘Анна.’

Он поколебался всего мгновение, прежде чем взять его. ‘Энцо’. Ее рукопожатие было крепким и теплым. ‘Женщины обожают меня’.

Она ухмыльнулась. ‘О, правда?’ Она наклонила голову, и ее взгляд стал оценивающим. ‘Может быть, я могу понять почему’. Она сделала паузу. ‘Глаза другого цвета. Очень необычный.’

‘Синдром Ваарденбурга. Сочетается с белой полосой в волосах’.

‘Это смертельно?’

Он бросил на нее быстрый взгляд. Но, конечно, она никак не могла знать. ‘ Не "Ваарденбург", нет. ’ Он осушил свой бокал и почувствовал, как алкоголь ударил ему прямо в голову. Он все еще ничего не ел с завтрака. Он махнул бармену, чтобы тот снова наполнил стакан.

‘Поставьте их все в мой номер", - сказала она бармену. Она отпила шампанского и задумчиво посмотрела на Энцо. ‘Энцо. Сокращение от Лоренцо, верно?" Но ты говоришь не по-итальянски.’

‘Шотландский’.

‘И что привело тебя в Страсбург?’

‘Я думал, говорить будешь ты’.

‘Ну, я бы рассказал вам, что привело меня в Страсбург, но вам, вероятно, это было бы неинтересно’.

‘Испытай меня’.

‘Родители", - сказала она и поджала губы в улыбке сожаления. "Пожилые и слабеющие, и полные взаимных обвинений по поводу дочери, которая недостаточно часто навещает их’.

‘Почему это?’

‘Потому что меня здесь никогда не бывает’.

‘В Страсбурге или во Франции?’

‘И то, и другое. Я лыжный инструктор. Зимой живу в Швейцарии. Лето провожу на Карибах, обучая подводному плаванию. Что поддерживает меня в форме в зимние месяцы’.

Несмотря на все мысли, переполнявшие и без того переполненный разум, Энцо наконец заинтересовался. Отвлекся. ‘Как кто-то становится лыжным инструктором?’

‘Больше нечего делать, когда ты больше не можешь соревноваться на высшем уровне’.

‘Ты был профессионалом?’

‘Выступал за Францию на двух Олимпийских играх. Не завоевал ни одной медали, но попал в десятку лучших. Проблема в том, что тело начинает приходить в упадок так же, как мозг начинает развиваться. Внутреннее противоречие, с которым сталкивается каждый спортсмен. Когда ты молод, плоть желает, но тебе не хватает опыта. Когда у тебя есть опыт, плоть больше не желает. Et voilà . Те, кто может, делают, а те, кто не может, учат.’

‘Синица в руках лучше двух в кустах’.

Ее улыбка была терпеливой. ‘Мы же не собираемся начинать это снова, правда?’

‘ Нет, если ты не хочешь. ’ Он отхлебнул еще виски. ‘ Так куда теперь? Швейцария?’

‘Слишком рано. Сезон еще толком не начался. А мой контракт истекает только через месяц. Я отправляюсь в Овернь на несколько недель’.

‘В это время года там довольно уныло’.

‘Вот как мне это нравится. Друзья-англичане предоставляют мне свой дом для отдыха. Он находится недалеко от крошечной деревушки, затерянной в холмах где-то к востоку от Орильяка. Мой спаситель здравомыслия’.

‘Ты собираешься подняться туда совсем один?’

Она пожала плечами. ‘Больше не с кем этим поделиться’. Она отпила шампанского и уставилась на бесконечный поток пузырьков, поднимающихся из ее бокала, чтобы пробиться на поверхность. ‘Забавно, я никогда не думал, что мне доживет до сорока и я все еще буду сам по себе’.

Энзо сказал: ‘Я был сам по себе двадцать лет. К этому привыкаешь’.

Она с любопытством посмотрела на него, затем очень нежно положила свою руку на его. ‘Никто не должен быть предоставлен самому себе. Никогда. Жизнь слишком коротка для этого’.

Он повернулся к ней и обнаружил странную темную напряженность в ее глазах. Что-то почти грустное. Неотразимое. И он почувствовал трепет в животе, похожий на вспугнутых бабочек. Она понятия не имела, насколько короткий.

* * *

Огни Маленькой Франции отражаются от воды внизу, проецируя мерцающие, аморфные изображения через арочное окно и на дальнюю стену спальни Энцо. В его монохромном свете он наблюдал, как Анна сняла футболку, которую носила под кожаным бомбером, и выскользнула из джинсов. Пока она не стояла в одном черном лифчике и трусиках, высокая и элегантная, с почти мальчишеской фигурой. Ее кожа была чистой, загорелой и гладкой, и она с врожденной грацией направилась к кровати, уверенно балансируя лыжницей на каждом шаге, сбросив лифчик на пол, чтобы обнажить изгибы маленьких упругих грудей с темными сочными ареолами. Она скинула брюки, и он увидел тонкую полоску ее покрытого бразильским воском лобка ниже живота. Затем она расстегнула застежку на затылке, позволив волосам свободно рассыпаться по квадратным плечам.

При всем своем самом буйном воображении он никогда не смог бы предвидеть этого, когда вчера садился на поезд в Каоре. И все же было в этом что-то такое, что казалось правильным. Заниматься любовью с незнакомцем накануне его смерти. Никаких обещаний не дано, и их не нужно выполнять. Возможно, это последний раз, когда он когда-либо занимался любовью с женщиной.

Но дело было не в сексе, хотя ей удалось пробудить в нем мощные сексуальные инстинкты. Это был человеческий контакт. Кожа к коже, тепло другого человека, обволакивающее его, успокаивающее, утешающее. Мгновение без прошлого или будущего.

Она оседлала его грудь, склонившись над ним так, что ее груди оказались в нескольких дюймах от его лица, чтобы распустить его волосы и разметать их веером по подушке. Затем она наклонилась, чтобы поцеловать его в лоб, нос, губы. Нежные, интимные поцелуи, как будто они знали друг друга всю свою жизнь. Она провела кончиками пальцев по волосам на его груди и скользнула вниз, пока ее губы не коснулись его живота, и он почувствовал прилив крови к своим чреслам. Он провел руками по ее спине, ощущая гладкие, твердые мышцы под своими ладонями, и обхватил полные ягодицы, прежде чем перевернуть ее, застав врасплох, движимый внезапным вожделением. Она ахнула, почувствовав, как его эрекция сильно прижалась к ее животу, и он нашел ее губы и язык своим ртом, чтобы заставить ее замолчать. Его пальцы искали мягкое, влажное местечко у нее между ног и постоянно касались ее, пока она не выгнулась навстречу ему, и он скользнул вниз, чтобы прикусить ее соски и подразнить их быстрым языком.

Он почувствовал, как ее пальцы впились в его спину, и сквозь учащенное дыхание услышал ее шепот: ‘Сейчас. Пожалуйста, сейчас’.

Когда все закончилось, он был истощен так, как никогда раньше. Устал сверх всякой меры, телом и разумом. Ему хотелось плакать, рассказать ей все. О Кирсти, Софи и Паскале. И о смертном приговоре, который был вынесен ему только вчера. Но это были секреты, которые лучше хранить. Секреты, которые он унесет с собой в могилу.

Она лежала рядом с ним, прижавшись к его бедру, ее дыхание касалось его плеча, ее рука лежала на его животе, и он чувствовал, как она находит в нем утешение. У нее тоже были свои секреты. Истории, которыми она никогда бы не поделилась. Печаль в темных глазах, которую она никогда не сможет преодолеть. Он наклонился, чтобы поцеловать ее в лоб, прежде чем закрыть глаза и погрузиться в неожиданно глубокий сон.

Глава двенадцатая

Шел дождь, как, кажется, всегда. Он был на похоронах. Гэльские похороны, как у них в Шотландии, гроб покоился на спинках двух стульев, выставленных на улице. Он был одним из носильщиков, одетый во все черное. Женщины смотрели, как подняли гроб и начался долгий путь к кладбищу. Они не пошли бы за мной, потому что женщинам не разрешалось находиться у могилы.

Когда они поднялись на вершину холма, в ушах у них звенели церковные колокола, они увидели надгробия, похожие на множество обрезанных подвоев, на макхейре внизу, и он не мог удержаться, чтобы не повторить строки стихотворения Джона Донна,

И поэтому посылай не знать, по ком звонит колокол; он звонит по тебе .

Снова и снова, как мантра, проникающая в его душу.

Носильщики к этому времени промокли насквозь, и его руки стали мокрыми и скользкими. Он обнаружил, что больше не может удерживать хватку. Снова и снова он двигал руками, пытаясь покрепче ухватиться за угол гроба. Но тот ускользал от него, тяжелый и неуклюжий. Он позвал на помощь, но было слишком поздно. Она соскользнула с его плеча и упала вперед на твердую землю. Раздался громкий треск, и полированный деревянный ящик раскололся, извергая мертвеца из его шелкового нутра в гротескное место последнего упокоения на металлическом покрытии дороги.

Энцо в ужасе наблюдал, как труп в замедленной съемке подкатился к нему, лицо, как у самой смерти, широко раскрытые глаза, из бледных губ высовывается фиолетовый язык с кровоподтеками. И он понял, что смотрит на самого себя.

Он проснулся, все еще задыхаясь от шока, простыни были влажными и скрутились вокруг его тела. Волосы попали ему в глаза и рот. Он сел и смахнул их с лица, тяжело дыша, не в силах избавиться от стука в голове, громкого и настойчивого.

Серый утренний свет просачивался из полукруглого окна, выходящего на мельничный пруд внизу, и он понял, наконец, что кто-то стучит в дверь. И внезапно он вспомнил Анну и занятия с ней любовью прошлой ночью, и он повернулся к ней. Но кровать была пуста. Холодная. Она давно ушла. Как сон. Возможно, в конце концов, она действительно была всего лишь плодом его воображения.

Он соскользнул с кровати, болезненное сознание медленно возвращалось, и натянул махровый халат. Роскошный красный ковер был мягким под его ногами, когда он подошел к двери и открыл ее.

Раффин поднял руку, готовый постучать снова. Кирсти стояла у него за плечом.

‘Ради всего святого, папа, почему ты не отвечал? Мы думали, с тобой что-то случилось’. Она протиснулась мимо журналиста в комнату. Раффин последовал за ней и закрыл за собой дверь.

Энзо все еще был не в себе со сна. ‘Я... я спал’. Он посмотрел на Раффина. ‘Когда ты здесь появился?’

‘Я приехал шестичасовым поездом TGV из Парижа’. Он не выглядел так, будто рано встал. Как обычно, он был безукоризненно ухожен. Гладко выбрит, его блестящие каштановые волосы были зачесаны назад до модно поднятого воротника льняного пиджака. Его бледно-зеленые глаза оценивающе рассматривали Энцо. ‘Ты спишь довольно крепко для человека, жизнь дочери которого под угрозой’.

Энзо посмотрел на свои часы, но его запястье было обнажено. ‘Который час?’

‘Почти девять’. Кирсти наклонилась, чтобы поднять скудный черный лифчик Анны. Она недоверчиво посмотрела на отца. ‘Что это?’

На лице Раффина появилось что-то вроде ухмылки. ‘Ну, не похоже, что оно подошло бы твоему отцу.’

Кирсти в ужасе посмотрела в сторону Энцо.

Но прежде чем он смог придумать, что сказать, дверь ванной открылась, и на пороге стояла испуганная Анна, халат свободно болтался на ее угловатом теле, полотенце было обернуто вокруг мокрых волос. ‘О, простите, я не знал, что здесь был кто-то еще?’

Энцо смущенно взглянул на свою дочь и увидел гнев и унижение, пылающие в ее глазах. Раффин быстро вмешался. ‘Мы как раз уходили’. Он взял Кирсти за руку и решительно вывел ее в коридор. Он бросил на Энцо прощальный взгляд, в котором, казалось, были противоречивые черты как предостережения, так и восхищения.

Когда дверь закрылась, Энцо застенчиво повернулся к Анне. ‘Я думал, ты ушла’.

‘Кто они были?’

‘Эта девушка - моя дочь. Кирсти. Раффин - ее парень’.

Что-то в его тоне заставило ее приподнять бровь. ‘ Ты говоришь так, как будто не одобряешь. Она начала собирать свою одежду.

‘Я не знаю’.

‘А ее мать разделяет вашу точку зрения?’

‘Я бы не знал. Я развелся с ней больше двадцати лет назад. Кирсти так и не простила меня’.

‘Ах’.

‘Что это значит?’

‘Просто...ах’. Она прижала свою одежду к груди. ‘Думаю, мне нравилось, когда мы не знали слишком много друг о друге. И я, конечно, не хочу вставать между отцом и его дочерью’. Она одарила его одной из своих грустных улыбок. ‘ Думаю, мне лучше уйти. ’ Она пересекла комнату, чтобы нежно поцеловать его в губы. ‘ Мне понравилось заниматься с тобой любовью прошлой ночью. А потом она заколебалась. ‘Хотя тебе следует знать…У меня нет привычки спать с незнакомцами’. Она закрыла глаза на мимолетный момент самоанализа. ‘Я тоже чувствовала себя довольно подавленно. Возможно, судьба свела нас вместе, просто чтобы унять боль на одну ночь.’

Он кивнул. ‘ Может быть.’

Она смотрела на него долго и испытующе, и он подумал, что какую бы боль она ни испытывала, это придавало ее лицу какую-то измученную красоту. Она подошла к туалетному столику, положила свою одежду на стул и взяла со стола гостиничную ручку. Она развернула блокнот с фирменным бланком к себе и быстро нацарапала адрес и номер телефона. Она оторвала его и протянула ему. ‘Там я останусь на следующие несколько недель. Если тебе станет одиноко’.

Он взял его, почти рассеянно, сложил и сунул в карман своей мантии. ‘Конечно", - сказал он, зная, что больше никогда ее не увидит.

Она подняла свою одежду и направилась к двери. Мимолетный взгляд назад, и она исчезла.

Глава тринадцатая

Столовая за длинными сетчатыми шторами изменила свой облик в соответствии с колоритом и культурой шестидесятых. Красные кожаные кресла и черные стальные трубы, шпон formica с искусственным покрытием и ворсистый серый ковер. Постояльцы отеля макали круассаны в дымящийся черный кофе и пытались создать впечатление, что они не слышали, как Кирсти ругала своего отца.

Ее голос был пронзительным и полным обвинения, несмотря на все попытки Раффина успокоить ее. Он не любил сцен.

‘Кто-то пытался убить меня пару дней назад. Меня преследует человек, который почти наверняка несет за это ответственность. Тот же человек, который, вероятно, вломился в мою квартиру и натравил кучу детей на то, чтобы украсть наши деньги в парке. Тот же человек, который каким-то образом установил, что у всех наших кредитных карточек закончились кредиты ...’ Она сделала глубокий вдох в ожидании развязки. ‘И все, о чем ты можешь думать, это подцепить какую-нибудь женщину в баре. Следить за своим членом, как всегда?’

Раффин был потрясен. ‘Ради бога, Керсти!’ Он с тревогой взглянул на головы, повернувшиеся в их сторону.

Но ей было все равно. Это было предательство. Это был мужчина, которому она доверяла. Мужчина, к которому она обратилась за помощью, когда ее мир рушился вокруг нее. И пока она плакала перед сном в соседней комнате, ее отец трахал какую-то женщину, которую только что подцепил в баре. Это было непростительно.

Энцо увидел боль в глазах своей дочери, абсолютную веру в то, что каким-то образом он подвел ее. И, возможно, так и было. Возможно, так было всегда. Но с эгоизмом ребенка она никогда не принимала во внимание чувства других. Он покачал головой. ‘ Ты не понимаешь.’

‘Нет, не хочу. И я не хочу’.

‘Ну, может быть, в этом часть проблемы. Ты меня не знаешь. Ты никогда не хотел меня знать’.

‘О, и ты знаешь меня, не так ли? Тебя не было рядом большую часть моей жизни, так как же это возможно?’ Она была на грани, дыхание вырывалось короткими, резкими рывками.

Энзо уставился на нее, гнев, разочарование, вина - все кипело в нем вместе. ‘Ты провела двадцать лет, обвиняя меня. Во всех тех мелочах, которые тебе не нравились. За все несчастья, которые ты когда-либо испытывал. Это была моя вина. Никогда твоя, никогда твоей матери. Всегда моя. Ты определил всю свою жизнь, обвиняя меня во всем, что в ней не так. Что ж, тебе чертовски скоро придется найти кого-то другого, кого можно обвинить. И, возможно, это хорошо. Потому что, когда меня больше не будет рядом, у тебя не будет удобного козла отпущения, которого можно было бы обвинить в твоих собственных недостатках. И, может быть, наконец, ты начнешь брать ответственность на себя.’

Он скомкал салфетку и бросил ее на стол. Почти на грани слез он встал, резко развернулся сквозь сетчатые занавески и зашагал прочь через мраморное фойе.

Кирсти ошеломленно молчала. Она никогда не испытывала на себе гнев своего отца. Никогда не чувствовала всей силы его обиды и разочарования. И потребовалось мгновение, прежде чем значение того, что он сказал, полностью дошло до нее. Она повернулась, чтобы поискать утешения в бледно-зеленых глазах Раффина, но нашла только смущенное замешательство. На его щеках выступил румянец. - Что он имел в виду? - спросил я.

Раффин покачал головой. ‘Понятия не имею’.

Кирсти быстро поднялась, чуть не опрокинув стол, и побежала в погоне за отцом между колоннами.

Двери лифта закрывались к тому времени, как она добралась до них. Она протянула руку как раз вовремя, и они снова открылись, чтобы показать Энцо, стоящего в одиночестве под резким электрическим светом. Он выглядел усталым, изможденным, под глазами залегли темные тени. Как-то уменьшился. И почти впервые в своей жизни она увидела его старым, слабеющим, не таким, как тот образ высокого, сильного юноши, который она носила с собой с детства. Двери закрылись, и они вместе медленно поднялись по старой мельнице в неловком молчании, которое ни один из них не знал, как нарушить.

Наконец она спросила: ‘Что ты имел в виду, сказав, что тебя больше не будет рядом?’

Он поджал губы. ‘ Ничего.’

‘Для меня это не было похоже ни на что’.

‘Такой оборот речи’.

‘Чушьсобачья’.

Он посмотрел на нее и обнаружил, что пронзен ее темными, испытующими глазами. Он мог бы сопротивляться чуть дольше, сохранить свой секрет при себе, маленький ядовитый шарик, свернувшийся внутри него. Но, казалось, в этом больше не было никакого смысла. Она узнает достаточно скоро. Они все узнают. ‘Я умираю’.

Два простых слова, упавшие, как ядовитые жемчужины, в молодую жизнь, которая никогда не мыслила мир без него. Он был прав. Она использовала свой гнев на него, чтобы дать определение всему, что касается ее самой. Когда она потерпела неудачу, это была его вина. Когда она преуспела, это было сделано для того, чтобы показать ему, что он ей не нужен. Но она это сделала. Она услышала свой собственный голос, похожий на шепот в темноте. ‘Как...?’

‘Лейкемия. Они говорят, что у меня есть шесть месяцев, если я пройду химиотерапию. Но я не собираюсь этого делать ’.

‘Почему?’

‘Это была непростая жизнь, Кирсти. Я познал боль и трагедию, конечно. Но я любил замечательных женщин. У меня две прекрасные дочери. И я всегда был здоров. Я не собираюсь портить себе последние месяцы химиотерапией.’

Лифт резко остановился, и двери разъехались. Он оттолкнул свою дочь и зашагал по коридору к своей комнате, боясь, что она может увидеть его слезы. Он почти дошел до своей двери, когда она догнала его, схватила за руку и заставила повернуться к ней лицом.

Она раскраснелась, ее лицо сияло и было мокрым. ‘Прости, папа. Мне так жаль’. Она сделала долгий, прерывистый вдох. ‘Ты прав. Я был так одержим желанием обвинить тебя во всем, что мне никогда не приходило в голову, что может наступить время, когда тебя не будет рядом. И кого мне тогда придется винить?’

Он обнял ее и крепко прижал к себе, и она снова была просто его маленькой девочкой, крошечной, уязвимой и зависимой.

Ее голос был приглушен его грудью. ‘ Прошлой ночью ты спросил меня, простила ли я тебя. И я сказала "нет". Что ж, я была неправа. Я только что понял, впервые в жизни... мне нечего прощать. Он почувствовал, как ее тело сотрясают рыдания. ‘Я не хочу, чтобы ты умирала’.

В дальнем конце коридора двери лифта открылись, и Раффин встал, глядя в коридор на отца и дочь в объятиях друг друга.

Глава четырнадцатая

Они выехали из города на северо-запад в BMW, который Раффин взял напрокат. Скользкая дорога от D263 вывела их на автомагистраль A4, ведущую в Париж. Там были указатели на такие места, как Хагенау, Карлсруэ, Саарбрюкен. Призрачные названия из немецкого прошлого, подчеркивающие эльзасский пейзаж, где люди сражались и умирали за право поднимать флаг и платить налоги другому хозяину.

Энцо развалился на заднем сиденье, наблюдая за проплывающим мимо унылым ноябрьским пейзажем, серым, туманным и сырым. Он никогда больше не увидит другой весны и никогда больше не почувствует тепло летнего солнца. Если бы он мог выбрать время для смерти, это была бы не зима. Кирсти сидела в напряженной тишине на пассажирском сиденье, крепко зажав руки между ног. Казалось, больше нечего было сказать.

Они были примерно в двух километрах от вокзала Пэдж, где выдавались билеты на платный участок автотрассы, когда они врезались в заднюю часть, автомобили попятились от рядов киосков, расположенных поперек шоссе впереди. Раффин переключился на вторую передачу, и они медленно поползли вперед сквозь выхлопные газы.

Раффин, наконец, нарушил молчание. Он полуобернулся к Энцо. "Так почему ты думаешь, что ты цель всего этого merde?’

‘Потому что слишком много всего происходит, имея только одну общую черту’.

‘ И это ты? - спросил я.

Энзо кивнул. ‘Что еще связывает попытку убийства Кирсти с поджогом спортзала Бертрана? Ограбление в парке с лишением меня кредита?’

Кирсти повернулась на своем сиденье, ее лицо превратилось в маску непонимания. ‘Но почему? Какой в этом смысл?’

‘Я могу назвать только одну причину’.

Раффин наблюдал за ним в зеркало заднего вида. - Который? - спросил я.

‘ Твоя книга. ’ Он увидел, как в глазах Раффина появились недоверчивые морщинки.

‘О чем ты говоришь?’

‘Вы исследовали и написали о семи нераскрытых убийствах, верно?’

‘Я не вижу отношения к делу’.

‘Учитывая освещение в средствах массовой информации, которое у нас было, во Франции не может быть никого, кто не знал бы, что я занимаюсь расследованием этих убийств. Включая самих убийц’.

- Ты думаешь, все это сделал один из убийц? - спросила Кирсти.

‘Из семи дел Роджера я раскрыл два за последние пару лет. Если бы ты был одним из оставшихся пяти, разве ты не начал бы чувствовать себя немного неуверенно?’

Раффин сказал: ‘Но почему бы ему просто не убить тебя?’

‘Кто-то уже пытался в Гайлаке. Но это было до того, как я поймал там убийцу. Если бы кто-то решил убить меня сейчас, было бы совершенно очевидно, что это был один из оставшихся убийц. И кто-то другой может начать преследовать их. Но если он просто разрушит мою жизнь, разнесет ее по кусочкам, мои расследования просто прекратятся. И крайне маловероятно, что кто-то другой займет мое место.’

Они снова погрузились в молчание, впитывая теорию Энцо, выискивая в ней недостатки, распутывая ее потрепанные грани, чтобы посмотреть, будет ли она по-прежнему держаться вместе.

Затем тишину снова нарушил Энцо. ‘Если бы только он знал, что я все равно умру, ему не пришлось бы беспокоиться’.

Теперь они приближались к контрольно-пропускным пунктам и за пределами полосы движения впереди впервые увидели, что стало причиной задержки. С одной стороны была припаркована целая колонна синих жандармских фургонов, и двадцать или более жандармов проверяли документы, прежде чем пропустить кого-либо в кабинки. Они носили высокие шляпы кепи и непромокаемые накидки для защиты от дождя, нервные руки никогда не отходили далеко от пистолетов в кобурах.

‘Должно быть, тревога о террористах", - сказал Раффин. Было необычно, что каждую машину останавливали для простой проверки на дороге.

Когда они приблизились к началу своей очереди, стало ясно, что жандармы проверяют личности всех пассажиров каждой машины, как водителя, так и пассажиров. Раффин нащупал свое удостоверение личности, и Керсти достала свой паспорт. Энцо нашел свою карточку на день и рассеянно вертел ее между пальцами, все еще размышляя о человеке, который чуть не убил его дочь только для того, чтобы разрушить его жизнь. Кем бы из пяти оставшихся убийц он ни был, расследование Энзо с целью его поимки больше не будет вращаться вокруг профессионального пересмотра улик. Это было личное. И у него было не так много времени.

Раффин подъехал, и трое жандармов заглянули внутрь через мокрое стекло. Он опустил окно со стороны водителя и протянул свое удостоверение личности. Но жандарм смотрел мимо него, на заднее сиденье. Он бросил быстрый взгляд на своих коллег, и один из них открыл заднюю пассажирскую дверь и одним быстрым движением выхватил пистолет.

‘Эй!’ Раффин в тревоге обернулся и увидел, как Энцо вытаскивают из машины. Он обернулся и обнаружил пистолет, направленный ему в лицо.

‘Из машины! Всем выйти из машины!’ Внезапно все жандармы закричали одновременно. Послышался топот бегущих по мокрому асфальту ног, мужчины в темно-синем столпились вокруг их машины, Раффина и Кирсти грубо вытащили под дождь.

Кирсти увидела своего отца лицом вниз на асфальте, вокруг него пятеро жандармов. Его руки были заведены за спину, и она услышала щелчок защелкивающихся наручников. Все произошло так быстро, что не было времени даже подумать об этом. Но теперь она закричала так громко, как только могла, прежде чем ее развернуло и ударило о машину. Из ее легких вышибло все дыхание, и она даже не могла найти голоса, чтобы возразить. Но она могла слышать сердитые предостережения Раффина.

‘Какого черта, по-твоему, ты делаешь? Я журналист!’

И голос, который ответил, напряженный. ‘Так, может быть, вы хотели бы рассказать нам, почему у вас на заднем сиденье машины убийца?’

Часть вторая

Глава пятнадцатая

Юг Франции, июнь 1986

У Ричарда остались смешанные воспоминания об этом месте. Он ненавидел школу. В те дни он находился на улице Д é Демократии, напротив булодрома и пляжа, с видом через залив на Собор Парижской Богоматери с красной крышей и его характерной византийской колокольней. Было что-то не совсем правильное в том, чтобы торчать в классе, со всем этим синим Средиземноморьем по ту сторону стекла.

В погожие дни, когда позволяло штормовое море, он шел по каменной набережной под высокими стенами Шато-Рояль к набережной Амираутé, где выкрашенные в желтый и синий цвета парусные лодки с криво перекрещенными мачтами подпрыгивали, поскрипывали и натягивались на волнах. Набережная, ставшая знаменитой благодаря картинам Андре é Дерена.

Он облокачивался на перила и наблюдал за тренировкой коммандос, которые выходили из ch âteau в воду в полном снаряжении, чтобы спустить резиновые шлюпки в залив. Иногда их выносило за стенку гавани и выбрасывало за борт, чтобы они самостоятельно добрались до берега.

Поскольку его дом на улице Бельвю находился почти прямо под фортом Мираду, он вырос при виде солдат на улице. Он всегда восхищался тем, как они держались, как были коротко подстрижены их волосы и зеленая форма цвета хаки над блестящими черными ботинками. Возможно, именно здесь были заложены семена более поздних амбиций.

Удачное название получила улица Бельвю, проходящая вдоль скал над старым городом и выходящая окнами на море. Он жил со своей матерью в конце ряда каменных коттеджей в дальнем конце улицы. Во время шторма дом сильно пострадал. Когда это было не так, он часами сидел на камнях в конце сада, наблюдая, как море разбивается о скалы внизу.

Было время, когда над ним издевались в школе. Пока он не ткнул карандашом в глаз школьному хулигану и чуть не ослепил его. После этого к нему никто не подходил.

Это было началом конца отношений с его матерью. Между ними никогда не было утраченной любви. Она была невыносимо заботливой, душила его любовью, которая была удушающей и эгоистичной. И когда он стал подростком, он стал бунтарем, спорщиком, непослушным. Их отношения, наконец, были смертельно испорчены, когда она усыпила его собаку. Это было сделано по ее настоянию после того, как он перенес тяжелую аллергическую реакцию, которая чуть не убила его.

Это было необъяснимо. Доми и Ричард были лучшими друзьями в течение пяти лет, с тех пор, как его мать принесла собаку домой щенком. За все это время Ричард ни разу не отреагировал никак. Но доктор сказал, что аллергию может вызвать почти все, что угодно.

Ричард никогда не верил, что это была Доми. Не тогда. Только позже. Но это произошло после открытия, которое потрясло его жизнь до самых основ.

Он должен был сдавать экзамен на степень бакалавра éна той неделе, когда узнал. Вот почему он так и не сдал экзамен. Его мать куда-то ушла, а он занимался. Или, по крайней мере, пытался. Но его отвлек солнечный свет, яркий свет, сверкающий, как россыпь бриллиантов, в темно-синих водах залива. Оглядываясь назад, он никогда не мог вспомнить, что привело его на чердак. Вероятно, скука. Прошли годы с тех пор, как он был там, в пыли и жаре.

Яркий луч солнечного света, падающий из окна в крыше, лежал на забытом хламе всей жизни ослепительными зазубренными осколками. И именно среди этого хлама он нашел старый сундук своей матери и хранящиеся в нем семейные реликвии, обломки жизни, о которой он ничего не знал.

Его отец был мертв. Она рассказала ему об этом много. Но она никогда не говорила о бабушке и дедушке, братьях и сестрах, кузенах, тетях и дядях. И здесь были фотографии людей, которых он никогда не видел. Семейные альбомы, заполненные нечеткими черно-белыми отпечатками, выцветшими именами, написанными по-английски старомодным почерком. Дедушка Пеглар, бабушка Топпс, тетя Хилда, Селена и Фрэнк. Ричард посмотрел на незнакомые лица, смотревшие на него из давно забытого прошлого.

Конечно, он знал, что его мать была англичанкой. Она настаивала, чтобы они всегда говорили дома на этом языке, но ему никогда не приходило в голову, что в Англии все еще может быть семья. Фотографии в альбоме, однако, были из другой эпохи, и эти люди, по крайней мере, были давно мертвы.

Он порылся в багажнике и нашел пачку цветных фотографий, которые выглядели так, словно были сделаны при его жизни. Он прищурился на верхнем снимке и увидел дату, выжженную красным в нижнем углу фотографии проявителем.

23/07/70

Он пролистал фотографии. Виды через залив на белые средиземноморские дома, прилепившиеся к крутому склону холма, ведущего к большой церкви, нагромождение крыш, красная терракотовая римская черепица. Магазины вдоль набережной. Плакаты на испанском, рекламирующие местную корриду. Это была Испания.

Затем семья на пляже. Мать, отец и трое детей. Они позировали для фотографии, улыбаясь в камеру. Но не тот, кто сделал эту фотографию. Где-то справа от камеры находился невидимый фотограф. Там были два мальчика и девочка. Мальчики были чуть старше малышей. Девочке было около пяти. Один из мальчиков отвернул голову, а другой смотрел прямо в объектив, который запечатлел его изображение. Прямо на Ричарда.

Если бы было возможно, что твое сердце могло остановиться, и все же ты мог продолжать жить, Ричард сказал бы, что его сердце остановилось. Потому что у него не было абсолютно никаких сомнений. Он смотрел на себя. И каким-то очень странным образом ему почти удалось вызвать воспоминание о том моменте.

Но еще более странным было то, что никто из этих людей не был мне знаком.

Он быстро просмотрел другие фотографии, но это была единственная из группы на пляже.

Он был выбит из колеи. Кто были эти люди? Его мать никогда не говорила об отпуске в Испании. Он отложил фотографии в сторону и порылся глубже в багажнике, найдя потертую кожаную папку для документов. Он открыл его и обнаружил коллекцию пожелтевших семейных бумаг, выписки из реестра рождений, браков и смертей. Там было свидетельство о рождении его матери. Селина Энн Пеглар, родилась 19 мая 1939 года. Свидетельство о браке с его отцом, Реджинальдом Архангелом, 9 сентября 1964 года. Затем свидетельство о смерти его отца, датированное всего за шесть месяцев до рождения его сына в сентябре 1968 года. Под этим было его собственное свидетельство о рождении. 20 сентября. Он посмотрел на запись о своем отце, в которой тот описывался просто как Школьный учитель , и на мгновение задумался, каким он был. Но он быстро отбросил эту мысль. Теперь это не имело значения.

Он вытащил итоговый сертификат из пластикового конверта, и все, что, как он когда-либо думал, он знал о себе, с головой погрузилось в непроницаемую тьму. В дрожащих руках он держал свидетельство о смерти полуторагодовалого мальчика, который умер от сердечной недостаточности 18 марта 1970 года. Мальчика звали Ричард Архангел.

Это было его собственное свидетельство о смерти.

Глава шестнадцатая

Кагор, ноябрь 2008

Туман и тучи, которые висели над Кагором в течение нескольких дней, наконец рассеялись. Зимнее солнце висело низко в чистейшем из голубых небес, прогоняя унылую ноябрьскую сырость и заменяя ее холодным, свежим воздухом.

Энцо мог видеть щели солнечного света по краям плотно закрытых ставен на зарешеченных окнах его комнаты для допросов где-то в недрах казармы . Это была маленькая комната, стены которой были испещрены граффити, свидетельствующими о сотнях заключенных, которые провели здесь время под резким светом флуоресцентного света, заявляя о своей невиновности, как и он.

Полиция слышала все это раньше.

Энцо был беспокойным, как зверь в клетке. Он не мог оставаться на своем месте больше нескольких минут за раз, расхаживая по комнате, злой и подавленный, в отчаянных поисках выхода из всего этого.

Жандармы ничего ему не сказали, обращаясь с ним как с преступником, которого уже судили и который был осужден судом. Всю долгую, одиннадцатичасовую поездку обратно в Каор он оставался в наручниках на заднем сиденье затемненного фургона, в тесноте и неудобстве, ему разрешали выходить только дважды, чтобы справить нужду на обочине дороги, ослепленный внезапным дневным светом.

Теперь, после ночи, проведенной в камерах Национальной полиции в Каоре, он столкнулся лицом к лицу с женщиной, которую когда-то рассматривал как потенциальную любовницу.

Комиссар Тайяр все еще была привлекательной женщиной, шелковистые каштановые волосы были собраны в пучок на затылке, открывая волевое, слегка славянское лицо с высокими скулами и мягко раскосыми миндалевидными глазами. Ее темно-вишнево-красные губы были полными и вытянутыми в непривычную линию неподдельной серьезности, когда она смотрела на него темными, разочарованными глазами через стол для допросов.

Он попытался вспомнить, почему они так и не поладили. На первый взгляд у них было много общего. Местный шеф полиции и мужчина, который когда-то был ведущим судебно-медицинским экспертом в его родной Шотландии. Они встречались несколько раз. Она была его партнершей по приглашениям на несколько званых обедов. Люди начали говорить о них как о паре, строить предположения. Как ни странно, он предпочитал, чтобы она была в форме. Из-за этого в ней было что-то странно старомодное, и хотя она была страстной женщиной, ей не удалось пробудить в нем такую же степень страсти. Возможно, если бы они завершили свои отношения, это могло бы измениться. Однажды вечером после ужина в его квартире они были близки. Ситуация дошла до состояния полураздевания, когда Софи вернулась с Бертраном, застигнув их на месте преступления, во время неудобного и смущающего прерывания коитуса, которое им почему-то так и не удалось завершить в будущем.

Он предположил, что это он позволил отношениям угаснуть. Не сознательное решение, просто постепенное отступление. И у него было чувство, что она каким-то образом винила его.

Теперь он был вынужден иметь с ней дело совсем по-другому, а присутствие вооруженного офицера, охраняющего дверь, исключало возможность какого-либо общения между ними на личном уровне.

Он хотел сказать, Ради Бога, Эйч éл èне, это я. Ты знаешь, что я не способен ни на что подобное. Но все, что он сказал, было: "Это абсурд, комиссар, полное безумие’.

‘Вы отрицаете, что знали ее?’

‘Конечно, нет. Я познакомился с Одлин на вечеринке около шести недель назад. С тех пор я видел ее несколько раз’.

Комиссар Тайяр сверилась с открытой папкой на столе перед ней. ‘ На прошлой неделе вы вместе ужинали в плавучем ресторане "Сыновья дусеров’.

Энзо бросил на нее быстрый взгляд. Именно там они с Эйч éл èне впервые ужинали вдвоем. Но она была бесстрастна. ‘Да’.

‘У вас был секс?’

Энцо почувствовал, что краснеет от непривычного смущения. Это казалось таким откровенным вопросом по такому личному вопросу, особенно исходящим от женщины, с которой у него не получилось сблизиться. Он взглянул на офицера, охранявшего дверь, но если у него и были мысли по этому поводу, его лицо их не выдало. Он решился на легкомыслие. ‘ Не во время ужина.’ Ему показалось, что температура в комнате упала на десять градусов. Он пересмотрел свой подход. ‘Какое это имеет отношение?’

‘Возможно, в нападении присутствовал сексуальный элемент, месье Маклеод. Блузка жертвы была разорвана, а лифчик сорван, поэтому вопрос уместен’.

Энцо закрыл глаза. Было легко забыть, когда он тонул в море собственных проблем, что женщина, которая пробудила в нем чувства, была убита. Очень вероятно, что из-за него. Он снова открыл глаза, чтобы прогнать неприятные образы, которые приходили к нему в темноте.

Комиссар Тайяр все еще смотрела на него своим пристальным взглядом. ‘Ваши электронные письма, несомненно, носили интимный характер’.

Значит, она прочитала их переписку по электронной почте. Энзо невольно покраснел. Ему следовало бы знать лучше, прежде чем выражать свои чувства в письменном виде. Но иногда итальянец в нем преодолевал природную сдержанность шотландца.

‘Нет", - сказал он.

‘Чего нет?’

‘Нет, мы не занимались сексом’.

По-прежнему в выражении ее лица не было ничего, что выдавало бы ее эмоции, но он заметил, что ее лицо, в отличие от румянца, который, как он чувствовал, поднимался сам, стало очень бледным. ‘Какова была цель вашего визита в ее квартиру в то утро, когда она была убита?’

‘Меня не было в ее квартире’.

‘Согласно ее компьютерному дневнику, у вас была назначена встреча в ее квартире в 11 утра’.

‘Я ничего не могу с этим поделать. Меня там не было’.

‘Где ты был тогда?’

Он колебался. ‘У меня была назначена встреча с онкологом’.

Она нахмурилась. ‘ Онколог?’

‘Специалист по раку’.

‘Я знаю, что такое онколог!’ Незаданный вопрос сорвался с ее губ, но не вышел за их пределы. ‘Где?’

‘Здесь, в Кагоре’.

‘И, по-видимому, этот ... доктор, сможет это подтвердить?’

‘Конечно’.

Она казалась разорванной, как будто каким-то образом хотела поверить ему, и нет. И то, и другое одновременно. ‘Вам следует знать, что образец ваших волос, который мы взяли по прибытии вчера, был отправлен в Тулузу для сравнения с несколькими длинными черными волосками, найденными с одежды покойного’.

Энцо пожал плечами. ‘Значит, они не будут сочетаться’. Он внезапно придвинул свой стул и сел напротив нее, наклонившись вперед с серьезным намерением. ‘Послушай, Эйч éл è не, у меня железное алиби. Бумажный след, который ведет от моего лечащего врача к онкологу, а в конце - к самому доктору. Почему бы нам просто не пойти по этому следу и не положить конец этой бессмыслице?’

* * *

Было хорошо снова ощутить голубое небо над головой и свежий, прохладный воздух в легких, пусть всего на несколько мгновений. Полицейская машина остановилась у квартиры Энцо, и офицер в форме помог ему выбраться с заднего сиденья. Его руки были скованы перед собой наручниками, и он мельком увидел свое отражение в окне ресторана Lampara. У него забрали ленту для волос, хотя мысль о том, что он мог попытаться повеситься с ее помощью, казалась более чем слегка абсурдной. Итак, его волосы были в беспорядке, спадали на плечи. Он не брился два дня. Его куртка была в пятнах от того места, где они прижали его к мокрому асфальту.

Он увидел лица людей, которых он знал, владельцев магазинов, соседей, завсегдатаев ресторана, оборачивающихся, чтобы с потрясенным любопытством наблюдать, как офицер в форме ведет его к двери на лестничную клетку. Комиссар Тайяр чопорно следовала за ними по пятам. Женщина, наделенная властью, выставленная на всеобщее обозрение.

На первой лестничной площадке она позвонила в дверь и подождала. Ответа не последовало. Она посмотрела на Энцо, как будто он мог объяснить, почему дома никого не было. Он просто пожал плечами, и она взяла его ключи и отперла дверь.

Когда они вышли в коридор, Энцо увидел через открытую дверь гостевой спальни саквояж Кирсти на неубранной кровати и характерную мягкую кожаную сумку Раффина на комоде. Итак, они жили в одной комнате.

Днем он подошел к своему столу и начал рыться в бумагах. Он бросил свое письмо о назначении на проволочный лоток, куда положил документы, ожидающие подачи. Он понятия не имел, куда его запилить, и запилит ли вообще. Но его там не было. Оно должно было быть на вершине кучи. Он вытащил неопрятную стопку разных счетов и писем и перетасовал их с возрастающим чувством тревоги.

‘Оно исчезло’.

‘Письмо от вашего лечащего врача?’ Комиссар Тайяр скептически посмотрел на него.

‘Да’.

‘Тот, на котором указаны дата и время вашей встречи с онкологом?’

‘Да’.

‘Как очень удобно’.

‘Это совсем не удобно. Может быть, Софи или Кирсти взяли это’. Энзо почувствовал, как краска приливает к его щекам. ‘Послушай, почему бы нам просто не перейти прямо к делу. Если вы просто отведете меня к онкологу, это положит этому конец раз и навсегда.’

Она вздохнула, ее терпение достигло предела. ‘Зачем ты с ним встречалась?’

Глаза Энзо опустились в пол. Только Кирсти и Роджер знали правду, и каждый раз, когда он был вынужден произносить ее вслух, это, казалось, только усугубляло ее неизбежность. ‘У меня рак в последней стадии", - сказал он. И, подняв глаза, увидел потрясение на ее лице.

* * *

При солнечном свете улица Труа Бодю выглядела по-другому. В воспоминаниях Энцо это было очень темное место. Теперь солнечный свет проникал между зданиями, окрашивая кирпичные стены и расписные ставни. Они шли вверх по улице Шато-дю-Руа от площади Свободы, где припарковался полицейский водитель. Продавец в музыкальном магазине помахал им, когда они проходили мимо, но его рука застыла в воздухе, когда он увидел, что Энцо в наручниках. Солнечный свет падал на здание в дальнем конце улицы Труа Бодю, где оно под прямым углом поворачивало налево на улицу Порталь Альбан. Даже черно-фиолетовые граффити казались скорее декоративными, чем порчеными.

Они остановились перед дверью из светлого дуба под номером 24 бис . Окно слева все еще было закрыто ставнями и зарешечено, но табличку онколога удалили, оставив только четыре маленьких отверстия для шурупов в стене, свидетельствующих о том, что она когда-либо там была. Энзо в замешательстве уставился на пустое место. Почтовый ящик справа от двери был до отказа набит публикой .

‘Это оно?’ Комиссар Тайяр начинал терять терпение.

Энзо пытался сохранять спокойствие. ‘Да. Прямо здесь на стене была табличка. Доктора звали Жильбер Дюссуэ. А под кнопкой звонка висела табличка с надписью "позвони и войди". Но сейчас таблички там не было. Комиссар Тайяр нажал на кнопку звонка, и их приветствовала тишина.

‘Звучит так, как будто он, возможно, был выведен из строя в течение некоторого времени", - сказала она.

Энцо поднял свои скованные руки и сжал кулаки, чтобы постучать в дверь. Ответа не последовало. ‘Я не лгу’. Он повернулся к ее встревоженному взгляду. ‘Здесь я был в то утро, когда была убита Оделин. Здесь у доктора Дюссюэ был его кабинет’ . Он разочарованно пожал плечами. ‘Должно быть, он переехал’.

‘Что за чертов шум там, внизу!’ Сверху раздался голос, и все они повернули головы вверх, чтобы увидеть пожилую женщину, высунувшуюся из окна на втором этаже напротив. Она широко распахнула ставни и была такой бледной, что можно было подумать, будто она месяцами не видела дневного света.

‘Полиция", - сказал комиссар. "Кто занимает это помещение по адресу 24 бис?’

Женщина посмотрела на них сверху вниз, как на сумасшедших. ‘Никто. Место пустовало пару лет’.

‘Здесь была приемная доктора", - крикнул ей Энцо. ‘A Docteur Dussuet.’

‘Нет’. Пожилая женщина покачала головой. ‘Никогда за все время не была здесь врачом. И я родилась в этом доме’.

Энцо почувствовал, как мир уходит у него из-под ног. Уверенность, которая подпитывала его, растворялась в недоумении и замешательстве. Он повернулся, чтобы встретить холодный взгляд своей почти возлюбленной. Зазвонил ее мобильный, и она приложила его к уху.

‘Комиссар Тайяр...’ Она долго слушала молча. Затем: ‘Спасибо", - сказала она и повесила трубку. Ее глаза не отрывались от Энцо. ‘Так, так, так. Похоже, что образец волос, который мы взяли у вас вчера, совпадает с волосами, найденными на теле’. Она поджала губы, все сочувствие и готовность поверить ему давно исчезли. ‘Что ты предлагаешь нам теперь делать?’

* * *

Кл éмон Маро был французским поэтом пятнадцатого века, протеже Маргариты де Наварра, сестры тогдашнего короля, Франца çоис Премьер. Знаменитый сын Кагора, мне показалось немного оскорбительным назвать в его честь такой жалкий квадратик. Вы могли пройти мимо, не заметив. Но именно через большие арочные ворота в северо-восточном углу проходила практика врача общей практики Энцо в здании, которое разделяют несколько нотариусов .

Его регистраторша сказала, что доктор Джульяр у пациента и что им придется подождать. Итак, двое полицейских и взъерошенный Энцо просидели в переполненном зале ожидания более десяти минут, старательно избегая откровенно любопытных взглядов пациентов, ожидающих приема.

Когда, наконец, регистраторша провела их в его приемную, доктор Джульяр испуганно поднялся из-за своего стола. Он недоверчиво посмотрел на Энцо. ‘Боже милостивый, чувак, что с тобой случилось?’

Комиссар Тайяр сказал: "Месье Маклауд допрашивается в связи с убийством, которое произошло в городе три дня назад’.

‘Нет!’ Доктор Джульяр не мог скрыть своего недоверия.

‘Месье Маклеод настаивает, что во время убийства у него была назначена встреча с онкологом, которую вы назначили от его имени’.

Теперь доктор обратил свой недоверчивый взгляд на Энцо. Он покачал головой. ‘Я не понимаю, Энцо’.

‘Вы прислали мне письмо после моих анализов крови. Запись на прием к доктору Жильберу Дюссуэ’.

‘Боюсь, что нет. Я бы написал тебе только в том случае, если бы обнаружилось что-нибудь ненормальное’.

‘И это не сработало?’ - спросил комиссар.

‘Нет. Все было так, как и должно быть’.

‘Значит, вы не направляли месье Маклеода к онкологу?’

‘Конечно, нет’.

Энцо стоял, уставившись на своего врача, не зная, смеяться ему или плакать. Одним ударом его смертный приговор был отменен, и он стал главным подозреваемым в убийстве.

Комиссар явно разделял эту мысль. Она повернулась к нему, легкая саркастическая улыбка заиграла в уголках ее рта. ‘Вы видите? С вами все в порядке, месье Маклауд. В конце концов, ты не умрешь. Ты просто проведешь остаток своей жизни в тюрьме.’

Глава семнадцатая

Гилфорд, Англия, июль 1986

Ричард прошел через автостоянку к дому Артингтонов девятнадцатого века с кирпичными фронтонами и вьющейся глицинией. Он стоял за ухоженными лужайками, затененными высокими деревьями в полной летней листве. Рев транспорта с Портсмут-роуд отступил за его спиной, когда он поднимался по ступенькам к главному входу.

Сначала она отрицала это. Настаивала, что он допустил какую-то ошибку. Но когда он пригрозил подняться на чердак, чтобы забрать сертификат, она запретила ему. Он никогда больше не должен был подниматься туда. Это было запрещено. А потом она просто отказалась обсуждать это. Ему нужно было готовиться к экзаменам и другим вещам, которыми можно было забить голову.

И, насколько она была обеспокоена, это был конец всему.

Но для Ричарда это было только начало.

Тогда он удалился в свою комнату и в последний раз оглядел ее без малейших эмоций. Это были стены, которые сдерживали его большую часть его семнадцати лет. Дом для накопленного хлама детства. Его коллекция игрушечных солдатиков, плакатов, картин и альбомов, его старая лента для регби, висящая на спинке стула. Его испанская гитара. Он знал, что никогда не будет скучать по стольким вещам.

Он положил в спортивную сумку немного нижнего белья, пару футболок, пару джинсов, теннисные туфли и пару сандалий с открытым носком. Он достал все свои сбережения из конверта, который заклеил скотчем под ящиком стола, и сунул его в бумажник. Он снял свою любимую джинсовую куртку с обратной стороны двери, сунул паспорт во внутренний карман и открыл защелку, удерживающую окно его спальни.

Он проскользнул сквозь темноту в маленький квадратик сада за арочными воротами, которые вели в переулок за ними, и присел там на мгновение, прислушиваясь к звуку цикад. Теплый вечерний воздух был наполнен ароматом бугенвиллеи и сосны и запахом моря. Когда его глаза привыкли, он посмотрел вниз, туда, где фосфоресцирующие волны разбивались о блестящую черную скалу в пятидесяти футах внизу. Море казалось живым. Его море. Он мог слышать его дыхание. Это было единственное, по чему он будет скучать.

* * *

Женщина за столом в офисе улыбнулась ему. Он сказал, что звонил ранее по поводу получения копии свидетельства о смерти своего брата. Она вспомнила его, и он был поражен тем, с какой готовностью она приняла его за чистую монету. Может, он и родился в этой стране, но всю свою сознательную жизнь провел во Франции. Он говорил по-французски с южным акцентом. Он слушал Фрэнсиса Кабреля и Сержа Гейнсборо. Он был влюблен во Франса Галла. И все же его английский был настолько убедительным, что эта женщина приняла его за местного. Возможно, он даже выглядел англичанином. Еще одна трещина в его самоощущении.

Она достала свежеотпечатанную выписку и подписала ее, и он расплатился за нее странными банкнотами и монетами, на которые обменял свои франки в лондонском обменном пункте, прежде чем сесть на поезд до Суррея. Он взглянул на сертификат и снова почувствовал прикосновение ледяных пальцев к своей шее, когда увидел на нем свое имя. ‘Могу я взглянуть на оригинал?’

‘Боюсь, что нет. Все оригиналы хранятся в наших хранилищах и недоступны для публичного изучения’. У нее возникло ощущение, что в его поведении что-то упущено, и она снова взглянула на экстракт, который дала ему. ‘Он умер очень молодым. На самом деле, он был еще ребенком’.

‘Да. У него никогда не было возможности повзрослеть’.

Она посмотрела на него и снова улыбнулась. ‘Может быть, он стал бы немного похож на тебя’.

Ричард бросил на нее взгляд и почувствовал, как его кожа темнеет. ‘Нет!’ Его возражение было излишне резким. ‘Он бы совсем не походил на меня!’

* * *

Движение на Горе было отдаленным шепотом за стенами кладбища. Почему-то здесь все казалось тише. Ричард сел на траву рядом с небольшим надгробием, обесцвеченным временем и мхом, и неуверенно провел пальцами по контуру своего имени. Скольким людям, подумал он, удалось навестить собственные могилы? Это был опустошающий опыт. Он чувствовал, как слезы обжигают его щеки, и пустота внутри него причиняла боль.

Если Ричард действительно был мертв, то кем он был?

Глава восемнадцатая

Кагор, ноябрь 2008

Энзо чувствовал себя глупо. Почти смущенным. В конце концов, он не собирался умирать. По крайней мере, не в ближайшие три месяца. Если бы он мог ничего с этим поделать. И вся эта депрессия и жалость к себе, в которых он барахтался с момента встречи с фальшивым онкологом, казались ужасно снисходительными. Но он узнал кое-что очень ценное. Жизнь была для того, чтобы жить. В полной мере. Каждую последнюю, драгоценную секунду этого.

Он держал обеих своих дочерей в объятиях, которые хотел держать вечно. Слезы Софи пачкали его рубашку. У нее был всего один день, чтобы жить со знанием о надвигающейся смерти ее отца. День, который казался вечностью, глаза горели красным от бесконечных слез, пролитых теперь скорее от счастья, чем от горя.

И Кирсти. Он отстранился, чтобы посмотреть на нее. Близость смерти кое-чему научила их самих, вынудила как к конфронтации, так и к примирению. У них не было прошлого, не было истории. Сегодня был первый день оставшейся части их жизней. Жизни, которые нужно прожить в данный момент.

К сожалению, в этот конкретный момент Энцо все еще обвиняли в убийстве. И кто бы это ни был, кто пытался разрушить его жизнь, все еще был на свободе, способный только Богу известно на что еще.

Его крошечная камера казалась полной людей. Он едва ли знал, кто они все такие. Николь втиснулась между сводными сестрами, чтобы наброситься большими грудями на своего наставника и раздавить его со свирепостью медведя, обнимающего.

‘Разве ты не должен быть в университете?’ он сказал.

Она склонила к нему голову. ‘ Занятия отменены, месье Маклеод. Очевидно, нашего профессора арестовали по какому-то сфабрикованному обвинению в убийстве. И ему, вероятно, понадобится моя помощь, чтобы решить это, как он обычно и делает.’

Он нежно улыбнулся ей. Она была его самой способной ученицей и уже показала себя бесценным помощником, помогая ему раскрыть два убийства из книги Раффина. Крупная девушка фермерского происхождения, то, чего ей не хватало в общении, она компенсировала интеллектом. Длинные прямые волосы, которые доходили почти до ее пышных бедер, были убраны с круглого симпатичного лица и собраны в конский хвост. Она нахмурилась, глядя на него.

‘Я не могу выпустить тебя из виду ни на минуту, не так ли?"

Он посмотрел поверх нее и увидел Бертрана в открытой двери, офицеров в форме за его спиной, и он почувствовал отчаяние в глазах молодого человека. В нем было что-то другое, странное. Затем Энзо понял, что шпилька в носу и пирсинг в брови исчезли. Без них его лицо казалось странно голым. Исчезли и шипы, воткнутые гелем в волосы, которые теперь были просто зачесаны назад с бледного лба. Он выглядел старше, как будто внезапно, перед лицом трагедии, он был вынужден окончательно отказаться от своей молодости.

Энзо протянул руку, и мальчик крепко пожал ее. ‘Как обстоят дела в спортзале?’

Бертран скорчил гримасу. ‘Это история. Начальник пожарной охраны говорит, что это был поджог. Там был использован катализатор’. Годы учебы и работы, потерянные в одну ночь пожара.

‘Мне так жаль, Бертран’.

‘Почему? Это не твоя вина’.

‘Я чувствую ответственность’.

Но Бертран этого не допустил. ‘Не надо. Что бы я ни потерял, я могу восстановить’. Он взглянул на Керсти. ‘Ты чуть не потеряла дочь’. Кирсти протянула руку, чтобы коснуться его руки. Связь между ними была очевидна. Когда кто-то спасает твою жизнь, ты в вечном долгу перед ним. Когда ты тот, кто спас жизнь, ты становишься, в некотором роде, ответственным за это. Бертран и Софи были любовниками, и хотя это могло когда-нибудь закончиться, его отношения с Кирсти были на всю жизнь.

- Дом молодежи предложил ему временное помещение, - сказала Софи, - а банк сказал, что предоставит ему промежуточный кредит на переоборудование, пока не поступит страховая сумма.’

Бертран храбро пожал плечами. ‘Все, что мне нужно сделать, это выяснить, как производить платежи’.

В коридоре они услышали, как хлопнула металлическая дверь, раздались голоса, и за спиной Бертрана появился мужчина. На нем был костюм, редеющие темные волосы были убраны с бородатого лица назад. Энзо так редко видел Саймона в костюме, что почти не узнал его.

‘Дядя Сай!’ Софи бросилась к нему с безудержной радостью ребенка, приветствующего любимого дядю. За исключением того, что на самом деле он не был ее дядей. Кирсти взяла его за руку и поцеловала в обе щеки, странно официально, прежде чем Саймон повернулся к своему самому старому другу. Он не улыбался.

‘Как получилось, что они всех сюда пускают?’

‘У меня есть влияние на босса’.

‘Но этого недостаточно, чтобы вытащить тебя’.

‘Нет. Не совсем так сильно’.

Саймон взглянул на Кирсти. "Что ж, тогда нам лучше посмотреть, что мы можем сделать, чтобы вытащить твоего отца’. Он шагнул вперед, и двое мужчин остановились, глядя друг на друга. Они вместе пошли в школу в один и тот же день, в возрасте пяти лет. Они вместе играли в группе все свои подростковые годы. И вот теперь им было за пятьдесят, они сидели лицом друг к другу в полицейской камере, один из них подозревался в убийстве, другой - его адвокат. Единственный звонок, разрешенный Энцо, был сделан Саймону в Лондон. Он не мог заниматься юридической практикой во Франции, но у него были некоторые влиятельные связи во французском юридическом мире.

Первым побуждением Энзо было обнять его. Но Саймон предотвратил объятия, протянув руку для официального рукопожатия. "Мы купим тебе лучший авокадо на Юго-западе. Я уже поговорил кое с кем в Тулузе’. Он казался необычно отстраненным, холодно профессиональным. ‘Они разрешают мне получасовое интервью. Ты вводишь в курс дела меня, я введу в курс дела авоката . Сначала нам нужно очистить камеру’.

‘Не раньше, чем мы выясним, что мы можем сделать за это время’. Все они повернулись к Николь, которая внезапно смутилась. А затем повела себя вызывающе. ‘Ну, я не собираюсь бездельничать, пока месье Маклауд гниет здесь. Должно же быть что-то, что мы можем сделать’.

‘Она права, папа", - сказала Кирсти. ‘У тебя должны быть какие-то соображения. В конце концов, ты эксперт по местам преступлений’.

‘О, я много думал об этом, поверь мне", - с чувством сказал Энцо. ‘И если бы я расследовал это дело сам, я бы начал с фальшивой хирургии на улице Труа Бодю. У кого-то был доступ в это место. У кого-то был ключ’. Он сделал паузу всего на мгновение. ‘А волосы, которые они нашли на теле жертвы? У меня есть чертовски хорошая идея, откуда они взялись’.

* * *

Собор Святого Этьена находится в культурном и религиозном центре старого римского города Каор, потрясающем примере перехода от поздней романской архитектуры к готике. Больше похожий на форт, чем на церковь, он был построен в одиннадцатом веке епископами, которые также были могущественными феодалами, защищавшими свою роль графов и баронов города. Теперь оно стояло в покое более спокойных времен, служа насестом для голубей, хранилищем их гуано, а великолепные витражи арочного окна в апсиде выходили на пустынные зимние сады напротив салона причесок Ксавье.

Ксавье наносил красную хну на голову похожей на птицу леди средних лет, чьи волосы преждевременно поседели и начали угрожающе редеть. Она хотела, чтобы ее кожа головы была того же цвета, что и волосы, чтобы скрыть тот факт, что она лысеет. Ксавье пытался убедить ее, что маскировка вряд ли сработает. Дверь открылась, и колокольчик над ней пронзительно завибрировал в жарком, пропитанном аммиаком воздухе салона.

Ксавье сразу почувствовал враждебность. Одна из двух молодых женщин показалась ему смутно знакомой. И он определенно видел молодого человека раньше. Такое тело, как у него, вылепленное за часы терпеливых упражнений, было тем, которое вы не забудете в спешке. Однако, каким бы привлекательным он ни был, в его манерах было что-то отчетливо агрессивное. Ксавье отступил на шаг от окрашенной хной головы. ‘Bonjour messieurs dames .’ Он осторожно оглядел их. - Я могу помочь? - спросил я.

Кирсти оглядела тесный маленький салон с нескрываемым презрением. С какой стати ее отцу приходить сюда, чтобы подстричься? И, словно прочитав мысли сестры, Софи сказала: ‘Он приходит раз в месяц по четвергам. В четверг тренировочный день’.

Кирсти возвела глаза к небесам и вздохнула. Это было типично для ее отца - жить в соответствии со стереотипным представлением мира о подлом шотландце. Она сказала: ‘Ты подстриг волосы нашего отца’.

Ксавье непонимающе посмотрел на нее. ‘Кто твой отец?’

‘ Энзо Маклауд, ’ сказала Софи. ‘ И он в тюрьме по обвинению в убийстве из-за тебя.

Ксавье побледнел. ‘ Я? Я никогда в жизни никого не убивал.’

‘Это стекает у меня по шее’. Похожая на птицу леди заерзала на своем сиденье, и Ксавьер взглянул на красные дорожки на белой коже, которые исчезали под ее пластиковым наплечником. Но он был отвлечен.

- Волосы, найденные на теле женщины, убитой в Каоре три дня назад, совпадают с волосами моего отца, ’ сказала Кирсти.

Софи довела дело до конца. ‘Но это невозможно, поскольку его там не было’.

Кирсти закончила тираду. ‘И он не убивал ту женщину’.

Бледность Ксавье быстро стала розовой, когда кровь прилила к поверхности его кожи. ‘Я не понимаю, какое это имеет отношение ко мне’.

‘Ксавье, я чувствую, как это стекает у меня по спине’.

Бертран сделал угрожающий шаг к парикмахеру, который инстинктивно вздрогнул, не обращая внимания на беспокойство, исходящее от рыжеволосой девушки у него под рукой. ‘Есть простой способ сделать это, Ксавье, и есть трудный способ. Твой выбор’.

‘Хорошо, хорошо’. Ксавье поднял руки в порядке самозащиты. Красный означает "стоп". ‘Я признаю это. Я действительно отдал ему немного волос месье Маклауда’.

‘Кто?’ Софи выглядела так, как будто собиралась физически напасть на него.

‘Он сказал, что это была шутка’.

‘Кто!’

‘Я не знаю, кто это был. Он заходил сюда примерно месяц назад, сразу после ухода месье Маклауда, и сказал, что хочет купить немного его волос’.

‘Ты хочешь сказать, что взял за это деньги?’ Софи не поверила, и ее горячность заставила Ксавье сделать еще один шаг назад.

‘Сначала я отказалась. Но он был очень убедителен. И, в конце концов, я действительно не увидела вреда’.

‘Ну, теперь ты видишь это’. Бертран сердито посмотрел на него. ‘Сколько он тебе заплатил?’

‘Честно говоря, я бы скорее воткнула иголки себе в глаза, чем сделала что-либо, чтобы навредить месье Маклауду’.

Бертран сказал: ‘Это все еще может быть вариантом. Сколько?’

‘Сто евро’.

Они уставились на него, их недоверие отразилось в изумлении Кирсти. ‘Сто евро! За несколько прядей волос?’

‘Ксавье...!’ - завыла женщина в кресле.

Ксавье проигнорировал ее. ‘Ему не нужны были обрезки. Он хотел волосы, которые выпали из расчески. У меня даже не было возможности их почистить. Кресло месье Маклеода было еще теплым.’

‘Значит, этот парень заплатил вам сто евро за несколько прядей волос моего отца, и вам это не показалось странным?’ Воинственность Кирсти казалась Ксавье почти такой же угрожающей, как и у Бертрана.

‘Как я уже говорил тебе, он сказал, что это была шутка’.

‘Какая-то шутка!’

Ксавье посмотрел на Софи и впервые заметил, совершенно неуместно, слабую белую полоску, пробивающуюся сзади через ее темные волосы. ‘У тебя такая же барсучья полоска, как у твоего отца", - сказал он, как будто думал, что они могут отвлечься этим и забыть о его проступках

"Сорока", - сказала она.

‘ Что? - спросил я.

‘Они зовут его Сорока, а не Барсук’.

Бертран сказал: "Я думаю, тебе нужно закрыть свой салон, Ксавье, и подняться с нами в caserne. Полиции придется взять заявление.’

‘Я не хочу попасть ни в какие неприятности’.

‘Возможно, тебе стоило подумать об этом до того, как ты начал продавать волосы своих клиентов’.

Ксавье театрально вздохнул, затем обратил внимание на красные полосы на шее клиентки, извивающейся под ним в своем кресле. ‘О. мой. Бог! Что за беспорядок!’ Он сразу же начал протирать ее влажной губкой, но она уже начала высыхать. ‘Мне потребуется несколько минут, чтобы разобраться с этим’.

‘Мы подождем", - сказал ему Бертран.

И Кирсти спросила: ‘Как он выглядел? Этот парень, который купил волосы Энзо?’

Ксавье рассеянно махнул рукой в воздухе. ‘О, я не знаю. Я его почти не помню’.

‘Попробуй’.

Еще один театральный вздох. ‘ Полагаю, ему было около сорока. На самом деле довольно симпатичный. У него были короткие волосы. Я это помню. Вроде бы светлый. И, о... Его глаза загорелись. ‘Уши. Парикмахеры всегда смотрят на уши. В этом бизнесе приходится. Слишком легко отрезать одно.’

‘ А что с его ушами? Кирсти пристально смотрела на него.

‘Ну, это выглядело так, будто с ним произошел неприятный несчастный случай в парикмахерской. У него полностью отсутствовала мочка правого уха’.

Глава девятнадцатая

Комиссар Тайяр посмотрела на розовощекую парикмахершу и трех молодых людей, сидевших по другую сторону ее стола. Мрачная фигура шотландского адвоката Саймона Голда стояла позади них, опершись руками на спинку стула. Какими бы ни были его недостатки, Энцо Маклауд, безусловно, внушал преданность своей семье и друзьям. И она почувствовала легкий укол сожаления при мысли о том, что она тоже могла бы быть одной из этого внутреннего круга, этого sérail, если бы между ними все сложилось по-другому.

‘Это не доказывает, что его там не было", - сказала она.

Саймон выпрямился и подергал себя за бороду длинными костлявыми пальцами. ‘ И тот факт, что вы нашли его волосы на месте преступления, не доказывает, что это был он. У него были отношения с женщиной, ради Бога. У людей выпадают волосы. Вы могли бы ожидать найти его волосы на ее одежде.’

Вмешалась Кирсти. ‘Дело в том, зачем кому-то платить сто евро за волосы моего отца, если это не должно было изобличать его?’

Софи добавила: ‘И зачем кому-то понадобилось подстроить ему липовый прием у врача, если это не было сделано для того, чтобы опровергнуть его алиби?’

Комиссар Тайяр покачала головой. ‘Это все просто предположения’.

Саймон сказал: "Точно так же, комиссар, что единственное доказательство, которым вы располагаете, является косвенным’.

Но шеф полиции ничего не признавал. ‘У нас есть запись в компьютерном дневнике, согласно которой он находился на месте преступления во время убийства. У нас есть волосы, которые связывают его с телом жертвы. И его алиби смехотворно. Люди были осуждены и за меньшее.’

Саймон сказал: "Просто остановитесь и подумайте минутку, комиссар . Если бы вы собирались совершить убийство, разве вы не придумали бы алиби получше?" Ты знаешь, что Энцо неглупый человек. Зачем ему выдумывать такую нелепую историю, прекрасно зная, что она не выдержит и минутного изучения?’

Раздался стук в дверь, и ее открыл офицер в форме. Но мысли комиссара Тайяра были сосредоточены на другом. ‘Никто не предполагает, что убийство было преднамеренным. Это вполне могло быть преступление на почве страсти, в момент гнева. И Энцо Маклеод почти сразу после этого уехал из города. Он, вероятно, никогда не предполагал, что мы можем связать его с местом преступления. У него никогда не было времени, чтобы состряпать надежное алиби. И факт в том, что здание на улице Труа Бодю пустовало в течение двух лет.’

‘Нет, не было’.

Все повернулись к двери. Николь стояла, сжимая бежевую папку, и выглядела очень довольной собой. Она запыхалась и слегка покраснела.

"Я обошел все агентства immobilière в Каоре, пытаясь выяснить, у кого на балансе значится 24бис, улица Труа Бодю. Оказалась агентом по недвижимости в конце бульвара Л éна Гамбетта. Она помахала в воздухе своей бежевой папкой. ‘И угадай, что? Они арендовали здание парижской компании три недели назад. Аренда сроком на один год.’

Эйч éл èне Тайяр слегка по-галльски пожал плечами в знак отказа. ‘Не понимаю, как это поможет месье Маклеоду’.

Николь сказала: ‘Что ж, если вы обратитесь к секретарю Коммерческого суда в Париже, как я только что сделала, я думаю, вы обнаружите, что компании, которая заключила договор аренды, не существует’.

Всем потребовалось время, чтобы переварить это.

Затем Софи облокотилась на стол и серьезно посмотрела на начальника полиции. "Мадам Тайяр, вы знаете, что мой отец этого не делал. Вы, ребята, были...’ Она внезапно остановилась, остановленная изображением полуодетой Эйч éл èне Тайяр на канапе é со своим отцом, общим воспоминанием, которое вызвало румянец на щеках пожилой женщины. ‘Ну ... вы были довольно близки. Ты знаешь, что в его теле нет ни одной плохой косточки. Он был бы неспособен кого-либо убить’.

Комиссар откинулась на спинку стула и глубоко вздохнула. ‘Я бы не стал с тобой спорить, Софи. Но это не мне решать. Я начальник полиции. Я связан правилами и процедурами. Есть предел тому, насколько я могу вмешиваться. Тюремный судья уже считает, что я скомпрометирован, потому что я знаком с твоим отцом в социальном плане.’

Саймон взял папку у Николь. "Но, конечно, комиссар, показания парикмахера и тот факт, что здание на улице Труа Бодю было арендовано компанией, которой не существует, ставят под сомнение и без того слабое дело’. Он улыбнулся. Убедительная ободряющая улыбка, обычно предназначенная для присяжных во время подведения итогов. "Возможно, в свете развития событий вы могли бы рассмотреть возможность обсуждения с судьей по уголовным делам возможности освобождения Энцо под залог полицией’.

* * *

Энцо вышел из здания полиции со стеклянным фасадом и сделал свой первый вдох в качестве свободного человека почти за сорок восемь часов. Ломкие листья с платанов на автостоянке лежали сугробами среди машин и шуршали по асфальту на ледяном ветру, который дул со стороны старых городских стен.

Внутри него поднялось огромное, жгучее чувство гнева. Сильнее даже, чем чувство несправедливости или облегчения от неожиданного освобождения под залог. Кто-то убил невинную женщину, просто чтобы выставить его подозреваемым. Чтобы создать ложное алиби, он был обманом приглашен на консультацию к фальшивому врачу и два дня страдал, полагая, что умирает от неизлечимой болезни. Тот же самый кто-то пытался убить его дочь и сжег дотла спортзал Бертрана.

Все это было односторонним движением. Все было задумано, чтобы разрушить его жизнь, отвлечь его от расследования, которое, как кто-то опасался, могло раскрыть убийцу. Убийцу, который до сих пор избегал правосудия. В этом Энцо был уверен.

Но он также был уверен, что достиг поворотной точки. Момент во всей этой печальной и отвратительной истории, когда его противник сделал все, что мог, и при этом раскрыл себя достаточно, чтобы дать Энцо отправную точку для отпора. Он цеплялся за эту мысль с мрачным упорством.

‘Ты, похоже, не очень-то рад отсутствию’.

Энцо повернулся, чтобы посмотреть на комиссара Тайяра. Она проводила его до входной двери из камер. ‘Мне жаль", - сказал он. ‘Я не хочу быть неблагодарным. Я должен поблагодарить тебя за все, что ты сделал’.

Она взяла его за руку и повела сквозь деревья к музею искусств на углу. ‘Не благодари меня пока, Энцо. Это не конец. Убийца все еще на свободе. И несколько моих офицеров все еще думают, что это ты.’

‘Но ты этого не делаешь?’

Ее уступка была неохотной. ‘На самом деле я никогда этого не делала, Энцо. На самом деле, я могла бы даже поставить деньги на то, что ты невиновен’.

Его улыбка была печальной. ‘Однажды ты уже ставил на меня и проиграл’.

‘Тебе повезло в деле Жака Гайара. Я не держу на тебя зла за это’.

Они остановились, и она повернулась к нему лицом, ее грудь слегка коснулась его руки. Между ними был момент, крошечная дрожь, предполагающая, что, возможно, пламя не было полностью погашено.

Он сказал: ‘Единственный способ очистить свое имя здесь - это самому поймать убийцу’.

Она покачала головой. ‘Это наша работа’.

Он бросил на нее взгляд, но воздержался от комментариев. ‘Должно быть что-то, что ты можешь рассказать мне H él ène. Об убийстве или месте преступления. Что-то, что дало бы мне отправную точку.’

‘Абсолютно нет. Ты только что вышел под залог, Энцо. Я не могу разглашать подобную информацию подозреваемому’.

‘Если бы я действительно это сделал, ты бы не сказал мне ничего такого, чего я уже не знал. По крайней мере, расскажи мне, как она была убита’.

Комиссар Тайяр смерил его долгим, тяжелым взглядом, прежде чем раздраженно высморкаться сквозь поджатые губы. ‘Ее ударили по лицу. Вероятно, достаточно сильно, чтобы она потеряла сознание. Но убило ее не это. В предварительном отчете патологоанатома о вскрытии говорится, что у нее была сломана шея.’

Энзо напрягся. ‘Намеренно? Я имею в виду, она случайно не сломала его, когда упала?’

‘О, нет. Суть решения médecin lé была совершенно ясна. Шея была сломана четким скручивающим движением, которое повредило спинной мозг между третьим и четвертым отделенными позвонками. Он описал это как работу настоящего профессионала.’

Энзо тихо присвистнул. ‘Тогда я знаю, кто это сделал’.

‘Что?’ комиссар посмотрел на него с недоверием.

‘По крайней мере, я знаю, кого еще он убил. В парижской квартире, почти семнадцать лет назад’. Его глаза светились холодной, твердой сталью мести. ‘Что также означает, что я знаю, с чего начать его поиски’.

Глава двадцатая

Лондон, Англия, июль 1986

Он был удивлен, насколько это было просто. Архивы газеты были открыты для всеобщего обозрения, теперь они были переведены на микрофиши, доступные для просмотра на любом из множества устройств в читальном зале.

Ричард достаточно легко нашел редакцию "Дейли мейл". Это было до того, как Associated Press перенесла свою штаб-квартиру в Кенсингтон, и ее набор газет все еще можно было найти в старом доме Нортклифф на Уайтфрайарз-стрит, недалеко от Флит-стрит.

Он не был до конца уверен, почему выбрал Daily Mail, за исключением того, что она казалась немного более классной, чем другие таблоиды, но все равно наверняка публиковала истории, представляющие общественный интерес. Он понятия не имел, что ищет. Но у него была дата начала. Одна из них запечатлелась в его памяти точно так же, как была выжжена красным в нижнем углу фотографии. 23 июля 1970 года. Почти ровно шестнадцать лет назад.

За окном Лондонский сити пекся под жарким июльским солнцем, банкиры и журналисты наконец-то сменили пальто и жакеты на рубашки с открытым воротом и летние платья. Но здесь было темно и прохладно, и внимание Ричарда было приковано к экрану перед ним, когда он прокручивал катушку через считывающее устройство. Он нашел 23 июля достаточно быстро, но если бы произошло что-то заслуживающее освещения в печати, это наверняка произошло бы после этой даты. По крайней мере, до тех пор ничто не нарушало счастья семьи на испанском пляже. Он быстро просмотрел новости этого дня, прежде чем перейти к 24-му. Но только 25-го числа он нашел то, что искал. И это потрясло его до глубины души.

Заголовок был "Вырван". А подзаголовок гласил: "Малыша забрали из отеля "Спаниш Холидей". Ричард пробежал голодным взглядом текст статьи:

Семья Брайт из Эссекса сегодня все еще была в шоке после похищения их 20-месячного сына Ричарда из номера в испанском отеле.

Единственными следами, оставленными его похитителями, были окровавленная панда ребенка и размазанный кровавый след, ведущий в холл. Похитители, похоже, сбежали по аварийной лестнице в задней части здания.

Полиция крошечного испанского прибрежного курорта Кадакуа, недалеко от дома художника Сальвадора Дали, отправила образцы крови на анализ. Они надеются, что смогут определить, принадлежала ли кровь похищенному малышу или одному из его похитителей.

Начальник местной полиции Мануэль Санчес сказал: “Мы пока понятия не имеем, почему был похищен ребенок. Требования о выкупе не поступало. Если окажется, что кровь принадлежала маленькому мальчику, тогда, я думаю, нам следует опасаться худшего ”.

Тревога была поднята поздно вечером в четверг, 23-го, когда родители Ричарда вернулись в свой номер после ужина в столовой отеля. Они оставили малыша Ричарда, брата Уильяма и старшую сестру Люси спящими в комнате, уверенные, что дети будут в безопасности, пока они едят.

Для проверки состояния детей каждые пятнадцать минут была нанята служба няни отеля, но на самом деле никто не заглядывал в номер более часа.

Было уже за полночь, когда местная полиция сообщила в районный штаб в Хероне, и прошло еще восемь часов, прежде чем полицейские силы по всей Испании были приведены в боевую готовность. Фотографии похищенного Ричарда были показаны вчера по национальному испанскому телевидению вместе с публичным призывом предоставить информацию. В настоящее время сотрудники следственных органов просматривают десятки сообщений о наблюдениях от Кадиса до Сан-Себастьяна.

Вчера друзья и семья успокаивали обезумевших родителей, Рода и Анджелу. Представитель семьи сказал журналистам: “Мы все еще надеемся, что маленький Ричард вернется к нам. И мы хотели бы обратиться к тем, кто мог похитить его, с просьбой не причинять ему вреда. Оставьте его в безопасном месте и сообщите в полицию ”.

Бывший рыбацкий порт Кадакус расположен на отдаленном полуострове к северу от Барселоны, на побережье Коста-Брава. Рай для писателей и художников, он считается престижным курортом, нетронутым и в значительной степени недостаточно развитым.

Там были фотографии побеленных средиземноморских домов старого порта со вставленным изображением сюрреалиста со странными усами Сальвадора Дали. Снимок пропавшего мальчика, ухмыляющегося в камеру. Ричард долго смотрел на фотографию, на копну светлых кудрей над пухлым круглым лицом. Он видел достаточно фотографий самого себя в этом юном возрасте, чтобы не сомневаться, что именно он был похищенным ребенком.

Он задавался вопросом, были ли странные фрагментированные образы, которые сейчас наводнили его мысли, реальными воспоминаниями или воображаемыми, вызванными шоком, вызванным чтением о его собственном похищении. Ему показалось, что он может вспомнить затемненную комнату, женщину, склонившуюся над его кроваткой, поднимающую его на надежные руки, его ноготь впивается ей в щеку, липкая кровь на его пальцах. Его панда падает на пол. И, затем, из темноты, меня выносят из машины. Шум моря где-то далеко внизу, доносящийся в ночь, наполняющий прохладный воздух своим соленым ароматом.

Значит, его мать на самом деле не была его матерью. И вся эта удушающая любовь, ее мягкая теплая грудь и пахнущий розами одеколон, переполнявшие его чувства, отравлявшие его детство, в конце концов вбили клин между ними. Теперь он понял, что это действительно была какая-то отчаянная попытка расположить его к себе. Как будто каким-то образом он знал правду.

Возможно ли, что он действительно что-то помнил? Что именно эти воспоминания каким-то образом помешали им двоим когда-либо наладить нормальные отношения? Как же она, должно быть, была разочарована им.

Он прокручивал в голове последующие дни. История так и не сошла с первых полос, с предысторией и художественными статьями внутри. Эксперты размышляли о причинах похищения. Все, от торговли белыми рабынями и сексуального насилия до тайной продажи на подпольном рынке усыновления. Похищение по финансовым причинам было исключено, поскольку не было выдвинуто требование выкупа. И в любом случае, Рода Брайта, хотя и успешного бизнесмена из Илфорда, вряд ли можно было назвать богатым.

Там была подробная статья о самой семье Брайт, Роде и Анджеле и их троих детях, но Ричард не мог заставить себя прочитать ее. По крайней мере, пока. На его глазах проходили дни и недели, постепенно история ускользала с первых страниц, рассказ о досадном провале полиции ограничивался все меньшими и меньшими абзацами внутри, пока, наконец, она просто не исчезла. Беспорядки в Северной Ирландии теперь попадали в заголовки газет. Социал-демократическая и лейбористская партия была создана для борьбы за гражданские права католиков в неспокойной провинции.

И вдруг, шесть недель спустя, молодая журналистка из отдела информационных материалов газеты вылетела в Испанию, чтобы взять интервью у Анджелы Брайт. Она все еще была в Кадаку и отказывалась уезжать, пока либо ей не вернут ее ребенка, либо не будет доказано, что он мертв. Кровь, как выяснилось, была не его. Уехать, сказала она журналисту, было бы предательством по отношению к ее сыну. Это означало бы бросить его, признать, что он ушел навсегда. И она просто не могла этого сделать. И вот этот живописный курорт, где проводили свой отпуск взыскательные люди, превратился в тюрьму, в позолоченную клетку, в которой она будет находиться до тех пор, пока либо не найдет своего Ричарда, либо не умрет. Она уже сняла дом и обсуждала с местными властями возможность отдать своих детей в государственную школу.

Тем временем ее муж вернулся в Англию, где его деловые интересы требовали его присутствия.

Там была фотография, на которой она сидела в плетеном кресле, несчастно уставившись в камеру. Ричард очень долго смотрел на нее в ответ. Очевидно, он унаследовал свой цвет лица от матери. Светлые волосы, и даже на черно-белой фотографии он мог видеть, что у нее самые светлые глаза, почти наверняка голубые, как у него. Но она выглядела значительно старше своих тридцати трех лет. Осунувшаяся, затравленная.

Он отвел взгляд, не в силах поддерживать зрительный контакт с этим призраком из своего прошлого, сильно моргая, чтобы разогнать слезы, наполнившие его глаза.

Он встал и отправился на поиски указателя. Теперь, когда он знал, за какой историей он следит, он сможет найти все будущие ссылки и перейти прямо к ним. Как оказалось, их было очень мало. Как быстро мир забыл о страданиях, которые разделял за завтраком, на несколько коротких дней или недель.

Последнее упоминание, которое он смог найти, было в сентябре 1976 года, по случаю его восьмого дня рождения. Какой-то редактор новостей решил, что это годовщина, к которой стоит приурочить статью. Возможно, это был плохой месяц для новостей. И вот репортера отправили взять последующее интервью у Анджелы Брайт, которая все еще находилась в Кадаку. Бесплатный отпуск для журналиста из отдела новостей.

Сьюзен Брайт, как ее теперь знали местные, купила большой дом прямо под церковью, который находился в верхней части города с видом на залив. Старшая из ее оставшихся детей, Люси, только что пошла в среднюю школу. Брат Ричарда, Уильям, все еще ходил в начальную школу. Анджела и Род расстались восемнадцать месяцев назад. Добрая католичка, Анджела отказывалась дать ему развод. Но их браку пришел конец. Он хотел двигаться дальше. А она не смогла этого сделать. Все еще запертая в своей позолоченной клетке, смирившаяся с тем, чтобы провести там остаток своих дней, веря, что ее сын, возможно, мертв, но так и не сумевшая разжать хватку за этот последний клочок надежды, что он, возможно, каким-то образом, где-то все еще жив.

Она молилась за него каждое утро в церкви, всего в нескольких шагах от своей двери, и проводила свои дни в тихом одиночестве за закрытыми ставнями окнами или в прохладной тени своего крошечного, обнесенного стеной сада. На фотографии она, казалось, постарела лет на двадцать.

Там также были фотографии его брата и сестры и короткие интервью с каждым. И Ричард впервые осознал, что он упустил, бегло просматривая все эти предыдущие статьи, что ему, безусловно, стало бы ясно, если бы он прочитал статью о происхождении своей семьи.

Он уставился на экран с необычайным ощущением déj à vu и почувствовал, что снова падает в неизвестность.

Глава двадцать первая

Кагор, ноябрь 2008

Когда они пересекали площадь, Энцо посмотрел вверх, за красный кирпич старого города, на поросшие деревьями холмы, поднимающиеся по всему дальнему берегу реки, выделяясь высокой темной линией на фоне темно-синего зимнего неба. ‘Я собираюсь достать ублюдка’.

Как будто он ничего не говорил, Саймон сказал: ‘У меня рейс из Тулузы в четыре’.

Они вместе, не сговариваясь, прошли через Каор, мимо внушительного Дворца правосудия, где Энцо еще мог предстать перед судом, пересекли оживленный бульвар Гамбетта и вышли на улицу Марешаль Фош, ведущую к площади Жан-Жака Шапу.

Собор стоял в холодной тишине, отбрасывая тень христианского неодобрения на мысли о мести, которые заполняли голову Энцо. Он был так погружен в них, когда они проезжали через город, что не заметил необычно мрачного настроения Саймона.

Саймон всегда был переменчив. В какой-то момент маниакальный экстраверт, спасенный только своим обаянием от последствий разрушительной импульсивности. На другом - маниакально-депрессивный, который в мгновение ока может погрузиться в черный угар, вывести из которого его будет практически невозможно.

Его настроение этим холодным ноябрьским утром, когда бледное солнце отбрасывало длинные тени, протянувшиеся на север через площадь, не было ни маниакальным, ни депрессивным. Он был подавлен, и его дыхание затуманилось в морозном воздухе, когда он говорил.

‘Я в разгаре судебного разбирательства в Оксфорде. Я только добился, чтобы судья согласился на двухдневную приостановку разбирательства, сославшись на чрезвычайную семейную ситуацию’.

Женщина в больших желтых резиновых перчатках укладывала лед вокруг только что выставленной рыбы в рыбном магазине L'Oc é на углу.

‘Ну, по крайней мере, поднимись в квартиру и выпей со мной бокал вина. Я бы не отказался от выпивки’.

‘Нет, мне нужно с тобой поговорить’.

‘Мы можем поговорить в квартире’.

‘наедине’.

Впервые Энцо уловил что-то зловещее в тоне своего друга. Он взглянул на него и увидел тени под его зелеными глазами с оранжевыми крапинками. "Тогда я угощу тебя выпивкой в "Ле Форуме"".

Он провел его мимо сине-белого 2CV с помятым крылом в кафе é на южной стороне площади, напротив крытого рынка в Ла-Галле. Фургон мясника выгружал свежее мясо на улицу под бдительным взглядом эльзасской собаки, владелец которой с дредами сидел на корточках в дверном проеме, выпрашивая милостыню на тротуаре перед ним.

Внутри из кофеварки за барной стойкой из красного кирпича шел пар. Энцо заказал пару бренди, и несколько посетителей пожали ему руку, когда Саймон последовал за ним в подсобку. На телевизионном экране высоко над дверью показывали повтор игры в регби. Они скользнули на кожаные сиденья, чтобы посмотреть друг на друга через кабинку у cheminée . Они оба почувствовали тепло тлеющих дубовых углей, которые наполнили помещение сладким ароматом зимнего древесного дыма.

Они сидели в тишине, пока не принесли бренди, и Энцо почувствовал напряжение Саймона. - Сантé. ’ Он поднес бокал к губам, и ликер обжег ему грудь.

Саймон просто уставился на свой стакан, прежде чем поднять глаза и встретиться с любопытным взглядом своего друга. ‘Ты гребаный идиот, Сорока, ты это знаешь?’

‘Что?’ Энцо был поражен. Это была не пустая насмешка, сделанная наполовину в шутку. Это была искренняя критика, сделанная совершенно серьезно.

‘Раньше ей было лучше’.

- Кто? - спросил я.

‘Кирсти. Когда она с тобой не разговаривала. Когда у вас не было контакта. Тогда никто не пытался ее убить’.

Энзо вздохнул и позволил себе откинуться на спинку сиденья. Так вот к чему все это было. После того, как Энзо и Линда расстались, Саймон поддерживал связь с бывшей Энзо, играя роль суррогатного отца для угрюмой Кирсти. Именно Саймон был там на школьном спортивном дне. Это был Саймон, который пригласил Кирсти и ее мать на праздничный ужин, когда Кирсти закончила школу. Именно Саймон все те годы, когда Энцо не было рядом, внимательно присматривал за дочерью своего отсутствующего друга.

‘Она чуть не умерла в парижских катакомбах. Кто-то только что пытался убить ее в Страсбурге. И почему? Из-за тебя. Из-за твоих дурацких ставок, твоей дурацкой гордости и этого безумного крестового похода по раскрытию каждого нераскрытого дела во Франции. Он сделал паузу. ‘Или, по крайней мере, из-за всех тех, что есть в книге Раффина’. Он был в ударе. ‘Просто чтобы показать миру, какой ты чертовски умный. Энзо Маклауд. Великий ум, великий ученый. Умнее всех остальных. Посмотри на меня, мамочка, я танцую.’

Лицо Энцо загорелось, когда от шока на холодных щеках появился румянец. Он почувствовал себя так, словно его ударили. В обвинении Саймона был купорос, жгучие слова были пропитаны шотландским сарказмом. И он не закончил.

‘Тебя вообще волнует, что ты подвергаешь риску тех самых людей, которых, по твоим словам, любишь?’

Энзо вспомнил, как Саймон был ведущим в школьном дискуссионном обществе. И хотя временами он мог быть вульгарным и сквернословить наравне с остальными, у него был талант выражать свое мнение с предельной ясностью. Что делает его, конечно, идеальным адвокатом. И если он хотел подлить масла в огонь гнева Энцо, то ему это удалось.

‘Не читай мне лекций об отцовстве, Сай. Ты никогда не оставался в отношениях достаточно долго, чтобы ими стать. У тебя больше шансов заняться сексом с девушкой возраста Кирсти, чем беспокоиться о ее благополучии.’

Саймон пристально посмотрел на него в ответ, уязвленный упреком. Возможно, потому, что в этом было больше, чем просто крупица правды. ‘Ты только что ушел от нее’.

‘Не мой выбор’.

‘Конечно, так и было. Ты был тем, кто ушел. Не Кирсти. Она не просила об этом. Теперь она страдает от последствий примирения. И что ты собираешься делать? Ты собираешься преследовать этого парня. Ты собираешься подвергнуть ее еще большей опасности. Тебе просто все равно, не так ли?’

‘Конечно, мне не все равно! Господи Иисусе, чувак! Если я не остановлю этого парня, никто другой не остановит. И теперь, когда я знаю, что он охотится не только за мной, ты не думаешь, что я сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить людей, которых я люблю?’

‘Как? Как ты собираешься это сделать, Сорока? Отправить их на Марс? Стань настоящим. Ты не знаешь, кто этот парень. Ты ничего о нем не знаешь. Но он знает о тебе все. Он мог бы сидеть в этом кафе é а ты бы даже не знал об этом.’

Невольно взгляд Энцо скользнул за пределы кабинки к посетителям, которые курили и пили за другими столиками. Это было правдой. Кроме постоянных посетителей, которых он узнал, он не смог бы сказать, кто были остальные. Молодой человек, открытая на столе перед ним тарелка La Dépêche, потягивал исходящий паром noisette, ,noisette". Он поднял глаза и поймал, что Энцо наблюдает за ним, прежде чем его взгляд смущенно вернулся к своей газете. Мужчина средних лет за стойкой бара был занят оживленной беседой с владельцем. Он был смуглым, мускулистым, с выцветшей татуировкой на правом предплечье. Энзо никогда не видел его раньше. Он заставил себя встретить критический взгляд Саймона. ‘Ничего не случится ни с Кирсти, ни с Софи, ни с кем-либо еще. Я скорее умру, чем позволю этому случиться’. Даже произнося эти слова, он осознал, насколько пустыми они были. И он мог видеть по глазам Саймона, что тот тоже это знал. Как он мог уберечь своих детей от врага, которого он даже не мог видеть?

Саймон слегка наклонился к нему и понизил голос. ‘Просто чтобы ты знал, Энцо ... Если с этой девушкой что-нибудь случится ...’

‘ И что? - спросил я.

Но какой бы ответ ни сорвался с кончика языка Саймона, он остался за поджатыми губами. Он просто встал, не притронувшись к своему бренди, и направился между столиками туда, где холодный солнечный свет косо падал на булыжную мостовую снаружи.

* * *

Энзо забыл, что Раффин был там. Журналист не навестил его в казерне, но Энцо вспомнил, что видел его сумку в комнате Кирсти, когда комиссар Тайяр привел его в квартиру, чтобы найти письмо доктора. Он не был особенно рад видеть его. И едва успел подумать, почему неодобрение Саймона не распространялось на отношения Кирсти с Раффином, как на него набросилась толпа девушек. Они по очереди обнимали и целовали его и все вместе волновались и суетились. Энцо заметил, что Раффин наблюдает за ним с легкой сардонической улыбкой. Старый мудрец, окруженный своими обожающими помощниками.

Он тоже был удивлен, увидев Николь. ‘Где ты остановилась?’ он спросил ее.

‘Она делится со мной’. Что-то в тоне Софи выдавало определенное недовольство. ‘Где дядя Сай?’

Энцо отвернулся в сторону séjour . ‘Ему пришлось вернуться в Англию’.

Бертран поднялся из-за стола, за которым он изучал бумаги и каталоги. Он крепко пожал Энцо руку. ‘Рад видеть вас снова в стране живых, месье Маклауд’.

Энцо кивнул в сторону бумаг, разбросанных по столу. ‘Что все это значит?’

‘Просто пытаюсь подсчитать, сколько мне нужно занять в банке, чтобы покрыть стоимость нового оборудования’.

‘Сколько?’

‘Много. Я не думаю, что могу позволить себе составить список желаний, поэтому я пытаюсь сократить его ’.

Энцо подошел к своему бюро и вернулся к столу с чековой книжкой. Он сел напротив Бертрана и протянул руку за двумя оценками. ‘Дай мне посмотреть’. Он просмотрел листы, которые передал ему Бертран, затем открыл свою чековую книжку и начал писать.

Бертран озадаченно наблюдал за ним. ‘ Что вы делаете, месье Маклауд? - спросил я.

Энцо вырвал выписанный им чек и протянул его Бертрану. ‘Возьми свой список пожеланий, Бертран. Скажи банку, что тебе не нужен их кредит. Ты сможешь вернуть мне деньги, когда придет страховка.’

Бертран взглянул на чек и покачал головой. ‘Вы не можете себе этого позволить, месье Маклауд’.

‘При всем моем уважении, Бертран, откуда ты знаешь, что я могу себе позволить?’ Он захлопнул свою чековую книжку. ‘Я был в банке и перевел деньги со своего сберегательного счета на свой текущий’.

‘Папа, это все деньги, которые у тебя есть в мире’. Софи уставилась на него, не веря своим ушам.

Энзо улыбнулся. ‘Знаешь, Софи, одна вещь, которая пришла мне в голову, когда я думал, что мне осталось всего несколько месяцев? Каким преступлением было бы умереть с деньгами в банке’.

‘Но ты не умрешь сейчас’.

‘Мы все когда-нибудь умрем, Соф. И, в любом случае, я ожидаю, что Бертран вернет мне деньги до этого. Так что не волнуйся, твое наследство в безопасности. Или, по крайней мере, то, что от него останется после того, как французское правительство заберет свой фунт мяса.’

‘О, папа!’ она сердито посмотрела на него.

Бертран стоял, все еще застыв, с чеком в руке. ‘Я не могу принять это, месье Маклауд’.

‘Конечно, ты можешь. И в любом случае, мне нужна ответная услуга, Бертран. Такой вещи, как бесплатный заем, не существует’.

‘Что угодно’.

‘Мне нужно, чтобы ты поехала с нами. Кто-нибудь присмотрит за моими девочками’.

Николь предпочла обеих дочерей, включая себя, не задумываясь, как одну из девочек Энцо . ‘Куда мы идем?’

‘Там кто-то пытается уничтожить меня, Николь. Кто-то, кто сжег дотла спортзал Бертрана, кто пытался убить Кирсти. Тот, кто убил женщину так же, как убил молодого человека в парижской квартире почти семнадцать лет назад.’ Он поднял глаза, чтобы встретиться со взглядом Раффина, и увидел, как журналист нахмурился.

‘ Дело Пьера Ламберта? И когда Энцо кивнул: ‘Откуда ты это знаешь?’

‘М.О. Фирменное убийство. Разорван спинной мозг между третьим и четвертым позвонками. Ошибка, потому что это дает нам отправную точку. Но этот парень по-прежнему безжалостный, хладнокровный убийца, который готов на все, чтобы помешать мне узнать, кто он. Так что никто не в безопасности. Никто из нас. Нет, пока мы не поймаем его. ’ Он обвел взглядом пять пар глаз, устремленных на него. ‘ Нам нужно место, о котором он не знает. Безопасное место. База, откуда мы сможем начать его выслеживать.’

Софи спросила: ‘А как насчет коттеджа Шарлотты в Коррèзе?’

Энзо покачал головой. ‘Он знает обо мне все, Софи. Шарлотта сейчас в Штатах, так что она в безопасности. Но он обязан знать о ней. Значит, он узнает о коттедже. Нам нужно полностью порвать со всеми и везде, кого мы знаем.’

- У тебя есть какое-нибудь место на примете? - спросила Кирсти.

Энзо полез в карман и вытащил сложенный лист гостиничной почтовой бумаги. ‘Вообще-то, да’.

Глава двадцать вторая

Бертран остановил свой фургон на обочине под голыми скелетами платанов перед вокзалом. Энцо придержал дверь, чтобы Николь вышла, и с тревогой посмотрел через улицу.

В офисе проката автомобилей Hertz было двое мужчин, склонившихся над стойкой, намереваясь подписать документы. Винный дом Каор казался пустынным. Мужчина сидел и читал газету в слабых лучах зимнего солнца возле бара пивного ресторана "Мельхиор" . Он совсем не походил ни на Кирсти, ни на описание Ксавье мужчины с отсутствующей мочкой уха. Но это не имело значения. Человек, которого Кирсти видела в Страсбурге, не обязательно был убийцей. И убийца уже нанял кого-то на роль онколога Энцо. У них не было возможности узнать, кто еще мог быть у него на службе.

Софи наклонилась, чтобы поцеловать отца и сжать его руку. ‘Береги себя", - прошептала она. Только разделившись, они могли надеяться избавиться от кого-либо, у кого есть поручение о наблюдении. Раффин уже уехал на арендованной машине с Кирсти.

Энцо захлопнул дверцу, и Бертран завел двигатель, нажимая на клаксон, прежде чем тронуться с места, и ускоряясь вверх по крутому склону обсаженной деревьями авеню Шарля де Фрейсине.

Николь нервно сжимала свой чемодан. Он был, как всегда, огромен и набит до отказа. Энзо понятия не имел, что она брала с собой в путешествия, но ее саквояж неизменно оказывался слишком тяжелым, чтобы она могла его поднять. Он был рад видеть, что она впервые вложила деньги в футляр с колесиками, и предложил взять его у нее, не опасаясь, что диск соскользнет. ‘Ты думаешь, он наблюдает?’ - спросила она тихим голосом, стараясь не шевелить губами.

‘Наверное, нет, Николь. Но даже если это так, я сомневаюсь, что он умеет читать по губам’.

Он покатил ее чемодан по летному полю, и двери открылись, пропуская их в главный вестибюль. Он был переполнен пассажирами, ожидавшими скорого прибытия поезда на Париж. Остальные собрались, чтобы поприветствовать друзей и семью, направляющихся из Тулузы. Пройдя еще через несколько раздвижных дверей, они встали в очередь в billetterie, пока их не пропустили к гишету . Девушка за стеклом устало произнесла бонжур . Энцо сунул ей листок бумаги с кодом и деталями бронирования, которое они сделали через Интернет всего час назад.

Девушка взглянула на два лица, наблюдавшие за ней через окно. ‘Только один билет?’

Энцо кивнул. ‘Только один’.

Матричный принтер загудел и выплюнул его. Девушка сунула его под стекло. ‘Bonne journée .’

Они прошли обратно в вестибюль, и Энцо устроил экстравагантное шоу, проверив единственный билет, который лежал у двери на платформу, а затем демонстративно вручил его Николь. Сообщение было бы понятно любому, кто смотрит. Путешествовала только Николь. Энцо спустил ее чемодан вниз по лестнице в подземный переход, а затем снова поднялся на платформу, где они стояли, дрожа от холодного ветра, который дул вдоль железнодорожных путей с севера.

‘ Мне страшно, месье Маклауд, ’ прошептала Николь. Ее глаза метались взад и вперед по набережной, перебегая с лица на лицо, оценивая каждого как потенциального убийцу, исключая кого-то, а кого-то нет. ‘Ты действительно думаешь, что он может быть здесь?’

‘Невозможно знать, Николь. Именно поэтому мы не собираемся рисковать’.

Звон SNCF эхом разнесся высоко среди стальных балок крутой стеклянной крыши, и голос предупредил пассажиров отойти от края платформы. Парижский поезд из Тулузы прибудет всего через несколько минут. Энцо посмотрел на юг и увидел вдали поезд, сворачивающий за поворот.

Когда, наконец, он застонал и заскрипел, останавливаясь, двери распахнулись по всей его длине, и пассажиры хлынули наружу, чтобы побороться за место с теми, кто стоял в очереди, чтобы попасть внутрь, - слияние противоречивых интересов. Энзо подождал, пока остальные впереди них заберутся в поезд, прежде чем он поднял чемодан Николь до уровня груди, чтобы протолкнуть его через дверь. От усилия он вспотел, крошечные капельки пота сразу же стали холодными, образовавшись вокруг его глаз. Николь обняла его и расцеловала в обе щеки. ‘До свидания, месье Маклауд. Энзо почти мог поверить, что в ее глазах были слезы.

Он отступил назад, когда она поднялась на борт и захлопнула дверь, а затем пошел вдоль платформы, следуя за ее продвижением по вагону, пока она не нашла свое место. Она села у окна и прижалась к нему лбом, глядя на него сверху вниз с беспокойством. Она слегка помахала рукой. Энцо помахал в ответ, и когда толпа поредела, поглощенная лестницей, ведущей вниз, к подземному переходу, охранник поднял руку и резко дунул в свой свисток.

Хлопнуло еще несколько дверей, поезд дернулся, вздохнул и начал свое медленное движение от станции. Энзо шел рядом с ним, махая Николь, когда тот набирал скорость, пока он не смог бы поспевать за ним только бегом. Он взглянул на платформу. Теперь в нем оставалась всего горстка людей, и он схватился за дверную ручку, когда он проезжал мимо, побежал с ней и широко распахнул дверь. Он услышал крики охранника где-то позади себя. Если бы он не рассчитал время своего прыжка, у него были бы серьезные неприятности.

Он взлетел и почувствовал, что летит по воздуху, зависнув, казалось, на целую вечность на повороте двери, прежде чем его ноги нащупали ступеньки, и он вскарабкался в поезд. Когда он высунулся, чтобы закрыть дверь, он еще раз оглянулся вдоль платформы. Больше никто не пытался запрыгнуть на борт движущегося поезда, и он был уверен, что если кто-то и следил за ним, то они только что потеряли его. Дверь захлопнулась, а он стоял, тяжело дыша, прижавшись спиной к стене. Он был слишком чертовски стар для этого.

Николь наблюдала за ним, когда дверь вагона открылась, и он, пошатываясь, пошел по центральному проходу. Она еще раз обняла его. ‘Я так боялась, что вы сломаете себе шею, месье Маклауд’.

‘Да, ну, это именно то, что случится со мной, если мы позволим этому парню подойти слишком близко’. Он плюхнулся на сиденье рядом с ней и взглянул на часы. Через час они будут в Суйяке и снова встретятся с Бертраном и Софи. Он поднял глаза и увидел кондуктора, приближающегося из дальнего конца вагона. Он вздохнул. Более насущной проблемой должна была стать попытка объяснить, почему у него не было билета.

Глава Двадцать третья

Послеполуденный солнечный свет окрашивал желтым пейзаж, который находился где-то между осенью и зимой. Деревья, цепляющиеся за склоны холмов, которые возвышались вокруг них, сохранили большую часть своей листвы, цвета поздней осени - красновато-коричневый и охристый, размазанный по зелени.

Когда солнце опустилось ниже, долины погрузились в глубокую тень, в то время как скалистые вулканические выступы, которые нарушали краснеющий горизонт, светились оранжевым в последних лучах солнца. Ручьи и речки, которые прорезают и извилисто прокладывают себе путь через них, похожи на посеребренные розовые ленты. Холодный, чистый горный воздух делает все увеличенным до предельно четкого фокуса.

Мотор фургона Бертрана натужно урчал, когда они продолжали подниматься, оставляя под собой сочные пастбища юго-западной Франции и переходя к каменистым пустошам центрального плато страны. Энцо почти чувствовал нетерпение Раффина в машине позади. Дорога теперь поднималась более круто, и их продвижение замедлилось с тех пор, как они покинули Орийяк. С приближением ночи температура быстро падала. Даже в потоке горячего воздуха из системы отопления фургона они чувствовали, как холод пробирается к их ногам.

Николь сидела впереди, между Софи и Бертраном, карта лежала у нее на коленях. Энцо и Кирсти сидели сзади, наблюдая за меняющимся пейзажем, который разворачивался позади них, освещенный эффектным закатом. Николь вглядывалась в сгущающийся мрак, в который теперь едва проникали их фары. ‘Прямо впереди должен быть поворот налево. Я думаю, на нем будет указатель’. Хвойные деревья карабкались по склонам вокруг них, и ночь, казалось, опустилась внезапно, как плащ тьмы, опускающийся на землю. ‘Вот оно!’

На указателе загорелись их фары. Miramont 4 . Бертран переключился на вторую передачу и вырулил на узкую однопутную дорогу. Возникнут проблемы, если они встретят другую машину на следующих четырех километрах.

Они продолжали карабкаться сквозь деревья в течение нескольких минут, прежде чем внезапно дорога сделала крутой поворот, и они вышли на высокое плато, залитое неожиданным лунным светом. Далеко на западе небо все еще светилось темно-красным. Над ними оно уже было усыпано звездами, сверкающими, как иней. Затем дорога шла по прямой на протяжении двух километров или больше, прежде чем начать медленный спуск через складки скал и неухоженные пастбища в неглубокую, поросшую деревьями долину, и они увидели огни Мирамонта, приветственно мерцающие в сгущающейся ночи.

Хотя школа и церковь были освещены прожекторами, в деревне не было никаких признаков жизни. Гранитные коттеджи, прижавшиеся друг к другу под крутыми оверньскими крышами из лазов, выточенных вручную из камня, с уже закрытыми ставнями, защищающими от холода и ночи. К утру вода в фонтане перед церковью замерзнет.

‘Она сказала, что это был правый поворот в начале деревни’. Энцо наклонился вперед сзади, затем указал. ‘Вот, я думаю, это оно’. А на другой стороне бесплодного зимнего поля, в окружении высоких деревьев, стоял большой квадратный дом, из его высоких арочных окон в ночь лился свет. Они миновали бассейн, закрытый на зиму, и голубятню с двухъярусной крышей, прежде чем остановиться перед каменными ступенями, ведущими к входной двери с обеих сторон от нее. Раффин притормозил позади них, и все они с трудом выбрались на усыпанную галькой подъездную дорожку. Сады уходили вниз, к стене, а за ней - поле. И огни далекой деревни струились к ним по ее невозделанным, изрытым бороздами рядам.

Открылась входная дверь, бросив свет на выщербленную террасу, и Анна вышла, чтобы опереться руками о кованые железные перила. Она улыбнулась повернутым к ней лицам и нашла Энцо.

‘Рада, что ты смог приехать", - сказала она. Она приподняла бровь. ‘Надеюсь, у меня достаточно комнат’.

* * *

Ее дыхание клубилось в холодном ночном воздухе. ‘Должна признаться, я действительно не ожидала увидеть тебя снова’. Она взглянула на него в желтом свете уличных фонарей на пустынной главной улице этой деревни-призрака. Единственный признак жизни исходил из-за запотевших окон ресторана Bar Tabac, Chez Milou . Они могли слышать смеющиеся голоса внутри.

Энзо знал, что им нужно поговорить, и предложил прогуляться куда-нибудь подальше от дома. Она закуталась в зимнее пальто и шарф и взяла его под руку, чтобы согреться. Он взглянул на нее сейчас и увидел огоньки в ее угольно-темных глазах, и вспомнил, какой привлекательной она была. Он вспомнил также прикосновение ее кожи, крепкое, подтянутое тело спортсменки. Он занимался с ней любовью, умирающий мужчина, отчаянно нуждающийся в утешении. Теперь, когда его смертный приговор был отменен, он обнаружил, что хочет заняться с ней любовью снова. На этот раз медленно, уверенно и нежно, зная, что завтра всегда может подождать. Он улыбнулся. ‘Я был убежден в этом’.

Она наклонила голову и вопросительно посмотрела на него. ‘В тебе есть что-то другое, Энцо. Трудно определить. Когда мы встретились в Страсбурге, ты казался человеком с грузом всего мира на плечах. Но теперь ты кажешься…Я не знаю... менее обремененным.’

‘Когда мы встретились в Страсбурге, мне оставалось жить три месяца, Анна. Теперь у меня столько же времени, сколько у любого другого мужчины. Каким бы долгим это ни было’.

Она нахмурилась, и он рассмеялся.

‘Возможно, когда-нибудь я расскажу тебе об этом. Но прямо сейчас я должен объяснить тебе, почему мы здесь. Это было не то, что я мог сказать тебе по телефону. И если ты хочешь, чтобы мы ушли, тогда мы отправимся первым делом утром.’

Она крепче сжала его руку. ‘Почему я должна хотеть, чтобы ты ушел? Даже если ты не будешь принадлежать только мне, я не собираюсь тебя прогонять. Здесь, наверху, начинало становиться довольно одиноко. Это почти как снова обрести семью.’

Они проехали мимо мэрии с ее французскими и европейскими флагами и потрепанной доской объявлений, и он рассказал ей все. О его прошлом в криминалистике в Шотландии до приезда во Францию преподавать биологию в Тулузе. О раскрытии нераскрытых дел в книге Раффина "нераскрытые убийства". О том, как один из убийц пытался остановить его любым доступным ему способом. Покушение на жизнь его дочери, поджог спортзала Бертрана, убийство невинной женщины, чтобы выставить Энцо главным подозреваемым.

Она слушала в задумчивом молчании, и когда он взглянул на нее, ему показалось, что она слегка побледнела. По его словам, им нужно место, где они были бы в безопасности от убийцы. Откуда они могли выяснить, кто он такой и как они могли его поймать.

Когда он закончил, они некоторое время шли молча. Мимо трех этажей освещенной школы до конца деревни, где, наконец, она остановилась и посмотрела через вспаханное поле на огни дома. Они могли видеть, как Бертран поднимает чемодан Николь по ступенькам к двери. Она внезапно повернулась к Энцо. ‘Это довольно пугающая штука’.

‘Если ты хочешь, чтобы мы уехали, я пойму. Но если мы останемся, мы заплатим за наше содержание. А дети будут делать то, что нужно по дому’.

Она поджала губы, погрузившись в минутную задумчивость. ‘И если бы у тебя не было здесь, куда бы ты еще пошел?’

Он пожал плечами. ‘Я не знаю. Думаю, мы бы нашли где-нибудь отель’.

Она посмотрела ему прямо в глаза. ‘Я ничего не знаю о тебе, Энцо. На самом деле нет’.

Он печально улыбнулся. ‘Но ты позволишь нам остаться хотя бы на ночь?’

Она долго колебалась. ‘ Ты можешь оставаться, сколько захочешь. Той ночью в Страсбурге я тогда ничего о тебе не знала. Мы были совершенно незнакомы. Но ты заставил меня почувствовать…Я не знаю... как-то безопасно. Ты все еще веришь. И если я могу предложить тебе безопасность взамен ...’ Она протянула руку и взяла его лицо в ладони, а он положил свое ей на талию и наклонился вперед, чтобы поцеловать ее. Мягкий, нежный поцелуй в прохладные губы. Затем он взял ее на руки и держал так. ‘Спасибо тебе, Анна’.

Он почувствовал ее мягкое дыхание у своего уха. ‘Вы уверены, что ваша дочь не будет ревновать меня? Похоже, она не очень обрадовалась, обнаружив меня в вашей комнате в Страсбурге’.

‘Дочери, множественное число’, - сказал Энцо. ‘И поскольку я не имею права голоса в их личной жизни, я не понимаю, почему они должны иметь право голоса в моей’.

* * *

‘ Связь на одну ночь? Софи недоверчиво посмотрела на Кирсти.

‘Ну, это просто типично", - сказала Николь, и сестры повернулись, чтобы посмотреть на нее. Она покраснела от смущения и отступила назад. ‘Ну, я имею в виду, когда твой отец рядом, кажется, что женщина никогда не бывает слишком далеко’.

Софи снова повернулась к Кирсти. ‘ Кто-то только что пытался тебя убить, и он подцепил женщину в баре?’

Они находились в гостиной, обшитой деревянными панелями, с двойными дверями, выходящими в длинный коридор, вымощенный каменными плитами. Прямо напротив были распахнуты двери огромной кухни, и от плиты Raeburn, установленной в оригинальном исполнении cheminée, исходили приятные запахи. В séjour в мраморном камине, уставленном украшениями и подсвечниками, горел огонь. Комната была заполнена большими удобными диванами и креслами, на стенах висели мириады картин с размытыми акварельными пейзажами чужой страны.

Кирсти ссутулилась в кресле, впервые за несколько дней расслабившись, и почувствовала вину за то, что выдала тайну своего отца. ‘Я думаю, у него были другие мысли на уме. В конце концов, он думал, что умирает.’

Но Софи не собиралась быть такой снисходительной. ‘Итак, его ответом было уйти и провести ночь с кем-то, кого он не знает’.

‘Оставь его в покое’. Бертран присел на диван рядом с Софи. ‘Единственная причина, по которой нам есть где остановиться, это то, что он встретил эту женщину в Страсбурге’.

‘И мы знаем о ней не больше, чем он!’ Софи была в ярости. ‘Что вы думаете, месье Раффин?’

Все они повернулись к Раффину, который сидел за маленьким столиком у окна с включенным ноутбуком и открытой книгой рядом с ним. Он поднял глаза, когда услышал свое имя. ‘Что?’

‘ Не бери в голову, Роджер, это не важно. ’ Кирсти пренебрежительно махнула рукой и повернулась к сестре. ‘ Оставь это, Софи, пожалуйста. Теперь мы здесь. Нравится она нам или нет, но она дала нам крышу над головой, когда нам больше некуда было идти.’

‘Как ты думаешь, как много она знает о том, что нужно делать?’ Сказал Бертран.

‘Думаю, ровно столько, сколько папа говорит ей прямо сейчас’. Кирсти провела длинными пальцами по шелковистым волосам. "Хотя, сколько это, кто знает?" Слишком много всего сваливается на кого-то ни с того ни с сего. Особенно на того, кого ты знаешь всего одну ночь.’

Они услышали звук открывающейся входной двери и выжидающе повернулись к холлу. Энцо и Анна принесли с собой холод, их продрогшие лица порозовели в теплом воздухе. Анна неловко улыбнулась. Неловкое молчание дало понять, что она и Энцо почти наверняка были темой разговора.

Она сказала: ‘У меня на плите разогревается тушеное мясо. Должно хватить, чтобы накормить нас всех. Но сначала нам лучше разобраться со спальными местами. Здесь всего пять спален’.

Еще несколько мгновений неловкого молчания нарушила Софи. ‘Мы с Бертраном поделимся", - смело сказала она, провоцируя отца возразить ей. Энцо придержал язык. ‘И Кирсти, и Роджер’.

Роджер оторвал взгляд от своего компьютера и поймал свирепый взгляд Энцо, обращенный в его сторону.

‘ Хорошо, ’ сказала Анна. ‘ Тогда это решает любые проблемы. Энзо и... ’ она повернулась к Николь, ‘... юная леди, могут занять по комнате каждый.

Энцо был уязвлен. Он представлял, что они с Анной будут делиться, как и все остальные в комнате. Никто не хотел встречаться с ним взглядом. Чтобы скрыть свое смущение, он сказал: ‘Тогда нам лучше устроиться и что-нибудь поесть. Я бы хотел, чтобы Роджер сегодня вечером проинформировал всех о деле Пьера Ламберта’.

Глава Двадцать четвертая

‘Дело вот в чем", - сказал Энцо. "Если он так стремится помешать мне расследовать это преступление, он должен верить, что во всех старых уликах есть что-то, что может привести к нему. И он думает, что я найду это.’

Остатки ужина были разбросаны по длинному обеденному столу. Циветта де санглиер, тушеное мясо дикого кабана, было сытным и вкусным, подавалось с дымящимся молодым картофелем и фасолью с чесноком. Они расправились с тремя бутылками вина, и Энцо с Роджером потягивали коньяк, запивая его кофе.

Дубовые двери вели на кухню, а французские окна выходили на то, что летом было бы тенистой террасой с видом на поля. На дальней стене висела картина маслом, изображающая сцену английской охоты. Выдвижная лампа была спущена с потолка, так что стол был ярко освещен, но лица вокруг него были наполовину в тени.

Анна сидела на противоположном конце от Энцо, и он издали наблюдал, как Раффин непринужденно болтал с ней, используя всю силу своего обаяния. Он также заметил, как внимание Раффина вывело Кирсти из равновесия. Ему было интересно, что она вообще в нем нашла. Он был человеком, одержимым собственным имиджем, убежденным в собственном интеллекте. И хотя он обладал определенной харизмой, было ощущение, что его обаяние было чем-то, что он мог выключать и включать по своему желанию. Что это была фальшивка, фейк, который не смог отразить настоящего Раффина. Кто бы это ни был. Энцо, конечно, понятия не имел, и задавался вопросом, удалось ли его дочери каким-то образом найти что-то более существенное под маской. Но он сомневался в этом и вспомнил, как кто-то однажды сказал о поверхностном знакомом: Соскреби этот поверхностный лоск, и что ты найдешь? Еще больше лоска. Энзо подозревал, что за образом, который журналист представил миру, скрывалось нечто более зловещее. Что-то темное, как однажды сказала ему Шарлотта. Что-то, что вы могли бы обнаружить, скрываясь под камнем. Несмотря на все ее двадцать восемь лет, Энцо боялся, что жизненный опыт Кирсти ограничен, а ее интерпретация этого наивна. Он боялся, что ее отношения с Раффином закончатся только слезами. Ее.

Раффин положил свой ноутбук на стол. Книга, которую он просматривал ранее, была его собственной. Кэш ассасинов . Скрытые убийцы. Он перечитал главу о Ламберте и сверился со своими компьютерными записями для получения дальнейших подробностей. Он посмотрел на Энцо через весь стол. ‘Вы абсолютно убеждены, что это дело Ламберта?’

Энцо сложил руки на столе перед собой. ‘Это было запечатлено для меня тем, что сказал патологоанатом, проводивший вскрытие Одлин Поммеро. Эйч éл èне Тайяр сказал мне, что он описал разъединение третьего и четвертого позвонков в затылочной части как работу настоящего профессионала.’

Раффин кивнул. ‘Те же слова, которые использовал патологоанатом по делу Ламберта’.

‘Это слишком большое совпадение, Роджер. И слишком специфический навык, чтобы быть убийством-подражателем, призванным сбить нас со следа. Итак, давайте предположим, что мы имеем дело с тем, кто убил Ламберта.’ Он развел руки и махнул одной в сторону Раффина. ‘Может быть, вам следует начать с того, что вы расскажете всем факты по делу?’

Раффин обвел взглядом любопытные лица, все повернулись в его сторону, и Энцо почувствовал, как ему нравится быть в центре внимания. Журналист сделал глоток своего бренди. ‘Пьер Ламбер был гомосексуалистом. Мальчик по найму, работающий в квартире в Париже. Но он был не из тех, кого можно встретить на улице. Он назначал встречи по телефону. По словам его друзей, он вел дневник своих встреч и адресную книгу, полную телефонных номеров. Ни то, ни другое так и не было найдено.’

Он сделал паузу, просматривая документ на своем компьютере.

Ходили слухи, что у Ламберта был роман с кем-то из высокопоставленных чиновников. Но этот слух был распространен только среди его друзей и основан на его собственном хвастовстве. Хвастовство, в котором никогда не упоминалось имя или какие-либо другие подробности. Было известно, что он приукрашивал свою жизнь причудливыми преувеличениями. Так что никто на самом деле не знает, сколько в этом было правды. Если таковые имеются. Полиция потратила много времени, проводя эту линию расследования, но безрезультатно.’

За столом воцарилась необычайная тишина, любопытство переросло в восхищение.

‘Он рекламировал свои услуги в рубриках объявлений различных парижских газет и журналов, и хотя, по общему мнению, он никогда не был безработным, его доходов никогда не могло быть достаточно, чтобы объяснить очень большие суммы денег, регулярно перечисляемые на один из его банковских счетов’.

Николь наклонилась к свету. - Какого рода суммы? - спросил я.

Раффин сверился со своими записями. ‘ Разные. От ста тысяч до пятисот тысяч франков.’ Удивительно, как всего за восемь лет стоимость франка отступила в туман истории. Все сидящие за столом произвели подсчеты, переведя франки в евро. Но Раффин озвучил это за них. ‘Это примерно от пятнадцати до семидесяти пяти тысяч евро. Выплаты производились в среднем каждые два месяца, составив за восемнадцать месяцев почти полмиллиона.’

‘Шантаж?’ Спросила Кирсти.

Раффин слегка пожал плечами. ‘ Возможно. Но доказательств этому нет. Если это был шантаж, мы не знаем, кто и почему. Деньги всегда выплачивались наличными на оффшорный счет на острове Джерси на Нормандских островах. И они никогда не декларировались для целей налогообложения.’

Он открыл свою книгу в том месте, которое ранее отметил клочком бумаги, и провел тыльной стороной ладони между страниц, сломав корешок, чтобы сохранить ее открытой. ‘На самом деле мы знаем о нем не так уж много. Я провел небольшое исследование о происхождении его семьи, которое оказалось совершенно ничем не примечательным. Он происходил из семьи рабочего класса в парижском банлие . Его отец умер, когда он был совсем маленьким, и он вырос в семье, которая состояла из его матери, сестры и тети. Так что все его образцы для подражания были женщинами. Он играл в куклы и увлекался играми для девочек со своей старшей сестрой. Такие выдуманные игры, как больница. Он плохо успевал в школе и рано ушел, чтобы выучиться на официанта. Он проработал пару лет в ресторане на Левом берегу, где познакомился со своим первым сутенером и обнаружил, что можно заработать больше денег, используя свою сексуальность. Он знал много людей, но у него было не так много друзей. Судя по всему, он был не очень симпатичным молодым человеком. Ему было двадцать три, когда его убили.’

Он пролистал несколько страниц до следующего маркера.

‘Вот теперь это становится интересным’. Он поднял глаза, легкая улыбка раздвинула уголки его рта. Аудитория была у него как на ладони. Он только что снял довольно дорогую меблированную квартиру к югу от Чайнатауна, в тринадцатом округе . Многоквартирный дом находился на улице Макса Жакоба. Дом был недавно отремонтирован, и его квартира была этажом выше, с видом на парк Келлермана. Он был найден убитым в своем séjour своей уборщицей утром в четверг, 20-го февраля 1992 года. Насколько мог судить патологоанатом, он был мертв около пятнадцати-шестнадцати часов. Что указывает на то, что его смерть наступила где-то накануне днем.’

Энзо сказал: ‘Я еще не изучал дело в деталях, но, насколько я помню из моего первоначального прочтения, это было очень любопытное место преступления’.

Раффин склонил голову в знак согласия. ‘ Так и было. В разных отношениях. Для начала, само убийство. Ламберт, похоже, был наполовину задушен, прежде чем его убийца, наконец, решил сломать ему шею. Маневр, выполненный, по-видимому, с отработанной точностью. Настоящая профессиональная работа, как сказал médecin léсуть.’

‘Что, ’ вставил Энцо, - заставляет задуматься, почему убийца вообще пытался его задушить. Это выглядит очень неопрятно’.

Это был не единственный неопрятный аспект места преступления. Кофейный столик был разбит, очевидно, под общим весом двух упавших на него мужчин. Так что, похоже, там была борьба. Синяки на спине и черепе Ламберта привели патологоанатома к выводу, что убийца был на нем, когда они упали. На ковре были пятна от кофе, разбитая чашка и два блюдца. Вторая была все еще цела. Там была разбитая сахарница, и куски сахара были разбросаны по полу. Оказалось, что мужчины пили кофе вместе перед нападением, что привело полицию к предположению, что жертва знала своего убийцу.’

‘Это довольно смелое предположение, чтобы делать его на основании двух разбитых кофейных чашек’. Именно замечание Бертрана нарушило ход повествования Раффина’.

Раффин поднял палец и помахал им. ‘Нет, там было что-то еще. Но я вернусь к этому через мгновение. Следующий интересный предмет, или, лучше сказать, фрагменты улик, были на кухне. На кухонном столе, рядом с раковиной, следователи нашли маленькую пустую бутылку. Коричневый пузырек с лекарством, в котором были таблетки, большинство из которых были разбросаны по кухонному полу вместе с пластиковой крышкой. Таблетки были рецептурными антигистаминными препаратами короткого действия, известными как терфенадин, продаваемыми под торговой маркой Seldane. Хотя это были лекарства, отпускаемые по рецепту, это была не та бутылка, в которой они были, поэтому на ней не было этикетки. И, что более любопытно, никаких отпечатков пальцев. Совсем никаких.

В раковине был разбитый стеклянный стакан. Один из шести. Остальные пять были найдены в кухонном шкафу. Единственные отпечатки, найденные на нем, принадлежали Ламберту. Теперь вот что...’ Он обвел взглядом восторженные лица, устремленные на него. ‘Антигистаминные препараты, такие как терфенадин, принимались для нейтрализации последствий тяжелых аллергических реакций, таких как сенная лихорадка или аллергия на животных. Но у Ламберта в анамнезе аллергии не было. Нет. Его лечащий врач никогда не прописывал ему антигистаминные препараты.’

‘Значит, они принадлежали убийце", - сказала Софи. ‘У него была аллергическая реакция’.

Раффин наклонил голову таким образом, чтобы поставить под сомнение ее теорию. ‘ Возможно. А может, и нет. Убийство произошло в феврале, так что он не мог страдать от сенной лихорадки. Ламберт не держал кошек или собак, так что это не было аллергией на животных. В квартире не было ничего очевидного, на что он мог бы отреагировать.’

‘Тогда почему он мог рассыпать таблетки по всему месту и оставить пузырек на стойке?’

‘Если бы мы знали это, Софи, мы, вероятно, не сидели бы здесь сегодня вечером’.

Бертран сказал: "Вы сказали, что была какая-то другая причина, по которой полиция решила, что Ламберт знал своего убийцу’.

Раффин кивнул. ‘ Да. Вероятно, это самая загадочная и дразнящая улика во всем деле. Шестнадцать лет назад люди все еще пользовались телефонными автоответчиками, которые записывали сообщения на кассеты. На кассете автоответчика Ламберта полиция обнаружила то, что, по-видимому, было случайно записанным разговором. Аппарат был настроен на ответ после четырех гудков. Ламберт, должно быть, снял трубку в тот же момент, когда включился автоответчик, не подозревая, что он это сделал. Весь разговор был записан. Он вздохнул. "К сожалению, это был очень короткий разговор. Имена не назывались. Звонивший был мужчиной и договорился о встрече с Ламбертом в его квартире в три часа дня на следующий день. В день убийства. Довольно точно совпадает со временем смерти, установленным патологоанатомом.’

‘Другими словами, тот, кто сделал этот телефонный звонок, был убийцей", - сказал Бертран.

‘ Так решила полиция. Проблема в том, что это ни к чему их не привело. В разговоре не было ничего, что дало бы хоть малейший намек на личность звонившего. Весь разговор длился всего около сорока секунд. Очень неприятно. Они могли слышать голос убийцы, но понятия не имели, кто он такой.’

‘Или почему они встречались?’ Энзо прочитал текст звонка несколько месяцев назад, но не мог вспомнить его точную природу.

‘Нет. просто им нужно было поговорить’.

Мозг Энзо работал сверхурочно. ‘Напомни мне. Отпечатков пальцев не нашли, не так ли?’

‘Никаких. По крайней мере, ничего, что могло бы пригодиться. Конечно, Ламберта. Его пылесос. Несколько частичных отпечатков, которые совпадают с предыдущими арендаторами. Несколько других неизвестного происхождения, которые ничему не соответствовали в полицейской базе данных. В значительной степени предполагалось, что убийца был в перчатках. Отсутствие отпечатков на бутылочке с лекарством. Или на разбитом стекле в раковине. На кофейных чашках, блюдцах и сахарнице были обнаружены отпечатки только Ламберта. И патологоанатом в своем отчете сказал, что форма синяка от пальцев на шее Ламберта соответствовала тому, что нападавший был в перчатке.

‘Очень странно, ’ сказал Энцо, ‘ что ты сидишь и пьешь кофе в чьем-то доме в перчатках. И потом, на бутылочке с лекарством, если она принадлежала ему, ни этикетки, ни отпечатков пальцев.’

‘Он был очень осторожен", - сказала Николь.

На самом деле, настолько осторожен, что мог прийти в квартиру Ламберта только с одним намерением. Убить его. Настолько осторожен, что носил лекарство в бутылочке без маркировки. Затем был настолько неосторожен, что оставил его лежать на кухонном столе. Что заставляет меня думать, что Софи, возможно, была права. Что у него была аллергическая реакция на что-то и он потерял контроль. Рассыпаю таблетки, разбиваю стакан.’

‘Реакция на что?’ Сказал Раффин.

‘Я не знаю. Нам придется вернуться ко всем старым уликам. Есть ли какой-нибудь способ получить к ним доступ?’

‘Возможно. Первый следователь сейчас на пенсии. Но когда я разговаривал с ним, у меня сложилось впечатление, что это все еще продолжается. Незаконченное дело. Вы знаете, одно из тех нераскрытых дел, которые мешают в остальном выдающейся карьере. Я думаю, мы могли бы рассчитывать на его помощь.’

Энзо думал об этом. 1992 год. Это было очень давно. К настоящему времени след уже довольно остыл. Но там должно что-то быть. Чего-то боится убийца. И мы не должны забывать, что он оставил более свежий след. Описание Кирсти этого человека на пресс-конференции в Страсбурге и в участке два дня спустя. Мы оба видели его, пусть всего на мгновение, в такси возле квартиры Кирсти. Тот же мужчина, который купил пряди моих волос в Каоре. Он может быть, а может и не быть убийцей. Но, по крайней мере, у нас есть лицо.’

‘Два", - сказала Николь, и Энцо улыбнулся.

‘Вы совершенно правы. У нас также есть фальшивый доктор, который сказал мне, что я умираю от рака. Лицо этого человека будет жить в моей памяти очень долго. И он был хорош. Знаешь, убедительный. Как профессионал.’

‘ Ты имеешь в виду, как настоящий доктор?

‘Нет, Николь. Как актер. И если мы что-то и знаем об актерах, так это то, что они выставляют свои лица напоказ. По найму. Кто-то нашел его, чтобы нанять, так что, возможно, мы тоже сможем его найти. Но прежде всего, я думаю, нам нужно съездить в Париж.’

Кирсти казалась удивленной. ‘Все мы?’

‘Нет, только я и Роджер. В ту минуту, когда мы снова попадаем в кадр, мы становимся мишенями’. Он взглянул на Раффина, который выглядел не очень довольным перспективой сделать себя мишенью. ‘Потому что сейчас я уже в значительной степени убежден в одной вещи’.

Раффин нахмурился. - Что это? - спросил я.

Убийство Ламберта не было случайным актом мести или преступной страстью . Человек, который убил его, действительно был профессионалом. ’

* * *

Он долго стоял снаружи на террасе, опираясь на кованое железо на верхней ступеньке лестницы, все еще подогреваемый своим гневом. То, что этот человек так хладнокровно убил женщину, единственным преступлением которой было то, что она знала Энцо, что он пытался убить Кирсти, но ему только что не удалось, подпитывало чувство возмущения и мести, подобного которому Энцо никогда раньше не испытывал.

Он осознал, как крепко вцепился в перила, и заставил себя расслабиться. Почти полная ноябрьская луна высоко поднялась над деревней, и на полях, словно пыль, оседал иней. Казалось неправильным, что такая прекрасная ночь должна быть испорчена такими низменными чувствами.

Он глубоко вздохнул и отвернулся, открыв дверь и ступив в затемненный холл. Ночник в дальнем конце слабо освещал винтовую лестницу, которая вела на этаж выше. Все остальные легли спать. Анна не сказала ему ничего, кроме беглого bonne nuit . Возможно, она сожалела, что позволила им остаться. И тогда он вспомнил, какой оживленной она была с Раффином во время ужина, и семя ревности зашевелилось глубоко внутри него.

Когда он приблизился к лестнице, он увидел полоску света под дверями, ведущими в кабинет в задней части дома. Кто-то все еще не спал. Он толкнул дверь, и Николь повернулась от стола, придвинутого к дальней стене, с рядом компьютерных мониторов, мерцающих в приглушенном свете настольной лампы.

‘О, привет, месье Маклауд. Я думал, все уже легли спать’.

‘Что ты делаешь, Николь?’ Он засунул руки в карманы и подошел к столу.

‘Это здорово, не правда ли? Все эти компьютерные штучки. Высокоскоростной интернет, цветной лазерный принтер, факс, планшетный сканер. Здесь четыре компьютера и внешний жесткий диск объемом около пятисот гигабайт.’

‘Да, но что ты с ним делаешь?’

‘Анна сказала, что все будет в порядке. Я подключил свой ноутбук к тридцатидюймовому киноэкрану. Я могу перетаскивать файлы назад и вперед между экранами, создавая резервные копии на жестком диске firewire.’ Она сделала паузу, глаза ее сияли. Единственный ребенок, одинокая девочка, выросшая на отдаленной ферме в Авероне, Николь нашла свое предназначение и свой талант в альтернативном, виртуальном мире. ‘Как он выглядел?’

- Кто? - спросил я.

‘Онколог. Актер’.

Энзо закрыл глаза и увидел его так ясно, как будто он был прямо перед ним. И ему стало интересно, имел ли этот человек хоть малейшее представление о том аде, через который он заставил пройти Энзо. ‘У него были короткие темные волосы. Но они были тронуты сединой, отступавшей от висков. Я помню, что подумала, что он красивый мужчина. У него были голубые глаза, темно-синие, как глубокий океан, отражающий голубое небо. Квадратное лицо. Загорелый. Мясистые губы. Я бы сказал, что ему было немного за сорок. Довольно высокий. Не такой высокий, как я, но хорошо сложенный. Когда я думаю об этом сейчас, он казался не совсем удобным в своем костюме и галстуке. Наверное, я думала, что его беспокойство было из-за меня. Из-за того, что он должен был мне сказать. Но, оглядываясь назад, костюм, вероятно, не был его естественной средой обитания. Если бы вы выбрали его на роль в фильме, он вполне мог бы сыграть военного или героя боевика.’ Он снова открыл глаза и обнаружил, что Николь пристально смотрит на него.

‘Если его можно найти, месье Маклауд, я найду его’.

‘ Как? - спросил я.

‘Я начну с Интернета. Я уже погуглил acteurs и France . В Интернете есть множество актерских агентств и каталогов, и большинство из них содержат фотографии. С описанием, подобным тому, которое вы мне дали, я смогу довольно быстро сузить круг подозреваемых.’

Глава двадцать пятая

Он не был уверен, как долго он спал. На самом деле, он не был уверен, что вообще спал. Он был в большой комнате в передней части дома, с видом на деревню. Он оставил ставни открытыми, и высокие окна отбрасывали продолговатые арки лунного света на полированные деревянные полы, устланные китайскими коврами. Свет держал его демонов в страхе, но его разум пребывал в беспокойном состоянии, которое неопределенно колебалось где-то между сном и сознанием.

Он слышал ночные звуки. В доме, как и во всех старых домах, были свои характерные звуки. Звуки, которые со временем вы перестали бы слышать. Треск труб центрального отопления по мере их остывания. Глубокий скрип в крыше, когда каменные плитки сжимались, оказывая давление на дуб, к которому они были прибиты. Шуршание полевых мышей, ищущих укрытия от низких температур среди обломков между толстыми каменными стенами. Снаружи сова на деревьях обменивалась уханьем с другой совой где-то по ту сторону долины.

Он лежал на спине, пытаясь не думать, с полузакрытыми глазами, наполовину сфокусированными на трещине в потолке, когда за дверью скрипнула половица. Как звук шагов по мокрому снегу. Он приподнялся на локте, полностью проснувшись, и уставился на дверь, когда она открылась, впуская полоску света из коридора. Тень фигуры скользнула в его комнату и проплыла в лунном свете, как призрак, пока он не увидел завесу темных волос, рассыпавшихся по ее плечам, когда она позволила халату соскользнуть на пол. Шелест шелка на гладкой коже.

Черные глаза нашли его в темноте. Он сказал: ‘Я думал...’

‘Ш-ш-ш". - Она приложила палец к его губам. ‘Таким образом, никому не придется стесняться того, как мы спим. Особенно твоим девочкам’.

Что-то в ее осмотрительности, ее заботе о его дочерях тронуло его, и он почувствовал волну нежности к ней. Когда она склонилась над ним, он обхватил ее голову руками и поцеловал.

* * *

Он хотел заниматься с ней любовью медленно, уверенно. Медленные руки, ровные удары. Но в конце концов он быстро поглотил ее, проглотив почти за один укус. Теперь они лежали, задыхаясь от напряжения, бок о бок, влажные простыни обвивали измученные тела, холодный воздух обжигал кожу.

Он понятия не имел, как долго они так оставались, остывая от падающей температуры в спальне. Он уже дрейфовал в каком-то преисподнем, когда почувствовал ее губы на своем лице, мягкий, нежный поцелуй, а затем она потянулась, чтобы укрыть их обоих одеялом. Ему показалось, что он услышал ее шепот: ‘Мне нравится заниматься с тобой любовью’. Эхо Страсбурга. Но он не был уверен.

* * *

Ему казалось, что он проспал несколько часов. Но когда он проснулся, все еще было кромешно темно. Луна опустилась в небе и теперь отбрасывала свой свет на стену над кроватью. Когда он пришел в себя, в тишине он услышал ее дыхание. Не медленный, устойчивый ритм сна. Более неглубокий, более быстрый ритм нетерпеливого сознания. Он лежал лицом вниз и перекатился на бок, чтобы увидеть, что она лежит на спине, уставившись широко раскрытыми глазами в потолок. Он протянул руку, чтобы коснуться ее лица, и она повернулась к нему.

Он спросил: ‘Что случилось?’

‘Ничего. Я не могу уснуть, вот и все’.

‘Почему?’

‘Просто...все. Ты звонишь ни с того ни с сего. Приезжаешь со своей семьей и друзьями на буксире. Вся эта невероятная история. Я не могу перестать думать об этом ’.

‘Мне очень жаль’.

‘Не будь. Дело не только в тебе. У меня в голове тоже есть другие мысли’.

‘Какого рода вещи?’

‘О, ты знаешь, такого рода вещи, которые не дают мне уснуть другими ночами’.

‘У всех нас есть свои демоны’.

‘ Да, хотим. ’ Она улыбнулась. Затем снова отвернулась, чтобы посмотреть в потолок.

‘Я понятия не имею, какие у тебя’.

‘Это потому, что я тебе не сказал’.

Он посмотрел на ее профиль, освещенный лунным светом, и подумал, как его холодный, бесцветный свет старит ее, погружая глаза в тень. ‘Ты почти ничего мне не рассказала’.

Ее рот слегка расширился. Легкая улыбка. ‘Так я более загадочна. Сохраняет тайну живой’.

‘Зимой ты катаешься на лыжах, а летом ныряешь с аквалангом. Однажды ты представлял свою страну на Олимпийских играх. Твои родители живут в Страсбурге. Это примерно вся сумма моих знаний’.

‘Так что еще ты хочешь, чтобы я тебе сказал?’

‘Я не знаю. Это там, где ты вырос? Страсбург?’

Она покачала головой. ‘Нет. Моя мать родом из Страсбурга. Но они переехали туда только после того, как мой отец вышел на пенсию. Я выросла в Лионе’. Она наклонила голову, обнаружив, что он наблюдает за ней. ‘Это действительно то, что ты хотел знать?’

‘В ту ночь, когда мы встретились, ты сказал мне, что никогда не ожидал, что тебе будет сорок и ты будешь одинок’.

‘Кто-нибудь знает?’

‘Почему ты одна, Анна? Ты привлекательная женщина. У тебя еще много жизни впереди’.

Она снова перевела взгляд на потолок и сжала губы, как будто боялась слов, которые могли бы вырваться, если бы она их открыла. Она долго хранила молчание. Когда, наконец, она заговорила, это был очень тихий голос. Чуть громче шепота. ‘Иногда ты оглядываешься на свою жизнь и жалеешь, что не принял других решений. Ты знаешь, важные решения. Карьера важнее личной жизни. Один мужчина важнее другого. А потом мелочи, которые иногда имеют еще большие последствия. Например, решение, что у тебя нет времени ходить по магазинам. Нужно постирать белье, а ты говоришь: иди, не жди меня. Магазины закроются к тому времени, как я закончу здесь. И если бы ты этого не сделал, они могли бы все еще быть живы. Или ты мог бы умереть вместе с ними, и это не имело бы значения.’

Энцо увидел, как слеза скатилась из уголка ее глаза и отразила свет луны. ‘Кто?’

‘Мой муж. Мой маленький мальчик’.

Его голос был приглушенным. - Что случилось? - спросил я.

Она смахнула серебристую слезу со своего лица. ‘Дорожно-транспортное происшествие. Знаешь, о таких вещах все время читаешь и никогда не думаешь о боли тех, кто остался позади. И как это на самом деле никогда не проходит. Вы можете заменить почти все, кроме людей.’

Энцо закрыл глаза и разделил ее боль. ‘Я знаю’.

Но она была погружена в свои воспоминания и скучала по его сочувствию. ‘Я была так полна решимости не заводить детей, пока моя карьера не завершится, что начинать все сначала было слишком поздно. Я вышла замуж за Андра только потому, что от него я забеременела. Но я вроде как любила его, в некотором смысле. Потому что я знала, что он любил меня.’ Она сделала глубокий вдох, и он услышал дрожь в нем. ‘Но теперь все это не имеет значения. Не могу вернуться. Не могу этого отменить. Что угодно из этого.’

‘Ты не слишком стар, чтобы все еще иметь детей’.

‘Физически, может быть. Но в моей голове это время пришло и прошло’. Она повернула к нему голову и выдавила улыбку. ‘В любом случае, держу пари, ты жалеешь, что вообще спрашивал. Загадка интереснее, чем трагедия.’

Он положил руку ей на щеку. ‘ Прости меня, Анна.’

‘О Боже, мы можем сменить тему? Или никто из нас не сможет сегодня уснуть’.

‘Конечно. О чем ты хочешь поговорить?’

‘Я не знаю’. Она закатила глаза, экстравагантно демонстрируя, что думает об этом. ‘Как ты оказался на буксире у этого подонка, Раффин?’

Что застало Энцо врасплох. ‘Он тебе не нравится?’

‘Нет, не хочу’.

"Мне показалось, вы с ним очень хорошо поладили за ужином’.

‘Я был вежлив. Он такой фальшивый, а у меня слишком длинный зуб, чтобы купиться на это дерьмо. Что, черт возьми, Кирсти в нем нашла?’

Ее слова почти в точности повторили его собственную предыдущую мысль. ‘Хотел бы я знать’.

‘По крайней мере, ты забираешь его с собой в Париж’. Она на мгновение задумалась. ‘Когда ты планируешь уехать?’

‘Первым делом завтра’.

Она приподнялась на одном локте и посмотрела на него, половина ее лица была освещена полной луной, другая - в глубокой тени. ‘Ты шутишь. Ты только что пришел’.

‘Моя жизнь приостановлена, Анна, пока я не разберусь с этим. Когда кто-то пытается уничтожить все, что тебе дорого, единственный способ остановить его - схватить его прежде, чем он доберется до тебя’.

Она задумчиво посмотрела на него. ‘Я думала, у меня будет больше времени с тобой. Когда ты вернешься?’

‘Я не знаю’.

Она просунула прохладную руку под одеяло, чтобы нащупать мягкое тепло у него между ног, и он почувствовал, что немедленно откликается на ее прикосновение. ‘Тогда, может быть, нам лучше просто сделать это снова. Дайте себе что-нибудь на память до следующего раза.’

И на этот раз, он знал, он займется с ней любовью так, как собирался раньше. С долгим, медленным жжением, чтобы согреть холодную ночь.

Часть третья

Глава Двадцать шестая

Обычно вы не ожидаете увидеть посетителей, сидящих за столиками на тротуаре в холодный ноябрьский день в Париже, даже под защитным навесом. Но с тех пор, как запрет на курение вступил в силу в начале года, закоренелые табачные наркоманы привыкли сидеть на тротуарах, потягивая noisette и попыхивая сигаретами Gaulloises, сгрудившись за столиками в пальто и шляпах. Франция менялась. Стереотипный француз, постоянно курящий, был вымирающим видом. Буквально.

Энцо и Раффин нашли комиссара в отставке Жан-Мари Мартино на его обычном месте на тротуаре возле кафе "Мори" на улице Лафайет, недалеко от Восточного вокзала. В уголке его рта тлела самокрутка. На столе рядом с ним стоял бокал красного вина, а его лицо было уткнуто в раннее издание "Франс Суар" . Этот стереотипный старый француз, по крайней мере, все еще был жив и брыкался.

Он оторвал нос от газеты, когда они придвинули стулья, чтобы присоединиться к нему. ‘ А, месье Раффин. Он протянул руку. "Прокомментируйте все?’

‘Со мной все в порядке, месье Мартино. Это тот джентльмен, о котором я говорила вам по телефону. Месье Маклеод’.

Мартино протянул Энцо руку. ‘Очень рад, месье. Ваша репутация важнее вас’.

‘Это было бы хорошо или плохо?’

Отставной полицейский усмехнулся. Затем его улыбка исчезла. ‘ Так ты думаешь, что раскроешь дело Ламберта? - спросил я.

‘Только с твоей помощью’.

‘Я десять лет потел над этим, прежде чем наконец сдался. Ненавижу признавать поражение, месье. Но la retraite манил. И мне пора было покончить с этим’. Он сделал последнюю затяжку сигаретой и затушил ее в cendrier . ‘Хотя все еще придирается’. И когда дым потек из уголков его рта, он осушил свой стакан. ‘Ты можешь угостить меня еще одним, если хочешь’.

У него была копна седых волос, зачесанных назад с высокого лба, и необычно голубые глаза. Он был крупным мужчиной, осунувшимся с возрастом. В свое время он был суровым человеком, предположил Энцо. Крепким физически. И все же в нем было что-то мягкое, возможно, отражение чего-то более разумного, чувства человечности, которое, несмотря ни на что, сохранилось в течение всей жизни полицейского. На нем было тяжелое темно-синее пальто, застегнутое почти до шеи, а на сиденье рядом с ним лежала широкополая фетровая шляпа. Энзо заметил, что он носит носки с другим рисунком, и что его ботинки давно потеряли свой блеск. Спереди на его пальто были пятна от еды, и Энцо пришло в голову, что Жан-Мари Мартино был либо вдовцом, либо убежденным холостяком. В любом случае, он был уверен, что старый полицейский жил сам по себе.

Энцо устроился на своем сиденье и с некоторой тревогой посмотрел вдоль тротуара. Он знал, что убийца никак не мог знать, где он находится. Но он чувствовал себя незащищенным здесь, на улицах Парижа. Уязвимым. Раффин заказал три бокала вина и повысил голос, перекрикивая рев уличного движения. ‘Так ты думаешь, что можешь помочь?’

‘Конечно. Что еще мне делать со своим временем? У меня так много проклятых вещей, что я не могу их отдать. Люди говорят, что это проходит быстрее, когда становишься старше. Но с тех пор, как умерла Полетт, каждый день кажется годом. А ночи еще длиннее, особенно когда не можешь уснуть. Сантé. ’ Он поднял свой бокал и сделал глоток вина. ‘ Кроме того, я бы хотел посмотреть, как ты поймаешь этого ублюдка. Знаешь, он все еще преследует меня. Бедный маленький Пьер Ламбер. Забавно, я двадцать лет проработал в отделе убийств и всегда чувствовал своего рода ответственность за жертв. Как будто я был единственным, кто мог представлять их интересы в мире, который они только что покинули. У них не было права голоса в этом, не было способа добиться справедливости. Это была моя работа, и если я потерплю неудачу, я чувствовал, что подведу их.’

Он достал пластиковый кисет для табака и пачку папиросной бумаги "Ризла" и начал сворачивать новую сигарету. ‘В этом году ему исполнилось бы сорок. Может быть, поэтому время тянется. Мне тоже нужно прожить все его потерянные годы. Вместе со всеми остальными. Он покачал головой, снимая по щепотке табака с каждого конца своей сигареты. ‘К сожалению, их было немного’.

Энцо поднял свой бокал и сделал глоток. Вино было холодным и горьким на вкус. Дешевое красное вино. La piquette, как называли его французы. ‘Так почему Ламберт преследует тебя больше, чем другие?’

‘Я полагаю, это был не столько он, сколько его мать.’ Мартино переводил взгляд с одного на другого. ‘Это всегда самое сложное. Разговаривать с близкими. Сообщать новости. Она была бедной душой. Овдовела, когда была совсем молодой женщиной, осталась воспитывать двоих детей с единственной невесткой, которая могла помогать. Работала всю свою жизнь, и в конце концов ей нечем было похвастаться. Ее невестка наконец нашла себе мужчину и ушла. Ее дочь заболела рассеянным склерозом и оказалась в инвалидном кресле. И тут приезжаю я. Посланец из ада, чтобы сообщить ей, что ее сын был убит. Ее мальчик. Единственный во всем мире, кому было не все равно. И поскольку ей пришлось бросить работу, чтобы присматривать за дочерью, он был ее единственным средством поддержки.

Ламберт оставил их обоих, свою мать и сестру. Он сказал им, что собирается перевезти их в хорошую квартиру в городе. Жаль, что он не сделал этого перед смертью. Потому что власти не могли отобрать это у них. Как бы то ни было, его семья не получила ни пенни с его оффшорного счета. Он был арестован в связи с этим делом. Деньги сомнительного происхождения.’

Энцо спросил: "Она знала, откуда у него деньги?’

Мартино грустно улыбнулся и покачал головой. ‘Понятия не имел. Она думала, что ее драгоценный мальчик имеет долю в преуспевающем ресторане. Она понятия не имела, что он гей, не говоря уже о мужчине-проститутке. В каком-то смысле, возможно, для нее было лучше, что дело так и не дошло до суда. Она узнала бы о своем мальчике то, что никогда не хотела бы слышать. И я, конечно, не собирался ей говорить.’

‘ Вы пришли к каким-нибудь выводам о том, кто мог его убить и почему? - спросил я.

Старик покачал головой. ‘Нет. Доказательств было очень мало, а то, что было, оказалось удручающе противоречивым. Хотя с тех пор я много думал об этом. И я полагаю, что если бы я должен был высказать предположение, я бы, вероятно, сказал, что Ламберт шантажировал кого-то и зашел слишком далеко. Но кого бы он ни шантажировал, я не думаю, что это был тот, кто его убил.’

‘Почему бы и нет?’

‘Это было грязное место преступления, месье. И этому у меня нет объяснения. Но убийца Ламберта пришел подготовленным, не оставил отпечатков и убил его способом, который вы или я не знаем, как. Мое лучшее предположение было бы, что его убил профессионал. Кто-то заплатил, чтобы сделать это.’

Энзо и Раффин обменялись взглядами.

‘Но самые продуманные планы мышей и людей потерпели неудачу, как однажды написал ваш соотечественник, и в тот день что-то пошло не так. Все пошло не совсем так, как планировалось’. Он посмотрел на Энцо. ‘Я проверил вас, месье, после звонка Раффина. Вы знаете свое дело’.

Энзо склонил голову в знак признания. ‘Анализ места преступления раньше был моей специальностью’.

‘Тогда, может быть, вы сможете пролить некоторый свет на то, что пошло не так у нашего убийцы. И если вы сможете, то, возможно, у нас будет ключ, чтобы открыть дело’.

Энзо сказал: "Очевидно, место преступления давно исчезло. Но я так понимаю, у полиции все еще есть улики?’

"Заперт в целости и сохранности в греффе’ . Мартино посмотрел на часы и понял, что не закурил сигарету. Он наклонился над горящей спичкой, и дым поднялся венками вокруг его головы. Он поднял глаза. ‘Я все еще пользуюсь некоторым влиянием на набережной Орфевр. Через полчаса ты увидишь все, что у нас было. ’ Он допил вино. ‘ Что дает нам как раз достаточно времени для еще одного бокала.

Глава Двадцать седьмая

Дворец правосудия находился в западной части ÎГородской улицы é, между набережной Орф èВрес и набережной Орлог. Le greffe, хранилище улик, располагалось глубоко в его недрах. Энзо был здесь однажды раньше, когда он нашел улики, которые привели его к пропавшему Жаку Гайяру в сундуке, полном явно не связанных между собой предметов, найденных в парижских катакомбах.

В огромной комнате с высоким потолком ряды картонных коробок были втиснуты на металлические полки, которые тянулись от пола до потолка. Каждая коробка рассказывала историю. Об убийстве, изнасиловании, краже, нападении. Следы десятилетий преступлений. Улики, которые либо оправданы, либо осуждены, отменены или осуждены. А иногда просто сбиты с толку.

Мартино толкнул дверь маленькой комнаты в конце главного зала, и Энцо поставил коробку с надписью Производственный номер 73982/M на простой металлический стол у дальней стены. Комиссар в отставке взглянул на этикетку и узнал свою подпись. Он усмехнулся. ‘Прошло много времени с тех пор, как я подписывал что-нибудь подобное’.

Он снял пальто и шляпу и повесил их на вешалку у двери. Его рубашка была застегнута до самого воротника, но галстука он не носил. Его пиджак был застегнут на одну пуговицу. Двух других не хватало. Он открыл коробку. ‘Et voilà !’

Энзо заглянул в него и почувствовал странное, затаившее дыхание предвкушение. Это было то, от чего убийца так сильно пытался помешать ему когда-либо сделать. В процессе погибли люди и были разрушены жизни. Энцо знал, что здесь было что-то такое, что могло пролить свет на место, которое почти семнадцать лет томилось во тьме. Ему предстояло найти выключатель.

Одну за другой он вытащил все упакованные улики с места преступления, которым была квартира Ламберта. Антигистаминные препараты, теперь снова в их бутылочке. Осколки стекла от разбитого стакана в раковине. Разбитая кофейная чашка и блюдца. Разбитая сахарница и куски сахара. Одежда и нижнее белье жертвы, завернутые в коричневую бумагу. Его рубашка, шерстяной свитер, джинсы, кроссовки. Из всего этого было очевидно, что Ламберт был человеком хрупкого телосложения и ниже среднего роста.

Энцо изучил кассету из телефонного автоответчика в сумке на молнии. ‘Могу я заказать копию этого?’

Мартино пожал плечами. ‘Не понимаю, почему бы и нет’.

Энцо вернулся к сокровищнице улик. Там была коробка с документами. Оригинальные полицейские отчеты. Потрепанный черный блокнот Мартино. Старый полицейский взял его и пролистал ностальгическими пальцами. Корявый почерк, написанный другим человеком в другое время. Наблюдения над жизнью и смертью.

Снимки места преступления, сделанные полицейским фотографом, были вложены в пластиковые пакеты в папке для скрепок. Энцо просмотрел их. Грубые цвета при ярком освещении. Мертвый мужчина, лежащий среди обломков борьбы, его голова повернута под невозможным углом, на лице застыло удивление.

Энцо был потрясен тем, каким он был хрупким. В нем было что-то хрупкое. Привлекательный молодой человек, чья жизнь и смерть были определены его сексуальностью. У него были тонкие черты лица с полными, почти чувственными губами. Темные, слегка вьющиеся волосы неопрятно падали на лоб. Синяки и царапины на шее были отчетливо видны.

Его внешность уже устарела. Хотя прошло меньше семнадцати лет, казалось, что он пришел из другой эпохи. За семнадцать лет Энцо не так уж сильно изменился. Тогда у него был конский хвост. Носил мешковатые рубашки свободного покроя, брюки-карго. Кеды. Неподвластный времени, немодный. Но Ламберт отражал моду своего времени. Сегодня, даже в том же возрасте, он выглядел бы совсем по-другому.

Энцо осмотрел хаос вокруг мальчика. Разбитый кофейный столик, перевернутый стул, случайный столик, который был отправлен в полет, украшения, разбросанные по ковру с аляповатым рисунком. То, что там была настоящая борьба, было очевидно. Он поднял глаза и увидел, что Мартино улыбается ему.

‘Я знаю, о чем ты думаешь. Если убийца был профессионалом, как мы предполагаем, он мог быть, как, черт возьми, Ламберт смог оказать такое сопротивление? Посмотри на него. Ты мог бы сбить его с толку.’

Энзо кивнул и потянулся за отчетом о вскрытии. Он пролистал его, пока не нашел описание травм шеи, сделанное патологоанатомом, и понял, почему l égiste пришла к выводу, что нападавший был в перчатках. Шов вдоль кончиков пальцев оставил рисунок на коже. Сам синяк был грязным. В классическом случае удушения убийца мог оставить три или четыре следа от пальцев на одной стороне шеи и один след от большого пальца на противоположной стороне. Хороший рисунок повреждения в форме кисти встречается редко, но недавно пары цианокрилата успешно использовались для придания формы отпечатку пальца или ладони, иногда даже с достаточной детализацией, чтобы получить отпечаток пальца с кожи. Такая техника, даже если бы она была доступна, не помогла бы в данном случае.

Ссадины на шее, как предположил Энцо, были нанесены самим Ламбертом, когда он пытался высвободиться из хватки нападавшего. Он пролистал еще несколько страниц, чтобы подтвердить свои подозрения, и нашел то, что искал. Патологоанатом извлек кожу из-под ногтей жертвы. Его собственная кожа, содранная с шеи в пылу борьбы.

Похоже, ему, по крайней мере частично, удалось помешать нападавшему задушить его. Как заметил Мартино, это казалось странным, учитывая хрупкое телосложение Ламберта. Однако, в конце концов, он не смог справиться с техникой, которая перерезала его спинной мозг одним ловким поворотом головы.

‘Итак, что ты думаешь?’ Нетерпение Раффина было ощутимым. Но Энцо поднял руку, чтобы успокоить его. Он не собирался торопиться. Он поднял пластиковый пакет с таблетками и посмотрел на этикетку на нем. Двадцать одна таблетка, терфенадин, торговая марка Seldane . Он повернулся к Мартино. ‘Вы уверены, что Ламберт не страдал аллергией?’

‘Настолько уверен, насколько я могу быть. Его мать ничего не знала об этом, если он и знал. Ему никогда не прописывали антигистаминные препараты, а других в доме не было’.

‘Но терфенадин отпускался по рецепту?’

‘Да. Мы всегда думали, что они принадлежали убийце’.

‘Хотя вы не нашли в квартире ничего, что могло бы вызвать аллергическую реакцию?’

‘Наш лучший совет в то время заключался в том, что почти все может вызвать реакцию у страдальцев. Даже чей-то лосьон после бритья. Но Ламберт им не пользовался, и больше нам ничего не пришло в голову’.

‘Так почему в раковине был разбитый стакан, а таблетки рассыпаны по всему кухонному полу?’

Мартино пожал плечами. ‘Об этом мы можем только догадываться, месье’.

Энзо снова взял в руки фотографии с места преступления, на этот раз изучая как можно больше комнаты, которую он мог видеть за пределами непосредственной зоны борьбы. Большой диван и два кресла, которые выглядели так, словно знавали лучшие дни, наполовину скрытые яркими ткаными покрывалами. Яркий ковер с толстым ворсом, плюшевые бархатные занавески, висящие на эркерных окнах. ‘ Это была аренда мебели, верно?

‘Верно’.

‘Он пробыл там не очень долго’.

‘Пару месяцев’.

"Ты разговаривал с предыдущими локаторами?’

Мартино взял и пролистал отчеты. ‘Да, вот мы и на месте. Через два дня после убийства. Пара средних лет. Они переехали на другой конец города. Четырнадцатый округ . Это были обычные вещи. Они не могли помочь.’

‘Сможем ли мы найти их снова?’

‘Кто знает? Шестнадцать лет. Они могли снова переместиться. Они могли быть мертвы. Почему?’

‘Нам нужно знать, держали ли они домашних животных’.

‘Домашние животные?’ Мартино нахмурился и почесал в затылке. ‘Знаешь, теперь, когда ты упомянул об этом, я действительно могу вспомнить, что был у них дома. Запомнился мне только потому, что у них были два великолепных ирландских сеттера, которые чуть не сбили меня с ног. Огромные звери. По сравнению с ними большая квартира казалась маленькой.’

Энзо позволил своим глазам еще раз пробежаться по фотографиям с места преступления. ‘Тогда, вероятно, это он и сделал’.

‘ Что сделал? - Что? - спросил Раффин.

‘Вызвал реакцию’.

Мартино сказал: ‘Но в квартире Ламберта не было собак более двух месяцев’.

Энцо покачал головой. ‘Не имеет значения. И кошки, и собаки выделяют нечто, называемое перхотью. Слово имеет то же происхождение, что и перхоть. Это естественное явление у волосатых животных. Внешний слой кожи, эпидермис, у собак довольно тонкий. Он постоянно обновляется, поскольку слои новых клеток вытесняют старые, расположенные выше. Процесс происходит примерно каждые двадцать один день. Внешние клетки отслаиваются в окружающую среду в виде перхоти. Люди думают, что аллергию вызывает шерсть животного. Это не так. Это из-за перхоти.’

Раффин сказал: "Вы хотите сказать, что у убийцы была аллергическая реакция на собак, которых там даже не было?’

‘Хорошо, подумайте вот о чем. Обновление эпидермиса происходит быстрее у пород, склонных к различным формам сухой и жирной себореи. Породы, подобные кокер или спрингер-спаниелям’. Он сделал паузу. ‘ Или ирландские сеттеры. Эти собаки сбрасывают старую кожу каждые три-четыре дня. Итак, у предыдущих жильцов квартиры Ламберта были собаки, от которых выделялось в семь раз больше перхоти, чем от большинства собак. И их было двое. Эта перхоть распространилась бы по всему помещению, вызвав возможную аллергическую реакцию у пострадавшего даже спустя месяцы после ухода собак.’

Он протянул Мартино папку с фотографиями. ‘Посмотри на это место. Мягкая мебель, плюшевые шторы. Ковер с толстым ворсом - худший из всех источников перхоти. Я бы предположил, месье, что у убийцы была сильная аллергия на собачью шерсть. Возможно, он знал, что его жертва не держала домашних животных, поэтому ничего не подозревая отправился в квартиру, которая была просто завалена этим хламом. Симптомы проявились бы в течение нескольких минут. Судя по борьбе, безрезультатной попытке задушить свою жертву, убийца, вероятно, находился в состоянии серьезного стресса. Наполовину выведен из строя. Тяжелая аллергическая реакция развивается очень быстро. Если это достигает чего-то вроде анафилаксии, реакции всего организма, это может привести к отключению, иногда даже со смертельным исходом.’

Он взял пластиковый пакет с таблетками. ‘Терфенадин не был бы особенно эффективен. Должно быть, он пытался впихнуть в себя как можно больше таблеток. Но лучший способ справиться с подобной реакцией - как можно быстрее удалиться от источника аллергена. Что объясняет его панику, когда он убегал из этого места, и почему он оставил за собой множество улик. Возможно даже, что ему потребовалось лечение в больнице.’

‘ Господи! ’ ругательство Мартино вырвалось у него на одном дыхании. Теперь перед ним возникла очень яркая картина сцены, которую он пытался собрать воедино почти два десятилетия.

Раффин сказал: "Итак, у него была аллергическая реакция, как это нам поможет?’

Энцо повернулся к нему. ‘Если месье Мартино сможет достать нам лампу Вуда, я покажу тебе’.

Мартино приподнял бровь. ‘При всем моем уважении, месье, что, черт возьми, такое лампа Вуда?’

‘Это лампа, излучающая ультрафиолетовый свет. Стандартный набор для судмедэксперта. Но подойдет любая ультрафиолетовая лампа’.

* * *

Мартино потребовалось больше часа, чтобы раздобыть ультрафиолетовую лампу и вернуться, чтобы еще раз встретиться с Энцо и Раффином в greffe .

‘Я не знаю, может быть, это лампа Вуда, - сказал он, ’ но она излучает ультрафиолетовый свет’. Он был около девяти дюймов в длину и трех дюймов в ширину в черном корпусе, большая часть которого должна была содержать батарею для питания трубчатой лампы.

‘Подойдет идеально’. Энцо вернул его Мартино и достал из бумажного пакета шерстяной свитер Ламберта с синим и красным узором и круглым вырезом, аккуратно разложив его на столешнице. ‘ Ультрафиолетовый, - сказал он, - иначе известный как блэклайт. Или блэклайт блю, в торговле, чтобы отличать его от этих ламп для уничтожения насекомых. Он был поставлен в качестве источника света в лампе более века назад человеком по имени Роберт В. Вуд. Впервые использовался для диагностики инфекционных и пигментных дерматозов. Но совсем недавно в качестве диагностического инструмента для некоторых видов рака кожи.’

Он забрал лампу у Мартино. ‘ Наиболее часто используется в судебной медицине для определения наличия спермы на коже и одежде жертв изнасилования. Он повернулся к Раффину. ‘Не мог бы ты выключить свет, пожалуйста, Роджер?’

Комната без окон погрузилась в абсолютную темноту. Энцо глубоко вздохнул. Он был готов пролить свет в прошлое. Блэклайт, чтобы осветить жестокого убийцу. Он нажал на выключатель, и лампа несколько раз мигнула, прежде чем разлить свой жуткий свет по комнате. Он поднял ее на шесть дюймов над тканью свитера Ламберта и медленно провел по ней. Все трое мужчин могли довольно ясно видеть свечение флуоресцентного серебра на груди и шее, вплетенное в пряжу, казалось, случайными участками и дорожками.

Энцо сказал: ‘Теперь ты можешь включить свет’.

Они все заморгали от внезапного яркого электрического света, и Энцо выключил ультрафиолет.

‘Что, черт возьми, это за серебристая дрянь?’ Сказал Раффин.

‘Засохшая слизь. Слюна. Мокрота. Невидимая невооруженным глазом. И патологоанатому никогда бы не пришло в голову провести лампой Вуда по одежде жертвы’. Энцо повернулся к Мартино. ‘Этот человек пришел в квартиру Ламберта, чтобы убить его. Но, как вы и предполагали, его план в целом удался. Он скончался от тяжелой аллергической реакции, вызванной собачьей перхотью предыдущих арендаторов квартиры. Его иммунная система вышла из строя, реагируя на перхоть выработкой огромного количества иммуноглобина Е, известного как IgE. IgE очень быстро накапливался в тучных клетках, выстилающих его нос, горло, легкие и желудочно-кишечный тракт. Соединение IgE и аллергена было бы взрывоопасным, высвобождая поток раздражающих химических веществ, в первую очередь гистамина. Мужчина кашлял, чихал и задыхался, когда у него запершило в горле, его тело использовало нос, рот и глаза, чтобы попытаться вывести гистамин в виде аэрозоля. Даже когда он боролся, чтобы увидеть и убить свою жертву сквозь слезящиеся глаза, он, должно быть, поливал ее слизью и слюной. Прозрачная влажная жидкость, которая высохла бы до невидимости за считанные минуты.’

Энцо снова повернулся к свитеру. ‘Его нельзя было разглядеть, но он был там, выделялся с огромной скоростью и почти наверняка содержал лейкоциты. Особенно эозинофилы, участвующие в аллергических реакциях. Что еще лучше, там может быть пара случайно выпавших волос из носа, а также клетки респираторного эпителия. Это означает, что вероятность того, что мы сможем восстановить ДНК, выше, чем даже вероятность того, что мы сможем восстановить.’

‘Даже спустя столько времени?’ Сказал Раффин.

‘Было бы надежнее, если бы одежда хранилась в холодильнике. Но здесь, в греффе, относительно прохладно . Постоянная температура. Я думаю, шансы велики’.

Мартино тихо присвистнул от восхищения. ‘Чувак, хотел бы я, чтобы ты был где-то шестнадцать лет назад’.

Но Энцо покачал головой. ‘Это ничего бы не изменило, месье. Тогда мы могли бы найти клетки на его одежде, но мы никогда бы не смогли извлечь ДНК’.

Он повернулся к Раффину. ‘Я думаю, наш человек знал это. Я думаю, он знал, что если мы вернемся к этому преступлению, то почти наверняка найдем эти клетки и восстановим его ДНК. И он мог бояться этого только по одной причине. Его ДНК есть где-то в базе данных.’

Даже произнося эти слова, Энцо почувствовал их эффект. Он вздрогнул, как будто кто-то наступил на его могилу. Он сделал огромный шаг к возможной идентификации своего заклятого врага. Это могло быть только вопросом времени, когда убийца узнает об этом и попытается остановить его от дальнейших действий. Любым доступным ему способом. Ставки только что были доведены до предела, и казалось, что Энзо никак не мог избежать столкновения с ним лицом к лицу.

Глава двадцать восьмая

Кадаку, Испания, сентябрь 1986

Снаружи церкви, на вымощенной шифером террасе, два средиземноморских хвойных дерева создавали лужицу тени, на мгновение спасаясь от пыльных лучей солнца. Внизу, за римскими черепичными крышами, лодки мягко покачивались у причалов в бухте, похожей на стекло. Отражение солнечного света на побелке было ослепительным.

Ричард колебался в тени деревьев. Он чувствовал странное удушье. Всего несколько минут назад он наблюдал, как она выходила из дома. Женщина пятидесяти лет, с которой годы обошлись недобро. Когда-то блестящие светлые волосы, теперь поседевшие, сильно зачесанные назад с худого лица, осунувшегося и ставшего подлым от времени и разочарований. Женщина, которая прошла мимо него на ступеньках, даже не взглянув.

Его мать.

Он не был вполне уверен, зачем пришел. Любопытство, предположил он. Потребность связаться со своим прошлым. Крошечный испанский рыбацкий порт, откуда его похитили шестнадцать лет и два месяца назад. Место, ставшее тюрьмой для женщины, которая любила его тогда. И если она все еще любила, то на самом деле любила не его. Это была память о ребенке, которого она потеряла много лет назад.

Было что-то шокирующее в том, чтобы увидеть ее. Знать, что она идет в церковь помолиться за него. Он стоял на ступеньках, застигнутый врасплох. И если бы она встретилась с ним взглядом, он мог бы сказать: ‘Привет, мама", - и избавил бы ее от страданий. Вместо этого он застыл, не в силах пошевелиться, не в силах заговорить, а она прошла, озабоченная, в нескольких дюймах от своего пропавшего мальчика.

Теперь, когда он был здесь, он не совсем знал, что делать. Но прохлада Esgl ésia de Santa Maria притягивала его, как глоток воздуха. Побег из печи. И он вошел через отверстие в высокой, обитой гвоздями двери, только чтобы увидеть свое отражение в стекле за коваными железными воротами. Темные очки и бейсболка, шорты и футболка. Не совсем почтительный наряд, ожидаемый от тех, кто пришел поклониться.

Он повернул в церковь и снял кепку и темные очки, моргая в темноте, пока его глаза привыкали к смене освещения. И вдруг апсида в дальнем конце нефа залилась мягким желтым, когда турист опустил монетку в метр, и алтарь необычайной экстравагантности, выполненный из чистого золота, вознесся к сводчатому куполу. Ангелы и херувимы, украшающие колонны и арки, поднимающиеся ярусами к крылатой фигуре в полете почти у слияния ребер купола.

Мгновение Ричард смотрел на это с благоговением. Он никогда не видел ничего подобного. По крайней мере, не в таком масштабе. Затем его взгляд скользнул по рядам скамей в поисках его матери. Но ее не было видно. Он осторожно шел по гулким просторам, почти боясь дышать, пока не увидел красную сетчатую занавеску, висевшую у входа в поперечную часовню. Табличка в дверном проеме гласила: "Место молитвы" . И сквозь занавес он мог видеть более скромный алтарь, на котором восседала фигура Христа, омываемая солнечным светом, льющимся из окон высоко в стенах. Одинокая душа стояла на коленях перед ним в виде силуэта.

Анджела Брайт была совершенно неподвижна, склонив голову и сцепив руки перед собой. Ричард стоял, наблюдая за ней в течение нескольких минут, в безопасности, зная, что даже если она неожиданно встанет, он не будет сразу виден ей. Если она молилась о его возвращении, значит, ее молитвы были услышаны. Но он уже решил, что она никогда об этом не узнает.

Он отошел в заднюю часть церкви, чтобы сесть под огромным кругом из цветного стекла и смотреть на алтарь, пока не истечет время, купленное монетой, и он внезапно не отступит в свою обычную темноту. Он был подсвечен через стекло в двери, силуэт, похожий на силуэт его матери, резко контрастировал с прямоугольным ореолом солнечного света за окном. Когда она, наконец, вышла из своей часовни, она прошла мимо него, даже не взглянув. У нее была странная, шаркающая походка, как у пожилой женщины.

Он встал и последовал за ней к выходу, нацепив темные очки и надвинув козырек кепки, чтобы скрыть лицо. Она свернула на узкую, мощеную сланцем улочку под церковью, которая вела к ее дому, побеленному трехэтажному зданию с ржаво-красными ставнями и арочными кирпичными перемычками. Он задавался вопросом, что она делала весь день в этом беспорядочном старом доме с садом, окруженным стеной, бугенвиллеей, вьющейся по побелке и плачущей пурпурными слезами. Его брат и сестра тоже все еще живут здесь? Он поднял глаза и увидел узорчатую керамическую плитку под карнизом. Кто заплатил за все это? Его отец?

Его мать толкнула красную дверь из красного дерева, и ее поглотила темнота. Ричард несколько минут стоял, глядя ей вслед. Улица под острым углом спускалась под ним в старый город, узкая и затененная высокими домами и большим количеством бугенвиллий. В нескольких шагах отсюда, на другой стороне улицы, был небольшой ресторан, снаружи на доске была вывеска с меню дня. Всего за горсть песет он получил бы обед и графин вина.

Его обслуживала привлекательная молодая официантка, которая явно нашла его интересным. Она внимательно наблюдала за его столиком, радуясь возможности поболтать. Она только что закончила школу, чтобы работать в семейном бизнесе, и после напряженного сезона, по ее словам, все стало спокойнее. Ее французский был хорош. И английский сносен. Он заказал гаспачо, к которому подавались мягкие ломтики грубого испанского хлеба, а затем "улов дня" - дорадо, или морской лещ, с мягкой белой мякотью, влажной и вкусной, напомнившей ему о доме. Хотя теперь, когда он знал, кто он такой, это больше не казалось местом, которое он мог назвать домом. Это было место, где он вырос, с незнакомкой, притворяющейся его матерью.

Он спросил, много ли иностранцев покупает недвижимость в городе в эти дни, и она сказала ему, что их становится все больше и больше. Через дорогу жила пожилая англичанка. Но она жила там уже много лет. Она была яркой. И она не была отдыхающей. У нее была печальная история.

‘О?’ Ричард одарил ее своей самой очаровательной улыбкой. ‘Скажи мне?’

Она оглянулась в сторону кухни, прежде чем пробежаться взглядом по другим столам, и решила, что у нее есть время. Она рассказала ему о похищении ребенка Сеньоры Брайт, хотя сама была слишком мала, чтобы помнить об этом. Пожилая леди жила напротив с тех пор, как она себя помнила. У нее было двое детей. Но она едва знала их. Родители отправили ее в школу при монастыре, так что она не знала многих других детей в городе. Но она иногда видела их на улице. Она посмотрела на Ричарда. ‘Мальчик был немного похож на тебя. Она попыталась представить его без бейсболки и солнцезащитных очков. "Но у него были гораздо более длинные волосы’.

Ричард сказал: "Ты говоришь о них так, как будто их больше нет’.

‘Они не такие. Они вернулись в Англию пару лет назад. Жить со своим отцом, сказала моя мать. И скатертью дорога. Ей не нравятся англичане’.

Ричард задержался за ужином, выкурил несколько сигарет, размышляя о том, чем он собирается заниматься всю оставшуюся жизнь. Кем он собирается стать. В конце концов, теперь он был свободен быть тем, кем захочет. Но его денег не могло хватить навсегда, и это было проблемой.

Через открытую дверь ресторана он увидел проходящую мимо него мать. Одетую во все черное, как вдова в трауре. Он быстро расплатился и поспешно попрощался с разочарованной официанткой. Осмелев от пол-литра крепкой красной риохи, он отправился вслед за пожилой дамой.

В руках у нее была плетеная корзина для покупок, а волосы были небрежно повязаны черным платком. Он последовал за ней, безрассудно близко, через весь город, мимо Каретера дель Доктор Каллис и крошечной художественной галереи на углу, к Каса-де-ла-Вила у подножия холма. Он облокотился на перила и посмотрел вниз, на прозрачную зеленую воду залива внизу, и наблюдал, как его мать неуклюже спускается по ступенькам к изгибу харбор-роуд.

Он снова задумался, какой в этом был смысл. Возможно, он просто оттягивал момент, когда ему придется решать, что делать дальше, но все же он чувствовал странное побуждение пойти за ней.

Пройдя мимо кафе-бара в казино, она свернула с площади Фредерика Рахола на главную улицу напротив длинного галечного пляжа города и поднялась по ступенькам в небольшой супермаркет. Ричард задержался на несколько минут на тротуаре, прежде чем последовать за ней внутрь. Он парил, притворяясь, что рассматривает вино, пока она выбирала свежие овощи с многоярусных полок, затем почувствовал, как его сердце внезапно сильно сжалось, когда она повернулась в его сторону. Она тоже носила темные очки, поэтому он не мог видеть ее глаз. Но она остановилась, ни с того ни с сего, как будто время просто решило остановиться. Она смотрела прямо на него. Прямо сквозь него. Возможно, всего несколько секунд, казалось, растянулись в вечность, но он чувствовал себя обнаженным, купающимся в свете ее смятения и неуверенности. И он повернулся и поспешил из магазина, не оглядываясь. Его сердце колотилось о ребра так сильно, что он был уверен, что люди на улице могли услышать его сквозь шум уличного движения. Он не осмеливался остановиться. Он продолжал идти, пока не понял, что она все еще не может его видеть, тогда он прижался к стене и попытался контролировать свое дыхание.

Он был глуп, неосторожен и задавался вопросом, поняла ли она. Был ли какой-нибудь способ, которым она могла узнать его. И, конечно, он знал, что был.

Пришло время уходить. Время продолжить остаток своей жизни. И теперь ему пришло в голову, с чего именно начать.

Глава двадцать девятая

Мирамонт, ноябрь 2008

Возвращение в Мирамон, спрятанный в горной долине высоко в Кантале, было разочарованием после Парижа. Энзо не был вполне уверен, почему Раффин решил пойти с ним, но подозревал, что журналиста привлек интерес к Анне. Не было никаких сомнений в том, что она была привлекательной женщиной, и Раффин явно был очарован ею в ту первую ночь. Энзо было не по себе от этой мысли, но у него не было доказательств, которые могли бы это подтвердить. И поэтому он хранил молчание.

Когда они добрались туда, там показалось холоднее, чем раньше, хотя небо, если уж на то пошло, было более ясного и глубокого синего цвета. Зимнее солнце отбрасывало самые резкие тени среди складок холмов, которые возвышались вокруг дома, и иней весь день оставался белым в тех затененных местах, куда никогда не доходил солнечный свет.

Энцо провел несколько беспокойных дней в квартире Раффина на улице Турнон, всего в двух шагах от S énat и бескрайних просторов Люксембургского сада. Погода была серой, туманной и холодной, и он проводил время, гуляя по парку, пробираясь сквозь сугробы листьев, попивая кофе и читая газеты за запотевшими окнами переполненного кафе é-ресторана у северных ворот.

Только на четвертый день он получил известие из лаборатории научной полиции . Клетки были извлечены из засохшей слизи на клочке Ламберта, и профиль ДНК был успешно получен. Энзо испытал чувство триумфа. У них был код убийцы. Все, что им нужно было сейчас, это найти совпадение. Но это, вероятно, займет время и будет сложным и запутанным процессом.

‘Почему?’ Николь потребовала ответа по его возвращении.

И Энцо объяснил, что это потому, что они понятия не имели, в каких базах данных искать. В Европейском союзе было двадцать семь стран, каждая со своей собственной базой данных ДНК. И хотя в прошлом году все они подписали Соглашение Prum, позволяющее национальным правоохранительным органам автоматически получать доступ к базам данных ДНК и отпечатков пальцев других государств-членов, Enzo не являлась национальным правоохранительным органом.

‘Так как же ты собираешься получить к ним доступ?’ Спросила Николь.

‘Я не такой. Жан-Мари Мартино, полицейский, который вел первоначальное расследование, должен убедить своих бывших коллег возобновить дело. Даже тогда им все равно придется продать идею Национальной полиции. А ты знаешь, Николь, как быстро движется французская бюрократия. Это может занять некоторое время.’

‘Ну, если он и есть в чьей-то базе данных, то, скорее всего, в нашей’.

Энцо пожал плечами. ‘Может быть, а может и нет. Французская база данных довольно ограничена. У британцев самая большая в Европе. Фактически, самая большая в мире. Но ничто не говорит о том, что он есть на каком-либо из европейских компьютеров. Сейчас по всему миру существуют десятки баз данных. И потом, конечно, есть американцы, у которых вторая по величине. Получение доступа к этому само по себе вызовет бурю бумажной волокиты.’

Они находились в компьютерном зале в задней части дома. Николь включила несколько экранов. Энзо пробежался по ним глазами. ‘Итак, как продвигаются поиски доброго доктора?’

Она скорчила гримасу. ‘Это не так. Существует множество агентств и каталогов. В это трудно поверить, но у многих из них даже нет фотографий. Затем есть все эти сайты с так называемыми актерами, рекламирующими свои услуги.’ Она покраснела. ‘В основном это о сексе. Вы знаете, экзотические танцовщицы, эскорт. Что-то в этом роде. Но я думаю, вам было бы легче идентифицировать своего врача в его одежде.’

Энзо улыбнулся. ‘Думаю, я бы узнал это лицо, несмотря ни на что’.

‘Ну, у меня есть несколько для тебя, чтобы ты посмотрел. Хотя я не слишком уверен’.

На самом деле, у нее было пятнадцать файлов в формате jpeg, собранных в папке. Энзо наклонился над столом, пока она открывала их один за другим. Это были фотографии, сделанные профессионалами, всегда на нейтральном фоне, лица освещены, чтобы показать их с наилучшей стороны. У тех, у кого было мало достоинств, недостатки были замаскированы мягким фокусом. Список мужчин за сорок, демонстрирующих слишком белые зубы, втягивающих животики, улыбающихся глаз, изо всех сил пытающихся скрыть оптимизм, давно утраченный из-за неудач. Никто из них не был его врачом.

Николь скорчила извиняющуюся гримасу. ‘Я продолжу поиски’.

Энцо был разочарован прохладой, с которой его встретила Анна. Он надеялся на ту же теплоту, с которой она его проводила. Ее вкус и аромат остались живыми в его воспоминаниях. Но она все еще была сдержанной в присутствии его дочерей.

Теперь, когда он выходил из кабинета, она ждала его у подножия винтовой лестницы, быстро поцеловала и сжала его руку. ‘Я скучала по тебе", - прошептала она.

Он провел рукой по ее волосам, чтобы обхватить ладонью ее затылок и притянуть к себе, чтобы поцеловать в ответ. Гораздо более долгий поцелуй, наполненный страстью, вызванной самой ее близостью. Она отстранилась, улыбаясь, и погрозила ему пальцем.

‘Только не при детях’.

Он ухмыльнулся.

Она взяла его за руку. "У меня для тебя сюрприз". И она повела его в séjour, где она сняла все картины с одной стены, чтобы установить большую белую доску на уровне глаз. В какой-то момент он рассказал ей, как ему нравится мыслить визуально. Как дома он всегда работал на белой доске, записывая мысли и наблюдения, пытаясь найти связи между ними и соединяя их стрелками.

Он посмотрел на него в изумлении. ‘Где, черт возьми, тебе удалось это найти?’

Она пренебрежительно пожала плечами. "Несколько телефонных звонков, и месье из Вилладж, чтобы установить его’.

‘Но разве твои друзья не будут возражать, если ты вот так испортишь их дом?’

‘О, они не будут возражать’.

Энзо подумал, что если бы это был его дом, он был бы против. Но все, что он сказал, было: ‘Спасибо’. И снова поцеловал ее, чтобы продемонстрировать свою благодарность. ‘Как дела?’

Она слегка склонила голову набок. ‘Хорошо’. Но это прозвучало неубедительно. ‘Софи довольно беспокойная. И Бертран тоже. Я думаю, он хочет вернуться и привести в порядок свой спортзал.’

Энзо вздохнул. ‘Я чувствую себя неловко из-за этого. Но это пока небезопасно. Это действительно не так’.

‘В любом случае, они отправляются на долгие прогулки и иногда обедают в деревне. Их сейчас нет дома’.

‘ А как насчет Керсти? - спросил я.

Анна скорчила гримасу. ‘Я думаю, она все еще в шоке, Энцо. В конце концов, кто-то пытался ее убить. И ее лучшая подруга была убита. Роджер ни разу не позвонил, и она большую часть времени проводила в своей комнате. Сейчас он там, с ней.’

Энзо даже думать не хотел о том, что они могут делать. Он сказал: "У меня есть кое-что, что я хочу, чтобы все послушали. Но я оставлю это до того, как мы поужинаем сегодня вечером’. Он взял ее лицо в ладони. ‘ Тебе кто-нибудь помогает с готовкой? - спросил я.

Она позволила ему поцеловать себя, засмеялась и сказала: "Мне это нравится, Энцо. Прошло так много времени с тех пор, как я готовила для кого-то, кроме себя’.

* * *

Он вставил кассету в стереосистему и нажал кнопку воспроизведения.

На протяжении всего ужина он наблюдал, как Раффин монополизировал беседу с Анной, флиртовал с ней, источая очарование, как масло. И он видел, что Кирсти становилась все более и более подавленной. В какой-то момент он поймал взгляд Анны и почувствовал ее смущение, ее молчаливую мольбу о спасении. И он нарушил тишину ête à t ête, позвав ее на кухню под каким-то предлогом. Ему не терпелось нарушить свое молчание по этому поводу, но он не хотел устраивать сцену перед Кирсти и остальными. И поэтому все его внимание было сосредоточено на кассете.

Напряженные лица по всей комнате, напряженно прислушивающиеся. Два голоса, искаженные временем и телефоном. Убийца разговаривает со своей жертвой за день до того, как убил его:

‘Да, алло?’

‘Салют, это я.’

‘А, ладно.’

‘Прости, что не позвонил вчера. Меня не было в стране. Портсмут. В Англии. Деловая поездка.’

‘Это должно что-то значить для меня?’

‘Я просто подумал, что ты удивишься, почему я не позвонил.’

‘Что ж, теперь ты мне звонишь.’

‘Я собирался предложить завтра днем. В три часа. Если ты не против.’

‘Где?’

‘Твое место.’

‘Я предпочитаю публичные места. Ты это знаешь.’

‘Послушай, нам нужно поговорить.’

Слышный вздох. ‘Ты знаешь, где меня найти?’

‘Конечно.’

‘Значит, в три часа.’

‘Отлично.’

Разговор внезапно оборвался. Энзо слушал это снова и снова. У него были свои мысли, но он хотел внести свежую лепту. ‘Что ты думаешь?’

‘Я думаю, они не очень понравились друг другу", - сказала Софи.

‘Почему ты так говоришь?’

‘Ну, потому что убийца очень вежлив, а другой парень с трудом скрывает свое раздражение’.

Бертран сказал: "Я не уверен, что он настолько раздражен, насколько просто напряжен. Насторожен’.

Николь спросила, могут ли они прослушать это еще раз, и Энзо перемотал пленку, чтобы воспроизвести ее. Когда они закончили слушать во второй раз, Николь сказала: ‘Они не очень хорошо знают друг друга, не так ли? Я думаю, может быть, они встречались всего несколько раз до этого.’

‘Почему ты так говоришь?’

‘Потому что ему пришлось спросить, знает ли другой парень его адрес’.

Кирсти сказала: "Очевидно, они встречались достаточно часто, чтобы Ламберт понял, что он хотел, чтобы они встречались только на публике’.

‘Так почему же он согласился позволить ему прийти к нему домой?’ На этот раз это был Раффин.

Энзо сказал: ‘Потому что убийца угрожал ему. Очень тонко, но безошибочно. Он полностью контролировал ход разговора. Он использовал фамильярное tu , в то время как Ламберт использовал официальное vous . С Ламбертом разговаривали как с ребенком. Его абонент не смог сделать какой-то заранее оговоренный звонок накануне, но его извинения были формальными. Когда Ламберт выразил свое предпочтение встрече на публике, ему тут же дали пощечину. Мой путь . Послушай, нам нужно поговорить. В этом больше, чем просто намек на угрозу. Мы слышим, как Ламберт вздыхает. Он не хочет, чтобы звонивший приходил к нему домой. Но он сразу сдается, потому что ему не хватает уверенности. Он напуган, запуган.’ Энцо обвел взглядом все лица, обращенные в его сторону. ‘Но есть кое-что еще. Единственное слово во всем этом разговоре, которое торчит, как больной палец.’

Когда лица, смотревшие на него, остались непроницаемыми, он повернулся к своей старшей дочери. ‘Давай, Кирсти. Английский - твой родной язык. Ты, должно быть, слышала его, не так ли?’

Кирсти напряглась, почувствовав тяжесть ожиданий своего отца. Она никогда не была до конца уверена, что это то, чему она сможет соответствовать. Она отчаянно хотела угодить ему, но ничего не могла придумать.

‘Он сказал, что был за пределами страны. В Англии. Город Портсмут.’ Он переключил свое внимание на Бертрана. ‘Скажи Портсмут, Бертран.’ Бертран непонимающе посмотрел на него. ‘Точно так же, как ты сделал бы обычно’.

‘Портсмут", - сказал он.

Энзо снова повернулся к Кирсти. ‘ Видишь? Слышала, как он это сказал? Так, как это всегда говорят французы. ’ И он произнес это фонетически, точно так, как это сказал Бертран. ‘Порсмузе. Французы просто не могут уразуметь концепцию четырех последовательных согласных. RTSM. Как это произносится? Они не могут. Говорят, Порсмузе . Но звонивший произнес это именно так, как произнес бы англичанин. Портсмут .’

Кирсти кивнула, теперь понимая, что имел в виду ее отец. ‘Ты хочешь сказать, что он был англичанином?’

‘В том-то и дело. Я не знаю. По-моему, он не похож на англичанина’. Он повернулся к Анне. ‘Тебе он показался иностранцем?’

Она покачала головой. ‘Мне показалось, что он похож на француза’.

‘У него был южный акцент", - сказала Софи. ‘Он француз. Я бы поставила на это деньги’.

Энзо улыбнулся и покачал головой. Он потянулся за книгой, которую положил на полку рядом со стереосистемой. Он открыл ее на странице, отмеченной наклейкой. ‘Убийства на улице Морг", - сказал он. ‘Эдгар Аллен По. Позвольте мне зачитать вам этот абзац’.

Он нацепил на кончик носа очки для чтения в форме полумесяца и примостился на подлокотнике фотейля Софи :

Француз предполагает, что это голос испанца, и мог бы различить некоторые слова, если бы был знаком с испанским. Голландец утверждает, что это был француз; но мы находим, что указано, что, не понимая по-французски, этот свидетель был допрошен через переводчика. Англичанин думает, что это голос немца, и не понимает по-немецки. Испанец уверен, что это был голос англичанина, но судит вообще по интонации, поскольку он не знает английского. Итальянец считает, что это голос русского, но никогда не общался с уроженцем России. Более того, второй француз отличается от первого и уверен, что голос принадлежал итальянцу; но, не зная этого языка, он, как и испанец, убежден в этом по интонации.

Он посмотрел на множество печальных улыбок вокруг него. ‘Нелегко, не так ли? У всех нас есть свое восприятие, очень часто основанное на ложных предубеждениях.’ Он сделал паузу. "Ты знаешь, что такое шибболет?’

Раффин сказал: ‘Это пароль’.

‘Да, мы используем его в этом смысле. Но в данном контексте интересно происхождение слова. Это древнееврейское слово. И его нынешнее использование происходит от истории, рассказанной в старой еврейской библии. История гражданской войны между двумя еврейскими племенами, эфраимитами, которые поселились по одну сторону реки Иордан, и галаадитянами, которые поселились по другую. Если бы ефремитянин, переправившийся через реку, попытался выдать себя за друга, галаадитяне заставили бы его произнести слово шибболет . На самом деле это означало "наводняющий поток". Но на эфраимитском диалекте начальный Звуки sh всегда произносились как s . Поэтому эфраимит сказал бы "сибболет" и выдал бы себя.’

Кирсти сказала: "Значит, Porsmoose похож на шибболет’.

‘Совершенно верно. Это говорит нам кое-что очень важное о нашем убийце. Проблема в том, что я не знаю, что именно’. Он закрыл книгу и достал кассету из стереосистемы. Он держал его между большим и указательным пальцами. ‘Но я знаю человека, который мог бы. Мне нужно, чтобы это появилось в "пост" завтра первым делом’.

Глава тридцатая

Когда Кирсти проснулась, сквозь полуоткрытые ставни виднелись длинные золотые полоски, и она услышала, как церковный колокол пробил девять. Она пролежала без сна большую часть ночи и теперь была удивлена, обнаружив, что вообще спала. Кровать рядом с ней была пуста.

Она встала, убрала с лица спутанные волосы и накинула халат, затем босыми ногами прошлась по полированным доскам, чтобы открыть французские окна и широко распахнуть ставни. Солнце, все еще стоявшее низко в небе, ослепило ее, и порыв ледяного воздуха вырвал ее из дремоты. По всему полю лежал толстый слой инея, искрящийся в солнечном свете. Длинные тени прорезают резкие линии на деревенских домах с белыми крышами.

В обычных обстоятельствах такое утро, как это, подняло бы ей настроение, усилило предвкушение предстоящего дня. Но, казалось, ничто не могло вывести ее из депрессии. Бурные события последних нескольких дней и смерть Сильви окутали ее подобно туману, отягощенному чувством вины и сожаления. Теперь к этому добавилось непостоянное поведение ее возлюбленного.

За те дни, что Роджер отсутствовал, он ни разу не позвонил и не написал по электронной почте. А потом, по возвращении, он был заботлив и внимателен, занимался с ней любовью днем, облегчая ее депрессию целым бальзамом успокаивающих слов. Только для того, чтобы игнорировать ее весь ужин, обращая свое внимание исключительно на хозяйку. Кирсти знала, что все остальные за столом знали об этом. Николь сболтнула что-то Софи и Бертрану, и они сболтали что-то в ответ, чтобы скрыть свое смущение. И Кирсти почувствовала тлеющий гнев своего отца на дальнем конце стола. Но его ожидаемого взрыва так и не последовало.

Анна пугала Кирсти. По сравнению с ней она чувствовала себя неряшливой и наивной. И она была уверена, что для эрудированного и опытного Роджера более светская утонченность Анны оставляла Кирсти в тени.

Она пыталась поговорить с ним об этом прошлой ночью, когда они легли спать. Но он сказал, что устал. Это был долгий день. Она просто была подавлена и не видела вещи ясно. Они бы поговорили об этом утром.

Но теперь, когда наступило утро, он встал раньше нее, и она подумала, не было ли это предвестием дня, который будет потрачен на то, чтобы избегать этой проблемы.

Она приняла душ, оделась и выскользнула в коридор, полная трепета. Свет из окон на лестничной клетке отражался от темных полированных досок пола, а винтовая деревянная лестница изгибалась вверх и вниз от площадки, ничем не поддерживаемая, насколько Кирсти могла видеть. Она была прикреплена к стене с одной стороны, а ее перила спиралью огибали свежий воздух с другой. Сказочная лестница из личного кошмара Кирсти. Он зловеще скрипел при каждой ступеньке, пока она спускалась в холл внизу.

Даже когда она достигла подножия лестницы, она услышала громкие голоса на кухне. Роджер и ее отец. Наполовину задернутые шторы в коридоре закрывали дверной проем кухни, и она стояла, прислушиваясь, как завороженная.

‘О, отвали, Энцо. Ты просто ревнуешь’.

Голос Энзо был ровным, контролируемым, но Кирсти слышала в нем напряжение и была шокирована его словами. ‘Даже если бы я не знал, что Анна считала тебя придурком, Раффин, у меня не было бы причин ревновать’.

‘Достаточно верно. Зачем тебе ревновать к какой-то шлюхе, которую ты подцепил в баре’.

Наступило очень долгое, опасное молчание, в котором неминуемая угроза насилия успела отступить. Голос Энцо был напряжен до предела. ‘Мы с Анной ничем друг другу не обязаны. Ни верности, ни преданности. Мы наслаждаемся друг другом в данный момент. Ни истории, ни будущего. И ничто из этого не имеет здесь никакого значения.’

‘О, и что же изменилось?’

‘Керсти’.

‘Я думаю, она более чем предельно ясно дала тебе понять, что мы с ней - не твое дело. Хорошо?’

‘Да, она сделала это. И это ее выбор. Ее право. Нравится тебе это или нет, я должен уважать это. Но я не буду стоять в стороне и смотреть, как ей причиняют боль’.

Раффин сказал: ‘Ты полон дерьма, ты это знаешь?’

‘Просто держись подальше от Анны’.

Послышался звук, как будто что-то ударилось о столешницу, а затем тяжелые шаги. Кирсти быстро сбежала вниз по первым нескольким ступенькам лестницы, ведущей в подвал, изгиб которой скрыл ее из виду, когда Раффин вышел из кухни, бледный от гнева. Он направился наверх, перепрыгивая через две ступеньки за раз. Кирсти оставалась в укрытии, прислушиваясь к отцу, на случай, если он последует за ней. Но после долгого молчания она услышала, как он прошел в столовую, и звук французских окон, выходящих на террасу .

Она сделала несколько неуверенных шагов обратно в холл и остановилась в полумраке, испытывая смешанные чувства. Не так давно она бы разозлилась на Энцо. Она бы ворвалась на кухню и сказала ему, что он не имеет права вмешиваться в ее жизнь. Но каким-то образом в эти последние дни ее восприятие его изменилось.

‘Ты сегодня поздно встал’.

Голос напугал ее, и, обернувшись, она обнаружила Анну, стоящую в полуоткрытой двери компьютерного зала. ‘О, привет. Кажется, я проспала’.

Анна наклонила голову, бросив на нее любопытный взгляд, крошечная сочувственная улыбка тронула уголки ее рта. ‘Ты завтракала?’

‘Я не голоден’.

‘Тогда почему бы нам не пойти прогуляться? Сегодня прекрасное утро. Кто знает, может быть, у тебя разыграется аппетит’.

‘Я так не думаю’.

Но Анна не принимала "нет" в качестве ответа. ‘Что еще ты собираешься делать?’ И когда Кирсти не смогла придумать быстрый ответ, Анна взяла ее за руку и повела к двери, остановившись только для того, чтобы снять их куртки с вешалки.

Иней уже начал таять на крышах и на полях, куда падал солнечный свет. Перед ними расстилался сад, сверкающий и влажный, крошечный фонтан, установленный на круглой клумбе, журчал сквозь лед. Они прошли по траве, оставляя следы на инее, мимо бассейна и спустились по тропинке, которая вела к дороге.

‘Где все?’ Спросила Кирсти.

Софи и Бертран на целый день уехали в Орийак. Николь, как обычно, уткнулась лицом в экран компьютера.’ Она оглянулась на дом и увидела, что Раффин наблюдает за ними с балкона возле своей спальни. На террасе сбоку от дома Энцо стоял, облокотившись на перила, и следил за их продвижением. Ни один из мужчин не мог видеть другого. Анна взяла Кирсти под руку. ‘Я тебе не очень нравлюсь, не так ли?’

Кирсти отстранилась. - Что ты имеешь в виду? - спросил я.

‘Какая-то женщина, которую твой отец подцепил в баре. Связь на одну ночь. Что это могла быть за женщина? Определенно недостаточно хороша для него’.

Кирсти сказала: ‘Для секса на одну ночь нужны двое. И, судя по всему, это было бы нетипично для моего отца.’ Как только эти слова слетели с ее губ, она тут же пожалела о них. Это говорила прежняя Керсти. Ее отец думал, что умирает. У нее не было права судить его.

Но Анна только усмехнулась. ‘Молодые такие ханжи. Один набор ценностей для них самих, другой для их родителей. Но на самом деле, это я все подобрала. Если бы я этого не сделал, сомневаюсь, что твой отец вообще обратил бы на меня внимание. Он был довольно озабочен. Я был в Страсбурге на похоронах друга и чувствовал себя немного подавленным. Это было больше для комфорта, чем для секса. Для нас обоих.’

‘ А теперь? - спросил я.

Анна подмигнула. ‘О, теперь это определенно секс’.

Что заставило Кирсти рассмеяться впервые за несколько дней.

Они шли молча, пока не достигли дороги, которая проходила через деревню. На памятнике перед церковью был список погибших в Великой войне. Даже в такой крошечной деревушке, как эта, число погибших достигло почти сорока, уничтожив целое поколение местных молодых людей. Бруссе, Шану, Клавьер. Taurand, Vaurs, Verdier.

‘Так что там за история, Керсти?’

‘Какая история?’

‘Между тобой и твоим отцом’.

‘Он тебе не сказал?’

‘Мы все еще незнакомцы в ночи, Кирсти. Мы занимаемся любовью, а не разговариваем’.

И Кирсти снова почувствовала себя в тени легкого ума и утонченности пожилой женщины. Из-за этого ее поведение на протяжении всех лет, когда она отвергала своего отца, казалось детским и непоследовательным, и она старалась скрыть это. ‘О, он бросил мою мать ради другой женщины, когда я была совсем ребенком. Он поселился здесь, во Франции, со своей французской любовницей. А потом она уехала и умерла при родах, оставив его воспитывать Софи в одиночку.’

‘И ты обиделась на него за это?’

‘Я не понимал, почему он ушел. Как будто он уходил не от моей матери, а от меня. Сначала я думал, что это моя вина. Мы с мамой постоянно ссорились. Я думала, что прогнала его. Потом моя мама заставила меня понять, что это не моя вина или ее. Это был просто мой папа. Таким он и был. Он не заботился ни о чем и ни о ком, кроме себя.’

На террасе возле отеля "Милу" стояли столы и стулья, и они сели, чтобы понежиться в лучах солнца, которые еще оставались. Вышел пожилой мужчина и принял их заказ на кофе.

Кирсти изучала тыльную сторону своих рук, избегая взгляда Анны. ‘Мне потребовалось почти двадцать лет, чтобы понять, что все не так просто. Что отцы тоже страдают. И что ты не можешь выбирать, кого ты любишь, а кого нет’. Что заставило ее задуматься о Роджере, о чувствах, которые она испытывала к нему, и почему, несмотря ни на что, она все еще была. Она подняла глаза, чтобы встретиться со взглядом Анны. "В любом случае, в последнее время у нас произошло что-то вроде сближения между отцом и дочерью. Думаю, теперь я понимаю его лучше. Что облегчает прощение. И, полагаю, я никогда по-настоящему не осознавала, как сильно любила его, пока впервые не встретила Софи и не увидела, как она души в нем не чает ’. Она улыбнулась. ‘Он трудный, капризный и блестящий, и после всех тех лет, что мне пришлось обходиться без него, я не знаю, как бы я выжил без него сейчас’.

Анна смотрела куда-то вдаль, за невидимый горизонт, затем вернулась к тому моменту, когда принесли их кофе. ‘Мы никогда не можем представить, как мы будем выживать без тех, кого любим", - сказала она. ‘Пока мы не будем вынуждены’. Она перевела взгляд прямо на молодую женщину. ‘А потом мы просто сделаем’. И в ее тоне было что-то холодное, как прикосновение ледяных пальцев.

* * *

Допив кофе, они дошли до дальнего конца деревни, прежде чем повернуть обратно. Потребовалось почти пятнадцать минут, чтобы вернуться к дому. Они услышали телефонный звонок, когда проходили мимо бассейна, и когда звонок прекратился, они услышали, как Николь зовет Энзо. Они были уже у подножия лестницы, когда услышали, как он перезвонил ей. Он спускался по лестнице, когда они вошли в парадную дверь. Николь ждала его в холле и передала ему телефон. ‘Это месье Мартино’.

Энзо взял телефон, когда Раффин появился на изгибе лестницы над ним.

‘Allo? Oui, bonjour, monsieur . Я не ожидал услышать от тебя так скоро.’ Он несколько мгновений внимательно слушал, и Кирсти увидела, как изменилось выражение его лица. ‘Что ж, это замечательно. Как ты думаешь, когда мы можем ожидать какой-то обратной связи?’ Выражение его лица снова изменилось, и она увидела, как его кожа потемнела. ‘Британец? Хорошо, кто он такой?’ Пока он слушал, выражение его лица снова изменилось, на этот раз на недоверчивое. ‘Месье, это просто невозможно….Хорошо, у нас есть имя и адрес ...?’ Он махнул рукой Николь, которая схватила ручку и блокнот со столика в прихожей. Он зажал телефон между шеей и плечом и нацарапал на верхнем листе. ‘Здесь, должно быть, какая-то ошибка. Ты проверишь это?’ На его лице появилось выражение смирения. ‘Хорошо, что ж, спасибо, месье Мартино. Посмотрим, что я смогу выяснить сам’.

Он нажал кнопку завершения вызова, но все еще держал трубку, погруженный в свои мысли. Раффин спустился по оставшейся части лестницы. - Ну? - спросил я.

Энцо вышел из своего транса. ‘Похоже, что система, введенная в действие Конвенцией Prum, работает лучше, чем я надеялся. Как только начальство на набережной Орф èврес подтвердило это, они смогли прогнать ДНК нашего человека по всем двадцати семи европейским базам данных.’

‘И?’ Николь едва могла сдержать свое волнение.

‘Они нашли совпадение. В NDNAD. Это национальная база данных Великобритании’.

Раффин посмотрел на него. ‘Но?’

‘Человек, профиль ДНК которого совпадает с профилем ДНК нашего убийцы, отбывал тюремный срок в Англии во время убийства Ламберта’.

Николь сказала: ‘Это невозможно", повторяя собственные слова Энцо, сказанные всего несколькими минутами ранее. ‘Должно быть, произошла ошибка’.

‘По-видимому, нет. Они были точным совпадением. И вот в чем дело. Профиль ДНК состоит из двадцати чисел и полового признака. Вероятность совпадения профилей ДНК двух неродственных индивидуумов в среднем составляет менее одного на миллиард.’

Глава тридцать первая

Лондон, октябрь 1986

Многоквартирный дом находился в южном конце Клэпхэм-Хай-стрит, недалеко от зеленых открытых пространств Коммон. Это был шестиэтажный дом с облицовкой из гальки, построенный в тридцатых годах девятнадцатого века. Во время недавнего ремонта ржавые окна в стиле ар-деко были заменены на стеклопакеты, которые не пропускали тепло и шум. Нежеланных посетителей также не пускала система входа, для которой требовался шестизначный код. Ближайшей станцией была Клэпхэм-Коммон, и вы могли быть в центре Лондона в течение тридцати минут.

Ричард сидел в кафе é через дорогу, размышляя, каково это, должно быть, жить в таком месте, как это. Иметь квартиру, которую ты мог бы назвать своей, деньги в кармане, родителей, которым ты мог бы позвонить, когда у тебя были проблемы.

Он задавался вопросом, на что, должно быть, было похоже Рождество в его семье. Как ему показалось, оно сильно отличалось от тех, которые он проводил наедине со своей матерью в доме на утесах. Она сделала все, что могла, с украшениями и рождественским чулком. Она осыпала его подарками, которых он не хотел, тщетная попытка завоевать его расположение. Но всегда были только они, и ему становилось скучно. Если у нее и были друзья или родственники, они никогда не приходили, никогда не звонили. Она никогда не смотрела телевизор, предпочитая сидеть и читать, отвозя его в спальню, где он проводил часы в одиночестве, лелея свое негодование по поводу того, как хорошо проведут время его друзья из школы, которые, как он знал, будут веселиться.

Он не смог допить свой кофе. Кофе был слабый, с молоком, и никакое количество сахара не придало бы ему вкуса. Он любил кофе крепкий и черный. Настоящий кофе. Он никак не мог привыкнуть к тому, как его подают англичане: порошок из банки, залитый молоком.

На улице снаружи на него напал рев уличного движения, и он подождал на светофоре, пока не сможет перейти дорогу. На углу стоял красный почтовый ящик, в котором люди оставляли письма, и он закурил сигарету и прислонился к нему, делая вид, что читает номер "Ивнинг стандард", который он купил в газетном киоске. Отсюда ему был хорошо виден вход в апартаменты, и он мог бы добраться туда за тридцать секунд, если бы захотел.

Он наблюдал, как пара средних лет вышла и направилась на север по Хай-стрит, а затем молодой человек в большой спешке поднялся по ступенькам к двери, перепрыгивая через две ступеньки за раз, прежде чем Ричард успел перехватить его.

Прошел почти час, прежде чем представилась прекрасная возможность. Молодая женщина, которой на вид было не больше двадцати пяти-двадцати шести, замешкалась у подножия лестницы, жонглируя несколькими пакетами с покупками. Она достала из сумочки листок бумаги, и к тому времени, как она дошла до двери, Ричард был прямо за ней. Он мог видеть код, написанный аккуратным почерком, когда она неуклюже пыталась ввести его. Должно быть, она была новенькой, номер еще не запомнился. Она уронила пакет, и лук рассыпался по ступенькам. Ричард быстро наклонился, чтобы поднять их и засунуть обратно в сумку. Она покраснела от смущения.

‘Спасибо’.

Он протянул ей сумку. ‘Привет, как дела?’ сказал он, как будто знал ее. ‘Почему ты не позволяешь мне сделать это?’ И он набрал номер, который только что прочитал через ее плечо.

‘Я такая неуклюжая", - сказала она и толкнула дверь ногой, когда раздался звонок. Он придержал ее для нее, чтобы она могла пройти в вестибюль. Вдоль одной стены стояли почтовые ящики, а в дальнем конце коридора был лифт. ‘Вы на четвертом этаже, не так ли? Я видел вас раньше, в лифте’.

‘Совершенно верно", - сказал Ричард. ‘И я никогда не забываю хорошенькие личики’.

Она покраснела, на этот раз от удовольствия, когда они втиснулись вместе в интимное пространство лифта.

‘Ты здесь совсем недавно", - сказал он.

‘Нет. всего на пару недель’.

‘Тебе действительно придется потрудиться, чтобы запомнить этот номер’.

‘О, я знаю. Я просто никогда не прилагал к этому усилий. Глупо, не так ли? Я никогда не могу вспомнить об этом, когда приходят друзья и спрашивают код’.

Лифт резко остановился на четвертом этаже, и Ричард вышел в коридор. ‘Надеюсь, еще увидимся’.

‘Да, я тоже на это надеюсь’.

Двери закрылись, и Ричард посмотрел вдоль коридора. Он понятия не имел, что это за дверь, и быстро пошел вперед, проверяя каждую табличку с именем.

Брайт был вторым с конца. Он остановился за дверью и на мгновение прислушался, хотя был уверен, что квартира пуста. Он достал из внутреннего кармана куртки длинную, толстую отвертку, вставил ее между дверью и наличником и несколько раз нажал на нее, пока дерево не раскололось и замок не поддался. Он стоял совершенно неподвижно, затаив дыхание, прислушиваясь к любым признакам того, что его услышали, прежде чем открыть дверь и быстро проскользнуть внутрь.

Он закрыл ее за собой и прислонился к ней, делая глубокие, ровные вдохи, чтобы успокоиться. Он стоял в коротком коридоре. Слева открылись две двери. Один вел в спальню, другой - на кухню. В дальнем конце был туалет. Справа дверь вела в гостиную-столовую с окнами, выходящими на Хай-стрит.

У Ричарда возникло странное ощущение чего-то знакомого. Он никогда не был здесь, и все же странно чувствовал себя как дома. На него снизошло спокойствие, и он пошел в спальню. Кровать не была заправлена. Очертания головы все еще были вдавлены в подушку. Затхлый запах сна, отработанного воздуха и пота заставил его вспомнить о спальне, в которой он спал, видел сны и мастурбировал всю свою жизнь. Он открыл шкаф. Мужские рубашки и пиджаки, пальто и брюки в неопрятном виде свисали с перекладины. На полках были сложены футболки, спортивные костюмы и толстовки с капюшоном, обувь стояла на полке внизу. Кожаные туфли и спортивная обувь, пара Doc Martens.

Он бросил сумку на кровать, разделся до нижнего белья и примерил несколько рубашек. Они сидели так, как будто он купил их сам. Пара джинсов была ему немного велика, но он нашел ремни в ящике стола и примерил пару костюмов. Идеальный.

На шкафу стоял чемодан. Он снял его и открыл на кровати, затем повернулся к шкафу и начал методично доставать одежду, чтобы упаковать. Ему не нужно будет покупать ничего в течение довольно долгого времени.

На кухне он нашел в холодильнике банки с пивом и, открыв одну, делал большие глотки, направляясь в гостиную. Остатки пиццы на вынос все еще лежали в коробке на столе вместе с двумя пустыми банками из-под пива. Столешница была испачкана бесчисленными кольцами, оставленными банками, стаканами и кружками. В одном углу стоял огромный телевизор, перед ним был расстелен футон. На подоконниках и на телевизоре стояло еще больше пустых пивных банок. Ковер с ворсистым ворсом был усеян обломками жизни, крошками, одеждой и сигаретным пеплом, и Ричард брезгливо подумал, не проводил ли кто-нибудь по нему пылесосом.

Совершенно новый компьютер Amstrad с зеленым фосфорным экраном стоял на заваленном бумагами столе, придвинутом к дальней стене. Ричард выдвинул верхний ящик и улыбнулся, когда его взгляд упал на синюю обложку британского паспорта с золотым гребнем. Он колебался, почти наслаждаясь моментом. Это было то, кем он отныне будет. Он взял его и почувствовал текстуру между пальцами, прежде чем открыть и посмотреть на себя, улыбающегося с фотографии, заверенной официальной печатью Паспортного агентства Соединенного Королевства.

Глава тридцать вторая

Лондон, ноябрь 2008

Клэпхем-Хай-стрит не сильно изменилась за двадцать два года, прошедшие с тех пор, как здесь побывал Ричард Брайт, хотя Энзо помнил ее по более ранним временам. В 1978 году он четыре месяца жил в ночлежке на Клэпхэм-Коммон во время четырехмесячного стажировки в лаборатории судебной экспертизы столичной полиции.

Было странно возвращаться, пересматривать то, что было немногим больше, чем мимолетным моментом в его жизни. Тогда он был кем-то другим, и ему было трудно вспомнить неуклюжего молодого Энцо, только что окончившего годичную магистратуру по судебной медицине, шотландскую рыбку, вытащенную из воды в огромном лондонском пруду.

Кафе é тоже не сильно изменилось с тех пор, как Брайт провел в нем полчаса в 1986 году, потягивая кофе с молоком, который он так и не допил. Но Энзо не должен был этого знать. Если кафе и было здесь во времена Энцо, он ничего о нем не помнил. Что оставалось правдой, так это то, что из него по-прежнему открывался прекрасный вид на жилой дом через дорогу.

Он сидел за столиком у окна, перед ним стоял горький, черный, водянистый кофе. Он знал, что нужно попросить черный кофе, но забыл, насколько это будет плохо, и пожалел, что вместо этого не заказал чай. Кирсти сидела напротив, потягивая диетическую колу. Она более свежо познакомилась с британской безвкусицей.

Он все еще слышал, как Софи скулила ему на ухо, умоляя его взять ее с собой. Было ясно, что она все больше ревнует к своей сводной сестре, и она не хотела этого слышать, когда Энцо объяснил, что единственная причина, по которой он рискнул забрать Кирсти, заключалась в том, что она могла опознать мужчину из Страсбурга. Если, действительно, человек, чей лондонский адрес дал ему Мартино, был тем самым. Что было далеко от уверенности.

Они пообедали в кафе é и провели там большую часть дня, наблюдая за приходящими и уходящими через улицу. Их было довольно много. Но никого, даже отдаленно напоминающего человека, который поднял Кирсти с пола во Дворце Конгрессов. Энцо с трудом сдерживал свое нетерпение. Он проверил таблички с именами, когда они впервые приехали туда. И теперь он хотел просто перейти дорогу и нажать на зуммер с яркой надписью . Но если это действительно был их человек, тогда он подвергал бы риску Кирсти, а также себя.

Он поднял глаза и обнаружил, что Керсти наблюдает за ним. ‘Что случилось между тобой и Шарлоттой?’ - спросила она ни с того ни с сего.

Он встретил Шарлотту, когда впервые начал расследование убийств, описанных в книге Раффина. В то время она переживала разрыв с Раффином, и Раффин так и не простил его за то, что он завязал с ней отношения. ‘Шарлотта - свободная душа, Кирсти. Она счастлива спать со мной, но не хочет отношений. Я был счастлив спать с ней. Но я хотел большего.’

‘Значит, все кончено?’

‘С Шарлоттой я никогда не знаю наверняка’.

‘Роджер говорит, что она настоящая стерва’.

‘Она тоже хорошо отзывается о Роджере’. На самом деле, она сказала Энзо, что в Раффине есть что-то темное. Что-то, к чему невозможно прикоснуться. К чему ты бы не хотел прикасаться, даже если бы мог. Он хотел сказать ей это, но не сказал, а Кирсти не стала настаивать.

Вместо этого она спросила: ‘А Анна?’

‘Она мне очень нравится, Кирсти. Я знаю, что ты не одобряешь ..." Он поднял руку, чтобы пресечь ее возражения. ‘Но той ночью, в Страсбурге, мы оба были, знаете ли, довольно подавлены. Это было хорошо для каждого из нас’.

‘Она сказала мне. Ты думал, что умираешь. Она только что вернулась с похорон’.

Энзо покачал головой. ‘Нет, она навещала своих родителей, и они доставили ей немало хлопот’.

Кирсти посмотрела на него. ‘Это не то, что она мне сказала. Она сказала, что только что была на похоронах друга’.

Энзо пожал плечами и подумал о еще одном глотке кофе, но передумал. ‘Может быть, она тоже была на похоронах. На самом деле это не имеет значения. Факт в том, что наши пути пересеклись, и я не жалею об этом. Он поднял глаза и увидел, что Керсти смотрит в окно, ее лицо бледное, в глазах застыл страх. ‘ Что это? - спросил я.

Он обернулся и увидел мужчину, стоявшего по другую сторону стекла, обхватив ладонями сигарету, чтобы прикурить. У него были коротко подстриженные светлые волосы, и он был одет в темное пальто цвета Кромби. ‘ Это он. ’ Ее голос был едва слышен как шепот. ‘ Он только что вышел из автобуса. Если бы между ними не было окна, она могла бы протянуть руку и дотронуться до него.

‘ Ты уверен? - Спросил я.

‘Абсолютно уверен. Я узнал бы его где угодно’. Автобус тронулся, и он повернулся к ним, выпуская дым в окно. Он смотрел прямо на них. Энзо услышал панику в голосе Кирсти. ‘Папа, он увидел нас!’

Но рука поднялась, чтобы пригладить его взъерошенные волосы, и он слегка склонил голову набок, приподняв подбородок. И Энцо понял, что он их вообще не видит. Он смотрел на свое отражение в стекле. И затем, когда он отвернулся, Энцо услышал, как Кирсти ахнула.

‘О, Боже мой!

Он обеспокоенно посмотрел на нее. ‘Что?’ Мужчина начал переходить дорогу.

‘Я не думаю, что это он. Я имею в виду, этого не может быть’.

‘Как это возможно, всего минуту назад вы были абсолютно уверены?’

У мужчины в Страсбурге не хватало мочки правого уха. Я вам уже говорил об этом. То же самое, что и у мужчины в парикмахерской в Каоре. Но ухо того мужчины не повреждено. Как только он отвернулся от окна, я смогла разглядеть это довольно отчетливо. Мочка уха и все такое.’

‘Господи!’ Внезапно сказал Энцо. ‘Это все объясняет. Пошли’. И он схватил ее за руку, и они выбежали из кафе é. Они могли видеть, как мужчина в пальто Кромби поднимается по ступенькам к двери жилого дома, но на светофоре горел зеленый, и они не могли перейти дорогу. Затем наступил перерыв, и Энцо потащил Кирсти между машинами под хор гудков, и они добрались до дальнего тротуара как раз в тот момент, когда мужчина вводил цифры в систему домофона. К тому времени, как они взбежали по ступенькам, дверь захлопнулась и была почти закрыта. Энцо поймал ее до того, как щелкнул замок, и широко распахнул. Мужчина входил в лифт в дальнем конце коридора. ‘Уильям Брайт!’

Мужчина просунул руку между дверьми, чтобы они не закрылись, и сделал полшага наружу, когда Энзо и Керсти побежали по коридору. ‘Кто вы, черт возьми, такие?’ Кирсти почувствовала, как холодок страха пробежал по ее телу. Но он смотрел на них обоих, не узнавая.

Энзо пытался отдышаться. ‘Меня зовут Энзо Маклауд. Мне нужно поговорить с вами, мистер Брайт. О вашей семье. Уделите мне всего несколько минут вашего времени’.

* * *

Квартира Брайта на четвертом этаже была маленькой. Типичная холостяцкая берлога, захламленная и неопрятная. ‘Прошу прощения за беспорядок. Уборщица придет только завтра’. Он придержал для них дверь открытой. ‘Проходите в гостиную. Я буду у вас через минуту’.

Пол в гостиной был завален книгами. Небольшой обеденный стол на круглых ножках был завален картонными коробками. На стене висел огромный плазменный телевизор и пара глубоких кресел для его просмотра. Они услышали, как в туалете спустили воду и открылся кран, затем Брайт вошел в комнату и оглядел ее с печальной покорностью судьбе. Казалось, он почувствовал необходимость объясниться. ‘Половина этого барахла не моя. Сдаю его годами. Пришлось уведомить последнего арендатора, когда моя чертова жена выгнала меня. Я только что вернулся. Он обнаружил, что Керсти смотрит на него со странной пристальностью, и повернулся к Энзо. ‘Итак, что я могу для вас сделать, ребята?’

‘Вы провели девять месяцев в тюрьме в 1992 году после драки в ночном клубе’.

‘Господи Иисусе! Вы кто, копы?’

‘Я судебный эксперт, мистер Брайт, расследую убийство’.

Брайт покачал головой. ‘Я никогда не убивал этого парня’.

‘Я знаю это. Просто избей его до потери сознания’.

‘Это была самооборона. Кровавая судебная ошибка!’

‘Затем, двенадцать лет спустя, вы были повторно арестованы по подозрению в торговле наркотиками’.

‘И никогда не заряжался. Какого хрена вам нужно, мистер?’

‘Возможно, вам не предъявили обвинения. Но они продержали вас для допроса двенадцать часов, в течение которых взяли мазок ДНК с внутренней стороны вашего рта. Я не знаю, известно ли вам об этом, но с того времени ваша ДНК хранится в национальной базе данных ДНК Великобритании.’

‘Ну и что?’

‘Вот так мы вас и нашли. Образец ДНК, найденный на месте преступления во Франции, идеально совпал с образцом, который вы предоставили британской полиции ’.

Брайт нахмурился. ‘Это невозможно. Я даже никогда не был во Франции’. Затем он сделал паузу. ‘На каком месте преступления?’

‘Убийство, которое я расследую’.

Брайт рассмеялся им в лицо. ‘Я тут ни хрена не при чем! Я никогда никого не убивал’.

‘Я знаю это, мистер Брайт. Вы были в тюрьме здесь, в Великобритании, когда было совершено убийство’.

‘Тогда вы не смогли бы найти мою ДНК’.

‘Но мы это сделали’.

Брайт качал головой. ‘Невозможно’.

Энзо глубоко вздохнул. ‘ У вас есть близнец, мистер Брайт? - спросил я.

‘Нет’.

Энцо на мгновение растерялся. ‘Ты уверен?’

‘Конечно, я чертовски уверен. Я бы знал, если бы у меня был близнец, не так ли?’ Затем он сделал паузу, скорчил гримасу и пренебрежительно махнул рукой ни на кого конкретно. ‘Ну, ладно, технически, может, и был. Когда-то. Я имею в виду, у меня был брат-близнец. Но он мертв. Вот уже почти сорок лет’.

Энзо уставился на него, недоумевая, как это возможно. ‘Объясни’.

Брайт засунул руки в карманы и отошел к окну. ‘Господи, я даже не знаю, хочу ли я говорить с вами, люди, об этом’. Он прижался лбом к стеклу и посмотрел вниз, на улицу внизу. ‘Это то, о чем я никогда не думаю. Господи, я даже не могу его вспомнить. ’ Его дыхание разорвалось маленькими облачками конденсата.

Он закрыл глаза, и ему показалось, что он каким-то образом перенесся в другое место. Что его дух покинул комнату, и осталось только тело. Затем его глаза резко открылись, и он повернулся к ним лицом. ‘Мы были в отпуске в Испании. Июль 1972 года. Место под названием Кадакус, на побережье Коста-Брава. Мои родители, моя сестра, мой брат-близнец и я. Они каждый вечер укладывали нас спать в нашем гостиничном номере, прежде чем спуститься поесть. В отеле была служба няни, которая должна была присматривать за нами.’ Небольшой сгусток воздуха сорвался с его губ. Они были чертовски хороши . Однажды ночью мои родители вернулись и обнаружили повсюду кровь, а Рики исчез.’

‘Твой брат?’

‘Да. В то время нам было около двадцати месяцев. Мы с Люси, это моя старшая сестра, ничего не слышали. Оказалось, что кровь принадлежала не Рики. Но его так и не нашли. Никто так и не узнал, кто его похитил и почему.’

‘Так что же заставило вас подумать, что он мертв?’

‘Копы. Примерно через три месяца они сдались. Сказали моим родителям, что ему почти наверняка конец. ‘Конечно, моя мать никогда в это не верила’. Он посмотрел на них и покачал головой. ‘Она все еще там, ты знаешь. Не могла заставить себя уйти, пока был шанс, что Рики все еще жив и может вернуться. Держала нас там тоже, Люси и меня. Это место, где я вырос. Говорю по-испански, как на родном. За всю ту охуенную пользу, которую это мне приносит.’

Энзо уставился на странно печальное лицо близнеца, которого лишили его брата, и почувствовал, как все волосы у него на затылке встают дыбом. ‘Я не знаю, хорошая это новость или плохая, мистер Брайт. Но ваш брат не мертв’.

Уильям Брайт ничего не сказал. Просто уставился на Энцо, как будто только что увидел привидение.

Энзо сказал: ‘Только идентичные близнецы имеют идентичную ДНК. Это означает, что, когда вы были в тюрьме здесь, в Англии, в 1992 году, ваш брат-близнец убивал мужчину-проститутку в парижской квартире. И он все еще очень даже жив сегодня.’

С лица Брайта сошли все краски. Дрожащими пальцами он открыл пачку сигарет и закурил одну. ‘Мне нужно выпить", - сказал он и пошел на кухню, чтобы достать банку пива из холодильника. Они услышали шипение открывающейся банки, и Брайт вернулся, сжимая ее в дрожащей руке. Он сделал большой глоток пива, затем затянулся сигаретой. Его рот скривился в выражении чего-то похожего на гнев. ‘Значит, это гребаный Рики стащил мой паспорт’.

Энцо нахмурился. ‘Что ты имеешь в виду?’

‘Это было много лет назад. Где-то в середине восьмидесятых. Вскоре после того, как я вернулся из Испании. Это была настоящая гребаная тайна. Никогда не забывал этого’.

‘ Что случилось? - спросил я.

‘Я некоторое время жил у своего старика, когда мы только вернулись. Потом он пристроил меня в это заведение. Не мог поверить в свою удачу. Мне было восемнадцать лет, и у меня была собственная мастерская по изготовлению изделий. Он сказал, что это хорошая инвестиция. Чертовски верно. Сейчас это стоит целое состояние’. Он выпустил сигаретный дым в потолок. ‘Итак, однажды ночью я пришел и обнаружил, что в дом вломились. Ублюдок стащил половину моей одежды, кредитные карточки, паспорт. Но вот что странно. Когда копы поговорили с другими жильцами, эта девушка двумя этажами выше сказала, что я заходил с ней в тот день, и что мы ехали в одном лифте по пути наверх.’ Он посмотрел на Энзо. ‘Но это было невозможно. Я был в Илфорде. Вечеринка у моего отца. Я думаю, копы подумали, что я пытаюсь провернуть какую-то страховую аферу. Но это был не я. У меня была дюжина свидетелей, которые опознали меня на другом конце города. Он сделал паузу. ‘Должно быть, это был Рики". Он в ужасе пожал плечами. ‘Какого черта ему понадобился мой паспорт?’

Энзо сказал: ‘Ваша личность’. И он знал, что если он хочет раскрыть убийство Ламберта, ему придется вернуться назад еще на двадцать два года, чтобы выяснить, кто похитил маленького мальчика с прибрежного курорта на севере Испании.

Глава Тридцать третья

Свет быстро угасал, когда они вышли из жилого дома на крыльцо. В воздухе висел тонкий холодный туман, создавая ореолы вокруг уличных фонарей. Дорожное движение, как холестерин, закупоривало артерию, которая называлась Клэпхэм-Хай-стрит, выбрасывая окись углерода в воздух, наполненный звуком бензиновых и дизельных двигателей.

Кирсти сказала: "Итак, теперь ты знаешь, кто он’.

Но Энцо покачал головой. ‘Мы знаем, кем он был тридцать восемь лет назад. Маленький мальчик, похищенный из отеля для отдыха в Испании. Мы понятия не имеем, кем он стал или кто он сейчас.’

‘Ты сказал, что он украл личность своего брата’.

‘Где-то в восьмидесятых, да. Сколько бы времени это его тогда ни устраивало. Но это не было бы долгосрочным решением - принять облик другого живого человека. Слишком рискованно’.

‘Значит, мы на самом деле совсем не продвинулись вперед?’

‘Да, мы знаем, как он выглядит, Кирсти. Мы знаем, что человек, с которым вы столкнулись во Дворце конгрессов в Страсбурге, - это человек, который убил Ламберта, человек, который пытался убить вас и который убил Одлин Поммеро в Каоре. Из записи в автоответчике Ламберта мы знаем, что он говорит по-французски с южным акцентом. Говорит на нем как на родном. Что означает, что он, вероятно, там вырос. Чего мы не знаем, так это кем или где именно он был все эти годы.’

‘Так как же нам это выяснить?’

‘Вернувшись на тридцать восемь лет назад в гостиничный номер в Испании. Чтобы выяснить, кто его похитил. И куда они отправились’.

Энзо почувствовал, как пальцы Кирсти сжались вокруг его руки. ‘Папа...’ Он едва расслышал ее из-за шума уличного движения.

Он обернулся. - Что? - спросил я.

Но ее взгляд был прикован к месту. Она смотрела прямо перед собой, как будто попала в ловушку какого-то демонического транса. Энзо проследил за линией ее взгляда, и когда грузовик скрылся из поля его зрения, он увидел стоящего на тротуаре на дальней стороне улицы мужчину, которого они только что оставили в квартире четырьмя этажами выше. Но это не мог быть он. Энцо почувствовал, как по спине пробежал холодок, словно по следу от холодных пальцев. Он вздрогнул. Он смотрел прямо на убийцу Ламберта. Человек, который убил Одлин Поммеро и пытался убить его дочь. И этот человек смотрел прямо на него в ответ.

На мгновение Энцо потерял всякий рассудок, непреодолимая волна гнева лишила его как страха, так и здравого смысла. Он вырвал свою руку из хватки Кирсти и спрыгнул со ступенек на тротуар. Он услышал, как она зовет его вслед. Водитель такси нажал на клаксон, так как казалось, что он вот-вот нырнет в поток транспорта. И он был вынужден остановиться на обочине, когда мимо прогрохотал автобус, воздух, который он вытеснил, едва не сбил его с ног.

Когда зрение прояснилось, Рики Брайта, или как он там себя теперь называет, уже не было. Люди в пальто и шарфах стояли в очереди на автобусной остановке. Другие, с поднятыми воротниками, жались друг к другу от холода и потоками двигались в час пик в обоих направлениях, силуэты на фоне ярко освещенных витрин магазинов напротив. Теперь Кирсти была рядом с ним, снова сжимая его руку, ее голос звучал настойчиво. ‘Ради бога, папа, что ты делаешь?’

И как только его первая вспышка гнева утихла, пустоту заполнил страх. ‘Господи, Кирсти, я не знаю. Должно быть, я не в своем уме’. Он повернулся, чтобы посмотреть на нее. ‘Он знает, что мы знаем. Сейчас мы в большей опасности, чем когда-либо’.

* * *

Платформа станции метро в Клэпем Коммон была забита пассажирами в час пик. Они направлялись обратно в город по Северной линии. Их поезд, которому предшествовал порыв теплого воздуха, с пронзительным визгом тормозов остановился. Двери открылись, выпуская людей на и без того переполненную полосу бетона. Началась война, когда пассажиры боролись за то, чтобы попасть внутрь и занять свое место. Поток увлек Энцо и Кирсти, втиснувшихся в невероятно маленькое пространство между дверями и теми, кто вошел раньше них. Раздался звуковой сигнал, и двери закрылись. Поезд дернулся, выбив всех из равновесия, прежде чем ускорился в темноте туннеля.

По дороге на станцию Энцо искал еще один проблеск Брайта, постоянно оборачиваясь, чтобы посмотреть позади них, его глаза мерцали среди мириад лиц, которые проносились мимо них, как разлившаяся река. Теперь он вытянул шею, чтобы осмотреть вагон. Те, кто уже занял места, уткнулись лицами в газеты и книги. Те, кого заставили встать, старательно избегали зрительного контакта. Сквозь рев и дребезжание поезда он мог слышать, как люди чихают и кашляют микробами в зловонном воздухе этого зимнего инкубатора гриппа и простуды.

И тогда он увидел его. В соседнем вагоне, прижавшись лицом к стеклу разделяющей двери, не делая никаких попыток спрятаться. Он хотел, чтобы они знали, что он там. Он хотел, чтобы они боялись. Энцо потянул Кирсти за руку и кивнул в сторону следующего экипажа. Ее глаза проследили за его взглядом, чтобы встретиться со взглядом Брайт, и она стала призрачно-белой. ‘Что мы собираемся делать?’

‘Нам нужно оторваться от него’.

‘ Как? - спросил я.

‘Я не знаю. Пока мы в толпе, мы должны быть в безопасности’. Но он думал о темных, тихих переулках Темзы за Батлер-Уорф, где они собирались провести ночь в квартире Саймона. Саймон все еще был занят своим судебным делом в Оксфорде, но отправил им электронное письмо с сообщением, что они могут забрать ключи у соседа и пользоваться квартирой в его отсутствие. Энзо знал, что им придется постараться оторваться от Брайта, прежде чем они пересядут на Кэннон-стрит, чтобы сесть на поезд до Тауэрского моста.

Он наблюдал, как названия станций проплывают мимо, когда они подъезжают одна за другой, выдыхая пассажиров, всасывая других, а затем переходя к следующей. Кеннингтон, Элефант энд Касл, Боро. Лондонский мост был последней остановкой перед Кэннон-стрит, где им предстояло преодолеть лабиринт пешеходных туннелей, чтобы добраться до станции метро "Монумент" на линии Серкл-энд-Дистрикт. Он убедился, что Брайт все еще на месте, затем прошептал Кирсти. ‘ Мы выйдем здесь. Подожди, пока мы не увидим его на платформе, а затем запрыгни обратно, как раз перед закрытием дверей.’

‘Это не сработает’.

‘Конечно, так и будет. Однажды я видел это в фильме. И в Кагоре это сработало’.

‘Вероятно, никто не следил за тобой в Каоре. И в любом случае, там слишком много людей. Не останется места, чтобы вернуться, прежде чем двери закроются’.

Поезд дернулся, загрохотал и вкатился на ярко освещенную станцию Лондон-Бридж, его платформа была забита еще большим количеством пассажиров, прижавшихся к ограждениям, готовясь к битве за то, чтобы попасть на борт. Двери разъехались в стороны.

Кирсти толкнула колеблющегося Энцо. ‘Давай, слезай’. И они вместе с десятками других вывалились наружу, чтобы бороться с надвигающимся потоком. Энзо напрягся, пытаясь разглядеть проблеск Брайта над морем голов. И вот он был там, прокладывая локтями дорогу вниз, к платформе. Энзо повернулся, чтобы схватить свою дочь, но она исчезла. На мгновение он запаниковал, затем увидел, как она проталкивается сквозь толпу туда, где двое полицейских в форме, предупрежденных о терроризме, стояли, сжимая в руках короткие черные автоматы Heckler и Koch MP5. Они внимательно слушали, когда она остановилась перед ними, что-то быстро говоря, прежде чем повернуться и указать на Брайт. Энзо увидел, как застыли выражения их лиц, и они немедленно направились к нему. Один из них крикнул: “Эй, ты!’ Прозвучал звонок, предупреждая, что двери вот-вот закроются. Брайт повернулся, протискиваясь плечом обратно в вагон, когда двери закрылись. Энцо мог видеть страх на его лице. Если бы была заблокирована хотя бы одна дверь по всей длине поезда, все они снова открылись бы, и он был бы пойман.

Но поезд дрогнул и напрягся, набирая скорость на выезде со станции, и Брайт позволил себе легкую разочарованную улыбку через стекло, когда поезд уносил его в ночь.

Полицейские снова разговаривали с Кирсти, и Энцо услышал, как один из них сказал: "Извините, мисс. Все, что вы можете сделать, это сообщить об этом, но я не думаю, что от этого будет много пользы’.

Она поблагодарила их и повернулась к выходу. Энцо догнал ее на эскалаторе. ‘Что ты им сказал?’

Она посмотрела на своего отца и ухмыльнулась. ‘Я сказала им, что в поезде у него был свой вилли, которым он показывал мне всю дорогу от Элефант энд Касл’.

* * *

Они спустились по ступенькам с южной оконечности Тауэрского моста и прошли под кирпичной аркой в узкую тень Темзы. Уличные фонари едва пробивались сквозь темноту этого древнего прохода между высокими складами, где когда-то с лодок, пришвартованных к причалу Батлер, выгружали трофеи империи. Балочные металлические мосты тянулись под необычными углами над головой. Огромные ворота вели к самой Темзе. В девятнадцатом веке рабочие каждый день выстраивались здесь в очередь в надежде поработать несколько часов. Теперь эти огромные кирпичные здания были превращены в роскошные апартаменты, дома для богатых, обслуживаемые винными барами и ресторанами изысканной кухни, окна которых освещали мощеные улочки.

Огни "Пицца Экспресс" вспыхнули в темноте, и они повернули мимо пристани Ява, с реки поднимался ледяной туман, превращая людей в призраков, а здания - в тени. Он казался непроницаемо темным. Где-то на воде баржа включила сирену, и шум пабов и ресторанов, которые они оставили позади, растворился в ночи. Только их собственные шаги, эхом отражающиеся от невидимых стен, сопровождали их.

Энцо обнял Керсти за плечи и привлек к себе, ища утешения и тепла. Она с благодарностью уступила, положив голову ему на плечо. Они оба устали и замерзли, измученные страхом и предчувствиями. У закрытого входа на улицу Батлер и Колониал Энцо набрал код входа, который Саймон отправил по электронной почте, и они прошли по булыжной мостовой ко входу в то, что когда-то служило складом для хранения специй. Он вспомнил, как Саймон рассказывал ему, что перед началом работы он обошел здание в каске и что все помещение пропахло гвоздикой. Но если запах прошлого все еще витал там, то ни Энцо, ни Кирсти не знали об этом, когда забирали ключи, чтобы оставить свои сумки тем утром.

Энзо остановился у ворот и заставил Кирсти повернуться к нему лицом. Она выглядела изможденной. Он сказал: "Ты, наверное, не помнишь, но когда ты была совсем маленькой, я каждую ночь относил тебя в постель. Я тогда слушал альбом Кросби и Нэша, и на нем была песня под названием "Неси меня" . Я пел ее тебе, когда нес тебя вверх по лестнице.’

Слезы мгновенно навернулись на ее глаза. Неси меня, неси меня через весь мир . Конечно, она помнила. Она просто не думала, что он согласится. Но все, что она сделала, это кивнула.

‘Если бы я мог, я бы все равно сделал это. Я имею в виду, отнес тебя наверх по лестнице. Но ты слишком большой, а я слишком старый’.

Она засмеялась, положила голову ему на грудь и обняла его. ‘О, заткнись, папа’.

Он ухмыльнулся, и она взяла его за руку, и они поспешили через ворота к двери. Энцо отпер ее, и они с благодарностью ступили в тепло крошечного холла у подножия крутого, узкого лестничного пролета. На первом этаже находилась парковка, доступная с улицы. Квартира Саймона была этажом выше. Кирсти засмеялась и сказала: ‘Тебе было бы трудно нести меня по этой лестнице даже двадцать лет назад’.

Но Энцо стоял неподвижно и быстро поднес палец к губам.

Ее улыбка исчезла. - Что это? - спросил я.

‘Я выключил весь свет, когда мы выходили сегодня утром’. Его голос был низким и ломким от беспокойства.

Она подняла глаза и увидела холодный свет, исходящий от голой желтой лампочки, висящей на лестничной клетке, и ее взгляд переместился вверх, на верхнюю площадку. ‘Дверь открыта’.

Энзо увидел, что дверь в квартиру наверху лестницы была слегка приоткрыта. По двум ее краям виднелась полоска света. Он огляделся в поисках какого-нибудь оружия. Зонт для гольфа на вешалке у подножия лестницы был единственной вещью, которая напрашивалась сама собой. Слабая защита от профессионального убийцы. Он все равно потянулся за ним и держал его обеими руками. ‘Оставайся здесь’.

‘Нет’. Ее голос был настойчив. ‘Это безумие. Мы все еще можем выбраться отсюда и вызвать полицию’.

Он покачал головой. ‘Я не собираюсь провести остаток своей жизни, оглядываясь через плечо. Наступает время, когда тебе приходится противостоять своим страхам. Если я попаду в беду, иди за помощью’.

‘Да-а-а...!’ Но он не слушал. Он высвободился из ее объятий и медленно начал подниматься по лестнице, стараясь производить как можно меньше шума. К тому времени, как он добрался до лестничной площадки, он услышал, как кто-то ходит внутри квартиры. Но только что. Звук пульсирующей в голове крови заглушал почти все остальное. Очень осторожно он толкнул дверь. Длинный коридор, который вел к обширному пространству открытой планировки в дальнем конце, был погружен в темноту. Свет исходил из открытой двери, ведущей в одну из спален. Тень пересекла продолговатую полосу света, которая падала в коридор, затем стала огромной, когда из дверного проема появилась фигура. Энцо схватил зонт так, чтобы он мог использовать его прочную деревянную ручку как дубинку, и поднял его на уровень своей головы.

Фигура повернулась к нему, пораженная движением, уловленным боковым зрением. Щелкнул выключатель, и зал залил свет. Саймон стоял, изумленно уставившись на Энцо, сжимающего свой зонтик для гольфа. Он спросил: ‘На улице идет дождь?’

Глава Тридцать четвертая

Очень быстро стало очевидно, что Саймон был пьян. В его глазах появился легкий блеск, и он произносил все свои слова слишком тщательно, чтобы не пропустить их мимо ушей.

В его приветствии Энцо было недостаточно теплоты - беглое рукопожатие, прежде чем он экстравагантно обнял Кирсти, почти оторвав ее от земли. Она была одновременно рада и успокоена, увидев его.

‘Что ты здесь делаешь? Я думал, у тебя судебное дело в Оксфорде’.

Прокуратура сняла обвинения. Совершенно неожиданно. Похоже, они куда-то подевали жизненно важную улику и не смогли представить ее в суде. Итак, мой клиент вышел на свободу, и я смог вернуться домой, чтобы увидеть свою любимую девушку.’

Одна сторона огромного открытого этажа склада была отгорожена для строительства спален и ванной комнаты. Остальное пространство было разделено только мебелью, создавая определенные зоны для приема пищи, отдыха, приготовления пищи. Его подчеркивали огромные растения в горшках с мясистыми листьями, ветвями и цветами, которые выделяли кислород, чтобы воздух был сладким. Скрытое освещение подчеркивало стены из красного кирпича и стальные балки. Высокие окна с одной стороны выходили на улицу внизу, а двери патио вели на балкон из кованого железа сзади. Саймон жил здесь один большую часть из пятнадцати лет, прошедших с момента его развода, развлекая череду молодых женщин, и ни одно из отношений не продолжалось дальше первоначального всплеска секса и энтузиазма.

На стене висела двенадцатиструнная акустическая гитара. Энцо кивнул в ее сторону. ‘Ты все еще играешь?’

‘Только чтобы развлечь моих подружек’.

‘Ах. Это объясняет, почему ты проходишь через такое количество из них’.

Обычно Саймон бы рассмеялся. Это был своего рода дружеский поединок за оскорбление, которому они предавались всю свою жизнь. Но он отвернулся, чтобы скрыть свое раздражение. ‘Я не знаю, чем я собираюсь тебя накормить’.

‘ Мы могли бы куда-нибудь сходить, ’ предложила Кирсти.

Но Саймон быстро подхватил идею. ‘Нет, у меня есть сыр в холодильнике и вино на полке. Этого должно быть достаточно по-французски, чтобы твой отец был доволен’.

Он открыл бутылку австралийского каберне совиньон "Вольф Бласс". ‘Извините, у меня нет французского напитка. Я предпочитаю австралийское или калифорнийское. Даже чилийское. В наши дни за приличное французское вино приходится дорого платить.’

Они сели вокруг стола в кухонной зоне, лампа была спущена с балок наверху, чтобы держать их в ярком круге света, и Саймон выложил на доску несколько сортов сыра и немного хлеба, разогретого в фольге в духовке. Он наполнил их бокалы и сделал большой глоток из своего, прежде чем откинуться назад и посмотреть на них обоих. ‘ Итак, ты так и не рассказала мне, что привело тебя в Лондон.

Кирсти сказала: ‘Папа извлек ДНК со старого места преступления и отследил убийцу до адреса в Клэпхеме’.

Саймон бросил на Энцо мрачный взгляд. ‘И зачем ты привел с собой Кирсти?’

Но Кирсти ответила за него. ‘Я была единственной, кто действительно видел его. Это был тот самый парень, который пытался убить меня в Страсбурге. Только оказалось, что это вовсе не он. У него есть брат-близнец, который думал, что он мертв. Брат был изрядно потрясен, узнав, что это не так. А потом мы увидели настоящего убийцу возле квартиры его близнеца.’

‘Что?’ Саймон обратил свое беспокойство на нее.

‘Он ждал нас на улице и последовал за нами в метро. Но мы потеряли его на Лондонском мосту’. Она засмеялась и, потянувшись к руке Энцо, сжала ее. ‘Папа был таким забавным. Он хотел, чтобы мы запрыгнули обратно в поезд. Но я сказал этим полицейским с автоматами, что парень светил в меня, и это ему пришлось запрыгнуть обратно в поезд. Вы бы видели его лицо, когда поезд с ним в нем отъезжал от станции, а мы все еще были на платформе.’

Но Саймон не разделял ее веселья. Он наклонился через стол к Энзо. ‘Ты гребаный идиот! Я думал, что сказал тебе бросить все это дерьмо. Ты подвергаешь риску жизни людей, ты знаешь это?’

Кирсти была шокирована внезапной вспышкой Саймона. Энзо встретился взглядом со своим старым другом. ‘Этот парень пытается уничтожить меня, Сай. И всех, кто мне близок. Ты это знаешь. Единственный способ, которым я могу остановить его, - это выследить его и разоблачить как убийцу, которым он является.’

Саймон пристально смотрел на него несколько долгих секунд, прежде чем откинуться на спинку стула и осушить свой стакан. Он снова наполнил его.

‘Это не папина вина, дядя Сай. У него все мы в безопасном доме в Оверни. И он не заставлял меня приезжать в Лондон. Я хотел. Этот парень пытался убить меня. Я хочу увидеть, как его поймают.’

Саймон сделал глоток вина и поджал губы. Мысли, которые мелькали в его голове за угрюмыми глазами, остались невысказанными. Казалось, он немного расслабился. ‘Да, ну, было бы неплохо, если бы ты вернулся в тот безопасный дом и оставался там, пока все это не закончится’.

‘Это именно то, что она собирается сделать", - сказал Энцо.

‘ Неужели я? ’ Керсти казалась удивленной.

‘Я сажаю тебя на первый утренний рейс в Клермон-Ферран. Я позвоню Роджеру, чтобы он забрал тебя из аэропорта’.

‘И куда ты направляешься?’

‘Испания’.

Саймон переводил взгляд с одного на другого. ‘Я даже не собираюсь спрашивать’.

Неуловимое напряжение висело над остальной частью ужина. Кирсти изо всех сил старалась не обращать на это внимания, быть веселой и болтливой, как будто ничего не было сказано. Но Саймон оставался угрюмым, выпил больше вина, чем было ему полезно, и открыл еще одну бутылку, когда первая опустела. И Кирсти, и Энзо отказались наливать, и Саймон начал пить сам. Энзо спросил, может ли он подключиться к wi-Fi Саймона, и Саймон кивнул в сторону своего ноутбука и сказал ему воспользоваться этим. Энзо потребовалось меньше десяти минут, чтобы найти билет на самолет для Кирсти, вылетающий из Станстеда на следующее утро. И дешевый рейс авиакомпании Czech Airlines в Барселону из того же аэропорта. Он купил электронные билеты и распечатал их, а когда вернулся к столу, сказал: "Нам повезло, что мы купили вам один на завтра. В Клермон-Ферран всего три рейса в неделю.’

Кирсти встала. ‘Тогда я лучше пойду спать. Постарайся немного поспать’. Оба мужчины встали, и она небрежно поцеловала Саймона, а своего отца крепко обняла. ‘Увидимся утром’.

Энзо и Саймон долгое время сидели в тишине. Они услышали, как Кирсти готовится ко сну, а затем все стихло. Наконец, Энзо сказал: "Что случилось, Сай?" Что все это значит?’

Саймон просто уставился в свой бокал с вином. ‘Кажется, вы с Керсти неплохо ладите в эти дни’.

‘Да, так и есть’.

Саймон хмыкнул. ‘Забавно, как быстро она только что бросила своего суррогатного отца ради того, кто бросил ее.’ Он отхлебнул еще вина. ‘Знаешь, до всего этого дерьма в Страсбурге я месяцами ничего о ней не слышал. А потом кто-то пытается убить ее, и она звонит тебе, а не мне.’ Он поднял глаза, и Энзо был потрясен, увидев слезы в его глазах. ‘Все эти годы я был тем, к кому она обращалась. Всегда. И ты уехал трахать какую-то женщину во Франции. Но в ту минуту, когда у нее проблемы, она обращается к тебе. К тебе.’

‘Ну, а почему бы и нет? В конце концов, я ее отец’.

‘Да?’ Саймон уставился на него сияющими зелеными глазами, в которых кипело негодование. Алкоголь высвободил поток сдерживаемых эмоций, которые он держал в себе годами. ‘Ну, это ты так думаешь’.

Энзо уставился на него. ‘Что это должно означать?’

‘Ничего’. Теперь Саймон избегал его взгляда, снова сосредоточившись на своем стакане.

‘Это не было пустяком, Сай. Если тебе есть что сказать, лучше скажи это’. Все равно он не был уверен, что хочет это услышать.

Дыхание Саймона стало прерывистым. Он снова поднял глаза, держась за свой стакан, чтобы унять дрожь в руках. ‘Она не твой ребенок", - сказал он сквозь стиснутые зубы.

Мир Энзо замер. Все его тело покалывало от шока. ‘Что ты имеешь в виду?’

‘Она моя’.

‘Это ложь!’

‘Нет, это не так’.

Боль, гнев и неверие прорвались сквозь замешательство Энцо. ‘Ты лжец!’

‘Ты помнишь, как это было раньше, когда мы были в группе? Там всегда были ты, я и Линда. У меня всегда было к ней что-то особенное. Ты это знаешь. Но она хотела тебя. Они всегда хотят тебя. Вот почему я уехал, поехал изучать право в Лондон. Вы, ребята, собирались пожениться, как только закончите школу, потом я не знаю, что произошло. Вы внезапно расстались. Я никогда не знал почему. Это длилось всего три недели, но я не должен был этого знать. Я вернулся из Лондона молниеносно. Линда была не в себе. Я помог ей прийти в себя. И я подумал, вот оно. Затем внезапно вы, ребята, снова стали парой, и свадьба возобновилась ’. Секрет, который он хранил все эти годы, вырвался наружу, как гной, и релиз Саймона в "наконец-то вскрытии нарыва" был запатентован. ‘Я никогда не знал, что она забеременела от меня. Не знал, пока ты не уехал, не сбежал во Францию и не бросил их двоих на произвол судьбы. И вот я снова в Глазго, пытаюсь собрать осколки’. Он глубоко вздохнул. ‘Вот когда она напилась, и все это выплыло наружу’.

Энцо онемел. ‘Ты ублюдок!’

‘Эй!’ Саймон поднял руки в порядке самозащиты. ‘Я не сделал ничего плохого. Линда тоже. Когда я переспал с ней, вы, ребята, расстались. Потом, когда она поняла, что беременна, а отцом ребенка был я, вы собирались пожениться. Поэтому она держала это при себе. Ничего из этого не вышло, пока ты не ушел.’ Он налил еще вина в свой бокал. ‘Подумай, как тяжело мне было все это время. Знать, что я был отцом Кирсти и не мог сказать ей. И теперь, когда я вижу вас двоих вместе, как будто меня больше не существует.’

Он сделал глоток вина и перегнулся через стол. ‘Но ты не можешь сказать ей, Сорока. Ты никогда не сможешь сказать ей’.

Энзо сидел в ошеломленном молчании. Он вспомнил, как нес ее вверх по лестнице, когда ей было всего пять, и пел ей на ходу. Он вспомнил, как стоял около квартиры Саймона менее двух часов назад, ее голова покоилась у него на груди. Он вспомнил, как угрожал причинить вред Раффину, если он когда-нибудь причинит ей боль.

Ничего из этого не изменилось. Она все еще была его маленькой девочкой. Он все еще любил ее. Он посмотрел на Саймона и почувствовал гнев и предательство, и понял, что никогда больше не сможет думать о своем друге так, как раньше. Если что-то и было разрушено этим откровением, так это дружба на всю жизнь. Он пододвинул к себе свой стакан. ‘ Тебе лучше наполнить его.

* * *

Она только на минуту улеглась в свою постель, когда вспомнила, что не приняла таблетку. Выругавшись себе под нос, она встала, чтобы пойти в ванную, и только открыла дверь, как услышала, как ее отец сказал: Ну, почему бы и нет? В конце концов, я ее отец . И ответ Саймона. Да? Ну, это то, что ты думаешь.

Теперь она стояла, прижавшись спиной к двери спальни, и вся их ссора эхом отдавалась в ее голове. Заканчивая настойчивостью Саймона: Ты не можешь сказать ей, Сорока. Ты никогда не сможешь сказать ей .

Слишком поздно, подумала она. И она ничего не чувствовала под ногами. Ни пола, ни земли, ни мира, когда она беззвучно падала в бездну.

Глава Тридцать пятая

Равнины Эссекса были покрыты густым утренним туманом, и вылет был отложен более чем на полчаса. Энзо и Кирсти сидели в вестибюле, глядя через высокие окна на серые просторы унылой, влажной юго-восточной Англии, исчезающие в неопределенной дали.

Они почти не разговаривали во время поездки на поезде из Лондона, каждый был погружен в мысли, которые не мог высказать. Между ними возникла неловкость, которую ни один из них не знал, как развеять. Энзо купил газету и уткнулся в нее лицом, пока они ждали. Но он не читал. И когда, наконец, объявили рейс Кирсти, он сложил ее и оставил на сиденье рядом с собой.

Они вместе дошли до выхода и остановились, не зная, как попрощаться. Как быть естественными друг с другом. Он поставил свою сумку и обнял ее. Сначала она неохотно отвечала, а когда ответила, он крепче обнял ее.

В конце концов Кирсти отстранилась, и они стояли, глядя друг на друга. ‘Ты в порядке?’ спросил он. Она была такой бледной.

Она кивнула. ‘Просто устала. На самом деле плохо спала’. Она посмотрела на табло вылета. ‘Они все еще не объявили ваш рейс’.

Он пожал плечами. ‘Туман расставил все по местам’.

‘Как ты доберешься туда из Барселоны?’

‘Я возьму напрокат машину. Это, наверное, всего около полутора часов езды по дороге’.

‘ Я лучше пойду. ’ Она протянула руку и коснулась губами его щеки. ‘ Увидимся, когда ты вернешься.

‘Да’. И он смотрел, как она проходит через ворота, с разбитым сердцем.

* * *

Полет прошел в тумане неопределенности. Если она вообще спала ночью, то не осознавала этого. У нее болела голова, как и горло, а глаза горели от слез, которые пропитали подушку. Ей пришло в голову, думая о маленьком мальчике, который был похищен много лет назад в Испании, что, должно быть, был момент, когда он обнаружил, что он кто-то другой. Незнакомец, который всю свою жизнь жил во лжи.

Точно так же, как сейчас она задавалась вопросом, кем она была, кем она была.

И все же на первый взгляд ничего не изменилось. Ни один момент ее жизни не прошел иначе. Детство, наполненное любовью и уверенностью отца, который, как она думала, всегда будет рядом. А потом все эти годы без него, обида на него, даже ненависть к нему. Постоянное присутствие дяди Сая. Того, кого она любила, но кто никогда не смог бы заменить ей отца. Ее настоящий папа. И теперь оказалось, что он был ее настоящим папой. Так какая же это имела разница? Это была всего лишь генетика, кровь и семья. Как это изменило ее отношения с Энцо? Но каким-то образом это произошло.

Эта мысль вызвала новые слезы на ее глазах, и она отвернулась к окну, чтобы избежать пристальных взглядов мужчины через проход, который похотливо разглядывал ее с тех пор, как они сели в самолет. Она прислонила голову к прохладному стеклу и не могла дождаться, когда увидит Роджера в Клермон-Ферране. Кому-то, кому можно довериться. Плечо, на котором можно выплакаться. Сильные руки, которые обнимут ее. Ее единственная опора, оставшаяся в мире, распадающемся вокруг нее.

* * *

Она была разочарована, когда в зале прилета ее встретила Анна. Пожилая женщина расцеловала ее в обе щеки.

‘ Где Роджер? - спросил я.

Анна колебалась. ‘Ему пришлось вернуться в Париж’. Она пристально посмотрела на Кирсти. ‘Ты выглядишь ужасно’.

‘Спасибо. Ты и сам неплохо выглядишь’.

Анна улыбнулась. ‘Прости. Ты просто выглядел так, как будто, возможно, плакал’.

‘Я не очень хорошо спал, вот и все’.

Они вышли на улицу, к автостоянке, и яркий зимний солнечный свет падал с гор на раскинувшийся плоский участок земли, на котором раскинулся город Клермон-Ферран, расположенный высоко на Центральном массиве. Здесь было холоднее, чем в Лондоне, но приятная перемена после серого уныния влажного ноября на юге Англии.

Они поехали по автотрассе A75 на юг, прежде чем свернуть с нее в Массиаке и направиться на запад по шоссе N122, в горы Канталь. Кирсти сидела, уставившись в окно, но едва замечала меняющийся пейзаж, драматическую череду поросших елями холмов, увенчанных зазубренными пиками покрытых снегом скал. Дорога поворачивала и петляла по горным долинам, которые никогда не видели зимнего солнца, прежде чем внезапно выйти в пятна ослепительного солнечного света, пробивающегося между вершинами.

Анна сдерживала свое любопытство, пока они не были почти дома, уверенно пробираясь сквозь деревья к горнолыжному курорту Ле Лиоран. Еще несколько километров, и они начнут спуск в крошечную долину, в которой раскинулась деревня Мирамон. Наконец она взглянула через весь салон на свою молчаливую пассажирку. - Что случилось, Керсти? - спросил я.

Кирсти проснулась, словно ото сна. - Что? - спросила я.

‘Ты не сказал ни слова за всю дорогу от Клермона’.

‘Извини. Я просто думал о том, что произошло в Лондоне’.

‘ Что все-таки произошло? - спросил я.

‘В базе данных не было ДНК убийцы. Это была ДНК его брата-близнеца, брата, которого похитили в Испании, когда он был совсем ребенком. Все думали, что он мертв’.

‘Так вот почему Энзо не вернулся с тобой?’

Кирсти кивнула. ‘Он уехал в Испанию’.

Она повернулась, чтобы посмотреть на Анну. ‘Мы видели его, ты знаешь. Убийцу. Он преследовал нас в Лондоне. Но нам удалось оторваться от него.’ Она на мгновение задумалась. ‘Это было действительно страшно’.

‘Но ты плакала не из-за этого’.

Кирсти резко повернула голову. ‘Кто сказал, что я плакала?’

‘Кирсти, я видел достаточно покрасневших глаз, смотрящих на меня из зеркала, чтобы понять, когда кто-то проливал слезы’.

Кирсти на мгновение задержала на ней взгляд, прежде чем отвернуться, и Анна щелкнула указателем поворота и резко затормозила, заставляя их неожиданно повернуть налево. Кирсти увидела указатель "Добро пожаловать в Ле Лиоран", и дорога нырнула вниз к обширной автостоянке. Покрытые соснами склоны возвышались повсюду вокруг почти пустынного горнолыжного курорта. Альпийские домики, уродливый многоквартирный дом, отель, крошечный торговый центр, магазины, набитые лыжным снаряжением и сувенирами. Кресельные подъемники были проложены между деревьями, но кресла висели тихие и пустые, раскачиваясь на холодном ветру, который дул с гор. На парковке почти не было машин.

‘Сезон еще не начался", - сказала Анна. ‘И летние туристы давно разъехались. Похоже, это место в значительной степени в нашем распоряжении’. Она остановила свою машину и заглушила двигатель. Она повернулась к Кирсти. ‘Так ты собираешься рассказать мне, или собираешься вечно держать это в себе?’

Кирсти покачала головой. ‘ Мне нечего рассказывать. Но она не была уверена, что сможет долго держать это в себе.

‘Поверь мне, Кирсти. У меня чутье на такие вещи’.

Теперь Кирсти изо всех сил старалась сдержать слезы, глядя прямо перед собой в никуда. ‘Что бы ты почувствовала, если бы внезапно узнала, что твой отец на самом деле не был твоим отцом?’

Чего бы Анна ни ожидала, это было не это. Несколько мгновений она сидела молча, переваривая откровение. "Он знает это?’

Он узнал об этом одновременно со мной. Мы гостили у его самого старого друга. Я был чем-то вроде суррогатного отца. Тот, кто всегда был рядом, когда Энцо не было. Он был пьян. Ревновал, я думаю. И между ними было какое-то напряжение. Потом все это вышло наружу. Я пошел спать. Я не должен был слышать, но услышал.’

‘Значит, он не знает, что ты знаешь’. Кирсти покачала головой. ‘Ты собираешься ему рассказать?’

Кирсти уставилась на свои руки. ‘Я не знаю. Я так не думаю. Я не знаю, что делать.’

‘И что ты об этом думаешь?’

‘Как ты думаешь, что я чувствую по этому поводу?’

‘Нет, я имею в виду, как ты относишься к Энцо? Это что-нибудь меняет?’

Кирсти бросила на нее заплаканный взгляд. ‘Это все меняет’.

‘ Как? - спросил я.

Кирсти взвизгнула. ‘ Я не знаю. Я не могу этого объяснить. Это просто происходит.’

Анна накрыла ее руку своей. ‘Прости. Я думаю, ты сейчас в замешательстве. Я не очень хорошо прочитала предупреждающие знаки: Конфиденциально. Не входи. Верно?’ Кирсти взяла ее за руку и крепко сжала. Анна подождала, пока хватка на ее руке ослабнет, прежде чем вернуть ее, чтобы открыть дверцу машины. ‘Пойдем, здесь есть кое-что, на что ты должен посмотреть’.

Когда она захлопнула дверцу и обошла машину, ее дыхание окутало голову, пойманное солнечным светом, который струился через замерзшую автостоянку. Кирсти посидела мгновение, прежде чем выйти с пассажирской стороны. ‘Что можно увидеть в таком месте, как это?’

Анна взяла ее за руку. ‘Я покажу тебе’.

Ни здесь, на курорте, ни на одном из нижних склонов снега не было. Но вершины над ними сверкали белизной на фоне бриллиантово-голубого неба. Пивной бар был пуст. На крытой торговой полосе лишь горстка беспорядочных фигур бродила среди прилавков с карточками, кружками и лыжными куртками. Вывески магазинов колыхались на ветру. École de Ski Les Yétis, Spar Alimentation, Salon de Thé . Скучающего вида администратор рисовала за стойкой в пустом вестибюле отеля в форме барабана над торговым центром.

Они поднялись по ступенькам в большое здание терминала T él éph érique, и в пустом билетном зале Анна купила им пару обратных билетов на фуникулер, который доставит их на пик Пломб-дю-Канталь, самую высокую гору в хребте. Летом и зимой на бетонном вестибюле наверху терпеливо стояли бы длинные очереди. Но в это мертвое время между сезонами там не было ни души, и застывший на месте сотрудник пробил их билеты и махнул рукой, пропуская на посадочную площадку.

Отсюда им были видны два кабеля, протянутых между стойками, круто поднимающихся через заросший травой просвет между деревьями к линии снега. Их вагончик с канатом стоял в доке. Другой только что покинул посадочную площадку на вершине, далекое пятнышко, спускающееся в ослепительно белом свете.

Они пересекли зону стыковки с выкрашенными в красный цвет барьерами и прошли через открытые двери в пустой вагон канатной дороги. В каждом углу были раздвижные двери, а с обоих концов - панорамные окна. Объявление предупреждало, что в вагоне может быть не более восьмидесяти пассажиров. Но, похоже, сегодня их будет только двое. Анна прислонилась спиной к голубому поручню и скрестила руки на груди. Она сказала: "Я выросла здесь, в Кантале. Здесь я научилась кататься на лыжах’.

Кирсти сказала: ‘Я никогда не каталась на лыжах’.

Анна посмотрела на нее с недоверием. ‘И вы родом из Шотландии?’

‘Я вырос в Глазго. На Байрс-роуд было не так уж много лыжных трасс’.

‘Ты должен попробовать. Это замечательно’. Ее лицо светилось какой-то внутренней страстью. ‘Волнующе. Как только ты теряешь страх, ничто с этим не сравнится’.

‘Я не уверен, что когда-нибудь избавлюсь от страха. Я плохо держу равновесие. Я даже не могу надеть роликовые коньки, не упав’.

Мужчина, который брал у них билеты, вышел из терминала, топая ногами и хлопая в ладоши. Он вошел в вагон канатной дороги через дальнюю дверь, открыл настенную панель, чтобы получить доступ к управлению, и нажал кнопку, чтобы закрыть двери. Он кивнул Анне и Кирсти. ‘Mesdames .’

Он нажал другую кнопку, и вагончик дернулся, завывание электродвигателя привело в действие колеса на тросе наверху, и они выехали из дока, чтобы начать подъем от терминала. Ряды пустых деревянных столов для пикника, установленных на площадке вокруг отеля, быстро стали крошечными, как мебель в кукольном домике, а вокруг курорта открылось зеленое пастбище, доходящее до линии деревьев и снежных вершин за ними.

Было ощущение парения, почти полета, внезапного погружения у первого опорного столба, а затем подъема еще более крутого. Мир начал расплываться под ними, горизонт со всех сторон обрывался до неровной снежной бахромы на горизонте, лоскутное одеяло солнечного света на зеленом и белом. Другой вагончик канатной дороги, совершая спуск, проехал мимо них справа, повиснув на изгибе руки, которая зацепилась за трос, на борту было всего несколько отважных душ.

А затем они миновали линию снега, черная скала рваными лоскутами пробивалась сквозь все еще скудный покров. Анна и Кирсти перешли из задней части вагона в переднюю, когда подъезжали к зданию терминала на пике, квадратному сооружению из дерева, стали и бетона, построенному на распорках для стыковки вагонов канатной дороги. Они вышли на решетчатую платформу, гора обескураживающе обрывалась у них под ногами. Затем поднялись по ступенькам на твердый бетон, огромные желтые колеса, установленные на крыше над головой, чтобы тянуть кабели.

Оператор канатной дороги закурил сигарету и наблюдал, как они прошли через открытые двери в бетонный зал, где вода ледяными пятнами лежала на неровном полу. Вывеска рекламировала Стеллу Артуа, но кафетерий был закрыт. Они прошли по короткому коридору, затем вышли через вращающиеся двери на ледяной ветер. Снег лежал толстым слоем под высокой радиомачтой, и хорошо протоптанная тропа вела последние триста метров к вершине. Здесь, на крыше мира, было всего несколько других отважных душ, одетых во флисовую одежду и ботинки, которые изучали наглядную карту гор с ее трассами и горнолыжными склонами, прежде чем отправиться на саму вершину.

Кирсти плотнее запахнула пальто и почувствовала, как ледяной порыв ветра обжег ее щеки. ‘Зачем ты привел меня сюда?’

‘Ты увидишь. Пойдем.’ Анна взяла ее за руку и повела мимо ряда столбов ограды, утопленных в снегу, через подъем, который привел их к терминалу канатной дороги. Мир уносился под ними. ‘Посмотри’, - сказала она. ‘Просто посмотри на это, Кирсти’. И Кирсти посмотрела, медленно поворачиваясь почти на триста шестьдесят градусов. Франция мерцала во всех направлениях до горизонта, теряющегося в несфокусированной дали. ‘Вы можете видеть буквально на сотни километров. Это великолепно. Разве вы не чувствуете этого? Это чувство... ’ она поискала подходящее слово. ‘...незначительности. Ты, или я, всего лишь крошечное пятнышко на краю бесконечности. Раньше я поднимался сюда всякий раз, когда жизнь брала надо мной верх. Каждый раз, когда я начинал зацикливаться на себе и своих проблемах. И я всегда находил своего рода равновесие. То чувство равновесия, которое приходит с перспективой. Помня, что какие бы проблемы у вас ни были, они ничто в великой схеме вещей. Ничто по сравнению с этим.’

То ли из-за нехватки кислорода на высоте шести тысяч футов, то ли из-за чистого, бодрящего ветра, дующего в лицо, Кирсти почувствовала себя почти опьяненной чувством незначительности, о котором говорила Анна, словно пьяно смотрела на усыпанное звездами небо летней ночью и понимала, что у него нет ни начала, ни конца. Она глубоко вздохнула и почувствовала, как часть груза неуверенности ускользает. Но она не могла найти слов, чтобы описать свои чувства, и ее единственным ответом было повернуться к Анне, на ее лице появилась неохотная улыбка, и молча кивнуть в знак понимания.

Анна сказала: ‘Если бы это была я, я бы не хотела никаких секретов от людей, которых я любила. Секреты - это яд, Кирсти. Ты должна выпустить их наружу’.

‘Мне страшно’.

‘ От чего? - спросил я.

‘Что это все изменит’.

‘Это уже произошло. Ты сказал, что это все изменило’.

Но Кирсти все еще была сбита с толку избытком противоречивых эмоций. ‘Я не знаю, что думать или что сказать’.

‘Если ты любила его раньше, значит, ты любишь его до сих пор. Он не изменился, и ты тоже. Ты не можешь изменить прошлое, но ты можешь создать будущее’. Затем она отвернулась, глядя на обширное центральное плато своей родной земли, и Кирсти заметила намек на слезу в уголке ее глаза.

‘Что это?’ Она взяла ее за руку.

Но Анна сморгнула слезу и улыбнулась, чтобы скрыть ее. ‘Я никогда не знала своего собственного отца настолько хорошо. Я всегда была слишком занята. Всегда думала, что наступит завтра. Когда-нибудь, когда мы сядем, поговорим и, наконец, узнаем друг друга получше. Потом он поднялся и умер на мне, и не было ни завтра, ни пути назад.’

Кирсти посмотрела на нее. - Когда это было? - спросила я.

‘Десять лет назад’.

И странный укол дурного предчувствия пронзил боль Кирсти.

Глава Тридцать шестая

Хотя солнце стояло низко в зимнем небе, в нем еще оставалось много тепла. Дисплей в взятой напрокат машине Энцо показывал двадцать градусов по Цельсию. Парковка на площади Фредерика Рахолы в это время года не была проблемой. Площадь Грана, за статуей Сальвадора Дали, была пустынна. Только пара столиков в кафе на набережнойé были заняты. Он обошел казино и тапас-бар Entina и вышел на крошечную мощеную площадь, где листья упрямо цеплялись за деревья, которые летом затеняли ее. Он сверился с картой, которую приобрел в туристическом бюро, затем поднял глаза и увидел узкую, вымощенную шифером улочку, круто взбирающуюся через арку в старый город.

Он отмахнулся от призрака вчерашнего откровения о Кирсти и Саймоне. Это преследовало его на протяжении всего полета и поездки на север от Барселоны. Но теперь он чувствовал, что находится всего в нескольких шагах от Рики Брайта. Брайт знал бы это и, подобно загнанному в угол животному, стал бы еще опаснее. Энзо требовалась вся его концентрация.

Многие названия улиц и витрины магазинов здесь были обязаны своим происхождением странному каталонскому языку, который колебался где-то между испанским и французским. Улицы были вымощены плитами сланца, уложенными впритык, с неровной поверхностью, выгнутой для дренажа, и такими узкими, что они никогда не видели солнца, кроме как в разгар лета.

Стайка школьников прошла мимо него на крутом подъеме, сумки перекинуты через плечи, настроение приподнятое в конце учебного дня. Мужчина на лестнице красил балкон из кованого железа. Впереди него пожилая леди в платке, только что вернувшаяся с сиесты, сидела на пороге своего дома, сложив руки на розовом фартуке. Она смотрела, как он проходит мимо, с тупым любопытством.

Пройдя через лабиринт крошечных, пересекающихся проходов, Энцо, наконец, оказался на улице, которая вела прямо к церкви. Он знал, что дом, который он искал, находился сразу под ним, под номером 9. Справа от него, под узловатой бугенвиллией, он миновал небольшой ресторан под названием El Gato Azul. На панели рядом с дверью была нарисована голубая кошка. На стене напротив было меню, испещренное отпечатками лап. Чуть дальше, на другой стороне улицы, была двойная дверь цвета засохшей крови. Рядом с ней - номер 9.

Энцо поднял глаза на побеленный трехэтажный дом. Все его ставни были плотно закрыты, и его сердце упало при мысли, что он, возможно, проделал весь этот путь только для того, чтобы обнаружить, что ее нет дома. Над почтовым ящиком сбоку от двери была кнопка звонка. Он нажал на нее и услышал отдаленный звон колокольчика, где-то в глубине дома. Через мгновение он услышал медленные шаги за дверью, скрежет замка, и одна половина дверей распахнулась, чтобы показать маленькую темноволосую женщину неопределенного возраста. Она была одета во все черное, за исключением белого передника. Ее кожа была оливково-темной, а лицо изборождено глубокими морщинами. Он знал, что это была не та женщина, которую он искал. Она посмотрела на Энцо, наполовину скрытого темным интерьером прихожей, и он почувствовал, как дом обдал его холодным, влажным воздухом в лицо.

‘Я ищу Сеньору Брайт".##241;ора Брайт.

Темноволосая женщина покачала головой. Энцо снова попытался заговорить по-французски, но она, похоже, по-прежнему не понимала, а его познания в испанском были ограниченными.

"Неужели это так ñ или ярко?’

Она подняла один палец, приказывая ему подождать, и отвернулась, чтобы ее поглотила темнота. Он ждал, казалось, целую вечность, пока она не вернулась, чтобы вручить ему клочок бумаги. На нем она нацарапала слово "иглесия" . Это было достаточно близко к église, французскому слову, обозначающему церковь, чтобы он понял. Он указал вверх по улице.

- Там, наверху? - спросил я.

Она кивнула и резко захлопнула дверь у него перед носом. Он перекинул сумку с одного плеча на другое, от веса его портативного компьютера начали болеть мышцы, и преодолел последние несколько метров до крошечной площади перед церковью. Панель на стене гласила: Església de Santa Maria. Кошка, сидевшая на ступеньке, настороженно наблюдала за ним. Església, подумал Энцо, должно быть, по-каталонски означает церковь . Он прочитал в архиве, скачанном из Интернета, что Сеньора Брайт молилась здесь за своего потерянного сына каждое утро. Возможно, у нее также была привычка произносить вечернюю молитву за Рики.

Внутри было прохладно и темно, и он прошелся по всей длине нефа, высматривая среди кучки молящихся лицо, которое он узнал бы по газетным фотографиям. Только когда он отбросил их все, он заметил маленькую боковую часовню за сетчатыми занавесками. Одинокая фигура стояла на коленях у алтаря, по обе стороны от которого горели свечи. Он раздвинул шторы и пошел по проходу между скамьями. Скрип его резиновых ботинок по полированным плиткам эхом отдавался высоко под крышей. Он остановился рядом с леди в черном. ‘Ты такой яркий?’

И когда она повернулась, чтобы посмотреть на него, он увидел, что это была она. Он также увидел странный взгляд в ее глазах. Одновременно страх и надежду. И он внезапно почувствовал себя предвестником рока, несущим вести от Богов. Хорошие новости и плохие. ‘Да", - сказала она и неуклюже поднялась на ноги.

‘Кажется, у меня могут быть новости о вашем сыне’. Слова, которые она ждала тридцать шесть лет, чтобы услышать.

* * *

Когда он шел с ней вниз по крутому склону к дому, солнце садилось за красными черепичными крышами, небо за холмами пылало красным. Залив внизу, неподвижный, как стекло, был цвета меди.

Она открыла дверь в боковой части дома, почти скрытую плющом и бугенвиллией, и он последовал за ней в маленький, обнесенный стеной сад, затененный высокими деревьями. Между камнями мостовой росли трава и цветы, а вода стекала по крошечному саду камней в бассейн, наполовину скрытый мясистыми листьями лилий. Она щелкнула выключателем рядом с французскими окнами, ведущими в дом, и скрытые лампы осветили сад мягким светом. Они сели на стулья вокруг выкрашенного в белый цвет стола из кованого железа, и Сеньора Брайт подняла маленький колокольчик и энергично потрясла им.

‘ Чаю, мистер Маклауд? - спросил я.

‘Спасибо тебе’.

"У меня только Эрл Грей’.

‘Это прекрасно’.

Горничная, которая открыла дверь Энцо всего пятнадцать минут назад, появилась из темноты дома, и Сеньора Брайт быстро заговорила с ней по-испански. Горничная слегка поклонилась и снова исчезла внутри.

Пожилая леди сидела и задумчиво смотрела на Энцо, как будто оттягивала момент. Она сложила руки на столе перед собой и рассматривала их в течение нескольких секунд. Затем она снова подняла глаза, набравшись храбрости, готовая услышать худшее. ‘Итак, расскажи мне’.

‘Сначала я хотел бы услышать твою историю, Сеньора’.

‘Анджела", - сказала она. ‘Только испанцы называют меня Сеньора’. Она вздохнула. "Вы решили пытать меня, мистер Маклауд?" Я уверен, вы, должно быть, читали все об этом в архивах газет.’

‘Я бы предпочел услышать это от тебя’.

Она выдохнула в ночь свое раздражение, измученное годами и бесконечными разочарованиями. ‘В тот вечер мы пришли немного позже обычного. Мы встретили другую пару из Эссекса, и Род заказал вторую бутылку вина. О, как мы вместе смеялись. Когда все это время кто-то наверху крал нашего сына. Она очень прямо посмотрела на Энзо. ‘Вы хоть представляете, насколько разрушительным может быть чувство вины? Оно разъедает вас, мистер Маклеод, изнутри, пока не останется ничего, кроме самой пустой скорлупы. Только то, что ты видишь перед собой.’

‘Вы наняли гостиничную службу няни’.

‘О, да. Обещал проверять каждые пятнадцать минут. Какая-то молодая девушка отвлеклась на кухонного подмастерья. Наш сын сдал из-за подростковых гормонов. Их обоих, конечно, уволили, но Рики это не вернуло. Когда мы поднялись в комнату, Билли и Люси крепко спали, как ни в чем не бывало. Но моего ребенка уже не было.’

‘Были ли у вас какие-нибудь мысли, тогда или сейчас, о том, кто мог его похитить?’

‘В то время я была почти уверена, что знаю, кто это сделал. Я рассказала полиции, но, думаю, они подумали, что мне это показалось’. Она пожала плечами. ‘Забавно, как со временем уменьшается уверенность. Сейчас я едва могу даже вспомнить тот момент. Просто я рассказываю об этом’.

‘В какой момент?’

‘Накануне я водил Рики к бассейну. Было жарко, около полудня, и большинство людей отправились перекусить или нашли места в тени, чтобы лечь и поспать. Но Рики все утро был капризным. Горячий, почти в лихорадке, и я подумал, что стоит отвести его в бассейн, чтобы остудить. Когда мы вышли из воды, я отвела его в тень зонтика, чтобы обсушить, а за соседним столиком сидела женщина. Рики все еще был в плохом настроении, пытался оттолкнуться от полотенца, ныл и сопротивлялся мне на каждом шагу. И она просто наблюдала, с такой улыбкой на лице, с обожанием глядя на Рики. Я сказал ей, что он голоден. Вы знаете, просто оправдание его поведения. И она стала защищаться от его имени. Все становятся сварливыми, когда голодны, сказала она. Боже, я все еще слышу ее!’

‘Какой национальности?’

‘О, она была англичанкой. В этом нет сомнений. Немного шикарно. Что-то вроде родных графств’.

‘Возраст?’

Лет тридцати, чуть за тридцать. Я не знаю. Трудно сказать. У нее была хорошая фигура, но она не выставляла это напоказ. На ней было что-то вроде старомодного цельного купальника. Ее волосы были немного вьющимися, стянутыми сзади в неопрятный узел. Она была не очень хорошенькой.’

‘И что заставило вас подумать, что это могла быть она?’

Анджела Брайт покачала головой. ‘Понятия не имею. Просто что-то в ней есть. Что-то в ее глазах. Что-то похожее на голод. Или ревность. Я не знаю. То, как она смотрела на Рики. Она ни разу не встретилась со мной взглядом.’

‘Ты раньше ее здесь не видел?’

‘Нет. Насколько я знал, нет. А потом, когда полиция начала свое расследование, в отеле не было никого, кто был бы даже похож на нее. Они определенно подумали, что она была плодом моего воображения. Но у женщин есть инстинкт, мистер Маклауд. Эта женщина возжелала моего ребенка. Тогда я этого не осознавал, но когда я подумал об этом позже ...’ Она замолчала, почти подавившись словами. ‘Слишком поздно. Слишком, черт возьми, поздно!’

Горничная вернулась с серебряным подносом, уставленным чашками, чайником, горячей водой и белым сахаром. Она поставила все это на стол, затем снова удалилась в дом. Анджела Брайт налила. К ней вернулось самообладание.

‘ Сахар, мистер Маклауд? - спросил я.

‘Нет, спасибо’. Энцо налил немного молока и сделал глоток. Он годами не пробовал Эрл Грей, и на мгновение это вернуло его в другое место, в другую жизнь. Возможно, именно поэтому Анджела Брайт сохранила эту привычку. Напоминание о том, кем она когда-то была, в своей предыдущей жизни в качестве жены и матери троих детей, в более счастливые дни, когда ее семья все еще была цела. Он задумчиво посмотрел на нее. ‘В газетных сообщениях говорилось, что весь гостиничный номер был залит кровью’.

‘Они преувеличили. Там было немного крови. Пятна на полу, несколько пятен на панде Рики. Тогда это казалось таким ярким. Красные брызги на белом меху. Теперь все стало коричневым, как поблекшая ржавчина.’

‘Он все еще у тебя?’ Энзо почувствовал, как у него участился пульс.

‘Конечно. В конце концов я убедила полицию позволить мне забрать его. Это единственная вещь Рики, которая у меня все еще есть. Единственная часть его, которая все еще принадлежит мне’.

‘Могу я взглянуть на это?’

Впервые она, казалось, неохотно согласилась сотрудничать. ‘ Почему? Кто вы такой, мистер Маклауд?’

‘Раньше я был судмедэкспертом, Анджела. Тридцать шесть лет назад по крови, найденной в гостиничном номере Рики, можно было определить только группу крови. Теперь мы можем рассказать гораздо больше о человеке. Например, об их генетическом коде. Их ДНК. Маловероятно, что тот, кто похитил вашего сына, будет найден в какой-либо базе данных ДНК. Для этого все произошло слишком давно. Но мы можем, по крайней мере, назвать пол похитителя Рики.’

‘Пятна крови тридцатишестилетней давности на мягкой игрушке?’ Она казалась недоверчивой.

‘Если повезет, да. Тогда мы бы точно знали, кто его похитил - мужчина или, может быть, ваша женщина в бассейне’.

Анджела Брайт снова позвонила горничной и отдала краткое распоряжение. Затем снова повернулась к Энцо. ‘Вы сказали мне, что у вас есть новости о моем сыне’.

Энзо колебался, не зная, как много ей рассказать. ‘Я пытался разыскать пропавшего человека", - сказал он. Он тщательно подбирал слова. ‘В ходе моего расследования я обнаружил два идентичных образца ДНК, каждый из которых принадлежал другому человеку. Что невозможно’. Он снова заколебался. Отсюда пути назад не было. ‘За исключением случаев однояйцевых близнецов’.

Даже в сгущающейся темноте Энцо мог видеть, что с ее лица сошли краски. Она не была глупой женщиной. ‘И один из них принадлежал Билли?’

‘Да, твой сын, Уильям’.

‘Что означает, что Рики все еще жив’.

‘Это означало, что в 1992 году он был еще жив. Именно тогда мы восстановили его ДНК. Я также полагаю, что шестью годами ранее он вломился в квартиру Уильяма в Лондоне и украл его паспорт и его личность’.

Энзо внимательно наблюдал за ее реакцией. Но ему почти показалось, что ее больше там не было. Ее глаза были остекленевшими и отстраненными. Затем тонким голоском, который шептал в ночи, она сказала: ‘Я знала это’. И она заставила себя вернуться в настоящее, снова сосредоточившись на Энцо. ‘ Это было через двенадцать-четырнадцать лет после того, как его похитили, где-то в середине восьмидесятых. Я был уверен, что это он. Уверен, как ни в чем в своей жизни.

‘ Ты видел его? - спросил я.

‘В минимаркете в городе. На нем была бейсболка и солнцезащитные очки. На мгновение я подумала, что это Билли. Но Билли вернулся в Англию. Он просто стоял там, уставившись на меня. И когда я увидела его, он развернулся и выбежал из магазина. Я бросилась за ним, но к тому времени, как я вышла на улицу, он исчез.’ Ее глаза медленно поднялись к темнеющему небу, усыпанному звездами. ‘Я проигрывала этот момент так много раз. Ты понятия не имеешь. Так часто, что в конце концов я начала сомневаться, что это вообще когда-либо случалось. Она оглянулась на Энцо. ‘До сих пор’.

Дверь из дома открылась, и появилась горничная, прижимая к себе игрушечную панду, размером с детского плюшевого мишку. Она была взъерошенной, грязной и местами поношенной. Она отдала его хозяйке дома, и Анджела Брайт прижала его к груди, как будто это мог быть ее потерянный мальчик. Энзо протянул руку. ‘Могу я посмотреть?’

Она неохотно протянула его ему, и он очень быстро обнаружил пятна засохшей крови, все еще запекшиеся среди комков шерсти. Часть отслоилась, и цвет поблек, но осталось достаточно, чтобы получить приличный образец. Достаточно для проведения любого количества тестов.

Он поднял глаза, едва осмеливаясь спросить. ‘Могу я взять это? Пожалуйста. Я обещаю, что верну это’.

Она уставилась на него глазами, внезапно лишенными всех эмоций, лишенными какого-либо чувства самообмана. ‘Судебный эксперт, извлекающий образцы ДНК моего сына." Она сделала паузу, выражение ее лица стало жестче. ‘ Что он сделал, мистер Маклауд? Во что превратился мой сын?’

Энзо глубоко вздохнул. Больше не было никакого способа избежать правды. ‘Я думаю, что твой сын - убийца, Анджела’.

Глава Тридцать седьмая

Ночь высосала весь свет с неба, за исключением звезд, которые пронзали его черноту. Луна еще не взошла, и закоулки Кадакуса были почти непроницаемо темными. Не по сезону его рестораны были закрыты, а по праздникам пустовали. Те немногие оставшиеся жильцы были плотно заперты за закрытыми ставнями, смотря телевизор допоздна, когда наступало время есть.

Энзо осторожно спускался по круто уходящей под уклон мощеной улице, сжимая игрушечную панду Рики Брайта в пластиковом пакете и унося с собой память об отчаянии матери. Тридцать шесть лет надежд, одновременно сбывшихся и разбившихся в один и тот же ужасный момент. Он мог только представить, как Анджела Брайт отнеслась бы к правде о своем сыне. В его присутствии она была храброй, вежливой. Вежливая, но холодная. Одному Богу известно, какие демоны поджидали ее теперь, когда она осталась одна лицом к лицу с ночью.

Где-то на улице над ним он услышал звук шагов, спускающихся по пустынному городу. Мягкие, крадущиеся шаги в темноте. Температура упала, но, хотя вечер еще не стал холодным, Энцо почувствовал дрожь беспокойства. Он остановился, чтобы прислушаться, задаваясь вопросом, не почудилось ли ему это. Но нет, они снова были там. Кто-то следовал за ним, просто вне поля зрения за поворотом улицы.

Он повернул налево и поспешил по самому узкому из переулков. Здесь почти совсем не было света, и ему пришлось пробираться ощупью вдоль стены, спотыкаясь и почти падая на коротком лестничном пролете, ведущем к двери, которая была плотно закрыта от ночи. Пройдя небольшое расстояние, аллея разделилась на три. Одна ее ветка взбиралась на холм слева от него. Одна вела прямо. Другая спускалась к берегу. Он мог видеть, за крышами, первый отблеск лунного света, отраженный на спокойной воде залива. Позади себя он слышал шаги, все еще идущие следом. Теперь быстрее, полная решимости не потерять его.

Он задавался вопросом, удалось ли Рики Брайту каким-то образом последовать за ним. Или он просто предвидел его следующий шаг. В любом случае, ему было бы ясно, вне всякого сомнения, что Энзо теперь знал, кто он такой. Или, по крайней мере, кем он был. Больше нет смысла пытаться закоротить расследование. Для отчаявшегося человека оставался открытым только один выход.

Энзо свернул направо, направляясь к заливу, и бросился бежать. Он слышал, как следующие шаги ускоряются, пытаясь соответствовать его. Через плечо он мельком увидел темную тень, появившуюся из лабиринта наверху, и он протиснулся налево по узкому переулку, пробежал его всю длину, а затем снова повернул направо, спускаясь так круто, что его собственная инерция быстро лишила его контроля над ногами. Улица поворачивала направо. Сквозь просветы в домах он мог видеть уличные фонари вдоль набережной. И почти в то же время он услышал музыку, разносящуюся в ночи. Аккордеон и скрипки, испанская гитара. Послышались возгласы и возгласы, а также смех. Люди. Безопасность.

У подножия холма улица резко поворачивала направо. За низкой стеной, которая ограничивала его изгиб, осколки света разветвлялись в темноте сквозь плетеную тростниковую циновку, туго натянутую на деревянный каркас, непрочную крышу, чтобы сдерживать музыку и веселье на открытой площади внизу. Скользя по мокрым от росы булыжникам, Энцо понял, что не сможет остановиться. Он поднял ногу, чтобы опереться о стену у подножия холма, и рухнул на нее, размахивая руками, пытаясь сохранить равновесие.

Он развернулся лицом назад, туда, откуда пришел, и, когда его отбросило назад в пространство, он увидел, как темная фигура его преследователя сворачивает на улицу выше. На краткий миг у него возникло ощущение парения, прежде чем он всем весом приземлился на тростниковый коврик внизу. Она резко просела под ним, предотвращая падение, и на полсекунды он подумал, что она поддержит его. Но затем он услышал, как она порвалась, резкий звук раздирания по всему краю, и это вырвало его из колыбели в сумятицу музыки, света и тел.

Он тяжело приземлился на импровизированный деревянный танцпол, приземление было мягче, чем на булыжную мостовую под ним. И все же это выбило весь воздух из его легких. Музыка прекратилась очень внезапно, и его уши наполнились звуками женских криков. Сквозь огни, которые, казалось, светили прямо ему в глаза, он увидел фигуры, отступающие вокруг него, как вытесненная вода. Музыканты на маленькой сцене застыли в анабиозе, недоверчиво уставившись на него. Энцо поднял руку, чтобы прикрыть глаза от света, и увидел мужчин в темных костюмах и молодую женщину во всем белом. Он увидел столы, расставленные на площади. Люди с бокалами в руках, сигарами во рту. Теперь все встали. Он только что ворвался без предупреждения в брачную ночь какой-то ничего не подозревающей пары.

Невысокий, коренастый мужчина с черными волосами, зачесанными назад над лысеющей макушкой, наклонился, чтобы помочь ему подняться на ноги. Он посмотрел на дыру в тростниковой циновке наверху, и на собравшихся снизошла тишина. Он снова опустил глаза, чтобы посмотреть на Энцо, и дал залп по-испански.

Энцо все еще пытался отдышаться. ‘Извините, я не говорю по-испански. Ни по-английски, ни по-французски’. Он наклонился, чтобы поднять панду из сумки.

‘Хорошо, на английском’, - сказал мужчина. ‘Тебя не пригласили на свадьбу, се ñор’.

‘Я знаю. Мне жаль. Но кто-то пытается меня убить’. Как только слова слетели с его губ, он понял, как нелепо они звучали.

Мужчина перевел для собрания, и раздалось несколько сдавленных смешков. ‘Почему кто-то пытается убить вас в таком мирном месте, как Кадаку ès, se ñor?’

‘Он убийца’. Энцо усугубил это безумие. ‘Он следил за мной. Если бы вы просто позвонили в полицию ...’

‘ Се, или, выражаясь языком Кадаку, я полицейский. Кто такой тайс асесино?’

Но прежде чем Энцо смог ответить, они все услышали шаги, сбегающие по каменной лестнице с улицы наверху, и гости замолчали. Все обернулись, когда фигура горничной Анджелы Брайт вбежала в круг света и внезапно остановилась, тяжело дыша, моргая от яркого света, пораженная и озадаченная.

Энзо изумленно уставился на нее. Она держала его сумку.

‘Это твой килер, се ñор?’ Он снова перевел для остальных, и теперь они покатились со смеху. Энцо покраснел от смущения, и горничная подняла его сумку. Она понятия не имела, в чем заключалась шутка, но все равно улыбнулась.

Энзо сказал: "Должно быть, я оставил свою сумку в доме Сеньоры Брайт’. Он почти выхватил ее у нее. ‘Почему ты просто не позвала меня?’

Его переводчик перевел для толпы, вызвав еще один рев и несколько аплодисментов. ‘Сеñор. Она не могла. Мария Кристина Санчес Праделл эс муда . Немая. За всю свою жизнь она не произнесла ни единого слова’. Он позволил себе широко ухмыльнуться. ‘У тебя очень развитое воображение. Сеньора Санчес никогда никому не причинит вреда’.

Невеста выступила вперед, ее вуаль была откинута с красивого худощавого латиноамериканского лица, большие черные глаза смотрели на него с удивлением. Она быстро заговорила, и невысокий мужчина посмотрел на ее жениха в поисках подтверждения. Молодой человек кивнул, и полицейский из Кадаку снова повернулся к Энцо.

‘Она сказала, что высокий темноволосый незнакомец не часто выпадает на свадьбу. Может, повезет. Как насчет того, чтобы остаться выпить и потанцевать?’

Энзо обвел взглядом лица собравшихся, ожидая своей реакции, и впервые увидел во всем этом забавную сторону, разрядку напряжения после погони по темным улицам города, полагая, что Рики Брайт прямо за ним. Он сказал: ‘Если вы дадите мне в руку бокал, я с удовольствием выпью за счастливую пару’. Он посмотрел на великолепную молодую женщину, улыбающуюся ему в первую брачную ночь, и подумал, как повезло молодому человеку рядом с ней. У них была вся оставшаяся жизнь вместе. Его время с Паскаль было таким коротким. Но он заставил себя улыбнуться. "До тех пор, пока я смогу танцевать с невестой’.

Часть четвертая

Глава Тридцать восьмая

Энцо сидел с бокалом красного вина в руке у окна кафе "Бонапарт". Он наблюдал за лицами, проходящими мимо на площади Сен-Жермен-де-Прюс снаружи. Бледные лица серым ноябрьским днем, вдыхающие драконий огонь в загрязненный зимний воздух. И ему стало интересно, наблюдает ли за ним кто-то снаружи. Имел ли Брайт хоть малейшее представление о том, где он находится, и если да, то что он, возможно, планирует с этим делать.

Раффин, как обычно, опаздывал. Точно так же, как и тогда, когда они встретились здесь впервые более двух лет назад. Энцо прилетел прямо в Париж из Барселоны и пробыл там два дня, вызывая друзей, прежде чем принял решение позвонить Анне. Именно тогда он узнал, что Раффин покинул Овернь несколькими днями ранее, чтобы вернуться в столицу. Он немедленно позвонил ему домой, чтобы договориться о встрече.

‘Хочешь еще вот это?’

Энзо поднял глаза и увидел, что Раффин развязывает кроваво-красный шарф у себя на шее. Его длинное верблюжье пальто было распахнуто, воротник поднят. Под ним на нем был бежевый свитер с круглым вырезом и черные джинсы. Его коричневые кожаные ботинки были начищены до блеска. Он показывал на стакан Энцо.

‘Нет, спасибо’.

Раффин пожал плечами и, усаживаясь, подал знак официанту заказать маленький черный кофе. - Итак... какие новости? - спросил я.

‘Как много ты знаешь?’

‘Только то, что Кирсти сказала мне по телефону’. Одного упоминания ее имени было достаточно, чтобы вызвать депрессию, которая преследовала Энцо с той ночи в квартире Саймона. ‘О близнецах Брайт и Рики Брайте, преследовавшем тебя в лондонском метро. Как у тебя дела в Испании?’

Энзо рассказал ему о своей встрече с Сеньорой Брайт, ее подозрениях по поводу женщины у бассейна, окровавленной игрушечной панды.

‘Ты можешь что-нибудь сделать с кровью?’

‘У меня есть кое-кто, кто работает над этим прямо сейчас. Мы должны получить результат позже сегодня днем’.

Раффин весело потер руки. ‘Это превращается в настоящую историю, Энцо’. Какая бы вражда ни была между двумя мужчинами, какими бы словами они ни обменялись, Раффин, казалось, отодвинулся в какую-то другую область своей жизни. Журналист в нем почуял сенсацию. Энзо уже раскрыл два из семи убийств, о которых он написал в своей книге. Оба они вызвали переписку и споры. Теперь, похоже, они были на грани раскрытия третьего.

‘Почему ты вернулся в Париж, Роджер?’

Роджер бросил на него взгляд, и Энзо уловил в нем нотку настороженности. ‘Я сходил с ума, сидя взаперти в этом чертовом доме. Кроме того, мне нужно зарабатывать на жизнь. Я не хочу, чтобы какой-то университет платил мне зарплату, пока я разгуливаю, изображая Шерлока Холмса.’

‘Ты не волновался?’

- По поводу чего? - спросил я.

‘Этот Брайт может прийти за тобой?’

Раффин рассмеялся. ‘Нет. Он охотится за тобой, Энцо, а не за мной. Я, вероятно, в большей опасности, когда я с тобой, чем когда меня нет’. Он сделал глоток кофе. ‘ Вы сказали, что у вас назначена встреча на сегодня днем. Это по поводу анализа крови? - спросил я.

‘Нет, это по поводу кассеты, которую я отправил своему эксперту по озвучиванию здесь, в Париже. Запись разговора между Брайтом и Ламбертом за день до убийства’.

Раффин приподнял бровь. ‘Что насчет этого?’

‘Я пока не знаю. Это то, что мы собираемся выяснить’.

* * *

Пьер Газень был руководителем проекта по анализу разговорного французского языка, спонсируемого Университетом Париж-Юг 11 и Университетом Пьера и Марии Кюри. Проект был основан в небольшом комплексе офисов и звуковых лабораторий на верхнем этаже перестроенного жилого дома девятнадцатого века на Лионской улице в двенадцатом округе .

Энцо и Раффин пошли пешком на юг от остановки métro на площади Бастилии. Они нашли здание в трехстах метрах ниже, на западной стороне улицы, и втиснулись в крошечный лифт, который поднял их на шестой этаж. Они вышли в мрачный коридор, наполненный сигаретным дымом и серыми лицами полудюжины никотиновых наркоманов, угрюмо попыхивающих сигаретами.

Один из них закашлялся, мокрота забурлила у него в горле. - Вы кого-то ищете? - спросил я.

‘Профессор Газейн’.

Курильщик мотнул головой в сторону стеклянной двери. ‘Проходите. Вы найдете его в лаборатории справа, в дальнем конце коридора’.

Газейн сидел за огромной консолью с ошеломляющим набором ползунков и фейдеров под рядом компьютерных экранов. Звуковые графики замигали разными цветами, и громкий визг раздался из огромных динамиков по обе стороны. Он повернулся, когда дверь открылась, и щелкнул выключателем. Графики выровнялись, и визг прекратился. Это был пожилой оборванец в грязном белом лабораторном халате, с белыми волосами, зачесанными назад на плоской голове. За ухом у него был карандаш, на кончике носа сидели очки в форме полумесяца, а в темно-карих глазах горел огонек.

"Ах, это роскошь!’ Он вскочил на ноги и протянул Энцо большую руку. ‘Ты выглядишь старше каждый раз, когда я тебя вижу’.

‘Это потому, что ты видишь меня примерно раз в десять лет’.

‘Это бы все объяснило’.

‘Это мой коллега, Роджер Раффин, журналист’.

Газен раздавил руку Раффина "Очаровательноé, месье . Придвиньте стул. Он махнул рукой в сторону консоли. ‘Несколько лет назад здесь были бы ряды катушечных автоматов. Nagra, Sony, Revox, Teac. Теперь все это цифровое. Современная электроника. Произвольный доступ. Но, знаете, требуется много усилий, чтобы превзойти старомодную кассету, работающую со скоростью 76,2 сантиметра в секунду. Высокие частоты, которые вы получали от этих старых магнитофонов, были непревзойденными. К сожалению, люди с завязанными карманами верят пиару производителей, поэтому теперь мы перешли на цифровые технологии. Нравится нам это или нет. И мы многое потеряли в процессе. Прогресс любой ценой, говорю я, даже если это обратный путь.’

Он посмотрел на два лица, смотревших на него в ответ, и расхохотался. ‘Но ты же не хочешь слушать, как какой-то старый пердун говорит о том, что все уже не так, как в старые добрые времена. Ты хочешь знать, что я нашел на твоей паршивой маленькой кассете.’

‘Что ты нашел, Пьер?’ Спросил Энцо.

‘Звук дерьмового качества, вот что я тебе скажу’.

‘ А что еще? - спросил я.

"Что ж, ты был прав насчет шибболета , Энцо. Портсмуз . Очевидная выдача. Видите ли, я даже не могу это произнести. Но этот парень произнес это как туземец. Очень интересно. Потому что он не такой. Он родом с юга Франции. Точнее, и почти наверняка, Руссильон.’

‘Как ты можешь судить?’

‘Несколько факторов. Мне показалось интересным то, как он использовал tu и другие vous . Как вы предположили, очень четкий способ установления иерархии. Tu, однако, говорит нам больше. Не то чтобы это было сильно доказано. Но если вы внимательно прислушаетесь, произношение становится красноречивым. Он произносит ту почти как ти . Послушайте ...’ Он отвернулся, чтобы нажать на клавиатуру и вызвать меню на одном из своих экранов. Он провел курсором по списку файлов и выбрал один. Он дважды щелкнул, и на соседнем мониторе немедленно начал появляться график, когда из динамиков прогремел голос Брайта. J’ai pensé que tu te démanderais pourquoi je n’avais pas appelé . ‘Ты слышишь? Я думал, ты удивишься, почему я не позвонил . tu рядом с te, кажется, подчеркивает это. Он определенно склоняется к тому, чтобы произносить это как ti .’

Для Энзо это было слишком тонко, но Раффин кивнул. ‘Я слышу это’, - сказал он. ‘Теперь, когда ты указал на это, но я не могу сказать, что заметил бы’.

‘Ti as или ti es для tu as или tu es изначально происходит от марсельского акцента рабочего класса, но за последние пару десятилетий приобрел определенный хит é среди молодежи. Особенно на юге, где акцент в целом похож в любом случае.’

‘Но ты сказал, что этот парень был из Руссильона?’

‘Это верно’.

‘Как ты можешь быть в этом так уверен?’

‘Словарныйзапас’. Старик ухмыльнулся. ‘Ты живешь в Миди-Пиренее, Энцо. Если бы вы зашли в boulangerie, вы, вероятно, попросили бы шоколадку, в то время как остальная Франция попросила бы шоколадную кашу — и они бы знали, откуда вы родом. Но Midi-Pyr én & # 233;es - это большая территория с множеством разных диалектов, поэтому они не могли точно знать, где именно. Руссильон, с другой стороны, представляет собой меньшую территорию, ранее известную как Северная Каталония, и почти в точности соответствует современной части Пиренейского полуострова на Востоке. И вот тут-то все и становится интересным.’

Он повернулся обратно к компьютеру, выбрал другой файл и нажал клавишу возврата. Снова прогремел голос Брайта. Мой путь. Il faut que nous parlions . И Газейн повернулся к Энцо. ‘Скажи мне, что, по-твоему, он сказал’.

"Он сказал, послушай, нам нужно поговорить’.

"Конкретно слушаешь меня? Ecoute-moi?"

‘Да’.

Но старый профессор покачал головой. ‘Похоже на то, не так ли? Сначала я не был уверен. Но я прослушивал это дюжину раз, замедлял, прокручивал в обратном направлении, называйте как хотите. На пленке много шума, и мне пришлось попытаться его отфильтровать. Итак, послушай еще раз.’

На этот раз он выбрал другой файл, и голос Брайта зазвучал резче, четче и замедлился, возможно, на пятнадцать-двадцать процентов.

‘Что ты теперь думаешь?

Раффин сказал: "Звучит как éкуте-ной . Но это не имеет смысла’.

‘Это так, если вы родом из Руссильона. Там до сих пор говорят на многих каталонских языках. В конце концов, исторически сложилось так, что прошло не так уж много времени с тех пор, как это все еще было частью Каталонии. Многие каталонские слова вошли в обиход французского языка там, особенно жаргонные ’. Газейн повернулся к Энцо. ‘Совсем как в Шотландии. Вы используете много гэльских слов, не понимая, что это такое. Даже французские слова, впитанные в язык, когда французы и шотландцы были союзниками против англичан. Вы говорите о красивой девушке . Но на самом деле, bonny происходит непосредственно от французского слова bonne, что означает "хороший". За исключением того, что ты сделал так, чтобы это означало "симпатичный".’

Он нажал клавишу возврата и снова воспроизвел строку. Éкут-ной . На этот раз Энзо услышал ее довольно отчетливо.

‘Ной - каталонское слово, обозначающее друга или приятеля . Эквивалент французского слова mec или gars . Итак, ваш убийца на самом деле говорил: "Послушай, друг" или "послушай приятеля", что звучало гораздо более угрожающе, даже если его жертва этого не понимала ’. Он снова ухмыльнулся. ‘Не такая уж большая сумма, и я не азартный человек. Но если бы вы попросили меня поставить на это деньги, я бы сказал, что ваш мужчина родом из Руссильона’.

Энцо задумчиво смотрел куда-то вдаль. Руссильон находился на западной оконечности французского Средиземноморья, образуя границу с Испанией на юго-восточной оконечности Пиренейского горного хребта. Не намного больше часа езды от Кадаку. Кто бы ни забрал маленького Рики Брайта, он увез его не очень далеко.

* * *

‘Что ты думаешь?’ Раффин поднял воротник и перекинул волочащийся конец шарфа через плечо, когда они вышли на Лионскую улицу.

Рев машин в час пик был почти оглушительным. Энцо пришлось повысить голос. ‘Я думаю, что в Руссильоне ужасно много людей’.

‘Итак, с чего мы начнем?’

С англичанкой, которая прибыла в Пиренейский полуостров с двадцатимесячным сыном в июле 1972 года. Возможно, у нее был отец, но, скорее всего, она была бы предоставлена самой себе.’

‘Как вы можете быть уверены, что это была англичанка?’

‘Я не могу. Но женщина, с которой Анджела Брайт познакомилась у бассейна в отеле, была англичанкой. По ее словам, шикарная, с акцентом местных графств. И я не могу избежать того факта, что Рики Брайт произносил Портсмут как родной. Если бы он вырос в Руссильоне, то именно так он говорил бы по-французски. Но если бы его мать была англичанкой и говорила с ним дома только по-английски, тогда он говорил бы на нем, как подобает англичанину. Точно так же, как Софи говорит по-английски с моим шотландским акцентом, хотя никогда не была в Шотландии. Он посмотрел на Раффина. ‘Значит, Рики Брайт мог бы выдать себя за француза или англичанина’.

Глава Тридцать девятая

Париж, ноябрь 1986

Фонтене-су-Буа находился всего в трех остановках от Лионского вокзала на красной линии RER A. Ришар едва видел серые пригороды Парижа, которые размазывались за стеклами поезда, залитыми дождевыми полосами. Все это было просто размытым пятном, как и каждый из восемнадцати лет его жизни на сегодняшний день. Только будущее лежало в четком фокусе. Принятое решение. Решимость выполнить его. Все, что у него было в мире, теперь содержалось в чемодане, который он украл у своего брата. Чемодан, на который он жил последние шесть недель. Череда дешевых отелей на площади Пигаль, тратящий деньги своего брата, зарабатывающий их, пока строит свои планы.

Теперь у него в животе запорхали бабочки. Это не было краткосрочным обязательством. Пути назад, второго шанса не будет. Вот кем он собирался стать. Мужчина, которого он создал сам. Будущее, определяемое никем, кроме него самого. Но, тем не менее, это пугало его.

Моросил дождь, когда он вышел на платформу вокзала в Фонтене, проталкиваясь сквозь толпу к улице снаружи. Здесь было жутко холодно, и он поднял воротник куртки, чувствуя, как холод пробирает до костей. Он прошел всю улицу Кло д'Орлеан, прежде чем свернуть на север, на шоссе де Сталинград. На улице Вобан он повернул направо, и ему потребовалось всего несколько минут, чтобы добраться до глубокой каменной арки, встроенной в стену форта. В туннеле было сухо, и за ним он мог видеть другой, а за ним - плац ред блейз. Под надписью "Форт де Ножан", высеченной в камне вокруг арки, были буквы, которые описывали его судьбу. Яéгион Этрангèре .

Солдат, несущий караульную службу, остановил его у входа. ‘Какое у тебя дело?’

Ричард расправил плечи и набрался храбрости от собственного голоса. Он смело заговорил по-английски. ‘Я англичанин. Меня зовут Уильям Брайт, и я пришел вступить в Легион’.

Глава сороковая

Париж, ноябрь 2008

Кафеé на авеню де л'Опéра было переполнено до отказа. Окна запотели от конденсата, и официанты протискивались между переполненными столами, балансируя напитками на подносах над головами. Это было популярное место среди студентов, душераздирающий визг Caravane Рафаэля ëЛ., превосходимый только безумными разговорами молодых людей, только что закончивших дневную учебу.

Мод оставила для них места в алькове, потертые кожаные скамейки по обе стороны стола, заляпанного пивом. Это давало им хотя бы немного уединения.

‘Дорогой, ты опоздал’. Она дважды поцеловала Энцо в каждую щеку, когда он скользнул рядом с ней, а затем, надув губки, запечатлела влажный поцелуй на его губах. ‘Но я прощаю тебя. За то, что ты привел ко мне такого симпатичного молодого человека. ’ Она перевела взгляд "собирайся в постель" на Раффина через стол, и он покраснел до корней волос.

Мод громко смеялась, в восторге от своих маленьких озорных удовольствий. Ей было где-то под шестьдесят. На ней была просторная накидка, а ее длинные серебристые волосы были неопрятно уложены на макушке. На ее щеках было слишком много румян, а на губах - слишком много алого. Но было видно, что когда-то она была очень привлекательной женщиной. Тлеющая сексуальность все еще таилась где-то недалеко от поверхности.

Энзо получал удовольствие от дискомфорта Раффина. ‘Мод и я прошли долгий путь назад", - сказал он. "Она научила меня значению слова allumeuse’ .

Раффин казался озадаченным. ‘ Придурок-дразнилка?’

‘Это я, дорогая. Как сказал Энцо, мы прошли долгий путь. Но мы никогда не заходили достаточно далеко, что касается меня’. Она подняла бровь и окинула Раффина оценивающим взглядом. ‘Хотя ты бы подошел’. И она повернулась к Энцо. ‘Он свободен?’

‘Он встречается с моей дочерью’.

‘ Ах. Молодые. Да. Она снова переключила внимание на Раффина. ‘ Они могли бы хорошо смотреться на твоей руке в ресторане или при походе в театр. Но я подарю тебе лучшее времяпрепровождение в постели, дорогой. Она усмехнулась. ‘Я закажу бутылочку, хорошо?’ Она помахала рукой в воздухе и каким-то образом привлекла внимание официанта. ‘ Бутылку "Пуйи Фюисс" и три бокала. Она мило улыбнулась Энцо. ‘И, конечно, ты будешь платить’.

‘Конечно. У вас есть результаты?’

"Спасибо за это, моя дорогая’. Множество серебряных и золотых браслетов, свисающих с ее запястий, зазвенели, когда она порылась в огромном пакете на сиденье рядом с ней. Она вытащила большой бежевый конверт, который шлепнула на стол, блестя отполированными длинными красными ногтями. ‘Все, что ты всегда хотел знать о крови, но боялся спросить’.

‘Вам удалось восстановить ДНК?’

‘Да, конечно. Хотя и не очень интересно. Гораздо больше можно узнать о человеке по его крови’.

‘Итак, какие еще тесты вы проводили?’

‘Группа крови, конечно. Я провел полный подсчет клеток. И биохимический анализ крови. Потрясающие результаты’.

‘Например, что?’

‘Ну, для начала, человек, который пролил кровь на панду маленького мальчика, страдает гемофилией’.

Энцо был необъяснимо разочарован.

‘Ты, кажется, не очень доволен’.

‘Я бы скорее надеялся, что это будет женщина, Мод’.

Она похлопала его по руке. - Не делай поспешных выводов, Энцо. Вопреки распространенному мнению, не все больные гемофилией мужчины. Я знаю, что женщины обычно просто переносчики. Но если женщина-носитель выйдет замуж за страдающего мужчину, то все дети тоже будут страдающими. Мужчина или женщина.’

"Так это женщина?’

‘Да’.

Раффин оперся локтями о стол. ‘ Откуда ты можешь знать? - спросил я.

Мод поджала губы и выпустила через них воздух, как будто имела дело с идиоткой. ‘Потому что маркер пола в ее ДНК был женским, дорогой’.

Энзо потребовалось время, чтобы переварить это. ‘Значит, у нее, вероятно, тогда никогда не было ребенка, Мод’.

‘Маловероятно. Риск кровотечения сделал бы это чрезвычайно опасным. На самом деле, женщинам с нарушениями свертываемости крови повезло просто пережить половое созревание ’. Она перевела взгляд лани на Энцо. ‘Просто занятие сексом может привести к летальному исходу. Что было бы ужасным несчастьем, ты так не думаешь?’

‘Абсолютно’.

‘Но что за путь!’ Она подмигнула Раффину, затем снова повернулась к Энцо. ‘Скажи мне, дорогой. Эта женщина живет во Франции?’

‘Почти наверняка’.

‘Тогда вы должны быть в состоянии найти ее. Больные гемофилией всегда хорошо известны местным органам здравоохранения. Они должны быть. От этого зависит их жизнь’.

* * *

К тому времени, когда Энцо и Раффин вышли из métro на Одéон и прошли небольшое расстояние по Рю де Турнон до квартиры Раффина, уже стемнело. Здание S énat с золотым куполом в верхней части улицы было освещено прожекторами, окрашенными в светлые тона на фоне синевато-черного неба. Прерывистые капли дождя проносились по улице на грани порывистого ветра. Зеленый брезентовый экран хлопал на грохочущих трубчатых строительных лесах, возведенных каменщиками на здании напротив квартиры.

Раффин набрал свой код и толкнул одну половину тяжелых зеленых дверей, чтобы впустить их в мрачный проход, который вел во внутренний двор за ними. Булыжники мостовой влажно блестели под дождем в свете высящихся повсюду окон, а старый каштан над гаражом, с которого сняли листья, скрипел и стонал на ветру. Как, казалось, всегда бывало, когда Энцо навещал Раффина, кто-то в одной из других квартир играл на пианино. Сегодня вечером пианист разучивал гаммы. Монотонно, однообразно и неуверенно. Возможно, ребенок.

И Энзо, и Раффин были рады вырваться на сухую теплую лестничную клетку и при ярком желтом электрическом освещении поднялись на первый этаж. ‘ Я собираюсь открыть бутылку "Жевре-Шамбертен", - сказал Раффин. ‘ Чтобы отпраздновать.

‘Мы его еще не поймали", - предупредил Энцо.

Но Раффин только ухмыльнулся. ‘Мы не можем быть далеко сейчас. Сколько англичанок, страдающих гемофилией, может быть в одном отделении?’

‘Поиск женщины, похитившей Рики Брайта, не обязательно приведет нас к нему’.

‘О, ради Бога, Энцо, перестань быть таким пессимистом! От него просто захватывает дух. Я чувствую это.’ Он отпер свою дверь и распахнул ее, пропуская Энзо вперед. Квартира была погружена в темноту, но двери в séjour и кабинет Раффина за ними были открыты, и свет из освещенного здания напротив длинным прямоугольником тянулся к ним через окно по полу. Именно в этом свете Энцо увидел сложенный белый лист бумаги, лежащий на полу, где его подсунули под дверь.

Когда он наклонился, чтобы поднять его, он услышал, как разбилось стекло в окне, звук, как будто кого-то ударили, и Раффин хрюкнул. В своем испуганном замешательстве Энцо поднял глаза и увидел, как Раффин, пошатываясь, отступает на лестничную площадку, врезается в дверь крошечного лифта, прежде чем опрокинуться вперед и тяжело упасть лицом в дверном проеме. Энцо встал, сбитый с толку, все еще не понимая, что произошло. Деревянная рама в двух дюймах справа от его головы раскололась. Большой обломок дерева вонзился ему в щеку. И внезапно он понял, что в них стреляли. Он упал как камень, вжимаясь в пол рядом с Раффином, прежде чем осмелился поднять глаза. Он почувствовал порыв ветра, дующего через разбитое окно. На строительных лесах здания напротив кто-то был. Фигура, скрытая развевающимся зеленым полотном.

Энзо осознал, что его руки были липко мокрыми, а в ноздрях стоял железный запах крови. В момент паники он подумал, что его ударили. Прежде чем до него дошло, что это кровь Раффина. Он вообще не мог ясно мыслить. Но он знал, что ему это нужно. Он перекатился на бок и перевернул журналиста на спину. Бежевый воротник-стойка Раффина стал алым, под цвет его шарфа. Энцо услышал звук булькающей крови в его груди и горле. Его глаза были широко открыты, наполненные паникой кролика, попавшего в свет фар. Его рот открылся, но слов не было.

Свет на лестнице погас, его шестьдесят секунд истекли. Действительно ли всего минуту назад они нажали на выключатель у подножия лестницы? Энзо встал на колени и выбрался на лестничную площадку. Он схватил Раффина за ноги и полностью вытащил его из квартиры, затем встал на ноги и прислонил его к стене, на безопасном расстоянии от линии огня. Раффин закашлялся, и кровь забрызгала его всего. Свет в его глазах угасал.

‘Господи Иисусе, чувак, держись!’ Энзо протянул руку, чтобы нажать на выключатель света, и окровавленными, дрожащими пальцами набрал номер службы экстренной помощи на своем мобильном телефоне. Когда оператор ответила, потребовалось огромное усилие воли, чтобы сохранять спокойствие. Он дал ей их адрес, затем услышал свой собственный повышающийся голос. ‘Ранен мужчина. Состояние критическое. Нам срочно нужна скорая!’

К тому времени, когда он снова посмотрел на Раффина, его глаза были закрыты. А где-то в здании над ними пианист все еще разучивал гаммы.

Глава сорок первая

Энзо понятия не имел, сколько прошло времени. Он все еще был в шоке. На его руках и одежде засохла ржаво-коричневая кровь Раффина. Он сидел на обеденном стуле, наклонившись вперед на коленях, склонив голову, слепо уставившись на узор на полу.

У него болели глаза и раскалывалась голова. Освещение, установленное в квартире полицейским фотографом, было ослепляющим. Криминалисты были повсюду, снимали отпечатки пальцев, собирали каждую крошечную улику, пули, волосы и кровь. Он случайно услышал, как кто-то излагал теорию о том, что в квартиру могли вломиться перед стрельбой.

Улица снаружи была перекрыта, и еще больше полицейских копошились на строительных лесах здания напротив, ища какие-либо следы, которые могли быть оставлены стрелком.

После того, как Раффина увезли, медик осмотрел Энцо, промыв рану на его щеке, продезинфицировав ее и заклеив ватным тампоном. Затем он дал добро на то, чтобы Энцо был допрошен следователем.

Это было долгое и запутанное интервью. Энзо все еще не мог ясно мыслить. Но офицер знал, кто он такой. Огласка, связанная с его расследованием двух нераскрытых дел, описанных в книге Раффина, принесла ему определенную известность во французской полиции. Они относились к нему со смесью подозрительности, благоговения и откровенной неприязни. Когда стало ясно, что Энцо и Раффин работали над делом Ламберта, он услышал, как один из других полицейских в штатском сказал: ‘Позовите Мартино к телефону. Посмотрим, не сможем ли мы доставить его сюда.’

Он уже некоторое время слышал тихий гул голосов, доносившийся из вестибюля, затем поднял глаза, услышав свое имя. ‘Месье Маклауд’. Знакомый голос, говорящий мягко, в нем слышалось сочувствие, которого не хватало другим. ‘Я никогда не ожидал, что окажусь на другом месте преступления’. Жан-Мари Мартино был одет в темно-синее пальто с пятнами от еды, и Энзо заметил, что его носки все еще не подобраны. Его фирменная широкополая фетровая шляпа была немного сдвинута на затылок, и он принес с собой запах свежего табачного дыма. Он потянулся, чтобы пожать руку Энцо, но Энцо просто раскрыл свою, чтобы показать ему кровь Раффина, и пожал плечами в знак извинения. Возможно, когда-нибудь скоро они позволят ему пойти принять душ и переодеться. Хотя он сомневался, что сколько-нибудь интенсивный душ сможет смыть ужас от стрельбы в Раффина. ‘Я думаю, он охотился за тобой’.

‘Я должен так думать’.

‘Так как же он промахнулся? В конце концов, мы оба считали, что он профессионал’.

Энцо кивнул на листок бумаги, лежащий на столе. На нем были его кровавые отпечатки пальцев, но он даже не подумал взглянуть на него. ‘Должно быть, кто-то подсунул это под дверь. Я наклонился, чтобы поднять его, как раз в тот момент, когда прозвучал выстрел. Чистая чертова случайность, что Раффин попал, а не в меня. Он, должно быть, знал, что промахнулся в первый раз, так что второй выстрел, вероятно, был произведен в спешке’. И Энцо вспомнил почти пророческие слова Раффина, сказанные ранее в тот же день. Он охотится за тобой, Энцо, а не за мной. Я, вероятно, в большей опасности, когда я с тобой, чем когда меня нет. ‘Мы знаем, как у него дела?’

Мартино выглядел мрачным. ‘Не очень хорошо, месье. Одно из его легких разрушилось, и он потерял много крови’.

‘Я знаю, большая часть этого при мне’.

Комиссар в отставке задумчиво посмотрел на него. ‘ Так почему наш человек пытается убить тебя сейчас? Ты знаешь, кто он?’

‘Я знаю, кем он был’. И Энцо рассказал ему о поездке в Лондон, о своей встрече с братом-близнецом, о похищении из Кадаку в начале семидесятых. ‘Тот факт, что у него есть идентичный близнец, означает, что мы точно знаем, как он выглядит. Если мы сможем раздобыть фотографию Уильяма Брайта, то это сойдет за его фотографию. Вы можете распространить это среди полицейских сил по всей Франции, опубликовать в средствах массовой информации. Мы также знаем, что у него отсутствует мочка правого уха. Так что это должно помочь.’

К Энцо возвращалось присутствие духа, а вместе с ним и нежелание рассказывать Мартино слишком много. Он не доверял полиции в том, что она сможет наилучшим образом использовать всю имеющуюся у него информацию. И поэтому он держал откровения о воспитании Брайта в Руссильоне и о его похитительнице, страдающей гемофилией, при себе. В конце концов, ничто из этого сейчас не помогло бы Раффину. Это было на коленях у богов.

Мартино вздохнул. ‘Я восхищаюсь вашим мастерством, месье Маклеод. Но, знаете, вам действительно следует оставить такого рода дела профессионалам’.

Энцо поднял на него глаза. ‘Я участвую в этом деле только потому, что профессионалы потерпели неудачу с первого раза’. И он тут же пожалел о своих словах. Мартино в свое время сделал все, что мог. Он был хорошим полицейским с добрым сердцем. В его распоряжении просто не было технологий.

Лицо старика потемнело. ‘Тебе лучше привести себя в порядок’, - сказал он. ‘Это будет долгая ночь’. С этими словами он повернулся и вышел обратно в холл.

Энцо посидел мгновение, шок и депрессия давили на него безжалостным грузом. Затем он потянулся за листком сложенной бумаги на столе. Записка, которая спасла ему жизнь. Он открыл его дрожащими пальцами. Оно было от горничной Раффина, сообщавшей, что она не сможет прийти завтра.

Глава сорок вторая

Обань, Юг Франции, 1986

Дневник Уильяма Брайта

5 декабря

Мы прибыли на поезде этим утром из Парижа. Нас пятнадцать. Они называют нас электромобилями. Привлекайте добровольцев. Это дом 1er R égiment étranger, штаб-квартиры Иностранного легиона. На юге намного теплее. Больше похоже на то, к чему я привык. Мы все еще далеко от моря, но мне нравятся яркие цвета Проверенного солнца на холмах и эта чистая синева неба. Это напоминает мне о доме.

Они забрали все, что у меня было. Мою одежду, все, сложили в пластиковые пакеты и составили опись. Они сказали, что если я провалю отбор, они будут возвращены мне. Если я продолжу снимать La D éclaration, я никогда их больше не увижу.

Они выдали нам всем спортивные костюмы, и это выделяет нас как новичков. Кто-то сказал, что мы будем вставать в пять каждое утро, и что они заставят нас загружать грузовики, чистить туалеты и тому подобное. И что они будут следить за нами, чтобы проверить на плохое отношение.

В основном мы англичане. Но есть также японец, и канадец французского происхождения по имени Жак — по крайней мере, он сказал, что его так зовут, — и парень из Новой Зеландии. Здесь много национальностей, но общий язык новых ребят - английский.

Первый офицер, который заговорил с нами, сказал, что первую неделю мы будем в паре с франкоговорящим. Когда я сказал, что говорю по-французски, он рассмеялся и попросил меня что-нибудь сказать. Я процитировал слова из Марсельезы, и это было все, что я мог сделать, чтобы не рассмеяться, когда увидел, как у него отвисла челюсть. Я сказал ему, что все каникулы своего детства провел на юге Франции, и он сказал, что возьмет в пару со мной одного из других новичков. Я получил японца.

Капрал сказал, что в течение следующих трех недель нас будут проверять на физическое и психологическое здоровье, безопасность, интеллект и физическую форму. На следующей неделе, сказал он, тем из нас, кто все еще был здесь, выдадут набор боевых костюмов и зеленую вспышку для ношения на плечах. Если бы мы дожили до третьей недели, мы бы носили красные вспышки на погонах. Но не для того, чтобы затаить дыхание, потому что большинство из нас никогда бы не зашли так далеко. Если бы мы это сделали, то подписали бы клятву, обязательство вверить свои жизни в руки Легиона на следующие пять лет. И нас отправили бы в Кастельнодари на базовую подготовку. Я не могу дождаться.

Мое первое личное собеседование с майором состоялось днем. Он посмотрел на мой паспорт и сказал, что они проверят, нет ли у меня судимости. Я полагал, что мой брат окажется чистым. Затем он положил мой паспорт в ящик стола и сказал, что это последний раз, когда я его вижу — если только я не пройду проверку.

С этого момента Уильям Брайт больше не существует. С этого момента у меня французское имя и французская идентичность. Я Ив Лабрусс. Мне всегда нравилось имя Ив. Англичане думают, что это женское имя, потому что оно звучит как Ева. Но это хорошее французское имя.

Майор сказал, что через три года, если я захочу французского гражданства, я могу его получить.

Он уже не знал, что я француженка. Но теперь они сделали мне подарок. Я совершенно другая. Даже не та, за кого они меня принимали. Если я смогу выдержать это, я буду Ивом Лабруссом до конца своих дней. Человеком без прошлого. И будущее, которое решу только я.

* * *

26 декабря

Было жарко, когда они высадили нас сегодня в Обани, на улице Р éпаблик. Это совсем не было похоже на Рождество. На нашей боевой форме были красные нашивки. Капрал сказал нам, что у нас есть пять минут, чтобы написать и отправить письма или открытки. Это был последний раз, когда мы могли написать кому-либо за пределами Легиона, сказал он. Это был последний раз, когда нам разрешили действовать самостоятельно.

Я последовал за остальными в Дом прессы, но на самом деле не знаю почему. Мне не было никого, кому я мог бы написать, не с кем поделиться последними мыслями перед тем, как моя жизнь изменится навсегда. Лишь горстка парней, с которыми я приехал в Обань три недели назад, выдержали этот темп. Жак, канадец французского происхождения, который теперь Филипп, японец — кажется странным называть его Анри — и несколько других. Новозеландца и нескольких англичан отправили паковать вещи несколько дней назад.

Я наблюдал, как Филипп что-то строчит на обороте открытки, и задавался вопросом, что он пишет. Что ты говоришь кому-то, когда это в последний раз? Повинуясь чистому порыву, я взял открытку со стойки — вид на закат в красном свете, омывающий предгорья Приморских Альп. Я перевернул его, взял ручку со стойки и написал ее имя и адрес, который знал всю свою жизнь. Забавно, но я никогда по-настоящему не задумывался о том, о чем она могла подумать, что она почувствовала, когда зашла в мою комнату и обнаружила, что я ушел. Она хоть немного счастливее, или она оплакивает меня так же, как моя настоящая мать все эти годы?

После того, как я написала адрес, я понятия не имела, что сказать.

Филипп хлопнул меня по плечу. ‘Давай, приятель. Нам достанется дерьма, если мы опоздаем!’

Я все еще понятия не имел, что ей сказать, и чуть не порвал открытку.

‘Давай! - кричал он мне от двери. ‘ Грузовик ждет.’

И поэтому я очень быстро и очень просто нацарапал "До свидания". И подписал: "Ив". Я лизнул марку, постучал по ней тыльной стороной ладони и пробежал десять метров по улице до почтового ящика.

Только когда я забирался в кузов грузовика, мне стало интересно, что, черт возьми, она об этом подумает.

Я вижу ее лицо, представляю ее замешательство. И эта мысль заставляет меня смеяться. Скатертью дорога. Я отправляюсь в новую жизнь, учиться обращаться с оружием, драться. Как убивать.

Часть пятая

Глава сорок третья

В комнате повисла неловкая тишина. Никто толком не знал, куда смотреть. Инстинктивно Софи хотелось броситься на защиту отца, но она увидела предостерегающий взгляд Бертрана и промолчала. Их пребывание в этом большом, беспорядочно разбросанном “безопасном” доме, спрятанном в том, что другие могли бы счесть идиллической горной долиной, превращалось в кошмар. Бесконечные дни скуки и разочарования, жизни в ожидании, пока мир проходит мимо них. Это стало похоже на тюрьму. И теперь это.

Николь тоже испытывала искушение вступиться за своего наставника, но она знала, что лучше не вмешиваться в конфликт другой семьи. И поэтому ей с трудом удалось сохранить самообладание, и она сидела, уставившись на свои руки, с порозовевшим от смущения лицом.

Анна, находившаяся на кухне в другом конце коридора, слышала каждое слово, но продолжала приготовления к обеду, как будто ничего не происходило.

‘Ты невероятен, ты знаешь это? Невозможно, блядь, поверить!’ Лицо Кирсти тоже порозовело, но от гнева, граничащего со слезами. Она все еще была в шоке. Шок от известия о том, что Роджера застрелили, а затем гнев из-за того, что Энцо даже не позвонил. Что это произошло сорок восемь часов назад, а она ничего об этом не знала.

Она звонила Роджеру несколько раз за последние несколько дней и не могла понять, почему он никогда не отвечал ни на свой домашний номер, ни на мобильный. Теперь она знала.

‘Если бы я не был здесь, чтобы остановить тебя, ты бы сбежала из Парижа, даже не подумав’. Энзо попытался урезонить ее.

‘Чертовски верно, я бы так и сделал’.

‘И поставь себя прямо на линию огня’.

Кирсти энергично покачала головой. ‘Нет. Не до тех пор, пока я держалась от тебя подальше. Ты тот, кто всему этому причиной. Ты Иона. У тебя на лбу должно быть написано гребаное предупреждение о вреде для здоровья. Держись подальше! Любой, кто подойдет слишком близко, рискует быть взорванным или застреленным!’ Взгляд метнулся к Бертрану. ‘Или чтобы их мир сгорел дотла’.

Когда она отвернулась, Энцо схватил ее за руку. ‘Куда ты идешь?’

‘Как ты думаешь, куда? Я собираюсь в Париж’.

‘Нет, ты не такой’.

И вот теперь они находились в состоянии противостояния.

‘Ты не можешь указывать мне, что делать’.

‘Я могу помешать тебе быть идиотом. Поездка в Париж не окажет ни малейшего влияния на то, поправится Роджер или нет’.

‘Так что ты собираешься делать? Посадить меня под домашний арест? Запереть меня в моей комнате?’

‘Если мне придется’.

‘О, отвали. Мне больше не пять. Ты ничего не можешь сделать, чтобы остановить меня’.

‘Так как ты собираешься туда добраться? Пешком?’

‘Бертран подбросит меня до станции в Орийаке’.

Бертран густо покраснел.

‘Нет, он не будет. Потому что он знает, что я прав. И потому что он не собирается делать ничего, что могло бы подвергнуть тебя риску’. Энцо посмотрел на Бертрана. Взгляд, который не требовал слов. Кивок Бертрана был почти незаметен. ‘И Анна тоже’.

Кирсти уставилась на него широко раскрытыми глазами, остекленевшими от слез. ‘Ты не имеешь права...’ Она начинала терять контроль. ‘Ты не можешь указывать мне, что делать’.

‘Да, я могу’.

‘Нет, ты не можешь!’

‘Я твой отец’.

В дверном проеме появилась Анна, периферийным зрением Кирсти уловила движение, и она быстро повернула голову, чтобы поймать взгляд Анны, едва заметное покачивание ее головы. Она повернулась обратно, чтобы встретиться взглядом с отцом. Ей хотелось крикнуть: "Нет, ты не такой!" Ты не мой отец, ты никогда не был моим отцом! Слова были прямо у нее во рту, ненадежно балансируя на кончике языка. Но что-то остановило ее, какой-то инстинкт, который заставил ее проглотить их, прежде чем они смогли сбежать. Вместо этого она сказала: ‘Тебе никогда не нравился Роджер, не так ли? Ты никогда не хотела, чтобы я была с ним’.

Плотину Кирсти наконец прорвало, поток слез вынес ее из комнаты и унес вверх по лестнице. Они слышали, как она всхлипывала всю дорогу до лестничной площадки, а затем дверь ее комнаты с грохотом захлопнулась.

В тишине, которую она оставила позади, Энцо мог слышать медленное тиканье дедушкиных часов в холле. Пылинки висели в подвешенном состоянии в солнечном свете. Снаружи, через покрытое инеем поле, до них доносились крики детей на игровой площадке деревенской школы. Нормальный, счастливый мир, который, казалось, существовал в совершенно другой вселенной.

* * *

Энзо нашел Николь в компьютерном зале. Прошло полчаса после вспышки гнева Кирсти. Софи и Бертран ушли. Они сказали, что пошли прогуляться. Энзо решил, что угодно, лишь бы избежать ужасной атмосферы в доме. Анна вернулась на кухню, и Энзо остался один, заново переживая свой конфликт с Кирсти.

Он почувствовал внезапный прилив гнева по отношению к Рики Брайту. Во всем этом была его вина. Никого из них не было бы здесь, если бы не Брайт. Этот человек намеревался разрушить жизнь Энцо, остановить его расследование, но он никогда не мог знать, насколько успешным оно окажется. Во многих отношениях Энзо больше не волновало, почему Брайт убил Ламберта. Он просто хотел добраться до него. Заставить его заплатить. Снять все слои его обмана, показать его миру таким бессердечным, хладнокровным убийцей, каким он был. Разрушителем жизней. Поставщик чистого, неразбавленного зла.

Николь смутилась, встретившись с ним взглядом. Она удалилась в безопасный компьютерный зал сразу после ухода Софи и Бертрана, ища утешения в эфире, где она управляла миром кончиками пальцев.

‘У меня есть еще несколько лиц, на которые ты можешь посмотреть", - сказала она.

‘Лица?’ На мгновение он понятия не имел, о чем она говорит.

‘Твой фальшивый доктор’.

‘О. Да’. Он не был уверен, насколько это теперь имело значение.

‘Я наткнулся на действительно хороший веб-сайт. Ежегодник называется Bellefaye Directory . Это список всех сценаристов, техников, режиссеров и актеров, работающих во французской киноиндустрии и на телевидении.’

Она пробежала проворными пальцами по клавиатуре и вывела на экран каталог Bellefaye.

‘Это действительно здорово, если вы продюсер или режиссер, желающий взять на роль кого-то с очень специфической внешностью’. Ряд разноцветных прямоугольников в верхней части экрана позволял выбирать из актеров, агентов, техников, компаний, киношкол . Николь нажала на актеров . Появилось больше полей. Пол, типаж, язык, возраст, рост, вес, глаза, волосы . "Это просто, вы просто выбираете каждый из этих критериев по очереди и определяете, какими они должны быть". Она нажала на пол и выбрала Мужской. Затем введите и выберите Европейский из девяти вариантов, начиная от африканского, через скандинавский и азиатский, до индийского. Она посмотрела на Энзо. - Я только что ввела твое описание его в каждую категорию. Цвет волос и глаз, рост, вес. И был составлен список из пятидесяти шести актеров, соответствующих этим критериям.’

Она провела мышкой по коврику и открыла страницу , сохраненную в закладках . Это был список , созданный справочником Беллефай . Она прокрутила страницу вниз.

‘Как вы можете видеть, не у всех есть фотографии. Но у двадцати одной из них они были. Я вытащил их все и скопировал в одну папку, чтобы вы могли посмотреть’.

Она открыла папку, выбрала файлы в формате jpeg и открыла их в полноэкранном слайд-шоу. Изображения мужчин раннего среднего возраста с короткими темными седеющими волосами, смешанные одно с другим, все улыбающиеся в камеру. Казалось, бесконечная череда незнакомых лиц. Энзо уставился на экран, почти ничего не видя. Он все еще проигрывал бой с Кирсти. И ему было трудно избавиться от образа Раффина, лежащего на кровати в отделении интенсивной терапии, трубки и провода тянутся от его изломанного тела к аппаратам, которые пищали и мигали, доставляя кровь и жидкость взамен потерянных литров. Его лицо было неестественно бледным. Нереальным. Как посмертная маска, надетая на живые черты. И Энцо не нуждался в Кирсти, чтобы сказать ему, что он виноват.

Внезапно он осознал, что человек, которого он знал, смотрит на него с монитора. ‘Стоп!’ Николь поставила слайд-шоу на паузу, и Энцо обнаружил, что смотрит на лицо человека, который сказал ему, что умирает. Как он мог забыть то, что принял за сочувственную искренность в этих холодных голубых глазах? Только сейчас они улыбались, полные теплоты, надеясь убедить какого-нибудь продюсера или режиссера взять его на главную роль. И, возможно, он этого заслуживал. Роль, которую он сыграл для Энцо, была блестяще убедительной. ‘Кто он?’

Николь вернулась к списку Беллефей и кликнула на имя Филипп Рансу. Появилось его резюме. Она просмотрела его. ‘Франко-канадец. Также говорит по-английски. Кажется, у него много работы. Но в основном небольшие роли в боевиках и телевизионных драмах. Типичные военные или головорезы. Иногда сам исполняет трюки. Однако, кажется, никто не выбрал его в качестве доктора.’

‘Пока не станет ярким. Интересно, как он его выбрал.’

‘Это он?’

‘Да’.

Она просияла от удовольствия. ‘Я говорила тебе, что найду его. Что ты хочешь, чтобы я сделала с этой информацией?’

‘Распечатай пару копий его фотографии и резюме, его агенту. Все, что у тебя есть. Мы отправим их начальнику полиции в Каоре и месье Мартино в Париж’. Так или иначе, Энцо был полон решимости, что Филипп Рансу заплатит сейчас за причиненную им боль. ‘Но до этого мне нужно, чтобы ты сделала кое-что еще, Николь’. Ему пришлось заставить себя сосредоточиться.

‘Что угодно’.

‘Я хочу, чтобы вы попытались раздобыть список всех больных гемофилией, живущих в Руссильоне’.

Он увидел ее удивление. В ее глазах зарождался вопрос. Но все, что она сказала, было: "Это d éчасть Пир éн éэс-Ориентал, не так ли?’ Энцо кивнул. ‘Значит, административной столицей будет Перпиньян’.

‘Возможно’.

‘Хорошо. Больные гемофилией’. Она сделала паузу. ‘Есть ли что-нибудь конкретное, что я должна искать?’

Энцо глубоко вздохнул. ‘Да. Женщина.’

Глава сорок четвертая

Дни становились короче по мере того, как тянулся ноябрь. Солнце уже стояло низко в небе, тени удлинялись почти на глазах. В воздухе осталось не так уж много тепла, дневной зной, каким бы он ни был, поднимался в большое, широкое, пустое небо над головой. Небо, которое на западе побледнело до желтого, затем оранжевого и, наконец, красного по мере того, как земля поворачивалась вокруг своей оси. В нем уже был виден призрак полной луны.

Кирсти не спустилась на ланч, и они впятером ели в неловком молчании. После этого Николь удалилась в компьютерный зал, а Бертран и Софи сели составлять последний ответ на постоянно растущий поток пересылаемой корреспонденции со страховой компанией по поводу компенсации за спортзал.

Энцо и Анна шли по деревне, завернувшись в пальто и шарфы, их дыхание сгущалось в последних холодных лучах уходящего дня. Она хотела знать, как много он выяснил, и это помогло ему прояснить свои собственные мысли, чтобы пройти через все это для нее, шаг за шагом.

‘Это самая странная история. Ребенок, которому было всего двадцать месяцев, похищенный из отеля для отдыха на побережье Коста-Брава почти сорок лет назад. Ребенок, который вырос и стал убийцей. Похищен англичанкой и воспитан, вероятно, где-то в Руссильоне, всего в паре часов езды от того места, где его похитили. Все это время не подозревал, что всего в нескольких минутах езды на юг его мать отказалась покидать место его похищения. Решил остаться там на случай, если он когда-нибудь вернется.’

Он посмотрел на Анну и увидел тепло в ее темных глазах, перенесенных его словами в другое время, в другое место.

‘В какой-то момент, где-то в подростковом возрасте, он, должно быть, узнал правду. Выяснил, кем он был на самом деле. К тому времени, когда ему исполнилось восемнадцать, он разыскал свою настоящую семью и обнаружил, что у него есть идентичный брат-близнец, живущий в Лондоне. Он украл его деньги, его одежду и его личность и начал новую жизнь как его собственный близнец.’

‘Ты думаешь, он все еще выдает себя за своего брата?’

‘Я сомневаюсь в этом. Вероятно, он использовал это только как ступеньку к другому образу. Но, по крайней мере, теперь мы знаем, как он выглядит, и это хорошая отправная точка для наших поисков’.

‘Итак, как вы думаете, насколько вероятно, что вы его поймаете?’

‘О, я достану его.’ В голосе Энцо звучала сталь. ‘Если он не убьет меня первым. Я также знаю, где искать женщину, которая его похитила. Может быть, я найду там что-нибудь, какую-нибудь зацепку, которая приблизит меня еще на шаг’. Он погрузился в умозрительные размышления, прежде чем резко вернуться в настоящее. ‘И мы нашли актера, которого он нанял, чтобы выдать себя за моего врача в Каоре. Еще один свободный конец. Еще одна ниточка, которая могла бы привести нас к нему. Я приближаюсь к нему, Анна. Он почти попал в конец моей лески. И когда мне это удастся, так или иначе, я собираюсь поймать его прямо на крючок.’

Она взяла его под руку и слегка сжала. ‘В прошлый раз, когда вы были здесь, вы сказали мне, что считаете его кем-то вроде профессионала’.

‘Это верно’.

‘Итак…как, ты сказал, его настоящее имя было...?’

‘Яркий. Рики, или Ричард Брайт’.

‘Такой Яркий не убивал Ламберта по личным причинам’.

‘Я так не думаю. Я думаю, его, вероятно, наняли, чтобы сделать это’.

‘И вы хоть немного приблизились к разгадке того, кто его нанял и почему?’

Энзо покачал головой. ‘Вовсе нет. Я полагаю, что единственный способ узнать это - взять Брайта под стражу и убедить его рассказать нам’.

Они прошли мимо ряда деревьев перед церковью, хрупкие, покрытые инеем листья хрустели под ногами. Гранитный камень деревенских домов сверкал в заходящем солнечном свете по всей одной стороне улицы, а уличные фонари мерцали и отбрасывали неэффективный электрический свет в сгущающийся мрак на другой.

Анна сказала: "Ты не должен воспринимать то, что говорит Кирсти, слишком серьезно’.

Что вернуло разум Энцо из того другого места, куда он снова забрел. ‘Кажется, она всегда хочет причинить мне боль", - сказал он. ‘Наброситься и причинить вред’.

‘Иногда, когда нам больно, единственные люди, на которых мы можем выместить это, - это те, кого мы любим’.

‘Она провела всю свою жизнь, обвиняя меня во всех причиненных ей страданиях. Я думал, она это пережила’. Он хотел рассказать ей о ночи у Саймона. Поделиться этим с кем-нибудь, снять бремя. Но он боялся, что озвучивание этого сделает это каким-то образом более реальным. И он все еще не хотел в это верить. Он никак не мог знать, что Анна уже знала, что его собственная дочь рассказала ей. И так они были двумя людьми, разделенными общим знанием, которым не могли поделиться.

‘Ты не можешь недооценивать, насколько она сейчас уязвима, Энцо. Она едва спаслась в Страсбурге. Ее лучшая подруга была убита. Она думала, что ее отец умирает, а потом его арестовали за убийство. А теперь застрелили ее возлюбленного, и она не знает, выживет ли он.’ Там было что-то еще, но, как и Энцо, она не собиралась туда заходить. ‘Ты в центре всего этого. Так кого же еще ей винить?’

Энцо остановился и взял ее лицо в ладони. Он посмотрел в темные глаза, которые она повернула к нему, и нежно поцеловал ее в губы. ‘Я не знаю, что бы я делал без тебя, Анна. Я действительно не знаю’.

Она поцеловала его в ответ. ‘Ты и я оба’.

‘Просто пообещай мне…Если мне снова придется уехать, ты не позволишь ей уехать в Париж’.

Она улыбнулась. ‘Я не позволю ей сделать это, Энцо. Я обещаю’. И затем ее лицо потемнело, как будто по нему пробежала туча. ‘Ты знаешь, почему он ушел?’

- Кто? - спросил я.

‘Понял. Почему он на самом деле ушел?’

Энзо напрягся. ‘Он сказал, что ему нужно вернуться к работе’.

‘Он приставал ко мне. Чуть не изнасиловал меня. Если бы я не была в такой хорошей форме, как сейчас, он мог бы добиться успеха’.

‘Господи! Неужели Кирсти ...?’

‘Нет, конечно, нет. Я ясно дала ему понять, что если он не соберет свои вещи и не уйдет, тогда я скажу ей. И что единственная причина, по которой я бы этого не сделал, заключалась в том, чтобы защитить ее, а не его.’

Энзо почувствовал, как на него накатывает волна усталости. Он не был уверен, сколько еще этого сможет вынести. Казалось, что это просто происходит одно за другим. ‘Она не должна знать, Анна. Ты никогда не должен говорить ей. Если Раффин выживет, тогда я разберусь с ним сам.’

* * *

К тому времени, как они вернулись в дом, уже стемнело. Свет из кухни лился в неосвещенный холл. Софи и Бертран смотрели телевизор в séjour . Какая-то девушка плохо поет, и голос за кадром, в котором Энцо узнал ведущего Star Academy. Кирсти по-прежнему не было видно. Дверь в компьютерный зал была приоткрыта, и луч света зигзагами пробивался на первые несколько ступенек винтовой лестницы. Голос Николь позвал из темноты. ‘ Это вы, месье Маклауд? - спросил я.

‘Да, Николь’.

‘У меня есть для тебя кое-какая информация’.

Когда он вошел в компьютерный зал, она повернулась и улыбнулась ему, явно довольная собой. Анна прислонилась к дверному косяку и прислушалась.

‘ Что ты нашел? - спросил я.

‘Ну, не так-то просто получить доступ к конфиденциальной медицинской информации онлайн, месье Маклеод. Итак, я позвонил в больницу Сен-Жан, госпитальный центр в Перпиньяне, и сказал им, что я научный сотрудник Министерства здравоохранения в Париже. Я сказал, что мне нужен доступ к реестру больных гемофилией, проживающих в их приюте .’

‘И они тебе поверили?’

‘А почему бы и нет? Я имею в виду, зачем кому-то еще нужна такого рода информация?’ Она ухмыльнулась. ‘В любом случае, я провела небольшое исследование, прежде чем позвонить. Вы знаете, во всей Франции насчитывается всего около трех с половиной тысяч больных гемофилией. Что означает, что, по статистике, в таком районе, как Пиренейский полуостров, с населением менее полумиллиона человек, их, скорее всего, всего около двадцати трех.’

‘Это редкая болезнь, Николь. К чему это нас ведет?’ Энзо с трудом сдерживал свое нетерпение.

‘Ну, опять же, по статистике, все они, скорее всего, мужчины’. Она сделала драматическую паузу. ‘Так что угадай, что?’ Но она не стала ждать, пока они догадаются. ‘На самом деле в их списке было двадцать два’. Она вынула лист бумаги из принтера и протянула его Энцо. ‘И вопреки статистическим ожиданиям, одна из них - женщина’.

Энзо посмотрел на распечатку, которую держал в дрожащих пальцах. Он вспомнил слова Раффина в Париже. Он на расстоянии вытянутой руки. Я чувствую это. И впервые он тоже это почувствовал. Что Рики Брайт был не за горами. Очень возможно, что он выжидал своего часа, просто ожидая появления Энзо.

Он едва расслышал триумфальный завершающий удар Николь . ‘ Ее зовут Элизабет Архангел. Она живет в старом рыбацком порту на Средиземном море, недалеко от границы с Испанией. Она называется ’Коллиур". Крошечная пауза для ударения. ‘И она англичанка’.

Глава сорок пятая

Энцо припарковался на площади 8 мая 1945 года, в тени королевского дворца. Он знал, что в туристический сезон здесь будет практически невозможно найти парковку, но на закуску город был почти безлюден, в прохладной дымке туманного утреннего воздуха, который опускался с предгорий Пиренеев. Магазины, галереи и рестораны закрылись на зиму. Тротуары, лишенные ярких летних витрин с товарами и произведениями искусства, казались печальными и пустыми. Платаны вдоль всей авеню Камилла Пеллетана сбросили листву вдоль набережной, где всего месяц назад люди сидели бы за столиками мягкой средиземноморской осенью и ужинали. Теперь те же столы и стулья были сложены и накрыты до следующей весны.

Внизу, в овраге, было припарковано несколько машин. Опасное место для того, чтобы оставлять свой автомобиль во время летних штормов, когда проливные дожди могут привести к тому, что стоки с холмов потекут по его сухому каменному ложу в залив. Но сегодня не было и намека на дождь из-за холодного бриза, который дул с моря.

Энцо мысленно отметил вывеску в окне кафе "Сола" на дальней стороне улицы Р éпаблик —Acc ès Wifi , беспроводной доступ в Интернет — и пошел по набережной Амиро é, мимо булодрома, к маленькому мостику, перекинутому через овраг. Он остановился на мосту и наблюдал, как солдаты под командованием Центрального национального подразделения "Энтра"înement Commando были приведены в порядок лающими офицерами. Молодые люди, обремененные полным снаряжением, с коротко остриженными волосами и худыми, решительными лицами, толкали резиновые лодки в залив. Та же самая процедура, хотя он и не должен был знать об этом, которую молодой Рики Брайт наблюдал ежедневно по дороге домой из школы тридцать лет назад.

Он взял карту улиц в туристическом бюро напротив муниципальной полиции на площади 18 Жуин и прошел через арку в стене старого города к бульвару Борамар. Отсюда открывался вид на галечный пляж и залив до школы дайвинга напротив, где лодки поднимались и опускались на пологой оловянной зыби, привязанные и укрытые на зиму.

В южном конце бульвара находился Собор Парижской Богоматери с его колокольней с золотым куполом. На северной оконечности была набережная, прославившаяся картиной Андре Дерена, изображающей ярко раскрашенные рыбацкие лодки с наклоненными мачтами и свернутыми парусами. Пара из них все еще сохранилась, напоминая туристам о том, какой была здесь жизнь во времена Дерена, почти столетие назад. Коллиур был городом, богатым искусством и историей. Убежище для испанских и французских художников, спасающихся от войны и преследований. Место, где художники без гроша в кармане платили за еду и жилье одними картинами. Отчаянные люди, которые действительно жили своим искусством. И владельцы гостиниц, которые неплохо нажились на своей будущей славе.

Он повернул на юг, а затем на север, к старому рыбацкому порту, который поднимался на холм к форту. Улица Бельвю с южной стороны была ограничена остатками древней укрепленной стены. Энцо остановился, чтобы посмотреть через крошащуюся стрелочную щель вниз, на серую морскую воду, разбивающуюся зеленым и белым о черные скалы внизу. Трехэтажные бывшие рыбацкие жилища, выкрашенные в розовый, кремовый и персиковый цвета, доминировали на северной стороне улицы, которая круто поднималась к вершине холма, где вдоль края утеса был построен ряд каменных коттеджей. Виноградные лозы с красными листьями обвивали ржавые железные решетки, которые летом обеспечивали бы тенистую передышку от южного солнца. Кактус с мясистыми листьями выглядел усталым и измученным. Мощеный проход вел к лестнице рядом с арочными воротами, и Энцо поднялся по ней на небольшую парковку, которая обслуживала коттеджи на вершине утеса.

Под ним маленькие ворота с кирпичной аркой вели в частный сад, полный цветущих зимних кустарников, на стене которого ненадежно примостилась каменная рыба. Слева от него площадка с цветной брусчаткой, заполненная деревьями и терракотовыми растениями в горшках, вела к первой двери в ряду. На крошечной тенистой террасе стояли старый стол для шитья из кованого железа и складной стул. На квадратных окнах были закрыты синие ставни. К стене рядом с дверью был прикреплен старый, проржавевший корабельный колокол, и Энцо дернул за его веревку. Резкий, звучный звон металла о металл завибрировал в прохладном воздухе, и через несколько мгновений Энцо услышал, как в двери поворачивается замок.

Она вела в длинный узкий коридор, а за ним Энцо увидел гостиную с большими окнами, выходящими на Средиземное море. Невысокая женщина с коротко подстриженными седыми волосами смотрела на него из полумрака. Даме было под шестьдесят или чуть за семьдесят. На ее коже не было заметно морщин, но возраст выдавали коричневые пятна на бледной коже лица и рук. На ней был вязаный кардиган поверх белой блузки и твидовой юбки в клетку, а на шее был повязан короткий розовый шелковый шарф.

Энцо ничего не сказал, и она долго смотрела на него голубыми глазами, такими бледными, что они казались почти бесцветными. И затем осознание нахлынуло на нее, и она заметно поникла, глаза внезапно затуманились, как будто из-за созревшей катаракты.

‘Ты знаешь, не так ли?’ Ее голос был шепотом, едва слышным за шумом моря в тридцати футах внизу. Энзо кивнул, и она сказала: ‘Я ждала тебя почти сорок лет’.

* * *

Она подала им чай в чашках из костяного фарфора, наливая из чайника с длинным носиком в гостиной с видом на море. Это была маленькая комната, в которой вся ее мебель казалась большой. Буфет из орехового дерева у одной стены, комод в уэльском стиле у другой и большой, мягкий, старый диван с двумя креслами в тон, на подлокотниках вышиты вручную макароны. Все стены и полки были увешаны фотографиями в рамках. Летопись жизни маленького мальчика на всех его этапах от малыша до подростка. Летопись, которая, казалось, внезапно оборвалась на середине двенадцатого. На большинстве из них он казался хмурым, но был один, который выделялся среди всех остальных, его лицо преображала лучезарная улыбка, светлые кудри падали на широкий лоб. Он улыбался не в камеру, а чему-то слева от камеры. Необычайно счастливый момент, пойманный в несчастливой жизни.

Элизабет Архангел проследила за линией его глаз. "Да, это действительно бросается в глаза, не так ли? Он не был мальчиком, склонным улыбаться или выражать какие-либо эмоции. Все эти годы мне часто казалось, что он каким-то образом знал, что он всегда знал, и обижался на меня за это. Но, конечно, он не мог этого знать. Сахар?’

Она протянула миску, но Энзо покачал головой. ‘Нет, спасибо’.

‘Конечно, он улыбался не мне. Он бы никогда так не улыбнулся мне. Это был Доми. Его собака. Обычно у меня в доме не было животных. Слишком велик риск царапин или укусов. Но не было ничего такого, чего бы я не сделала для Ричарда, даже если он никогда этого не ценил.’

И Энцо понял, что она сохранила имя мальчика. Его настоящая мать назвала его Рики. Женщина, которая украла его, предпочла более официальное Ричард. Так что он вырос как Ричард Архангел.

‘Конечно, он винил меня, когда нам пришлось усыпить собаку. Хотя я не был причиной этого. Сначала все было в порядке, но у него почему-то развилась аллергия на животное. Настолько серьезная, что мой врач посчитал, что это может быть опасно для жизни. У меня не было выбора.’ Она сделала паузу, погрузившись в грустные воспоминания. ‘Он так и не простил меня’.

Энцо снова просмотрел все фотографии и не почувствовал ничего, кроме закипающей ненависти к этому ребенку, который уже тогда, должно быть, заронил семена разрушения в его душу. Ему пришлось заставить себя оставаться объективным. Он повернулся к пожилой леди. ‘Почему ты украла его?’ Казалось странным говорить о краже другого человеческого существа.

Она закрыла глаза, и ее голова слегка задрожала. ‘Будь осторожен в своих желаниях, чтобы они не сбылись. Так говорят, не так ли?’ Она снова открыла глаза. ‘У меня было трудное детство, мистер Маклауд. Я не мог принимать участие ни в одной из игр, в которые играли другие дети. Я был завернут в вату и защищен от мира. Не может быть ничего хуже, чем наблюдать, как жизнь проносится мимо твоего окна, и никогда не иметь возможности участвовать в ней.

‘Мои родители были параноиками. То, что это была их вина, казалось, никогда не приходило им в голову. Моя мать всегда утверждала, что не знала, что была носителем, но теперь я уверена, что она все равно знала и хотела ребенка ’. Она быстро добавила: ‘Не то чтобы я ее виню. Тогда я не понимала. Но когда я стала женщиной, я поняла, что значит хотеть собственного ребенка. И когда ты знаешь, что не можешь чего-то получить, ты хочешь этого больше всего на свете.’

Она потягивала чай и смотрела на воду, в которой отражалось свинцово-серое небо. Поднимался ветер, прогоняя туман и поднимая маленькие белые гребни на взъерошенной поверхности моря. ‘У меня не самая тяжелая форма гемофилии, мистер Маклеод. В моей крови всегда было по крайней мере несколько свертывающих веществ. И благодаря навязчивой родительской заботе я пережила детство почти без происшествий. Но они не смогли защитить меня от полового созревания. Вот тогда начался настоящий кошмар. С менструацией. Были времена, когда это просто не останавливалось. У меня были повторные переливания крови, а затем они посадили меня на лекарства, гормоны, чтобы попытаться контролировать это. Они поддерживали мою жизнь ровно столько, сколько хватило для введения противозачаточных таблеток в 1960 году. Я был одним из самых первых, кто принял его по рецепту и за счет старой доброй британской службы здравоохранения. Эстроген и прогестин, чтобы заставить мое тело думать, что оно постоянно беременно, чтобы оно прекратило производство яйцеклеток и скрепило мой эндометрий, чтобы у меня не было кровотечения. Ирония заключается, конечно, в том, что я никогда не смогла бы забеременеть в реальности. Не без того, чтобы не столкнуться с почти верной смертью.’

‘Значит, ты украл чужого ребенка’.

‘О, нет, мистер Маклауд. Я не был в таком отчаянии. Пока нет. И я сделал кое-что гораздо худшее, прежде чем прибегнуть к этому’.

Энцо нахмурился. Что может быть хуже? ‘Я не понимаю’.

‘Я влюбилась. Встретила мужчину, который украл мое сердце и весь мой разум и женился на мне. Не то чтобы что-то из этого было его виной. Он с самого начала знал, что у нас не может быть детей. Он знал, что занятия любовью со мной будут осторожными и опасными. Что ему придется проявлять максимальную осторожность, чтобы никогда не пустить мне кровь. И он никогда этого не делал. Я никогда не знала никого настолько нежного и заботливого. Это всегда была я, кто хотел отбросить осторожность на ветер. Во мне была страсть, разве ты не видишь? Мне нужно было жить, после всех этих лет лишений, даже если это означало, что я умру в процессе. Вот почему, в конце концов, я перестал принимать таблетки.’

Она глубоко выдохнула.

‘Конечно, я ему не сказала. Он понятия не имел, почему я предъявляла к нему такие сексуальные требования ночь за ночью. Не то чтобы он возражал. Но я знала, что если бы я могла забеременеть на самом деле, то я бы пережила прекращение приема таблеток. Тогда единственным вопросом было, переживу ли я роды.’

‘ И ты это сделала? Я имею в виду, забеременела?’

‘К абсолютному ужасу Реджинальда, да. Он не мог поверить, что я подвергла себя такому риску. Он всегда принимал то, что у нас никогда не будет детей. Но я не могла. И я был готов умереть, пытаясь. Он просто не мог этого понять.’

Энцо посмотрел на маленькую старушку, сидящую в кресле напротив кофейного столика, и понял, что ею, должно быть, двигало нечто такое, чего он, как и ее муж, никогда бы не понял. Какое инстинктивное побуждение могло бы побудить вас хотеть детей больше жизни? Он оказался втянутым в ужас жизни Архангелов, сопереживая обезумевшему мужу, из-за которого она невольно забеременела, и которому не хватало какого-либо реального понимания одержимости своей жены. ‘ Так что случилось? - спросил я.

Она тяжело вздохнула, допила остатки чая и осторожно поставила чашку на блюдце. ‘Возможно, вы помните авиакатастрофу под Манчестером в марте 1968 года. Без сомнения, ты тогда был всего лишь подростком, так что, может быть, и нет. Это был рейс из Лондона в Глазго. Погибло сто тридцать три человека. Мой Реджинальд был одним из них. Я была на третьем месяце беременности, и любовь всей моей жизни ушла. Почему-то тогда было тем более важно, чтобы я прошла через это. Что у меня есть мой ребенок. Это было все, что у меня от него осталось.’

Теперь она была взволнована, заламывала руки на коленях, рассеянная, почти не замечая присутствия крупного шотландца, сидящего напротив. "Врачи сделали все, что могли, чтобы подготовить меня к родам. Но почти невозможно избежать даже самого маленького разрыва. И я чуть не истек кровью до смерти. Это было на ощупь в течение нескольких дней и многих переливаний. Кровотечение было внутренним, вы видите. Очень трудно остановить. Но они остановились, и через неделю я держала на руках своего собственного мальчика, единственную оставшуюся в живых часть его отца ’. Ее лицо потемнело. Но на этом сходство между отцом и сыном заканчивалось. Он слишком многим был обязан своей матери. Я наложила на него свое проклятие. Шансы пятьдесят на пятьдесят. Но для него монета упала не так, как надо.’

К ней вернулась сосредоточенность, а также определенное спокойствие, и она посмотрела на Энцо так, словно была удивлена, увидев его. ‘Еще чаю?’

‘ Нет, спасибо. ’ Он поставил чашку с блюдцем на поднос. ‘ Что случилось с вашим сыном, миссис Архангел.

‘Ну, он, конечно, умер. Ему было всего восемнадцать месяцев. Я так заботился, мистер Маклауд, чтобы защитить его от любой возможности получить травму. Со мной было хуже, чем с моими собственными родителями. Я никогда не выпускала его из виду. Я планировала, когда придет время, обучать его дома. Она покачала головой. ‘Возможно, в каком-то извращенном смысле это было лучше для него. Какая жизнь могла бы у него быть, изолированного от мира в пузыре, который я бы построил для него?’

Она отвернулась к окну, прикусив нижнюю губу. ‘Я была с ним, когда это случилось. Видела, как он упал, и ничего не могла с этим поделать. Восторг малыша, который учится ходить, отсутствие координации. Неуклюжие ноги. Мы были на кухне. Каменный пол. Очень неподатливый. Он споткнулся и повалился вперед. Приземлился прямо на лицо. Я почти услышала, как лопнул его нос. А потом хлынула кровь. И я запаниковала. О Боже, как я запаниковала. Потому что я знал, понимаете. Я просто знал. Я сразу позвонил в скорую, но она никогда не доберется туда вовремя. Я сделал все, что мог, но кровотечение просто не останавливалось. Такое крошечное тело. Просто маленький человечек. Для начала не так уж много крови. Он был мертв в течение нескольких минут.’

Она подняла чайник. ‘Ты уверен, что я не могу налить тебе еще чаю?’

Энзо покачал головой, и она налила себе еще чашку, сосредоточившись на мельчайших процессах. Один кусочек сахара, размешанный до полного растворения. Всплеск молока. Вращение ложки. Чашку медленно поднесли к губам, делая крохотные глотки. Затем она снова подняла глаза на море, это кажущееся бесконечным, постоянно меняющееся водное пространство, на которое она, должно быть, смотрела в течение неисчислимых часов одиночества.

‘И вот я осталась одна. Мой ребенок и мой возлюбленный оба мертвы. Весь мой мир вокруг меня в руинах. Я чувствовала себя по-настоящему проклятой, мистер Маклауд. Вы понятия не имеете. Я бы никогда не была с другим мужчиной. Никто никогда не смог бы заменить моего Реджинальда. Но я могла бы воспитать ребенка. Привнести какой-то смысл в жизнь, которая потеряла всякую цель. Хотя я знала, что даже если бы кто-то сделал меня беременной, я бы никогда не пережила еще одни роды.’

Она сделала несколько маленьких глотков чая, прежде чем поставить чашку на блюдце. ‘Ты знаешь, куда бы я ни посмотрела, повсюду вокруг меня у женщин были дети. Женщины, которые не заслуживали иметь детей или даже не хотели их. Женщины, которые забеременели в мгновение ока. Ночь веселья, минутная беспечность.’ Она посмотрела на Энцо, взывая к пониманию. ‘И я никогда не смогла бы усыновить. Не тогда. Одинокая женщина. Больная гемофилией. Это было так несправедливо’.

‘И ты думал, что было справедливо украсть чужого ребенка?’

‘О, я выбирал очень тщательно, мистер Маклауд, могу вас заверить. Это не было спонтанным поступком. У меня ушло несколько месяцев на подготовку. Реджинальд оставил мне хорошее обеспечение в своем завещании. Я продала дом в Англии и приехала во Францию. У меня не было живых родственников, поэтому у меня не было никаких связей, никто не знал моей истории.

‘Я нашел этот дом здесь, в Коллиуре. Я купил и обставил его. Когда, наконец, я перееду, я буду убитой горем английской вдовой, спасающейся от трагедии в Англии, которая привезет с собой своего маленького сына, чтобы начать новую жизнь. Видите ли, в моем паспорте был указан Ричард. У меня все еще было его свидетельство о рождении. Люди из паспортного контроля никак не могли знать, что он мертв.’

Внезапное понимание осенило Энцо. ‘Ричард. Твоего собственного сына звали Ричард?’

‘О, да. На самом деле, это было то, что решило все для меня в Кадаку. Я уже выбрала мальчика, прежде чем узнала, что его зовут Ричард. Это было слишком большое совпадение. Я думал, что это судьба. Что так должно было быть. Хотя теперь я понимаю, что, если уж на то пошло, это должно было стать наказанием, а не благословением.’

Ее улыбка была задумчивой и отстраненной, полной боли, а не удовольствия от процесса воспоминания. ‘Я остановилась в другом отеле, недалеко от залива. Я был там пару недель и проводил дни, сидя у бассейнов других отелей, наблюдая за семьями и их детьми. Иногда следил за ними. Иногда завязывал разговоры. Видите ли, никто никогда не видел во мне угрозы. Молодая женщина, оставшаяся одна, с кольцом на безымянном пальце. Если кто-нибудь спрашивал, я говорил им правду. Мой муж погиб в авиакатастрофе, и я убегала от всего этого ужаса на несколько коротких недель.

‘Тогда я впервые увидела Ричарда. У бассейна с его семьей. А потом, позже, на пляже. Я даже сфотографировала их и заказала студию в городе, чтобы она проявила ее для меня. Он был таким красивым мальчиком. Светлый, как мой собственный Ричард. Но что делало это таким совершенным, понимаете, их было двое. Одинаковые. Какой бы ни была боль от потери одного ребенка, его мать всегда получит компенсацию от другого. И еще у нее был брат или сестра. Старшая сестра.’

‘И это все устроило?’ Энзо не смог скрыть неодобрения в своем голосе.

Она отреагировала так, словно ее укололи булавкой, заставив искать самооправдания. ‘У нее уже было трое детей, и она могла бы родить еще, если бы захотела. Она была католичкой, так что, вероятно, родила бы’.

‘Значит, ты забрал его’.

‘Да. Я мог бы дать ему гораздо больше. И мое внимание было бы безраздельным, а не распыленным на всю семью. Я потратил несколько дней, придумывая способ сделать это. Но, в конце концов, это было почти слишком просто. Они сделали это таким образом для меня. Каждый вечер оставляя своих детей одних в гостиничном номере, пока они ели, пили и смеялись со своими друзьями в ресторане. И эта глупая девчонка, которая должна была проверять, как они, слишком занята, флиртуя с парнем с кухни. Свидание каждую ночь у мусорных баков. Подростковые ласки. Отвратительно. Захватить Ричарда должно было быть так просто.’

‘И это было не так?’

‘Это была катастрофа. Когда я поднял его с кроватки, он все еще наполовину спал, и его маленькая ручка поднялась, чтобы обвиться вокруг моей шеи. В этот момент острый уголок ногтя разорвал кожу на моей щеке, и у меня потекла кровь. Такая глупая мелочь. Но я не мог остановить это, понимаешь? Когда я истекаю кровью, я истекаю кровью. Я собиралась взять его маленькую панду в качестве утешителя, но в конце концов мне пришлось с этим расстаться. Это было все, что я могла сделать, чтобы нести Ричарда и одновременно пытаться остановить кровотечение. Я почти отказалась от всего этого. Я был в коридоре, раздумывая, вернуть ли его на место, когда услышал, что кто-то поднимается на лифте. Поэтому я побежал. Жребий был брошен. Пути назад не было.’

Она снова подняла свою чашку, но чай был уже остывшим, и она, скорчив гримасу, снова поставила ее. ‘Потребовалось всего два часа, чтобы доставить его сюда. Но мы пересекли границу, а в те дни средства массовой информации не были такими всепроникающими, как сейчас. Французская пресса практически не освещала похищение. Я знал, что полиция обыщет ближайшие окрестности, Кадаку и его окрестности. И они, вероятно, будут искать повсюду. По всей Испании и, без сомнения, в Великобритании. Но в двух часах езды вверх по побережью, во Франции? Я был совершенно уверен, что никому и в голову не придет искать нас здесь.’

Она улыбнулась странной улыбкой, полной горечи и иронии. ‘И вот мы были свободны, чтобы начать совместную жизнь нашей мечты. За исключением того, что мечта превратилась в кошмар, и он был у меня всего шестнадцать лет. Шестнадцать долгих, трудных лет.’

‘Что пошло не так?’

‘О, ничего не пошло не так. Это был просто Ричард. Каким он был. Каким, я полагаю, он был бы, несмотря ни на что. Трудный, непослушный, угрюмый, замкнутый мальчик. Возможно, ему не хватало такого отца, такого образца для подражания, как Реджинальд. Он, конечно, не хотел меня. Он отшатнулся от моего прикосновения, возненавидел, когда я поцеловала его, не захотел держать меня за руку. Вы не представляете, как это было тяжело для матери. Как, в конце концов, он мне так сильно не понравился, что, возможно, я даже возненавидел его. Когда он ушел, это было и горем, и облегчением.’

Энзо заметил, как легко она называла себя его матерью, как будто почти с самого начала верила, что это правда. Какая-то огромная способность к самообману. Он сомневался, что она вообще следила за историей в британской прессе. Британские газеты были бы доступны здесь даже тогда. Но она бы не захотела читать о том, как она разрушила семью, разрушила жизнь матери. Это сделало бы самообман намного сложнее поддерживать. ‘Так что же заставило его уйти?’

‘Однажды я пришел домой и застал его в состоянии крайнего возбуждения. Я оставил его готовиться к получению степени бакалавраéв . Он не был особенно одарен в учебе, но мог бы добиться большего. Ему не хватало концентрации, мотивации. Полагаю, именно поэтому в тот день он бросил учебу и отправился исследовать чердак. Так он нашел все мои старые бумаги. Фотографии, которые я сделала в Кадаку, свидетельства о рождении, браке. Свидетельство о смерти Реджинальда. Она сделала паузу. ‘Свидетельство о смерти моего Ричарда. Которое, насколько он был обеспокоен, было его собственным’.

Энзо мог только представить, каким шоком, должно быть, было для тебя наткнуться на твое собственное свидетельство о смерти. ‘Что он сказал?’

‘Он требовал ответов, которые я не мог ему дать. Видите ли, я не был готов. У меня не было убедительного способа солгать ему. Поэтому я просто загораживался. Обвинил его в любопытстве, во вмешательстве в то, чего он не понимал, в поспешных выводах. Он сказал, что в таком случае я должен объяснить ему это, чтобы он понял. Но я отказалась обсуждать это дальше и отправила его в его комнату.’ На ее лице появилось выражение усталой покорности. ‘Я не осмелилась снова попытаться поговорить с ним той ночью. И когда я пошла разбудить его утром, он ушел. Почти ничего с собой не взял. Всего несколько предметов одежды. Окно было открыто, так что я предполагаю, что он спрыгнул в сад.’

‘И вы не заявили о его исчезновении в полицию?’

‘Как я мог? Любое расследование только раскрыло бы правду, особенно если бы они нашли его. Нет, мистер Маклауд, он исчез, и я просто должен был принять это. Снова одна, как, кажется, мне всегда было суждено быть. Я сказала его школе, что он вернулся в Англию, и на этом все закончилось.’ Она посмотрела на Энцо грустными, бледными глазами. ‘Я полагаю, вы будете сообщать обо мне властям’.

‘Вы совершили преступление, миссис Архангел. Возможно, давным-давно, но вам все еще нужно вернуть долг, особенно его матери. Она все еще там, вы знаете. В Кадакуèс. Все эти годы спустя, ожидая возвращения своего сына.’

Он увидел, как пожилая леди поджала губы, чтобы сдержать свои эмоции. Это были вещи, которые она никогда не хотела слышать, никогда не осмеливалась представить. ‘А Ричард? Что с ним стало?’

Его голос был пустым, лишенным эмоций. ‘ Он зарабатывает на жизнь убийством людей, миссис Архангел. Он профессиональный убийца.’

Шок, промелькнувший на ее лице, на мгновение был необычайно ярким отражением внутреннего эмоционального смятения. Ужас, страх, отвращение. А потом это прошло, сменившись своего рода принятием, молчаливым признанием того, что она вырастила монстра, и что, возможно, она знала это все это время.

‘Возможно, что он использует имя Уильяма Брайта’.

Она резко подняла глаза. ‘ Его фамилия.’

‘Уильям - его брат’.

‘Значит, он их нашел?’

‘Так кажется’.

‘И знают ли they...do они?’

‘Теперь знают’.

Она закрыла глаза. Ложь о том, что она жила почти всю свою взрослую жизнь, закончилась. Одному Богу известно, что ждет ее в будущем. Когда она снова открыла глаза, они были полны слез. От жалости к себе.

‘Вы когда-нибудь получали от него известия после того, как он ушел?’

Она покачала головой. ‘Никогда’. Затем какое-то далекое воспоминание заставило ее пересмотреть. ‘Ну, один раз. Только один раз. Я уверена, что это был он, хотя он этого и не сказал’.

‘Я не понимаю’.

‘ Подожди. ’ Она с трудом выбралась из кресла и подошла к комоду в уэльском стиле. Она несколько минут рылась в ящике стола, перебирая папку с бумагами, прежде чем повернулась с открыткой в руке. Энзо мог видеть, что это была ярко раскрашенная сцена заката, красный свет на голубых холмах. ‘Это было сделано через несколько месяцев после того, как он ушел’. Она подняла очки для чтения и всмотрелась в карточку. ‘Датировано 26 декабря 1986 года". Она подняла руку в легком жесте раздражения. "Все, что здесь сказано, - "До свидания". Но это его почерк. Я бы узнала его где угодно. Она снова вгляделась в записку. ‘Хотя, странная вещь’.

‘Что такое?’

"Он подписал это, Ив’ . Она подняла глаза. ‘Зачем ему это делать?’

‘Может быть, миссис Архангел, до 26 декабря 1986 года так его звали’. Он протянул руку за карточкой, и она отдала ее ему. И по почтовому штемпелю он совершенно ясно увидел, что оно было отправлено из местечка под названием Обань.

Глава сорок шестая

Ив наблюдал с улицы Сент-С é Бастьен, как Маклеод выходил из дома. Высокий шотландец с конским хвостом пересек небольшую автостоянку и исчез, спустившись по ступенькам на Рю дю Мирадор. Но Ив задержался. Он знал, что не было никакой опасности потерять его, и поэтому был готов позволить себе роскошь немного горько-сладкой ностальгии.

Он вышел из тени деревьев и медленно пошел по асфальту к дому, где он вырос. Ничего особенного не изменилось. Все выросло. Ставни были перекрашены. Наверху лестницы он посмотрел вниз на маленькие арочные ворота, через которые он сбежал много лет назад. Он мог видеть окно своей спальни и почувствовал укол чего-то незнакомого. Возможно, это было сожаление. Море за окном было таким, каким было всегда. Как и он сам. Капризным, переменчивым. Он слушал его дыхание, звук своего детства. Он почувствовал его солоноватый аромат. Вдохнул его.

У входа в коттеджи появилась новая вывеска. Улица без проблем . Тупик. Это всегда была тупиковая улица, где он прожил тупиковую жизнь. На стене рядом с ним висела в рамке репродукция картины, изображавшей коттеджи, которую кто-то нарисовал. Яркие средиземноморские цвета, солнечный свет, пятнами ложащийся на холмы на мысе за ними.

Несколько минут он просто стоял, прислушиваясь. Он был удивлен, обнаружив, что боится. Боялся, что может увидеть ее, познакомиться с ней, услышать ее голос. Женщину, которая украла его жизнь. Но в доме было тихо. Ни голосов, ни шагов в холле. Он перешел на террасу и увидел стол для шитья из кованого железа, где она обычно заставляла его сидеть и читать школьные учебники. Раскладной стул, на котором он так часто сидел. Металлические конструкции были выкрашены в синий цвет, в тон ставням. В его времена все было зеленым.

Она была там, где-то по другую сторону двери. Он знал, что она дома. Он видел, как Маклауд входил, и он был там больше часа. Без сомнения, теперь он знал еще больше о молодом Ричарде Архангеле, его истории в Кадаку и Коллиуре. Иву полностью не удалось остановить его. Он должен был быть уже мертв. Только случайность в Париже спасла ему жизнь. И вот он здесь, все еще копается в прошлом, роется в дерьме.

Ив попытался контролировать свое дыхание, успокоиться. Гнев не был ответом. Успех в убийстве шотландца будет зависеть от хладнокровного расчета. И он убьет его. В этом он был уверен.

Откуда-то из глубины дома донесся звук бьющегося стекла. Он напрягся и внимательно прислушался. Но больше ничего не услышал. Он снова учащенно дышал, его сердце билось о ребра, как у боксера на тренировке. Удар, джеб-джеб, удар, джеб. Кулаки в перчатках колотят по груше для ударов.

Он понятия не имел, что побудило его сделать это. Какое-то болезненное очарование, странное чувство возвращения в безопасность материнской утробы, каким бы несчастливым ни было проведенное там время. Он взялся за ручку и открыл дверь, осторожно толкнув ее в темноту коридора. Все его чувства были атакованы запахом, который перенес его назад во времени, на мгновение лишив самообладания. Он протянул руку, чтобы коснуться стены и удержаться на ногах. Он чувствовал себя призраком, преследующим его собственное прошлое, и ожидал, что в любой момент увидит себя выходящим из своей спальни, спускающимся по лестнице на террасу с видом на море, где он провел так много времени, читая, размышляя, мечтая, плача.

Не было слышно ни звука. Гостиная казалась пустой. Затем, когда он вошел в комнату, он был потрясен, увидев свое изображение на каждой поверхности, на каждой стене. Как место поклонения, алтарь, где она молилась за мальчика, которым он когда-то был. Или, возможно, за мальчика, которым она хотела, чтобы он был. Он подошел к окну и выглянул на террасу. Там никого. Затем к двери своей спальни. Он на мгновение заколебался, внутри него нарастало чувство страха. Действительно ли он хотел открыть эту дверь в свое прошлое? Он нажал на ручку, и дверь распахнулась, и обнаружил, что перенесся на двадцать два года назад. Все его постеры все еще висели на стене, теперь выцветшие и загибающиеся по краям. Его гитара была прислонена в углу. Одна из струн на ней оборвалась. Кровать была заправлена. То же самое покрывало, которым она была накрыта в ночь, когда он ушел.

Это было почти больше, чем он мог вынести, и он быстро закрыл дверь снова.

Где она была? Она не могла выйти. Если только ей каким-то образом не удалось проскользнуть через арочные ворота в переулок внизу так, что он ее не заметил.

Его внимание привлек малейший звук. Сначала он не смог определить, что это. Затем он раздался снова. Капельница. Звук льющейся воды. Он доносился из ванной. Он двинулся бесшумными шагами призрака, которым он и был, по коридору к двери ванной. Она была не совсем закрыта. Рукой, которую он не мог держать ровно, он толкнул ее, открывая.

Она лежала голая в ванне. Странная, сморщенная, седовласая пожилая леди. Почти плывущая. Ее руки по бокам, ладонями вверх, кровь ярко-красными пульсациями вытекает из темных порезов на запястьях. Он посмотрел вниз и увидел кровавые осколки разбитого зеркала на полу.

Она была все еще жива. Ее глаза были широко открыты, она смотрела на него с тем же бледно-голубым вниманием. Всего на секунду он увидел, как какая-то мимолетная эмоция вспыхнула, как пламя спички, прежде чем снова погаснуть, когда выгорел фосфор. Он стоял в дверном проеме и наблюдал, как медленно остекленели глаза и погас свет. Он понял, что она мертва, когда ее сердце перестало перекачивать кровь в воду.

Глава сорок седьмая

Со своего места у окна кафе é Сола Энцо мог видеть рыночную площадь через дорогу и ремонтный грузовик из гаража, припаркованный рядом с его машиной. Механик в синем комбинезоне нажимал на рукоятку пневматического домкрата, чтобы приподнять дальний угол автомобиля. Энцо обнаружил, что в багажнике была только запасная часть на случай непредвиденных обстоятельств, поэтому не было смысла менять проколотое колесо самому. Гараж прислал механика, чтобы тот приехал и снял колесо. Теперь он вернулся с новой шиной.

Энзо снова сосредоточился на своем ноутбуке и услышал, как он звонит, ожидая ответа Николь. Его собственное изображение со встроенной веб-камеры смотрело на него из открытого окна на рабочем столе. Затем звон прекратился, и его голова уменьшилась до почтовой марки в верхнем углу, чтобы ее заменило улыбающееся лицо Николь.

‘Месье Маклеод. Где вы находитесь?’

‘Все еще в Коллиуре’.

‘Ты говорил с ней?’

‘Я так и сделал’.

‘И что?’

‘Я расскажу тебе все об этом позже, Николь. Прямо сейчас мне нужно, чтобы ты кое-что сделала для меня’.

‘Конечно’.

Это было то, что он мог бы сделать сам. Но у него были другие причины позвонить в iChat. ‘Как дела у Кирсти?’

Николь пожала плечами. Если она и была смущена, то хорошо это скрывала. ‘Ладно. По крайней мере, она снова со всеми нами разговаривает. Очевидно, Роджер исключен из списка критических, так что, похоже, он выкарабкается.’

Энзо поймал себя на том, что испытывает немилосердно смешанные чувства. Но все, что он сказал, было ‘Хорошо’. Затем: ‘Николь, мне нужно, чтобы ты выяснила для меня все, что сможешь, о местечке под названием Обань. Вы слышали о нем?’

Она покачала головой. - Ты знаешь, где это? - спросил я.

‘Без понятия’.

‘Хорошо. Дай мне посмотреть в сети. Я тебе перезвоню’.

Как только он отсоединился, дверь кафе открылась, и вошел механик в синем комбинезоне. Он сел на сиденье напротив. ‘Все готово, месье Маклауд’. Покрытыми шрамами, жирными пальцами со сломанными ногтями, обведенными черным, он выписал счет и оторвал верхнюю копию: ‘Сто двадцать евро’.

Энцо выписал ему чек, который механик взял и бегло просмотрел, прежде чем встать. Он колебался, почесывая голову сквозь копну густых жестких волос. ‘Это не было случайностью, месье’.

Энцо нахмурился. ‘Что ты имеешь в виду?’

‘Твой прокол. Кто-то проткнул лезвием стенку шины’.

Энцо почувствовал, как его лицо покалывает, как будто он получил пощечину, и страх внезапно пронзил его грудь, как лезвие, проткнувшее его шину. Все, что он мог сделать, это кивнуть.

Механик бросил на него странный взгляд, затем сложил чек и сунул его в карман. ‘Bonne journée, monsieur .’ И он ушел. Во второй раз слова Раффина прозвучали в воспоминаниях Энцо. Он всего лишь на расстоянии дыхания. Я чувствую это. Он выглянул в окно и позволил своим глазам блуждать по площади напротив, ища знакомое лицо среди жителей Коллиура, занимающихся своими повседневными делами. Но он не увидел никого, кого узнал. Огромное каменное здание Ch âteau Royal темнело на фоне серого неба, а в бухте за ним парусная лодка круто накренилась на ветру, лавируя мимо стенки гавани. Он был поражен звонком своего компьютера.

Снова появилось лицо Николь. ‘ Обань находится в Провансе, ’ сказала она. ‘ Где-то между Эксом и Марселем. В д éпартемент Буш-дю-Рон. Он не очень большой. Около сорока тысяч человек. Ничего особенного, что отличало бы его. Единственное, чем он действительно известен, так это тем, что является домом Иностранного легиона.’

‘Господи", - сказал Энцо, когда до него дошел весь смысл того, что она только что сказала. ‘Должно быть, он вступил в Легион’.

‘Как ты думаешь? Подожди ...’ Он слышал, как она стучит по клавиатуре. Затем она замолчала больше чем на минуту, и он мог видеть, как она просматривает что-то на экране. ‘Что ж, в этом был бы смысл, месье Маклауд. Очевидно, что присоединение к L égion étrang & #232;re является популярным маршрутом для иностранцев, желающих сменить свою личность. Французам не разрешается вступать. Если они вступают, им приходится выдавать себя за кого-то иностранного, например, за французского канадца или французского швейцарца. Затем каждому присваивается новая личность, как только они зачисляются.’

Но Энзо знал, что Брайт уже приобрел иностранный образ, сшитый на заказ. Образ его брата Уильяма. Англичанин.

Снова стук по клавиатуре Николь. ‘Кажется, они должны зарегистрироваться минимум на пять лет, но им разрешено получить французское гражданство через три’.

Энцо откинулся на спинку стула, когда на него нахлынуло полное осознание. Брайт эффективно отмыл свою личность. Украл личность своего брата, а затем обменял ее на новую во Французском иностранном легионе. Пять лет спустя, в возрасте всего двадцати трех лет, он вернулся бы в реальный мир совершенно другим человеком, без всяких связей с прошлым. Подтянутый, опытный и обученный убивать.

‘Спасибо, Николь. Я перезвоню тебе’. Он отключился и почувствовал, как страх и возбуждение захлестывают его грудь. Тщательно организованный след запутывания Рики Брайта быстро распутывался. Энзо уже знал христианское имя своей новой личности. Ив . Все, что ему сейчас было нужно, - это фамилия.

Он полез в бумажник и нашел слегка помятую визитную карточку. Он расправил ее уголки между большим и указательным пальцами и посмотрел на нее с новым чувством предательства. Возможно, теперь Саймон мог бы сделать что-нибудь полезное для своего старого друга. Он сунул карточку в карман и вызвал Google на экране своего компьютера. Он поискал и нашел Mappy, онлайн-планировщик маршрутов во Франции, и углубился в Коллиур и Обань. Карта и представленные на ней направления были достаточно простыми. Почти всю дорогу это был автотрасса, на восток, через южные границы Франции. Поездка займет меньше четырех часов. Он посмотрел на часы. Если он выедет сейчас, то сможет быть на месте ближе к вечеру.

Он выключил компьютер и закрыл крышку, бросив несколько монет в пустую кофейную чашку. Вставая, он взглянул в окно. Рики Брайт стоял перед воротами H ôтель-Авивé на другой стороне улицы, наблюдая за ним.

Глава сорок восьмая

К тому времени, как он упаковал свой компьютер в сумку и вышел на улицу, Брайт исчез. Энцо постоял несколько минут, чувствуя, как кровь стучит у него в голове, глядя вверх и вниз по улице Р éпаблик и через площадь. Поток машин проносился мимо, изрыгая свою желчь в прохладный ноябрьский воздух, но не было никаких признаков Брайта. Энзо отвел от него взгляд всего на мгновение, но за это время он каким-то образом ухитрился исчезнуть.

Его ноги были как желе, когда он переходил дорогу и убирал компьютер в багажник своей машины, все время оглядываясь по сторонам, опасаясь, что Брайт в любой момент может наброситься на него из какого-нибудь неожиданного укрытия. Но ничего. Никакого блеска. Никакой атаки. Просто старый средиземноморский рыбацкий порт Коллиур занимается своими неспешными делами не в сезон.

Энцо сидел в своей машине и сжимал руль, напряженный смесью страха, гнева и неуверенности. В течение нескольких коротких секунд он подумывал отказаться от своего плана поехать в Обань. Но у него не было других вариантов, открытых для него. Что еще он мог сделать? Он встал на курс, и у него не было выбора, кроме как довести его до конца.

Он выехал с площади и поехал через город, мимо фабрики по переработке анчоусов, по дороге, которая вилась вверх по холму к двухполосной дороге, которая должна была привести его в Перпиньян. В зеркале заднего вида он видел, как город исчезает внизу, море выравнивается до туманного, далекого горизонта. На дороге позади него было несколько машин. Одинокий водитель с темными волосами, в машине семья из четырех человек. Он не мог видеть остальных и чуть не въехал в машину впереди, когда она замедлила ход, чтобы свернуть на съезд в Аржель-сюр-Мер.

Потребовалось почти полчаса, чтобы добраться до Перпиньяна, и он нашел то, что искал, в торговом центре на окраине. Он заехал на парковку и стоял, наблюдая за другими машинами, которые поворачивали за ним. По-прежнему никаких признаков Брайта. Он подождал несколько минут, прежде чем решил, что если убийца где-то поблизости, он не собирается показываться. Что делало мысль о том, что он все еще был где-то там, невидимый, еще более нервирующей.

Он зашел в Галле-о-Вюртемберг и выбрал очень большой темно-синий костюм из длинного ряда вешалок, а затем белую рубашку размера XXL. Для крупного телосложения Энцо потребовался бы самый большой размер в линейке одежды, предназначенной для более худощавого средиземноморца. Наконец, он выбрал галстук. Он не мог вспомнить, когда в последний раз надевал его. Он заплатил за все это в кассе и спросил, может ли он переодеться в магазине. Он вышел из магазина со своей старой одеждой в пластиковом пакете и увидел свое отражение в витрине. Кто-то, кого он почти не узнал. Незнакомец в костюме, чопорный и неудобный. Только конский хвост выделял его как не совсем обычную фигуру, которую он хотел представить. И потертые белые кроссовки для тренировок. Они бы вообще не подошли.

Он зашел в магазин Halle aux Chaussures по соседству и купил пару прочных черных кожаных туфель. Они сковывали его ноги, и во время короткой прогулки до машины они уже начали натирать. На водительском сиденье он распустил волосы, а затем стянул их назад так туго, как только мог, чтобы свести к минимуму эффект "конского хвоста". В конце концов он решил, что, вероятно, сделал достаточно, чтобы сойти за адвоката, даже если он действительно выглядел как человек, привыкший гоняться за машинами скорой помощи.

Он выехал со стоянки в поток машин, направляясь на север по кольцевой дороге к автотрассе A9, и взглянул в зеркало заднего вида.

Машина, следовавшая за ним по пятам, была черным Renault Scenic. За рулем сидел Рики Брайт, его холодные голубые глаза были скрыты за солнцезащитными очками Ray-ban.

* * *

Брайт оставался в нескольких машинах от него всю дорогу до Обани. Это были самые напряженные три с половиной часа, которые Энцо когда-либо терпел. Он постоянно поглядывал в боковые зеркала и зеркала заднего вида. Брайт всегда был там, на расстоянии одной-двух машин, постоянно держа Энцо в поле зрения.

Должно быть, в их путешествии наступил момент, когда Брайт понял, куда направляется Энзо. И он, должно быть, знал тогда, вне всякого сомнения, что шотландец был на грани того, чтобы сложить последний кусочек головоломки на место.

Когда они въезжали в Обань, солнце начало опускаться за ними по небу, затянутому розовыми облаками. Энцо поехал по дороге в южный пригород, где Иностранный легион занимал обширный участок земли за высокими стенами и заборами. Большие знаки гласят: "Военная местность", и "Входная оборона" .

Брайт притормозил на тротуаре в пятидесяти метрах позади, когда Энцо свернул к главному входу. Сторожка у ворот была длинным низким зданием с пологими красными крышами. На стене из розового камня было выбито название полка. За барьером простирался обширный плац. В его центре был глобус, установленный на мраморном постаменте над надписью Honneur et Fidélité . Его охраняли четыре бронзовых легионера. Белые казармы и административные корпуса поднимались по склону холма с южной стороны, высокие деревья отбрасывали длинные тени на ухоженные лужайки.

Часовой вышел, чтобы остановить его у шлагбаума. Энцо протянул ему визитную карточку Саймона. Ему пришлось приложить немало усилий, чтобы скрыть дрожь в голосе. ‘Я юрист из лондонской юридической фирмы "Голд, Смит и Джексон". Мы созванивались на прошлой неделе. Я представляю имущество покойного Уильяма Брайта, англичанина, который, как мы полагаем, провел несколько лет на службе во Французском иностранном легионе в восьмидесятых годах девятнадцатого века. Мы пытаемся разыскать ближайших родственников, и я здесь, чтобы узнать, сможет ли Легион предоставить нам эту информацию из своих записей.’

Солдат посмотрел на него так, как будто у него было две головы, затем сделал то, что делают все пехотинцы, когда сталкиваются с неразрешимой проблемой. Передал это по цепочке командования.

‘Одну минуту, сэр’.

Он исчез внутри сторожки, и Энзо мог видеть, как он оживленно разговаривает по телефону, часто поглядывая на карточку, которую дал ему Энзо. Наконец, он повесил трубку и вышел на заходящий солнечный свет. Он наклонился к открытому окну Энцо и указал.

‘Если вы развернетесь и поедете обратно, поверните налево и еще раз налево, а затем следуйте по дороге в обход к музею. Вы увидите его за забором слева от вас. Припаркуйтесь там и ждите внутри. Кто-нибудь придет и заберет тебя.’

Когда он выходил из подъезда, он увидел, как машина Брайта съехала с тротуара дальше по улице, а затем следовала за ним на приличном расстоянии. Он повернул налево и, следуя указаниям часового, медленно поехал по обсаженной деревьями проселочной дороге к музею, который располагался в двухэтажном здании из белого и коричневого камня на дальней стороне плаца.

Автостоянка была пуста. Энзо заехал на стоянку, ближайшую к музею. Он вылез из своей машины, когда Брайт повернул свой Renault на стоянку позади него и остановился на дальней ее стороне. Он оставил двигатель работать на холостом ходу и наблюдал за Энцо из-за своих темных очков. Теперь он не пытался ничего скрыть. Энцо оглянулся на него через взлетно-посадочную полосу. Их разделяло всего двадцать метров. Охотник и его добыча. Пальмы, розовый солнечный свет на голубых холмах, теплый воздух, наполненный благоухающим ароматом средиземноморских цветов в период зимнего цветения. Ничто из этого не казалось вполне реальным. Это едва ли могло быть менее угрожающим. Но все это каким-то образом только усилило ощущение угрозы, которое неуместно повисло в воздухе между ними. Энцо почувствовал тошноту.

Он повернулся и прошел мимо сувениров военного прошлого Легиона, аккуратно расставленных среди деревьев. Танк, бронированный джип, пушка, пулемет. В траве были установлены резные блоки, похожие на надгробия, в память о сражениях и потерянных жизнях. Ile de Mayotte. Индокитай. Алгéрие. Марок .

Внутри военные манекены в стеклянных витринах стояли на страже знаменитой истории. Вдоль стен выстроились винтовки, флаги и эмблемы, витрины были заполнены медалями и памятными вещами. Красный к éпи, пара белых перчаток, пояс, письмо, написанное давно забытому возлюбленному, но так и не отправленное. Энцо вгляделся в темноту комнаты, где хранилась деревянная рука капитана Жана Данжу, одного из самых награжденных офицеров в истории Легиона. Имея в своем распоряжении всего несколько сотен солдат, он принял на себя мощь мексиканской армии в 1862 году и пал в бою. Только двое из его солдат выжили в бою, и их пощадили, чтобы сопроводить его тело обратно во Францию.

‘Месье Голд?’ Энцо повернулся, и из ярко освещенного бюро вышел молодой солдат в хаки. ‘Следуйте за мной, пожалуйста’.

Они прошли по коридору и вышли через дверь в задней части здания. Когда они поднимались по ступенькам к длинному белому административному зданию на вершине холма, Энцо оглянулся и увидел, что Брайт все еще ждет его на автостоянке.

* * *

‘С кем это вы говорили по телефону?’ Капитан М éрит изучал его неприятно умными глазами с другой стороны своего стола.

‘Я этого не делал. Это была юридическая секретарша в офисе. Ей просто сказали, что, если мы хотим получить информацию такого рода, нам придется представиться лично’.

‘Наши записи конфиденциальны, месье Голд’.

‘Я понимаю это, капитан. У меня нет желания их видеть. Только для того, чтобы узнать имена ближайших родственников, если таковые имеются’. Он полез в сумку за блокнотом. ‘В конце концов, молодой человек мертв, так что мы не будем ставить под угрозу его право на анонимность’. Он начал листать свой блокнот. ‘Из моих записей я вижу, что Уильям Брайт вступил в Легион в декабре 1986 года в возрасте восемнадцати лет. Вы снабдили его новой личностью. Ив ... Ив...’ Энзо пролистал еще несколько страниц, как будто на мгновение забыл фамилию и искал ее.

Капитан Мéрит удачно заполнил пробел. ‘Лабрусс’. Энцо с трудом мог поверить в свою удачу. Он был бы счастлив уйти прямо сейчас. Но он был вынужден продолжать обманывать, по крайней мере, еще немного. Мéрит открыл папку на столе перед ним и поднял верхний файл. Энзо увидел, что к нему была прикреплена фотография. ‘Подал заявление на получение французского гражданства и получил его в 1989 году. Был с честью уволен в конце 1991 года. Проходил активную службу в Чаде в 1987 году и на войне в Персидском заливе в 1990 году, где был ранен и потерял половину правого уха. Он пролистал другие листы бумаги, прикрепленные к файлу, и выругался. ‘Черт возьми! Похоже, его формы заявления и справок о прошлом нет в этом файле’. Он закрыл папку. Прошу прощения, я на минутку. Он встал и вышел из комнаты.

Энзо сидел, прислушиваясь к тишине. Снаружи уже почти стемнело, последнее красное зарево угасало на западном горизонте. Он повернул голову, чтобы прочитать надпись на обложке папки на столе Мéрита. Прием на работу, декабрь 1986 года. Повинуясь импульсу, он повернул ее к себе и каким-то образом умудрился рассыпать все ее содержимое по полу. ‘Господи!’ В панике он бросился поднимать все это и запихивать обратно в папку. До тех пор, пока Мéрит снова не заглянет внутрь, он не заметит, что теперь все это было в другом порядке. Энцо собирался закрыть его и положить на место, когда его внимание привлекла фотография, прикрепленная к папке, которая теперь лежала сверху. У него перехватило дыхание, и он обнаружил, что смотрит в лицо человеку, который приговорил его к смерти. Филипп Рансу. Франко-канадец. Настоящее имя Жак Оф. Так что Брайт, или это был Лабрусс, не случайно выбрал Рансу на роль доброго доктора. Они вступили в Легион в одном месяце. Вероятно, они вместе тренировались, были товарищами по оружию. Кто-то, кому он мог доверять без вопросов.

Он услышал шаги за дверью, быстро закрыл и положил папку на место. Мéрит вернулся, держа в руках лист бумаги. ‘Я скопировал это для тебя. Он перечислил только три имени в графе "Ближайшие родственники". И продолжил перечислять их. ‘Родители Род и Анджела. Сестра Люси’. Он протянул Энзо ксерокопию. ‘И я боюсь, что на самом деле больше я ничего не могу тебе сказать’.

И Энзо подумал, что, на самом деле, ему больше ничего не нужно было знать.

Глава сорок девятая

Автостоянка была освещена прожекторами, белые здания на холме резко выделялись на фоне черного неба. Он провел здесь всего три недели, но ему казалось, что он вернулся на родную землю. День ушел с последним заходом солнца, и солнечные очки Ива теперь лежали на приборной панели. Его лицо горело от шока и гнева. Если бы он посмотрел на себя в зеркало заднего вида, он бы увидел, как потемнела его кожа. Он сунул свой мобильный обратно в карман. Он хотел закончить это здесь. Сегодня вечером. Возвращаемся в то место, где, во многих отношениях, все это началось. Он не мог понять инструкцию ждать. Но, как хороший солдат, которым он был, он всегда выполнял приказы.

Он увидел, как Маклауд в сопровождении легионера спускается по ступенькам в музей. Несколько мгновений спустя шотландец вышел один, чтобы пройти сквозь деревья к парковке. Он остановился у своей машины и посмотрел через асфальт в сторону Ива. Он выглядел усталым. Ив понятия не имел, зачем купил себе костюм, но это казалось странно не в его характере. Их глаза встретились, и Ив увидел нерешительность, прежде чем внезапно Маклеод направился к нему.

Ив был поражен. Возможно, шотландец чувствовал себя в безопасности здесь, в ярком свете прожекторов, когда несколько сотен вооруженных солдат работали, ели, спали в гарнизоне позади него. Не то чтобы это имело значение для Ива. Один выстрел, и он был бы мертв. Солдаты выбежали бы и обнаружили человека, мертвого у его машины, лежащего в луже собственной крови. И если бы они вообще видели Ива, это был бы всего лишь проблеск темной машины, исчезающей в ночи.

Он наклонился вперед, чтобы завести двигатель. Маклеод все еще целеустремленно шагал к нему. Он включил передачу, завел мотор и резко ускорился с места под аккомпанемент визга шин. Его Ray-bans слетел с приборной панели. Маклеод остановился, застыв, как старый олень, попавший в свет фар. Как легко было бы просто сбить его с ног. Раскрутить в воздухе, а затем перевернуть тело, просто для верности. Он мог видеть страх и уверенность в смерти в глазах Маклеода, прежде чем тот резко вывернул руль вправо. Он разминулся с ним на несколько сантиметров, оставляя следы резины на асфальте, затем выехал за ворота и скрылся в темноте.

* * *

Энцо стоял, тяжело дыша, рев машины Ива затихал в ночи. Он знал, насколько близок был к смерти прямо там и тогда, на автостоянке L égion étrang ère . Это было безумием. Пытаться сразиться со львом в его собственном логове. Энцо не был уверен, что на него нашло. Почему он вообще думал, что где-то может быть в безопасности от такого человека, как Ив Лабрусс? Профессиональный убийца, отчаянно пытающийся сохранить свою личность при себе. И все же он только что дал этому человеку все возможности убить его, а тот ими не воспользовался. Почему бы и нет? Он играл с Энзо? Играл в какую-то игру? Медлил ради удовольствия? Почему-то Энцо сомневался в этом. Этот человек был профессионалом. Он убивал ради денег, а не удовольствия. И он отчаянно пытался остановить Энцо на его пути. Так почему же он этого не сделал?

Энцо медленно вернулся к своей машине и скользнул на водительское сиденье. Он дрожал с головы до ног, словно от холода. Но ночь была теплой, почти благоухающей. Хуже всего была непредсказуемость всего этого. Незнание. Непонимание. Сейчас ему нужно было найти номер в отеле, и он видел, что впереди у него долгая, бессонная ночь.

Глава пятьдесят

Кирсти сидела, уставившись на себя в зеркало. Мягкий свет прикроватной лампы едва достигал туалетного столика через всю комнату. Она выглядела ужасно. Возможно, это был просто свет или его отсутствие. Но ее глаза затерялись в темных пятнах, щеки казались впалыми. Ее волосы каким-то образом утратили свой блеск, и она зачесала их назад, чтобы завязать в свободный конский хвост, совсем как у ее отца. За исключением того, что он не был ее отцом. Что бы ни случилось, эта мысль все еще преследовала ее.

Она внезапно встала из-за туалетного столика, проклиная себя. Сколько раз она собиралась повторить это? Как слова песни, которые ты не можешь выбросить из головы, они просто продолжали крутиться, и крутиться, и крутиться.

Она вышла из комнаты, и старые половицы на лестничной площадке верхнего этажа заскрипели у нее под ногами. Спускаясь по винтовой лестнице, она услышала бормотание телевизора из séjour . Голоса, смех. Казалось, прошло так много времени с тех пор, как она смеялась. Смех стих, когда она вошла в комнату. Софи, Бертран и Николь выглядели почти виноватыми. Николь спросила: ‘Как Роджер?’

‘Из отделения интенсивной терапии. Они говорят, что это займет время, но они ожидают, что он полностью выздоровеет’.

‘Так что не унывай, ради Бога!’ Было ясно, что Софи потеряла терпение по отношению к ней. И она, вероятно, затаила обиду на нее за то, как та обошлась с Энцо. В конце концов, он был ее отцом. Ее настоящим отцом. И Кирсти знала, что любит его безоговорочно.

Казалось, что все любили Энцо, включая ее. Но она была единственной, кто не знал, как это выразить.

‘Ты хандришь уже несколько дней. Знаешь, это касается не только тебя. Мы все в этом вместе’.

‘Я думаю, возможно, что Кирсти пришлось пережить больше, чем остальным из вас’. Все обернулись на звук голоса Анны, когда она вышла из компьютерного зала. Она слегка сжала руку Кирсти, молчаливое подтверждение общего секрета, неявное понимание. ‘Я приготовлю ужин’. И она направилась на кухню.

‘Я помогу тебе’. Николь вскочила со своего кресла и поспешила за ней. Если там должна была разыграться сцена, она не хотела в ней участвовать.

Но Кирсти не собиралась оставаться здесь, чтобы обмениваться обвинениями с Софи. ‘ Я собираюсь подышать свежим воздухом. ’ По пути к выходу она взяла с вешалки пальто и шарф. Но как только она закрыла за собой дверь, у нее не было никакого желания уходить в ночь одной. Поэтому вместо этого она осталась на террасе перед домом, облокотившись на кованые железные перила и глядя через покрытое инеем поле на залитые светом церковь и школу. Она опустила голову, чтобы опереться на сцепленные руки, и закрыла глаза.

Она ничего не могла сделать, чтобы изменить прошлое, изменить события, которые так изменили ее жизнь. Но, как сказала Анна, она все еще могла сыграть важную роль в формировании ее будущего. У нее все еще была эта сила в ее даре. Анна была права. У секретности не было будущего. Если между людьми есть любовь, то не должно быть секретов. Она подумала о своей матери и правде, которую та скрывала от Энцо все эти годы. И о Саймоне, и о том, как он поделился этим секретом с Линдой. Уродливый, лживый секрет, который, в конце концов, мог только уничтожить их. Он мог быть ее кровным отцом, но, по правде говоря, она не думала, что он ей действительно сильно нравится.

Она выпрямилась, вцепившись руками в холодный металлический поручень. Она глубоко вздохнула и приняла решение. Она не могла продолжать жить во лжи с Энцо. Она должна была признаться и сказать ему, что знала.

Глава пятьдесят первая

Отель находился в коммерческом парке на восточной стороне Обани, огромном, раскинувшемся пригородном торговом центре, окруженном холмами на окраине города. К тому времени, когда Энцо поел и поехал туда, там было совершенно пустынно. Акры пустых парковок мерцали под желтыми уличными фонарями. Холмы вырисовывались темными очертаниями на фоне звездного неба, а воздух был наполнен запахом сосны от средиземноморских зонтиков pins, расставленных вдоль улиц.

Он проехал мимо закрытых на ночь ресторанов быстрого питания, мрачных, квадратных, рифленых магазинов с мигающими неоновыми огнями и тускло освещенными окнами. Автосалон, ряды блестящих автомобилей, сверкающих под прожекторами. Citr öru, Renault, Peugeot, Mercedes. Не было видно ни одной живой души, ни одного другого транспортного средства на улицах.

Он увидел вывеску Дворца конгрессов, и его мысли вернулись в Страсбург, где начался кошмар. Но Обань вряд ли мог быть дальше от мокрого снега холодного Эльзаса, и это было просто напоминанием о том, как далеко он продвинулся всего за несколько дней, и о том, насколько все, на чем он строил свою жизнь, сейсмически сдвинулось у него под ногами.

Он нашел человека, который убил Пьера Ламберта в Париже много лет назад. Но убийца все еще был на свободе и, похоже, все еще намеревался обречь Энцо на ту же участь. Единственное, чего Энцо не знал, это где и когда. Ив Лабрусс, он же Ричард Брайт, он же Ричард Архангел, всего несколькими часами ранее отказался от этой возможности, но Энзо был уверен, что это не последний раз, когда он его видит.

Он повернул направо в конце длинной прямой улицы и увидел вывеску отеля "Этап", где ранее вечером он забронировал номер по телефону. Автостоянка за высоким проволочным забором и запертыми воротами была почти заполнена. Под высокими фонарями, заливавшими ее светом, вились мотыльки. Энцо подъехал к воротам и вышел из своей машины. Пустая улица тянулась мимо отеля в размытую, темную даль. У входа в отель горел свет, но на стойке регистрации никого не было. Они сказали ему по телефону, что это была самостоятельная регистрация. Они записали номер его кредитной карты, и все, что ему нужно было сделать, это вставить свою карточку в автомат у двери. Он выдал бы ему код, дающий ему доступ к парковке, отелю и его комнате. Плата была бы снята автоматически.

Он остановился у двери и обернулся, чтобы посмотреть туда, откуда пришел, прислушиваясь к звуку мотора, наблюдая за мерцанием автомобильных фар. Но не было ничего, кроме бесконечного кваканья лягушек в каком-то близлежащем пруду.

Он повернулся обратно к автомату самостоятельной регистрации, когда дверь открылась и внезапно появилась темная фигура, силуэт которой вырисовывался на фоне света в приемной. Энзо отступил назад, восклицание непроизвольно сорвалось с его губ. Фигура подняла руку, и внезапное пламя осветило его лицо. Он выпустил дым в ночь. ‘Извини, приятель. Не хотел тебя напугать. ’ Он побрел по брусчатке к пустынной террасе кафе é напротив, все еще посасывая сигарету.

Энзо подождал, пока не успокоится дыхание, прежде чем вставить свою кредитную карточку в щель и получить свой шестизначный код. Он ввел его в блокнот рядом с воротами, затем загнал свою машину на парковку. Он достал свой ноутбук из багажника и вошел в отель, пройдя по длинному, невыразительному коридору, пока не нашел свой номер в самом конце.

Это была маленькая, простая комната с туалетом, в котором едва можно было развернуться. Металлический стол был задвинут в угол напротив неподатливой двуспальной кровати. Но это не имело значения. Он не собирался спать.

Он взял единственный в комнате стул, просунул его спинку под дверную ручку так, чтобы она была наклонена к полу, и захлопнул ее. Он убедился, что окно надежно заперто, и задернул занавеску. Теперь комната погрузилась в полную темноту. Он нащупал пульт от телевизора на прикроватном столике и включил телевизор, немедленно приглушив его. Экран давал ему ровно столько мерцающего света, чтобы можно было видеть.

Долгое время он сидел на краю кровати, изо всех сил пытаясь расслабиться, позволить напряжению травмирующего дня медленно просочиться из каждой напряженной мышцы. И когда его дыхание замедлилось, а тело расслабилось, он был почти сбит с ног внезапной волной усталости, и он немедленно снова напрягся. Он не должен позволять себе спать. Если Ив Лабрусс собирался прийти за ним сегодня вечером, то он хотел быть готовым.

Он открыл сумку с компьютером и достал ноутбук. Ему потребовалось около шестидесяти секунд, чтобы загрузить свою систему и подключиться к Wi-Fi отеля. Он ввел номер своего мобильного телефона и поставщика услуг, нажал клавишу возврата и через десять секунд получил на свой мобильный текст с паролем от Wi-Fi. Теперь он был подключен к Интернету, и почти сразу же его компьютер выдал предупреждение, сообщающее ему, что у него есть почта. Он щелкнул по своей почтовой программе и с неожиданным толчком увидел, что там было электронное письмо от Кирсти.

Он долго колебался, прежде чем, наконец, набрался смелости открыть его.

Папа …

Само слово заставляло крылатых существ трепетать в его груди

...Я называю тебя так, хотя знаю, что ты не ...

Теперь они были повсюду, в его груди, животе, голове. Панически бьющиеся крылья в неистовом полете.

...Я не могу говорить об этом по электронной почте. Но я подслушал тебя той ночью у дяди Саймона. Я знаю, что он мой кровный отец. И я должен поговорить с тобой. Я больше не могу хранить секрет. Но не здесь. Где-нибудь, где нам никто не помешает. Где-нибудь наедине. В Ле Лиоране есть место, куда Анна привела меня. Ты знаешь, горнолыжный курорт. Это недалеко отсюда. Я знаю, что тебе потребуется большая часть дня, чтобы завтра вернуться обратно. Так что встретимся в девять. Там, где причаливают канатные дороги. Сбоку от здания tél éph érique есть лестница.

Он почти мог почувствовать ее паузу.

Я люблю тебя.

Глава пятьдесят вторая

Кирсти сидела, глядя на рабочий стол на своем экране. Компьютерный зал был погружен в полумрак, светящийся в свете всех мониторов, которые Николь оставила включенными. Она только что вывела из спящего режима свой собственный ноутбук и сразу поняла, что им кто-то пользовался.

Она почувствовала всплеск гнева из ниоткуда. Ее компьютер был личным. Местом, где она хранила свою жизнь, свои секреты. То, что кто-то другой пользовался им без разрешения, заставляло ее чувствовать себя оскорбленной. Она отодвинула стул и прошла в séjour . ‘Ты пользовалась моим компьютером, Николь?’

Только что начались восьмичасовые вечерние новости, и три лица повернулись к ней от телевизора.

‘Нет’. Николь была возмущена. ‘Зачем мне пользоваться твоим компьютером?’

‘Я не знаю, но кто-то сделал’.

Софи спросила: ‘Откуда ты знаешь?’

‘Потому что Finder отсутствовал на рабочем столе. Я никогда не закрываю Finder .’

Бертран пожал плечами. ‘Возможно, это была Анна. Прошлой ночью она была в компьютерном зале’.

Кирсти бросила взгляд через холл в сторону кухни. ‘Где она?’ Обычно в это время ночи она готовила ужин. Но кухня была пуста.

‘Она куда-то ушла сегодня днем", - сказала Софи. ‘Я не слышала, как она возвращалась’. Она посмотрела на остальных в поисках подтверждения.

Бертран сказал: ‘Я вышел за дровами десять минут назад, а машины там нет’.

Кирсти взглянула на часы на каминной полке. ‘Она опаздывает’.

И Николь сказала: ‘Тогда, я полагаю, нам лучше подумать о том, чтобы приготовить что-нибудь поесть самим’. Когда она встала со своего места, они услышали хруст гравия на подъездной дорожке, и фары машины пронеслись мимо окон. ‘Теперь это, должно быть, она’.

Она вышла в холл, чтобы включить наружный свет, и открыла дверь. У подножия лестницы на холостом ходу стояла машина, но она принадлежала не Анне. Пара средних лет стояла с открытыми дверцами машины, нерешительно глядя на дом. Они казались встревоженными, когда Николь вышла на террасу . И в тоне мужчины было что-то одновременно испуганное и агрессивное. Он говорил по-английски. ‘Кто ты, черт возьми, такой?’

Николь была застигнута врасплох, и когда остальные вышли из дома вслед за ней, ответила Кирсти. "Кто ты?’

Голос женщины был пронзительным, когда она повернулась к мужу через крышу машины. ‘Джон, давай просто сейчас пойдем и вызовем полицию’.

Но он был полон решимости стоять на своем. ‘Это наш дом’, - сказал он, его голос был полон негодования. ‘Он принадлежит нам’.

Лицо Софи расплылось в улыбке облегчения. ‘Ну, тогда все в порядке. Мы друзья Анны’.

‘Джо Он", - причитала женщина.

Он все еще не сдавался. - Какая Анна? - спросила я. - Кто она?

Софи и Кирсти, Бертран и Николь изумленно посмотрели на него. Кирсти сказала: ‘Анна Каттио. Бывшая олимпийская лыжница’.

Мужчина взглянул на свою жену. Между ними произошло какое-то невысказанное сообщение, и она немедленно вернулась на пассажирское сиденье и захлопнула дверцу. Он снова повернулся лицом к террасе. ‘Я иду за полицией. Если вы все еще будете здесь, когда мы вернемся, вы сможете объясниться с ними’.

Он поспешно сел за руль и включил задний ход. Они видели, как он повернулся на своем сиденье, когда на большой скорости возвращался назад по подъездной дорожке.

Николь повернулась к остальным, на ее лице было написано недоумение. ‘Что все это значит?’

Но мысли Кирсти лихорадочно соображали, шестеренки и счетчики в ее мозгу щелкали взад и вперед в поисках комбинации, которая открыла бы понимание. ‘Черт!’ - внезапно сказала она. ‘Мы ничего не знаем об Анне, кроме того, что она нам рассказала. И я никогда по-настоящему не задумывался об этом раньше. Но кое-что из этого просто не сходится’.

‘Что ты имеешь в виду?’ Николь встревожилась.

‘Она сказала моему отцу, что была в Страсбурге, чтобы повидаться со своими родителями. Множественное число. Но она сказала мне, что ее отец умер. Она также сказала мне, что была в Страсбурге на похоронах друга’.

‘Это забавно", - сказала Софи. ‘Мы как раз говорили об этом на днях. Ну, не совсем это. Но она сказала мне, что у нее никогда не было детей, а Бертран сказал, что она сказала ему, что ее сын погиб в дорожной аварии. Мы решили, что кто-то из нас, должно быть, неправильно понял.’

Николь сказала: ‘Ну, есть один простой способ узнать правду’. Она протиснулась мимо них в дом и поспешила в компьютерный зал. Остальные последовали за ней и собрались вокруг спинки ее стула, когда она открыла домашнюю страницу Google на своем ноутбуке и ввела “Анна Каттио” лыжница . Просмотров было более шестидесяти тысяч. Вверху первой страницы из десяти была запись во французской Википедии. Николь щелкнула, чтобы открыть ее. ‘Вот. Анна Каттио. Чемпионка Франции по лыжным гонкам. Представляла свою страну на двух зимних Олимпийских играх, оба раза едва не лишившись медалей.’ Она остановилась, и ее рука замерла на мыши. ‘О, Боже мой!’

‘Что?’ Бертран наклонился, пытаясь прочесть, на что она смотрела.

Голос Николь был приглушен. ‘ Анна Каттио погибла в результате несчастного случая на лыжах двенадцать лет назад.’

Последовало долгое молчание, пока они переваривали это.

‘Так кто же она? Я имею в виду Анну, или как там ее зовут’. Именно Софи озвучила их общую мысль.

Кирсти сказала: ‘Николь, введи название в Google Images’.

Пальцы Николь застучали по клавиатуре, и на экране появилось множество изображений. Симпатичная девушка со светлыми волосами, иногда в лыжном снаряжении, иногда в джинсах, иногда в коктейльном платье на приеме или ужине. Всегда улыбающаяся. И ничего похожего на ту Анну, которая была частью их жизни последние десять дней.

‘Господи!’ Прошептала Кирсти. Все то, во что она ей поверила, поделилась секретами, рассказала истории. Она чувствовала себя обманутой, и одно-единственное слово продолжало вертеться у нее в голове. Почему? Почему? Почему обман, почему ложь? И что все это значило? Кто она такая и где она сейчас? Затем к ней вернулась мысль. "Значит, если это был не кто-то из вас, то, должно быть, моим компьютером пользовалась Анна’.

Николь сказала: ‘Что ж, давай посмотрим. Люди всегда оставляют следы". Она повернулась со своего места к ноутбуку Кирсти и нажала пробел, чтобы стереть заставку. ‘Можно?’

‘Продолжай’.

Николь вошла в меню Apple и прокрутила вниз до последних пунктов . Появился длинный список приложений и документов, которые использовались совсем недавно. ‘Вы видите что-нибудь, чем не пользовались в последнее время? Или какие-нибудь незнакомые документы?’

Кирсти просмотрела экран. В списке документов ничего не выделялось, и она подняла глаза на приложения. Она увидела свой дневник и программное обеспечение для календаря. Обработка текстов, ее интернет-браузер, ее коллекция музыки и видео в iTunes’. Внезапно ее сердце забилось быстрее. ‘Моя почтовая программа. Я не отправляла электронных писем с тех пор, как произошел взрыв в Страсбурге’.

Николь открыла почтовую программу. ‘В твоем почтовом ящике полный беспорядок’, - сказала она. "Ты что, ничего не записываешь?’

Кирсти пробежалась по длинному списку электронных писем, которые были получены и прочитаны, но остались в ее папке входящих. ‘Я всегда намереваюсь. Кажется, у меня просто никогда не доходят руки до этого.’Было несколько непрочитанных писем, которые, должно быть, были получены в течение последней недели или десяти дней, но так и не были отправлены с сервера, пока тот, кто это был, не воспользовался компьютером и не открыл ее почтовую программу. ‘Зачем ей понадобилось просматривать мою электронную почту?’

Бертран сказал: "Возможно, ее заинтересовали не твои электронные письма. Посмотри в поле "Отправлено’.

Николь щелкнула по папке "Отправленные", и появился новый экран, пустой, за исключением одного электронного письма. Под датой отправки было указано вчера . Кирсти сказала: ‘Вчера я так и не отправила электронное письмо!’ Она пробежала глазами по строчке. ‘О Боже, оно адресовано папе! Он подумает, что я его отправила. Что там написано?’ Николь открыла его.

Только гул компьютеров нарушал тишину в комнате, когда они столпились вокруг, чтобы прочитать это. Лицо Кирсти горело, почти как от лихорадки, и она чувствовала тошноту в животе, опустошенность, предательство.

Голова Софи повернулась, чтобы посмотреть на нее, в ее глазах появился странный огонек. ‘ Это правда? Дядя Сай действительно твой папа?’

Кирсти кивнула, не в силах сдержать слезы, которые навернулись у нее на глаза и тихо потекли по лицу. ‘Я рассказала ей об этом. Больше никого не было. Роджер ушел, и мне нужно было поделиться этим с кем-нибудь. И я собиралась сказать папе, что я знала, я действительно была.’

‘Только она тебя опередила", - сказал Бертран.

‘Ты больше не можешь называть его папой’. В голосе Софи послышался намек на обиду. С тех пор как Кирсти появилась на сцене, ей пришлось делить его с ней. Но не дольше.

Кирсти вытерла слезы с лица. ‘Да, я могу. Потому что он такой, какой есть. Биология не имеет значения. Он мой отец, и он всегда им будет’.

Внезапно Николь спросила: ‘Который час?’

Бертран взглянул на часы. ‘ Половина девятого.

‘Позвони ему! Позвони на его мобильный’.

Бертран открыл свой мобильный телефон и выбрал Enzo из его памяти. Он внимательно слушал, пока телефон звонил несколько раз, прежде чем сообщение сообщило ему, что номер, по которому он звонил, не подключен к сети. Он все равно оставил сообщение, больше в надежде, чем ожидая, что Энцо ответит на него в течение следующих тридцати минут.

Софи начала паниковать. ‘О, Боже мой, мы можем добраться до Ле Лиорана за полчаса? Он думает, что встречается с Кирсти в девять. Но это какая-то ловушка. Так и должно быть.’

Глава Пятьдесят третья

Мокрый снег мягко падал на его ветровое стекло, отражаясь в фарах, как звезды на сверхсветовой скорости, подгоняемый ледяным ветром, который порывами дул с гор. За шесть с половиной часов езды с юга температура упала более чем на двадцать градусов. Но в коконе его машины было тепло, и его глаза были тяжелыми после ночи, когда он почти не спал.

Ему удалось не заснуть после 5 утра, прежде чем он соскользнул и поплыл по мелководью, наполненный яркими снами, которые перенесли его в рассвет, и первые лучи света пробились сквозь занавески. Он резко проснулся вскоре после восьми и проверил свой маршрут на север по карте. С остановками ему потребовалось бы больше шести часов, чтобы добраться до Ле Лиорана, но он не должен был встречаться с Кирсти до девяти, и поэтому он не выписывался из отеля до полудня, выжидая до последнего возможного момента, прежде чем рискнуть вернуться в мир, где, как он знал, где-то его ждал Ив Лабрусс.

Но не было никаких признаков убийцы или его черного Renault Scenic, а Энцо нашел ресторан недалеко от Дворца конгрессов. Он ел там в тишине, наедине с мыслями, которые беспокоили его все часы бодрствования и последующие сны.

То, что Кирсти подслушала его разговор с Саймоном в Лондоне, потрясло его до глубины души. Но это, по крайней мере, объяснило ее настроение в аэропорту Станстед, когда они натянуто попрощались. Он понятия не имел, как к этому относиться сейчас, но все его инстинкты говорили ему, что лучше быть на виду, чем гноиться в темноте, где есть все шансы, что это может стать токсичным. Он знал, что это никогда не изменит его чувств к Кирсти. Чего он не знал, так это того, как это изменило ее чувства к нему. Единственное, за что он держался, это за то, как она подписала свое электронное письмо. Я люблю тебя . Три коротких слова, которые, как ему казалось, в данных обстоятельствах говорили гораздо больше. Именно эта мысль поддерживала его на протяжении всей долгой поездки.

Теперь, когда он свернул на крошечный горнолыжный курорт у подножия Пломб-дю-Канталь, все его страхи и сомнения вернулись. И уверенность, которую он так тщательно копил на протяжении почти пятисот пройденных километров, испарилась в одно мгновение.

Автостоянка курорта занимала три уровня, но под натриевыми фонарями стояла всего горстка машин, сквозь ореолы бледно-желтого света пробивался мокрый снег. Лишь горстка освещенных окон выделяла темные квадраты и треугольники многоквартирных домов и шале, и через стеклянные двери Энцо увидел, что тускло освещенный вестибюль отеля пуст. Всего за несколько дней курорт преобразится, поскольку сезон откроется в первые выходные декабря. К тому времени то, что здесь шло в виде мокрого снега, должно было покрыть верхние склоны толстым слоем снега, пригодного для катания на лыжах. Отель и большинство апартаментов будут переполнены, автостоянка забита зимними отдыхающими. Но сейчас это было похоже на город-призрак.

Хотя он наблюдал за падением температуры на улице на цифровом дисплее в своей арендованной машине, он оказался не готов к порыву ледяного ветра, который пронзил его, когда он открыл дверцу машины. Из-за холодного ветра температура опускалась значительно ниже нуля. Он взял свою куртку с заднего сиденья и застегнул ее на все пуговицы, защищая от дождя со снегом, поднял воротник и глубоко засунул руки в карманы. Он опустил голову и побрел в ночь, прокладывая себе путь сквозь мокрый снег, вверх по решетчатой металлической лестнице на следующий уровень.

Здание t él éph érique притулилось в темноте на краю курорта, и он подумал, какое это безумное место для встреч. Почему не в баре отеля? Они почти наверняка получили бы это место в свое распоряжение.

Сосны, растущие со всех сторон, окружали его, когда он шел по асфальтированной дорожке вокруг здания, туда, где пять пролетов металлической лестницы, выкрашенной в красный цвет, вились взад и вперед к стыковочной площадке, где два вагона канатной дороги уютно расположились бок о бок.

Энцо поднялся по нижним ступенькам и перепрыгнул через барьер на первой площадке. Лестница задребезжала и затряслась под ним, заглушая шум ветра. Его лицо было мокрым и горело от холода. Его руки и ноги уже потеряли все свое тепло. Его куртка промокла насквозь, и он чувствовал, как холод пробирает его до костей. Это было безумие.

Он поспешил подняться по оставшимся ступенькам на E-образную бетонную стыковочную платформу и увидел, что ближайший из двух вагонов канатной дороги стоит с включенными фарами и открытыми дверями. Он огляделся в поисках Кирсти, но ее нигде не было видно. Он позвал ее по имени, и ветер, казалось, сорвал его с его губ и унес в темноту. Ответа не последовало. Он посмотрел на часы. Было чуть больше девяти, и впервые он задумался, как она могла сюда добраться. Возможно, Анна одолжила ей машину. Если бы он подумал, то проверил бы его на парковке.

Он позвал снова. ‘Керсти!’ И пошел вдоль остова E мимо второго вагона канатной дороги. Здесь никого не было. Он вернулся по своим следам и заглянул внутрь ближайшего. Пусто. Он вошел внутрь, получив короткую передышку от ветра снаружи, и увидел, что дверь к панели управления на противоположной стене открыта. Под квадратом светящихся кнопок на подставке висела телефонная трубка, и лист белой бумаги, приклеенный скотчем к ее ручке, трепетал на сквозняке. Энцо пересек машину и сдернул простыню. На нем было написано два слова. Позвони мне. Он не узнал почерк, но буквы были напечатаны, и поэтому он не мог сказать, принадлежало ли это Кирсти или нет.

Он держал листок бумаги в руке, слепо уставившись на него. Что-то было не так. Почему Кирсти захотела встретиться с ним в таком месте, как это? Почему она оставила ему такую загадочную записку, приклеенную скотчем к телефонной трубке в пустом вагоне канатной дороги? И все же у него не было сомнений, что именно Керсти написала ему. Кто еще мог знать ужасную тайну, которая была раскрыта той ночью в квартире Саймона в Лондоне?

Он поднял телефон и приложил его к уху, внимательно прислушиваясь. В трубке несколько раз щелкнуло, а затем раздались гудки. Он ждал, почти оцепенев от напряжения. После третьего гудка кто-то поднял трубку на другом конце провода. Тишина. Заполненная только окружающими звуками. Но там кто-то был. Энцо был уверен, что слышит дыхание. Он сказал: ‘Алло?’ И сразу же двери закрылись.

Он бросил трубку и двумя быстрыми шагами пересек вагон канатной дороги, чтобы попытаться помешать закрытию ближайшей двери. Но было слишком поздно, и он развернулся, чтобы стоять посреди комнаты, тяжело дыша, в панике оглядываясь по сторонам, как дикий зверь, запертый в клетке.

Вагон дернулся, и он схватился за поручень, когда он со скрежетом и толчками выезжал из док-станции, прежде чем свободно развернуться в ночи. У Энцо было странное, ужасное ощущение, что он уплывает в темноту. Из освещенного салона все за окнами вагончика казалось черным. Но он мог видеть огни автостоянки, круто уходящие вниз под ним. Он почувствовал, как вагончик канатной дороги содрогнулся, потрепанный ветром. Мокрый снег таял и стекал по окнам, как слезы.

Теперь он знал, что его обманули. И заманили в ловушку. Если Кирсти написала то электронное письмо, ее заставили это сделать. Кто-то, кто каким-то образом знал их секрет. Но кто? Он никак не мог найти в этом смысла. И он не смел представить, при каких обстоятельствах ее могли заставить это сделать.

Но это должно было иметь какое-то отношение к Лабруссу и убийству Пьера Ламберта.

Машина внезапно погрузилась в темноту, миновав первый опорный столб, и поднялась еще круче. Энцо начал паниковать. Он абсолютно ничего не мог поделать. Он вернулся к панели управления и нажал все кнопки. Ничего не произошло. Каким-то образом независимые органы управления канатной дорогой были отключены, и ею управляли дистанционно. Он быстро ощупал все свои карманы, прежде чем вспомнил, что разрядил аккумулятор в своем мобильном телефоне и оставил его заряжаться в машине. Он даже не мог позвать на помощь. Он был заперт в этом проклятом ящике, его поднимали на лебедке по склону горы в темноте, чтобы встретить Бог знает какую судьбу наверху.

Его дыхание вырывалось короткими, резкими рывками, и он отошел к дальнему окну, прижимаясь к нему спиной и хватаясь за поручень, готовясь встретить лицом к лицу то, что могло поджидать его там, наверху.

Мокрый снег превратился в снег, покрывая стекла спереди, по мере того как они поднимались все выше в ночь. Машина снова нырнула. Второй пилон. Энцо выглянул в боковое окно и увидел деревенские огни, мерцающие сквозь снег в долине далеко-далеко внизу, где-то далеко на западе. Свет из окон канатной дороги темным пятном отражался на склоне горы, когда они скользили вверх по вырубленной скале. Впереди Энцо увидел темные очертания терминала на вершине горы, внезапно вырисовывающиеся из ночи, а затем снегопад прекратился, когда вагончик канатной дороги, подпрыгивая и дребезжа , въехал в укрытие своего причала. Он резко остановился, и двери открылись.

Энзо стоял неподвижно. Он слышал, как ветер завывает в похожем на пещеру бетонном пространстве вокруг него. Кабели и гофрированная пленка гремели, хлопали и вибрировали, шум от этого эхом отдавался вокруг него. Единственный свет исходил от канатной дороги. Он мог видеть металлическую лестницу, ведущую к галерее для технического обслуживания высоко на крыше, где кабели обвивались вокруг огромных желтых колес.

Еще несколько ступенек вели к металлической платформе и огромной раздвижной двери, которая открывалась в темный вестибюль. Указатели Sortie указывали на кафетерий и двери наружу. Он никого не мог разглядеть и не уловил никакого движения среди теней.

Он долго стоял не двигаясь. Его инстинктом было оставаться на свету, оставаться внутри защитной оболочки канатной дороги. Но он знал, что любое чувство безопасности здесь иллюзорно. Он был в ярком свете того самого света, который успокаивал его, ясно видимый тому, кто был там снаружи. Темнота была бы лучшим другом.

Почти повинуясь импульсу, он выбежал за дверь, с грохотом перелетев через металлическую решетку под ногами, гора обрывалась под ним, и бросился в тень. Все это время он готовился к пулям или ударам, которые, он был уверен, обрушатся на него. Он вскарабкался по лестнице, через открытую дверь и нырнул в темноту прилегающего вестибюля. Он нашел стену и прислонился к ней, вжав пальцы в пол, чтобы сохранить равновесие. Дыхание у него перехватило скорее от страха, чем от напряжения. Он мог слышать его скрежет сквозь рев ветра, который сжимался и завывал в каждом пространстве и трещине.

Его глазам потребовалось несколько минут, чтобы привыкнуть к крошечному количеству света, который просачивался из теперь уже далекого вагончика канатной дороги. Он слабо отражался в лужицах воды, собравшихся на бетонном полу. Рифленая крыша над его головой гремела, как барабан на ветру, и он увидел за указателем Стеллы Артуа проход, который вел к горе. Он понятия не имел почему, но все его инстинкты толкали его в этом направлении. Выбраться отсюда, в ночь, сбежать из этой бетонной тюрьмы, в которую его заманили.

‘Чего ты от меня хочешь?’ - проревел он во весь голос, весь его страх и гнев подпитывали вокальную вспышку чистого разочарования. Но ответил только ветер, и он поднялся на ноги и побежал к дверям, ударив кулаком по запорной планке и нырнув через них в ночь.

Ветер нанес ему физический удар, снег кружился вокруг него, как духи безумных дервишей. Загорелся свет, вызванный датчиком движения, осветив покрытый снегом холм, который вел к вершине. Он увидел радиомачту, исчезающую в пронизанной белыми полосами темноте, и понял, какой глупостью это было. Он не продержался бы здесь и десяти минут.

Он повернулся и замер как вкопанный. В дверном проеме стояла фигура, загораживая ему путь назад. Высокая фигура в темной парке с поднятым капюшоном. Одна рука поднялась, чтобы откинуть капюшон, и Энцо увидел, что это Ив Лабрусс. Молодой человек улыбнулся. ‘Она сказала, что ты придешь", - прокричал он, перекрывая шум ветра, и Энцо задумался, что он имел в виду. Он говорил о Кирсти?

‘ Что ты с ней сделал? - спросил я.

Лабрусс выглядел слегка озадаченным. ‘Я ничего с ней не делал’. Он поднял правую руку и направил пистолет прямо в грудь Энцо. ‘Ты был такой занозой в заднице. Ты понятия не имеешь’.

‘Я знаю о тебе все", - крикнул ему Энцо. ‘Всю твою историю. Твое похищение из Кадакуса. Кража личности твоего брата. Присоединяюсь к Légion Étrang ère. И я знаю о Филиппе Рансу и о том, как вы познакомились.’

‘И все эти знания умрут вместе с тобой. Но чуть раньше, чем предсказывал Рансу’.

‘ Нет. ’ Энцо энергично покачал головой. ‘ Ты взбалмошный, Лабрусс. Или Архангел. Или Брайт. Или как ты там себя называешь. Ты думаешь, я бы пришел сюда, не поделившись тем, что знаю? Ты думаешь, я не знал, что ты придешь за мной? Я провел прошлую ночь, сочиняя всю эту чертову историю, а сегодня утром загрузил ее в свой блог. Все это есть в Интернете. Что бы ты ни сделал со мной сейчас, это не изменит.’

Лабрусс уставился на него, ненависть и гнев горели в голубых глазах. ‘Ты ублюдок!’ Он сделал шаг к Энцо, и его нога выскользнула из-под него. Рыхлый гравий под мокрым снегом. Он споткнулся и чуть не упал. Энцо развернулся и побежал как раз в тот момент, когда свет в здании терминала внезапно погас. Вершина горы погрузилась во тьму.

Энцо чувствовал снег на своем лице, его ноги скользили, когда он вслепую бежал в ночь. Он услышал, как Лабрусс выкрикивает его имя, голос унесло ветром. По мере того, как он поднимался, склон становился все круче. Он почувствовал, как его ноги налились свинцом, звук его собственного голоса стал хриплым, почти ревущим, когда он попытался вдохнуть побольше воздуха. Но все было против него. Погода, нехватка кислорода, его возраст, и он чувствовал, что пробирается словно сквозь патоку, или как человек, борющийся в замедленной съемке с порывом урагана.

Пока, наконец, его ноги не подогнулись под ним и он не упал на колени, совершенно обессиленный. Он упал вперед в снег и перекатился на спину, и увидел тень своего преследователя, нависшую над ним. Лабрусс тоже задыхался, он был более подтянутым и сильным, чем Энцо, но все еще страдал от кислородного голодания на высоте шести тысяч футов. "Я никогда не знал человека, которого было бы труднее убить", - сказал он. Он поднял пистолет и выстрелил три раза.

Энцо приготовился к пулям и застонал от боли, когда на него навалился мертвый вес Лабрусса. Он чувствовал тепло крови другого мужчины, просачивающееся сквозь его одежду, усугубляя его замешательство. Он изо всех сил пытался оттолкнуть Лабрусса в сторону, но не мог сдвинуть его с места.

Затем внезапно вес был снят, и Лабрусс скатился в темноту. Другая фигура склонилась над ним, и он почувствовал теплую руку на своем лице. Снег, казалось, прекратился.

‘Ты ранен?’

Это был сон. Это должно было быть. Он был уверен, что это говорила Анна. ‘Нет. Я так не думаю.’ Он попытался отдышаться. ‘Анна?’

‘Бедный Энцо.’ Она легонько провела тыльной стороной ладони по его щеке. ‘Ты действительно этого не заслуживаешь’.

‘Что ты здесь делаешь, Анна?’ Он заставил себя приподняться на локте, и в этот момент небо расступилось, и свет луны оросил серебром белые вершины Кантала вокруг них. Он увидел пистолет в ее руке. ‘Ты застрелил его?’ Теперь он точно знал, что он либо мертв, либо спит.

Она сказала: "Сценарий, в котором два человека стреляют друг в друга, никогда не бывает очень правдоподобным. Но если бы вы стреляли в Лабрусса, а потом каким-то образом заблудились, поскользнулись и упали, вы бы умерли от переохлаждения задолго до того, как наступила ночь и вас кто-нибудь нашел. Это сработало бы. Я почти уверен, что они бы на это пошли.’

‘ Кто? О чем ты говоришь?’

Она вздохнула и села на снег рядом с ним. ‘Люди, которые наняли Лабрусса убить Ламберта, никогда не доверяли ему заставить тебя замолчать. Они боялись, что все, что приведет к нему, в конечном счете приведет и к ним. Поэтому я был их прикрытием. Если ты подойдешь слишком близко к Ламберту, я должен был убрать его. И тебя.’

Энзо посмотрел на нее с недоверием. ‘Ты собираешься убить меня?’

Она посмотрела на него и грустно улыбнулась. ‘О, Энцо. Я не хочу. Я действительно не хочу. Ты и я ... ну, знаешь, в другой жизни нам могло бы быть хорошо вместе. Но если я не убью тебя, они убьют меня. Потому что я мог бы привести тебя к ним, а они не любят концы с концами. Ты чертовски умен для своего же блага. И для моего.’

Она поднялась на ноги и наставила на него пистолет. ‘Давай, вставай’.

Энзо с трудом, превозмогая боль, поднялся на ноги. ‘Ты собираешься застрелить меня?’

‘Нет, я не мог так поступить с тобой, Энцо. Я собираюсь оставить тебя засыпать здесь, на горе. Только ты никогда не проснешься и ничего не почувствуешь. Повернись.’

‘Я не понимаю...’

‘Просто повернись’.

Он сделал, как она просила, и она колебалась всего мгновение, прежде чем свалить его с ног ударом рукоятки своего пистолета. Он упал на колени и лицом в снег. Она перевернула его и протащила за ноги десять метров до линии деревянного ограждения, которое тянулось вдоль края крутого обрыва. Она откинула перекладины и наклонилась, чтобы осторожно вложить свой пистолет в правую руку Энцо. Она мгновение смотрела на него, прежде чем наклониться, чтобы легко поцеловать его в лоб. ‘Мне жаль, Энцо", - прошептала она. Она встала и толкнула его ногой в щель, которую она проделала в заборе. Он скользнул в темноту.

Глава Пятьдесят четвертая

Бертран сжимал руками в перчатках монтировку из своего фургона. Это было самое близкое к оружию, что он смог найти. Кирсти бывала здесь раньше, и поэтому остальные последовали за ней, когда она направила свой фонарик на мокрый снег впереди них. С грохотом поднимаюсь по решетчатым металлическим ступенькам с автостоянки и скольжу по вестибюлю, мимо туристического офиса, в сторону мрачного здания t él & #233;ph & #233;rique. Мокрый снег на их лицах был почти ослепляющим, когда они бежали по нему к красной лестнице, которая поднималась в ночь.

Пристань была пуста, и только один вагончик канатной дороги стоял в доке. Он стоял в темноте, его двери были заперты. ‘Здесь никого нет!’ Кирсти прокричала сквозь шум ветра:

Николь проревела: ‘Смотрите!’ Она указала, и все они посмотрели вверх сквозь пелену мокрого снега на далекий огонек на вершине горы. Который внезапно исчез.

‘Они там, наверху. Они должны быть там!’ Голос Софи завыл среди металлических стоек и балок над головой. Она побежала вдоль причала. ‘Мы не можем запустить эту штуку?’ Ледяными пальцами она попыталась открыть ближайшую из дверей вагончика канатной дороги.

Бертран сказал: "Подожди". Он пересек комнату, чтобы осмотреть большую металлическую коробку, прикрепленную болтами к внешней стене здания tél éph érique. Из нижнего конца выходили толстые кабели, прикрепленные к стене через каждые несколько сантиметров, пока они не исчезали в бетоне пола. Прочная стальная застежка на его двери была закреплена тяжелым висячим замком. Он начал взламывать ее своей монтировкой.

‘Что ты делаешь?’ Софи закричала.

‘Похоже, это может быть блок питания. Если я смогу его открыть, мы, возможно, сможем завести кабину. Кирсти, принеси сюда фонарик’.

При его свете они увидели, что металл двери теперь был усеян небольшими вмятинами вокруг замка. Но Бертран не произвел на него особого впечатления. Он остановился и осмотрел его на мгновение, затем просунул прямой конец утюга через кольцо висячего замка и уперся ногой в стену. Он тянул обеими руками, мышцы рук и плеч напряглись, вены выступили на лбу. Годы качания железа нашли практическое применение помимо простой эстетики. Металл коробки громко застонал, когда дверь прогнулась внутрь. Но все же висячий замок выдержал.

Бертран остановился, чтобы перевести дух и собраться с силами, затем вернулся в исходное положение и снова потянул, наконец, закричав от невероятного усилия, когда вся передняя часть коробки оторвалась от своих креплений. Он чуть не упал, когда она поддалась. Внутри был большой выключатель питания, и когда он нажал на него, панель управления под ним загорелась, и вся посадочная площадка была залита светом. Он нажал кнопку с надписью Portes, и двери вагончика канатной дороги открылись. Внутри него замигали лампы дневного света, а затем наполнили его ослепительным светом.

‘Черт", - сказал он. "Кому-то придется остаться здесь, чтобы управлять этой штукой’.

Но Кирсти покачала головой. ‘Нет. Оператор подъезжает с ним. Внутри есть органы управления’.

Все они забрались внутрь, и Бертран нашел панель управления рядом с дальней дверью. Он закрыл двери и нажал зеленую кнопку "Пуск". Они услышали отдаленный вой мотора, и вагончик троса рванулся вперед, выезжая из дока, прежде чем развернуться и круто подняться к первому пилону.

Только сейчас юное воображение начало работать сверхурочно. Никто из них не имел ни малейшего представления, что или кого они могут найти наверху. И они стояли, избегая смотреть друг другу в глаза, почти боясь признать внезапный страх, который проник между ними, как пятое присутствие. Их молчание было наполнено тревогой. Бертран крепче сжал монтировку.

Они достигли точки падения у первого пилона, затем снова быстро поднялись в темноту, почти скрытую снегом.

Тишину нарушила Софи. ‘ Смотри, там свет. Она прижалась лицом к стеклу в передней части машины, вглядываясь в вершину. Слабое свечение прокладывало себе путь сквозь снег и темноту к ним, снижаясь на скорости. Кирсти прикрыла глаза от внутреннего света и напряглась, чтобы разглядеть.

‘Это другой вагон канатной дороги. Он спускается’.

‘Черт", - пробормотал Бертран и осмотрел панель управления. Но, похоже, не было никакого способа остановить машину на полпути. Они все бросились к боковому окну, затеняя стекло, чтобы видеть, как приближается другой вагон канатной дороги. Когда два вагона сошлись, казалось, что они почти набрали скорость. Свет фар другой машины выхватил дугу из-за падающего снега, и за те несколько секунд, что потребовались, чтобы проехать, они увидели, как Анна оглядывается на них, ее лицо было бледным, сердитым, напряженным. Ее губы шевельнулись в проклятии, которое они могли прочесть, а затем она исчезла, нырнув под ними в темноту.

В поднимающийся вагон вернулась тишина. Никто из них не знал, что сказать. Страх сменился теперь предчувствием, граничащим с ужасом.

Бертран повернулся к Кирсти. ‘Сколько еще это займет?’

‘Еще несколько минут’.

Но, казалось, прошла вечность, прежде чем вагончик погрузился в темноту бетонного причала и, содрогнувшись, остановился. Бертран взял фонарик у Кирсти. ‘Держись поближе ко мне. Мы не хотим здесь разделяться’. И он вышел на решетчатую дорожку и посветил фонариком вокруг похожего на пещеру зала прилета. На вершине ветер был намного сильнее, и его шум отражался от строгих плоскостей и углов бетонной конструкции. Луч фонарика пронзил его пустоту, на мгновение остановившись на открытой дверце вмонтированной в стену панели управления, подобной той, которую Бертран взломал внизу.

Казалось, здесь никого не было, и Бертран осторожно двинулся вперед, держа наготове монтировку. Девушки последовали за ним вверх по ступенькам и через вестибюль, который вел к кафетерию. Здесь тоже не было никаких признаков жизни. Только заунывный вой ветра. Бертран опустил луч фонарика, и все они увидели цепочку мокрых следов на бетоне. В них было что-то почти обнадеживающее. Что-то, что говорило о том, что люди были здесь, но ушли. Бертран перешел на бег, следуя за ними к выходным дверям.

От порыва снежного ветра у них перехватило дыхание. И как только Бертран переступил порог, датчик движения включил наружное освещение. Он сразу же увидел следы на снегу, еще не замазанные. Он сфокусировал луч на них и пошел по их следу вверх по склону к вершине. Они не успели уйти далеко, как огни позади них погасли, и внезапно здесь стало очень темно и незащищенно.

Софи схватила его за руку и указала за пределы кольца света. ‘Там что-то впереди на дороге’. Бертран поднял луч, и они увидели темную фигуру человека, лежащего на снегу, алое свечение свежей крови, поблескивающей на девственно-белом.

Кирсти пробежала мимо них и опустилась на колени возле тела, и когда Бертран поднес фонарь поближе, она обнаружила, что смотрит в лицо мужчине, который поднял ее с пола конференц-центра в Страсбурге. Мужчина с отсутствующей мочкой уха. Его глаза были открыты и пусто смотрели в вечность. Она чуть не вскрикнула от облегчения. Голос Софи перекрыл шум ветра. - Где папа? - спросила я.

‘Что это?’ Николь выхватила фонарик у Бертрана. Что-то или кого-то утаскивали по снегу. Следы были размазаны кровью. ‘О Боже’. Она бросилась бежать. Остальные погнались за ней, ужасная неизбежность в том, что они ожидали найти в конце всего этого.

Тропа резко оборвалась у сломанного забора, и Николь, перегнувшись через него, посветила фонариком в темноту. Снег прорезался в его луче, когда он сканировал склон под ними, прежде чем выделить скорчившуюся фигуру, лежащую у подножия пятнадцатифутового обрыва.

Бертран выхватил фонарик обратно и прыгнул через край, скользя вниз по склону к телу внизу. Когда он дотянулся до него и перевернул, девочки соскользнули вниз вслед за ним, и они увидели кровь по всей груди Энцо.

‘О, Боже мой, она застрелила его!’ Софи была почти в истерике.

Но Бертран щупал пульс у него на шее. ‘Он все еще жив’. И он сорвал с Энцо окровавленную рубашку. ‘Это не его кровь. Раны нет’.

Кирсти сняла пальто и быстро завернула его в него. Она наклонилась и поцеловала его в лоб, точно так же, как это сделала Анна десять минут назад. ‘Мы должны позвать на помощь", - сказала она.

Но Бертран уже набирал номер службы экстренной помощи на своем мобильном.

Возможно, это было ее теплое дыхание на его лице или знакомый аромат ее духов. Но Энцо открыл глаза и увидел, что она склонилась над ним, и откуда-то взял улыбку, которая заставила ее плакать. ‘Держись, папа", - сказала она. ‘Держись’. И он взял ее за руку и не отпускал. Кровь или нет, она все еще была его маленькой девочкой.

* * *

Анна в ярости пересекла автостоянку и захлопнула за собой дверцу своей машины. Она сидела, вцепившись в руль, стиснув зубы, уставившись на мокрый снег на ветровом стекле. Всю оставшуюся часть спуска, после того как она проехала мимо них в канатной дороге, она пыталась понять, как они узнали. Что именно привело их сюда.

И тогда это пришло к ней. Ее собственная глупая ошибка. Она не стерла электронное письмо после того, как отправила его. Она собиралась. Но звуки голосов в s éjour побудили ее преждевременно закрыть почтовую программу. Должно быть, они нашли это, Бог знает как. Они найдут Энцо, она была уверена, и единственный способ окончательно положить этому конец - это убить их всех.

Но она не могла дождаться, когда они спустятся обратно. Она знала, что у всех детей были мобильные телефоны. Они, вероятно, прямо сейчас звонили за помощью. Она стукнула по рулю тыльной стороной ладони и проклинала свою беспечность. Теперь она оказалась в безвыходном положении. Единственное, что ей оставалось делать, это бежать. И бежать. И прятаться. Оглядываясь через плечо на всю оставшуюся жизнь.

‘Будь ты проклят!’ - крикнула она в ночь. И вставила ключ в замок зажигания.

* * *

Они видели взрыв с вершины. Огромный столб огненно-оранжевого света, который взметнулся в ночное небо, прежде чем почти так же быстро снова погаснуть. Звук раздался секундой позже, как гром после вспышки.

Глава Пятьдесят пятая

Из его больничной палаты открывался вид на крыши юго-западного Каора и лесистые голубые холмы, которые круто вздымались на дальнем берегу реки.

Во время долгой транспортировки на машине скорой помощи депрессия окутала его, как зимний туман. И теперь даже солнечный свет снаружи не мог рассеять ее. Он нашел убийцу, но не тех, кто его нанял. Сейчас он был не ближе, чем раньше, к пониманию того, кто хотел смерти Ламберта и почему. Он потерпел неудачу.

И даже несмотря на то, что она пыталась убить его, он оплакивал Анну. Он знал, что это не ее имя, но он не мог думать о ней как-то иначе. Бедная Анна. Каким-то образом в ней было что-то неизмеримо печальное. Кто знал, какая доля правды была во всем, что она им рассказала? Но то, что ее жизнь была каким-то образом омрачена трагедией, казалось ему несомненным.

Единственной щелью света в его темноте были визиты Кирсти и Софи. Он усердно трудился, чтобы напустить на себя храбрый вид ради них. Странно, эти двое казались ближе, чем раньше. Как настоящие сестры. Сестры по крови. Даже не сводные сестры. И между Кирсти и Энзо теперь была связь сильнее, чем кровная. Невысказанная, но, тем не менее, общая. Связь, которую они создали в течение первых семи лет ее жизни, более прочная, чем все последующие мучения. Сильнее даже, чем откровения Саймона. Саймон никогда не был ее отцом и никогда не мог им быть.

Бертран рассчитывал, что его тренажерный зал в его временном доме Maison de la Jeunesse снова заработает в течение двух недель. Получение страхового чека может занять немного больше времени, но Энцо сказал ему, что он не торопится с этим.

Раффина перевели из больницы в Париже в отделение восстановительного лечения в пригороде, и он продолжал хорошо поправляться. Но Энцо знал, что между ними все еще было незаконченное дело.

Он отвернулся от окна, когда дверь открылась, и комиссар Хéлèне Тайяр стоял в дверном проеме, сжимая темно-зеленую папку. Ее форменный пиджак был плотно застегнут на пуговицы, облегая выпуклость груди, и тщательно уложенные пряди волос свисали с обеих сторон синей шляпы, приколотой к прическе, скопившейся под ней. Она улыбнулась ему. ‘Ты просто не можешь избежать неприятностей, Энцо, не так ли?’

Он выдавил улыбку. ‘Ты всегда выглядела сексуально в этой униформе, Эйч éл èне’.

Она пересекла комнату и села на край его кровати, нежно улыбаясь ему. ‘Я всегда думала, что и без этого хорошо выгляжу’.

‘Что, ты имеешь в виду... голый?’

Она наклонила голову и посмотрела на него. ‘Ты знаешь, что я имею в виду’.

Он усмехнулся, но ее улыбка погасла.

‘Мы арестовали Филиппа Рансу в Париже. Как только вы будете в состоянии, они захотят, чтобы вы его опознали. Менеджер агентства immobilière уже выбрал его как человека, который взял в аренду здание на улице Труа Бодю. Он признает все, за исключением любой причастности к убийствам. Она выдавила печальную улыбку. ‘Но, по крайней мере, это дает тебе алиби. Вы больше не проходите по делу об убийстве Одлин Поммеро.’

Энцо вспомнил бедную Одлин с уколом вины и горя. Он знал, что в ближайшие дни и недели он будет размышлять о ее смерти, чувствовать себя ответственным за нее.

Комиссар открыла свою папку и заглянула в нее. "Удивительно, что научная полиция Канталя извлекла ДНК из сгоревшей машины в Ле-Лиоране. К сожалению, этого не было ни в одной базе данных, к которой у нас есть доступ, поэтому мы ничего не знаем об истинной личности женщины, которая называла себя Анной Каттио.’ Она закрыла папку и задумчиво посмотрела на Энцо. ‘Эти люди действительно не хотели, чтобы ты их нашел, не так ли? И им, похоже, все равно, кого им придется убить, чтобы остановить тебя. И это включает тебя. ’ Она сделала паузу, и ее вздох был полон беспокойства. ‘Ты знаешь, что есть все шансы, что они все еще собираются попытаться?’

Энцо мрачно кивнул. "Я думаю, все началось с покушения на мою жизнь в шато в Гайаке в прошлом году. Должно быть, это было ярко.’

Но шеф полиции медленно качала головой. ‘Боюсь, что это было не так, Энцо. Мы провели проверку ДНК с образцом крови, извлеченным из ш âтео . Не Брайт пытался убить тебя в Гайлаке. Так что вы, вероятно, можете предположить, что это даже не было связано с делом Ламберта. Она глубоко вздохнула. ‘Что означает, вполне вероятно, что все еще существуют две не связанные между собой группы людей, которые хотят твоей смерти’.

Энцо выглянул из окна и увидел, как солнечный свет окрашивает холмы в розовый цвет, а небо за ними окрашивается в темно-синий. Затем он повернулся к комиссару и изобразил бледную улыбку. ‘Я рад, что вы зашли подбодрить меня’.

Питер Мэй

Беглец

Для Дженис

Движущийся Палец пишет; и, написав,

Движется дальше: ни все твое благочестие, ни остроумие

Заманим его обратно, чтобы отменить половину строки,

И ни все твои слезы не смоют ни Слова из этого.

В чем загвоздка Омара Хайи áя áт

~ ~ ~

Пролог

Лондон

Он просыпается в холодном поту от сна, пропитанного тьмой и кровью. И после целой жизни, проведенной кем-то другим в другой стране, он задается вопросом, кто он сейчас. Этот мужчина, который, как он знает, слишком быстро угасает. Жизнь, растраченная ради потерянной любви. Жизнь, которая, кажется, прошла в мгновение ока.

Три недели, прошедшие с тех пор, как он вернулся на эти берега, почему-то показались ему самыми долгими в его жизни. Странно, как боль и страх растягивают время до невообразимых пределов, в то время как поиск счастья заканчивается, почти не начавшись. И из какого-то давно забытого прошлого, затерянного в меловой пыли и теплом молоке, приходит воспоминание об относительности. Положите руку на горячую плиту на минуту, и это покажется часом. Сидишь с симпатичной девушкой целый час, а кажется, что прошла минута.

Он приплыл на лодке. Паромная переправа из Кале. Символ того давнего дня, когда он провел свою лодку через весенний хаар к чужому берегу. На паспортном контроле был момент. Его сердце почти остановилось, когда сотрудник иммиграционной службы открыл его паспорт. Но он бросил на него самый беглый взгляд. Потому что, конечно, его больше никто не искал. Не после всех этих лет. Старик, бледный и потный, ему махнули рукой, не взглянув больше ни на кого. Вот кто он. Теперь здесь чужой.

В этой убогой комнатушке темно и жарко, шторы задернуты, чтобы не пропускать огни города, и постоянный гул ночного транспорта вторгается в его сны. Тот скудный свет, что есть в комнате, постепенно формирует тени по всей комнате, и впервые он понимает, что что-то его разбудило. Какое-то шестое чувство, которое внезапно предупреждает его, что в комнате есть кто-то еще.

Он испуганно садится. - Кто там? - Спрашивает я.

На мгновение наступает тишина.

Затем из темноты доносится голос, слова, как боксерские перчатки, мягко ударяют его по голове. ‘Расслабься, старый друг. Пришло время нам поговорить’. Мягко и почти успокаивающе.

Он сразу понимает, кто это. ‘Как ты меня нашел?’

Он слышит, как другой улыбается.

Затем снова голос, снисходительный, почти упрекающий. ‘Саймон, Саймон. Проследить за тобой от кафе было проще простого’. Вдох. ‘Как, черт возьми, тебе удавалось оставаться незамеченным все это время?’

"Чего ты хочешь? Разве я не ясно выразился?"

"Кристалл".

"Тогда о чем тут говорить?"

Силуэт мужчины отделяется от тени и внезапно нависает над ним. ‘Смерть, конечно’.

Саймон скорее слышит, чем видит, движение. Шелест хлопка по шелку. А затем мягкая, прохладная текстура шнура, обвивающего его шею. Он сжимается с неожиданной скоростью и свирепостью. Нет времени кричать. Его руки хватают запястья нападающего, но быстро приходит осознание, что он недостаточно силен, чтобы остановить это. Тем не менее, он не отказывается от борьбы. Это не то, за чем он вернулся. Но его сила быстро иссякает, и он осознает, что чье-то лицо находится всего в нескольких дюймах от его. Слабый свет в комнате собирается в отражения в когда-то знакомых глазах. Жестокий сейчас и наполненный ненавистью. Он чувствует дыхание другого на своем лице, как дыхание вечности. Прежде чем придет тьма, чтобы навсегда погасить свет и жизнь.

Медленно его убийца отпускает его безжизненное тело, чтобы упасть обратно на кровать, хрупкое с возрастом, но тяжелее сейчас в смерти. Щелчок в темноте кажется оглушительным, а свет, падающий на кровать, похожую на мертвеца, почти шокирует.

Руками в латексных перчатках развязывайте холщовый рулон и разворачивайте его на еще теплых простынях. Свет отражается на пяти сверкающих стерильных скальпелях на выбор. Ночная рубашка Саймона откатывается с его левого предплечья, и выбирается один из скальпелей. Все выполняется с безошибочной уверенностью человека, который знает, что у него есть для этого все время в мире.

Осторожно, с хорошо отточенным и ловким мастерством убийца начинает срезать кожу с предплечья, эффективно сдирая с него кожу. Крови очень мало, чтобы испачкать кровать. Ибо сердце уже давно отказалось от любых попыток прокачивать его по быстро остывающему телу Саймона.

2015

Глава первая

Глазго

Я

Джек вышел из автобуса почти в конце Battlefield Road и поднял голову к темнеющему небу с дурным предчувствием. Он окинул взглядом мрачный силуэт закопченного лазарета Виктории, который поднимался на холм над полем битвы, где Мария, королева Шотландии, когда-то потерпела поражение от Якова VI, и почувствовал себя так, словно кто-то только что прошел по его могиле.

По правде говоря, он знал, что ему больше не нужна его палка. Большая часть его сил вернулась, и прогноз после небольшого инфаркта миокарда был хорошим. Диета, на которую его посадили, успешно снизила уровень холестерина, а ежедневная ходьба, по их словам, принесет ему больше пользы, чем час в спортзале.

И все же он привык полагаться на нее, как на старого друга. Ему нравилось ощущать бронзовую сову, свернувшуюся калачиком у него на ладони, устойчивую, надежную. Неизменную, непохожую на все остальное вокруг него.

Исчезла старая школа в Куинз-Парке, заброшенная, затем пострадавшая от пожара и, наконец, снесенная. The Battlefield Rest с его зеленой и кремовой плиткой и башней с часами, когда-то киоском новостей и залом ожидания городских трамваев, а теперь итальянским рестораном. Библиотека из красного песчаника в Лэнгсайде все еще была там, последний подарок от Карнеги, но сам лазарет, наполненный для Джека как формирующими, так и последними воспоминаниями, подлежал закрытию, а его функции должны были быть заменены новым Южным генералом.

Его миндалины и аденоиды были удалены здесь в детстве. Он все еще помнил запах резины, когда ему надевали маску, чтобы отправить спать в операционную, и полоску света под дверью его двухместной палаты той ночью, таинственные тени, снующие взад и вперед по коридору за ней, словно темные демоны, преследующие его юное воображение.

Но когда он вошел в убогое фойе, выкрашенное в зеленый цвет, и вдохнул удручающий больничный запах антисептиков, воспоминание, которое почти захлестнуло его, было о смерти его матери.

Те темные зимние вечера, которые он проводил у ее постели, находя ее иногда расстроенной, иногда почти в коматозном состоянии, а однажды лежащей в собственной грязи. И вот, наконец, в ту ночь, когда он приехал и обнаружил, что ее кровать пуста. Перевели, сказала ему приходящая сестра, в другое здание.

Ему потребовалось некоторое время, чтобы найти ее. И когда он это сделал, то почувствовал себя так, словно ступил на сцену, подготовленную для какой-то ужасной развязки. Похожая на пещеру викторианская палата, хаотичное расположение кроватей и ширм, свет в бассейнах, едва проникающий в темноту. Она схватила его за руку, напуганная стонами и редкими вскриками невидимых пациентов, и прошептала: ‘Они привезли меня сюда умирать’. А потом: ‘Я не хочу идти одна’.

Он сидел с ней столько, сколько они ему позволили. Затем время посещений закончилось, и они сказали ему, что он должен уйти. Она не хотела, чтобы он уходил, и его последним взглядом на нее было оглянуться и увидеть страх в ее глазах.

На следующее утро к нему в дверь постучался полицейский. В больнице потеряли его номер — как и всегда, независимо от того, сколько раз он им его давал. Ночью умерла его мать. Одна, как она и боялась, и это наполнило Джека давним чувством вины, которое никогда полностью его не покидало.

Он слышал, что Мори страдает от рака, хотя на самом деле не видел его много лет. И когда его раввин позвонил, чтобы сказать, что Мори хочет его видеть, пришло известие, что его старый друг также перенес серьезный сердечный приступ. Тем не менее, ни одна из новостей не подготовила его к появлению тени человека, который лежал, опираясь на подушки его больничной койки.

Мори всегда был склонен к полноте, даже в подростковом возрасте. Затем хорошая жизнь, последовавшая за его повышением в коллегии адвокатов Глазго — и адвокатским бизнесом по продаже недвижимости, который принес ему небольшое состояние, — превратила пухлого в тучного.

Теперь только обвисшая кожа свисала с его костей, некогда полное лицо было мертвенно-бледным, его потрепанный возрастом череп почти лишился волос после химиотерапии. Он выглядел на двадцать лет старше шестидесяти семи лет Джека. Из другого поколения.

И все же его темно-карие глаза все еще горели с интенсивностью, которая противоречила внешнему виду. К его рукам и лицу были прикреплены трубки, но он, казалось, не обращал на них внимания, когда принял сидячее положение, внезапно оживленный появлением Джека. И в его улыбке Джек увидел прежнего Мори. Озорной, знающий, надменный. Непревзойденный шоумен, уверенный в себе на сцене, знающий, что у него великолепный голос и что независимо от того, сколько их было в группе, все взгляды были прикованы к нему.

Две медсестры сидели на краю кровати и смотрели по телевизору "Улицу коронации".

"Идите, идите", - убеждал он их. "Нам нужно кое-что обсудить здесь наедине".

И Джек был поражен тем, каким слабым стал этот некогда мощный голос.

- Закрой дверь, ’ сказал он Джеку, когда они ушли. Затем: - Знаешь, я плачу за этот чертов телевизор, а они смотрят его чаще, чем я.

Ему нравилось играть роль еврея, но он никогда не воспринимал ее слишком серьезно. По крайней мере, так думал Джек. ‘Мой народ", - он всегда говорил о нем с усмешкой. Но почти четырехтысячелетняя история уходила корнями глубоко в прошлое. Джек вырос в консервативной протестантской семье на юге, и поэтому, когда он впервые начал ходить в дом Мори, это показалось ему странным и экзотическим. Приготовьте фаршированную рыбу и мацу. Шул после школы, синагога в субботу и бар-мицва, когда еврейский мальчик достигает совершеннолетия. Свечи, горящие в Меноре, две в окне накануне субботы и девять на Хануку. Мезуза , прикрепленная ко всем дверным косякам.

Отношения Мори с его родителями строились на высоком уровне, что поначалу шокировало Джека, как будто они постоянно воевали друг с другом. Всегда кричащий. До того, как он осознал, что это просто их способ.

Мори ухмыльнулся Джеку. ‘Ты ничуть не изменился’.

"Лжец!"

Улыбка Мори погасла, и он понизил голос, схватив запястье Джека удивительно сильными пальцами. ‘Мы должны вернуться’.

Джек нахмурился. ‘Куда вернулся?’

"В Лондон".

"Лондон?’ Джек понятия не имел, о чем он говорит.

"Совсем как мы делали, когда были мальчишками".

Прошло несколько долгих мгновений, прежде чем понимание наконец проникло в замешательство Джека. ‘Мори, прошло пятьдесят чертовых лет с тех пор, как мы сбежали в Лондон’.

Если уж на то пошло, костлявые пальцы Мори сжали запястье Джека с почти болезненной хваткой. Его глаза были сосредоточены и не сводили с Джека пристального взгляда, а в голосе слышался повелительный тон. ‘Флет мертв’.

Что только снова повергло Джека в замешательство. Было ли это эффектом наркотиков, которые принимал Мори? ‘Кто такой Флет?’

"Ты знаешь!’ Мори настаивал. ‘Конечно, ты знаешь. Подумай, ради Бога. Ты помнишь. Саймон Флет. Актер".

И воспоминание нахлынуло на Джека, холодное и удручающее. Воспоминания, похороненные так долго, что их внезапное раскрытие было почти поразительным. Ему потребовалось мгновение, чтобы прийти в себя. ‘Но Флет, должно быть, мертв уже много лет’.

Мори покачал головой. ‘Три недели назад’. Он с трудом протянул руку, чтобы достать из прикроватной тумбочки сложенный шотландский вестник. И он воткнул его в грудь Джека. ‘Убит. Задушен в какой-то захудалой ночлежке в лондонском Ист-Энде".

Как при вскрытии могилы какого-нибудь давно похороненного трупа, запах внезапного неприятного воспоминания заставил Джека стиснуть зубы, словно изо всех сил стараясь не вдыхать, опасаясь, что в нем могут содержаться загрязняющие вещества.

Голос Мори упал почти до шепота, когда он наклонился к Джеку. ‘ Того молодого головореза убил не Флет. ’

Теперь Джек был поражен. ‘Да, так и было’.

"Этого не было! Только я видел, что произошло. Так что только я знаю".

"Но... но, Мори, если это правда, почему ты никогда не говорил этого раньше?"

‘Потому что в этом не было необходимости. Это был секрет, который я собирался унести с собой в могилу’. Он ткнул пальцем в газету. ‘Но это все меняет. Я знаю, кто совершил то убийство в 1965 году. И я чертовски уверен, что знаю, кто убил бедного Саймона Флета. Он сделал глубокий вдох, который, казалось, задрожал у него в горле, как будто там могла быть поймана бабочка. ‘Что означает, что я должен вернуться снова, Джек. Выбора нет’. И на мгновение он перевел взгляд за спину своего старого друга, погрузившись в какие-то грустные воспоминания. Затем он вернул свое сожаление в сторону Джека. "У меня осталось не так много времени ... и тебе придется доставить меня туда.’

II

Акустическая гитара, прислоненная к стене в углу комнаты. Gibson. Но Джек мог сказать по пыли, собравшейся на ее плечиках, что прошло много времени с тех пор, как Дейв играл на ней. Это просто сидело там, как напоминание о потерянной юности и всех неудавшихся амбициях, рожденных в эпоху мечтаний.

Дэйв похудел, и Джек предположил, что он ничего не ел. Хотя он утверждал, что не употребляет алкоголь, Джек чувствовал исходящий от него запах. Вся комната провоняла несвежим алкоголем.

Дэйв проследил за его взглядом в сторону гитары. ‘С годами она стала более мягкой’, - сказал он. ‘Стареет, как хорошее вино’.

"Когда ты в последний раз играл?"

"Ооо..."

Джек мог сказать, что он собирался солгать, но потом, похоже, передумал.

- Давненько не виделись, ’ сказал он вместо этого и с сожалением провел большим пальцем по не покрытым мозолями кончикам пальцев левой руки. ‘Удивительно, как быстро они смягчаются.’ Он взглянул на Джека, кривая улыбка исказила его небритое лицо. "И как быстро они становятся болезненными, когда начинаешь снова".

Джек оглядел комнату. Занавески с сетками наполовину задернуты. Односпальная кровать придвинута к стене. Телевизор в углу. Пара потертых кресел сгрудилась вокруг старого изразцового камина. Когда-то это была спальня родителей Дейва. Дом, унаследованный после смерти его овдовевшей матери, и выбранный в качестве дома, в котором он будет растить свою собственную семью. Дом, полный темных, жестоких воспоминаний, которые не смог стереть даже приход в мир новой жизни. Дом, который, казалось, был обречен на печаль. Жена отправилась на поиски счастья в другое место, сын вернулся, как кукушонок в гнездо. Дейв боролся с алкоголизмом, теперь заперт в одной комнате, а вскоре, Джек не сомневался, и вовсе переехал. Возможно, в дом престарелых или в защищенное жилье, как у Джека.

Дейв откинулся на спинку кресла и задумчиво посмотрел на Джека. ‘ Значит, Мори недолго пробудет в этом мире?’

‘Я бы так не подумал. Он выглядел ужасно, Дэйв. Действительно ужасно.

"И как, по его мнению, он сможет совершить поездку в Лондон?"

Джек сказал: "Он хочет, чтобы мы взяли его’.

Смешок Дейва был невеселым. ‘Да, как будто мы подходим для этого’. Его бледные, сухие губы отказались от попытки улыбнуться. ‘Но я не понимаю, почему он говорит нам только то, что не Флет убил парня’.

Джек вытащил сложенный номер Herald . "Это история об убийстве Флета, которая спровоцировала это".

Они услышали, как открылась и закрылась входная дверь, затем тяжелые шаги в холле. Дверь комнаты Дейва распахнулась, и на пороге появилась женщина средних лет, тяжело дыша и свирепо глядя на них обоих. Когда-то она могла бы быть привлекательной, подумал Джек, если бы не опущенный рот, внешнее отражение внутреннего человека. Но тогда, размышлял он, кто еще женился бы на сыне Дейва? На ней были аккуратно отглаженные черные брюки, короткий серый жакет поверх белой блузки, а лицо напоминало молоко, оставленное на солнце.

Ее внимание переключилось на Дэйва. Она сухо сказала: ‘Ты вернулся’.

- Наблюдательность всегда была твоей сильной стороной.

Ее злобный рот сжался. ‘Я нашла твой тайник’.

И Джек мог видеть, насколько разочаровывающей была эта новость для его друга.

Но Дейв старался не показывать этого. ‘Как ты узнал, что это принадлежало Донни?’

"Мне все равно, чье это было. Все отправлено в раковину’. Намек на улыбку приподнял уголки ее рта, и она взглянула на Джека. "И я был бы рад, если бы ты не приводил своих собутыльников в дом".

Джек ощетинился и встал. Он сунул Herald обратно в карман. ‘Может быть, нам стоит продолжить этот разговор в другом месте, Дейв. Здесь стоит отвратительный запах.’

Дэйв заставил себя подняться на ноги. ‘Да, ты права. Кто-то должен сказать ей, чтобы она не носила нейлон’. Он скорчил гримасу в сторону своей невестки. ‘И в следующий раз, когда захочешь, чтобы я вошла в мою комнату, блядь, постучи, хорошо?’

Они сели на автобус до Куинз-парка. Позже у Джека был назначен прием у стоматолога, и он не хотел рисковать опозданием.

"Долгий путь до дантиста", - сказал Дейв.

Это семейная ассоциация, которая насчитывает поколение. Его отец был дантистом моего отца. И вообще, его имя всегда меня забавляло. Гаммерс.

‘Ha!’ Дэйв расхохотался. "Это как Искра электрика".

Они вышли из автобуса на Шоулендз-Кросс, и Дейв предложил зайти в бар "Корона". Но Джек отвел его через дорогу в парк и предложил вместо этого посидеть у пруда. Там их никто не потревожит.

Они нашли пустую скамейку у подножия извилистой дорожки, которая вела вниз к полосе сланцево-серой воды, где отец Джека играл мальчиком. Иногда на пруду были утки, но, как ни странно, сегодня это были в основном чайки. Возможно, предвестники надвигающейся бури.

Было начало апреля, но ветер все еще был холодным, и оба мужчины были тепло укутаны в зимние пальто и шарфы. Дэйв носил плоскую кепку, надвинутую на некогда точеные черты, которые потеряли четкость и стали мрачными. Обвисшая плоть на худом лице. Волосы Джека, хотя и были чисто серебристыми, были роскошными и тщательно уложенными, и тщеславие помешало ему надеть шляпу, которая их испортила. Дэйв был высоким, на добрых три дюйма выше своего друга, и они составляли странную пару, сидящую бок о бок на скамейке в парке. Как подставки для книг, подумал Джек, и припев из песни на мгновение всплыл в его памяти.

"Дай мне посмотреть", - сказал Дейв и, разворачивая газету, надел очки для чтения в черепаховой оправе.

Джек ткнул пальцем в статью в нижней половине первой страницы, и Дейв прочитал вслух. Точно так же, как их заставляли делать в классе, сидя рядами и читая по очереди абзац из какой-нибудь скучной книги по истории, как будто это каким-то образом составляло обучение.

"Убит после пятидесяти лет в бегах’ . Дейв оторвал взгляд от заголовка. ‘Пятьдесят лет, да? Скажи это быстро, и это вообще ни на что не будет похоже.’

Он вернулся к газете.

‘Кинозвезда шестидесятых Саймон Флет, который исчез в 1965 году после того, как забил человека до смерти во время вечеринки с наркотиками в лондонском Вест-Энде, был найден мертвым в своей квартире в Степни.

‘Тело 74-летнего мужчины, пропавшего без вести полвека назад, было найдено задушенным в его постели две недели назад, после того как его домовладелец был вынужден вломиться в его комнату. Полиция считает, что он был мертв неделю.

‘Его личность, однако, не была подтверждена до вчерашнего дня по результатам анализа ДНК.

‘После убийства в 1965 году Флет сбежал из дома в Кенсингтоне, тогда и сейчас, доктора Клиффа Роберта, чье рыцарское звание за заслуги в медицине недавно было объявлено в списке наград Нового года.

‘Хотя предполагалось, что Флет утонул при попытке бежать во Францию на маленькой яхте, которую он держал на якоре в порту недалеко от Портсмута, ни его лодка, ни его тело так и не были найдены. Слухи о том, что он все еще жив, сохранялись на протяжении десятилетий, о многочисленных “наблюдениях” сообщалось со всего мира. Тайна пропавшего актера была еще более загадочной, чем исчезновение почти десять лет спустя лорда Лукана, и о ней много раз писали на протяжении многих лет. ’

Дэйв наклонил голову в сторону Джека, на его лице отразилось сомнение. ‘Тогда как это возможно?’

"Что?"

"ДНК. Тогда у них не было ДНК. Как бы они получили образец Флета, даже если бы знали, для кого этот тест?’ Он сделал паузу. "И откуда, черт возьми, им это знать?"

Джек протянул руку и забрал газету обратно. Мгновение он шарил в карманах, затем сдержал раздражение. ‘Дай мне свои очки’.

Дэйв вынул их из носа, но затем убрал обратно. ‘Подожди минутку. У тебя голова больше моей. Ты слишком сильно согнешь ноги’.

Джек выхватил у него очки и надвинул их на лицо. Он просмотрел статью перед собой, затем начал читать.

‘Полиция поначалу ничего не добилась в своих попытках опознать убитого. Но следователи были заинтригованы участком кожи, срезанным с левого предплечья, и пришли к выводу, что убийца пытался удалить какой-то отличительный знак. Допрос домовладельца и других жильцов показал, что у жертвы была небольшая татуировка в виде синей птицы на предплечье. Это привело к тщательному поиску как активных файлов, так и так называемых нераскрытых дел. Но в конце концов простой поиск в Интернете обнаружил упоминание о похожей татуировке в статье, написанной десять лет назад о таинственном исчезновении актера Саймона Флета . ’

Он взглянул на Дэйва.

"Ты когда-нибудь помнишь, что видел это? Я имею в виду татуировку?"

На лице Дейва отразились мрачные воспоминания, и он кивнул.

Джек читал дальше.

‘Это привело полицию в дом выжившей младшей сестры Флета, Джин. У нее все еще была прядь волос Флета, срезанная с его головы его матерью, когда он был младенцем, и сохраненная для потомства, что было модно в то время. Сравнение ДНК подтвердило личность убитого мужчины. ’

Он снял очки для чтения со своего друга, и Дэйв схватил их обратно, примеряя и проверяя размер.

"У тебя получилось! Ты слишком сильно подогнул ноги".

Но Джек не слушал. Он пристально смотрел на воду, за шум транспорта на Поллокшоу-роуд, на террасу домов из вычищенного песчаника.

"Ты знаешь, я родился совсем рядом".

Дэйв проследил за линией его взгляда. ‘ А?’

На Мэривуд-сквер. В доме престарелых. Именно так они тогда это делали. Всего в нескольких сотнях ярдов от того места, где вырос мой отец, в Спрингхилл-Гарденс.’ Он оглянулся вдоль дороги на квадрат многоквартирных домов из красного песчаника, сгрудившихся вокруг заросшего участка сада. ‘Это забавно. Когда я вчера вечером ходил навестить Мори, я вспомнил, как мне удаляли гланды в "Виктории’. Он посмотрел на Дейва. ‘Но я также помню, как мой отец рассказывал мне, что доктор приходил к нему домой и удалил ему гланды на кухонном столе. Ты можешь себе представить? Сейчас это похоже на средневековье".

Дэйв раздраженно выдохнул. ‘Что это зацепило Тхэ Дэ за это?’ И он ткнул пальцем в статью.

Джек пожал плечами. ‘ Ничего. Просто... куда они все подевались, Дэйв?’

"Куда что делось?"

"Годы. Мечты’. Он повернулся с бледной улыбкой к другому мужчине. ‘Я никогда не думал, что буду старым, Дэйв. Никогда не чувствовал себя старым. Не совсем. В моих мыслях всегда был просто мальчик. До этого момента. Затем фокус вернулся к выцветшим голубым глазам Джека. "Что мы собираемся делать?"

- Насчет Мори?

Джек кивнул.

"Может быть, нам обоим стоит пойти посмотреть на него, Джек. Я имею в виду, он не может действительно ожидать, что мы отправимся в дурацкую погоню за гусями только из-за какой-то его предсмертной прихоти.

Джек улыбнулся. ‘Нет. Это было бы совсем не ответственно, не так ли?’

Ближайшая начальная школа выгнала детей на улицу в холодный полдень, их визги и смех перекрывали грохот движения на Поллокшоуз-роуд. Голуби порхали вокруг выводка молодняка, собравшегося у кромки воды, пытаясь поймать что-то в сеть. Матери с детскими колясками стояли вокруг игровой площадки под еще голыми деревьями, и красный цвет многоквартирных домов из песчаника резко выделялся на фоне холодного голубого неба.

Джек и Дейв вместе направились к воротам парка на углу. Двое пожилых мужчин, люди-тени с потраченными жизнями, которым особо нечего показать, невидимые для детей и их молодых матерей. На перекрестке Поллокшоу-роуд и Балвикар-стрит они пожали друг другу руки, и Дейв направился к автобусу домой. Встреча Джека с дантистом была неизбежна, но он немного постоял, наблюдая, как Дейв неторопливо проходит мимо автобусной остановки и переходит дорогу в сторону бара "Нью Риджент", прежде чем устало повернуться и направиться к Виктория-роуд.

III

Джек вышел из автобуса сразу после кафе "Дерби" в Нетерли. ‘Tallie’, как они называли это, когда были детьми, некоторое искажение ‘итальянского’, потому что все кафе тогда принадлежали итальянцам. "Дерби", "Бони" в Кларкстоне и еще один в "Басби", название которого он забыл. Все они готовили самое вкусное мороженое. Одинарные наггетсы и двойные наггетсы, а также вафли и рожки. Мимолетно он задумался, будет ли в наши дни слово "Тэлли’ считаться неполиткорректным.

Дорога в конце квартала магазинов привела его вниз, мимо начальной школы. Автостоянка там была почти пуста, но там была группа детей, игравших в футбол на траве, их громкие голоса доносились сквозь ветви зимних деревьев, едва распустившихся. В отличие от этого, автостоянка у защищенного жилья была почти заполнена. Не то чтобы у многих жильцов были машины, но в здании всегда был персонал и навещающие родственники.

Сердце Джека упало, когда он увидел свою дочь и зятя, выходящих из кирпично-красного многоквартирного дома. Вид у них был далеко не довольный, и они почти дошли до своего "Мондео", когда заметили его приближение. Их сын — внук Джека, Рики — прислонился задом к багажнику машины, уткнувшись лицом в свое обычное игровое устройство Nintendo 3D, большие пальцы яростно нажимали на кнопки. Даже на таком расстоянии Джек мог слышать бессмысленные звуки анимационной игры, разносящиеся по автостоянке.

Сьюзен была милой девушкой, но, как и ее мать до нее, не слишком напористой. Малкольм определенно был доминирующей частью партнерства. Они с Джеком никогда не любили друг друга.

Джек совсем не был уверен, в кого именно пошел Рики. Откуда-то из своей генетической истории он унаследовал ген жира. Это не досталось ему от родителей или бабушки с дедушкой, но из-за этого он постоянно боролся и проигрывал битву весов. У него был значительный избыточный вес, и он носил самые большие и мешковатые спортивные штаны и рубашки, которые он мог найти, которые подходили только к месту соприкосновения. Но в качестве компенсации он был наделен IQ, который просто-напросто находился за пределами совершенно другой шкалы. Он без особых усилий закончил школу, а затем университет, получив диплом с отличием по математике и информатике на год раньше, чем следовало. Только для того, чтобы обнаружить себя безработным и, поскольку его вес лишил его уверенности в себе, почти нетрудоспособным. Что привело его к уединению в ночном мире компьютерных игр и проспать большую часть дневного времени.

"Где, черт возьми, ты был?’ Малкольм никогда не был из тех, кто смягчает свои слова.

Джек улыбнулся. ‘Я тоже рад тебя видеть’.

"Папа, ты же знаешь, мы всегда приходим к тебе в пятницу днем’. Сьюзен была более примирительной, но в ее словах все еще звучало обвинение.

‘У меня был прием у стоматолога. Я забыл. Прости.

- Привет, дедуля. - Рикки даже не поднял глаз.

"Ну, теперь ты здесь", - сказала Сьюзен и немного нервно посмотрела в сторону Малкольма. "По крайней мере, у нас есть время выпить чашечку чая".

"Это было бы мило", - сказал Джек. Но как бы он ни старался, он не смог скрыть сарказма в своем голосе.

Он самостоятельно поднялся на лифте на первый этаж, в то время как семья поднималась по лестнице. Будь он один, он бы поднялся по лестнице сам, но это дало несколько мгновений передышки перед тем, что, как он знал, было надвигающейся бурей. Может быть, размышлял он, именно поэтому на пруду в Куинз-парке были чайки. В любом случае, в конце концов, именно поэтому он был здесь. В течение нескольких месяцев после его сердечного приступа лестница в доме была проблемой. Малкольм и Сьюзен внесли его имя в список очередников на получение защищенного жилья. Установка лестничного лифта в доме была бы слишком дорогой, сказал Малкольм, и снизила бы стоимость недвижимости при перепродаже.

Семья жила с Джеком с тех пор, как банк конфисковал их дом во время короткого периода безработицы Малкольма, когда его уволила одна из крупных страховых компаний. Это должно было быть временное соглашение. Но два года спустя они все еще были там, несмотря на то, что Малкольм нашел другую должность. В этом защищенном жилом комплексе в Нетерли появилась квартира раньше, чем кто-либо из них ожидал, и Джек переехал из гостиной на первом этаже, где он спал, в свою собственную квартиру. Он был уверен, что теперь его семья просто считает дни до того, когда они смогут заявить права на свое наследство. Джеку было неуютно чувствовать, что они просто ждут его смерти, и будь он проклят, если собирается подчиниться. По крайней мере, не в краткосрочной перспективе.

Они стояли и ждали его за дверью его квартиры в дальнем конце коридора, и Джек мог слышать, как по ней доносятся звуки "Нинтендо" Рикки.

"Может быть, тебе стоит сделать звук потише, сынок", - сказал он. "Некоторые здешние старики немного чувствительны к шуму".

Рикки раздраженно взглянул на него и начал подключать наушники.

Оказавшись внутри, Джек поставил чайник, оттягивая как можно дольше момент, когда ему придется выйти и встретиться с ними лицом к лицу. Когда, наконец, он это сделал, Сьюзен с тревогой присела на краешек кресла, а Малкольм стоял у окна, угрюмо глядя через лужайку внизу на другой квартал защищенного жилья за ним. Рикки растянулся на диване, все еще поглощенный своей игрой.

Малкольм повернулся и взглянул на Сьюзен. Это был намек на то, что она может говорить.

"Папа, родители миссис Роджерс снова звонили".

Джек знал, потому что Фиона рассказала ему.

‘Они говорят, что им придется настаивать, чтобы ты держался подальше от их матери. Если вы этого не сделаете, они подадут официальную жалобу и попросят удалить вас из комплекса.’

"Это очень по-христиански с их стороны", - сказал Джек. Он знал, что семья Фионы принадлежала к церкви, даже несмотря на то, что Фиона называла себя "отпавшей".

Сьюзан сказала: "Фиона сказала им, что вы подумываете о том, чтобы отказаться от своих одноместных квартир в обмен на двухместные’.

"Это отвратительно, Джек". Малкольм скорчил соответствующую гримасу, чтобы проиллюстрировать свою точку зрения.

"Это?’ Джек почувствовал, как у него встают дыбом волосы. "И в каком именно возрасте секс между взрослыми по обоюдному согласию перестает быть естественным и становится отвратительным?"

"Папа..." Сьюзен была смущена.

"Нет, скажи мне. Когда? В сорок, пятьдесят, шестьдесят? Сколько тебе лет, Малкольм, сорок пять? Ты все еще трахаешься с моей дочерью?"

"Папа!’ На этот раз Сьюзен была шокирована и мгновенно вскочила на ноги.

Малкольм сказал: ‘Достаточно, Джек’.

‘Нет, это не так! Как ты смеешь приходить сюда и указывать мне, с кем я могу спать, а с кем нет. Мы с Фионой не пара подростков. И выне мои гребаные родители.’,,

"Папа, ради всего святого, следи за своими выражениями в присутствии мальчика".

Джек чуть не взорвался. ‘Мальчик? Мальчик, блядь, даже не слушает!’

И все они повернулись, чтобы посмотреть на Рикки.

Потребовалось мгновение, прежде чем осознание вторглось в его игру, и он озадаченно повернул голову в их сторону. ‘Что?’ - спросил он.

Глава вторая

Я

Две ночи подряд в больнице Виктории, и Джек начал чувствовать себя амбулаторно. Пребывание в стационаре после сердечного приступа, пусть и кратковременного, было достаточно скверным. После этих критических первых нескольких часов его перевели в отделение престарелых, чтобы завершить оставшуюся часть его выздоровления. Тогда ему впервые пришло в голову, что он ‘старый’. В первый раз, когда он отступил, чтобы увидеть себя таким, каким его видели другие. Пожилой седовласый джентльмен, достаточно крепкий, но явно не тот, кого можно было продать. Всепроникающий запах мочи в палате и бессонная ночь, проведенная под вопли и кошачьи вопли пациентов с деменцией, убедили его первым делом провериться на следующее утро. Он, черт возьми, собирался поправляться дома.

Он почувствовал запах алкоголя в дыхании Дэйва, когда они встретились за пределами "Battlefield Rest", дыхание, которое клубилось вокруг его головы, как дым в прохладном, неподвижном ночном воздухе. Трудно поверить, что был апрель.

Он сказал: "Знаешь, я только сегодня вечером в автобусе понял, что в этом месяце исполнилось ровно пятьдесят лет’.

Дэйв был озадачен. ‘Что было?’

"Что мы сбежали в Лондон".

"Правда?’ Он снял кепку, чтобы почесать голову. ‘Господи. Если бы я знал тогда то, что я знаю нет... ’ Он поймал взгляд Джека, и на его лице мелькнула улыбка, грустная и забавная одновременно. - Я бы, наверное, до сих пор был пьяницей.

"Да, очень вероятно’. Джек взял Дейва за руку. "Пойдем, посмотрим, что Мори скажет в свое оправдание".

Во всяком случае, Мори выглядел хуже, чем накануне вечером. Он лежал с полузакрытыми глазами, кожа цвета и текстуры шпаклевки, его руки лежали поверх простыней, огромные суставы на иссохших ладонях. Сегодня вечером на краю его кровати сидели три медсестры, которые наблюдали за улицей, больше интересуясь пустой болтовней, чем чем-либо на экране.

"Господи!’ Сказал Джек. "У него пена изо рта!"

И все трое спрыгнули с кровати, в тревоге обернувшись, когда Мори открыл глаза и выглядел смущенным.

"Он не такой!’ Старшая медсестра бросила обвиняющий взгляд на Джека, который просто пожал плечами.

"Да, ну, он мог бы быть, и вы бы ничего не узнали, не так ли?’ Он придержал дверь открытой. "Вы не возражаете, леди?" Нам нужно кое-что обсудить с мистером Коэном.

Все трое уставились на него и вышли с нехорошим видом. Джек закрыл дверь. Дейв уставился на Мори в шоке, не веря своим ушам.

"Черт возьми, приятель, что ты пил? Ты выглядишь хуже меня".

Что вызвало улыбку на губах Мори. ‘Да, ну ...’ - сказал он. "Я думаю, что моя печень - это, пожалуй, единственное, что осталось функционирующим’. Он с трудом принял сидячее положение. ‘Рад тебя видеть, Дэйв. Ты все еще играешь?’

Дейв бросил быстрый взгляд на Джека. ‘Нет’, как бы мне этого ни хотелось, Мори. Ты все еще поешь?’

"Как пушинка’. Это вызвало у него смех, который перешел в кашель, и они услышали, как в его груди булькает мокрота и Бог знает что еще.

"Ты не в том состоянии, чтобы ехать в Лондон, парень", - сказал Дейв.

"Я в такой форме, какой никогда не буду".

"Да, что ж, наверное, это правда’. Дэйв пододвинул стул и наклонился к Мори. "Ты чертовски привязан к своей голове, чувак. Мы не можем поехать в Лондон’. Акцент Дейва всегда усиливался, когда он становился эмоциональным. ‘У нас нет денег, нет транспорта, а ты не можешь идти пешком. Значит, мы далеко зайдем, да?

"У меня есть деньги", - сказал Мори.

-Рад за тебя. Я люблю. Он посмотрел на Джека, который наблюдал за ними с края кровати. Затем он снова перевел грустные глаза на Мори. ‘Это безумная идея, чувак. Откажись от нее".

Но Мори покачал головой. ‘ Нет. ’ Он перевел взгляд с одного на другого. ‘ И если вы не пойдете со мной, я заплачу кому-нибудь, чтобы отвезли меня.

"Назови нам хоть одну вескую причину, почему мы должны это сделать", - сказал Дейв.

"Потому что это правильный поступок. Даже если мне потребовалось пятьдесят лет, чтобы осознать это".

"Джек говорит, ты хочешь сказать, что это не Флет, в конце концов, убил того парня".

Мори кивнул.

"Так кто же это сделал?"

Мори глубоко вздохнул. ‘Тебе придется довериться мне в этом’.

Дэйв выпустил воздух сквозь зубы. ‘Почему?’

Мори, казалось, был уязвлен сомнениями Дейва. ‘Потому что между нами более пятидесяти лет дружбы’. Он боролся, чтобы сделать еще один вдох. ‘И что кому-либо из нас теперь терять?" Как скоро ты окажешься в приюте, как Джек здесь? Или в палате для выздоравливающих. Как скоро мы все будем мертвы, черт возьми?’

Озвучивание вещей, о которых никто из них не смел даже подумать, вызвало внезапную задумчивую тишину в группе. Но Мори не закончил.

И я уйду раньше любого из вас. Все сожаления моей жизни скопились, как овердрафты на обанкротившемся счете. Единственное благословение в том, что у меня нет детей, которым было бы за меня стыдно. Чтобы скрыть наследие опозоренного отца. Лишен лицензии за мошенничество и восемнадцать месяцев в коллегии адвокатов-L. Господи, моя собственная семья вряд ли будет со мной разговаривать.’

Внезапный румянец на его лице был нездоровым. Поврежденное сердце работало слишком сильно, чтобы перекачивать кровь к голове.

- Успокойся, Мори, - сказал Джек.

Мори обратил в его сторону горящие глаза. ‘ И что ты можешь показать за все это, Джек? Сорок лет подсчета чужих денег? Когда-то ты был талантлив.’

Джек старался, чтобы слова Мори не причинили ему боли. Он давным-давно выстроил собственную защиту от неудач. ‘Многие люди талантливы, Мори. Но одного этого недостаточно. Ты должна знать это лучше, чем кто-либо другой.’

Мори не мог выдержать его взгляда, и его взгляд унесся в какое-то далекое прошлое, существующее сейчас только в его памяти. ‘Голос ангела, - сказали они’. Затем он резко вернулся к настоящему, вызывающе переводя взгляд с одного на другого. ‘Но нет смысла сожалеть о том, чего ты не можешь изменить. И пока я дышу, кое-что я все еще могу.’

"Например?’ Спросил Дейв.

Ну, во-первых, я прекращаю эту чертову химиотерапию. Лекарство хуже, чем гребаная болезнь, и оно меня не лечит. Так что я проведу остаток своих дней на обезболивающих, и меня не будет тошнить каждые пять минут.’ Он помолчал. ‘ И я сделаю то, что должен был сделать пятьдесят лет назад. Даже если я не могу этого изменить, я могу все исправить. Я ухожу, пойдете вы со мной или нет.’ Он вызывающе посмотрел на них. ‘Ну? Мы не боялись убегать, когда нам было семнадцать. И тогда нам было что терять. Он невесело усмехнулся. ‘Тоже все испортил’. Затем он переориентировался. "Может быть, это наш последний шанс что-нибудь сделать. Что угодно!’ Он выжидающе поднял глаза, переводя взгляд с одного друга на другого.

Холодный ночной воздух на автостоянке стал шоком после душной жары больницы.

Джек глубоко вдохнул. ‘Это безумие, Дэйв’.

Дэйв покачал головой. ‘Не-а. Сбежать из Большого дыма, когда нам было по семнадцать, это было безумием. Это намного хуже’. Он повернул серьезное лицо к своему сообщнику, прежде чем широкая улыбка стерла с него годы.

Джек сказал: ‘Нам понадобится транспорт. И кто-нибудь, чтобы вести машину. Мне все еще не разрешают’. Он взглянул на Дэйва.

"Да, я знаю. И мне нельзя доверять".

Небо над ними было сверкающим черным бархатом, огромная луна всходила над колледжем Лэнгсайд. Воздух наполнился шумом уличного движения. ‘Дэйв... Я сделаю это, только если ты пообещаешь не пить. По крайней мере, пока все это не закончится.’

Дэйв ухмыльнулся. ‘Нет проблем. Я - человек из стали. Железная сила воли’.

Джек скептически посмотрел на него и вздохнул, затем повернулся, чтобы посмотреть на уродливое черное здание лазарета, возвышающееся над ними. ‘И нам придется придумать какой-нибудь способ вытащить оттуда Мори’.

II

Он долго сидел в темноте. Свет от уличных фонарей на автостоянке падал через его окно длинными расчлененными плитами, которые лежали на полу. Он мало что взял с собой из дома, который делил с Дженни почти тридцать семь лет. Кожаное кресло с откидной спинкой и скамеечка для ног. Двухместный диван, который раскладывается в кровать для гостей, которые так и не пришли. Там был книжный шкаф, полный книг, которые он читал в молодости, когда идеи были свежими и непривычными и целое поколение верило, что они могут изменить мир. Насколько наивными они были?

На стене напротив окна висела акварель Рассела Флинта с автографом. Девушка на пляже в платке и с большой рыболовной сетью на шесте. Чудесный свет на песках, недавно открытых отступающим приливом. Он исходил из дома его родителей, одного из двух, которые были гордостью и радостью его матери. И все же, они, несомненно, могли быть лишь постоянным напоминанием о ее собственных несостоявшихся амбициях?

Большой телевизор с плоским экраном, купленный специально для этой квартиры, тихо кипел в затененном углу, и только красная лампочка режима ожидания выдавала его присутствие. Откидной столик был придвинут к стене у двери в крошечную кухню, которая была немногим больше судомойки.

Это было его пространство. Это были его вещи. Это была его жизнь. Все уменьшилось, чтобы уместиться в пределах этих четырех стен.

Он ненавидел признаваться в этом самому себе. Но он был одинок. Он скучал по Дженни. Хотя она никогда не была любовью всей его жизни, она была единственной, на ком он остановился. И они всегда были друзьями, разделяя вместе необычайно заурядную жизнь. Жизнь, похожую на многие другие, в которой они барахтались в море посредственности, пока не затонули без следа. Что она и сделала девять лет назад, унесенная своим раком.

Он поднялся с кресла и неуклюже подошел к книжному шкафу под окном. Почему все болит в эти дни? Ее фотография стояла в искусно обработанной оловянной рамке, подарок Сьюзен. Он поднял ее и повернул к свету, и ее улыбка наполнила его грустью. Он легонько провел кончиками пальцев по стеклу, как будто, возможно, все еще мог прикоснуться к ней. Но оно под его пальцами было холодным и твердым.

Здесь ей было, возможно, чуть за сорок. Вероятно, она уже тогда красила волосы, но иллюзия молодости была достаточно успешной. Это была фотография, которую он сделал сам, и в ней было что-то такое в любви в ее глазах, что всегда трогало его. И ему стало интересно, понимала ли она когда-нибудь, что он не отвечает ей взаимностью. Не совсем. И все же, что такое любовь? Ибо разве он не был опустошен, потеряв ее?

Он аккуратно поставил рамку на книжный шкаф и повернул часы к свету из окна. Пришло время сказать ей.

Он дважды проверил, что ключи у него в кармане, прежде чем захлопнуть дверь, и как можно тише проскользнул по коридору. Его шаги слабым эхом отражались от стен и стекла лестничной клетки, когда он медленно поднимался на второй этаж. Дверь ее квартиры была в конце коридора, большие окна выходили на школу.

Он тихо постучал и подождал в густой тишине ночи, глубоко дыша, чтобы отдышаться. Он не слышал ее приближения до того, как дверь открылась, и она с тревогой выглянула в коридор. Ее улыбка осветила темноту, когда она увидела его, и дверь открылась шире, чтобы впустить его. Он сразу увидел, что она сделала прическу. Прозрачная шелковая ночная рубашка спадала почти до пола под ее открытым платьем. Он почувствовал запах ее духов и знакомое возбуждение желания. Чувства, которые никогда не уходили. Наряду с необходимостью разделить с кем-то сокращающуюся жизнь.

Она закрыла дверь и выжидающе повернулась к нему лицом. Он обнял ее, привлекая к себе, и почувствовал ее тепло и мягкость. Он на мгновение положил голову ей на плечо, прежде чем поцеловать ее в шею, а затем отступил назад, чтобы посмотреть на нее. Что-то в его глазах или поведении сказало больше, чем он когда-либо мог, и ее улыбка исчезла. Женский инстинкт.

"Что случилось?"

Он собрался с духом. ‘Фиона, я должен уехать на некоторое время’.

И его поразило, что на самом деле это просто повторение истории.

Полвека спустя.

1965

Глава третья

Я

Сейчас трудно вспомнить все те разные вещи, которые объединились вместе, чтобы заставить меня захотеть сбежать. Но переломным моментом стало мое исключение из школы. И, конечно, меня всегда обвиняли в том, что я сбиваю других с пути истинного. Но на самом деле все было не так.

Я родился сразу после войны, принадлежал к тому, что позже назвали поколением ‘бэби-бумеров’. И я вырос в Глазго в пятидесятые и шестидесятые годы, два десятилетия, которые превратились из сепии в психоделику на моих глазах, когда я переходил от детства к юности.

Мы жили в южном пригороде Кларкстона, который когда-то был деревней в округе Иствуд Восточного Ренфрюшира, но уже успел влиться в стремительно разрастающуюся городскую застройку промышленного центра Шотландии. Я помню трамваи и краны на Клайде, когда там еще строили корабли. Я помню почерневшие от дыма многоквартирные дома из песчаника, которые снесли в послевоенные годы, прежде чем открыли пескоструйную обработку, и чудесный красный камень медового цвета, который скрывался под слоем грязи. В квартирах, которые после ремонта все еще живут сегодня, в то время как те, которые они построили взамен, уже давно снесены.

Иногда мне хочется, чтобы я мог схватить этих проектировщиков и архитекторов и свернуть им шею.

Мой отец преподавал английский и математику в школе в Ист-Энде. Он вырос в многоквартирных домах на южной стороне, напротив Куинз-парка. Его отец был уличным художником до Первой мировой войны, но в годы войны вступил в Королевский летный корпус и выучился на фотографа. Где-то у меня до сих пор хранится альбом с его фотографиями, сделанными, когда он лежал вдоль какого-то хлипкого фюзеляжа и наводил неуклюжую камеру на траншеи внизу. Раннее воздушное наблюдение. Траншеи выглядели просто как трещины в засохшей грязи. Трудно поверить, что в них были люди. После войны он открыл собственную фотостудию на Грейт-Вестерн-роуд.

Я полагаю, что мой папа, должно быть, унаследовал свою религию и свою политику от своего отца. Мой отец был атеистом и социалистом в избирательном округе, который тогда был оплотом консерваторов. В результате процесса осмоса, я предполагаю, что я, должно быть, перенял от него и то, и другое.

Моя мать, напротив, была набожной прихожанкой Шотландской церкви. И хотя она никогда не признавалась в этом, я всегда подозревала, что она тайная тори. Ее любимой газетой была шотландская Daily Express , так что, я полагаю, этого следовало ожидать.

Хотя мне всегда было жаль свою маму. У нее был удивительный талант к рисованию. Но ее отец отказался отдать ее в художественную школу, несмотря на страстные просьбы ее учителя рисования. В те дни для женщины просто не было принято делать карьеру в искусстве.

Поэтому вместо этого она подала заявление о поступлении на государственную службу. На вступительных экзаменах она стала лучшей во всем Глазго. Но, естественно, поскольку она была женщиной, в награду ей дали работу телефонистки. Как будто этого было недостаточно для нее, когда она выходила замуж за моего отца, ей вручили ее записи. Замужним женщинам не разрешалось работать на государственной службе.

Она продолжала рисовать и, конечно, писала замечательные портреты с тенями и акварельные пейзажи. Но с годами все меньше и меньше. Я всегда ощущал в ней ощущение, что жизнь каким-то образом прошла мимо нее. И хотя мой отец многое передал мне, возможно, чувство неудачи было единственной вещью, которую я унаследовал от нее. Если она надеялась на успех опосредованно, через меня, то я, должно быть, был источником дальнейшего разочарования.

В 1965 году, конечно, ни о чем подобном не было и намека. Я просто исследовал свои таланты и, как и мои современники, был охвачен морем перемен, захлестнувшим всю страну. И музыка была тем, что двигало этим, как луна и приливы. The Stones, the Beatles, the Who, the Kinks. Захватывающая, жестокая, романтическая, новаторская музыка, которая будоражила воображение и делала все возможным.

Все пережитки войны тоже были сметены ею. Нормирование, национальная служба (хотя по ту сторону Атлантики все еще действовал призыв), скучная старая программа BBC Light, короткие волосы, воротнички и галстуки. В Северном море были пираты, игравшие рок-н-ролл. Любой, у кого была хоть капля музыкального таланта, хотел взять гитару и играть.

Я отчаянно хотел быть в группе. Подняться на сцену, играть на гитаре и петь о любви и потере, и об этом мире, который двигался у меня под ногами. В моей голове все время звучала музыка, и прошло совсем немного времени, прежде чем я нашел единомышленников и таланты среди своих сверстников.

Но я не всегда был влюблен в музыку. Когда мне было шесть, родители отправили меня на уроки игры на фортепиано, которые вела старая дева по имени мисс Хейл, жившая в полуподвальном доме недалеко от Тинкерс Филд, всего в пяти минутах езды от нашего дома. Я ненавидел это. Я помню, как сидела в ее полутемной гостиной, играя гаммы на вертикальном пианино, а с противоположной стороны улицы доносились крики детей, качающихся на качелях. C, D, E, F. А теперь хроматика. И если я совершал ошибку, по моим костяшкам пальцев стучали двенадцатидюймовой линейкой, даже когда я все еще играл.

Я там долго не продержался.

Затем меня отправили в музыкальную школу Оммера на Диксон-авеню, до которой было добрых двадцать пять минут езды на автобусе до города. Таково было решение моих родителей, что я должен играть. Я провел четыре года, путешествуя туда и обратно каждый вторник вечером на уроки. В темноте, в любую погоду и в одиночку. В наши дни детям никогда бы не позволили этого делать. Я очень отчетливо помню, как однажды зимним вечером сидел в кафе на Виктория-роуд в ожидании автобуса домой, пил американское мороженое со сливочной содой и смотрел мистера Магу по черно-белому телевизору, установленному высоко на стене. Мужчина сел рядом со мной, и когда я сказала ему, что моего автобуса некоторое время не будет, он предложил подвезти меня домой. Но я была хорошо предупреждена. Итак, я сказал владельцу кафе é, итальянскому джентльмену, который в недвусмысленных выражениях сообщил мужчине, что он должен бросить свой крюк. И тот итальянец стоял у дверей своего кафе é и смотрел, как я сажусь в автобус в тот вечер, и с тех пор каждую ночь вторника.

Но годы занятий теорией по утрам в субботу, практики в холодных комнатах зимой или теплыми летними ночами, когда другие дети на улице играли в лапту, в конце концов взяли свое. Я ненавидел музыку, я сказал своим родителям. Я бросал уроки и никогда не возвращался.

Затем появились the Beatles. Я помню тот первый хитовый сингл. ‘Love Me Do’. В октябре 1962 года он занял 17-ю строчку в чарте, и это изменило мою жизнь. Я могу только представить ужас моих родителей, когда через шесть месяцев после того, как я бросил пианино, я продал свой килт и тренировочный комплект, чтобы купить гитару, и играл на ней до крови на пальцах.

И удивительно, как схожие умы тянутся друг к другу. К середине 1963 года я играл в группе. Мы все учились в одной средней школе, и нам было всего пятнадцать лет. Пара мальчиков, которых я знал с начальной школы, совершенно не подозревавших об их музыкальных талантах. Остальные были друзьями Мори.

Мори был одним из этих двух друзей детства. Люк Шарп был другим (я знаю! Я не знаю, о чем думали его родители).

Они вряд ли могли происходить из более разных слоев общества. Отец Мори был успешным бизнесменом. Его прадедушка прибыл в Глазго на рубеже веков на волне еврейской иммиграции с континента. Его семья поселилась в Горбалсе, основав процветающий бизнес по торговле тряпьем, и в течение двух поколений прошла путь от беготни босиком по улице до покупки отдельного дома в богатом южном пригороде Уильямвуд.

Родители Люка были Свидетелями Иеговы, и когда я сейчас вспоминаю об этом, мне кажется чудом, что он вообще смог присоединиться к группе. Он был одним из тех людей, которые наделены необыкновенным музыкальным слухом. Он мог один раз прослушать что угодно, а потом просто сесть за пианино и сыграть это. Его отправили на уроки игры на фортепиано, чтобы он мог играть песни о Царстве, которые пели Свидетели Иеговы на своих собраниях. Хотя, по правде говоря, ему не нужны были уроки. И когда он не играл или не практиковался, большинство вечеров и выходных его родители таскали за дверь. Мне предстояло узнать кое-что, что он ненавидел с удвоенной силой.

Только в школе он мог играть музыку, которая ему нравилась. И он завладел музыкальным отделом, играя джаз и блюз, и поразил главу музыкального отдела тем, что смог исполнить некоторые из самых сложных фуг Баха на слух.

Также стоит упомянуть, что Люку было немного не до гения. Он был лучшим в своем классе три года подряд и, заверши он свой последний год, наверняка стал бы Дуксом. Сегодня они, вероятно, заявили бы, что он страдал аутизмом.

Я впервые услышал, как он играет однажды в обеденный перерыв. Произведение Скотта Джоплина в стиле рэгтайм. Я никогда не слышал ничего подобного. Удивительный ритм левой руки, перемежающийся сложной, дребезжащей мелодией правой руки. Это привело меня по коридору в комнату для репетиций в конце, где он сидел и играл. Я смотрела, загипнотизированная его пальцами, танцующими по клавишам. Когда он закончил, он испуганно обернулся и увидел меня, стоящую в дверном проеме.

"Я никогда не знал, что ты играешь на пианино", - сказал я.

Он улыбнулся. ‘Ты никогда не была в Зале Царства.’

Тогда я понятия не имел, что он имел в виду, но, поддавшись импульсу, спросил: ‘Хочешь быть в группе?’

Я слышал, говорят, что лицо может светиться. Что ж, Люк определенно сиял.

"Да’. Он не колебался. Затем: "Во что ты играешь?"

"Гитара".

- Спеть?

Я скорчил гримасу. ‘ Не очень хорошо.’

Он засмеялся. ‘ Я тоже. Почему бы нам не спросить Мори?’

"Мори? Мори Коэн?’ Я не мог поверить, что он имел в виду пухлого еврейского мальчика, который был в нашем классе все начальные классы.

"У него потрясающий голос", - сказал Люк. "Он только что прошел прослушивание в шотландскую оперу, и они хотят, чтобы он тренировался у них".

"Тогда он не захочет петь с нами".

"Он мог бы. Его родители не разрешают ему заниматься шотландской оперой. Они думают, что это отвлечет его от учебы. И у них есть планы на него, ты знаешь?"

Мори чуть не откусил нам руки, когда мы попросили его. И в любом случае, его гораздо больше интересовало пение в стиле поп, чем в опере. Он думал, что его родители были бы более склонны потакать ему, если бы рассматривали это как хобби, а не как карьерный путь. И в конце концов, именно его отец купил большую часть нашего оборудования.

Наша первая репетиция была запланирована через неделю в одной из репетиционных комнат музыкального факультета после школы. Я играл на акустической гитаре, Люк - на фортепиано, а Мори - на вокале. У нас был список песен, которые мы разучивали. Мори записал все слова в блокнот. Но он появился с мальчиком, которого я не знал, хотя видел его на игровой площадке и в коридорах. Парень из нижнего района Торнлибанка. Он был довольно высоким и симпатичным, с копной вьющихся каштановых волос.

"Это Дэйв Джексон", - сказал Мори. ‘Хороший гитарист, но он хочет играть на басу’. Он повернулся к мальчику, который застенчиво стоял, сжимая гитару в мягком футляре для переноски. ‘Скажи им почему, Дэйв’. Он ухмыльнулся. "Продолжай".

Дэйв выглядел смущенным. Он сказал: "Я где-то читал, что именно низкие частоты бас-гитары заставляют девушек кричать’.

Мы все разразились смехом.

За исключением Люка, который сказал: ‘Ну, нет, вполне возможно, что скорость и давление низкой частоты могли бы оказать такой эффект. Хотя частоту имеет не звук, а способ его создания. Звук — это волна давления в воздухе ...’

И мы все бросали в него вещи. Тряпка для вытирания пыли, кусочки мела, блокнот Мори.

Наш смех был прерван появлением симпатичного парня с густыми темными волосами, которые падали ему на лоб, как будто он сам был битлом. Даже по его школьной форме было видно, что он крепко сложен. И с первого взгляда становилось ясно, что он из тех парней, за которыми девочки будут бегать повсюду, как маленькие щеночки. Он держал в руках бас-барабан и поставил его посреди комнаты.

"У меня есть малый барабан, хай-хэт, подставки и педали в конце коридора, если хочешь подойти и помочь мне".

Я его совсем не знал. Но Мори сказал: ‘Это Джефф’.

Джефф, как выяснилось, никогда в жизни не играл на барабанах, но позаимствовал базовый комплект, чтобы быть в группе с Мори. Джефф пришел из другой начальной школы, но еврейская община Саут-Сайда была небольшой, и оказалось, что они с Мори были лучшими друзьями все детство, вместе ходили в синагогу и даже праздновали бар-мицву вместе.

После того, как он разобрался, как собрать все части ударной установки skeleton вместе, Джефф сел и поколотил по ней, пока мы стояли и смотрели. Впечатляет для первого раза.

Закончив, он посмотрел на нас сияющими глазами. ‘Мой папа говорит, что если я буду хоть немного хорош, он купит мне набор’.

И вот в тот день у нас была наша первая репетиция. ‘Большие девочки не плачут’ четыре сезона; ‘плакать в дождь по Эверли Бразерс; Дель Шеннона-Эй маленькая девочка’; ‘Вернуть отправителю’ Элвиса Пресли; и еще целая куча песен Битлз , пожалуйста, пожалуйста, мне альбом, который был выпущен в марте того же года.

Хотел бы я, чтобы у меня была запись той первой сессии, чтобы услышать, как мы звучали. Должно быть, мы были довольно ужасны. Но в то время нам казалось, что это здорово. Я был Джоном Ленноном, а Мори определенно воображал себя Элвисом. Мы очень быстро обнаружили, что не обязательно обладать великолепным голосом, чтобы петь гармонии, и с того самого первого дня мы зарекомендовали себя как вокальная группа больше, чем что-либо другое. Прозорливость, я полагаю, но наши голоса просто слились.

Что касается Джеффа, нам приходилось постоянно уговаривать его играть тише. Пустая трата времени, как мы обнаружили в течение следующих полутора лет, поскольку он регулярно ломал барабанные палочки. Но к концу той первой практики он решил, что будет барабанщиком. И полный комплект не заставил себя долго ждать.

II

В течение восемнадцати месяцев мы были полностью наэлектризованы, с индивидуальными усилителями и акустической системой, и исполняли много танцевального материала Tamla Motown. У меня был Fender, а Дэйв играл на басу для скрипки H öfner, совсем как у Маккартни. Музыкальный отдел одолжил Люку их орган Farfisa. Мы выступали на танцах по всему городу и завоевали репутацию лучшей группы в Саут-Сайде. Мы назвали себя The Shuffle в честь песни Bob & Earl ‘Harlem Shuffle’.

Тогда я понятия не имел, что 1965 год станет нашим эпохальным годом, хотя и не в хорошем смысле.

Это был год, который начался со смерти Уинстона Черчилля в январе. Я должен признаться, что его кончина очень мало значила для меня, но, пережив войну, мои мама и папа были прикованы к его похоронам по телевизору. Моя мама была в слезах. ‘Вы не представляете, что значили для нас эти речи в 1940 году, - сказала она, - когда мы почти ожидали, что в любой момент увидим немецкие танки, катящиеся по нашей улице’.

И она была права. Тогда я понятия не имел. Только слушая этот голос в последующие годы и слыша твердую решимость, что мы будем сражаться с ними на пляжах, я понял, насколько влиятельными, должно быть, были те речи.

Но я был занят другими вещами. В прошлом месяце вышел альбом Beatles for Sale. Мы знали, что весной должен был выйти новый сингл, и ходили слухи, что они снимают еще один фильм.

И в феврале я встретил девушку, на которой женился пять лет спустя.

Был субботний день, и мы готовились к танцам в тот вечер в теннисном клубе Кларкстона. Джефф прошел через череду подружек, привлеченных его внешностью и совершенно бессознательным остроумием. Но они никогда не длились долго, как только узнали его получше. До Вероники.

Вероника была высокой, стильно выглядящей девушкой с длинными прямыми темными волосами и ногами в сапогах до колен и мини-юбке, которые просто притягивали взгляд. И удерживали его. Было ясно, что она увидела в Джеффе что-то, чего не видели другие девушки, но что поразило остальных из нас, так это то, как она доминировала над ним. Джефф был беспечным, простым парнем, но в нем была черта упрямства, похожая на мраморный гнейс. С Вероникой, однако, он был чистой воды шпаклевкой. Она лепила его так, как хотела, и он повсюду ходил за ней, как маленькая комнатная собачонка, которую она из него сделала. Она тоже была умнее его. Когда Джефф заставлял нас смеяться, он редко понимал почему. Вероника заставляла нас смеяться, потому что она была умной и знала, как.

В тот день она привела на репетицию подругу. Дженни Макфарлейн. В ту минуту, когда я увидел ее, я понял, что хочу, чтобы она была моей девушкой. В свое время я встречался со многими девчонками, подростковыми шалостями в затемненных кинотеатрах или на заднем сиденье фургона после концерта. Но ни от кого так не учащался мой пульс, как от Дженни Макфарлейн. Она была симпатичной девушкой. Petite. С коротко остриженными темными волосами, в джинсах, ботинках и куртке, которые она купила в магазине Army & Navy. Почти буч, за исключением того, что в ней не было ничего даже отдаленно мужского. У нее были полные, рубиновые губы, которые не нуждались в помаде, и лишь намек на коричневые тени для век на веках над поразительно голубыми глазами.

Я бы усадил ее прямо там и тогда, взял свою гитару и сыграл ей ‘Я только что видел лицо’. За исключением того, что она была выпущена только позже в том же году. Но я мог бы написать это сам, специально для нее.

Вместо этого я провел большую часть дня, болтая с ней. К раздражению остальной группы, которая хотела продолжить репетиции. Но я уже был безнадежен. И она была в восторге от того, что гитарист The Shuffle был так явно одурманен ею.

В тот вечер она стояла перед сценой и просто наблюдала за мной на протяжении всего концерта. Что касается меня, то я не мог оторвать от нее глаз и не мог стереть улыбку со своего лица. Я мог бы вынести любое количество такого рода обожания.

На перемене мы все собрались в задней комнате и пили запрещенное пиво, а я сидел на полу рядом с Дженни, не обращая внимания на ворчание группы о том, что я недостаточно сосредоточен, и наслаждался теплом ее тела рядом со мной.

Мы были на середине второго сета, когда первый кирпич влетел в окно. Крики перекрыли звуки музыки, и волна тел отхлынула от передней части зала. Мы прекратили играть и услышали, как кто-то крикнул: ‘Это Камби!’

В шестидесятых у Глазго была устрашающая репутация из-за банд и бандитских разборок. Были банды с такими названиями, как "Щипцы" и "Банди", "Мультяшки", "Той" и "КОДИ", что было аббревиатурой от "Давай, умри молодым". Я помню, как однажды увидел граффити на стене: Даже глухие слышали о Банди. В богатых пригородах тоже были свои банды. И у нас был наш собственный Басби Камби.

Мы все бросились отдернуть занавески и выглянуть наружу. И вот они были там, их было двадцать или больше, они бесновались на нетронутой траве боулинг-грин, кромсая ее ухоженную поверхность топорами и ножами, швыряя камни и кирпичи в здание клуба. Леденящие кровь крики и смех наполнили воздух.

Организаторы танцев выключили свет и заперли двери, что показалось мне безумием. Если бы Камби подожгли это место, мы все оказались бы в ловушке внутри. Я пробился сквозь толпу, чтобы найти Дженни и обнять ее, защищая. Я чувствовал, как она дрожит рядом со мной.

"Не волнуйся", - сказал я ей. "Копы будут здесь с минуты на минуту".

Но все, что она сказала, было: ‘Я собираюсь опоздать’.

На самом деле прошло почти пятнадцать минут, прежде чем мы услышали сирены, и мальчики на лужайке для боулинга растаяли, темные облака теней растворились в ночи.

После этого всем не хотелось уезжать, включая Дженни. Она сказала мне, что боялась идти домой одна. И еще больше боялась того, что скажет ее отец, когда она туда доберется. Поэтому я оставил мальчиков собирать вещи и сказал ей, что провожу ее домой.

Она жила в Стамперленде, который находился чуть более чем в миле отсюда, и мы отправились в путь в темноте, настороженно поглядывая на пустые улицы вокруг нас, на асфальте в прерывистом лунном свете искрился иней. Через Кларкстон-Толл и через железнодорожный мост, где, как я помнил, фургон с мороженым однажды проломил шлагбаум и съехал с насыпи на линию. Несколько дней после этого мы рылись в мусоре в поисках сладостей.

Дорога здесь была лучше освещена, но вокруг было мало машин, и никто не ходил пешком. Я обнял ее, наше дыхание вместе вырывалось в морозный ночной воздух, и спросил ее, в какую школу она ходила. Я был поражен, узнав, что мы оба ходили в среднюю школу Иствуда.

"Удивительно, что я никогда не видел тебя раньше", - сказал я. "Я бы запомнил, если бы видел".

Она застенчиво улыбнулась. ‘Ну, я тебя видела. Часто. Множество раз проходила мимо тебя в коридоре, но ты никогда не замечал’.

"Ну, теперь я это сделаю".

"Конечно, я отстаю от тебя на год".

Что означало, что ей было всего шестнадцать. Она выглядела старше. Но я думаю, что девочки в этом возрасте в любом случае старше мальчиков. Умственно. Так что, возможно, разница в возрасте отчасти сравняла нас.

Мы приближались к повороту дороги у церкви Стамперленд, когда увидели их. Пять или шесть мальчиков направлялись в нашу сторону, их коллективное дыхание зловеще сгущалось над их головами, как штормовое предупреждение. Между нами все еще оставалось пара сотен ярдов, поэтому я взял Дженни за руку и небрежно повел ее через дорогу. Поле для гольфа Williamwood мрачно виднелось во тьме за забором. Мальчики перешли на ту же сторону, и расстояние между нами сократилось. Я мог слышать их голоса. Ругань и смех. Они казались пьяными. Рука Дженни крепче сжала мою.

"Пошли", - сказал я и снова повел ее через дорогу.

Группа снова перешла на нашу сторону. Я начал паниковать, когда оглянулся и увидел последний красный автобус из Мирнскирка, идущий со стороны Кларкстона и направляющийся в город по другой стороне дороги. Маяки Belisha отбрасывали свой оранжевый свет на нарисованные полосы перехода "зебра" у магазинов на углу. Таща Дженни за собой, я выбежал через нее перед автобусом. Я услышал ночью визг тормозов и крики мальчишек всего в двадцати ярдах от меня.

Мы обежали автобус с дальней стороны, вне поля зрения молодежи, и запрыгнули на борт, когда он снова начал набирать скорость, подтянувшись и забравшись на платформу у шеста. Я слышал, как кондуктор кричал: ‘Эй! Вы не можете сесть в автобус, пока он движется’. Но мне было все равно.

Мальчики снова появились в поле зрения, когда мы проезжали мимо них, выбегая на середину дороги. Они прекратили погоню почти сразу, как она началась, поняв, что им нас никогда не догнать. Я помахал им двумя пальцами с безопасной платформы и крикнул: ‘Пошли вы!’

А потом автобус внезапно начал замедлять ход, и мое сердце забилось быстрее.

Дженни свесилась с платформы, чтобы посмотреть, почему мы останавливаемся. ‘Дорожные работы’, - сказала она. ‘Дорога сокращена до одной полосы’.

"Дерьмо!"

Банда поняла в тот же момент, что и мы, что автобус собирается остановиться, и они побежали по дороге к нам.

"Давай!’ Я схватил Дженни за руку, вытаскивая ее из автобуса, и мы перебежали улицу на Рэндольф Драйв, кубарем скатились с холма, размахивая руками, пытаясь сохранить равновесие на покрытом инеем тротуаре и при этом сохранить скорость. Я знал, что они преследуют нас, но я не осмеливался даже оглянуться. Этого было достаточно, чтобы услышать угрозу в их голосах, звенящих в ночи. Но у нас не было никакого способа убежать от них.

Мы повернули за поворот дороги, и Дженни ахнула: ‘Сюда!’ Она толкнула деревянную калитку в высокой стене, которая тянулась вдоль всей улицы, и мы нырнули в густо затененный листвой сад, который простирался почти у нас под ногами к дому на улице внизу.

Я захлопнула калитку, и мы двинулись через сад, следуя по заросшей сорняками дорожке, которая петляла между заросшими цветочными клумбами. И там мы укрылись за длинной лавровой изгородью, покрытой инеем.

В мимолетных проблесках лунного света я мог видеть, что сады всех домов под нами круто поднимались к обнесенной стеной стороне Рэндольф Драйв, и что в каждом была калитка, ведущая на улицу. Наши преследователи, когда выйдут из-за поворота и увидят пустую улицу, поймут, что мы зашли в один из садов. Но не в какой именно.

Мы затаили дыхание и слушали, как шаги преследователей прекратились и задыхающиеся голоса совещались. Ворчливые голоса раздавались в знак несогласия. Должны ли они продолжать погоню или сдаться? И что они собирались делать, если бы не сделали? Обыскать каждый сад?

Я обернулся и обнаружил, что Дженни смотрит на меня, и, к моему изумлению, она боролась с улыбкой. Что вызвало улыбку на моем лице. И привело к тому, что мы оба попытались подавить внезапное желание рассмеяться. Руки прикрывают наши рты. Нервы, я полагаю.

В любом случае, решением Cumbie boys было сдаться. Но их прощальный выстрел стер улыбку с моего лица.

В темноте раздался повышенный голос, уродливый по своему тембру и намерению. ‘Мы знаем, кто ты, умный ублюдок. Ты, блядь, дейд!’

Полагаю, сама по себе достаточная причина, чтобы уехать из города, хотя это произойдет не раньше, чем через шесть недель или около того.

Когда голоса парней из банды затихли в ночи, Дженни повернулась ко мне и удивила меня, коснувшись моего лица нежными пальцами. И, поддавшись импульсу, я поцеловал ее. Всего лишь краткий, сладкий поцелуй в губы, но он что-то укрепил между нами.

Затем мы спустились в темноте через сад, обошли бунгало сбоку на уровне улицы и вышли через главные ворота на Нетервейл-авеню. Прошло еще десять минут, прежде чем я отвез Дженни домой. Или почти. Мы встретили ее отца, шагающего по улице в пальто и шляпе, намеревающегося пройти пешком весь путь до Кларкстона, если понадобится, чтобы найти свою маленькую девочку.

"Мой папа", - прошептала она, когда мы впервые увидели, что он приближается, и я быстро отпустил ее руку.

Его лицо выглядело так, словно было высечено изо льда прямо из глубокой заморозки. Он сердито посмотрел на меня и взял Дженни за руку.

"Танцы сорвала банда, и Джек привез меня домой", - сказала она.

Но он не казался благодарным. ‘Танцев больше не будет", - сказал он. Его взгляд снова упал на меня. ‘И Джека ты тоже больше не увидишь’.

То, как он произнес мое имя, было почти так, будто он выплюнул неприятный привкус изо рта. Он повернулся и потащил ее за собой обратно по улице. Она бросила извиняющийся взгляд через плечо, и я устало повернулся, чтобы совершить опасное путешествие домой, придерживаясь темных боковых улиц и прячась в садах, если я кого-нибудь увижу или услышу голоса. Я бы не пережил второй встречи с Басби Камби.

III

Почему-то нет ничего более желанного, чем запретный плод. Он всегда намного слаще на вкус. И так мы с Дженни стали тайно неразлучны. То есть в тайне от ее родителей. Она приходила на все наши концерты, или, по крайней мере, на те, с которых она могла вернуться домой в назначенное ее отцом время.

Когда группа не играла, мы ходили в кино, обычно в "Толедо" в Мьюиренде, дворец в псевдомуррийском стиле в пригородном центре индустриального Глазго. Его там больше нет. Снесен, за исключением мавританского фасада, и превращен в жилые дома. Мы посмотрели фильм Клиффа Ричарда "Летние каникулы", и, возможно, это что-то еще, что натолкнуло меня на мысль о побеге в моей голове. Затем фильм Джона Уэйна "Хатари" . Я был почти рад, что это было так плохо. Это был хороший повод провести большую часть времени, обнимаясь в заднем ряду.

Думаю, тогда мы оба были еще девственницами, хотя я отчаянно хотел исправить эту ситуацию как можно скорее. Но мне не были рады в доме Дженни, и не было никаких шансов, что это произойдет в моем. У меня не было машины, и сидеть в фургоне группы было не очень привлекательной перспективой, особенно холодной зимней ночью. И, кроме того, я не был уверен, как далеко зайдет Дженни, и я не был достаточно уверен, чтобы настаивать на этом. До ночи школьных танцев.

На тот вечер было забронировано выступление The Shuffle, и это было волнующе для нас — впервые мы играли на школьных танцах перед аудиторией наших сверстников. Зал был огромным. Используется для собраний и игр в помещении, а также школьных спектаклей, регулярно проводимых особенно активным драматическим кружком. И, конечно, школьные танцы, которые обычно были старомодными мероприятиями с ‘Лихим белым сержантом’ и ‘Каплями бренди’.

Джефф к тому времени уже бросил школу. Провалив все оценки, кроме одной "О", он уволился в конце четвертого курса и устроился продавцом-стажером автомобилей в "Андерсонс" в Ньютон-Мирнсе, большом дилерском центре Rootes, расположенном на юго-западном углу Мирнс-Кросс. Это был Джефф, владелец фургона группы, потрепанного старого грузовика, который возил нас на все наши концерты. В качестве компенсации он не возился с оборудованием, а до и после бронирования сидел в передней части фургона и курил, пока мы загружали и разгружали.

Остальные из нас вернулись на пятый курс, чтобы сдать экзамены, но тот факт, что Джефф был там, работал, заставлял его казаться старше нас, более зрелым. Хотя ничто не могло быть дальше от истины.

Но Джеффу нравилось возвращаться в школу. Командовать нами. Мы были всего лишь школьниками, и он напускал на себя вид светского превосходства. В те дни мы все курили, за исключением Люка. Номер 6 для нового игрока, маленькие, грубые и дешевые, в сине-белых полосатых упаковках. Но Джефф прибыл той ночью с чем-то немного другим. Травкой. Или марихуаной, если дать ей правильное название. Или дурь, как ее называют в наши дни. Джефф назвал это "травой", потому что так ее называли американские дети. Но это было не так. Это была смола каннабиса. Маленький кусочек, завернутый в серебристую бумагу, темный и острый.

Это был первый раз, когда кто-то из нас пил что-то крепче пива. Перед танцами мы зашли в сараи за школой и собрались кучкой, пока Джефф "варил" смолу в серебристой бумаге, держа ее над пламенем спички. Затем он раскрошил его в немного рассыпчатого табака в папиросной бумаге и скрутил в косячок. В те дни вы много чего слышали о том, как от "риферов" можно сойти с ума, и мы все немного нервничали. Джефф сказал, что часто курил это, и я подумал, что это не особенно хорошая рекомендация.

Люк отказался и с ужасом наблюдал, как остальные из нас передавали косяк по кругу, и за считанные минуты превратились в беспомощных хихикающих идиотов. Я не могу припомнить, чтобы когда-нибудь меня так безнадежно ничто не забавляло.

К счастью, худший эффект прошел к тому времени, как мы вышли на сцену, и мы просто чувствовали себя мягкими и расслабленными.

У нас был сорокапятиминутный перерыв в антракте, и я попросил Джеффа дать мне кусочек смолы. Я хотел покурить с Дженни. И я полагаю, что где-то в глубине моего сознания была мысль, что горшок может привести нас к чему-то большему, чем интенсивные ласки, которым мы предавались до этого.

Снаружи толпилось много детей, поэтому мы пошли в котельную, где, я знал, нас никто не побеспокоит. В те дни у меня было большое меховое пальто, которое мама купила мне в универмаге Коупленда на Соучихолл-стрит. Конечно, это был не настоящий мех, просто какой-то грубый, измельченный полиэстер, который таял, если поджечь его сигаретой. Но она доходила мне до колен, имела большой воротник и была теплой, как ничто другое зимой.

Я положил его на бетонный пол, и мы присели на него на корточки, и я неуклюже проделал весь кулинарный ритуал, а затем умудрился просыпать на подкладку раскрошенную смолу и рассыпавшийся табак.

И в этот момент дверь распахнулась, и на пороге появился уборщик в своей темно-синей униформе, пристально глядя на нас в свете единственной желтой лампочки, освещавшей комнату, и срывая мои планы потерять девственность.

"Что, черт возьми, здесь происходит?"

Мы оба вскочили на ноги.

- Ничего, - сказал я.

Но он понюхал воздух, и на его лице появилось понимающее выражение. ‘Вы, ребята, курили травку, не так ли?’

"Нет, сэр", - честно ответила Дженни.

Он кивнул в сторону моего пальто на полу, на подкладке которого было разбросано содержимое косяка вместе с сигаретной бумагой и кусочком серебристой фольги. ‘Тогда что это?’

- Всего лишь сигарету, - сказал я, наклоняясь, чтобы поднять пальто.

Но резкость в его повышенном голосе остановила меня. ‘Оставь это!’ Он заставил нас отойти назад, когда сам присел, чтобы аккуратно накинуть пальто на себя, чтобы остатки недокуренного косяка оказались внутри. Он снова встал, прижимая пальто к груди. ‘Я знаю вас двоих", - сказал он. ‘Вы услышите об этом утром’. Он ткнул большим пальцем в сторону двери. ‘Вон!’

- А как же мое пальто?

Он бросил на меня опасный взгляд. ‘Ты получишь это обратно завтра, сынок’.

Я мало что помню о второй половине танцев, и я знаю, что в ту ночь я так и не сомкнула глаз. И на следующий день я шла в школу с болезненным чувством в животе. Скучный, холодный день с низким, оловянным небом, моросящим на бесцветный мир.

Вызов в кабинет директора поступил около десяти часов. Я прошла по коридору нижнего этажа на ватных ногах, только чтобы найти бледную Дженни, сидящую в приемной. Я молча села рядом с ней, игнорируя частые любопытные взгляды школьного секретаря, и мы ждали то, что казалось вечностью, но, вероятно, было всего лишь несколькими минутами. Рука Дженни потянулась к моей в промежутке между стульями, невидимая секретарше с глазами-буравчиками. И когда она нашла ее, то легонько сжала. Я почувствовала почти отключающую волну благодарности и привязанности за этот крошечный жест поддержки, и это придало мне сил встретить грядущие мрачные моменты.

И они пришли.

Дверь в комнату директора открылась, и он на мгновение остановился, свирепо глядя на нас. Это был коренастый мужчина с редеющими седыми волосами, зачесанными назад на широком черепе. У него были седые подстриженные усы, почти гитлеровские, и он был одет в серый твидовый костюм. На самом деле, все в нем было серым, даже цвет лица и бесцветные, выцветшие глаза. Единственным исключением был никотин, испачкавший пальцы его правой руки. Все в школе, как учителя, так и ученики, знали его просто как Вилли.

Он мотнул головой в сторону своей комнаты. ‘Сюда. Вы оба’. Он закрыл за нами дверь и оставил нас стоять, когда подошел к своему столу. Он повернулся, держа в руках белый конверт. ‘Полагаю, если бы я передал это полиции, они обнаружили бы, что в нем содержатся крупинки запрещенного наркотика класса В, называемого каннабисом". Он посмотрел на меня. ‘Собранные с подкладки твоего пальто, Маккей. Очень серьезное преступление, хранение марихуаны.’

"Это была полностью моя вина, сэр. Дженни понятия не имела, что было в сигарете".

Его глаза метнулись к ней и обратно. ‘Это правда, Маккей?’

"Да, сэр. Это была моя идея".

- Не уверен, что верю тебе, Сынок. Он перевел взгляд обратно на Дженни и глубоко вздохнул. ‘С другой стороны, у мисс Макфарлейн образцовый послужной список. Способная в учебе. Предназначенная для университета. Было бы стыдно испортить ее будущее из-за минутной глупости’. Ответный взгляд на меня. ‘И неверное суждение в выборе бойфренда’. Он снова повернулся к Дженни. ‘ Так что вы можете идти, юная леди. Но я хочу, чтобы утром ты вернулся сюда с письмом от твоего отца, в котором объясняются обстоятельства, при которых тебя нашли в котельной с Джеком Маккеем.

Я взглянул на Дженни и увидел, что она приобрела призрачный оттенок бледности.

"Уходи!"

Когда она повернулась, то на мгновение поймала мой взгляд, а затем исчезла, оставив меня стоять лицом к лицу с Вилли в одиночестве. Если он собирался нанести мне удар, я был полон решимости отказаться от этого. Он наклонил голову, и легкая улыбка скользнула по его губам. ‘Джек Маккей. Джек-Парень. Ты о необъяснимых пропусках и плохих результатах экзамена. Ты в большом пальто и с длинными волосами, гитарист в дрянной поп-группе. Подающий такой плохой пример всей школе. Ты думаешь, я не видел тебя в коридоре, сынок? Выделываешь свою петушиную походку. Что ж, на этот раз ты поднял ее по-королевски, парень.- Он сделал паузу, чтобы дать этому на мгновение осмыслиться. Затем он помахал передо мной конвертом. ‘Если бы я сообщил об этом в полицию, это было бы пятном на всю твою оставшуюся жизнь’. Он бросил конверт на стол. ‘Так что будь благодарен, что я не такой мстительный’. Он позволил этому повисеть в воздухе очень долгое мгновение. ‘Ты можешь что-нибудь сказать в свое оправдание?’

Я пожал плечами. ‘Я не думал, что у меня такие длинные волосы, сэр’.

Я увидела, как выражение его лица застыло, словно застывший бетон. Он прошел через свою комнату к вешалке, где я впервые заметила свое пальто, висящее на вешалке. Он схватил его и швырнул в меня. ‘Забирай свое большое меховое пальто и свои длинные волосы и иди домой, Маккей. И не возвращайся. Никогда’.

Я нашел Люка в художественном отделе. Он сидел на табурете за одной из высоких деревянных скамеек и читал последний номер журнала Mad. Место было пустынным. Он поднял глаза и приподнял бровь при виде моего большого мехового пальто.

"Вилли сойдет с ума, если увидит тебя в этом", - сказал он.

Но, я полагаю, что-то в моем лице, должно быть, сказало ему, что не все хорошо.

Он нахмурился. - Что случилось? - спросил я.

"Меня только что исключили".

Ему потребовалось мгновение, чтобы понять, что я не шучу. Затем его глаза широко раскрылись. ‘Почему?’

"Долгая история".

"Черт возьми, Джек. Что ты собираешься сказать своим родителям?"

"Я не такая’. За то время, которое потребовалось мне, чтобы дойти от кабинета Вилли до гончарной мастерской, я уже решила, что собираюсь делать. И сообщать родителям новость о том, что меня исключили, не входило в повестку дня. "Я уезжаю в Лондон".

"Что?"

"Мне здесь нечего делать, Люк. С таким же успехом я мог бы пойти и посмотреть, не смогу ли я чего-нибудь добиться в "Большом дыму".

Люк соскользнул со своего табурета и встал, взяв меня за плечи. ‘Ты не совсем ясно мыслишь, чувак’. Он уставился на меня своими большими светло-зелеными глазами, светлые локоны спадали золотыми локонами на нахмуренный лоб.

"Я мыслю так ясно, как никогда раньше", - сказал я. ‘Я ухожу. И я ухожу сегодня вечером".

Он пристально смотрел на меня еще мгновение, и я могла видеть работу его ума за беспокойными глазами.

Затем он сказал: ‘Без меня ты никуда’.

Я был совершенно ошеломлен. ‘Почему? Почему ты хочешь это сделать? Ты самый умный из всех нас.’

Он отвернулся, и я увидел, как он сжал кулаки по бокам.

Потому что я устал ссориться со своими родителями. Ты не представляешь, как это было тяжело, Джек. Преодолевать их неодобрение. Каждая тренировка, каждый концерт - это борьба. Я ухожу из дома в ярости. И когда я возвращаюсь, я никогда не знаю, впустят меня или нет.

Я удивленно посмотрела на него. ‘Почему ты не сказал? Почему ты не сказал нам?’

Он обернулся, глаза его были полны ярости. ‘По той же причине, по которой я никому не рассказывал о страданиях всех тех лет, когда я был представлен незнакомцам на пороге, чтобы они не захлопнули дверь перед носом моих родителей. По вечерам и выходным, гуляющий по улицам в любую погоду, подвергающийся насмешкам или оскорблениям, иногда физическому насилию. Все во имя Иеговы. Сжимаю в руках свою маленькую Библию и улыбаюсь тем бедным людям, которые еще не увидели свет. Нет смысла кому-либо рассказывать, Джек. Потому что, что бы я ни сказал или ни сделал, это ничего не изменит.’

Неожиданный всплеск эмоций, казалось, внезапно истощил его, и я увидел, как поникли его плечи и появилась боль в глазах, прежде чем он собрался с духом и снова выпрямился в полный рост.

"Так что, если ты действительно уходишь. Если ты действительно уходишь. Тогда я иду с тобой".

IV

То, что зародилось как зерно идеи в моей голове, когда я совершал ту долгую, унылую прогулку по коридору и поднялся по лестнице в художественный отдел, начало приобретать самостоятельный импульс. И когда мы встретились с Мори и Дэйвом во время ланча, это стало как снежный ком.

Они молча слушали меня и Люка с широко раскрытыми глазами, пока мы рассказывали им, что именно мы намеревались сделать и почему.

Затем Мори спросил: ‘А как насчет группы?’

Я пожал плечами. - А что насчет этого? - спросил я.

"Ну, тебе понадобится вокалист".

Люк сказал: ‘Твои родители убили бы тебя’.

Мои родители все равно убьют меня. Они распланировали за меня всю мою жизнь. Юридическое образование, адвокатская практика. Не имеет значения, что я хочу делать. Я тоже иду.’

Совершенно непроизвольно мы посмотрели на Дэйва.

Широкая ухмылка расплылась по его лицу. ‘Я все еще буду нужен тебе, чтобы заставить девочек кричать’.

И никто не задавался вопросом, почему он мог захотеть сбежать из дома. Мы все видели синяки.

Это было четверо из пяти.

- А как насчет Джеффа? - спросил Люк.‘

И лицо Мори застыло. ‘Я не уйду без него’.

Все новые автомобили у Андерсона хранились в помещении, в большом выставочном зале со стеклянными стенами. Подержанные машины стояли перед входом. Их было два ряда, с большими наклейками с ценами на окнах. Джефф сказал нам, что это была его работа - каждое зимнее утро первым делом начинать каждую из них.

"Действительно учит тебя, как заводить машину", - сказал он. "Любую машину при любой температуре".

Казалось, он гордился своим достижением, и было ясно, что это значило для него больше, чем сдача любого школьного экзамена.

Мы нашли Джеффа на свалке позади мастерских, он проводил инвентаризацию. Он был поражен, увидев нас, затем в изумленном молчании выслушал, когда я рассказал ему, что мы планируем.

‘Итак, что ты думаешь?’ Я спросил его.

"По поводу чего?"

- Идешь с нами, конечно.

Он надолго задумался. - А как насчет Вероники? - спросил я.

Крошечный вздох раздражения застрял у меня в горле. - А как насчет нее? - спросил я.

"Она не пойдет с нами".

"Никто не ожидает, что девочки придут", - сказал Дейв.

Он и Люк были единственными, у кого не было подруг.

"Я оставляю Дженни здесь", - сказал я. И впервые я представил, как это будет.

"Ты не понимаешь", - искренне сказал Джефф. "Со мной и Вероникой все по-другому".

"Послушай", - сказал я, теряя терпение. ‘Ты не обязан приходить. Это твой выбор. Но если ты не пойдешь, то и Мори не пойдет".

Джефф взглянул на Мори. ‘ Правда?’

Мори пожал плечами, теперь уже смущенный. Джефф казался искренне тронутым. Внезапно это стало выбором между Мори и Вероникой. И исход мог быть только один.

"Коммерсант не доберется до Лондона", - сказал он. И сразу же все наши планы, казалось, рассыпались, как песок у нас под ногами. Но Джефф только ухмыльнулся. ‘Это все, для чего я тебе был нужен, не так ли? Мой фургон".

Я немного неловко поерзала. Возможно, в этом было больше, чем крупица правды. Но Джефф не обращал на это внимания.

"Это не проблема. Я могу достать нам что-нибудь получше".

V

Я оставила записку для своих родителей на своей подушке. Сейчас я не могу точно вспомнить, что именно я написала. Что-то глупое, о том, что отправляюсь на поиски славы и богатства, и что им не стоит беспокоиться. Мы все собирались уходить, так что все было бы в порядке. Один в поле не воин.

В этом возрасте вы не думаете, насколько разрушительным было бы обнаружение такой записки для ваших родителей. У вас нет опыта, чтобы поставить себя на их место и представить, как бы вы себя чувствовали. Только со временем и с вашими собственными детьми на вас обрушивается полное осознание. Какими мы были бездумными. Такими безнадежно зацикленными на себе.

Джефф и Мори ждали меня в конце дороги в зеленом фургоне Ford Thames 15cwt. Он выглядел немного меньше, чем Commer, но, за исключением нескольких царапин и ударов, оказался в хорошем состоянии.

"Где ты это взял?’ - Спросил я, забираясь на капот двигателя между ними.

Джефф ухмыльнулся мне из-за руля. ‘Одолжила его. Мурлычет как ребенок, не так ли?’ Он мотнул головой через плечо. ‘Мы с Мори загрузили все снаряжение. И мы поставили старый диван сзади. Все удобства дома’.

- Что сказала Вероника?

Тень пробежала по его лицу, как облако, закрывающее солнце. ‘Даже не спрашивай’.

Мори сказал: ‘Она переживет это. И ты тоже’.

Но Джефф резко повернул голову, и это был первый раз, когда я услышала, как он повысил голос на Мори. ‘Я же говорил тебе! Со мной и Вероникой все по-другому’.

Он переключил передачу на колонке передач, и мы покатили вниз по дороге. У меня едва хватило времени оглянуться на покрытый галькой пригородный полуприцеп, где я провел всю свою жизнь вплоть до этого момента. И мой желудок сжался, когда я подумала о том, что мои родители нашли мое письмо.

Люк ждал нас на Кларкстон-Толл, высокий, томный, симпатичный парень в джинсах и куртке donkey, у его ног лежала сумка. Сначала он бросил его в кузов фургона, а затем забрался следом.

"Где орган?’ Джефф крикнул ему в ответ.

"Это принадлежит школе".

"Ты бы просто позаимствовал это".

- Я думаю, они могли бы назвать это кражей, - парировал Люк, прежде чем захлопнуть дверь.

Джефф взглянул на нас с Мори. ‘ Работяги! ’ одними губами произнес он.

Это было слово, которое он всегда использовал для обозначения "дерьма", прямо с игровой площадки начальной школы. Эвфемизм, из которого он так и не вырос.

Проблема возникла, когда мы подъехали к дому Дейва на Кросслис Драйв. Быстро темнело, и нам не терпелось оказаться подальше на случай, если какие-нибудь из оставленных нами записок будут найдены до нашего ухода. Мы несколько минут сидели у ворот, двигатель нетерпеливо работал на холостом ходу, Джефф нервно постукивал по рулю.

"Безработные!’ - продолжал бормотать он. "Где он, черт возьми?"

Дом в те дни обветшал от многолетнего забвения, как больной зуб в приятной в остальном улыбке. Сад перед домом зарос, а на дорожке гнила старая лодка.

О том, чтобы сигналить, не могло быть и речи, и никто не собирался подходить к двери.

Люк взглянул на часы, и его голос донесся до нас из задней части фургона. ‘Пока не паникуйте, он опаздывает всего на несколько минут’.

"Это земные минуты?’ Сухо спросил Мори.

Затем внезапно входная дверь Дэйва распахнулась, и появился Дэйв, одетый в джинсы, походные ботинки и зеленую непромокаемую армейскую куртку. За спиной у него был рюкзак, набитый бог знает чем, с жестяными кружками, болтающимися на брезентовых завязках. Он захлопнул за собой дверь и помчался по высокой траве лужайки перед домом, чтобы перемахнуть через стену, зацепившись за отставленную ногу и растянувшись на тротуаре.

"Господи!’ Мори выругался себе под нос, и они с Люком выскочили, чтобы поднять Дэйва и запихнуть его в кузов фургона.

Джефф повернул голову через плечо. ‘Это то, что я называю тихим уходом’.

"Уходи! Просто уходи!’ Дэйв закричал на него.

Джефф завел мотор, и мы покатили вниз по улице.

Была последняя остановка, прежде чем мы, наконец, отправились в путь. Мальчики просто хотели уехать, но я настоял. ‘Если мы этого не сделаем, ты мог бы с таким же успехом остановить фургон и выпустить меня прямо сейчас", - сказал я.

Итак, мы сделали крюк. Через Стамперленд.

К тому времени, когда мы подъехали к дому Дженни, уже стемнело и Джефф заглушил двигатель. Я позвонил ей перед тем, как выйти из дома, и услышал ее огорчение, когда рассказал ей о наших планах. Я обещала прийти и попрощаться. Мое сердце ушло в пятки, когда я поспешила вверх по тропинке.

Она, должно быть, наблюдала за мной, потому что дверь открылась прежде, чем я добрался до верхней ступеньки, и она выскользнула в темноту крыльца, закрыв за собой дверь.

- Джек, это безумие! - прошептала она.

Я просто взял ее и держал, чувствуя биение ее сердца и тепло ее тела, и всю неуверенность в моей жизни, поднимающуюся во мне. Но теперь было слишком поздно передумывать.

"Я пришлю за тобой", - сказал я, зная, что этого не сделаю. "Как только мы устроимся и все уладим".

Она высвободилась из моих рук и отступила, глядя на меня. ‘Ты думаешь, я сумасшедшая, Джек? Если ты уйдешь, ты пропал. Я тебя больше никогда не увижу’.

"Не говори так".

‘Почему? Потому что ты не хочешь слышать правду? Потому что ты воплощаешь в жизнь какую-то фантазию и не хочешь знать, какие будут последствия?

Я не знал, что сказать. Я никогда раньше не слышал от нее такой откровенности.

- С нами все будет в порядке, - неубедительно сказала я.

"Нет, вы этого не сделаете. Это будет чертова катастрофа. Вы просто дети. Вы не продумали это до конца".

"Иногда тебе просто нужно что-то делать. Ты можешь все переосмыслить".

"Говорит голос опыта".

Я слышал сарказм в ее голосе.

Откуда-то из глубины дома мы услышали, как ее отец зовет: ‘Кто это?’

"Просто друг", - крикнула она в ответ. Затем она повернулась ко мне, ее голос был похож на шепот в темноте. ‘Позвони мне, Джек, пожалуйста. Первая остановка на дороге. Дай мне знать, что с тобой все в порядке.’

Я снова притянул ее в свои объятия и поцеловал с каким-то страстным отчаянием. Все это было намного сложнее, чем я когда-либо мог себе представить. ‘Я сделаю", - сказал я.

"Обещаю!"

"Я обещаю".

И я исчез.

2015

Глава четвертая

Я

Его автоматическое оружие моталось из стороны в сторону, когда солдат осторожно переступал через обломки разбомбленного здания. Струйки дыма плыли над опустошенным ландшафтом, и Джек мог слышать грохот отдаленной стрельбы и крики людей. Вражеский комбатант внезапно появился в поле зрения из-за разрушенной стены. Солдат отреагировал прежде, чем его противник смог выстрелить в его сторону. Звук выстрела был почти оглушительным, когда очередь пуль из пистолета солдата разнесла его врага на части. Повсюду были куски тела и кровь.

Появился еще один солдат, спускающийся с разрушенного потолка. Джек начал узнавать врага по цвету униформы и форме шлема. Солдат, чью точку зрения он разделял, выстрелил два, три, четыре раза, и другой мужчина отлетел назад, чтобы упасть, истекающий кровью и мертвый, у изрешеченной пулями стены.

"Господи, Рик! Это ужасно".

"Ш-ш-ш". Концентрация Рикки была абсолютной.

Он был босиком в пижаме, присел на краешек дивана в затемненной гостиной и склонился над своим контроллером. Пятидесятидюймовый экран телевизора заполнил поле зрения Джека и Рики и стал миром, который они разделяли. Джек почти чувствовал запах кордита, дыма и отвратительный запах смерти. Шел какой-то подсчет. Счет накапливался. Но Джек больше не мог этого выносить. Он пересек комнату и выключил телевизор.

"Господи Иисусе, дедушка! Что ты делаешь?"

Джек раздвинул шторы, и солнечный свет хлынул внутрь, почти ослепив его внука. ‘Я удивлен, что солнечный свет не обжигает тебя, Рик", - сказал он. ‘Ты уже должен быть в своем гробу’.

Рики бросил свой пульт на диван рядом с собой. ‘Очень смешно’.

"Честно говоря, я действительно не ожидал застать тебя на ногах в это время".

Был почти полдень.

"Я не такой. Я не ложился спать".

- Ты что, всю ночь играл в эту чертову игру?

Рики пожал плечами. - И что? - спросил я.

"Ты провел всю ночь, убивая людей?"

"Нет, я зашел позавтракать с мамой и папой перед их отъездом".

"Ради бога, сынок, ты что, не понимаешь, что делаешь?"

"Что я делаю, дедушка?"

"Ты убиваешь ради забавы".

"Это всего лишь игра".

"Игра, в которой ты убиваешь людей и подсчитываешь счет. Это весело?"

"Это требует мастерства! У меня один из самых высоких зарегистрированных баллов в Интернете. И в любом случае, это ненастоящее".

‘С таким же успехом это могло бы быть. Это полностью снижает чувствительность. Заставляет тебя думать, что убивать других людей нормально. Так как же ты собираешься определить разницу, если когда-нибудь столкнешься с чем-то реальным?"

"Я не сумасшедший, дедушка. Я достаточно умен, чтобы отличать игру от реальности. И, в любом случае, что ты можешь знать об убийстве людей?’ В его голосе было явное презрение к своему деду.

"К счастью, ничего’. Джек вздохнул и сел в одно из кресел. ‘Серьезно, Рик. Ты не можешь так дальше продолжаться. Сидеть и играть в компьютерные игры в темноте. Ты сама это сказала. Ты не сумасшедшая. Ради всего святого, у тебя диплом с отличием по математике и вычислительной технике. Тебе нужно уйти и найти работу.

Рикки презрительно выдохнул сквозь зубы, и Джек начал злиться.

"Значит, ты просто собираешься быть обузой для общества до конца своей жизни?"

Он увидел, как шерсть Рикки встала дыбом.

"Я не из тех, кто выпрашивает пособия. Я никогда в жизни не требовал ни пенни".

"Да, только потому, что твои родители потакают тебе. У большинства людей, получающих пособия, нет выбора в этом вопросе. У них нет дипломов с отличием ни в чем".

"Нет, они просто стесняющиеся работы попрошайки и бездельники. Получают чеки от правительства и отправляются за бесплатными покупками в продовольственный банк".

Джек с отвращением покачал головой. ‘Где ты это услышал? Твой отец?’

Рикки сжал губы и отказался отвечать, что само по себе было ответом на вопрос его дедушки.

‘Ты ничего не знаешь, сынок. Сидишь здесь, в моем доме, со своим большим экраном телевизора и компьютерными играми, испорченный насквозь избалованными родителями, которые забивают тебе голову всякой ерундой. Мне стыдно за свою собственную дочь. Мой отец и его предшественники, должно быть, переворачиваются в могилах.

Пухлое лицо Рикки под черными кудрями покраснело, как свекла. ‘И что ты вообще можешь знать обо всем? Мой папа говорит, что ты потерпел неудачу во всем, что когда-либо делал. Несостоявшийся студент, несостоявшийся музыкант и сорок лет за прилавком в банке. Я полагаю, вы, должно быть, многое узнали о мире по ту сторону стеклянного экрана.’

Иногда слова, сказанные в гневе, причиняют боль, выходящую за рамки реальных намерений, и Рикки просто защищался, Джек знал. Но слова, предназначенные причинить боль, очень часто делают это, потому что они выражают правду, которой избегают условности вежливости. Джек провел жизнь, избегая того, что знал слишком хорошо. Но, тем не менее, было почти невыносимо больно, когда это было брошено ему в лицо его собственным внуком.

Если Рики и испытывал какие-то угрызения совести, он этого не показывал. Вместо этого он стал угрюмым. Возможно, чтобы скрыть свое сожаление.

‘И почему ты продолжаешь называть меня Риком ? Это Рикки !’

Джек всегда называл своего внука Риком. Почему-то так казалось нежнее.

"В любом случае, что ты здесь делаешь? Ты же знаешь, что моих родителей весь день нет дома".

Джеку потребовалось несколько минут, чтобы успокоиться. ‘Я пришел не для того, чтобы повидаться с твоими родителями’.

Легкий намек на хмурость собрался вокруг бровей Рикки. Он взглянул на своего дедушку, но теперь неохотно встречался с ним взглядом.

Джек сказал: "Может быть, ты слышал о том, как я сбежал, когда был ребенком? Я и остальные мальчики из моей группы’.

Рикки вздохнул. ‘Раз или два’. Он взял с соседнего сиденья свой игровой контроллер и притворился, что возится с ним. ‘Вероятно, это единственное интересное занятие, которое ты когда-либо делал в своей жизни’.

"Да, ну, я был на пять лет моложе тебя, когда сделал это. И ты до сих пор не сделал ничего интересного".

Время нанести ответный удар. И насмешка не прошла мимо цели. Он увидел, как губы Рикки побледнели, когда он поджал их. Но мальчик ничего не сказал. Джек позволил тишине повиснуть между ними на некоторое время, подобно пылинкам, взвешенным в солнечном свете, падающем через окно.

Наконец он сказал: ‘Так или иначе, мы делаем это снова’.

Рикки бросил угрюмый взгляд в его сторону. - Что делаешь? - Спросил я.

"Убегает в Лондон. То есть те из нас, кто остался".

Рики забыл о своем недовольстве, и его глаза открылись шире. ‘Сбежал? В твоем возрасте? Зачем ты это сделал?’

Джек пожал плечами. ‘Незаконченное дело, сынок’. Затем он заколебался. ‘Единственное... у нас нет транспорта’.

Внезапно Рики понял, почему его дедушка был там. Он раздраженно выдохнул. ‘Нет!’ - твердо сказал он. ‘Ты не одолжишь мою машину’.

И то, как он так собственнически относился к этому, заставило Джека задуматься, понимает ли он, насколько ему повезло, что у него есть родители, которые не только терпели его летаргию, но и баловали его, купив ему собственные колеса. По общему признанию, не новая машина. Подержанный Nissan Micra. Но, тем не менее, колеса.

"Я не хочу одалживать это".

Что на мгновение выбило ветер из парусов мальчика.

"Я хочу одолжить тебя, чтобы ты поехал на нем для нас".

Глаза Рикки открылись шире. ‘Ты смеешься, верно?’

"Нет, я серьезно. Всего на несколько дней. Максимум на неделю. Мы заплатим вам за бензин".

"Ни за что.’ Долгая пауза. "И в любом случае, мои родители никогда бы мне не позволили".

"Тебе двадцать два года, Рики".

"Ты не знаешь моего отца".

"О, я думаю, что знаю".

"Он бы никогда не позволил мне и за миллион лет. Особенно, если бы это было одолжением тебе".

Джек поджал губы, сдерживая свой гнев.

‘Так что нет смысла даже спрашивать. Он и слышать об этом не хотел.

Это был способ Рики снять с себя личную ответственность.

Джек вздохнул. Он не хотел этого делать. ‘Я думаю, ему было бы еще менее приятно услышать о тех сайтах, которые ты посещаешь, когда они оба спят’.

Рики покраснел до корней волос. ‘Я не понимаю, о чем ты говоришь’.

Джек покачал головой. ‘Послушай, сынок, может, я и стар, но я не сумасшедший. Я работал с компьютерами еще до твоего рождения. И ты не можешь провести почти два года в одном доме с кем-то, не зная, какие сайты они часто посещают. Ты был достаточно осторожен со своими родителями. Но я был просто каким-то глупым старикашкой. Невидимый. Что я мог знать?’ Джек позволил этому осмыслиться. ‘Все эти видео с голыми женщинами с... ну, как бы это поделикатнее выразиться? Кое-что еще?’

Если бы это было возможно, краска Рики стала еще гуще. ‘Я просто занимался серфингом, вот и все!’ - сказал он, но его голос дрожал от смущения и неуверенности, и он неуверенно добавил: ‘Мне было любопытно’.

Джек развел руки перед собой и скорчил гримасу смирения. ‘Я знаю это, Рик. Молодые люди... что ж, им нужно немного изучить, прежде чем они поймут, что именно им подходит. И я не говорю, что это то, что тебе подходит. На самом деле, я здесь вовсе не для того, чтобы судить тебя. Все, что я говорю, это то, что я не уверен, что твой отец отнесся бы к этому с таким пониманием.’ Он немного подождал, прежде чем повернуть нож. ‘Или твоя мать’.

Рикки закрыл глаза. ‘Я не такой! Я имею в виду... Я не такой’.

"Конечно, ты не такой".

Джеку почти стало жаль его. Мальчик страдал клиническим ожирением. Он никогда не переступал порога дома, за исключением пятничных визитов к дедушке днем. Когда он вообще собирался заполучить девушку, которая не была бы сделана из пикселей, независимо от того, было у нее что-то лишнее или нет? Он увидел, как поникли плечи его внука.

"Когда?"

"Сегодня вечером".

Рикки глубоко вздохнул. ‘Мы не скажем моему отцу. Или моей маме. Хорошо? Они только помешают мне сделать это. Мы просто уйдем’.

Джек кивнул. ‘Мы можем оставить им записку на твоей подушке, сынок. И не беспокойся об этом, они обвинят меня. Все всегда так делают’.

II

Вернувшись из магазина медикаментов в Шоулендсе, Джек положил сумку на кровать и начал набивать ее носками и нижним бельем, которых ему хватило бы на неделю. Он прикинул, что у него есть пара дней, чтобы добраться туда, пара дней, чтобы вернуться, и три дня в Лондоне, чтобы сделать то, что должен был сделать Мори.

И все же он не мог избавиться от ощущения, что каким-то образом он собирает вещи в последний раз, и что на самом деле не имеет значения, что он положил в сумку, ему это никогда не понадобится. Все это резко контрастировало с бездумным оптимизмом, с которым он упаковывал свою сумку пятьдесят лет назад, почти с точностью до дня. Тогда будущее простиралось вперед в непредсказуемую даль, полное оптимизма и возможностей. Мысль о том, что у него закончатся носки, никогда даже не приходила ему в голову.

Закончив, он бросил свою сумку у входной двери и побрел обратно в гостиную. Школа через дорогу была закрыта на весь день, ее ученики давно разошлись по домам. Когда он только переехал в эти квартиры, звуки детских игр во время перерывов в занятиях казались музыкой. Но зов сирены юности послужил, в конце концов, только для того, чтобы подчеркнуть, как далеко позади осталось его собственное детство и как близок он был к скалам старости, о которые он неизбежно разбился бы и умер.

Он взял фотографию Дженни и вспомнил, как они попрощались той ночью. И вот он здесь, все эти годы спустя, пускается в то же самое бесплодное путешествие. Который, как он подозревал, мог закончиться плохо. И он вспомнил слова своего старого учителя истории. Единственное, чему мы учимся у истории, это тому, что мы никогда не учимся у истории .

Он поставил рамку с фотографией обратно на книжный шкаф и посмотрел сквозь деревья на лужайки за ним. Он вспомнил день, когда переехал сюда, думая: ‘Этот вид я унесу с собой в могилу’. Что именно к этому все и сузилось. Четыре стены и пейзаж. И он обнаружил, что тогда и сейчас его переполняет почти непреодолимое чувство сожаления — о многом из того, что он сделал, но больше всего о том, чего он не сделал.

Его размышления были прерваны прибытием "Микры" Рикки на автостоянку внизу. Парень развернул машину на три очка, затем взглянул на окно Джека, когда тот сидел на асфальте на холостом ходу. Джек слегка помахал ему рукой и задумался, во что, черт возьми, он втягивает своего внука. Но когда он взял свою трость с подставки в холле и поднял сумку, он подумал, что для него все было бы лучше, чем сидеть в затемненной комнате и играть в компьютерные игры.

А что касается его самого? Какого черта? После шестидесяти семи лет пришло время начать жить.

Он поспешил вниз по лестнице и вышел на автостоянку. Рикки выглядел бледным и нервным за стеклом водительской двери. Джек оглянулся на верхний этаж многоквартирных домов и увидел, что Фиона наблюдает за ним из своего окна.

Но к тому времени, как он бросил свою сумку в багажник и повернулся, чтобы помахать, она исчезла. И пустое пространство, которое она оставила позади себя, казалось достаточно большим, чтобы поглотить его.

Точно так же, как пятьдесят лет назад, они сидели перед домом Дейва с работающим двигателем, Рикки нервно барабанил пальцами по рулю, точно так же, как это делал Джефф. Но через пять минут после назначенного времени от Дейва все еще не было никаких признаков.

Наконец Джек сказал: ‘Выключи ее, сынок. Я думаю, нам лучше пойти и поискать его’.

За прошедшие полвека дом претерпел несколько ремонтов. Сад перед домом был небольшим, но трава была аккуратно подстрижена, а на клумбах росли кусты роз. Сгнившая старая лодка, стоявшая на подъездной дорожке, исчезла, ее заменили на Vauxhall Corsa. Новый гараж, пристроенный сбоку от дома, имел над собой пристройку для спальни.

Когда они приблизились к входной двери, они услышали доносящиеся изнутри гневные голоса. Сама дверь представляла собой сложную конструкцию из кованого железа и стекла, претенциозное украшение для убогого маленького полуподвала, в которое она открывалась.

- Может быть, нам лучше подождать в машине, - нервно прошептал Рики.

Джек бросил на него взгляд. ‘Не такой уж и храбрый без полуавтомата в руках, а?’

Он постучал в дверь, но стук костяшек пальцев по стеклу заглушили крики по другую сторону. Он дернул ручку и толкнул дверь, открывая ее. Когда он влетел в холл, это прервало убогую сцену домашней дисгармонии, которая разворачивалась там.

Невестка Дейва стояла у подножия лестницы, крича двум мужчинам в своей жизни: "Остановитесь!"

Дэйв в свое время был крупным мужчиной, но Донни был еще крупнее. Он сжимал лацканы отцовского пальто огромными кулаками. Дейва почти сбило с ног и ударило о стену. Лицо Донни было в нескольких дюймах от лица его отца, когда он кричал на него, на влажных губах собиралась слюна. Джек мог видеть большой синяк на скуле Дейва, под глазом. Маленький брезентовый рюкзак был прислонен к стене у входной двери.

Это было так, как будто кто-то нажал на кнопку паузы и заморозил действие, а затем все головы повернулись к двери. Тишина, которая сопровождала этот момент, казалась бесконечной.

Пока Донни не сломил его. ‘Какого хрена ты хочешь?’

Голос Джека звучал странно спокойно и, как следствие, в нем прозвучали странно угрожающие нотки. ‘Я хочу, чтобы ты отпустил своего отца и относился к нему с небольшим уважением’.

Почти помимо своей воли Донни отпустил лацканы пиджака своего отца и обратил свой гнев на Джека. ‘Уважение? Он пьяница и вор, и получает все уважение, которого заслуживает. И в любом случае, это не твое гребаное дело.’

"Да, это так".

Теперь в голосе Джека появилась сталь, когда Рикки почти незаметно переместился, чтобы поставить своего дедушку между Донни и собой и наблюдать за разворачивающейся сценой через его плечо.

‘Что с вами, люди? Я стоял в этом самом доме более пятидесяти лет назад и наблюдал, как ваш дедушка бил кулаками собственного сына. А я стоял в стороне и ничего не предпринимал по этому поводу, потому что был слишком молод и слишком напуган. Прошло столько лет, и ничего не изменилось. За исключением того, что сын избивает отца. Этот жестокий ген, должно быть, перешел через поколение, потому что Дэйв - самый мягкий человек, которого я когда-либо знал. И он этого не заслуживает ".

Лицо Донни стало уродливым, когда он вытащил из кармана пачку банкнот, зажатую в большом кулаке, и помахал ею перед Джеком. ‘Да, ну, твой нежный гребаный приятель воровал у собственной семьи’.

"Только для того, чтобы я мог избавиться от твоих волос раз и навсегда!’ Сказал Дейв.

Донни снова повернулся к нему, изо рта у него брызнула слюна. "Это мои деньги!"

- И это его дом, ’ сказал Джек. ‘ И я готов поспорить, что ты не платишь ему ни пенни за аренду. Так что, возможно, он в долгу перед тобой.

- Давай, ’ сказал Дейв. - Давай просто уйдем.

И он попытался протиснуться мимо Донни, чтобы забрать свой рюкзак. Но его сын схватил его за пальто и снова прижал к стене.

"Ты никуда не пойдешь, старый пьяница!"

Звук бьющегося стекла оглушил их всех тишиной, нарушаемой только испуганным писком жены Донни. Осколки стекла посыпались на ковер в холле. Джек стоял, все еще подняв трость. Голова латунной совы разбила застекленную дверь одним резким ударом.

‘Отпусти его!’ Его голос прозвучал в наступившей тишине. Повелительный. Повелительный.

И Донни отпустил своего отца, как будто старик внезапно раскалился в его руках.

‘Я ничего не сделал, чтобы остановить его отца. И, может быть, ты думаешь, что я слишком стар, чтобы остановить тебя. Но ты совершишь ошибку, если сделаешь это.’ Он взмахнул тростью, чтобы разбить ее латунный набалдашник о стену, проделав глубокую дыру в штукатурке и подняв белую пыль в неподвижный воздух зала. "Это превратило бы твою черепушку в адский беспорядок".

Жена Донни сказала дрожащим голосом, подняв руки, как бы успокаивая их: ‘Теперь в этом нет необходимости, мальчики’.

Джек проигнорировал ее. ‘Отдай ему деньги’.

В течение нескольких долгих мгновений Джек мог видеть, что Донни взвешивает свои варианты. В конце концов он сунул деньги своему отцу.

И Джек полуобернулся к Рикки. ‘Возьми его сумку’.

Рики был похож на кролика, попавшего в свет фар, с широко раскрытыми глазами и испугом. Но он быстро наклонился, чтобы забрать рюкзак Дейва. Дэйв присоединился к ним в дверном проеме, и они втроем отступили по дорожке к ожидающей Микре.

Они услышали голос Донни, ревущий позади них: ‘Даже не думай возвращаться сюда, старый ублюдок. Ты не перелезешь через дверь’.

Джек повернулся и увидел, как Донни почти отшатнулся, как от удара. "ДверьДейва", - сказал он. ‘ Не твоя. И, может быть, тебе лучше подумать о том, чтобы завести собственное жилье. Потому что я уверена, что Дейв не захочет видеть тебя здесь, когда вернется.

- Да, совершенно верно, - отозвался Дейв из-за безопасных ворот.

Когда они сели в машину, Рики взглянул на своего дедушку и сказал: "Я думал, ты не веришь в насилие’.

Джек ничего не сказал, но молча сидел, дрожа, на пассажирском сиденье. И впервые за очень долгое время чувствовал себя живым.

III

Они припарковались на Battlefield Road, напротив лазарета, на холме, который поднимается от Остальных к кольцевой развязке Лэнгсайд. За самой кольцевой развязкой элегантные колонны греческой церкви Томсона, которая теперь была рестораном, были освещены, поскольку вечер вымывал последний дневной свет с затянутого тучами неба. Желтые огни горели во всех окнах старого лазарета; палаты, похожие на ноги, тянулись от главного здания к эркерным окнам, выходящим на юг.

"С кем мы здесь встречаемся?’ Спросил Рики.

"Мы ни с кем не собираемся встречаться", - сказал Дейв. ‘Мы пришли, чтобы забрать его. Он не слишком здоров, так что мы собираемся оказать ему помощь.

Рики выглядел обеспокоенным. ‘ Что ты имеешь в виду, “не слишком хорошо”?’

Джек сказал: ‘У него рак в последней стадии, Рик. И они подключили его ко всем видам мониторов после сердечного приступа’.

Беспокойство Рики сменилось ужасом. ‘И они просто позволят ему уйти?’

Джек и Дейв обменялись взглядами. ‘Не совсем", - сказал Джек. ‘Не то чтобы у них было какое-то право держать его там, имейте в виду. Но нам придется... ’ он поискал подходящее слово, ‘... помочь ему уйти. Он сделал паузу. ‘ Хотя и не совсем “мы”. Еще одна пауза. ‘Ты’.

"Что?’ Ужас Рики сменился тревогой.

Джек выбрался из машины, игнорируя протесты Рикки, и достал из багажника свою сумку. Он положил ее на пассажирское сиденье и достал большой белый докторский халат. ‘Самый большой, который я смог достать", - сказал он. ‘Тройной X. Но ты должен быть почти в состоянии застегнуть его’.

"Я?"

Дэйв рассмеялся с заднего сиденья. ‘Доктор Маллинс. В этом есть что-то особенное’.

Джек вытащил из сумки стетоскоп. ‘Возможно, это немного банально & # 233;, но из него получится хороший реквизит’.

"Я абсолютно не собираюсь этого делать", - сказал Рики.

Джек бросил на него взгляд. ‘Ты совершенно прав, Рик’. Затем он улыбнулся. ‘Но не волнуйся. Мы с Дейвом отвлечем медсестер. Правда, тебе понадобится инвалидное кресло’.

Глаза Рикки широко раскрылись. ‘Где мы собираемся достать инвалидное кресло?’

- В больницу, конечно.

"Ты имеешь в виду, украсть одну?"

Джек засмеялся. ‘Конечно, нет. Мы только собираемся позаимствовать его. Больницы постоянно предоставляют пациентам оборудование для передвижения. И их целая куча прямо за пределами палаты. Складное разнообразие’. Он подтолкнул пальто и стетоскоп к Рикки. ‘Теперь надень это’.

"Я слишком молод, чтобы быть врачом".

"Ты выглядишь достаточно взрослой, чтобы быть юниоркой. И вообще, кто бы мог знать?"

"Что, если нас поймают?"

Но Джек только покачал головой. Он чувствовал себя безрассудно. ‘Ну, строго говоря, мы не родственники, так что у нас здесь нет никаких прав. Но что они собираются с нами сделать, сынок? Застрелить нас? Я так не думаю.’

В отделении коронарной терапии было больше народу, чем во время их предыдущих визитов. Посетителей было больше, и Джек был рад видеть, что дежурная медсестра не была одной из тех, кого он обидел прошлой ночью. Ему нужно было, чтобы она была восприимчива к его чарам.

Они помедлили у двойных дверей, ведущих в палату Мори, где у стены было сложено с полдюжины инвалидных колясок. Лицо Рикки порозовело от напряжения и нервов. Но он ни разу не повернул головы, пока они шли по больнице. Из него получился очень убедительный врач, подумал Джек.

"Подожди здесь", - сказал он ему. ‘Пока не увидишь, что мы отвлекли медсестру. Затем просто войди, как будто ты здесь хозяин. Никто не собирается тебя допрашивать. Комната Мори - последняя дверь налево. Он будет полностью отключен от своих трубок и проводов и будет ждать вас. Когда вы вытащите его, мы будем прямо за вами.

Рикки выглядел так, будто его вот-вот вырвет.

Джек и Дэйв небрежно прошли через палату. Но прежде чем они добрались до палаты Мори, Дэйв схватил своего друга за руку, и они ненадолго остановились.

Дейв понизил голос. ‘Просто хотел сказать... о Донни и обо всем остальном...’

Джек увидел то, что подозрительно напоминало слезы, навернувшиеся на глаза Дейва. Но взрослые шотландцы не показывали своих эмоций, и он не собирался позволять им выплеснуться. Он просто пожал плечами и сглотнул. ‘Ты знаешь... спасибо’.

Джек кивнул, но больше сказать было нечего.

Они направились к двери личной палаты Мори, и там они почти столкнулись со странно неприятным, коренастым мужчиной с коротко остриженными черными волосами, спешащим к выходу. Он не обратил на них внимания, но засунул руки глубоко в карманы, втянув голову в плечи, и зашагал к выходу. Он оставил за собой запах дешевого лосьона после бритья, распространяющийся по его следу.

Мори сидел на кровати рядом с дорожной сумкой. На нем были пальто и шляпа, которые казались ему на несколько размеров больше. Увидев его в таком состоянии из постели, Джек осознал, насколько он на самом деле ничтожен. И на мгновение его поразила глупость того, что они делали.

‘Кто это был?’ Спросил Дейв, мотнув головой в сторону двери.

Но Мори только покачал головой. ‘Никто. У нас все готово?’

Джек посмотрел на ряд мониторов рядом с кроватью. Там, где прошлой ночью мигали и пищали зеленые и красные огоньки, а на зеленом фосфорном экране регистрировался кардиомонитор, ничего не светилось. Оборудование выглядело мертвым. Провода и датчики были разбросаны вокруг него на полу.

"Разве это не включило бы сигнализацию или что-то в этом роде?"

"Он отключен от сети’. Голос Мори звучал раздраженно. "Просто забери меня отсюда".

Джек сказал: ‘Мой внук приедет за вами буквально через минуту. Мы займем медсестру’. Он заколебался, заметив мелово-белый цвет лица Мори и глубокие темные круги под его глазами. ‘Ты в порядке?’

"Настолько хорошо, насколько может быть в порядке любой умирающий. Уходи!"

Дежурная медсестра разговаривала с парой средних лет о состоянии их престарелой матери, что очень хорошо соответствовало целям Джека и Дейва. Они стояли, ожидая возможности поговорить с ней, скрывая ее взгляд в сторону двери комнаты Мори, и Джек жестом показал Рикки, ожидавшему в коридоре, что он должен сделать свой ход сейчас. Когда Рикки быстро катил инвалидное кресло по полу палаты, медсестра повернулась к Джеку.

"Чем я могу вам помочь?"

Джек выудил из кармана пиджака коробочку для таблеток с прозрачной пластиковой крышкой. Она была разделена на шесть отделений, в каждом из которых находились таблетки определенного цвета.

Он сказал: "Я знаю, что вы не врач или что-то в этом роде. Но поскольку это кардиологическое отделение, я подумал, что могу спросить вас’. Он одарил ее своей лучшей улыбкой. ‘Это таблетки, которые я принимаю после моего собственного маленького эпизода, и завтра я уезжаю в небольшую поездку. Только я потеряла свой список инструкций, в которых указано, что и когда принимать, и у меня нет времени обратиться к врачу перед отъездом.’

"Однако красивые цвета, не правда ли?’ Сказал Дейв.

Медсестра бросила на него странный взгляд.

"Ты даже не представляешь, насколько они опасны".

Медсестра нахмурилась. ‘Опасный?’

"Да, мой старик принимал эти препараты после сердечного приступа, и они, возможно, и поддерживали его работу, но они разрушили его почки".

"Полипрагмазия", - сказал Джек. "Это то, с чем тебе нужно быть осторожным, не так ли?"

"Боюсь, вам придется поговорить со своим врачом о вашем рецепте, мистер ..."

"Да, я так и думал, что ты это скажешь.’ Джек напустил на себя самый лучший обеспокоенный вид. ‘Я имею в виду, я думаю, я помню, в каком порядке я должен их принимать, когда и в каком количестве. Но я бы не стал в этом клясться. Я думал, ты можешь знать. Видишь ли, у нас просто нет времени спрашивать доктора.

Он почувствовал, как Дейв ударил его, и, оглянувшись через плечо, увидел, как Рикки выкатывает Мори из палаты.

"В любом случае, спасибо за вашу помощь, сестра. Вы всегда можете прийти на мои похороны".

Ее глаза широко раскрылись, и он ухмыльнулся.

- Просто шучу. И он повернулся, чтобы последовать за Дейвом в холл.

Рикки опередил их на добрых двадцать ярдов и не болтался поблизости. Им пришлось почти бежать, чтобы догнать его.

Но как только они это сделали, Мори начал кричать: ‘Стой! Стой!’ и охваченный паникой Рикки резко затормозил.

Первым к ним подбежал Дэйв, затем Джек, оба они запыхались.

"Что, черт возьми, это такое?’ Джек ахнул.

- Мне нужно идти, - сказал Мори

Джек поднял глаза и увидел вывеску мужского туалета над дверью справа от них. Он выругался себе под нос. - Это не может подождать? - спросил я.

"Нет, не может. Просто помоги мне встать со стула. Я могу сделать это сам".

Они втроем помогли Мори подняться на ноги и, волнуясь, стояли в коридоре возле инвалидной коляски, пока за ним закрывалась дверь туалета. Посетители, медсестры и иногда врачи проходили мимо, пока они ждали. И ждал.

"Иисус Христос!’ В конце концов, Дэйв прошептал сквозь стиснутые зубы. "Что он там делает?"

Джек вздохнул. ‘Я пойду и выясню’.

Он обнаружил Мори на коленях в кабинке, его руки обхватывали бачок унитаза, как будто он обнимал его, его рвало между огромными глотками воздуха.

"Ради бога, чувак, что с тобой не так?"

Мори выдохнул: ‘Через минуту я буду в порядке’. И его снова вырвало. Когда он отдышался, он сказал: ‘Это химиотерапия’.

"Я думал, ты остановишь это".

"У меня только что было’. На этот раз его вырвало всухую. ‘Я думаю, на данный момент это все. Помоги мне подняться".

Джек помог ему подняться на ноги и порылся в кармане в поисках носового платка, чтобы вытереть слюну и рвоту с губ и подбородка своего старого друга. ‘Еще не поздно все бросить, Мори. Мы все еще можем вернуть тебя’.

Мори обратил на него печальные карие глаза, такие большие сейчас на его сморщенном лице, и Джек увидел решимость, которая все еще горела в них. ‘Ни за что!’

Вернувшись в холл, Мори почти в полубессознательном состоянии плюхнулся в инвалидное кресло, и они снова направились к лифтам, стремясь убраться оттуда как можно быстрее. Но когда двери лифта закрылись за ними, они услышали пронзительный крик медсестры из дальнего конца коридора.

"Мистер Коэн! Ради бога, где мистер Коэн?"

Казалось, лифту потребовалась вечность, чтобы спуститься на первый этаж, и ощутимая тишина в нем была такой плотной, что ее можно было резать. Ни один из них не осмеливался встретиться взглядом с остальными. Когда, наконец, двери открылись, это было только для того, чтобы показать акры вестибюля, который нужно было пересечь, прежде чем они смогут скрыться в ночи, и охранника в форме, стоящего в дверном проеме.

Джек попытался сглотнуть, когда его язык прилип к небу от очень сухого рта. ‘Не торопись", - сказал он себе под нос. ‘Просто не торопись’.

Но Рикки рванул с места, как будто флаг только что был поднят на поул-позиции на Гран-при. Джек и Дэйв изо всех сил старались не отставать от него.

Они были на полпути через холл, когда зазвонил настенный телефон рядом с охранником, и он снял трубку. Он слушал мгновение, затем его глаза обшаривали вестибюль, пока он говорил, остановившись на Рикки и инвалидном кресле, прежде чем он повесил трубку. Джек увидел, как тонкая струйка пота стекает по шее Рикки из-за уха.

Охранник взглянул на часы, затем поднял руку, чтобы остановить их. ‘Извините, доктор", - сказал он.

На мгновение Джеку показалось, что Рикки сейчас упадет в обморок, но откуда-то ему удалось пробормотать: ‘Да?’

"У тебя есть при себе время? Мои часы, кажется, испустили дух".

Облегчение, охватившее Рики, почти лишило его способности встать, и он едва не пошатнулся, когда отпустил ручку инвалидного кресла, чтобы посмотреть на часы. ‘Без четверти восемь", - сказал он.

"Спасибо, док’. Охранник придержал для них дверь открытой. "Лучше укутайтесь потеплее, там чертовски холодно".

К тому времени, как они добрались до вершины холма, все они жалели, что не смогли найти место для парковки у его подножия. Им потребовалось все трое, чтобы затащить Мори вверх по крутому склону, мимо библиотеки в Лэнгсайде и магазинов под многоквартирными домами, которые проделали остаток пути до кольцевой развязки.

Когда они подошли к машине, Рики сказал: ‘Я не могу отпустить. У этой штуки нет тормозов’.

Джек фыркнул. ‘Я думал, ты должен был быть гением, сынок. Поверни это в другую сторону’.

"О да." Рики казался наказанным.

Он открыл машину, и они втроем помогли Мори забраться на заднее сиденье.

Тогда Рики спросил: ‘Что мы будем делать с инвалидным креслом? Даже в сложенном виде мы не сможем втащить его в багажник’.

И они обернулись как раз вовремя, чтобы увидеть, как его передние колеса поворачиваются, направляя его обратно вниз по склону.

Дэйв захихикал. ‘Да, хорошо, это решает проблему’.

"Господи!’ Рикки бросился за ним. Но оно быстро набирало темп, и он почти сразу понял, что не был ни достаточно здоров, ни достаточно быстр, чтобы поймать его.

Они втроем стояли у машины, наблюдая, как пустое инвалидное кресло покатилось вниз по склону, лихо отскакивая от припаркованных машин и стен, как будто оно наслаждалось невообразимой скоростью и свободой. Пока он не врезался в будку на углу Синклер Драйв и не завалился набок, наполовину обернувшись вокруг столба знака "Уступи дорогу". Как раз в тот момент, когда двое патрульных полицейских в форме завернули за угол.

"Срань господня!’ - воскликнул Дейв, что послужило для них сигналом как можно быстрее сесть в Micra. Как школьники, убегающие с места преступления.

Рикки повозился с ключами и завел мотор, выруливая в поток машин, не указывая и не глядя. Большой фургон просигналил им.

- Нет ничего лучше незаметного побега, - пробормотал Джек, бросив мрачный взгляд на своего внука.

Но Рикки не обращал на это внимания. Он ускорился, пересек кольцевую развязку и направился по Лэнгсайд-авеню в сторону Шоулэндс-Кросс, крошечные капли холодного пота выступили у него на лбу.

Не отрывая глаз от дороги, он тихо сказал: "Я никогда не прощу тебе этого, дедушка. Никогда!’

IV

Рикки поехал по дороге через Ист-Килбрайд на двухполосную дорогу, которая соединялась с автомагистралью М74. На южных полосах автострады было тихо, и к десяти часам они уже давно миновали Кроуфорд и направлялись в унылые холмистые пустоши Южного Ланаркшира. Темнота подкралась к ним, как туман, мрачная и безмолвная, как настроение в самой машине.

Бурлящие адреналином моменты в лазарете остались позади, и теперь, когда они были в пути, холодная реальность этого безумия, в которое они ввязались, сидела среди них как пятое присутствие. Белые линии, пойманные светом фар, проносились под ними с гипнотической регулярностью, и постоянный вой мотора маленькой машины заполнил их коллективное сознание.

Мори спал на заднем сиденье, его голова упала на плечо Дэйва. Дэйв сидел прямо, с остекленевшими глазами, его рюкзак лежал у него на коленях.

Джек оглянулся на него, пораженный внезапной мыслью. ‘Что у тебя в рюкзаке, Дейв?’

Дэйв собственнически обхватил его руками. ‘Ничего’.

"В этом должно что-то быть".

- Только моя туалетная сумка и немного нижнего белья.

"Показался тяжеловатым для туалетной сумки и нижнего белья".

Джек снял рюкзак с заднего сиденья, пока они затаскивали Мори в машину. Тогда он обратил внимание на его вес, но до сих пор забыл.

Дейв пожал плечами, молча защищаясь.

"У тебя там есть выпивка?"

"Нет". Его отрицание последовало слишком быстро.

Рики взглянул на своего дедушку. - А что, если он сбежал? - спросил я.

- У Дейва небольшая проблема, - мрачно сказал Джек.‘

‘Пффффф.’ Он услышал, как воздух сорвался с губ Рикки. "Это все, что нам нужно".

Джек повернулся на своем сиденье, чтобы пристально посмотреть Дейву в глаза. ‘Ты обещал’.

Дэйву было неловко, но он не стал извиняться. ‘Это всего лишь несколько кружек пива’.

Джек схватился за сумку. ‘Дай мне это’.

Дейв отвернулся от него. ‘Нет’.

"Ради бога!’ Сказал Рики, пытаясь сосредоточиться на дороге.

Джек перегнулся через свое сиденье, потянулся к рюкзаку, на этот раз схватив его и вырвав из рук Дейва. Он швырнул его в переднюю часть машины.

"О, Джек, перестань! Это нечестно".

Джек открыл рюкзак у себя на коленях и нашел упаковку из шести банок пива, завернутую в ночную рубашку. Он опустил стекло и посмотрел в боковое зеркало, прежде чем выбросить банки в ночь, одну за другой. Он видел, как они взрывались, когда падали на дорогу, всплески фосфоресцирующей пены, на мгновение вспыхивающие розовым в задних боковых огнях автомобиля.

Он услышал, как Дейв стонет в темноте.

Когда все банки были убраны, и Джек закрыл окно, позади него раздался голос Дэйва, свинцовый и горький. ‘Видишь, что я сказал тебе в больнице, о Донни и об этом? Я беру свои слова обратно.’

В густую тишину, установившуюся после этого момента, вторгся гул электронной музыки, перемежаемый повторяющимся вокальным рефреном: Отказывайся от чего .

"Что это, черт возьми?’ Спросил Джек.

"Мой телефон’. Голос Рикки донесся до него из темноты. ‘Это классный рингтон. С сингла DJ Snake и Lil Jon. Это в кармане моего пиджака. Ты мог бы достать это для меня".

Джек порылся в кармане Рикки и почувствовал, как телефон вибрирует в его руке, когда он вытаскивал его.

"Там должно быть написано, кто звонит".

Джек посмотрел на дисплей и почувствовал, как в животе у него заиграл миксер. ‘Это твой папа’.

"О черт. Который час?"

- Сразу после десяти. Куда, ты сказал, ты собирался сегодня вечером?

"К фотографиям".

"Значит, ты сейчас в середине фильма. С чего бы ему звонить?"

"Должно быть, он нашел записку. Не отвечай на нее".

"Не волнуйся, я и не собирался".

Они сидели в напряженной тишине, пока телефон не перестал кричать на них "Выключи что". Затем тишина усилилась, пока они выжидательно ждали сигнала, который сообщил бы, что отец Рикки оставил сообщение. Оно пришло почти через тридцать бесконечных секунд. Рикки выхватил телефон у своего дедушки. Переводя взгляд с дороги на экран, он активировал воспроизведение сообщения по громкой связи.

Голос Малкольма был напряженным. ‘Рикки, ты глупый чертов идиот! Что, по-твоему, ты делаешь? Как ты мог позволить этому старому пердуну уговорить тебя сделать что-то настолько глупое?’

Джек ощетинился.

Они почти слышали, как отец Рикки пытается выровнять дыхание. ‘Но все в порядке, сынок. Я не виню тебя. За это придется чертовски дорого заплатить, но платить придется твоему дедушке.’

"Видишь?’ Сказал Джек, взглянув на своего внука. "Я же говорил тебе, что меня обвинят".

Лицо Рикки было белым, как китовый жир, но его глаза были прикованы к дороге. ‘Так и должно быть. Это все твоя вина’.

Голос его отца потрескивал в системе обмена сообщениями. ‘Я сейчас в дороге. И ты знаешь, что в конце концов я тебя догоню. Так что заезжай на первую попавшуюся станцию техобслуживания и перезвони мне.’

"Не смей!’ Сказал Джек.

Рики с трудом сглотнул. ‘ Что мы собираемся делать? - спросил я.

Джек подумал об этом. ‘Что ж, он прав. "Мондео" обгонит "Микру" по времени. Но у нас есть часовая фора. Мы просто продолжим движение. Вниз по М6, пока мы не сможем свернуть с автомагистрали и ехать по пересеченной местности в Лидс. Оттуда мы можем выехать на М1 на юг.’

С заднего сиденья донесся хихикающий голос Дэйва. На мгновение он забыл о своем пиве. ‘Совсем как мы тогда, а?’

Джек взглянул на Рикки и увидел напряжение в руках своего внука, костяшки пальцев почти светились белым в темноте, и у него возникло тошнотворное ощущение d éj à vu.

1965

Глава пятая

Я

"Рабочие места!"

Никто не обращал особого внимания ни на Джеффа, ни на дорогу. Мы все были погружены в свои собственные мысли. Примирение с тем, что мы сделали и продолжаем делать, и осознание того, что пути назад нет. Это были мрачные моменты сомнений и сожалений, но в то же время соблазнительные и волнующие. Подобно тем первым первопроходцам, которые пересекли североамериканский континент, мы отправлялись в путешествие, не имея ни малейшего представления о том, куда оно нас приведет и вернемся ли мы когда-нибудь обратно. Это было путешествие в наше коллективное будущее. Путешествие в неизвестность.

"Что случилось?’ Спросил я. Я все еще неудобно сидел на капоте двигателя, Мори - на пассажирском сиденье, а Люк и Дейв - на диване сзади. Я надеялся, что не собираюсь провести всю поездку с ревущим под моей задницей двигателем объемом 1703cc. Сейчас меня бросает в дрожь при мысли, что никто из нас не был пристегнут ремнями безопасности. В фургоне их не было, и в 1965 году мы просто не придали этому значения. Но если бы мы столкнулись или даже экстренно остановились, я бы вылетел головой вперед через это ветровое стекло.

"Я пропустил поворот", - сказал Джефф. Мы проезжали Басби и Нью-Таун Ист-Килбрайд. В детстве я думал, что в Ист-Килбрайде есть что-то почти футуристическое. Скопления квартир в небоскребах, которые я мог видеть на горизонте через поля. Там, где мы жили, не было ничего подобного, и я подумал, что они выглядят экзотично, как страница из научно-фантастического комикса, приклеенная к горизонту. Конечно, тогда я понятия не имел, какими бездушными местами на самом деле были новые города.

"По какой дороге нам следует двигаться?"

- По А776 до Гамильтона, а потом по А74.

"Ну, на находимся?" - спросила я.,,,

- По А726 в Стратхейвен, ’ сказал Джефф. (Это произносится как "Стравен’, хотя в нем есть ‘атх’. Я никогда не знал почему.) - В отделении для перчаток есть Дорожная книжка АА. Достань это и скажи мне, как мы доберемся до шоссе А74.

Я достал из бардачка большую книгу анонимных алкоголиков "Ридерз Дайджест" и при свете фонаря из вежливости пролистал страницы с картами, пока не нашел нас. ‘Хорошо", - сказал я. ‘Мы едем прямо через Стратхейвен и держимся А726, пока не увидим поворот на Лесмахагоу. Сейчас это самый прямой маршрут, чтобы попасть на А74 ’. Именно так я стал нашим навигатором в этом путешествии. Случайно и по умолчанию.

В конце концов мы благополучно выбрались на главную дорогу на юг и погрузились в темноту ночи. Я видел тени безлесных холмов, поднимающихся вокруг нас, старый фургон, с трудом взбирающийся по склонам, а затем набирающий скорость на спуске. Джефф, казалось, делал все возможное, чтобы задавить кроликов, которые постоянно перебегали нам дорогу, как будто это была какая-то игра.

Был долгий, медленный подъем на вершину Битток. Я чувствовал, как ветер там, наверху, ударяет в высокие борта нашего фургона, и видел, как Джефф борется с рулем, чтобы удержать нас на своей полосе. В течение этих первых двух часов никто почти не разговаривал. Это было время размышлений о наступающей уродливой реальности.

Затем сзади послышался голос Дэйва. ‘ Скоро мне придется остановиться, чтобы отлить.’

Прошло еще пятнадцать минут, прежде чем мы увидели огни транспортного кафе é впереди в темноте, словно остров света, плавающий в черноте ночи. Когда я думаю о той ночи, я задаюсь вопросом, каковы были шансы на то, что мы остановимся в том кафе é в тот момент. Но с тех пор я узнал, что судьба и мочевой пузырь Дейва действуют самым странным образом.

Высокие четырехглавые фонарные столбы проливали свой желтый свет на широкую гравийную парковку, когда мы съехали с дороги. Там было несколько грузовиков, стоящих бок о бок, фургон и пара частных машин. Мы все с трудом выбрались наружу, на холодный ветер, который дул с холмов над нами, заставляя кровь возвращаться в спящие конечности, и вошли в прокуренное тепло кафе é. Несколько водителей грузовиков, которые явно знали друг друга, сидели за парой столов с пластиковыми столешницами, которые были покрыты кофейными кружками и сигаретными ожогами и липкими от рассыпанного сахара. Пара других столиков была занята одинокими путешественниками, и пожилая женщина за стойкой спросила нас бархатистым голосом курильщика, что бы мы хотели. Мы заказали кофе и пирожные к чаю от Tunnock's и по очереди сходили в туалет.

Ожидая своей очереди, я заметил молодого человека, прислонившегося к дальнему концу стойки, посасывающего сигарету и бросающего заинтересованный взгляд в нашу сторону. На нем были джинсы, ботинки на кубинском каблуке и клетчатая рубашка с аккуратно подвернутыми до локтя рукавами, открывающими татуировки на обоих предплечьях. У него была классическая стрижка Элвиса, или Тедди бой, сильно смазанная маслом и зачесанная назад до утиной задницы, высокая челка, опасно подрагивающая над открытым лбом. Черная кожаная куртка-бомбер была наброшена на спинку стула позади него, и у него был вид такой спокойной уверенности в себе, что на вас можно было только произвести впечатление. Он был тощим и выглядел полуголодным, но я подумала, что он классный. Особенно то, как он втягивал щеки, когда яростно затягивался сигаретой. Он выпустил кольца, которые повисли в неподвижном воздухе, и теперь я жалею, что никогда его не видел.

Я заметил телефон-автомат на задней стене и попросил у женщины с бархатным голосом мелочь, чтобы я мог позвонить. Я оставил остальных собравшимися у стойки и направился к телефону. Именно с участившимся пульсом я закачал пенни в щель и набрал номер. Я не нажимал кнопку "А", пока не услышал ее голос, будучи готовым немедленно нажать "Б" и вернуть свои деньги, если ответит ее отец.

"Привет, это я". Я не был уверен, какой ответ получу.

Голос Дженни сразу понизился до заговорщицкого. "Джек, где ты?" - Спросила я.

"Точно не знаю. Где-то к югу от вершины Битток".

"Твой отец преследует тебя".

"Что!’ Шок от ее слов заставил мое лицо покраснеть.

"Он с отцом Мори, в машине отца Мори. Они уехали примерно полчаса назад, чтобы попытаться догнать тебя".

У меня было абсурдное, мимолетное видение двух наших отцов, сидящих в темноте в машине отца Мори и не имеющих возможности сказать друг другу ни слова. Двух более разных людей было бы трудно представить. Еврей и атеист. Насколько мне известно, они никогда на самом деле не встречались. Но я сразу же переориентировался.

‘Как они узнали? Я имею в виду, еще не так поздно. Они еще не должны были найти записки.

На другом конце провода воцарилось зловещее молчание.

"Дженни?"

И она выпалила это. ‘Это была я, Джек. Я рассказала им. Вскоре после того, как ты ушел’.

"Почему, ради бога?"

"Потому что это безумие. Вы понятия не имеете, во что ввязываетесь. Я подумал, может быть, они могли бы остановить вас".

Я сделал глубокий вдох и поднял глаза к потолку в пятнах никотина. ‘Господи, Дженни! Тебе не следовало этого делать. Господи!’ Мысли проносились в моей голове, как ласточки летним вечером, и я не мог уследить ни за одной из них.

"Брось это, Джек. Возвращайся домой".

"Нет!’ Я почти закричал на нее в трубку. Затем, более спокойно: "Не уверен, что когда-нибудь снова заговорю с тобой, Дженни’. И я повесил трубку, тяжело дыша, пульс участился.

Если бы папаши уехали полчаса назад, они могли бы отстать от нас всего на час, если так. И, учитывая скорость фургона, прошло бы совсем немного времени, прежде чем они поймали бы нас. И что тогда? В моей голове возникла ужасная картина ссоры на обочине дороги и унижения от того, что нас с Мори за уши оттащили на заднее сиденье машины его отца, а потом с позором отвезли домой.

Люк, Дейв и Мори отнесли свой кофе к столу и уселись вокруг него, потягивая горячие напитки с молоком и разговаривая тихими голосами. Я придвинул стул и облокотился на стол. По моему поведению они сразу поняли, что что-то не так.

"Двое папаш гонятся за нами на машине".

"Господи! Чьи отцы?’ Спросил Дейв.

- Моя и Мори. Я повернулась к Мори. - Они в машине твоего отца.

Я никогда не видел, чтобы кто-то так быстро менял цвет лица. Обычно румяное лицо Мори стало серым, затем белым.

"Как они узнали, что мы уже ушли?"

Наверное, я покраснела от чувства вины. ‘Дженни рассказала им’.

Дэйв откинулся на спинку сиденья, выдыхая проклятия.

Люк, который слушал молча, внезапно спросил: ‘А как насчет моего отца?’

Я пожал плечами. ‘Она ничего о нем не говорила’. И я увидел на его лице, всего лишь мимолетно, то, что я всегда считал разочарованием. Я сказал: ‘Они отстают от нас всего примерно на час’.

В глазах Мори я увидел чистую панику. ‘Что мы собираемся делать?’

"Мы должны съехать с трассы А74’, - сказал я. ‘И держаться подальше от нее. По крайней мере, сегодня вечером’. Я огляделась, внезапно осознав, что Джеффа с нами нет. "Где Джефф?"

Мори кивнул мне за спину в сторону прилавка, и мне показалось, что я уловил нотку ревности в его голосе.

"Он разговаривает вон с тем парнем".

Я повернулась на своем стуле, чтобы увидеть Джеффа и двойника Элвиса, оживленно беседующих в дальнем конце стойки. Между ними произошла какая-то шутка, и они оба рассмеялись.

Я сказал: ‘Мы должны убираться отсюда сейчас же’. Я встал и поспешил через кафе é, чтобы схватить Джеффа за руку. ‘Извините меня’. Я виновато кивнул Элвису и увел Джеффа прочь. Приглушенным голосом я объяснил ему, почему мы должны были уйти.

Глаза Джеффа широко раскрылись. ‘Безработные! И они действительно сейчас в разъездах?’

"Да".

Он взглянул на часы. - Как они узнали? - спросил я.

Я мог бы сказать, что это причинит мне некоторое огорчение в ближайшие часы. ‘Долгая история. Но нельзя терять времени. Нам придется съехать с главной дороги’.

‘Извините меня.’ Элвис вмешался в наш разговор, и с улыбающихся губ сорвался неожиданно мягкий ирландский акцент. ‘Не мог не подслушать. Джефф тут рассказывал мне, чем вы, ребята, занимаетесь.

Я сердито посмотрела на Джеффа, но он не обратил на это внимания, и Элвис протянул мне руку.

"Кстати, меня зовут Деннис".

Это была теплая, сухая рука, которая крепко пожала мою. Но в его улыбке было что-то такое, что не совсем касалось его янтарных глаз, и я сразу почувствовала недоверие.

"Похоже, вам, ребята, придется кое-что объяснить, если старики вас догонят".

Остальные собрались позади меня, и Деннис улыбнулся, глядя на встревоженные лица.

"Как долго они отстают от тебя?"

- Около часа, - неохотно ответил я.

"Ну, если ты собираешься съехать с трассы, тебе понадобится план".

Я понятия не имел, о чем он говорит, но я сказал: ‘У нас есть хорошие карты’.

"Превосходно’. Деннис одобрительно кивнул, улыбаясь. ‘Но карта - это не план. Вот что я тебе скажу. Я уже некоторое время болтаюсь здесь в поисках попутки. Подумал, что не доберусь домой сегодня вечером. Но если вы, ребята, хотите меня подвезти, я могу предложить вам кровать на ночь. Или, по крайней мере, этаж. Он ухмыльнулся. "И твои папы никогда тебя не найдут".

"Где?’ По голосу Люка я поняла, что он был так же насторожен, как и я.

Я снимаю крошечный коттедж для работника фермы в Озерном крае. Я и моя жена. Она устроилась на местную молочную фабрику, а я только что был в Глазго в поисках работы.

Он посмотрел на свои часы, и я увидел, что татуировка на его левом предплечье представляла собой змею, обвившуюся вокруг кинжала.

"Если мы уедем сейчас, то доберемся до Пенрита до того, как старики тебя поймают, тогда мы свернем с главной дороги, и они тебя никогда не найдут и через миллион лет".

Джефф не колебался. ‘Блестяще, это то, что мы сделаем’.

Я взглянул на Люка, который едва заметно пожал плечами. Дэйв и Мори выглядели неуверенными.

Я сказал: "Может быть, нам стоит поговорить об этом’.

Деннис закурил еще одну сигарету. ‘Будь моим гостем’.

"Только между нами", - сказал я и направился к столу, за которым мы сидели ранее. Остальные последовали за ним.

"В чем проблема?’ Джефф ткнул большим пальцем в сторону Денниса. ‘Это действительно парень из поколения в поколение. И мы не собираемся получать еще одно подобное предложение сегодня вечером".

"Он мне не нравится", - сказал я. “На сегодняшний вечер мы можем сами сойти с трассы”.

"Я с Джеком", - сказал Люк, и мы посмотрели на Дейва и Мори.

Их совместная нерешительность была парализующей.

"Это просто грубо", - сказал Джефф. ‘Сейчас мы оскорбляем парня. И у нас нет времени спорить об этом. Это мой фургон. Я предлагаю пойти с ним.’ Он посмотрел на каждого из нас по очереди, почти провоцируя нас сказать "нет". И когда никто не предложил лучшего плана, он повернулся и помахал Деннису. "Мы начинаем".

Деннис улыбнулся и приподнял свою куртку-бомбер. ‘Отличное решение, парни. Вы не пожалеете об этом’.

Но у меня было плохое предчувствие, что мы могли бы.

II

К моему огорчению, мне по-прежнему суждено было сидеть на капоте двигателя. Мори переместился в заднюю часть, чтобы разделить диван с Люком и Дэйвом, а впереди его сменил крутой Деннис, который, словно для того, чтобы подчеркнуть свой имидж, непрерывно курил ментоловые сигареты американской марки Kool.

Произошел странный, невысказанный сдвиг в иерархической структуре нашей маленькой группы. Я была главной движущей силой в принятии решения сбежать вместе с Люком, и до этого момента меня молча принимали, если не признавали на самом деле, как лидера. Но теперь меня сместил Деннис. Он был на три или четыре года старше нас, и рядом с ним мы казались просто школьниками, какими и были. А Джефф, единственный из нас, кто еще не ходил в школу, стал его лейтенантом. Я чувствовал, что контроль над нашей ситуацией ускользает от нас, но был бессилен что-либо с этим поделать.

Автострада A74 отправила нас в извилистый тур по южному нагорью Шотландии, прежде чем выехать на пойменные равнины Солуэй-Ферт и реки Эск. Я увидел, как в свете наших фар мелькнул указатель на место под названием Металлический мост, а вскоре после этого мы увидели на обочине дороги указатель на АНГЛИЮ, и я впервые в жизни покинул Шотландию. Странно, как сразу же все стало по-другому, как будто я попал в чужую страну. И эти различия сразу же проявились в переходе от каменных домов к кирпичным и хозяйственным постройкам. Я почувствовал, как меня охватывает холодок неуверенности. Теперь я был далеко за пределами своей зоны комфорта.

Карлайл был похож на город-призрак, чужой и странный. Пустые улицы, погруженные во тьму под слабыми уличными фонарями. Мы остановились на заправочной станции, работавшей всю ночь, чтобы заправиться, и выехали из города по шоссе А6.

Напряжение в фургоне было почти осязаемым. На самом деле никто не озвучивал эту мысль, но теперь казалось вероятным, что мы с отцом Мори не могли сильно отстать. Я видел, как Джефф постоянно проверял боковые зеркала и напрягался каждый раз, когда нас обгоняли.

Единственным из нас, кто полностью смирился с ситуацией, был Деннис. Он закурил еще одну сигарету, когда мы проезжали дорожный знак на Пенрит. Это было всего в десяти милях отсюда.

"Теперь осталось недолго", - сказал он.

Я слышал, как он ухмыляется в темноте, и видел, как его кольца дыма расплываются по ветровому стеклу в свете фар приближающегося автомобиля.

А потом мы съехали с А6, направляясь на запад к Кесуику по А594, и с нас всех словно свалился огромный груз. Мы свернули с дороги до того, как папы догнали нас, и теперь мы были свободны дома, как будто невидимая пуповина, которая каким-то образом привязывала нас ко всем и вся, что мы знали с рождения, наконец, безвозвратно была разорвана. Мы вступили на неизведанную территорию нашей новой жизни.

Как оказалось, у Дэйва в рюкзаке были банки стаута, набитые досками. Он раздавал их по кругу, а мы курили "Плейерс № 6" и размышляли о том, сколько времени нам потребуется, чтобы добраться до Лондона, и что мы собираемся делать, когда доберемся туда.

Дорога вилась по холмистой открытой местности, усеянной более темными участками леса, и луна в три четверти освещала землю своим бесцветным светом. Мы проезжали через крошечные деревни, дома утопали в темноте, и по мере того, как мы въезжали в горы Камбрии, земля вокруг нас снова начинала подниматься.

Лунный свет каскадом струился по черной воде под нами, когда мы въезжали в более крупный город за деревней Трелкельд. Его уличные фонари мерцали в ночи, световое загрязнение скрывало великий полог космоса, чье драгоценное небо до тех пор сверкало над траекторией нашего полета.

- Это Кесуик, ’ сказал Деннис. - И Дервент Уотер.

Джефф переключил передачу, когда мы спускались в город, мимо вилл из сланцевого камня, гордо возвышающихся над крутыми садами, и полицейского участка из красного песчаника на повороте у подножия холма.

Когда мы свернули на главную улицу, Деннис сказал: ‘Остановись здесь’.

Джефф резко затормозил. Деннис распахнул дверцу и спрыгнул на тротуар. Из фургона повалил сигаретный дым, и внутрь ворвался холодный воздух.

"Собираюсь позвонить жене, просто чтобы сообщить ей, что я приеду с несколькими парнями. Если тебе повезет, она может приготовить тебе жаркое".

Он ухмыльнулся и открыл дверь красной телефонной будки, которая стояла на углу, выходя на свет внутри и выуживая из кармана несколько монет.

Я захлопнул пассажирскую дверцу и сказал: ‘Он нам больше не нужен, и он почти дома. Мы могли бы просто уехать’.

Джефф развернулся на водительском сиденье и уставился на меня. ‘Ты с ума сошел? Этот парень только что спас нашу шкуру. И ты действительно хочешь провести ночь в фургоне?’

"Он мне не нравится", - сказал я.

"Я тоже". Голос Люка донесся сзади, и я почувствовала себя увереннее от его поддержки.

Но Дэйв сказал: "Мне кажется, с ним все в порядке".

И Джефф крепко сжал руки на руле. ‘Что ж, я за рулем, и я не оставлю его здесь. Конец спорам’.

И это было.

Деннис забрался обратно, принеся с собой прохладу ночного воздуха. ‘Все готово. Пока мы разговариваем, моя добрая леди разбивает яйца на сковородку. Держу пари, вы, ребята, проголодались’.

"Конечно, есть", - пропищал Дэйв со спины.

Люк ничего не сказал, и Мори, который был зловеще уклончив по поводу всего этого, хранил молчание.

Джефф свирепо посмотрел на меня. ‘Я мог бы съесть паршивую копанку", - сказал он и с хрустом переключил колонку обратно на передачу.

Фургон мчался по Кесуику, набирая скорость, пока мы не выехали из его зеленых пригородов на дорогу, указывающую на Брейтуэйт. Мы были там в считанные минуты, сбавив скорость, чтобы проложить свой путь по узким улочкам, застроенным каменными коттеджами, затем снова вышли в яркий лунный свет, который омывал дно долины с невозделанными полями и фосфоресцирующими ручьями.

Поросшие деревьями холмы смыкались вокруг нас. Мы миновали коттедж под названием Саур Риггс, спрятавшийся за высокой живой изгородью, и въезд в местечко под названием Лэдсток Холл. Но самого дома мы не увидели.

"Здесь чуть впереди поверни направо", - сказал Деннис Джеффу. Его прежнее расслабленное поведение исчезло, и теперь он казался настороже, немного на взводе, сидел подавшись вперед на своем сиденье и вглядывался вперед через ветровое стекло.

Джеффу пришлось сбросить скорость почти до остановки, чтобы свернуть на то, что было немногим больше переулка. Я увидел деревянный указатель, указывающий дорогу к церкви Торнтуэйт.

"Ты живешь в церкви?’ - Скептически спросила я.

Деннис взглянул на меня. Было ясно, что он знал, что он мне не нравится.

Но он все еще улыбался. ‘Ха-ха, нет. Я нерелигиозный. Жена тоже. Я не был в церкви много лет’. Он сделал паузу. ‘Коттедж сразу за ним’.

Джефф снизил скорость фургона чуть больше, чем до шага пешехода, чтобы вести его между живыми изгородями, склоненными головками тысяч нарциссов, душащих заросшие обочины и светящихся ядовито-желтым в свете фар. Мы обогнули поворот у подножия склона и увидели церковь, мрачно возвышающуюся за высокой каменной стеной и окруженную надгробиями мертвых, большими и маленькими, наклоненными под странными углами. Ворота фермы перекрывали доступ к грязной дорожке с небольшой парковки, и машина стояла, наполовину развернувшись, на тропинке, которая исчезала в темном пастбище за небольшим быстрым ручьем.

Джефф нажал на тормоза, удивленный неожиданной машиной, затем ослеп, когда ее фары включились на полную мощность.

Деннис выскочил за дверь прежде, чем кто-либо из нас успел заговорить, и тени задвигались в свете фонарей, как призраки в ночи. Мужчины с толстыми палками, которыми они начали стучать по стенке фургона. Кулаки застучали по задним дверям, и чей-то голос крикнул: ‘Откройте!’

Мы оказались в ловушке. Пути вперед не было, и было бы невозможно отступить ни на какой скорости. Водительская дверь открылась, и ухмыляющийся Деннис наклонился, чтобы повернуть ключ в замке зажигания и вытащить его. Двигатель с шипением остановился, а фары незаметно потускнели.

"Джайсус", - сказал он. "Что за сборище неудачников вы, ребята’. Затем: "Все вон".

И мы знали, что с ним не поспоришь.

Джефф и я спрыгнули с переднего сиденья, а остальные открыли задние двери, чтобы выбраться наружу. Нас всех пятерых загнали в яркий свет фар двух машин, и я увидел, что нападавших было всего четверо. Но они были старше нас, крупнее и вооружены. Сопротивление просто не было вариантом.

Внезапно Мори вырвался из круга света и побежал обратно по дорожке. Я высунулся из-за фургона, чтобы посмотреть, как один из наших нападавших погнался за ним, быстро догнал его и повалил на землю, ударив сзади по бедрам. Я услышал, как Мори закричал от боли, а затем, когда его вытащили обратно на свет, увидел слезы страха и унижения, окрашивающие грязь на его лице.

Джефф почти раскалился от ярости. ‘Ты ублюдок!’ - закричал он и прыгнул на Денниса.

Но он даже не приблизился. Дубинка просвистела в свете фар, и я услышал, как она ударила его по черепу, заставив упасть на колени.

"Глупые беглые дети", - сказал Деннис, его улыбки и притворная добродушность давно потеряли свое истинное лицо. "Держу пари, что у вас при себе каждый пенни, который у вас есть. И все, что имеет хоть какую-то ценность. Он важно прошествовал по асфальту перед нами. ‘Так что ты можешь просто вывернуть все из карманов на землю и отойти. Все, имей в виду. Мы вас обыщем. ’ И он кивнул одному из своих сообщников. - Пойди проверь их сумки.

Мори помог Джеффу подняться на ноги, и Деннис приблизил свое лицо на расстояние нескольких дюймов к лицу барабанщика. ‘Надо было послушать твоего приятеля, сынок’. И он бросил на меня неприятный взгляд.

Но в тот момент я не чувствовал себя особенно оправданным. Я мог видеть, как кровь стекает по шее Джеффа из раны на голове, и был слишком зол и напуган.

Один за другим мы выложили содержимое наших карманов на асфальт. Бумажники и ключи, сигареты, зажигалки, мелочь. Один из приспешников Денниса собрал все это и начал оценивать добычу. У нас, должно быть, было около сотни фунтов на двоих, что для кучки школьников в те времена было большими деньгами. Но Деннис, казалось, был не очень доволен своей добычей.

Он уставился на нас в свете фар. ‘Ты что-то скрываешь?’

"Что бы нам пришлось скрывать?’ Спросил я. ‘Только один из нас еще не ходит в школу. Это все наши сбережения".

Тот, кто ходил рыться в наших сумках, вернулся с пустыми руками. "Только одежда, туалетные принадлежности и несколько банок пива, завернутых в журнал "Плейбой", - сказал он. У него был сильный североанглийский акцент.

Упоминание о журнале Playboy привлекло все наши взгляды к Дэйву, и я готов поклясться, что он покраснел, хотя в таком свете это было трудно сказать.

Деннис ухмыльнулся. ‘Вряд ли стоит таких кровавых хлопот’.

"А как насчет всего этого снаряжения в задней части фургона?’ - спросил тот, что с акцентом. "Барабаны, гитары и прочее дерьмо".

Но, к моему облегчению, Деннис покачал головой. ‘Слишком большой. Нам пришлось бы взять еще и фургон. И мы получили бы за него всего пенни’. Он наклонился к нам, ухмыляясь. "Если у тебя есть хоть капля здравого смысла, ты сядешь в этот фургон и поедешь обратно по дороге. Тебе давно пора спать. Твои мамочки будут гадать, где ты. Затем он ухмыльнулся. ‘ Если ты когда-нибудь сможешь найти ключи, то есть. ’ И он повернулся и швырнул ключи зажигания в темноту, через стену на кладбище. ‘ Счастливой охоты. Или это должно быть "преследующий"?’ Что вызвало взрывы смеха у его приятелей. "И тебе это не понадобится.’Он взял водительские права Джеффа и разорвал их на мелкие кусочки, прежде чем выбросить их в ночь.

Они запрыгнули в свою машину, и ее двигатель заработал. С визгом шин он вылетел из своего полуприкрытия, пронесся мимо нас, чтобы протиснуться мимо фургона, двумя колесами оставляя глубокие колеи на обочине, и умчался в темноту.

Мы стояли, не двигаясь и не говоря ни слова, слушая звук машины, медленно исчезающей в ночи, наблюдая, как ее огни возвращаются по дороге, по которой мы ехали всего десять минут назад, пока и вид, и звук ее не пропали для нас.

Джефф внезапно сел посреди дороги и приложил пальцы к шее, отведя их в сторону, измазанные кровью, поразительно красные. ‘О, работяги’.

Мори сказал: ‘У меня в сумке есть кое-что для оказания первой помощи’. И он обежал фургон, чтобы взять это.

Голос Дейва, наполненный сарказмом, ворвался в пропасть молчания, в которой он нас оставил. ‘Спасибо, Джобби Джефф! Это действительно гениальный парень. Я не оставлю его здесь .’

Голова Джеффа медленно повернулась, чтобы обратить опасный взгляд на Дэйва. ‘Отвали", - было его единственным ответом. Но затем: ‘И не называй меня Джобби Джеффом!’

- Ссоры между собой не принесут нам никакой пользы, ’ сказал Люк. ‘ Мы должны решить, что делать. Без денег мы далеко не уйдем".

Мори снова погрузился в тишину и опустился на колени рядом с Джеффом, чтобы стереть кровь с его раны и смазать ее антисептическим кремом, прежде чем грубо заклеить лейкопластырем. Мы уныло наблюдали, каждый из нас лелеял свое личное отчаяние.

Пока Дэйв тихо не сказал: "Они не получили всех денег".

Все головы повернулись к нему, и он распахнул куртку, чтобы начать вытаскивать рубашку из брюк, обнажив холщовый пояс для денег, обвязанный вокруг талии.

"Получил это в качестве рождественской газеты несколько лет назад и никогда им не пользовался. До неу. Подумал, что это может быть хорошим способом носить с собой наличные. ’ Он расстегнул одно из многочисленных отделений и вытащил пачку банкнот. Он показал их. ‘ Двадцать фунтов. Это должно нас куда-нибудь привести.

И внезапно наше затруднительное положение не показалось таким уж безрадостным.

"Более чем достаточно, чтобы вернуть нас домой", - сказал Мори, вызвав хор единодушного несогласия.

Люк сказал: "Я ни за что, блядь, не вернусь’. Его решимость довести это дело до конца была непреклонной.

Мне потребовалось мгновение, чтобы осознать, почему я была так шокирована, прежде чем я поняла. Это был первый раз, когда я услышала, как Люк ругается.

- Так что мы собираемся делать? Голос Мори был почти жалобным.

Я сказал: ‘Ну, первое, что нам нужно сделать, это найти эти ключи’.

‘Как мы собираемся это сделать в темноте?’ Джефф поморщился, когда приложил руку к глубокой ране на голове.

"Не имею ни малейшего представления", - сказал я. "Но я уверен, что ты во всем разберешься".

"Я?"

"Да", - сказал Дейв. "Мы бы не попали в эту переделку, если бы ты не заставил нас подвезти того парня".

Я наклонился, чтобы поднять зажигалки, которые воры оставили валяться на земле. Они забрали наши сигареты, так что зажигалки нам больше не были нужны. Но я швырнул их Джеффу. ‘Ты получишь немного света от них, пока они не закончатся’.

Он схватил их и вскочил на ноги. ‘И что остальные из вас собираются делать?’

- Поспи немного, - сказал Люк и направился обратно в фургон.

Джефф нервно посмотрел в сторону озера тьмы, которое поглотило церковь и кладбище за стеной. ‘Это христианское кладбище?’

Я взглянул на вывеску, которая гласила: Церковь Святой Марии Девы .

"И что?"

"Итак, я еврей".

"Какое это имеет отношение к чему-либо?"

"Духам может не понравиться, что еврей копается в христианском захоронении".

- О, ради бога!

"Вот именно!’ Джефф взглянул на Мори. "Ты мне поможешь?"

Но Мори просто поднял руки. ‘На этот раз ты сам по себе, приятель’.

К его чести, Джефф смирился со своей судьбой, наказанием за то, что уговорил нас взять Денниса на борт, и мне почти стало жаль его, когда он осторожно толкнул ворота на церковный двор. К самой церкви вела запутанная арка, десятилетиями создававшаяся из переплетенных ветвей двух деревьев. За ним и вокруг него кладбище лежало в глубоких лужах тьмы, отбрасываемых тенями деревьев в прерывистом лунном свете. Я была рада, что это Джефф вошел туда в темноте, а не я.

Я вернулся в фургон и свернулся калачиком в своем большом меховом пальто на переднем пассажирском сиденье. Остальные удобно устроились на заднем сиденье. Но сон пришел не сразу. Это был долгий день, и хотя мы все устали, адреналин все еще бурлил. Едва ли казалось правдоподобным, что это был тот самый день, который начался с того, что нас с Дженни вызвали в офис Вилли. Казалось, что это было целую вечность назад.

Из темноты донесся приглушенный голос Дейва. ‘Почему Джобби Джеффу всегда приходится произносить это гребаное слово?’

"Какое слово?’ Спросил Люк.

"Безработные . Я ненавижу это слово".

Который был встречен тишиной.

Затем: ‘Ты меня спрашиваешь?’ Из темноты донесся голос Мори.

‘Ты его приятель.’ Дейв издал звук, похожий на фырканье от отвращения. "Я имею в виду, каждый раз, когда он это говорит, я представляю коричневые, вонючие сосиски, выпадающие из задницы дага".

Мори сказал: "Это для того, чтобы он перестал ругаться’.

"Почему он хочет перестать ругаться?"

Он сказал мне, что был шокирован, когда начал работать у Андерсона. Он всегда думал, что ругаемся только мы, ну, вы знаете, дети. Я имею в виду, ты не слышишь, как ругаются твои родители, не так ли? Тогда он среди всех этих взрослых. Взрослые мужчины. И все они ругаются, как солдаты. Поэтому он подумал, что попытается остановиться.’

Я подняла голову от пальто. ‘ А как насчет тебя, Люк? Я никогда не слышала, чтобы ты ругался до сегодняшнего вечера.’

"О, я много лет назад решил, что не собираюсь ругаться’. Голос Люка был сладким голосом разума, озаряющим ночь. "Мне показалось, что если тебе пришлось поклясться, это продемонстрировало нехватку словарного запаса".

Последовало дальнейшее молчание, пока мы все переваривали это.

Пока Люк не добавил: ‘Имей в виду, бывают моменты, когда ничто другое, блядь, не годится’.

И мы все ревели и смеялись, и услышали жалобный голос Джобби Джеффа, зовущий откуда-то из-за кладбищенской стены.

"Что тут смешного?"

III

Я проснулся от леденящего холода, когда первый солнечный луч раннего весеннего утра пробился сквозь деревья и медленно прокрался в переднюю часть фургона. Я был одеревеневшим и измученным от сна в странно скрученной позе на переднем пассажирском сиденье. Но я проспал, не шевелясь всю ночь. Я потянулся и вгляделся в полумрак позади меня, чтобы увидеть Дейва и Мори на диване, сцепившихся в том, что было почти объятием, и пожалел, что у меня нет фотоаппарата, чтобы запечатлеть этот момент. Не было никаких признаков Люка.

Я посмотрела на водительское сиденье и увидела Джеффа, свернувшегося калачиком в позе эмбриона, завернутого в свою собственную куртку, спрятав голову в нее для тепла. Я не слышала, как он садился. По внутренним стенкам фургона потек конденсат.

У меня не хватило духу никого будить, поэтому я неуклюже выбрался на асфальт. Тогда я встал на обочине дороги и выпустил струю горячей мочи на нарциссы, наблюдая, как пар поднимается к солнечному свету. Звук шагов на дорожке повернул мою голову, и я увидела Люка, спускающегося с дороги, руки глубоко засунуты в карманы. Он кивнул и встал рядом со мной, чтобы расстегнуть ширинку и тоже опорожнить мочевой пузырь. Солнечный свет сверкал в двух потоках.

"На двадцати фунтах мы далеко не уйдем’, - сказал он. "Не с пятью из нас, которых нужно кормить. А Темза - зверь, изнывающий от жажды".

Я снова застегнула молнию. ‘Так что, по-твоему, нам следует делать?’

Но он только покачал головой. ‘У меня нет ни малейшей идеи’.

Я толкнула ворота фермы и скользнула вниз по берегу к ручью, который журчал за церковью, сначала окунув в него руки, а затем ополоснув лицо ледяной водой. От шока кровь прилила к моим щекам.

Я снова посмотрела на Люка, который стоял и наблюдал за мной. ‘Интересно, нашел ли Джефф ключи?’

Люк поджал губы. ‘Он этого не делал’.

"Откуда ты знаешь?"

Я все еще не спал, когда он вернулся в фургон. Он недолго искал. Честно говоря, он никогда не собирался искать их в темноте.

Я в отчаянии покачала головой. ‘Может быть, нам все-таки придется вернуться домой’.

Люк был невозмутим. ‘Ты уходи, если хочешь, но я нет’.

И я знала, что если Люк не был, то и я тоже.

Я вскарабкался на берег, когда Мори и Дейв спрыгнули с задней части фургона. Они оба опорожнили свои мочевые пузыри, а затем присоединились к нам у ручья.

Дэйв свирепо посмотрел на Мори. ‘Ночью у него был чертовски сильный стояк’.

Мы с Люком оба рассмеялись.

Я спросил: ‘Откуда ты это знаешь?’

Дэйв был возмущен. ‘Потому что это впивалось мне в спину, вот как’.

Мори покраснел. ‘Это была не моя вина’.

‘Ну, это определенно был не мой!’ Дейва это не позабавило.

Люк сдержал смех. ‘ Ночные эрекции, иначе известные как ночное набухание полового члена, Дейв. Они бывают у всех нас. От трех до пяти раз за ночь, обычно во время быстрого сна. Это не значит, что Мори влюблен в тебя. Ты, должно быть, сам просыпался с такой несколько раз.’

Мори зарычал: "Или когда его лицо ткнут в журнал ".

Дэйв ударил кулаком по мясистой части его предплечья. ‘Заткнись!’

Мори схватил его за руку. ‘Эй! Это больно!’

Я сменил тему. "Итак, у кого-нибудь из вас, яркие искорки, за ночь появились какие-нибудь идеи о том, что мы собираемся делать?’

Что резко положило конец подростковому подшучиванию. Отсутствие каких-либо серьезных предложений было зловещим, мы вчетвером стояли там, засунув руки в карманы, чувствуя, как раннее солнечное тепло вторгается в наследие ночного холода.

Затем Мори спросил: "Как ты думаешь, мы сможем добраться до Лидса?’

У него был самый странный взгляд в его глазах, который я запомню много лет спустя. Но в то время я не придал этому значения. Остальные из нас уставились на него, не веря своим глазам.

"Лидс?’ Спросил Дейв. "Зачем нам туда ехать?"

Сначала Мори, казалось, не хотел нам рассказывать. Но в конце концов он сказал: ‘Там мой двоюродный брат’.

Я нахмурился. ‘Это та девушка, которая сбежала со своим парнем?’

Он кивнул.

"Я думал, никто не знает, куда они подевались".

Мори сказал: ‘Они уехали в Лидс. Он оттуда. Энди Макнил. Я единственный, кто знает. Она позвонила мне и заставила поклясться никому не рассказывать. Ты знаешь, мы были близки, когда были детьми, поэтому она доверяла мне. Потом она написала мне. Прислала свой адрес и номер телефона. Я упаковал ее письмо, чтобы взять с собой перед нашим отъездом, на случай, если мои родители найдут его. ’ Его поразила внезапная мысль. ‘Черт, надеюсь, эти ублюдки его не забрали’.

Он бросился обратно к фургону и исчез внутри, только чтобы появиться через несколько мгновений, сжимая в руках синий конверт с загнутыми углами.

"Получил’. Когда он снова добрался до нас, он вынул письмо и посмотрел на неаккуратный почерк, нацарапанный карандашом поперек страницы. "У меня всегда было чувство, что у нее все идет не совсем так, как надо".

Он поднял взгляд. И то же самое выражение мелькнуло на мгновение на его лице, как мимолетная тень.

"Какой в этом был бы смысл?’ Сказал Дейв.

"От чего?"

"Собираюсь навестить твоего кузена".

Мори набросился на него. ‘Крыша над головой, еда в животах. И, может быть, они смогут одолжить нам денег и помочь вернуться на дорогу’.

Я почувствовал гнев Мори. Он только что нарушил обещание, данное кузену, ради нашего общего блага, и, возможно, посчитал, что идея заслуживает лучшего приема.

Я тоже. "Я думаю, это блестящая идея. И за неимением лучшего, я предлагаю поехать в Лидс’.

"Я тоже’. Люк кивнул в знак согласия

Дейв пожал плечами. ‘Предположим, что так’. И, как запоздалая мысль: ‘А как насчет Джобби Джеффа?’

‘Он не имеет права голоса.’ Я был непреклонен в этом. "Мы бы не попали в эту переделку, если бы он не настоял на том, чтобы подвезти Денниса".

"Хорошо’. Люк с удвоенным энтузиазмом потер руки. ‘Все, что нам нужно сделать сейчас, это найти ключи от фургона, и мы отправимся в путь. Кому-нибудь лучше разбудить Джобби Джеффа.

IV

Мы безуспешно искали среди надгробий более получаса. Огромные корявые сосны отбрасывали длинные тени на траву, которая еще не была подстрижена после зимы. У меня возникло странное чувство, что я вот так ищу среди мертвых, где люди были похоронены навечно. Я чувствовал, что мы нарушаем их покой. Томас Боу из "Фермы Суинсайд". Генри Герберт Джей и его жена Джесси. Джозеф Тикелл из Торнтуэйта, умерший 7 марта 1901 года в возрасте семидесяти лет. Казалось неправильным топтать их могилы, глупых мальчишек на дурацком побегушках, наивных и не от мира сего, которых приняли за лохов в их первую ночь вдали от дома.

В конце концов, именно Люк решил нашу проблему. Мы просто искали наугад. Пока он не призвал нас остановиться. Мы все выжидательно подняли головы, когда он наклонился, чтобы поднять камень с тропинки, и взвесил его на ладони.

"Это, вероятно, близко к весу ключей", - сказал он. ‘Я пойду туда и брошу это с того места, где стоял Деннис. Думаю, я примерно помню, в каком направлении он их бросил. Вы, ребята, следите за тем, где он приземлится, а мы сосредоточим наши поиски там.

Мы наблюдали, как он вернулся в зону поворота, занял позицию там, где, по его мнению, стоял Деннис, а затем бросил камень с такой же силой, с какой Деннис бросил ключи. Мы посмотрели, куда он приземлился, который оказался немного дальше, чем кто-либо из нас искал. Мы нашли ключи, лежащие в траве в трех футах от камня, менее чем за две минуты.

Еще десять минут, и мы были в дороге, следуя указателям обратно в Кесуик, где остановились в кафе é и купили чай и бутерброды с беконом. Я сверился с "Ридерз Дайджест" , путеводителем АА, и наметил курс. А потом мы тронулись в путь, направляясь на юг из Кесуика по шоссе A591 в Уиндермир и Кендал.

Первые несколько миль проехали в мрачном молчании, пока кто-то сзади не сказал: ‘Со мной и Вероникой все по-другому’.

И мы все разразились смехом.

За исключением Джеффа, который выглядел одновременно озадаченным и обиженным. ‘Что?’ - спросил он. ‘Что!’

Что только заставило нас смеяться еще сильнее.

Тогда настроение воспарило, и мы начали петь дурацкие регбийные песни с вульгарными текстами. Удивительно, как юношеское невежество может так легко отбросить невзгоды в сторону, породив беспочвенный оптимизм. Более взрослые и мудрые головы могли бы начать этот этап путешествия с немного большей осторожностью. Но когда тебе семнадцать, когда под тобой проносится дорога, а солнце светит в глаза, ты ни на секунду не представляешь, что все может сложиться как угодно, только не хорошо.

Дорога вилась через горные перевалы, покрытые деревьями склоны, круто поднимающиеся из глубоких темных озер, отражающих горы, как зеркала. Терлмер, Уиндермир. Если бы я не знал лучше, я бы поклялся, что шотландское Западное нагорье было пересажено прямо здесь, на северо-западе Англии.

Это был потрясающий день. По-прежнему прохладно, но на небе ни облачка. Нам не потребовалось много времени, чтобы добраться до города Кендал на перекрестке дорог, а затем выехать на трассу A65 по пересеченной местности до самого Лидса.

Глава шестая

Я

Во время этой поездки произошли две вещи, изменившие наше настроение. Первой была перемена погоды. С того ясного, холодного, солнечного начала день постепенно стал серым. Темные тучи нагнали нас с запада, низкие и наполненные дождем, который начался около обеда. Вторым было изменение ландшафта.

От озер и гор северо-запада мы добрались до холмистых сельскохозяйственных угодий и живописных каменных деревень Йоркширских долин. Но теперь, когда мы приближались к самому Лидсу, темнеющее небо стало сернисто-желтым, мельницы, окружавшие город, выбрасывали в воздух угольный дым, и без того густой от него. Каменные деревни и богатые пригороды уступили место ветшающим кирпичным террасам. Когда мы въехали в него, город, казалось, сомкнулся вокруг нас, втягивая в свое разрушающееся индустриальное сердце.

Это был город переходного периода, в процессе расчистки трущоб и нового строительства. Город, для которого характерны трубы мельниц, пронзающие чернеющее небо, наследие индустриализации девятнадцатого века, которое в течение четверти века будет уничтожено одиннадцатилетним правлением Тэтчер. Годы, которые разрушили промышленную базу нации и посеяли семена будущего финансового краха.

Я вырос в другом промышленном городе, но в Лидсе было мало от викторианского величия Глазго или великолепного архитектурного наследия табачных лордов. Возможно, виной тому был дождь и ядовитое небо, но в тот день, когда мы приближались к нему, город в упадке показался нам отвратительным. В другой день, при ярком солнце, Лидс, возможно, производил бы совсем другое впечатление о себе. Солнечный свет так окрашивает наш взгляд на мир. Но в тот день он говорил нам только о мрачных городских лишениях. Наш оптимизм в начале дня был подавлен хмурым небом и ползучим возвращением жестокого чувства реальности.

Мы припарковали фургон на боковой улочке на юго-западной окраине города, купили сигарет и зашли в паб, переполненный фабричными рабочими в конце их смены. Мы нашли места в нише в задней части зала и послали Джеффа принести нам по половинке светлого пива, так как он выглядел старше всех нас. Мы сидели и курили, внося свой вклад в завесу загрязнения, которая висела в заведении, пачкая нашу одежду и щипая глаза. Мори воспользовался телефоном в баре, чтобы позвонить своему двоюродному брату.

Пока его не было, Люк взял со стола ее письмо и прочитал его вслух.

Дорогой Мо,

Хотел, чтобы у тебя был мой адрес и номер телефона. На всякий случай. Энди не совсем тот, за кого я его принимала, когда мы встретились в Глазго. Забавно, как ты думаешь, что знаешь людей, когда на самом деле это не так. Но все в порядке. Я пытаюсь устроиться на работу. Это помогло бы. Я хотел бы чувствовать себя более независимым. В любом случае, береги себя. Если что-нибудь случится, скажи моим маме и папе, что я люблю их, несмотря ни на что.

Любовь,

Райч

"Райч?’ Спросил Дейв.

- Рейчел. ’ Джефф задумчиво потер подбородок. ‘ Симпатичная девушка. Когда-то она нравилась мне самому.

"До того, как Вероника украла твое сердце?’ Я подняла бровь в его сторону.

Он бросил на меня уничтожающий взгляд, затем мотнул головой в сторону письма. ‘Похоже, она не очень счастлива’.

Люк присвистнул, и мы все повернулись, чтобы посмотреть на него. Его глаза все еще были прикованы к смятому листу синей почтовой бумаги в его руках.

- Только что видел адрес. Он поднял глаза. "Куорри Хилл Флэтс".

Я нахмурился. ‘Что, ты хочешь сказать, что знаешь это?’

Люк поднял глаза от письма. ‘Оно довольно известное. Или мне следует сказать печально известное?’

"Откуда тебе знать?’ Дэйв сделал большой глоток своего пива.

"У мистера Экклстона было несколько занятий по социальному жилью двадцатого века. Это часть моего курса истории архитектуры".

Я скорчил гримасу. ‘Ты имеешь в виду, что ты действительно проснулся из-за этого?’

Люк улыбнулся. ‘Это было интересно. Центральное место в нем занимали Куорри Хилл Флэтс’.

"Почему?"

Потому что это самый большой жилой комплекс такого рода в мире. Я не помню точных деталей, но думаю, что они черпали вдохновение для этого в каком-то комплексе в Вене. Старый мистер Экклстон сказал, что это новый подход к социальному жилью. В тридцатых годах они расчистили район городских трущоб в районе Куорри-Хиллз, прямо в центре Лидса, и построили это... - он поискал слово, которое употребил мистер Экклстон, - это..... Чудовищное сооружение в стиле сталин. Почти полностью огороженное, с огромными арочными проходами, ведущими внутрь. Он показал нам его планы и фотографии. Массивные семи- и восьмиэтажные дома, тысяча квартир на три тысячи человек. Весь комплекс имеет каплевидную форму, что отчасти иронично, учитывая то, как он получился.’

"Что ты имеешь в виду?’ Мне было любопытно узнать об этом эксперименте с социальным жильем, где оказался двоюродный брат Мори.

"Ну, это место стало чем-то вроде кошмара, Джек. Действительно разваливается на части. Физически и социально. Проблемные семьи, вандализм, банды".

- Джис, ’ сказал Дейв. - И там живет двоюродный брат Мори?

Люк кивнул. ‘Похоже на то’.

Озабоченный Мори вернулся и тяжело опустился на свое место. Мы все устремили на него выжидающие взгляды, но он был затерян в какой-то пустоте с остекленевшими глазами.

Джефф не смог сдержаться. ‘Что она сказала?’

Мори вышел из задумчивости, как будто впервые заметил всех нас. ‘Она сказала не приходить раньше половины одиннадцатого вечера’.

Я наклонился вперед. ‘ И?’

"И ничего. Вот и все. Но она сказала не заезжать на фургоне в комплекс’. Он колебался. "Она подумала, что это может быть небезопасно".

Дэйв положил руки на стол и растопырил пальцы. ‘Отлично!’

- Почему мы должны ждать до половины одиннадцатого? - спросил Люк.

"Она предпочла бы, чтобы Энди там не было, когда мы пришли. Она думает, что его не будет около полуночи".

"Ну и работяги", - сказал Джефф. ‘Это значит, что она захочет избавиться от нас до этого. Вот тебе и крыша над нашими головами. Это будет еще одна ночь в фургоне.

Но мой взгляд был прикован к Мори. Это чувство беспокойной озабоченности никуда не делось.

"Что случилось?"

Он взглянул на меня, а затем быстро отвел глаза, не желая встречаться со мной взглядом. ‘Она говорит, что может раздобыть немного денег. Но она хочет пойти с нами’.

Ты мог бы прикоснуться к тишине, которая установилась среди нас, как если бы она обрела форму.

Джефф был первым, кто озвучил наши опасения. ‘Мы не можем взять с собой девушку, Мори’.

‘Почему нет?’ Мори обратил сердитый взгляд на своего друга.

"Потому что нас пятеро парней, и... ну, это бы не сработало, вот и все".

Он оглядел сидящих за столом в поисках поддержки, которая читалась на наших лицах, но никто ничего не сказал.

"Почему она хочет пойти с нами, Мори?’ Спросил я.

- Потому что она в беде, Джек. Он поколебался, затем вздохнул. - Что-то связанное с наркотиками. И Энди. Она не стала бы говорить более конкретно, чем это. - Он обвел взглядом лица собравшихся, затем яростно сказал: - Я не пойду без нее.

- А если мы не захотим брать ее? - Спросил Люк.

"Тогда ты пойдешь своей дорогой, а я - своей".

Что на самом деле было невозможно, поскольку Мори был нашим вокалистом и фронтменом, и без него мы бы ни за что не нашли работу в Лондоне.

Джефф спросил: ‘Сколько денег?’

Мори нахмурился, глядя на него. ‘ Что?’

"Сколько денег она может получить?"

Мори пожал плечами. ‘Не знаю. Более чем достаточно, чтобы добраться до Лондона. Это все, что она сказала. Я не смог уговорить ее вернуться в Глазго’.

"Хорошо, ’ сказал я, ‘ мы могли бы с таким же успехом проявить демократию и вынести это на голосование’. Я поднял правую руку. "Я говорю, что мы забираем ее".

Я посмотрела на остальных, и один за другим они неохотно подняли руки, все, кроме Джеффа. Мори посмотрел на него, но в его глазах было больше боли, чем гнева.

Пока, наконец, Джефф не сказал: ‘О, хорошо’.

И это было улажено. Но никто из нас не был доволен таким совершенно непредвиденным поворотом событий.

II

Было темно и лил сильный дождь, когда мы ехали по Истгейт к кольцевой развязке у подножия холма, вскоре после десяти часов.

"Джис", - сказал Джефф приглушенным голосом, вглядываясь сквозь дворники и дождь в доминирующую семиэтажную полосу бетона, которая характеризовала передний конец Куорри Хилл. Он огибал улицу Святого Петра, за кольцевой развязкой, и заполнил вид в конце дороги. Мы все столпились перед фургоном, чтобы посмотреть на него. Я никогда в жизни не видел ничего подобного. С архитектурной точки зрения это здание не имело никакого отношения ни к чему другому вокруг. Это было так, как будто какой-то гигантский космический корабль просто приземлился на холме, огромный и неуместный, и больше не мог взлететь.

"Похоже на тюрьму", - сказал Дейв.

И я подумал, что да, это было оно. Все было именно так, как вы могли себе представить, в каком-нибудь мрачном советском тюремном блоке, куда тысячами отправляли политических заключенных за то, что они осмеливались думать. Все, чего ему не хватало, - это колючей проволоки и широких перекрещивающихся прожекторов системы безопасности.

"Это, должно быть, Оустлер-Хаус", - сказал Мори. ‘Рейчел сказала, что весь комплекс состоит примерно из дюжины разных блоков, или “домов”, как они их называют. Она сказала войти через арку в Оастлере, а они находятся в Мойнихане, большом квартале, который тянется вдоль северной стороны.

Джефф свернул налево, на Викарий-лейн, и мы въехали в лабиринт узких переулков, вдоль которых выстроились трех- и четырехэтажные фабрики и склады из красного кирпича. Он нашел парковку на Эдвард-стрит и заглушил двигатель и фары. Мы все сидели, прислушиваясь к тиканью остывающего двигателя, не желая выходить под дождь, который, как мы могли слышать, барабанил по крыше.

Наконец, незадолго до половины одиннадцатого, дождь немного утих, и мы выскользнули в темноту. Город был практически безлюден. Мы могли слышать гул легкого транспорта на главных магистралях Истгейт и Сент-Питер-стрит, а также на Нью-Йорк-роуд за ними, но вокруг не было видно ни души, когда мы повернули налево на Леди-Лейн и поспешили в темноте вниз по холму в сторону Оастлера. Здание Кингстонского общества дружбы "Единство" возвышалось над нами справа, а слева возвышался Серкл-Хаус и затемненное окно парикмахерской Гарольда.

Сбившись в кучу, мы перебежали кольцевую развязку и оказались в вестибюле, который вел к огромной арке в центре возвышающейся арки, которой был Оустлер-Хаус. Огни горели за балконами в случайном порядке на всех семи этажах, и наши шаги эхом отражались в темноте от изогнутых стен арки, когда мы проходили через нее. Мы оказались на дальней стороне в другом мире. Мир сам по себе, закрытый и приватный, город позади нас отгорожен и затерян за доминирующими многоквартирными домами, которые окружали его по периметру. Даже в темноте можно было разглядеть запустение и упадок. Покрытый пятнами бетон, потрескавшийся и обезумевший. Уличные фонари, чьи лампочки погасли, оставив вокруг себя лужи тьмы. Сорняки, пробивающиеся сквозь трещины в асфальте. Футбольные поля и детские игровые площадки печальны в своей безвкусной, затененной пустоте.

Справа от нас я увидел старое здание из красного кирпича, которое каким-то образом было включено в застройку, и приподнятый круг огромного резервуара для хранения газа.

"Сюда". Мори повел нас налево, вокруг нас поднимались многоквартирные дома.

Мы проследовали по изгибу Остлер-стрит до Нилсона и еще одной арке, которая предлагала заманчивый выход обратно во внешний мир. Но у нас все еще были дела внутри. Вдоль фасада зданий были припаркованы транспортные средства, а дальнейшие кварталы были разделены загроможденными открытыми площадками, предоставленными ползучему наступлению природы в процессе их восстановления.

Вокруг никого не было. Никакого движения, никаких признаков жизни, за исключением освещенных окон, подчеркивающих черные пространства. Теперь я, конечно, знаю, что хорошие, работающие люди жили обычной жизнью в этих кварталах. Родились, жили и умерли здесь. Играли, дрались, смеялись, занимались любовью, а также извлекали все лучшее из ухудшающейся окружающей среды. Но нам, в темноте и под дождем той ночью в 1965 году, это казалось чужим и враждебным.

Мори нашел вход на лестницу Рейчел в дальнем конце Мойнихана, и мы спаслись от дождя на изуродованной и мрачной лестнице, где пахло мочой. Лифт был достаточно велик, чтобы вместить только двоих, и поэтому мы решили подняться по лестнице на третий этаж. Запах мочи уступил место аромату несвежей еды, капусты и лука, а также канализации — низкой, неприятной нотке, которая, казалось, пропитала все здание.

Мы прошли по тускло освещенному коридору к двери Рейчел в дальнем конце. Ее квартира находилась во внутренней части комплекса. Какой-то идиот с баллончиком краски оставил свою подпись почти по всей длине стены.

Мори постучал в дверь, и после недолгого ожидания мы услышали девичий голос, доносившийся с другой стороны.

"Кто это?"

- Это Мори.

Дверь открылась, и она почти влетела в его объятия. Он был ошеломлен не меньше нас. Она уткнулась лицом в его грудь, ее руки обхватили его солидный живот, чтобы выбить из него дыхание.

"О, Мо, я так рада, что ты здесь".

Ее голос звучал приглушенно, почти теряясь во влажной куртке, и только когда она отступила назад, я впервые по-настоящему увидел ее лицо.

Есть много способов описать подобный момент. Большинство из них погрязли в клише é. Я мог бы сказать, что время остановилось. Или что мое сердце подскочило к горлу и чуть не задушило меня. И по-своему все это было бы правдой. У меня в животе порхали бабочки, а во рту было так сухо, что я едва мог отделить язык от неба. Так что мне можно было простить небольшую гиперболу.

Когда я впервые встретил Дженни Макфарлейн, между нами возникло мгновенное и сильное влечение. Я хотел, чтобы она была моей девушкой. Но, рискуя показаться похожим на Джеффа и его Веронику, на этот раз все было по-другому. Я знал, без всякой тени сомнения, что эта девушка будет значить для меня больше, чем любая другая в моей жизни. Я знал это тогда, и я знаю это до сих пор, пятьдесят лет спустя. Но, по словам песни с альбома Rolling Stones 1969 года, Let it Bleed , вы не всегда можете получить то, что хотите.

Конечно, тогда я этого не знал.

Ее лицо было худым и очень бледным, как будто она мало ела или недавно перенесла болезнь. Но ее глаза были огромными. Самый глубокий, теплый коричневый цвет, зеркальное отражение каштановых волос, которые непослушными прядями спадали на ее плечи. Она просто вызывала у тебя желание защитить ее. От всей тьмы мира. На ней был облегающий белый халат с длинными рукавами поверх расклешенных джинсов и коричневых ботинок. Она была худенькой девушкой, но не костлявой. У нее была плоть на костях в нужных местах, и в ней было что-то почти стильное. Элегантное. На ней не было ни следа косметики, да и в этом не было необходимости. Ее губы были темными и довольно полными, в отличие от длинного тонкого носа, а линия подбородка была настолько четко очерчена, что казалась почти эльфийской.

Ее облегчение при виде Мори было ощутимым, и ее эмоции наполнили влагой эти большие карие глаза, так что они впитали и отразили почти каждую каплю света во всем этом мрачном месте.

Мы все немного отступили, чувствуя себя незваными гостями, смущенными и невольными свидетелями очень личного момента. Она едва заметила нас.

Затем она нервно оглядела коридор, прежде чем проводить нас внутрь. ‘Заходите. Быстро. Вы же не хотите, чтобы вас здесь видели’.

Мы ввалились в квартиру вслед за Рейчел и Мори, как овцы, и она осторожно закрыла за нами дверь. Через открытую дверь слева я увидел неубранную кровать, уличный свет из окна падал на перепутанные, пропитанные потом простыни. Из холла она провела нас в гостиную, где стеклянные двери выходили на загроможденный балкон, с которого открывался вид на самое сердце застройки Куорри Хилл. Казалось, что половина квартиры высыпалась на балкон, мешки с мусором, сломанные предметы мебели, остатки жизни в беспорядке, все свалено в кучу, как мусор, выброшенный на берег после шторма. С самого балкона открывался безрадостный вид на другие квартиры, свет, горящий в бесчисленных окнах, жизни других людей, разворачивающиеся за стеклом, как множество частных фильмов. Короткие, длинные, грустные, счастливые.

Но в этой квартире не было ничего радостного. Это была автомобильная авария в одном месте. Нам пришлось пробираться через кучу старой одежды, обломки жизней в хаосе, просто чтобы выбраться из зала. В квартире стоял отвратительный запах, и над ним поднимался неприятный запах керосина. Я увидел старый керосиновый обогреватель, стоящий в углу комнаты, и подумал, что это, вероятно, объясняет следы черного конденсата, запятнавшего стены и окна.

Заплесневелые остатки недоеденных блюд усеивали стол с пластиковой столешницей.

"Господи!’ Мори выразил все наши мысли в одной клятве. "Как ты можешь так жить, Райч?"

Я увидел, как в ее глазах снова появились слезы.

‘Это не мой выбор, Мо. На самом деле это не так. Это не мой дом, это дом Энди. И кто бы из его друзей ни решил, что они собираются переночевать. Иногда ночью у нас могут ночевать восемь или десять человек. Приходится перешагивать через тела, чтобы добраться до туалета.

Мори в замешательстве покачал головой. ‘Так почему ты остаешься?’

Как я уже сказал, у меня нет выбора. Если бы я попытался сбежать, Энди пришел бы за мной. Я не его девушка, я его собственность. И куда бы я пошел? Что бы я сделал? У меня совсем нет денег.’

Джефф сказал: ‘Ты сказал Мори, что можешь раздобыть немного наличных, Райч’.

Она взглянула на Джеффа, и я сразу понял, что он ей не понравился. Одного взгляда было достаточно, чтобы рассказать всю историю, о которой остальные из нас ничего не знали.

"Я знаю, где это. Я просто не могу до этого добраться".

"Что ты имеешь в виду?’ Спросил Мори.

Не говоря ни слова, она повела нас обратно через холл в спальню, которую я мельком заметила по пути сюда. Запах здесь был кислый. Запах тела и ног. На прикроватном столике стояла свеча и, разложенные на грязном носовом платке, шприц, маленький круглый металлический контейнер, полоска покрытой пятнами синей резины длиной около пятнадцати дюймов и другие, не поддающиеся идентификации детали. Хотя я никогда не видел ничего подобного, я инстинктивно знал, что это снаряжение героинового наркомана. Было поразительно видеть их разложенными вот так , как будто это были повседневные вещи в повседневном использовании. И, по правде говоря, вероятно, так оно и было. Но меня отвлекло то, что Рейчел опустилась на колени у кровати и потянулась под нее, чтобы выдвинуть небольшой сундучок, запертый на большой висячий замок.

"Здесь он хранит свои вещи. И свои наличные".

"Его вещи?’ Спросил я.

И она посмотрела на меня, я думаю, в самый первый раз. Был момент, я уверен в этом, который отразил для Рейчел момент, когда я впервые увидел ее. Я все еще могу ясно видеть и чувствовать это в своем уме, хотя сейчас я задаюсь вопросом, не было ли это преувеличено в моем воображении и не проникнуто в последующие годы воспоминаниями, которые у меня есть об этом сегодня.

"То, что он продает", - сказала она.

"Наркотики?’ Мори казался шокированным.

Она кивнула. ‘Х.’

- Он дилер?

"И пользователь’. Ее храброе лицо немного сморщилось, прежде чем она взяла себя в руки. "Он тоже начал заставлять меня принимать это".

Она закатала рукав, чтобы показать синяки и царапины вокруг мест уколов на сгибе руки. Ошеломленная тишина в комнате, казалось, подействовала на нее больше, чем что-либо другое. Как будто служила, каким-то образом, для того, чтобы донести до нее, как низко она пала. Мы были ее ровесниками. Дети из среднего класса южного пригорода Глазго, уставившиеся на нее с тем же ужасом, который она сама испытала бы при других обстоятельствах.

Тихие слезы наполнили ее нижние веки, прежде чем скатиться по щекам. ‘Пожалуйста, Мо. Забери меня отсюда’. Хотя по какой-то причине она смотрела именно на меня.

Но инициативу проявил Джефф. Не самый умный, но всегда практичный. ‘В квартире есть какие-нибудь инструменты?’

Она насухо вытерла щеки ладонями и встала. ‘Энди хранит всякую всячину в коробке под раковиной’.

Мы последовали за ней на кухню.

В картонной коробке были толстая отвертка, набор гаечных ключей, завернутый в ткань, отбойный молоток, ржавый напильник с заостренным концом, велосипедный насос и несколько проржавевших банок с чистящим средством для хрома. Джефф схватил коробку и отнес ее обратно в спальню.

Мори повернулся к Рейчел. ‘ Собирайся, Райч. Минимум, что тебе нужно. У тебя есть сумка?’

Она кивнула. ‘У Энди в задней комнате есть старая спортивная сумка’.

"Тогда собирайся сейчас".

Повелительность в голосе Мори наполнила нас всех чувством срочности. Никто из нас не хотел быть здесь, когда Энди вернется. Я поспешила помочь Джеффу открыть багажник.

"Мы никогда не взломаем этот висячий замок", - сказал он. "Лучшее, на что мы можем надеяться, - это сломать застежку".

Его любимым инструментом был напильник. Он был около двенадцати дюймов длиной и из цельного железа. Он просунул его между застежкой и корпусом сундука и уперся ногами в сам сундук, пытаясь высвободить его рычагом. Боковая часть сундука прогнулась от силы удара, но застежка осталась надежно закрепленной.

Я сел на багажник и добавил пятку и силу одной ноги, чтобы попытаться получить больше рычагов воздействия. Скрежет металла под напряжением заполнил комнату, и произошло некоторое движение заклепок, которые прикрепляли застежку к багажнику. Этого достаточно, чтобы я смог просунуть головку отвертки между ними и забить ее молотком. Панель, приваренная к застежке, прогнулась, и теперь, когда мы вдвоем нажимали на рычаги в разных точках, вся конструкция выгнулась наружу, все время протестуя, пока, наконец, не поддалась. Джефф упал навзничь, и висячий замок упал на пол.

Я откинул крышку багажника. Мы с Джеффом, Дейвом и Люком столпились вокруг, чтобы заглянуть внутрь. Если мы ожидали, что багажник будет битком набит героином, мы были разочарованы. Он был почти пуст, за исключением единственного прозрачного пластикового пакета, заклеенного липкой лентой и наполненного белым порошкообразным веществом. Он был размером примерно с двухфунтовый пакет сахара. Дно багажника было усеяно маленькими закрывающимися пластиковыми пакетиками, все пустые. Там был небольшой набор весов, футляр для очков, который открылся, чтобы показать несколько неиспользованных шприцев, и черный матерчатый мешочек с продетой через открытый конец бечевкой, собранной и завязанной бантиком. Я развязал его и открыл сумку, чтобы вытащить две пачки банкнот. Пятерки, десятки и двадцатки.

"Джис!’ Голос Дэйва прозвучал на выдохе, который, казалось, заполнил комнату. "Там, должно быть, пара сотен фунтов, если есть хоть пенни".

Я взвесил их в руке. Это, безусловно, были большие деньги.

"Мы не можем этого принять", - внезапно сказал Люк, и мы все посмотрели на него.

"Почему бы и нет?’ Сказал Джефф.

"Потому что это воровство".

Я встал. ‘Люк, это не честно заработанные деньги. Парень продает наркотики. Он торгует страданиями людей. Это не воровство, это освобождение’.

Но Люк покачал головой. ‘Это все еще воровство’.

Я почувствовала, как во мне поднимается волна разочарования. Мне нужно было дать ему логику, чтобы принять это. ‘Хорошо’, - сказала я. ‘Энди и Рейчел - пара, верно? У них общая жизнь. Итак, по праву половина этого должна принадлежать ей. Я бросил один из свертков обратно в багажник. ‘Мы возьмем только ее половину’.

- Эй! - Запротестовал Джефф.

Но я не сводил глаз с Люка. ‘Этого более чем достаточно, чтобы добраться до Лондона, Джефф. Что скажешь, Люк?’

Я мог видеть внутреннюю борьбу, происходящую в его глазах. Что бы еще ни сделали эти годы, когда его таскали по дверям, они привили ему непоколебимое чувство морали, правильного и неправильного.

Он кивнул и тихо сказал: ‘Хорошо’.

В дверях появились Мори и Рейчел. Теперь на ней была черная кожаная куртка, а он нес ее сумку.

- Мы готовы отправиться?

"Мы такие’. Я протягиваю банкноты Дейву. "Лучше спрячь это в свой пояс с деньгами".

Люк наклонился к багажнику и достал пластиковый пакет с белым порошком. ‘Но не оставлять же его с этим’. И он протиснулся мимо нас, чтобы добраться до туалета, где он разорвал пакет и вылил его содержимое в унитаз.

Голос Рейчел был приглушенным и наполненным страхом. ‘О Боже мой, он убьет нас. Он действительно убьет. Он убьет нас’.

Люк спустил воду в туалете.

Мы все были в холле, когда открылась входная дверь. Коренастый юноша, одетый в кроссовки Doc Martens цвета бычьей крови и черные джинсы с водосточными трубами, поднял голову и удивленно посмотрел на нас. На нем была клетчатая рубашка под темно-синей курткой из ослиной кожи, какие носили угольщики, с кожаными нашивками на плечах и локтях. Он носил короткую стрижку в американском армейском стиле, и у него был шрам, который тянулся от уголка одного глаза, через верхнюю и нижнюю губы к подбородку. У него были опасные голубые глаза, один из которых был значительно светлее другого, и он был так же удивлен, увидев нас, как и мы, увидев его.

Был момент напряженного противостояния, когда мы все оценивали ситуацию.

Его глаза встретились с глазами Рейчел. ‘Что, черт возьми, происходит, Рейч?’

Неуместно, но я знал, что у него не было северного акцента. Это был лондонский выговор, такой, какой вы слышали в сериале "Стептоу и сын" . Но он не стал дожидаться ответа. Его правая рука завелась за спину, чтобы вытащить из-под куртки нож с длинным лезвием. Он вытянул его в сторону, подальше от своего тела, напряженный и готовый к бою.

Остальные застыли от страха. Нас могло быть пятеро, но нож был у него. И тот, кто первым столкнулся с ним, должен был почувствовать холодное, смертельное проникновение его лезвия.

"Убери свой гребаный чибис, приятель’, - сказал Дейв со своим самым сильным акцентом из Глазго. "И ты, возможно, просто выйдешь из этого живым".

Я бросил быстрый взгляд в его сторону. Я знал, что Дэйв - нежный гигант, каким он и был, и я никогда раньше не слышал, чтобы он так разговаривал. Он воспользовался незавидной репутацией своего родного города из-за бандитских разборок и насилия, а также сопутствующим чувством угрозы, присущим акценту Глазго. Это возымело свое действие.

Док Мартенс немного ослабил свое напряжение и отступил на полшага назад. ‘Так что же происходит?’

Голос Рейчел дрожал. ‘ Просто несколько друзей Энди из Глазго, Джонно. Не нужно агрессий. ’

Я увидела, как его глаза быстро пробежались по каждому из нас по очереди, делая быструю оценку, прежде чем его взгляд обратился к двери спальни, и я поняла, что он, должно быть, увидел открытый багажник. Это был чистый инстинкт, который заставил меня дотянуться до сумки Рейчел и забрать ее у Мори. Если бы один из нас не проявил инициативу, то это сделал бы Джонно, а нож по-прежнему был у него.

"Принесла ему кое-что вкусненькое", - сказала я, и взгляд Джонно на мгновение опустился на сумку.

Я замахнулся им на его голову так сильно, как только мог, удивленный его весом, повернувшись на носке ноги и чуть не потеряв равновесие. Мешок со всей силы врезался в голову Джонно сбоку и сильно ударил ее о стену. Я увидел, как изо рта у него хлынула кровь, а глаза закатились назад. Нож выскользнул у него из пальцев, когда он упал на колени и упал вперед.

"Черт возьми!’ Я посмотрел на Рейчел. "Что у тебя здесь?"

Испуганные глаза метнулись от сумки, чтобы встретиться с моими. Она пожала плечами. ‘Ничего, на самом деле. В основном обувь’.

"Туфли?’ Мори сердито посмотрел на нее. "Это минимум, который тебе нужен ?"

‘Давайте убираться к черту из этого проклятого места!’ Дэйв перешагнул через стонущее и полубессознательное тело Джонно, свернувшееся калачиком на полу.

И один за другим мы последовали за ним по коридору, двигаясь так быстро и тихо, как только могли, к лестнице.

Мы добрались до первой площадки, эхо наших шагов преследовало нас вниз, когда мы услышали голоса и остановились как раз вовремя, чтобы увидеть трех молодых людей, выходящих из-за поворота на площадку под нами. Они тоже остановились, удивленно глядя вверх сквозь мрак и граффити, и наступила коротчайшая пауза. Затем самый высокий из них, бледный, симпатичный парень со светлыми волосами, зачесанными назад и зачесанными назад, выкрикнул имя Рейчел. Сила звука в замкнутом пространстве лестничной клетки была почти шокирующей.

"Это не то, что ты думаешь, Энди." По сравнению с этим голос Рейчел казался слабым, как жалобный крик чайки на фоне рева шторма.

Но глаза Энди нашли Мори и остановились на нем. ‘Ты?’

И я увидел, как ножи внезапно блеснули в свете, проникавшем снизу с лестницы. Мы повернулись, чтобы бежать обратно тем же путем, которым пришли.

"Продолжай идти", - задыхаясь, сказала Рейчел. ‘До самого верха. Мы можем забраться на крышу".

Что потом? Я подумал.

И, как будто услышав меня, она прошептала в темноте: ‘Мы можем спуститься по другой лестнице’.

Когда мы взбежали на следующий этаж, я услышал громкие голоса внизу, Энди возвышался над остальными. ‘Не волнуйся. Они никуда не денутся. Сначала я хочу проверить квартиру. Охраняй лестницу.’

Затем эхо шагов, бегущих по коридору. Я воспроизвела Люка, выливающего пакет с героином в унитаз, и тогда я поняла, что худшие опасения Рейчел почти наверняка оправдаются.

Энди бы убил нас, если бы поймал.

Четыре этажа спустя, с разрывающимися легкими, мы, пошатываясь, поднялись по последнему пролету лестницы к двери, которая вела на крышу. Она не поддавалась.

"Господи, она заперта!’ Голос Дейва взорвался в темноте.

Здесь не было света, и мы едва могли что-либо разглядеть. Мы с Джеффом прижались к нему плечами. С третьей попытки мы услышали треск дерева, и дверь распахнулась.

Мы вывалились на огромное открытое пространство плоской изогнутой крыши. Сочетание страха и мышц, испытывающих кислородное голодание, почти лишило мои ноги способности держаться на ногах. Я пошатнулся, хватая ртом воздух, и почувствовал, как холодный дождь смешивается с потом на моем лице. Я обратил внимание на почти жуткий, затянутый желтым туманом городской пейзаж, который простирался к северу, случайные машины или грузовики проезжали семью этажами ниже нас по Нью-Йорк-роуд. На другой стороне в удушающей тишине мерцали огни Куорри-Хилл. В течение нескольких минут это было все, что мы могли сделать, чтобы перевести дыхание, и потребовался леденящий кровь вопль, донесшийся из темноты с лестницы внизу, чтобы заставить нас снова двигаться.

Крыша была усеяна препятствиями. Обтекатели дымоходов, отверстия для лестничных клеток, квадратные блоки, в которых размещался подъемный механизм для каждой лестницы. Рейчел шла впереди, пробегая между ними, размахивая руками, запрокинув голову, и я понял, что все еще несу ее сумку.

Мы бежали на запад, я думаю, в сторону Истгейта, хотя это звучит противоречиво. Когда мы добрались до конца, крыша провалилась на этаж ниже, и нам пришлось повернуть обратно к последней лестничной клетке. К нашему большому, коллективному облегчению, дверь не была заперта, и мы шумно помчались вниз по лестнице. По какой-то причине здесь не было света, и присутствие каждого из нас скорее ощущалось и слышалось, чем виделось. Вздымающиеся легкие и перехватывающее дыхание в горле были звуками, которые сопровождали нас на протяжении почти всего спуска.

К тому времени, как мы добрались до второго этажа, там снова зажегся свет, и на площадке первого этажа мы остановились, изо всех сил пытаясь задержать дыхание и прислушаться к любым звукам, доносящимся снизу. Если повезет, Энди и его друзья понятия не будут, по какой из семи или восьми лестничных пролетов мы могли спуститься. Но мы не хотели рисковать тем, что они каким-то образом могут поджидать нас внизу.

Люк вызвался проверить. Мы наблюдали за ним с верхней ступеньки, пока он осторожно и бесшумно спускался на следующую площадку, а затем исчез из виду. Мы так долго ничего не слышали, что я начал опасаться худшего.

Дэйв облек этот страх в слова. ‘С ним что-то случилось’.

Но затем, почти сразу же, мы услышали его короткий, резкий свист, наш сигнал о том, что все чисто, и мы поспешили за ним. Только когда мы преодолели последние несколько ступенек, я понял, что Рейчел вцепилась в мою руку. Когда мы добрались до вестибюля, я посмотрел на нее, и она внезапно смутилась, отпустив меня, как будто мой рукав мог обжечь ее.

Как будто ей нужно было что-то сказать, чтобы скрыть момент, она пробормотала: "Спасибо, что понесла мою сумку. Я заберу ее сейчас, если хочешь’.

Но я держал это подальше от нее. ‘Все в порядке. Нам нужно, чтобы ты показал нам, как отсюда выбраться’.

Мори вернулся от двери, которая вела в комплекс. "Да, в какую сторону, Райч? Я никого там не вижу’.

Она слабо, неуверенно улыбнулась мне и поспешила с Мори обратно к двери. Она высунулась наружу, посмотрев в обе стороны, затем повернулась, чтобы посмотреть на наши встревоженные лица собравшихся. Казалось, что наши жизни теперь зависели от этой напуганной и ненадежной девочки-подростка, которая колола себе наркотик класса А.

"Направо от нас, - сказала она, - и затем через арку Нейлсона".

Все еще шел дождь, и теперь от земли вокруг нас поднимался туман, холодный и влажный, образующий ореолы вокруг уличных фонарей. Но даже когда мы нырнули в арку Нилсона, и мир снаружи был очерчен ее изгибом за пределами темноты, позади нас раздались сердитые голоса, и мы услышали шаги, убегающие по дороге, которая тянулась вдоль Мойнихана. Они были всего в двухстах или трехстах ярдах от нас.

Меня почти охватила паника, я почувствовал гнев в их голосах и решимость в этих бегущих ногах. Рейчел бросилась через пустынную Нью-йоркскую дорогу, и мы слепо последовали за ней по переулку, который тянулся вдоль вымощенного зеленой плиткой города Мабгейт Инн, где нас поглотила темнота.

Я слышал звук журчащей воды и содрал кожу с ладоней, когда мы спускались с покрытой мхом стены в то, что внизу казалось рекой. Хотя мы приземлились на твердую почву, рев воды теперь был оглушительным, отражая тот скудный свет, который был здесь, внизу, когда он проносился мимо наших ног. Когда мои глаза привыкли к полумраку, я смог разглядеть кирпичные склады с темными арочными окнами, возвышающиеся вокруг нас, и крошащуюся викторианскую каменную кладку стен, которая вела в темноту туннеля впереди.

"Что это за место?’ Я услышал голос Мори, который изо всех сил старался перекричать шум воды.

-Это ручей, который они превратили в канал. ’ В темноте послышался голос Рейчел. ‘ Мейнвуд-Бек. По обе стороны от него есть дорожки. Это приведет нас в туннель Мабгейт.

‘И куда это нас приведет?’ Я слышал панику Дейва. Ему не нравилась темнота.

Прямо под городом, примерно на полмили. Пока он не достигнет реки. Но мы не зайдем так далеко. Здесь есть несколько водопропускных труб, которые выведут нас обратно на другую сторону Истгейта.

‘Ты бывал здесь раньше?’ В голосе Джеффа слышалось недоверие.

"Нет. Но Энди планировала сбежать именно этим путем, если на нас когда-нибудь нагрянут копы’. Она взяла у меня свою сумку и присела, чтобы расстегнуть ее. ‘Он держал в этой сумке предметы первой необходимости на случай, если ему придется бежать за ними. Я выбросил большую часть вещей, кроме этого".

Она вытащила металлический фонарик с длинным черенком, и я понял, что было в сумке, которая нанесла наибольший ущерб голове Джонно.

Затем мы услышали голоса, приглушенные призывы, раздававшиеся невдалеке в темноте, и мы поняли, что Энди и его друзья были где-то рядом.

Рейчел быстро встала. ‘Сюда’.

И мы последовали за ней в туннель.

Только когда нас полностью окутала чрезвычайно плотная, бархатистая чернота, она включила фонарик, и его луч заиграл впереди нас в туманной подземной дали. Темные очертания того, что могло быть только крысами, юркнули вперед, затем остановились, чтобы обернуться и посмотреть на нас, крошечные глазки светились, как точки света в тени.

Широкие дорожки по обе стороны от черной воды в потоке проходили под низкой аркой кирпичного туннеля, и нам приходилось пригибаться на бегу. Я оглянулся, когда туннель повернул направо, и огни города позади нас исчезли из виду. Казалось маловероятным, что Энди и его приятели стали бы преследовать нас без света. Но его голос сделал это. Голос, наполненный ненавистью и гневом, ревущий над грохотом воды.

"Ты гребаная сука! Ты мертва! Чертовски мертва, когда я доберусь до тебя!"

Я мельком увидел ее испуганные кроличьи глаза, когда она оглянулась через плечо, и я снова почувствовал это странно сильное желание защитить ее, несмотря ни на что.

Мы продвигались вперед в темноте восемь или десять минут, прежде чем Рейчел внезапно остановилась. Она направила луч своего фонарика в грубо сконструированный боковой туннель, который сужался по мере того, как сворачивал вверх. ‘Я думаю, это одна из водопропускных труб’.

"Ты не уверена?’ Джефф, казалось, был готов полностью обвинить ее в нашем затруднительном положении.

И я полагаю, в каком-то смысле так оно и было. Но я поспешил ее защитить. ‘Она никогда раньше здесь не была. Как она могла быть уверена?’

Люк забрал у нее факел. ‘Я выше всех вас. Я буду показывать дорогу. Если я смогу пройти, то смогут все’.

"А как насчет толстяка Мо?’ - Спросил Дейв, и я увидел, как он ухмыляется в периферийном свете фонарика. "Он не" такой высокий, как ты, но он в два раза шире".

-Отвали. - Мори сердито посмотрел на него.

Мы отправляемся по боковому проходу гуськом, Люк ведет с факелом, остальные из нас соприкасаются с тем, кто впереди. Я почувствовал, как Рейчел потянулась к моей руке, нашла ее в темноте, и я позволил ей взять ее и держал, пока мы взбирались все круче и проход сужался. Мы пробирались по воде, лившейся с уровня улицы, пропитывая обувь и носки, а крыша так наклонилась, что нам пришлось согнуться почти вдвое.

Затем внезапно мы вышли в полосу желтого натриевого уличного света, распрямили затекшие спины и вдохнули свежий воздух, чтобы подпитаться облегчением. Мы находились в узкой, заросшей водопропускной трубе под высоким кирпичным зданием с одной стороны и заросшей каменной стеной под перилами с другой. Но было достаточно легко взобраться наверх и перемахнуть через перила, чтобы спрыгнуть на мощеную дорожку на дальней стороне от нее.

Рейчел стояла, задыхаясь и тревожно оглядываясь по сторонам. ‘Хорошо, я знаю, где мы находимся. И мы опережаем Энди’, - сказала она. ‘Но он обязан это проверить. Где ты припарковал фургон?’

- Эдвард-стрит, - сказал Джефф.

Рейчел кивнула. ‘Тогда мы всего в паре улиц отсюда’. И она пустилась вскачь, не сказав больше ни слова.

Мы обменялись взглядами и отправились за ней.

Она вывела нас на Бридж-стрит, затем свернула на Темплар-плейс, прежде чем мы снова оказались на Леди-Лейн и сразу же сориентировались. Эдвард-стрит была менее чем в пятидесяти ярдах от нас.

Фургон казался безопасным убежищем, и добраться до него было огромным облегчением. В кои-то веки я занял пассажирское сиденье, а Рейчел устроилась на капоте двигателя. Все остальные втиснулись на диван сзади. Джефф завел мотор, и фары отбросили блики на мокрую брусчатку, когда мы свернули на Леди-Лейн и направились к кольцевой развязке Истгейт.

Мы были почти на месте, двигаясь осторожно и настороженно поглядывая на улицы вокруг нас, когда Энди и еще трое выбежали с Бридж-стрит на середину Леди-Лейн. Бледные лица были полностью освещены нашими фарами.

- Работяги, ’ пробормотал Джефф. Он переключил передачу и ускорился прямо на них.

Рейчел закричала и уперлась ногами в металлическую панель, но в последний момент наркоторговец и его друзья отпрыгнули в сторону. Я мог слышать их громкие голоса, ругающиеся на нас в темноте, и кто-то постучал по борту фургона, когда мы проезжали мимо.

Джефф повернул налево на кольцевой развязке, следуя изгибу Оустлер-Хаус на север, прежде чем повернуть направо на Нью-Йорк-роуд и разогнаться, миновав Мойнихан, откуда мы только что сбежали. Никто не произнес ни слова, пока мы смотрели, как справа от нас проплывают сомкнутые ряды балконов, как запотевшие окна поднимаются на семь и восемь этажей, отбрасывая рассеянный желтый свет в густеющий туман.

Оттуда Йорк-роуд проходила почти прямо через город, направляясь на восток. Дождь усилился, и Джефф сбросил скорость, фары прорезали туманную ночь, пока мы ехали по тому, что теперь казалось городом-призраком. Мы проезжали лишь изредка мимо транспортных средств, и поблизости не было никого пешком.

Я проверил время. То, что казалось вечностью, на самом деле было немногим больше часа. До полуночи оставалось двадцать минут.

III

Я жонглировал книгой с картами анонимных алкоголиков на коленях при прерывистом свете проезжающих уличных фонарей, пытаясь сориентироваться.

"Мы на трассе А64, ’ сказал я, ‘ направляемся вроде как на северо-восток’. Я посмотрел на Рейчел. "У тебя есть какие-нибудь идеи, куда это нас заведет?"

Она пожала плечами. ‘Понятия не имею. Я почти не переступала порога с тех пор, как приехала сюда’.

Внезапно Джефф сказал: "Я думаю, за нами следят’.

Я вытянул шею, пытаясь мельком увидеть в зеркале заднего вида машину, которая была у нас на хвосте. Но все, что я увидел, были фары. Люк перелез через диван и груды снаряжения, чтобы заглянуть в задние окна.

"Это "Кортина’, - сказал он. ‘Белый. Довольно потрепанный на вид".

"О черт’. Рейчел была еще бледнее, чем когда я впервые увидел ее. "Это машина Энди".

"Как, во имя всего святого, ему удалось нас найти?’ Сказал Дейв.

- Его машина не могла быть припаркована далеко, ’ сказала Рейчел. - Они, должно быть, делали ставку на то, в какую сторону мы поехали.

"Чертовски удачная игра". Пробормотанное Мори ругательство было почти неслышным, но подытожило наше коллективное ощущение, что единственная удача, которая у нас была с тех пор, как мы покинули дом, была плохой.

"Я не думаю, что они попытаются что-либо предпринять посреди главной дороги", - сказал я с гораздо большей уверенностью, чем чувствовал. В конце концов, на ней практически не было другого движения. ‘Мы никогда не сможем обогнать его, это точно. Просто не позволяй ему пройти мимо нас".

‘Как я должен это сделать?’ Я слышал панику в голосе Джеффа.

Затем Люк крикнул сзади: ‘Похоже, он не пытается догнать нас. Он просто вроде как держится сзади’.

"Отстал для чего?’ Джефф с трудом мог следить за дорогой из-за того, что смотрел в зеркало.

"Чего-то ждет. Я не знаю. Может быть, подходящий момент, чтобы проскочить мимо нас".

Я снова посмотрел на карту и сказал: ‘Просто следуйте указателям на Тадкастер, и это удержит нас на главной дороге’.

Джефф начал колотить ладонями вверх и вниз по рулю. ‘Джобби, Джобби, Джобби. Тебе не следовало сливать эту дрянь в унитаз, Люк’.

Но Рейчел тихо сказала: ‘Дело не в Ч или деньгах. Дело во мне. Я говорила тебе. Он думает обо мне как о своей собственности. И если он не сможет вернуть меня, тогда он убьет меня.’

"Мы не позволим ему сделать это", - сказал Мори.

‘О, да?’ Голос Дейва был полон скептицизма. "Кто это мы , кемо сабе?"

Десять, может быть, пятнадцать минут "Кортина" следовала за нами на приличном расстоянии. Теперь мы были в пригороде, жилые улицы ответвлялись влево и вправо. На кольцевой развязке мы повернули налево и проехали по кольцевой дороге полмили, прежде чем на следующем повороте повернуть направо, придерживаясь А64 и указателей на Тадкастер.

Жилья вокруг нас становилось все меньше, и впереди я увидел, что уличные фонари внезапно погасли, оставив за ними только темноту. Страх сидел среди нас, как еще один пассажир. Это могло быть только вопросом времени, когда Энди сделает свой ход.

В довершение всего дождь усилился. Джефф сгорбился за рулем, глядя сквозь дворники, пытаясь сосредоточиться на дороге впереди.

"Вот и он!’ Люк крикнул сзади.

Я мог видеть приближающиеся фары в боковом зеркале. Я увидел, как Джефф напрягся, и в последний момент он резко вывернул руль вправо и пересек центральную линию на другую полосу. "Кортина" вильнула, чтобы объехать нас, и я увидел, как ее фары поворачивают влево и вправо через пустые весенние поля, поскольку водитель пытался удержать ее на дороге.

Мы выехали не на ту сторону дороги, и "Кортина" попыталась разогнаться с внутренней стороны. Джефф вильнул влево, и раздался оглушительный хлопок, когда борт фургона соприкоснулся с передним крылом автомобиля. "Кортина" затормозила и откатилась назад, сильно накренившись.

Джефф вцепился в руль, отчаянно пытаясь вернуть Темзу под контроль без торможения. Но мы все знали, что он не сможет продолжать в том же духе. "Кортина" снова с визгом подъехала к нам снаружи.

И я крикнул: ‘Налево, Джефф! Здесь иди налево’.

Впереди была узкая проселочная дорога, обрывающаяся под углом. Указатель на местечко под названием Торнер. Джефф яростно затормозил, затем резко дернул влево, и мы скорее заскользили, чем свернули, задняя часть фургона извивалась позади нас, прежде чем Джефф восстановил контроль.

Кортина проскочила поворот, и я увидел ее стоп-сигналы, когда мы поворачивали. Ее колеса потеряли сцепление с мокрой поверхностью, и машина боком заскользила по середине дороги. Потом я потерял его из виду за живой изгородью.

Теперь мы были на Торнер-лейн. Но самого Торнера нигде не было видно. Просто длинная прямая дорога, которая исчезала за пределами досягаемости наших фар. Джефф разогнался до опасной скорости.

И тут позади нас раздался голос Люка. ‘Они снова вернулись’.

Я мог видеть огни Кортины в зеркале. Она все еще была далеко позади нас, но никогда не было никаких сомнений в том, что она нас догонит. Однако эта дорога была гораздо более узкой, и если Джефф придерживался ее середины, то у "Кортины" не было возможности обгонять.

И тогда я увидел огни машины, едущей в противоположном направлении.

Я взглянула на Джеффа. Его зубы были стиснуты, челюсть сжата, а взгляд устремлен прямо перед собой. Он не сделал ни малейшей попытки замедлиться.

"Джефф", - я почти закричал на него. "Тебе никогда не проскочить мимо него на такой скорости".

Его лицо было освещено фарами приближающейся машины. Рейчел снова положила ноги на приборную панель, чтобы собраться с духом, и водитель приближающейся машины несколько раз мигнул фарами

"Джефф!’ Я почти закричал на него, но это все равно не произвело никакого впечатления. Теперь я мог видеть лица водителя и его пассажира впереди нас. ‘Господи! Они копы!’

В последний момент Джефф повернул фургон влево, и приближающаяся полицейская машина вильнула вправо от нас, выехав на обочину и потеряв управление, когда мы проезжали мимо нее. Мы все обернулись, чтобы посмотреть, что произошло. Полицейская машина резко затормозила боком посреди дороги, и тормозящая "Кортина" врезалась в нее боком. Все это, казалось, происходило в замедленной съемке. К тому времени, когда "Кортина" врезалась в полицейскую машину, она ехала со скоростью не более пяти—десяти миль в час — этого было недостаточно, чтобы кто-нибудь пострадал, - но я слишком хорошо мог представить панику в одной машине и ярость в другой.

Я снова посмотрела на Джеффа и увидела то, в чем я могла бы поклясться, была улыбка на его губах. В его глазах было безумие.

"Ты сумасшедший’, - заорал я на него. "Черт бы тебя побрал!"

Он уперся ногой в пол, и сквозь рощицу черных деревьев мы увидели огни Торнера, мерцающие в темноте впереди.

‘Нам нужно съехать с дороги.’ Голос Люка раздался совсем близко позади нас, и я обернулась, чтобы увидеть страх, побледневший на его лице. "Копы сейчас придут за нами".

Джефф сбавил газ, когда мы въехали в деревню. Длинная улица со старыми коттеджами из желтого камня и более новыми кирпичными домами, затерянными среди холмистой лесистой местности. На некоторых деревьях цвели цветы, розовые и белые в свете наших фар, наряду с весенней зеленью огромной плакучей ивы. Еще больше деревьев стояло по-зимнему сурово и блестело на фоне черноты за ними. Мы миновали каменные фронтоны и эркерные окна "Мексборо Армз", расположенные за пустой автостоянкой, и у подножия холма я увидел колокольню деревенской церкви, стоявшую квадратом на углу крутого поворота дороги. Мы все еще ехали слишком быстро, чтобы воспринимать это с комфортом.

"Притормози, Джефф".

Он проигнорировал низкий повелительный тон в моем голосе.

И поэтому я закричал сейчас. ‘Ради Бога, притормози!’

Я не знаю, где была его голова, но только в последний момент он, казалось, понял, что у него ничего не получится, и нажал на тормоза. Колеса заблокировались и просто заскользили по мокрому асфальту, как по льду, и мы почти грациозно проплыли, поворачивая на ходу, чтобы врезаться прямо в церковные ворота.

Шум был оглушительным. Оглушительный хлопок, за которым последовал скрежет металла о металл. Затем наступила странная, почти жуткая тишина. Двигатель заглох, и единственным звуком было шипение пара, выходящего из пробитого радиатора. Никто не произнес ни слова. Я посмотрел на Джеффа и увидел, что он ударился головой о дверную стойку. По его лбу стекала кровь. Рейчел была почти на мне, но чудесным образом никто из нас не пострадал. Задняя часть фургона представляла собой хаос из тел и оборудования.

"Ты там в порядке?’ Я не знаю, почему я говорила шепотом.

Но Дейв прошептал в ответ. ‘Нет, мы не такие. Я собираюсь убить этого придурка!’

"Мы должны идти!’ Настойчивость в голосе Люка вывела нас из состояния шока. "Берите только то, что сможете унести".

Он распахнул задние двери, и я почувствовал, как внутрь хлынул холодный, влажный воздух. Трое на заднем сиденье спрыгнули на дорогу. Я мог видеть, как в домах вокруг нас загораются огни.

Джефф все еще казался ошеломленным. ‘А как же мои барабаны? Мой отец убьет меня’.

"Ты уже мертв, Джефф".

Я выбрался из фургона и обежал вокруг дома, чтобы взять свою сумку и гитару в жестком черном чехле для переноски. Тяжелая, но я не собирался оставлять ее здесь. Дэйв тоже схватил свою.

Люк подошел и вытащил Джеффа со стороны водителя. ‘Давай, чувак, мы должны выбираться отсюда’.

И когда испуганные жители, так грубо разбуженные ото сна, начали появляться из дверных проемов и дорожек, мы вшестером побежали обратно по дороге под дождем к пабу. Несколько голосов звали нас вслед, но мы так и не оглянулись.

На Мексбург-Армс дорога сворачивала направо, и там был указатель на станцию Торнер.

Люк сказал: ‘Если мы сможем добраться до станции, то сможем выйти отсюда по рельсам, не сворачивая с дороги’.

Отдаленный звук полицейской сирены донесся сквозь сырую ночь, ускорив наше продвижение прочь от главной улицы. За пабом дорога повернула направо, мимо лужайки для боулинга, которая утопала в тени. На другой стороне улицы в темноте виднелось скопление каменных фермерских построек. За ними, на подъеме, виднелся низкий силуэт Торнер Виктори Холл, а справа обрывался Стейшн Лейн. Сладкий аромат теплого навоза наполнил ночной воздух, когда мы молча пробежали мимо фермы Мэнор к арке каменного моста и проходящей под ним железнодорожной ветке.

Затем переулок круто поднимался вверх к самой станции, которая стояла в темноте на вершине набережной. Ворота на платформу были заперты на висячий замок, а все окна кирпичного здания вокзала были заколочены досками. К стене был приклеен потрепанный плакат. Станция закрыта из-за резких сокращений .

Я сказал: "Может быть, мы сможем затаиться здесь на несколько часов, укрывшись от дождя, а затем отправиться в путь до рассвета’.

"Ну, мы не собираемся встречать поезда, это точно", - сказал Дейв.

Я перелез через ворота, и остальные передали мне свои сумки и гитары, прежде чем перелезть через них самим. При том слабом рассеянном свете, который просачивался сквозь деревья из деревни, мы могли видеть, что платформа была завалена мусором. Сами рельсы уже были подняты и уложены вдоль пути в ожидании сбора. Это место вызывало печальное чувство заброшенности, его преследовали воображаемые призраки всех пассажиров, которые, должно быть, когда-то проезжали этим путем, отдаленное эхо забытых паровозов, затерянных в тумане истории железных дорог. Старое расписание, приклеенное к стене, перечисляло все станции от Лидса до Уэзерби. Скоулз, Торнер, Бардси, Коллингем-Бридж...

Дейв и Мори пинком распахнули дверь комнаты ожидания, и мы всей толпой ввалились внутрь, спасаясь от дождя. Здесь стоял сырой, затхлый запах, запах запущенности. Вся фурнитура была сорвана с него, окно билетной кассы заколочено с другой стороны, пол усыпан щебнем и покрыт слоем пыли.

Я положил свою сумку, прислонил гитару к стене и соскользнул по ней, чтобы сесть на пол, впервые переводя дыхание и чувствуя, как на меня опускается пелена депрессии, когда адреналин, подпитывавший нас в эти последние несколько часов, иссяк.

Когда мы приехали, было почти совсем темно, но теперь разрыв в облаках позволил небольшому количеству лунного света пробиться по земле, и мы впервые отбросили тени на пыльный пол, когда свет упал через открытую дверь.

Рейчел стояла, нерешительная и почему-то болезненно одинокая, посреди комнаты, пока мы все занимали свои места и устраивались, чтобы скоротать следующие несколько часов.

Я вытащила руки из своего большого мехового пальто, держа его распахнутым, и сказала: "Оно достаточно большое, чтобы им можно было поделиться’.

Она не нуждалась во втором приглашении, и я скорее почувствовал, чем увидел, как Мори пристально смотрит на меня через комнату. Она села рядом со мной, и я накинул пальто нам обоим на плечи. Мне понравилось, как она прижалась ко мне, ее голова покоилась на моем плече, и я обнял ее за талию, чтобы притянуть ближе.

Я был почти ошеломлен просто мягкостью и теплом ее тела. От нее пахло землей, мускусом, и я почувствовал первые всплески желания. Я прижался щекой к ее макушке и закрыл глаза, волны усталости захлестывали меня.

Затем, нарушив тишину, установившуюся в комнате ожидания, Джефф внезапно спросил: ‘Что за Бичующие сокращения?’

На мгновение никто не ответил.

Затем Люк закурил сигарету, его лицо на мгновение осветилось пламенем зажигалки, и он сказал: ‘Бичинг - парень, которому правительство поручило заставить железные дороги платить’.

"Что, вы имеете в виду, они теряют деньги? В любом поезде, в котором я когда-либо ездил, есть только стоячие места’. Лицо Дэйва тоже на мгновение осветилось, когда он закурил № 6.

"Они теряют миллионы", - сказал Люк. ‘Итак, решение доктора Бичинга состоит в том, чтобы перерезать все ответвления, которые приводят к убыткам. Предположительно, как это".

"Откуда ты все это знаешь?’ Спросил Джефф.

Я услышала веселье в голосе Люка. ‘Современные исследования, Джефф. Наш учитель истории ведет занятия. Я думаю, он у тебя тоже был, Джек’.

- Что? Мистер Шед?

‘Да. Ты бы послушал, как он пищит. Считает парня идиотом.

"Почему?’ На этот раз Мори.

Я видел, как он прикуривал свою сигарету от кончика Джеффа, и запах сигаретного дыма в этом холодном, пустом месте был странно успокаивающим. Как в нашем разговоре, который не смог затронуть ни одной из реальных проблем, стоявших перед нами.

Потому что он говорит, что Бичинг разрушает лучшую железнодорожную сеть в мире. Считает, что к тому времени, когда он добьется своего и закроет половину дела, мы, вероятно, столкнемся с худшим.’

"Что ж, он добился своего", - сказал я. И на мгновение у меня возникло странное чувство, что я стал свидетелем конца чего-то. Возможно, целой эпохи. Поворотный момент в истории нашей страны. Мечты нации, описанные заброшенной железнодорожной станцией и разорванными рельсами. Путь из прошлого, ведущий в никуда в неопределенном будущем. Трасса, по которой мы сами пошли бы в ближайшие несколько часов, не имея ни малейшего представления о том, куда это нас приведет.

"Полагаю, теперь у нас будут большие неприятности", - сказал Джефф. Проверка на практике.

Я оторвал голову от Рейчел. - Из-за того, что убрал копов с дороги?’

"Ну... и это тоже".

"Что еще?

Тишина.

"Что еще, Джефф?’ Спросил Люк.

- Ну, я всегда полагал, что мы вернем фургон прежде, чем кто-нибудь заметит его пропажу. Знаешь, разберемся с делами в Лондоне, а потом я отвезу его обратно в Глазго.

Напряжение в комнате ожидания положительно потрескивало в темноте.

"Ты украл это?’ Я не мог поверить в то, что слышал.

"Я позаимствовал его. Это был обмен в гараже. Я отвечаю за инвентаризацию, так что его не хватились бы в течение нескольких недель".

"Иисус!"

Еще один первый. Я никогда раньше не слышал, чтобы Люк богохульствовал.

"Так что теперь мы еще и угонщики машин. Спасибо, Джефф".

Я закрыл глаза и попытался представить сцену у ворот церкви. Жители собрались вокруг обломков фургона. Синие мигалки одной или нескольких полицейских машин. Все наше снаряжение брошено в задней части. Треск полицейской рации. Возможно, регистрационный номер "Темзы" передают по радио на базу. Через сколько времени они обнаружили, что машина украдена? Часы? Дни? Недели? Теперь у нас было больше проблем, чем я мог себе представить.

Я снова прижался щекой к голове Рейчел и вдохнул ее аромат. По какой-то причине это сняло мою депрессию.

Глава седьмая

Я

Должно быть, я задремал, потому что, когда я пришел в себя, я понял, что все остальные спали. Сама комната ожидания, которая когда-то была, казалось, дышала, наполненная мягкими звуками сна. Кто-то храпел, но я не мог разобрать кто.

Моя левая рука, протянутая вокруг талии Рейчел, чтобы притянуть ее ближе, тоже затекла. Я чувствовал покалывания в своей руке, но мне не хотелось двигаться, чтобы не потревожить ее. Нежное мурлыканье ее дыхания было приглушено моей грудью, где она повернула голову, чтобы прислониться ко мне. Я протянул руку, чтобы почувствовать его форму сквозь мягкие волосы, и погладил ее, наполненный странной нежностью. Я задавался вопросом, что такого было в ней, что так подействовало на меня, но я думаю, что нет никакого способа когда-либо понять эти вещи.

Она пошевелилась, и я почувствовал, как ее голова повернулась так, что она посмотрела на меня. Я едва мог ее видеть. Мой голос был самым слабым шепотом в ночи.

- Почему ты приехала с ним в Лидс?

Я почувствовал ее напряжение.

"Я совершил ошибку".

"Настоящая ошибка".

Я почувствовал, как она кивнула.

Иногда ты не можешь разглядеть настоящего человека за тем, кого они хотят, чтобы ты видел. Энди был таким... ну, он заставлял меня смеяться. Он был забавным и по-своему довольно обаятельным. Он относился ко мне с уважением. Я чувствовала себя желанной.

Ее голова снова поднялась, как будто она отчаянно хотела встретиться со мной взглядом. Но я не мог по-настоящему видеть ее.

"Ты не можешь знать, как это хорошо - чувствовать себя желанным, когда ты никогда не был таким всю свою жизнь".

Я, наконец, вытащил руку из-за ее спины и растянул ее, чтобы заставить кровь течь. ‘Кто тебя не хотел?’

- Для начала, мои родители.

"Я уверен, что это неправда".

‘О, это так. Спроси Мо. Они хотели мальчика. Кого-нибудь, кто мог бы заняться семейным бизнесом. Но были осложнения при родах, и после меня у них больше не могло быть детей. Я всегда чувствовала себя немного обиженной. Все, на что я годилась, это выйти замуж и завести детей, чтобы продолжить еврейскую линию ’. Она выпрямилась. "У тебя есть педик?"

Я прикурил одну, потом другую от своей и протянул ей.

"Не то чтобы они когда-либо плохо обращались со мной. Я получил все, что когда-либо хотел. Просто чтобы заставить меня замолчать, на самом деле, пока они живут своей собственной жизнью’. Я услышал ее ироничный смешок. ‘Бедный маленький богатый ребенок’. Она сделала паузу. ‘Я была так несчастна, Джек. Энди вошел в мою жизнь как рыцарь в сияющих доспехах. Он был старше меня. У него были деньги, машина. Я знаю, это чертовски банально, но он сбил меня с ног.

"Я помню, как Мори рассказывал нам о том, как ты сбежала с ним".

Тихий смешок потряс ее. ‘Должно быть, это были разговоры стимпанка’.

"Так когда ты понял, что совершил ошибку?"

Почти сразу. Вы увидели, на что похожи Куорри-Хиллз. И равнина. Примерно так все и было, когда мы туда добрались. С шикарной виллы в Уайткрейгсе на кончик муниципальной квартиры в Лидсе. Вряд ли мог пасть еще ниже. И Энди... ну, это было так, как будто он просто стал кем-то другим. Настоящий Энди. Тот, кого он прятал за всем этим дерьмом".

- Но он все еще хотел тебя.

‘О да. Но он не просто хотел меня. Он хотел обладать мной. Я была его трофейной птичкой. Он улетал в приступе ревности, если кто-нибудь просто смотрел на меня. Он не выпускал меня одну. Я всегда должна была быть с ним или оставаться в квартире. Это был кошмар. И было бессмысленно пытаться что-то изменить, навести порядок, свить гнездо. Он бы только пришел и снова нагадил в него ".

Все ее напряжение вернулось, и я мог чувствовать, как дрожит ее тело, как будто она дрожала от холода. Я попытался притянуть ее ближе к себе под пальто, но она отстранилась и встала, ее лицо на мгновение покраснело, когда она затянулась сигаретой.

"Где-то здесь должен быть туалет".

"Сомневаюсь, что там будет проточная вода", - сказал я.

Но все, что она сказала, было: ‘Я пойду посмотрю, смогу ли я это найти’.

Я наблюдал, как тончайшая тень, которую она отбрасывала, впитывалась в темноту, и слышал шарканье ее шагов, когда она удалялась через комнату ожидания. Дверь со скрипом открылась, и она исчезла в здании участка.

Вернулась тишина, за исключением общего дыхания спящих беглецов. На мгновение мне показалось, что я слышу голоса где-то вдалеке и рев двигателя. Я напряженно прислушался. Но удивительно, какой агрессивной и оглушительной может быть тишина. Что бы я ни думал, что слышал, я этого больше не слышал.

Невозможно было сказать, как долго я ждал возвращения Рейчел. Возможно, я даже снова отключился, всего на мгновение. Но в конце концов я начал беспокоиться.

Я с трудом поднялся на ноги и размял ноющие конечности, прислушиваясь в темноте, чтобы увидеть, не потревожил ли я кого-нибудь из остальных, прежде чем на цыпочках пересечь комнату ожидания, чтобы найти дверь, которую она открыла. Я почти врезался в него и ощупью добрался до того, что, должно быть, когда-то было домом начальника станции. Здесь было так тихо, как будто кто-то надел мне на глаза мягкую черную повязку. Я ощупью пробирался вдоль стен, пока не нашел еще одну открытую дверь, и когда я вышел в узкий коридор, мои глаза сразу же заметили свет. Едва заметная мерцающая линия этого, исходящая из-под двери в конце коридора. Воздух, казалось, был пропитан странным, сладким, приторным запахом уксуса, и у меня перехватило горло. Всего на мгновение мое замешательство дезориентировало, прежде чем меня осенило внезапное осознание.

Я прошел по коридору и распахнул дверь. Маленький туалет был залит желтым светом свечи, пламя которой то опускалось, то опускалось от внезапного движения воздуха. Она уже приготовила героин в маленьком круглом металлическом контейнере и набирала его в шприц через ватный фильтр. Полупустой пакетик с белым порошком лежал на крышке сиденья унитаза, рядом с обгоревшей фольгой и ватным тампоном. Рядом с ним лежал открытый кейс, в котором она носила свои принадлежности.

Она сняла куртку и закатала рукав, черная резиновая трубка уже была обвязана вокруг ее предплечья.

Ее голова удивленно повернулась, темные глаза были полны страха, нужды и обмана.

"Ты дура!’ Мой голос прогремел в замкнутом пространстве, и я смахнул все принадлежности ее одежды с сиденья унитаза. Я схватил шприц и швырнул его на пол, топча до тех пор, пока он не стал разбитым и бесполезным, и рассыпал ее приготовленный H в пыль.

Звук ее крика раздался еще до того, как затихло эхо моего голоса, и она в ярости бросилась на меня. Я почувствовал силу молотящих кулаков, молотящих по моему лицу и груди. Я попытался, но безуспешно, поймать ее запястья, и в конце концов просто обхватил ее руками и сильно прижал к себе, так что у нее не было места для движения. Она боролась, пиналась и кричала, и я услышал шаги других, бегущих по станции, громкие голоса, выкрикивающие наши имена.

К тому времени, как они добрались до нас, Рейчел превратилась в рыдающую развалину, все еще крепко прижимающуюся ко мне, но больше не сопротивляющуюся этому. Лицо Мори в дверном проеме казалось бледным в свете свечей, глаза широко раскрыты. Лица остальных сгрудились вокруг него. Я кивнул в сторону пола, разбитого шприца, разбросанных принадлежностей привычки пользователя, и я увидел, как его глаза закрылись в отчаянии. Когда они снова поднялись, чтобы встретиться с моими, я увидел в них вопрос. Что он мог сделать?

Мое почти незаметное покачивание головой сказало, что ничего не было. Я увидела руку Люка на своем плече, оттаскивающую его прочь, и они вчетвером растворились в темноте.

Я долго держал Рейчел вот так, чувствуя, как она почти бесконтрольно дрожит.

Затем раздался ее голос, всхлипывающий и приглушенный. ‘ Я не хочу принимать это. Я не хочу. Но ты понятия не имеешь, как плохо, когда я не могу.’

"Это пройдет", - сказал я и тут же почувствовал, как она прижалась ко мне.

Ее лицо поднялось, глаза горели гневом. ‘ Откуда ты знаешь? Что ты можешь знать обо всем этом? Я ненавижу тебя!’

И я все еще держал ее. ‘Я помогу тебе’.

"Как?"

"Я помогу тебе пройти через это".

"Через это не пройти, есть только ад".

"Тогда я отправлюсь с тобой в ад!’ Я закричал на нее. "Но я верну тебя обратно".

Она тяжело сглотнула и уставилась на меня глазами, полными множества эмоций. Замешательство, боль, недоверие. И что-то еще. Что-то почти животное. И внезапно ее лицо поднялось, чтобы встретиться с моим. Губы ко рту. Поцелуй, настолько полный первобытной страсти, что, клянусь, я почти потерял сознание. Ее язык протиснулся мимо моих зубов, затем она прикусила мою нижнюю губу и втянула ее в рот, прежде чем так же внезапно отстранилась. И мы оба стояли, затаив дыхание, уставившись друг на друга. Я все еще не был уверен, было ли то, что она чувствовала, отвращением или похотью.

Но это был первый раз, когда мы с Рейчел поцеловались, и этот момент я унесу с собой в могилу.

II

Большую часть оставшихся часов, которые мы провели в том месте, она провела, обвившись вокруг меня, как пиявка под моим пальто, иногда сильно дрожа, а иногда просто дрожа. Она часто плакала, и я понятия не имел, через какую боль она проходила.

Однажды она высвободилась из моих объятий, чтобы выйти на платформу, и я услышал, как ее вырвало. Я вышел вслед за ней и обнаружил, что она стоит прямо на краю, обхватив себя руками для тепла, и ее неудержимо трясет. Дождь прекратился, и небо над головой теперь было расколото, лунный свет вспыхивал сквозь серебристые облака урывками. Но было холодно, и в бесцветном лунном свете у нее было бескровное лицо призрака. Я обнял ее и укутал в свое пальто, отдавая ей свое тепло, чтобы попытаться остановить дрожь.

"На что это похоже?’ Прошептала я. "Что это тебе дает, что заставляет тебя возвращаться?"

Долгое время она молчала, и я не знал, думала ли она об этом или просто игнорировала меня.

Затем тоненьким голоском она сказала: ‘Забвение. Оно уносит тебя туда, где больше ничего не имеет значения, Джек. Это так приятно, как будто боль прекратилась’. Пауза. ‘Но когда ты возвращаешься, боль все еще там, она просто ждет тебя. Мир кажется еще более дерьмовым, чем раньше, и тебе не терпится снова сбежать от него’.

Я попытался представить, на что это должно быть похоже. И я сказал: "Наверное, вся жизнь на самом деле состоит из боли, не так ли? Вот что такое чувство. Любое чувство. Даже хорошие чувства могут быть по-своему болезненными. А боль, чистая боль, - это просто самое обостренное чувство из всех.’ Я почувствовал, как она подняла голову, и, посмотрев вниз, увидел, что ее большие карие глаза смотрят на меня. Я усмехнулся. ‘Никогда не знал, что я философ, не так ли? Я тоже".

Улыбка вернула немного оживления на ее лицо.

Если ты ничего не чувствуешь, Рэйч, то с таким же успехом можешь быть мертв. Я не претендую на то, что знаю, на что похож героиновый кайф, и никогда не хотел знать. Но то, что ты описываешь, кажется мне немного похожим на смерть. Я бы предпочел быть живым и иметь дело с болью.’

Она кивнула и положила голову мне на грудь. ‘Я тоже. Но как только ты начнешь идти по этой дороге, Джек... Спуск по пологому склону, но Эверест снова поднимается наверх’.

"Так позволь мне быть твоим шерпом".

Что заставило ее рассмеяться, и я думаю, что это был первый раз, когда я услышал, как она это делает.

Момент был нарушен звуком автомобильного двигателя, работающего на низких оборотах и медленно приближающегося сквозь ночь. Затем раздался звук ускорения, и фары взметнулись в небо, прежде чем выровняться и засиять среди мокрых ветвей деревьев, которые росли вдоль ближайшей набережной. Машина остановилась у станции.

Мы быстро вбежали внутрь, чтобы разбудить остальных, но они уже были на ногах. Звук открывающейся дверцы машины показался необычайно громким в ночной тишине.

Джефф выглянул через щель в досках, закрывавших одно из окон. ‘ Джобби, это копы!’

Его шепот передавал его панику, и не требовалось слов, чтобы управлять нашим полетом. Осколки света пробивались сквозь все щели в обшивке, словно щели в темноте, когда кто-то снаружи осветил здание факелом. В торопливом молчании мы собрали наши вещи и быстро вышли на платформу. Звук шагов по гравию сопровождал луч фонарика, когда он мелькнул за воротами справа от нас, и мы спрыгнули на рельсы и побежали на север, через мост, который мы видели со Станционного переулка. Дома и пастбище мерцали под нами по обе стороны набережной, ручей журчал в отраженном лунном свете, и я почувствовал, насколько мы были полностью беззащитны, прежде чем добрались до тенистого укрытия деревьев.

Я не оглядывался назад, пока рельсовый путь не начал изгибаться влево, и я увидел, как лучи двух факелов заиграли вокруг платформы станции, прежде чем исчезнуть внутри самого здания. Конечно, мы оставили следы. Окурки. Разбросанные останки неудачной попытки Рейчел вернуть забвение. Они будут знать, что мы были там, но не узнают, сколько времени прошло с тех пор, как мы ушли, и в каком направлении мы пошли. Нам оставалось только до рассвета преодолеть как можно большее расстояние между ними и самими собой.

И вот мы двинулись дальше. Было нелегко развивать хорошую скорость, идя по неровному балласту, который был всем, что осталось от пути после подъема рельсов и шпал. Природа уже отвоевывала его, сорняки и трава пробивались между камнями, а поросль с насыпей по обе стороны вторгалась в то, что когда-то было чистой и ухоженной дорогой.

Время от времени мы поднимались над землей или погружались в тень крутых насыпей, уходящих в ночь. Иногда выставленная на всеобщее обозрение, а иногда теряющаяся под нависающими ветвями, пробирающаяся сквозь высокую траву и шиповник.

Говорить было особо нечего, пока мы тащились сквозь темноту, усталые и подавленные, каждый из нас, возможно, задавался вопросом, как все это дошло до этого. Как быстро мы перешли от предсказуемого существования в пригороде, школы и группы, экзаменов и танцев к хаосу последних тридцати с лишним часов. Как легко мы полностью потеряли контроль над своими жизнями. И я полагаю, что только сейчас мы начали смиряться с тем, какими потерянными, глупыми и наивными мы были на самом деле.

Рассвет наступил почти незаметно для нас. Серый свет, который постепенно придавал четкость окружающему нас миру, прежде чем первые неглубокие лучи наклонного солнечного света заиграли сквозь ветви деревьев. Пение птиц было почти оглушительным.

По обе стороны круто вздымались заросшие деревьями насыпи, а впереди мы увидели высокие арки моста, который вел дорогу через старую линию примерно в тридцати футах над нами. По нему, невидимый за высокими кирпичными стенами, проехала машина. Солнечный свет падал прерывистыми пятнами повсюду вокруг нас, и я почувствовал, как ночной холод медленно начинает рассеиваться.

Я понятия не имел, как далеко мы продвинулись, но Люк предположил, что, возможно, пришло время сойти с трассы и вернуться на дорогу, и никто из нас не собирался с ним спорить.

Это был трудный подъем, с сумками и гитарами, вверх по мокрой, заросшей насыпи, ежевика и ветки цеплялись за нашу одежду. Но наградой был солнечный свет и гладкий асфальт под нашими ногами. Я взглянул на Рейчел. Ее бледность была почти смертельной, и она, казалось, съежилась за ночь, ее глаза на черепе стали еще больше.

"Ты в порядке?’ Я спросил ее тихим голосом.

Она кивнула, но не подала виду.

Затем мы шли пятнадцать или двадцать минут по узкой проселочной дороге, которую мост перекинул через железную дорогу, пока не добрались до главной дороги А58 на Уэзерби. Прошло еще десять минут, прежде чем мы успешно остановили фермера на тракторе, который тащил пустой трейлер для животных. Люк проделал потрясающую работу, убедив его, что наш фургон сломался по дороге и что нам нужно добраться до ближайшего города, чтобы позвонить за помощью. Я думал, что все эти годы провел на пороге дома с его родителями, улыбаясь и притворяясь уязвимым, вызывая жалость или сочувствие во всем остальном враждебных домовладельцев.

Фермер усмехнулся и сказал: ‘Что ж, если ты не возражаешь присесть на корточки в соломе и дерьме в трейлере, я собираюсь на рынок в Уэзерби и могу отвезти тебя туда’.

И вот что мы сделали. Своего рода окончательное унижение. Но, по правде говоря, к тому времени нам было уже все равно.

III

В кафе é в Уэзерби мы заказали яичные рулетики и кружки с дымящимся горячим чаем и снова почувствовали себя почти людьми. Я наблюдал, как Рейчел жадно ест, как будто она неделями как следует не питалась. Она поймала мой взгляд на себе, затем быстро отвела глаза, смутившись. Мы закурили сигареты и сквозь клубы дыма составили план нашей битвы.

Мори перешел улицу и зашел в газетный киоск, чтобы принести карту, чтобы мы могли видеть, где мы находимся. Он ткнул пальцем в Уэзерби, затем провел линию вдоль шоссе В1224 до Йорка.

"Оттуда наверняка удастся сесть на поезд до Лондона", - сказал он.

Люк кивнул. ‘Это на главной линии восточного побережья из Эдинбурга’. Он взглянул на Дейва. ‘У нас достаточно денег на это?’

Дэйв похлопал себя по животу. ‘Более чем’. Затем он взглянул на Джеффа. ‘Но, может быть, нам стоит поискать нового барабанщика. Это сэкономило бы нам деньги’.

"Эй!’ Джефф запротестовал

Но именно Мори заставил его замолчать. ‘У тебя даже нет права голоса в этом. Мы убегали из дома, вот что мы делали. Участие в краже не было частью сделки. Меньшее, что вы могли сделать, это рассказать нам.’

Джефф принял обиженный вид. ‘Мы бы вообще никогда не отправились в дорогу, если бы я не раздобыл нам фургон’.

И я начал думать, что, возможно, это был бы лучший исход из всех.

Последовало молчаливое противостояние, прежде чем Джефф сказал: ‘О, да ладно, ты же это несерьезно’.

Дэйв перегнулся через стол, его голос был низким и опасным. ‘Я бы бросил тебя в мгновение ока, приятель’.

Всех нас удивила Рейчел. ‘Может быть, вам всем стоит просто пойти домой’.

Двадцать четыре часа назад раздался бы мгновенный хор "НЕТ!" Тот факт, что никто ничего не сказал, говорил о многом.

Я посмотрел на Рейчел. - А как насчет тебя? - спросил я.

"Я еду в Лондон’. Ее спокойная уверенность не оставила ни у кого из нас сомнений в том, что она говорила серьезно.

"Я иду с Рейчел", - сказал я.

"Я никогда не сомневался", - сказал Люк. ‘День, когда я ушел из дома, был первым днем всей моей оставшейся жизни. И это не включает возвращение. Когда-либо"

"Ну, я иду с вами, ребята’. Мори посмотрел на своего кузена. "Кто-то должен присматривать за Рейчел".

Она свирепо посмотрела на него. ‘Я могу позаботиться о себе’.

"О, правда? До сих пор ты не так уж хорошо справлялся с этим".

Я почувствовал прилив гнева и толкнул Мори рукой в грудь, толкая его обратно на сиденье. ‘Отстань от нее’.

Вмешался Люк. ‘Ладно, хватит! Хватит! Мы едем в Лондон, верно?’

За столом последовало молчаливое, раздраженное признание, и Джефф сказал: ‘Но не без меня’.

Это был скорее вопрос, чем утверждение, хотя никто и не захотел на него отвечать.

Люк сказал: ‘Нам нужно экономить наши деньги. Поэтому мы должны добираться автостопом. Но не все вместе. По одному и по двое. Это не так далеко. Около пятнадцати миль. Мы должны успеть к обеду и все сможем встретиться на вокзале.’

"Я пойду с Рейчел", - сказал Мори и посмотрел на меня так, что я осмелилась ему возразить.

Что, конечно, я и сделал. ‘Нет, я сделаю’.

Он сверкнул глазами. ‘Ну, может, нам стоит спросить Рейчел.’

Все взгляды обратились к ней. Она посмотрела на нас обоих, и я пожелал, чтобы она выбрала меня.

Наконец ее взгляд встретился с моим, передавая путаницу невысказанных сообщений. ‘Я пойду с Джеком’.

И Дэйв сказал: ‘Да, и если Джефф приедет последним, мы просто сядем на поезд без него’.

Поэтому неудивительно, что Джефф каким-то образом ухитрился быть первым.

Нас с Рейчел почти сразу же подвезли. Я старался быть незаметным, пока она стояла на обочине дороги. Белый фургон доставки, которым управлял молодой человек лет двадцати, подъехал в течение первых нескольких минут. Он выглядел серьезно разочарованным, когда я появился позади Рейчел, чтобы забраться на переднее сиденье рядом с ней. Но к тому времени было слишком поздно. Он неохотно засунул мою гитару в кузов фургона и довез нас до Стейшн-роуд в Йорке, высадив прямо перед историческим зданием вокзала из желтого кирпича.

Однако ему пришлось остановиться, чтобы сделать несколько поставок по пути, и Джефф стоял под часами, ожидая нас, когда мы туда добрались. Он попросил подвезти его на мотоцикле, сидя на заднем сиденье без шлема, и его волосы выглядели так, будто его протащили сквозь живую изгородь задом наперед. Он был рад, как панч, что добрался туда раньше нас.

К половине одиннадцатого мы все были в сборе на вокзале. К одиннадцати у нас было шесть билетов в один конец, до Лондона, и мы стояли на платформе в ожидании нашего поезда. Через полчаса у нас было купе второго класса в полном нашем распоряжении. Мы были странно подавлены, когда, наконец, дизельный поезд Deltic 55-го класса отправился со станции в двух с половиной часовой путь до столицы.

В конце концов, мы были на пути к Большому Дыму, и ни у кого из нас не было ни слова, чтобы сказать об этом.

2015

Глава восьмая

Я

Это была идея Джека вернуться по их следам всех тех лет назад, как будто при этом они могли найти что-то, что потеряли по пути.

Прошлой ночью Рикки съехал с трассы М6 вскоре после Карлайла, а затем проехал по пересеченной местности, используя GPS на своем iPhone. Они нашли стоянку с туалетами где-то в национальном парке Нортумберленд и остановились там, чтобы переночевать.

Мори проспал большую часть пути и вышел из машины только после того, как они остановились на ночлег. Его вырвало, он опорожнил мочевой пузырь, принял обезболивающее и через несколько минут снова уснул.

Дэйв все еще едва разговаривал с Джеком за то, что тот выбросил его банки с пивом из машины на автостраде. Он поплотнее закутался в пальто и повернулся лицом к окну, там, где вырывалось его медленное, затрудненное дыхание, образовалось небольшое пятно конденсата.

Рикки тоже был в гневе на своего дедушку, отодвинув свое сиденье как можно дальше, а затем закрыв глаза.

Который оставил Джека единственным пассажиром в машине, к которому сон просто не приходил. Он прислушивался к фырканью своих спящих товарищей на заднем сиденье и тихому похрапыванию своего внука на сиденье рядом с ним. Ночь сомкнулась вокруг них, туманное созвездие Млечного Пути было таким видимым, каким он когда-либо видел его над верхушками деревьев. Как дым. И, как это бывало всегда, любое созерцание необъятности Вселенной заставляло его чувствовать себя бесконечно маленьким.

Как и пятьдесят лет назад, он обнаружил, что его разум полон сомнений в мудрости того, что они делали. И полон трепета по поводу того, что ждало его впереди. Но это были такие крошечные заботы в великой схеме вещей, что на рассвете они исчезли с восходом солнца, как утренний туман.

Он разбудил остальных с первыми лучами солнца, чтобы окунуть сонные лица в ледяную воду, и GPS вывел их на шоссе А66, затем А1, прежде чем повернуть на шоссе А64 в сторону Лидса.

Только когда они проехали указатель справа на Торнер, Джек внезапно сел. ‘Эй, запомни это место!’

"Что?’ Дейв оторвал глаза от какой-то незрячей задумчивости.

Джек повернулся на своем сиденье, оглядываясь назад, когда они проезжали мимо. ‘ Торнер-лейн. Именно там мы чуть не столкнулись лоб в лоб с полицейской машиной.

Мори, казалось, впервые полностью проснулся. ‘Там, где мы разбили фургон?’

- Где Джефф разбил фургон, - поправил его Дейв.

"Да, в самом Торнере", - сказал Джек. ‘Остановись, Рик. Давай вернемся".

Рикки притормозил, и машина позади просигналила. Он взглянул в зеркало. ‘Зачем?’

"Просто повернись, и я тебе скажу".

Рикки вздохнул и перешел в режим ожидания у выхода на поле. Когда дорога освободилась, он развернулся, и они направились обратно к повороту на Торнер, в то время как Джек рассказывал своему внуку сокращенную версию того, что произошло той ночью. Рики слушал с растущим чувством изумления, его рот был разинут, а глаза расширились при виде дороги впереди.

Торнер-Лейн тянулся долго и прямо, по обе стороны от него в туманное утро простирались невозделанные поля. Это было все, что Джек мог вспомнить о дороге. Было так темно и мокро, что единственным оставшимся у него воспоминанием об этом была черная блестящая лента асфальта, уходящая в бесконечность, и Рейчел, сидящая на капоте двигателя рядом с ним, закинув ноги на приборную панель.

Сам Торнер только начинал оживать, люди отправлялись на работу в Лидс. Напротив "Мексборо Армс" был припаркован автобус, на тротуаре стояла кучка пожилых мужчин, шаркая и притопывая ногами на раннем холодке. У подножия холма солнце осветило медовый камень церковной башни, и Джек почти ожидал увидеть их старый фургон, помятый и сломанный, там, где он врезался в ворота.

- Иди налево, Рик, - сказал он, и они свернули сбоку от паба, мимо боулинг-грин и фермерских построек, туда, где Стейшн-лейн поворачивала направо, а слева возвышался Торнер Виктори-Холл. Они всегда бывали здесь только в темноте, и все же почему-то казалось, что ничего не изменилось. Железнодорожный мост и вырубка все еще были там. Усадебная ферма. Сладкий запах навоза. Рикки съехал на обочину, и Джек с Дейвом неуклюже выбрались из машины, чтобы помочь Мори сзади подняться на ноги, поддерживая его с каждой стороны, пока они стояли, глядя на набережную, где когда-то стояла станция. Его давно не было. На его месте построили современный дом. Хотя мост все еще существовал, линия дороги за ним превратилась в небольшой тупик из частных домов.

Джек взглянул на Мори и увидел выражение печальных воспоминаний на его лице, таком сером и бледном, что казалось, будто его вообще не существует. И Джеку пришло в голову, что никто из них не существует. По крайней мере, не в этом месте. Здесь они были просто призраками, преследующими свое собственное прошлое, прошлое, давно ушедшее и такое же иллюзорное, как и они сами.

Но где-то там, наверху, где кто-то с тех пор построил дом — жил, растил семью, возможно, умер — Рейчел впервые поцеловала его. Неважно, насколько это было затеряно сейчас во времени и пространстве, ничто не могло стереть память о том моменте.

И внезапно Джек понял, почему он здесь. Почему он вообще согласился поехать с Мори и Дейвом обратно в Лондон. Глубоко в его подсознании, где мысль отказывалась свертываться, он лелеял безнадежную фантазию о том, что каким-то образом, где-то он мог бы снова найти ее.

Он сжал руку Мори чуть крепче, и два старика встретились глазами друг с другом. Мори заглянул Джеку в глаза, как будто угадал мысли своего друга.

Джек сказал: ‘Я хочу знать, что с ней случилось, Мори. Прежде чем ты умрешь. Ты у меня в долгу’.

Но Мори просто перевел взгляд обратно на набережную, где они жались друг к другу, замерзшие и напуганные, в темноте все эти годы назад, и сказал: ‘Я тебе ничего не должен, Джек’.

II

Они въехали в центр Лидса вскоре после девяти часов тем ослепительно солнечным весенним утром. GPS повел их по окольным пригородным дорогам, мимо парков и скверов, заросших вишнями и яблонями, в центр города. Пятьдесят лет назад мельницы сливали свою желчь в реки и изрыгали свои отбросы в небеса. Люди жили, работали и умирали в сомкнутых рядах полуразрушенных кирпичных террас или в новых муниципальных жилых комплексах, которые обещали так много и принесли так мало. Или в неудачном эксперименте с социальным жильем, которым был Куорри Хилл. Тогда это был город , стоящий на коленях, съежившийся под свинцовым небом, с которого лились кислотные слезы.

Как дурной сон, тот Лидс, который был пятьдесят лет назад, исчез в утреннем свете этого весеннего дня в 2015 году. Новые дороги пронеслись через его сердце. Блестящие конструкции из стекла и стали двадцать первого века ярко вздымались в голубое небо. Мрачные промышленные каналы, по которым когда-то курсировали баржи с углем или хлопком, теперь превратились в магистральные водные пути для любителей удовольствий. Дорогие лодки курсируют мимо винных баров и ресторанов, построенных на месте бывших складов. Трансформация. Видимость достатка и успеха, потускневшая лишь благодаря случайным проблескам какого-нибудь гниющего кирпичного завода в полускрытом переулке, трещинам, открывающим путь к скрытому прошлому, которое все еще таилось, несмотря на внешность, где-то недалеко под поверхностью. Мимолетные воспоминания о дурном сне.

"Эдвард-стрит’, - сказал Джек Рики. "Там мы припарковались".

И Рикки ввел это в GPS.

Джеку показалось, что здания были снесены, чтобы освободить место для парковки автомобилей вдоль северной стороны Эдвард-стрит. Но в 1965 году было так темно, что разрыв мог быть и тогда. Возможно, место взрыва, повреждения нанесены во время воздушного налета военного времени. Официальная автостоянка была переполнена, но они нашли свободное место на улице, и Рикки помог им вытащить Мори на тротуар. Джек тяжело опирался на свою палку, поддерживая Мори за правую руку, и они медленно продвигались по Леди-Лейн и вниз к кольцевой развязке, которая теперь называлась City Centre Loop.

Они не прошли и десяти ярдов, когда Мори остановился. ‘Куда он делся?’

И все они посмотрели вниз по улице в сторону луп. Пятьдесят лет назад над горизонтом возвышался огромный Оустлер-хаус. Его больше не было.

"Куда что делось?’ Спросил Рикки.

И пока они медленно продвигались к началу дороги, Джек рассказал ему о равнинах Куорри Хилл. Но когда они добрались до кольцевой развязки, стало ясно, что весь комплекс исчез. Справа был многоквартирный дом и квадратное коричневое здание, в котором размещался театр Западного Йоркшира. А где-то за ним находились Би-би-си и Музыкальный колледж Лидса. На дальней стороне петли, где когда-то стоял Оустлер, возвышался вестибюль из бетона и стекла, и широкие ступени вели к дорожке, которая тянулась на восток за линией высоких, по-весеннему зеленых деревьев, ведя к огромному зданию, которое возвышалось над горизонтом, возможно, даже больше, чем жилые дома до него. На его крыше странное сооружение из серебряных колонн и сфер поднималось к острию, которое пронзало самое синее из утренних небес.

У Джека было дезориентирующее ощущение, что он только что приземлился на другой планете.

Они стояли под деревьями-головоломками у подножия холма, и Рикки постучал по экрану своего iPhone.

"Вот мы и на месте’, - сказал он. ‘Куорри Хилл Флэтс. Снесен в 1978 году из-за социальных проблем и плохого обслуживания’. Он поднял глаза. ‘Вон то огромное здание называется Куорри-Хаус. Здесь находится штаб-квартира Национальной службы здравоохранения Англии и Департамента труда и пенсий’. Он усмехнулся. "По-видимому, его прозвали Кремлем".

"Ага, - сказал Дейв, - значит, они просто заменили одно сталинское чудовище другим".

- Давай позавтракаем, - предложил Джек.

Они нашли кафе во французском стиле é на Истгейте и заказали кофе и круассаны, усевшись за трубчатый столик из стали и стекла у окна.

Но Мори отказался что-либо есть. ‘Меня просто вырвет", - сказал он.

Лица проносились мимо в солнечном свете по ту сторону стекла, и у Джека возникло очень сильное ощущение, что он и другие даже не были видны им. Призраки из другого столетия, преследующие мир будущего. Мори выглядел таким больным, что Джек начал сомневаться, доберется ли его старый друг на самом деле до Лондона. Все, что он заказал, это стакан воды, чтобы запить сердечные таблетки и обезболивающее.

Телефон Рикки зазвонил, как уже несколько раз за это утро. Джек наблюдал за лицом своего внука, когда тот смотрел на дисплей.

"Это снова папа".

Повинуясь импульсу, Джек протянул руку и забрал у него телефон. ‘Вот. Я поговорю с ним’.

Он коснулся зеленого значка ответа и поднес телефон к уху, прежде чем Рикки смог его остановить. И он заговорил, прежде чем его зять смог вставить слово.

Послушай, Малкольм. Просто прекрати, черт возьми, беспокоить нас, ладно? Мы вернемся через несколько дней. И ни в чем из этого нет вины Рика. Ты можешь винить меня. Я выкрутил ему руку, чтобы он подбросил нас до Лондона. Я одолжил его всего на несколько дней, и я верну его в целости и сохранности. Так что, тем временем, не мог бы ты, пожалуйста, просто отвалить! ’ Он повесил трубку и сунул телефон обратно Рикки. - Извини за мой французский.

Головы в кафе é повернулись в их сторону, и Рики покраснел от смущения.

- Мне нужно в туалет, - внезапно сказал Мори.

Джек посмотрел на него и увидел, что он был цвета пепла. ‘Ты забираешь его, Рик’.

"Я?"

"Да, ты. Нам придется поделиться этим со всеми".

‘Мне нужно идти сейчас!’ В голосе Мори слышалась настойчивость.

Рики тяжело вздохнул, прежде чем подняться со своего места, чтобы помочь Мори дойти до двери туалета в задней части кафе é. Джек обернулся и увидел, как его племянник протиснулся в маленький туалет вместе со стариком. Хотя он закрыл за ними дверь, в кафе не было никого, кто не слышал, как Мори вырвало. И когда они вышли снова, Рики был, пожалуй, еще более бледным, чем старик. Он свирепо посмотрел на своего дедушку.

Рикки и его пожилые спутники направились обратно по Истгейт, мимо ресторана Red Sea и банкоматов, в переулок, который вел обратно на Эдвард-стрит. Они прошли половину улицы, прежде чем поняли, что Micra пропала.

Был момент дезориентации, когда Рики сказал: ‘Машины там нет!’ В его голосе нарастала паника.

И Джек сказал: "Нет, мы, должно быть, припарковали его дальше". Хотя он и не думал, что они это сделали.

"Нет, это было здесь", - сказал Рики.

Пространство между белыми линиями казалось болезненно пустым, и никто из них не мог в это до конца поверить.

"Мы совершили ошибку. Должно быть, ошиблись", - сказал Дейв. "Мы не на той улице".

Но именно Мори покачал головой. ‘Мы не такие’. Он выглядел мрачным и бесконечно усталым. ‘В нем были все мои вещи. Бумажник, все остальное’.

"Мой тоже", — сказал Дейв, внезапно осознав, что если машины там не было, значит, кто-то украл ее - и все их вещи вместе с ней.

- У меня в бумажнике только десятка и немного мелочи. Джек выудил ее из заднего кармана и открыл.

- По крайней мере, у тебя есть кредитная карточка. - Дейв ткнул в нее пальцем.

Джек скорчил гримасу. ‘Это уже слишком’.

Долгий, скорбный вопль прервал их перепалку, и они повернулись, чтобы посмотреть на Рикки. Он был почти в слезах.

"Мою машину угнали", - крикнул он. ‘И все, о чем ты можешь говорить, это о десятке, которая у тебя в бумажнике, и о дурацкой чертовой кредитной карточке, которая не работает. Моя машина пропала! Она пропала! Моя машина, моя сумка, моя Nintendo, все. Мой папа так собирается убить меня ".

"Что нам делать?’ Спросил Дейв.

И Джек впервые увидел его каким-то потерянным и постаревшим. Он пожал плечами. ‘Сообщите об этом в полицию’. Он повернулся к Рикки. ‘У тебя есть с собой журнал регистрации, сынок?’

Рикки прикусил нижнюю губу и покачал головой. ‘Нет’.

- Но вы знаете регистрационный номер, верно?

- Э-э... ’ Он быстро заморгал, пытаясь сообразить. Затем поморщился и покачал головой. ‘ Я не знаю, дедушка. У меня никогда не было причин запоминать это.

Джек тяжело опустился на один из ряда желтых столбов, отделявших улицу от автостоянки. Он подумал об этом. ‘Ну, у твоего отца будут документы с того момента, как он купил это. Значит, у него будет номер.’

‘Я не буду звонить своему отцу!’ Рикки был категоричен.

‘Тебе не обязательно звонить ему, сынок. Просто отправь ему электронное письмо. Используй свой телефон, чтобы сфотографировать место, где была припаркована машина, и отправь своему отцу электронное письмо с подробностями. Он может связаться с копами.

Рикки почти прыгал на одной ноге от волнения. ‘Я не могу’.

Дэйв сказал: ‘Твой дедушка прав, сынок. Твой папа - единственный, кто может во всем этом разобраться’.

"Если ты сообщишь о краже, страховка покроет это’, - внезапно сказал Мори. ‘И твой старик может сделать это за тебя, хорошо? Нам нет необходимости торчать здесь дольше, чем это необходимо.

Дэйв удивленно поднял бровь, глядя на него. ‘Куда мы направляемся?’

- Из Лондона, конечно.

"Как?’ Джек покачал головой. ‘У нас нет колес, Мори. Нет денег".

Мори сказал: ‘Я позвоню по телефону. Переведи нам немного денег’.

"Подключенный?’ Переспросил Джек. "Они все еще это делают?"

Мори пренебрежительно махнул рукой. ‘Я не знаю. Как бы это ни было сделано, это не должно быть слишком сложно.’

Звук клаксона напугал их, и они обернулись, чтобы увидеть микроавтобус, остановившийся у китайского супермаркета Wing Lee Hong Kong напротив. Водитель выскочил и открыл боковую дверь. Это был мужчина средних лет, одетый в подвернутые джинсы и вязаный джемпер. У него было багровое лицо, которое предупреждало о высоком кровяном давлении, и птичье гнездо жестких волос, уложенных вокруг лысой макушки.

"Извините, что я так поздно, джентльмены", - сказал он. "Сегодня утром пробки ужасные, и мне еще нужно сделать несколько звонков, но мы должны доставить тебя туда вовремя".

На мгновение никто из них не знал, что сказать.

Затем Джек начал импровизировать. - Куда мы направляемся? - спросил я.

Ну, ты встретишься с тренером в Брамли. Но сначала ты перекусишь со стариками в обеденном клубе в общественном центре. Там тебя и заберут. ’ Он посмотрел на Рикки. - Ты присматриваешь за ними, юноша?

"Да, это он", - сказал Джек и кивнул остальным в сторону фургона.

Рикки впился в него взглядом и прошипел себе под нос: ‘Что теперь?’

"Ты слышал этого человека. Собираюсь перекусить, сынок", - сказал Джек и ухмыльнулся. "Лучше сделай это фото, прежде чем мы уйдем".

Они с Дейвом помогли Мори перейти дорогу и забраться в фургон, в то время как Рикки сделал несколько быстрых снимков пустого парковочного места, где стояла его Micra, а затем поспешил присоединиться к ним.

Водитель улыбнулся. ‘Осматриваешь достопримечательности, не так ли, сынок?’

Рики не доверял себе, чтобы заговорить, и просто кивнул.

"Забавная штука, чтобы показать людям, вернувшимся домой. Парковочное место в Лидсе’. И он усмехнулся. ‘Хорошо, джентльмены. Все благополучно на борту?’ Он захлопнул дверцу, затем обогнул фургон, чтобы забраться обратно на водительское сиденье. ‘Надеюсь, ты не возражаешь, но у меня там в подсобке целая куча всякой всячины, которую я должен занести в "Фарсли Фуд Бэнк". Это не займет слишком много времени".

III

Фарсли был старым городком на полпути между Лидсом и Брэдфордом, который сейчас входит в столичный район Лидс. Казалось, что она состояла из главной улицы, которая круто взбегала на холм к церкви на вершине, с дорогами, похожими на спицы, расходящимися влево и вправо к фабрикам, бывшим заводам и микрорайонам.

"Это чертовски обидно", - сказал водитель, когда они ехали в гору. ‘В Фарсли есть люди, которые всю свою жизнь усердно работали, пока не пришли те банкиры и не разрушили экономику. Чертовы игроки, вот кто они такие. И расплачиваются за это честные рабочие, вроде тех, что живут здесь. Почти десять процентов безработных, если вы даже верите цифрам.’ Он презрительно фыркнул. ‘Те, у кого есть работа, не зарабатывают достаточно даже для того, чтобы оплачивать свои счета. А эти ублюдки все еще получают свои премии!"

"Тогда кто же тебя нанимает?’ Спросил Джек.

‘О, я работаю в ночную смену на фабрике в Брэдфорде. Это просто волонтерская работа.’ Он полуобернулся. ‘Ты должен внести свою лепту, не так ли? Потому что чертово правительство этого не сделает. Мы являемся одной из самых богатых чертовых стран в мире, и у нас более трех с половиной миллионов детей, живущих в бедности. Каждый четвертый! И почти половина из них в крайней нищете. Такого большого разрыва между богатыми и бедными не было со времен Первой мировой войны. Кровавый позор!’

Джек сказал: ‘Когда я бросил школу в шестидесятых, безработица составляла один процент’. Он покачал головой. ‘Сейчас в это трудно поверить. Вакансий было так много, что если тебе не нравилась та, на которой ты работал, ты мог уволиться, завернуть за угол и найти другую.’

Дэйв усмехнулся. ‘Я помню старого, как там его, Гарольда Макмиллана, который говорил, что у нас никогда не было так хорошо. И мы подумали, чертовы тори!’ Он издал звук, который был чем-то средним между фырканьем и смехом. ‘Если бы мы только знали. Но старый мудак был прав’.

Они свернули налево с главной улицы на Олд-роуд, доехали до поворота перед рядом старых кирпичных домов с террасами, а затем заехали на парковку общественной церкви Фарсли.

"Раньше здесь была методистская церковь’, - сказал водитель. ‘И внутри все еще есть действующая часовня. Зал теперь отдан продовольственному банку.’ Он остановился у высокого деревянного крыльца, пристроенного к почерневшей каменной церкви, и повернулся к Рики. - Ты мог бы помочь мне с этими коробками, юноша, если не возражаешь.

Рикки выглядел так, как будто он очень сильно возражал.

Но Джек сказал: ‘Он будет только рад помочь, не так ли, Рик?’

Он увидел, как у Рикки сжалась челюсть, но молодой человек ничего не сказал. Он выбрался из фургона и обошел его сзади, чтобы помочь водителю разгрузиться.

Джек повернулся к двум другим. ‘Интересно, кем мы должны быть’.

Дэйв улыбнулся. ‘Разве это имеет значение? Пока мы не показываем, что мы не те, за кого он нас принимает, самое меньшее, что мы получим, - это бесплатный обед’.

"Думаю, да’. Джек посмотрел на большую старую церковь. ‘Сам никогда не видел продовольственный склад. Не хочешь взглянуть?"

Мори сказал: ‘Иди. Жизнь и так достаточно унылая штука’.

Джек и Дейв последовали за Рикки и водителем вверх по лестнице в главный зал. Под полированным деревянным потолком солнечный свет проникал через высокие арочные окна и падал на столы, расставленные по периметру. Консервированные и упакованные продукты были разложены по синим пластиковым ящикам, и группы людей, некоторые с детьми, переходили от стола к столу, наполняя свои сумки всем необходимым.

Джек и Дейв стояли у двери, наблюдая. Среди добровольцев происходили некоторые сдержанные подшучивания, но сами получатели перемещались вокруг столов в мрачном молчании, лишь изредка обмениваясь шепотом репликами за пачкой риса или пакетом сахара. И тогда до Джека дошло, что то, чему он был свидетелем, было унижением. Люди, лишенные всякого достоинства и вынужденные приходить сюда, чтобы прокормить себя или своих детей. И он немедленно ощутил похоть.

Он обернулся на звук голоса их водителя, низкого и задыхающегося, как будто делился секретом. ‘Вопиющий позор, не так ли? Вы знаете, в прошлом году в этой стране более миллиона человек были вынуждены воспользоваться продовольственными банками. И многие из этих людей получили работу. Они просто не зарабатывают достаточно, чтобы прокормить свои семьи.’

Джек посмотрел поверх него на Рики и увидел, что молодому человеку неловко.

Большинство людей этого не осознают, но главная причина, по которой людям приходится пользоваться продуктовыми кассами, - задержки с выплатами пособий. У них просто нет никаких чертовых денег вообще. Вторая по значимости причина - низкий доход. Он покачал головой. ‘Низкий доход! Вы можете себе представить? Как вообще законно платить людям меньше денег, чем им нужно для жизни?’ Он еще больше понизил голос. ‘А это?’ Он кивнул в сторону рядов столов. "Это всего лишь последний шаг в своего рода ритуальном унижении".

Джек заметил, что водитель использовал именно то слово, которое пришло ему на ум.

Если верить газетам, можно подумать, что любой может просто прийти сюда и помочь себе сам. Они не могут. Их должны осмотреть специалисты по уходу. Социальные работники, врачи, полицейские. И если будет решено, что у них кризис, они получат ваучеры для обмена на еду.’ Он посмотрел на Джека и Дейва и с отвращением приподнял бровь. "Трудно поверить, что сейчас 2015 год".

Когда они, шаркая, выходили, Джек поймал внука за руку на лестнице и, наклонившись, прошептал. ‘ Чертовы попрошайки, да? Просто пополняют свои еженедельные покупки за наш счет.’

IV

Рики сидел на заднем сиденье микроавтобуса, управляя большим пальцем на своем iPhone, отправляя отцу электронное сообщение и фотографию пустого парковочного места. Дорога из Фарсли вела их через пригородные жилые комплексы и новые промышленные зоны, по кольцевым дорогам и петлям. Добравшись до Брамли, они миновали бесчисленное множество объявлений о продаже и сдаче в аренду на домах и магазинах. Дороги были залатаны и изрыты выбоинами, а их микроавтобус подпрыгивал и кренился, из-за чего Рики было практически невозможно нажимать правильные клавиши.

У Строительного общества Галифакса они повернули направо мимо ряда уродливых квадратных кирпичных магазинов, грубо сколоченных в торговый центр для бедных. Длинная улица с двухквартирными виллами из красного кирпича круто уходила к горизонту Лидса, который мерцал на фоне голубого неба в туманной дали весенней жары и загрязнения. Участок пустыря был неухоженным, усыпанным желтыми одуванчиками. На другой стороне дороги стоял Общественный центр Брамли с его свежевыкрашенным в синий цвет фасадом и узкой полосой парковки за разрушенной каменной стеной.

Их водитель загнал микроавтобус на стоянку и удовлетворенно хлопнул по рулю. ‘Вот мы и приехали. Вовремя, джентльмены. Автобус должен прибыть с минуты на минуту. Тогда после обеда ты сможешь присоединиться к ним до конца путешествия.’

‘Откуда едет карета?’ Невинно спросил Джек. Хотя на самом деле он хотел знать, куда она направляется.

Водитель подчинился по обоим пунктам. ‘Разве они тебе не сказали? Северо-восток. Ньюкасл. Вы - последняя партия, которую забрали, прежде чем они выехали на шоссе М1 в Лондон’.

Джек и Дейв обменялись взглядами, и Мори серьезно кивнул. Рикки закрыл глаза и свел свой вздох к почти неслышному выдоху.

Водитель помог им спуститься на асфальт. ‘ У вас с собой не так уж много багажа для трехдневной поездки. ’ Он помолчал и нахмурился. ‘На самом деле, у тебя, похоже, их вообще нет’.

Джек сказал: ‘Мой сын направлялся в Лондон на этой неделе. Поэтому он взял наши вещи заранее. Избавил нас от необходимости нести их’.

"Очень мудро. Сюда, джентльмены’. И водитель повел их в холл общественного центра.

Здесь были расставлены ряды столов, накрытых бумажными скатертями и уставленных тарелками, столовыми приборами и фарфоровыми чашками. Ряд окон вдоль фасада здания отбрасывал на них солнечный свет ломаными зигзагообразными плитами.

Рикки наклонился и прошептал на ухо своему дедушке. ‘Я никогда не слышал, чтобы кто-то лгал так легко’.

Джек вглядывался в его лицо, как будто искал признак, любой признак того, что его внук чему-то научился на своем опыте. Он сказал: ‘Это называется выживанием, сынок. Ты узнаешь об этом, если когда-нибудь присоединишься к остальным из нас в реальном мире.’

"Это ресторанный клуб "ОАП ланч", - сказал водитель, - которым управляет Брэмли Олд Экшн. Единственная полноценная еда, которую получают некоторые из этих людей, и часто единственная компания, которая у них бывает от недели к неделе. Сегодня здесь есть несколько постоянных посетителей, но в основном это будут люди из вашего тура. Почему бы тебе не сесть рядом с мистером Молтби? Он интересный старик. По-моему, девяносто с лишним.

Мистер Молтби сидел за столиком в глубине зала. Были и другие, они сидели группами по двое или трое, но мистер Молтби был один и выбрал место под ярким солнечным светом, льющимся из окна. Он казался выжженным этим, как переэкспонированная фотография, так что казался почти призрачным.

Его темный костюм был поношенным и блестящим. Должно быть, когда-то он был ему впору, но он явно усох, и теперь костюм был ему на несколько размеров больше. Его рубашка была застегнута на все пуговицы до шеи, но свободно болталась вокруг нее. На нем не было галстука, и его руки были сложены вместе на столе перед ним. Скрюченные, пораженные артритом руки с огромными суставами и деформированными пальцами. Его ногти были слишком длинными, а кожа на тыльной стороне ладоней была в синяках и покрыта коричневыми пятнами возраста.

У него было волевое лицо, освещенное светом из окна, так что его кожа казалась довольно гладкой и почти блестящей. Его уши и нос были огромными, как будто остальная часть его лица сузилась вокруг них, и только несколько прядей посеребренных волос упрямо прилипали к голове. Капля прозрачной слизи, свисающая с кончика его носа, блестела на солнце.

- Сюда, молодой человек, ’ водитель выдвинул стул рядом с мистером Молтби. - Вы можете иметь честь сесть рядом с ним.

Рики выглядел так, как будто меньше всего на свете ему хотелось сидеть рядом с мистером Молтби, и он нехорошо придвинул свой стул к столу, тут же скорчив гримасу и прижав руку к носу. Мистер Молтби, казалось, распространял аромат старости. Джек свирепо посмотрел на своего внука и очень демонстративно занял место с другой стороны. Дейв и Мори сели напротив.

Джек протянул руку, чтобы пожать старику руку. ‘Рад познакомиться с вами, мистер Молтби. Я Джек, а это мои друзья Дейв и Мори’. Он кивнул в сторону Рикки. ‘И мой внук, Рик’.

- Рикки, - поправил его Рикки.

Джек был удивлен силой рукопожатия мистера Молтби. ‘Когда-то знал Рикки", - сказал старик. ‘Это был рядовой Ричард Тайсон. Но все знали его как Рикки. До войны работал в шляпном отделе лондонского "Хэрродс". Абсолютно бесполезный, черт возьми, и все такое. Его зеленые глаза светились озорством, голос был сильным и ясным, несмотря на его годы.

- Значит, ты был на войне? - Спросил Джек.

"Да, я был таким. В любом случае, последние два года. Они не позволяли мне идти и сражаться с кровавыми гуннами, пока мне не исполнилось восемнадцать".

‘Что ты сделал? Ты был на передовой?’ Дэйв с любопытством посмотрел на него. Никто из его поколения не участвовал ни в одной войне.

Старик усмехнулся. ‘Нет, мы были за линией фронта. Между ними и нами была ничейная земля. С рацией и парой чертовых биноклей. Нашей задачей было сообщать по радио о расположении противника, чтобы наши ребята могли сбрасывать снаряды в нужном месте. На самом деле, это было самое безопасное место. В середине. Никто не сбрасывал туда свои бомбы. Но это было чертовски шумно, могу тебе сказать. ’ Далекое воспоминание промелькнуло на его лице в мимолетной улыбке. ‘ Рикки, мальчик в шляпе, он не смог с этим справиться. Обосрался в первый раз, когда мы его вытащили, потом начал кричать, когда снаряды пролетали над нашими головами. Нам с Томми пришлось сесть на него, чтобы он заткнулся.’ От смеха у него появились морщинки под глазами, затем он растворился в каком-то грустном воспоминании, которое так и не нашло выражения.

Они знали, что карета прибыла, когда вечеринка пенсионеров из Ньюкасла шумно хлынула в зал, толпы женщин и группы мужчин заняли свои места за отдельными столами, как будто существовал какой-то негласный запрет на интеграцию полов. Почти сразу волонтеры начали разливать суп - густую овощную смесь из чечевицы и ячменя.

Джек поужинал своим и обмакнул в хлеб. Затем он озорно сказал: ‘Наш Рикки немного солдат, мистер Молтби’.

Старик удивленно посмотрел на Рикки и окинул его оценивающим взглядом. ‘Правда? Ты выглядишь не очень подтянутым, сынок’.

Рикки покраснел.

"Это потому, что он солдат в кресле, мистер Молтби. Телеэкраны и пульты дистанционного управления. Для него все это игра".

Мистер Молтби серьезно покачал головой. ‘Война - это не игра, сынок. Это кровавая трагедия. Просто будь благодарен, что тебе никогда не приходилось заниматься этим по-настоящему, и я молюсь, чтобы ты никогда этого не сделал’.

Рикки уставился на своего дедушку в безмолвной ярости, и они молча доели суп.

Основным блюдом был ростбиф в подливе с йоркширским пудингом и картофельным пюре. Во время еды старый мистер Молтби тыльной стороной ладони вытирал капли подливы с подбородка. Чудесным образом капелька слизи все еще оставалась на кончике его носа.

Затем ни с того ни с сего он сказал: ‘Бедный ублюдок’.

"Кто?’ - Спросил Мори.

"Рикки".

Джек нахмурился. ‘Мой Рикки?’

"Нет, Рики из "Хэрродс"".

И когда показалось, что он не собирается ничего объяснять, Джек спросил: ‘Что с ним случилось?’

Мистер Молтби сидел с вилкой, поднятой на полпути ко рту, с ростбифа капала подливка обратно на его тарелку, и он, казалось, уплыл в пространстве и времени туда, где мог видеть и слышать только он. Затем он опустил вилку обратно в тарелку.

"Я убил его", - сказал он.

И хотя гул голосов, переходящий в болтовню и смех, окутывал их со всех сторон подобно туману, на их конце стола повисла странная завеса тишины, которую никто не мог пробить.

Наконец, Дэйв сказал: ‘Что ты имеешь в виду?’

Джек мог видеть, как внутри старика поднимаются эмоции. Дрожащая нижняя губа, трясущиеся руки, когда он вцепился в край стола.

"Вы не обязаны рассказывать нам, если не хотите, мистер Молтби".

Если он и услышал, то не подал виду. Он сказал: ‘Мы не спали два дня. Рикки научился не кричать, иначе мы снова сели бы на него, но он все еще был чертовски бесполезен. Наконец обстрел прекратился, и на поле боя воцарилась прямо-таки неестественная тишина. Поэтому мы воспользовались шансом попытаться урвать немного сна’. Он покачал головой. ‘Шел дождь, и повсюду был мусор. Вы знаете, брошенные джипы и разрушенные огневые точки, и больше, чем несколько тел. И Рикки, тупой кровавый ублюдок, заполз под этот сгоревший танк, никому ничего не сказав. Просто чтобы укрыться от дождя. Ну, остальные из нас просыпаются от того, что он снова кричит. Нам потребовалась минута, чтобы найти его в темноте. И вот он, зажатый под танком. Эта чертова штука тонет в грязи.’

"Джис!’ Голос Мори прервал рассказ и вызвал драматическую паузу.

Старый мистер Молтби сидел, погрузившись в свои воспоминания, и боль от них была слишком заметна в его глазах.

Наконец, он сказал: ‘Конечно, мы пытались вытащить его. Безрезультатно. И мы пытались копать под ним, но там не было свободного места. Это было просто невозможно. А чертова штуковина просто продолжает тонуть. Как угодно медленно. Но раздавливает его до смерти, по доле дюйма за раз.’

Он поднял голову и обвел взглядом лица Джека, Дейва, Мори и Рикки. И он, казалось, внезапно вернулся в настоящее. ‘Что бы ты сделал? Я имею в виду, он кричит. Теперь не просто от страха. Но в агонии. И ни черта никто из нас не мог сделать.’

"Что ты"? Лицо Рики было молочно-белым, глаза как блюдца, в ужасе смотревшие на старика.

"Я достал пистолет, парень. Я приставил его к его голове и застрелил его".

Ужас момента витал среди них, как призрак самого продавца шляп из "Хэрродс".

"Выражение его глаз в тот момент, прежде чем я нажал на курок —’ Голос мистера Молтби оборвался. И было мгновение, прежде чем он обрел его снова. ‘С тех пор этот взгляд живет со мной каждое мгновение каждого дня’. Он сглотнул, и Джек увидел, как слезы задрожали, а затем потекли из налитых кровью уголков глаз. ‘Прошел через всю эту кровавую войну, не убив ни единой души, за исключением Рикки Тайсона. И он был на нашей стороне".

На десерт был какой-то торт с розовым заварным кремом, который навел Джека на мысль о школьных обедах шестидесятых.

Слезы на лице мистера Молтби к этому времени высохли, хотя капельки слизи все еще упрямо липли к его носу. Словно не в силах больше этого выносить, Рики достал чистый носовой платок, положил руку на спину мистера Молтби и вытер ему нос.

"Вот так", - сказал он. "Так-то лучше".

Старый мистер Молтби повернулся и посмотрел на него с любопытством в глазах. ‘Прости, Рики’, - сказал он. "Я бы сделал все, чтобы вытащить тебя из-под этой чертовой штуковины. Мы пытались. У нас получилось. И его глаза снова наполнились слезами. ‘Я надеюсь... Я надеюсь, сынок, что однажды ты сможешь простить меня’.

Рики выглядел пораженным и несколько долгих мгновений, казалось, не знал, что сказать. Затем тихим голосом он сказал: ‘Вам не за что прощать, мистер Молтби’.

И старик сжал руку Рикки двумя своими. ‘Спасибо тебе, сынок. Ты не представляешь, как я это ценю’. Он помолчал. ‘Может, ты и был отличным продавцом шляп, но солдатом ты был чертовски никудышным’.

Водитель автобуса пересчитал их всех в автобус после того, как с едой было покончено. ‘ Вы, должно быть, из Лидса, ’ сказал он Джеку и обвел взглядом их группу. ‘ Парочки не хватает.

- Отмена в последнюю минуту, - сказал ему Дейв, украдкой взглянув на Джека.

Водитель посмотрел на Рикки. ‘А ты кто такой, сынок?’

Рики взял Мори за руку. ‘Медсестра мистера Коэна", - смело сказал он. ‘Он не смог бы совершить поездку без меня’.

"Достаточно справедливо’. Водитель кивком указал им на ступеньки. "Сзади много мест".

Рикки помог Мори добраться до задней части вагона, и они нашли себе места в двух задних рядах.

"Быстро соображаешь, Рикки’. Дейв положил руку на плечо Рикки. ‘Очень убедительно. Особенно с учетом того, что вчера ты был врачом’. И он рассмеялся.

Рикки театрально вздохнул, закатив глаза, и Джек сказал: ‘Да, мальчик учится’.

Пять минут спустя автобус тронулся с места и покатил вниз по склону в сторону Лидса. С кольцевой дороги они выехали на М621 и, наконец, на саму М1. Джек сидел у окна, глядя на послеполуденное солнце, когда городской пейзаж уступил место пригородам и, наконец, открытой местности.

Он задавался вопросом о группе, чьи места они заняли в автобусе, и что, черт возьми, с ними случилось. Они, должно быть, давно поняли, что пропустили встречу и собирались также пропустить свои три дня осмотра достопримечательностей в Лондоне. Он испытал мгновенный укол совести, затем отогнал его в сторону. Ни Джек, ни другие не собирались никого обманывать. Это был простой случай ошибочного опознания, который сработал в их пользу. Им причиталось немного удачи.

Он посмотрел на часы. По его подсчетам, поездка займет три с половиной часа. Может быть, четыре, с остановками. К вечеру они будут в Лондоне.

1965

Глава девятая

Я

Мы с удивлением и немалым разочарованием наблюдали, как поезд совершил свой последний заход на вокзал Кингс-Кросс в Лондоне. Последние несколько миль заканчивались задними рядами полуразрушенных террас, убогих и почерневших от дыма, уродливыми многоэтажками и фабриками, выбрасывающими свой яд в холодное серое небо. Лондон не без причины заслужил прозвище "Большой дым".

Конец платформы тонул в дыму и свете. Огромные металлические арки со стеклянными панелями на крыше, пропускающими тусклый послеполуденный свет, падающий мазками по всей его длине, и мы прошаркали вместе с другими пассажирами мимо рядов полуосвещенных деревянных тележек для багажа, чтобы пройти через ворота и попасть в переполненный зал ожидания.

Лондон! Наконец-то мы были там.

Башня с часами, расположенная между арками на величественном фасаде вокзала, возвышалась над Кингс-Кросс и показывала пять двадцать. Транспортный поток забил артерию Юстон-роуд, извергая пары до позднего вечера.

Девушка в мини-юбке, белых сапогах до колен и черно-белом полосатом топе прошла мимо с такой уверенностью, что, должно быть, знала, что все взгляды устремлены на нее. Мои, конечно, были!

Казалось, в том году все было "мини". Даже автомобили. Джефф пришел в восторг, когда увидел Mini Cooper S.

Люди одевались по-другому, особенно молодежь. Подростки, следящие за одеждой, выставляют напоказ все новинки уличной моды Карнаби, стрижки Мэри Квант и Битлз, моду лихих шестидесятых, которая не доберется до провинции в течение года или больше. Я чувствовала себя какой-нибудь бедной деревенской родственницей, приехавшей на денек в большой город, серой и устаревшей, беженкой из мира сепии пятидесятых. Бросающаяся в глаза старомодность.

Что поразило меня больше всего в тот первый день, впечатление, которое со временем только усилилось, было ощущение прибытия в чужую страну, страну богатства и привилегий. Я бы узнал, конечно, что в некоторых жилых комплексах и захудалых районах вокруг столицы царили ужасающая бедность и лишения, но в самом городе изобилие собиралось в лужи и водовороты повсюду вокруг вас. В таком разительном контрасте с индустриальной нищетой мест, откуда мы приехали. Глазго. Лидс. Улицы Лондона не были, как в легенде, вымощены золотом, но деньги ходили по тротуарам и разъезжали по дорогам.

Рейчел схватила меня за руку. ‘Пойдем, давай исследуем’.

"Подожди!’ Я удержал ее. ‘Нам нужно куда-нибудь сесть на метро. Я даже никогда не был в метро в Глазго".

"Зачем тебе это?’ Сказал Дейв. "Это просто ходит по маленькому глупому кругу".

Итак, мы все ввалились на станцию метро Кингс-Кросс и потратили несколько минут, сверяясь с большой картой метро, прежде чем решили воспользоваться синей линией до площади Пикадилли. Ни по какой другой причине, кроме того, что это было имя, которое мы все слышали.

Мы спустились в недра города, где прибывающие поезда рассеивали горячий воздух, устремляясь вверх по лестничным клеткам и коридорам. Пара парней стояли за барной стойкой, музыка эхом разносилась по выложенным плиткой коридорам. Бренчали акустические гитары, а голоса искаженно имитировали the Everly Brothers. Я подсчитывал монеты, которые бросали прохожие в открытый гитарный футляр, лежащий на полу у их ног.

Я не знаю, действительно ли я ожидал, что на Пикадилли будет цирк, но я был почти разочарован, обнаружив, что его там не было. Просто прославленная кольцевая развязка с крылатой статуей Эроса в центре, красные лондонские автобусы и черные наемные такси кружат, прежде чем с шумом отправиться в другие районы города. Рев уличного движения был изматывающим и безжалостным, и нам приходилось кричать, чтобы нас услышали сквозь него.

Здесь для нас ничего не было, и мы направились прочь по Шафтсбери-авеню. В театре "Лирик" шел мюзикл "Роберт и Элизабет" с Джун Бронхилл и Китом Мичеллом в главных ролях. Фарсовый Боинг-"Боинг" на "Аполлоне". Я узнал имя Дэвид Томлинсон как актер, которого я видел в "Мэри Поппинс" в прошлом году, и внезапно почувствовал себя очень близко к знаменитости и сердцу всего сущего. В конце концов, это был Лондон. Самый центр вселенной.

В начале авеню мы свернули на Чаринг-Кросс-роуд и пошли вверх по холму мимо Фойлза, чтобы остановиться под тремя выкрашенными золотом шарами, висящими у двери ломбарда.

Я увидел наши отражения в окне. Разношерстная компания растрепанных подростков, которые две ночи плохо спали и не меняли одежду и не мывались как следует почти сорок восемь часов.

"Это музыкальный магазин?’ Спросил Джефф.

Я переключил фокус и увидел, что в витрине полно музыкальных инструментов.

Люк сказал: ‘Это ломбард. Дает людям взаймы деньги в обмен на товары. Если они не вернутся, чтобы забрать их, магазин продаст их. ’ Он повернулся и задумчиво посмотрел на множество музыкальных инструментов на витрине. ‘ Я думаю, музыкантам, должно быть, приходится довольно туго.

- Это обнадеживает, - сухо сказал Мори.

Но у меня была идея. ‘Что, если бы мы обменяли наши электрогитары на пару акустических. Тогда мы могли бы потусоваться в андеграунде и заработать немного денег’.

Это было встречено несколькими мгновениями молчаливого созерцания, прежде чем Джефф сказал: ‘И что бы я сделал?’

"Подержи шляпу", - сказала Рейчел, и мы все рассмеялись.

"Мне бы тоже не во что было играть", - сказал Люк.

Но я указал в окно на крошечную двухоктавную клавиатуру длиной около пятнадцати дюймов с мундштуком на верхнем конце. ‘А что насчет этого?’

"Мелодика", - сказал Люк. ‘Я читал о таких. Ты дуешь в нее, и когда нажимаешь клавишу, открывается отверстие, чтобы воздух проходил через язычок. К тому же полифонический.

"Давайте посмотрим, что у нас получится", - сказал я, и мы всей гурьбой ввалились внутрь, а Джефф замыкал шествие.

"Безработные!’ Я услышал, как он пробормотал.

В итоге, добавив десять наших драгоценных фунтов к сделке, мы смогли обменять мою электрогитару и бас Дэйва на две акустические гитары, мелодику и пару барабанов бонго, чтобы удовлетворить Джеффа.

Нас отвлекла толпа, собравшаяся у дверей небольшого музыкального магазина ярдах в двадцати или около того дальше. Его витрина была забита обложками классических альбомов. Битлз, Стоунз, Бич Бойз, Кинкс, братья Эверли, Бадди Холли, Элвис.

Я услышал, как кто-то спросил: ‘Что происходит?’

И кто-то отвечает: ‘Они играют новый сингл Beatles. Он выходит сегодня’.

Мы присоединились к толпе, проталкиваясь к двери как раз вовремя, чтобы успеть на "Ticket to Ride" в самый первый раз. Услышать первое воспроизведение новой пластинки Beatles было все равно что прикоснуться к частичке истории. Наша история. Сейсмический сдвиг от прошлого и поколения наших родителей.

‘Послушайте эти барабаны!’ Джефф был в восторге.

Прерывистые, отрывистые полуботинки Ринго двигали песней, выстраиваясь вокруг повторяющегося гитарного риффа и приводя к акцентированной гармонии в конце строки. Это было захватывающе, и мне это сразу понравилось.

Но Рейчел вслушивалась в слова. ‘Боже, Леннон звучит совсем как Энди’, - сказала она. "Как будто во всем этом была моя вина или ее в песне. Потому что, конечно, он , , пришлось уйти. Этого не могло быть, потому что он был таким дерьмом".

Я посмотрел на нее в изумлении и впервые понял, что, возможно, мужчины и женщины по-разному интерпретировали текст песни. Я сочувствовал его печали. Его девушка бросила его и придумала этому оправдание, обвинив его.

"В любом случае, ’ сказал я. "Это отличная песня".

Она равнодушно пожала плечами. ‘Я голодна’.

На Уордор-стрит мы наткнулись на вход в клуб Marquee, понимая, что это, вероятно, самое важное место в поп-музыке нашего поколения. The Stones, the Who, the Yardbirds с Эриком Клэптоном и the Animals - все играли здесь, и нам оставалось только мечтать, что когда-нибудь мы сможем сделать то же самое.

Но именно Рейчел заметила недавно открывшуюся пиццерию "Пицца экспресс" прямо по дороге. Впервые кто-либо из нас столкнулся с британским фастфудом. Иронично, поскольку кухня там была итальянской. Это было не особенно дешево, но мы были склонны праздновать. Мы добрались до Лондона, у нас были музыкальные инструменты, немного денег в карманах и полная уверенность в себе.

Мы разделили между собой три пиццы. Горячие, мягкие пиццы в панировке с восхитительной начинкой из помидоров и сыра, запиваемые бутылками кока-колы со льдом, а к концу трапезы в пепельнице оставалось более дюжины окурков.

Поев, мы побрели сквозь опускающийся вечер, и я впервые осознал, что здесь теплее. В воздухе чувствовалась мягкость, которая сохранялась, несмотря на сгущающиеся сумерки. Город был живым. Люди и огни. Посетители, толпящиеся за столиками у витрин дорогих ресторанов, любители выпить вываливаются из пабов, направляясь на шоу в Вест-Энде.

В конце Парк-Лейн мы добрались до Марбл-Арч, не пройдя мимо Go и не собрав 200 фунтов стерлингов, и перешли в Гайд-парк, где устроили концерт для толпы в Углу ораторов. Джефф присел на корточки на траву рядом с открытым футляром для гитары, а остальные из нас собрались вокруг, чтобы начать проигрывать наш репертуар.

На самом деле не мне судить, но я думаю, что мы были довольно хороши, несмотря на наши акустические ограничения. По крайней мере, я мог видеть по лицу Рейчел, что она так думала. Было ясно, что мы превзошли все ее ожидания, и она стояла, наблюдая за нами с каким-то изумлением в широко раскрытых глазах. Она увидела, что я смотрю на нее, и наши взгляды на мгновение встретились. Я чувствовал, как будто что-то пиналось у меня в животе, пытаясь вырваться наружу. Бабочки с копытцами.

Пенни и трехпенсовики, шестипенсовики, а иногда и шиллинги сыпались в наш гитарный футляр, и я почти начал верить, что мы могли бы зарабатывать на жизнь, просто занимаясь этим. Мы играли полчаса и заработали почти три фунта, прежде чем два лондонских бобби в высоких шлемах с серебряными звездами Брансуика вывели нас вперед. Джефф позволил себе дерзость, и они сказали нам убираться, и мы побежали прочь по траве, прыгая, улюлюкая и выкрикивая непристойности в адрес наступающей ночи. Пока мы не устроились на берегу Серпантина, лежа на спине в траве и наблюдая, как небо над головой проясняется, когда тьма опускает вуаль на парк.

С наступлением ночи и первым холодным дуновением влажного воздуха, поднимающегося от воды, эйфория от простого пребывания там начала исчезать, и более мрачная реальность осела на нас, как пух после боя подушками.

‘Где мы будем сегодня спать?’ Спросил Люк.

Никто не знал.

- Где-нибудь должны быть дешевые отели, или молодежный хостел, или что-то в этом роде, - предположил Джефф.

Но я был тем, кто быстро развеял мечты о мягкой постели на ночь. ‘Мы не можем себе этого позволить. Даже где-нибудь подешевле у нас моментально закончились бы наличные’.

"Так что ты предлагаешь, умная задница?’ Мори поднял бровь в мою сторону.

Мы недавно проходили мимо закусочной. Кажется, ресторана "Серпантин". С видом на озеро. Странная штука со стеклянными пирамидками на крыше. К этому времени он уже будет закрыт.’

Голос Джеффа в темноте звучал насмешливо. ‘Ну, если он закрыт, какая нам от этого польза?’

"Там было что-то вроде открытых террас под бетонными карнизами. Это дало бы нам убежище на ночь".

"Мммм, бетонные подушки", - сказала Рейчел. "Как раз то, о чем я всегда мечтала. Вы, мальчики, действительно знаете, как развлечь девушку".

Я сказал: ‘Только на одну ночь. Может быть, завтра мы сможем заняться чем-нибудь получше’.

II

Должно быть, было уже за полночь, когда мы устроились в тени на террасе ресторана "Серпантин". Куртки лежали на бетоне, нижнее белье свернуто внутри рубашек вместо подушек. Мы с Рейчел разделили мое пальто, но еще долго сидели без сна, курили в темноте и прислушивались к тяжелому дыханию остальных, когда они один за другим засыпали. Это было необыкновенное путешествие, которое привело нас сюда, и я ни на минуту не ожидал встретить по дороге кого-то вроде Рейчел.

Лунный свет играл на воде, и его серебристое отражение мерцало под карнизом ресторана. Я украдкой взглянул на нее, когда она смотрела на озеро.

"Как ты себя чувствуешь?"

Она пожала плечами. ‘Хорошо’. Но на самом деле она так не выглядела.

Я взял ее за руку. Она была ледяной, и я чувствовал, как она дрожит. ‘Все еще плохо?’

Она сжала губы, как будто пытаясь не заговорить. ‘Я в порядке. Прошлой ночью было хуже. Дай мне еще сигарету’.

Я зажег одну и передал ей. Она яростно затянулась и глубоко втянула дым в легкие.

"О чем ты мечтал?’ Спросил я.

Она странно посмотрела на меня. ‘ Что? Прошлой ночью?’

Я улыбнулся. ‘Когда ты был молод. О чем ты мечтал? Чем ты хотел заниматься в своей жизни? Кем ты хотел быть?’

Ее улыбка была кривой, когда она подняла глаза к звездам. ‘Быть знаменитой. Звездой киноэкрана. Быть тем, на кого люди смотрят и завидуют. Быть богатой. Быть влюбленной в прекрасного мужчину, который любил меня в ответ.’

"Тогда я многого не хотел".

Она засмеялась. ‘Я была всего лишь ребенком. Ты знаешь, каково это, когда ты просто маленькая девочка’.

"Нет!’ Настала моя очередь смеяться. ‘Я всегда был маленьким мальчиком. Не важно, как сильно моей матери хотелось бы нарядить меня в юбку и заплести волосы в косички.

"Значит, у тебя нет братьев или сестер?"

‘Нет. Сразу после моего рождения мой отец заболел туберкулезом и провел два года в санатории в Писвипе. Я полагаю, ему повезло пережить это в те дни, но я не думаю, что впоследствии у него могли быть еще дети. И я уверен, что моя мама хотела маленькую девочку.

Рейчел сказала: ‘Нам следовало поменяться родителями’.

"Хммм", - с сомнением произнес я. "Не уверен, что был бы очень рад обрезанию".

Она засмеялась. ‘Не будь таким ребенком. На самом деле, я никогда не видела ни одного без крайней плоти’.

"И, конечно, ты такой эксперт".

Она улыбнулась.

И я спросил: ‘Значит, Энди не был евреем?’

"Нет".

"И ты, и он..."

Она повернулась, чтобы посмотреть на меня, в ее больших темных глазах мелькнуло веселье. ‘Он и я что?’

"Ты знаешь..."

Теперь она рассмеялась. ‘Конечно, мы это сделали’.

Я кивнула, и мне не хотелось думать об этом, или об иррациональной ревности, которую это вызвало во мне.

"А как насчет тебя?"

Я посмотрел на нее. ‘А как же я?

"У тебя есть девушка?"

- Вроде того.

"Ну, либо ты это делаешь, либо нет".

Я пожал плечами в темноте. ‘Ну, я так и сделал, прежде чем мы убежали’.

"И вы с ней были...?"

"Она и я что?"

"Ты знаешь".

Я ухмыльнулся, несмотря на свое смущение. ‘Нет, мы не были’.

Внезапно я почувствовал, как все ее тело повернулось ко мне. ‘Ты девственница!’

‘Я не такой!’ Мое отрицание было слишком горячим и слишком быстрым.

"Оооо, Джек.’ Она погладила меня по щеке тыльной стороной ладони, и мое разгоряченное лицо почувствовало холод. "Моя собственная маленькая девственница".

"Я не такой", - снова сказал я. На этот раз с меньшей силой, но без большей убежденности.

"Посмотрим".

И я повернулся, чтобы встретиться с ее глазами. Они почти светились в темноте. Темнее, чем сама ночь. Собирая, как казалось всегда, каждую частичку света, чтобы отразиться где-то в их скрытых глубинах. И мне стало интересно, что она имела в виду под этим. Хотя я уверен, что на самом деле знал, когда дело касалось девушек, я был так неуверен в себе, что меня всегда терзала неуверенность.

Но в тот момент ее слова придали мне смелости, и я поцеловал ее во второй раз. Поцелуй сильно отличался от того, что был прошлой ночью. Мягкий поцелуй, полный нежности, и я почувствовал ее язык у себя во рту, посылающий небольшие электрические сигналы в мои чресла, где быстро возникла эрекция, с силой вдавившаяся в мои брюки.

По глупости, слова Люка, сказанные два дня назад, пришли мне в голову. Припухлость полового члена . Я чуть не рассмеялся.

Она отстранилась и вопросительно посмотрела на меня. ‘Что?’

Я улыбнулся, чувствуя себя застенчиво, и рассказал ей. О Мори и Дейве, и ночной эрекции, и описании Люка этого как ‘набухания полового члена’. Мы подавили наше хихиканье, как дети в темноте. И вдруг она протянула руку, чтобы просунуть ее мне между ног, застав меня совершенно врасплох.

‘Я думаю, что в твоем случае больше подходит разговорное “стояк”.

Я смотрел на нее, мой желудок переворачивался, наслаждаясь тем, как ее рука оставалась там, сжимая меня. И я сказал: ‘Только в моем случае это связано с эффектом Рейчел, а не с фазой быстрого сна’.

Она рассмеялась. ‘Тебе, черт возьми, лучше не засыпать на мне!’

Итак, я поцеловал ее снова, и мы как бы потерялись в этом, как мне показалось, на очень долгое время. Когда, наконец, мы оторвались, чтобы глотнуть воздуха, она смотрела на меня еще дольше.

"Ты мне нравишься, Джек Маккей", - сказала она.

Я не знал, что сказать. Ты мне тоже нравишься, это показалось мне таким неубедительным ответом, что я ничего не сказал.

Затем она спросила: ‘А как же твой сон?’

Я на мгновение задумался. ‘Полагаю, я живу этим. Ну, во всяком случае, в фэнтезийной версии этого. Играть в группе. Создавать музыку. Это все, чем я действительно хочу заниматься в своей жизни сейчас.’

Откуда я мог тогда знать, что крах амбиций подобен долгой, затяжной смерти, и что разочарование в своей жизни никогда не проходит? С течением времени оно становится только сильнее, поскольку часы отсчитывают оставшиеся дни твоей жизни, и любая остаточная надежда ускользает, как песок сквозь пальцы, пораженные артритом.

Она коснулась моих губ кончиком пальца. ‘Ты талантлив", - мягко сказала она. ‘Сегодня вечером я сразу это поняла’. Она поцеловала меня. ‘Это возбуждает. Талант. Ты знаешь это?’ Затем она улыбнулась и сказала: ‘Нам нужно поспать’.

Итак, мы легли вместе, укрывшись, насколько это было возможно, моим пальто. Бетон под нами был неподатливо твердым, и я пристроился позади нее, прижимаясь к мягкости ее ягодиц, позволяя моей руке скользнуть и обхватить одну из ее грудей. Я наполовину ожидал, что она уберет его, но она этого не сделала. И я был одновременно возбужден и успокоен, и заснул через несколько минут.

Глава десятая

Я

Мы проснулись рано, с первыми лучами солнца и припевом "Рассвет". Все мы окоченевшие, замерзшие и покрытые синяками от бетона, смертельно бледные, с темными, полутенистыми пятнами под налитыми кровью глазами. Наш третий день был тяжелым, и я подумал, что мы начинаем выглядеть как неудачники.

Мы нашли подземные общественные туалеты в Найтсбридже на углу Гайд-парка и, по крайней мере, смогли умыться и почистить зубы. Я переоделся в драгоценные пары свежих носков и трусов и задумался, что мы будем стирать, когда придет время.

Мы поехали на метро от Гайд-Парк-Корнер до Лестер-сквер. Мы с Рейчел разделились в вагоне в толпе в час пик, и я почувствовал, что Мори подталкивает меня сзади. Его рот был очень близко к моему уху, и я чувствовала его горячее дыхание на своей шее.

"Я наблюдаю за тобой, Джек".

В его голосе было что-то опасное. Угрожающее. Я повернула голову, чтобы посмотреть на него, и его лицо было очень близко.

"О чем ты говоришь?"

"Она моя кузина. Она не для тебя".

Я почувствовала, как гнев покалывает мои плечи, и повернула к нему лицо так, что наши лбы почти соприкоснулись, как у молодых оленей, сцепившихся рогами. Мой голос был низким и таким же угрожающим.

"Не твое собачье дело, Мори!"

Мы смотрели друг на друга, пока не открылись двери Грин-парка. Люди выходили, и еще больше садилось, и Рейчел снова нашла меня и взяла за руку. Но ее большие глаза ничего не упускали.

Она посмотрела на меня. ‘Что случилось?’

Я просто покачал головой. ‘Ничего’.

Это было серое, пасмурное утро, прохладнее, чем накануне, и наше настроение упало вместе с погодой, когда реальность начала вступать в свои права. Недалеко от площади, на Беар-стрит, мы нашли кафе "Жирная ложка" é и подкрепились яйцом, беконом и сосисками, запив горячим чаем с молоком. Почти сразу мир стал выглядеть более многообещающим местом. Женщина за прилавком неохотно одолжила нам свои "Желтые страницы", и мы начали просматривать их в поисках музыкальных агентств и студий звукозаписи. Люк составил аккуратный список, и мы отправились обратно на станцию метро, чтобы свериться с большой картой и составить маршрут.

Был короткий спор о том, стоит ли нам разделиться, чтобы сэкономить время и деньги, но мы решили, что нам следует держаться вместе на случай, если кто-нибудь попросит нас сыграть за них. Насколько наивными мы были?

Мы проделали долгий путь до Фулхэм-Бродвея и крошечной студии звукозаписи, спрятанной в промышленном комплексе недалеко от Кингс-Роуд, за франшизой Warr's Harley-Davidson и литейным цехом old art bronze. Мотоциклы были сложены бок о бок вдоль всей улицы.

Худощавый, несимпатичный молодой человек с длинными сальными волосами и редеющей макушкой назвал нам свою почасовую ставку за двухдорожечные демо. Он скептически оглядел нас сквозь дым, поднимавшийся от сигареты, постоянно зажатой во влажных губах, и сказал нам, что нам нужно будет привезти наше собственное снаряжение, и что время наладки будет включено в почасовую оплату. Но мы уже потеряли интерес. У нас не было снаряжения, и мы не могли позволить себе нанять его. Кроме того, почасовая оплата сама по себе была нам не по средствам.

Снаружи, на Кингз-роуд, Люк ткнул испачканным никотином пальцем в свои записи и предложил нам обратиться в некоторые агентства поближе к городу.

Итак, мы отправились на бесплодные поиски агентства, которое подписало бы с нами контракт. Поиски привели нас в Белсайз-парк на севере, Шордич на востоке и агентство Роджера Морриса на Оксфорд-стрит. Везде была одна и та же история. Нам понадобились бы демо-кассеты. Никто не хотел слушать нашу игру. Мы сказали, что будем выступать где угодно. В пабах, отелях, на танцах... похороны — которые даже не вызвали улыбки. Когда нас попросили указать контактный адрес и номер телефона, у нас, конечно, их не было.

К концу утра мы были уставшими и обескураженными и сидели в приемной агентства на Стрэнде.

Секретарша просунула голову в дверь своего кабинета и сказала: ‘Извините, ребята. Босс не будет развлекать вас без демо-записи’. Она одарила нас своей самой милой улыбкой и чуть не захлопнула дверь перед молодым человеком, который собирался уходить. ‘О, извини, Джон", - сказала она.

У него были каштановые волосы до воротника, он был одет в джинсы и кожаную куртку. Проходя мимо, он ухмыльнулся и подмигнул. ‘Это крутые парни, да? Вы сами пишете свои вещи?’

Я покачал головой. ‘Нет, просто прикрывает’.

‘Тогда вы зря тратите свое время, парни. Это никому не интересно. Мой совет - уходите и пишите. И, знаешь, если ты не умеешь писать, забудь об этом. - Он приподнял бровь и скорчил гримасу. - Увидимся.

Он выскочил через вращающиеся двери и спустился по лестнице.

Голос Рейчел был приглушен недоверием. - Ты знаешь, кто это был? - Спросила я.

"Он показался мне немного знакомым", - сказал Джефф.

"Это был Джон Леннон".

"Не-а".

Невозможно, чтобы я только что разговаривал с Джоном Ленноном и даже не осознавал этого.

Но Люк медленно кивал. ‘Я думаю, что так оно и было, ты знаешь. Во плоти люди выглядят по-другому. И это определенно был ливерпульский акцент’.

"Говорю тебе, это был Джон Леннон", - настаивала Рейчел.

Много лет спустя, когда такие вещи были возможны, я попытался выяснить в Интернете, где Леннон мог быть в тот день. Оказалось, что The Beatles весной 1965 года снимались в Лондоне на киностудии Twickenham Film Studios в фильме "Помогите!". Так что вполне возможно, что это мог быть он, и мне нравится думать, что так оно и было. И что у меня была своя маленькая история.

К сожалению, на мне не осталось ни капли его звездной пыли, но я пережил его на десятилетия.

II

Отель Savoy находился прямо вдоль дороги, на южной стороне, напротив отеля Strand Palace и Manfield House. Должно быть, я где-то слышал название Savoy, потому что в моем сознании оно ассоциировалось с классом и деньгами, и когда мы стояли на углу у витражей гильдии Savoy Taylors в витражных рамах, я понял, почему.

Вход в отель находился в стороне от дороги, под блестящим треугольным фасадом, напоминающим нос гигантского "Роллс-ройса", но с выгравированным названием SAVOY и увенчанным золотой фигурой, держащей щит и копье. Носильщики в цилиндрах и фраках провожали клиентов на территорию и за ее пределы, постоянный поток такси и частных автомобилей вращался вокруг искусственного фонтана в центре его поворотного круга, останавливаясь лишь ненадолго, чтобы высадить или забрать. Большие пальмы росли по бокам порталов с мраморными колоннами, через которые элегантные дамы и лощеные, надушенные джентльмены в костюмах с Сэвил-Роу прогуливались с такой непринужденной непринужденностью, что можно было подумать, будто это место принадлежит им.

Это было богатство такого масштаба, с которым никто из нас никогда не сталкивался, и мы немедленно расположились на углу, чтобы начать играть, в надежде привлечь какие-то прибыльные взносы. Конечно, вы учитесь на своих ошибках.

Первое, что мы узнали, это то, что богатые люди относятся к вам так, как будто вы невидимы. Вы просто не существуете как нечто иное, кроме незначительного раздражения. Будь мы струнным квартетом, играющим прелюдию Баха, нас, возможно, приняли бы по-другому. Но Элвиса и the Beatles стошнило, как от ведра простудной тошноты — по крайней мере, судя по сморщенным лицам и повернутым в нашу сторону носам.

Второе, что мы узнали, это то, что носильщики из рабочего класса педантичны в том, чтобы избавить своих богатых клиентов от общения с таким сбродом, как мы. Они знали свое место и поспешили сказать нам, что мы должны знать свое. Два носильщика в цилиндрах в считанные минуты оторвались от своих обязанностей у двери и в недвусмысленных выражениях велели нам двигаться дальше.

Рейчел предположила, что они, возможно, хотели бы пойти дальше и размножаться.

И старший из двоих понизил голос: ‘Если ты не уберешься отсюда через две чертовы минуты, я позвоню роззерам’.

Я мог видеть, что Люк собирался начать одну из своих обличительных речей о свободе личности, когда наше капризное собрание было прервано молодым человеком, одетым в сшитый на заказ костюм, который сидел на его худощавом теле, как будто он был манекенщиком. Волосы длиннее, чем обычно, были, тем не менее, красиво подстрижены. Его кожа была слегка загорелой, как будто он недавно был за границей, и я сразу обратила внимание на его длинные пальцы с бледными, ухоженными ногтями. На нем была светло-голубая рубашка с расстегнутым воротом, без галстука. От его лосьона после бритья пахло дорого, и у него была соответствующая улыбка. Это был первый раз, когда мы увидели доктора Клиффа Роберта, и этот момент я никогда не забуду.

"Я разберусь с этим", - уверенно сказал он носильщикам. "Не нужно устраивать сцену".

- Если вы так говорите, сэр.

Они неохотно отступили к двери, и молодой человек повернулся к нам.

"Кто здесь главный?"

Было несколько моментов замешательства. Никогда ничего не обсуждалось и не признавалось в отношении того, кто должен говорить от имени группы, но все головы повернулись ко мне, и мужчина сделал свой собственный вывод. Он протянул руку, чтобы пожать мою, и я неуверенно пожала ее.

"Клифф Роберт", - сказал он. "И вы ...?"

"Джек Маккей".

"А. шотландец, я бы сказал, судя по акценту".

Это был акцент, который казался неуклюжим и широким по сравнению с его сливочным произношением, характерным для государственной школы.

"У группы есть название?"

"Перетасовка", - сказал я.

Но он, похоже, не был впечатлен. ‘Интересное звучание. Мне нравится твой вокал. Но это, может быть, в другой раз. Прямо сейчас, как бы вы, мальчики, ’ он наклонил голову в сторону Рейчел, ‘ и девочка, хотели заработать несколько фунтов?

Я обвел взглядом лица моих друзей и увидел на них тот же трепет, что и я сам. ‘Что делаю?’

О, ничего особенного, и это займет не более получаса или около того вашего времени. У нас есть съемочная группа в задней части отеля, которая готовится провести небольшую съемку. Нам просто нужно несколько стратегически расположенных тел, чтобы транспортные средства или пешеходы не помешали нам при повороте.’ Он выжидающе посмотрел на нас, обнажив красивые белые зубы за бледными губами, и обаятельную улыбку, от которой вокруг его голубых глаз появились морщинки. "Что вы скажете?"

III

Узкая мощеная улочка под названием "Савойские ступени" взбиралась по склону Савойского холма, втиснутая между маленькой белокаменной часовней королевы и кирпичной стеной позади отеля, покрытой строительными лесами. Группа молодых людей столпилась вокруг коренастого мужчины с громоздким на вид киноаппаратом, пристегнутым к груди. Он тоже был молод, с непослушной копной волнистых каштановых волос. Вокруг валялось различное оборудование, и группа, казалось, была вовлечена в дискуссию по поводу слов, нацарапанных на стопке больших белых карточек размером примерно восемнадцать дюймов на двенадцать, которые были сложены у стены. Казалось, случайные слова не имели никакого значения. На верхнем было написано "ПОДВАЛ" . Оператор разговаривал с маленьким тощим парнем, которому на вид было около шестнадцати. У него были длинные вьющиеся волосы, которые, возможно, были завиты химической завивкой, и он был одет в темный жилет, расстегнутый поверх рубашки с длинными рукавами. Мне показалось, что он нуждался в полноценном питании.

"Джис, Боб, я знаю, что они тяжелые, но они станут легче, когда ты их бросишь".

По его акценту сразу можно было сказать, что оператор - американец, и я сразу же почувствовал волнение. Я никогда раньше не встречал американца.

"Для тебя это нормально, Донн", - сказал парень. "Тебе не обязательно держать их там наверху".

"Может быть, ты захочешь примерить камеру на размер, Боб. Можешь поспорить на свою жизнь, что она чертовски тяжелее".

Парень с химической завивкой втянул дым от своей сигареты и выбросил ее. ‘Просто шучу, чувак. Давай сделаем это’.

- Хорошо, ’ сказал Донн. Он повернулся к остальным. "Эй, Аллен, вы с Нойвиртом встаньте вон там, у мешков, и попытайтесь выглядеть как рабочие, ладно?"

Крупный лысый мужчина с бородой и в очках, одетый так, словно он мог быть рабочим, и худой парень в плоской кепке и с тростью отделились от группы и встали у деревянного ящика на другой стороне переулка, прикуривая сигареты.

"Что конкретно происходит?’ Я спросил Клиффа Роберта.

"Они снимают документальный фильм о турне по Великобритании", - сказал он. ‘Это вступительный эпизод, который они снимают здесь. На всех этих карточках нацарапаны фрагменты текста из нового сингла. Боб поднимет их и бросит одну за другой, когда в песне появятся слова".

Джефф спросил: ‘Чей сингл?’

-УБоба, конечно. Это называется "Subterranean Homesick Blues".

- Дурацкое название для песни, - сказала Рейчел.

"Какой Боб?’ Спросил Мори.

Клифф Роберт посмотрел на нас так, как будто у всех нас было по две головы. ‘Дилан. Он только что приехал в свой первый тур по Британии’.

Я снова посмотрел на тощего парня с вьющимися волосами и затравленным лицом, когда он перекладывал карты на сгиб правой руки. И был одновременно поражен и взволнован. Боб Дилан! Мы были в присутствии королевской семьи рока.

У меня отвисла челюсть. ‘Дилан и Леннон в один и тот же день!’

Клифф Роберт нахмурился. ‘Леннон?’

И я рассказала ему о нашей встрече в агентстве.

Он улыбнулся. ‘Я очень сомневаюсь, что это был Джон Леннон’.

Но у меня не было времени разочаровываться. Потому что это действительно был Боб Дилан.

Было четыре возможных подхода к углу Савойской лестницы, и нам были даны инструкции стоять на страже у каждого из них и вежливо останавливать любых людей или транспортные средства, проезжающих во время съемок.

С тех пор я много раз смотрел это видео. Аллен Гинзберг и Боб Нойвирт парят на заднем плане, притворяясь рабочими, скучающий Дилан стоит на переднем плане, справа от кадра, бросая карточки в соответствии со словами песни. Ну, почти. Он немного сбился с ритма то тут, то там.

Это было холодное серое лондонское утро. Видео прекрасно передает это, а также угрюмое настроение Дилана. И все эти годы спустя я почти могу поверить, что сам мир в тот день был черно-белым, и что это была не просто пленка в камере. Говорят, это было признано самым первым современным поп-видео. И мы с Рейчел стояли вместе у входа в туннель под отелем Savoy и смотрели, как они снимали это.

После этого Дилан и его свита направились обратно в отель, и один из мужчин заплатил нам десятку за наши хлопоты.

"Работа Иисуса", - сказал Джефф. "Это больше, чем я заработал за неделю у Андерсона".

Мы поднялись обратно на холм к Стрэнду и стояли, обсуждая, что нам теперь делать. Неприятное утро закончилось хорошо, но будущее не выглядело многообещающим.

- Так что привело вас в Лондон, мальчики?

Мы все обернулись на звук голоса Клиффа Роберта. Он поднимался на холм вслед за нами.

Мне было неловко говорить ему об этом, и я нерешительно пожал плечами. ‘Мы вроде как сбежали’.

"Вся группа", - быстро добавил Джефф. "Мы хотим, чтобы агентство подписало с нами контракт на запись".

Клифф Роберт улыбнулся. ‘Вот так просто’.

"У нас все хорошо". Люк защищался.

Мужчина постарше пожал плечами. ‘Я в этом не сомневаюсь. Но в мире полно замечательных групп, о которых никто никогда не слышал. Ты просто еще одна в длинном списке’.

Один из заговорщиков с "Савойской лестницы" прошел мимо нас и хлопнул Клиффа Роберта по плечу. ‘Спасибо, док’.

"С превеликим удовольствием".

"Док?’ Спросил Мори.

Роберт улыбнулся. ‘Я квалифицированный врач. Но медицина - не моя страсть. Музыка - это.’

"У тебя есть практика?’ Спросила Рейчел.

И он снова улыбнулся. ‘Давайте просто скажем, что я внештатный сотрудник’. Его улыбка исчезла. ‘Послушайте, если вы, ребята, хоть немного хороши и серьезно настроены добиться успеха в этом бизнесе, я мог бы помочь’. Он посмотрел на наши две акустические гитары. ‘Это все, что у тебя есть?’

Джефф быстро сказал: ‘Наш фургон украли. Со всем нашим снаряжением". И он неловко поерзал, когда остальные из нас посмотрели на него.

Доктор Роберт кивнул. ‘Что ж, я знаю, где вы можете позаимствовать кое-какое оборудование и найти место для репетиции. Но я хотел бы выслушать вас, прежде чем давать какие-либо обещания. И если вы хотите тем временем немного подзаработать, я знаю кое-кого, кто ищет исполнителей.’

"Ты имеешь в виду, что можешь устроить нам концерт?’ Спросил Джефф.

Добрый доктор, казалось, не хотел вдаваться в подробности. ‘Ну, не совсем концерт. И не то представление, к которому вы, вероятно, привыкли. Но это деньги, и я могу предложить вам крышу над вашими головами. По крайней мере временно. Если вы захотите вернуться ко мне, я вам все объясню. ’ Он взглянул на часы. ‘Мне просто нужно закончить небольшое дело с Доном Пеннебейкером, и я сейчас вернусь. Подумай об этом’.

Он направился вдоль Стрэнда ко входу в отель. Мы стояли на углу, мимо нас по улице проносились машины, а с хмурого неба падали первые капли дождя. Довольно долго никто не знал, что сказать.

Это был Джефф, который прервал наши колебания. ‘Я думаю, мы должны пойти на это’.

Скептицизм Рейчел был очевиден в ее голосе. ‘Ты действительно доверяешь этому парню?’

"Не так далеко, как я мог бы его забросить", - сказал Люк. "Он говорит, что он врач, так какая возможная связь у него может быть с музыкальным бизнесом?"

Я сказал: ‘Ну, он был в окружении Дилана, не так ли? Это довольно взаимосвязано, если вы спросите меня’.

Мори взвесил ситуацию. ‘Не знаю, как остальные из вас, но я был бы не прочь приклонить голову сегодня вечером в каком-нибудь достаточно цивилизованном месте. И мне кажется, это то, что здесь предлагается’.

"Да, но что еще предлагается?’ Рейчел посмотрела на меня. ‘Давай, Джек. Этот парень - подонок".

"Мерзавец со связями", - сказал я. ‘Это единственное предложение, которое мы получили за весь день, и, вероятно, единственное, которое мы, скорее всего, получим. Нас шестеро. Если мы будем держаться вместе, какой от этого может быть вред? Мы должны хотя бы точно выяснить, что нам предлагают.

"Я согласен", - сказал Мори.

"Я тоже’. Джефф обвел взглядом лица остальных, как собака, надеющаяся, что кто-нибудь бросит мяч.

Люк вздохнул. ‘Полагаю, да’.

"Да, что ж, итого будет пятеро’. Это был первый раз, когда мы получили весточку от Дейва за все утро.

Рейчел только покачала головой. ‘Вам, мальчики, нужно осмотреть головы, вы знаете об этом?’

И с тех пор я часто задавался вопросом, насколько другой могла бы быть вся наша жизнь, если бы мы последовали ее инстинктам и решили не ходить с доктором Робертом в тот день.

Глава одиннадцатая

Я

Доктор Роберт жил в Онслоу Гарденс в Королевском районе Кенсингтон и Челси, в потрясающем четырехэтажном таунхаусе с подвалом, мансардными помещениями и огромной террасой на крыше. Из окон открывался вид на сады в тени деревьев за коваными перилами, в двух шагах от Олд-Бромптон-роуд и ее отдаленного шума транспорта.

Это было великолепное здание из желтого кирпича и выкрашенного в белый цвет камня, с портиками и балюстрадами. Улицы вокруг него пахли богатством, вдоль них стояли дорогие автомобили, а по бокам раскинулись прекрасно ухоженные сады. На этих улицах царила своего рода благоговейная тишина, как будто повышать голос могло показаться вульгарным. Однако наше молчание было вызвано благоговейным трепетом с открытыми ртами.

Мы приехали, все семеро, на двух такси, за которые заплатил доктор Роберт, и он провел нас по ступенькам и через застекленные двери в широкий коридор с покрытой ковром лестницей, ведущей через полуподпольную площадку на следующий этаж. Все выглядело свежевыкрашенным. Белая глянцевая отделка из дерева, стены бледно-пастельных тонов, голубые, желтые и кремовые. Холл и лестница были устланы коврами насыщенного серого цвета с тонким рисунком. Через открытые двери я мог видеть большую кухню в задней части дома и столовую, окна которой выходили в сад, где деревья были густыми и благоухали цветением.

Доктор Роберт отвел нас на следующий этаж. ‘Я в основном живу на этом уровне", - сказал он. И, указав на длинный коридор с открывающимися по обе стороны дверями, он сказал нам: ‘Мой кабинет там, в конце. Но большую часть свободного времени я провожу здесь’.

Мы прошли через дверь в комнату с высоким потолком, которая тянулась от передней части дома к задней. Возможно, когда-то это были две комнаты, но теперь они переходили одна в другую через арку. В передней половине доминировал огромный, украшенный резьбой камин из дерева и мрамора, вокруг которого на полированном деревянном полу были расставлены диванчики и мягкие кресла, словно сгрудившиеся там в поисках тепла. Из эркерных окон открывался вид на парк. Полки на стене напротив камина от пола до потолка ломились от книг. Задняя комната использовалась для столовой. Длинный полированный овальный стол отражал свет из каждого окна, а на элегантном низком буфете из красного дерева стоял сверкающий серебряный чайный сервиз.

В разительном контрасте со старомодной аристократичностью этих комнат стены были увешаны самыми необычными современными произведениями искусства. Большие и маленькие холсты, в основном черно-белые. Квадраты и круги, кубы и завитки, нарисованные таким образом, чтобы создать иллюзию глубины. Почти 3D. Изображение складывается само по себе. Еще одно изгибание в рамках. Искаженная геометрия. Тромпель , выражение, которому я научился на уроках истории искусств в школе. Обманывающий глаз. На самом деле это были потрясающие работы, совершенно не сочетающиеся с остальной частью дома.

"Они вам нравятся?’ Доктор Роберт явно гордился своей коллекцией.

Никто толком не знал, что сказать.

"Все работы моей подруги. Бриджит Райли. Скоро ее выставка в Нью-Йорке. Она будет грандиозной’. Он самодовольно улыбнулся. ‘А это, друзья мои, однажды будет стоить небольшого состояния’. Подумав, он добавил: ‘Хотя у меня нет намерения их продавать".

Он провел нас по остальной части дома, широко размахивая руками по коридорам слева и справа от себя, следуя изгибам полированных деревянных перил с этажа на этаж. Казалось, что большинство других комнат в доме были спальнями, включая несколько на чердаке, которые, по его словам, когда-то служили жильем для персонала.

"Конечно, у меня нет персонала", - сказал он. ‘Не смог бы себе этого позволить, даже если бы захотел. Мне повезло унаследовать дом от моих родителей, но это все, что я могу сделать, чтобы просто платить за содержание этого места.

На верхнем этаже мы вышли через французские окна на широкую квадратную террасу с низкой, выкрашенной в белый цвет каменной балюстрадой с трех сторон. Отсюда открывался вид на крыши Кенсингтона. Лес дымовых труб, прорастающих из крутых шиферных крыш, в свою очередь разбитых бесчисленными мансардными окнами.

"Здесь чудесно летним вечером", - сказал доктор. ‘С мягким воздухом, овевающим твое лицо, ароматом тысячи цветов в твоих ноздрях и стаканом отличного скотча в твоей руке’. Он повернулся, чтобы улыбнуться нам. ‘С другой стороны, в подвале пахнет немного сыростью. Но я уверен, что ты не будешь возражать против этого".

В подвале было намного темнее, чем в остальной части дома, скудный свет проникал под острыми углами через высокие окна, выходившие в переулок под тротуаром, где каменные ступени вели к запертым воротам из кованого железа. Здесь, внизу, были три маленькие спальни, туалет и гостиная, и всепроникающие миазмы сырости, которые, казалось, в равной степени загрязнили занавески, ковер и мебель. Но доктор был прав. Мы совсем не возражали. Это было значительное улучшение на бетонной террасе ресторана Serpentine или в задней части фургона.

"Чувствуйте себя как дома", - сказал он. ‘Раз в неделю приходит девушка, чтобы поменять простыни и постирать белье’. Он скорчил гримасу. ‘Кстати об этом, могу я предложить вам раздобыть себе сменную одежду. Или, по крайней мере, нижнее белье. И ванна не помешала бы. Здесь много горячей воды.’

Он достал свой бумажник и, к нашему изумлению, отсчитал пачку банкнот, которые бросил на кофейный столик в гостиной.

Считай это авансом за то небольшое служебное задание, о котором я тебе говорил. Дальше по Олд-Бромптон-роуд полно магазинов. Когда вы приведете себя в порядок, я закажу что-нибудь на ужин и расскажу вам все об этом.

II

Мы были в холле, направляясь за покупками нижнего белья, когда услышали скрежет ключа в замке, и входная дверь открылась прежде, чем мы до нее добрались. Болезненно привлекательный молодой человек с копной скандинавских светлых волос, спадающих на лоб, как солома, выглядел пораженным, увидев нас. Он был не очень высоким, но с первого взгляда становилось ясно, насколько у него прекрасные пропорции. На нем была рубашка с открытым воротом и тщательно закатанными рукавами, открывавшими татуировку синей птицы на его левом предплечье. Пара аккуратно отглаженных брюк сложилась поверх безупречно чистых теннисных туфель. Он выглядел так, будто приобрел загар в то же время и в том же месте, что и доктор Роберт, но его бледно-зеленым глазам не хватало теплоты, и он смотрел на нас так, словно мы были инопланетянами.

‘Кто это?’ Его голос резко прорвался сквозь нашу болтовню, вопрос был задан непосредственно нашему благодетелю у подножия лестницы. В нем было нечто большее, чем просто намек на враждебность.

Доктор сказал: ‘Это молодая группа из Глазго, Сай. Едут помогать в Виктория-Холл. Они пока поживут в подвале’.

Сай выглядел далеко не довольным. ‘ Мне нужен покой, Клифф, ты это знаешь. ’ В его голосе слышалось раздражение. ‘Я должен быть на съемочной площадке завтра в шесть, и мне нужно выучить пять страниц диалогов’.

-Никто не собирается тебя беспокоить, Сай. ’ Голос доктора Роберта звучал спокойно, успокаивающе, как у психолога, успокаивающего взволнованного пациента. ‘Мальчиков не будет до конца дня, не так ли, мальчики?’ Он едва взглянул на нас и не стал дожидаться ответа. ‘Это место будет в вашем полном распоряжении. И ты можешь позже повторить свои реплики со мной, если хочешь.

Но Сай, казалось, не был успокоен обещанием мира и предложением помощи. Он театрально махнул рукой в воздухе и протиснулся мимо нас, брезгливо избегая контакта, как будто мы могли каким-то образом заразиться.

‘Мне просто не нужно это прямо сейчас, Клифф. Я не хочу.’ И он преодолел две ступеньки за раз, исчезая за поворотом лестницы за первой площадкой.

Внешне невозмутимый, доктор Роберт сказал нам: ‘Тогда увидимся позже’.

И мы все вывалились на улицу. Дверь за нами захлопнулась, и Рейчел взволнованно обернулась на тротуаре.

"Ты знаешь, кто это был?"

"Ну, это определенно был не Джон Леннон", - сказал я.

Она скорчила гримасу. ‘Это был Саймон Флет’.

Когда мы все непонимающе посмотрели на нее, она возвела глаза к небесам.

"Актер. Он снимался в том фильме в прошлом году. Ты знаешь, тот, который номинировали на "Оскар". Черт, как он называется?"

Никто из нас не мог ей помочь. Мы с Дженни несколько раз вместе ходили на фильмы, но не обращали особого внимания на фильмы. И в любом случае, меня интересовала музыка, а не фильмы.

"Убийственное дыхание", - внезапно сказала она. ‘Это был психологический триллер. Саймон Флет получил восторженные отзывы, и каждая девушка в стране влюбилась в него. Он совершенно великолепен".

"Ну, тогда они все будут разочарованы, не так ли?’ Сказал Дейв.

Рейчел бросила на него вопросительный взгляд. ‘Почему?’

Дэйв хмыкнул. ‘Очевидно, не так ли?’ Когда никто не ответил, он удивленно оглядел наши любопытные лица. "Ну, он странный, не так ли?" И я готов поспорить, что доктор Роберт - да, тэ.’

III

Картины Бриджит Райли в стиле оп-арт при свечах приобрели почти зловещий вид. Мерцающее пламя дюжины или более свечей, расставленных по столовой, пляшет по геометрии черно-белых узоров, заставляя их менять форму и искажаться, если вы позволите своему взгляду задержаться на них дольше нескольких секунд. Наряду с действием вина, это было довольно тревожно.

Я не думаю, что кто-либо из нас когда-либо раньше пил вино. Теплое, насыщенное, пьянящее красное вино, которым доктор Роберт наполнял наши бокалы каждый раз, когда им грозила опасность опустеть. Мы все сидели за его столом, переодетые и умытые, ели греческую еду, которую он доставил из ресторана на хай-стрит. Еще одно первое блюдо — по крайней мере, для меня. Я никогда раньше не пробовал ничего подобного. Баранина, приправленная мятой и корицей. Рис, завернутый в виноградные листья. Говядина, приготовленная на медленном огне в густом соусе, который просто разваливается, когда вы протыкаете его вилкой. Стейк из тунца, похожий на ломтики, подается в салате с маленькими кубиками белого сыра.

Это была первая приличная еда, которую мы ели за три дня, и мы ее проглотили.

Доктор Роберт лениво сидел в своем кресле во главе стола. На нем были джинсы и белая рубашка с открытым воротом, а его загар казался более глубоким при свете свечей. Когда мы вернулись в дом, Саймона Флета нигде не было видно.

Мы мало разговаривали, сосредоточившись на еде, но вино рассеяло большую часть напряжения, которое сохранялось между нами, и мы начали расслабляться.

Добрый доктор вытер губы матерчатой салфеткой и закурил сигарету, прежде чем наклониться вперед и поставить локти на стол, как будто собирался поделиться какой-то торжественной тайной. "Когда-нибудь слышал о Дж. П. Уокере?’ сказал он, только чтобы быть встреченным непонимающими взглядами. ‘Он из вашей лесной глуши’.

Затем Люк спросил: ‘Психиатр?’

Доктор Роберт кивнул. "Автор книги "Мы вдвоем" , международного бестселлера и прямого вызова всем фундаментальным принципам психиатрии двадцатого века".

Никто из нас понятия не имел, к чему это приведет, и поэтому никто не сказал ни слова. Доктор улыбнулся.

‘Джей Пи оспаривает само существование безумия, по крайней мере, в том виде, в каком мы привыкли его принимать. Он утверждает, что “нормальное” - это просто усреднение человеческого поведения, и что на самом деле такого понятия не существует. И поэтому то, что мы определяем как безумие, - это просто еще одна форма поведения, которая по праву должна входить в очень широкий спектр нормальности ".

"Я что-то читал об этом", - сказал Люк. “Дж. П. Уокер считает, что лечение психических заболеваний наркотиками или чем похуже неправильно, потому что ”болезни", как ее определяют психиатры, на самом деле не существует".

Доктор Роберт с улыбкой кивнул в сторону Люка. ‘Среди вас есть немного ученых, мальчики’. Он сцепил пальцы на столе перед собой. ‘В целом это верно. Доктор Уокер считает, что то, что в профессии определяется как шизофрения, является формой поведения, обусловленной конфликтом в семье, и может лечиться с помощью своего рода регрессии, во время которой пациента возвращают в младенчество или даже раньше и перестраивают таким образом, чтобы общество считало его “нормальным”. Своего рода второй шанс повзрослеть.’

Мне было интересно, с какой стати он рассказывает нам это, когда он посмотрел на меня и улыбнулся, как будто услышал мысль, высказанную вслух.

"Тебе, наверное, интересно, какое это имеет отношение ко всему".

Я была рада дыму и мерцающему свету, которые скрывали мой румянец. И у меня было странное чувство, что меня изнасиловали, пальцы его разума проникли в мои самые сокровенные мысли.

Доктор Уокер - тот, кто будет нанимать вас. И вы должны чувствовать себя польщенным. Этот человек известен по обе стороны Атлантики. Он организовал проект в лондонском Ист-Энде, чтобы проверить свои теории. Вместе с коллегами он завладел бывшим общественным комплексом, известным как Виктория-Холл, в Бетнал-Грин. Он живет там с несколькими пациентами, которые в противном случае были бы заключены в психиатрические лечебницы. Под его опекой они являются свободными и равноправными членами примерно двадцати пяти ординаторов холла, в число которых входят психиатры и психологи. И, поверь мне, тебе было бы трудно заметить разницу.’

Теперь я мог слышать музыку, но не помнил, чтобы доктор Роберт что-нибудь включал, и понятия не имел, откуда она доносится. Странным было то, что, хотя я знал, что это музыка, я не мог бы сказать вам, что это за музыка. Классика, поп, рок-н’ролл, джаз. Это была просто музыка, и она показалась мне потрясающей.

Эксперимент в Виктория-Холле уже приобрел неплохую репутацию. К нему проявляет большой интерес пресса, и многие из тех, кого вы могли бы назвать знаменитостями, заглядывают, чтобы проконсультироваться с Джей Пи или просто потусоваться’. Он ухмыльнулся. - Имена и лица, которым вы, вероятно, не поверили бы.

Он затушил сигарету и закурил другую. Мне захотелось прикурить самому, и хотя мне удалось вытащить сигарету из пачки, я почему-то не мог держать ее между пальцами. Оно продолжало двигаться, как будто было живым. Я поднял глаза и увидел, что Рейчел повернула голову к окну. Это оставило своего рода цветной след, который прослеживал движение ее головы, и я почувствовал, как крошечное семя тревоги начало прорастать глубоко внутри меня.

"В любом случае, наш друг Джей Пи ищет артистов, которые будут импровизировать для жителей по его указанию. Ничего слишком структурированного, но рассчитанного на то, чтобы спровоцировать дискуссию’. Он выпустил дым к потолку, и мне показалось, что он принял форму дракона, изрыгающего огонь. ‘В Бетнал-Грин есть местная поп-группа, которая использует зал для репетиций. Они оставляют там свои вещи. Я уверен, Джей Пи сможет убедить их разрешить вам использовать их снаряжение для самостоятельных тренировок. И тогда мы сможем получить представление о том, насколько вы хороши. Или нет.

Наконец, мне удалось поднести сигарету ко рту. Но когда я повернул колесико зажигалки, вырывающееся из нее пламя достигло потолка. Я поднял глаза, когда он расплющился о штукатурку и растекся, как вода, покрывая всю поверхность.

Я услышал, как Дэйв сказал: ‘Какого хрена?’ И когда я обернулся, он дикими глазами уставился на одну из картин Бриджит Райли на стене.

Я почувствовал, как рука Рейчел скользнула в мою, и на мгновение все мои тревоги улетучились. Она улыбалась. Безмятежная и прекрасная. Ее волосы сияли серебром и золотом, красным и зеленым, и когда она протянула руку, чтобы коснуться моего лица, я видел каждое движение ее руки как последовательность образов, каждое из которых исчезало по мере формирования следующего, замедленный след пальцев и плоти, а затем прикосновение ее пальцев к моей коже, как иголок.

И все же голос доктора Роберта проник в мое сознание.

"Джонни... так они его называют. Джонни Уокер. Понимаешь? Джонни использует ЛСД в некоторых своих процедурах. Он отправляется в путешествие вместе с ними, чтобы поделиться тем, что часто может быть психотическим опытом, и провести их через это. Конечно, некоторым людям нравится использовать это в чисто развлекательных целях. В наши дни этим увлекаются некоторые громкие имена, ребята. Бьюсь об заклад, вы не знали, что Битлз употребляют кислоту. Я слышал кое-что из того, что они пишут. Чувак, это просто выводит их на новый уровень. И они не единственные. Он откинулся на спинку стула и улыбнулся. "Почти все приходят ко мне, когда хотят покататься. Вы знаете, что такое ЛСД, ребята?’

Я услышал откуда-то голос Люка. ‘Диэтиламид лизергиновой кислоты. Широко известный как кислота’.

‘А, опять наш ученый. Наш всезнайка. Но абсолютно прав. Полусинтетический психоделический наркотик, который может изменять мыслительные процессы, визуальное и слуховое восприятие, приводя иногда к интенсивным духовным переживаниям’. Он ухмыльнулся. "Ну и как у вас дела, мальчики?"

И я осознал, с внезапной и очень интенсивной ясностью, что доктор Роберт каким-то образом подсыпал кислоту в нашу еду. Все мое беспокойство вернулось в один миг, и рука Рейчел в моей, казалось, раздавливала меня. Я обернулся и увидел ее волчью голову, рычащую мне в лицо.

Но голос Люка каким-то образом прорвался сквозь все это. Ясный, контролируемый и обнадеживающий.

‘Вам не следовало этого делать, доктор Роберт. Не без их разрешения. Я читал, что ЛСД - это единственное, не считая рака, что действительно может расщепить ваши гены и изменить вашу личность".

Я посмотрела через стол и увидела, что бокал Люка был нетронут. Он не выпил ни капли. Значит, дело было в вине, и на него это совершенно не подействовало.

Доктор Роберт сказал: ‘По этому поводу ведутся некоторые споры. Но, в любом случае, не нужно беспокоиться. Это была самая маленькая доза, и действие очень быстро пройдет.’ Он обвел взглядом сидящих за столом, глаза его сияли. ‘Сейчас шестидесятые, ребята. Вам нужно испытать все это. Вы не можете делать это из вторых рук. Нет, если ты хочешь конкурировать с остальными.’

К тому времени, как мы спустились на ночь в подвал, мы тоже возвращались с прогулки. Злые и возбужденные одновременно. Я был совершенно потрясен. Мне не понравились странные визуальные искажения, вызванные кислотой, и я все еще испытывал остаточное чувство тревоги.

Люк, из всех нас, был в ярости больше всех и хотел, чтобы мы собрали наши вещи и немедленно уехали. ‘Он не имел права. Вообще никакого права!’

Но мы не собирались идти по этому пути. И Мори, и Дэйв не были уверены в этом опыте и не решались попробовать это снова. Но я знал, что их колебания означали, что они пойдут.

Я знал, что не сделаю этого. Обостренное чувство осознанности, которое пришло от курения наркотиков, было другим. Ты чувствовал, что контролируешь это. Но поездка с кислотой казалась случайной и полностью зависела от вашего настроения, чтобы определить, будет ли это хорошим или плохим путешествием по дороге в рай или психоз.

Я поймал на себе взгляд Рейчел со странно расширенными зрачками, слегка понимающей улыбкой, изогнувшей уголки ее рта, и я задался вопросом, каким опытом это было для нее.

Для Джеффа, однако, сомнений не было. ‘Чувак, это было ПОТРЯСАЮЩЕ’, - сказал он. ‘Ты их видел? Правда?’

"Что видишь?’ Спросил Мори.

"Радуги. Выходящие прямо из стены. Клянусь Богом, я никогда не видел таких цветов. Это было просто прекрасно’. Он обвел взглядом все наши отсутствующие лица. "Разве ты их не видел?"

"Это все было в твоей голове, Джефф", - сказал ему Люк. "Каждый испытал что-то свое".

И Джефф, казалось, был разочарован этим.

Люк взял свою сумку. ‘Я думаю, нам всем следует как следует выспаться ночью и поговорить об этом утром’.

Я думал, что будет какой-то спор о том, кому какой номер достанется. Их было всего три: одноместный и два двухместных. Но, похоже, остальные уже обсудили это и приняли решение, в которое ни Рейчел, ни я не были посвящены. Рейчел, по словам Мори, должна была получить сингл в конце зала. Он поделился бы с Джеффом, а Люк и Дэйв поделили бы другую. Я должен был получить диван.

"Это нечестно!’ Сказал я.

"Никого не волнует, что ты думаешь", - сказал Мори. "Это было решено".

Я взглянул на Рейчел, но она просто пожала плечами, подняла свою сумку и направилась прочь по коридору.

Люк задержался, когда остальные ушли. Он понизил голос. ‘ Мне это не нравится, Джек.’

Но я был не в настроении это слушать. ‘Что ж, давайте проведем по этому поводу демократическое голосование утром. Я мог бы даже сказать вам, что у нас это есть. В отличие от некоторых людей’.

"Джек..."

"Отвали, Люк’. Я скинул туфли и рухнул на диван, натягивая на себя пальто и зарываясь головой в подушки. - И выключи свет.

Он постоял некоторое время, не двигаясь, затем я услышал, как он пересек комнату, направляясь в холл, и свет погас.

IV

Я не знаю, как долго я спал, когда почувствовал ее пальцы на своей шее, прохладные и дрожащие. Я вздрогнул и резко сел, чуть не ударившись головой о нижнюю часть ее подбородка.

Она хихикнула в темноте. ‘Что ты пытаешься сделать? Вырубить меня?’

Я схватил ее за руки и потянул вниз, на диван. И каким-то образом, не имея возможности видеть ее, я нашел ее губы. Это был голодный поцелуй, полный похоти и нетерпения, и я не думаю, что когда-либо в своей жизни я так быстро просыпалась. ‘ Ты хочешь, чтобы я кончила? - Прошептала я.

"Нет. Кровать слишком маленькая".

Я был разочарован. ‘Диван еще хуже’.

Она снова хихикнула в темноте, и я бы все отдал, чтобы увидеть свет в этих больших глазах цвета полной луны. ‘Это наш первый раз, Джек. Мы заслуживаем чего-то немного лучшего’.

У меня так пересохло во рту, что я с трудом глотал. ‘ В первый раз?’

Я услышал, как она улыбнулась. ‘Ну, не для меня. Для тебя. Для нас’. А затем глубокий вздох. ‘Мы в доме, полном спален, которыми никто не пользуется’.

"Док выгонит нас, если поймает".

"Может быть. И, может быть, оно того стоит".

Я сбросил пальто и встал, нащупывая ее руку. ‘Тогда пошли’.

И нам обоим было трудно сдерживать смех, когда мы выскользнули из квартиры на цокольном этаже и начали подниматься по лестнице. Возможно, это были остатки нашего кислотного трипа, но я думаю, что более вероятно, это были нервы.

Свет уличных фонарей снаружи отбрасывал длинные, вытянутые прямоугольники через стекло в двери, и наши тени танцевали по коридору, как мультяшные силуэты, когда мы бежали по нему босиком, мягко ступая по ковру с глубоким ворсом. Изогнутая лестница привела нас на первый этаж. Где-то в конце коридора тускло горел ночник. Это был этаж, где, по словам доктора Роберта, он проводил свое время. Одна из этих комнат наверняка была бы его спальней. Гостиная была погружена в темноту, но я увидела тонкую полоску света под дверью его кабинета и услышала приглушенный звук далеких голосов.

Рейчел потянула меня за руку, и мы быстро поднялись на следующий лестничный пролет. Переговорив шепотом, мы решили пройти весь путь до чердака. В конце концов, что касается ‘класса’, то наши родители с гораздо большей вероятностью работали у родственников Клиффа Роберта, чем были их ровесниками. Поэтому показалось уместным, что мы должны заняться любовью там, где, возможно, когда-то спала горничная. Но прежде чем мы поднялись по последнему, узкому пролету к помещениям для прислуги, она оттащила меня назад.

‘Остановись!’ В ее шепоте слышался приказ. - Разве не было бы веселее заняться этим в постели хозяина?

‘Что? В собственной постели Роберта?’ Я не смогла скрыть недоверия в своем голосе.

‘Нет, глупышка! Не его. Не совсем. Но в одной из гостевых комнат пукка. Дом с хорошей большой мягкой кроватью, пуховыми подушками и стеганым одеялом, в которое можно завернуться.

Мы проверили три комнаты на верхнем этаже, прежде чем нашли большую спальню в передней части дома с кроватью с балдахином. Никто из нас не мог в это поверить. Настоящая кровать с балдахином! Я никогда раньше не видел ни одного из них во плоти. Это было похоже на то, что вы видели в исторических драмах по телевизору или в фильмах. Он был накрыт балдахином с занавесками по четырем углам. И, судя по тому, как он заскрипел, когда мы бросились на него, это мог быть настоящий антиквариат. Он почти засосал нас в свое лоно, а матрас с мягкими пружинами положительно обволакивал нас.

Шторы были раздвинуты, и свет с улицы заливал комнату. Где-то над крышами я мог видеть почти полную луну, поднимающуюся в усыпанное бриллиантами небо. Но теперь мы были на взводе. Стаскивали друг с друга одежду, небрежно бросая ее на пол. А потом я почувствовал ее кожу на своей, гладкую и прохладную, как тысяча крошечных электрических разрядов. Я не уверен, что когда-либо чувствовал себя настолько безнадежно возбужденным — настолько потерянным в похоти и моменте, — что мой мозг, казалось, отказался от всех рациональных мыслей.

За эти годы я прочитал много рассказов о молодых мужчинах и женщинах, теряющих девственность. По большей части это были неловкие, разочаровывающие встречи, которые заканчивались преждевременно, часто с болью и кровью. Возможно, именно опыт Рейчел спас нас от этого.

Из-за полного разрыва между мной и моим мозгом она полностью контролировала ситуацию. Настолько, насколько позволяла наша страсть. И она почти заставила меня ждать и смаковать. Чтобы задержаться на наших поцелуях, прижимая мою голову к ее груди, побуждая меня укусить, затем отводя мою голову, когда было слишком больно, прежде чем снова притянуть меня к ней, чтобы смазать следы зубов моими губами и языком.

Все мои примитивные сексуальные инстинкты хотели, чтобы я просто был внутри нее. Но она заставила меня подождать этого, вместо этого научив меня, что мы можем доставлять и получать столько же удовольствия ртом. Вещи, о которых я никогда бы не узнал или не подумал сделать. Но который, в конечном счете, привел к самому острому моменту освобождения, когда я наконец оказался внутри нее, чувствуя, как она сжимает меня своими мышцами, когда мои бедра поднимались и опускались в самом древнем ритме, известном человечеству.

Я не могу представить, какой шум мы, должно быть, подняли, но мы были безудержны, давая волю нашей страсти, и никого из нас это не волновало.

Когда все закончилось, мы лежали, задыхаясь и обливаясь потом, в объятиях друг друга, сплетя ноги. Целовались и шептали слова, которые пришли без раздумий.

"Я люблю тебя’. Я действительно так сказала? Это прозвучало в моем духе, но я понятия не имела, откуда это взялось. В конце концов, что я вообще могла знать о любви? Мне едва исполнилось семнадцать, и я только что потерял девственность с девушкой, которую знал два дня.

Она сказала: ‘Ш-ш-ш’, обняла мою голову и поцеловала меня. ‘Для этого достаточно времени’.

Но у нас не было времени даже заметить, как открылась дверь, прежде чем комнату залил резкий, холодный электрический свет. Я быстро перевернулась на кровати, голая, незащищенная и чувствующая себя ужасно уязвимой. Доктор Роберт стоял в дверях, глядя на нас. Мы лежали на кровати и поэтому не могли прикрыть свою наготу. Рейчел, казалось, это не волновало. Она просто лежала там, нагло отвечая на его пристальный взгляд. Я хотел что-то сказать, но не мог придумать никаких слов.

На его губах появилась легкая похотливая улыбка, когда он окинул нас взглядом и, казалось, обдумывал ситуацию. В конце концов, все, что он сказал, было: ‘Наслаждайся’, - и захлопнул дверь.

Глава двенадцатая

Я

На следующее утро нас подобрали в микроавтобусе Volkswagen, за рулем которого был молодой человек с невероятно длинными волосами. Доктор Роберт сел впереди, а мы все разместились сзади. Когда мы направлялись к Олд-Бромптон-роуд, он откинулся на спинку сиденья. ‘Просто заскочим на Эбби-роуд, чтобы забрать несколько демо-записей, потом мы отправимся в Бетнал-Грин, и ты сможешь познакомиться с Джонни’.

Оказалось, что Эбби-роуд - это обсаженная деревьями пригородная авеню к северо-западу от Риджентс-парка. Сразу за зеброй наш водитель тронулся с места, медленно протискиваясь сквозь внушительную толпу подростков, стоявших у черных кованых ворот. Ворота открылись, пропуская его на небольшую парковку перед выкрашенной в белый цвет виллой. Ступеньки вели к входной двери. Над ней на белой застекленной панели красовалась надпись Abbey Road Studios .

Доктор Роберт спрыгнул на асфальт и откинулся на спинку сиденья, ухмыляясь нам. ‘Вы знаете, здесь записывается альбом Beatles’. А потом он рассмеялся над выражениями наших лиц. ‘Внутри что-то вроде Тардис’.

Он взбежал по ступенькам в помещение, похожее на большую загородную виллу. Трудно представить что-либо менее похожее на студию звукозаписи, по крайней мере, снаружи. Но когда я вспоминаю об этом сейчас, тот переход по зебре, который мы пересекли, должно быть, был тем самым, который появился в 1969 году на обложке предпоследнего альбома Beatles, Abbey Road , четверо The Beatles переходили дорогу гуськом, появление Пола босиком породило всевозможные слухи, в том числе о том, что он мертв.

Доктор Роберт вернулся, сжимая в руках несколько коробок с пленкой, и мы направились на юг, к Серкус-роуд, затем на восток, к Веллингтон-роуд.

Когда мы пересекали Кавендиш-авеню, доктор Роберт сказал: ‘Маккартни в процессе покупки дома здесь, под номером семь. Менее чем в десяти минутах ходьбы от студии. Сорок штук, он сказал мне, что это обойдется ему в копеечку, и, вероятно, еще столько же на ремонт.’

Рейчел сказала с каким-то затаенным благоговением: ‘Вы знаете Пола Маккартни?’

Его улыбка была самодовольным подтверждением нашей наивности. ‘Я знаю много людей’.

Нам потребовалось еще полчаса, чтобы добраться до Бетнал-Грин. Виктория-Холл, как и следовало ожидать, находился на Альберт-сквер, на небольшом участке запущенного сада, окруженного многоэтажными муниципальными квартирами. Это было удивительно впечатляющее здание из черного и красного кирпича, построенное на четырех уровнях, с высокими арочными окнами на первом этаже и террасой на крыше, с которой открывался потрясающий вид на окрестности к югу от садов в направлении железной дороги. На засохшей за зиму лиане, которая постепенно распускала свои усики по стенам, появились первые листья, и зеленый отблеск заиграл вокруг высоких деревьев с ранними бутонами в соседних садах. Большое граффити белыми буквами на стене призывало ПСИХОВ УБИРАТЬСЯ ВОН! В то время как другая надпись провозглашала ПРАВИЛА ДЕРЬМА .

Доктор Роберт сказал: ‘Эксперимент в Виктория-Холле не очень популярен среди местных жителей’.

Он провел нас через главные двери и наверх, в сам холл. Солнечный свет ранней весны пятнами лежал на его деревянном полу. Ударная установка и усилители были установлены на низкой сцене в одном конце, электрогитара и бас были прислонены к единственному органу Vox Continental с характерным красным верхом и белыми диезами на черных клавишах.

В другом конце была дверь, ведущая в то, что доктор назвал общей комнатой. ‘Здесь все едят", - сказал он.

Я заметила маленькую кухню, открывающуюся с одной стороны. Вокруг никого не было, но я могла слышать голоса, разносящиеся по зданию. Кто-то пел. Два, или, может быть, три голоса были вовлечены в какой-то оживленный разговор. Воздух был тяжелым от кислого запаха тела и чего-то еще. Чего-то явно неприятного. Я заметил огромные цветные свечи, стоящие в лужицах расплавленного воска по всему полу и почти на каждой поверхности для укладки.

Доктор Роберт пошел на кухню, чтобы поставить чайник. ‘Чувствуйте себя как дома", - сказал он. ‘Или прогуляйтесь по окрестностям. Джей Пи скоро спустится, как только закончит свои утренние консультации’.

Мори и Джефф ушли осматривать групповое оборудование в дальнем конце зала, а Люк сел за стол, чтобы закурить сигарету. Он выглядел явно несчастным.

"Хочешь осмотреться?’ Я спросил Рейчел.

"Конечно", - сказала она.

И мы рука об руку отправились исследовать здание.

Я обнаружил, что все утро почти невозможно было сдерживать улыбку на своем лице или не смотреть ей в глаза. Время от времени она ловила мой взгляд на себе и смеялась, качая головой.

"Ты как влюбленный щенок", - прошептала она мне на ухо в "Фольксвагене".

И я полагаю, что именно такой я и была. Также нет сомнений в том, кто был вожаком стаи. В отличие от Люка, я не могла быть счастливее. Дерьмо последних нескольких дней отступило в темные уголки моей памяти, и все мое существо было наполнено и поглощено присутствием Рейчел в моей жизни.

Мы бродили по темным коридорам, двери которых вели в офисы или спальни. На одной лестничной площадке стены были покрыты грубо нарисованными фигурами, и в помещении стояла вонь.

Я сморщила нос. "Что это за запах?"

Рейчел понюхала стену и отшатнулась, как будто ее ударили по лицу. ‘Господи! Это не краска, это дерьмо!’

Мы поспешили прочь в поисках свежего воздуха, вверх по узким лестницам, через выжженные лужи света из неожиданных окон на пыльных лестничных площадках, пока не вынырнули, моргая, на яркий солнечный свет на крыше. Низкая стена окружала его черную битумную поверхность. Вокруг полусгнившего деревянного стола было расставлено несколько потрепанных шезлонгов, а крыша была усеяна пластиковыми стаканчиками, обертками от еды и тысячью окурков.

Фигура в кремовом халате сидела, скрестив ноги, на стене, глядя в сад, поднятые руки покоились раскрытыми на коленях, большие и средние пальцы слегка соприкасались. Мы не могли разглядеть, кто это был, пока он не обернулся на звук наших голосов. Саймон Флет. Я почувствовал, как рука Рейчел крепче сжала мою от волнения при виде его. Ее реакция глубоко внутри меня пробудила чувство ревности, несмотря на утверждения Дейва о том, что он ‘педик’.

Он был не слишком рад видеть нас. ‘Чего вы хотите?’ Его голос был немногословен, граничил с враждебностью. ‘Я пришел сюда за тишиной и покоем, если вы не возражаете’.

- Извините, что прерываю, - сказала Рейчел.‘

Он свирепо посмотрел на нас. ‘Вы те дети, которых Клифф привел в дом. Надеюсь, вы не останетесь надолго. Вы никому не нужны’.

И он снова отвернулся, чтобы возобновить свою медитацию. Хотя я и представить себе не мог, какого внутреннего покоя может достичь такая беспокойная личность. Рейчел скорчила мне рожицу, и было ясно, что ее увлечение знаменитостями было недолгим. Мы спустились обратно вниз, в общую комнату, где на столе нас ждали кружки с горячим чаем.

Мы прибыли почти в тот же момент, что и Джей Пи Уокер. Он прошаркал за нами, глубоко засунув руки в карманы, очевидно, не подозревая, что там вообще кто-то есть.

"Джонни, это те дети, о которых я говорил тебе по телефону прошлой ночью", - сказал доктор Роберт.

Джей Пи вышел из своих мечтаний, как будто кто-то только что включил свет в темной комнате. Его лицо сразу оживилось, а улыбка стала странно соблазнительной. Он шагнул вперед, чтобы пожать всем нам руки.

- Рад познакомиться с вами, мальчики. Затем, когда он заметил Рейчел, - О, и девочка.

На нем были только джинсы, разорванные на коленях, и белая рубашка без воротника с открытым воротом, болтающаяся на талии. Он был босиком, худощавый мужчина лет тридцати пяти, с длинными редеющими каштановыми волосами и самыми гипнотическими карими глазами, которые, мне кажется, я когда-либо видел. Если он смотрел прямо на тебя, ты чувствовала себя пойманной в ловушку и удерживаемой его взглядом. Это приводило в замешательство. Его личность полностью затмевала его скромный рост. Но было что-то знакомое в его мягком произношении с акцентом из Глазго, что странно успокаивало и устраняло любое чувство запугивания.

Доктор Роберт сказал: ‘Послушайте, мне нужно идти. Вы можете вернуть пробирку, ребята, когда закончите здесь. Центральная линия до Холборна, Пикадилли до Южного Кена. ’ Он ухмыльнулся. ‘Веселитесь.’ И он ушел.

Джей Пи лучезарно улыбнулся нам. ‘Клифф, наверное, рассказал вам все о нас и о том, что именно я ищу’.

"Какой-то импровизированный театр", - сказал я.

Он обратил на меня улыбающиеся удивленные глаза. ‘ Шотландец?’

Я кивнул. ‘ Из Глазго.’

"Никогда! Я вырос в Шоулэндсе".

"Там родился мой отец".

Он покачал головой. ‘Какой это, черт возьми, маленький мир. Знаешь, я мог бы сам заняться музыкальной карьерой, если бы все было немного по-другому. Дошел до восьмого класса по классу фортепиано в музыкальной школе Оммера.’

Настала моя очередь удивляться. ‘Ты шутишь! Я ходил в школу Оммер. На Диксон-авеню’.

"Ты несерьезно!’ Эти гипнотические глаза широко раскрылись, чтобы полностью охватить меня. Он снова пожал мою руку, сжимая ее обеими своими. ‘Школа Оммер. Блин, эти сестры были такими девчонками! И приятно слышать звуки дома. Меня слишком долго не было. Когда-нибудь нам придется пожевать жвачку, тебе и мне. ’ Он отступил назад, чтобы оглядеть нас всех, и его улыбка немного поблекла. "Клифф говорит, что ты сбежала из дома".

Мы все кивнули и обменялись застенчивыми взглядами.

"Твои родители знают, где ты?"

"Нет", - сказал я.

"Ну, самое меньшее, что тебе нужно сделать, это позвонить им и сообщить, что ты в безопасности. Пообещай мне, что ты это сделаешь".

Я взглянул на Рейчел. ‘Мы сделаем’.

"Почему ты это сделал?"

"Сделать что?"

"Убегай".

"Это долгая история".

"Слушать - это то, чем я зарабатываю на жизнь’. Он ухмыльнулся.

И тогда мы все сели за стол и рассказали ему всю эту грязную историю. Меня исключили из школы, я решил сбежать группой, меня ограбили в первую ночь, а на следующий день я спас Рейчел от ее парня.

Он слушал в гробовом молчании. Когда мы закончили, он сказал: ‘Ну, ты все равно получаешь образование. Амбиции - это все очень хорошо, но знаете, ребята, в этом мире ничего не дается даром, и люди не всегда такие, какими кажутся. Тебе повезло, что ты приземлился здесь, и если все получится, я буду рад, если ты будешь помогать в холле столько, сколько захочешь.’

Его глаза шарили по столу, как прожекторы темной ночью, бросая пронзительный свет в скрытые места. Но затем он привнес в разговор свою собственную мрачность.

Однако слово к мудрым. Твой благодетель... Доктор Роберт. У него есть свои достоинства и своя польза. Но если ты последуешь моему совету, держись на расстоянии. Затем он снова улыбнулся, так же внезапно. ‘Ты можешь устроить для нас маленькое шоу сегодня вечером. Я расскажу тебе об этом позже. А пока тебе лучше остаться на ланч".

II

Обед был странным. Один за другим пациенты и врачи начали собираться в общей комнате. И доктор Роберт был прав, было почти невозможно сказать, кто есть кто. Они были повсеместно растрепаны, большинство мужчин с длинными волосами или бородами, или и тем и другим, бедно одетые и часто немытые. Я заметила ногти, обкусанные до мяса, и другие, которые были длинными, сломанными и грязными.

Согласно расписанию, прикрепленному к стене, они готовили еду по очереди, но, заглянув на кухню, выяснилось, что правила гигиены не обязательно соблюдались. Мы были голодны, но в тот день почти ничего не ели.

Там было почти равное количество мужчин и женщин, в возрасте, я бы сказал, от двадцати с небольшим до где-то пятидесяти. Некоторые представились, некоторые нет. Некоторые таращились на нас с неприкрытым любопытством, другие игнорировали нас.

Большая часть разговора за столом казалась мне тарабарщиной, и я боялся встретиться взглядом с Рейчел или кем-либо еще, чтобы не начать смеяться. Что шокирует, когда я сейчас вспоминаю об этом. Это были бедные души, большинство из них, и мы должны были рассчитывать на наши благословения.

Один мужчина средних лет вел оживленную беседу ни с кем, кого мы не могли видеть, дико жестикулируя, повышая и понижая голос, как будто в споре. ‘Математики обсуждали это столетиями", - утверждал он. ‘Умеренность - вот символ. Умеренность, читаешь ты дома или нет. И мне все равно, что ты говоришь, но так устроен мир. Это так. Да, это так. Это так. Это так.’

Подобно игле, застрявшей в пластинке, он повторял это утверждение до тех пор, пока оно не стало почти невыносимым. И все же никто, казалось, даже не слышал его. Крупный мужчина с окладистой черной бородой поймал мой взгляд, улыбнулся и подмигнул, и я подумал, не был ли он одним из врачей.

Сам Джей Пи сидел в конце стола, погруженный в какие-то далекие внутренние мысли, и не обращал никакого внимания на то, что происходило вокруг него. Возможно, мы все были невидимы для него, или он для нас.

После обеда резиденты начали убирать со стола и мыть посуду, а мы пошли в зал, чтобы осмотреть оборудование на сцене. Это было хорошее оборудование. Кто бы ни финансировал эту группу из Бетнал Грин, он не жалел средств.

Гул и потрескивание усилителей с клапанным приводом заполнили зал, когда мы включили питание, настраивали гитары и кричали Джеффу, чтобы он заткнулся, пока он опробовал комплект. За все годы моей музыкальной деятельности барабанщики всегда были самыми шумными, раздражающими и невнимательными участниками любой группы. И когда перед ними не было набора, их пальцы непрерывно постукивали по любой поверхности, оказавшейся под рукой, как будто какое-то внутреннее побуждение общаться заставляло их постоянно выбивать сумасшедшую татуировку. Я помню, как был дома у Джеффа на ужине с его семьей, когда трапеза неоднократно прерывалась отцом Джеффа, чье почти бессознательное предостережение ‘Прекрати стучать, Джефф’ раздражало почти так же, как само постукивание.

Когда мы, наконец, настроились и были готовы, мы начали сет, который обычно исполняем в первой половине танцевального концерта. Просто чтобы вернуться в ритм. Акустика в Victoria Hall была хорошей, и мы были свежи и полны энергии, просто потому, что давно не играли.

Группами по двое и по трое участники эксперимента Дж. П. Уокера "Демократия безумия" толпой вошли в зал и замерли, слушая нас. В коммуникативной силе музыки есть что-то универсальное. Это преодолевает все языковые и культурные барьеры, здравомыслие и безумие. И в тот первый день мы сблизились почти со всеми в зале. Кто-то начал танцевать, и очень скоро все они танцевали. Безумный, дикий танец, который превосходил музыку. И на это было захватывающе смотреть. Знать, что ты делаешь это с людьми и что, каким бы ни было их настроение или депрессия, каковы бы ни были их физические или психические проблемы, они оставили их за дверью вместе с их запретами. Музыка сделала их и нас свободными. И едиными.

Сам Джей Пи стоял и с интересом наблюдал, на бледных губах играла слабая улыбка, и я уловил восхищение в глазах Рейчел. Они были устремлены на меня и наполнены интенсивностью, которая высвободила что-то глубоко первобытное внутри меня. И я вспомнил, как она говорила мне, что не находит ничего более возбуждающего, чем талант.

Мы только что закончили ‘Roll over Beethoven’ и досчитывали до ‘Ей было всего семнадцать’, когда леденящий кровь вопль прервал нас на середине счета. Дверь в холл распахнулась, и на пороге стояла женщина средних лет, совершенно голая и вопившая во весь голос. Вопли перемежались рыданиями, раздирающими легкие, а затем новыми воплями.

Ей было за сорок, груди как пустые мешки, плоть обтягивала маленькую фигурку, похожую на детский комбинезон, который был на два размера больше. Ее тело было вымазано каким-то густым темным веществом, и нам не потребовалось много времени, чтобы по запаху определить, что это было. Она была покрыта собственным дерьмом.

"Где моя бутылка?’ - закричала она. ‘Я хочу свою бутылку! Джонни говорит, что мне нужна моя бутылка".

И она начала бегать по залу, разбрасывая всех на своем пути. Никто не хотел приближаться к ней. Бег превратился в прыжки, и она начала напевать какую-то бесцветную, неузнаваемую мелодию.

Я взглянул на Джей Пи, но он не предпринял попытки вмешаться. Мгновение он безучастно наблюдал, затем повернулся, чтобы исчезнуть в общей комнате.

Запах начал наполнять зал, и Рейчел нашла убежище на сцене рядом с нами. Но женщина остановилась прямо под нами, уставившись на нас дикими глазами.

‘Почему ты остановился? Почему ты, блядь, остановился?’ Ее голос был похож на рвущуюся бумагу. ‘Я хочу танцевать. Играй! Играй!’

Я взглянул на Джеффа и кивнул. Что угодно, лишь бы увести ее от нас. Он четыре раза стукнул своими палочками друг о друга, и мы запели ‘Я видел, как она стояла там", на самом деле желая, чтобы ее там вообще не было. Но она не отодвинулась. Она начала извиваться на месте в самом гротескном и сильно вонючем танце, который я когда-либо видел. Это было все, что я мог сделать, чтобы меня не вырвало.

Затем внезапно один из мужчин, которые были за столом во время обеда, выбежал из общей комнаты. Крупный мужчина, совершенно лысый, все волосы на голове собраны в густую черную бороду, а спутанные кудри покрывают грудь и шею. Его руки были широко раскинуты, держа большое серое одеяло, которым он обернул танцующую женщину, когда добрался до нее, полностью накрыв ее. Я мог видеть по его лицу отвращение к запаху. И все же он все еще держал ее — несмотря на все ее брыкающиеся, бьющиеся, кричащие протесты — пока постепенно она не начала терять порыв, сдавшись, наконец, его объятиям, хныча и всхлипывая.

Женщина вышла из общей комнаты с детской бутылочкой, наполненной молоком, и протянула ее бородатому мужчине, который немедленно засунул сосок между измазанными дерьмом губами женщины, которую держал в руках. Она начала сосать его со страстью и позволила увести себя, отвлечь и поглотить процессом кормления. Оставшиеся жильцы расступились, словно расступающееся Красное море, чтобы пропустить их, затем несколько человек побежали по залу, открывая все окна.

Маленький лысый человечек подошел к передней части сцены и ухмыльнулся нам, обнажив два отсутствующих передних зуба, один верхний, другой нижний. ‘Это Элис’, - сказал он. ‘Звезда шоу’. Он затянулся сигаретой, затем засунул ее кончик в углубление между нижними зубами так, что он застрял там и двигался губами, когда он говорил. ‘Ей сейчас около шести месяцев’.

"Какое шоу?’ Спросила я, сбитая с толку.

"Шоу в Виктория-Холле. Призовой пациент Джонни. Раздетый до матки и снова растущий до детства’. Он обхватил губами сигарету и втянул дым. ‘Привлекает все гребаное внимание!’ Он повернулся и протопал через холл обратно в общую комнату.

Не в первый раз я был не в состоянии различить, был ли это врач или пациент. Мне предстояло узнать, что различие столь же тонкое, как между безумием и здравомыслием.

Я повернулся, чтобы посмотреть на остальных, и увидел на их лицах тот же трепет, что и я. Никто из нас не был уверен, что это тот концерт, который мы действительно хотели.

III

Зал был таким большим и темным, что несколько свечей, которые несли неясные фигуры, едва производили впечатление. В невидимых углах горели ароматические палочки, наполняя воздух сладким, острым ароматом. Я ощущал тела повсюду вокруг нас, образующие большой свободный круг. Мы вчетвером медленно двигались по его внутренней окружности. Я, Мори, Люк и Дейв. И Рейчел. Она настояла на том, чтобы быть частью этого.

У нее был плохой день, она медленно поддавалась дрожи и коварному зуду, из-за которого чесала руки и кожу головы. Я ничего не мог сделать, чтобы утешить ее, и в конце концов Джей Пи увел ее посреди брифинга, обняв за плечи, его голос был мягким и наполненным уверенностью. Когда он привел ее обратно полчаса спустя, она была спокойной, почти безмятежной, и я разрывался между ревностью и облегчением, задаваясь вопросом, дал ли он ей лекарство, или это сила его личности одержала победу над ее страстным желанием.

Теперь она вернулась к нормальной жизни, если хоть что-то из этого можно было назвать нормальным.

Внезапно прямоугольник желтого света упал из двери общей комнаты, прорезая толпу и простираясь до задней части зала. Сквозь него, спотыкаясь, пробрался мужчина. Силуэт. И хотя мы не могли видеть его лица, мы могли чувствовать его замешательство.

Это был наш сигнал окружить его, более широкий круг сомкнулся вокруг нас, когда мы это сделали. Теперь мы были достаточно близко в темноте, чтобы дотронуться до него и почувствовать его запах, и я толкнула его, как было велено, в объятия Люка. Люк немедленно развернул его, передавая Мори, Дейву, Рейчел, а затем мне. Круг за кругом наш тесный маленький круг. Его тело расслаблялось, обретая доверие, становясь тяжелее по мере того, как это происходило, его инерция не давала ему упасть. Все быстрее и быстрее, пока мы сами двигались вокруг тел, которые окружали нас. Пока треск, подобный выстрелу, не стал нашим сигналом отступить.

Внутренний и внешний круги расходились от центра, как круги воды от камешка, брошенного в пруд. И мужчина упал на пол, присев на колени. Несущие свечи приблизились, создавая круг света вокруг него, и он неуверенно поднялся на ноги, чувствуя головокружение и растерянность после всех своих кружений.

Еще одна фигура вступила в круг, развевающаяся белая мантия закружилась вокруг него, когда он повернулся, чтобы показать себя в мерцающем свете. Молодой человек с белым от пудры лицом и красной полоской накрашенных губ. На нем была фетровая шляпа с игрушечным попугаем, прикрепленным к ее макушке. Хотя я знал, что это Джефф, я бы никогда его не узнал. Он выглядел драматично, наполовину комично, наполовину страшно.

Я мог видеть свет страха в глазах человека в центре круга, когда Джефф вытащил пистолет из-под мантии и направил его прямо ему в голову. Мужчина поднял руки, как будто каким-то образом верил, что они могут остановить пули.

"Нет!’ - закричал он. ‘Нет! Нет!"

Но Джефф держал свою руку прямо и уверенно, на его лице медленно расплылась улыбка. Он наслаждался этим. Затем, очень медленно, он начал опускать пистолет, все еще держа его в вытянутой, как шомпол, руке, пока его дуло не оказалось направленным прямо в промежность мужчины.

Теперь он был почти в истерике. Кричал на Джеффа. Убеждал его не стрелять. Руки схватили его за промежность, когда он согнулся почти вдвое.

Затем, Бах! Бах! Бах! Джефф выстрелил три раза, и крик мужчины прорезал темноту, как нож сквозь плоть. Он рухнул, хныча, на пол, схватившись за свои интимные места, катаясь взад-вперед, постанывая и рыдая.

Почти сразу же несколько фигур отделились от толпы и шагнули вперед, чтобы поднять его на ноги, торопя его прочь через желтое сияние общей комнаты, когда в самом зале включился свет, заставив нас моргать от их внезапного света, бледные испуганные лица вокруг были похожи на плавающие китайские фонарики.

Джей Пи стоял у двери, одинокая фигура, чей одинокий хлопок эхом прокатился по стропилам. ‘Браво! Браво!’ - крикнул он. Затем: ‘Время есть’.

Как и за обедом, мы ели очень мало. Но на столе было вино, казалось, его неисчерпаемый запас, и мы пили, чтобы забыться. Это был самый странный из дней.

Цветные свечи в лужицах расплавленного воска горели по всей общей комнате, отбрасывая тени обедающих, танцующих по стенам. Стопка альбомов проигрывалась на проигрывателе Dansette на буфете, и звуки the Beatles и Beach Boys, the Kinks и the King сгущали наполненный дымом воздух. Мужчина, оказавшийся в центре небольшой вечерней драмы, казалось, полностью оправился от уколов в промежность, и он жадно ел и пил. Джефф умылся и переоделся, но остатки помады сделали его рот неестественно красным, и он выглядел странно женственно.

Мы с Рейчел окружили Джей Пи по бокам, но именно Рейчел набралась смелости спросить о том, о чем я только догадывался.

Она была резка и по существу. ‘Что все это значило сегодня вечером?’

Улыбка Джей Пи, казалось, всегда достигала его глаз, и он казался искренне удивленным. Он понизил голос, стараясь перекрыть шум за столом, и сказал: "Ричард страдает от того, что я могу описать только как страх кастрации. Несколько месяцев психотерапии привели к очень незначительному прогрессу. Итак, сегодняшний вечер был экспериментом последней инстанции. Своего рода шоковая терапия, которая заставила его осознать иллюзорную природу своего беспокойства. Не придавая этому особого значения, Джефф оторвал себе яйца. По крайней мере, так он думал или боялся. Теперь ему придется смириться с тем фактом, что его яички все еще целы, и что его опасения беспочвенны’. Он кивнул, признавая возможность неудачи. ‘Только время покажет, сработало это или нет’. Он посмотрел на каждого из нас по очереди. ‘Вот в чем суть эксперимента в Виктория-Холле. Применение нетрадиционного, немедикаментозного подхода к проблемам, которые обычно лечатся лекарствами.’

Его глаза заблестели, и я почувствовала его возбуждение.

Когда с едой было покончено, открыли еще вина, свернули косяки и передали по кругу. Остаточное возбуждение от предыдущей драмы постепенно рассеялось, и настроение стало более мягким. Я впервые заметил, что не было никаких признаков Элис или большого, лысого, бородатого мужчины, который оттащил ее.

"Расскажи нам историю, Джонни", - взмолилась одна из женщин. "Расскажи нам историю".

"Я рассказал столько историй, что их хватит на всю жизнь", - сказал Джей Пи. "Очередь за кем-нибудь другим".

За столом воцарилась выжидательная тишина, и какое-то время казалось, что никто не собирается подходить к черте.

Затем щеголеватый мужчина в белой рубашке и брюках поправил на переносице круглые очки в черепаховой оправе и облокотился на стол. ‘Я расскажу тебе историю’.

У него был ленивый североамериканский говор, а серебристо-стальные пряди в блестящих волосах заставили меня подумать, что ему могло быть за сорок или пятьдесят, что тогда казалось мне очень старым.

Он подергал себя за кончик своих коротких жестких усов. ‘Это было, когда мы с Джонни были в том прошлогоднем турне по Штатам с выступлениями’.

Все взгляды обратились к нему, и он, казалось, на мгновение смутился из-за света прожекторов. Но он быстро восстановил самообладание.

Все знают, какие тяжелые времена они нам устроили. Институт американских психиатров был не просто настроен скептически. Они были оскорбительны. Они были грубы. Они использовали любую возможность, чтобы критиковать нас в прессе, чтобы развенчать наши исследования и наши статьи. Они посылали нападки на все наши выступления. Это было похоже на попытку принести просвещение в темные века. В конце концов, эти люди все еще верили в электрошоковую терапию и лоботомии. Они были как знахари".

Его страсть была очевидна, и я взглянул на Джей Пи, чтобы увидеть, как он реагирует. Но он мало что выдавал, откинувшись на спинку стула, закинув одну босую ногу на стол, и едва заметная загадочная улыбка играла на его губах, когда он затягивался косяком.

В общем, мы были где-то на Среднем Западе. Огайо или еще где-то, я точно не помню. И они устроили нам эту засаду. Они знали, что Джонни должен будет принять своего рода вызов, но он никогда не сможет победить.

‘Они ждали нас после события той ночью. Группа психиатров из местной психиатрической больницы. По их словам, они отдались на нашу милость. Но это не было совпадением, что пресса ждала нас, когда мы приехали туда. Проблема, с которой, как они утверждали, они обращались за помощью к Джонни, заключалась в молодой женщине в глубоко психотическом состоянии. Ее заперли в обитой войлоком камере для ее собственной безопасности. Отказывалась носить какую-либо одежду и не разговаривала, в буквальном смысле, ни с кем более шести месяцев. Они перепробовали с ней все виды дерьма, и ничего не помогало. Она была в кататонии.

Итак, мы посмотрели на нее через стекло в двери. И она сидит там, скрестив ноги, на полу, уставившись в стену. Кто-то говорит, что она не меняла позы с тех пор, как совершала свой последний туалет. И Джонни говорит: “Впустите меня”. Что они и делают. Когда дверь за ним закрывается, он начинает раздеваться. “Что за черт!” - говорят они, и мне приходится останавливать их, чтобы они снова его вытащили.

Джонни складывает всю свою одежду аккуратной стопкой в углу, подходит и садится, скрестив ноги, на пол рядом с ней. Он ничего не говорит. Даже не смотрит на нее. Просто сидит там. Проходит полчаса. Сорок минут. Затем, примерно через три четверти часа, я вижу, как она полуоборачивает голову, чтобы посмотреть на него. Он продолжает игнорировать ее. К тому времени, как мы проводим час, она пристально смотрит на него. Затем внезапно она протягивает руку, касается его лица и говорит: “Что случилось?” В течение пятнадцати минут они рассказывают друг другу истории своей жизни.

Рассказчик ухмыльнулся в свете свечи.

"Полностью обернулось против них. Пресса на следующий день была полна сообщений о том, как Джонни за час вывел эту женщину из кататонии, в то время как местные психиатры не могли дозвониться до нее в течение шести месяцев".

За столом прокатился шквал восторженных аплодисментов.

Джей Пи откинулся еще дальше на спинку стула и сказал: ‘Мне было нужно только ее тело’.

Что вызвало взрыв смеха. Когда смех стих, исчезла и его улыбка.

"Проблема в том, что большинству психиатров слишком нравится звук собственного голоса. Важно то, что говорит пациент. Умение слушать - это достоинство".

И я подумал, насколько это верно. Не только по отношению к психиатрам и их пациентам. Но и ко всем, в любых отношениях. И прошло не так уж много времени, прежде чем я пожалел, что это не урок, который я сам раньше применил на практике.

Мы так и не вернулись в Южный Кенсингтон той ночью. Мы были пьяны от вина и под кайфом от наркотиков. И к тому времени, как мы осознали, который час, последний поезд метро уже ушел. Итак, все отправились искать себе местечко, где можно свернуться калачиком и выспаться на ночь. Мы с Рейчел собирались подняться на крышу, когда Мори втиснулся между нами.

- Я хочу поговорить с Джеком, - сказал он.

Я заколебался, почувствовав опасность в его голосе, затем кивнул Рейчел. Она театрально вздохнула и пошла ждать меня в общей комнате. Голос Мори был низким и напряженным, а его пальцы держали меня за мясистую часть предплечья, я была уверена, что у меня остались синяки.

"Я же говорил тебе, Джек. Она не для тебя".

Я долго смотрела в его глаза, пытаясь найти в них какую-то причину для такой навязчивой защиты его кузена. Но все, что я увидела, была враждебность. ‘Да, ты это сделал’.

Мы очень долго смотрели друг на друга, прежде чем я высвободил руку и вышел в общую комнату, чтобы найти Рейчел и отвести ее на крышу.

Погода изменилась в течение этого весеннего дня, смена сезона, и ночной воздух там, наверху, был положительно ароматным. Как летним вечером. Вы могли чувствовать запах цветов и аромат листьев, распускающихся из бутонов, и откуда-то доносился аромат сирени, сладкий и приторный. Это был аромат, который у меня всегда ассоциировался с приходом лета, незримо исходящий от сиреневого дерева, которое росло за окном моей спальни дома.

Мы откинулись на спинки шезлонгов, глядя в небо, и я заставила себя перестать думать о Мори.

"Что он тебе дал?’ - Спросил я.

"Кто?"

"Джей Пи. Сегодня днем, когда тебя затрясло".

Я почувствовал ее колебания в темноте, ее нежелание рассказывать мне.

"Я не знаю", - сказала она наконец. ‘Но что бы это ни было, после этого я почувствовала себя лучше’. Еще одно колебание. Затем: "Я думаю, он может быть наркоманом".

Я сел, пораженный. ‘Что заставляет тебя так говорить?’

"Следы от уколов на его левой руке’. Возможно, она почувствовала мое разочарование, потому что через мгновение добавила: ‘Но кто знает? Может быть, он просто диабетик".

Я снова откинулся на спинку шезлонга и уставился на космос, затерянный в его необъятности, мой разум притягивался ко всем этим светящимся точкам, как мотылек к миллиону языков пламени. ‘Ты когда-нибудь задумывался, что там снаружи?’

Я обернулся и увидел, как она качает головой.

‘Я никогда не знаю. Что там снаружи... что ж, мы, вероятно, никогда не узнаем. И, скорее всего, мы бы этого не поняли, даже если бы узнали. Я всегда беспокоюсь только о том, что здесь.’ Она положила руку на грудь и повернула голову, чтобы встретиться со мной взглядом.

"И что там внутри?"

"День или два назад я не смог бы тебе сказать".

"А теперь?"

Ее улыбка была бледной и омытой лунным светом. ‘Ты’, - сказала она. ‘Ты там. Заполняешь большую пустоту, которая раньше была мной. Заполняешь ее чем-то лучшим. Что-нибудь хорошее.’

Хотя прошлой ночью я могла прошептать ‘Я люблю тебя’ в порыве страсти, теперь в глубине души я знала, что это правда. Что бы это ни было, что бы это ни сделало со мной, как бы долго это ни продолжалось, я знал, что это было то, что я чувствовал. Я осторожно выбрался из шезлонга и взял ее за руку. Затем она встала, и мы поцеловались. И большое меховое пальто, которое мой бывший директор набросил на меня в тот день в своем кабинете, было разложено на асфальте. Наша кровать на ночь и мягкие подушки под нами, когда мы снова занимались любовью, на этот раз под звездами, как будто вся вечность существовала только для того, чтобы создать этот момент.

Глава тринадцатая

Я

Забавно, как причудливая природа того первого опыта в Victoria Hall стала не только привычной, но и рутинной. Примерно в следующем месяце мы привыкли проводить время между домом доктора Роберта в Кенсингтоне и дафти в Бетнал-Грин. Я использую слово ‘дафти’ в той нежной шотландской манере, которая не предназначена для того, чтобы обидеть. Потому что, на самом деле, все мы очень быстро вообще перестали думать о жителях зала как о дафти. Норма стала распространяться на то, что поначалу казалось возмутительно ненормальным.

Однако вымазывать себя и стены дерьмом никогда не было приемлемо, и все в зале испытали огромное облегчение, когда Джей Пи подарил Элис краску. Использование своего дерьма для рисования на стенах было, по его словам, ее способом выразить свою внутреннюю сущность. Буквально. Но краска очень быстро стала приемлемой заменой, и в течение этих недель мы увидели заметные изменения в ней. Краска стала ее новым средством общения. Джей Пи раздобыл где-то огромный рулон газетной бумаги, и Элис отрывала от него огромные куски, чтобы развесить по стенам по всему залу и раскрасить. Фантастические, красочные создания со своими собственными повествованиями. Фигуры в бедственном положении, занимающиеся любовью, сражающиеся. Иисус. Бог. Дева Мария.

Зал часто посещали актеры, поп-звезды, писатели, художники — и доктор Роберт, казалось, знал их всех. Он был другом каждого. И жители, и гости относились к нам как к равным. Не раз я ловил себя на том, что сижу и разговариваю с людьми, которых раньше видел только по телевизору или на большом экране. Как будто я был одним из них. Однажды я видел Ричарда Бертона. И еще одна Одри Хепберн. И у нее был очень напряженный разговор с Брайаном Джонсом. Постепенно я пришел к пониманию, что, несмотря на всю их известность, они были такими же, как мы, со всеми теми же страхами и неуверенностью. Осознание этого, как ни странно, уменьшило мое, и я обнаружил, что во мне растет уверенность и зрелость.

Приехала съемочная группа документальных фильмов Би-би-си и несколько дней снимала в холле. Я никогда не видел фильм, который они сняли, но полагаю, что где-то в хранилищах корпорации все еще хранятся несколько пыльных старых катушек с пленкой, запечатлевших для потомков частичку колорита того времени, которое мы провели в Бетнал-Грин.

Группа часто играла как для местных жителей, так и для гостей, всегда вызывая аплодисменты и заставляя людей вставать и танцевать. Сам Джей Пи никогда не танцевал, но часто стоял у двери, наблюдая за танцующими с любопытной улыбкой на лице.

Однажды он спросил меня, не воспринимаю ли я танцы как нечто немного странное.

Я сказал, что не делал.

И он сказал: "Что, если бы ты не могла слышать музыку?’

Я не понимал, как это было возможно. Моя голова всегда была забита этим.

Он улыбнулся своей загадочной улыбкой и сказал: "Ницше однажды заметил, что те, кого видели танцующими, считали сумасшедшими тех, кто не мог слышать музыку. Забавная мысль, тебе не кажется?’

И я не думаю, что с тех пор я когда-либо видел танцоров в совершенно таком виде.

Доктор Роберт пообещал, что организует сессию звукозаписи, чтобы мы могли записать демо-записи. Не на Эбби-роуд, а в крошечной четырехдорожечной студии над Marquee Club в Сохо, где, по его словам, он знал одного из инженеров. Но он также сказал, что мы должны начать писать наши собственные песни, как и посоветовал нам молодой человек, который мог бы быть Джоном Ленноном в наш первый день в Лондоне.

Итак, Люк и я провели часы в квартире на цокольном этаже в Онслоу Гарденс с акустической гитарой и мелодикой, пытаясь писать песни. Я полагаю, что это был, вероятно, первый раз в моей жизни, когда я действительно столкнулся со своими собственными ограничениями. Мы оба столкнулись. У Люка был экстраординарный талант, а я неплохо играл на гитаре, но одно дело копировать других, другое - быть оригинальным. Сочинение песен было самым трудным, что кто-либо из нас когда-либо пробовал. Это требовало чего-то другого. Чего-то большего. Чего-то более глубокого. И чем больше мы пытались, тем больше осознавали, что у нас просто этого не было.

Как ни странно, именно Дэйв придумал лучшую песню во время тех разочаровывающих, иногда зажигательных сессий, когда мы вымещали друг на друге недостаток таланта, как будто вина могла лежать снаружи, а не внутри нас. Однажды днем он появился со словами песни, нацарапанными на листе бумаги. Это была история нашего побега. Неудивительно, что он назвал ее ‘Runaway’. Это были простые повествовательные тексты, совершенно непохожие на производные истории о любви и потерях, с которыми мы с Люком играли.

У меня никогда не было много друзей, по правде говоря, я не хотел их.

Был одиноким ребенком в своем собственном маленьком мире, все, что я делал, это сосал большой палец.

Вся песня была построена вокруг трех аккордов. G, C и D, с повторяющимся припевом Беги, беги, беглец, Беги-беглец .

Теперь я почти могу вспомнить, как звучала мелодия. Но сама песня так и не была закончена и никогда не записывалась, так что мне нечего вернуть к ней, кроме самого смутного воспоминания о косых лучах солнца из высоких окон в прокуренной комнате и всепроникающем запахе сырости.

Я последовала совету Джей Пи и связалась со своими родителями. У меня не хватило смелости позвонить, поэтому я написала им короткое письмо, чтобы сказать, что со мной все в порядке. Что у нас все в порядке, и что я свяжусь с тобой, когда все уляжется. Было трудно подобрать правильные слова, и поэтому это была самая короткая записка. Жестоко, когда они, должно быть, были так голодны до новостей. Тогда я не имел реального представления о том, через что я заставлял их проходить. Только с течением времени, когда я сам стал отцом, я смог представить их боль и осознать, каким эгоистичным и бездумным я был.

Я просто потерял себя в Рэйчел в течение тех недель. Погружаюсь в свою одержимость ею, зарываю голову в песок наших отношений и игнорирую реальный мир, с которым, как я знал, однажды мне придется столкнуться. Мы часто занимались любовью, иногда по нескольку раз в день. Спальня с кроватью с балдахином стала нашей по умолчанию. Доктор Роберт никогда не упоминал о той ночи, когда он застал нас там, но каждую неделю, когда девушка приходила убираться, мы обнаруживали, что нам поменяли постельное белье.

Мы часто часами лежали ночью, просто разговаривая, узнавая друг о друге все, что только можно было знать. Приключения в детстве, школьные учителя, первые поцелуи. Ссоры с родителями. Лучшие друзья, злейшие враги. Надежды, мечты, ревность, фантазии. Впервые я почувствовал, что на самом деле впитываю другого человека в саму ткань себя. Я узнал каждый физический и ментальный облик этой девушки, которая так околдовала меня. Каждый из нас начал предвосхищать, что скажет другой, еще до того, как мы произнесли это, а затем рассмеялся, когда мы это сделали, оба зная, что другой уже понял. Возможно, единственный раз в своей жизни я не чувствовал себя одиноким во вселенной.

И наоборот, мои отношения с Мори ухудшались почти с каждым днем. Он едва мог заставить себя заговорить со мной. Мы с Рейчел не делали секрета из наших отношений или из того факта, что мы спали вместе в той комнате наверху, и однажды вечером все это достигло апогея, когда я прервал спор между Мори и Рейчел в гостиной доктора Роберта. Я не знаю, где были остальные, но я поднялся наверх в поисках Рейчел. И когда я обнаружил, что ее нет в нашей комнате, я спустился обратно и услышал громкие голоса. Голос Рейчел был пронзительным и расстроенным, Мори издавал лишь низкое рычание.

Когда я вошла в комнату, Мори рявкнула на нее: ‘Не смей говорить ему!’

"Кому что сказать?"

Они оба были поражены моим неожиданным появлением, возможно, задаваясь вопросом, как много я услышал. А это было почти ничего.

Рейчел долгое тяжелое мгновение смотрела на свою кузину. ‘Не имеет значения", - сказала она, повернулась и выбежала из комнаты, протиснувшись мимо меня, когда поспешила в холл.

Я услышал ее шаги на лестнице. ‘Что, черт возьми, происходит, Мори?’

Он повернулся ко мне, почти багровый от гнева. ‘Я сказал тебе держаться от нее подальше’.

Его гнев разжег мой. ‘И я сказал тебе, это не твое гребаное дело’.

"Она моя кузина!"

‘Такая чертова, что? Это не дает тебе права указывать ей, с кем она может быть, а с кем нет. Она самостоятельный человек. Имеет право принимать собственные решения без оглядки на тебя.’

Он сделал шаг ко мне, все его тело излучало едва сдерживаемую ярость. ‘Держись от нее подальше’.

"Какого черта я должен?"

"Потому что ты не еврей!’ Он почти прокричал это.

Я вряд ли был бы более поражен, если бы он физически ударил меня.

"Что?’ Я с трудом мог в это поверить. Религия никогда не была проблемой — по крайней мере, такой, о которой я знал. "О, не будь таким жидом", - сказала я, зная, что это причинит ему боль.

Его кипящий гнев перерос в полномасштабную ярость. Он бросился на меня. Схватив меня за воротник и толкая обратно к дверному проему. Почти врезался в Саймона Флета, который как раз выходил из темноты зала.

Его гнев остановил нас на полпути. ‘Во что, черт возьми, вы, мальчики, по-вашему, играете?’ Было удивительно, как дурной характер мог сделать такое красивое лицо уродливым. 'Это не какой-нибудь паб, где можно устраивать драки и ругаться матом. И кто тебе сказал, что ты можешь заходить в личные апартаменты Клиффа, когда его здесь нет?’

Никто из нас не знал, что сказать, и мы стояли, наказанные, как непослушные школьники.

"В самом деле! Если ты вообще собираешься здесь пробыть — а я надеюсь, что это ненадолго, — тогда оставайся в подвале, если тебя не пригласят иначе’. Он повернулся и свирепо посмотрел на меня. "И тебе, возможно, захочется пересмотреть свои условия сна. Это не бордель".

Я уверена, что покраснела. И я нервно взглянула на Мори, чье лицо было как камень.

"А теперь убирайся!"

Я не осмелилась сразу подняться наверх, поэтому спустилась обратно в подвал с Мори. Он пошел прямо в свою комнату, а я сидела, лелея свое негодование на диване. Я подождал полчаса, прежде чем прокрасться обратно в нашу комнату на втором этаже, и обнаружил, что Рейчел стоит у окна, глядя на крыши, скрестив руки на груди.

Она не повернулась и не ждала, пока я заговорю, упреждая мой вопрос коротким: ‘Даже не спрашивай’.

И мы больше никогда об этом не говорили.

II

Иногда, когда Саймона не было дома, мы все шестеро сидели по вечерам с доктором Робертом в гостиной на первом этаже, смотрели телевизор и курили травку. Однажды мы увидели, как Дж. П. Уокер в вечерней программе текущих событий рассказывал об эксперименте в Виктория-Холле, и нам показалось странным наблюдать за кем-то, кого мы знали, на экране телевизора. Это, вероятно, усилило нашу иллюзию того, что мы находимся в центре событий. И это была иллюзия. Потому что мы быстро двигались в никуда. Топчемся на месте в глубоком, темном пруду, который в конечном итоге засосет нас вниз и утопит.

Я уверен, что в ту же ночь доктор Роберт сказал нам, что личная жизнь Джей Пи была в полном беспорядке. Как он пожертвовал своим браком на алтарь карьеры, потеряв жену и семью из-за разлуки, а затем развода.

"Он настоящая развалина", - сказал он. ‘Как ему удается справляться с проблемами других людей, когда он не может справиться даже со своими собственными, я никогда не узнаю’. Он наполовину сидел, наполовину лежал в кожаном кресле, вытянув ноги, посасывая косяк. ‘Он принимает лекарства от депрессии’. Он ухмыльнулся. ‘Я должен знать. Я выписываю ему рецепты.

Что показалось мне нарушением медицинской этики и его клятвы Гиппократа. Думаю, именно тогда я окончательно решила, что доктор Роберт мне действительно не нравится.

Но самой тревожной вещью в течение тех недель было ощущение, что мы теряем Джеффа. С той первой ночи, когда Джефф увидел радуги, выходящие из стен, он был потерян для ЛСД. Я думаю, может быть, Мори и Дейв повторяли это несколько раз, но Джефф не мог насытиться этим. И доктор Роберт, казалось, позаботился о том, чтобы у него было все, что он хотел. Это высвободило что-то в Джеффе, какое-то внутреннее ощущение самого себя, о котором он никогда раньше не подозревал. Он всегда был плохим учеником в школе, коротышкой среди интеллектуального мусора. Я полагаю, что в наши дни терапевты сказали бы, что у него была низкая самооценка, и что его экстравертное, часто дерзкое поведение было компенсацией за это. Ну, с кислотой он не требовал компенсации. Он нашел что-то прекрасное, сказал он. Часть себя, о существовании которой он никогда не подозревал.

Но это изменило его. И не в хорошем смысле. Он больше не чувствовал себя частью группы ни для нас, ни для себя. Он часто не приходил на практику в зал и проводил все больше и больше времени с доктором Робертом. Они часто выезжали вместе в такси или на метро. Не то чтобы он скрывал, куда они отправились, он просто считал, что это не наше дело. И все чаще казалось, что доктор Роберт оказывает на него влияние, почти как Свенгали.

Однажды у нас был военный совет. Я, Люк, Дейв и Мори. Мы теряли Джеффа и знали, что так больше продолжаться не может. Мори переживал это тяжелее всех. Они были так близки все свои детские годы, делились всем. Надеждами, мечтами, амбициями, мыслями. Для Мори это было почти так, как если бы Джефф умер. И хотя мы с Мори по-прежнему почти не разговаривали, Рейчел сказала мне, что он становился все более подавленным. Хотя они с Джеффом жили в одной комнате, казалось, что они почти никогда больше не разговаривали.

Но что касается группы, то мы теряли нашего барабанщика, и поэтому было решено, что Мори должен поговорить с Джеффом тем вечером, обсудить с ним наши опасения и попытаться вернуть его в группу.

Мы вчетвером и Рейчел сидели в квартире на цокольном этаже, нервно курили, ожидая возвращения Джеффа домой. Мы вернулись из Бетнал-Грин поздно вечером, и от него не было никаких признаков. Он не оставил ни слова о том, где он, а доктора Роберта не было рядом, чтобы спросить.

Было почти девять, когда он наконец появился, и я предполагаю, что он, должно быть, почувствовал атмосферу в тот момент, когда вошел. Он помедлил, почти незаметно, у двери, когда спустился в квартиру, оглядывая комнату с каким-то безразличием в потухших глазах. Даже с того места, где я сидел, я мог видеть, насколько расширены его зрачки.

- Привет, ребята, - сказал он и направился прямиком в спальню.

Несколько мгновений мы сидели в тишине, никто из нас не хотел смотреть на Мори. Наконец он поднялся со стула, и я увидела, как он побледнел. В его глазах появилось опасение. Он тяжелыми шагами последовал вслед за Джеффом.

Я полагаю, мы всегда знали, что ничего хорошего из этого не выйдет, но настал момент, когда мы больше не могли этого так оставлять. В комнате был слон, и пришло время признать это. Хотя никто из нас не предполагал, насколько плохо все закончится.

Сначала мы слышали только приглушенный разговор. Затем голос Мори повысился от гнева, хотя мы не могли расслышать, что именно он сказал.

Затем тишина. Почти сразу за ней последовали более громкие голоса.

И, наконец, отчетливо, как колокольный звон, Джефф кричит: ‘Ты просто ревнуешь!’

- Ревнуешь? Голос Мори звучал одновременно обиженно и сердито. - К чему мне ревновать?

Громкий треск поднял нас всех на ноги. Мы обменялись взглядами, но никто не пошевелился.

Дверь в спальню распахнулась, и мы услышали, как Джефф кричит: ‘Вы просто кучка маленьких тупых придурков. Ни таланта, ни будущего. Вырастите, идите домой!’ И он прошествовал из холла в гостиную. Он встал и посмотрел на нас по очереди с самым странным выражением в глазах, прежде чем развернуться, выскочить на лестницу и взбежать на первый этаж.

Прошло много времени, прежде чем Мори вышел в прокуренную тишину подвальной гостиной. Он ничего не сказал. Просто плюхнулся на свое место и закурил еще одну сигарету. Но я по сей день готов поклясться, что в его глазах были слезы.

Другая вещь, которая стала слишком очевидной в течение тех недель, заключалась в том, что доктор Роберт и Саймон Флет были любовниками.

Когда он не был на съемочной площадке, Флет проводил все свое время дома, часто бродя по лестницам и коридорам, произнося невнятные реплики из диалогов и рыча на любого из нас, с кем сталкивался. Он был совершенно нежелательным человеком, и я никогда не встречал никого, кто мог бы сказать о нем доброе слово. Но то, что он и доктор Роберт были одержимы друг другом, было очевидно для всех.

Они делили спальню и завтракали вместе на кухне, проводя вечера, когда Флет был свободен, за курением и выпивкой на террасе на крыше. Они вместе ходили на кинопремьеры и шоу в Вест-Энде и часто ужинали где-нибудь, возвращаясь под утро, подвыпившие, хихикающие и едва способные сдерживаться, пока не добрались до спальни.

Флет никогда не делал вид, что ненавидит наше присутствие в доме. Он был открыто груб с нами, индивидуально и коллективно, и было очевидно, что он глубоко ревновал к отношениям своей возлюбленной с Джеффом. Отношения, которые были непонятны никому, и меньше всего нам.

Я знал, что назревает выяснение отношений, когда однажды услышал, как они ссорятся. Я спускался по лестнице с верхнего этажа, и когда я приблизился к площадке первого этажа, я услышал их голоса, доносящиеся из кабинета доктора.

‘Я больше не собираюсь с этим мириться, Клифф. Не буду. Они ужасны. Немытые. Грубые. Шотландцы! Я не знаю, почему ты настаиваешь на том, чтобы держать их здесь.’

Доктор Роберт рассмеялся. ‘Шотландец? В наши дни это уничижительный термин?’

Они неотесанны. Заурядны как грязь. Они загрязняют этот дом своим языком и своей музыкой, а эти парень и девушка трахаются каждую ночь на верхнем этаже. Клянусь Богом, почему ты с этим миришься?’

Голос доктора Роберта был успокаивающим, убедительным. ‘ От них есть своя польза, Сай. И когда их полезность иссякнет, они уйдут. Я обещаю тебе. Пауза. ‘ Иди сюда...

Раздраженный голос Флета вернулся к нему. ‘Ты не сможешь завоевать меня таким образом’.

Я слышал веселье в голосе доктора Роберта. ‘О, да, я могу’.

Мне не хотелось представлять, что они делали, и я на цыпочках пересек площадку, чтобы бесшумно спуститься по лестнице, задаваясь вопросом, в чем была наша "полезность" и как долго это может продолжаться, прежде чем закончится.

Но всему остальному помешала бомба, которую Рейчел внезапно подбросила в эту смесь. Его взрыв уничтожил нас, разрушив всю мою оставшуюся жизнь, и, вероятно, был единственным наиболее влиятельным фактором, ускорившим грядущую трагедию.

Глава четырнадцатая

Я

Той ночью мы не занимались любовью, и я не задавал этому вопросов. Она была угрюмой и отстраненной в течение нескольких дней, и я предположил, что это просто ее время месяца. Но когда мы лежали в постели, в темноте, бок о бок, даже не касаясь друг друга, я почувствовала что-то большее. Что-то гораздо большее. И поскольку я не могла этого видеть, создаваемое этим присутствие было почти пугающим.

Это росло в моем сознании, пока не завладело всем моим сознанием. Я стал осознавать ее медленное, нетерпеливое дыхание. Я знал, что она не спит, но я также не чувствовал, что она была там, в нашей постели. Не совсем. Она была где-то далеко, и я никогда не чувствовал себя настолько отделенным от нее за все наши недели вместе.

Очень долго я лежал, глядя на свет снаружи, падающий на потолок, разделенный рамами окон. Пока я больше не мог этого выносить. Я повернул голову набок на подушке. Она смотрела прямо перед собой широко открытыми глазами, вбирая в себя, как они всегда делали, весь свет, который был в комнате. Я мог видеть, как это отражается где-то глубоко в их недоступной тьме.

"Что случилось?"

Ни дрогнули ее веки, ни на ее лице не отразилось никаких признаков того, что она услышала меня. И она так долго ничего не отвечала, что я начал верить, что она этого не сделала. Я собиралась спросить снова, когда она сказала: ‘Я беременна’.

И я почувствовал, как дно проваливается из моего мира.

Я немедленно села. ‘Этого не может быть!’

- Я. - Ее голос был ровным и бесстрастным.

"Но мы принимаем меры предосторожности".

"Нет. Я принимаю меры предосторожности. Ты принимаешь это как должное".

Мы никогда не пользовались презервативами. В ту первую ночь она сказала мне, что у нее диафрагма. Я понятия не имел, что это такое, но она сказала, что мне не нужно беспокоиться об этом. И у меня никогда не было.

"Тогда, как...?"

"Понятия не имею. Ничто не безопасно на сто процентов".

Я слышала о женщинах, заманивающих в ловушку своих мужчин, намеренно забеременевая. Но я ни на секунду не поверила в это Рейчел. Ей не нужно было заманивать меня в ловушку. Я однозначно принадлежал ей. И нам было всего по семнадцать. Рождение детей не было даже отдаленной тенью желания на нашем горизонте. Ни один из нас не хотел бы этого. Мы сами были немногим больше, чем дети.

Сначала я просто не мог в это поверить. Должно быть, произошла какая-то ошибка.

"Ты уверена?’ Затем, хватаясь за соломинку: "Ты уверена, что это мое?’ Я увял под пристальным взглядом, который она обратила на меня.

"Да, и еще раз да". Снова этот ровный, бесцветный голос.

"Ты обращался к врачу?"

"Да".

"Кто?"

Доктор Роберт организовал это в частном порядке.

Меня пронзил укол ревности. ‘Ты хочешь сказать, что рассказала ему раньше, чем мне?’

"Рассказывать было нечего. Я не знал, пока не прошел тест".

Я потянулся, чтобы включить прикроватную лампу. И в ее резком желтом свете я увидел, что ее лицо было бескровным. Она лежала, как привидение, рядом со мной на кровати и не смотрела мне в глаза.

"Иисус!’ Я уронила лицо в руки. ‘Иисус! Что мы собираемся делать?"

Я увидел, как вся моя жизнь развеялась, как дым на ветру. Все, что я мечтал делать, кем быть. И отцовство никогда не фигурировало в этом списке, как и любая из обязанностей, которые с ним связаны. Работа, квартира, еженедельная аренда. Ипотека, если повезет. Ночи, проведенные дома, когда я застрял, строя свою жизнь по телевизору. Я наблюдал, как это происходило с моими родителями. Две недели на холодном пляже где-то летом, неровная кровать в дешевом пансионе и ребенок, который не давал тебе спать полночи. Это был мой худший кошмар.

"Что ты хочешь делать?" - спросила она.

‘Я не знаю. ’ Мой голос непроизвольно повысился, я вышла из-под контроля. Полагаю, паника. - Откуда, черт возьми, мне знать? Иисус Христос, почему ты не был более осторожен?’

"Почему ты не была?’ Я услышал боль в ее голосе.

"Потому что ты сказала, что позаботишься об этом’. Я повернулся, чтобы посмотреть на нее. "Ты ведь на самом деле не хочешь иметь ребенка, не так ли?"

- Я не хотела беременеть, если ты это имеешь в виду.

"Черт!’ Мой голос разнесся по комнате, и тишина, которая последовала за ним, была оглушительной.

Я откинулся назад, снова уставившись в потолок, и почувствовал движение ее головы, когда она впервые повернулась, чтобы посмотреть на меня. Я склонил голову набок, чтобы встретиться с ней взглядом, и то, что я там увидел, было настолько болезненным, что я чуть не закричал. Я полагаю, когда я думаю об этом сейчас, это, должно быть, просто было отражением того, что она увидела во мне. Мой страх, мой эгоизм, мое полное отсутствие заботы о ней или ребенке, которого она зачала. Наш ребенок. И, думаю, я тоже видел ее разочарование. Осознание того, что я не был и никогда не буду тем мужчиной, на которого она надеялась . Все иллюзии, которые мы строили друг вокруг друга, рушатся, как строительные леса, открывая уродливую реальность зданий внизу. Просто двое детей, подсевших друг на друга, на секс и хорошее времяпрепровождение. И, по крайней мере, один из нас не готов отказаться от своей мечты.

Я был в беспорядке эмоций, неспособный ясно мыслить. И поэтому я ухватился за то, что она сказала дальше, как утопающий хватается за кусок плавника.

"Я мог бы избавиться от этого".

Я была так наивна, что не имела ни малейшего представления, о чем она говорила. Но это были слова, которые пролили первый луч света во тьму моего кошмара.

"Что ты имеешь в виду?"

"Есть способы сделать аборт ребенку, если вы поймаете его достаточно рано".

"Аборт?’ Я, конечно, слышала об этом, хотя и не совсем понимала, что это значит. Но одну вещь я знала. "Это незаконно, не так ли?"

Она втянула нижнюю губу, прикусив ее, и кивнула.

Я был сбит с толку. ‘Ну, тогда как это возможно?’

"Есть женщины, которые сделают это. За деньги".

Весь свет в ее глазах отразился в навернувшихся в них слезах. Теперь я знаю, что она всем сердцем хотела, чтобы я сказал "нет". Что я никак не мог заставить ее сделать аборт в каком-то захолустье, что идея убить нашего ребенка была для меня предосудительной и даже не рассматривалась. Все надежды, или мечты, или иллюзии, которые у нее когда-либо были обо мне, висели прямо там, в той комнате, в тот момент. И все, что я мог видеть, был выход для меня. Способ вернуть свою жизнь обратно. Слепой и эгоистичный.

Сейчас я могу найти всевозможные оправдания тому, каким я был тогда. Молодые. Невежественный. Наивный. Бесчувственный. Неспособный видеть общую картину. Не хватает зрелости и сочувствия, чтобы понять, как это должно было быть для Рейчел. Но это все, чем они являются. Оправдания. В тот момент она увидела меня таким, какой я есть, и, думаю, в тот момент она тоже перестала любить меня. И как бы я хотел каждой частичкой своего существа повернуть время вспять и изменить это. Измени меня. Измени слова, которые следующими слетели с моих губ.

"Сколько это будет стоить?"

II

Мы никогда больше не обсуждали это, и единственным человеком, которому я доверилась, был Люк. Он был больше шокирован идеей аборта, чем новостью о том, что Рейчел беременна.

Мы были в квартире на цокольном этаже, только мы вдвоем, и он немедленно закрыл дверь на лестницу. Он понизил голос, и я редко видела такую напряженность в его глазах.

"Ты не можешь этого сделать, Джек. Ты не можешь позволить ей сделать аборт".

"Это была не моя идея".

Мое чувство вины уже заставляло меня обвинять ее. Я все отрицала, и Люк знал это. Он взял меня за плечи, и на мгновение мне показалось, что он собирается физически встряхнуть меня.

- Ты не можешь этого сделать. ’ Он произносил каждое слово как отдельное предложение. - Джек, ты будешь сожалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

Я отстранилась от него. ‘Мне не нужно твое осуждение. Мне нужна твоя поддержка’.

"Я не осуждаю тебя, Джек. Я говорю тебе. Еще не слишком поздно, ты можешь остановить это".

Тогда я этого не знал, но все уже шло своим чередом. Впервые я узнал об этом, когда доктор Роберт однажды утром отвел меня в сторонку после завтрака. Рейчел избегала меня в течение нескольких дней. Мори пришел к выводу, что мы расстались, и был счастливее, чем я видел его за последние недели. Почти злорадствующий, бойко не подозревающий о том, что создало трещину между нами.

Но Рейчел избегала не только меня. Это были все. Она вернулась спать в единственной спальне в квартире на цокольном этаже, в то время как я остался наверху, в большой комнате, без сна растянувшись на большой пустой кровати с балдахином, надеясь вопреки всему, что однажды ночью дверь откроется и она проскользнет рядом со мной, чтобы сказать, что все еще любит меня, и что все будет хорошо.

Остальные уже направились к ожидавшему микроавтобусу "Фольксваген", когда доктор Роберт позвал меня в гостиную на первом этаже. Это была комната, в которой я никогда раньше не был. Комната, заставленная антикварной мебелью, на каждой полке и поверхности висят фотографии в рамках, которые, должно быть, принадлежали семье доктора. Его родители. Братья и сестры, или, возможно, двоюродные братья, поскольку он был единственным, кто, казалось, унаследовал. Тети и дяди. Бабушка и дедушка. Черно-белые изображения мертвых людей, запертых в этой забытой комнате, которая никогда не использовалась.

Он осторожно закрыл за нами дверь. Через окно позади него я мог видеть фольксваген, ожидающий меня на улице.

"Рейчел сказала мне, что ты хочешь, чтобы она сделала аборт".

У меня тут же шерсть встала дыбом. ‘ Я никогда этого не говорил.’

Он нетерпеливо вздохнул. ‘ Ну, так ты или нет?’

Пришло время принимать решение, и я все еще не мог заставить себя сказать это. Возможно, я полагал, что если просто буду плыть по течению, мне не придется винить себя. Я пожал плечами, парализованный нерешительностью.

В его голос закралось раздражение. ‘Послушай, я могу это исправить, или мы можем отказаться от этого. Решать тебе. Я знаю кое-кого, кто знает женщину в Степни. Бывшая медсестра. Она выполнит хорошую профессиональную работу. Но это будет дорого стоить.’

"Сколько?"

"Много".

‘У меня нет денег’.

Он покачал головой. ‘Нет, ты не знаешь’. Он снова вздохнул. ‘Я одолжу тебе это. Но тебе придется вернуть мне деньги’.

"Как?"

"Всегда есть способы заслужить это. Мы можем поговорить об этом позже".

Я чувствовал, что стою на краю пропасти. Один шаг вперед, и я бы безвозвратно провалился в большую черную дыру сожаления. И все же отступление просто не казалось вариантом. Я протянула руку, хватаясь за соломинку, отчаянно ища какой-нибудь способ избежать этого решения.

"Насколько это безопасно?"

"Безопасно?’ Доктор Роберт едва не рассмеялся. ‘Такого понятия, как безопасность, не существует. Женщины умирают при родах. Все в жизни сопряжено с риском, Джек. Все, что мы делаем. Аборт ничем не отличается. Существуют ли риски? ДА. Это более рискованно, чем идти на полный срок? ДА. Но это выбор, который мы делаем.

Водитель микроавтобуса просигналил, и я почувствовал, как в моей груди поднимается что-то похожее на панику.

"Ну?"

Я глубоко вздохнул и кивнул. Жребий был брошен.

III

То утро, когда мы приехали на такси в тот полуразрушенный дом с террасой из красного кирпича на Раскин-авеню, 23А, вероятно, будет расценено как худшее и позорнейшее в моей жизни. За несколько дней прекрасной теплой погоды на деревьях Западного Лондона распустились все листья. Воздух был ароматным, теплым и напоенным ароматом раннего лета. Тот факт, что солнце взошло в чистейшем из голубых небес, казалось, только издевался над нашими страданиями. Покрытое синяками и слезами небо в унылый холодный день стало бы гораздо более подходящим фоном для того, что я могу рассматривать сейчас только как акт убийства и предательства. Я был преступником, а Рейчел и наш ребенок - жертвами.

Доктор Роберт дал мне деньги в коричневом конверте, который я засунул во внутренний карман. Все остальные отправились в Бетнал-Грин, и я взял за правило избегать их до того, как они ушли, чтобы мне не пришлось искать оправдание, чтобы не пойти с ними.

Рейчел ждала меня в холле, когда я спустился вниз, освещенная солнечным светом из двери, какая-то уменьшенная и уязвимая. Все, что я хотел сделать, это заключить ее в свои объятия и проснуться вместе с ней в кровати с балдахином с осознанием того, что все это было просто каким-то ужасным сном.

Она несла небольшую сумку и избегала встречаться со мной взглядом.

Я спросил: ‘У тебя есть адрес?’

Она кивнула, и такси просигналило на улице.

И вот так мы уехали, не сказав ни слова, в то прекрасное солнечное утро, чтобы взять такси на другой конец города и убить нашего ребенка.

Раскин-авеню находилась на расстоянии одной улицы от маленькой площади вокруг огороженного участка садов. Эти дома с террасами, должно быть, когда-то были довольно величественными, но теперь были разделены, а иногда и подразделены на квартиры и студии. У дома номер 23А была ухоженная садовая дорожка перед входом и ступеньки к двери, на которой было всего два имени. Гриффин был тем, кого мы хотели, и я слегка дрожащим пальцем нажала на кнопку звонка.

Рявкнул голос из громкоговорителя. ‘ Да?’

"Это Ричард. Мы пришли по поводу кота".

Это звучало так нелепо, что почти при любых других обстоятельствах мы бы рассмеялись.

"Наверх".

Раздался звонок, и дверь открылась. Я толкнул ее, и мы вошли в темный, пыльный холл, в котором пахло несвежей кухней и запахом тела. Запах стариков. Это напомнило мне о посещениях моей бабушки в детстве. Я последовал за Рейчел на следующую лестничную площадку. Мы не произнесли ни единого слова в течение тридцати пяти минут поездки с запада на восток, разделяя сиденье на заднем сиденье такси, но между нами была пропасть шире, чем когда-либо можно было измерить в футах и дюймах.

Мисс Гриффин была дамой лет пятидесяти. Я был удивлен, когда она открыла нам дверь на первой лестничной площадке. Не уверен, чего я ожидал. Думаю, кого-то похожего на ведьму. Худая, с костлявыми, похожими на когти руками и впалыми щеками, от нее исходил запах смерти. Вместо этого у нее было круглое лицо и приятная улыбка, а из ее кухни доносился запах выпечки.

"Входите, входите, мои дорогие", - сказала она. Она сняла пинни и повесила его на спинку кресла в маленькой удобной гостиной с окном, выходящим в сад за домом. Солнечный свет пробивался сквозь листья большого каштана пятнами, похожими на мазки желтой краски. На тумбочке в углу стоял большой телевизор. Радиоприемник на буфете был настроен на программу BBC Light, транслировавшуюся по выбору домохозяек . Звонкий женский голос из местных округов зачитывал запросы и щебетал, как одна из птичек на дереве за окном, представляя пластинки, которые были такими же успокаивающими, как бумага, наклеенная на стены этой неуместно веселой маленькой комнаты.

Мисс Гриффин взяла Рейчел за руку. ‘Теперь тебе не нужно ни о чем беспокоиться, любовь моя. Я делала это много раз, и у меня есть медицинское образование. Здесь нет ничего инвазивного. Ни иголки, ни вешалки для одежды не протыкали матку.’

Она улыбнулась, как будто это каким-то образом успокаивало. Но все, что она сделала, это вызвала в моем воображении картину какого-то темного подземелья, заполненного орудиями пыток. Бог знает, что это сделало с Рейчел.

"Лекарства, которые я использую, совершенно безопасны. У тебя самопроизвольный выкидыш в течение следующих двадцати четырех часов. Ты можешь испытывать некоторый дискомфорт, и это будет немного неприятно’. Она рассмеялась. "Но мы, женщины, привыкли к этому, не так ли, моя дорогая?"

Впервые за этот день мои глаза встретились с глазами Рейчел, и все, что я мог увидеть в них, был беспредельный ужас. Меня тошнило. Я хотел закричать: ‘Прекрати!’ Но я по-прежнему ничего не говорил.

По правде говоря, чего я действительно хотел, так это чтобы это закончилось. Сейчас мне трудно поверить, что это был я. Что я был тем человеком. Этот эгоистичный, трусливый ублюдок, который позволил девушке, которую любил, пройти через это. Но это был я, и я сделал . И я унесу позор от этого с собой в могилу.

Мисс Гриффин открыла дверь в холл и сказала Рейчел: ‘Комната справа в конце, любовь моя. Просто устраивайся поудобнее. Я подойду к тебе через минуту’.

Я видел, как она исчезла во мраке. Солнце из окна в задней части зала не проникало в зал, и поэтому я едва видел ее лицо, когда она оглянулась, черные глаза, похожие на блюдца, на самом бледном из лиц. Мисс Гриффин осторожно закрыла дверь и повернулась ко мне. Все еще улыбаясь, в ее глазах не было осуждения. Как часто она имела дело с такими же парами, как мы?

‘У вас есть деньги?

Я протянул ей конверт, который дал мне доктор Роберт, и она открыла его, чтобы старательно пересчитать банкноты внутри. Было что-то в той заботе, которую она проявила по этому поводу, и в корыстном взгляде ее глаз, что, должно быть, нашло отражение в моих. Потому что, когда она подняла глаза, удовлетворенная тем, что все это было на месте, ее улыбка исчезла при виде моего лица.

"Не суди меня!" - сказала она противным тихим шепотом.

И она повернулась и вышла из комнаты.

Я долго стоял, мое лицо горело от шока от ее слов, прежде чем я повернулся и медленно подошел к окну, засунув руки в карманы, чтобы посмотреть на мир, наполненный солнечным светом, что совершенно контрастировало с темнотой в моем сердце. В тот день я заплатил ужасную цену за то, что считал своей свободой. Но истинная цена заключалась в том, что я позволил Рейчел заплатить это за меня.

Мисс Гриффин, к которой вернулась улыбка, но теперь напряженная, наконец вывела Рейчел из темноты обратно в гостиную. Та храбрая маленькая девочка, которую мы вырвали из лап ее наркоторговца в Лидсе, выглядела раздавленной. Ее лицо было залито слезами, глаза покраснели от того, что они пролились, и она абсолютно не могла заставить себя встретиться со мной взглядом.

"Когда привезешь ее домой, оставь ее в покое на денек".

Холодность, с которой мисс Гриффин посмотрела на меня, почти заморозила мою душу. Но в ее взгляде было что-то еще, что-то, что я никогда не мог определить, что выбивало меня из колеи тогда и продолжает беспокоить по сей день. Взгляд, который преследовал меня в худших кошмарах и в самые мрачные часы. Как будто сам Бог заглянул сквозь трещину в хрупкой скорлупе моей смертности, чтобы вынести мне свой приговор перед могилой.

Поездка на такси домой была мучительной. Рейчел смотрела из окна невидящими глазами, ее безмолвное страдание наполняло кабину до тех пор, пока я больше не мог этого выносить.

- Прости, ’ наконец сказала я. Мой голос был едва слышен как шепот.

Но она не могла услышать меня из-за грохота и рева такси и обратила холодный взгляд в мою сторону. ‘Что?’

- Рейчел, мне так жаль. И когда она не ответила, — Я хотел бы...

"Чего ты хочешь, Джек?"

"Я бы хотел... Я бы хотел, чтобы я не позволял тебе этого делать".

Странная улыбка исказила ее лицо, и цинизм придал тонкости ее голосу. ‘ Уже немного поздно. ’

IV

Доктор Роберт ждал нас, когда мы вернулись. Он сидел в зале для завтраков с кофейником кофе, курил и читал газету. Я увидела его через открытую дверь, как только мы вошли в холл. Он сложил газету, встал и прошел, чтобы поприветствовать нас. Он проигнорировал меня, все его внимание и забота были сосредоточены на Рейчел.

"Как все прошло?"

Она лишь слегка пожала плечами.

"Я приготовил для тебя комнату на чердаке. Это твоя комната, Рейчел.’ Он взглянул на меня холодными глазами, затем снова перевел их на Рейчел. ‘ Я останусь дома на следующие двадцать четыре часа. Если я тебе понадоблюсь в любое время... ’ Он снова посмотрел на меня. ‘ Я перенес твои вещи в подвал. Старая комната Рейчел. Кровать с балдахином запрещена.’

Как наказание. Хотя, по правде говоря, я бы не хотел сейчас спать в комнате, где мы с Рейчел проводили большую часть наших отношений. Кровать, в которой мы зачали ребенка, которого мы только что уничтожили.

Но мне также не нравилась маленькая одноместная комната в сыром, темном подвале, где я знал, что рано или поздно мне придется столкнуться с неодобрением других.

Доктор Роберт повел Рейчел вверх по лестнице, и она исчезла за поворотом лестничной площадки, не оглянувшись, оставив меня стоять в залитом солнцем холле наедине с моей виной и сожалением, чувствуя себя более одинокой, чем когда-либо в своей жизни.

Я был в своей комнате в подвале, когда услышал, что остальные вернулись поздно вечером того же дня. Но я не мог смотреть им в лицо и сидел несчастный и подавленный на краю своей кровати. Их голоса доносились до меня из коридора, звуки смеха и остроумных выкриков. Через некоторое время они стихли, и я услышала, как кто-то поднимается обратно по лестнице.

Прошло десять, может быть, пятнадцать минут, прежде чем на лестнице снова раздались шаги, и я услышала повышенные голоса в гостиной. Это звучало как спор, хотя я не могла разобрать, о чем они говорили.

Затем голос Мори возвысился над остальными, пронзительный и наполненный яростью. - Где он, черт возьми? - спросил я.

Я услышала его шаги в коридоре и встала, когда дверь распахнулась. Его лицо было мертвенно-бледным, темные глаза горели. Он посмотрел на меня на самое короткое мгновение. ‘Ты ублюдок!’ Слова сорвались с его губ на одном дыхании, и он бросился на меня через всю комнату.

Весь вес его тела сбил меня с ног, и мы оба приземлились на кровать, прежде чем упасть на пол, Мори сверху, выбивая весь воздух из моих легких.

"Ты гребаный ублюдок!" На его губах собралась слюна, и его кулак врезался мне в лицо.

Я почувствовал, как зубы вонзились в мою щеку, и кровь хлынула мне в рот. Второй удар сломал мне нос, слезы и кровь ослепили меня. Я не делал попыток защититься. Если это было худшим наказанием, которое я мог получить за свои грехи, то я легко отделался. Конечно, теперь я знаю, что наказание на этом не закончилось. Наказание никогда не прекращалось.

Я думаю, что Мори вполне мог убить меня, если бы Люк и Дейв не оттащили его. Я не знаю, где был Джефф, но они вдвоем оттащили Мори, все еще брыкающегося и кричащего, и каким-то образом мне удалось подняться на колени. Кровь текла у меня из носа и рта, капала с подбородка на ковер.

Я выплюнула зуб и посмотрела на Мори сквозь слезы. ‘Прости’, - сказала я.

Эхо слов, которые я произнес в такси. Слишком мало и слишком поздно. Мой голос был хриплым и едва слышным. Мори тяжело дышал, вырвался из рук Люка и Дейва и стоял, уставившись на меня с ненавистью в глазах.

"Мне очень, очень жаль’. И тогда я снова села на пол, уронив лицо в ладони, и заплакала, как ребенок.

Я не видел Рейчел весь следующий день. Я остался в доме, в то время как остальные отправились в Бетнал-Грин, лелея, возможно, слабую надежду, что она может прийти искать меня, и что я был бы там для нее, если бы она это сделала.

Доктор Роберт настоял на том, чтобы обработать мой рот и лицевые травмы. Он вправил мне сломанный нос и закрепил его на месте с помощью какого-то прочного белого эластопласта, который он натянул на переносицу. Я не видел его до конца дня, хотя знал, что он был где-то в доме, возможно, в своем кабинете.

Он дал мне парацетамол, но я его не принимала. Почему-то мне хотелось почувствовать боль, наказать себя. Мое лицо и рот адски болели, а голова раскалывалась. Я не мог заставить себя поесть и большую часть дня сидел один в квартире на цокольном этаже и курил.

Когда Рейчел, наконец, появилась на следующее утро, она казалась хрупкой, размытой тенью самой себя. Жизнь и свет ушли из этих темных глаз, и было так больно смотреть на нее, что я едва мог заставить себя сделать это.

Она спустилась в подвал в поисках кое-чего из своих вещей, и я почти ожидал, что она соберет свои сумки и уйдет. Она ни разу не взглянула в мою сторону, хотя поздоровалась с остальными ребятами.

Собрав свои вещи, она посмотрела на Мори. ‘Мне нужно с тобой поговорить", - сказала она.

Мори кивнула, и они вдвоем скрылись обратно в доме. Как раз в тот момент, когда она выходила из комнаты, ее глаза почти непроизвольно метнулись в мою сторону, и я увидел в них потрясение.

Затем она исчезла.

Дэйв откинулся на спинку дивана, положив акустический плеер на колени, лениво ковыряясь в каком-то риффе, над которым работал, сигарета горела в уголке его рта. Люк сидел на краю одного из кресел, наклонившись вперед на коленях, уставившись в пространство. Я понятия не имею, где он был и о чем думал, но мы все уже знали, что сон закончился. Ни у кого из нас не было желания говорить.

За исключением Джеффа, который сидел за столом, сворачивая себе косяк. Он посмотрел на меня и покачал головой. ‘Ты глупый большой работяга", - сказал он.

Когда Мори вернулся примерно через двадцать минут, он принес новости о том, что доктор Роберт предложил Рейчел работу уборщицы в доме в обмен на ее комнату. ‘Я не знаю, как долго она пробудет здесь", - сказал он. Затем он посмотрел на меня. ‘Но, по-видимому, вы, ребята, должны Клиффу немного денег’.

Я опустил голову и почувствовал неодобрение в комнате. ‘Она не обязана этого делать’, - сказал я. ‘Я верну ему деньги’.

"О да, как ты собираешься это сделать?"

Когда я снова подняла взгляд, я увидела странное выражение в глазах Мори. Гнев, да. Презрение, да. Но что-то еще. Что-то, что мне потребовалось мгновение, чтобы определить. Жалость. Это не то, чего я ожидал. И я всегда думал, что, как бы он ни был зол на меня, при холодном свете дня он сожалел о том, что сделал со своим другом.

"Я не знаю. Я что-нибудь придумаю".

"И ты так хорош в этом, Джек, не так ли? Устраиваешь все так, что платить приходится кому-то другому". Момент сожаления, казалось, прошел.

‘Это была не моя идея. Аборт. Мне бы это никогда даже в голову не пришло.’ Я не знаю, почему я пыталась защититься.

"Нет", - сказал Мори, в его глазах снова вспыхнул гнев. ‘И она бы тоже не стала. За исключением того, что ты был слишком эгоистичен, чтобы позаботиться о ней во время беременности. И она знала это.

И я ничего не мог сказать. Потому что это была правда, и все остальные тоже это знали.

В ту ночь я снова не мог уснуть, лежал весь в поту, укрытый одной лишь простыней, свет с улицы проникал сквозь зарешеченный вентилятор высоко в стене и зигзагообразно падал на мою потрепанную кровать.

Где-то около 3 часов ночи я встал, натянул джинсы и футболку и на цыпочках бесшумно прокрался через квартиру на цокольном этаже. Я мог слышать звук тяжелого дыхания, доносящийся из других спален, и осторожно открыл дверь на лестничную площадку и лестницу, ведущую в дом.

Весь дом погрузился во тьму, за исключением тех мест, где свет падал через окна под неожиданными углами и формами. Я последовал за собственной тенью, поднявшись на два лестничных пролета, а затем поднялся по узкой лестнице на чердак.

Дверь Рейчел была единственной, которая была закрыта. Когда она не открылась, я тихонько постучал. Я подождал, но ответа не последовало. Я постучал снова, немного сильнее.

"Кто там?’ Ее голос звучал тихо и испуганно.

"Это Джек. Рейчел, мне нужно с тобой поговорить".

Долгая пауза.

"Рейчел?"

- Тут нечего сказать, Джек.

"Тут есть что сказать".

"Нет".

Еще одна пауза.

"Все кончено, Джек. И что бы ты ни сказал, это никогда не изменится".

2015

Глава пятнадцатая

Я

В сорока милях от Лондона автобус из Лидса остановился в Тоддингтон Сервисз, и их водитель остановился на пустом месте в парке грузовиков. В течение нескольких минут он оживленно разговаривал с кем-то по своему мобильному телефону, прежде чем потянулся к микрофону. Они сделали небольшой перерыв для отдыха, сказал он своим пассажирам, и они, возможно, захотят воспользоваться случаем, чтобы перекусить или выпить кофе. Там были Costa Express и Burger King, а также M & S Simply Food, если кто-то хотел купить бутерброды на потом.

Джек потряс Рикки, разбудив, и молодой человек растерянно заморгал. Было очевидно, что на мгновение он понятия не имел, где находится. Затем туман рассеялся, и реальность прояснилась. И с ясностью пришла депрессия, его мозг затопили воспоминания обо всем, что произошло за последние двадцать четыре часа. Его жизнь превратилась в дерьмо в течение одного дня. Он печально взглянул на своего дедушку, который улыбнулся ему.

"Давай, Рик. Пора сходить в туалет и выпить кофе’. Он сделал паузу. "А ты можешь отвести Мори в туалет".

Рики свирепо посмотрел на него и с трудом поднялся на ноги, разминая мышцы, которые затекли за последние три часа. Он взял Мори за локоть и помог ему подняться.

Сам Мори выглядел ужасно. Если что, то даже хуже. Кожа на его лице имела текстуру глины, но была бледнее и отливала зеленью. Ранее он принимал обезболивающие, и их действие все еще затуманивало его зрение.

Джек наблюдал, как его внук помогал умирающему мужчине пройти по проходу автобуса, и вспомнил, как Мори в ярости набросился на него в тот день, когда узнал об аборте Рейчел. Как его кулаки вырвали зуб изо рта Джека и сломали ему нос. И он подумал, какими молодыми, глупыми и импульсивными они все были.

Он так и не простил Мори за то, что тот сделал с ним в тот день, потому что ему никогда не приходилось. Прощать было нечего. Мори не сделал ему ничего такого, чего бы он не заслуживал. Что было более удивительным, так это то, что каким-то образом, где-то по пути, Мори простил его. Они продолжали играть в группе вместе до последнего курса Мори в университете, и о Рейчел никто ни разу не упоминал. Как будто ее никогда и не существовало. Но привязанность, которую они когда-то испытывали друг к другу, была утрачена. До того момента, три ночи назад, когда Джек сел на больничную койку Мори и посмотрел смерти в лицо. И что-то из того, что когда-то было между ними, появилось снова, во взгляде и прикосновении. Связь пятидесяти лет, которая так и не была полностью разорвана.

Они последними вышли из автобуса, Дейв шел впереди. Но водитель поднялся со своего места, когда они подошли к двери, и преградил им путь. Без своего места он казался намного больше, чем внутри. Трое стариков и Рикки посмотрели на него, и наступило короткое замешательство.

"Хорошо", - сказал водитель. "Кто вы?"

Дэйв взглянул на Джека.

И Джек сказал: ‘Вечеринка из Лидса’.

"Вы что, черт возьми!’ Водитель сердито посмотрел на них. ‘Я только что закончил телефонный разговор с Лидсом. Группу, которая должна была сесть в автобус там, нашли бродящей по центру города. Бедные чертовы души, гадающие, что случилось с их лифтом, и спрашивающие, уехал ли уже автобус.

Джек увидел панику в глазах Дэйва.

"Беги!’ Крикнул Дэйв и толкнул водителя в грудь, заставив здоровяка отступить назад и тяжело опуститься на свое сиденье.

Но скорость их выхода из вагона не соответствовала срочности призыва Дейва бежать. Он неуклюже спустился по ступенькам и повернулся, чтобы помочь Рикки спуститься с Мори. Джек был вынужден стоять и ждать, пока освободится дверь, смущенный и избегающий взгляда водителя.

Водитель посмотрел на них со смесью гнева, испуга и веселья. Он покачал головой и подождал целых шестьдесят секунд, пока все четверо не выбрались на взлетно-посадочную полосу.

Затем он встал и высунулся из двери. ‘С такой скоростью ты, возможно, как раз успеешь добраться до туалета к тому времени, как приедут копы’. Он начал набирать номер на своем мобильном. ‘Я звоню им сейчас. Но даже если они не будут торопиться, вы, ребята, никуда быстро не денетесь. Отсюда нет другого выхода, кроме как вернуться на автостраду’.

Они пробирались так быстро, как только позволял прогресс Мори, через автостоянку к зданию Moto building, в котором размещались магазины, рестораны и туалеты. Они направились прямиком в мужской туалет, где Джек и Дейв стояли у писсуара, слушая, как Мори блюет в кабинке, дверь была открыта, а юный Рики стоял над ним, чтобы не дать ему свалиться головой в унитаз.

Дейв взглянул на Джека. ‘Это безумие, Джек. Нам не следовало этого делать’.

"Уже поздновато’. И слова Рейчел, сказанные ему в такси, эхом отозвались через полвека. "Единственное, что мы можем сделать, это добраться туда".

"Что потом?"

Джек пожал плечами и застегнул ширинку. ‘Как захочет Мори’. Он оглянулся через плечо и понизил голос. ‘Я буду удивлен, если он продержится неделю’.

После того, как они вымыли руки и лицо Мори, а Рикки стер тошнотворное с воротника старика, они зашли в Costa Coffee и сели за столик.

"Не могу позволить себе даже чертов кофе", - пробормотал Рики. ‘Так что же нам делать? Сидеть здесь, пока не приедет полиция и не заберет нас?"

"Нет!’ Мори удивил их всех силой в своем голосе.

"Тогда что?’ Спросил Джек. "Как сказал нам водитель, отсюда нет другого выхода, кроме как вернуться на дорогу".

"Мы поймаем попутку".

Они все посмотрели на Мори, как на сумасшедшего.

- Мори, нас четверо, ’ сказал Джек. ‘ И ни у кого из нас не хватит сил для этого. Раньше я неплохо смотрелась в килте, но о мини-юбке не может быть и речи.

Мори на мгновение забыл об их проблемах и усмехнулся про себя. ‘Райч подбросил бы нас за пять минут.’ Затем, как будто он только сейчас услышал свой собственный голос, он внезапно смутился и взглянул на Джека.

Лицо Джека покраснело. ‘Да", - это все, что он сказал, и он посмотрел на свои руки, лежащие на столе перед ним.

Дэйв внезапно встал. ‘Что ж, если мы собираемся кого-то подвезти, нам лучше начать поиски до того, как сюда приедут копы’.

Они решили, что их лучший шанс выпросить попутку будет у заправочных станций, и поэтому проделали свой медленный, мучительный путь через парковку к заправочной станции.

"Это безумие", - продолжал повторять Рики. ‘Никто нас не собирается подвозить. Я бы нас не подвез.

Джек оставил остальных болтаться у автозаправок, а сам расположился за дверью магазина, куда приходили и уходили все автомобилисты, чтобы заплатить за бензин.

Первый человек, к которому он подошел, водитель Ford Transit, в недвусмысленных выражениях сказал ему, куда он может ехать, и Джек приложил два пальца к его спине, когда тот возвращался к своему фургону. Другие были не так грубы, но столь же твердо отказывались их подвезти.

Остальные наблюдали, как Джек остановил полдюжины или больше автомобилистов на их пути внутрь или наружу, прежде чем завел продолжительную беседу с молодым человеком в темном костюме. Когда мужчина скрылся в магазине, чтобы расплатиться, Джек поспешил через двор к синему "Вольво Универсал". Он остановился у водительской двери и заглянул внутрь, затем обернулся и настойчиво помахал своему племяннику и двум его старым друзьям.

"Давайте, быстрее", - сказал он, когда они подошли, и придержал заднюю дверь для Дейва и Мори. Дэйв проскользнул первым, затем Рикки помог Мори и собирался последовать за ним, когда Джек сказал: ‘Не ты. Ты за рулем’. Он открыл для него водительскую дверь, затем взглянул в сторону магазина, прежде чем поспешно обогнуть его и забраться на пассажирское сиденье.

Но Рикки просто стоял на привокзальной площади, выглядя ошеломленным. ‘Зарулем?’

"Быстрее садись в машину", - крикнул ему Джек. ‘Быстрее! Ключ в замке зажигания".

И внезапно до Рики дошло, что происходит. ‘Я не угоняю машину!’ - решительно заявил он.

Мы не крадем его, Рик. Мы берем его взаймы. У молодого человека там торговый бизнес. Мы подбросим его ему на следующей остановке обслуживания. Небольшое неудобство.’

Рики не поверил. - Ты хочешь сказать, что он согласился на это? - Спросил я.

"Просто садись в гребаную машину!"

Рикки неохотно скользнул за руль.

"Беги, беги!’ Джек закричал на него.

И Рикки завел машину. Он включил первую передачу и вырулил из-под навеса к знакам съезда.

"Почему он согласился одолжить нам свою машину?"

Джек закатил глаза. ‘Иногда я задаюсь вопросом, не ошиблись ли они в цифрах, когда давали тебе тест на IQ’.

Дэйв хихикал сзади. ‘Ха-ха! Прямо как Тельма и как-там-ее-там.’

"Ты хочешь сказать, что мы крадем его?’ Рики взглянул в зеркало заднего вида и увидел молодого человека в темном костюме, бегущего за ними, крича и размахивая руками. ‘Господи!’ Он начал замедлять ход.

Джек посмотрел на него, в его голосе звучала настойчивость. ‘Лучше уходи, сынок, или у нас действительно будут неприятности’.

Рикки выдохнул свой гнев и разочарование. ‘Я не могу поверить, что я это делаю!’ И он переключился на вторую передачу и ускорился, уходя от преследующего водителя.

Когда они проезжали мимо своего автобуса, все еще припаркованного в секции коммерческого транспорта, Дейв высунулся из заднего окна и показал средний палец водителю, лицо которого, когда они проезжали мимо, было маской изумления.

II

"Безумие! Чистое кровавое безумие!’ В глазах Рикки был испуганный взгляд оленя, попавшего в свет фар. Они постоянно метались между дорогой и зеркалом заднего вида. ‘Я не знаю, почему я позволил тебе уговорить меня на все это. Ты знаешь, что мы отправимся в тюрьму?’ Он перевел взгляд, полный страха и гнева, на своего дедушку. "Ты разрушил мою жизнь".

Было время, когда Джек тоже, возможно, разделял беспокойство Рикки. Но, к своему удивлению, он обнаружил, что ему действительно больше все равно. Какое это имело значение? И что кто-то может сделать с ним такого, что могло бы быть хуже, чем посредственная жизнь, которой он жил до сих пор? Жизнь, которую он потратил впустую. Если до этого дойдет, он сделает шаг вперед и возьмет всю вину на себя.

- Нас засекут камеры слежения, ’ причитал Рики. - Копы узнают, кто мы такие.

"Они понятия не будут иметь, кто мы такие", - сказал Джек. ‘Трое стариков и толстый парень берут напрокат машину и высаживают ее на следующей службе. Не совсем высокий приоритет, если сравнивать нас с убийцами и грабителями банков.

Но Рикки не собирался утешаться. ‘И этот бедняга’.

"Какой бедняга?’ Спросил Дейв.

"Тот, в чьей машине мы находимся!"

"Бедный, ничего!’ Сказал Джек. ‘На нем был чертовски дорогой костюм. И машина в любом случае не его. Он представитель. Это машина компании. И, как я уже сказал, это не украдено, это позаимствовано.

Следующие рейсы оказались последними на трассе М1, всего в тринадцати милях от Лондона. Ранее Скрэтчвуд, а ныне Лондонские ворота, это место служило обзорной площадкой восемнадцать лет назад, когда катафалк принцессы Дианы следовал по трассе М1 к дому ее детства в Олторпе, где она была похоронена. Джек вспомнил, как смотрел это по телевизору. Обычно не будучи сентиментальным человеком, он удивил самого себя, расплакавшись.

Рики загнал "Вольво" на парковочное место и заглушил двигатель. Он откинулся на спинку водительского сиденья и глубоко вздохнул. Контуры его лица покрывала тонкая испарина.

Джек сказал: ‘Видишь? Не так уж и трудно, правда?’

Взгляд, полный едва сдерживаемой ярости, который Рикки бросил на своего дедушку, был больше, чем мог выдержать даже Джек, и он отвел глаза, чтобы избежать обвинения в нем.

Момент был нарушен тем, что Дэйв открыл заднюю дверь. ‘Я пошел пописать. Вернулся в темпе’.

"Ты только что был", - сказал Мори.

Дэйв ухмыльнулся. ‘Ох, это было полчаса назад. Ты же знаешь, как это бывает в нашем возрасте’. Он выскользнул из машины и поспешил прочь по асфальту к магазинам странной, пригибающейся походкой.

Джека отвлек мобильный телефон, лежавший в пустом подстаканнике между двумя передними сиденьями, и он поднял его. ‘Смотри", - сказал он Рикки. ‘Мы можем просто позвонить ему и сказать, где его машина’.

Рики скорчил гримасу. ‘Как мы можем позвонить ему, когда у нас есть его телефон?’

"А. Хорошее замечание. Так вот почему у тебя тогда высокий IQ’. Он подумал об этом, затем включил телефон и открыл адресную книгу, чтобы пролистать имена. Он остановился в конце буквы "Б". ‘Это он здесь. Адам Берли".

"Откуда ты это знаешь?’ Спросил Мори.

Джек ухмыльнулся ему в ответ. ‘Потому что рядом с именем написано “Я”’. Он прокрутил страницу вниз. ‘А вот Джессика Берли. Держу пари, это его жена. Или его мать, или его сестра. Подойдет любое из вышеперечисленных. ’ Он нажал на кнопку набора номера и передал телефон Рики. ‘ Вот.

Рикки чуть не выронил его, вертя в руках так, словно он был раскаленным докрасна. - Что? - спросил я.

"Просто скажи ей, где машина".

"Я?"

Они услышали ответивший голос, и Джек ободряюще кивнул своему внуку.

Рикки оскалил зубы и поднес телефон к уху. ‘Миссис Берли? Я... Я не знаю, слышали ли вы что-нибудь от Адама. Но его машина была угнана. Ну, не угнана. Взят. Затем он снова поправил себя. ‘Взаймы’. Он вздрогнул от голоса в своем ухе. ‘Не имеет значения, кто я. Дело в том, что его машина в целости и сохранности, и она находится на автостоянке в лондонском сервисном центре Gateway на шоссе M1. Мы оставим ключи для него под ковриком водителя.’ И он быстро повесил трубку, прежде чем она смогла ответить.

От взгляда, которым он одарил своего дедушку, молоко свернулось бы. Но он не мог подобрать слов, адекватных выражению его чувств. Вместо этого он наклонился, чтобы бросить телефон в отделение для перчаток, и вышел из машины.

"Вон!’ - сказал он. "Чем скорее мы уберемся подальше от этой чертовой машины, тем лучше".

Они с Джеком помогли Мори выбраться с заднего сиденья, затем Рикки спрятал ключи, и они заковыляли через автостоянку к скоплению коробчатых зданий, в которых размещались медицинские учреждения, металлический кончик трости Джека беспорядочно постукивал по асфальту.

Оказавшись внутри, они стояли посреди переполненного зала, оглядываясь по сторонам, чувствуя себя более чем немного потерянными. Они были так, так близки к своей цели. Но без колес они с таким же успехом могли бы все еще находиться в Глазго. Люди толпились вокруг них, как будто их там не было, и у Джека снова появилось ощущение невидимости. Это больше не был его мир. В какой-то момент, без его ведома, эстафетная палочка перешла от одного поколения к следующему. Прошлое и настоящее сосуществуют в одном пространстве, но едва соприкасаются. Мир, который он знал, теперь населенный другими. Поколение Рикки, предположил он, и их родители. Хотя Рикки был таким же чужаком здесь, как и его дед. Слишком умен, слишком толст, его знания о реальности едва простираются за пределы его спальни и виртуального мира его жестоких компьютерных игр.

Названия всех торговых точек вокруг них, конечно, были известны Джеку, но знакомы только по названию. Starbucks. Waitrose. Costa Express. Ошеломляющий набор еды и напитков, газет, журналов, людей, детей, еще больше людей.

‘И что теперь?’ Голос Рики вывел его из состояния неуверенности, и он попытался прояснить свой разум. Но к нему ничего не приходило.

"Понятия не имею".

"Ну, мы не собираемся угонять еще одну машину".

"Нет".

Голос Мори, тонкий и пронзительный, перекрыл гвалт. Когда-то такой красивый голос, подумал Джек.

"Где Дейв?"Спросил я.

Они осмотрели все вокруг, но его нигде не было видно. Он отсутствовал минут десять или больше.

Джек сказал: ‘Лучше проверь туалеты’.

К писсуарам шел постоянный поток мужчин. Но Дейва среди них не было. Три кабинки были заняты. Джек повысил голос. ‘Дэйв, ты там?’

Ответа нет.

Рикки отправился обыскивать магазины и рестораны, в то время как Джек и Мори остались в туалетах на случай, если появится Дейв. Мори прислонился спиной к стене рядом с сушилкой и закрыл глаза.

"С тобой все будет в порядке, Мори?"

Мори медленно открыл глаза, чтобы посмотреть на Джека, и кивнул. ‘При условии, что я переживу завтрашний день. К завтрашнему вечеру мы должны быть где-то’.

"Куда?"

"Ты увидишь".

"Мори, мы здесь слишком много полагаемся на доверие".

Мори смотрел на него сквозь свое страдание. ‘Это все, о чем я когда-либо просил тебя, Джек. Чтобы ты доверял мне. Ты сделаешь это? Ты сделаешь?’ Он помолчал, затем: "Мне жаль, что я тебя ударил. Мне действительно жаль. Это было у меня на уме’.

Улыбка Джека была кривой и тронутой грустью. ‘ Да, на пятьдесят лет. Затем: ‘ Я доверяю тебе, Мори.’

Рики вернулся примерно через десять минут. Он покачал головой. ‘Никаких признаков его присутствия’.

Джек глубоко вздохнул. ‘Черт бы его побрал!’ Затем червячок подозрения пробрался в начало череды его мыслей. ‘Подожди минутку’. Он зашагал по полу туалета. ‘Та дальняя кабина была занята все время, пока мы здесь находились’. Он постучал в дверь набалдашником своей трости. ‘Дэйв! Дэйв, ты там?’

Наступила короткая пауза, прежде чем к ним вернулся приглушенный голос Дейва. ‘ Разве мужчина не может ’выкроить пять минут для себя’?

"Что ты там делаешь?"

"Что ты думаешь?"

"Ты пьешь?"

Последовавшее молчание было наполнено чувством вины перед отрицанием. ‘Конечно, нет!’

Рики в ужасе посмотрел на своего дедушку. ‘Где он мог достать выпивку?’

Джек снова постучал в дверь латунной совиной головой. ‘Открывай, Дэйв. Давай, открой дверь!’

Еще одна пауза, затем они услышали, как отодвигается засов, и дверь распахнулась, открывая Дэйва, сидящего на унитазе с тремя банками пива в пластиковой обертке на коленях, двумя пустыми на полу и третьей в руке. ‘Вы просто портите всем удовольствие, большинство из вас’.

Джек изумленно уставился на него. ‘Где ты это взял?’

Они были на полу у моих ног на заднем сиденье машины. Я не собирался тебе говорить. Ты бы просто выбросил их из окна.

Джек потянулся, чтобы попытаться схватить оставшиеся банки, но Дэйв обхватил их руками.

"Я был хорошим достаточно долго. Мы тут, блядь, охотимся за гусями, и понятия не имею, почему’. Он свирепо посмотрел на Мори, который не двинулся со своего места рядом с сушилкой для рук. Затем хитрая улыбка появилась на его лице. "В любом случае, я их заслужил".

‘Как это?’ Джек был не в настроении для прощения. Дэйв обещал оставаться трезвым.

О, только что заметил там крошечное объявление. Не знал, что это автобусная остановка, не так ли? По дороге в Лондон. Еще один должен прибыть через... - он взглянул на часы, - примерно через двадцать минут.

Рики выразил свои чувства фырканьем. ‘И на что мы собираемся покупать билеты?’

Дэйв аккуратно поставил оставшиеся банки на пол и встал. Слегка дрожащими пальцами он вытащил рубашку из брюк и закатал ее до груди, обнажив потертый холщовый пояс для денег вокруг талии. Он ухмыльнулся. ‘Помнишь это? Спас нас однажды, спас и снова". Теперь он рассмеялся, увидев выражение лица Джека. ‘Что более удивительно, чем тот факт, что у меня все еще есть эта чертова штука, так это то, что я могу засунуть ее себе в живот’.

Джек покачал головой. ‘Да, это называется алкогольная диета. Ты худеешь, когда не ешь’. Он сделал паузу. ‘Сколько у тебя есть?’

"Около сотни фунтов".

"И когда ты собирался рассказать нам?"

Дэйв возмущенно поднял брови. ‘Я говорю тебе "нет", не так ли?’

Полчаса спустя грохот колес по асфальту завибрировал под ними, когда их автобус набирал скорость по шоссе М1 в направлении того, что они когда-то назвали бы Big Smoke.

Они снова сели в задней части автобуса. У Дейва осталась только одна банка пива, и Джек с облегчением обнаружил, что на борту есть туалет. Но в данный момент Дейв спал, одна сторона его носа и рта была прижата к оконному стеклу, крошечная струйка слюны сочилась из ближнего уголка его рта.

Рики сел рядом со своим дедушкой, его настроение немного улучшилось. ‘Так где мы будем спать сегодня вечером?’

Джек пожал плечами. ‘ Понятия не имею.’

Рикки вздохнул. ‘Отлично!’

Похожая на когтистую лапу старческая рука Мори просунулась между ними с заднего сиденья, в пальцах с большими костяшками дрожал листок бумаги. ‘Вот", - сказал он Джеку, убеждая его взять его. ‘Позвони по этому номеру’.

Джек развернул листок бумаги и посмотрел на номер. ‘Чей это?’

Мори выдавил из себя самую бледную улыбку. - А ты как думаешь, Джек? - спросил я.

Прошло мгновение или два, прежде чем до Джека дошло, и глаза Джека расширились. ‘Правда?’

Мори кивнул.

Джек передал номер Рики. ‘Позвони по этому номеру для меня, Рики, сынок’.

‘С кем, черт возьми, ты хочешь, чтобы я сейчас поговорил?

Но Джек покачал головой. ‘Просто набери номер. Говорить буду я’.

III

Был вечер, когда их автобус подъехал к автовокзалу Виктория и пристроился рядом с длинным рядом автобусов. Поздний солнечный свет косо проникал сквозь стеклянную крышу, отбрасывая тень на выкрашенную в белый цвет железную надстройку, которая поддерживала его на асфальте внизу.

Джек наблюдал за тем, как город распаковывался на его глазах по другую сторону окна. Высокие здания и узкие улочки были забиты транспортом. Тротуары были забиты людьми, возвращавшимися домой с работы. Обсаженные деревьями аллеи в весеннем цветении, ласточки ныряют в лучах убывающего солнечного света, пробивающегося под углом между многоквартирными домами и небоскребами. И это очень живо напомнило тот день пятьдесят лет назад, когда они прибыли на поезде на Кингс-Кросс и впервые ступили на улицы Лондона. И в этом все еще чувствовалось волнение.

Они последними вышли из автобуса, Дейв все еще был одурманен пивом и сном. А Мори, казалось, терял силы с каждой минутой. Джек и Рики помогли ему спуститься по ступенькам в вестибюль. Только когда он обернулся, Джек увидел стоящего там Люка.

Это был странный, останавливающий сердце момент. Он не видел своего друга с того дня, как они расстались на вокзале Юстон. Между ними не было никаких контактов на протяжении многих лет. Ни писем, ни телефонных звонков. На самом деле неудивительно, поскольку ни один из них не знал адреса или номера телефона другого. Но, с другой стороны, ни один из них не приложил усилий, чтобы это выяснить. Каждый из них мог умереть в тот день, и все же они были здесь полвека спустя, глядя друг на друга через все прошедшие годы. И Джек знал, что он узнал бы Люка где угодно.

Он по-прежнему был высоким, худощавым и мальчишеским. Его копна светлых вьющихся волос теперь превратилась в копну седых вьющихся волос, но таких же обильных. Его лицо было изрезано глубокими шрамами времени, но его светло-зеленые глаза были так же полны жизни и серьезности, как и тогда, когда он был мальчиком. Он смотрел на Джека с нескрываемой любовью. А Джек стоял и смотрел на него, почти подавленный неожиданной волной эмоций, захлестнувшей его. Как удивительно, подумал он, что чувства, возникшие за эти несколько коротких подростковых лет, должны были пережить все десятилетия, прошедшие с тех пор. Он шагнул вперед, чтобы пожать Люку руку, но в последний момент обнял его и вместо этого прижал к себе, почувствовав силу ответных объятий другого мужчины.

Когда они оторвались друг от друга, глаза Люка сияли. ‘Ты не изменился, Джек’.

Джек рассмеялся. ‘А тебе следовало пойти в Спецсохранители. Или ты слишком тщеславен, чтобы носить очки?’

Люк рассмеялся. Но морщинки нежности, избороздившие его лицо, быстро сменились озабоченностью, когда он перевел взгляд с Джека на слабую, угасающую фигуру Мори Коэна. ‘Черт возьми!’ Клятва была произнесена шепотом у него под носом.

Джек оглянулся, затем понизил голос. ‘ Ему осталось недолго, Люк. Может быть, всего несколько дней. Самое большее - недели. Я даже не знал, что у него есть ваш номер, иначе я позвонил бы вам раньше’. Затем он повернулся к остальным. ‘Что вы думаете, ребята? Это Питер Пэн! Как получилось, что мы все теперь старые пердуны, а он не постарел ни на день.’

Люк рассмеялся и подошел, чтобы пожать Дэйву руку. ‘Все еще проблемы с твоими геморроем, Дэйв?’

"О, да, они убивают, Люк. Висят группами, нееет".

Затем он взял руку Мори и сжал ее обеими своими. Его улыбка исчезла, когда он посмотрел в затуманенные наркотиками глаза Мори. ‘Я не знал, Мори. Ты должен был сказать мне.’

‘И что бы ты сделал? Взмахнул палочкой и все это исчезло?’ Он усмехнулся. ‘Тебе не нужно было знать, Люк. Но я разозлюсь, если тебя не будет на моих похоронах. Он положил другую руку на тыльную сторону ладони Люка. ‘ Но мне нужна твоя помощь, прежде чем я умру. Как и все мы.

"Все, что угодно", - сказал Люк. "Все, что тебе нужно сделать, это попросить. Ты это знаешь".

Затем, почти как будто впервые, он заметил Рикки, который неуклюже маячил на заднем плане, настолько незаметно, насколько позволял его вес.

"Мой внук", - сказал Джек. ‘Рик. Извините. Рикки. Никогда не говори, что я тебе говорил, но я чертовски горжусь им. И он был смущен, встретив удивленный взгляд Рикки, обращенный в его сторону.

Люк пожал ему руку. ‘Тогда для меня большая честь познакомиться с тобой, Рикки’. Он кивнул в ответ через плечо. ‘Моя машина припаркована снаружи. Я собирался отвезти тебя прямо к себе домой, но ты выглядишь так, будто тебе не помешала бы приличная еда. И я как раз знаю такое место.’

IV

Таверна "Мерчанты" находилась недалеко от Грейт-Истерн-стрит в Шордиче, в узком переулке с магазинами, пабами и ресторанами под зданиями из желто-красного кирпича, которые нависали над головой и, казалось, закрывали ее от темнеющего неба.

Сам ресторан находился в переоборудованной мастерской с мансардными окнами и открытыми воздуховодами, но он был дорого отремонтирован с использованием полированного красного дерева и зеленой кожи. Люк позвонил заранее, чтобы забронировать столик.

Когда они сели, Люк сказал: ‘Шеф-повар - молодой шотландец. Постригся во Франции у одного из лучших шеф-поваров мира. Открыл это заведение примерно год назад. Фантастическая еда. Пройдет совсем немного времени, прежде чем он получит звезду Мишлен или две.’

То, что Люк был здесь в своей стихии, было очевидно для остальных, и это заставило их почувствовать себя явно неуютно. В то время как он явно привык к изысканной еде в дорогих ресторанах, Дэйв или Джек больше привыкли к китайским или индийским блюдам на вынос или пицце в Dino's. Возможно, было время, когда Мори не чувствовал бы себя такой уж выброшенной из воды рыбой. Но все его дни хорошей жизни предшествовали восемнадцати месяцам в Барлинни. И жизнь уже никогда не была прежней.

Голос раздался из-за кожаных банкеток, с кухни, открытой при ресторане. Силуэты шеф-поваров перемещались взад-вперед от кастрюли к сковороде и от духовки к грилю, создавая своего рода упорядоченный и срежиссированный хаос.

"Мистер Шарп!’ Высокий молодой человек в белой одежде шеф-повара отделился от остальных и, широко улыбаясь, направился к их столику. Он пожал Люку руку. ‘Рад видеть тебя снова. Как дела?’ Его шотландский акцент с восточного побережья был безошибочно узнаваем.

Дейв сказал: ‘Господи Иисусе, мы были в Лондоне полчаса и не разговаривали ни с кем, кроме шотландцев!’

Ухмылка шеф-повара стала шире. ‘Мы захватываем мир’.

Люк сказал: ‘Нил, это мои друзья из Глазго. Хотел угостить их чем-нибудь немного особенным. Думаю, просто основным’.

‘ Тогда я приготовлю для тебя маленькое фирменное блюдо. Подавай к столу. Ребрышки, приготовленные на медленном огне, обжаренный с тимьяном лук и несколько джиролл. Как тебе это?’

"Звучит заманчиво’. Люк лучезарно посмотрел на остальных, ища одобрения. Но улыбка немного поблекла перед их пустыми взглядами. "Не так ли?"

Джек пожал плечами. ‘Если ты это порекомендуешь, для меня этого достаточно’.

Мори сказал: ‘Я не буду есть, если ты не возражаешь. Только немного воды для меня’.

‘К этому будет вино?’ Дэйв посмотрел с надеждой.

Люк кивнул. ‘Мы закажем что-нибудь из списка’.

"Тогда я с этим разберусь", - сказал Нейл.

Но прежде чем он смог вернуться на кухню, Рики спросил: ‘Что такое ребрышки? Это ведь не ... глаза, не так ли?’ В его голосе отчетливо слышалась паника.

Нейл снисходительно улыбнулся. ‘Это говядина’.

"У тебя нет бургера, или пиццы, или еще чего-нибудь?"

Джек уронил голову на руки, приглушая голос. ‘О, дорогой Боже!’

"Ты не любишь говядину?’ Спросил его Нил.

"Ну ... все в порядке, я полагаю. Хотя мне не нравится, когда из него течет кровь".

Джек думал, что терпение Нила само по себе стоило звезды.

Шеф-повар сказал: ‘Из этого блюда не потечет кровь, я обещаю вам. Если оно не растает у вас во рту, вы можете получить свои деньги обратно’.

- Мои деньги обратно. ’ Люк ухмыльнулся. - Я угощаю.

И никто из них не собирался с ним спорить.

Люк заказал бутылку красного. Когда их бокалы наполнились и они приготовили ребрышки, за столом воцарилось странно неловкое молчание.

Люк переводил взгляд с одного лица на другое. ‘ Итак, как у всех дела? Чем ты занимался последние пятьдесят лет?’

Смех Джека был немного натянутым. ‘ Не очень.’

Люк улыбнулся. ‘Тогда, должно быть, ты был очень занят’.

Дэйв выпалил: ‘Я сделал свой город и гильдии водопроводчиками и гнул трубы на коленях для большинства из них. Чертовски разрушил их и все остальное’. Он сделал большой глоток вина из своего бокала. ‘Мои колени, то есть’.

Люк перевел взгляд на Джека. ‘Ты собирался поступать в университет, Джек’.

Джек кивнул и посмотрел на свои руки, лежащие на столе перед ним. ‘Я так и сделал. Но это было не для меня, Люк. Закончилось тем, что я попал в Банк Шотландии’. Он бросил взгляд на Рики и увидел, что его внук старательно избегает его взгляда. Он отвлек внимание от дальнейших разъяснений. ‘Мори был самым умным. Получил диплом юриста.’

Люк казался удивленным. ‘ Чем ты занимался, Мори? Уголовное право?’

"Нееет.’ Мори покачал головой. ‘Гражданский. Собственность. В основном передача имущества".

Затем повисло еще более неловкое молчание, и Джеку и Дейву стало ясно, что он не собирается упоминать о лишении лицензии или своих восемнадцати месяцах тюрьмы.

"А как насчет тебя?’ Спросил Джек. ‘Хорошая машина, хорошая одежда’. Он обвел взглядом таверну. ‘Шикарный ресторан. Ты, очевидно, неплохо поработал для себя.’

Люк кивнул. ‘ Да. Но это далось нелегко. Или быстро. Правда в том, что я, вероятно, оказался бы в дверях какого-нибудь магазина, если бы не встретил Джен. Она спасла мне жизнь, это так.’

"Как?’ Дэйв осушил свой стакан и пододвинул его к Люку, чтобы тот налил еще.

"Влюбившись в меня’. Он засмеялся. ‘Хотя Бог знает почему. Но, знаешь, иногда нужно, чтобы кто-то другой увидел в тебе ценность, чтобы ты нашел ее в себе’. Он обвел взглядом сидящих за столом. - Значит, никто не собирается делать музыкальную карьеру?

Последовало коллективное покачивание голов, и Люк печально улыбнулся.

"Я тоже. Разрабатывала дизайн и печатала футболки и продавала их с прилавка на рынке. Джен преподавала, и мы сняли квартиру на севере Лондона. Она забеременела, и у нас родился маленький мальчик, и нам нужен был дополнительный доход. Кто-то рассказал нам о работе для детей, ну, знаете, сниматься в рекламе на телевидении и тому подобном. Крошка Джеймс был чертовски мил, и мы довольно легко нашли для него работу через агентство. Сначала мы этого не понимали, но деньги пришлось передать в доверительное управление для него. Не то чтобы мы жаловались на это, но, пройдя через этот процесс, мы подумали, почему бы не создать собственное маленькое агентство, взять на учет еще несколько детей ? Возьмите процент. Очевидно, что нужно было что-то предпринять. Вот что мы сделали, начав с задней комнаты в квартире.’

Он покачал головой и сделал глоток вина.

Я бы никогда не подумал, что жизнь поведет меня в таком направлении. Но одно привело к другому. Мы расширились, чтобы привлечь к нашим книгам взрослых. К тому времени, когда мы вышли на пенсию, у нас было крупнейшее модельное и актерское агентство в Великобритании. Два мальчика сейчас управляют бизнесом, и это наша пенсия ’. Он посмотрел на остальных. "Ребята, у вас есть дети?"

- Только одна дочь, ’ сказал Джек. ‘ И мой внук, конечно. Он помолчал. - Жена умерла год или два назад.

Немного блеска погасло из глаз Люка. ‘Мне жаль это слышать, Джек’.

Дэйв сказал: ‘Моя жена бросила меня. И у меня есть сын-скотина. Скатертью дорога им обоим’.

Люк казался смущенным, неуверенным в том, что сказать, и позволил своему взгляду переместиться на Мори. Но Мори был занят, его глаза и мысли были где-то далеко.

Джек сказал: ‘Мори никогда не был женат’.

За столом снова воцарилась та же неловкость, но она почти сразу же исчезла с появлением их еды. Рикки подозрительно потыкал в мясо, покрытое густой темной подливкой, прежде чем очень неохотно протолкнул немного мимо невосприимчивых губ. Только для того, чтобы его лицо осветилось удивлением, а глаза широко открылись. И он сделал еще один, больший глоток.

"Вау!’ - сказал он. "Это потрясающе".

И Джек позволил себе легкую, интимную улыбку.

Дэйв допил остатки вина в свой бокал и сказал: ‘Может быть, нам лучше взять еще бутылку. Я заплачу за это’.

Но Люк только улыбнулся и подозвал официанта с вином. ‘Как я уже сказал, это мой крик’.

Вино и еда освободили от запретов, накопленных за пять десятилетий, и вскоре четверо стариков заговорили о том дне пятьдесят лет назад, когда Джека исключили из школы и они все вместе решили сбежать.

Они смеялись над ограблением в Озерном крае, и Джеффом, ползающим в темноте по кладбищу в поисках ключей от фургона. Они вспоминали волнующий момент своего побега с Рейчел из Куорри Хилл Флэтс, когда их преследовали в кромешной тьме по туннелям и водосточным трубам под городом.

Дэйв сказал: "Я никогда не забуду, как за мной гналась ваша машина в темноте и я чуть не столкнулся лоб в лоб с копами. Джис! Джефф был за рулем как сумасшедший!’

Рикки ел и молча слушал с широко раскрытыми глазами, как его дедушка и бывшие товарищи по группе предавались воспоминаниям. Иногда смеясь, иногда недоверчиво качая головами в давно забытых моментах. Даже Мори присоединился.

Но к тому времени, как их тарелки были вымыты и вторая бутылка вина опустела, они исчерпали источник своего разговора. Воспоминания могли только подпитывать разговоры. Большая часть их индивидуальных жизней едва соприкасалась, если вообще соприкасалась. И за исключением нескольких очень насыщенных лет, проведенных в подростковом возрасте, у них было мало общего.

На самом деле оставалось решить только одну проблему. Но, как будто все они знали, что эти приятные моменты драгоценного воссоединения будут потеряны навсегда, как только они это сделают, никто из них не хотел быть первым, кто поднимет этот вопрос.

Чтобы избежать этого, Люк спросил: "Так что ты делал, застряв на автостраде на трассе М1?’

Театральный вздох Рикки заставил Джека рассмеяться, и он рассказал Люку сокращенную версию всего их богатого событиями путешествия из Глазго.

Люк слушал в изумлении. Когда Джек закончил, и Люк перестал смеяться, он сказал: ‘Вы, ребята, такие же сумасшедшие, какими были тогда’.

"Так на что это похоже, Люк?’ Спросил Джек. "Жить в Лондоне".

Это то, что они намеревались сделать все эти годы назад, но остался только Люк.

Люк задумчиво почесал подбородок. ‘ Забавно. С тех пор как мы впервые прибыли сюда в шестьдесят пятом, все изменилось, но ничего не изменилось, если ты понимаешь, что я имею в виду. Не совсем. Лондон существует в том же старом пузыре. Это все еще другая страна. В наши дни виртуальный город-государство, питающийся финансовыми услугами и не знающий ничего о том, что происходит где-либо еще в стране. Если вы живете и работаете здесь, почему вас должно волновать, что происходит в других местах? Пока чертовы шотландцы не пригрозили проголосовать за независимость и отобрать доходы от продажи нефти! Дорожные знаки указывают на север . А север - это отпуск, или охота, или рыбалка. Никто не хочет знать о безработице, о продовольственных банках или о нищих пенсионерах. Никто здесь не хочет поднять этот камень, чтобы увидеть, что лежит под ним.’ Он покачал головой. ‘Но правда в том, что Лондон был добр ко мне, и теперь я не мог вернуться в Шотландию, как не мог летать по воздуху. Это мой дом’.

После чего за столом воцарилось задумчивое молчание, и Джек мимолетно задумался, как бы все могло быть, если бы он тоже остался.

Но этот момент больше нельзя было откладывать.

Люк облокотился на стол и внимательно вгляделся в их лица. ‘Почему вы здесь?’

С трудом Мори выудил из внутреннего кармана свою помятую газетную вырезку из "Геральд" и подтолкнул ее через стол к Люку. Люк читал молча, и они наблюдали, как его рот медленно открылся.

"Как я это пропустил?’ - спросил он. Но он не ожидал ответа. Он читал дальше, затем поднял глаза. ‘Кто бы мог подумать, что Флет все эти годы был все еще жив?’ Когда, наконец, он закончил читать, он выглядел озадаченным. "Это то, что привело тебя обратно в Лондон?"

Больше никто, казалось, не желал ничего объяснять, поэтому Джек сказал: ‘Мори утверждает, что, в конце концов, не Флет убил того парня. Но он не скажет, кто это сделал. Только то, что он знает, кто убил Флета.’

Джек мог видеть, как в глазах Люка формируется тысяча вопросов.

В конце концов, все, что сказал Люк, было: ‘В таком случае, почему бы тебе просто не пойти в полицию?’

Все головы повернулись к Мори.

Старый вокалист The Shuffle вздохнул, как будто на его плечах лежала тяжесть мира. ‘Теперь для этого слишком поздно. Опоздал на пятьдесят лет’. Он набрал воздуха в легкие, словно набираясь храбрости. ‘Перед тем, как мы покинули Глазго, я договорился о встрече с нашим старым другом завтра вечером’.

"Кто?’ Джек спросил

Но Мори только покачал головой. ‘Ты узнаешь это, когда доставишь меня туда’.

"Куда?’ Спросил Люк. "Куда ты хочешь, чтобы мы тебя отвезли?"

Мори вздернул подбородок, выпятив его почти вызывающе. ‘Виктория-Холл’.

Джек лежал в темноте, прислушиваясь к медленному, ровному дыханию Рикки, и знал, что тот не спит. Они были в задней комнате на втором этаже двухквартирного таунхауса Люка в Хэмпстед-Хит, Джек в двуспальной кровати, Рики на раскладном диване. Шторы на окнах, выходивших на обширный сад за домом и вересковую пустошь за ним, были задернуты. У Дейва и Мори были комнаты этажом ниже. Мальчики Люка жили в больших комнатах на чердаке, которые он встроил в крышу, прежде чем они выросли и переехали, чтобы устроить свою собственную жизнь и свои семьи. Теперь Люк разгуливал по этому большому дому один со своей Джен, которая оказалась миниатюрной, очень милой леди лет шестидесяти с небольшим с коротко остриженными волосами цвета матовой стали. Ее волевые черты отражали сильный характер, который проявился в первые минуты знакомства с ней.

Она приняла старых друзей Люка с распростертыми объятиями, дипломатично скрыв шок, который, должно быть, испытала, столкнувшись с умирающим Мори. Она заварила чай, приготовила комнаты для всех них и щебетала, как птичка. Но Джек мог видеть, что все ее разговоры были всего лишь способом скрыть ее беспокойство, и он поймал ее частые взгляды на Люка, возможно, ищущие какого-то утешения. Чего они хотели? Как долго они пробудут здесь?

Дом был в прекрасном состоянии и безукоризненно обставлен. По текущим лондонским ценам, по подсчетам Джека, он, вероятно, стоил где-то от 1,5 до 2 миллионов фунтов стерлингов. Как человеку, который всю свою жизнь считал деньги других людей, ему было ясно, что у Люка их было больше, чем он мог себе представить.

Депрессия осела на него, как пыль от взрыва, когда он лежал в постели Люка, в доме Люка, проигрывая историю успеха Люка. Думая о женщине, которую встретил Люк и на которой женился, о партнерстве, которое они создали из любви, чтобы создать счастливую семью и создать успешный бизнес. Не то чтобы Джек был обижен или даже завидовал. Он не завидовал Люку ни за что из этого. Но контраст с его собственной печальной историей был настолько болезненно резким, что все сожаления его жизни нахлынули на него и чуть не утопили. Все упущенные возможности и упущенные шансы. Потеря Рейчел. Его нереализованная мечта стать профессиональным музыкантом. Бросил университет. Всегда выбирал второе место, потому что это был путь наименьшего сопротивления. Оставив его сейчас, в его поздние шестьдесят, вдовцом и одиноким, выступающим в роли немногословного статиста, пока не настанет его очередь уходить со сцены.

Он был почти поражен голосом Рикки, неожиданно раздавшимся из темноты. ‘Я всегда думал, ’ сказал он, ‘ я не знаю почему... но я всегда думал, что, знаете, старики просто раздражают.’

Джек усмехнулся, радуясь, что может сосредоточиться на чем-то другом, кроме жалости к самому себе. "Полагаю, временами я могу быть довольно раздражающим".

- Я не имел в виду конкретно тебя. Хотя ты можешь быть более чем надоедливым. Поверь мне. Я имел в виду стариков в целом.

"Одним из которых я являюсь".

"Одним из которых ты являешься".

‘Ну, видишь ли, вот в чем дело, Рик. Я не считаю себя старым. В своих мыслях я все еще тот мальчик, каким был в семнадцать. Я просто не могу делать то, что делала тогда, и я испытываю шок, когда смотрю в зеркало. Но я не вижу себя такой, какой видишь ты. На самом деле, я могу смотреть на парней на десять лет моложе меня и думать о них как о “старых парнях”. Я смотрю на привлекательных молодых женщин и обманываю себя, что я все еще могу им нравиться. Это просто вопрос перспективы"

Он услышал вздох Рики. - Могу я закончить? - спросил я.

"Прости, Рик".

Я пытаюсь сказать, что вы никогда не думаете о пожилых людях как о тех, кто когда-то был молодым. Я имею в виду, вы знаете, что они были молодыми, но вы просто не можете себе этого представить. Все, что ты видишь, - это серость и старость, и тебе надоедает слушать, как все было намного лучше, когда они были молоды".

Джек рассмеялся. ‘Когда-нибудь ты сам это скажешь’.

"Да, ну, видишь ли, это тоже трудно себе представить".

Джек подумал об этом. ‘Ты никогда не сможешь. Не тогда, когда ты молод. Ты думаешь, что будешь жить вечно. Ты знаешь, что когда-нибудь умрешь. Но это так далеко, что ты и представить себе этого не можешь. Потом однажды ты посмотришь в зеркало и увидишь, что на тебя смотрит сорокалетний Рикки. И не успеешь оглянуться, как это будет пятидесятилетний Рикки, затем шестидесятилетний Рикки. И вдруг ты увидишь впереди финиш, похожий на буферы в конце пути, и ты мчишься к ним, и нет никакой возможности остановить поезд. И где бы ты ни был на своем жизненном пути, люди, которых ты любил, вещи, которые ты узнал и увидел, все это исчезнет. Через мгновение. Как будто их никогда и не было. И все, что тебе захочется сделать, это схватить людей за плечи и сказать им, что ты совершал экстраординарные поступки. Как тот старик в the lunch club в Лидсе. Просто чтобы они знали, что ты существовал. Просто чтобы тебя не вычеркнули из истории, как будто тебя там никогда и не было.’

Затем голос Джека затих, и он лежал, думая о своих собственных словах, мыслях, которым он никогда раньше не придавал формы. И он услышал свой голос: ‘Но тогда, может быть, ты этого не делал. Я имею в виду, совершал экстраординарные поступки. Может быть, ты никогда не был и никогда не будешь ничем особенным. И никто не будет скучать по тебе, когда ты уйдешь, и когда ты испустишь последний вздох, ты будешь задаваться вопросом, в чем, черт возьми, был смысл всего этого.’

Наступила долгая, напряженная тишина.

Затем голос Рикки. ‘Но у тебя есть".

"А?"

Совершала экстраординарные поступки, дедушка. Я имею в виду, я знал, что ты сбежал в Лондон, когда был ребенком. Мне это всегда казалось просто скучным. Но, слушая вас всех сегодня вечером, за столом, я понял, что это было гораздо больше, чем я когда-либо представлял. Для вас. И для них. И вся эта чушь об убийстве? И убийство того актера? И Рейчел? Я ничего о ней не знаю. И Джефф. Я даже не знал, что в группе вас пятеро.’

Да, сынок, нас было пятеро. А Рейчел...? Рейчел была самой большой любовью и самым большим сожалением в моей жизни. Тогда и сейчас. Я поступил с ней неправильно, Рик, и я потерял ее.

Затем наступило долгое молчание, и Джек начал прислушиваться к признакам того, что его внук задремал. Он не ожидал этого, когда мальчик заговорил снова, несколько минут спустя.

"Дедушка?"

"Да, Рик".

"Что случилось с Джеффом?"

1965

Глава шестнадцатая

Я

В дни, последовавшие за абортом Рейчел, всем нам, за исключением Джеффа, было ясно, что мы распадаемся. Не просто как группа, но и как друзья. Хотя в первую очередь нас всех объединила музыка, дружба была тем клеем, который помогал нам пережить последние недели. И теперь мы просто отклеивались. Мы не тренировались больше недели. Мори едва замечал мое существование, и я не видел Рейчел с тех пор, как она сказала мне через запертую дверь своей комнаты, что мы закончили.

Но сам конец был ускорен совершенно непредвиденным событием.

Это было одно из тех утра поздней весны, когда температура воздуха сравнялась с температурой крови, солнце поднималось над парком, утренний туман поднимался над верхушками дымоходов, чтобы испариться в болезненно чистом голубом небе. Тот день, который поднимает настроение. Но в Онслоу Гарденс депрессия окутывала дом доктора Роберта подобно туману.

Я не знал, где остальные, и мне было на самом деле все равно. Я погрузился в оцепенение, из которого мне было почти невозможно выбраться. Я знал, что нужно что-то делать. Статус-кво больше не был приемлемым, но я понятия не имел, как это изменить, и у меня не было сил, чтобы это произошло, даже если бы я это сделал. Я сидел и курил в зале для завтраков, наблюдая, как дым от моей сигареты клубится в солнечном свете, струящемся из сада за домом, и потягивал кофе, который я налил, а затем оставил остывать.

Я обернулась на звук чьих-то шагов в коридоре, и доктор Роберт наклонился к двери. На нем были джинсы с низкой посадкой и белым поясом и бледно-розовая рубашка с изысканно закатанными рукавами.

Он улыбнулся. - У тебя есть минутка, Джек? - спросил я.

"Конечно".

"Я бы хотел, чтобы ты кое-что увидел".

Он вернулся в дом, и было ясно, что я должна была последовать за ним. Я неохотно поднялась со стула и вышла в холл. Он был уже на полпути вверх по лестнице.

Он позвонил вниз: ‘У меня назначена дата для этой демо-записи в the Marquee. И фотосессия после. Итак, мы должны разработать для группы визуальную идентичность. Прически, одежду. Мне прислали несколько нарядов от подруги с Карнаби-стрит. Большая подруга Твигги. Ты знаешь, модель?’

Я этого не сделала. Но я все равно последовала за ним вверх по лестнице. Я должна была заподозрить неладное, когда мы прошли по коридору на втором этаже в его личную спальню.

Я никогда не была здесь раньше, и если бы я не знала лучше, я бы подумала, что это женская комната. Она была наполнена тяжелым мускусным ароматом одеколона, а через открытую дверь ванной комнаты я мог видеть розовые полотенца, брошенные на пол. Вся комната была со вкусом оформлена в бледно-пастельных голубых и розовых тонах — шторы и простыни, стены и потолок. Ковер был из белого ворса.

Вычурная накидка с оборками покрывала очень большую кровать, на одном конце были сложены подушки, и я заметила зеркало, прикрепленное к потолку над ней. Когда я вспоминаю об этом сейчас, я поражаюсь тому, насколько наивной я была, не понимая, зачем это было нужно. На кровати было разложено множество цветных рубашек и брюк.

Доктор Роберт тихо прикрыл за собой дверь и сказал: ‘Примерь это, Джек. Определи размер и цвет. Я имею в виду, я думаю, что вы все должны носить одинаковую экипировку — одних и тех же цветов, но разных — например, ваша рубашка должна сочетаться с брюками Джеффа, брюки Мори - с рубашкой Люка. Вы уловили идею.’

Я кивнула и подождала, пока он уйдет, чтобы я могла что-нибудь примерить. Но он просто стоял и смотрел на меня с самым странным выражением в глазах.

"Иди", - сказал он.

И мне стало не по себе. ‘Не когда ты смотришь’.

Он засмеялся. ‘Не говори глупостей. Не увижу ничего такого, чего не видел раньше’.

Полагаю, мне следовало просто выйти прямо там и тогда. Но я была смущена и все еще не была уверена в своем понимании ситуации. Я сняла футболку и быстро натянула одну из рубашек. Оно было персикового цвета, с длинными рукавами и оборками по бокам с петлицами. Я его сразу возненавидела.

"Выглядит неплохо", - сказал доктор Роберт. "Застегни его".

Я застегнула пуговицы и мельком увидела свое отражение в зеркале во весь рост. Больше, чем рубашка или ее ужасный персиковый цвет, я увидела, насколько красным было мое лицо, окрашенное моим смущением.

‘Попробуй это с синими брюками. Они по последней моде. Их называют хипстерскими, потому что они сидят на бедрах, на два-три дюйма ниже талии. Очень сексуально"

Я не знала, что еще можно сделать, поэтому я скинула туфли и сбросила джинсы, все время чувствуя на себе его взгляд. Я избегала смотреть на него и натянула пару синих хипстеров так быстро, как только могла. Но они были тесными. Такими тесными, что я едва смогла натянуть их на бедра.

"Они не подходят", - сказал я. "Они слишком тесные".

"Ерунда. Такова мода, Джек. Тебе нужно, чтобы они были в обтяжку. Покажи девушкам, на что ты способен, когда выходишь на сцену. Прямо как Пи Джей Проби’. Он ухмыльнулся. ‘ Не разделяя их, конечно. Вот, позволь мне помочь тебе.

Он обошел меня сзади и схватил за пояс, чтобы натянуть его до половины на мои бедра, пока он так сильно не втиснулся мне в промежность, что это было почти больно. Он был очень близко, запах его лосьона после бритья почти пересиливал. Его тело прижалось ко мне сзади, и я почувствовала, как его рука протянулась, чтобы расстегнуть молнию, а затем сомкнулась вокруг выпуклости, которая там была.

Я отреагировал инстинктивно и без раздумий, резко отстранившись. ‘Отвали!’

Когда я повернулся к нему лицом, он сделал шаг ко мне, и я замахнулся сжатым кулаком на его лицо, соединившись с ним сбоку, почувствовав, как его зубы пронзили щеку. Он отшатнулся, наполовину упав на кровать, прижав руку ко рту, на пальцах была кровь.

"Ты маленький ублюдок!"

Я вывернулась из хипстеров так быстро, как только могла, и натянула джинсы, прыгая на одной ноге, затем на другой, прежде чем упасть навзничь и натянуть их до конца, пока лежала на ковре. Я застегнула молнию, схватила туфли и вскочила на ноги.

К этому времени он тоже был на ногах. Тяжело дыша и свирепо глядя на меня. Он схватил салфетку из коробки на прикроватной тумбочке и промокнул рот.

"Бесхитростный маленький засранец!’ - заорал он на меня. ‘Сейчас шестидесятые. Время экспериментировать, малыш. Делай все по-другому".

Мое сердце колотилось так сильно, что я подумала, что мне грозит сломать пару ребер. Я сорвала персиковую рубашку и схватила свою футболку. И даже сквозь его гнев и унижение я могла видеть, как он разглядывает мое тело.

"Прости, что я тебя ударил", - сказал я. ‘Но тебе придется найти кого-нибудь другого для экспериментов’. И я поспешил из комнаты.

Даже когда я бежала по коридору, натягивая футболку, я услышала, как он кричит мне вслед из спальни.

"Ты у меня в долгу, Джек. Помнишь? Вы все у меня в долгу".

Я начал спускаться по лестнице, и он повысил голос до рева, похожего на то, как слон трубит о своем гневе.

"Или, может быть, ты предпочел бы вернуться на улицу, где я тебя нашел, только в той одежде, в которой ты стоишь!"

В холле первого этажа я столкнулся с Саймоном Флетом, направлявшимся внутрь. Он бросил на меня свой обычный беглый презрительный взгляд.

И тут что-то в моем лице, должно быть, насторожило его, потому что он остановился и окликнул меня, когда я сбегала по лестнице в подвал. ‘Что случилось?’

Я не отвечал, пока не добрался до подножия лестницы и, оглянувшись, увидел, что его голова повернута в сторону площадки первого этажа. Я повысил голос, чтобы он меня услышал. ‘ Ничего.’

Он мельком взглянул на меня сверху вниз, прежде чем повернуться и подняться по лестнице на первый этаж, перепрыгивая через две ступеньки за раз.

Я был поражен, обнаружив Рейчел в гостиной на цокольном этаже, и остановился как вкопанный. Я не уверен, что она там делала, но она была так же поражена, увидев меня. Мы стояли, глядя друг на друга в течение нескольких долгих мгновений неловкого молчания. Затем я увидел слегка насмешливый взгляд в этих темных-пречурных глазах, и ее голова немного склонилась набок.

"Что случилось?’ Эхо Саймона Флета.

Я не сказал ей. "Где все?" - Спросил я.

Она пожала плечами. ‘Понятия не имею. Вероятно, в холле’.

Я снял свою куртку со спинки стула и натянул ее. И мы стояли в еще более неловком молчании.

Я сказал: ‘Тогда увидимся’.

Но я не двигался, пока она не кивнула и не отвернулась, и я побежал обратно по лестнице на первый этаж. Затем вышел в великолепное майское утро, тяжело дыша и готовый разрыдаться, если бы я мог быть уверен, что меня никто не увидит.

II

Я поехала на метро через весь город в Бетнал-Грин. За недели, прошедшие с момента нашего приезда в Лондон, у меня начало складываться какое-то представление об этом месте. Но лишь смутно. Я провел так много времени под землей, что познакомился только с теми районами столицы, которые расположены вокруг станций метро, к которым я ездил и с которых возвращался. Как какое-нибудь подземное существо, которое высовывает голову на несколько минут, чтобы сориентироваться, прежде чем нырнуть обратно в темноту.

Как и все остальные, я сидел в поезде, погруженный в свои мысли, отгороженный от окружающих людей своим полным безразличием к ним.

Это были те же мысли, которые я брал с собой, когда шел по покрытым листвой, замусоренным улицам Бетнал-Грин под весенним солнцем. Темные, отчаянные мысли.

Теперь я знал, что все это было большой ошибкой. Что улицы Лондона были вымощены не золотом, а иллюзией. Что независимо от того, как далеко вы убегаете, вещи, от которых вы пытаетесь убежать, ждут вас, когда вы прибудете. Потому что вы всегда берете их с собой.

В своем отчаянном желании сбежать я совершил ужасную вещь. Я сделал девушку беременной и лишил жизни. И стих из Омара Хайяма, который я выучил в школе, вспомнился мне, когда мои ноги ступали по теплому асфальту. Я уверен, что моему учителю английского, мистеру Толми, было бы приятно узнать, что я не только запомнил это, но и полностью понял сейчас, возможно, впервые.

Движущийся Палец пишет; и, написав,

Движется дальше: ни все твое благочестие, ни остроумие

Заманим его обратно, чтобы отменить половину строки,

И ни все твои слезы не смоют ни Слова из этого.

Но, о, как бы я хотел, чтобы это было возможно.

Когда я добрался до холла, других не было видно. Один из жильцов поднимался по лестнице снаружи, прибивая доску к разбитому окну. По всему тротуару было разбито стекло, а главная дверь, похоже, была каким-то образом повреждена, местами расколота, а у входа валялись зазубренные осколки дерева. Я узнал резидента по имени Джозеф.

"Что здесь произошло, Джо?"

Он прервал свой стук и посмотрел на меня сверху вниз. ‘Прошлой ночью группа местных напилась и напала на зал, когда они выходили из паба. Бросал камни в окна и пытался выломать дверь топором. Мы все были заперты внутри. Это было довольно страшно.’

В самом зале никого не было. Кроме Элис. К счастью, в кои-то веки она прикрывала свою наготу легким белым халатиком и танцевала вокруг длинной картины в полоску, которая висела на дальней стене. Краска, все еще влажная там, где ее только что нанесли на бумагу, блестела в солнечном свете, падавшем через арочные окна на южной стороне. Музыка гремела из танцевального зала в общей комнате. Версия хита Martha and the Vandellas "Танцы на улице" в исполнении Kinks.

"Где мальчики?’ Я спросил ее.

"Понятия не имею, дорогой’. Она сделала пируэт вокруг меня, водя в воздухе длинной кистью. "Потанцуй со мной".

"Нет, спасибо, Элис. Доктор Уокер здесь?"

Мне нужно было с кем-то поговорить. Кто-то, кто дал бы мне перспективу, и я всегда чувствовал связь с Джей Пи, с тех пор как узнал, что мы оба посещали музыкальную школу Оммера.

"Аххх, Джонни, бедный Джонни. Шеф полиции здравомыслия наказывает меня своими лекарствами. Врач, исцели себя сам".

"Он здесь?"

"Попробуй его офис, дорогая".

Казалось, что вокруг никого не было, когда я пробирался через здание, вверх по темной задней лестнице, сквозь полосы света из окон высоко на лестничной клетке, и я задавался вопросом, куда подевались все жильцы.

Офис Дж. П. Уокера находился на втором этаже. Он был обставлен просто: поцарапанный письменный стол, офисный стул и два потертых старых кожаных кресла с подлокотниками, набитыми конским волосом. Когда я подошел к его открытой двери, я услышал, как кто-то тихо всхлипывает. Сдерживаемое рыдание, сдавленное в груди. Не раздумывая, я замедлила шаг и приподнялась на цыпочки, чтобы меня не услышали.

Дневной свет, льющийся из окна офиса, вылился через открытую дверь в темноту коридора, и я осторожно вышла на свет, высунувшись из-за дверного косяка, чтобы разглядеть, кто плакал в кабинете Джей Пи.

Меня тут же пронзило чувство шока. Джей Пи развалился в своем офисном кресле, вытянув ноги перед собой, наклонив лицо вперед так, что его лоб опирался на раскрытую ладонь. Лицо доктора блестело от слез, а на серой коже под глазами прорезались глубокие темные морщины.

Он плакал как ребенок. Я понятия не имела почему, и на мгновение забылась, стоя там и глядя на него с нескрываемым любопытством. Внезапно он поднял голову и увидел меня. На мгновение мне показалось, что он собирается что-то сказать, затем он наклонился вперед, чтобы захлопнуть дверь у меня перед носом.

Я пошла обратно по коридору, чувствуя себя одновременно виноватой и наказанной. Виноватой из-за похотливого удовольствия, которое я получила на мгновение, став свидетельницей его страданий. Наказанный, потому что дверь, закрывшаяся у меня перед носом, сказала мне красноречивее слов, что, какова бы ни была причина его слез, это не мое дело.

Я услышал голоса в общей комнате, когда спускался по лестнице, и, войдя, обнаружил, что Дейв, Люк и Мори готовят чай. Они казались удивленными и немного смущенными, увидев меня.

"Хочешь чаю?’ Спросил Дейв.

"Конечно".

Люк положил пакетик чая в четвертую кружку, и Мори спросил: ‘Что ты здесь делаешь?’

Я сел в конце стола, на место Джей Пи, и уставился на свои руки перед собой. The Kinks дошли до финального трека на первой стороне и так устали ждать. Элис все еще танцевала и раскрашивала в холле.

Я поднял глаза и сказал: ‘Я ухожу’.

Все трое посмотрели на меня. Явно удивленный.

Мори спросил: ‘Что ты имеешь в виду?’

"Я имею в виду, я ухожу. Ухожу. Увольняюсь. Ухожу. Сваливаю отсюда на хрен. Я не знаю, как еще это сказать".

Люк передал мне кружку с дымящимся чаем, а остальные придвинули стулья.

"Это из-за Рейчел?" - спросил он.

Я пожал плечами. ‘Да. И нет. Ну, я имею в виду, она часть этого.’ Я глубоко вздохнул. ‘Доктор Роберт пытался... Я не знаю, как это сказать... соблазни меня этим утром.’

За столом воцарилась мертвая тишина. Мне было неловко говорить об этом, как будто каким-то образом это отразилось на мне. Но я начал. А остальное просто вылилось из меня. Весь этот грязный инцидент, закончившийся ударом.

"Джиииии", - сказал Дейв. "Ты на самом деле прикончил его?"

Я кивнул и почувствовал их коллективный шок. Долгое время никто не произносил ни слова. The Kinks больше не уставали ждать, но рычаг не смог подняться в конце альбома, и игла стала щелкать, щелкать при каждом бесконечном обороте пластинки.

Затем Дэйв нарушил тишину, его голос был необычно тихим. ‘Со мной тоже случилось’.

Мы все посмотрели на него.

Я спросил: ‘Что ты имеешь в виду?’

Он густо покраснел. ‘То же самое. Хотел, чтобы я примерила одежду’. Ему было трудно скрыть свой стыд. ‘Жаль, что я не ударила его, и все такое’.

Внезапно никто ни на кого больше не смотрел. Взгляды были прикованы к рукам или чашкам.

Затем Люк сказал: ‘И я’.

Он оказался в центре нашего внимания, и он тоже покраснел. Потребовалось мгновение, прежде чем мы все перевели глаза на Мори. Он выглядел мрачным, но его губы оставались твердо сжатыми, и все, что он сделал, это кивнул.

"Твою мать!’ Сказал Дейв. И он обратил пылающие глаза в мою сторону. "Ты никуда не пойдешь без меня".

- Или я, - сказал Люк.

И мы все снова посмотрели на Мори.

"Есть ли план?"

Но я покачал головой. ‘Никакого плана. Мы облажались. Что бы это ни было, мы думали, что найдем здесь, но это не так. Моя вина. Я поднял руки. ‘Mea culpa.’

И я увидел себя в треснувшем зеркале на дальней стене, с моим разбитым лицом, с белым эластопластом, все еще прилипшим к моему носу. Картина неудачи.

‘Но я действительно никогда не хотел, чтобы что-то из этого произошло. Я действительно не хотел. Я взглянул на Мори. ‘И я никогда, никогда не думал, что потеряю своих друзей’. Мне пришлось подавить свои эмоции.

"Ты не сделал этого’. В голосе Люка прозвучала какая-то стальная решимость, и он многозначительно посмотрел на Мори.

Мори заговорил гораздо тише и по-прежнему избегал моего взгляда. ‘ Ты не видел.

"Тогда должен быть план", - сказал Дейв.

"Я возвращаюсь домой", - сказал я им.

Мори пожал плечами. ‘Тогда таков план’. Он сделал паузу. ‘Но я никуда не пойду без Рейчел. Или Джеффа’.

"Чертовски верно.’ Дэйв стукнул кулаком по столу. "Мы пришли раньше, мы уходим позже".

Я печально улыбнулся. ‘Сбежавший домой’.

Глава семнадцатая

Я

Это была идея Люка подождать до вечера, прежде чем вернуться в дом за нашими вещами. Доктор Роберт устраивал вечеринку. Мы узнали об этом только потому, что было некоторое обсуждение того, будем ли мы играть в этом или нет. Но в конце концов было решено, что логистика была слишком сложной. И раскол между нами был дополнительным осложнением.

Итак, мы провели остаток дня в городе, в кафе и пабах, обсуждая, что мы будем делать, когда вернемся домой, как мы собираемся все объяснить нашим родителям и какой прием нас, скорее всего, ожидает. Никто из нас не ждал этого с нетерпением.

Мы пересчитали наши наличные и подошли к стойке информации на вокзале Юстон, чтобы подсчитать стоимость шести разовых билетов обратно в Глазго, чтобы понять, можем ли мы себе это позволить. Мы могли, но только и всего. Мори сомневался, пойдет ли Рейчел с нами. Но, по его словам, по крайней мере, он хотел увезти ее подальше от Онслоу Гарденс. И я лелеял тайную надежду, что если бы мы смогли убедить ее вернуться в Глазго, возможно, появился бы какой-то шанс залатать то, что было между нами.

Мы вернулись домой около девяти, когда знали, что вечеринка только-только начнет набирать обороты и никто не заметит нашего прибытия. В заведении уже все кипело. Музыка доносилась с середины улицы, и мы могли видеть завсегдатаев вечеринок, танцующих за балюстрадой на террасе на крыше. Силуэты на фоне вечернего неба. Входная дверь была открыта, холл и лестница, ведущие на следующий этаж, были забиты молодыми и красивыми людьми из этих раскачивающихся шестидесятых. Богатые и знаменитые из мира музыки и фильмов с напитками в руках выходят из кухни в зал для завтраков и гостиную на первом этаже. Из гостиной доносилась песня "Under the Boardwalk’ в версии Stones с их второго альбома, и я мог слышать, как с первого этажа доносится сингл "Zoot Suit", грубый и наполненный энергией.

Мы протолкались через тела в холле к лестнице, ведущей вниз, в квартиру на цокольном этаже. Никто не хотел там веселиться. Там было слишком мрачно, холодно и пахло сыростью. Мори прокричал сквозь шум, что он собирается найти Рейчел, и направился в дом.

Когда я повернулся, чтобы спуститься по лестнице, девушка схватила меня за руку. Она была красивой, с длинными спутанными светлыми волосами и в такой короткой юбке, что она едва прикрывала ее задницу. Ее глаза были остекленевшими, зрачки темными и расширенными, бледно-розовая помада размылась вокруг слегка слишком полных губ.

Она надулась на меня. ‘Кто разбил тебе нос, детка?’

- Долгая история, - сказал я и высвободил руку.

- Разве ты не хочешь меня трахнуть? - крикнула она мне вслед, когда я спешил вниз по лестнице.

"Нет!’ Я прокричал, перекрывая шум схватки, не оглядываясь.

И я услышал, как она закричала: ‘Ну, тогда пошел ты!’

Звуки вечеринки в подвале были приглушены, но они вибрировали под потолком. Мы разошлись по нашим отдельным комнатам, чтобы собрать наши вещи и упаковать их в сумки, которые мы привезли с собой. Это не заняло у нас много времени, и через пять минут мы собрались в гостиной, ожидая Мори и гадая, был ли Джефф вообще в доме. Никто не видел его весь день.

Прошло почти пятнадцать минут тревожного ожидания, прежде чем появился Мори с угрюмого вида Рейчел, сжимающей в руках сумку. Черная подводка для глаз была размазана вокруг ее глаз.

"Она едет с нами", - сказал он. "Всю дорогу".

Но она не выглядела счастливой, и было ясно, что она не хотела уходить. Каким-то образом Мори убедил ее, и мне стало интересно, что же он такого сказал.

‘Что насчет Джеффа?’ Спросил Дейв.

Мори вздохнул. ‘Рейчел говорит, что он танцует на крыше. Нам придется пойти и забрать его’.

Рейчел пожала плечами. ‘Я думаю, ты поймешь, что он тоже не хочет идти с тобой. Я видела его примерно полчаса назад. Он был под кайфом, как воздушный змей. Возможно, он пропустил счет.’

- Не пойду без него. - Голос Мори был низким и решительным.

И мы все знали, что единственный шанс спасти Джеффа от самого себя - это вернуть его домой.

"Тогда пошли", - сказал я. "Пойдем, приведем его вниз".

Мы оставили наши вещи в квартире и поспешили вверх по лестнице в холл. Дэйв был впереди группы, но еще до того, как он достиг верха лестницы, он внезапно остановился и повернул назад, столкнувшись с остальными из нас.

"Господи", - прошипел он. "Это гребаный Энди!"

‘Что? Рэйчел - это Энди?’ Мори недоверчиво посмотрел на него.

Рейчел побледнела до болезненно-зеленого оттенка.

Я выглянул из-за тел за перилами и увидел Энди и двух других, которых я узнал по лестничной клетке в Куорри Хилл. Энди был одет в черную кожаную куртку с поднятым воротником. Его лицо было высечено из бетона. Жесткое и с грубыми краями, пораженное раком и неумолимое. Он проталкивался сквозь гостей вечеринки доктора Роберта, как будто их там не было. Игнорируя их протесты, отталкивая их в сторону. Его приспешники следовали за ним по пятам, пиная любого, кто вставал у них на пути. Напитки были пролиты, бокалы разбиты, но за пределами тропинки, по которой они пробирались сквозь толпу, гуляки на кухне или в гостиной ничего не замечали, уши были оглушены музыкой, чувства притуплены выпивкой и наркотиками.

Я нырнул обратно, скрывшись из виду. ‘Это, черт возьми, так и есть!’

‘Как, черт возьми, он нас нашел?’ Дейв зарычал.

И все посмотрели на Рейчел.

"Я никогда не давал ему этот адрес".

Глаза Мори недоверчиво выпучились. ‘ Ты хочешь сказать, что разговаривала с ним? После всего, через что мы прошли, чтобы вытащить тебя оттуда?’

Оборонительная позиция разозлила ее. ‘ Это было после того, как я забеременела... и перед абортом— ’ Она замолчала и впервые встретилась со мной взглядом. Но только на самое мимолетное мгновение. ‘Я был так низок. Я хотел... Мне было нужно... Я не знаю, что мне было нужно". Затем, более решительно: ‘Я хотел исправить ситуацию, вот чего я хотел. И Энди был единственным, кого я знал, кто мог дать мне это.’

‘Так ты сказала ему, где мы были?’ Мори хлопнул себя ладонями по обе стороны от головы. "Я не могу тебе поверить, Рейчел".

"Я этого не делал!"

Люк увел нас всех с глаз долой, обратно вниз по лестнице.

Голос Рейчел понизился до шипящего шепота. ‘Я сказала ему, что у меня есть работа с психами в экспериментальном центре в Ист-Энде. Я ни на минуту не думал, что он сможет выследить нас до Виктория-Холла.’

‘Ну, очевидно, он это сделал!’ Лицо Дейва побледнело, и он свирепо уставился на Рейчел. "Кто-то там, должно быть, дал ему наш здешний адрес".

‘Мне жаль!’ Но извинения Рейчел были агрессивными и неискренними. ‘Я была в депрессии. Понятно? Я не видела другого выхода из этого.’ Она глубоко вздохнула. ‘В любом случае, я передумала на следующий день. Никогда, никогда не думала, что он придет искать меня".

"Черт!’ Раздражение Мори заставило меня подумать, что он не собирался так легко ее прощать.

"Послушай", - сказал я. ‘Нам просто нужно забрать Джеффа и убираться отсюда. И при этом держаться подальше от Энди".

И вот мы снова поднимаемся по лестнице, очень осторожно. Прокладывая путь сквозь ткань вечеринки, по одному и по двое поднимаемся на первый этаж.

Здесь, где у доктора Роберта были кабинет и спальня, было меньше людей. Дверь в гостиную была закрыта. Я подергал ручку, но она была заперта.

Поскольку все двери в коридоре, который вел в заднюю часть дома, были закрыты, там было темно. Но в дальнем конце коридора электрический свет падал на пол и поднимался под углом к стене напротив открытой двери кабинета доктора Роберта. В свете двигались тени, и мы услышали громкие голоса.

"О Боже мой, это Энди!" рука Рейчел взлетела ко рту.

Я слышал, как доктор Роберт кричал: ‘Убирайтесь! Просто убирайтесь!’

Мы крались по коридору, пока не смогли заглянуть в комнату. Энди был один, и я оглянулся через плечо, внезапно испугавшись, что его приятели могут подкрасться к нам сзади. Но там никого не было.

Энди наклонился вперед, его руки были сжаты в кулаки и положены на стол доктора Роберта. ‘Нет, пока ты не скажешь мне, где я могу их найти. Или я выбью из тебя все дерьмо. И это не пустая угроза, друг.’

Доктор Роберт встал по другую сторону своего стола, ободренный его присутствием между ним и незваным гостем. ‘Я предупреждаю вас. Я вызову полицию’.

Он поднял телефон, и Энди выхватила трубку у него из рук, швырнув ее обратно на рычаг.

"Я же сказал тебе. Делай. Не. Трахайся. С. Мной!"

Я прошипела Люку: ‘Господи, просто давай заберем Джеффа и уйдем!’

И мы повернулись и побежали обратно по коридору, чтобы пробиться вверх по лестнице на второй этаж. Только когда мы достигли верхней площадки, я понял, что Мори и Рейчел с нами нет. Но поворачивать назад не было смысла. Да и времени, в любом случае, не было. Никто из нас не имел ни малейшего представления, где могут быть сомнительные друзья Энди, и последнее, чего мы хотели, это столкнуться с ними.

Мы с Дейвом последовали за Люком в гостиную. Французские окна, ведущие на террасу на крыше, были открыты. Рейчел сказала, что в последний раз, когда она видела его, Джефф танцевал там.

На крыше было полно танцоров, музыка из динамиков, передаваемая граммофоном в гостиной, гремела в угасающем вечернем свете и эхом разносилась по крышам. Воздух был пьянящим от запаха марихуаны и кипел от раскованной сексуальности. Танцоры казались увлеченными, неистовыми, тела терлись друг о друга. Мужчина, женщина. Мужчина, мужчина. Женщина, женщина. Казалось, это не имело значения. Танец и музыка были примитивными, племенными, высвобождали самые базовые человеческие инстинкты.

На краткий миг я увидел Джей Пи, танцующего как маньяк среди всех этих красивых людей, с безумными глазами, перенесенного так же далеко от реальности, как пациенты, которых он лечил в Victoria Hall. И я вспомнил, как видел его всего несколькими часами ранее, плачущим, как ребенок, в своем кабинете.

"Вот он".

Я обернулась на звук голоса Люка, и мое сердце почти остановилось. Джефф балансировал на низкой каменной балюстраде со стороны улицы на крыше. Его ноги были сведены вместе, и он держался очень прямо, вытянув руки по обе стороны, словно спортсмен, готовящийся к прыжку в воду с медалью на олимпийских соревнованиях. Никто не обращал на него никакого внимания, и он, казалось, не замечал присутствия танцоров, толпившихся на крыше.

"Джефф!’ Я положительно закричала на него.

Его голова повернулась. Он улыбнулся, когда увидел нас, и мы начали проталкиваться через тела, чтобы добраться до него.

- Я умею летать, - крикнул он поверх их голов.

"Иисус!’ Голос Дейва сорвался с его губ.

"Нет, ты не можешь!’ Крикнул Люк.

Но Джефф только ухмыльнулся своей широкой глупой ухмылкой. ‘Да, я могу’.

Прежде чем мы смогли добраться до него, он согнул колени и вытянул руки прямо перед собой, как будто он думал, что он Супермен. И он запустил себя в космос.

Я услышал эхо моего собственного голоса, кричащего мне в ответ с крыш. А затем и другие. Те, кто был ближе к балюстраде, кто видел, как он уходил. И ударная волна прокатилась по танцующим, как цунами. Те, кто добрался до балюстрады первыми, начали кричать.

Я все еще был ошеломлен подавляющим чувством неверия. То, что я только что видел, никак не могло произойти. Я хотела подойти к балюстраде и посмотреть вниз, чтобы увидеть Джеффа, улыбающегося на улице внизу и машущего нам в ответ.

Но все эти иллюзии развеялись за миллисекунду, когда мы достигли места, где прыгнул Джефф, и сменились самым выворачивающим наизнанку чувством, которое я когда-либо испытывал в своей жизни, ни до, ни после.

Джефф был распростерт на кованых перилах внизу лицом вверх, пронзенный полудюжиной шипов, которые проткнули его спину и вышли через торс и шею. Я видел, как его глаза расширились и уставились на нас, и я знал, что он мертв. Но его тело все еще подергивалось, теряясь в конвульсиях какой-то ужасной агонии смерти.

Я отвернулась, ослепленная слезами, и меня вырвало на битум, я хватала ртом воздух и думала, что мои внутренности вот-вот вывалятся из меня. Я почувствовала руку Люка на своей руке, сильную, успокаивающую.

"Нам нужно идти".

И я посмотрела на него, чтобы увидеть шок на его лице.

Вокруг царил хаос. Девушки кричали, люди забегали внутрь. Я выпрямилась, и Люк подтолкнул меня к двери, Дейв был рядом, и нам каким-то образом удалось пробиться через гостиную в холл.

Люди внутри все еще понятия не имели, что произошло, и снизу по лестнице донеслась музыка. Мы добрались до верха лестницы, когда я увидел друзей Энди, бегущих к нам с поднятыми лицами, искаженными запахом мести. И весь шок и потеря, которые я испытал после того, чему я только что стал свидетелем, каким-то образом превратились в чистую, дистиллированную ярость.

Я обернулся и увидел прикрепленный к стене огнетушитель. Я даже не могу начать описывать мыслительные процессы, которые побудили меня сорвать его с кронштейна и врезать выпускным клапаном в стену. Я был просто раскален. Из короткого резинового шланга, который я направил на головорезов, когда они достигли верха лестницы, брызнула пена. В лицо одному, затем другому, прежде чем я всадил полную канистру в грудь ближайшего из двоих. От силы удара он врезался в своего друга, и они упали спиной вниз по лестнице.

Крики вокруг меня были оглушительными, заглушая даже грохот музыки, которая доносилась из гостиной и с лестницы. Эти люди, должно быть, подумали, что я сумасшедший, и, по правде говоря, я чувствовал себя одержимым, когда бежал вниз по лестнице, Люк и Дейв прямо за мной, перепрыгивая через распростертые тела головорезов из Лидса, которые лежали в беспорядке на полпути вниз.

Я слышал, как кто-то кричал: ‘Вызовите полицию. Ради Бога, кто-нибудь, вызовите полицию’.

Мы добрались до первой лестничной площадки и свернули в коридор, чуть не столкнувшись с Саймоном Флетом. Я почувствовала, как его раскрытая ладонь ударила меня в грудь, когда он оттолкнул меня с дороги, и я увидела кровь на его лице и руках и ужас в его глазах, когда он пробегал мимо, поворачиваясь, чтобы сбежать по лестнице на первый этаж, крича завсегдатаям вечеринок, чтобы они убирались с его пути.

Каким-то образом контроль над чем-либо, казалось, ускользнул из моих рук. Все происходило одновременно быстро и медленно. Как будто мы все снимались в нашем собственном фильме, прокручивающемся в замедленной съемке. Я увидел Мори, стоящего в конце коридора, наполовину силуэт, наполовину очертания освещены лампой в кабинете доктора Роберта. Он казался прикованным к месту и повернулся к нам, на его лице застыло замешательство. Люк побежал к нему по коридору, а мы с Дейвом последовали за ним.

Дверь в кабинет доктора Роберта была распахнута настежь. Сам доктор Роберт теперь был с ближней стороны своего стола и стоял над телом Энди. Бывший парень Рейчел лежал скрюченной кучей на полу, вокруг его головы собиралась лужа крови. Одна сторона его была разорвана, и я мог видеть серо-белый мрамор его мозга с красным, которое сочилось через него. Большое латунное пресс-папье в форме Оскара неуместно прямо стояло на полу рядом с ним, как свидетель убийства, и в то же время явно было самим орудием убийства, кровь стекала по контурам тела с окровавленной головы.

Доктор Роберт уставился на мертвеца у своих ног, прежде чем поднять глаза и увидеть нас, стоящих в холле.

Его голос был чуть громче шепота. ‘Саймон... убил его’. Теперь его голос повысился. ‘Он убил его!’ Он снова посмотрел на Энди сверху вниз. ‘Я даже не знаю, кто этот человек’. Затем он вскинул голову, в его голосе прозвучало обвинение. ‘Чего он хотел от тебя?’

И в момент его беспомощного замешательства мне почти стало жаль его.

Потребовалось хладнокровие Люка, чтобы вернуть контроль над ситуацией. Он схватил Мори за руку, и Мори повернулся, ошеломленный, чтобы посмотреть на него.

"Мы должны идти!’ Сказал Люк. И когда Мори не ответил, он заорал ему в лицо. "Сейчас, Мори, сейчас!"

И он практически тащил его по коридору, пока мы бежали обратно к лестнице.

Нам потребовалось совсем немного времени, чтобы выбраться из дома. Люди убегали из него, как крысы из канализации, и нас просто несло течением. Через холл, за дверь, вниз по ступенькам и на улицу. Все время под неуместный аккомпанемент песни Rolling Stones ‘Pain in My Heart’.

Теперь было почти совсем темно, уличные фонари отбрасывали лужи света, разбитые порхающими тенями обезумевших мотыльков. Посетители вечеринки из дома высыпали с тротуара на дорогу, образовав полукруг вокруг перил, на которые упал Джефф. Мы не могли видеть дальше них, где его тело было насажено на шипы. Но я слышал рыдания, чей-то крик, девушка, пошатываясь, выбралась из толпы, чтобы согнуться пополам на коленях в теплой ночи и выплеснуть содержимое своего желудка на асфальт. И я понял, что это была девушка, которая сделала мне предложение в холле всего полчаса назад.

Мори казался ошеломленным, как будто у него было сотрясение мозга.

Я взяла его за плечи и уткнулась своим лицом в его. - Где Рейчел? - Спросила я.

Он непонимающе посмотрел на меня.

"Рейчел. Мори, где она?"

Он просто покачал головой. ‘Ушел’.

"Ушла? Что ты имеешь в виду? Куда ушла?"

"Ушел", - сказал он. Затем, как будто впервые осознав, где он находится, он сосредоточился и сердито посмотрел на меня. ‘Где Джефф?’ И когда я не могла встретиться с ним взглядом, именно он схватил меня за плечи. ‘Джек, где Джефф?’ Внезапный страх в его голосе. "Джек?"

Затем он отпустил меня, оглядываясь вокруг дикими глазами, как будто только сейчас осознал хаос на улице. Я услышала отдаленный звук полицейской сирены.

Люк сказал: ‘Мори, нам нужно идти’.

Но Мори не слушал. Он протиснулся мимо нас и проложил себе путь через толпу на тротуаре с такой яростью, что сбил с ног одного мужчину и толкнул девушку на колени. Не очень красивые люди расступились перед лицом его ярости, чтобы пропустить его. И в тот же момент, когда он это сделал, мы увидели распростертое тело бедняги Джеффа, насаженного на перила, кровь стекала, образуя лужи на стене под ним. Его рот был разинут и заполнен изгибом языка, глаза широко раскрыты и смотрели, как будто в шоке.

Самый дикий и пугающий человеческий звук, который я когда-либо слышала, вырвался из губ Мори, и у меня по рукам и плечам побежали мурашки. За этим последовала странная тишина, поскольку страдание в его голосе донеслось до всех на улице. Я протиснулась к нему, разворачивая его за плечи, чтобы увести прочь. Он не оказывал сопротивления, его лицо было маской страдания и неверия.

"Он думал, что может летать", - сказал я.

И голова Мори медленно повернулась. Он посмотрел на меня с таким непониманием.

Полицейская сирена была теперь совсем близко. И "Стоунз" пели что-то о том, что они боятся того, что они найдут.

Люк сказал: ‘Мы ничего не можем для него сделать, Мори. Мы должны идти. Мы действительно должны идти’.

"А как же наши вещи?’ Спросил Дейв.

"Не имеет значения’. Глаза Люка были так широко открыты от напряжения, что я могла видеть их белки вокруг радужки. "Если мы не хотим увязнуть во всем этом, мы должны уйти".

Я кивнул, и мы почти потащили Мори прочь по улице, подальше от света уличных фонарей. Дэйв дернул калитку в сады, и она открылась в темноту. Темнота, которая поглотила нас, когда мы бежали по подстриженной траве, которая казалась мягкой под нашими ногами, сквозь тени деревьев к далекому свету и звукам движения на Олд-Бромптон-роуд.

Позади нас я услышал вой сирены, когда прибыла первая полицейская машина, ее синий свет мигал в ночи.

II

В это время ночи зал ожидания в Юстоне был практически пуст. В вестибюле пассажиры стояли нестройными группами по двое и по трое, курили, смотрели на табло прибытия и отправления, время и платформы, названия мест, которые можно было увидеть только в расписании поездов, пункты назначения, известные только тем, кто там жил.

Мори сидел между мной и Люком в дальнем углу, наклонившись вперед, уперев локти в колени, спрятав лицо в ладонях. Он безутешно плакал в метро, а теперь, казалось, был захвачен инерцией. Почти в кататоническом состоянии, как обнаженная леди Джей Пи в Огайо. Люк обнимал Мори за плечи. Он наклонился вперед и заговорил так тихо, что я едва расслышала, что он сказал.

"Что случилось, Мори? В кабинете доктора Роберта".

Что бы он ни видел, он был свидетелем убийства. Но он ничего не говорил. Ни тогда, ни все последующие годы. Он слегка покачал головой, прежде чем выпрямиться и уставиться прямо перед собой в дымный полумрак зала ожидания. Его лицо все еще было мокрым от слез, но глаза теперь были сухими. Красный и опухший.

"Бедный Джефф", - сказал он. "Бедный Джобби Джефф".

Я закрыл глаза и глубоко вздохнул. ‘Мори, ты должен рассказать мне, что случилось с Рейчел’.

Его голова медленно повернулась, и боль в его глазах была почти невыносимой для меня. Я изо всех сил старался поддерживать зрительный контакт.

"Я не обязан тебе ничего говорить".

Но я не собирался так легко сдаваться. - Где она? - спросил я.

"Я же сказал тебе, она ушла".

Я раздраженно вздохнул. ‘Ушел куда?’

"Просто ушла, Джек. Подальше от тебя. Подальше от всех нас. Просто ушла. Забудь ее".

Дверь распахнулась, и вошел Дейв, выдыхая дым от своей последней сигареты. ‘Мы опоздали на последний поезд в Глазго. Следующий задержится до утра. Мы собираемся заставить тебя провести ночь здесь.’

"Дерьмо’. Я ударился головой о стену и закрыл глаза.

Дэйв сел напротив и затянулся сигаретой. И я услышал голос Люка, тихий, но полный решимости.

"Я не собираюсь возвращаться".

Я широко открыла глаза и повернулась, чтобы посмотреть на него. ‘Что ты имеешь в виду?’

"Я остаюсь здесь".

- В Лондоне?

Он кивнул. ‘Мы не оставили в Онслоу Гарденс ничего, что могло бы нас опознать. Немного грязного белья, пару гитар и мелодику. Эти головорезы из Озерного края вырвали водительские права Джеффа, так что они даже не узнают, кто он такой. Вы можете вернуться домой и просто продолжить свою жизнь с того места, на котором остановились.’ Он сделал паузу. ‘ Не я. Я не собираюсь возвращаться к ним . К своим родителям. В Зал Царства и бродить по улицам в любую погоду. К лучшему или к худшему, это то, где я собираюсь устроить свою жизнь ".

"У тебя нет никаких денег", - сказал Дейв.

Люк пожал плечами. ‘ У меня есть несколько фунтов. Во всяком случае, столько, сколько я сэкономлю на стоимости проезда на поезде. Я выживу.

Я посмотрела на него его большими зелеными, невинными глазами и вспомнила все хорошие времена, которые у нас были. Смех. Безумие. И я подумала о Джеффе и его Веронике. Пятеро из нас сбежали в ту роковую ночь больше месяца назад. Только трое из нас вернутся. И ничто, ничто уже никогда не будет прежним.

III

И вот мы провели ту ночь в зале ожидания на вокзале Юстон, зная, что не уснем, и все же в моменты непреодолимой усталости погружаясь в сны о Джеффе и его бедном изломанном теле, насаженном на перила в Онслоу Гарденс. Я не знаю, как часто я проигрывал момент, когда он запустил себя в космос, веря, что может летать, и искал что-нибудь, что я мог бы сделать, чтобы остановить это. Но это всегда заканчивалось одним и тем же трагическим выводом.

Снова, и снова, и снова.

В моменты пробуждения от страданий я видел черные-пречерные глаза Рейчел, смотрящие на меня из темноты, свет в которых, в свою очередь, выражал любовь, боль и предательство. И я проклял свою трусость.

Утро не принесло облегчения от мучений. Люк пошел и купил для нас билеты, и мы собрались в вестибюле, когда станция ожила вокруг нас. Новый день. Первый без Джеффа. Или Рейчел. Звуки поездов, набирающих обороты на своих платформах. Шипение тормозов. Монотонные объявления о прибытии и отправлении, отражающиеся от стропил.

Люк вручил наши билеты, и каждый из нас по очереди торжественно пожал ему руку. Потому что мальчики, особенно мальчики из большого мачо Рейнтауна, не обнимались. В конце концов, я взяла его правую руку в свою левую и вложила ему в ладонь пачку сложенных банкнот.

"Что это, черт возьми?’ Он отдернул руку, как будто я обжег его, и в замешательстве посмотрел на банкноты, которые держал в руках.

"Это все, что у нас есть на троих", - сказал я.

"Я не могу этого вынести!"

"Конечно, ты можешь. Какая, черт возьми, нам от них польза? Мы не можем потратить их в поезде, а на другом конце они нам не понадобятся".

Он был тронут и смущен. ‘Спасибо", - пробормотал он. Затем, очень быстро, как будто он не доверял себе, чтобы сказать больше: ‘Тогда увидимся как-нибудь’.

И я увидел, как его глаза наполнились слезами как раз перед тем, как он отвернулся и быстро зашагал через вестибюль, засунув руки глубоко в карманы.

2015

Глава восемнадцатая

Я

"И я никогда больше не видел его, пока мы не вышли из автобуса сегодня на автовокзале Виктория’. Голос Джека замер в темноте, сменившись очень долгим молчанием. И он начал думать, что Рикки уснул. "Рик?"

"Я здесь, дедушка. Просто...’ Его голос был приглушен. "Бедный Джефф".

"Да. Бедный Джефф".

"Ты никогда не обнимала Люка тогда, но ты сделала это сегодня".

Джек не смог удержаться от улыбки, которую никто не увидел бы. - Я улыбнулся. Времена изменились, Рик. Не уверен, как и почему. Кажется, в наши дни нам разрешено проявлять свои эмоции.’

-Ты мог бы остаться. Я имею в виду, пятьдесят лет назад. Когда Люк остался.

‘Я мог. И, возможно, если бы я это сделал, все было бы по-другому. Но, видишь ли, у меня не было мужества Люка, Рик. Я боялся. Я хотел вернуться. Я хотела безопасности в утробе матери. Безопасности семьи.

Рики слышал горечь в голосе своего дедушки.

"Итак, я вернулся к жизни, сформированной страхом’. Он повернул голову на подушке, пытаясь разглядеть своего внука в темноте. И это самое большое преступление, которое ты можешь совершить в жизни, Рик. Бояться прожить его. Это единственное, что у нас есть, а у тебя большая часть твоего еще впереди. Так что не трать это впустую, сынок. Поверь мне. Ты же не захочешь оглядываться назад через пятьдесят лет и желать, чтобы все было по-другому. Нет ничего более разъедающего, чем сожаление.

Между ними повисло еще одно молчание, но ни один из них не был готов ко сну.

Рики спросил: "Что случилось, когда ты вернулся домой?’

Это была долгая пятичасовая поездка на поезде, Рик. Может быть, самые долгие пять часов в моей жизни. Я не уверен, что кто-то из нас обменялся хоть единым словом на всем пути через Англию и обратно в Шотландию. Как будто все, что мы говорили, могло быть признанием того, что Джеффа больше нет, и что Люка больше нет среди нас. Я думаю, мы все чувствовали себя униженными. Как будто мы потеряли конечности. Это трудно объяснить.’

Впервые за много лет Джек почувствовал, что хочет выкурить сигарету. Мимолетная тоска по комфорту, который может принести вдыхание дыма в легкие, никотиновый удар, который одновременно стимулирует и успокаивает. Он не испытывал никакого желания курить с тех пор, как бросил курить более тридцати лет назад, и был поражен внезапной тягой.

Он сказал: "Когда Люк ушел покупать билеты, и мы разделили наши оставшиеся наличные, чтобы отдать ему, когда он вернется, я оставил остальных, чтобы позвонить. Обратный звонок моим родителям ’. Он вспомнил приглушенное чувство недоверия в голосе своей матери, когда он сказал: Это Джек, мам. Я возвращаюсь домой . ‘Итак, мой отец ждал на платформе, когда поезд прибыл на Центральный вокзал. Платформа первая. Это странно, потому что мы никогда не обсуждали это. Но он, должно быть, позвонил другим семьям. Они все были там. Отец Мори и Люка. И Джеффа. Правда, не Дэйва. Моему отцу пришлось подвезти Дэйва домой.’

Джек колебался, вспоминая этот момент так ясно, как будто это было вчера. Его отец выступил вперед, чтобы пожать ему руку. Молодец, сынок. Я рад, что у тебя хватило смелости вернуться . И отец Мори пожимает сыну руку и говорит почти то же самое. Как будто это было обсуждено и отрепетировано. И отец Люка и Джеффа, стоящие там, озадаченные, испуганные. Потерянные.

Мы так и не рассказали родным Джеффа, что с ним случилось. Только то, что он остался в Лондоне с Люком. Что в некотором смысле было правдой. И я полагаю, было добрее позволить им продолжать верить, что их сын где-то жив и прокладывает свой путь в этом мире. Как мы могли сказать им правду? Было достаточно тяжело нести это в наших собственных сердцах".

Джек сильно стиснул зубы и плотно сжал губы, чтобы остановить эмоции, которые поднимались внутри него, не дать им выплеснуться наружу. Это было бы неловко перед его внуком.

"Об остальной части моей жизни ты почти все знаешь".

В темноте повисло еще одно долгое молчание, прежде чем Рики сказал: ‘Итак, если этот актер, Саймон Флет, не убивал парня Рейчел, то кто это сделал?’

Джек закрыл глаза и почувствовал, как его желудок скрутило от мысли, которую он отказался даже принимать с тех пор, как Мори сказал ему, что Флет не убийца.

Рейчел так и не вернулась домой. А Мори всегда отказывался говорить, куда она ушла или что с ней случилось.

Он сказал: ‘Я не знаю, Рик. Думаю, мы узнаем завтра’.

II

Рано на следующее утро Джек и Люк гуляли по Хэмпстед-Хит с черным шнауцером Люка, Одином, оставив остальных завтракать с Яном. На этом слегка холмистом пастбище среди высокой травы росли дикие цветы, и Джеку было трудно поверить, что они все еще находятся в центре города. За верхушками деревьев он мог видеть дымовые трубы и небоскребы в туманной дали прохладного серого утра, но казалось, что они были за много миль отовсюду. И немного чувства подавленности, которое снизошло на него с момента их прибытия в Лондон, словно тяжесть упала с его груди. Внезапно показалось, что дышать стало легче.

Бегунья трусцой в облегающей сиреневой лайкре обогнала их по посыпанной гравием дорожке, прорезавшей траву, к ее руке был прикреплен iPod Nano, в ушах плотно заткнуты наушники, чтобы отгородиться от окружающего мира. Она почти наверняка не слышала игривого лая Одина или упрекающего крика Люка, который заставил собаку проворно подчиниться.

"Ты когда-нибудь связывался со своими родителями?’ Спросил его Джек.

Люк задумчиво смотрел вдаль. ‘Никогда не делал’. Он повернулся к Джеку. ‘Это было жестоко с моей стороны?’

Джек пожал плечами. ‘ Думаю, не более жестоко, чем то, через что они заставили тебя пройти.

"Я часто задаюсь вопросом, какой была бы моя жизнь, если бы я вернулась".

Джек улыбнулся: ‘Наверное, так же часто, как я думаю, какой была бы моя жизнь, если бы я остался’.

Люк погрузился в задумчивое молчание. "Иногда я думаю, что мне следовало связаться с вами. Но я этого не сделал, и я не жалею об этом. Сожаление - это такая пустая трата энергии. Ты не можешь отменить то, что было сделано. Но каждый новый день дает шанс изменить все так, как ты хочешь. И именно так я прожил свою жизнь, Джек. Глядя вперед, а не назад. Он сделал паузу. ‘Единственное, о чем я сожалею. Единственное, что я хотел бы вернуть и изменить, это то, что случилось с Джеффом. Я так много раз задавался вопросом, насколько по-другому все могло бы быть, если бы только мы поднялись на крышу на шестьдесят секунд раньше.’ Он снова посмотрел на Джека. ‘Ты когда-нибудь думаешь о тех днях?’

Джек кивнул. ‘ Часто.’

"Что бы кто-то из нас ни сделал или не сделал с тех пор, Джек, это были лучшие дни нашей жизни. Не думаю, что я когда-либо чувствовал себя таким живым’. Он нежно улыбнулся. ‘Бедный старый Джобби Джефф...’ он усмехнулся, ‘как назвал бы его Дейв. Он так много упустил".

"У нас с Вероникой все по-другому", - сказал Джек.

И они оба рассмеялись.

Один склонил голову набок и посмотрел на них, без сомнения задаваясь вопросом, что означали странные крякающие звуки, которые исходили из их ртов.

Когда их смех стих, а улыбки погасли, Люк сказал: "Ваш внук сказал мне, что он закончил университет с отличием по математике и информатике’.

"Этот парень чертов гений, Люк. Не знаю, откуда у него это. Конечно, не у меня. Он в любой день устроит тебе побеги за твоими деньгами’. Он наклонился, чтобы поднять палку и бросить ее перед ними, чтобы Один погнался за ней. ‘Но он рискует все это выбросить. Я думаю, он стесняется своего веса. Нет настоящей уверенности. Запирается, полночи играет в компьютерные игры, а большую часть дня спит. И его родители - это огромная потеря.

Один вернулся с палкой, и Джек снова бросил ее ему.

"Каким бы кошмаром это ни было, я думаю, что эта поездка на самом деле могла пойти ему на пользу. Хотя мы оба получим по шее, когда вернемся домой".

Затем они некоторое время шли молча.

Люк, казалось, погрузился в раздумья, прежде чем сказал: ‘Мои ребята как раз собираются нанять ИТ-разработчика для написания программного обеспечения для базы данных и системы учета, изготовленной на заказ для агентства’. Он посмотрел на Джека. ‘Это что-то, что Рики мог бы сделать?’

Джек улыбнулся. ‘Это мило с твоей стороны, Люк. И я ценю это. Но ты ведешь профессиональный бизнес. Тебе нужен профессиональный разработчик программного обеспечения’.

Если бы он мог это сделать, я бы предпочел, чтобы контракт достался друзьям или семье. И у нас здесь достаточно места в доме. Он славный парень. Я думаю, он понравился Джен.

Джек сказал: "Я выкрутил парню руку, чтобы заставить его привезти нас сюда. Он действительно не хотел этого делать. Но, ты знаешь, мы бы никогда не справились без него. ’ Он наклонил голову в сторону Люка. ‘Почему бы тебе не спросить его? Посмотрим, что он скажет. Он не будет вешать тебе лапшу на уши. Если он не сможет этого сделать, он скажет тебе.’

Люк ухмыльнулся. ‘Тогда я спрошу’.

Они почти вернулись в дом, когда Джек сказал: ‘Люк... насчет сегодняшнего вечера’. Он избегал смотреть на него. ‘Ты не обязан идти с нами, если не хочешь. Мы уже сожгли наши лодки, но тебя это не должно касаться. И одному Богу известно, что задумал Мори.’

Но Люк покачал головой. ‘ Вы думаете, я позволю вам, старым пердунам, отправиться в Виктория-Холл одним? Он поднял голову, чтобы в задумчивом изумлении уставиться на небо. "Виктория-холл". Само название этого места возвращает меня ко всему. Я много думал об этой группе людей на протяжении многих лет. Дж. П. Уокер. И та сумасшедшая женщина, как ее звали? Алиса. Теперь оба мертвы.’

"Это они?"

Она умерла где-то в семидесятых. Вы, вероятно, мало что слышали о ней там, но какое-то время она была незначительной знаменитостью в Лондоне. Вылечена Джей Пи. Ее искусство стало довольно модным. Были выставки, она написала книгу, начала зарабатывать много денег.’ Он сделал паузу, чтобы немного подумать. ‘Она внезапно упала замертво на вернисаже с бокалом шампанского в руке. По-видимому, аневризма".

"А Джей Пи?"

Печаль пробежала по лицу Люка, как тень от облака, когда солнце на мгновение скрылось за ним. ‘Его философия и его труды были à la mode в течение нескольких лет. Но, казалось, он просто исчез с радаров в семидесятых. Я полагаю, его догнали возраст и мода. Потом я увидел его некролог в The Times . Должно быть, была середина восьмидесятых. В семидесятые он ввязался в драку с американскими иммиграционными властями из-за осуждения за хранение марихуаны. Незадолго до этого у него был дом и какие-то отношения в Нью-Йорке. Вернулся сюда на похороны своей бывшей жены, матери его детей, и его не пустили обратно в Штаты. К тому времени у него тоже появились проблемы с алкоголем. Похоже, законченный алкоголик. В общем, его нашли мертвым в гостиничном номере в Вест-Энде. Огромная передозировка барбитуратов.’

Джек был потрясен. ‘Он покончил с собой?’

Люк кивнул.

И Джек вспомнил тот день, когда он нашел Джей Пи плачущим в своем кабинете. И последний раз, когда он его видел. Дико танцевала на крыше дома доктора Роберта за мгновение до того, как Джефф прыгнул навстречу своей смерти. А тех, кого видели танцующими, те, кто не мог слышать музыку, сочли сумасшедшими.

Люк остановился и устремил серьезный взгляд на своего старого друга. ‘Я иду с тобой сегодня вечером, Джек. Что бы на самом деле ни произошло тогда, я был такой же частью этого, как и любой из вас. И я все еще им являюсь. Я тоже хочу знать, что произошло.’

Глава девятнадцатая

Я

Последний вечерний свет погас к тому времени, когда они медленно проехали по закоулкам Бетнал-Грин в Мерседесе Люка, наконец свернув на площадь, ограниченную с южной стороны Виктория-холлом, темным и доминирующим на фоне низко нависшего облачного неба, в котором отражались городские огни.

С трех других сторон от него поднимались те же самые многоквартирные дома, которые были здесь пятьдесят лет назад. Теперь с подтянутыми лицами, многие из них принадлежат частным лицам и в них живут арабы и азиаты, восточноевропейцы и, возможно, горстка коренных жителей Ист-Энда.

Сады заросли еще больше, чем в прежние времена, а сам Виктория-Холл был заколочен досками, разрисован граффити и заброшен, брошенный на будущий снос и перепланировку.

Люк остановил свой "Мерс" на обочине у входной двери и посмотрел на мрачное, разрушающееся здание, в котором когда-то проводился смелый эксперимент по лечению психических заболеваний. ‘Заперт наглухо. Мы туда не попадем.’

- Да, мы сделаем это, - донесся с заднего сиденья голос Мори, на удивление сильный и полный решимости. ‘ Всегда есть выход. Помоги мне выбраться.

Рикки и Дэйв выскользнули из каждой задней двери, затем помогли Мори выйти на тротуар перед залом. Под ногами хрустело битое стекло, совсем как в тот последний день, когда Джек пришел за остальными, чтобы сказать им, что он возвращается домой. Джек обошел машину, чтобы присоединиться к ним, а Люк нерешительно стоял у открытой дверцы своей машины.

Мори выдавил улыбку. ‘ Я не виню тебя, Люк. Я бы тоже не хотел оставлять здесь свой "Мерс", если бы у меня был такой. Он повернулся к Рикки. ‘Вот почему этот парень останется с ним, припаркует его на улице или в двух от нас, чтобы мы не спугнули нашего посетителя. Если вы доверите ему это, то есть.’

"Конечно, хочу", - сказал Люк.

Но Рикки был разочарован. ‘Я хочу пойти с тобой’.

Мори покачал головой. ‘ Это не твое дело, парень. И не должно касаться. Ты остаешься с машиной и следишь за ее безопасностью.

Люк бросил ему ключи, и Рикки неохотно поймал их.

Мори посмотрел на часы. ‘ Возвращайся около двенадцати. К тому времени мы должны закончить.

Джек кивнул своему внуку, и Рики раздраженно скользнул за руль, захлопнул водительскую дверь и завел двигатель. Он несколько раз нажал на газ, наполнив прохладный ночной воздух ядовитыми парами угарного газа, прежде чем переключить передачу и медленно отъехать, свернув в конце улицы, чтобы исчезнуть из виду.

Когда звук мотора затих, на площади воцарилась жуткая тишина. Огни в окнах рассекали темноту вокруг них, но на улице никого не было. Четверо из первоначальных пяти участников The Shuffle стояли в тени Виктория-Холла. Они не играли вместе и не стояли вместе на этом месте уже полвека, и хотя прошло пятьдесят лет и многое изменилось, призрак Джеффа все еще витал среди них, как будто он всегда был там.

"Так как же нам попасть внутрь?’ Спросил Джек.

"Служебный вход", - сказал Мори. "Всегда был слабым местом".

Он закутался в свое тяжелое зимнее пальто, как будто ему было холодно, и Джек подумал, как он выглядит в нем утонувшим. Уменьшенный своей болезнью, тень человека, которым он когда-то был.

Они шли вдоль стены вдоль фасада здания, игнорируя главную дверь, пока не достигли ржавых кованых железных ворот, которые преграждали путь в узкий переулок, ведущий вниз по стене здания к служебной двери, к которой можно было попасть через кирпичную арку. По другую сторону сломанной ограды мрачно раскинулись сады, покрытые листвой и запущенные.

Дэйв дернул ручку ворот, и они открылись внутрь со скрипом ржавых петель. Переулок был завален мусором. Кирпичи и битое стекло, куски расчлененной куклы, рваные остатки пальто, остов зонта, единственный промокший кроссовок.

Люк вытащил фонарик из кармана куртки и посветил им в темноту, выискивая следы десятилетий заброшенности. Они осторожно прошли через нее к выкрашенной в черный цвет двери за аркой. Она была заперта на висячий замок.

- Сюда хода нет, - сказал Люк.

- Да, есть. ’ прогремел из темноты голос Дейва. - Дай мне фонарик на минутку.

И он взял фонарик из рук Люка и направился обратно по аллее, прежде чем переключить свет и свое внимание на сломанный забор. Ему потребовалось меньше двух минут, чтобы выломать ржавый якорь из одного из ограждений и вернуться, торжествующе размахивая им.

"Ладно, зажги для меня замок. Вот маленький листочек из книги Джеффа".

Он сунул факел обратно Люку и в круге его света просунул частокол через петлю висячего замка и уперся в дверь ногой. Годы сгибания труб, поднятия ванн, раковин и унитазов нарастили мускулы на его руках и плечах, которые все еще были на месте и по-прежнему сильны.

Но в конце концов поддался не сам навесной замок. Это была скоба, которая крепила застежку к двери. Дерево раскололось и затрещало в ночной тишине, и оно вылетело целиком, вместе с висячим замком и всем прочим.

Затем хлипкий йельский замок не оказал никакого сопротивления ботинку Дэйва, когда он ударил им в дверь один, два, три раза. Он стоял, торжествующе дыша, когда она наконец поддалась, и дверь распахнулась в черноту за ней.

Он ухмыльнулся. ‘Пропустил мое призвание, да?’

Мори сорвал с головы Дэйва плоскую кепку и швырнул в него. ‘Вот, иди и повесь это на ворота, чтобы наш друг знал, как войти’.

"Мама баннет?’ Запротестовал Дейв.

Но Мори отнесся к этому пренебрежительно. ‘Никто не собирается красть твою старую засаленную кепку, Дейв’.

Темнота за дверью была полна плесени и воспоминаний, а также всепроникающего запаха сырости и разложения. Люк повел нас по усыпанному щебнем коридору, освещая лучом фонарика пол впереди, затем вверх по узкой служебной лестнице на площадку, которая вела в общую комнату и холл. Здесь выцветшая краска на покрытых шрамами стенах носила едва заметные следы рисунков, когда-то нарисованных на них дерьмом сумасшедшей Алисой.

Никто не произнес ни слова, когда они всей толпой вошли в то, что раньше было общей комнатой. В центре стоял стол, белый от штукатурной пыли, по его поверхности были разбросаны куски разбитого потолка. Возможно, это был тот самый стол, за которым они все сидели в те давние дни безумия. Люк поправил пару опрокинутых стульев, прежде чем ненадолго осветить лучом своего фонарика старую кухню. Древняя ржавая плита все еще стояла там, ее дверца была открыта и свисала со сломанной петли. Как ни странно, на одной из конфорок стояла почерневшая алюминиевая кастрюля для приготовления пищи, как будто ожидая, когда кто-нибудь приготовит им утреннюю кашу.

Когда остальные последовали за ним, он прошел в сам зал. Пара столов для настольного тенниса были наполовину прикрыты пыльными листами. В свое время деревянный пол был размечен разными цветами для бадминтона и баскетбола. На стенах с обоих концов были закреплены обручи, а сбоку грудой валялись старые, изъеденные молью сетки для бадминтона.

"Должно быть, в какой-то момент они использовали это как молодежный или общественный центр", - сказал Джек. Он повернулся к Мори. "Что теперь?"

"Мы ждем".

- Когда должен прибыть наш гость?

Мори посмотрел на часы. ‘ Не раньше, чем через час. Я хотел быть уверен, что мы будем здесь задолго до назначенного времени. Кто знал, сколько времени нам может потребоваться, чтобы попасть внутрь?

II

Вернувшись в общую комнату, они смахнули пыль со стульев и уселись вокруг стола. Но Люк сомневался, надолго ли хватит батареек в его фонарике, и он отправился на поиски блока предохранителей, чтобы посмотреть, есть ли еще электричество в зале. Остальные остались в темноте, сидя за столом и прислушиваясь к его шагам, когда он ходил по площадке и поднимался по лестнице.

Когда он вернулся, то покачал головой. ‘Сока нет’.

Он пошел на кухню и порылся в шкафах и ящиках, прежде чем они услышали его ‘Ага!’, и вернулся с картонной коробкой старых свечей, некоторые из них наполовину сгорели, другие с нетронутыми вощеными фитилями.

- У кого-нибудь есть прикурить?

Никто этого не сделал, и улыбка Люка быстро исчезла. Он поставил свечи на стол и вернулся на кухню, вернувшись через несколько мгновений с обновленной улыбкой на лице и коробком спичек, зажатым в свободной руке. Но они были влажными и старыми, и один за другим они искрили, шипели и теряли свой фосфор, но не воспламенялись. До предпоследнего, который шипел и хлопал, прежде чем охватить пламенем щепку дерева. Он быстро зажег первую свечу, и все они схватили по одной, зажигая каждую по очереди и устанавливая их на полу вдоль стен, закрепленных в их собственном расплавленном воске.

Затем они снова сели за стол, как делали все эти годы до этого, их тени танцевали по стенам под запоминающуюся музыку. Джек вспомнил все эти лица, бледные и осунувшиеся, многие из них бородатые, глаза, горящие безумием, запах сигаретного дыма и марихуаны, висящий над ними облаком. И Джей Пи откинулся на спинку стула во главе стола, скрестив босые ноги перед собой, потчевая их рассказами о безумии и чудесных исцелениях, его обаяние и харизма были единственным фактором, который связывал и удерживал обитателей зала вместе.

Пыль осела вокруг них вместе с их молчанием, и они ждали в мерцающей темноте вместе с призраками прошлого, и Джек почти мог представить, что Элис все еще танцует там, в холле, рассекая воздух кистью, раскрашивая их обычную жизнь необыкновенными красками. И всего на мгновение ему показалось, что он действительно слышит отдаленное эхо the Kinks, играющих на этом старом скрипучем Dansette. Тогда они так устали ждать.

Джек тоже устал ждать. Он всю жизнь гадал, что стало с Рейчел, а Мори по-прежнему ничего не выдавал.

- Что, черт возьми, это было между тобой и Рейчел? - внезапно спросил он.

И глаза Мори метнулись к нему.

Хотя его внимание было приковано к Мори, Джек чувствовал напряжение среди остальных за столом, похожее на сжатие кулака.

‘И не говори мне, что это не мое дело, или что ты мне ничего не должен. Только не после всех этих лет. Не после всего, через что я прошел, чтобы доставить тебя сюда.

Выражение лица Мори было мрачным. Его глаза задержались на Джеке всего на мгновение, прежде чем они ускользнули, устремившись в какое-то давно похороненное прошлое. Или, возможно, навстречу убывающему будущему, которое не сулило ничего, кроме боли и смерти. Как бы то ни было, это принесло ему мало утешения, и Джек увидел, как его руки сжались в кулаки на столе перед ним, отчего костяшки пальцев побелели. Физическое проявление того, что они все чувствовали.

"Ты всегда хотел, чтобы мы поехали в Лидс, не так ли?’ Сказал Джек. ‘Вот почему у тебя было с собой ее письмо. Так или иначе, ты бы уговорил нас поехать туда и вытащить ее из того места.’ Мысли Джека прошлись по старым углям и обнаружили, что среди тлеющих углей все еще тлеет огонек. "Может быть, это единственная причина, по которой ты вообще пошел с нами".

Это была мысль, которую он никогда раньше не лелеял и не предвидел до сих пор. Но он видел, как это повлияло на состояние человека, сидящего напротив него. Как физический удар, придающий оттенок бледности мертвенно-белому лицу. Мори разжал пальцы и положил их на стол перед собой.

"Мне было одиннадцать лет, когда я нашел письмо от Бет Дин.’ Его голос был тонким и пронзительным, не намного громче шепота, но каким-то образом он заполнил комнату. ‘Я не знаю, зачем это понадобилось моим родителям. Может быть, раввин попросил показать это, я не знаю. Но мой отец оставил это на прикроватной тумбочке. Иногда я пробиралась в их спальню, когда их не было дома, чтобы посмотреть мягкие порножурналы, которые он прятал под кроватью. И тогда я увидела это.

Он оторвал взгляд от их сосредоточенности на своих руках и обвел взглядом лица, молча наблюдавшие за ним. И вопреки себе он улыбнулся их испугу.

‘Бет Дин - еврейский суд, который выносит решения по вопросам иудейского права. Письмо было помечено как “Конфиденциальное” и адресовано обоим моим родителям. Секретарь суда писал, чтобы сообщить им, что "Бет Дин" установила, что Морис Стивен, их приемный сын, был евреем по происхождению, и что соответствующая запись была внесена в протокол судебного заседания".

"Тебя удочерили?’ Спросил Дейв.

Мори кивнул.

"И до этого ты ничего не знал?"

‘Нет.’ Грустная улыбка попыталась оживить его лицо, но почему-то не получилось. ‘Это такое чувство, когда все, чем ты себя считал и что знал, уходит у тебя из-под ног. В моей голове были только две вещи. Первая заключалась в том, что они солгали мне. Мои родители. Возможно, по недосмотру, но это было то, что они должны были мне сказать. Я имел право знать.’ Он сделал паузу, и все они услышали, как хрипит его дыхание в трахее. ‘Вторым был вопрос. Кем, черт возьми, я был?’

Джек закрыл глаза. В его голове внезапно прояснилось, к чему все это клонится, и его мысли понеслись назад во времени, подобно барабанам в игровом автомате, придавая смысл столь многому, что в то время не имело никакого значения.

"Что ты сделал?"

Я просмотрела все коробки с документами в кабинете моего отца, пока не нашла папку с пометкой “Усыновление”. И там все это было. Квитанция из отдела по делам детей совета округа Ренфру об оплате сборов, причитающихся при законном усыновлении Мориса Стивена Коэна. Пять фунтов и пять шиллингов. Или пять гиней. Вот чего им стоило купить меня. Дешево по цене, вы не находите?"

Его горький смешок перешел в кашель, и ему потребовалась почти целая минута, чтобы взять себя в руки.

Наконец он сказал: ‘Но там были и другие вещи. Личная переписка между моим отцом и женщиной, которая управляла отелем и рестораном в Горбалсе. Отель Смита. Хотя я предполагаю, что the Smith, вероятно, был искажением Schmitt. В послевоенные годы он был знаменит как место сбора еврейской общины. Любой еврей, прибывший в Глазго, оказывался там. А Айза Смит была чем-то вроде крестной матери для всей общины. Моя мать, моя приемная мать, работала там бухгалтером. Именно Айза организовала усыновление.’

Его взгляд снова устремился в какое-то далекое прошлое.

Я знала это место. Моя мать часто брала меня с собой, и я ела на кухне. Там работала пожилая женщина. Всегда так суетилась из-за меня. Угощала меня вкусняшками, целовала в лоб. Всегда с подарком для меня на мой день рождения. Оказалось, что она моя бабушка. Моя кровная бабушка. Ее дочь забеременела. Не замужем. Всего лишь подросток. И в те дни незамужним матерям было обычным делом отдавать своих детей на усыновление. Только она не хотела. Она хотела сохранить этого ребенка. Я.

И на мгновение показалось, что Мори захлестнут эмоции.

Он с трудом сглотнул. ‘ Но ей никогда бы не удалось сохранить ребенка без помощи своей матери. А потом глупая девчонка забеременела снова, почти сразу. Даже не от того же мужчины. И ее мать говорит ей, что она не может присматривать за двумя малышами и что второго придется усыновить. Он покачал головой. ‘Но еще до того, как у нее появился выбор, она поехала и умерла при родах, и ее мать никак не могла с этим справиться. Это была идея Исы отдать нас обеих на усыновление’. Он снова сосредоточился, чтобы встретиться взглядом со своими старыми друзьями. ‘Я и Рейчел’.

Голос Люка был приглушен. ‘Она была твоей сводной сестрой’.

Мори кивнул. ‘Моя приемная мать и ее сестра обе были пожилыми женщинами. Ни одна из них не смогла забеременеть. Вероятно, что-то генетическое. Поэтому я пошел к одному, а Рейчел к другому. Идеальное решение. Мы оба остались в одной семье. За исключением того, что моя тетя хотела меня, мальчика, но вытянула короткую соломинку и получила Рейчел.’

"Рейчел знала?’ Голос Джека был таким тихим, что его почти не было слышно. "Я имею в виду, о том, что его удочерили".

Пока я не рассказал ей. И тогда это был наш секрет. Тот, который мы поклялись хранить всегда. Только мы двое. Наши родители никогда не знали, что мы знали. Я столкнулась с женщиной, которая работала на кухне у Смита. Моя настоящая бабушка. Она ни в чем не могла мне отказать. Меньше всего в правде. И я думаю, в конце концов, она хотела, чтобы я знал. Она не выдержала и рассказала мне всю эту грязную историю, но заставила меня поклясться, что я никогда никому не расскажу. Которого, кроме Рейчел, у меня до сих пор не было.

Глаза Мори опустились на стол, затем медленно поднялись, чтобы найти взгляд Джека. ‘ В ней было слишком много от ее матери. Я испугалась...

- Что она собиралась переспать с каким-то парнем и забеременеть. - Джек выдержал его взгляд, не моргая.

Мори снова проглотил свои эмоции, затем выплюнул их в виде гнева. ‘Это было слишком ясно для меня. История повторяется. Сначала этот головорез Энди... ’ он поколебался, ‘... а потом ты, Джек. Она слишком легко отдалась. Совсем как ее мать. И ты воспользовался этим. Его губы задрожали, когда он втянул воздух. ‘ И я был прав. Потому что это случилось, не так ли? Как будто это было запрограммировано в ее ДНК. Забеременела, совсем как ее мать! И я видел, как весь этот проклятый цикл повторялся через поколение. Это могло закончиться только плохо.’

Никто не знал, что сказать, и тишина повисла среди них, как завеса сигаретного дыма в пабе шестидесятых.

Прошло несколько минут, прежде чем они услышали это. Первый скрежет кожи по бетону. Шаги, разбрасывающие щебень на лестнице. Медленные, осторожные шаги. Джек взглянул на часы. Кто бы это ни был, он прибыл раньше. И напряжение в общей комнате стало ощутимым. Луч фонарика блеснул на лестничной площадке, затем погрузился в темноту, прежде чем высокая, худощавая фигура ступила в колеблющуюся полосу света свечей в дверном проеме. Пожилой мужчина, хорошо за семьдесят, подумал Джек. На нем было дорогое верблюжье пальто и блестящие черные туфли. Его сильное, красивое лицо под копной густых седых волос, зачесанных со лба назад, все еще было необычайно знакомым. Даже спустя столько времени.

Джек наполовину ожидал увидеть доктора Роберта, и поэтому это не стало неожиданностью. Что его действительно удивило, так это крепкое здоровье и мощное телосложение мужчины, который был старше их лет на десять. Очевидно, жизнь обошлась с ним хорошо.

Но если он все еще был им знаком, его непонимание, когда он смотрел на лица, собравшиеся вокруг стола, было очевидным.

Он нахмурился. ‘Кто ты, черт возьми, такой?’

"Разве ты не помнишь?’ Сказал Мори.

Доктор Роберт перевел глаза в сторону Мори, и его потрясение при виде умирающего мужчины на мгновение расширило их.

Пятеро парней из Глазго, которые больше месяца жили в квартире на цокольном этаже в Онслоу Гарденс. Которые были там в ночь, когда актер Саймон Флет забил до смерти молодого головореза по имени Энди Макнил. Должно быть, тяжело видеть молодых парней в этих стариках".

Переход доктора от замешательства к страху, к узнаванию и смирению отразился на его лице, как множество оттенков одного и того же цвета. Но с каждым разом все темнее.

"Перетасовка", - сказал он.

И Джек удивлялся, как, черт возьми, он помнит это имя после всех этих лет.

- Джек, - сказал Джек.

"Люк".

"Дэйв".

Взгляд доктора Роберта вернулся к Мори, чья улыбка больше походила на гримасу.

"Нет. Ты бы не узнал меня и за миллион лет, не так ли?"

"Мори", - сказал доктор Роберт таким тихим голосом, что он едва проник в тишину комнаты.

"Хорошо запомнился".

"Что с тобой не так?"

"Почти все, что могло быть. Садитесь, доктор. Это я отправил вам электронное письмо".

Доктор Роберт сделал шаг в комнату, но не сел.

Мори наблюдал за ним, не мигая, полностью сосредоточенный. ‘Должно быть, мое сообщение напугало тебя до чертиков, да? Боялся прийти, боялся не прийти. Но тебя поймало жало в хвосте, не так ли?’ Он оскалил зубы. ‘Просто неотразимо. Я знал, что так и будет’. Он сделал эффектную паузу. ‘Что я знаю, кто на самом деле убил Энди Макнила’.

Доктор Роберт был бесстрастен, и его голос теперь звучал сильнее. ‘Это был Флет’.

Мори покачал головой. ‘ Это не так.’

Джек повернулся к доктору Роберту. ‘Тогда, должно быть, это были вы’.

И глаза доктора метнулись в его сторону, враждебность на мгновение вспыхнула за его опасением.

Но Мори снова покачал головой. ‘Нет. И не добрый доктор тоже.’ Он не сводил глаз с мужчины постарше. ‘Но ты убил Саймона Флета. Не так ли?’

Кровь отхлынула от загорелого лица доктора Роберта, придав ему желчный вид. Но он ничего не сказал.

Мори наклонился вперед над столом. "Этот подонок Энди Макнил напал на тебя той ночью, не так ли? Вырвал твой телефон из стены и набросился на тебя из-за стола. И ты поднял это пресс-папье "Оскар" и ударил его им. И кто мог бы винить тебя? Явный случай самообороны. Он упал на колени, схватившись за голову, кровь сочилась сквозь его пальцы’. Он прерывисто вздохнул. ‘Я знаю, потому что мы с Рейчел были в коридоре. Мы все это видели. И ты выбежал, чтобы позвонить в полицию с другого телефона, находящегося где-то в другом месте дома. Пробежал мимо и даже не заметил нас.’

Теперь у него были проблемы с дыханием, и ему потребовалось время, чтобы собраться с силами, прежде чем он повернул голову, чтобы посмотреть на остальную часть группы.

Это единственная причина, по которой меня не было с тобой на крыше, когда ты отправился на поиски Джеффа. Рейчел думала, что сможет вразумить Энди. Я этого не делал и не собирался позволять ей пытаться.

Прошла почти целая минута, когда единственным звуком в комнате было прерывистое дыхание Мори.

Затем Люк спросил: ‘Так что случилось, Мори?’

Когда док ушел, мы вошли в кабинет, когда Энди поднялся на ноги. Он был довольно шатким, я бы сказал, с серьезным сотрясением мозга. По его лицу текла кровь, и он был в отвратительном настроении. Рейчел хотела помочь ему, но я ей не позволил. Он начал кричать на нее. Проклинал ее, обзывал всеми нецензурными словами, какие только мог придумать. Рассказал ей, как он собирается заставить ее заплатить за то, что она сбежала от него. Запри ее и сделай своей трахающейся щеночкой.’ Его рот скривился от отвращения. "Его слова".

Теперь Мори полез в карман пальто, чтобы почти неудержимо дрожащей рукой достать носовой платок и вытереть рот.

"Он был куском дерьма. И он угрожал моей сестре. Поэтому я взял "Оскар" и размозжил его гребаную башку".

В комнате не было слышно ни звука. И, насколько Джек мог судить, во всей вселенной не дышала ни одна живая душа.

Затем Мори сказал: ‘Я все еще слышу звук проламывающегося его черепа’.

"Вы убили его?’ Доктор Роберт почти задыхался от недоверия.

"Я убил его. И я бы сделал это снова. Сотню раз".

- Но тебя там не было, когда я вернулся. Только Саймон. Склонившийся над телом.

Мори теперь с трудом говорил. ‘У нас есть вода? Мне нужно немного воды’.

Люк прошел на кухню и нашел треснутую кружку, которую он сполоснул под краном, наполнил и принес Мори, чтобы тот отпил из нее. Мори откинул голову назад, когда пил, вода стекала каскадом с обеих сторон его рта, стекая с подбородка на грудь. Его лицо было цвета и текстуры воска. Он глубоко дышал добрых тридцать секунд. Затем собрал все свои силы, чтобы заговорить снова.

Рейчел была в истерике. Она знала, что я убил его. Я вытащил ее обратно в коридор. Он позволил своему взгляду блуждать по столу. ‘Вы, ребята, вероятно, никогда не знали об этом, но в задней части дома есть служебная лестница, которая ведет с первого этажа прямо на чердак. Однако Рейчел знала. В конце коридора за кабинетом доктора есть дверь, которая ведет к ним. Она отвела меня туда и сказала, что мы можем сбежать незамеченными. Но я сказал ей, что теперь это моя проблема, а не ее, и я не уйду без Джеффа. Но что она должна уйти. Когда она отказалась, я накричал на нее и дал ей пощечину. Сильно. И сказал ей, что если она не уйдет, я больше не буду хранить ее секрет. Его глаза сверкнули на нас.

Дэйв спросил: ‘Какой секрет, Мори? Что она была твоей сестрой?’

И крошечная горькая улыбка искривила его губы. ‘Нет. Не это. И, в конце концов, она ушла, не так ли? Так что это был секрет, который я сохранил.’ Он снова сосредоточился на докторе Роберте. ‘Я вернулся в холл как раз в тот момент, когда вы вернулись в кабинет, и обнаружил там Саймона. Очевидно, он пошел искать вас, пока мы были на лестнице. Он нашел Энди Макнила мертвым на полу твоего кабинета и подумал, что это сделал ты. И когда ты вернулся и обнаружил Энди мертвым, ты тоже подумал, что это сделал ты.’

Впервые с момента своего приезда доктор Роберт выглядел на свой возраст. Побледневший и хрупкий, уверенность в жизни внезапно исчезла, чтобы поставить его лицом к лицу с правдой, которая ускользала от него все эти годы.

Мори сказал: "Ты действительно думал, что убил его, не так ли? Итак, когда Саймон посмотрел тебе в глаза, вот что он там увидел. Чувство вины, страх. Осознание того, что твоя жизнь, какой ты ее знала, вот-вот изменится безвозвратно из-за одного глупого, необдуманного поступка. И этот глупый молодой человек пожертвовал собой ради тебя. За человека, которого он любил, за человека, который, как он верил, тоже любил его.’

Мори перенесся на пятьдесят лет назад, в его глазах яростно горела та маленькая жизнь, которая еще оставалась в нем.

‘Он не знал, что его любовник был серийным растлителем мальчиков. Или, может быть, он подозревал это, кто знает? Кто может хотя бы начать догадываться, что было у него на уме? Но я видел, как ты вздрогнула, когда он поднял это пресс-папье, как будто ты думала, что он может ударить тебя им. И я был так же сбит с толку, как и вы, когда он снова поставил его вертикально на пол рядом с телом, весь в своих отпечатках пальцев, и начал мазать лицо и руки кровью. И до меня дошло, что он берет вину на себя. Взял вину на себя ты. Этот глупый человек чуть не сбил меня с ног, когда выбегал из твоего кабинета.

Доктор Роберт пододвинул стул и тяжело опустился, уставившись на свои руки, лежащие плашмя на столе перед ним. ‘Я всегда думал, что это я. Всю свою жизнь. Что я убил того человека. И мне потребовалось все это время, чтобы понять, почему Саймон сделал то, что он сделал.’

- Потому что он любил тебя, - сказал Люк.

"И ты убил его за это.’ Мори устремил на доктора взгляд, полный такой ненависти, что Джек отпрянул от него, как будто это было что-то физическое. "Полвека спустя ты убил человека, который пожертвовал своей жизнью ради твоей".

Доктор Роберт поднял голову, глаза его горели. ‘ Нет! Сай был... ’ он поискал слово, ‘... он был эгоистом. Высокомерный. Подрывной характер на съемочной площадке. Его уволили из фильма, над которым он работал тем утром. Он им просто надоел. И его агент его бросил. Итак, он был в довольно неустойчивом состоянии духа. Видите ли, Сай не был актером, он был знаменитостью . Все, что его интересовало, - это слава. И то, что он сделал той ночью, взяв вину на себя, не просто сделало его знаменитым. Это сделало его ... легендой. Человек, который просто исчез с лица земли.’

Он оглядел их лица, как будто ища у них сочувствия.

‘Ты думаешь, это была любовь? Правда? Так как же получилось, что он возвращается пятьдесят лет спустя, угрожая разоблачить меня, если я не сдамся? Если я не сниму ему маленькую квартирку где-нибудь в Лондоне с ежемесячной стипендией, чтобы он мог прожить остаток своих дней в анонимной безопасности, финансово обеспеченный.

"Почему ты просто не сделал этого?"

‘Как я мог доверять ему? Как? Я имею в виду, кто знает, как он выжил все эти годы или где? Или какая горькая ревность заставила его вернуться. Видеть, как я достигаю вершины своей жизни и карьеры. Моя страна чтит меня. Встань, сэр Клифф. Кто, черт возьми, знает? Но я не собирался так рисковать. Позволить ему сейчас все испортить. Даже если бы никто ему не поверил, огласка запятнала бы меня. Я не мог этого допустить.

Он снова встал, внезапно взволнованный.

‘И в любом случае, этот человек был уже мертв. Так думали все. Никто не скучал по нему и не сожалел о его кончине.

Он сделал паузу, глядя поверх них всех в какой-то свой личный ад.

‘Я был уверен, что устранил все возможности для идентификации, когда срезал его татуировку.’ Он в отчаянии покачал головой. ‘Но я ошибался. Ошибался!"

И он стукнул кулаком по столу. Шум от этого разнесся по комнате и вышел в коридор. Кровь снова прилила к его лицу, покраснев от коктейля смешанных эмоций.

"Я полагаю, ты собираешься обратиться в полицию".

Мори покачал головой. ‘ Нет.’

Облегчение доктора Роберта было ощутимым, но оно мгновенно исчезло, когда Мори вытащил пистолет из внутреннего кармана. Странно, но Джеку это показалось игрушечным пистолетом, который был у него в детстве. Но он не питал иллюзий по поводу того, что это игрушка. Пистолет так сильно дрожал в руке Мори, что ему пришлось придерживать его другой рукой, вытянув обе руки перед собой, направив пистолет через стол на доктора Роберта.

Трое его друзей мгновенно вскочили на ноги, стулья опрокинулись назад, подняв пыль в свете свечей.

"Ради Бога, Мори!’ Голос Дейва повысился от тревоги.

Улыбка Мори была гротескной. ‘Поразительные знакомства, которые ты заводишь за восемнадцать месяцев за решеткой. И то, что они могут тебе дать, когда ты действительно в этом нуждаешься’.

Голос Люка был более сдержанным, но Джек слышал в нем напряжение.

- Не будь глупцом, Мори. Этим ты ничего не добьешься. Ты едва знал Флета. Он ничего для тебя не значил.

Взгляд Мори был прикован к доктору Роберту. ‘Это не для Флета", - сказал он, и внезапно свет всех свечей, казалось, стал ярче отражаться в его глазах. ‘Это для Джеффа. Бедный Джефф, который думал, что умеет летать. Бедный Джефф, который был моим лучшим и единственным другом все детство, который защищал меня от хулиганов. Который всегда был рядом со мной, независимо от проблемы. Бедный Джефф, у которого никогда не было той жизни, которая у него должна была быть’. Его глаза держали доктора Роберта в беспомощном плену. ‘Тебя соблазнили принять наркотики и Бог знает что еще, ты, ублюдок’.

И он трижды нажал на спусковой крючок, всаживая пули прямо в грудь доктора Роберта, отдача чуть не отбросила Мори назад в его кресле.

Шум был оглушительным в замкнутом пространстве, и доктор отлетел спиной к стене, затем медленно сполз на пол, оставляя за собой кровавый след, блестевший на крашеной штукатурке.

Звук выстрелов, казалось, затихал целую вечность, и у них осталось ощущение, что их уши заткнули ватой.

Доктор Роберт сидел на полу, прислонившись спиной к стене, его глаза были широко раскрыты, рот отвис, кровь окрашивала его верблюжью куртку в темно-коричневый цвет.

Дейв в ужасе уставился на него. ‘Господи Иисусе, Мори, ты убил его’.

Мори опустил руки, чтобы положить их на стол, но все еще держал пистолет. ‘Это то, зачем я пришел. Доктору Роберту рыцарства не занимать’.

Люк наклонился, чтобы проверить пульс доктора. Он поймал взгляд Джека и покачал головой, затем снова встал.

Мори сказал: ‘Тебе лучше уйти. Эти стены, вероятно, удерживали звуки выстрелов, но кто знает, кто еще мог их слышать?’

Джек нахмурился, тяжело дыша и все еще пребывая в шоке. ‘Мы не уйдем без тебя, Мори’.

"Да, это ты’. Теперь Мори был совершенно спокоен. Даже его руки, казалось, перестали дрожать. ‘У меня осталось всего неделя или две. Может быть, даже не столько. Вы, мальчики... что ж, возможно, у всех вас впереди еще целая куча лет. Так что идите и живите своей жизнью, и максимально используйте то, что у вас от нее осталось".

- Мори... - Люк сделал шаг к нему.

"Уходи!’ Мори поднял пистолет, чтобы направить на него.

Люк был поражен. ‘Ты бы не стал!’

Мори выдавил улыбку. ‘Нет, я бы не стал’. Он повернул пистолет, чтобы прижать дуло к виску. ‘Но если ты действительно не хочешь посмотреть, как я вышибу себе мозги, я предлагаю тебе уйти сейчас’.

Джек сказал: ‘Ты действительно собираешься это сделать, не так ли?’

Я, Джек. Быстро и просто. И исчез. Но... - Он сунул свободную руку в карман и вытащил белый конверт, который положил на стол перед собой и подтолкнул к Джеку. - Я хочу, чтобы ты... ‘Я думаю, может быть, я в долгу перед тобой, хотя часть меня говорит, что ты все еще этого не заслуживаешь. Но, что ж... Я никогда не обещал Рейчел, что унесу ее тайну с собой в могилу".

Джек почувствовал холодок дурного предчувствия, когда потянулся за конвертом.

- Она никогда не делала аборт, Джек.

Лицо Джека горело, как от пощечины, и он чувствовал на себе взгляды Люка и Дейва.

‘О, я знаю, что ты отвез ее к той женщине. Но в конце концов она не смогла пройти через это. И не сказала тебе, потому что не хотела, чтобы ты думал, что должен быть рядом с ней. Хотя, на мой взгляд, это было бы достойным поступком. Даже несмотря на то, что ты не был евреем. В любом случае, единственным человеком, которому она рассказала, был я, и она взяла с меня обещание не рассказывать.

Мир Джека перестал вращаться вокруг своей оси. Он стоял парализованный. ‘ Ты хочешь сказать, что у нее был мой ребенок?’

"Она это сделала, Джек. Ребенок не знает’. Он усмехнулся. "Хотя сейчас уже вряд ли ребенок".

Джек почти боялся спрашивать. - А Рейчел? - спросил я.

Мори кивнул в сторону конверта. ‘ Ты найдешь адрес на конверте. Приходи туда завтра в три. Кто-нибудь встретит тебя и расскажет все о Рейчел.’

Конверт дрожал в пальцах Джека. Казалось, что в нем заключена его судьба. Код к жизни, которая никогда не оправдывала его надежд на это. Обычная жизнь, отупляющая в своей обыденности, за исключением тех нескольких необычных недель в 1965 году. Дни их жизни, как назвал их Люк, и это то, кем они были.

"Теперь уходи!’ Голос Мори эхом разнесся по коридору.

Но Джек обогнул стол, не обращая внимания на пистолет.

Мори запаниковал. ‘Что ты делаешь?’

Джек наклонился и поцеловал его в лоб. ‘Спасибо тебе, Мори’. И он увидел слезы, навернувшиеся на глаза его старого друга.

"Ради всего святого, убирайся отсюда. Я ненавижу прощания".

Трое стариков остановились у двери и оглянулись на сморщенную фигуру, которая когда-то была их солистом. Но они не видели сморщенного старика, готового пустить себе пулю в голову. Они увидели пухленькую молодую певицу, которая когда-то проходила прослушивание в шотландской опере и обладала ангельским голосом. Мори. Их друг. И ни один из них не смог заставить себя попрощаться.

Они добрались до переулка, где Дейв взломал служебную дверь, прежде чем услышали выстрел.

Один выстрел, четкий и непорочный, каким когда-то был голос Мори.

Эпилог

Они ехали вверх по холму мимо пригородных полуприцепов слева от них, а справа от них было что-то похожее на городской парк, брошенный на произвол природы за стеной и забором. Мрачный и запущенный. Высокая трава и спутанный шиповник, мертвые деревья среди живых, застывшие в своей безлиственности.

Сначала Рики вел машину Люка в лондонском потоке машин с педантичной осторожностью, порожденной страхом. То, что Люк доверил ему это, было лестно, но он боялся ударов или царапин, и его уверенность на незнакомых дорогах в незнакомой машине была невысокой. Но через полчаса он начал немного расслабляться.

GPS бормотал свои инструкции. Женский голос, который звучал сверхъестественно, как у Маргарет Тэтчер. Рики предпочитал полагаться на видеоэкран, чтобы отслеживать их продвижение, и оранжевую стрелку, которая указывала путь правильно. Его дедушка сидел рядом с ним. Молчание. Черная дыра. Погруженный в мысли, которыми он не собирался делиться. Рики на мгновение оторвал взгляд от дороги, чтобы посмотреть на него.

"Ты когда-нибудь собираешься мне сказать?"

"Нет".

"По крайней мере, расскажи мне, что случилось с Мори. Я заслуживаю знать это".

"Тебе лучше не знать".

"Я верю".

"Поверь мне, Рик, на самом деле это не так".

Рикки снова впал в полузадушенное состояние. Затем, когда они достигли начала Брансуик-Парк-роуд, он сказал: ‘Люк предложил мне работу’.

"Я знаю".

- Он тебе сказал?

"Да.’ Джек впервые посмотрел на своего внука. "Ты можешь это сделать?"

Рикки насмешливо фыркнул. ‘Конечно, могу. Он сказал, что я могу остаться с ним и Джен. Он также сказал, что мне, как внештатному сотруднику, нужно разобраться с моей национальной страховкой, тогда мы могли бы поговорить о контракте и условиях.’

"Это отличная возможность, Рик. Сбежать из дома. Разорвать порочный круг. Посмотреть немного на мир".

Рикки был возмущен. ‘За последние несколько дней я увидел в мире больше, чем когда-либо хотел!’

Джек улыбнулся. ‘Ты просто скользишь по поверхности, сынок’.

Они ехали вниз по дальнему склону холма, и GPS предупредил их, что они находятся в трехстах ярдах от места назначения.

- Спасибо, дедушка, - внезапно сказал Рики.

Джек приподнял бровь, отвлекшись от того, куда они направлялись, из-за своего удивления. ‘Зачем?’

"За то, что заставил меня отправиться с тобой в это путешествие".

Джек невольно рассмеялся. ‘Это не то, что ты говорил три дня назад’.

Но лицо Рикки было задумчивым. ‘Я никогда этого не знал, но это было похоже на то, что я был в спячке или что-то в этом роде. Просто ждал, чтобы проснуться. Это... ’ он снова окинул взглядом машину, ‘ ... это был чертовски интересный опыт, дедушка. Я просто хочу, чтобы ты рассказал мне, что произошло прошлой ночью. Я уже большой мальчик, честно.’

Но миссис Тэтчер избавила Джека от ответа. Она сказала: ‘Вы достигли места назначения’.

И Джек удивленно огляделся. Они подъехали к небольшой развязке у подножия холма. Он искал дом. Номер 147. Но слева от них была открытая парковая зона за сетчатым забором, а слева - кованые железные ворота на каменных столбах, ведущие на территорию со взрослыми деревьями и ухоженными газонами. Он пропустил знак, но Рикки нет.

Голос мальчика звучал приглушенно. Он сразу понял, что это значит. ‘Кладбище Нью-Саутгейт и крематорий", - прочитал он.

И сердце Джека замерло.

Он понятия не имел, чего ожидать, или каково было бы встретиться с Рейчел, которой перевалило за шестьдесят, все эти годы спустя. И, возможно, где-то в самых темных уголках своего сознания он знал, что она уже ушла. Действительно ушла.

Рикки подъехал, чтобы припарковать "мерседес" за воротами, и они вышли на солнечный свет этим свежим весенним днем, чтобы увидеть мужчину, продающего цветы с тележки прямо на территории кладбища.

Рики неловко взглянул на своего дедушку. - Она мертва? - спросил я.

Джек кивнул. ‘Я должен был догадаться, что это был единственный способ, которым Мори выдала бы свой секрет’.

Рикки взял его под руку. ‘Тогда пошли. Тебе лучше пойти и попрощаться с ней’.

Оказавшись внутри, они до боли осознали размер и протяженность этого старого кладбища. Он был огромен, с дорожками, образующими концентрические круги, соединенные спицами, и часовней, наполовину скрытой деревьями в их центре. Холмистая местность была разделена на бесчисленные участки. Население мертвых было таким огромным, что они построили специальные стены из белого камня, чтобы вместить гробы глубиной в четыре. Издалека они выглядели как миниатюрные многоквартирные дома.

Рики был сбит с толку. ‘Как мы ее когда-нибудь найдем?’

Но Джек заметил крошечную табличку, воткнутую в траву. Белые буквы на черном фоне и стрелка, указывающая путь: Кладбище реформаторской синагоги Гендона .

С Рикки на одной руке и палкой в свободной он следовал указателям, поворачивая налево от них. Они прошли мимо могилы, украшенной разноцветными пластиковыми бабочками и цветами с крупными лепестками, на другой висело сердечко. Слова в центре его гласили: Я люблю тебя, папочка . Названия здесь происходили из многих отдаленных мест. Италия, Греция, Россия, Китай. Космополитическое сообщество мертвых. Здесь нет предубеждений против иммигрантов.

Кладбище реформистской синагоги Гендона находилось напротив часовни - небольшой участок евреев, отгороженный от моря христианских крестов ветхой деревянной оградой, которая местами обвалилась.

Джек сказал Рикки подождать и вошел сам. Над дверью небольшого кирпичного здания красовалась надпись на иврите, а одна внешняя стена была отведена под ниши, где можно было хранить пепел. Те, что были заняты, были закрыты серыми табличками с выгравированными золотыми буквами. В память о Джоне Хансе Шаке, горячо любимом муже и отце, 1919-2002.

Сам участок был небольшим, на склоне холма, посыпанный гравием с цементными дорожками, и он был заполнен почти до отказа. Простые мраморные надгробия, установленные над бетонными постаментами.

Женщина средних лет самостоятельно стояла на полпути вниз. Когда-то худая, но теперь немного сбросила вес, который приходит с возрастом. У нее были темные волосы, зачесанные назад с волевого лица, и она подняла взгляд от могилы, над которой стояла, когда Джек приблизился.

Он взглянул на надгробие. Рейчел Шталь. 1949-2013 . Итак, она никогда не была замужем или, по крайней мере, сохранила свою девичью фамилию. И умер всего два года назад. Джек почувствовал, как волна меланхолии ослабила его ноги, и он тяжело оперся на свою палку.

Когда он поднял глаза, то обнаружил, что женщина смотрит на него с озадаченным любопытством.

"Вы тот человек, который, по словам дяди Мори, должен был встретиться со мной здесь?"

Джек кивнул, не доверяя себе, чтобы заговорить.

"Вы его друг?"

"С тех пор, как мы были мальчишками".

Ей потребовалось некоторое время, чтобы переварить это. ‘Я никогда не встречала его, пока он не вышел из тюрьмы", - сказала она. А затем, словно опасаясь, что это было нескромностью, быстро добавила: "Я полагаю, вы должны были знать об этом?’

Джек кивнул, и она, казалось, почувствовала облегчение.

"Он сделал это для меня и моей матери, ты знаешь. Она сказала, что это была единственная причина, по которой он снял те деньги со счета клиента. Когда мы действительно были на подъеме’. Она сделала паузу. ‘Он сказал, что ты можешь рассказать мне о моей матери’. У нее были глаза ее матери. Такие темные и в то же время такие полные света.

Джек набрался храбрости. ‘Я думаю, ты, вероятно, сможешь рассказать мне о ней гораздо больше, чем я когда-либо мог’. Он сделал паузу. ‘У тебя есть братья или сестры?’

Она покачала головой, и в ее голосе прозвучала печаль. ‘Я была единственным ребенком’. Затем она просияла. ‘Но у меня своих трое’. И ее любопытство вернулось. Она нахмурилась. - Кто это вы?’

У Джека так пересохло во рту, что он едва мог говорить. ‘Я верю, что я твой отец’.

Питер Мэй

Бегущий

Посвящение

Для моей сестры Линн

Благодарность

Как всегда, я хотел бы от всего сердца поблагодарить тех, кто так щедро отдавал свое время и опыт во время моих исследований для The Runner . В частности, я хотел бы выразить свою благодарность профессору Джо Камминсу, почетному профессору генетики Университета Западного Онтарио; Стивену К. Кэмпману, доктору медицинских наук, судебно-медицинскому эксперту из Сан-Диего, Калифорния; доктору Ричарду Х. Уорду, профессору криминологии и декану Колледжа уголовного правосудия и судебной экспертизы имени Генри К. Ли при Университете Ньюхейвена, Коннектикут; профессору Дай Ишэну, бывшему директору Четвертого китайского института разработки полицейской политики, Пекин; профессору Ю Хуншэну, генеральному секретарю Комиссии юридической литературы, Пекин; Профессор Хэ Цзяхун, доктор юридических наук и профессор права юридического факультета Китайского народного университета; профессор Ицзюнь Пи, заместитель директора Института правовой социологии и преступности несовершеннолетних Китайского университета политических наук и права; доктор В éроник Дюместр-Туле из Лаборатории BIOffice, Франция; Мак Маккоуэн из ChinaPic, Шанхай; Калум Маклеод и Чжан Лицзя за "Снежный мир Пекина" и "Замороженный коттедж в Далинцзяне"; и Шимэй Цзян за ее понимание И Цзин.

Эпиграф

‘Я говорю, что каждый должен умереть здоровым!’

— Том Маккиллоп, глава AstraZeneca, июль 2001

Пролог

Пловцы заходят через южные ворота, недалеко от Чэнфу-Лу. Дюжина из них, осторожно балансирующих в темноте раннего вечера, когда резко падающие температуры превращают тающий снег в лед под скользящими шинами их велосипедов. Единственное, что может испортить им настроение в преддверии завтрашних соревнований, - это смерть, которая молча поджидает их всего в нескольких минутах ходьбы.

Но сейчас их внимание сосредоточено только на теплом, наполненном хлоркой воздухе, воде, легко скользящей по гладким, подтянутым мышцам, хрипе легких, нагнетающих воздух в огромной гулкой камере бассейна. Заключительная тренировка перед завтрашним противостоянием с американцами. Трепет страха в животе, прилив адреналина, сопровождающий эту мысль. От них так много зависит. Устремления нации. Китай. Более миллиарда человек вкладывают свои надежды в усилия этих немногих избранных. Тяжелая ответственность.

Они машут охраннику, который угрюмо смотрит на них, когда они проезжают мимо на велосипеде. Он топает замерзшими ногами и плотнее кутается в свое серое пальто с меховой подкладкой, чтобы согреться, ледяное дыхание клубится вокруг его головы, как дым.

Поворачивая направо, у розовых жилых блоков, пловцы кричат о своем изобилии в самое чистое ночное небо. Туманный пар от их дыхания рассеивается после них, как загрязнение, которое власти пообещали убрать с летнего неба Пекина, прежде чем мир, наконец, спустится на Величайшее шоу на Земле. Мимо высоких колонн механического факультета, двигая ногами в унисон, они выруливают на главную трассу. Впереди них холодно сияют в темноте десять освещенных этажей главного здания. Справа от них - освещенные бетонные углы технологического факультета. Слева от них - внушительные ступени юридического департамента. Огромный, раскинувшийся кампус Университета Цинхуа, названный одним американским вице-президентом MIT Китая, раскинулся перед ними, очерченный в темноте светом, отражающимся от куч убранного снега. Но это не репутация превосходства в науке и технике, которая привела их в это место. Это другой вид превосходства. В спорте. Именно здесь Джон Ма более семидесяти лет назад вдохновил возрождение китайского спорта, построив первый современный спортивный комплекс в Китае. Снег лежит теперь на его голове и плечах, собираясь также на коленях, холодная каменная статуя у замерзшего озера где-то слева от них.

Но они даже не знают об этом крупице истории, о статуе, о старом бассейне, где Мао плавал в гордом одиночестве, в то время как здание было окружено вооруженной охраной. Их интересует только освещение нататориума за пределами спортзала и беговой дорожки. Потому что именно здесь они провели эти последние недели, сжигая мышцы, доводя себя до предела боли и выносливости, подгоняемые безжалостным хриплым лаем своего тренера.

Проходя в тени трибуны для легкой атлетики, горстка студентов гоняет мяч по освещенной баскетбольной площадке, расчищенной от снега, спорт для них - развлечение. Их единственное давление связано с учебой, и неудача разочарует только их семьи и друзей.

Пловцы паркуются среди сотен велосипедов, сложенных рядами под студенческими квартирами. Выстиранная одежда, оставленная висеть на балконах, уже окоченела. Они бегут через вестибюль, размахивая руками, чтобы согреться, и открывают двойные двери восточного входа, теплый воздух обжигает холодную кожу. По пустынным коридорам в раздевалку, которая стала такой скучно знакомой, синонимом боли тренировок, которые, как они надеются, принесут свои плоды всего через несколько напряженных минут соревнований. Стометровка баттерфляем. Двести метров кролем. Гребок на спине, вольный стиль. Эстафета.

Только когда они раздеваются и натягивают костюмы, они замечают, что его нет.

"Эй, а где Суй Миншань?"

"Сказал, что встретит нас здесь", - отвечает кто-то. "Ты видел его, когда мы вошли?"

‘Нет...’ Качают головами. Никто его не видел. Его здесь нет. Что необычно. Потому что, если уж на то пошло, Суй Миншань самая проницательная из них. Безусловно, самый быстрый и с наибольшей вероятностью победит американцев. Лучшая перспектива на Олимпиаду.

"Вероятно, его задержала погода".

Они проходят через дезинфицирующую ванночку для ног и поднимаются по ступенькам, ведущим к бассейну, возбужденные голоса эхом разносятся между рядами пустых синих кресел в зрительном зале, мокрые ноги шлепают по сухим плиткам. Электронные часы над северной частью бассейна показывают без десяти семь.

Когда они впервые видят его, они медленно понимают. Момент непонимания, глупая шутка, а затем тишина, не нарушаемая даже дыханием, когда они, наконец, осознают, чему они являются свидетелями.

Суй Миншань обнажен, его длинное, прекрасно вылепленное тело медленно поворачивается в движениях, вызванных кондиционером. У него прекрасные широкие плечи, сужающиеся к тонкой талии. У него нет бедер, о которых можно было бы говорить, но его бедра под ними изогнуты и мощны, созданы для того, чтобы продвигать его по воде быстрее, чем любого другого живого человека. За исключением того, что он больше не живет. Его голова вывернута под неестественным углом, где веревка вокруг его шеи прервала его падение и сломала шею. Он болтается почти на полпути между самой высокой из платформ для дайвинга наверху и спокойными водами бассейна для дайвинга внизу. С обеих сторон его окружают высокие полосы белой ткани, красные цифры отсчитывают метры до десяти, отмечая, что он умер в пять.

Всем пловцам, товарищам по команде, которые знали его лучше всего, требуется несколько мгновений, чтобы понять, кто он такой. Потому что его густые черные волосы были выбриты наголо, и в смерти он выглядит странно незнакомым.

Глава первая

Я

Стены были бледно-пастельно-розовыми, оклеенными плакатами, иллюстрирующими упражнения для осанки и дыхания. Серый линолеум под ней был прохладным, воздух теплым и наполненным концентрированными звуками глубокого дыхания. Почти гипнотизирует.

Маргарет пыталась игнорировать боль в пояснице, которая начала беспокоить ее в последние пару недель. Она села, выпрямив спину и вытянув ноги перед собой. Затем она медленно согнула ноги в коленях, сведя подошвы ступней вместе и подтянув их к себе. Она всегда находила это упражнение особенно трудным. Сейчас, когда ей перевалило за тридцать, она была на десять лет старше большинства других женщин здесь, и суставы и мышцы уже не крутились и не растягивались с той легкостью, с какой они это делали когда-то. Она закрыла глаза и сосредоточилась на том, чтобы вытянуть позвоночник при глубоком вдохе, а затем расслабить плечи и заднюю часть шеи при повторном выдохе.

Она открыла глаза и посмотрела на женщин, распростертых на полу вокруг нее. Большинство из них лежали на боку с подушками под головами. Предплечья и ноги были согнуты вверх, подушка поддерживала колено. Голени были вытянуты и выпрямлены. Будущие отцы сидели на корточках у голов своих жен, закрыв глаза, дыша как одно целое с матерями своих нерожденных детей. На практике это была новая политика "Дружелюбия к семье". Там, где когда-то мужчинам было запрещено посещать родильные отделения китайских больниц, теперь их присутствие поощряется. Одноместные палаты для матери и ребенка с раскладным диваном для отца были доступны на втором этаже Первой учебной больницы Пекинского медицинского университета для женщин и детей. Для тех, кто мог себе это позволить. Текущая ставка в четыреста юаней в день вдвое превышала недельный доход среднего рабочего.

Маргарет почувствовала укол ревности. Она знала, что у Ли Яня должна была быть веская причина для того, чтобы он не появился. Она всегда была. Вооруженное ограбление. Убийство. Изнасилование. Встреча, которой он не мог избежать. И она не могла винить его за это. Но она чувствовала себя обделенной им; расстроенной тем, что она была единственной из двадцати, чей партнер регулярно не посещал занятия; обеспокоенной тем, что в третьем триместре беременности она была единственной в своем дородовом классе, кто не был женат. В то время как отношение на Западе, возможно, изменилось, к матерям-одиночкам в Китае по-прежнему относились неодобрительно. Она выделялась из толпы во всех отношениях, и не только из-за своих кельтских голубых глаз и светлых волос.

С другого конца комнаты она заметила, что Джон Маккен смотрит на нее. Он ухмыльнулся и подмигнул. Она заставила себя улыбнуться. Единственное, что у них действительно было общего, - это американское гражданство. С момента возвращения в Пекин с целью сделать его своим постоянным домом, Маргарет делала все возможное, чтобы избегать толпы эмигрантов. Им нравилось собираться вместе в ресторанах и на вечеринках, они были замкнутыми, самодовольными и высокомерными. Хотя многие вышли замуж за китайцев, большинство не предпринимало попыток интегрироваться. И ни для кого не было секретом, что эти выходцы с Запада часто рассматривались их китайскими партнерами как билеты в один конец в Первый мир.

Справедливости ради надо сказать, что Макен не попадал в эту категорию. Фотограф-фрилансер, он приехал в Китай пятью годами ранее по заданию и влюбился в свою переводчицу. Ему было где-то за шестьдесят, а Исюань был на четыре года моложе Маргарет. Ни один из них не хотел покидать Китай, и Макен зарекомендовал себя в Пекине как лучший фотограф, когда дело доходило до съемки высокопоставленных гостей или глянцевых снимков для последнего совместного предприятия.

Исюань назначила себя неофициальным переводчиком для сбитой с толку Маргарет, когда они вместе посещали свое первое занятие по дородовой подготовке. Маргарет потерялась в море непонятного китайского, потому что, как и почти на каждом уроке с тех пор, Ли там не было. Маргарет и Исюань подружились, время от времени встречаясь за послеобеденным чаем в одном из самых модных чайных домов города. Но, как и Маргарет, Исюань была одиночкой, и поэтому их дружба велась на расстоянии, ненавязчиво, а потому терпимо.

Когда класс разошелся, Исюань вразвалку прошла через комнату к Маргарет. Она сочувственно улыбнулась. ‘Все еще вдова полицейского?’ - спросила она.

Маргарет пожала плечами, с трудом поднимаясь на ноги. "Я знала, что это связано с территорией. Так что я не могу жаловаться’. Она положила ладони на суставы над ягодицами и выгнула спину. ‘Боже...’ - вздохнула она. ‘Это когда-нибудь пройдет?’

‘Когда родится ребенок", - сказал Исюань.

‘Я не знаю, смогу ли я выдержать это еще целый месяц’.

Исюань нашла в сумочке листок бумаги и начала нацарапывать на нем паутинные китайские иероглифы. Она сказала, не поднимая глаз: ‘Путешествие в тысячу миль начинается с одного шага, Маргарет. Тебе осталось взять всего несколько.’

‘Да, но они самые трудные", - пожаловалась Маргарет. ‘Первый был легким. Он включал секс’.

‘Я слышал, кто-то упомянул мою любимую тему?’ Маккен подошел, чтобы присоединиться к ним. Он выглядел странно тощим в джинсах и футболке, с коротко подстриженными седыми волосами и клочковатой белой бородой.

Исюань сунула ему в руку свою нацарапанную записку. ‘Если ты отнесешь это в магазин на углу, ’ сказала она, ‘ они упакуют вещи для тебя. Я возьму такси и встречу тебя там примерно через десять минут.’

Маккен взглянул на записку и ухмыльнулся. ‘Знаешь, это то, что я люблю в Китае’, - сказал он Маргарет. ‘Это заставляет меня снова чувствовать себя молодым. Я имею в виду, кто может вспомнить, когда в последний раз их отправляли в продуктовый магазин с запиской, которую они не смогли прочитать?’ Он повернулся с ухмылкой к Исюань и нежно чмокнул ее в щеку. ‘Я догоню тебя позже, милая’. Он похлопал ее по животу. ‘Вас обоих’.

Маргарет и Исюань вместе осторожно спустились по лестнице, держась за поручни, как две пожилые женщины, тепло укутавшись, чтобы встретить порыв холодного ночного воздуха, который встретит их, когда они выйдут на автостоянку. Исюань ждала, пока Маргарет искала свой велосипед, выделяя его среди десятков других, припаркованных на велосипедных стоянках, по обрывку розовой ленты, привязанной к корзине на руле. Она шла, катя его, вместе с Исюанем к главным воротам.

‘Ты не должен все еще ездить на этой штуке", - сказал Исюань.

Маргарет рассмеялась. ‘Ты просто завидуешь, потому что Джон не разрешает тебе кататься на своем". В Америке Маргарет на каждом этапе беременности отговаривали бы от езды на велосипеде. И в течение первого триместра, когда риск повторного выкидыша был самым высоким, она держала его под замком на территории университета. Но когда врачи сказали ей, что худшее позади и что ребенок прочно укоренился, она снова выкопала его, устав от переполненных автобусов и вагонов метро. Она полагала, что в общественном транспорте подвергалась большей опасности, чем на своем велосипеде. И, в любом случае, женщины здесь катались на велосипеде до тех пор, пока у них не отошли воды, и она не видела причин отличаться еще чем-то.

Исюань сжала ее руку. ‘Береги себя", - сказала она. ‘Увидимся в среду’. И она смотрела, как Маргарет вскочила в седло и влилась в поток велосипедов, направляющихся на запад по велосипедной дорожке. Шарф Маргарет прикрывал нос и рот от пронизывающего ночного Пекина. Шерстяная шапочка, надвинутая на лоб, согревала ее голову. Но ничто не могло остановить слезы на ее глазах. Синоптики предсказывали минус двадцать по Цельсию, и казалось, что они были правы. Она опустила голову, не обращая внимания на рев транспорта на главной дороге Сяньмэнь Дадзе. По другую сторону дороги, за высокими, выкрашенными в серый цвет стенами Чжуннаньхая, руководство этой обширной страны жило в безопасности и тепле в виллах с центральным отоплением, которые выстроились вдоль замерзших озер Чжунхай и Наньхай. В реальном мире снаружи люди заворачивались в несколько слоев одежды и сжигали угольные брикеты в крошечных печках.

Рестораны и закусочные оживленно работали под голыми зимними деревьями, которые росли вдоль тротуара. Металлический голос кондукторши, отчитывающей пассажиров своего автобуса, пронизывал ночной воздух. Казалось, что из громкоговорителей и мегафонов всегда доносились голоса, объявляющие то-то и то-то. Часто резкие, гнусавые женские интонации, отражающие общество, в котором женщины доминировали внутри страны, если не политически.

Не в первый раз Маргарет поймала себя на том, что задается вопросом, какого черта она здесь делает. Случайные отношения с пекинским полицейским, ребенок, зачатый по ошибке, а затем выкидыш в слезах. Решение, которое нужно было принять, обязательство, которое нужно было взять на себя. Или нет. А затем второе зачатие. Хотя и не совсем незапланированное, оно приняло решение за нее. И вот она здесь. Высокооплачиваемую работу главного судмедэксперта в Техасе бросила ради низкооплачиваемой должности лектора в Университете общественной безопасности в Пекине, обучая будущих китайских полицейских методам современной судебная патология. Не то чтобы они позволили ей преподавать дальше. Декретный отпуск был принудительным. Она чувствовала себя так, словно все, над чем она работала, чтобы стать, исчезло, оставив ее обнаженной в ее самом базовом состоянии — как женщины и будущей матери. И будущая жена, до свадьбы осталось всего неделя. Она никогда не видела себя в таких ролях, и она не была уверена, что они когда-нибудь придут естественно.

Она помахала охраннику у ворот университетского комплекса и увидела, как в темноте загорелась его сигарета, когда он затянулся, прежде чем выкрикнуть приветствие и весело помахать в ответ. От больницы до двадцатиэтажной белой башни в Мухсиди, в которой размещалась тысяча сотрудников Университета общественной безопасности, было почти час езды на велосипеде, и Маргарет была измотана. Она готовила себе что-нибудь простое на ужин и ложилась спать пораньше. Ее крошечная двухкомнатная квартирка на одиннадцатом этаже напоминала тюремную камеру. Уединенное место, которое ей официально не разрешалось делить с Ли. Даже после свадьбы им пришлось бы продолжать жить раздельно до тех пор, пока Министерство не выделило Ли квартиру женатого офицера.

Лифт медленно поднимался через одиннадцать этажей, женщина-служащая в толстых подушечках старательно игнорировала ее, сидя на корточках на низком деревянном табурете и лениво листая страницы какого-то зловещего журнала. Воздух был насыщен запахом застоявшегося дыма и раздавленных окурков, а у ее ног лежали кучки пепла. Маргарет ненавидела поездку в лифте, но больше не могла подниматься по лестнице. Она попыталась задержать дыхание, пока не сможет выйти в коридор и с некоторым облегчением вставить ключ в дверь номера 1123.

Внутри коммунальное отопление делало холод неизолированной квартиры почти терпимым. Отраженные огни города внизу проникали в ее кухонное окно, и этого было достаточно, чтобы она могла поставить чайник, не прибегая к яркой лампочке над головой, которая была без абажура и унылой. Если бы она думала, что это что-то иное, чем временный адрес, она могла бы попытаться создать гнездо. Но она не видела в этом смысла.

Она также не увидела тень, которая пересекла холл позади нее. Стремительный силуэт высокой фигуры, которая бесшумно прошла через дверной проем. Его рука, скользнувшая сзади, чтобы прикрыть ей рот, помешала крику сорваться с ее губ, и затем она сразу же расслабилась, почувствовав, как другая его рука мягко скользнула по выпуклости ее живота, его губы, мягко дышащие, уткнулись носом в ее ухо.

‘Ты ублюдок", - прошептала она, когда он убрал руку с ее рта и повернул ее лицом к себе. ‘Ты не должен был меня так пугать’.

Он приподнял бровь. ‘Кому еще могло быть интересно приставать к какому-то уродливому толстому иностранцу?’

‘Ублюдок!’ - снова прошипела она, а затем встала на цыпочки, чтобы зажать его нижнюю губу между передними зубами и удерживать ее там, пока он не раздвинул их языком, и она не почувствовала, как он набухает, прижимаясь к упругости ее живота.

Когда они оторвались друг от друга, она посмотрела в его угольно-темные глаза и спросила: ‘Где ты был?’

‘Маргарет...’ Его голос звучал устало.

‘Я знаю", - быстро сказала она. ‘Забудь, что я спрашивала". Затем: ‘Но я действительно скучаю по тебе, Ли Янь. Я боюсь проходить через это в одиночку’. Он привлек ее к себе и прижал ее голову к своей груди, его большая рука баюкала ее череп. Ли был крупным мужчиной для китайца, мощного телосложения, более чем на шесть футов ниже его короткой стрижки "ежик", и когда он держал ее вот так, это заставляло ее чувствовать себя маленькой, как ребенок. Но она ненавидела чувствовать себя зависимой. ‘Когда ты услышишь о квартире?’

Она почувствовала, как он напрягся. ‘Я не знаю", - сказал он и отодвинулся от нее, когда закипел чайник. Она постояла мгновение, наблюдая за ним в темноте. В последнее время она чувствовала его нежелание обсуждать эту тему.

‘Ну, а ты спрашивал?’

‘Конечно’.

‘И что они сказали?’

Она скорее почувствовала, чем увидела, как он пожал плечами. ‘Они еще не решили’.

‘Что еще не решили? Какую квартиру мы собираемся снять? И собираются ли они предоставить нам ее вообще?’

‘Маргарет, ты знаешь, что это проблема. Старший офицер полиции, имеющий отношения с иностранным гражданином ... прецедента нет’.

Маргарет пристально посмотрела на него, и хотя он не мог видеть ее глаз, он чувствовал, как они прожигают его. "У нас нет отношений, Ли Янь. У меня будет твой ребенок. Мы поженимся на следующей неделе. И я устала проводить одинокие ночи в этой чертовой холодной квартире ’. К своему раздражению, она почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Это был лишь один из многих нежелательных способов, которыми беременность повлияла на нее. Необъяснимая склонность к внезапным всплескам эмоций, сопровождающимся неловкими приступами плача. Она пыталась контролировать себя. Ли, она знала, была так же беспомощна в этой ситуации, как и она. Власти неодобрительно смотрели на их отношения. Ночи, проведенные вместе в ее квартире или у него, были украдены, тайные связи, несанкционированные, а в случае ее пребывания у него на ночь - незаконные. Она была обязана сообщать о любой смене адреса, даже на одну ночь, в местное бюро общественной безопасности. Хотя на практике в наши дни это никого особо не волновало, положение Ли как главы отдела по борьбе с тяжкими преступлениями в Пекине в значительной степени подчиняло их правилу, из которого были исключены почти все остальные. Это было трудно принять, и они оба надеялись, что их решение вступить в брак изменит это. Но пока они не получили благословения свыше.

Он придвинулся ближе, чтобы снова заключить ее в объятия. ‘Я могу остаться на ночь’.

‘Тебе лучше", - сказала она и отвернулась от него, чтобы налить горячей воды на листья зеленого чая в две стеклянные кружки. Чего она действительно хотела, так это водки с тоником со льдом и лимоном, но она не прикасалась к алкоголю с тех пор, как забеременела, и упустила тот путь спасения, который он иногда предлагал, от тех вещей в жизни, с которыми она действительно не хотела сталкиваться.

Она почувствовала жар его тела, когда он прижался к ее спине, а его руки скользнули ей под мышки, чтобы нежно обхватить ее набухшие груди. Она задрожала, когда сексуальная чувствительность разветвилась в ней. Секс всегда был замечательным опытом с Ли. Как ни с кем другим. Поэтому она была удивлена необычайно обостренным чувством сексуальности, которое пришло с приближением материнства. Это едва ли казалось возможным. Она боялась, что беременность испортит их отношения в постели; что она или он потеряет интерес. К удивлению их обоих, все оказалось наоборот. Сначала страх перед вторым выкидышем заставил их насторожиться, но после медицинского заверения Ли нашел способы быть с ней нежным, используя ее повышенную чувствительность, получая удовольствие от того, что доводил ее почти до грани безумия. И он нашел набухшие ее груди и живот чрезвычайно возбуждающими. Теперь она почувствовала это возбуждение, отдающееся в пояснице, и она оставила зеленый чай и повернулась, чтобы найти его рот своим, желая поглотить его, поглотить целиком.

Удручающе знакомый сигнал звонка мобильного телефона Ли вибрировал в темноте. ‘Не отвечай’, - прошептала она. И на мгновение она действительно подумала, что он не ответит. Он жадно ответил на ее исследующий язык, руки скользнули по ее ягодицам и притянули ее к себе. Но пронзительная трель телефона была неумолимой, и, наконец, он сдался, вырвавшись, раскрасневшийся и запыхавшийся.

‘Я должен", - сказал он, отстегнул телефон от пояса, отяжелевший от разочарования, и поднес его к уху. "Вэй?’

Маргарет вернулась к своему зеленому чаю, все еще дрожа и возбужденная, отчаянно желая заняться с ним сексом, но зная, что момент упущен. Злясь на него, но зная, что это не его вина. Его работа постоянно вторгалась в их жизни. Она всегда знала, что так и будет. И было даже время, когда она могла бы разделить это. Но прошло несколько месяцев с тех пор, как она в последний раз работала над делом, проводила вскрытие. Ли запретил это, опасаясь, что это может быть опасно для здоровья ребенка, и она не сопротивлялась. Просто еще одна эрозия, еще одна частичка себя, падающая обратно в море, от которого она так старалась защититься. Теперь было легче просто сдаться, и ее больше не интересовали его дела.

Он повесил телефон обратно на пояс. ‘Мне нужно идти", - сказал он.

‘Конечно, ты понимаешь", - сказала она ровным тоном, протянула руку, чтобы включить верхний свет, и повернулась, чтобы моргнуть от внезапной яркости. ‘Что на этот раз? Еще одно убийство?’ Пекин, казалось, был охвачен волной преступности. Показатели преступности стремительно росли. И там произошло несколько особенно ужасных убийств. Команда Ли только что арестовала этнического корейца за убийство двадцатидевятилетней женщины из-за ее волос. Охваченный каким-то странным желанием завладеть ее длинными черными локонами, он зарезал ее до смерти, а затем обезглавил топором. После того, как он забрал голову домой с собой, он снял кожу головы и волосы. Когда детективы из Первого отдела ворвались в его квартиру, они обнаружили, что он поджаривал кожу ее лица с явным намерением съесть ее.

‘Нет", - сказал Ли. ‘Не убийство. По крайней мере, так не кажется’. Хотя он улыбнулся, он был озадачен. ‘Смерть от секса, по-видимому’. Он наклонился, чтобы нежно поцеловать ее в губы. ‘Возможно, мы едва спаслись’.

II

Мотоцикл Ли дребезжал на заднем сиденье его джипа. Полноприводный Chrysler, построенный в городе китайско—американским совместным предприятием, был ласково известен как Beijing Jeep, очень любимый муниципальной полицией, которая приняла его почти как свой собственный. Автомобиль, выделенный Ли как начальнику отдела, был темно-зеленого цвета без опознавательных знаков с окнами из затемненного стекла. Единственным признаком того, что это была полицейская машина, для тех, кто знал, был символ цзин и ноль, который следовал за ним на номерном знаке. Обычно он оставлял его на первой секции и ехал домой на велосипеде, что часто было быстрее, чем пытаться преодолевать все более частые столичные пробки, но до квартиры Маргарет по пронизывающему холоду было далеко через весь город, поэтому сегодня вечером он оставил свой велосипед на заднем сиденье.

Многие боковые улицы, которые не были очищены от снега, все еще были покрыты предательским гололедом. Но когда он свернул на Западную Чанъань-авеню, на этой ярко освещенной магистрали, которая пересекала город с востока на запад, льда не было, и движение было небольшим. Все отели и здания министерства China Telecom были освещены прожекторами, и Ли мог видеть огни рождественских елок, неуместно мерцающие во дворах отелей. До Рождества в Пекине оставалось всего две недели. Оно предназначалось в первую очередь для туристов. Но китайцы приветствовали любой повод для банкета.

Слева от него он проехал мимо впечатляющих главных ворот Чжуннаньхая, а справа - мимо большой черной дыры за Большим народным залом, где уже начались работы по строительству спорного нового Национального Большого театра Китая стоимостью в триста двадцать пять миллионов долларов. Впереди были Врата Небесного мира и портрет Мао, благожелательно улыбающегося над площадью Тяньаньмэнь, где кровь протестующих за демократию восемьдесят девятого года, казалось, была смыта морем радикальных экономических перемен, которые с тех пор захлестнули страну. Ли мимолетно задумался, что бы Мао сделал с нацией, которую он отвоевал у националистического Гоминьдана все эти десятилетия назад. Он не узнал бы свою страну в этом двадцать первом веке.

Ли повернул налево, через арку, в Наньчан Цзе и увидел длинную, узкую, обсаженную деревьями улицу, уходящую перед ним в темноту. За перекрестком Сихуамен она превратилась в Бэйчан Цзе — улицу Северный Чанг — и справа от него высокая серая стена скрывала из виду отреставрированные дома мандаринов и партийных кадров, которые выстроились вдоль этой древней магистрали по берегам рва, окружавшего Запретный город. Впереди две патрульные машины подъехали к пандусу, ведущему к высоким электронным воротам в стене. Ли увидела джип первой секции, припаркованный у обочины, и доктор "Фольксваген" Вана притормозил за ним. Там была пара фургонов без опознавательных знаков из отдела криминалистики в Пао Чжоу ü Хутуне. Офицер в форме стоял у ворот, кутаясь в свое блестящее черное пальто с меховым воротником, курил сигарету и притопывал ногами. Его черно-серебристая кепка с козырьком была низко надвинута на глаза, чтобы хоть как-то защитить лицо от ледяного ветра. Хотя она была представлена незадолго до его пребывания в китайском посольстве в Вашингтоне, округ Колумбия, Ли все еще было трудно привыкнуть к новой черной форме с белой и серебристой отделкой. Зеленые армейские цвета полиции с красной отделкой в первые пятьдесят лет существования Народной Республики были практически неотличимы от цветов НОАК. Сейчас их сохранила только вооруженная полиция.

Звонок детектива Ву на мобильный телефон Ли был загадочным. У него не было причин полагать, что это место преступления. Это был деликатный вопрос, возможно, политический, и он понятия не имел, как с ним справиться. Ли был любопытен. Ву был дерзким, самоуверенным детективом с пятнадцатилетним стажем. Деликатность обычно не ассоциировалась с ним. Как и такт. Все, что он счел возможным сказать Ли по телефону, это то, что произошел несчастный случай со смертельным исходом, и что он носил сексуальный характер. Но как только он дал Ли адрес, Начальник отдела понял, что это не обычный вызов. Это была улица, населенная могущественными и привилегированными людьми, пользующимися влиянием. Нужно было действовать осторожно.

Офицер на воротах сразу узнал Ли, поспешно выбросил сигарету в снопе искр и отдал честь, когда Ли вышел из джипа. Ворота были открыты, и пара легковых автомобилей, BMW и Mercedes, стояли во дворе за ними, под нагромождением серых шиферных крыш.

‘Кто здесь живет?’ Спросил Ли офицера.

‘Понятия не имею, начальник отдела’.

- Где детектив Ву? - спросил я.

‘Внутрь’. Он ткнул большим пальцем в сторону внутреннего двора.

Ли пересек мощеный двор и вошел в просторный одноэтажный дом через двойные стеклянные двери, ведущие в солнечную зону. Трое полицейских в форме стояли среди дорогой мебели из тростника, занятые приглушенной беседой с Ву и несколькими офицерами-криминалистами. Кожаная куртка Ву, от которой морозило задницу, была распахнута, воротник все еще поднят, кремовый шелковый шарф свисал с шеи. На нем были джинсы и кроссовки, и он нервно теребил свои жалкие попытки прикрутить усы пальцами, испачканными никотином. Его лицо просияло, когда он увидел Ли.

‘Привет, шеф. Рад, что ты здесь. Этот - настоящий облом’. Он быстро вывел Ли в узкий коридор с полированным паркетным полом, стенами, уставленными антикварными шкафами и старинными драпировками. Откуда-то из дома донеслись женские рыдания. Из шезлонга позади них Ли услышала сдавленный смех.

‘Что, черт возьми, здесь происходит, Ву?’

Голос Ву был низким и напряженным. Час назад местным ребятам из службы общественной безопасности позвонила горничная. Она была в истерике. Они не смогли добиться от нее ничего вразумительного, кроме того, что кто-то был мертв. Итак, они выслали машину. Полицейские приезжают сюда и думают: “Черт, это выше наших сил”, и нам звонят. Я приезжаю сюда и думаю примерно то же самое, черт возьми. Поэтому я вызвал Дока и его гончих и позвонил тебе. Я ни к чему не прикасался.’

‘Так кто же мертв?’

‘Парня звали Цзя Цзин’. Ли показалось, что это имя звучит смутно знакомо. "Чемпион Китая по тяжелой атлетике’, - пояснил за него Ву.

‘Как он умер?’

‘Док думает, что это естественные причины’. Он кивнул головой в конец коридора. ‘Он все еще там’.

Ли был озадачен. ‘Так в чем же дело?’

‘Сделка в том, - сказал Ву, - что мы находимся в доме высокопоставленного члена BOCOG’. Ли нахмурился. Ву пояснил. ‘ Пекинский организационный комитет Олимпийских игр. Он сейчас в Греции. Его жена в их спальне, а на ней лежит мертвый тяжелоатлет весом в триста фунтов. И он, как бы это сказать... ’ он сделал эффектную паузу, но Ли догадалась, что Ву уже точно придумал, как он собирается это выразить, ‘... зафиксирован в миссионерской позе и все еще находится в процессе проникновения.’ Он не смог удержаться от ухмылки. ‘Похоже, его сердце не выдержало как раз тогда, когда все становилось интересным’.

‘Во имя неба, Ву!’ Ли почувствовала первую вспышку гнева. ‘Ты хочешь сказать, что просто оставила его вот так? Больше чем на час?’

‘Эй, шеф", - Ву поднял руки вверх. "У нас не было выбора. Док говорит, что у нее был какой-то непроизвольный мышечный спазм, и она держит его там. Мы не можем их расцепить, даже если бы захотели. И, эй, ты когда-нибудь пробовал перетащить триста фунтов мертвого мяса? Чтобы поднять его, понадобятся все присутствующие.’

Ли поднял глаза к небесам и глубоко вздохнул. Что бы он ни воображал, этого никогда не могло быть. Но последствия были скандальными, а не криминальными, и его непосредственным побуждением было как можно быстрее умыть руки в секции. ‘Каков прогноз доктора?’

‘Он дал ей успокоительное. Говорит, когда оно подействует, спазм должен ослабнуть, и мы сможем освободить его’. Снова намек на ухмылку, и Ли знала, что Ву тщательно подбирает слова по цвету, наслаждаясь моментом и перекладывая ответственность на других.

‘Сотри эту гребаную улыбку со своего лица!’ Тихо сказал Ли, и ухмылка мгновенно исчезла. ‘Здесь мужчина мертв, а женщина серьезно расстроена’. Он сделал еще один глубокий вдох. ‘Тебе лучше показать мне’.

Ву провел его в спальню необычайной роскоши и безвкусицы. Толстый красный ковер, стены обиты малиновым шелком. Черные лакированные ширмы, инкрустированные перламутром, установлены вокруг огромной кровати, обитой персиковым и кремовым атласом. Розовые шелковые кисточки свисали с нескольких раскрашенных вручную фонарей, свет которых мгновенно впитывался в темные тона комнаты. Воздух был липким и теплым, пропитанным ароматами благовоний и секса.

Неуместным фокусом комнаты были большие, вялые ягодицы чемпиона Китая по тяжелой атлетике в трехсотфунтовом весе. Его бедра и икры были огромными ниже толстой талии, а спина и плечи мускулистыми. Косичка, похожая на старомодную китайскую косичку, обвивалась вокруг затылка. По контрасту, ноги, между которыми он лежал, были абсурдно хрупкими. Женщина была бледной и худой, с коротко подстриженными волосами, ее макияж размазался от секса и слез. Казалось невероятным, что она не была раздавлена этим чудовищем-мужчиной, который лежал ничком на ней, буквально мертвым грузом. Ли подумала, что выглядит лет на сорок, возможно, вдвое старше своей покойной возлюбленной.

Она все еще тихо всхлипывала, но ее глаза были затуманены, как катаракта, и смотрели куда-то в невидимую даль. Доктор Ван Син, дежурный патологоанатом из Центра криминалистической экспертизы в Пао Чжоу ü Хутун, сидел на стуле у кровати, держа ее за руку. Он поднял бровь в направлении Ли. ‘Давать успокоительные и держаться за руки - не моя обычная сфера деятельности", - сказал он. ‘Но это книга для моих мемуаров, если мне когда-нибудь позволят их опубликовать’. Он мотнул головой в сторону хозяйки дома. ‘Я думаю, что, возможно, стоит попытаться оторвать его от нее сейчас’.

Потребовалось восемь человек, чтобы оторвать Цзя Цзин от его любовницы на время, достаточное для того, чтобы доктор Ван смог ее освободить. Она была жидкой и вялой от успокоительного, и ему с трудом удалось усадить ее в кресло. Ли набросила шелковый халат на свою наготу и вышла из комнаты.

‘Так ты думаешь, это был сердечный приступ?’ Сказал Ли.

Ван пожал плечами. ‘Так это выглядит. Но я не буду знать наверняка, пока не положу его на плиту’.

‘Что ж, я был бы признателен, если бы вы поручили своим ребятам забрать его отсюда как можно скорее’.

‘Они уже в пути’.

- А женщина? - спросил я.

"С ней все будет в порядке, шеф. Она сейчас немного не в себе от успокоительного, но это пройдет’.

Ли опустился на колени рядом с ней и взял ее за руку. Ее подбородок опустился на грудь. Он приподнял его большим и указательным пальцами, слегка повернув ее голову, чтобы она посмотрела на него. ‘Есть ли кто-нибудь, кто мог бы прийти и провести с тобой ночь? Может быть, друг?’ Ее глаза остекленели. ‘Ты понимаешь, о чем я говорю?’

Ответа не последовало. Он посмотрел на Вана. ‘Есть ли кто-нибудь, кого мы могли бы пригласить переночевать?’

Но внезапно она схватила его за запястье, и блеск наполовину осел с ее глаз. Теперь они были темными и испуганными, черная тушь размазалась вокруг них. ‘Ему не обязательно знать, не так ли?’ Ли не нужно было спрашивать, кто. ‘Пожалуйста...’ - невнятно произнесла она. ‘Пожалуйста, скажи мне, что ты ему не скажешь’.

III

Улица Дунчжименнэй была полна света и оживления, когда Ли вел свой джип на запад, в сторону Бэйсиньцяо. Сотни красных фонарей перед десятками ресторанов танцевали на ледяном ветру, который дул с пустыни Гоби на севере. Они назвали эту дорогу улицей призраков. Пока большая часть города спала, молодые и богатые, нувориши Китая, посещали рестораны и бары Дунчжименнея до трех часов ночи. Или позже. Но вдалеке, по направлению к пересечению Дунчжимен со Второй кольцевой дорогой, огни Призрачной улицы растворились во тьме, где молотки подрядчиков по сносу сделали свое худшее. Целые общины в древних домах во дворе сихэюань были демонтированы и разрушены, чтобы освободить место для нового Пекина, который строился к Олимпийским играм. Ошибки Запада повторяются сорок лет спустя, городские общины выкорчевываются с корнем и переселяются в бездушные многоэтажки на окраинах. Будущая питательная среда для социальных волнений и преступности.

Ли повернул налево и увидел огни Первого отдела над крышей продовольственного рынка. В окнах бара One Nine Nine тоже горел свет, когда он проходил мимо, за запотевшими стеклами виднелись темные фигуры. Он снова повернул налево, на пустынную улицу Бэйсиньцяо Сантьяо, и припарковался под деревьями напротив фасада из коричневого мрамора Всекитайской федерации возвращающихся китайцев из-за рубежа. В течение дня был бы постоянный поток этнических китайцев, желающих получить документы на возвращение в страну своего рождения или рождения своих предков, стремящихся воспользоваться возможностями, предоставляемыми самой быстрорастущей экономикой на земле.

Он проскользнул в боковой вход четырехэтажного кирпичного здания, в котором размещался первый отдел Департамента уголовных расследований пекинской муниципальной полиции, и поднялся по лестнице на верхний этаж. Офис детективов гудел от активности, когда он просунул голову внутрь. Ночью там часто было оживленнее, чем днем. Ву уже сидел за своим столом, задумчиво выпуская дым на экран компьютера и засовывая в рот свежую полоску жвачки. Он поднял глаза, когда в дверях появилась Ли. ‘Как ты хочешь, чтобы я это разыграл, шеф?’ - спросил он.

‘Абсолютно честный", - сказал Ли. Он был слишком хорошо осведомлен о возможных последствиях того, чему они стали свидетелями сегодня вечером. Члены Пекинского организационного комитета Олимпийских игр были политическими назначенцами. Его президентом был мэр города, исполнительным президентом - глава Олимпийского комитета Китая. Китай считал успех Игр жизненно важным для своего положения в мире, и на сам комитет был возложен огромный груз ответственности. Скандал, связанный с одним из ее высокопоставленных членов, вызвал бы волну шока в коридорах власти. И становилось все труднее скрывать скандал от средств массовой информации. Ли собирался подготовить свой собственный отчет об инциденте в дополнение к отчету Ву.

Он взглянул в сторону кабинета своего заместителя. Дверь была приоткрыта, а кабинет за ней погружен в темноту. Он не ожидал застать Тао Хенга за своим столом в такой час и испытал облегчение от того, что ему не пришлось обсуждать это с ним. Он прошел по коридору в свой кабинет и включил настольную лампу, откинувшись на спинку стула так, чтобы его голова находилась за пределами круга света, который она отбрасывала. Он закрыл глаза и страстно пожелал, чтобы у него была сигарета. Но он обещал Маргарет, что бросит, ради ребенка, и не собирался нарушать свое обещание. В любом случае, у нее был нюх, как у ищейки, и она бы немедленно учуяла его запах.

Стук в дверь резко вывел его из табачных грез, и он снова наклонился вперед на своем стуле. ‘Войдите’.

Из коридора вошел Сун Си. "Мне сказали, что вы на месте. У вас есть минутка, шеф?’ Это был молодой человек, которому еще не исполнилось тридцати, недавно перешедший в Пекин из Кантона, где у него был блестящий послужной список по раскрытию преступлений и арестам. Как и когда-то Ли, теперь он был самым молодым детективом в Первом отделе, который специализировался на раскрытии самых тяжких преступлений в Пекине. И, как и Ли до него, он уже раскрыл впечатляющее количество дел всего за несколько коротких месяцев работы в секции. Он очень напоминал Ли его самого в том же возрасте, хотя Сун был более экстравертным, чем Ли когда-либо был таким, быстро улыбался и еще быстрее справлялся со своими остротами. Ли сразу заметил его потенциал и взял его под свое крыло. Сан элегантно одевался, его белые рубашки всегда были аккуратно отглажены, брюки в складку надевались на начищенные черные туфли. Его волосы были коротко подстрижены над ушами, но на макушке становились длиннее, разделялись пробором посередине и спадали по обе стороны лба над густыми темными бровями и черными озорными глазами. Он был симпатичным молодым человеком, и все девушки в офисе стремились привлечь его внимание. Но за него уже высказались.

‘Придвинь стул", - сказал Ли, радуясь возможности отвлечься. И когда Сун скользнул на сиденье напротив, он спросил: ‘Как устроился Вэнь?’

Сан пожал плечами. ‘Ты знаешь, как это бывает, шеф", - сказал он. ‘Провинциальная девушка в большом городе. Это сводит ее с ума. И малышка начала выбивать из нее дух ’. Как и Ли, Сун ожидал отцовства чуть больше чем через месяц. В отличие от Ли, Сун уже получил квартиру женатого офицера на Чжэньи-роуд, а его жена только что приехала из Кантона.

‘Она уже разобралась со своими дородовыми приготовлениями?’

‘Ты шутишь! Ты же знаешь, каковы женщины, она все еще распаковывает вещи. Мне понадобится совсем другая квартира, просто чтобы развесить ее одежду’.

Ли улыбнулся. Хотя он видел в Сан младшую версию себя, они женились на совершенно разных женщинах. Гардероб Маргарет можно было охарактеризовать только как спартанский. Она терпеть не могла ходить по магазинам. Он сказал: ‘Маргарет уже несколько месяцев посещает курсы дородовой подготовки в родильном доме. Может быть, она могла бы дать Вэнь несколько советов о том, куда пойти, к кому обратиться’.

‘Я уверен, Вэнь был бы признателен за это", - сказал Сун.

Ли сказал: ‘Я поговорю с ней’. Затем он откинулся на спинку стула. ‘Итак, что у тебя на уме?’

Сан достала пачку сигарет. ‘Все в порядке?’

‘Конечно", - неохотно согласился Ли и с завистью посмотрел, как Сан закуривает и выпускает полные легкие дыма из своей сигареты.

‘Ранее этим вечером меня вызвали на подозрительную смерть, шеф. Вскоре после того, как вы ушли. В тренажерном зале Университета Цинхуа’. Он ухмыльнулся. ‘Для нас с тобой это бассейн’. Он снова затянулся сигаретой, и его улыбка погасла. ‘Очевидное самоубийство. Чемпион по плаванию. Он должен был принять участие в тренировке в бассейне с национальной командой перед завтрашним соревнованием двух наций с американцами. Он сделал паузу и посмотрел на Ли. ‘Ты следишь за спортом?’

Ли покачал головой. ‘Не совсем’.

‘Ну, на этой неделе они устроили соревнование с США. Два дня соревнований по плаванию на "Олимпик Грин" и три дня соревнований по легкой атлетике в помещении на столичном стадионе. Впервые в истории между Китаем и Америкой’.

Ли знал об этом. Смутно. В средствах массовой информации этому событию уделялось значительное внимание, но он не обратил на это особого внимания.

‘В любом случае, ’ сказал Сан, ‘ этот парень бьет мировые рекорды, ожидалось, что он побьет американцев наголову. Только он приходит на сегодняшнюю тренировку на полчаса раньше остальных. Охранник у двери утверждает, что даже не видел, как он входил. Заведение пустое, карета не прибыла. Пловец заходит в раздевалку и выпивает полбутылки бренди для храбрости, прежде чем раздеться и аккуратно повесить все свои вещи в шкафчик. Затем он берет пятиметровую веревку и поднимается к бассейну, одетый только в свой праздничный костюм. Он взбирается на самую высокую платформу для прыжков в воду, на высоту десяти метров. Привязывает один конец веревки к перилам, другой обвивает вокруг шеи и спрыгивает. Пять метров веревки, падение с высоты десяти метров. Сан издал хрустящий звук языком в задней части рта. ‘Шея ломается, чисто, как вам нравится. Мертв в одно мгновение’.

Ли почувствовал, как в животе разливается ледяной холод. Случайные фрагменты информации, похожие на цифровые байты на компьютерном диске, внезапно начали выстраиваться в неожиданные последовательности в его голове. Он сказал: "Не было ли трех членов национальной сборной по легкой атлетике, погибших в автокатастрофе в районе Сюаньву в прошлом месяце?’ Он видел сообщение об этом в People's Daily .

Сан был удивлен. ‘Да ... это верно. Члены весенней эстафетной команды’. Он нахмурился. ‘Я не вижу связи’.

Ли поднял руку, его мозг просеивал и каталогизировал информацию, которую он впитывал ежедневно и подшивал под Не представляющую очевидной важности, но заслуживающую сохранения. Возможно . Он нашел то, что искал. ‘Там был велосипедист…Я не могу вспомнить его имя…Прошлым летом он занял второе или третье место на Тур де Франс. Лучшее выступление китайца за всю историю. Утонул в результате несчастного случая при плавании пару недель назад.’

Сан кивнула, снова нахмурившись, связи начали выстраиваться сами собой.

‘И я только что вышел из дома, где тяжелоатлет упал и умер сегодня вечером во время полового акта. Сердечный приступ. По-видимому.’ Если бы не это странное событие, возможно, Ли никогда бы даже не узнал, что между ними могут быть какие-то связи.

Сан усмехнулся. ‘Значит, ты считаешь, что американцы отстраняют наших лучших спортсменов, чтобы они получили больше медалей?’

Но Ли не улыбался. ‘Я ничего не прикидываю’, - сказал он. ‘Я выкладываю на стол некоторые факты. Возможно, нам следует взглянуть на них’. Ему вспомнились слова его дяди Ифу. Знание невежества - это сила. Игнорирование знаний - это слабость . Он сделал паузу. "Вы сказали, очевидное самоубийство’.

Сан наклонился к свету настольной лампы Ли, сигаретный дым клубился вокруг его головы. ‘Я не думаю, что это было, шеф’.

Телефонный звонок Ли ворвался в комнату, как незваный гость. Ли раздраженно схватил трубку. "Вэй?’

‘Начальник отдела, это генеральный прокурор Мэн Юнцзи’. У Ли перехватило дыхание. Генеральный прокурор был самым высокопоставленным сотрудником правоохранительных органов в Пекине, и Ли не привык отвечать на его звонки. Именно Генеральная прокуратура решала, возбуждать дело в судах или нет, и в некоторых случаях полностью брала на себя расследование. Прошло мгновение, прежде чем Ли смог набрать достаточно воздуха, чтобы сказать: "Да, генеральный прокурор’.

‘Несколько минут назад мне позвонил исполнительный помощник министра общественной безопасности’. Мэн, похоже, был не слишком доволен этим, и Ли взглянул на часы. Было почти половина одиннадцатого, и была большая вероятность, что Мэн был в своей постели, когда отвечал на звонок. ‘Кажется, министр хотел бы поговорить с вами, начальник отдела. У себя дома. Сегодня вечером. За тобой едет машина.’

Теперь Ли понимал, почему Мэн казался недовольным. Протокол требовал, чтобы любая просьба министра передавалась через вышестоящего офицера. Но, по сути, Генерального прокурора разбудили ото сна, чтобы передать простое сообщение, и ему явно не нравилась роль посыльного. Он услышал, как Мэн прерывисто дышит через ноздри на другом конце провода. ‘Чем ты занимался, Ли?’

‘Ничего, генеральный прокурор. Насколько мне известно, нет’.

Фырканье. ‘Я был бы признателен, если бы меня держали в курсе’. Щелчок, и линия оборвалась.

Ли несколько мгновений держал трубку на полпути между ухом и телефоном, прежде чем, наконец, повесить трубку. Ледяное ощущение, которое он испытывал ранее в животе, вернулось, и холодная мантия, казалось, спустилась с его плеч по всему телу. Быть вызванным в дом министра общественной безопасности в десять тридцать холодной декабрьской ночью могло означать только плохие новости.

IV

Черный, первоклассный BMW, казалось, будто он скользит по воздуху, когда он промчался мимо северных ворот Запретного города и повернул на юг, в Бэйчан-Цзе, где Ли присутствовал при смерти Цзя Цзина всего двумя часами ранее. Ли переоделся в форму в своем кабинете и теперь сидел на мягком кожаном заднем сиденье министерского автомобиля, напряженный и встревоженный. Когда они проходили мимо них, Ли увидел, что электронные ворота высокопоставленного чиновника BOCOG были заперты, а в его доме не горел свет. Все полицейские ушли. Ли пробыл там достаточно долго, чтобы увидеть, как тело тяжелоатлета упаковали в мешки и увезли в фургоне с мясом, все это время пытаясь унять растущую истерию неверной жены, поскольку действие ее успокоительного начало заканчиваться. Он сказал ей, что не было никаких гарантий, что ее муж не узнает о том, что произошло там той ночью, и она разразилась неконтролируемыми рыданиями. Он ушел, когда, наконец, приехала девушка, чтобы провести ночь.

Улица была практически пустынна, когда они проехали туннель из деревьев, которые дугой пересекали проезжую часть, и на перекрестке Сихуамэнь повернули на запад. Перед ними выросли высокие стены Чжуннаньхая. Когда машина остановилась у ворот, его электронное окно автоматически опустилось, и Ли показал свое бордовое удостоверение сотрудника службы общественной безопасности вооруженному охраннику, который по очереди внимательно изучил его лицо и фотографию. А потом машине помахали рукой, и Ли впервые в жизни оказался в стенах Чжуннаньхая. Он обнаружил, что его дыхание стало немного более поверхностным. В окнах комплекса правительственных учреждений слева от них горел свет, но они быстро оставили его позади, когда машина понесла их по темной дороге, обсаженной ивами, прежде чем выйти в яркий лунный свет, отражающийся от замерзшей воды. Озеро Чжунхай. Оно было белым от льда и россыпи снега, отражающего почти полную луну.

Здесь, на берегах этого озера, лидеры его страны и высокопоставленные чиновники жили в роскоши и уединении своих государственных вилл и апартаментов. Привилегированные пользовались привилегиями власти. Поймав свет на дальнем берегу, Ли увидела павильон у небольшого причала, карнизы которого изгибались наружу и вверх по каждому из его четырех углов. Теперь от льда поднимался туман, и сквозь него мерцали огни в домах за еще большим количеством деревьев на другой стороне.

Водитель свернул с дороги на берегу озера на подъездную дорожку, которая вилась через бамбуковые заросли. Свисающие листья голых ив мягко шелестели по крыше. Он подъехал к впечатляющей вилле, построенной на двух уровнях в традиционном китайском стиле, с колоннами цвета засохшей крови, поддерживающими покатую крышу веранды, которая тянулась по всему периметру дома. Внутри водитель оставил Ли нервно стоять в темном коридоре с красной лакированной мебелью и полированным деревом, прежде чем появилась молодая женщина в черном костюме и попросила его следовать за ней по лестнице, покрытой толстым ковром.

В конце длинного зала с висячими фонарями она провела его в маленькую комнату, освещенную только угловатой мебелью и мерцающим светом телевизора. На нем шел футбольный матч, но звук был приглушен. Полированный деревянный пол был устлан синьцзянскими коврами. Небольшой письменный стол с портативным компьютером находился под окном, вид на которое был скрыт деревянными жалюзи. Стены были увешаны фотографиями в рамках, на которых министр в парадной форме пожимал руки высокопоставленным офицерам полиции и ведущим политикам. Он был изображен улыбающимся вместе с Цзян Цзэминем; возвышающимся над Дэн Сяопином, когда они пожимали друг другу руки; тепло обнимающим Чжу Жунцзи.

Министр сидел на мягком черном двухместном диване и что-то строчил при свете "anglepoise" на пачке бумаг, лежащей у него на коленях. На сиденье рядом с ним было разбросано еще больше бумаг и официальных изданий. На нем были мягкие вельветовые брюки, рубашка с открытым воротом и ковровые тапочки. На кончике его носа балансировали очки для чтения в форме полумесяца. Он рассеянно поднял глаза и махнул Ли на потертое кожаное кресло напротив. ‘Садись, Ли, я подойду к тебе через минуту", - сказал он и вернулся к своим бумагам.

Ли чувствовал себя скованно и неловко в своей униформе и задавался вопросом, не совершил ли он ошибку, надев ее. Он неловко присел на краешек сиденья и снял свою кепку с козырьком из тесьмы. Он взглянул на экран телевизора и увидел, что Китай играет с Южной Кореей. Корея была на два гола впереди.

‘Ты любишь футбол, Ли?’ - спросил Министр, не поднимая глаз.

‘Не особенно, министр", - ответил Ли.

‘Хммм. Легкая атлетика?’

‘Не совсем’.

‘Значит, тебе совсем не нравятся игры?’

‘Я люблю шахматы’.

Министр взглянул на него поверх своих полумесяцев. ‘ А сейчас? Есть что-нибудь хорошее?’

‘Раньше я давал моему дяде приличную игру’.

‘Ах, да...’ Министр отложил свои бумаги в сторону и впервые полностью переключил внимание на Ли. ‘Старина Ифу. Он был хитрым старым ублюдком, твой дядя. Однако хороший полицейский. Он сделал паузу. ‘ Думаешь, ты когда-нибудь получишь его оценку, начальник отдела?

‘Ни за что, министр’.

‘Ах...’ Министр улыбнулся. ‘Скромность. Мне это нравится’. Затем его улыбка исчезла. ‘Но тогда ты вообще не добьешься никаких успехов, если не будешь готов пересмотреть свои личные планы’.

Сердце Ли упало. Так вот зачем его вызвали.

Но Священник оборвал его мысли, как будто прочитал их. ‘Хотя вы здесь не для этого’. На несколько мгновений он, казалось, погрузился в размышления, как будто не был уверен, с чего начать. Затем он сказал: ‘Некая жена некоего члена некоего комитета звонила по телефону сегодня вечером после того, как вы ушли из ее дома’. Министр сделал паузу, чтобы изучить реакцию Ли. Но Ли оставался бесстрастным. Он должен был понимать, что женщина в ее положении всегда будет знать кого-то влиятельного. Министр продолжил: ‘Получатель этого звонка сделал еще один звонок, и затем зазвонил мой телефон .’ Он улыбнулся. ‘Ты видишь, как устанавливаются связи?’ Ли видел слишком хорошо.

Министр снял очки для чтения и вертел их в руках, пока говорил. ‘Насколько нам известно, сегодня ночью не было совершено никакого преступления. Я прав?’ Ли кивнул. ‘Тогда вполне возможно, что некий тяжелоатлет прибыл в дом некоего члена комитета по неизвестным нам причинам. Возможно, он хотел сделать представление от имени своего вида спорта тому члену комитета, который, к сожалению, находился за пределами страны. Но тогда мы никогда не узнаем, не так ли? Поскольку бедняга потерял сознание и умер. Сердечный приступ, это верно?’

‘Мы будем знать наверняка после вскрытия’.

‘И это, конечно, все будет отражено в официальном отчете?’

Ли долго колебался. Ему претила мысль о том, чтобы быть каким-либо образом вовлеченным в сокрытие. Если бы он думал, что в этом было что-то большее, чем избавление от стыда нескольких чиновников, он мог бы побороться с этим. Но в данных обстоятельствах это вряд ли того стоило. Он почти слышал, как его дядя Ифу отсылает его к Искусству войны Сунцзы и совету самого известного военного стратега в истории о том, что тот, кто знает, когда сражаться, а когда нет, всегда победит . И он знал, что впереди были другие, более важные сражения. ‘Я позабочусь о том, чтобы это произошло, министр", - сказал он.

Министр улыбнулся и, казалось, расслабился. ‘Я рад. Было бы очень жаль, даже вредно, если бы определенные люди были смущены некоторыми необоснованными предположениями’.

‘Конечно, было бы", - сказал Ли, не в силах скрыть нотку сарказма в своем голосе.

Министр пристально взглянул на него, ища любой намек на это в выражении его лица, его улыбка быстро растворилась в изучающем размышлении. Через мгновение он сложил очки для чтения, аккуратно положил их на столик рядом с диваном и встал. Ли сразу почувствовал себя ущемленным, все еще неловко балансируя на краю кресла, сжимая в руках шляпу. Но его не пригласили встать.

‘Однако, ’ сказал министр, ‘ есть другие, более важные вопросы, поднятые смертью Цзя Цзина сегодня вечером. Возможно, ты не знаешь об этом, Ли, но он пятый китайский спортсмен старшего возраста, умерший за последний месяц. Все, по-видимому, от естественных или случайных причин.’

‘Три члена команды по спринтерской эстафете’, - сказал Ли. ‘Велосипедист, тяжелоатлет’.

Министр задумчиво посмотрел на него и поднял бровь. ‘Вы не спускали глаз с мяча’. Он казался удивленным.

Ли не хотел признавать, что в тот вечер он впервые заметил мяч. Для него было важно то, что другие следили за ним задолго до него. Но теперь он был на шаг впереди них. ‘Вам придется пересмотреть эту цифру, министр. Число увеличилось до шести’.

У священника было молодое лицо без морщин, в волосах ни малейшего намека на седину, хотя ему, вероятно, было за пятьдесят. Казалось, он внезапно постарел лет на десять. ‘Скажите мне’.

‘У меня пока нет всех подробностей. Похоже, это было самоубийство. Член команды по плаванию. Его нашли повешенным на платформе для прыжков в воду в тренировочном бассейне в Цинхуа’.

- Кто это был? - Спросил я.

‘Его звали Суй Миншань’.

Это имя ничего не говорило Ли, но министр сразу понял, кто он такой. ‘Во имя неба, Ли! Суи была нашей лучшей надеждой на олимпийское золото. Завтра он должен был плавать против американцев’. Он возвел глаза к небу и глубоко вздохнул. ‘Как, черт возьми, мы собираемся держать это под контролем?’ Затем его мысли устремились в другом направлении. ‘Это не может быть совпадением, не так ли? Шесть наших ведущих спортсменов умерли в течение месяца?’

‘С точки зрения вероятности, министр, это кажется маловероятным", - сказал Ли.

‘Что ж, тебе лучше узнать, и чертовски быстро. И я не хочу читать об этом в иностранной прессе, ты понимаешь? Американцам будет достаточно сложно объяснить отсутствие таких спортсменов на этом мероприятии, но с приближением Олимпийских игр в Пекине в 2008 году мы не можем позволить себе даже намека на скандал. На карту поставлены престиж и международное положение Китая.’

Ли встал, все еще держа в руках свою черную фуражку с серебряной тесьмой и блестящим значком общественной безопасности. ‘Расследование уже ведется, министр’.

Министр обнаружил, что смотрит снизу вверх на Ли, который был на добрых шесть дюймов выше его. Но он не испугался. Власть его кабинета придавала ему абсолютной уверенности. Он задумчиво изучал Ли. ‘Мы не можем позволить себе терять офицеров вашего уровня, начальник отдела", - сказал он. "Эта ... личная проблема, которая у вас есть…Как ее можно решить?’

‘При всем моем уважении, министр, я не верю, что проблема во мне. Нет никаких юридических требований —’

Министр прервал его. ‘Черт возьми, Ли, это не закон, это политика’.

‘Тогда ты мог бы сделать исключение’.

‘Нет’. Его ответ был немедленным и категоричным. ‘Никаких исключений. Ты делаешь одно, за тобой следуют другие. И когда многие люди идут одним путем, прокладывается дорога’.

‘Тогда мне, возможно, придется передать эстафету до того, как дело будет раскрыто’.

Министр впился в него взглядом. ‘Ты упрямый сукин сын, Ли. совсем как твой дядя’.

‘Я приму это как комплимент’.

Министр несколько долгих мгновений молча смотрел на Ли, и Ли не была уверена, был ли он в ярости или просто не находил слов. Наконец он отвернулся, взял со стола свои полумесяцы и снова сел на диван, положив пачку бумаг обратно на колено. ‘Просто держи меня в курсе’.

И Ли понял, что его уволили.

V

Отчет Ву ждал его на столе, когда он вернулся в первый отдел. Была почти полночь. Он слишком устал, чтобы снять форму, бросил фуражку на стол и устало плюхнулся на свое место, чтобы прочитать отчет, заново переживая печальную абсурдность всей этой грязной истории. Он встал, подошел к двери и крикнул на весь коридор: ‘Ву!’

Через мгновение появился Ву, выходящий из офиса детективов, за его спиной клубился сигаретный дым. ‘Шеф?’

Ли глубоко вдохнул, как будто мог украсть немного табачного дыма из вторых рук, помахал ему рукой в коридоре и вернулся к своему столу. Когда вошел Ву, он швырнул ему свой отчет обратно. ‘Сделай это снова’. Ву нахмурился. ‘Только на этот раз оставь вещи в спальне’.

‘Но это самый пикантный момент, шеф’.

Ли проигнорировал его. ‘Наш тяжелоатлет прибыл в поисках члена нашего комитета, но прежде чем он смог сказать почему, он упал и умер. Хорошо?’

Ву с любопытством посмотрел на него. ‘Это на вас не похоже, босс’.

‘Нет, это не так. Просто сделай это’. Ву пожал плечами и направился к двери, а Ли крикнул ему вслед: "И скажи Сун, что я хочу с ним поговорить’.

Когда Сун вошел, Ли сказал ему закрыть за собой дверь и выключить верхний свет, в результате чего осталось только кольцо света, отбрасываемое настольной лампой вокруг стола. Он жестом пригласил Сан сесть, затем откинулся назад, чтобы тот мог наблюдать за ним, находясь вне досягаемости света. Его глаза щипало от песка. Это был долгий день. ‘Скажи мне, почему ты думаешь, что этот пловец не покончил с собой", - сказал он.

Наполовину встав, Сан сказал: "Я закончил свой отчет, если вы хотите его прочитать’.

‘Нет, просто скажи мне’.

Ли закрыл глаза и слушал, как Сун описывает, как он и Цянь И, один из старших детективов отдела, прибыли в нататориум вскоре после половины восьмого.

‘Что поначалу вызвало у нас подозрения, так это то, что охранник у двери сказал, что не видел, как Суи входила. Я спросил его, был ли какой-нибудь шанс, что Суи вошла, когда он был в туалете. Он сказал, что был на своем посту два часа без перерыва. Поэтому я спросил, есть ли какой-нибудь другой способ проникнуть внутрь. Оказывается, есть полдюжины запасных выходов, которые можно открыть только изнутри. Мы просмотрели их все. Одна из них не была должным образом закрыта, что, должно быть, и привело к тому, что Суи вошла незамеченной.’

Ли на мгновение задумался об этом. ‘Зачем ему понадобилось прокрадываться через запасной выход? Разве он не мог просто войти через парадную дверь? И если он действительно вошел через запасную дверь, как он открыл ее снаружи?’

‘Я задавал себе те же вопросы", - сказал Сан.

‘И вы нашли какие-нибудь ответы?’

‘Единственное, о чем я мог думать, это о том, что он был не один’.

Ли нахмурился и открыл глаза. ‘Что ты имеешь в виду?’

Сан наклонился вперед, к свету. ‘ Я имею в виду, что он пошел туда не по своей воле, шеф. Что его забрали, против его воли, люди, которые уже напоили его. Люди, которые позаботились о том, чтобы пожарная дверь осталась незапертой.’

Ли скептически поднял бровь. ‘ И все эти домыслы из-за того, что охранник не видел, как он входил? Очевидцы, как известно, ненадежны, Сан. Воспоминания - это дефектная вещь. Может быть, он действительно ходил в туалет и просто не помнит. Может быть, он читал и не заметил, как Суи прошла мимо.’

- А пожарная дверь? - спросил я.

Ли пожал плечами. ‘Двери оставляют открытыми’. Сан казался слегка удрученным. Ли сказал: "Скажи мне, что ты основываешь свои сомнения не только на сотруднике службы безопасности и пожарной двери’.

Сан покачал головой, раздраженный скептицизмом своего босса. ‘Шеф, я не знаю, что сказать. Это просто казалось неправильным. Все об этом. Его товарищи по команде сказали, что он никогда не прикасался к алкоголю. Никогда. И все же от него разило выпивкой, а в сумке в его шкафчике лежала полупустая бутылка бренди. И, я имею в виду, если бы он выпил полбутылки бренди, был бы он в состоянии сложить свою одежду и оставить ее висеть в своем шкафчике? И, в любом случае, зачем ему это? И зачем ему брить голову?’

Ли подался вперед. Это была новая информация. - Он побрил голову? - спросил я.

‘Да. Он мог сделать это всего пару часов назад. На его голове были свежие порезы, засохшая кровь, и когда его видели в последний раз, у него была густая шевелюра’.

Ли несколько мгновений ломал голову над этим. ‘Присутствовал ли патологоанатом?’

‘Доктор Чжу, один из заместителей Вана из Пао Цзиньü Хутун’.

Ли знал его. Он был молод, не очень опытен. ‘Что сказал Чжу?’

‘Немного, шеф. Только то, что не было никаких внешних признаков борьбы, и что смерть, по-видимому, наступила в результате перелома шеи в результате повешения. Конечно, он не мог согласиться с этим до окончания вскрытия.’

‘Кто проводит вскрытие?’

‘Так и есть’.

Ли покачал головой. ‘Прекрати это. Я не хочу, чтобы кто-то с таким недостатком опыта прикасался к телу".

Сан был захвачен врасплох и на мгновение не знал, как реагировать. Было ли это оправданием? ‘Вы имеете в виду, что я могу быть прав? Что это не просто прямое самоубийство?’

Ли ненадолго задумался над своим ответом. ‘Признавая, что твои предположения спекулятивны, Сан, я думаю, что они не лишены оснований. По двум причинам’. Он поднял большой палец, обозначая первую. ‘Одна. Мы должны смотреть на это в контексте гибели шести лучших спортсменов за месяц. Это немного расширяет теорию совпадений ’. Он добавил указательный палец, обозначая второе. ‘И второе. Есть еще эта история с волосами. Это просто не имеет смысла’.

Сан выглядел озадаченным. ‘Что ты имеешь в виду?’

‘Вы спросили, почему Суй побрил голову. Насколько я понимаю, для пловцов нет ничего необычного в том, что они сбривают волосы, чтобы создать меньшее сопротивление в воде’.

Солнце кивнула. ‘И...?’

Ли сказал: ‘Ну, если бы ты планировал покончить с собой, зачем бы тебе брить голову, чтобы быть быстрее в гонке, в которой ты не собирался участвовать?’ Он увидел свет понимания, загоревшийся в глазах Сан, и добавил: ‘Но это ставит нас перед еще более неправдоподобным вопросом. Зачем кому-то другому это делать?’

VI

Маргарет было трудно заснуть. Ей нравилось держать шторы раздвинутыми, в безопасности, зная, что поблизости нет других многоэтажек, в которые можно было бы заглянуть, даже если бы она включила свет. Ей нравилось передвигаться по квартире, видеть при свете своего маленького телевизора и окружающие ее городские огни. По какой-то причине она стала более чувствительной к яркому свету с тех пор, как забеременела, и в темноте у нее появилось чувство безопасности. Она чувствовала себя в большей безопасности. Ей также нравилось смотреть на город в такую ясную ночь, как эта. За много миль можно было разглядеть задние огни автомобилей и автобусов, когда они проезжали по сети столичных дорог, выстраиваясь в длинные очереди в час пик, мчась по пустынным кольцевым дорогам поздно ночью, как сейчас.

Но сегодня вечером почти полная луна заливала ее спальню ярким серебристым светом, падавшим через окно и ложившимся поперек кровати искаженными прямоугольниками, не давая ей уснуть. И уход Ли оставил ее расстроенной и одинокой, и все еще с болезненным сожалением о несбывшемся сексе.

Чуть больше чем через неделю она выйдет замуж. И все же эта мысль наполнила ее ужасом. Об испытаниях, которые ей придется пережить в ближайшие несколько дней. Запоздалая помолвка. Воссоединение с ее матерью. Первая встреча с отцом Ли. И что потом? Что было бы по-другому? Пока Ли не выделили квартиру для женатых офицеров, они все равно были вынуждены проводить большую часть своей жизни порознь. А когда появился ребенок…Она закрыла глаза. С этой мыслью она не хотела сталкиваться. За время своей стажировки в медицинском центре UIC в Чикаго она присутствовала на достаточном количестве родов, чтобы знать, что это был опыт, который она предпочла бы не переживать лично. Ей было достаточно тяжело справляться с болью, когда она причинялась другим людям. Ее собственная пугала ее до смерти.

Она повернулась на бок, натягивая одеяло на голову, решив попытаться заснуть, и услышала, как в замке поворачивается ключ. Она резко села и взглянула на красный цифровой дисплей на прикроватных часах. Было 1:14 ночи. Неужели он вернулся в такое время ночи? ‘ Ли Янь? ’ позвала она, дверь ее спальни распахнулась, и она увидела его, стоящего там в лунном свете. На нем все еще были форма и фуражка, пальто перекинуто через плечо.

‘Я не хотел тебя будить", - сказал он.

Она показала свое недоверие. ‘Конечно, ты это сделал. Ты помешан на сексе. Зачем еще ты здесь?’

Но он не улыбнулся. ‘Я хочу попросить тебя о паре одолжений’.

‘О, да?’ Но она не спросила что. ‘Ты собираешься стоять там в холле всю ночь или идешь спать?’ Она ухмыльнулась. ‘Мне действительно нравятся мужчины в форме’.

Он вошел в комнату, закрыв за собой дверь, и начал раздеваться. Она наблюдала за тем, как свет косо падал на его грудные мышцы и отбрасывал тени на упаковку пива, которая обтягивала его живот, когда он расстегивал рубашку. Он двигался с легкой, мощной грацией, и она почувствовала возрождение своих прежних неудовлетворенных желаний, когда он выскользнул из штанов и встал, вырисовываясь силуэтом на три четверти на фоне окна. Но он не сделал попытки лечь в постель. Он сказал: ‘В секции есть молодой парень. Я говорил с тобой о нем. Солнце.Она молча ждала, гадая, что, черт возьми, он может сказать. ‘Он приехал из Кантона три месяца назад, и они только сейчас выделили ему комнату для женатых’.

‘О, понятно", - сказала она уязвленно. ‘Итак, младший детектив получает квартиру, но его боссу приходится ждать’.

‘Это всего лишь административный вопрос", - быстро сказал Ли, не желая ввязываться в дискуссию о квартирах. ‘Дело в том, что его жена только что приехала с юга. Она никого здесь не знает, она не знает Пекин. И она должна родить примерно в то же время, что и ты. Я подумал…ну, я подумал, не могли бы вы, так сказать, ввести ее в курс дела.’

Маргарет фыркнула. ‘Хах! Как будто мне и так мало о чем нужно думать с приездом моей матери, помолвкой, свадьбой ...’ Она остановилась и пристально посмотрела на него. ‘Вы пришли сюда в час ночи не только для того, чтобы попросить меня посидеть с какой-нибудь деревенской девушкой, женой одного из ваших детективов’.

‘Ну", - сказал Ли. ‘Было кое-что еще’.

- И что это было? - спросил я.

‘Я хочу, чтобы вы провели вскрытие’.

Она очень долго молчала. ‘Я думала, мне запретили", - тихо сказала она. ‘Ты думал, что это может быть опасно для здоровья ребенка, и я не стала с этим спорить. Что изменилось?’

‘Я бы не спрашивал, если бы не считал это важным’. Он сделал паузу. "И я не буду спрашивать, считаете ли вы, что есть хоть малейший риск’.

Она знала, что на самом деле, если не было риска для нее, то не было риска и для ребенка. И она никогда не была склонна подвергать себя риску. "В чем дело?’ Она едва могла скрыть волнение в своем голосе. Это был шанс вернуть ее жизнь назад, снова стать самой собой, отодвинуть все эти другие роли — жены, матери, дочери — на задний план, по крайней мере на время.

Он сел на край кровати и рассказал ей о событиях вечера. Она долго лежала, размышляя об этом. ‘Кто проводит вскрытие тяжелоатлета?’

‘Ван’.

Она кивнула. С Вангом все было в порядке. Она работала с ним раньше. ‘А как насчет других? Жертвы дорожно-транспортного происшествия, парень, который утонул. Могу я посмотреть отчеты об их вскрытии?’

Ли покачал головой. ‘Мы не проводим вскрытие каждой смерти в результате несчастного случая, Маргарет. Только если есть подозрительные обстоятельства или причина смерти неочевидна. У нас недостаточно патологоанатомов’.

‘Это неудобно", - сказала она, не впечатленная. ‘Я не думаю, что мы сможем их выкопать?’

Ли вздохнул, осознав, как мало им осталось жить дальше. ‘Захоронения в городе запрещены. Я проверю, но я почти уверен, что все они были кремированы.’

‘Ты не очень-то облегчаешь нам задачу, не так ли?’

Ли сказал: ‘Чем больше я думаю об этом, тем больше мне кажется, что кто-то другой пытался сделать это таким образом’.

Маргарет презрительно фыркнула. ‘В том случае, если у тебя когда-нибудь найдется время для настоящего расследования’.

- Вы будете делать вскрытие пловца? - ровным голосом спросила Ли.

Ее лицо было в тени, но он услышал ее усмешку. ‘Попробуй остановить меня’. И после паузы она схватила его за руку. ‘Хотя, прямо сейчас я надеюсь, мы сможем перейти к третьей причине, по которой ты вернулся’.

‘Была и третья причина?’ - невинно спросил он.

‘Лучше бы так и было". И она затащила его в свою постель.

Глава вторая

Я

Она опаздывала, но знала, что торопиться может быть опасно. И поэтому она крутила педали медленно, равномерно, не отставая от потока велосипедистов, направляющихся на восток по сокращенной велосипедной полосе на проспекте Чанъань. Поскольку число автомобилистов увеличилось, а велосипедистов уменьшилось, власти разрешили транспортному потоку вторгаться на широкие велосипедные дорожки, первоначально проложенные отцами города в двадцатом веке. Разделители теперь сократили свою ширину вдвое, и потоки такси запрудили асфальт, который когда-то был велосипедным пространством.

Когда она проснулась, Ли уже не было, но его тепло и запах остались на простынях и подушке рядом с ней. Она перевернулась и вдохнула его, вспоминая, как это было хорошо всего несколько часов назад, когда он занимался с ней любовью медленно и осторожно, и она почувствовала желание просто быть поглощенной им полностью, раствориться во всей его мягкой доброте. Чтобы стать лучшим человеком. А потом она увидела часы и поняла, что Мэй Юань будет ждать ее.

Небо на востоке посветлело, бледно-золотое сияние переходило в темно-синее, но солнце еще не пробилось между небоскребами, чтобы отбросить свои длинные тени на запад. И было так холодно, что ее мышцы почти затвердели.

Впереди, на площади Тяньаньмэнь, движение было остановлено, чтобы провести утренний ритуал поднятия флага. Она увидела, как солдаты своим замедленным гусиным шагом маршируют впечатляющим строем от Ворот Небесного мира к флагштоку на площади, и она быстро спешилась, чтобы направить свой велосипед между стоящими машинами на другую сторону проспекта. Под высокими красными стенами парка Чжуншань старик в берете сидел, съежившись, на скамейке, наблюдая за солдатами. Подметальщик улиц в армейской шинели из запаса провел метлой по замерзшему тротуару под деревьями. Маргарет подъехала на велосипеде к арочным воротам и припарковала свой велосипед, прежде чем поспешить в вестибюль с его малиновыми колоннами и висячими фонарями и заплатить два юаня за вход в кассе.

За залом Чжуншань и Алтарем Пятицветной почвы она нашла Мэй Юань во внутреннем дворике перед павильоном Юй Юань. Ряд окон выходил на аквариумы с тридцатью различными породами золотых рыбок, которые плавали, не обращая внимания на холод, в воде, нагретой до тропических температур. Вместе с полудюжиной других Мэй Юань выполняла медленные, контролируемые упражнения под традиционную китайскую музыку, мягко доносившуюся из чьего-то гетто-бластера. Тайцзицюань для непрактикующего человека казался легким, но его неторопливый контроль требовал напряжения почти каждой мышцы. Это был замечательный способ поддерживать физическую форму без особых усилий, особенно для пожилых людей. Или беременных.

Увидев ее приближение, Мэй Юань прервалась, чтобы обнять Маргарет. ‘Я подумала, что, возможно, ты сегодня не придешь’. Она выглядела на сорок, но ей было ближе к шестидесяти. Ее гладкое круглое лицо под мягкой белой лыжной шапочкой расплылось в улыбке вокруг красиво раскосых миндалевидных глаз. Она была ниже Маргарет, коренастая и закутанная в несколько слоев одежды под стеганой зеленой курткой. На ней были синие хлопчатобумажные брюки и массивные белые кроссовки. "Ты ел?" - спросила она на китайском языке путунхуа. Это было традиционное пекинское приветствие, рожденное во времена, когда еды было мало, а голод был образом жизни.

‘Да, я ела", - ответила Маргарет. Также в путунхуа. Она пристроилась рядом с пожилой женщиной, и через мгновение они присоединились к остальным в медленном выполнении тайцзи, следуя интуитивным методичным ритмам, выработанным за пять тысяч лет практики. ‘Я не могу задержаться сегодня утром. Ли Янь попросила меня провести вскрытие’. Она взглянула на Мэй Юань и поняла, что та этого не одобрит.

‘Конечно, ты сказал "да"".

Маргарет кивнула. Мэй Юань ничего не сказала. Она знала, что лучше не подвергать сомнению решение Маргарет. Но Маргарет ясно видела неодобрение на ее лице. К беременности в Поднебесной относились с почти духовным почтением, а к будущей матери относились как к самому тонкому и драгоценному фарфору эпохи Мин. Даже после родов родственники и друзья часто принуждали мать к месяцу бездействия в затемненной комнате. У них даже была фраза для описания феномена: цзо юэцзы . Буквально ‘месяц родов’ женщины после рождения ребенка. Маргарет, однако, не была склонна подчиняться принуждению в любое время — ни до родов, ни после.

Полчаса спустя собрание разошлось, когда женщина с гетто-бластером извинилась и сказала, что ей нужно идти. Мэй Юань и Маргарет вместе шли обратно через парк мимо большой группы, следуя за своим у шу, мастером в искусстве замедленной игры на мечах. Красные кисточки, свисавшие с рукоятей их церемониального оружия, изгибались в лучах солнечного света, который теперь пробивался сквозь голые ветви древних деревьев-ученых в парке.

Мэй Юань сказала: ‘Я зарезервировала комнату для свадебной церемонии’. Она была самым близким человеком в жизни Ли к материнской фигуре. Его собственная мать умерла во время Культурной революции. Маргарет тоже очень полюбила ее. Она думала о ней как о своей ‘китайской’ матери. И ей было интересно, как ее настоящая мать поладит со своим китайским коллегой, когда та приедет. Ли попросила Мэй Юань организовать традиционную китайскую свадьбу, и Маргарет была счастлива доверить все кому-то другому. Сейчас она слушала Мэй Юань лишь вполуха. Свадьба все еще казалась далекой и отдаленной, как будто все это происходило с другим человеком.

‘И я заказала цветы для алтарей", - говорила Мэй Юань. Она уже объяснила Маргарет, что в китайской культуре не существует официальных свадебных клятв. Пара просто взялась за руки и выпила из чаш, соединенных красной нитью, символом их связующего обязательства. Это было совершено перед двумя алтарями в честь предков каждой семьи. Уже было решено, что это не будет проходить дома у Ли, как это было традиционно, поскольку квартира была слишком маленькой. "Итак, принято ставить миску с рисом и палочки для еды на один из алтарей, если в одной из семей недавно случилась тяжелая утрата’. Она оставила это висеть. Это было не столько утверждение, сколько вопрос. Маргарет сразу подумала о своем отце. Но она не знала, как отреагирует ее мать.

‘Возможно, Ли захочет сделать этот жест в память о своем дяде", - сказала она.

Мэй Юань сказала: ‘Прошло несколько лет с тех пор, как Ифу умер’.

‘Да, но его смерть все еще бросает тень на семью. Я знаю, что не проходит и дня, чтобы Ли не думал о нем’. Описание Ли смерти своего дяди было таким ярким в памяти Маргарет, как будто она сама была свидетелем этого. ‘Я спрошу его’.

Мэй Юань кивнула. ‘Я поговорила с Ма Юнь, ’ сказала она, ‘ и она будет счастлива организовать свадебный банкет. Конечно, ее цена слишком высока, но мы можем договориться о ее снижении. Однако есть определенные блюда, которые должны появиться в меню, и они будут дорогими.’

‘О?’ Маргарет была не слишком обеспокоена. Ее определение "дорого" и Мэй Юань были довольно разными. Мэй Юань зарабатывала на жизнь передвижным киоском по продаже пекинских блинов быстрого приготовления под названием цзянь бин . Ей повезло, если она зарабатывала семьдесят долларов в месяц.

‘Там должна быть рыба, жареный молочный поросенок, голубь, цыпленок, приготовленный в красном масле, лобстер, десертная булочка, фаршированная семенами лотоса ...’

‘Звучит заманчиво", - сказала Маргарет. ‘Но почему?’

‘Ах, ’ сказала Мэй Юань, ‘ потому что каждый продукт питания имеет символическое значение. У нас должна быть рыба, потому что в китайском языке слово, обозначающее рыбу, произносится так же, как изобилие , что означает, что молодоженов ждет изобилие богатства.’

‘Я выпью за это", - сказала Маргарет, а затем быстро добавила: ‘Не с алкоголем, конечно’.

Мэй Юань снисходительно улыбнулась. "Лобстер по-китайски буквально называется "драконья креветка’, - сказала она, - и совместное употребление лобстера и курицы на свадебном банкете указывает на то, что дракон и феникс находятся в гармонии и что элементы Инь и Ян в союзе сбалансированы’.

‘И нужно просто держать свои Инь и Ян в равновесии", - сказала Маргарет.

Мэй Юань проигнорировала ее. ‘Жареного молочного поросенка обычно подают целиком как символ девственности невесты’. Она внезапно остановилась, осознав, что сказала, и краска залила ее щеки, когда ее взгляд остановился на шишке Маргарет.

Маргарет ухмыльнулась. ‘Может быть, нам лучше пропустить молочного поросенка, Мэй Юань’.

Они поспешили к бронзовой статуе доктора Сунь Ятсена и миновали слева от себя красные, украшенные шипами ворота Пекинского центра коммуникации и образования в области планирования семьи. И Маргарет напомнили, что в стране, где рождаемость десятилетиями контролировалась политикой "Одного ребенка", ребенок был драгоценной вещью. Ее руки скользнули к выпуклости под шерстяной накидкой, и она испытала чувство предвкушения, которое было одновременно волнующим и пугающим.

У ворот она взяла свой велосипед и сказала: ‘Передай от меня привет Ли. Возможно, ты увидишь его раньше меня’. Киоск Мэй Юань находился на углу улицы недалеко от Первого участка. Именно там Ли впервые встретил ее. Он до сих пор почти каждое утро ел цзянь бин на завтрак.

Мэй Юань открыла свою сумку, достала маленький квадратный сверток и вручила его Маргарет. ‘Подарок, - сказала она, - ко дню твоей свадьбы’.

Маргарет смущенно взяла его. ‘О, Мэй Юань, тебе не следовало идти покупать мне вещи’. Но она знала, что не сможет отказаться. ‘Что это?’

‘Открой это и посмотри’.

Маргарет осторожно открыла мягкий сверток, чтобы показать сложенный внутри большой красный квадратик из шелка и кружев. ‘Это красиво’, - сказала она. Это был настоящий шелк, и она поняла, что он, вероятно, обошелся Мэй в половину недельного заработка в юанях.

‘Это вуаль", - сказала Мэй Юань. "Ее надевают на голову во время церемонии. Красный, потому что это символический цвет счастья’.

Глаза Маргарет наполнились слезами. Она обняла улыбающуюся Мэй Юань. ‘Тогда, конечно, я надену это’, - сказала она. ‘И пожелаю всего счастья в мире’. Потому что в последние неспокойные годы этого было очень мало.

II

Из-за дыма было почти невозможно что-либо разглядеть с одной стороны конференц-зала до другой. Потолочный вентилятор был включен, но только рассеивал дым. Было слишком холодно, чтобы открывать окно, и почти единственным человеком в комнате без сигареты был Ли. Он задавался вопросом, почему он потрудился отказаться. С такой скоростью он возвращался бы к тридцати в день, ни разу не поднеся ни одной к губам.

В комнате находилось более двадцати детективов, некоторые расположились вокруг большого прямоугольного стола для совещаний, другие сидели на низких стульях, выстроившихся вдоль стен. На столе стояли бутылочки с обжигающе горячим зеленым чаем, и у каждого детектива была своя кружка или термос. Центральное отопление с трудом справлялось с температурой на улице, которая пока не поднималась выше минус пяти по Цельсию, и большинство детективов были в пальто или куртках. Один или двое даже в перчатках. Теперь все знали, почему они были там, что это было приоритетное расследование.

Тон встречи с самого начала был задан столкновением между Ли и его заместителем Тао Хенгом. Тао был мужчиной лет пятидесяти с редеющими темными волосами, зачесанными назад через покрытый пятнами череп, его выпуклые глаза увеличивались за очками в толстой оправе. Он никому не нравился.

‘Я был бы признателен, - сказал Тао, - если бы мне объяснили, почему было отменено вскрытие жертвы самоубийства прошлой ночью’. Он оглядел комнату. ‘Поскольку я, похоже, здесь единственный, кто не знает’.

‘Вскрытие не отменено, заместитель начальника отдела", - сказал Ли. ‘Просто назначено повторно’.

‘О? И кто собирается это сделать?’ Спросил Тао.

‘ Американский патологоанатом Маргарет Кэмпбелл, ’ спокойно ответила ему Ли.

‘А", - сказал Тао. ‘Значит, это останется в семье?’

За столом все дружно вздохнули. Кумовство считалось одной из форм коррупции, а в нынешнем политическом климате коррупция в полиции была в значительной степени под микроскопом. Ни у кого не было никаких иллюзий относительно подтекста комментария Тао.

Ли холодно сказал: ‘Доктор Кэмпбелл - самый опытный судебный патологоанатом, доступный нам. Если у тебя с этим проблемы, Тао, ты можешь обсудить их со мной после встречи’.

Отношения между Ли и его заместителем были в лучшем случае натянутыми. Когда Ли покинул отдел, чтобы занять должность связного по уголовным делам в посольстве Китая в Вашингтоне, округ Колумбия, Тао сменил его на посту заместителя начальника отдела, перейдя из департамента уголовных расследований Гонконга. Он знал, что не было никакого способа, которым он мог бы попытаться пойти по стопам самого популярного помощника шерифа, которого кто-либо в Секции мог вспомнить. Так что с самого начала он был сам по себе и все делал по-своему. Который был отстраненным и превосходящим. Он верил в дресс-код. Который был непопулярен. Он всегда носил свою форму и штрафовал детективов за использование нецензурных выражений в офисе. Если бы кто-нибудь перешел ему дорогу, он мог бы рассчитывать на получение всех дерьмовых заданий в секции в течение следующих шести месяцев.

Когда начальник отдела Чэнь Аньмин ушел в отставку ранее в том же году, ожидалось, что его преемником станет Тао. Но отставка Чэня совпала с возвращением Ли из Америки, и Ли был назначен через голову Тао. Встреча с самого начала окрасила их отношения. И с двумя такими диаметрально разными личностями эти отношения были обречены на провал.

Тао возобновил свое молчаливое недовольство, и они слушали, как Ву рассказывал о злоключениях Цзя Цзина, связанных с прелюбодеянием, с женой члена BOCOG прошлым вечером. Приглушенный смех был немедленно прерван предупреждением Ли, что он уволит с работы любого, кто раскроет подробности дела за пределами секции. Официальный отчет, по причинам, которые им не нужно было знать, отражал меньше, чем полная история, которую он им рассказал. И ни у кого из них не было сомнений в том, что это означало.

Затем они сели, разложив перед собой открытые папки, слушая, как Сун просматривает свой отчет о ‘самоубийстве’ пловчихи Суй Миншань. Он изменил это, чтобы учесть мысли Ли о бритой голове, которые он повторил сейчас, как если бы они были его собственными.

Ли взял инициативу в свои руки. Он сказал: "Я хочу, чтобы бассейн и дом Суи рассматривались как потенциальные места преступлений. Мы не узнаем наверняка причину смерти, пока не получим отчет о вскрытии, поэтому, пока у нас не будет оснований полагать иначе, мы будем относиться к этому как к подозрительному.’

Он пролистал папку, лежащую перед ним. ‘У всех вас есть отчет об аварии, в результате которой в прошлом месяце погибли три члена команды по спринтерской эстафете’. Тогда ни у кого не было причин думать, что это было что-то иное, кроме несчастного случая. Трое молодых людей поздно ночью ехали на машине слишком быстро, потеряли управление на гололедице и врезались в фонарный столб. Ли сказал: "И велосипедист, который погиб в нелепой аварии в частном бассейне’. Все они перетасовали свои бумаги, чтобы вывести этот отчет на первое место. "Три свидетеля видели, как он поскользнулся на трамплине для прыжков в воду и разбил череп, когда падал. К тому времени, как его вытащили, он был мертв’. Он глубоко вздохнул. ‘У нас нет отчетов о вскрытии. Тел нет. Но в свете смертельных случаев прошлой ночью у нас нет выбора, кроме как вернуться ко всем этим смертям в мельчайших деталях. Я понятия не имею, что мы ищем, и даже есть ли там что-нибудь, что можно найти, но я сомневаюсь, что в этом зале есть кто-нибудь, кто счел бы смерть шести спортсменов чуть более чем за четыре недели достойной чего-либо, кроме нашего безраздельного внимания.’

В комнате не было никого, кто это сделал.

‘Итак, давайте продолжим", - сказал Ли. ‘У кого-нибудь есть какие-нибудь мысли?’

У него перед носом лежал открытый отчет о велосипедисте. "У этих трех свидетелей, ’ сказал он. ‘У всех у них есть адреса на Тайване. Они все еще будут здесь для дальнейшего допроса?’

‘Почему бы вам не взять на себя личную ответственность за выяснение?’ Сказал Ли. Ву скорчил гримасу, и за столом раздался взрыв смеха. ‘Поговорите с дежурными офицерами. Попросите их повторить все это еще раз, в мельчайших деталях. Могут быть вещи, которые так и не попали в отчет. Он повернулся к детективу, стоявшему рядом с ним. ‘И Цянь, почему бы тебе не поговорить с полицейскими, которые присутствовали при автокатастрофе? То же самое’. Цянь был примерно на десять лет старше Ли. Он никогда бы не подошел для руководства, но он был устойчивым и надежным, и у Ли было много времени для него.

‘Конечно, шеф’.

‘Разве мы не должны поговорить и с родственниками тоже?’ Это исходило от Чжао, самого молодого детектива в отделе, проницательного и умного следователя, которому, по мнению Ли, суждено было стать в будущем заместителем начальника. Но приход Солнца несколько затмил его, и он провел последние несколько месяцев, дуясь в тени.

‘Безусловно, ’ сказал Ли, ‘ и тренеры, и другие спортсмены, столько друзей, сколько мы сможем найти. Нам нужно просмотреть финансовые отчеты, все оставшиеся личные вещи ...’ Он обвел взглядом стол. ‘Я уверен, что заместитель Тао сможет организовать вас всех, чтобы вы наилучшим образом использовали свое время’.

Раздалось несколько сдавленных смешков. Тао любил диаграммы, рабочие листы и ротации.

‘А как насчет наркотиков?’ - спросил Санг. Он был еще одним из молодых детективов отдела. В свои тридцать с небольшим Санг отличился, еще находясь в центре города, во время расследования особо кровавого серийного убийства и вскоре после этого был переведен в Первый отдел.

"Что насчет наркотиков?’ Спросила Ли.

‘Что ж", - сказал Санг. ‘Если мы ищем мотив...’

‘Мы не ищем мотив, детектив", - резко оборвал его Тао, и прежнее напряжение немедленно вернулось в комнату. ‘Мы ищем улики. Столько, сколько сможем собрать. Неважно, насколько болезненно или насколько медленно. Только тогда мы увидим картину в целом. Коротких путей не существует.’

Это был старый аргумент, традиционный китайский подход к уголовному расследованию. Соберите достаточно улик, и вы раскроете преступление. В отличие от подхода криминальных следователей на Западе, мотив рассматривался как нечто второстепенное, нечто, что станет самоочевидным, когда будет собрано достаточно доказательств.

Ли сказал: ‘Помощник шерифа Тао явно считает, что вы начитались слишком много американских детективных романов, Санг’. Что вызвало смех и смягчило напряжение. ‘Но я согласен с ним. Слишком рано говорить о мотиве. Мы даже не знаем, имело ли место преступление.’

Когда собрание закончилось и Ли собрал свои бумаги, он заметил, что Тао задержался, чтобы поговорить с ним, и мысленно вздохнул. Тао сохранял спокойствие, пока они не остались наедине. Затем он закрыл дверь, чтобы их не могли подслушать, и пересек комнату, чтобы бросить свой экземпляр отчета Ву о смерти Цзя Цзина перед Ли. ‘Почему со мной не посоветовались по этому поводу?’

‘Тебя не было здесь прошлой ночью, Тао’.

‘А сегодня утром? Перед встречей? Вам не приходило в голову, начальник отдела, что меня следовало проинформировать до появления детективов?" Ты хоть представляешь, каково это, когда младший офицер сообщает тебе, что вскрытие отменено, когда ты ничего об этом не знаешь?’

‘Мне жаль, Тао, если ты чувствуешь себя ущемленным. У протокола есть свое время и свое место. К сожалению, этим утром не было времени.’ Ли взял свою папку, чтобы уйти, но Тао еще не закончил. Он стоял на своем.

‘Я хочу официально заявить о своих самых решительных возражениях против того факта, что этот отчет был подделан’. Говоря это, он постучал указательным пальцем по папке.

Ли терял терпение. Педантичность Тао и в лучшие времена была утомительной. Но в данном случае он также задел за живое. ‘Вы возражаете против искажения отчета или против того факта, что с вами не консультировались по этому поводу?’ Каждый из них знал, что это последнее.

‘И то, и другое", - вызывающе сказал Тао. ‘Насколько мне известно, в этой секции не принято подавать неточные отчеты’.

‘Ты прав", - сказал Ли. ‘Это не так. Но по причинам, которые я не готов обсуждать, этот случай является исключением. И если у вас с этим проблемы, то я предлагаю вам обсудить это с министром.’

Тао нахмурился. ‘Министр?’

‘ Из службы общественной безопасности, ’ устало сказал Ли. Он взглянул на часы. ‘Я уверен, что он уже будет на своем рабочем месте, если вы хотите позвонить ему и выразить свое неодобрение лично’.

Тао сжал губы в тонкую, напряженную линию. ‘И министр также несет ответственность за повторное назначение вскрытия Суй Миншань?’

‘Я уже говорил тебе причину этого’.

‘Ах, да", - сказал Тао. ‘Доктор Кэмпбелл - “лучший из доступных”. Вы, кажется, придерживаетесь мнения, начальник отдела, что все американское лучше всего китайского’. Он сделал паузу. ‘Возможно, тебе следовало остаться там’.

Ли свирепо посмотрел на него в ответ. ‘Твоя беда, Тао, в том, что ты слишком долго жил под властью британцев в Гонконге, учась быть высокомерным и надменным. Возможно, тебе следовало остаться там’.

Он протиснулся мимо своего заместителя, но задержался в дверях достаточно надолго, чтобы сказать ему: ‘Кстати, я беру на себя личную ответственность за это расследование и буду ожидать, что офицеров освободят от других обязанностей по мере моей необходимости’.

Он вышел, оставив Тао молча кипеть от злости в холодном, пустом конференц-зале.

III

Ли и Ву прибыли в Пао Джей ü Хутун, когда вскрытие близилось к завершению. Цзя Цзин лежал на столе для вскрытия из нержавеющей стали, его грудная клетка была вскрыта и широко распорота, как туша в мясной лавке. Ли скачал важную информацию о Цзя Цзине из Интернета. Его рост составлял пять футов восемь дюймов, а весил он триста тридцать три фунта. Три тройки. Это должны были быть счастливые числа, но у Джиа все почему-то пошло не так. Он установил текущий китайский рекорд по тяжелой атлетике, подняв экстраординарный присед на тысячу восемь фунтов.

Его сердце, легкие, печень, почки уже были удалены. Посторонние жидкости организма стекали по боковым каналам, стекая в дренаж внизу. Тело было свежим, поэтому запах не был невыносимым, а температура в комнате для вскрытия была такой низкой, что дыхание конденсировалось через маски и облаком окутывало их лица. Холодный белый свет, резко отражающийся от выскобленных белых плиток, делал его еще холоднее.

Ли вздрогнул, глядя на огромный труп мужчины, который когда-то был способен поднять вес, в три раза превышающий его собственный, - достижение, дополненное тем фактом, что потребовалось восемь полицейских, чтобы освободить его от любовницы, и четыре крепких ассистента при вскрытии, чтобы перенести его с каталки на стол. Но теперь вся его сила ушла, украденная смертью, и все, что осталось, - это гора выпуклых мышц, которые он так усердно развивал, вялые и бесполезные.

Доктор Ван был закутан в несколько слоев защитной одежды, глаза его бегали за защитными очками, пот, несмотря на холод, скапливался вдоль эластичной линии пластикового головного убора. Он снял скальп с лица мертвеца и готовил вращающуюся пилу, чтобы прорезать верхнюю часть черепа и извлечь мозг.

‘Никогда не видел таких мышц, ’ говорил он. ‘За все мои годы. От мужчины такого роста можно было ожидать много жира. Его едва ли хоть унция’.

‘Это ненормально для тяжелоатлета?’ Спросил Ву.

‘Если бы я вскрыл один из них раньше, я, возможно, смог бы вам сказать", - сказал Ван слегка иссушающим тоном. ‘Но я могу сказать вам, что весь вес, который он нес, и весь вес, который он поднимал, в немалой степени способствовали его смерти. В конце концов, сердце - это всего лишь еще одна мышца. Вы слишком напрягаете его, вы его повредите.’ Он отложил пилу и подошел к столу, где под углом лежали части сердца Цзя Чжана, наваленные одна на другую, как толстые ломти хлеба. ‘В этом случае...’ - он взял кусочек сердца, ‘…левая передняя нисходящая коронарная артерия была закупорена, в результате чего она просто прорвалась. Вероятно, врожденная.’ Подняв поперечный разрез артерии, он добавил: ‘Также произошел острый разрыв атеросклеротической бляшки. Вы видите эту желтую, творожистую массу? У пожилых людей она становится твердой как камень и кальцинируется. Она перекрывает просвет артерии, подобно отложениям ила в старой трубе, сужая доступное пространство для прохождения крови. Здесь вы можете видеть, что артерия имеет диаметр около ноль целых четырех десятых сантиметра и заблокирована примерно на семьдесят пять процентов. И если ты присмотришься повнимательнее к этой сырной дряни...’ Ли скорчила гримасу, но подошла ближе, чтобы разглядеть: ‘... там тонкий слой красного. Кровь. Под давлением артерии она рассекла бляшку внутри и под ней, расширяя ее, чтобы еще больше заблокировать просвет, закупорив его и остановив приток крови к той части сердца, которую обслуживает артерия.’ Ван втянул воздух сквозь зубы. ‘Фактически, у него был обширный сердечный приступ’. Он посмотрел на Ли. "Возможно, это произошло из-за того, что он находился в момент полового акта. Многие мужчины умирают, чтобы job...so заговорить’.

‘Так держать", - сказал Ву.

Ван окинул его критическим взглядом. ‘Я бы не подумал, что ты в большой опасности, Ву’. Детектив скорчил гримасу. ‘Однако я поражен, что наш друг догадался, куда именно’. Он вернулся к телу, и они последовали за ним, наблюдая, как он поднял пенис и оценивающе взвесил яички в руке. ‘Крошечный", - сказал он.

‘В этом есть какой-то смысл?’ Спросила Ли.

Ван пожал плечами. ‘Мышечная масса, уменьшенный размер яичек. Может быть связано со злоупотреблением стероидами.’ Он сделал паузу. ‘Или нет. Возможно, у него просто были маленькие яички, и он нарастил мышечную массу, очень усердно тренируясь.’

‘Да, ’ вмешался Ву, ‘ но если бы его яйца были такими маленькими, это снизило бы выработку тестостерона, а следовательно, и сексуальное влечение, не так ли? Вряд ли это соответствует тому, что у мужчины роман’.

Ван сказал: "Тестостерон часто является стероидом выбора, когда дело доходит до наращивания мышечной массы. В краткосрочной перспективе это действительно может усилить сексуальное влечение, хотя побочным эффектом может стать сокращение яичек и, в конечном счете, серьезное нарушение сексуальной активности.’

‘Есть ли какой-нибудь способ с уверенностью сказать, принимал ли он стероиды?’ Спросил Ли. Он почуял скандал. В девяностых годах у некоторых известных китайских тяжелоатлетов и пловцов был положительный результат теста на употребление наркотиков, и им запретили заниматься национальным и международным спортом. Власти очень стремились улучшить имидж страны.

‘Я специально попросила провести гормональный скрининг. Если он принимал что-либо в течение последнего месяца, это покажет токсикологический анализ. Если прошло больше времени, то нет ’. Он провел своей вращающейся пилой по верхней части черепа и извлек мозг в чашу из нержавеющей стали. ‘Конечно, при злоупотреблении стероидами часто происходят изменения в поведении. Потребители могут стать капризными, агрессивными. Поговорите с людьми, которые его знали’.

Ли подошел к боковому столику у стены, где была разложена одежда Цзя Цзина вместе с содержимым его карманов и маленькой сумкой через плечо, которая была у него с собой. Одежда была огромной. Широкие хлопчатобумажные брюки на резинке, огромная майка, рубашка, похожая на палатку, кардиган ручной вязки и стеганая куртка, которую он, должно быть, заказал специально. На нем была странная маленькая синяя шапочка с застежкой на макушке, и, должно быть, он выглядел очень странно со своей плиссированной косичкой, свисающей ниже нее до лопаток. Ли оглянулся на стол для вскрытия, когда Ван откинул скальп, закрывавший его лицо. Черты лица Джиа были почти такими же грубыми, как и все остальное в нем: толстые бледные губы и приплюснутый нос, глаза, похожие на щелочки в набухающих припухлостях под бровями. Он заставил Ли подумать о японском борце сумо. Он был уродливым мужчиной, и только небеса знали, что увидела в нем женщина, на которой он умер.

В его карманах оказалось совсем немного. Там был кожаный кошелек с несколькими монетами; бумажник с несколькими банкнотами по сто юаней, парой международных кредитных карточек и членскими карточками трех разных спортивных залов; несколько квитанций на такси и счет из ресторана; маленький золотистый аэрозольный освежитель дыхания. Ли подумал, не вызывают ли стероиды неприятный запах изо рта. Он распылил в воздухе крошечную струю этого вещества, понюхал и отпрянул от его едкой ментоловой остроты. На каждом конце был отрезок белого шелкового шнура с кисточками. ‘Для чего эта веревка?’ Спросила Ли.

Ван засмеялся. ‘Это был его ремень. Бесконечно гибкий, когда дело доходит до удержания брюк на таком животе, как у него’.

Ли взяла в руки фотографию с загнутыми углами, глазурь на которой потрескалась в нескольких местах, где она была сложена. Цвет был слишком ярким, а изображение немного нечетким, но Ли сразу узнала Цзя. На нем была майка для подтягивания и белые кожаные накладки на спине, черные ботинки, зашнурованные до икр. На шее у него была золотая медаль на голубой ленте, и он держал ее повыше, чтобы подчеркнуть это. С одной стороны его окружал невысокий пожилой мужчина с редеющими седыми волосами, а с другой - еще более миниатюрная женщина с круглым лицом и глубокими морщинами , расходящимися от улыбающихся глаз. Оба сияли перед камерой. Ли перевернула фотографию. На обороте Цзя нацарапала "С мамой и папой", июнь 2000 года. Ли снова посмотрел на маму и папу и увидел гордость в их улыбках, и на мгновение он почувствовал их боль. Люди, которых они привели сюда, чтобы разделать, не жили и не умерли в изоляции. У них были матери, отцы, мужья, жены, дети. Он положил фотографию обратно к вещам Джии и задался вопросом, как это возможно, что такая маленькая женщина могла носить в себе такого гиганта.

Он быстро повернулся к Вану. ‘Вы дадите мне свой отчет, как только получите результаты токсикологического анализа?’

‘Конечно’.

Ли сказал Ву: "Ты мог бы с таким же успехом продолжать в том же духе. Мы с Сун направляемся в Университет Цинхуа, чтобы поговорить с товарищами по команде Суй Миншань. Держи меня в курсе всех событий’.

И он поспешил к выходу, испытывая странную брезгливость. Смерть никогда не была легкой, но с таким большим, сильным мужчиной она почему-то казалась особенно жестокой. Ему было всего двадцать три года.

IV

Сун осторожно вел джип Ли сквозь толпу велосипедов и трехколесных тележек, запруженных узкой улицей Дунчжимен Бэйсяо, ведя их от Первого участка к улице Призраков. Ли сидел на пассажирском сиденье, съежившись в своем темно-сером шерстяном пальто длиной три четверти, на шее был повязан красный шарф, руки в перчатках покоились на коленях. Он посмотрел на пустошь слева от них. Улицы и дворы, нагромождение крыш, которые когда-то простирались до далеких деревьев парка Наньгуань и российского посольства за ним, - все исчезло. Их заменила плоская, безликая пустошь, где высотные здания и магазины в конечном итоге заменят жизнь, которая когда-то там существовала. На данный момент здесь предусмотрена временная парковка для сотен велосипедов и тележек, принадлежащих торговцам и покупателям продовольственного рынка напротив. Ли посмотрел направо, и на другой стороне улицы старый Пекин, который он так хорошо знал, все еще существовал, как и всегда. Хотя, сколько еще он не был уверен.

Мальчик стоял в дверях магазина дешевой одежды в своих красных тапочках, прихлебывая лапшу из миски. По соседству женщина, закутанная в коричневое пальто, раскладывала апельсины по коробкам вдоль фасада своего магазина. Группа молодых людей доставляла свежеприготовленные булочки с лотосом с заднего сиденья трехколесного велосипеда, руки у них посинели от холода. Мимо них медленно проехала на велосипеде женщина в щегольской шляпе и зеленом шарфе, оживленно разговаривая по мобильному телефону. Старик со спутанными волосами, в армейской куртке и брюках, изо всех сил нажимал на педали, чтобы сдвинуть с места шатающуюся груду угольных брикетов со скоростью, меньшей, чем у пешехода.

Ли сказал Сун остановиться на углу, где женщина готовила цзянь бин в стеклянном навесе со скатной крышей, установленном на задней части удлиненного трехколесного велосипеда. Поверх белой куртки на ней были синие защитные рукава с подкладкой, а поверх них длинный черно-белый клетчатый фартук. Круглая белая шляпа была надвинута на ее волосы, прикрывая брови, а вокруг шеи был несколько раз обернут длинный красно-белый шелковый шарф. В течение многих лет Мэй Юань занимала место на юго-восточном углу перекрестка. Но все здания были снесены и возведены ограждения. Ее вынудили перейти на противоположную сторону дороги.

Ли обнял ее.

‘Ты пропустил завтрак этим утром", - сказала она.

‘Я пришел для тебя слишком рано", - улыбнулся он. ‘А у меня все утро урчит в животе’.

‘Ну, мы можем это исправить прямо сейчас", - сказала она, карие глаза сияли нежностью. Она взглянула на Сан. ‘Один? Два?’

Ли повернулся к Сун. "Ты уже пробовал цзянь бин?’

Сан покачал головой. ‘Я достаточно часто проезжал мимо, - сказал он, - но никогда не останавливался, чтобы попробовать что-нибудь". В его голосе не было особого энтузиазма.

‘Что ж, теперь у тебя есть шанс", - сказал Ли. И он снова повернулся к Мэй Юань. ‘Два’.

Они смотрели, как она наклонилась в укрытие через большое отверстие на дальней стороне и вылила ложку смеси для теста на большую конфорку. Она нарисовала идеальный круг, прежде чем разбить на него яйцо и размазать его по блинчику. Из банки она посыпала блинчик семечками, а затем перевернула его, при этом от него все время поднимался пар. Сквозь рев транспорта на улице Призраков и звуки автомобильных клаксонов они могли слышать повторяющийся ритмичный стук кувалд по бетону, когда подрывники усердно работали, превращая город вокруг них в руины.

Мэй Юань намазывала блинчики хойсином, перцем чили и другими специями из баночек, расставленных по всей плите, прежде чем положить пару горстей нарезанного зеленого лука. Наконец, она положила в центр блинчика квадратик поджаренного во фритюре взбитого яичного белка, сложила блинчик вчетверо и положила в бумажный пакет. Ли протянула его Сун, которая выглядела встревоженной. ‘Продолжай", - сказал он. ‘Попробуй’.

Сан неохотно откусил от мягкого, пикантного, пряного блинчика, который почти сразу растворился у него во рту. Он удивленно улыбнулся. ‘Вау", - сказал он. ‘Это вкусно’. И он сделал еще один глоток, и еще. Ли ухмыльнулся. Мэй Юань уже принялся за свой.

Она сказала: ‘У меня есть ответ на твою загадку. Это действительно было слишком просто’.

‘Загадка?’ Сан выглядел озадаченным. ‘Какая загадка?’

Ли сказала: ‘Мы с Мэй Юань каждый день задаем друг другу загадки, которые нужно разгадать. Она всегда сразу разгадывает мои. Обычно мне требуются дни, чтобы разгадать ее ’.

Сун недоверчиво переводил взгляд с одного на другого, прежде чем сделать еще один глоток цзянь бина и сказать: ‘Хорошо, попробуй это на мне’.

Ли выглядел слегка смущенным. ‘Это просто глупая игра, Сан’.

‘Пусть мальчик посмотрит, сможет ли он с этим справиться", - сказала Мэй Юань.

Ли пожал плечами. ‘Хорошо", - сказал он. ‘Что старо как мир, но никогда не старше пяти недель?’

Сан на мгновение задумался, затем подозрительно перевел взгляд с одного на другого. ‘Это шутка? В этом есть подвох, верно? Итак, я выставляю себя дураком’.

‘Здесь нет подвоха", - сказал Ли.

Солнце пожал плечами. ‘Ну, тогда это очевидно’, - сказал он. ‘Это луна’.

‘Ха!’ Мэй Юань восхищенно захлопала в ладоши. ‘Видишь? Слишком просто’. Затем она задумчиво посмотрела на Сун. ‘Знаешь, с тобой я мог бы разгадать загадку получше’.

Сан был захвачен врасплох. ‘Что ты имеешь в виду?’

‘Тебя зовут Сан. Латинскими буквами это будет писаться S-U-N. Что по-английски означает солнце в небе. Будь у меня немного времени, я мог бы сыграть интересную игру слов с солнцем и луной, чтобы создать загадку специально для вас.’

‘Вы говорите по-английски?’ Сан был явно поражен идеей, что какая-то крестьянка, торгующая закусками на углу улицы, может говорить на иностранном языке. Затем внезапно осознал, как, должно быть, звучал его голос. ‘Прости, я не имел в виду...’

"Ты говоришь по-английски?’ Спросила Мэй Юань.

Он пожал плечами, теперь уже смущенный. ‘Немного’, - сказал он. ‘Не очень хорошо’.

Ли ухмыльнулся. ‘Мэй Юань окончила Пекинский университет по искусству и литературе’.

‘Но жизнь не всегда идет по тому пути, который мы для нее планируем", - быстро сказала она. "У вас есть какие-нибудь книги на английском? Моя страсть - чтение’.

‘Боюсь, что нет", - сказал Сан, явно разочарованный тем, что не смог услужить. Затем внезапно он сказал: "Но у меня есть друг, который отлично говорит по-английски. У него много книг. Я уверен, что он был бы рад одолжить тебе немного. Какой сорт тебе нравится?’

‘О, что угодно", - сказала Мэй Юань. ‘История, литература...’ Она улыбнулась, на ее щеках появились ямочки, ‘... хороший детективный рассказ ...’

‘Я посмотрю, что у него есть".

Ли протянула руку и вытащила книгу, засунутую за спинку ее седла. Именно там она всегда держала свою текущую книгу, страницы, прочитанные урывками между приготовлением блинов. "Приятного аппетита", - прочитал он, нахмурив брови от неведения. ‘Что это?’

Ее лицо просияло. ‘Ах, - сказала она, - жизнь Наполеона Бонапарта. Вы знаете его?’ Ее глаза перебегали с одного на другого.

‘Не лично", - сказал Сан.

Ли покачал головой.

‘Он был диктатором во Франции девятнадцатого века, - сказала она им, - который завоевал почти всю Европу. Он умер в одиноком изгнании, сосланный на крошечный остров в Южной Атлантике. Некоторые люди даже думают, что его там убили. Это захватывающая история. Я могу одолжить ее вам, если вам интересно.’

‘Мой английский был бы недостаточно хорош", - извинился Сан.

‘Положи это для меня на полку", - сказал Ли, и он засунул это обратно за седло. Он почти доел свой цзянь бин и вытер рот тыльной стороной ладони, облизывая губы. ‘Итак, что у тебя есть для меня сегодня?’

Улыбка Мэй Юань стала шире, в ее темных глазах заплясали озорные огоньки. ‘Это хорошая история, Ли Янь", - сказала она. ‘Это история Вэй Чанга’. И она вытерла холодные красные руки о фартук. ‘ Вэй Чанг, ’ начала она, ‘ родилась второго февраля тысяча девятьсот двадцать пятого года. Он был великим практиком И Цзин, и люди приезжали со всего Китая, чтобы обратиться к нему за советом и узнать будущее. Однажды, в его шестьдесят шестой день рождения, к нему пришла молодая женщина. Прежде всего он объяснил ей, насколько важны цифры и вычисления для правильной интерпретации ее ситуации и перспектив. По этой причине, сказал он, он не будет спрашивать ее имя, а вместо этого даст ей уникальный номер. Таким образом, они могли бы вести учет ее показаний. Затем он объяснил, как он получит этот уникальный номер.

‘Он брал дату того дня, ставил в конце ее возраст, затем переворачивал — чтобы ей было легко запомнить. Поэтому он записал дату, и когда она назвала ему свой возраст, он не мог в это поверить. Удивленно глядя на нее, он сказал: “За все мои шестьдесят шесть лет такого никогда раньше не случалось. И подумать только, что это случилось в мой день рождения. Это самый благоприятный день для нас обоих ”.’

Мэй Юань сделала паузу и посмотрела на них обоих. ‘Почему он это сказал?’

Ли и Сун непонимающе посмотрели на нее, к ее великому удовольствию.

Сан сказал: "Думаю, мне больше нравятся ваши загадки, шеф. Они намного проще’.

Ли был погружен в свои мысли. ‘Очевидно, что-то связанное с цифрами", - сказал он.

"Подумай об этом, - сказала ему Мэй Юань, - и ты сможешь сказать мне завтра, когда я приготовлю тебе еще один цзянь бин’.

Ли кивнула. ‘Ты видел Маргарет этим утром?’

‘Да’. Она печально улыбнулась. ‘Я делаю все, что в моих силах, Ли Янь, чтобы рассказать ей о тонкостях традиционной китайской свадьбы. Но она кажется немного ... рассеянной’. Она сделала паузу. ‘Она просила передать тебе привет, я не уверена почему, потому что она увидит тебя на вскрытии’.

По ее тону Ли сразу понял, что она не одобряет. ‘Увидимся завтра, Мэй Юань", - многозначительно сказал он, явно проводя черту, которую он не хотел, чтобы она переступала. Он опустил банкноту в десять юаней в ее жестянку.

- А твой юный друг? - спросил я.

‘Попробуй держать меня подальше", - ухмыльнулся Сан. "Ты не возражаешь, если я как-нибудь приведу свою жену? Она всегда жалуется, что я держу ее привязанной к кухне и никогда не беру куда-нибудь поесть’.

Ли игриво шлепнул его по голове. ‘Скряга’, - сказал он.

* * *

Когда они выехали на кольцевую дорогу, направляясь на север, Сан сказал: "Значит, ты продолжаешь в том же духе?’

Ли посмотрел на него, но Сун не отрывал глаз от дороги. ‘Чем?’

‘Свадьба’.

Ли предположил, что все в секции, должно быть, уже знают. Тао тоже. Он, без сомнения, ждет своего часа, чтобы занять его место. ‘Да", - просто сказал он.

Сан воздержался от комментариев. Вместо этого он спросил: ‘Когда твои родители приедут за этим?’

‘Мой отец прибывает сюда завтра из Сычуани", - сказал Ли. ‘Мать Маргарет прилетает из Америки послезавтра’. Он поморщился и выпустил воздух сквозь стиснутые зубы. ‘Я не с нетерпением жду этого. Два человека с противоположных концов света и с обоих концов социального спектра. Я не представляю, как они смогут поладить’.

Сан спросила: ‘Разве они не встречались на собрании по случаю помолвки?’

Ли смущенно взглянула на него. ‘У нас еще не было встречи по случаю помолвки’. Обычно встреча по случаю помолвки состоялась бы за шесть месяцев до свадьбы. В этом случае это был бы всего лишь вопрос нескольких дней. ‘Слава богу, у нас есть Мэй Юань, чтобы преодолеть разрыв’.

‘Она необычная женщина", - сказала Сан. "Как кто-то с дипломом Бейды закончил тем, что продает блины на углу улицы?’

‘Культурная революция", - сказала Ли. ‘Она была интеллектуалкой и страдала особенно сильно. Они забрали ее маленького мальчика и отправили ее работать в деревню. Она больше никогда его не видела и так и не оправилась’. Он знал, что во многих отношениях заполнил пустоту в ее жизни, оставленную сыном, которого она потеряла и у которого никогда не было шанса вырастить. Он повернулся к Сун, внезапно возвращаясь к воспоминаниям. ‘Кого ты знаешь в Пекине, у кого есть книги на английском?’

Сан пожала плечами. ‘Никто", - сказал он. "Я подумал, может быть, я мог бы купить ей несколько книг в англоязычном книжном магазине. Ей ведь никогда не придется знать, не так ли?’

Ли посмотрела на него, тронутая его заботливостью. ‘Нет’, - сказал он. ‘Она бы не стала’.

Глава третья

Я

Тренер национальной сборной по плаванию был невысоким мужчиной лет пятидесяти пяти, жилистым и нервным, с коротко остриженными седеющими волосами и черными бегающими глазами. Он не выглядел так, как будто у него хватило бы сил проплыть бассейн олимпийского размера под ними, не говоря уже о том, чтобы тренировать обладателя золотой медали. Даже под его толстой толстовкой и штанами от спортивного костюма Ли могла видеть, что у него не было телосложения пловца. Он был худощавым, почти тщедушным. Возможно, он достиг своего нынешнего положения благодаря своим мотивационным качествам.

Они сели среди многоярусных рядов синих кресел с видом на бассейн с трибуны. Воздух был теплым и влажным. И Ли, и Сун расстегнули свои пальто, и Ли ослабил шарф на шее. Справа от них криминалисты оцепили место погружения скотчем и тщательно обыскивали каждый квадратный дюйм плитки. Сам бассейн для дайвинга осушался через большие фильтры, которые улавливали любые следы, которые могли находиться в воде. Платформа для дайвинга и ведущие к ней ступеньки были закреплены скотчем. Но до сих пор все их усилия не были вознаграждены.

Тренер Чжан не мог усидеть на месте. ‘Это возмутительно", - сказал он. ‘Моя команда сегодня днем на соревнованиях, и им негде тренироваться, негде размяться’.

Сан спросила: ‘Разве в Олимпик Грин нет двух бассейнов?’

‘Они оба используются", - раздраженно сказал Чжан. ‘Один для плавания, другой для дайвинга. У нас нет доступа ни к тому, ни к другому’.

Ли сказал: "Вы, кажется, больше беспокоитесь о тренировочных площадках, чем о смерти вашего лучшего пловца’.

Чжан бросил на него обиженный взгляд. ‘Конечно, я потрясен смертью Суй’, - сказал он. ‘Но соревнования продолжаются. Я не могу вернуть его, и мы все еще должны соревноваться.’

Ли цинично улыбнулся. ‘Шоу должно продолжаться. Как это по-американски’.

‘О, я был бы рад отменить", - быстро сказал Чжан. ‘Но нам даже не разрешено говорить, почему имя Суи было отозвано. Это ваши люди вынудили нас к этому’.

У Ли не было ответа на это. Вместо этого он спросил о Суи. ‘Когда вы видели его в последний раз?’

‘На тренировке, позавчера вечером’.

‘И как он выглядел тогда?’

‘Угрюмый. Но он всегда был таким. Не один из самых общительных членов нашей команды’.

‘Он когда-нибудь обсуждал с вами идею побрить голову?’

Чжан нахмурился. ‘Нет. Нет, он этого не делал. И я бы не одобрил. Голая голова - такая уродливая штука, и я не верю, что это имеет хоть сантиметровое значение. Он задумчиво почесал подбородок. ‘Но меня это не удивляет. Суи был очень целеустремленным молодым человеком. Около десяти дней назад у него случился приступ гриппа. Он выбил из него дух. Мы думали, что он не сможет участвовать в соревнованиях на этой неделе. Но он так усердно работал на тренировках...’ Чжан на мгновение погрузился в какие-то далекие, личные мысли, а затем посмотрел на Ли и Сун. "Он был полон решимости, что у него все получится. Абсолютно решительный. Я просто не могу поверить, что он совершил самоубийство.’

Как и его товарищи по команде. Ли и Сун нашли их собравшимися в одной из раздевалок внизу, сидящими вокруг решетчатых скамеек со спортивными сумками у ног в ожидании мини-автобуса, который заберет их и отвезет через весь город в Олимпик Грин. В отличие от приподнятого настроения предыдущего вечера, их настроение было мрачным и молчаливым. Не совсем благоприятным для успешного соревнования.

Хотя Сун и Цянь допрашивали их прошлой ночью, они по-прежнему стремились помочь всем, чем могли. Но никто из них не контактировал с Суи в день его смерти, поэтому никто не видел его бритой головы, пока его не нашли болтающимся над бассейном для дайвинга.

‘Каким он был, я имею в виду, как личность?’ Спросила Ли.

Некоторые из них высказывали взгляды, не отличающиеся от взглядов его тренера. ‘Раньше с ним было намного веселее’. Это от высокого, широкоплечего юноши по имени Го Ли, на которого возлагались большие надежды в беге на двести метров баттерфляем.

‘Вы знали его долгое время?’ Спросила Ли.

‘Мы вместе учились в школе в Гуйлине. Раньше с ним было весело. Знаете, он серьезно относился к своему плаванию, но с ним было весело. В последнее время он начал относиться ко всему этому намного серьезнее’.

‘ Как давно? - Спросил я.

Шесть месяцев назад, один из другим сказал. - Он начал получать…Я не знаю, слишком серьезно.’

‘И начал выигрывать по-крупному", - отметил другой из них.

‘Он был занозой в заднице", - сказал кто-то еще. И когда остальные уставились на него, сказал, защищаясь: ‘Ну, он был. Он откусил бы тебе голову, если бы ты посмотрел на него не так.’

Ли вспомнил наблюдение Вана на вскрытии Цзя Цзина. При злоупотреблении стероидами часто могут наблюдаться изменения в поведении. Потребители могут стать капризными, агрессивными. Он спросил: "Есть ли какой-нибудь шанс, что он принимал наркотики?’

‘Ни за что!’ Го Ли не оставил места для сомнений. И в раздевалке послышался одобрительный шепот, даже от того, кто считал Суи занозой в заднице. ‘Он относился к своему телу как к храму", - сказал Го. ‘Его диета, его тренировки. Он ни за что не сделал бы ничего, что могло бы навредить ему’.

‘И все же, ’ сказал Ли, ‘ если верить внешнему виду, он выпил полбутылки бренди, а затем повесился. Вряд ли это действия человека, который относился к своему телу как к храму’.

Ни у кого из них не нашлось, что на это сказать.

* * *

Снаружи солнце стояло по-зимнему низко в небе, и снег все еще лежал поперек вестибюля с затененной стороны здания. Дорога внизу тоже оставалась белой, и когда они спускались по насыпи, студенты осторожно проезжали мимо на велосипедах, которые могли выскользнуть из-под них без предупреждения. Сан припарковал их джип напротив студенческого общежития. - Куда теперь, шеф? - спросил я.

‘Давайте пойдем и посмотрим, где живет претендент на золотую олимпийскую медаль’.

II

Суй Миншань, лучшая претендентка на олимпийское золото в китайском плавании, сняла квартиру в одном из самых престижных новых жилых комплексов города, над пекинской New World Taihua Plaza на улице Чонгвенменвай. Три сияющие новые взаимосвязанные башни образовали треугольник вокруг площади внизу. Восемнадцатиэтажные роскошные апартаменты для богатых нового Китая. Перед домом огромная рождественская елка, украшенная гирляндами и упакованными в фольгу свертками, затмевала стайку пластиковых рождественских отцов, нелепо похожих на огромных садовых гномов. Неземной О, придите, все верные, на китайском проплыл через вестибюль. Внешние лифты поднимались в полированных стеклянных трубах.

Сан припарковалась на боковой улице, и они вошли в жилой дом под номером 5 на северо-западном углу. Мраморная лестница привела их к хромированному и стеклянному входу, из-за которого охранник в светло-серой униформе наблюдал за их продвижением.

‘Могу я помочь?’ - спросил он и оглядел их с ног до головы, как будто думал, что они могут быть террористами. Сан показал ему свое удостоверение общественной безопасности, и его отношение немедленно изменилось. ‘Вы, должно быть, пришли посмотреть на дом Суй Миншань. Некоторые из ваших людей уже здесь. Я провожу вас, если хотите’.

Он поднялся с ними в лифте на пятнадцатый этаж. ‘Как долго Суи жила здесь?’ Спросил Ли.

Охранник втянул воздух сквозь зубы. ‘Вам нужно было бы уточнить в офисе продаж за углом. Но я бы подсчитал, что около пяти месяцев’. Он улыбнулся им необъяснимо по-товарищески. ‘Я сам подумывал о том, чтобы поступить в полицию", - сказал он, как будто это могло расположить их к нему. ‘Пять лет в охране. Я полагаю, это почти как нога в двери’.

Но ни один из них не ответил на его улыбку. ‘Вам лучше побыстрее подать заявление, - сказал Ли. - Я слышал, что скоро может появиться вакансия’. И двери на пятнадцатом этаже открылись.

Когда они вышли на лестничную площадку, Сан спросила: ‘У него было много посетителей?’

‘За все время, что я нахожусь на дежурстве, ни одного’, - сказал сотрудник службы безопасности. ‘Что делает его практически уникальным в этом месте’.

Дверь квартиры Суи была открыта, между косяками была перекрещена желто-черная лента с места преступления. Ли сказал: "Мы позвоним вам, если вы нам понадобитесь’. И они с Суном стояли и смотрели, как разочарованный сотрудник службы безопасности идет обратно по коридору к лифту. Они нырнули под ленту в квартиру и ступили в другой мир, ступни утонули в ковре с глубоким ворсом бежевого цвета с рисунком, расстеленном по всей квартире. Стены были выкрашены в пастельно-персиковые и кремово-белые тона. Дорогая черная лакированная мебель была расставлена в зоне отдыха вокруг окна, выходящего на панорамный вид на город. Вокруг обеденного стола из черного стекла было расставлено шесть кресел, отражавшихся в большом настенном зеркале из граненого стекла, разделенном на ромбы. Огромный натюрморт с цветами в окне украшал одну стену, настоящие цветы были расставлены в хрустальных или керамических вазах, аккуратно расставленных на различных поверхностях вокруг просторной открытой гостиной. Из двери, ведущей на кухню, доносились звуки голосов. Ли позвал, и через мгновение Фу Кивэй просунул голову в дверь. Он был старшим офицером-криминалистом из Пао J ü Хутун, маленького роста, сморщенный человечек с крошечными угольно-черными глазками и едким чувством юмора. На нем был белый костюм от Tivek, пластиковые бахилы и белые перчатки.

‘О, привет, шеф", - сказал он. ‘Добро пожаловать в рай’.

‘Нам нужно надеть скафандры, Фу?’ Спросила Ли.

Фу покачал головой. ‘Не-а. Мы здесь почти закончили. Не то чтобы мы нашли что-то стоящее. Едва ли даже волосок. Как будто он был призраком, совершенно лишенным индивидуальности. Нигде не оставил своих следов.’

‘Что ты имеешь в виду?’ Ли стало любопытно.

‘Вы только посмотрите на это место’. Фу провел их в спальню. ‘Это как гостиничный номер. Когда мы приехали сюда, кровать была застелена так, словно на ней никогда не спали. Ни следа пыли на любой поверхности, по которой вы могли бы провести пальцем’. Он раздвинул зеркальные дверцы встроенного шкафа. Ряды одежды, безукоризненно выстиранной и выглаженной, аккуратно висели на перекладине. ‘Я имею в виду, как ты думаешь, кто-нибудь когда-нибудь носил это?’ Начищенные ботинки и белые кроссовки без опознавательных знаков были аккуратно расставлены на полке для обуви внизу. "И я думаю, этому парню сколько — девятнадцать?" Вы когда-нибудь бывали в спальне подростка, которая выглядела вот так? И взгляните сюда ...’ Он провел их на кухню.

Каждая поверхность была отполирована до блеска. Варочная панель выглядела так, как будто ею никогда не пользовались. Посуда была аккуратно сложена в шкафчиках, столовые приборы тихо поблескивали в выдвижных ящиках. На островке в центре кухни стояла ваза с фруктами. Они были свежими, но выглядели так, словно их специально приготовили. Холодильник был практически пуст. Там была открытая упаковка апельсинового сока, несколько банок йогурта. В кладовой тоже было мало продуктов. Рис в пакете, немного консервированных овощей, сушеная лапша. Фу сказал: "Если бы я не знал, что парень жил здесь, я бы сказал, что это шоу-хаус, ну, знаете, чтобы показать потенциал". клиенты, какими могли бы быть их собственные апартаменты. Абсолютно бездушными, блядь’. Он усмехнулся. ‘Оказывается, конечно, у них здесь есть прислуга. Горничные приходят каждый день, чтобы убрать квартиру, поменять постельное белье, постирать белье, заменить цветы. У них даже есть служба, которая сделает покупки за вас. Вы можете в это поверить? И эй, взгляните на это...’ Они последовали за ним в небольшой кабинет, где полированный стол красного дерева занимал большую часть свободного пространства. Лампа стояла в углу рядом с горсткой книг, зажатых между книжными полками, которые выглядели так, как будто их разместил там дизайнер. Но именно здесь они впервые увидели единственное свидетельство того, что Суи вообще здесь жила. Стены были увешаны медалями победителей в рамках, сертификатами отличия, газетными статьями, восхваляющими победы Суи, фотографиями Суи на пьедестале почета победителей. Почти как в святилище. И слова Го Ли вернулись к Ли. Он относился к своему телу как к храму.

Фу открыл один из ящиков и достал глянцевую брошюру о апартаментах Beijing New World Taihua Plaza. На обложке было написано, что это идеальная резиденция в мегаполисе. Фу открыл его и прочитал изнутри. "Послушайте это: На вершине каждой многоквартирной башни расположены эксклюзивные двухуровневые пентхаусы для знаменитостей, с экстравагантным вертикальным пространством вестибюля и гостиных на первом этаже, щедрым естественным освещением и открытыми солнечными террасами, откуда открывается великолепный вид на город — образ жизни, которого заслуживают только очень богатые и успешные люди.’ Фу посмотрел на них, удивленно качая головой. ‘Я имею в виду, вы когда-нибудь слышали что-нибудь подобное? Образ жизни, которого заслуживают только очень богатые и успешные! Я что, заснул на двадцать лет или что-то в этом роде? Я имею в виду, это все еще Китай? Коммунистическая партия по-прежнему всем заправляет, да?’ Он продолжал качать головой. "Как это возможно?" Только богатые и успешные заслуживают такого дерьма? Так ли это сейчас?’ Он бросил брошюру на стол. ‘А я думал, что видел все это’.

Он повернулся к двум детективам. ‘Вы знаете, внизу по лестнице есть частный тренажерный зал и частный бассейн. В каждой квартире есть оптоволоконное широкополосное подключение к Интернету, а также международное спутниковое и кабельное телевидение. Скажи мне, Ли. Этот парень был пловцом, верно? Просто мальчик. Как он мог позволить себе такие вещи?’

‘В наши дни в международном спорте много денег", - сказал Сан. ‘Большие призовые на ведущих соревнованиях по всему миру, миллионы спонсоров от коммерческих компаний’.

‘Мы знаем, была ли у Суи спонсорская сделка?’ Спросила Ли.

Сан покачал головой. ‘Нет’.

‘Тогда нам лучше выяснить’. Ли натянул перчатки и порылся в верхнем ящике стола Суи. Там было несколько счетов и квитанций, аккуратно обрезанных, чековая книжка HSBC, полдюжины банковских выписок. Ли быстро пробежался глазами по цифрам и покачал головой. ‘Ну, его банковский счет достаточно здоров, но недостаточно, чтобы финансировать подобный образ жизни’. Он сложил чековую книжку в пакет и передал ее Сан. ‘Лучше проверь его банк. Возможно, у него были другие аккаунты.’

Затем им потребовалось некоторое время, чтобы побродить по квартире, рассматривая все в деталях. Фу был прав. Действительно, казалось, что здесь живет призрак. Там практически не было никаких личных вещей любого рода. Никаких книг — кроме тех, что были расставлены для пущего эффекта, — никаких журналов, никаких семейных фотографий. Никакой мелочи, никаких расчесок с застрявшими в зубах волосами, никаких билетов на метро или квитанций на такси.

Ванная комната, как и остальная часть квартиры, была пугающе безупречной. В шкафчике в ванной обнаружилась запасная коробка зубной пасты, две упаковки мыла, нераспечатанная коробка аспирина, баночка ватных дисков. Сан сказал: ‘Ну, если он принимал стероиды или какие-либо другие средства, повышающие производительность, он не держал их здесь’.

На полке над раковиной стояла бритва Gillette Mach3 и коробка с четырьмя насадками. Там же были два флакона аэрозольного лосьона после бритья Chanel. Ли нахмурился, неожиданная подсказка о характере в стерильной обстановке. Молодой человек, которому нравились его ароматы. Ли взяла один из флаконов. Он распылил его в воздухе и понюхал, его нос сморщился от аромата горького апельсина. ‘Не застал бы меня в этом", - сказал он.

Сан сказал: "Я был бы поражен, если бы он побрился". Не похоже, что он брился. Он поднял коробку с бритвенными головками. ‘Ни одной из них не пользовались’. Китайцы не были волосатой расой. Некоторым мужчинам никогда не приходилось бриться. Он взял маленький золотистый аэрозоль размером меньше губной помады. ‘Что это?’

Ли взял у него флакон и нахмурился. ‘Это освежитель дыхания’. Он был точно таким же, как тот, что был найден среди вещей Цзя Цзин. Он распылил его в воздухе, как сделал пару часов назад в комнате для вскрытия. Тот же резкий запах ментола.

Сан шмыгнул носом и скривил лицо. ‘Думаю, я предпочел бы, чтобы у меня был неприятный запах изо рта’. Он огляделся. ‘Ну, не похоже, что он и сам побрил голову. По крайней мере, не здесь.’

‘Мы должны выяснить, был ли у него постоянный парикмахер", - сказал Ли. Сун кивнул и сделал пометку. ‘И попросите местную полицию в Гуйлине поговорить с его семьей. Выясните, когда он ушел из дома, как долго он живет в Пекине, была ли у него здесь семья.’

В гостиной Ли отдернула сетчатые занавески на окне и посмотрела на солнце, пробивающееся между небоскребами на фоне растущего горизонта Пекина. Улица внизу была забита машинами, и вдалеке он мог видеть вереницы машин, ползущих по длинной эстакаде кольцевой дороги. Заводские трубы изрыгали свои токсины в необычайно голубое небо, гарантируя, что оно не останется таким надолго. Он задавался вопросом, каким мальчиком был Суи, который мог вести свое аскетичное, непыльное существование в этом пузыре богатого человека и не оставить после себя ни следа. Что он делал здесь совершенно один? О чем он думал, когда сидел в своем выставочном павильоне мебели, глядя на город за тысячу миль от дома? Или все вращалось исключительно вокруг бассейна, жизни, проведенной в хлорированной воде? Было ли его существование в этой квартире, в этом городе буквально подобно существованию рыбы, вытащенной из воды? Поэтому он не оставил никаких следов? За исключением его собственного тела, его храма и комнаты, полной медалей и фотографий, его святилища.

Он обернулся и увидел, что Сан наблюдает за ним. ‘Я не думаю, что у этого мальчика была какая-то жизнь вне бассейна, Сан. Нет смысла жить, кроме как побеждать. Если он покончил с собой, то только потому, что кто-то убрал эту причину.’

‘Ты думаешь, он это сделал?’

Ли посмотрел на часы. ‘Маргарет скоро начнет вскрытие. Давайте выясним’.

III

Студенты, будущие офицеры полиции, играли в баскетбол на площадке напротив Центра определения вещественных доказательств в южной части кампуса. Университет общественной безопасности располагал самыми передовыми учреждениями в области судебной патологии в Китае, и они размещались в приземистом, зловещем четырехэтажном здании на одном конце игровых площадок. Студенты были тепло укутаны в спортивные костюмы с капюшонами и спортивные штаны для бега трусцой, кричали и дышали огнем в морозный полдень. Через маленькие окна высоко в холодных белых стенах комнаты для вскрытий Маргарет слышала, как они окликали друг друга. Она тоже была укутана, но скорее для защиты, чем для тепла. Хлопчатобумажный халат с длинными рукавами и пластиковый фартук поверх зеленой хирургической пижамы. На ногах у нее были пластиковые бахилы, на руках - пластиковые чехлы, на голове - пластиковая шапочка для душа, выбившиеся пряди светлых волос аккуратно убраны с глаз долой. На левой руке у нее была стальная сетчатая перчатка, на которой не было порезов, и обе руки были покрыты латексом. Она надела защитные очки для защиты глаз и повязала белую синтетическую, у нее на рту и носу была маска из бумажного волокна. Маски, которые Центр обычно поставлял патологоанатомам, были хлопчатобумажными. Но промежутки между нитями в переплетении хлопчатобумажных масок были относительно большими и более подвержены проникновению бактерий, микроскопических капель воды или аэрозольной костной пыли. Остро ощущая выпуклость под своим фартуком, Маргарет не хотела рисковать. Она воспользовалась своим истощающимся личным запасом синтетических масок, обеспечив себе и своему ребенку гораздо большую защиту от нежелательных вдыханий.

С ней работали два ассистента, и она позволяла им выполнять тяжелую работу под ее пристальным наблюдением: вскрывать грудную клетку, извлекать органы, разрезать их по длине вдоль кишечника, вскрывать череп. Они выполняли ее инструкции, и она подошла поближе только для того, чтобы лично осмотреть то, что привлекло ее внимание. Она записывала свои комментарии через верхний микрофон.

Прямо сейчас она осматривала сердце на другом столе. Оно было твердым и нормального размера. Она тщательно проследила коронарные артерии от их истоков в аорте, вокруг внешней части сердца, делая надрезы через каждые пять миллиметров в поисках закупорки. Она ничего не обнаружила и начала медленно передвигаться, исследуя мышцу на наличие признаков старой или недавней травмы. Когда она добралась до клапанов, разделяющих камеры сердца, она прекратила делать разрезы и осмотрела их. Они были хорошо сформированы и податливы. Хотя левый желудочек, который перекачивает кровь из сердца через аорту, был слегка утолщен, она не считала это ненормальным. Следовало ожидать небольшой гипертрофии в левом желудочке спортсмена. В конце концов, это была просто еще одна мышца, над которой усердно работали и которую развили физические упражнения. Она была удовлетворена тем, что этого молодого человека убило не его сердце.

Затем она приступила к процессу взятия небольших срезов, примерно один на одну десятую сантиметра, из каждого из органов для будущего микроскопического исследования. Хотя она и не считала, что в этом будет необходимость. Она осторожно поместила каждую из них в крошечные кассеты, в которых они были зафиксированы в формалине, обезвожены в спирте и пропитаны парафином, создавая кусочки восковой ткани, достаточно плотные, чтобы их можно было разрезать настолько тонко, что микроскоп мог видеть прямо сквозь них.

Ее сосредоточенность была нарушена звуком голосов в коридоре, и она подняла глаза, когда вошли Ли и Сун, натягивая фартуки и шапочки для душа. ‘Вы немного опоздали", - едко сказала она.

‘Ты начал?’ Спросила Ли.

‘Я закончил’.

Ли выглядела удрученной. Она знала, что ему нравилось быть рядом, проходить с ней каждый этап, подхватывая каждое маленькое наблюдение. ‘Услуги ассистентов были доступны мне лишь короткое время", - сказала она ему. ‘И я не думала, что была в таком состоянии, чтобы самой таскать тело’.

‘Нет, конечно, нет", - быстро сказал Ли. Он полуобернулся к Сан. "Ты встречался с Сан, не так ли?’

‘Я так не думаю", - сказала Маргарет. ‘Но у меня такое чувство, что да, из-за того, сколько разговоров вы о нем наговорили’. Сан покраснела. ‘Ты не говорил мне, что он такой симпатичный мальчик. Боялся, что я могу заигрывать с ним?’

Ли ухмыльнулся. ‘Я бы не пожелал такого своему злейшему врагу.’ Он посмотрел на Сан. ‘Ты что-нибудь из этого понимаешь?’

‘Немного", - сказал Сан.

‘Не обращай на нее внимания. Она любит ставить людей в неловкое положение’.

‘Ну, в любом случае’, - сказала Маргарет. ‘Не имеет значения, что ты опоздал. Ты пропустил все скучные моменты. Мы можем сразу перейти к делу’.

‘Который из них?’ Спросила Ли.

Она подошла к столу, где лежал Суй Миншань, вскрытый, как и его коллега-участник на другом конце города, холодный и неживой, без органов, с удаленным мозгом. Даже в таком виде он был великолепным экземпляром. Широкие плечи, прекрасно развитые грудные мышцы, гибкие, мощные ноги. Его лицо было скрыто верхним лоскутом кожи над Y-образным разрезом, который начинался у каждой лопатки. Маргарет сняла его, открыв молодое, не очень красивое лицо, невинное в своем покое, застывшее в смерти, со щеками, усеянными прыщами. Его бритая голова была очень грубо острижена и местами все еще была довольно щетинистой. Ли попытался представить этого молодого человека в квартире, которую они осматривали всего час назад. Возможно, его дух вернулся туда и все еще преследует его.

Маргарет сказала: ‘Вы можете видеть, что вокруг лица, глаз или шеи нет петехиального кровоизлияния. Он умер не от удушения’. Она снова подняла лоскут, чтобы обнажить мышцы шеи и открытую область, где она рассекла трахею и пищевод, отделив их от позвоночника и спустив в грудную клетку. ‘Подъязычная кость, чуть выше адамова яблока, сломана, а шея вывихнута между вторым и третьим шейными позвонками, как вы можете видеть, полностью повредив спинной мозг’.

Она поворачивала голову в разные стороны, чтобы показать им глубокие красно-фиолетовые ссадины там, где веревка обожгла ему шею, высоко под челюстной костью. ‘Все это очень необычно для самоубийцы’.

‘Почему?’ Спросила Ли.

‘Большинство суицидальных повешений не связаны с таким падением, поэтому шея обычно не сломана. Фактически они задушены веревкой, и были бы признаки точечных кровоизлияний там, где лопнули крошечные кровеносные сосуды вокруг лица, глаз, шеи. Петехиальное кровоизлияние. Как вы видели, его нет.’

Она кивнула одному из своих помощников и попросила его перевернуть тело. Она сказала: "Мы знаем, что он был жив, когда совершил прыжок, потому что ссадины, оставленные веревкой на его шее, красные и кровоточащие. Нет сомнений, что смерть наступила в результате вывиха шейных позвонков, повредивших спинной мозг. Тебе сломана шея.’

‘Так что…ты думаешь, он покончил с собой?’ Сан отважился перейти на английский.

Маргарет поджала губы под маской. ‘Ни за что’.

Ли посмотрел на нее. ‘Как ты можешь быть так уверена?’

‘Количество алкоголя в его желудке", - сказала она. ‘Разве ты не чувствуешь его запаха?’ Ли обнаружил, что ему трудно выделить какой-то один запах из смеси фекалий, крови и разлагающегося мяса, которыми был пропитан воздух. ‘Я чуть было не отправил мальчиков за газировкой, чтобы мы могли устроить вечеринку’.

‘ Полбутылки бренди, ’ сказал Сан.

‘О, гораздо больше, чем это", - радостно сказала Маргарет. ‘Мне чуть не пришлось попросить принести хлеба и молока. В воздухе было так много алкоголя, что я подумала, что напиваюсь. Не самая лучшая идея в моем состоянии.’

‘Но он не пил", - сказал Ли. ‘Его товарищи по команде были совершенно уверены в этом’.

"Что ж, тогда я удивлен, что его убил не алкоголь. Исходя только из запаха, я бы сказал, что мы смотрели на что-то около нуля и четырех десятых процента. Достаточно, чтобы серьезно вывести из строя или даже убить нетренированного любителя выпить. Возможно, кто-то подтолкнул его выпить первые несколько рюмок. Возможно, приставив пистолет к его голове. И если он не привык к алкоголю, то, вероятно, прошло совсем немного времени, прежде чем они смогли влить его ему в горло.’

‘Откуда ты знаешь, что он не пил это сам?’ Ли настаивал.

‘Ну, может быть, он и сделал’. Маргарет сняла маску и защитные очки, и Ли увидела бисеринки пота у нее на лбу. ‘Но с таким количеством алкоголя, бегущего по его венам, он не смог бы встать, не говоря уже о том, чтобы подняться на десять метров к верхнему пандусу бассейна для дайвинга, обвязать один конец веревки вокруг перил, другой вокруг своей шеи, а затем спрыгнуть. Кто-то сильно напоил его, отвел туда, надел петлю ему на шею и столкнул вниз.’

В наступившей тишине они услышали жужжание кондиционера, а парни с баскетбольным мячом все еще колотили по корту снаружи.

В конце концов, Ли глупо сказал: "Значит, кто-то его убил’.

Она резко сказала: ‘Когда ты сталкиваешь кого-то с тридцатифутового пандуса с веревкой на шее, Ли Янь, они обычно называют это убийством’.

Она немедленно вернула свое внимание к телу и спросила: ‘Возник ли вопрос о приеме наркотиков?’

Ли нахмурился. ‘Почему? Он принимал наркотики?’

‘Понятия не имею. Я отправил несколько образцов на токсикологию и попросил провести первоочередной анализ’.

"Значит, ты думаешь, что он был?’

Она неопределенно пожала плечами и провела пальцами по верхней части его плеча и спины. Вся область была покрыта прыщами и шрамами. ‘Прыщи - довольно распространенный побочный эффект стероидов. С другой стороны, мальчики его возраста могут так страдать.’

‘Однако токсикология должна нам что-то сказать?’

Она сняла свои латексные перчатки. ‘Вообще-то, наверное, нет. Он должен был плавать сегодня на соревнованиях, верно?’ Ли кивнула. ‘Таким образом, был бы высокий риск тестирования. Если бы он принимал стероиды, он бы бросил достаточно давно, чтобы это не проявилось. ’ Она снова пожала плечами. ‘Так кто, черт возьми, знает?’

* * *

Снаружи баскетболисты делали перерыв на сигарету, от них поднимался пар вместе с дымом, когда они стояли вокруг, лениво болтая, один из них сидел на корточках над мячом. Это подняло Сану настроение, и он тоже загорелся, когда Ли набрал номер первого отдела на своем мобильном телефоне. Его соединили с комнатой детективов.

‘Цянь? Это Ли. Скажи ребятам, что это официально. Суй была убита’. Он смотрел, как Сун затягивается сигаретой, и завидовал ему с каждым глотком. ‘И Цянь, я хочу, чтобы ты уточнил у различных спортивных властей, когда кто-либо из этих спортсменов в последний раз проходил тестирование на наркотики’.

‘Значит, ты думаешь, это связано с наркотиками?’ Спросил Киан.

‘Нет, я ничего не думаю", - сказал Ли. "Мне просто нужна каждая крупица информации, которую мы можем получить. Чем больше пикселей, тем четче картинка’. Он больше не мог этого выносить. Он прикрыл рукой мундштук и сказал Сун: ‘Дай мне одну из этих’. И он протянул руку за сигаретой.

Сун выглядел удивленным, затем достал сигарету и протянул ему. Ли сунул ее в рот и сказал Цяну: ‘Это соревнование по легкой атлетике в помещении с американцами, оно начинается сегодня, верно?’

‘Да, шеф’.

- На Столичном стадионе? - Спросил я.

‘Да, место, где они катаются на коньках’.

‘Ладно, достань мне пару билетов на сегодняшний вечер’.

‘Я не знал, что вы спортивный фанат, шеф’.

‘Я не такой", - сказал Ли и отключился. Он пристегнул телефон к поясу и начал шарить по карманам в поисках фонарика, прежде чем вспомнил, что у него его нет. Сан щелкнул зажигалкой, и сине-желтое пламя заплясало в солнечном свете. Ли наклонился вперед, чтобы прикурить сигарету, и увидел через плечо Сана Маргарет, спускающуюся по ступенькам Центра определения вещественных доказательств позади него. Он быстро кашлянул в ладонь, выхватывая сигарету изо рта и сминая ее в кулаке. Сан остался с зажигалкой в воздухе. Он выглядел озадаченным. "Убери эту гребаную штуку!’ Прошипел Ли.

Сан отпрянул, как от пощечины, быстро засовывая зажигалку обратно в карман. Затем он увидел приближающуюся Маргарет, и медленная улыбка понимания появилась на его лице. Ли встретился с ним взглядом и покраснел, затем угрожающе прошептал: ‘Ни слова!’ Улыбка Сана стала еще шире.

Присоединившись к ним, Маргарет спросила: ‘Куда ты сейчас направляешься?’

‘Мы собираемся взглянуть на дом тяжелоатлета’.

‘Я думал, Ван сказал, что это были естественные причины’.

‘Он сделал", - сказал Ли. ‘Я просто не люблю совпадений’.

Волосы Маргарет были стянуты сзади лентой, на лице не было ни следа косметики. Но она выглядела прелестно, ее кожа была чистой и нежной и порозовела из-за беременности. ‘Я возвращаюсь в квартиру, - сказала она, - принять душ и переодеться. Потом, наверное, пойду на урок физкультуры. Увидимся позже?’

‘Сегодня вечером я покупаю пару билетов на соревнования по легкой атлетике в помещении. Я подумал, что вам, возможно, захочется пойти с нами и посмотреть, как китайцы показывают американцам, как это делается’.

Маргарет приподняла бровь. ‘Наоборот, ты имеешь в виду? Вы, люди, прошли долгий путь за короткое время, но вам еще предстоит пройти долгий путь’.

Ли ухмыльнулся. ‘Посмотрим. Значит, ты придешь?’

‘Конечно’.

И тут он вспомнил: ‘О, да, и я подумал, что мы могли бы пообедать завтра с Сунь Си и его женой Вэнь. Было бы неплохо познакомиться с ней. И ты, возможно, мог бы отвезти ее в больницу завтра днем. Приведи ее в порядок.’

В глазах Маргарет была жажда убийства, но она сохраняла улыбку на лице. ‘Возможно, это было бы неудобно для детектива Сан", - сказала она сквозь слегка стиснутые зубы.

Солнце ничего не заметило. ‘Нет’, - сказал он со всей невинностью. ‘Завтра все будет хорошо. Я очень благодарен вам, мисс, э... Мисс ...’

‘Доктор", - сказала Маргарет, бросив на Ли взгляд, который мог бы сбить с толку более слабого человека. ‘Но вы можете называть меня Маргарет. И это доставляет мне удовольствие’. Она отмахнулась от сигаретного дыма Sun у себя перед лицом. ‘Знаешь, тебе давно следовало отказаться от этого. Помимо того факта, что это нехорошо для вас, это нехорошо для вашей жены или вашего ребенка.’

Сан выглядел пристыженным. ‘Я знаю", - сказал он. ‘Я должен последовать примеру Шефа. У него огромная сила воли’.

Ли выглядел так, словно мог убить его, а затем он увидел, что Маргарет одарила его еще одним своим взглядом. Ее взгляд опустился на его все еще сжатый кулак, где смятая сигарета Сана начала превращаться в кашицу. ‘Да", - сказала она. ‘Он любит, не так ли?’ А затем она блаженно засияла. ‘Увидимся, ребята, позже’. И она повернулась и направилась навстречу раннему послеполуденному солнцу к белому многоквартирному дому в северной части кампуса.

Сун ухмыльнулся Ли. ‘Близкая к тому вещь, шеф’.

‘Давай просто уйдем", - сказал Ли с усталой покорностью человека, который знает, что его разгромили.

IV

Цзя Цзин жила в другом из новых роскошных жилых комплексов Пекина, на этот раз за Китайским всемирным торговым центром в восточном конце проспекта Цзяньгоменвай. Когда они поднимались на лифте на двенадцатый этаж, Ли сказал: ‘Что-то не так с миром, Сан, когда ты можешь так жить только потому, что можешь поднять больший вес, чем кто-либо другой, или бегать дальше, или плавать быстрее. Я имею в виду, что делает что-либо из этого более ценным, чем парень, который подметает улицы?’

‘Люди не будут платить за то, чтобы смотреть, как парень подметает улицы, шеф", - сказал Сун. И, конечно, Ли знал, что он прав.

Они вошли в квартиру ключом, который дал им охранник на стойке регистрации. Если квартира Суй была верхом роскоши, к которому стремились богатые люди, то квартира Цзя была полной противоположностью. Она была большой, с длинной прямоугольной гостиной и обеденной зоной и тремя спальнями рядом с ней. Но она была заполнена холодными, твердыми поверхностями, неумолимыми и аскетичными. Цзя Цзин был не из тех мужчин, которые ищут утешения, разве что, возможно, между ног жены другого мужчины.

Полы из полированного дерева отражали холодный голубой свет из окон. Мебель была антикварной, приобретенной скорее из-за ее ценности, чем из-за комфорта. Там были лакированные деревянные стулья и непрощающий диван, великолепный зеркальный шкафчик из темного дерева, инкрустированный буком. Старомодная наружная китайская дверь, отреставрированная, покрытая лаком и установленная на тяжелой раме, стояла в центре комнаты, не служа никакой видимой цели. По обе стороны от нее сидели собаки-драконы. За ним единственный уют в комнате — роскошный толстый китайский ковер, вытканный в бледно-пастельных тонах. Стены были увешаны традиционными китайскими свитками. Свечи в богато украшенных подсвечниках стояли на туалетном столике под длинным антикварным зеркалом и сценой из древнего Китая, вырезанной из слоновой кости и вставленной в футляр.

Одна из спален была пуста. В другой большой ковер на стене над антикварной кроватью Джии был выткан странным современным узором из углов и кругов. Напротив кровати на еще одном антикварном комоде стоял огромный телевизор.

‘Я удивлен, что это еще и не антикварный телевизор", - сказал Сан.

На комоде рядом с ним стоял видеопроигрыватель, а в верхнем ящике лежал аккуратно сложенный ряд кассет в коробках без опознавательных знаков. Ли достала одну, вставила в проигрыватель и включила телевизор. Через мгновение они обнаружили, что наблюдают за мелькающими изображениями двух чернокожих мужчин и белой женщины, занимающихся причудливыми половыми актами. Ли тихо выругался и извлек кассету. Он попробовал другую. Две женщины корчились вместе в явно неудовлетворенном стремлении к сексуальному удовлетворению. По их проклятиям и взаимному подбадриванию было ясно, что они американки. Ли выключил его и смущенно взглянул на Сана. "У него был большой аппетит для мужчины с такими маленькими яичками’.

Сан нахмурился. ‘Маленькие яички?’

‘По словам Вана, аномально маленький’.

Третья спальня была превращена в кабинет. В ней было всего три предмета мебели. Письменный стол, стул и антикварный комод на колесиках. Ящики и шкафы комода были заполнены личными бумагами — счетами, квитанциями, письмами. Смерть Цзя Цзина не была расследованием уголовного дела, поэтому его личные вещи остались бы нетронутыми. Ли включил компьютер и, когда загрузилась Windows, прибегнул к трюку, которому его научила Маргарет. Он кликнул по веб-браузеру Internet Explorer и открыл документ, озаглавленный ИСТОРИЯ, где хранились последние триста сайтов, которые посетила Джиа. Быстрый просмотр их вниз подсказал Ли, что Цзя пользовался Интернетом в основном для просмотра порно.

‘Не столько аппетит, сколько навязчивая идея", - заметил Сан.

Ли выключил компьютер. Было что-то угнетающее в том, чтобы копаться в темной стороне тайных жизней людей после их смерти.

Ванная комната была спартанской и функциональной, пол выложен холодной белой плиткой, никаких ковриков, чтобы смягчить шок для голых ног. В настенном шкафчике над раковиной они нашли два флакона аэрозольного лосьона после бритья, идентичных тем, что они нашли в ванной Суй Миншань. Той же марки. Chanel.

‘Ты думаешь, может быть, вся китайская команда получила много работы?’ С улыбкой спросила Сун. ‘Может быть, Шанель спонсирует наши олимпийские усилия. Мы могли бы быть самой благоухающей командой на Играх’.

Но Ли не улыбался. В его голове зазвенели предупреждающие колокольчики. Он знал, что здесь что-то не так. Он взял один из флаконов и выпустил в воздух струю аэрозольных духов. Они оба принюхались и отпрянули в унисон. Это был странный мускусный запах, похожий на миндаль и ваниль, с горьковатой ноткой. Не сладкий.

‘Неудивительно, что ему пришлось прибегнуть к просмотру порно, если от него так пахло", - сказал Сан.

Но Ли не мог вспомнить никакого запаха, исходившего от Цзя в ту ночь, когда они нашли его в спальне на улице Бэйчан. Он помнил только сладкий, тяжелый аромат благовоний и секса в комнате.

Он распылил крошечную струйку из другого флакона на запястье и почувствовал тот же аромат горького апельсина, что и в квартире Суй Миншань. Он протянул запястье, чтобы Сун понюхала.

Сун сморщил нос. "Такой же, как тот, что был у Суи’.

Ли кивнул. ‘Давай выбираться отсюда’. Запах, казалось, заполнил ванную. Это оскорбляло обонятельные чувства Ли и вызывало у него легкую тошноту. ‘Мне не нравится дышать этой дрянью’.

Они открыли дверь квартиры и увидели пожилую пару, стоящую в коридоре с озадаченным видом. ‘Это номер двенадцать ноль пять?’ - спросил старик.

‘Да", - осторожно сказал Ли. ‘Кого ты ищешь?’

‘Это квартира нашего сына", - сказала женщина, и Ли внезапно узнал в них пожилую пару по бокам от Цзя на фотографии, которую они нашли среди его вещей. Его родители. Сун бросил на него быстрый взгляд.

‘Мы офицеры полиции", - сказал Ли. Он понятия не имел, были ли они уведомлены.

‘Они сказали нам сегодня утром", - сказал отец Цзя. ‘Мы приехали из Юфы на автобусе’. Ли знал Юфу. Это был маленький городок по дороге на юг, в Гуань. Поездка на автобусе заняла бы несколько часов. Он мог представить, каким унылым было это путешествие. ‘Вы знали его?’

‘Боюсь, что нет’.

‘Он был милым мальчиком", - сказала его мать. ‘Не мог сделать для нас достаточно. Он купил нам цветной телевизор, и видеомагнитофон, и новый холодильник...’

‘Присылал нам деньги каждый месяц", - сказал его отец. Деньги, которые теперь прекратятся. И Ли задавался вопросом, сколько из того, чем владел Цзя, они унаследуют. Стоимость одного только антиквариата в квартире составляла, вероятно, несколько тысяч долларов. Больше, чем они могли надеяться заработать за всю жизнь. Но законы о наследовании все еще находились в состоянии изменения. Возможно, все отошло государству. Имели ли они какое-либо реальное представление о том, сколько зарабатывал их сын?

‘Ты знаешь, как он умер?’ спросила его мать, и Ли снова удивился тому, что такое маленькое существо произвело на свет такого монстра, как Цзя. В своем воображении он увидел тяжелоатлета, лежащего мертвым между ног своего неверного любовника, лежащего вскрытым на столе патологоанатома. Любой образ был бы шокирующим для этой пожилой пары.

‘Это произошло по естественным причинам", - сказал Ли. ‘Сердечный приступ’. И он добавил без необходимости: ‘Он умер в доме друга’. Он проследит, чтобы они никогда не узнали правды. Их гораздо больше стоило защищать, чем тех, кто касался министра общественной безопасности.

Но когда они с Сан покинули их, чтобы войти в квартиру их сына, он знал, что ничто не сможет защитить их от того, что они найдут в верхнем ящике комода в спальне. Его сердце болело за бедных родителей умершего богатого мальчика.

На улице снаружи подметальщик в неряшливой белой шляпе и синей маске для лица гремел прутьями своей метлы по водосточной канаве, собирая мусор в бак с длинной ручкой, который открывался и закрывался, как рот, чтобы поглотить мусор. Он высыпал содержимое в большой мусорный бак на колесиках. Его глаза над маской были мертвыми и пустыми, кожа сухой, потрескавшейся, въевшейся в нее городской пылью. И Ли задавался вопросом, почему он не заслужил этого так же, как тяжелоатлет или пловец. Но новое кредо, казалось, заключалось в том, что только богатые и успешные заслуживают вознаграждения. Хотя смерть, подумал он, вероятно, никогда не была частью этого расчета. И он вспомнил, как его дядя Ифу цитировал старую китайскую пословицу. Хотя ты накопил десять тысяч сребреников, в момент смерти ты не сможешь взять с собой даже медного пенни.

V

Кто-то принес портативный телевизор из офиса внизу, и когда Ли и Сун вернулись в первый отдел, большинство офицеров детективного отдела столпились вокруг него. Возбужденные голоса пары комментаторов перекрыли рев толпы, доносившийся из крошечных динамиков съемочной площадки.

‘Что, черт возьми, происходит?’ Рявкнул Ли. И все они виновато повернулись к двери, как непослушные дети, застигнутые за недозволенным занятием. Кто-то поспешно выключил телевизор. Сан радостно ухмыльнулся им. Он не был одним из плохих парней.

Ву сказал: ‘Профессиональный интерес, шеф. У них уже были четыреста метров вольным стилем и сто метров баттерфляем. Впереди у них брасс и кроль. Сто и двести метров. Мы подумали, что должны принять это к сведению.’

‘О, неужели? И что думает помощник шерифа Тао?’

‘Он сказал нам выключить это", - сказал Санг.

‘И ты проигнорировал его?’ Ли был недоверчив.

‘Нет, пока он был здесь", - сказал Ву. ‘Но он вышел примерно полчаса назад. Он не сказал, что мы должны держать его выключенным, когда его здесь не было’.

Ли обвел неодобрительным взглядом лица, повернутые к нему. ‘Вы, ребята, дураки", - сказал он. ‘Вы даже не выставили часового на лестнице’.

И все они разразились смехом.

Но лицо Ли так и не дрогнуло. ‘Я предлагаю вам вернуться к вашей работе. У нас здесь ведется расследование убийства’. Он повернулся к двери, когда они начали возвращаться к своим столам, но остановился и повернулся обратно. ‘Просто из интереса ... как у нас дела?’

‘Выиграл баттерфляй, первый и второй, ’ сказал Ву. ‘Проиграл в вольном стиле, но занял второе и третье место. Мы впереди по очкам’.

Ли позволил себе едва заметную улыбку. ‘Хорошо", - сказал он.

Он был на полпути по коридору, когда Цянь догнал его. Он сжимал в руке пачку заметок. ‘Пара вещей, шеф’. Он последовал за Ли в его кабинет. ‘Вы спрашивали о тестировании на допинг’.

Ли был удивлен. ‘У тебя это уже есть?’

‘Это вопрос протокола, шеф. То же самое касается всех спортивных властей. Похоже, что в настоящее время все они проводят внеконкурсное тестирование, чтобы отговорить спортсменов и других спортсменок от употребления наркотиков для улучшения своих тренировок. Они получают уведомление за двадцать четыре часа, а затем в обязательном порядке предоставляют требуемые образцы мочи.’

‘Разве они не могли просто сдать чистые образцы?’ Спросила Ли. ‘Даже чужую мочу?’

‘По-видимому, не в наши дни", - сказал Цянь. ‘Парень, с которым я разговаривал из китайских властей, сказал, что спортсмену, проходящему тестирование, назначено то, что они называют сопровождающим. Кто-то того же пола. Он или она остается со спортсменом все время. Должен наблюдать, как они мочатся в банку, а затем спортсмен должен перелить жидкость в две маленькие бутылочки, на этикетках которых указаны образцы А и В. Они упаковываются в небольшие коробки, закрываются специальными пломбами и отправляются в лабораторию для анализа.’

‘Так что насчет людей, которые нас интересуют?’

‘Sui был протестирован две недели назад. Чистый. Двое из трех погибших в автокатастрофе были протестированы за неделю до аварии. Тоже чистый. Велосипедист не проходил тестирование с тех пор, как он в последний раз участвовал в соревнованиях. Нормально тестировать первого, второго и третьего в любом соревновании, а затем они выбирают кого-то другого наугад. Он занял третье место в своем последнем соревновании и тогда был чист. Цзя Цзин прошел тестирование шесть недель назад. Тоже чист.’

Ли задумчиво сел. ‘Почти слишком хорошо, чтобы быть правдой", - сказал он. ‘Должны быть способы, которыми эти люди могут обмануть тесты’.

‘Похоже, международные спортивные организации поумнели во всех этих хитростях, шеф. То, что рассказал мне этот парень! Одна пловчиха в Европе, по-видимому, добавила в свой образец виски, что сделало его хуже, чем бесполезным. Они называли это "Ссыт в напиток". Ее забанили. Хотя женщинам легче обманывать. Я имею в виду, что мы с тобой выставили свои члены на всеобщее обозрение, и ты мало что можешь с этим поделать. Но этот парень сказал, что они поймали женщин, которые прятали чистые образцы в презервативах, засунутых внутрь себя. Они даже покупали мочу, на сто процентов не содержащую наркотиков, в Интернете.’

Ли сказал: ‘Ты издеваешься, верно?’

Цянь ухмыльнулся. ‘Прямо, шеф. Но теперь есть Всемирное антидопинговое агентство, и у них есть люди, которые контролируют каждый трюк в книге. Трудно поставить кого-то рядом с ними. Действительно трудно. И особенно в Китае, потому что правительство здесь так хочет, чтобы у нас был безупречно чистый имидж для Олимпийских игр.’

Ли кивнул. ‘Ты сказал, пару вещей’.

‘Это верно, шеф. Офицер, который присутствовал при автокатастрофе, в которой погибли три спортсмена? Он в комнате для допросов внизу, если вы хотите поговорить с ним’.

* * *

Дорожный полицейский сидел и курил в комнате для допросов на втором этаже. Его черное пальто с меховым воротником было распахнуто, а пиджак расстегнут, под ним виднелась аккуратно отглаженная синяя рубашка. Его фуражка с белым козырьком лежала на столе рядом с пепельницей. У него были широкие, четко очерченные северные черты лица, короткие волосы, тщательно зачесанные назад, и он наклонился вперед, поставив локти на колени, когда вошли Ли и Цянь. Он немедленно встал, затушил сигарету и схватил шляпу со стола. Ему было явно не по себе, потому что он оказался не на той стороне допроса по первому разделу.

‘Сядьте", - сказал ему Ли, и они с Цянь сели лицом к нему через стол. "У нас есть отчет, который вы подали по автокатастрофе со смертельным исходом, в которой вы участвовали, в районе Сюаньву десятого ноября. Три спортсмена, члены китайской команды по спринтерской эстафете на сто метров, были найдены мертвыми в обломках своей машины.’ Ли бросил отчет на стол. ‘Я хочу, чтобы ты рассказал мне, что ты нашел, когда добрался туда’.

Офицер нервно прочистил горло. ‘Я был в патруле с офицером Сюй Пэном в окрестностях парка Таорантин в одиннадцать тридцать три ночи на десятое ноября, когда мы получили звонок о дорожно-транспортном происшествии в Юаньмэньней Дадзе—’

Ли прервал его. ‘Офицер, я не хочу, чтобы вы сидели здесь и перечитывали свой отчет. Я умею читать, и я его прочитал. Я хочу знать, чего нет в отчете. Что ты чувствовал, что ты нюхал, что ты думал. Он кивнул в сторону пепельницы. ‘Ты можешь курить, если хочешь’.

Офицер, казалось, почувствовал облегчение и достал пачку сигарет. После того, как он закурил, ему запоздало пришло в голову, что ему следовало предложить сигарету своим допрашивающим. Он протянул пачку. Цянь взял одну. Ли - нет. Офицер глубоко затянулся своей. ‘Я ненавижу автомобильные аварии", - сказал он. ‘Они могут быть чертовски грязными вещами. Повсюду обрывки человеческих тел. Руки и ноги. Повсюду кровь. То, что вы не хотите видеть ’. Это было так, как если бы Ли открыла шлюзы. Теперь, когда он стартовал, дорожный полицейский, казалось, не мог остановиться. "Моя жена продолжает уговаривать меня бросить это. Найди работу в службе безопасности. Что угодно, только не дорожное движение. ’ Он бросил на них нервный взгляд. ‘Бывали ночи, когда я приходил домой и просто лежал на полу, дрожа.’

‘Так ли это было в ту ночь, когда вы присутствовали при аварии в Ю'анменней Даджи?’

Полицейский кивнул. ‘В значительной степени. Машина, должно быть, развивала скорость более ста километров в час. Это был адский беспорядок. Как и парни внутри. Их было трое. Двое спереди, один сзади — по крайней мере, именно с этого они начали. Они не были пристегнуты ремнями безопасности.’ Он поморщился, вспоминая сцену, вызывая в памяти образы, которые, как он, вероятно, надеялся, исчезли навсегда. ‘Достаточно плохо, когда ты их не знаешь, но когда это люди, которых ты видел по телевизору, ну, знаешь, звезды большого спорта ... Ну, ты всегда думаешь, что с такими людьми ничего подобного не случается’.

‘ Значит, вы их узнали? - спросил я.

‘Не сразу. Ну, двое из них, да. Я имею в виду, они все равно всегда носили короткие волосы, так что с выбритыми головами они не сильно отличались’.

Ли почувствовал, как комната вокруг них погрузилась во тьму. Он сосредоточил все свое внимание на офицере перед ним. ‘Их головы были обриты?’ медленно произнес он.

Полицейский, казалось, был удивлен интересом Ли. Он пожал плечами. ‘Ну, в наши дни это что-то вроде моды, не так ли? Все эти звезды спорта на Западе бреют головы последние пару лет. Сейчас это становится популярным и здесь.’

‘Значит, тебе это не показалось странным?’

‘Не в этих двух, нет. Меня немного шокировал другой. Син Да. Вот почему я сначала его не узнал. Он всегда носил волосы до плеч. Это было что-то вроде его фирменного знака. Вы всегда знали, что это он был на трассе, все эти волосы развевались у него за спиной.’

‘И его голова тоже была обрита?’ Спросила Ли.

‘Все пропало", - сказал дорожный полицейский. ‘На нем это выглядело действительно странно’.

* * *

Когда они поднимались по лестнице обратно на верхний этаж, Ли спросила: ‘А как насчет заключения врача?’ Кусочки этой причудливой головоломки, казалось, внезапно встали на свои места, но Ли по-прежнему не мог уловить смысла в картине, которую она складывала. Тем не менее, это подстегнуло его прилив адреналина.

Киан сказал: ‘Отнесли это наверх, шеф. Но все, что он сделал, это подписал свидетельства о смерти. Смерть наступила в результате многочисленных травм, полученных в автомобильной аварии’.

‘Черт!’ Ли резко выругался. Инсценированное самоубийство, при котором голова жертвы была обрита наголо. Три смерти, которые на тот момент казались несчастным случаем. У всех были обриты головы. И все четверо, члены олимпийской сборной Китая. Проблема была в том, что улики после аварии — автомобиль и тела — давно исчезли.

Ву перехватил их в верхнем коридоре. ‘Те билеты, которые вы поручили Цянь заказать на сегодняшний вечер, шеф? Они прибыли с курьером. Я положил их вам на стол’.

‘Отлично’. Ли прошел мимо, его мысли были заняты другими вещами, но Ву окликнул его. ‘Кое-что еще, шеф...’

Ли обернулся и рявкнул: ‘Что!’

‘Те три спортсмена в автокатастрофе?’

Теперь он завладел вниманием Ли. - А что насчет них? - спросил я.

‘Только двое из них были кремированы, шеф. Родители другого живут в деревне неподалеку от гробниц династии Мин. Кажется, они похоронили его в своем саду’.

Ли хотел ударить кулаком по воздуху. Но все, что он сказал, было: "Который из них?’

‘Син Да’.

VI

Деревня Далинцзян находилась в пятидесяти километрах к северо-западу от Пекина в тени гор Тяньшоу, в двух шагах от места последнего упокоения тринадцати из шестнадцати императоров династии Мин. Считалось, что в Далинцзяне, представляющем собой беспорядочное скопление кирпичных коттеджей с шиферными крышами и обнесенными стеной внутренними двориками, действует лучший фэн-шуй во всем Китае. В конце концов, рассуждали его обитатели, тринадцать мертвых императоров не могли ошибаться.

Ли взял Сун с собой за руль джипа. Они выехали из города по скоростной автомагистрали Бадалин, мимо бесчисленных комплексов роскошных апартаментов, выкрашенных в пастельные тона, с охраняемыми комплексами и частными бассейнами. Построен в соответствии с требованиями новой буржуазии.

Солнце опускалось все ниже, когда они приблизились к могилам. Горы потеряли свою четкость и выглядели так, как будто их вырезали из бумаги и наложили одна на другую, в уменьшающихся оттенках темно-синего на фоне бледно-оранжевого неба. Дорога была длинной и прямой, вдоль нее росли высокие голые деревья с выкрашенными в белый цвет стволами. Обочина была завалена кирпичами и штабелями золотистых кукурузных стеблей. Они проехали мимо крестьянина на велосипеде с большим свертком в корзинке и его дочерью на самодельном сиденье над задним колесом. Возможно, он потратил свои с трудом заработанные деньги на рождественский подарок для своей Маленькой императрицы.

Слева от них Ли увидел большой белый шрам, врезавшийся в тень холмов. Это прервало его безмолвные размышления. ‘Что это, черт возьми, такое?’ - спросил он Суна.

Сан прищурился от заходящего солнца и посмотрел в направлении взгляда Ли. ‘Это Снежный мир Пекина’, - сказал он.

‘ Что в Пекине? - спросил я.

‘Снежный мир. Это искусственный горнолыжный склон. По крайней мере, это настоящий снег, созданный искусственно. Гарантированно не растает до весны’. Он взглянул на Ли. ‘Разве ты не слышал об этом?’

Ли покачал головой. Он чувствовал себя чужаком в своей собственной стране. Горнолыжный склон! ‘Кто, во имя неба, катается на лыжах в Китае?’ он спросил.

Сан пожал плечами. ‘Новенькие в квартале от Пекина. Сыновья и дочери богатых и успешных. Все довольно аккуратно’.

Ли был поражен. ‘Ты был там?’

‘Несколько друзей взяли меня на прогулку, когда я впервые попал сюда’. Он ухмыльнулся. ‘Я думаю, они думали, что я буду впечатлен, деревенщина из провинции’.

‘ А ты был таким? - спросил я.

‘Еще бы’. Они приближались к повороту. "Хочешь посмотреть?" - спросил я.

Ли взглянул на часы. Время еще было. ‘Давай сделаем это’.

Длинная, недавно вымощенная дорога привела их к замысловатым воротам из черного и золотого кованого железа между двумя низкими белыми зданиями с крутыми красными крышами. Разносчики продавали фрукты, овощи и туристические безделушки с задних сидений велосипедных тележек, притопывая ногами от холода, с мрачным выражением лица, несмотря на скудость торговли. Сан припарковала джип среди примерно сотни частных автомобилей за воротами и вошла в здание справа, чтобы купить им пропуска для посетителей. Ли стоял, слушая музыку в стиле вестерн в лифте, которая звучала из динамиков, установленных на каждой стене. Через ворота он мог видеть фонарные столбы, выстроившиеся вдоль длинной дорожки, ведущей к главному зданию, с громкоговорителями, свисающими с каждого. Воздух был наполнен их музыкой, наполнявшей каждый поросший деревьями склон, достигая, возможно, даже могил самих императоров.

Он порылся в кармане, чтобы найти кошелек, когда появилась Сан с их билетами. ‘Сколько я тебе должен?’

Но Сун отмахнулся от него. ‘Думаю, я могу позволить себе купить вам билет в десять юаней, шеф’.

Служащие в красных лыжных костюмах пропустили их через ворота. Прогулка по мощеной дорожке привела их к длинному зданию с зеленой крышей. Внутри было тепло, слева и справа располагались большие рестораны, из окон от пола до потолка открывался вид на сам горнолыжный склон. Тот, что слева, все еще занимался поздними делами, группы богатых молодых мужчин и женщин в модной лыжной экипировке собрались за круглыми столами, собирая остатки своей еды и допивая остатки пива. Другой ресторан был пуст, и Сун провел Ли через него в кафеé в дальнем конце. Там тоже было пусто, если не считать молодой женщины за прилавком из полированного дерева. На ней была форма Snow World - темно-серые брюки и темный жилет поверх белой блузки. Они заказали у нее чай и сели у окна.

Ли в изумлении смотрела на десятки лыжников, скользивших вниз по пологому склону, затем выстраивавшихся в очередь, чтобы их снова втащили наверх на непрерывном канате. На дальней стороне кричащие дети, сидевшие в огромных накачанных шинах, летели по отдельной трассе, в то время как моторизованный skidoo безостановочно совершал для пучеглазых любителей острых ощущений скачки вверх и вниз по пустынному склону справа. Он наблюдал, как новичок, молодая девушка, одетая в самую дорогую дизайнерскую лыжную одежду, пыталась продвигаться по равнине с помощью лыжных палок. Она выглядела неуклюжей в огромных пластиковых ботинках, которые были пристегнуты к ее лыжам, и в итоге она со стуком села, сильно поранив свое достоинство. Во всем этом не было ничего особо сложного, но для Ли это был совершенно новый опыт в Китае. ‘У этих людей действительно есть свои лыжи?’ он спросил Сунь.

Сан рассмеялась. ‘Нет, большинство из них берут здесь напрокат все’.

‘Сколько это стоит?’

"Около трехсот шестидесяти квай за день катания на лыжах’. Половина месячного дохода среднего китайца.

Ли изумленно посмотрел на Сана. ‘Триста шестьдесят...?’ Он покачал головой. ‘Какая невероятная трата денег’. Он был в Америке чуть больше года, но каким-то образом Китай сильно изменился за это время, и он чувствовал себя так, словно его оставили позади, и теперь он, затаив дыхание, гонялся за переменами, которые ему никогда не уловить. Он взглянул на Сан и увидел зависть на лице молодого человека, когда тот смотрел на этих привилегированных детей, предающихся занятиям, которые всегда будут ему не по карману. Между ними было всего десять лет, но разрыв был почти поколенческим. В то время как Ли рассматривал Снежный мир Пекина как нечто агрессивное и чуждое культуре его страны, это было то, к чему явно стремился Sun. По другую сторону стекла мимо прошла молодая женщина с двумя крошечными белыми собачками, резвившимися у ее ног. На одной из них был розовый жилет.

Солнышко засмеялась. ‘Это, должно быть, чтобы сохранить его теплым. Должно быть, она собирается сначала съесть другого’.

Заходящее солнце превратилось в огромный красный шар и начало опускаться за линию холмов. Ли допил свой чай и встал. ‘Лучше идти", - сказал он.

* * *

Были сумерки, когда они въехали в Далинцзян. Деревенская площадь представляла собой пыльный открытый участок неровной земли, где мужчины деревни сидели на истертых бревнах, выстроенных в ряд у стены ныне разрушающегося штаба производственной бригады старой коммуны. Несколько деревенских старейшин собрались в предрассветных сумерках, курили трубки и вели отрывочную беседу. Старая ржавая доска объявлений, поднятая на двух столбах, ничего не сообщала. В Далинцзяне больше ничего особенного не происходило. Они в странном молчании наблюдали, как джип прогрохотал мимо. На другой стороне площади были разложены бревна для женщин. Но они были пусты.

Солнце остановилось у деревенского магазина, одноэтажного кирпичного здания с ветхой крышей и плохо пригнанными окнами. Кукурузные початки были разложены сушиться на бетонном крыльце. Дверь задребезжала и пожаловалась, когда Ли толкнул ее, открывая. Женщина средних лет за двумя стеклянными прилавками улыбнулась ему. Он скользнул взглядом по полупустым полкам позади нее. Банки с консервами, китайскими специями, соевым соусом, сигареты, жевательная резинка. Под стеклом лежали пакеты с сушеными бобами, кухонные принадлежности, цветные карандаши. Под окном были сложены ящики с пивом.

‘Могу я вам помочь?’ - спросила женщина.

‘Я ищу дом Лао Да’, - сказал он. ‘Ты его знаешь?’

‘Конечно", - сказала женщина. ‘Но вы не сможете туда доехать. Вам придется припарковаться в конце дороги и идти пешком’.

Она дала ему инструкции, и они припарковали джип дальше по грунтовой дороге и свернули через лабиринт замерзших колей, которые вели их между высокими кирпичными стенами домов, расположенных во дворе деревни. По краям больших переулков были навалены кучи мусора, штабеля красного кирпича, снопы кукурузных стеблей для кормления ослов. Собаки лаяли в сгущающейся темноте, тощая дворняга под куском рифленого железа рычала и поскуливала на них, когда они проходили мимо. Осел с интересом оторвался от своей вечерней трапезы, и стайка кур с кудахтаньем выбежала из-за своей проволочной сетки. Воздух был наполнен сладким ароматом древесного дыма, и они увидели, как дым мягко струится из труб, горизонтально выходящих из отверстий в боковых стенах домов. На крышах не было дымоходов.

Они нашли дом родителей Син Да рядом с заброшенным коттеджем, давно заброшенным и оставленным гнить. Дети деревни больше не оставались, чтобы обрабатывать землю, как это делали их предки за столетия до них. Они уехали в город при первой же представившейся возможности, и когда их родители умерли, их домам позволили разрушиться — или же их выкупили предприниматели и превратили в загородные коттеджи для богатых.

Ли толкнул ржавые зеленые ворота, и Сун последовал за ним во двор коттеджа Лао Да. В свете из окон они могли видеть дрова и уголь, сложенные вдоль стены. На подоконниках была разложена замороженная хурма. Ли постучал в дверь, и ей открыл высохший старик, слишком старый, чтобы быть отцом Син Да. Ли сказал ему, кто он такой и кого ищет, и старик поманил их к себе. Как оказалось, он был дедушкой Син. Его жена, которая выглядела еще старше, сидела на большой кровати, придвинутой к окну у двери на кухню. Она взглянула на незнакомцы, не проявляющие ни малейшего интереса. Ее глаза были пустыми. При свете Ли увидела, что лицо старика было похоже на пергамент, высохший и сморщенный. Его руки цвета пепла были похожи на когти. Но его глаза были достаточно живыми, темными и быстрыми. Он крикнул в спальню, и появился Лао Да, с подозрением глядя на Ли и Сун. Хотя лао означало старый , Лао Да было всего за сорок, вдвое моложе своего престарелого отца. Он взглянул поверх полицейских на кухонную дверь, откуда появилась его жена, придерживая в сторону рваную занавеску, которая свисала с нее.

‘Это полиция", - сказал он ей. А затем обратился к Ли: ‘Чего ты хочешь?’

‘Это насчет вашего сына", - сказал Ли.

‘Он мертв", - сказал его отец, и в его голосе прозвучало все, что для него значило.

‘Я знаю", - сказал Ли. "У нас есть основания полагать, что авария, в которую он попал, возможно, не была несчастным случаем’. Он увидел, как по лицу Лао Да расползается смятение, словно кровь впитывается в ковер. ‘Мы хотели бы провести вскрытие’.

‘Но мы похоронили его", - сказала его мать с порога тихим голосом, который выдавал ее страх перед тем, что должно было произойти дальше. ‘Там, в саду’.

‘Если вы согласитесь на это, ’ сказал Ли, - я бы хотел, чтобы его эксгумировали’.

‘Ты хочешь сказать, что хочешь выкопать его?’ спросил его отец. Ли кивнул, и Лао Да взглянул на свою жену. Затем он снова посмотрел на Ли. ‘У тебя будет работа", - сказал он. ‘Земля там промерзла крепче бетона’.

Глава четвертая

Я

Они ехали на запад по Сижименвай Дадзе мимо высоких, освещенных прожекторами зданий в стиле неоклассицизма, в которых размещались Монетный двор и Китайская корпорация по запасам зерна, Палеозоологический музей, охраняемый велоцираптором, французский супермаркет и универмаг Carrefour, последний писк пекинского шика. Ли погрузился в безмолвные мысли, Маргарет не хотела прерывать. На его сетчатке все еще горел образ могилы в тени гор. Лао Да провел их при свете факелов через лунные ворота со двора в небольшой прилегающий фруктовый сад. Деревья, которые летом были бы усыпаны плодами и листьями, зимой были суровыми, молчаливыми плакальщиками по молодому человеку, который ребенком играл в этом месте, хранителями могилы, отмеченной грубой каменной плитой. Большой розовый венок все еще был прислонен к стене. Замороженные фрукты и овощи, миска с рисом были разложены у камня. Обугленные остатки бумажных денег, сожженных бедняками, чтобы обеспечить своего богатого сына средствами для выживания в загробном мире, были развеяны ветром и теперь прилипли морозом к земле повсюду вокруг. Он слышал рыдания матери и видел, как ее тень двигалась во дворе. Она не хотела, чтобы ее сына беспокоили. Но его отец сказал, что если есть хоть малейшее сомнение в том, как он умер, то они должны знать правду. Потому что они не могли должным образом похоронить его, пока не сделают этого.

Ли подождал, пока они с Суном отойдут от дома, прежде чем вызвать команду по эксгумации по своему мобильному телефону. Он сказал им, что им понадобятся кирки, чтобы рыть землю, возможно, даже пневматическая дрель. И он предупредил их, чтобы они принесли ширмы, чтобы установить их вокруг могилы. Он не хотел подвергать родителей большему горю, чем он уже причинил им. И свет, потому что было бы темно.

Маргарет согласилась провести вскрытие. Но он намеренно воздержался от того, чтобы рассказать ей слишком много. Он не хотел каким-либо образом влиять на ее выводы.

Он свернул у входа в Китайскую ассоциацию конькобежцев и показал свое удостоверение сотрудника общественной безопасности человеку на воротах, который неохотно вышел из своей стеклянной кабинки, закутанный в толстое пальто с капюшоном, плотно натянутым на покрасневшее от холода лицо. Он махнул им, проезжайте. Ли направился на север мимо зала соревнований и тренировочного зала и припарковался перед отелем Shouti, где остановились американские спортсмены.

Остаток пути до стадиона они прошли пешком, присоединившись к потокам людей, направлявшихся в возбужденном ожидании посмотреть на атлетику, и пересекли декоративный мост через узкий ручей, тихая вода которого наполняла воздух вокруг ароматом неочищенных сточных вод.

Стадион представлял собой огромный овал с верхними террасами, ведущими к восемнадцати тысячам мест, которые окружали внутреннюю дорожку. В разное время площадку заливали и замораживали, чтобы создать ледовый каток, а перед входом для участников соревнований было установлено массивное серебряное изображение конькобежца. В обширном подземном пространстве под стадионом тысячи покупателей все еще толпились на популярном рынке одежды и модных товаров.

‘На самом деле мы пришли сюда не только для того, чтобы посмотреть на легкую атлетику, не так ли?’ Спросила Маргарет, когда они подошли к большой декоративной стене, на которой были вырезаны фигуры фигуристов и пять соединенных колец Олимпийских игр.

Ли заставил себя оторваться от своих мыслей. ‘Я хочу поговорить с некоторыми спортсменами", - сказал он. ‘И их тренер.’ Цянь загрузил для него некоторую биографическую информацию о китайской легкой атлетике’ недавно назначенный супервайзер тренерской работы, должность, созданная с новыми полномочиями даже над тренером национальной команды. Это было интересное чтение.

* * *

Руководитель Цай Синь был высоким, худощавым мужчиной с короткими седыми волосами и в квадратных очках в стальной оправе. Ли ожидал увидеть его в спортивном костюме и кроссовках. Вместо этого на нем был темный деловой костюм с начищенными черными ботинками, белая рубашка и красный галстук. Он казался рассеянным и не очень-то обрадованным встрече с Ли и Маргарет. В разгар полевых соревнований и первого соревнования по легкой атлетике менее чем за час он счел, что сейчас неподходящее время для интервью с полицией, и сказал им об этом. Ли извинился и представил Маргарет. Цай, хотя и был недоволен, оставался вежливым. Его английский был безупречен, и он заговорил на нем, сам того не желая, из уважения к американскому врачу. Он провел их по длинному, ярко освещенному коридору под главной трибуной в отдельную комнату с кожаными диванами, большим телевизором и панорамными окнами с видом на трассу. Стадион был огромен, ряды сидений поднимались по обе стороны в похожее на пещеру пространство на крыше, пересеченное трубчатыми опорами. Прыжки с шестом, прыжки в длину у мужчин и толкание ядра у мужчин уже начались. Участники и официальные лица толпились вокруг площадки внутри шестиполосной дорожки. Трибуны были заполнены примерно на две трети, и люди все еще шли потоком. Случайные взрывы аплодисментов подчеркивали шум людей и соревнований, заполнивших зал.

Цай велел им сесть, но сам остался стоять, патрулируя окно, не сводя постоянного рассеянного взгляда с происходящего за ним. ‘Чем я могу вам помочь?’ - спросил он.

‘Я хочу поговорить с некоторыми из ваших спортсменов", - сказал ему Ли. ‘В частности, с членами мужской команды по спринтерской эстафете. Но, в общем, любой, кто знал трех спринтеров, погибших в автокатастрофе в прошлом месяце.’

Цай пристально посмотрел на него, его рассеянность внезапно исчезла, он совершенно ясно сосредоточился. ‘Почему?’

"У меня есть основания полагать, что их смерть, возможно, не была случайной’. Ли очень внимательно наблюдала за его реакцией и могла бы поклясться, что румянец слегка выступил на его щеках.

Цай явно ждал ответа, но в итоге ничего не последовало.

Ли сказал: ‘И когда-нибудь я хотел бы поговорить с коллегами Цзя Цзина, его тренером, другими людьми в его весовой категории. Я думал, протокол требует, чтобы я сначала поговорил с руководителем тренерской работы. Ты знаешь, что Джиа была найдена мертвой прошлой ночью?’

Цай молчал еще минуту или две. Затем он тихо сказал: "Я понял, что это был сердечный приступ’.

‘Так и было’.

‘Тогда в чем связь?’

‘Я не знаю, есть ли такой’.

Цай задумчиво посмотрел на него. ‘Кажется, мы теряем большую часть наших надежд на медали", - сказал он наконец. ‘Но, на самом деле, я не думаю, что хочу, чтобы вы разговаривали с кем-либо из моих спортсменов, когда они только собираются участвовать в соревнованиях с Соединенными Штатами. Я не думаю, что мое начальство, или ваше, было бы особенно счастливо, если бы мы расстроили наших конкурентов и проиграли американцам. Он сделал легкий кивок в сторону Маргарет в знак признания. ‘При всем должном уважении’.

‘При всем моем уважении, ’ сказал Ли, - я ни с кем не буду разговаривать, пока они не закончат соревноваться. У нас сегодня вечером будут какие-нибудь соревнования по спринту?’

- На дистанциях шестьдесят метров у мужчин и женщин, четыреста и восемьсот, - неохотно сказал Цай. - Я забегаю на дистанции шестьдесят метров у мужчин и женщин.

‘Тогда я смогу поговорить с некоторыми из них позже", - сказал Ли.

Цай взглянул на часы. - Это все? - спросил я.

‘Вообще-то, нет", - сказал Ли. ‘Я бы хотел, чтобы вы рассказали мне, что вам известно о допинге’.

Лицо Цая омрачилось, и вокруг его глаз собрались морщинки. Его поведение выражало одновременно оборонительную позицию и подозрительность. ‘Почему ты спрашиваешь меня?’

‘Потому что, как Национальный супервайзер тренерской работы, я бы подумал, что у вас может быть некоторый опыт в этом предмете", - спокойно сказал Ли. ‘Хотя бы для того, чтобы убедиться, что никто из наших спортсменов не принимает наркотики’.

‘Это невозможно", - вызывающе сказал Цай.

‘Почему?’

‘Потому что у нас так много конкурентов во стольких дисциплинах и так много разных препаратов’.

‘Итак, расскажи мне о некоторых из них’.

Цай глубоко вздохнул. ‘Существует пять основных категорий наркотиков, начальник отдела. Стимуляторы, наркотики, анаболические средства, диуретики и пептидные гормоны’. Он, казалось, думал, что этого достаточно.

Ли сказал: ‘Это мне мало о чем говорит. Какие вещества чаще всего используются?’

Цай снова взглянул на часы. ‘Анаболические стероиды", - сказал он. ‘В основном тестостерон и его производные, включая клостебол и нандролон. Они увеличивают мышечную силу, стимулируя рост новых мышц’.

Маргарет заговорила, почти впервые. ‘И костная масса", - сказала она. ‘Они стимулируют мышечные и костные клетки вырабатывать новый белок’.

Цай кивнул. ‘Они помогают спортсмену тренироваться усерднее и дольше. Но обычно спортсмен прекращает принимать их по крайней мере за месяц до соревнований, потому что их так легко обнаружить. Они используются в основном пловцами и спринтерами.’

‘А тяжелоатлеты?’ Спросила Ли.

Цай бросил на него быстрый взгляд. ‘Да", - подтвердил он. "Хотя, как правило, гормон роста человека был бы препаратом выбора для тяжелоатлетов. Поскольку гормон вырабатывается естественным путем, его очень трудно обнаружить. Он отлично подходит для наращивания мышечной массы и позволяет пользователю делать более короткие перерывы между тренировками.’

Маргарет сказала: ‘И это может вызвать заболевания сердца и щитовидной железы’. Ли посмотрела на нее и подняла бровь. Она продолжила: ‘А также акромегалию’.

‘Что это?’ Спросила Ли.

Цай сказал: ‘Увеличение и утолщение рук и лица’.

Маргарет сказала: ‘Не обязательно это заметно у тяжелоатлета, который уже исказил свое тело, наращивая мышцы сверх их естественной формы и размера. Но если бы он занимался этим достаточно долго, это могло бы также нарушить рост костей и внутренних органов.’

‘Что, конечно, было бы предпочтительнее приема стероидов, которые только уменьшат твои яички и вызовут прыщи", - сказала Ли.

‘О, хуже того", - сказал Цай, игнорируя сарказм Ли. ‘Стероиды могут повредить вашу печень и почки. Они могут изменять уровень холестерина в крови и увеличивать риск сердечных заболеваний и инсульта. Как ни странно, у некоторых мужчин даже вырастает грудь. И это не говоря уже о психологических последствиях. Паранойя, психоз или ярость, как это называют американцы.’

‘И это касается только мужчин", - сказала Маргарет. ‘Женщины становятся волосатыми, это нарушает их менструальный цикл и придает им низкие голоса’.

Ли слушал с растущим недоверием. Ему казалось непостижимым, что люди добровольно подвергают себя таким ужасам. ‘Так что еще они принимают?’

‘ЭПО", - сказал Кай. ‘Эритропоэтин. И его новая, улучшенная версия, Дарбэпоэтин. Это естественный гормон, вырабатываемый в почках. Способствует выработке красных кровяных телец, благодаря чему к мышцам поступает больше кислорода, повышая выносливость спортсмена. Используется бегунами на длинные дистанции и велосипедистами.’ Он смотрел, как китайский прыгун с шестом преодолел дистанцию пять метров семьдесят два, и толпа одобрительно взревела. ‘Когда в конце восьмидесятых появилась генетически модифицированная версия ЭПО, ее использование стало практически повсеместным среди велосипедистов’. Он повернулся и посмотрел на Ли. "Между тысяча девятьсот восемьдесят седьмым и тысяча девятьсот девяностым почти двадцать велосипедистов загадочно умерли во сне’.

‘Я читала об этом", - сказала Маргарет. ‘Все они умерли от сердечной недостаточности. Увеличьте количество красных кровяных телец, и вы увеличите вязкость крови. Она становится гуще, снижает скорость кровотока, а когда спортсмен спит и частота его сердечных сокращений падает, кровь становится такой густой, что просто останавливается. То же самое происходит и с сердцем.’

Ли тихо выругался.

‘Конечно, они обошли это, ’ сказал Цай, ‘ разбавляя собственную кровь физиологическим раствором и контролируя частоту сердечных сокращений во время сна. Раньше это было незаметно, вот почему им всем это нравилось. Но теперь есть очень эффективный тест, который может обнаружить синтетический ЭПО, отличая его от эндогенного гормона.’

‘А как насчет допинга в крови?’ Спросила Маргарет.

Цай кивнул. ‘Это случается’.

‘Что это?’ Спросила Ли.

Маргарет сказала: ‘Спортсмен берет немного собственной крови и хранит ее в замороженном виде. Он тренируется при своем истощенном состоянии крови, побуждая свое тело пополнять запасы крови, затем повторно вводит себе собственную кровь непосредственно перед соревнованием, снова увеличивая количество красных кровяных телец. Конечно, он с такой же вероятностью заразит себя чем-нибудь неприятным, и если он использует препараты крови, отличные от его собственных, то рискует вызвать аллергическую реакцию, повреждение почек, лихорадку, желтуху, даже СПИД или гепатит.’

‘Есть много других лекарств", - сказал Цай. ‘Мочегонные для похудения или выведения других веществ из организма. Амфетамины, которые дают вам конкурентное преимущество, повышают бдительность, снимают усталость, если вы играете в командные виды спорта. Бета-блокаторы, чтобы укрепить руку, если вы стрелок или лучник. Наркотики, чтобы замаскировать боль от травмы.’

Ли покачал головой. ‘Мы живем в больном мире", - сказал он.

Цай пожал плечами. ‘Такова человеческая природа, начальник отдела. Точно так же, как сегодня, победа на древних Олимпийских играх в Греции приносила богатые награды. Деньги, еду, жилье, налоговые льготы, освобождение от армейской службы. Итак, спортсмены начали принимать вещества, повышающие производительность — грибы, растительные экстракты. В конечном счете употребление наркотиков стало одной из главных причин отказа от древних игр. Итак, вы видите, за последние две тысячи лет ничего по-настоящему не изменилось.’

‘Вряд ли это оправдание для того, чтобы не расправиться с этим сейчас", - сказал Ли.

‘Конечно, нет", - ответил Цай. Он взглянул на Маргарет, как будто чувствовал необходимость подчеркнуть свою точку зрения. ‘Именно поэтому поставка запрещенных препаратов спортсменам была объявлена уголовным преступлением в Китае в 1995 году. В отличие от Соединенных Штатов, где большинство из них можно свободно купить в Интернете.’

‘Почему бы нам не оставить наши очки в легкой атлетике?’ Многозначительно сказал Ли.

Цай свирепо посмотрел на Ли. ‘Я действительно не могу больше тратить время, начальник отдела. Вы закончили, как вы думаете?’

Коллективный вздох прокатился по стадиону за стеклом. Китайский прыгун с шестом наконец-то обрушил штангу вместе с собой.

‘На данный момент", - сказал Ли.

II

Они заняли свои места высоко на главной трибуне, откуда открывался превосходный вид на трассу внизу и расположение полевых соревнований на ней. Гигантский телевизионный экран держал их в курсе происходящего, а постоянно меняющееся табло высвечивало цифровые цифры красным, зеленым и желтым цветами. Прыжки в длину, набранные высоты, заброшенные дистанции; текущее положение в каждом текущем соревновании; общее количество очков на сегодняшний день. Все места были заняты, и стадион наполнился гулом предвкушения и монотонным голосом женщины-диктора, чьи неустанные, пронзительные, гнусавые комментарии проникали в самую душу.

Вокруг них офицеры Народно-освободительной армии в зеленой форме сидели вместе, шутили, закусывали и пили пиво. Ли, очевидно, достали билеты в секцию, отведенную для ‘гостей’. Тот факт, что его сопровождал некитайец, привлек несколько любопытных взглядов.

Американец гигантского вида со светлыми волосами, собранными сзади в "конский хвост", метнул свое толкание ядра более чем на двадцать три метра шестьдесят, лидируя в соревновании, под стон разочарования толпы и шквал вежливых аплодисментов. Американцы уже выиграли в прыжках с шестом.

‘Я не понимаю, ’ сказала Ли Маргарет, ‘ почему спортсмен так рискует только для того, чтобы подняться на пьедестал почета победителя. Я имею в виду, это не просто риск быть пойманным и заклейменным мошенником. Унижение - это достаточно плохо. Это то, что они делают со своим телом. Побочные эффекты этих препаратов ужасны. Они, должно быть, не в своем уме!’

‘Ну, я уверена, что психология - это самая большая часть этого", - сказала Маргарет. ‘Давление, необходимое для победы, должно быть огромным. И это не только ожидания вашей семьи и друзей, не так ли? Или ваш штат. Это ваша страна. Миллионы людей, которые живут своей жизнью опосредованно через вас. Ваша победа - это их победа. Вы выигрываете для Китая или для Америки, вы выигрываете для них. Итак, когда ты проигрываешь... - Она оставила последствия этого в подвешенном состоянии. ‘ И потом, конечно, есть награды. Большие призовые, миллионы спонсоров.

Ли подумал о квартирах, которые он посетил ранее в тот день.

‘А потом приходит слава и прославление. В одну минуту ты никто, а в следующую - звезда. Все хотят быть твоими друзьями. Твоя фотография во всех газетах, у тебя берут интервью на телевидении. ’ Она пожала плечами. ‘Я понимаю, как можно соблазнить слабых людей.’ Она на мгновение задумалась об этом. ‘И еще есть национальный престиж. Просто посмотрите, на что пошла Восточная Германия, чтобы ее спортсмены привезли домой золотые медали’.

Ли покачал головой. Он ничего не знал о восточногерманских спортсменах. ‘Я никогда по-настоящему не следил за спортом, Маргарет’.

‘Спорт?’ Она рассмеялась. Но это был смех без юмора, полный презрения. ‘Речь никогда не шла о спорте, Ли Янь. Восточногерманское государство, похоже, считало, что если их спортсмены привезут домой больше золотых медалей, чем кто-либо другой, это каким-то образом поддержит всю политическую систему, докажет остальному миру, что их коррумпированный и репрессивный режим действительно работает. Поэтому они забрали своих самых многообещающих молодых спортсменов у их родителей, многие из которых все еще были детьми, и систематически накачивали их наркотиками.’

‘И дети просто взяли материал, без вопросов?’ Ли было трудно в это поверить.

Маргарет покачала головой. ‘Они не знали. Двенадцатилетних, тринадцатилетних, четырнадцатилетних детей забирали из их домов, подвергали самым жестким режимам тренировок и каждый день давали маленькие розовые и голубые таблетки, которые, как им сказали, были витаминами.’

‘Но это были наркотики?’

Стероиды государственного производства. Вещество под названием оральный Туринабол, активным ингредиентом которого был хлордегидрометилтестостерон. У них также было что-то под названием Туринабол-Депо, которое они вводили в мышцу. Оно содержало нандролон.’

‘И спортсменов поймали?’ Спросила Ли. ‘Я имею в виду, проверяли на наркотики на соревнованиях?’

Маргарет покачала головой. ‘В первые дни простого анализа мочи на тестостерон не существовало. Затем, в начале восьмидесятых, они изобрели тест, который мог измерять уровни тестостерона в организме по сравнению с другим естественным гормоном, эпитестостероном. Если соотношение тестостерона к эпитестостерону было больше шести к одному, они знали, что вы увеличивали естественную выработку тестостерона в вашем организме. Конечно, вся коррумпированная машина восточногерманского государства перешла на гиперпривод, чтобы найти способ обойти новое испытание.’

‘И они это сделали?’

Маргарет скорчила гримасу. ‘На самом деле это было очень просто. Они начали производить искусственный эпитестостерон и давать его своим спортсменам в прямой зависимости от количества тестостерона, которое они принимали. Таким образом, баланс между ними был сохранен, и поэтому употребление наркотиков не обнаружилось в анализах мочи.’

Ли вопросительно посмотрела на нее. ‘Похоже, ты много знаешь об этом’.

Она улыбнулась. ‘В наши дни я не слишком много знаю о приеме наркотиков, но в девяностые я столкнулась с этим лицом к лицу на столе для вскрытия. Бывшая восточногерманская пловчиха Гертруда Климт, эмигрировавшая в Соединенные Штаты.’ Она все еще могла видеть бледную, бескровную плоть молодой женщины, лежащую на ее столе. Короткие светлые волосы. Смелые, агрессивные арийские черты лица. ‘Ей было всего чуть за тридцать. Умерла от опухоли почек. Прокуроры в Берлине заплатили за то, чтобы я поехал в Германию давать показания в суде против бывших тренеров из Восточной Германии. Многие бывшие спортсменки давали показания. У некоторых были опухоли, у некоторых женщин были дети с ужасающими врожденными дефектами, одну даже накачали таким количеством тестостерона, что она сменила пол. Хайди стала Андреасом. Я давал показания от имени бедняжки Гертруды’. Она глубоко вздохнула. ‘Видите ли, все это выплыло наружу после падения Берлинской стены и обнародования досье тайной полиции, Штази. Оказалось, что многие из этих тренеров и врачей также были членами штази, с кодовыми именами и всем прочим. В те дни спортсмены были жертвами, и они наконец отомстили в конце девяностых, когда люди, которые обманом заставили их принимать стероиды в детстве, были осуждены в новой, воссоединенной Германии.’

Ли удивленно покачал головой. ‘Я никогда ничего об этом не знал’.

Маргарет приподняла бровь. ‘Можешь назвать меня циничной, Ли Янь, но я очень сомневаюсь, что кто-нибудь в Китае много слышал об этом. И у китайцев были свои проблемы с приемом наркотиков в девяностых, не так ли? Кажется, я припоминаю, что примерно у тридцати с лишним китайских спортсменов положительный результат был получен на чемпионате мира в середине девяностых.’

Ли пожал плечами, смущенный рекордом своей страны на международных соревнованиях. ‘Все изменилось", - сказал он.

- А они есть? - Спросил я.

Он посмотрел на нее очень прямо. ‘Я не думаю, что в наши дни какая-либо страна считает достоинством победу обманом’.

Маргарет сказала: ‘Особенно если их собираются поймать’. Ее улыбка отразила сарказм. Затем она на мгновение задумалась. ‘Что происходило внизу между тобой и Кай?’

‘Что ты имеешь в виду?’

‘Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду, Ли Янь. Ты подталкивал его, чтобы посмотреть, завизжит ли он.’ Она передразнила: "Как национальный супервайзер тренерской работы, я бы подумала, что вы могли бы обладать некоторым опытом в этом предмете . Что все это значило?’

Ли наблюдала за женщинами, разминающимися на дорожке внизу перед спринтом на шестьдесят метров. Три китаянки, три американки. Он вздохнул. ‘В конце девяностых Цай тренировал команду спортсменов из одной из западных провинций. Некоторые из них добились больших успехов. Дома и за рубежом. Золотые медали, мировые рекорды. Затем один за другим у них начали появляться положительные результаты в допинг-тестах. Почти все они были дискредитированы, как и Цай.’

Маргарет посмотрела на него с изумлением. ‘Так вы назначили его своим руководителем по тренерской работе?’

Ли сказал: ‘Он несколько лет провел в глуши. В значительной степени дискредитирован. Но он всегда утверждал, что понятия не имел, что его спортсмены принимали наркотики, и против него никогда не было никаких доказательств. И нельзя было отрицать его таланты. Он украдкой взглянул на нее, снова смутившись. ‘Я думаю, у него должны быть высокопоставленные друзья, которые верят, что эти таланты нельзя упускать из виду’.

Щелчок стартового пистолета прервал их разговор, и они обернулись, чтобы увидеть, как шесть женщин вылетают из своих блоков, размахивая ногами и руками в течение нескольких коротких мгновений мощной интенсивности. Американки и китаянки покрывают площадку с поразительной скоростью. И это были не крошечные, застенчивые азиатские женщины. Они были такого же роста, как американки, мощного телосложения, мышцы их ног выделялись, как сучки в дереве. Чуть более чем за семь секунд они преодолели шестьдесят метров и пересекли финишную черту, чтобы взбежать по пандусу, чтобы остановиться. Американцы победили, и Маргарет издала восторженный вопль, но внезапно смутилась, когда все вокруг нее обернулись, чтобы посмотреть на молчаливые лица. ‘Упс", - пробормотала она себе под нос.

Ли опустил лоб на ладонь и закрыл глаза. Он мог сказать, что это будет долгая ночь.

* * *

Маргарет стояла в фойе, привлекая взгляды как конкурентов, так и официальных лиц. Все они знали, что она не была спортсменкой из-за ее раздутого живота. Охранник у двери продолжал неуверенно смотреть на нее, как будто задаваясь вопросом, действительно ли ей следует быть здесь. Но он никогда не спрашивал. Она услышала несколько знакомых акцентов, когда группа американских бегунов мужского пола в спортивных костюмах со спортивными сумками пронеслась мимо нее. Она почувствовала мгновенный укол тоски по дому, услышав их смех, и она смотрела, как они выходят через стеклянные двери в поток зрителей, покидающих стадион. Это была большая честь - даже в течение всего вечера. Китайцы были чуть впереди по очкам, так что зрители расходились по домам довольные. А Ли был в раздевалке и разговаривал со спортсменами.

Здесь было жарко и душно, стоял кислый запах тела, и ноги болтались в воздухе, который там был. Она начала чувствовать легкую слабость и на мгновение закрыла глаза и осознала, что покачивается.

Она почувствовала руку на своей руке, и девичий голос спросил: ‘Ты в порядке?’

Маргарет испуганно открыла глаза и обнаружила, что смотрит в обеспокоенное лицо молодой женщины с уродливым фиолетовым родимым пятном, покрывающим большую часть одной щеки. ‘Да. Спасибо’.

Девушка нервничала. ‘Меня зовут Дай Лили. Все зовут меня Лили’. Улыбка на мгновение промелькнула на ее лице, прежде чем его снова омрачила тень, и она быстро огляделась вокруг.

‘Ты спортсменка?’ Спросила Маргарет. Она забыла о своей слабости.

‘Конечно. Завтра я участвую в заплыве на три тысячи метров. Надеюсь, послезавтра буду в финале’. Она поколебалась. ‘Вы леди-патологоанатом, да? С китайским полицейским?’

Маргарет была захвачена врасплох. ‘Откуда ты это знаешь?’

‘Все говорят об этом в раздевалке. Главный тренер Цай, он сказал, чтобы с тобой никто не разговаривал’.

Маргарет почувствовала, как у нее встают дыбом волосы. ‘Неужели и сейчас?’ Она посмотрела на девушку. "Но ты разговариваешь со мной’.

‘Да", - сказала она. ‘Я хочу поговорить с вами, леди. Я должна поговорить с вами. Это...э-э... важно. Не знаю, с кем еще поговорить.’ Ее взгляд метнулся налево и дальше по коридору к раздевалкам. Ее лицо заметно побледнело, а родимое пятно, казалось, потемнело. ‘Не сейчас. Позже, хорошо?’

И она поспешила прочь по коридору, опустив глаза в пол, протиснувшись мимо главного тренера Цая, когда он вышел в фойе. Он посмотрел вслед девушке, а затем перевел взгляд на Маргарет, явно задаваясь вопросом, произошел ли между ними какой-то обмен. Вопреки всем своим желаниям, Маргарет улыбнулась ему. ‘Поздравляю, супервайзер Цай", - сказала она. ‘Завтра американцам придется выступить лучше’.

Он склонил голову в знак мельчайшего признания, но его лицо так и не дрогнуло. Он повернулся и прошел через двойные двери, ведущие на беговую дорожку.

Маргарет была встревожена этой встречей. Образ лица девушки запечатлелся в ее сознании. Невзрачная девушка с черными волосами до плеч, собранными сзади в свободный конский хвост. Высокая и худая, с темными глазами испуганного кролика. Странное фиолетовое родимое пятно. Маргарет повторила имя про себя, чтобы запомнить его. Дай Лили. О чем она, возможно, хотела с ней поговорить?

Когда Ли вышел из раздевалки пятнадцать минут спустя, его настроение было мрачным. ‘Пустая трата времени’, - сказал он ей. ‘Я не узнал ничего такого, чего бы уже не знал’. Он вывел Маргарет в холодную ночь, и они направились к декоративному мосту и запаху канализации.

‘Они были не очень разговорчивы, не так ли?’ Спросила Маргарет.

‘Это было все равно что пытаться выжать кровь из камня", - прорычал Ли.

‘Возможно, это потому, что надзиратель Цай предупредил их всех, чтобы они не разговаривали с тобой’.

Он остановился и посмотрел на нее. ‘Откуда ты это знаешь?’

‘Потому что мне сказала молодая спортсменка. Завтра она участвует в заплыве на три тысячи метров. Она сказала, что ей нужно срочно поговорить со мной о чем-то очень важном, и что супервайзер Цай сказал всем спортсменам не разговаривать с нами.’

Ли кипел. ‘Во что, по мнению этого ублюдка, он играет?’ И это было все, что Маргарет могла сделать, чтобы остановить его от возвращения, чтобы затеять драку.

‘Он бы только отрицал это, Ли Янь", - сказала она. "Что еще интереснее, так это то, почему эта девушка хотела поговорить со мной. Что она хотела сказать’.

‘Она тебе не сказала?’

Маргарет покачала головой. ‘Она увидела приближающуюся Цай и убежала. Но что бы это ни было, у меня не возникло ощущения, что она собиралась рассказать мне об этом здесь и тогда’. Она взяла его под руку, и они вместе поспешили по мосту, затаив дыхание. Когда они добрались до другой стороны, она спросила: "Значит, они вообще ничего тебе не сказали?’

Ли пожал плечами. ‘Просто подтвердил то, что я уже знал. Ни у кого из троих погибших в дорожной аварии не были выбриты головы, когда их видели в последний раз’. Он покачал головой. "И все думали, что было действительно маловероятно, что Син Да решил обрезать свои волосы. Они сказали, что это был его флаг независимости, его заявление об индивидуальности’.

‘Так зачем кому-то другому это делать?’ Спросила Маргарет.

Ли была сбита с толку. ‘Понятия не имею, Маргарет. Но это просто не может быть совпадением. Четверо из пяти спортсменов, умерших за последний месяц, все с выбритыми головами?’

‘А тяжелоатлет?’

Ли вздохнул. ‘Я не знаю. Кажется, нет никаких сомнений в том, что он умер от естественных причин. Может быть, здесь нет никакой связи. Может быть, он действительно просто совпадение’.

‘Но ты так не думаешь’.

Он в отчаянии всплеснул руками. ‘Я не знаю, что и думать. Я действительно не знаю’. Он посмотрел на часы. ‘Но прямо сейчас мне лучше отвезти тебя домой. У меня назначена встреча с мертвым бегуном.’

Маргарет тихо спросила: ‘Ты вернешься в квартиру после?’

Он покачал головой. ‘Завтра мне рано вставать. Первым делом назначена встреча’.

- Какая встреча? - Спросил я.

Но он отвел взгляд, и она знала, что, когда он отказывался встретиться с ней взглядом, он был уклончив. ‘Просто встреча", - сказал он, и она была уверена, что он что-то скрывает от нее.

III

Поездка в Далинцзян была опасной. На дороге был черный лед, там, где иней растаял на солнце, а затем снова замерз. Ли вел машину осторожно, с включенным обогревом, но все равно его ноги замерзли. Показания температуры на приборной панели были минус девятнадцать по Цельсию.

Он припарковал джип в начале грунтовой дороги, где Сан припарковал его несколько часов назад. Только теперь там собралась целая фаланга транспортных средств. Официальные машины и фургон с мясом из Пао Джей ü Хутун, а у входа в переулок, ведущий к дому Лао Да, собрались любопытные жители деревни. Даже в этот час и при такой температуре любопытство китайцев взяло верх.

Ли услышал скорострельное "рататат" пневматической дрели, как только заглушил двигатель. И когда он открыл дверь своего джипа, был потрясен тем, насколько громко это прозвучало в тихом ночном воздухе. Неудивительно, что жители деревни проявили любопытство. Над головой на небосводе сияли звезды, похожие на кончики раскаленных добела игл, невероятно яркие на фоне чистейшего черного неба. Вдали от городских огней они были такими яркими, что вам почти казалось, что вы можете протянуть руку и дотронуться до них, уколоть пальцы об их свет. Луна, уже близкая к своему зениту, поднялась над горами и омыла мир серебристым светом, который можно было отличить от дневного только по полному отсутствию цвета. Ли протолкался сквозь толпу и при ее свете легко добрался до ворот внутреннего двора Лао Да, где на страже с несчастным видом стоял офицер в форме, гадая, что он такого сделал, чтобы заслужить подобную работу в такую ночь, как эта. Ли показал ему свое удостоверение, и офицер чопорно поднял руку в перчатке к своему застывшему лицу в хрупком приветствии.

Через лунные ворота во внутреннем дворе Ли мог видеть черные простыни, натянутые между деревьями в саду, чтобы скрыть действия семьи Син Да вокруг могилы. Дуговые фонари за ними отбрасывали свой свет на небо над головой, затмевая звезды. Бур остановился, и Ли услышала скрежет нескольких кирков, пытающихся пробиться сквозь замерзшую землю.

Через окна Ли мог видеть, в освещенном интерьере дома, Лао Да, сидящего в одиночестве за столом, перед ним бутылка и стакан. Он поднял глаза, когда Ли вошел внутрь. Из спальни Ли доносились слабые, хриплые рыдания матери Син Да. Не было никаких признаков бабушки с дедушкой. Возможно, они ушли в дом соседей. Лао Да жестом пригласил его сесть напротив и наполнил еще один стакан прозрачным ликером из круглой бутылки с этикеткой, на которой было написано "Монгольский король" . На дне бутылки был большой белый скрученный корень женьшеня. Алкоголь имел острый, слегка ароматизированный запах мао тай, полученный из горьковатого на вкус сорго пшеницы.

"Ган бэй", - сказал отец бегуна без энтузиазма, и они чокнулись бокалами, а затем осушили их. Ли пытался отдышаться, наблюдая, как Лао Да снова наполняет их. На столе лежала фотография в рамке, и Ли повернул ее, чтобы рассмотреть. Это был Син Да, который преодолел ленту, заняв первое место на каком-то крупном соревновании, его волосы развевались позади него, безошибочно узнаваемый флаг независимости, который описывали его коллеги-спортсмены.

Снаружи пневматическая дрель заработала еще раз.

‘Самым печальным, ’ сказал Лао Да, - было то, что он должен был приехать к нам в конце октября, на день рождения своей матери. Но он позвонил и сказал, что не сможет приехать, потому что он и некоторые другие члены команды подхватили грипп на встрече в Шанхае. Его голос звучал ужасно. Мы все были очень разочарованы, потому что, знаете, мы его почти не видели. ’ Он сделал паузу, чтобы осушить половину своего бокала. ‘ Это было примерно за три недели до аварии. Мы его больше никогда не видели.

Ли осушил свой второй стакан и встал. Ему нечего было сказать. Он не мог утешить. Он почувствовал, как мао тай обжигает его до самого живота. ‘Я пойду и проверю прогресс", - сказал он. Он хотел, чтобы это закончилось как можно скорее.

За экранами полдюжины мужчин с кирками разбивали остатки земли вокруг гроба. Он был зарыт всего в трех футах почвы, и земля почти на всем протяжении была промерзшей. Ли был уверен, что должны быть правила, касающиеся подобных захоронений, но если они и были, то никто их не знал. А если и заметили, то проигнорировали. Сам гроб представлял собой грубый самодельный ящик с тяжелой крышкой, хорошо прибитой гвоздями. Офицерам, открывавшим гроб, потребовалось несколько минут, чтобы выбить все гвозди и снять крышку. Тело внутри было завернуто в белое одеяло. Ли подошел ближе, чтобы лучше рассмотреть, когда патологоанатом спустился в могилу, чтобы снять обертку.

Син Да лежал обнаженный, скрестив руки на груди. В свете дуговых ламп его кожа казалась бескровной сине-белой, и, если не считать ужасных травм груди и головы, полученных в аварии, он выглядел так, как будто лег там накануне и просто уснул. Признаков разложения практически не было. Температура резко упала всего через день или два после того, как его похоронили, и он был свежее, чем если бы его держали в холодильной камере в морге.

Он был крупным мужчиной с хорошо развитой верхней частью груди и руками и толстыми, крепкими ногами. Спринтер. Создан для силы. Тень его волос лежала на голове там, где они были сбриты, шокируя своим отсутствием, и на его лице было что-то вроде намека на улыбку. Как будто он насмехался над ними. У них было так много вопросов. И у него были ответы на все. Вот только он никогда не мог им сказать. Не сейчас. Никогда.

Глава пятая

Я

Ли сидел в большом приемном покое, неудобно примостившись на краю очень низкого дивана, который едва не поглотил его, когда он впервые сел на него. Молодая секретарша за компьютером старательно игнорировала его, а охранник в серой униформе с интересом наблюдал за ним по другую сторону стеклянной двери. Из окна Ли увидела солнце, все еще стоявшее низко в небе, отражающееся на стеклянной стене небоскреба и отбрасывающее длинные тени на городские улицы двадцатью тремя этажами ниже. Он в сотый раз взглянул на часы. Его заставили ждать почти полчаса.

Прошло еще пять минут, прежде чем зазвонил телефон, и секретарша махнула ему в сторону двери внутреннего офиса. ‘Теперь вы можете входить’. Ли встал и разгладил складки на своем лучшем костюме. Он неловко потянул за узел своего галстука. Казалось, что он душит его. Ли никогда не носил галстука. Он осторожно постучал в дверь и, повинуясь голосу за ней, вошел во внутренний офис.

Это был большой офис с огромным письменным столом, установленным перед окнами от пола до потолка, из которых открывался захватывающий вид на город, обращенный на запад. Ли отчетливо видел на фоне далекого неба горы Тяньшоу, где прошлой ночью в полночь они подняли с земли тело Син Да. Стены были увешаны фотографиями сотрудников службы безопасности в различной форме и в разных местах. Справа от стола мужские и женские манекены демонстрировали новейшую форму. Мужчина был одет в светло-серую рубашку и брюки с короткими рукавами, темный галстук и берет. На его эполетах были серебряные звезды и планки. На ней была светло-серая бейсболка с серебряной тесьмой, украшенная значком службы безопасности Пекина. Ненормально большие груди выпирали из складок ее блузки с короткими рукавами. На ней были белые перчатки, юбка до колен и черные сапоги.

За столом, в черном кожаном кресле для руководителей, которое он носил как просторную куртку, сидел крупный мужчина с гладкими черными волосами, зачесанными назад со лба, похожего на скалу. Широкая улыбка, растянувшая его толстые, бледные губы, превратила сверкающие глаза в глубокие раны по обе стороны от сломанного носа. Не было сомнений в его неподдельном восторге при виде Ли. Он выпустил дым в воздух и спросил: "Как ты, черт возьми, поживаешь…как тебя теперь называют…Шеф? Я с нетерпением ждал этого с тех пор, как мы получили твое письмо. Он не сделал попытки встать, просто поудобнее откинулся в своем руководящем кресле и жестом пригласил Ли занять довольно скромное место по другую сторону стола. ‘Присаживайся, Ли’.

Ли постоял мгновение, колеблясь. Ему пришло в голову, что он мог бы просто развернуться и уйти прямо сейчас. Избавить себя от унижения. Но каким-то образом он знал, что это доставит Йи еще большее удовлетворение. Он сел.

‘Сигарета?’ Йи протянул пачку.

Ли покачал головой. ‘Я сдался’.

Йи бросил рюкзак на стол. ‘Почему я не удивлен? Ты всегда был лучше всех нас. Сильнее, умнее, быстрее. Больше силы воли.’ Он ухмыльнулся. ‘Итак, как дела в Секции?’

‘Они хороши", - сказал Ли.

Йи поднял бровь. ‘Настолько хорош, что хочешь все бросить и перейти работать в службу безопасности Пекина?’ Он наклонился вперед, нахмурившись. ‘Ты знаешь, я ломал голову над этим несколько дней. Ты известная личность, Ли. Раскрыл множество громких дел. Самый молодой детектив, когда-либо занимавший должность начальника отдела’. Он сделал паузу для драматического эффекта. ‘И ты хочешь все это бросить?’

"У меня есть свои причины", - сказал Ли.

‘Я уверен, что ты понимаешь. Так же, как я уверен, что у тебя были причины вышвырнуть меня из Секции’.

‘Ты был плохим полицейским, Йи. Мне не нравятся офицеры, которые берут взятки’.

"У вас не было доказательств’.

‘Если бы у меня были доказательства, ты бы сейчас здесь не сидел. Ты бы учился реформированию на лейбористском поприще. Считай, что тебе повезло’.

‘Повезло?’ Его голос повысился, а улыбка превратилась в далекое воспоминание. ‘Что ты испортил мою карьеру в полиции? Что я шесть месяцев был безработным? Ты знаешь, что моя жена ушла от меня?" Забрал детей?’

‘Молодец для нее’.

Йи уставился на Ли, положив оба сжатых кулака на стол перед собой. Ли почти ожидал, что тот перепрыгнет через него и нападет на него. И затем внезапно Йи расслабился и снова откинулся на спинку стула, улыбка вернулась. ‘Но потом я сам добился своей удачи’, - сказал он. "Поступил на первый этаж здесь, в "Пекин Секьюрити"." Это было новое совместное предприятие государства и частного бизнеса, призванное взять на себя некоторые аспекты безопасности старых Бюро общественной безопасности. ‘Подняться на самый верх’.

‘Накипь обычно скапливается на поверхности", - сказал Ли. С того момента, как он увидел Йи, он знал, что здесь для него не будет работы. Не то чтобы он когда-либо мог заставить себя работать на этого человека. Теперь весь вопрос был в том, кто из них потеряет лицо. И у Йи были на руках все карты в этом конкретном соревновании.

Улыбка Йи не дрогнула. Он сказал: ‘Но я не держу зла. В конце концов, когда кто-то с вашим опытом и квалификацией стучится в дверь, было бы глупо закрыть перед ним дверь, не задумываясь ни на секунду. Он затушил сигарету и тут же закурил другую. ‘Конечно, вы не могли ожидать, что начнете с двадцать третьего этажа. Вам пришлось бы начинать снизу и продвигаться вверх. Ты когда-нибудь задумывался, Ли, каково это - дежурить в ночную смену у ворот какого-нибудь правительственного здания в середине декабря? Мне не нужно удивляться. Я знаю. И знаешь что, я считаю, что это опыт, который должен быть у каждого. Это лучше готовит их к управлению ’. Он склонил голову набок и оценивающе посмотрел на Ли. ‘Ты бы снова хорошо смотрелся в форме’. И он мотнул головой в сторону манекенов. ‘Довольно изящно, да?’

Ли встал. Пришло время положить этому конец. ‘Я думаю, ты зря тратишь мое время, Йи’.

Йи внезапно наклонился вперед на своем сиденье, улыбка снова исчезла, глаза наполнились ненавистью. ‘Нет’, - сказал он. "Это ты тратишь мое время. Как только ваше заявление попало ко мне на стол, я понял, что в этом есть что-то странное. Какого черта такому человеку, как вы, на пике своей карьеры, вдруг все бросать? Поэтому я навел несколько справок. Кажется, эта сучка-патологоанатом наконец-то забеременела от тебя. И теперь ты хочешь на ней жениться?’ Йи покачал головой. "И ты хоть на минуту подумал, что мы могли бы тебя нанять?" Это охранная фирма, Ли. А китаянка, вышедшая замуж за американца, представляет угрозу безопасности. Ты безработный в этом бизнесе. И внезапно его лицо расплылось в улыбке. ‘До свидания’.

Он закрыл папку на столе перед собой, взял телефонную трубку и развернул свое кресло так, чтобы оказаться спиной к Ли, любуясь видом на город. ‘Да, соедини меня с Центральной службой", - услышала ли его слова.

Йи разыграл свои карты, и не было никаких сомнений, что Ли проиграл. Он постоял мгновение, охваченный своим унижением, затем повернулся и вышел из офиса.

II

‘Ты опоздал. Опять.’ Маргарет подняла глаза сквозь очки и замерла на середине кадра. Она с удивлением посмотрела на Ли в его аккуратно отглаженном темном костюме, белой рубашке и синем галстуке. Даже если галстук был ослаблен на шее, Ли никогда не носил галстук. ‘Ты выглядишь так, словно только что пришел с собеседования о приеме на работу", - пошутила она.

Ли неловко поерзал и взглянул на Сун, которая стояла по другую сторону тела от Маргарет, одетая в зеленый фартук и пластиковую шапочку для душа. Лицо Сун ничего не выражало.

‘Я же говорил тебе, что сегодня утром у меня была важная встреча", - сказал Ли.

‘Встреча, ты сказал", - поправила его Маргарет. У нее была привычка запоминать все с большой точностью. "Таинственная встреча, о которой ты мне ничего не сказал’.

‘Я что-нибудь пропустил?’ Спросила Ли, игнорируя колкость.

‘И, по-видимому, все еще не будет", - пробормотала Маргарет себе под нос. Она снова обратила свое внимание на Син Да. Теперь его тело было просто оболочкой, ребра прорезаны и раздвинуты, плоть на груди и животе сложена по обе стороны от центрального разреза в виде буквы "Y’. Органы были удалены, так же как и мозг, верхняя часть черепа лежала на блюде рядом со столом для вскрытия. Выбритый скальп Сина был спущен на глаза и нос. ‘Он был в ужасном состоянии", - сказала она. ‘Сломанные ребра, печень и селезенка раздавлены, вероятно, рулевым колесом. Кажется, он был за рулем. Не был пристегнут ремнем безопасности, поэтому при ударе о лобовое стекло он получил серьезные травмы головы и лица. Вы могли бы почти выбрать из полудюжины различных травм причину смерти, хотя на самом деле это не было ни одной из них.’

‘Так что же все-таки убило его?’ Заинтригованный Ли спросил.

‘Я понятия не имею. Пока. Но я могу сказать тебе, что его не убило’. Ли ждала, но она хотела, чтобы он спросил.

‘Что его не убило?’ - согласился он.

‘Автомобильная авария’.

Ли нахмурился. ‘Что ты имеешь в виду?’

"Я имею в виду, что он был мертв до того, как машина врезалась в фонарный столб. И поскольку он был за рулем, а мы все знаем, что мертвецы не умеют водить, остается только удивляться, как получилось, что машина ехала со скоростью сто километров в час по пекинской улице в одиннадцать часов вечера.’

"Как вы можете сказать, что он был мертв до аварии?’

‘Детектив Сан расскажет вам", - беззаботно сказала Маргарет. ‘Поскольку он был здесь вовремя, ему уже все описали. Тем временем я собираюсь подготовить замороженные срезы сердца для микроскопического исследования ’. Она исчезла в другом конце комнаты для вскрытий, где были разложены органы, и быстро заговорила с одним из своих ассистентов.

Ли посмотрел на Сун. - Ну? - спросил я.

‘Эй, шеф, ’ сказал он, ‘ мой английский не так уж хорош. Думаю, я понял, но...’ Он пожал плечами.

Ли сказал: ‘Попробуй’.

С некоторым отвращением Сун указал на поверхностные повреждения Син Да, ушибы, ссадины и рваные раны на его голове, груди и животе. ‘Доктор Кэмпбелл говорит, что если бы этот парень был жив, когда получил все эти травмы, они выглядели бы совсем по-другому. Они должны быть красными или фиолетовыми, знаете, как кровь под поверхностью кожи. Очевидно, у тебя не слишком сильное кровотечение, если ты мертв, так что, если бы ты был мертв, когда получил их, подобные раны были бы жесткими, золотистыми, как пергамент ’. Какими они и были. Сан глубоко вздохнул. "То же самое с внутренними материалами. Его печень была в значительной степени раздавлена. Согласно Доктору, в результате должно было остаться по крайней мере пару литров крови. Ее практически не было.’

Ли задумчиво посмотрел на тело спортсмена. Если он был мертв за рулем автомобиля до аварии, то казалось невероятным, что остальные в машине все еще были живы.

Он повернулся, когда ассистенты вкатили криостат, морозильную камеру размером со стиральную машину для приготовления замороженных срезов органов для быстрого микроскопического исследования. Подготовка постоянных парафиновых срезов занимала часы. Замораживание срезов заняло несколько минут. Ли перешла к другому столу и наблюдала, как Маргарет подготавливает срез сердечной ткани, запрессовывая его в металлический патрон вместе с шариком желеобразной поддерживающей среды. Он сказал: "Почему вы не можете сказать, что его убило?’

‘Потому что я еще не закончил изучать все улики, начальник отдела’.

- А как насчет токсикологии? - Спросил я.

‘Я отправила образцы мочи, желчи, сердечной крови, содержимого его желудка и части печени на анализ", - сказала она. ‘Результаты мы получим только завтра. И даже это подталкивает к этому.’

Он кивнул в сторону образцов, которые она готовила для криостата. ‘Почему вы делаете микроскопические срезы сердца?’

‘Инстинкт", - сказала она. ‘Неважно, что вызывает это, в конце концов мы все умираем, потому что наши сердца останавливаются. На первый взгляд, я не могу найти никакой причины, почему у этого конкретного субъекта остановилось сердце. Он был твердым, ожидаемого размера. Эпикард был гладким и имел обычное количество эпикардиального жира. Мускулатура как левого, так и правого отделов сердца была красно-коричневой, и практически не было участков инфаркта или фиброза. Поверхность эндокарда имела нормальный внешний вид, и не было стенозирующих тромбов. Клапаны были тонкими и податливыми, не были ни стенозированными, ни расширенными. Коронарные артерии имели нормальное распределение с небольшим атеросклеротическим заболеванием или вообще без него. Тромбов не было, аорта была в порядке, без повреждений, и снова был обнаружен минимальный атеросклероз ’. Она улыбнулась ему, наслаждаясь возможностью применить свои знания.

Он бросил на нее взгляд. ‘Все это означает...?’

‘Что я не смог найти в нем ничего плохого. Не было никакой очевидной причины, по которой он перестал биться’.

Она установила образцы на подставку в холодной рабочей зоне криостата и прижала металлические радиаторы к лицевой стороне ткани, чтобы расплющить и заморозить ее. Через несколько минут образцы были готовы. Она перенесла первый нож, все еще в патроне, в специальную зону резки, где провела лезвием толщиной с пластину по его поверхности. Она прикоснулась тонким, как струйка, кусочком ткани к предметному стеклу микроскопа, и Ли увидела, как он мгновенно расплавился. Она испачкала его химикатами и сунула стекло под микроскоп, чтобы рассмотреть его через линзу.

Через мгновение она выпрямилась, уперев обе руки в поясницу и выгибаясь назад. Казалось, она смотрела на Ли, но он увидел, что ее глаза остекленели. Она смотрела прямо сквозь него на что-то, что существовало только в ее сознании.

‘Что это?’ - спросил он.

К ней вернулась сосредоточенность, но вся ее легкомысленность исчезла. ‘Я не уверена, что раньше видела что-либо подобное у здорового молодого мужчины", - сказала она и покачала головой. ‘У лиц, злоупотребляющих стимуляторами, да. Кокаин, метамфетамин могли бы это сделать. Но я не думаю, что этот молодой человек увлекался стимуляторами. Возможно, стероиды, хотя доказательств этому пока нет.’

Ли сказал: ‘У него взяли анализ мочи за неделю до смерти’.

- И что? - спросил я.

‘Он был чист’.

Маргарет кивнула.

Но Ли больше не мог сдерживать свое нетерпение. ‘Итак, что вы увидели в микроскоп?’

Маргарет сказала: "На поверхности сердца есть большие коронарные артерии, которые все мы, похоже, умудряемся закупоривать с возрастом. Это самая распространенная причина того, что вы могли бы назвать сердечным приступом.’ Она сделала паузу. ‘Но есть также крошечные артерии, которые проходят через мышцу сердца. Мы называем их микроциркуляторной сетью. Они могут утолщаться, но сердце по-прежнему будет выглядеть нормально, даже если его разрезать. Требуется микроскопический срез, чтобы выявить проблему.’

Ли был необъяснимо разочарован. Это не прозвучало как большое откровение. ‘И это то, что было у Син?’ Маргарет кивнула. ‘Так что же их засорило?’

"Дело в том, - сказала она, потерпев неудачу в попытке описать то, что она видела, - что на самом деле они ничем не забиты. Это похоже на то, что гладкие мышцы, которые выстилают эти крошечные артериолы, гипертрофировались, каким-то образом утолщились. Фактически они закрылись сами по себе и вызвали у него обширный коронарный инфаркт.’

‘Что могло заставить их сделать это?’

Она растерянно пожала плечами. ‘Понятия не имею’.

Ли была нетерпелива. ‘Давай, Маргарет, ты должна об этом подумать’.

Она фыркнула. ‘Ну, если бы вы попросили меня угадать, и это все, что было бы, я бы сказала, что это выглядело так, как будто они могли — возможно — быть атакованы каким-то вирусом’.

‘Если бы это был вирус, вы смогли бы найти его в его крови, не так ли?’

‘Может быть’. Она снова увильнула. ‘Дело в том, что нужно знать, что ты ищешь. И если ты даже не знаешь, что там что-то есть ...’

Сун последовал за Ли к столу, внимательно слушая, изо всех сил концентрируясь на том, чтобы попытаться все понять. Но технический словарь был выше его сил. ‘Так как же он умер?’ - спросил он Маргарет.

‘На данном этапе это всего лишь теория", - сказала Маргарет. ‘И если вы процитируете меня, я буду это отрицать. Но с точки зрения непрофессионала, похоже, что у него был сердечный приступ, вызванный — возможно — вирусом.’

Неудачное собеседование Ли в службе безопасности Пекина казалось теперь далекой вечностью, не имеющей большого значения. Вместо этого его голова была заполнена единственным сбивающим с толку вопросом. Он озвучил его. ‘Зачем вам брать кого-то, кто умер естественной смертью, и пытаться представить все так, будто он погиб в автомобильной катастрофе?’

Маргарет погрозила пальцем. ‘На этот вопрос я не могу ответить за тебя, Ли Янь. Но у меня есть еще один вопрос, на который мы можем ответить очень быстро.’

‘Который из них что?’

‘Были ли наше самоубийство-убийство и наш тяжелоатлет также страдали от утолщения микроциркуляторного русла?’

Ли выглядела озадаченной. ‘ Это были они?’

Маргарет рассмеялась. ‘Я не знаю. Нам придется посмотреть, не так ли?’ Она снова сдвинула очки на лоб. ‘Я приготовил для хранения постоянные парафиновые срезы сердца Суй Миншань. Я предполагаю, что доктор Ван сделал то же самое с сердцем Цзя Цзин. Почему бы тебе не позвонить ему и не попросить взглянуть на срезы сердца Джиа под микроскопом, пока я достаю те, что приготовил вчера?’

Когда Ли вернулась, позвонив по телефону Пау Джей ü Хутуну, Маргарет достала из лаборатории предметные стекла, приготовленные из тканей, оставленных для вскрытия накануне, и подносила первое из них под микроскоп. Она перевела взгляд на объектив и отрегулировала фокусировку. Через мгновение она наклонила голову и посмотрела на Ли. ‘Так, так’, - сказала она. ‘Если бы кто-то не вытащил нашего мальчика и не подвесил его с платформы для прыжков в воду в Цинхуа, у него бы остановилось сердце. Скорее раньше, чем позже. То же самое, что и у нашего друга на столе. У него было выраженное утолщение микроциркуляторного русла.’

Обсуждать было нечего. Факты говорили сами за себя, но не имели абсолютно никакого смысла. И Ли не хотелось делать поспешных выводов до того, как они услышат от доктора Вана. Итак, Маргарет получила результаты токсикологического анализа образцов Суи, присланные из лаборатории. К этому времени они привыкли готовить для нее копии на английском и китайском языках. Она сняла халат и фартук, перчатки и маску и вымыла руки, хотя не чувствовала себя чистой, пока не приняла душ. Она сидела на столе в кабинете патологоанатома и зачитывала результаты, пока Ли и Сан наблюдали в выжидательной тишине. Она пожала плечами. ‘Как я и предсказывала, я думаю. Уровень алкоголя в крови почти ноль целых четыре десятых процента. В остальном ничего необычного. И ничего, что указывало бы на то, что он принимал стероиды. По крайней мере, не в последний месяц. Но мне нужно попросить их еще раз проверить его кровь на вирусы. Хотя, как я уже сказал, вам действительно нужно знать, что вы ищете.’

Зазвонил телефон, и Ли чуть не выхватил трубку из розетки. Это был Ван. Он слушал почти две минуты без комментариев, а затем поблагодарил доктора и повесил трубку. Он сказал: ‘У Цзя также было заметное утолщение микроциркуляторного русла. Но Ван говорит, что его все равно убило сужение главной коронарной артерии’.

Маргарет сказала: ‘Да, но утолщение артериол в конце концов сделало бы свое дело, даже если бы у него не лопнула артерия’.

Ли кивнул. ‘Почти то же самое сказал Ван. О, и токсикология также подтвердила отсутствие стероидов’.

Сан снова сосредоточился на преследовании англичан. И теперь он повернулся к Ли и сказал: "Итак, если бы Цзя Цзин не умер от сердечного приступа, он, вероятно, погиб бы где-нибудь в результате несчастного случая или “покончил с собой”’.

Ли задумчиво кивнул. ‘Возможно. И ему, вероятно, сбрили бы этот его длинный конский хвост’. Он сделал паузу, испуганно нахмурившись. ‘Но почему?’

III

Брифинг был коротким и по существу. Комната для совещаний была заполнена детективами и дымом. Там были почти все офицеры отдела, и для всех не хватило стульев. Некоторые прислонились к стене, потягивая зеленый чай. Заместитель начальника отдела Тао Хэн сидел и обиженно слушал, лелея обиду, чтобы согреть их в этом холодном, переполненном людьми помещении.

Доставка предварительных отчетов о вскрытии в отдел помогла Ли прояснить ситуацию в его собственной голове, собрав факты в каком-то соответствующем порядке, создав этот порядок из того, что все еще казалось хаосом.

‘Что совершенно ясно, ’ сказал он им, - так это то, что у нас одно убийство и по меньшей мере три подозрительные смерти. Результаты вскрытия почти не вызывают сомнений в том, что пловец Суй Миншань не совершал самоубийства. Он был убит. Син Да, который был за рулем автомобиля, в котором погибли три спортсмена, был мертв до того, как машина разбилась. Таким образом, авария была инсценирована. И хотя у нас нет их тел для подтверждения, я думаю, мы должны предположить, что двое других также были мертвы до аварии. Но что странно, так это то, что Син, похоже, умер от естественных причин. Возможно, вирус, который атаковал микроскопические артерии сердца.’

Он обвел взглядом лица присутствующих в комнате, все сжимали в руках свои предварительные отчеты и восхищенно слушали, как Ли излагал им факты, похожие на странные и непостижимые фрагменты ужасной загадки. ‘Еще более странным является тот факт, что пловчиха Суй Миншань и тяжелоатлет Цзя Цзин страдали точно от того же, что и Син. Гипертрофия — утолщение — микроциркуляторного русла. Оба умерли бы от этого рано или поздно, если бы не вмешались убийство и судьба.’

Он наблюдал, как Ву затягивается сигаретой, и ему до боли захотелось втянуть в свои легкие глоток дыма. Он представил, как это немедленно облегчит его боль и набросит завесу спокойствия на его беспокойный разум. Он выбросил эту мысль из головы. ‘Но, возможно, самым странным из всего этого было то, что у каждого из них была выбрита голова. За исключением, конечно, Джии’.

Вмешался Ву. ‘Может быть, это потому, что он был единственным, кто действительно умер естественной смертью?" Я имею в виду, конечно, это закупоривание крошечных артерий в конце концов убило бы его, но он умер прежде, чем кто-либо смог с ним связаться.’

Один из других детективов сказал: ‘Но зачем кому-то вообще было связываться с кем-то из них, если их убивал какой-то вирус?’

‘Я бы подумал, что это чертовски очевидно", - сказал Ву. И сразу же поймал неодобрительный взгляд заместителя начальника отдела Тао. Он поднял руку. ‘Извините, босс. Я знаю. Десять юаней. Он уже в коробке.’

"Что, черт возьми, очевидно, Ву?’ Спросил Ли. Это была преднамеренная пощечина его заместителю. В комнате раздался сдавленный смех.

Ву ухмыльнулся. ‘Ну, у всех этих людей был какой-то вирус, верно?’

‘Может быть", - уточнил Ли.

‘И, очевидно, кто-то другой не хотел, чтобы кто-нибудь знал об этом’.

‘Заговор", - сказал Ли.

‘Конечно’.

- А бритые головы? - спросил я.

Ву пожал плечами. ‘Голова Цзя не была обрита’.

"Вы сами сказали, что его смерть, вероятно, застала ваших заговорщиков врасплох’.

Ву сказал: ‘Есть еще велосипедист. Мы не знаем, была ли у него выбрита голова’.

‘Мы вообще не знаем, замешан ли он в этом деле", - сказал Ли.

‘На самом деле, я думаю, что да, шеф’. Это от Киана. Все головы повернулись в его сторону.

‘Что ты имеешь в виду?’ Спросила Ли.

Цянь сказал: "Я разговаривал с врачом, который подписал свидетельство о смерти. Он совершенно отчетливо помнил, что голова покойного была обрита. Он подумал, что недавно. На голове было несколько порезов. В комнате повисло продолжительное молчание, прежде чем он добавил. ‘И есть кое-что еще’. Он ждал.

‘Ну?’ Нетерпеливо спросил помощник шерифа Тао.

‘Трое ”друзей", которые были с ним, когда он упал в бассейн? Все они вернулись на Тайвань. Так что никто из них не доступен для дальнейшего допроса’.

‘И это все?’ На заместителя начальника отдела это не произвело впечатления.

Цянь неуверенно взглянул на Ли. ‘Ну, нет…У меня есть друг в полиции Тайбэя…Я назвал ему имена’. И он быстро добавил: ‘Совершенно неофициально’. Отношения между Пекином и Тайбэем в тот момент были особенно напряженными. Официального сотрудничества между соответствующими полицейскими силами не было.

‘Продолжай", - сказал Ли.

‘Эти трое известны тамошней полиции’. Он сделал паузу. ‘Все подозреваемые члены, по-видимому, базирующейся в Гонконге банды Триад’.

В комнате снова воцарилась тишина. А потом Ли сказал: "Итак, кто-то привел их сюда, чтобы они стали свидетелями “несчастного случая”’.

‘И вытащил их снова чертовски быстро", - сказал Ву. Он прищурился, осознав, что сказал, и его рука взметнулась вверх. ‘Извините, босс. Еще десять юаней’.

В комнате раздался смех. Но Ли не улыбался. Казалось, чем больше они знали, тем более плотным становился туман запутанности, окружавший это дело.

* * *

Заместитель начальника отдела Тао преследовал Ли по коридору после собрания. ‘Нам нужно поговорить, шеф", - сказал он.

‘Не сейчас’.

‘Это важно’.

Ли остановился, обернулся и обнаружил, что пожилой мужчина смотрит на него со смесью разочарования и неприязни. ‘В чем дело?’

‘Не думаю, что нам следует обсуждать это в коридоре", - многозначительно сказал Тао.

Ли пренебрежительно махнул рукой. ‘У меня сейчас нет времени. У меня назначена встреча за ланчем’. И он повернулся и направился к лестнице, где его ждал Сан.

Тао стоял и смотрел ему вслед с глубокой обидой, пылающей в его сердце.

IV

Старый пекинский ресторан Zhajiang Noodle King находился на юго-западном углу улицы Чонгвенменвай Дайцзе, над парком Тяньтан и напротив нового торгового центра Hong Zhou, где можно было купить жемчуг практически любого размера, какой только можно себе представить, а запах моря был почти невыносимым. Что было странно для города, находящегося так далеко от океана. Zhajiang Noodle King был традиционным рестораном, где подавались традиционные пекинские блюда, бесспорным королем которых была лапша. Отсюда и название.

Ли и Сун забрали жену Суна из полицейского участка на Чжэньи-роуд по пути в Тяньтан, и когда Ли припарковался возле кондитерской в переулке рядом с рестораном, они увидели Маргарет, которая стояла на ступеньках и ждала их. Ее велосипед был прикован цепью к группе других у входа в магазин напротив. Ли увидела, как маленький кусочек розовой ленточки, привязанный к корзинке, развевается на холодном ветру, и почувствовала мгновенный укол гнева. Он неоднократно просил ее больше не кататься на велосипеде до рождения ребенка, но она настаивала, что ничем не будет отличаться от любой другой китаянки , и повсюду возила свой велосипед. Он сказал ей, что это был и его ребенок тоже. И она предложила ему попробовать носить его в своем животе в автобусах и поездах метро, прижатого к толпе. Она была непреклонна в том, что на велосипеде ей безопаснее.

Знакомство состоялось на ступеньках перед рестораном. Английский Вэнь был еще хуже, чем у Сунь. Ей было чуть за двадцать, стройная, симпатичная девушка, на которой отек ее ребенка казался неестественно большим. Она застенчиво пожала Маргарет руку, непривычная к общению с иностранными дьяволами. ‘Очень рада познакомиться с вами", - сказала она, краснея. ‘Вы называете меня английским именем. Кристина’. Маргарет мысленно вздохнула. Многим молодым китайским девушкам нравилось давать себе английские имена, как будто это делало их каким-то образом более доступными или более утонченными. Но Маргарет никогда не приходило в голову использовать их естественным образом. Она предпочитала придерживаться китайского языка или вообще избегать использования названия.

‘Привет", - сказала она, скорчив гримасу. ‘I’m Margaret.’

Вэнь с трудом заставила свой язык частично произнести это странное, иностранное имя. "Личинка", - сказала она.

Маргарет бросила взгляд в сторону Ли и увидела, как он ухмыляется. Она сильно достала Личинку. Она всегда склонялась к тому, чтобы указывать, что личинка - это отвратительная маленькая личинка, которая любит питаться мертвой плотью. Но поскольку это могло оставить ее открытой для остроумного ответа от любого, кто хорошо владеет английским, она обычно воздерживалась. ‘Вы можете называть меня Мэгги", - сказала она.

‘Мэгги", - сказала Вен и улыбнулась, довольная собой. И Маргарет знала, что они никогда не станут родственными душами.

Внутри метрдотель в традиционной китайской куртке стоял у вырезанного старика, держащего птичью клетку. ‘Se wei! ’ Заорал он, и Маргарет чуть не выпрыгнула из собственной кожи. Почти сразу же из-за большого предмета мебели с витиеватой резьбой, который отгородил ресторан, раздался хор голосов, отвечавших на вызов. ‘Se wei! ’

Маргарет в замешательстве повернулась к Ли. ‘На что они кричат?’ Он не приводил ее сюда раньше.

‘Se wei! ’ Повторил Ли. ‘ Четверо гостей. Метрдотель позвал снова, и ему снова ответил припев с другой стороны экрана. Он показал, что они должны следовать за ним. Ли сказал: ‘Традиционно объявлять, сколько гостей придет в ресторан. И каждый официант будет звать вас, желая, чтобы вы подошли к его столику’.

Когда они вышли из-за ширмы, ряды квадратных лакированных столов тянулись перед ними до стены, покрытой надписями в рамках и старинными гобеленами в задней части, и панорамного окна, выходящего на улицу слева от них. Повара в белых куртках и высоких белых шляпах лихорадочно трудились за длинными стойками, готовя блюда, в то время как за каждым столом обслуживал молодой официант в традиционном синем пиджаке с белыми подвернутыми манжетами и аккуратно сложенным белым полотенцем, перекинутым через его левое плечо. Какофония звонков приветствовала четырех гостей, каждый официант выкрикивал, показывая, что он хотел бы обслужить их за своим столом. Поскольку они пришли рано, и большинство столиков еще не были заняты, шум стоял оглушительный.

Ли подвел их к столику в глубине зала, и Сун с Вэнь широко раскрытыми глазами огляделись. Пекинский король лапши тоже был для них чем-то новым. Маргарет предположила, что у них, вероятно, больше опыта в Burger King. ‘Заказать?’ Спросила Ли, и они кивнули. Ли взял меню и лишь мельком взглянул на него. Он знал, что вкусно. Его дядя Ифу часто приводил его сюда, когда он еще был студентом Университета общественной безопасности.

Официант нацарапал их заказ в бледно-голубом блокноте и поспешил к одной из длинных стоек. Новый хор звонков приветствовал компанию из шести человек.

‘Итак", - сказала Вэнь, перекрывая шум, и похлопала себя по животу, - "как долго?’

‘Я?’ Спросила Маргарет. Вен кивнула. ‘Месяц’.

Вэнь нахмурился. ‘Невозможно. Ты слишком большой’.

На мгновение Маргарет была озадачена, а затем ее озарило. ‘Нет, не на одном месяце беременности. Остался один месяц’.

Вэнь явно не поняла, и Ли объяснила. Затем она улыбнулась. ‘Я тоже. Еще четыре недели’.

Маргарет улыбнулась, кивнула и пожалела, что не находится где-нибудь в другом месте. "Какое совпадение", - сказала она, задаваясь вопросом, сколько беременных женщин в стране с населением 1,2 миллиарда человек, возможно, находятся на последних четырех неделях родов.

Вэнь потянулась через стол и положила свою руку поверх руки Маргарет. ‘Девочка? Мальчик?’ И Маргарет немедленно почувствовала вину за то, что вела себя так высокомерно.

‘Я не знаю", - сказала она. ‘Я не хочу знать’.

Брови Вэнь изумленно взлетели вверх. Технология ультразвука оказалась простой. Как кто-то мог не хотеть знать? "У меня мальчик", - гордо сказала она.

‘Молодец’. Щеки Маргарет запылали от застывшей улыбки. Она перевела взгляд на Ли, и он сразу увидел, какой гримасой это было на самом деле.

Он поспешно обратился к Вэнь по-китайски: ‘Ты уже записалась здесь на занятия по дородовой подготовке?’

Она покачала головой и посмотрела на Сан. ‘Нет, я была слишком занята распаковкой’.

Сан ухмыльнулась. ‘Я говорила тебе, что мы могли бы открыть магазин с тем количеством снаряжения, которое она привезла с собой, шеф’.

На стол прибыли два пива и два стакана воды.

Ли сказал Вэнь по-английски: ‘Может быть, Маргарет могла бы отвести тебя сегодня днем на свои занятия по дородовой подготовке’. Он многозначительно посмотрел на Маргарет. ‘И ты могла бы записать ее’.

‘Конечно", - сказала Маргарет. ‘Есть три занятия в неделю, и еще пара дополнительных, на которые я хожу’. Как только она доставила ее туда, она знала, что может переложить ответственность на жену Джона Маккена, Исюань, которая могла бы поговорить с ней по-китайски. ‘Они поощряют мужей тоже ездить’. И она ответила на проницательный взгляд Ли, улыбка вызвала боль в ее челюсти. ‘Только, похоже, у некоторых из них никогда не хватает времени’. Она повернулась к Сан. ‘Но вы ведь захотите поехать, детектив Сан, не так ли?’

Сан выглядел немного озадаченным. Он пришел из мира, где мужчины и женщины вели раздельную жизнь. Он посмотрел на Ли в поисках руководства. Ли сказал: "Конечно, он так и сделает. Но не сегодня днем. Он будет слишком занят.’

‘И я полагаю, это относится и к его боссу", - сказала Маргарет.

‘Я забираю своего отца на станцию. Помнишь?’ Сказала Ли, и внезапно реальность нахлынула обратно. В течение двух дней Маргарет смогла вернуться к себе прежней, сосредоточившись на своей работе, на мельчайшем изучении медицинских показаний, на выполнении всей своей подготовки и опыта. И внезапно она снова оказалась в роли будущей матери и невесты. Сегодня приехал отец Ли, завтра - ее мать. Помолвка состоялась послезавтра. Свадьба на следующей неделе. Она внутренне застонала и почувствовала, как ее жизнь возвращается в свое неподвластное ей русло.

Принесли еду. Жареные клецки с баклажанами, баклажанное пюре с кунжутной пастой, нарезанная говядина и тофу. И они ковырялись палочками в блюдах в центре стола, перекладывая то, что им нравилось, на свои тарелки, чтобы запить пивом или водой.

‘Я думала, это ресторан с лапшой", - сказала Маргарет.

‘Терпение", - сказал Ли. ‘Все откроется’. И они ели в тишине в течение нескольких минут, поворачивая головы к двери каждый раз, когда прибывала новая группа гостей, и припев начинался снова. Ресторан уже начал заполняться.

Затем Вэнь сказал Маргарет: ‘У тебя, должно быть, большая квартира, Мэгги, ты замужем за старшим офицером’.

Маргарет покачала головой. ‘Мы не женаты. Пока’. Вэнь был шокирован, и Маргарет поняла, что это не то, что Сунь обсуждал с ней. ‘Но мы женимся на следующей неделе", - добавила она для пояснения. ‘И, да, у нас будет большая квартира. Я надеюсь’.

Ли заметил, что Сун поглядывает в его сторону, но во время еды не отрывал глаз от своей еды. А потом принесли лапшу. Четыре чаши для приготовления на пару на подносе, каждая в окружении шести маленьких блюдечек с бобовым соусом, огурцом, кориандром, нарезанной редькой, нутом и зеленым луком. Четыре официанта окружили владельца подноса и выкрикивали название каждого блюда, когда его выливали поверх лапши.

‘Это чертовски шумный ресторан", - сказала Маргарет, смешивая лапшу с добавленными ингредиентами. Она подняла миску и отхлебнула немного палочками для еды, теперь поднаторев в китайском способе приготовления пищи. ‘Но еда чертовски вкусная’.

Когда они закончили есть, Ли сказала Маргарет: ‘Почему бы вам с Вэнь не взять такси до больницы. Я положу твой велосипед на заднее сиденье джипа, и ты сможешь добраться домой на такси’.

‘Увижу ли я это когда-нибудь снова?’ - спросила она.

‘Я верну это сегодня вечером’.

"А как же твой отец’.

Ли улыбнулся. ‘Он рано ложится спать’. Он помолчал. ‘А твоя мама приезжает завтра’.

‘Не напоминай мне", - сказала она. Но она не упустила его из виду. Это был бы их последний шанс побыть наедине перед свадьбой.

Ли попросил счет, и Вэнь с Маргарет отправились в дамскую комнату. Сунь минуту или две посидел молча. Затем он посмотрел на Ли. ‘ Шеф?’ Ли оторвал взгляд от своей сумки. ‘Она не знает, не так ли?’

И весь свет погас в глазах Ли. Он предположил, что это, вероятно, обычная тема для разговоров в комнате детективов. Но никто никогда не поднимал эту тему с ним напрямую раньше. ‘Нет", - сказал он. ‘И я не хочу, чтобы она это делала’.

V

Переполненный тротуар был обсажен голыми по-зимнему деревьями. Пешеходы, закутанные в шерстяные куртки, шагали между ними, входя и выходя с велосипедной дорожки, уворачиваясь от велосипедов и друг друга. Своего рода полуупорядоченный хаос. На улице автомобилисты вели себя так, как будто они все еще шли пешком или на велосипедах. Четыре полосы движения превратились в шесть. Пищали и ревели клаксоны, когда машины переключали несуществующие полосы движения и медленно продвигались через послеполуденный затор. Голос кондукторши автобуса прорезал шум, настойчивый, раздражающий, постоянный аккомпанемент к реву уличного движения.

Такси высадило Маргарет и Вэнь на углу, и им пришлось возвращаться обратно по улице Сяньмэнь Дадзе, Траляля и Труляля бок о бок пробирались сквозь толпу, от мороза перехватывало дыхание. К удивлению и озадаченности Маргарет, Вэнь взяла ее за руку. Она чувствовала себя так, словно попала в искривление времени, снова была маленькой девочкой, идущей в школу рука об руку со своей лучшей подругой. За исключением того, что ей было за тридцать, это был Пекин, и она едва знала девушку, которую держала за руку. Тем не менее, даже если в этом была какая-то неловкость, в этом было также утешение. И Вэнь была совершенно не застенчива. Она что-то бормотала на своем ломаном английском.

‘Очень интересно быть в Пекине. Я всегда мечтаю оказаться здесь. Все так по-би-игски’. Она усмехнулась. ‘Мне действительно нравится. Тебе нравится?’

‘Конечно", - сказала Маргарет. Хотя она, возможно, и не признавалась в этом, Пекин, вероятно, был так же близок к тому, чтобы быть домом, как и любое другое место, где она когда-либо жила.

‘Шеф Ли, он очень хороший человек. Вам очень повезло’.

Улыбка Маргарет была искренней. "Я так думаю’.

Лицо Вэнь слегка омрачилось. ‘Очень повезло", - повторила она, как бы про себя. Затем она снова просветлела. ‘У тебя может быть больше одного ребенка, да?’

‘Наверное", - сказала Маргарет. ‘Если бы я захотела. Но я думаю, что одного, вероятно, более чем достаточно’.

‘Тебе очень повезло. У меня может быть только один ребенок. Политика "Один ребенок".

Маргарет кивнула. ‘Да, я знаю’.

‘Может быть, мы можем поменяться, да? У тебя один ребенок для меня, у меня много детей для тебя’. Она озорно усмехнулась, и Маргарет поняла, что, возможно, в Вен есть нечто большее, чем кажется на первый взгляд. Язык был таким барьером. Без понимания его нюансов и тонкостей было почти невозможно общаться со своим настоящим "я" или полностью понимать истинный характер и индивидуальность других. И она задавалась вопросом, как бы у нее вообще сложились отношения с Ли, если бы его английский не был так удивительно хорош, как раньше. Даже тогда, она иногда подозревала, что были части друг друга, которые они никогда по-настоящему не узнают.

Когда они проходили мимо входа в двухэтажный административный корпус Первой учебной больницы Пекинского медицинского университета с мраморными колоннами и стеклянными дверями, к ним по ступенькам спустилась девушка, которая явно ждала их уже некоторое время. Ее руки в перчатках были засунуты под мышки, чтобы согреть их, глаза слезились, а нос ярко-красный. Когда она встала перед ними, чтобы остановить их продвижение, она топнула ногой, чтобы стимулировать кровообращение.

Поначалу Маргарет показалось, что в этой девушке есть что-то знакомое. Но из-за надвинутой на лоб шерстяной шляпы и шарфа на шее от нее было мало что, что могло бы подойти. Маргарет не оглядывалась, пока не обернулась, чтобы посмотреть назад, и не заметила фиолетовое родимое пятно на ее левой щеке. ‘Лили’, - сказала она, вспомнив имя. За холодными слезами она совершенно ясно увидела, что в глазах девушки был страх.

‘Я же сказал вам, мне нужно с вами поговорить, леди’.

‘Разве ты не должен был сегодня бегать?’

‘Я уже участвую в заплывах. Первое место. Завтра я выйду на инсайд-лейн в финале’.

‘Поздравляю’. Маргарет нахмурилась. ‘Как ты узнал, что найдешь меня здесь?’

Лили почти улыбнулась и опустила глаза на животик Маргарет. ‘Я звоню в больницу, чтобы узнать время занятий по дородовой подготовке’.

‘И как вы узнали, что это была именно эта больница?’

‘Лучший родильный дом в Пекине для иностранцев. Я рискую. Мне нужно поговорить’.

Маргарет заинтригованно посмотрела на часы. ‘Я могу уделить тебе несколько минут’.

‘Нет’. Девушка внезапно огляделась, как будто подумала, что кто-то может наблюдать. ‘Не здесь. Я прихожу к тебе домой. Ты даешь мне адрес’.

Впервые Маргарет насторожилась. "Нет, если ты не скажешь мне, о чем именно ты хочешь со мной поговорить’.

‘Пожалуйста, леди. Я не могу сказать’. Она взглянула на Вэнь, которая смотрела на нее широко раскрытыми глазами. ‘Пожалуйста, леди, пожалуйста. Вы даете мне адрес’.

В ее глазах была такая мольба, что Маргарет, хотя и неохотно, не смогла устоять. ‘Подожди", - сказала она и порылась в сумочке в поисках визитной карточки с загнутыми краями. На нем были ее домашний адрес и номер телефона, а также записка с номером друга, который она нацарапала на нем, когда не смогла найти ничего другого, на чем можно было бы написать. Она перечеркнула его. ‘Вот’. Она протянула его, и девушка взяла, зажав каждый уголок между большим и указательным пальцами. ‘Когда ты придешь?’

‘Я не знаю. Может быть, сегодня вечером. Ты будешь дома?’

‘Я в большинстве вечеров’.

Лили аккуратно положила карточку в карман и вытерла слезящиеся глаза. ‘Спасибо вам, леди. Спасибо вам’, - сказала она. И она отвесила легкий поклон, а затем протолкнулась мимо них, быстро растворившись в толпе.

Вэнь взволнованно повернулась к Маргарет. ‘Ты знаешь, кто это? Это Дай Лили. Она очень знаменитая китайская бегунья’.

VI

Ли сидел на стене у входа в метро, наблюдая за толпами путешественников, выходящих в вестибюль из выхода на посадку на железнодорожном вокзале Пекина. Слева от него на гигантском телевизионном экране шла реклама всего - от шоколадных батончиков до стиральных машин. Агрессивный голос женщины-диктора выкрикивал время отправления и прибытия с усыпляющей чувствительностью компьютерного голоса, объявляющего о неминуемой ядерной катастрофе. Никто не слушал.

У Ли в животе запорхали бабочки, а во рту пересохло. Он чувствовал себя школьником, ожидающим в кабинете директора школы, которого вызвали, чтобы наказать за какой-то предполагаемый проступок. Он не видел своего отца почти пять лет, и он знал, что такое положение дел, в котором отец винил его. Не без причины. За все годы, прошедшие с тех пор, как Ли покинул свой дом в провинции Сычуань, чтобы поступить в Университет общественной безопасности в Пекине, он возвращался лишь несколько раз. И хотя он был слишком молод, чтобы быть активным участником культурной революции, Ли чувствовал, что его отец каким-то образом винил его в смерти матери в то время безумия. Время, которое также сделало его отца в некотором роде приниженным. Меньшим человеком, чем он был. Лишенным надежды и амбиций. И любви.

Они ни разу не разговаривали с момента их короткой встречи на похоронах дяди Ли Ифу, брата его отца. Это было болезненное, стерильное мероприятие в городском крематории, на котором присутствовали в основном коллеги-полицейские, служившие под началом Ифу в те годы, когда он был одним из лучших полицейских Пекина, или вместе с ним в первые дни. Старые друзья проделали долгий путь из Тибета, куда Ифу был отправлен коммунистами в пятидесятых годах, когда они решили, что этот конкретный интеллектуал будет представлять для них меньшую опасность, работая офицером полиции вдали от столицы. Им не нужно было беспокоиться, поскольку единственным желанием Ифу было построить лучший и более справедливый Китай для его народа. Те же люди, которые позже издевались над ним и бросили его в тюрьму на три года во время Культурной революции. Опыт, из которого он черпал только силу, в то время как другой человек, возможно, был бы сломлен. Как и его брат, отец Ли.

Ли увидел, как его отец выходит из ворот, волоча за собой небольшой чемодан на колесиках. Он был печальной, шаркающей фигурой в длинном поношенном спортивном пальто, распахнутом, открывая мешковатый шерстяной джемпер с дыркой поверх синей рубашки, обтрепанной у воротника. Полосатый кремово-красный шарф свободно висел у него на шее, а брюки, которые казались ему на пару размеров больше, чем нужно, собирались складками вокруг обуви, которая больше походила на тапочки. На нем была меховая шапка, похожая на феску, надвинутая на редеющие седые волосы. Ли сразу стало стыдно. Он был похож на одного из нищих, которые бродили по улицам вокруг резиденций иностранных резидентов на территории посольств. И все же в этом не было необходимости. У него была достаточная пенсия от университета, где он читал лекции большую часть своей взрослой жизни. О нем хорошо заботились в доме престарелых, и Ли посылал деньги каждый месяц.

Ли пробирался сквозь толпу, чтобы поприветствовать его с налитым свинцом сердцем. Когда он подошел поближе, его отец показался ему очень маленьким, как будто он съежился, и у Ли возникло внезапное желание обнять его. Но это был порыв, который он сдержал, вместо этого протянув руку. Его отец посмотрел на него маленькими черными глазками, которые сияли за прядями волос, похожими на проволоку, торчащую из-под покатых бровей, и на мгновение Ли подумал, что он не пожмет ему руку. Затем маленькая, похожая на коготь рука появилась из рукава спортивной сумки, покрытая коричневыми от времени пятнами, и исчезла в руке Ли. Было холодно, и кожа на ощупь напоминала полиэтилен, который мог порваться, если обращаться с ним слишком грубо.

‘ Привет, папа, ’ сказала Ли.

Его отец не улыбнулся. ‘Ну что, ты собираешься взяться за мое дело?’ - спросил он.

‘Конечно’. Ли взяла у него ручку.

‘Ты теперь большой человек, Ли Янь", - сказал его отец.

‘Не думаю, что я вырос с тех пор, как ты видел меня в последний раз’. Он повел старика к стоянке такси, где тот припарковал свой джип, на крыше которого все еще мигала полицейская мигалка.

‘Я имею в виду, ты большой человек в своей работе. Твоя сестра сказала мне. Начальник отдела. Ты молод для такой должности’.

‘Я помню, как однажды, ’ сказала Ли, - ты сказал мне, что я всегда должна быть только тем, чем могу, и никогда не пытаться быть тем, чем не могу’.

Его отец сказал: ‘Выдающийся человек выполняет свое предназначение и не хвастается своими достижениями’.

‘Я не хвастался, отец", - сказал уязвленный Ли.

‘Тот, кто стоит на цыпочках, не может быть устойчивым’.

Ли вздохнул. Не было смысла обмениваться с отцом колкостями общепринятой китайской мудрости. Старик, вероятно, забыл больше, чем Ли когда-либо знал. И все же мудрость, которой он делился, всегда была негативной, в отличие от его брата Ифу, который всегда был только позитивным.

Ли поставил чемодан на заднее сиденье джипа и открыл пассажирскую дверцу, чтобы помочь отцу забраться внутрь. Но старик оттолкнул его руку. ‘Мне не нужна твоя помощь", - сказал он. ‘Я прожил шестьдесят семь лет без какой-либо помощи с твоей стороны’. И он с трудом забрался на пассажирское сиденье. Ли захлопнул дверцу и глубоко вздохнул. Он знал, что это будет трудно, но не настолько. Депрессия окутала его, как туман.

Они молча ехали от станции до Чжэньи-роуд. Ли повернул направо и развернулся напротив ворот муниципального управления Пекина, пересекая остров парковой зоны, разделяющий дорогу надвое, и проезжая мимо шанхайского ресторана "Куан Фу", где он и его отец, вероятно, будут чаще всего ужинать. Вооруженный охранник у заднего входа в Министерство государственной и общественной безопасности выглянул в окно, увидел Ли и махнул им рукой, чтобы они проходили.

Ли подъехал к своему многоквартирному дому справа от них, и они с отцом вместе поднялись в лифте на четвертый этаж. С тех пор, как сели в джип, они по-прежнему не разговаривали.

Квартира была маленькой. Одна спальня, гостиная, крошечная кухня, ванная комната и длинный узкий коридор. Ли приходилось спать на диване, пока его отец был там. Он позаимствовал одеяла и дополнительные подушки. Он проводил старика в его комнату и оставил его там распаковывать вещи. Он подошел к холодильнику и достал холодное пиво, открутил крышку и прошел в гостиную, которая выходила на большую застекленную террасу с видом на обсаженную деревьями улицу внизу, а за зданием министерства - на Верховный суд и штаб-квартиру муниципальной полиции Пекина. Он осушил почти половину бутылки одним большим глотком. Он не был уверен, почему его отец приехал на свадьбу. Конечно, было необходимо пригласить его, но таково было состояние их отношений, что он был удивлен, когда старик написал, что будет там. Теперь он жалел, что просто не приехал.

Ли обернулся на звук открывающейся двери позади него. Без пальто и шляпы его отец казался еще меньше. Его волосы были очень жидкими, пряди зачесывались назад на блестящий, покрытый пятнами череп. Он посмотрел на бутылку в руке своего сына. ‘Ты не собираешься предложить мне выпить? Я проделал долгий путь.’

‘Конечно", - сказал Ли. "Я покажу тебе, где я держу пиво. Ты можешь налить себе в любое время’. Он достал из холодильника еще одну бутылку и, открыв ее для своего отца, налил содержимое в длинный стакан.

Они вернулись в гостиную, их неловкость походила на присутствие третьего. Они сели и выпили в продолжающемся молчании, пока, наконец, старик не сказал: "Итак, когда я смогу с ней встретиться?’

‘Послезавтра. На собрании по случаю помолвки’.

‘Ты приведешь ее сюда?’

‘Нет, мы устраиваем помолвку в отдельном зале ресторана’.

Его отец посмотрел на него с явным неодобрением в глазах. ‘Это не традиционно’.

‘Мы стараемся сделать все как можно более традиционным, папа. Но моя квартира едва ли достаточно велика для всех. Сяо Лин хотела быть там, и, конечно, Синьсинь. ’Сяо Лин была сестрой Ли, Синьсинь - ее дочерью. После развода с фермером из Сычуани Сяо Лин увезла Синьсинь жить в квартиру на юго-востоке Пекина, недалеко от того места, где она работала на заводе совместного предприятия, производившем Beijing Jeep. Сяо Лин всегда была ближе к своему отцу, чем Ли, и поддерживала с ним регулярный контакт.

Его отец долго смотрел на него, прежде чем медленно покачать головой. ‘Почему американец?’ - спросил он. ‘Китайские девушки недостаточно хороши?’

‘Конечно", - сказал Ли, сдерживая порыв сказать отцу, что он просто старый расист. ‘Но я никогда ни в кого не влюблялся’.

‘Любовь!’ Его отец был пренебрежителен, почти презрителен.

‘Разве ты не любил мою мать?’ Спросила Ли.

‘Конечно’.

‘Тогда ты знаешь, каково это - быть влюбленным в кого-то, чувствовать к нему то, что ты никогда не чувствовал ни к кому другому, знать его так же хорошо, как ты знаешь себя, и знать, что они знают тебя таким же образом’.

‘Я знаю, каково это - потерять кого-то, к кому ты испытываешь такие чувства’. И глаза старика потерялись в отраженном свете, когда они наполнились слезами.

‘Я тоже ее потеряла", - сказала Ли.

И внезапно в голосе его отца послышался огонь. ‘Ты не знал свою мать. Ты был слишком молод’.

‘Мне нужна была моя мать’.

‘И мне нужен был сын!" И вот оно, обвинение, которое он никогда раньше не облекал в слова. Что его бросил сын, бросил на произвол судьбы, в то время как Ли эгоистично продолжал карьеру в Пекине. В традиционной китайской семье сын остался бы в доме своих родителей и привез бы туда свою новую жену. Всегда был бы кто-то, кто присматривал бы за родителями, когда они состарились. Но Ли ушел из дома, а его сестра вскоре после этого уехала жить к родителям своего мужа. Их отец был предоставлен самому себе, размышляя о смерти женщины, которую он любил, от рук хунвейбинов Мао. И Ли подозревал, что его возмущал тот факт, что Ли делил квартиру в Пекине с Ифу, что Ли всегда был ближе к своему дяде, чем к отцу. Он боролся с противоречивыми чувствами гнева и вины.

‘Ты никогда не терял своего сына", - сказал Ли.

‘Может быть, я бы хотел, чтобы у меня его никогда не было", - выпалил в ответ его отец, и Ли ощутил его слова как физический удар. ‘Твоя мать навлекла на себя гнев хунвейбинов только потому, что хотела защитить тебя от их идеологической обработки, потому что она пыталась забрать тебя из той школы, где они напичкали твою голову своим ядом’. И теперь, наконец, он высказал свое самое глубокое негодование из всех. Что, если бы не Ли, его мать могла бы все еще быть жива. Что они не забрали бы ее для “перевоспитания”, не подвергли бы ее жестоким и кровавым сеансам борьбы, где ее упорное сопротивление привело к тому, что преследователи в конце концов забили ее до смерти. Просто подростки. "И, возможно, мой брат был бы все еще жив сегодня, если бы не беспечность моего сына!’

Слезы Ли теперь ослепляли его. Он всегда знал, что какая-то извращенная логика заставила его отца обвинить его в смерти матери. Хотя он никогда не чувствовал за это никакой вины. Как он мог? Он был всего лишь ребенком. Он знал, что вина его отца была возложена на него в пылу ужасов, с которыми он сам столкнулся в то ужасное время, маршируя по улицам в дурацкой шляпе, пригвожденный к позорному столбу, осмеянный и оскорбленный. В конце концов, заключенный в тюрьму и подвергшийся жестокому обращению, как физически, так и морально. Стоит ли удивляться, что это изменило его, заставило ожесточиться, искать причины и находить только вину?

Но обвинять его в смерти его дяди? Это было ново и гораздо более болезненно. Он все еще видел глаза старика, расширенные от страха и неверия, застывшие в момент смерти. И его отец, обвиняющий его в этом, причинил боль больше, чем во всем остальном, в чем он мог бы когда-либо обвинить его, потому что в глубине души Ли также винил себя.

Он встал, решив, что отец не должен видеть его слез. Но было слишком поздно. Они уже текли по его лицу.

‘Я должен идти", - сказал он. ‘У меня расследование убийства’. И когда он повернулся к двери, он увидел растерянное выражение на лице своего отца, как будто впервые в жизни старику могло прийти в голову, что нельзя безнаказанно винить других, что другим людям тоже бывает больно.

‘Ли Янь", - окликнул его отец вслед, и Ли услышал дрожь в его голосе, но он не остановился, пока не закрыл за собой дверь квартиры, и стоял, дрожа и пытаясь сдержать вопль боли, который пытался вырваться изнутри.

VII

Маргарет ждала так долго, как могла. По телевизору она смотрела драму, действие которой происходило в сельской местности во время культурной революции. Это был прекрасный снимок, и хотя она не смогла понять ни слова из него, страдание, которое он передавал, все еще было сильным. Это угнетало ее, и теперь у нее отяжелели веки, и она знала, что больше не может оставаться на ногах.

Когда она раздевалась перед сном, умываясь в лунном свете, который лился в ее окно, она увидела свой силуэт на стене, причудливый из-за большой выпуклости под грудями, и она провела руками по натянутой коже этого места, задаваясь вопросом, какой ребенок будет у них с Ли. Будет ли он похож на китайца, будет смуглым или светлым, с карими глазами или голубыми? Будет ли у него ее вспыльчивый характер или приводящее в бешенство спокойствие Ли? Она улыбнулась про себя и поняла, что, как бы ни сочетались их гены, это будет их ребенок, и она будет любить его.

Простыни кровати были прохладными на ее теплой коже, когда она скользнула между ними, разочарованная тем, что собирается провести ночь одна, что Ли не пришел, как обещал. Она подумала о Вэнь и ее детском, улыбающемся лице, и о той доле секунды, когда оно омрачилось. Тебе очень повезло, - сказала она Маргарет о Ли, и Маргарет задалась вопросом, не означал ли тот момент тени, что, возможно, между Вэнь и Сун было не совсем хорошо. Но это было не ее дело, и у нее не было желания знать. Ее собственная жизнь была достаточно сложной.

На этот раз она была не единственной будущей матерью, чей партнер не смог прийти. Сан, конечно же, там не было. Но впервые на памяти Маргарет Исюань тоже была сама по себе. Джона Маккена с ней не было.

Ее мысли были прерваны звуком ключа в замке, и ее сердце подпрыгнуло. Ли все-таки пришел. Она взглянула на часы. Было почти одиннадцать. Лучше поздно, чем никогда. Но как только он открыл дверь спальни, она поняла, что что-то не так. Он только сказал: ‘Привет’, и она не могла видеть его лица, но каким-то образом его голос в этом единственном слове передал мир несчастий.

Она знала, что лучше не спрашивать, и просто сказала: ‘Иди в постель’.

Он быстро разделся и скользнул рядом с ней. Он принес с собой ночной холод снаружи, и она обняла его, чтобы поделиться своим теплом и прогнать ночь. Они долго лежали, обнявшись, ничего не говоря. В вертикальном мире, за пределами их постели, он всегда возвышался над ней, доминирующий и сильный. Но здесь, лежа бок о бок, она была ему равна или выше, и могла положить его голову себе на плечо и по-матерински относиться к нему, как к маленькому мальчику. И сегодня вечером она почувствовала, что каким-то образом это было то, в чем он нуждался больше всего на свете. Тогда она заговорила с ним, из потребности что-то сказать. Что-то обычное. Что-то, что не имело веса, чтобы обременять его.

‘Джон Маккен не появился сегодня на занятиях по дородовой подготовке", - сказала она. ‘Впервые с тех пор, как я туда поехала’. Ли ничего не сказал, и она продолжила: "Оказалось, что в его студию вломились прошлой ночью. Ты знаешь, у него какой-то маленький магазинчик в Ксидане. Впрочем, там безопасно. У него была установлена сигнализация и все остальное. Так что, должно быть, это были профессионалы.’ Ли хмыкнул. Первый признак интереса. Она знала, что работа всегда была хорошим способом вывести его из себя. ‘В любом случае, странно то, что на самом деле они не требовали много. Разгромил место и снял какие-то отпечатки пальцев или что-то в этом роде, и все. Он говорит, что полиция была бесполезна. Исюань думает, что им, вероятно, было наплевать на то, что с каким-то “богатым американцем” покончат. Страховка оплатила бы счет, и в любом случае случается всякое дерьмо, и, вероятно, лучше, чтобы это случилось с американцем, чем с китайцем.’

Теперь Ли фыркнул. ‘Для меня это звучит как паранойя", - сказал он.

‘Может быть, это не казалось бы таким образом, если бы вы были на принимающей стороне’.

‘Принимающий конец чего? Он говорит по-китайски?’

‘Нет’.

‘Так что ему было бы трудно рассказать копам, что именно произошло, или что он потерял. И им было бы так же трудно сказать ему, что в прошлом году в Пекине было совершено почти пятьдесят тысяч краж и что у них столько же шансов найти преступников, сколько получить Грин-карту в Америке.’

Маргарет вздохнула. ‘Означает ли это, что ты не будешь заниматься этим для него?’

"Что?" - спросил я.

"Я сказал Исюань, что ты спросишь об этом’.

‘Какого черта ты ей это сказал?’

‘Потому что она моя подруга, а я твоя жена. Ну, почти. И какой смысл быть замужем за одним из лучших полицейских Пекина, если ты не можешь подергать за несколько ниточек?’

Его молчание тогда удивило ее. Она думала, что проделала хорошую работу, выведя его из себя. Она понятия не имела, что задела за живое. Поэтому она была еще больше удивлена, когда он сказал: ‘Я спрошу об этом завтра’.

Наконец она приподнялась на одном локте и спросила: ‘Что случилось, Ли Янь?’

‘Ничего такого, чего не вылечила бы семейная трансплантация’.

‘Твой отец", - сказала она ровным голосом.

"По словам отца, я не только бросила его, но и была ответственна за смерть своей матери, а также...’ Но он замолчал и не смог заставить себя сказать это.

Маргарет всегда знала, что у Ли были сложные отношения с его отцом. И, видит бог, она понимала это достаточно хорошо. Ее отношения с собственной матерью были далеко не идеальными. Но она почувствовала прилив гнева из-за жестокости его отца. Как Ли мог быть ответственен за смерть своей матери. ‘А также за что?’ - тихо спросила она.

‘Ифу’.

Она услышала, как у него сжалось горло, и голос сорвался, и ей захотелось просто обнимать его вечно и забрать всю его боль. Она знала, что он чувствовал к Ифу, как чувство вины терзало его все эти годы после его убийства. Почему они должны были убить его? он спрашивал ее снова и снова. Это была моя борьба, не его. Какое право имел его отец возлагать вину за это на своего сына? Что он вообще знал обо всем этом, что произошло и почему? Маргарет боялась встречи с ним, боялась, что не сможет придержать язык. Ее послужной список в области тактичного молчания был не из лучших. Она нашла губы Ли в темноте и поцеловала его. Она почувствовала слезы на его щеках и сказала: ‘Ли Янь, это была не твоя вина’. Но она знала, что никогда не сможет убедить его. И поэтому она обняла его крепче и пожелала ему своей любви через каждую точку соприкосновения между ними.

Он лежал в ее объятиях, казалось, целую вечность. А потом: ‘Я люблю тебя", - тихо сказала она.

‘Я знаю’. Его голос прошептал ей в ответ в темноте.

Она целовала его лоб и глаза, его щеки и подбородок, провела руками по его груди и нашла зубами его соски. Это была их последняя ночь вместе, прежде чем завтра приедет ее мать и вторгнется в ее пространство, как инопланетянин. Она хотела извлечь из этого максимум пользы, полностью отдаться Ли, дать ему шанс раствориться в ней и, по крайней мере, на короткое время, оставить свою боль позади. Ее руки скользнули по гладким контурам его живота, пальцы пробежались по спутанным волосам на лобке, обнаружив, что он там растет, пока она держала его. А потом он целовал ее, проводя руками по ее грудям, возбуждая чувствительные соски и посылая крошечные электрические разряды по ее телу к тому месту между ног, где ей хотелось притянуть его к себе и удерживать вечно.

Стук в дверь обрушился на их страсть, как ведро ледяной воды. Она села, сердце бешено колотилось. Цифры на часах у кровати сказали ей, что уже полночь. ‘Кто это, черт возьми, такой?’

Ли сказал: ‘Оставайся в постели. Я пойду посмотрю’. Он выскользнул из-под простыней и натянул брюки и рубашку. Он вышел из спальни, когда стук раздался снова. В конце коридора он отпер дверь и, открыв ее, обнаружил, что смотрит в лицо худенькой девушке с растрепанными волосами до плеч. У нее было осунувшееся лицо, красное от холода, и она куталась в свою стеганую куртку, чтобы согреться. Она выглядела встревоженной, обнаружив, что столкнулась лицом к лицу с высокой, растрепанной, босоногой фигурой Ли.

‘Что тебе нужно? Кого ты ищешь?’ - требовательно спросил он, зная, что она, должно быть, ошиблась дверью.

‘Никто", - сказала она дрожащим голосом. ‘Мне очень жаль’. И она повернулась, чтобы поспешить к лестнице и спуститься по своим следам на одиннадцать пролетов, которые она, должно быть, преодолела, чтобы попасть сюда, потому что лифт в это время ночи не работал. В свете фонаря на лестничной площадке, когда она обернулась, Ли увидела, что у нее на левой щеке большое неприглядное фиолетовое пятно. Он закрыл дверь и вернулся по коридору в спальню.

‘Кто это был?’ Спросила Маргарет. Она все еще сидела.

‘Я не знаю. Какая-то девушка. Должно быть, она ошиблась квартирой, потому что она довольно быстро убежала, когда увидела меня’.

Сердце Маргарет бешено колотилось. ‘У нее было большое фиолетовое родимое пятно на лице?’

Ли был удивлен. ‘Да’, - сказал он. ‘Ты ее знаешь?’ Он не смог скрыть недоверия в своем голосе.

Маргарет совсем забыла о ней. Но в любом случае, никогда бы не подумала, что она придет в такое время ночи. ‘Ее зовут Дай Лили. Это спортсменка, которая сказала, что хочет поговорить со мной прошлой ночью на стадионе.’

Теперь Ли была поражена. ‘Как, во имя неба, она узнала, где ты живешь?’

‘Я дал ей свою визитку’.

Теперь он был зол. ‘Ты злишься? Когда? Прошлой ночью?’

‘Она разыскала меня в родильном доме сегодня днем. Она была напугана, Ли Янь. Она сказала, что должна поговорить со мной, и спросила, может ли она приехать сюда. Что еще я мог сказать?’

Ли тихо выругался себе под нос, осознав, что только что оказался лицом к лицу с единственным человеком в этом деле, который был готов поговорить — если не с ним. ‘Я все еще мог ее поймать’.

Маргарет с тревогой смотрела, как он натянул ботинки и побежал к двери. ‘ Тебе нужно пальто, ’ крикнула она ему вслед. ‘ Там холодно. Единственным ответом был звук захлопнувшейся за ним двери квартиры.

Холод на лестнице был зверский. Он остановился на лестничной площадке и прислушался. Он слышал ее шаги на лестнице несколькими этажами ниже. На мгновение он подумал, не позвонить ли ей, но испугался, что она может испугаться. Поэтому он направился за ней. Два шага за раз, пока холодный пот не выступил у него на лбу, а смола от многолетнего курения не позволила кислороду попасть в его кровь. Пятью этажами ниже он остановился, и сквозь хриплое дыхание услышал быстрый, испуганный топот ее шагов, доносившийся до него в холодном, сыром воздухе. Она услышала его и увеличила расстояние между ними.

К тому времени, как он добрался до первого этажа и вышел через стеклянные двери, он знал, что она ушла. В потоке лунного света все, что он мог видеть, был охранник, съежившийся в своей хижине, сигаретный дым поднимался в ночь. Даже если бы он знал, в какую сторону она ушла, он понял, что никогда не смог бы ее догнать. В конце концов, она была бегуньей, молодой, на пике своей физической формы. А у него за плечами было слишком много лет курения и алкоголя.

Мгновение он стоял, задыхаясь, пот на его коже превратился в лед, прежде чем, дрожа, повернулся лицом к долгому обратному подъему на одиннадцатый этаж.

Маргарет встала и ждала его, кутаясь в халат, с кипящим чайником, чтобы приготовить зеленый чай, чтобы согреть его. Ей не нужно было просить. Его лицо сказало все. Он взял предложенную ею кружку чая, обхватил ее ладонями и позволил ей накинуть одеяло ему на плечи.

‘О чем она хотела с тобой поговорить?’ спросил он, наконец.

Маргарет пожала плечами. ‘Я не знаю. И поскольку маловероятно, что она вернется снова, мы, вероятно, никогда не вернемся’.

‘Мне не нравится, что ты вот так раздаешь свой адрес незнакомым людям", - твердо сказала Ли.

Но Маргарет не слушала. В голове у нее была картинка испуганных кроличьих глаз девочки на стадионе прошлой ночью и тревоги на ее лице, когда она заговорила с ней тем днем. И она почувствовала страх за нее.

Глава шестая

Я

Ли притормозил на пустыре напротив продовольственного рынка и пошел обратно по улице Дунчжимен Бэйсяо Цзе к прилавку Мэй Юань на углу.

Он спал как убитый в объятиях Маргарет, но проснулся рано, все еще окутанный туманом депрессии, который его отец привез с собой из Сычуани. И он знал, что ему придется вернуться в свою квартиру до того, как проснется отец, приготовить ему завтрак, принять душ и переодеться для работы. Накануне вечером Ли принесла ему еду на вынос из ресторана внизу, но он почти ничего не ел и лег спать вскоре после десяти. Как только Ли подумал, что старик уснул, он выскользнул из машины и поехал через весь город, чтобы провести свою последнюю ночь с Маргарет.

Но когда он вернулся этим утром, старик тоже не съел свой завтрак. Он принял кружку зеленого чая и просто сказал Ли: ‘Ты не пришел домой прошлой ночью’.

Ли не видел причин лгать. ‘Нет. Я остался на ночь у Маргарет, ’ сказал он и, прежде чем его отец смог ответить, перебил его словами: ‘И не говори мне, что это не традиционно, или что ты не одобряешь. Потому что, ты знаешь, мне действительно все равно.’

Старик был бесстрастен. ‘Я собирался сказать, как жаль, что я не смогу встретиться с ней до помолвки’. Он ждал ответа, но когда Ли не нашлась, что сказать, добавил: ‘Разве это неразумно для мужчины - хотеть познакомиться с матерью своего внука?’

По-видимому, не имело значения, что сказал или сделал Ли, у его отца был способ заставить его чувствовать себя виноватым. Он оставил ему запасной ключ и сбежал в безопасное место на своей работе.

Теперь, когда он подошел к прилавку Мэй Юань, чтобы перекусить цзянь бином, он впервые задумался о загадке, которую она загадала два дня назад. Он не уделил этому ни времени, ни размышлений и тоже чувствовал себя виноватым из-за этого. Он быстро прокрутил это в уме. Женщина пришла на прием к специалисту по И Цзин в день его шестьдесят шестого дня рождения. Он родился второго февраля тысяча девятьсот двадцать пятого. Так что это означало бы, что она пришла повидаться с ним второго февраля тысяча девятьсот девяносто первого. Он собирался создать число из этой даты, поставить в конце ее возраст, а затем перевернуть его. И это было бы особое число, по которому он запомнил бы ее. Хорошо, значит, дата будет 2-2-91. Но какого возраста была женщина? Он прокрутил в уме то, что сказала ему Мэй Юань, но не смог вспомнить, говорила ли она, какого возраста была девочка.

‘Я скучала по тебе вчера’. Мэй Юань увидела, что он приближается, и уже вылила смесь для блинчиков на плиту.

‘У меня был...’ - он колебался. ‘Встреча’.

‘Ах", - сказала она. И Ли сразу поняла, что она знала, что он что-то скрывает. Он обнял ее и быстро сменил тему.

‘Я в разгаре расследования убийства’.

‘Ах’, - снова сказала она.

‘И мой отец приехал из Сычуани’. Он заметил, как ее взгляд на мгновение оторвался от плиты в его сторону, а затем вернулся обратно. Она знала, что отношения между ними были непростыми.

‘И как он?" - Спросил я.

‘О, ’ беззаботно сказала Ли, ‘ почти такой же, как обычно. С ним все в порядке, чего не излечило бы прикосновение убийства’.

Мэй Юань улыбнулась. ‘Надеюсь, это не то расследование, которое вы проводите’.

‘Хотел бы я", - сказал Ли. ‘Это было бы легко раскрыть. Только один подозреваемый, у которого есть и мотив, и возможность’. Легкомыслие было простым способом скрыть свои эмоции, но он знал, что ее не одурачишь.

Она закончила его "цзянь бин" и протянула ему, завернутую в коричневую бумагу. Она сказала: ‘Когда тьма стремится сравняться со светом, обязательно возникнет конфликт’.

Он встретился с ней взглядом и почувствовал, что она смотрит прямо ему в душу. И это привело его в замешательство. Потому что он знал, что все, что она могла там увидеть, были бы темные мысли, негодование и вина.

"Вы читали учения Лао-цзы в Дао дэ Цзине", - сказала она. Это был не вопрос. Она знала это, потому что дала ему книгу, даосскую Библию, хотя даосизм был скорее философией, чем религией. Он кивнул. ‘Тогда ты знаешь, что Дао учит: будь добр к тем, кто добр. К тем, кто не добр, тоже будь добр. Так достигается добродетель’.

Ли откусил от своего цзянь бина и почувствовал, как его мягкая, пикантная горячность наполняет его рот своим вкусом. Он сказал: ‘Ты определенно достигла совершенства с этим, Мэй Юань’. Он не собирался обмениваться с ней даосской философией в восемь часов утра.

Она улыбнулась ему со снисходительностью матери. ‘И ты нашел решение моей загадки?’

"А", - сказал он и набил рот еще цзянь бина .

Ее черные глаза блеснули. ‘Почему я чувствую, что напрашивается оправдание?’

‘У меня не было времени", - запинаясь, сказал он. ‘И, в любом случае, я не смог вспомнить, какого возраста, по вашим словам, была молодая женщина’.

‘Я этого не делал’.

Он нахмурился. ‘Ты не сделал этого?’

‘Это ключ, Ли Янь. Найди его, и ты откроешь дверь к просветлению’.

‘Это тоже философия Дао?’

‘Нет, это философия Мэй Юань’.

Он засмеялся и бросил несколько монет в ее жестянку. ‘Увидимся завтра вечером", - сказал он.

Когда он повернулся, чтобы направиться обратно к джипу, она сказала: ‘Вчера приезжал твой юный друг’. Он остановился, и она достала книгу из своей сумки. ‘Он принес мне это’.

Это был экземпляр классического романа Скотта Фицджеральда, "Великий Гэтсби" . ‘Ты его не читал, не так ли?’ Спросила Ли.

‘Нет", - ответила Мэй Юань. ‘Но и никто другой тоже’. Она сделала паузу. ‘Он сказал, что его друг дал это ему, чтобы он одолжил мне’. Она провела пальцем по корешку. ‘Но это совершенно новая книга, никогда не открывавшаяся’.

Ли улыбнулся. "У него добрые намерения’.

‘Да", - сказала Мэй Юань. ‘Но он слишком легко лжет. Скажи ему, что если он захочет подарить мне книгу, я буду счастлива принять это. Но я бы предпочла его честность’.

* * *

Ли остановился у двери офиса детективов. "Где Сун?" - Спросил я.

‘Он выбыл, шеф", - сказал Ву.

Ли взглянул на телевизор, который мерцал в углу с выключенным звуком. ‘И заместитель начальника отдела Тао, я полагаю, тоже’.

Ву ухмыльнулся и кивнул. ‘Все финалы по плаванию сегодня утром, по легкой атлетике сегодня днем’.

‘ Как у нас дела? - спросил я.

Ву пожал плечами. ‘Могло быть и лучше. Они впереди по очкам, но впереди еще несколько больших гонок. Хочешь, я буду держать тебя в курсе?’

‘Я думаю, что смогу прожить без этого’. Ли бросил взгляд на стол Цяня. Детектив был сосредоточен на печатании отчета, двумя пальцами неуклюже барабаня по клавиатуре компьютера. Он так и не освоился с технологией. ‘Цянь?’ Он поднял глаза. ‘Я хочу, чтобы ты занялся для меня кражей со взломом. Этим, вероятно, занимается местное бюро общественной безопасности. Американский фотограф по имени Джон Маккен. У него была студия на Ксидане. Позапрошлой ночью ее взломали.’

Киан нахмурился. ‘Какой у нас в этом интерес, шеф?’

Сказал Ли. ‘Насколько я знаю, ничего подобного. Просто взгляни на это для меня, хорошо?’

‘Конечно’.

Он уже собирался уходить, когда Киан остановил его. ‘Шеф, я оставил записку на вашем столе’. Он заколебался, и у Ли создалось отчетливое впечатление, что все в комнате слушали, хотя, казалось, все еще работали. ‘Звонили из офиса комиссара Ху Ишэна. Комиссар хочет видеть вас немедленно’. Несколько голов поднялись, чтобы увидеть его реакцию. Теперь он знал, что они слушали. И почему.

II

Шум экскаваторов и сноса зданий раздавался в узком переулке Дон Цзяминьсян. Двое ремонтников велосипедов сидели, съежившись от холода, под слабым зимним солнцем напротив заднего входа в штаб-квартиру муниципальной полиции Пекина. Каменная арка, которая когда-то вела на задний двор, была снесена, и вход был заблокирован тяжелой техникой, экскаватором, краном.

Ли прошел мимо них к зданию из красного кирпича, в котором все еще размещалась штаб-квартира Департамента уголовных расследований, хотя он не знал, как долго еще это продлится. Здание выглядело обшарпанным, покрытым пылью от сноса, окна были размазаны и непрозрачны. Большинство секций давно переехали в другие помещения по всему городу, а первоначальная штаб-квартира CID через дорогу — когда-то дом американского Ситибанка — теперь превратилась в музей полиции.

Даже в приемной начальника отдела уголовного розыска Ли мог слышать настойчивый скрежет пневматической дрели и рев двигателей, когда машины перемещали землю и бетон, готовясь к какому-либо новому проекту, который планировался. Секретарь комиссара Ху позвонил ему, чтобы сообщить, что Ли на месте, и через мгновение он вышел из своего кабинета, надевая куртку. Он кивнул в сторону Ли. ‘Начальник отдела’. А затем сказал своей секретарше: ‘Не могу думать из-за всего этого проклятого шума. Если меня кто-нибудь ищет, мы будем за соседней дверью’.

Они проскочили мимо рабочих, столпившихся у старого входа, и Ли последовала за комиссаром вверх по ступеням музея, между высокими колоннами, и через его высокий арочный вход. Внутри они оказались перед искусно вырезанным тотемным столбом, посвященным "душе полиции", причудливого вида памятником, центральным элементом которого был герб Министерства общественной безопасности. Но здесь, в этом старом мраморном здании, работа демонтажников снаружи была отдаленным грохотом, и царило ощущение покоя.

‘Раньше у меня был офис на верхнем этаже", - сказал комиссар, и они поднялись на несколько этажей, мимо экспонатов, которые иллюстрировали историю полиции и пожарных подразделений, ужасные убийства и ужасающие пожары. Верхний этаж был праздником современных вооруженных сил: манекены, моделирующие новую униформу, электронный тир, где вы могли помериться силами с видео-злодеями. Но над всем этим возвышалась огромная изогнутая каменная стена высотой в двадцать футов, на которой в стиле кубизма были вырезаны черты лица полицейских прошлого. Глаза, носы, рты, руки. Это была Стена мучеников, памятник всем полицейским Пекина, которые погибли при исполнении служебных обязанностей с момента создания Народной Республики в 1949 году. Там были стратегически расставлены цветы в память о погибших и большая книга на стеклянном возвышении, в которой были названы имена всех пятидесяти девяти офицеров, ушедших на тот момент, чтобы присоединиться к своим предкам.

Группе полицейских в форме проводилась официальная экскурсия, и молодая женщина-офицер в наушниках, которые усиливали ее голос на весь верхний этаж, описывала историю и назначение памятника. Увидев Комиссара, она прервала свою речь, и группа осторожно отошла, чтобы попытать счастья на электронном тире. Ли стояла, уставившись в стену. Это был первый раз, когда он посетил музей.

‘Впечатляет, не правда ли?’ Сказал комиссар Ху.

Ли посмотрел на него. Он был невысоким мужчиной с впечатляюще большой головой, и Ли подумала, что, возможно, он был моделью для некоторых лиц на стене. Его волосы поседели с тех пор, как Ли видела его в последний раз, и на гладком лице начали проступать первые морщинки. ‘Необычно", - дипломатично сказал Ли.

‘Ты знаешь, что твой дядя числится среди мучеников?’

Ли был потрясен. Он впервые услышал об этом. ‘Но он умер не на действительной службе’, - сказал он. "Он был в отставке’.

‘Он был убит объектом активного расследования. И в свете его выдающегося послужного списка в полиции было решено, что его имя должно быть внесено в список почетных гостей’.

Как ни странно, Ли нашел это неожиданно утешительным. Его дядя не попал в невоспетые анналы истории, чтобы быть забытым со смертью живой памяти. Ему было даровано своего рода бессмертие, место среди героев, кем он и был.

Комиссар внимательно наблюдал за ним. Он сказал: ‘Есть два вопроса, которые я хочу обсудить с вами, начальник отдела’. Он оглядел зал, чтобы убедиться, что их не подслушают, и понизил голос. ‘Вчера вечером мне позвонил Генеральный прокурор по поводу официального сообщения о смерти тяжелоатлета Цзя Цзина. Его внимание было обращено на то, что отчет был не совсем точным.’ Ли открыл рот, чтобы что-то сказать, но комиссар поднял руку, останавливая его. ‘Его расспросы по этому вопросу показали, что это правда. Он также обнаружил, что, поскольку вы присутствовали при инциденте, вы, должно быть, знали, что это так. И все же вы подписали отчет как точное изложение событий. Генеральный прокурор в ярости. И, честно говоря, начальник отдела, я тоже.’

Ли спросил: ‘И кто же обратил внимание Генерального прокурора на эту предполагаемую неточность?’

‘Я не думаю, что в этом смысл’.

‘Я думаю, в этом очень много смысла’.

Комиссар крепко взял Ли за руку и подвел его ближе к стене. Его голос понизился до сердитого шипения. ‘Не играй со мной в игры, Ли. Я думаю, вы очень хорошо знаете, кто это был. Лояльность - это не то, что вы наследуете вместе с работой. Вы должны ее заслужить. И я слышал, что между вами и другим высокопоставленным членом вашей секции далеко не все хорошо.’

‘Если бы я был начальником отдела на момент его назначения, он бы никогда не получил эту работу’.

Комиссар свирепо посмотрел на него. ‘Не льсти себе, Ли. Решение мог принимать не ты’. Он отпустил руку Ли и глубоко вздохнул. Хотя Ли возвышался над ним, он все еще был солидной и внушительной фигурой в своей черной парадной форме с тремя сияющими серебряными звездами на каждом лацкане. ‘Вы собираетесь рассказать мне, почему этот отчет был подделан?’ Даже то, что он употребил слово ‘подделанный’, заставило Ли задуматься.

Ли тихо сказал: ‘Возможно, вам следует спросить министра, комиссар’.

Ху прищурил глаза. ‘Вы хотите сказать, что министр попросил вас изменить официальный отчет?’ Ли кивнул. ‘И вы думаете, что хотя бы на минуту он признался бы в этом?’

И Ли впервые увидел, в какие неприятности он мог попасть. Он сказал: "Один или два незначительных факта были опущены исключительно для того, чтобы не ставить в неловкое положение вовлеченных людей. Вот и все. Ничего, что существенно повлияло бы на дело.’

‘Тот факт, что чемпион Китая по тяжелой атлетике трахал жену высокопоставленного члена BOCOG, вряд ли можно назвать незначительным упущением, начальник отдела’.

— Министр... - Начал он.

Ху прервал его. ‘Министр не поддержит тебя в этом деле и не внесет за тебя залог, Ли. Поверь мне на слово. В нынешней обстановке ему есть что терять. Все, от самого низкого офицера до самого министра, должны быть безупречны. Не забывайте, что его бывший вице-министр был приговорен к смертной казни за свои проступки.’

Ли запротестовал: ‘Ли Цзичжоу получил почти полмиллиона долларов взяток от банды контрабандистов! Несколько раз покраснев за супружескую неосторожность, он вряд ли находится в той же лиге’. Но он пинал себя. Он знал, что ему никогда не следовало соглашаться на это.

Комиссар сердито посмотрел на него. ‘Ты дурак, Ли. К счастью, еще не слишком поздно что-то с этим сделать. Попросите соответствующего сотрудника подготовить полный и точный отчет, и мы изменим определение текущего отчета как “промежуточного” и отзовем его.’

Ли знал, что обойти это было невозможно. Когда пересмотренный отчет попал в обращение, скандал был неизбежен. И, учитывая высокий авторитет самого Джиа, был хороший шанс, что это также попадет в СМИ. Все, о чем он мог думать, были родители Джиа, печальная пожилая пара, с которой он столкнулся на пороге квартиры их сына. Он сказал: ‘Текущее расследование смерти Джиа и нескольких других ведущих спортсменов, похоже, превращается в расследование убийства, комиссар’.

Комиссар был явно потрясен. ‘Я думал, он умер от сердечного приступа’.

‘Так и было. Но, как и все остальные, он страдал от того, что, как мы думаем, было вызвано вирусным заболеванием сердца, которое, несомненно, убило бы его, если бы судьба не нанесла удар первой. По крайней мере, один из этих других был убит — пловчиха Суй Миншань. И трое других, которые предположительно погибли в автомобильной аварии, были мертвы до того, как машина разбилась.’

Комиссар задумчиво посмотрел на него. ‘И к чему вы клоните?’

‘Похоже, что Цзя наверняка подключится к расследованию убийства, которое потрясет китайскую легкую атлетику до глубины души, комиссар. Достаточно того, что на горизонте маячит Олимпиада в Пекине. Насколько хуже, если существует связь между Цзя и высокопоставленным членом Пекинского организационного комитета Олимпийских игр?’

Комиссару потребовалось долгое время, чтобы обдумать свою точку зрения. Наконец он сказал: ‘Пока не предпринимайте никаких действий, начальник отдела. Я поговорю с Генеральным прокурором. И другими. И я сообщу тебе о своем решении.’ Он сделал паузу. ‘Но только не думай, что тебе что-то сойдет с рук. Ты понимаешь?’

Ли кивнул и почувствовал пристальный изучающий взгляд комиссара, пытающегося разгадать, что скрывается за сознательно пустым выражением лица Ли. "Вы сказали две вещи, комиссар’.

- Что? - спросил я.

"Ты хотел поговорить со мной о двух вещах’.

‘Ах ... да’. И впервые комиссар Ху избегал его взгляда. ‘Это вопрос, который я в любом случае намеревался обсудить с вами на этой неделе’.

‘Чтобы сказать мне, что мне выделили квартиру женатого офицера?’

Гнев быстро вспыхнул в глазах Ху, и он рявкнул: "Ты прекрасно знаешь, что о том, чтобы ты снял квартиру, не может быть и речи!’

Ли почувствовал, как негодование, которое кипело внутри него в течение нескольких недель, теперь начало выплескиваться на поверхность. Если комиссар думал, что Ли облегчит ему задачу, он ошибался. ‘Правда? Это первый раз, когда кто-то когда-либо передал мне эту конкретную информацию. Так что я не знаю, как я мог бы это узнать, совершенно хорошо или как-то иначе.’

На мгновение ему показалось, что Комиссар собирается ударить его. ‘Ты, сукин сын, ты действительно одержим желанием положить конец своей карьере, не так ли?’

‘Я не знал, что у меня был большой выбор, комиссар’.

‘Мой офис запрашивал у вас несколько недель назад, ’ сказал комиссар очень сдержанно, ‘ информацию о вашем намерении жениться на американском патологоанатоме Маргарет Кэмпбелл. Эта информация не поступила’.

‘Эта информация, ’ невозмутимо ответила Ли, - была предоставлена во всех подробностях, когда я подавала заявление на проживание в браке. Ничего не изменилось’.

‘Так ты все еще намерен жениться на ней?’

"На следующей неделе’.

Комиссар сделал очень глубокий вдох и поднял глаза на лица, взиравшие на них со Стены мучеников. ‘Ты действительно дурак, Ли, не так ли? Вы знаете, что политика общественной безопасности гласит, что ни один из ее сотрудников не может жениться на иностранке.’ Он разочарованно вздохнул. ‘Во имя неба, почему ты должен жениться на ней? До сих пор мы закрывали глаза на ваши отношения’.

‘Потому что я люблю ее, и она носит моего ребенка. И я не собираюсь красться по ночам, нанося тайные визиты, чтобы увидеть своего возлюбленного и моего ребенка. Если женитьба на ней - такая угроза национальной безопасности, я бы подумал, что ведение незаконной связи - еще большая угроза. И если вы готовы закрыть на это глаза, то не лицемерите ли вы просто?’

Комиссар в отчаянии покачал головой. ‘Я не знаю, что бы подумал о тебе твой дядя’.

‘Мой дядя всегда говорил мне быть верным самому себе. Он обычно говорил, что вселенной правят, позволяя вещам идти своим чередом. Ею нельзя править, вмешиваясь’.

‘И я ничего не могу сказать, что заставило бы тебя передумать?’ Ли покачал головой. ‘Тогда я буду ожидать, что твое заявление об уходе будет у меня на столе на следующей неделе’.

‘Нет’.

Комиссар с удивлением посмотрел на Ли. ‘Что значит "нет"?"

‘Я имею в виду, что я не собираюсь подавать в отставку, комиссар. Если вы собираетесь настаивать на соблюдении этой политики, тогда вам придется отстранить меня от занимаемой должности’.

Комиссар сузил глаза. ‘Ты действительно упрямый... высокомерный... ублюдок, Ли’. Его повышенный голос заставил головы со стрельбища повернуться в их сторону. Он быстро понизил его снова. "Если ты настаиваешь на том, чтобы следовать этим курсом, то поверь мне, я лишу тебя звания и уволю тебя из полиции. Вы потеряете свою квартиру и пенсию, все медицинские права и права на социальное обеспечение. И кто возьмет на работу опозоренного бывшего офицера полиции?’ Он сделал паузу, чтобы его слова дошли до сознания. ‘Ты действительно все это продумал?’

Ли стоял неподвижно, как скала, держа свои эмоции в ежовых рукавицах. Во многих отношениях он вообще не продумал это до конца. Его заявка на должность в службе безопасности Пекина была нерешительной попыткой смириться с реалиями его ситуации. Но, по правде говоря, он прятал голову в песок и надеялся, что каким-то образом все это пройдет.

‘Ради всего святого, Ли, ты самый молодой начальник отдела за всю историю департамента. Ты один из самых уважаемых полицейских в Китае. Что это за женщина, которая будет просить мужчину отказаться от всего этого ради обручального кольца?’

‘Маргарет не просила меня ни от чего отказываться", - быстро встала на ее защиту Ли.

‘Что ты имеешь в виду? Она должна знать, что произойдет, если ты женишься на ней.’ Ли ничего не сказал, и глаза Комиссара расширились. ‘Ты хочешь сказать, что не сказал ей? Чего она не знает?’

Ли быстро заморгал, почувствовав, что его глаза начинают наполняться слезами. ‘Она понятия не имеет’. И впервые он увидел в глазах Комиссара что-то похожее на жалость.

‘Тогда ты еще больший дурак, чем я думал", - сказал он с печальной покорностью судьбе. ‘Просто жаль, что твоего дяди нет здесь, чтобы вразумить твою костлявую башку’.

‘Если бы мой дядя был здесь, ’ натянуто сказал Ли, - я уверен, он был бы потрясен отсутствием гибкости в своем старом департаменте. Он всегда говорил мне: "если ты не можешь согнуться вместе с ветром, тогда ты сломаешься’.

Комиссар покачал головой. ‘Тогда жаль, что вы его не послушали’. Он решительно нахлобучил шляпу на голову и коротко кивнул. ‘Вы можете ожидать уведомления о том, что ваш стол будет очищен в течение нескольких дней’. И он повернулся и быстрым шагом направился к лестнице.

Одинокая фигура Ли стояла у Стены мучеников и чувствовала на себе их взгляды. Мертвые были его единственной компанией, и он не был уверен, что когда-либо чувствовал себя таким одиноким.

* * *

Головы поднялись с едва замаскированным любопытством, когда Ли вошла в офис детективов. Тао стоял у стола Ву и читал пачку отчетов судмедэкспертов, глядя поверх своих очков в толстой оправе. Он поднял глаза, когда вошел Ли, и его рука опустилась, опустив бумаги, которые он держал, за пределы поля зрения его объективов. Ли посмотрел на него очень прямо. ‘На пару слов, пожалуйста, заместитель начальника отдела’. И он вошел в кабинет Тао, оставив своего заместителя следовать за ним, и все взгляды в офисе были устремлены на его спину. Ли закрыл за ними дверь и повернулся лицом к Тао, его голос был низким и контролируемым. ‘Я боролся с желанием выбить из тебя все дерьмо всю дорогу через весь город", - сказал он.

‘Это было бы не очень умно’. Тао снял очки, как будто боялся, что Ли еще ударит его. ‘Я бы выдвинул обвинения’.

Ли угрожающе сказал: ‘Ты был бы не в состоянии что-либо предпринять, Тао. Они бы кормили тебя с ложечки до конца твоих дней’. Тао промолчал, и Ли сказал: "Единственное, что меня остановило, - это то, чему мой дядя научил меня много лет назад. Если вас оскорбляет какое-то качество в ваших начальниках, не ведите себя подобным образом с теми, кто ниже вас. Если вам не нравится качество в тех, кто ниже вас, не показывайте это качество тем, кто работает над вами. Если вас что-то беспокоит в человеке, идущем за вами по пятам, не толкайте того, кто перед вами .’

‘Разумный совет", - сказал Тао. "Жаль, что ты им не воспользовался’.

Ли долго смотрел на него. ‘Ты действовал за моей спиной в отношении отчета Цзя Цзин’.

Тао покачал головой. ‘Нет", - сказал он. ‘Я пытался поговорить с тобой об этом на днях, но ты был “слишком занят”’. Его губы скривились, когда он выплюнул эти слова. ‘Встреча за ланчем, я думаю’. Он колебался, как будто ожидая, что Ли что-то скажет.

‘Продолжай’.

‘Вчера утром мне позвонил генеральный прокурор Мэн и попросил проверить детали, содержащиеся в отчете Ву’.

‘Почему он позвонил тебе, а не мне?’

‘Я бы подумал, что, поскольку вы подписали отчет, а он добивался подтверждения, это было очевидно’.

‘Итак, ты сказал ему, что я подлечил его’.

‘Нет. Я попросил Ву зайти в мой кабинет и подробно рассказать мне, что произошло той ночью. Затем я передал эту информацию Генеральному прокурору, как его просили. Я действую по правилам, начальник отдела Ли. Я всегда так делал. И, учитывая, как обстоят дела в наши дни, я бы подумал, что даже вы могли бы увидеть заслугу в том, чтобы делать то же самое.’ Его высокомерная улыбка выдавала, насколько безопасным он себя считал, учитывая, что до исключения Ли из полиции оставались считанные дни. Теперь это явно был открытый секрет.

Ли смотрел на него с нескрываемым отвращением. Он знал, что был неправ, вмешиваясь в отчет Ву. Он проигнорировал одну из основных заповедей старого Ифу. Если есть что-то, о чем ты не хочешь, чтобы кто-нибудь знал, не делай этого . Не было такого понятия, как секрет. Слово, сказанное шепотом на ухо, можно услышать за многие мили, любил он говорить. И Ли также, как с таким ликованием отметил Тао, проигнорировал совет Ифу относиться к другим так, как вы хотели бы, чтобы они относились к вам. И в процессе нажил врага в лице своего заместителя. Не имело значения, что ему не нравился этот человек. Он плохо с ним обращался, и это вернулось, чтобы преследовать его, как плохая карма. Что делало ситуацию еще хуже, солью на рану, было осознание того, что Тао, вероятно, сменит его на посту начальника отдела. Это было почти больше, чем он мог вынести. "Даже если вы считаете, что я не заслуживаю вашего уважения, заместитель начальника отдела, мой офис, безусловно , заслуживает. Тебе следовало поговорить со мной, прежде чем обращаться к Генеральному прокурору.’ Тао начал протестовать, что он пытался, но Ли поднял руку, останавливая его. Это было достаточно сложно сказать без необходимости говорить через него. ‘И в будущем я постараюсь взять за правило слушать’.

Тао казался застигнутым врасплох, возможно, осознав, что его босс был так близок к извинению, как только мог когда-либо получить. Это развевалось между ними, как белый флаг перемирия, столь же неловкое, сколь и неожиданное. Он коротко кивнул в знак подтверждения, и Ли повернулся и вышел из его кабинета, не обращая внимания на любопытные взгляды, которые провожали его через комнату детективов до двери. Пока он шел по коридору к своему собственному офису, он боролся с искушением пожалеть себя. На следующей неделе у него отнимут работу, которую он любил. Но он был полон решимости раскрыть это странное и озадачивающее дело о погибших спортсменах до того, как это сделали они, чтобы, по крайней мере, выйти с высоко поднятой головой. И для этого ему нужны были бы друзья вокруг него, а не враги.

III

Такси высадило Маргарет у верхнего трапа в столичном аэропорту Пекина, резкий ветер гнал темные тучи с северо-запада, воздух был наполнен звуком натянутых тросов, бьющихся о высокие флагштоки. Она вошла в зал вылета и спустилась на эскалаторе в зал прилета внизу. Большое электронное табло над выходом сообщило ей, что рейс ее матери прибыл вовремя, и она мысленно застонала. Любая задержка дала бы ей краткую передышку. Еще несколько мгновений свободы, прежде чем она окончательно попадет в семейную ловушку, которая удержит ее по крайней мере до окончания свадьбы.

Неряшливого вида молодой человек, одетый в кожаную куртку с меховым воротником, бочком подошел к нам. ‘Хочешь доллару?’

‘Нет’. Маргарет начала уходить.

Он последовал за ней. ‘Тебе нужны юани? Я шанджа марни’.

‘Нет’.

‘Вам нужно такси? Я могу предложить вам хорошую цену’.

‘Я хочу мира. Уходи’.

‘Действительно хорошая цена. Всего триста юаней’.

‘ Отвали, ’ выдохнула она ему в лицо, и он в удивлении отпрянул от этого светловолосого иностранного дьявола с безумными голубыми глазами.

‘Ладно, ладно", - сказал он и поспешил прочь в поисках кого-нибудь более доверчивого.

Маргарет вздохнула и попыталась успокоиться. Но неминуемый приезд матери выводил ее из-под контроля. Она откладывала даже мысли об этом до самой последней минуты. Почти до тех пор, пока она не отправилась на поиски такси, которое отвезло бы ее в аэропорт. Хотя они разговаривали по телефону, они не встречались лицом к лицу с тех пор, как Маргарет поехала в Чикаго на похороны своего отца. И потом, они всего лишь поссорились. Она была дочкой своего папочки. Он уделял ей часы своего времени, когда она была ребенком, играя в бесконечные игры, читая ей, водя ее в кино или на озеро летом. Напротив, ее самые ранние воспоминания о матери были о холодной, отстраненной женщине, которая почти не проводила с ней времени. После того, как брат Маргарет утонул в результате летней аварии, она стала еще более замкнутой. И по мере того, как Маргарет становилась старше, ее мать, казалось, только придиралась к ней. Маргарет, по-видимому, была неспособна делать что-либо правильно.

Первые пассажиры проходили через ворота по одному и по двое, таща чемоданы или толкая тележки. А затем постепенно это превратилось в поток, и вестибюль начал заполняться. Пассажиры направлялись к кассам Сельскохозяйственного банка Китая, чтобы разменять деньги, или к рядам такси, ожидающих у пандуса снаружи. Маргарет всматривалась в лица, нервно высматривая свою мать. Наконец она увидела ее, бледную и встревоженную среди моря китайских лиц, высокую, стройную, со свеженанесенной помадой, ее уложенные с проседью волосы оставались безукоризненными, даже после пятнадцатичасового перелета. На ней был темно-зеленый костюм с кремовой блузкой и пальто из верблюжьей шерсти, наброшенное на плечи, и она выглядела на весь мир как модель из каталога одежды для пожилых. У нее было три больших чемодана, сложенных на тележке.

Маргарет поспешила перехватить ее. ‘ Мама, ’ позвала она и помахала рукой, и ее мать обернулась, когда она приблизилась. Маргарет кивнула в сторону трех ящиков. ‘Я думал, ты приедешь всего на неделю’.

Ее мать холодно улыбнулась. ‘Маргарет", - сказала она, и они обменялись небрежным объятием и поцелуем в щеку, прежде чем ее мать бросила неодобрительный взгляд на опухоль, которая выпирала у нее из-под халата. ‘Боже мой, посмотри на себя! Я не могу поверить, что ты пошла и забеременела от этого китайца’.

Терпеливо сказала Маргарет. ‘ Он не китаец, мама. Он китаец. И он мужчина, которого я люблю. ’

Что бы ни было на уме у ее матери, она передумала выражать это. Вместо этого, когда Маргарет вела ее к выходу, она сказала: ‘Это был ужасный полет. Полный…китайского’. Она произнесла это слово так, словно оно оставило неприятный привкус у нее во рту. Ее мать считала любого, кто не был белым, англосаксом, едва ли человеком. ‘Они ели, сопели, храпели и чихали в течение пятнадцати часов ада’, - сказала она. ‘И запах чеснока…Вам не нужно думать, что я буду постоянным посетителем’.

‘Что ж, это благословение", - сказала Маргарет, отводя от нее взгляд. Она улыбнулась. ‘Просто шучу. Пошли, поймаем такси’.

На шеренге к ним подошел другой зазывала. ‘Вам вызвать такси, леди?’ - спросил он.

‘Да", - сказала мать Маргарет.

‘Нет", - сказала Маргарет

‘Мы хотим", - запротестовала ее мать.

‘Не от него. Это будет стоить в три раза дороже’. Она подтолкнула свою мать к очереди. Ветер трепал их одежду и за пятнадцать секунд уничтожил прическу, которая пережила пятнадцать часов полета. Ее мать сунула руки под пальто и поежилась. ‘Боже мой, Маргарет, здесь холоднее, чем в Чикаго!’

‘Да, мам, и он больше, грязнее и шумнее. Привыкай к этому, потому что так будет всю следующую неделю’.

Мужчина средних лет подошел и встал позади них в очереди. Он катил небольшой чемоданчик. Он улыбнулся и кивнул, а затем очень шумно набрал в рот огромный комок мокроты и сплюнул его на землю. Ветер подхватил его и отбросил прочь, чтобы он ударился о квадратный бетонный столб, поддерживающий люминесцентную рекламу спутниковых телефонов.

Глаза матери Маргарет широко раскрылись. ‘Ты это видел?’ - сказала она театральным шепотом.

Маргарет вздохнула. Неделя обещала быть долгой. ‘Добро пожаловать в Китай", - сказала она.

* * *

Мать Маргарет молча смотрела из окна их такси, когда они мчались в город по автостраде из аэропорта, и Маргарет попыталась представить, что видит все это снова, другими глазами. Но даже за несколько лет, прошедших со времени первой поездки Маргарет, Пекин изменился почти до неузнаваемости. Новые высотные здания меняли очертания горизонта почти ежедневно. Вездесущие желтые ‘хлебные’ такси были запрещены в одночасье в отчаянной попытке уменьшить загрязнение окружающей среды. Количество велосипедов сокращалось более или менее в прямой зависимости от увеличения количества автомобилей. Когда-то в Пекине было по меньшей мере двадцать один миллион велосипедов. Одному Богу известно, сколько транспортных средств сейчас на дорогах. Гигантские электронные рекламные щиты пестрели теми же логотипами в ветреный полдень, что и в любом американском городе. McDonald's. Toyota. Sharp. Chrysler.

Они выехали на Третье транспортное кольцо и начали длинный круг по южной части города. ‘Я понятия не имела, что все будет так, - сказала ее мать. Она в изумлении повернула голову при виде молодой женщины на тротуаре, одетой в мини-юбку и сапоги до бедер.

"На что, по-твоему, это было бы похоже?’

‘Я не знаю. Как в туристических брошюрах. Китайские фонарики, и изогнутые крыши, и улицы, заполненные людьми в синих костюмах эпохи Мао’.

‘Ну, кое-что из этого все еще сохранилось", - сказала Маргарет. ‘Но, на самом деле, Пекин - просто большой современный город, какой можно найти где угодно в Штатах. Только больше’.

Потребовался почти час, чтобы добраться до жилого дома Маргарет в северной части кампуса. Мать Маргарет окинула внимательным взглядом окружающую обстановку — в поисках недостатков, подумала Маргарет, — пока водитель их такси заносил тяжелые чемоданы в вестибюль и ставил их в лифт. Не было никаких признаков угрюмого оператора. Только обломки ее сигаретных окурков на полу и затхлый запах ее сигаретного дыма в воздухе.

Водитель улыбнулся, кивнул и придержал дверь лифта открытой, чтобы они могли войти.

"Се-се", - сказала Маргарет.

‘Се-се? Что это значит?’ - требовательно спросила ее мать.

- Это значит "спасибо тебе’.

‘Ну, разве ты не собираешься дать ему чаевые?’

‘Нет, в Китае люди не дают чаевых и не ожидают их’.

‘Не будь смешным’. Она махнула рукой водителю такси. ‘Не уходи’. И она порылась в сумочке в поисках денег. Она нашла пятидолларовую банкноту и протянула ее.

Водитель смущенно улыбнулся и покачал головой, отмахиваясь от записки.

‘Давай, возьми это", - настаивала ее мать.

‘Мам, он этого не возьмет. Здесь считается унизительным принимать чаевые. Ты его оскорбляешь’.

‘О, не говори глупостей! Конечно, он хочет денег. Или он думает, что наши американские доллары недостаточно хороши для него?’ И она бросила ему записку.

Водитель такси отступил назад, потрясенный этим жестом, и стоял, наблюдая, как записка, порхая, упала на пол. Двери лифта закрылись.

Маргарет была взбешена и смущена. ‘Это был ужасный поступок’.

‘О, не будь смешной, Маргарет, как только эти двери закрылись, ты можешь быть уверена, что он положил эту записку в карман быстрее, чем ты успела сказать ... Ага-ага’.

‘О, да?’ Маргарет сердито ткнула в кнопку со стрелками, направленными наружу, и двери снова открылись. За стеклом в дальнем конце вестибюля они увидели водителя, спешащего вниз по ступенькам к своему такси. Пятидолларовая банкнота лежала нетронутой на полу. Маргарет повернулась к матери. ‘Никогда больше так не делай’.

* * *

‘Я не ожидала, что моя собственная дочь будет так обращаться со мной", - сказала ее мать, когда они вносили три огромных чемодана в крошечную прихожую квартиры Маргарет. ‘Мы никогда не ладили, ты и я, Маргарет. Но ты моя дочь. И, по крайней мере, я приложил усилия, чтобы быть здесь. Не важно, как сильно я могу не одобрять, я проехал полмира, чтобы быть на твоей свадьбе. Думаю, я имею право на небольшое внимание взамен.’

Маргарет крепко стиснула зубы и закрыла за ними дверь. ‘Твоя спальня в этой стороне", - сказала она, ведя свою мать по коридору. Впервые миссис Кэмпбелл остановилась, чтобы осмотреться. Она заглянула в спальню, двуспальная кровать которой почти занимала всю комнату. Пришлось протиснуться мимо старого деревянного шкафа, чтобы добраться до маленького письменного стола под окном, который выполнял роль туалетного столика.

"Ты живешь здесь?" Ее мать не поверила. Она прошла по коридору и окинула взглядом крошечную кухню, прежде чем свернуть в гостиную. Трехместный диван занимал почти половину комнаты. Там было одно мягкое кресло и два обеденных стула рядом со столиком на высоких ножках, придвинутым к стене у окна. Маргарет большую часть времени ела в одиночестве, сидя у калитки или встав с колен перед двенадцатидюймовым телевизором. Невозможно было скрыть ужас на лице ее матери. "Вся квартира поместилась бы в гостиную в Оук-парке". Она серьезно повернулась к дочери. ‘Маргарет, до чего тебя довели в этой забытой богом стране?’

‘Я здесь совершенно счастлива", - солгала Маргарет. "У меня есть все, что мне нужно. И, в любом случае, после свадьбы мы с Ли переедем в семейное жилье, предоставленное полицией. Это большие апартаменты.’

Ее мать поразила еще одна ужасающая мысль. ‘Маргарет, у тебя ведь здесь есть еще одна спальня, не так ли?’

‘Нет. Только один’.

‘Ну, я надеюсь, ты не ожидаешь, что я буду делить с тобой постель?’

‘Нет, мам, я буду спать на диване’.

Ее мать посмотрела на нее. ‘Разумно ли это? В твоем состоянии?’

‘Тогда, может быть, ты захочешь поспать на диване’.

‘Ты знаешь, что я не смог бы этого сделать, Маргарет. Не с моей спиной’.

И Маргарет позволила себе едва заметную горькую улыбку. Этот мимолетный момент беспокойства о своей беременной дочери, спящей на диване, был пределом беспокойства ее матери.

Еще одна мысль пришла в голову миссис Кэмпбелл. ‘Надеюсь, вы не рано ложитесь спать", - сказала она. ‘Вы знаете, что я не очень хорошо сплю. Я люблю засиживаться допоздна перед телевизором’.

‘Мама, ты можешь смотреть телевизор сколько угодно, но ты же понимаешь, что там все китайское?’

‘Что? У вас что, нет никаких американских каналов?’

‘Ты в Китае, мама. Люди здесь говорят по-китайски. Они не смотрят американское телевидение’.

‘Я полагаю, коммунисты бы этого не допустили’.

Маргарет в отчаянии покачала головой. ‘Никто бы этого не понял!’

Им потребовался почти час, чтобы распаковать вещи и найти места для всей одежды ее матери. И впервые Маргарет осознала, насколько на самом деле ограничено ее пространство. Она не могла представить, как будет справляться в этой квартире с ребенком, и горячо надеялась, что Ли выделят их новый дом до рождения ребенка. Ее мать явно сомневалась в том, сможет ли она продержаться до свадьбы. ‘Неужели до твоей свадьбы действительно осталась неделя?’

‘Шесть дней", - сказала Маргарет. ‘Но завтра вечером у нас собрание по случаю помолвки’.

‘Что это, черт возьми, такое?’

‘Это своего рода то место, где Ли Янь официально просит меня выйти за него замуж. На глазах у обеих семей’.

‘Ты хочешь сказать, что завтра мне придется встретиться с его людьми?’

‘Только его отец. Его мать умерла в тюрьме во время культурной революции’. Миссис Кэмпбелл выглядела потрясенной. Такие вещи просто не происходили в Соединенных Штатах. ‘Но там также будут сестра Ли и его племянница. Мы сняли отдельный зал в ресторане, и у нас будет традиционная еда’.

Миссис Кэмпбелл скривила лицо. ‘Маргарет, ты же знаешь, я не люблю китайскую кухню’.

‘В Китае не готовят китайскую еду, мам’.

Ее мать нахмурилась. ‘Разве нет?’

‘Нет, здесь это просто называют едой’. И Маргарет быстро добавила. ‘Просто ешь, что можешь. Еще одно традиционное блюдо, которое мы собираемся устроить перед едой, - это обмен подарками. Между семьями.’

Миссис Кэмпбелл была поражена. ‘Но я ничего не принесла’. Ей бы не понравилось, если бы кто-то считал ее подлой. Особенно если бы они были китайцами.

‘Не волнуйся, в этом нет ничего слишком сложного. Мы купим то, что нам нужно, завтра’.

‘Например, как?’

‘Ну, самое легкое - это деньги. Всего лишь символическая сумма. Обычно девяносто девять юаней или даже девятьсот девяносто девять. Девять - очень счастливое число в Китае, потому что оно трижды по три, а три - самое счастливое число из всех.’

‘Хм-м-м", - сказала ее мать. ‘И кто же дает деньги? Они или мы?’

‘Ну, я думаю, мы должны, поскольку нам немного лучше, чем им’. Она знала, что это понравилось бы ее матери. Все, что подчеркивало ее чувство превосходства. ‘Другие подарки — это такие вещи, как чай, пирог с драконом и фениксом, пара самцов и самок домашней птицы ...’

‘Я не собираюсь ни дарить, ни принимать кур", - твердо заявила миссис Кэмпбелл, возвышаясь со своим достоинством. ‘Это ужасные, вонючие создания. И что бы мы с ними сделали?" Ты не мог держать их здесь!’

Маргарет не смогла сдержать улыбку. ‘Люди в городе не обмениваются настоящей домашней птицей, мама. Только символами. Обычно фарфоровыми украшениями или вырезанными из бумаги фигурками’.

‘А что бы мы сделали с изображением курицы?’

Маргарет покачала головой и продолжила. ‘Они также обычно дают конфеты и сахар, может быть, немного вина или табака. Но чай - самый важный из них. Потому что, по традиции, обе семьи хотят, чтобы у пары было столько потомков, сколько чайных листьев.’

Миссис Кэмпбелл приподняла бровь. ‘Это было бы немного затруднительно в стране, которая разрешает парам иметь только одного ребенка, не так ли?’

И на ужасный момент Маргарет увидела и услышала себя в своей матери. Тон. Уничтожающий сарказм. И она совсем не была уверена, что ей это нравится. Как будто ловишь неожиданный взгляд на свое собственное отражение, раскрывающее нелестную сторону себя, которую ты обычно не видишь.

Ее мать продолжила: "Я не уверена, что одобряю что-либо из этого’.

‘Что ты имеешь в виду?’

‘Это... встреча по случаю помолвки, и Бог знает, на что будет похожа сама свадьба! Маргарет, мне все это кажется языческим ритуалом. Ты был воспитан добрым христианином, я не знаю, почему ты не мог провести простую церковную церемонию. Но, тогда, я полагаю, что все эти коммунисты - атеисты.’

Она направилась обратно по коридору в гостиную. Маргарет вздохнула и последовала за ней, и обнаружила, что она, уперев руки в бедра, оглядывает крошечную комнату и качает головой. ‘И если ты думаешь, что я собираюсь провести следующие шесть дней, целыми днями сидя в этом убогом местечке и ничего не делая, ты очень сильно ошибаешься". Она порылась в сумочке и вытащила брошюру. Маргарет узнала фотографию Врат Небесного покоя. ‘Мой турагент сказал мне, что если и есть что-то, что стоит посмотреть, пока я здесь, так это Запретный город. Конечно, я видел это в фильме, Последний император , но совсем другое дело увидеть место своими глазами. Она взглянула на часы. "И нет времени лучше, чем сейчас’.

Маргарет пожалела, что вообще сказала матери, что выходит замуж. ‘Ты не устала, мам? Я имею в виду, не хотела бы ты прилечь. Дома середина ночи’.

‘Если я усну сейчас, то никогда не усну ночью. И ничто так не помогает тебе уснуть, как глоток свежего воздуха’.

IV

Перед Ли на столе лежали все отчеты. Вскрытие, судебно-медицинская экспертиза, токсикология. Отчеты офицеров по каждому расследуемому делу. Официальные результаты, отправленные по факсу в Первый отдел тем утром, всех допинг-тестов, проведенных у погибших спортсменов за недели и месяцы до их смерти. Он прочитал все. Дважды. От рассказов ‘свидетелей’ смерти велосипедиста до рассказов Суна об их посещениях квартир Суй Миншань и Цзя Цзин. По-прежнему ничто не имело для него никакого смысла. Никто из них, похоже, не принимал наркотики. Случайные анализы мочи и результаты токсикологии подтверждают друг друга.

И зачем кому-то понадобилось инсценировать смерть людей, которые уже умерли, очевидно, от естественных причин? Странным здесь было то, что в случае с тремя спринтерами-эстафетчиками никто из них даже не обращался к врачу в недавнем прошлом, поэтому было очевидно, что они понятия не имели, что были нездоровы. Но где они были, когда умерли, до того, как их запихнули в злополучную машину и отправили на большой скорости в фонарный столб? И все ли они умерли одновременно? Ли нашел это сбивающим с толку.

У них не было никаких доказательств того, что велосипедист стал жертвой нечестной игры. Но свидетели его ‘случайной’ смерти были, что очень удобно, недоступны для них и явно ненадежны.

И у него тоже была выбрита голова.

Бритье голов беспокоило Ли. Он чувствовал, что каким-то образом это должно было быть ключом ко всей грязной тайне. Это был какой-то ритуал? Наказание? И этот таинственный вирус, который, вероятно, убил бы их всех. Откуда он взялся? Как они были заражены? Кто хотел скрыть это и почему? Неважно, сколько раз Ли прокручивал эти вещи в уме, это не приблизило его к просветлению. Было так много тупиковых путей, в которые у него могло возникнуть искушение свернуть, тратя драгоценное время и уводя его от истины. Он был уверен, что ему чего-то не хватало. Чего-то простого, чего-то очевидного, чего он просто не видел. Чего-то, что имело бы все значение и, возможно, только возможно, подтолкнуло бы его в правильном направлении.

Стук в дверь нарушил ход его мыслей. Он раздраженно крикнул: ‘Войдите’.

Это был Киан. ‘Извините за беспокойство, шеф. Я получил информацию, которую вы просили, о взломе в студии того фотографа’.

Ли нахмурился, на мгновение задумавшись, о чем говорит фотограф Цянь. И тут он вспомнил. Американец женился на китайской подруге Маргарет на курсах дородовой подготовки. Он почти сказал Киану забыть об этом, но тот зашел так далеко, что с таким же успехом мог бы выслушать его сейчас. Он жестом пригласил его сесть. "Что-нибудь интересное?’

Киан пожал плечами. ‘Не совсем, шеф’. Он сел и открыл папку, содержащую одностраничный отчет офицеров, проводивших расследование, и записи, которые он сделал во время телефонного разговора с самим фотографом. ‘Просто вломился. Фотографа зовут Джон Маккен. Американец. Он работает в Пекине более пяти лет. Женат на местной девушке’.

‘Да, да, я все об этом знаю", - нетерпеливо сказал Ли. ‘Что они забрали?’

‘Ну, это единственная странность во всем этом, шеф. Они ничего не взяли. Рулон пленки. Это было все’.

‘Мы сейчас расследуем мелкие ограбления?’ Голос Тао напугал их обоих. Он стоял в открытом дверном проеме с охапкой папок.

Ли сказал: ‘Я попросил Цяня разобраться в этом для меня’.

Вошел Тао и положил папки на стол Ли. ‘На подпись, когда у вас будет минутка", - сказал он. Затем он взглянул на папку на коленях Ли. ‘В чем наш интерес?’

‘Я не знаю", - сказал Ли. ‘Может быть, никакого. Почему бы вам не придвинуть стул, заместитель начальника отдела, и не послушать? Тогда мы сможем решить вместе’.

Тао на мгновение заколебался, но Ли знал, что он примет предложение. Любопытство, гордость и тот факт, что это было впервые. Тао жаждал получить работу у Ли, и вот был лакомый кусочек, чтобы разжечь его аппетит. Он придвинул стул к столу и сел с другой стороны от окна. Нейтральная территория. Ни с той, ни с другой стороны. Цянь подвел итог за него.

‘Так зачем кому-то понадобилось утруждать себя проникновением в студию с системой сигнализации только для того, чтобы украсть рулон пленки?’ Спросила Ли.

‘Это был использованный ролик", - сказал Киан. ‘Я имею в виду, Макен уже сделал с ним целую кучу снимков и проявил их’.

‘Итак, были сняты негативы", - сказал Тао.

‘Это верно. Они устроили небольшой беспорядок в этом месте, но это было все, что он смог обнаружить пропавшим’.

‘И что было на пленке?’ Спросила Ли.

‘Ничего особо интересного", - сказал Киан. ‘Маккену поручили сделать снимки для глянцевой брошюры, рекламирующей клуб, который открылся в городе около полугода назад. Он был там на разведке за день до этого и сделал несколько снимков для справки. Просто порезы. Ничего такого, что, по вашему мнению, кто-то хотел бы украсть.’

‘Ну, этого мы никогда не узнаем, ’ сказал Тао, ‘ поскольку у него их больше нет’.

‘О, но он сделал это", - сказал Киан. ‘Очевидно, он уже снял отпечатки пальцев с контактов. Они все еще у него. Он сказал мне, что очень внимательно просмотрел их все, но не может найти ни единой причины, по которой кто-то захотел бы украсть негативы.’

‘Может быть, они и не делали этого", - сказал Тао. ‘Я имею в виду, не конкретно. Возможно, это просто совпадение, что были похищены именно те фотографии’.

‘Это место, которое ему поручили сфотографировать. Что это, ночной клуб?’ Спросила Ли.

‘Нет, ничего подобного, шеф’. Глаза Киана расширились. ‘На самом деле, похоже, это действительно потрясающее место. Макен мне все о нем рассказал. Это что-то вроде инвестиционного клуба для очень богатых.’

Ли нахмурился. ‘Я не понимаю’.

Цянь сказал: "Тебе стоит миллион юаней только за то, чтобы присоединиться, шеф. Миллион!’ Он повторил это слово с чувством благоговения, как будто, снова обведя его языком, он мог бы действительно ощутить его вкус. ‘И тогда это дает вам право на пять миллионов кредита’.

‘Заслуга в чем?’ Спросил Тао.

Инвестиции. Это место подключено к фондовым биржам по всему миру. Если вы являетесь участником, вы можете покупать и продавать акции в любом месте одним нажатием кнопки. Маккен говорит, что в отеле около тридцати отдельных комнат с телевизорами и шезлонгами, два ресторана, четыре конференц-зала, коммуникационный центр, который транслирует последние биржевые котировки на каждый телевизионный экран в заведении. Здесь есть сауна, бассейн…называйте что хотите.’

‘Другими словами, высококлассный игорный притон", - сказал Тао с оттенком неодобрения.

Ли удивленно покачал головой. ‘Я понятия не имел, что такие места существуют", - сказал он, а затем вспомнил "Снежный мир Пекина" и подумал, что, возможно, он был более оторван от реальности, чем думал.

Киан пожал плечами. ‘Как и все остальное, шеф. В наши дни все меняется. За этим трудно угнаться’.

Тао встал. ‘Ну, не похоже, что там есть что-то такое, что могло бы нас заинтересовать", - сказал он.

Ли сказал: ‘Я согласен. Я думаю, мы оставим это местным’.

Цянь закрыл свою папку и поднялся на ноги. ‘ Была еще одна вещь, ’ сказал он. Ли и Тао ждали. ‘Макен получил работу, потому что он и его жена дружат с личным помощником исполнительного директора клуба. Она рекомендовала его’. Он поколебался. ‘Ну, по-видимому, она исчезла’.

Ли нахмурился. - Что вы имеете в виду, говоря "исчез’?

‘Ну, в этом не обязательно есть что-то зловещее", - быстро сказал Киан. ‘Просто, знаете, она молодая девушка, чуть за двадцать. Живет сама по себе, и, похоже, никто не знает, где она. Маккен говорит, что не может дозвониться до нее по телефону, она не на работе ...’

‘О, ради всего святого", - пренебрежительно сказал Тао. ‘Она может быть где угодно. Я имею в виду, кто-нибудь действительно заявил о ее исчезновении — кроме Маккена?’

Цянь покачал головой. Тао посмотрел на Ли, который пожал плечами. ‘Передай это обратно в бюро", - сказал Ли. У него на уме были более важные вещи.

V

Верхний свет отражался от поверхности полированного мрамора на полах, стенах и колоннах. Наверху лестницы Маргарет вручила их билеты девушке в кроссовках и армейской шинели, которая повернула робкие, темные, пытливые глаза, чтобы посмотреть, как они спускаются на платформу внизу.

‘Не понимаю, почему мы не могли взять такси", - сказала миссис Кэмпбелл, затаив дыхание.

‘Я же говорил тебе, мама, это займет в два раза больше времени. На метро мы доберемся туда за десять минут’.

‘Если бы только нам не потребовалось полчаса, чтобы добраться до метро!’

На самом деле, потребовалось двадцать минут, чтобы дойти до станции метро в Мухсиди, холодный ветер снизил температуру до минус двенадцати или даже хуже. И ее мать жаловалась на каждом шагу, шатаясь на неподобающе высоких каблуках. Маргарет сказала ей, что прогулка по самому Запретному городу займет почти час и что ей нужна удобная обувь. Но ее мать сказала, что у нее их не было. Маргарет подозревала, что это был скорее случай соблюдения приличий. Имидж всегда был очень важен для миссис Кэмпбелл.

Им оставалось ждать на почти пустынной платформе всего несколько минут, прежде чем прибудет поезд, который отвезет их на восток, на площадь Тяньаньмэнь. Миссис Кэмпбелл попыталась восстановить самообладание и прическу. Поезд был полупустой, и они без труда нашли места. Шум разговоров в купе прекратился, когда они вошли, но тишина поначалу не была очевидной из-за записанного объявления на китайском и английском языках, информирующего их, какая станция следующая. В данном случае Нанлиши Лу. Затем послышался стук колес по рельсам. Маргарет осознала, что мать подталкивает ее локтем.

- Что это? - спросил я.

‘Все на нас пялятся’. Это снова был сценический шепот ее матери.

Маргарет окинула взглядом вагон и увидела, что почти все действительно наблюдают за ними с молчаливым, но беззастенчивым любопытством. Это было то, что Маргарет давно перестала замечать. Но даже сегодня вид человека с Запада по-прежнему вызывает изумленные взгляды. Иногда люди просили потрогать волосы Маргарет и, не мигая, смотрели ей в глаза, поражаясь их ясному голубому цвету. ‘Это потому, что мы выглядим такими странными", - сказала она.

"Мы странно выглядим?’ - возмущенно спросила миссис Кэмпбелл.

‘Да", - сказала Маргарет. ‘Мы - диковинка. Пара странного вида, круглоглазых иностранных дьяволов’.

‘Чужеземные дьяволы!’

‘Янггизи . Так они называют нас, когда ведут себя не слишком вежливо. Буквально, иностранные дьяволы. А еще есть да бидзе . Большие носы. Видите ли, вы можете подумать, что у китайцев плоские лица и раскосые глаза. Они думают, что у нас выдающиеся брови и грубые черты лица, и у нас больше общего с неандертальцем. Это потому, что они считают себя более высокоразвитой разновидностью вида.’

‘Смешно", - сказала миссис Кэмпбелл, свирепо глядя на лица китайцев, повернутые в ее сторону.

‘Не более нелепо, чем те белые американцы англосаксонского происхождения, которые думают, что они чем-то лучше, скажем, чернокожих или латиноамериканцев’.

"Я не хочу!’ - запротестовала ее мать.

Но Маргарет была в ударе. ‘Видишь ли, мама, самый бедный китайский крестьянин будет смотреть свысока на самого богатого американца, потому что он может оглянуться на цивилизацию, которой тысячи лет. Их название Китая переводится как Срединное королевство. Это потому, что для них Китай находится в центре всего на земле, а его жители выше тех, кто живет на периферии. И это ты и я. Так что, хотя тебе, возможно, хотелось бы смотреть свысока на некоторых людей дома, здесь ты тот, на кого смотрят свысока.’

Это явно стало откровением для миссис Кэмпбелл. Она неловко поерзала на своем стуле. ‘Смешно’, - пробормотала она себе под нос. Но теперь она избегала встречаться взглядом с кем-либо, кто был обращен в ее сторону.

Маргарет улыбнулась про себя.

Когда они вышли из эскалаторов на Западной площади Тяньаньмэнь, их чуть не сдуло ветром, словно земля испустила свое ледяное зимнее дыхание с громким вздохом. Маргарет взяла мать за руку и поспешила за ней по широкому мощеному тротуару, мимо белых мраморных мостов, перекинутых через ров, к Воротам Небесного мира, красные флаги развевались на ветру вокруг портрета Мао. Миссис Кэмпбелл, прижимая пальто к шее, повернулась и проследила за взглядом Мао на юг. Она много раз видела фотографии портрета и ворот в новостях. Это было клише é Перед которым тележурналисты никогда не могли устоять, передавая на камеру бесчисленные репортажи с Мао и воротами за спиной. ‘Где площадь?’ - спросила она.

‘Ты смотришь на это’.

Глаза миссис Кэмпбелл расширились. "Это площадь?’ Она впитала это в себя. "Маргарет, она огромная.’ В тусклой дымке этого ветреного зимнего дня она не могла даже разглядеть его южную оконечность. Исторический музей на востоке и Большой зал народа на западе были на самой периферии их видения.

Маргарет сказала: ‘Мы можем потом пройти по нему пешком’. И она провела свою мать через сводчатый туннель, который привел их под Врата Небесного Покоя, в длинный вестибюль, который вел к высоким крышам Меридианных ворот и входу в сам Запретный город. Через ряды искривленных кипарисов в обоих направлениях по вестибюлю шла постоянная процессия людей, хорошо укутанных для тепла, хотя здесь здания с серым шифером, выстроившиеся вдоль ограждения, обеспечивали определенную защиту от ветра. Тщательно продуманные киоски в стиле древнего города продавали туристические безделушки и горячие напитки. Молодые девушки, одетые в одежду королевских наложниц, позировали посетителям, чтобы сфотографироваться. Металлические голоса выкрикивали постоянные объявления через мегафоны, установленные на столбах, бестелесные голоса, анонимные владельцы которых были спрятаны вне поля зрения.

Неряшливо выглядящий мужчина приблизился к ним наискосок. ‘Вы хотите потрепанный лом?’

Миссис Кэмпбелл спросила: ‘Сэди Лом? О чем он говорит?’

‘Компакт-диск", - пояснила Маргарет и, повернувшись к продавцу, твердо сказала: ‘Нет’.

‘Как насчет DVD? Халли Поталла. У меня есть Халли Поталла’.

‘Моя мама действительно похожа на человека, который хочет посмотреть фильм о Гарри Поттере?’ Сказала Маргарет. Зазывала выглядела смущенной. ‘Это значит "нет"", - добавила она и быстро увела свою мать прочь. ‘Если кто-нибудь попытается тебе что-нибудь продать, просто уходи", - сказала она ей. ‘Не разговаривай и не встречайся с ними взглядом’.

Она несколько раз последовала собственному совету, когда они затем пробивались сквозь толпу зазывал, пытавшихся продать глянцевые путеводители по Запретному городу, только для того, чтобы, подойдя к кассе за воротами Меридиана, обнаружить цепи, натянутые между столбами, ограждающими вход, и большую вывеску на китайском языке, установленную снаружи.

‘Хочешь купить книгу?’ - раздался голос у ее локтя.

Она повернулась к обладательнице голоса, старой крестьянке, и спросила: ‘Что написано на табличке?’

‘Близко", - сказала пожилая леди.

‘Закрыто?’ Маргарет не верила своим ушам. ‘Этого не может быть’.

‘Большая работа внутри. Они чинят’.

- Ремонт? - Спросил я.

Пожилая леди энергично закивала. ‘Да, да, да. Ремонт. Ты все еще можешь посмотреть. Купи книгу’.

‘Я в это не верю", - сказала мать Маргарет. ‘Что мне сказать родным дома? Я поехала в Китай, и там все было закрыто?’

* * *

На площади Тяньаньмэнь было многолюдно, возможно, потому, что Запретный город был закрыт. Но по ее просторам прогуливалось больше людей, чем обычно, несмотря на пронизывающий ветер. Воздух был наполнен воздушными змеями, которые ныряли и пикировали на ветру, красные лица были обращены вверх, руки в перчатках натягивали веревки. Группы крестьян из сельской местности позировали для фотографий на фоне Врат Небесного мира, и очереди у мавзолея Мао казались длиннее, чем обычно, крестьяне с бледными лицами терпеливо ждали, чтобы увидеть тело человека, который провел их страну через столько бурных десятилетий, которое сейчас хранится в стеклянной витрине. Мать Маргарет отказалась присоединиться к очереди. С нее было достаточно.

‘Я начинаю уставать, Маргарет. Возможно, нам лучше пойти домой’. Слова, которые Маргарет с облегчением услышала.

Они прошли через пешеходное метро и поднялись по лестнице на северную сторону проспекта Чанъань, где могли добраться домой на подземном поезде. Когда они снова вышли под ледяной ветер, миссис Кэмпбелл, все еще ковылявшая на своих неподходящих каблуках, споткнулась и упала с тревожным криком. Маргарет попыталась поймать ее, но рука матери каким-то образом выскользнула у нее из пальцев. Она с грохотом упала на тротуар и растянулась во весь рост, все мысли о попытке сохранить достоинство исчезли вместе с болью, пронзившей ее ногу от колена, принявшего на себя основную тяжесть ее веса.

Маргарет немедленно присела на корточки рядом с ней. ‘Мама, ты в порядке?’

‘Я в порядке, я в порядке’. Но глаза ее матери были полны слез, и когда она повернулась, чтобы попытаться встать, Маргарет увидела, что кровь стекает по ее голени из глубокой раны на колене. Ее чулок был разорван.

‘Не пытайся двигаться", - сказала Маргарет. ‘У тебя идет кровь. Мне нужно перевязать рану’.

Роясь в сумочке в поисках чистого носового платка, Маргарет заметила, что вокруг них собирается толпа. Китайцы были заядлыми любителями совать нос не в свое дело. Они всегда должны были знать, что происходит, и видеть своими глазами. Как только начала собираться толпа, подобно Топси, она просто росла и росла. Женщина взяла сумочку миссис Кэмпбелл и протянула ей. Другой опустился на колени и взял ее за руку, что-то невнятно бормоча ей. Маргарет нашла упаковку антисептических салфеток и начала промывать рану. Рана была неглубокой, на самом деле ссадина, но ее мать поморщилась, когда антисептик ужалил. Кто-то предложил ей конфету, но она отмахнулась. Теперь вокруг них было так много людей, что они выключали большую часть света. Маргарет достала носовой платок — она всегда держала чистый на всякий случай — и повязала его вокруг колена, чтобы остановить дальнейшее кровотечение. ‘Все в порядке, мама, это просто ссадина. Ты можешь попытаться встать прямо сейчас’. И она взяла свою мать за руку, чтобы помочь ей подняться.

В толпе немедленно раздался вздох, и несколько пар рук оттащили Маргарет в сторону. Одна женщина выпустила ей в лицо струю скорострельного мандаринского наречия. У Маргарет было отчетливое впечатление, что ей читают нотацию за какой-то проступок, а потом она поняла, что именно это и происходит. Она была беременна. Ей не следовало даже пытаться помочь своей матери подняться. Толпа была в ярости.

К крайнему смущению миссис Кэмпбелл, множество рук подняли ее вертикально и поставили на ноги. Ее нога подогнулась под ней, и она вскрикнула от боли. Но толпа поддержала ее. ‘Я не могу взвалить на это вес", - крикнула она Маргарет. Ее горе было ясно по слезам, катившимся по ее щекам.

‘Нам нужно поймать такси", - сказала Маргарет, расстроенная тем фактом, что она, казалось, потеряла всякий контроль над ситуацией.

Невысокий мужчина в синих хлопчатобумажных брюках, надетых поверх грязных кроссовок, и пальто на несколько размеров больше, чем нужно, повысил голос над голосом других зрителей и взял на себя заботу о матери Маргарет. Толпа расступилась, как Красное море, и он провел сквозь нее пожилую американку, прихрамывающую, к своему "тришоу", которое он поставил на тротуар.

Отчаяние миссис Кэмпбелл усилилось. ‘Маргарет, он прикасается ко мне’, - причитала она. "У него грязные руки, куда он меня тащит?’

Маргарет поспешила взять ее за локоть. ‘Похоже, ты впервые катаешься на "тришоу", мам’.

Он усадил ее на мягкое сиденье, установленное над задней осью его трехколесного велосипеда. На тонкой хлопчатобумажной крыше сзади и по бокам были откидные створки, создающие ограждение, которое обеспечивало хотя бы небольшую защиту от непогоды. Маргарет забралась на сиденье рядом с ней и назвала ему их адрес.

Толпа все еще собиралась на тротуаре, шумно обсуждая события и, без сомнения, обсуждая, стоит ли вообще Маргарет выходить из дома. Маргарет улыбнулась и помахала рукой в знак благодарности. "Се-се,’ - сказала она, и тридцать или более человек, собравшихся там, разразились спонтанными аплодисментами. Водитель напряг жилистые старые ноги, чтобы повернуть педали, и они выехали на велосипедную полосу, ведущую на запад.

Это был долгий и трудный цикл, занявший почти сорок минут. Миссис Кэмпбелл, бледная и осунувшаяся, сидела, сжимая руку дочери. Ее лицо было перепачкано и в пятнах слез, волосы напоминали птичье гнездо, сорванное с дерева бурей. Все достоинство исчезло, а гордость сильно пострадала. Кровотечение из ее колена прекратилось, но оно было в синяках и опухло. ‘Мне не следовало приезжать’, - продолжала повторять она. ‘Я знала, что мне не следовало приезжать’. Она вздрогнула. ‘Все эти ужасные люди прикасались ко мне своими руками’.

‘У этих “ужасных” людей, ’ сердито сказала Маргарет, - не было ничего, кроме заботы о твоем благополучии. Как ты думаешь, если бы ты вот так упала на улице Чикаго, кто-нибудь остановился бы, чтобы спросить, все ли с тобой в порядке? Кто-нибудь почти наверняка убежал бы с твоей сумочкой. И я просто вижу, как водитель такси останавливается, чтобы подвезти тебя домой.’

‘О, и я полагаю, ваш драгоценный китайский кули подвезет нас по доброте душевной". Миссис Кэмпбелл была недалека от того, чтобы расплакаться еще больше.

"Он не кули", - сказала потрясенная Маргарет, понижая голос. ‘Это ужасные вещи, которые ты говоришь’.

Когда они наконец добрались до жилого дома, водитель "тришоу" помог миссис Кэмпбелл выйти из такси, отмахнувшись от предложения Маргарет о помощи, и настоял на том, чтобы проводить ее мать до лифта и поднять в квартиру. Только когда он усадил ее в гостиной, выражение серьезной сосредоточенности исчезло с его лица, и широкая улыбка озарила его лицо.

‘О, боже мой’, - выдохнула мать Маргарет. ‘Посмотри на его зубы!’

У него был один одинокий желтый колышек, торчащий из верхней губы, и три на нижней. Маргарет была оскорблена и поспешно полезла в сумочку, чтобы достать несколько банкнот в юанях. ‘Сколько?’ - спросила она его. ‘ Дуошао? ’ Он ухмыльнулся, покачал головой и махнул рукой. ‘Нет, нет, ты должен", - настаивала Маргарет и попыталась сунуть ему в руку банкноты в пять-десять юаней, но он просто попятился. И Маргарет знала, что, единожды отказавшись, он не мог передумать, не потеряв лица, мианзи.

- Зай Цзянь, ’ сказал он и направился к двери.

Маргарет схватила его за руку. ‘У тебя есть ребенок?’ - спросила она.

Он непонимающе посмотрел на нее, и она лихорадочно оглядела комнату в поисках чего-нибудь, что могло бы передать ее смысл. На столе стояла маленькая фотография в рамке племянницы Ли, Синьсинь. Она схватила его и указала на Синьсинь, а затем на водителя. ‘У вас есть ребенок?’

Он на мгновение нахмурился, сбитый с толку, а затем понял, к чему она клонит. Он кивнул и ухмыльнулся, затем указал на фотографию и покачал пальцем, прежде чем указать им на себя.

‘У тебя есть сын", - сказала Маргарет. И она подняла сложенные банкноты и сунула их ему в руку. ‘Для твоего сына’. И она снова указала на фотографию Синьсиня, а затем на него.

Очевидно, он понял, потому что мгновение колебался, неуверенный, позволит ли ему гордость принять приглашение. В конце концов, он сжал банкноты в ладони и торжественно поклонился. "Се-се", - сказал он.

Когда он ушел, Маргарет вернулась в гостиную и стояла, свирепо глядя на свою мать, которая к этому времени очень жалела себя. ‘Ты даже не сказала ему спасибо", - упрекнула ее Маргарет.

‘Я не говорю на этом языке’.

Маргарет покачала головой, в ней нарастала ярость. ‘Нет, дело не в этом. Правда в том, что он не в счет. Не так ли? Он просто какой-то китайский крестьянин с плохими зубами’.

‘И умеющий быстро зарабатывать деньги. Я видел, что он не замедлил взять ту пачку банкнот, которую ты ему сунул’.

Маргарет возвела глаза к небесам и глубоко вздохнула. Когда она справилась с желанием ударить женщину, которая привела ее в этот мир, она сказала: ‘Знаете, было время, когда я впервые приехала сюда, и лица китайцев казались мне очень странными, совершенно чуждыми’. Она сделала паузу. ‘Сейчас я даже не воспринимаю их как китайцев. Может быть, однажды ты тоже почувствуешь то же самое, и тогда ты увидишь их такими, какие они есть — просто людьми. Такими же, как мы’.

Миссис Кэмпбелл обратила печальный взгляд на свою дочь. ‘В свете моего опыта на сегодняшний день, Маргарет, это кажется крайне маловероятным’. И она откинула голову на спинку дивана и закрыла глаза.

‘Господи!’ - разочарованно прошипела Маргарет. ‘Лучше бы я никогда не приглашала тебя на свадьбу’.

Ее мать открыла глаза, наполненные слезами. ‘Лучше бы я никогда не приезжала!’

Глава седьмая

Я

Ли ехал на велосипеде по улице Чаоянмэнь Наньсяоцзе, когда на свинцовом небе забрезжил первый свет. Накануне вечером он пригласил своего отца поужинать, и они сидели, молча глядя друг на друга через стол, пока ели. Несмотря на всю боль и непонимание, которые лежали между ними, им нечего было сказать друг другу. У него был соблазн позвонить Маргарет и предложить ему заскочить, но это была ее первая ночь с матерью, и инстинкт подсказывал ему держаться подальше. Он встретится с ней достаточно скоро, на помолвке. Вместо этого он рано лег спать и рано встал, чтобы освободиться от атмосферы, которую привнес в квартиру его отец. Он не был уверен, когда сможет вырваться из офиса сегодня вечером, поэтому его сестра согласилась забрать старика из квартиры Ли и отвезти его в ресторан "Империал" на площади Тяньаньмэнь, где они забронировали зал для встречи по случаю помолвки. Ли боялся этого.

Узкая улочка была забита машинами и велосипедами. Жаровни вспыхивали и выбрасывали искры на тротуар, когда разносчики готовили завтрак в огромных бамбуковых пароварках для работников ранней смены. Сегодня все были в шляпах и в большей степени кутаны. Хотя было, возможно, на градус или два теплее, воздух был сырым от жгучей влажности, которая принесла с собой северный ветер, несущий обещание снега.

Для Мэй Юань было слишком рано продавать свой jian bing на углу Дунчжимен Бэйсяоцзе. Прямо сейчас она была бы среди тех отважных практиков тайцзи, которые собрались бы среди деревьев парка Чжуншань, как только он открыл свои ворота. Он позавтракает позже.

Свет хлынул из офисов Первого отдела в темный, обсаженный деревьями Бэйсиньцяо Сантьяо, когда Ли проехал на своем велосипеде мимо красного фронтона стоянки транспортных средств и приковал его цепью к перилам у бокового входа. Первые офицеры прибывали на дневную смену, в то время как ночная смена расходилась по домам, чтобы перекусить и поспать несколько часов.

Ву был за своим столом, когда Ли просунул голову в дверь комнаты детективов. Телевизор был включен, и он смотрел ранний выпуск новостей. Он подпрыгнул, когда Ли заговорил. "Что-нибудь новенькое за ночь?’

‘О, это вы, шеф’. Он поспешно убавил звук в телевизоре. ‘Мы потерпели поражение в плавании. И в легкой атлетике тоже не слишком преуспели. Возможно, мы просто перехватили инициативу, но чемпионка в беге на три тысячи метров среди женщин не смогла выступить, и американки опередили ее на половину круга.’

Ли вздохнул. ‘Я говорил о расследовании, Ву’.

‘Извините, шеф. На самом деле ничего. Много беготни и никакого прогресса’.

Дверь кабинета Тао открылась, и оттуда вышел Цянь, сжимая в руках охапку папок, жонглируя ими, чтобы освободить руку и выключить свет. ‘Доброе утро, шеф’.

‘Цянь. Я подумал, что для заместителя начальника отдела рановато’. Цянь ухмыльнулся и бросил папки на свой стол.

Ли был на полпути по коридору, когда Цянь догнал его. ‘ Шеф, ’ крикнул он ему вслед, и Ли остановился. ‘Возможно, это пустяки, но поскольку вы интересовались взломом в студии того фотографа, я подумал, что вам, возможно, будет интересно узнать’.

‘Что это?’ Спросил Ли, его интерес был менее чем вялым. Он продолжил идти по коридору. Цянь последовал за ним.

‘Первым делом мне позвонили из местного бюро, чтобы сообщить мне. Прошлой ночью снова произошел еще один взлом. Только на этот раз там был Маккен, и они устроили ему небольшую проверку’.

Ли остановился. ‘С ним все в порядке?’ В его памяти запечатлелся образ Маккена маленького, хрупкого человечка. Не потребовалось бы многого, чтобы причинить ему вред.

‘Просто нарезка и тушение, я думаю. Дело в том, шеф, что они охотились за чем-то очень специфическим’. Он сделал паузу, зная, что теперь заинтересовал Ли.

‘Что?’ Спросил Ли.

‘Контактные отпечатки, которые он сделал с негативов, которые они украли прошлой ночью’.

Ли нахмурился. Теперь он был более чем заинтересован. ‘Как, черт возьми, они узнали, что он снял контактные отпечатки?’

Киан слегка пожал плечами. ‘Это то, о чем я думал, шеф. Я имею в виду, за пределами местного бюро и нас троих, кто вообще знал, что он их сделал?’

Ли взглянул на часы и принял мгновенное решение. ‘Пойдем, навестим его’.

* * *

Макен и Исюань жили в небольшой квартире с двумя спальнями на десятом этаже новой многоэтажки в районе Чаоян. Исюаня не было дома, когда они приехали, и Макен провел их в свой кабинет. Это была маленькая, неопрятная комната, стены которой были увешаны гравюрами, которые были наклеены туда для справки. Компьютер Macintosh на его столе был почти полностью завален грудами бумаг, распечаток и стопками книг, в основном о фотографии. Бюро, придвинутое к одной из стен, было до отказа набито бумагами и рулонами экспонированной пленки. Полоски негативов свисали с длинного провода, натянутого поперек окна.

‘Извините за беспорядок, ребята", - сказал Маккен. ‘Мне нужно убрать это чертово место до того, как родится ребенок. Это будет детская’. Он вытащил пачку сигарет. ‘Вы, ребята, курите?’ Он хитро ухмыльнулся. ‘Единственная комната, в которой она разрешит мне курить. И только когда ее нет дома. Она говорит, что я должен бросить, когда родится ребенок. Бог знает почему. Я курю только потому, что в этом чертовом городе нет другого способа получить фильтрованный воздух.’

Цянь взял одну. Ли отказался, и Маккен закурил. У него был синяк и припухлость под левым глазом, а также неприятная ссадина на лбу и щеке. Маккен поймал взгляд Ли.

‘Они угрожали сделать намного хуже. И, эй, я не герой. Поэтому я дал им контакты’.

Ли сказал: ‘Не могли бы вы описать их?’

‘Конечно, они были китайцами’. Он пожал плечами и ухмыльнулся. ‘Что я могу тебе сказать?’ Его улыбка исчезла. ‘Чего я не могу понять, так это как, черт возьми, они узнали, что они у меня’.

‘Кто еще знал?’ Спросила Ли.

‘Кроме меня, Исюаня и офицеров из бюро, никто. Кроме вас, ребята, я полагаю’. Он затянулся сигаретой. ‘Итак, когда офицеры из бюро пришли во второй раз, я не сказал им, что у меня все еще есть копия. Полагаю, достаточно безопасно сообщить вам’.

‘Ты сделал два контактных листа?’ Спросил Ли.

‘Нет. После того, как прошлой ночью забрали негативы, я отсканировал контакты в компьютере’. Он порылся в беспорядке бумаг на своем столе и нашел Zip-диск. Он поднял его. ‘Я тоже принес их домой. Хочешь взглянуть?’

Ли кивнул и, пока Макен загружал файл в свой компьютер, взглянул на Цяня. Цянь плохо говорил по-английски, а Макен говорил быстро и очень разговорно. Ли поинтересовался, как Цянь справился с ним по телефону на днях. ‘Ты следишь за этим?’

Цянь пожал плечами. ‘Почти’. И, словно прочитав мысли Ли, добавил: ‘Его жена переводила для нас вчера’.

Маккен вывел на экран список контактов. Каждая фотография была крошечной, и ее было трудно интерпретировать. ‘Я могу взорвать их одну за другой", - сказал он. ‘Качество не очень, но, по крайней мере, вы можете их видеть’. С помощью мыши он обвел пунктирную линию вокруг первой картинки, нажал клавишу, и изображение заполнило весь экран. Это был очень зернистый, но четкий снимок бассейна, витражных окон вдоль одной стороны, мозаичных стен по обе стороны, изображающих сцены из древнего Китая. ‘Не могу понять, зачем кому-то понадобилось красть это дерьмо’, - сказал он. "Я имею в виду, что это даже не очень хорошие фотографии. Я просто перечислил их для справки. Хочешь увидеть их все?’

Ли кивнул, и Макен показал им все отпечатки, один за другим. Снимки удобных кресел для отдыха, расположенных вокруг гигантских телевизионных экранов, массажных кабинетов с одной-четырьмя кроватями, сауны, коммуникационного центра с молодыми женщинами в наушниках, сидящими за компьютерами, расположенными пятиугольником вокруг центральной колонны. Там был ресторан, зал тепиньяки, конференц-зал. На снимке главного входа, свет, падающий через двадцатифутовые окна на полированный мрамор, были видны пять фигур, выходящих из дверного проема. Трое из них, в костюмах для отдыха, выглядели как типы из руководства, с дорогие стрижки и преуспевающие лица. Ли почти чувствовал запах лосьона после бритья. Четвертым был крупный мужчина в спортивном костюме и с длинными волосами, собранными сзади в конский хвост. Пятым, неожиданно, оказался белый, европеец или американец. На вид ему было за шестьдесят, густые серебристые волосы были зачесаны назад с загорелого лица, на котором резко контрастировала его аккуратно подстриженная серебристая борода. Он выглядел пузатым и упитанным, но, в отличие от остальных, был одет небрежно, во что-то похожее на вельветовый пиджак, брюки и старые коричневые ботинки. Его белая рубашка была расстегнута у шеи.

Ли попросил его подержать это на экране. ‘Ты знаешь, кто эти люди?’

Макен сказал: ‘Тот, что слева, - генеральный директор. Важная шишка. Двое других в костюмах, я не знаю. Другой менеджмент, я думаю. Они все похожи на клонов, эти люди. Парень в спортивном костюме - личный тренер. У них есть тренажерный зал ниже по лестнице, вы увидите его через минуту. Участники могут попросить тренера разработать тренировки специально для них. Парень с бородой, без понятия.’

‘Не могли бы вы дать мне распечатку этого письма?’

‘Конечно. Я могу распечатать их все, если хочешь’.

‘Это было бы хорошо’.

Маккен возобновил их путешествие по оставшимся контактам. Тренажерный зал был хорошо оборудован всеми механическими средствами для наращивания мышечной массы, какие только можно себе представить, плюс еще кое-чем. Маккен хихикнул. ‘Похоже на то место, куда они могли бы поместить тебя в испанской инквизиции’.

Там был снимок туалетов, мрамора и зеркал в изобилии. ‘Чертов Джон пах, как цветочный магазин", - сказал Маккен. ‘Опровергает старую шутку о китайских туалетах. Ты знаешь это?’ Ли покачал головой. ‘Сколько времени требуется, чтобы сходить в туалет в Китае?’ Ли пожал плечами, и Маккен ухмыльнулся. ‘Пока ты можешь задерживать дыхание’. Он рассмеялся собственному остроумию. ‘Но там так чертовски чисто, что ты мог бы есть свой ужин с пола’. Ли это не позабавило.

Они подошли к фотографии большого офиса со стеной в шахматном порядке в одном конце напротив огромного письменного стола в форме подковы и стеклянного стола для совещаний с пятью стульями вокруг него. Одна стена также была полностью стеклянной, с вооруженным охранником, застенчиво стоявшим у двери. Комната была заставлена растениями в горшках, а у письменного стола стояла молодая женщина, одетая во все черное, расклешенные брюки и свитер с водолазным вырезом. Ее волосы были зачесаны назад, открывая привлекательное лицо с тонкими чертами и полосой красной помады. ‘Это Джоджо", - сказал Маккен и повернулся к Киану. "Ты знаешь, тот, о ком я тебе рассказывал вчера. Киан кивнул.

Ли сказал: "Тот, которого, как вы думали, не было’.

‘Я не просто так думаю", - сказал Макен. "Она пропала. Легкомыслие покинуло его, озорное выражение лица сменилось выражением искренней озабоченности. "После того, как я вчера поговорил с вами, ребята, я приложил реальные усилия, чтобы попытаться разыскать ее. Ее нет на работе. Я звонил несколько раз, и мне сказали, что ее не было там несколько дней. Я звонил ей домой около десяти раз. Никто не отвечает. Ее мобильный был отключен. Ее электронные письма возвращаются как недоставленные. Я даже попросил Исюань позвонить ее родителям, но они уже несколько недель ничего от нее не слышали. Он слегка улыбнулся. "Мои причины, по которым я хочу найти ее, не совсем альтруистичны. Она устроила меня на эту работу, но я еще не подписал контракт, а без контракта нет денег.’

‘Когда ты сделал снимки?’ Спросила Ли.

‘Позавчера’.

‘Значит, на самом деле она “пропала” всего два дня назад’.

Макен подумал об этом и пожал плечами. ‘Наверное. Кажется, дольше’.

Ли кивнул в сторону экрана. ‘Почему вооруженный охранник?’

‘О, у них в кабинете босса большая коллекция бесценных артефактов’. Он указал на дверь за столом. Вон там. ‘Вазы, драгоценности, древнее оружие, называйте как хотите. Стоит чертово состояние’.

‘У вас есть его фотография?’

‘Не-а. Они бы меня туда не пустили. Мне было чертовски любопытно. Ты знаешь, спросил. Но они ничего этого не хотели’.

Ли повернулся к Цянь. ‘Я думаю, нам лучше посетить это место, не так ли’.

II

Пекинский клуб отдыха OneChina находился в центре реконструированного района Сичэн в западной части города. Из двухэтажных жилых домов над ним открывался вид на парк Юйюаньтан и озеро. Вход находился в стороне от дороги, за высокой каменной стеной. Вооруженные охранники охраняли электронные ворота. За ним, в самом сердце того, что в остальном было чистым городским пейзажем, был разбит небольшой декоративный сад. Мощеная дорожка змеилась по подстриженной траве к беседке с преувеличенно загнутыми карнизами по четырем углам. - искусственный ручей, в котором летом кишели бы карпы, - был намертво заморожен. Большое внимание было уделено фэн-шуй этого места. Ли и Цянь поднялись по девяти ступенькам к дверям, и Ли заглянула в большую стеклянную комнату, где были выставлены вазы эпохи Мин и военные артефакты, бронзовое оружие двухтысячелетней давности, череп древнейшего ханьца. Когда они вошли, перед ними стояли три золотые статуэтки на фоне огромного гобелена, вытканного золотой нитью. Ли заранее позвонил по мобильному телефону, и их ждали. Две девушки в мерцающем золотом кипаос поклонился им в знак приветствия, когда они вошли, и высокий молодой человек в темном костюме попросил их следовать за ним.

Он провел их по тихим коридорам, стены которых были обиты светлой мешковиной, мимо дверей из полированного букового дерева, столов со статуями и цветами и неожиданных групп диванов и шезлонгов в странных укромных уголках. Они миновали стеклянную стену того, что, как узнала Ли, было центром связи. Девушки за компьютерами взглянули на них, когда они проходили. В конце коридора они поднялись на лифте на два этажа до административного уровня и вышли в офис, где Джоджо стояла у своего стола, наблюдая, как Макен делает свои фотографии. Ковры с толстым ворсом заглушали их шаги, когда лакей вел их мимо вооруженной охраны у входа. Он постучал в дверь за пустым столом Джоджо и подождал, пока не услышал голос, приглашающий их войти. Затем он открыл дверь и впустил Ли и Цянь.

Ли узнал генерального директора по фотографии. Он был молод, возможно, всего тридцати, с квадратной челюстью и круглыми глазами, привлекательной внешностью гонконгского киноактера. Его шелковый костюм был великолепно скроен, и когда он пожимал руку Ли, Ли заметила, что его ногти были не только ухожены, но и покрыты прозрачным лаком.

‘Я очень рад познакомиться с вами, начальник отдела Ли", - сказал он. ‘Ваша репутация важнее вас. Я Фань Чжилонг, исполнительный директор компании и клуба’. На его щеках появлялись привлекательные ямочки, когда он улыбался, а его манеры были легкими и уверенными. Он бегло пожал руку Цянь. ‘ Входите, входите. ’ Он закрыл за ними дверь, и они пересекли акр кремового ковра к черному лакированному столу в форме бумеранга. Три стула были расставлены вдоль ближней к нему стороны, и Фан предложил им сесть, пока он обходил стол к своему представительскому кожаному костюму. Он взял пару визитных карточек и вручил по одной каждому из них, а затем откинулся на спинку стула.

Ли взглянул на карточку. Фань Чжилонг был генеральным директором OneChina Holdings Limited, компании, зарегистрированной на Гонконгской фондовой бирже, и владельцем пекинского клуба отдыха OneChina. Он поднял глаза и увидел, что Фан задумчиво смотрит на него. ‘Чем я могу вам помочь, начальник отдела?’ Стол перед ним был почти пуст. Там были ежедневник, промокашка, подставка для ручек и калькулятор в кожаном переплете. В дальнем конце была клавиатура и монитор с плоским экраном. Мистер Фан не был похож на человека, перегруженного бумажной работой.

‘Я надеюсь, что, возможно, смогу быть вам полезен", - сказал Ли. И пока он говорил, он заметил большую нишу за письменным столом. Бесценные артефакты, о которых говорил Макен, были расставлены на черных полках вдоль трех стен, каждая со своим прожектором. Тарелки, вазы, кинжалы, крошечные статуэтки. В центре помещения стоял маленький рояль, красиво вырезанный, отполированный и подсвеченный поперечными балками в различных местах.

На щеках фанатки снова появились ямочки. ‘Я заинтригован’.

‘Мы расследуем проникновение в студию фотографа, которого вы заказали сфотографировать клуб для вашей рекламной брошюры’.

‘Ах, да. Мистер Маккен. Американец. Конечно, ему не совсем была обещана эта работа. Мы все еще должны одобрить его заявку ’. Фан сделал паузу. ‘ Проникновение со взломом?’

‘Да", - сказал Ли. ‘Странно то, что единственной украденной вещью был негатив фильма, который он снял здесь, в вашем клубе’.

Фанат выглядел соответственно озадаченным. ‘Зачем кому-то понадобилось это красть? Вы уверены, что это то, за чем они охотились?’

‘Они вернулись следующей ночью, когда узнали, что он снял контактные отпечатки пальцев, и потребовали, чтобы он отдал их’.

Фан нахмурился. ‘Ну, я уверен, что все это очень загадочно, но я действительно не понимаю, какое это имеет отношение к нам’.

‘Возможно, вообще ничего", - сказал Ли. ‘Но оказалось, что Маккен скопировал отпечатки своих контактов в свой компьютер. К счастью, у него все еще были копии, которые мы смогли просмотреть. ’ Он поднял большой конверт. ‘ На самом деле он смог сделать для нас отпечатки.

‘Могу я взглянуть?’ Фан перегнулся через стол, и Ли протянул ему конверт. Он достал снимки, чтобы взглянуть на них.

‘Именно тогда, когда мистер Маккен показывал мне их, он рассказал мне о предметах, выставленных здесь, в вашем офисе, объяснив, почему у вас там вооруженная охрана у двери’. Ли сделал паузу. ‘Именно тогда мне пришло в голову, что люди, которые охотились за этими отпечатками, вполне могли искать фотографии интерьера клуба, готовясь к ограблению’.

Фан взглянула на него. ‘Ты так думаешь?’

‘Это возможно, мистер Фан. Какую цену вы бы назначили за свою...’ - он кивнул в сторону алькова, - "... коллекцию?’

‘Страховая компания оценила его примерно в пять миллионов юаней, начальник отдела. Они застраховали бы его, только если бы мы предоставили вооруженную охрану. Мы довольно хорошо подготовлены к любым неожиданностям. Так что я не слишком обеспокоен возможностью ограбления.’

‘Это отрадно слышать, мистер Фан’. Ли протянул руку за фотографиями. ‘Но я подумал, что стоит поставить вас в известность о том, что произошло’. Фан сунула распечатки обратно в конверт и протянула их через стол. ‘Я больше не буду отнимать у вас время’. Ли встала. ‘У вас здесь отличное место. У вас много подписчиков?’

‘О, да, мы вели оживленный бизнес с тех пор, как открылись шесть месяцев назад. Однако, вы понимаете, это были огромные инвестиции. Три года только на строительство комплекса. Это долгий срок, чтобы собрать почти тридцать миллионов долларов вашего капитала. Поэтому мы всегда стремимся привлекать новых участников.’

‘Отсюда и брошюра’.

‘Именно. И, конечно, фотографии также будут размещены на нашем интернет-сайте. Так что вряд ли они являются государственной тайной’. Фан сделал паузу. ‘Не хотите ли осмотреться?’

‘Мне было бы очень интересно", - сказала Ли. ‘До тех пор, пока вы не рассматриваете нас как потенциальных клиентов. Одно членство обойдется дороже, чем совокупный годовой доход всего моего отдела’.

Фан заискивающе улыбнулся, на его щеках появились ямочки. ‘Конечно. Но, с другой стороны, у нас есть специальные вступительные тарифы для таких важных персон, как вы. Среди наших членов мы уже насчитываем нескольких высокопоставленных лиц в муниципальной администрации Пекина, а также ряд избранных представителей Всекитайского собрания народных представителей. У нас даже есть несколько членов из Центрального комитета КПК.’

Ли сдержался, хотя изо всех сил старался не показывать этого. Для его опытного уха это прозвучало одновременно как взятка и угроза. Предлагается дешевое членство, а также предупреждение о том, что Фан не лишен серьезного влияния в высших кругах. С какой стати ему чувствовать необходимость в том или ином? Он сказал: ‘Членство исключительно для китайцев?’

"Не исключительно", - сказала Фанатка. ‘Хотя, так получилось, что все наши участники такие’.

‘О?’ Ли снова достал снимки и пролистал их, пока не нашел фотографию четырех китайцев и выходца с Запада. Он поднял ее, чтобы Фань увидела. "Тогда кто это?" - спросил я.

Фанат прищурился на фотографию и пожал плечами. ‘Я не знаю’.

‘Но это ты на фотографии, не так ли?’

‘Да’. Он снова посмотрел на фотографию. ‘Я думаю, он был другом одного из членов. Они являются разрешенными гостями. Но я не могу вспомнить, кто это был. Он протянул руку в сторону двери напротив своего стола. ‘Если хотите, следуйте за мной, джентльмены’.

Генеральный директор провел их в отдельную гостиную, а затем за ширму к двойным стеклянным дверям, ведущим к бассейну, который они видели на фотографиях Маккена. Цветной свет из витражных окон переливался на поверхности бассейна миллионом разбитых осколков. Воздух был теплым, влажным и тяжелым от запаха хлорки. ‘Одно из преимуществ моей работы", - сказала Фан. ‘Бассейн в номере. Я могу окунуться в любое время, когда захочу’.

Он повел их вниз по выложенной плиткой лестнице в сауну внизу. В большом зале, стены и пол которого были выложены розовым мрамором, они сели на шезлонг, чтобы снять обувь и сунуть ноги в тапочки на мягкой подошве. Другой лакей в темном костюме провел их в длинный коридор, обрамленный колоннами. Через равные промежутки вдоль каждой стены вырезанные головы мифических морских существ извергали воду в желоба с прозрачной водой, наполненные галькой и карпами. Зона сауны была огромной. Полы были застелены тростниковыми циновками, а вдоль стен стояли индивидуальные туалетные столики с зеркалами и фенами для особо тщеславных членов клуба. Здесь были отдельные раздевалки и плетеная мебель с мягкими кремовыми подушками. Сама сауна располагалась за стеклянными стенами от пола до потолка, а ступеньки вели к небольшому бассейну с бурлящей водой, окружавшему центральную колонну. С современной скульптуры каскадом стекало больше воды, а скрытое освещение создавало впечатляющий визуальный эффект, сопровождающий звуки журчащей воды.

‘Мы очень гордимся нашей сауной", - сказал Фан. ‘Она очень нравится нашим членам’.

Он провел их в вестибюль, где находились кабинеты физиотерапии и массажа. Симпатичная девушка в клубной форме улыбнулась им из-за стойки администратора. Комнаты были такими, какими Ли и Цянь видели их на фотографиях Макена: низкие кровати, застеленные белыми полотенцами, перед большими экранами телевизоров. Ли задавался вопросом, какие действия, кроме покупки и продажи международных акций, на самом деле происходили в этих залах.

Поднявшись наверх, Фан провел их через несколько конференц-залов в свою собственную развлекательную зону. Вокруг низких столиков и выдвижного экрана проекционного телевизора стояли мягкие диваны. Там был большой круглый банкетный стол, и через арку звуковое сопровождение к еде обеспечивалось в виде рояля, со стульями и пюпитрами, расставленными для струнного квартета.

‘Хотя, по сути, комната развлечений предоставляется в пользование генеральному директору, - сказал Фан, ‘ ее также могут арендовать участники. Как, конечно, и сама главная столовая, а также несколько столовых поменьше. Но зал тепаньяки наиболее популярен для проведения частных мероприятий.’ Он провел их по коридору в небольшую продолговатую комнату, где можно было усадить восьмерых вокруг огромной прямоугольной плиты, на которой японский шеф-повар готовил еду, пока вы ждали.

Ли никогда не видел такой роскоши. И трудно было поверить, что в то время, как китайские нувориши проигрывали свое новообретенное богатство на международных биржах и сидели здесь, обедая экзотическими блюдами, или нежась в сауне, или лениво плавая с одного конца бассейна на другой, люди в нескольких кварталах отсюда делили вонючие общественные туалеты и считали свои деньги, чтобы заплатить за лишний фрукт на рынке. Он нашел это отвратительным, почти непристойным. Пузырь фантазии в море мрачной реальности.

Они последовали за Фаном обратно по лабиринту коридоров к главному вестибюлю. Фан оглянулся через плечо. ‘Дать тебе почувствовать вкус хорошей жизни, начальник отдела?’

‘Я вполне доволен своей жизнью такой, какая она есть, спасибо, мистер Фан", - сказал Ли. Он взглянул на табличку на стене рядом с высокими двойными дверями. На ней было написано "ЗАЛ МЕРОПРИЯТИЙ". ‘Что такое зал для проведения мероприятий?’

‘Только то, что здесь написано, начальник отдела", - сказал Фан. "Место, где мы проводим крупные мероприятия. Концерты, церемонии, семинары. Я бы показал вам его, но в данный момент там проводится ремонт’.

Они остановились у входной двери, чтобы пожать друг другу руки, на них смотрели сотрудники, стоявшие по стойке смирно за столами, которые выстроились вдоль холла слева и справа.

"Я ценю ваш визит и вашу заботу, начальник отдела, и в свете того, что вы мне рассказали, я подумаю о том, чтобы попросить пересмотреть нашу систему безопасности’. Он кивнул в сторону стеклянной антикварной комнаты. ‘У нас там тоже есть экспонаты стоимостью в несколько миллионов’.

Ли собирался открыть дверь, когда остановился. ‘О, кстати, ’ сказал он, ‘ мистер Маккен казался довольно обеспокоенным местонахождением вашего личного помощника, Джоджо’.

Фанат поднял бровь. ‘Неужели?’ Но он не собирался добровольно делиться никакой информацией.

- Может быть, мы могли бы перекинуться с ней парой слов перед отъездом? - спросила Ли.

‘К сожалению, это невозможно, начальник отдела. Я уволил ее’.

‘О? Для чего?’

Фанатка вздохнула. Боюсь, неподобающее поведение. У Джоджо была одна из наших квартир наверху. Это прилагалось к работе. Я обнаружил, что она “развлекала” членов клуба там в нерабочее время. Строгие правила клуба. Персоналу запрещено брататься с членами клуба.’

‘Что означает, что вы также вышвырнули ее из ее квартиры?’

‘Ее попросили немедленно уехать, и я заблокировал счет ее мобильного телефона, который также был предоставлен компанией’.

"У вас есть какие-нибудь предположения, куда она пошла?’

‘Вообще никаких. Я знаю, что одно время у нее был парень в Шанхае. Возможно, она уехала туда зализывать раны’.

Когда они снова оказались на улице, Ли повернулся к Цянь. ‘Что ты думаешь?’ он спросил.

Киан ухмыльнулся. "Думаю, если бы он предложил мне льготное членство, я бы откусил ему руку’.

Ли задумчиво кивнул. ‘Чего я не понимаю, так это почему он вообще сделал это предложение. Если ему нечего скрывать, ему нечего бояться меня. Так зачем пытаться подкупить меня?’

‘К старости ты становишься параноиком, шеф. Только подумай, какую славу он получил бы, имея в своем послужном списке лучшего полицейского Пекина’.

‘Хммм’. Ли на мгновение задумался. Затем он сказал: "Я думаю, мы, вероятно, напрасно тратим на это время, Цянь. Лучше возвращайся в секцию’.

III

Когда они припарковались у Первой секции, первые хлопья снега затрепетали на ветру с острием, похожим на бритву. Крошечные сухие хлопья, которые исчезали, когда падали на дорогу. Их было еще слишком мало, чтобы была какая-либо опасность того, что они могут солгать. Несколькими мгновениями ранее, когда они проходили мимо угла Мэй Юань, Ли видела, как она притопывала ногами, чтобы согреть их. Дела шли медленно, но у Ли не было времени поесть, и поэтому они не останавливались.

Поднимаясь по лестнице, они встретили Тао на лестничной клетке, спускавшегося вниз, и провели короткое совещание на площадке второго этажа. Ли постарался быть вежливым и рассказал ему о событиях с Макеном и их визите в клуб.

‘Так ты думаешь, кто-то планирует ограбить это место?’ Спросил Тао.

‘Это возможно", - сказал Ли. ‘Я предупреждал их об этом. Но их охрана довольно хороша, так что я не вижу, что мы можем еще сделать’.

Тао кивнул. ‘У меня встреча с администратором’, - сказал он. ‘Я вернусь примерно через час’. Он спустился еще на полдюжины ступенек вниз по лестнице, прежде чем остановился и крикнул в ответ: ‘Вы слышали о пропавшем спортсмене?’

Ли нахмурился. ‘Нет’. И тут он вспомнил, как Ву говорил что-то о том, что кто-то не явился на забег.

‘Китайская чемпионка на три тысячи метров в помещении", - сказал Тао. ‘Не смогла прийти на свой забег прошлой ночью. Теперь, по-видимому, никто не может ее найти’.

Дюжина детективов собралась вокруг телевизора в комнате детективов. Несколько лиц повернулись к двери, когда вошли Ли и Цянь. Сун помахал ему рукой. ‘Шеф, это может быть важно’.

В эфире был выпуск новостей, в котором сообщалось о последствиях китайско—американской встречи по легкой атлетике в закрытых помещениях и о том, что китайская бегунья на длинные дистанции Дай Лили не явилась на свой забег предыдущим вечером. Она была фаворитом на победу в беге на три тысячи метров, и если бы она выиграла, этого было бы достаточно, чтобы склонить общий баланс очков в пользу Китая. Так что сегодня утром вокруг было много недовольных людей. И по-прежнему никаких признаков Дай Лили. Американская пресса обратила внимание на тот факт, что происходит что-то странное, и, учитывая обещание Пекина о свободном и открытом освещении Олимпийских игр, власти не хотели слишком жестко пресекать деятельность иностранных СМИ. В прямом эфире транслировалась настоящая шумиха в СМИ за пределами крытого стадиона "Кэпитал", где как иностранные, так и отечественные журналисты требовали официального заявления. На заднем плане Ли мог слышать американского репортера, говорящего в камеру. ‘что китайская чемпионка Дай Лили не явилась на соревнования в довершение катастрофического месяца для китайской легкой атлетики, в течение которого до шести ведущих спортсменов страны погибли при необычных обстоятельствах ...’ Итак, джинн был выпущен из бутылки. И теперь не было бы никакого способа вернуть это обратно.

Ву говорил: ‘Она живет одна в квартире на северной стороне, шеф, но, по-видимому, дома никого нет. Ее родители говорят, что они тоже не знают, где она. И, учитывая наше текущее расследование, я подумал, что, возможно, за этим стоит продолжить.’

Ли кивнула. ‘Что мы знаем о ней?’

‘Пока немного", - сказала Сан. Изображение ее лица, мелькнувшее на экране, привлекло его внимание. ‘Это она’.

Ли посмотрел на лицо и почувствовал, как у него по всей голове побежали мурашки. Он видел ее всего несколько мгновений при плохом освещении на лестничной площадке квартиры Маргарет, но родимое пятно было узнаваемым безошибочно. Она хотела поговорить с Маргарет. Маргарет дала девушке свой адрес, и она уже приходила туда однажды. Учитывая судьбу, постигшую шестерых ее коллег-спортсменов, все это было слишком близко к дому, чтобы чувствовать себя комфортно.

Он сказал Сан: ‘Возьми свое пальто. Мы идем на стадион’.

* * *

Ли и Сун пришлось пробиваться сквозь толпу репортеров и операторов, собравшихся у официального входа на стадион, где большие хлопья снега падали теперь с большей регулярностью. Настроение СМИ было более подавленным, чем Ли видел ранее по телевизору, холод высасывал энергию и энтузиазм. Враждебные взгляды последовали за двумя детективами к двери, где Ли постучал по стеклу и показал свое удостоверение вооруженному охраннику внутри.

Руководитель тренерской работы Цай Синь был недоволен, увидев их. ‘У меня есть дела поважнее, чем тратить свое время на бесплодные допросы в полиции, шеф отдела’. Поражение едва ли улучшило его настроение.

Ли спокойно сказал: ‘Я могу организовать, инспектор Цай, чтобы вас доставили в Шестой отдел для допроса профессионалами, если вы предпочитаете’.

Что остановило Цая на полпути. Он оценивающе посмотрел на Ли, задаваясь вопросом, была ли это пустая угроза. В конце концов, Цай был человеком не без влияния. ‘Я не вижу, какой интерес во всем этом может быть у полиции", - сказал он.

‘У нас шесть погибших спортсменов", - сказал Ли. ‘А теперь пропал седьмой. Так что не морочь мне голову, Цай. Где мы можем поговорить?’

Цай глубоко вздохнул и повел их в свою личную комнату на беговой дорожке, где он разговаривал с Ли и Маргарет тремя ночами ранее. Краска отхлынула от его лица, превратившись в смесь гнева и страха. ‘Я мог бы подать на тебя в рапорт, начальник отдела, за то, что ты так со мной разговариваешь’, - прошипел он и взглянул на Сан.

Сун пожал плечами. ‘Мне показалось, что это совершенно вежливо, инспектор Цай", - сказал он, и Цай понял, что нет смысла продолжать свое возмущение. Лучше просто покончить с этим.

‘Что ты хочешь знать?’ - коротко спросил он.

‘Кто рассказал СМИ о погибших спортсменах?’ Спросил Ли.

‘Понятия не имею. Но когда шестеро ваших лучших олимпийских претендентов не явятся на крупное международное соревнование, тогда будут заданы вопросы. И некоторые из этих смертей вряд ли являются секретом. Об автокатастрофе, которая чуть не уничтожила мою эстафетную команду, сообщалось в China Daily в прошлом месяце.’

‘Почему Дай Лили не появилась прошлой ночью?’

‘Это ты мне говоришь? Она казалась очень уютной с твоим американским другом’.

Ли почувствовал, что Сун повернулся, чтобы посмотреть на него. Но он продолжал смотреть на Цая. ‘Что заставляет тебя так думать?’

‘Я видел, как они разговаривали там, в вестибюле, прошлой ночью’.

‘После того, как вы дали своим спортсменам строгие инструкции не разговаривать ни с кем из нас", - сказал Ли, и Цай немедленно покраснел.

‘Я ничего об этом не знаю", - сказал он.

‘Да, конечно", - сказала Ли. ‘И я полагаю, вы никогда не спрашивали ее, о чем именно она говорила с доктором Кэмпбеллом’.

‘Нет, я этого не делал’.

‘Разве она тебе не сказала? В этом была проблема? Вы из-за этого поссорились? Поэтому она не пришла?’

‘Это абсурдно!’

‘Неужели? Она очень хотела поговорить с доктором Кэмпбеллом о чем-то. О чем-то, чего у нее так и не было возможности сделать, потому что она убежала в испуге, когда увидела вас. Я не думаю, что вы знаете, что именно она так срочно хотела ей сказать?’

‘Нет, я бы не стал. И меня возмущает, что меня вот так допрашивают, начальник отдела. Меня возмущает ваш тон и ваше отношение’.

‘Ну, знаете что, супервайзер Цай? Вы, вероятно, этого не знаете, но мое расследование ваших погибших спортсменов превратилось в расследование убийства. И где-то там есть молодая девушка, которая может быть в очень серьезной опасности. Насколько я знаю, она, возможно, уже мертва. Так что меня не особенно волнует, нравится ли вам мой тон. Потому что прямо сейчас твое имя - единственное в списке подозреваемых из одного.’

Цай побледнел. ‘Ты это несерьезно’.

‘Вы поймете, насколько я серьезен, супервайзер Цай, если я не заручусь вашим полным сотрудничеством. Мне нужен ее домашний адрес, адрес ее родителей, номер ее телефона, номер ее мобильного телефона, адрес ее электронной почты и любая другая информация, которая у вас есть о ней. И я хочу это сейчас.’

Когда они пересекали мост через реку за стадионом, Сан вдохнул стойкий запах канализации, и его лицо сморщилось от отвращения. Он надул щеки и поспешил на другую сторону. Он повернулся, когда Ли догнал его. ‘Вы были немного жестковаты с ним, шеф’, - сказал он. ‘Вы же на самом деле не считаете его подозреваемым, не так ли?’

‘Прямо сейчас, - сказал Ли, - он лучшее, что у нас есть. Он единственный общий фактор. Его знали все жертвы. Он настроен враждебно и защищается, и у него очень сомнительный послужной список в отношении допинга. Он дал своим спортсменам инструкции не разговаривать со мной прошлой ночью, а затем увидел, как Дай Лили разговаривает с Маргарет. Внезапно пропадает Дай Лили. Большое совпадение.’

"О чем она хотела поговорить с доктором Кэмпбеллом?’

Ли разочарованно покачал головой. ‘ Хотел бы я знать.’

IV

Родители Дай Лили жили в полуразрушенном дворе сихэюань в квартале города к западу от Цяньмэня и к югу от старой городской стены, которая защищала императорскую семью и их куртизанок от вульгарных масс, толпившихся за воротами древней столицы. В дни, предшествовавшие приходу коммунистов, на здешних улицах было полно клубов, ресторанов и игорных притонов. Это было опасное место, чтобы рисковать в одиночку в темноте. Теперь Цяньмэнь был оживленным торговым районом, заполненным бутиками и универмагами, магазинами быстрого питания и высококлассными ресторанами.

Ли медленно вел свой джип по послеполуденному потоку машин на южной петле Цяньмэня, мимо тротуаров, заполненных покупателями, покупающими кальсоны и афганские шапки. Молодая женщина в костюме Санта-Клауса стояла в дверях, приветствуя прохожих громкоговорителем, призывая их купить украшения своим близким в это Рождество.

Они повернули налево, на улицу Сидамочан, чуть больше переулка, вдоль которого выстроились парикмахерские и крошечные ресторанчики, где владельцы уже готовили на ужин пельмени, которые были особенно вкусными, если оставить их остывшими, а затем обжарить во фритюре в воке и обмакнуть в соевый соус. Они едва не сбили с ног надменную девушку в длинном белом пальто с капюшоном, которая отказалась свернуть с ее пути. Велосипедисты раскачивались и скрещивались вокруг них, воротники были подняты, чтобы защитить от снега, который теперь сильно наносило северным ветром.

Примерно через триста метров они припарковались и отправились на поиски номера тридцать три. Бамбуковые клетки для птиц висели на крючках снаружи узких дверей, птицы пронзительно кричали, перья распушились от холода. Возле дома номер тридцать три молодой человек в бежевой куртке-анораке подбрасывал керамическую бусину в воздух, чтобы поймать серо-черную птицу, которая возвращалась и садилась на его вытянутую левую руку за кусочком кукурузы в награду за то, что поймает ее.

Вход в дом родителей Дай Лили был через маленькую красную дверь в серой кирпичной стене. Снаружи валялись остовы нескольких велосипедов, разобранных на части. Узкий проход вел по неровным плитам в беспорядочный внутренний двор, заваленный обломками полувековой жизни людей, выброшенными из домов, едва достаточных для проживания их обитателей. По-видимому, ничего никогда не выбрасывалось. Ли спросил пожилую женщину с кривыми ногами и в фиолетовой грелке для тела поверх старого костюма Мао, где он может найти семью Дай, и она указала ему на открытый дверной проем с висящей на нем занавеской. Ли отодвинул занавеску и почувствовал кислый запах несвежей готовки и запаха тела. ‘ Алло? Есть кто-нибудь дома? ’ позвал он.

Из темноты появился молодой человек, хмурый и агрессивный. - Чего ты хочешь? - спросил я. Его белая футболка была натянута на хорошо сложенное тело, а на правой руке была татуировка в виде змеи, обвившейся вокруг его правой руки, ее голова и раздвоенный язык были выгравированы на тыльной стороне правой ладони.

‘Полиция", - сказал Ли. ‘Мы ищем родителей Дай Лили’.

Молодой человек некоторое время угрюмо смотрел на них, затем кивнул, приглашая следовать за ним. Он отодвинул еще одну занавеску и провел их в крошечную комнату с большой кроватью, двухместным диваном и огромным телевизором на старом комоде. Мужчина лет пятидесяти курил, кутаясь в телогрейку, и смотрел телевизор. Женщина сидела на корточках на кровати, перед ней на одеяле были разложены десятки фотографий. ‘Полиция", - сказал мальчик, а затем встал в дверном проеме, скрестив руки на груди, как будто хотел предотвратить дальнейших вторжений или помешать им сбежать.

Ли наклонил голову, чтобы он мог видеть фотографии, на которые смотрела женщина. Это были фотографии, сделанные на беговой дорожке, на которых Дай Лили разрывает ленту, или пробегает последние сто метров, или поднимает руки в победном салюте. Их были десятки. ‘Ты знаешь, где она?’ - спросил он.

Женщина посмотрела на него тусклыми глазами. ‘Я подумала, может быть, вы пришли, чтобы рассказать нам’.

‘Почему?’ Спросила Сан. ‘Ты думаешь, с ней что-то случилось?’

Мужчина впервые повернулся, чтобы посмотреть на них, выпуская дым из ноздрей, как разъяренный дракон. ‘Если бы с ней что-то не случилось, она была бы там, чтобы участвовать в забеге’. В его глазах было что-то похожее на стыд, там, где раньше, Ли была уверена, была бы только гордость.

"У тебя есть какие-нибудь идеи, почему она не появилась?’

Отец Дай Лили покачал головой и снова перевел обиженный взгляд на телевизор. ‘Она нам ничего не рассказывает", - сказал он.

‘Мы ее редко видим", - сказала ее мать. ‘У нее своя квартира в районе Хайдянь, недалеко от Четвертого транспортного кольца’.

‘ Когда ты видел ее в последний раз? - спросил я.

‘ Примерно две недели назад.’

‘Как она выглядела?’

Ее отец снова отвлек свое внимание от экрана. ‘Трудно", - сказал он. ‘Спорит. Как будто она была такой уже несколько месяцев". Теперь к стыду примешивался гнев.

‘Ей было нелегко", - быстро сказала ее мать, чтобы смягчить ситуацию. ‘Ее сестра быстро катилась под откос’.

‘Ее сестра?’ Спросила Сан.

‘Десять лет назад она была чемпионкой Китая на дистанции десять тысяч метров", - сказала пожилая женщина, и боль от какого-то неприятного воспоминания отпечаталась в морщинах на ее лице. ‘Лили так хотела быть похожей на нее. Теперь она калека. Рассеянный склероз’.

‘Лили сделала для нее все!’ Ли и Сун были поражены голосом молодого человека в дверях, неожиданно вставшего на защиту своей сестры, как будто в словах его матери была скрытая критика. Два детектива повернулись, чтобы посмотреть на него. Он сказал: "Это все, что когда-либо приводило ее к победе. Получить деньги, чтобы оплатить уход за ее сестрой. Она не живет в какой-нибудь шикарной квартире, как все остальные. Все, что она когда-либо заработала, досталось Лиджии.’

Сун спросил: ‘Где Лиджиа?’

‘Она в клинике в Гонконге", - сказал ее отец. ‘Мы не видели ее почти два года’.

‘Говорят, она сейчас умирает", - сказала мать.

‘Могла ли Лили пойти повидаться с ней?’ Спросила Ли.

Мать покачала головой. ‘Она никогда не ходит к ней. Ей было невыносимо смотреть на нее, видеть, как она вот так истощается’.

Ли сказала своему отцу: "Ты сказал, что Лили была склонна к спорам’.

‘Раньше она такой не была", - быстро сказала ее мать. ‘Раньше она была такой милой девочкой’.

‘Пока она не начала выигрывать все эти крупные забеги, - сказал ее отец, - и зарабатывать все эти деньги. Она как будто чувствовала себя виноватой за то, что могла так бегать, в то время как ее сестра превращалась в тень’.

‘Если что-то и заставляло ее чувствовать себя виноватой, так это ты’. В голосе брата Дай Лили прозвучала неожиданная горечь. ‘Ничто из того, что она могла когда-либо сделать, не сделало бы ее такой же хорошей, как ее сестра. Не в твоих глазах. И тебя это возмущало, не так ли? Что она была единственной, кто мог что-то сделать, чтобы помочь Лиджии. В то время как все, что ты мог когда-либо делать, это сидеть на своей толстой заднице и смотреть телевизор и взыскивать свою инвалидность с государства.’

И Ли впервые заметила, что у отца Дай Лили была только одна нога. Левая штанина была пуста и сложена под ним на диване. Взгляд Ли остановился на грубо выглядящем протезе, прислоненном в углу комнаты, ремни которого болтались свободно и не использовались. Когда он снова поднял глаза, мальчик вышел из комнаты. ‘У вас есть ключ от ее квартиры?’ спросил он.

* * *

Теперь на улице лежал снег, едва заметный покров, красивый в свете окон и уличных фонарей, но коварный под ногами. На небе оставалось очень мало света, что усугубляло депрессию, которую Ли унес с собой из дома. Он посмотрел на часы и вручил Сун ключи от джипа.

‘Тебе лучше согласиться", - сказал он. ‘Ты опоздаешь на занятия по дородовой подготовке’.

‘Мне плевать на класс, шеф", - сказала Сун. ‘Ребенок будет у Вэнь, а не у меня. Я пойду с вами в квартиру девочки’.

Ли покачал головой. ‘Я поймаю такси. А потом я отправляюсь прямо на встречу по случаю помолвки.’ Он откуда-то вызвал улыбку. ‘Продолжай. Отправляйся в больницу. Это и твой ребенок тоже. Мы будем тебе признательны.’

V

Банкетный ресторан Tian An Men Fang Shen Imperial находился на восточной стороне площади Тяньаньмэнь, за голыми зимними деревьями, увешанными разноцветными рождественскими гирляндами. Такси Маргарет высадило их на углу, у подножия лестницы, ведущей к двум мраморным драконам, охраняющим двери ресторана. Колено миссис Кэмпбелл, забинтованное и туго перевязанное, затекло так, что она с трудом могла его согнуть. К негодованию своей матери, Маргарет одолжила трость для ходьбы у пожилой соседки. ‘Я не старая леди!’ - протестовала она, но обнаружила, что не может ходить без него. Оскорбление ее самооценки и достоинства.

Маргарет помогла ей подняться по ступенькам, и в дверях их встретили две девушки, одетые в императорские костюмы — искусно расшитые шелковые платья и высокие черные шляпы с крылышками и красными помпонами. Вход в ресторан был украшен ширмами и подвесными стеклянными фонарями, а его декоративные поперечные балки были красочно расписаны традиционными китайскими узорами. Управляющая, вся в черном, провела их мимо главного ресторана в королевский коридор. Он был длинным и узким, фонари отражались от тщательно отполированного пола. Стены были украшены лакированными панелями и красными портьерами. Слева и справа были отдельные банкетные залы. Ли забронировала им Императорский номер, и у матери Маргарет отвисла челюсть от изумления, когда она, прихрамывая, вошла в зал впереди своей дочери. Над огромным круглым банкетным столом был подвешен четырехламповый фонарь с десятками красных кисточек. В каждом из семи блюд были три золотых кубка, миска для риса, ложка, нож и подставка для палочек для еды, также из золота, а также лакированные палочки для еды с золотым наконечником на конце. Каждая салфетка была оформлена в форме императорского веера. В одном конце комнаты, на возвышении, стояли две копии тронов для императора и императрицы. С другой стороны, через искусно вырезанную деревянную арку, скамейки с подушками и сиденья были собраны вокруг низкого столика, на котором были аккуратно разложены все подарки от каждой семьи. Мягкая китайская классическая музыка мягко звучала из скрытых динамиков.

Мэй Юань сидела на длинной скамейке, ожидая их. Ранее в тот же день Маргарет отнесла подарки от семьи Кэмпбелл в дом сихэюань Мэй Юань на озере Цяньхай. Мэй Юань, действуя как доверенное лицо Ли, выбрала подарки от семьи Ли и прибыла в ресторан пораньше, чтобы разложить подношения от обеих семей и дождаться гостей. Она встала, напряженная, улыбающаяся. Маргарет удивленно посмотрела на нее. Волосы Мэй Юань были собраны в пучок на макушке серебряной застежкой. На ней был бирюзово-голубой шелковый жакет с вышивкой поверх кремовой блузки и черное платье в полный рост. Вокруг глаз у нее были карие тени, а на губах - красные. Маргарет никогда не видела ее наряженной или с макияжем. Она всегда была всего лишь маленькой крестьянкой в поношенных куртках, брюках и фартуках, с волосами, стянутыми сзади резинкой. Она преобразилась, обрела достоинство, почти красоту. И Маргарет почувствовала, как слезы защипали ей глаза при виде нее.

‘Мама, я хотел бы познакомить тебя с Мэй Юань, моей самой лучшей подругой в Китае’.

Миссис Кэмпбелл осторожно пожала руку Мэй Юань, но была предельно вежлива. ‘ Здравствуйте, миссис Юань?

Маргарет засмеялась. ‘Нет, мам, если это миссис что-нибудь, то это миссис Мэй’. Ее мать выглядела смущенной.

Мэй Юань объяснила. ‘В Китае фамилия всегда на первом месте. Я рада, что вы зовете меня просто Мэй Юань’. Она улыбнулась. ‘Я очень рад познакомиться с вами, миссис Кэмпбелл’.

Последовал неловкий обмен любезностями о рейсах и погоде, прежде чем разговор начал иссякать. Все они заняли места, когда девушка в красной тунике с рисунком и черных брюках налила им жасминовый чай в маленькие чашки из костяного фарфора без ручек, и все почувствовали минутное облегчение от необходимости вести светскую беседу, потягивая горячую ароматную жидкость. Чтобы нарушить молчание, Мэй Юань сказала: ‘Ли Янь не пришел на завтрак этим утром’.

Миссис Кэмпбелл сказала: ‘Жених Маргаретé завтракает в вашем доме?’

‘Нет, мам. У Мэй Юань есть киоск на углу рядом с офисом Ли Янь. Она готовит что-то вроде горячих, пикантных пекинских блинчиков, которые называются цзянь бин’.

Миссис Кэмпбелл едва смогла скрыть свое удивление или ужас. ‘Вы продаете блины на углу улицы?’

‘Я готовлю их свежими на плите’, - сказала Мэй Юань. ‘Но на самом деле только для того, чтобы удовлетворить свою страсть в жизни’.

Мать Маргарет почти боялась спрашивать. ‘И что это?’

‘Читаю. Я люблю книги, миссис Кэмпбелл’.

‘А вы? Мой муж читал лекции по современной американской литературе в Чикаго. Но я не думаю, что это то чтение, к которому вы привыкли’.

‘Я большой поклонник Эрнеста Хемингуэя", - сказала Мэй Юань. ‘И Джона Стейнбека. Я как раз сейчас читаю "Великого Гэтсби" Скотта Фитцджеральда.’

‘О, вам понравится", - сказала миссис Кэмпбелл, на мгновение забыв, с кем разговаривает. ‘Талантливый писатель. Но "Гэтсби" был единственной по-настоящему великой вещью, которую он написал. Его погубили алкоголь и его жена.’

‘Зельда", - сказала Мэй Юань.

‘О, вы знаете о ней?’ миссис Кэмпбелл снова была застигнута врасплох.

‘Я читал о них обоих в автобиографии мистера Хемингуэя о времени, проведенном им в Париже’.

"Подвижный праздник . Это замечательное чтение’.

‘Это заставило меня так сильно захотеть поехать туда", - сказала Мэй Юань.

Миссис Кэмпбелл оценивающе посмотрела на нее, возможно, пересматривая свои первые впечатления. Но у них не было возможности продолжить разговор, прерванный прибытием Сяо Лин и Синьсинь с отцом Ли. Синьсинь бросилась к Маргарет и обняла ее.

‘Осторожнее, осторожнее", - предостерегла Мэй Юань. ‘Помни о ребенке’. Синьсинь на мгновение отступила назад и с некоторым удивлением посмотрела на вздувшийся живот Маргарет. Затем она сказала: ‘Ты все еще будешь любить меня после того, как родишь ребенка, не так ли, Магрета?’

‘Конечно", - сказала Маргарет и поцеловала ее в лоб. ‘Я всегда буду любить тебя, Синьсинь’.

Синьсинь ухмыльнулась, а затем заметила миссис Кэмпбелл. ‘Кто это?’

‘Это моя мама", - сказала Маргарет.

Синьсинь посмотрела на нее в изумлении. ‘Вы мама Магреты?’

‘Да", - сказала миссис Кэмпбелл, и Маргарет увидела, что ее глаза впервые с тех пор, как она приехала, оживились. ‘Как вас зовут?’

‘Меня зовут Синьсинь, и мне восемь лет.’ И она повернулась к Сяо Лин. ‘А это моя мамочка. Сяо Лин. Но она совсем не говорит по-английски.’

Затем Мэй Юань взяла инициативу в свои руки и представила всех на китайском и английском языках. Миссис Кэмпбелл осталась сидеть после того, как Маргарет объяснила, что повредила ногу при падении. Последними, кого официально представили, были Маргарет и отец Ли. Маргарет пожала руку, которую он вяло протянул, и поискала в его глазах какой-нибудь признак Ли. Но она ничего там не увидела. Лицо его старика было непроницаемым, и он отвернулся, чтобы поудобнее устроиться в кресле и обратить приводящий в замешательство немигающий взгляд на мать Маргарет.

Синьсинь не обращала внимания на напряженность, которая лежала в основе отношений между этим странным сборищем незнакомцев, и спросила миссис Кэмпбелл: ‘Как тебя зовут, мама Магреты?’

‘Миссис Кэмпбелл’.

Синьсинь все смеялась и смеялась. ‘Нет, нет’, - сказала она. "Твое настоящее имя. Твое данное имя’.

Миссис Кэмпбелл казалась слегка смущенной. ‘На самом деле, это Джин’.

‘Джин", - восхищенно повторила Синьсинь. ‘Какое красивое имя. Можно мне сесть рядом с тобой, Джин?’

Пожилая американка вспыхнула от неожиданного удовольствия. ‘Конечно, Синьсинь", - сказала она, изо всех сил стараясь правильно произнести имя.

И Синьсинь забралась на скамейку рядом с ней и села так, что ее ноги не касались пола. Она совершенно не стесняясь взяла миссис Кэмпбелл за руку и сказала: ‘Мне нравится мама Магрет’. И по-китайски отцу Ли: ‘Тебе тоже нравится Джин, дедушка?’

И Маргарет впервые увидела, как он улыбнулся, хотя она понятия не имела, о чем шел разговор между дедушкой и внуком. ‘Конечно, понимаю, малышка. Конечно, понимаю’.

А потом они все сидели, улыбаясь друг другу в неловком молчании. Маргарет взглянула на часы. ‘Ну, единственное, чего не хватает, - это Ли Яня. Как обычно. Надеюсь, он не слишком опоздал’.

VI

Такси высадило Ли на краю широкой полосы пустыря. Фонарей не было, дорога здесь была изрыта, и водитель отказался ехать на своей машине дальше. Оглядываясь назад, Ли все еще могла видеть высокие уличные фонари на Четвертом транспортном кольце, ловящие в своих лучах снег, который горизонтально лежал поперек проезжей части. Он едва мог расслышать отдаленный рев уличного движения сквозь завывание ветра. Каким-то образом, где-то водитель свернул не туда. Ли мог видеть огни многоэтажек, в которых жила Дай Лили , но они находились на другой стороне этого унылого открытого участка земли, где хутуны и сихэйюань, некогда являвшиеся домом для тысяч людей, были стерты с лица земли. Было проще пройти по нему пешком, чем заставлять водителя снова объезжать в поисках правильной дороги.

Он смотрел, как задние огни такси удаляются в сторону Кольцевой дороги, и поднял воротник, защищаясь от снега и ветра, чтобы пробраться через пустошь, которая простиралась перед ним во тьме. Это оказалось сложнее, чем он себе представлял. Следы, оставленные большими шинами с тяжелым протектором, взбивающими мокрую землю при падении, намертво замерзли и затрудняли движение. Замерзшие лужи исчезли под дюймовым слоем снега, который теперь покрывал землю, делая ее скользкой и еще более коварной.

Он знал, что уже опаздывает на помолвку. Но он зашел так далеко, и как только он доберется до квартиры, он позвонит по мобильному телефону, чтобы сказать, что будет через час. Он поскользнулся, упал и с треском ударился о землю. Он выругался и мгновение посидел на снегу, потирая больной локоть, прежде чем подняться на ноги и снова двинуться к далеким башням, проклиная свою удачу и свое положение. Прошло еще пятнадцать минут, прежде чем огни внутреннего двора перед первой башней высветили припаркованные там машины и отбросили в тень велосипеды, укрытые под гофрированным железом. Он был почти на месте.

Голос раздался из темноты слева от него, низкий, певучий и зловещий. "Что у нас здесь?" - спросил я.

‘Кто-то сбился с пути’. Другой голос сзади.

‘Сбился с пути, здоровяк?’ Еще один голос, на этот раз справа от него. ‘Мы направим тебя по твоему пути. За определенную плату’.

‘Лучше надейся, что у тебя хороший толстый бумажник, здоровяк. Или ты мог бы стать большим покойником’. Снова первый голос.

Ли замер и вгляделся в темноту, и постепенно он увидел тени трех фигур, появившихся из падающего снега, приближающихся к нему с трех сторон. Он увидел блеск клинка. Он быстро нащупал в кармане фонарик, который держал на связке ключей, и направил его тонкий, как карандаш, луч на лицо ближайшей фигуры. Это был молодой человек, всего семнадцати или восемнадцати лет, и он инстинктивно поднял руку, чтобы прикрыть лицо. Снежинки мелькали по всей длине луча.

‘Вам, ребята, лучше надеяться, что вы сможете бегать чертовски быстро", - сказал Ли, понимая, что кричит, и удивленный силой собственного голоса.

‘О чем ты говоришь, дерьмо вместо мозгов?’ Это снова был первый голос. Ли направила на него факел, и он нагло встал, пойманный его светом.

‘Я коп, ты, тупой маленький засранец. И если я тебя поймаю, ты проведешь следующие пятнадцать лет, перевоспитывая себя трудом’.

‘Да, конечно’.

Ли достал свое удостоверение, поднял его и повернул фонарик, чтобы осветить его. "Не хочешь подойти поближе, чтобы получше рассмотреть?’

Последовало долгое молчаливое противостояние, в ходе которого грабители, должно быть, обменялись каким-то невысказанным сообщением, потому что почти незаметно для Ли они ушли, растворившись в ночи так же анонимно, как и появились. Он вглядывался сквозь падающий снег, но ничего не мог разглядеть и почувствовал, как напряжение в груди спадает, а воздух возвращается в легкие, обжигающий и болезненный. Одному Богу известно, как близко он был к тому, чтобы нож вонзился между ребер. Хорошее место для жизни, подумал он.

* * *

Квартира Дай Лили находилась на седьмом этаже. Лифт не работал, и Ли была благодарна, что бегун не жил двадцатью этажами выше. Он отпер дверь на лестницу и устало поднялся на семь лестничных пролетов. Каждая площадка была завалена мусором, и на каждой обычно стояло по три-четыре велосипеда, соединенных цепью. Запах старой капусты и мочи пропитал все здание. Зеленая краска облупилась с отсыревших стен, а вандалы нацарапали непристойности на всех лестничных клетках. На большинстве дверных проемов были стальные решетки с висячими замками для дополнительной безопасности.

Ли не мог удержаться от сравнения с домами других спортсменов, которые он посетил за последние несколько дней. Там не было ни одного. Они находились на противоположных концах социального и финансового спектра. Здесь жили бедняки Пекина, переселенные в ветхие многоэтажки, возведенные взамен населенных пунктов, которые муниципальные планировщики сочли нужным снести. Тогда они были такими же бедными, но традиционные китайские ценности семьи и сообщества пережили тысячелетнюю нищету, и люди чувствовали себя в безопасности, чувство принадлежности. За одну ночь их безопасность, их сообщества и их ценности были разрушены. И вот что стало результатом.

Защитная решетка на двери Дай Лили была надежно заперта, но лампочки в коридоре были украдены, и Ли потребовалось несколько минут, чтобы, нащупывая в темноте карманный фонарик, найти нужный ключ и отпереть его. Когда, наконец, ему удалось открыть саму дверь, он шагнул в другой мир. Неприятные запахи, сопровождавшие его во время восхождения, отсутствовали в прохладной, стерильной атмосфере квартиры. Он поспешно закрыл дверь, чтобы не допустить попадания этой гадости, и нащупал выключатель света. Квартира была маленькой. Две комнаты, крошечная кухня, туалет еще меньших размеров. Голые доски пола были отшлифованы и покрыты бледно-золотым лаком. Стены были выкрашены в кремовый цвет и не украшены картинами или драпировками. Мебели почти не было. Кровать и маленький письменный стол в одной комнате. В другой ничего, кроме мягкого серого коврика на полу площадью около двух квадратных метров. К одной стене была прикреплена серия диаграмм, иллюстрирующих последовательность упражнений, направленных на приведение в тонус каждой группы мышц тела. Ли могла видеть отпечатки на коврике, где Лили, должно быть, выполняла свой последний комплекс упражнений. Но не было ничего, что указывало бы, когда это могло быть.

На окнах не было занавесок, и он немного постоял, глядя на юг, на огни города и снег, падающий сквозь них с черного неба. Он повернулся и обвел взглядом комнату. Что же она была за существо, которое могло жить в таком месте, как это? Спартанка, без индивидуальности, без тепла.

Он вернулся в спальню. Односпальная кровать была застелена белым пуховым одеялом и одной подушкой, аккуратно набитой и холодной на ощупь. За раздвижными дверцами обнаружился встроенный шкаф. Ее одежда висела там аккуратными рядами. Спортивные костюмы, футболки и шорты. Ничего, чтобы принарядиться. Носки и трусики были аккуратно сложены на полках, а полдюжины пар кроссовок и кроссовок для бега стояли бок о бок на полке для обуви в нижней части шкафа. На столе, у щетки для волос, между щетинками все еще оставалось несколько прядей ее волос. Там была расческа, ванночка с вяжущим средством для лица без запаха. Никакого макияжа. Эта девушка была одержима. В ее голове, в ее жизни было место только для двух вещей: ее физической формы и ее бега.

На кухне были свежие овощи на решетке, свежие фрукты в миске на столешнице. В шкафу Ли нашла пакеты с коричневым рисом, консервированные фрукты и овощи, сушеную чечевицу и черную фасоль. В крошечном холодильнике был тофу, фруктовый сок и йогурт. Нигде никакого мяса. Ничего сладкого. Никакого алкоголя. Никакой комфортной еды.

Туалет был безупречно чистым. Из душевой лейки на стене вытекал через решетку, встроенную в бетонный пол. На полке было антибактериальное мыло, бутылка гипоаллергенного шампуня без запаха. Ли открыл маленький настенный шкафчик над раковиной и почувствовал, как волосы у него на шее и плечах встают дыбом. У этой девушки, которая не пользовалась косметикой, пользовалась мылом и шампунем без запаха, умывалась вяжущим средством без запаха, в шкафчике в ванной стояли бок о бок два флакона Chanel. Той же марки, что и лосьон после бритья, который он нашел в домах Суй и Цзя Цзин. Он побрызгал на каждую из них по очереди в холодный, чистый воздух туалета и понюхал. Одну он не узнал. У него был резкий лимонный запах, слегка кисловатый, определенно не сладкий. Другой, который он сразу узнал, был таким же, как у лосьона после бритья, который он вдохнул в квартире Цзя Цзин. Странный, мускусный, похожий на миндаль и ваниль. Снова горьковатый. Ни намека на сладость.

Это было слишком далекое от истины совпадение, причудливое и непостижимое, и он проклинал себя за то, что не уделил больше внимания своим прежним опасениям по поводу появления тех же запахов в других квартирах. В то время они произвели на него впечатление, но оно было мимолетным и почти забыто. Он сунул одну из бутылок в карман и снова начал осматривать квартиру в мельчайших деталях. Он поднял коврик в главной комнате и откатил его в угол. Больше в комнате ничего не было. В спальне он проверил внутреннюю часть каждого ботинка и обшарил карманы всех спортивных штанов. Ничего. Он собирался выйти из комнаты, когда что-то привлекло его внимание, лежавшее у стены на полу под столом. Что-то маленькое и золотистого цвета, на котором отражался свет. Он опустился на колени, чтобы поднять его, зная, что нашел то, что искал. Он держал маленький цилиндрический аэрозольный освежитель дыхания и подозревал, что, когда он наконец найдет эту девушку, она будет давно мертва.

В коридоре перед ее квартирой он запер дверь и калитку, прежде чем вспомнил, что собирался позвонить в ресторан, чтобы предупредить их, что опоздает на помолвку. Он выругался себе под нос и на ощупь включил свой телефон в темноте. Он нажал клавишу, и дисплей засветился. Малейший звук заставил его поднять голову как раз вовремя, чтобы увидеть кулак, освещенный светом его телефона, за мгновение до того, как он врезался ему в лицо. Он отшатнулся назад, выронив телефон, задыхаясь и давясь кровью, которая заполнила его дыхательные пути. Кто-то сзади очень сильно ударил его сзади по шее, и его ноги подкосились. Он упал на колени, и чья-то нога ударила его сбоку по голове, ударив ею о стену. Он услышал, как его собственное дыхание булькает в легких, прежде чем на него опустилась темнота, мягкая и теплая, как летняя ночь, и его боль растаяла.

VII

Тарелки с едой громоздились на вращающемся центре банкетного стола. Деликатесы, поданные императору. Змея и скорпион, кишечник с пятью вкусами, желейная рыба, морские слизни. И более обыденная еда. Мясные шарики и булочки с кунжутом, суп и клецки. Все горячее давно остыло. А все холодное казалось еще менее аппетитным, чем при подаче. Ничего не было тронуто. Мать Маргарет провела большую часть времени, с большим опасением поглядывая на стол, и, подумала Маргарет, когда Ли не появилась, а еде, похоже, было суждено остаться несъеденной, она испытала значительное облегчение. Подарки, лежащие перед ними, остались нераспечатанными.

Маргарет была зла и встревожена одновременно. Прошло больше часа с тех пор, как Мэй Юань позвонила в первый отдел, чтобы узнать, что случилось с Ли. Никто не знал. И с его мобильного телефона не было ответа. Атмосфера накалилась до такой степени, что напряжение между двумя семьями, собравшимися на помолвку, было почти невыносимым. Разговоры давно иссякли. Мэй Юань делала все возможное, чтобы оставаться оживленной и заполнять тишину своей болтовней. Но даже ей нечего было сказать, и теперь все они сидели, избегая глаз друг друга. Синьсинь крепко спала, положив голову на колени миссис Кэмпбелл и нежно мурлыкая, единственная из них, кого не беспокоил тот факт, что ее дядя опоздал более чем на два часа.

Две официантки, которые принесли еду, стояли по обе стороны двери, обмениваясь нервными взглядами, обеспокоенные, смущенные и борющиеся с искушением захихикать. Они быстро отступили в сторону, когда быстро вошла управляющая с измученным видом Цянь на буксире. Его лицо раскраснелось, румянец выступил на щеках под широко раскрытыми глазами, которые выдавали его беспокойство.

Маргарет немедленно вскочила на ноги. - Что это? - спросила я.

Цянь говорил быстро, задыхаясь, по-китайски в течение нескольких секунд, и Маргарет повернулась к Мэй Юань, чтобы увидеть, как краска отхлынула от ее лица. Она посмотрела на Маргарет и сказала тихим голосом: ‘На Ли Янь напали. Он в больнице.’

* * *

Ли некоторое время то приходил в сознание, то терял его, осознавая ослепительный свет над головой, звуковой сигнал машины слева от него, мигающие зеленые и красные огоньки, появляющиеся на периферии его зрения. Он также был слишком хорошо осведомлен о боли, которая, казалось, сжала его грудь, как тисками. В голове пульсировало, а лицо казалось опухшим и лишенным выражения. Его язык казался необычайно толстым в сухом рту с привкусом крови. Просто закрыть глаза и ускользнуть было блаженным избавлением.

Теперь он почувствовал тень, упавшую на его глаза, и, открыв их, увидел обеспокоенное лицо Маргарет, смотрящее на него сверху вниз. Он попытался улыбнуться, но у него болели губы. ‘Прости, я опоздал на помолвку", - сказал он.

Она покачала головой. ‘На что ты готов пойти, только чтобы не выходить за меня замуж, Ли Янь’. И ее слова вернули ему мрачное облако воспоминаний, его встречу с комиссаром. Неужели это действительно было только вчера утром? Она добавила: "Доктор говорит, что ничего не сломано’.

‘О, хорошо", - сказала Ли. ‘На мгновение я подумала, что это серьезно’. Рука Маргарет почувствовала прохладу на его коже, когда она нежно коснулась его щеки. Ей потребовалось полчаса, чтобы поймать такси, еще час, чтобы добраться до больницы. Снег на дорогах превратился в гололед, и движение превратилось в хаос. ‘Кто сделал это с тобой, Ли Янь?’

‘Какие-то сопляки’. Он проклинал свою беспечность. Они, должно быть, последовали за ним на седьмой этаж и ждали в темноте, когда он выйдет обратно.

‘Не имеет отношения к делу?’

‘Я так не думаю. Просто грабители. Они угрожали мне на улице, и я их отпугнул’. Они забрали его бумажник, мобильный телефон, ключи от квартиры, удостоверение общественной безопасности.

‘Недостаточно далеко", - сказала Маргарет.

Он приподнялся на локте и застонал от боли. ‘Что ты делаешь?’ - обеспокоенно спросила она.

Он указал на стул в другом конце комнаты. ‘ Пластиковый пакет на том стуле, ’ с трудом выговорил он. ‘ Внутри вы найдете мою куртку. Теперь ему было трудно поверить, что у него хватило присутствия духа позвать первого прибывшего на место происшествия полицейского, который снял с него это и упаковал в пакет. Он пришел в сознание, когда сосед Дай Лили из конца коридора чуть не упал на него в темноте. Почти первой его мыслью был флакон духов в кармане. Его пальцы наткнулись на битое стекло, когда они нащупывали его в темноте, странная жидкость с мускусным запахом впиталась в ткань. ‘В одном из карманов лежит флакон духов. Разбитый. Только я не думаю, что в нем были духи. Я надеюсь, что в ткань куртки впиталось достаточно влаги, чтобы вы смогли ее проанализировать.’

Маргарет ненадолго оставила его, чтобы заглянуть в сумку. Она отшатнулась от запаха. ‘Господи, кто бы стал пользоваться такими духами?’ И она туго завязала сумку.

‘Спортсмены", - сказала Ли. ‘Мертвые спортсмены. Я нашла это в квартире девушки, которая так хотела с тобой поговорить’.

Маргарет была потрясена. ‘Она мертва?’

‘Пропала. Но я не уверена, что найду ее живой’. Маргарет вернулась к кровати, присела на край и взяла его за руку.

‘Мне не нравится то, что с тобой случилось, Ли Янь. Мне ничего из этого не нравится’.

Ли проигнорировала ее беспокойство. ‘В одном из других карманов ты найдешь маленький аэрозольный освежитель дыхания. Я хотел бы знать, что в нем’.

‘Мы ничего из этого не узнаем до завтра", - сказала Маргарет и мягко толкнула его обратно на кровать. ‘Так что нет смысла беспокоиться об этом до тех пор. Хорошо?’

Его попытка улыбнуться обернулась гримасой. ‘Наверное’. Он сделал паузу. ‘Итак, что вы думаете о моем отце?’

Маргарет подумала о том, что его отец едва взглянул на нее во время их двухчасового ожидания в ресторане. ‘Трудно понять, ’ тактично сказала она, ‘ когда кто-то не говорит на твоем языке’.

Ли нахмурился. ‘Он говорит по-английски так же хорошо, как и ифу’.

Маргарет почувствовала, как внутри нее внезапно закипает гнев. ‘Ну, если и так, то он не сказал мне об этом ни слова’.

Ли закрыл глаза. "Он старый ублюдок", - сказал он. И он снова открыл глаза, чтобы посмотреть на Маргарет. ‘Он не одобряет, что я выхожу замуж не за свою расу’.

‘Щелчок", - сказала Маргарет. ‘Моя мать точно такая же. Если бы только она знала, что он говорит по-английски, они могли бы скоротать время, обмениваясь неодобрениями’. Она сжала его руку. ‘О, Ли Янь, зачем мы вообще связались с кем-то из них? Нам следовало просто сбежать’.

‘Если бы только это было так просто’.

Она вздохнула. ‘Что мы собираемся делать?’

- По поводу чего? - спросил я.

‘Обручение. Мы не сможем пожениться, если ты меня не попросишь’.

‘Я забронирую ресторан заново. Мы сделаем это завтра вечером’.

‘Ты не в форме", - запротестовала она.

‘Ты сказал, что ничего не было сломано’.

‘У тебя сотрясение мозга. Они не выпустят тебя, если утром ты все еще будешь в таком состоянии’.

‘Я ухожу отсюда завтра первым делом", - сказал Ли. ‘Независимо от того, сотрясен я или нет. Эта девушка пропала. Если есть хоть малейший шанс, что она все еще жива, то я не собираюсь лежать здесь, жалея себя, когда кто-то там, возможно, пытается ее убить.’

Глава восьмая

Я

Ремонтники велосипедов сидели, сгрудившись вокруг жаровни, ветер раздувал угли и время от времени посылал снопы искр вдогонку за снегом у ее переднего края. За ночь выпало около трех дюймов, и Пекин остановился. Не было ни плугов, ни шлифовальных машин, ни малотоннажных транспортных средств для посыпки дорог солью. Просто замедленный балет автомобилей, мягко врезающихся друг в друга, и велосипедов, бесцеремонно сбрасывающих своих седоков посреди дороги. Даже сирена и мигающий синий свет на джипе Ли не смогли ускорить их продвижение, и только полный привод удерживал их на дороге.

Сан съехал на обочину возле пекинского торгового центра New World Taihua Plaza на улице Чонгвенменвай, 5 и проскользнул на пассажирскую сторону, чтобы помочь Ли выйти. Ли раздраженно оттолкнул его в сторону и осторожно спустился на улицу. Ремень на груди, под рубашкой, помогал ему держаться, но если он наклонялся или выворачивался, это все равно причиняло адскую боль. Его лицо распухло, под каждым глазом были синяки, и ему все еще было больно есть или улыбаться. Не то чтобы он был особенно расположен улыбаться сегодня. Сан сунул руку за спину, чтобы забрать трость, которую Ву принес в секцию тем утром. Он принадлежал его отцу и имел большую резиновую пробку на конце. Что раздражало Ли больше, чем то, что ему его подарили, так это то, что он обнаружил, что без него практически невозможно передвигаться. Особенно по снегу. Он выхватил его у Сан и заковылял по замерзшему тротуару ко входу.

Охранник вспомнил их. Он не мог оторвать глаз от Ли, когда поднимался с ними в лифте на пятнадцатый этаж.

‘На что ты смотришь?’ Ли зарычал.

‘Упал в снег?’ - рискнул спросить охранник.

‘Нет, банда грабителей выбила из меня все дерьмо. Риски работы. Все еще хочешь быть полицейским?’

Охранник открыл дверь в квартиру Суи, и Ли сорвала ленту с места преступления, вместо того чтобы попытаться поднырнуть под нее. Они направились прямо в ванную. Бритва Gillette Mach3 и коробка с четырьмя насадками все еще стояли на полке над раковиной. Но два флакона лосьона после бритья Chanel с аэрозолем и золотистый освежитель дыхания исчезли.

‘Черт!’ - сказал Сан. Он открыл шкафчик в ванной. ‘Их здесь нет’.

Ли оттолкнул его с дороги. ‘Должно быть, так’. Но в шкафчике были только запасная коробка зубной пасты, упаковки мыла, нераспечатанная коробка аспирина и баночка ватных дисков. Он сердито повернулся к охраннику. ‘Кто, черт возьми, здесь был?’

‘Никто", - сказал потрясенный охранник. Он видел, как его надежды присоединиться к полиции смываются в унитаз. ‘Только копы и криминалисты. Вы, люди".

‘И ты бы знал, если бы там был кто-то еще?’ - Спросила Сан.

‘В здание не входит никто, кого здесь не должно быть’. Сотрудник службы безопасности очень старался угодить. ‘Единственные другие люди, имеющие доступ в квартиру, - это персонал’.

Зазвонил мобильный Сан. Ли рефлекторно потянулся за телефоном, который он обычно держал пристегнутым к поясу, прежде чем вспомнил, что его забрали грабители. Сан ответил, затем протянул телефон Ли. ‘Ву", - сказал он. Ли отправил Ву в квартиру Цзя Цзин, чтобы принести лосьон после бритья из тамошней ванной.

‘Шеф", - раздался в ухе голос Ву. ‘Я не могу найти лосьон после бритья. Вы уверены, что он был в шкафчике в ванной?’

Ли также отправил Цяня в квартиру Дай Лили, чтобы забрать флакон духов, который он оставил, но теперь он знал, что его тоже не будет. И он начал задаваться вопросом, были ли нападавшие на него, в конце концов, грабителями, за которых он их принял. Он сказал Ву возвращаться в секцию и вернул телефон Сун.

‘Что случилось?’ Спросила Сан.

Ли покачал головой. ‘Лосьон после бритья тоже исчез’. Мобильный Сун зазвонил снова. ‘Это, должно быть, Цянь, без сомнения, с той же историей’. Сун снял трубку. "Вэй?’ И он внимательно слушал несколько мгновений. Затем он захлопнул телефон и перевел задумчивый взгляд на Ли.

- Что это? - спросил я.

‘Они нашли тело в парке Цзиншань", - сказал Сун. ‘Молодая женщина’.

* * *

Парк Цзиншань располагался в северной части Запретного города, на искусственном холме, сооруженном из земли, извлеченной из рва вокруг Императорского дворца. Пять павильонов, расположенных вокруг холма, представляли пять направлений Будды — север, юг, восток, запад и центр. Из каждого открывался потрясающий вид на город, и в более теплую погоду Ли часто забирался в центральный павильон Ванчунтинга — Павильон Вечной весны — на самую вершину холма, чтобы посмотреть вниз на столицу Поднебесной и попытаться разобраться в бесконечных сложностях своей жизни. Сегодня, в снегу, и после побоев предыдущей ночью, он не испытывал удовольствия от восхождения. Или от осложнений, которые его ожидали.

Полиция перекрыла парк, и на дороге за южными воротами собралась большая толпа. Ли и Сун пришлось пробиваться сквозь толпу. Внутри дюжина или больше офицеров в форме слонялись по мощеному вестибюлю, наблюдая за девочкой-подростком, одетой в красный расшитый костюм императрицы, подметающей дорожку в снегу метлой с длинной ручкой. Он падал почти так же быстро, как она преодолела его. Но из-за выброшенных туристов и того, что некому было позировать с ней для фотографий, это был единственный способ согреться, который у нее был. Скорбные продавцы стояли под колоннами своих пустых магазинов, сожалея о потере дневного дохода и проклиная убийц девушки с холма за то, что они хоть немного усложнили их жизнь.

Детектив Санг поспешил через вестибюль с тропинки, которая вела на холм. ‘Нужно быть осторожным на этих ступеньках, шеф. На снегу они смертельно опасны. У нас уже было несколько несчастных случаев на мраморной лестнице наверху.’

Сквозь вечнозеленые кипарисы, взбиравшиеся по крутым склонам холма, Ли едва могла разглядеть, размытые падающим снегом, четыре загнутых угла павильона Ванчунтинга с его тремя карнизами и крышей из золотой глазурованной черепицы. ‘Где она?’ - спросил он.

‘Павильон Цзифантиня, вождь’.

Ли знал это, и его взгляд устремился на запад, чтобы увидеть, сможет ли он разглядеть покрытую зеленой глазурью черепицу на его восьмиугольной двухъярусной крыше. Но она была скрыта деревьями. Они начали долгий подъем.

‘Один из служащих парка нашел ее примерно через час после того, как они открылись этим утром, шеф", - сказал им Санг по дороге наверх. ‘Погода означала, что в парке с самого начала было не слишком много людей, иначе ее, вероятно, нашли бы раньше. Беднягу лечили от шока’.

- Служащий? - Спросил я.

‘Да. Там довольно грязно, шеф. Повсюду кровь. Должно быть, ее привезли сюда ночью и зарезали. Ее оставили лежать на чем-то вроде каменного помоста под крышей. Похоже, когда-то на нем стояла статуя или что-то в этом роде.’

‘Бронзовый Будда", - сказал Ли. ‘Он был украден британскими и французскими войсками в тысяча девятьсот.’ У него в голове сложилась четкая картина крошечного павильона, открытого со всех сторон, его крыша опирается на десять кроваво-красных колонн, резной каменный помост в центре защищен кованой железной оградой.

Потребовалось почти пятнадцать минут, чтобы подняться по извилистой тропинке вверх по склону холма, осторожно ступая на последние несколько ступенек до того места, где дорожка разделялась, направляясь на восток к вершине и Павильону Вечной весны, и на запад к Цзифантину, Павильону Ароматов. Сквозь деревья под ними Ли увидела его заснеженную крышу и толпу полицейских в форме и штатском вокруг нее. Измученные офицеры-криминалисты пытались держать всех на расстоянии, чтобы попытаться разобраться в следах на снегу. Но теперь было слишком поздно, Ли знала. И, по всей вероятности, первоначальные следы убийцы были бы покрыты еще несколькими дюймами снега.

Они с Сун осторожно спускались по тропинке вслед за Сангом.

‘Во имя неба, Ли, неужели ты не можешь держать этих чертовых детективов-идиотов подальше от моего снега!’ Ли повернулся и обнаружил, что смотрит в крошечные угольно-черные глазки старшего офицера судебной экспертизы Фу Кивея. Но сегодня в них горел гнев, а не озорство. Они широко раскрылись, когда он увидел лицо Ли. ‘Трахни меня, шеф! Что с тобой случилось?’

‘Столкновение кулаком и ногой. Ты, конечно, не можешь сейчас разобраться в этих следах, Фу?’

‘Метеорологический центр сообщает, что снег прекратился где-то ночью. Небо прояснилось примерно на час, и температура упала, прежде чем облака вернулись и выпало еще больше снега’.

- И что? - спросил я.

Следы ‘Killers’ могли быть заморожены при втором падении. Мы уже получили несколько хороших отпечатков от крови на полу внутри. Если ты сможешь не затоптать все это своими плоскостопиями, мы, возможно, сможем смахнуть снег обратно до замороженных продуктов.’

‘Хорошо", - крикнул Ли. "Все, кто не является необходимым, немедленно возвращайтесь на холм!’

Детективы и офицеры в форме отошли в молчаливом согласии, оставив команду Фу почти невидимой в их белых костюмах Tivek. Доктор Ван и его фотограф из патологоанатомического отделения стояли, дрожа, под крышей, посасывая сигареты, зажатые в латексных пальцах. Тело было накрыто белой простыней. Обычно к этому моменту кровь пропитала бы его насквозь, резко выделяясь на белом фоне. Но кровь, как и тело под ней, была намертво заморожена. И он был повсюду, по всему павильону, окутанный своей ярко-малиновой свежестью из-за низких температур. Ли редко видела столько крови. Она лежала ледяными лужами и замерзшими струями по всему центральному помосту, ее ручейки превращались в лед, стекая по резной каменной кладке.

Он глубоко вздохнул. Не важно, как часто вы сталкивались с этим лицом к лицу, вы никогда не привыкнете к смерти. Каждый раз это застало его врасплох, холодное, удручающее напоминание о его собственной смертности, о том, что он тоже был всего лишь из плоти и крови и однажды будет лежать холодным и безжизненным на плите.

Слева от них он увидел широкие карнизы северных ворот Запретного города и красновато-коричневые крыши за ними, расположенные в идеальной симметрии. Сквозь колонны павильона он мог видеть на его острове посреди озера Бэйхай Белый храм Дагоба, превращенный в фабрику во время Культурной революции. Прямо под ними современные фабрики изрыгали дым в дымку снега и загрязнений, которая заполнила небо Пекина. Где-то под ними и к востоку, недалеко от южных ворот, росло дерево саранчи, на котором повесился Чон Чжэнь, последний император династии Мин, спасаясь от мародерствующих маньчжурских орд. Это было место, не привыкшее к переменам или смерти.

К нему подошел Ван с мрачным лицом. ‘Это грязное дело, начальник отдела’, - сказал он. ‘До сегодняшнего дня я никогда по-настоящему не понимал, что такое жажда крови. Эти ублюдки, должно быть, объелись им, должно быть, были покрыты им с головы до ног.’

- Больше, чем один? - Спросил я.

‘По крайней мере, с полдюжины, судя по следам в крови’. Он вздохнул. ‘Я насчитал более восьмидесяти ножевых ранений, шеф. Эти парни привели ее сюда, раздели догола и просто продолжали наносить ей все новые и новые удары. Ножи с длинными лезвиями. Я смогу сказать точнее, когда положу ее на стол, но я бы сказал, что она длиной от девяти до двенадцати дюймов. Он покачал головой. ‘Никогда не видел ничего подобного. Хочешь взглянуть? Нам все еще нужно сделать фотографии.’

У Ли не было реального желания видеть, что лежало под простыней. Описание Вана того, как она умерла, было достаточно наглядным и отвратительным. Он представил ее такой, какой видел ее в те несколько мгновений в коридоре перед квартирой Маргарет. Она была такой юной и робкой, ее маленькое личико было испорчено фиолетовым родимым пятном. И он увидел ее на фотографиях, которые ее мать рассматривала на кровати, разрывающую ленту, улыбающуюся, ликующую. ‘Давай сделаем это", - сказал он.

Они осторожно подошли к возвышению, и Ван откинула простыню. Она выглядела так, словно была покрыта большими черными насекомыми, но Ли быстро увидела, что это были раны, оставленные на ее теле ножами. Она была вся в крови, и она была лужей повсюду вокруг нее, где когда-то статуя Будды благосклонно улыбалась миру. Ее плоть была синеватой и резко контрастировала с кровью, которая вытекала из каждой дыры, проделанной в ней ножами. Ее черные волосы веером разметались по камню, прилипнув к замерзшей крови. Дольше, чем Ли помнила. Он нахмурился. Родимое пятно исчезло. Он стоял, глядя на нее в замешательстве, прежде чем туман рассеялся, и он понял, что это не тот, кого он ожидал увидеть. Это была не бегунья, Дай Лили. Это была пропавшая подруга Джона Маккена, Джоджо. Только теперь она больше не была пропавшей.

II

Их такси медленно проползло по горбатому мосту Цяньхай, который отмечал пересечение озер Цяньхай и Хоухай. снегопад прекратился, но дороги все еще были ненадежными, а небо цвета олова обещало продолжение. На Хоухай двое мужчин прорубили лунку в заснеженном льду и сидели на ящиках, ловя рыбу и куря. Такси повернуло налево и поехало вдоль озера по обсаженной деревьями улице, справа от которой разбегались серые кирпичные дворики по обе стороны от узких хутунов.

‘Это нелепо, Маргарет’, - в сотый раз повторяла миссис Кэмпбелл. "Я была бы в полном порядке, оставаясь в квартире одна’.

‘Ты не можешь проделать весь этот путь до Китая, мама, и проводить все свое время в одиночестве в комнате площадью десять квадратных футов’.

"Ты живешь в одном из них", - указала ее мать. ‘И я, кажется, припоминаю, что провел больше времени, чем мне хотелось бы помнить, сидя в ресторане без еды, с людьми, которые не могли говорить на моем языке’.

Маргарет вздохнула. Она попросила Мэй Юань присмотреть сегодня за ее матерью, чтобы та могла проверить результаты лабораторных анализов духов и освежителя дыхания Ли. Но миссис Кэмпбелл была недовольна. ‘Мне не нужна нянька", - сказала она.

Такси остановилось у сихэюань Мэй Юань, и Маргарет попросила водителя подождать. Она помогла матери выйти из машины и поддерживала ее за левую руку, пока та ковыляла через красные ворота во внутренний двор. Миссис Кэмпбелл огляделась с некоторым отвращением. "Она живет здесь?’ Маргарет подумала, что это один из самых опрятных сихэюань, которые она видела.

Мэй Юань приветствовала их у двери. ‘ Доброе утро, миссис Кэмпбелл.’

И миссис Кэмпбелл сделала свое храброе лицо. ‘Мэй Юань", - сказала она, ее произношение все еще оставляло желать лучшего.

"Я подумала, что сегодня могла бы научить тебя готовить цзянь бин’ . Мэй Юань озорно улыбнулась.

‘ Джен Бин? ’ нахмурилась миссис Кэмпбелл.

‘Да, ты помнишь, мам, я тебе говорила. Это пекинские блинчики, которые Мэй Юань печет в своем ларьке’.

Ее мать выглядела испуганной. Но Мэй Юань взяла ее за руку, чтобы отвести в дом. ‘Не волнуйся, я уверена, что смогу найти тебе какую-нибудь теплую одежду, чтобы ты не замерзла’.

Маргарет быстро сказала: ‘Мне нужно идти. Хорошего дня. Я догоню тебя позже’. И прежде чем ее мать успела возразить, она исчезла, а такси заскользило прочь по дороге, ведущей к озеру.

* * *

Коридор на верхнем этаже Первого отдела был пуст. Маргарет заглянула в комнату детективов, но там было пусто. Она услышала отдаленное гудение котла центрального отопления и приглушенное постукивание пальцев по клавиатуре, доносившееся с другого этажа. Она прошла дальше по коридору и услышала голоса, доносившиеся из большого конференц-зала в конце. Множество голосов, некоторые из них на повышенных тонах. Она услышала кашель и прочищение горла, короткую рябь нервного смеха. Она почувствовала запах сигаретного дыма снаружи. И затем один голос, заглушающий остальные, серьезный и авторитетный. Она сразу узнала его. Ли. Когда она позвонила в больницу ранее, он уже уехал. Она была рада услышать, что, по крайней мере, с его голосом все в порядке. Она улыбнулась про себя, вошла в его кабинет и закрыла дверь, чтобы подождать его.

Его стол был завален папками и завален всевозможными бумагами. Вдоль стены под окном и на картотечном шкафу были сложены папки. Она не могла представить, что было во всех них, или как Ли вообще находила время их читать. Китайская полиция, как ей казалось, была одержима бумажной волокитой, мельчайшим сбором каждой крупицы улик, неважно, насколько они малы, неважно, насколько отдаленно связаны. В расследовании редко случались внезапные скачки вперед. Оно всегда было педантичным и кропотливым и занимало целую вечность. Ли, единственная среди полицейских, которых она знала здесь, развила пугающе точный инстинкт в делах, над которыми он работал, следовала интуиции, совершала прыжок веры. Он раскрыл больше дел, быстрее, чем кто-либо другой. Но он пошел против традиции, подставил свое начальство, наступил на пятки, нажил врагов. По сравнению с этим расчленение мертвых тел было детской забавой.

Она улыбнулась про себя, села на его место и увидела отпечатки Макена, разбросанные по столу под открытой папкой. Она отодвинула папку в сторону и начала лениво просматривать фотографии. Она понятия не имела, что это такое. Зернистые цветные снимки какого-то очень престижного заведения. Бассейн, сауна, рестораны, конференц-залы. Она на мгновение остановилась и посмотрела на фотографию девушки, стоящей у стола и смотрящей в камеру. Привлекательная девушка с волосами, довольно строго зачесанными назад. Она бросила его и пошла дальше, снова остановившись у единственной фотографии с людьми. Трое молодых людей в темных костюмах, четвертый, мужчина покрупнее, в спортивном костюме и выходец с Запада. Мужчина, возможно, лет шестидесяти пяти, с ухоженными седыми волосами и коротко подстриженной серебристой бородой. Он был высоким. Выше китайца, и симпатичный в грубоватом, похожем на солярий виде. В то время как мужчины в костюмах выглядели чопорными и официальными, человек с Запада казался расслабленным, его рубашка с открытым воротом была надета как знак неформальности. Странным было то, что он казался смутно знакомым. Маргарет была озадачена, потому что она знала, что не знает его, и в любом случае Китай был каким-то неправильным местом. И все же зернистое качество картинки было странно подходящим. И тогда она поняла, что видела его фотографию в газете или в кинохронике. Где и когда, она понятия не имела. Но знакомое его лицо делало вероятным, что она видела это не один раз. Она изо всех сил пыталась найти для этого контекст, но, к ее ужасу, ничего не получалось. Она отложила фотографию. Если бы она сосредоточила свое сознательное внимание на чем-то другом, возможно, ее подсознание сделало бы за нее всю тяжелую работу.

Именно тогда она заметила стопку фотографий, лежащих в верхней папке на столе. Со своего наклонного угла она могла видеть, что они были сделаны на месте преступления. Тело, лежащее в крови. Она сняла их, чтобы взглянуть, и была шокирована количеством ножевых ранений на обнаженном теле молодой женщины. Она могла видеть, даже на фотографии, что нож, или ножи, дождем сыпались на нее повторяющимися рубящими ударами. Хотя, как ни странно, они не казались бешеными ударами, как можно было ожидать, когда было нанесено так много ран . В них было что-то почти регулярное, контролируемое. Это отдавало ритуалом. И затем она посмотрела на лицо и поняла, что это была привлекательная девушка, стоящая у стола на фотографии, на которую она смотрела всего несколько минут назад.

* * *

Смерть Джоджо выбила Ли из колеи. Все его мысли были заняты другим делом, и он был так уверен, что девушкой под простыней окажется Дай Лили. Хотя, оглядываясь назад, исследуя причины, которые привели его к этому ожиданию, он не нашел ни одной. Каждый год убивали десятки молодых женщин.

Но не такой.

Детективы в комнате, которые были на месте происшествия, все еще были потрясены образом девушки в павильоне, застывшей кровью на камне. Мужчины, которые видели то, что они хотели бы запомнить только в своих худших кошмарах. Но что-то в явной жестокости убийства Джоджо, в невероятном количестве ножевых ранений потрясло каждого из них. Еще один образ, который нужно сохранить в самых темных уголках их сознания.

Детективы, которых там не было, были шокированы фотографиями, разбросанными по столу.

Теперь все молча слушали, как Ли рассказывал им о событиях предыдущего дня, когда они с Цянь расследовали то, что поначалу показалось незначительным взломом в студии фотографа. Последовательность событий, которая привела их к мгновенному узнаванию девушки в парке и мысли о том, что, возможно, каким-то образом взлом и убийство могут быть связаны.

Они выдвинули идею, что фотографии были украдены при подготовке к краже со взломом, что Джоджо каким-то образом была замешана. В конце концов, именно она поручила Маккену сделать снимки. Но если она была вовлечена, зачем им понадобились фотографии Маккена? Несомненно, ее внутренние знания были бы гораздо более полезными? И, как отметил генеральный директор клуба, фотографии все равно собирались опубликовать в глянцевой брошюре и в Интернете. И почему все это могло привести к ее убийству, особенно таким жестоким и кровавым способом? Ли была особенно обеспокоена тем, что ее отвезли в такое людное место, где ее обязательно обнаружили бы лежащей на каменном возвышении, словно на жертвенном алтаре.

‘Вы думаете, кто-то пытается нам что-то сказать, шеф?’ Спросил Ву.

‘Я не знаю, нацелено ли это на нас’, - сказала Ли. ‘Но создается впечатление, что ее убийцы делали какое-то заявление. В ее убийстве есть что-то невероятно холодное и расчетливое. Хотя она была обнажена, нет и намека на какую-либо сексуальную мотивацию. Я имею в виду, если ты собираешься повести девушку в парк посреди ночи, раздеть ее, зарезать до смерти, а затем оставить распростертой на каменной плите на обозрение всего мира, у тебя должна быть причина, не так ли? И тот факт, что их было с полдюжины или больше, означает, что имел место сговор, планирование. Он покачал головой. ‘Как какой-то ритуал, или жертвоприношение, или и то, и другое’. Неосознанно он затронул ту же мысль, что и Маргарет, хотя и по другим причинам.

Он был одновременно напуган и заинтригован, но также остро осознавал, что время на исходе, по крайней мере для него. И этот случай был отвлекающим маневром, второстепенным в главном событии. Его заявление о том, что он назначает Сана ответственным за это, было встречено молчанием. Большинство офицеров в комнате были старше Сана, и у любого из них могли быть причины для обиды или ревности. Но Ли хотел, чтобы они сосредоточились на мертвых спортсменах. Он бросил взгляд на Тао, сидящего на другом конце стола, и увидел враждебность, тихо кипящую в его глазах. Самым естественным для него было бы поручить убийство Джоджо своему заместителю. Но он не хотел слишком доверять Тао. Он быстро отвел взгляд. Были проблемы поважнее, чем офисная политика.

‘Я не хочу, чтобы мы теряли наше внимание к делу об атлетике’, - сказал он. ‘Потому что события последних двадцати четырех часов начинают поднимать некоторые серьезные вопросы, не в последнюю очередь для нашего собственного расследования’. Он сделал паузу. ‘Кто-то, обладающий внутренней осведомленностью, подделывал улики’.

На этот раз тишина за столом была совершенно осязаемой. Казалось, даже дым от их сигарет застыл в воздухе. Ли объяснил себя, шаг за шагом описывая последовательность событий, которые привели его предыдущим вечером в квартиру Дай Лили в районе Хайдянь, и открытие духов Chanel и золотистого аэрозольного освежителя дыхания. ‘Было бы неправдоподобно полагать, что Цзя, Суй и Дай пользовались одними и теми же ароматами и у всех был один и тот же аэрозольный освежитель дыхания’. Он положил руки плашмя на стол перед собой. ‘Итак, я понятия не имею, какое значение имеют духи и освежители дыхания. Но то, что они имеют значение в данном случае, не вызывает сомнений. После того, как прошлой ночью я забрала один из флаконов Chanel из квартиры Дэя, все остальные флаконы исчезли из других квартир.’

Киан сказал: "Откуда ты знаешь, что их не забрали до этого?’

‘Я не знаю", - сказала Ли. ‘За исключением того, что вы сами пошли этим утром за бутылкой, которую я оставила в квартире Дай Лили прошлой ночью, и она исчезла. Теперь я подозреваю, что мое нападение, в конце концов, не было никак не связано с этим делом, и что бутылку, которую я взял, забрали бы нападавшие, если бы она не разбилась у меня в кармане. Но сам факт того, что я взял его, явно предупредил кого-то о том, что я подозревал какое-то значение. И поэтому все эти, казалось бы, невинные бутылки в других квартирах пришлось убрать.’

‘Вы предполагаете, что кто-то в секции несет за это ответственность?’ Спросил Тао, и в его голосе безошибочно угадывалась враждебность.

‘Нет", - сказал Ли. ‘Я не такой. Но кто-то очень внимательно наблюдает за нами. Кажется, кто-то знает достаточно о том, что мы делаем и где мы находимся, чтобы оставаться на шаг впереди нас’. Он сделал долгий, медленный вдох. ‘Прошлой ночью я подумал, что освежитель дыхания, который я взял из квартиры Дэя, все еще в кармане моей куртки. Итак, я получил небольшую взбучку, и во всей этой неразберихе я мог ошибаться насчет этого. Но когда я вернулся сюда из Цзиншаня этим утром, мне позвонили из лаборатории в Пау Джей ü Хутун и сказали, что они не смогли найти никакого освежителя дыхания.’ Снова тишина. Прошлой ночью доктор Кэмпбелл забрал куртку из больницы в лабораторию, запечатанную в пакет для улик. Она была заперта в хранилище на ночь, пока этим утром не пришли техники. Освежителя дыхания не было. Возможно, его там вообще не было, потому что мои злоумышленники забрали его прошлой ночью. Или, возможно, кто-то ночью удалил его из хранилища. В любом случае, очевидно, они не знали, что у нас уже был другой.’

‘Это верно", - внезапно сказал Ву, вспомнив. "У Цзя Цзина был такой же при себе. Мы нашли его, когда разбирали его вещи при вскрытии’.

Ли кивнула. ‘Итак, нам все еще нужно кое-что проанализировать. И чего похитители духов тоже не поняли, так это того, что их было достаточно, чтобы впитаться в мою куртку, чтобы мы могли проанализировать и это. Если повезет, мы получим результаты обоих этих тестов позже сегодня.’

‘Что насчет девушки?’ Спросил Санг. ‘Бегунья, Дай Лили. Как ты думаешь, что с ней случилось?’

‘Понятия не имею", - сказала Ли. ‘Но я не сомневаюсь, что ее исчезновение связано со всеми другими случаями. И я не надеюсь найти ее живой’. На несколько мгновений он позволил этой мысли проникнуть в себя. ‘Но пока мы не узнаем, что она мертва, мы должны предполагать, что это не так. И это означает, что мы должны продвигать это дело так быстро, как только можем. Он откинулся на спинку стула и обвел взглядом лица присутствующих в комнате. ‘Итак, у кого есть что-нибудь свежее?’

Цянь поднял палец. ‘Я откопал несколько интересных финансовых фактов и цифр, шеф’. Он полистал свой блокнот. ‘Я просматривал банковские выписки, текущие счета, активы…Похоже, что все эти спортсмены вели довольно экстравагантный образ жизни. Дорогие квартиры, шикарные машины, красивая одежда. И, конечно, у всех них на банковских счетах были деньги, с которыми любой из нас был бы счастлив уйти на пенсию. Призовой фонд, спонсорство…Но их и близко не хватало, чтобы покрыть их расходы.’

Ли наклонился вперед, опираясь на локти. ‘Что ты имеешь в виду?’

‘Все они жили не по средствам. Я имею в виду, далеко за пределами их официально заявленных доходов или того, что проходило через их банковские счета. У всех у них были кредитные карточки, но они ими почти не пользовались. Питание, авиабилеты и прочее. За все остальное платили наличными. Машины, компьютеры, одежду. А ежемесячная арендная плата за эти дорогие квартиры? Снова наличными. Все они каждый месяц появлялись в конторе по сдаче жилья с большими пачками банкнот.’

‘Значит, кто-то платил им наличными", - сказал один из детективов.

‘Зачем?’ Спросил Ву.

Цянь пожал плечами. ‘Кто знает? Это определенно было не для того, чтобы устраивать забеги. Я имею в виду, все они выигрывали по-крупному. Реальные перспективы на медали ". Он усмехнулся. ‘И вы вряд ли сможете заплатить кому-то за победу. Я имею в виду, не авансом’.

В комнате снова воцарилась тишина. Так за что же им платили?

Ву шумно откашлялся и сунул в рот жвачку. ‘Я наткнулся на кое-что интересное", - сказал он. "Не знаю, означает ли это дерьмо, но оно какое-то странное’.

‘Они приходят не намного более странными, чем ты, Ву", - сказал другой детектив, и короткая волна смеха немного разрядила напряжение.

‘Что это?’ Спросила Ли.

Ву сказал: "Ну, из пары заявлений я заметил, что некоторые из умерших незадолго до смерти болели гриппом’. Ли внезапно вспомнил тренера Суй Чжана, когда они брали у него интервью у бассейна. У него был приступ гриппа около десяти дней назад, сказал он о Суй. Выбил из него дух . И отец Син Да. Он сказал Ли, что Син должен был навестить своих родителей в конце октября, на день рождения своей матери. Но он позвонил и сказал, что не сможет приехать, потому что он и некоторые другие члены команды подхватили грипп на встрече в Шанхае .

Ву продолжил: "Итак, я проверил. Оказывается, что каждый из них, включая нашего тяжелоатлета, который, как мы знаем, умер естественной смертью, заболел гриппом в течение шести недель после смерти. ’ И он посмотрел на детектива, который ранее отпустил остроумную колкость. ‘Что кажется мне чертовски странным’.

* * *

Глаза Тао горели гневом. ‘Он щенок!’ - пролепетал он. ‘Самый новый ребенок в квартале, все еще мокрый за ушами. Вы не можете поручить ему такое серьезное расследование, как это.’

После встречи были только Ли и Тао, и в комнате осталось много дыма. Ли знал, что ему придется столкнуться с бурей. ‘Может, он и самый молодой парень в квартале, но он также один из самых умных", - сказал он. ‘И, в любом случае, мне нужны все остальные для другого дела’.

Тао прищурился на него. ‘Ты действительно думаешь, что раскроешь это дело до того, как они надерут тебе задницу и заставят выйти на связь на следующей неделе? Я имею в виду, в этом все дело, не так ли?’ Перчатки уже были сняты.

‘Ну, если я этого не сделаю, по крайней мере, ты будешь знать, что я хорошо подогревал для тебя горячее сиденье. И это то, чего ты действительно хочешь, не так ли? Мое сиденье. Чтобы ты мог похоронить работу этого отдела под чертовыми завалами бумажной работы, как бюрократ и педант, которым ты и являешься.’

‘Я верю в хорошую, дисциплинированную работу полиции’.

‘Это связало бы весь этот раздел на такой долгий срок, что вся олимпийская сборная, вероятно, была бы мертва к тому времени, как вы раскрыли дело’.

‘И ты делаешь такие большие шаги вперед, начальник отдела’. Голос Тао сочился сарказмом. Он больше не делал никаких попыток скрыть свое презрение к своему боссу или хотя бы на словах выразить уважение, подобающее старшему по званию офицеру. ‘Знаете ли вы, как унизительно для меня, когда самый младший офицер в отделе назначается на расследование через мою голову?’

‘Если бы ты был менее зациклен на звании и должности, Тао, и больше заботился о выполнении работы, ты бы так на это не смотрел. И тогда тебе не нужно было бы чувствовать себя таким униженным. Но если вы думаете, что заставлять детективов носить костюмы и штрафовать их за то, что они трахаются, представляет собой “хорошую дисциплинированную полицейскую работу”, то да поможет Бог этому разделу, когда я уйду.’ И он повернулся, чтобы выйти и оставить Тао гноиться в одиночестве.

* * *

Маргарет подняла глаза от своего стола, когда Ли ворвался в его кабинет, и он чуть не уронил свои папки, настолько пораженным он был, увидев ее там. ‘Что ты здесь делаешь?’ - рявкнул он.

‘Я пришла посмотреть, не смогу ли я помочь разобраться в тестах, которые они делают для вас в центре патологии’. Она встала. ‘Но если ты собираешься вести себя так же, я просто вернусь домой’.

‘Мне жаль", - быстро сказал он. ‘Утро выдалось не из приятных’.

Она посмотрела на его избитое лицо. ‘ Ты выглядишь ужасно.

‘Спасибо. Это заставляет меня чувствовать себя намного лучше’. Он вывалил свои папки на стол.

- Что случилось? - спросил я.

И он рассказал ей. О пропаже других флаконов духов и лосьона после бритья. Освежитель дыхания исчез из его кармана, хотя из-за кроваво-красного тумана от побоев он не мог быть уверен, что он все еще был там. ‘Вы не заглядывали в карманы, не так ли?’ Она покачала головой.

А потом он рассказал ей о девушке в парке.

Она взяла фотографии со стола. ‘Это она?’ Он кивнул. ‘Кто она?’ И она была потрясена, узнав, что Джоджо был другом Макена и Исюаня. ‘Что случилось со взломом в его студии?’

Он пожал плечами. ‘Мы не знаем’.

- Они связаны? - Спросил я.

‘Этого я тоже не знаю’.

Зазвонил телефон, и он схватил трубку. Маргарет заметила, как его брови нахмурились, когда он провел несколько быстрых обменов репликами. Затем он долго слушал и, наконец, повесил трубку, чтобы задумчиво посмотреть мимо нее в какое-то невидимое место. Она помахала рукой в поле его зрения. ‘Алло? Мы все еще здесь?’

Он снова сосредоточился на ней. ‘ Это был старший судебно-медицинский эксперт Фу из По Джей ü Хутун. У него были результаты анализа из лаборатории. ’

- И что? - спросил я.

‘Духи на спиртовой основе. Аромат представляет собой смесь миндаля и ванили. Точно так же, как пахло оно. Не очень приятное, но и не очень зловещее’.

- А освежитель дыхания? - спросил я.

Ли пожал плечами. ‘По-видимому, это просто освежитель дыхания. Активный ингредиент ксилит’. Он снова провел руками по своей коротко стриженной голове. ‘Я не понимаю. Я действительно думал, что это будет прорыв.’

‘Каким образом?’ Спросила Маргарет.

Он покачал головой. ‘Я не знаю. Я просто подумал, что это слишком большое совпадение.’ Он в отчаянии развел руками. ‘И, я имею в виду, кто-то проник в те квартиры и украл те другие бутылки. Взял другие освежители дыхания’.

‘Может быть, они просто пытались сбить тебя со следа", - сказала Маргарет. Затем она слегка пожала плечами в знак извинения. ‘Прости, каламбур неуместен’.

Но он все еще цеплялся за последнюю надежду. ‘Фу сказал, что они обнаружили что-то еще. Он сказал, что будет легче показать мне, чем рассказать’.

Маргарет обошла стол. ‘Что ж, пойдем посмотрим’.

* * *

Лаборатории судебной патологии Pau J ü Центра криминалистической экспертизы располагались в недрах многоэтажного белого здания, незаметно спрятанного в узком хутуне позади монастыря Йонг Хегонг. Примерно в десяти минутах от первой секции. Ли припарковался на улице в снегу и взял Маргарет за руку, когда они поднимались по пандусу мимо вооруженной охраны в подвал центра. Ему все еще нужна была палка для поддержки.

Фу приветствовал их с энтузиазмом. ‘Мы нашли несколько хороших следов, замерзших под снегом в Цзиншане", - сказал он Ли. ‘Теперь у нас есть семь совершенно разных следов. Итак, в самом убийстве участвовало как минимум семеро из них. И это... ’ он поднял стеклянный флакон с каплей белой пенистой жидкости на дне, ‘... было неосторожно. Кто-то сожрал. Мы нашли его замерзшим в снегу. Так что теперь у нас есть ДНК. Вы поймаете парня, и мы сможем доставить его на место преступления.’ Он повернулся, улыбнулся Маргарет и перешел на английский. ‘Извините, доктор. Английский не очень хорош’.

Ли нетерпеливо сказала: ‘Ты собиралась показать мне что-то, связанное с духами’.

‘Не духи", - сказал Фу. ‘Флакон’. Он провел их через стеклянные двери в лабораторию. Все было белым и стерильным, залитым мерцающим флуоресцентным светом и гудением кондиционера. На столе стоял флакон Chanel, частично восстановленный из осколков, найденных в кармане Ли. Рядом с ней на белой простыне сохла этикетка. Характерная кремовая надпись на черном. Chanel № 23. Она была порвана и помята, а черные чернила стали коричневыми там, где пропитались духами. Они также размазались по кремовой надписи.

‘Дешевое дерьмо", - сказал Фу по-английски.

‘Шанель" вряд ли можно назвать дешевкой или дерьмом, ’ сказала Маргарет.

‘Шанель, нет", - сказал Фу, ухмыляясь. ‘Но это не Шанель’.

‘Что ты имеешь в виду?’ Спросила Ли.

Фу перешел на китайский. ‘Я потратился на покупку флакона Chanel в магазине Friendship’, - сказал он. И он достал бутылку из ящика стола, поставив ее на стол рядом с разбитой бутылкой и поврежденной этикеткой. ‘Меня удивили дешевые чернила", - сказал он. ‘Итак, я подумал, что могу сравнить это с реальной вещью’.

Маргарет взяла бутылку из магазина дружбы и очень внимательно посмотрела на надпись. Там были тонкие, но отчетливые различия, а черный цвет был более глубоким и резким. Она посмотрела на этикетку, извлеченную из бутылки Ли. ‘Это подделка", - сказала она.

‘Да, это подделка", - подтвердил Фу. ‘И вы знаете, откуда я знаю наверняка?’ Он выжидающе посмотрел на них обоих. Но, конечно, они не знали. ‘Мы звоним Шанель", - сказал он. ‘Они не подходят под номером двадцать три’.

III

‘Это просто не имеет никакого смысла’. Настроение Ли не улучшилось от их визита в Пау Джей ü Хутун. Они проделали короткий путь обратно в первую секцию в молчании. Это были почти первые слова, которые он произнес, стоя на лестничной площадке третьего этажа этажом ниже своего офиса и пытаясь отдышаться. Избиение предыдущей ночью отняло у него больше сил, чем он хотел бы признать.

Маргарет сказала: ‘Почти каждая этикетка на каждом прилавке в Китае - подделка’.

‘Да, я знаю, но все эти спортсмены зарабатывали невероятные суммы денег. Помимо того факта, что они могли позволить себе настоящие вещи, зачем им всем идти и покупать одну и ту же подделку от Chanel?’ И почти как абсурдная запоздалая мысль: ‘И почему они все пользовались освежителем дыхания?’

‘В китайской кухне много чеснока", - сказала Маргарет. Ее легкомыслие обратило его пристальный взгляд в ее сторону. Она слегка извиняюще улыбнулась. ‘Извините’.

Они поднялись на верхний этаж. Ли сказал: ‘Я должен пойти и поговорить об этом с некоторыми людьми. Если вы подождете в моем кабинете, я подойду через несколько минут и вызову вам такси.’

‘Ты называл меня намного хуже", - сказала Маргарет. Но ее попытки немного пошутить подняли ему настроение, не достигли невосприимчивых ушей. Он зашел в комнату детективов, а она пожала плечами и направилась дальше по коридору к его кабинету. Когда приезжало такси, она забирала свою мать из киоска Мэй Юань и возвращалась в тот крошечный оазис спокойствия, которым была ее квартира. За исключением того, что теперь, когда ей пришлось поделиться этим со своей матерью, в нем осталось очень мало спокойствия.

Когда она вошла, в кабинете Ли стоял мужчина и смотрел в окно. Он выжидательно обернулся на звук открывающейся двери, и она сразу узнала в нем заместителя Ли Тао Хенга. Она знала мужчину, которого Ли ненавидела. Он, казалось, был поражен, увидев ее за своими толстыми квадратными очками.

‘О", - сказал он. ‘Извините. Я ждал начальника отдела’. Он выглядел смущенным. Его лицо раскраснелось, и она увидела, что он вспотел. Словно прочитав ее мысли, он достал из кармана носовой платок и вытер лоб.

‘Он будет через минуту", - сказала Маргарет.

‘Я не буду ждать", - сказал Тао и быстрым шагом направился к двери, избегая ее взгляда. Она отошла в сторону, чтобы пропустить его, и он неуклюже обогнул ее. Он остановился в дверном проеме, все еще держась за ручку, и обернулся. На мгновение он заколебался, а затем сказал: "Я полагаю, для тебя будет облегчением, что он не будет приходить домой каждый вечер, ругая своего “педантичного” заместителя’.

Горечь в его голосе была шокирующей. На самом деле, Ли почти никогда не говорил о Тао, хотя его заместитель явно думал, что говорил. Какой-то гигантский камень преткновения на его плече. Маргарет была поражена, сбита с толку. ‘Извините, я не понимаю, о чем вы говорите’.

Тао, казалось, немедленно пожалел о том, что сказал что-либо, но он, казалось, не мог контролировать себя. Казалось, что он больше не мог сдерживать поток язвительности, который он сдерживал, чтобы выпустить против Ли, и она все равно начала просачиваться наружу. ‘Что ты собираешься делать? Увезти его обратно в Америку? Я полагаю, там есть сколько угодно агентств, которые сочли бы за благо, чтобы бывший китайский полицейский Ли числился в их списках.’

Как ни странно, Маргарет на мгновение задумалась о качестве английского Тао, прежде чем вспомнить, что он годами работал с британцами в Гонконге. А затем она воспроизвела смысл его слов и почувствовала, как по ее коже пробежал холодок ужасного предчувствия. ‘Бывший китайский полицейский?’

Тао непонимающе посмотрел на нее, а затем туман рассеялся из его глаз. ‘Ты не знаешь, не так ли?’ Улыбка, которая, Маргарет могла поклясться, была почти радостной, расплылась по его лицу. ‘Он тебе не сказал’.

Потрясение и неверие Маргарет понизили ее голос почти до шепота. ‘ Сказала мне что?’

И так же быстро ликование сползло с лица Тао, как будто он сомневался, стоит ли этому радоваться. Он внезапно стал сдержанным, покачав головой. ‘Это не мне решать’.

‘Ты начал", - сказала Маргарет, шок и страх теперь боролись за место с гневом. ‘Тебе лучше закончить’.

Тао больше не мог смотреть ей в глаза. ‘Это политика", - сказал он. ‘Просто политика. Я не могу поверить, что ты не знаешь’.

‘Какая политика?’ Спросила Маргарет.

Он глубоко вздохнул, как бы показывая, что тоже принял решение. Он посмотрел ей прямо в глаза, и она внезапно почувствовала замешательство из-за него, страх. ‘Для китайского полицейского невозможно жениться на иностранке и остаться в полиции. Когда Ли женится на вас, его карьере придет конец’.

* * *

Ли видел, как Тао вошел в комнату детективов, и ему показалось, что он выглядит странно покрасневшим. Его заместитель избегал зрительного контакта с кем-либо в комнате и поспешил в свой кабинет, плотно закрыв за собой дверь. Ли больше не думал об этом. Вернувшись в свой офис, он был удивлен, не обнаружив там Маргарет. Он позвонил на коммутатор и спросил, заказывал ли кто-нибудь для нее такси. Но никто не заказал. Он посмотрел в окно на коричневый мраморный фасад Всекитайской федерации вернувшихся китайцев из-за рубежа, на снег, прилипший к ветвям вечнозеленых растений, затенявших его окна, и увидел Маргарет на улице внизу, быстро идущую к красным фонарям ресторана на углу, а затем поворачивающую на юг, к улице Призраков. Он был озадачен лишь на мгновение, прежде чем переключить свои мысли на другие вещи.

* * *

Дорога была изрыта снегом и льдом. Велосипеды и тележки тряслись и скользили по ней. Снег, похожий на сахарную пудру, покрывал щебень в уродливых местах разрывов, созданных разрушителями, если вообще возможно что-либо создать путем разрушения. Маргарет рисковала подвернуть лодыжку и даже упасть, когда она спешила, ничего не замечая, сквозь толпы покупателей позднего утра и велосипедистов, которые запрудили главный подъезд к большому крытому продуктовому рынку. Сквозь слезы, затуманивающие зрение, она не подозревала о взглядах, которые привлекала к себе от любопытных китайцев. Она производила странное впечатление здесь, на северо-западе Пекина, когда шагала по направлению к улице Призраков, ее длинное пальто расправлялось на выпирающем животе, золотистые кудри развевались позади нее, слезы окрашивали бледную кожу.

Как он мог не сказать ей? Но как только вопрос сформировался в ее голове, она знала ответ. Потому что она не вышла бы за него замуж, если бы он это сделал. Его работа была его жизнью. Как она могла попросить его бросить все это? Конечно, он знал это, и именно поэтому решил обмануть ее.

Но ты не можешь построить отношения на лжи, подумала она. Ты не можешь построить отношения на обмане. Он неделями увиливал от нее по поводу квартиры для женатых офицеров. И насколько же она была глупа, что не подозревала? Что ей даже в голову не приходило, что за замужество придется заплатить определенную цену? И что он собирался сказать ей после того, как дело было сделано? Что, по его мнению, она подумает, или скажет, или сделает?

Мысли проносились в ее голове с головокружительной скоростью. Она споткнулась и чуть не упала, и молодой человек в зеленой стеганой куртке и синей бейсболке схватил ее за руку, чтобы поддержать. Это была инстинктивная реакция, но когда он увидел, что женщина, которой он помог, была янггизи с дикими глазами и заплаканной, он немедленно отпустил ее, как будто она могла быть заряжена электрическим током. Он отступил, смущенный. Маргарет прислонилась к бетонному телеграфному столбу и попыталась привести мысли в порядок. Это было безумие. Она представляла опасность для своего ребенка. Она вытерла глаза и сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Что, во имя всего святого, она собиралась делать?

Снег, который ранее отступил в свинцовое небо, снова начал падать с новой силой. Большие, мягкие, медленно падающие хлопья. Внезапно Пекин больше не чувствовал себя как дома. Он был большим, холодным и чужим, и она чувствовала себя потерянной в нем, удивляясь, как это возможно чувствовать себя чужой в таком знакомом месте. И все же она чувствовала. Ирония заключалась в том, что в сотне метров дальше по дороге Мэй Юань в обеденный перерыв будет выпускать цзянь бина, и мать Маргарет будет с ней. У нее не было шанса побыть одной, найти какой-нибудь способ примириться со всем этим, прежде чем ей снова придется встретиться с Ли. Ее мать будет ждать ее, и она никак не могла бросить ее за десять тысяч миль от дома в городе с семнадцатимиллионным населением китайцев.

Она вытерла оставшиеся слезы и поблагодарила Бога за то, что ледяной ветер объяснил ее покрасневшие слезящиеся глаза и покрытые пятнами щеки. Она набрала полную грудь воздуха и направилась, на этот раз более осторожно, к углу, где Мэй Юань занималась своим ремеслом. Когда она приблизилась к нему, она увидела, что вокруг ларька собралась большая толпа. Она протиснулась между фигурами, сгруппировавшимися на тротуаре, и поняла, что это очередь. Мэй Юань вряд ли когда-либо занималась подобными делами. И тогда Маргарет поняла почему. Мэй Юань стояла в двух шагах от плиты, наблюдая, как миссис Кэмпбелл сделал цзянь бин с мастерством, в которое Маргарет было трудно поверить. Еще труднее было поверить, когда она увидела свою мать в синей куртке и брюках под большим клетчатым фартуком, с шарфом, повязанным вокруг головы. Китайцы толкались, чтобы быть первыми в очереди, желая, чтобы их обслужил этот иностранный дьявол, готовящий их любимые пекинские блинчики.

Миссис Кэмпбелл подняла глаза, вручая цзянь бин улыбающемуся китайцу, и приняла банкноту в пять юаней. Она заметила Маргарет, когда та передавала сдачу. ‘Тебе придется занять свое место в очереди", - сказала она. "Здесь ты не получишь никаких поблажек только потому, что ты еще один да бидзе’. И ее лицо расплылось в широкой улыбке. Маргарет была поражена тем, какой естественной и непринужденной была эта улыбка. Она не привыкла видеть свою мать такой счастливой. Это было необъяснимо.

‘Что ты делаешь?’ - спросила она.

‘На что это похоже, что я делаю?’

‘Да, но почему?’

‘Посмотри на линию. Вот почему. Мэй Юань говорит, что мы делаем в десять раз больше, чем она обычно делает. И в любом случае, это легко и весело’. Очередь, тем временем, становилась все больше по мере того, как все больше китайцев собиралось вокруг, чтобы понаблюдать за этим обменом репликами между двумя иностранками. Миссис Кэмпбелл посмотрела на первую в очереди. Это была женщина средних лет, тепло закутанная в зимнюю шерстяную одежду, с широко раскрытыми от удивления глазами. "Ни хау", - сказала миссис Кэмпбелл. "Йи? Er? ’

"Йи", - робко сказала женщина, подняв один палец, и толпа засмеялась и захлопала.

Маргарет посмотрела на улыбающуюся Мэй Юань. ‘Когда моя мама научилась говорить по-китайски?’ - спросила она.

‘О, сегодня утром у нас был небольшой урок", - сказала Мэй Юань. "Она может сказать "Привет", "до свидания", "спасибо", "не за что" и сосчитать от одного до десяти. У нее также очень хорошо получается цзянь бин ’ . Затем легкое беспокойство омрачило ее радость. Она слегка наклонила голову и пристально посмотрела на Маргарет. ‘ С тобой все в порядке? - Спросил я.

‘Да, я в порядке", - быстро ответила Маргарет, вспомнив, что это не так. "Я просто заехала за своей матерью, чтобы отвезти ее домой’.

"Я поймаю такси позже, - сказала миссис Кэмпбелл, не отрывая взгляда от своего цзянь бина . ‘Нужно заготавливать сено, пока светит солнце’.

Мэй Юань все еще странно смотрела на Маргарет. "Ты уверена, что с тобой все в порядке?’

‘Конечно", - смущенно сказала Маргарет. Она знала, что ее лицо было в беспорядке, и она знала, что Мэй Юань знала, что что-то не так. ‘Послушай, мне нужно идти. Увидимся позже, мам.’

Она знала, что должна быть счастлива этой неожиданной перемене в своей матери, женщине, которая всю свою жизнь сохраняла достоинство, которая никогда не выходила на улицу с растрепанными волосами или неполным макияжем. И вот она здесь, одетая как китайская крестьянка, продающая горячие блины в уличном ларьке. Каким-то образом освобожденная от ограничений собственного представления о себе. Впервые на памяти Маргарет быть свободной и безоговорочно счастливой. Возможно, игра в роль кого-то другого позволила ей впервые в жизни по-настоящему быть самой собой. Мэй Юань оказывала на нее глубокое влияние.

Но Маргарет не смогла освободиться от пут собственного несчастья, и когда она проскользнула на заднее сиденье такси на улице Призраков, ее снова охватило чувство жалости к себе.

IV

Квартира была странно пустой без ее матери. Было удивительно, как быстро можно привыкнуть к чужому присутствию в твоем доме. Даже к тому, кто был нежеланным. Маргарет сбросила пальто, сбросила ботинки и опустилась на диван. Она почувствовала, как внутри нее зашевелился ее ребенок, и это заставило ее сердце затрепетать от страха и предвкушения будущего, которое за пару часов превратилось в полную неразбериху. Она не хотела думать об этом. И вот она растянулась на диване и обнаружила, что смотрит в перевернутое окно на падающий густой и быстрый снег. Она закрыла глаза и увидела лицо бородатого человека с Запада на фотографии на столе Ли, почти сразу после чего пришло определенное понимание того, кто он такой. Она резко выпрямилась, сердце бешено колотилось. Fleischer. Ганс. Джон из плоти. Мысленный перевод, который она сделала с его именем в то время. Врач. Черт!

Она немедленно подошла к своему маленькому столику на ножках и подняла один из листьев. Она поставила на него свой ноутбук и подключила его, и пока он загружался, опустилась на четвереньки, чтобы отключить телефон и заменить его современным кабелем от своего компьютера. Она придвинула стул и набрала номер своего интернет-сервера. Это было хорошо, подумала она. Что-то еще, чтобы занять ее мысли. Что-нибудь, о чем угодно подумать, а не о том, что она собиралась делать на сегодняшнем собрании по случаю помолвки.

Она впервые услышала о докторе Хансе Флейшере во время своей поездки в Германию в конце девяностых, чтобы давать показания от имени своей покойной клиентки, Гертруды Климт. Прокуратура выдвинула обвинения против многих врачей в бывшей восточногерманской земле, которые были ответственны за то, что давали наркотики молодым спортсменам. Но та, кого они больше всего хотели, самая крупная рыба из всех, каким-то образом уплыла через их сети. Доктор Флейшер просто исчез. Его фотография была во всех немецких газетах; старые кадры кинохроники, запечатлевшие его на беговой дорожке во время олимпийских соревнований в восьмидесятых годах, бесконечно крутили в немецких выпусках новостей. Ходили разные слухи. Он отправился в Южную Америку. Южная Африка. Австралия. Китай. Но никто не знал наверняка, а добрый доктор успешно избежал своего дня в суде и определенного тюремного срока.

Маргарет настроила Google одновременно в качестве своей домашней страницы и поисковой системы. Она набрала ‘Доктор Ханс Флейшер’ и нажала клавишу возврата. Через несколько секунд ее экран заполнился ссылками на десятки фрагментов информации о Флейшере, собранных со всего Интернета. В основном статьи из газет и журналов, стенограммы телевизионных документальных фильмов, официальные документы, скопированные активистами в сеть. Почти все на немецком. Маргарет пролистала список, пока не наткнулась на ссылку на статью о нем, опубликованную в журнале Time в 1998 году. Она нажала на ссылку, и появился текст оригинальной истории. Полдюжины фотографий, которые прилагались к ней, подтвердили личность Маргарет. Тогда он тоже носил бороду. Коротко подстриженный, в отличие от его волос, не таких серебристых в те дни, с несколькими прядями более темного цвета. Он даже не потрудился замаскироваться. Возможно, он предполагал, что в Китае будет в безопасности, анонимно.

В статье прослеживалась карьера Флейшера от блестящей двойной степени по спортивной медицине и генетике в Университете Потсдама до его стремительного продвижения по служебной лестнице в государственном фармацевтическом гиганте Nitsche Laboratories, где он в возрасте всего двадцати шести лет стал его руководителем исследований. Следующие пять лет были чем-то вроде тайны, которую даже Время не смогло разгадать. Он просто исчез из поля зрения, его карьера в Nitsche таинственным образом оборвалась. Ходили слухи, что он провел эти пропавшие годы где-то в Советском Союзе, но это все, чем они когда-либо были. Предположения.

Затем, в 1970 году, он снова появился в маловероятной роли старшего врача в восточногерманском спортивном клубе "Динамо Берлин". На этом этапе фрагмент "Time" быстро перемотан к падению Берлинской стены и распаду Германской Демократической Республики. Досье восточногерманской тайной полиции, Штази, попало в руки прессы. И там впервые была раскрыта истинная роль доктора Флейшера. Агент Штази под кодовым именем ‘Шварц’, Флейшер сыграл важную роль в установлении и контроле систематического использования допинга спортсменами ГДР, спонсируемого государством, на протяжении почти двух десятилетий.

Будучи пионером в использовании разработанных государством стероидов, орального Туринабола и тестостерона-Депо, его первоначальный успех в выведении нового поколения супер спортсменов был поразительным. На Олимпийских играх 1972 года количество медалей составляло двадцать, но всего за четыре года участники из Восточной Германии удвоили свое количество медалей до сорока, выиграв одиннадцать из тринадцати олимпийских соревнований по плаванию в 1976 году.

Большинство спортсменов пришли к нему детьми, их забрали у родителей и обучали в строго контролируемой среде, которая включала ежедневное введение маленьких голубых и розовых таблеток. Таблетки, которые превращали маленьких девочек в неповоротливые, мужественные, движимые сексом машины для победы, а маленьких мальчиков - в рычащих, накачанных мускулами медалистов. Флейшер всегда уверял их, что таблетки - это не более чем витаминные добавки. Он был суровым отцом, которого дети прозвали отец Флейшер. Но к тому времени, когда они стали достаточно взрослыми, чтобы понять, что таблетки, которые они глотали все эти годы, были не просто витаминами, ущерб уже был нанесен. Как для их психики, так и для их тел. Многие из них, как Гертруда Климт, позже умрут от рака. Другим пришлось пережить другой вид сущего ада: женщины, рожавшие детей с отклонениями от нормы или обнаружившие, что их репродуктивные органы были непоправимо повреждены; мужчины, ставшие бесплодными, или импотентами, или и то, и другое; представители обоих полов в возрасте за тридцать, страдающие от изнуряющих опухолей.

В девяностых, когда, наконец, всплыла правда, эти дети, теперь взрослые, хотели отомстить. Многие из них вернули завоеванные медали и вышли вперед, чтобы дать показания на судебных процессах над своими бывшими тренерами, почти все из которых были вовлечены в применение допинга спортсменами, находящимися на их попечении. Но тот, кого они больше всего хотели видеть на скамье подсудимых, тот, кто обещал им землю и скормил им яд, отец Флейшер, ушел.

В статье Time цитировались источники, утверждавшие, что он покинул берлинское "Динамо" где-то в конце восьмидесятых, еще до того, как рухнул карточный домик, и вернулся к работе в Nitsche. Сообщалось, что там он участвовал в исследованиях по разработке нового метода стимулирования выработки естественных гормонов. Но из этого так ничего и не вышло, и он исчез из трудовых книжек Нитше осенью 1989 года. К тому времени, когда в 1990 году рухнула Стена, он исчез, по-видимому, с лица земли.

До сих пор.

Маргарет посмотрела на фотографию на экране, где он улыбался в камеру, на загорелом, почти красивом лице. Но в его холодных, неулыбчивых голубых глазах было что-то зловещее. Что-то уродливое. Она вздрогнула и почувствовала неприятное предчувствие. Он был здесь, этот человек. В Пекине. И олимпийские атлеты умирали без видимой причины. Клянусь Богом, неужели это было другое поколение детей, на этот раз китайских, чьи жизни разрушал отец Флейшер? И все же, не было ничего, что хоть как-то связывало бы его. Случайный снимок, сделанный в клубе отдыха для богатых бизнесменов. Вот и все.

Маргарет перечитала статью, остановившись на слухах, связанных с его деятельностью после ухода из берлинского спортивного клуба. Ходили слухи, что он был вовлечен в разработку нового метода стимуляции выработки естественных гормонов . Она нахмурилась, подумав об этом. Стимулирует выработку естественных гормонов . Как бы вы это сделали? Она вернулась к его первоначальной квалификации. Он окончил Потсдам с двойным дипломом. Спортивная медицина. И генетика. Ничто из этого на самом деле не помогло. Даже если он если бы был найден способ стимулировать естественную выработку гормонов у этих мертвых спортсменов, результаты вскрытия показали бы аномально высокий уровень гормонов в их телах. Она покачала головой. Возможно, она просто искала связи, которых не существовало. Может быть, она просто пыталась заполнить свой разум чем-нибудь, что заставило бы ее перестать думать о Ли, о том, как он солгал ей, и что она собиралась с этим делать.

Глава девятая

Я

Ли понял, что что-то не так, в тот момент, когда увидел ее. Но поскольку все остальные пришли в ресторан раньше него, у него не было возможности выяснить, что именно. ‘О, ты добрался до места сегодня вечером?’ - спросила она тем знакомым кислым тоном, который он когда-то так хорошо знал, тоном, который значительно смягчился за годы, прошедшие с момента их первой встречи. По крайней мере, так он думал. ‘Моя мать подумала, что, возможно, ты пошел и снова дал себя избить, просто чтобы тебе не пришлось встречаться с ней’.

‘Я этого не делала!’ миссис Кэмпбелл пришла в ужас.

Маргарет проигнорировала ее. ‘Мама, это Ли Янь. Честный, порядочный офицер муниципальной полиции Пекина. Он не всегда такой уродливый. Но почти. Очевидно, какие-то сомнительные члены преступного мира Пекина изменили его черты прошлой ночью. По крайней мере, это было его оправданием за то, что он не пришел и не попросил меня выйти за него замуж.’

Ли смутилась и покраснела, когда он пожал руку ее матери. "Я рад познакомиться с вами, миссис Кэмпбелл’.

‘Дядя Янь, что случилось с твоим лицом?’ Обеспокоенно спросила Синьсинь. Ли неуверенно наклонился, чтобы обнять ее, и поморщился, когда она сжала его ребра. ‘Просто несчастный случай, малышка", - сказал он.

‘Ничего такого, чего не исправила бы небольшая пластическая операция", - сказала Маргарет. Он бросил на нее взгляд, и она улыбнулась легкой эрзац-улыбкой.

Сяо Лин поцеловала его и легко провела пальцами по лицу своего брата, в ее глазах была тревога. ‘Ты уверен, что с тобой все в порядке?’ - спросила она.

Он кивнул. ‘Конечно’.

Мэй Юань быстро взяла инициативу в свои руки. ‘Сегодня вечером мы все здесь, потому что Ли Янь и Маргарет объявили о своем намерении пожениться", - сказала она. ‘А в Китае это означает объединение не только двух людей, но и двух семей’. И она повернулась к подаркам, которые она разложила на лакированном столике во второй вечер подряд, и попросила миссис Кэмпбелл и отца Ли занять места на противоположных концах стола, пока она будет их вручать.

Девяносто девять долларов от миссис Кэмпбелл.

Торт с драконом и фениксом от мистера Ли.

Сладости от Кэмпбеллов.

Табак из Лис.

‘Жаль, что никто из нас не курит", - сказала Маргарет.

Мэй Юань быстро продолжила, и они обменялись бутылками вина, упаковками сахара, набором ярко раскрашенных фарфоровых кур.

Когда, наконец, миссис Кэмпбелл преподнесли банку зеленого чая, она сказала: ‘Ах, да, чтобы подбодрить как можно больше маленьких Лиз и Кэмпбеллов’. Она многозначительно посмотрела на животик Маргарет. ‘Просто жаль, что они не подождали, пока поженятся’. Она сделала паузу на мгновение, прежде чем улыбнуться, а затем все остальные расхохотались, снимая напряжение.

Улыбка Маргарет была застывшей и фальшивой. Она сказала: "Я вижу, у мистера Ли сегодня вечером нет проблем с английским’.

Улыбка исчезла с лица старика, и он взглянул на Ли, которая могла только пожать плечами, сбитая с толку и разгневанная поведением Маргарет.

Но момент был нарушен приходом управляющей, которая объявила, что сейчас подадут еду, и не могли бы они, пожалуйста, занять свои места за столом.

Когда все встали, чтобы пересечь комнату, миссис Кэмпбелл схватила свою дочь за руку и прошипела: ‘Что, черт возьми, на тебя нашло, Маргарет?’

‘Ничего", - сказала Маргарет. Она высвободилась из объятий матери и заняла свое место, бросив салфетку на колени, после чего села в угрюмом молчании. Она знала, что ведет себя плохо, но ничего не могла с собой поделать. Ей не следовало приходить, теперь она это знала. Все это было шарадой. Фарсом.

В меню сегодняшнего ужина было меньше ‘деликатесов’, после того как Мэй Юань тихо поговорила с менеджером о тонкостях западного вкуса. И так блюдо за блюдом более традиционной кухни подавалось на стол и ставилось на ленивую Сьюзен. На собрании воцарилась тишина, пока гости выбирали и ели, а миссис Кэмпбелл изо всех сил пыталась заставить свои палочки для еды переправлять еду с тарелки в рот. Всем налили пива, а крошечные золотые кубки наполнили вином для тостов.

Мэй Юань произнесла первый тост за здоровье и процветание будущих жениха и невесты. Миссис Кэмпбелл подняла свой бокал, чтобы провозгласить тост за щедрость китайских хозяев, и когда все они пригубили вино, прочистила горло и спросила: ‘А кто именно будет платить за свадьбу?’

Ли взглянул на Маргарет, но ее глаза были прикованы к своим коленям. Он смущенно откашлялся. ‘Ну, мы с Маргарет это обсуждали", - сказал он. ‘Это не будет пышной свадьбой. Я имею в виду, в большей или меньшей степени только тех из нас, кто сегодня здесь, и одного или двух приглашенных гостей. Мы собираемся сделать все очень просто. Чайная церемония в моей квартире, декларация у двух алтарей, а затем банкет. Юридические вопросы - это просто формальность. Поэтому мы подумали…ну, мы подумали, что просто заплатим за это сами.’

‘Ерунда!’ - громко сказала миссис Кэмпбелл, напугав их. ‘Может быть, это китайская свадьба, но моя дочь американка. А в Америке существует традиция, что семья невесты оплачивает свадьбу. И это именно то, что я намерен сделать.’

‘Я не думаю, что мог бы позволить вам сделать это, миссис Кэмпбелл", - внезапно сказал отец Ли, ко всеобщему удивлению.

Но мать Маргарет накрыла его руку своей. ‘Мистер Ли, ’ сказала она, ‘ возможно, вы очень хорошо говорите по-английски, но вы мало что знаете об американцах. Потому что, если бы вы это сделали, вы бы знали, что не стоит спорить с американской леди на ее высоком коне.’

Мистер Ли сказал: ‘Миссис Кэмпбелл, вы правы. Я мало что знаю об американцах. Но я много знаю о женщинах. И я знаю, насколько опасно может быть спорить с такой женщиной, независимо от ее национальности’. Что вызвало смех за столом.

‘Хорошо", - сказала миссис Кэмпбелл. ‘Тогда мы прекрасно понимаем друг друга’. Она вернулась к своей тарелке и снова принялась возиться с палочками для еды. Она предпочла бы вилку, но никогда бы в этом не призналась.

‘Нет", - сказал мистер Ли и наклонился, чтобы взять у нее палочки для еды. ‘Вот так’. И он показал ей, как закрепить нижнюю из палочек и удерживать верхнюю подвижной. ‘Вот видишь", - сказал он. ‘Это просто’.

Миссис Кэмпбелл опробовала свой новый захват, несколько раз согнув верхнюю палочку для еды, прежде чем попытаться поднять кусок мяса со своей тарелки. К ее изумлению, она легко его подняла. ‘Ну, я никогда", - сказала она. "Я всегда думала, что палочки для еды - чертовски глупый способ поедания пищи’. Она взяла еще один кусок мяса. ‘Но я думаю, миллиард китайцев не может ошибаться’. Она повернулась, чтобы улыбнуться мистеру Ли, и обнаружила, что он оценивающе смотрит на нее.

‘Сколько вам лет, миссис Кэмпбелл?’ - спросил он.

Она была шокирована. Маргарет сказала ей, что китайцы не стесняются задавать личные вопросы. Но, очевидно, она не ожидала ничего настолько прямого. ‘Я не уверен, что это какое-то ваше дело, мистер Ли. Сколько вам лет?’

‘ Шестьдесят семь.’

‘Ну что ж", - сказала она. ‘Ты на год или два старше меня’.

‘Может быть, вы помните, как ваш президент приезжал с визитом в Китай?’

‘Наш президент? Вы имеете в виду Джорджа У. Буша?’ Она сморщила нос. ‘Я терпеть не могу этого маленького человечка!’

‘Нет. Не Буш. Президент Никсон’.

‘О’. Она была слегка смущена. Никсон стал чем-то вроде президентского изгоя после Уотергейта. ‘Вообще-то, да’.

‘Тысяча девятьсот семьдесят второй", - сказал старик. ‘Они только что выпустили меня из тюрьмы’.

‘ Тюрьма? ’ миссис Кэмпбелл произнесла это слово так, словно у нее во рту от него остался неприятный привкус.

‘Это было во время культурной революции, вы понимаете", - сказал он. ‘Я был “опасным интеллектуалом”. Я собирался сокрушить все их тяжелое оружие своим словарным запасом’. Он ухмыльнулся. ‘Итак, они попытались выбить слова из моей головы вместе с большинством моих зубов’. Он пожал плечами. ‘Им это немного удалось. Но когда меня выпустили, это было в тысяча девятьсот семьдесят втором, и я услышал, что президент Соединенных Штатов собирается приехать в Китай.’ Он сделал паузу и вздохнул, вспомнив какое-то глубоко болезненное воспоминание. ‘Вы не можете знать, миссис Кэмпбелл, что это значило тогда для кого-то вроде меня, для миллионов китайцев, которые изголодались по любому контакту с внешним миром.’

Ли, пораженный, слушал, как говорил его отец. Он никогда не слышал, чтобы тот так говорил. Он никогда не обсуждал свой опыт во время Культурной революции со своей семьей, не говоря уже о незнакомце.

Старик продолжал: ‘Это должны были показать по телевидению. Но тогда почти ни у кого не было телевизора, и даже если бы я знал кого-то, у кого он был, мне бы не разрешили его смотреть. Но я хотел увидеть Президента Америки, приезжающего в Китай, поэтому я обыскал все старые магазины и рыночные прилавки, где мы жили в Сычуани. И за несколько недель я смог собрать все детали, чтобы собрать свой собственный телевизор. Все, кроме электронно-лучевой трубки. Я нигде не мог ее найти. По крайней мере, не тот, который сработал. Но я все равно начал собирать свой телевизор, и всего за три дня до приезда вашего президента я нашел работающую трубку в старом телевизоре в городской лавке старьевщика. Когда Никсон сделал свои первые шаги на китайской земле, когда он пожал руку Мао, я видел, как это происходило’. Он пожал плечами и улыбнулся воспоминаниям. ‘Картинка была зеленой и немного размытой. Ну, на самом деле, очень размытой. Но я все равно это увидел. И...’ Он, казалось, внезапно смутился. ‘... Я заплакал’.

Маргарет увидела, что глаза ее матери увлажнились, и почувствовала, как внутри нее нарастает гнев.

Ее мать сказала: ‘Знаете, мистер Ли, я тоже смотрела эту передачу. Дети тогда были совсем маленькими, и мы с мужем допоздна не ложились спать, чтобы посмотреть прямые трансляции из Китая. Это было большое событие в Америке для таких людей, как мы, после почти тридцати лет холодной войны. Внезапно взглянуть на другой мир, угрожающий мир, мир, который, как нам говорили, так сильно отличается от нашего собственного. Вы знаете, мы боялись Китая. Они назвали тебя Желтой опасностью. И затем, внезапно, наш собственный президент отправился туда, чтобы поговорить с мистером Мао Цзэдун, как мы его называли. Как будто это было самой естественной вещью. И это заставило всех нас почувствовать, что мир стал более безопасным местом ’. Она удивленно покачала головой. ‘И все эти годы спустя я здесь, в Китае, разговариваю с китайцем, который смотрел те же самые фотографии и был тронут ими так же, как и мы’.

‘О, пощадите меня!’ Все обернулись на звук срывающегося голоса Маргарет и были потрясены, увидев слезы, до краев наполняющие ее глаза.

Ее мать сказала: ‘Маргарет, что, ради всего святого...?’

Но Маргарет не слушала. ‘Сколько времени прошло, мистер Ли? Два дня, три, с тех пор как я оказалась недостаточно хороша, чтобы выйти замуж за вашего сына, потому что я не китаянка?’ Она обратила свои слезы на мать. ‘И вы были оскорблены тем, что ваша дочь выходит замуж за одного из них’.

‘Магрет, Магрет, что случилось, Магрет?’ Синьсинь спрыгнула со стула и, обежав вокруг стола, схватила Маргарет за руку, расстроенная ее слезами.

‘Мне жаль, малышка", - сказала Маргарет и провела рукой по волосам ребенка. ‘Просто, казалось, что никто не хотел, чтобы мы с твоим дядей Яном поженились’. Она посмотрела на лица за столом. ‘И в этом вся ирония. Как раз в тот момент, когда вы все решаете, что станете такими большими друзьями, свадьбы в конце концов не будет’.

Она бросила салфетку на стол и поцеловала Синьсинь в лоб, прежде чем выбежать из комнаты Императора и слепо побежать по королевскому коридору.

На мгновение все они застыли в ошеломленном молчании. Затем Ли положил салфетку на стол и встал. ‘Извините меня", - сказал он и вышел вслед за ней.

Она оказалась на улице, прежде чем поняла, что на ней нет пальто. Снег был почти по щиколотку, а ветер пронзал ее насквозь, как лезвие. Слезы, капавшие по ее щекам, стали ледяными, и она обхватила себя руками, чтобы согреться, дико озираясь по сторонам, сбитая с толку и неуверенная в том, что теперь делать. Движение на площади Тяньаньмэнь двигалось длинными, неуверенными линиями, колеса вращались, фары ловили падающие белые хлопья. Один или два пешехода, склонив головы от снега и ветра, бросали любопытные взгляды в ее направлении. Врата Небесного Покоя, как всегда, были освещены прожекторами, вечный взгляд Мао падал через площадь. Для одних он был чудовищем, для других -спасителем. Человек, чье свидание с Никсоном много лет назад каким-то образом приобрело большое взаимное значение для ее матери и отца Ли.

‘Возвращайся, Маргарет’. Голос Ли был мягким теплым дыханием на ее щеке. Она почувствовала, как он накинул куртку ей на плечи и повел к лестнице.

Девушки в высоких черных шляпах с красными помпонами уставились на нее широко раскрытыми от удивления глазами, когда Ли повела ее обратно в ресторан. ‘Мы можем пойти куда-нибудь уединиться?’ спросил он. Одна из девушек кивнула в сторону зала за главным рестораном, и Ли поспешила провести Маргарет мимо любопытных посетителей в большой, полутемный зал, заполненный пустыми банкетными столами. Свет с площади снаружи падал в высокое окно, задрапированное тонкой, как паутинка, сеткой. В то время как император и императрица обедали в комнате, где Ли и Маргарет намеревались заключить свою помолвку, министры императора должны были обедать здесь. Однако сейчас там было пусто. Ли и Маргарет смотрели друг на друга под большой позолоченной ширмой с резными змеями. Тишину между ними нарушала только отдаленная болтовня посетителей ресторана и гул двигателей, ревущих в снегу снаружи.

Он вытер слезы с ее глаз, но она не смотрела на него. Он обнял ее, чтобы согреть и унять дрожь. И они долго стояли так, его подбородок слегка покоился на ее макушке.

‘В чем дело, Маргарет? Что я наделал?’ - спросил он в конце концов. Он почувствовал, как она сделала глубокий, прерывистый вдох.

‘Это то, чего ты не делал", - сказала она.

‘Что? Чего я не сделал?’

‘Ты не сказал мне, что потеряешь работу, если мы поженимся’.

И дно рухнуло из хрупкого мира, который ему только что удавалось удерживать вместе. Она почувствовала, как он обмяк.

"Почему ты мне не сказал?’ Она вырвалась от него и впервые посмотрела ему в глаза, увидев всю таившуюся в них боль и зная ответ на свой вопрос еще до того, как он открыл рот.

Он опустил голову. ‘Ты знаешь почему’. Он помолчал. ‘Я хочу жениться на тебе, Маргарет’.

‘Я тоже хочу жениться на тебе, Ли Янь. Но не в том случае, если это сделает тебя несчастной’.

‘Этого не будет’.

‘Конечно, так и будет! Ради Бога, быть полицейским - это все, чего ты когда-либо хотел. И у тебя это хорошо получается. Я не могу отнять это у тебя’.

Они долго стояли в тишине, прежде чем он спросил: ‘Что бы мы сделали?’

Она слегка пожала плечами. ‘Я не знаю’. И она обняла его и прижалась щекой к его груди. Он непроизвольно застонал от боли. Она немедленно отстранилась. ‘Прости. Я забыл’.

‘Как ты узнал?’ - спросил он.

‘Разве это имеет значение?’

‘Для меня это имеет значение’.

‘Мне сказал ваш заместитель. Тао Хэн’.

Гнев клокотал внутри него. ‘Этот ублюдок!’

‘Ли Янь, он не знал, что ты мне не сказал’.

‘Я убью его!’

‘Нет, ты этого не сделаешь. Важно сообщение. Не гонец’.

‘И в чем заключается послание?’

‘Что все кончено, Ли Янь. Мечта. Что бы это ни было, мы были достаточно глупы, чтобы думать, что будущее может уготовить нам. Это не в наших руках’.

Он хотел сказать ей, что она неправа, что их судьба зависит от них самих. Но слова прозвучали бы пустыми даже для него. И если он не мог убедить себя, как он вообще сможет убедить ее? Его жизнь, его карьера, его будущее выходили из-под контроля. И он казался беспомощным что-либо с этим сделать.

Он почувствовал, как на него обрушилась тяжесть мира. ‘Я скажу им, или это сделаешь ты?’

* * *

Прошло полчаса, прежде чем он усадил их всех в такси. Мэй Юань пообещала проводить миссис Кэмпбелл до квартиры Маргарет. Никто из них не спросил, почему отменяется свадьба, и Ли не предпринял никаких попыток объяснить, кроме как сказать, что им с Маргарет нужно уладить ‘кое-что’. Синьсинь была в слезах.

Когда они ушли, он вернулся в столовую министров императора и обнаружил Маргарет сидящей там, где он ее оставил. Ее слезы давно высохли, и она сидела, уныло глядя через площадь. Ее настроение изменилось, и он сразу понял, что ‘вещи’, о которых он говорил, не будут улажены сегодня вечером. Он придвинул стул и облокотился на его спинку, уставившись в пол и прислушиваясь к болтовне посетителей в ресторане. Он чувствовал запах их сигаретного дыма и молил Бога, чтобы у него самого была такая же.

После очень долгого молчания он наконец сказал: ‘Маргарет—’ и она немедленно прервала его.

‘Кстати, я забыла сказать тебе раньше ...’ И по ее тону он понял, что это был ее способ сказать, что она не собирается обсуждать это дальше.

‘ Забыл сказать мне что? ’ устало спросил он.

‘Сегодня утром я нашел фотографию на вашем столе. Одна из тех, что были сделаны Джоном Маккеном в клубе, где работала убитая девушка’.

Ли нахмурился. ‘Какая фотография?’

‘Выходец с Запада, с седыми волосами и бородой. Он был с каким-то китайцем’.

Ли спросила: ‘А что насчет него?’

‘Я узнал его. Не сразу. Но я знал, что видел это лицо раньше. Затем оно пришло ко мне сегодня днем, и я проверил его по сети’.

‘ Кто он такой? - Спросил я.

Она повернулась, чтобы посмотреть на него. ‘Doctor Hans Fleischer. Известный всем восточногерманским спортсменам как отец Флейшер, он был ответственен за применение допинга на протяжении почти двадцати лет.’

II

Пока они ехали в аккуратной колонне мимо высоких стен государственного гостевого дома Дяоюйтай на восточном склоне парка Юйюаньтан, Ли заставил себя отвлечься от мыслей о Маргарет. Прошел почти час с тех пор, как он отвез ее домой, и теперь он задавался вопросом, чего бы он добился, обыскав клуб. В конце концов, не было ничего, что могло бы связать Флейшера со смертями спортсменов. И сама Маргарет признала, что в патологоанатомии или токсикологии не было ничего, что указывало бы на то, что кто-то из них принимал наркотики. Но совпадений было слишком много, чтобы их игнорировать. И, в любом случае, ему нужно было подумать о чем-то другом.

Заместитель Генерального прокурора ужинал дома у друга и был раздосадован вмешательством Ли. Однако его раздражение, вероятно, послужило делу Ли. Если бы он более подробно рассмотрел шаткость оснований, которые ему представили, он, возможно, не подписал бы ордер.

Словно прочитав мысли Ли, Сун на мгновение оторвал взгляд от дороги и бросил взгляд на своего пассажира. ‘Как ты думаешь, что мы здесь найдем, шеф?’

Ли пожал плечами. ‘Я сомневаюсь, что это окажется чем-то большим, чем упражнение в домогательствах, детектив. Сообщаем генеральному директору Фану, что мы наблюдаем за ним. В конце концов, если это правда, что Фанат действительно не знает, кто такой Флейшер, то связь с клубом крайне непрочна.’ Он вытащил фотографию Фана, Флейшера и остальных из папки, лежавшей у него на коленях, и, прищурившись, посмотрел на нее в прерывистом свете уличных фонарей. ‘Но есть и другие факторы, которые мы должны принять во внимание", - сказал он. "Проникновение в студию Маккена с целью кражи пленки, которую он снял в клубе. Убийство Джоджо. В конце концов, она была подругой Маккена, и именно она в первую очередь устроила его туда на работу.’

- Ты думаешь, здесь есть связь? - Спросил я.

‘Я думаю, что может быть связь между взломом и тем фактом, что Флейшер занимает видное место на одной из фотографий Маккена’. Он взглянул на Сан и помахал фотографией. ‘Подумай об этом. Флейшера поносят на международном уровне, он изгой. Если бы он вернулся в Германию, он оказался бы в тюрьме. Не тот человек, с виду респектабельный бизнесмен вроде Фана, который хотел бы, чтобы люди знали, с кем он был связан. Итак, вы выходите из комнаты в вашем частном клубе. Вы с Флейшером. Ты думаешь, что ты в полной безопасности. И вспышка. Там парень с камерой, и он только что заснял вас двоих вместе на пленку. Может быть, ты захочешь вернуть эту фотографию.’

‘Но ты бы убил за это?’

‘Это может зависеть от того, насколько глубокой или сомнительной была ваша связь с Флейшером’. Ли вздохнул. ‘С другой стороны, возможно, я просто говорю через очень большую дыру в своей голове’.

Конвой остановился на перекрестке Фучэнменвай, и Ли снова взглянул на фотографию в своей руке. Он нахмурился, включил свет из вежливости и поднес снимок к нему. ‘Есть кое-что, чего я раньше не замечал", - сказал он.

- Что это? - спросил я.

Ли ткнул пальцем в табличку на стене рядом с дверью. ‘Они выходят из зала мероприятий’.

Сан пожал плечами. ‘Разве это важно?’

‘Это было единственное место, которое Фань Чжилонг не показал нам с Цянь. Он сказал, что его ремонтируют’. Он выключил сигнальную лампу, когда на светофоре загорелся зеленый, и их колеса завертелись, прежде чем поймать их и медленно завести за угол. Он вгляделся через шоссе, сквозь падающий снег, и увидел дома-близнецы, возвышающиеся в темноте над ярко освещенным входом в пекинский рекреационный клуб OneChina.

* * *

Фань Чжилун был не слишком рад тому, что его клуб наводнили Ли и группа полицейских в форме и штатском. Он взволнованно расхаживал за своим столом. ‘Это вторжение в частную жизнь", - возмущался он. "То, что полиция проводит обыск в этом заведении, ничего не изменит для репутации моего клуба. Или для доверия моих членов’. Он остановился и свирепо посмотрел на Ли. ‘У вас могут быть большие неприятности из-за этого, начальник отдела’.

Ли бросил ордер на обыск на стол Фаня. ‘Подписанный заместителем генерального прокурора", - сказал он. ‘Если у вас есть проблема, обсудите ее с ним’. Он помолчал, затем тихо добавил. ‘И не угрожай мне больше’.

Фан отреагировал так, как будто ему дали пощечину, хотя голос Ли вряд ли мог быть мягче. Генеральный директор казался шокированным, и его лицо покраснело.

Ли сказал: ‘Девушку зарезали, мистер Фан. Ваш личный помощник’.

"Мой бывший личный помощник’, - поправила его Фан.

Ли бросил фотографию Флейшера поверх ордера. ‘И в этом помещении был сфотографирован человек, разыскиваемый на Западе за систематическое злоупотребление опасными препаратами молодыми спортсменами’.

Фан фыркнул, вздохнул и возвел глаза к потолку. ‘Я уже говорил вам, начальник отдела, я никогда не встречал его до того дня, когда была сделана эта фотография. Я даже не мог назвать вам его имени’.

‘Его жертвы знали его как отца Флейшера’. Ли наблюдал за реакцией, но не обнаружил никакой. ‘И я полагаю, вы все еще не помните имени члена церкви, гостем которой он был?’

‘Ты прав, я не знаю’.

‘Что происходит, мистер Фан?’ Голос, раздавшийся из дверного проема позади них, заставил Ли и Сун обернуться. Это был личный тренер в спортивном костюме с хвостиком, который также был на фотографии Флейшера. ‘Участники внизу собирают вещи и уходят. Они недовольны’.

‘Я тоже, Хоу. Но, боюсь, я очень слабо контролирую действия начальника отдела Ли и его коллег’.

Ли взял фотографию со стола и протянул ее Хоу. ‘Кто этот человек с Запада на фотографии?’ он спросил.

Хоу взглянул на своего босса, а затем подошел к Ли, чтобы взглянуть на фотографию. Тот покачал головой. ‘Понятия не имею. Его привел один из членов клуба’.

‘ Который из них? - Спросил я.

‘Я не могу вспомнить’.

‘Как очень удобно. Я так понимаю, он не один из двух других на фотографии?’

Хоу покачал головой. ‘Сотрудники’.

‘Итак, вы, мистер Фан и два других члена персонала были предоставлены самим себе участником, чье имя вы забыли, чтобы развлекать этого выходца с Запада, чье имя вы не помните? Это правда?’

‘Это верно", - сказал Хоу.

‘Как ты забывчив’.

Киан появился в двери, ведущей в кабинет Джоджо. Вместе с полудюжиной других детективов отдела, его отозвали на смену, чтобы принять участие в обыске. ‘Шеф", - сказал он. ‘Помните тот конференц-зал, который ремонтировался? Что ж, я думаю, вам следует прийти и взглянуть на него’.

* * *

Когда они вошли, Киан включил верхние лампы дневного света, и одна за другой они закашляли, вспыхнули и загудели. ‘Звучит как "Звездные войны", - сказал он. Зал для мероприятий был огромным, мраморные стены возвышались более чем на двадцать футов, плиточный пол уходил к дальним колоннам, потолок был усеян крошечными лампочками, похожими на звезды в ночном небе. Ли огляделся с растущим чувством беспокойства. Со стен свисали длинные знамена, украшенные китайскими иероглифами, которые не имели для него никакого смысла. Между дверью, через которую они вошли, и платформой у занавешенной стены в противоположном конце стояли три, отдельно стоящие декоративные дверные проемы, расположенные через равные промежутки. Между третьим из них и платформой на полу было разложено несколько предметов. Бамбуковый обруч, достаточно большой, чтобы через него мог пройти человек, сверху и снизу к нему приклеены зазубренные кусочки красной бумаги. Кусочки древесного угля, расположенные квадратом. Три маленьких бумажных кружочка, разложенных один за другим. Два отрезка бечевки, уложенные рядом. По бокам от этих предметов с каждой стороны стоял ряд из восьми стульев, расставленных как бы для небольшой аудитории. А затем на самой платформе большой прямоугольный стол с длинной полосой желтой бумаги, приколотой к его переднему краю и свисающей до пола.

Ли медленно прошла через каждый из декоративных дверных проемов к платформе и заметила, что на каждой из боковых стен были обращенные друг к другу двери. Фан и "конский хвост" следовали за ним на почтительном расстоянии, за ними наблюдали из дверного проема Цянь, Сун и несколько других офицеров. ‘Что это?’ Спросил Ли.

‘На самом деле ничего", - сказал Фан. ‘По крайней мере, ничего, что могло бы вас заинтересовать, шеф секции. У нас здесь есть кое-какие церемониальные развлечения и игры для членов клуба’.

‘Вы сказали, что его ремонтировали’.

‘Неужели я? Я, наверное, просто имел в виду, что это переставлялось для церемонии’.

‘И из чего именно состоит эта церемония, мистер Фан?’

Фан пожал плечами и улыбнулся. Но не настолько, чтобы показались ямочки на его щеках. Он выглядел слегка смущенным. ‘На самом деле, это игра, шеф отдела. Немного похоже на масонскую церемонию посвящения. Если ты знаешь, что это такое.’

‘Я не знал, что в Китае есть масоны, мистер Фан’.

‘Их нет. Это просто то, что мы придумали. Участникам это нравится. Это заставляет их чувствовать себя частью чего-то, ну, вы знаете, эксклюзивного’.

Ли кивнул и взошел на платформу. Стол был завален еще более странными предметами. Он насчитал пять отдельных кусочков фруктов. Там были белый бумажный веер, масляная лампа, сандалии из тростника, кусок белой ткани с пятнами, похожими на красные чернила, меч с коротким лезвием, медное зеркало, пара ножниц, китайская кисточка для письма и чернильный камень. Среди них было разложено более дюжины других предметов, все, от иголки до четок. - Что это за штуковина? - спросил я.

‘Подарки", - сказала фанатка. ‘От участников. Они не обязательно должны быть дорогими. Просто необычными’.

‘Они, безусловно, такие", - сказал Ли. ‘Что за занавесом?’

‘ Ничего.’

Ли шагнул вперед и отвел ее в сторону, открывая двойную дверь. ‘Я думал, ты сказал, что здесь ничего нет’.

‘Это всего лишь дверь, начальник отдела’.

‘Куда это ведет?’

‘Никуда’.

Ли взялся за ручку и открыл правую дверь. За ней была просто мраморная стена. И дверь, и ее фасад были фальшивыми.

Ли посмотрел на Фаня, который с беспокойством посмотрел на него в ответ. Жужжание огней звучало необычайно громко. Ли взглянул на Сунь, Цяня и других детективов, а затем его взгляд упал на личного тренера клуба, и Ли впервые заметил, что, хотя волосы были собраны у него на затылке в конский хвост, его волосы были спущены на уши, скрывая их из виду. Кончик его правого уха был едва виден сквозь волосы. Но петля на левом плотно прилегала к его голове. Это выглядело как-то странно. Кое-что вернулось к Ли из его командировки в Гонконг. Что-то, о чем он слышал, но никогда не видел. Он подошел к Хоу и откинул волосы с левой стороны его головы, чтобы показать, что левого уха не было, остался только полумесяц багровой рубцовой ткани вокруг дыры в его голове. ‘Неприятный несчастный случай", - сказал он. ‘Как это произошло?’

‘Как вы и сказали, начальник отдела, неприятный несчастный случай.’ Хоу отдернул голову от руки Ли. В тоне Хоу было что-то угрюмое и вызывающее, что-то вроде предупреждения. Ли бросил еще один внимательный, долгий взгляд на Фана и увидел тот же вызов в его глазах, и почувствовал, как дрожь предчувствия пробежала по нему, как будто кто-то наступил на его могилу.

‘Я думаю, мы увидели достаточно", - сказал он. ‘Спасибо, мистер Фан, мы вас больше не побеспокоим’. И он прошел обратно через декоративные дверные проемы туда, где ждали его детективы. ‘Здесь мы закончили", - сказал он Цянь. Цянь кивнул и позвал остальных членов команды идти, когда они пересекли вестибюль к высоким стеклянным дверям.

‘Что это?’ Прошептал Сан. Он мог видеть напряжение на лице своего босса.

‘Наружу", - тихо сказала Ли, и они вышли в ледяную ночь, крупные снежинки холодно шлепали по разгоряченным лицам.

Пройдя через ворота, они остановились на тротуаре. ‘Итак, что происходит, шеф? Солнце спрашивает. ‘Атмосфера была холоднее, чем в морге в этот зимний вечер’.

"В какую сторону мы смотрим?’ Ли посмотрел на небо, как будто искал звезды, которые могли бы указать ему путь. Но их не было.

Сун нахмурился. ‘Фученгменвай проходит с востока на запад по сетке. Мы находимся на северной стороне, поэтому смотрим на юг’.

Ли повернулся и посмотрел на здание, которое они только что покинули. ‘Это означает, что мы вошли в зал мероприятий через дверь на восточной стороне", - сказал он.

Сан сказал: ‘Я не понимаю’.

Ли, прихрамывая, обошел джип с пассажирской стороны. ‘Давай уберемся с этой погоды’.

Снег в их волосах и на плечах быстро растаял в остаточном тепле джипа. На лобовом стекле начал образовываться конденсат, и Сан завел мотор, чтобы запустить вентилятор. Он повернулся к Ли. ‘Ты собираешься рассказать мне, что происходит, шеф?’

‘Эти люди - триады", - сказал Ли.

‘Триады?’

Ли посмотрел на него. ‘Ты знаешь, что такое Триады, не так ли?’

‘Конечно. Организованные преступные группировки в Гонконге или на Тайване. Но здесь? В Пекине?’

Ли печально покачал головой. ‘За это всегда приходится платить, не так ли? Кажется, мы импортировали не только свободы и экономические реформы Гонконга. Мы импортировали также их преступников’. Он повернулся к молодому полицейскому. ‘Триады подобны вирусам, Сан. Они заражают все, к чему прикасаются". Он кивнул в сторону освещенного входа в клуб. ‘Там был не зал для церемониальных игр. Это была комната посвящения. А тренер Хоу с хвостиком? Должно быть, в какой-то момент он нарушил какое-то правило. Он потерял ухо не случайно. Оно было отрезано. Вот как они наказывают участников за проступки.’

‘Дерьмо, шеф", - сказал Сан. ‘Я понятия не имел’. Он закурил сигарету, Ли выхватил у него пачку и взял одну. ‘Дай мне прикурить’.

‘Вы уверены, что хотите это сделать, шеф? Вы знаете, что они опасны для вашего здоровья’.

‘Просто дай мне прикурить’. Ли наклонился к мерцающему пламени зажигалки Сан и впервые почти за год втянул дым в легкие. На вкус он был резким и обжег ему горло до самого низа. Он запинался и чуть не задохнулся, но продолжал, и после нескольких затяжек почувствовал, как никотин попал в его кровь и натянул нервы. ‘Я провел шесть месяцев в Гонконге в девяностых", - сказал он. ‘Тогда я столкнулся с довольно большим количеством Триад. В основном это были просто группы мелких гангстеров, которым нравились названия и ритуалы. Они называют лидера Головой Дракона . Все это дерьмо там, это своего рода воссоздание путешествия, совершенного пятью шаолиньскими монахами, которые предположительно создали первое общество Триады, или Лигу Хун, как они его назвали, созданное для того, чтобы попытаться восстановить династию Мин.’

‘По-моему, звучит дерьмово", - сказал Сан.

‘Может, это и дерьмо, но это не значит, что они не опасны.’ Ли задумчиво затянулся сигаретой. ‘Хотя я никогда не сталкивался ни с чем такого масштаба. Я имею в виду, у этих людей серьезные деньги. И серьезное влияние. Он покачал головой. "Я все еще не могу поверить, что они здесь, в Пекине’.

‘Разве мы не можем просто отключить их?’ Сказал Сан.

‘Под каким предлогом? Что они Триады? Они никогда не собираются признаваться в этом, не так ли? И у нас нет никаких доказательств. На первый взгляд, Фан и его люди ведут законный бизнес. У нас нет доказательств обратного, и после сегодняшней ночи, я полагаю, нам будет трудно их найти.’ Он на дюйм опустил стекло, чтобы стряхнуть наполовину выкуренные остатки сигареты в снежную ночь. ‘С этого момента нам придется действовать очень осторожно, Солнце. Эти люди, вероятно, будут намного опаснее для нашего здоровья, чем любая сигарета.’

III

Ли быстро хромал по коридору на верхнем этаже первой секции, опираясь на палку. Через тридцать часов после избиения возле квартиры Дай Лили каждый мускул в его теле напрягся. В голове у него стучало. Сосредоточиться было трудно. Но он был целеустремленным человеком. Сан изо всех сил старался не отставать от него.

‘Иди домой", - сказал ему Ли. ‘До завтра ты больше ничего не сможешь сделать’. Он остановился в дверях комнаты детективов и поискал взглядом Цяня.

‘Ты больше никого не отправишь домой", - запротестовала Сан.

‘Ни у кого больше нет беременной жены, ожидающей их’. Он заметил, как Цянь отвечал на звонок за чьим-то другим столом. ‘Цянь!’

"Ты должен, шеф’, - настаивал Сан.

Ли посмотрел на него. ‘Она не моя жена", - сказал он. И знал, что, если Маргарет поступит по-своему сейчас, она никогда не будет.

‘Да, шеф?’ Киан повесил трубку.

‘Свяжись с иммиграционной службой, Киан. Мне нужно все, что у них есть на Флейшера. Он все еще в стране? Как долго он здесь? Какой у них есть для него адрес?’ Он осматривал столы, пока не увидел бледное лицо Ву за его компьютером. ‘И Ву, сбегай за мной вниз и попроси у дежурного офицера по персоналу досье на заместителя Тао’.

Несколько голов в комнате удивленно поднялись. Ву, казалось, проснулся, и его челюсть начала быстро жевать, как будто он только что вспомнил, что у него все еще была жвачка во рту. ‘Они не отдадут его мне, шеф’.

- Что? - спросил я.

‘Тао - офицер старшего ранга. Они передадут его досье только кому-то более высокопоставленному’.

Ли вздохнула. ‘Я надеялась избежать необходимости подниматься и спускаться на два лестничных пролета. Разве ты не можешь воспользоваться своим легендарным обаянием?’

‘Извините, шеф’.

Ли повернулся и чуть не столкнулся с Суном. ‘Ты все еще здесь?’

‘Если хочешь, я спрошу у персонала’.

‘Иди домой!’ Ли рявкнул на него, и он направился к лестнице, его настроение ухудшалось с каждым шагом.

Было уже больше десяти, когда Ли вернулся в свой офис с послужным списком Тао в полиции, всеми записями из Королевской полиции Гонконга в шести коробках. Он выключил свет и почти пятнадцать минут сидел в темноте, прислушиваясь к отдаленным звукам голосов и телефонов в комнате детективов. На самом деле ему не хотелось думать ни о чем, кроме расследования, но он не мог выбросить Маргарет из головы. Она прочно засела там вместе с болью, которая усилилась за последний час. Его глаза уже привыкли к слабому свету уличных фонарей, который проникал в окно с улицы внизу, и он открыл верхний ящик своего стола, чтобы достать обезболивающие, которые ему дали в больнице. Он проглотил пару и закрыл глаза. Он не мог вернуться, чтобы встретиться лицом к лицу со своим отцом сегодня вечером, не после всего, что произошло. И ему нужно было поговорить с Маргарет, лечь рядом с ней, положить руку ей на живот и почувствовать, как внутри шевелится их ребенок, убедиться, что у них есть, по крайней мере, какое-то будущее.

Он принял решение, включил настольную лампу и достал лист официальной бумаги первого раздела. Он вынул ручку из держателя и почти минуту держал ее над бумагой, прежде чем нацарапать несколько загадочных символов на хрустящей, девственно чистой странице. Закончив, он перечитал письмо, а затем подписал. Он быстро сложил его, сунул в конверт и написал адрес. Он встал, заковылял к двери и крикнул в коридор, зовя Ву. Детектив не был готов пробежать два лестничных пролета, чтобы принести личное дело для него, но вряд ли мог отказаться отнести письмо в отделение почты. Оно находилось на первом этаже. Небольшое удовлетворение.

Когда недовольный Ву ушел с конвертом, Ли вернулся к своему столу и придвинул к себе телефонный справочник. Он нашел номер отеля "Цзинлун" и набрал его. Он знал, что "Цзинлун" принадлежал японцам. Нейтральная территория. На звонок ответила секретарша. "Цзинлун Фандянь’.

‘Это начальник отдела Ли муниципальной полиции Пекина. Мне нужно забронировать двухместный номер на ночь’.

Сделав заказ, он снова набрал номер. Маргарет ответила на звонок почти сразу. ‘Это я’, - сказал он. Она долго молчала на другом конце линии. ‘Привет, ты все еще там?’

‘Я люблю тебя", - это все, что она сказала. И он услышал дрожь в ее голосе.

- Твоя мать там? - Спросил я.

‘Она спит’.

‘Я забронировал для нас номер в отеле "Цзинлун" на Цзяньгоменвай. Возьми такси. Я встречу тебя там через час’.

И он повесил трубку. Дело было сделано, и пути назад не было. Он открыл файлы на Тао.

Многое из того, что было в них, он уже знал. Тао родился в Гонконге. Его семья переехала туда из Кантона на рубеже двадцатого века. Он поступил на службу в Королевскую полицию Гонконга при британцах прямо со школы. Это была его жизнь, и он прошел путь от полицейского подразделения до звания детектив-сержанта в отделе уголовных расследований. Брак, в который он вступил, когда ему было чуть за двадцать, распался после того, как их маленькая девочка умерла от тифа. Он больше никогда не женился.

Полиция Гонконга вела тщательные записи о его расследованиях после того, как он перешел в детективное отделение. Он был вовлечен в несколько расследований убийств и в крупное дело о наркобизнесе, в результате которого было изъято героина на сумму более пяти миллионов долларов. Он также принимал участие в крупном расследовании банд "Триада" в колонии, включая некоторую работу под прикрытием. Ли просмотрел записи вдоль и поперек, но, несмотря на то, что, по-видимому, полиция предприняла серьезные усилия по пресечению деятельности Триад, их успех был ограничен несколькими незначительными арестами и несколькими судебными преследованиями. Ли помнил кампанию по своему короткому периоду обмена там в середине девяностых. Он также помнил упорные слухи об инсайдере "Триады" в самих силах. Слухи, которые никогда не были полностью расследованы, возможно, из-за страха перед тем, чем может обернуться такое расследование. Триады были эндемичны в Гонконге с конца девятнадцатого века, распространяя свое влияние почти на все слои общества. Десятки внешне законных предприятий были прикрытием для организованной преступности "Триады". Взяточничество и коррупция были широко распространены среди этнических китайских правительственных чиновников и полиции. Все попытки британцев искоренить их потерпели неудачу. Первоначально именно коммунисты изгнали Триады из материкового Китая, вынудив их сконцентрировать свои усилия в Гонконге и Тайване. Теперь, когда свобода передвижения и экономические реформы утвердились, бич Триад возвращался на материк. Неудача Британии снова становилась проблемой Китая.

Ли по очереди закрыл каждую из папок и аккуратно сложил их стопкой на своем столе, делая все, что могло помешать его разуму сосредоточиться на зарождающихся подозрениях. Он боялся исследовать их, опасаясь, что обнаружит только свое собственное предубеждение. Ему ничего не нравилось в Тао. Его личность, его подход к полицейской работе, то, как он обращался со своими детективами. Он знал, что Тао охотился за его работой. И Тао рассказал Маргарет о политике полиции в отношении офицеров, вступающих в брак с иностранцами.

Это нарушило баланс. Ли вздохнул и позволил своей голове наполниться худшими мыслями. Кто-то, близкий к их расследованию, знал достаточно, чтобы быть на шаг впереди них по части флаконов духов и лосьона после бритья. Почему не Тао? И кто-то сказал ворам, которые вломились в студию Маккена, чтобы украсть пленку, что он сделал контактные отпечатки. Об этом знали только следователи из местного бюро. И в первой части только Ли и Цянь. И Тао.

Ли прищурил глаза и ткнул себя узловатым кулаком в лоб. Проблема была в том, что у него не было ни единой причины связывать Тао с каким-либо нарушением. Тот факт, что он невзлюбил этого человека, не был оправданием. Даже для подозрения.

IV

Он сел на последний поезд метро на юг по кольцевой линии от Дунчжимэнь до Цзяньгомен. Там он обнаружил себя почти одинокой фигурой, бредущей по снегу в темноте мимо магазина Дружбы и нижнего конца пустынной Шелковой улицы. В McDonald's все еще оставалось несколько поздних посетителей, а в Starbucks стекла были затуманены толпой, потягивающей кофе, мокко и горячий шоколад, которые стоили больше, чем средний житель Пекина зарабатывал за день. На перекрестке Дундоцяо одинокая фигура застывшего регулировщика стояла неподвижно в своем длинном пальто с меховым воротником, в кепке, надвинутой как можно ниже на лицо. Движение было скудным, пешеходы попадались редко. Он игнорировал и то, и другое, и снег собирался выступами на его плечах. Краснолицый нищий пробирался по снегу к Ли, таща за собой плачущего ребенка. Он разочарованно отвернулся, когда увидел, что Ли китаец, а не какой-нибудь мягкосердечный янгуйцзы . Если бы он только знал, Ли никогда не преминул бы дать нищему мелочь, которая была у него в кармане.

У освещенного входа в отель Jianguo группа упитанных иностранцев вывалилась из такси и, смеясь, поспешила в вестибюль. Пластмассовые Санты на водных лыжах резвились вокруг фонтана в декоративном бассейне во дворе, а искусственный снег свисал с крыши рождественского бревенчатого домика. Мягкие звуки Jingle Bells плыли в ночном небе. Ли пробирался мимо рядов свободных такси, водители группировались внутри с работающими двигателями, включенным отоплением, играя в карты на деньги. Золотая рождественская елка, усеянная волшебными огоньками, мерцала напротив вращающейся двери отеля Jinglun. В вестибюле, под гигантским пенопластовым изображением Санта-Клауса в санях, запряженных северными оленями, посетители рождественской вечеринки вываливались из ресторана мимо персонала в красно-белых шапочках Санта-Клауса. Здесь система громкой связи включала "Тихую ночь" .

Под парящими золотыми колоннами и высокими пальмами Ли увидела Маргарет, сидящую за столиком в одиночестве. Позади нее, в дверях круглосуточного кафе é, анимированный клоун в натуральную величину танцевал и пел "Желтую розу Техаса" странным электронным голосом, который периодически прерывался, чтобы закричать: "Ха, ха, ха. Хо-хо-хо .’

Она встала, как только увидела Ли. ‘Слава Богу, ты здесь", - сказала она. ‘Еще пять минут, и ты бы расследовал смерть клоуна’.

‘Ha, ha, ha. Хо-хо-хо , ’ сказал клоун, и она уставилась на него. Он взял ее за руку. ‘Давай, пойдем наверх’.

* * *

Их комната находилась на пятом этаже, в дальнем конце длинного коридора. Ли увидела камеру слежения, которая была направлена вдоль него от лифтов, и ей стало интересно, кто же за ней наблюдает. Хотя он просил двухместный номер, ему предоставили номер с двумя односпальными кроватями. Кровати были застелены стегаными одеялами с ярким рисунком. Он выключил свет и откинул одеяло с ближайшей к окну кровати. Она была более чем достаточно большой для двоих. Он не задернул шторы, и как только их глаза привыкли, с улицы внизу стало достаточно света, чтобы что-то видеть.

Странная настойчивость охватила их, когда они разделись и скользнули в постель. Тепло ее кожи на его немедленно пробудило сексуальное желание. Он целовал ее губы, ее груди и живот, и вдыхал запах секса в ее мягком, пушистом треугольнике волос. Он почувствовал, как она схватила его за ягодицы и попыталась притянуть к себе. Но он хотел подождать, не торопиться, насладиться моментом. ‘Пожалуйста’, - прошептала она ему в темноте. ‘Пожалуйста, Ли Янь’.

Он перекатился и встал на колени между ее ног, не входя в нее, и обхватил ладонями ее набухшие груди, чувствуя, как твердеют соски под его ладонями, и провел языком вверх по ее животу, сжимая ее груди вместе, чтобы он мог быстро перемещать губы от одного соска к другому, посасывая, дразня, покусывая. Она выгнулась назад, когда он переместился к ее шее, и его горячее дыхание на ее коже заставило ее задрожать. Он нашел ее губы и сладость ее языка, а затем скользнул внутрь нее, застав ее почти врасплох, и она ахнула.

Они двигались вместе медленными, ритмичными волнами в течение пятнадцати минут или больше, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону, охваченные своей страстью, но нежные от осознания того, что их ребенок лежит, свернувшись между ними, идеальный результат предыдущей встречи. Пока, наконец, он не толкнулся сильно и глубоко, выгибаясь назад, чтобы не давить на нее, чувствуя, как ее пальцы впиваются ему в спину. Она закричала в момент его освобождения, и он почувствовал, как ее мышечный спазм высосал его досуха, забирая его семя на этот раз только для любви.

После этого они более десяти минут лежали на спине, бок о бок, слушая, как снежинки задевают окно, словно падающие перья.

‘Ты курил", - внезапно сказала Маргарет.

‘Только один. Ну, на самом деле, только половина одного’. Он долго колебался, готовясь к этому. ‘Маргарет, нам нужно поговорить о свадьбе’.

‘Я достаточно поговорил об этом сегодня вечером. Помнишь, мне пришлось встретиться с матерью после того, как ты высадил меня у квартиры’.

- Что она сказала? - Спросил я.

‘Я думаю, она испытала облегчение от того, что в конце концов у нее не будет зятя-китайца’.

Затем он несколько минут молчал. ‘Вы, кажется, воспринимаете это очень спокойно’.

‘Правда ли?’ Она наклонила голову, чтобы посмотреть на него. ‘Внешность может быть обманчивой’.

"Так о чем ты думаешь?’

"Ты имеешь в виду, помимо ненависти к тебе за то, что ты не сказал мне?’

‘Кроме этого’.

‘Я думаю о том, как сильно я просто хочу причинить тебе боль за то, что ты причинил мне боль", - сказала она. ‘За то, что ты лгал мне. За то, что обманул меня’.

‘Я все еще хочу жениться на тебе", - сказал он.

‘Забудь об этом’. И она очень старалась не поддаваться жалости к себе, которая поднималась изнутри. В конце концов, разве она не провела достаточно времени в последние недели, обсуждая сама с собой, действительно ли брак и материнство - это то, чего она хочет в жизни? Она предприняла решительную попытку сменить тему. ‘Итак, как все прошло сегодня вечером? Ты нашел Флейшера?’

Ли лег на спину и закрыл глаза. У него все еще не хватало смелости сказать ей. Поэтому он позволил своим мыслям пробежаться по ночным событиям и снова содрогнулся при воспоминании о том, что он обнаружил в клубе. ‘Нет", - сказал он. ‘Но если есть связь между Флейшером и погибшими спортсменами, то мы столкнулись с чем-то гораздо более мощным, чем я мог себе представить’.

На мгновение Маргарет забыла о своих собственных опасениях. ‘ Что ты имеешь в виду? - спросила я.

‘Клуб, где был сфотографирован Флейшер, управляется Триадами’.

Она нахмурилась. ‘Триады? Это что-то вроде китайской мафии, не так ли?’

‘Больше, всепроникающе, пропитано ритуалами и традициями’. Он повернулся и обнаружил, что она пристально наблюдает за ним. ‘Зал для мероприятий в клубе - это церемониальное помещение для введения новых членов. Она ориентирована с востока на запад, с дверями по всем четырем стенам, представляющими ложи, где проходили эти первоначальные посвящения. В большинстве случаев я бы вошел в это и никогда бы не узнал, но сегодня вечером все было подготовлено для церемонии посвящения.’

Он описал ей планировку зала с тремя отдельно стоящими декоративными дверными проемами, представляющими входы в покои традиционной ложи; предметы, разложенные на полу, символизирующие путешествие, совершенное монахами-основателями.

‘Монахи пришли из шаолиньского монастыря в Фуцзяни", - сказал он. ‘Предполагалось, что они откликнулись на призыв последнего императора династии Мин спасти династию и поднять оружие против династии Цин. Но один из них предал их, и большинство из них были убиты, когда монастырь был подожжен. Пятеро сбежали. И они те, кого они называют “Первыми пятью Предками”. Согласно легенде, у них была серия экстраординарных приключений и чудесных спасений. Я имею в виду, буквально чудесных. Как сандалия из травы превращается в лодку, чтобы они могли переплыть реку и спастись от солдат Чин . Во время этого путешествия их число росло, пока они не превратились в армию, и они назвали себя “Лигой подвешенных”. Но затем, с годами, они стали фрагментированными, разделившись на сотни различных групп или бандформирований, которые привлекали новых членов, воспроизводя оригинальную легенду ’. Он фыркнул. ‘Конечно, они так и не восстановили династию Мин. Вместо этого они обратились к преступности. Я думаю, что они были одним из первых в мире преступных синдикатов’.

Маргарет слушала с ужасом и восхищением. ‘Откуда ты все это знаешь?’

‘Я прочитал об этом перед поездкой в Гонконг. Ифу был в некотором роде экспертом. Наша семья приехала из колонии до того, как они переехали в Сычуань’.

‘И все эти вещи на полу. Что именно это означало?’

‘Я думаю, бамбуковый обруч с красной зазубренной бумагой должен был изображать отверстие, через которое монахи-основатели бежали из горящего монастыря. Я думаю, что новобранцам пришлось бы проходить через него. Куски древесного угля, разложенные на полу, представляли бы собой сгоревшие останки. Затем предполагается, что монахи перебрались через реку по камням-ступенькам. Я думаю, что это и были круги из бумаги. Я думаю, что два отрезка веревки символизируют двухпалубный мост, который также помог им спастись. Они будут подняты и туго натянуты, чтобы новобранцы могли подныривать под них во время церемонии.’

Маргарет широко раскрыла глаза от изумления. ‘Это странные вещи", - сказала она. ‘Трудно поверить, что подобное дерьмо все еще продолжается в наши дни’.

Ли кивнул. ‘Это было бы смешно, если бы эти люди не были так опасны. И, поверьте мне, так оно и есть’.

‘Почему они называются Триадами?’ Спросила Маргарет.

‘Так их назвали европейцы", - сказал Ли. ‘На протяжении многих лет они были известны под самыми разными именами. Термин “Триады”, возможно, произошел от одной из них — “Ассоциации трех объединенных”. Но я не знаю наверняка.’

Затем он рассказал ей о столе, задрапированном желтой бумагой, и странной коллекции предметов, разложенных на нем. ‘Я полагаю, что стол был чем-то вроде алтаря. Когда монахи убегали из монастыря, предполагалось, что на них упал огромный желтый занавес и спас их от огня. Я думаю, что именно это должна была изображать желтая бумага.’

‘А как насчет того, что лежит на алтаре?" Она вспомнила, как Мэй Юань рассказывала ей о миске для риса и палочках для еды, которые ставят на свадебный алтарь в память о смерти члена семьи.

‘Все связано с оригинальной легендой", - сказал Ли. ‘Я не знаю всех деталей. Я имею в виду, сандалии из тростника очевидны. Это то, что должно было превратиться в лодку. Я думаю, что белая ткань с красными пятнами представляет собой монашескую рясу, измазанную кровью. Меч использовался бы для казни предателей. Наказанием для любого, кто нарушает одну из тридцати шести клятв верности, является “смерть от мириад мечей”.’

Маргарет почувствовала, как по рукам и плечам у нее побежали мурашки. ‘Та девушка, которую ты нашел в парке", - прошептала она. "Ты сказал, что она работала в клубе’. Ли посмотрел на нее, и его впервые осенила мысль. Маргарет сказала: ‘Она умерла от множественных ножевых ранений, не так ли? Ее положили на каменную плиту, как ритуальную жертву. Или казнь.’

‘Боже мой", - сказала Ли. "Они убили ее’.

‘Но почему? Она не была бы членом клуба, не так ли?’

‘Нет. Это чисто мужская прерогатива. Но она, должно быть, что-то знала, предала доверие, я не знаю...’ Он сел в постели, вся усталость покинула тело и разум. ‘Они отвезли ее туда, зарезали до смерти и выставили на всеобщее обозрение. Как будто они ставили ее в пример. Или сделали предупреждение’.

"Кому?" - Спросил я.

‘Я не знаю. Я просто не знаю’. И тогда Ли вспомнил кое-что, что затерялось за день травм и откровений. Кое-что, о чем он собирался спросить Маргарет ранее. Он повернулся к ней. ‘Маргарет, Ву кое-что придумал на собрании этим утром. Возможно, это вообще ничего не значит. Но это действительно показалось странным’.

- Что? - спросил я.

‘Все спортсмены, включая Цзя Цзин, переболели гриппом в какой-то момент за пять или шесть недель до смерти’. Он сделал паузу. ‘Мог ли это быть вирус, который вызвал у них проблемы с сердцем?’

Маргарет нахмурилась. ‘Нет", - сказала она. ‘Грипп не мог так с ними поступить’. Она подумала об этом еще немного. ‘Но он мог сделать что-то еще’.

‘Например, что?’

‘Активировал ретровирус’.

Ли скривил лицо. "Что?" - спросил я.

Маргарет сказала: ‘Они есть у всех нас, Ли Янь, в нашей зародышевой ДНК. Ретровирусы. Организмы, которые нападали на нас в какой-то момент человеческой истории, организмы, с которыми мы научились жить, потому что они стали частью нас. Обычно безвредны. Но иногда, только иногда, активируется чем-то другим, что проникает внутрь. Вирусом. Например, герпесом. Или гриппом.’

‘Вы думаете, это то, что случилось с этими спортсменами?’

Она пожала плечами. ‘Понятия не имею. Но если все они заболели гриппом, а это единственный общий фактор, который мы можем найти, тогда это возможно’.

Ли изо всех сил пыталась понять. ‘И как это поможет нам?’

Маргарет покачала головой. ‘Я не уверена, что это помогло бы’.

Ли откинулась на подушку. ‘Я сдаюсь’.

Она улыбнулась ему и покачала головой. ‘Сомневаюсь в этом. Ты не тот тип’.

Он закрыл глаза, и они лежали бок о бок в тишине минут десять или больше. Наконец она сказала: "Так о чем ты думаешь?’

Он сказал: "Я думаю о том, как я уволился из полиции сегодня вечером’.

Маргарет немедленно приподнялась на локте. Она едва слышала свой голос из-за бешено колотящегося сердца. ‘Что?’

‘Я хочу жениться на тебе, Маргарет’. Она начала протестовать, но он заставил свой голос заглушить ее. ‘И если ты не выйдешь за меня замуж, тогда мне придется жить с этим. Но это не изменит моего мнения об уходе ’. Он повернул голову на подушке, чтобы посмотреть на нее. ‘Я написал заявление об увольнении перед тем, как уйти из офиса сегодня вечером. Оно по почте. Итак, все мои мосты сожжены. Пути назад нет.’

‘Что ж, тебе лучше найти способ", - жестоко сказала Маргарет. ‘Потому что я не выйду за тебя замуж, Ли Янь. Не сейчас. Я не хочу, чтобы твое несчастье было на моей совести до конца моей жизни.’

Глава десятая

Я

Движение в городе уже полностью остановилось. И на небе еще даже не было света. Ли проковылял мимо рядов неподвижных транспортных средств, блокирующих все шесть полос на проспекте Цзяньгоменвай. Несколько такси осторожно пробирались по велосипедным дорожкам, велосипедисты объезжали их с обеих сторон, оставляя на снегу следы пьяных. Ему пришлось бы доехать на метро до первой секции, что, вероятно, было бы для него последним разом.

Маргарет все еще спала, когда он уходил. Он понятия не имел, когда кто-то из них, наконец, задремал, чтобы на несколько коротких часов выбраться из тупика. Но он проснулся рано и лежал, прислушиваясь к ее медленному, ровному дыханию на подушке рядом с ним. Она выглядела такой умиротворенной, такой невинной во сне, эта женщина, которую он любил. Эту упрямую, совершенно неразумную женщину он любил.

Он шел быстро, чтобы выплеснуть гнев и разочарование. Не только из-за Маргарет, но и из-за всего в своей жизни. Из-за бюрократии, которая не позволила бы ему жениться на ней и при этом сохранить свою работу. С расследованием, которое становилось тем более неясным, чем больше он раскрывал. С его отцом за то, что он необоснованно обвинял его в вещах, в которых не было его вины. С самим собой за то, что он не мог решить свои собственные проблемы. Своему дяде Ифу за то, что его не было рядом, когда он больше всего в нем нуждался.

А снег все еще падал.

Он добрался до станции метро в Цзяньгомэнь и, прихрамывая, спустился по ступенькам. Теплый воздух устремился ему навстречу. Он купил билет и стоял на переполненной платформе в ожидании поезда, идущего на север. Идущий на юг поезд, направлявшийся на железнодорожный вокзал Пекина, зашел на другую линию, высадив горстку пассажиров, прежде чем засосать всех людей на дальней стороне платформы.

Ли видел лицо водителя в его такси, когда оно подъезжало, бледное и усталое ранним утром, на мгновение освещенное ослепительным светом на платформе. Когда поезд отъезжал, он увидел охранника, выглядывающего из бокового окна кабины на другом конце. Если бы поезд подошел со стороны Ли, двигаясь в другом направлении, их роли поменялись бы местами. И он впервые осознал, что поезда были обратимыми. Ими можно было управлять с любого конца. Движение вперед было таким же, как и назад. И он задавался вопросом, почему что-то, спрятанное в самых дальних и темных уголках его разума, говорило ему, что в этом есть значение.

Его поезд прибыл, и он втиснулся в него, чтобы встать, держась за поручень над головой, используя свободную руку, чтобы защитить ребра от других пассажиров, давящих на него. Записанный голос женщины-диктора сообщил им, что следующая остановка - Чаоянмэнь. И значение реверсивного поезда пришло к нему совершенно неожиданно. Это была загадка Мэй Юаня. Об эксперте по И Цзин и девушке, которая пришла к нему на консультацию в его шестьдесят шестой день рождения. Где-то за пределами осознания его подсознание обдумывало это, и теперь, когда решение пришло к нему, он удивился, почему не увидел его сразу. Это было захватывающе просто.

В Дунчжимене он с трудом добрался до верха лестницы, снова оказавшись под холодным пронизывающим ветром, который принес снег из пустыни Гоби. Небо теперь было залито пурпурно-серым светом, и движение по улице Призраков медленно замедлялось в обоих направлениях. Подрывники уже были на улице, благодарные за то, что хоть раз взялись за свои молотки, сжигая энергию, чтобы согреться. Снег лежал уступами вдоль каждой ветки каждого дерева, росшего по обе стороны улицы, на стенах, подоконниках и дверных проемах, так что казалось, что весь мир был окантован белым. Даже площадки gap выглядели менее уродливыми под их нетронутыми, сверкающими коврами.

Ли была удивлена, увидев, как Мэй Юань обслуживает клиентов в своем обычном уголке, от плиты на холоде поднимался пар, когда она засовывала цзянь бин в пакеты из коричневой бумаги, чтобы передать в обмен на наличные. Она прихватила зонтик из своей велосипедной будки, чтобы защищаться от снега во время работы. Но ветер побеждал его, и крупные, мягкие хлопья летели со всех сторон вокруг нее.

‘Ты рано", - сказал он ей.

Она удивленно подняла глаза. ‘Ты тоже’. Между ними возник момент неловкости. Незаконченные дела после встречи по случаю помолвки, невысказанные обмены. Замешательство и сочувствие. Возможно, немного рассерженная. Она сказала: ‘Я собираюсь в парк позже сегодня. С миссис Кэмпбелл. Она выразила интерес к тайцзицюань’.

‘Неужели она?’ Но на самом деле его это не интересовало.

"Не хотите ли цзянь бин?’

Он кивнул, запах блинчиков заставил его впервые осознать, насколько он голоден. Хотя его голова была защищена капюшоном куртки, снег налетел ему на лицо, сделав его мокрым и холодным. Крупные хлопья прилипли к бровям. Он смахнул их. ‘Я сожалею о прошлой ночи’.

Она пожала плечами. ‘Возможно, когда-нибудь тебе захочется рассказать мне об этом’.

‘Когда-нибудь", - сказал он. И он молча наблюдал, как она готовит его цзянь бин. Когда, наконец, она доела его и протянула ему, дымящееся и восхитительно горячее блюдо в его руках, он откусил кусочек и сказал: ‘Я разгадал твою загадку’.

‘Ты не торопился", - вот и все, что она сказала.

‘У меня были другие мысли на уме’.

Она ждала, но, когда он ничего не сказал, потеряла терпение. ‘ Ну?’

Он откусил еще кусочек и заговорил с набитым ртом, наслаждаясь и блинчиком, и своим решением. "Вэй Чанг был практиком И Цзин, верно? Она кивнула. ‘ Он родился второго февраля тысяча девятьсот двадцать пятого года, и ему было шестьдесят шесть в тот день, когда к нему пришла молодая женщина. Это означало, что дата была второго февраля тысяча девятьсот девяносто первого года.’ Она снова кивнула. ‘Если бы вы это записали, это было бы 2-2-1991. Он хотел добавить к этому ее возраст, а затем перевернуть число, чтобы создать код специально для нее. Конечно, ты не сказал мне ее возраст. Но чтобы это число было таким необычным, таким благоприятным, женщине должно было быть двадцать два. Таким образом, число, которое он придумывал для нее, было бы 22199122, да? Что делает его палиндромным. То же самое назад, что и вперед.’

Она подняла брови. ‘Я уже начала отчаиваться, что ты когда-нибудь с этим разберешься’.

‘Я был отвлечен’.

‘Я так понимаю’.

Но он не хотел вдаваться в подробности. ‘Где ты наткнулся на это?’

‘Я не делал. Я это выдумал’.

Он удивленно посмотрел на нее. ‘В самом деле? Как, во имя твоих предков, ты до этого додумалась?’

‘Английская книга, которую я читала о Наполеоне Бонапарте’, - сказала она. ‘Не очень серьезная биография. Автор, казалось, больше стремился выставить француза дураком. Он сослался на старую шутку об изгнании Бонапарта на средиземноморский остров Эльба. Утверждалось, что по прибытии туда он сказал: "Способным я был до того, как увидел Эльбу ". Идеальный палиндром. Точно такие же движения вперед и назад. Разумеется, полностью апокрифические. Он был французом! С чего бы ему говорить по-английски? Но это натолкнуло меня на идею, и поскольку палиндром не сработал бы на китайском, я написал его с помощью цифр.’

Ли ухмыльнулся ей, на мгновение забыв обо всех своих проблемах. ‘Ты умная леди, Мэй Юань. Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил это?’

‘Все время’. Она улыбнулась, и напряжение между ними растаяло, как снег на ее конфорке. ‘Это интересная книга. Я одолжу ее тебе, если хочешь’.

‘У меня сейчас не так много времени на чтение’.

‘Ты всегда должен находить время для чтения, Ли Янь. И в любом случае, в этом есть элемент уголовного расследования. Это должно тебя заинтересовать’.

И Ли подумал, как скоро у него пропадет всякий интерес к уголовному расследованию. ‘О?’

Взгляд Мэй Юань стал отстраненным, и Ли поняла, что она перенеслась в какое-то другое место на этой земле. Именно поэтому она любила читать. Ее бегство от холода и рутинной работы по приготовлению блинов на углу улицы. В данном случае ее пунктом назначения был остров Святой Елены — место последней ссылки Наполеона - и дебаты, длящиеся уже почти два столетия. ‘Когда британцы наконец победили Наполеона, ’ сказала она, - он был сослан на крошечный остров в Южной Атлантике, где и умер в 1821 году. Давно ходили слухи и писали, что на самом деле он был убит там, чтобы предотвратить его побег и возвращение во Францию. Говорили, что в его пищу был подсыпан мышьяк, и что он умер от отравления. Она потянулась за седло и вытащила книгу, держа ее с каким-то благоговением. ‘Но согласно этому, медицинский археолог из Канады опроверг теорию убийства почти через сто восемьдесят лет после смерти Наполеона’.

Несмотря на свое настроение, холод и снег, Ли обнаружил, что его интерес вызван. ‘Как?’

Пряди его волос были взяты при вскрытии и сохранены для потомков. Этот археолог-медик, доктор Питер Левин, получил доступ к волосам и смог провести их анализ, который опроверг теорию убийства путем отравления.’

Ли нахмурился. ‘Как он мог это определить, изучая волосы?’

‘По-видимому, волосы похожи на своего рода журнал химических веществ и ядов, которые проходят через наши тела. Доктор Левин утверждал, что если бы Наполеон действительно был отравлен, в его волосах все еще оставались бы следы мышьяка, который убил его. Он ничего не обнаружил.’

Но Ли больше не интересовал Наполеон. Он был далек от острова Святой Елены и отравления мышьяком. Он был в комнате для вскрытия и смотрел на молодого пловца с бритой головой. К ее удивлению, он взял красное улыбающееся лицо Мэй Юань в свои руки и поцеловал ее. ‘Спасибо тебе, Мэй Юань. Спасибо тебе’.

II

Маргарет проснулась поздно, дезориентированная, в панике от незнакомой обстановки. Прошло целых пять секунд, прежде чем она вспомнила, где находится, и пробелы в ее памяти начали заполняться сами собой, как составные части страницы в Интернете. Ли. Заниматься любовью. Триады. Его отставка. Бои. Его слова возвращаются к ней. Я уволился из полиции сегодня вечером . Как будто холодная сталь ножа для вскрытия проскальзывает между ее ребер. Но она не чувствовала гнева. Только его боль. И она хотела, чтобы она могла заставить это уйти.

Но ничто не собиралось уходить. Ни этот гостиничный номер, ни израненное небо, плюющееся снегом в окно. Ни ее мать, просыпающаяся в одиночестве в своей крошечной квартирке, ни этот ребенок, который все рос и рос внутри нее.

Или странная, неотвязная идея, которая преследовала ее во снах и все еще присутствовала в моменты бодрствования, не совсем сформировавшись и не совсем в пределах ее понимания.

Она выскользнула из постели и приняла душ, пытаясь смыть свою депрессию горячей проточной водой. Но, как и запах мыла, он еще долго сохранялся. Она оделась и поспешила вниз по лестнице, украдкой поглядывая на стойку регистрации, когда проходила мимо, надеясь, что Ли оплатила счет и что ее не остановят у двери, как какую-нибудь обычную проститутку.

Когда вращающаяся дверь вынесла ее на тротуар, холод обрушился на нее, как физический удар. Она остановилась на мгновение, чтобы перевести дыхание, и увидела, что движение на проспекте все еще заблокировано из-за снега. Никаких шансов поймать такси.

Ей потребовался час, чтобы вернуться в свою квартиру, последние двадцать минут она тащилась по снегу от станции метро. Одна сторона ее тела была белой, там, где ветер пригнал толстые, мягкие хлопья на ее пальто и джинсы. Ее лицо застыло к тому времени, как она вошла в лифт. Даже если бы она почувствовала желание улыбнуться угрюмому оператору, мышцы ее лица не подчинились бы этому. Она сняла свою красную лыжную шапочку и встряхнула волосами, которые были приглажены под ней. По крайней мере, ее уши все еще были теплыми.

‘Мама", - позвала она, входя в квартиру. Но там не было света, и она казалась странно пустой. ‘Мама?’ Она проверила спальню, но кровать была застелена, а комната прибрана. Ее матери не было ни на кухне, ни в туалете, а гостиная была пуста. На столике у ворот, рядом с ее ноутбуком, лежала записка. Она была написана аккуратным почерком Мэй Юань.

Я отвез твою маму в парк Чжуншань, чтобы научить ее тайцзи на снегу.

Маргарет почувствовала огромное облегчение. Ее мать была последним человеком, с которым ей хотелось встретиться прямо сейчас. Она включила верхний свет и увидела свое отражение в окне, и поняла, что ей тоже не очень хочется заниматься собой. Она снова выключила свет и села за стол, включив свой ноутбук. Идея, которая зародилась в ее сне, пустила корни и проникла в ее мир наяву, все еще была там. Она не хотела пытаться сфокусировать на ней слишком резко, чтобы не потерять ее. По крайней мере, не сейчас.

Она подключилась к Интернету, просмотрела список сайтов, которые посещала совсем недавно, и нашла в Time статью о Хансе Флейшере. Она прочитала все это еще раз, очень медленно, очень внимательно, а затем вернулась к началу профиля. Он окончил Потсдам с двойной степенью по спортивной медицине и генетике. Генетика. Она снова пролистала статью и остановилась у конца. После пребывания в Берлине он вернулся в Нитше, где, как говорили, был замешан в ... разработка нового метода стимуляции выработки естественных гормонов . Вчера она очень осознанно восприняла эти вещи. Но было так много других вещей, которые боролись за место в ее мыслях. Это был сон, который нашел для них там место и вытащил их шипящими на поверхность. И теперь идея, которую они породили, обретала осязаемую форму в ее бодрствующем сознании.

Она схватила свое пальто, с которого на кухонный пол все еще капал тающий снег, и натянула лыжную шапочку и перчатки, видение бегуньи с фиолетовым родимым пятном наполнило ее разум мрачным чувством срочности. Она только вошла в лифт и попросила девушку отвезти ее на первый этаж, когда в ее квартире зазвонил телефон. Но двери закрылись прежде, чем она услышала это.

* * *

Ли нетерпеливо постучал по своему столу, слушая, как длинный, единственный звонок телефона остается без ответа на другом конце. Он подождал почти минуту, прежде чем повесить трубку. Это был третий раз, когда он звонил. Он звонил в отель некоторое время назад, но она уже уехала. Администратор не знал, когда. Раздался стук в дверь, и Киан высунул голову из-за нее. - Есть минутка, шеф? - Спросил я.

Ли кивнул. ‘Конечно’. Он почувствовал укол сожаления. После сегодняшнего дня никто больше не называл его "Шеф".

‘Я получил информацию, которую вы хотели получить от иммиграционной службы. О докторе Флейшере’. Он колебался, как будто ожидая, что его пригласят продолжить.

‘Ну?’ Раздраженно сказал Ли.

Цянь сел напротив него и пролистал свои записи. ‘Впервые ему выдали въездную визу в Китай в тысяча девятьсот девяносто девятом году. Это была деловая виза сроком на один год с разрешением на работу, позволяющим ему занять должность в совместном предприятии швейцарско-китайской химической компании под названием Peking Pharmaceutical Corporation. ППЦ. ’ Он поднял глаза и усмехнулся. ‘ Драконы и часы с кукушкой. Но Ли не улыбался. Цянь вернулся к своим заметкам. ‘Виза продлевалась ежегодно и не подлежит повторному продлению в течение следующих шести месяцев. Однако, похоже, он больше не работает в PPC .’ Он поднял глаза. ‘ Что странно. Потому что нет никаких записей о том, кто его нанимает сейчас. ’ Он пожал плечами. ‘В любом случае, у него два адреса. Он снимает квартиру в ист-сайде, недалеко от Китайского всемирного торгового центра. И у него также есть небольшой загородный коттедж недалеко от деревни Гуаньлин, недалеко от водохранилища Миюнь.’ Цянь поднял брови. ‘Очевидно, он владеет этим’. Что было необычно в Срединном королевстве, потому что землевладение было одной из тех серых зон, с которыми в новом Китае еще не разобрались.

Ли хорошо знал водохранилище. Оно снабжало более половины городского водоснабжения. Огромное озеро примерно в шестидесяти пяти километрах к северо-востоку от Пекина, оно было усеяно островками и заливами на фоне высоких гор, на которых до сих пор сохранились остатки Великой китайской стены. В студенческие годы он проводил там много выходных, ловил рыбу и плавал. Он вместе с несколькими близкими друзьями часто летними днями садился на автобус из Дунчжимена, укладывал им в рюкзаки ланчи и отправлялся в предгорья за водохранилищем, чтобы найти скалистые бассейны, достаточно большие, чтобы в них можно было купаться, подальше от толпы. В ясный день с высоты гор можно было увидеть столицу, мерцающую на далекой равнине. Теперь на берегу озера был курортный поселок, и он стал популярным курортом как для китайских, так и для иностранных туристов.

Он задавался вопросом, что, черт возьми, Флейшер делал там с домом.

III

Маргарет проскользнула в парк Чжуншань через восточные ворота. Через огромные, выложенные плиткой лунные ворота она увидела заснеженные хвойные деревья, склонившиеся над длинной прямой дорожкой, ведущей на запад к павильону Максим. Но она повернула на юг, мимо древних искривленных деревьев, и услышала звуки музыки группы 1930-х годов, доносящиеся через парк вместе со снегом. Это казалось совершенно неуместным в этой самой традиционной китайской обстановке.

Мэй Юань и ее мать не были среди горстки выносливых практиков тайцзицюань, собравшихся во дворе павильона Юй Юань. Маргарет на мгновение замерла в замешательстве, задаваясь вопросом, где еще они могли быть. Одна из женщин узнала ее, улыбнулась и указала в направлении Алтаря Пятицветной Почвы.

Когда она приблизилась к обширному возвышению, которое создавало границу для алтаря, звуки музыки группы стали громче. Но она не могла видеть, откуда они доносились, из-за стены вокруг. Она поднялась на полдюжины ступенек и вошла в вестибюль через одни из четырех мраморных ворот. Группа женщин в синих халатах и белых головных уборах опиралась на свои снегоуборочные машины по краям большой толпы постоянных посетителей Zhongshan, собравшихся вокруг пары, танцующей под музыку. Маргарет узнала голос Гленна Миллера Маленький коричневый кувшин, и даже отсюда было видно, что пара скользит по припорошенным снегом плитам, как профессиональные бальные танцоры.

Она вглядывалась в лица зрителей, когда подошла ближе, и заметила, что Мэй Юань пристально наблюдает. Но не было никаких признаков ее матери. Она пробралась сквозь толпу и коснулась руки Мэй Юань. Мэй Юань обернулась, и ее лицо просияло, когда она увидела ее.

‘Она замечательная, не так ли?’ - сказала она.

Маргарет нахмурилась. ‘Кто такой?’

‘Твоя мать’. Мэй Юань кивнула в сторону танцующих, и Маргарет с ужасом увидела, что пара, так плавно танцующая под падающим снегом, состояла из пожилого китайского джентльмена и ее матери.

Рука Маргарет взлетела ко рту, и она не смогла удержаться от восклицания: ‘Боже мой!’ Минуту или две она смотрела, ошеломленная, не веря своим глазам, а затем вспомнила падение своей матери. ‘Что с ее ногой? Вчера она едва могла ходить’.

Мэй Юань понимающе улыбнулась. ‘Удивительно, как небольшая сексуальная дрожь может помочь выздоровлению’.

Маргарет посмотрела на нее так, словно у нее было две головы. "Немного чего?’

‘Она настоящая кокетка, твоя мать’.

Маргарет недоверчиво качала головой, не находя слов. "Моя мать!’ - это было все, что она смогла сказать.

Музыка закончилась, и танцоры остановились. Толпа разразилась спонтанными аплодисментами, и пожилой джентльмен-китаец поклонился миссис Кэмпбелл, прежде чем отправиться к своим друзьям. Миссис Кэмпбелл поспешила туда, где стояли Маргарет и Мэй Юань. Ее лицо было раскрасневшимся и оживленным, глаза горели волнением и удовольствием. Она также была более чем немного запыхавшейся. ‘Ну?’ - спросила она, лучезарно улыбаясь им обоим. ‘Как я справилась?’

‘Ты был великолепен", - сказала Мэй Юань с искренним восхищением.

‘Я не знала, что ты умеешь танцевать", - сказала Маргарет.

Миссис Кэмпбелл подняла бровь и бросила испепеляющий взгляд на свою дочь. ‘Есть много вещей, которых ты обо мне не знаешь", - сказала она. ‘Дети забывают, что до их рождения у их родителей была своя жизнь’. У нее перехватило дыхание. ‘Я так понимаю, тот факт, что тебя не было дома всю ночь, - хороший знак. Или я имею в виду плохой? Я имею в виду, свадьба отменяется или состоится? Мне бы не хотелось рано возвращаться домой. Я только начинаю получать удовольствие от жизни.’

Маргарет сказала: ‘Ли увольняется из полиции. Прошлой ночью он написал заявление об отставке’.

‘Нет!’ Мэй Юань поднесла тыльную сторону ладони ко рту.

‘Похоже, он думал, что это заставит меня снова захотеть выйти за него замуж’.

‘И сделала это?’ - спросила ее мать.

‘Конечно, нет. Но я не могу победить, не так ли? Будь я проклят, если выиграю, и будь я проклят, если не выиграю. И будь я проклят, если стану либо тем, либо другим’.

Миссис Кэмпбелл глубоко вздохнула. ‘Совсем как ее отец’, - сказала она Мэй Юань. ‘Упрямый до последнего’.

‘В любом случае, ’ сказала Маргарет, ‘ мне бы не хотелось портить вам веселье. Не думайте, что вы должны уходить домой раньше из-за меня. Я просто зашла сказать, что сегодня буду занята’. Она повернулась к Мэй Юань. ‘Если ты не возражаешь, посиди с ребенком еще несколько часов’.

‘В самом деле, Маргарет!’ - запротестовала ее мать.

Но Мэй Юань просто улыбнулась и сжала руку Маргарет. ‘Конечно", - сказала она. А затем ее лицо потемнело, как будто по нему пробежала туча. Она все еще держала Маргарет за руку. ‘Не бросай его сейчас, Маргарет. Ты нужна ему’.

Маргарет кивнула, боясь встретиться взглядом с матерью, не желая показывать ни малейшего признака уязвимости. ‘Я знаю", - сказала она.

* * *

На баскетбольной площадке за проволочным ограждением толстым слоем лежал снег. В такой день, как этот, все студенты были по домам, и Маргарет оставила единственные следы на дороге к югу от главного кампуса к Центру определения вещественных доказательств, где она проводила вскрытие. Внутри центра было тепло, и она, сняв шляпу, направилась по коридору первого этажа, который вел в кабинет профессора Янг.

Его секретарша улыбнулась и осведомилась на своем скудном английском о здоровье ребенка Маргарет, а затем постучала в дверь профессора и спросила, не может ли он на несколько минут принять доктора Кэмпбелла. Конечно, он согласится, сказал он, и Маргарет проводили к теплому рукопожатию и приглашению присесть. Профессор Янг был высоким, мрачным мужчиной в больших квадратных очках без оправы и с очень густыми, гладко причесанными волосами. Иногда он был немного расплывчатым, как оригинал для рассеянного профессора, но это только маскировало ум, острый как бритва. Было бы легко недооценить его при первой встрече. Довольно много людей так и сделали. За их счет. Он сам по себе был чрезвычайно способным судебным патологоанатомом. Но именно его политическая проницательность и административные навыки привели его к нынешнему властному положению главы самого современного судебно-медицинского центра в Китае. Образцы со всей страны были отправлены в здешние лаборатории для самого сложного анализа. Его сотрудники регулярно отправлялись в другие учреждения по всему миру, чтобы узнать и привезти последние усовершенствования в тестировании ДНК, радиоиммунном анализе и множестве других лабораторных методов.

Он питал слабость к Маргарет. ‘Что я могу для тебя сделать, моя дорогая?’ Его английский был почти слишком совершенен, принадлежа в некотором смысле к другой эпохе. На таком английском никто больше не говорил. Даже в Англии. Он не был бы неуместен в качестве диктора радио BBC 1950-х годов.

‘Профессор, я хочу попросить вас об одолжении", - сказала она.

‘Хммм", - улыбнулся он. ‘Тогда я, несомненно, обязан. Мне скорее нравится, когда привлекательные молодые леди у меня в долгу’.

Маргарет не смогла удержаться от улыбки. Профессор Ян воспринял китайскую систему гуаньси — оказанная услуга — это причитающийся долг - очень буквально. ‘Я работал с начальником отдела Ли над делом о погибших спортсменах’.

‘Да, ’ сказал он, ‘ я довольно внимательно следил за этим. Очень интересно’.

‘Интересно, может быть, вы знаете кого-нибудь, кто разбирается в генетике. Кого-нибудь, кто мог бы сделать для меня небольшой анализ крови’.

Профессор Ян выглядел так, как будто его интерес только что возрос. ‘Так получилось, ’ сказал он, - что мой лучший школьный друг теперь профессор генетики в Пекинском университете’.

‘Как вы думаете, его можно уговорить оказать мне услугу?’

"Моя дорогая, между мной и профессором Сюй есть определенное дело, касающееся некоего выдающегося гуаньси’. Было странно, как этот странный голос Би-би-си внезапно стал китайским в одном слове, прежде чем снова вернуться к искаженным гласным и дифтонгам его старомодного английского. "Поэтому, конечно, если я попрошу его, он окажет мне услугу’.

‘И тогда я буду у тебя в долгу’.

Он просиял. "Мне так нравится иметь guanxi в банке’.

‘Мне нужно забрать немного крови из сердца, которую я взял у пловчихи Суй Миншань. Должно остаться достаточно’.

‘Что ж, пойдем посмотрим, моя дорогая", - сказал он, встал и снял пальто с вешалки за дверью. ‘И я сам провожу тебя в университет. Я редко выхожу из дома. И я давно не видел старину Сюя.’

Вместе с кровью Маргарет отправила мочу, желчь, содержимое желудка и часть печени на анализ. В холодильнике все еще оставалось добрых пятьдесят миллилитров крови Суи, доступной для анализа. Маргарет собрала большую часть в маленький стеклянный флакон, который она запечатала, наклеила этикетку и тщательно упаковала в свою сумочку.

Профессор Янг договорился о машине с водителем, чтобы отвезти их через весь город. Плуги выехали на Четвертое транспортное кольцо, и они медленно, но неуклонно продвигались по полосам движения, направляясь на север, прежде чем свернуть на проселочную дорогу на улицу Соучжоу и углубиться в территорию университета Хайдянь.

Пекинский университет, известный просто как Бейда, располагался в великолепном заснеженном уединении за высокими кирпичными стенами, представлял собой необычайно беспорядочный кампус с озерами, павильонами и извилистыми пешеходными дорожками. Кабинет профессора Сюя находился на втором этаже Колледжа биогенных наук. Он как нельзя больше отличался от профессора Янга — невысокий, круглый, лысеющий, в крошечных очках в проволочной оправе, сидящих на кончике очень маленького вздернутого носа. Янг всегда выглядел элегантно в своих безукоризненно отглаженных темных костюмах. Сюй щеголял в поношенной китайской куртке с подкладкой, расстегнутой поверх футболки и мешковатых вельветовых брюках. Он постоянно курил, а его коричневые замшевые ботинки были покрыты опавшим пеплом.

Двое мужчин пожали друг другу руки с неподдельным удовольствием и явным энтузиазмом. Произошел обмен, которого Маргарет не поняла, но который заставил их обоих громко рассмеяться. Сюй повернулся к Маргарет. ‘Ему всегда везло больше, чем мне, Лао Янг. Всегда с хорошенькой девушкой под руку’. Его английский был не так хорош, как у Янга.

‘Это потому, что я намного красивее вас, профессор", - сказал Янг. И он повернулся к Маргарет. ‘Он тоже был уродливым мальчиком’.

‘Но умнее", - сказал Сюй, ухмыляясь.

‘Вопрос мнения", - фыркнул Янг.

Сюй обратился к Маргарет. ‘Лао Ян сказал, что тебе нужна помощь. Он у меня в огромном долгу. Но я оказываю тебе услугу. ’ И внезапно его улыбка сменилась сосредоточенным взглядом. - У тебя есть кровь? - спросил я.

Маргарет достала пузырек из сумочки. ‘Надеюсь, этого достаточно. Я взяла его у молодого человека, который страдал необычным заболеванием сердца. Гипертрофия микроциркуляторного русла’. Янг быстро перевел этот более технический язык. Маргарет продолжила. ‘Я задаюсь вопросом, могло ли его состояние быть вызвано каким-то генетическим нарушением’.

Сюй взял пузырек. ‘Хммм. Может занять некоторое время’. Он поднес его к свету.

"У нас есть не так много времени", - сказала Маргарет. ‘Это заболевание уже убило нескольких человек и вполне может убить еще нескольких’.

‘А", - сказал Янг. Он положил пузырек на свой стол и закурил еще одну сигарету. "Почему вы думаете, что здесь есть генетический элемент?’

‘Честно говоря, - сказала Маргарет, - я не знаю, есть ли такое’. Она взглянула на Янг. ‘Здесь я высказываю дикое предположение. Что эти люди, возможно, были подвергнуты какой-то генетической модификации.’

Ян перевел, и Маргарет могла видеть, что Сюй нашел предложение интригующим. Он посмотрел на Маргарет. ‘Хорошо, я придаю этому большое значение’.

На обратном пути в машине Янг и Маргарет некоторое время сидели в тишине, наблюдая за движением и снегом. Они вернулись на кольцевую дорогу, когда Янг сказал ей: "Ты думаешь, кто-то мог подделать ДНК этих спортсменов?’ Он тоже был явно заинтригован.

Маргарет выглядела смущенной. ‘Извините, профессор, надеюсь, я не отнимаю у вашего друга время. Это действительно самый дикий удар в темноте’.

* * *

Полицейский джип с непрозрачными от конденсата стеклами был припаркован у входной двери Центра определения вещественных доказательств, когда машина профессора Янга затормозила напротив баскетбольной площадки. Когда профессор помогал Маргарет подняться по ступенькам, дверцы джипа с обеих сторон одновременно открылись, и Ли и Сун вышли в облаке горячего, застоявшегося сигаретного дыма. Маргарет обернулась, когда Ли позвал ее по имени, и увидела, что он, прихрамывая, приближается к ней, опираясь на палку. По крайней мере, ей показалось, что он все еще работает. Она с тревогой вглядывалась в его лицо , когда он приблизился, и увидела там напряжение. Но также, к ее удивлению, огоньки в его глазах. Она сразу поняла, что произошли изменения. ‘Что случилось?’ - спросила она.

Он сказал: "Я знаю, почему они брили головы спортсменам. По крайней мере, я думаю, что знаю. Но мне нужно, чтобы ты это доказал’.

Янг сказал: ‘Ну, давайте не будем стоять здесь и обсуждать это на снегу, ладно? Вам лучше пройти в мой кабинет, и мы выпьем чаю’.

Ли едва мог сдерживать себя, пока шел по коридору к кабинету Янга. Прошло уже больше половины дня, и его откровение прожигало дыру в его мозгу. Ян велел своей секретарше приготовить им чай и пронесся в свой кабинет. Ли, Сун и Маргарет последовали за ним. Ян повесил пальто на вешалку и сказал: ‘Ну? Ты собираешься избавить нас от страданий, начальник отдела? Или собираешься стоять в нерешительности, пока не принесут чай?’

Ли сказал: ‘Это из-за волос. Если бы они принимали наркотики, запись об этом была бы прямо у них на головах. Даже если бы им удалось каким-то образом вывести вещество из организма, его следы все равно остались бы у них в волосах.’

‘Господи", - прошептала Маргарет. ‘Конечно’. И теперь, когда это было там, перед ней, она удивлялась, почему это не пришло ей в голову раньше.

Ли сказал: ‘Я уже провел кое-какие исследования в Интернете’. И Маргарет знала, что часы, которые она потратила, обучая его тому, как извлечь максимум пользы из поисковой системы, стоили того. Он сказал: ‘Я нашел статью в судебно-медицинском издании. Кажется, некоторые французские ученые недавно опубликовали статью об анализе волос у тестируемой группы бодибилдеров. Они обнаружили, что... ’ Он порылся в кармане в поисках распечатки, которую взял с компьютера. Он открыл ее, ища соответствующий абзац. ‘ Вот это…что, цитирую, долгосрочные истории употребления наркотиков индивидуумом доступны с помощью анализа волос, в то время как анализ мочи предоставляет только краткосрочную информацию. Конец цитаты.’ Он поднял торжествующий взгляд.

Янг сказал: ‘Но если у них у всех были обриты головы, как мы когда-нибудь узнаем?’

Маргарет сказала: ‘Но они этого не сделали, не так ли?’ Она повернулась к Ли. ‘Тяжелоатлет, который умер от сердечного приступа. У него все еще были его волосы’.

‘И этого предостаточно", - сказала Ли. ‘Конский хвост до середины спины’.

Маргарет выглядела обеспокоенной. ‘Единственная проблема в том, - сказала она, - что у меня абсолютно нет опыта в этой области’. Она посмотрела на профессора Янг. ‘И я не уверена, что кто-нибудь здесь знает’.

Секретарша Янга постучала и вошла с подносом, уставленным высокими стаканами и термосом с горячим чаем. ‘Ах, хорошо, спасибо тебе, моя дорогая", - сказал Янг. ‘Попросите доктора Пи зайти в мой кабинет на несколько минут, не могли бы вы?’ Она кивнула, поставила поднос на его стол и ушла. Профессор начал разливать. ‘Ты знаешь доктора Пи, не так ли, Маргарет?’ он сказал.

‘Глава лаборатории судебной экспертизы, не так ли?’

Янг кивнул. ‘В прошлом году провел некоторое время в поездке по обмену в США’. Он улыбнулся. ‘Одно из моих маленьких хобби - поездки по обмену’. Он начал раздавать полные стаканы чая по кругу. ‘Я полагаю, доктор Пи принимал участие в исследовании в Южной Флориде по выявлению злоупотребления кокаином у беременных женщин с помощью анализа волос’. Теперь он ухмыльнулся. ‘Никогда не знаешь, когда такие навыки могут пригодиться’.

Доктор Пи был высоким, симпатичным молодым человеком с неторопливыми, лаконичными манерами и безупречным американским английским. Да, он подтвердил, когда пришел, что принимал участие в подобном исследовании. Он потягивал чай и выжидательно ждал.

‘Это было успешно?’ Спросила Маргарет.

‘Конечно", - сказал он. ‘Мы обнаружили, что можем достоверно определить воздействие препарата через месяцы после того, как он был выведен из мочи или крови. Что угодно, вплоть до девяноста дней спустя. Своего рода ретроспективное окно обнаружения.’

Ли сказал: ‘Если бы мы могли предоставить вам образец волос, вы могли бы проанализировать его для нас, открыть это ретроспективное окно’.

‘Конечно. У нас здесь есть оборудование, которое позволило бы мне провести довольно сложный радиоиммунный анализ’.

‘Какой именно образец вам нужен?’ Спросила Маргарет.

‘Мне понадобится от сорока до пятидесяти прядей волос с макушки головы, срезанных на уровне головы хирургическими ножницами’.

Маргарет спросила: ‘Вам нужно было бы поддерживать выравнивание?’

‘Конечно. Тебе придется подготовить небольшой набор для сбора волос, чтобы упаковать его, чтобы ты поддерживала для меня ровность волос и ориентацию кончиков корней. Около двух с половиной сантиметров обеспечили бы среднюю шестидесятидневную продолжительность роста.’

Маргарет спросила Ли: ‘Тяжелоатлет все еще в Пау Джей ü Хутунге?’

‘В холодильной камере’.

‘Тогда нам лучше отправиться прямо туда и подстричь его’.

Пи отхлебнул чаю. ‘Было бы полезно, ’ сказал он, ‘ знать, что я ищу’.

‘Гормоны", - сказала Маргарет.

‘Что, ты имеешь в виду, как анаболические стероиды? Производные тестостерона, синтетический ЭПО, что-то в этом роде?’

‘Нет", - сказала Маргарет. ‘Я имею в виду настоящую вещь. Никаких заменителей, производных или синтетики. Тестостерон, гормон роста человека, эндогенный ЭПО. Вы можете измерить эндогенную молекулу, не так ли?’

Пи пожал плечами. ‘Нелегко. Интерпретация затруднена, потому что физиологические уровни неизвестны. Но мы можем посмотреть на сложные эфиры молекул, таких как тестостерон энантат, тестостерон ципионат и нандролон, и определить, являются ли они бывшими в употреблении или нет. Таким образом, я должен быть в состоянии определить, что является en dogenous.’

Ли выглядел смущенным. ‘Что, черт возьми, это значит?’

Профессор Янг сказал: "Я думаю, это означает "да, начальник отдела".

IV

К тому времени, как Маргарет вернулась в квартиру, уже смеркалось. снегопад прекратился, но он все еще густо лежал по всему городу, скрывая его красоту и несовершенства. Она отрезала прядь шелковистых черных волос Цзя Цзин в соответствии с инструкциями доктора Пи и доставила ее в надлежащем состоянии обратно в Центр определения вещественных доказательств.

Ее мать еще не вернулась, и в этом месте было что-то унылое. Более унылое, чем обычно. Она пощупала радиатор в гостиной, и он был едва теплым. Коммунальное отопление снова барахлило. Верхний электрический свет высасывал краски из всего в квартире, и Маргарет поежилась от безрадостной перспективы жизни здесь одной с ребенком. Не было и речи о том, чтобы Ли официально разрешили делить с ней квартиру. Ей даже не выделили бы квартиру супружеской пары — потому что она не была замужем за ним. И они не могли позволить себе снимать квартиру в частном порядке, если бы Ли был безработным.

Она выгнула спину назад, прижимая ладони к пояснице. Она снова начала болеть. Ее занятия по дородовой подготовке должны были начаться чуть больше чем через час. Ей не хотелось снова выходить на улицу, в холод и темноту, но квартира была такой угнетающей, что она не могла смириться с перспективой сидеть в ней одной в ожидании возвращения матери. Волна отчаяния захлестнула ее, и она прикусила губу, чтобы не расплакаться. Жалость к себе всегда приводила только к саморазрушению.

Она прошла в спальню и открыла шкаф. Среди ее одежды висело традиционное китайское ципао, которое она купила, чтобы надеть в день своей свадьбы. Она просиживала ночь за ночью, распарывая швы и перекроя его, чтобы приспособить выпуклость своего ребенка. Тем не менее, это выглядело бы абсурдно. Она намеревалась надеть поверх него свободный вышитый шелковый халат, чтобы хотя бы частично скрыть свое состояние. Она подняла ципао и халат, снятые с перекладины, и разложила их на кровати рядом с красным платком, который подарила ей Мэй Юань, и посмотрела на яркие вышитые цвета. Красные, желтые и голубые, золотые и зеленые. Драконы и змеи. На дне шкафа лежали крошечные шелковые туфельки, которые она купила к ним. Черные и золотые. Она достала их и провела кончиками пальцев по их шелковистой гладкости. Она внезапно бросила их на кровать, зная, что никогда их не наденет, и наконец-то на глаза навернулись слезы. Горячие и тихие. Она не знала, плакала ли она из-за себя или из-за Ли. Может быть, для них обоих. У них были трудные, бурные отношения. Они не облегчали себе жизнь. Теперь судьба делала их еще тяжелее. Она родилась в Год Обезьяны, а Ли - в Год Лошади. Она вспомнила, как однажды ей сказали, что лошадям и обезьянам не суждено ужиться. Что они несовместимы, и что любые отношения между ними обречены на провал. Она почувствовала, как внутри нее забился ребенок, словно напоминая ей, что не все, что они с Ли создали между собой, было провалом. Возможно, их ребенок смог бы перекинуть мост через пропасть между лошадью и обезьяной, между Китаем и Америкой. Между счастьем и несчастьем.

Стук в дверь ворвался в ее мысли и напугал ее. Это был громкий, настойчивый стук. Не ее мать или Мэй Юань. Не Ли, у которой был ключ. Она поспешно вытерла лицо и поспешила через холл, чтобы открыть дверь. Прежде чем сделать это, она надела его на цепочку. В тот момент, когда дверь открылась, стук прекратился, и молодой человек отступил на освещенную лестничную площадку, щурясь на нее между дверью и косяком. Он был грубоватым на вид мальчиком с густой копной тускло-черных волос и мозолистыми руками. Она увидела вытатуированную голову змеи , выглядывающую из рукава его куртки на тыльную сторону ладони. От него пахло сигаретами и алкоголем.

‘ Ты Докта Камбо? - Спросил я.

Маргарет почувствовала дрожь дурного предчувствия. Она понятия не имела, кто этот молодой человек. На нем были тяжелые ботинки рабочего, и он легко мог вышибить ее дверь. ‘Кто хочет знать?’

‘Ты идешь со мной’.

‘Я так не думаю’. Она попыталась закрыть дверь, но он был там в одно мгновение, его нога помешала ей закрыть ее. ‘Я буду кричать!’ - пронзительно сказала она.

‘Моя сестра хочет с тобой поговорить", - хрипло сказал он и отодвинул дверь на всю длину цепочки.

‘Кто, черт возьми, твоя сестра?’

‘Дай Лили’.

Маргарет отступила от двери, как будто ее ударило током. От бешеного стука сердца ей стало дурно. ‘Откуда я знаю, что она твоя сестра? Как она выглядит?’

Он дотронулся до левой щеки. ‘У нее отметина на лице’.

И Маргарет поняла, какой глупый вопрос она задала. Миллионы людей видели, как Дай Лили бегала по телевизору. Ее родимое пятно было ее фирменным знаком. ‘Нет. Мне нужно больше’.

Он порылся в кармане куртки и вытащил визитную карточку с загнутыми краями. ‘Она дала мне это, чтобы я передал тебе’. И он сунул ее ей в щель. Это была открытка, которую она дала Дай Лили в тот день возле больницы. Она знала, что это была та же самая открытка, потому что на ней был нацарапан номер телефона ее подруги.

Маргарет сделала глубокий, прерывистый вдох. Мальчик был явно взволнован. Он продолжал нервно поглядывать в сторону лифтов. Для нее это было важное решение. Она знала, что ей, вероятно, не следует идти, но картинка в ее сознании лица молодой бегуньи, страха в ее глазах все еще была очень яркой. ‘Дай мне минутку", - сказала она и закрыла дверь, прежде чем он смог остановить ее. Она закрыла глаза, ее дыхание стало поверхностным и учащенным. ‘Черт!’ - прошептала она про себя. А потом она пошла на кухню и сняла пальто и шляпу.

Когда она снова открыла дверь, молодой человек, казалось, был поражен, увидев ее, как будто он уже решил, что она больше не появится. ‘Где она?’ Спросила Маргарет.

- У тебя есть велосипед? - Спросил я.

‘Да’.

‘Ты следуй за мной’.

* * *

В комнате детективов вокруг телевизора собралась толпа, чтобы посмотреть рекламу, выходящую в эфир. Ли предприняла почти беспрецедентный шаг, попросив Пекинское ТЕЛЕВИДЕНИЕ опубликовать фотографию Дай Лили на всех своих каналах, обратившись к общественности с просьбой предоставить любую информацию о ее местонахождении. Они установили шесть линий с банком операторов для приема звонков. Ли была уверена, что она в этом замешана. Каким-то образом. Она отчаянно хотела поговорить с Маргарет, и теперь та пропала. Он был убежден, что если они смогут найти ее, она станет ключом ко всему. Но только если она все еще жива. И его надежды на это были невелики.

Он увидел, как Ву вешает трубку телефона. ‘Есть какие-нибудь новости?’ он позвонил.

Ву покачал головой. ‘Нет. По словам сотрудника службы безопасности, Флейшер уже несколько дней не возвращался в свою квартиру. А то место у водохранилища - что-то вроде летнего домика. Он был закрыт всю зиму.’

Ли задохнулся от разочарования. Доктор Флейшер, по-видимому, растворился в воздухе. У них были офицеры, наблюдавшие за его квартирой и клубом. Расспросы у его предыдущего работодателя, Пекинской фармацевтической корпорации, показали, что он управлял их высокотехнологичным лабораторным комплексом в течение последних трех лет, но уволился с работы шесть месяцев назад, сразу после того, как были продлены его разрешение на работу и виза. Ли направился к двери.

‘Кстати, шеф", - крикнул Ву ему вслед. "Все, что мы отправили по внутренней почте прошлой ночью, уже история’.

Ли остановился как вкопанный. ‘Что ты имеешь в виду?’

‘Курьер на мотоцикле попал в аварию на второй кольцевой автодороге сегодня утром первым делом. Почта была разбросана по всей дороге ... большая ее часть испорчена’.

Ли задержался в дверях. Было ли это судьбой? Удача, невезение? Имело ли это какое-то значение? Он спросил: ‘А как насчет курьера?’ Ему не нравилось думать, что судьба могла вмешаться в его защиту за счет какого-то невинного курьера.

‘Сломал запястье. Немного потрясен. Впрочем, ладно’.

Но даже если его заявление об отставке не дошло по назначению, это была всего лишь отсрочка исполнения приговора. Ли тряхнул головой, чтобы прояснить мысли. Сейчас это было не важно. Другие вещи имели приоритет. Он свернул в коридор и чуть не столкнулся с Суном.

‘Шеф, ничего, если я возьму пару часов, чтобы съездить в больницу с жировиком? Я все еще не попала ни на одно из этих дородовых занятий, и она меня достала’.

‘Конечно", - сказал Ли, отвлекшись.

‘Я имею в виду, я знаю, что сейчас не лучшее время для всего, что сейчас происходит ...’

‘Я сказал "о'кей", - отрезал Ли и зашагал по коридору в свой кабинет.

Тао ждал его, стоя и глядя в окно на темную улицу внизу. Он обернулся, когда вошел Ли.

‘Чего ты хочешь?’ Спросил Ли.

Тао целеустремленно прошел мимо него и закрыл дверь. Он сказал: ‘Прошлой ночью вы получили мое личное дело’.

Ли вздохнул. Ему не пришло в голову поинтересоваться, откуда Тао узнал. ‘И что?"

‘Я хочу знать, почему?’

‘У меня сейчас нет на это времени, Тао’.

‘Что ж, я предлагаю тебе найти время’. Низкая, контролируемая угроза в голосе Тао была ясной и безошибочной.

Это прорвалось сквозь озабоченность Ли, и он удивленно посмотрел на него. ‘Я не уверен, что мне нравится ваш тон, заместитель начальника отдела’.

‘Я не уверен, что меня это волнует", - сказал Тао. ‘В конце концов, ты не пробудешь здесь достаточно долго, чтобы это что-то изменило’. Шерсть Ли встала дыбом, но Тао продолжил, прежде чем он смог ответить. ‘Мне кажется, это серьезное нарушение доверия между начальником и его заместителем, когда вы просите младших офицеров забрать мое досье из отдела кадров. Создает впечатление, что это я под следствием.’

‘Ну, может быть, так оно и есть", - огрызнулся в ответ Ли.

Который, казалось, застал Тао врасплох. ‘Что ты имеешь в виду?’

‘В середине девяностых вы были вовлечены в расследование полицией Гонконга деятельности тамошних банд "Триада"".

‘К чему ты клонишь?’

‘Вы провели время, работая под прикрытием. Вы подобрались очень близко к тому, что происходило на местах. Но вы не произвели ни одного сколько-нибудь заметного ареста. Ни одно обвинение, стоящее выеденного яйца’.

‘Никто, работающий над этим расследованием, не знал’. Тао сильно побледнел.

‘И почему это было?’ Спросила Ли.

"У нас так и не получилось перерыва, в котором мы нуждались. Конечно, мы могли бы забрать всех маленьких ребят. Но больше маленьких ребят просто заняли бы их место. Мы охотились за мозгами, стоящими за ними, но так и не подобрались к ним близко.’

‘Я помню, до меня доходили слухи, что это потому, что Триады всегда были на шаг впереди полиции’.

Тао впился в него взглядом. ‘Теория инсайдера’.

‘Это верно’.

‘Никогда не было никаких доказательств того, что у них был кто-то внутри. Это было хорошее оправдание, придуманное британцами для объяснения их провала’. Двое мужчин уставились друг на друга со взаимной ненавистью. Но Ли ничего не сказал. И, наконец, Тао сказал: ‘Ты думаешь, это был я, не так ли?’

‘Я этого не говорил’.

‘Вот почему ты вытащил мое досье’.

‘У нас в Пекине есть Триады, Тао. Любой, обладающий специальными знаниями, может оказаться ценным’.

Тао сузил глаза. ‘Ты в это не веришь. Ты думаешь, я в этом замешан.’

Ли пожал плечами. ‘Почему я должен так думать?’

"Это ты мне скажи’.

Ли повернулся и побрел к своему столу. ‘В этом расследовании есть определенные аномалии, которые требуют объяснения", - сказал он. ‘Флаконы с духами, изъятые из их квартир, ответный визит воров, ограбивших Маккена’.

На лице Тао отразилось отвращение. ‘И ты думаешь, я был ответственен за эти ... аномалии?’

‘Нет", - сказал Ли. ‘Я просмотрел ваше досье, вот и все. Это вы делаете поспешные выводы’.

"Есть только один вывод, к которому я могу прийти, шеф отдела Ли. Вы пытаетесь очернить мое имя, чтобы я не получил вашу работу. Какая-то мелкая месть’. Тао издал короткий, горький смешок. ‘Твой прощальный выстрел’.

Ли покачал головой. ‘Ты одержим идеей получить эту работу, не так ли?’

‘Вряд ли у меня это получалось хуже, чем у тебя’. Тао яростно ткнул пальцем в воздух в направлении Ли. ‘И так или иначе, я не позволю тебе все испортить из-за меня!’

Ли сказал: ‘Это десять юаней за коробку для присяги, помощник шерифа Тао’.

Тао развернулся на каблуках и выбежал, хлопнув за собой дверью. А Ли закрыл глаза и изо всех сил постарался унять дрожь.

Глава одиннадцатая

Я

Снова начал падать снег. Несмотря на это, толпы людей заполнили ночной рынок Донганьмэнь, где десятки прилавков под красно-белыми полосатыми навесами жарили, готовили барбекю, готовили на пару, жарили на гриле. Запах еды поднимался вместе с паром и дымом, наполняя ночной воздух. Курица, говядина, баранина, рыба, лапша, клецки, целые птицы, нанизанные на бамбуковые палочки, личинки, приготовленные на гриле. Это была самая популярная улица в Пекине, где тысячи работников по ночам останавливались по пути домой, чтобы отведать собственную версию быстрого питания китайской кухни. Лицензированные повара в белых халатах с красными отворотами и высоких белых шляпах согревались над искрящимися жаровнями и раскаленными воками, в то время как голодные покупатели переходили от прилавка к прилавку в поисках чего-нибудь особенного, чтобы согреться по дороге домой.

Маргарет приходилось изо всех сил ехать на велосипеде, чтобы не отстать от брата Дай Лили, когда он крутил педали на восток, опустив голову, вдоль Донганьмэнь, где справа от них "безумие кормления" было отгорожено красными контейнерами и белыми перилами. Движение было очень слабым, и никто не обратил внимания на две фигуры, проехавшие на велосипеде мимо, сгорбившиеся от холода и снега в тяжелых пальто и зимних шапках. Ее ноги онемели от холода, даже сквозь джинсы.

Когда огни, звуки и запахи ночного рынка стихли, Маргарет увидела впереди, в темноте, возвышающиеся двухъярусные ворота Дунхуа, восточный вход в Запретный город. Они пересекли перекресток с улицей Нанчизи, бакалейный магазин на углу, сверкающий своими огнями прямо на заснеженную дорогу. В это время движение обычно было затруднено во всех направлениях, но здравый смысл возобладал, и очень немногие автомобилисты отважились выехать на неочищенные улицы под дюймовым слоем снега. Случайный велосипедист пересек перекресток, направляясь на север или юг. Брат Дай Лили повел их на восток, в темный омут улицы Донхуамен, в тень ворот Донхуа. Обычно ворота были освещены прожекторами. Но с тех пор, как дворец закрыли на реставрационные работы, восточные и западные ворота каждую ночь были погружены во тьму. Горстка магазинов на северной стороне закрылась рано. Никто в здравом уме не отважился бы выйти на улицу в такую погоду, если бы не была абсолютная необходимость. Снег валил так густо, что почти заслонил уличные фонари.

К удивлению Маргарет, брат Лили спешился под высокими красными стенами ворот Донхуа. ‘Оставь велосипед здесь’, - сказал он. И они прислонили свои велосипеды к стене, и она последовала за ним в затененную арку огромного центрального дверного проема. Обитые золотом темно-бордовые двери были высотой в двадцать футов. Брат Лили прислонился к правой двери и сильно толкнул. Со скрипом, приглушенным падающим снегом, она открылась ровно настолько, чтобы они могли проскользнуть внутрь. Мальчик быстро огляделся вокруг, прежде чем впустить Маргарет и захлопнуть за ними дверь. Они были в длинном, выкрашенном в кремовый цвет туннеле, который вел под ворота и выходил в зимний сад, где голые деревья были расчерчены на снегу. Они могли видеть здания впереди, отбрасываемые тенью отраженного света города за стенами. В своих стенах Запретный город лежал, тихо погруженный в размышления, в темноте, шестисотлетняя история свидетельствовала о девственных следах, оставленных Маргарет и братом Лили на снегу, когда они шли по тропинке на восток, через другие ворота, и вышли на огромную мощеную площадь, где когда-то военнопленных провели парадом перед императором, который наблюдал со своей командирской позиции высоко на Воротах Меридиана. Река золотой воды, которая вилась через площадь, была замерзшей, ее лед был покрыт безупречным слоем снега. Мраморные колонны пяти мостов, которые перекинулись через него, стояли подобно десяткам замерзших часовых, охраняющих это пустынное место, где последний император когда-то жил в окончательной, великолепной изоляции, узнавая о жизни за пределами города от своего шотландского наставника Реджинальда Джонстона.

Маргарет уже задыхалась. Она схватила мальчика за руку, чтобы остановить его. ‘Что, во имя всего святого, мы здесь делаем?’ - требовательно спросила она.

‘Я работаю на...’ - он поискал слова, ‘... строительную фирму. Мы проводим ремонтные работы в Запретном городе. Но работать невозможно из-за снега’. Он снова боролся с формулировками. ‘Я прячу Лили здесь. Никто не подходи. Ты следуешь за мной’. И он направился через обширное открытое пространство этой древней площади к залу Тайхэ с двойной крышей. Маргарет испустила вздох отчаяния и отправилась за ним, оставляя затененные следы на светящемся снегу.

Скользкие ступени привели их к древнему месту сбора. Через открытые ворота, между прочными малиновыми колоннами, Маргарет смогла увидеть следующий из серии залов, возвышающихся на мраморной террасе на дальней стороне другой площади, по бокам которой когда-то располагались сады и дома императорских придворных. К тому времени, как они добрались туда, Маргарет была измотана и встревожена спазмами в животе. Она остановилась, хватая ртом воздух, и оперлась на перила, окружающие огромный медный котел диаметром более метра. "Остановись", - крикнула она, и брат Дай Лили поспешил назад, чтобы посмотреть, в чем дело. ‘Ради бога", - сказала она. ‘Я беременна. Я не могу за тобой угнаться’.

Мальчик выглядел смущенным. ‘Ты отдыхай. Теперь недалеко’.

Внезапно и совершенно неожиданно разрыв в облаках выпустил поток серебристого света от полной луны, и Запретный город осветил все вокруг них, жуткий в своей пустынной тишине, причудливое, тайное и пустое место в центре одной из самых густонаселенных столиц мира. Падающий снег был сметен столь же внезапным порывом ветра, оставив воздух чистым и неподвижным всего на мгновение, прежде чем он возобновил свой устойчивый спуск. Их следы на площади внизу были тревожным предательством того, что они проходили там. Выгравированное объявление на подставке рядом с медным горшком, к которому прислонилась Маргарет, сообщало, что на территории дворца их было триста восемь. Они использовались для хранения воды на случай пожара. Зимой под ними разводили костры, чтобы вода не замерзала. Без сомнения, это увеличивало риск пожара, - абсурдная мысль, промелькнувшая в голове Маргарет.

Она посмотрела вперед, за следующие ворота, и увидела еще один зал, на еще одной террасе, и пожалела о своем решении пойти с мальчиком. Но она зашла слишком далеко, чтобы теперь поворачивать назад.

‘Хорошо", - сказала она. ‘Поехали. Но не так быстро’.

Мальчик кивнул, и они снова двинулись в путь, на этот раз более размеренным шагом. С террасы дворца Цяньцин Маргарет могла видеть за стенами Запретного города огни Пекина. Люди там жили своей обычной жизнью. Люди в магазинах, домах и ресторанах, люди в машинах, автобусах и на велосипедах. Обычные люди, которые видели только высокие серые стены Запретного города, когда проезжали мимо, и понятия не имели, что там были люди. Люди, скрывающиеся, люди в бедственном положении. Люди в опасности.

Указатель со стрелкой указывал за высокой бронзовой птицей и гигантской черепахой на Зал керамики, и брат Лили взял Маргарет за руку, когда они осторожно спускались по ступенькам в древний переулок и через ворота проходили во внутренний двор. Они миновали закрытые красными ставнями витрины туристического магазина, рекламирующего сувениры, и вырезанные имена на палочках для еды. Керамические крыши опускались и парили над высокими стенами узких улочек, ряды колонн отбрасывали тени на крытые галереи.

Чу Сю, Дворец собирания совершенства, был построен вокруг тихого внутреннего двора с высокими хвойными деревьями в каждом углу, отбрасывающими тени в лунном свете на заснеженные тротуары. Ноги Маргарет превратились в желе, когда она втащила себя в вольер. Теперь у нее было несколько судорог, и ее опасения начинали перерастать в страх. ‘Я не могу идти дальше’, - выдохнула она.

‘Лили здесь", - сказал ее брат. ‘Дальше не идти’. И он нежно взял ее за руку и повел через внутренний двор, мимо статуй драконов и павлинов, вверх по ступенькам на террасу длинного низкого павильона, где когда-то жила наложница и вдовствующая императрица Цыси, родившая императора.

Он громко прошептал в темноте, и через мгновение Маргарет услышала ответный шепот изнутри павильона. Последовало еще несколько реплик, прежде чем дверь со скрипом приоткрылась, и Маргарет увидела испуганное лицо Лили, освещенное лунным светом, ее родимое пятно, похожее на тень на левой щеке. Она быстрым жестом пригласила Маргарет войти. ‘Я подожду здесь", - сказал ее брат. И Маргарет проскользнула мимо него, все еще запыхавшись, и протиснулась в древнее императорское жилище.

Внутри колонны и крашеные балки, керамическая плитка, декоративный трон были погружены в тень. Единственным источником света была крошечная масляная лампа, которая отбрасывала мерцающий свет на очень маленький круг вещей Лили. Спальный мешок, подушка, спортивная сумка удерживают всю вывалившуюся одежду из своего зияющего верха. Там было несколько книг, картонная коробка с банками из-под фруктов и пустыми коробками из-под лапши, парусиновый стул и маленький керосиновый обогреватель, который не производил никакого впечатления на пробирающий до костей холод этого крайне негостеприимного места.

Маргарет взяла руки Лили в свои. Они были холоднее, чем трупы, которые проходили через ее комнату для вскрытий. Маргарет спросила: ‘Вы здесь жили?’

Лили кивнула. ‘Прячется’.

‘Во имя всего святого, почему? От чего?’

‘Они убьют меня, если найдут", - лепетала она. ‘Когда я слышу о Суи, я знаю, что я следующая. Я была так напугана в течение нескольких недель. Все умирают. И со мной они тоже это сделали. Я знаю, что скоро умру’. Рыдания разбивали ее голос на почти неразборчивые кусочки.

‘Вау", - сказала Маргарет. ‘Притормози. Если я хочу понять, ты должен начать с самого начала’. Она подвела ее к сиденью и придвинула поближе керосиновый обогреватель, а затем накинула на плечи девочки спальный мешок, чтобы попытаться унять ее дрожь.

‘Я хочу сказать тебе раньше", - сказала она. ‘Но это слишком опасно’.

Их голоса казались еле слышными, затерянными в стропилах этого темного помещения, шепчущимися среди призраков истории, императорских наложниц, которые когда-то считали это место своим домом.

‘С самого начала", - мягко подбодрила ее Маргарет.

Лили сделала глубокий, дрожащий вдох. ‘Они пришли в первый раз, может быть, шесть-семь месяцев назад’.

‘Кто такие “они”?’

‘Я не знаю. Мужчины. Мужчины в костюмах, мужчины с машинами и деньгами. Они водят меня в модный ресторан и говорят, что могут сделать меня большим победителем. И я зарабатываю большие деньги.’ Она посмотрела на Маргарет с мольбой в глазах о понимании. ‘Но я не хочу зарабатывать большие деньги. Только будь хорошей, как моя сестра’. И ее глаза опустились к полу. ‘Но она больна. Больше не может бегать. Лечение стоит очень дорого’. Она посмотрела на Маргарет, призывая к ее невиновности. "Я не жадная девочка, леди, я говорю "да" только ради своей сестры. Чтобы я могла заплатить за нее. За все’.

Маргарет присела рядом с ней на корточки и сжала ее руку. ‘Я верю тебе, Лили. Я на твоей стороне’.

‘Я говорю - никаких наркотиков. Они говорят - никаких наркотиков. Незначительная физическая адаптация. Так они говорят’. Ей самой было трудно произнести это по-английски. ‘Незначительная физическая адаптация. Это все. Она сжала руку Маргарет. ‘Они говорят мне, что это безопасно. Есть и другие. И они называют мне некоторые имена. Я знаю их, потому что это громкие имена. Все побеждают. Они говорят мне, что я тоже могу стать знаменитостью. Я хорош, но я могу быть лучше.’

‘Кто были другие имена?’

‘Син Да. Он для меня большой герой. И Суй Миншань. Они говорят, что есть и другие, но мне не говорят. Но со временем я узнаю. Потому что из маленьких победителей все они становятся большими победителями. Снова и снова. Так что я знаю или могу догадаться.’

‘Когда вы согласились на эти... незначительные физические изменения, что произошло потом?’

Лили с несчастным видом покачала головой. ‘Я не знаю, леди. У меня берут немного крови, а потом, неделю спустя, может быть, дней через десять, приезжают и забирают меня в квартиру в центре города. Они помещают меня в комнату, и я сижу и жду, пока пройдет время. Затем входит мужчина. Иностранный мужчина.’

‘ Седые волосы? Борода?’

Лили посмотрела на Маргарет с удивлением, а затем, возможно, с небольшим страхом. ‘Откуда ты это знаешь?’

‘Он всю свою жизнь причинял боль спортсменам. Он плохой человек, Лили. Мы собираемся добраться до него’. Маргарет сделала паузу. ‘Что он с тобой сделал?’

Лили пожала плечами. ‘Он нанес мне удар’. Она похлопала себя по верхней части левой руки. ‘Вот и все’.

- Инъекцию? - Спросил я.

Лили кивнула. ‘Тогда он сказал, чтобы кто-нибудь другой объяснил, и ушел’.

‘ Что объяснить? - Спросил я.

‘Как это работает". - Поправила она себя. ‘Как я заставляю это работать’.

Они услышали глухой удар со двора, и оба замерли в крошечном круге света, который отмечал границу их мира. Маргарет показалось, что с крыши падает снег, но она не была уверена. Она наклонилась и погасила масляную лампу, и они погрузились в полную темноту. Лили схватила ее за руку.

‘ Что это? ’ прошептала она.

‘Ш-ш-ш’. Маргарет приложила палец к губам, прежде чем поняла бесполезность этого жеста. Лили не могла видеть ее в темноте. Они подождали несколько минут, внимательно прислушиваясь. Но больше не было слышно ни звука. Маргарет медленно поднялась в стоячее положение. Одно из ее колен хрустнуло, и это прозвучало абсурдно громко в абсолютной тишине. Чернота, скрывавшая ее глаза, словно маска, сменилась серой, и она поняла, что откуда-то в павильон просачивается немного лунного света. Колонны и статуи начали приобретать едва заметные очертания в глубочайшем мраке, и она осторожно направилась к двери. Лили последовала за ней, вцепившись крошечной холодной ручкой в ее пальто на случай, если она потеряет ее. Маргарет приоткрыла дверь и выглянула в ослепительный лунный свет. Наконец, снегопад прекратился. Двор был пуст. Она увидела следы, которые они с братом Лили оставили на снегу, идущие через двор к павильону, а затем остановившиеся там, где они поднялись на веранду. А затем снова его шаги, когда Маргарет вошла внутрь, а он побрел обратно на площадь. Они направились к юго-западному углу, в глубокую тень, отбрасываемую длинным низким зданием, которое ограничивало южную сторону.

‘Ты видишь Соло", - прошептала Лили.

‘Соло?’ Маргарет посмотрела на нее, сбитая с толку.

‘Мой брат. Это его прозвище’.

‘Нет, его там нет. Но я слышу его шаги, направляющиеся через двор. Он, должно быть, прячется вон в той галерее. Хотя я его не вижу’.

‘Я боюсь", - прошептала Лили.

‘Я тоже", - сказала Маргарет. ‘Пойдем найдем его’. И как только слова слетели с ее губ, на двор опустилась темнота, когда небо сомкнулось над ними и закрыло луну. ‘Черт!’ - пробормотала она. ‘Принеси лампу, Лили’.

Лили побежала по каменным плитам, чтобы поднять масляную лампу. - Я ее зажгу? - спросила я.

‘Было бы лучше, если бы мы могли видеть, куда направляемся. Мы найдем твоего брата и пойдем прямо в полицию’.

‘Никакой полиции!’ Встревоженно сказала Лили.

‘Начальник отдела Ли никому не позволит причинить тебе вред. Я тебе это обещаю", - прошептала Маргарет. Но она увидела сомнение на лице Лили, когда девушка зажгла лампу, и они обе заморгали от ее внезапной яркости. А затем резкая судорога заставила Маргарет ахнуть.

‘Что случилось?’ Настойчиво спросила Лили.

Маргарет приложила руку к животу и обнаружила, что учащенно дышит. ‘ Ничего. ’ быстро ответила она. И взяла лампу. ‘Давай, пошли". Она заставила себя выпрямиться и пошире открыть дверь, чтобы они могли выскользнуть на террасу.

Лампа не очень далеко освещала внутренний двор, и из-за ее яркости все остальное за пределами ее действия казалось еще темнее. Лили держала Маргарет за руку обеими руками, и они пробирались по снегу, следуя по следам, которые вели к дальней стороне. Внезапно Маргарет остановилась, и страх коснулся ее, как холодные руки горячей кожи. Еще две цепочки следов сходились к следам Соло, приближаясь слева. Должно быть, они подошли к нему сзади, бесшумные, как призраки на снегу. Там была потасовка. Маргарет почувствовала, как хватка Лили на ее руке усилилась, и она повернулась вправо, и при свете лампы они увидели Соло, лежащего на снегу лицом вверх, с широкой ухмылкой поперек его горла, где оно было перерезано от уха до уха. Он был весь в крови, которая большими петлями растекалась по снегу, темно-ярко-красная на белом фоне, поскольку его сердце отчаянно колотилось, чтобы компенсировать внезапное падение давления, только чтобы ускорить потерю крови из перерезанной яремной вены. Смерть была быстрой и бесшумной.

Затем Лили закричала, пронзительный, дикий вопль разорвал ночной воздух, и тени людей надвинулись на них из темноты. Маргарет увидела лицо, бледное и напряженное, на мгновение попавшее в свет лампы, когда она сильно замахнулась ею на ведущую фигуру. Казалось, что это взорвалось рядом с ним, масло воспламенилось, когда брызнуло на него через битое стекло. В считанные секунды вся верхняя часть его тела была охвачена огнем, его волосы, его лицо. Он взвыл в агонии, уносясь по спирали прочь через двор.

В свете пламени, охватившего его, Маргарет увидела двух других мужчин, застывших на мгновение от ужаса, когда они увидели своего друга в огне. Все мысли о женщинах исчезли, когда они бросились к нему, сбили с ног и повалили в снег, отчаянно пытаясь погасить пламя и остановить его крики. Маргарет схватила Лили за руку. ‘Беги!’ - прошипела она, и две женщины в страхе и панике бросились бежать по каменным плитам длинной галереи и выскочили на заснеженную узкую улицу, которая тянулась с севера на юг. Инстинктом Маргарет было вернуться к воротам Донхуа, через которые Соло привел ее в Запретный город всего полчаса назад. Она потянула Лили за руку, они повернули на юг и побежали, скользя по улице, переулки через равные промежутки уводили направо, в темные дворы. Небо на юге было оранжевым, низкие облака отражали свет прожекторов на площади Тяньаньмэнь. Крыши дворцов и павильонов темными силуэтами выделялись на его фоне.

Позади них они слышали мужские крики, и Маргарет знала, что ей никогда не удастся убежать от них, даже если бы Лили смогла. Спазмы в животе появлялись часто и были очень болезненными. Она обняла набухшую грудь своего ребенка, защищая его, и опасалась худшего.

Теперь Лили была сильнее из них, она наполовину тащила ее вверх по ступенькам к огромному открытому пространству, которое лежало перед воротами Цяньцин. Они побежали через террасу, окруженные темными фигурами, которые, как поняла Маргарет, когда неразбериха рассеялась, были мраморными колоннами балюстрады, отмечавшими ее границу. Голоса их преследователей звучали совсем близко позади них.

Маргарет остановилась, почти согнувшись пополам от боли. ‘Я не могу продолжать’, - выдохнула она. ‘Я просто не могу’.

‘Мы прячемся", - настойчиво прошептала Лили. ‘Быстрее’. И она потащила Маргарет в тень ворот.

‘Куда? Здесь негде спрятаться’.

‘В горшочке", - сказала Лили. И Маргарет увидела, что по обе стороны от входа в ворота стоят огромные медные котлы - резервуары, которые когда-то использовались для защиты от огня. Она позволила подтащить себя к забору вокруг ближайшего из горшков и с большим усилием перелезла через него. Лили помогла ей перебраться через край горшка, невероятная сила в таких маленьких руках, и она спрыгнула в гулкую темноту, чтобы присесть на снег, который собрался на дне горшка. Она услышала топот ног Лили, когда та торопливо пересекала террасу на другую сторону. А затем наступила тишина. За исключением ее дыхания, которое было тяжелым, быстрым и болезненным, и оглушительным в этом замкнутом пространстве.

Долгое время она ничего не слышала. Голоса, которые преследовали их, больше не звали в темноте. И тогда она вспомнила их следы, почти в то же самое время, когда тень нависла над краем горшка над ней и внутрь потянулись хватающие руки. Она услышала крик Лили с другого конца террасы.

II

Ли поднялся в лифте на одиннадцатый этаж. Ему было холодно, он был несчастен и расстроен. Казалось, никто не знал, где находится Флейшер. Возможно, он уже покинул страну. И реакция на их призыв предоставить информацию о Дай Лили была слабой. Люди все еще боялись полиции в Китае и не хотели вмешиваться.

Он понятия не имел, попало ли его заявление об отставке на стол комиссара Ху Ишэна или нет, но ответа пока не было. В любом случае, сейчас это не имело значения. Чем бы ни закончилась ситуация, ее разрешение не было бы счастливым. Все, чего он хотел, это лечь с Маргарет, разделить их тепло, их ребенка и все счастье, на которое они были способны. Но он знал, что это тоже было невозможно, учитывая постоянное присутствие ее матери в ее квартире, а его отца - черную дыру в его.

Он вышел на лестничную площадку и глубоко вздохнул, готовясь предстать перед матерью Маргарет. Ему пришлось сдержаться, чтобы не воспользоваться своим ключом, и вместо этого он постучал. Через мгновение дверь распахнулась, и Ли оказался лицом к лицу с миссис Кэмпбелл.

‘В какое время ты это называешь?’ - резко спросила она, а затем, осознав, что Ли была одна, удивленно оглядела коридор. ‘Где она?’

- Маргарет? - спросил я.

‘Ну, о ком еще я мог бы говорить?’

‘Ее здесь нет?’ Озадаченно спросила Ли.

‘Стала бы я спрашивать вас, была ли она?’ - отрезала миссис Кэмпбелл.

Позади нее появилась Мэй Юань. ‘Тебе лучше войти, Ли Янь. Мы ждем ее уже больше двух часов’.

Миссис Кэмпбелл неохотно отступила в сторону, чтобы впустить Ли в квартиру. Он сказал: ‘Сегодня вечером у нее были занятия по дородовой подготовке’. Он посмотрел на часы. ‘Она должна была вернуться давным-давно’.

‘ Что мы вам только что говорили? ’ нетерпеливо спросила миссис Кэмпбелл.

Ли протиснулся в гостиную, схватил телефон и набрал номер коммутатора Первого отдела. Когда оператор ответил, он сказал: ‘Это начальник отдела Ли. Дайте мне домашний номер детектива Сана’. Он нацарапал это в блокноте, повесил трубку и затем набрал снова. Через несколько мгновений ответил женский голос. ‘Вэнь?’ - спросил он.

‘Кто это?’ Осторожно спросил Вэнь.

‘ Это шеф полиции Ли. ’ Он сделал паузу. ‘ Вен, Маргарет была сегодня вечером на занятиях по дородовой подготовке?’

‘Маргарет? Нет’, - сказал Вен. ‘Я был там один’.

Ли нахмурился. ‘Сам по себе?’

‘Да’.

‘Сунь Си был с тобой’.

‘Нет’.

Ли был удивлен. ‘Но он спросил меня, может ли он взять отгул, чтобы поехать с тобой сегодня’. К его ужасу, Вэнь начала тихо всхлипывать на другом конце провода. ‘Вэнь? Ты в порядке?’ И когда она не ответила: ‘Что случилось?’

Ее голос дрожал, когда она сказала: ‘Я не могу говорить об этом. Я не хочу об этом говорить’. И он услышал, как она громко заплакала за мгновение до того, как повесила трубку.

‘Ну?’ Мать Маргарет критически наблюдала за ним с порога.

‘Она не ходила на занятия по дородовой подготовке’. Он был встревожен и озадачен реакцией Вэнь и теперь более чем немного боялся за Маргарет. ‘Она не оставила записки или чего-нибудь еще?’

‘Ничего", - ответила Мэй Юань. ‘Просто ее свадебный наряд, разложенный на кровати, как будто она разложила его готовым к ношению’.

Ли бесшумно протиснулась мимо двух женщин и прошла по коридору в спальню. При виде ципао, маленьких шелковых туфелек, которые она купила, и ярко расшитого халата, разложенного на кровати вместе с красным платком на голове, у него в животе завязался тугой узел, и он почувствовал, как в груди поднимается паника, хотя и не мог бы точно сказать почему. ‘Я собираюсь спуститься, чтобы поговорить с охранником на воротах", - сказал он.

И когда он выбежал на лестничную площадку, он услышал, как миссис Кэмпбелл кричит ему вслед пронзительным голосом: ‘Вы потеряли ее, не так ли? Вы потеряли мою дочь!’

Лифту потребовалась вечность, чтобы добраться до первого этажа. Ли выбежал, сбежал по ступенькам, все еще прихрамывая, и пробрался по снегу к маленькой деревянной хижине, в которой укрылся охранник в серой униформе. Охранник сидел внутри, закутанный в пальто и шляпу, сгорбившись над маленьким обогревателем и покуривая сигарету. Он был поражен внезапным появлением Ли. Он немедленно встал.

‘Вы знаете американскую леди?’ Спросила Ли. ‘Живет на одиннадцатом этаже’.

‘Конечно", - сказал охранник.

‘Вы видели, как она выходила сегодня вечером?’

‘Да. Она поехала на своем велосипеде’.

‘На ее велосипеде?’ Ли едва могла в это поверить. ‘Ты уверен, что это была она?’

‘Конечно, я уверен. Они уехали вдвоем. Оба на велосипедах’.

‘Их двое?’ Ли в ужасе покачал головой. ‘О чем ты говоришь?’

Охраннику становилось не по себе. ‘Это был парень, который поднялся к ней", - сказал он. ‘Он остановился здесь, чтобы проверить, тот ли это квартал. Я сказал ему, что она на одиннадцатом этаже.’

‘Опиши его’, - рявкнул Ли.

Охранник пожал плечами. ‘Я не знаю. Молодой, может быть, чуть за двадцать. Немного неряшливый. Выглядел как рабочий’.

‘Тебе придется придумать что-нибудь получше этого", - сказал Ли.

Охранник скорчил гримасу. ‘Я не знаю...’ И тут он вспомнил. ‘О, да. У него была татуировка. На тыльной стороне ладони. Это было похоже на голову змеи или что-то в этом роде.’

И Ли сразу понял, что это брат Дая Лили. Он вспомнил мальчика с угрюмым лицом в доме семьи Лили, татуировку в виде змеи, которая обвивалась вокруг его руки, завершаясь головой на тыльной стороне ладони. Зазвонил мобильный телефон на его поясе. Он забыл, что она там была. Ву одолжил ему свою, чтобы с ним можно было связаться в любое время. Он нащупал ответ. "Вэй?’

‘Шеф?’ Это был Цянь. ‘У нас убийство в Запретном городе. Помощник шерифа Тао уже в пути’.

‘Так зачем ты мне это рассказываешь?’ Ли был раздражен тем, что его прервали. Нельзя было ожидать, что он будет присутствовать при каждом убийстве в городе. И прямо сейчас его гораздо больше беспокоила Маргарет.

‘Я подумал, что вы захотите знать, шеф. По-видимому, все заведение закрыто на ремонтные работы. У компании есть ночной сторож на территории. Около часа назад он обнаружил, что восточные ворота открыты, и полдюжины следов или больше ведут внутрь и наружу. Он вызвал охрану, и несколько вооруженных офицеров вошли внутрь с фонариками и пошли по следам на снегу. Они нашли тело молодого человека с перерезанным горлом во внутреннем дворе за пределами дворца Чу Сю на северо-западном углу. Ночной сторож узнал в нем одного из рабочих, нанятых компанией.’

"Почему меня это должно интересовать?’ Нетерпеливо спросила Ли.

‘Потому что мертвый парень - брат пропавшего спортсмена, Дая Лили’.

III

Ворота Донхуа были забиты полицейскими и судебно-медицинскими машинами, синие и оранжевые огни мигали в темноте. Несколько десятков полицейских в форме стояли группами, курили и разговаривали, сдерживая растущую толпу любопытных зрителей. Прожекторы были включены, и поэтому красные стены и красновато-коричневые крыши, возвышавшиеся над ними, ярко выделялись на фоне ночного неба.

Джип Ли с ревом промчался по улице Нанчицзы, сверкая фарами, и свернул за угол на Донхуамен. Он нажал на клаксон, и толпа расступилась, чтобы пропустить его. Он выскочил и чуть не упал, торопясь добраться до ворот. Он почувствовал, как чья-то рука протянулась, чтобы подхватить его. Голос. ‘Все в порядке, шеф?’

Он протиснулся мимо полицейских, стоящих у открытых ворот, и остановился как вкопанный. Там, прислоненный к стене, стоял велосипед Маргарет с характерной полоской розовой ленты, привязанной к корзине на руле. Другой велосипед лежал в снегу всего в нескольких футах от него. Тао и Ву вышли из Запретного города, когда он поднял глаза. Тао был удивлен, увидев его.

‘Что ты здесь делаешь, шеф?’ холодно спросил он.

Ли обнаружил, что едва может говорить. Он кивнул в сторону велосипеда с розовой лентой. ‘Это велосипед Маргарет’, - сказал он. ‘Доктор Кэмпбелл. Она вышла из своей квартиры около двух часов назад с братом Дай Лили.’

Ву сказал: ‘Черт возьми, шеф, ты уверен?’

Ли кивнул.

‘Ну, сейчас ее с ним нет", - мрачно сказал Тао. ‘Там только одно тело’.

‘Да, но много следов", - сказал Ву, яростно жуя жвачку.

‘Тебе лучше взглянуть", - сказал Тао, и его беспокойство казалось искренним.

Ли был так потрясен, что даже не мог ответить. Он молча кивнул, и трое мужчин вернулись через ворота в Запретный город. Все огни были включены, а крыши, дорожки и обширные открытые пространства светились на снегу, как средневековая зимняя сцена с какой-нибудь классической китайской картины.

Между дорожными конусами была натянута развевающаяся черно-желтая лента, чтобы следователи не потревожили следы, оставленные на снегу участниками какой бы то ни было трагической драмы, развернувшейся здесь. Драма, финальный акт которой привел к убийству брата Дай Лили. Тао сказал: ‘К сожалению, ночной сторож и люди из службы безопасности, которые первоначально вошли, не позаботились о том, куда они ставят ноги. Вы можете видеть, где их следы пересекаются с оригиналами’. Некоторые из старых следов были частично занесены снегопадом, но все еще были отчетливо видны. "К счастью для нас, снегопад прекратился", - добавил Тао. Ли чувствовал что угодно, только не везение.

Во внутреннем дворе Дворца Собирания совершенства тело брата Дай Лили все еще лежало там, где Маргарет и его сестра нашли его. Но здесь снег был сильно потревожен, и его было трудно разглядеть. Фотограф патологоанатома установил освещение и делал тщательную фотографическую запись места происшествия. Патологоанатом Ван стоял, куря в дальнем углу, и вполголоса беседовал со старшим судебно-медицинским экспертом Фу Кивеем. Ли, Тао и Ву проследовали вдоль ленты по периметру площади. Ван поднял мрачный взгляд и глубоко затянулся сигаретой. "Еще то же самое, шеф", - сказал он.

‘Что ты имеешь в виду?’ Спросила Ли.

‘Множественные ножевые ранения. Совсем как у девушки в Цзиншане’.

Ли взглянул на Тао. ‘Я думал, ему перерезали горло’.

‘О, конечно", - сказал Ван. "Это то, что его убило’. И он жестом пригласил их следовать за ним туда, где они могли осмотреть тело, не нарушая порядка на месте преступления. Горло было перерезано слева направо. Таким образом, убийца почти наверняка был правшой. Перерезана яремная вена и трахея. Вы можете видеть, как брызнула кровь из того места, где он упал на снег. Он был бы мертв в течение двух минут.’

‘Вы сказали, множественные ножевые ранения", - сказал Ли.

Ван кивнул. ‘ Их было где-то от тридцати до сорока. Если вы посмотрите внимательно, то увидите, где ножи прорезали его одежду. Конечно, к тому времени он был уже мертв, так что кровотечения из ран не было.’

‘Ножи?’ Спросила Ли. ‘Множественное число?’

‘И по количеству ран, и по количеству отпечатков на снегу я бы сказал, что нападавших было несколько. По меньшей мере трое’. Он взглянул на Фу, который молча кивнул в знак согласия.

‘Зачем им было наносить ему удар ножом, когда он был уже мертв?’ Сказал Ли.

‘Смерть от мириад мечей", - тихо сказал Тао, и Ли посмотрел на него. Тао поднял глаза. ‘Символично", - добавил он. ‘Все равно что оставить визитную карточку’.

Ли повернулся к Фу Кивею. ‘Как ты думаешь, что здесь произошло, Фу?’

Фу пожал плечами. ‘Это вопрос интерпретации, шеф. Не могу гарантировать, что я прав, но я попробую’. И он повел их по внутреннему двору и рассказал о своей интерпретации событий, которые там развернулись. Тао и Ву уже прошли через все это, но все равно последовали за ним. ‘Похоже, что два человека сначала прибыли сюда вместе. Частично заметенные следы. Один набор отпечатков меньше другого. Возможно, это женщина. Они вошли в здание дворца вон там, на северной стороне. По крайней мере, они поднялись в укрытие террасы.’

Они последовали за ним вокруг и в сам дворец, теперь ярко освещенный. Фу указал на вещи, разбросанные по полу. ‘Здесь кто-то жил. Судя по всему, уже несколько дней. Пустые банки, старые коробки из-под лапши. Одежда... ’ он поднял пару спортивных штанов руками в белых перчатках, ‘ ... спортивная одежда. Унисекс. Но маленького размера. Вероятно, женщина. И он подобрал длинный черный волос, как бы в доказательство своей точки зрения. ‘Как ни странно, мы также нашли кое-что из этого’. И он достал пластиковый пакет для улик и поднес его к свету, чтобы они могли разглядеть несколько длинных одиночных светлых волосков. ‘Значит, у нее была компания. Может быть, один из двух человек, которые звонили сегодня вечером’.

Желудок Ли перевернулся, и он обнаружил, что Тао пристально наблюдает за ним.

‘Дело в том, ’ сказал Фу, ‘ что здесь есть маленький обогреватель, но нет света’. Он сделал паузу. ‘Но мы нашли остатки разбитой масляной лампы на другой стороне площади, рядом с телом. Как бы то ни было, вот что, по моему мнению, могло произойти’. И он вывел их обратно на ступеньки. ‘Вы можете увидеть здесь единственную цепочку следов, ведущих через внутренний двор. Один из самых старых, частично замело. Итак, я полагаю, что один из них вошел внутрь, блондин, а другой, жертва, пересек площадь, где на него напали по меньшей мере трое нападавших. Они перерезали ему горло, и когда он был мертв, они встали на колени вокруг него на снегу и несколько раз ударили его ножом в грудь и ноги. Двое внутри что-то услышали. Они вышли с масляной лампой и нашли ребенка, лежащего мертвым на снегу. Потом на них тоже напали. Теперь вот что интересно...’ Они последовали за ним по безопасной стороне ленты через площадь. ‘Здесь был адский шум. Разбитое стекло. Растаявший снег. Мы нашли клочья сгоревшей одежды. И это. Он взглянул на Тао и Ву. ‘ Я нашел это всего несколько минут назад, после того, как вы ушли.- Он посветил фонариком на странную, почерневшую вмятину в снегу. ‘Будь я проклят, если мне это не кажется отпечатком лица’. И тогда Ли увидела очертания глаза, рта, носа. Часть щеки, изгиб лба. ‘Я полагаю, что кто-то получил зажженной масляной лампой прямо в лицо и получил довольно сильные ожоги. Мы извлекли частицы, которые, я почти уверен, окажутся обожженной плотью и опаленными волосами’.

‘Трахни меня", - сказал Ву с благоговением, затем сразу же взглянул на Тао, задаваясь вопросом, оштрафуют ли его еще на десять юаней за коробку с ругательствами. Но Тао его не слышал.

‘Потом была погоня", - сказал Фу. Они последовали за ним по галерее и вышли на узкую улочку, в конце которой появилось множество ног, оставлявших свои отпечатки на снегу. ‘Вы можете видеть, что эти отпечатки сильно отличаются от тех, что были доставлены. Только наполовину отпечатки, в основном оставленные подушечкой стопы. Они бежали. Я бы сказал, три пары ног побольше после двух пар поменьше.’

С налитым свинцом сердцем Ли последовал за судмедэкспертом по улице, мимо дворцов и павильонов, переулков и галерей, освещенных теперь прожекторами, и поднялся по ступенькам на широкий вестибюль перед воротами Цяньцина. Тао и Ву молча шли у них за спиной.

‘Я предполагаю, что эти двое в бегах, вероятно, были женщинами, судя по размеру их отпечатков. У них, должно быть, была небольшая фора, потому что вы можете ясно видеть, что они сначала подошли к одному из этих медных горшков, с одним набором следов, ведущих к другому. Они, должно быть, спрятались внутри них.’

Ли закрыл глаза, вызывая в воображении ужасный образ Маргарет, скорчившейся внутри одного из этих горшков в страхе и панике. Это было почти больше, чем он мог вынести.

Фу сказал: ‘Со всеми этими огнями мы можем видеть их следы довольно отчетливо. Хотя тогда было темно, я полагаю, что их преследователи, должно быть, тоже могли их видеть. Горшки вообще не были местом, где можно было спрятаться. Вы можете выделить другие отпечатки, которые следовали за ними, прямо к горшкам, а затем потасовки вокруг них, где они, должно быть, вытащили женщин. Здесь на снегу немного крови.’

И они посмотрели на ярко-красное пятно на замерзшей белизне. Ли быстро отвел взгляд. Каковы были шансы, что он смотрел на кровь Маргарет на снегу? Он не мог смириться с этой мыслью и пытался сосредоточить свой разум на фактах. Фактах, которые давали ему, по крайней мере, небольшую надежду. В конце концов, было только одно тело. ‘Что случилось потом?’ - спросил он почти шепотом.

‘Они утащили их", - сказал Фу. Никто не сказал ему, что блондинка почти наверняка была любовницей Ли. ‘Возвращаемся к воротам Дунхуа. Вероятно, погрузил их в какой-то транспорт, а затем уехал.’

Прочь, куда? И почему? Ли изо всех сил пытался думать, но его концентрация была нарушена. Он почувствовал руку на своей руке и, обернувшись, увидел, что Тао смотрит на него с беспокойством. Ли подумал, действительно ли он увидел сочувствие в этих темных глазах, увеличенных толстыми линзами. ‘Ты в порядке, шеф?’ спросил он. Ли кивнул. ‘Мы найдем ее’. И в его голосе прозвучали неожиданная сталь и решимость.

Они оставили Фу и молча пошли обратно к воротам Дунхуа, Ли пытался собрать воедино в уме то, что, должно быть, произошло. Брат Дай Лили пришел в квартиру Маргарет и убедил ее пойти с ним навестить его сестру. Гнев на мгновение вспыхнул в его груди. Почему, во имя небес, она пошла?

Мальчик, должно быть, прятал свою сестру в Запретном городе, но вряд ли было секретом, что Дай Лили хотел поговорить с Маргарет. Он сам сказал об этом главному тренеру Цаю. Мог ли Цай быть замешан в этом, как он сначала заподозрил? Теперь Ли проклинал себя за свою неосмотрительность. Должно быть, они наблюдали за Маргарет или за мальчиком. Или за обоими. Как бы то ни было, они последовали за ними в Запретный город. Там они убили брата и похитили двух женщин. Почему они просто не убили и женщин тоже? Почему они хотели заполучить их живыми? Возможно, информация? Узнать, как много было известно и кем? Если бы только они поняли, как мало Ли на самом деле знала или понимала что-либо из этого. Но пока они этого не сделали, возможно, все еще оставался малейший шанс найти Маргарет до того, как они убьют ее. Что они наверняка и сделают.

Они вышли под свет прожекторов в Донхуамене. За воротами толпа зрителей увеличилась. Теперь их было больше сотни, они пытались разглядеть, что может происходить, не обращая внимания на лай полицейских в форме, пытающихся удержать их за лентой.

Ли повернулся к Ву. ‘Я хочу ордера на арест Флейшера и Фань Чжилуна, генерального директора клуба отдыха "Онечина". А также руководителя тренерской работы Цай Синя. Как только мы сможем их заполучить, я хочу, чтобы их доставили в Первый отдел для допроса. Никто не должен разговаривать с ними до меня. Понятно?’

‘Вы поняли, шеф’. Ву сунул в рот свежую жвачку и поспешил прочь.

Тао пошел с Ли к своему джипу. Он достал сигарету и предложил ему. Ли взял ее, не задумываясь, и Тао прикурил им обоим. Они стояли почти минуту, молча покуривая. ‘Мне жаль", - в конце концов сказал Тао.

- По поводу чего? - спросил я.

‘Обо всем’.

За джипом Ли притормозила машина, и из нее вышла высокая фигура профессора Яна в очках, плотно закутанного в свое теплое зимнее пальто. ‘Начальник отдела", - позвал он, и когда Ли и Тао повернулись, он осторожно поспешил к ним по снегу. ‘Я уже несколько часов пытаюсь дозвониться до Маргарет. В Первом отделении мне сказали, что ты здесь. Он огляделся. ‘Я тоже так думал’. Он брезгливо пошевелил каждой ногой, чтобы стряхнуть скопившийся снег с блестящей черной кожи своих начищенных ботинок.

Ли покачал головой.

‘Что ж, тогда я должен передать информацию вам’.

‘На самом деле у меня сейчас нет времени, профессор’.

‘Я думаю, это может быть важно, начальник отдела. Я знаю, Маргарет думала, что это было важно’.

Этого было достаточно, чтобы привлечь внимание Ли. - Что? - спросил я.

Профессор снял очки без оправы, чтобы протереть их чистым носовым платком, пока говорил. ‘Маргарет спросила меня сегодня утром, знаю ли я кого-нибудь, кто мог бы провести генетический анализ образца крови, взятого у пловца, которого она вскрывала’.

‘Суй Миншань?’

‘Это он. Ну, я отвез ее навестить моего друга в Бейде. Профессор Сюй. Он глава тамошнего колледжа биогенных наук. Маргарет хотела, чтобы он проанализировал образец, чтобы посмотреть, сможет ли он найти какие-либо доказательства генетического нарушения ’. Он пожал плечами и аккуратно водрузил очки обратно на переносицу, приглаживая волосы за ушами. ‘На самом деле она не доверяла мне. Никому из нас. Но я знаю, что она надеялась на большее’.

‘И что же обнаружил профессор Сюй?’ Спросил Ли.

‘О, он действительно обнаружил гораздо больше, чем это", - сказал Янг. ‘Но не генетическое заболевание. Генетически модифицированный HERV". Он подождал, пока Ли будет впечатлен.

Но Ли только нахмурился. ‘ЭРВ? Что, черт возьми, это такое?’

Лицо Янга вытянулось, когда он понял, что ему придется объяснять. ‘Ах", - сказал он. ‘Это не особенно простая концепция для непрофессионала’.

‘Испытай меня", - сказал Ли.

Янг прочистил горло. ‘ ЭРВ. Я полагаю, это аббревиатура. От английского. Эндогенный ретровирус человека.’

‘Ретровирус’. Ли вспомнила, как Маргарет говорила о ретровирусах прошлой ночью. ‘Маргарет кое-что рассказала мне об этом. Это заложено в нашей ДНК или что-то в этом роде’.

‘Значит, ты не совсем новичок", - сказал Янг.

‘Может быть, и нет", - сказал Ли. ‘Но у меня не так много времени. Продолжайте, профессор’.

Янг взглянул на Тао. ‘Эндогенный’, - сказал он. "Означает, что это нечто, вырабатываемое внутри нас. Эти HERV, они есть в каждом из нас. Вирусные остатки первобытных болезней, поражавших вид на самых ранних стадиях эволюции. Больше не вреден для нас, но, тем не менее, включен в нашу ДНК зародышевой линии и передается от отца к сыну, от матери к дочери. Неотъемлемая часть человеческого генома. Он огляделся вокруг. ‘Немного похоже на следы, замерзшие на зимнем снегу. Но следы, которые пересекают границу между генами и инфекцией. Потому что, на самом деле, это не гены, это ретровирусы, или фрагменты ретровирусов, которые можно найти в каждой человеческой клетке.’ Его лицо выражало сосредоточенность в попытке разложить сложности по кусочкам размером с укус, которые могли бы понять его аудиторию. ‘Дело в том, что, хотя они находятся в состоянии покоя, некоторые ученые полагают, что иногда их можно активировать ...’

‘От вируса", - сказала Ли, вспомнив высказанные Маргарет мысли.

Янг улыбнулся. "Да", - сказал он. ‘Это могли сделать вирусы. Могли быть и другие факторы. Но дело в том, что после активации они, возможно, могут быть ответственны за некоторые очень опасные заболевания человека.’

Ли начал видеть проблеск света. ‘Похоже на утолщение микроциркуляторного русла сердца?’

‘Да, да, я полагаю, что так", - сказал Янг и сам начал замечать первые проблески света.

Ли сказал: "И вы говорите, что кто-то ... генетически модифицировал эти HERV?’

‘Похоже, что некоторые из них были сняты с нашего пловца, каким-то образом модифицированы, а затем вставлены обратно’.

‘Почему?’

Ян пожал плечами. ‘Я абсолютно понятия не имею, начальник отдела. И профессор Сюй тоже’. Он поднял брови. "Но у меня есть идея, что Маргарет могла бы’.

- Если бы я знал, где она, я бы спросил ее, ’ мрачно сказал Ли.

Янг нахмурился, но у него не было возможности спросить.

‘Спасибо", - сказал Ли, похлопал Тао по руке и кивнул в сторону джипа. ‘Садись’.

Тао выглядел удивленным. ‘Куда мы идем?’

‘Квартира детектива Сан’.

IV

Фургон накренился и запрыгал по замерзшей, изрытой колеями трассе. С задней стороны, где Маргарет и Лили были связаны по рукам и ногам и вынуждены были сидеть спиной к двери, Маргарет могла видеть фары, освещавшие мрачный зимний пейзаж. Скелеты холодных черных деревьев проплывали в поле зрения и пропадали из него. Крупные, мягкие снежинки хлопали по лобовому стеклу, прежде чем их соскребали в сторону и размазывали по стеклу неэффективные дворники.

Теперь она страдала от боли и знала, что у нее серьезные проблемы. Она чувствовала кровь, горячую и влажную, у себя между ног, и каждый сотрясающий кости рывок фургона вызывал новый приступ спазмов в животе. Лили была абсолютно безмолвна, но Маргарет чувствовала ее страх.

Единственным звуком, нарушавшим монотонный гул двигателя во время их путешествия, было хныканье человека, которого Маргарет подожгла. Она чувствовала запах его горелой плоти и опаленных волос. Он лежал, свернувшись калачиком, на заднем сиденье, почти на расстоянии вытянутой руки, завернутый в одеяло. Маргарет подозревала, что он плакал больше от страха, чем от боли. Его ожоги были достаточно серьезными, чтобы повредить нервные окончания. Возможно, он вообще не чувствовал боли. Но он должен был знать, что останется изуродованным на всю жизнь.

Когда они вытащили ее из медного горшка, они повалили ее на землю и пинали ногами до тех пор, пока она не подумала, что они собираются убить ее прямо здесь и тогда. Она свернулась в позу эмбриона, пытаясь защитить своего ребенка. Им было все равно, что она беременна. В конце концов они дотащили двух женщин до ворот Дунхуа и запихнули их в кузов поджидавшего фургона. Маргарет подумала, что с тех пор они, должно быть, были в пути более полутора часов.

Теперь она видела кирпичные здания и шиферные крыши, стены и ворота, случайный свет в окне. Штабеля кирпичей на обочине дороги. Трубы торчали из стен домов, выпуская дым в ночное небо. Маргарет чувствовала запах древесного дыма. Они проезжали через какую-то деревню. Маргарет понятия не имела, в каком направлении они уехали, когда покинули столицу. Они могли быть где угодно. Но где бы это ни было, она знала, что не было никакого шанса, что кто-нибудь когда-нибудь найдет их там. Через несколько минут они оставили деревню позади и вошли в густую рощу деревьев, прежде чем снова выйти на открытую местность. В темноте блеснул одинокий огонек, и постепенно он становился ярче по мере того, как они подъезжали ближе, пока фургон, наконец, не затормозил у ворот обнесенного стеной коттеджа. Двойные зеленые ворота были открыты, и свет, который они видели, был наружной лампой над дверью того, что казалось L-образным бунгало.

Водитель и его пассажир открыли двери фургона и спрыгнули. Через мгновение задние двери распахнулись, и Маргарет и Лили чуть не вывалились в снег. Грубые руки схватили их и вытащили в морозную ночь. Маргарет была вся в синяках и болела, суставы ее ног затекли, прогибаясь под ней. Она едва могла стоять. Двое мужчин присели на снег, чтобы развязать ноги, и их провели через ворота по извилистой тропинке к двери коттеджа. Маргарет смогла разглядеть, что дом из красного кирпича был недавно отремонтирован. Окна были свежевыкрашены в зеленый цвет, сад под слоем снега был подстрижен и ухожен. С карнизов свисали сушащиеся тыквы, а на подоконниках красовалась оранжевая замороженная хурма.

Дверь была не заперта, и двух женщин втолкнули через нее в маленькую гостиную. Один из мужчин щелкнул выключателем, и резкий желтый свет резко осветил комнату. Побеленные стены, ковры, устилавшие кафельный пол, пара старых диванов, письменное бюро, круглый обеденный стол под одним из окон, выходящих в сад. Из другой комнаты принесли два деревянных стула с плетеными соломенными сиденьями, и Маргарет и Лили были вынуждены сесть на них бок о бок. Их ноги были снова связаны, а руки развязаны, а затем снова привязаны к спинкам стульев.

Мужчины, которые привели их сюда, о чем-то срочно переговорили тихими голосами, и один из них вышел в сад, чтобы позвонить по своему мобильному телефону. Через несколько минут он вернулся и махнул своему другу следовать за ним. Второй мужчина выключил свет, уходя. Маргарет и Лили услышали, как двигатель фургона, кашляя, ожил, и завывание передач, когда он дал задний ход и проскользнул через трехточечный поворот, прежде чем уехать в ночь, его фары погасли в черноте.

Прошло несколько минут, прежде чем Маргарет обрела способность говорить. ‘ Что они сказали? ’ спросила она и была удивлена тем, как слабо прозвучал ее голос в темноте.

‘Они везут своего друга на лечение. Того, кто обгорел. Водитель разговаривает с кем-то по телефону, и те говорят, что скоро будут здесь’. Голос Лили тоже звучал очень тихо.

Веревки жгли запястья и лодыжки Маргарет, и она знала, что не было никакого шанса освободить их. Затем они сидели молча, казалось, часами, но, возможно, прошло не более пятнадцати или двадцати минут. А затем Лили начала рыдать, тихо, безудержно. Она знала, что они умрут. Как и Маргарет. Маргарет закрыла глаза и почувствовала, как ее собственные слезы прокладывают горячие дорожки по щекам. Но они были больше из-за ее потерянного ребенка, чем из-за нее самой.

Прошло, наверное, еще минут десять, и они увидели, как через боковые окна на дальней стене коттеджа загорелся свет, и услышали отдаленное урчание мотора. По мере того, как звук приближался, страх Маргарет возрастал. Она изо всех сил пыталась высвободить руки, но преуспела только в том, что обожгла кожу до сырой плоти.

Машина остановилась у ворот. Фары погасли, а затем они услышали, как захлопнулись три дверцы. Под ногами захрустел снег, и Маргарет повернула голову к открывшейся двери. Верхний свет, когда он зажегся, почти ослепил ее, и в комнату вошел мужчина, в котором она узнала доктора Ганса Флейшера. На нем было пальто из верблюжьей шерсти, шелковый шарф и кожаные перчатки, а из-за загара он казался здесь неуместным, неправдоподобно преуспевающим. Он лучезарно улыбнулся двум женщинам, а затем сфокусировал взгляд на Маргарет. ‘Доктор Кэмпбелл, я полагаю", - сказал он. ‘Добро пожаловать в мое скромное жилище.Его английский был почти без акцента.

За ним вошел другой мужчина. Китаец, намного моложе, безукоризненно одетый.

‘Я не верю, что вы знаете мистера Фана, моего щедрого благодетеля’, - сказал Флейшер. ‘Но он знает о вас все’.

Генеральный директор пекинского клуба отдыха "Онечина" улыбнулся, и на его щеках появились ямочки. Но он казался напряженным и ничего не сказал.

Маргарет осознала, что вошел третий мужчина. Она вытянула шею, чтобы посмотреть на него, но он стоял к ним спиной, закрывая за собой дверь. Затем он обернулся, и на мгновение надежда вспыхнула в сердце Маргарет. Это был детектив Сан. А затем так же быстро пламя погасло. Он даже не мог встретиться с ней взглядом. И она знала, что он тоже был одним из плохих парней.

Глава двенадцатая

Я

Вооруженный охранник НОАК в длинном зеленом пальто с поднятым меховым воротником стоял, щебеча, в будке часового у заднего входа на территорию Министерства государственной и общественной безопасности. Снег собирался на его красных погонах, на блестящем черном козырьке фуражки и на ботинках. Он бесстрастно взглянул на Ли и Тао, когда Ли повернул свой джип в ворота, а затем повернул направо вдоль фасада жилых домов, отведенных младшим офицерам общественной безопасности и их семьям. Свет из окон желтыми полосами падал на снег.

Ли затормозил у третьего квартала, они с Тао вышли и поднялись на лифте на седьмой этаж. Из окна на лестничной площадке Ли мог видеть огни в своей квартире в корпусе старших офицеров и знал, что его отец ждет его там один. Он не видел его сорок восемь часов. И он понятия не имел, как долго еще сможет называть квартиру своей. Но все это не имело значения. Ему было все равно, будет ли он завтра по-прежнему офицером полиции или просто другим гражданином, женат он на Маргарет или нет, делят ли они квартиру или живут порознь. Все, что имело значение, это то, что он найдет ее до того, как они убьют ее.

Тао громко постучал в дверь Сун, и через несколько мгновений Вэнь открыла ее. Ли сразу же поразило, как сильно она постарела всего за несколько дней. У нее были темные круги под глазами и красные пятна на бледных щеках. Она, казалось, не удивилась, увидев их.

‘ Его здесь нет, ’ глухо сказала она.

‘Мы можем войти?’ Спросила Ли.

Она молча посторонилась, и они прошли мимо нее в маленький коридор. Она закрыла дверь и провела их в гостиную с застекленной террасой, которая выходила на улицу Чжэньи внизу. Это было почти в точности похоже на квартиру, которую Ли столько лет делил со своим дядей Ифу. В комнате было очень мало мебели, а упаковочные ящики по-прежнему стояли у одной стены. Еще один стоял посреди пола, частично распакованный, его содержимое было разбросано вокруг.

Вэнь была одета в облегающий халат, который подчеркивал округлости ее ребенка. Она стояла, уперев ладони в бедра, чуть выше ягодиц. Поза, которую Ли часто видела у Маргарет. Это пронзило его, как электрический разряд.

‘Где он?’ - спросил он.

Она покачала головой. ‘Понятия не имею’.

Он задумчиво посмотрел на нее на мгновение. ‘Почему ты начала плакать, когда я позвонил ранее?’

Она втянула нижнюю губу и прикусила ее, чтобы не расплакаться снова. ‘Я никогда не знаю, где он", - сказала она срывающимся голосом. ‘Я почти не видела его с тех пор, как приехала сюда’. Она махнула рукой в сторону упаковочных ящиков. ‘Мне пришлось все это делать самой. Мы уже несколько дней не ели вместе. Он приезжает только в два или три часа ночи’. И она не могла сдержать подступающих к горлу рыданий. ‘Точно так же, как это было в Кантоне. Ничего не изменилось’.

‘Как все прошло в Кантоне?’ Тихо спросила Ли.

Она смахнула свежие слезы. ‘Его всегда не было дома. Иногда больше половины ночи’. Она глубоко вздохнула, пытаясь взять себя в руки, и посмотрела на потолок, как будто он мог подсказать ей направление. ‘Если бы это были другие женщины, возможно, это было бы легче принять. Может быть, ты могла бы соревноваться с другими женщинами’. Она посмотрела на Ли. ‘Он был игроком, начальник отдела. Ему это нравилось. Он никогда не мог отказаться от ставки.’ Она сделала паузу. ‘Как ты с этим соревнуешься? Тогда она не смогла встретиться с ними лицом к лицу и отвернулась в сторону террасы, сложив руки под грудью в жесте самозащиты, подошла к стеклу и уставилась в снежную темноту. ‘Он влез в ужасные долги. Нам пришлось продать почти все. А потом, когда он получил здесь работу, я подумала, что, может быть, это будет новый старт. Он обещал мне…ради ребенка’. Она вернулась в комнату и беспомощно покачала головой. ‘Но ничего не изменилось. Он ведет себя так странно. Я его больше не знаю. Я не уверена, что когда-либо знала’.

Ли был одновременно шокирован и встревожен ее описанием молодого человека, которого он когда-то считал более молодой версией себя. Это был не тот Сунь Си, которого он знал или думал, что знает, детектив, которого он лелеял и поощрял. Что потрясло его еще больше, так это то, как сильно он недооценил его. Он взглянул на Тао. Был ли он так же неправ в отношении своего заместителя? Что ему сказал комиссар полиции Ху? Лояльность - это не то, что вы наследуете с работой. Вы должны ее заслужить. Он, конечно, ничего не сделал, чтобы заслужить лояльность Тао. Возможно, в конце концов, он просто не был создан для управления.

Тао спросил Вэня: "Когда ты говоришь, что он вел себя странно, что ты имеешь в виду?’

Она ахнула и в отчаянии всплеснула руками. ‘Я нашла сложенный листок бумаги в одном из карманов его куртки. На нем было написано стихотворение. Какое-то глупое стихотворение, в котором даже не было никакого смысла. Когда я спросил его об этом, он чуть не сошел с ума. Он выхватил это у меня и обвинил меня в шпионаже за ним.’

Тао нахмурился. ‘Что это за стихотворение?’

‘Я не знаю. Просто стихотворение. Я нашел его пару дней спустя между страницами книги в его прикроватной тумбочке. Я ничего не сказал, потому что не хотел, чтобы меня снова обвинили в шпионаже.’

‘Он все еще там?’ Спросила Ли.

Она кивнула. ‘Я принесу это’.

Через несколько мгновений она вернулась с грязным листом бумаги, сложенным вчетверо, хорошо протертым на сгибах. Она сунула его Ли. Он взял его, осторожно развернул и разложил на столе. Они с Тао склонились над ним. Стихотворение было написано аккуратными иероглифами. У него не было названия, и оно не было приписано. И, как сказал Вэнь, в этом, казалось, было очень мало смысла.

Мы гуляем по зеленым горам, узким тропинкам, долинам и бухтам,

Слышно, как журчат ручьи с высоких холмов.

Сотни птиц продолжают петь в отдаленных горах.

Мужчине трудно пройти десять тысяч Ли.

Мы советуем вам не быть бедным путешественником

Который охраняет Кван Шань каждую ночь, страдая от голода и холода.

Все говорили, что он посетит вершину Ва Шань.

Я объеду все восемь гор Ва-Шаня.

Ли был в полном замешательстве: "Это не очень похоже на стихотворение", - сказал он.

Тао тихо сказал: ‘Ни одно из стихотворений Триады таковым не является’.

Ли моргнула, глядя на него, теперь сбитая с толку. ‘ Что ты имеешь в виду?’

‘Это традиция, которая в основном вышла из употребления", - сказал Тао. ‘Но все еще есть несколько групп Триады, которые практикуют это. Членам раздаются личные стихи для заучивания. Их можно допросить по ним, чтобы подтвердить их личность. Он поднял лист бумаги. ‘Но предполагается, что они уничтожат их, как только их запомнят’.

Вэнь слушала их перепалку с растущим недоверием. ‘Что вы имеете в виду, Триады?’ - спросила она. "Вы хотите сказать, что Сунь Си - это Триада? Я в это не верю’.

Тао посмотрел на Ли и пожал плечами. ‘Кантон был одним из первых районов в материковом Китае, куда Триады вернулись после передачи власти Гонконгу. Если бы у Сан были финансовые проблемы из-за азартных игр, он был бы главным кандидатом на вербовку в "Триаду". И большое перо в их шапке тоже. Детектив из отдела уголовного розыска.’

‘Теперь еще больше, ’ сказал Ли. "Теперь, когда он элитный член пекинского отдела по расследованию особо тяжких преступлений’. Ему стало дурно, когда он внезапно вспомнил, как Мэй Юань оценивала его. Он слишком легко лжет, сказала она. И он был наставником и доверенным лицом Сан. Он помогал кукушонку в гнезде, его личная неприязнь к Тао заставляла его смотреть не туда. Он был почти не в состоянии встретиться взглядом со своим заместителем. ‘Полагаю, это я должен перед тобой извиниться", - сказал он.

‘О чем ты говоришь!’ Вэнь был почти в истерике. ‘Он не Триада! Он не может быть Триадой!’

Тао не обратил на нее никакого внимания. Он сказал Ли. ‘ Извинения - это не то, что сейчас важно, шеф. Найти доктора Кэмпбелла - это.

II

Маленькая лампа на столике с напитками где-то поблизости отбрасывала единственный свет в комнате. Флейшер выключил потолочное освещение. ‘Мои глаза стали довольно чувствительными, когда я стал старше", - объяснил он без необходимости.

Затем он склонился над ней, как будто желая рассмотреть получше. У него было теплое, дружелюбное лицо, добродушное, гладкие белые волосы и коротко подстриженная седая борода создавали впечатление старого друга семьи. Заслуживающий доверия, сочувствующий. Пока вы не увидели его глаза. Маргарет посмотрела прямо в них, когда он наклонился к свету, и подумала, что никогда в жизни не видела таких холодных голубых глаз.

Теперь у нее были проблемы с концентрацией внимания. Каждые несколько минут ее охватывали почти невыносимые спазмы, и она боялась, что родит прямо здесь, все еще привязанная к креслу.

Флейшер не обращал внимания на ее отчаяние, и у нее создалось впечатление, что он выпендривается перед ней, прихорашивается перед кем-то, кто мог бы просто признать его гениальность. Он также, казалось, не обращал внимания на остальных в комнате. Генеральный директор Фан и детектив Сан парили где-то сразу за пределами света лампы, темные фигуры, нетерпение которых Маргарет чувствовала даже сквозь боль. И бедняжка Дай Лили. Она просто не в счет. Морская свинка. Неудачный эксперимент. Она тихо заскулила, откинувшись на спинку стула.

‘Всего мы отобрали семерых", - говорил Флейшер. ‘Убедившись, что мы представляем основные дисциплины: спринт, бег на длинные дистанции, пловца, тяжелоатлета, велосипедиста. Каждый из них входил в полдюжины лучших в своих видах спорта. Они уже были талантливыми, но не обязательно обладателями золотых медалей. И это было ключевым моментом. Они должны были быть хороши с самого начала.’ Он то появлялся, то исчезал со света, беспокойный, заряженный энергией собственного блеска.

‘И что ты с ними сделал?’ Спросила Маргарет. Она откинула голову назад и заставила себя сосредоточиться на нем.

‘Я сделал их лучше", - гордо сказал он. ‘Я вывел первых генетически модифицированных победителей в истории легкой атлетики. Человеческая инженерия’. Он сделал паузу и ухмыльнулся. ‘Ты хочешь знать, как я это сделал?’

И Маргарет это сделала. Несмотря на свою боль и затруднительное положение. Но будь она проклята, если позволит Флейшеру узнать об этом. Поэтому она ничего не сказала, просто вызывающе смотрела в ответ.

‘Конечно, ты знаешь", - сказал он. "Ты думаешь, я не знаю?’ Он вытащил стул из темноты в круг света, развернул его так, чтобы он мог сесть верхом на сиденье и опереться на его спинку, внимательно наблюдая за Маргарет, пока говорил. ‘Все препараты, которые эти идиоты-спортсмены по всему миру все еще используют для улучшения своих результатов, являются синтетическими. Подражатели. Все, что они могут когда-либо делать, это подражать тому, что тело делает само по себе у лучших прирожденных спортсменов мира. Настоящий тестостерон и гормон роста человека, наращивающий мышечную массу и силу. Эндогенный ЭПО, питающий кислородом уставшие мышцы. Это то, что делает победителей. Это то, что делает чемпионов’. Он пожал плечами. ‘В любом случае сейчас трудно принимать наркотики незамеченным. Здесь, в Китае, они разобрались со всеми этими конфузами в девяностых. Они запретили поставлять запрещенные препараты спортсменам. Спортсмену, признанному виновным в употреблении допинга, здесь грозит четырехлетний запрет. Его тренер, кто угодно, до пятнадцати лет. Он снова ухмыльнулся. ‘Так что мы должны быть немного умнее. Потому что теперь они могут проверить в любое время. Если вы принимали запрещенное вещество, уведомив об этом всего за двадцать четыре часа, то вывести его из организма невозможно. Итак, я делаю две вещи.’ Он поднял один палец. ‘Во-первых, я программирую организм на естественную выработку того, что ему нужно. Если ты быстро бегаешь, я повышаю уровень тестостерона. Если ты долго бегаешь, я увеличиваю уровень ЭПО. Если ты поднимаешь большие веса, я увеличиваю уровень гормона роста. Он поднял другой палец. ‘И, во-вторых, если они захотят проверить тебя, я запрограммирую твое тело на уничтожение излишков’.

Маргарет ахнула, когда ее охватила очередная судорога, и она мимолетно подумала, не подумал ли Флейшер, что она, возможно, задыхается от восхищения. Она выровняла дыхание и почувствовала, как у нее на лбу выступил мелкий холодный пот. ‘ Как? ’ сумела спросить она.

‘А, ’ сказал Флейшер. ‘Вопрос на шестьдесят четыре тысячи долларов. В данном случае, возможно, вопрос на шестьдесят четыре миллиона долларов’.

‘Я полагаю, именно так вы убедили этих спортсменов согласиться быть вашими подопытными кроликами, не так ли? С помощью денег?’

‘О, это было частью всего, доктор. Но только частью. Вы должны спросить себя, почему спортсмен хочет победить. Почему они будут подвергать себя всей этой изматывающей боли и тяжелой работе, всей этой крови, поту и слезам. В конце концов, они делали это задолго до того, как денежное вознаграждение сделало это финансово целесообразным.’ Он сделал паузу, достаточную для того, чтобы она обдумала его вопрос. А затем он ответил на него за нее: ‘Тщеславие, доктор. Это так просто. Отчаянная потребность в самоуважении или уважении других. Слава, знаменитость. И они совершенно целеустремленны в погоне за этим. ’ Он усмехнулся. ‘Итак, вы видите, убедить их было нетрудно. В конце концов, я обещал предоставить то, чего они все хотели. Как бог, я мог сделать их победителями. Или нет. Это был их выбор. Но перед ним было невозможно устоять.’

‘Только для мошенников", - сказала Маргарет.

Флейшер был возмущен. ‘Они не жульничали. Они не принимали наркотики. Я создал их, чтобы они были лучше. Естественно. Это будущее, доктор, вы должны это знать. Повышение производительности человека посредством генетических манипуляций. И не только в легкой атлетике. Мы говорим о каждом аспекте человеческой жизни. Здоровье, интеллект, физические возможности. Скоро мы все сможем принимать таблетки, которые сделают нас лучше во всех отношениях. Лекарства для генетического лечения тех, кто здоров, а не тех, кто болен. И на этом можно сколотить состояние. Ну, люди могут работать и платить за свои лекарства. Они живут дольше, чем больные люди, и поэтому они могут дольше покупать свои лекарства. Больные люди выздоравливают или умирают. В любом случае, они перестают покупать лекарства. Что ж, людям становится все лучше и лучше. Как и мои спортсмены.’

‘Правда?’ Маргарет это не впечатлило. ‘Шестеро из них мертвы. Не так уж много трупов попадается на скачках’.

Флейшер нахмурился и отмахнулся от ее нежелательного замечания, как от назойливого насекомого, которое жужжало у него в голове. ‘Сбой’, - сказал он. "Тот, который мы можем исправить’.

Маргарет впилась ногтями в ладони, чтобы не упасть в обморок. С огромным усилием она сказала: "Ты все еще не рассказал мне, как ты это сделал’.

Улыбка немца вернулась. ‘ХЕРВ’, - сказал он.

Маргарет нахмурилась. ‘ ЭРВ?’

‘Ты знаешь, что это за ХЕРВ?’

‘Конечно’.

Он был просто в восторге. "Это так восхитительно просто, доктор, у меня мурашки бегут по коже каждый раз, когда я думаю об этом. Эндогенные ретровирусы человека составляют около одного процента человеческого генома. Я выбрал вариант HERV-K, потому что известно, что он несет функциональные гены. Было достаточно просто выделить кусочки HERV-K из образцов крови, а затем амплифицировать эти кусочки, клонируя их в бактерии. Вы меня понимаете?’

‘Вот-вот’. Голос Маргарет был не громче шепота, но ее мозг все еще функционировал, и она чувствовала себя каким-то образом очарованной ледяными голубыми глазами Флейшера и почти гипнотическим восторгом, который он испытывал от собственного гения.

‘Затем я смог модифицировать клонированный HERV, внедрив в него гены с уникальным промотором, который стимулировал бы выработку гормонов. В некоторых случаях промоутер стимулирует организм спортсмена вырабатывать повышенное количество тестостерона, или гормона роста человека. В других случаях он стимулирует повышенное количество ЭПО. Это зависело от того, хотели ли мы увеличить скорость или силу у спринтера или тяжелоатлета, или хотели ли мы увеличить выносливость у бегуна на длинные дистанции или велосипедиста.’ Он еще больше наклонился к свету. "Знаете ли вы, что ЭПО может увеличить производительность на четырнадцать процентов? Четырнадцать процентов! Это дает спортсмену феноменальное преимущество. Если вы уже входите в полдюжины лучших бегунов на длинные дистанции в мире, вы становитесь неуязвимым. Вы будете побеждать каждый раз.’

Несмотря ни на что, Маргарет нашла концепцию одновременно захватывающей и ужасающей. Но в ее понимании все еще оставались пробелы. ‘Но как? Как ты заставил это работать?’

Он засмеялся. ‘Тоже просто. Я повторно заразил их их собственным HERV. Простая инъекция, и модифицированный ретровирус перенес новые гены прямо в хромосому’.

Маргарет покачала головой. ‘Но, если вдруг у этих спортсменов возникнет избыток гормона, на выработку которого вы их запрограммировали, у них будет передозировка. Это убьет их’.

Флейшера это ужасно позабавило. Он рассмеялся. ‘Простите меня, доктор. Но вы, должно быть, думаете, что я невероятно глуп’.

‘Глупый" - это не то слово, которое я бы использовала, чтобы описать тебя, ’ сказала она, изо всех сил стараясь поддерживать зрительный контакт.

Его улыбка погасла. ‘Гены можно выключать и включать’, - отрезал он. ‘Если вы хотите, чтобы я был специалистом в этом вопросе, гормональный промотор запускается химическим веществом, которое распознается ферментами, действующими на промотор, для синтеза РНК-сообщения для белкового гормона’.

‘Ты можешь быть настолько техничен, насколько захочешь", - сухо произнесла Маргарет. ‘Но это не значит, что я пойму это’.

Вернувшаяся улыбка Флейшера была самодовольной. Он снова был в выигрыше. ‘Тогда я буду упрощать для вас. Одно химическое вещество активирует ген. Другое его отключает. И второй HERV активируется третьим химическим веществом.’

‘Какова функция второго HERV?’

Стимулируемый третьим химическим веществом фермент протеаза во втором модифицированном HERV будет буквально поглощать избыток гормона. Его можно активировать в любой момент, так что присутствие повышенного гормона в организме невозможно обнаружить. Просто потому, что его там больше нет. Он пренебрежительно махнул рукой. ‘Простое уточнение. Потому что, в конце концов, МОК и все их глупые тестирующие органы не могут сказать, что вырабатываемый естественным путем эндогенный гормон представляет собой допинг’.

Маргарет позволила очередной волне боли захлестнуть ее, а затем попыталась переориентироваться. ‘Итак, вы сконструировали этих семерых спортсменов так, чтобы они вырабатывали внутри себя любой гормон, который наилучшим образом улучшил бы их конкретную дисциплину. А также способность в любой момент вывести его из организма, чтобы их никогда не обвинили в употреблении допинга.’

‘Звучит чертовски просто, когда ты так это излагаешь. Разве ты не хочешь знать, как они смогли выключать и включать гены, вырабатывающие гормоны?’

‘ С этим я уже разобралась, ’ сказала Маргарет.

‘А вы?’ Флейшер был застигнут врасплох, возможно, немного разочарован.

‘Бутылочки с лосьоном после бритья и духами’.

Его улыбка была немного менее веселой. Она украла его гром. ‘Вы очень умная леди, не так ли, доктор Кэмпбелл? Да, аэрозоли действуют как газ. Спортсмену достаточно распылить и вдохнуть, и уникальный химический состав каждого запаха, попадающего в легкие, посылает необходимое сообщение соответствующему гену. Гормон включен, гормон выключен.’

- А освежитель дыхания? - спросил я.

‘Запускает разрушительную протеазу, чтобы сжевать избыток гормона’. Он выпрямился на своем стуле и победоносно улыбнулся ей. ‘Генетически модифицированные победители. Практически гарантированно каждый раз срывают ленту’.

Из глубины своего горя Маргарет смотрела на него с чем-то близким к ненависти. ‘Так что же пошло не так?’

И его лицо потемнело, и все его самодовольное прихорашивание мгновенно исчезло. ‘Я не знаю", - сказал он. ‘Ну, не совсем. Произошла какая-то рекомбинация между введенным и эндогенным HERV. Это создало то, чего мы никогда не могли предвидеть. Новый ретровирус, который атаковал микроскопические артерии сердца.’ Он надолго задумался, глядя куда-то вдаль, на невидимую среднюю дистанцию. Затем, как будто осознав, что у него все еще есть аудитория, он сказал: "Конечно, сначала мы этого не знали. Все шло так хорошо. Все наши спортсмены побеждали. Мы очень внимательно следили за ними всеми. И вдруг наш велосипедист упал замертво без предупреждения. Конечно, я сразу понял, что возникла проблема. Но последнее, чего мы хотели, это чтобы кто-то проводил вскрытие. Поэтому мы устроили так, чтобы он умер “случайно”. Тело было извлечено из гроба перед тем, как его сожгли в крематории, а затем мы могли провести собственное обследование. Именно тогда мы обнаружили утолщение микроциркуляторного русла.’

"И вы знали, что это вызвано вашим ретровирусом?’

‘Нет, не сразу. Только когда трое членов команды по спринтерской эстафете заболели гриппом, я начал собирать все воедино. Мы знали, что велосипедист заболел гриппом незадолго до того, как потерял сознание. Именно тогда я понял, что ретровирус активируется вирусом гриппа, и что мы ничего не можем с этим поделать. Мы держали всех трех спортсменов в нашей клинике, и они умерли с разницей в несколько дней. Вскрытие одного из них, после того как он был “кремирован”, подтвердило все мои опасения.’

‘Итак, вы решили избавиться от остальных ваших подопытных кроликов, пока кто-нибудь другой не начал во всем этом разбираться’.

‘Риск был слишком велик’. Фань Чжилонг вышел на свет, напугав их обоих. Они почти забыли, что там были другие. Он сказал: ‘Мы не могли позволить, чтобы кто-то из наших спортсменов испугался и начал болтать’.

Маргарет посмотрела на него с отвращением, видя только его дорогую стрижку и дизайнерский костюм, ухоженные руки и вид уверенной неуязвимости. ‘И вы финансировали все это?’ Он склонил голову в знак признания. ‘Почему?’

‘Почему?’ Казалось, его позабавил то, что он явно считал глупым вопросом, и на его щеках появились ямочки. ‘Потому что я игрок, доктор Кэмпбелл. Мы все здесь игроки. И, как все игроки, мы тратим свою жизнь в погоне за невозможным. Верное дело. Его высокомерная улыбка не коснулась глаз. ‘И вряд ли может быть более безопасная ставка, чем на спортсмена, который гарантированно победит. Наш маленький эксперимент по созданию человека здесь, в Китае, должен был стать только началом. Если бы это было успешно, во всем мире нашлись бы спортсмены, которых не потребовалось бы много усилий, чтобы убедить присоединиться к нашему клубу победителей. Членство - гарантия успеха. Потенциальные награды могли бы исчисляться миллионами. Десятки, может быть, даже сотни миллионов.’

"Только не существует такой вещи, как уверенность, не так ли, доктор Флейшер? Маргарет обратила свое презрение к немецкому врачу и увидела, что он, казалось, внезапно постарел. Все разговоры фанатов о ‘woulds’, ‘coulds’ и ‘might have been", возможно, наконец-то дали ему понять, что все закончилось. ‘Вы, должно быть, очень гордитесь собой. Обманом заставлять молодых спортсменов в Германии принимать наркотики, которые приводили к их смерти или инвалидности. А затем использовать жадность и неуверенность молодых китайских спортсменов для реализации вашей безумной идеи о генетически модифицированном мире. Только для того, чтобы убить их в процессе. В науке также нет такого понятия, как уверенность. Если только ты не думаешь, что ты Бог. Только предполагается, что боги непогрешимы, не так ли?’

Флейшер одарил ее долгим кислым взглядом, а затем поднялся со стула. ‘В следующий раз я все сделаю правильно", - сказал он.

‘Боюсь, следующего раза не будет", - сказал Фан, и Флейшер удивленно повернулся к нему, когда Фан вытащил из-за пазухи маленький пистолет и в упор выстрелил старику в лицо.

Лили закричала, когда Флейшер на мгновение отшатнулся назад, кровь хлынула из того места, где раньше был его нос. Затем он упал на колени и лицом вперед на пол. Крик испугал Маргарет едва ли не больше, чем выстрел. Она забыла, что Лили была там. Молодая спортсменка не произнесла ни звука за все время обмена репликами.

Фан брезгливо отступил назад, чтобы не испачкать обувь кровью Флейшера. Он посмотрел на Маргарет. ‘Полиция слишком близка к истине", - сказал он. "Мы должны удалить все улики.’ И он направил пистолет на Маргарет и выстрелил снова. Маргарет сморщила лицо, готовясь к удару пули, и не почувствовала ничего, кроме оглушительного звука второго выстрела, звенящего у нее в голове в замкнутом пространстве. На мгновение воцарилась тишина и замешательство, а затем она открыла глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как Лили наклонилась вперед и рухнула на пол, все еще привязанная к своему стулу. У нее отсутствовала большая часть затылка.

Маргарет почувствовала, что начинает терять контроль. Над своим разумом, над своим телом. Она просто хотела, чтобы все это закончилось. Но Фан не особенно торопилась.

‘Я полагаю, твой парень будет интересоваться, что с тобой случилось", - тихо сказал он. ‘Может быть, он подумает, что ты просто передумала выходить замуж и уехала обратно в Америку. Может быть, ему даже будет все равно. Но одно я знаю наверняка: он никогда тебя не найдет. Так что он никогда не узнает.’ Он повернулся и кивнул Сан, которая все еще парила вне досягаемости света. ‘Ты делаешь это’.

Сан шагнул вперед. Он выглядел бледным и потрясенным. ‘Я?’

‘Я не привык просить дважды", - сказал Фан.

Не встречаясь с ней взглядом, Сан вытащил пистолет из кобуры, пристегнутой высоко под его кожаной курткой, и неуверенно поднял его в сторону Маргарет. Она смотрела прямо на него, слезы тихо текли по ее лицу. ‘По крайней мере, имей мужество посмотреть мне в глаза, Сун Си", - сказала она. И она увидела страх и замешательство в его глазах, когда они встретились с ее. ‘Я надеюсь, что твой ребенок, когда родится, будет гордиться тобой’. Серия рыданий застряла у нее в горле, на мгновение лишив ее дара речи. Она ахнула, изо всех сил пытаясь контролировать себя, решив сказать последнее слово. "И я надеюсь , что каждый раз, когда ты смотришь ему в глаза, ты будешь видеть меня. И помни о моем ребенке’.

‘Продолжай!’ Фан нетерпеливо рявкнул. Сан повернулся и всадил пулю прямо в центр лба Фана. У Фана едва хватило времени изобразить удивление. Он был мертв до того, как упал на пол.

Сан снова повернулся к Маргарет. Он покачал головой. И сквозь свои собственные слезы она увидела, что он тоже плачет. ‘Я никогда не знал, что это будет так", - сказал он трогательно. ‘Мне жаль. Мне так жаль’. Он снова поднял пистолет, и Маргарет захотелось закрыть глаза. Но она не могла. И она увидела, как он повернул ствол к себе, втягивая его в рот, как леденец. Теперь она закрыла глаза, и грохот выстрела заполнил ее голову, а когда она посмотрела снова, он лежал на полу. Четверо мертвых людей, лежащих вокруг нее, едкий запах, наполнивший холодный воздух, и боль, которая охватила ее с такой силой, что все, чего она хотела, это присоединиться к ним.

Ей показалось, что через окно она видит огни деревни, мерцающие вдалеке. Но она знала, что это слишком далеко. Они никогда не услышат ее криков. Она посмотрела вниз и увидела, что верх ее джинсов пропитан кровью. И она знала, что ей не придется долго ждать.

III

К тому времени, как они с Тао вернулись в первую секцию, Ли был измотан. Физически и умственно. Где-то он потерял свою палку, и ему было трудно ходить без нее. Он был ближе к отчаянию, чем когда-либо в своей жизни. Ближе к тому, чтобы просто сдаться. Все это казалось таким безнадежным. Прошло, возможно, два, может быть, три часа с тех пор, как Маргарет увезли из Запретного города. Шансы на то, что она все еще жива, были настолько малы, что он не мог даже думать о них. Если бы он мог, он бы заплакал. За Маргарет, за их ребенка, за себя. Но его глаза оставались упрямо сухими, полными песка неудачи.

Его кабинет казался мрачным и пустым, в нем не было никакого комфорта под резким светом флуоресцентной лампы над головой. Тао сказал: ‘Я выпью чаю и проверю, как идут дела’. Он оставил Ли плюхаться в кресло и обозревать обломки своей трудовой жизни, покрывавшие каждый ее дюйм. Жизнь, которая теперь казалась далекой, жизнь, которая принадлежала кому-то другому.

Сверху на подносе ‘входящие’ лежал отправленный по факсу отчет от доктора Пи из Центра определения вещественных доказательств. В двух с половиной сантиметрах волос Цзя Цзин он обнаружил рекордные концентрации человеческого гормона роста. Но это не был синтетический заменитель. Это был настоящий наркотик, вырабатываемый его собственным организмом в количествах, которые достигали максимума, намного превышающего нормальные концентрации, а затем снова снижались до нормального или ниже нормального уровня. И все это с регулярными интервалами в течение двухмесячного периода.

Ли позволил отчету упасть обратно на поднос. Теперь, когда он знал, почему головы спортсменов были выбриты, это вряд ли имело значение. Что каким-то образом они вырабатывали концентрацию эндогенного гормона для улучшения своих результатов. И что кто-то отрезал все свои волосы, чтобы скрыть этот факт. Без Маргарет ничто в мире больше не имело для него значения.

И тогда он увидел конверт во внутреннем почтовом ящике, его отличительную красно-золотисто-синюю эмблему общественной безопасности, выбитую на клапане, и он понял, что оно пришло из офиса комиссара. Он долго сидел, уставившись на него, не в силах или не желая заставить себя протянуть руку и открыть его. Еще одна вещь, которая больше не имела значения. Он устало взял его с подноса и разорвал. Загадочное подтверждение получения его заявления об отставке. Значит, оно все-таки дошло до комиссара. И подтверждение того, что он был освобожден от всех обязанностей с немедленным вступлением в силу. Заместитель начальника секции Тао должен был временно взять на себя управление секцией, пока не будет назначена его замена.

Ли позволил письму выскользнуть из его пальцев и упасть на стол. Он задавался вопросом, знал ли Тао. Был ли он вызван, или звонил по телефону, или было ли письмо от комиссара, ожидающее его на подносе для входящих, тоже.

Затем вошел Тао с двумя кружками дымящегося горячего зеленого чая и поставил одну из них перед Ли. Его взгляд упал на письмо, и он взглянул на своего бывшего босса. Ли пожал плечами. ‘Полагаю, теперь ты вождь’.

Тао сказал: "Очевидно, офис комиссара пытался связаться со мной весь вечер. Мой мобильный телефон был неисправен’. Он поморщился. ‘На моем столе тоже было письмо’.

Стук в дверь нарушил момент, и в комнату поспешил раскрасневшийся Цянь. ‘Шеф, мы только что получили сообщение из Бюро общественной безопасности в Миюне, что жители деревни Гуанлин сообщили, что слышали стрельбу. Они, похоже, думали, что выстрелы раздавались из коттеджа сразу за деревней’.

Ли едва могла изобразить интерес. ‘Какое это имеет отношение к нам?’

Цянь был удивлен. ‘Гуаньлин, шеф? Там у Флейшера коттедж для отдыха’.

И надежда, и страх одновременно наполнили сердце Ли, когда смысл слов Цяня попал в цель. Он посмотрел на Тао, который вздохнул, смиряясь. ‘Я мог бы сказать, что не открывал письмо до завтра", - сказал он.

Ли немедленно вскочил на ноги. ‘Мне нужны все доступные детективы’, - сказал он Киану. ‘Вооружены. Я выпишу оружие’.

* * *

На протяжении большей части поездки к водохранилищу снег перестал падать. Короткие проблески лунного света освещали серебристо-белый пейзаж, а в промежутках мир погружался во тьму, ограничивая обзор светом их фар. Когда они осторожно проезжали через деревню, несколько лучиков света на мгновение осветили покрытые снегом горы за ее пределами, с их вершинами, расселинами и тенями. Почти в каждом окне горел свет, и десятки жителей деревни вышли на замерзшие рельсы, которые пересекали их дома. Сквозь заросли темных вечнозеленых растений они увидели синие мигалки местной полиции, которая окружила коттедж со строгими инструкциями не входить.

Шеф местного бюро пожал Ли руку. ‘С тех пор, как мы приехали сюда, шеф, оттуда не доносилось ни звука, ни движения", - сказал он низким голосом. Он кивнул в сторону гладкого, блестящего черного "Мерседеса", припаркованного у ворот. ‘ Ключи все еще в замке зажигания. Он достал блокнот и начал листать страницы. ‘ Я попросил их сообщить номер. Он зарегистрирован на... ’ он нашел имя, ‘... на какого-то парня по имени Фан Чжилонг.’

Ли почувствовал стеснение в груди. Он не был удивлен, но это нисколько не уменьшило его чувства страха. Он помахал Ву и, пропев, направился к дальней стороне ворот. Ву достал свой пистолет из наплечной кобуры и щелчком отбросил окурок, все еще лихорадочно жуя. Ли мог бы поклясться, что ему это нравилось, он переживал по-настоящему то, что мог бы посмотреть в кино или в американском полицейском шоу. Тао и Цянь последовали за ним к ближайшему столбу ворот, и все они достали свое оружие.

В доме было мертвенно тихо. Они ничего не могли разглядеть через окна, но где-то внутри горел мягкий свет. К дому и от него вели несколько дорожек, частично занесенных недавним падением. И прямо на глазах у них с черного неба начали падать первые хлопья свежего дождя. Ли осторожно двинулся по дорожке и махнул остальным следовать за ним. Они рассыпались веером по саду, снег скрипел у них под ногами, как старые доски пола. Но даже когда они добрались до дома, их обзор интерьера все еще был скрыт конденсатом внутри стекла.

Ли осторожно потянула за дверную ручку. Она легко повернулась, и дверь беззвучно соскользнула с защелки. Он кивнул остальным, и после недолгого колебания они ворвались внутрь, крича на ходу, отдавая указания всем, кто там мог быть, лечь на пол, держа руки на виду. Стволы оружия повернулись влево и вправо, освещая комнату. И почти сразу же они замолчали, дыхание вырывалось быстрыми рывками в ледяном воздухе, наполненном липким запахом подсыхающей крови. На полу было четыре тела и отвратительное количество крови. Сан, Фан и Флейшер, а также Дай Лили, все еще привязанная к стулу, завалились на бок. Это было все, что Ли мог сделать, чтобы не заболеть.

Его глаза в замешательстве пробежались по кровавой бойне, прежде чем остановиться на фигуре, обмякшей в кресле. Прошло мгновение, прежде чем он понял, что это Маргарет. Ее лицо было призрачно-бледным, голова склонилась под небольшим углом, рот разинут. Она была пропитана кровью ниже пояса, и с ужасным чувством неизбежности Ли поняла, что она мертва.

IV

Что-то там пыталось проникнуть внутрь. Что-то бесформенное, пытающееся проникнуть сквозь тьму. Это был свет и это была боль, все одновременно. Запутанные ощущения, не имеющие смысла в мире без начала и конца. И затем это было там, ослепляя ее, приходя из-за защитного покрова ее век, когда они разомкнулись, впуская внешнее. Откуда-то издалека боль, которая заставила их открыться, внезапно оказалась очень близко. Это было остро и шокирующе. Она закашлялась и чуть не поперхнулась, и от кашля боль пронзила ее, как зубцы вилки. Мир по-прежнему был размытым пятном. Сосредоточилась только ее боль. Где-то там, внизу. Она сделала усилие и почувствовала, как ее рука движется, мягкий хлопок на коже, и она переместила ее к животу, где она носила своего ребенка в течение долгих восьми месяцев. И опухоль исчезла. Ее ребенка больше не было рядом. Осталась только боль. И она бурлила в ней, чтобы взорваться в горле глубоким воем боли.

Тут же она почувствовала руку на своем лбу. Прохладную и сухую на своей разгоряченной коже. Она повернула голову, и на ее глаза упала тень, размытая слезами. Звук голоса. Низкий и успокаивающий. Чья-то рука взяла ее за руку. Она сильно моргнула и увидела, как в фокусе всплыло бедное, покрытое синяками лицо Ли.

‘Мой малыш...’ Ее голос перешел в рыдания. ‘Я потеряла своего малыша ...’

‘Нет", - услышала она его необъяснимый ответ и изо всех сил попыталась разобраться в этом мире, который обрушился на нее. Она была в комнате. Пастельно-розового цвета. Кондиционер. Окно. Серый свет в небе за ним. И Ли. ‘С нашим ребенком все в порядке", - говорил он, а она не могла понять. Как мог их ребенок быть в порядке, если его больше не было внутри нее. Она попыталась сесть, и боль огнем пронзила ее живот. Но от этого все почему-то стало острее. Ли ободряюще улыбался.

‘Как...?’

‘Они вскрыли тебя. Кесарево сечение. Это был единственный способ спасти ребенка. Они сказали, что это было... ’ он попытался вспомнить, что именно они сказали, ‘ ... отрыв плаценты. Плацента немного оторвалась, и вы двое теряли кровь.’

Маргарет удалось кивнуть.

‘Они сказали, что, возможно, то, что вы были привязаны к стулу вот так, спасло вас обоих’.

"Где это?" - Спросил я.

‘Не это’. Он сделал паузу для пущей выразительности. ‘Он’. И в его улыбке не было сомнений в гордости. ‘У нас есть мальчик, Маргарет’. И он сжал ее руку. Она хотела рассмеяться, но из горла вырвались только слезы. Он сказал: ‘Они сразу же поместили его в инкубатор, потому что он был на четыре недели недоношенным. Но он сильный мальчик. Как и его папа’.

И из-за пределов ее сознательной досягаемости донесся тихий звук детского плача, и она заставила себя посмотреть за спину Ли и увидела там свою мать с пеленкой из мягкой шерсти и хлопка на руках. Она наклонилась и положила сверток рядом с Маргарет на кровать. И Маргарет повернулась, чтобы впервые увидеть своего сына. Розовое, сморщенное личико, сильно плачущее, чтобы дать им знать, что он жив.

Она услышала голос своей матери. ‘Он очень похож на своего отца. Но, с другой стороны, все дети уродливы’.

И, наконец, Маргарет смогла рассмеяться, вызвав еще один спазм боли, пронзивший ее. Ее мать улыбалась. Маргарет прошептала: "Так ты не возражаешь против того, чтобы у тебя был внук-китаец?’

‘Знаешь, это странно", - сказала ее мать. ‘Я не вижу в нем китайца. Просто мой внук’.

V

Ли услышал рев машин на Сяньмэнь Дадзе, когда вышел из дверей больницы на длинную узкую автостоянку. Бригады рабочих с деревянными лопатами расчистили его от снега предыдущим вечером, но за ночь выпал еще дюйм снега, и рабочие еще не вернулись на раннюю смену, чтобы расчистить его снова.

Но на мгновение снегопад прекратился, и первый серый свет рассвета окрасил небо на востоке. Облака рассеялись. День казался каким-то образом менее угрожающим, менее мрачным. Как жизнь. Ли больше не нуждался в своей палке. В его походке была пружинистость. Он чувствовал себя свободным. От ответственности, от страха. Его переполняло всепоглощающее чувство счастья.

Автостоянка была пуста. Там было припарковано всего несколько машин, принадлежащих, без сомнения, старшим консультантам, поскольку очень немногие другие могли позволить себе иметь собственный автомобиль. В отличие от этого, сотни велосипедов были втиснуты друг в друга, борясь за место под покрытой снегом гофрированной крышей велосипедного сарая.

Ли осторожно пробирался по замерзшему снегу к своему джипу. Из-за резкого понижения температуры ночью образовалась ледяная корка, которую ему пришлось разбивать, наступая сначала пяткой. Его дыхание собралось в венки вокруг головы, и, несмотря на всю его эйфорию, откуда-то из темноты всплыло крошечное, ноющее сомнение, которое неожиданно ворвалось в его сознание.

Картинка начала проигрываться в его голове. Он увидел себя сидящим в своем офисе с Тао и Цянь. Они обсуждали вторжение в студию американского фотографа. Он мог слышать, как Цянь говорил, что он был там на разведке за день до этого и сделал несколько снимков для справки. Просто ужасные вещи. Ничего такого, что, по вашему мнению, кто-то хотел бы украсть .

И Тао отвечает, Ну, это то, чего мы никогда не узнаем, поскольку у него их больше нет .

О, но он это сделал , Цянь отомстил ему. Очевидно, он уже снял отпечатки пальцев. Они все еще у него.

Ли нашел ключи от джипа в кармане и отпер дверь. Он забрался внутрь, сел на водительское сиденье и слепо уставился сквозь ветровое стекло ни на что, что могли видеть его глаза. Сан не присутствовал при том разговоре. Так откуда же он мог знать об отпечатках контактов?

Внезапно чья-то рука обхватила его лоб и толчком откинула его назад, к подголовнику, удерживая там, как тисками. И он почувствовал, как острое лезвие ножа вонзается в кожу его шеи. Он замер, зная, что любая попытка освободиться убьет его.

Он услышал горячее дыхание голоса Тао у своего уха. ‘Рано или поздно, - сказал Тао, - я знал, что ты разберешься’. Как будто он мог прочитать мысли Ли. ‘Ты высокомерный большой ублюдок. Ты думал, что Сан был твоим протеже ég é, твоим мальчиком. Но он был моим. С самого начала. Всегда’. Он издал короткий, кислый смешок. ‘И теперь мы оба это знаем, и ты должен умереть’.

Ли почувствовал, как напряглись мышцы на руке Тао. Он взглянул в зеркало заднего вида и увидел лицо Тао за мгновение до того, как он умер, его широко раскрытые и огромные глаза за темной оправой очков. Он почувствовал, как лезвие вонзается в его плоть. А затем раздался рев, который почти оглушил его. Стекло, дым и кровь наполнили воздух. И Тао исчез. Ли почувствовал, что по его шее течет кровь, и приложил пальцы к ране, но это была всего лишь царапина. Он обернулся и увидел Тао, распростертого поперек заднего сиденья, кровь, мозг и кости забрызгали дальнее окно.

И в его замешательство ворвался знакомый голос. Он обернулся, все еще в шоке, и увидел лицо. Челюсть, жующая безвкусную жвачку. ‘Дерьмо, шеф", - сказал Ву. ‘Я только зашел посмотреть, как там док Кэмпбелл и ребенок. Я бы отдал пистолет прошлой ночью, если бы тебя не было там, чтобы расписаться за него’. Он посмотрел на Тао с отвращением. ‘Ублюдок", - сказал он с чем-то вроде удовольствия в голосе. ‘По крайней мере, мне не придется больше класть деньги в ящик для клятв’.

Питер Мэй

Человек Льюиса

Вот где они живут:

Не здесь и сейчас, а там, где все произошло однажды.

Из ‘Старых дураков’ Филипа Ларкина

ПРОЛОГ

На этом пострадавшем от штормов острове, в трех часах езды от северо-западного побережья Шотландии, то немногое, что осталось от почвы, дает людям пищу и тепло. Она также забирает их мертвых. И очень редко, как сегодня, отказывается от одного.

Вырубка торфа - это общественное дело. Семья, соседи, дети - все собрались на болоте, где дул легкий юго-западный ветер, чтобы высушить траву и отогнать мошек. Аннаг всего пять лет. Это ее первая рубка торфа, которую она запомнит на всю оставшуюся жизнь.

Она провела утро со своей бабушкой на кухне фермерского дома, наблюдая, как варятся яйца на старой плите "Чародейка", топящейся на прошлогоднем торфе. Теперь женщины направляются через вересковую пустошь с корзинами, Аннаг босиком, коричневые воды болота хлюпают у нее между пальцами ног, когда она бежит вперед по колючему вереску, охваченная волнениями дня.

Небо заполняет ее глаза. Небо, разорванное ветром. Небо, которое пропускает солнечный свет кратковременными вспышками, проливающимися на мертвую траву, где белые кончики болотной ваты погружаются в неистовые вихри турбулентного воздуха. В ближайшие дни весенние и ранние летние полевые цветы окрасят коричневые зимние пустоши в желтый и фиолетовый цвета, но на данный момент они остаются спящими, мертвыми.

Вдалеке на фоне ослепительного солнечного света, отражающегося от океана, бьющегося о скалы из черного, неподатливого гнейса, видны силуэты полудюжины мужчин в комбинезонах и матерчатых кепках. Это почти ослепляет, и Аннаг поднимает руку, чтобы прикрыть глаза, чтобы увидеть, как они наклоняются, когда тарасгейр скользит по мягкому черному торфу, превращая его в размокшие квадратные плиты. Земля изуродована поколениями рубок торфа. Траншеи глубиной двенадцать или восемнадцать дюймов, по верхушкам которых уложен свежесрезанный дерн для просушки с одной стороны, а затем с другой. Через несколько дней лесорубы вернутся для круиннахада, сбора торфа в рудайн, небольшие треугольные кучи, которые позволяют ветру продувать между ними и завершать сушку.

Со временем их соберут в тележку и отвезут обратно на ферму, сухой хрупкий торф, уложенный, как кирпичи, один на другой, в виде селедочных костей, чтобы соорудить штабель, который согреет семью и приготовит еду, которая наполнит их желудки всю следующую зиму.

Именно так жители острова Льюис, этого самого северного острова шотландского Гебридского архипелага, выживали на протяжении веков. И в это время финансовой неопределенности, когда стоимость топлива стремительно растет, те, у кого есть открытые очаги и печи, массово возвращаются к традициям своих предков. Ибо здесь единственная стоимость отопления вашего дома - это затраты вашего труда и вашей преданности Богу.

Но для Аннаг это просто приключение, здесь, на продуваемой всеми ветрами пустоши, когда мягкий воздух наполняет ее рот, когда она смеется и зовет своего отца и дедушку, голоса ее матери и бабушки перекрикиваются где-то позади нее. Она совершенно не ощущает напряжения, охватившего маленькую группу торфорезчиков впереди нее. Судя по ее ограниченному опыту, она никак не могла прочесть язык телодвижений людей, присевших на корточки вокруг участка стены траншеи, которая рухнула у их ног.

Слишком поздно ее отец видит, что она приближается, и кричит ей, чтобы она оставалась на месте. Слишком поздно для нее, чтобы остановить движение вперед или отреагировать на панику в его голосе. Мужчины внезапно встают, поворачиваясь к ней, и она видит лицо своего брата цвета хлопчатобумажных простыней, разложенных на солнце для отбеливания.

И она следует за его взглядом вниз, к обвалившемуся торфянику и руке, которая лежит, протянутая к ней, с кожистой кожей, похожей на коричневый пергамент, пальцы скрючены, как будто держат невидимый мяч. Одна нога подвернута под другую, голова наклонена к канаве, как будто в поисках потерянной жизни, черные дыры там, где должны были быть глаза.

На мгновение она теряется в море непонимания, прежде чем осознание захлестывает ее, и крик срывается с ее губ ветром.

ОДИН

Ганн издалека увидел машины, припаркованные у обочины. Небо было черно-синим, задумчивым, контуженным, оно накатывало с океана низко и непрерывно. Первые капли дождя размазались по его ветровому стеклу из-за прерывистого движения дворников. Оловянный оттенок самого океана подчеркивался белизной разбивающихся волн высотой в десять-пятнадцать футов, а одинокий синий проблесковый маячок полицейской машины рядом со скорой помощью был поглощен незначительностью необъятного пейзажа.

За машинами виднелись разрушенные дома Сидера, жавшиеся к преобладающей погоде, выжидательные и усталые, но привыкшие к ее безжалостному нападению. Ни одно дерево не заслоняло горизонт. Просто ряды гниющих столбов вдоль обочины и ржавеющие останки тракторов и автомобилей на заброшенных дворах. Обожженные кустарники с отважными зелеными верхушками цеплялись упрямыми корнями за тонкую почву в ожидании грядущих лучших дней, а море болотного хлопка колыхалось рябью и течениями, как вода на ветру.

Ганн припарковался рядом с полицейской машиной и вышел навстречу взрыву. Густые темные волосы, отросшие сзади в виде вдовьего косички с нахмуренного лба, взметнулись в воздух, и он запахнул свою черную стеганую куртку-анорак. Он проклинал тот факт, что не догадался захватить с собой пару ботинок, и сначала осторожно ступал по мягкой земле, прежде чем почувствовал холод болотной воды, просачивающейся в его ботинки и пропитывающей носки.

Он добрался до первого из торфяных холмов и пошел по тропинке вдоль его вершины, огибая скопления высыхающего дерна. Полицейские вбили металлические колья в мягкую землю, чтобы обозначить место преступления сине-белой лентой, которая гудела и скручивалась, развеваясь на ветру. Запах торфяного дыма донесся до него от ближайших фермерских домов, расположенных примерно в полумиле отсюда, у края утесов.

Группа мужчин стояла вокруг тела, почти наклонившись на ветру, флуоресцентно-желтые машины скорой помощи ждали, чтобы его увезти, полицейские в черных непромокаемых костюмах и клетчатых шляпах, которые думали, что видели все это раньше. До сих пор.

Они безмолвно расступились, чтобы пропустить Ганна, и он увидел полицейского хирурга, который присел на корточки, склонившись над трупом, деликатно счищая крошащийся торф скрюченными пальцами. Он поднял глаза, когда Ганн навис над ним, и Ганн впервые увидел коричневую, иссохшую кожу мертвеца. Он нахмурился. ‘Он ... цветной?’

‘Только по торфу. Я бы сказал, что он был белым. Довольно молод. Лет двадцати с небольшим. Классическое болотное телосложение, почти идеально сохранившееся’.

‘Ты видел такого раньше?’

‘Никогда. Но я читал о них. Это соль, приносимая ветром с океана, позволяет торфяному мху расти здесь. А когда корни гниют, образуется кислота. Кислота сохраняет тело, почти маринуя его. Внутри его органы должны быть практически нетронутыми.’

Ганн с нескрываемым любопытством разглядывал почти мумифицированные останки. ‘Как он умер, Мердо?’

‘ Судя по всему, жестоко. В области груди, по-видимому, несколько ножевых ранений, и у него перерезано горло. Но только патологоанатом назовет тебе окончательную причину смерти, Джордж. Он встал и снял перчатки. "Лучше уведите его отсюда, пока не начался дождь’.

Ганн кивнул, но не мог отвести глаз от лица молодого человека, запертого в торфе. Хотя черты его лица были несколько сморщенными, они были бы узнаваемы любому, кто его знал. Разложились только мягкие, открытые ткани глаз. - Как долго он здесь пробыл? - спросил я.

Смех Мердо унесло ветром. ‘Кто знает? Сотни лет, может быть, даже тысячи. Вам понадобится эксперт, чтобы сказать вам это’.

ДВОЕ

Мне не нужно смотреть на часы, чтобы узнать время.

Странно, что коричневое пятно на потолке по утрам кажется светлее. Кристаллические следы плесени, которые тянутся за трещиной по нему, кажутся почему-то белее. И странно, что я всегда просыпаюсь в одно и то же время. Это делает не свет, который проникает по краям штор, потому что в это время года так мало часов темноты. Должно быть, это какие-то внутренние часы. Все эти годы вставал с рассветом на дойку и все остальное, что заполняло дневные часы бодрствования. Теперь все ушло.

Мне очень нравится смотреть на это пятно на потолке. Не знаю почему, но по утрам оно напоминает прекрасную лошадь, оседланную и готовую увезти меня в какое-то светлое будущее. Ночью, когда становится сумрачно, у него другое выражение лица. Как у какого-то необузданного рогатого существа, готового унести меня во тьму.

Я слышу, как открывается дверь, оборачиваюсь и вижу стоящую там женщину. Она кажется знакомой, но я не могу ее точно вспомнить. Пока она не заговаривает.

‘О, Тормод ...’

Конечно. Это Мэри. Я бы узнал ее голос где угодно. Интересно, почему она выглядит такой грустной. И что-то еще. Что-то, от чего уголки ее рта опускаются. Что-то похожее на отвращение. Я знаю, что когда-то она любила меня, хотя я не уверен, что когда-либо любил ее.

- В чем дело, Мэри? - Спросил я.

‘Ты снова испачкал постель’.

И тогда я тоже чувствую этот запах. Внезапно. Почти непреодолимо. Почему я не замечал этого раньше?

‘Ты что, не мог встать? Не мог?’

Я не знаю, почему она обвиняет меня. Я не делал этого нарочно. Я никогда не делаю этого нарочно. Запах усиливается, когда она откидывает одеяло и прикрывает рот рукой.

‘Вставай", - говорит она. ‘Мне придется разобрать постель. Иди, положи пижаму в ванну и прими душ’.

Я свешиваю ноги с кровати и жду, когда она поможет мне подняться на ноги. Раньше так не было. Я всегда был сильным. Я помню, как однажды она подвернула лодыжку о старый овечий клык, когда мы собирали животных для стрижки. Она не могла ходить, и мне пришлось нести ее домой. Почти две мили, с ноющими руками, и ни единого слова жалобы. Почему она никогда об этом не вспоминает?

Неужели она не видит, как это унизительно? Я отворачиваю голову, чтобы она не увидела слезы, навернувшиеся на мои глаза, и чувствую, что яростно смахиваю их. Я делаю глубокий вдох. ‘Дональд Дак’.

‘Дональд Дак?’

Я смотрю на нее и почти сжимаюсь от гнева, который вижу в ее глазах. Это то, что я сказал? Дональд Дак? Это не могло быть тем, что я имел в виду. Но сейчас я не могу вспомнить, что я действительно хотел сказать. Поэтому я говорю снова, твердо: ‘Да, Дональд Дак’.

Она поднимает меня на ноги, почти грубо, и толкает к двери. ‘Убирайся с моих глаз!’

Почему она так зла?

Я ковыляю в ванную и снимаю пижаму. Куда, по ее словам, я должен был ее положить? Я бросаю ее на пол и смотрюсь в зеркало. Старик с копной жидких седых волос и самыми светлыми из голубых глаз смотрит на меня в ответ. На мгновение я задумываюсь, кто он такой, затем поворачиваюсь и смотрю из окна на противоположный берег мачай-эр. Я вижу, как ветер треплет тяжелую зимнюю шерсть овец, пасущихся на сладкой, соленой траве, но я не слышу его. Я также не слышу океана там, где он разбивается о берег. Прекрасная белая пенящаяся морская вода, полная песка и ярости.

Должно быть, это из-за двойного остекления. У нас на ферме такого никогда не было. Ты знал, что там ты был жив, когда ветер свистел в оконных рамах и уносил торфяной дым в трубу. Там было место для дыхания, место для жизни. Здесь комнаты такие маленькие, отгороженные от мира. Как будто живешь в мыльном пузыре.

Этот старик снова смотрит на меня из зеркала. Я улыбаюсь, и он улыбается в ответ. Конечно, я все время знал, что это я. И мне интересно, как дела у Питера в эти дни.

ТРОЕ

Было темно, когда наконец Фин выключил свет. Но слова все еще были там, выжженные на его сетчатке. В темноте не было спасения.

Кроме показаний Моны, были показания еще двух свидетелей. Ни у одного из них не хватило присутствия духа записать регистрационный номер машины. То, что Мона его не видела, вряд ли было удивительно. Автомобиль подбросил ее в воздух, чтобы она с тошнотворной силой ударилась о капот и ветровое стекло, прежде чем ее отбросило в сторону и она несколько раз прокатилась по твердому металлическому покрытию дороги. То, что она не была ранена более серьезно, было чудом.

Робби, у которого был более низкий центр тяжести, съехал вниз и угодил под колеса.

Каждый раз, когда он читал эти слова, он представлял, что был там, видел это, и каждый раз чувствовал, как к горлу подступает тошнота. Это было так живо в его памяти, как будто это было реальное воспоминание. Как и описание Моной лица, которое она видела за рулем, так ясно запечатлевшееся в ее памяти, хотя это могло быть лишь мельком. Мужчина средних лет с длинноватыми, мышино-каштановыми волосами. Двух-или трехдневная щетина на его лице. Как она могла это заметить? И все же у нее не было сомнений. Он даже попросил полицейского художника сделать набросок по ее описанию. Лицо, которое осталось в досье, лицо, которое преследовало его во снах даже спустя девять месяцев.

Он повернулся на другой бок и закрыл глаза в тщетных поисках сна. Окна его гостиничного номера были приоткрыты за занавеской, впуская воздух, но также впуская и рев транспорта на Принсес-стрит. Он подтянул колени к груди, уперев локти в бока, сложив руки на груди, как молящийся эмбрион.

Завтра наступит конец всему, что он знал большую часть своей взрослой жизни. Всему, чем он был, кем стал и, вероятно, будет. Как в тот день много лет назад, когда его тетя сказала ему, что его родители умерли, и он впервые за свою короткую жизнь почувствовал себя совершенно одиноким.

Дневной свет не принес облегчения, только тихую решимость довести этот день до конца. Теплый ветерок дул через мосты, солнечный свет падал меняющимися узорами на сады под замком. Фин решительно прокладывал себе путь сквозь болтающую толпу, щеголяя легкой весенней одеждой. Поколение, которое забыло предостережения старших никогда не проявлять своего влияния до мая, слишком велико . Никогда не казалось вполне справедливым, что жизни других людей должны продолжаться по-прежнему. И все же кто бы мог догадаться о боли за его маской нормальности? Так кто же знал, какое смятение скрывалось за фасадами других?

Он зашел в копировальную мастерскую на Николсон-стрит, положил скопированные страницы в свою кожаную сумку, прежде чем направиться на восток, к Сент-Леонардс-стрит и полицейскому управлению отдела ‘А’, где провел большую часть последних десяти лет. Его прощальная вечеринка состояла из выпивки с горсткой коллег в пабе на Лотиан-роуд двумя днями ранее. Мрачное мероприятие, отмеченное в основном воспоминаниями и сожалением, но также и некоторой искренней привязанностью.

Некоторые люди кивали ему в коридоре. Другие пожимали ему руку. За своим столом ему потребовалось всего несколько минут, чтобы сложить свои личные вещи в картонную коробку. Печальный, накопленный мусор беспокойной трудовой жизни.

‘Я заберу у тебя удостоверение, Фин’.

Фин обернулся. Старший инспектор Блэк чем-то напоминал стервятника. Голодный и настороженный. Фин кивнул и протянул ему свою визитку.

‘Мне жаль, что ты уходишь", - сказал Блэк. Но он не выглядел сожалеющим. Он никогда не сомневался в способностях Фина, только в его целеустремленности. И только теперь, после всех этих лет, Фин, наконец, был готов признать, что Блэк был прав. Они оба знали, что он был хорошим полицейским, просто Фину потребовалось больше времени, чтобы понять, что это не его дело. Для этого потребовалась смерть Робби.

- В записях говорится, что вы подняли досье на наезд вашего сына три недели назад. Блэк сделал паузу, возможно, ожидая подтверждения. Когда это не пришло, он добавил: ‘Они хотели бы это вернуть’.

‘Конечно’. Фин вытащил папку из своей сумки и бросил ее на стол. ‘Не то чтобы кто-то когда-нибудь мог ее открыть’.

Блэк кивнул. ‘Наверное, нет". Он поколебался. ‘Тебе тоже пора закрыть это, Фин. Это просто съест тебя изнутри и испортит всю твою оставшуюся жизнь. Забудь об этом, сынок.’

Фин не мог встретиться с ним взглядом. Он поднял свою коробку с вещами. ‘Я не могу’.

Выйдя на улицу, он обошел здание с тыльной стороны и открыл крышку большого зеленого мусорного бака, чтобы вытряхнуть содержимое своей картонной коробки, а затем выбросить ее вслед за ними. Ему ничего из этого не понадобилось.

Он постоял мгновение, глядя в окно, из которого так часто наблюдал, как солнце, дождь и снег проносятся по затененным склонам Солсбери-Крэгс. Все времена года, все потраченные впустую годы. И он выскользнул на Сент-Леонардс, чтобы поймать такси.

Такси высадило его на крутом мощеном склоне Королевской мили, прямо под собором Святого Джайлса, и он нашел Мону, ожидающую его на Парламентской площади. Она все еще была в своем сером зимнем костюме, почти затерянном среди классической архитектуры северных Афин, зданий из песчаника, почерневших от времени и дыма. Он предположил, что это отражало ее настроение. Но она была более чем подавлена. Ее волнение было очевидным.

‘Ты опоздал’.

‘Извини’. Он взял ее за руку, и они поспешили через пустынную площадь, через арки под высокими колоннами. И он подумал, не было ли его опоздание подсознательно подстроено. Не столько нежелание отпустить прошлое, сколько страх перед неизвестностью, перед тем, чтобы оставить безопасность комфортных отношений и в одиночестве смотреть в будущее.

Он взглянул на Мону, когда они входили в здание, которое когда-то было зданием шотландского парламента, до того, как триста лет назад землевладельцы и торговцы, заседавшие здесь, поддались взяткам англичан и продали людей, которых они должны были представлять, союзу, которого они не хотели. У Фина и Моны тоже был союз по расчету, дружба без любви. Они были вызваны случайным сексом и держались вместе только благодаря общей любви к их сыну. И теперь, без Робби, все заканчивалось здесь, в Сессионном суде. Указ ниси абсолютен. Лист бумаги, завершающий главу их жизни, на написание которой ушло шестнадцать лет.

Он увидел боль на ее лице, и все сожаления всей жизни вернулись, чтобы преследовать его.

В конце концов, потребовалось всего несколько минут, чтобы отправить все эти годы на свалку истории. Хорошие времена и плохие. Борьба, смех, потасовки. И они вышли на яркий солнечный свет, льющийся на булыжную мостовую, на грохот уличного движения на Королевской миле. Мимо текли жизни других людей, в то время как их жизнь менялась от паузы к остановке. Они стояли, как неподвижные фигуры в центре замедленного фильма, а остальной мир кружился вокруг них на высокой скорости.

Прошло шестнадцать лет, и они снова были чужими, не знали, что сказать, кроме "прощай", и почти боялись произнести это вслух, несмотря на клочки бумаги, которые держали в руках. Потому что, кроме "прощай", что там еще было? Фин открыл свою кожаную сумку, чтобы положить документы внутрь, и его ксерокопированные листы в бежевой папке выскользнули и рассыпались у его ног. Он быстро наклонился, чтобы собрать их, и Мона присела, чтобы помочь ему.

Он заметил, что ее голова повернулась к нему, когда она взяла несколько из них в руку. Должно быть, ей с первого взгляда стало ясно, что это такое. Среди них было и ее собственное заявление. Несколько сотен слов, описывающих отнятую жизнь и потерянные отношения. Набросок лица, сделанный по ее собственному описанию. Одержимость Фина. Но она ничего не сказала. Она встала, протягивая их ему, и смотрела, как он запихивает их обратно в сумку.

Когда они вышли на улицу и больше нельзя было избегать момента расставания, она спросила: ‘Мы будем поддерживать связь?’

‘Есть ли в этом какой-то смысл?’

"Полагаю, что нет’.

И в этих нескольких словах все инвестиции, которые они вложили друг в друга за все эти годы, общий опыт, удовольствие и боль, были потеряны навсегда, как снежинки на реке.

Он взглянул на нее. ‘Что ты будешь делать, когда дом будет продан?’

‘Я вернусь в Глазго. Поживу некоторое время у своего отца’. Она встретилась с ним взглядом. ‘А как насчет тебя?’

Он пожал плечами. ‘Я не знаю’.

‘Да, ты знаешь’. Это было почти обвинение. ‘Ты вернешься на остров’.

‘Мона, я провел большую часть своей взрослой жизни, избегая этого’.

Она покачала головой. ‘ Но ты это сделаешь. Ты это знаешь. Ты никогда не сможешь сбежать с острова. Это было между нами все эти годы, как невидимая тень. Это разделяло нас. То, чем мы никогда не смогли бы поделиться.’

Фин глубоко вздохнул и почувствовал тепло солнца на своем лице, когда поднял его на мгновение к небу. Затем он посмотрел на нее. ‘Там была тень, да. Но дело было не в острове.’

Конечно, она была права. Ему больше некуда было идти, кроме как обратно в материнскую утробу. Обратно в то место, которое вскормило его, оттолкнуло и, в конце концов, прогнало прочь. Он знал, что это было единственное место, где у него был хоть какой-то шанс снова обрести себя. Среди своего народа, говорящего на его родном языке.

Он стоял на носовой палубе острова Льюис и наблюдал за плавным подъемом и опусканием носа судна, когда оно бороздило необычно спокойные воды пролива Минч. Горы материка давным-давно исчезли, и теперь, когда они скользнули в густой весенний хаар, покрывавший восточное побережье острова, одиноко звучал корабельный гудок.

Фин пристально вглядывался в клубящуюся серость, чувствуя ее влажность на своем лице, пока, наконец, из мрака не выступила едва заметная тень. Мельчайшее пятно на затерянном горизонте, жуткое и вечное, словно призрак его прошлого вернулся, чтобы преследовать его.

По мере того, как остров постепенно обретал очертания в тумане, он почувствовал, как все волосы у него на затылке встают дыбом, и его почти захлестнуло чувство возвращения домой.

ЧЕТЫРЕ

Ганн сидел за своим столом, прищурившись, глядя на экран компьютера. Подсознательно он уловил звук сирены неподалеку в Минче и знал, что паром скоро причалит.

Он делил свой кабинет на первом этаже с двумя другими детективами, и из его окна открывался прекрасный вид на благотворительный магазин "Блайтсвуд Кэр" на другой стороне Черч-стрит. Христианская забота о теле и душе . Если бы он потрудился вытянуть шею, то мог бы увидеть дальше по дороге индийский ресторан Bangla Spice с его ярко окрашенными соусами и неотразимым рисом, обжаренным с чесноком. Но прямо сейчас тема на его экране прогнала все мысли о еде.

Болотные тела, также известные как болотные люди, были законсервированными человеческими телами, найденными в сфагновых болотах в северной Европе, Великобритании и Ирландии, он прочитал на странице Википедии по этому вопросу. Кислая вода, низкие температуры и недостаток кислорода в сочетании позволили сохранить кожу и органы настолько, что в некоторых случаях даже удалось восстановить отпечатки пальцев.

Он подумал о теле, лежащем в холодильном шкафу в комнате для вскрытия в больнице. Теперь, когда его вытащили из болота, как быстро оно может начать разлагаться? Он пролистал страницу вниз и посмотрел на фотографию головы, снятой с тела, извлеченного шестьдесят лет назад из торфяного болота в Дании. Шоколадно-коричневое лицо удивительно четких очертаний, одна щека прижата к носу, где он лежал в покое, оранжевая щетина все еще отчетливо видна на верхней губе и подбородке.

‘Ах, да, человек из Толлунда’.

Ганн поднял глаза и увидел высокую, гибкую фигуру с худощавым лицом и ореолом темных редеющих волос, наклонившуюся, чтобы поближе рассмотреть его экран.

Углеродный анализ его волос определил, что он родился примерно в 400 году до н.э. Идиоты, проводившие вскрытие, отрезали ему голову, а остальное выбросили. За исключением ступней и одного пальца, которые все еще сохранены в формалине. Он ухмыльнулся и протянул руку. ‘Профессор Колин Малгрю’.

Ганн был удивлен силой его рукопожатия. Он казался таким хрупким.

Профессор Малгрю, словно прочитав его мысли или заметив, как он вздрогнул, когда они пожали друг другу руки, улыбнулся и сказал: "Патологоанатомам нужны хорошие руки, детектив-сержант. Для разрезания костей и разделения структур скелета. Вы были бы удивлены, узнав, сколько для этого требуется силы’. В его акценте был лишь намек на культурный ирландский. Он повернулся обратно к человеку Толлунда. ‘Удивительно, не правда ли? По прошествии двух тысяч четырехсот лет все еще можно было сказать, что его повесили и что его последней едой была каша из зерна и семечек’.

‘Вы тоже участвовали в этом вскрытии?’

‘Черт возьми, нет. Задолго до меня. Моим был старик Кроган, которого вытащили из ирландского болота в 2003 году. Хотя ему было почти столько же лет. Определенно, больше двух тысяч лет. Чертовски крупный мужчина для своего времени. Шесть футов шесть дюймов. Представьте себе. Чертов гигант’. Он почесал в затылке и ухмыльнулся. “Так как же тогда мы назовем вашего мужчину, а? Человек Льюиса?”

Ганн развернулся на своем стуле и махнул профессору в сторону свободного стула. Но патологоанатом покачал головой.

‘Сидишь уже чертовы часы. А здешние пролеты не оставляют много места для ног’.

Ганн кивнул. Сам немного ниже среднего роста, он никогда не считал это проблемой. ‘Так как умер ваш старый человек из Крогана?’

‘Убит. Сначала его пытали. Под каждым из его сосков были глубокие порезы. Затем его ударили ножом в грудь, обезглавили, а тело разрезали пополам’. Профессор подошел к окну и, говоря, смотрел вверх и вниз по улице. ‘Действительно, это было немного загадочно, потому что у него были прекрасно наманикюренные ногти. Значит, он не был работающим человеком. Без сомнения, он был мясоедом, но его последним блюдом была смесь пшеницы и пахты. Мой старый приятель Нед Келли из Национального музея Ирландии считает, что им пожертвовали, чтобы обеспечить хорошие урожаи кукурузы и молока на близлежащих королевских землях.’ Он снова повернулся к Ганну. - Индийский ресторанчик дальше по дороге хорош? - Спросил я.

Ганн пожал плечами. ‘Неплохо’.

‘Хорошо. Целую вечность не ел приличного индейца, черт возьми. Так где сейчас наш человек?’

‘В холодильнике в больничном морге’.

Профессор Малгрю потер руки. ‘Тогда нам лучше пойти и взглянуть на него, пока он не начал разлагаться у нас на глазах. Тогда что-нибудь на ланч? Я чертовски проголодался’.

Тело, лежащее сейчас на столе для вскрытия, выглядело странно усохшим, хорошо сложенным, но каким-то образом уменьшившимся. Он был цвета чая и выглядел так, словно был вылеплен из смолы.

Профессор Малгрю был одет в темно-синий комбинезон под хирургическим халатом и ярко-желтую маску, закрывающую рот и нос. Над ним возвышалась смехотворно большая пара защитных очков в черепаховой оправе, которые, казалось, уменьшали размер его головы и превращали его, неуместно, в причудливую карикатуру на самого себя. Не отдавая себе отчета в том, как нелепо он выглядит, он проворно обошел стол, снимая мерки, его белые теннисные туфли были защищены зелеными пластиковыми чехлами.

Он подошел к белой доске, чтобы нацарапать первоначальную статистику, все время говоря, перекрывая скрип своего фломастера. ‘Бедняга весит всего сорок один килограмм. Не так уж много для мужчины ростом 173 сантиметра. Он посмотрел на Ганна поверх очков. ‘Для тебя это чуть больше пяти футов восьми дюймов’.

‘Как ты думаешь, он был болен?’

‘Нет, не обязательно. Хотя он хорошо сохранился, за эти годы он сильно похудел. На мой взгляд, он выглядит довольно здоровым экземпляром’.

- Какого возраста? - Спросил я.

‘Поздний подросток, я бы сказал, лет двадцати с небольшим’.

‘Нет, я имею в виду, как долго он пробыл в торфе?’

Профессор Малгрю приподнял бровь и язвительно склонил голову в сторону Ганна. ‘Терпение, пожалуйста. Я не чертова машина для углеродного датирования, детектив-сержант’.

Он вернулся к телу и перевернул его на живот, наклонившись ближе, когда счищал кусочки коричневого и желто-зеленого мха.

‘Была ли при теле найдена какая-нибудь одежда?’

‘Нет, ничего’. Ганн подошел ближе, чтобы посмотреть, сможет ли он разглядеть, что именно привлекло внимание Малгрю. ‘Мы перерыли весь район. Ни одежды, ни каких-либо артефактов.’

‘Хммм. В таком случае я бы сказал, что его, вероятно, завернули в какое-то одеяло, прежде чем похоронить. И он, должно быть, пролежал в нем довольно много часов’.

Брови Ганна удивленно взлетели вверх. ‘Как ты можешь это знать?’

‘Через несколько часов после смерти, мистер Ганн, кровь оседает в нижней части тела, вызывая пурпурно-красное изменение цвета кожи. Мы называем это посмертной синюшностью. Если вы внимательно посмотрите на его спину, ягодицы и бедра, вы увидите, что кожа темнее, но в синяках есть более бледный рисунок.’

- Что этозначит?’

‘Это означает, что после смерти он пролежал по меньшей мере восемь-десять часов на спине, завернутый в какое-то грубое одеяло, ткань которого оставляла рисунок более темного цвета. Мы можем почистить его, сфотографировать и, если хотите, попросить художника сделать набросок, чтобы воспроизвести рисунок.’

Используя пинцет, он извлек несколько волокон, все еще прилипших к коже.

‘Возможно, это вул", - сказал он. ‘Подтвердить это будет нетрудно’.

Ганн кивнул, но решил не спрашивать, какой смысл было бы идентифицировать рисунок и ткань одеяла, сотканного сотни или даже тысячи лет назад. Патолог вернулся к осмотру головы.

‘Глаза слишком расширены, чтобы определить цвет радужных оболочек, а эти темно-красно-каштановые волосы вообще не указывают на то, какого цвета они могли быть изначально. Он был окрашен торфом так же, как и кожа. Он поковырялся в ноздрях. ‘Но это интересно’. Он осмотрел свои покрытые латексами кончики пальцев. ‘У него в носу изрядное количество мелкозернистого серебристого песка. Который, по-видимому, совпадает с песком, обнаруженным в ссадинах на его коленях и верхней части ступней’. Затем он переместился ко лбу и аккуратно смыл немного грязи с левого виска и волос над ним. ‘Черт возьми!’

- Что? - спросил я.

‘У него изогнутый шрам на левой лобно-височной части головы. Около десяти сантиметров в длину’.

- Рана? - Спросил я.

Профессор задумчиво покачал головой. ‘Нет, это похоже на хирургический шрам. На первый взгляд я бы сказал, что этому молодому человеку когда-то делали операцию по поводу травмы головы’.

Ганн был ошеломлен. ‘Ну, это означает, что это труп гораздо более позднего происхождения, чем мы думали, не так ли?’

Улыбка Малгрю выражала одновременно превосходство и веселье. - Зависит от того, что вы подразумеваете под недавним, детектив-сержант. Операция на мозге, вероятно, одно из старейших медицинских искусств. Существует множество археологических свидетельств того, что это относится ко временам неолита. Он сделал паузу, затем добавил, подумав, для пользы Ганна: ‘Каменный век’.

Теперь он обратил свое внимание на шею и широкую, глубокую рану, которая ее рассекала. Он измерил ее в 18,4 сантиметра.

"Это то, что его убило?’ Спросил Ганн.

Малгрю вздохнул. ‘Я предполагаю, детектив-сержант, что вы присутствовали не на многих вскрытиях’.

Ганн покраснел. ‘Немного, сэр, нет". Он не хотел признаваться, что раньше был только один.

‘Для меня чертовски невозможно определить причину смерти, пока я не вскрою его. И даже тогда я не могу этого гарантировать. Его горло было перерезано, да. Но у него множественные ножевые ранения в грудь и еще одно в правую лопатку сзади. На его шее имеются ссадины, которые наводят на мысль о наличии вокруг нее веревки, и аналогичные ссадины на запястьях и лодыжках.’

‘Как будто у него были связаны руки и ноги?’

‘Именно. Возможно, его повесили, отсюда ссадины на его шее, или же его, возможно, тащили по пляжу, используя ту же веревку, что объясняет песок в разорванной коже на коленях и ступнях. В любом случае, еще слишком рано выдвигать теории о причине смерти. Существует множество возможностей.’

Теперь его внимание привлек более темный участок кожи на правом предплечье. Он вытер это своим тампоном, затем повернулся, чтобы взять губку для мытья посуды из раковины из нержавеющей стали позади него, и начал грубо оттирать верхний слой кожи. ‘Боже милостивый", - сказал он.

Ганн наклонил голову, пытаясь получше рассмотреть это. ‘Что это?’

Профессор Малгрю долго молчал, прежде чем поднять глаза и встретиться взглядом с Ганном. ‘Почему вам так хотелось узнать, как долго тело могло находиться в болоте?’

‘Чтобы я мог вычеркнуть это из своей жизни, профессор, и передать археологам’.

‘Боюсь, вы не сможете этого сделать, детектив-сержант’.

‘Почему?’

‘Потому что это тело пролежало в торфе не более пятидесяти шести лет — самое большее’.

Ганн почувствовал, что его лицо краснеет от негодования. ‘Не более десяти минут назад вы сказали мне, что вы не чертова машина для углеродного датирования’. Ему нравилось делать акцент на кровавом . ‘Откуда ты вообще можешь это знать?’

Малгрю улыбнулся. ‘Внимательнее посмотрите на правое предплечье, детектив-сержант. Я думаю, вы увидите, что перед нами грубый татуированный портрет Элвиса Пресли над легендарным отелем разбитых сердец . Теперь я почти уверен, что Элвиса не было рядом во времена до Рождества Христова. И как убежденный фанат я могу сказать вам, не боясь противоречия, что ‘Heartbreak Hotel’ был хитом номер один в 1956 году.’

ПЯТЬ

Профессору Малгрю потребовалось почти два часа, чтобы завершить вскрытие, после перерыва на обед, состоявшего из лукового бхаджи, баранины бхуна с рисом, обжаренным с чесноком, и мороженого кулфи. Джордж Ганн ел бутерброд с сыром в своем кабинете, и ему было трудно его проглотить.

Качество кожи, напоминающее кожу, сделало невозможным вскрытие грудной клетки простым скальпелем, и в конце концов патологоанатом прибегнул к использованию пары тяжелых ножниц, чтобы разрезать ее, прежде чем перейти к своему обычному скальпелю, чтобы отделить оставшуюся кожу и мышцы от грудной клетки.

Теперь тело лежало вскрытым, как нечто, что можно найти подвешенным на крюке мясника, с извлеченными внутренними органами и разделанным на хлеб. Но это был сильный, здоровый молодой человек, и ничто из найденного внутри не опровергло предположения о том, что его смерть была вызвана чем-то иным, кроме жестокого убийства. Убийство, совершенное кем-то, кто, вполне возможно, все еще жив.

‘Чертовски интересный труп, детектив-сержант’. Капли пота собрались в складках на его лбу, но профессор Малгрю наслаждался собой. "У него был не такой интересный последний ужин, как у меня. Хлопья мягкого мяса и мелкий полупрозрачный волокнистый материал, напоминающий рыбьи кости. Вероятно, рыба и картофель. Он ухмыльнулся. "В любом случае, рад сейчас высказать вам гипотезу о том, как он мог умереть’.

Ганн был слегка удивлен. Из всего, что он слышал, патологоанатомы почти всегда неохотно брались за что-либо. Но Малгрю явно был человеком, в высшей степени уверенным в своих способностях. Он закрыл грудную клетку, сложил кожу и ткани обратно поперек грудной клетки в направлении первоначального разреза и потыкал скальпелем в раны.

‘Ему нанесли четыре удара ножом в грудь. Судя по углу нанесения ударов вниз, я бы сказал, что нападавший был либо намного выше его, либо жертва стояла на коленях. Я предпочитаю последнее, но к этому мы еще вернемся. Раны были нанесены длинным, тонким ножом с двойным лезвием. Что-то вроде стилета Фэрберна-Сайкса или какого-то другого вида. Например, вот это, — он указал на самую верхнюю рану, — имеет длину около пяти восьмых дюйма и заострено с обоих концов, что почти наверняка указывает на оружие с тонким двойным лезвием. Рана глубиной пять дюймов, проходит через верхушку левого легкого, правое предсердие сердца и переходит в межжелудочковую перегородку. Так что рана довольно длинная и типичная для трех других ран.’

‘И это то, что его убило?’

‘Ну, любой из них почти наверняка стал бы смертельным через несколько минут, но я подозреваю, что для него это была глубокая резаная рана, пересекающая переднюю часть шеи’. Он обратил на нее свое внимание. ‘Рана более семи дюймов в длину, простирается между сосцевидной областью слева, чуть ниже уха, и грудино-ключично-сосцевидной областью справа’. Он поднял глаза. ‘Как вы можете видеть’. Он улыбнулся и вернулся к ране. ‘Рана полностью пересекает левую яремную вену, перерезает левую сонную артерию и задела правую яремную вену. Глубина раны около трех дюймов, и она даже врезается в позвоночник.’

‘Это имеет значение?’

‘По моему мнению, угол и глубина пореза позволяют предположить, что он был нанесен сзади и почти наверняка другим оружием. Что подтверждается колотой раной в спине. Эта рана длиной в полтора дюйма с квадратным верхним концом и заостренным нижним концом. Что наводит на мысль о большом ноже с одним лезвием, который лучше подходит для того, чтобы так глубоко врезаться в шею.’

Ганн нахмурился. ‘У меня проблемы с представлением картины, профессор. Вы хотите сказать, что убийца использовал два вида оружия, одним ударил его в грудь, затем схватил сзади и другим перерезал ему горло?’

Легкая снисходительная улыбка появилась на лице патологоанатома под маской, видимая Ганну только в глазах, мерцавших по ту сторону гигантского черепахового панциря. ‘Нет, детектив-сержант. Я говорю, что нападавших было двое. Один держит его сзади, заставляет опуститься на колени, в то время как второй наносит удар ножом в грудь. Удар в спину, вероятно, был случайным, поскольку первый нападавший приготовился провести ножом по горлу жертвы.’

Он обошел стол, приблизился к голове мертвеца и начал сдирать кожу и плоть с лица и черепа после первоначального надреза.

‘Вот фотография, которую вам, вероятно, следует запомнить. Этот человек был связан за запястья и лодыжки. Вокруг шеи у него была обвязана веревка. Если бы его использовали, чтобы повесить, ссадина была бы наклонена к точке подвешивания. Но это не так. Итак, я предполагаю, что они использовали его, чтобы протащить его по пляжу. У него в носу и рту мелкий серебристый песок, а также в разорванной коже на коленях и верхней части ступней. В какой-то момент они поставили его на колени и несколько раз ударили ножом, прежде чем перерезать ему горло.’

Картина, которую патологоанатом нарисовал своими словами, внезапно стала очень яркой для Ганна. Он не был уверен почему, но почему-то представил это ночью, с фосфоресцирующим морем, разбивающимся о уплотненный серебристый песок, сияющий в лунном свете. А затем кровь, превращающаяся в белую пену, становится малиновой. Но что потрясло его едва ли не больше всего на свете, так это мысль о том, что это жестокое убийство произошло здесь, на острове Льюис, где за более чем сто лет произошло всего два предыдущих убийства.

Он сказал: ‘Возможно ли снять отпечатки пальцев? Мы собираемся попытаться идентифицировать этого человека’.

Профессор Малгрю ответил не сразу. Он был сосредоточен на том, чтобы отвести скальп от черепа, не порвав его. ‘Он такой чертовски высохший’, - сказал он. ‘Чертовски хрупкий’. Он поднял глаза. ‘Кончики пальцев немного сморщены от потери жидкости, но я могу ввести немного формалина, чтобы увлажнить их, и вы должны получить вполне приемлемые отпечатки. С таким же успехом можно было бы взять и образец ДНК.’

‘ Полицейский врач уже отправил образцы на анализ.’

‘О, неужели?’ Профессор Малгрю не выглядел довольным. "Вряд ли, конечно, это что-то прояснит, но никогда не знаешь наверняка. Ах ...’ Его внимание внезапно привлек череп, который в конце концов стал виден по отслаивающейся задней части скальпа. ‘Интересно’.

‘Что такое?’ Ган неохотно придвинулся немного ближе.

‘Вот здесь, под хирургическим шрамом нашего парня ... вшита маленькая металлическая пластинка для защиты мозга’.

Ганн увидел прямоугольную тускло-серую пластину длиной около двух дюймов, вшитую в череп металлическими нитями, продетыми через отверстия на обоих концах. Она была частично скрыта слоем светло-серой рубцовой ткани.

‘Какая-то травма. И, очень вероятно, небольшое повреждение головного мозга’.

По просьбе Малгрю Ганн вышел в коридор и наблюдал через окно, выходившее в комнату для вскрытия, как патологоанатом провел вращающейся пилой по верхней части черепа, чтобы удалить мозг. Когда он вернулся, профессор изучал его в чаше из нержавеющей стали.

‘Да ... как я и думал. Вот ...’ Он ткнул в это пальцем. ‘Кистозная энцефаломаляция левой лобной доли’.

- Что этозначит?’

‘ Это значит, мой друг, что этому бедняге чертовски не повезло. У него была какая-то травма головы, которая повредила левую лобную долю и, вероятно, оставила его … как бы это сказать ... на один сэндвич не хватает пикника?’

Он вернулся к черепу и деликатным движением скальпеля срезал пленку ткани, покрывавшую металлическую пластину.

‘Если я не ошибаюсь, это тантал’.

- Что это? - спросил я.

‘Очень устойчивый к коррозии металл, впервые примененный в первой половине двадцатого века в краниопластике. Довольно часто использовался во время Второй мировой войны для заживления осколочных ран’. Он наклонился ближе, углубляясь в металл. ‘Обладает высокой биологической совместимостью, но имеет тенденцию вызывать ужасные головные боли. Думаю, что-то связанное с электропроводностью. Развитие пластмасс в шестидесятых годах вытеснило его. Теперь он используется в основном в электронике. Ага!’

‘Что?’ Ганн преодолел свою естественную сдержанность, чтобы подойти еще ближе.

Но профессор Малгрю просто отвернулся, чтобы порыться в своем наборе патологоанатомических инструментов, который лежал на стойке рядом с раковиной. Он вернулся с увеличительным стеклом в три квадратных дюйма, которое держал между большим и указательным пальцами, чтобы навести его на танталовую пластинку.

‘Я так и думал’. В этом был намек на триумфализм.

‘Подумал что?’ Разочарование Ганна было очевидно в его голосе.

‘Производители этих пластин часто выгравировали на них серийные номера. И в данном случае кровавую дату’. Он отступил назад, приглашая Ганна взглянуть.

Ганн взял увеличительное стекло и осторожно поднес его к черепу, скривив лицо, когда наклонился поближе, чтобы увидеть самому. Под десятизначным серийным номером стояли римские цифры MCMLIV.

Патологоанатом просиял. ‘Это 1954 год, на случай, если вы не разобрались. Примерно за два года до этого он сделал татуировку Элвиса. И, судя по количеству разрастаний тканей, за три года, может быть, за четыре, до того, как его убили на пляже.’

ШЕСТЬ

Сначала Фин был полностью дезориентирован. В ушах у него прерывисто стучало, заглушая шум ветра и воды. Ему было жарко, он сильно вспотел под одеялом, но его лицо и руки были холодными. Странный голубой свет пронизывал яркость, которая ослепила его, когда он открыл глаза. Прошло целых тридцать секунд, прежде чем он вспомнил, где находится, и увидел, что белая подкладка его палатки прерывисто дышит, как бегун, хватающий ртом воздух в конце забега. Вокруг него были разбросаны вещи, наполовину распакованный брезентовый ранец, его ноутбук и разбросанные бумаги.

В сгущающихся сумерках он выбрал участок земли, который казался относительно ровным для установки его двухместной палатки. Но теперь он понял, что она шла под уклоном к скалам и морю за ними. Он сел прямо, мгновение прислушиваясь к тому, как скрипят и натягиваются на колышках ванты, затем выскользнул из спального мешка и надел свежую одежду.

Дневной свет ослепил его, когда он расстегнул внешнюю оболочку и пополз на холм. Ночью прошел дождь, но ветер уже высушил траву. Он сидел в нем босиком, натягивая носки и щуря глаза от яркого солнечного света на океане, перегоревшего кольца свечения, которое ненадолго вспыхнуло, прежде чем разрыв в облаках над ним закрылся, словно выключили свет. Он сидел, подтянув колени к груди, положив на них предплечья, и вдыхал соленый воздух, ощущая запах торфяного дыма и влажной земли. Ветер, трепавший его короткие светлые кудри, обжигал его лицо и вызывал у него удивительное ощущение того, что он просто жив.

Он оглянулся через левое плечо и увидел руины фермерского дома своих родителей, старого белого дома, а за ним остатки черного дома, где веками жили его предки и где он играл ребенком, счастливым и защищенным, ни разу не представляя, какая жизнь может уготована ему.

Выше дорога спускалась с холма через разбросанные по нему разрозненные жилища, составлявшие деревню Кробост. Красные жестяные крыши на старых ткацких станках, побеленные или выкрашенные в розовый цвет дома, неровные столбы ограды, клочья шерсти, зацепившиеся за колючую проволоку, развевающиеся на ветру. Узкие полоски земли, известные как крофты, спускались по склону к утесам, некоторые из них обрабатывались для выращивания основных культур, зерновых и корнеплодов, на других не содержалось ничего, кроме овец. Выброшенные технологии далеких десятилетий, ржавые тракторы и сломанные комбайны, захламленные заросшие участки, гниющие символы некогда желанного процветания.

За изгибом холма Фин мог видеть темную крышу церкви Кробост, возвышающуюся как над горизонтом, так и над людьми, на чьи жизни падала ее тень. Кто-то развесил белье для стирки в доме пастора, и белые простыни яростно хлопали на ветру, как безумные семафорные флажки, призывающие к хвале и страху Божьему в равной степени.

Фин ненавидел церковь и все, что она символизировала. Но в ее фамильярности было утешение. В конце концов, это был дом. И он почувствовал, что его настроение поднялось.

Он услышал свое имя, донесенное ветром, когда натягивал ботинки, и, обернувшись, с трудом поднялся на ноги, чтобы увидеть молодого человека, стоящего у своей машины, где он оставил ее у ворот фермерского дома прошлой ночью. Он двинулся в путь, пробираясь по траве, и, подойдя ближе, увидел двойственность в улыбке своего посетителя.

Молодому человеку было около восемнадцати, чуть меньше половины возраста Фина, со светлыми волосами, уложенными гелем в колючки, и васильковыми глазами, такими пронзительными, как у его матери, что от них у Фина мурашки побежали по рукам. Мгновение они стояли в неловком молчании, оценивая друг друга, прежде чем Фин протянул руку, и мальчик коротко, крепко пожал ее.

‘Привет, Фионнлах’.

Мальчик показал челюстью в сторону бледно-голубой палатки. ‘Просто проходил мимо?’

‘Временное жилье’.

‘Давненько не виделись’.

‘Так и есть’.

Фионнлах сделал паузу на мгновение, чтобы подчеркнуть свои слова. ‘Девять месяцев’. И в них было явное обвинение.

‘У меня была целая жизнь, которую нужно было закончить’.

Фионнлаг слегка наклонил голову. ‘ Это значит, что ты вернулся, чтобы остаться?’

‘Может быть’. Фин перевел взгляд на ферму. ‘Это дом. Это то, куда ты приходишь, когда тебе больше некуда идти. Останусь я или нет ... Что ж, это еще предстоит выяснить. Он снова перевел зеленые глаза на мальчика. ‘Люди знают?’

Их взгляды на несколько секунд встретились в тишине, наполненной историей. "Все, что всем известно, это то, что мой отец погиб в Сгейре в августе прошлого года во время охоты на гуга’.

Фин кивнул. ‘Достаточно справедливо’. Он повернулся, чтобы открыть ворота, и пошел по заросшей тропинке к тому, что когда-то было парадной дверью старого белого дома. Самой двери давно не было, несколько оставшихся кусков прогнившего архитрава все еще цеплялись за кирпич. Фиолетовая краска, которой его отец когда-то щедро покрыл каждую деревянную поверхность, включая полы, все еще виднелась в странных отслаивающихся пятнах. Крыша была в основном целой, но деревянные балки сгнили, и дождевая вода испачкала все стены. Половицы исчезли, осталось только несколько неподатливых балок. Это была оболочка места, от любви, которая когда-то согревала его, не осталось и следа . Он услышал, как Фионнлагх стоит у него за плечом, и обернулся. ‘Я собираюсь выпотрошить это место. Перестроить его изнутри. Может быть, ты захочешь помочь мне во время летних каникул.’

Фионнлаг уклончиво пожал плечами. ‘ Может быть. ’

‘Ты собираешься осенью в университет?’

‘Нет’.

‘Почему бы и нет?’

‘Мне нужно найти работу. Теперь я отец. У меня есть обязанности перед моим ребенком’.

Фин кивнул. - Как она? - спросил я.

"С ней все в порядке. Спасибо, что спросил’.

Фин проигнорировал сарказм. ‘А Донна?’

‘Живет дома со своими родителями и ребенком’.

Фин нахмурился. ‘А как насчет тебя?’

‘Мы с мамой все еще в бунгало ниже по склону’. Он неопределенно кивнул головой в направлении дома, который Марсейли унаследовал от Артэра. ‘Преподобный Мюррей не разрешает мне подняться к ним в пасторский дом’.

Фин был недоверчив. ‘Почему нет? Ради бога, ты же отец ребенка’.

‘Не имея средств содержать ни свою дочь, ни ее мать. Иногда Донна может тайком провести ее ко мне в бунгало, но обычно нам приходится встречаться в городе’.

Фин подавил свой гнев. Нет смысла направлять его на Фионнлаха. Для этого достаточно времени. Другое место, другой человек. ‘Твоя мать дома?’ Это был достаточно невинный вопрос, и все же они оба знали, насколько он был напряженным.

‘Она уехала в Глазго, сдавала экзамены для поступления в университет’. Фионнлах заметил удивление Фина. ‘Она тебе не сказала?’

‘Мы не выходили на связь’.

‘О’. Его взгляд скользнул вниз по склону к бунгало Макиннес. ‘Я всегда думал, что вы с мамой могли бы снова быть вместе’.

Улыбка Фина была тронута грустью и, возможно, сожалением. ‘Мы с Марсейли не смогли наладить отношения много лет назад, Фионнлаг. Почему сейчас должно быть по-другому?’ Он колебался. - Она все еще в Глазго? - Спросил я.

‘Нет. Она вернулась рано. Прилетела этим утром. Чрезвычайное положение в семье’.

СЕМЬ

Я слышу, как они разговаривают в холле, как будто я глухой. Как будто меня здесь нет. Как будто я мертв. Иногда я жалею, что это не так.

Я не знаю, почему я должен носить свое пальто. В доме тепло. Пальто не нужно. Или моя шляпа. Моя прекрасная мягкая старая кепка. Годами согревала мою голову.

В эти дни, когда я выхожу из спальни, я никогда не уверен, какую Мэри я найду. Иногда это хорошая Мэри. Иногда это плохая Мэри. Они выглядят одинаково, но это разные люди. Этим утром это была плохая Мэри. Повышала голос, говорила мне, что делать, заставляла меня надевать пальто. Сидела здесь. Ждала. Чего?

И что в чемодане? Она сказала, что это мои вещи. Но что она имела в виду? Если она имела в виду мою одежду, то у меня полный шкаф, и она туда никогда бы не поместилась. Или все мои бумаги. Счета за последние годы. Фотографии. Все. Конечно, не все поместилось бы в чемодан такого размера. Может быть, мы собираемся в отпуск.

Теперь я слышу голос Марсейли. "Мам, это просто нечестно". Мам . Конечно. Я все время забываю, что Мэри - ее мама.

И Мэри говорит, конечно, по-английски, потому что она никогда не учила гэльский: ‘Честно? Ты думаешь, это справедливо по отношению ко мне, Марсейли? Мне семьдесят лет. Я больше не могу этого выносить. По крайней мере, два раза в неделю он пачкает постель. Если он выходит один, то теряется. Как проклятый пес. Ему просто нельзя доверять. Соседи приводят его обратно. Если я говорю "белый", он говорит "черный", если я говорю "черный", он говорит "белый".’

Я никогда не говорю черное или белое. О чем она говорит? Это говорит плохая Мэри.

‘Мам, ты замужем сорок восемь лет’. снова голос Марсейли.

И Мэри говорит: ‘Он не тот мужчина, за которого я вышла замуж, Марсейли. Я живу с незнакомцем. Все - это спор. Он просто не хочет признавать, что у него слабоумие, что он больше ничего не помнит. Это всегда моя вина. Он что-то делает, а потом отрицает это. На днях он разбил кухонное окно. Я не знаю почему. Ударил по нему молотком. Сказал, что ему нужно впустить собаку. Марсейли, у нас не было собаки с тех пор, как мы уехали с фермы. Затем, пять минут спустя, он спрашивает, кто разбил окно, и когда я говорю ему, что это сделал он, он говорит, что нет, он не делал, я, должно быть, это сделал. Я! Марсейли, меня тошнит от этого.’

‘А как насчет дневного ухода? Он ходит туда три дня в неделю, не так ли? Может быть, мы могли бы уговорить их взять его на пять или даже на шесть’.

‘Нет!’ Теперь Мэри кричит. ‘Отправляя его в детский сад, становится только хуже. Несколько часов здравомыслия каждый день, дом в моем распоряжении, и все, о чем я могу думать, это о том, что вечером он снова вернется, чтобы снова превратить мою жизнь в ад.’

Я слышу ее рыдания. Ужасные мучительные рыдания. Теперь я не уверен, плохая Мэри это или нет. Мне не нравится слышать, как она плачет. Это расстраивает. Я наклоняюсь, чтобы заглянуть в коридор, но они вне моего поля зрения. Полагаю, мне следует пойти и посмотреть, не могу ли я помочь. Но плохая Мэри сказала мне оставаться здесь. Я полагаю, Марсейли будет утешать ее. Интересно, что ее так расстроило. Я помню день, когда мы поженились. Мне было всего двадцать пять. И она была слабачкой в двадцать два. Тогда она тоже плакала. Она была прелестной девушкой. Английский. Но она ничего не могла с этим поделать.

Наконец-то плач прекратился. И мне приходится напрячься, чтобы услышать голос Мэри. ‘Я хочу, чтобы он убрался отсюда, Марсейли’.

‘Мам, это непрактично. Куда он мог пойти? У меня нет оборудования, чтобы иметь с ним дело, и мы не можем позволить себе частный дом престарелых’.

‘Мне все равно’. Теперь я слышу, какой жесткий у нее голос. Эгоистичный. Полный жалости к себе. ‘Тебе придется с чем-нибудь разобраться. Я просто хочу, чтобы он убрался отсюда. Сейчас.’

‘Мама...’

‘Он одет и готов к выходу, и его сумка упакована. Я принял решение, Марсейли. Я больше ни минуты не потерплю его в доме’.

Теперь наступает долгое молчание. О ком, черт возьми, они говорили?

И вдруг, когда я поднимаю глаза, я вижу Марсейли, стоящую в дверях и смотрящую на меня. Не слышал, как она вошла. Моя маленькая девочка. Я люблю ее больше всего на свете. Когда-нибудь я должен буду сказать ей это. Но она выглядит усталой и бледной, эта девочка. И ее лицо мокрое от слез.

‘Не плачь", - говорю я ей. ‘Я уезжаю в отпуск. Меня не будет долго’.

ВОСЕМЬ

Фин стоял, обозревая дело своих рук. Он решил начать с того, что вывезет все гнилые доски, которые теперь лежали огромной кучей во дворе между домом и старым каменным сараем с проржавевшей жестяной крышей. Если дождь не будет идти достаточно долго, ветер высушит его, и он накроет его и сохранит для костра в ноябре.

Стены и фундаменты были достаточно прочными, но ему пришлось бы снять и обновить крышу, чтобы сделать здание водонепроницаемым и дать возможность внутренним помещениям высохнуть. Первой работой было бы снять и уложить шифер. Но для этого ему понадобилась бы лестница.

Ветер трепал его синий комбинезон, теребил клетчатую рубашку и высушивал пот на лице. Он почти забыл, каким безжалостным он может быть. Когда вы жили здесь, вы заметили это только тогда, когда это прекратилось. Он посмотрел вниз по склону в сторону бунгало Марсейли, но там не было машины, значит, она еще не вернулась. Фионнлах был бы в школе в Сторноуэе. Позже он спустился бы вниз и попросил бы одолжить ему лестницу.

Воздух все еще был мягким, дул с юго-запада, но он чувствовал запах дождя на его переднем крае, и вдалеке видел иссиня-черные тучи, собирающиеся на дальнем горизонте. На переднем плане солнечный свет разливался по земле в постоянно меняющихся формах, ярких и резких на фоне надвигающейся темноты. Звук двигателя автомобиля заставил его обернуться, и он увидел Марсейли в старом Vauxhall Astra Артэра. Она съехала на обочину дороги и смотрела на него с холма. В машине с ней был кто-то еще.

Казалось, он стоял очень долго, глядя на нее издалека, прежде чем она вышла из машины и направилась к нему по дорожке. Ее длинные светлые волосы развевались вокруг лица. Она казалась похудевшей, и когда она приблизилась, он увидел, что ее лицо было лишено косметики, осунувшееся и неестественно бледное в неумолимом дневном свете.

Она остановилась примерно в ярде от него, и они мгновение стояли, глядя друг на друга. Затем она сказала: "Я не знала, что ты придешь’.

‘Я не принимал решения до тех пор, пока пару дней назад. После того, как состоялся развод’.

Она поплотнее запахнула свою непромокаемую куртку, как будто замерзла, сложив руки спереди, чтобы она не закрывалась. ‘Ты остаешься?’

‘Я пока не знаю. Я собираюсь сделать кое-какую работу по дому, а потом посмотрим’.

- А как насчет твоей работы? - Спросил я.

‘Я уволился из полиции’.

Она казалась удивленной. ‘Что ты собираешься делать?’

‘Я не знаю’.

Она улыбнулась той старой сардонической улыбкой, которую он так хорошо знал. ‘Здесь лежит Фин Маклауд’, - сказала она. ‘Он не знал’.

Он улыбнулся ей в ответ. ‘У меня есть степень по компьютерным исследованиям’.

Она подняла бровь. ‘О? Это далеко продвинет тебя в Кробосте’.

На этот раз он рассмеялся. ‘Да’. Ей всегда удавалось рассмешить его. ‘Что ж, посмотрим. Может быть, я закончу тем, что буду работать в Arnish, как мой отец или Артэр.’

При упоминании Артэра ее лицо омрачилось. ‘Ты никогда этого не сделаешь, Фин’. Почему-то это всегда было последним прибежищем островитян, которые не могли устроиться на рыбацкую лодку или сбежать в университет на материке. Даже несмотря на то, что там хорошо платили.

‘Нет’.

‘Так что не говори ерунды. Ты сделал достаточно, чтобы этого хватило на всю жизнь, когда мы были молоды’.

Он ухмыльнулся. ‘Думаю, что да’. Он кивнул в сторону "Воксхолла". ‘Кто в машине?’

‘Мой отец’. Ее голос звучал ломко.

‘О. Как он?’ Это был достаточно невинный вопрос, но когда он снова посмотрел на нее, он увидел, что это вызвало тревожный отклик. Ее глаза наполнились слезами. Он был потрясен. - Что случилось? - Спросил я.

Но она крепко сжала губы, как будто не доверяя себе, чтобы заговорить. Прежде чем, наконец, сказала: ‘Моя мама выгнала его. Говорит, что больше не может этого выносить. Что теперь я несу за него ответственность.’

Фин нахмурился в замешательстве. ‘Почему?’

‘Это его слабоумие, Фин. Он был не так уж плох, когда ты видел его в последний раз. Но он быстро пошел на спад. Ухудшение состояния наблюдается почти ежедневно’. Она оглянулась на машину, и теперь ее слезы текли ручьем. ‘Но я не могу присматривать за ним. Я не могу! Я только что вернулась к своей жизни после двадцати лет, проведенных с Артэром. И его матерью. У меня впереди еще экзамены, нужно подумать о будущем Фионнлаха ... ’ Она снова перевела отчаянный взгляд на Фина. ‘Это звучит ужасно, не так ли? Эгоистично’.

Он хотел заключить ее в объятия и держать в объятиях, но прошло слишком много времени. ‘Конечно, нет", - это все, что он мог сказать.

"Он мой папа!’ Ее боль и чувство вины были слишком очевидны.

‘Я уверен, что социальные службы смогут найти что-нибудь для него, по крайней мере временно. Как насчет дома престарелых?’

‘Мы не можем себе этого позволить. Ферма была не наша. Просто арендована’. Она вытерла щеки ладонями и предприняла решительную попытку вернуть контроль. ‘Я позвонил в социальную службу от моей мамы. Я все объяснил, но они сказали, что я должен прийти и поговорить с ними. Я просто собираюсь отвезти его в детский сад, чтобы дать себе время подумать. Она покачала головой, снова находясь на грани срыва. ‘Я просто не знаю, что делать’.

Фин сказал: ‘Я переоденусь и поеду с тобой в город. Мы отведем твоего отца на ланч в паб, затем отвезем его в детский сад, а сами сходим и поговорим с социальной службой’.

Она посмотрела на него испытующим взглядом водянисто-голубых глаз. ‘Зачем ты это сделал, Фин?’

Фин ухмыльнулся. ‘Потому что мне нужен перерыв, и я бы не отказался от пинты’.

Отель Crown располагался на полосе суши под названием Саут-Бич, которая разделяла внутреннюю и внешнюю гавани Сторновея. Лаундж-бар находился на втором этаже, и отсюда открывался вид на обе. Рыболовецкий флот стоял на якоре во внутренней гавани, плавно поднимаясь и опускаясь в зависимости от набегающего прилива, ржавеющие траулеры и потрепанные краболовы, выкрашенные в основные цвета, как пожилые дамы, тщетно пытающиеся скрыть разрушительное действие времени.

Тормод был сбит с толку. Поначалу казалось, что он вообще не знает Фина. Пока Фин не заговорил с ним о своем детстве, когда он навестил Марсейли на ферме, уже сраженный наповал, как будто будущие страдания были предопределены. Тогда лицо Тормода озарилось узнаванием. Казалось, у него было четкое воспоминание о молодом Фине.

‘Ты быстро вырос, мальчик", - сказал он и взъерошил его волосы, как будто он все еще был пятилетним. ‘Как поживают твои родители?’

Марсейли смущенно взглянул на Фина и тихо сказал: ‘Папа, родители Фина погибли в автокатастрофе более тридцати лет назад’.

Лицо Тормода омыла печаль. Из-за круглых очков в серебряной оправе он перевел влажные голубые глаза на Фин, и на мгновение Фин увидел в них свою дочь и ее сына. Три поколения погибли в его замешательстве. ‘Мне жаль это слышать, сынок’.

Фин усадил их за столик у окна и пошел к бару, чтобы взять меню и заказать им напитки. Когда он вернулся к столу, Тормод пытался что-то вытащить из кармана брюк. Он крутился и извивался на своем стуле. ‘Черт, черт возьми", - сказал он.

Фин взглянул на Марсейли. - Что он делает? - спросил я.

Она уныло покачала головой. ‘Он снова начал курить. После того, как бросил курить более двадцати лет назад! У него в кармане пачка сигарет, но, похоже, он не может их достать.’

‘Мистер Макдональд, вам нельзя здесь курить", - сказал ему Фин. ‘Вам придется выйти на улицу, если вы хотите курить’.

‘Идет дождь", - сказал старик.

‘Нет", - мягко поправил его Фин. ‘Оно еще сухое. Если хочешь сигарету, я постою с тобой снаружи’.

‘Не могу вытащить эти чертовы штуки из кармана!’ Теперь Тормод повысил голос. Почти кричал. Бар заполнялся горожанами и туристами, пришедшими на обед, и головы повернулись в их сторону.

Голос Марсейли был сценическим шепотом. ‘Папа, нет необходимости кричать. Вот, позволь мне достать их для тебя’.

‘Я вполне способен сделать это сам!’ Еще больше голов повернулось в мою сторону.

Подошел бармен с их напитками. Молодой человек лет двадцати с небольшим с польским акцентом.

Тормод посмотрел на него снизу вверх и сказал: ‘Обрети жизнь!’

‘Я думаю, он имеет в виду зажигалку", - сказала Марсейли в качестве извинения. Она повернулась к Фин. ‘Ему понадобятся спички. Моя мать прятала их от него’.

Бармен просто улыбнулся и оставил их напитки на столе.

Тормод все еще пытался засунуть руку в карман. ‘Это там. Я это чувствую. Но это не выходит’.

За соседними столиками послышался приглушенный смех. - Позвольте мне помочь вам, мистер Макдональд, - сказал Фин. ‘ И хотя он не принял бы предложение Марсейли о помощи, Тормод был вполне счастлив позволить Фин попробовать. Фин бросил на нее извиняющийся взгляд. Он опустился на колени рядом с ее отцом, заметив, что головы в баре повернулись в их сторону, и сунул руку в карман Тормода. Он чувствовал пачку сигарет там достаточно отчетливо, но, как и Тормод, он, казалось, не мог ее вынуть. Казалось, что сигареты были под карманом, а не в нем. Но Фин не мог понять, как это было возможно. Он приподнял свитер старика, чтобы проверить, нет ли на поясе какого-нибудь потайного кармана, и то, что он увидел, заставило его невольно улыбнуться. Он поднял глаза. "Мистер Макдональд, на вас две пары брюк’. Что вызвало взрыв смеха у тех за ближайшими столиками, кто мог слышать.

Тормод нахмурился. ‘ Это я?’

Фин поднял глаза на Марсейли. "Сигареты в кармане той пары, что внизу. Я лучше отведу его в туалет и заберу у него одну из них’.

В туалете Фин завел Тормода в кабинку. Ему с трудом удалось снять верхнюю пару брюк после того, как он убедил его снять обувь. Затем, как только он снова надел ботинки, Фин заставил его сесть на пьедестал, а сам опустился на колени, чтобы завязать шнурки. Он сложил брюки и снова поставил Тормода на ноги.

Тормод позволял ему делать все без сопротивления, как хорошо обученный ребенок. За исключением того, что он настаивал на выражении чрезмерной благодарности. ‘Ты хороший парень, Фин. Ты мне всегда нравился, сынок. Ты такой же, как твой старик’. И погладил Фина по волосам. Затем он сказал: ‘Мне сейчас нужно в туалет’.

‘Идите, мистер Макдональд, я подожду вас’. Фин повернулся, чтобы включить воду в раковине, пока она не стала теплой, чтобы старик мог вымыть руки.

‘Ах, черт!’

Он обернулся на звук ругани Тормода, когда очки старика соскользнули с кончика носа и упали в писсуар. Однако неудача никак не повлияла на уменьшение или перенаправление потока желтой мочи, вытекающей из мочевого пузыря Тормода в желоб. Если уж на то пошло, он, казалось, целился в свои очки. Фин вздохнул. Ему было ясно, кто должен был их вернуть. И когда, наконец, Тормод закончил мочиться, Фин наклонился мимо него, чтобы осторожно наклонился и вытащил залитые мочой стаканы из стока.

Тормод молча наблюдал, как молодой человек тщательно промыл их под струей воды из-под крана, прежде чем намылить руки с мылом и ополоснуть их тоже. ‘А теперь вымойте руки, мистер Макдональд", - сказал он и наклонился в кабинку за мягкой туалетной бумагой, чтобы вытереть стаканы. Когда Тормод закончил вытирать руки, Фин надел очки, плотно водрузив их над переносицей и за ушами. ‘Вам лучше не допустить, чтобы это повторилось, мистер Макдональд. Мы же не хотим, чтобы ты сейчас мочился себе на ноги, не так ли?’

По какой-то причине Тормоду идея помочиться себе на ноги показалась довольно забавной. И он от души рассмеялся, когда Фин повел его обратно в бар.

Марсейли выжидающе подняла глаза, полуулыбка появилась на ее лице при виде смеющегося отца. - Что случилось? - спросил я.

Фин усадила старика. ‘Ничего", - сказал он и протянул ей аккуратно сложенную запасную пару брюк. ‘У твоего папы все еще отличное чувство юмора, вот и все’.

Садясь, он увидел благодарный взгляд Тормода, как будто старик знал, что для Фина рассказать правду было бы унижением. Никто не знал, что он думал или чувствовал, или насколько он осознавал что-либо вокруг себя. Он был погружен в туман где-то в своем собственном сознании. Возможно, были времена, когда туман немного рассеивался, но Фин знал, что будут и такие времена, когда он опустится, как летний хаар, и затмит весь свет и разум.

Детский сад Solas должен был находиться на северо-восточной окраине Сторновея, на Вествью-Террас, в современном одноэтажном здании, расположенном под углом к автостоянкам спереди и сзади. Он находился по соседству с муниципальным домом-интернатом Дан-Эйсдин для престарелых, в окружении деревьев и аккуратно подстриженных газонов. За ним лежало покрытое белыми пятнами торфяное болото, ненадолго поблескивающее в последних лучах послеполуденного солнца перед тем, как начнутся дожди. В косом желтом свете они казались золотыми полями, простиравшимися до Эйрда и Бродбея. С юго-запада надвигались темные тучи на фоне усиливающегося ветра, порывистого, зловещего и обещающего дождь.

Марсейли припарковалась сзади, напротив ряда жилых фургончиков, привезенных для расширения и без того перегруженных объектов, и когда они с Фин поспешили ко входу с Тормодом между ними, начали падать первые крупные капли дождя. Когда они подошли к нему, дверь распахнулась, и темноволосый мужчина в черной стеганой куртке-анораке придержал ее для них. Только когда они оказались под дождем, Фин понял, кто это был.

‘Джордж Ганн!’

Ганн, казалось, был не менее удивлен, увидев Фина. Ему потребовалось мгновение, чтобы собраться с мыслями, затем вежливо кивнул. ‘ Мистер Маклауд. Они пожали друг другу руки. ‘Я не знал, что вы были на острове, сэр’. Он бросил подтверждающий взгляд в сторону Марсейли. ‘Миссис Макиннес’.

‘Теперь это Макдональд. Я вернула себе девичью фамилию’.

‘И это тоже больше не “сэр”, Джордж. Просто Фин. Я сдал свои записи’.

Ганн поднял бровь. ‘О. Мне жаль это слышать, мистер Маклауд’.

Пожилая дама с выцветшими голубыми прядями в посеребренных волосах подошла, чтобы взять Тормода за руку и мягко увести его прочь. ‘Привет, Тормод. Не ожидал тебя сегодня. Заходи, и мы приготовим тебе чашку чая.’

Ганн посмотрел им вслед, затем снова повернулся к Марсейли. ‘На самом деле, мисс Макдональд, я хотел поговорить с вашим отцом’.

Глаза Марсейли удивленно распахнулись. ‘Ради всего святого, о чем ты хочешь поговорить с моим отцом? Не то чтобы ты добился от него хоть какого-то толку’.

Ганн торжественно кивнул. ‘ Так я понимаю. Я был в Эоропайдхе, чтобы повидаться с твоей матерью. Но раз уж вы здесь, было бы полезно, если бы вы могли подтвердить и для меня некоторые вещи.’

Фин положил руку на предплечье Ганна. ‘Джордж, что все это значит?’

Ганн осторожно убрал свою руку из ладони Фина. ‘Если бы я мог просто попросить вашего терпения, сэр ...’ И Фин знал, что это не было обычным расследованием.

‘Какого рода вещи?’ Спросил Марсейли.

‘Семейные дела’.

‘Например?’

‘ У вас есть какие-нибудь дяди, мисс Макдональд? Или двоюродные братья? Какие-нибудь родственники, близкие или иные, помимо вашей ближайшей семьи?

Марсейли нахмурился. ‘Я думаю, у моей матери есть какие-то дальние родственники где-то на юге Англии’.

‘Со стороны твоего отца’.

‘О’. Замешательство Марсейли усилилось. ‘Насколько я знаю, нет. Мой отец был единственным ребенком. Ни братьев, ни сестер.’

‘ Двоюродные братья?’

‘Я так не думаю. Он родом из деревни Сейлебост на Харрисе. Но, насколько я знаю, он единственный выживший член его семьи. Однажды он повел нас посмотреть ферму, на которой вырос. Сейчас, конечно, заброшенную. И школу Сейлебост, куда он ходил ребенком. Чудесная маленькая школа, расположенная прямо там, на мачай-ре, с самым невероятным видом на пески Лускентайра. Но никогда не было никаких разговоров о родственниках.’

‘Да ладно, Джордж, что происходит?’ Фину было трудно выполнить просьбу Ганна о терпении.

Ганн бросил на него быстрый взгляд и казался странно смущенным, проведя рукой по темным волосам, которые образовывали вдовий пик у него на лбу. Он мгновение колебался, прежде чем принять решение. ‘Несколько дней назад, мистер Маклеод, мы извлекли тело из торфяного болота в Сидере на западном побережье. Это был прекрасно сохранившийся труп молодого человека лет двадцати. Он умер насильственной смертью. Он сделал паузу. ‘Сначала предполагалось, что телу могло быть сотни лет, возможно, со времен норвежской оккупации. Или даже старше, еще в каменном веке. Но татуировка Элвиса Пресли на его правом предплечье пробила брешь в этой теории.’

Фин кивнул. ‘Было бы’.

‘Ну, в любом случае, сэр, патологоанатом установил, что этот молодой человек, вероятно, был убит в конце 1950-х годов. Это означает, что его убийца, возможно, все еще жив’.

Марсейли в ужасе покачала головой. ‘Но какое отношение все это имеет к моему отцу?’

Ганн глубоко вздохнул сквозь стиснутые зубы. ‘ Дело в том, мисс Макдональд, что на нем не было одежды или чего-либо еще, что могло бы помочь нам опознать мертвеца. Когда мы впервые обнаружили тело, полицейский хирург откачал немного жидкости и взял образцы тканей, чтобы отправить на анализ.’

‘И они сверили ДНК с базой данных?’ Спросил Фин.

Ганн слегка покраснел и кивнул. ‘Вы помните, ’ сказал он, ‘ в прошлом году, когда большинство мужчин в Кробосте сдали образцы, чтобы исключить их из числа подозреваемых в убийстве Энджела Макритчи ...’

‘Их уже должны были уничтожить", - сказал Фин.

‘Донор должен запросить это, мистер Маклеод. Подписанный бланк. Похоже, мистер Макдональд этого не делал. Ему должны были объяснить, но, по-видимому, этого не сделали, или он не понял. Он посмотрел на Марсейли. ‘В любом случае, база данных выявила семейное совпадение. Кем бы ни был тот молодой человек на болоте, он был родственником твоего отца.’

ДЕВЯТЬ

Дождь барабанит в окно. Он создает какой-то шум! Когда вы были на болоте, вы, конечно, никогда его не слышали. Вы ничего не слышали за шумом ветра. Но ты все это хорошо почувствовал. Жжение в твоем лице, когда сила в десять раз толкает его на тебя. Иногда в горизонтальном положении. Мне нравилось это чувство. Там, в дикой природе, только я и это огромное небо, и дождь, обжигающий мое лицо.

Но в эти дни они держат меня взаперти внутри. "Нельзя доверять на улице", - говорит плохая Мэри.

Как сейчас, сижу здесь, в этой большой пустой гостиной, стулья сдвинуты. Все смотрят на меня. Я не знаю, чего они ожидают. Они пришли, чтобы забрать меня домой? Я, конечно, узнаю Марсейли. И молодой человек со светлыми вьющимися волосами кажется знакомым. Имя придет мне на ум. Обычно так и бывает.

Но другой Гилле . Я его совсем не знаю, с его круглым красным лицом и блестящими черными волосами.

Марсейли наклоняется ко мне и говорит: ‘Папа, что случилось с твоими родителями? У тебя были какие-нибудь дяди или двоюродные братья, о которых ты нам никогда не рассказывал?’

Я не знаю, что она имеет в виду. Они все мертвы. Наверняка все это знают?

Фин! Вот и все. Молодой человек с кудрями. Теперь я его вспомнил. Обычно приезжал на ферму, таща на лебедке моих крошечных Марсейли, еще до того, как кто-то из них был достаточно взрослым, чтобы считать. Интересно, как поживают его родители. Мне нравился его старик. Он был хорошим, основательным человеком.

Я никогда не знал своего отца. Только слышал о нем. Он, конечно, был моряком. Любой стоящий человек в те времена был моряком. День, когда моя мама собрала нас в гостиной, чтобы сообщить новости, был довольно мрачным. Это было незадолго до Рождества, и она приложила некоторые усилия, чтобы придать дому праздничный вид. Все, о чем мы заботились, - это подарки, которые мы получим. Не то чтобы мы ожидали многого. Это был просто сюрприз от этого.

На улице был снег. Его было немного, и он довольно быстро превратился в слякоть. Но в воздухе висел тот серо-зеленый сумрак, который бывает со снегом, и в любом случае между многоквартирными домами было не так уж много света.

Она была прекрасной женщиной, моя мама, из того, что я о ней помню. Чего не так много. Просто ее мягкость, когда она обнимала меня, и запах ее духов, или ее одеколона, или что бы это ни было. И этот синий фартук с принтом, который она всегда носила.

В общем, она усадила нас на диван, бок о бок, и опустилась на колени на пол перед нами. Она положила руку мне на плечо. Она была ужасного цвета. Настолько белое, что ее лицо потерялось бы в снегу. И она плакала, это я точно знал.

Тогда мне могло быть всего четыре года. А Питер на год младше. Должно быть, я был зачат в отпуске по уходу за ребенком до того, как моего отца окончательно отправили в море.

Она сказала: ‘Ваш папа не вернется домой, мальчики’. И в ее голосе послышалась дрожь. Остаток дня был потерян для меня. И Рождество в том году выдалось невеселым. В моем воображении все окрашено в цвета сепии, как на освещенной черно-белой фотографии. Скучно и уныло. Только позже, когда я был немного старше, я узнал, что его корабль был потоплен немецкой подводной лодкой. Один из тех конвоев, которые они всегда атаковали в Атлантике между Британией и Америкой. И у меня было странное чувство погружения вместе с ним, бесконечно сквозь воду в темноту.

‘У вас вообще остались какие-нибудь родственники в Харрисе, мистер Макдональд?’ Голос пугает меня. Фин смотрит на меня очень серьезно. У него прекрасные зеленые глаза, у этого парня. Я не знаю, почему Марсели так и не вышла замуж за него, а не за этого бездельника Артэра Макиннеса. Никогда не любила этого человека.

Фин все еще смотрит на меня, и я пытаюсь вспомнить, о чем он спрашивал. Что-то о моей семье.

‘Я был со своей матерью в ночь, когда она умерла", - говорю я ему. И внезапно я чувствую слезы на глазах. Почему она должна была умереть? В той комнате было так темно. Было жарко и пахло болезнью и смертью. На прикроватном столике стояла лампа. Электрическая лампа, которая отбрасывала ужасный бледный свет на ее лицо в постели.

Какого возраста мне было бы тогда? Сейчас мне это непонятно. Возможно, ранний подросток. Достаточно взрослый, чтобы понимать, это точно. Но недостаточно взрослый для ответственности. И ты не готов, если вообще можешь быть готов, броситься на произвол судьбы в одиночестве в этом мире. Мир, о котором я никогда не мог мечтать. Не тогда, не тогда, когда единственное, что я когда-либо знал, это тепло и безопасность моего собственного дома и любящей меня матери.

Я не знаю, где был Питер той ночью. Наверное, уже спал. Бедный Питер. Никогда не был прежним после того падения с карусели на ярмарочной площади. Глупый! Один неосторожный момент, когда ты выходишь из проклятой штуковины до того, как она полностью остановилась. И твоя жизнь меняется навсегда.

У моей матери были самые темные глаза, и в них отражалась лампа на прикроватном столике. Но я мог видеть, как тускнеет свет. Она повернула голову ко мне. В них была такая печаль, и я знал, что печаль эта была из-за меня, а не из-за нее. Она протянула правую руку к левой поверх одеяла и сняла кольцо со своего обручального пальца. Я никогда не видел подобного обручального кольца. Серебряное, с двумя переплетенными змеями. Какой-то дядя моего отца привез его откуда-то из-за границы, и оно передавалось по наследству в семье. У моего отца не было денег, когда они поженились, поэтому он подарил их моей маме в качестве обручального кольца.

Она взяла мою руку, вложила ее в мою ладонь и накрыла моими пальцами. ‘Я хочу, чтобы ты присматривал за Питером", - сказала она мне. ‘Он не выживет в этом мире один. Я хочу, чтобы ты пообещал мне, Джонни. Что ты всегда будешь заботиться о нем.’

Конечно, тогда я понятия не имел, какая это будет ответственность. Но это было последнее, о чем она просила меня, поэтому я торжественно кивнул и сказал, что сделаю. И тогда она улыбнулась и слегка сжала мою руку.

Я наблюдал, как свет погас в ее глазах, прежде чем они закрылись, и ее рука расслабилась и отпустила мою. А священник появился только через пятнадцать минут.

Что это за звенящий звук? Черт возьми!

ДЕСЯТЬ

Марсейли порылась в сумочке в поисках мобильного телефона. "Извините", - сказала она, взволнованная и смущенная тем, что ее прервали. Не то чтобы ее отец рассказал им много или в этом был какой-то смысл. Но после того, как он рассказал, что был со своей матерью, когда она умерла, по его лицу потекли крупные беззвучные слезы, за которыми скрывалось какое-то очень напряженное эмоциональное потрясение. Которое прервал звонок ее телефона.

‘Что, черт возьми, это такое?" - говорил он, явно встревоженный. ‘Неужели человек не может обрести покой в собственном доме?’

Фин наклонился вперед и положил руку ему на плечо. ‘Все в порядке, мистер Макдональд. Это просто мобильный Марсейли’.

‘Одну минуту, пожалуйста", - говорила Марсейли в свой телефон. Она накрыла его ладонью и сказала: ‘Я возьму это в холле’. Она встала и поспешила прочь из большой пустой гостиной. Большинство пациентов дневного ухода уехали на микроавтобусе на целый день, так что место было более или менее предоставлено им самим.

Ганн кивнул в сторону двери, и они с Фином встали и отошли от Тормода, разговаривая тихими голосами. Ганн был, возможно, на шесть или семь лет старше Фина, но на его голове не было ни единого седого волоса, и Фин подумал, не красит ли он их. Хотя он и не казался таким. На его лице почти не было морщин. Если не считать озабоченной гримасы, которая появилась сейчас. Он сказал: "Совершенно очевидно, что они пришлют кого-нибудь с материка, мистер Маклауд. Они не доверят расследование такого убийства островному копу. Ты знаешь, как это бывает.’

Фин кивнул.

‘И кого бы они ни послали, скорее всего, он будет гораздо менее щепетилен в обращении с этим, чем я. Единственная зацепка, которая у нас есть к личности молодого человека на болоте, заключается в том, что он каким-то образом связан с Тормодом Макдональдом.’ Он сделал паузу, чтобы поджать губы в жесте, который, как показалось Фину, был чем-то вроде извинения. ‘Что ставит самого Тормода прямо в рамки обвинения в убийстве’.

Марсейли вернулась из холла, убирая телефон в сумку. "Это была социальная служба", - сказала она. ‘По-видимому, есть свободная койка, по крайней мере временно, в отделении для больных Альцгеймером по соседству, в Дан-Эйсдине’.

ОДИННАДЦАТЬ

Это меньше, чем моя комната дома. Но выглядит так, как будто ее недавно покрасили. На потолке нет пятен. Красивые белые стены. Также установлены двойные стеклопакеты. Не слышу ветра или дождя, барабанящего в окно. Просто смотрю, как они стекают по стеклу. Как слезы. Слезы под дождем. Кто бы мог знать? Но если ты собираешься заплакать, сделай это сам. Неловко сидеть там со слезами на лице, а люди наблюдают за тобой.

Сейчас никаких слез, хотя мне немного грустно. Я не уверен почему. Интересно, когда Марсейли приедет и заберет меня домой. Я надеюсь, что это будет хорошая Мэри, когда мы туда доберемся. Мне нравится добрая Мэри. Иногда она смотрит на меня и прикасается к моему лицу, как будто я когда-то мог ей нравиться.

Открывается дверь, и заглядывает добрая молодая леди. Она наводит меня на мысль о ком-то, но я не уверен, о ком.

‘О, ’ говорит она. ‘Вы все еще в пальто и шляпе, мистер Макдональд’. Она делает паузу. ‘Могу я называть вас Тормодом?’

‘Нет!’ Говорю я. И я слышу, как я лаю на это, как собака.

Она, кажется, поражена. ‘О, послушайте, мистер Макдональд. Мы все здесь друзья. Позвольте мне снять с вас это пальто, и мы повесим его в гардероб. И мы должны распаковать твою сумку, разложить твои вещи по ящикам. Ты можешь решить, что куда девать.’

Она подходит к кровати, на которой я сижу, и пытается заставить меня встать. Но я сопротивляюсь, отмахиваясь от нее. ‘Мой отпуск закончился", - говорю я. ‘Марсейли приедет, чтобы забрать меня домой’.

‘Нет, мистер Макдональд, она не придет. Никто не придет. Теперь это ваш дом’.

Я сижу там долгое время. Что она имеет в виду? Что она могла иметь в виду?

И я ничего не делаю, чтобы помешать ей сейчас снять с меня кепку или поднять меня на ноги, чтобы снять пальто. Я не могу в это поверить. Это не мой дом. Марсейли скоро будет здесь. Она бы никогда не оставила меня здесь. Правда? Не моя собственная плоть и кровь.

Я снова сажусь. Кровать на ощупь довольно жесткая. По-прежнему никаких признаков Марсейли. И я чувствую себя … как я себя чувствую? Преданный. Обманутый. Они сказали, что я уезжаю в отпуск, и поместили меня в это место. Совсем как в тот день, когда меня привели к Декану. Заключенные. Так мы себя называли. Совсем как заключенные.

Был конец октября, когда мы приехали в Дин, я и Питер. Невозможно было поверить, что они построят такое место для таких детей, как мы. Оно находилось на холме, длинное каменное здание в два уровня с крыльями по обоим концам и двумя четырехугольными колокольнями по обе стороны от центрального возвышения. За исключением того, что в них не было колоколов. Просто каменные урны. У главного входа был портик с треугольной крышей над ним, поддерживаемой четырьмя гигантскими колоннами. Над ним - огромные часы. Часы, чьи золотые стрелки, казалось, отсчитывали наше время там, как будто они шли в обратном направлении. Или, может быть, это был просто наш возраст. Когда ты молод, год - это большая часть твоей жизни, и кажется, что он длится вечно. Когда ты стар, слишком многие из них прошли раньше, и все они проходят слишком быстро. Мы так медленно отходим от рождения и так быстро несемся к смерти.

В тот день мы приехали на большой черной машине. Я понятия не имею, чья она была. Было холодно, и с неба шел мокрый снег. Оглядываясь назад, с верхней площадки лестницы, я мог видеть многоквартирные дома мельников в долине внизу, холодные серые шиферные крыши и мощеные улицы. А за этим - городской пейзаж. Здесь нас окружала зелень, деревья, огромный огород, фруктовый сад, и все же мы находились всего в нескольких шагах от центра города. Со временем я узнал, что в тихую ночь можно услышать шум уличного движения, а иногда и увидеть красные задние огни вдалеке в темноте.

Это был наш последний взгляд на то, что я стал называть свободным миром, потому что, когда мы переступили этот порог, мы оставили позади весь комфорт и человечность и вошли в мрачное место, где самая темная сторона человеческой природы отбрасывала на нас свою тень.

Губернатор воплотил эту темную сторону во плоти. Его звали мистер Андерсон, и более жестокого человека вам было бы трудно найти. Я часто спрашивал себя, что это за мужчина, который нашел бы удовлетворение в жестоком обращении с беспомощными детьми. Наказание, каким он его видел. Я часто жалел, что не мог встретиться с этим человеком на равных, тогда бы мы увидели, каким храбрым он был.

Он хранил кожаный таус в ящике стола в своей комнате. Он был около восемнадцати дюймов в длину, с двумя хвостиками и толщиной в добрых полдюйма. И когда он пристегивал тебя этим ремнем, он вел тебя по нижнему коридору к подножию лестницы, ведущей в мужское общежитие, и заставлял тебя наклоняться. Твои ноги были на первой ступеньке, чтобы немного приподнять тебя, твои руки поддерживали тебя на третьей. И он надирал тебе задницу, пока твои ноги не подгибались под тобой.

Он не был крупным мужчиной. Хотя для нас был таким. На самом деле, на моей памяти он был гигантом. Но на самом деле он был ненамного выше Матроны. Его волосы были тонкими, цвета пепла, и ни с того ни с сего зачесывались назад на его узкий череп, как будто на нем была нарисована краска. Коротко подстриженные черно-серебристые усы покалывали его верхнюю губу. Он носил темно-серые костюмы, гармонировавшие с массивными черными ботинками, которые скрипели по кафелю, так что вы всегда знали, когда он придет, как тик-так крокодила в "Питере Пэне " . От трубки, которую он курил, исходил кислый запах несвежего табака, и слюна собиралась в уголках его рта, перемещаясь с нижней губы на верхнюю и обратно, когда он говорил, становясь гуще и сливочнее с каждым словом.

Он никогда не называл никого из нас по имени. Ты была ‘мальчик’ или ‘ты, девочка’, и он всегда использовал слова, которых мы не понимали. Нравится слово "съедобные’, когда он имел в виду ‘сладости’.

Я впервые встретился с ним в тот день, когда люди, которые привезли нас туда, отвели нас в его офис. Он был само очарование и легкость и полон заверений о том, как хорошо о нас здесь позаботятся. Что ж, едва эти люди вышли за дверь, как мы поняли, что на самом деле означает хороший уход. Но сначала он прочитал короткую лекцию.

Мы стояли, дрожа, на линолеуме перед его большим полированным столом, а он расположился, скрестив руки на груди, по другую его сторону, высокие квадратные окна поднимались к потолку позади него.

‘Перво-наперво. Вы всегда будете обращаться ко мне "сэр". Это понятно?’

‘Да, сэр", - сказал я, и когда Питер ничего не сказал, я толкнул его локтем.

Он свирепо посмотрел на меня. - Что? - Спросил я.

Я кивнул в сторону мистера Андерсона. ‘Да, сэр", - сказал я.

Ему потребовалось мгновение или два, чтобы понять. Затем он улыбнулся. ‘Да, сэр’.

Мистер Андерсон одарил его долгим, холодным взглядом. ‘У нас здесь нет времени на католиков. Римской церкви здесь не рады. Вас не пригласят присоединиться к нам для пения гимнов или чтения Библии, и вы останетесь в общежитии до окончания утренней молитвы. Не утруждайте себя обустройством, потому что, если повезет, вы не останетесь.’ Затем он наклонился вперед, костяшки пальцев на столе перед ним светились белым в полумраке. ‘Но пока вы здесь, помните, что существует только одно правило’. Он сделал паузу для пущей выразительности и четко выговаривал каждое слово. ‘Делай. Что. Тебе. . Говорят. ’. Он снова встал. ‘Если ты нарушишь это правило, ты будешь страдать от последствий. Ты понимаешь?’

Питер взглянул на меня в поисках подтверждения, и я почти незаметно кивнул ему. ‘Да, сэр", - сказали мы в унисон. Иногда мы с Питером были почти телепатами. Пока я думал за нас обоих.

Затем нас провели в палату старшей сестры. Я думаю, она была незамужней женщиной средних лет. Я всегда помню ее опущенный рот и эти затененные глаза, которые почему-то казались непроницаемыми. Вы никогда не знали, о чем она думала, и ее настроение всегда характеризовалось этим угрюмым ртом. Даже когда она улыбалась, что было почти никогда.

Нам пришлось целую вечность стоять перед ее столом, пока она открывала досье на каждого из нас, а затем велела нам раздеться. Питера, похоже, это не беспокоило. Но я был смущен и боялся, что у меня встанет. Не то чтобы в Матроне было что-то отдаленно сексуальное. Но ты никогда не знал, когда эта чертова штука появится на тебе.

Она осмотрела нас обоих, я полагаю, на предмет опознавательных знаков, затем тщательно прошлась по нашим волосам в поисках гнид. По-видимому, она ничего не нашла, но сказала нам, что у нас слишком длинные волосы и их придется подстричь.

А потом дело дошло до наших зубов. Челюсти разжались, и короткие пальцы с горьким вкусом, похожим на антисептик, засунулись нам в рот, чтобы пошарить там. Как будто мы были животными, которых оценивают для продажи.

Я отчетливо помню, как мы шли в ванную. Совершенно голые, держа перед собой нашу сложенную одежду, нас подталкивали сзади, чтобы поторопить. Я не знаю, где были другие дети в тот день. Наверное, в школе. Но я рад, что там никого не было, чтобы увидеть нас. Это было унизительно.

В большую цинковую ванну налили примерно шесть дюймов чуть теплой воды, и мы сели в нее вместе, чтобы взбить пену грубыми кусками карболового мыла и тщательно вымыться под бдительным присмотром надзирательницы. Это был последний раз в The Dean, когда я принимал ванну только с одним человеком. Оказалось, что еженедельный вечер принятия ванны состоял из четырех ванн, всегда с одним и тем же слоем пенящейся воды в шесть дюймов. Так что это была роскошь.

Спальня для мальчиков занимала первый этаж восточного крыла. Ряды кроватей вдоль противоположных стен длинной комнаты. Высокие арочные окна располагались на каждом конце, а более короткие прямоугольные окна располагались вдоль внешней стены. В более поздние дни она была наполнена весенним солнцем, теплым и ярким, но сегодня от нее веяло унынием и депрессией. Нам с Питером предоставили кровати рядом в дальнем конце общежития. Когда мы проходили мимо них, я заметил, что на всех аккуратно застеленных кроватях в конце лежали маленькие холщовые мешки, а когда мы добрались до нашей, я увидел два пустых мешка, накинутых на наш единственный ящик. Там не было прикроватных тумбочек, выдвижных ящиков или буфетов. Как я вскоре выяснил, нам не рекомендовали накапливать личные вещи. А связи с прошлым не одобрялись.

Мистер Андерсон вошел следом за нами. ‘Вы можете опорожнить свой чемодан и сложить свои вещи в предоставленные мешки’, - сказал он. ‘Они всегда будут оставаться в ногах ваших кроватей. Понятно?’

‘Да, сэр’.

Все в чемодане было кем-то систематически сложено. Я аккуратно отделила свою одежду от одежды Питера и наполнила оба наших мешка. Он некоторое время сидел на краю своей кровати, перебирая единственное, что осталось от нашего отца. Коллекция сигаретных пачек, которую он начал собирать еще до войны. Как альбом для марок. За исключением того, что вместо марок он вырезал лицевые стороны десятков разных сигаретных пачек и вклеил их на страницы. У некоторых из них были экзотические названия, такие как Джойстик, Проплывающее облако или Джулепс . Все с красочными графическими иллюстрациями, изображающими головы молодых мужчин и женщин, которые в экстазе затягиваются трубками, набитыми табаком, который позже убьет их.

Питеру никогда не надоедало смотреть на них. Я полагаю, что альбом действительно был моим. Но я был счастлив отдать его ему. Я никогда не спрашивал его, но эти пачки сигарет как будто каким-то образом напрямую связывали его с нашим отцом.

Я чувствовал гораздо более сильную связь с нашей матерью. И кольцо, которое она мне подарила, было символическим напоминанием о ней, которое я хранил всю свою жизнь. Даже Питер не знал, что оно у меня есть. Ему нельзя было доверить секрет. Он с такой же вероятностью мог открыть рот и разболтать кому угодно. Поэтому я спрятал его в свернутых носках. Я подозревал, что это как раз из тех вещей, которые могут быть конфискованы или украдены.

Столовая находилась на первом этаже, и именно там мы впервые встретились с большинством других детей, после того как они вернулись из школы. В то время нас было, наверное, человек пятьдесят или больше. Мальчики в восточном крыле, девочки в западном. Конечно, мы были диковинкой. Наивные новички. Остальные были пресыщенными, опытными детьми Дина. Мы были мокрые по уши и, что хуже всего, католики. Я не знаю как, но они все, казалось, знали это, и это выделяло нас из толпы. Никто не хотел с нами разговаривать. За исключением Кэтрин.

Тогда она была настоящим сорванцом. Коротко подстриженные каштановые волосы, белая блузка под темно-зеленым пуловером, серая юбка в складку поверх серых носков, собранных вокруг лодыжек, и тяжелые черные туфли. Полагаю, в то время мне было около пятнадцати, а она была примерно на год младше меня, но я помню, что заметил, что у нее уже была внушительная грудь, натягивающая блузку. Хотя на самом деле в ней не было ничего женственного. Она любила ругаться, и у нее была самая дерзкая ухмылка, которую я когда-либо видел, и она никогда ни от кого не отворачивалась, даже от мальчиков постарше.

Предполагалось, что мы должны были надевать галстуки для похода в школу, но в тот первый вечер я заметил, что она уже сняла свои, и в открытом вырезе ее блузки я увидел маленький медальон Святого Кристофера, висящий на серебряной цепочке.

‘Вы папес, верно?’ - без обиняков спросила она.

‘ Католики, ’ поправил я ее.

‘Это то, что я сказал. Папес. Я Кэтрин. Пойдем, я покажу тебе, как все это работает’.

И мы последовали за ней к столу, чтобы взять деревянные подносы и встать в очередь на кухню, где нам подадут ужин.

Кэтрин понизила голос. ‘Еда дерьмовая. Но не беспокойся об этом. У меня где-то есть тетя, которая присылает мне посылки с едой. Я полагаю, это избавляет ее от чувства вины. Многие дети на самом деле не сироты. Просто из неблагополучных семей. Довольно многие получают продуктовые посылки. Но с ними нужно разобраться побыстрее, пока здешние ублюдки их не конфисковали. ’ Она заговорщически ухмыльнулась и понизила голос до шепота. ‘ Полночные пиршества на крыше.

Она была права насчет еды. Кэтрин подвела нас к столику, и мы сели среди шума повышенных голосов, эхом отдававшихся под высоким потолком большого зала, прихлебывая жидкий овощной суп без вкуса, ковыряя зеленый картофель и жесткое мясо, плавающее в жире. Я обнаружил, что погружаюсь в депрессию. Но Кэтрин только усмехнулась.

‘Не беспокойся об этом. Я тоже папист. Здесь не любят католиков, так что мы надолго не задержимся’. Эхо предыдущих слов мистера Андерсона. ‘Священники будут здесь для нас со дня на день’.

Я не знаю, как долго она обманывала себя этой мыслью, но прошел еще год, прежде чем инцидент на мосту, наконец, привел к визиту священника.

В школе им тоже не нравились папы. Школа в деревне представляла собой строгое здание из серого гранита и песчаника, пронизанное высокими арочными окнами в каменных мансардных окнах. На стене под башней, на которой висел колокол, созывающий нас на уроки, был вырезан каменный герб школьной доски над милой леди в мантии, рассказывающей юному ученику о чудесах света. У студентки были короткие волосы, и она носила юбку, и это напомнило мне о Кэтрин. Хотя, я думаю, это должен был быть мальчик из классических времен. На нем стояла дата 1875.

Будучи католиками, нас не пустили на утреннее собрание, которое было протестантским мероприятием. Не то чтобы меня хоть сколько-нибудь волновало то, что я пропустил материал о Боге. Я нашел Бога гораздо позже в своей жизни. Как ни странно, протестантский Бог. Но нам приходилось стоять снаружи, на игровой площадке, в любую погоду, пока все не закончилось. Было много случаев, когда нас наконец впускали, промокших до нитки, чтобы мы сидели, щебеча за своими партами в ледяных классах. Удивительно, что мы не заразились насмерть.

Что еще хуже, мы были детьми Дина. Что снова отличало нас друг от друга. В конце учебного дня, когда все остальные дети могли свободно выходить на открытые улицы и дома с родителями, братьями и сестрами, нас заставляли выстраиваться парами и терпеть ругань и свист остальных. Затем нас повели обратно на холм к Декану, где нам пришлось следующие два часа сидеть в тишине и делать домашнее задание. Свобода приходила только во время еды и в короткие периоды свободного времени до того, как нас заставляли рано ложиться спать в холодных, темных общежитиях.

В зимние месяцы эти ‘свободные’ периоды были заполнены занятиями мистера Андерсона по горным танцам. Каким бы невероятным это ни казалось, танцы были его страстью, и он хотел, чтобы ко времени рождественской вечеринки мы все были идеально натренированы в па-де-ба и каплях бренди.

В летние месяцы было слишком светло, чтобы спать. К тому времени, как наступил июнь, было светло почти до одиннадцати, и, несмотря на то, что я был беспокойной душой, я не мог лежать без сна в своей постели с мыслью о том, что впереди меня ждет целый мир приключений.

Я очень рано обнаружил заднюю лестницу, ведущую с первого этажа восточного крыла вниз, в подвалы. Оттуда я смог открыть дверь в задней части здания и сбежать в сгущающиеся сумерки. Если бы я побежал, я мог бы очень быстро добраться до укрытия теней под деревьями, окаймляющими парк. Оттуда я был волен идти куда захочу. Не то чтобы я когда-либо уходил далеко. Я всегда был один. У Питера никогда не было проблем со сном, и если кто-то из остальных когда-либо знал о моем уходе, они не подавали виду.

Мои одинокие приключения, однако, резко оборвались на третьей или четвертой прогулке. В ту ночь я обнаружил кладбище.

Должно быть, было довольно поздно, потому что сумерки сменились темнотой к тому времени, как я выскользнул из спальни. Я остановился у двери, прислушиваясь к дыханию других мальчиков. Кто-то тихонько похрапывал, как мурлыкающий кот. А один из тех, что помоложе, разговаривал сам с собой. Непрерывный голос выражал скрытые страхи.

Я чувствовал холод каменных ступеней, поднимавшихся по мере того, как я спускался в темноту. В подвале стоял сырой, кислый запах, место, погруженное в тень. Я всегда боялся задерживаться, и я никогда не знал, что именно они там хранили. Засов немного заскрипел, когда я отодвинул его за дверью, и я вышел. Быстрый взгляд по сторонам, затем топот ног по асфальту к деревьям. Обычно я поднимался на холм, затем снова спускался к деревне. Уличные фонари отражались в воде там, где когда-то вращались колеса десяти или более мельниц . Теперь молчит. Брошенный. В нескольких окнах многоквартирных домов, построенных для мельников, мерцают огни, деревья и дома круто поднимаются по обе стороны ниже моста, который перекинут через реку в сотне футов над ней.

Но сегодня вечером, в поисках чего-то другого, я вместо этого повернул в другую сторону и вскоре обнаружил металлические ворота в высокой стене, которая ограничивала восточную сторону сада. Я понятия не имел, что там было кладбище, скрытое от взгляда Декана высокими деревьями. Когда я открыла врата, я почувствовала себя немного Алисой, переходящей с одной стороны зазеркалья на другую, за исключением того, что я переходила из мира живых в мир мертвых.

Аллеи надгробий уходили влево и вправо, почти теряясь в тени ив, которые, казалось, оплакивали тех, кто ушел раньше. Непосредственно слева от меня лежала Фрэнсис Джеффри, которая умерла 26 января 1850 года в возрасте семидесяти семи лет. Я не знаю почему, но эти имена запечатлелись в моей памяти так же четко, как на камне, под которым они лежат. Дэниел Джон Камминг, его жена Элизабет и их сын Алан. Мне показалось странным утешением, что они все будут вместе в смерти, как были при жизни. Я им позавидовал. Кости моего отца покоились на дне океана, и я понятия не имел, где похоронена моя мать.

По всей длине стены были установлены надгробия, перед ними были ухоженные продолговатые полосы травы, а у подножия стены росли папоротники.

Я поражен, что не испугался. Кладбище ночью. Молодой парень в темноте. И все же, я, должно быть, чувствовал, что живых мне следует бояться гораздо больше, чем мертвых. И я уверен, что был прав.

Я побрел по меловой дорожке, по обеим сторонам которой темнели надгробия и кресты. Небо было ясным, взошла луна, так что я мог видеть без труда. Я шел по изгибу тропинки на юг, когда шум заставил меня остановиться как вкопанный. Сейчас было бы трудно сказать, что именно я услышал. То, что я почувствовал, было больше похоже на глухой удар. И затем где-то далеко слева от меня послышался шорох в траве. Кто-то кашлянул.

Я слышал, что лиса издает кашляющий звук, почти человеческий, так что, возможно, это то, что я слышал. Но еще один кашель и движение в тени деревьев, гораздо большее, чем могла бы сделать любая лиса, заставили мое сердце замолчать. Еще один глухой удар, и я сорвался с места. Мчался как ветер. В тени с лунными пятнами и обратно. Почти ослепленный пятнами яркого серебристого света.

Может быть, это было только мое воображение, но я мог бы поклясться, что слышал шаги в погоне. Внезапный холод в воздухе. На моем лице выступил холодный пот.

Я понятия не имел, где я был, или как вернуться к воротам. Я споткнулся и упал, ободрав колени, прежде чем вскочить на ноги и сойти с трассы, направляясь прочь среди теней от нависающих камней. Присесть сейчас во мраке, за укрытием большой могилы, выше меня ростом, увенчанной каменным крестом.

Я попытался задержать дыхание, чтобы не издавать никаких звуков. Но стук моего сердца отдавался в ушах, а разрывающиеся легкие заставляли меня втягивать кислород, прежде чем быстро выпустить его, чтобы освободить место для большего количества. Все мое тело дрожало.

Я прислушался к шагам, но ничего не услышал и только начал расслабляться, проклиная свое сверхактивное воображение, когда услышал мягкий, осторожный хруст ног по гравию. Это было все, что я мог сделать, чтобы удержаться от крика.

Я осторожно выглянул из-за креста и увидел менее чем в двадцати футах от себя тень человека, прихрамывающего по тропинке. Казалось, он волочит левую ногу. Еще несколько шагов, и он вышел из тени огромного медного бука на лунный свет, и я впервые увидел его лицо. Они были призрачно-белыми, бледными, как у моей матери в тот день, когда она сказала нам, что наш отец мертв. Его глаза терялись в темноте под выступающими бровями, как будто глазницы были пусты. Его брюки были порваны, на нем были рваный пиджак и серая рубашка с расстегнутым воротом. На его левой руке висел небольшой мешок с пожитками. Бродяга, ищущий место для ночлега среди мертвых? Я не знал. Я не хотел знать.

Я подождал, пока он снова зашаркал прочь, чтобы его поглотила ночь, и вышел из-за могилы, чтобы впервые увидеть имя, высеченное на ее камне. И каждый волосок на моем теле встал дыбом.

Мэри Элизабет Макбрайд.

Имя моей матери. Я, конечно, знал, что это не она лежит там, под землей. Эта Мэри Элизабет жила здесь почти двести лет. Но я не мог избавиться от ощущения, что каким-то образом именно моя мать привела меня в то убежище. Она поручила мне присматривать за моим братом, но взяла на себя заботу обо мне.

Я повернулся и побежал обратно тем же путем, каким пришел, сердце пыталось расколоть мои ребра, пока я не увидел приоткрытые металлические ворота, выкрашенные в черный цвет. Я пронесся сквозь это, как призрак, и помчался по асфальту к двери позади Деканата. Думаю, единственный раз в моей жизни я был рад оказаться внутри этого.

Вернувшись в свою постель, я долго лежал, дрожа, прежде чем меня сморил сон. Я не уверен, когда именно Питер разбудил меня. Он склонился надо мной, освещенный лунным светом, который вытянутыми прямоугольниками падал на спальню. Я могла видеть беспокойство в его глазах, и он касался моего лица.

‘Джон", - шептал он. ‘Джонни. Почему ты плачешь?’

В том, что приключение на крыше закончилось катастрофой, была вина Алекса Карри. Он был грубым мальчишкой, старше всех нас, и пробыл там дольше всех. Он был примерно такого же роста, как мистер Андерсон, и, вероятно, сильнее. Другие говорили, что он всегда был бунтарем, и его подпоясывали ремнем по заднице чаще, чем кого-либо другого в Деканате. Но за три года он развился до такой степени, что его физическая сила соответствовала его бунтарской натуре. И это, должно быть, было довольно пугающим для мистера Андерсона. В последнее время он отказался стричь свои густые черные волосы и отрастил их в прическу Элвиса и утиную задницу. Я думаю, что, вероятно, это был первый раз, когда мы с Питером узнали об Элвисе Пресли. Мы едва осознавали мир за пределами нашего собственного. Избиение Алекса прекратилось, и ходили слухи, что его собираются отправить в общежитие. Теперь он был слишком стар для декана, и мистеру Андерсону с ним было не справиться.

Кэтрин пришла к нам за день до этого, подмигнув, улыбнувшись и заговорщицким тоном. На той неделе она и несколько других девушек получили продуктовые посылки, а следующей ночью на крыше должен был состояться полуночный пир.

‘Как нам попасть на крышу?’ Спросил я.

Она посмотрела на меня глазами, полными жалости к моей невинности, и покачала головой. ‘С обоих крыльев на крышу ведут лестницы", - сказала она. ‘Иди и посмотри на свою сторону. В конце лестничной площадки есть дверь, а за ней узкая лестница. Дверь никогда не запирается. Крыша плоская и совершенно безопасная, если держаться подальше от края. Это единственный раз, когда мальчики и девочки могут встретиться без того, чтобы чертов персонал наблюдал за нами. Она похотливо ухмыльнулась. ‘Это может стать интересным’.

Я немедленно почувствовал шевеление где-то глубоко в моих чреслах. Как будто червяк переворачивался. Я давно научился мастурбировать, но никогда даже не целовал девушку. И нельзя было ошибиться в выражении глаз Кэтрин.

Весь следующий день я с трудом сдерживал волнение. Занятия в школе проходили невыносимо медленно, и к концу дня я не мог вспомнить ни единой вещи, которой нас учили. В тот вечер никто много не ел за ужином, приберегая свой аппетит для полуночного пиршества. Конечно, не все пошли. Некоторые дети были слишком малы, а другие слишком напуганы. Но дикие лошади не смогли бы удержать меня. А Питер был бесстрашен.

Нас было около десяти человек, которые выскользнули из общежития на лестничную площадку незадолго до полуночи той ночью. Алекс Карри шел впереди. Я не знаю, как ему это удалось, но откуда-то он раздобыл пару дюжин бутылок светлого эля, которые он разделил между нами, чтобы отнести на крышу.

Я никогда не забуду ощущение выхода из этого темного, узкого лестничного колодца на широкое открытое пространство крыши, лунный свет свободно струился по ее просмоленной поверхности. Это было похоже на побег. Даже мои последующие одиночные прогулки никогда не были похожи на это. Мне хотелось поднять лицо к небу и громко закричать. Но, конечно, я этого не сделал.

Мы все собрались посередине, за большими часами и сбоку от огромного окна в крыше, которое освещало верхний этаж. Девочки принесли еду, мальчики взяли пиво, и мы расселись свободным кружком, поедая сыр, пирог и печенье и макая пальцы в банки с джемом. Сначала мы говорили едва слышным шепотом, но по мере того, как бутылки с пивом передавались по кругу, мы становились смелее и беспечнее. Это был первый раз, когда я пил алкоголь, и мне понравилось, какой кайф я получил от этой мягкой, горьковатой жидкости, пенящейся у меня на языке и так легко проскальзывающей внутрь, чтобы снять скованность.

Я не уверен, как, но каким-то образом я обнаружил, что сижу рядом с Кэтрин. Мы были бок о бок, плечи и предплечья соприкасались, ноги вытянуты. Я мог чувствовать ее тепло через ее джемпер, и я мог бы вдыхать ее запах вечно. Я понятия не имею, что это был за аромат. Но он всегда витал вокруг нее. Слабый аромат. Я полагаю, это, должно быть, были какие-то духи или мыло, которым она пользовалась. Возможно, что-то, присланное ее тетей. Это всегда возбуждало.

Я уже был пьян от пива и нашел в себе смелость, о которой и не подозревал. Я обнял ее за плечи, и она прижалась ко мне.

‘Что случилось с твоими родителями?’ Спросил я. Это был вопрос, который мы почти никогда не задавали. Нас никогда не поощряли зацикливаться на прошлом. Ей потребовалось много времени, чтобы ответить.

‘Моя мама умерла’.

- А твой отец? - Спросил я.

‘Ему не потребовалось много времени, чтобы найти кого-то другого. Кого-то, кто дал бы ему детей, как подобает доброму католику. У моей мамы были осложнения, когда я родился, и она больше не могла иметь детей’.

Я был сбит с толку. ‘Я не понимаю. Почему ты все еще не дома?’

"Она не хотела меня’.

Я услышал боль в ее голосе и тоже почувствовал это. Одно дело - потерять своих родителей из-за смерти, и совсем другое - быть отвергнутым, нежеланным. Особенно собственным отцом. Я украдкой взглянул на нее и был потрясен, увидев серебристые слезы, бегущие по ее щекам в лунном свете. Крошка, жестокая Кэтрин. Возбуждение, которое я чувствовал ранее, рассеялось, и все, что я действительно хотел сделать, это обнять ее и утешить, чтобы она знала, что ее кто-то хочет.

И именно тогда я заметил суматоху на дальней стороне светового люка. Кто-то отобрал у Питера бутылку пива, нераспечатанную, и несколько парней перебрасывали ее от одного к другому, дразня его, заставляя описывать головокружительные круги, пытаясь поймать ее. Казалось, что Алекс Карри был заводилой, он ненавидел и насмехался, подбадривая других. Все знали, что Питер был не совсем полноценным игроком, и без меня, чтобы заступиться за него, он был легкой мишенью.

Конечно, физически я не мог сравниться с Алексом Карри, но у меня хватало душевных сил противостоять кому угодно, когда дело касалось Питера. Я пообещал своей матери и не собирался отказываться от этого.

Я немедленно встал. ‘Эй!’ Я почти закричал, и все сразу же притихли. Бросание бутылок прекратилось, и один или два голоса шикнули на меня в тихом ночном воздухе. ‘Отстань, блядь", - сказал я, звуча гораздо храбрее, чем я себя чувствовал.

‘Ты и чья армия собираетесь сделать меня?’

‘Мне не нужна армия, чтобы надрать тебе задницу, Карри’.

Я знаю, чью задницу надрали бы в ту ночь, если бы не вмешалась судьба. Прежде чем Карри успел ответить, Питер бросился к нему, чтобы схватить его пиво, и бутылка отлетела в воздух, выбитая из рук старшего парня.

Ночная тишина была нарушена, когда бутылка пробила стекло светового люка, а затем упала в момент полной тишины, взорвавшись осколками стекла и пены, приземлившись в холле внизу. После этого посыпалось еще больше стекла. Звук был такой, как будто взорвалась бомба.

"Святая Мария, матерь Божья", - услышал я шепот Кэтрин, а затем все вскочили и побежали, тени в панике метались по крыше на восток и запад, еда и пиво были брошены в спешке и страхе.

Тела сгрудились в темноте лестничного пролета, толкаясь в спешке, чтобы спуститься на площадку. Как крысы, мы хлынули через дверь общежития и веером потянулись к своим кроватям.

К тому времени, когда двери распахнулись и зажегся свет, все свернулись калачиком под простынями, притворяясь спящими. Мистера Андерсона, конечно, не обманули. Он стоял там, его лицо было почти фиолетовым, черные глаза сверкали. Его голос, по сравнению с этим, был почти спокойным, контролируемым и от этого еще более пугающим.

Но ему потребовалось мгновение или два, чтобы заговорить. Он подождал, пока притворно сонные лица высунутся из-под одеял, головы приподнимутся с подушек, плечи приподнимутся на согнутых локтях.

‘Я знаю, конечно, что не все из вас были вовлечены, и поэтому я обращаюсь к тем из вас, кто не должен был говорить сейчас, если вы не хотите разделить наказание остальных’.

За его плечом появился уборщик, все еще в халате и тапочках, с взъерошенными волосами. Из всего персонала он был тем, кто лучше всех обращался с детьми. Но сегодня вечером его лицо было болезненно-бледным, в бегающих карих глазах читалась тревога. Мистер Андерсон наклонился к нему, шепча слова слишком быстро и тихо, чтобы мы могли их расслышать.

Мистер Андерсон кивнул и, когда уборщик удалился, сказал: ‘Еда и алкоголь на крыше. Вы глупые мальчишки! Верный путь к катастрофе. Вперед! Поднимите руки те из вас, кого не было там’. Он скрестил руки на груди и ждал. Спустя всего несколько мгновений нерешительные руки сами собой поднялись в воздух, опознавая по недомолвкам тех из нас, кто был виновен. Мистер Андерсон мрачно покачал головой. ‘И кто был ответственен за поставку алкоголя?’

На этот раз мертвая тишина.

‘Вперед!’ Теперь его голос гремел в ночи. ‘Если вы не все хотите понести одинаковое наказание, невиновным лучше отказаться от виновных’.

Парень по имени Томми Джек, который, должно быть, был одним из самых молодых в Dean, сказал: ‘Пожалуйста, сэр, это был Алекс Карри’. Вы могли бы услышать, как в Англии упала булавка.

Взгляд мистера Андерсона метнулся к непокорному Алексу Карри, который теперь сидел в своей кровати, опершись предплечьями о колени. ‘Так что ты собираешься делать, Андерсон? Пристегни меня ремнем? Просто, блядь, попробуй.’

По губам мистера Андерсона скользнула зловещая улыбка. ‘Ты увидишь", - вот и все, что он сказал. И он повернулся к маленькому Томми с кислотой презрения в голосе. ‘Я не восхищаюсь парнями, которые подшучивают над своими друзьями. Я уверен, что это урок, который вы усвоите до окончания этого вечера’.

Он выключил свет и захлопнул двери, и наступила долгая тишина, прежде чем испуганный голос Томми задрожал в темноте. ‘Я не это имел в виду, честно’.

И рычащий ответ Алекса Карри. ‘Ты маленький ублюдок!’

Мистер Андерсон был прав. В ту ночь Крошка Томми самым трудным из возможных способов усвоил, что рассказывать небылицы о своих сверстниках - недопустимое поведение. И большинство, если не все, из тех, кто поднял руки, получили похожие уроки.

Что касается остальных из нас, мы могли только с трепетом ожидать возмездия, которое мистер Андерсон запланировал для нас утром.

К нашему удивлению, ничего не произошло. Напряжение в Деканате было ощутимо за завтраком, в странной столовой с приглушенным голосом, где заключенные и персонал, казалось, одинаково боялись говорить. К тому времени, как мы отправились в школу, парами спускаясь с холма в деревню, беспокойство немного улеглось. К концу дня мы почти забыли об этом.

Мы вернулись как обычно, и ничего необычного не произошло, за исключением того, что Алекс Карри ушел. Ушел от Декана навсегда. А потом мы добрались до общежития. И тогда мы поняли, что мешки с вещами, которые стояли в конце каждой кровати, исчезли. Все они. Я запаниковал. Кольцо моей матери было в моем мешке. Я сбежал вниз по лестнице, полный огня и негодования, только для того, чтобы столкнуться с уборщиком в коридоре внизу.

‘Где наши вещи?’ Я накричал на него. ‘Что он с ними сделал?’

Его лицо было цвета пепла, почти зеленое вокруг глаз. Глаза, которые были полны тревоги и вины. ‘Я никогда не видел его таким, Джонни", - сказал он. "Он вышел из своей квартиры как одержимый после того, как вы все ушли в школу. Он обошел общежития и собрал все мешки, заставив меня и некоторых других помогать ему.’ Его слова сыпались изо рта, как яблоки, высыпающиеся из бочки. ‘Он собрал их все вместе в подвале и попросил меня придерживать дверцу печи центрального отопления, пока он бросал их все туда. По одному. Все до единого’.

Я почувствовал, как гнев ослепляет меня. Все, что у меня осталось от моей матери, исчезло. Ее кольцо с переплетающимися змеями. Потеряно навсегда. И альбом с сигаретными пачками Питера. Все связи с прошлым разорваны навеки. Сожжен в мелкой мести мистером Андерсоном.

Если бы я мог, я бы убил этого человека и ни на секунду не пожалел об этом.

ДВЕНАДЦАТЬ

Фину было немного не по себе. Было странно вернуться в этот дом, наполненный столькими детскими воспоминаниями. Дом, где их с Артэром обучал мистер Макиннес. Дом, где они играли детьми, лучшие друзья с тех пор, как впервые научились ходить. Дом, полный темных секретов, которые оба хранили по молчаливому согласию.

Для Марсейли это был просто дом, в котором она жила. Где она провела двадцать неблагодарных лет в браке с человеком, которого не любила, ухаживая за его матерью-инвалидом, воспитывая их сына.

По возвращении из Сторноуэя она пригласила Фина поужинать с ней и Фионнлахом, и он с благодарностью принял приглашение, избавленный от банки супа, которую собирался разогреть на своей крошечной газовой походной плите.

Хотя на улице все еще было светло, низкие черные тучи принесли преждевременный конец дня. Свирепый ветер свистел вокруг дверей и окон, безжалостными волнами бил по стеклу дождь, уносил дым через дымоход в гостиной и наполнял дом жгучим запахом поджаренного торфа.

Марсейли готовила ужин в тишине, и Фин догадалась, что все ее сознание было наполнено чем-то вроде вины за то, что она бросила своего отца в чужой постели в незнакомом месте, где он никого не знал.

‘Тебе хорошо с ним", - внезапно сказала она, не поворачиваясь. Она сосредоточилась на кастрюле на плите.

Фин сел за стол со стаканом пива. ‘Что ты имеешь в виду?’

‘С моим отцом. Как будто у тебя был опыт борьбы с деменцией’.

Фин отхлебнул пива. ‘ Мать Моны страдала от ранней стадии болезни Альцгеймера, Марсейли. Медленное ухудшение. Поначалу не так уж плохо. Но потом она упала и сломала бедро, и ее госпитализировали в больницу Виктории в Глазго и поместили в отделение престарелых.’

Марсейли сморщила нос. ‘Держу пари, для нее это было не очень весело’.

‘Это было отвратительно’. Глубина чувств в его голосе заставила ее обернуться. ‘Это было похоже на что-то из Диккенса. В заведении воняло дерьмом и мочой, люди кричали по ночам. Персонал, который сидел на ее кровати, загораживая ей вид на телевизор, за который она платила, смотрел мыльные оперы, в то время как колостомические пакеты были переполнены.’

‘О Боже мой!’ Ужас был написан на лице Марсейли.

‘Мы никак не могли оставить ее там. Поэтому однажды ночью мы пошли с сумкой, собрали ее вещи и отвезли ее к нам домой. Я заплатил частной сиделке, и она оставалась с нами в течение шести месяцев. Он сделал еще один глоток пива, погрузившись в воспоминания. ‘Я должен знать, как с ней обращаться. Игнорировать противоречия и никогда не спорить. Понять, что именно разочарование вызвало ее гнев, а забывчивость заставила ее выругаться. Он покачал головой. ‘У нее почти не было кратковременной памяти. Но она могла вспоминать вещи из детства с поразительной ясностью, и мы могли часами говорить о прошлом. Мне нравилась мама Моны.’

Марсейли на некоторое время погрузился в молчаливые размышления. Затем: ‘Почему вы с Моной расстались?’ И не успела она задать это, как уточнила свой вопрос. На тот случай, если, возможно, это было слишком прямолинейно. ‘Это было только из-за несчастного случая?’

Фин покачал головой. ‘Это был переломный момент ... после многих лет жизни в удобной лжи. Если бы не Робби, мы, вероятно, давным-давно разошлись бы в разные стороны. Мы были друзьями, и я не могу сказать, что был несчастен, но я никогда по-настоящему не любил ее.’

‘Тогда почему ты на ней женился?’

Он встретился с ней взглядом и подумал об этом, заставляя себя посмотреть правде в глаза, возможно, в самый первый раз. ‘Вероятно, потому, что ты вышла замуж за Артэра’.

Она ответила на его пристальный взгляд, и в нескольких футах, разделявших их, лежали все потраченные впустую годы, которые они упустили. Она снова повернулась к своему горшку, не в силах смириться с этой мыслью. ‘Ты не можешь винить меня за это. Ты был тем, кто прогнал меня’.

Наружная дверь распахнулась, и ветер с дождем ненадолго ворвались в комнату вместе с Фионнлагом. Он быстро захлопнул ее за собой и встал с порозовевшим лицом, с которого капало, его куртка промокла, резиновые сапоги облепила грязь. Казалось, он удивился, увидев Фина, сидящего за столом.

‘Снимите с себя эти штуки, ’ сказал Марсейли, ‘ и садитесь. Мы почти готовы есть’.

Мальчик скинул ботинки, повесил непромокаемые штаны и поставил на стол бутылку пива из холодильника. ‘Так что случилось с дедушкой?’

Марсейли откинула волосы с лица и подала три тарелки с чили кон карне, выложенным на рисовые тарелки. ‘Твоя бабушка больше не хочет видеть его дома. Так что он в доме престарелых в Дан-Айсдине, пока я не придумаю, что с ним делать.’

Фионнлаг отправил еду в рот. ‘Почему ты не привел его сюда?’

Глаза Марсейли метнулись к Фину, а затем снова отвели, и он уловил в них чувство вины. Он сказал: ‘Потому что сейчас ему нужен профессиональный уход, Фионнлаг. Физически и психически’.

Но Фионнлаг сосредоточился на своей матери. ‘Ты достаточно долго заботился о матери Артэра. И она даже не была твоей собственной плотью и кровью’.

Марсели обратила двадцать лет обиды на своего сына. ‘Да, хорошо, может быть, ты захочешь менять постель каждый раз, когда он ее пачкает, и искать его каждый раз, когда он уходит. Может быть, вы хотели бы кормить его за каждым приемом пищи и быть рядом каждый раз, когда он что-то теряет или забывает.’

Фионнлах ничего не ответил, разве что слегка пожал плечами и продолжал тыкать вилкой в чили себе в лицо.

Фин сказал: ‘Есть одно осложнение, Фионнлаг’.

‘ Да? Фионлаг едва взглянул на него.

‘Несколько дней назад они выкопали тело из торфяного болота близ Сидера. Молодой человек примерно вашего возраста. Насколько они могут судить, он находился там с конца пятидесятых’.

Вилка Фионнлаха замерла на полпути между тарелкой и его ртом. ‘ И?

‘Он был убит’.

Вилка вернулась на тарелку. ‘Какое это имеет отношение к нам?’

‘Кажется, он был каким-то образом связан с твоим дедом. Что означает, что он также был связан с тобой и Марсейли’.

Фионнлах нахмурился. ‘Как они могут это определить?’

‘ДНК", - сказал Марсейли.

Мгновение он непонимающе смотрел на нее, затем его осенило. ‘Образцы, которые мы давали в прошлом году’.

Она кивнула.

‘Я, блядь, так и знал! Это следовало уничтожить. Я подписал форму, отказывающуюся позволить им сохранить мою информацию в базе данных’.

‘Как и все остальные", - сказал Фин. ‘За исключением, по-видимому, твоего дедушки. Он, вероятно, не понял’.

‘Значит, они просто подключили его к компьютеру, как какого-нибудь преступника?’

Марсейли сказал: ‘Если тебе нечего скрывать, чего тебе бояться?’

‘Это вторжение в частную жизнь, мам. Кто знает, кто получит доступ к этой информации и что они могут с ней сделать?’

‘Это совершенно разумный аргумент", - сказал Фин. ‘Но прямо сейчас дело не в этом’.

‘Ну, и что же это такое?’

‘Кем был убитый мужчина и в каком он был родстве с вашим дедом’.

Фионнлаг посмотрел на свою мать. ‘Ну, он, должно быть, был двоюродным братом или что-то в этом роде’.

Она покачала головой. ‘ Насколько нам известно, Фионнах, здесь никого нет.’

‘Тогда должен быть кто-то, о ком ты не знаешь’.

Она пожала плечами. ‘ По-видимому.

‘Так или иначе, этот парень был родственником дедушки: ну и что?’

Фин сказал: ‘Ну, с точки зрения полиции, это делает Тормода наиболее вероятным убийцей’.

За столом воцарилось потрясенное молчание. Марсейли посмотрела на Фин. Она впервые услышала это. ‘ Правда?’

Фин медленно кивнул. ‘Когда CIO прибудет с материка, чтобы начать расследование, твой отец станет главным подозреваемым в списке номер один’. Он сделал глоток пива. ‘Так что нам лучше попытаться выяснить, кто этот мертвец’.

Фионнлах убрал со своей тарелки остатки перца чили. ‘Что ж, ты можешь это сделать. Мне нужно подумать о других вещах’. Он пересек кухню, чтобы взять свой анорак и начать натягивать ботинки, из-за чего хлопья подсыхающей грязи рассыпались по кафелю.

‘Куда ты идешь?’ Лоб Марсейли озабоченно наморщился.

‘Я встречаюсь с Донной на вечеринке в Кробосте’.

‘О, так ее отец действительно отпускает ее на ночь?’ Тон Марсейли был сардоническим.

‘Не начинай, мам’.

‘Если бы у этой девушки было хоть пол-унции смекалки, она бы сказала своему отцу, куда идти. Я тебе сто раз говорил, что ты можешь остаться здесь. Ты, Донна и ребенок.’

‘Ты не знаешь, какой у нее отец’. Фионнлах почти выплюнул в нее эти слова.

‘О, я думаю, что понимаю, Фионнлаг. Мы выросли вместе, помнишь?’ Марсейли быстро взглянула на Фина и снова отвела взгляд.

‘Да, но в те дни у него не было Бога, не так ли? Ты знаешь, на что они похожи, мам, когда получают кюрам , эти новорожденные. С ними не поспоришь. Зачем им слушать тебя или меня, когда Бог уже говорил с ними?’

Фин почувствовал, как по телу пробежал странный холодок. Это было похоже на то, как будто он услышал собственный голос. С тех пор как много лет назад умерли его родители, его жизнь была постоянной битвой между верой и гневом. Если бы он верил, то мог испытывать только гнев на Бога, который был ответственен за аварию. Так что не верить было легче, и у него не хватало терпения к тем, кто верил.

‘Пришло время тебе дать ему отпор’. В голосе Марсейли чувствовалась усталость, отсутствие убежденности, которые сказали Фин, что она не верит в то, что Фионнлах когда-либо сможет противопоставить себя Дональду Мюррею.

Фионнлах тоже это услышал и в ответ занял оборонительную позицию. ‘И что ты ему скажешь? Какие у меня большие перспективы? Какое замечательное будущее я могу предложить его дочери и внучке?’ Он повернулся к двери, и его последние слова почти унесло ветром. ‘Дай мне чертову передышку!’ Он захлопнул за собой дверь.

Марсейли покраснел от смущения. ‘ Мне очень жаль.’

‘Не стоит. Он просто мальчик, слишком рано столкнувшийся с ответственностью, которой у него не должно было быть. Ему нужно закончить школу и поступить в университет. Тогда, может быть, он действительно смог бы предложить им будущее ’.

Марсейли покачала головой. ‘Он этого не сделает. Он боится, что потеряет их. Он хочет бросить школу в конце семестра и устроиться на работу. Покажите Дональду Мюррею, что он серьезно относится к своим обязанностям.’

‘Упуская свой единственный шанс в жизни? Клянусь Богом, он не хочет закончить, как Артэр’.

Огонь негодования на мгновение вспыхнул в глазах Марсели, но она ничего не сказала.

Фин быстро сказал: ‘И одно я знаю наверняка. Дональд Мюррей никогда бы не стал уважать его, если бы сделал это’.

Марсейли убрал их тарелки со стола. ‘Мило с вашей стороны вернуться спустя столько времени и рассказать нам, как мы должны жить’. Тарелки с грохотом упали на столешницу, и она оперлась на нее ладонями, наклонилась вперед, чтобы перенести на них свой вес, и уронила голову. ‘Меня тошнит от этого, Фин. Тошнит от всего. Тошнит от Дональда Мюррея и его ханжеских издевательств. Тошнит от бесхарактерности Фионнлаха. Я устала обманывать себя, готовясь к будущему, которого у меня, вероятно, никогда не будет ’. Она сделала глубокий дрожащий вдох и заставила себя снова выпрямиться. ‘А теперь это.’ Она повернулась лицом к Фину, и он увидел, что она держится за контроль на тонкой ниточке. ‘Что мне делать с моим отцом?’

Ему было бы легко встать, заключить ее в объятия и сказать ей, что все будет в порядке. Но это было не так. И не было смысла притворяться, что это так. Он сказал: "Подойди, сядь и расскажи мне, что ты о нем знаешь’.

Она, отягощенная усталостью, отодвинулась от прилавка и тяжело опустилась на стул. Ее лицо было напряженным и усталым, бледным и осунувшимся в резком электрическом свете. Но он все еще видел в ней маленькую девочку, которая впервые привлекла его к себе много лет назад. Маленькая девочка со светлыми косичками, которая сидела рядом с ним в тот первый день в школе и предложила перевести для него, потому что по какой-то необъяснимой для юного финна причине родители отправили его в школу, где говорили только по-гэльски. Он протянул руку через стол и убрал волосы с ее голубых глаз, и на мгновение она подняла руку, чтобы коснуться его, мимолетный момент воспоминания о том, как это было когда-то, давным-давно. Она снова опустила руку на стол.

‘Отец приехал из Харриса, когда был еще подростком. Думаю, лет восемнадцати-девятнадцати. Он устроился разнорабочим на ферму Меланайс. Она встала, чтобы взять со столешницы полупустую бутылку красного вина и налить себе бокал. Она протянула бутылку Фину, но он покачал головой. ‘Через некоторое время после этого он встретил мою маму. Ее отец тогда еще был смотрителем маяка в Батте, и они там жили. Очевидно, папа каждый вечер после работы ходил на маяк, чтобы увидеть ее, даже всего на несколько минут, а потом возвращался обратно. В любую погоду. Четыре с половиной мили в одну сторону. Она сделала большой глоток вина. ‘Должно быть, это была любовь’.

Фин улыбнулся. ‘Должно быть, так оно и было’.

‘Они ходили на все танцы в светском заведении. И на все вечеринки фермеров. Они, должно быть, постоянно работали около четырех лет, когда фермер в Меаланайсе умер, и место было сдано в аренду. Папа подал заявку на это, и они сказали "да". При условии, что он женится.’

‘Должно быть, это было романтическое предложение’.

Марсейли невольно улыбнулась. ‘Я думаю, моя мама была просто рада, что что-то наконец побудило его спросить. Отец Дональда Мюррея обвенчал их в церкви Кробоста, и они провели следующие Бог знает сколько лет, зарабатывая на жизнь за счет земли и воспитывая меня и мою сестру. За всю свою сознательную жизнь я не могу вспомнить, чтобы мой отец хоть раз покидал этот остров. И это все, что я знаю, на самом деле.’

Фин допил остатки своего пива. ‘Завтра мы пойдем и поговорим с твоей мамой. У нее наверняка будет гораздо больше информации, чем у тебя’.

Марсейли долила себе вина. ‘Я бы не хотел отрывать тебя от работы’.

- Какую работу? - Спросил я.

‘Восстанавливаю ферму твоих родителей’.

Его улыбка была тронута печалью. ‘Она пролежала заброшенной тридцать лет, Марсейли. Это может подождать еще немного’.

ТРИНАДЦАТЬ

Я вижу тонкую полоску желтого света под дверью. Время от времени кто-то проходит по коридору, и его тень следует за светом из одной стороны в другую. Я замечаю, что не слышу никаких шагов. Может быть, они носят резиновые ботинки, чтобы вы не знали, когда они придут. Не то что мистер Андерсон с его туфлями из крокодиловой кожи "тик-так". Он хочет, чтобы вы знали. Он хочет, чтобы вы боялись. И мы боялись.

Но сейчас я не боюсь. Я ждал этого всю свою жизнь. Сбежать. От всех этих людей, которые хотят держать меня там, где я не хочу быть. Ну и пошли они к черту!

Хах! Было приятно это сказать. Ну, все равно подумай об этом. ‘Пошли они на хрен!’ Я шепчу это в темноте. И я слышу это так громко, что заставляю себя сесть прямо.

Если кто-нибудь сейчас войдет, игра окончена. Они увидят мою шляпу и пальто и заметят мою сумку, стоящую упакованной на краю кровати. Они, вероятно, позовут мистера Андерсона, и меня ждет адская расправа. Я бы хотел, чтобы они поторопились и погасили свет. К утру мне нужно будет уйти далеко. Я надеюсь, что другие не забыли.

Я не знаю, сколько времени прошло. Заснул ли я? Света под дверью больше нет. Я долго прислушиваюсь и ничего не слышу. Итак, теперь я поднимаю свою сумку с кровати и медленно открываю дверь. Черт! Мне следовало сходить в туалет раньше. Слишком поздно. Неважно. Нельзя терять времени.

Комната старины Ичана по соседству. Я видел его ранее в столовой. И сразу же вспомнил его. Раньше он руководил пением псалмов на гэльском в церкви. Мне нравился этот звук. Он так отличался от католических хоров моего детства. Больше похоже на племенное пение. Первобытный. Я открываю дверь и проскальзываю внутрь, и сразу же слышу его храп. Я закрываю за собой дверь и включаю свет. На комоде стоит коричневая дорожная сумка, а Ичан, свернувшись калачиком под одеялом, спит.

Я хочу прошептать его имя, но почему-то это ускользает от меня. Черт возьми, как его зовут? Я все еще слышу, как он поет те псалмы. Сильный чистый голос, полный уверенности. Я трясу его за плечо, и когда он переворачивается, я откидываю одеяло.

Хорошо. Он полностью одет, готов к выходу. Может быть, он просто устал ждать.

‘Ичан", - слышу я свой голос. ДА. Так его зовут. ‘Давай, чувак. Пора идти’.

Он кажется сбитым с толку.

‘Что происходит?’ спрашивает он.

‘Мы убегаем’.

‘Неужели мы?’

‘Да, конечно. Мы говорили об этом. Разве ты не помнишь? Ты полностью одет, чувак’.

Ичан садится и смотрит на себя. ‘Так и есть’. Он спускает ноги с кровати, и его ботинки оставляют грязные следы на простынях. ‘Куда мы идем?’

‘Подальше от декана’.

- Что это? - спросил я.

‘Ш-ш-ш. Мистер Андерсон может услышать нас’. Я беру его за руку и веду к двери, открываю ее, чтобы выглянуть в темноту.

‘Подожди. Моя сумка’. Ичан берет свою сумку с комода, и я выключаю свет, прежде чем мы снова выскальзываем в коридор.

В дальнем конце я вижу свет из кухни и тени, движущиеся в свете, падающем в коридор. Интересно, рассказал ли кто-нибудь из других мальчиков. Если да, то нам конец. В ловушке. Я чувствую, как старина Ичан цепляется сзади за мое пальто, когда мы приближаемся, стараясь не шуметь. Теперь я слышу голоса. Мужские голоса, и я ловко вхожу в дверной проем, чтобы удивить их. Кто-то сказал мне это однажды. Неожиданность - лучшее оружие, когда против тебя численный перевес.

Но их всего двое. Два старичка расхаживают по комнате, все в пальто и шляпах, сумки упакованы и лежат на прилавке.

Один из них кажется знакомым. Он очень взволнован и сердито смотрит на меня. ‘Ты опоздал!’

Откуда он знает, что я опаздываю?

‘Ты сказал, сразу после отбоя. Мы ждали целую вечность’.

Я говорю: ‘Мы убегаем от этого’.

Сейчас он очень раздражен. ‘Я знаю это. Ты опоздал’.

Другой просто кивает, его глаза широко раскрыты, как у кролика в свете фар. Я понятия не имею, кто он.

Теперь кто-то толкает меня сзади. Это Ичан. Чего он хочет?

‘Продолжай, продолжай", - говорит он.

‘Я?’

‘Да, ты’, - говорит другой. ‘Твоя идея. Ты делаешь это’.

И молчаливый кивает и кивает.

Я оглядываюсь, задаваясь вопросом, чего они от меня хотят. Что мы здесь делаем? Затем я вижу окно. Побег! Теперь я вспомнил. Окно выходит на задний двор. Через стену и прочь через болото. Они никогда нас не поймают. Беги со скоростью ветра. По асфальту к деревьям.

‘Вот, помоги мне", - говорю я и подтаскиваю стул к раковине. ‘Кому-нибудь придется передать мою сумку после меня. Кольцо моей матери там. Она отдала его мне на хранение.’

Ичан и кивающий поддерживают меня, пока я взбираюсь на стул и ступаю в раковину. Теперь я могу дотянуться до задвижки. Но она не двигается, черт возьми! Как бы я ни старался. Я вижу, как мои пальцы белеют от напряжения.

Внезапно в коридоре зажигается свет. Я слышу шаги и голоса и чувствую, как в моей груди поднимается паника. Кто-то нажал на нас. О Боже!

По другую сторону окна темно, когда я поворачиваюсь к нему. Я вижу, что дождь все еще стекает по стеклу. Я должен выбраться. Свобода по другую сторону. Я начинаю колотить по нему сжатыми кулаками. Я вижу, как стекло прогибается с каждым ударом.

Кто-то кричит: ‘Остановите его! Ради всего святого, остановите его!’

Наконец-то стекло разбивается. Разлетается вдребезги. Наконец-то. Я чувствую боль в руках и вижу, как по рукам стекает кровь. Порыв ветра и дождя в лицо чуть не сбивает меня с ног.

Кричит женщина.

Но все, что я вижу, это кровь. Окрашивающий песок. Шипучий пенящийся рассол, становящийся малиновым в лунном свете.

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

Фин провез их мимо социального клуба "Кробост" и футбольного поля за ним. Дома поднимались на холм отдельными группами в Файв Пенни и Эоропайдхе, выходя окнами на юго-запад, чтобы противостоять преобладающим ветрам весны и лета, и жались низко вдоль хребта, подставляя спины ледяным арктическим порывам зимы. Вдоль всей изрезанной береговой линии море засасывало, пенилось и рычало, неутомимые легионы белых лошадей без всадников разбивались о неподатливый камень неподатливых черных утесов.

Солнечный свет то появлялся, то исчезал с неба, иссеченного ветром, хаотичные случайные его участки сменяли друг друга на макхейре, где надгробия, установленные в мягкой песчаной почве, отмечали уход поколений. Немного севернее была отчетливо видна верхняя треть маяка в Батте. Фин предположил, что, выйдя на пенсию, мать Марсейли последовала какому-то основному инстинкту, который вернул ее в детство. Вспомнила моменты неожиданно солнечных дней или жестоких штормов, когда самое дикое море разбивалось о скалы под маяком, который был ее домом.

Из кухонного окна в задней части современного бунгало, которое Макдональды выбрали в качестве дома престарелых, она могла совершенно ясно видеть скопление белых и желтых зданий, в которых она когда-то жила, и красно-коричневую кирпичную башню, выдержавшую бесчисленные сезоны безжалостных штурмов, чтобы предупредить людей в море о скрытых опасностях.

Фин выглянул из окна, пока миссис Макдональд готовила им чай, и увидел, как формируется радуга, ярко выделяющаяся на фоне гряды черных облаков у мыса, ослепительный солнечный свет, отливающий на неспокойной поверхности океана, отсюда похожий на медь с ямочками. Куча торфа на маленьком участке сада позади дома сильно уменьшилась, и он задался вопросом, кто теперь рубит для них торф.

Он едва осознавал несущественную болтовню пожилой леди. Она была взволнована, увидев его. По ее словам, прошло так много лет с тех пор, как они виделись в последний раз. В тот момент, когда он вошел в дом, его поразил запах роз, который всегда сопровождал мать Марсейли. Это вызвало поток воспоминаний. Домашний лимонад на темной кухне фермерского дома с полом, выложенным каменными плитами. Игры, в которые они с Марсейли играли среди тюков сена в сарае. Мягкие английские интонации ее матери, тогда чуждые его уху, и неизменные сейчас, даже спустя все эти годы.

‘Нам нужна некоторая справочная информация об отце", - услышал он слова Марсейли. ‘Для записей в доме престарелых’. Они согласились, что, возможно, было бы лучше, если бы они пока скрывали от нее правду. ‘И я хотел бы взять несколько старых семейных фотоальбомов, чтобы поговорить с ним. Говорят, фотографии помогают стимулировать память.’

Миссис Макдональд была только рада откопать семейные снимки и хотела посидеть и порыться с ними в альбомах. В эти дни у них так редко бывала компания, сказала она, говоря во множественном числе, как будто изгнания Тормода из ее жизни никогда не было. Своего рода отрицание. Или зашифрованное сообщение. Тема не подлежит обсуждению.

Там было около дюжины альбомов. Самые последние были в ярких цветастых переплетах. Старые были более мрачного клетчатого зеленого цвета. Самый старый достался ей в наследство от родителей и содержал коллекцию выцветших черно-белых снимков давно умерших людей, одетых по моде другой эпохи.

‘Это твой дедушка", - сказала она Марсейли, указывая на фотографию высокого мужчины с копной вьющихся темных волос за потрескавшейся глазурью выцветшей и переэкспонированной гравюры. ‘И твоя бабушка’. Невысокая женщина с длинными светлыми волосами и слегка ироничной улыбкой. ‘Что ты думаешь, Фин? Она двойник Марсейли, не так ли?’ Она была так похожа на Марсейли, что это было сверхъестественно.

Затем она перешла к своим свадебным фотографиям. Яркие цвета шестидесятых, расклешенные брюки, майки и рубашки в цветочек с абсурдно длинными воротниками. Длинные волосы, челка и бакенбарды. Фин чувствовал себя почти неловко за них и задавался вопросом, как будущие поколения могли бы рассматривать его фотографии в молодости. Все, что сегодня является модным, почему-то кажется смешным в ретроспективе.

Самому Тормоду тогда было бы около двадцати пяти, с прекрасной копной густых волос, обрамлявших его лицо. Фину, возможно, было бы трудно узнать в нем того самого мужчину, чьи очки он только вчера выудил из писсуара, если бы не яркие воспоминания детства о большом, сильном мужчине в темно-синем комбинезоне и матерчатой кепке, постоянно сдвинутой на затылок.

‘У вас есть какие-нибудь старые фотографии Тормода?’ он сказал.

Но миссис Макдональд только покачала головой. ‘Ничего из того, что было до свадьбы. У нас не было камеры, когда мы поднимали лебедку’.

"А как насчет фотографий его семьи, его детства?’

Она пожала плечами. ‘ У него их не было. Или, по крайней мере, никогда не приносил с собой из Харриса.

‘Что случилось с его родителями?’

Она снова наполнила свою чашку из кофейника, который хранился теплым в вязаном чехле, и предложила еще Фин и Марсейли.

‘Я в порядке, спасибо, миссис Макдональд", - сказал Фин.

‘Ты собиралась рассказать нам о родителях папы, мам", - подсказала ей Марсейли.

Она выпустила воздух через слегка поджатые губы. ‘ Нечего рассказывать, дорогой. Они были мертвы еще до того, как я его узнала.

‘ На свадьбе не было никого из его семьи с его стороны? - Спросил Фин.

Миссис Макдональд покачала головой. ‘ Ни одного. Видите ли, он был единственным ребенком. И я думаю, что большинство, если не вся, его семья эмигрировала в Канаду где-то в пятидесятых. Он никогда много не говорил о них.’ Она сделала паузу и на мгновение казалась потерянной, как будто рылась в далеких мыслях. Они ждали, вернется ли она к ним с одной из них. В конце концов она сказала: ‘Это странно ...’ Но ничего не объяснила.

‘Что странного, мам?’

‘Он был очень религиозным человеком, твой отец. Как ты знаешь. Каждое воскресное утро ходил в церковь. После обеда читал Библию. Читал молитву перед едой’.

Марсейли взглянул на Фина, одарив его печальной улыбкой. ‘Как я мог забыть?’

‘Очень справедливый человек. Честный и без предрассудков почти во всем, кроме ...’

‘Я знаю’. Марсейли ухмыльнулся. ‘Он ненавидел католиков. Он называл их папами и фенианами’.

Ее мать покачала головой. ‘Я никогда не одобряла. Мой отец принадлежал к Англиканской церкви, которая не так уж сильно отличается от католицизма. Без Папы римского, конечно. Но, тем не менее, это была необоснованная ненависть, которую он испытывал к ним.’

Марсейли пожал плечами. ‘Я никогда не был уверен, был ли он полностью серьезен’.

‘О, он был серьезен, все в порядке’.

‘ Так что же здесь странного, миссис Макдональд? Фин попытался вернуть ее к первоначальной мысли.

Она непонимающе посмотрела на него на мгновение, прежде чем память вернулась. ‘О. Да. Прошлой ночью я перебирала кое-что из его вещей. За эти годы у него накопилось много всякого хлама. Я не знаю, почему он хранит половину этого. В старых коробках из-под обуви, шкафах и выдвижных ящиках в комнате для гостей. Он проводил там часы, перебирая вещи. Понятия не имею, почему.’ Она отпила чаю. ‘ В общем, я нашла кое-что на дне одной из тех коробок из-под обуви, что показалось ... ну, как-то не в ее характере.

‘Что, мам?’ Марсейли был заинтригован.

‘Подожди, я тебе покажу’. Она встала и вышла из комнаты, вернувшись менее чем через полминуты, чтобы снова сесть между ними на диван. Она раскрыла правую руку над кофейным столиком перед ними, и серебряная цепочка и маленький, круглый, потускневший медальон упали на открытые страницы свадебного альбома.

Фин и Марсейли наклонились ближе, чтобы получше рассмотреть, и Марсейли поднял его, перевернув. ‘Святой Христофор’, - сказала она. ‘Святой покровитель путешественников’.

Фин вытянул шею и наклонил голову, чтобы увидеть изможденную фигуру святого Христофора, опирающегося на свой посох, когда он нес младенца Христа через штормы и неспокойные воды. Святой Кристофер, защити нас, был выгравирован по краю.

‘Конечно, ’ сказала миссис Макдональд, ‘ насколько я понимаю, католическая церковь лишила его статуса святого около сорока лет назад, но это все еще принадлежит к очень католической традиции. Что твой отец делал с этим, выше моего понимания.’

Фин протянул руку, чтобы взять его у Марсейли. ‘Не могли бы мы одолжить это, миссис Макдональд? Было бы интересно посмотреть, вызовет ли это какие-нибудь воспоминания’.

Миссис Макдональд пренебрежительно махнула рукой. ‘Конечно. Возьми это. Оставь себе. Выброси, если хочешь. Мне это ни к чему’.

Фин высадил сопротивляющуюся Марсейли у бунгало. Он убедил ее, что было бы лучше, если бы она позволила ему сначала поговорить с Тормодом наедине. У старика было бы так много воспоминаний, связанных с Марсейли, что это могло бы затуманить его память. Он не сказал ей, что у него были другие дела, которыми он хотел заняться в пути.

Его машина едва скрылась из виду из коттеджа, когда он свернул с дороги и по узкой асфальтированной дорожке через выгон для скота направился к обширной автостоянке перед церковью Кробост. Это было мрачное, бескомпромиссное здание. Никакой резной каменной кладки или религиозных фризов, никаких витражей, никакого колокола на колокольне. Это был Бог без отвлечений. Бог, который считал развлечения грехом, искусство - религиозным изображением. Внутри не было ни органа, ни пианино. Только жалобное пение верующих раздавалось под потолочными балками в субботу.

Он припарковался у подножия лестницы, ведущей к особняку, и поднялся к входной двери. Солнечный свет все еще заливал лоскутное зеленое и коричневое покрывало махайра, болотный хлопок нырял между шрамами, оставленными торфорезами. Это проявилось здесь, наверху, ближе к Богу, предположил Фин, постоянное испытание веры против стихий.

Прошла почти целая минута после того, как он позвонил в звонок, дверь открылась, и бледное, бескровное лицо Донны выглянуло на него из темноты. Сейчас он был так же потрясен, как и в первый раз, когда увидел ее. Тогда она не выглядела достаточно взрослой, чтобы быть на третьем месяце беременности. Она выглядела не старше в материнстве. Густые песочного цвета волосы ее отца были зачесаны назад, открывая узкое лицо, лишенное косметики. Она казалась хрупкой и крошечной, как ребенок. Болезненно худая в обтягивающих джинсах и белой футболке. Но она смотрела на него старыми глазами. Каким-то образом понимая, что не по годам.

Мгновение она ничего не говорила. Затем: ‘Здравствуйте, мистер Маклауд’.

‘Привет, Донна. Твой отец дома?’

На мгновение на ее лице промелькнуло разочарование. ‘О... Я подумала, что вы, возможно, пришли посмотреть на ребенка’.

И сразу же он почувствовал себя виноватым. Конечно, этого от него следовало ожидать. Но он чувствовал себя, странным образом, отстраненным. Бесстрастным. ‘В другой раз’.

Смирение, словно пыль, осело на черты ее детского лица. ‘Мой отец в церкви. Заделывает дыру в крыше’.

Фин спустился на несколько ступенек, когда остановился и, оглянувшись, обнаружил, что она все еще наблюдает за ним. ‘Они знают?’ - спросил он.

Она покачала головой.

Он услышал стук молотка, когда вошел в вестибюль, но только войдя в саму церковь, обнаружил его источник. Дональд Мюррей был наверху лестницы на балконе, ненадежно примостившись между стропилами, прибивал новую обшивку вдоль восточного выступа крыши. На нем был синий рабочий комбинезон. Его песочного цвета волосы были более седыми и, казалось, теперь редели быстрее. Он был так сосредоточен на своей работе, что не заметил, как Фин, стоя среди скамеек, наблюдал за ним снизу, и пока Фин стоял там, глядя вверх, в его голове пронеслась целая история. О приключениях в ночь у костра, вечеринках на пляже, поездке по западному побережью погожим летним днем в красной машине с опущенной крышей.

В стуке молотка наступила пауза, пока Дональд искал новые гвозди. ‘Похоже, ты проводишь больше времени, подрабатывая в этой церкви, чем проповедуя слово Божье", - обратился к нему Фин.

Дональд был так поражен, что чуть не свалился со своей стремянки, и ему пришлось опереться рукой о ближайшее стропило. Он посмотрел вниз, но прошло мгновение, прежде чем пришло осознание. ‘Божья работа принимает много форм, Фин", - сказал он, когда наконец понял, кто это был.

‘Я слышал, говорят, что Бог создает работу для праздных рук, Дональд. Возможно, он проделал дыру в твоей крыше, чтобы уберечь тебя от бед’.

Дональд не смог удержаться от улыбки. ‘Не думаю, что я когда-либо встречал кого-то настолько циничного, как ты, Фин Маклауд’.

‘И я никогда не встречал никого столь же упрямого, как ты, Дональд Мюррей’.

‘Спасибо, я приму это как комплимент’.

Фин обнаружил, что ухмыляется. ‘Тебе следовало бы. Я мог бы придумать гораздо худшие вещи, чтобы сказать’.

‘Я в этом не сомневаюсь’. Дональд посмотрел на своего посетителя сверху вниз с явной оценкой в глазах. ‘Это личный визит или профессиональный?’

‘У меня больше нет профессии. Так что, я полагаю, это личное’.

Дональд нахмурился, но спрашивать не стал. Он повесил молоток в петлю на поясе и начал осторожно спускаться по лестнице. К тому времени, как он спустился в церковь, Фин заметил, что он немного запыхался. Худощавая фигура некогда спортивного молодого человека, спортсмена, бунтаря и любимца всех девушек начинала портиться. Он тоже выглядел старше, вокруг глаз, там, где его плоть утратила упругость и была пронизана линиями, похожими на тонкие шрамы. Он пожал протянутую руку Фина. ‘Что я могу для вас сделать?’

‘Твой отец женился на маме и папе Марсейли’. Фин мог видеть удивление на его лице. Чего бы он ни ожидал, это было не это.

‘Я поверю тебе на слово. Он, наверное, женился на половине жителей Несса’.

‘ Какого рода удостоверение личности ему потребовалось бы?

Дональд смотрел на него несколько долгих секунд. ‘Для меня это звучит скорее профессионально, чем лично, Фин’.

‘Поверьте мне, это личное. Я больше не служу в полиции’.

Дональд кивнул. ‘Хорошо. Позвольте мне показать вам’. И он направился по проходу в дальний конец церкви и открыл дверь в ризницу. Фин последовал за ним и наблюдал, как он отпер и выдвинул ящик в столе. Он достал распечатанный бланк и помахал им перед Фином. ‘Расписание бракосочетаний. Это для пары, с которой я выхожу замуж в следующую субботу. Регистратор выдает его только после того, как пара предоставит все необходимые документы.’

‘ Который из них?

- Ты женат, не так ли? - спросил я.

‘Был’.

Пауза, сделанная Дональдом, чтобы переварить эту информацию, была почти незаметной. Он продолжал, как будто не слышал. ‘Тогда ты должен знать’.

‘У нас был быстрый брак в ЗАГСе почти семнадцать лет назад, Дональд. Честно говоря, я очень мало об этом помню’.

‘Хорошо, хорошо, вам пришлось бы предоставить свидетельства о рождении для вас обоих, постановление об абсолютном разводе, если вы были женаты раньше, или свидетельство о смерти вашего бывшего супруга, если вы были вдовцом. Секретарь не опубликует расписание, пока не будет предоставлена вся документация и не будут заполнены все формы. Все, что делает священник, - это расписывается на пунктирной линии по окончании церемонии. Вместе со счастливой парой и их свидетелями.’

‘Значит, у твоего отца не было причин сомневаться в личности людей, на которых он собирался жениться’.

Глаза Дональда округлились в замешательстве. "В чем дело, Фин?" - спросил я.

Но Фин только покачал головой. ‘Это ни о чем не говорит, Дональд. Глупая идея. Забудь, что я когда-либо спрашивал’.

Дональд сунул брачный график обратно в ящик и запер его. Он снова повернулся лицом к Фин. - Значит, вы с Марсейли снова вместе? - спросил я.

Фин улыбнулся. ‘ Ревнуешь?’

‘Не будь глупым’.

‘Нет, мы не собираемся. Я вернулся, чтобы восстановить фермерский дом моих родителей. Разбил палатку на ферме и готовлю ее, пока не натяну крышу и не установлю элементарную сантехнику’.

"Значит, ты звонил только из-за этой глупой идеи, которая тебе пришла в голову?’

Фин долго смотрел на него, пытаясь подавить пламя гнева, которое его собственные эмоции раздували где-то глубоко внутри него. Он не хотел ввязываться в это. Но это была неравная борьба. ‘Знаешь, Дональд, я думаю, ты проклятый лицемер’.

Дональд отреагировал так, как будто ему дали пощечину. Он почти отшатнулся в шоке. ‘О чем ты говоришь?’

‘Ты думаешь, я не знаю, что Катриона была беременна, когда вы поженились?’

Его лицо покраснело. ‘Кто тебе это сказал?’

‘Это правда, не так ли? Великий Дональд Мюррей, свободный духом и любитель женщин, облажался, и девушка забеременела’.

‘Я не буду слушать подобные выражения в доме Господнем’.

‘Почему бы и нет? Это просто слова. Бьюсь об заклад, Иисус знал несколько избранных. Одно время ты и сам был довольно колоритным’.

Дональд скрестил руки на груди. ‘К чему ты клонишь, Фин?’

‘Я хочу сказать, что ты можешь ошибаться. Но да поможет Бог твоей маленькой девочке или Фионнлагу, если они сделают то же самое. Ты дал себе второй шанс, потому что тогда рядом не было никого, кто мог бы тебя осудить. Но ты не готов пойти на такую же уступку ради собственной дочери. В чем дело? Фионнлаг недостаточно хорош для нее? Интересно, что родители Катрионы думали о тебе.’

Дональд был почти белым от гнева. Его рот был сжат и плотно сжат. ‘Ты никогда не устаешь осуждать других, не так ли?’

‘Нет, это твоя работа’. Фин ткнул пальцем в потолок. ‘Ты и Он там, наверху. Я просто наблюдатель’.

Он повернулся, чтобы покинуть ризницу, но Дональд схватил его. Сильные пальцы впились в его предплечье. - Тебе-то какое дело, черт возьми, в любом случае, Фин?

Фин обернулся и высвободил свою руку. ‘ Выражайся, Дональд. Мы в доме Господнем, помнишь? И вы должны знать, что для некоторых из нас ад вполне реален.’

ПЯТНАДЦАТЬ

Здесь было холодно. Место, подходящее для мертвых. Ассистент в белом халате выдвинул ящик холодильного шкафа, и Фин обнаружил, что смотрит вниз на удивительно хорошо сохранившееся, перепачканное торфом лицо молодого человека с мальчишескими чертами, который не мог быть намного старше Фионнлаха.

Ганн кивнул помощнику, который незаметно ускользнул. Он сказал: ‘Это касается только вас и меня, мистер Маклауд. Если кто-нибудь узнает об этом, я труп. ’ И он слегка покраснел. ‘ Прошу прощения за каламбур.

Фин посмотрел на него. ‘Не думай, что я недооцениваю размер твоей услуги, Джордж’.

"Я знаю, что ты не хочешь. Но это не помешало тебе спрашивать’.

‘Ты мог бы сказать "нет"".

Ганн склонил голову в знак согласия. ‘Я мог бы’. Затем: ‘Лучше поторопитесь, мистер Маклеод. Я склонен полагать, что разложение будет прогрессировать быстро’.

Фин вытащил из кармана маленькую цифровую камеру и выпрямился, чтобы сфотографировать лицо молодого человека. Вспышка отразилась от всех плиток вокруг них. Он сделал три или четыре снимка с разных ракурсов, затем сунул фотоаппарат обратно в карман. ‘Есть что-нибудь еще, что мне было бы полезно знать?’

‘Он лежал, завернувшись в какое-то одеяло, в течение нескольких часов после смерти. Оно оставило свой рисунок на его спине, ягодицах, икрах и задней поверхности бедер. Я жду фотографий от патологоанатома, и мы наймем художника, чтобы он сделал набросок этого.’

‘Но тебе не с чем это сравнить?’

‘Нет. При теле ничего не было найдено. Ни одеяла, ни одежды ...’

Ганн постучал в дверь, и помощник вернулся, чтобы задвинуть ящик, отправляя неизвестного молодого человека, которого они вытащили из болота, в вечную тьму.

Снаружи ветер теребил их куртки и брюки, брызгая дождем, но без серьезных намерений. Солнце все еще пробивалось в кратковременные моменты просветления, быстро гаснущего из-за постоянно меняющегося неба. На вершине холма они строили пристройку к больнице, ветер доносил звук дрелей и отбойных молотков, флуоресцентные оранжевые жилеты и белые каски ловили мимолетные солнечные лучи.

После встречи со смертью всегда наступает момент внутренней тишины. Напоминание о твоей собственной хрупкой смертности. Двое мужчин, не говоря ни слова, вернулись в машину Ганна и просидели там почти минуту, прежде чем, наконец, Фин сказал: "Есть шанс, что ты сможешь передать мне копию отчета о вскрытии, Джордж?’

Он услышал прерывистое дыхание Ганна. ‘Господи, мистер Маклауд!’

Фин повернул к нему лицо. ‘Если ты не можешь, просто скажи "нет"".

Ганн свирепо посмотрел на него в ответ, дыша сквозь стиснутые зубы. ‘Я посмотрю, что я могу сделать’. Он сделал паузу, а затем голосом, полным иронии: ‘Что еще я могу для вас сделать?’

Фин улыбнулся и поднял свой фотоаппарат. ‘Вы можете сказать мне, где я могу снять с них отпечатки’.

Фотоателье Малкольма Дж. Маклеода находилось в побеленном здании roughcast на Пойнт-стрит, или том, что они называли The Narrows, где поколения островитян собирались по вечерам в пятницу и субботу, чтобы выпить и подраться, покурить травки и потакать подростковым гормонам. Ветерок доносил запах жира и жареной рыбы из магазина "рыба с жареной картошкой", расположенного через две двери отсюда.

Когда фотографии мертвого мужчины загрузились с камеры Фина и появились на экране компьютера, продавщица бросала любопытные взгляды в их сторону. Но Джордж Ганн был хорошо известным лицом в городе, и поэтому, какие бы вопросы там ни возникали, они оставались незаданными.

Фин внимательно просмотрел снимки. Вспышка его фотоаппарата немного сгладила черты, но лицо все равно было прекрасно узнаваемо для любого, кто мог его знать. Он выбрал лучший из них и постучал по нему пальцем. ‘Этот, пожалуйста’.

- Сколько копий? - Спросил я.

‘Только один’. *

Фина перехватили в коридоре, когда он входил в дом престарелых Дан Эйсдин. Взволнованная молодая женщина с темными волосами, собранными сзади в конский хвост. Она провела его в свой кабинет.

‘ Вы были с дочерью Тормода Макдональда, когда она привела его вчера, не так ли, мистер э-э...

‘Маклауд. ДА. Я друг семьи.’

Она нервно кивнула. ‘ Я все утро безуспешно пыталась дозвониться до нее. Возникли небольшие проблемы.’

Фин нахмурился. ‘ Какого рода неприятности?’

‘Мистер Макдональд … как бы это сказать... пытался сбежать’.

Брови Фина удивленно взлетели вверх. ‘Побег? Это ведь не тюрьма, не так ли?’

‘Нет, конечно, нет. Жильцы вольны приходить и уходить, когда им заблагорассудится. Но это произошло посреди ночи. И, естественно, двери были заперты по соображениям безопасности. Похоже, что мистер Макдональд провел вчерашний вечер, распространяя недовольство среди некоторых других жильцов, и четверо из них пытались выбраться.’

Фин не смог удержаться от улыбки. ‘Комитет по побегу из одного человека?’

‘Это не повод для смеха, мистер Маклауд. Мистер Макдональд залез в раковину и разбил кухонное окно голыми руками. Он был довольно сильно порезан’.

Веселье Фина испарилось. - С ним все в порядке? - Спросил я.

‘Нам пришлось отвезти его в отделение неотложной помощи в больнице. Они наложили швы на одну из его рук. Сейчас он вернулся, весь забинтованный, и находится в своей палате. Но он был действительно довольно агрессивен, кричал на персонал, отказывался снимать шляпу и пальто. Он говорит, что ждет, когда придет его дочь и заберет его домой.’ Она вздохнула и отошла к своему столу, открывая бежевую папку. ‘Мы хотели бы обсудить лекарства с мисс Макдональд’.

- Какого рода лекарство? - Спросил я.

‘Боюсь, я могу обсудить это только с семьей’.

‘Ты хочешь накачать его наркотиками’.

‘Вопрос не в том, чтобы накачать его наркотиками, мистер Маклауд. Он в очень возбужденном состоянии. Нам нужно успокоить его на случай, если он нанесет себе еще какой-нибудь вред. Или кто-нибудь другой, если уж на то пошло.’

Фин прокрутил в голове возможные последствия такого приема лекарств. Память, и без того хрупкая и фрагментарная, притупленная транквилизаторами. Это могло только помешать их попыткам вызвать у него воспоминания о прошлых событиях и установить его связь с мертвецом. Но они не могли рисковать тем, что он нанесет себе еще больший вред. Он сказал: ‘Вам лучше еще раз попытаться позвонить Марсейли и поговорить с ней об этом. Но позвольте мне посмотреть, что я могу сделать, чтобы успокоить его. Я все равно собирался взять его с собой на пробежку в машине, если ты не против?’

‘О, я думаю, это была бы хорошая идея, мистер Маклеод. Все, что угодно, лишь бы укрепить в его сознании мысль о том, что это не тюрьма, а он не заключенный’.

ШЕСТНАДЦАТЬ

Кто это теперь? Я не сдвинусь с места. Они все могут идти к черту.

Дверь открывается, и на пороге стоит молодой человек. Я где-то видел его раньше. Он здесь работает?

‘Здравствуйте, мистер Макдональд’, - говорит он, и в его голосе слышится что-то успокаивающее. Знакомое.

‘Я вас знаю?’

‘Это Фин’.

Плавник. Плавник. Странное имя. Акулий плавник. Хвостовой плавник. Французский плавник. ‘Что это за имя такое?’

Сокращение от Финли. Я был Фионнлах, пока не пошел в школу, потом мне дали мое английское имя. Финли. Это Марсейли назвал меня Фин.’ Он садится рядом со мной на кровать.

Я чувствую, как надежда наполняет меня. ‘Марсейли? Она здесь?’

‘Нет, но она спросила меня, не могу ли я взять тебя с собой на небольшую пробежку на машине. Она сказала, что тебе бы это понравилось’.

Я разочарован. Но было бы неплохо ненадолго вырваться. Я застрял здесь уже некоторое время. ‘Я бы так и сделал".

‘И я вижу, ты полностью одет и готов к выходу’.

‘Всегда’. Я чувствую, как по мне расползается улыбка. ‘Ты хороший парень, Фин. Ты всегда был таким. Но тебе не следовало появляться на ферме, когда твои родители запретили это.’

Теперь Фин тоже улыбается. ‘Ты помнишь это, не так ли?’

‘Да. Твоя мать была в ярости. Мэри испугалась, что она подумает, будто мы поощряем это. Кстати, как поживают твои родители?’

Он не отвечает. Он смотрит на мои руки и поднимает мое правое предплечье. "Они сказали мне, что вы порезались, мистер Макдональд’.

‘Неужели я?’ Я смотрю на свои руки и вижу белые бинты, обернутые вокруг них. О! Что, черт возьми, произошло? Я чувствую всплеск страха. ‘Боже", - говорю я, совершенно потрясенный. ‘Можно подумать, это будет больно. Но я ничего не чувствую. Это плохо?’

‘Они, по-видимому, наложили тебе несколько швов. Там, в больнице. Ты пытался сбежать’.

‘Сбежать?’ Само это слово поднимает мне настроение.

‘Да. Но, знаете, мистер Макдональд, вы здесь не заперты. Вы можете приходить и уходить, когда захотите. Совсем как в отеле. До тех пор, пока вы даете людям знать’.

‘Я хочу домой", - говорю я.

‘Ну, вы знаете, что говорят, мистер Макдональд. Дом там, где ваша шляпа’.

‘Неужели они?’ Кто, черт возьми, они такие?

‘Да, они это делают’.

‘Ну, где моя шляпа?’

Фин ухмыляется мне. ‘Это на твоей совести’.

Я чувствую собственное удивление и поднимаю руку, чтобы найти там свою шляпу. Я снимаю ее и смотрю на нее. Старая добрая шляпа. Она была со мной много долгих лет. Теперь я смеюсь. ‘Так оно и есть. Я не осознавал’.

Он нежно помогает мне подняться на ноги.

‘Подожди, мне нужно забрать свою сумку’.

‘Нет, вам лучше оставить это здесь, мистер Макдональд. Ваши вещи понадобятся вам, когда вы вернетесь’.

‘Я возвращаюсь?’

‘Конечно. Тебе нужно будет вернуться, чтобы повесить свою шляпу. Помнишь? Дом там, где твоя шляпа’.

Я смотрю на шляпу, все еще зажатую в моих забинтованных руках, и снова смеюсь. Я решительно надеваю ее обратно на голову. ‘Ты прав. Я почти забыл’.

Я люблю видеть солнце на океане, вот так. Ты знаешь, что там глубоко, потому что оно такого темно-синего цвета. Зеленый или бирюзовый цвет бывает только на песчаных отмелях. Здесь, однако, ничего этого нет. Песок почти сразу же уносится прочь. Это происходит из-за подводного течения. Вы всегда слышите истории о том, как здесь тонут люди. В основном приезжие или приезжие гости. Песок вводит их в заблуждение, потому что он такой мягкий, мелкий, желтый и безопасный. Местным жителям и в голову не придет заходить в воду, разве что на лодке. Большинство из них все равно не умеют плавать. Черт возьми, напомни, как называется этот пляж?

‘Далмор", - говорит Фин.

Я не осознавал, что сказал это вслух. Но, да. Далмор-Бич, это верно. Я узнал его, как только мы свернули на прибрежную дорогу, мимо коттеджей и мусорных баков на колесах к кладбищу. Бедные души нашли покой там, на мачай-ре, море пожирало их.

Эти чертовы камешки большие. По ним трудно ходить. Но по песку легче. Фин помогает мне снять ботинки и носки, и теперь я чувствую песок между пальцами ног. Мягкий и согретый солнцем. "Заставляет меня вспомнить пляж Чарли", - говорю я.

Фин останавливается и бросает на меня странный взгляд. ‘Кто такой Чарли?’

‘О, никто, кого ты мог бы знать. Он давно мертв’. И я смеюсь и смеюсь.

На песке под укреплениями у кладбищенской стены он расстилает дорожный коврик, который взял из багажника машины, и мы садимся. У него есть несколько бутылок пива. Холодное, но не охлажденное. Впрочем, все в порядке. Он открывает пару баночек и протягивает мне одну, и я наслаждаюсь тем, что у меня во рту идет пена, совсем как в самый первый раз на крыше "Дина".

Море там немного буйное от ветра, разбивающегося добела вокруг этих нагромождений скал. Я даже чувствую легкий намек на брызги на своем лице. Легкий, как прикосновение перышка. Ветер разогнал все облака. Бывали дни на болотах, которые я бы отдал за такой кусочек голубого неба, как это.

Фин достает что-то из своей сумки, чтобы показать мне. Он говорит, что это фотография. Она довольно большая. Я зарываю горлышко пивной бутылки в песок, чтобы держать ее вертикально, и делаю снимок. Мне немного неловко с такими забинтованными руками.

‘О’. Я поворачиваюсь к Фину. ‘Это цветной мужчина?’

‘Нет, мистер Макдональд. Я подумал, что это может быть кто-то из ваших знакомых’.

‘Он что, спит?’

‘Нет, он мертв’. Кажется, он ждет, пока я смотрю на это. Ожидая, что я что-нибудь скажу. ‘Это Чарли, мистер Макдональд?’

Я смотрю на него и громко смеюсь. ‘Нет, это не Чарли. Откуда мне знать, как выглядит Чарли? Ты, балач, придурок!’

Он улыбается, но выглядит немного неуверенно. Не могу понять почему. ‘Внимательно посмотрите на его лицо, мистер Макдональд’.

Итак, я смотрю на него внимательно, как он просит. И теперь, когда я вижу не только цвет кожи, в этих чертах есть что-то знакомое. Странно. Этот легкий поворот носа. Точно такой же, как у Питера. И крошечный шрам на его верхней губе, в правом углу рта. У Питера был такой же маленький шрам. Однажды порезался об осколок стакана для воды, когда ему было около четырех. И, о ... этот шрам на его левом виске. Раньше этого не замечал.

Внезапно до меня доходит, кто это, и я кладу фотографию себе на колени. Я больше не могу на нее смотреть. Я обещал! Я поворачиваюсь к Фину. ‘Он мертв?’

Фин кивает, глядя на меня так странно. ‘Почему вы плачете, мистер Макдональд?’

Питер тоже спросил меня об этом однажды.

Субботы были лучшими. Свободными от школы, свободными от Бога, свободными от мистера Андерсона. Если бы у нас были деньги, мы могли бы поехать в город и потратить их. Не то чтобы у нас часто водились деньги, но это не мешало нам ходить. Всего пятнадцать минут ходьбы - и ты в другом мире.

Замок доминировал над городом, сидя там, на большой черной скале, отбрасывая тень на сады внизу. И люди по всей длине улицы, заходящие и выходящие из магазинов и кафе, автомобили и автобусы, выбрасывающие в воздух огромные облака выхлопных газов.

Мы провернули небольшую аферу, я и Питер. Иногда субботним утром мы отправлялись в город, надев нашу самую старую одежду и самые потрепанные ботинки с отваливающимися от верха подошвами, и вешали Питеру на шею маленькую картонную табличку с нацарапанным на ней словом "СЛЕПОЙ". Это хорошая работа, у нас было наполовину приличное образование, и мы знали, как это пишется. Конечно, тогда мы понятия не имели, как картонное объявление, висящее у нас на шее, будет преследовать нас.

Питер закрыл глаза и положил левую руку на мое правое предплечье, и мы медленно двигались среди покупателей выходного дня, Питер держал кепку в вытянутой перед собой руке.

Это всегда были добрые дамы города, которые могли сжалиться над нами. ‘О-о-о, бедный маленький мальчик", - говорили они, и, если нам везло, бросали шиллинг в кепку. Вот так мы собрали достаточно денег, чтобы заплатить за татуировку Питера. И на это ушли все наши нечестно заработанные выходные за месяц или больше, чтобы сделать это.

Питер был помешан на Элвисе. В те дни все газеты и журналы были полны им. Трудно было не заметить этого человека или музыку. Тогда, в послевоенные годы, все должно было быть американским, и до того, как мы начали копить на "тату", мы ходили в кафе "Манхэттен" по соседству с кинотеатром "Монсеньор Ньюс". Оно было длинным и узким, с кабинками, в которые можно было проскользнуть, как в американской закусочной. Стены были увешаны зеркалами с выгравированными видами Нью-Йорка. Учитывая, как мы провели остальные шесть дней недели, это было похоже на побег в рай. Дразнящий взгляд на то, какой могла бы быть жизнь. На кофе или кока-колу ушли бы все наши наличные, но мы бы продержались и сидели, слушая, как Элвис распевает из музыкального автомата.

Отель разбитых сердец. Он вызвал в воображении такие романтические образы. Улицы Нью-Йорка, вспыхивающие неоновые огни, пар, поднимающийся из крышек люков. Этот медленно идущий бас, на заднем плане звенит джазовое пианино. И этот капризный, болтливый голос.

Тату-салон находился на Роуз-стрит, по соседству с пабом для рабочих. Это была довольно убогая одноместная комната с пространством в глубине, отделенным рвотно-зеленой занавеской с оборванными краями. Здесь пахло чернилами и старой кровью. По стенам были приколоты хрупкие и выцветшие эскизы и фотографии рисунков и татуированных рук и спины. У самого татуировщика были татуировки на обоих предплечьях. Разбитое сердце со стрелой насквозь, якорь, Попай. Имя девушки, Энджи, вычурными буквами с завитушками.

У него было злое, недокормленное лицо с бакенбардами, похожими на проволоку. Последние пряди волос на голове были зачесаны назад от залысин на блестящей, почти лысой макушке до пышных локонов, уложенных брилкремом, на шее. Я заметила грязь у него под ногтями и забеспокоилась, что Питер подхватит какую-нибудь ужасную инфекцию. Но, возможно, это были просто чернила.

Я не знаю, сколько правил существовало в те дни, и было ли вообще законно делать татуировку мальчику возраста Питера, но татуировщика с Роуз-стрит это не особо волновало, если и было. Он был ошеломлен, когда мы сказали, что хотим сделать татуировку Элвиса Пресли. По его словам, он никогда раньше не делал ничего подобного, и я думаю, он воспринял это как своего рода вызов. Он назвал нам цену: 2 фунта стерлингов, что по тем временам было целым состоянием. Я думаю, он думал, что мы ни за что не сможем себе этого позволить, но если он и был удивлен, когда мы вернулись с деньгами почти шесть недель спустя, он никогда этого не показывал. Он подготовил набросок по фотографии в журнале и превратил надпись под ним "Отель разбитых сердец" в нечто вроде развевающегося на ветру баннера.

Это заняло несколько часов и пролило много крови, и Питер перенес это без единого слова жалобы. Я мог видеть по его лицу, как это было больно, но он никогда не собирался в этом признаваться. Он был стоиком. Мученик за свою мечту.

Я просидел с ним весь день, слушая жужжание татуировочного пистолета, наблюдая, как иглы вонзаются в плоть, и восхищался стойкостью моего брата, когда чернила и кровь стирались с каждым вторым штрихом.

Я бы сделал что угодно для Питера. Я знал, каким расстроенным он иногда бывал, осознавая свою ограниченность. Но он никогда не злился, не ругался и ни для кого не сказал плохого слова. Он был доброй душой, мой брат. Лучше меня. У меня никогда не было никаких иллюзий на этот счет. И он заслуживал лучшего в жизни.

К концу дня его рука превратилась в сплошное месиво. Невозможно было разглядеть татуировку из-за крови, которая уже начала подсыхать в виде лоскутного одеяла из струпьев. Татуировщик вымыл его мыльной водой и высушил бумажными полотенцами, прежде чем завернуть в бинт из ворса, который он закрепил на месте английской булавкой.

‘Сними это через пару часов, ’ сказал он, ‘ и регулярно стирай татуировку. Всегда промокай насухо и не три. Тебе нужен воздух, чтобы рана зажила должным образом, поэтому не закрывай ее. ’ Он протянул мне маленькую баночку с желтой крышкой. ‘Клей для татуировки. Втирай это в рану после каждого промывания. Ровно настолько, чтобы оно оставалось влажным. Вы же не хотите, чтобы образовалась корочка. Но если это произойдет, не снимайте ее, вы вытянете чернила. По мере заживления на коже образуется мембрана. И в конце концов она отслаивается. Если вы будете тщательно за ней ухаживать, она полностью заживет примерно через две недели.’

Он знал свое дело, этот человек. На исцеление ушло около двенадцати дней, и только тогда мы увидели, какую хорошую работу он проделал. Не было никаких сомнений, что на правом предплечье Питера был Элвис Пресли, и то, как он работал с надписью на баннере отеля разбитых сердец, было похоже на воротник его рубашки. Очень умный.

Конечно, нам пришлось приложить немало усилий, чтобы скрыть это в то время. Питер всегда ходил с длинными рукавами к декану и в школу, хотя все еще было лето. В ночь купания он снова перевязал рану и держал ее подальше от воды. Я сказал другим мальчикам, что он страдает псориазом, кожным заболеванием, о котором я прочитал где-то в журнале, поэтому татуировка оставалась нашим секретом.

До того рокового дня в конце октября.

Проблема Питера заключалась в том, что, как дырявое ведро не может вместить воду, так и он не мог хранить секреты. Он был настолько открытым, настолько неспособным на нечестность или утаивание, что рано или поздно он был обязан рассказать кому-нибудь о татуировке. Хотя бы ради удовольствия, которое он получал, демонстрируя ее.

Иногда он сидел, просто глядя на это. Держа руку в разных положениях, поворачивая голову то так, то сяк, чтобы увидеть это под разными углами. Самый большой кайф он получил, когда посмотрел на свое отражение в зеркале. Увидел его в полном контексте, как будто это был кто-то другой, кто-то, достойный восхищения и уважения. Между разбитым сердцем и отелем было крошечное разбитое сердце. Красный. Единственный цвет во всей татуировке. Ему нравился этот крошечный всплеск малинового, и я иногда замечала, как он трогает его, почти гладит. Но больше всего ему нравилось ощущение, что Элвис каким-то образом принадлежит ему и всегда будет с ним. Постоянный спутник на протяжении всей, как оказалось, его короткой жизни.

В тот год выпал ранний снег. Его было немного. Но он лежал на крышах и на выступах вдоль стен и припорошил ветви деревьев, недавно обнажившихся после необычно сильных осенних ветров. По контрасту все остальное казалось темнее, чернее. Быстрая вода реки, почерневший от сажи камень старых мельниц и жилые дома рабочих в деревне. Небо было каким-то свинцовым, но в нем было и сияние. Как в естественном лайтбоксе, рассеивающем солнечный свет. Оно не отбрасывало теней. Воздух был свежим и холодным и обжигал ноздри. Снег замерз и хрустел под ногами.

В школе была утренняя перемена, и наши голоса звенели, резкие и ломкие в ледяном воздухе, дыхание клубилось над нашими головами, как драконий дым. Я увидел Питера в центре небольшой группы мальчишек у ворот. Но к тому времени, как я добрался туда, было уже слишком поздно. Вряд ли он мог бы выставить Элвиса напоказ в более опасной компании. Это были три брата Келли и пара их друзей. Столь же неприятные. Мы тусовались с Келли только потому, что они тоже были католиками, и нас всех заставляли стоять на холоде, ожидая, когда Продди закончат свою утреннюю службу. Это породило своего рода дух товарищества, даже среди врагов.

Келли были плохой компанией. Там было четверо мальчиков. Один намного младше, он еще не ходил в нашу школу. Два средних мальчика, Дэниел и Томас, были примерно моего возраста, с разницей в год. А Патрик был на год старше. Люди говорили, что их отец был связан с какой-то печально известной эдинбургской бандой и что он провел некоторое время в тюрьме. По слухам, у него был шрам, который дугой тянулся от левого уголка рта к мочке левого уха, словно продолжая нижнюю губу. Я никогда его не видел, но образ, вызванный этим описанием, навсегда остался со мной.

Кэтрин попала туда раньше меня, потому что уже тогда она стала защищать Питера. Хотя она была младше меня и примерно того же возраста, что и Питер, она суетилась и заботилась о нас обоих по-матерински. Ни в коем случае не сентиментальный. У нее была властная, почти жестокая материнская забота, возможно, рожденная опытом. Никаких нежных предупреждений или любящих поглаживаний по голове. Пинок под зад и полный рот оскорблений были гораздо больше в стиле Кэтрин.

Я присоединился к группе как раз вовремя, чтобы увидеть ее шок от татуировки на руке Питера. Мы никогда не говорили ей об этом, и взгляд, который она бросила на меня, передал всю боль, которую она чувствовала из-за того, что ее не включили.

Питер снял пиджак и закатал рукав. Даже парни Келли, на которых это мало что произвело впечатление, разинули рты от восхищения. Но Патрик был единственным, кто оценил ситуацию.

‘У тебя будут неприятности, когда они узнают об этом, Дафти’, - сказал он. ‘Кто это сделал?’

‘Это секрет", - сказал Питер, защищаясь. Он начал закатывать рукав. Но Патрик схватил его за руку.

‘Это профессиональная работа, инит? Держу пари, у этого парня могут быть большие неприятности за то, что он оставил шрам мальчику твоего возраста. Сколько тебе, пятнадцать? Я бы сказал, что для чего-то подобного тебе понадобится разрешение родителей. ’ Затем он рассмеялся, и в его голосе прозвучала жестокость. ‘Конечно, поскольку у тебя их нет, это немного усложнило бы задачу’.

‘Лучше не иметь родителей, чем отца, который сидел в чертовой тюрьме’. Голос Кэтрин прорвался сквозь смех мальчиков, и Патрик бросил опасный взгляд в ее сторону.

‘Ты, маленькое дерьмо, заткни свой рот’. Он сделал шаг к ней, и я ловко встал между ними.

‘А ты следи за своими, Келли’.

Светло-зеленые глаза Патрика Келли встретились с моими. У него были рыжие волосы и лицо цвета овсянки. Оно было усыпано веснушками. Он был некрасивым мальчиком. Я мог видеть расчет в его взгляде. Он был крупным парнем, но таким же был и я. "Тебе-то какое дело?’

‘Я немного чувствителен к сквернословию’.

Раздался смех, и старшему мальчику Келли это не понравилось. Он сердито посмотрел на своих братьев. ‘Заткнись нахуй’. Затем он повернулся ко мне. ‘Значит, в Деканате разрешают ребятам делать татуировки, если они хотят, не так ли?’ - спросил он. И когда я не ответил, он ухмыльнулся. ‘Почему у меня такое чувство, что Дафти окажется по уши в дерьме, если они когда-нибудь узнают?’

‘Зачем им вообще узнавать?’

‘Кто-нибудь может им рассказать’. Патрик Келли неискренне улыбнулся.

‘Например, кто?’

Его улыбка исчезла, и он наклонил свое лицо к моему. ‘Нравлюсь’.

Я стоял на своем, вздрагивая только от запаха гниющих зубов, которым он дышал мне в лицо. ‘Только трусы рассказывают сказки’.

‘Ты называешь меня гребаным трусом?’

‘Я тебя никак не называю. Трусы выдают себя своими собственными действиями’.

Гнев и унижение от того, что кто-то показал себя умнее его, в сочетании сделали его храбрым. Он ткнул меня пальцем в грудь. ‘Мы еще посмотрим, кто гребаный трус’. Он кивнул головой в сторону автомобильного моста, который парил над головой, соединяя город с западными пригородами. Предпоследний Томас Телфорд, как я узнал гораздо позже в жизни. ‘По внешней стороне моста, прямо под парапетом, проходит выступ. Он шириной около девяти дюймов. Сегодня вечером там, наверху. В полночь. Ты и я. Посмотрим, кто сможет пройти это.’

Я взглянул на мост. Даже отсюда я мог видеть снежную корку по всей длине уступа. ‘Ни за что’.

‘Ты напуган, не так ли?"

‘Он гребаный трус", - сказал один из младших братьев.

‘Я не дурак", - сказал я.

‘Тогда стыдно за твоего брата, а? Думаю, они могли бы даже выгнать его. Поселить его в общежитии. Такая куча дерьма у него на руке. Думаю, ты был бы не слишком рад разлуке.’

Это была реальная возможность. Я почувствовал, как вокруг меня смыкается сеть неизбежности. ‘А если я это сделаю?’

‘Элвис будет нашим секретом. Если, конечно, ты не струсишь на полпути. В этом случае я расскажу’.

‘И ты тоже собираешься совершить эту прогулку?’

‘Конечно, я такой’.

"И что я получаю от этого?’

‘Удовольствие называть меня трусом, если я струсил’.

‘А если ты этого не сделаешь?’

‘Я получаю удовольствие, доказывая, что ты неправ’.

‘Не делай этого’. Голос Кэтрин раздался у меня за спиной, низкий и наполненный предупреждением.

‘Заткнись, развратник!’

Я почувствовал, как Келли брызнула мне в лицо слюной, и посмотрел в сторону Питера. Я не был уверен, понимает ли он серьезность своего положения или в какие неприятности втянул меня, выставляя себя напоказ подобным образом. ‘Я пойду с тобой", - искренне сказал он.

‘Видишь? Даже у Дафти больше яиц, чем у тебя’. Теперь Келли злорадствовал. Он знал, что загнал меня в угол.

Я пожал плечами. Пытаясь быть предельно небрежным. ‘Хорошо. Но давай сделаем это немного интереснее. Я начну первым. Засечем время. И тот, кто медленнее, должен сделать это снова.’

И впервые я увидел, как поколебалась уверенность Патрика Келли. Настала его очередь попасть впросак. ‘Нет проблем’.

Какими глупыми мальчишками мы были! На что Кэтрин достаточно быстро указала мне, когда я потащил Питера через игровую площадку, чтобы высказать ему свое мнение.

‘Ты сумасшедший", - сказала она. ‘Этот мост высотой около сотни футов, мать его. Если ты упадешь, ты труп. Нет ничего более надежного’.

‘Я не упаду’.

‘Ну, я надеюсь, что ты этого не сделаешь. Потому что, если ты это сделаешь, у меня не будет возможности сказать, что я тебе об этом говорила’. Она сделала паузу. ‘Как ты собираешься уйти от Декана?’

Я никогда никому не рассказывал о своих ночных прогулках в деревню и на кладбище и теперь немного неохотно раскрывал свой секрет. ‘О, есть способ", - небрежно сказал я.

‘Ну, тебе лучше, блядь, сказать мне. Потому что я тоже иду’.

‘И я", - вставил Питер.

Я остановился и перевел взгляд с одного на другого. ‘Нет, ты не такой. Ни один из вас’.

‘И кто, черт возьми, собирается нас остановить?’ Сказала Кэтрин.

‘Да, кто, блядь, нас остановит?’ Питер вызывающе выпятил грудь. Было почти шокирующе слышать, как он так ругается. Кэтрин оказывала плохое влияние. Но я знал, что я побежден.

Я сказал Кэтрин: "В любом случае, зачем тебе приходить?’

‘Ну, если ты собираешься идти против часовой стрелки, кто-то должен следить за временем’. Она сделала паузу и вздохнула. ‘Кроме того, если ты все-таки упадешь, кто-то должен быть рядом, чтобы убедиться, что Питер благополучно вернется к Декану’.

Я не смог бы уснуть до отбоя, даже если бы захотел. Оставалось три часа, и я чувствовал себя больным. Что, черт возьми, на меня нашло, что меня втянуло в этот дурацкий спор? Еще более раздражающим было то, что Питер уснул почти сразу, в абсолютной уверенности, что я разбужу его, когда придет время уходить. Я поиграла с идеей улизнуть без него, но знала, что неуверенный характер его реакции, если он проснется и обнаружит, что меня нет, только сделает это опасным для нас обоих.

И вот я лежал под одеялами, не в силах по какой-то причине согреться, и дрожал от холода и собственного страха. Конечно, слух о том, что между Келли и Макбрайдами был спор, распространился как лесной пожар среди детей в школе и всех в Деканате, как лесной пожар. Казалось, никто не знал почему, но я знал, что пройдет совсем немного времени, прежде чем татуировка Питера станет достоянием общественности, и тогда только вопрос времени, когда об этом пронюхают сильные мира сего.

Тогда будущее казалось пугающим, покрытым мраком непредсказуемости. Смысл моей жизни и жизни Питера ускользал из наших рук. И хотя у нас не было никакого контроля над нашим заключением в Декане, в тот последний год это место обеспечивало определенную степень комфорта, хотя бы в жестокой определенности своего распорядка.

Время текло одновременно медленно и быстро. Каждый раз, когда я смотрел на часы, казалось, что прошло всего пять минут. И вдруг до полуночи оставалось пятнадцать минут. Я задавался вопросом, не задремал ли я, в конце концов, каким-то образом, сам того не осознавая. Но теперь мое сердце бешено колотилось, билось прямо в горло, почти душило меня. Пришло время уходить.

Я выскользнул из-под простыней, полностью одетый, и натянул туфли. У них были толстые резиновые подошвы, которые, как я надеялся, обеспечат мне некоторое сцепление. Я дрожащими пальцами завязал шнурки и потряс Питера за плечо. К моему раздражению, ему потребовалось некоторое время, чтобы очнуться. Когда, наконец, он стряхнул с себя сон и какой-то незаслуженно счастливый сон, воспоминание о том, чем нам предстояло заняться той ночью, вернулось к нему, и его глаза засияли предвкушением. ‘Пора идти?’ громко прошептал он.

Я приложил палец к губам и уставился на него.

Только когда мы подошли к двери спальни, я понял, сколько еще людей тоже не спали. Голоса шептались в темноте.

‘Удачи, Джонни’.

‘Покажи этому ублюдку, из чего сделаны парни Дина’.

Мне захотелось сказать: "Ты, блядь, покажи ему!’

Кэтрин ждала нас у подножия лестницы в подвал. У нее был с собой фонарик, и она светила нам в лица, когда мы спускались. Это почти ослепило меня.

‘Ради Бога, убери это!’ Я поднял руку, чтобы прикрыть глаза. А потом, когда свет погас, снова погрузив нас во тьму, чуть не упал. ‘Господи!’

‘Ты опоздал!’ - прошептала она. ‘Здесь, внизу, чертовски страшно. Что-то продолжает издавать странные лязгающие звуки. И какие-то предметы снуют по полу. Я уверен, что это крысы.’

Я отодвинул засов, чтобы открыть дверь, и почувствовал, как холодный ночной воздух ворвался внутрь, когда я открыл ее. На его переднем крае действительно пахло зимой, и я мог видеть звезды, похожие на крошечные дырочки в черной простыне, которой было небо, открывающие воображаемый свет, который лежал за ним. Свет, который отражался в инее, блестевшем по всему черному асфальту. Рай, идеально отраженный на земле. Или ад, идеально отраженный наверху.

К тому времени, как мы добрались до деревни, мы услышали, как где-то часы пробили полночь. Это прозвучало в холодном, чистом ночном воздухе, как звон колокола по умершим, звучный и глубокий, наполненный ужасным предвидением. Подъем по Беллс-Брэ в темноте, мимо безмолвных домов мьюз, был медленным и опасным. Выпал снег, затем растаял там, где его коснулось солнце, затем замерз. К тому времени, как мы добрались до дома Киркбрэ на вершине холма, мы, все трое, вспотели от усилий. В школе нам рассказывали, что дом Киркбрэ с башенками и ступенчатым остроконечием, половина которого исчезла под мостом, в семнадцатом веке был таверной. В тот момент я бы все отдал за стакан прекрасного шипучего эля, который они пили в те дни. Что-нибудь, что не даст моему языку прилипнуть к небу и вернет мужество, которое, как я чувствовал, покидало меня при приближении моста.

Ребята Келли ждали нас там, где начиналась первая арка моста, сгрудившись в тени дома Киркбрэ. Город был пустынен и тих, как кладбище Дин. На дороге не было ни машины, ни света ни в одном из окон каменных террас, которые тянулись вверх по Куинсферри-стрит к вест-энду. Но луна отражалась от каждой заснеженной поверхности деревни внизу. Только черные воды самой реки были полностью погружены во тьму.

‘Ты опоздал!’ Патрик Келли прошипел из тени. ‘Мы ждем здесь целую вечность. И здесь чертовски холодно!’

Я слышал, как он топает и хлопает руками в перчатках друг о друга, пытаясь согреться, и пожалел, что у меня тоже нет перчаток.

‘Что ж, теперь мы здесь", - сказал я. ‘И мы можем с таким же успехом начать. Я первый’. Я двинулся к парапету, но почувствовал, как большая открытая ладонь Патрика толкнула меня в грудь.

‘Нет. Сначала я. Я достаточно долго здесь ошиваюсь. Кто будет засекать время?’

‘Я’. Кэтрин вышла вперед, в бледно-желтый свет электрического уличного фонаря, и раскрыла ладонь, показывая серебряный секундомер с гравировкой и прикрепленной к нему розовой лентой.

Один из других парней Келли схватил ее за запястье, чтобы получше рассмотреть, и в его голосе слышалась зависть. ‘Где ты это украла?’

Кэтрин высвободила запястье и снова сомкнула вокруг него защищающие пальцы. ‘Я его не крала. Мне его подарил мой отец’.

Патрик сказал: ‘О'кей, Дэнни, проверь, не жульничает ли она’. И он потянулся, чтобы ухватиться за кованые шипы, которые тянулись вдоль изгиба парапета, подтянуться, скользя ногами и царапая лед, пока не опустился на выступ внизу.

Я много раз переходил мост, но это был первый раз, когда я по-настоящему осмотрел парапет. Позже я узнал, что его возвели около пятидесяти лет назад, чтобы люди не бросались с него. Что такого есть в мостах, что соблазняет людей покончить с собой, спрыгивая с них? Что бы это ни было, единственное, что меня тогда беспокоило, - это не упасть.

Мост был перенесен на четырех арках от Киркбрэ-Хаус на южном конце к возвышающемуся готическому зданию церкви Святой Троицы на другом. В самой высокой точке он возвышался на сто шесть футов над рекой и имел, возможно, сто пятьдесят ярдов в поперечнике. Уступ был достаточно широк, чтобы по нему можно было идти. Просто. Если вы не смотрели вниз или не думали слишком много об этом. Проблема возникла, когда он обошел каждую из вертикальных опор для трех колонн. Они были расположены под углом и уводили вас от безопасного парапета, где всегда можно было ухватиться за один из шипов.

Я почувствовал, как мой желудок перевернулся. Это было безумие. Что, во имя всего Святого, я здесь делал? Я едва мог дышать.

По лицу Патрика я видела, что он тоже был напуган. Но он делал все возможное, чтобы скрыть это. ‘О'кей, заводи вахту", - крикнул он, и мы все наклонились, когда Кэтрин нажала кнопку стартера, и Патрик Келли тронулся через мост.

Я был поражен тем, как быстро он двигался, широко расставив ноги, лицом к парапету и двигаясь боком вдоль выступа, наклоняясь, чтобы его руки могли направлять его. Он обнимал каждую арочную опору, почти лежа поперек нее, когда передвигал ноги по карнизу. Дэнни остался в конце Киркбрэ, наблюдая за секундомером с Кэтрин, а мы с Питером и другим братом Патрика, Тэмом, последовали за ним с безопасного тротуара.

Я мог слышать дыхание Патрика, затрудненное от страха и усилий. Его дыхание вырывалось вокруг него в лунном свете. Я мог видеть только макушку его головы и сосредоточенность в его глазах. Питер держался за мою руку, полностью сосредоточенный на успехах Патрика. Даже несмотря на то, что это был мальчик, который угрожал выдать секрет его татуировки Элвиса, Питер искренне опасался за его безопасность. Таким было его сочувствие. Тэм постоянно подбадривал своего брата, и когда, наконец, Патрик добрался до церкви и дрожащими руками выбрался обратно на обочину дороги, он издал громкие возгласы торжествующей радости.

Кэтрин и Дэнни подбежали, чтобы присоединиться к нам.

‘Ну?’ Сказал Патрик, его лицо теперь положительно светилось от ликования.

‘ Две минуты двадцать три секунды, ’ сказал Дэнни. ‘ Прямо, Пэдди.’

Патрик обратил свое ликование на меня. ‘Твоя очередь’.

Я взглянул на Кэтрин и увидел опасение, горящее в ее темных глазах. ‘Как там лед на той стороне?’ - Спросил я Патрика.

Он ухмыльнулся. ‘Скользкий, как черт’.

Я почувствовал, как мое сердце ушло в пятки. Две минуты двадцать три секунды показались мне очень быстрыми. И я знал, что если я не смогу побить это время, то мне придется сделать это снова. И все поведение Патрика излучало уверенность. Он ни на секунду не поверил, что я буду быстрее его. И, честно говоря, я тоже Но не было смысла зацикливаться на этом, быть побежденным собственным страхом.

Я взобрался на парапет и, держась за верхние шипы, спустил ноги с другой стороны, пока они не достигли выступа. Железо шипов было ледяным, они впивались в уже замерзшие руки. Но я держался за них, пробуя замерзший снег под ногами. К моему удивлению, мои резиновые подошвы обеспечили потрясающее сцепление. И я, наконец, отпустил их и обнаружил, что балансирую на изгибе уступа, передо мной простиралось почти четыреста футов. Если бы я пересек его, используя ту же технику, что и Патрик, то от того, улучшил я его время или нет, зависело только от богов. Но если бы я использовал вытянутые руки для равновесия и шел прямо, как по линии бордюрных камней, я был уверен, что смог бы сделать это быстрее. Главное, чтобы я не поскользнулся. Только когда я доберусь до арочных опор, мне придется прибегнуть к методу Патрика, чтобы обойти их.

Я глубоко вздохнул, сопротивляясь искушению посмотреть вниз, и крикнул: ‘Хорошо, заводи вахту’. И я отправился, не сводя глаз с дома Киркбрэ на другом конце. Я чувствовал, как под ногами скрипит замерзший снег, моя левая рука была поднята выше правой, чтобы не касаться парапета. Малейший просчет, даже самый незначительный толчок в стену парапета, скорее всего, отправил бы меня в космос.

Я добрался до первой арочной опоры и обхватил ее руками, скользя ногами вбок по карнизу, как, на моих глазах, делал Патрик. Затем закрепился на дальней стороне карниза для следующего отрезка. Я был наполнен странным чувством восторга, мне казалось, что я почти могу сорваться на бег. Конечно, это было бы невозможно, но сейчас меня захлестнула уверенность, и я увеличил скорость, осторожно переставляя одну ногу перед другой. С дальней стороны парапета я мог слышать голос Тэма. ‘Господи, Пэдди, он быстрый!’

И Питер. ‘Иди, Джонни, иди!’

К тому времени, когда я добрался до дома Киркбрэ и перебрался через парапет в безопасное место, я знал, что сделал это быстрее. Патрик тоже это знал, и я уже мог видеть, как его опасения росли, пока мы ждали, когда Кэтрин и Дэнни перебежят мост и присоединятся к нам.

Лицо Дэнни превратилось в маску трепета. Лицо Кэтрин расплылось в торжествующей улыбке.

‘ Две минуты пять секунд, ’ сказал Дэнни, его голос был едва слышен как шепот.

Мне было уже все равно. Я выиграл спор. И если Патрик Келли был мальчиком слова, то тайна Питера была в безопасности, по крайней мере, на какое-то время. ‘Давай считать, что мы расстались’.

Рот Патрика сжался в мрачную линию. Он покачал головой. ‘Ни за что, черт возьми. Тот, кто был медленнее, должен был сделать это снова. Таков был уговор’.

‘Это не имеет значения", - сказал я.

Я увидел, как отвисла челюсть старшего мальчика. ‘Для меня это так’. И он ухватился за шипы и подтянулся обратно к парапету.

Тэм сказал: ‘Давай, Пэдди, давай просто пойдем домой’.

Патрик спрыгнул на выступ. ‘Просто заведи гребаные часы, ладно?’

Дэнни посмотрел на меня, как будто я мог что-то с этим поделать. Я пожал плечами. Я сделал все, что мог. Кэтрин завела часы. ‘Вперед!’ - крикнула она, и Патрик двинулся в путь, на этот раз переняв мою технику. Но даже с самого начала я мог видеть, что у него это не сработает. Его ботинки, похоже, не обеспечивали такого сцепления с дорогой, как мои. Он несколько раз останавливался на протяжении пролета первой арки, пытаясь восстановить равновесие. Тэм, Питер и я бежали рядом с ним, подпрыгивая через каждые несколько футов, чтобы лучше видеть.

Я мог видеть бисеринки пота на его лбу, отражающие свет луны, его веснушки темными брызгами выделялись на белизне его лица. Страх в его глазах был очевиден, но вытеснен его собственной отчаянной потребностью в самоуважении. Чтобы доказать себя не только нам, но и самому себе. Я услышал, как он ахнул, когда потерял равновесие, увидел, как его рука хватается за свежий воздух, и на одно ужасное мгновение подумал, что его больше нет. Но его рука нащупала изгиб парапета, и он устоял на ногах.

Мы были примерно на полпути, когда я услышал голос Дэнни, кричавшего с конца Киркбрэ. ‘Полиция!’ И почти в то же время я услышал звук двигателя автомобиля, приближающегося со стороны Рэндольф-Плейс. Они с Кэтрин нырнули в тень дома Киркбрэ, но там, на мосту, мы были совершенно беззащитны, я, Питер и Тэм, и спрятаться нам было негде.

‘Лежать!’ Я закричал и прижался к стене, потянув Питера за собой. Тэм опустился на корточки рядом с нами. Мы могли только надеяться, что каким-то образом черная патрульная машина проедет мимо, не заметив нас. На мгновение нам показалось, что мы попали в свет ее фар, прежде чем она, казалось, пронеслась мимо. Я почувствовал, как огромная волна облегчения захлестнула меня. А потом раздался визг тормозов и звук шин, скользящих по заиндевевшему асфальту. ‘Черт!’

‘Беги за этим!’ Крикнул Тэм.

Я мог слышать вой мотора автомобиля, включающего задний ход, и мне не нужно было повторять. Я мгновенно вскочил на ноги и со всех ног помчался к дому Киркбрэ и к пути эвакуации из Беллс-Брей. Мы не преодолели и десяти ярдов, когда я понял, что Питера с нами нет. Я услышал, как Дэнни кричит с дальней стороны. ‘Что, черт возьми, он делает?’ И Тэм схватил меня за руку.

Мы обернулись и увидели, что Питер скорчился на парапете, одной рукой держась за кол, а другую протянул к охваченному паникой Патрику Келли, как будто тот его толкнул. Руки Келли размахивали как ветряные мельницы в отчаянной попытке удержать равновесие.

Но это было уже проигранное дело. И без единого звука он рухнул в темноту. Это была тишина того момента, которая живет со мной до сих пор. Мальчик так и не окликнул. Никогда не плакал, никогда не кричал. Просто беззвучно упал в тень моста. Каждой клеточкой моего существа хотелось верить, что каким-то образом он переживет падение. Но я знала, вне всяких сомнений, что он этого не сделает.

‘Черт!’ Я чувствовал дыхание Тэма на своем лице. ‘Он, блядь, толкнул его!’

‘Нет!’ Я знал, как это выглядело. Но я также знал, что Питер никак не мог этого сделать.

Двое полицейских в форме выскочили из патрульной машины и бежали по мосту к нам. Я рванулся назад, чтобы схватить своего брата и почти потащить его за собой к остальным, ожидающим на южной оконечности. Он хныкал в отчаянии. Его лицо было мокрым и блестело от слез. ‘Он звал на помощь", - сказал он, набирая полные легкие воздуха, чтобы утолить свое отчаяние. ‘Я пытался схватить его, Джонни, честное слово, я это сделал’.

‘Эй!’ - раздался в темноте голос одного из полицейских. ‘Эй, ребята! Остановитесь! Что вы делаете здесь, на мосту?’

Это был сигнал для нас разбежаться. Я не знаю, куда пошли мальчики Келли, но мы с Питером и Кэтрин быстро пошли по Беллс-Брей, спотыкаясь и опасно скользя по булыжникам, едва осмеливаясь оглянуться. Ночная тьма вместе с тенями зданий и деревьев поглотила нас в неизвестность, и, не говоря ни слова, мы взобрались на холм с другой стороны к башням-близнецам Дина.

Я не знаю как, но, похоже, все в Деканате узнали о падении Патрика Келли с моста первым делом на следующее утро. А потом, когда кто-то позвонил из деревни и сказал, что занятия в школе на сегодня отменены, все поняли худшее. Мальчик погиб, упав с моста поздно вечером накануне. Никто из персонала еще не знал, кто это был. Но в Деканате не было ни одного мальчика или девочки, которые не знали.

Странно, но никто из остальных не спросил нас, что случилось. Как будто мы были каким-то образом заражены, и никто не хотел заразиться тем, что у нас было. Все заключенные разделились на свои обычные группы, но держались от Кэтрин, Питера и меня подальше.

Мы сидели втроем в столовой, ожидая неизбежного. И это произошло незадолго до полудня.

Полицейская машина с ревом проехала по подъездной дорожке и остановилась у подножия лестницы. Двое полицейских в форме вошли в деканат и были препровождены в кабинет мистера Андерсона. Прошло всего около десяти минут, прежде чем за нами послали уборщика. Он обеспокоенно посмотрел на нас. "Чем вы занимались, дети?’ - прошептал он.

Будучи самым старшим, остальные посмотрели на меня, но я просто пожал плечами. ‘Понятия не имею", - сказал я.

Он провел нас по нижнему коридору к палате мистера Андерсона, и мы почувствовали на себе взгляды всех наших сверстников. Как будто время остановилось, остановилось, как будто все дети собрались группами, чтобы посмотреть, как осужденные идут на встречу со своим создателем. Каждый из них, без сомнения, благодарил Господа за то, что это были не они.

Мистер Андерсон стоял за своим столом, его лицо было таким же пепельным, как и волосы. Пиджак его темного костюма был застегнут на все пуговицы, а руки он скрестил на груди. Два офицера со шлемами в руках встали по одну сторону, старшая сестра - по другую. Мы трое выстроились перед столом. Мистер Андерсон сердито посмотрел на нас. ‘Я хочу, чтобы один из вас высказался за всех вас’.

Кэтрин и Питер оба посмотрели на меня.

‘Ладно, ты, Макбрайд’. Это был первый и единственный раз, когда я услышал, как он назвал меня по имени. Он посмотрел на остальных. "Если кто-то из вас не согласен с тем, что он говорит, тогда говорите громче. Ваше молчание будет воспринято как согласие’. Он глубоко вздохнул, затем положил кончики пальцев на стол перед собой, слегка наклонившись вперед, чтобы они приняли его вес. ‘Вы здесь, потому что прошлой ночью мальчик погиб, упав с моста Дин. Некто Патрик Келли. Вы его знаете?’

Я кивнул. ‘Да, сэр’.

‘Кажется, около полуночи на мосту произошли какие-то шалости. В них участвовали несколько мальчиков и девочка’. Он многозначительно посмотрел на Кэтрин. ‘И есть сообщения о двух мальчиках и девочке из Декана, которых видели в деревне незадолго до этого’. Он выпрямился в полный рост. ‘Я не думаю, что у вас есть хоть малейшее представление, кто это был?’

‘Нет, сэр’. Я знал, что они никак не смогут это доказать, если только у них не будет свидетелей, которые выйдут вперед и опознают нас. И если бы они это сделали, то наверняка были бы там, в кабинете мистера Андерсона, чтобы показать пальцем. Поэтому я просто все отрицал. Нет, мы не уходили от декана. Мы всю ночь провалялись в своих постелях. Нет, мы ничего не слышали о падении Патрика Келли до сегодняшнего утра. И нет, у нас не было ни малейшего представления о том, что он или кто-либо другой мог делать на мосту в то ночное время.

Конечно, они знали, что я лгу. Должно быть, кто-то им что-то сказал. Возможно, кто-то из мальчиков Келли. Или кто-то из их друзей.

Теперь мистер Андерсон наклонился вперед, опираясь на костяшки пальцев, и они засветились белизной, совсем как в тот первый день почти год назад. ‘Есть, ’ сказал он, взглянув на двух полицейских, ‘ некоторые сомнения относительно того, упал ли мальчик или его столкнули. Будет проведено расследование, и любой, кого признают виновным в том, что он толкнул этого мальчика на смерть, будет обвинен в убийстве. По меньшей мере, в непредумышленном убийстве. Это действительно очень, очень серьезное дело. И ужасный удар по репутации Декана, если выяснится, что кто-то из его детей замешан в этом. Ты понимаешь?’

‘Да, сэр’.

Ни Питер, ни Кэтрин за все время интервью не раскрыли рта. Теперь мистер Андерсон посмотрел на них. ‘Кто-нибудь из вас хочет что-нибудь добавить?’

‘Нет, сэр’.

Прошло полчаса после того, как нас выпроводили из комнаты, когда полицейские, наконец, ушли, и голос мистера Андерсона гремел по коридору. ‘Проклятые католики! Я хочу, чтобы они убрались отсюда.’

И, наконец, предсказание Кэтрин сбылось. Священник прибыл, чтобы забрать нас на следующее утро.

СЕМНАДЦАТЬ

Фин внимательно наблюдал за стариком. Солнечный свет играл на серебристой щетине на его лице и на дряблой плоти шеи, и они резко выделялись на фоне его бледной, кожистой кожи. Его глаза, напротив, были почти непроницаемыми, затуманенными воспоминаниями, которыми он не мог или не хотел делиться. Он долгое время молчал, и слезы высохли солеными дорожками на его щеках. Его колени были подтянуты к груди, и он сидел, обняв их, глядя на море глазами, которые видели то, чего не мог видеть Фин.

Фин поднял фотографию с дорожного коврика, куда Тормод уронил ее, и сунул обратно в свою сумку. Он взял Тормода за локоть, пытаясь мягко поднять его на ноги.

‘Пойдемте, мистер Макдональд, прогуляемся вдоль кромки воды’.

Его голос, казалось, вывел старика из задумчивости, и Тормод бросил удивленный взгляд на Фина, как будто заметил его впервые. ‘Он этого не делал", - сказал он, сопротивляясь попытке Фина заставить его встать.

‘Кто чего не делал, мистер Макдональд?’

Но Тормод только покачал головой. ‘Может быть, он и не был полным шиллингом, но он выучил гэльский намного быстрее, чем я’.

Фин нахмурился, его мысли метались в море замешательства. На островах ты вырос, говоря по-гэльски. Во времена Тормода вы бы не говорили по-английски, пока не пошли в школу. "Вы хотите сказать, что он выучил английский быстрее?’ Он понятия не имел, кто он такой.

Тормод энергично покачал головой. - Нет, на гэльском . Усвоил его как родной.’

- Чарли? - Спросиля.

Тормод ухмыльнулся, качая головой над глупостью Фина. ‘Нет, нет, нет. Это был бы итальянский, на котором он говорил’. Он протянул руку Фину, чтобы тот помог ему подняться на ноги, и встал навстречу ветру. ‘Давай промочим ноги, как мы всегда делали на пляже Чарли’. Он посмотрел на ботинки Фина. ‘Давай, парень, снимай это с себя’. Он наклонился вперед и начал закатывать штанины брюк.

Фин сбросил ботинки и стянул с ног носки, подняв штанины брюк до колен, когда встал, и двое мужчин рука об руку пошли по мягкому, глубокому песку туда, где уходящий прилив оставил его уплотненным и влажным. Ветер раздувал пальто Тормода вокруг его ног и наполнял куртку Фина. Он был сильным в их лицах и мягким, с примесью брызг, непрерывно дул через три тысячи миль Атлантического океана.

Первая пенящаяся вода хлынула им под ноги, устремляясь вверх по песчаному склону, отвратительно холодная, и старый Тормод радостно засмеялся, быстро поднимая ноги, чтобы отойти, когда вода отступила. У него слетела кепка, и каким-то чудом Фин поймал ее, увидев, как она поднялась у него со лба за мгновение до того, как ее унес ветер. Тормод снова засмеялся, как ребенок, как будто это была игра. Он хотел надеть его обратно на голову, но Фин спрятал его в карман пальто, чтобы они не потеряли.

Фин тоже наслаждался ощущением ледяной воды, омывающей его ноги, и он повел их обратно в последнюю укрощенную волну некогда огромного океана, когда она плескалась у их лодыжек и икр. Они оба смеялись и вскрикивали от шока, вызванного этим.

Тормод казался воодушевленным, свободным, по крайней мере на эти несколько мгновений, от цепей слабоумия, которые сковали его разум и уменьшили его жизнь. Счастлив, как в детстве, радоваться самым простым удовольствиям.

Они прошли в морской воде четыреста или пятьсот ярдов, направляясь к скоплению блестящих черных скал на дальнем конце пляжа, где вода разбивалась о пену белой яростью. Шум ветра и моря заполнил их уши, заглушая все остальное. Боль, воспоминания, печаль. Пока, наконец, Фин не остановился и не развернул их, чтобы идти обратно.

Они прошли всего несколько футов, когда он сунул руку в карман, чтобы вытащить медаль Святого Кристофера на серебряной цепочке, которую мать Марсейли подарила ему несколькими часами ранее. Он передал его Тормоду. ‘Вы помните это, мистер Макдональд?’ Ему пришлось перекрикивать рев стихии.

Тормод, казалось, удивился, увидев это. Он остановился и взял это у Фина, пристально глядя на то, что лежало у него на ладони, прежде чем сжать его в кулак. Фин был потрясен, увидев внезапные слезы, идущие по следам их предшественников. "Она дала это мне", - сказал он, его голос был почти неслышен из-за шума, который обрушился вокруг них.

- Кто? - спросил я.

‘Да’.

Фин на мгновение задумался. Был ли Сейт причиной его необоснованной ненависти к католикам. ‘И она была католичкой?’

Тормод посмотрел на него как на сумасшедшего. ‘Конечно. Мы все были такими’. Он быстро зашагал вдоль линии уходящего прилива, пробираясь сквозь воду, когда она набегала на песок, не обращая внимания на то, что она плещется вокруг его ног и пропитывает закатанные брюки. Фин был застигнут врасплох, и ему потребовалось несколько мгновений, чтобы догнать его. В этом не было никакого смысла.

"Вы были католиком?’

Тормод бросил на него пренебрежительный взгляд. ‘Месса каждое воскресенье в большой церкви на холме’.

- В Сейлебосте? - Спросил я.

‘Церковь, которую построили рыбаки. Та, внутри которой стоит лодка’.

- В церкви была лодка? - Спросил я.

‘Под алтарем’. Тормод остановился так же внезапно, как и начал, стоя по щиколотку в воде, которая обрушилась на них, и уставился на горизонт, где темное пятно далекого танкера пересекало границу между морем и небом. ‘Оттуда был виден пляж Чарли. За кладбищем. Словно серебряная линия, нарисованная вдоль берега между пурпуром махайра и бирюзой моря’. Он повернулся и посмотрел на Фина. ‘И все мертвые между ними хотят, чтобы ты остановился по пути. Какая-нибудь человеческая компания в загробном мире’.

Он снова отвернулся и, прежде чем Фин смог его остановить, швырнул медаль Святого Кристофера в поток прибывающей воды. Он исчез в водовороте песка и пены, чтобы быть засосанным подводным течением и похороненным где-то на глубине. Потерян навсегда.

‘Теперь нет необходимости в папистских штучках’, - сказал он. ‘Путешествие почти закончено’.

ВОСЕМНАДЦАТЬ

Фин принял звонок от Ганна на свой мобильный, когда тот выходил из дома престарелых Дан Эйсдин. Тормод был странно подавлен на обратном пути из Далмора и покорно отправился в свою комнату, где без единого слова протеста позволил персоналу снять с него пальто и отвести его в столовую. Почти ничего не съев накануне, он теперь, казалось, вновь обрел аппетит. И когда он с жадностью набросился на тарелку весенней баранины с вареным картофелем, Фин тихонько выскользнул на полуденное солнце.

Теперь он припарковал свою машину в начале Черч-стрит и спустился туда, где Ганн ждал его на ступеньках полицейского участка. Здесь, на восточном побережье, ветер был порывистым и прохладным, рябил воду в заливе, шелестел первыми листьями на деревьях на дальней его стороне, ниже темного упадка замка Льюс. Двое мужчин шли в ногу по дороге в Бэйхед и увидели рыбацкие лодки во время прилива, возвышающиеся над причалами. Сети, крючки и пустые коробки из-под рыбы были разбросаны по булыжникам, и добрые жители Сторновея подставляли лицо ветру, направляясь к центру города.

Когда они проходили мимо кафе с панорамными окнами, выходящими на лодки в доке, Ганн спросил: ‘Это не молодой Фионнлах?’

Фин обернулся и сквозь тень своего собственного отражения увидел Фионнлаха и Донну вместе за столиком по другую сторону стекла. На полу между ними стояла люлька, и Фионнлах держал на руках свою маленькую дочь, с нескрываемой любовью глядя в ее крошечные круглые голубые глазки. Она с обожанием посмотрела на своего отца, обхватив его большой палец невероятно маленькими пальчиками. Точно так же, как Робби когда-то держал большой палец Фин.

У Фина было всего мгновение, чтобы почувствовать, как на него давят сожаления всей жизни, прежде чем Донна обернулась и увидела его. Ее лицо впервые залилось румянцем, который он когда-либо видел, и она отвернулась, что-то быстро говоря Фионнлагу. Мальчик испуганно поднял глаза. И Фин увидел что-то странное в его глазах. Чувство вины? Страх? Невозможно было сказать, оно мгновенно испарилось, сменившись застенчивой улыбкой. Он кивнул Фину, который кивнул в ответ. Неловкий момент, безмолвный обмен репликами, стекло окна - гораздо более легкий барьер, который можно разрушить, чем все то, что осталось недосказанным между ними.

‘Ты хочешь войти?’ - Спросил Ганн.

Фин покачал головой. ‘ Нет. ’ Он слегка помахал молодой паре рукой и повернул прочь по Бэйхед, заставив Ганна поспешить, чтобы догнать его. Он лишь мимолетно задумался, почему Фионнлаха нет в школе.

Они нашли темный уголок в Hebridean, и Ганн заказал им пару полпинты крепкого. Когда он снова сел с их бокалами, он достал из-под куртки конверт формата А4 и протянул его через стол. ‘Ты никогда не получал этого от меня’.

Фин сунул его в свою сумку. - Что нашел? - спросил я.

Ганн ухмыльнулся, и некоторое время они в тишине потягивали пиво. Затем Ганн осторожно поставил свой стакан на подставку для пива перед собой и сказал: ‘Мне позвонили примерно полчаса назад. Северная полиция направляет старшего инспектора из Инвернесса, чтобы начать расследование убийства.’

Фин склонил голову. ‘Как и ожидалось’.

‘ Его, вероятно, не будет здесь еще неделю или около того. Похоже, власть имущие не считают, что в раскрытии убийства пятидесятилетней давности есть что-то срочное.’ Он поднял свой бокал, чтобы сделать еще глоток, затем поставил его точно на то кольцо, которое тот оставил на коврике. ‘Когда он придет, я больше не смогу вам доверять, мистер Маклауд. И это позор. Потому что я знаю, что ты был хорошим полицейским. Но тот факт, что ты больше не в полиции, скорее всего, сработает против тебя, чем в твою пользу. Я не сомневаюсь, что вам скажут не совать свой нос не в свое дело.’

Фин улыбнулся. ‘Без сомнения’. Он сделал глоток из своего бокала. ‘К чему это ведет, Джордж?’

‘Что ж, мистер Маклауд, мне кажется, у нас небольшой льготный период. И, может быть, было бы неплохо заготавливать сено, пока светит солнце’.

‘Что ты имел в виду?’

‘Что ж, сэр, я подумываю съездить утром в Харрис, в Сейлбост, проведать семью старого Тормода Макдональда и посмотреть, смогу ли я придумать что-нибудь о том, кого это мы вытащили из торфа. Было бы неплохо показать этим жителям материка, что не все мы здесь, на островах, провинциальные копы.’

- Ичто? - Спросил я.

"В последнее время у моего мотора что-то ужасно барахлит. По крайней мере, такова официальная версия. Я подумал, может быть, вы захотите меня подвезти’.

‘О, неужели ты?’

‘Да’. Ганн на этот раз сделал больший глоток пива. ‘Что ты думаешь?’

Фин пожал плечами. ‘Я думаю, Марсейли очень хочет, чтобы я докопался до сути всего этого’.

‘Да, что ж, это имело бы смысл. Ты бывший полицейский и все такое’. Он снова поднес бокал к губам, но заколебался. ‘Есть ли ... отношения между вами двумя в эти дни?’

Фин покачал головой, избегая взгляда Ганна. ‘ У тебя богатая история, Джордж. Но никаких отношений. ’ Он осушил свой бокал. - Во сколько бы ты хотел уйти? - Спросил я.

Когда он ехал обратно по западному побережью, от Барваса через Сядер и Делл, он наблюдал, как темные легионы еще одного погодного фронта собираются на горизонте. В зеркале заднего вида он все еще мог видеть, как солнце косо садится за пурпурные горы Харриса на юге. Небо на севере оставалось ясным, каждая последующая деревня четко вырисовывалась на фоне света, старые белые дома и стандартные дома с архитектурными нарушениями, выпущенные в двадцатом веке бывшим министерством сельского хозяйства и рыболовства. Дома DAF, как их называли, с их каменными стенами, крутыми шиферными крышами и высокими мансардными окнами. Безнадежно неадекватный, по современным стандартам, чтобы противостоять разрушительному воздействию климата острова.

Косые лучи солнца над болотом на востоке отливали золотом в мертвой траве, и он увидел, как среди траншей собрались группы жителей деревни, размахивающих тарасгейром с длинной ручкой, чтобы воспользоваться сухим днем для нарезки и складирования торфа.

Темная тень мрачной и неприветливой церкви в Кроссе сигнализировала о том, что он почти дома.

Дом? Действительно ли это теперь его дом, задавался он вопросом. Этот опустошенный ветрами уголок земли, где враждующие группировки неумолимой протестантской религии доминировали в жизни. Где мужчины и женщины всю свою жизнь боролись за то, чтобы зарабатывать на жизнь с земли или моря, обращаясь во времена безработицы к тем отраслям промышленности, которые возникали, и снова уходили, когда заканчивались субсидии, оставляя за собой ржавые обломки неудач.

Он казался, во всяком случае, более подавленным, чем во времена его юности, снова вступая в период упадка после краткого возрождения, подпитываемого политиками, добивающимися голосов избирателей, тратя миллионы на умирающий язык.

Но если здесь не было дома, то где же он был? Где еще на Божьей земле он чувствовал такую близость с землей, стихиями, людьми? И он обнаружил, что сожалеет о том, что никогда не приводил Робби сюда, на землю его предков.

В бунгало Марсейли никого не было, когда он остановился там, и он поехал дальше, мимо фермы своих родителей, через горный хребет, и увидел, что перед ним простирается все северное побережье. Он повернул налево по дороге, которая вела к старой гавани Кробоста, где крутой бетонный спуск под лебедочным домиком вел к крошечной пристани в тени скал. Свернутый канат и оранжевые буи лежали поверх груды ржавых цепей. У стены были сложены корзины для крабов и омаров. Крошечные рыболовные лодки лежали наклоненными под странными углами, прикрепленные к петлям из ржавого железа. Среди них до сих пор сохранились облупленные останки лодки, которую его отец когда-то отреставрировал, выкрасил в пурпурный цвет, как и дом, и назвал в честь его матери. Все эти годы спустя сохранились следы потерянных жизней.

Его собственный среди них. Грустные и горько-сладкие воспоминания все еще витали в ветшающих стенах старого белого дома, стоявшего на холме с видом на гавань. Дом, где он провел большую часть своего детства, терпимый тетей, которая неохотно взяла на себя ответственность за сироту своей покойной сестры. Дом, лишенный тепла и любви.

В окнах все еще были стекла, а двери были заперты. Но некогда белые стены почернели от сырости, а дверные и оконные рамы проржавели или сгнили. Под ним, на полосе травы вдоль вершин утесов, заброшенный каменный дом, где он мальчишкой одиноко играл в "счастливые семьи", все еще стоял, как и тогда, с двумя фронтонами, двумя стенами. Без крыши. Без дверей. Без окон. Тот, кто когда-то называл это домом, построил его ради вида, но давным-давно бросил из-за жестоких арктических штормов, которые обрушивались на это побережье зимой. Долгие, суровые зимы, которые он хорошо помнил.

Поросшая травой тропинка вела вниз к галечному пляжу. Черные камни вокруг утесов стали оранжевыми, покрытыми крошечными раковинами давно умерших морских существ, покрытыми пятнами водорослей, которые гнили по всему берегу. На дальнем мысе стояли три одинокие пирамиды из камней, которые были там столько, сколько Фин себя помнил.

На самом деле ничего не изменилось, за исключением людей, которые приходили и уходили, оставляя свои мимолетные следы.

Он услышал рокот автомобильного двигателя сквозь рев ветра и, обернувшись, увидел Марсейли, подъезжающего к обочине на старой Astra Артэра. Она вышла и захлопнула дверцу, глубоко засунула руки в карманы куртки и медленно пошла по дорожке, чтобы присоединиться к нему. Несколько мгновений они стояли в уютной тишине, глядя на дома DAF, вытянувшиеся вдоль скал на западной стороне залива, прежде чем она повернулась, чтобы посмотреть на заброшенный дом над гаванью.

‘Почему бы тебе не отреставрировать дом твоей тети? Он в гораздо лучшем состоянии, чем дом твоих родителей’.

‘Потому что он мне не принадлежит’. Фин окинул печальным взглядом запущенное здание. ‘Она оставила его какому-то благотворительному фонду для животных. Действительно, типично для нее. Они не смогли продать его, поэтому просто оставили гнить. Он снова перевел взгляд на океан. ‘В любом случае, я бы больше туда ногой не ступил, даже если бы это было мое’.

‘Почему бы и нет?’

‘Потому что там водятся привидения, Марсели’. Он повернулся и увидел, что она нахмурилась.

‘С привидениями?’

‘Клянусь молодым Фином и всеми его несчастьями. Ночь перед похоронами моей тети была последним разом, когда я спал в этом месте. И я поклялся, что больше никогда этого не сделаю’.

Она подняла руку, чтобы коснуться его щеки легкими, как перышко, кончиками пальцев. ‘Молодой Фин’, - сказала она. ‘Я помню его. Я полюбила его с первого момента, как увидела. И так и не простила его за то, что он разбил мне сердце.’

Он встретился с ней взглядом, вопрос Ганна все еще звенел в его ушах. Ветер отбросил ее волосы с лица длинными шелковистыми прядями, развевающимися позади нее, как флаг свободы. Он окрасил ее кожу в розовый цвет, тонкие черты лица немного огрубели от времени и боли, но все еще были сильными, привлекательными. Маленькая девочка его детства, расцветающая женщина его юности, и то, и другое все еще присутствовало в этой циничной, забавной, умной женщине, которую он так неосторожно обидел. Но ты никогда не смог бы вернуться.

‘Я показал твоему отцу фотографию человека, которого они вытащили из болота", - сказал он. ‘Я почти уверен, что он узнал его’.

Она отдернула руку, словно от удара током. ‘Значит, это правда’.

‘Похоже на то’.

‘Я продолжал надеяться, что они допустили ошибку. Перепутали образцы ДНК или что-то в этом роде. Твои родители - это камень, на котором ты строишь свою жизнь. Для меня немного шокирующе обнаружить, что рок - это всего лишь иллюзия.’

‘Я показал ему медаль Святого Христофора, и он выбросил ее в море’. В прищуренных уголках ее глаз читался испуг. "Он сказал, что кто-то по имени Сеит дал ему это, и что все они были католиками’.

Теперь от недоверия ее брови полезли на лоб. ‘Он сумасшедший, Фин. Буквально. Он не понимает, что говорит’.

Фин пожал плечами, не очень уверенно. Но он оставил свои опасения при себе. Он сказал: "Джордж Ганн завтра едет в Харрис, чтобы навестить семью твоего отца. Он сказал, что я могу пойти с ним. Должен ли я?’

Она кивнула. ‘ Да. Затем быстро добавил: ‘ Но только если ты хочешь, Фин. Если ты чувствуешь, что можешь уделить время. Я должен вернуться в Глазго на несколько дней. Экзамены нужно сдавать. Хотя, видит бог, я вряд ли в подходящем для этого настроении. ’ Она поколебалась. ‘ Я была бы признательна, если бы вы присмотрели за Фионнлагом ради меня.

Он кивнул, и ветер заполнил тишину между ними. Он дул среди травы, заставлял море биться о скалы вдоль всех северных утесов, доносил крики далеких чаек, когда они боролись, чтобы справиться с его порывами и течениями. Фин и Марсейли были безжалостно избиты им, когда они стояли на вершине утеса, чувствуя, как он тянется за их одеждой, проникает в их рты, когда они говорили, вырывая у них слова. Марсейли оперлась на его руку, чтобы не упасть, и он протянул руку, чтобы запустить пальцы в ее волосы, ощутив мягкую, прохладную кожу ее шеи. Она сделала почти незаметный шаг ближе. Он почти мог почувствовать ее тепло. Как легко было бы поцеловать ее.

Вдалеке раздался автомобильный гудок, и они обернулись, чтобы увидеть руку, машущую из окна водителя. Марсейли помахал в ответ. ‘Миссис Макритчи", - сказала она, и момент был упущен, унесенный ветром вместе с их словами.

ДЕВЯТНАДЦАТЬ

Хотя они называются остров Льюис и остров Харрис, на самом деле это один остров, разделенный горной цепью и узкой полоской суши.

Поездка на юг, через плоские болота северной половины острова, быстро становится извилистой, однопутная дорога петляет среди озер, вырезанных в скале последними отступающими ледяными покровами.

Фин и Ганн ехали сквозь сгущающиеся грозовые тучи, ветер и дождь, обрушивающиеся с неровных горных склонов, и пересекли Харрис как раз перед Ардворли, где на изрезанном берегах озера Лох-Сифорт стоит одинокий дом.

Оттуда дорога круто поднималась, вырезанная в горном склоне, и под ними открывался захватывающий вид на черные, рассеянные воды озера. Вдоль дороги выстроились снежные столбы, а горы сгибались вокруг них, устремляясь ввысь со всех сторон, вершины терялись в облаках, которые стекали по каменистым склонам подобно лаве.

Дворники на машине Фина едва справлялись с дождем, который хлестал по ветровому стеклу, затеняя дорогу впереди. Овцы сбились в молчаливые группы на обочине дороги, беспорядочно пощипывая редкие клочки травы и вереска, которые каким-то образом уцелели среди камней.

И затем, внезапно, когда они протискивались через узкий горный перевал, линия золотого света где-то далеко внизу сделала ямку на нижней стороне пурпурно-черных облаков, которые их окружали. Неровная граница между одним погодным фронтом и другим. Мрачные облака, сгущавшиеся между вершинами, рассеялись, когда дорога спустилась на юг, и впереди открылось южное нагорье Харриса.

Дорога огибала порт Тарберт, куда заходили паромы с островов Скай и Лохмэдди, и снова поднималась, чтобы перевалить через скалы, возвышающиеся над Лох-Тарбертом и крошечной группой домов, сгрудившихся вокруг гавани. Защищенная от преобладающих западных ветров, вода здесь была как стекло, в ней тускло отражались мачты парусных лодок, стоящих на якоре в бухте. Дальше солнечный свет сиял над посеребренными водами на востоке, и было невозможно сказать, где кончается небо и начинается море.

Когда они достигли вершины Уабхал-Биг, пейзаж снова изменился. Гранитная скала разбивала покрытые зеленью холмы, которые складками и оврагами спускались под лучами бледного весеннего солнца к сказочным золотым пескам и бирюзовому морю Лускентайр. Охваченные штормами, мрачные горные хребты севера скрылись из виду, и их настроение поднялось.

Дорога огибала пляж, огибая длинную дамбу, направляясь к скоплению домов и ферм, составлявших крошечное сообщество Сейлебост. Фин повернул направо, на узкую школьную дорогу, мимо разлагающихся останков красного грузовика, который когда-то принадлежал Wm Mackenzie (contrs) Ltd из Лаксея. Облупившийся деревянный знак, прикрепленный между двумя полусгнившими столбами ограды, предупреждал, что собаки не допускаются на общий выпас.

Изрытое выбоинами асфальтовое покрытие поднималось на поросший травой холм, откуда открывалась панорама через мачай-эр в сторону пляжа. Весенние цветы склонялись на ветру, а облака парили над далекими горами, окружавшими пески. Не важно, как часто Фин видел это, от этого зрелища у него всегда захватывало дух.

Школа стояла особняком - крошечное скопление серых и желтых зданий и футбольное поле в двух шагах от пляжа. Трудно представить более идиллическое окружение для обучения детей.

Когда Фин загнал свою машину на небольшую автостоянку перед главным зданием, полдюжины детей в защитных шлемах проходили уроки безопасности дорожного движения на своих велосипедах, объезжая красные дорожные конусы, установленные вдоль дороги их учителем.

Ганн окликнул ее, выходя из машины. ‘Мы ищем директора’.

‘Директриса", - крикнула она в ответ. ‘Здание справа от вас’. Здание справа от них было грубо выкрашено в желтый цвет, с настенной росписью подводного морского пейзажа, нарисованного на фронтоне. Внутри пахло меловой пылью и прокисшим молоком, и Фин, кувыркаясь, перенесся во времени в свое собственное детство.

Директриса оставила свой класс, пытаясь решить арифметическую задачку, и отвела двух мужчин в учительскую. Она была рада возможности рассказать им, что ее предшественники очень гордились сохранением архива школы, традицией, которую она сама стремилась увековечить, и что у них были записи в школьных реестрах, начиная со времен, предшествовавших Второй мировой войне.

Привлекательная женщина лет тридцати пяти, она заботилась о своей внешности, постоянно заправляя выбившуюся прядь каштановых волос за ухо, где остальная часть была убрана сзади в пучок. На ней были джинсы, теннисные туфли и открытый кардиган поверх футболки. Разительный контраст с суровыми дамами средних лет, которые в этом возрасте преподавали Фин. Ей не потребовалось много времени, чтобы порыться в коробках со старыми реестрами и найти те, которые относятся ко времени, когда Тормод был там.

Она пролистала взад и вперед период, охватывающий середину сороковых - начало пятидесятых. ‘Да’, - сказала она наконец, ткнув пальцем в пожелтевшие страницы старых школьных записей. ‘Вот он. Тормод Макдональд. Он был учеником начальной школы Сейлбоста с 1944 по 1951 год’. Она провела розовым ногтем по выцветшим записям, отражавшим ежедневную посещаемость. ‘К тому же хороший сопровождающий’.

‘Могли у него быть братья или кузены в школе?’ Спросил Ганн, и она рассмеялась.

‘Вполне возможно, что он это сделал, детектив-сержант, но за эти годы здесь побывало так много Макдональдов, что сказать наверняка было бы почти невозможно’.

‘И в какую школу он пошел бы отсюда?’ Фин задумался.

‘Скорее всего, это было бы среднее образование в Тарберте’. Она улыбнулась и пристально посмотрела ему в глаза, и он вспомнил, как Марсейли однажды рассказала ему, как все девочки были влюблены в него в школе. Он даже не подозревал об этом.

- У вас есть его адрес? - спросил я.

‘Я могу выяснить’. Она снова улыбнулась и исчезла в другой комнате.

Ганн повернулся к Фину, на его губах играла полуулыбка. Может быть, зависть или сожаление. ‘Со мной это никогда так не работает", - сказал он.

Ферма Макдональдов находилась примерно в полумиле от берега, на возвышенности, откуда открывался вид на пески Лускентайр и Скариста. Длинная, узкая полоса земли тянулась от фермерского дома до обочины дороги, очерченная сейчас только обрубками сгнивших столбов забора и едва различимой текстурой земли, измененной годами возделывания и выпаса скота.

Но там больше не было ни земледелия, ни выпаса скота. Земля была засеяна, давно заброшена и восстановлена природой. Сам фермерский дом представлял собой ракушку. Крыша рухнула много лет назад, дымоход на северном фронтоне превратился в груду почерневших обломков. Там, где когда-то был пол, росли длинные травы и чертополох. Утоптанный земляной пол, покрытый песком, который мать Тормода меняла бы ежедневно.

Ганн засунул руки поглубже в карманы, пристально вглядываясь в просторы золотого песка внизу, в бирюзовые и изумрудные полосы, обозначавшие далекие отмели. ‘Это тупик’.

Но Фин смотрел через склон холма на фигуру мужчины, укладывающего торф рядом со свежевыбеленным коттеджем. ‘Пошли", - сказал он. "Давай посмотрим, что знает сосед’. И он отправился в путь, шагая по высокой траве, свежая зелень пробивалась сквозь зимнюю жухлость, пурпурные и желтые цветы тянулись к небу, возвещая начало весеннего сезона. Трава колыхалась, как вода на ветру, приливала и отливала волнами и водоворотами, и Ганн пробирался через нее почти бегом, пытаясь не отставать от молодого человека.

Все на соседнем участке, казалось, было обновлено. Краска, крыша, ограждение. Двери и окна были с двойным остеклением. Блестящий красный внедорожник был припаркован на подъездной дорожке, и мужчина с копной густых седеющих волос оторвался от своей работы на торфяниках, когда они подъехали. У него было обветренное лицо человека, который проводил время на свежем воздухе, но у него не было островного акцента. На гэльское приветствие Фина он ответил по-английски. ‘Извините, я сам не говорю по-гэльски’.

Фин протянул ему руку для пожатия. ‘Без проблем. Фин Маклауд", - сказал он, поворачиваясь, когда запыхавшийся Ганн наконец догнал его. ‘И детектив-сержант Джордж Ганн’.

Теперь этот человек казался немного более настороженным, когда по очереди пожимал им руки. ‘Что здесь нужно полиции?’

‘Мы ищем информацию о семье, которая раньше жила по соседству’.

‘О’. Мужчина немного расслабился. ‘Макдональдс’.

‘ Да. Вы знали их?’

Он засмеялся. ‘Боюсь, что нет. Я родился и вырос в Глазго. Это дом моих родителей. Они переехали на материк в конце пятидесятых и родили меня сразу после того, как приехали туда. Возможно, я даже был зачат в этом доме, хотя и не мог бы в этом поклясться.’

‘Однако они должны были знать соседей", - сказал Фин.

‘О, да, конечно. Они знали здесь всех в округе. Я слышал много историй, когда был мальчиком, и мы часто приезжали сюда на летние каникулы. Но мы остановились в конце шестидесятых, после смерти моего отца. Моя мама скончалась пять лет назад, и я решил вернуться и восстановить это место только в прошлом году, после того как меня уволили. Посмотреть, смогу ли я преуспеть в качестве фермера.’

Фин огляделся по сторонам и одобрительно кивнул. ‘Пока ты хорошо справляешься’.

Мужчина снова рассмеялся. ‘Немного избыточных денег имеет большое значение’.

Ганн спросил: ‘Вы вообще что-нибудь знаете о Макдональдах?’

Мужчина глубоко вздохнул сквозь стиснутые зубы. ‘ Нет, не из первых рук. Хотя они все еще были здесь в первые год или два, когда мы приезжали в отпуск. Произошла какая-то семейная трагедия, я не знаю, что именно. Однажды мы вернулись, а они собрали все свои пожитки и ушли.’

Ганн задумчиво почесал подбородок. - Вы не знаете, где? - спросил я.

‘Кто знает? Многие последовали за своими предками со времен Разрешений в Канаду’.

Фин почувствовал, что на краю ветра повеяло холодом, и застегнул молнию на куртке. ‘Они ведь не были католиками, не так ли? Макдональды’.

На этот раз мужчина зарычал от смеха, перекрывая вой ветра. ‘Католики? Здесь? Ты, должно быть, шутишь, чувак. Это пресвитерианская страна’.

Фин кивнул. Это казалось маловероятным сценарием. ‘Где ближайшая церковь?’

‘Это, должно быть, Шотландская церковь в Скаристе’. Он повернулся и указал на юг. ‘Всего в пяти минутах езды’.

‘Что мы здесь делаем, мистер Маклауд?’ Ганн безутешно стоял на металлической парковке на вершине холма, кутаясь в свою стеганую куртку, с красным от холода носом. Хотя солнце скакало пятнами, как необузданные лошади, по холму и пляжу внизу, тепла было мало. Ветер повернул на север, вдыхая безжалостный арктический воздух в их замерзшие лица.

Церковь в Скаристе гордо возвышалась на холме над полосой скошенной травы, усеянной надгробиями, отмечающими место последнего упокоения поколений верующих. Адский вид, подумал Фин, который можно унести с собой в вечность: размытая и затемненная синева далеких гор за желтизной песков Скариста; постоянно меняющийся свет с нескончаемого неба; постоянный припев ветра, похожий на голоса верующих, возносящих хвалу Господу.

Фин посмотрел на здание церкви. Такое же простое и без украшений, как церковь в Кробосте. ‘Я хочу посмотреть, есть ли внутри лодка", - сказал он.

Ганн нахмурился. ‘ На лодке? В церкви?’

‘Да, лодка". Фин дернул дверь, и она открылась внутрь. Он прошел через вестибюль вглубь церкви, Ганн следовал за ним по пятам, и, конечно, никакой лодки там не было. Простой алтарь из букового дерева, задрапированный пурпуром, с возвышающейся над ним кафедрой, с которой служитель, занимающий возвышенное и привилегированное положение, более близкое к небесам, чем массы, которым он проповедовал, произносил слово Божье.

‘Что, во имя всего святого, заставило вас подумать, что в церкви будет лодка, мистер Маклауд?’

‘Тормод Макдональд говорил о лодке в церкви, Джордж. Церковь, построенная рыбаками’.

‘Должно быть, он это выдумал’.

Но Фин покачал головой. ‘Я так не думаю. Я думаю, что отец Марсейли сбит с толку и расстроен; у него проблемы со словами, воспоминаниями и с тем, как их передать. И, возможно, он даже что-то скрывает. Сознательно или нет. Но я не думаю, что он лжет.’

Снаружи ветер, если уж на то пошло, усилился и стал менее снисходительным. Они почувствовали его порыв, когда выходили из церкви.

‘Весь Харрис в значительной степени протестантский остров, Джордж, не так ли?’

‘Это, безусловно, так, мистер Маклауд. Я полагаю, что поблизости могут быть один или два католика, похожие на овец, отбившихся от стада, но по большей части все они на южных островах. Он ухмыльнулся. ‘Погода лучше, и веселее’. Он понизил голос. ‘Я слышал, в супермаркетах даже по воскресеньям продают выпивку’.

Фин улыбнулся. ‘Я думаю, ад замерзнет прежде, чем мы когда-нибудь увидим это на Льюисе, Джордж’. Он открыл дверцу машины. ‘Куда теперь?’

‘ Думаю, вернемся к Тарберту. Я бы хотел получить копию свидетельства о рождении Тормода из регистратуры.’

Офис регистратора находился в муниципальных офисах, занимавших бывшее школьное общежитие в Уэст-Тарберте, унылом здании с плоской крышей, построенном в конце 1940-х годов для размещения учеников из отдаленных уголков острова, посещающих городскую среднюю школу. Дом напротив уединенно прятался за обилием деревьев и кустарников, почти наверняка выращенных для того, чтобы скрыть уродство здания на другой стороне дороги.

Пожилая дама подняла глаза от своего стола, когда Фин и Ганн принесли с собой холод.

‘Закрой дверь!’ - сказала она. ‘Достаточно того, что ветер задувает во все плохо пригнанные окна в этом заведении, и без того, чтобы люди оставляли двери широко открытыми!’

Пристыженный Джордж Ганн быстро закрыл за ними дверь, затем попытался достать свое удостоверение из недр куртки. Пожилая леди изучила его через очки-полумесяцы, затем посмотрела поверх них, чтобы провести тщательный осмотр двух мужчин по другую сторону прилавка. ‘И чем я могу вам помочь, джентльмены?’

‘Я хотел бы получить выписку из книги регистрации рождений", - сказал ей Ганн.

‘Ну, вам не нужно думать, что вы получите это бесплатно только потому, что вы офицер полиции. Это будет стоить 14 фунтов стерлингов’.

Ганн и Фин обменялись намеком на улыбку.

Фин наклонил голову, чтобы прочитать табличку с именем на ее столе. ‘Вы давно здесь, миссис Маколей?’

‘Ослиные годы", - сказала она. "Но последние пять лет на пенсии. Я всего несколько дней нахожусь в отпуске. Чью выписку вы хотели бы получить?’

‘ Тормод Макдональд, ’ сказал Ганн. ‘ Из Сейлебоста. Родился, кажется, около 1939 года.

‘О, да ...’ Пожилая миссис Маколей глубокомысленно кивнула и, уставившись на экран своего компьютера, начала барабанить потрепанными возрастом пальцами по клавиатуре. ‘Вот оно: 2 августа 1939 года’. Она подняла глаза. ‘Хотите также копию свидетельства о смерти?’

В последовавшей тишине ветер, казалось, усилился и стал громче, со стоном протискиваясь через каждое незапечатанное пространство, словно панихида по мертвым.

Миссис Маколей не обратила внимания на эффект своих слов. ‘Это было ужасно, мистер Ганн. Я хорошо это помню. В то время он был всего лишь подростком. Настоящая трагедия’. Ее пальцы снова забегали по клавиатуре. ‘Вот мы и на месте. Умерла 18 марта 1958 года. Хотите копию? Это будет еще одна?14’.

Фину потребовалось всего пятнадцать минут, чтобы отвезти их обратно в церковь в Скаристе, и меньше десяти, чтобы пройти среди могил на нижних склонах, чтобы найти надгробие Тормода. Тормод Макдональд, родившийся 2 августа 1939 года, любимый сын Дональда и Маргарет, случайно утонул в Баг-Стейнигиде 18 марта 1958 года.

Ганн сел на траву рядом с покрытой лишайником гранитной плитой и наклонился вперед, опустившись на колени. Фин стоял, уставившись на надгробие, как будто, возможно, оно могло бы переписаться само собой, если бы он смотрел на него достаточно долго. Тормод Макдональд пролежал в земле пятьдесят четыре года, и ему было всего восемнадцать, когда он умер.

По дороге из ЗАГСа двое мужчин не обменялись ни словом. Но теперь Ганн поднял глаза и озвучил мысль, которая занимала их обоих с тех пор, как миссис Маколей спросила, не хотят ли они получить копию свидетельства о смерти. ‘Если отец Марсейли не Тормод Макдональд, мистер Маклауд, тогда кто он, черт возьми?’

ДВАДЦАТЬ

Я просто посижу здесь немного. Все дамы в комнате для занятий вяжут. Это не работа для мужчины. Старик в кресле напротив мне кажется немного старушкой. Он тоже должен быть там и вязать!

За стеклянными дверями виден квадратный сад, в котором было бы приятно посидеть. Я вижу скамейку. Все лучше, чем терпеть, как этот старый ублюдок все время пялится на меня. Я просто выйду.

О! Здесь холоднее, чем кажется. И скамейка мокрая. Черт возьми! Слишком поздно. Но со временем все высохнет. Я вижу квадрат неба там, наверху. Облака, проносящиеся над ним с изрядной регулярностью. Но здесь как бы защищено, даже если холодно.

‘Привет, папа’.

Ее голос пугает меня. Я не слышал, как она подошла. Я спал? Так холодно.

‘Что ты делаешь, сидя здесь под дождем?’

‘Это не дождь", - говорю я ей. ‘Это просто морская пыль’.

‘Пойдем, нам лучше зайти внутрь и дать тебе обсохнуть’.

Она хочет, чтобы я ушел с палубы. Но я не хочу возвращаться в курилку. Это даже хуже, чем в кают-компании. Все эти курящие мужчины и вонь несвежего пива. Меня снова вырвет, если мне придется сидеть там на этих потертых старых кожаных скамейках без воздуха для дыхания.

О, здесь есть кровать. Я не знал, что у них на борту есть каюты. Она хочет снять с меня мокрые брюки, но я ничего этого не потерплю. Я отталкиваю ее. ‘Прекрати это!’ Это еще не сделано. Мужчина имеет право на свое достоинство.

‘О, папа, ты не можешь сидеть здесь в мокрой одежде. Ты подхватишь свою смерть’.

Я качаю головой и чувствую, как качается лодка подо мной. ‘Сколько мы уже в море, Кэтрин?’

Она так странно смотрит на меня.

‘На какой лодке мы плывем, папа?’

"RMS Клеймор " . Вряд ли я когда-нибудь забуду это название. Первая лодка, на которой я когда-либо был’.

‘ И куда мы плывем? - спросил я.

Кто знает? Уже почти стемнело, а мы так давно оставили материк позади. Я никогда не знал, что Шотландия такая большая. Мы путешествовали несколько дней. ‘Я слышал, как кто-то в салуне говорил о Большом Кеннете’.

‘Это кто-то, кого ты знаешь?’

‘Нет. никогда о нем не слышал’.

Теперь она садится рядом со мной и берет меня за руку. Я не знаю, почему она плачет. Я присмотрю за ней. Я присмотрю за ними обоими. Я старший, так что это моя ответственность.

‘О, папа...’ - говорит она.

Священник пришел на второй день после падения Патрика. Матрона сказала нам собрать наши вещи, не то чтобы у нас было много. Мы ждали его наверху крыльца, когда подъехала большая черная машина. Я, Питер и Кэтрин. Место было пустынным, потому что все остальные дети снова вернулись в школу. Не было никаких признаков мистера Андерсона, и мы никогда его больше не видели. Что не разбило мне сердце.

Священник был невысоким человеком, примерно на дюйм ниже меня, и почти полностью лысым на макушке. Но он отрастил оставшиеся длинные волосы с одной стороны и зачесал их на другую, смазав маслом, или кремом для бритья, или чем-то в этом роде. Я полагаю, он воображал, что это скрывает тот факт, что он лысый, но на самом деле это просто выглядело глупо. С тех пор я научилась никогда не доверять мужчинам с расчесами. У них абсолютно нет суждений.

Он не производил особого впечатления и казался немного нервным. Гораздо более устрашающими были две монахини, которые сопровождали его. Обе были выше его, с орлиными глазами, неулыбчивые дамы средних лет в черных юбках и строгих белых прическах. Один сидел впереди со священником, который был за рулем, а другой был втиснут на заднее сиденье вместе с нами, прямо рядом со мной. Я был так напуган ею и так старался не прижиматься к ее костлявому телу, что едва заметил, как Декан исчез позади нас. Только в последний момент я обернулся и в последний раз увидел его пустые колокольни, прежде чем он исчез за деревьями.

Машина священника тряслась и грохотала по булыжной мостовой, огибая заросшие деревьями цирки и широкие проспекты, вдоль которых тянулись закопченные многоквартирные дома. Снег все еще лежал пятнами, почерневшими от дорожного движения там, где он скопился по обочинам дороги. Никто из нас не осмеливался заговорить, молча сидя среди представителей Бога на земле, наблюдая, как чужой мир проходит мимо нас в зимнем тумане.

Я понятия не имею, куда они нас отвезли. Я думаю, куда-то в южную часть города. Мы прибыли к большому дому, стоящему позади голых деревьев и лужайки, на которой листья лежали сугробами среди снега. Внутри было теплее, гостеприимнее, чем в доме Дина. Я никогда в жизни не был в таком доме, как этот. Полированные деревянные панели и люстры, обои из флока и блестящие кафельные полы. Нас провели по покрытой ковром лестнице туда, где нас с Питером поместили в одну комнату, а Кэтрин - в другую. Шелковые простыни и аромат розовой воды.

‘Куда мы направляемся, Джонни?’ Питер спрашивал меня несколько раз, но у меня не было для него ответа. Казалось, у нас не было никаких прав, человеческих или каких-либо других. Мы были товаром и движимостью. Просто дети без родителей, и нет места, которое можно назвать домом. Можно подумать, мы к этому уже привыкли. Но это не так. Тебе нужно только оглянуться вокруг, и жизнь всегда будет напоминать тебе, что ты не такой, как другие. В тот момент я бы все отдал за прикосновение пальцев моей матери к моему лицу, ее теплых нежных губ к моему лбу, ее голоса, мягко дышащего мне в ухо, чтобы сказать мне, что все будет хорошо. Но ее давно не было, и в глубине души я знал, что все будет не в порядке. Не то чтобы я собирался рассказывать об этом Питеру.

"Посмотрим", - сказал я ему в сотый раз, задавая этот вопрос. ‘Не волнуйся, я позабочусь о нас’.

Нас продержали в этих комнатах до конца дня, и выходили только в туалет. В тот вечер нас отвели вниз, в большую столовую, где стены были уставлены множеством цветных книг, а длинный блестящий обеденный стол тянулся от эркерного окна в одном конце до двойных дверей в другом.

На одном конце было накрыто три стола, и монахиня, которая привела нас вниз, сказала: ‘Уберите пальцы со стола. Если я найду на нем хоть одну отметину, вы все будете избиты’.

Я почти боялся есть свой суп, опасаясь, что он прольется на стол. К супу у нас было по ломтику хлеба с маслом, а потом по ломтику ветчины с холодным вареным картофелем. Воду подали в стаканах с толстым дном, и когда мы закончили, нас повели обратно наверх.

Это была долгая, беспокойная ночь, мы с Питером свернулись калачиком в одной постели. Он уснул через несколько минут после того, как мы скользнули под одеяло. Но я долго, очень долго лежала без сна. Под нашей дверью горел свет, и время от времени я слышал звуки далеких голосов, тихих и заговорщицких, разговаривающих где-то в глубине дома, прежде чем, наконец, я погрузился в неглубокий сон.

На следующее утро мы встали с первыми лучами солнца и запихнулись обратно в большую черную машину. Ни завтрака, ни времени умыться. На этот раз мы поехали по другому маршруту через город, и я понятия не имел, где мы находимся, пока не увидел замок справа от нас и дома, которые громоздились высоко над холмом. Мы съехали по крутому пандусу в большой вестибюль, освещенный стеклянной крышей, поддерживаемой сложным каркасом из металлических стоек. Паровозы, нетерпеливо пыхтя, стояли у платформ на дальней стороне вестибюля, и монахини торопливо, почти бегом, вели нас сквозь толпу, чтобы показать наши билеты охраннику у выхода, прежде чем подняться на борт и найти наши места в купе на шесть человек в конце длинного коридора. К нам присоединился мужчина в темном костюме и котелке, который, казалось, чувствовал себя неловко в присутствии монахинь и неловко сидел, положив шляпу на колени.

Это был первый раз, когда я ехал в поезде, и, несмотря ни на что, я был очень взволнован. Я видел, что Питер тоже был взволнован. Всю поездку мы были прикованы к окну, наблюдая, как город сменяется холмистой зеленой местностью, останавливаясь на небольших станциях с экзотическими названиями, такими как Линлитгоу и Фолкерк, пока из земли не вырос еще один город. Совершенно другой город. Черный от промышленного загрязнения. Фабричные трубы изрыгают желчь в сернистое небо. Длинный темный туннель, затем рев парового двигателя в ограниченном пространстве станции, когда мы въезжали на платформу на Куин-стрит в Глазго, скрежет металла о металл звенел у нас в ушах.

Несколько раз я поглядывал на Кэтрин, пытаясь поймать ее взгляд, но она упорно отказывалась встречаться со мной взглядом, уставившись на свои руки, сложенные на коленях перед ней, ни разу не отведя взгляда от окна. У меня не было возможности прочитать, что происходит в ее голове, но я чувствовал ее страх. Даже в том возрасте я знал, что девочкам в этом мире есть чего бояться гораздо больше, чем мальчикам.

Мы почти два часа просидели в ожидании на Куин-стрит, прежде чем сесть на другой поезд. Поезд, который на этот раз повез нас на север и дальше на запад, через самую живописную сельскую местность, которую я когда-либо видел. Заснеженные горы и мосты, перекинутые через кристально чистые бурлящие воды, обширные леса и виадуки над ущельями и озерами. Я помню, как видел один крошечный побеленный коттедж у черта на куличках, вокруг которого вздымались горные вершины. И мне стало интересно, кто же, черт возьми, живет в подобном месте. С таким же успехом это могло быть на Луне.

К тому времени, когда мы прибыли в порт Обан на западном побережье, уже темнело. Это был симпатичный городок с домами, выкрашенными в разные цвета, и огромным рыболовецким флотом, пришвартованным у причала. Первый раз, когда я увидел море. Залив был окружен холмами, и огромный каменный собор стоял на берегу, глядя на воды, окрашенные заходящим солнцем в кроваво-красный цвет.

Мы провели ночь в доме недалеко от собора. Там был еще один священник. Но он с нами не разговаривал. Экономка провела нас в две комнаты на чердаке. Крошечные комнаты со слуховыми окнами в скате крыши. Весь день мы ели только бутерброды в поезде и тарелку супа по прибытии. Я слышал, как урчит у меня в животе, когда я лежал в постели, не давая мне уснуть. Если Питер и слышал меня, это на него не подействовало. Он спал как младенец, как и всегда. Но я не мог выбросить Кэтрин из головы.

Я дождался после полуночи, когда в доме погас весь свет, прежде чем тихонько встать с постели. Долгое время я стоял у двери, прислушиваясь к малейшему звуку, прежде чем открыть ее и выскользнуть в коридор. Комната Кэтрин была всего в нескольких шагах от меня. Я помедлил у ее двери, прислушиваясь к тому, что ужасно напоминало сдавленные рыдания, доносившиеся с другой стороны, и у меня возникло чувство болезненного предвкушения, поднимающееся из моего живота. Крошка Кэтрин была действительно тяжелым случаем. Если что-то довело ее до слез , то это должно было быть что-то плохое. За тот год, что я ее знал, я ни разу не видел ее плачущей, за исключением того раза в лунном свете на крыше Декана. Но я уверен, что она не знала, что я это заметил.

Я повернул ручку и быстро нырнул внутрь. Почти сразу же загорелся прикроватный светильник. Кэтрин сидела на кровати, прислонившись спиной к изголовью, подтянув колени к груди, и держала в правой руке ручное зеркальце с туалетного столика, как оружие. Ее глаза почернели от страха, лицо было цвета простыней.

‘Ради бога, Кэтрин, что ты делаешь?’

Ее облегчение при виде меня почти ошеломило ее. Она позволила своей руке снова упасть на кровать и отпустить зеркало. Я мог видеть, как дрожит ее нижняя губа, как на ее заплаканных щеках отражается свет лампы. Я пересек комнату и скользнул на кровать рядом с ней, и она уткнулась лицом мне в плечо, чтобы заглушить рыдания, положив руку мне на грудь, прижимаясь ко мне, как ребенок. Я обнял ее за плечи.

‘Привет, девочка. Все в порядке. Я здесь. Что может быть такого плохого?’

Ей потребовалось много времени, чтобы обрести дар речи и довериться себе, чтобы заговорить. ‘Этот грязный гребаный священник!’

Я нахмурилась, все еще не понимая. Какой я была наивной. ‘Тот, с зачесанным назад?’

Она кивнула, ее лицо все еще было прижато к моему плечу. ‘Он пришел в мою комнату прошлой ночью. Он сказал, что, возможно, мне нужно немного утешения ... учитывая обстоятельства’.

- Ичто? - Спросил я.

- И что? - Спросил я.

- Что случилось? - спросил я.

Теперь она подняла голову и недоверчиво посмотрела на меня. ‘О чем, черт возьми, ты думаешь?’

И меня осенило.

Сначала я был шокирован, что священник из всех людей мог сделать что-то подобное. Затем разозлился, что он это сделал. А затем меня почти охватило сильнейшее физическое и умственное желание выбить из него все дерьмо. И я думаю, будь он там, я бы убил его и мог бы это сделать.

‘О черт, Кэти", - это все, что я мог сказать.

Она снова уткнулась лицом мне в плечо. ‘Я думал, другая пришла за тем же самым. Мне страшно, Джонни. Я не хочу, чтобы кто-нибудь прикасался ко мне снова, никогда’.

‘Никто этого не сделает", - сказал я. И все, что я мог чувствовать, были гнев и возмущение.

Я просидел с ней всю ночь той ночью. Больше мы не разговаривали. Примерно через час я почувствовал, что она наконец заснула, и ее тело стало мертвым грузом на моем.

Мы больше никогда об этом не говорили.

Пароход "Клеймор" отплыл от большого пирса на следующее утро. Монахини проводили нас через город до зала ожидания на паромном терминале. У нас с Питером был один маленький картонный чемодан на двоих, который я несла. У Кэтрин была брезентовая сумка из тканого полотна, которую она небрежно перекинула через плечо, как будто поездки на поезде и пароме были повседневными.

Только когда мы добрались до пирса, я понял, что мы плывем на лодке, и что монахини не едут с нами. Это стало для меня небольшим шоком. Присутствие монахинь в эти последние два дня, какими бы холодными и черными тенями они ни были, давало ощущение безопасности и целеустремленности. Мысль о том, чтобы отправиться в плавание на этом большом судне, пахнущем нефтью и соленой водой, в полном одиночестве и без малейшего представления о том, куда мы плывем, наполнила меня необъяснимым ужасом.

Пока один из них стоял в стороне и молчал, другой выстроил нас в терминале и опустился перед нами на колени. Ее лицо почему-то казалось мягче, чем когда-либо с тех пор, как они забрали нас из Деканата. Она почти улыбнулась, и я увидел в ее глазах что-то похожее на сочувствие. Откуда-то из-под юбок она вытащила три открытки размером примерно девять дюймов на шесть. У каждого из них с верхнего края свисала веревочная петля, точно такая же, как объявление, которое мы смастерили, чтобы повесить Питеру на шею, когда притворялись, что он слепой. На тех, что она подарила мне и Питеру, жирными черными буквами было нацарапано имя ДЖИЛЛИС . Кэтрин читала О'Хенли.

‘Когда вы сойдете с лодки, ’ сказала она, ‘ наденьте это на шею и ждите на причале. Кто-нибудь будет там, чтобы встретить вас’.

Наконец я набралась смелости задать вопрос, которого Питер требовал от меня последние два дня. ‘Куда мы идем?’

Ее лицо потемнело, как будто над головой прошло облако и отбросило на него тень. ‘Это не имеет значения. Просто держись подальше от палубы. Море там может быть неспокойным’.

Затем она отдала нам билеты, встала, и нас провели сквозь толпу людей на пирс и по крутому трапу на палубу. У Клеймора была одна большая красная труба с черной полосой вокруг верха и спасательные шлюпки, установленные на лебедках по обе стороны от кормы. Люди собрались у поручней, напирая друг на друга, чтобы помахать на прощание друзьям и родственникам, когда прозвучал корабельный гудок и гул его моторов разнесся по палубе, отдаваясь вибрацией в наших телах. Но монахини не стали ждать, чтобы помахать нам рукой. Я видел их черные юбки и белые головные уборы, когда они шли обратно к зданию терминала. Я часто задавался вопросом, не повернулись ли они к нам спиной, потому что не могли смотреть нам в лицо, боясь, что где-то глубоко внутри какая-то давно похороненная искра человечности, возможно, уколола их совесть.

Одиноким я чувствовал себя в тот первый час, когда лодка скользила по серым водам залива, оставляя за собой бледно-изумрудный след, а чайки кружили и каркали вокруг мачт, словно множество клочков белой бумаги, развеваемых ветром. Мы впервые осознали волнение океана и наблюдали, как материк отступает позади нас. Пока со временем зелень холмов не стала размытой и отдаленной, прежде чем исчезнуть совсем. И все, что мы видели вокруг себя, было море, поднимающееся и опускающееся, без малейшего представления о том, куда мы направляемся и когда мы туда доберемся. Или что может ждать нас, когда мы прибудем.

В последующие годы я узнал о разрешениях. Как в восемнадцатом и девятнадцатом веках отсутствующие землевладельцы, поощряемые правительством в Лондоне, выгнали людей с земли, чтобы освободить место для овец. Десятки тысяч фермеров, выселенных из своих домов и вынужденных сесть на лодки, которые доставили их в новый свет, где многие были предварительно проданы, почти как рабы. Теперь я понимаю, что они, должно быть, чувствовали, когда видели, как их дома и их страна исчезают в дымке, а впереди у них нет ничего, кроме вздымающихся морей и безнадежной неопределенности.

Затем я посмотрел на своего младшего брата, вцепившегося в поручни и смотрящего в ответ, наполненный солью ветер трепал его одежду и ерошил волосы, и я почти позавидовал его невинности, его неосведомленности. На его лице было выражение почти радостного возбуждения. Ему нечего было бояться, потому что он знал без тени сомнения, что его старший брат позаботится о нем. Впервые я почувствовал себя почти раздавленным грузом этой ответственности.

Возможно, Кэтрин тоже это заметила. Я поймал ее взгляд на себе, и легкая полуулыбка растянула ее губы, прежде чем ее рука скользнула в мою, и я не могу начать описывать комфорт и тепло этой маленькой ручки в моей.

Монахини дали нам коробку сэндвичей, которые мы довольно быстро съели, и в течение часа нас снова вырвало. Когда исчезли все следы суши, ветер пришел в ярость, а вместе с ним и море. Большая черно-белая ванна, которая была "Клеймором", бороздила волны с белыми гребнями, брызги разбивались о ее нос, разносимые ветром, и мочили любого, кто отваживался выйти на палубу.

И вот нас по очереди вырвало в туалет рядом с залом для некурящих, где нам удалось занять несколько мест у залитого дождем окна, и где люди все равно курили, и пили пиво, и кричали на непонятном нам языке, чтобы нас услышали сквозь грохот моторов.

Иногда вдалеке мы видели размытые очертания какого-нибудь острова, которые ненадолго вырисовывались в фокусе, прежде чем снова исчезнуть за волнами. Каждый раз задаваясь вопросом, не туда ли мы направляемся. Безнадежно надеясь, что этот кошмар подходит к концу. Но этого так и не произошло. Или так казалось. Час за часом мы терпели это. Ветер, дождь и море, желудки сводит от тошноты, и больше не от чего отказаться, кроме зеленой желчи. Я не уверен, что когда-либо в жизни чувствовал себя таким несчастным.

Мы отплыли рано утром. И сейчас, ближе к вечеру, начинало темнеть. К счастью, море немного успокоилось, и приближение ночи обещало более спокойный переход. И тогда я услышал, как кто-то кричит, на этот раз по-английски, что они видят Бена Кеннета, и все в большом волнении выбежали на палубу.

Мы тоже пошли, ожидая увидеть кого-то по имени Кеннет, но был ли он там, в толпе, сказать было невозможно. Только намного позже я узнал, что Кеннет, или Коинних на гэльском, было названием горы, приютившей гавань, мерцающие огни которой мы впервые увидели, выступающие из сумерек.

Вокруг города темнела земля, и вдоль горизонта тянулась единственная полоса яркого серебристого света. Последний день. Где бы мы ни были, это было то, куда мы направлялись, и у других пассажиров было большое чувство предвкушения.

Раздался голос из кабины. ‘Пожалуйста, те пассажиры, которые выходят из самолета и еще не приобрели билет, пожалуйста, пройдите в кабинет казначея’. Раздался звон колоколов и глубокий, звучный звук корабельного гудка, когда судно подошло к причалу. Матросы со швабрами и ведрами плескали водой на покрытый коркой соли настил, в то время как семьи собирались с чемоданами, чтобы посмотреть, как устанавливают трап.

Это была смесь голода, облегчения и трепета, которая заставила мои ноги дрожать, когда я спускался по крутому склону, Питер впереди меня, Кэтрин за моей спиной, чтобы найти непривычно твердую почву под ногами. Мое тело все еще двигалось в ритме лодки.

Когда толпа поредела, направляясь к автобусам и машинам, и на холмы опустилась темнота, мы достали наши маленькие картонные прямоугольнички и повесили их себе на шею, точно так, как учили монахини. И мы ждали. И дождались. Огни на пароме позади нас начали гаснуть, и длинные тени, которые мы отбрасывали на пирс, исчезли. Один или два человека бросили любопытные взгляды в нашу сторону, но поспешили дальше. Теперь на пирсе почти никого не осталось, и все, что мы могли слышать, были голоса матросов на пароме, когда они готовили его к ночевке в доке.

Чувство такого уныния охватило меня, когда мы стояли там одни в темноте, а черные воды внутри защитных рукавов гавани плескались о опоры пирса. Огни отеля за стеной гавани выглядели теплыми и гостеприимными, но не для нас.

Я мог видеть бледное лицо Кэтрин, пристально смотрящее на меня из темноты. ‘Как ты думаешь, что нам следует делать?’

‘Подожди", - сказал я. ‘Как сказали монахини. Кто-нибудь придет’.

Я не знаю, где я нашел веру, чтобы поверить в это. Но это было все, за что можно было держаться. Зачем бы они послали нас в такую даль через море и сказали нам, что там нас кто-то встретит, если бы это не было правдой?

Затем из темноты появилась фигура, спешащая по пирсу к нам, и я не был уверен, испытывать облегчение или страх. Это была женщина, и когда она подошла ближе, я смог разглядеть, что ей было под сорок или чуть за пятьдесят. Ее волосы были собраны в пучок под темно-зеленой шляпой, приколотой к голове, а длинное шерстяное пальто было застегнуто наглухо до шеи. На ней были темные перчатки и резиновые сапоги, а в руке она держала блестящую сумочку.

Она замедлила шаг, когда подошла к нам, с выражением ужаса на лице, и наклонилась, чтобы рассмотреть карточки на наших шеях. Ее хмурое выражение исчезло, когда она прочитала имя О'Хенли на имени Кэтрин, и она внимательно оглядела ее. Поднялась рука, чтобы схватить ее за подбородок и повернуть лицо в одну сторону, затем в другую. А затем она осмотрела обе свои руки. Она едва взглянула на нас. ‘Да, ты сойдешь", - сказала она и взяла Кэтрин за руку, чтобы увести ее.

Кэтрин не хотела уходить, она прижалась к ней.

‘Давай", - рявкнула женщина О'Хенли. ‘Теперь ты мой. И ты будешь делать то, что тебе говорят, или страдать от последствий’. Она сильно дернула Кэтрин за руку, и я никогда не забуду отчаянный взгляд крошки Кэти, когда она оглянулась на нас с Питером. Тогда я действительно думал, что больше никогда ее не увижу, и, полагаю, тогда я впервые понял, что влюблен в нее.

‘Куда идет Кэтрин?’ Спросил Питер. Но я только покачал головой, не доверяя себе, чтобы заговорить.

Я не знаю, как долго мы стояли там потом, ожидая, становясь все холоднее, пока я не смог перестать стучать челюстью. Я мог видеть фигуры, движущиеся внутри лаунж-бара отеля, тени на свету, людей в другом мире. Тот, в котором мы не обитали. И затем, внезапно, фары автомобиля прочертили пирс, и прямо на него выехал фургон, остановившись всего в нескольких ярдах от нас, поймав нас в луч своих фар, как кроликов.

Хлопнула дверь, и мужчина вышел на свет, отбрасывая на нас гигантскую тень. Я едва мог разглядеть его из-за света позади него. Но я мог сказать, что он был крупным мужчиной. На нем были синий комбинезон и ботинки, матерчатая кепка, надвинутая на лоб. Он сделал два шага к нам, посмотрел на карточки, висевшие у нас на шеях, и хмыкнул. Я чувствовал запах алкоголя и несвежего табака в его дыхании.

‘В фургоне", - это все, что он сказал, и мы последовали за ним вокруг фургона, где он открыл дверцу, чтобы впустить нас. ‘Поторопись, я и так уже опаздываю’. Внутри были веревки, рыболовные сети и оранжевые буйки, старые деревянные ящики, воняющие тухлой рыбой, крючки и инструментарий, а также туша мертвой овцы. Мне потребовалось мгновение, чтобы понять, что это было, прежде чем отшатнуться в ужасе. По какой-то причине это, казалось, не обеспокоило Питера.

‘Оно мертво", - сказал он и положил руку ему на живот. ‘И все еще теплое’.

Итак, мы сидели на полу в задней части этого фургона с мертвыми овцами и рыболовными принадлежностями, и наши кости тряслись, вдыхая выхлопные газы, пока он вез нас по темным одноколейным дорогам, по плоской болотистой местности, посеребренной луной, мерцающей в черной дали.

Пока мы снова не увидели и не почувствовали запах моря, почти ослепительного в сиянии луны, случайные огни, поднимающиеся вверх по склону холма, горящие в окнах невидимых коттеджей.

Длинный палец каменной пристани уходил в тихие воды, и маленькая лодка мягко покачивалась на волнах. Человек, которого мы узнали позже как Нила Кэмпбелла, сидел, покуривая в рулевой рубке, и вышел поприветствовать нас, пока крупный мужчина в кепке парковал свой фургон. Когда он закончил, он сказал нам убираться.

Двое мужчин заговорили, и произошел обмен смехом. Но я понятия не имел, о чем они говорили. Затем нас проводили вниз, в лодку, которая, пыхтя, пересекла залитый лунным светом пролив к поднимающемуся из моря острову рваных очертаний, странные огни которого были усеяны по его возвышающимся склонам холмов. Потребовалось всего десять минут или около того, чтобы добраться до него, и мы взобрались на крошащийся каменный причал с одной стороны узкого перешейка, ведущего в небольшую бухту. Я мог видеть дома по обе стороны от него. Странные, приземистые, каменные жилища с травяными крышами, которые, как я позже узнал, назывались соломенными. Был отлив, и залив был окружен черными и золотыми водорослями.

Лодка направилась обратно через пролив. ‘Следуйте за мной", - сказал здоровяк, и мы потрусили за ним по протоптанной дороге, огибавшей залив, а затем вверх по холму по каменистой, изрытой колеями тропинке к одному из тех коттеджей с соломенными крышами, которые мы видели из гавани. Там я впервые почувствовал запах торфяного дыма, когда деревянная дверь со скрипом отворилась в темную внутреннюю комнату, наполовину заполненную торфом. Слабый желтый свет исходил от лампы Тилли, низко свисавшей со стропил, и горка торфа светилась красным в открытой дверце черной чугунной печи, установленной у торцевой стены. Земляной пол был усыпан песком. Это была кухня, гостиная и столовая в одном лице, большой стол, стоящий посередине, комод у задней стены, два маленьких глубоких окна по обе стороны от двери. Узкий, обшитый деревом коридор, увешанный пальто и инструментами, вел к тому, что, как я обнаружил, было тремя спальнями. Там не было ни туалета, ни водопровода, ни электричества. Это было так, как если бы мы отправились назад во времени из двадцатого века в какое-то средневековое прошлое. Грустные маленькие осиротевшие путешественники во времени.

Женщина в темно-синем платье с рисунком и длинном белом фартуке отвернулась от плиты, когда мы вошли. Трудно было сказать, какого ей возраста. Ее волосы были как зачищенная сталь, убранные с лица и удерживаемые гребнями. Но это было не старое лицо. Конечно, без морщин. Хотя она и не была молода. Она окинула нас долгим оценивающим взглядом и сказала: ‘Садитесь за стол. Вы будете голодны’. И мы были голодны.

Мужчина тоже сел и снял кепку, так что я впервые увидел его лицо. Худое, жесткое лицо с большим горбатым носом. У него были руки, похожие на лопаты, на костяшках пальцев росли волосы, и еще больше их торчало из-под рукавов. Те немногие волосы, что у него оставались на голове, прилипли к ней завитками от пота, пропитавшего его кепку.

Женщина поставила на стол четыре тарелки с дымящимся мясом. Какое-то мясо в подливке, плавающее в жиру, и картофель, сваренный до состояния распада. Мужчина закрыл глаза и пробормотал что-то на языке, которого я не понимал, затем, когда он начал есть, он сказал нам по-английски: ‘Меня зовут Дональд Шеймус. Это моя сестра Мэри-Энн. Мистер и мисс Джиллис для вас. Это наш дом, и теперь это ваш дом. Забудьте, откуда вы пришли. Это история. Отныне вы будете Дональдом Джоном и Дональдом Питером Джиллисом, и если вы не будете делать то, что вам говорят, да поможет мне вы пожалеете о том дне, когда родились.’ Он отправил в рот полную вилку еды и взглянул на свою сестру, пока жевал. Она все это время оставалась молчаливой и пассивной. Он снова посмотрел на нас. ‘Мы говорим в этом доме на гэльском, так что тебе лучше выучить его чертовски быстро. Точно так же, как бедняги, которые говорят по-гэльски при английском дворе, если вы произнесете хоть слово по-английски в моем присутствии, вас будут считать не произнесшим. Это понятно?’

Я кивнул, и Питер взглянул на меня в поисках подтверждения, прежде чем тоже кивнуть. Я понятия не имел, что такое гэльский и как я смогу на нем говорить. Но я этого не сказал.

Когда мы закончили есть, он вручил мне лопатку и сказал: ‘Вам нужно будет облегчиться перед сном. Вы можете просто полить вереск. Но если вам понадобится что-нибудь еще, вы можете выкопать для этого яму. Имейте в виду, не слишком близко к дому.’

И вот нас выслали ночью, чтобы мы сходили в туалет. Поднялся ветер, и облака понеслись по бескрайнему небу над головой, лунный свет время от времени пробегал вспышками по склону холма. Я отвел Питера от дома туда, откуда открывался панорамный вид на воду, и начал копать, размышляя, что бы мы делали, если бы шел дождь.

‘Привет!’ Тоненький голосок, подхваченный ветром, напугал нас обоих, и я в изумлении обернулся, обнаружив Кэтрин, которая стояла там, ухмыляясь нам в темноте.

Я едва смог сформулировать вопрос. ‘Как...?’

‘Я видела, как вы переправились на маленькой лодке примерно через полчаса после меня’. Она повернулась и указала через склон холма. ‘Я как раз там, с миссис О'Хенли. Она говорит, что теперь меня нужно называть Сеит. Забавное написание. Си — Э — И —Ти, Но произносится Кейт. Это гэльское.’

‘Хорошо", - сказал я. И мне понравилось, как это звучит.

"Похоже, мы те, кого они называют гомерами . Дети, которых гребаная Церковь свалила сюда с материка. На этом крошечном острове нас десятки’. Ее лицо на мгновение омрачилось. ‘Я думала, что потеряла тебя’.

Я ухмыльнулся. ‘Ты не сможешь так просто от меня избавиться’. И я не мог быть счастливее, что снова нашел ее.

‘Папа, ты должен снять брюки. Они все еще мокрые’.

Так и есть! Должно быть, они промокли на лодке. Я встаю и, кажется, не могу расстегнуть молнию. Она помогает мне расстегнуть их, и я выхожу из них, когда они падают на пол. Теперь она стягивает мою майку через голову. Легче просто позволить ей это сделать. Но я и сам могу справиться с пуговицами на рубашке. Не знаю почему, но в последнее время мои пальцы кажутся такими жесткими и неуклюжими.

Я наблюдаю за ней, когда она подходит к гардеробу, чтобы взять свежие брюки и аккуратно отглаженную белую рубашку. Она симпатичная девушка.

‘Вот, папа’. Она протягивает рубашку мне. ‘Ты хочешь надеть ее на себя?’

Я протягиваю руку и глажу ее по лицу, и чувствую такую нежность к ней. ‘Я не знаю, что бы я делал, если бы они не забрали тебя тоже на остров, Сеит. Я действительно думал, что потерял тебя навсегда.’

Я вижу такое замешательство в ее глазах. Неужели она не понимает, что я чувствую к ней?

‘Ну, теперь я здесь", - говорит она, и я лучезарно улыбаюсь ей. Так много воспоминаний, так много эмоций.

‘Помнишь, как мы таскали водоросли с берега?’ Говорю я. ‘В тех больших корзинах на маленьких лошадках. Чтобы удобрять феаннаган . И я бы помог тебе выкопать твой.’

Почему она хмурится? Может быть, она не помнит.

"Феаннаган?’ - спрашивает она. ‘Вороны?’ Теперь переходим на английский. ‘Как ты можешь удобрять ворон, папа?’

Глупая девчонка! Я слышу свой смех. ‘Конечно, они их так и называли. Нам они тоже подарили шикарные татушки’.

Она снова качает головой. И вздыхает: ‘О, папа’.

Я хочу встряхнуть ее, черт возьми! Почему она ничего не помнит?

‘Папа, я пришел сказать тебе, что мне нужно ехать в Глазго сдавать кое-какие экзамены. Так что меня не будет здесь пару дней. Но Фионнлах приедет повидаться с тобой. И Фин.’

Я не знаю, о ком она говорит. Но я не хочу посетителей. Я не хочу, чтобы она уходила. Сейчас она застегивает мою рубашку, ее лицо совсем близко. Поэтому я просто наклоняюсь, чтобы нежно поцеловать ее в губы. Она, кажется, испугана и отскакивает. Надеюсь, я ее не расстроил. ‘Я так рад, что снова нашел тебя, Кейт", - говорю я ей, желая подбодрить. ‘Я никогда не забуду те дни в Деканате. Никогда. И башенки дома Дэнни, которые мы могли видеть с крыши ’. Мне смешно вспоминать об этом. ‘Просто чтобы напомнить нам о нашем месте в мире’. И я понижаю голос, гордясь тем, кем мы стали. "Тем не менее, мы не так уж плохо справились с парой беспризорных сирот’.

ДВАДЦАТЬ ОДИН

Было темно, когда Фин высадил Джорджа Ганна в Сторноуэе и направился через Барвас-мур к западному побережью. Это была черная, сырая ночь, Атлантический океан яростно шипел ему в лицо, когда он ехал на запад. Совсем как в ту ночь, когда на этой самой дороге были убиты его родители. Он знал, что к чему, как свои пять пальцев. Он сталкивался с этим каждую неделю в автобусе, который в понедельник отвозил его в школьное общежитие в Сторноуэе, а затем обратно в пятницу. Хотя сейчас он не мог этого видеть, он знал, что дом с зеленой крышей был всего в сотне ярдов или около того справа от него, и что как раз примерно здесь овца внезапно выскочила из канавы, заставив его отца свернуть.

Сейчас на дороге все еще паслись овцы. Фермеры давно отказались от попыток отгородить выпасы. Осталось всего несколько сгнивших столбов, свидетельствующих о том, что они когда-то пытались. Ночью вы видели глаза овец, светящиеся в темноте. Две светящиеся точки света, похожие на глаза дьявола, отражающие ваши фары обратно на вас. Они были глупыми животными. Вы никогда не знали, в какую минуту они испугаются и выбегут перед вами. В тихие дни они собирались на дороге, покидая болото, чтобы спастись от крошечных кусачих мошек, которые были проклятием Западного нагорья. И вы знали, что если они беспокоили овец, то это должно быть плохо.

Поднявшись на холм, он увидел мерцающие под дождем огни Барваса, длинная вереница которых тянулась вдоль линии побережья, прежде чем исчезнуть во тьме. Фин следовал за их прерывистыми бусинами на север, пока рассеянные огни Несса не стали более густыми по всему мысу, и он повернул к Кробосту. Океан был скрыт во мраке, задушенный ночью, но он слышал, как он дышит своим гневом вдоль скал, когда припарковался и вышел из машины у бунгало Марсейли.

Ее машины там не было, и он понял, что она, должно быть, уже уехала в Глазго. Но в кухонном окне горел свет, и он бросился к двери сквозь дождь. На кухне никого не было, и он прошел в гостиную, где в углу телевизор показывал вечерние новости. Но и здесь тоже никого не было. Он вышел в холл и позвонил наверх, в спальню Фионнлаха.

- Есть кто-нибудь дома? - Спросил я.

Полоска света легла вдоль основания двери, и он начал подниматься по лестнице. Он был только на полпути, когда дверь открылась, и Фионнлах вышел на верхнюю площадку, быстро закрыв ее за собой. ‘Фин!’ Он казался испуганным, удивленным, странно нерешительным, прежде чем поспешил вниз по лестнице и протиснулся мимо Фина по пути. ‘Я думал, ты в Харрисе’.

Фин повернулся и последовал за ним вниз, в гостиную, где при свете смог разглядеть, что Фионнлах слегка покраснел, смущен, почти смущен. ‘Ну вот, я вернулся’.

‘Так я понимаю’.

"Твоя мама сказала, что я могу пользоваться водопроводом, когда мне нужно. Пока я не приведу в порядок дела на ферме’.

‘Конечно. Не стесняйся’. Ему было явно не по себе, и он направился на кухню. Фин последовал за ним как раз вовремя, чтобы увидеть, как он открывает холодильник. ‘Пиво?’ Фионнлах повернулся, протягивая бутылку.

‘Спасибо’. Фин взял ее, открутив крышку, и сел за стол. Фионнлаг поколебался, прежде чем взять одну сам. Он стоял, прислонившись спиной к холодильнику, и бросил пробку через всю кухню в раковину, прежде чем сделать большой глоток из бутылки.

‘Так что ты узнал о дедушке?’

‘Ничего", - сказал Фин. "За исключением того, что он не Тормод Макдональд’.

Фионнлаг уставился на него с выражением пустого непонимания на лице. - Что вы имеете в виду? - спросил я.

‘Тормод Макдональд погиб в возрасте восемнадцати лет в результате несчастного случая на лодке. Я видел его свидетельство о смерти и его могилу’.

‘Тогда, должно быть, это какой-то другой Тормод Макдональд’.

Фин покачал головой. ‘Это Тормод Макдональд, за которого выдает себя твой дедушка’.

Фионнлах сделал несколько глотков пива, пытаясь переварить услышанное. ‘Ну, если он не Тормод Макдональд, то кто он?’

‘Хороший вопрос. Но не тот, на который он, вероятно, даст нам ответ в ближайшее время’.

Затем Фионнлаг надолго замолчал, уставившись в свою полупустую пивную бутылку. - Вы думаете, он убил того человека, которого нашли на торфяном болоте? - спросил я.

‘Понятия не имею. Но он был его родственником, это точно. И если мы сможем установить личность одного, то это, вероятно, подскажет нам, кто другой и, возможно, что произошло’.

‘Ты говоришь как полицейский’.

Фин улыбнулся. ‘Это то, кем я был большую часть своей взрослой жизни. Мышление не меняется в одночасье только потому, что ты бросаешь свою работу’.

‘Почему ты это сделал?’

Фин вздохнул. ‘Большинство людей тратят свою жизнь, так и не узнав, что скрывается под камнями, по которым они ходят. Копы тратят свою жизнь на то, чтобы поднимать эти камни и иметь дело с тем, что они находят.’ Он осушил свою бутылку. ‘Мне надоело проводить свою жизнь в тени, Фионнлах. Когда все, что ты знаешь, - это самая темная сторона человеческой натуры, ты начинаешь находить тьму в себе. И это пугающая вещь.’

Фионнлах бросил свою пустую бутылку в коробку из-под пива у двери, и глухой звон стекла о стекло заполнил тишину на кухне. Он все еще выглядел не в своей тарелке.

Фин сказал: "Надеюсь, я ничему не помешал’.

Быстрые глаза метнулись к нему, затем снова отвели. ‘Ты не видел’. Затем: ‘Мама сегодня днем ходила к дедушке’.

‘Есть радость?’

Мальчик покачал головой. ‘Нет. Очевидно, он сидел под дождем, но, похоже, думал, что находится на лодке. Затем он начал болтать о сборе морских водорослей для удобрения ворон.’

Фин нахмурился. ‘ Вороны?’

‘Да. Он использовал гэльское слово, феаннаган . Вороны’.

"В этом нет никакого смысла’.

‘Нет, это не так’.

Фин колебался. ‘Fionnlagh …’ Мальчик выжидающе посмотрел на него. ‘Лучше позволь мне рассказать твоей маме о твоем дедушке’. И Фионнлаг кивнул, казалось, слишком счастливый, чтобы освободиться от ответственности.

Ветер хлестал и дергал внешнюю оболочку его палатки, напрягая парней, в то время как внутренняя палатка вдыхала и выдыхала частично и беспорядочно, как отказывающее легкое. Дождь, барабанящий по тонкой пластиковой обшивке кузова, был почти оглушительным. Флуоресцентный светильник Фина, работающий на батарейках, наполнял его странным синим светом, при свете которого он сидел, завернувшись в свой спальный мешок, и читал незаконный отчет Ганна о вскрытии тела в болоте.

Он был очарован описанием татуировки Элвиса на левом предплечье и надписью "Отель разбитых сердец" , хотя именно нагрудный знак окончательно определил, что смерть наступила в конце пятидесятых. Это был молодой человек, страстно влюбленный в первую в мире рок-звезду, чьи интеллектуальные способности были подорваны каким-то несчастным случаем, в результате которого у него повредился мозг. Каким-то образом связан с отцом Марсейли, чья собственная личность теперь была окутана тайной.

Это было жестокое убийство. Связанный, заколотый, с перерезанным горлом. Фин попытался представить отца Марсейли в роли его убийцы, но просто не смог. Тормод, или кем бы он ни был, всегда был мягким человеком. Крупный мужчина, да. Могущественный в свое время. Но человек с таким ровным темпераментом, что Фин не мог вспомнить ни одного случая, когда он хотя бы слышал, как он повышал голос.

Он отложил отчет в сторону и взял открытую папку, содержащую подробности наезда Робби и побега. Он потратил почти час, просматривая его еще раз, когда вернулся в палатку от Марсейли. Бесполезно, конечно. Он потерял счет тому, сколько раз он это читал. Каждое заявление, мельчайший замер каждого следа от шины на дороге. Описание машины, водителя. Полицейские фотографии, которые он скопировал в Эдинбурге. Он знал каждую деталь наизусть, и все же каждый раз, читая это, надеялся наткнуться на одну жизненно важную вещь, которую упустил.

Он знал, что это была навязчивая идея. Неразумная, нелогичная, нежизнеспособная навязчивая идея. И все же, подобно курильщику-наркоману, он был просто не в состоянии избавиться от нее. Не могло быть завершения, пока водитель машины не привлечен к ответственности. До этого дня его жизнь не удастся вывести из колеи, не удастся вернуть ее на открытую дорогу.

Он выругался себе под нос и отбросил папку через палатку, прежде чем выключить флуоресцентную лампу и откинуться назад, чтобы лечь на простыню, утонув головой в подушке, так желая, чтобы сон забрал его, что он знал, что этого не произойдет.

Он закрыл глаза и прислушался к ветру и дождю, затем снова открыл их. Не было никакой разницы. Никакого света. Просто абсолютная темнота. Он сомневался, что когда-либо в жизни чувствовал себя таким одиноким.

Для него было невозможно угадать, сколько прошло времени. Полчаса, час? Но в конце концов он был не ближе ко сну, чем когда впервые лег. Он снова сел и включил свет, моргая от резкого света. В машине было несколько книг. Ему нужно было что-то, что забрало бы его отсюда, от того, кем он был, кем он был, куда он направлялся. Что-то, что остановило бы все неразрешенные вопросы, бесконечно повторяющиеся в его голове.

Он натянул непромокаемую куртку поверх жилета и боксеров и сунул босые ноги в ботинки, захватив свой юго-западный плащ, прежде чем расстегнуть молнию на палатке, чтобы укрыться от дождя и ветра. Двадцатисекундный рывок к машине, и он вернулся бы меньше чем через минуту, сбросив мокрые непромокаемые плащи во внешней палатке, чтобы скользнуть обратно в тепло своего спального мешка. Книга в его руке, спасение в его сердце.

И все же он не решался сделать решительный шаг. Там было дико. Вот почему поколения его предков строили дома со стенами толщиной в два-три фута. Насколько глупым он был, полагая, что сможет выжить неделями, даже месяцами, в такой хрупкой маленькой палатке, как эта? Он выдохнул сквозь стиснутые зубы, на мгновение прищурился, а затем бросился бежать. Вышел под дождь, который обжигал его лицо, сила ветра почти уносила у него ноги.

Он добрался до своей машины, нащупывая ключи мокрыми пальцами, и тут в его периферийном зрении загорелся свет. Он остановился, вглядываясь вниз с холма сквозь пелену дождя, и увидел, что это был свет над кухонной дверью Марсейли. Он отбрасывал слабый желтый отсвет на дорожку, ведущую туда, где на холостом ходу стояла машина Фионнлаха. Он не слышал двигателя, но видел выхлопные газы, вырывающиеся из задней части старого Mini и уносящиеся в ночь.

А затем фигура с чемоданом, стремительно несущаяся от кухонной двери к машине. Просто силуэт, но узнаваемый Фионлах. Фин позвал его по имени, но бунгало находилось в паре сотен ярдов от него, и его голос был утерян в шторме.

Фин стоял, измученный дождем, который простынями стекал с его непромокаемой куртки, дул в лицо, стекал по шее, и наблюдал, как Фионнлах открыл багажник и запихнул внутрь свой кейс. Он побежал обратно к дому, чтобы выключить свет, и был едва заметной тенью, когда снова бросился по дорожке к машине. Фин увидел, как его лицо на мгновение осветилось светом вежливости, когда дверь открылась, а затем снова закрылась. Машина отъехала от обочины и начала спускаться с холма.

Фин повернулся к своей машине, открыл дверцу и скользнул на водительское сиденье. Он завел ее, включил первую передачу и отпустил ручной тормоз. Пока он держал фары Фионнлаха в поле зрения, он мог держать свои выключенными. Он скатился с холма вслед за Mini.

Фин держался на расстоянии добрых двухсот ярдов между машинами и сбавил скорость, когда Mini подъехал к магазинам Crobost у подножия холма. В свете фар Фионнлага он увидел крошечную фигурку Донны Мюррей, выскочившую из-за двери магазина, держа обеими руками люльку. Фионнлах выскочила, чтобы опрокинуть водительское сиденье вперед, и задвинула его внутрь, прежде чем побежать обратно за маленьким чемоданом.

И в этот момент фары третьей машины залили место происшествия светом. Фин мог видеть, как сквозь них струится дождь, и фигуру человека, вышедшего, чтобы перекрыть их луч. Он убрал ногу со сцепления и ускорился по дороге в их сторону, включив фары, чтобы сделать эту полуночную драму более рельефной. Три испуганных лица повернулись к его машине, когда он затормозил, заносясь на гравии. Он позволил дверце распахнуться и вышел под дождь.

‘Какого черта ты здесь делаешь?’ Дональду Мюррею пришлось заорать, чтобы его услышали сквозь рев шторма. В свете машин его лицо казалось печеночно-бледным, глаза запали в тени.

‘Возможно, мне следует спросить об этом тебя", - крикнул Фин в ответ.

Дональд сердито ткнул кулаком в воздух в сторону своей дочери и ее любовника, единственный палец, направленный обвиняюще. ‘Они пытаются сбежать с ребенком’.

‘Это их ребенок’.

Усмешка скривила рот Дональда. ‘Ты в этом замешан?’

‘Эй!’ Фионнлаг с красным лицом взревел в ночи. ‘Это не ваше дело! Любого из вас. Она наш ребенок, и это наше решение. Так что вы все можете идти к черту.’

‘Это решать Богу", - крикнул ему в ответ Дональд Мюррей. ‘Но ты никуда не пойдешь, сынок. Не с моим внуком, нет’.

‘Попробуй, блядь, остановить меня!’ Фионнлах взял сумку Донны и бросил ее в машину. ‘Давай", - сказал он ей и плюхнулся на водительское сиденье.

Дональд был там в два шага, чтобы дотянуться и вытащить ключ зажигания, повернувшись, чтобы бросить его в зубы шторму. Он быстро обошел машину, чтобы дотянуться и схватить люльку.

Фионнлаг выскочил, чтобы остановить его, но Фин оказался там первым. Его юго-западный плащ сорвался с места и исчез в темноте, когда он схватил преподобного Мюррея за плечи и оттащил его от машины. Дональд все еще был мужчиной мощного телосложения, и он сильно оттолкнулся, пытаясь вырваться из хватки Фина. Оба мужчины отшатнулись назад и упали на землю, перекатившись по гравию.

Падение вышибло весь воздух из легких Фина, и он задыхался, когда Дональд поднялся на ноги. Ему удалось подняться на колени, все еще борясь за воздух, и он поднял глаза, когда Дональд протянул руку, чтобы помочь ему встать. Он заметил белую вспышку на шее Дональда. Его собачий ошейник. И на мгновение абсурдность их ситуации промелькнула у него в голове. Ради Бога, он дрался со священником церкви Кробоста! Его другом детства. Он ухватился за руку и подтянулся. Двое мужчин стояли, свирепо глядя друг на друга, оба тяжело дышали, лица обоих были мокрыми от дождя и блестели в свете фар.

‘Прекратите это!’ Донна кричала. ‘Прекратите это, вы оба!’

Но Дональд не сводил глаз с Фин. ‘ Я нашел билеты на паром в ее комнате. Завтра первое отплытие в Уллапул. Я знал, что они попытаются сбежать сегодня ночью.

‘Дональд, они оба взрослые. Это их ребенок. Они могут идти, куда им заблагорассудится’.

"Я мог бы догадаться, что ты встанешь на их сторону’.

‘Я не принимаю ничью сторону. Это ты их прогоняешь. Отказываешься позволить Фионнлагу прийти в дом, чтобы повидаться с собственной дочерью. Можно подумать, что мы все еще живем в средние века!’

‘У него нет средств содержать их. Ради Бога, он все еще в школе!’

‘Ну, он же не собирается многого добиться, бросив учебу и сбежав, не так ли? И это то, что ты заставляешь его делать. Их обоих’.

Дональд презрительно плюнул в ночь. ‘Это пустая трата времени’. Он снова повернулся, чтобы попытаться взять люльку из машины. Фин схватил его за руку, и в этот момент Дональд развернулся, его кулак пролетел сквозь свет, чтобы нанести Фину скользящий удар по щеке. Сила удара выбила Фина из равновесия, и он растянулся спиной на асфальте.

На несколько долгих мгновений сцена застыла, как будто кто-то щелкнул выключателем и поставил фильм на паузу. Никто из них не мог до конца поверить в то, что только что сделал Дональд. Ветер неодобрительно завывал вокруг них. Затем Фин с трудом поднялся на ноги и вытер капельку крови с губы. Он сердито посмотрел на министра. ‘Ради Бога, парень", - сказал он. ‘Приди в себя’. Его голос почти затерялся в реве ночи.

Дональд стоял, потирая костяшки пальцев, и смотрел на Фина, его глаза были полны недоверия, вины, гнева. Как будто каким-то образом Фин был виноват в том, что Дональд ударил его. ‘Какого черта тебя это вообще волнует?’

Фин закрыл глаза и покачал головой. ‘Потому что Фионнлаг - мой сын’.

ДВАДЦАТЬ ДВА

Беспокойство Катрионы Мюррей сменилось замешательством, когда она открыла дверь особняка и обнаружила своего мужа и Фина Маклауда, стоящих на верхней ступеньке, как две утонувшие крысы, окровавленные и в синяках. Это был не тот, кого она ожидала.

- Где Донна и ребенок? - Спросил я.

‘ Я тоже рад тебя видеть, Катриона, ’ сказал Фин.

Дональд сказал: ‘Они у Марсейли’.

Темные глаза Катрионы перебегали с одного на другого. ‘ Что помешает им первым делом отправиться в Сторноуэй и сесть на паром?’

Фин сказал: ‘Они этого не сделают’.

‘Почему бы и нет?’

"Потому что они боятся того, что мы с Дональдом можем сделать друг с другом. Есть шанс, что мы могли бы укрыться от дождя?’

Она покачала головой в замешательстве и разочаровании и широко распахнула дверь, пропуская двух промокших мужчин в коридор. ‘Вам лучше снять с себя эти мокрые вещи’.

Фин улыбнулся. ‘Лучше не снимай мою, Катриона. Я не хочу разжигать твои нежные чувства’. Он распахнул непромокаемую куртку, обнажив жилетку и боксерские шорты. ‘Я только выскочил, чтобы взять книгу из машины’.

‘Я принесу тебе халат’. Она наклонила голову, чтобы получше рассмотреть его. ‘Что случилось с твоим лицом?’

‘Твой муж ударил меня’.

Ее глаза сразу же метнулись к Дональду, малейшая морщинка пролегла между ее бровей. Вина на его лице и отсутствие отрицания усугубили их.

Пятнадцать минут спустя двое мужчин сидели у торфяного камина в гостиной, потягивая горячий шоколад из кружек при свете настольной лампы и отблесках торфа. На Дональде был черный шелковый халат, расшитый китайскими драконами. На Фине был толстый белый махровый халат. Оба мужчины были босиком и только начинали чувствовать, как восстанавливается кровообращение. По кивку Дональда Катриона удалилась на кухню, и двое мужчин несколько минут сидели, потягивая кофе в тишине.

‘Капелька виски не помешала бы к этому", - наконец сказал Фин, скорее с надеждой, чем ожидая.

‘Хорошая идея’. И, к удивлению Фина, Дональд встал, чтобы достать из комода бутылку "Балвени Даблвуд". Больше двух третей ее уже было выпито. Он откупорил его, щедро налил в каждую из их кружек и снова сел.

Они отпили еще, и Фин кивнул. ‘Лучше’. Он услышал, как Дональд глубоко вздохнул.

‘Это застревает у меня в горле, Фин, но я должен перед тобой извиниться’.

Фин кивнул. ‘Чертовски верно, что ты это делаешь’.

‘Какова бы ни была провокация, я не имел права тебя бить. Это было неправильно’.

Фин повернулся, чтобы посмотреть на своего бывшего друга, и увидел искреннее сожаление на его лице. ‘Почему? Почему это было неправильно?’

‘Потому что Иисус учил нас, что насилие - это неправильно. Кто ударит тебя по правой щеке, подставь ему и другую’.

‘На самом деле, я думаю, что это я подставил другую щеку’.

Дональд бросил на него мрачный взгляд.

‘В любом случае, что случилось с "око за око"?"

Дональд набил рот шоколадом и виски. ‘Как сказал Ганди, око за око, и мы все ослепли бы’.

‘Ты действительно веришь во всю эту чушь, не так ли?’

‘Да, я знаю. И меньшее, что ты мог бы сделать, это уважать это’.

‘Я никогда не буду уважать то, во что ты веришь, Дональд. Только твое право верить в это. Так же, как ты должен уважать мое право не делать этого’.

Дональд устремил на него долгий, проницательный взгляд, отблеск торфа окрасил одну половину его бледного лица, другая была в тени. ‘Ты предпочитаешь не верить, Фин. Из-за того, что случилось с твоими родителями. Это отличается от того, чтобы на самом деле не верить.’

‘Я скажу тебе, во что я верю, Дональд. Я верю, что Бог Ветхого Завета - это не то же самое, что Бог Нового. Как вы можете примирить жестокость и насилие, практикуемые одним, с миром и любовью, проповедуемыми другим? Вы выбираете то, что вам нравится, и игнорируете то, что вам не нравится. Вот как. Вот почему здесь так много христианских фракций. Только на этом острове насчитывается, сколько, пять различных протестантских сект?’

Дональд энергично покачал головой. "Слабость мужчин в том, что они всегда будут не соглашаться и бороться из-за своих разногласий, Фин. Вера - это ключ’.

‘Вера - это опора слабых. Ты используешь ее, чтобы сгладить все противоречия. И ты опираешься на нее, чтобы дать простые ответы на невозможные вопросы’. Фин наклонился вперед. ‘Когда ты ударил меня сегодня вечером, это шло от сердца, а не от твоей веры. Это был настоящий ты, Дональд. Ты следовал своему инстинкту. Каким бы ошибочным он ни был, это было вызвано искренним желанием защитить вашу дочь. И вашу внучку.’

Смех Дональда был полон иронии. ‘Настоящая смена ролей. Верующий наносит удар, неверующий подставляет другую щеку. Тебе, должно быть, это нравится. ’ В его голосе не было скрытой горечи. ‘ Это было неправильно, Фин, и я не должен был этого делать. Это больше не повторится.

‘Чертовски верно, что не будет. Потому что в следующий раз я дам тебе сдачи. И позволь мне сказать тебе, я играю нечестно’.

Дональд не смог удержаться от улыбки. Он осушил свою кружку и несколько долгих мгновений смотрел в нее, как будто ответы на все вопросы Вселенной могли каким-то образом быть найдены на дне. - Хочешь еще? - Спросил я.

- Шоколад или виски? - спросил я.

‘ Виски, конечно. У меня есть еще бутылка.

Фин протянул свою кружку. ‘Можешь налить туда столько, сколько захочешь’.

Дональд разделил между ними остаток бутылки, и Фин почувствовал, как гладкий солод, окрашенный и смягченный хересом, в бочках из-под которого он выдерживался, легко стекает вниз, согревая его внутренности. ‘Что с нами случилось, Дональд? Мы были друзьями. Все смотрели на тебя снизу вверх, когда мы были детьми. Ты был почти героем, примером для подражания для всех нас’.

‘Тогда чертовски ужасный образец для подражания’.

Фин покачал головой. ‘Нет. Ты совершал ошибки, конечно. Это случается со всеми. Но в тебе было что-то особенное. Ты был свободным духом, Дональд, поднимал два пальца к небу. Бог изменил тебя. И не к лучшему.’

‘Не начинай!’

"Я продолжаю надеяться, что однажды ты обернешься со своей широкой заразительной улыбкой и крикнешь: "Всего лишь шучу !’

Дональд засмеялся. ‘Бог действительно изменил меня, Фин. Но это было к лучшему. Он научил меня контролировать свои низменные инстинкты, быть лучшим человеком, чем я был. Поступать с другими только так, как я хотел бы, чтобы они поступали со мной.’

‘Тогда почему ты так плохо обращаешься с Фином и Донной? Неправильно держать их порознь. Я знаю, ты думаешь, что защищаешь свою дочь, но эта малышка тоже дочь Фионнлаха. Что бы вы чувствовали, если бы были Фионнлахом?’

‘Во-первых, она не забеременела бы от меня’.

‘О, да ладно! Бьюсь об заклад, ты даже не можешь вспомнить, со сколькими девушками ты спал в этом возрасте. Тебе просто повезло, что ни одна из них не забеременела’. Он сделал паузу. ‘До Катрионы’.

Дональд сердито посмотрел на него из-под нахмуренных бровей. ‘Пошел ты, Фин!’

И Фин расхохотался. "Так вот, это прежний Дональд’.

Дональд покачал головой, пытаясь сдержать улыбку. ‘Ты всегда плохо влиял на меня’. Он встал и подошел к комоду, нашел и откупорил новую бутылку. Он вернулся, чтобы наполнить их кружки, и снова плюхнулся в свое кресло. ‘Итак, после всего, у нас с тобой есть общий внук, Фин Маклауд. Бабушка и дедушка!’ Он выдохнул недоверие сквозь поджатые губы. - Когда вы узнали, что Фионнлаг - ваш парень? - спросил я.

‘В прошлом году. Во время расследования убийства Энджела Макритчи’.

Дональд поднял бровь. ‘Это не всем известно, не так ли?’

‘Нет’.

Дональд устремил на него любопытный взгляд. - Что случилось на Сгейре в августе прошлого года, Фин? - спросил я.

Но Фин только покачал головой. ‘Это касается меня и моего создателя’.

Дональд медленно кивнул. ‘А причина вашего визита в церковь на днях ... это тоже секрет?’

Фин подумал об этом, уставившись в тлеющие угли торфа, и решил, что не будет ничего плохого в том, чтобы рассказать Дональду правду. ‘Вы, наверное, слышали о теле, которое нашли в болоте в Сидере пару недель назад’.

Дональд склонил голову в знак признания.

‘Это было тело молодого человека семнадцати или восемнадцати лет, убитого в конце 1950-х годов’.

‘Убит?’ Преподобный Мюррей был явно шокирован.

‘Да. И оказывается, что он каким-то образом связан с Тормодом Макдональдом. Который, оказывается, не Тормод Макдональд’.

Кружка Дональда замерла на полпути ко рту. - Что? - спросил я.

И Фин рассказал ему историю о своей поездке в Харрис с сержантом Ганном и о том, что они там нашли. Дональд задумчиво потягивал виски, слушая.

"Проблема в том, - сказал Фин, - что мы, вероятно, никогда не узнаем правды. Слабоумие Тормода далеко зашло и становится все хуже. Из него трудно добиться хоть какого-то здравого смысла. Марсейли был там сегодня, и он говорил об использовании морских водорослей для удобрения ворон.’

Дональд пожал плечами. ‘Ну, это не так уж глупо’.

Фин удивленно моргнул. ‘ Это не так?’

"Конечно, феаннаган означает вороны здесь, на Льюисе, или Харрисе. Но на южных островах это то, что они называли ленивыми грядками’.

‘Я понятия не имею, о чем ты говоришь, Дональд’.

Дональд рассмеялся. ‘Ты, наверное, никогда не был на католическом юге, Фин, не так ли? И я, наверное, тоже не был бы, если бы не несколько экуменических визитов’. Он бросил на него быстрый взгляд. ‘Может быть, я не такой узколобый, как тебе хотелось бы думать?’

‘Что такое ленивые кровати?’

‘Это то, что островитяне изобрели для выращивания овощей, в основном картофеля, когда почва была разреженной или низкого качества. Подобное вы найдете в Южном Уисте или Эрискее. Они используют срезанные с берега морские водоросли в качестве удобрения. Они раскладывают их полосками шириной около фута с промежутком в один фут, где они выкапывают землю и переворачивают ее поверх морских водорослей. Это создает дренажные каналы между рядами почвы и морских водорослей, где они сажают татти. Они называют их ленивыми грядками. Или феаннаган .’

Фин сделал глоток виски. ‘Так что на самом деле не так уж глупо говорить об оплодотворении ворон’.

‘Вовсе нет.’ Дональд наклонился вперед, стоя на коленях, держа кружку в ладонях и глядя на угасающий огонь. ‘Может быть, отец Марсейли вообще не был родом из Харриса, Фин. Может быть, он приехал с юга. Южный Уист, Эрискей, Барра. Кто знает? Он сделал паузу, чтобы сделать еще глоток. ‘Но вот мысль ...’ И он повернулся, чтобы посмотреть на Фина. ‘Он никогда бы не получил от регистратора брачный график, позволяющий моему отцу жениться на нем, если бы не смог предъявить свидетельство о рождении. Так как же он мог это заполучить?’

‘Не из регистратуры на Харрис", - сказал Фин. ‘Потому что мертвого мальчика там знали’.

‘Вот именно. Значит, он знал семью или состоял в родстве с ней. Или кто-то из его близких был знаком. И он либо украл свидетельство о рождении, либо ему его дали. Все, что вам нужно сделать, это найти эту связь.’

На лице Фина появилась неохотная улыбка, и он приподнял бровь в сторону министра. ‘Знаешь, Дональд, ты всегда был умнее всех нас. Но такая связь? Это было бы похоже на поиск пылинки в космосе.’

ДВАДЦАТЬ ТРИ

Катриона подарила ему брюки Дональда и шерстяной свитер, которые он теперь носил под непромокаемыми куртками, бросая вызов ветрам, беспрепятственно проносящимся по макхейру.

Потребовалось совсем немного времени, чтобы двое мужчин расправились со второй бутылкой. Фин проснулся на диване где-то после семи, почувствовав запах бекона, доносившийся из кухни.

Дональда нигде не было видно, когда Катриона подавала ему на кухонный стол тарелку с беконом, яйцом, сосисками и поджаренным хлебом. Она отправилась спать задолго до того, как они покончили с виски, и никак не прокомментировала количество выпитого. Ни у Фина, ни у нее не было особого желания вступать в беседу. О том, что она не одобряла его, и о том, что произошло прошлой ночью, свидетельствовало ее молчание.

Ночью дождь на некоторое время прекратился, и уже мягкий южный ветер высушил травы, что стало еще одним изменением погоды. Солнце вновь обрело свое тепло и боролось с порывами ветра.

Фину нужен был воздух, чтобы прочистить голову, все еще затуманенную и хрупкую от слов и виски, которое они с Дональдом пролили и выпили между собой. Он еще не вернулся в свою палатку, боясь подумать, в каком состоянии она сейчас может быть, оставив ее открытой стихии на всю ночь. Был шанс, что этого может вообще не быть, и он не был уверен, что еще готов столкнуться с такой возможностью.

То ли влекомый своим подсознанием, то ли по чистой случайности, он оказался на дороге, ведущей к кладбищу Кробост, где надгробия торчали на склоне холма, как шипы дикобраза. Здесь похоронены все Маклауды, Макдональды и Макритчи, Моррисоны и Макреи, которые жили и умерли на этом узком перешейке мира. Твердый, как скала, и выделенный из общей массы человечества ветром, морем и дождем. Среди них его собственные родители. Теперь он жалел, что не привез Робби обратно, чтобы похоронить его здесь, в земле, рядом с его предками. Но Мона никогда бы этого не допустила.

Он остановился у ворот. Именно здесь Артэр много лет назад сказал ему, что он и Марсейли женаты. Часть его умерла в тот день с потерей, наконец, единственной женщины, которую он когда-либо любил. Женщины, которую он изгнал из своей жизни по бездумности и жестокости. Потеря, причиненная самим себе.

Он думал о ней сейчас. Видел ее мысленным взором. Кожа, раскрасневшаяся от ветра, волосы, распущенные позади нее. Представил эти васильково-голубые глаза, проникающие сквозь всю его защитную броню, обезоруживающие его своим остроумием, разбивающие его сердце своей улыбкой. И он задался вопросом, есть ли какой-нибудь путь назад. Или это правда, что он сказал Фионнлагу? Что они не могли заставить это работать все эти годы назад, почему сейчас должно быть по-другому? Пессимист в нем знал, что, вероятно, так оно и было. И, будучи поглощенным пессимизмом, лишь самая крошечная его часть думала, что у них вообще есть какой-то шанс. Было ли это причиной, по которой он вернулся? В погоне за этим самым маленьким шансом?

Он не открыл врата. Он слишком часто возвращался к прошлому и находил только боль.

Алкоголь все еще туманил его разум, и он направил усталые ноги в сторону дороги домой, мимо школы, где он так часто гулял с Артэром и Марсейли. Здесь мало что изменилось. Как и длинная прямая дорога, которая вела к магазинам в Кробосте, силуэт церкви на холме и все дома, стоящие четырехугольником к ветру вдоль гребня. Здесь не росло ничего, кроме самых выносливых кустарников. Только человек и дома, которые он построил, могли противостоять ярости погоды, которая обрушилась через Атлантику. Но только так долго. О чем может свидетельствовать кладбище на утесах и руины стольких черных домов.

Машина Фионнлаха все еще стояла на площадке перед магазином, где ее бросили прошлой ночью, ключ зажигания потерялся где-то в болоте. Без сомнения, Фионнлах вернется через некоторое время в тот же день, чтобы подключить его и забрать домой. Машина Фина гордо стояла у вершины холма, обдуваемая бризом в начале дорожки, ведущей к бунгало Марсейли. Он передал свои ключи мальчику и сказал ему отвезти Донну и ребенка к нему домой, затем вернулся на машине Дональда в дом пастора.

Он постучал в кухонную дверь, прежде чем войти. Донна отвернулась от стола, где насыпала себе миску хлопьев, ее лицо превратилось в маску опасения. Она лишь немного расслабилась, когда увидела, что это был Фин. Черты ее лица были лишены всякого цвета. Болезненно бледные. Тени под испуганными глазами. Ее взгляд скользнул мимо него, как будто она подозревала, что он может быть не один.

‘Где мой отец?’

‘Отсыпается с похмелья’.

Ее лицо исказилось от недоверия. ‘ Ты шутишь.’

И Фин понял, что Донна знала только того библейского, богобоязненного, самодовольного хулигана, которым стал Дональд. Она понятия не имела о настоящем мужчине, который прятался за религиозной оболочкой, которую он вырастил, чтобы скрыть свою уязвимость. Дональд Мюррей, которого Фин знал мальчиком. Человек, которого он мельком увидел еще раз ранним утром, когда виски ослабило его защиту.

- Где Фионнлах? - спросил я.

Она кивнула в сторону гостиной. ‘Он кормит Эйлид’.

Фин нахмурился. ‘Eilidh?’

‘Ребенок’.

И он понял, что впервые слышит ее имя. До сих пор к ней обращались только ‘малыш’ или ‘дитя’. А ему и в голову не пришло спросить. Он поймал на себе взгляд Донны, который, казалось, так легко читал его мысли, и он почувствовал, что краснеет. Он кивнул и, пройдя через комнату, обнаружил Фионнлаха, сидящего в кресле, левой рукой баюкая ребенка, а правой прижимая бутылочку для кормления к ее губам. Широко раскрытые глаза на крошечном личике смотрели на ее отца с абсолютным доверием.

Фионнлаг казался почти смущенным из-за того, что отец застал его в таком состоянии, но он был не в том положении, чтобы двигаться. Фин сел в кресло напротив, и между ними воцарилось неловкое молчание. Наконец Фин сказал: ‘Эйлид - так звали мою мать’.

Фионнлах кивнул. ‘Я знаю. В честь него ее назвали’.

Фину пришлось усиленно моргать, чтобы разогнать влагу, внезапно выступившую у него на глазах. ‘Ей бы это понравилось’.

Бледная улыбка скользнула по лицу мальчика. ‘Кстати, спасибо’.

- Для чего? - спросил я.

‘Вмешался прошлой ночью. Я не знаю, что бы случилось, если бы ты не появился’.

‘Побег - это не выход, Фионнлаг’.

Внезапный огонь негодования вспыхнул в молодом человеке. ‘Тогда что же? Мы не можем продолжать в том же духе’.

‘Нет, вы не можете. Но вы также не можете разбрасываться своими жизнями. Вы можете сделать все возможное для своего ребенка, только стараясь изо всех сил’.

‘И как мы это сделаем?’

‘Для начала тебе нужно помириться с Дональдом’.

Фионнлаг ахнул и отвернул голову.

‘Он не такое чудовище, каким ты его считаешь, Фионнах. Просто введенный в заблуждение человек, который думает, что делает все возможное для своей дочери и внучки’.

Фионнлаг начал протестовать, но Фин поднял руку, останавливая его.

‘Поговори с ним, Фионнлаг. Расскажи ему, чем ты хочешь заниматься в своей жизни и как ты намерен это делать. Покажи ему, что ты намерен поддерживать Донну и Эйлид, когда сможешь, и женись на его дочери, когда сможешь предложить ей будущее.’

"Я не знаю, что я хочу делать со своей жизнью!’ От разочарования голос Фионнлаха сорвался.

‘Вряд ли кто-то делает это в твоем возрасте. Но ты умный, Фионнлах. Тебе нужно закончить школу, поступить в университет. Донна тоже, если это то, чем она хочет заниматься’.

‘ А тем временем? - спросил я.

‘Оставайтесь здесь. Вы трое’.

‘Преподобный Мюррей никогда этого не примет!’

‘Ты не знаешь, на что он согласится, пока не поговоришь с ним. Я имею в виду, подумай об этом. У вас гораздо больше общего, чем ты думаешь. Он хочет только лучшего для Донны и Эйлид. И ты тоже. Все, что тебе нужно сделать, это убедить его в этом.’

Фионнлах закрыл глаза и глубоко вздохнул. ‘Легче сказать, чем сделать’.

Резиновый сосок выскользнул изо рта Эйлид, и она пробормотала что-то в знак протеста. Фионнах перенес свое внимание на нее и снова просунул его между крошечных молочно-белых губ.

Фин узнал машину Дональда, припаркованную там, где должна была быть его собственная, на повороте дороги над заброшенной фермой и его потрепанной ветром палаткой. Тяжелые низкие облака царапали и задевали себя, преодолевая подъемы и опускания земли, беременные дождем, но удерживающие его неподвижно, как будто понимая, что земля внизу уже не насыщена влагой.

Фин добрался до машины и огляделся. Но Дональда нигде не было видно. По крайней мере, его палатка все еще была там, побитая и потрепанная, ребра ослабли и безумно вибрировали на ветру, но все еще цеплялись за свои колышки. Он скользнул вниз по склону к нему и через открытую заслонку увидел, что внутри кто-то есть. Он опустился на колени и заполз внутрь, чтобы найти взъерошенного Дональда Мюррея, сидящего, скрестив ноги, на спальном мешке, с открытой папкой "Наезд и побег" на коленях.

Гнев пронзил Фина, и он выхватил папку. ‘Какого черта, по-твоему, ты делаешь?’

Дональд был поражен. И казался смущенным. ‘Прости, Фин. Я не хотел совать нос не в свое дело, честно. Я спустился вниз, разыскивая тебя, и обнаружил, что палатка открыта, а содержимое твоей папки разлетелось по всему помещению. Я просто собрал листы, и... Он сделал паузу. ‘Я не мог не видеть, что это было’.

Фин не мог встретиться с ним взглядом.

‘Я понятия не имел’.

Фин швырнул папку в дальнюю часть палатки. ‘Это старые новости’. Он попятился из палатки и встал навстречу ветру. Огромные клубящиеся облака, казалось, были прямо над его головой, давили на него, и он почувствовал странный плевок в лицо. Дональд выбрался вслед за ним, и двое мужчин встали бок о бок, глядя вниз по склону фермы на скалы и пляж внизу. Прошло несколько минут, прежде чем они заговорили.

‘Ты когда-нибудь терял ребенка, Дональд?’

‘Нет, не видел’.

‘Это выворачивает наизнанку. Как будто твоя жизнь больше не имеет никакого смысла. Ты просто хочешь свернуться калачиком и умереть’. Он быстро повернулся к министру. ‘И не вешай мне лапшу на уши насчет Бога и какой-то высшей цели. Это только разозлило бы меня на Него еще больше, чем я уже зол’.

‘Ты не хочешь рассказать мне об этом?’

Фин пожал плечами, засунул руки в карманы своих непромокаемых плащей и начал спускаться по склону к скалам. Дональд поспешил догнать его. Фин сказал: ‘Ему было всего восемь лет, Дональд. У нас с Моной не был удачный брак, но мы создали Робби, и в некотором смысле это придало нам какой-то смысл.’

Теперь они могли видеть под собой море, накатывающее на Минч огромными замедленными волнами, которые разбивались белой яростной пеной о скалы вдоль всего побережья, поднимая брызги на тридцать футов в воздух.

‘Однажды она была с ним на прогулке. Они ходили по магазинам. В одной руке у нее были сумки, в другой - рука Робби. Это был пеликан-кроссинг. Переходи дорогу пешеходам. И эта машина просто пронеслась прямо сквозь фары. Бах. Она поднялась в воздух, он попал под колеса. Она выжила, он умер. Он на мгновение закрыл глаза. ‘И мы тоже умерли. Я имею в виду наш брак. Робби был единственной причиной, по которой мы оставались вместе. Без него мы просто развалились’.

Теперь они почти достигли края утесов, где погодная эрозия сделала почву неустойчивой, и подходить ближе было небезопасно. Фин внезапно присел на корточки и сорвал мягкий влажный цветок с одного пучка белой болотной ваты, осторожно перекатывая его между большим и указательным пальцами. Дональд присел на корточки рядом с ним, океан рычал под ними, словно надеясь сорвать их с края утеса и засосать в глубину. Он брызгал им в лица.

- Что случилось с водителем? - спросил я.

‘Ничего. Он не остановился. Они так и не поймали его’.

‘Ты думаешь, они когда-нибудь это сделают?’

Фин повернул голову, чтобы посмотреть на него. ‘Я не знаю, смогу ли я как-то двигаться дальше в своей жизни, пока они этого не сделают’.

- А если бы они нашли его? - Спросил я.

‘Я бы убил его’. Фин покрутил болотную вату между пальцами и развеял ее по ветру.

‘Нет, ты бы не стал’.

‘Поверь мне, Дональд. Будь у меня такая возможность, я бы именно так и поступил".

Но Дональд покачал головой. ‘Ты бы не стал, Фин. Ты ничего о нем не знаешь. Кто он, почему он не остановился в тот день, через какой ад ему пришлось пройти с тех пор’.

"Расскажи это тому, кому не наплевать’. Фин встал. ‘Я видел тебя прошлой ночью, Дональд. Выражение твоих глаз, когда ты думал, что теряешь свою малышку. И все, что она делала, это садилась на паром. Подумай, что бы ты почувствовала, если бы кто-то поднял на нее руку, причинил ей боль, убил ее. Ты бы не подставляла другую щеку. Это было бы око за око, и к черту то, что сказал Ганди.’

‘Нет, Фин’. Дональд тоже встал. ‘Могу представить, что я бы чувствовал многое. Ярость, боль, желание отомстить. Но это было бы не мое место. Месть моя, говорит Господь. Я должен был бы верить, что каким-то образом, где-то справедливость восторжествует. Даже если это произойдет в следующей жизни.’

Фин долго смотрел на него, погрузившись в мириады мыслей. Наконец он сказал: ‘Бывают моменты, Дональд, я хотел бы иметь твою веру’.

Дональд улыбнулся. ‘Тогда, может быть, для тебя еще есть надежда’.

И Фин рассмеялся. ‘Ни за что. Души не приходят более потерянными, чем эта’. Он быстро отвернулся. ‘Пошли. Я знаю тропинку вниз, к скалам’. И он направился вдоль утесов, слишком опасно близко к краю, чтобы Дональд чувствовал себя комфортно, когда гнался за ним.

Примерно через пятьдесят ярдов местность пошла вниз, утес уступил место крошащемуся торфу и сланцу, защищенному от нападения моря возвышающимся скоплением камней, которые громоздились у берега. Неровная тропинка вела вниз под углом к защищенному галечному пляжу, почти скрытому от самого моря и почти недоступному с обеих сторон. Всего в нескольких футах от нас океан изливал свой гнев на скалистые отмели, его рев был приглушен стеками, которые сдерживали его. Чистейшая вода собиралась в лужицы среди камней под ними, и брызги взлетали высоко над их головами.

‘Это было моим тайным местом, когда я был ребенком", - сказал Фин. ‘Я приходил сюда, когда не хотел ни с кем разговаривать. Я так и не вернулся после того, как мои родители были убиты, и я переехал жить к своей тете.’

Дональд обвел взглядом этот крошечный оазис спокойствия, шум моря эхом отдавался вокруг, такой близкий и в то же время такой далекий. Даже ветер едва доносился сюда.

‘Я был там пару раз с тех пор, как вернулся’. Фин грустно улыбнулся. ‘Может быть, я думал, что найду прежнего себя все еще здесь. Призрак из эпохи невинности. Правда, ничего, кроме камешков и крабов, и очень далекого эха прошлого. Но я думаю, что это, вероятно, только в моей голове. Он ухмыльнулся и поставил одну ногу на выступ скалы. ‘По какому поводу вы пришли ко мне?’

‘Я проснулся с мыслью о Тормод и его украденной личности’. Дональд рассмеялся. ‘Ну, после того, как я выпил около пинты воды и проглотил две таблетки парацетамола, то есть. Я уже давно не пил столько виски.’

‘Катриона запретит мне появляться в доме пастора’.

Дональд ухмыльнулся. ‘Она уже сделала это’.

Фин рассмеялся, и ему было приятно снова смеяться с Дональдом после всех этих лет. ‘Итак, что ты подумал о Тормод?’

- Пару месяцев назад в Газетт была статья, Фин. О генеалогическом центре в южной части Харриса. Называется "Силлам". Хобби одного мужчины, ставшее навязчивой идеей. И теперь это, пожалуй, самый полный отчет о семейных отношениях на Внешних Гебридах. Лучше, чем любые церковные или правительственные записи. Этот парень проследил десятки тысяч семейных связей от островов до Северной Америки и Австралии. Если у кого-то и есть сведения о семье Макдональдов и всех ее ветвях, то это был бы он. ’ Он поднял брови. - А ты что думаешь? - спросил я.

Фин задумчиво кивнул. ‘Я думаю, на это стоило бы взглянуть’.

ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ

Поездка на юг привела Фина мимо Лускентайра и Скаристы, где он побывал накануне с Джорджем Ганном. Он был в пути почти два часа, когда голые зеленые холмы Южного Харриса поднялись из долины, превратив в карликов крошечные поселения, которые цепко цеплялись за берега небольших озер, затоплявших ущелья.

За одноэтажным белым зданием со скатными крышами, в котором располагался центр для посетителей Силлама, кремового цвета облако стекало по склонам конического холма, похожего на извергающийся вулкан. Как ни странно, ветер стих, и в долине вместе с туманом повисла неестественная тишина.

Карликовые сосны сгрудились вокруг нескольких домов, из которых состояла деревня Норттон — на гэльском языке Таоб Туат. Вдоль дороги росли желтые ирисы и розовые азалии - редкий цвет в монотонном пейзаже. Табличка гласила: САЛЛАМ! Выставки, генеалогия, чаи / кофе .

Фин припарковался на гравийной площадке на дальнем берегу ручья, который вился вниз между холмами, и пошел по неровной тропинке к небольшому деревянному мостику, который перевел его через нее в центр. Крупный мужчина с пушком седых волос, обрамляющих лысую голову, представился консультантом Силлама по генеалогии Биллом Лоусоном. Он водрузил огромные каплевидные очки семидесятых годов на переносицу длинного носа и признался, что является человеком, чье хобби превратилось в навязчивую идею , описанную в Сторноуэй Газетт .

Он был только рад показать Фину огромные настенные карты Северной Америки и Австралии, которые составляли часть публичной экспозиции центра. Скопления булавок с черными головками указывали на поселения семей с Гебридских островов, которые отправились на поиски новой жизни в Калифорнию, восточное побережье Соединенных Штатов, Новую Шотландию, юго-восточную Австралию.

‘Что именно ты ищешь?’ - спросил он Фина.

‘Это одна особая семья. Макдональды из Сейлбоста. Мердо и Пегги. У них был сын по имени Тормод, который утонул в результате несчастного случая на лодке в 1958 году. Они покинули свой участок где-то в начале шестидесятых и, возможно, уехали за границу. Сейчас он заброшен.’

‘Это должно быть достаточно просто", - сказал специалист по генеалогии, и Фин последовал за ним в небольшую торговую зону, где полки ломились от томов на журнальных столиках и туристических путеводителей по островам в твердых обложках. Билл Лоусон наклонился, чтобы достать том из стопки изданий желтовато-коричневого цвета на нижней полке. "Это наши "крофтские истории Харриса’, - сказал он. ‘Мы делаем это по деревням и фермам. Кто там жил, когда и куда они уехали. Все остальное меняется, но сама земля остается на том же месте’. Он пролистал страницы книги в спиральном переплете. ‘До регистрации актов гражданского состояния в 1855 году информации на местах было мало. Вся информация, которая хранилась, была на иностранном языке. Английском’. Он улыбнулся. ‘Итак, вы получили то, каким, по мнению регистратора, должно быть имя. Во многих случаях неправильно. И часто они просто не интересовались. То же самое, что и церковные записи. Некоторые служители вели верный реестр. Других это не беспокоило. Мы объединили информацию, передаваемую из уст в уста, с официальными записями, которые ведутся с 1855 года, и когда они совпадут, вы можете быть почти уверены, что это точно.’

‘Так ты думаешь, что можешь рассказать мне, что случилось с Макдональдами?’

Он ухмыльнулся. ‘Да, знаю. У нас есть исследования практически по каждому домохозяйству на Западных островах за последние двести лет. Более 27 500 генеалогических древ.’

Ему потребовалось около пятнадцати минут, чтобы просмотреть записи в книгах учета и своей компьютерной базе данных, чтобы отследить ферму и ее историю, а также родословную всех тех, кто жил на ней и обрабатывал землю на протяжении поколений.

‘Да, вот и мы’. Он ткнул пальцем в страницы одной из своих книг. ‘Мердо и Пегги Макдональд эмигрировали в Канаду в 1962 году. Нью-Глазго, Новая Шотландия.’

‘Были ли какие-нибудь ветви семьи, которые остались на островах?’

‘Дай-ка подумать...’ Он провел пальцем по списку имен. ‘Вот кузина Пегги, Мэрион. Незадолго до войны вышла замуж за парня-католика. Дональд Ангус О'Хенли. Он усмехнулся. ‘Держу пари, это вызвало небольшой переполох’.

‘ А кто-нибудь из оставшихся в живых членов этой семьи?

Но старый специалист по генеалогии покачал головой, изучая записи. ‘Похоже, его убили где-то во время войны. Детей не было. Она умерла в 1991 году’.

Фин разочарованно выдохнул сквозь зубы. Казалось, что он проделал свое путешествие напрасно. ‘Я не думаю, что поблизости есть какие-нибудь соседи, которые могли бы все еще помнить их?’

‘Ну, для этого тебе пришлось бы отправиться в Эрискей’.

- Эрискей? - Спросил я.

‘О, да. Вот откуда родом Дональд Ангус. И парень-католик ни за что не смог бы обосноваться среди пресвитериан Харриса, ненавидящих веселье’. Он рассмеялся собственной шутке. ‘Когда они поженились, она переехала жить к нему на его семейную ферму в Хаунне на острове Эрискей’.

Маленький паромный и рыбацкий порт на t-Ob был переименован в Левербург Уильямом Хескетом Левером, впоследствии лордом Леверхалмом, который купил город вместе с большей частью Южного Харриса сразу после Первой мировой войны.

Сейчас осталось очень мало свидетельств о полумиллионе фунтов, которые он потратил на превращение его в крупный рыбный порт, предназначенный для снабжения более чем четырехсот рыбных магазинов, которые он приобрел по всей Британии. Были построены пирсы, ангары для сушки, коптильни. Были разработаны планы по прокладке канала к внутреннему озеру, создав гавань вместимостью до двухсот лодок.

Но самые продуманные планы мышей и людей потерпели неудачу, и когда Леверхалм умер от пневмонии в 1924 году, от планов отказались, а поместье распродали.

Теперь сокращающееся население численностью немногим более двух тысяч человек жило в нескольких домах вокруг пирса и бетонного пандуса, построенного для размещения паромов roll-on roll-off, которые курсировали взад и вперед между островами, усеивающими воды между Саут-Харрисом и Норт-Уистом. Мечты о крупном рыбацком порту были безвозвратно утеряны в тумане.

Фин пристроился за двумя рядами машин, которые стояли на асфальте в ожидании парома. За грудами выброшенных корзин и пасущимися овцами тянулась вереница выкрашенных в зеленый цвет домов между холмами, которые наползали один на другой, спускаясь к берегу. Ветер полностью стих, и в воде, как в стекле, отражались камни, усыпанные янтарными водорослями. В проливе Харрис паром вынырнул вдали из серости, словно призрак, дрейфующий среди теней островов: Энсей, Киллегрей, Лангей, Гродхей.

Он сидел и смотрел, как паром приближается к гавани, и наконец услышал глухой стук его двигателей. Потребуется час, возможно, полтора, чтобы проехать на юг через Уистс, через бесплодный лунный ландшафт Бенбекулы, к проливу Эрискей и самому острову на южной оконечности архипелага, последней остановке перед Баррой.

Зацепки, которые привели его туда, были слабыми. Двоюродный брат матери покойного Тормода Макдональда, которая переехала на остров. Ленивые постели Эрискея, феаннаган, о котором говорил отец Марсейли. И потом, там была церковь на холме, которую он описал, с видом на кладбище и серебряные пески за ним. Это могла бы быть церковь в Скаристе, за исключением того, что в той церкви не было лодки, а песок, с которого она открывалась, был золотым, а не серебряным. Каким-то образом он доверял разрозненным воспоминаниям старика, фрагментам памяти, рисующим картину, которую нельзя было найти на Харрисе, где жил и умер настоящий Тормод Макдональд. Это были воспоминания из другого места, другого времени. Эрискей. Возможно.

Предупредительные сирены включились, когда "Лох Портейн" вошел в гавань и начал опускать трап на бетон. Несколько легковых автомобилей и горстка грузовиков вывалились из ее брюха, и ожидающие очереди транспортных средств начали спускаться по склону один за другим.

Часовой переход из Харриса в Бернерей пролетел как во сне. Паром, казалось, почти скользил по зеркальной поверхности пролива, проплывая мимо призрачных островков и скал, которые, как призраки, возникали из серебристого тумана. Фин стоял на носовой палубе, ухватившись за поручни, и наблюдал за облаками, которые, словно мазки кисти, оставляли более темные полосы на самом бледном из серых небес. Он редко видел острова в такой великолепной тишине, таинственные и неземные, без малейших признаков того, что человек когда-либо проходил этим путем раньше.

Наконец темные очертания острова Бернерей вырисовались из мрака, и Фин вернулся на автомобильную палубу, чтобы высадиться в начале своего долгого путешествия на юг. Это разрозненное скопление островов, которое когда-то ошибочно называли Лонг-Айлендом, теперь в значительной степени соединено сетью дамб, соединяющих броды, по которым когда-то транспортные средства могли проезжать только во время отлива. Только между Харрисом и Бернереем, а также Эрискеем и Баррой все еще необходимо было переправляться на лодке.

Северный Уист представлял собой темный, первобытный пейзаж. Высокие горы, окутанные облаками, которые стекали по их склонам, распространяя завитки тумана по болотам. Скелеты давно заброшенных домов, концы фронтонов, суровые и черные на фоне хмурого неба. Враждебная и негостеприимная болотистая местность, изрезанная лох-лощинами и рваными заливами. Повсюду были видны руины всех неудачных попыток мужчин и женщин приручить его, а те, кто остался, ютились в горстке маленьких, защищенных городков.

Дальше на юг, за еще большим количеством дамб, остров Бенбекула, плоский и безликий, проплывал как в тумане. Затем каким-то образом небо, казалось, разверзлось, гнет рассеялся, и перед ним раскинулся Южный Уист: горы на востоке, плодородные равнины махайра на западе, простиравшиеся до самого моря.

Облако теперь было выше, разогнанное усиливающимся ветром, и солнечный свет прорвался сквозь него, чтобы разлиться реками и заводями по всей земле. Желтые и пурпурные цветы склонялись на ветру, и Фин почувствовал, как у него поднимается настроение. Он проехал поворот к паромному порту Лохбойсдейл на восточном побережье, и вдали на западе он увидел заброшенные сараи старой фабрики по производству морских водорослей в Орасей, за обнесенным стеной протестантским кладбищем. Казалось, что даже после смерти между католиками и протестантами существовала сегрегация.

Наконец он повернул на восток по дороге в Лудаг и за мерцающим проливом Эрискей впервые увидел сам остров. Он был меньше, чем он себе представлял, казался каким-то карликом на фоне острова Барра и кольца его островков, мрачно простирающихся за акварельной полосой моря позади него.

Каменный причал протянулся через устье залива в Лудаге, и несколько изолированных домов стояли на холме, выходящем на юг через пролив. Был отлив, и несколько лодок, стоявших на якоре в бухте, лежали на песке, опрокинутые килями. Бетонные опоры заброшенного пирса тянулись за эллингом, где когда-то паром, должно быть, перевозил людей и товары туда и обратно.

Фин припарковал свою машину на причале и вышел под усиливающийся ветер, который обдувал его лицо теплом с юга. Он вдохнул запах моря и поднял руку, чтобы прикрыть глаза от бликов солнечного света на воде, когда посмотрел на Эрискей. Он не мог бы сказать почему, но его почти охватило странное чувство судьбы, что-то вроде дежавю, когда он смотрел на остров.

Пожилой мужчина в джинсах и вязаном джемпере работал над корпусом перевернутой шлюпки. У него было кожаное лицо под серебристой крышей. Он кивнул, и Фин сказал: "Я думал, сейчас есть дамба, ведущая к Эрискею’.

Мужчина встал и указал на восток. ‘Да, там есть. Просто продолжайте объезжать дорогу до того места’.

И Фин напрягся от яркого света, чтобы разглядеть дамбу, протянувшуюся через Пролив вдоль горизонта. ‘Спасибо’. Он вернулся в свою машину и проехал по дороге до того места, где она поворачивала к пойнту, и обнаружил, что пересекает полосу для скота на длинном прямом участке дороги, проложенной поверх тысяч тонн валунов, которые были свалены, чтобы создать дамбу между островами.

Когда он приблизился к нему, Эрискай заполнил его поле зрения, безлесный и бесплодный, одинокая гора, вздымающаяся в небо. Дорога повернула между складками вздымающихся холмов, чтобы доставить его на собственно остров. Машина достигла Т-образного перекрестка, и он повернул налево на узкую ленту асфальта, которая привела его к старой гавани в Хаунне, где, как сказал ему Билл Лоусон, находится ферма семьи О'Хенли.

Старый каменный причал в состоянии значительного упадка выходил в узкую защищенную бухту. Пара заброшенных домов стояла среди скал на дальней стороне, где бетонная набережная выглядела почти заброшенной. Несколько других домов стояли вокруг залива, некоторые обитаемые, другие в руинах. Он припарковался в конце старого причала и пошел по склону, мимо груды крючьев и сетей, разложенных для просушки, и обнаружил, что смотрит вниз по бетонному пандусу и обратно через пролив на Южный Уист.

‘Сюда раньше заходил автомобильный паром’. Старик в стеганой куртке и матерчатой кепке остановился рядом с ним, его жесткошерстный фокстерьер дергал и выворачивал конец длинного поводка. ‘Старое пассажирское судно обычно заходило к другому причалу’. Он усмехнулся. ‘Не было необходимости в автомобильном пароме, пока не построили дороги. И они не делали этого до пятидесятых. Даже тогда не у многих людей были машины.’

‘Тогда, я так понимаю, вы местный", - сказал Фин.

‘Родился и вырос. Но я могу сказать по вашему гэльскому, что вы сами не здешний’.

‘Я Леодхасах", - сказал Фин. ‘Из Кробоста в Нессе’.

‘Сам никогда не был так далеко на севере’, - сказал старик. "Что привело тебя в такую даль сюда?’

‘Я ищу старого О'Хенли Крофта’.

‘О, ну, ты недалек от истины. Пойдем со мной’.

И он повернулся и направился обратно через холм к старому причалу, его собака бежала впереди, прыгая и лая на ветер. Фин следовал за ним, пока он не остановился у причала, перед ними простиралась маленькая бухта.

‘Вон то желтое здание слева, то, что без крыши, — это раньше было деревенским магазином и почтовым отделением. Кажется, им управлял парень по фамилии Николсон. Единственный протестант на острове. Он ухмыльнулся. ‘Ты можешь себе представить?’

Фин не мог.

Сразу за этим, направо, вы увидите остатки старого каменного коттеджа. Сейчас от него мало что осталось. Это дом О'Хенли. Но она давно мертва. Тоже овдовела довольно рано. У нее была крошечная девочка, которая осталась с ней. Да, если мне не изменяет память. Но я не уверен, что она была ее дочерью.’

- Что с ней случилось? - Спросил я.

‘О, небеса знают. Ушел задолго до смерти старой леди. Как и все молодые. В те дни они просто не могли дождаться, когда уберутся с острова’. Его улыбка была тронута грустью. ‘Тогда и сейчас’.

Взгляд Фина скользнул за руины к большому белому дому, построенному на скалах над ними. То, что выглядело как совершенно новая подъездная дорожка, змеилось вверх по холму к выровненному саду перед домом и деревянной террасе, на которую выходили французские окна из дома. Над ним балкон был застеклен для защиты от непогоды, а на стене над ним неоновая звезда. ‘Кто живет в большом белом доме?’ - спросил он.

Старик ухмыльнулся. ‘О, это дом Мораг Макьюэн. Удалилась на остров, где родилась, почти через шестьдесят лет после того, как покинула его. Я ее совсем не помню, но она - персонаж, вот эта. Возможно, вы сами ее знаете.’

‘Я?’ Фин был захвачен врасплох.

‘Если вы много смотрели телик, то да. Она была большой звездой в одной из тех мыльных опер. Не жалко одной-двух шиллингов, я вам скажу. Круглый год зажигает рождественские гирлянды и ездит на розовом ’Мерседесе" с открытым верхом. Он рассмеялся. ‘Говорят, что внутри ее дом похож на пещеру Аладдина, хотя я сам никогда в нем не был’.

Фин спросил: ‘Сколько людей все еще живет на Эрискее в эти дни?’

Ох, немного. Сейчас около ста тридцати. Даже когда я был мальчишкой, их было всего около пятисот или около того. Видите ли, остров всего в две с половиной мили длиной. Полтора в самом широком месте. Здесь не так уж много средств к существованию. Не с суши, и не с моря сейчас тоже.’

Фин позволил своему взгляду блуждать по пустынным скалистым склонам холмов и задавался вопросом, как людям вообще удавалось здесь выживать. Его взгляд остановился на темном здании, стоящем высоко на холме справа от него и доминирующем над островом. ‘Что это за место?’

Старик проследил за его взглядом. ‘Это церковь’, - сказал он. ‘Святого Михаила’.

Фин поехал вверх по холму к небольшому поселению из домов, известному как Рубха Бан, которое было построено вокруг начальной школы и медицинского центра. Знак для Иглайса Наома Михейла привел его по узкой дорожке к каменной церкви с крутыми крышами и высокими окнами, выделенными белым. Арочный дверной проем, увенчанный белым крестом и логотипом Quis ut Deus — Кто подобен Богу? — открывался в церковь в ее южной части. За ее стенами на подставке был установлен черный корабельный колокол, и Фин подумал, не по нему ли звонят, призывая верующих на поклонение. Имя, написанное на нем белой краской, было SMS Дерффлингер .

Он припарковал свою машину и оглянулся вниз по склону в сторону пристани в Хаунне и через пролив в Саут-Уист. Море мерцало, искрилось и двигалось, как живое, и солнечный свет струился по холмам за ним, тени облаков быстро пересекали их контуры. Здесь, наверху, дул сильный ветер, наполняя куртку Фина и развевая тугие завитки его волос, как будто пытаясь их выпрямить.

Очень пожилая дама в красном кардигане и темно-серой юбке мыла пол в прихожей. На ней были зеленые резиновые перчатки длиной до локтя, и она плескала мыльную воду из ярко-красного ведра. На ее волосах из хлопковой шерсти был шелковый платок, и она кивнула ему в знак признательности, когда отошла в сторону, чтобы пропустить его.

Всего на мгновение время остановилось для Фин. Свет лился в арочные окна. Разноцветные статуи Девы Марии и младенца Иисуса и крылатых ангелов, склонившихся в молитве, отбрасывали длинные тени на узкие деревянные скамьи. Звезды сияли на голубом небосводе, нарисованном на куполе над алтарем, а сам стол, задрапированный белой тканью, поддерживался на носу небольшой лодки.

Каждый волосок на его руках и затылке встал дыбом. Потому что здесь была церковь с лодкой внутри, о которой говорил Тормод. Он повернулся ко входу.

‘Извините меня’.

Пожилая леди выпрямилась, оторвавшись от своего ведра. - Да? - Спросил я.

‘ А что за история с лодкой под алтарем? Ты знаешь?’

Она заложила обе руки за бедра и выгнулась назад. ‘Да, - сказала она. ‘Это замечательная история. Видите ли, церковь была построена самими людьми. Добывал и обрабатывал камень, и таскал песок и все материалы сюда на своих спинах. Они были набожными душами. Каждому из них уготовано место на Небесах. В этом нет сомнений. ’ Она сунула швабру обратно в ведро и оперлась на его ручку. ‘ Но за это заплатили рыбаки. Предложил пожертвовать выручку от улова за одну ночь на строительство церкви. В ту ночь все молились, и они вернулись с рекордным уловом. получилось 200 фунтов стерлингов. Тогда это были большие деньги. Таким образом, лодка - это своего рода дань уважения тем храбрым душам, которые рисковали гневом моря ради Господа.’

Выйдя на улицу, Фин пошел по гравийной дорожке вокруг западной стороны церкви и увидел, как земля обрывается к берегу. Мимо домов на холме и надгробий на мачай-эр внизу, к полоске пляжа, светящейся серебром на фоне неглубоких бирюзовых вод залива. Все так, как сказал Тормод.

Фин вспомнил абзац из отчета о вскрытии, который он прочитал только прошлой ночью при мерцающем свете флуоресцентных ламп в своей палатке.

В нижней части правой надколенника имеется овальный, темно-коричнево-черный, явно ссадинный ушиб размером 5-2, 5 сантиметра. Поверхностная кожа слегка шероховата, и на ней присутствуют мелкие крупинки серебристого песка.

Патологоанатом обнаружил мелкий серебристый песок во всех ссадинах и ушибах нижней части тела. Не золотой песок, как на пляжах Харриса. Но серебристый песок, найденный здесь, внизу, на том, что Тормод назвал пляжем Чарли.

Фин сосредоточился на серебристом полумесяце, который вел взгляд вокруг залива к новому волнорезу на южной оконечности, и задумался, почему он назвал его пляжем Чарли.

ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ

- Кто это? - спросил я.

‘Это ваш внук, мистер Макдональд. Fionnlagh.’

Он не кажется мне совсем знакомым. Я вижу, как некоторые другие заключенные сидят в своих креслах, как лорд и леди Мук, разглядывая этого молодого парня с его странными, торчащими торчком волосами, который пришел повидаться со мной. Они кажутся любопытными. Как он заставляет это стоять вот так? И почему?

Медсестра выдвигает стул, и мальчик садится рядом со мной. Он выглядит смущенным. Я ничего не могу поделать, если я, черт возьми, не знаю, кто он такой. ‘Я тебя не знаю", - говорю я ему. Как у меня может быть внук? Я едва ли достаточно взрослый, чтобы быть отцом. ‘Чего ты хочешь?’

‘Я сын Марсейли’, - говорит он, и я чувствую, как мое сердце замирает.

‘ Марсейли? Она здесь?’

‘Она уехала в Глазго, дедушка, сдавать какие-то экзамены. Она вернется примерно через день’.

Эта новость для меня как пощечина. ‘Она обещала отвезти меня домой. Меня тошнит от этого отеля’. Все, что я делаю весь день, это сижу в каком-то проклятом кресле и смотрю в окно. Я вижу, как дети через дорогу уходят утром в школу, и я вижу, как они возвращаются домой вечером. И я не могу вспомнить ничего из того, что произошло между ними. Полагаю, я, должно быть, пообедал, потому что я не голоден. Но этого я тоже не помню.

‘Помнишь, дедушка, как я помогал на сборе? Когда мы приводили овец на стрижку’.

‘О, Боже, да! Стрижка. Это было непосильно’.

‘Я привык помогать, когда мне было всего четыре или пять’.

‘Да, ты был милым маленьким мальчиком, Фин. Марсейли был о тебе самого высокого мнения, ты знаешь’.

‘Нет, я Фионнлах, дедушка. Фин - мой папа’.

Он одаривает меня одной из тех улыбок, которые я вижу у людей постоянно в эти дни. Немного смущенный, как будто они думают, что я сумасшедший.

‘Я помогал Мердо Моррисону из-за небольшого количества дополнительных карманных денег. В этом году помогал ему и с ягнятами’.

Я хорошо помню овцеводство. Тот первый год на острове. Снега никогда не выпадало, но могло быть чертовски холодно, а ветер сырой мартовской ночью разорвал бы тебя надвое. Я никогда раньше не видел, как рождается ягненок, и в первый раз меня чуть не стошнило. Вся эта кровь и послед. Но как удивительно было видеть это тощее крошечное создание, похожее на утонувшую крысу, делающее свой первый вдох и первые неуверенные шаги. Жизнь в чистом виде.

Я многому научился той зимой. Я понял, что каким бы тяжелым, как я думал, ни было мое существование в Деканате, в жизни были вещи и похуже. Не то чтобы кто-то плохо к нам относился. Не совсем. Но выживание было жестокой работой, и ты был избавлен от нее не потому, что ты был ребенком.

Были ежедневные хлопоты по дому. В кромешной тьме, задолго до того, как мы ушли в школу, подняться на холм и наполнить наши ведра водой из источника. Срезать водоросли с берега. Столько тонн Дональд Шеймус получил за это от "Альгинат Индастриз" на фабрике по производству морских водорослей в Орасай. Это была убийственная работа - скользить по черным камням во время отлива, согнувшись пополам, с тупым серпом, срезающим водоросли, покрытые коркой ракушки, как бритвы, кромсающие пальцы. Я думаю, они сожгли морские водоросли и использовали золу в качестве удобрения. Кто-то однажды сказал мне, что из него тоже делают взрывчатку, зубную пасту и мороженое. Но я никогда в это не верил. Они, должно быть, думали, что я такой же простак, как Питер.

После окота была вырубка торфа, на другой стороне Бейн-Сиатана, поднимали торф, пока Дональд Шеймус нарезал его тарасгейром, укладывая группами по три штуки. Мы время от времени переворачивали их, пока они не высыхали на ветру, а затем приносили в больших плетеных корзинах. Мы делили нашего пони с соседом, так что он не всегда был доступен, и тогда нам приходилось нести эти корзины на своих спинах.

После этого было сено, вручную скошенное косой на длинные полосы. Ты вынимал грубую солому и раскладывал ее сушиться, молясь, чтобы не было дождя. Его нужно было перевернуть, встряхнуть и снова высушить, иначе оно сгнило бы в штабеле. Итак, вам нужна была хорошая погода. Вернувшись на склад, все это будет превращено в тюки, и только когда склад будет заполнен, Дональд Шеймус убедится, что запасов достаточно, чтобы прокормить животных в течение зимы.

Вы бы не подумали, что у нас было много времени на школу, но нас с Питером каждое утро отправляли с другими детьми на лодке, чтобы нас забирал автобус и отвозил в здание из гофрированного железа на перекрестке Далибург, где находилась средняя школа. Примерно в четверти мили вниз по дороге было другое здание, техническая школа. Но я ходил туда только до инцидента на Новый год. После этого Дональд Шеймус отказался отправлять меня обратно, и Питеру пришлось ехать самому.

Они не были плохими людьми, Дональд Шеймус и Мэри-Энн, но в них не было любви. Я знал нескольких гомеров, над которыми ужасно издевались. Это были не мы.

Мэри-Энн почти никогда не разговаривала. Едва ли признавала наше существование, разве что кормила нас и стирала ту немногочисленную одежду, которая у нас была. Большую часть своего времени она проводила за прядением, крашением и ткачеством шерсти, а также вместе с другими женщинами участвовала в ткачестве ткани, все сидели вокруг длинного деревянного стола перед входом и переворачивали и взбивали ткань, пока она не стала плотной и полностью водонепроницаемой. Когда они раскачивались, они пели в ритме этого. Бесконечные песни, чтобы сделать терпимым бессмысленное повторение. Я никогда не слышал, чтобы женщины пели так много, как я, во время моего пребывания на острове.

Дональд Шеймус был жестким, но справедливым. Если он отдавал мне свой пояс, то обычно потому, что я этого заслуживал. Но я никогда не позволял ему поднять руку на Питера. Что бы плохого ни натворил мальчик, это была не его вина, и потребовалась очная ставка между мной и Дональдом Шеймусом, чтобы установить это.

Сейчас я не могу вспомнить, что такого сделал Питер. Может быть, уронил яйца по дороге из курятника и разбил их. Я помню, что он делал это несколько раз, прежде чем его перестали спрашивать.

Но что бы он ни натворил, Дональд Шеймус был в ярости. Он схватил Питера за шиворот и потащил его в сарай, где мы держали животных. Там всегда было тепло и воняло дерьмом.

К тому времени, как я добрался туда, брюки моего брата уже были спущены до лодыжек. Дональд Симус наклонил его над эстакадой и как раз вытаскивал его ремень из петель, готовый содрать с него кожу. Он огляделся, когда я вошел, и недвусмысленно сказал мне убираться к черту. Но я стоял на своем и оглядывался по сторонам. В углу сарая к стене были прислонены две новенькие рукоятки топора, и я поднял одну, почувствовав прохладное гладкое дерево в своей ладони, когда крепко обхватил ее пальцами и проверил ее вес.

Дональд Шеймус сделал паузу, и я встретился с ним немигающим взглядом, рукоятка топора болталась у меня сбоку. Он был крупным мужчиной, этот Дональд Шеймус, и я не сомневаюсь, что в бою он мог бы хорошо прикрыть меня. Но к тому времени я был крепким парнем, почти юношей, и с крепкой рукоятью топора в руке ни у кого из нас не было сомнений, что я мог нанести ему большой урон.

Никто из нас не сказал ни слова, но черта была подведена. Если бы он поднял руку на моего брата, он бы ответил передо мной. Он застегнул ремень и велел Питеру убираться, а я положил рукоятку топора обратно в угол.

Я никогда не сопротивлялся, когда приходила моя очередь ощутить его ремень на своей заднице, и я думаю, возможно, что он пристегнул меня вдвое сильнее, чем мог бы сделать в противном случае. Как будто я принимал наказание за нас обоих. Но я не возражал. Боль в заднице прошла, и я сдержал свое слово, данное матери.

Это было во время нашего второго ягнения, когда я спас одного из них от неминуемой смерти. Это было слабенькое крошечное создание, едва способное стоять, и по какой-то причине его мать была против этого, отказывая ему в соске. Дональд Шеймус дал мне бутылочку с резиновой соской и сказал покормить ее.

Я потратила почти две недели, кормя это маленькое животное, и не было никаких сомнений, что она думала, что я ее мать. Я позвонила Мораг, и она повсюду следовала за мной, как собачонка. Она спускалась со мной на берег, когда я ходил срезать водоросли, и когда в полдень я сидел среди камней и ел грубые сэндвичи, которые Мэри-Энн завернула для меня в промасленный бумажный сверток, она устраивалась рядом со мной, делясь своим теплом и впитывая мое. Я мог погладить ее по голове, и она смотрела на меня обожающими большими глазами. Я любил этого маленького ягненка. Первые любовные отношения, которые у меня были с любым другим живым существом с тех пор, как умерла моя мать. За исключением, возможно, Питера. Но это было другое.

Забавно, я думаю, что именно ягненок привел к моему первому сексуальному опыту с Ceit. Или, по крайней мере, к ее ревности к этому. Кажется глупым думать, что кто-то может ревновать к ягненку, но трудно переоценить мою эмоциональную привязанность к этому крошечному созданию.

У меня никогда не было секса любого рода, и какая-то часть меня полагала, что это, вероятно, только для других людей, и что я, скорее всего, проведу остаток своей жизни, изнемогая под простынями.

Пока Ceit не взял меня в свои руки. Так сказать.

Она несколько раз жаловалась на то, сколько времени я провожу с ягненком. Я всегда был на пристани, чтобы встретить ее и Питера с лодки после школы, и мы катались по гальке в заливе или пересекали холм и спускались к тому, что она всегда называла пляжем Чарли на западной стороне острова. Там никогда никого не было, и мы, да, получали огромное удовольствие, играя в прятки среди травы и разрушенных ферм, или гоняясь друг за другом по утрамбованному песку во время отлива. Но с тех пор, как появилась Мораг, я был немного озабочен.

‘Ты и этот чертов ягненок", - сказал мне однажды Кейт. ‘Меня от этого тошнит. Ни у кого нет домашнего ягненка! Собака, может быть, но ягненок?’ Это было далеко за гранью, когда мне нужно было его кормить, но я не хотел отпускать его. Мы молча шли по дорожке, которая вела мимо магазина Николсона. Был прекрасный весенний день, с юго-запада дул легкий ветерок, по небу стелились высокие облака, похожие на клочья растрепанной шерсти. Солнце согревало нашу кожу, и зима, казалось, наконец отступила, чтобы спрятаться в темноте, спокойно ожидая осеннего равноденствия, когда оно пошлет весть о своем скором возвращении на краю жестоких равноденственных штормов. Но все это казалось таким далеким в те оптимистичные дни поздней весны и начала лета.

Большинство женщин пряли и ткали у своих дверей. Большинство мужчин были далеко в море. Звуки голосов, распевающих песни, разносились по холмам с ветерком, странно воздействуя. Каждый раз, когда я это слышал, у меня по всему телу пробегали мурашки.

Кейт понизила голос, как будто кто-то мог нас подслушать. ‘Встретимся сегодня вечером", - сказала она. ‘У меня есть кое-что, что я хочу тебе подарить’.

‘Сегодня вечером?’ Я был удивлен. ‘Когда?" "После ужина?’

‘Нет. Когда темно. Когда все остальные спят. Ты можешь вылезти через свое окно сзади, не так ли?’

Я был в замешательстве. ‘Ну, я мог бы, я полагаю. Но почему? Что бы это ни было, почему ты не можешь просто отдать мне это сейчас?’

‘Потому что я не могу, глупец!’

Мы остановились на вершине холма, глядя вниз, на маленькую бухту, и через Пролив, обратно в сторону Лудага.

‘ Встретимся на набережной в одиннадцать. К тому времени Джиллис будут уже в постели, не так ли?"

‘Конечно’.

‘Хорошо. Тогда никаких проблем’.

‘Я не уверен, что Питер согласится на это", - сказал я.

‘Ради всего святого, Джонни, неужели ты не можешь хоть раз что-нибудь сделать без Питера!’ Ее лицо раскраснелось, а в глазах появилось какое-то странное выражение.

Я был ошеломлен ее внезапной страстью. Мы всегда что-то делали вместе, я, Кейт и Питер. ‘Конечно, я могу’. Я немного защищался.

‘Хорошо, тогда только ты и я. В одиннадцать часов на пристани’. И она зашагала прочь через холм к ферме О'Хенли.

Я не знаю почему, но меня странно взволновала идея улизнуть ночью в темноте, чтобы встретиться с Ceit. И когда наступил вечер, и ветер стих, я едва мог сдержать свое нетерпение. Мы с Питером закончили наши вечерние дела по дому, а затем поужинали с Мэри-Энн и Дональдом Шеймусом в тишине, которая всегда сопровождала Грейс. Дело было не в том, что они не разговаривали с нами нарочно. Они тоже никогда не говорили друг другу ни слова. По правде говоря, никому из нас было нечего сказать друг другу. О чем тут было говорить? Цикл жизни почти не менялся изо дня в день. От сезона к сезону, да. Но одно следовало за другим совершенно естественно и никогда не требовало обсуждения. Гэльский мы выучили не у Дональда Симуса Джиллиса или его сестры. Питер перенял это от других детей в школе. На игровой площадке, конечно, не в классе, где говорили только по-английски. Я перенял это от других фермеров, некоторые из которых вообще едва говорили по-английски. А если и говорили, то не собирались говорить на этом со мной.

Дональд Шеймус некоторое время курил трубку у плиты, читая газету, пока Мэри-Энн мыла посуду, а я помогал Питеру делать домашнее задание. Затем ровно в десять все отправились спать. Огонь на ночь притушили, лампы погасили, и мы разошлись по своим комнатам с запахом торфяного дыма, табака и масляной вики в ноздрях.

Мы с Питером делили двуспальную кровать в задней комнате. Там были шкаф и комод, и едва хватало места, чтобы открыть дверцу. Питер заснул через несколько минут, как всегда, и я не боялась потревожить его, снова одевшись и вылезая из окна. Но я понятия не имел, насколько хорошо или плохо спали Дональд Шеймус или Мэри-Энн. И вот, как раз перед тем, как часы пробили одиннадцать и я принял решение, я приоткрыл дверь и внимательно прислушался в темноте коридора. Чей-то храп соответствовал шкале Рихтера. Был ли это брат или сестра, я не знал, но через некоторое время я услышал другой, более высокий, прерывистый храп, который исходил скорее из горла, чем из носа. Итак, оба спали.

Я снова закрыл дверь и подошел к окну, отодвинув занавеску в сторону, чтобы отодвинуть створку и поднять ее как можно тише. Питер хрюкнул и повернулся на другой бок, но не проснулся. Я видел, как шевелятся его губы, как будто он разговаривает сам с собой, возможно, используя слова, которые никогда не требовались от него во время еды. Я сел на выступ, перебросив ноги на другую сторону, и спрыгнул в траву.

На улице все еще было на удивление светло, слабое зарево угасало на западе, луна уже проливала свой бесцветный свет на холмы. Небо было скорее темно-синим, чем черным. В разгар лета все еще было светло в полночь и позже, но до этого оставалось несколько недель. Я потянулся обратно, чтобы задернуть шторы, и задвинул окно.

И затем я помчался вниз по склону, как борзая, вырвавшаяся из капкана, пробираясь сквозь высокую траву, хлюпая ногами по болоту, воодушевленный необычайным чувством свободы. Меня не было дома, и ночь принадлежала мне. И Кейту.

Она ждала меня на пристани, как мне показалось, нервничая и немного нетерпеливая. ‘Почему ты так долго?’ Ее шепот казался чрезмерно громким, и я понял, что ветра не было, только медленное, ровное дыхание моря.

‘Должно быть, уже все пять минут пятого", - сказал я. Но она только фыркнула, взяла меня за руку и повела вверх по дорожке к Рубха Бан. Ни на одной ферме по ту сторону холма не горел ни один огонек, весь остров спал, по крайней мере, так казалось.

В потоке лунного света видимость не была проблемой, но это также заставляло нас чувствовать себя уязвимыми. Если бы кто-нибудь рискнул выйти, мы были бы хорошо видны.

‘Куда мы идем?’ Я спросил ее.

‘Пляж Чарли’.

‘Почему?’

‘Ты увидишь’.

Был только один момент, когда все могло пойти не так. Кейт внезапно дернул меня за рукав, и мы распластались в высокой траве на обочине трассы, когда в открытом дверном проеме вспыхнул свет, и мы увидели старика, выходящего на лунный свет с лопатой и газетой в руке. Большинство людей ночью пользовались песенкой, которая к утру опустела. Но старый мистер Макгинти, должно быть, решил, что это прекрасная ночь, чтобы справить нужду на пустоши. И вот нам пришлось лежать там, хихикая в траве, в то время как он вырыл себе неглубокую яму и скорчился над ней, задрав ночную рубашку до шеи, кряхтя и постанывая.

Кейт зажала мне рот рукой, чтобы я замолчал, но она едва могла сдержать собственное веселье, воздух крошечными взрывами вырывался через плотно сжатые губы. Итак, я накрыл ее руку своей, и мы лежали вот так, прижавшись друг к другу, почти десять минут, пока мистер Макгинти занимался своими делами.

Я полагаю, что, должно быть, это был первый раз, когда я осознал ее тело сексуальным образом. Ее тепло, мягкость ее грудей, прижатых к моей груди, одна нога, перекинутая через мою. И я почувствовал первые признаки возбуждения, одновременно удивительного и пугающего. На ней было что-то вроде платья с бледным принтом и V-образным вырезом, открывающим ложбинку между грудями. И я помню, что в ту ночь она была босиком. Было что-то чувственное и соблазнительное в этих обнаженных ногах, освещенных лунным светом.

Теперь она носила волосы намного длиннее, чем в Деканате, и они мягкими каштановыми локонами спадали на плечи, а слишком длинная челка постоянно падала ей на глаза.

Я также заметил, когда мы лежали на траве, что от нее исходит слабый запах цветов, ароматный, с низкой мускусной ноткой, отличный от запаха, который она почувствовала в "Декане". Когда мистер Макгинти наконец вернулся в свою постель и мы отняли руки ото ртов друг друга, я принюхался и спросил ее, что это за запах.

Она хихикнула. ‘Это одеколон миссис О'Хенли’, - сказала она.

- Что это? - спросил я.

‘Духи, глупышка. Я нанесла их пару раз себе на шею. Тебе нравится?’

Я так и сделал. Я не знаю, что в этом было такого, но от этого у меня в животе запорхали бабочки. Ее глаза казались очень темными, когда мы лежали там в лунном свете. Ее губы полные, с почти непреодолимым очарованием. Я поймал себя на том, что мне так сильно хочется поцеловать их. Но прежде чем я смог поддаться искушению, она была на ногах, протягивая руку и призывая меня быстрее вставать.

Я вскочил на ноги, она взяла меня за руку, и мы побежали вверх по холму, мимо начальной школы и по дороге над пляжем. Мы остановились, затаив дыхание, чтобы полюбоваться видом. Море кипело в мерцающей тишине за изгибом залива под нами, мягко накатываясь, чтобы разбиться мягкой серебристой пеной о песок. Отражение луны на воде простиралось в бесконечную даль, горизонт прерывался лишь горсткой темных островков и задумчивой тенью Барры.

Я никогда не видел остров таким. Мягкий, соблазнительный, почти как если бы он был участником грандиозного плана Сеита.

‘Пойдем", - сказала она и повела меня по узкой тропинке через вереск туда, где остатки старого разрушенного коттеджа смотрели на пески, и мы пробрались по камням в его травянистую часть. Она быстро села на траву и похлопала по месту рядом с собой. Я сел, сразу почувствовав тепло ее тела, мягкое вздыхание моря, бескрайний небосвод над головой, небо, ставшее черным и усыпанное звездами. Я был полон затаившего дыхание предвкушения, когда она обратила на меня свои темные глаза, и я почувствовал, как кончики ее пальцев коснулись моего лица, словно крошечные электрические разряды.

Я понятия не имею, где мы учимся делать такие вещи, но прежде чем я осознал это, я обнял ее, и мы поцеловались. Губы, мягкие и теплые, приоткрылись, чтобы наши языки встретились. Шокирующе, волнующе. Я почувствовал ее руку у себя между ног, где я уже натягивал брюки, а моя скользнула под хлопок ее платья и обнаружила мягкую, отвисшую грудь, твердый, как орех, сосок касался моей ладони.

Я чувствовал себя опьяненным. Пьяные. Захлестнутый морем гормонов. Полностью вышел из-под контроля. Мы разделись в каком-то исступлении, в спешке сбросили одежду, а потом оказались кожа к коже. Мягкие, теплые, горячие, влажные. Я понятия не имел, что делаю. Мальчики никогда этого не делают. Они просто следуют какому-то грубому инстинкту. Кейт была гораздо более контролируемой. Взяла меня за руку, нежно направляя меня внутрь себя. Задыхаясь, почти вскрикнув. Я не был уверен, было ли это от боли или от удовольствия. Затем все мои первобытные инстинкты взяли верх, и я поступил так, как, полагаю, был запрограммирован. Ее крики только сильнее возбуждали меня, толкая навстречу неизбежному, которое, конечно, наступило слишком рано.

Но Кейт была готова к этому, отталкивая меня так, что мое семя серебрилось в лунном свете по мягкому изгибу ее живота. ‘Ты же не хочешь, чтобы я забеременела сейчас, не так ли", - сказала она и опустила мою руку себе между ног. ‘Прикончи меня’.

Я понятия не имел, что она имела в виду, но под ее руководством мои неуклюжие пальцы быстро научились вызывать отклик влажной мягкостью ее губ, и я был переполнен таким желанием доставить удовольствие, когда ее тело выгибалось подо мной, прежде чем она закричала в ночь и легла, тяжело дыша, на траву, ее лицо раскраснелось и улыбалось.

Она протянула руку, взяв мою голову в ладони, и притянула меня к себе, чтобы поцеловать. Долгий, томительный поцелуй, ее язык медленно кружил вокруг моего, снова и снова. А потом она вскочила на ноги и схватила меня за руку. ‘Давай, Джонни’. И мы голышом побежали между камнями и вниз по пляжу, впопыхах по песку и в море.

От шока у меня чуть не перехватило дыхание. Ледяная вода на горячей коже. Мы оба невольно вскрикнули, и хорошо, что поблизости от пляжа не было населенных ферм, иначе нас наверняка услышали бы. А так я поражен, что нас не услышали. Наши крики, должно быть, разносились по всему острову.

‘Трахни меня!’ Сейт крикнул в темноту

И я ухмыльнулся и сказал: "Думаю, я только что сделал’.

Мы побежали, брызгаясь, обратно на пляж и по песку к старому коттеджу, где повалялись в траве, чтобы обсохнуть и быстро натянуть одежду. Теперь холод уступил место жжению кожи, когда мы лежали, заключенные в объятия друг друга, лежали и смотрели на звезды, затаив дыхание, очарованные, как будто мы каким-то образом впервые в истории человечества открыли для себя секс.

Долгое время никто из нас не произносил ни слова, пока я, наконец, не спросил: ‘Что это ты хотел мне подарить?’

И она смеялась так долго и сильно.

Я приподнялся на локте и озадаченно посмотрел на нее. ‘Что тут смешного?’

Все еще смеясь, она сказала: ‘Однажды ты разберешься с этим, большой мальчик’.

Я снова лег рядом с ней, и ощущение того, что я не на той стороне шутки, быстро прошло, преодоленное, почти подавленное чувством любви и желанием обнять и защитить ее, обеспечить ей безопасность. Она обняла меня, уткнувшись лицом в мою шею, положив руку мне на грудь, закинув ногу на ногу, а я просто смотрел на звезды, наполненный новым чувством радости от того, что я жив. Я поцеловал ее в макушку. ‘Почему ты называешь это пляжем Чарли?’ Я спросил.

‘Потому что именно здесь впервые приземлился красавец принц Чарли, когда приехал собирать армию для похода против англичан во время восстания якобитов в 1745 году", - сказала она. ‘Нас этому учили в школе’.

Мы встречались несколько раз в последующие недели, чтобы найти дорогу к тому старому разрушенному коттеджу и заняться любовью. Прекрасная весенняя погода сохранялась, и вы могли чувствовать, как океан нагревается, конвейерная лента Гольфстрима вторгается в холодные зимние воды Северной Атлантики. До штормовой ночи, когда все пошло не так.

Я договорился встретиться с Кейтом, как обычно, в тот вечер. Но где-то ближе к вечеру ветер переменился, и на горизонте появились огромные темные тучи, которые сгустились с наступлением темноты. Поднялся ветер, и, должно быть, силой 8 или 9 баллов, пригнав дождь, который шел вместе с облаком почти горизонтально по острову. В ту ночь дым из дымохода наполнил нашу гостиную дымом, в конце концов, мы рано отправились спать, хотя еще не стемнело.

Я долго лежал, уставившись в потолок, размышляя, что делать. Я договорился с Ceit, и у меня не было возможности отменить это. Хотя для нас было бы невозможно заняться любовью той ночью, я не мог не пойти, просто на случай, если она все-таки пойдет. Я не мог оставить ее одну справляться с непогодой, стоять беззащитной на причале и ждать, когда я появлюсь.

Итак, я выжидал, часто сверяясь со своими часами, их светящиеся стрелки светились в темноте, пока не пришло время уходить. Я выскользнул из-под простыней, оделся и вытащил свои непромокаемые куртки из того места, где я спрятал их ранее под кроватью. Я как раз поднимал окно, когда из темноты донесся голос Питера, немного повышенный, чтобы быть услышанным сквозь вой ветра снаружи.

‘ Куда ты идешь? - Спросил я.

Мое сердце остановилось, и я повернулся, беспричинный гнев поднимался в моей груди. ‘Черт возьми, неважно, куда я иду! Возвращайся ко сну’.

‘Но, Джонни, ты никогда никуда не ходишь без меня’.

‘Говори потише, ради Бога. Просто повернись и представь, что я все еще в постели. Я вернусь, прежде чем ты успеешь оглянуться’.

Я поднял окно до упора и высунул ноги, чтобы спрыгнуть под дождь. Когда я повернулась, чтобы снова опустить окно, я увидела бескровное лицо Питера, когда он сел на кровати и смотрел мне вслед, на нем были написаны страх и непонимание. Я закрыл окно и натянул капюшон, защищаясь от дождя.

Сегодня вечером не было гонок вниз с холма. Было совершенно темно, и мне пришлось осторожно пробираться через камни и высокую траву, защищаясь от ветра и дождя, которые били мне в лицо. Наконец я добрался до дорожки, которая вела к причалу, и смог двигаться немного быстрее.

Когда я добрался до него, не было никаких признаков Ceit. Казалось, что начался прилив, и ни набережная, ни расположение суши не обеспечивали достаточной защиты от моря. Он врывался, волна за волной разбиваясь о скалы по всему берегу. Рев его был оглушительным. Брызги, поднятые морем, бьющимся о камни причала, в сочетании с дождем промочили меня насквозь. Я чувствовал, как промокает моя одежда под непромокаемыми куртками. Я огляделся в темноте, задаваясь вопросом, как долго мне следует оставаться. Было безумием вообще выходить. Я должен был знать, что Ceit не ожидал меня в такую ночь, как сегодня.

И затем я увидел крошечную фигурку, метнувшуюся из тени холма. Кейт, в мягких зеленых резиновых сапогах, на размер ей великоватых, и закутанная в пальто, которое, должно быть, принадлежало миссис О'Хенли. Я обнял ее и прижал к себе. "Я не хотел не приходить на тот случай, если ты придешь", - прокричал я сквозь рев ночи.

‘Я тоже’. Она улыбнулась мне, и я поцеловал ее. ‘Но я рад, что ты это сделал. Даже если это было просто для того, чтобы сказать мне, что ты не смог прийти’.

Я ухмыльнулся ей в ответ. ‘ Думаю, каламбур неуместен.’

Она рассмеялась. ‘У тебя однонаправленный ум’.

Мы снова поцеловались, и я крепко прижал ее к себе, защищаясь от ударов ветра и дождя, от шторма, бушующего вокруг нас. Затем она вырвалась.

‘Я лучше пойду. Одному Богу известно, как я собираюсь объяснить всю эту мокрую чушь’.

Она подарила мне последний быстрый поцелуй, а затем ушла, поглощенная бурей и растворившаяся в ночи. Я постоял мгновение, переводя дыхание, затем нашел дорогу обратно на трассу, чтобы направиться вверх по склону к Джиллис крофт. Я не прошел и десяти ярдов, когда из темноты появилась фигура. Я чертовски испугался и чуть не вскрикнул, прежде чем понял, что это Питер. На нем не было непромокаемых штанов, только рабочие брюки и поношенный старый твидовый пиджак, доставшийся мне по наследству от Дональда Шеймуса. Он уже промок насквозь, его волосы разметались по лицу, выражение крайнего страдания было видно мне даже в темноте. Должно быть, он встал, оделся и пришел за мной, как только я ушел.

‘Ради бога, Питер, что ты делаешь?’

‘Ты был с Ceit", - сказал он.

Я не мог этого отрицать. Он, очевидно, видел нас.

‘Да’. ‘За моей спиной’.

‘Нет, Питер’.

‘Да, Джонни. Это всегда ты, я и Кейт. Всегда. Нас трое, начиная с декана’. Его глаза горели со странной интенсивностью. "Я видел, как ты целовал ее’.

Я взял его за руку. ‘Давай, Питер, давай просто пойдем домой’.

Но он вырвался. ‘Нет!’ Он уставился на меня сквозь шторм. ‘Ты лгал мне’.

‘Нет, я этого не делал’. Теперь я начинал злиться. ‘Черт возьми, Питер, мы с Кейтом любим друг друга, ясно? К тебе это не имеет никакого отношения’.

Он постоял мгновение, уставившись на меня, и я никогда не забуду выражение полного предательства в его глазах. Затем он убежал в ночь. Я был так удивлен, что мне потребовалось несколько секунд, чтобы отреагировать, за это время он уже исчез из виду.

‘Питер!’ Я крикнул ему вслед. Он убежал в противоположном направлении от фермы, к берегу. Я ахнул от отчаяния и побежал за ним.

Гористые моря разбивались о неровную северную береговую линию, где гигантские камни лежали глыбами и осколками вдоль всего подножия невысоких утесов. Теперь я мог видеть Питера, мельчайшую тень темной фигуры, карабкающегося по ним. Это было безумие. В любой момент море могло подхватить его, утащив на Звук и верную смерть. Я проклял тот день, когда он вообще родился, и пустился по скалам в погоню.

Я несколько раз кричал ему вслед, но мой голос тонул в шуме моря и уносился прочь сердитым ревом ветра. Все, что я мог сделать, это пытаться держать его в поле зрения и пытаться догнать его. Я был в пределах пятнадцати или двадцати футов от него, когда он начал набирать высоту. В обычных обстоятельствах это не сложный подъем, но сегодня вечером в этих невозможных условиях это было не что иное, как безумие. Махайр опустился примерно на двадцать футов от берега, прежде чем обрываться отвесно к скалам внизу, и от него отходила глубокая трещина, во всем мире, как будто кто-то взял гигантский клин и большую щель и расколол ее.

Питер был почти на вершине, когда упал. Если он и позвал, я этого не слышал. Он просто исчез в черной бездне той трещины в земле. Я отбросил всякую осторожность и в панике вскарабкался на скалу туда, где видел его в последний раз. Темнота подо мной, когда я заглянул в пропасть, была абсолютной.

‘Питер!’ Я выкрикнул его имя и услышал, как оно эхом отозвалось у меня из-под земли. И, к моему облегчению, я услышал слабый ответный зов.

‘Джонни! Джонни, помоги мне!’

То, что я сделал, было безумием. Если бы я остановился, чтобы подумать, я бы побежал обратно на ферму и разбудил Дональда Шеймуса. В какие бы неприятности мы ни попали, я должен был обратиться за помощью. Но я не остановился, и я не думал, и через несколько мгновений я так же сильно нуждался в помощи, как и Питер.

Я начал спускаться в трещину, пытаясь удержаться между двумя ее стенами, когда камень просто рассыпался под моей левой ногой, и я провалился в черноту.

В какой-то момент во время падения я ударился головой и потерял сознание еще до того, как достиг дна. Я понятия не имею, как долго я был без сознания, но первое, что я услышал, был голос Питера, очень близко к моему уху, повторявший мое имя снова и снова, как какую-то бессмысленную мантру.

И затем осознание принесло боль. Жгучую боль в моей левой руке, от которой у меня перехватило дыхание. Я лежал, распластавшись, на ложе из камня и гальки, моя рука была неестественно вывернута подо мной. Я сразу понял, что она сломана. Мне дорого стоило перевернуться и принять сидячее положение, прислонившись к скале, и я выкрикивал свои проклятия в ночь, проклиная Бога и Святую Мать, Питера и всех остальных, кто приходил на ум. Я ничего не мог разглядеть, но рев океана был совершенно оглушительным. Галька подо мной была мокрой от водорослей и песка, и я понял, что единственная причина, по которой мы не были под водой, заключалась в том, что, должно быть, начался прилив.

Во время прилива, в такой шторм, как этот, море ворвалось бы в эту трещину в земле яростным потоком кипящей, пенящейся воды, и мы оба утонули бы. Питер выл, и я слышал, как стучат его зубы. Он прижался ко мне, и теперь я мог чувствовать его дрожь.

‘Ты должен пойти и позвать на помощь", - крикнул я.

‘Я не оставлю тебя, Джонни’. Я почувствовал его дыхание на своем лице.

‘Питер, если у тебя ничего не сломано, ты должен выбираться отсюда и пойти за Дональдом Шеймусом. У меня сломана рука’.

Но он только крепче прижался ко мне, рыдая и дрожа, и я откинула голову на камень и закрыла глаза.

Когда я снова открыла их, первый серый свет рассвета проникал в расщелину сверху. Питер свернулся калачиком рядом со мной на гальке и не двигался. Я запаниковал и начал звать на помощь. Сумасшедший! Кто бы меня услышал?

Я охрип и почти сдался, когда тень наклонилась над отверстием в пятнадцати футах над нами, и знакомый голос позвал вниз. ‘Святая Мария, Матерь Божья, что вы там делаете, ребята?’ Это был наш сосед, Родерик Макинтайр. Позже я узнал, что он первым делом после шторма обнаружил пропажу овец и спустился вдоль скал в их поисках. Если бы не эта счастливая случайность, мы оба могли погибнуть там, внизу. Как бы то ни было, я все еще боялся за жизнь Питера. Он не двигался с тех пор, как я пришел в сознание.

Мужчины, которые не ушли с рыболовецким флотом, собрались на вершине утеса, и одного из них спустили на веревке, чтобы вытащить нас наверх. К этому времени шторм утих, но все еще дул сильный ветер, и я никогда не забуду выражение лица Дональда Шеймуса в желто-сером свете рассвета, когда меня привели наверх. Он не сказал ни слова, но поднял меня на руки и понес к причалу, где ждала лодка, чтобы отвезти нас в Ладаг. Питер все еще был без сознания, и в толпе мужчин, столпившихся вокруг нас на лодке, я услышал, как кто-то сказал, что он страдает от переохлаждения. "Гипотермия", сказал кто-то другой. ‘Ему повезет, если он выживет’. И я почувствовал ужасный укол вины. Ничего из этого не случилось бы, если бы я не сбежал тайком, чтобы встретиться с Ceit. Как бы я мог когда-нибудь встретиться со своей матерью в следующей жизни, если бы я позволил чему-нибудь случиться с Питером? Я обещал ей!

Я мало что помню о следующем дне или около того. Я знаю, что они посадили нас на заднее сиденье фургона Дональда Шеймуса в Ладах, и нас отвезли в коттеджную больницу в Далибурге. Священное сердце. Должно быть, я тоже страдал от переохлаждения, потому что я даже не помню, как они накладывали гипс на мою руку. Большой, тяжелый белый стуки от запястья до локтя, из которого торчат только мои пальцы. Я помню монахинь, склонившихся над моей кроватью. Они были страшны в своих черных одеждах и белых головных уборах, как предвестники смерти. И я помню, как сильно вспотел, был немного в бреду, в одну минуту горел, а в следующую дрожал от холода.

На улице было темно, когда я наконец пришел в себя. Я не мог бы сказать вам, прошел ли один день или два. У моей кровати горел свет, и мне показалось шокирующим снова зажечь электрический свет, как будто я перенесся обратно в свою прежнюю жизнь.

Я лежал в палате с шестью кроватями. Пара из них была занята, но Питера не было ни на одной из них, и у меня появилось нехорошее предчувствие. Где он был? Я выскользнула из кровати, ступая босыми ногами по холодному линолеуму, на дрожащих ногах, которые едва держали меня, и направилась к двери. С другой стороны был короткий коридор. Свет лился из открытого дверного проема. Я слышал приглушенные голоса монахинь и мужской голос. Возможно, доктор. ‘Сегодняшняя ночь будет критической", - сказал он. ‘Если он справится, то с ним все должно быть в порядке. Но это будет на ощупь. По крайней мере, на его стороне молодость’.

Я шел в чем-то вроде транса по этому коридору и обнаружил, что стою у открытой двери. Три головы повернулись в мою сторону, и одна из монахинь немедленно вскочила на ноги, подойдя, чтобы схватить меня за плечи. ‘Что, черт возьми, ты делаешь не в постели, молодой человек?’

‘Где Питер?’ это было все, что я мог сказать, и я увидел, как они все обменялись взглядами.

Врач был пожилым мужчиной, за пятьдесят. Одетый в темный костюм. Он сказал: ‘У вашего брата пневмония’. Что тогда ничего для меня не значило. Но по его серьезному поведению я понял, что это серьезно.

- Где он? - спросил я.

‘Он в специальной палате дальше по коридору", - сказала одна из медсестер. ‘Вы можете осмотреть его завтра’.

Но я уже слышал, как они говорили, что завтра может не наступить. У меня заболел живот.

‘Ну же, давай отнесем тебя обратно в постель’. Монахиня, которая держала меня за плечи, повела меня обратно по коридору в палату. Когда я был надежно укрыт в постели, она сказала мне не волноваться и попытаться немного поспать. Она выключила свет и выскользнула обратно в холл, шурша юбками.

В темноте я услышал мужской голос, доносившийся с одной из соседних кроватей. ‘Пневмония убивает, сынок. Лучше помолись за своего маленького брата’.

Я долго лежал, прислушиваясь к биению собственного сердца, к пульсации крови в ушах, пока не услышал нежное мурлыканье моих коллег-пациентов, когда они наконец погрузились в сон. Но я знал, что в ту ночь мне ни за что не уснуть. Я ждал, и ждал, пока, наконец, свет в коридоре снаружи не погас и на маленький коттеджный госпиталь не опустилось одеяло тишины.

Наконец я собрался с духом, чтобы соскользнуть с кровати и еще раз подойти к двери. Я приоткрыл ее и выглянул в коридор. Под закрытой дверью на пост монахини была полоска света, а немного дальше свет просачивался из-под другой двери, тоже закрытой. Я протиснулся в коридор и проплыл мимо поста монахини, пока не добрался до второй двери и очень медленно повернул ручку, чтобы ее легче открыть.

Свет здесь был приглушенным. Он имел странный желто-оранжевый оттенок. Теплый, почти соблазнительный. Воздух был удушающе горячим. Там была односпальная кровать с электрическим оборудованием вдоль одной стороны, кабели и трубки тянулись через покрывала к распростертой фигуре Питера, лежащего под простынями. Я закрыл за собой дверь и поспешил к его кровати.

У него был ужасный цвет лица. Бледнее белого, под глазами залегли темные тени, лицо блестело от пота. У него отвисла челюсть, и я увидела, что покрывавшие его простыни промокли насквозь. Я коснулась его лба тыльной стороной пальцев и чуть не отпрянула от жара. Он весь горел, неестественно разгоряченный. Его глаза двигались под веками, а дыхание было поверхностным и учащенным.

Мое чувство вины почти захлестнуло меня тогда. Я придвинула стул к его кровати и уселась на краешек, взяв его руку в свою и держась за нее изо всех сил. Если бы я мог отдать свою жизнь за него, я бы это сделал.

Я не знаю, как долго я там сидел. Думаю, несколько часов. Но в какой-то момент я заснула, и следующее, что я помню, это то, что меня разбудила одна из монахинь, которая взяла меня за руку и повела обратно в палату, без единого слова предостережения. Вернувшись в свою постель, я урывками дремал, не отходя далеко от поверхности, обеспокоенный странными снами о штормах и сексе, пока свет зари не начал пробиваться сквозь края занавесок. И затем внезапный солнечный свет лег на линолеум узкими выжженными полосками.

Дверь открылась, и монахини вкатили тележку с завтраком. Одна из них помогла мне сесть и сказала: ‘С твоим братом все в порядке. Ночью у него спала температура. С ним все будет в порядке. Ты можешь пойти и навестить его после завтрака.’

Я едва успевал проглатывать овсянку, тосты и чай достаточно быстро.

Питер все еще лежал ничком в своей постели, когда я вошла. Но теперь на его лице появился румянец, а под глазами немного прояснилось. Он повернул голову, чтобы посмотреть на меня, когда я придвинул стул к его кровати. Его улыбка была бледной, но он, казалось, искренне рад меня видеть. Я боялся, что меня никогда не простят. Он сказал: ‘Мне жаль, Джонни’.

Я почувствовал, как слезы защипали мне глаза. ‘За что? Тебе не за что извиняться, Питер’.

‘Это все моя вина’.

Я покачал головой. ‘Ты ни в чем не виноват, Питер. Если кто-то и виноват, так это я’.

Он улыбнулся. ‘Там была женщина, которая пришла и просидела со мной всю ночь’.

Я рассмеялся. ‘Нет. Это был я, Питер’.

Он покачал головой. ‘Нет, Джонни. Это была женщина. Она сидела прямо там, на том стуле’.

‘Тогда одна из монахинь’.

‘Нет. Это была не монахиня. Я не мог толком разглядеть ее лица, но на ней было что-то вроде короткого зеленого жакета и черной юбки. Она держала меня за руку всю ночь’.

Уже тогда я знал достаточно, чтобы понимать, что лихорадка может вызвать у тебя бред. Что ты можешь видеть то, чего на самом деле нет. Это я держала его за руку, и, без сомнения, монахини входили и выходили. Все это слилось воедино в его сознании.

‘У нее были красивые руки, Джонни. Такие длинные белые пальцы. К тому же она была замужем. Так что это не могла быть монахиня’.

"Откуда вы знаете, что она была замужем?’

‘На ее обручальном пальце было кольцо. Не похожее ни на одно кольцо, которое я когда-либо видел раньше. Какое-то скрученное серебряное, похожее на обвившихся друг вокруг друга змей’.

Я думаю, тогда каждый волосок на моем теле встал дыбом. Он никогда не знал о том, что наша мать подарила мне свое кольцо. Никогда не знал, как я спрятала его в носке в мешке в изножье моей кровати. Никогда не знал, как это попало в печь вместе со всем остальным, что мистер Андерсон бросил в огонь в тот день.

Я полагаю, всегда возможно, что в его памяти сохранилось какое-то детское воспоминание об этом, о том, как он видел это на руке моей матери. Но я верю, что то, что он видел той ночью, не имело ничего общего с потерянными воспоминаниями или бредом. Я верю, что моя мать была с ним все критические часы его пневмонии, желая, чтобы он жил с другой стороны могилы. Вмешалась, чтобы заполнить вакуум, образовавшийся после моего невыполненного обещания всегда присматривать за ним.

И я унесу вину за это с собой в могилу.

Прошло несколько дней, прежде чем нас отпустили домой, моя рука, конечно, все еще была в гипсе. Я боялся этого, боялся неминуемого возмездия, которое ожидало нас от рук Дональда Шеймуса. Выражение его лица, когда они вытаскивали нас из расщелины, все еще было живо в моей памяти.

Он подъехал к "Святому сердцу" на своем старом фургоне и открыл боковую дверь, чтобы позволить нам забраться на заднее сиденье. Двадцать минут до Лудага мы ехали молча. На пароме Нил Кэмпбелл спросил о нас обоих, и они с Дональдом Шеймусом перекинулись парой слов, но он по-прежнему с нами не заговаривал. Когда мы поднялись на пристань в Хаунне, я увидел, как Кейт наблюдает за нами из дверей "О'Хенли Крофт", крошечную фигурку в синем на склоне холма. Она помахала, но я не посмел помахать в ответ.

Дональд Шеймус повел нас вверх по холму к ферме, где Мэри-Энн ждала нас внутри, наш ужин готовился на плите, комната наполнилась вкусными запахами. Она обернулась, когда мы вошли в дверь, и внимательно оглядела нас, но тоже ничего не сказала, вместо этого повернувшись к кастрюлям на своей плите.

Первыми произнесенными словами были слова благодарности Господу за еду на наших тарелках, а затем Мэри-Энн подала нам блюдо, достойное короля. Тогда я не был силен в Библии, но мне запомнилась история о блудном сыне и о том, как его отец приветствовал его дома, как будто ничего не случилось. Мы проглотили густой, горячий овощной суп и вычистили тарелки ломтями мягкого хлеба, оторванными от свежей буханки. Мы ели тушеное мясо и отварные котлеты, а на закуску - пудинг из хлеба и сливочного масла. Я не уверен, что когда-либо в жизни получал такое удовольствие от еды.

После этого я переоделся в комбинезон и резиновые сапоги и вышел покормить животных, кур и пони. Не так-то просто с твоим левым предплечьем в гипсе. Но мне было приятно вернуться. И, может быть, впервые за полтора года пребывания там я почувствовал себя как дома. Тогда я спустился на ферму в поисках Мораг. Я был уверен, что она, должно быть, скучала по мне, хотя, возможно, часть меня наполовину боялась, что она забыла меня в мое отсутствие. Но я нигде не мог ее найти, и после почти получасовых поисков вернулся в дом.

Дональд Шеймус сидел в кресле у плиты и курил трубку. Он обернулся, когда открылась дверь.

‘Где Мораг?’ - Спросил я.

В его глазах было странное унылое выражение. ‘Ты только что съел ее, сынок’.

Я никогда не позволяла ему видеть, как его жестокость повлияла на меня, и не давала ни малейшего намека на слезы, которые я тихо выплакивала под одеялом той ночью. Но он не закончил со мной.

На следующий день он отвел меня в сарай, где забивают овец. Я не уверен, что такого было в той старой хижине с ее ржавой жестяной крышей, но в ту минуту, когда ты вошел в нее, ты понял, что это место смерти. Я никогда раньше не видел, как режут овцу, но Дональд Симус был полон решимости, что пришло время мне это сделать. ‘Животные предназначены для еды", - сказал он. ‘Не для привязанности’.

Он затащил молодую овцу в хлев и поднял ее на задние ноги. Он заставил меня держать его за рога, сопротивляясь, пока он ставил под него ведро, а затем вытащил длинный, острый нож, который сверкнул, поймав свет из крошечного окошка. Одним быстрым коротким движением он провел им поперек главной артерии на шее, и кровь хлынула из раны в ведро.

Я думал, что зверь будет сопротивляться больше, но он почти сразу отказался от своей жизни, большие безнадежные глаза смотрели на меня, пока не пролилась вся кровь и из них не погас свет.

Тот же взгляд, который я видела в глазах Питера в ту ночь на пляже Чарли, когда ему тоже перерезали горло.

Мальчик сидит и смотрит на меня сейчас, как будто ждет, что я что-то скажу. Странным образом я вижу себя в его глазах и тянусь, чтобы взять его за руку в свою. Проклятые слезы! Они затуманивают все. Я чувствую, как он сжимает мою руку, и вся моя жизнь, какой она была, кажется черной от отчаяния.

‘Мне жаль, Питер", - говорю я. ‘Мне так жаль’.

ДВАДЦАТЬ ШЕСТЬ

Старое кладбище было переполнено за покрытыми лишайником каменными стенами, которые теперь перетекали в новое кладбище, вырытое в мачай-ре, когда оно поднималось по склону холма к церкви.

Фин припарковал свою машину и прошелся среди надгробий в этом обширном доме для мертвых. Смерть была толпой, даже на таком крошечном острове, как этот. Кресты, вырастающие из земли, жестоко голые в таком безлесном месте. Так много душ перешло из одной жизни в другую. Все в тени церкви, где они когда-то поклонялись. Церковь, за которую заплатили рыбаки. Церковь с носом лодки под алтарным столом.

По ту сторону забора стояло современное одноэтажное бунгало с зимним садом сзади, выходящим на пролив. Но это было не частное жилище. Красная доска, прикрепленная к фронтону, и овальная вывеска на стене пандуса, ведущего к боковой двери, указывали на то, что это паб "Я политик" . Удобное место для полива мертвых, подумал Фин, по пути из церкви на кладбище, или, по крайней мере, для тех, кто их оплакивает. Место, где можно утопить свои печали.

На парковке стоял розовый "Мерседес" с мягким верхом. Тявкающий пес породы йоркшир залаял на него с другой стороны стекла, когда он проезжал мимо.

В пабе было тихо, лишь горстка посетителей потягивала напитки в этот поздний полдень. Фин заказал пиво у словоохотливой молодой женщины за стойкой, которой не терпелось объяснить ему, что паб был назван в честь лодки "Политик", затонувшей в проливе по пути в Карибское море во время войны.

"Конечно, - сказала она, - любой, кто читал "Изобилие виски" Комптона Маккензи, будет знать, что его груз включал 28 000 ящиков отличного солодового виски. И что островитяне потратили большую часть следующих шести месяцев, “спасая” его и пряча от акцизного агента.’

Когда она достала три бутылки, предположительно найденные на месте крушения, в которых все еще оставалось виски, Фин задумался, сколько раз она рассказывала эту историю.

Он отхлебнул из своей пинты и сменил тему. ‘Тот пляж на западной стороне острова’, - сказал он. ‘За кладбищем’.

‘ Да? - Спросил я.

‘Почему кто-то назвал это место пляжем Чарли?’

Девушка пожала плечами. ‘Я никогда не слышала, чтобы это так называлось’. Она повернулась и обратилась к пожилой женщине, которая в одиночестве сидела в оранжерее, глядя на залив и поигрывая своим джином с тоником. ‘Мораг, ты когда-нибудь слышала, чтобы пляж неподалеку назывался пляжем Чарли?’

Мораг повернулась, и Фин увидел, что в свое время она, должно быть, была поразительной женщиной. У нее были решительные черты лица и гладкая загорелая кожа под беспорядочной копной густых крашеных светлых волос, что, возможно, производило впечатление женщины лет пятидесяти, хотя он мог видеть, что ей, вероятно, ближе к семидесяти. На обоих запястьях свисали серебряные и золотые украшения, пальцы были унизаны кольцами, и она сделала глоток своего G & T, держа бокал элегантной рукой, украшенной длинными ногтями цвета фуксии. На ней был жакет-болеро с рисунком, белая блузка поверх прозрачных синих юбок. Она была совсем не из тех, кого можно было бы ожидать встретить в таком месте, как это.

Она послала им блаженную улыбку. "Понятия не имею, грайд’, - сказала она, говоря по-английски, но используя гэльский термин для обозначения нежности. "Но если бы я попробовал угадать, я бы сказал, что это, вероятно, потому, что именно там французский фрегат "Дю Тейе" высадил Бонни принца Чарли и семерых мужчин из Мойдарта, чтобы собрать армию для восстания якобитов против англичан в 45 году’.

‘Я этого не знала", - сказала девушка.

Мораг покачала головой. ‘ В наши дни в школе детей ничему не учат. Чарли, по слухам, укрылся в бухте, которая называется Коиллеаг-а-Фрайоннса . Принсес-Лощина. Она перевела взгляд насыщенных карих глаз на Фина. - Кто хочет знать? - спросил я.

Фин поднял свою пинту и прошел в оранжерею, чтобы пожать ей руку. ‘Фин Маклауд. Я пытаюсь разыскать семью, которая раньше жила на ферме прямо под вашим домом’.

Она удивленно подняла брови. ‘О. Значит, вы знаете, кто я?’

Он улыбнулся. ‘Нет, не раньше, чем я добрался до острова. Но кому-то не потребовалось много времени, чтобы рассказать мне. Я высказываю здесь дикое предположение, и это не имеет никакого отношения к розовому "мерсу" на автостоянке. Вы актриса, Мораг Макьюэн?’

Она просияла. "Хорошая догадка, грайд . Тебе следовало быть полицейским’.

‘Я был’. Он ухмыльнулся. ‘Очевидно, я должен знать вас по телевидению’.

‘ Не все являются рабами ложи. ’ Она отхлебнула джина. - Вы были полицейским?

‘Теперь просто старый Фин Маклауд’.

"Ну, грайд, я вырос здесь в те дни, когда все фермы были еще заселены. Так что если кто-то и может сказать вам то, что вы хотите знать, то это я. ’ Она осушила свой бокал и неловко встала, внезапно протянув руку, чтобы опереться на его плечо. ‘ Проклятый ревматизм! Зайдите ко мне, мистер Фин Маклауд, бывший полицейский, и я налью вам стаканчик-другой, пока буду рассказывать. ’ Она доверительно наклонилась к нему, хотя ее голос оставался намного выше театрального шепота. ‘Там выпивка дешевле’.

На улице она сказала: ‘Оставь свою машину здесь и поехали со мной. Ты всегда можешь вернуться за ней пешком’. Она села в свой розовый "Мерседес" под восторженный прием Йорки. И когда Фин скользнула на пассажирское сиденье, она сказала: ‘Это Дино. Дино знакомится с Фином’. Собака посмотрела на него, затем прыгнула к ней на колени, когда она завела машину и опустила крышу. ‘Он любит ветер в лицо. И в те редкие дни, когда светит солнце, кажется позором не иметь опущенной крыши, вы согласны?’

‘Абсолютно’.

Она закурила сигарету. ‘Проклятые правительственные законы. Больше нельзя наслаждаться хорошей сигаретой за выпивкой, разве что в собственном доме’. Она глубоко втянула дым в легкие и снова удовлетворенно выдохнула. ‘Так-то лучше’.

Она включила первую передачу и помчалась к воротам, едва не задев столб ворот, когда поворачивала руль, чтобы повернуть их на дорогу, ведущую вверх по холму. Дино обвился вокруг ее правой руки, высунув лицо из открытого окна навстречу ветру, и она жонглировала сигаретой и рычагом переключения передач, чтобы разогнать их на скорости к начальной школе и дороге, ведущей к церкви. Фин обнаружил, что его руки скользят вниз по обе стороны сиденья и сжимают его так, что костяшки пальцев на концах подлокотников побелели от напряжения. Мораг ничего не замечала, поворачивая налево, а иногда и направо, каждый раз, когда переключала передачу. Пепел от ее сигареты и дым изо рта уносило потоком воздуха.

"Дилер "Мерседеса" сказал, что они не делают розовый, когда я сказала им, какой цвет я хочу", - сказала она. "Я сказала им, что, конечно, у вас есть. Я показал им свои ногти и оставил им бутылочку лака для ногтей, чтобы они могли подобрать подходящий цвет. Когда они доставили машину, я сказал: "Видите, все возможно".’ Она рассмеялась, и Фин пожелал, чтобы она смотрела на дорогу, а не на него, когда говорила.

Они поднялись на вершину холма, затем ускорили спуск к гавани в Хаунне, в последний момент свернув направо, обогнули небольшую бухту и свернули на новую подъездную дорожку к большому белому дому Мораг. Они прогрохотали по решетке для скота и захрустели по гранитной крошке, усыпанной цветными стеклянными шариками.

‘Они светятся ночью, когда горят фары", - сказала Мораг, когда они с Дино вышли со стороны водителя. ‘Это как идти на свет’.

Гипсовые статуи обнаженных дам охраняли ступени, ведущие на палубу, в то время как олени в натуральную величину стояли или лежали в саду, а бронзовая русалка расположилась на камнях вокруг небольшого бассейна. Фин увидел трубчатые неоновые светильники, натянутые вдоль проволоки ограды, и блоки терракотовой плитки, выложенные среди зарослей вереска и нескольких выносливых цветущих кустарников, которые, казалось, каким-то образом пережили ветер. По всему дому звучали духовые инструменты, постоянная какофония бамбука и стали.

‘Заходи внутрь’.

Фин последовал за Мораг и Дино в коридор, где толстый клетчатый ковер вел по широкой лестнице на второй этаж. Стены были увешаны гравюрами с изображением майских цветов и мадонн, парусников и святых. На греческих колоннах стояли ситцевые украшения, а изящный серебристый гепард в натуральную величину вытянулся прямо у входа в гостиную и бар - помещение с панорамными окнами с обеих сторон и французскими окнами, выходящими во внутренний дворик. Все доступное место для сервировки, полки, столы и барная стойка, были заставлены фарфоровыми статуэтками и зеркальными шкатулками для драгоценностей, лампами и львами. Выложенный плиткой пол был отполирован до почти зеркального блеска.

Мораг бросила куртку на кожаное кресло с откидной спинкой и проскользнула за стойку, чтобы налить им напитки. ‘ Пиво, виски? Что-нибудь более экзотическое?’

‘Пива было бы неплохо’. Фин выпил меньше половины своей пинты в "Am Politician". Он взял у нее свой стакан с пеной и побрел среди безделушек к французским окнам, из которых открывался вид на север, через пролив, в сторону Южного Уиста. Прямо под ним была маленькая бухта с ее крошечной каменной гаванью, из которой приходила лодка и отправлялась по воде в Ладаг в те дни, когда строительство дорог не требовало автомобильного парома. ‘Вы здесь родились?’

‘Нет. Но большую часть своего детства я провел здесь’.

Фин обернулся и увидел, что она делает большой глоток джина с тоником. Лед в ее бокале звенел, как колокольчики на ветру снаружи. ‘И как девушка из Эрискея стала знаменитой актрисой?’

Она оглушительно расхохоталась. ‘Я не знаю насчет известности, ’ сказала она, ‘ но первый шаг для девушки из Эриски к тому, чтобы стать кем угодно, кроме девушки из Эриски, - это покинуть это проклятое место’.

‘Сколько вам было лет, когда вы ушли?’

Мне было семнадцать. Я поступила в Королевскую шотландскую академию музыки и драмы в Глазго. Видите ли, всегда хотела быть актрисой. С тех пор, как в церковном зале показали фильм с Эрискей. Не то чтобы это была драма. Это был документальный фильм, снятый каким-то немецким парнем в тридцатые годы. Но было что-то в том, чтобы видеть этих людей на большом экране. Что-то гламурное. И, я не знаю, это дало им своего рода бессмертие. Я хотела этого. Она усмехнулась и вышла из-за стойки, чтобы устроиться на диване. Дино немедленно запрыгнул к ней на колени. "Однажды я был очень взволнован, когда учитель на острове сообщил детям, что он будет показывать фильмы у себя дома. Это было сразу после того, как провели электричество, и все протиснулись в его гостиную, чтобы посмотреть на них. Он взял с нас по пенни с каждого, а затем проецировал слайды о своем отдыхе в Инвернессе. Представьте себе!’ Она расхохоталась, а Дино поднял голову и дважды гавкнул.

Фин улыбнулся. ‘Ты вернулся, чтобы навестить меня?"

Она энергично покачала головой. ‘Нет, никогда. Провела годы, работая в театре в Глазго и Эдинбурге, и в пантомимах по всей Шотландии. Затем Роберт Лав предложил мне мою первую роль на шотландском телевидении на телевидении Шотландии, и я никогда не оглядывался назад. Затем отправился в Лондон. Прошел множество кастингов, получил несколько ролей, работал официанткой, чтобы заполнить промежутки между ними. Полагаю, у меня все получалось. Но большого успеха так и не добился.’ Очередной глоток джина заставил меня на мгновение задуматься. То есть до тех пор, пока мне не предложили роль на улице . Это пришло довольно поздно в жизни, но я за одну ночь добился успеха. Не знаю почему. Людям просто нравился мой персонаж ’. Она хихикнула. ‘Я стала тем, кого можно назвать именем нарицательным. И двадцать лет славы, которые это принесло, и сопутствующие этому потрясающие доходы окупились за все это. ’ Она обвела рукой свою империю. ‘ Очень комфортная пенсия.

Фин задумчиво посмотрел на нее. ‘Что заставило тебя вернуться?’

Она посмотрела на него. ‘Ты островитянин, не так ли?’

‘ Это я. От Льюиса.’

‘Тогда ты знаешь почему. Есть что-то в этих островах, грайд, что всегда возвращает тебя в конце. У меня уже забронировано место на кладбище за холмом.’

‘Вы когда-нибудь были женаты?’

В ее улыбке была печаль. ‘Однажды была влюблена, но так и не вышла замуж’.

Фин повернулся к боковым окнам, выходящим на холм. - Так вы знали людей, которые жили на ферме здесь, внизу? - спросил я.

‘Да, я сделал это. Это была старая вдова О'Хенли, которая останавливалась там, когда я был ребенком. Она и молодая девушка по имени Кейт, которая была в моем классе в школе. Гомер.’

Фин нахмурился. ‘ Гомер? Что это?’

"Мальчик или девочка из приюта, грайд . Их были сотни, взятых из детских домов и домов местных властей советами и католической церковью, и отправленных сюда, на острова. Они были просто переданы совершенно незнакомым людям. В те дни никакой проверки не было. Детей сбрасывали с парома в Лохбойсдейле, чтобы они стояли на пирсе с фамилиями, привязанными к их шеям, ожидая, когда их заберут. В начальной школе на холме было полно таких. Когда-то их было почти сто.’

Фин был потрясен. ‘Я понятия не имел’.

Мораг зажгла сигарету и затянулась ею, пока говорила. ‘Да, они занимались этим вплоть до шестидесятых. Однажды я слышал, как священник говорил, что хорошо иметь свежую кровь на островах после поколений инбридинга. Я думаю, в этом и заключалась идея. Хотя, знаете, не все они были сиротами. Некоторые пришли из неблагополучных семей. Но пути назад не было. Как только вас отправили сюда, все связи с прошлым были прерваны. Вам запретили общаться с родителями или семьей. Бедные маленькие ублюдки. С некоторыми из них ужасно обращались. Их избивали или еще хуже. С большинством обращались как с рабами. Некоторым повезло больше, как мне.’

Фин поднял бровь. ‘Ты был гомером?’

‘Я был, мистер Маклауд. Поселился с семьей в Парксе, на другой стороне острова. Теперь, конечно, все разъехались. Своих детей у них нет, понимаете. Но, в отличие от многих, у меня остались приятные воспоминания о времени, проведенном здесь. Вот почему у меня не было проблем с возвращением. ’ Она осушила свой стакан. ‘ Мне нужно немного подлить. А как насчет тебя?’

‘Нет, спасибо’. Фин едва притронулся к своему.

Мораг убрала Дино со своего колена и встала с дивана, чтобы налить еще выпить. ‘Конечно, не только местные доставляли детям неприятности. Были и приезжие. В основном англичанин. Как директор школы в Далибурге. Она улыбнулась. "Думал, что он пришел сюда, чтобы цивилизовать нас, аграид, и запретил Джилли Каллейг’.

- Что это? - спросил я.

‘Так они назвали традицию Хогманей, когда в канун Нового года банды мальчишек обходили дома, благословляя каждый дом стихотворением, и в награду получали хлеб, булочки, пирожные и фрукты. Все это бросали в мешки с белой мукой, которые они несли. Они делали это веками. Но мистер Бидгуд счел, что это попахивает попрошайничеством, и издал указ, запрещающий кому-либо из его учеников принимать участие.’

‘И все подчинились?’

‘Ну, большинство так и сделали. Но в моем классе был один мальчик. Дональд Джон. Гомер. Он поселился с семьей Джиллис, братом и сестрой, вон там, по другую сторону холма. Он нарушил запрет и пошел гулять со старшими мальчиками. Когда Бидгуд узнал, он устроил тому парню такую взбучку с таузом.’

Фин покачал головой. ‘У него не должно было быть права так поступать’.

‘О, в те дни они имели право делать все, что им заблагорассудится. Но Дональд Шеймус — это был человек, с которым Дональд Джон работал на борту, — он возразил. Пришел в школу и избил директора до полусмерти. Извините за мой французский. В тот же день он забрал из школы и Дональда Джона, и мальчик так и не вернулся. Она улыбнулась. ‘Бидгуд вернулся в Англию, поджав хвост, в течение месяца’. Она улыбнулась. ‘У нас тогда была яркая жизнь’.

Фин огляделась вокруг и подумала, что это была красочная жизнь, которой она жила до сих пор. ‘Так у тебя есть какие-нибудь идеи, что случилось с Сеитом?’

Мораг пожала плечами и снова отхлебнула джина. - Боюсь, что совсем никакого, a ghraidh . Она покинула остров незадолго до меня и, насколько я знаю, так и не вернулась.’

Еще один тупик.

К тому времени, когда Фин собрался уходить, над западным заливом зловеще сгущались тучи, ветер усилился и принес странные капли дождя. Где-то гораздо дальше на западе, за облаками, солнце разбрызгивало жидкое золото по океану, опускающемуся к горизонту.

Мораг сказала: "Мне лучше отвезти тебя обратно за холм, грайд . Похоже, ты можешь попасть под ливень. Сейчас я просто открою двери гаража, чтобы сразу въехать, когда вернусь.’

Она ввела код в контроллер сбоку от двери, и она медленно поднялась вверх, чтобы сложиться плашмя в крышу. Когда они садились в машину, Фин заметил старую прялку в задней части гаража. ‘Ты ведь не прядешь шерсть, не так ли?’ - спросил он.

Она засмеялась. ‘Боже милостивый, нет. Никогда не любила и никогда не буду’. Дино запрыгнул к ней на колени, и она закрыла дверь, но на этот раз опустила крышу. Он шмыгал носом, повизгивал и терся мокрым носом о стекло, пока она не опустила его, и он устроился на своем обычном месте у нее на руке, чтобы подставить лицо ветру. Проезжая по подъездной дорожке, она сказала: ‘Это старое платье, которое я реставрирую. Оно будет красиво смотреться в столовой. Напоминание о давно минувших днях. Все женщины пряли здесь шерсть, когда я была девочкой. Они смазывали ее маслом и вяжли из нее одеяла, носки и трикотажные изделия для мужчин. В те дни большинство мужчин были рыбаками, выходили в море пять дней в неделю, и трикотажные изделия Eriskay, связанные из этой промасленной шерсти, были не хуже водонепроницаемых. Они все их носили.’

Она свернула в начале подъездной аллеи, затянувшись сигаретой, и на несколько дюймов разминулась со столбом ограды.

‘У каждой из женщин был свой собственный образец, вы знаете. Обычно передается от матери к дочери. Настолько характерный, что, когда из моря вытаскивали тело мужчины, разложившееся до неузнаваемости, его почти всегда можно было опознать по вязаному узору его пуловера. Это было так же хорошо, как отпечаток пальца.’

Она помахала старику и его собаке, с которыми Фин разговаривал ранее, и "Мерседес" чуть не съехал в кювет. Но Мораг, казалось, не обратила на это внимания.

‘На острове есть старый священник на пенсии, он немного историк’. Она засмеялась. ‘Мужчине, соблюдающему целибат, больше нечем заняться долгой зимней ночью’. Она озорно улыбнулась в сторону Фина. - В любом случае, он немного разбирается в вязаных узорах старого Эрискея. Я слышала, у него коллекция фотографий и рисунков. Говорят, его история насчитывает сто лет и даже больше.’

Когда они достигли вершины холма, она с любопытством взглянула на своего пассажира. ‘Вы мало говорите, мистер Маклауд’.

И Фин подумал, что в эджуэйсе было бы трудно вставить слово. Но все, что он сказал, было: ‘Мне понравилось слушать твои истории, Мораг’.

Через мгновение она спросила: ‘Что вас интересует в людях, которые жили в О'Хенли Крофт?’

‘На самом деле меня интересует не сама женщина О'Хенли, Мораг. Я пытаюсь проследить корни старика, который сейчас живет на Льюис. Я думаю, он мог быть родом из Эрискея.’

‘Ну, может быть, я его знаю. Как его зовут?’

‘О, это не то имя, которое вы могли бы знать. Теперь он называет себя Тормодом Макдональдом. Но это не его настоящее имя’.

‘Тогда что же это?’

‘Это то, чего я не знаю’.

Дождь начался, когда Фин ехал на север от Лудага, пересекая махайр от открытого моря на запад. Большие жирные капли, которые появлялись сначала по одному и по двое, прежде чем прибыло подкрепление и вынудило его включить дворники с удвоенной скоростью. Он свернул в Далибурге на Лохбусдейл-роуд, его разум все еще был заполнен мыслью о том, что рассказ Мораг о вязаных узорах Eriskay, возможно, был его последним шансом установить истинную личность отца Марсейли. Действительно, очень, очень рискованный ход.

Отель Lochboisdale располагался на холме над гаванью, с подветренной стороны от Бена Кеннета. Это было старое, традиционное, побеленное здание с современными пристройками и обеденной зоной с видом на залив. За темной стойкой регистрации в вестибюле девушка в клетчатой юбке дала ему ключи от одноместного номера и подтвердила, что у них действительно есть факс. Фин запомнил номер и поднялся по лестнице в свою комнату.

Из своего мансардного окна он смотрел вниз на пирс в меркнущем свете, когда паром "КалМак" из Обана с его красными двойными трубами вышел из-под дождя, чтобы подрулить к трапу и опустить дверь своей автомобильной палубы. Крошечные фигурки в желтых непромокаемых куртках бросили вызов погоде, чтобы помахать машинам на прощание. Фин подумал, каково, должно быть, было этим бедным сбитым с толку детям, которых оторвали от всего, что они знали, и бросили здесь, на пирсе, лицом к лицу со своей судьбой. И он почувствовал гнев на людей, чья религия и политика диктовали это.

Кто знал об этом тогда, кроме вовлеченных? Почему об этом никогда не сообщалось в прессе, как это наверняка было бы сегодня? Как бы отреагировали люди, если бы они знали, что происходит? Он был уверен, что его собственные родители были бы возмущены. Гнев захлестнул его, когда он подумал об этом. Гнев родителя. И боль сироты. Его способность сопереживать этим несчастным детям была почти болезненной. Ему хотелось наброситься и ударить что-нибудь или кого-нибудь от их имени.

И дождь стекал по его окну, как слезы, пролитые по всем этим бедным потерянным душам.

Он пересек свою комнату, чтобы присесть на край кровати в вечернем полумраке, и когда он включил прикроватную лампу, почувствовал, как депрессия опускается на него, как саван. По адресной книге своего мобильного телефона он отыскал домашний номер Джорджа Ганна и нажал клавишу набора. Ответила жена Ганна, и Фин вспомнил, что Джордж не раз приглашал его прийти и отведать дикого лосося с ним и его женой. Он до сих пор никогда с ней не встречался.

‘Здравствуйте, миссис Ганн, это Фин Маклауд. Джордж там?’

‘О, здравствуйте, мистер Маклауд", - сказала она, как будто они были старыми друзьями. ‘Одну минуту. Я схожу за ним’.

Через несколько мгновений он услышал голос Ганна. "Где вы, мистер Маклауд?" - Спросил я.

‘Лохбусдейл, Джордж’.

Он услышал удивление в своем голосе. ‘Ради всего святого, что ты там делаешь внизу?’

‘Я почти уверен, что отец Марсейли был родом из Эрискея. И я думаю, что может быть способ определить, кем он был. Или является. Но я должен разыграть неожиданную карту, Джордж, и мне нужна твоя помощь.’

Последовало долгое молчание. - В каком смысле? - Спросил я.

‘Вы когда-нибудь делали эти рисунки с рисунком одеяла, отбеленным до синеватости тела?’

Еще один сюрприз. ‘Я сделал. На самом деле художник был сегодня.’ Он сделал паузу. ‘Ты собираешься посвятить меня в это?’

‘Я сделаю это, Джордж, когда буду знать наверняка’.

На другом конце провода послышался вздох. ‘Вы испытываете мое терпение, мистер Маклауд’. Фин подождал. Затем: "Что вы хотите, чтобы я сделал?’

‘Я хочу, чтобы вы отправили рисунки мне по факсу сюда, в отель "Лохбусдейл"".

ДВАДЦАТЬ СЕМЬ

Снова проклятая тьма! Здесь всегда темно. Мне снился сон. Что-то очень ясное для меня. Будь я проклят, если могу вспомнить, что это было сейчас. Однако разбудил меня, я уверен в этом.

Который час? о. Мэри, должно быть, взяла часы у кровати. Но, должно быть, пришло время дойки. Надеюсь, дождь к этому времени закончился. Я отдергиваю занавеску и вижу, как она стекает по стеклу. Черт возьми!

Мне не требуется много времени, чтобы одеться. А на стуле лежит моя старая добрая кепка. Эта старая кепка была со мной много лет. Держал меня в тепле и сухости в любую погоду, а также несколько раз сдувал ветром.

В холле горит свет, но Мэри нигде не видно. Может быть, она на кухне готовит мне завтрак. Я просто сяду за стол и подожду. Я не могу вспомнить, что мы ели на ужин вчера вечером, но сейчас я голоден.

О Боже! Внезапно это возвращается ко мне. Этот проклятый сон. Я была где-то на пляже, гуляла с молодым человеком, и он дал мне маленький медальон, похожий на монету, на цепочке. И я потянулся назад, зажав его в кулаке, и бросил в океан. Только увидев, как он исчезает, я понял, что это было. Святой Христофор. Сеит дал его мне. Я помню это так же ясно, как день. Только было темно, и я был в ужасном состоянии.

Питер был на заднем сиденье фургона Дональда Шеймуса на пристани в Ладах, завернутый в старое вязаное покрывало. Мертвый. Кровавое месиво. И я едва мог контролировать свои эмоции.

Мы перевезли его через Пролив из Хаунна на маленькой весельной лодке, которую Дональд Шеймус держал в бухте. Ночь тоже была адской. Я почувствовал Божий гнев в ветре и упрек моей матери в его голосе. Слава небесам за огни крофтса на этой стороне залива, иначе мы бы никогда не добрались туда. Подача была той ночью, и лодку швыряло, как пробку. Были времена, когда мне было трудно опустить весла обратно в воду для следующего рывка.

Лодка была привязана в конце причала, яростно вздымаясь и опускаясь в темноте, и я знал, что Ceit придется переправлять ее обратно самостоятельно. Я знал, что она не хотела, и я никогда не забуду выражение ее глаз. Она протянула руку, чтобы схватить меня за воротник обеими руками.

‘Не уходи, Джонни’.

‘Я должен’.

‘Ты не знаешь! Мы можем сказать, что произошло’.

Но я покачал головой. ‘Нет, мы не можем". Я взял ее за плечи, держа слишком крепко. ‘Ты не можешь никому рассказать, Сейт. Никогда. Пообещай мне. ’ Когда она ничего не сказала, я встряхнул ее. ‘Пообещай мне!’

Ее взгляд опустился, и она опустила голову к земле. ‘Я обещаю’. Ее слова унес ветер почти до того, как я их услышал. И я обхватил ее руками и прижал к себе так крепко, что испугался, что могу сломать ее.

‘Это невозможно никому объяснить", - сказал я. ‘И есть вещи, которые я должен сделать’. Я подвел свою мать, и я знал, что не смогу жить с собой, пока не исправлю все. Если это вообще возможно.

Она посмотрела на меня, и я увидел страх на ее лице. ‘Забудь об этом, Джонни. Просто забудь об этом’.

Но я не мог. И она тоже это знала. Она высвободилась из моих рук и потянулась к своей шее, чтобы расстегнуть цепочку с медалью Святого Кристофера. Она протянула его мне, и он повернулся на ветру. ‘Я хочу, чтобы ты взял это’.

Я покачал головой. ‘Я не могу. У тебя это было с тех пор, как я тебя знаю’.

‘Возьми это!’ Я знал, что с таким тоном спорить бесполезно. ‘Это защитит тебя, Джонни. И каждый раз, когда ты смотришь на это, я хочу, чтобы ты думал обо мне. Чтобы помнить меня.’

Я неохотно взял это у нее и крепко сжал в руке. Маленький кусочек Ceit, который будет со мной всю мою жизнь. Затем она протянула руку и коснулась моего лица, как в тот первый раз, и поцеловала меня. Такой мягкий, сладостный поцелуй, полный любви и печали.

Это был последний раз, когда я видел ее. И хотя я женился и стал отцом двух замечательных девочек, с тех пор я больше никого не любил.

О Боже! Что заставило меня выбросить это в море? Мне это приснилось или я действительно это сделал? Почему? Зачем мне делать что-то подобное? Бедный Кейт. Потерян навсегда.

Загорается свет, и я моргаю от резкого его света. Дама смотрит на меня так, словно у меня две головы. "Что вы делаете, сидя здесь в темноте, мистер Макдональд?" Тоже полностью одетый.’

"Пора доить", - говорю я ей. ‘Я просто жду, когда Мэри принесет мне завтрак’.

‘Для завтрака еще слишком рано, мистер Макдональд. Пойдемте, я помогу вам вернуться в постель’.

Сумасшедший! Я уже встал. И коровы не будут ждать.

Она держит меня под руку, помогая подняться на ноги, и пристально смотрит мне в лицо. Я вижу, что она чем-то обеспокоена.

‘О, мистер Макдональд … Вы плакали’.

Правда? Я подношу руку к лицу и чувствую, какая она влажная.

ДВАДЦАТЬ ВОСЕМЬ

Дом старого священника стоял на холме с видом на Чарли-бич, прямо перед поворотом дороги, где единственная колея вела к Паркс и Акарсайд-Мхор. Священник был усохшим человеком, сутулым и иссохшим от лет и непогоды, хотя у него была прекрасная шевелюра из белых волос и проницательные голубые глаза, выдававшие острый ум.

Из дверей его старого фермерского дома открывался вид на всю длину Койлиг-а’Фрионнса и вплоть до нового волнореза почти сразу под ним, откуда открывался прекрасный вид на пролив Барра.

Фин приехал в середине утра и стоял на пороге, любуясь видом, пока ждал, когда старик ответит на его стук, солнечный свет каскадом падал волнами на кристально-бирюзовую поверхность залива, ветер трепал его брюки и куртку.

‘Я не могу представить лучшего места на земле, чтобы провести свои последние годы’. Голос священника напугал Фина, и, обернувшись, он увидел, что старик пристально смотрит на пролив. ‘Я каждый день наблюдаю, как roll-on roll-off приезжает и уезжает из Барры, и я продолжаю обещать себе, что однажды я сяду на него и совершу небольшую пробежку по воде. Навестите старых друзей, прежде чем они умрут. Это прекрасный остров, Барра. Вы знаете его?’

Фин покачал головой.

‘Тогда тебе следует нанести визит самому, а не быть прокрастинатором, как я. Заходи’.

Теперь он склонился над обеденным столом в гостиной, где эскизы и фотографии были разбросаны среди открытых альбомов, заполненных вырезками, ксерокопиями и рукописными списками. Он разложил все сразу после телефонного звонка от Фин. Ему не часто выпадал шанс продемонстрировать свою коллекцию. Под застегнутым на все пуговицы зеленым кардиганом на нем была белая рубашка в тонкую коричневую клетку с открытым воротом. Его серые фланелевые брюки собрались складками поверх коричневых тапочек. Фин заметил, что у него под ногтями грязь, и что он не брился, возможно, два дня, тонкая серебристая щетина прилипла к дряблой коже его лица.

‘Майка Eriskay - одно из самых редких изделий ручной работы, которые вы найдете сегодня в Шотландии", - сказал он.

Фин был удивлен. ‘Они все еще производятся?’

‘Да. Для совместной работы, Ко-Хомунн Эйрисгейд. Всего несколько женщин все еще производят их. В старые времена они были одноцветными. Темно-синий. Но теперь их делают и в кремовом цвете. Жаль, но однотонный узор на самом деле не подчеркивает замысловатости узоров.’

Он запустил руку в сумку, стоявшую на полу, и вытащил пример майки, чтобы показать Фину. Он расправил ее на столе, и Фин понял, что имел в виду старый священник. Узор был невероятно тонким, с рядами вертикальных, горизонтальных и изогнутых ребер, некоторые в форме ромба, другие в виде зигзага. Старик слегка провел пальцем по рубчатой синей шерсти.

‘Они используют очень тонкие иглы и плотный стежок. Как вы можете видеть, трикотаж бесшовный. Очень теплый и сухой. На его вязание уходит около двух недель’.

‘И в каждой семье был свой особый образец?’

‘Да, они это делали. Передавалось из поколения в поколение. Когда-то практиковалось по всем Гебридским островам, но сейчас только в Эрискее. И, без сомнения, здесь это тоже в конце концов отомрет. Молодые не проявляют особого интереса к тому, чтобы заняться этим. Понимаете, это занимает слишком много времени. Девушки теперь хотят всего сегодня. Или даже вчера. Он грустно улыбнулся и покачал головой, глядя на Фина. ‘Вот почему я подумал, что было бы позором для такого прекрасного корабля войти в историю незарегистрированным’.

‘И у вас есть примеры всех семейных традиций на острове?’

‘В значительной степени так. По крайней мере, последние семьдесят лет. Могу я предложить вам что-нибудь выпить? Может быть, глоточек’.

Фин вежливо отказался. ‘Для меня немного рановато’.

‘О, никогда не бывает слишком рано для глотка виски, мистер Маклауд. Я дожил до этого возраста не для того, чтобы ждать, когда мне дадут выпить, или пить молоко’. Он ухмыльнулся и подошел к старому бюро с откидной дверцей, которая открывалась, чтобы показать коллекцию бутылок. Он выбрал одну и налил себе небольшую порцию. ‘Уверен, что не смогу тебя соблазнить?’

Фин улыбнулся. ‘Нет, спасибо’.

Старый священник вернулся к столу и сделал крошечный глоток. ‘У вас есть пример того, что именно вы ищете?’

‘Я знаю’. Фин достал из сумки факс Ганна и разгладил его поверх свитера на столе.

Старик внимательно посмотрел на него. ‘О, да. Определенно образец Эриски’, - сказал он. ‘Где ты это взял?’

Фин колебался. ‘Это было нарисовано по отпечатку, оставленному одеялом или ковриком. Во всяком случае, чем-то вязаным’.

Священник кивнул. ‘Что ж, мне потребуется некоторое время, чтобы сравнить его со всеми моими образцами. Если я не смогу соблазнить вас на небольшой глоток, сделайте себе чашку чая’. Он кивнул в сторону плиты. ‘И посиди у огня. Я бы предложил тебе почитать Библию’. Он озорно улыбнулся. ‘Но, может быть, еще немного рановато для такого крепкого напитка’.

Фин сидел у костра, держа в руках кружку с темным сладким чаем, и смотрел в маленькое утопленное окно на пляж внизу. Все его инстинкты подсказывали ему, что он смотрит вниз, на место преступления. Что именно здесь был убит молодой человек, чье тело было извлечено из торфяного болота в Льюисе, на самом деле. Он все еще понятия не имел, кем был этот молодой человек, хотя, если бы он затаил дыхание и прислушался к ветру, он почти услышал бы его шепот, что теперь он был на расстоянии вытянутой руки.

- Мистер Маклауд? - Спросил я.

Фин повернул голову к столу.

Старый священник улыбнулся. ‘Кажется, я нашел того, кто это связал’.

Фин встал и пересек комнату, чтобы присоединиться к священнику за столом, и обнаружил, что смотрит на старую черно-белую фотографию футболки Eriskay. Он был острым, как булавка, и, помещенный рядом с факсом Ганна с эскизом художника, позволял - переводя взгляд с одного рисунка на другой — провести прямое сравнение между рисунками.

Старик указал все точки соприкосновения. Их было слишком много, чтобы можно было сомневаться в том, что они были связаны одной рукой. Они были, по сути, идентичны.

Фин ткнул пальцем в факс. ‘Но это был не свитер’.

‘Нет’. Священник задумчиво покачал головой. ‘Я думаю, это было какое-то покрывало для кровати. Вязаные квадраты, сшитые вместе. Там было бы удивительно тепло.’ Он провел пальцем по едва заметным очертаниям прямоугольного угла одного из квадратов, и Фин подумал, что мертвый человек не нуждался бы в тепле. ‘Ты все еще не сказал мне, где ты это взял’.

‘Боюсь, ’ сказал Фин, ‘ что на самом деле я пока не имею права говорить’.

Старик кивнул с фаталистическим приятием того, чья жизнь была построена на вере.

Но Фин больше не мог сдерживать свое любопытство. ‘Чей это узор для вязания?’

Священник перевернул фотографию, и на другой стороне аккуратным почерком и выцветшими чернилами было написано имя Мэриэнн Джиллис. И дата 1949.

Руины стояли на возвышенности на склоне холма, почти теряясь в высокой траве, которая клонилась на ветру. Верхняя половина фермерского дома рухнула много лет назад, входная дверь представляла собой проем между двумя осыпающимися стенами. Маленькие, глубоко посаженные окна по обе стороны от него остались нетронутыми, хотя все дерево и стекло давно исчезли. На каждом фронтоне сохранились дымоходы. На одном из них даже был высокий желтый керамический горшок, все еще ненадежно стоявший на нем. Фундаменты других зданий вокруг дома оставались видимыми среди травы: сарай, где они, без сомнения, держали животных; сарай для хранения сена на зимний корм. Полоска земли, где оно должно было выращиваться, спускалась с холма к дороге внизу. На дальней стороне дороги солнечный свет заливал всю маленькую бухту и пролив Саунд за ней. Фрагменты облаков неслись по самому голубому небу, гоняясь за собственными тенями по склону холма. В крошечном, продуваемом всеми ветрами садике белого коттеджа на обочине дороги высокие весенние цветы с ярко окрашенными красными и желтыми головками пригибались и ныряли в турбулентных потоках воздуха.

Отсюда хорошо была видна гранитная церковь, построенная на средства от улова за одну ночь, на вершине холма напротив. Он доминировал в жизни острова более века и физически нависал над ним до сих пор.

Фин осторожно пробирался по внутренней части фермерского дома, нагромождению упавших стен, наполовину скрытых травой и крапивой. Это был Джиллис Крофт, на которого Мораг Макьюэн указала ему вчера. Дом мальчика по имени Дональд Джон, которого пристегнули ремнем за неповиновение директору школы в Далибурге. Дом Мэри-Энн Джиллис, которая связала одеяло, рисунок которого был вырезан на теле молодого человека, найденного в торфяном болоте на острове Льюис в четырех часах езды к северу отсюда. Еще, размышлял Фин. Потому что в те дни, когда тело было похоронено, дороги были бы намного беднее, дамб было бы мало, если вообще были, а паромные переправы заняли бы больше времени. Для людей, живших тогда на Эрискее, остров Льюис был бы целым миром отсюда.

Ветер донес до него звук автомобильного клаксона, и он вышел из развалин, по колено в жухлой траве и желтых цветах, и увидел розовый "мерседес" Мораг, остановившийся рядом с его собственной машиной у подножия холма. Крыша была опущена, и она помахала ему рукой.

Он начал спускаться с холма, осторожно ступая по участкам болота, где земля хлюпала у него под ногами, пока не добрался до машины. Дино рявкнул приветствие со своего привычного места на коленях своей хозяйки. ‘ Доброе утро, ’ сказал Фин.

"Что ты там делаешь наверху, грайд ?’

‘Ты сказал мне вчера, что это был Джиллис Крофт’.

‘Да, это верно’.

‘И что там жил гомер по имени Дональд Джон Джиллис’.

‘ Да. Со старым Дональдом Шеймасом и его сестрой Мэри-Энн.’

Фин задумчиво кивнул. ‘Только они трое?’

‘ Нет, у Дональда Джона был брат. Мораг прикрыла от ветра свежую сигарету, когда прикуривала. ‘ Просто пытаюсь вспомнить его имя... Она раскурила сигарету и выпустила длинную струйку дыма, которая исчезла в тот же момент, как сорвалась с ее губ. ‘ Питер, ’ сказала она наконец. ‘ Дональд Питер. Так его звали. Она засмеялась. ‘Здесь всех зовут Дональд. Это твое второе имя, которое имеет значение’. Затем она печально покачала головой. ‘Бедный Питер. Он был прекрасным мальчиком. Но не весь там, если вы понимаете, что я имею в виду.’

И тогда Фин понял, что нашел место, откуда был родом отец Марсейли, и чье тело они выкопали из болота в Сидере.

ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЬ

На северной половине острова Льюис воцарилось странное спокойствие. В отличие от путаницы хаотичных мыслей, которые заполняли разум Фина во время долгого путешествия на север.

Он ни разу не остановился, за исключением получаса, проведенного в Сторноуэе, когда он информировал Джорджа Ганна о том, что он обнаружил. Ганн молча слушал в оперативном отделе. Он стоял и смотрел поверх крыш домов напротив, на замок Льюс и деревья на холме, на последние лучи заходящего солнца, пробивающиеся сквозь ветви и ложащиеся длинными розовыми полосами поперек склона. И он сказал: ‘Итак, мертвый мальчик - брат отца Марсейли’.

‘Дональд Питер Джиллис’.

"За исключением того, что ни одного из них на самом деле не зовут Джиллис. Это просто их гомеровские имена’.

Фин кивнул в знак подтверждения.

‘И мы понятия не имеем, откуда они взялись или какие у них могут быть настоящие имена’.

Покинув Сторноуэй, Фин думал об этом во время поездки через вересковую пустошь Барвас и через все деревни западного побережья. Сидер, Галсон, Делл, Кросс. Размытое пятно церквей, каждая из которых относится к другому вероисповеданию. 2-х и 3-х этажные DAF, белые дома, черные дома, современные бунгало, построенные по всему побережью для следующего нападения.

Он понятия не имел, какие записи, если таковые вообще были, могла хранить Церковь о тех бедных детях, которых она вырвала из домов на материке, чтобы перевезти на острова. Не было никакой гарантии, что местные власти будут более откровенны. Все это было так давно. И кого тогда заботили человеческие останки распавшихся семей или дети-сироты, у которых не было родственников, чтобы отстаивать свои права? Подавляющим чувством Фина был стыд за то, что его соотечественники так недавно совершили подобные вещи.

Самая большая проблема в попытке определить, кем на самом деле были Дональд Джон и Дональд Питер Жиль, заключалась в том, что никто не имел ни малейшего представления, откуда они взялись. Они бы прибыли, анонимные пассажиры с парома в Лохбусдейле, с карточками на шее и стертым прошлым. И теперь, когда Питер умер, а его брат Джон затерялся в тумане слабоумия, кто был там, чтобы помнить? Кто был там, чтобы свидетельствовать о том, кем они были на самом деле? Эти мальчики были потеряны навсегда, и была вероятность, что ни он, ни полиция никогда не узнают, кто убил Питера и почему.

Огни Несса сверкали во мраке по всему мысу, словно отражение звезд, появляющихся в ясном, установившемся небе над головой. Ветер, который бил его машину по незащищенному подъезду через Уистс, стих, сменившись неестественной тишиной. В зеркале заднего вида он все еще мог видеть облака, нависшие в своем обычном месте скопления вокруг вершин Харриса, а далеко на западе, на океане, похожем на стекло, отраженный последний свет дня переходил в ночь.

На гравийной дорожке перед бунгало Марсейли были припаркованы три машины. "Мини" Фионнала, старая "Астра" Марсейли и внедорожник Дональда Мюррея.

Дональд и Марсейли сидели вместе за кухонным столом, когда Фин постучал и вошел. На мгновение он почувствовал странно неприятный укол ревности. В конце концов, именно Дональд Мюррей лишил Марсейли девственности много лет назад. Но это было в другой жизни, когда все они были совсем другими людьми.

Дональд кивнул. ‘ Фин. ’

Марсейли быстро сказала, как будто хотела, чтобы Фин сразу понял, что для ревности нет причин: ‘Дональд пришел с предложением насчет Фионнлаха и Донны’.

Фин повернулся к Дональду. - Фионнлаг навещал тебя? - спросил я.

‘Он приходил сегодня утром’.

- Ичто? - Спросил я.

Улыбка Дональда была кривой и отягощенной историей. ‘Он сын своего отца’. Фин не смог удержаться от улыбки.

Марсейли сказала: ‘Они переехали сюда на постоянное жительство, они двое. И ребенок. Они наверху’. Она бросила неуверенный взгляд в сторону Дональда. ‘Дональд предложил, чтобы мы с ним разделили расходы и ответственность за ребенка, чтобы позволить Фионнлаху и Донне закончить учебу. Даже если это означает, что один из них или оба покинут остров, чтобы поступить в университет. Я имею в виду, мы все знаем, как важно не упускать возможности, которые предлагает жизнь, когда ты молод. Ты проведешь остаток своей жизни, сожалея об этом.’

В ее голосе было нечто большее, чем просто намек на горечь. И Фин подумал, не было ли в нем и взаимных обвинений.

‘Звучит как план’.

Марсейли опустила глаза к столу. ‘Я просто не уверена, что могу себе это позволить. Я имею в виду, что Фионнлах учится в университете. И расходы на ребенка. Я выживал благодаря жизненной политике Артэра и надеялся, что это поможет мне закончить университет, если я туда поступлю. Думаю, мне придется отложить получение степени и тем временем устроиться на работу.’

‘Это было бы позором", - сказал Фин.

Она пожала плечами. ‘Не так уж много вариантов’.

‘Могло быть’.

Она устремила на него пытливый взгляд. ‘ Например, что?

‘Как ты и я, мы разделяем бремя твоей половины’. Он улыбнулся. ‘В конце концов, я дедушка Эйлид. Может быть, мы не можем помешать нашим детям совершать те же ошибки, что и мы, но, по крайней мере, мы можем быть рядом, чтобы собрать осколки.’

Взгляд Дональда переходил с одного на другого, различая и интерпретируя все, что оставалось невысказанным. Затем он встал. ‘Что ж, я оставлю вас двоих, чтобы вы могли поговорить об этом’. Он поколебался, прежде чем предложить Фину руку. Затем, наконец, протянул ее, и они пожали друг другу руки. Он ушел, не сказав больше ни слова.

После его ухода на кухне воцарилась странная тишина, выгоревшая, почти нереальная в мерцающем свете флуоресцентной лампы над головой. Где-то в глубине дома они могли слышать стук, стук музыки Фионнлаха.

Наконец Марсейли сказал: "Как ты можешь себе это позволить?’

Фин пожал плечами. ‘У меня есть кое-какие дела. И в мои намерения не входит вечно оставаться безработным’.

Между ними снова повисло тяжелое молчание. Молчание, порожденное сожалением. Обо всех их неудачах, по отдельности и вместе.

Фин спросил: ‘Как прошли твои экзамены?’

‘Не спрашивай’.

Он кивнул. ‘Полагаю, ты был подготовлен не лучшим образом’.

‘Нет’.

Он глубоко вздохнул. ‘Марсейли, у меня есть для тебя кое-какие новости. О твоем отце’. Голубые глаза впились в него пристальным взглядом, полным неприкрытого любопытства. ‘Почему бы нам не убраться отсюда, подышать свежим воздухом. Снаружи прекрасная ночь, и на пляже не будет ни души’.

Ночь была наполнена шепчущим шумом моря. Оно вздохнуло, как будто почувствовав облегчение от того, что с него сняли обязанность сохранять сердитое поведение. Луна в три четверти поднялась в черноту над ним и пролила свой свет на воду и песок, свет, который отбрасывал тени и затемнял правду на полуосвещенных лицах. Воздух был мягким и насыщенным перспективой наступающего лета, поэзией в ночи, которую приносили мелкие волны, разбивающиеся, как пузырящаяся гиппокрена, по всему пляжу.

Фин и Марсейли прошли достаточно близко, чтобы чувствовать тепло друг друга, оставляя следы на девственном песке.

‘Было время, - сказал Фин, - когда я бы держал тебя за руку, когда мы гуляли по такому пляжу’.

Марсейли бросил на него удивленный взгляд. ‘Теперь ты можешь читать мысли?’

И Фин подумал, как это было бы совершенно естественно и как сразу же стало бы неловко. Он рассмеялся. ‘Помните, как я сбросил мешок с крабами со скалы на вас, девочки, загорающих здесь?’

‘Я помню, как ударил тебя так сильно, что поранил руку’.

Фин печально усмехнулся. ‘Я тоже это помню. Я также помню, что в то время ты была топлесс’.

‘Проклятый подглядывающий!’

Он улыбнулся. ‘И я помню, как занимался с тобой любовью там, на скалах, а потом купался нагишом в океане, чтобы остыть’. Когда она не отреагировала, он повернулся, чтобы посмотреть на нее, и увидел отстраненный взгляд в ее глазах, мысли перенесли ее в какое-то далекое место и время.

Они были уже почти у лодочного сарая. Это вырисовывалось из темноты, как предзнаменование прошлой и будущей боли, и он легонько положил руку ей на плечо, чтобы повернуть ее обратно тем путем, которым они пришли. Море уже захлестывало их следы, стирая любую историю о том, что они когда-либо проходили этим путем. Он обнял ее за плечи и почувствовал, как она прижалась к нему, когда он повел ее немного дальше по пляжу, подальше от воды.

Они прошли в молчании почти половину пути, пока не остановились, по какому-то взаимному невысказанному согласию, и он повернул ее к себе. Ее лицо было в тени, и он положил палец ей под подбородок, чтобы повернуть его к свету. Сначала она не хотела встречаться с ним взглядом.

‘Я помню маленькую девочку, которая взяла меня за руки в тот первый день в школе", - сказал он. ‘И проводила меня по дороге к магазинам Кробоста и сказала, что ее зовут Марджори, но она предпочитает свое гэльское имя Марсейли. Та самая маленькая девочка, которая решила, что мое английское имя некрасиво, и сократила его до Фин. Именно так все звали меня до конца моей жизни.’

Теперь она улыбнулась, улыбкой, тронутой грустью, и наконец встретилась с ним взглядом. ‘И я помню, как раньше любила тебя, Фин Маклауд’. Лунный свет мерцал в слезах, которые наполнили ее глаза. "Не уверена, что я когда-нибудь останавливалась’.

Затем он наклонился, пока их губы не соприкоснулись. Тепло, неуверенно. И, наконец, они поцеловались. Мягкий, сладкий поцелуй, полный всего, чем они когда-то были, и всего, что они с тех пор потеряли. Его глаза закрылись, и сожаления и страсти всей жизни нахлынули на него.

А потом все было кончено. Она отступила назад, высвобождаясь из его рук, и посмотрела на него в темноте. Ищущие глаза, полные страха и сомнения. Затем она повернулась и пошла прочь к скалам. Он постоял мгновение, наблюдая, как она уходит, затем ему пришлось бежать, чтобы догнать ее. Когда он это сделал, она спросила, не сбавляя шага: ‘Что ты узнал о моем отце?’

‘Я выяснил, что он не Тормод Макдональд’.

Она остановилась как вкопанная и повернула к нему хмурый взгляд. - Что вы имеете в виду? - Спросил я.

‘Я имею в виду, что он позаимствовал или украл эту личность у мертвого мальчика у Харриса. На самом деле его звали Дональд Джон Джиллис, и он был родом с острова Эрискей. Молодой человек, которого они вытащили из болота, был его братом, Дональдом Питером.’

Марсейли уставился на него, не веря своим ушам.

‘Только Дональд Джон - это тоже не его настоящее имя’. Он увидел, как весь ее мир рушится в выражении боли, которое появилось в ее глазах. Все определенности ее жизни уходили у нее из-под ног, как песок, на котором она стояла.

‘Я не понимаю ...’

И он рассказал ей все, что узнал, и как он этому научился. Она слушала молча, ее лицо было бледнее луны, и в конце концов положила руку на его плечо, чтобы успокоиться.

‘Мой отец был гомером?’

Фин кивнул. ‘По всей вероятности, сирота. Или ребенок, находящийся на попечении, отправленный католической церковью на острова вместе со своим братом’.

Она опустилась на песок, скрестив ноги, закрыв лицо раскрытыми ладонями. Сначала он подумал, что она плачет, но когда она отняла лицо от ладоней, оно было сухим. Потрясение притупило все остальные эмоции. Фин сел рядом с ней. Она посмотрела на преходящее благожелание моря и сказала: ‘Это странно. Ты думаешь, что знаешь, кто ты, потому что думаешь, что знаешь, кто твои родители. Некоторые вещи просто... ’ она поискала слово, -... бесспорны, неоспоримы.’ Она покачала головой. "И тогда внезапно ты узнаешь, что вся твоя жизнь была основана на лжи, и ты понятия не имеешь, кто ты такой’. Она повернулась, чтобы посмотреть на него широко раскрытыми от разочарования глазами. ‘Мой отец убил своего брата?’

И тогда Фин понял, что, хотя для него было возможно смириться с мыслью, что истинное происхождение ее отца и кто убил его брата, возможно, никогда не будет обнаружено, Марсейли не могла успокоиться, пока не узнает правду. ‘Я не знаю’. Он обнял ее, и она положила голову ему на плечо.

Они долго сидели так, прислушиваясь к медленному, ровному пульсу океана, залитого лунным светом, пока он не почувствовал, что она дрожит от холода. Но она не сделала попытки пошевелиться. ‘Я зашел повидаться с ним, как раз перед отъездом в Глазго, и нашел его сидящим под дождем. Он думал, что находится на лодке. По его словам, это был "Клеймор", приплывший с материка. Она повернулась, чтобы посмотреть на Фина, ее глаза были затуманены и печальны. ‘Я думала, он просто бредит. Что-то, что он видел по телевизору или прочитал в книге. Сначала он называл меня Кэтрин, а потом Кейт, как будто я была кем-то, кого он знал. Не его дочерью. И он говорил о ком-то другом по имени Большой Кеннет.’

‘Beinn Ruigh Choinnich. Это гора, которая прикрывает гавань в Лохбусдейле. Они увидели бы ее с парома, издалека.’ Он протянул руку, чтобы убрать выбившиеся волоски с ее глаз. - Что еще он сказал, Марсейли? - спросил я.

‘Ничего такого, что имело бы смысл. По крайней мере, не тогда. Он говорил с Кейтом, не со мной. Он сказал, что никогда не забудет их дни в Декане. Или башенки у Дэнни. Что-то в этом роде. Напоминающий им об их месте в мире. Она посмотрела на него с болью, запечатленной в каждой черточке ее лица. ‘И кое-что еще, что теперь приобретает совершенно другой смысл’. Она закрыла глаза, пытаясь точно вспомнить. Затем широко открыла их. ‘Он сказал, что мы не так уж плохо справились с парой беспризорных сирот’.

Должно быть, в глазах Фин вспыхнул огонек, потому что она нахмурилась, наклонила голову и уставилась на него. - Что это? - спросил я.

И если она увидела свет, то это был свет откровения. Он сказал: ‘Марсейли, я думаю, может быть, я точно знаю, что он имел в виду, когда говорил о Декане. И башенках Дэнни. И это должно означать, что Кейт, девушка, которая плыла на борту вместе с вдовой О'Хенли, приехала с ними на лодке." И он подумал, может быть, в конце концов, есть кто-то, кто все еще знает правду . Затем он встал и предложил Марсели руку. Она подтянулась, чтобы встать рядом с ним. Он сказал: ‘Если мы сможем достать места, то постараемся вылететь завтра первым рейсом в Эдинбург’.

Единственным источником света в комнате была синеватая подсветка экрана его ноутбука. Он сидел один за столом, в темноте, тишина дома давила на все вокруг него. Присутствие других людей в других комнатах, казалось, каким-то образом только усиливало его чувство изоляции.

Это была комната, где он провел так много часов, обучаясь у отца Артэра. Где они с Артэром сидели, по отдельности или вместе, слушая длинные лекции по истории Гебридских островов или ломая голову над математическими уравнениями. Там, где годы его детства прошли в удушливом заключении, свобода мелькала лишь изредка, украдкой бросая взгляды из окна. Марсейли сказал, что может провести ночь на раскладном диване. Но здесь было слишком много воспоминаний. Кофейное пятно в форме Кипра на карточном столике, за которым они работали. Ряды книг с экзотическими названиями, все еще стоящие на полках. Запах дыма от трубки отца Артэра, висящий в неподвижном воздухе медленно движущимися голубыми прядями. Если он глубоко вдыхал, его запах оставался, пусть даже только в его памяти.

Марсейли, хрупкий и усталый, некоторое время назад отправился спать, сказав ему, что он может оставаться здесь столько, сколько захочет, чтобы воспользоваться Wi-Fi Фионнлаха. Курсор на его экране замигал над веб-страницей с гербом Национальной галереи Шотландии. Под ним синее окно с хлопковыми облаками возвещало о другом мире. Дали, Магритт, Миро и сюрреалисты . Но он уже давно перестал смотреть на это. Ему почти не потребовалось времени, чтобы подтвердить свои подозрения и немедленно забронировать билеты на утренний рейс. Затем он провел большую часть следующего часа в глубоких исследованиях.

Он устал. Боль за глазами. Его тело казалось избитым, в синяках, мозг отключал мысли почти сразу, как только они появлялись. У него не было желания возвращаться в Эдинбург, возвращаться к болезненному прошлому, которое он был не в состоянии оставить позади. Лучшее, что он смог сделать, - это немного дистанцироваться. Теперь Судьба лишила его даже этого. Для Марсейли без этого не было бы никакого завершения, в то время как для него это послужило бы лишь к возобновлению старых ран.

Он на мгновение задумался, как бы она приняла его, если бы он тихо проскользнул по коридору в ее комнату и скользнул под одеяло рядом с ней. Не для секса и даже не для любви. Но для комфорта. Тепло другого человеческого существа.

Но он знал, что не сделает этого. Он закрыл крышку своего ноутбука и бесшумно прошел через дом, аккуратно прикрыв за собой кухонную дверь. Он шел ночью по дороге туда, где его ждала палатка. Лунный свет, отражающийся в неподвижности океана, был почти болезненно ярким, звезды над головой походили на раскаленные добела кончики миллиарда игл, пронзающих вселенную. Все, что ожидало его в бездушных пределах его палатки, - это холодный спальный мешок, несколько листов бумаги в коричневой папке с описанием смерти его сына и все бессонные часы, которые, он знал, ему придется пережить до утра.

ТРИДЦАТЬ

В Эдинбурге было мягче, с Пентлендских холмов дул легкий ветерок, солнце то появлялось, то исчезало из-за кучевых облаков, разбрызгивая свет и краски по этому серому городу из гранита и песчаника.

Они взяли с собой сумки на случай необходимости остаться, хотя Фин не был оптимистом в том, что они найдут что-нибудь еще, кроме мест, о которых говорил отец Марсейли. Поездка, которая заняла бы у них меньше часа. Из аэропорта они взяли такси, и когда оно подъезжало к Хеймаркету, водитель перевел указатель на левый поворот на Магдала-Кресент. Фин сказал ему: ‘Не этим путем’.

‘Это короткий путь, приятель’.

‘Мне все равно. Поезжай на Палмерстон-плейс’.

Водитель пожал плечами. ‘Ты платишь’.

Фин почувствовал на себе взгляд Марсейли. Не встречаясь с ними, он сказал: ‘Когда Падрейг Макбин взял меня на свой старый траулер, он рассказал мне историю о том, как он потерял новенькую лодку своего отца в Минче. Едва спасся.’ Он повернулся и увидел, что ее глаза устремлены на него, широко раскрытые от любопытства. ‘Хотя на месте, где она затонула, ничего нет, Падрейг сказал, что чувствует это каждый раз, когда проплывает над ним’.

- Ваш сын был убит на Магдала-Кресент? - спросил я.

‘На соседней улице’.

‘Ты не хочешь рассказать мне об этом?

Он смотрел мимо водителя, через ветровое стекло на поток машин, протянувшийся перед ними по Уэст-Мейтленд-стрит. Наконец он сказал: ‘Нет. Думаю, что нет’.

Такси свернуло на Палмерстон-плейс, мимо почерневших от дыма многоквартирных домов с окнами в форме залива, парка с ранней весенней листвой, готического величия епископального собора Святой Марии и вниз по холму к тому месту, где церковь из красного песчаника на углу была переоборудована в молодежное общежитие с красными дверями-коробками.

Затем машина повернула на холм, на Белфорд-роуд, чтобы высадить их во дворе отеля Travelodge напротив каменных ворот под развевающимся на ветру сине-белым флагом.

‘Галерея Дина", - прочитала Марсейли, когда они вышли из такси. Фин расплатился с водителем и повернулся к ней лицом, полным замешательства. ‘Дин - это художественная галерея?’

Фин кивнул. ‘Сейчас’. Он взял ее за руку, и они побежали через дорогу между машинами. Через черные кованые железные ворота они пошли по узкой мощеной дорожке вверх по холму между высокой живой изгородью из бирючины и каменной стеной. Затем тропинка открылась и, изгибаясь, проложила свой путь через парк, затененный высокими каштанами, где на каменных постаментах, установленных на ухоженных газонах, стояли бронзовые статуи. ‘В дни, предшествовавшие государству всеобщего благосостояния, - сказал он, - в Шотландии существовало нечто, называемое Законом о бедных. Это был вид социального обеспечения для беднейших слоев общества, в значительной степени оплачиваемый Церковью. И там, где были пробелы, иногда вмешивались частные благотворительные организации. Эдинбургская сиротская больница была основана в начале 1700-х годов Обществом распространения христианских знаний, чтобы заполнить один из этих пробелов.’

‘Это то, что ты искал в Интернете прошлой ночью?’

‘Да’. Они прошли мимо потускневшей скульптуры Мадонны с младенцем, которая называется "Дева Эльзаса". ‘В 1833 году больница переехала в новое здание, здесь, в поместье Дин, и оно стало известно как сиротский приют Дин’. Эдинбургская леди неопределенного возраста с коротко подстриженными серебристыми волосами и в темно-синих юбках поспешила мимо, обдав Фина ароматом цветов, который на мгновение напомнил Фину мать Марсейли.

Когда они завернули за поворот на вершине холма, перед ними предстал Дин во всем своем величественном великолепии из песчаника: портики, арочные окна, четырехугольные башни и каменные балюстрады. Фин и Марсейли остановились, чтобы оценить это. Было странное ощущение судьбы в том, что он нашел это здесь, на вершине холма, скрытое за живыми изгородями и деревьями, внезапно открывшееся, как проблеск истории, национальной и личной. Круг судьбы, первый виток которого начался с ухода отца Марсели, теперь завершился ее приходом.

Ее голос был приглушен благоговением. ‘ Это был сиротский приют?’

‘По-видимому’.

‘Боже мой. Это замечательное здание, Фин. Но здесь не место воспитывать детей-сирот’.

Фин думал, что дом его тети тоже был неподходящим местом для воспитания осиротевшего ребенка. Он сказал: "Прошлой ночью я прочитал, что первоначально их кормили овсянкой и капустой и что девочки-сироты должны были шить одежду для всех детей. Я думаю, в пятидесятые все было бы совсем по-другому. Он сделал паузу. ‘Но трудно представить твоего отца здесь’.

Марсейли повернулся к нему. "Ты уверен, что он имел в виду именно это?’

Он провел ее еще немного вверх по холму и указал за Деканом на башни-близнецы другого впечатляющего здания в долине внизу. ‘Мелвилл Стюарта", - сказал он. ‘Частная школа. В те дни, когда твой отец был бы здесь, это называлось Колледж Дэниела Стюарта.’

‘Дом Дэнни’.

Фин кивнул. ‘ В этом есть ужасная ирония, которую не упустил из виду твой отец. Самые бедные и обездоленные дети его поколения живут бок о бок с самыми привилегированными. Что он там сказал? Башенки у Дэнни всегда были напоминанием об их месте в мире?’

‘Да", - сказала Марсейли. ‘В самом низу кучи’. Она повернулась к Фин. ‘Я хочу войти’.

Они прошли по подъездной дорожке к портику у входа, где ступени вели между колоннами к ржаво-красной двери. Каменная лестница слева от них спускалась к открытому зеленому пространству, которое, возможно, когда-то было садом. Фин наблюдал за лицом Марсейли, когда они пересекали выложенный плиткой вестибюль в главный коридор, который тянулся по всей длине здания. Впечатляюще большие комнаты располагались по обе стороны от него, галереи, увешанные картинами или заполненные скульптурами, магазин, кафетерий. Свет каскадом падал с обоих концов из окон на лестничных клетках каждого крыла. Вы могли бы почти услышать отдаленное эхо потерянных детей.

За эмоциями на лице Марсейли было почти больно наблюдать, когда она переоценивала все о себе. Кем она была, откуда приехала, какую ужасную жизнь вел ее отец в детстве. Чем-то, чем он никогда ни с кем из них не делился. Своей одинокой тайной.

Охранник в форме спросил, может ли он им помочь.

Фин сказал: ‘Это место раньше было сиротским приютом’.

‘Да. Трудно поверить’. Охранник кивнул головой в один конец коридора. ‘Мальчики, по-видимому, раньше были в этом крыле. Девочки в другом. Выставочный зал вон там, слева, раньше был кабинетом директора. Или как там его звали.’

‘Я хочу уйти", - внезапно сказала Марсейли, и Фин увидел, что на ее щеках отражаются тихие слезы. Он взял ее под руку и повел обратно через вход, за которым наблюдал ошеломленный охранник, недоумевая, что он такого сказал. Она почти минуту стояла, глубоко дыша, на верхней ступеньке лестницы. ‘Мы можем узнать из записей, не так ли? Я имею в виду, кем он был на самом деле. Откуда происходила его семья’.

Фин покачал головой. ‘Я проверил онлайн прошлой ночью. Записи хранятся под замком в течение ста лет. Только сами дети имеют право доступа к ним.’ Он пожал плечами. ‘Я думаю, это предназначено для их защиты. Хотя, я полагаю, суды могли бы выдать полиции ордер на получение доступа. В конце концов, это расследование убийства’.

Она обратила заплаканные глаза в его сторону, вытирая щеки тыльной стороной ладоней. Он увидел на ее лице тот же вопрос, на который не смог ответить прошлой ночью на пляже. Убил ли ее отец своего брата? Фин подумал, что вряд ли они когда-нибудь узнают, если только каким-то чудом им не удастся найти девушку по имени Сейт, которая остановилась в отеле "О'Хенли Крофт".

Они молча шли обратно по мощеной дорожке к Белфорд-роуд, к кладбищу Дин, погруженному в тенистое спокойствие за высокой каменной стеной. Когда они подъехали к воротам, мобильный телефон Фина предупредил его о входящем электронном письме. Он прокрутил пальцем меню и нажал, чтобы открыть его. Когда он потратил некоторое время, чтобы прочитать это, задумчиво нахмурившись, Марсейли спросил: ‘Что-то важное?’

Он подождал, пока наберет ответ, прежде чем ответить. ‘Прошлой ночью, когда я искал в Интернете упоминания о детском доме Дина, я наткнулся на форум бывших сирот Дина, обменивающихся фотографиями и воспоминаниями. Я полагаю, между ними должна быть какая-то связь, которую они все еще чувствуют, даже если они не знали друг друга в Деканате.’

‘Как член семьи’.

Он посмотрел на нее. ‘Да. Как семья, которой у них никогда не было. Ты все еще чувствуешь большую близость к троюродному брату, которого никогда не видел, чем к какому-то совершенно незнакомому человеку’. Он засунул руки поглубже в карманы. ‘Многие из них, похоже, эмигрировали. Австралия - самое популярное направление’.

‘Так далеко от Декана, как только могли’.

‘Начать все сначала, я полагаю. Поставить целый мир между тобой и твоим детством. Стереть прошлое’. Каждое произнесенное им слово имело такой резонанс для Фина, что он почувствовал, что задыхается, почти не в силах говорить. В конце концов, это было всего лишь то, что он сделал сам. Он почувствовал руку Марсейли на своей руке. Малейшее прикосновение, которое сказало больше, чем все, что она могла бы выразить словами. ‘В любом случае, один из них все еще жил здесь, в Эдинбурге. Человека звали Томми Джек. Он вполне мог работать в Деканате примерно в то же время, что и твой отец. Там был адрес электронной почты. Я написал ему. Он пожал плечами. "Я почти этого не сделал. Это была действительно запоздалая мысль.’

‘Это был его ответ?’

‘Да’.

- Ичто? - Спросил я.

‘Он прислал свой адрес и сказал, что был бы счастлив поговорить с нами сегодня вечером у себя дома’.

ТРИДЦАТЬ ОДИН

Послеполуденный солнечный свет просачивался сквозь задернутые шторы, которые вдыхал и выдыхал ветерок из открытого окна за ними. Шум проезжающего транспорта сопровождал это, далекий и нереальный, вместе со звуком падающей воды из плотины в воды Лейта внизу.

Их комната была на крыше, с видом на реку и деревню Дин. Но Фин задернул занавеску, как только они вошли в комнату. Им нужна была темнота, чтобы найти себя.

Не было никакого обсуждения, никакого плана. Отель находился прямо через дорогу от галереи, и им потребовалось место на ночь. Фин не совсем понимал, почему ни один из них не исправил ошибочное представление администратора о том, что они пара, ищущая двухместный номер. Возможностей было предостаточно.

Они поднялись на верхний этаж в крошечном лифте, не обменявшись ни словом, и в животе у Фин от столкновения запорхали бабочки. Ни один из них не встретился взглядом с другим.

Почему-то раздеваться в темноте было легче, хотя было время, когда они близко знали тела друг друга. Каждый изгиб, каждую поверхность, каждую мягкость.

И теперь, ощущая прохладу простыней на своей коже, они заново открыли для себя ту близость. Внезапно им стало до странности комфортно и знакомо, как будто с прошлого раза вообще не прошло времени. Глубоко внутри Фин обнаружил ту же страсть, которую она пробудила в нем в тот самый первый раз. Неистовое, трепещущее, всепоглощающее желание. Он нашел руками ее лицо, все его хорошо знакомые контуры. Ее шея, ее плечи, нежная выпуклость ее грудей, изгиб ее ягодиц.

Их губы были как у старых друзей, заново открывающих друг друга после стольких лет, ищущих, исследующих, как будто не совсем веря, что на самом деле ничего не изменилось.

Их тела поднимались и опускались как одно целое, дыхание вырывалось прерывистым, непроизвольная голосовая пунктуация. Нет слов. Никакого контроля. Похоть, страсть, голод, жадность. Порождая жар, пот, полное погружение. Фин чувствовал, как кровь его островного наследия пульсирует в каждом гребке. Бесконечные, продуваемые всеми ветрами вересковые пустоши, ярость океана, разбивающегося о берег. Гэльские голоса его предков возвысились в племенном песнопении.

И внезапно все закончилось. Как в первый раз. Шлюзовые ворота открылись, выпустив воду, после многих лет сдерживания за эмоциональными дамбами, построенными из гнева и непонимания. Все это ушло в одно мгновение, смыв каждую потраченную впустую минуту их жизней.

Потом они лежали, обнявшись, погруженные в свои мысли. И через некоторое время Фин осознал, что дыхание Марсейли замедлилось, стало поверхностным, ее голова тяжелее лежала у него на груди, и он задался вопросом, куда, во имя всего Святого, они направились отсюда.

ТРИДЦАТЬ ДВА

Томми Джек жил в многоквартирном доме с двумя спальнями над винным магазином и газетным киоском на Бротон-стрит. Такси высадило Фина и Марсейли на Йорк-Плейс, и они медленно спустились с холма в мягком вечернем свете, вдыхая странные запахи города. Выхлопные газы, солодовые бочки, карри. Ничто не могло быть дальше от островного опыта. Фин провел в этом городе пятнадцать лет своей жизни, но всего несколько дней назад оказался на островах, и он уже казался чужим, вызывающим клаустрофобию. И грязный. Выброшенная жевательная резинка чернит тротуары, мусор уносит в сточные канавы.

Въезд на закрытую территорию находился на Олбани-стрит-Лейн, и когда они свернули на нее, Фин увидел фургон, проезжавший мимо, поднимаясь на холм. Это был автомобиль, принадлежащий Barnardo's, благотворительной организации для детей, с логотипом, возвращающим детям их будущее . И он задавался вопросом, как можно вернуть то, что уже было разрушено.

Томми был невысоким мужчиной с круглым сияющим лицом под гладкой, лоснящейся головой. Воротник его рубашки был обтрепан. На нем был серый пуловер с пятнами от яиц спереди, заправленный в брюки на размер больше, чем нужно, которые были высоко подняты на животе из-за ремня, затянутого на одну ступеньку больше положенного. В носках его ковровых тапочек были дырки.

Он провел их в узкий коридор с темными обоями и переднюю комнату, которая, вероятно, днем задерживала солнце, но сейчас в угасающем вечернем свете казалась тусклой. Квартиру пропитал запах несвежего кулинарного жира вместе со слегка неприятным запахом тела.

Но Томми был человеком веселого нрава, с проницательными темными глазами, которые смотрели на них сквозь очки без оправы. Фин прикинул, что ему, вероятно, было от середины до конца шестидесяти. ‘Не хотите ли чашечку чая?’

‘Это было бы здорово", - сказал Марсейли, и он поговорил с ними через открытую дверь крошечной кухонной кладовки, пока кипятил чайник и доставал чашки, блюдца и чайные пакетики.

‘В эти дни я предоставлен сам себе, с тех пор как моя жена умерла около восьми лет назад. Мы были женаты более тридцати лет. Все еще не могу привыкнуть к жизни без нее’.

И Фин подумал, что есть определенная трагическая ирония в том, чтобы и начинать, и заканчивать жизнь в полном одиночестве.

Марсейли спросил: ‘Детей нет?’

Он появился в дверях, улыбаясь. Но это была улыбка, наполненная сожалением. ‘Боюсь, что нет. Одно из самых больших разочарований в моей жизни. Никогда не иметь детей и быть способным подарить им такое детство, какого я хотел бы для себя. Он вернулся в судомойню. ‘Не то чтобы я мог дать им так много на зарплату банковского клерка’. Он усмехнулся. ‘Представь, целая жизнь потрачена на подсчет денег, и все они принадлежат кому-то другому’.

Он принес им чай в фарфоровых чашках, и они уселись на потертую ткань старинных кресел, отделанных неряшливыми белыми салфетками против макарон. Черно-белая фотография в рамке Томми и того, кто, должно быть, был его женой, стояла на каминной полке над изразцовым камином, где в полумраке тускло светился газовый камин. Фотограф запечатлел взаимную привязанность в их глазах, и Фин был тронут мыслью, что Томми, по крайней мере, нашел в своей жизни немного счастья. ‘Когда ты был в Деканате, Томми?’

Он покачал головой. ‘ Не могу назвать вам точных дат. Но я был там несколько лет в пятидесятых. Тогда им управлял грубый человек. Его звали Андерсон. Для человека, отвечающего за дом, который должен обеспечивать комфорт и убежище сиротам, он не очень любил детей. У него был отвратительный характер. Я помню, как однажды он забрал все наши вещи и сжег их в печи центрального отопления. Возмездие за то, что мы повеселились’. Он усмехнулся при этом воспоминании.

Откуда-то ему удалось найти юмор в этой истории, и Фин восхитился человеческой способностью проливать свет на худшее, что может преподнести тебе жизнь. Бесконечная стойкость. Все дело было в выживании, предположил он. Если бы ты сдался, даже на мгновение, тебя бы утащило вниз, во тьму.

‘Конечно, я был не только в Декане. Тебя довольно часто меняли. Было трудно сохранять друзей, поэтому ты просто перестал их заводить. И ты никогда не позволял себе надеяться, что этому может быть конец. Даже когда взрослые пришли посмотреть на нас и выбрать одного или двух для усыновления. Он засмеялся. ‘Сейчас они бы этого не сделали, но в те дни нас хорошенько отмывали, наряжали в наши лучшие наряды и выстраивали в очередь, пока дамы, пахнущие французскими духами, и мужчины, от которых разило сигарами, подходили и разглядывали нас, как овец на рынке. Конечно, они всегда выбирали девушек. У таких маленьких мальчиков, как я, не было шансов. Он наклонился вперед. ‘Могу я наполнить ваши чашки?’

‘Нет, спасибо’. Марсейли прикрыла рукой свою все еще наполовину полную чашку. Фин покачал головой.

Томми встал. ‘Я сам выпью еще. Если мне придется вставать ночью, я мог бы с таким же успехом иметь что-нибудь в баке, чтобы слить воду’. Он вернулся в судомойню, чтобы снова довести чайник до кипения. Он повысил голос, чтобы его было слышно, чтобы перекричать шум. ‘Я был в одном месте, которое посетил Рой Роджерс. Помнишь его? Он был знаменитым ковбоем в фильмах и на телевидении. Путешествовал по Шотландии со своей лошадью Триггер. Остановился в нашем приюте и выбрал одну из девочек. Удочерил ее и увез обратно в Америку. Представьте себе! В одну минуту ты бедная маленькая девочка-сирота в шотландском доме, а в следующую ты дочь богатого человека в самой богатой стране мира.’ Он вернулся с новой чашкой в руке. ‘О таких вещах можно только мечтать, а?’ Он сел, затем внезапно снова встал. "О чем я думаю?" Я даже никогда не предлагал тебе печенье.’

Фин и Марсейли вежливо отказались, и он снова сел.

‘Когда я стал слишком взрослым для сиротских приютов, меня поселили в общежитии на Коллинтон-роуд. Тогда они все еще говорили о мальчике постарше, который приехал погостить на короткое время лет десять назад. Вернулся домой с флота, и у его семьи не нашлось для него места. Что-то в этом роде. Его звали Большой Тэм. По общему мнению, красивый крупный парень. Один из парней услышал, что в городе проходят прослушивания в хор South Pacific, и предложил Большому Тэму принять в нем участие. Томми ухмыльнулся. ‘Ты знаешь, что за этим последует’.

Ни Фин, ни Марсейли понятия не имели.

‘Большим Тэмом был Шон Коннери’. Томми рассмеялся. ‘Большая звезда. И мы жили в одном общежитии! Он вернулся в Шотландию на открытие шотландского парламента. Впервые за почти триста лет в Эдинбурге заседал парламент. Я тоже пошел с ним. Исторический момент, да? Нельзя пропустить. В любом случае, я вижу Шона, когда он входит. И я машу ему из толпы и кричу: “Как дела, Большой Тэм?” ’ улыбнулся Томми. ‘Он меня, конечно, не узнал’.

Фин наклонился вперед. - Декан был католиком, Томми? - Спросил я.

Брови Томми удивленно взлетели вверх. ‘Господи, нет! Что мистер Андерсон ненавидел католиков. Ненавидел все и вся, если подумать’.

Марсейли спросил: ‘Были ли когда-нибудь в доме католики?’

‘О, да, но они никогда не оставались. Приходили священники, забирали их и увозили в какое-нибудь католическое место. Помню, однажды их было трое, и их выпороли вдвое быстрее после того, как на мосту умер парень.’

‘Что это был за мост?’ Спросил Фин, его интерес внезапно возрос.

‘Мост Дина. Пересекает реку Лейт прямо над деревней Дин. Должно быть, обрыв высотой в сто футов’.

- Что случилось? - спросил я.

‘О, никто не знал наверняка. Конечно, ходило много сплетен и предположений. Кто-то заключил пари или рискнул пройти по выступу с внешней стороны парапета. Что-то в этом роде. В любом случае, кто-то из детей Дина был замешан. Однажды ночью выскользнул из дома, и деревенский парень разбился насмерть. Два дня спустя эти трое детей-католиков исчезли. Судя по всему, его увезли на большой черной машине.’

Фин почувствовал спокойствие в своем сердце, это чувство того, что он достаточно близок к истине, чтобы прикоснуться к ней. ‘Ты помнишь их имена?’

‘О", - Томми покачал головой. ‘Это было давным-давно, мистер Маклауд. Там была девочка. Кэти, или Кэтрин, я думаю, это была она. И два брата. Одним из них мог быть Джон. Может быть, Джонни. Он помолчал, перебирая в памяти. ‘Хотя я совершенно отчетливо помню имя мальчика, который умер. Патрик Келли. Конечно, все знали мальчиков Келли. Они жили в деревне Дин, и их отец был замешан в какой-то преступной группировке. Они сказали, что сидели в тюрьме. Мальчики были действительно крепкими орешками. Ты держался от них подальше, если мог.’ Он склонил голову набок в момент потерянного размышления. ‘Несколько дней спустя группа из них пришла к декану в поисках дафти’.

Марсейли нахмурился. - Та дафти?’

‘Да, брат. Как его звали ...?’ Воспоминание внезапно вспыхнуло в его глазах, как утренний свет. ‘Питер! Это был он. Брат Джонни. Приятный парень, но не совсем в порядке с головой.’

К тому времени, как они вышли обратно на улицу, почти стемнело, раньше, чем это было бы на островах, и все казалось немного нереальным, лишенным красок в лужицах холодного света, падавшего от уличных фонарей над головой.

‘Итак, моего отца и его брата действительно звали Джон и Питер", - сказал Марсейли, как будто знание их имен каким-то образом делало их более реальными. ‘Но как мы узнаем их фамилию?’

Фин выглядел задумчивым. ‘Поговорив с кем-то, кто их знал’.

‘Например, кто?’

‘Как у Келли’.

Она нахмурилась. "Как мы вообще сможем найти их?’

‘Ну, если бы я все еще был полицейским, я бы сказал, потому что они нам известны’.

‘Я не понимаю’.

Из-за синего фасада винного магазина вышла молодая пара, бутылки позвякивали в бумажном пакете. Она взяла его под руку, и их голоса донеслись, как щебет птиц в сумерках.

Фин сказал: ‘Келли - хорошо известная преступная семья в Эдинбурге, Марсейли. Были там годами. Начинали там, где тогда была трущобная деревушка Дин. Наркотики, проституция. Они даже были замешаны в ряде бандитских убийств, хотя так ничего и не было доказано.’

‘Вы их знаете?’ Марсейли не смогла скрыть недоверия в своем голосе.

‘Я никогда не имел с ними никаких дел, нет. Но я знаю, что мой старый старший инспектор имел с ними дело. Он был моим боссом, когда я только пришел в полицию. Джек Уокер. Сейчас на пенсии’. Он достал свой мобильный. ‘Возможно, он был бы рад встретиться с нами и выпить’.

Кто-то, казалось, ходил по Эдинбургу, раскрашивая витрины магазинов, баров и ресторанов в основные цвета. Вандалы с неуместным чувством гражданской гордости. Виндзорский буфет в верхней части Лейт-Уок был ярко-зеленого цвета, а бывшие студии шотландского телевидения по соседству - шокирующе синего. Желтые и красные цвета появились вверх и вниз по улице, наряду с большим количеством зеленых и синих. Все увенчано унылыми многоквартирными домами из песчаника, некоторые из которых были вычищены от камня, в то время как другие почернели с годами, как плохие зубы в храброй улыбке.

"Виндзор" был почти полон, но Джек Уокер зарезервировал для них нишу в задней части зала. Он с любопытством посмотрел на Марсейли, когда их представили, но ничего не спросил. Он заказал пиво для себя и для Фина и бокал белого вина для Марсейли. Это был крупный мужчина с широкими плечами и неопрятной копной белых волос цвета брильянта. Несмотря на то, что ему, должно быть, было за семьдесят, он был не из тех, с кем можно затевать драку. У него было загорелое лицо и изумрудные глаза, в которых никогда не было той же очевидной теплоты, что и в сардонической улыбке, которая постоянно играла на его губах.

Он серьезно покачал головой. ‘Ты не хочешь связываться с Келли, Фин. Они плохие ублюдки’.

‘Я не сомневаюсь, что так оно и есть, сэр. И у меня нет намерения связываться с ними’. Даже произнося это, он осознавал, что обращается к своему бывшему боссу ‘сэр’. От старых привычек трудно избавиться. ‘Я просто хочу поговорить с любым из них, кто, возможно, был рядом в пятидесятые, когда семья жила в деревне Дин’.

Уокер приподнял бровь. Его интерес был искренним, но все годы службы в полиции научили его, что иногда есть вопросы, которые лучше оставить без ответа. ‘Единственным, кто остался с того времени, был бы Пол Келли. Тогда он был бы просто ребенком. Было два старших брата, но их застрелили возле их дома более пятидесяти лет назад. Убийства "Око за око", как мы поняли. В то время шли довольно жестокие войны за территорию. Я был всего лишь начинающим молодым полицейским. Мы никогда не расследовали эти бандитские убийства слишком глубоко, так что никто так и не получил по заслугам. А затем, на протяжении многих лет, я наблюдал, как молодой Пол Келли взял бразды правления в свои руки. Построил себе кровавую империю на фоне страданий других людей.’ Он скорчил гримасу, которая скрывала много сдерживаемого гнева и разочарования. ‘Мы так и не смогли его и пальцем тронуть’.

‘Так он все еще главный?’

‘Сейчас немного преуспевает, Фин, но да. Без сомнения, любит считать себя крестным отцом. Вышел из трущоб, но живет в большом гребаном особняке в Морнингсайде’. Он взглянул на Марсейли, но извинений за свои выражения не последовало. ‘Теперь у него есть дети и внуки. Отправляет их всех в частную школу, в то время как честные Джо вроде нас с тобой изо всех сил стараются платить за отопление. Он подонок, Фин. Просто подонок. Я бы не уделил ему и времени суток.’

Они лежали в тишине, которая казалась вечностью, в темноте их гостиничного номера. Единственным аккомпанементом к их дыханию был звук текущей воды, доносящийся из реки внизу. Та же вода, что текла под мостом Дина. Фин привел их туда после того, как они покинули "Виндзор", и они дошли до середины, глядя вниз на деревню Дин и воды Лейта в сотне футов под ней. Отец Марсейли и его брат были здесь однажды. Что-то случилось на этом мосту, и мальчик умер.

Голос Марсейли казался оглушительно громким, доносящимся из темноты, врываясь в его мысли. ‘Странно было наблюдать за тобой сегодня вечером’, - сказала она. ‘С тем полицейским’.

Фин повернул к ней голову, хотя и не мог ее видеть. ‘Почему странная?’

‘Потому что это было все равно, что смотреть на кого-то, кого я не знал. Не на Фина Маклауда, с которым я ходил в школу, и не на Фина Маклауда, который занимался со мной любовью на пляже. Даже не Фин Маклауд, который обращался со мной как с дерьмом в Глазго.’

Он закрыл глаза и вспомнил, как это было, то короткое совместное пребывание в университете в Глазго. Делил квартиру. Как плохо он обращался с ней, будучи неспособным справиться со своей болью и вымещая ее на Марсейли. Как часто, подумал он, мы причиняем боль самым близким нам людям больше всего?

‘Это было все равно, что смотреть на незнакомца. Фин Маклауд, которым ты, должно быть, был все эти годы, когда я тебя не знал. Женат на ком-то другом, растит ребенка, работает полицейским’.

Он был почти поражен внезапным прикосновением ее руки к его лицу.

‘Я не уверен, что вообще тебя знаю. Больше нет’.

И те несколько мгновений страсти, которые они разделили в тот день, тонкие линии солнечного света, нарисованные карандашом зигзагообразно на их неистовых занятиях любовью, уже казались прошлой жизнью.

ТРИДЦАТЬ ТРИ

Пол Келли жил в отдельно стоящем трехэтажном доме из желтого песчаника с фронтонами и мансардными окнами, изысканным крыльцом и оранжереей в задней части, которая выходила прямо в зрелый, ухоженный сад.

К парадному входу со стороны Типперлинн-роуд вела полукруглая подъездная дорожка с коваными электронными воротами на каждом ее конце. Солнечный свет падал на цветущие азалии с зелеными пятнами на молодых буковых листьях.

Их такси высадило Фина и Марсейли у южных ворот, и Фин попросил водителя подождать. Но тот покачал головой. ‘ Нет. Ты заплатишь мне сейчас. Я не собираюсь слоняться без дела’. Казалось, он знал адрес и старался не задерживаться. Они стояли и смотрели, как он отъехал и свернул на Морнингсайд-плейс.

Фин повернулся к переговорному устройству, вмонтированному в каменный столб ворот, и нажал на звонок. Через мгновение голос спросил: ‘Чего вы хотите?’

‘Меня зовут Фин Маклауд. Раньше я был полицейским. Я хотел бы поговорить с Полом Келли’.

‘Мистер Келли не может ни с кем разговаривать без предварительной записи’.

‘Скажи ему, что это о чем-то, что произошло на мосту Дина пятьдесят с лишним лет назад’.

‘Он тебя не увидит’.

‘Просто скажи ему’. В голосе Фина звучали повелительные нотки. Тон, не терпящий возражений.

Динамик отключился, и Фин смущенно взглянул на Марсейли. Он снова был тем самым Фином Маклаудом, которого она не знала. И он понятия не имел, как преодолеть пропасть между ними.

Казалось, они ждали непомерно долго, прежде чем динамик снова затрещал и голос вернулся. ‘О'кей", - было все, что он сказал, и ворота немедленно начали открываться.

Когда они шли по подъездной дорожке, Фин заметил сигнальные огни и камеры видеонаблюдения, установленные вокруг дома и на территории. Пол Келли, очевидно, стремился избежать нежелательных посетителей. Входная дверь открылась, когда они подошли к крыльцу, и молодой человек в белой рубашке с открытым воротом и серых брюках с резкими складками, аккуратно надетых поверх итальянских туфель, окинул их настороженным взглядом. Его черные волосы были коротко подстрижены и зачесаны назад со лба гелем. Дорогая стрижка. Фин чувствовала запах его лосьона после бритья с расстояния шести футов.

‘Нужно тебя обыскать’.

Не говоря ни слова, Фин двинулся вперед, расставив ноги и разведя руки в стороны. Молодой человек осторожно похлопал его спереди и сзади, вдоль каждой руки и по каждой ноге.

‘ И женщина тоже.’

Фин сказал: ‘Она чиста’.

‘Мне нужно проверить’.

‘Поверьте мне на слово’.

Молодой человек посмотрел на него очень прямо. ‘Больше, чем стоит моя работа, приятель’.

‘Все в порядке", - сказала Марсейли. И она представилась для обыска.

Фин с закипающим гневом наблюдала, как мужчина касался ее руками. Спереди и сзади, ягодиц, ног. Но он не задерживался там, где не должен был. Профессиональный. Марсейли оставалась бесстрастной, хотя ее лицо слегка покраснело.

‘Хорошо", - сказал мужчина. ‘Следуйте за мной’.

Он провел их по кремовому и бледно-персиковому коридору с толстым красным ковром и буковой лестницей, ведущей через два этажа.

Пол Келли развалился на белом кожаном диване в зимнем саду в задней части дома и курил очень большую гаванскую сигару. Хотя легкий ветерок шелестел весенними листьями в саду снаружи, дым от Kelly's висел неподвижными прядями, сине-серыми там, где на них падали солнечные лучи, пробивающиеся сквозь деревья. Здесь создавалось впечатление, что вы находитесь почти в самом саду, хотя вы не могли ни обонять, ни слышать его. Красные плюшевые кресла стояли вокруг стола из полированной стали, а яркий дневной свет отражался от полированного деревянного пола.

Келли встал, когда его лакей ввел их внутрь. Он был гигантом, ростом более шести футов, и, хотя немного полноват, все еще в хорошей форме для человека лет шестидесяти пяти. Его румяное круглое лицо было выбрито до блеска, серо-стальные волосы подстрижены щетиной. Его накрахмаленная розовая рубашка была слишком туго натянута на внушительном животе, джинсы выглажены до неуместной складки.

Он улыбнулся, в наклоне его головы читался легкий вопрос, и он по очереди протянул большую ладонь каждому из них. ‘Бывший полицейский и рассказы о мосте Дин. Должен признать, вы возбудили мое любопытство. Он махнул той же большой рукой в сторону красных кресел. ‘ Присаживайтесь. Могу я предложить вам что-нибудь выпить? Чай? Кофе?’

Фин покачал головой: "Нет, спасибо’. Они с Марсейли неловко присели на краешек кресел. ‘Мы пытаемся установить личность мужчины, ныне живущего на острове Льюис, который некоторое время находился в сиротском приюте Дина в середине 1950-х годов’.

Келли рассмеялся. ‘ Уверен, что ты все еще не в полиции? Для меня ты не похож на бывшего полицейского. ’ Он откинулся на спинку своего белого дивана.

"Могу заверить вас, что так и есть’.

‘ Что ж, тогда я поверю вам на слово. ’ Он задумчиво затянулся сигарой. - С чего вы взяли, что я могу помочь? - спросил я.

‘В то время ваша семья жила в старых домах фабричных рабочих в деревне Дин’.

Келли кивнул. ‘Мы были’. Он усмехнулся. ‘Хотя сейчас не узнал бы это место. В наши дни это рай для яппи’. Он сделал паузу. ‘Почему ты думаешь, что я могу знать какого-то парня из деканата?’

‘Потому что я полагаю, что он был замешан в инциденте на мосту Дин, который затронул вашу семью’.

В глазах Келли что-то мелькнуло, на его лице чуть усилился румянец. Фин подумал, не было ли это болью, которую он увидел там. ‘Как его зовут?’

Марсейли сказала: ‘Тормод Макдональд’. И Фин бросил на нее взгляд.

Он быстро сказал: ‘Но вы не могли знать его под этим именем’.

Глаза Келли обратились к Марсейли. ‘Кто он для тебя, этот человек?’

‘Он мой отец’.

Последовавшее за этим молчание тяжело повисло в воздухе, как дым от сигары Келли, и затянулось дольше, чем было удобно. Наконец, Келли сказал: ‘Мне жаль. Это то, что я потратил всю жизнь, пытаясь забыть. Нелегко потерять старшего брата таким молодым. Особенно когда он был и твоим героем тоже. Он покачал головой. ‘Патрик значил для меня очень много’.

Фин кивнул. Он сказал: "Мы думаем, что мальчика звали Джон. Что-то такое. Это то, что мы пытаемся выяснить’.

Келли медленно затянулся сигарой и выпустил дым из ноздрей и уголков рта, прежде чем выпустить его серую струйку в насыщенную атмосферу оранжереи. ‘ Джон Макбрайд, ’ сказал он наконец.

Фин попытался выровнять дыхание. - Вы знали его? - спросил я.

‘Не лично. Меня не было на мосту в ту ночь. Но трое моих братьев были’.

‘Когда Патрик разбился насмерть?’ Сказал Марсейли.

Келли перевел взгляд с Фина на Марсейли. Его голос был едва слышен. ‘ Да. ’ Он затянулся еще дымом, и Фин был потрясен, увидев то, что выглядело почти как влага, собравшаяся в его глазах. ‘Но я не говорил об этом более пятидесяти лет. И я не уверен, что хочу начинать сейчас’.

Марсейли кивнул. ‘Мне жаль. Я могу это понять’.

Они молча шли по Типперлинн-роуд, мимо каменных вилл, уединенно притулившихся за высокими стенами и высокими деревьями, мимо старого каретного сарая на Стейбл-лейн, туда, где мощеная Альберт-Террас убегала вверх по холму справа от них в буйстве зелени.

В конце концов, Марсейли больше не могла сдерживаться. ‘Как вы думаете, что на самом деле произошло на мосту Дин той ночью?’

Фин покачал головой. ‘Невозможно знать. Все, кто был там, мертвы. За исключением твоего отца. И, возможно, Сеит. Хотя мы понятия не имеем, жива она еще или нет’.

‘По крайней мере, мы теперь знаем, кто мой отец. Или был им’.

Фин посмотрел на нее. ‘Лучше бы ты не называла ему имя своего отца’.

Кровь немедленно отхлынула от ее лица. - Почему? - Спросил я.

Он глубоко вздохнул. ‘Я не знаю, Марсейли. Я просто хотел бы, чтобы ты этого не делал’.

ТРИДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ

Фин смотрел вниз с заката на неровные каменные выступы, которые тянулись в Минч, вода вокруг них отливала белым. Торфяное болото простиралось далеко в глубь острова, изрезанное веками вырубки. В озере Лох-а-Туат отражались темные зловещие тучи, собирающиеся над головой, гонимые ветром, сквозь которые маленький самолет British Airways храбро боролся, чтобы совершить плавную посадку на короткой взлетно-посадочной полосе аэропорта Сторноуэй. Тот же ветер, что хлестал их сейчас на автостоянке, когда они закидывали свои сумки в багажник и искали укрытия в машине Фина от первых тяжелых капель дождя, дувшего над пустошью с запада.

Фин завел двигатель и включил дворники. В Центре для шотландцев Национального архива Шотландии почти не потребовалось времени, чтобы разыскать Джона Уильяма и Питера Ангуса Макбрайд, родившихся в 1940 и 1941 годах соответственно в районе Слейтфорд в Эдинбурге, в семье Мэри Элизабет Рафферти и Джона Энтони Макбрайда. Джон Энтони умер в 1944 году во время службы в Королевском флоте. Мэри Элизабет одиннадцать лет спустя от сердечной недостаточности, причина которой не была указана. Марсейли заплатила за выписки из свидетельств о рождении и смерти для всей семьи и вложила их в конверт цвета буйволовой кожи, который сейчас лежал в сумке, которую она прижимала к груди на пассажирском сиденье.

Фин понятия не имел, как это на нее повлияло. Она ничего не сказала на протяжении всего обратного полета на острова. Он мог только догадываться, что она переоценивала все, что когда-либо знала или думала о себе. Она только что узнала, что, хотя родилась и выросла на острове Льюис, в ней, в конце концов, не было островной крови. Мать-англичанка, отец с материка, из католической семьи в Эдинбурге, который сфабриковал всю свою жизнь. Это было откровением.

Он взглянул на нее. Цвет лица бледный, под глазами тени, растрепанные ветром волосы тусклые и вялые. Она выглядела раздавленной и маленькой, и хотя все его инстинкты побуждали его обнять ее, он чувствовал барьер между ними. Что-то случилось с ними в Эдинбурге. В один момент, казалось, они заново открыли для себя все, чем когда-то были. В следующий момент все это развеялось, как дым на ветру.

Процесс выяснения, кем на самом деле был ее отец, изменил ее. И Марсейли, которого он знал, теперь затерялся где-то в путанице истории и идентичности. Фин боялась, что есть шанс, что ни один из них не найдет ее снова. Или что, если они найдут, перемена будет бесповоротной.

Он также знал, что установление личности ее отца и его брата все еще не привело к установлению событий, которые привели к убийству Питера Макбрайда на Эрискее много лет назад.

После очень долгого времени, когда он просто сидел там с работающим двигателем, потрепанный ветром, исхлестанный дождем, с дрожащими по ветровому стеклу дворниками, Марсейли наконец повернулся к нему. ‘Отвези меня домой, Фин’.

Но Фин не сделал ни малейшего движения, чтобы включить передачу и выехать задним ходом с их места. Обеими руками вцепился в руль перед собой. Что-то пришло ему в голову, казалось, из ниоткуда. Что-то шокирующе простое и ослепляюще очевидное. Он сказал: ‘Я хочу поехать к твоей маме’.

Она вздохнула. ‘Почему?’

‘Я хочу просмотреть вещи твоего отца’.

- За что? - Спросил я.

‘Я не буду знать наверняка, пока не найду это’.

‘В чем смысл, Фин?’

‘Дело в том, Марсейли, что кто-то убил Питера Макбрайда. Будет проведено расследование. Старший офицер прибудет на следующей неделе. И если у нас не будет доказательств обратного, твой отец по-прежнему будет подозреваемым номер один.’

Она устало пожала плечами. ‘ Меня это должно волновать?’

‘Да, ты должен. Он все еще твой отец. Ничего из того, что мы узнали о нем, этого не меняет. Он все тот же нежный гигант, который нес тебя на плечах на торфоразработки. Тот же мужчина, который целовал тебя в лоб ночью, укладывая в постель. Тот же мужчина, который был рядом с тобой всю твою жизнь, с твоего первого дня в школе до дня, когда ты вышла замуж. Теперь это ты должен быть рядом с ним.’

Она обратила к нему полные замешательства глаза. ‘Я больше не знаю, что к нему чувствовать, Фин’.

Фин понимающе кивнул. "Хотя, держу пари, что если бы он мог, то захотел бы рассказать тебе все, Марсейли. Все то, что он держал внутри все эти годы, все то, чем он ни с кем не делился. Я не могу представить, как это, должно быть, было тяжело.’ Он провел рукой по тугим светлым кудрям в расстроенном сочувствии. Кто бы мог когда-нибудь догадаться, что за фасадом скрывается правда? ‘Мы заходим в этот дом престарелых, и все, что мы видим, - это множество пожилых людей, сидящих вокруг. Пустые глаза, грустные улыбки. И мы просто игнорируем их как ... ну, старых. Потраченный, вряд ли о нем стоит беспокоиться. И все же за этими глазами у каждого из них была своя жизнь, история, которую они могли бы вам рассказать. О боли, любви, надежде, отчаянии. Обо всем, что мы тоже чувствуем. Старость не делает их менее значимыми или менее реальными. И однажды это будем мы. Сидим там и наблюдаем, как молодые отвергают нас как ... ну, старых. И на что это будет похоже?’

В ее глазах пылало чувство вины. ‘Я никогда не переставала любить его’.

‘Тогда верьте и в него тоже. И верьте, что бы ни случилось, что бы он ни сделал, он сделал это по какой-то причине’.

Видимость над северо-западным углом Льюиса была почти нулевой. Дождь дул с океана такой мелкой пеленой, что она была похожа на туман. За махаиром можно было разглядеть лишь смутный намек на белые буруны, разбивающиеся о черный гнейс. Даже мощный луч света, посылаемый в темноту маяком на Торце, был едва различим.

Мать Марсейли была поражена их прибытием, сбившись в кучку, укрываясь под пальто Фина, уже промокшим насквозь во время короткого рывка от машины до кухонной двери.

‘Где ты был?’ - спросила она. "Фионнлах сказал, что ты уехал в Эдинбург’.

‘Тогда почему ты спрашиваешь?’

Миссис Макдональд сдержала раздражение. ‘Ты знаешь, что я имею в виду’.

‘Это было личное дело, мам’. Марсейли и Фин договорились по дороге в Несс, что они ничего не скажут ее матери о том, что узнали о ее отце. Все это, без сомнения, однажды выплывет наружу. Но на данный момент они решили, что это не послужит никакой полезной цели.

Фин сказал: ‘Мы хотели бы просмотреть вещи Тормода, если это возможно, миссис Макдональд’.

Краска залила ее щеки. - Почему? - спросил я.

‘Мы просто хотели бы, мам’. Марсели направилась через дом к старому кабинету своего отца, ее мать следовала за ней по пятам.

‘В этом нет никакой цели, которой можно было бы воспользоваться, Марсейли. Ни тебе, ни мне от этого проку не больше, чем ему’.

Марсейли остановилась в дверях и оглядела пустую комнату. Картины были сняты со стен, рабочий стол убран. Она пошла открывать его ящики. Пусто. Картотечный шкаф. Пусто. Старые коробки, наполненные его безделушками, исчезли. Место было стерильным, продезинфицированным, как будто ее отец был болезнью. Все следы его пребывания были удалены. Она повернулась к своей матери, не веря своим глазам. ‘Что ты наделала?’

‘Его здесь больше нет’. Чувство вины подпитывало ее оборонительную позицию. ‘Я не позволю, чтобы мой дом был загроможден его старым хламом’.

Но обвинение в голосе Марсейли было безошибочным. ‘Мам, ты была замужем за ним почти пятьдесят лет, ради Бога! Ты любила его. Не так ли?’

‘Он не тот мужчина, за которого я вышла замуж’.

‘Это не его вина. У него слабоумие, мам. Это болезнь’.

Фин сказал: ‘Ты все выбросил?’

‘Я не собирался выносить это до дня мусоросжигания. Все это в коробках в прихожей’.

Лицо Марсели порозовело от негодования. Она подняла единственный палец перед лицом своей матери. "Не смей выбрасывать это барахло! Ты слышишь? Это вещи моего отца. Если ты не хочешь, чтобы они были в доме, я заберу их.’

‘Тогда забирай их!’ Чувство вины сейчас подпитывало гнев. ‘Забирай эту чертову дрянь. Она мне не нужна! Можешь сжечь ее, мне все равно!’ И, почти сломленная, она оттолкнула Фина и поспешила прочь по коридору.

Марсейли стояла, тяжело дыша, глядя на Фин, в ее глазах все еще горел огонь. И он подумал, что, по крайней мере, она заново открыла свои чувства к отцу. Он сказал: "Я опущу заднее сиденье, и мы загрузим машину’.

Окна кухни в бунгало Марсейли запотели от конденсата. Картонные коробки промокли при переноске из дома в машину, а затем из машины в бунгало. Но их содержимое было защищено мешками для мусора, которые Фин наклеил поверх них. Однако не было ничего, что могло бы спасти Фина и Марсейли от промокания. Фин немедленно снял свою мокрую куртку, а Марсейли все еще энергично растирала волосы большим полотенцем.

Фионнлах стоял, наблюдая, как Фин открывает коробки одну за другой. В некоторых были альбомы с фотографиями, в других - старые счета. Там были коробки с хламом, инструменты и банки из-под гвоздей, увеличительное стекло, коробки с неиспользованными ручками, чернила на которых высохли, сломанный степлер, коробки с скрепками.

Фионнлах сказал: ‘Я вроде как примирился с преподобным Мюрреем’.

Фин поднял глаза. "Он сказал, что вы были у него’.

‘ Несколько раз.’

Фин и Марсейли обменялись взглядами. ‘И?’

‘Ты знаешь, что он согласился позволить Донне и Эйлид остаться здесь’.

Фин кивнул. ‘Да’.

‘Ну, я сказал ему, что собираюсь бросить школу и попытаться устроиться на работу в Arnish. Чтобы убедиться, что я смогу накормить и одеть нас всех’.

Марсейли был удивлен. ‘Что он сказал?’

‘Он только что чуть не оторвал мне голову’. Фионнлах криво улыбнулся. ‘Сказал мне, что если я не закончу учебу и не получу место в университете, он лично выбьет из меня все дерьмо’.

Фин поднял бровь. ‘В этих словах?’

Фионнлаг ухмыльнулся. ‘В значительной степени. Я думал, что министрам не положено использовать подобные выражения’.

Фин рассмеялся. ‘У служителей есть особое разрешение от Бога дать клятву оторвать свои гребаные головы, если они хотят. Если это делается ради благого дела.’ Он сделал паузу. ‘Значит, ты собираешься поступать в университет?’

‘Если я смогу войти’.

В дверях появилась Донна с ребенком, перекинутым через плечо и поддерживаемым одной рукой. ‘Ты собираешься кормить ее или это я?’

Фионнлах ухмыльнулся своей дочери и провел по ее щеке тыльной стороной пальцев. ‘Я сделаю это. Бутылку в грелке?’

‘ Это. ’ Донна передала ему ребенка.

Он обернулся в дверях, прежде чем выйти вслед за ней. ‘Кстати, ты был прав, Фин. Насчет отца Донны. Он не такой уж плохой’.

Между отцом и сыном промелькнуло мгновение, затем Фин ухмыльнулся. ‘Да, для него еще есть надежда’.

Когда Фионнлаг ушел, он повернулся к следующей коробке и, разорвав ее, обнаружил, что она полна книг и блокнотов. Он достал верхнюю книгу в зеленом твердом переплете. Антология поэзии двадцатого века. ‘Я не знал, что твой отец любил поэзию’.

‘Я тоже". Марсейли пересек кухню, чтобы взглянуть.

Фин открыл книгу, и на внутренней стороне обложки изящным почерком были написаны слова: Тормод Уильям Макдональд. С днем рождения. Мама. 12 августа 1976 года. Фин нахмурился. ‘Мама?’

Он услышал дрожь в ее голосе, когда она сказала: ‘Они всегда называли друг друга мамой и папой’.

Когда он перелистывал страницы, оттуда выпал сложенный лист линованной бумаги. Он поднял его. Он был исписан дрожащим почерком и озаглавлен "Солас " .

‘Это детский сад, в который мы отвели его в тот день, рядом с домом престарелых", - сказал Марсейли. ‘Это его почерк. Что там написано?’ Она взяла листок у Фина, и он встал, чтобы посмотреть на него вместе с ней. Каждое третье или четвертое слово было зачеркнуто, иногда по нескольку раз, поскольку он пытался исправить свои орфографические ошибки. Ее рука взлетела ко рту, пытаясь сдержать отчаяние. ‘Он всегда гордился своей орфографией’. Затем она прочитала: "Пока я там была, там было примерно до двадцати человек. Большинство из них очень старые. ’Было три попытки написать ‘old’. Некоторые из них очень слабы и, кажется, не в состоянии говорить. Другие не в состоянии ходить, но пытаются опустить ноги примерно на дюйм за раз. Но было несколько человек, которые могли отойти на разумное расстояние. Ее голос заглушил слова, и она не могла читать дальше.

Фин взял его у нее и прочитал вслух. "Когда я пишу письма, я не могу избежать незначительных ошибок в своих словах. Моя потеря, конечно, наступила не внезапно. Это началось примерно в конце одиннадцатого года, но поначалу на это почти не обращали внимания. Однако по мере того, как время шло, и шло, и шло, я начал понимать, что все больше и больше теряю способность помнить вещи. Это ужасная вещь, и я очень близок к тому моменту, когда пойму, что беспомощен. ’

Фин положил лист бумаги на стол. Снаружи за дверью все еще завывал ветер, дождь барабанил в окно. Он провел пальцем по неровному краю, где простыня была вырвана из какой-то записной книжки. Должно быть, сознание того, что она забирает тебя, едва ли не хуже самой болезни, подумал он. Дюйм за дюймом ты терял рассудок, свои воспоминания, все, что делает тебя тем, кто ты есть.

Он взглянул на Марсейли, которая глубоко дышала, вытирая щеки ладонями. Плакать было можно только так сильно. Она сказала: ‘Я приготовлю нам по чашке чая’.

Пока она возилась с чайником, кружками и пакетиками чая, Фин снова присела, чтобы открыть еще коробки. Следующая была полна бухгалтерских книг, поступлений и расходований на ферме за все годы, что он там работал. Он вытаскивал их одну за другой, пока на дне не обнаружил большой альбом с вырезками в мягкой обложке, набитый статьями, взятыми из газет и журналов за многие годы. Фин положил его на коробку рядом с собой и открыл. Сначала вырезки были аккуратно приклеены к ранним страницам, а позже просто засунуты между ними отрывными листами. Их было так много.

Он услышал, как закипает чайник, погоду за дверью, музыку, отдаленно вибрирующую через пол из детской комнаты, и голос Марсейли. ‘В чем дело, Фин? Что это за вырезки?’

Но в самом центре внимания Фина все было тихо. Откуда-то издалека до него донесся его собственный голос. ‘Я думаю, мы должны отвезти твоего отца обратно в Эрискей, Марсейли. Это единственное место, где мы можем найти правду.’

ТРИДЦАТЬ ПЯТЬ

Марсейли здесь! Я знал, что однажды она придет за мной. И молодой парень. Я не уверен, кто он, но он достаточно любезен, чтобы помочь мне упаковать некоторые мои вещи в сумку. Носки и трусы. Пару рубашек. Пару брюк. Они оставляют много вещей в шкафу и ящиках. Но я полагаю, они вернутся за ними позже. Это не имеет значения. Мне хочется петь! Старый добрый Марсейли. Я не могу дождаться, когда вернусь домой, хотя сейчас я не совсем уверен, что помню, где именно это находится. Но они узнают.

Все сидят и улыбаются мне, когда я ухожу, и я радостно машу им рукой. Леди, которая всегда пытается заставить меня раздеться и залезть в эту чертову ванну, выглядит не слишком довольной. Как будто она присела на корточки на пустоши, чтобы пописать, и села на чертополох. Ha! Я хочу сказать. Так вам и надо. Но я не уверен, что получилось в итоге. Звучало как Дональд Дак. Кто это сказал?

На улице холодно, и этот дождь возвращает меня назад. Все те одинокие дни на земле со зверями. Раньше мне это нравилось. Эта свобода. Больше никакого притворства. Только я и дождь в лицо. Молодой человек просит меня быть уверенным и сказать, если мне понадобится отлить. Он остановится где угодно, в любое время, говорит он. Ну, конечно, говорю я. Я же вряд ли описаюсь в штаны, не так ли?

Кажется, что мы уже очень долго за рулем. Я не уверен, может быть, я немного поспал. Я смотрю на проплывающую за окном местность. Она совсем не кажется знакомой. Не уверен, то ли это трава пробивается сквозь камень, то ли камень пробивается сквозь траву. Но это все, что есть. Трава и камень на всех склонах холмов.

О, и вот, там, вдалеке, я вижу пляж. Вы не поверите, что пляж может быть таким большим, а океан таким синим. Я помню, что однажды видел такой пляж. Самый большой пляж, который я когда-либо видел. Намного больше, чем пляж Чарли. Но меня переполняли столько горя и вины, что я едва замечал. Я был за рулем старого фургона Дональда Шеймуса. Питер все еще был на заднем сиденье, завернутый в одеяло, которое я взяла из спальни, чтобы отнести его на лодку.

Мэри-Энн и Дональд Шеймус были мертвы для всего мира. Казалось, ничто не сможет пробудить этих двоих ото сна, как только они опустят головы. Это даже к лучшему, потому что той ночью я был в панике и все еще плакал. И я полагаю, что, должно быть, повсюду оставил кровь. Но я был вряд ли в том состоянии, чтобы беспокоиться.

К тому времени, как мы добрались до Людаха, я уже немного лучше контролировал себя. Мне пришлось смириться с этим ради Ceit. Я помню, как смотрел в боковое зеркало фургона Дональда Шеймуса и видел, как она стояла там, на причале, в темноте, и смотрела мне вслед. И даже тогда я знал, что больше никогда ее не увижу. Но у меня на шее был ее Святой Христофор, чтобы она всегда была со мной. Так или иначе.

Мне повезло с приливами, я смог перейти вброд, не дожидаясь. Я знал, что должен пройти как можно больше миль между мной и островом до наступления утра. Дональду Шеймасу не потребовалось бы много времени, чтобы понять, что мы с Питером исчезли вместе с его пистолетом и деньгами, и что его фургон тоже пропал. Была вероятность, что он сразу же позвонил бы в полицию. Мне нужно было установить дистанцию между нами.

Я ждал в Бернерее первого парома этого дня, когда бледный рассвет выступил из тумана над проливом Харрис. Большинство других ожидавших там транспортных средств были коммерческими, и никто не обратил на меня особого внимания. Но у меня был мой мертвый брат на заднем сиденье украденного фургона, и я чертовски нервничал. Именно здесь я был бы наиболее уязвим, в Левербурге, когда причалил паром. Но я попытался поставить себя на место полиции. Я украл пистолет, немного денег и фургон. Они, конечно, не знали о Питере. Они бы предположили, что мы были заодно. Куда бы мы пошли? Я был уверен, что они подумают, что мы попытаемся вернуться на материк. В этом случае мы поехали бы в Лохмедди, чтобы сесть на паром до Скай. Зачем нам ехать на север, в Харрис или Льюис? Что ж, таковы были мои рассуждения, хотя в тот момент я не особо в это верил.

В то утро паром пересек пролив, как призрак, просто легкая зыбь на оловянном море, солнце скрыто густыми низкими облаками. А потом я поднялся по пандусу в Левербурге и снова отправился в путь.

Именно тогда я впервые увидел пляжи в Скаристе и Лускентайре и проехал через крошечную деревушку Сейлебост, осознав, что это то место, откуда я должен был родом. Я остановился там всего на несколько минут, следуя по тропинке, ведущей к мачай, и посмотрел на золотые пески, которые, казалось, простирались до бесконечности. Теперь я был Тормодом Макдональдом. И это место, где я вырос. Столькими людьми я был, и остался, и, без сомнения, буду в будущем. Я вернулся в фургон и поехал без остановки, проехав окраину Сторновея, через вересковую пустошь Барвас к дороге на западное побережье, которая вела в Несс. Я едва ли мог уйти намного дальше.

В Барвасе я свернул на ухабистую грунтовую дорогу, которая вела мимо нескольких домов, врытых в обочину дороги, к продуваемому всеми ветрами озеру, почти полностью закрытому сушей. Я мог видеть, как море вдалеке разбивается о берег, и сидел там с Питером, ожидая темноты.

Казалось, это длилось целую вечность. Мой желудок урчал на меня. Я ничего не принимал в течение почти двадцати четырех часов, и я чувствовал сильное головокружение. Наконец, я увидел, как на западном горизонте свет угасает во тьме, а старый фургон Дональда Шеймуса кашляет выхлопными газами в ночь. Я вырулил обратно по трассе на главную дорогу и повернул на север.

В Сидере я заметил дорожку, уходящую в темноту, к морю, и свернул на нее, погасив фары и медленно, с трудом продвигаясь к скалам, ориентируясь только по редким мимолетным пятнам лунного света. Находясь в пределах видимости и слышимости моря, которое, казалось, почти фосфоресцировало в темноте, я заглушил мотор и вышел из фургона. Нигде не было видно света, и я достал tarasgeir Дональда Шеймуса с заднего сиденья автомобиля.

Несмотря на то, что болото было мягким и влажным, мне потребовался почти час, чтобы выкопать в нем яму, достаточно большую, чтобы стать местом последнего упокоения Питера. Сначала я срезал дерн сверху и отложил его в сторону, а затем копал, и копал, достаточно глубоко, чтобы вода, просачивающаяся в яму, вытеснялась телом. Достаточно глубоко, чтобы, когда я засыпал его и заменил дерном, никто никогда не узнал, что он был потревожен. И даже если бы они узнали, вероятно, подумали бы, что это была какая-то неудачная попытка добыть торф. Но я знал, что земля объединится в мгновение ока , запечатав его, заключив в свои объятия и удерживая в своих объятиях вечно.

Когда я, наконец, закончил, я вытащил моего брата из одеяла и осторожно положил его в могилу. Я опустился на колени у его изголовья, поцеловал его и помолился за его душу, хотя я больше не был уверен, что где-то там есть Бог. Затем я накрыл его, настолько поглощенный горем и виной, что едва мог орудовать лопатой. Когда я заменил последний дерн, я постоял минут десять или больше, позволяя ветру высушить мой пот, прежде чем поднять окровавленное одеяло и потащиться через вересковую пустошь и вниз по нагромождению камней к крошечной песчаной бухте.

Там я присел на песок, чтобы укрыться от ветра, когда поджигал одеяло, затем сел с наветренной стороны от него, чтобы посмотреть, как вспыхивает и ненадолго танцует в темноте пламя, унося искры и дым в ночь. Символическая кремация. Кровь моего брата вернулась на землю.

Я сидел на пляже, пока холод почти не сковал меня, прежде чем на негнущихся ногах вернуться через вересковую пустошь к фургону и завести мотор. Возвращайтесь по проселку к дороге, а затем на юг через Барвас, прежде чем свернуть на восток на узкую тропу где-то возле Арноля. Тропа, которая вилась через болото к возвышенности. Я собирался поджечь фургон, но всегда боялся, что это увидят, как бы далеко я ни уехал. И вот тогда я увидел, на мгновение при лунном свете, озеро, мерцающее подо мной. Я достал свои вещи из багажника и отвез их к краю обрыва. Затем я заглушил двигатель и выпрыгнул на мягкий газон, прижавшись плечом к двери, помогая ей преодолеть последние несколько футов, пока она не набрала собственную скорость.

Он покатился вниз по склону в темноте, и я скорее услышал, чем увидел, как он упал в воду. В кратких проблесках лунного света в течение следующего часа, сидя там, на холме, я увидел, что часть его все еще видна над поверхностью, и подумал, что, возможно, совершил ужасную ошибку. Но к утру все исчезло.

Я воспользовался темными часами, чтобы разобрать дробовик, из которого Дональд Шеймус стрелял в кроликов, чтобы положить его в свою сумку. Затем с первыми лучами солнца я погнал его обратно через пустошь к дороге. Я шел всего пять минут в направлении Барваса, когда кто-то остановился, чтобы подвезти меня. Старый фермер по дороге в Сторноуэй. Он говорил и говорил, в то время как я чувствовал, как жизнь медленно возвращается в мои конечности, согретые обогревателем в его машине. Мы были примерно на полпути через Барвас-мур, когда он сказал: ‘Ты говоришь на странном гэльском, сынок. Ты не местный’.

‘Нет", - сказал я. ‘Я из Харриса’. И я протянул руку, чтобы пожать ему руку. ‘Тормод Макдональд’. С тех пор я такой и был всю свою жизнь.

- Чем вы занимаетесь в Сторноуэе? - спросил я.

‘Я отправляюсь на пароме на материк’.

Старый фермер ухмыльнулся. ‘Тогда удачи тебе, парень. Переход нелегкий’.

Тогда я понятия не имел, что вернусь, когда все закончится. Привлеченный необходимостью каким-то образом быть рядом с моим братом, как будто это могло каким-то образом загладить мою печальную неспособность сдержать обещание, данное моей матери.

‘Где мы сейчас?’ Я спрашиваю.

‘Это Левербург, папа. Мы садимся на паром до Северного Уиста’.

Северный Уист? Я уверен, что живу не там. Я чешу в затылке. ‘Почему?’

‘Мы забираем тебя домой, папа’.

ТРИДЦАТЬ ШЕСТЬ

Марсейли и Фин уехали из Фионнлаха, понятия не имея, как долго их может не быть, поэтому она дала ему свой телефон, чтобы всегда могла с ним связаться. И поздно утром того же дня он поехал в магазины Кробоста, чтобы запастись продуктами на следующие несколько дней.

Утро было мерзким, ветер со взрывными порывами проносился через пойнт, принося с собой волны мелкого мокрого дождя и приминая только что пробившуюся весеннюю траву. Но он не возражал. Он вырос с этим. Это было нормально. Ему нравилось чувствовать, как дождь обжигает его лицо. Ему также нравилось, как в неожиданные моменты небо раскрывалось, чтобы впустить свет. Вспышки холодного, слепящего солнечного света на поверхности океана, похожие на лужицы ртути. Они могли длиться минуты или секунды.

Темные облака громоздились над ландшафтом складками, расположенными так близко к земле, что почти можно было поверить, что можно протянуть руку и дотронуться до них. Вершина холма почти скрылась в облаках, когда Фионнлах подъехал обратно к бунгало. Донна обещала приготовить им ланч. Ничего особенного. Салат из бекона и яиц, сказала она. Он был удивлен, увидев белый Range Rover, припаркованный на гравийной дорожке перед домом, где он обычно парковал свой Mini. Он не узнал номерной знак. На Льюисе было принято смотреть на номер приближающегося транспортного средства и махать рукой, если вы его узнали. Лица редко были видны через ветровые стекла, отражающие свет, или размазанные дождем. Это был не номер с острова.

Он остановился рядом с "Рейнджровером" и, выходя из машины, увидел экземпляр "Эдинбург Ивнинг Ньюс", лежащий на заднем сиденье. Он схватил свои сумки с провизией с заднего сиденья Mini и бросился под дождем к кухонной двери. Ему удалось наклониться и повернуть ручку, не уронив бумажный пакет, который он держал в правой руке, и когда дверь открылась, он увидел Донну, стоящую в дверном проеме, ведущем в холл. В доме стоял незнакомый запах дыма, и Донна прижимала к себе Эйлид так, словно та могла улететь, если бы она осмелилась отпустить ее. Ее лицо было цвета Range Rover, припаркованного в начале дорожки, ее зрачки были настолько расширены , что глаза казались черными. Он сразу понял, что что-то очень не так.

- В чем дело, Донна? - Спросил я.

Ее испуганные кроличьи глазки метнулись по кухне, и Фионнлах, обернувшись, увидела мужчину, сидящего за кухонным столом. Это был крупный мужчина с коротко подстриженными серебристо-седыми волосами. На нем была белая рубашка с открытым воротом, куртка Barbour, джинсы и черные дизайнерские ботинки Cesare Paciotti. Он курил очень большую сигару, которая уже наполовину сгорела до костяшек его пальцев, испачканных никотином.

В тот же момент Донну толкнули в кухню сзади. Она сделала два или три вынужденных шага, прежде чем успокоиться, и позади нее появился мужчина. Он был намного моложе мужчины, сидевшего за столом. Густые черные волосы, уложенные гелем до блеска, были зачесаны назад. Он был небрежно одет в синюю рубашку и темно-коричневые брюки под длинным коричневым вощеным плащом. Как ни странно, Фионнлах заметил, что его прекрасные черные итальянские туфли были заляпаны грязью. Но с чувством шока и неверия он увидел в своей правой руке то, что было очень похоже на наполовину поднятый обрез .

‘Что?’ Слово слетело с его губ прежде, чем он осознал, как глупо это прозвучало. Его первой мыслью было, что это, должно быть, какая-то шутка, но в этом не было ничего даже отдаленно смешного. И это был настоящий страх, который он увидел на лице Донны. Он стоял, держа в руках покупки, ветер и дождь обдували его ноги в открытом дверном проеме, и понятия не имел, что делать.

Мужчина, сидевший за столом, откинулся на спинку стула и задумчиво наблюдал за ним. Он осторожно потянул за мокрый кончик своей сигары. - А где твой дедушка? - спросил я.

Фионнлах в ужасе повернулся в его сторону. ‘Понятия не имею’.

‘Я думаю, ты понимаешь. Твоя мать и ее подруга забрали его из дома престарелых первым делом этим утром. Куда они пошли?’

Фионнлаг почувствовал, как у него встают дыбом волосы. ‘Я не знаю’. Он надеялся, что это прозвучит вызывающе.

‘Не прикидывайся милым со мной, сынок’. Тон курильщика сигар оставался ровным, невозмутимым. Его взгляд скользнул к Донне и ребенку. "Это твой ребенок, не так ли?" Правнучка старого Тормода?’

Страх пронзил Фионнлаха. ‘Ты только тронь их гребаным пальцем ...!’

‘И что ты сделаешь? Что ты сделаешь, сынок? Скажи мне’.

Фионнлах взглянул на человека с пистолетом. Его лицо было совершенно бесстрастным. Но что-то в его глазах предостерегало от глупости.

‘Просто скажи мне, куда они забрали твоего дедушку. Это все, что тебе нужно сделать’.

‘А если я этого не сделаю?’

Курильщик сигар едва заметно покачал головой, прежде чем сделать еще одну затяжку дыма, чтобы выпустить его вместе с улыбкой. ‘Ты даже не хочешь знать, что я сделаю с твоей девушкой и твоей дочерью’.

Сначала Фионнлаг не мог дышать и запаниковал. Прежде чем понял, что это был сон. Так и должно было быть. Он был на дне океана. Здесь было очень темно и холодно, и он понимал, что если он сделает вдох, его легкие наполнятся водой. Поэтому он оттолкнулся к поверхности. Где-то очень далеко над собой он мог видеть просачивающийся свет. Медленно, слишком медленно, вокруг него становилось светлее, но поверхность все еще казалась далекой. Теперь его легкие разрывались. Он пнул сильнее, полностью сосредоточившись на свете. Пока внезапно он не вырвался на поверхность в ослепительной вспышке, и боль расколола все сознательные мысли.

Его голова была заполнена этим, и он мог слышать свой собственный голос, задыхающийся от его абсолютной интенсивности. Он перевернулся, удивляясь, почему не может пошевелить руками и ногами, щуря глаза от света, пока постепенно кухня не обрела очертания вокруг него. Но его мысли все еще были расфокусированы, сбиты с толку. Ясность и память возвращались очень медленно.

Он лежал неподвижно, контролируя дыхание, пытаясь не обращать внимания на боль в голове, и заставил себя вспомнить свое возвращение из магазина: белый Range Rover, мужчина с пистолетом, мужчина с сигарой, угрожающий причинить вред Донне и Эйлид, если он не скажет им, куда его мать и Фин увезли Тормода. Но как бы он ни старался, он не помнил ничего, кроме этого. И тогда он понял, почему не мог пошевелиться.

Он лежал на полу со связанными лодыжками и руками за спиной. На плитках была кровь, и он запаниковал, крича: "Донна!" Так громко, как только мог. Его голос прозвучал в пустой кухне и был встречен глубокой, тревожной тишиной. Страх и паника почти парализовали его. Это был чистый адреналин, который подпитывал его отчаянные попытки принять сидячее положение.

Когда, наконец, ему это удалось, он увидел, что его ноги связаны кухонным полотенцем, скрученным и завязанным в неуклюжий узел. С огромным усилием ему удалось подняться на колени, а затем снова сесть на ноги, позволив своим пальцам добраться до завязанного узлом кухонного полотенца за спиной. Потребовалось несколько минут, чтобы развязать его и подняться на ноги. Он снова выкрикнул имя Донны и пошел на его голос по дому. Он разнесся по пустым комнатам. Не было никаких признаков ни Донны, ни ребенка. В спальне он мельком увидел себя в зеркале, кровь стекала по его лицу из раны на голове. Единственным утешением, которое он извлек из этого, была мысль о том, что кровь на кухонном полу была его собственной, а не Донны или Эйлид.

Но где они были? Куда, во имя всего Святого, эти люди их забрали?

Он побежал обратно на кухню и в бешенстве огляделся. На столешнице лежали ножи, но он не представлял, как он может достать их, чтобы разрезать ремни на запястьях за спиной. Ему пришлось обратиться за помощью.

С трудом ему удалось открыть кухонную дверь, стоя к ней спиной, пальцы нащупывали защелку. А потом он выскочил наружу. Под дождь. Бежал по высокой траве вверх по склону к дороге. Добравшись до асфальта, он споткнулся и упал, тяжело приземлившись и поцарапав щеку о металлическую поверхность. Дождь хлестал его по лицу, когда он, пошатываясь, поднялся на ноги и побежал по нему, навстречу ветру, вниз по дороге, туда, где поворот вел к церкви и особняку.

Вокруг нигде не было ни души. Никто в здравом уме не отважился бы на это без крайней необходимости.

Он чувствовал, как его силы убывают, когда он бежал вверх по холму к автостоянке, выбирая свой ненадежный путь через решетку для скота, вместо того, чтобы пытаться преодолеть ворота, затем побежал к ступенькам, ведущим к особняку. Он взял их по двое за раз. Когда он добрался до входной двери, он понял, что не может ни позвонить, ни постучать в нее. Поэтому он начал пинать дверь и кричать, слезы и кровь почти ослепили его.

Пока дверь не распахнулась, и на пороге не появился Дональд Мюррей, уставившийся на него в крайнем ужасе. Потребовалось всего мгновение, чтобы это оцепенение превратилось в страх, и Фионнах увидел, как краска отхлынула от его лица.

ТРИДЦАТЬ СЕМЬ

Они оставили плохую погоду далеко позади, ветер и дождь надвигались вместе с ними с северо-запада и в конце концов остановились в горах Северного Уиста. Чем дальше на юг они забирались, тем больше становилось прохладнее, дождь отступал, ветер утихал в океане, желтое послеполуденное солнце отбрасывало на землю длинные тени.

Только когда они остановились в чайной в Бенбекуле, Фин понял, что его мобильный телефон разрядился. Ночи, проведенные в гостиничных номерах и его палатке, означали, что прошло несколько дней с тех пор, как он в последний раз заряжал его. Когда они вернулись к машине, он вставил его в прикуриватель и бросил в подстаканник между сиденьями. Час спустя, когда они обогнули мыс в Ист-Килбрайде, они увидели маленькую пристань в Лудаге и остров Эрискей, залитый солнечным светом через воду.

Это был легкий ветерок, который трепал чистую голубую поверхность пролива, когда они проезжали по прямому участку дамбы до того места, где она делала поворот и мягко взбиралась между поднимающимися склонами. В конце дороги Фин свернул к крошечной бухте и гавани в Хаунне.

Он наблюдал за Тормодом в зеркало заднего вида, пока старик смотрел из окна, в тусклых глазах не было никаких признаков узнавания. Это была утомительная поездка вниз по хребту Лонг-Айленда . С паромной переправой и остановками на обед и кофе это заняло почти пять часов. Старик был усталым, с сонными глазами.

Там, где однопутная дорога вилась вокруг устья залива, Фин свернул на посыпанную гравием подъездную дорожку, которая вела к большому белому дому на холме. Его машина с грохотом проехала через решетку для скота, и он остановил ее рядом с розовым Мерседесом. Он и Марсейли помогли Тормоду выбраться с заднего сиденья. Он закоченел за время долгого путешествия, и ему было трудно двигаться, пока он не оказался на тропинке и не выпрямился, чтобы осмотреться, чувствуя прохладный ветерок на лице и вдыхая соленый воздух. Теперь он казался ярче. Его глаза прояснились, но все еще без узнавания, когда он обвел взглядом склон холма и спустился к гавани.

‘Где мы?’ - спросил он.

‘ Туда, где все началось, мистер Макдональд. Фин взглянула на Марсейли. Но ее глаза с тревогой были прикованы к отцу. ‘Пойдем, я хочу тебя кое с кем познакомить’.

Они поднялись по ступенькам на террасу и к входной двери, и когда Фин нажал на звонок, они услышали, как где-то в глубине дома раздаются звуки песни ‘Отважная Шотландия’. После недолгого ожидания дверь широко распахнулась, и на пороге появилась Мораг с джином и сигаретой в руке, а Дино с лаем крутился у ее лодыжек. Она оглядела троих посетителей, стоящих на пороге ее дома, прежде чем выражение смирения тенью промелькнуло на ее лице. Она сказала Фину: "У меня было странное чувство, что ты вернешься’.

‘Привет, Сейт", - сказал он.

На мгновение в ее темных глазах вспыхнула странная напряженность. "Давненько меня никто так не называл, грайд’.

‘Джон Макбрайд, возможно, был одним из последних’. Фин повернул голову к Тормоду, и рот Сейт открылся, когда она посмотрела на него.

‘О, Боже мой’. У нее перехватило дыхание. ‘Джонни?’

Он непонимающе посмотрел на нее.

Фин сказал: ‘У него слабоумие, Ceit. И он очень мало осознает все, что его окружает’.

Кейт потянулась через более чем полвека, чтобы прикоснуться к любви, безвозвратно утраченной ненастной весенней ночью в другой жизни, и ее пальцы слегка коснулись его щеки. Он посмотрел на нее с любопытством, как бы спрашивая: "Почему ты прикасаешься ко мне?" Но в его взгляде не было узнавания. Она убрала руку и посмотрела на Марсейли.

‘Я его дочь", - сказала Марсейли.

Кейт поставила свой бокал и сигарету на столик в холле и взяла руку Марсейли обеими руками. "О, грейд, ты тоже могла бы быть моей, если бы все обернулось немного по-другому’. Она снова посмотрела на Тормода. ‘Я всю жизнь гадал, что случилось с бедным Джонни’.

- Или Тормод Макдональд, - сказал Фин, поскольку вы знали его последним. ’ Он помолчал. - Вы украли свидетельство о рождении? - спросил я.

Она бросила на него взгляд. ‘Вам лучше войти’. Она отпустила руку Марсейли и взяла свой джин и сигарету, и они последовали за ней и Дино в гостиную с панорамным видом на склон холма и залив. "Как ты узнал, что я Ceit?’

Фин полез в свою сумку и вытащил книгу вырезок Тормода. Он раскрыл ее на столе, чтобы она могла взглянуть. Он услышал ее резкий вдох, когда она поняла, что все это были репортажи СМИ о ней. Вырванный или вырезанный из газет или журналов за более чем двадцать лет, с тех пор как она получила статус знаменитости благодаря своей роли на улице . Десятки фотографий, тысячи слов. ‘ Возможно, ты не знал, что стало с Тормодом, Сейт. Но он определенно знал, что стало с тобой. ’

Тормод сделал шаг к столу и посмотрел на них сверху вниз.

Фин сказал: ‘Вы помните это, мистер Макдональд? Вы помните, как вырезали их и вставили в эту книгу? Вырезки об актрисе Мораг Макьюэн’.

Старик долго смотрел на них. Слово, казалось, несколько раз слетало с его губ, прежде чем, наконец, он заговорил. ‘Ceit", - сказал он. И он посмотрел на Мораг. ‘ Ты в порядке? - Спросил я.

Было ясно, что она не смогла обрести дар речи и просто кивнула.

Тормод улыбнулся. ‘Привет, Сейт. Я давно тебя не видел.’

Тихие слезы текли по ее лицу. ‘Нет, Джонни, ты не сделал этого’. Казалось, она была на грани потери контроля и сделала быстрый глоток джина, прежде чем быстро отойти за стойку. ‘Могу я предложить кому-нибудь что-нибудь выпить?’

‘Нет, спасибо", - сказал Марсейли.

Фин сказал: ‘Вы еще не рассказали нам о свидетельстве о рождении’.

Она дрожащей рукой наполнила свой бокал и закурила еще одну сигарету. Она сделала большой глоток и глубоко затянулась сигаретой, прежде чем нашла нужные слова. ‘Джонни и я были влюблены", - сказала она и посмотрела на старика, стоящего сейчас в ее гостиной. ‘Мы обычно встречались по ночам у старого причала, а потом шли через холм к пляжу Чарли. Там были старые развалины с видом на море. Это то место, где мы раньше занимались любовью. Она смущенно посмотрела на Марсейли. ‘В любом случае, мы часто говорили о том, чтобы сбежать вместе. Конечно, он никогда бы не ушел без Питера. Он никуда бы не поехал без Питера. Видите ли, он пообещал их матери, на ее смертном одре, что будет присматривать за своим младшим братом. С ним произошел какой-то несчастный случай. Травма головы. Там было не все.’

Она поставила свой бокал на стойку и вцепилась в него, как будто боялась, что может упасть, если отпустит. Затем она снова посмотрела на Тормода.

‘Я бы отправилась с тобой на край света, Джонни", - сказала она. Когда Тормод ответил непонимающим взглядом, она снова посмотрела на Фина. ‘Вдова О'Хенли обычно брала меня с собой, когда ездила погостить к своей кузине Пегги на Харрис во время каникул. Пасха, лето, Рождество. И она взяла меня с собой на похороны, когда сын Пегги утонул в заливе. Я встречался с ним несколько раз. Он был милым парнем. В любом случае, дом был полон родственников, и я спал на полу в его комнате. В ту ночь я вообще не мог уснуть. И кто-то, возможно, его родители, положил его свидетельство о рождении на комод. Я решил, что из-за всей этой суеты с похоронами никто не пропустит это сразу. А когда они это сделают, они никогда не свяжут это со мной.’

‘Но почему вы взяли это?’ Спросил Марсейли.

‘Если бы мы собирались сбежать вместе, я и Джонни, я подумал, может быть, ему понадобилась бы новая личность. Без свидетельства о рождении мало что можно сделать’. Она задумчиво затянулась сигаретой. ‘ Когда я брала ее, я никогда не знала, при каких обстоятельствах это понадобится. Конечно, не так, как я намеревалась. Затем она улыбнулась. Легкая улыбка с оттенком горечи и иронии. ‘Как оказалось, мне было намного проще сменить собственное имя. Просто зарегистрировал новую в Equity, и я больше ни на что не был похож. Я был Мораг Макьюэн, актрисой. И я могла бы сыграть любую роль, какую захочу, на сцене или вне ее. Никто бы никогда не узнал, что я всего лишь бедная брошенная девочка-сирота, отправленная на острова в качестве рабыни вдовы.’

В комнате повисло молчание, наполненное незаданными вопросами и невысказанными ответами. Его нарушил Тормод. ‘ Теперь мы можем идти домой? ’ спросил он.

‘Через некоторое время, папа’.

Фин посмотрел на Кейта. ‘ Питера убили на пляже Чарли, не так ли? - спросил я.

Кейт втянула нижнюю губу и прикусила ее, когда кивнула.

‘Тогда, я думаю, пришло время нам всем узнать правду о том, что произошло’.

‘Он заставил меня пообещать, что я никогда никому не расскажу. И я никогда этого не делал’.

‘Это было давным-давно, Сейт. Если бы он мог рассказать нам сам, я уверен, он бы это сделал. Но Питера нашли. Выкопали из торфяного болота на острове Льюис. Будет расследование убийства. Поэтому нам важно знать. Он колебался. - Это был не Джонни, не так ли? - Спросил я.

‘О Боже, нет!’ Сейт, казалось, был поражен этой идеей. ‘Он скорее умер бы сам, чем тронул хотя бы волос на голове этого мальчика’.

‘Тогда кто это сделал?’

Кейт несколько долгих мгновений обдумывала это, затем затушила сигарету. "Будет лучше, если я отвезу тебя на пляж Чарли и расскажу тебе там. Тебе легче это представить’.

Марсейли натянула кепку своего отца ему на голову, и они последовали за Мораг в холл, где она сняла куртку с вешалки. Она наклонилась, чтобы подхватить Дино на руки. ‘Мы все можем поехать на "Мерсе"".

Фин быстро нырнул в машину, чтобы забрать свой мобильный. Похоже, он перестал заряжаться, и он включил его. На экране появилось четыре сообщения. Но он мог прослушать их позже. Он захлопнул дверцу и побежал по гравию к ожидавшему его розовому Мерседесу.

Капюшон был опущен, когда Кейт набирала скорость, переваливая через холм, Дино перекинулся через ее правую руку, мягкий воздух этого весеннего вечера на Гебридах обдавал их теплом. Тормод радостно засмеялся, крепко держа шляпу на голове, и Дино гавкнул в ответ. Фин задавался вопросом, пробудит ли церковь на холме, или начальная школа, или старое кладбище какие-нибудь воспоминания где-нибудь в тумане, которым был затянут разум Тормода, но он, казалось, не обращал внимания на окружающее.

Ceit затормозил на участке дороги с видом на Чарли-бич, прямо над старым разрушенным фермерским домом, расположенным на берегу внизу.

‘Вот мы и приехали", - сказала она. Они все вышли из машины, и маленькая группа осторожно пробралась по траве к развалинам. Ветер немного усилился, но все еще был мягким. Солнце опускалось к западному горизонту, разливая жидкую медь по кипящему морю.

"В ту ночь все было точно так же’, - сказал Сейт. ‘Или, по крайней мере, это было раньше. К тому времени, как я добрался сюда, было почти темно, и за Лингеем и Фюйдеем собирались грозовые тучи. Я знал, что это всего лишь вопрос времени, когда они пронесутся через залив. Но тогда это все еще было душно, как затишье перед бурей.’

Она прислонилась к оставшейся стене в конце двуската, чтобы не упасть, и смотрела, как Дино бешено носится по пляжу, поднимая за собой песок.

‘Как я уже говорил, сначала мы встречались на пристани в Хаунне, прежде чем вместе пересечь холм. Но это было рискованно, и после того, как пару раз нас чуть не поймали, мы решили встретиться здесь, а затем разойтись по холмам.’

Дино бегал взад и вперед по пене, омываемой приливом, лая на закат.

"В ту ночь я опоздал. Вдове О'Хенли было нехорошо, и ей потребовалось гораздо больше времени, чем обычно, чтобы заснуть. Поэтому я спешил и запыхался, когда добрался сюда. И разочарована, когда не было никаких признаков Джонни. Она сделала паузу, погрузившись в кратковременные размышления. ‘Вот тогда я услышала голоса, доносящиеся снизу, с пляжа. Я мог слышать их даже сквозь шум моря и ветра в траве. И что-то в этих голосах сразу заставило меня насторожиться. Я присел здесь, за стеной, и посмотрел через песок.’

Фин внимательно наблюдал за ее лицом. По ее глазам он мог видеть, что она была там, скорчившись среди камней и травы, глядя вниз на сцену, разворачивающуюся под ней на пляже.

‘Я мог видеть четыре фигуры. Сначала я не знал, кто они, и не мог понять, что происходит. А потом небо расступилось, и лунный свет залил пляж, и это было все, что я мог сделать, чтобы не закричать.’

Она неловкими пальцами достала сигарету и обхватила ее кончик ладонью, чтобы прикурить. Фин услышал дрожь в ее дыхании, когда она вдохнула дым. Затем его сосредоточенность была нарушена звуком мобильного телефона, зазвонившего у него в кармане. Он поискал и нашел его, и увидел, что это был звонок от Фионнлага. Что бы это ни было, это могло подождать. Он не хотел прерывать рассказ истории. Он выключил его и сунул обратно в карман.

‘Они были прямо у кромки воды", - сказал Кейт. ‘Питер был голый. Его руки были связаны за спиной, ноги связаны в лодыжках. Двое молодых людей тащили его по песку за веревку, обвязанную вокруг его шеи. Они останавливались через каждые пару ярдов, пинали его, пока он снова не встал на ноги, затем тянули, пока он не упал. Джонни тоже был там. И сначала я не мог понять, почему он ничего не предпринимает по этому поводу. Затем я увидел, что его руки были связаны перед ним, между лодыжками была натянута восемнадцатидюймовая веревка, ограничивающая его движения. Он хромал за ними, умоляя их остановиться. Я слышал, как его голос возвышался над остальными.’

Фин взглянул на Марсейли. На ее лице отразились сосредоточенность и ужас. Это был ее отец, которого Кейт описывал на пляже под ними. Беспомощный и огорченный, умоляющий сохранить жизнь его брату. И он понял, что никогда нельзя сказать, даже когда думаешь, что хорошо знаешь кого-то, через что они могли пройти в своей жизни.

Голос Кейта был низким и хриплым от эмоций, и теперь они едва могли слышать его за шумом моря и ветра. Они прошли около тридцати или сорока ярдов, смеясь и улюлюкая, как вдруг остановились и поставили бедного Питера на колени на мокром песке, а прибывающий прилив омывал его ноги. И я увидела лезвия, сверкнувшие в лунном свете’. Она повернулась, чтобы посмотреть на них, заново переживая каждый ужасный момент того, чему она была свидетельницей той ночью. ‘Я не могла поверить в то, что видела. Я продолжал думать, что, может быть, мы с Джонни все-таки встретились и занимались любовью, и что я лежал и спал в траве, и что все это был какой-то ужасный кошмар. Я видел, как Джонни пытался остановить их, но один из них ударил его, и он упал в воду. И тогда этот человек начал наносить удары Питеру. Спереди, в то время как другой держал его сзади. Я видел, как этот клинок поднимался и опускался, с него каждый раз капала кровь, и мне хотелось громко закричать. Мне пришлось зажать рот рукой, чтобы остановить себя.’

Она снова отвернулась, чтобы посмотреть через песок на воду, момент воспроизводился в душераздирающих подробностях.

Затем тот, что был сзади, провел клинком прямо по горлу Питера. Одно режущее движение, и я увидел, как из него хлынула кровь. Джонни стоял на коленях в воде и кричал. И Питер просто стоял там на коленях, запрокинув голову, пока жизнь не покинула его. Это не заняло много времени. И они позволили ему упасть лицом в воду. Даже отсюда я мог видеть, как пена на волнах становится малиновой, когда они разбиваются. Его убийцы просто повернулись и ушли, как будто ничего не произошло.’

- Вы узнали их? - спросил Фин.

Кейт кивнула. ‘Двое братьев Келли, выживших в ту ужасную ночь на мосту Дин в Эдинбурге’. Она посмотрела на Фин. ‘Ты знаешь об этом?’

Фин наклонил голову. ‘ Не всю историю.’

‘Старший брат разбился насмерть. Патрик. Дэнни и Тэм обвинили Питера. Думали, что он толкнул его’. Она в отчаянии покачала головой. ‘Бог знает, как они узнали, где мы были. Но, узнав, они узнали. И пришли, чтобы отомстить за своего мертвого брата’. Она посмотрела на пляж.

Словно отражая этот момент, природа окрасила море в цвет крови, когда солнце опустилось за горизонт.

‘Когда они ушли, я побежал по пляжу туда, где Джонни склонился над телом Питера. Вокруг них бушевал прилив. Кровь на песке, пена все еще розовая. И тогда я понял, на что похожи звуки животного, когда оно оплакивает умершего. Джонни был безутешен. Я никогда не видел взрослого мужчину таким расстроенным. Он даже не позволил мне прикоснуться к нему. Я сказала ему, что пойду за помощью, и он мгновенно вскочил на ноги, схватив меня за плечи. Я была напугана. Она взглянула на Тормода. ‘Это было не лицо Джонни, которое я видел, глядя в свое. Он был одержим. Почти неузнаваем. Он хотел, чтобы я поклялся своей душой, что никогда никому не скажу ни слова об этом. Я не мог понять. Эти парни только что убили его брата. Я был почти в истерике. Но он сильно встряхнул меня, дал пощечину и сказал, что они ясно дали понять, что, если он когда-нибудь расскажет, что здесь произошло, они вернутся за мной.’

Она повернулась к Фину и Марсейли.

Вот почему он собирался сделать то, что они сказали. Они сказали ему самому избавиться от тела и никогда не говорить об этом ни одной живой душе. Или они убили бы меня.’ Она раскрыла ладони перед собой в полном отчаянии. ‘В тот момент мне было наплевать. Я просто хотела, чтобы он пошел в полицию. Но он наотрез отказался. Он сказал, что сам похоронит Питера там, где его никто никогда не найдет, а потом ему нужно было что-то сделать. Он не сказал, что. Только то, что он в долгу перед своей матерью за то, что подвел ее.’

Фин посмотрел через руины туда, куда ушел старый Тормод, и сел на остатки передней стены, рассеянно глядя на пляж Чарли, когда солнце, наконец, скрылось из виду и на сумеречно-голубом небе начали появляться первые звезды. Он задавался вопросом, проникли ли слова Кейта, так живо воссоздающие события той ночи, каким-либо образом в его сознание. Или простое нахождение здесь, все эти годы спустя, само по себе всколыхнуло бы какое-то отдаленное воспоминание. Но он понял, что это было то, о чем они почти наверняка никогда не узнают.

ТРИДЦАТЬ ВОСЕМЬ

Так трудно вспоминать вещи. Я знаю, что они есть. И иногда я могу чувствовать их, но не могу их увидеть или дотянуться до них. Я так устал. Устал от всех этих путешествий и всех этих разговоров, за которыми я не могу уследить. Я думал, они везут меня домой.

Однако это хороший пляж. Не такой, как те пляжи на Харрисе. Но хороший. Нежный серебристый полумесяц.

О. Это сейчас луна? Посмотри, как песок почти светится от ее света, как будто подсвеченный снизу. Мне кажется, я был здесь однажды. Я уверен, что был, где бы мы, черт возьми, ни были. Это почему-то кажется знакомым. С Ceit. И Питером. Бедный Питер. Я все еще вижу его. Тот взгляд в его глазах, когда он знал, что умирает. Как та овца в сарае в тот раз, когда Дональд Шеймус перерезал ей горло.

Мне все еще иногда снится гнев. Гнев остыл. Гнев, порожденный горем и виной. Я помню тот гнев. Как это разъедало меня изнутри, пожирало каждую частичку человеческого существа, которым я когда-то был. И я наблюдаю за собой во сне. Как будто смотришь какой-нибудь мерцающий старый фильм, черно-белый или коричнево-сепиевый. Ожидание. Ожидание.

В ту ночь воздух был теплым на моей коже, хотя я не могла перестать дрожать. Звуки города такие разные. Я привыкла к островам. Для меня было почти шоком снова оказаться среди высоких зданий, автомобилей и людей. Так много людей. Но не там, не той ночью. Было тихо, и шум уличного движения доносился издалека.

К тому времени я ждал, может быть, час. Спрятавшись в кустах, присев на негнущихся ногах. Но гнев придает терпения, как похоть оттягивает момент оргазма, чтобы сделать его еще слаще. Это тоже делает тебя слепым. К возможностям и последствиям. Это притупляет воображение, сводит твое внимание к одной единственной точке и стирает все остальное.

Затем на крыльце зажегся свет, и все мои чувства обострились. Я услышала скрежет защелки в замке и визг петель, прежде чем увидела, как они выходят на свет. Они оба. Один за другим. Дэнни остановился, чтобы прикурить сигарету, а Тэм собирался откинуться назад, чтобы закрыть дверь.

И вот тогда я вышел на тропинку. На свет. Я хотел быть уверен, что они меня видят. Знать, кто я такой и что собираюсь делать. Мне было все равно, кто еще может меня увидеть, главное, чтобы они знали.

Спичка вспыхнула на кончике сигареты Дэнни, и по свету, который она отбросила в его глаза, я понял, что он знал, что я собираюсь убить его. В этот момент Тэм обернулся и тоже увидел меня.

Я ждал.

Я хотел, чтобы он осознал.

И он сделал.

Я поднял дробовик и выстрелил из первого ствола. Пуля попала Дэнни прямо в грудь, и сила удара отбросила его к двери. Я никогда не забуду выражение абсолютного ужаса и уверенности в глазах Тэма, когда я потянул снова. Немного потерял равновесие, но достаточно точно, чтобы снести ему половину головы.

И я повернулся и пошел прочь. Не нужно было убегать. Питер был мертв, и я сделал то, что должен был сделать. К черту последствия! Я больше не дрожал.

Я не знаю, сколько раз мне снился этот сон. Достаточно часто, чтобы я уже не был уверен, что это все, что когда-либо было. Но независимо от того, сколько раз мне это снилось, ничего не меняется. Питер все еще мертв. И ничто не может вернуть его. Я обещал своей матери, и я подвел ее.

‘Давай, папа. Становится холодно’.

Я оборачиваюсь и вижу, как Марсейли наклоняется, чтобы взять меня под руку и помочь мне подняться на ноги. Я встаю и смотрю на нее в лунном свете, пока она поправляет мою кепку. Я улыбаюсь и касаюсь ее лица. ‘Я так рад, что ты здесь", - говорю я ей. ‘Ты знаешь, что я люблю тебя, не так ли? Я действительно, действительно люблю тебя’.

ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТЬ

Когда они подъезжали по дорожке к ее дому, Сейт нахмурилась и сказала: ‘Здесь нет света. Таймер должен был включить их давным-давно’. Но только когда они с грохотом пересекли выгон для скота, они увидели белый Range Rover, припаркованный рядом с машиной Фина.

Фин взглянул на Сейта. ‘Похоже, у тебя посетители. Ты знаешь машину?’ Сейт покачала головой.

Они все вышли из "Мерседеса", и Дино с лаем побежал к входной двери. Когда они в темноте выбрались на веранду, Фин почувствовал, как под ногами хрустит стекло. Кто-то разбил лампочку над дверью.

Он сказал Кейту: ‘Забери собаку!’ И что-то в его тоне вызвало немедленный и беспрекословный ответ. Теперь он был в полной боевой готовности. Напряженный и встревоженный. Он осторожно двинулся к двери, протянув руку, чтобы взяться за ручку.

Сейт прошептал: ‘Она не заперта. Она никогда не запирается’.

Он повернул ее и толкнул дверь в темноту. Он завел руку за спину, предупреждая остальных, чтобы они не следовали за ним, и осторожно ступил в холл. Еще больше стекла врезалось в клетчатый ковер у него под ногами. Лампочка в холле тоже была разбита.

Он стоял, прислушиваясь, затаив дыхание. Но он ничего не мог расслышать, кроме лая Дино в объятиях Кейт на террасе снаружи. Дверь в гостиную была приоткрыта. Он мог видеть тень серебряной пантеры, отбрасываемую лунным светом, струящимся через французские окна. Он вошел в комнату и сразу почувствовал чье-то присутствие, прежде чем в темноте раздался приглушенный плач ребенка.

Вспыхнула спичка, и при свете ее пламени он увидел освещенное лицо Пола Келли. Он сидел в кресле у окна в восточной части комнаты. Он несколько раз затянулся сигарой, пока ее кончик не загорелся красным, затем потянулся, чтобы включить стандартную стеклянную лампу. Фин увидел обрез, лежащий у него на коленях.

Прямо напротив него, примостившись на краю дивана, сидела Донна, прижимая к себе своего ребенка. Черноволосый молодой человек с виллы в Эдинбурге стоял рядом с ней с другим обрезом, направленным к ее голове. Он выглядел взволнованным. Донна была похожа на привидение. Съежившаяся, с затененными глазами. Заметно дрожащий.

Фин услышал хруст битого стекла позади себя и вздох Мораг. Собака замолчала, но прошептанное Марсейли ‘О Боже мой!’ показалось почти оглушительным.

Никто не пошевелился, и в последовавшие секунды тишины оценка ситуации Фином была мрачной. Келли проделал весь этот путь не только для того, чтобы напугать их.

Голос Келли был абсолютно спокоен. ‘Я всегда думал, что это Джон Макбрайд убил моих братьев", - сказал он. ‘Но к тому времени, как мы доставили сюда людей, он бесследно исчез. Как будто его никогда и не существовало. Он сделал паузу, чтобы затянуться сигарой. ‘До этого момента’. Он поднял дробовик с колен и встал. ‘Так что теперь он может наблюдать, как умирают его дочь и внучка, точно так же, как я наблюдал, как мои братья умирали у меня на руках’. Его рот скривился в едва сдерживаемой гримасе, уродливой и угрожающей. "Я был в коридоре позади них той ночью, когда их застрелили и оставили истекать кровью на ступеньках. Ты должен знать, каково это, чтобы знать, что я чувствую прямо сейчас. Я ждал этого дня всю жизнь.’

Фин сказал: ‘Если ты убьешь одного, тебе придется убить нас всех’.

Пол Келли улыбнулся. В его глазах появились морщинки от неподдельного веселья. ‘Ты не говоришь’.

‘Ты не можешь взять нас всех сразу. Пристрели эту девушку, и тебе придется иметь дело со мной’.

Келли поднял дробовик и направил его на Фина. ‘Нет, если я убью тебя первым’.

‘Это безумие!’ - голос Марсейли разорвал тишину комнаты. ‘Мой отец находится в запущенной стадии слабоумия. Убийство людей не будет служить никакой цели. Для него это ничего не будет значить.’

Взгляд Келли стал холодным. ‘Для меня так и будет. В конце концов, "око за око" меня вполне устроит’.

Кейт шагнула вперед, Дино все еще прижимал ее к груди. ‘ Только это не будет "око за око", мистер Келли. Это будет просто кровавое убийство. Вас не было на мосту той ночью. Я был. И Питер Макбрайд никогда не толкал твоего брата. Патрик потерял равновесие во всей этой панике, когда появились копы. Он собирался упасть. Питер рисковал своей жизнью, поднимаясь на парапет, чтобы попытаться схватить его. Твои братья убили невинного человека. Бедный полоумный мальчик, который никогда бы не причинил вреда ни одной живой душе. И они получили по заслугам десерты. Все кончено! Отпусти это.’

Но Келли только покачал головой. ‘Трое моих братьев мертвы из-за Макбрайдов. Пришло время расплаты’. Он полуобернулся к Донне, нацелив дробовик на ребенка. И даже когда отчаянный Фин начал свой выпад в сторону Келли, он увидел, как молодой человек взмахнул дробовиком, целясь прямо в него.

Звук выстрела был оглушительным в замкнутом пространстве гостиной. Воздух, казалось, наполнился осколками стекла. Фин почувствовал, как оно порезало его лицо и руки, когда он поднял их, чтобы защититься. Он почувствовал, как теплая кровь брызнула ему на лицо и шею, ее запах заполнил его ноздри. Он лишь наполовину осознал, что тело Пола Келли отшатнулось назад от силы взрыва, но был полностью сбит с толку этим. Здоровяк врезался в окно в дальнем конце комнаты, окрасив его в красный цвет, в центре его груди зияла дыра, на лице застыло выражение полного удивления, когда он сполз на пол. Кричала женщина, лаял Дино. Эйлид рыдала. Фин почувствовал ветер в лицо и увидел Дональда Мюррея, стоящего по ту сторону окна, которое он разбил своим дробовиком. Он держал его неподвижно, направив на молодого протеже Келли. Мужчина выглядел потрясенным и выронил оружие, быстро подняв руки.

Фин бросился вперед, чтобы схватить его и отбросить через всю комнату, и Дональд опустил оружие. Позади него, в темноте, Фин увидел бледного Фионнлага с широко раскрытыми глазами.

‘Он не позволил мне позвонить в полицию. Он не позволил бы’. Мальчик был почти в истерике. ‘Он сказал, что они просто все испортят. Я звонил тебе, Фин, я звонил тебе. Почему ты не отвечал на звонки?’

На лице Дональда не было ни капли краски. Отчаянные глаза метнулись в сторону Донны и ребенка. Его голос перешел на шепот. - С тобой все в порядке? - спросил он.

Донна не могла заставить себя заговорить, ее рыдающий ребенок крепко прижимался к ее груди. Она кивнула, и глаза ее отца на мгновение встретились с глазами Фина, задержавшись всего на мгновение. Где-то позади них было воспоминание обо всех тех убеждениях, которые они отстаивали пьяной ночью, когда они дрались под дождем, и снова на продуваемых ветром утесах в холодном свете следующего утра. Его убило нажатием на спусковой крючок. Затем они вернулись к человеку, которого он застрелил, где он лежал среди осколков стекла и украшений в луже собственной крови. Он зажмурился, чтобы не видеть его.

‘Боже, прости меня", - сказал он.

СОРОК

Я больше не знаю, что происходит. У меня все еще звенит в ушах, и я почти ничего не слышу. Случилось что-то ужасное, я это знаю. Они усадили меня здесь, на кухне, подальше от посторонних глаз. Там, в соседней комнате, полно народу, а эта чертова собака просто не перестает лаять.

Там, в темноте, вспыхивают синие и оранжевые огни. Я слышал вертолет чуть раньше. Я никогда в жизни не видел столько полицейских. И тот человек, который приходил поговорить со мной в Соласе. Я помню его только из-за его вдовьего пика. Это напомнило мне о мальчике из The Dean.

Интересно, что здесь делает священник. Я видел его ранее. Он выглядел больным, не очень здоровым человеком. Мне жаль его. У него нет сообразительности его отца. Он был прекрасным, богобоязненным человеком. Хотя, будь я проклят, если могу вспомнить его имя.

Эта женщина сейчас входит в кухню. Я знаю, что я ее откуда-то знаю. Просто не могу вспомнить где. Что-то в ней заставляет меня думать о Сеит. Не совсем понимаю, что.

Она пододвигает стул и садится напротив меня, наклоняясь вперед, чтобы взять обе мои руки в свои. Мне нравятся ее прикосновения. У нее прекрасные, мягкие руки, и такие прекрасные темные глаза смотрят в мои.

‘Ты помнишь Священное Сердце, Джонни?’ - говорит она. Но я не понимаю, что она имеет в виду. ‘Они отвезли тебя и Питера туда после той ночи, когда вы оба попали в ловушку на утесах. Ты сломал руку, помнишь? А у Питера была пневмония.’

‘Там были монахини", - говорю я. Странно, но я вижу их в этом желтом полумраке палаты. Черные юбки, белые прически.

Она улыбается мне и сжимает мою руку. ‘Это верно. Теперь это дом престарелых, Джонни. Я собираюсь спросить Марсейли, позволит ли она тебе остаться там. И я буду приходить и видеть тебя каждый день, и приводить тебя обратно сюда, в дом, на обед. И мы можем пойти прогуляться по пляжу Чарли и поговорить о Декане и людях, которых мы знали здесь, на острове ’. У нее такие красивые глаза, она вот так мне улыбается. ‘Тебе бы это понравилось, Джонни? А тебе бы понравилось?’

Я сжимаю ее руки в ответ, возвращая ей улыбку, и вспоминаю ту ночь, когда я видел, как она плакала на крыше "Дин".

‘Я бы хотел", - говорю я.

____________________________________________________________

© Мэй Питер. Мэй Питер cборник 1

Origin: http://samlib.ru/a/aristah_w_s/k1.shtml

Создан: 12/09/2023, изменен: 12/09/2023, 11735k

Роман: Детектив, Приключения